# Сеймур Джеральд сборник 1

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Сеймур Джеральд сборник 1

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/sejmurdzheralxdsbornik1.shtml

Создан: 19/06/2023, изменен: 19/06/2023, 13246k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Сеймур Д. Архангел 710k "Роман" Детектив, Приключения, Фантастика

Сеймур Д. Время ожидания 851k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Поцелуй предателя 950k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Бомба замедленного действия 1028k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Ходячие мертвецы 985k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Неприкасаемый 1080k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Неизвестный солдат 954k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Портной-подмастерье 769k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Мальчики славы 717k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Дилер и мертвец 1017k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Контракт 729k "Роман" Детектив, Приключения

Джеральд С. Коллаборационист 1063k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Крысиный бег 1020k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Рыжий лис 691k "Роман" Детектив, Приключения

Сеймур Д. Зимородок 765k "Роман" Детектив, Приключения

Архангел

Джеральд Сеймур

Пролог

Аэрофлот опоздал на восемьдесят минут.

По "оперативным соображениям", - объяснила девушка из отдела информации. Вылет из Москвы с опозданием на восемьдесят минут, и у нее был этот милый швейцарский надменный взгляд, который, казалось, говорил, что ему повезло, что эта чертова штука вообще была в воздухе.

Алан Миллет стоял близко к экрану телевизионного монитора, который сообщал ему, когда "Ильюшин" совершит окончательный заход на посадку. Он мог казаться спокойным, но это было притворство. Он был нервным и возбужденным.

Пассажир должен был находиться на заднем сиденье туристического отделения, в центре из трех, с охраной по обе стороны.

Иногда на пассажира надевали наручники на все время полета, иногда только до тех пор, пока он не покинул воздушное пространство СССР, иногда просто поднимаясь по трапу самолета в Шереметьево.

Он посмотрел на свои часы. Было время выпить еще кофе, но он уже трижды был в кофейне. Он бы подождал. Он наблюдал за пассажирами, когда они проходили через бесшумно открывающиеся стеклянные двери. Его пассажира не задержала бы выдача багажа. Просто сумка для переноски, вещмешок или пластиковый пакет. Там, откуда шел этот, было не так уж много, что можно было принести. Сотрудники службы безопасности оставались в самолете, и было какое-нибудь оскорбление или насмешка, затем их носы возвращались к своим журналам, стюардессы приносили им еще выпить, и они готовились к четырехчасовому перелету обратно в Москву.

Буквы и цифры понеслись по ширине экрана монитора. Объявлен рейс Аэрофлота. Он почувствовал капельки пота на коже своей спины.

Хорошо, что заместитель заместителя госсекретаря прислал его. Мог быть консул, присланный из посольства в Берне, мог быть местный сотрудник Century. Лучше, чтобы это был Алан Миллет, чтобы именно он запечатал досье на Майкла Холли.

Алан Миллет много раз думал о Майкле Холли за месяцы, прошедшие с тех пор, как в Сенчури Хаус просочились первые скудные сообщения из лагерей в Барашево. Открытие файла Холли казалось таким ярким, таким многообещающим. Но яркость была стерта, и все потому, что у человека случилась коронарная недостаточность в его камере в лондонской тюрьме.

Миллет зажег сигарету, затянулся один раз, бросил ее и раздавил ногой. Он направился к двери "Прибытия". Было бы нетрудно идентифицировать пассажира.

Глава 1

Расстояние между стальной дверью и его кроватью насмехалось над мужчиной. За несколько мгновений до этого он, возможно, собрал бы силы, чтобы проползти по полу к двери, возможно, собрал бы волю, чтобы ударить кулаками под отверстием для наблюдения. Но шанс был упущен. Он лежал на своем взъерошенном одеяле и мягкой подушке, и боль в нем разрасталась и бушевала, как осенняя грозовая туча.

Под потолком камеры для таких, как он, всегда горел свет. Яркий вечером, тусклый ночью после заключения. Теперь свет был тусклым, но его глаза остановились на проволочной сетке вокруг нее, как будто эта маленькая лампочка была талисманом.

Ужасающее одиночество, потому что он не мог добраться до двери, и его голос сорвался в поражении от нарастающей агонии, которая поглотила его грудь и левую руку, и которая затихла под горлом.

Его разум был живым. Мысли и воспоминания боролись с сокрушительной тяжестью на его верхних ребрах, давлением безжалостных пут, которые приковали его к постели. Мысли о придурке, который сидел бы в своей кабинке в конце лестничной площадки с трубой центрального отопления у ног и газетой на столе. Воспоминания, которые были написаны на чужом языке, окутаны чужими запахами, заглушены чужими звуками, окутаны чужими вкусами. Мысли и воспоминания были незваными гостями, потому что боль расползалась все шире и должна была победить.

Не было никого, кто мог бы услышать его жалобный зов. Он был изолирован от живого, дышащего мира тысячи душ, которые влачили свое существование за пределами его тесной камеры.

Он обхватил руками свое тело, сжимая давление, охватившее его сердце, как будто он мог избавиться от растущей раны.

Но он не был дураком, этот человек. Он знал значение боли. Несколькими короткими часами ранее он мог бы описать своим товарищам на прогулочном дворе или в зале отдыха классические симптомы сердечного приступа. Часто они приходили к нему в качестве советника, используя то, что они считали его превосходящими знаниями. Он рассказал одному мужчине о лечении, необходимом при грыже и абсцессе, он рассказал другому мужчине о письме, которое он должен написать адвокату, выступавшему в защиту, он рассказал другому, как ему следует вести себя при следующем посещении жены, которую водитель грузовика по соседству укладывал спать... Все заключенные пришли в его камеру.

Они спросили, и он ответил. Он бы знал указатели на коронарных артериях. Этого можно было бы ожидать от него.

Он лежал очень тихо на своей кровати, потому что движение усиливало боль, а его ноги были бесполезны.

Мужчина, лежащий в камере верхнего этажа тюрьмы Ее Величества, Вормвуд Скрабс, и наблюдающий, как смерть подбирается все ближе.

Всего лишь небольшой снимок составил ему компанию, фотография размером с бумажник, приклеенная к кремовой кирпичной кладке рядом с его лицом. Женщина с пушистыми светлыми волосами, которые были расчесаны до того, как ветер подхватил пряди. Женщина в блузке с короткими рукавами и безвкусной серой юбке. Фотография была отправлена ему после осуждения и вынесения приговора, после снятия с него обложки. Фотография вскрыла его похороненную историю. Женщина позировала перед красно-каменным мавзолеем, в котором покоятся немногие земные останки Владимира Ильича Ленина. Он отвез ее туда в последний день перед тем, как уехать из Москвы. Весенний день, лето быстро приближалось к ним, и они совершили паломничество вниз по ступеням в безмолвную гробницу, превратив себя в микрокосм медленно шаркающей очереди. Впоследствии, когда солнечный свет снова осветил их, он расположил ее так, чтобы здание гробницы выглядывало из-за ее плеч. Он использовал Instamatic иностранного производства, который его положение позволяло ему приобрести в валютном магазине при отеле, расположенном недалеко от площади. Когда они привезли его в это место и захлопнули дверь за его свободой, она отправила ему свою фотографию. Притворство больше не имело значения.

Он пристально смотрел на фотографию, смотрел на нее, ему это нравилось.

Он больше не хотел видеть эту женщину. Он больше ничего не увидит из прошлого. Ни пустыри аэропорта Шереметьево, ни кабинеты на Лубянке за занавесом охраны, ни чопорно обустроенные спальные помещения тренировочного лагеря в Рязани, ни маленькая квартирка на внешней стороне проспекта Мира. Это была всего лишь маленькая квартирка, но подходящая для мужчины, который путешествовал, и для его женщины, которая будет ждать его возвращения год или месяц, или вечность. Хорошая женщина, с грузинским характером... и боль снова разорвалась глубоко в его груди, и он задыхался, и его голос звал на помощь, и его тело покрылось влагой.

Он услышал шаги далеко на лестничной площадке. Шаги, которые замедлились и остановились. Винт проверял отверстия для наблюдения.

Иногда он заглядывал в каждую ячейку, иногда в первые три, иногда в случайный выбор из всех, что были на лестничной площадке.

Черт. Так несправедливо.

Три года в этом месте, три года иссушающей скуки, и они продолжали говорить, что скоро он уйдет, а он не мечтал ни о чем, кроме самолета и машины до своей квартиры, и тела женщины, которая стояла перед Мавзолеем перед его камерой. И теперь он был бы обманут. Ни звука с лестничной площадки. Винт мог бы вернуться в свою уютную комнату, он мог бы открыть одну из других камер и зайти внутрь, чтобы выкурить сигарету с пожизненным заключенным.

На этой площадке все люди были одиночками. Зачем ему утруждать себя подсматриванием через другие шпионские дырочки, за мужчинами, которые спали, или играли сами с собой, или читали дрянные книжки? Зачем утруждать себя тем, чтобы заглянуть к человеку, чья грудь была раздавлена гранитной тяжестью?

Он позвал снова и не смог услышать голос тростника. Не было слышно эха ни от сияющей белой башни углового туалета, ни от дубового стола, сделанного предыдущим поколением заключенных, ни от металлического стула, ни от книг, ни от транзисторного радиоприемника. Тишина сопровождалась его прерывистым дыханием, и ему показалось, что он слышит, как пот стекает к подушечкам его рук.

Он умирал, и не было свидетеля.

Шаги приближались к его двери. Размеренные, уверенные шаги. Невозможно остановить боль, и его тело не могло пережить эту боль. Они нашли бы его мертвым. Они стояли в камере и говорили тихим, контролируемым шепотом о его возрасте, пятьдесят один год. Они говорили о его весе, на семь с лишним килограммов. Из того, что он курил, минимум две пачки в день. Из его упражнений, меньшее, с чем он мог сбежать. О том, как он ел все, что было поставлено перед ним, и вытирал хлебом остатки жира на своей тарелке. Злоупотребление учебником и наказание по учебнику.

Умереть в одиночестве, это было непристойно. Умереть, не имея руки, за которую можно было бы подержаться.

Шаги достигли его двери.

Мужчина попытался пошевелиться на своей кровати, у него не получилось. Он снова попытался закричать, но было слышно только слабое хриплое дыхание.

Раздался скрежет отодвигаемого засова, шипение поворачиваемого ключа в смазанном замке, звяканье легкой цепочки, ниспадающей каскадом. Он увидел лицо, затененное крутым черным козырьком кепки. Выглаженная рубашка, отглаженная форма, начищенные ботинки, яркий всплеск орденской ленты. Мужчина видел все это и не мог говорить. К нему был обращен голос, это была команда для ответа. Он медленно повернул голову, как будто это само по себе было жестом уважения. Движение его головы вызвало новую агонию, и его щеки скривились. Униформа превратилась в размытое пятно, когда он отступил на яркую лестничную площадку. Мужчина услышал голос, осознал срочность.

"Мистер Джонс... Это Демионов... Серый, как чертов боевой корабль. Думаю, это для медика...'

Еще одна пара топающих ног.

Еще одно затененное лицо в дверях. Еще один резкий зов, и мужчина не смог ответить.

"Давай, Демьянов, давай поимеем тебя. В чем дело?

В кои-то веки потерял свой чертов голос?'

Его губы дрогнули. В его голове был калейдоскоп мыслей, и ни одна не могла соскользнуть с его языка. Он оглянулся на мужчин у двери, и его глаза налились кровью, требуя внимания.

"Позовите санитара, и я должен немного поторопить вас". Мистер Джонс был старшим дежурным офицером. "Заключенные" встали, когда мистер Джонс вошел в их камеры. Он любил говорить, что у него была аккуратная посадка. Никаких препирательств, никаких пререканий. Но человек не мог подняться, не мог говорить, и бремя боли сокрушило его.

"Не очень хорошо себя чувствуешь, Демьянов? Что ж, не стоит беспокоиться.

Сейчас подойдет врач, чтобы осмотреть тебя. Ты немного поседел, я так и скажу.'

Издалека, с кровати, он услышал голос. Он уставился на колени мистера Джонса и увидел аккуратную заштопку короткого пореза рядом со складкой от ножа. Он вспомнил, что говорили, что мистер Джонс был добр к нему. Заключенные посчитали, что за рельефным ртом и ярко очерченными губами скрывается мягкость. Заключенные сказали, что он научился словоохотливому дружелюбию, когда был молод и дежурил в камере смертников Пентонвилля. Они сказали, что когда дела становились по-настоящему мрачными, например, отвратительными или еще хуже, тогда мистер Джонс мог превращаться почти в человека. Старый заключенный полагал, что у него нашлось бы подходящее словечко для парня, которого протащили через дверь, по ступенькам и на платформу под бой часов. Он слышал все эти вещи о мистере Джонсе. Ты слышал все обо всех, когда отсидел три года в медицинской форме.

Он поднял глаза. Он видел, как тщательно он побрился после обеда, как вздулись вены на щеках, как нервозно дрогнули уголки рта мистера Джонса.

"Не волнуйся, Демьянов, врач уже в пути. Мы не можем допустить, чтобы ты пошел ко дну, не так ли? Не тогда, когда ты собираешься домой. Ну, об этом и говорят, не так ли?' Санитар был запыхавшимся к тому времени, когда он добрался до двери камеры. Надзиратель остался снаружи, и Санитар забрал пальцы Демионова у мистера Джонса. Это была беглая проверка, вытирание влажного блеска со лба заключенного, открытая ладонь, положенная ему на грудь, два пальца на запястье в поисках пульса.

"Я собираюсь вызвать доктора".

- Притащить его из дома? - переспросил мистер Джонс.

'Я не беру на себя ответственность за смещение этого ... '

Санитар отвернулся от своего пациента к надзирателю в дверях.

"... Подойди к телефону, скажи администратору, что мне нужен доктор. Убедись, что он знает, с кем он будет встречаться, это приведет его достаточно быстро. Лучше поднимите заместителя губернатора тоже, но сначала доктора.'

И тогда ничего не оставалось делать, кроме как ждать и наблюдать.

Санитар склонился над кроватью, морщась от боли мужчины, а мистер Джонс ходил на цыпочках по короткой длине одиночной камеры, и оба гадали, как долго он протянет. Если бы он сдвинул человека и убил его, он был бы предметом расследования; если бы он оставил его в покое и позволил ему оступиться, кирпичные обломки обрушились бы с такой же силой. Этот человек выше всех остальных.

Все знали его в медицинской форме. Олег Демьянов... хором описан генеральным прокурором и лордом Главным судьей как самая опасная индивидуальная угроза безопасности государства за последнее десятилетие. Пухлый маленький засранец, полный и лысеющий, готовый дать отпор любому.

Держись, ты, маленький подонок, держись, пока не приедет Доктор. В камере было холодно. Должно было быть, потому что за последние два года они отключили центральное отопление раньше. Не то чтобы Демионов дрожал, у него было достаточно забот, чтобы не чувствовать холод январского вечера. Санитару было холодно, на нем был только короткий белый халат поверх рубашки, и он прислушивался к звукам на железных лестницах.

Доктор был молод, с характерной для его профессии отчужденностью.

Заходит в камеру, открывает свою сумку, занимает место Санитара. Заместитель губернатора маячил у него за спиной. Доктор ввел в действие свой распорядок дня. Пульс, повязка для измерения кровяного давления на руке, стетоскоп к груди. Он мягко разговаривал с человеком, который был шпионом, реагируя на малейшее подергивание бровей.

'Где у тебя болит, Демьянов...? Просто в грудь...?

И в левой руке тоже...? Проходит ли боль дальше ...?

Проблемы с дыханием...? Это когда-нибудь случалось раньше ... ?'

Доктор отодвинулся от кровати, снял бинт, положил пассивную руку обратно на грудь мужчины.

"Я хочу 999 для скорой помощи - у него может быть шанс в Хаммерсмите. Его здесь нет. У него упало кровяное давление в ботинках.'

"Если его отправят отсюда в больницу, Министерство внутренних дел должно санкционировать это".

"Если он не доберется до Хаммерсмита, он уедет отсюда в коробке".

"Это должно быть очищено..."

"Скорую", или он мертв", - отрезал Доктор.

Это было не быстрое дело, перевод Олега Деменова примерно на восемьсот ярдов из "Скрабс" в больницу Хаммерсмит. Разрешение должно быть предоставлено, пациента нужно с трудом пронести на носилках вниз по крутой лестнице с верхней площадки, нужно преодолеть запертые ворота. К тому времени, когда высокие деревянные ворота неохотно распахнулись, и машина скорой помощи с ревом свернула налево мимо убогих домов тюремного персонала, тюрьма превратилась в шепот информации. Словно почувствовав свободу, водитель включил сирену, хотя дорога впереди была хорошо освещена и свободна от машин.

В медицинский блок, в лифт, в отделение коронарной терапии. Доктор отстранился, когда пластиковые двойные двери захлопнулись вслед за носилками на колесиках. Заместитель губернатора стоял у него за плечом.

'На твоем месте я бы туда не заходил. Я имею в виду, он ведь не собирается убегать, не так ли? Они собираются прекратить свою работу. Он не собирается бросаться к пожарной лестнице.'

Заместитель губернатора и мистер Джонс ерзали, испытывая взаимный дискомфорт. Это шло вразрез с их жизнями - выпускать заключенного из поля зрения. Они услышали через дверной проем отрывистые крики, требующие желе, капельницы, ЭКГ. Небольшая толпа мужчин пронеслась мимо них к двери. Они услышали вой звонка, шум кулаков, бьющих по плоти.

Команда по остановке сердца. Сейчас они бьют его в грудь, пытаясь вернуть его в действие... Будучи тем, кто он есть, я предлагаю вам дать Министерству внутренних дел еще один звонок. Таков мой удел, спокойной ночи.'

Заместитель губернатора последовал за Доктором вниз по лестнице.

Мистер Джонс был брошен в пустынном коридоре, руки сложены на животе, мимо проходили медсестры и врачи. Кровавый позор для старого Деменова, подумал он.

Даже чертов русский с нетерпением ждал бы возвращения домой, не так ли, даже если бы для этого пришлось тащиться обратно в Москву?

Забавно было то, что он не был плохим парнем, и в "Scrubs" по нему скучали бы, независимо от того, вышел ли он в ложе или с билетом на самолет в один конец.

Мистер Джонс достал из кармана туники набор кусачек и начал приводить в порядок ногти. До начала бури оставалось несколько минут.

Он шел от станции метро East Acton через район муниципальных домов, где стены были намалеваны племенными футбольными лозунгами, а подростки возились у входа в гаражи с застежками-молниями своих подружек.

Мимо тюрьмы с ее освещенными стенами, увенчанными витками колючей проволоки, мимо башен-близнецов гейт-хаус, мимо камер наблюдения. Его руки были глубоко засунуты в карманы пальто, и в спешке из дома он забыл шарф, который был рождественским подарком месячной давности. Ему повезло с его связями, он быстро садился на поезда.

Один Бог знал, как он собирался вернуться в Century, но жена Алана Миллета всегда брала машину субботним вечером на тренировку по бриджу. Ему пришлось бы вернуться в Сенчури, после такого от него этого бы ожидали.

Конечно, всеми делами можно было бы управлять по телефону, но Служба работала не таким образом.

Не то чтобы Алан Миллет мог жаловаться. Холли была его мужчиной, и когда-то, давным-давно, Холли была его гордостью.

Огни больницы осветили его, когда он свернул с тротуара и прокладывал свой путь через автостоянку.

Медицинский блок обладал определенным почтенным шармом, и тепло каскадом разливалось вокруг него. Его остановил носильщик. Чем он занимался? Коронарное отделение, первый этаж, его ждали. Алан Миллет проигнорировал неуверенное заявление о том, что посетителям не разрешается приходить так поздно ночью. В бумажнике у него было удостоверение личности, отпечатанное полароидом, которое разрешает въезд в Сенчури Хаус. Он на мгновение заколебался наверху лестницы, посмотрел в обе стороны коридора и увидел выпрямившуюся фигуру тюремного офицера в форме.

Он вежливо кивнул в знак приветствия и протиснулся через двери. Он увидел две занятые кровати, и с подушек на него уставились пары обеспокоенных глаз. Они были живыми, они могли возмущаться прибытием цирка, которого вызвали в лагерь с занавесками в дальнем углу. Рядом с полускрытой кроватью стояла тележка, верхняя часть которой была пуста. Медсестра отсоединяла электроды от их кабелей, другая деловито что-тозаписывала в блокнот. Два молодых врача стояли близко друг к другу, их глаза были ввалившимися от усталости. Пара носильщиков из Вест-Индии с невыразительными лицами покатили тележку через помещение открытой планировки к выходу.

"Даутфайр, Министерство внутренних дел". Резкий голос позади Миллета.

"Ты немного опоздал, старина".

"Миллет..." - он сделал паузу, '... Иностранный язык и Содружество.

Что с ним случилось.'

"Только что уехал на троллейбусе. Под крышкой есть коробка, они кладут их туда, чтобы не расстраивать людей таким образом.

Около двадцати минут назад они сдались. Ни единого шанса, сделано все, что могло быть, у него была красная дорожка.'

"Они сказали, что у него осталось недолго, когда позвонили мне домой. Полагаю, я вроде как надеялся... они иногда ошибаются.'

"Скатертью дорога. Что он получит, Герой чертового Советского Союза?'

К двум мужчинам подошла медсестра. Послание ярко светилось в ее глазах. Это была оперативная зона.

У Даутфайра была машина и водитель. Ночной дежурный офицер Министерства внутренних дел, выездная пожарная команда. Он возвращался в свою каморку в Уайтхолле и к телефону, о молчании которого он молился, и термосу с растворимым кофе. Миллет был благодарен, что согласился подвезти. На заднем сиденье машины они разговаривали отрывочно. Двое опытных государственных служащих, неуверенные в роли и положении другого и осторожные в доверии. Миллета высадили на Грейт-Чарльз-стрит у входа в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, из-за чего ему пришлось долго идти вдоль реки до Сенчури-Хаус.

Ветер хлестал по ногам Алана Миллета, когда он спешил по пустым тротуарам. Мокрый снег царапал кожу его щек, трепал коротко подстриженные волосы. Он был одержим человеком по имени Майкл Холли. Высокий мужчина, полный энтузиазма, полностью самодостаточный. Воспоминаниям больше года. Он предположил, что каждый рабочий чувствовал удушающую причастность к его оперативнику. Как первая шлюха в жизни мужчины, никогда не забываемая, от которой никогда не сбежишь. На другом берегу реки был паб, куда он водил Холли - он всегда называл себя так, никогда не утруждая себя тем, что его зовут по имени, - где они потягивали напитки и закусывали запеченным хлебом с ветчиной, где Холли задала ожидаемый вопрос. Что произойдет, если

...? Никаких проблем, сказал Алан Миллет, никаких проблем здесь. Деньги за выкуп под замком в медицинской форме, и он чертовски хорошо посмеялся, когда сказал это. Холли не о чем беспокоиться, и, конечно, до этого бы все равно не дошло. Чертовски хороший смех... Уличные фонари высветили мужчину, который стоял у парапета у реки и смотрел вниз на взъерошенную воду. Должно быть, из-за антибиотиков, которые он принимал, чтобы подавить вирус гриппа, должно быть, из-за того, что у него развязался язык. Оперативному работнику никогда не следовало давать гарантии.

Но Миллет дал Холли обещание.

Этого, конечно, не произойдет ... Но в камере в Вормвуд Скрабс есть человек. Конечно, этого не произойдет ... но если бы это произошло, что ж, тогда просто пришлось бы поменяться местами.

Чертовски чудесно, не так ли? И вся подготовительная работа, проделанная в Белграде, все ленточки завязаны. Все готово к вылету в Берлин, и единственный спор заключался в том, какой пункт пересечения, в какое время, в какой день.

Майкл Холли для Олега Деменова. Они счастливы, и мы счастливы.

Но теперь человек лежал в морге больницы Хаммерсмит, и обещание Алана Миллета ничего не стоило.

Глава 2

Его оружием против ржавого засова была пятидесятикопеечная монета.

Больше часа он сидел на корточках на полу, собираясь с силами, когда изменения скорости поезда и неровности пути разрушили импульс его кропотливой работы. Заточенным краем монеты он откусил красно-коричневую корочку, образовавшуюся между нижним выступом крышки затвора и металлической пластиной настила вагона. Ему было чем похвастаться за свои усилия. Возле его колена была собрана небольшая кучка пыли, и некоторые из них испачкали материал его серых брюк.

Те, кто знал Майкла Холли по его дому на юго-востоке Англии или делил с ним офис и столовую на фабрике на окраине Лондона в графстве Кент, возможно, сейчас не узнали своего человека. Год, проведенный в тюрьмах, оставил свой след. Плоть на его щеках и подбородке была скальпирована до кости. Яркая уверенность в его глазах сменилась чем-то более суровым. Одежда, которая раньше хорошо висела, теперь бесформенно свисала, как благотворительные подачки. Румянец на его лице уступил место бледности, которая, несомненно, была результатом работы клеток. Его густые темные волосы были подстрижены в парикмахерском кресле тюрьмы предварительного заключения щеткой без блеска.

Это был старый вагон, но все еще вполне способный выполнять задачу, поставленную перед ним, когда он впервые поступил на подвижной состав в год рождения Холли. Он увлек многих в это путешествие. Это привело их сотнями, тысячами, десятками тысяч по этому пути. Это был вагон тюремного поезда, который дважды в неделю отправлялся из столицы во внутренние районы Автономной Советской Социалистической Республики Мордовия. На полу, в грязи и водянисто-янтарном полумраке, он поскреб засов, которым были обиты ботинки, шлепанцы и сандалии заключенных, живших в течение его жизни.

Нелегко поддеть засов за край, потому что это была специально изготовленная каретка. Не обычный вагон, не подлежащий какой-либо спешной переделке для обеспечения его полезности, а из железнодорожных заводских дворов Ленинграда и предназначенный только для перевозки заключенных. Проход для охранников и отсеки для разделения заключенных на управляемые группы, каждая из которых оборудована небольшими люками для складирования пайков черного хлеба, а также неподвижными скамейками и полками для нескольких человек, на которых они могут спать. У экипажей было свое название.

Столыпинский вагон носил имя царского министра, убитого наемным убийцей семьдесят лет назад. Новые люди в Кремле не были выше простоты, взяв прежнюю идею и приспособив ее к своим потребностям. Стены, решетки, засовы и замки остались; изменились только заключенные режима.

Они привезли Холли на машине из Лефортовской тюрьмы к поезду, когда москвичи еще спали. Он почти не спал после встречи с консулом из посольства, и эскорт людей в форме цвета хаки Комитета государственной безопасности перенес его, все еще сонного, с заднего сиденья в поезд на дальней платформе. Тот, у кого на синем наплечнике красовался знак отличия майора, пожал ему руку и высокомерно улыбнулся. В карету, дверь захлопнулась, задвинулся засов, ключ повернулся.

Еще двое мужчин для компании. Возможно, их погрузили на поезд за много часов до Холли, потому что ему показалось, что они спали, когда он впервые увидел их в затемненном вагоне. Он не заговорил тогда, они не разговаривали с тех пор. Между ними существовал барьер. Но они наблюдали за ним. Все утро, сидя на самодельных нарах, они молча смотрели на коленопреклоненную фигуру, которая счищала ржавчину с засова.

Работа в the bolt, бездумная и упорная, позволила мыслям Майкла Холли течь беспрепятственно. Прошедшая неделя растянулась на целую жизнь. И жизнь закончилась смертью, и смерть была повозкой, которая катилась, трясущаяся и неумолимая, на Восток.

Куда вернуться, где найти рождение? Месяцы, недели, дни - как далеко идти назад? Монета попала в центральный стержень затвора, ржавая оболочка рассеялась. Болт не был прочным, изношенным артритом от возраста и коррозии. Как далеко возвращаться?

Не детство, не происхождение, это была другая история, это не было работой последних напряженных часов.

Забудь о происхождении человека.

Что с просом? Самодовольный, правдоподобный Миллет. Но ни Миллет не была частью этих последних дней, ни поездка в Москву, ни встреча, которая была прервана, ни арест и суд. Миллет занимал место в истории этого дела, но это место было не в его настоящем, не в его будущем.

Где началось настоящее?

Майкл Холли, стоящий сейчас на коленях на полу столыпинского вагона и небритый, потому что ему не разрешали пользоваться бритвой, и с голодом, терзающим его живот, был образцовым заключенным Владимирской тюрьмы в 200 километрах к востоку от столицы. Иностранец, и помещен на втором этаже больничного блока в камеру, в которой, как говорили, содержались пилот Гэри Пауэрс и бизнесмен Гревилл Уинн.

Осужден за шпионаж, приговорен судом к пятнадцати годам.

Все, от губернатора до самого скромного пресмыкающегося

"трасти" знал, что Майкл Холли отслужит лишь небольшую часть из этих пятнадцати лет. В Англии был один человек, там был бы обмен. Итак, они давали ему молоко, они давали ему книги для чтения, они разрешали продуктовые посылки из посольства. Они ждали, и Майкл Холли ждал, пока будут сделаны необходимые приготовления. Офицер по политическим вопросам во Владимире сказал, что это не займет слишком много времени, и допросы были вежливыми, а надзиратели - корректными. Когда они забрали его из больничного блока вместе с его имуществом и запасная одежда в матерчатом мешке, он улыбался, пожимал руки и верил, что полет близок, он думал, что это будет Берлин. В Лефортовской тюрьме он узнал правду за голым выскобленным столом от консула, присланного посольством. Консул был подобострастным человечком, раздавленным сообщением, которое он принес. Консул запинался в своей речи, а Холли слушала. .. Дело не в том, что это чья-то вина, мистер Холли, вы не должны так думать. Это просто ужасное невезение, это худшее, о чем я слышал с тех пор, как я здесь, а это восемь лет. Все это было подстроено - ну, ты это знаешь. Люди очень усердно работали над этим вопросом, вы действительно должны поверить в это...

Ну, мы не можем доставить. Вот в чем сейчас все дело. Обмен есть обмен, одного человека нужно обменять на другого. Это были ты и этот парень, и мы не можем доставить... Мне ужасно жаль, мистер Холли, это самая невероятная вещь, но парень мертв, покончил с этим. У него была лучшая медицинская помощь - ну, тебе это будет неинтересно... '

Засов сдвинулся. Холли напряг пальцы, чтобы прокрутить монету под выступом затвора. Затвор сдвинулся на миллиметр, возможно, на два.

"... Но я могу заверить вас, что люди в Лондоне были действительно очень расстроены таким развитием событий... Я боюсь, что Советы собираются занять довольно жесткую позицию по отношению к вам сейчас, мистер Холли. Нет смысла в том, что я не был откровенен... Министерство иностранных дел сообщает нам сейчас, что, поскольку ваши родители оба родились советскими гражданами, по советским законам вы также являетесь советским гражданином. Я знаю, мистер Холли... вы родились в Соединенном Королевстве, вы выросли там, у вас был действующий британский паспорт, когда вы путешествовали в Москву. Советы собираются игнорировать все это.

У нас была адская работа по получению такого уровня консульского доступа. Я хочу, чтобы ты знал это. Мы сказали, что они не смогут забрать тело, если мы его не получим - это между прочим, - но обе стороны понимают, что это последняя из таких встреч. Вас переводят в исправительно-трудовую колонию, но вы не будете классифицированы как иностранец, вы не будете в лагере для иностранцев. Они собираются увести тебя за пределы нашей досягаемости... Мистер Холли, вы всегда заявляли о своей невиновности в выдвинутых против вас обвинениях. С нашей стороны, Министерство иностранных дел и по делам Содружества имеет тоже был очень тверд. Вы невиновны, насколько это касается правительства Ее Величества. Мы не отступаем от этой позиции. Вы понимаете это, мистер Холли? Мы категорически отрицаем, что вы были вовлечены в какую-либо бессмысленную шпионскую авантюру. Очень важно, чтобы мы продолжали придерживаться этой линии, я уверен, вы это видите. Мистер Холли, британскому правительству известно, что вы щедро поддерживали своих родителей во время их выхода на пенсию. Мы не бросим ваших родителей, мистер Холли, так же как мы не откажемся от позиции, что вы были полностью невиновны по сфабрикованным обвинениям. Вы понимаете меня, мистер Холли...?'

Болт поднялся на сантиметр.

На лбу Холли выступила капелька пота. Теперь слишком много места, чтобы монета могла пригодиться, его палец мог скользнуть под выступ. Грубый металлический край врезался в кончик его пальца. Вихрь холодного воздуха ворвался в карету, застыв на костяшках его пальцев. Он услышал, громче, чем раньше, стук колес о рельсы под ним, с которых капала вода.

"... Послушайте, мистер Холли, я закрасил картину в черный цвет, потому что это единственный честный поступок. Мы будем продолжать пытаться, конечно, это само собой разумеется, но в нынешнем климате отношений мало шансов, что ваша ситуация кардинально изменится. Ты отправишься в лагеря, и тебе придется смириться с этим. Я хочу сказать, что вам нужно научиться жить в таких местах, мистер Холли. Попробуй выжить, попробуй жить с системой. Не пинай это, не сопротивляйся этому. Ты не сможешь победить их. Я прожил здесь достаточно долго, чтобы знать. Через несколько лет все может измениться, я не могу этого обещать, но это возможно. И даю вам слово, что вы не будете забыты ни Уайтхоллом, ни Министерством иностранных дел и Содружеством. Все сведется к тому, чтобы держать свой член на высоте, смотреть на вещи с лучшей стороны. Ты сделаешь это, не так ли, старина... На самом деле мне больше нечего сказать. Только, я полагаю, удачи... '

Это было то, что настоящее предлагало Майклу Холли.

Скрытный младший дипломат, кланяющийся и пробирающийся к выходу из отдела допросов в Лефортово, строящий глазки сотруднику КГБ и благодарящий его за пятнадцатиминутный доступ к заключенному, ключ от которого теперь был выброшен далеко.

Забудь о настоящем, Холли, думай о будущем. Будущее - это стальная плита напольного покрытия, которая скрипит и свистит, когда ее отрывают от опор, к которым она была прикручена тридцать лет назад.

Это будущее, Холли.

Стальная табличка над каменной крошкой и деревянными шпалами, обозначающими путь из Москвы на Восток через Коломну, Рязань и Спасск-Рязанский. Щебень покрыт мелким снегом, и холод проникает в вагон через вентиляционное отверстие. Позади него мужчины тихо выругались, нарушая молчание.

Поезд ехал не быстро. Он мог чувствовать напряжение двигателя далеко впереди. В его темпе была задержка, и были времена, когда он полностью останавливался, в другие времена, когда он замедлялся до ползания. Дневной свет убегал из пустыни, которую он не мог видеть, но чью пустоту за закрытыми ставнями окнами он понимал.

Едва слышный за вновь обретенным шумом колес, он услышал резкие шаги в коридоре и рядом с дверью их купе. В одной двери от него была откидная крышка пищевого люка, болтающаяся на петлях. Холли опустил стальную пластину, носком ноги вставил болт обратно в гнездо.

Створка двери лихо откинулась вверх. Насмешливое лицо смотрело на людей в клетках. Три коричневых бумажных пакета были протолкнуты через люк и упали на пол вагона.

Клапан откинулся. Двое мужчин со скоростью стоута пронеслись мимо Холли. Один пакет в руку мужчины, который был грубым и белокожим, второй для мужчины с бородой. На краткий миг он приготовился к конфронтации, подозревая, что они захотят все три сумки, но они оставили ему его. Они бросились обратно к своей койке, и позади него раздался звук рвущейся бумаги. Животные... бедные ублюдки, жалкие создания. Но тогда, во Владимире, Холли была отделена от массы зеков, заключенных, которые составляли большую часть тюремного населения. Во Владимире Холли был классифицирован как иностранец, он находился на втором этаже больничного блока и ему разрешалось специальное питание и привилегии. В этих мужчинах не было ничего особенного. Это были зеки - они могли быть убийцами, или ворами, или насильниками, или паразитами, или хулиганами. Во Владимире Холли отличалась от этих мужчин.

Но не дольше. До него донеслись запинающиеся слова консула. Он должен был быть классифицирован как советский гражданин, его отправляли в исправительно-трудовые колонии

... Попробуй жить с системой, не пинай ее и не борись с ней, ты не сможешь победить их. Ты услышишь обо мне, ублюдок, ты услышишь о Майкле Холли.

Он протянул руку через пол, схватил последний бумажный пакет. Ломтик черного хлеба, податливый, как картон. Полный рот сахара, завернутый в оторванный квадратик газеты. Филе сухой копченой сельди. Возможно, для Холли во Владимире было лучше, чем для зеков, согнанных в общие тюремные блоки, но он научился есть то, что ему давали.

Ему был преподан суровый урок о том, что вы едите там, где есть еда, потому что еда - это поддержка, и без нее возможны неудачи и крах. Он всегда чувствовал тошноту, когда ел, но его учили, и он усвоил, и его глаза зажмурились, и он сглотнул. Последний прием пищи на сколько времени?

Холли поморщилась.

Не так много еды ни в снегу рядом с рельсами, ни в лесах, которые окружают железнодорожную линию.

Они придут с собаками, Холли, с псами, оружием и вертолетами. Купе вагона - это маленький лагерь, все, что там находится, - это большой лагерь. Большой лагерь огромен, колоссален, но даже за самым огромным лагерем все еще есть проволока, сторожевая вышка и прожектор. Живи с системой, сказал консул. Вы услышите обо мне, мистер чертов консул, вы услышите о Майкле Холли.

Он усердно жевал хлеб, глубоко откусывая. Он повернулся к двум мужчинам, впервые улыбнувшись им. Они отвернулись.

Было нелепо, что он мог подумать о том, чтобы спуститься сквозь пол вагона, что он мог созерцать, как несколько мгновений висит под поездом, что он мог подумать о том, чтобы позволить себе упасть на замерзшие камни между колесами. Безумец, полагающий, что это сработает для него ... Но не более глупо, чем принятие альтернативы, которой были четырнадцать лет в лагерях.

Его одежда была неподходящей. Они одели его в обувь, костюм и пальто, которые были на нем при аресте. Одежда не для бега по пересеченной местности, и он выделялся бы подобно маяку на окраинах деревень и коллективов, вокруг которых он должен кружить, как лиса, подбирающаяся к мусорным бакам за едой.

Расстояние было невозможным. Девятьсот миль до турецкой границы, семьсот до Финляндии. Сумасшедший. Он бы и на милю не съехал с трассы. Но другого шанса никогда не будет, не через четырнадцать лет. Никогда больше не представится такой возможности, как в поезде, который тащился через плоские дикие земли по пути на Восток.

Он увернулся от двух мужчин. Они что-то шептали друг другу.

Снова опустился на колени. Пальцы снова под засовом. Его тело выпрямилось, когда он принял напряжение и потянул засов вверх. На покрытом копотью металле проступили царапины, когда стержень затвора очистился. Его пальцы начали царапать грубый край стальной пластины. Следовало надеть перчатки, потому что они защитили бы его руки, но они лишили бы его свободы передвижения, в которой он сейчас нуждался. Даже онемевшие пальцы могли чувствовать боль от остроты металла. И тарелка завизжала, когда он дернул ее вверх.

У нас нет плана, Холли.

План состоит в том, чтобы бежать. План состоит в том, чтобы наполнить легкие и бежать быстрее, бежать дальше. Бежать, причем куда угодно.

Некуда идти, нет пристанища, нет безопасности.

Лучше убежать и быть пойманным, чем другое, потому что другое - это четырнадцать лет неудач.

Все лучше, чем тюремная клетка. Холли улыбнулся про себя, тихо хихикнул, потому что мысленно увидел лицо человека, который принес еду в люк, и подумал о возмездии, которое ляжет на плечи кретина. Одно это стоило того, чтобы ... Нет, нет, из твоего чертового разума, Холли, и он снова рассмеялся. Почему бы и нет, Холли, почему бы не быть чертовски злой? Он снова надавил на плиту пола, и его ногам освободилось место, чтобы соскользнуть вниз, к размытым камням между шпалами.

Ты идешь, Холли? Приближается ночь, ты можешь видеть черную тень на камнях, которые проносятся мимо и между твоими ногами. Поезд стоит на холостом ходу, движется не быстро. Ты идешь, Холли? Твое решение, Холли, твое и ничье другое. Он сделал большой глоток свежего воздуха, достаточный для поддержания сил. Он еще раз оглянулся назад.

Двое мужчин сидели на койке очень тихо, и их глаза-блюдца не отрывались от лица Холли.

Холли просунула его ноги под стальную пластину, и ветер подхватил его носки и брюки и направил направленный ветер к его ногам, и он проклял неловкость своего пальто, и его ноги забарабанили в пространстве, как ноги висящего человека. Он искал для них место отдыха, и они бились в беспомощности, прежде чем нашли надежный выступ в серой тьме за пределами его поля зрения. Холли извивалась, извивалась, маневрируя, протащила его тело вниз, в дыру. Зловоние пола было близко к нему, запах рвоты и мочи. Край пола задел его ягодицы, ткань брюк порвалась. Край стальной пластины оцарапал верхнюю часть его бедер. Продолжай, Холли... Не колеблясь, не смотри вниз, ни на камни, ни на колеса, ни на несущиеся шпалы. Поезд ползет. Никогда больше не представится такого шанса, Холли, не в течение четырнадцати ублюдочных лет. Не смотри вниз...

Когда ты падаешь, падай безвольно.

Когда ты бьешь, обхвати свое тело руками, не подпрыгивай ногами.

Вспомни колеса. Когда ты упадешь, оставайся неподвижным, не двигайся.

Есть ли будка охраны в конце поезда? Не посмотрел, не так ли? Есть ли пулеметчик в конце поезда? Но он будет высоко, и, глядя вперед, окна и вагоны будут его часами.

Просто помни о колесах.

Поезд движется медленно. Это можно сделать с такой скоростью.

Оставь это, и, возможно, уклон выровняется, скорость увеличится.

Иди сейчас, или ты пропала, Холли.

Вперед.

Последнее усилие. Последнее толкающее давление на стальную пластину, чтобы создать пространство для его живота и груди.

Перед его глазами взорвались ботинки, лодыжки и голени крупного мужчины, устремившегося к дверному проему купе. А мужчина поменьше был у Холли за спиной, его колено упиралось Холли в лопатки, а пальцы глубоко запутались в складках пальто Холли, и он тянул и выворачивал, чтобы вытащить Холли из ямы, и Холли чувствовала его несвежее дыхание, когда он шипел и дергался, чтобы вытащить Холли. Здоровяк забарабанил в дверь и закричал высоким гнусавым кавказским тоном, ударил кулаком по дереву, требуя внимания. Охранник бежал по коридору. Здоровяк повернулся, быстро подошел к Холли и схватил его за горло. Холли не могла сопротивляться, и они выдавили его из ямы, и когда его ноги освободились, двое мужчин вместе наступили на стальную плиту, чтобы расплющить ее, и между коленями он больше не мог видеть белизну снега на камнях и блеск шпал, как у зебры. В двери заскрежетал засов. Дверной проем зиял вокруг охранника. Стражник стоял в нерешительности. Его правая рука была наполовину скрыта клапаном кобуры, которую он носил на поясе.

"Товарищ..." - взывал здоровяк с мольбой комика. "Нам нужна вода. Пожалуйста, товарищ, у нас не было воды...'

Охранник напрягся в гневе. Его заставили бежать, и они хотели воды. "Помочись, чтобы получить воду".

"Как скоро у нас будет вода, товарищ?"

Охранник был молод, призывник. Командование далось ему нелегко, Он опустил глаза. "Через два часа мы будем на транзитной станции Потьма. Там будет вода.'

Дверь захлопнулась, засов вернулся на место. Под Холли колеса ускорились по рельсам. Он почувствовал слабость и подтянул колени к груди, чтобы сохранить тепло своего тела. Мужчины вернулись на койку, и их ноги угрожающе и мощно раскачивались рядом с его лицом.

Холли посмотрела на них, в их рты, в их глаза. Усталость лишила его ярости.

"Почему?"

Большой человек ковырял в носу.

"Ты должен сказать мне, почему".

Крупный мужчина говорил медленно и бесстрастно. "Из-за того, что могло бы с нами случиться. Из-за того, что они сделали бы с нами.'

"Ты мог бы сказать что-нибудь ..." Голос Холли затих, побежденный новой апатией, которая охватила его.

Невысокий мужчина пронзил Холли взглядом. "Для меня в первую очередь это я сам. Тогда я буду вторым. После этого я сам третий.'

'Если бы ты ушел, мы бы снова предстали перед судом. Они бы сказали, что мы были твоими сообщниками, они бы сказали, что мы помогли тебе. Ты иностранец, мы тебе ничего не должны.'

"Новое обвинение, новый суд, новый приговор... Для чего?

Ни за что.' Маленький человек стукнул кулаком по ладони.

"Твой побег не стоит для нас еще одного дня в лагерях. Как же тогда это может стоить еще пяти лет?'

"Я понимаю", - сказала Холли чуть громче, чем шепотом.

Он неуклюже поднялся на ноги, затем наклонился и нашел засов там, где он откатился к стене отсека под закрытым ставнями окном. Он аккуратно поместил его в нужное место, затем растоптал.

Он подошел к стене отсека, оперся на нее всем своим весом и закрыл глаза. Он подумал о лесе за стенами вагона, и огнях в маленьких домах, и безымянном снеге.

Темнота долгой зимней ночи рассеялась, когда поезд остановился на станции Потьма. Холли присоединилась к шеренге мужчин и женщин, которые выстроились в шеренги по пять человек возле вагонов и ждали, когда их сосчитают. Площадь была ярко освещена, а собаки на коротких поводках тявкали и тянули руки своих проводников. Собаки и охранники с автоматами в руках образовали кольцо вокруг своих заключенных. Тюремщики и пленницы стояли в немом нетерпении, ожидая окончания переклички.

В ту ночь их должны были содержать в пересыльной тюрьме Потьма. Далеко на север, плавно изгибаясь, тянулась железнодорожная ветка, которую Холли могла видеть освещенной дуговыми фонарями. Двое мужчин, с которыми он ехал в одном купе из Москвы, стояли поодаль от него, как будто по собственному желанию.

Холли начала мурлыкать мелодию, что-то веселое.

Рядом с ним была девочка, которая укачивала спящего ребенка, и, когда она поймала его взгляд, она грустно улыбнулась и крепче прижала ребенка к себе, чтобы уберечь его от снежных порывов.

Крошечная девочка, но ее глаза были яркими, большими и заботливыми, полными сострадания, которое должно было быть у незнакомца на железнодорожных станциях Потьмы. Даже здесь, казалось, говорила она ему своим молчанием, могла быть какая-то маленькая любовь к другому страдальцу, к ребенку. Когда поступил приказ, она наклонилась, чтобы помочь пожилой женщине подняться на ноги, и передала ей хорошо завернутый сверток, затем она повернулась спиной к мужчинам и была поглощена массой женщин-заключенных.

... Это просто ужасное невезение, сказал консул, это худшее невезение, о котором я слышал с тех пор, как я здесь...

Неровными колоннами их провели между рядами вооруженных людей к грузовикам.

Глава 3

Западная часть Мордовии разбросана по исправительно-трудовым колониям, которые находятся в ведении Министерства внутренних дел в далекой столице. Мордовия - это выгребная яма, в которую сбрасываются недовольные и злоумышленники Союза Советских Социалистических Республик. Плоская, пустынная местность, не прерываемая холмами, равнина Мордовии знает зловонную жару безветренного лета и жестокие штормы морозной зимы. Место без перспектив, без возможности или милосердия надежды.

К югу от лагерей проходит главная дорога из Москвы в Куйбышев и, в конечном счете, в Ташкент. "Спутник дороги" - это железнодорожная линия, которая проходит из европейской части России в пустынные земли Казахстана. Потьма - это нерешительность в этом путешествии, никто бы не остановился там, не имея дела с лагерями. Водитель грузовика дальнего следования крепче сжал бы руки на руле и погнал бы свою машину быстрее мимо унылой местности, которая знаменует страх и тревогу по всей широте Родины. Пассажир в железнодорожном вагоне опускал голову на газету и отводил глаза от окна. Лагеря Мордовии известны всем гражданам. К северу простираются дикие земли Мордовского государственного заповедника. На западе протекает река Вад.

На востоке течет река Алатынь.

Внутри границ рек, железной дороги и резервации территория бесплодна, кишит болотами, плохо заселена. Планировщики сделали правильный выбор. И, приняв свое решение, они отправились в путь с желанием проложить сеть неровных дорог через эту пустыню, которые соединили бы проволочные заграждения. Лагеря имеют историческое значение, они такая же часть истории, как и Иосиф Виссарионович Джугашвили, который должен был принять имя Сталина. Могилу Иосифа в Кремлевской стене, возможно, трудно найти, но лагеря остаются вечным надгробием в память о нем. Иосиф , возможно, был вычеркнут из учебников истории, но его лагеря все еще существуют, усовершенствованные и модернизированные, как священный памятник делу всей жизни по уничтожению и возмездию. Они обладали слабым оттенком юмора, эти люди, которые сидели у ног Иосифа. Возможно, с легкой полуулыбкой они назвали лагеря Мордовии в честь красивых, залитых солнцем лесов вокруг Москвы, где они устраивали свои семейные пикники и праздники.

Дубровлаг - так они назвали эпидемию заборов и хижин в Мордовии. Лагеря "Дубовый лист". А после Иосифа пришел Маленков. А после Маленкова пришел Хрущев. А после Хрущева пришел Брежнев. Каждый в свое время перечеркнул наследие своего предшественника, но лагеря "Дубовых листьев" остались, потому что они были необходимы для выживания каждого нового царя. Там, где планировщики и архитекторы Иосифа впервые установили свои колья и натянули проволоку, остаются столбы, заборы и сторожевые вышки с прожекторами и передвижными пулеметами. Если тяжело вспоминать тебя, Иосиф, мы можем приехать в Дубровлаг и понаблюдать за медленным маршем людей, которые заменили твоих заключенных в лагерях "Дубовый лист".

На протяжении тридцати миль железнодорожная ветка от Потьмы петляет на север через пустынный тюремный ландшафт.

Мимо лагеря 18 и лагеря 6.

Хутор Лесной.

Лагерь 19, лагерь 7 и лагерь 1.

Деревня Сосновка.

Станция в Сальхозе, через дорогу от Виндрея до Промзины.

По мосту, перекинутому через бурно текущий ручей в Лепли, мимо лагеря 5 и подлагеря 5, где иностранцы содержатся без связи с внутренним питанием колоний.

Мимо фермы, где заключенные краткосрочного заключения работают под охраной винтовок и собак, мимо полей, где из давно использованной почвы прорастают свекла и картофель.

Мимо близнецов лагеря 4 и лагеря 10, одного слева и одного справа от линии однопутного проезда.

Через городок Явас, по мосту из ржавой стали, который пересекает реку, и мимо лагеря 11 и лагеря 2. где Центральная следственная тюрьма была построена из бетона для содержания тех, кто подвергается допросу за проступки, совершенные за колючей проволокой и в коридорах, где не допускается огонь.

Мимо полей, где работа непосильна и выполняется вручную, мимо станции в Лесозаводе и до деревни Барашево. Вот лагерь 3, вот Центральный административный комплекс. Здесь, в Барашево, на запасном пути есть буферы, потому что немногим поездам, которые следуют на север из Потьмы, нужно ехать дальше.

Лагеря уходят корнями в историю штата, но также посвящены настоящему и будут частью будущего. У них есть свое постоянство, у них есть свое место.

Они неуничтожимы.

Все они, конечно, преступники, которые едут в столыпинских вагонах из Потьмы по дороге в Барашево. Все они были осуждены законно созданными судами. Есть те, кто воровал из банков, есть те, кто читал стихи на Пушкинской площади в Москве. Есть те, кто насиловал девственных девочек-подростков в темноте переулка, есть те, кто обучал своих детей литургии и обычаям церкви адвентистов седьмого дня. Есть некоторые, кто коррумпированно манипулировал производством государственных заводов для своей личной выгоды, есть некоторые, кто тайно передавал труды Александра Солженицына. И есть некоторые, кто являются предателями. Все они преступники, те, кто живет в бараках лагерей, и те, кто присоединится к ним, когда поезд достигнет платформ Барашево.

Путешествие из Москвы в Потьму было роскошью. В купе ехали только трое. И роскошью тоже была камера на втором этаже больничного блока во Владимире. А роскошь временна.

В отсеке их было пятнадцать, забитых и раздавленных в течение трех часов с момента их погрузки из пересыльной тюрьмы. Трудно двигаться, отвратительно дышать в закрытом вагоне. Тяжелый запах мужчин, которые не мыли свои тела и не знали чистой одежды. Все вместе, локти в ребра, колени в икры, плотно упакованные и покачивающиеся в такт движению поезда, который с трудом продвигался на север.

Когда он очнулся от слабого сна на ледяном полу камеры, Холли знала, что его нашли вши. Ползучие маленькие ублюдки в волосах на его голове и животе, и он впился ногтями в плоть под одеждой. Люди, которые сидели или лежали рядом с ним на полу, с любопытством наблюдали, как человек, содержавшийся в пересыльной тюрьме в Потьме, беспокоился о такой мелочи, как укус воши, острый, как булавка. Только старик с коротко остриженными седыми волосами, которые носят как еврейскую шапку говорил с Холли с кривой усмешкой, свидетельствующей о его опыте. Они были ничем, вши в Потьме, сказал старик. В пункте пересылки в Алма-Ате были жуки, которые пропитали стены камер предварительного заключения, красные и быстрые в своем ползании, с укусом, похожим на ножницы. И в пункте пересылки в Новосибирске были крысы, большие серые свиньи, с хвостом толщиной с ваш мизинец, и люди в камерах предварительного заключения спали в лагере в центре пола и меняли вахту в темное время суток, так что всегда несколько человек охраняли край их периметра. Итак, что такое несколько вшей? Холли разговаривала со стариком и только позже поняла, что, когда он говорил, все, кто был в пределах слышимости, слушали и пытались узнать о нем из его слов. Он был аутсайдером, он пришел из-за загонов большого лагеря, из-за колючей проволоки маленького лагеря. Хотя он говорил по-русски, на языке, который дали ему родители, он был из-за пределов, которые ограничивали их опыт. Они исследовали его своими глазами и ушами. Возможно, они хотели прикоснуться к нему. Они были без враждебности и без дружбы. Их заинтересовал объект, с которым они раньше не сталкивались.

В камере было восемьдесят человек, которые пытались уснуть от ночного холода.

В купе поезда было пятнадцать человек, которые пытались выдержать грохочущее движение по рельсам.

И поезд остановился. Они слышали лай собак, выкрики приказов, и они ждали, потому что таков удел заключенных.

Как долго, Холли? Четырнадцать лет.

В камере пересыльного пункта Потьма старик поцеловал его, дверь была открыта, охранники выкрикивали имена. Холли и большинству других предстояло отправиться в путь, старик ждал другого транспорта в другое место назначения. Он поцеловал Холли, влажно в обе щеки, и ему было все равно, кто его видел, и он прошептал Холли на ухо. В Дубровлаге, сказал он, жалость к другим всегда возможна, но жалость к себе невозможна никогда. Тогда он потянул Холли за ухо и хрипло рассмеялся, а Холли хлопнула его по плечу в знак благодарности.

Ветер унес зловонный воздух из купе, когда дверь была открыта. Охранники, которые ждали внизу, затопали ногами, сбивая снег под своими ботинками.

Некоторые из экипажа могли бы спрыгнуть вниз, а затем проскользнуть в ряды, которые они должны сформировать. Некоторым нужно помочь.

За платформой стоял лагерь. Внешние врата были открыты, внутренние врата были закрыты. Они встали в три ряда по пять человек, чтобы их сосчитали, а затем прошли вперед. На льду один человек упал, и те, кто был позади него, подняли его на ноги. На самом деле это было не шествие, даже не быстрый топот, а шаркающее движение вперед, к открытым воротам.' Холли увидела высокий деревянный забор из вертикальных досок, перекрывающих друг друга, и над ним возвышались крутые угловые крыши, а по углам стояли сторожевые башни, построенные на сваях, на платформу которых можно было подняться по открытой лестнице. Они держали собак поближе к заключенным.

Устраивай шоу, Холли...

Он шел с прямой спиной и твердыми плечами.

И другие мужчины увидели его, и некоторые посмеялись бы над падением, которое последовало бы за такой самонадеянностью, а некоторые пострадали бы, зная, что неповиновение приносит только боль и наказание, и для одного, двух или трех молодой человек, который неторопливо выпрямился в первом ряду, был дарителем утешения.

Это был неправильный ход вещей, когда один человек шел как будто с безразличием к открытым воротам лагеря 3 в Барашево, а охранники наблюдали за ним, и собаки следили за ним. Жалость к себе невозможна; не забывай об этом, Холли. Sejf-жалость неприемлема.

Ворота захлопнулись за ними. Луч с треском врезался в его гнезда. Больше криков, больше приказов. Справа от Холли горел свет в теплом административном корпусе, где окна были запотевшими, а из кирпичной трубы поднимался запах угольного дыма. Внутренние врата открылись. Перед ним Холли могла видеть просторы заснеженного лагеря. Он прибыл в Исправительно-трудовую колонию в Дубровлаге с установленным административным названием ZHKH 385/3/1. Он прибыл в лагерь 3, зона 1 (строгий режим). Он думал, что было воскресенье, восьмой день после смерти мужчины в отделении коронарной терапии больницы Хаммерсмит.

Внутренние ворота закрылись за новой партией заключенных.

Из окна административного блока, выходящего на открытую территорию лагеря рядом с внутренними воротами, майор наблюдал, как заключенных снова выстроили по пять человек и сосчитали, что было необходимой формальностью, поскольку это ознаменовало их переход из-под надзора транспортной охраны МВД в руки Исправительно-трудового отряда МВД.

Он был невысокого роста, бочкообразного телосложения, и его телосложение подходило для парашютно-десантного подразделения, частью которого он был до того, как его перевели из войск действительной службы Красной Армии в сводящую с ума скуку надзора за лагерями Министерства внутренних дел. Десантники были элитой, в то время как те, кто был прикомандирован к службе в армии, были уборщиками уборных в вооруженных силах.

Но долг есть долг, майор, которому отказали в повышении до полковника, не мог уклониться от должности. Он дослужит свои дни в форме в качестве коменданта лагеря 3, Зона i.

Парашютно-десантный полк, который он покинул восемнадцать месяцев назад, теперь располагался бивуаком в здании школы из бетона и кирпича на окраине Джелалабада и господствовал на низменности афганской долины. Это было место, где лежало его сердце, где вертолеты ждали, чтобы поднять людей в бой в горах, а радио передавало координаты ударов "Ильюшина". Он был активистом, с пухлыми красными щеками под маленькими поросячьими глазками, доказывающими его любовь к жизни на свежем воздухе. Зона i была в своем роде такой же тюрьмой для коменданта, как и для восьмисот человек, которым он играл роль смутной мутации Бога и комиссара. Вдали от своих десантников, вдали от их минометов, пулеметов и ракетных установок, вдали от их особого духа товарищества, он беспокоился, как собака, у которой только что украли мясо, о непрекращающихся и острых проблемах лагерной дисциплины и распорядка.

Маленький парад, который он наблюдал через запотевшее окно административного корпуса, был для него раной.

Нельзя полностью винить солдат-срочников МВД за неподходящий покрой их формы, за их сутулые плечи, за их неоперившиеся и продрогшие лица. Они не были лучшими, иначе они не нашли бы дорогу в это никчемное место. Подонок в униформе... он тосковал по плацу своих бывших солдат, по щелчку их винтовочных муштр, по унисону топота их марширующих сапог.

И заключенные были хуже, наихудшими. Ноги не подобраны, просто неряшливое шарканье по снегу... как будто они знали, что их скребущий отрывок гноился в сознании майора. Но он пытался. Все часы бодрствования он стремился придать Лагерю 3, Зоне 1, элегантность и решительность, которых, как он знал, никогда раньше не было, и которых, как он сомневался, ему когда-либо удастся достичь в ночные часы, когда он был один.

Он был майором Василием Киповым, за его плечами было тридцать три года службы, и еще три предстояло вынести до благословенного выхода на пенсию.

Молодой человек стоял в шаге позади него, достаточно молодой, чтобы быть его сыном, и его дыхание доносило до ноздрей майора сладкий затхлый запах изо рта курильщика. Та же форма, но без серебряных крыльев и синих петлиц вместо красных. Он мог быть капитаном КГБ, силой в королевстве Зоны 1, которого боялись вышестоящие по званию и бедные по богатству, но майор потребовал, чтобы по утрам в Административном блоке он надевал свою форму. Таковы были победы, доступные коменданту в его стычках со своим политическим офицером.

Капитан курил импортные сигареты "Мальборо". Они были отправлены ему в упаковках по десять картонных коробок из Москвы.

Это была демонстрация влияния, не то чтобы майору нужна была информация о длинной руке КГБ. И майор Василий Кипов хорошо знал, что он командовал капитаном Юрием Рудаковым только номинально. Они разделили свою ответственность за бесперебойную работу Зоны 1 с энтузиазмом тех, кто связан браком без любви. Там, где это было возможно, они шли своими путями. Там, где контакт был неизбежен, их отношения были холодными и формальными. Если бы его спросили, капитан Рудаков не смог бы вспомнить случай, когда он давал указания, важные или тривиальные, майору Кипову.

Майор протер оконное стекло своим носовым платком.

Среди людей дросса в их трех рядах из пяти человек был один, который выделялся. Высокий мужчина, который оглядывался по сторонам, как будто его еще не испугало то, что он увидел. В майоре пробудился интерес. Было достаточно мало тех, кто приходил в лагеря с гордо поднятой головой, кто стоял на своем в снегу и противостоял угрозе ружейных стволов и собачьих пастей. Чувства майора разделялись между восхищением человеком, гордящимся собой, и враждебностью к человеку, который своим неповиновением мог представлять угрозу мирной и покорной природе Зоны.

"Что у нас сегодня, то же дерьмо, что и всегда?" От дыхания майора стекло затуманилось, и он снова потянулся за своим носовым платком.

"Обычная смесь, товарищ майор... В основном преступники.'

"Отбросы, паразиты, хулиганы..."

"И податливый, и тихий, товарищ майор... если вы хотите более насыщенной жизни, вы можете подать заявку на химическую завивку ... '

"Я не хочу политиков, я не хочу Пермь. Я хочу, чтобы лагерь был эффективным и продуктивным.'

"Тогда у вас должны быть отбросы, паразиты и хулиганы. От преступников у тебя нет аргументов... у 1 есть файлы... воры, тот, кто приставил нож к горлу почтмейстера, тот, кто ограбил класс приема пионеров, тот, кто застукал свою жену за сексом с чиновником по квартплате и снес ей половину головы молотком - он должен хорошо работать.

Есть только один...'

- Тот, что в первом ряду, - задумчиво произнес майор.

"Конечно, ты прав. Они не могут прислать нам коробку, наполненную только хорошими яблоками, там должно быть одно помятое.'

"Скажи мне".

"Особый случай. Его зовут Холович. Михаил Холович. Это помятое яблоко.' Капитан отошел от окна к столу майора и выложил на его упорядоченную поверхность пачку картотек цвета буйволовой кожи. "В Москве Холовичу присвоили категорию с красной полосой".

Майор отвернулся от окна. Красная полоса на файле прикреплялась только в том случае, если считалось, что существует риск побега. Красная полоса требовала особой бдительности. Синяя полоса была его братом и указывала на то, что заключенный проявлял склонность к организации и конфронтации.

"С синим я могу справиться, с синим ты можешь видеть, синий саморазрушителен и поза идиота. Красная полоса, которую я ненавижу. Предотвращение побега является неточным..

'Ты не потерял ни одного человека, по крайней мере, в свое время.'

"Не в мое время... Кто такой Холович?'

- Вообще-то, неплохая звезда, - протянул капитан. "Что-то далеко не обычное. Его родители жили до Великой Отечественной войны на Украине, они поженились там незадолго до фашистского вторжения. Немцы забрали их, мужчину и жену, обратно на свои военные заводы. После капитуляции они отказались от репатриации и поселились в Великобритании. Несомненно, что они стали участниками в рядах предателей НТС... вы знаете об этом, товарищ майор?

Народно-трудовой союз, эмигрантская организация, вы, конечно, знаете, что... У них есть один сын, рожденный Михаилом Холовичем, которому сейчас тридцать лет. В глазах британцев мальчик имел их гражданство, но мы смотрим на дело иначе. Для нас он всегда будет советским гражданином. Михаил Холович стал Майклом Холли, но смена имени не отменяет национальности. Он советский. Холович - инженер, занимается малыми турбинами. Он работал на фирму в районе Лондона, и эта компания начала переговоры с одним из наших министерств о продаже их продукции Советскому Союзу. В детстве мать учила Холовича русскому языку, и якобы по этой причине его компания попросила его посетить Москву - довольно надуманная причина, потому что мы предоставляем наиболее адекватных и опытных переводчиков для коммерческих переговоров с иностранными концернами. Перед прибытием в Советский Союз Холович был завербован британской службой шпионажа и получил инструкции по контакту - мне не нужно вдаваться в подробности, эти вопросы доступны мне. Его поймали, и он был приговорен. В интересах разрядки обстановки, из-за нашей веры в ценность дружеских отношений, где это возможно, наше правительство согласилось вернуть этого преступника британцам в обмен на советского гражданина, ложно обвиненного в Лондоне. Мы давали им золото, они давали нам олово. Мы сделали это предложение по гуманитарным соображениям. Тюремщики Голо вича нарушили соглашение, обмен не состоится. В Москве Министерство внутренних дел после консультаций с Министерством юстиции решило, что теперь в отношении Холовича должна быть применена вся строгость закона.

Год назад он был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения. До сих пор он знал, как мягко обходится квартал иностранцев во Владимире... С этого момента с ним будут обращаться как с советским преступником, вот почему он не в лагере 5...

Он шпион, он предатель, возможно, ему повезло, что он не столкнулся с суровым наказанием, предусмотренным Уголовным кодексом.'

Майор шагнул обратно к окну, и его ботинки барабанным стуком отдались в пустоте под голыми досками его кабинета. Спартанская, солдатская комната.

"Этот Холович, он признался в шпионаже?"

Капитан тихо рассмеялся. "Они медлили в Москве. Он не исповедует себя. Это должно произойти...'

Всегда, когда недавно выпадал снег, над лагерем висел влажный туман, связующее звено между низкими серыми облаками и выбеленной землей. Майору было трудно разглядеть маленькую процессию, которая двинулась от Административного корпуса к сердцу лагеря, но ему показалось, что он все еще может различить одну темную голову среди неясного изображения отступающей колонны.

За стеклом окон были лица, наблюдавшие за их приближением.

Деревянная хижина длиной в сто футов, балансирующая на кирпичных сваях, с дымом, выходящим из центральной трубы.

В полуденном тумане были видны очертания других хижин, но их привели именно к хижине с цифрой "2", нарисованной желтой краской на дверном проеме. Снег наносило с одного конца, по мановению ветра, так что он доходил почти до карниза крыши.

И старик в Pot'ma сказал, что жалость к себе неприемлема.

Холли стряхнул снег с ботинок о дверной косяк и поднялся по нескольким ступенькам в хижину 2.

Глава 4

Из хижины 2 доносился запах, не похожий ни на что, что Холли знала раньше. Сильнее, чем запахи Лефортово или Владимира, более всепроникающие, чем запахи камер для допросов на Лубянке или в поезде. Это был запах сотни тел, которые не мылись неделю, сотни комплектов одежды, в которых неделю жили и спали, экскрементов и рвоты, застрявших в окнах, которые неделю не открывались. Он парил в тусклом свете хижины, стены, которая свисала от деревянных стропил до досок пола. Запах поймал бы своих жертв, как паутина ловит муху.

Холли и еще двоих доставили в хижину z, остальные будут еще больше рассеяны. Дверь закрылась за его спиной.

Он думал, что задохнется, он думал, что его стошнит.

Во рту у него появился горький привкус желчи.

Дверь разделяла середину одной стены хижины, длинной стены. Холли медленно повернулась слева направо, пристально вглядываясь и впитывая.

Плакат с белыми буквами на красном фоне, выступивший из мрака противоположной стены, гласит: "в условиях социализма каждый человек, сошедший с пути любви, может вернуться к полезной деятельности".

В центре хижины стояла высокая коксовая печь, почерневшая от использования, покрытая толстым слоем пыли, а ее дымовая труба поднималась к потолку, и через открытый люк виднелся отсвет топлива, которое горело второй день. Там были окна без занавесок. Что еще, Холли? Что еще можно посмотреть в хижине z? Только койки, больше ничего. Койки расположены вдоль стен, койки заполняют центральный проход в хижине.

Деревянная рама и два яруса, между ними пол-ярда.

Хижина 2 - это свалка для двухъярусных кроватей, в ней нет места для какой-либо другой мебели. Здесь нет столов, стульев, шкафов. Это место, куда они бросают тебя, Холли, тебя и двухъярусные кровати. Здесь они оставляют тебя, в то время как твое существование вычеркивается из памяти о прошлой жизни. Это дом для забытых. Конечно, вы читали об этих местах, морщили нос от отвращения и говорили, что такие вещи не должны быть разрешены, и почему кто-то другой ничего с этим не сделал. Но сейчас, Холли, ты в хижине 2 ЖК 385/3/1, и никто ничего не делал, и хижина - это реальность. Хижина дышит, живет и выживет. Хижина - это твой дом, Холли.

'Как тебя зовут?'

Раздался голос рядом с ним, Холли развернулась вправо от него.

На него смотрели лица. Усталые лица у всех них, у некоторых старых, у некоторых молодых. Мужчины лежали на койках, все, кроме одного. Он был маленьким человеком с выпуклой грудью и выступающим подбородком. Холли увидела ярко-красную ленту, пришитую к рукаву его туники, красный ромб на груди.

"Как тебя зовут... ты, тот, что впереди?'

Холли знала положение этого человека. Во Владимире были похожие люди. Доверие к системе внутреннего порядка. Подхалимаж, подхалимаж, соглашатель, тот, кто работал ради благосклонности. Мужчина подошел ближе, уверенно лавируя между койками.

"Холли, Майкл Холли..."

"Мы здесь советские, мы не иностранцы".

"Меня зовут Холли".

"Если ты в лагере 3, ты советский. Если ты в этом лагере, у тебя советское имя. Как тебя зовут?'

"Меня зовут Майкл Холли... Я был обвинен этим именем, я был приговорен этим именем.'

И лица зашевелились над серо-голубыми подушками, и тела зашевелились под темными одеялами. Новичок спорил с доверенным лицом в первые минуты пребывания в хижине.

Это было развлечение. Как кошачьи глаза на ночной дороге, бледные лица сияли, глядя на Холли и его противника сквозь серость комнаты.

"Умная задница, умный мудак... Как тебя зовут по-русски?' Гнев вспыхнул в человеке, который не привык к ответу.

Холли улыбнулась. "Когда я родился, мои родители назвали меня Михаилом Холовичем. Теперь меня зовут Холли... '

Их взгляды встретились, Холли и доверенного лица. Доверенный посмотрел в сторону, далеко вниз, в глубину хижины.

"В конце очереди ты найдешь койку... И Холович, будь осторожен, ты, умное дерьмо. Узнай, что такое нарукавная повязка, узнай, что такое бриллиант, запомни их и будь осторожен.'

Лица наблюдали за ним, когда он прошел половину длины хижины, прожекторы следовали за ним, и Холли шла бодро, как будто из-за скорости его шага четырнадцать лет могли каким-то образом быстрее утечь сквозь пальцы будущего. Двое мужчин, которые стояли позади него, быстро, нетерпеливо назвали свои имена, стремясь избежать общения. Холли отошла в конец хижины. Он не назвал своего имени по-русски, и выделенная ему койка находилась у стены на самом дальнем участке от узкой полосы тепла, которую мог обслуживать котел.. Два яруса крайней койки были пусты. Он выбрал верхнюю койку. Под рамой была провисшая проволока, капли воды время от времени попадали в то место, где должны были находиться его ноги.

Это мой дом, Холли...

У него не было вещей, которые можно было бы закинуть на койку, он носил их все. Две пары трусов, две пары носков, две жилетки, его перчатки, его шарф. Он задрожал, крепко обхватив себя руками.

"Ты иностранец?"

Голос был резким, рядом с коленом Холли. Он был немногим старше мальчика. Ярко-рыжие волосы, подстриженные на затылке, блестящая щетина на щеках.

"Мой дом был в Англии".

"Почему ты не в лагере 5?"

'Длинный и сложный... У меня есть четырнадцать лет, чтобы найти ответ для тебя.'

"Я Анатолий Фельдштейн".

"Майкл Холли... ' я думаю, теперь мы это знаем. ' Мальчик пробормотал свой смех. "Вы занимаетесь политикой?" - "Я не грабил банк".

"Я - Статья 70. Распространение с целью подрыва или ослабления советского режима клеветнических измышлений, порочащих советское государство и социальную систему. Я узник совести, я назван по амнистии.'

"Это, должно быть, помогает тебе сладко спать", - сказала Холли.

Над еврейским мальчиком лежал более крупный, грузный мужчина с более грубыми руками и выступающим подбородком, где белая лента зажившего шрама извивалась поперек складок. Что-то доминирующее во рту, что-то жестокое в глазах. Его голова неподвижно покоилась на подушке, когда он говорил.

- У тебя есть табак, Холович? - спросил я.

"Меня зовут Холли..."

"Я спросил - у тебя есть табак, Холович?"

"Назови имя правильно, и ты получишь мой ответ".

Мужчина, придавленный складным ножом, принял сидячее положение, одеяло упало с его груди. в этой хижине, когда я что-то спрашиваю, мне отвечают, - прошипел он. "О чем бы я ни спросил, на это есть ответ... У тебя есть табак, Холович?'

"Меня зовут Холли".

"Это моя хижина..." Капля слюны осталась на кроваво-синих губах мужчины. "Узнай, что это моя хижина..."

"И выучи мое имя".

Холли увидела полосу лезвия, видневшуюся из-за складки одеяла.

Что такого в этом чертовом имени Холли? Какое значение имеет имя? Что имеет значение, когда дом - это хижина 2 в Зоне 1 в лагере 3 Дубровлага?... Он сказал себе, что его зовут Майкл Холли, он поставил перед собой этот вызов.

Капитуляция была неудачей, неудача - это крах, крах - это катастрофа.

Где лучшая площадка для сражения? В хижине, на открытом снегу, на заводе, в административном блоке, в карцерах, есть ли какая-нибудь из них лучшая площадка для борьбы? Если однажды подставить щеку, то ты больше никогда не будешь сражаться. Его звали Майкл Холли.

Он увидел, как пальцы напряглись над рукояткой клинка, он увидел, как под одеялом подрагивают ноги, словно готовясь к внезапной атаке.

Рука Холли дернулась, молниеносный удар кобры. Его пальцы нашли запястье. Они схватили и жестоко скрутили.

Нож взметнулся в воздух, описав дугу на несколько дюймов, как будто его приводила в действие маленькая пружина. Он упал между койками и глухо загремел при приземлении. Он крепко прижал запястье мужчины к чистому краю рамы койки.

"Не угрожай мне, никогда больше. Меня зовут Майкл Холли... - он сделал паузу, затем быстро улыбнулся. "У меня нет табака... как тебя зовут?'

Холли наклонилась к полу, подняла нож, восхитилась мастерством изготовления оружия, перевернула его так, чтобы рукоятка, натянутая бечевкой, была направлена к мужчине, передала его обратно ему.

"Адимов... Это моя хижина".

"Ты можешь получить все это, но не я. Я ни у кого не принадлежу.'

Нервный, неуверенный взрыв смеха разнесся по всей хижине.

"Помни, что ты спишь рядом со мной... Холли... '

"Я чутко сплю, Адимов".

Перед наступлением сумерек Холли и тех, кто прибыл в тот день, отвели в Баню, чтобы они постояли несколько минут под струйкой чуть теплой воды. Когда они должным образом вытерлись на выданных поношенных полотенцах, их повели по утоптанной снегом дорожке в магазин за одеждой. Черные хлопчатобумажные брюки, черная туника, черное стеганое пальто, подшлемник с подкладкой.

Ботинки армейского образца, которые свободно облегали его носки. Там был матрас, который нужно было унести, из ситцевой ткани, набитый соломой. Одеяло и неглубокая подушка. Он оделся, он расписался за одежду, он увидел, что его старая одежда упакована в пластиковый пакет с этикеткой и брошена на пол. Он был в униформе лагеря, он был частью его сущности.

Лагерь с силой водоворота втянул его в свою пасть. Ему было место в лагере, ему больше нигде не было места.

Он взвалил матрас на плечо и отнес его обратно в хижину 2, и бросил его на свою койку, и бросил за ним подушку и одеяло.

Адимов спал.

Фельдштейн рассказал Холли, в какое время они пошли на кухню за ужином, и он рассказал о принудительном посещении после этого отделения политического просвещения.

Холли почувствовала одиночество Фельдштейна в хижине, диссидента среди зеков. Это было жестокое наказание, поместить этого мальчика среди преступников. У мальчика не было бы защиты от этих людей.

'Адимов - "барон" этой хижины. Никто не говорил с ним так, как ты, не больше года...

"Год назад он сломал человеку руку, сломал ее, как сухую веточку, за спиной. Здесь есть двое мужчин, которых тебе следует опасаться. Адимов в Избе, а Рудаков в Администрации. Адимова ты видел, Рудакова ты найдешь. На прошлой неделе в карцере Рудаков, который является политруком, опрокинул помойное ведро мужчины, и вода разлилась по всему полу. В карцерах нет постельных принадлежностей и отопления. Мужчина спал на полу, и пролитая вода замерзла на полу. Мужчина спал на льду. Это два человека , которых здесь боятся, они выживают благодаря своей власти, потому что мы их боимся.'

На лице Холли появилась загадочная улыбка... Он поблагодарил мальчика, затем вышел в сгущающуюся темноту и направился к протоптанной тропинке по внутреннему периметру лагеря.

Впереди него, на небольшом расстоянии друг от друга, другие мужчины шли по тропинке. Это было место одиночества, это было место, куда человек приходил, чтобы поговорить только с самим собой. Вышел на ледяной, пронизывающий ветер. Холли встал в медленно движущуюся очередь, забрал свой темп у тех, кто шел до и после него, не закрывал и не расширял промежутки.

Он шел наперекор времени.

Прочь от хижины z. Мимо хижины 3, поверните налево, мимо ворот и администрации, которая теперь была потемневшим корпусом, мимо того места, где крыша лагерной тюрьмы выглядывала из-за заборов, поверните налево, мимо хижины 4, мимо старой кухни, которая теперь была спальной хижиной, мимо Бани, а затем хижины 6, мимо Магазина, поверните налево, мимо Караульного помещения, поверните налево, мимо хижины 1 ... триста восемьдесят пять шагов... Подальше от хижины z.

Это были границы для Холли, это были пределы.

И лагерь 3 - один из старейших, Холли, здесь были тысячи людей до тебя, десятки тысяч обутых в бинты ног волочились по этому пути. Не первый, кто ступает на эту тропу и в ярости удивляется, когда четыре поворота налево прибавляют к тремстам восьмидесяти пяти шагам. Путь был покрыт утрамбованным снегом или изношенной землей до того, как ты родилась, Холли. Тропа проводит тебя, увидит тебя мертвым и забытым. Рядом с тропинкой справа от него был низкий деревянный забор, высотой, по его прикидкам, в ярд, и в некоторых местах снег забился в него и достиг самого верха. Забор из обрезанных, покрытых креозотом досок. За низким невинным забором снег был гладким, нетронутым. За деревянным забором полоса смерти, Холли. Он подумал о пуле, и он подумал о холодном свинце, вставленном в латунные гильзы винтовок или пулеметов, которые наблюдали за ним. А после низкого деревянного забора и чистого снега был забор из колючей проволоки, который тянулся на столбах на высоту головы Холли. И после колючей проволоки был другой забор, который был выше, и снова прожекторы играли и выхватывали режущие кромки

... а за высокой колючей проволокой был деревянный забор высотой в три ярда. Два деревянных забора, два проволочных заграждения, и все освещено как днем, все прикрыто сторожевыми вышками, стоящими в каждом углу лагеря, а над самым высоким из деревянных заборов он мог видеть только крышу тюрьмы.

Ужасная тишина без красоты. Молчание тех, у кого нет надежды.

Мужчина перед ним остановился. Он уставился на низкий деревянный забор и чистую полосу снега, пожелтевшую в свете фонарей, и на низкий проволочный забор, и на высокий проволочный забор, и на высокий деревянный забор. Холли видела его лицо, когда он проходил позади него по дорожке по периметру, лицо, искаженное отчаянием. Холли шел дальше, а мужчина позади него был брошенным никем.

Это не может быть правдой, Холли. Это может быть только холст. Прикоснись к нему ножом, и холст порвется. За краской должна быть другая картина.

Черт, Холли, это реально. И пули в пистолете на сторожевой башне наверху, они настоящие ... И холод, и приговор суда, которому осталось исполнять четырнадцать лет, и наихудшее везение, о котором консул когда-либо слышал ... Они настоящие.

Он совершил еще один виток предписанного пути, а мужчина все еще стоял и смотрел на ограждения, и его плечи не были сгорблены, как будто холод его больше не беспокоил.

Где это началось?

Где было начало истории, которая привела Михаила Холовича, который должен был стать Майклом Холли, в это место проволоки и снега, собак и ружей?

Городок под названием Базар в самом сердце Украины'был расположен на окраине густых лесных массивов к северу от железной дороги Киев-Житомир. В своем роде город обладал определенным процветанием, которое было основано на качестве близлежащего леса, богатстве чернозема и провале политики коллективизации центрального правительства, не позволившей сколь-нибудь тщательно обеспечить самодостаточность нескольких тысяч людей, которые там жили.

Украина - это не Россия. Украина боролась за сохранение своего самобытного языка, наследия и литературы.

Москва была далекой столицей, иностранным повелителем, раздававшим своих сатрапов и комиссаров. Несмотря на сталинские чистки тридцатых годов и из-за них, уникальность Украины не была утрачена. И где лучше помнить об этой индивидуальности, чем в городе Базар. На устах каждого ребенка этого города была история о длившемся целый день сражении, произошедшем там 21 ноября 1921 года между людьми, верными Георгию Тютюннику, и молодой Красной Армией. Перестрелка, которая длилась с рассвета до ночи, пока группа, считавшая себя украинскими патриотами, держалась, без надежды на спасение или подкрепление, против окружающего наступления московских солдат. Это был эпический бой. Старые винтовки против минометов, пулеметов и гаубиц. После того, как были опустошены подсумки с боеприпасами защитников, последовала тотальная резня, когда была прорвана последняя линия на вершине открытого холма.

Самопожертвование Тютюнника и его людей, потому что самопожертвование было таким, каким его видели в Базаре, сохранялось в течение двадцати лет как навязчивая идея, о которой шептались горожане. Степан Холович и Илья, которая должна была стать его женой, знали о битве с тех пор, как научились читать, писать и понимать.

А затем в ноябре 1941 года случилось невообразимое.

Ополченцы ушли с Базара. Офисы партии были закрыты, и ее работники мчались на Восток в открытых грузовиках. Разрозненные, потрепанные колонны войск без снаряжения вошли в город и вышли по главной дороге на Киев.

И на следующий день после них танковые колонны двинулись по той же дороге, и некоторые девушки и женщины Базара с большой смелостью бросали цветы на забрызганную грязью броню тяжелых танков "Пантера", и некоторые мужчины приветствовали их, а директор средней школы сказал в тот вечер в кафе на улице Ленина, что это был момент освобождения.

Жители Базара не могли отличить передовые силы вермахта от гарнизонных войск дивизий СС. Эти люди также не могли знать, что после того, как боевые генералы продвинулись дальше на Восток, в Россию, их власть над гражданским населением перейдет в руки Эриха Коха, призванного в Киев возглавить рейхскомиссариат.

Днем 21 ноября горожане собрались на холме, где произошла битва при Тютюннике. Они пришли в своих лучших одеждах, как будто это было воскресенье из тех дней, когда церковь была закрыта. Директор произнес первую речь, развевались флаги, городской оркестр сыграл попурри из мелодий старой Украины, был спет гимн. Вечером войска СС пришли в дома тех, кто организовал такой счастливый день. Утром расстрельные команды СС застрелили двадцать четыре самых видных гражданина Базара. На следующей неделе поезд увез всех молодых мужчин и женщин Базара на военные заводы Рура.

Степан и Илья Голович были среди тех, кого перевозили в опломбированных вагонах через Львов, Краков и Прагу в Эссен. Они были остарбайтерами, умными и образованными, и их поставили на работу чернорабочими, заставили носить значок.

Три с половиной года спустя "Пантеры", которые штурмовали Базар и Украину, вернулись домой с поражением.

Истощенные, подобострастные, измученные, Степан и Илья Холовичи оказались согнанными вместе со ста тысячами других в Лагеря для перемещенных лиц. Большинство, огромное большинство, должны были быть отправлены обратно в тех же закрытых поездах на Родину, в Россию. Меньшинству, крошечному меньшинству, удалось убедить американские власти в том, что их не следует возвращать.

В 1947 году Степан и Илья Холовичи прибыли без денег и багажа в лондонские доки Тилбери на грузовом судне из Бремена. Степан Голович опустился на колени, чтобы поцеловать мокрую от дождя брусчатку набережной. В одноместной комнате в Кингстоне-на-Темзе, которую он снимал и где жил с Ильей, он ремонтировал часы. Когда местный врач, сбитый с толку воробьиными размерами своих пациентов, сообщил паре, что они должны стать родителями, Илья Холович уткнула свое морщинистое и усталое лицо в грудь и заплакала, а Степан Холович вскочил со стула, а затем поскреб меж своих жидких седых волос и рассмеялся. Две недели спустя был доставлен конверт buff OHMS, в котором сообщалось о выдаче документов о натурализации. Они были гражданами Великобритании к тому времени, когда Илья Голович поступил в Кингстонскую больницу общего профиля в связи с тяжелыми родами. То, что это было трудно, не удивило дежурного акушера. Женщине такого телосложения незачем было рожать детей весом 8 фунтов 7 унций.

Они назвали мальчика Михаилом.

В год, когда ребенок впервые пошел в детский сад, его отец перевел фамилию на английский. Он надеялся, что, несмотря на то, что за парадной дверью их дома будут править преимущественно украинцы, его сын сможет ассимилироваться в обществе, которое усыновило его родителей-неудачников.

Майкл Холли был ничем не примечательным мальчиком, выросшим в пригороде юго-западного Лондона.

Возможно, это начало пути к периметру ZHKH 385/3/1.

Мужчина стоял, развязный и прямой, и смотрел на заборы.

Ночь придавила поток дуговых ламп, ряд групп ламп опирался на внешнюю ограду из деревянных досок.

Снег собрался тонким плащом на плечах его туники, и он не сделал ни малейшей попытки рассеять снегопад. Те, кто ходил по периметру, шли позади него, и никто не заговорил с человеком, который смотрел на стену, которая удерживала его. Он причащался в одиночестве, и большая часть его лица была скрыта стеганой балаклавой, а его разум был заблокирован для тех, кто проходил мимо него. Когда прозвучал звонок и призрачные фигуры высыпали из хижин, чтобы выстроиться в очередь у кухни, он остался, его внимание все время было приковано к верхним нитям проволоки и самой верхней линии деревянного забора.

Из угла комплекса поднятый пулемет и его надзиратель наблюдали и выжидали своего часа.

В обеденной зоне голой кирпичной кухни в бассейне летаргии что-то шевельнулось. Это был воскресный вечер, конец единственного дня недели, когда Фабрика простаивала. Зеки отдохнули, они подкрепили свои силы, проведя дневные часы на своих нарах. Они написали письма, которые в течение недели будут прочитаны лагерной цензурой, которые будут пропущены, вырезаны или измельчены.

Они читали из скудного набора книг в библиотеке. Они мечтали о каком-то месте, которое было за забором. Они были возрождены. Воскресенье - это подкожная доза для зеков.

В очереди, к которой присоединилась Холли и которая дважды растянулась вдоль внутренних стен Кухни, были всплески жизни и разговоров. Впервые за день он услышал, как мужчины свободно смеются.

В дальнем конце от двери был люк на уровне пояса, на уровне, на котором человек, естественно, будет держать свой стальной поднос.

Человек, который накладывает еду в стальную миску на подносе, не может видеть лица человека, которому он дает еду.

Он слеп к нему и поэтому не может оказать услугу в виде увеличения пайков другу и уменьшения пайков врагу.

За исключением того, что Адимов и его друзья-бароны назовут свои имена, и повар ответит, что является способом выживания. Их миски будут полны до краев, они возглавят очередь за килькой из мяса или рыбы, которая плавает в суповой каше. Есть правило, будет и обходной путь. Таков путь лагеря 3, таков путь всех лагерей в Дубровлаге.

Адимов не смотрел на Холли, он был далеко впереди медленно движущейся очереди со своими дружками, железными людьми из хижин, Фельдштейн стоял на полстены впереди Холли, за пределами разговора.

Суп представлял собой пюре из пшеничной муки и круп.

В свете флуоресцентного света на кухне виднелась капелька жира. Квадрат серой рыбы плавал, как враждебный айсберг, почти полностью погруженный. Туго нарезанный стебель растения капусты. Отличается от Лефортово, назад в темные века, со второго этажа больничного блока во Владимире. Выпить горячей воды и пожевать ржаного хлеба.

Холли нашел место в конце стола, для него было освобождено дополнительное место. Он сел, он улыбнулся.

"Ты англичанин... тот, кто настаивает на своем английском имени... Я Пошехонов, из хижины z. Я сплю рядом с плитой.'

Холли посмотрела через стол на коренастого, круглолицего маленького парня, от которого веяло жизнерадостностью, которая была чужда здесь.

Он мог бы быть менеджером банка с Главной улицы Твикенхема, он мог бы продавать страховые полисы или отпускные по сниженным ценам в Бенидорме.

"Рад познакомиться с вами - я бы предпочел, чтобы это было в другом месте".

"Судя по тому, как ты смотришь на свою еду, ты новичок в лагерях. Ты должен закрыть глаза, закрыть нос, закрыть свои внутренности, ты проглатываешь это. Вы бросаете хлеб поверх этого, хлеб становится пробкой. Хлеб держится, он внизу, пока ты не будешь готов обосраться. У вас в Лондоне так не едят?'

"Не каждый день..."

Холли поднес стальную чашу ко рту, наклонил ее, проглотил и почувствовал, как в горле потекла теплая жидкость, а затем подступила тошнота, и он зажал рот ладонью и снова проглотил. Еще из чаши.

"Ты должен питаться, ты должен питаться", - мрачно сказал Пошехонов, а затем его смех снова оборвался. "В еде есть что-то вкусное. Они даже говорят, что есть белок, но это может быть пропагандой.'

Холли думала, что он задохнется. Он прикусил губу и снова сглотнул. это самое худшее?'

"Не худший и не лучший, это повседневность".

Пошехонов перегнулся через стол и хлопнул Холли по плечу. "Ты привыкнешь к этому. Сколько времени у тебя есть, чтобы научиться любить нашу еду? Однажды у меня было две недели, чтобы научиться любить все, две недели до того, как меня должны были расстрелять. Двое мужчин, приговоренных вместе со мной, они убили их, они пощадили меня. С того дня я люблю поесть, я люблю всю еду. Жизнь здесь очень прекрасна, для меня любая жизнь предпочтительнее смерти. Ты понимаешь меня, англичанин?'

'Холли... да, я понимаю тебя.'

На дне чаши остался только жир. Холли взял хлеб, зажал его между пальцами и с жадностью отправил в рот. Безвкусный и сухой, он заглушил отвращение.

Мужчина рядом с ним подмигнул в быстром акте заговора, похожий на бегущего бобом мужчину, который затем протянул руку Холли, и их кулаки сжались в отдаленном приветствии, но слов не было. Лагерь не был местом легкой дружбы. Это было место, где люди взвешивали и оценивали, прежде чем проявить доброту. Они научились сосуществовать, они научились жить без коллеги. Он собрал рассыпанные крошки на своем подносе в аккуратную кучку, а затем зажал их между пальцами и проглотил. Еда мало помогла унять голодные боли в его желудке.

Голод был бы битвой. Но они выжили, все эти мужчины в Кухонном домике нашли способ выжить. И то же самое сделала бы Холли...

"Англичанин, ты не спросил меня, почему я здесь

...' Разочарование вспыхнуло на лице Пошехонова.

Холли встала. Вокруг него опустели скамейки. Когда с едой было покончено, столы убрали.

"Потому что это не мое дело. Не твое дело, почему я здесь.'

"Полегче, англичанин, ты не можешь быть островом, не в этом месте. Человек, который может жить здесь, - это тот, кто тянется к своим собратьям. Пошехонов схватил Холли за руку.

"У них есть ружья, собаки и проволока, у них есть свои нормы выработки на фабрике, у них есть свои правила и свой лагерный режим. Кажется, у них есть все.

У нас есть только наши силы, чтобы смеяться над ними.'

"И твой смех ранит их?"

"Благодаря смеху мы можем одерживать маленькие победы".

"Маленькие победы ничего не дают".

"Это ответ человека, который спешит. В этом лагере нет никого, кто бежит. Бежать некуда... это твоя первая ночь, англичанин, ты должен узнать о новом мире, ты должен быть терпеливым, если он собирается раскрыть тебе свои секреты. Я говорю вам сейчас - большая победа невозможна.'

- Как скажешь, - бросила Холли через его плечо. Он присоединился к медленной колонне, выходящей из двойных дверей Кухни.

Пошехонов все еще был рядом с ним. "Тебе еще предстоит переночевать здесь одну ночь. Человек из Внутреннего порядка уже твой враг... Адимов, который является убийцей, твой враг. Человек не может быть здесь островом, если он когда-либо повернется к этому месту спиной.'

"Спасибо тебе", - тихо сказала Холли.

За дверью снег валил сильнее, и мужчины, которые толпились там, собирались с духом, чтобы бежать или ковылять обратно к своим хижинам. Холли вышла на пронизывающий ветер. Ты никому не отдаешь себя, Холли. Я первый, я второй, я третий. Танцующие тени прошли мимо него. Сейчас никаких разговоров, потому что дело было серьезное - пересечь открытые метры от Кухни до хижин.

Выстрелы заглушили шорох скользящих ног.

Выстрелы опускались и врезались в сознание Холли.

И Холли знала, где искать. Мгновение ясности.

Боже, Холли, ты совсем забыла о нем. Ты набивал желудки едой и вел светскую беседу о выживании в лагере, и ты потерял его из своей памяти... Колонны людей, которые расходились от Кухни к своим хижинам, сначала застыли неподвижно, затем дружно потянулись туда, где горел яркий свет, где заборы нависали между чернотой и снегом.

Еще один выстрел.

Ты мог бы поговорить с ним, ты мог бы предложить что-то от себя, но ты оставил его там, на вонючем кровавом холоде. Ты пошел к своему гребаному супу и своему гребаному пойлу и оставил его на ночь.

Холли убежала.

Он оттолкнул в сторону тех, кто был перед ним. Он прижимался к телам в сером одеянии, его дыхание вырывалось со всхлипами, и от этого вдоха пробирал озноб, и он высасывал маленькие газовые облачка воздуха. Он побежал и вместе с первой шеренгой подошел к дорожке по периметру и низкому деревянному забору.

Только его руки дотянулись до верхних прядей. Он висел у него на руках, и его тело дрожало, а ботинки топтали снег. Не мертв.

Вокруг Холли раздался вопль гнева, который перекинулся через освещенную полосу и достиг дозорной башни, откуда их ослепил прожектор. И тут послышался рев собак и крики со всего комплекса и из комнаты охраны. Впоследствии Холли не мог объяснить себе свой поступок. Он не мог объяснить, почему он намеренно перешагнул через низкий деревянный забор и ступил на чистый снег рядом с разнесенными следами этого человека. Инстинкт взял над ним верх, и шум людей позади него стих до шепота. Четкими, резкими шагами Холли подошла к проволоке.

Он не взглянул на стражника на сторожевой башне.

Он не видел, как охранник изменил свою цель, в сторону от собравшейся толпы.

Два выстрела в снег в метре справа от его ног, крошечные следы на снегу.

Холли видела только человека на проводе. Он протянул руку, перенес вес тела и поднял его выше, а затем вырвал материал туники из проволочных зазубрин.

Высокое и неуклюжее тело, и все же легкое, как у ребенка. Холли отнес его, убаюканного, на руках, вернулся по своим следам, перегнулся через низкий деревянный забор и вернулся, снова поглощенный зеками. Ношу приняли на себя другие руки, и рукава туники Холли обильно запачкались кровью. Двое охранников на лыжах просочились между высокой проволокой и деревянным забором и прикрывали растущую массу заключенных своими винтовками. Из глубины лагеря надзиратели пробились сквозь толпу с помощью утяжеленных палок и разогнали давку вокруг распростертого тела.

Среди надзирателей был один мужчина, который носил не форму, а вместо этого теплый стеганый анорак. Этот человек бросил один короткий взгляд на искалеченного зека, затем отвернулся, сложил руки в перчатках на животе и приготовился терпеливо ждать. Этот единственный человек поставил себя выше кровавого инцидента на снегу и визгливого звука сирены.

Холли наблюдала за ним.

Жизнь быстро убывала. Прошло десять минут, прежде чем прибыли носилки, а затем заключенные расступились и позволили этому человеку из их числа быть доставленным к открытым воротам.

Когда ворота снова закрылись, толпа расступилась, снова потекла к хижинам.

Пошехонов был рядом с Холли.

"Тебе не следовало вмешиваться, англичанин".

Холли почувствовала медленную волну усталости. "Это было кровавое убийство".*

"Он сейчас за пределами лагеря, вот почему он взобрался на проволоку. Он обрел свою свободу... Кто ты такой, чтобы остановить его? Кем ты был в своем высокомерии, чтобы пытаться спасти его от его желания? Это была его свобода, несмотря на проволоку.'

'Я не мог смотреть на него, не так.'

"Это путь лагеря. Любой человек волен подойти к проводу. Это вторжение, чтобы предотвратить это. Вы видели человека, который пришел в своем ватнике; это был Рудаков. Именно у Рудакова наш друг добивался своей свободы. Рудаков сделал каток из пола своего карцера. Человек, который спал на льду, чья одежда была изо льда, не должен позволять незнакомцу препятствовать его путешествию к той свободе, которую он может обрести. Ты научишься этому, англичанин.'

В ту воскресную ночь в лагере должен был состояться показ фильма, но проектор был сломан, а заключенный, который знал ремесло киномеханика и мог бы его починить, отбывал свой второй пятнадцатидневный срок подряд в изоляторе ШИЗО. Концерт был организован вместо отмененного фильма. Группа ополченцев из Яваса, которые сформировали хорошо известный во всем Дубровлаге хор, пела в течение часа с четвертью. С особым энтузиазмом они одарили свою зажатую и онемевшую аудиторию

"Партия - наш рулевой" и "Ленин всегда с вами".

Холли знала, что человек, который взобрался на проволоку, будет мертв до окончания концерта.

Глава 5

Старые зеки, люди со стажем, они говорят, что первые месяцы в лагерях самые тяжелые. И тяжелее, чем первые месяцы, бывают первые недели. И тяжелее, чем первые недели, бывают первые дни. И самое худшее и ужасное - это первое утро.

Режим темноты и дуговых огней все еще действует, когда громкоговорители взрываются и передают национальный гимн Союза Советских Социалистических Республик. Потрескивающий и изношенный магнитофон играет музыку нации из караульного помещения, и сейчас шесть тридцать. Никогда не поздно, никогда не раньше. Громкость высока, и звуки военного оркестра с их медью и барабанами врываются в дремоту мужчин в хижинах. Ни один сон не переживет этого пробуждающего зова.

Древние говорят, что первое утро, первый опыт встречи рассвета в лагерях - это величайшее испытание.

Старые зеки говорят, что если человеку снится кошмар, то его не следует беспокоить, потому что пробужденная лагерная жизнь ужаснее, чем боль любого сна.

Старые зеки говорят, что человек слабее всего, когда он впервые попадает в лагеря, когда из него впервые выжимают желание к жизни.

Все они спали в одежде под единственным разрешенным одеялом. Они спят в носках, брюках и туниках, и все равно их кусает холод. Они быстро вскакивают со своих коек, и хижина сотрясается от бесполезной ругани. Надзиратели и надежные люди из Службы внутреннего порядка стоят у дверей хижин, а зеки высыпают в ночную тьму и рассыпаются по дорожке по периметру, и подобно муравьиной тропе они вьются вокруг комплекса для того, что классифицируется как учения. Над ними парит белая вата от их дыхания, под ними свежий за ночь снег превратился в еще один слой льда. Они слышат топот охранника на его сторожевой башне, они слышат шуршание лыж охранников, которые находятся между высокой проволочной изгородью и высоким деревянным забором, они слышат отрывистый лай собак. Когда они тренируются, зеки не видят ничего, кроме своих ног, падающих вперед на дорожке. Голова опущена, балаклава плотно прилегает к лицу, шарф плотно замотан, воротник туники поднят. На утренней зарядке не бывает разговоров, потому что ни один человек не заботится о своем соседе. Молодые идут быстро по пути периметра, а старики идут медленнее, но каждый человек борется за скорость, потому что скорость - это тепло. Упражнение предназначено для каждого утра. Если туники и брюки мокрые, то заключенным тяжело, и они будут еще более влажными и холодными в течение всего следующего дня. Старики не могут бегать, и они хотят в уборную, но только после тренировки мужчинам разрешается стоять в очереди за привилегией посещения уборных. Зимой в уборных лучше, потому что навоз под дощатыми сиденьями замерзает, а лед быстро связывает запах мужских испражнений. После туалета вымойте руки и лицо, но не брейтесь, потому что бритье делает парикмахер, и это раз в неделю с ванной. После холодного умывания это завтрак, состоящий из жидкой каши и чашки горячей воды. После завтрака проводится парад, и мужчины выстраиваются в шеренги, в то время как надзиратели, которых поддерживает огневая мощь охранников, приходят со своими списками, чтобы пересчитать.

Семь тридцать. Начало рабочего дня. Каждое утро ощущается слабое волнение, когда зеки маршируют на работу. Они должны выйти через ворота лагеря и пересечь дорогу и железнодорожную ветку, а затем колонна войдет на территорию фабрики. Это короткая прогулка, не более ста метров, но это кусочек свободы. Мужчины маршируют со своими надзирателями, и когда они отходят от заборов на эти несколько шагов, их окружают солдаты и собаки. Дорога ведет в деревню Барашево и иногда мирным жителям приходится стоять за рядами охраны и ждать, пока пройдут колонны преступников, прежде чем они смогут продолжить свой путь. У них столько же заключенных, сколько у зеков. Их тюрьмы находятся в деревнях Барашево, Явас, Леплей, Сосновка и Лесной. Они живут между островками из проволоки и деревянных стен, они находятся в пределах видимости сторожевых башен и рядом с гарнизонными казармами. Жалкие деревни, разоренные лагерями и их фабриками. И поскольку они тоже заключенные, они ненавидят заключенных, а их дети передразнивают старших и кричат "Фашисты!", когда зеки идут в своей охраняемой колонне между Зоной и Заводом. Работа жителей деревни - это лагерь. Это надзиратели, водители, техники, заводские контролеры. Наручники удерживают их в Дубровлаге. Пока лагеря остаются, жители деревни сами находятся в плену. Против шатающихся колонн у них есть только оружие оскорблений и ненависти.

Перерыв на обед составляет один час. В течение этого часа зеки пересекают железнодорожную линию и дорогу и возвращаются в Зону, чтобы их еще раз пересчитали и обыскали. Во второй половине дня они возвращаются на фабрику. Вечером они снова возвращаются в Зону. Поиски кропотливы, переклички долгие. Мужчины должны стоять на ветру и утоптанном снегу. Они всегда должны ждать.

Ритм лагеря постоянен, как тикающий метроном.

Бывший майор десанта, ныне прикомандированный к МВД, Василий Кипов за короткое время работы в ZhKh 385/3 / i получил две благодарности от Министерства за бесперебойную работу в Зоне. Благодарности вставлены в рамки и висят на стене комендатуры.

Голод приходит быстро, истощение наступает медленнее. Но они близнецы, эти двое, и их сближение неизбежно.

Десять часов работы каждый день на фабрике, трехразовое питание из мяса без свежих овощей и фруктов. Истощение и голод будут идти рука об руку. Они подорвут его волю. Когда он истощен рабочей нагрузкой, изнемогает от диеты, тогда он станет податливым и больше не будет доставлять хлопот. Когда его побьют, тогда он станет зеком, и это путь всех них, всех восьмисот в лагере.

Холли усвоила кодекс поведения, наблюдая за другими.

Когда толпа из хижины z свалилась со своих коек и вышла в темноту на зарядку, Холли была с ними. Когда на парадах и подсчетах произносили имя Холовича, он кричал в ответ "Холли. .. вот" и незначительный жест был проигнорирован. Когда колонны шли на фабрику, он был в их рядах. Когда ему поручили работу на токарном станке, который закруглял и закручивал спиралью ножки стульев, он не послушался совета мастера и вместо этого наблюдал, как человек рядом с ним изучает работу станка.

Он ел пищу, которая была предоставлена с жадностью тех, кто сидел вокруг него. Он лежал на своей койке с открытыми глазами и смотрел в стропильный потолок все часы, которые были обычными для мужчин хижины z. Он смешался. Не первый в очереди и не последний. Не самый высокий в производственной линии фабрики, но и не самый низкий. Он присоединился к рядам призраков, стал обычным и ничем не примечательным.

В хижине z, конечно, был интерес к англичанину.

Что-то редкое на этот раз, подумали они, что-то редкое и оригинальное. Они с жадностью смотрели на шарф вокруг его шеи, носки под ботинками, брюки, которые он снял в бане, хотели подержать в руках и почувствовать текстуру одежды незнакомца. Они говорили с ним о своих жизнях так, как будто этим они смазывали свое существование какой-то мазью.

Они искали у него откровений. Они не были вознаграждены.

Холли построила замок, замок на острове, замок на острове, который является лагерем для военнопленных.

Убийца, который спал ночью в полуметре от Холли, пришел со своей историей на сторону англичанина. Адимов отодвинул в сторону момент их первой встречи.

Диссидент, который первым заговорил с Холли, произнес неуверенный монолог о революции. Фельдштейн пришел к Холли, как будто в надежде найти родственную душу.

Мошенник, чья койка была рядом с плитой и чье падение было самым тяжелым и жестоким из всех, разыскал Холли на дорожке по периметру. Пошехонов поделился знаниями об исправительно-трудовых колониях.

И там был Чернаев, который был вором, и Быркин, который был флотским старшиной, и Мамарев, который, как они сказали, был доносчиком.

Все потянулись к уху Холли, и все были отведены в сторону.

Он казался равнодушным. Не резок в своем неприятии их историй, не груб. Равнодушный и бескорыстный.

Адимов хвастался планированием ограбления в Москве.

Целью Адимова должен был стать Государственный банк на Кутузовском проспекте. Он сам и двое коллег, и даже машина, найденная для побега, и самодельный пистолет, которого было бы достаточно, чтобы вывести из себя кассиров. Двести тысяч рублей в багажнике, и они вышли на улицу, и сели в машину, где тихо тикал двигатель, и влились в поток машин ... А глупая сука была на пешеходном переходе, и ее сумки были в обеих руках, и она замерла, не отступила назад, и машина сбила ее, вильнула, разбилась.

Тупая сука. Ну, они, черт возьми, не собирались останавливаться, потому что горел знак foot, а не из-за того, что трюм был заполнен. Нельзя поставить на ручной тормоз и сидеть сложа руки под звон будильника, потому что бабушка возвращается домой с ужином для своего зятя. Вильнул и врезался в фонарный столб. Трое мужчин в машине, все оглушенные, все наполовину контуженные, когда милиция вытаскивала их, а до дверей банка оставалось не более пятидесяти метров. Двенадцать лет, чтобы подумать об этом, прошло двенадцать лет, а не пять. И Адимов, казалось, ждал восхищения от Холли, когда рассказывал свою историю. Каждый новый человек в хижине выражал сочувствие по поводу неудачи Адимова, каждый считал это мудрым. Все, кроме нового незнакомца, англичанина.

На ухо Холли Фельдштейн прошептал о распространении самиздатовских материалов.

Скопированные и распространенные машинописные тексты, которые передавали поток несогласия с глазу на глаз тем немногим, кто верил в будущее перемен и окончательное разрушение монолита, который контролировал их жизни. По его словам, он участвовал в незаконном и опасном распространении информации, опасной потому, что арестованные рисковали быть отправленными в Институт судебной психиатрии имени Себского или брошенными на милость зеков в лагерях. Два года отсидел, и четыре осталось, потому что у одного в цепи не хватило сил выдержать допрос следователей КГБ на Лубянке. И он был горд в своей ничтожной и изолированной битве, и верил в туманную победу в будущем, и в настоящее мученичество. Он говорил о благородстве борьбы, а не о неудаче в достижении. По его словам, он был известен на Западе, его поддерживали в его агонии многие тысячи людей, он был утешен их отдаленным общением. Холли выслушал с холодной вежливостью, пожал плечами и повернулся на бок, чтобы поспать.

За столами на кухне Пошехонов обнаружил Холли.

Совместная история лагерей и его жизни была ясна, как горный ручей. Источник оберегаемой надежды и источник развлечений. Пошехонов сказал, что он нашел способ смеяться, он взял в руки копье насмешки. "Не слишком часто, ты понимаешь, но достаточно, чтобы уколоть их..." Его падение было быстрым и далеким, но оно почти того стоило, почти, и однажды, в один далекий день, появилась мечта о полете за пределы Родины. Это ждало его в Цюрихе, сказал бы Пошехонов, расплата. Была ли Холли когда-нибудь в Швейцарии, потому что там был банк? Он рассказал о Черноморском рыболовецком коллективе, где улов исчислялся не килограммами рыбного мяса, а граммами соленой икры осетра. Кооперативная компания по консервированию икры, и план был блестящим по своему соусу и сложности. Голландский бизнесмен предложил идею, замечательное изобретение... Банка икры, но на этикетке было указано, что это сельдь, и в качестве сельди она продавалась в Амстердаме до того, как этикетки были переведены в Голландию и поступили в магазины европейских столиц.

И ограбление было четко разделено, и часть средств попала на банковский счет, который был анонимным во всем, кроме своего номера. Это не могло продолжаться долго. Блестящий, но временный, и Пошехонову повезло, что его не застрелили вместе с двумя его главными сотрудниками. Пошехонов смог вызвать короткую ясную улыбку Холли, улыбку, которая была скованной и краткой.

Каждый по-своему - Адимов, Фельдштейн, Пошехонов - потянулся к Холли и помахал флагом интереса, озабоченности или дружбы. Все провалилось.

Холли была одна.

Погруженный в собственные мысли, он ждал вызова в Административный блок.

Спустя целую неделю после того, как Холли была доставлена в лагерь 3, капитан Юрий Рудаков отдал распоряжение, чтобы новая заключенная была доставлена в его офис.

Не то чтобы он медлил со своим долгом допросить всех отправленных в лагерь, кто был каким-либо образом, незначительным или значительным, особенным. Его собственная склонность привела бы его к этому первому собеседованию тремя или четырьмя днями ранее. Но вслед за личным делом Михаила Холовича пришли дальнейшие инструкции и брифинги по телетайпу в его офисе. Еще один материал с улицы Дзержинского, который он должен оценить. К тому времени, когда он почувствовал, что готов предстать перед Холли, он провел три ясных дня, запершись в этом кабинете и закрыв дверь для всех запросов.

Капитан был молодым человеком, ему еще не исполнилось двадцать восемь лет.

В тусклых коридорах Штаб-квартиры были те, кто говорил, что его возвышение было слишком быстрым. Рудаков знал о ловушках, знал о ножах, которые его поджидали. Офицер КГБ, ответственный за безопасность, как физическую, так и духовную, лагеря, был человеком, находящимся под судом. Его сила заключалась в том, что он узнал полигон для испытаний. Он уже был под судом раньше. В возрасте всего двадцати четырех лет он занимал должность офицера КГБ при 502-й гвардейской бронетанковой дивизии, дислоцированной в Магдебурге, Германская Демократическая Республика. Там он узнал, как полный полковник может вздрагивать и умолять в его присутствии. Он почувствовал силу своего положения, когда принес бутылку в комнату какого-то майора и предложил информацию о разговоре в столовой, когда он, уши КГБ, не присутствовал. Он видел, как дрожит желеобразный подбородок капитана, и знал, что это благодаря его форме и синим нашивкам подразделения. Он катился по американским горкам к высотной карьере, а теперь они послали его в это вонючее захолустье, чтобы еще раз испытать его решимость и способности. Если бы он победил и здесь , если бы он вернулся из Барашево без пятен дерьма и слизи этого места на своей сшитой на заказ форме цвета хаки, тогда путь вверх и только вперед был бы для него ясен. Капитан был эгоцентричным человеком, тем, кто верил в великие планы жизни. Он рассчитывал на судьбу, которая была намечена для его карьеры. Судьба бросила кости. Шестерки-близнецы упали, раскачивались, перекатывались, чтобы он мог их увидеть. Михаила Холовича отправили в лагерь 3, Зона 1.

Файлы рассказали ему свою историю - историю о редкой некомпетентности и возможностях для него.

В Москве был схвачен агент британских шпионских служб. Сильное создание и решительное в своих отрицаниях, но это должно было продлиться недолго. Конечно, на Лубянке проводились допросы, но это были непрочные дела, поскольку над их ходом висел меч освобождения человека. С самого начала возник вопрос об обмене. Все начальники, все офицеры высшего звена, украшенные золотыми галунами, не справились со своими обязанностями, когда дело дошло до уничтожения этого англичанина.

Там, где генерал-полковники, где полковники, где майоры штабов потерпели неудачу, идиоты-педерасты, у амбициозного капитана была возможность добиться успеха.

С тех пор как первое досье прибыло с поезда из Потьмы, Юрий Рудаков мало о чем другом мечтал, кроме своего триумфа на допросе над Михаилом Холовичем.

Теперь он сидел за своим столом, ухоженный маленький человечек с выражением силы на лице, и властностью в его худощавом теле, и резкостью в движениях. Решительный и активный молодой человек. Тот, кто поднимался. Тот, на ком солнце играло даже сквозь слой снежных облаков над крышами административного корпуса. На его столе не было бумаг, которые были заучены наизусть и заперты в его личном сейфе. В то утро за завтраком в их бунгало на окраине Барашево, в пределах легкой видимости от внешнего деревянного забора Зоны 1, он сказал своей жене, что ему предстоит получить большой приз... не завтра, не на следующей неделе, но у него было время, у него были месяцы времени, чтобы сломать этого ублюдка.

Пока он ждал, он понял, что не испытывал такого острого предвкушения и счастья с тех пор, как служил на передовой в Магдебурге.

Стук в дверь был уважительным. Рудаков побарабанил пальцами по столу, медленно отсчитывая пять секунд, затем тихо позвал, чтобы заключенного привели к нему.

Холли огляделся вокруг.

Офис, который мог бы занимать менеджер по персоналу фабрики в Дартфорде. Аккуратный стол, а за ним человек, который, возможно, пришел в субботу днем для дополнительной работы. Воротник клетчатой рубашки выглядывал из-под толстого синего свитера. Столик поменьше стоял рядом со столом с пишущей машинкой с высокой спинкой, признаком младшего руководителя, которому не выделили личного секретаря и который должен сам писать свои меморандумы. Сейф, картотечный шкаф, окно, занавешенное от сумерек лагеря и рифа дуговых ламп, которые окружали его. Календарь с цветной фотографией снежного пейзажа был установлен между картиной Ленина в рамке и портретом Андропова из Политбюро. Но пустынная комната, без ковра, без качественной мебели, без личных украшений. Выкрашенные в желтый цвет стены, которые были унылыми и с потеками конденсата.

Тепло от горячей трубы, которая проходила вдоль боковой стены, обдало лицо Холли, растирая холод, который поселился у него под туникой и рубашкой, когда он шел из лагеря с доверенным лицом из Внутреннего порядка. Одна неделя, и изменения коснулись падуба, зимние листья прилипли к газонной траве. Бездумно он встал не перед столом, а под углом к нему, чтобы быть ближе к трубам, и ему стало интересно, как долго продлится собеседование, потому что до звонка на кухню на ужин оставалось меньше тридцати минут, и боль от голода сжала его желудок.

Мужчина за столом был бы немного моложе его самого. Мужчина непринужденно развалился в своем кресле, и Холли встала. Мужчина был одет в облегающую повседневную одежду, а Холли была тонкой. Мужчина был гладко выбрит, от него пахло дезодорантом, а Холли была заросшей щетиной и воняла так, что он сам мог почувствовать всю мерзость. Мужчина был расслабленным и отдохнувшим, и Холли почувствовала, как усталость пронзила его разум, и в течение девяти с половиной часов он работал на Фабрике за токарным станком, который изготавливал ножки стульев. Этот мужчина обладал властью и давлением, и Холли не знала, каким взглядом он мог бы соперничать.

И если бы они были вместе в Хэмптон-Уик, если бы они сидели в гостиной его дома на юго-западе Лондона, тогда "Фиеста компании Холли" была бы на улице, и на нем была бы элегантная одежда, и виски с водой в его руке, и уверенность в его речи. Но это была не его территория. Он стоял в сырых ботинках, из-за которых снег промок до носков, и он ненавидел человека, который сидел за столом.

"Не хотите ли присесть, Холович?"

Холли выпрямился, пожал плечами, пытаясь избавиться от усталости, снова посмотрел в лицо мужчине.

"Я считаю, что это довольно тяжело, работа, которую вы выполняете как заключенный строгого режима. Вам было бы лучше сесть, Холович.'

Воздух был наполнен сигаретным дымом. Нос Холли отличается от сухой табачной пыли, которую использовали в хижине 2. Что-то из прошлого мира, часть глубокой памяти. Его ноздри затрепетали, перед глазами заиграла спираль дыма.

"Прости меня, я не подумал, не хочешь ли сигарету, Холович?"

"Я не курю ... Меня зовут Майкл Холли".

"Моя фамилия Рудаков", - рот Капитана растянулся в улыбке. "В моих документах сказано, что ваша фамилия Холович, именно так вас называют в досье".

'Холли... Майкл Холли.'

'И для тебя важно сохранять индивидуальность? Ты находишь это значительным?'

Холли уставилась на него сверху вниз.

'Если тебя зовут Холович или Холли, это важно для тебя? Это мой вопрос.'

Его руки были сцеплены за спиной. Холли вонзила ноготь большого пальца в плоть его руки. Пытаясь побороть усталость и иссушающее тепло комнаты, и его глаза моргнули, когда он пожелал, чтобы они прояснились.

"Если ты хочешь, чтобы я называл тебя Холли, тогда я буду называть тебя так. Для меня это несущественно, для вас это должно быть несущественно.

Ты будешь Холли, ты можешь быть Майклом Холли. Я начну снова. .. не хочешь ли присесть, Холли? Не хочешь сигарету, Холли?'

"Я буду стоять... Я не курю.'

Он распознал грубость, увидел, как Рудаков развел руки в жесте отказа от разумности.

"Тогда это твой выбор, что ты не сидишь, твой выбор, что ты не куришь, я прав?"

"Это мой выбор".

"Твой выбор, курить тебе сигарету или нет, мой выбор в отношении имени, которое я тебе даю. Буду ли я называть тебя Холович, или Холли, или мистер Холли, или Майкл, это мой выбор.

Буду ли я называть тебя по твоему номеру, это мой выбор. У меня есть выбор, и если я не пожелаю иного, у тебя нет выбора. Такова реальность вашего положения. Знай это. Для меня не важно, каким должно быть твое имя. Мне насрать, мистер Холли, как вас зовут. Это не то, что я стал бы с тобой оспаривать; твоя настойчивость в выборе имени забавляет меня. Однако пойми вот что - если бы я стал оспаривать этот вопрос с тобой, я бы победил. Я говорил о реальности вашего положения, и я хотел бы сейчас подробнее остановиться на этой реальности.'

Мышцы на его бедрах и икрах болели. Сладость сигареты одурманила его разум.

Помни, что ты ненавидишь его, Холли...

"Ты была здесь неделю, Холли, я был здесь в сто раз дольше. Я немного знаю о лагерной жизни. Я говорю тебе кое-что, я говорю тебе это как друг, потому что я испытываю к тебе симпатию... Холли, ты должна забыть прошлое, это то, что скажет тебе любой, кто провел время в лагерях, ты должна забыть прошлую жизнь. Имя Холли стоит за тобой, оно ничем тебе не поможет. То, что ты хочешь быть непокорным и стоять, когда можешь сидеть, - это отношение твоей прошлой жизни. Он перегнулся через стол, и его подбородок удобно лег на ладони, и в его словах была мягкость, которая противоречила резкости. "Нет никакого обмена, на который можно было бы обратить внимание, это в прошлом, так же как и твое имя в прошлом. Ты должен указать на свое будущее, ты должен задаться вопросом, суждено ли твоему будущему провести четырнадцать лет в Дубровлаге. Я думаю, что сейчас ты молодой человек, кем ты будешь через четырнадцать лет, и будет ли тогда иметь значение, Холович ты или Холли? Будет ли это иметь значение?'

Холли покачнулся на ногах. Он посмотрел мимо головы Рудакова на занавес. Он сосредоточился на том месте, где сквозняк раздул небольшую выпуклость в хлопке.

"Те, кто послал вас сюда, те, кто послал вас с вашей миссией против народа Советского Союза, они из вашего прошлого. Это ложь? Вы не у себя дома, вы не пересекли мост в Берлине... вы находитесь в Мордовии, в лагере строгого режима. Их рука недостаточно длинная, недостаточно сильная, они не могут вытащить тебя отсюда..

Прозвенел звонок, металлический и визгливый. Призыв ко всему лагерю поспешить на кухню. Для первого в очереди суп теплый, только для первого.

'Теперь я могу идти?'

"Свиное пойло, которым они тебя кормят, - это будущее. Ты учишься хорошо и быстро. Прошлое не имеет для тебя ничего, ничего, прошлое покинуло тебя. Те, кто послал тебя сюда, забыли тебя, похоронили тебя, втоптали в землю твою память. Я говорю правду, да? Если бы они не бросили тебя, тебя бы здесь не было, тебе бы не хотелось бегать по территории лагеря, чтобы выпить дерьмо, которое ты не дал бы своей собаке дома. Подумай об этом... '

'Теперь я могу идти?'

"Приятного ужина, радуйся своему будущему", - Рудаков откинулся на спинку стула, и на его лице появилась счастливая улыбка, затем он вскочил на ноги. "Я отведу тебя обратно в клетку... а утром я отдам приказ, чтобы тебя называли любым именем, которое ты захочешь.'

Они вместе ушли в ночь, и, когда открылись внутренние ворота, Рудаков крикнул в спину Холли: "Спокойной ночи, Майкл Холли, спокойной ночи. Подумайте о тех, кто послал вас сюда, подумайте о том, как они проводят свой вечер.

Думайте об этом, когда вы стоите в очереди на кухню, когда вы едите, когда вы ложитесь на свою койку. Помочись на них, Майкл Холли.'

Холли уверенно шла по утоптанной снежной дорожке, и смех сзади порывом ветра достигал его ушей.

"Мы будем часто встречаться, Майкл Холли. Ты узнаешь, что я могу быть тебе лучшим другом, чем те, кто послал тебя сюда.'

Внутренние ворота Зоны со скрипом закрылись, и Холли зашагала к дверям Кухни, где из света вывалился конец очереди.

Глава 6

Солнечный ожог покалывал шею заместителя госсекретаря.

Первый день возвращения с зимних каникул, первое утро, когда он снова надел свою белую рубашку, завязал галстук и снова надел свой любимый костюм в спокойную полоску.

Две недели на пляже в Момбасе, не в отеле, конечно, а в бунгало старого друга, который пережил свободу и независимость в Кении и все еще зарабатывал на жизнь импортом и экспортом из Восточной Африки. Прошло много лет с тех пор, как заместитель госсекретаря брал такой отпуск; его прежней склонностью была бы ловля лосося в реках западной части страны или выслеживание шотландских вересковых пустошей. Но его жена сказала, что пришло время воспользоваться возможностью надеть что-нибудь другое, а не толстый твид.

И солнечный свет пошел бы ему на пользу, сказала она, помог бы с артритом, который мучил его в левом тазобедренном суставе.

Солнечный свет с удвоенной силой. Девяносто градусов по Фаренгейту, в то время как сотрудники Century дрожали в Лондоне. Заместителю заместителя госсекретаря и раньше приходилось сталкиваться с "горячкой", но это было в смутные и мрачные времена, когда он был молод и амбициозен, участвуя в борьбе с повстанцами в далекой Малайе и Кении. Двадцать лет назад он познал духоту временных офисов без сквозняков в Куала-Лумпуре и Найроби, но, Боже, ты отвык от этого. По указанию своей жены он провел четырнадцать полных дней на солнце, которое отражалось от лазури Индийского океана. Он намазал себя маслом, и он готовил, и жарил, и тосковал по волшебным часам - полудню и шести, когда он мог выпить спасительный стакан джина с лаймом. Компания была хорошей, беседа расслабляющей и жизнерадостной, но, несмотря на все это, ограниченной. Заместитель госсекретаря мог бы рассказать о перспективах и разочарованиях своего хозяина, он мог бы узнать о проблемах с получением иностранной валюты в странах Третьего мира, о невзгодах, связанных с продлением вида на жительство, о трудностях содержания надежных слуг, но о своем собственном мире он должен хранить молчание. Заместитель госсекретаря возглавлял Секретную разведывательную службу Соединенного Королевства, и это не было предметом для сплетен и разговоров на окаймленной бугенвиллеями веранде, когда огни рыбацких блиндажей плавали внутри кораллового рифа... Ни за что, черт возьми.

Он был человеком, который мог быть честен с самим собой, и, честно говоря, он мог сказать, что ему было приятно и облегченно вернуться за свой рабочий стол серым лондонским утром понедельника. И в то же время стыдился несчастья, которое он сам на себя навлек. Рана, нанесенная самому себе, - так они называли солнечный ожог в старые времена борьбы с повстанцами. В дни CI ты дважды подумал, прежде чем снять свою окровавленную рубашку. Заместителю заместителя госсекретаря некого было винить, кроме самого себя, за раздражение, которое вызывал его накрахмаленный воротничок чуть ниже линии аккуратно подстриженных волос. Глупо, что-то вроде того, что он мог бы сделать в детстве, жалкое для мужчины его возраста.

Он захлопнул папку на своем столе, потянулся к своему портфелю и достал маленькую баночку с вазелином.

Он услышал стрекотание пишущей машинки Мод Фробишер в приемной, ритм, который указывал на то, что она вышла из себя, и с некоторой скрытностью он ослабил воротник, стянул галстук и вытер мазок вазелина по поврежденной коже. Если бы слух о дискомфорте DUS дошел за пределы его офиса, то по всему Сенчури-Хаусу поднялся бы шум, от библиотеки в подвале до администрации на десятом.

Заместитель госсекретаря недавно прибыл в Century. Прошло меньше года с тех пор, как он вошел в этот офис, оставив должность генерального директора Службы безопасности ради того, что он считал повышением, в то время как люди Сенчури отшатнулись от того, что они сочли политическим оскорблением. Служба безопасности и разведка были дальними сводными братьями. Между этими двумя тайными ветвями власти существовала небольшая братская любовь. Переезд из Леконфилд Хаус в Сенчури Хаус преодолел пропасть предрассудков и подозрительности. Разные животные и существа, с разным наследием и воспитанием. Смещение заместителя госсекретаря было приказано премьер-министром в качестве наказания Разведке, высшей службе.

На губах заместителя госсекретаря могла сложиться редкая гримаса. Это была рана, нанесенная Разведчиком самому себе, которая подняла его со статуса полицейского до статуса высокопоставленного дипломата. Чрезмерная секретность, нежелание консультироваться с высокопоставленными политиками, нежелание раскрывать карты на столе миссий и операций, и при всей этой скрытности не было большой эффективности и успеха.

"Я не позволю, чтобы ко мне относились как к чертову угрозе безопасности, - сказал премьер-министр заместителю заместителя госсекретаря, - я не потерплю действий, которые могут броситься нам в лицо, о которых я не знал".

Краткое сообщение заместителя госсекретаря было ясным и лаконичным. Служение должно было быть очищено. Разум должен был быть очищен от примесей независимого действия. Это принесло бы ему немного друзей в офисах Century, несколько уютных вечеров со своими подчиненными в мейфейрском клубе. Но, имея премьер-министра за плечом и доступ к правительственному креслу на расстоянии телефонного звонка, новый хозяин Century счел такие мелкие раздражения столь же незначительными, как натертая кожа под воротником в волдырях.

Завтра он скажет своей жене, чтобы приготовила рубашку из более мягкого хлопка.

Как новый человек в Century, владеющий новой метлой, он ожидал, что решения и политика будут поступать на его стол.

Когда его план реорганизации был завершен, тогда он мог ожидать большего делегирования, но не сейчас, не тогда, когда он навязывал свою волю Служению. Памятные записки на подносе возвышались горкой на его столе. Он деловито нацарапал шершавым медным почерком, которому научила его школьная учительница с холмов Брекона, свои мысли и указания на полях отпечатанных листов. Он работал энергично и со стойкими способностями. Он прочитал все, что было перед ним, вплоть до последних слов. Это был способ сохранить контроль над работой.

Среди бумаг была коричневая папка со штампом

"СЕКРЕТ". Номер ссылки был напечатан на белой бумаге и приклеен к папке. Чернильным карандашом было добавлено имя Майкла Холли.

Конечно, заместитель госсекретаря не был вне досягаемости Сенчури Хаус, находясь в Момбасе.

Дважды в неделю Второй секретарь в сопровождении офицера безопасности Высшей комиссии приезжал из Найроби с распотрошенным дайджестом о делах Службы, переданным по телексу из Лондона. Он знал о смерти Олега Деменова, ему рассказали о советском возмездии, ему сообщили о визите консула в тюрьму Лефортово.

Прежде чем открыть файл, он добавил свои инициалы в список читателей, приклеенный в правом верхнем углу.

До него там были немногие, кто читал досье на Майкла Холли.

Но ведь он сам никогда особо не интересовался случаем Майкла Холли. Этот человек был завербован до начала правления заместителя госсекретаря в Сенчури, завербован, арестован и предан суду. Договоренности о переводе Холли и Демионова были в основном делом иностранных государств и Содружества, и это правильно. Никогда не признавалось, что Майкл Холли, мелкий инженер, был кем-то иным, кроме ложно обвиненного представителя бизнеса, ведущего законный бизнес в советской столице. Морщинка раздражения искривила рот заместителя госсекретаря. Глупо и опасно посылать неподготовленного человека в Москву... недостаточная подготовка на рабочем месте в Восточной Европе

... некомпетентность... А теперь еще и окровавленная лодыжка от смущения. Такого рода дела, которые были бы недопустимы теперь, когда он возглавил Служение.

И все же дело едва не было благословлено странным и непредвиденным образом, Служба почти сорвалась с крючка, не поставив себе в заслугу... Невероятно, чертовски невероятно, что Служба оказалась на волосок от побега, в течение нескольких ударов сердца... Удивительно, что Советы еще не допросили и не сломали этого человека, невероятно, что они позволили суду за шпионаж продолжаться без доказательств признания. Была причина, по которой они отказались от привилегии иметь поющую канарейку на скамье подсудимых. Они, вместе со своими британскими коллегами и братьями по ту сторону Занавеса, думали только об обмене. Они хотели вернуть Демионова.

Возможно, это было решение, принятое генералом КГБ на Лубянке, возможно, документы попали в Политбюро или даже президенту, но дело не было доведено до конца.

Между двумя командами далеко разделенных разведчиков существовало невысказанное и незарегистрированное взаимопонимание ... С теми педерастами, которых он унаследовал, было возможно все. Минимум дипломатических намеков на Холли в обмен на возвращение домой главного оперативника, которым был Деменов.

Но Демионов был мертв. Демионов отправился домой на прошлой неделе в искусно сделанном гробу, затемненном внутри грузового отсека авиалайнера "Туполев".

Легкая прогулка Холли закончилась.

Они хотели бы чертового признания, они хотели бы разоблачения, они хотели бы выдоить человека. Заместитель госсекретаря потер переносицу, наблюдая, как чешуйка кожи совершает пируэт, опускаясь на открытые страницы файла. Черт... Каким бы дураком он выглядел, если бы его лицо очистилось. Он снова намазал себя вазелином, размазал желе по носу. Он потянулся к своему телефону.

"Мод, я бы хотел, чтобы мистер Миллет, сотрудник отдела Восточной Европы, поднялся.

Как можно скорее, пожалуйста...'

Всякий раз, когда он разговаривал с женщиной, он сожалел, что не подтвердил свои полномочия и не потребовал, чтобы Гвен уволили из Леконфилда и перевели вместе с ним, но в отделе кадров Сенчури сказали, что у него должна быть секретарша, которая знает все тонкости Службы, и он согласился. Прохладная маленькая женщина-лягушонок, таково было его представление о Мод Фробишер, и, вероятно, питающая скрытую любовь старой девы к своей уволенной предшественнице. Поскольку ей это так не понравилось, он испытал мимолетное удовольствие, называя ее по имени.

Заместитель госсекретаря подумал, что ему понравился внешний вид Алана Миллета. Молодой человек без педантичности, которую, по мнению заместителя госсекретаря, он мог распознать во всех учениках государственных школ, без тщеславия Кембриджского колледжа.

"Садись, Миллет".

"Благодарю вас, сэр".

Заместитель госсекретаря проникся уважением, ненавидя снисходительность. Прежние годы в колониях с режимом ранга наложили свой отпечаток.

"Майкл Холли..."

"Да, сэр".

'Где он сейчас?'

"Мордовская АССР, в комплексе Дубровлаг, лагерь 3, мы думаем..."

'Это Барашево, верно?'

"Правильно, сэр".

Заместителю заместителя секретаря было приятно продемонстрировать свои знания. Если начальник не освоился с мелочами, то его подчиненные могут прятаться за маской его невежества, это была любимая тема заместителя госсекретаря.

"Они собираются попытаться сломать его... ты согласен?'

"Я согласен, что у него впереди трудные времена, да".

"Чертовски крутой, Миллет ... И что он собирается делать, когда дела идут тяжело и скверно, какова его точка перелома?"

"У каждого есть точка перелома, сэр".

Миллет поерзал на своем стуле. Это был первый раз, когда он был один и через стол от заместителя госсекретаря.

"Это клише, Миллет. Этот человек не был подготовлен к глубокому допросу. С таким же успехом ты мог бы отправить его голым в интимные места. Мне нужна информация, Миллет, я хочу знать, как он собирается справиться. Мы никогда не признавались в причастности, он тоже, я хочу знать, так ли это будет продолжаться. я хочу знать, будем ли мы краснеть, когда они пригласят его в Министерство иностранных дел на пресс-конференцию, и он проболтается.'

"Это трудно сказать, сэр".

"Конечно, трудно сказать. Это невозможно, невозможно, потому что ты не знаешь, Миллет, домашнее задание не было сделано. Когда ты выполнишь это домашнее задание, тогда ты вернешься и дашь мне свой ответ.'

"Да, сэр".

'Мне не нравится пребывать в неведении, Миллет, я ненавижу это. Премьер-министру это тоже не нравится. В лагере 3 будет яркий маленький человек, очень умный и на подъеме, и ваш Майкл Холли будет его гордостью и радостью, и когда он сможет привезти вашего человека на пресс-конференцию, он будет очень самодовольным. И я скажу тебе, кем мы будем, мы будем на полу, и там, внизу, больно. Ты понимаешь меня?'

"Да, сэр".

"Когда вы поймали в сети этого молодого человека, непроверенного, необученного, вы сказали ему о риске?"

"Не совсем, сэр. Ну, на самом деле это не обсуждалось.'

"Должны ли были обсуждаться эти риски, мистер Миллет?"

"Я не хотел вдаваться в подробности больше, чем это абсолютно необходимо. Но, возможно, возможно, их следовало обсудить. Да, сэр.'

'И если бы они обсуждались, тогда он, возможно, не поехал бы. Об этом, безусловно, стоит поразмыслить, мистер Миллет.'

"Да, сэр".

"Тогда иди своей дорогой, парень, и я предложу тебе одну мысль, которая поможет тебе прийти в себя. Майкл Холли не приходил к вам, вы завербовали его. Ты поместил его туда, где он сейчас. Лагерь 3 в Барашево не будет веселым, ни летом, ни зимой. Там будет чертовски ужасно. Ты не забудешь этого, Миллет?'

"Да, сэр". Миллет поднимался со своего стула. Нет... Я имею в виду, нет, я не забуду этого, сэр.' _

Крыша крыльца была неглубокой. Это давало Алану Миллету слабую защиту от дождя, который шел через улицу и бил по его телу.

Он дважды позвонил в колокольчик, прислушался к его перезвону и услышал, как вдали открылась дверь и раздались голоса.

Он был прижат к деревянной поверхности, его бедра сильно прижимались к почтовому ящику, и он проклинал медленную реакцию. Под плащом его брюки были влажными, а ботинки потускнели от намокания.

Дверь открылась, всего на несколько дюймов, на пределе защитной цепочки.

"Приношу свои извинения за то, что явился без предупреждения... это мистер Холли, не так ли?'

"Я Холли, Стивен Холли".

Старик, серое от старости лицо, притупленное несчастье в глазах. Полосатая рубашка без воротничка и брюки, которые удерживались на стройном животе подтяжками, и ковровые тапочки коричневых тонов в клетку, и запах трубочного табака. Он говорил по-английски с сильным акцентом жителя Центральной Европы, и в его словах чувствовалась дрожь.

'Кто ты? Чего ты хочешь?'

"Меня зовут Алан Миллет. Я из Министерства иностранных дел, я хотел бы поговорить с вами о Майкле. ' Он репетировал это, пока шел со станции, но это все равно вырвалось. Он чувствовал себя обманщиком.

"В Министерстве иностранных дел есть мистер Карпентер, мы имеем с ним дело..." Это другой отдел, другое дело".

Дождь стекал по носкам Миллет.

"Мистер Карпентер не сказал нам, что кто-то еще приедет".

"Я наполовину утонул здесь, мистер Х о л л ы... Я бы хотел зайти внутрь. ' Миллет изобразил губами то, что, как он надеялся, было обаятельной улыбкой.

И он был принят.

Он вытряхнул свое пальто на улицу, и Стивен Холли понес его перед ним по коридору, который вел в подсобное помещение, где горел коксовый котел с окном, а пальто было повешено на каминную решетку. Женщина с коротко подстриженными седыми волосами сидела со своим шитьем поближе к огню, а на коленях у нее покоился кот, и она со страхом смотрела на Миллета и, казалось, предупреждала своего мужа, что это незваный гость. Это была аккуратная, драгоценная маленькая комната, от полированного линолеумного пола до заполненного книжного шкафа с работами на английском и русском языках, от сияющих под стеклом фотографий далеких пейзажей до квадратного стола , покрытого пластиковой скатертью и накрытого для трапезы. это мистер Карпентер, который приехал из Министерства иностранных дел, чтобы повидаться с нами. Никто другой никогда не приходил.' Женщина повторила за своим мужем. это довольно большое место, миссис Холли. У нас там много разделов... '

"Чего ты хочешь от нас?" Для человека такого изломанного телосложения в голосе Стивена Холли слышалась странная резкость.

Чего он хотел? Ну, вы же не говорите двум старикам, что через год с небольшим вы опоздали выяснить, какой стойкостью будет обладать их сын, когда дело дойдет до лучших методов допроса в КГБ. Если они используют шумовую машину, если он не будет спать неделю, если это резиновые дубинки, если это электроды, если это прощение в обмен на вкусности... ну, ты не должен говорить это двум пожилым людям. Медленно, сказал он себе, медленно и осторожно, потому что течение не будет легким, а они напуганы и чужие, и одни, без волнореза, за которым можно было бы укрыться. Чего он хотел?

"Мы очень беспокоимся о Майкле, вы оба должны это понимать. Мы очень усердно работали, чтобы вывезти его из Советского Союза - ну, вы все это знаете, мистер Карпентер вам рассказал, и он расскажет вам, что пошло не так ...'

"Мистер Карпентер рассказал нам, почему они не освободили Майкла". Стивен Холли говорил резко, как будто теперь сожалел о своем решении впустить незнакомца.

"Я один из команды сотрудников Министерства иностранных дел, которые будут постоянно работать над делом Майкла. Я подумал, что было правильно, что я должен поговорить с тобой, попытаться составить лучшее представление о Михаиле.'

"Вы хотите знать, сможет ли он пережить свой приговор?"

"Я бы не стал выражаться так прямо... тем не менее, мы очень обеспокоены Майклом, мистер Холли.'

"Ты знаешь что-нибудь о Дубровлаге?"

"Я немного знаю об этом".

"Вы хотите знать, сможет ли он пережить четырнадцать лет в лагерях, возможно ли это для нашего сына?"

"Мы чувствуем, что чем больше мы знаем о Михаиле, тем больше мы можем ему помочь".

Кот зевнул и потянулся, сверкнули его зубы и когти, затем он повернулся спиной к Миллет и снова устроился на коленях матери Майкла Холли. Пожилая женщина уставилась на него, и ее глаза были яркими и пронзительными, и серебряный наперсток упал на подол ее платья, и теперь ее кулаки были сжаты, как будто она пыталась что-то вспомнить, а ее муж с тревогой наблюдал за ней, как будто он был свидетелем того, что она воевала внутри себя. Алан Миллет стоял спиной к огню, чувствуя свою несостоятельность, и ждал, пока женщина успокоится.

"Ты сказал, что тебя зовут Миллет... ты сказал, что пришел сюда, чтобы узнать больше о нашем сыне.'

"Алан Миллет, миссис Холли. Да, я сказал...'

Она приказала ему замолчать взмахом узкой, лишенной плоти руки. Рука зависла перед книжным шкафом, а затем метнулась к книжному шкафу и достала переплетенный дневник. Пальцы пробежались по страницам, как будто там была ссылка, которая была знакома. если вы мистер Алан Миллет, то вы пришли к нам с обманом.'

Мир рушился вокруг него, и он еще не знал, с какой стороны обрушится катастрофа, знал только, что ее приход был несомненным. я не понимаю, что вы имеете в виду, миссис Холли.'

"Мой сын вел дневник ... За три недели до того, как он улетел в Москву, он записал, что встретил Алана Миллета... за четыре дня до своего отъезда он снова встретился с Аланом Миллетом... почему сейчас этот Алан Миллет говорит о нашем сыне так, как будто он ему незнаком? Почему...?'

Всего лишь хрупкое маленькое создание, не так ли, ветер мог подхватить ее и отбросить прочь, но она уничтожила его так же уверенно, как если бы ударила рукояткой кирки по его животу.

'Я не могу ответить. Ты знаешь, что... ты понимаешь, что

... Мне жаль.'

В комнате вокруг Миллета воцарилась тишина. Он увидел тени, которые тянулись от мебели, которые ускользали от мужчины и женщины его жизни. Когда они встретились в пабе и хвастались легкостью отправки посылки, которую должен был доставить Майкл Холли, он никогда не думал о таком моменте, как этот. Он хотел только уйти, вырваться из окружавшего его круга упреков и травм.

"Мой сын выживет, мистер Миллет. Это то, что ты хочешь услышать от меня? Михаил выживет. Если он будет отбывать каждый день вынесенный ему приговор ... даже если ты дезертируешь из него ... он выживет. Он никогда бы не поклонился им. Я знаю своего сына, мистера Миллета.'

Слезы потекли по ее лицу и прочертили яркие линии на посеревших щеках, а затем она уронила голову на руки.

"Вам лучше уйти сейчас, мистер Миллет", - сказал Стивен Холли.

'Тебе не следует приходить к нам снова.'

Алан Миллет снял свое пальто с каминной решетки и увидел, что капли воды образовали лужицу на покрытом линолеумом полу. Он вышел из парадной двери, и когда он был за пределами укрытия крыльца, он почувствовал, как дождь обжигает его щеки.

Он шел по блестящим тротуарам, пересекал улицы, где дождь отражался от асфальта. Он дрожал в дверях магазинов, ожидая, когда светофор даст ему зеленый. Он пересек этот пригород юго-западного Лондона с его кирпичными террасами "Дороги Лондона" и двухквартирными домами "Сноукем".

Странный квест для него, эксцентричный Грааль, который он искал.

Это было место, где советский мир был частью книг, газет, телевизионных шоу и журналов

- не осязаем. И Алан Миллет проложил путь, чтобы выяснить, насколько хорошо человек может противостоять изощренности современного допроса в руках мастеров этого искусства.

Задник должен был быть получше, что-то, что больше отдавало драматизмом и меньше голой обыденностью этих скромных домов.

Он встретил школьного учителя, ныне на пенсии.

Алан Миллет сидел в гостиной, заполненной книгами по современной английской истории и фотографиями маленьких мальчиков, выстроившихся в ряды позирующей футбольной команды. Он наблюдал за человеком, который перебирал в памяти события многих лет. Он слышал о мальчике, который был одиночкой - но, знаете, не одиноким - довольным тем, что был сам с собой, довольный собственной компанией. я не думаю, что он нуждался в остальной части класса, я не думаю, что он даже нуждался в нас, своих учителях. Очень замкнутый ребенок, если вы понимаете, что я имею в виду. Очень сильный по-своему, не чванливый и не кичащийся своим весом, но обладающий огромной внутренней силой. Ты будешь ценю, что это было много лет назад, что мальчики приходят и уходят из-за школьного учителя, они немного призрачны. Но я помню это еще... Никакого настоящего блеска, ничего выдающегося в классе или спорте, но там была индивидуальность. Я полагаю, вы хотите от меня пример ...? Что ж, я скажу вам вот что, он не был исключительно силен, но никто из других парней никогда не дрался с ним. Это довольно неудачный пример, но никто из них никогда не осмеливался обругать его. Вокруг него была какая-то аура. Другие мальчики сторонились его, а он, казалось, не замечал отсутствия их дружбы... Боюсь, я не был вам очень полезен, мистер Миллет.'

В Кингстонском техническом колледже, расположенном через реку от Хэмптон-Уик, был преподаватель машиностроения.

Миллет доехал на автобусе до довоенного неэлегантного здания колледжа, расположенного недалеко от набережной Темзы, и благословил тепло, которое он обнаружил на верхней палубе.

Лектор сначала был недоволен тем, что его вызвали с учебного занятия, прежде чем его тщеславие было подпитано магическими словами "Министерство иностранных дел и по делам Содружества". На нем был галстук-бабочка, вельветовый пиджак и замшевые туфли, и Миллет показалось, что он держится на приличном расстоянии от любого рабочего места. Он усадил своего гостя в маленьком кабинете, смешал растворимый кофе с помощью свистящего электрического чайника и пустился в монолог о своих мыслях о Майкле Холли.

"В академическом плане не было ничего, о чем можно было бы кричать с потолка, на самом деле я не думаю, что он находил эту работу легкой, но там была самоотверженность, которую могли бы использовать некоторые из его современников с такими же способностями. Если он чего-то не понимал, ему не хотелось вставать и спрашивать, вместо этого он сам разбирался в этом, иногда мне казалось, что он занимался этим всю ночь. Если бы я задал ему вопрос, он ответил бы серьезно, но если бы я задал вопрос и подождал, кто из студентов ответит на него, я мог бы гарантировать, что это никогда не будет Холли. У него и в мыслях не было произвести впечатление на меня или на кого-либо еще, если уж на то пошло. Я не думаю, что у него здесь было много друзей, и уж точно ни один из них не продержался бы после того, как он получил диплом. Он никогда не был на "Отлично", ни по письменной работе, ни по практическим занятиям, но "Отлично" было достаточно последовательным. Ты знаешь, в каком-то забавном смысле он был действительно довольно чопорным. Однажды в колледже плавало немного героина, и там были два студента, которые были толкачами - я думаю, так их называют, - и они оба были избиты. Я не имею в виду, что их просто немного поколотили

... они были разбиты, у одного были наложены швы и сломана челюсть, у другого - сильный ушиб живота. Вы могли видеть царапины на костяшках пальцев Холли в течение нескольких дней после этого, и никто никогда ничего не говорил об этом. Об этом просто не упоминалось

... Я читал об этом бедняге, что эти негодяи сфабриковали против него обвинение в шпионаже, и ему предстоит долгие годы служить в России. Надеюсь, я не шучу, но они отлично проведут с ним время... Я объясню вам это по-другому, мистер Миллет. Он был немного пугающим. Он мог заставить остальных из нас, взрослых и детей, казаться довольно легкомысленными. Никому это не нравится, не так ли?'

Обращаясь к приходскому священнику церкви Святой Марии и Святого Петра. Чай и простое печенье в гостиной кирпичного дома викария.

"Я не смогу вам помочь, мистер Миллет. Да, я знал о нем, но мне никогда не удавалось заарканить его. Он никогда не посещал богослужения, он никогда не приходил в Молодежный зал. Я думал, что у него могло бы быть место в Молодежной организации, мне казалось, что он мог бы стать лидером, если бы его поддерживали. Я пытался и потерпел неудачу, мистер Миллет. Это было разочарованием для меня. Ну, ты всегда сожалеешь, если проговоришься кому-то, кого ты считаешь лидером. Откуда я знал, что он был лидером? Вы можете сказать, мистер Миллет, это не то, что можно скрыть. Все, что я могу сказать, это то, что я потерпел неудачу, и в данном конкретном случае я сожалею об этой неудаче.'

Он сел на поезд обратно в Лондон и на такси доехал до Чаринг-Кросс. Затем другой поезд в направлении пригородного пояса Кента и Дартфорда. Сошел с поезда до того, как его маршрут достиг пригородов. На станции он спросил, как пройти к промышленному району, и прошел его пешком за четверть часа.

Инженерно-производственная компания "Леттерворт", гласила вывеска. Марк Леттерворт был высоким мужчиной, на его лице и плечах тяжело лежал груз экономического спада.

"Вот что я вам скажу, мистер Миллет, два или три года назад у меня не было бы времени сесть и поболтать о парне, которого я не видел больше года. То, что у меня есть время, - это чертова катастрофа. На меня дышит банк, и в пятницу утром нужно заполнить сорок две пачки с зарплатой, а телефон не звонит, когда приходят клиенты. Я скажу тебе это, чтобы ты знал, что у меня тоже есть проблемы. Не такие проблемы, как у молодого Майкла, но у меня их достаточно, чтобы продолжать. Я тоже скажу тебе это, и это напрасно, кто-то сбросил этого парня прямо в дерьмо, кто-то сбросил его в дерьмо с огромной высоты. Видите ли, я никогда не верю в дым без огня, и когда нашего человека арестовывают по обвинению в шпионаже, тогда я говорю себе, что кто-то добрался до него, кто-то попросил его об одолжении, кто-то обошел его. Я не знаю, были ли вы когда-нибудь в России, мистер Миллет, я был. Я был там постоянным посетителем. Верно? Это не самое легкое место, но бизнес там работает, а бизнес - это деньги, а деньги - это заработная плата, а заработная плата - это то, что делает мою рабочую силу счастливой.

Понимаете меня, мистер Миллет? Что я знаю о Москве, так это то, что вы держите нос в чистоте и выполняете работу, которую намеревались выполнить, и таким образом не испытываете никаких хлопот. Я скажу тебе вот что ... Три раза, прежде чем он уехал, Майкл просил у меня время, чтобы съездить в Лондон, и говорил, что у него проблемы с визой. Три поездки в Лондон. Мне никогда не приходилось совершать более одной поездки в консульство для получения какой-либо моей визы. Кто-то подставил его, и этот кто-то мне не друг, мистер Миллет. Я не знаю, какую продуктивность вы должны демонстрировать на своей работе, в моей это книга заказов. Мне нужно было избавиться от этого обычая в Советском Союзе, мне это было чертовски нужно.

Мы были заморожены там, и этот заказ стоил пару миллионов фунтов стерлингов, и это добавляет к изрядной куче пакетов с зарплатой. Вы спросили меня, каким он был, мистер Миллет...

Я собирался сделать его режиссером, чертовски хорошим молодым человеком, жестким, справедливым и прямолинейным. Никто не переступал через него, ни я, ни заказчик, ни рабочая сила. Это кровавая трагедия, что он там, где он есть, и это правда. Без него место становится еще беднее ... Это то, что вы хотите знать, мистер Миллет? Единственное, что у него не сработало, это его брак, возможно, его жена даст, вам другое мнение ... Не говорите мне, что вы не знали, что он был женат и разошелся, мистер Миллет ... Чертовски плохо разбираетесь в работе на местах, не так ли?'

Прежде чем он достиг небольшого квартала с дюжиной квартир для ночлега, Алан Миллет знал, что это будет его последний звонок.

Все еще шел дождь, всю неделю лил дождь, и его пальто едва просохло с предыдущего вечера, а ботинки все еще были мокрыми и не поддавались чистке, которую он пытался почистить за завтраком. Это был бы последний звонок, а после него - жара офиса в Century, который он делил с двумя другими. Еще один визит, и фотография человека, который доставил посылку в Москву, была бы более полной и приемлемой в качестве памятной записки заместителю госсекретаря.

Найти ее не составило труда. Свидетельство о браке в Лондоне и телефонная книга сделали всю работу за него. Он позвонил не для того, чтобы договориться о встрече, лучше появиться у двери и нажать на звонок, как любой другой скупой частный детектив. Ну, он был ненамного больше, не так ли? Бродил по улицам и заглядывал в окно жизни человека, и след привел его к квартире на втором этаже миссис Анджелы Холли (урожденной Уэллс), в двух милях от дома ее бывшего мужа и родителей мужа. Восемь часов утра, и если она пошла на работу, то он надеялся еще успеть перехватить ее до того, как она запрет входную дверь и не допустит вторжения мужчины со Службы.

В квартире играло радио, под его пальцем позвякивал звонок.

Она была очень хорошенькой.

Прямые светлые волосы, тонкое лицо и широкий рот с выражением ожидания, как будто все, что произошло, что было неожиданностью, было волнующим и желанным. Зеленый свитер, который подчеркивал фигуру, и вязаная юбка в тон. Симпатичная девушка, которая должна быть с мужчиной, а не девушка, которой следовало сидеть рядом с адвокатом в суде по бракоразводным процессам на Главной улице.

Миллет играл в игру с изображениями на тротуаре снаружи, ожидал увидеть взъерошенную женщину, которая носила знаки неудачи.

И девушка была прелестной, очаровательной, свежей и предвкушающей.

"Да...?"

'Я Алан Миллет, министр иностранных дел и по делам Содружества..

"Да..

"Могу я войти, пожалуйста?"

"Конечно, ты можешь, но ты будешь сидеть один весь день

- Я уже собираюсь уходить.'

"Куда ты идешь?"

"Городок... недалеко от Стрэнда. Скучное старое строительное общество.'

"Я бы хотел пойти с тобой".

"Пожалуйста, сделай сам... Принеси молоко, можешь?... Я чертовски опаздываю, и это обычно.'

Он поднял с пола две упаковки молока и пластиковую коробку с полудюжиной яиц. В конце коридора, ведущего от входной двери, была кухня, где он нашел холодильник. Он услышал, как она насвистывает радио за полузакрытой дверью того, что, как он предположил, было ее спальней, и там была еще одна дверь, которая могла вести в гостиную. Квартира, не более того, что-то подходящее для одинокой девушки, подходящее для девушки, которая жила без мужчины. Она выбежала из спальни и схватила пальто со стула в коридоре. Миллет ухмыльнулся и вышел на лестничную площадку, и за ним весело хлопнула дверь. Он последовал ее примеру, и они наполовину побежали, наполовину прошли пару сотен ярдов до станции, и она вела, а он следовал. У него не было билета, а у нее был Сезон, и пока он стоял в очереди к окошку, они опоздали на один поезд, и она закатила голову и глаза и, казалось, подумала, что это шутка, и когда подошел поезд, в голове Миллета была только одна мысль. Как, во имя всего Святого, это могло пойти не так?

Пригородный поезд, остановка на каждой станции, все места заняты мужчинами в серых костюмах, которые прятались друг от друга за своими газетами и пленкой сигаретного и трубочного дыма.

Итак, они стояли, сцепив руки на багажной полке над головами, и Миллет увидела, как глаза попутчика скользнули по чертам лица девушки, как будто они смотрели на журналы на верхней полке за прилавком газетного киоска. Как могли Майкл Холли и эта девушка расстаться?

"Я хочу поговорить с тобой о Майкле".

Она нахмурила лоб, прошло три года с тех пор, как я видела его, задолго до всего этого дела. Вы сказали Министерство иностранных дел?... Я не видел его с момента раскола. "На самом деле это конфиденциально, но мы надеялись вернуть его. Это не сработало. "Я не знал".

Сумасшедший. Поезд, покачивающийся между Кингстоном, Норбитоном и Нью-Мэйденом, и член постоянного персонала Службы, разговаривающий с незнакомцем о внештатном рекруте, которого уволили. Они бы оторвали ему яйца в Сенчури за это.

'Советы теперь перевели его в Трудовой лагерь'.

"Они ужасны?"

"Довольно ужасно". Я не знаю, как я могу тебе помочь. Я говорил тебе, это было давно

...'

Он чувствовал себя свиньей, занудой. Ему было стыдно за себя, и он наклонился к ней, и аромат, которым она нанесла на шею в спальне, коснулся его ноздрей.

"Что сломало его, миссис Холли?"

"Министерство иностранных дел, вы сказали? Этим занимается Министерство иностранных дел?'

Впервые он увидел в ней нервозность, нерешительность маленькой девочки, потерявшейся. Он вел себя как ублюдок, потому что таким образом открылась внутренняя дверь.

"Я сказал Министерство иностранных дел, миссис Холли. Почему он сломался?'

В ее смехе сквозил страх, и мужчина, чей локоть застрял в ребре Алана Миллета, повернулся к девушке. Она улыбнулась и смело посмотрела в лицо Алану Миллету.

'Я буду говорить с тобой все время, пока мы будем в этом поезде. Ты не приходишь в офис, ты больше не приходишь ко мне домой...'

"Согласен", - тихо сказал Миллет. - Даю вам слово, миссис Холли.'

"Я думаю, что все еще люблю его, я думаю, что буду любить его всю свою жизнь. Я никогда не разлюбливал его, ни когда он вернулся домой, ни когда мы были в суде, ни сейчас, спустя три года.

Он мужчина, которого женщина хочет любить. Ты чувствуешь себя очень гордым, когда ты с ним. Видите ли, мистер Миллет, он само совершенство.

Что говорит эта глупая сучка, это то, о чем ты спрашиваешь, не так ли? Он пунктуален, я опаздываю. Он аккуратный, я бросаю все куда попало. Он говорит, когда ему есть что сказать, я буду говорить о чем угодно с кем угодно. У него терпение и спокойствие, я теряю самообладание и кричу, кричу. У меня никогда не было возможности пожаловаться на него... ты знаешь, что это значит? Ты можешь представить, что это такое, л и к е... Я не могу выразить это должным образом. Он был чем-то вроде мученика, как будто все мои недостатки были камнями, которые были брошены в него и на которые он никогда не жаловался. Если бы он накричал на меня тогда, я бы бредила, тогда я могла бы жить с ним... Ему не нужна была жена, ты можешь в это поверить? Он не нуждался ни во мне, ни в ком другом. Он самостоятельная сущность... '

'Я сказал, что там, где он сейчас, было бы довольно ужасно, как он там справится?'

Она пронзительно хихикнула и прижалась к нему, когда поезд накренился на поворотах на подходе к Ватерлоо.

'Я не обязан отвечать на это, не так ли? Я имею в виду, ну, это довольно очевидно из того, что я сказал... Я сказал тебе, что я любил его, это Божья истина, я люблю его, и я говорю тебе, что они могли бы создать такое место только для него.'

Поезд остановился. я сказал, что вам не следует возвращаться ко мне, мистер Миллет, и вы согласились.'

"Я дал слово, миссис Холли, спасибо вам".

Миллета и девушку подтолкнули к двери, выгнали из кареты.

Улыбка осветила ее лицо, и она похлопала его по руке, а затем она развернулась на каблуках и, покачивая бедрами, ушла в спешащую толпу.

Глава 7

Холли в одиночестве работала на токарном станке, который изготавливал ножки стульев.

Вокруг него другие машины молчали, были закрыты.

Пилы, рубанки, стамески и молотки были оставлены. Скамейки были пусты. У него дома была только Холли. Он стоял спиной к окну и не обернулся, чтобы бросить взгляд на давку зеков, которые корчились на грязных окнах. На его лице не было никакого выражения, только пустой кожный покров голода и усталости.

Сначала гражданские мастера, которые каждое утро приходили на фабрику из деревни Барашево, кричали, что люди должны оставаться на своей работе, но их протесты привели к битве, которую он не мог выиграть. Доверенные лица Внутреннего порядка добавили свои голоса, и они тоже были проигнорированы. Два крыла власти смирились с поражением, а затем присоединились к рабочей силе в windows. За стеклом было беспорядочно расставленное кольцо охранников и собак, которые, казалось, не были уверены, стоит ли смотреть в ответ на искаженные лица, прижатые к стеклу стекла, или вместо этого наблюдать за спиральным столбом дыма и языками пламени, которые играли у его подножия. Над высоким деревянным забором, который был границей территории завода, была видна только крыша комендантской будки, но огонь был сильным, а дым еще выше. Там было на что посмотреть каждому. Как дети, заключенные наслаждались зрелищем, и их наслаждение усиливалось воем сирен, криками и потрескиванием старого дерева в огне.

Холли услышала сквозь гул мотора своего токарного станка сценарий звука, который нес огонь, и услышала также счастье мужчин, которые покинули свои рабочие места.

"Все файлы, все файлы по делу ублюдка, все там, чтобы сжечь, все исчезло".

"У них будут только ведра с песком, у них не будет запаса воды. Я видел шланги на прошлой неделе, они не были осушены, они намертво замерзли в своих кольцах.'

"Ты видел свинью Кипов?" Он прибежал, как жирная свинья, его форма наполовину сгорела на его гребаной спине.'

"Как там мог начаться пожар?"

"Скорость, с которой это распространялось, не электрическая, это распространялось как хлопок пирога".

"Черт, как это началось, так и случилось. Черт возьми, как это началось.'

Холли знала.

Холли могла бы ответить на болтовню через его плечо.

Он взял другой кусок необработанного дерева, который был грубо вырезан в мастерской по всему комплексу при подготовке к завершающей работе токарных станков.

Древесная стружка и пыль в неуклюжем беспорядке поднялись с пола рядом с его ногами. Большой холм рядом с ним, но ежедневная норма, которая была так ценна для администрации лагеря, в тот день оказалась бы недостаточной.

Чертовски опасный этот токарный станок, подумала Холли. Ни один Закон о безопасности на производстве, принятый в Британии за последние пятьдесят лет, не нарушил бы открытые и неэкранированные детали, и половина мужчин, которые ими пользовались, носили шрамы на руках, доказывающие опасность. Там должны были быть перчатки, защитные очки и маски для лица, чтобы удалить пыль от смолы и лака. И люди работали без этих предметов первой необходимости, потому что работа была пищей, а пища была жизнью.

Холли знала, как начался пожар в кабинете майора Василия Кипова.

В его сознании, которое охраняли серые, незаинтересованные глаза и желтоватый, сильно втянутый лоб, Холли могла представить процесс, когда спичка, зажженная в невинности, упала на зажигательное устройство. Он искал лазейку в их защите, он нашел эту щель в первый раз, когда спросил. Самодовольные, не так ли? Веря в свою власть настолько тотально, что они не могли представить простого заключенного, просто отбросы общества, осмеливающиеся дать сдачи. Откинься с интересом.

И проценты были высокими по основной ставке, и теперь пламя спадало, потому что им почти нечем было питаться.

Бригадиры снова призвали мужчин вернуться к своей работе. Они пришли, когда огонь опустился ниже уровня высокого забора. По цеху прокатился грохот, когда моторы оборудования, вяло кашляя, вернулись к жизни.

Старый вор, Чернаев, из хижины 2. был рядом с Холли. Седой мужчина, похожий на гнома, с лицом белым, как офисная бумага, и перцовой щетиной на щеках и подбородке.

'Тебе не было интересно? Ты здесь три недели - я говорю тебе, когда пройдет три года, ты побежишь к окну вместе со всеми нами.'

Холли не отрывал взгляда от своей работы.

"Как долго ты здесь находишься?"

"Пять лет в этом лагере, до этого двенадцать лет в Перми.

Они называют меня вором Чернаевым. Я не был вором семнадцать лет, был бы шанс. Я отсидел двенадцать лет в Перми, и я был глуп... Мне сделали татуировку ... Идиот... Брежнев - паразит, это была татуировка у меня на руке. Ты знаешь, что они могли бы застрелить меня за это.

Саморазрушение, разжигание антисоветских настроений, это все в уголовном кодексе. Четыре слова, и они могли бы застрелить меня, это есть в книге. Мне нужно пройти еще четверых ∙ ∙ ∙ Посмотри на это... - Он вытянул руку и отодвинул рукав комбинезона, и там оказался прямоугольник сморщенной красноватой кожи. "Им пришлось избавиться от оскорбительной литературы, они не могли ее сжечь, поэтому они соскребли ее и пересадили немного кожи с моей задницы

... Ты понимаешь, почему я смеюсь, когда рушится хижина Кипова?'

Холли, казалось, смотрела на него так, как будто вопрос о пожаре, уничтожившем офис коменданта, не имел отношения ни к случаю, ни к примечанию.

"Я понимаю, почему ты смеешься".

Бригадир стоял позади них, заглядывая им между плеч, и послышалось нетерпеливое фырканье. это не собрание жен, это семинар... И ты отстаешь, Чернаев...'

Это было очень просто, как только он усвоил механику атаки.

Несовершеннолетний мог бы это сделать. Они были такими дряблыми. Они настолько всецело верили в силу своей дисциплины и в паучью сеть подчинения, что она скрылась.

Шурупы, которые они использовали в мастерской, поставлялись в пластиковых пакетах площадью в несколько квадратных дюймов. Холли подобрала с пола выброшенный. Токарные станки обслуживались с помощью легкой масляной пленки, обернутой в нее, как будто для придания им дополнительной защиты, которая гарантировала бы их долговечность от старения и износа. Холли наполнила пластиковый пакет маслом, туго свернула горлышко и закрепила его обрезком проволоки. Пакет и масло были спрятаны за его яичками, удерживаемые на месте трусами, когда он шел с Фабрики в хижину z, избежав вечернего обыска. Фельдштейн подарил Холли журнал и сказал, что он ему больше не нужен. В своей железной кружке, на уединении своей койки, Холли изготовил массу из папье-маше, как его научила мать, когда он был маленьким мальчиком. Он создал грубую форму, которая не была ни кубом, ни сферой, а влажным и полым куском. Ночью, когда в хижине было тихо, если не считать кашля, скрипа кровати и хныканья отчаявшихся мужчин, он подошел к печи и разогрел свою форму, пока она не стала сухой и твердой.

Пакет, который был наполнен маслом, находился внутри коробки. Он испачкал форму угольной пылью.

Каждое утро распределялась рота людей, назначенных наполнять контейнеры с углем на день - ведра для административных офисов, караульного помещения и казарм, мешки для хижин - из центральной кучи топлива у ворот комплекса. Дорожка по периметру проходила рядом с угольной горой. На утренней тренировке он бросил свое подношение в нескольких дюймах от кармана в ожидавшее ведро. С дальней стороны дорожки по периметру он наблюдал за работой рабочих, когда они счищали ночной снег с угольной горы, затем наполняли ведра и мешки лопатами. Он не знал, какое здание он снесет... но одно снесет. Человек был обречен, когда ведро с углем бросали в пылающий огонь, и пламя разъедало пыльный покров, разъедало хрупкое папье-маше, отражалось от мягкости пластикового пакета. На самом деле все было очень просто. Простой и анонимный. Скрытая атака невидимого партизана. И им не против кого нанести ответный удар. Просто, анонимно и безопасно. И это начало, Холли, только начало.

Первый выстрел войны. И войне, раз начавшись, предстоит пройти долгий путь.

В полдень их выстроили в шеренгу и повели обратно из рабочего комплекса в жилой комплекс, чтобы занять свои места в очереди на кухню. Холли видела замешательство офицеров и сержантов охраны, то, как неистово отдавались инструкции, наталкиваясь на угрюмое веселье зеков. Собакам разрешили подтащить своих проводников ближе к рядам людей, когда была произведена перекличка. И ответственные расхаживали вдоль рядов, и на их лицах был гнев, которого Холли раньше не видела.

Гнев на унижение, на потерянную гордость. День был ясный, сквозь снег пробивался слабый солнечный свет, и люди моргали и протирали глаза, пересекая открытое пространство между двумя поселениями, переходя дорогу, ведущую к деревне, и железнодорожную линию, которая тянулась далеко в другую сторону, к Потьме. Охранники, которые заперли зеков в их коридоре, были беспокойными, в плохом настроении. Другая группа заключенных, сами окруженные оружием и собаками, ждали, пока медленная колонна расчистит дорогу, чтобы они сами могли пройти дальше. Холли поморщилась. Затор в Барашево, как будто этот забытый край света был оживленной столицей, а затем он снова посмотрел на кучку заключенных, отделенных от него двумя рядами охранников в форме.

Женщины. И Холли не смотрела на женщину тринадцать месяцев.

Женщины, которые носили черное. Черные туники, черные юбки и черные ботинки. Инакомыслие и преступления не являются прерогативой мужчины. Вокруг Холли раздался хор криков. Развлечение для зеков, отвлечение от скуки парадного построения и парадного марша, а также от парадного осмотра и парадного обеда. И женщины соответствовали мужчинам в приземленности и грубости, и смех раздался между двумя группами.

Возможно, из-за того, что он еще не был согнут бременем заключения, Холли был человеком, на которого стоило обратить внимание. Выше, чем те, кто его окружает.

Девушка увидела Холли.

Крошечное существо, закутанное в тунику с поднятым воротником, с шарфом, закрывающим рот, и фуражку, козырек которой был надвинут на глаза. Эльф и беспризорник, она видела Холли. Он уставился на нее в ответ. Два человека на противоположных платформах, и когда прибудут поезда, они разойдутся в разные стороны и больше не встретятся. И железнодорожный путь, который разделял их, был линией людей в форме, которые сжимали пистолеты-пулеметы, которые крепко держались за волочащихся собак.

Он увидел имя, напечатанное на правой стороне ее туники.

Он знал ее только как Морозову. Почему одна девушка в толпе?

Почему одна девушка, у которой было только скрытое лицо и напечатанное имя?

Пошехонов был рядом с Холли, посмеиваясь уголком рта.

"Тяжело вам, молодым ублюдкам... старые педерасты вроде меня, мы забыли, каково это. Не то чтобы размышления об этом помогали. Завяжи узел, мальчик, так будет лучше всего.'

Он вспомнил ее. Стоя у рельсов на разъезде в Потьме, она держала ребенка измученной матери и улыбалась ему. Он не мог видеть, улыбнулась ли она теперь, когда ее рот был скрыт шарфом.

"Не смотри на этих тварей", - сказал Пошехонов. "Это слизь на дне банки. Они бы съели человека... Ты мне не веришь? Говорю тебе, я лучше обойдусь без этого, чем позволю этим людям трахать меня. Они дерьмо, в Зоне 4 они не женщины, какими мы их знаем, просто дерьмо.'

Колонна двинулась дальше. Холли удивил самого себя, он повернул голову, чтобы посмотреть, как женщины переходят дорогу. Ему показалось, что он снова увидел девушку, но он не был уверен.

Ворота стояли перед ними. Девушка исчезла из его мыслей, сметенная сгоревшим офисом в конце Административного блока. Они проделали довольно хорошую работу, Холли могла видеть это, сдерживая огонь. Только комната коменданта была разгромлена, выпотрошена. Он сказал себе, что офис был бы пристройкой, построенной на конце того, что раньше было внешней стеной из кирпича, и поэтому достаточно мощной, чтобы сдержать распространение пламени.

"Знаешь, Холли, однажды здесь был мужчина, который рассказал мне удивительную вещь о женщинах..." Пошехонов лепетал, как ручей, бегущий по камням. "... он сказал, что его знакомая девушка когда-то делала это, находясь в стойке на руках.

Ты можешь в это поверить, Холли? Я никогда не знал, верить ему или нет. Стояла на руках, прислонившись спиной к стене, и она хотела, чтобы он побежал к ней. Я никогда не мог в это поверить... Черт, я хотел...'

Холли увидела почерневшую форму охранников, когда они двигались среди обломков офиса, который они подняли. Некоторые все еще бросали ведра снега в маленькое пламя, которое жило. Стоял сильный запах обугленного дерева и шипение воды на тлеющих углях, как у питона. Под окнами на снегу темнели предметы мебели, смятые рамки для фотографий и разбросанные клочки бумаги.

Он задавался вопросом, был ли он доволен, взволнован, был ли он горд.

Пошехонов потянул Холли за руку, требуя дальнейшего внимания.

"Я никогда не знал, должен ли я верить этому человеку ... Но, вы знаете, он доставил мне огромное удовольствие. Он внедрил в меня мысль, мысль об этой женщине с ее стойкой на руках. Она меняется для меня каждый день - она блондинка и она темноволосая, молодая и зрелая, толстая и худая - это не имеет значения.

Необыкновенное удовольствие.'

"Доставляет ли вам удовольствие вид разрушенной комендантской хижины?" Спросила Холли.

Они стояли, ожидая своей очереди пройти через ворота.

Ряды по пять, и снова подсчет, и выкрикивание имен, и по всему комплексу манящее присутствие кухни низкой постройки.

"Почему это должно доставлять мне удовольствие?"

"Потому что в худшем случае им причиняют боль, в лучшем - доставляют неудобства".

"А если они пострадают, поможет ли это мне?" Это сокращает мой срок? Смягчает ли это мой матрас ...'

"Я не знаю".

Холли была замкнутой, скрытной. Он не чувствовал призыва разделить с кем-то этот маленький кусочек славы. Слева от него трое охранников натянули веревку, которая была туго натянута и тянулась к зданию. Он слышал команду, он слышал, как ноги мужчин скользили по снегу, когда они тянули. Со скрежетом последние балки крыши рухнули и покатились вниз.

Офис Кипова - ничто. Теперь стойка на руках, это другое. Я могла бы поцеловать мужчину, который сказал мне это, два года счастья, которые он подарил мне. Все, чего я желаю, это узнать, возможно ли это.'

Холли сухо улыбнулась. "Все возможно, если у тебя есть воля".

"У меня есть воля, мне не хватает чертовой женщины..."

Пошехонов повернулся к Холли, чтобы испытать удовлетворение от того, что его шутку разделяют. Холли больше не смотрела на него, он уставился на чахлые руины, которые когда-то были офисом коменданта.

В то утро капитан Юрий Рудаков повел свою жену по магазинам в Потьме.

По стандартам Дубровлага у нее был хороший дом, бунгало с двумя спальнями на окраине деревни.

При отсутствии детей две спальни были привилегией. Две спальни и лучшая мебель, которую можно было изготовить на фабрике. Но она ненавидела это место. Ненавидел это место за его мрачную изоляцию и мелочную озабоченность работой по ограждению и заточению. Она не призналась, что у нее нет друзей среди небольшой группы жен офицеров лагеря в Барашево. У нее не было спутника в этой снежной пустыне с ее проволочными кольцами. Она была воспитана в утонченном московском центре, и она путешествовала по европейской Германии. Она была посторонней, и ее боялись жены других офицеров лагеря 3, потому что ее муж был сотрудником КГБ и потому что его донесения могли сломать карьеру любого мужчины, каким бы высокопоставленным он ни был. Она настаивала на том, чтобы в дни, оставшиеся до их перевода, она писала язвительные письма своей матери три раза в неделю и, когда это было возможно, приставала к своему Юрию с просьбой сводить ее по магазинам в Потьме.

Они были достаточно маленькими, эти магазины. Но быть в Потьме, гулять по Ленинскому проспекту - это было блаженство. И когда она поехала в Pot'ma, ее мужчина уделил ей все свое внимание, и когда он вел их машину и гулял с ней перед магазинами, у него не было ни папок, ни бумаг. Для нее это была победа каждый раз, когда она отрывала его от стола, телетайпа и униформы.

Лагерная жизнь поглотила их супружескую жизнь, угнетала ее с момента пробуждения до того момента, когда она засыпала.

И каждое третье воскресенье месяца был вечер, который она ненавидела, когда она должна была посещать лекцию по политическим исследованиям для лагеря 3, Зона 1. Это был ее долг, сказал Юрий. Она получила образование учительницы и была дочерью полковника КГБ и условно осужденного члена партии, ее долгом было участвовать в перевоспитании заключенных. И они воняли, воняли, как туши крупного рогатого скота возле скотобойни.

И у них были глаза, яркие и колючие глаза, которые разрывали ее одежду и зарывались в мягкое нижнее белье, которое она купила в магазине Centrum на Карл-Маркс-штрассе в Магдебурге. Были и умные, и глупые, и никого не интересовала лекция, на чтение которой у нее ушло бы сорок пять минут, и три вечера на подготовку. Юрий сказал, что это был ее долг. Временами она верила, что может превратить своего жесткого мужчину в кусок замазки, но не тогда, когда он говорил о долге. Долг был его жизнью. Долг был ублюдочным миром Дубровлага.

Елена Рудакова сидела рядом со своим мужем, а на заднем сиденье машины в пластиковых пакетах лежали новая байковая ночная рубашка и две рубашки для Юрия, которые он мог носить дома, два килограмма репы с открытого рынка и маленький коврик, который можно было положить перед плитой в их гостиной. Он даже был внимателен, Юрий, и это было редкостью. Он говорил о новом заключенном - слишком много, чтобы надеяться, что он будет говорить о чем-то другом, кроме лагеря, - заключенном, который был англичанином. Осторожный разговор, потому что она никогда не пользовалась его полным доверием, но он говорил о заключенной, которая была особенной и не такой, как все. Он ехал медленно, потому что неровная дорога зимой всегда была ненадежной и недостаточно посыпанной песком, но внутри машины было тепло, а небо за окнами сияло живой синевой.

Она была почти счастлива, почти умиротворена, пока они вместе не увидели высокий столб черного дыма.

Ее оставили, чтобы она отвезла машину домой. Чары были разрушены, по бассейну пробежала рябь от того, как он отдавал ей инструкции, а затем побежал в Административный блок. Она могла бы пнуть собаку. Он не поцеловал ее и не оглянулся, просто побежал по снегу.

Это зрелище стало для Юрия Рудакова ударом молота.

В конце Административного блока царил гротескный беспорядок.

Теперь только дым, потому что пламя было потушено. Дым, который колыхался и поднимался ввысь.

Он увидел Кипова, комедийного клоуна с измазанным сажей лицом и опаленной сзади коричневой формой от воротника до колен. В его голове не было никаких мыслей, никаких предчувствий, только требование информации.

Пустые слова. 'Что случилось?'

- Где, черт возьми, ты был? - прокричал ему Кипов через разделявшие их несколько метров, и изо рта майора вырвался белый фонтан дыхания. "Почему тебя не было здесь?"

"Я спросил, что случилось". - сказал Рудаков. Он презирал этих армейцев, в особенности тех, кто потерял свои подразделения в обмен на прикомандирование к лагерным отрядам М.В.Д.

"Ты должен был быть здесь".

"Ты расскажешь мне, что произошло, или нет... Майор Кипов?'

Все они были одинаковы, сплошные шумы и воробьиные пердежи, и если бы человек только знал эту идиотскую сцену, он мог бы...

"Мой огонь взорвался".

Сражение ускользнуло от майора. Его руки без перчаток просто висели в карманах брюк, и Рудаков мог видеть, что они дрожали.

"Еще".

"Огонь был разожжен до того, как я пришел в офис. Мой денщик подбросил мне еще угля. После того, как он ушел, я стоял перед огнем, спиной к нему. Раздался что-то вроде взрыва, не очень громкого, пламя охватило мою спину. Я был в огне. Моему санитару пришлось катать меня по полу. Он вытащил меня, он спас мне жизнь.'

'Что ты потерял?' Я мог бы расстаться с жизнью...' и в голосе майора снова прозвучало негодование.

"Что ты потерял в огне?"

'Административные файлы, которые я хранил, некоторые файлы заключенных.'

"Их не было в сейфе?"

"Ты видел мой сейф. В нем не поместилась бы и половина бумаг, которые были в моем шкафу.'

Люди, которые работали вокруг здания, признали существование тайного круга, который окружал коменданта их лагеря и офицера КГБ их лагеря. Никто не прорвался в круг. Они проложили вокруг себя широкую тропу.

"Тогда вам придется проинформировать Москву".

"И что ты собираешься делать?"

"Попытайся выяснить, почему, найти как, найти кого. Именно это я и собираюсь сделать, товарищ комендант. А ты, тебе следует отправиться в свою каюту и снять эту одежду.

Комендант не должен быть объектом насмешек для своих заключенных.'

В уголке рта капитана Рудакова появилась искорка веселья. Он размышлял, не пропали ли благодарности майора Кипова, так искусно оформленные. Он прошел в свой собственный кабинет. Несчастный случай или нападение, подумал он, и стряхнул снег со своих прогулочных ботинок на ступеньках главного административного входа.

Очередь продвигалась к люку с едой.

Холли лишь изредка слышала разговоры о сгоревшем офисе, потому что работа мужчин вокруг него заключалась в том, чтобы запихивать еду в свои кишки, доставлять тепло в горло.

Очередь ползет вперед, и толпа людей покидает люк и спешит к первому попавшемуся месту на скамейке запасных.

А голодные люди - податливые люди, голод побеждает покорность, голод - это инструмент майора Василия Кипова, голод - это кнут коменданта лагеря 3, Зона 1. Но у Холли и восьмисот человек с ним была крыша над их кухней, и будет крыша над хижиной 2, когда наступит морозная ночь.

У Кипова не было крыши над головой, и эта мысль принесла Холли впервые обретенный покой, оторвала его от шеренги мужчин, которые брели по измазанным грязью доскам пола. Ты сделала это хорошо, Холли, чертовски хорошо.

Быркин был старшиной на флоте.

По вечерам в хижине 2. он дважды отводил Холли в угол, чтобы та сказала ему о его невиновности.

Теперь он, пошатываясь, направился к Холли, прокладывая путь между столами, скамейками и спинами сидящих мужчин, которые окружали его с одной стороны, и очередью ожидания с другой.

Биркин был бы высоким, когда служил во флоте, но лагерь согнул его спину и выщипал волосы с приглаженной головы. Его руки дрожат, и его равновесие жестоко неустойчиво, маховик, потерявший свой ритм.

Быркин дважды отыскивал Холли, чтобы та рассказала ему о выходе фрегата "Сторожевой" из военно-морской гавани в Риге.

Бунт матросов, и что мог сделать старшина, если Министерство в Москве постановило, что матросов "Сторожевого" не следует освобождать от срочной службы после четырех лет в море, что они должны отслужить еще год, что мог сделать старшина? Не вина Биркина в том, что болезнь мятежа охватила тесные помещения нижних палуб. Он был заперт в каюте, пленником вместе с офицерами, когда ноябрьским днем с низкими облаками налетели бомбардировщики. Семь лет назад, и воспоминания все еще с ним, обескровливая его. Воспоминание о заточении ниже ватерлинии, когда взрывчатка заглушила двигатели боевого фрегата, не позволив ему скрыться в шведских водах. Пятьдесят человек погибли перед остановкой турбин фрегата класса "Кривак" водоизмещением в 3 800 тонн. И еще больше людей погибли перед расстрелом, и мало кто не носил золотые кольца офицеров, чтобы избежать наказания в виде тюремного заключения. Одно неосторожное замечание Быркина, одно замечание, которое человек с невинным выражением лица донес до тех, кто будет судить Быркина. Чего ожидало Министерство, как, по их мнению, отреагировали бы мужчины?

Какая бесчувственность со стороны Министерства! Десять лет в Дубровлаге по личному выражению старшины, который был пленником в каюте, когда осколочно-фугасные бомбы дождем сыпались на броневую плиту "Сторожевого".

В хижине 1 сказали, что он сумасшедший. Зеки не знали о горьком испытании срыва. Биркин потерял равновесие, и каждый шаг, который он делал, был агонией усилий и страха.

Холли увидела его, услышала его пронзительный вопль, когда плечо оторвалось от скамейки и задело эмалированную тарелку для супа Биркина снизу. Непрозрачная желтая жидкость поднялась высоко над лицом Биркина, затем выплеснулась на его тунику, на плечо человека, который толкнул его, на доски пола. Это был Биркин, который кричал. Вопль протеста, отчаяния. Мужчина, который поднялся со скамейки, казалось, неохотно извинился, но Биркин не заметил бы этого жеста, поскольку он шарил по полу в поисках своего ломтика черного хлеба. Холли посмотрела в глаза Биркина, наблюдая за страданием. Какой ценой за эти страдания было удовольствие от того, что у коменданта не было крыши над своим кабинетом? Холли испытал удовольствие, позволил ему окутать себя.

Какое место занимало это удовольствие на чаше весов по сравнению с несчастьем человека на кухне, чей суп был разлит, чей хлеб размок от снеговой воды на полу?

Пошехонов был рядом с Холли. Казалось, Пошехонов всегда был ему близок. , "Такое случается только с такими, как Быркин. Он обречен, проклят. Запомни меня, англичанин, он пойдет на прослушку.'

"Он болен", - сказала Холли. Спокойствие сошло с его лица. Он двинулся вперед, чтобы снова сократить разрыв, держа тунику перед собой, и на его губах были белые вмятины там, где их прикусили зубы.

"Болен? Конечно, он болен. Болен, как и все. Чего ты ожидал, милой аккуратной психиатрической палаты? Ему лучше здесь, лучше с нами, чем в "Себски"... '

'Я не знаю о Себски.'

"Для того, кто намерен надолго остаться с нами, англичанин, ты мало о нас знаешь. В Москве есть Кропоткинский переулок.

Под номером 23 находится Институт судебной психиатрии имени Себски. Спроси Фельдштейна, нашего маленького революционера. Он каждый день обсирается, что они отправят его туда. Друг Биркин получил бы надежное лечение в больнице Себски. Даже это место лучше, чем какое-нибудь, англичанин.'

Они были у люка. Суп в тарелке, горячая вода в кружке, хлеб на подносе.

"Не сядешь ли ты со мной, англичанин?"

На лице Холли была холодная улыбка.

"Найди место для нас двоих, я приду к тебе".

Холли взяла его поднос и быстро пошла обратно вдоль очереди мужчин, которые ждали свою еду. Он увидел перед собой согнутую спину Биркина, опустившую голову на руки, перед ним на столе стояла пустая миска. Движение Холли было очень быстрым, внезапным, и мало кто увидел бы этот жест. Его тарелка с супом сползла с подноса, накренилась, жидкость, исходящая паром, потекла в тарелку перед Биркиным. И Холли ушла, переместившись туда, где его ждало свободное место рядом с Пошехоновым.

Адимов видел. Один из немногих, но он видел. Он сидел, озадаченно нахмурив лоб, затем повернулся, чтобы снова присоединиться к разговору вокруг него.

"Где твой суп?" - спросил Пошехонов у Холли, садясь и протискиваясь через скамейку. у меня это было по дороге сюда - совсем немного.'

"Ты не должен этого делать. Вы получите больше добра, если будете действовать медленно. Когда-то здесь жил человек, которому хватало получаса, чтобы выпить тарелку супа размером с быка. Не имело значения, было ли оно холодным, как камень, я все равно пил его глоток за глотком ...'

Пошехонов любил поговорить. Это было его счастьем, говорить с захваченным ухом было для него тем же волнением, что видеть комендатуру без крыши и разрушенной. Холли не перебивала его, а разломила его хлеб на маленькие кусочки и собрала крошки.

Сообщение о том, что офис майора Василия Кипова, коменданта ZhKh 385/3/1 в Мордовской АССР, был сожжен дотла при пока еще невыясненных обстоятельствах, было делом достаточной важности, чтобы его увидел высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел.

Чиновник был сотрудником Генеральной прокуратуры, который отвечал за бесперебойную работу исправительно-трудовых колоний, разбросанных по всему Союзу Советских Социалистических Республик.

Прежде чем передать этот наполовину заполненный лист бумаги в свою файловую систему, чиновник тщательно изучил его содержание. Все экстраординарное, что происходило в лагере 3, Зона 1, было неуместно. Такой хорошо управляемый лагерь, в нем так мало трудностей, комендант, которому справедливо оказывалось большое доверие.

В последующие недели сообщения с телетайпа из Барашево должны были стать привычным чтением для чиновника, который теперь ковылял в набивном ботинке, поддерживавшем его косолапую ногу, к своим картотечным шкафам.

Глава 8

Здание было разрушено и может быть восстановлено. Крыша упала и может быть заменена.

Капитан КГБ начинает расследование. Командующий майор сначала взволнован, затем мрачен.

В Зоне i есть рабочая сила, и ее в избытке. Через несколько дней будет новый офис для майора Кипова в конце Административного блока.

Почти полвека лагерь выдерживал штормы. Требуется нечто большее, чем огонь, чтобы нарушить режим ЖКХ 385/3/1.

Позже те, кому предстояло собрать воедино события в лагере первых месяцев того года, с момента выпадения снега до наступления весны, должны были задаться вопросом, каковы были амбиции Майкла Холли, заключенного хижины z в зоне i лагеря 3 в комплексе Дубровлаг.

В течение нескольких дней в лагере велись разговоры о пожаре и его вероятной причине, а затем разговор сошел на нет.

У зеков было больше поводов для беспокойства. Интерес к еде, теплу, наказанию вскоре превзошел такой тривиальный вопрос, как пожар. Пожар был сном, огонь был таким же пустяком, как новые кирпичи, вдавленные в холодный цемент, и воздух звенел от скрежета плотничьих пил, когда они лепили каркас потолка.

Только для Холли огонь продолжал жить. Если бы он решил довериться кому-либо, тогда он не смог бы ясно сказать, что было вершиной его устремления. Он бы попытался найти объяснения. Но суть была неуместна, потому что у него не было доверенного лица. Он никому не предлагал свою дружбу.

Диссидент Фельдштейн, вор Чернаев, мошенник Пошехонов - все потянулись к англичанину, как будто хотели высечь из него искру дружбы. Всем оказывалось сопротивление.

Когда он ходил по периметру ограды, когда он работал на верстаке из дерева, которое должно было стать ножкой стула, когда он ел на кухне, когда он лежал на верхнем ярусе койки, он был живым и бдительным. Всегда наблюдаю.

Холли искала следующую возможность, чтобы снова нанести удар по администрации лагеря, в котором он содержался.

Темнота за пределами хижины, и за этой темнотой кольцо света от дуговых ламп над забором и проволокой. Окна хижины запотели, как будто от согласованного порыва горячего воздуха они запотели. Внутри хижины горел свет.

Несколько мужчин читали журналы, Фельдштейн, как всегда, был с книгой. Еще час до отбоя. Некоторые уже пытались уснуть. В конце хижины мальчик ждал, сидя, сгорбившись, на верхней койке, когда темнота опустится на жилые помещения, потому что тогда он мог бы лечь на матрас человека, который любил его... В хижине раздавался низкий гул разговоров, а Холли лежал на спине на своей койке, смотрел на стропила крыши и считал время между падением каждой капли воды ему на ноги.

Рядом с Холли Адимов растянулся на своей койке животом вниз. Долгое время он держал конверт в своих пухлых пальцах и близко к лицу. Казалось, он понюхал вскрытый конверт, как будто от него исходил какой-то запах, но письмо внутри только выглядывало из-за разрыва и не было извлечено. Мужчина, похоже, ведет какую-то внутреннюю борьбу. Лежащий неподвижно, с пальцами, стиснутыми на конверте, и широко раскрытыми, как блюдца, глазами.

"Черт возьми..." - шипящий шепот Адимова.

О ноже больше никогда не говорили. Холли не вмешивалась в то, как "барон" управлял хижиной.

'Адимов...' Голова Холли не двигалась.

"Иди сюда, Холли". Указание, команда.

'Мне очень удобно, Адимов.'

"Приди... сейчас".

"Слушай, когда я говорю с тобой... Я сказал, что мне удобно.'

Холли услышала, как он пошевелился на своей койке, и матрас, казалось, прогнулся от этого движения.

"Пожалуйста, приди, Холли... пожалуйста...'

Холли перекинул ноги через край койки, спрыгнул на пол и опустил ноги рядом с койкой Адимова. Его голова была близко к Адимову, достаточно близко, чтобы почувствовать силу дыхания мужчины, увидеть белый от гнева шрам на его лице.

- В чем дело, Адимов? - произнес мягко.

Твердость уступила, лицо испуганного ребенка.

'Сегодня утром я получил письмо, письмо от матери моей жены. Это первое письмо, которое я получил здесь за год...'

'Да. ' Я не умею читать, Холли.'

Голос скрежетал в горле Адимова. Ухо Холли было рядом со ртом Адимова.

"Ты хочешь, чтобы я прочитал это для тебя?"

"Они прочитали это для меня в администрации".

"Ты хочешь, чтобы я прочитал это снова?"

"Ты не знаешь, лгут ли тебе эти свиньи..."

"Отдай это мне, Адимов... никто здесь не узнает.'

Только когда рука Холли легла на конверт, Адимов разжал пальцы. Он держал бумагу так крепко, как пожилая женщина держит четки. Холли посмотрела на единственный лист бумаги, исписанный крупным почерком человека, для которого писать было медленно и трудно. Он прочел несколько строк, затем на мгновение закрыл глаза, прежде чем читать вслух.

Рак в последней стадии, рак кишечника. Возможно, месяц. это то, что они тебе сказали?'

Это то, что они сказали мне, что говорилось в письме.'

Адимов опустился на свой матрас, его голова была наполовину зарыта в подушку, а глаза покраснели.

"Они позволят тебе пойти к ней?"

Раздался сдавленный смех Адимова, ироничный.

"Они приведут ее к тебе?"

'Ты бы привел женщину в это место? Не могли бы вы подарить умирающей женщине на память вид нашего лагеря?

Не могла бы ты, Холли...?'

"Что я могу сделать, Адимов?"

"Я видел тебя с супом Быркина".

Холли отшатнулся, и что-то от доброты исчезло с его лица.

"Я видел тебя, то, что я видел тебя, ничего не значит... Я думал, ты мне тоже поможешь. Если бы ты помог Биркину, то помог бы и мне.'

"Что я могу сделать?"

"Я не умею читать, я не умею писать..."

Человек, который доминировал в хижине, который контролировал табачный рэкет, который занял бесспорное место в начале очереди за едой на кухне.

"Ты хочешь, чтобы я написал письмо твоей жене?"

"И никто из этих людей не должен знать".

Потому что в лагерной жизни, если у жены сильного человека неизлечимый рак кишечника и она умрет в течение месяца, то это слабость, а из слабости не может возникнуть авторитет, а без авторитета человек, который сеет страх по всей хижине, распадется. я напишу письмо завтра. Я принесу бумагу, и ты скажешь мне, что написать.'

"Спасибо тебе, Холли. Я щедр к своим друзьям.'

Холли отвернулся, снова забрался на свою койку.

Лежа на спине, он снова начал считать промежуток между падениями воды. Он закутался в одеяло - недостаточный уровень защиты от холода. Он подумал об Алане Миллете ... не знал почему, не мог определить причину, которая привела его к Алану Миллету и пабу в Элефант энд Касл к югу от Темзы. Прошло больше недели с тех пор, как он думал о Миллете в последний раз. Прошло больше года с тех пор, как они разговаривали в последний раз, и больше недели с тех пор, как он в последний раз проверял свои воспоминания о тех встречах. Это был очень типичный контракт, который Марк Леттерворт в общих чертах разработал план продажи турбинных двигателей московскому заводу. И Леттерворт сказал, что сделка увязла в этой кровавой олимпийской драке и афганской неразберихе, и что ему насрать на политику, только на продажу двигателей. Холли говорила на этом языке, так что ему лучше запрыгнуть на самолет Аэрофлота, отправиться туда и обсудить это с Министерством. Все просто, все мило. И на следующий день после того, как Холли отправилась в Лондон, чтобы обратиться в консульство за визой, в "Леттерворт Инжиниринг" раздался телефонный звонок. Звонок с плохим сценарием...

"Вы меня не знаете, мистер Холли, но есть кое-что, по поводу чего я хотел бы с вами встретиться, когда вы в следующий раз будете в Лондоне. Надеюсь, это будет на следующей неделе ...'

Они встретились возле вокзала Ватерлоо, потому что это было удобно для поезда из Дартфорда. Он знал о Холли, об этом человеке, который называл себя Аланом Миллетом. Он прочитал досье на Степана и Илью Головичей, которое можно было бы достать вместе с пыльным плащом из подвала домашнего офиса, предназначенного для историй инопланетян (натурализованных). Он знал о посещении Степаном Головичем собраний NTS в Паддингтоне, и у него была дата, когда отец привел своего сына в дом на Кромвель-роуд, чтобы отпраздновать Национальный день украинских изгнанников итальянским вином из супермаркета и кухонным сыром. И Алан Миллет говорил нежные слова... на самом деле это не что-то очень важное, Майкл, это скорее мелочь, о которой мы просим тебя. Это помогает нам, но не помогает им, если ты понимаешь, что я имею в виду.'

Должно быть, была точка невозврата, но Холли не могла вспомнить, чтобы проходила ее. Ему и в голову не приходило, что он может встать в пабе, оставить недопитое пиво, недоеденный сэндвич и выйти в Лондон ранним вечером. Когда он вспоминал об этом, когда лежал на койке и капли воды каждые одиннадцать секунд разбрызгивались у него между лодыжек, он мог вспомнить только пленку возбуждения, которая окутывала его. На их следующей встрече были даны инструкции относительно места встречи. Это была долгая встреча. Долгий и приносящий удовлетворение потому что Алан Миллет предоставил шанс укусить старого врага, чье присутствие пропитало комнаты дома с террасой в Хэмптон-Уик.

Майкл Холли безоговорочно доверял Алану Миллету. Лежа на спине, на своей койке, он сомневался, сможет ли когда-нибудь снова доверять другому мужчине.

Если бы Юрий Рудаков, раздеваясь в передней спальне их бунгало, не был таким уставшим, он бы нашел время полюбоваться новой ночной рубашкой, в которой была его жена, когда она сидела, откинувшись на подушки, и переворачивала страницы журнала с картинками. Если бы он не был на полпути ко сну, он бы заметил, что вместо того, чтобы смыть косметику с лица, она взяла на себя труд нанести тени для век и помаду, которые ее мать прислала ей из Москвы.

Она прочла его. Елена Рудакова знала знаки.

"Огонь... все еще огонь..."

"Все еще огонь". Юрий Рудаков устроился на кровати рядом с ней, он не делал никаких усилий, чтобы сократить расстояние между ними.

"Ты впустил холод".

"Мне жаль..."

'Как начался пожар?' Я не знаю.'

'Тебе потребовалось два дня и половина двух ночей, чтобы выяснить, чего ты не знаешь?'

"Ты хочешь услышать?"

'Я сидел здесь два дня, ожидая, когда ты вернешься домой, ожидая разговора с тобой. Да, возможно, я хочу услышать.'

Он хотел только, чтобы погас свет, он ждал только темноты и сна. Он ничего не получит, пока не выполнит рутинную работу по объяснению.

"Что-то легковоспламеняющееся было в ведре для угля.

"Я не знаю, что это было, возможно, просто бумага, намазанная маслом, я не знаю. В комнате гуляли сквозняки, вам нужна была шинель, чтобы стоять в ней. Кипов никогда не жаловался, никогда ничего не предпринимал по этому поводу, казалось, думал, что чем холоднее в его офисе, тем более мужественным и энергичным он был. Заставил бы его думать, что он был с бедными чертовыми парас в палатке в Афганистане... Я не знаю. Сквозняки проникали через оконную раму, под дверь. Он маленький толстый засранец, и он стоял задом к огню. Это все, что я знаю. Там не было бомбы, ничего подобного. Просто что-то, что воспламенилось достаточно, чтобы пламя перекинулось на его сиденье. После этого паникуй... Он кричал, дверь открыта, кто-то просунул дуло винтовки в окно. Повсюду сквозняки. Я знаю, как это распространилось, понимаете. Я не знаю, с чего это началось.'

'Что ты собираешься делать?'

"Отправь парочку в изолятор временного содержания на пятнадцать дней, тех, кто наполнял ведра. Вот и все.'

"Значит, тебе не обязательно завтра рано уходить?"

Ее руки потянулись к его голове, притянули его к себе.

"У меня завтра отвратительный день. Действительно... Они устроили мне серьезный допрос - я рассказал вам об англичанине - вот над чем я должен был работать, а не над идиотским пожаром. Допрос - это вызов для меня. То, что они дали мне шанс, само по себе комплимент... '

Он почувствовал, как ее тело оторвалось от него. Его голова упала на подушку. Он увидел ее спину, одетую в байковую ночную рубашку. Он хотел прикоснуться к ней, но не знал как.

Он потянулся к выключателю света. Сон было бы трудно найти. Перед его глазами мелькали напечатанные слова в файле Майкла Холли.

В огне должна быть искра, вспышка воспламенения. То же самое должно быть и с идеей действия. Есть момент, когда рождается идея, лязг кремня.

Холли была на дорожке по периметру.

Он шел один, глубоко погруженный в свои мысли, и утро было холоднее, чем любое из тех, что были неделю назад.

Холод пронзил его насквозь, вызванный ветрами, которые начали свое путешествие по далеким равнинам Сибири, Уральским горам и великой киргизской степи.

Он чувствовал это на своем лице, и на своих пальцах, и на спине, и на руках, чувствовал это на своих ягодицах, половых органах и бедрах. В то утро в воздухе не было снега, только порывистый ветер, который поймал людей в ловушку на дорожке по периметру. И холоднее всего было в ногах, подумал он. Майкл Холли был узником лагеря меньше месяца, и он уже верил, что сможет пройти этот путь с закрытыми глазами.

Четыре поворота налево на каждом круге комплекса, и ему казалось, что он знает, в какой момент он должен опустить плечо, замедлить шаг и развернуться. Если бы он знал путь с завязанными глазами через месяц, насколько хорошо он знал бы его через четырнадцать лет?

Перед ним был Чернаев, который семнадцать лет не занимался своим ремеслом воровства. Дважды за это утро Холли встречала Чернева на тропинке. Теперь старик шел по центру дорожки, и путь был перекрыт, и Холли пришлось замедлить его шаг.

Чернаев повернул голову, как будто почувствовал нетерпеливое дыхание человека позади него.

'Холли... англичанин...?'

"Да".

'И в спешке? Для тебя это по-другому, если ты сделаешь четыре круга по пути, а не три?'

Холли запнулась, подыскивая ответ, если я пойду быстрее, то мне станет теплее... " Если ты пойдешь быстрее, то ты проголодаешься".

"Возможно".

'Я к н о в... Я привыкла быстро бегать, когда впервые приехала в Пермь, и моя интуиция наказала меня. Притормози, Майкл Холли, иди со мной.'

"Есть много людей, с которыми ты можешь идти".

Он мог бы прикусить свой язык. Грубости и высокомерия достаточно, чтобы опозорить самого себя. Чернаев повернулся к нему, почти не показывая своего лица. Старый зек, тот, кто позаботился о себе и кто выйдет из лагеря 3, Зоны 1, когда придет его время.

"Полегче, Майкл Холли... ты не должен забывать, кто ты есть. Ты не один из нас, ты извне нас. В хижине мы все говорим о тебе, ты знаешь это? Если человек пьет только спирт, изготовленный из краски, или лака, или полироли, или ацетона, то ему будет сниться водка. Если человек разговаривает только с узниками своего собственного мира, тогда он будет искать незнакомца

... Ты важен для нас. Ты создаешь окно для нас.'

"Я пойду с тобой, Черняев".

Холли пошла в ногу со старым вором, ускорила его шаг.

Плечо Холли было высоко над плечом Чернаева. Из-за зубов Чернаева донесся отдаленный свист, как будто он пытался сдуть налетевший на него ветер.

"Грязь самая твердая, ты находишь это, грязь самая твердая..."

"Я полагаю, ты учишься жить с этим", - отстраненно сказала Холли.

'Я так и не научился. Я ненавижу грязь на своем теле... И на этой неделе ливней не будет...'

"Почему бы и нет?"

"Посмотри своими глазами". Чернаев махнул рукой в сторону центра комплекса. Снег там был размыт, забрызган землей, и темный холмик был установлен рядом с ямой. "Два лета назад мы прорыли новую водопроводную трубу посередине лагеря. Старые трубы треснули, протекли.

Какой-то ублюдок сжульничал, они говорят, что вокруг соединений было недостаточно обвязки, снова труба протекает. Это основной источник водоснабжения для всего лагеря, для нас и для бараков. Они не будут сокращать количество казарм, поэтому мы теряем воду, обходимся без нее.'

"Да".

"Там, где они вырыли яму, находится главное соединение, они говорят, что это худшее место для утечки, где вода разделена. Часть идет к нам с перекрестка, остальное идет в казармы. Люди, которые работают в яме, говорят, что это свинство - работать там.'

Глаза Холли вспыхнули.

"Где находится отверстие, это место соединения их воды с нашей?"

"Да... Представьте, что вы работаете в шахте, вокруг вас замерзла вода, и вы не можете надеть перчатки. Если вы наденете перчатки, то вода на них замерзнет, сильно замерзнет, и вы не сможете работать. Надзиратель говорит, что они не могут носить перчатки.'

"После того места, где они вырыли яму, после этого вся вода течет в казармы и администрацию?"

"Да... они всегда жульничают с материалами для лагеря. Мы зарабатываем здесь свою зарплату. Мы работаем на фабрике, здесь делается хорошая работа, и они вычитают нам за еду и содержание. Если бы они использовали деньги, которые берут у нас на содержание лагеря, мы бы жили как короли. Это эксплуатация, ты согласен со мной?'

"Я согласен с тобой, Чернаев".

Старый вор продолжал разглагольствовать, и вместе они завершили еще один обход периметра. Холли едва слушала.

Он думал только о водопроводе, узкой металлической трубе, которая отводила воду из лагеря под проволоку и высокий деревянный забор к двухэтажным казармам, кухням и спальням охранников. Медленная улыбка заиграла на губах Холли, и в его прищуренных глазах было яркое счастье.

"И воду отключают, пока мужчины работают?"

'Что ты скажешь?... Вода...? Водопровод

...? Конечно, он отрезан. Но у ублюдков в казармах есть водонапорная башня, чтобы снабжать их. Раз в день они спускают воду по трубе, чтобы водонапорная башня была сверху, вот почему отверстие заполняется водой каждое утро, когда мужчины приступают к работе. На этой неделе у нас только цистерна с водой, так что никаких душевых. Они настоящие ублюдки, которые мошенничали с материалами ...'

"Если у них есть вода, то они должны наслаждаться ею. Голова Холли была сложена вдвое у него на груди, и его слова произносились беззвучно, а Черняев продолжал говорить уголком рта, не обращая внимания на потерю своей аудитории.

Старик, говорящий, и молодой человек, который больше не слушал.

Ни один мужчина не задерживался в отхожем крыле Бани. Страх перед крысами подстегивал даже тех, у кого был жидкий желудок из-за эмбриональной дизентерии или гастроэнтерита. Некоторые говорили, что видели озадаченные лица с седыми баками, уставившиеся на них, когда они скорчились на двух досках над мусорной ямой, разглядывая нервничающих мужчин из-за стен кабинок и не выказывая никаких опасений. Яда было недостаточно, чтобы уничтожить колонию крыс Под досками, на которых сидели мужчины, вещество намертво застыло, Прежде чем он вытерся старой газетой, Холли поняла зародыш его идеи.

Заключенные в неопрятном беспорядке бредут к открытому пространству между бараками 3 и 4. Вскоре комендант должен был пройти через ворота на территорию лагеря, и им должны были выкрикнуть приказ построиться для переклички и проверки перед маршем на фабрику, потому что Холли стояла у плохо вырытой ямы, и он посмотрел вниз на Т-образное соединение труб и увидел, что завинчивающееся отверстие, которое давало доступ к соединению труб и его вспомогательному элементу, было обернуто тканью и завязано вокруг пластиковой пленкой. Винт был бы надлежащим образом защищен от ночного мороза. Он верил, что сможет открутить винт на оборот. Его глаза блуждали по периметру заборов, где все еще горели огни, как будто в знак протеста к наступающему дню Огни были далеко, а в ближайших к ним местах громады хижин 3 и 4 укрывали дыру в тени. Чистый слой льда на дне лунки свидетельствовал о том, что работа не была близка к завершению. При том темпе, с которым работали зеки, дыра не была бы заполнена к вечеру.

Раздался отрывистый крик. Без эмоций заключенные заняли свои места в назначенной очереди.

В то утро он переоделся в гражданскую одежду, посчитав, что военная форма не подходит для повседневной работы. Он не посещал парад, он избегал своего командира. Достаточно приятным на вид молодым человеком был Юрий Рудаков в брюках, клетчатой рубашке с расстегнутым воротом и свободном сером пиджаке. Его волосы были расчесаны и аккуратно разделены пробором, он побрился новым лезвием. По дороге в офис он попросил прислать ему термос с кофе, две кружки, сахарницу и немного молока. Когда их привели, он приказал, чтобы Майкла Холли сопроводили в Административное здание из цеха по производству мебели на фабрике. Из-за пределов своих комнат и из-за редко мытых окон он слышал настойчивые удары молотка плотников по новой крыше комендатуры.

'Сядь, Холли.'

"Благодарю вас, капитан Рудаков".

- Хочешь кофе? - спросил я.

"Благодарю тебя".

- Хочешь сигарету? - спросил я.

"Нет, спасибо".

"У тебя все хорошо, ты не болен?"

'Я не болен, по крайней мере, по тем стандартам, которые существуют здесь.'

- Не хотите ли сахара к кофе? - спросил я. Архангел.

"Нет".

"Все заключенные едят сахар".

"Тогда я другой".

"Ты обосновался здесь?"

"Так же хорошо, как я когда-нибудь здесь поселюсь".

"Другие мужчины в твоей хижине, как они обращаются с тобой?"

"У меня нет проблем в хижине".

Рудаков наклонился вперед через стол, достал сигарету из пачки "Мальборо", потянулся пальцами к зажигалке.

"Но это нелепо, Холли, нелепо и глупо".

"Что смешного и глупого, капитан Рудаков?"

'Ты идиотка, что находишься здесь, ты знаешь это, Холли. В этом нет необходимости, это пустая трата. Тебе предстоит провести здесь четырнадцать лет... '

"Я знаю приговор суда".

"Такой человек, как ты, не должен быть здесь, у тебя нет необходимости тратить здесь свою жизнь. Лагерь уничтожит тебя, он уничтожает каждого человека. Ты будешь животным, когда уйдешь отсюда.'

"Я благодарен вам за беспокойство, капитан Рудаков".

"Будем ли мы работать вместе, Холли, или нам предстоит сражаться?"

'Я не представляю нас как коллег.'

Рудаков глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым к потолку из ДСП.

"Тебе нравится быть остроумной, Холли. Ты любишь играть с сарказмом. Это не та игра, которая мне нравится, она меня не забавляет... Я спросил, должны ли мы работать вместе или нам следует сражаться... это будет твое решение, Холли. Если мы будем работать вместе, то, возможно, ты останешься здесь на несколько месяцев, если мы будем сражаться, то ты останешься здесь на четырнадцать лет.'

"Кофе, капитан, он отвратительный".

"Если мы будем работать вместе, тогда двери откроются, дорога в аэропорт будет свободна. Перелет в Лондон, все на своих местах, сотрудничество доставит тебя домой, Майкл - ты не возражаешь, если я буду называть тебя по имени, а я Юрий - в Лондоне никогда не узнают, что ты помог нам, ты отправишься домой с честью...'

"Неужели человеку в вашем положении не дают кофе получше этого, капитан Рудаков?"

"В Англии ты был талантливым человеком. У тебя хорошая работа, хорошая зарплата. Тебе не нужно поворачиваться к этому спиной. Ты можешь вернуться к своей работе, к своему дому, к своим друзьям. Через несколько месяцев ты можешь вернуться. Тебе не место здесь, Холли, не среди этих отбросов, с которыми ты спишь, не в этих лохмотьях, не в таком месте, как этот лагерь. Ты понимаешь меня?'

"Ребенок мог бы понять вас, капитан Рудаков".

"Ты им ничего не должен, тем, кто заманил тебя в ловушку, отправил тебя сюда. Ты не обязан быть им преданным... вы не обязаны питать враждебность к моей стране. Моя страна не причинила вам вреда. Мы не заслуживаем вашей ненависти. Ты хочешь остаться здесь или хочешь пойти домой?"

Холли держал кружку двумя руками, и его ладони согрелись, и он посмотрел в мутную жидкость. Он жаждал залпом допить оставшийся кофе, он жаждал попросить еще. Он оглянулся на своего дознавателя.

'Прости, я не слушал... тебе придется сказать это снова

...'

Тело Рудакова нависло над столом, его рука схватила Холли за воротник туники, подняла его со стула. Пальцы были плотно сжаты, как будто вшиты в материал. Холли почувствовала прерывистое дыхание Рудакова.

"Не играй со мной, Холли..."

Две головы в нескольких дюймах друг от друга. Две пары глаз, захваченных сражением. Холли увидела румянец на щеках Рудакова.

"Не поступайте так со мной больше, капитан Рудаков", - сказала Холли.

"Заключенный не должен так разговаривать с офицером лагеря...

Я делаю с любым зеком то, что мне нравится. Ты просто еще один зек.'

"Не делай этого со мной снова".

"Тебе запрещено разговаривать с офицером в таком тоне".

Но Рудаков откинулся на спинку стула, и его рука ослабила хватку на воротнике Холли, и он тяжело дышал, как будто это легкое движение сбило его с толку. 'Что бы ты сделал, если бы я сделал это с тобой снова?'

"Когда вы окажетесь на полу в углу, вы узнаете, что я сделал, капитан Рудаков".

Холли увидела нарастающий гнев, увидела, как сжались кулаки Рудакова, увидела, как его кресло отъехало на колесиках.

'Статья 77, раздел 1: нанесение ударов или нападение на члена администрации лагеря, от пятнадцати лет до смертной казни. Помни это, Холли.'

Дым повис в воздухе между ними. Рудаков налил еще кофе в кружку Холли. Игра в убеждение нелегко давалась следователю. Он говорил как человек, который использует чужой язык. Но стул двигался обратно к столу, назад к близости заговора и дружбы.

"Холли, глупо, что мы ссоримся... у нас есть все, что мы можем предложить друг другу. Ты не должна быть здесь, Холли, это место для грязи, для преступников. Через несколько дней после оказания мне помощи тебя перевели бы обратно в больничное крыло Владимира, через несколько месяцев ты был бы дома... подумай об этом.

Тебе не нужно выживать в Дубровлаге, тебе не нужно ничего выживать. Ты можешь отправиться домой, если будешь сотрудничать...'

"Спасибо за кофе", - сказала Холли.

"Холли, послушай меня, поверь в меня... я нужен тебе, тебе нужна моя дружба... тебе не обязательно быть здесь. Помоги мне, Майкл Холли, помоги мне, а Леан поможет тебе. Помоги мне, и ты получишь перевод. Помоги мне, и у тебя будет билет домой...'

Голос через стол коснулся разума Холли. Ему нечего было сказать. Он подумал об уборной и Т-образном соединении водопроводной трубы, и отверстии, которое было вырезано в снегу и мерзлой земле, и завинчивающейся крышке, которую закрывали ночью, и месте, которое находилось в тени от дуговых ламп, установленных на ограждениях по периметру. Он подумал о поле боя, которое снова было простым, снова анонимным.

"Когда вы приехали в Москву, у вас был пакет, закодированный пакет, который вы должны были кому-то передать. Кто дал тебе пакет, Холли? Что это было за агентство в Лондоне, как звали человека, который передал вам тот пакет?

Они были не очень эффективны, люди, которые готовили тебя в Лондоне. Ты не можешь сказать, что они были эффективны, не так ли? Встреча не состоялась. Вы отправили посылку, вернулись через час и, поскольку посылка не была взята, вы забрали ее. Кто проинструктировал тебя? Каковы были ваши резервные приказы? Был ли другой пункт сбора, Черт возьми...?'

Холли потеет, Холли, который не был обучен и который положил конверт, данный ему Аланом Миллетом, на крышку проволочной корзины для мусора рядом со скамейкой на Ленинских горах.

Холли возвращается на скамейку запасных после часовой прогулки, которая привела его к трамплину, где собрались молодые люди, чтобы посмотреть, как первые зимние спортсмены поднимаются в головокружительные воздушные потоки. Холли обнаружил, что его пакет не был взят, забрал его, поспешил прочь и испугался, оглянувшись через плечо и проверив, был ли он под наблюдением. Первый страх, первое осознание того, что вовлеченность была реальной и личной и сильно отличалась от стакана пива и сэндвича в пабе на другом берегу Темзы.

"Ты должен был знать, что тебя поймают. Разве они не сказали тебе, что тебя могут задержать? Они думают, что мы глупы? Они вводили тебя в заблуждение, ты знал это целый год. Это проявление доброты по отношению к ним, сказать, что они ввели тебя в заблуждение, Холли, ты была их игрушкой. Это был высокопоставленный человек, который проинструктировал вас? Я так не думаю, я думаю, что это был мальчик. Ваш дежурный сказал вам, кто заберет посылку ...?'

Холли одна в метро, с нераспакованной посылкой. Окруженный москвичами, пристегнутый ремнями к скорому поезду, который заскользил к своим остановкам и снова уехал. Возвращаясь в "Россию" и не смея взглянуть на мужчин и женщин, которые стояли и покачивались рядом с ним. это даже не было бы важной миссией. Возможно, они сказали вам, что это было, но этого не могло быть.

Попросили бы они вас, без подготовки, без опыта, нести важную посылку? Вряд ли, Холли

Все так быстро, так сказочно и просто, арест Майкла Холли. Стою у стойки регистрации в "России", спрашиваю, были ли какие-нибудь сообщения, потому что Министерство могло бы. позвонил, чтобы сообщить время его встречи. Один момент стоял у стойки регистрации, а затем подлетел, как будто он был порхающим перышком, к машине на обочине. Через вращающиеся двери, и он не осознавал, что с ним происходит, пока не вышел на послеполуденный холод и открытый дверной проем в задней части машины не распахнулся для него. Боже, он был напуган. В ужасе. Запертая машина, короткое путешествие под визг шин, боковой вход на Лубянку.

Ничего, что они могли бы сделать сейчас, не было бы хуже страха, когда высокие врата рухнули, как гильотина, позади него.

"Ты обязан ради себя помочь нам помочь тебе. Это не предательство, это тебя предали. Ты им ничего не должен. Я думаю, что ты знаешь, что я говорю правду. Что скажешь, мой друг?'

Холли увидела, как Рудаков легко откинулся на спинку стула, увидела самодовольство на его лице.

"Я думаю, товарищ капитан, я думаю, вам следует засунуть себя прямо себе в задницу..."

Рудаков рассмеялся, сочно и громко.

"Прямо тебе в задницу, пока ты не задохнешься в собственной вони".

Рудаков все еще смеется, и на его лице мерцает потрескавшийся лед, а взгляд непоколебим.

"Подумай об этом, Холли. Подумай об этом сегодня вечером, подумай о пересадке во Владимир, подумай о полете в Лондон.'

Холли тоже засмеялась, и их смех смешался. В глазах Холли было что-то вроде гордости, а в глазах Рудакова был намек на борьбу. Но в одно мгновение смех исчез изо рта Политического офицера. "Будь осторожна за себя, Холли. Поверь мне, ты должен быть осторожен. Через несколько дней я снова пришлю за тобой. А ты тем временем подумай.'

"Спасибо за кофе, капитан Рудаков".

Выйдя из уборной, фигура прижалась к тени здания, прежде чем пробежать трусцой по открытой местности к укрытию хижины 5. В газету были завернуты замерзшие комья, которые он придал камню ширину водопроводной трубы. От хижины 5 ему предстояло пересечь тридцать ярдов снежного пространства. Он перевел дыхание, приготовился, затем побежал к дыре. Его фигура присоединилась к темной куче земли, и он бесшумно приземлился в яме. Луч прожектора изогнулся над ним. Залаяла собака. Он услышал голоса, жалкие и низкие, патрулирующих надзирателей. Он с ужасающей ясностью осознал, что никогда не рассматривал возможность обнаружения. Свет исчез, никаких признаков или звуков собак, голоса стихли.

Он задрожал. Его пальцы нащупали место соединения труб. Это была работа нескольких минут.

Майкл Холли вернулся в хижину z за час до того, как доверенный человек захлопнул дверь хижины и выключил свет.

Утром вода бежала, бежала быстро и сладко по магистральной трубе, пока не натыкалась на препятствие, и вода разъедала массу, которая ее закупоривала. Измельчите ее, а затем разнесите эту массу по уменьшающимся частицам к кранам, тазам, раковинам и кастрюлям для приготовления пищи в казармах.

Глава 9

Заключенные быстро замечают перемены.

За вялым, притупленным факадом их умы стремятся найти что-нибудь эксцентричное в лагерной жизни. Невозможно обмануть этих пиявок. Заключенные лучше, чем те, кто управляет комплексом, знают, как работает лагерной ритуал.

В течение дня и ночи после того, как Холли совершил свой ночной забег к земляной яме, хижины были полны слухов.

Еще одно утро после этого, и больше не было повода для слухов. Сейчас речь шла об определенности.

Из четырех угловых сторожевых башен, возвышающихся над комплексом Зоны 1, на одной не было людей, поскольку люди собирались для парада и переклички.

Работой по подсчету заключенных и выкрикиванию имен руководили семь надзирателей и охранников, а не привычная дюжина.

Капитан КГБ был на виду в форме и шинели и держал планшет для записи имен, и это обычно входило в обязанности младшего офицера подразделения МВД.

И из тех, кто был там, некоторые выглядели больными из-за желтоватой бледности кожи лица, а некоторые опирались на плечо ближайшего коллеги в поисках поддержки, а некоторые в течение дня уклонялись от своих обязанностей и с недовольной походкой бежали к зданию казармы.

Охранник на лыжне между высоким проволочным заграждением и высокой деревянной стеной рухнул на глазах у заключенных, и прошло целых десять минут, прежде чем его заметили со сторожевой вышки и послали к нему помощь. Зеки услышали его тихий зов о помощи, отвернулись и закрыли уши.

Заключенных повели на работу. Их поспешили пересечь транзитную территорию между комплексом и Фабрикой. Они были в паническом бегстве по открытому пространству дороги и железнодорожной ветки, и когда они добрались до мастерских, они обнаружили, что все было в норме с полным штатом гражданских мастеров, которые заставляли их выполнять дневную норму.

И зеки удивлялись, удивлялись, как это возможно, что только охранники и надзиратели болеют, а сами они ползают по своей работе и существованию, невосприимчивые к микробу.

Поздним утром весть распространилась по мастерским. С языка в ухо, из цеха отделки в цех покраски, в токарный цех слово лилось рекой.

Словом была дизентерия.

Дизентерия. Как могло случиться, что эпидемия дизентерии поразила только это меньшинство, живущее в казармах, и не затронула восемьсот человек, которые ели и спали на небольшом расстоянии за высокой деревянной стеной и проволочным заграждением?

Как это было возможно?

Майор Василий Кипов размышлял над этим вопросом, медленно обходя территорию комплекса в компании капитана Юрия Рудакова. Когда мимо них проехала машина скорой помощи в камуфляже цвета хаки и зеленого цвета с красной маркировкой на белом фоне, он вспомнил, что был третьим за это утро, кто покидал спальные помещения казармы и направлялся в Центральную больницу Дубровлага.

И было бы проведено расследование, сделаны выводы и составлен официальный отчет, который попал бы на стол прокурора в Саранске, столице Мордовской АССР, а затем присоединился бы к бумажной цепочке, которая направлялась в Министерство в Москве. Из Потьмы прибыли инспекторы общественного здравоохранения и опечатали кухни казарм. Ящик с таблетками фталилсульфатиазола был доставлен вертолетом из Саранска. И в больнице была тошнота, лихорадка и диарея со слизью и кровью, и было сказано, что охранник и надзирательница могут умереть.

У них не было ответов, у майора и капитана, когда они шли по заснеженным тропинкам, только растущее чувство унижения от того, что лагерь теперь находится во владении незнакомцев. В то утро между ними не было спарринга, и Кипов почти чувствовал сочувствие со стороны молодого Рудакова. В ZhKh 385/3/1 раньше никогда не было заболеваний, даже среди заключенных. Майор направился обратно к казармам, не в силах больше затягивать слушание первоначальных отчетов экспертов, вторгшихся на его территорию. Проезжая мимо фабрики, они могли слышать гул работающих двигателей. Только наполовину так плохо, если бы заключенных свалила болезнь - но дело было не в заключенных, не в отбросах, не в грязи хижин. Это были охранники и надзиратели, которые валялись в наркотическом дискомфорте в своем отдельном крыле Центральной больницы. Это была подсоленная рана.

Команда из общественного здравоохранения в Потьме превратила столовую сержанта в казарме в свою рабочую зону.

На столе для пинг-понга были разложены диаграммы, окруженные мужчинами и женщинами в белых халатах.

Там были бутылки из-под табурета для пресс-папье, маленькие бутылочки с маркировкой ручкой для идентификации. Это была империя Василия Кипова, но никто из незваных гостей не вытянулся по стойке смирно при его появлении.

У человека, который пришел к нему, были впалые щеки. Очки в проволочной оправе низко сидели на ястребином носу. Он смотрел на майора так, как будто тот был враждебным существом, и когда его глаза метнулись к младшему офицеру за комендантом и увидели синие нашивки КГБ, он, казалось, отвел взгляд с оттенком отвращения. Он произвел на Кипова и Рудакова кристальное впечатление, что они прервали его работу.

"Майор Кипов, комендант...? Я суперинтендант общественного здравоохранения в Пот'ма... '

Кипов кивнул.

"У вас здесь вспышка дизентерии эпидемических масштабов. Я проработал в Pot'ma девять лет. У вас самая серьезная вспышка этой болезни, которую я обнаружил в любом из лагерей за это время ...'

Голова Кипова, казалось, упала на грудь.

Дизентерия, майор Кипов, не возникает случайно. Это не обязательно, даже в таком месте, каким вы руководите...'

Кипов выпрямился. Он говорил с напускным оптимизмом, наполовину веря предложенным им советам. "Какая-нибудь кухарка с грязными руками, что-то в этом роде, может быть, это оно?"

"Это определенно не могло быть причиной этой вспышки, майор. У вас есть неочищенные сточные воды, поступающие непосредственно в систему водоснабжения здания казарм. Неочищенные сточные воды текли прямо по водопроводным трубам... '

"Невозможно".

"Не невозможно, но доказано. Мы взяли соскобы с нескольких футов за кранами, сомнений нет.

У вас на руках очень серьезная ситуация. Мы считаем, что произошел акт саботажа... "Невозможно... "Но донос майора Кипова был нерешительным, неуверенным.

'Как это могло быть саботажем?' Тихо сказал Рудаков. Грязь на кухнях была в компетенции коменданта лагеря. Саботажом занимался КГБ, саботаж был его собственным.

"Из ваших собственных схем магистрального водопровода и канализационных труб как внутри, так и снаружи комплекса, которые ведут к общей выгребной яме... они даже не близки друг к другу. Неочищенные сточные воды были введены в водопровод. Майор Кипов, я полагаю, что рацион питания ваших заключенных значительно отличается от рациона питания лагерных чиновников.'

"Правильно".

"Нам удалось провести лишь предварительное исследование образцов из труб, но я уверен, что более тщательное тестирование покажет, что сточные воды являются продуктом экскрементов заключенных".

Капитан КГБ закрыл глаза. Перед своим лицом он медленно потер ладони друг о друга. Человек, который вздрагивает от последствий своих знаний.

Рудаков проигнорировал своего коменданта, он протянул руку суперинтенданту общественного здравоохранения и повел его к двери. Прежде чем они отправились на территорию лагеря, он накинул на плечи ивилианца непромокаемую куртку капрала охраны.

Они подошли к месту позади хижин 3 и 4 и остановились возле вырытой ямы и кучи земли. Рудаков прикрикнул на двух зеков, которые работали в яме, и, когда они не спешили отвечать, он поднял каждого из них с земли, дергая за воротники. Суперинтендант общественного здравоохранения занял место зеков, пристально посмотрел на трубки между его ботинками, которые были наполовину покрыты грязевой водой.

Он достал из кармана нож с тонким зазубренным лезвием и сначала поскреб край завинчивающейся крышки над соединением, затем опустил свои находки в пластиковый пакет-саше. После этого он взял другой пакет, открутил верхнюю часть соединительной трубы и снова очистил. Закончив, он поднял глаза и пожал плечами, затем подул на руки, чтобы согреть их. я сказал, что это был акт саботажа - вот ваши доказательства.'

Заключенные прошагали, шаркая по снегу, обратно в лагерь. Полдень и обед. Восемьсот человек. Безучастный, но пожирающий взгляд капитана КГБ и гражданского в белом халате, выглядывающего из-под военного анорака. Подобно шелесту ветра в осеннем дереве, слово эхом отдалось от тех, кто мог видеть, к тем, кто был сзади и лишен зрения. Рудаков обвел взглядом лица, увидел немые и угрюмые глаза тех, кто смотрел в ответ. Среди этой массы был один, кто сражался против него, тот, кто сделал Юрия Рудакова целью своей атаки. Любая борьба против лагерной жизни была личной борьбой с капитаном КГБ. Он прикусил губу. Он вытащил сигареты из кармана. Один из них среди этого месива грязи бросил перчатку на пути капитана КГБ. И они казались такими лишенными инициативы, такими покинутыми духом, и все же был один

... Он считал Майкла Холли важным. Майкл Холли был роскошью, неуместностью по сравнению с саботажем водопроводной трубы.

С чего начать?

Глаза зеков сверлили спину Юрия Рудакова, когда он уходил в сторону административного корпуса. Он бросил суперинтенданта общественного здравоохранения, чтобы самому найти дорогу обратно в казармы.

В комендатуре произошел пожар. Начни с этого.

Была предпринята попытка отравить солдат охраны и надзирателей, проживающих в казармах, продолжайте с этим. У него было начало, у него не было конца. Он чувствовал, как глаза следят за его шагами. Страх сковал его внутренности. Режим лагеря никогда раньше не подвергался сомнению. Если червя не остановить, то он выест ядро подчинения, вокруг которого существовал лагерь.

За те месяцы, что он проработал в ZhKh 385/3/1, он никогда не испытывал такого страха, который проскользнул вместе с ним в его офис.

У него было начало, у него не было конца.

Стоя на коленях, рядом с ведром, с грубой щеткой в руке, Ирина Морозова мыла пол в коридоре, который вел к палатам на первом этаже больницы. По крайней мере, раз в неделю группу заключенных Зоны доставляли в больницу для выполнения грязной работы. Вода была холодной, ее руки посинели, ногти потрескались, но это была долгожданная работа.

Она была за пределами Зоны. Работа отделяла ее от других женщин ее Зоны. Она хотела бы иметь друга в Жилой Хижине Зоны 4, кого-то, с кем можно поделиться, с кем можно поговорить. Она была одна в своей Зоне. Ее образование и привилегии требовали, чтобы она была одна. Только те с мозолистыми умами и грубыми руками, кто искал любовницу, утруждали себя маленькой, бледнокожей Морозовой. Стоя на коленях в коридоре со своим ведром и щеткой, она наслаждалась тем пределом свободы, который мог быть у нее.

Мыть пол в коридоре было нелегко.

Нетерпеливое продвижение медицинского персонала по пути в палаты и из них заставило ее отодвинуть ведро и встать на колени, чтобы освободить для них место. Каждый раз, когда носилки на колесиках со скрипом проезжали мимо нее, ей приходилось тащить ведро от центра коридора к стене. Некоторые из тех, кто лежал на носилках, были в ночной одежде, некоторые все еще были одеты в полную зимнюю форму.

И слово сопровождало носилки и быстрые шаги врачей и медсестер. Словом была болезнь. Слово было ядом. Слово было "саботаж".

Болезнь может быть случайностью, но не ядом, не саботажем.

Яд был преднамеренным. Саботаж был нападением. Ей не нужно было видеть измученные лица медицинского персонала, чтобы знать об успехе преднамеренного нападения на администрацию лагеря. Она увидела мальчика, которого катили на колесиках в пижаме, который плакал и катался от боли. Она видела, как молодого охранника отвели в палаты, у которого желтая слизь потекла по пояс на пуговицы пальто.

Кто делал это с помощью яда и саботажа?

Почему? С какой целью? К чему надеяться на успех?

За всю свою жизнь Ирина ни разу не наступила на паука, не положила руку на крылья бабочки и не расставила ловушку для мыши. Ее разум колебался в споре. Лагерь был ее врагом. Слуги лагеря были ее врагами. Мужчина отважился на акт преднамеренного саботажа. Имел ли этот мужчина право на ее поддержку? Она яростно скребла пол.

Она подумала о боли того мальчика, она подумала о болезни того охранника. Она подумала о мужчине, который отважился на то, на что раньше никто не отваживался. Она не знала способа заглушить ярость спора.

В конце утра Морозову и других сотрудников госпиталя доставили обратно в зону 4. Спор не был исчерпан. В ее голове вспыхнуло только одно.

Кто посмел на это?

На стол высокопоставленного чиновника Министерства в Москве легли еще два отчета.

Новости из Барашево, снова и так скоро.

Отчет суперинтенданта общественного здравоохранения в Потьме о первых выводах относительно причин эпидемии дизентерии. Отчет также от майора Василия Кипова об обстоятельствах, при которых он запросил усиление своей охраны двумя взводами из Центрального гарнизона. Чиновник не сразу удалил эти два отчета. Он сфотографировал их и сделал то же самое с более ранним листом телетайпа, в котором содержались подробности пожара и разрушения офиса. Сейчас три отчета, а также файл и собственный номер ссылки.

С тонкой новой папкой под мышкой чиновник направился в Генеральную прокуратуру. Генеральный прокурор управлял всеми исправительно-трудовыми колониями, разбросанными по всему штату. Когда запах беды просачивался в Москву, чиновник нес новое досье вверх по ступенькам и по проходам в присутствие Генерального прокурора.

На верхнем этаже, в приятно обставленной комнате с видом на внутренние улицы столицы, имя Василия Кипова было поднято, обсуждено, его карьера подверглась сомнению.

'Но независимо от того, были ли недостатки в управлении со стороны майора Кипова, у нас есть более неотложный вопрос,' мягко сказал высокопоставленный чиновник. "У нас есть случаи терроризма

"Я хочу обвинения, я хочу суда, я хочу казни", - заявил генеральный прокурор. "Я не потерплю терроризма в лагерях".

Одинокая фигура на дорожке по периметру, Майкл Холли вечером прогуливается по границам комплекса.

Из окна хижины 2. они наблюдали за ним, Адимов, и Фельдштейн, и Пошехонов, и Быркин, и Чернаев.

Они уставились на высокую шагающую фигуру, худощавого телосложения, несмотря на подкладку стеганой туники. Снег вихрем проносился по территории комплекса, и иногда он был потерян для них. Что-то животное было в отчужденности этого человека от мира хижины, от которого они все зависели. Что-то дикое и неприрученное. Они долго наблюдали за ним, прежде чем разделиться.

Адимов вернулся в карточную школу, где ему предстояло стать победителем, Фельдштейн - к своей книге, Пошехонов - на койку у центральной печки, Быркин - к воспоминаниям о фрегате класса "Кривак", который на полной мощности плавал в шведских водах.

Черняев наблюдал за ним дольше, затем резко подошел к своей койке, взял свой шарф, шерстяные рукавицы, подшлемник и кепку, открыл дверь барака и вышел в ночь. Он ушел частично из сочувствия, частично из зависти. Сочувствие к человеку, который остался наедине с температурой, падающей в темноте. Зависть к человеку, который смог сделать из себя остров. И Чернаев, старый зек, повидавший все лагерные бури, почувствовал страх, который владел всеми мужчинами лагеря 3, Зоны 1, страх, который был основан на кроватях, заполненных в Центральном Больница, страх, который был посеян грядущим возмездием, страх, который можно было бы унять в компании человека, который в одиночестве шел по дорожке периметра. Он был честен, Чернаев, честен со своими собственными мыслями, и чувство страха не удивило его. Бояться сейчас было честностью. Весь комплекс знал о яде, который был введен в водопроводную трубу, ведущую в казармы, все ждали, когда произойдет ответный удар. Когда они поймают его, или их, дело дойдет до стрельбы. Человека толкнули бы на снежный покров двора внутри стен тюрьмы в Явасе, вниз по дороге. Курок автоматического пистолета Махарова был бы отведен назад. Одна пуля. Один расколотый череп, один вырванный мозг. Во всех хижинах они ждали ответного удара, гадая, за кем они придут.

"Можно мне прогуляться с тобой, Холли?"

"Конечно".

"Почему ты снаружи?"

"Потому что это подходит".

"Все остальные внутри, находят тепло, какое только могут".

"Мне тепло, когда я двигаюсь".

"В лагерях говорят, что человек, который думает, что ему не нужны друзья, - мечтатель".

"Они не могут отнять у нас мечту".

"Мечтать здесь - значит умереть".

'Я не собираюсь умирать, я обещаю тебе это, Черняев.'

"Те, кто пускал дерьмо в трубу, они были мечтателями..."

"Твое мнение".

"Они мечтали дать отпор, пинать ублюдочные заборы, бить Кипов".

"И это всего лишь сон?" Это невозможно, это должно быть сном... их нельзя победить. " Если все говорят, что их нельзя победить, то это будет правдой", - тихо сказала Холли.

"Комплекс является частью лагеря, лагерь является частью Дубровлага, Дубровлаг является частью Министерства, Министерство является частью администрации, администрация является частью государства. Несколько человек в больнице не повредят государству. "Если ты так говоришь, Чернаев".

"Что ты скажешь, Холли?"

"Я говорю, что старик должен быть у печи в своей хижине".

"Не мочись на меня, англичанин".

"Тогда не испытывай меня, Черняев." Холли хлопнул рукой в перчатке по маленьким плечам вора, притянул его ближе, и они пошли вместе в ногу. 'Тебе не обязательно было выходить, я ценю, что ты это сделал.' там душно... все боятся...'

'Чего они боятся?'

Они гадают, кого заберут, и когда - будет ли это друг...'

"Возьмут ли они нужного человека?" Отстраненно спросила Холли.

Они должны найти кого-нибудь. Возможно, они быстро найдут человека, который это сделал. Если нет... - Черняев сделал паузу, пожал плечами под рукой Холли. "Они должны найти кого-нибудь. Весь Внутренний Орден этим вечером был с Киповым и Рудаковым. Они будут очень скрупулезны, Холли, таков их путь.'

"Конечно".

"В хижинах есть осведомители - некоторых мы знаем, а некоторых нет".

"Конечно". Говорят, что утром они привозят еще КГБ из других лагерей. Они собираются допросить каждого мужчину в лагере.'

"Пусть это поможет им найти виновных", - беспечно сказала Холли.

"Будь осторожен, Милый..." В голосе Чернаева была страсть, дрожь старика.

"Почему ты говоришь это мне?"

"Потому что... потому что ты выделяешься... ты не в такой массе, как мы... '

"Я буду осторожен".

Холли сжала плечо Чернаева.

И Чернаев усмехнулся, и его стройное тело, которое было костями в мешке, затряслось от смеха.

"Дерьмо в их водопроводной трубе. Я не знал, что кто-то был таким умным. Ты видел лицо Кипова этим утром...? Дерьмо в трубе, и еще больше дерьма попадает на его симпатичную униформу. Подумайте, что они говорят о нем в Саранске, что они говорят в Москве... Но мне не нравится то, что случилось с охранниками, они молоды, они новобранцы... ты знаешь, что они говорят, что человек может быть... Я с этим не согласен. Они всего лишь мальчики. Из-за чего у нас с ними ссора?'

"Возможно, об этом думали".

"Мы сосуществуем здесь. Большинство из них, порядочных людей, ненавидят это. Все мы, мы ненавидим это. Мы нашли способ жить с ними.'

"Зачем ты мне это говоришь, Черняев?"

"Возможно, ты не понимаешь, как живет лагерь".

Они прошли под угловой сторожевой вышкой и увидели дуло пулемета и темную тень в открытом окне над ним. Их голоса были произнесены шепотом, они не донеслись бы до замерзших ушей часового.

'Как часто кто-нибудь дает им отпор?' это случалось.'

"Скажи мне, Черняев".

"Существует фольклор о лагерях. Есть истории, которые передаются из поколения в поколение. Это похоже на сохранившиеся татарские романсы, которые никогда не были записаны на бумаге. У нас есть свои истории.'

"Скажи мне".

"Все истории о том, как зеки смеялись над ними.

Бороться с ними с помощью насилия - это что-то новое. Говорят, сегодня ночью в Центральной больнице восемнадцать человек, с таким же успехом их могли расстрелять из пулемета...

"Расскажи мне истории".

"Там были черепа. Черт, мы смеялись над черепами. Лагеря не новые, они были построены, когда я был ребенком.

Иногда они перемещают лагеря. Хижины сдвигаются, возводится новый комплекс. Возможно, их карты не очень хороши. Несколько лет назад они заложили заводской комплекс для нашей Зоны прямо на месте старого склада костей. В тридцатые годы в этих местах дохли как мухи, эпидемии и казни, им нужны были братские могилы. Сейчас вы не можете этого разглядеть из-за снега, но на территории фабрики нам разрешено выращивать цветы - не овощи, а именно цветы, - и когда они рыхлили землю, они нашли кости, они не зарыли их глубоко. Был один человек, который взял три черепа и установил их на столбах и когда наступило утро, черепа были обращены к главным воротам, прямо в поле зрения часовых. Мы смеялись, пока нам не стало больно.'

"Почему тебе разрешено выращивать только цветы".

"Потому что в овощах есть витамины..."

"Черепа ничего вам не дали". это вызвало у нас смех, и это было ценно. Это был жест, и мы смеялись, сейчас здесь был жест, и мы боимся. Что для нас лучше, Холли, смеяться или бояться?'

"Расскажи мне о другом случае, когда ты смеялся".

"Там были трусы... рядом с нашим комплексом находится женский лагерь, а за ним небольшой лагерь для мужчин, лагерь 3, зона 5. Там были трусы... У этого человека была десятка, ему было на них насрать. Он нашел в хижине мужчину, которого только что навестили, и его жена принесла новые, чистые штаны, белые штаны. Десятник достал брюки - не знаю как, я бы ни за что не отказался от чистых штанов - и он сделал из них флаг, а затем нарисовал на нем символ Организации Объединенных Наций, он контрабандой вынес немного синей краски из мастерской. Он был интеллектуалом, черт знает, как он узнал символ. Это было в декабре, десятник сказал, что это День прав человека, установленный Организацией Объединенных Наций, и он поднял свой флаг с крыши своей хижины. Что было забавно, так это то, что они не знали, что делать. Надзиратели хотели сорвать флаг, но он сказал, что это государственная измена, потому что правительство Советского Союза отмечает День прав человека, потому что правительство Советского Союза было членом Организации Объединенных Наций. Надзирателям пришлось послать за офицерами, офицеры послали за комендантом, и флаг развевался все утро ... Днем его спустили. Флаг, штаны, был отделан черной лентой, они не знали почему. Это было действительно очень забавно.'

"И снова ты ничего не выиграл".

"Победы нет. Даже не для политиков, для интеллектуалов. Те, у кого есть мозги, не побеждают. Они все еще гниют в Перми.'

"Скажи мне".

Они снова были под сторожевой башней, и на этот раз стражник высунулся из окна, глядя вниз на двух мужчин под ним, чьи плечи были покрыты снежной мантией, а головы были близки, как у любовников.

"Политические объявили голодовку в Перми в 74-м и

76-й ... Это только то, что я слышал. Они сказали, что они узники совести и их не следует заставлять работать. Они сказали, что им была поручена самая тяжелая работа.

Забастовка началась в лагере 35, она распространилась на 36 и 37. Это продолжалось месяц, а затем они прислали человека из Москвы для переговоров. Заключенным дали все, что они требовали, они снова начали есть. Так что же произошло? Руководителей перевели во Владимир, в Чистополь. Они забрали то, что дали, откусили это назад. Им даже не над чем было смеяться, у них ничего не было.'

"Возможно, немного гордости", - задумчиво сказала Холли.

"Пермь продолжает жить. И после того, как какой-то человек нальет дерьма в водопровод, наш лагерь будет продолжать жить.'

Зазвучал колокол. Призыв ко всем заключенным находиться в своих бараках. Через несколько минут, после того как в хижинах погаснут огни, надзиратели парами войдут в ворота, а собаки будут бегать на свободе и обнюхивать хижины на сваях, прежде чем их призовут к повиновению.

"Спасибо, что уделили мне время, Чернаев".

В голосе Чернаева появилась хрипота. Они были недалеко от двери хижины z. Свет из окна падал до краев на их лица. Снег был спутан на их одежде. Старый вор, который был хриплым и напуганным. "Не играй с ними, Холли. Не думай, что они дураки. Будь осторожен, все время будь осторожен...'

Холли увидела, что по щекам Черняева текут слезы.

Прибытие ближе к полуночи на четырех джипах следователей из КГБ стало горькой пилюлей для Юрия Рудакова. Они пришли с высокомерием внешней элиты, с громкими голосами и тяжелыми ботинками в коридорах Административного блока.

Конечно, он сам не смог бы разобраться в историях восьмисот человек. Конечно, он знал, что расследованию такого масштаба должны способствовать свежие лица и свежие умы. Но способ их прихода ранил его. Дюжина мужчин, которых можно было пощадить, из их собственных лагерей и из штаб-квартиры в Явасе, потому что там они обрели спокойную жизнь, которая позволила им быть отправленными в ZhKh 385/3/1. Он верил, что у него спокойная жизнь, пока не сгорел офис коменданта, пока вода в его гарнизоне не была загрязнена. В их присутствии он пережил их холодную вежливость, но все же прочел на холодных их лицах презрение, которое они испытывали к Политическому офицеру, который должен позвать на помощь, чтобы подавить распространяющуюся анархию.

В уединении своего кабинета, глубоко погруженный в жалость к самому себе, он уставился на незанавешенное окно, на огни, проволоку и затемненные хижины.

Суперинтендант общественного здравоохранения предположил, что фекалии попали в трубку за две ночи до очевидной вспышки эпидемии дизентерии. Люди из красной повязки, Внутренний Орден, предоставили ему списки тех, кого, как им показалось, они видели возле хижин в тот вечер. Не так много имен - некоторые работали в библиотеке, некоторые убирались на кухне, некоторые ходили по дорожке по периметру. Ни одному заключенному не разрешалось входить в другую хижину, кроме его собственной. Было мало мест, куда они могли пойти после наступления темноты, мало имен в списках...

Некоторые, кто ходил по дорожке по периметру... Холли, Майкл Холли... Внутренний приказ гласил, что он отсутствовал той ночью... и в тот вечер, перед прибытием следователей КГБ, он сам видел Холли до звонка...

Холли, которая обошла периметр, тигр в клетке. Он не знал бы о водопроводе, не знал бы прокладки труб и не знал бы, как заполнять ведра с углем для администрации. Но утром двенадцать новых людей будут распределять заключенных по группам для допроса, жесткого допроса с применением кулака и резиновой дубинки. Рудаков подумал о часах, которые он вложил в Майкла Холли, подумал о призе, который он мог бы выиграть сам, если бы смог раскрыть преданность Майкла Холли.

С потолка лился яркий свет, трубы центрального отопления за его спиной были тепловатыми, а на столе валялись сухие списки имен. Короткие, горькие часы для Юрия Рудакова.

Он сказал вслух: "Ни за что ни один из этих ублюдков не доберется до Холли, только не до моей Холли".

Его слова отражались от стен, и от фотографии товарища Андропова, и от репродукции Ленина, и от заполненной пепельницы, и от немытой кофейной кружки, отражались обратно и высмеивали капитана КГБ.

Холли лежал на спине на своей койке и слушал декламацию слов. Анатолий Фельдштейн произнес эти слова тихо, конфиденциально, как будто из них он мог черпать силу.

В хижине было тихо, без движения и звуков. Только ритм слов, который утешал молодого еврея.

Я выйду на площадь

И в ухо городу

Я издам крик отчаяния...

Это я

Призыв к истине и восстанию

Не желающий больше служить

Я разрываю твои черные путы

Сотканный из лжи...

"Кто это написал, Анатолий?"

"Я не знал, что ты проснулся..."

'Кто это написал?' это было написано Юрием Галансковым. Он прочитал это группе на площади Маяковского в Москве. Это было после того, как Синявский и Даниэль были приговорены. Они дали ему семь лет. Он был в лагере 17, это в десяти километрах отсюда. "Это красиво, восхитительно и смело".

"Они убили его. У него была язва. Они сказали его матери, что он не болен, просто "хулиган, который увиливает от работы", так они его назвали. Язва лопнула, у него развился перитонит. В конце концов, они прислали врача из Москвы, но слишком поздно. Они убили его.'

"Спокойной ночи, Анатолий".

Холли повернулся спиной к Фельдштейну, лег на бок, натянул одеяло на голову, снова попытался заснуть.

Глава 10

Ночью в Центральной больнице скончался охранник.

Девятнадцать лет. Смуглый мальчик до того, как его настигла болезнь. Призывник из рыбацкой деревни недалеко от черноморского города Сухуми. Солдат МВД погиб в результате перфорации кишечника и сильного кровотечения из кишечника.

Одна смерть, семнадцать пострадавших нуждаются в лечении. Врач из Саранска сказал, что он читал, что дизентерия, скорее всего, вызовет осложнения у людей, страдающих от недоедания. Он спросил, возможно ли, чтобы охранник страдал от недоедания. На его вопрос не было ответа.

Известие о смерти дошло до Василия Кипова, когда он одевался в своем бунгало в полукилометре от комплекса. Рядом с его кроватью стоял телефон, и, пока он говорил, его Денщик варил кофе на кухне и насвистывал популярную мелодию московской молодежи. С кухни донесся вздох бодрости, когда Кипов выслушал сообщение из больницы. Как военный, он знал о потерях. Десантники забирали убитых и раненых на улицах Будапешта, когда он был младшим лейтенантом.

Будучи капитаном, он познал боль потерь в старом квартале Праги. Жертвы были неизбежны; даже на маневрах в Германской Демократической Республике или на учениях в восточной Польше случались несчастные случаи. Его бывшие коллеги, отбывавшие срок в гарнизоне в Джелалабаде, знали бы, что такое потери - неиспользованные спальные мешки, упакованные личные вещи. Потери были частью атрибутов войны.

Но это была не война. Это была скука лагерной администрации. Это была скука наблюдать за преступным отребьем.

Венгры нанесли ответный удар. Чехи нанесли поражение. Афганцы сражались бы с применением ракет класса "земля-воздух", реактивных снарядов, средних пулеметов. Это было предсказуемо, приемлемо. Но это?.. Был ли он в состоянии войны с восемьюстами мерзкими пугалами в качестве врага? Он никогда не думал о зеках как о своих врагах, никогда не верил, что у них хватит воли противостоять его авторитету. Одна свинья оттуда убила молодого человека, за которого отвечал Василий Кипов, бывший майор десанта.

Он не был жестоким человеком, он говорил себе это, он никогда не прибегал к грубому подавлению. Он был справедлив, и они показали свою благодарность. Они дали ему мальчика, который был мертв.

Его подбородок дрожал, рука дрожала от гнева. Когда Санитар принес его кофе, жидкость выплеснулась из наполненной кружки и потекла с его челюсти.

С далекой освещенной линии, которая была забором по периметру лагеря, он мог слышать усиленные звуки Национального гимна. Ночной снег лежал на трассе, покрывая вчерашний лед и песок. Санитар медленно, с большой осторожностью подъехал к Административному блоку.

В офицерской столовой было еще кофе.

Кипов и его собственные в одном конце и, в дальнем конце комнаты, кучка следователей, которые прибыли ночью. Он увидел, что Рудаков метался между двумя группами, как будто не был уверен в своей преданности. Если бы пал один, то пали бы все.

И охрана лагеря была единственной сферой управления, где комендант давал разрешение младшему офицеру КГБ на прикрепление.

Он был бы проклят, если бы оказался пленником в своем собственном бардаке.

Он пересек комнату и представился старшему дознавателю. Двое мужчин несколько минут стояли на нейтральной полосе центрального ковра, сблизив головы и понизив голоса. Каша была теплой, огонь в плите ярко пылал, и когда они закончили разговор, он обнаружил, что его взгляд блуждает по красным углям, и он вспомнил обжигающую вспышку, когда пламя вырвалось из его собственного камина, и он взглянул на ведро с углем. Он был напуган, в своем собственном беспорядке он был напуган. Это была раковая опухоль, которую нужно было вырезать. Он повернулся обратно к старшему дознавателю.

"У тебя есть все, что тебе нужно?"

"Все. Каждому мужчине выделена отдельная комната.'

"Превосходно".

"Мы не терпеливы, майор... из Москвы поступили очень твердые инструкции.'

"Я надеюсь, ты выбьешь из них все дерьмо", - сказал Кипов.

Он застегнул пальто, натянул перчатки. Выбирайся из беспорядка во тьму. Хлопья снега царапали кожу его щек. Вокруг него были его офицеры и охранники с автоматами, а также собаки и надзиратели с деревянными палками.

Перед ним распахнулись ворота, отбросив снег в сторону. Он увидел заключенных, смутно различимых сквозь пелену снега.

Он был на войне, а победа в войне требовала самого жесткого решения. Снаружи был его враг. Враг, согнувшийся в своих лохмотьях против ветра. Но мальчик лежал мертвый в холодильном отделении морга Центральной больницы, и среди его врагов был убийца этого мальчика.

В нескольких метрах впереди центра передней линии заключенных был установлен деревянный ящик, белый от выпавшего снега. Он направился к нему, и гул разговоров замер в рядах.

Как будто это было тренировочное движение, и глядя прямо перед собой, Кипов ступил на коробку... поскользнулся... занесло...

Его руки замахали в поисках опоры, но не могли ни за что ухватиться.

Он приземлился в снег на спину, раскинув руки и ноги, утопая в его мягкости. И сапоги и подолы пальто сомкнулись вокруг него, и руки в перчатках подняли его и сбили снег с его плеч и ягодиц.

Это началось как рычание, смех мужчин перед ним. Это началось как дрожь, перешло в сотрясение, и, насколько он мог видеть, рты были открыты в веселье. Его пальцы крепко сжались в перчатках. И лица перед ним были оживленными, живыми, яркими от веселья.

Он повернулся.

Ближайший мужчина с автоматом. Он схватил ее, и смех все еще гремел у него в ушах. Зубами он стащил перчатку со своей руки. Все время смех. Он взвел курок оружия, и треск металлического движения потонул в буре смеха. Он выстрелил поверх их голов, его указательный палец был на спусковом крючке. Весь журнал. Тридцать шесть выстрелов. Когда магазин разрядился, его палец все еще был напряжен на спусковом крючке.

Звук выстрела донесся до него из-за низкой снежной тучи.

Заключенные молчали. Головы опущены, плечи опущены, рты закрыты.

Он закричал, и его слова отчетливо разнеслись по всему комплексу.

"В течение прошлой недели часть административного блока, являющегося собственностью штата, была уничтожена пожаром. В течение последних сорока восьми часов водоснабжение гарнизона было отравлено. В результате первой акции было уничтожено имущество государства на многие сотни рублей. В результате второго действия была отнята жизнь молодого человека... он был убит. Ни одно из этих действий не было случайным. Я гарантирую, что злоумышленники будут найдены и понесут самые строгие наказания, предусмотренные законом. Некоторые из вас могут руководствоваться ошибочным убеждением, что на вас лежит обязанность защищать убийцу и диверсанта. Если мы обнаружим, что кто-то из вас пошел по этому пути, тогда я обещаю, что вы тоже почувствуете всю суровость закона. Каждый мужчина из этого комплекса будет допрошен следователями. Вы должны в полной мере сотрудничать со следственной группой. Пока мы не арестуем этого убийцу, на всех заключенных будут налагаться определенные наказания... Никакие посещения, короткие или продолжительные, не будут разрешены.

Посылки приниматься не будут. Входящая почта не будет распространяться, исходящая почта не будет отправлена. Библиотека будет закрыта, все развлечения отменяются. Если виновник не будет обнаружен к воскресенью, то в этот день будет отработан полный рабочий день. Среди вас есть один, или их несколько, кто хочет поиграть со мной грубо. Я тоже могу играть. Я могу играть грубо со всеми вами.'

Они ждали в снегу. Они ждали приказа выдвигаться к заводскому комплексу и укрытию мастерских. Приказ не был отдан. Они стояли в своих рядах, и снег падал на их шапки, ложился на плечи их гимнастерки и собирался на их тонких войлочных сапогах.

Двенадцать человек из первой шеренги были доставлены в Административный блок.

Они наблюдали за комендантом лагеря, одиноким и задумчивым, когда он расхаживал вокруг них, и их окружили охранники, а собаки подобрались поближе к ногам их кураторов.

Немногие потрудились отряхнуть снег со своих шапок и туник. Им не запрещали разговаривать, но голоса зеков были приглушены.

В заднем ряду были люди из хижины z.

Биркин, который был старшиной, сказал: "Они никогда не отпустят этого. Таков порядок Служений, они будут продолжаться до тех пор, пока у них не появится тело. Сначала они будут пытаться иметь подходящее тело, а потом им будет все равно... Моя жена и дети должны были приехать на следующей неделе. Нет ничего хуже, чем пропустить визит. Я просто помню, как выглядят дети.'

Мамарев, который носил клеймо информатора, сказал: "Кто бы это ни сделал, он не имел права вовлекать нас всех. Он прячется за нами. Мы ничем не обязаны ублюдку, который убил охранника, который не причинил ему вреда.'

Пошехонов, который был мошенником, сказал: "Человек, который сделал это, он уничтожил Кипова, он погубил Рудакова.

Возможно, не окончательно, но близко к этому. У них проблемы в их лагере, а в каком другом лагере есть проблемы? Они должны призвать больше войск, дознавателей извне. Теперь Москва знает, что в этом лагере проблемы, и они спросят, почему, почему только в этом лагере? Ты видел Кипова, похожего на кровавого дикаря этим утром? Один человек избил его. Можно было бы почти пожалеть свинью.'

Адимов, который был убийцей, сказал: "Это не человек из хижины 2.

Я знаю, когда мышь пукает в хижине 2. Хижины 3 и 4 ближе всего к яме, она, должно быть, вышла из них... Той ночью у меня забрали письмо, маленький подонок из охраны периметра, я его больше не видел. У него будет дерьмо, он будет в больнице... их человек не из нашей хижины.'

Фельдштейн, который считал себя политическим заключенным, сказал: "Я не могу поддержать такую акцию, как эта. Мальчик, который умер, был так же угнетен, как и мы. Все призывники невежественны и находятся в плену. Если мы нанесем по ним удар с применением насилия, то мы только оправдаем тактику репрессий Политбюро, фашистов монолита. Мы выиграем что-либо только ненасилием, пассивным сопротивлением. Нападать на них подобным образом - значит быть таким же грубым и вульгарным, как они.'.

Чернаев, который семнадцать лет не был вором, сказал: "Они ничего не могут нам сделать. В одного только они могут стрелять

... возможно, он умер бы от пневмонии или коронарного истощения, возможно, в любом случае он побежал бы за проволокой

... Они ничего не могут сделать. Но человек, который убил охранника, я надеюсь, что этот человек знает, почему охранник должен был умереть.

Если он не знает почему, тогда то, что он сделал, было напрасно.'

Голоса вокруг Майкла Холли.

Во втором ряду двое мужчин упали одновременно, словно по сигналу. Их подняли на ноги зеки того же рода. Синие, обескровленные лица, пальцы, которые не могли пошевелиться, ступни, которые не чувствовались.

Старик закричал. Молодой человек рыдал без стыда. На территорию комплекса упал снег.

Кипов в одиночестве расхаживал вокруг своих пленников.

Первые двенадцать вернулись, и у одного пошла кровь из носа, а у другого из губы, а третьему помогли другие.

Были призваны еще двенадцать, и выпал снег. Вернулись еще двенадцать, и выпал снег. Были призваны еще двенадцать...

Ни звонка на обед, ни вызова в очередь на кухню, ни дыма из железной трубы на крыше кухни.

Охранники дрожали, а их собаки стонали.

Холли стоял прямо, стараясь не отворачивать лицо от снежных хлопьев, которые летели между телами и по плечам мужчин перед ним.

Почему, Холли?

Каково оправдание, Холли? Восемьсот человек выстроились рядами на снегу, температура падает, снег оседает, а Кухня бездействует. Почему, Холли?

Потому что это там...

Однажды в лондонской вечерней газете он увидел карикатуру. Гора тел, азиатов и кавказцев, погибших в битве за Кхе Сань в Южном Вьетнаме, и на одной стороне горы был LBJ, а на другой - Хо, и подпись гласила "Потому что это там".

Все говорят, что ты должен сражаться с ними. Сражайся с несправедливостью, сражайся со злом, сражайся с несправедливостью.

Все так говорят, пока сами не столкнутся с неправильностью, злом и несправедливостью. Другое дело, когда ты сталкиваешься с этим сам... И поскольку Холли сражалась, тогда Быркин, и Мамарев, и Пошехонов, и Адимов, и Фельдштейн, и Чернаев стояли в снегу и дрожали, и были холодны до мозга костей, и их животы скребли от голода, как галька на морском берегу.

У тебя есть высокомерие, Майкл Холли.

Возможно.

У тебя есть самомнение, когда ты заставляешь этих бедных ублюдков целый день мучиться, замерзая в очереди на снегу.

Возможно.

И один человек умрет, Холли. Возможно, ты... возможно, какой-нибудь мужчина, которого ты знаешь. Возможно, какое-нибудь серое существо из другой хижины, чья жизнь никогда не пересекалась с вашей. Ты будешь плакать о нем, Холли? Будешь ли ты, когда он пойдет под пули во дворе Центральной следственной тюрьмы в Явасе?

Бог... Боже, я не знаю.

Когда вы сделали бомбу, которую можно было использовать вместе с углем, когда вы засыпали дерьмо в водопроводную трубу, ведущую к казармам, вы знали об этом?

Нет... Нет... Конечно, я, черт возьми, не знал. Откуда я мог знать?

Человек его ранга рухнул и сполз на землю, а его товарищи подняли его на ноги и попытались растереть ноги, щеки и руки, и тогда Холли почувствовала слабость, почувствовала, как подгибаются колени, как убывают силы.

Он вел войну чужим оружием. Он использовал ручной пистолет мужчин из лагеря, и он не просил их, он не привлек их под свой флаг.

Мужчина становится лучше, если он сражается. . Ты веришь в это, Холли?

Я верю в то, что... Я думаю, что верю в это. Все лучше, чем просто выжить. И если ты будешь сражаться, то кому-то будет больно, таков способ борьбы, и кто-то будет знать почему, а кто-то нет. И это злое место, это место должно быть уничтожено. Даже если после этого восстанет другое место, с ним все равно следует бороться.

Ты поверишь в это, Холли, когда они заберут человека на верфь в Явасе?

Он наблюдал, как Кипов расхаживает по своему периметру, невысокая круглая фигура, казавшаяся гротескной из-за толщины и длины его шинели, нелепой из-за широкополой кепки.

Молю Бога, чтобы у меня хватило сил поверить в это.

В середине дня мужчин, которых не допросили, отправили обратно в их хижины.

Внутренний порядок знал причину. Доверенные лица сообщили, что следователи жаловались, что мужчины, которых приводили к ним, были слишком замерзшими, чтобы говорить, что их разумы были такими же онемевшими, как их ноги и пальцы.

Как крысы после еды, зеки изо всех сил пытались подобраться к центральной печи хижины, и снег таял с их одежды и ботинок, покрывая пол лужей. Возле двери Холли счищала снег с его туники и брюк. Теперь он сидел на своей койке, свесив ноги, и прислушивался к перепалке разговоров у плиты.

Фельдштейн подошел к своей койке и озадаченно покачал головой.

"Знаешь, Холли, сегодня вечером среди зеков есть гордость. Этого можно было ожидать от политиков, но не от зеков... Никто не кричал на Кипова об избавлении.

Там не было капитуляции. В этом была сила ненасилия. Просто стоять там, немой, и смотреть на них, это было невероятно. Я не думал, что зеки могут так себя вести.'

"И это имеет значение?"

"Конечно, это имеет значение. Это показывает им, что мы люди, а не цифры. Чем больше они верят, что мы люди, тем больше они будут проявлять к нам уважения. Восемьсот номеров - это просто административный вопрос для них, восемьсот человек - это нечто другое.'

"Но они должны найти того, кого можно застрелить".

"Я забыл..." - Фельдштейн говорил с острой грустью.

Он плюхнулся на свой матрас.

От двери хижины были названы имена.

Те, кто вернулся, сказали, что следователи пали духом, им наскучило колотить в стену молчания. Допрос был вялым, плохо информированным, сказали они.

Дюжина из хижины 2 подошла к Административному блоку и длинному внутреннему коридору. Из каждой двери выглядывал человек из КГБ, шлюхи в борделе и зазывали клиента. Холли увидела, что воротники их туник были расстегнуты, что все притворство элегантности было отброшено. Он задавался вопросом, ударят ли они его... как бы он отреагировал, если бы они это сделали. Его никогда в жизни не били, и меньше всего мужчина с резиновой дубинкой. Их вызвали в алфавитном порядке из хижины. После Адимова, Быркина и Чернаева, вместе с Фельдштейном, до Мамарева и Пошехонова. Соблюдался распорядок дня.

Если бы против него было подозрение, тогда ритм допроса был бы нарушен, его вызвали бы раньше его очереди. Но если бы они не забрали Майкла Холли, тогда они бы взяли другого. Все мужчины в хижине сказали, что они должны взять одного мужчину. Холли вздрогнула.

Он увидел, что Юрий Рудаков подошел к его двери в дальнем конце коридора. Он услышал крик.

"Холли, в мой кабинет".

Он прошел мимо допрашивающих, почувствовал их дыхание, запах селедки и хлеба, которые они проглатывали между избиениями, почувствовал запах кофе, который взбодрил бы их. сюда, Холли.'

Рудаков схватил его за гимнастерку спереди и втолкнул в дверь. Замок щелкнул, закрываясь.

Рудаков ослабил хватку. Он любезно сказал: "Садись".

Холли сидела на деревянном стуле с прямой спинкой перед столом.

"Не хотите ли немного кофе?" Если хочешь, есть сэндвич...'

Холли жаждала кофе, она бы пресмыкалась перед сэндвичем.

"Нет".

'У меня полно кофе, бутербродов тоже.'

"Нет".

"Пожалуйста, сами", - сказал Рудаков. я не продешевил, не настолько, черт возьми, дешево, как это.'

"Доставляй себе удовольствие..."

Рудаков подошел к картотечному шкафу и поставил на него поднос с термосом и тарелкой. Он сотворил песню о том, как наливал кофе, танец разворачивания сэндвичей из промасленной бумаги. .. Ты можешь передумать.'

"Нет".

"Моя жена приготовила кофе и сэндвичи. Они очень вкусные, она покупает мясо в Pot'ma. Ты была замужем, Холли?'

"Ты прочитал досье".

Рудаков вернулся к своему столу. Кофе потек по его подбородку, крошки посыпались изо рта.

Удар дубинки по плоти, костям и мышцам глухо пробил тонкую стену, звук проник в кабинет Рудакова.

"Это, должно быть, Фельдштейн. Превосходный маленький ублюдок, ты так не думаешь, Майкл? Собираюсь привести мир в порядок, собираюсь изменить порядок. Просто придурок, наш товарищ Фельдштейн, ты так не думаешь?'

"Почему я здесь?"

Рудаков развел руками, недоверчиво закатил глаза, театрально и преувеличенно.

'Ты хочешь быть с ним? Ты хочешь быть с этими животными? Они не симпатичные мальчики с набором правил, они пришли, чтобы найти того, кто убил охранника. Это их приказ, и они его выполнят, они найдут кого-нибудь, кого смогут обвинить в убийстве охранника. Ты хочешь пойти к ним на попечение? Я защитил тебя, Майкл... Ты должен поблагодарить меня... Хочешь сейчас кофе?'

"Нет".

Через стену Холли услышала тихий стон Фелдстайна.

Он пристально смотрел в глаза Рудакова, пока они не моргнули и не отвернулись от него.

'Ты подумал над тем, что я сказал?'

"Я не помню, что ты сказал".

'Перевод во Владимир.' в обмен на что?' в обмен на заявление. Кое-что о работе, для выполнения которой вы были посланы в нашу страну. Мы бы отпустили тебя ради этого. Никто не смог бы впоследствии обвинить вас за заявление такого рода - это было бы только правдой..

Рудаков проникся теплотой к собственным словам, дружеская улыбка тронула его губы.'... Правда о том, кто послал тебя, и с кем ты должен был встретиться.'

'У вас есть заявление, которое я сделал на Лубянке.' Я прочитал заявление, Холли.' Рудаков играл человека, который был разочарован. "Не очень полное заявление, а потом ты упорствовал во лжи о невиновности".

"Я сказал в своем заявлении, что я не был шпионом..."

Комната содрогнулась. В соседнем кабинете тело было с силой отброшено к стене.

"И это была ложь, Холли".

'Ты говоришь, что это была ложь, я не верю.'

Он подумал о Фельдштейне, худом еврейском мальчике, у которого был бы кровоточащий рот и синяки над почками. Мальчик, который мог читать в темноте стихотворение о человеке, который умер от прорвавшейся язвы.

"Разве ты не хочешь пойти домой?"

Он подумал о Фельдштейне, который будет страдать за гипсокартонной стеной, и о Быркине, который лишится свидания, и об Адимове, который не увидит свою жену до того, как рак настигнет ее, и о Пошехонове, и о Чернаеве.

"Ты, должно быть, хочешь вернуться домой, и мы так облегчаем тебе это. Но у тебя проблема, Холли. Ты работаешь под влиянием иллюзии. Ты веришь, что можешь сделать меня нетерпеливым. Холли, у меня есть весь день, у меня есть каждый день, чтобы посидеть с тобой. На самом деле, я ценю время, которое провожу с тобой. Ты отсюда не выйдешь; я не собираюсь быть отправленным в отставку. У меня есть столько времени, сколько мне нужно. Это ваше время потрачено впустую. Лично я хотел бы увидеть, как ты отправишься домой. Ты должна поверить мне, Холли. Подумайте, кому еще вы можете верить?'

Он подумал о девушке, которую видел за линией автоматов и кордоном собак. Девушка-эльф с храбрыми, яркими глазами.

Морозова, единственное слово, выбитое на ее тунике над небольшой грудью. Девушка без имени...

'Ты мог бы выбраться отсюда в течение нескольких дней, возможно, даже часов. Послушай меня, тебе нет необходимости быть здесь.'

Он подумал о восьмистах мужчинах, выстроившихся в ряд на снегу, париях и отбросах нации. И они стояли на своем.

"Я хочу видеть, как ты возвращаешься домой, Холли. Я хочу видеть, как ты выйдешь на свободу, чтобы провести остаток своей молодой жизни вдали от этого места.'

"Налей мне немного кофе, пожалуйста".

"Это разумно. Выпей кофе с сэндвичем, а потом поговорим. Тебе не придется возвращаться в хижину сегодня вечером, я найду тебя где-нибудь здесь... - Рудаков подпрыгнул через комнату к картотечному шкафу, двигаясь на цыпочках в вальсе успеха. "Мы вытащим тебя из этой хижины. Я не знаю, как ты выжил с этим подонком.'

Рудаков поставил кружку с кофе перед Холли.

Холли взяла его, на мгновение задумалась о кофе. Он швырнул это в лицо Рудакову.

Горячий, дымящийся кофе потек по лучшей форме Рудакова и обжег ему кожу, а кружка упала на пол и разбилась.

Рудаков моргнул. Капли кофе брызнули с его бровей. Он яростно вытирал носовым платком растущие пятна на своей форме.

"Если ты здесь четырнадцать лет..." Рудаков сплюнул через стол. '... Если вы четырнадцать лет служите в Барашево, каждый день вспоминайте о том шансе, который вам был дан. И запомните это тоже, мистер Холли. Если я ударю тебя, в том состоянии, в котором ты находишься, если я ударю тебя, тогда я сломаю тебя. Я могу сломать любую кость в твоем теле. Ты помнишь это.'

"Я сказал, что обошелся недешево. Не так дешево, как чашка кофе и сэндвич.'

"Каждый день в течение четырнадцати лет ты будешь жалеть, что никогда этого не делал".

Холли улыбнулась.

"Когда вы будете докладывать в Москву, скажите, пожалуйста, что по возвращении в хижину хромающий Фельдштейн доложил, что Холли отвезли в штрафной изолятор.

'Рудаков предложил ему кофе, Холли плеснула ему в лицо..

Некоторые говорили, что англичанин был идиотом, некоторые - что он сорвался. Но зеки не зацикливаются на несчастье одного человека. Холли вызвала мгновенный интерес, затем сменился.

Черняев с тоской посмотрел на пустую койку, свернутое одеяло, затем подошел к окну и посмотрел поверх снега на высокий проволочный забор, высокую деревянную стену и выступающую крышу тюремного блока. Он один думал, что, возможно, он понял.

Глава 11

"Итак, как он справится там?"

"Он справится, но для него это будет тяжело".

"Почему тяжело для него?"

"Потому что он не хочет ложиться, это не в его стиле".

"Но ты думаешь, он справится, что бы это ни значило?"

"Они не уничтожат его, он не будет лежать на спине с задранными ногами".

Алан Миллет целую неделю ждал встречи с заместителем госсекретаря, но это был крест ношения II степени. ДУС мог вызвать вас и дать указание с вершины горы, а вы бы из кожи вон лезли, выпытывая нужные ему факты, и тогда вы не смогли бы вернуться, чтобы доложить. Всю предыдущую неделю Миллет изводил мисс Фробишер пятнадцатью минутами времени ДУСА, и она воздвигла стену, которую не смогли бы преодолеть такие, как Алан Миллет.

Он считал, что она не одобряет мужчин второго класса, имеющих прямой доступ к DUS. Это было бы неприемлемо при прежнем режиме в Century. Человек второго ранга подчинялся бы старшему офицеру или, самое большее, помощнику секретаря, но никогда непосредственно заместителю секретаря.

И мисс Фробишер, черт бы ее побрал, верила, что старые способы были лучшими способами. И хаос, который она вызвала, потому что DUS передавал свои приказы, и молодые люди не могли вернуться к нему со своими ответами. Миллет была вынуждена играть в старомодную игру. Ранний утренний подъем, ранний утренний поезд в Лондон, а он слонялся без дела у дверей университета за четверть часа до того, как Мод Фробишер должна была затачивать карандаши и поливать луковицы гиацинтов. Адский способ управлять секретной разведывательной службой...

Но Миллет повидался со своим человеком, договорился о времени утренней встречи и, не побоявшись гнева мисс Фробишер, представился.

"Я говорю тебе это, Миллет, и я говорю тебе откровенно, я бы не санкционировал ничего из этого бизнеса с Падубом, если бы я был за рулем. Ни в коем случае это не попало бы на этот стол и не было одобрено.'

"Было сделано предложение, сэр... Не на моем уровне, на уровне помощника секретаря... предложение было принято. Мне сказали покончить с этим.'

"Я не обвиняю тебя, парень, я просто констатирую факт. Я прочитал ваш отчет.'

"Я не думаю, что мы действительно так много знали о Холли, когда втягивали его в это".

"Казалось, ты знал этого ублюдка -все из ничего".

"Что-то вроде этого, сэр".

"И это в прошлом".

"Прошлое, как ты говоришь... Я не думаю, сэр, что это сильно поможет кому-либо на данном этапе, но, как вы увидите из моего отчета, все, с кем я говорил, считают Холли бойцом

Заместитель госсекретаря хлопнул ладонью по своему столу.

"Ради бога, Миллет, мы не говорим о несовершеннолетнем ребенке, играющем в футбол для больших мальчиков. Мы говорим о человеке, который отбывает строгий режим в Исправительно-трудовой колонии Советского Союза. Они не ссут где попало. Психологические пытки, физические истязания, лишение питания, лишение сна. Это только для начала, Миллет, и они могут стать лучше и противнее, как только захотят.'

Миллет заерзал на своем стуле.

"Я могу только повторить, сэр, то, что я написал в своем отчете".

"Предполагается, что я должен быть впечатлен?" Заместитель госсекретаря вздохнул с театральным раздражением. "Вы разговариваете с бывшим школьным учителем из пригорода, с лектором из технического колледжа, с мелким бизнесменом, который быстро разоряется, с секретарем Строительного общества.

Скучные маленькие люди, и ты думаешь, они могут рассказать тебе, как человек справится в лагере 3, Барашево ...? Предполагается, что я должен быть впечатлен? ' Я был впечатлен. ' В голосе Миллет слышались нотки гнева.

"И когда они швырнут в него книгой, он будет держать рот на замке?"

"Я думаю, что да".

"Когда они идут на работу?"

"Я думаю, что да".

"Они не очень-то ласковы, Миллет... Майкл Холли, которого ты подобрал на улице, он может противостоять этому?'

Миллет колебался. Он попытался представить комнату для допросов с ярким светом и вращающейся катушкой магнитофона. Он попытался представить разбитую губу и сжатый кулак.

"Я не знаю, сэр".

"Я тоже".

"Я полагаю, мы не думали, что до этого дойдет".

"Я уверен, что ты прав". Заместитель госсекретаря говорил с мягким сочувствием. Переливы Бреконских холмов превратили его слова в музыку. "За то, что Служба сделала с Майклом Холли, Службе должно быть очень стыдно".

Просо взнуздано. "Конечно, всем было очень жаль, когда его подобрали".

'Я скажу тебе кое-что, чтобы ты понял, как я намерен управлять Century и Службой. Я не верю, что сидение за этим столом дает мне право играть жизнями людей, если только от этого не зависит сама безопасность нашей нации. Я не шахматист, Миллет, мне не нравится видеть, как грязные пешки сбиваются с доски и катаются по моему ковру. Вербовка Майкла Холли была убогой, неопытной. Тебе интересно, почему мы шли дольше, чем пятнадцать минут, о которых ты просил, я скажу тебе... Я забочусь о Майкле Холли по двум причинам. Меня волнует, что молодому инженеру грозит четырнадцать лет в лагерях Советского Союза. Меня также волнует, что мы можем столкнуться со смущением и унижением, которые мы взвалим на свои собственные плечи. Ты понимаешь меня?'

"Да, сэр".

Именно хрупкое сотрудничество, существовавшее между Службой безопасности и "Сенчури Хаус", обеспечило имя Майкла Холли.

Когда британский подданный забронировал билет на самолет до Москвы, его имя привлекло внимание службы безопасности, и Служба безопасности передает это имя в Century. Полевой пилот в Москве никогда не был доволен падениями и разгонами - слишком рискованно. За всеми дипломатами велось наблюдение, что было неотъемлемой частью их работы. Второй секретарь (консульский / визовый) в посольстве не захотел бы иметь ничего общего с чем-либо столь вульгарным, как выбрасывание пакетов в мусорные баки.

У Сенчури был старый верный, бизнесмен, который регулярно летал рейсом British Airways Trident в Шереметьево, хороший, как золото, надежный, как японские часы. Каждые шесть недель летаю на самолете в трехдневное путешествие. В портфеле, набитом калькуляциями и рекламными проспектами, пакеты отправились в Москву; в том же портфеле материалы агента вернулись в Century. Но старые верующие заболели пневмонией с подозрением на плеврит, а курьер был настолько верен, что из-за болезни они оказались распластанными на той части стола в Восточной Европе, которая занималась агентом в советской столице. Итак, Алан Миллет просеял имена в бронировании авиабилетов на ближайший месяц, просмотрел компьютерные вкладки и нашел перекрестную ссылку на Майкла Холли, а также проследил за Степаном Холовичем и историей болезни в досье инопланетянина. Он описал вербовку своему старшему помощнику секретаря как "проще простого". Казалось достаточно простым, когда ты был высоко над Темзой и смотрел на мир из-за запечатанного зеркального стекла Сенчури Хаус. Никогда ничего не шло не так, не так ли? Майкл Холли в парке на Ленинских горах и все для того, чтобы сохранить рутину и ритм нетронутыми. Все для того, чтобы поддерживать контакт с машинисткой, которая работала в стенах Кремля и которая видела мало важного. То, что она напечатала, она сообщила, и за то, что она сообщила, Майкл Холли был принужден к службе своей стране. Алан Миллет мог вспомнить тот день, когда новость была передана из Министерства иностранных дел и по делам Содружества в Century House, сообщение о том, что гражданин Великобритании был арестован в фойе гостиницы "Россия" и что ему предъявят обвинения в шпионаже. Он помнил это как ужасный день, день, когда он дрожал перед лицом центрального отопления Century. "Один из ваших...?" - сухо поинтересовался представитель Министерства иностранных дел.

"Это все, Миллет... вы не забудете его? - заместитель госсекретаря отвернулся. Встреча была прекращена.

"Нет, сэр." Если бы я думал, что вы забудете его, я бы свернул вам шею".

Миллет вышел из комнаты. Когда он тихо закрыл дверь, он услышал, как снимают телефонную трубку.

'Мод... Я хотел бы встретиться сегодня днем с постоянным заместителем министра иностранных дел и по делам Содружества.'

"ПУС в FCO, я все устрою".

Это был абсурдно медленный и неинтересный вечер, даже для такого искалеченного в путешествиях дипломата, как посол.

В течение почти четырех лет он исполнял свои служебные обязанности на приемах в Кремле. Они никогда не совершенствовались, они никогда не поднимались выше уровня крайней скуки.

Вместе с Дипломатическим корпусом он тридцать пять минут простоял в очереди в зале Святого Андрея, ожидая, когда те, кого он обычно называл командой хозяев поля, выступят со своим главным гостем. Они опоздали, и он почувствовал вокруг себя пот Третьего мира, шум Нового мира, дыхание Старого мира.

Наконец-то появилась команда хозяев поля, чтобы тяжелой колонной повести семенящий клан дипломатов вверх по широкой лестнице. Одной из задач посла было наблюдать за процессией лидеров. Порядок, в котором они выстроились, имел большое значение: кто был переведен в четвертый ряд, кого перевели с заднего на второй ряд, кому потребовалась помощь палки. Президент снова тяжело держался на ногах, хуже, чем в прошлом месяце, лучше, чем летом.

И так к еде.

Стоя вокруг столов, уставленных икрой и копченой осетриной, держа стакан, который был решительно наполнен водкой или армянским коньяком, он ждал возможности тихо поговорить на ухо переводчику, если один из великих людей режима окажется рядом с ним. Он никогда не гонялся за ними на таком мероприятии, как это, иногда они приходили, а иногда нет. Он объяснил это Миду и Содружеству.

Инструкции из Лондона были довольно конкретными.

Они хотели, чтобы этот вопрос был поднят как неофициальный, а не передавался в Министерство в рабочее время. Среди океана лиц из стран Третьего мира министр поймал взгляд посла, кивнул в знак признательности и проложил себе путь через толпу гостей. Переводчик вертелся рядом, к нему относились с уважением, которое старик проявляет к своей связке, но он был незаменим для всего этого.

" Ваше превосходительство..."

- Добрый вечер, сэр Эдвард... ты получаешь удовольствие?'

"Как всегда, гостеприимство на пределе. Я надеюсь, что вскоре мы сможем ответить взаимностью на развлечения в посольстве.'

Они никогда не приходили в посольство, если могли этого избежать.

Юниоры только на вечеринку по случаю дня рождения королевы.

"Через несколько дней к вам прибудет парламентская делегация, приготовления завершены?"

"Я уверен, что визит будет чрезвычайно интересен нашим членам парламента".

Посол носил монокль с тех пор, как был студентом Кембриджа. Только для эффекта, обычное стекло, но с его первого дня в Москве Советы были ошеломлены его эксцентричностью. Всякий раз, когда казалось, что это может сорваться, посол ухмылялся, и движение его мускулов надежно удерживало монокль на глазу.

Министр улыбнулся в ответ, возможно, он на мгновение утратил чувство юмора во время перевода. "Мы должны скоро встретиться снова..

"Ваше превосходительство..."

"Мне нужно встретиться со многими гостями".

"Один вопрос... вкратце..."

Министр рассмеялся. Медаль ордена Ленина слегка покачивалась у него на груди. "Мы работаем сегодня вечером?"

"Ваше Превосходительство, я надеюсь, что визит наших парламентариев начнет ослаблять атмосферу непонимания, которая преобладала между нашими двумя правительствами в последние месяцы ..."

"Я тоже на это надеюсь, сэр Эдвард".

"Есть еще один вопрос, в котором мое правительство с большой благодарностью восприняло бы акт милосердия от советского правительства".

"Милосердие? В каком случае вы просите нашего помилования?'

Для обоих мужчин подшучивание было закончено. Министр пристально посмотрел в глаза посла с моноклем.

"Молодой гражданин Великобритании по имени Майкл Холли. Он отсидел один год из пятнадцатилетнего срока.'

"Освежите мою память". В суде утверждалось, что он занимался шпионской деятельностью. Это утверждение было решительно опровергнуто как моим правительством, так и молодым человеком, о котором идет речь. Акт милосердия сейчас имел бы далеко идущие последствия для отношений между вашим правительством и моим.'

Глаза министра сузились за очками со стальными оправами. Посол ухмыльнулся, и монокль дрогнул.

"Клочок бумаги уладил бы дело, сэр Эдвард", - решительно ответил министр. "Небольшой документ от вашего правительства для публичного обнародования, в котором подтверждается участие этого молодого человека в шпионской деятельности от имени британских секретных служб против моей страны. Я бы подумал, что после публикации такого текста мы бы отнеслись к вашей просьбе о помиловании наиболее благосклонно... Как вы видите, сэр Эдвард, многие ждут встречи со мной... Я надеюсь, что вам понравится остаток вашего вечера.'

Посол разыскал австралийца и канадца. Во времена невзгод для Старого Содружества было обычным делом стоять плечом к плечу.

Они никогда не побеждали "голубей Уайтхолла", размышлял министр иностранных дел. Несмотря на все общественные работы, затраченные на то, чтобы отпугнуть маленьких зверей, они постоянно возвращались, чтобы поливать своим пометом стены и окна правительственного центра. Только Небеса знали, чего стоило очистить ряды окон FCO, и это было сделано на прошлой неделе с армией, качающейся с люлек и лестниц. Но пятна вернулись. Он наблюдал, как одна капля упала на стекло, через которое он смотрел на Сент-Джеймский парк.

Вид из его кабинета был одним из величайших удовольствий правительства. Зимой шум транспортного потока снаружи был приглушен, и легковые автомобили, грузовики и такси двигались в безмолвном балете. Солдаты Домашней кавалерии прошли по аллее под бесшумный марш блестяще украшенного военного оркестра. Секретари пришли с бумажными пакетами, чтобы покормить птиц в прудах парка. Только окровавленные голуби, кружащие, описывающие дугу и гадящие, портили безмятежность вида. Их пришлось бы отбирать, прийти к этому в конце концов, и плевать на то, что говорили пожилые дамы.

"ДУС здесь, министр иностранных дел".

Он неохотно отвернулся от панорамы. Постоянный заместитель секретаря всегда входил с поступью призрака, как будто он был выше стука.

"Я же говорил вам, что он приедет, министр иностранных дел".

"Конечно, ты д я д... насчет Майкла Холли, да?"

"О Майкле Холли..."

Постоянный заместитель госсекретаря опустился в кресло. Министр иностранных дел сверкнул глазами. Кто управлял этим чертовым местом, ПУС или министр? Заместитель госсекретаря все еще стоял, у него, по крайней мере, были какие-то манеры.

"Не присядешь ли ты, ДУС?"

"Благодарю вас, сэр".

"Не называй меня так, ради Христа. Я говорил тебе это раньше.'

Министр иностранных дел сидел за своим столом. Заместитель госсекретаря подался вперед на диване. Постоянный заместитель госсекретаря откинулся на спинку кресла. Трое мужчин, которые собрались в офисе на верхнем этаже Уайтхолла, чтобы поговорить о человеке, отбывающем срок в исправительно-трудовой колонии.

"Посол не надеется", - нараспев произнес Постоянный заместитель госсекретаря, в каком-то смысле ему повезло прошлой ночью, ему удалось добиться расположения министра иностранных дел, и это выше, чем он мог надеяться. Сообщение вернулось громким и ясным. Если мы признаемся в шпионаже в деле Холли, тогда мы сможем заполучить его. Но мы должны заявить на него права, мы должны надеть власяницу.'

"Мне это не нравится". Министр иностранных дел побарабанил пальцами по крышке стола. "Они бы раструбили об этом по всему миру.

После этого было бы совершенно неважно, как сильно мы изменили свое решение. Если мы наказываем их за Афганистан, за Анголу, за Эфиопию, тогда мы должны быть чистыми. Извиняться за Майкла Холли как британского агента - значит быть не совсем чистым.'

"Тогда мистер Холли остается там, где он есть".

Постоянный заместитель госсекретаря выбил мундштук своей трубки о ладонь. Большая часть внутреннего мусора достигла пепельницы, часть упала на ковер кремового цвета. Он видел раздражение министра иностранных дел. это неудачный вариант... Каковы ваши чувства, заместитель госсекретаря?'

"Я бы не хотел, чтобы вы признавались, министр иностранных дел".

"Значит, там он и останется".

"Признание отдает некомпетентностью".

Это был вопрос некомпетентности.' Постоянный заместитель госсекретаря говорил сквозь облако дыма.

"До моего времени", - спокойно сказал заместитель госсекретаря.

"Конечно, это не полностью в наших руках. Мы можем отклонить вариант с допуском, но это не значит, что мистер Холли сам не включится в эту игру. Он мог бы, предположительно, выйти на публику, чтобы выговориться.'

"Это не имеет значения", - уверенно сказал Постоянный заместитель госсекретаря. "Промывание мозгов и все такое... Мы могли бы это выдержать, но не в той лиге, в которой мы выступаем первыми и заявляем на него права. "На самом деле, не так уж вероятно, что он уступит".

"Крутой парень, не так ли?" Министр иностранных дел рявкнул вопрос, как будто его интерес к этому вопросу возродился.

"Говорят, довольно жесткий".

"Хорошо, очень хорошо... потому что мы не будем вытаскивать его. Возможно, нам следует попробовать еще раз через несколько лет, три или четыре, тогда все могло бы быть проще. Действительно ли эти места так плохи, как их рисуют? Они, должно быть, немного цивилизовались со времен Сталина.'

Заместитель госсекретаря осмотрел ногти на своих пальцах.

Он был искусен в сокрытии личной боли, личного стыда. Он продолжал молчать.

В январе в Лондоне всегда ли шел дождь? Ботинки Алана Миллета снова были мокрыми, в пятнах от сырости.

Он не мог понять заместителя госсекретаря. Невероятно, что его послали в такую погоню, как эта, и по личным указаниям DUS. У него было достаточно работы на столе. Все признали, что восточноевропейцы несли самый тяжелый груз в Century. Но ДУС приказал, и Алану Миллету заплатили за прыжок.

Незначительный знак сказал ему, что он достиг нужной двери.

Международная амнистия (британское отделение).

Это не то место, где государственный служащий когда-либо чувствовал себя непринужденно. Прекрасно, когда они громили Советы, восточных немцев, Северного Вьетнама, аргентинцев. Неловко, когда они кричали против режимов Центральной Америки, которые были связаны со старым союзником. Невозможно, когда они сообщили о пытках ирландцев в Белфасте. В коридоре он увидел плакат с изображением свечи, обвитой колючей проволокой. Дом организации, финансируемой добровольно, которая боролась за то, чтобы завоевать свободу для тысяч мужчин и женщин, классифицируемых как узники совести, разбросанных по тюрьмам по всему миру.

Он поднялся на лифте. В комнате ожидания, заваленной брошюрами и окурками, он спросил девушку, которой он позвонил, чтобы договориться о встрече.

Она вошла через дверь, которая была заперта системой безопасности.

Джинсы, толстовка и мешковатый свитер, и он почувствовал нелепость своего костюма. Она провела его по лабиринту переходов в комнату, заваленную нерассортированными бумагами, стопками книг. Она нашла ему стул, который, как он думал, мог развалиться. На мгновение он задумался о молодых людях, которые за гроши отдавали свое время, чтобы помочь невинным в отдаленных камерах.

Она говорила с акцентом женского колледжа. Ее пальцы были сильно испачканы никотином, волосы стянуты в конский хвост резинкой.

"Вы хотели узнать о лагере 3, Барашево? Верно?

Там есть комплекс, один из крупнейших во всем Дубровлаге. Есть Центральная больница, есть небольшой лагерь для мужчин, есть большой лагерь, и у каждого из них есть своя производственная зона. Там также есть небольшой лагерь для женщин.

Более крупный лагерь для мужчин классифицируется как ZhKh 385/3/1, и там содержится около восьмисот человек. Я думаю, это то, что вас интересует - ZhKh 385/3/1. Здесь есть шесть спальных хижин и обычные кухни, бани и складские сараи, все довольно типичное для старого лагеря, восходящее ко временам чисток и довоенному периоду. Заключенные там находятся на строгом режиме. У нас больше нет большой информации, потому что люди, которыми мы занимаемся, в основном были отправлены в пермские лагеря. У нас есть только один в лагере 3, Зона 1. Он еврейский диссидент, которого мы приняли как "P of C" - это узник совести. Он Анатолий Фельдштейн, осужденный за передачу документов самиздата... мы могли бы вытащить его. Они не очень заинтересованы в нем, иначе они бы не позволили ему там остаться, они бы перевели его в Пермь с теми, кого они называют "особо опасными государственными преступниками". Комендант - пожилой армейский офицер Кипов, немного воинственный, но не садист. Офицер по политическим вопросам, это КГБ, довольно молодой парень. Имя, которое у нас есть, - Юрий Рудаков. На фабрике они делают...'

"Расскажи мне о Рудакове".

'Рудаков... У нас было кое-что на него около года назад. Насколько мы знаем, он молод для этой работы, впервые в лагерях. Он будет в пути, сделает одно сообщение, а затем выйдет. Как я уже сказал, прошло много времени с тех пор, как у нас была последняя информация... '

"Подробнее о Рудакове, пожалуйста".

"У нас было кое-что от Фельдштейна, но это годичной давности.

Там была просто мимолетная ссылка на Рудакова... что он был умен, что он, казалось, не очень интересовался Фельдштейном.'

'Означает ли это, что он ищет легкой жизни?'

"Господи, нет... Это значит, что Фельдштейн не герой. Есть пассивные и активные заключенные. Некоторые подавлены, некоторые борются. Фельдштейн не кричит, поэтому он предоставлен самому себе. Как я уже сказал, мы думаем, что могли бы вытащить его. Мы не настаиваем на его имени и надеемся, что это даст ему больше шансов.

Мы работаем с Орловым и Щаранским, людям это нравится, потому что это помогает им. Мы оставляем Фельдштейна в покое.'

"У вас больше ничего нет на Рудакова?"

"Только то, что я тебе сказал".

Миллет почувствовал неадекватность своего вопроса, это довольно трудное место, Зона i?'

Девушка отодвинула свои бумаги через стол, показывая, что ей нужно закончить более важную работу.

"У тебя там есть друг?"

"Ты мог бы назвать его другом".

"Жесткий, как ночной кошмар, вот как я бы это назвал, мистер Миллет".

Глава 12

Название штрафного изолятора - Штрафной изолятор, и зеки переименовали это слово в ШИЗО.

В шизо есть минимально-максимальное заклинание, и это пятнадцать дней. Мужчин, которых отправляют в ШИЗО, выводят за основной периметр лагеря в отдельное помещение. Отделение, в котором находятся камеры ШИЗО, одноэтажное и построено из кирпича. Внутри каждой длинной стены находится коридор, который проходит по всей длине здания, а ячейки образуют ядро блока и тянутся спина к спине. Иногда есть деревянные каркасные нары, иногда заключенным приходится спать на полу, положив голову на ботинки. Здесь нет отопления, и вода стекает по облупленным, побеленным стенам. Для долгих ночных часов есть помойное ведро, и камеры воняют отходами заключенных. Рационы, которыми кормят мужчин в камерах ШИЗО, сокращены до 1750 калорий в день, и они должны работать на фабрике, которая предназначена специально для них. Шизо-камеры - это обитель туберкулеза, язв, инфекции и вшей. Постельное белье не выдается, материалы для чтения не разрешены, письма и посылки не принимаются, посещения отменяются. Окно камеры маленькое и высокое, свет, который горит круглосуточно, маленький и приглушенный.

Заключенный замерз, промок, голоден и измучен. Здесь он может верить, что он забыт. Человек может кричать, и ему не ответят, он может кричать, и его не услышат. ШИЗО-камера является высшей мерой наказания Исправительно-трудовой колонии.

Имя Майкла Холли было написано тонким мелом на внешней поверхности двери камеры.

Он находился в камере девять дней. Девять дней одиночного заключения.

Полчаса утренней зарядки, прогулки за чужой спиной по двору с высокими цементными стенами и проволочной сеткой наверху, и время тренировки также должно быть использовано для мытья, чистки камеры и опорожнения ведра. Работа выполняется в расширенной конечной камере коридора. Тонкая полировка деревянных корпусов для часов. Не похоже на большую фабрику, где люди могли разговаривать во время работы. На фабрике ШИЗО царит тишина. Гражданским работникам не разрешается входить в шизо-блок для надзорных работ. Здесь правят надзиратели, и квота установлена выше, чем на большой Фабрике. Если мужчина спорит, жалуется, то наказание является автоматическим и кратким. Это новое преступление, которое требует дополнительных пятнадцати дней, и приговор будет последовательным.

Холли в личном аду.

Вечером десятого дня они привели компанию для Холли.

Он услышал звуки их приближения, когда лежал на полу, съежившись и дрожа. Две пары ботинок в унисон выбивают дробь в коридоре и шарканье ног, которые тащили. Он обнаружил, что всегда лежит на полу у дальней от двери стены, всегда максимально дистанцируясь от двери, от входа надзирателей. Заскрежетал засов. Заключенный должен был встать, когда надзиратель входил в его камеру, и они были с дубинками, чтобы обеспечить соблюдение правила. Холли начал подниматься на ноги, от живота к рукам и коленям, а затем его пальцы коснулись гладкой стены, чтобы дать ему опору.

Он был на полпути к ногам, когда дверь открылась, и свету коридора помешали карликовые очертания мужчин. Они не вошли в камеру, они втолкнули старика внутрь и тем же движением, которым они отбросили его, захлопнули дверь. Болт побежал домой. Холли откатилась на пол.

Старик был близок к нему.

- Ублюдки... - прорычал он у двери. "Ублюдки... шлюхи...'

Холли посмотрела на него. Тощий мешок с костями и изодранной униформой. Серая пергаментная кожа, натянутая на лицо, белая щетина волос на черепе, по которому струились высокие вены. Крошечный человечек, и если бы они стояли, он бы уперся лбом в подбородок Холли.

"Отбросы... Блудливые отбросы".

Холли увидела синяки, красные и раскрасневшиеся, на щеке старика.

Старик повернулся к нему, медленно повел плечами так, что уставился на Холли. В глазах был блеск. Холли узнала это и почувствовала позор от того, что он с трудом поднимался на ноги в знак покорности, в то время как старик лежал на земле и проклинал своих похитителей. Холли прогибалась, скользила, падала. Если старик мог вернуть им долг, то у Майкла Холли не было причин смиренно выпрямляться.

Ему был показан путь назад.

'Mikk Laas...'

"Майкл Холли..."

"Я не видел тебя раньше".

'Я здесь чуть больше месяца, в лагере. ' Я знаю всех, кто приходит в ШИЗО.'

"В мой первый раз".

"Для меня это дом".

"Спасибо тебе, Микк Лаас".

"Для чего?"

"За то, что показал мне кое-что, о чем я забыл".

"За то, что кричал?"

"Я совсем забыл".

"Ты не русский..

"Английский".

"Я эстонец, из-под Таллина. Ты знаешь, где это находится?'

"Только по карте".

"Сколько тебе лет, Майкл Холли?"

"Чуть больше тридцати".

"Когда ты был ребенком, возможно, даже до твоего рождения, они забрали меня из Эстонии".

"Все время здесь?"

"Здесь - и в 4, и в 17, и в 19".

"Ты заслужил право кричать на них, Микк Лаас".

'Что они могут сделать со мной сейчас? Что они могут сделать такого, чего еще не сделали?'

Они долго разговаривали, Микк Лаас, который был из Эстонии, Майкл Холли, который был из Англии. Они разговаривали тихими, обеспокоенными голосами и построили себе стену вокруг своих тел, которая закрывала от мокрых бегущих стен, жесткого бетонного пола и глазка в двери. Позже Холли задрала его тунику до пояса, вытерла нижнюю рубашку, окунула щепотку в его кружку с водой, подошла поближе к старику и вытерла грязь, скопившуюся на его ушибленной щеке. Когда глаза Микка Лааса закрылись, а яркость исчезла, борьба сошла с его лица, и он стал жалким и измученным, и Холли знала, что он был близок к слезам, слезам жалости.

"Ты здесь уже тридцать лет?"

"Тридцать лет, и это пожизненный приговор. Я буду здесь, пока не умру.'

"Для чего?"

"Они называют это изменой, мы сказали, что это свобода... А ты, Майкл Холли...?'

"Еще четырнадцать лет. Они называют это шпионажем.'

Микк Лаас открыл слезящиеся глаза. Они мгновенно озарились печалью.

"Ты прав, Майкл Холли. Ты прав, что остерегаешься. Ты начинаешь свое время, правильно, что сначала ты должен найти того, кому ты можешь доверять, и кто предаст тебя.

Для меня это не имеет значения. Я здесь, я останусь здесь. Ты прав, что проявляешь осторожность ... Но я говорю тебе, Майкл Холли, я не

"стукач"...'

"Мне жаль".

"Тебе не за что извиняться".

'Почему ты в блоке наказаний?'

"На этот раз...? В прошлый раз...?'

"На этот раз".

"Я был в Центральной больнице. У меня язва желудка.

Они сказали, что я симулирую. Возможно, они были правы, возможно, они не так уж плохи, мои язвы. Я нашел место, где они выбрасывают картофель, которым кормят больных охранников - не настоящий картофель, а только кожуру. Я ел кожуру, когда меня поймали. Под одеялом кровать была наполовину завалена картофельными очистками.'

Медленная усмешка появилась на лице Холли. "Рудаков угостил меня кофе в своем кабинете, настоящим кофе. Я швырнул это обратно ему в лицо. Думаю, я испортил его форму.

Микк Лаас тоже улыбнулся, и смех застрял у него в горле. "Всегда сохраняй свою гордость, Майкл Холли. Даже если тебе придется потратить впустую хороший кофе, сохрани свою гордость.'

"У тебя все еще болит лицо?"

' Л е с с... Я пнул ублюдка, который ударил меня, пнул его по яйцам.

Он причиняет больше боли. Сегодня вечером он будет ныть своей женщине.'

"Что случилось тридцать лет назад...?"

Холли расшнуровала его ботинки, засунула их ему за ухо. Он лежал на боку лицом к стене. Старик говорил через его плечо. Тихий и уверенный голос, и их тела были рядом друг с другом, и их тепло охватило их двоих. Он слушал, как Микк Лаас рассказывает свою историю.

"Я был мальчиком. В Таллине у моего отца был небольшой бизнес, он продавал одежду для джентльменов. Эстония была независимой страной. Семьсот лет мы существовали под сапогом завоевателей, теперь двадцать два года мы знали свободу.

Если противопоставить двадцать два года семистам, то свобода будет недолгой, но для эстонцев в то время это было богатым вином. В 1941 году Красная Армия вошла в Эстонию. Они заключили пакт о ненападении с Германией, они разделили свои сферы влияния. Эстония должна была стать советской.

Они очищали любого, у кого были мозги, инициатива, культура. Мой отец ушел... Любого, кто мог бы организовать общественное мнение, забрали. Я не знаю, попал ли он в лагеря или его расстреляли за городом, мы никогда не слышали. Мы сражались с ними. Не организованный бой, не солдат с солдатом. Мы сражались с ними как партизаны. Мы отправились на болота к югу от Таллина, в леса вокруг горы Суур Мунамаги. Нас немного, и со старым оружием.

Мы пытались подстрелить их, преследовать их. Затем пришли немцы, и Красная Армия отступила. У нас не было выбора между нашими врагами. Немцы были отвратительны, Советы были еще хуже. Мы сражались как партизаны против немцев. Мы жили сурово за пределами деревень. Мы ударили и растаяли в ответ. Я не знаю, чего мы достигли, возможно, ничего, но, по крайней мере, мы были эстонцами, сражавшимися за Эстонию.

По крайней мере, люди, которые остались в Таллинне, Польт-самаа и Тарту, знали, что свобода Эстонии жила в сердцах нескольких человек. И немцы ушли, и Красная Армия вернулась. Они вернулись, чтобы сокрушить последний вздох свободной Эстонии. Они разбомбили Таллин, они выслали молодых людей. Мы продолжали сражаться из лесов. Когда немцы были там, у нас было оружие от бежавших советских солдат. Сейчас. мы использовали оружие, которое бросили немцы. Возможно, все это было бесполезно, я сомневаюсь, что мы причинили им вред. Это закончилось возле Муствее, мы оказались в ловушке на берегу Чудского озера. Нам некуда было бежать. Перед нами была половина бригады, а позади озеро. Мы сдались.

Это единственный раз в моей жизни, когда я поднял руки.

Они провели нас через Мустви в армейский лагерь, весь город вышел посмотреть на нас. Мы были в лохмотьях. Никто не кричал, никто не жестикулировал. Не было ни ненависти, ни сочувствия. Они были выхолощены, эти люди.

Вот почему мне никогда не разрешат вернуться в Эстонию.

Они не позволили бы человеку, который сражался против них, вернуться, потому что он мог бы снова вдохнуть что-то в пустоту жизней этих людей. Я не знаю, повезло ли мне, что они не застрелили меня. Двадцать пять лет, которые они дали мне...'

Холли была близка ко сну. Его глаза были плотно закрыты из-за света на потолке.

"Ты сказал, что отсидел тридцать лет..."

"После двадцати лет я хотел сбежать".

"Ты ждал двадцать лет?"

"Я ждал двадцать лет. Они дали мне еще пятнадцать...'

'Я не мог бы ждать двадцать лет.' это нелегко... поверь мне.'

Микк Лаас посмотрел на спину Майкла Холли. Он наблюдал за ритмом дыхания. Он полагал, что молодой человек спит. Он придвинулся ближе, прижался к Холли, чтобы было теплее, и положил голову на руки. Легкий жар пробежал между ними, небольшой жар в камере ШИЗО.

Мужчину в наручниках отвезли на джипе в Центральную следственную тюрьму в Явасе.

Группа следователей КГБ разошлась по своим лагерным назначениям и в штаб-квартиру.

Майор Василий Кипов встал перед своими заключенными и объявил, что он сдержал свое слово, что введенные им ограничения сняты. Новая крыша для его офиса была закончена, он самодовольно выглядывал из-за высокого деревянного забора и ждал, когда снегопад окутает его.

В хижине 2, у торцевой стены и далеко от печи, койка была пуста и застелена сложенным одеялом. Рядом, погруженный в сон, который показал ему умирающую женщину, Адимов спал, а Фельдштейн лежал неподвижно, и в его сознании ожила картина изгнания.

Капитан Юрий Рудаков мог бы снова заняться призом, который будет выигран, когда признание вины будет получено от заключенного в одиночной камере.

Лагерь отсчитывал часы, неохотно поддерживая свое движение. Один человек побежал к проволоке и, когда часовой выстрелил высоко, убежал обратно в безопасность своей хижины. Другой мужчина повесился на полотенце в бане и был похоронен без опознавательного камня на кладбище заключенных. Другой мужчина пытался украсть запасы табака у

"барон" и был избит дубинкой без сознания, и никто не был свидетелем нападения, и никто не встал, чтобы защитить его.

В Москве, в высоком кабинете Министерства, высокопоставленный сотрудник аппарата Генеральной прокуратуры прочитал сообщение о том, что в ZhKh 385/3/1 снова воцарился мир, и задался вопросом, как могло когда-либо быть иначе.

Холодными днями и морозными ночами лагерь в Барашево влачил жалкое существование. Лагерь работал и спал, ел свою пищу, искал своих любовников, грабил и воровствовал, менял караул на сторожевых вышках, патрулировал проволоку и высокую деревянную стену.

А в камере ШИЗО за ограждением по периметру двое мужчин нашли дружбу на бетонном полу.

Получив новый офис для работы, майор Василий Кипов вернулся к административным деталям, которые были проигнорированы. В течение десяти дней он не обращал внимания на стопки бумаг, которые теперь были навалены в наказание на его столе. Перемещение заключенных в его юрисдикцию и из нее. Распределение посещений. Разрешение на распространение посылок. Отчеты о письмах, проверенных командой цензуры. Приказ о поставках продовольствия в лагерь. Конечно, у него была команда клерков и офицеров, чья работа заключалась в надзоре за таким бизнесом. Но ответственность лежала на коменданте.

Глубоко в куче бумаги была лаконичная записка от капитана Юрия Рудакова, в которой говорилось, что заключенный Майкл Холли был отправлен в "бокс" ШИЗО на пятнадцать дней.

С Киповым не консультировались. Поддержание дисциплины входило в обязанности коменданта, однако ему не сказали, что человек был наказан. Он не внес правонарушение и наказание в досье безопасности этого человека. Клочка бумаги было недостаточно. Вопрос, подобный этому, должен был быть доведен непосредственно до его сведения, а не оставлен на его усмотрение, когда он просеивал бумажную массу.

Василий Кипов поручил своему Ординарцу найти Юрия Рудакова и привести его в офис. Он мог бы пойти сам, но он играл в официальную игру и сидел в полном великолепии за своим столом и ждал, когда придет Рудаков.

Он ждал десять минут, и плохое настроение, вызванное бумажной горой, подпитывалось задержкой. И когда пришел Рудаков, раздражение коменданта граничило с гневом. Даже не в форме. И всегда с этими отвратительными иностранными сигаретами во рту, и рукой в кармане.

"Капитан Рудаков..."

"Вы посылали за мной, майор".

"Я послал за тобой десять минут назад, больше, чем десять минут назад..."

"Я пришел, как только освободился, майор".

Враждебность сошла с лица майора.

Тень ухмылки скользнула по губам капитана.

"Мужчина был отправлен в изолятор временного содержания - мне не сообщили".

"ШИЗО переполнено, две трети мужчин, одна треть женщин из зоны 4".

"Ты послал туда одного человека, Майкла Холли".

"Я предоставил вашему клерку меморандум о моих действиях".

"Который я нахожу сейчас, зарытый в моих бумагах".

"Тогда вина лежит на вашем клерке".

"Все вопросы дисциплины следует направлять ко мне".

"Ты казался озабоченным..."

Василий Кипов уставился на капитана КГБ, его свиные глазки горели.

"Какова была природа проступка этого человека?"

"Мой отчет касается неподчинения".

'Какого рода неподчинение?'

"Он был оскорбителен для меня".

"Насколько он был оскорбительным?" Кипов засыпал его вопросами, следуя за швом.

"Он что-то бросил в меня..." Рудаков переступил с ноги на ногу. Его руки больше не было в кармане, он раздраженно щелкнул пальцами.

"Чем он в тебя швырнул?"

"Он плеснул в меня кофе".

"Кофе...?"

"Кофе". Это обычная практика - подавать кофе вашим заключенным? "Это не так".

"Почему в таком случае вы сочли необходимым дополнить рацион этого человека?"

"Кружка кофе не дополняет диету. Я допрашивал этого человека.'

'У него тоже был торт?'

"Я имею право допрашивать человека любым способом, каким пожелаю. Это вопрос государственной безопасности.'

"Требует ли "государственная безопасность", чтобы кофе подавали врагам государства?"

"Существуют различные методы допроса".

"А некоторые требуют, чтобы им подали кофе?"

"Мне было поручено провести допрос".

"У нас был поджог в этом лагере, у нас было убийство, теперь мы имеем вопиющее неподчинение офицеру. Мы колеблемся из-за краха дисциплины. Я не потерплю неподчинения.'

"Я думаю, он потерял голову..." - Рудаков говорил с отчаянием. это больше не повторится.'

"Я позабочусь, чтобы это больше не повторилось".

"Нет, капитан, вы меня не поняли... Я не спрашиваю тебя, я говорю тебе, что это больше не повторится.'.

Рудаков, пошатываясь, направился к двери. Неудача обрушилась на него.

Неспособность справиться с заключенным, который мог плеснуть кофе ему в лицо и сдать его форму номер один в гражданскую химчистку в Потьме. Неспособность противостоять кретину, которого выгнали с военной службы, чтобы он проводил свои последние дни в этом дерьмовом лагере. Он был человеком, привыкшим лишь поступать по-своему. Он верил, что его ранг и должность гарантируют его авторитет. Но он был пойман и унижен.

Он распахнул дверь и вышел, он услышал позади себя пещерный смешок Кипова.

Двое надзирателей привели Майкла Холли обратно в камеру из мастерской.

Когда он увидел их лица, он понял, с чем столкнулся. В мастерской другие заключенные знали. Они отвернулись, все, кроме Микка Лааса, а от него могло быть только немое сочувствие.

Внутри камеры они повалили Холли на пол, и когда он падал, он увидел приземистую фигуру коменданта, который ждал, пока за ним приведут.

Его ладони врезались в бетон, шероховатость зацепила и поцарапала его плоть. Сапоги были вокруг него. Мокрые, измазанные грязью, пропитанные снегом носки, а над носками блестящий черный лак.

Сапоги и дубинки работают над телом Холли. Он свернулся в защитную спираль, но это была плохая защита. Когда он спасал свои бока, тогда его голова и спина были беззащитны. Когда он спас свою голову и спину, его бока были открыты для ударов ботинками по почкам. Они ничего не сказали, и он не закричал. Тишину камеры нарушали только хлюпанье ботинок и глухой стук дубинок. Они не пыхтели, они не потели. Было несложно избить человека, который лежал на бетонном полу рядом с их ботинками. Его глаза были закрыты, его разум кружился от ненависти к окружавшим его людям. Бежать было некуда, Холли лежала неподвижно, пока они не насытились.

Когда дверь за ним захлопнулась, пришла боль, пришла реками, пришла горами. Боль поселяется в его мышцах, течет по конечностям, нарастая до агонии.

Холли упала в обморок. Он был на полу, обхватив голову руками, когда Микк Лаас вернулся в камеру.

Мужчина, который приехал тридцать лет назад из Эстонии, убрал руки Холли со своей головы и положил его к себе на колени. Он увидел кровь, запекшуюся на его волосах, и яростный цвет появляющихся синяков. Позже, когда к двери принесли бульонное пойло, Микк Лаас окунул хлеб в теплую жидкость, открыл рот Холли, положил мокрый хлеб ему на язык и помассировал горло, чтобы он мог проглотить.

День слился с вечером, вечер перешел в ночь, а старик держал голову Холли и напевал песню, которая доносилась из далеких деревень Балтийского побережья.

Когда Холли проснулся, было мгновение, прежде чем он почувствовал боль, и в это время он осознавал только тело старика и мозолистые руки, которые держали его за щеки. Затем он пошевелился, и боль пронзила его. Он посмотрел в лицо Микка Лааса.

"Я не плакал... Я ничего не просил у них, - прошептал он.

"Тогда ты победил их".

Холли выдавила горькую улыбку. Кровавые ленты текли по его щекам.

"Я не буду ждать двадцать лет, Микк".

"Зачем ты мне это говоришь?"

"Потому что я ищу помощи".

"Какая помощь?"

"Я должен знать все, что было испробовано... Все, что потерпело неудачу, все, что преуспело".

"Многие говорят, что это невозможно".

"Ты не один из тех".

"Для определенного человека это возможно. В мое время было несколько ... Для немногих побег возможен.'

Из-за того, что они говорили так тихо, шептали друг другу на ухо, они услышали звук рыданий женщины. Поврежденный звук, приглушенный кирпичной кладкой, но, несмотря на все это, это был звук рыдающей женщины.

-

Он работал допоздна, и поскольку содержимое файла все еще иррационально прокручивалось у него в голове, Юрий Рудаков не был готов вернуться домой, в свое бунгало, к жене. Он пошел в офицерскую столовую в надежде, что рюмка бренди, или две, или три, помогут ему расслабиться. Ему нужно было бы что-нибудь, чтобы успокоить его перед тем, как он столкнется с Еленой и новой язвительной критикой, которую она высказала по поводу его возвращения.

Когда он вошел в дверь, он знал, что комендант был пьян.

Кипов стоял спиной к плите, рассказывая историю, и его воротник был расстегнут, а прядь волос упала на лоб.

История замерла на устах коменданта.

Молодые офицеры с чувством вины столпились вокруг майора Кипова.

Никто не ослаблял бдительности в присутствии офицера КГБ, никто не позволял алкоголю говорить, когда офицер КГБ слушал.

Рудаков подошел к барной стойке, попросил у буфетчика бренди, расписался в протоколе, отнес свой стакан к столику, выбрал журнал и сел. Тишина, как саван, повисла в комнате.

"Где ты был, Рудаков, работал...?" - прокричал Кипов через весь ковер. Голос из невнятной патоки. "Работать или устраивать вечеринку за кофе...?"

Раздался смешок одного из младших офицеров.

Рудаков уставился на напечатанную страницу.

"Наш товарищ из органа государственной безопасности любит приглашать своих заключенных на кофе-вечеринки, но они не всегда благодарны..."

Рудаков захлопнул журнал, потянулся за своим стаканом. Люди вокруг Кипова попятились, как крысы на корабельном тросе.

"Не бойся, товарищ, он больше этого не сделает. Он научился. Он больше не будет наглеть... ни тебе, ни мне, ни кому-либо еще.'

Рудаков встал.

"Как он мог научиться?"

Никакого движения в столовой. Глаза наблюдателей переместились с Рудакова, выпрямленного и холодного, как лед, на Кипова, чья рука лежала на стене рядом с печной трубой, как будто ему нужна была поддержка.

"Сапог и палка, вот как он научился. Сапог по яйцам, палка по плечу...' Кипов хихикнул, взял себя в руки.

"Ты всадил ботинок в Майкла Холли? Ты тупой ублюдок, майор Кипов. Глупее, чем я мог себе представить.'

Дверь захлопнулась за спиной Рудакова.

Комната опустела. Те, кто несколько минут назад были счастливы окружить коменданта, теперь ускользнули из его компании. За стойкой буфета стюард нашел для себя работу по протирке стаканов.

Он был один. Что произошло? Что произошло в его лагере за две недели? Лагерь, который был образцом управления и эффективности. Эта ублюдочная штука свалилась ему на голову всего за две недели. Его офис был сожжен, его гарнизон выведен из строя. В его резиденции были взводы подкрепления и группа унизительных допросов. Офицер КГБ выругался в его адрес в присутствии всех своих офицеров.

Кипов тяжело опустился на стул.

Буфетный стюард без спроса принес ему бренди и стакан пива, чтобы подкрепиться.

Майкл Холли и Микк Лаас сидели на полу, прислонившись спинами к дальней от двери стене.

За стеной плакала женщина, в страхе и изоляции.

Микк Лаас сказал, что женщинам всегда было труднее. До глубокой ночи, пока женщина рыдала в камере, примыкавшей к их камере, Микк Лаас говорил о побеге, а Майкл Холли слушал. Холли впитала в себя опыт старика.

"... Беглец - это не тот человек, которого любят в лагере.

Каждый раз, когда он предпринимает попытку прорыва, независимо от того, преуспевает он или терпит неудачу, он усложняет жизнь тем, кто не был вовлечен. Утром в день побега лагерь охвачен волнением, каждый ждет, когда узнает о своей судьбе - затем наступают наказания. По этой причине, когда беглец возвращается, у него нет друзей. Он угрюмый человек, беглец. Между каждой попыткой его преследует страх неудачи. Он рыщет, выискивая слабое место в их обороне, в их проволоке. Когда он улыбается, это потому, что он верит, что снова нашел дыру, через которую он пролезет. Желание сбежать становится навязчивой идеей. Он не думает ни о чем, кроме высоты проволоки, схемы смены ограждения, тщательности подсчета и проверки, личности "табуретчиков". Если это не навязчивая идея, у него нет шансов на успех. Один из наших людей был беглецом - Георгий Павлович Тенно - он пытался сбежать с Лубянки, как только его арестовали, затем из Лефортово, когда ожидал суда, затем из "Столыпина", когда его везли на Восток, затем из грузовика, который доставил его с вокзала в лагерь. .. все попытки провалились. Говорили, что он восхищался тщательностью действий охранников. Он был умен, офицер, но он потерпел неудачу. Есть другой вид беглецов, самоубийц. Он знает, что ему не вырваться от них, что они поймают его и убьют. В философии лагеря это почетно. Есть некоторые - не самоубийцы, - которые попытаются завербовать товарища по заключению, другие, которые клянутся, что беглец должен быть один. Правильного ответа не существует. Если есть двое мужчин, возможно, они смогут питаться друг от друга, давать друг другу силу. Но в лагерях есть поговорка - только дураки помогают другим людям. Время от времени, очень редко, происходил массовый побег, все и каждого наружу.

Однажды, в сталинские времена, когда лагеря разрастались, целое соединение отправилось; они шли в снежную бурю по сугробу, который покрывал проволоку

... Я устал, Майкл Холли, у тебя есть еще четыре дня со мной. За это время я расскажу тебе, что я знаю, все, что я знаю...'

За стеной все еще плакала женщина.

"Спасибо тебе, Микк Лаас".

"Ты хорошо слушаешь, Майкл Холли".

"У меня лучший из учителей".

Холли с любовью провел тыльной стороной ладони по челюсти эстонца.

"И у тебя есть надежда, а эта женщина считает, что у нее ничего нет".

"Ты когда-нибудь плакал, Микк Лаас?"

"Только когда никто не мог меня услышать".

'Что ты мог бы ей сказать?'

"Чтобы они не слышали, как ты плачешь. Если они слышат тебя, значит, они удовлетворены.'

Холли с трудом поднялся на ноги. Это был первый раз, когда он встал с тех пор, как надзиратели привели его обратно в камеру из мастерской, и у него затекли колени и бедро.

В его ногах была слабость, и он заставил себя подняться, положив руку на плечо Микка Лааса. Когда он выпрямился, он оперся на руки и почувствовал влажность стен.

"Не плачь", - крикнула Холли. Его голос гремел вокруг.

"Не показывай им, что ты боишься. Не радуй их своими слезами.'

Тишина.

Как будто Холли была одна в блоке наказаний. Он опустился на колени, и перед его глазами были царапины и сообщения зеков, которые были до него.

- Как тебя зовут? - позвала Холли.

Тихий голос, крик птицы, донесенный ветром из-за линии вершины холма.

"Меня зовут Морозова..."

Холли услышала шаги надзирателя по коридору.

В шпионском отверстии был бы глаз. Он перекатился на бок и вспомнил маленькое личико, зажатое между полосой шарфа и козырьком кепки.

В ту ночь он больше не слышал плача, и когда он позвонил утром, ему не ответили.

Глава 13

Все офицеры Зоны собрались в Столовой на завтрак. Обычно только молодые и неженатые принимали свою первую трапезу в столовой; те, у кого были бунгало и жилые помещения в деревне, поели бы за свой счет. Но весть о вчерашней кошачьей драке между комендантом и политруком быстро распространилась от человека к человеку. Они оба должны появиться за завтраком в Столовой, не показать - значит признать унижение. И каждый человек, имевший ранг, позволяющий получить доступ в Столовую, считал своим долгом играть роль свидетеля. Не каждый день майор парашютно-десантных войск был в стельку пьян и лично руководил избиением заключенных - не каждый день капитан КГБ чувствовал себя в достаточной безопасности в своем положении, чтобы оскорблять старшего по званию на глазах у всей компании.

Заместитель командира, адъютант, командиры взводов охраны, офицеры, осуществляющие надзор за надзирателями, офицер, отвечающий за обслуживание лагеря, офицер, который следил за провизией для лагеря и фабричными материалами, все они были там. Они ждали, выстроившись в длинную очередь вокруг центрального стола, на котором были сложены хлеб и хлопья, а кофейник стоял на свечном нагревателе.

Майор Василий Кипов вошел в дверь. Этот человек не дурак. Он мог распознать тягу к драме. Он отрывисто кивнул четырем углам и, казалось, скривил губы, как будто разочарованный тем, что один человек еще не присутствовал.

Он налил себе кофе, оттолкнув локтем стюарда, который попытался предложить ему миску с хлопьями. Он был одет в свою лучшую форму, и орденские ленты мерцали в тусклой комнате. Одет как на парад. В старом козле было что-то вызывающее, подумал заместитель командира, что-то некрасивое, но, несомненно, храброе. Кипов держался в центре поля и наблюдал за дверью.

Капитан Юрий Рудаков вошел в Столовую до того, как его Командир выпил первую чашку кофе. Великая тишина вокруг него, когда он осторожно закрыл дверь. Теперь в наблюдателях есть что-то вопиющее. Они сожрали его. Рудаков облачился в форму, его ботинки были вычищены, а фуражка надета небрежно. Рудаков проигнорировал еду, взял только кофе. Он на мгновение заколебался внутри круга у стола, затем, казалось, напрягся и направился прямо к Василию Кипову. Все вместе наблюдатели затаили дыхание, вытянув шеи, чтобы прислушаться.

"Доброе утро, комендант... Я думаю, что сегодня нас избавят от большего количества снега... '

"Я не слышал радио... мы можем обойтись без снега.'

Они говорили с подчеркнутой вежливостью. Двое мужчин, у которых одна любовница, и они встретились на вечеринке.

- Мне вернули мою форму из химчистки. - Рудаков тонко улыбнулся.

"Отнесите расходы..." Кипов чувствовал, что у него есть м? это шутка, что ледяная стена скоро треснет.

"На этот раз я сделаю это ... Больше на нем не будет пятен".

"Конечно".

"Я работал допоздна прошлой ночью".

"После... после того, как ты пришел в Столовую?"

"Да. Я составлял отчет о моем допросе Майкла Холли. Я собирался отправить отчет, теперь я решил не делать этого.'

'Нет?'

"Я решил, что промежуточного отчета быть не должно. Я 185 отправлю отчет в Москву, когда допрос будет завершен.'

"Я уверен, что ты принял правильное решение". Облегченный вздох сорвался с губ Кипова.

"Я надеюсь на это, - тихо сказал Рудаков, - в Москве придают большое значение этому допросу".

"Хорошее решение".

Прошлой ночью я написал черновик того, что могло бы стать промежуточным отчетом, но я убрал его в свой сейф. Если допрос пройдет так успешно, как я надеюсь, то промежуточный отчет станет неактуальным.'

"Я желаю вам удачи с вашим допросом".

Рудаков огляделся вокруг. Он знал о безудержном разочаровании тех, кто подслушал его.

"Благодарю вас за вашу поддержку, комендант".

Рудаков предложил свою руку, Кипов принял. Комендант похлопал политрука по плечу, Политрук улыбнулся коменданту. Была публичная ссора, теперь была публичная дружба.

Но Комендант знал, кто победил.

Черновик отчета, спрятанный в сейфе капитана КГБ, отчет, в котором говорилось бы о грубом вмешательстве коменданта лагеря в законные расследования Юрия Рудакова, отчет, который, если он попадет на Лубянку и в штаб-квартиру, приведет к удалению и преждевременной отставке.

Он почувствовал ремни вокруг себя, которые навсегда ограничат его независимость от своего политического офицера. прошу меня извинить, комендант.'

"Конечно... Я надеюсь, что вы правы в своем прогнозе ... насчет снега...'

Рудаков повернулся спиной к глазам стервятника и поспешил покинуть Столовую. Эти ублюдки все еще гнили бы в лагере еще долго после того, как Юрий Рудаков вернулся бы в Москву, или был направлен в Вашингтон, или занял бы надежное место в Берлине. Рудаков был временным, Рудаков проходил, Рудаков был в пути, и Дубровлаг был отвлекающим маневром в этом путешествии. Рудаков был выбран для чего-то лучшего, чем отбросы зековской исправительно-трудовой колонии. И все же его поездка вне досягаемости когтей Барашево не была уверенной. Майкл Холли был средством.

Ему нужно было признание англичанина. Ему нужна была его спина, чтобы перелезть.

Он прошел мимо рядов заключенных, выстроенных для переклички. Он видел пассивные лица, поношенную униформу, спасенную лоскутными одеяниями. Он прошел по тропинке, где снежный покров сливался с охристой грязью песка комплекса. Он прошел вдоль высокой проволоки и деревянной стены и сквозь смутную тень сторожевой башни. Он подошел к главным воротам, где стояли двое часовых с автоматами, перекинутыми через грудь. Он увидел собак, которые ждали рядом со своими кураторами, готовые сопроводить тюремную колонну из лагеря в заводскую зону. И он задумался. Разве не было другого пути? То, что лагеря были заполнены чистками тридцатых годов, теперь объяснялось сталинским культом личности. То, что лагеря были заполнены в годы после Великой Отечественной войны, объяснялось властью Лаврентия Берии, ныне казненного. То, что лагеря были заполнены в последние дни правления Хрущева, объяснялось некомпетентностью этого первого секретаря. Но почему лагеря все еще были заполнены? Почему, при благосклонности Брежнева, они не нашли другого пути? Это была короткая мысль, и он задрожал, потому что она затмила его разум.

Они сказали, что миллион мужчин и женщин содержались в лагерях.

Он стряхнул наваждение со своей головы, и ветер хлестнул его, порывы подхватили его, и сквозь пальто он задрожал.

Он не знал этой мысли раньше.

Рудаков забрал Майкла Холли из рабочей камеры ШИЗО-блока и сопроводил его обратно в свой кабинет. Он видел, как мужчина хромал, как он засунул запястье между пуговицами туники для поддержки, впечатляющие синяки. Когда они проходили мимо зеков, послышалось рычание в ответ на ковыляющего, согнутого пленника.

Холли нацарапала улыбку на его лице.

Поднимать свободную руку было больно, но он сумел сделать полувзмах.

Он увидел Чернаева и Пошехонова, подумал, что сможет узнать Фельдштейна в задней линии. Он услышал несколько криков поддержки, которые слились с выкрикиваемыми приказами соблюдать тишину и называнием имен.

Он нашел друзей.

Потребовалось поваляться на полу камеры ШИЗО, чтобы найти друзей, потребовалась кружка кофе, брошенная в лицо начальству, чтобы найти товарищей. И когда вечером он возвращался в свою камеру, Микк Лаас уже ждал его.

Он последовал за Рудаковым в административное здание и закрыл за ними дверь кабинета Рудакова. Он увидел пятно от кофе на стене за креслом-качалкой.

'Сядь'.

"Я бы лучше встал, спасибо".

Холли осознала силу, которую придали ему ботинок и дубинка. Раньше он бы в это не поверил. Микк Лаас объяснил. Что они могут сделать сейчас? - сказал он.

"Сядь, Холли... пожалуйста... '

Каждое действие, каждое слово должно быть разделено на зоны победы и поражения. Политический офицер использовал слово "пожалуйста", это была победа. В принятии кафедры не могло быть поражения.

Он увидел полуулыбку на губах Рудакова.

'Должен ли я предложить тебе кофе?'

"Мне не нужен кофе".

"Не хочешь ли чего-нибудь поесть?"

'Мне не нужно ничего есть.'

"К тому, что произошло вчера, я не имею никакого отношения..."

"Должно ли это иметь значение для меня?"

"Это было по инициативе коменданта".

"Меня это не касается".

"Ты должна сделать выбор, Холли. Вот путь, которым вы движетесь, вот путь, который Я предлагаю. Возможно, вы не знаете, что выбор существует, поэтому я сделаю это для вас предельно ясным. Путь, которым вы направляетесь, продержит вас здесь четырнадцать лет, путь, который будет возить вас между ШИЗО-блоком и хижиной z. Есть также возможность прислушаться к здравому смыслу, возможность улететь домой, в Лондон. Выбор очевиден. Выбор был бы ясен и ребенку... '

Боль волнообразными вспышками пронзала тело Холли. Сильная, живая боль, и за ней последовали воспоминания о размахивающем ботинке и падающей дубинке. Он подумал о Микке Лаасе, на котором еще не поставили штамп о наследии Эстонии, о женщине, которая плакала в одиночке и не верила, что ее услышали. Он подумал о Фельдштейне, который передал самиздатовскую статью, об Адимове, жена которого умирала от рака, о Чернаеве и Пошехонове, которые подружились с ним.

"Если я не вернусь в рабочую камеру, я не смогу выполнить свою норму выработки", - категорично сказала Холли.

"Я защищал тебя, Майкл. За то, что ты сделал со мной здесь, я мог бы отдать тебя под суд - по статье 77- 1 Уголовного кодекса ты мог бы получить еще пятнадцать лет. Разве ты не видишь, что я делаю для тебя?'

"Что случилось с вашей следственной группой?"

"Они нашли человека, они оставили... Ты должен подумать о своей жизни. Ты должен подумать о своем будущем. Я не могу защищать тебя вечно

...'

"Какого человека они нашли?"

"Маньяк из хижины 4, во всяком случае, полусумасшедший, раньше работал в Управлении водного хозяйства в Москве... это не имеет значения... Я защищаю тебя сейчас. Я не могу продолжать это делать. Ты просишь меня бросить тебя? Ты слушаешь меня, Холли...?'

"Что будет с этим человеком?"

Рудаков пожал плечами.

"У нас есть наказание за убийство, тебя это не касается

... Подумай о своих родителях, они стары, на закате своей жизни. У них есть только один сын. Они умрут, так и не увидев этого сына снова. Они умрут в агонии несчастья. Это не моя вина, Майкл. В этом нет вины советского народа. В твоих руках сделать этих пожилых людей счастливыми, Майкл. Ты думаешь, что я очень груб, что я играю на эмоциях. Самый грубый аргумент - лучший.'

Холли опустил голову.

Он приговорил человека к смерти. Он обрек пожилую пару, живущую в пригороде Лондона, на страдание. Для чего?

Потакать идеалу? Идеал Майкла Холли распределил жертвы по всей длине комплекса, по ширине дома с террасой.

Когда он поднял глаза, он увидел торжество на лице Рудакова. Он не знал, что сказать. Майкл Холли считал себя храбрым, и за его храбрость была заплачена жизнью другого человека, страданиями его родителей. Силы покидали его, решимость улетучивалась. Жизнь другого человека, страдания его родителей. Его голова была глубоко спрятана в ладонях.

"Капитан Рудаков..."

"Ты собираешься быть благоразумным, Майкл?"

"Дай мне время".

"Покончи с этим, Майкл. Закончи это сейчас.'

"Дай мне несколько дней. Ты обнаружишь, что я не дурак. У вас будет что отправить в Москву.'

"Каждый день, который ты ждешь, потрачен впустую".

Рудаков просиял над столом, сделал драматический жест, достав из ящика стола лист чистой бумаги, достал ручку из кармана мундира.

"Я должен подготовиться".

"Всего на несколько дней".

"Спасибо". Холли, казалось, просияла, как будто было принято важное решение. "Я хочу вернуться в рабочую камеру.

Если я не уйду сейчас, я не выполню свою норму выходного дня.'

Рудаков покачал головой, в нем появился оттенок грусти.

Он увидел обломки человеческого существа. В тот момент зрелище не доставило ему удовольствия. Он не мог гордиться уничтожением гордого человека. Коллапс произошел быстрее, чем он мог бы предположить. Он был оправдан.

Препараты пентотала, электроды для пыток, избиения, они не были единственным способом. Его подход был правильным, даже гуманным...

Холли заставил себя подняться со стула. Он, пошатываясь, направился к двери и подождал, пока Санитар ответит на звонок Рудакова и придет, чтобы сопроводить его обратно в ШИЗО-блок.

Они надругались над ужином, изнасиловали суп и хлеб.

Теперь они остались с ветреной болью в животе, теплом в горле, с осознанием того, что, если они будут вести себя тихо, их никто не побеспокоит в ночные часы. Ни крика из камеры через стену, ни ответа на постукивание Холли.

Но девушка была интерлюдией, прерыванием. Дела того вечера и каждого последующего вечера были переданы из банка впечатлений Микка Лааса.

Микк Лаас на бетонном полу рядом с Майклом Холли и шепчет ему на ухо.

"Ты не сможешь выбраться отсюда по туннелю, не зимой, когда двадцать градусов мороза и вечная мерзлота. Ты видишь это? И летом перспектива не лучше. Это вопрос уровня грунтовых вод - здесь он высокий. Там верхний слой песка, а под ним течет вода. В любом месте лагеря, если вы выкопаете яму глубиной более четырех футов, у вас будет стоячая вода. Тогда у них есть еще одна небольшая изощренность - они очень дотошные люди, никогда не забывай об этом, Майкл Холли - за деревянным забором летом есть вспаханная полоса, они боронят ее, чтобы были видны следы. Между деревянным забором и вспаханная полоса, они вкопали в землю линию бетонных блоков. Блоки имеют площадь в метр и толщину в несколько сантиметров. Они вырыли их в земле, чтобы, если бы было возможно справиться с уровнем грунтовых вод и проложить туннель под забором, тогда вес блоков разрушил бы выработки. Несколько лет назад мы работали над установкой блоков на место, я знаю их вес, нам потребовалось двое, чтобы переместить каждый из них. .. Даже если бы вы могли рассыпать землю, если бы у вас хватило сил руководить раскопками, если бы вы могли найти сотрудников, которым вы могли бы доверять, вы все равно не добились бы успеха при прокладке туннеля. Забудь о туннеле.'

Микк Лаас своим костлявым телом прижался к Холли, роясь в памяти в поисках прецедента.

"Есть способ, который опирается на заговор, но всегда опасно вовлекать других, потому что тогда вероятность

слух "табуретки" расширен. Десять лет назад, может быть, одиннадцать, в лагере 19 была снежная буря, когда людей должны были перегонять с фабрики в жилую зону. Двое мужчин остались на фабрике, и когда выкрикнули их имена для переклички, другие назвали их имена. Двое мужчин подняли пол на фабрике и укрылись под ним, и они смазали доски промасленными тряпками. Они знали, что их будет не хватать, но им нужны были эти несколько часов, чтобы след остыл. Они знали, что собак выпустят обыскивать жилую зону и Фабрику, но надеялись, что тряпки притупят их запах для собак. Была пятница, когда они залезли под доски, и они надеялись, что к воскресенью жара спадет и, поскольку рабочее место не используется, они смогут найти место на проволоке, чтобы забраться и побегать. Я сказал, что охрана была тщательной, Майкл Холли... Их расстреляли на фабричной проволоке.'

Микк Лаас иногда качал своей старой, покрытой щетиной головой, глядя на Майкла Холли, как будто во всем, что он говорил, была бесполезность.

"Были те, кто пытался пробить себе путь наружу через сломанный забор. Придет грузовик, чтобы доставить уголь, материалы, что угодно... мужчины попытаются захватить грузовик и въехать на нем в ограждение. Не врата, потому что врата укреплены. .. Они включат передачу на грузовике и спрячутся на полу кабины в надежде, что пулеметная очередь не попадет в них. Для меня этот план бесполезен. Даже если ты сломаешь забор и очистишь территорию, ты разбудишь весь ад и его шакалов. Они приедут за тобой на джипах, ты разбудил их. Это путь, который был испробован, и он безнадежен.'

Микк Лаас своими тонкими пальцами крепко сжимает руку Майкла Холли.

"Чтобы иметь хоть какой-то шанс, человек должен уйти, как только наступит темнота. Он должен использовать всю темную ночь, чтобы выбраться из лагеря. Если он отправляется летом, то у него короткая ночь. Если он поедет зимой, его ждет долгая ночь, но и снежная трасса тоже. Это выбор. Есть еще кое-что, Холли.

Если вы покинете лагерь, если вы очистите километр, десять километров, сто километров, чего вы достигли тогда? Куда это тебя привело?'

Последняя ночь, последняя ночь из пятнадцати для Майкла Холли в камере ШИЗО. Он задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь снова старого эстонца.

"Ты бы пошел на прослушку, Микк Лаас?"

"Если человек не заботится о своей жизни ... Да, я бы пошел на прослушку." Ранним вечером?"

"Незадолго до шести зимой, перед сменой караула".

- Кусачки дляпроволоки? - спросил я.

'Тебе понадобился бы сообщник. Есть несколько зеков, которые могли бы получить кусачки у охранника...

Тебе понадобился бы "барон".'

- А за пределами провода? - спросил я.

"Ты не должен спрашивать меня. За тридцать лет я ни разу не был за пределами кордона или транспортной колонны. "Лучше с сообщником?"

"Ты не можешь обойтись без друга. Ты слеп за забором.'

'Микк, Микк Лаас... ты был партизаном...?" Голова Холли была спрятана в его руках, и его пальцы побелели, когда он надавил на череп.

"Я был партизаном, или террористом, или борцом за свободу..."

"Вы били по немецким казармам, по советским автоколоннам?"

"И мы убегали, и мы прятались... Иногда мы нападали, не часто.. . Я не горжусь, Майкл Холли, мне не нужно притворяться. В основном мы убегали и прятались.'

"Когда ты напал, что последовало за твоим действием?"

"Возмездие". Микк Лаас с ненавистью проглотил это слово, выплюнул его с языка.

"Когда вы напали, вы знали, что последует возмездие?"

"Мы знали".

"Они расстреливали людей в отместку за то, что ты сделал?"

"Некоторых они застрелили, некоторых перевезли".

"Ты знал, что произойдет? Каждый раз, когда вы планировали атаку, вы знали, что произойдет?'

"Мы знали. Была ли это нацистская или советская колонна, в которую мы попали, результат был бы один и тот же.'

"И когда ты знал это, как тогда ты мог оправдать свое нападение?"

'Почему ты спрашиваешь?' - В голосе Микка Лааса был страх.

"Как ты мог оправдать свое нападение?" - прошипела вопрос Холли.

"Мы мучились..."

"Как ты это оправдал?"

Микк Лаас огляделся вокруг, как будто ища спасения, но такового не было, и дыхание молодого англичанина играло на его старых щеках, а запястья были крепко схвачены. Он колебался, затем ответ полился потоком из очищенного стока.

"Мы думали, что были правы. Мы верили, что являемся хранителями чего-то, что было честью и мужеством. Мы сказали себе, что даже убийства в отместку и транспортировка не могли оправдать наше бездействие. Это было зло, с которым мы боролись. Нелегко использовать это слово - "зло", - но мы чувствовали в глубине наших сердец, что если человек сталкивается со злом, то он должен бороться с ним. Мы думали, что это единственный способ, что без этого не может быть свободы, никогда. Мы решили, что кто-то должен умереть, кто-то, кто не выбрал наш путь, чтобы однажды обрести свободу.'

"А теперь, что ты теперь думаешь?"

Микк Лаас вздохнул, и его тело, казалось, съежилось.

"Теперь я думаю, что те мужчины и женщины, которые были застрелены в отместку за мои действия, погибли ни за что".

"Ты ошибаешься".

"Я не молод. Я здесь тридцать лет...'

Холли потрясла его, чтобы заставить замолчать. Кулаки Холли зарылись в тунику Микка Лааса. Изо всех сил он стряхнул слова старика с его губ.

"Когда ты был бойцом, ты был прав, теперь, когда ты стар, ты неправ!"

Словно раненая крыса, Микк Лаас пробрался в угол камеры. Его голос был высоким, как скулеж. "Когда я был молод, я знал уверенность. Я больше не знаю этой уверенности.'

Той ночью они спали отдельно, используя всю ширину камеры ШИЗО. Щель в бетонном полу не была перекрыта, и обоим было холодно в их неглубоком сне.

Ранним утром, перед началом рабочего дня, Холли сопроводили обратно в жилую зону. Он успел присоединиться к очереди на завтрак, а затем занять свое место в строю для переклички, а затем вернуться к своему станку и токарному станку на фабрике. Чернаев, Пошехонов и Фельдштейн пытались начать разговор с Холли, но получили отпор. Он ни с кем не хотел разговаривать до вечера.

Когда стемнело, Холли попросила Адимова выйти с ним из хижины. Две сгрудившиеся фигуры на дорожке по периметру.

"Твоя жена умирает. Они не позволят тебе пойти к ней. Я дам тебе шанс увидеть ее, прежде чем она умрет. Мы выйдем отсюда вместе. Мы выходим на этой неделе.'

Когда они вернулись в хижину z, были те, кто увидел блеск слез на щеках Адимова.

Глава 14

За все годы, что Адимов был в Барашево, ни один мужчина никогда не предлагал ему пожать руку дружбы.

Власти в избытке, дружбы в минимуме, для убийцы женщины на Кутузовском проспекте в Москве. С первых дней в ZhKh 385/3/1 он боролся за сохранение этого авторитета. Поножовщина, избиения, унижения - все это сыграло свою роль в завоевании им пьедестала, который оставил его уважаемым, но без друзей.

На кухне Адимов никогда бы не стал человеком, который промахнулся. На заводе Адимов никогда бы не стал человеком, который управлял опасным токарным станком. В Хижине з Адимов никогда бы не стал человеком, который должен прятать и охранять свое имущество. Подобно новому оленю, который оспаривает территорию старого рогатого жеребца, он сверг бывшего "барона" хижины. Они все еще напоминали ему о битве, о тех, кто хотел устраиваться рядом с ним по вечерам и произносить слова, которые, как они думали, он хотел услышать. Они напомнили ему о схватке по кругу в проходе между рядами двухъярусных кроватей, когда он вырвал превосходство у их бывшего хозяина.

Схватка с раскачиванием легких, когда мужчины в хижине остались лежать на своих матрасах, не сводя глаз с блеска двух стальных лезвий. Бессловесный бой, который достиг мгновенной кульминации, когда серебро стали потемнело от крови. Старый "барон" теперь находился в хижине 4, угрюмая фигура, лишенная влияния.

Ни один мужчина никогда не приходил к Адимову с предложением партнерства. Ни один мужчина никогда не приходил к Адимову как равный.

Когда он прокрутил свои мысли в прошлое за месяцы и годы, что он был пленником в лагере, он не мог вспомнить ни одного момента, когда его посещала мысль о побеге. Он посчитал бы побег последней идиотской попыткой самоубийства. Он думал только о том, чтобы сделать себя верховным над всеми остальными в пределах лагеря.

Но в их хижину пришел новый человек, человек, которому была безразлична власть, которой обладал Адимов.

Власть "барона" была подорвана этим самым безразличием. Новый человек извлек слабость из силы Адимова, подорвал сам его авторитет. Он попросил нового сотрудника написать для него письмо, когда ни одному другому зеку в хижине нельзя было позволить узнать, что Адимов неграмотен. Новый человек сделал Адимова своим должником. Ни один другой заключенный в лагере не мог похвастаться тем, что он был кредитором Адимова.

Подозрение уступило место замешательству. Замешательство было отброшено самоуверенностью Майкла Холли...

И Адимов снова был бы со своей женщиной.

Она была надутым созданием, неопрятной, толстой женщиной, которая тепло и по-доброму относилась к Адимову. За всю его жизнь она была единственным человеком, которого он любил. Он подумал о ней, лежащей на спине в кровати в крошечной комнате, которую он делил с ней.

Он подумал о болезни, которая пронзила ее желудок. Конечно, они будут наблюдать за квартирой, но он мог прийти ночью. Если бы он мог увидеть ее хотя бы раз, обнять ее, прошептать немного счастья на ухо своей умирающей женщине.

Этот мерзавец, англичанин, он не просил многого.

Кусачки, еда и две белые простыни, и три дня, чтобы их найти.

"Барон" имел влияние. "Барон" был кукловодом, который мог дергать за ниточки.

Там был охранник, ползучий юноша с кривыми плечами, более года прослуживший в отделении МВД лагеря, которым мог владеть Адимов, которым он манипулировал. Сила "барона" заключалась в том, что он знал недостатки сильных и ничтожных в лагере. Был охранник, который принес сахар и шоколад доверенному лицу Внутреннего распорядка, потому что этот человек был из того же пригорода Мурманска, охранник, который в невинности своих первых недель в лагере скомпрометировал себя за все время службы по призыву. Этот охранник должен был снабдить нас кусачками.

Был один зек, который работал в режиме дежурства на кухне и который отставал со своими платежами за табак "барону", сгорбленному мужчине, которого можно было убедить предоставить пакет хлеба и пропаренного картофеля.

Был мальчик, который пришел с бледным, заплаканным лицом к своему "барону" просить защиты, мальчик с узкими бедрами и коротко подстриженными светлыми волосами, который заплатил бы каждый рубль и копейку, заработанные в мастерской, за привилегию укрыться под сильной рукой Адимова. Были два старых ублюдка, которые хотели ребенка, ни один из них не посмел бы прикоснуться к нему, пока он был под опекой Адимова.

Мальчик работал в Прачечной, где стирали лагерную форму и одеяла, а также простыни из гарнизонных казарм.

Адимов мог бы снабдить нас кусачками, запасом еды, двумя белыми простынями.

Он обратился к охраннику, который стоял у ворот комплекса, и прошипевшей угрозы разоблачения было достаточно, чтобы заставить замолчать его нерешительность.

Он поговорил с помощником на кухне во время утренней зарядки на дорожке по периметру в полумраке и больно вывернул руку в ложбинке на спине.

Он разговаривал с работником прачечной, когда их вели на фабрику, и мальчик представил, как с него срывают брюки и стариковские руки касаются его кожи, и он кивнул в немом согласии.

Адимов мог бы обеспечить, как просила Холли, на предстоящее воскресенье.

Утренняя перекличка.

Мороз, покрывающий носы и брови зеков в их рядах. Проверка имен. Рудаков стоял рядом с Киповым, у его плеча. Майкл Холли всегда был в задних рядах на перекличке, и Рудаков всегда мог его видеть.

У него был высокий рост, который ставил его выше других мужчин в передних рядах.

'Холли... - Лай сержанта, который держал доску для скрепок и карандаш.

"Присутствующий..." Ответ, доносящийся из-за голов сзади.

Другое имя, другой ответ на звонок. Рудаков подошел к сержанту.

- Приведи сюда Холли. - сказал Рудаков.

Поток сержанта был прерван.

"Холли, вперед. Замполиту. Игнатьев... '

"Присутствующий..."

Холли сдвинулся со своего места в задней линии. Он обошел конец шеренги и медленно вышел вперед. Возможно, подумал Рудаков, в том, как подошел заключенный, была какая-то дерзость. Не намеренно откладывая, не торопясь.

"Исаев..."

"Присутствующий..."

Рудаков наблюдал за его приближением и отметил, что его туника, несмотря на всю ее подкладку, теперь более свободно сидела на теле англичанина, чем когда он впервые пришел в лагерь. И все время, пока Холли шла, Рудаков видел, что тот не сводит с него глаз.

В этом была разница с этим человеком. Любой другой опустил бы голову, избегая дерзкого пристального взгляда. ивасюк...'

"Присутствующий..."

Рудаков позволил Холли приблизиться к нему, и когда он остановился, не доходя всего пары метров, Рудаков шагнул вперед. Он говорил тихо.

"Ты готов?" - спросил я.

"Очень скоро..." В голосе Холли слышалась отстраненность.

"Когда?" Укус нетерпения Фролма Рудакова.

"На следующей неделе..."

"Когда на следующей неделе?"

"В понедельник, товарищ капитан".

Рудаков посмотрел в лицо Холли, пытаясь прочитать послание поражения, но столкнулся лишь с тусклой маской.

"Сделай это сегодня".

"В понедельник утром".

"Ты тратишь впустую еще три дня своей жизни".

"В понедельник утром".

Рудаков пожал плечами. "Да будет так... Утро понедельника. Возвращайся на свое место.'

Холли отвернулась от Рудакова, заковыляла прочь к крылу первой шеренги.

По телу Рудакова пробежала волна возбуждения. Его разум лихорадочно соображал. Он увидел, как перфолента прыгает в зажимном устройстве телексного аппарата. Он видел, как по коридорам Лубянки спешно передавали отпечатанный на машинке лист из отдела коммуникаций. Он увидел блеск восхищения, игравший на лице полного полковника государственной безопасности. Он увидел, что готовится телеграмма с пышными поздравлениями для передачи в Барашево. В сумке, где потерпели неудачу все остальные...

Рудаков весело повернулся к Кипову.

'Комендант... Елена проводит политическое просвещение в воскресенье вечером. Она читает лекцию, но она закончится раньше. Не могли бы вы присоединиться к нам позже за ужином?

Это был первый раз, когда было предложено такое приглашение.

"Твоя жена вряд ли захочет готовить".

'Она закончит довольно рано. Она превосходна на кухне. Ей было бы приятно твое общество, как и мне. Рудаков ухмыльнулся. 'Мы разобьем бутылку. У меня есть маленький, легкий подарок от Цбилиси.'

"Мне бы это очень понравилось... " Кипов подумал о досье, которое лежало в сейфе его политического офицера. "Я буду с нетерпением ждать вечера".

"Превосходно".

Рудаков направился в свой кабинет в административном корпусе.

Хотя его губы потрескались от холода, ему удалось присвистнуть. Что-то живое, что он подхватил, как вирус, в Магдебурге. И он мог бы скоро вернуться туда, в Германскую Демократическую Республику или в Москву, или, возможно, в Прагу или Варшаву, или даже в Вашингтон... куда угодно, кроме Дубровлага. И когда он покидал Барашево, на его погонах были майорские знаки отличия. Бодрой походкой, под мелодию, звучащую в его ушах, он направился в свой кабинет.

Позади него ряды заключенных тащились к воротам и этапу на территорию фабрики.

Дорожка по периметру - единственное уединенное место в комплексе. Каждую ночь всегда есть несколько человек, которые идут по пути, иногда в компании, иногда в одиночку. Примятый ботинками снег на трассе не позволяет подслушать, колючая проволока, ограждающая зону поражения, не предлагает укрытия для "табуретки".

Холли первой покинула хижину. Там были звезды вместо потолка и затуманенная луна. К нему присоединился Адимов.

В их встрече была какая-то естественность.

"Ты возьмешь их?"

"Резаки, еда, простыни - я возьму их".

"К воскресенью?"

"Они будут у меня. Черт, это проще всего...'

"Дай мне это, и я вытащу тебя", - тихо сказала Холли.

'Где? Куда мы пойдем гулять?'

В голосе Адимова слышалась скрежещущая нотка, и его взгляд блуждал по силуэтным линиям проволоки и голой высоте деревянного забора. Холли ждал, не обращая внимания на разочарование своего спутника. Они дошли до угла комплекса, прямоугольного поворота на дорожку по периметру. Их лица терялись в серой тени сторожевой башни.

Медленная улыбка от Холли. "Мы выходим здесь".

Адимов метнул взгляд на Холли. "Под башней...?"

"Верно".

"Это дерьмо, это самоубийство..."

'Это самое безопасное место во всем комплексе.' это прямо под ним, под его пистолетом.'

- Под ним, и вне поля его зрения. Это самое безопасное место.'

"Я не позволю, чтобы мои чертовы кишки вылетели из тебя..."

"Посмотри на это место, посмотри на это... Холли схватила Адимова за рукав, вцепилась в него, развернула его тело обратно к углу, заборам и проволоке. "Под башней царит тьма. Свет загораживают башня и сваи. С других башен они не могут смотреть сюда, потому что для этого они смотрят в прожектор другой башни.'

"Два куска проволоки, один деревянный забор".

"Верно".

"Черт... Я не трус, это безумие...'

"Я сказал, что вытащу тебя, Адимов".

"Под башней, под прицелом, где, если мы пукнем, он нас услышит, и мы прорвемся. два проволочных заграждения, и мы перелезаем через деревянный забор... черт, Холли, что подсказало тебе, что у меня хватит на это смелости...?'

'У тебя жена с раком желудка, вот почему ты пойдешь со мной. Вот почему я выбрал тебя.'

Когда он уходил от Адимова к хижине z, Холли похлопал его по телу руками, пытаясь согреть его кожу. Только один раз он оглянулся, и то не на человека, которого он оставил, а на маленькое, затененное пространство под сторожевой башней. Над затененным пространством была сторожевая вышка, охранник и пулемет. Пулемет, и цели были бы на расстоянии выстрела в упор. Нигде больше, Холли, нигде больше. Он захлопнул за собой дверь хижины и почувствовал, как его обдало жаром, и в его дыхании появилась дрожь. Не обращая внимания на вопросительный взгляд Фельдштейна, он забрался на свой матрас и повернулся к стене.

Долгое время после того, как погасили свет, а тепло от печи иссякло, в хижине было холодно и темно.

Старики говорили, что в Мордовии всегда было холоднее всего, когда зима подходила к концу. Сотня мужчин лежали на своих матрасах в хижине 2, и те, кому повезло, нашли сон, и все были плотно завернуты в свои одеяла и сняли только ботинки на ночные часы.

Анатолий Фельдштейн так и не смог заснуть.

Это был голод, который затруднял погружение в мир грез, который был спасением. Голод скрутил его желудок. Голод содрал плоть с его костей, и эти кости заставили его поверить, что он лежит на каменном ложе, а не на матрасе из ненужной соломы.. Кости врезались в его тело, давили на его органы и нервы. И когда он был измотан, горечь захлестывала его, и уснуть было еще труднее.

Над ним спал Адимов. Ровные, хриплые волны дыхания. Он бы считал, его разум играл на кассовом аппарате... кто был должен ему деньги, кто был должен ему табак, кто был должен ему еду... Преступники всегда могли спать...

Это была жестокость Дубровлага - оставить такого человека, как он, в компании этих животных. Упрямые, слабоумные преступники, которые были кормом, которым питались лагеря. Они могли бы сместить Фельдштейна, могли бы отправить его в Пермь, где они собрали диссидентов.

Не то чтобы режим в Перми отличался от Барашевского

... та же вонючая еда, те же вонючие хижины, тот же вонючий режим. .. но он был бы с друзьями. Люди в Перми были все вместе. Скованные общей целью, не так ли? Лагерь 35, лагерь 36 и лагерь 37 были домами людей, с которыми Фельдштейн стремился быть вместе, лагерями Перми, где гнили люди, осужденные по статье 72. Статья 72 - Особо опасные преступления против государства - была сетью, которая затянула в твердую основу ∙ диссидентов, которая отправила их в Пермь, которая лежала в 400 километрах к востоку от Дубровлага. Почти оскорбление, для диссидента не быть заключенным в тюрьму в Перми. Они были элитой, а Анатолий Фельдштейн попал в лагерь преступников.

Он подумал о мужчинах в хижине. Адимов был бандитом, Пошехонов был мошенником, Чернаев был вором, Быркин был дураком, Мамарев был доносчиком. Это были спутники Анатолия Фельдштейна. Это было острие ножа настоящей жестокости.

И там был Майкл Холли.

Холли должна была быть подругой Фельдштейна.

Холли должна была отличаться от стада. Холли, которая металась на кровати рядом с ним и иногда ругалась на дразнящем неизвестном иностранном языке. Холли следовало бы быть коллегой политического активиста. Холли знала, что такое свобода, выросла до зрелости в ее обществе.

И все же Холли едва признавала существование Анатолия Фельдштейна - Фельдштейна диссидента, Узника совести, жертвы нарушения прав человека.

Могла ли Холли когда-нибудь знать, какого мужества требовалось, чтобы быть противником Союза Советских Социалистических Республик? Мог ли он знать, что значит порождать страх, что в этот день или в этом месяце придет лифт? Подъем, а затем допрос, допрос, а затем заключение?

Могла ли Холли знать, что значит бороться изнутри?

Союзников было недостаточно. Забудьте о студентах в университете и стажерах в лаборатории. Не ищите опоры в своих матери, отце и бабушке, в своих братьях и сестрах.

Холли должна была знать, Холли жила в свободе.

Фельдштейн перекатился на своем матрасе, прислушиваясь к ночным звукам хижины. Он услышал скрип пружин кровати Холли.

'Холли... ты не спишь?" - Шепот, мольба о контакте.

"Я проснулся".

"Иногда мы слишком устаем, чтобы спать".

"Ты не можешь уснуть, если кто-то с тобой разговаривает".

Колебание. "Мне жаль, Холли..."

"Я не это имел в виду, Фельдштейн... Я беру свои слова обратно.'

"Когда ты приехал сюда, в Россию, когда ты делал все, что должен был, ты думал, что это может закончиться в таком месте, как это?"

"Нет".

Раздался грубый смех Холли.

"Ты знал о таких местах, как это?"

'Смутно... У меня не было названий и ссылок на карты.'

'Жители Британии, они не знают о таких местах, как Барашево?'

"Есть немногие, кто говорит им, и не так много тех, кто слушает".

"Если бы ты знал, что это место ждет тебя, ты бы сделал то, что сделал?"

"Я не знаю... Господи, Фельдштейн, уже половина ночи...'

"Ты должен знать этот ответ".

"Мне нужно поспать... Я не знаю.'

"Все мы знали, каждый в моей группе. Ты можешь это понять? Мы знали, с чем столкнулись, мы знали об этом лагере и сотне других лагерей. Мы знали, когда начинали...'

"Когда-нибудь они вручат тебе медаль".

"Почему ты не хочешь говорить об этом, Холли?"

"Потому что я хочу спать ... Черт бы тебя побрал, Фельдштейн, потому что разговоры не помогают. Разговоры ничего не выигрывают.'

"Только разговорами мы можем победить. Только так мы добьемся успеха.'

"Чего ты добился своими разговорами?... Сахаров сослан, Щаранский и Орлов в лагерях, Буковский и Кузнецов выгнаны. Все они чертовски замечательные болтуны. Отговорил их чертовы головы и ничего им не добился.'

'Другой возможности нет, Холли.'

"Тогда ты обречен. Пятнадцать лет вы распространяли газету, собирали пятьдесят человек, чтобы постоять на Пушкинской площади, заваливали Белый дом кабелями. Ты снова заполнил лагеря, Фельдштейн, и никого это не волнует. каждое утро миллионы людей в Лондоне идут на работу и думают о птичке рядом с ними, могут ли они позволить себе музыкальный центр, сколько будет стоить поездка в Испанию летом. Им было наплевать на тебя

... ни обо мне, ни о ком-либо еще, кто покрыт блошиными укусами и язвами и надрывает задницу в Мордовии.'

"Когда мы отправлялись в наше путешествие, мы знали, что оно приведет нас сюда".

"Чего ты хочешь от меня, Фельдштейн?"

"Мы выбрали оружие против них, которое причиняет им наибольшую боль, мы взяли оружие законности. Мы потребовали соблюдения прав, которые нам принадлежат по Конституции.'

'Фельдштейн... Христос, я восхищаюсь тобой. Я восхищаюсь всеми вашими коллегами. Вы все чертовски великолепны. То, что я говорю... Господи, я устал... Я говорю, что ты ничего не выигрываешь. Когда они сажают тебя сюда и выбрасывают чертов ключ, тогда ты побежден. Никто не слушает крик Анатолия Фельдштейна. Ты можешь поднять чертову крышу, и никто тебя не услышит. Это не победа...'

"Когда мы объявляем голодовку..."

"Тогда они экономят на еде. Им насрать.'

"Каков твой путь, Майкл Холли?"

- Я не знаю. - Дрожащая уклончивость.

"У вас другой путь, чем у нас". Проблеск сарказма.

"Я не знаю... Но если ты сражаешься, чтобы победить, тогда ты используешь оружие, которое приносит победу ..."

"И ненасилие не является таким оружием?"

"Иди спать, Анатолий".

"Почему ты убегаешь от каждого вопроса?"

'Потому что ответы на вопросы совсем не помогают. Иди спать.'

"А Затикян, Степанян и Багдасарян, армяне, которые были расстреляны за взрыв бомбы в Москве, в результате которого погибли семь человек в метро, - использовали ли они правильное оружие? Ты должен ответить на этот вопрос, ты должен...'

Между койками воцарилась тишина.

Долгое время Фельдштейн ждал, и был вознагражден только звуками дыхания Майкла Холли.

Безнадежность поглотила его. Холли предпочитала компанию Адимова, который был убийцей, Фельдштейн видел их вместе на дорожке по периметру. Вокруг него была жестокость, но эта была самой жестокой.

Еще один вечер, еще одно погружение во тьму, еще одно прекращение жизни ZhKh 385/3/1.

Елена Рудакова шла рядом со своим мужем через территорию комплекса.

Она вышла на середину дорожки, и ее кожаные сапоги до колен неуверенно ступали по алмазному льду, она обняла мужа за руку и закуталась в тепло своего лисьего меха.

Она была созданием долга. Она выбрала для своего текста щедрость помощи, оказываемой ее правительством странам Третьего мира. Она записала свою речь полностью. Лучше, чтобы она погрузилась с головой в свой сценарий. Если бы она посмотрела в лица своей аудитории, она бы увидела животную похоть свиней... В духовке бунгало на медленном огне готовилось тушеное мясо, картофель и морковь в кастрюлях ждали, когда она вернется, чтобы зажечь газ. Хоть убей, она не могла понять, почему Юрий пригласил Кипова прийти на ужин.

На сторожевой башне молодой стражник выругался на ветер, который врывался в открытое окно в передней части его платформы. Согласно Уставу, окно должно быть открыто и из него должен торчать ствол его пулемета. Охранник увидел Политрука и женщину Политрука, направляющихся на кухню. Великолепная Фанни, жена капитана КГБ, и еще три месяца до его отпуска. Охранник отступил на платформу, пытаясь держаться подальше от шторма, который бил в окно.

Кухня была почти полна.

С ними разговаривала бы женщина. Она приходила одно воскресенье в месяц и все еще казалась такой же драгоценной редкостью, как зимняя орхидея. После "женщины" был бы фильм.

Исходящее паром тепло дыхания и тел в зале и стул, установленный на небольшом возвышении, и мужчины впереди увидели бы ее колени и даже больше, если бы она сдвинула ноги.

Пошехонов был сзади. Он видел ее лицо и думал об истории, рассказанной давным-давно, о женщине, которая умудрилась встать на руки и прислонилась ягодицами к стене. Рядом с Пошехоновым его место занял Чернаев. В кармане Чернаева, надежно спрятанном, было письмо. Он не спрашивал Майкла Холли, кто передал ему письмо. Он принял это, он пообещал, что следующим вечером он лично передаст это в руки Политрука.

Он пожал руку Холли, он знал. Он посмотрел в лицо, на котором играла мальчишеская улыбка, почти озорная, прежде чем он пошел искать стул в дальнем конце кухонного зала.

Холли и Адимов вышли из дверей хижины 2.

Тишина комплекса окутала их.

Глава 15

Снег падал близко и густо, скрывая их. Сладкий, идеальный снег, падающий в виде конфетти из видеозаписи.

Чтобы пересечь территорию комплекса, они воспользовались безопасностью хижин, прячась в длинных тенях. Из хижины 2 они поспешили в темный покров банно-прачечного блока. Пауза с тяжелым дыханием, и уши навострены в ожидании звуков движения и голосов.

Затем короткий спринт к передней части хижины 6, и они укрылись за кирпичными сваями, которые поддерживали здание, пока они успокаивали неистовое дыхание. Несколько спотыкающихся метров бегом, и они нашли запертую на висячий замок дверь магазина. Это было место ожидания, это было последнее место, где они остановятся перед атакой у ограждений.

Они превратили простыни в грубые плащи. Крепление на каждом из них одной английской булавкой оставляло отверстие для просунутой головы, и простыни свисали бы вниз и надежно лежали на их спинах. Как двое детей, занятых в невообразимых маскарадных костюмах.

Боже, снег помог им, снег, который каскадом падал с низкого облачного потолка.

Боже, Холли, это была удача.

Холли подождала, пока луч прожектора на угловой башне не описал дугу по всей длине забора. Снег сделал его луч пятнистым и потревоженным. Он взглянул на башню, увидел ее как мимолетный образ, расставленный как шахматная доска, темный силуэт на белом снегу. Он увидел едва различимые очертания туловища охранника. Далеко назад, ублюдок, где он мог согреться. Охраннику пришлось бы продвигаться вперед на своей платформе каждый раз, когда он менял направление своего прожектора, но он делал это достаточно редко. Он перемещал балку, когда должен был, когда это было необходимо, он не свисал бы через окно.

Он ухмыльнулся, что-то безумное промелькнуло в его глазах.

"Готов, Адимов...?"

"Конечно, я готов". Рычание Адимова.

"Держись поближе ко мне".

"Прямо тебе в задницу".

Холли протянула руку в темноте, нашла руку Адимова, почувствовала сквозь шерсть их перчаток дрожание пальцев. Он сжал руку Адимова, крепко сжал ее, потом опустил.

"Мы не должны вешать суку..."

Холли снова повернулась к углу комплекса.

Он снова посмотрел на сторожевую башню. Он ждал, и тело Адимова было прижато к нему, как будто для того, чтобы подтолкнуть его вперед. Холли ждала и была вознаграждена. Тень охранника подошла к окну, и луч прожектора прошелся по хижинам и внутреннему двору, сделал широкий круг, прежде чем остановиться на противоположном заборе.

Холли исчезла. Сама скорость его движения, казалось, застала Адимова врасплох. Адимов погнался за вздымающейся белой спиной. Снег на их лицах, в их глазах, тающий у них во рту, оседающий на их плащах. Трудно было держать глаза открытыми, когда они бежали, когда они были согнуты, когда на них падал ледяной снег. Холли остановился, он присел, Адимов врезался в него. Секунда неловкости, потеря равновесия, но дисциплина выдержала. Никаких слов, и белые простыни накрыли их тела, и они застыли в неподвижности статуи. Они находились под углом к дорожке по периметру, на льду утоптанной дорожки, где снег теперь замазал следы ботинок. Холли бывала здесь много раз. Теперь новый маршрут, теперь волшебная дорога.

Боже, как он устал. Не должен был уставать. Не с самого начала. Он чувствовал огни повсюду вокруг себя, огни, которые стояли в стороне от дальнего забора, подвешенные к столбам. И это было самое неприкрытое место, самое опасное. Именно здесь были расположены сторожевые башни, чтобы обеспечить максимальный обзор. Низкий деревянный забор был рядом с ним, выглядывая из-за снега, который был убран с дорожки по периметру. Низкий деревянный забор, который служил маркером для зоны убийства. Нужно перелезть через забор, нужно попасть под проволоку.

Когда самое подходящее время? Нет лучшего времени, каждый раз ужасно

... Измени себя, Холли, измени себя, или разворачивайся и возвращайся в эту вонючую чертову хижину.

Он взглянул вверх один раз, прямо на башню. Он увидел падающие хлопья снега, живые в луче прожектора. Он не увидел никакого движения. На мгновение он задумался о том, виден ли охранник на сторожевой башне на следующем углу. Они были мертвы, не так ли, если бы тот охранник посмотрел, если бы тот охранник тоже не сгрудился в задней части своей платформы. Он увидел ствол пулемета, вдавленный так, что хлопья снега не могли проникнуть сквозь его дуло: Черный глаз ствола с снежным гребнем, лежащим на мушке, глаз, который смеялся над ним. Измени себя.

Он наполовину поднялся в свой полный рост. Он перешагнул через низкий деревянный забор.

В зону поражения.

Его ноги погрузились в девственный снег, по которому той зимой не ступала нога ни одного сапога. Нежный, дарящий снег. Он, пошатываясь, сделал три, четыре, пять шагов к первому проволочному заграждению. Раздался вой ветра. Боже, благослови тебя за ветер.

Он почувствовал, как рука Адимова вцепилась в его простыню и подол туники. Он сказал мерзавцу держаться поближе, и он был близок, близок, как чертов шар с цепью. Он был рядом со столбом, от которого была натянута проволока. Старая, ржавая проволока с острыми зазубринами цвета охры. Он повернулся к Адимову, и мужчина вспомнил. Адимов ослабил хватку на спине Холли и теперь отклонился от него и грубо смел перчатками снег обратно в пропасти, оставленные их ботинками. Боже, благослови снег, пусть он попадает в выбоины и сглаживает резкие линии недавнего движения. Холли пошарил в кармане в поисках кусачек. Не намного больше, чем тяжелые плоскогубцы, лучшее, что можно было предоставить, и они были билетом Адимова... Только Адимов мог бы снабдить его резаками... Все стараются выходить на улицу короткими летними ночами. Только дурак, только Майкл Холли, попытался бы выйти на улицу глубокой зимой. Это твоя кровать, Холли, ложись на ублюдка. Он опустился на колени, сжал ножницы в обоих кулаках, проклиная препятствие в виде перчаток. Адимов поправил простыню на спине Холли. Холли вздрогнула.

Неподходящее время ... Каждый раз ужасно.

Близко к ним, достаточно близко, чтобы они почувствовали резкий удар, раздались звуки топающих ног по доскам наверху. Ублюдок, который был в сторожевой башне, болтал ногами на платформе, пытаясь согреть пальцы ног дубинкой. Спускайся сюда, ублюдок, подойди и почувствуй холод, когда снег намокает у тебя на брюках. Охранник кашлянул, хрипло и отрывисто, затем раздался сдавленный звук. Боже, и этот ублюдок плачет, плачет там, наверху, потому что холодно, потому что ветер обжег его тело. Плачет по своему дому, плачет по своей матери. Согрейся, ублюдок, прижмись к задней части платформы.

Холли зажала кусачки на первой пряди проволоки.

Натянутая проволока, на которую были нанесены узоры из шестидюймовых квадратов. Нет лишнего провода для катушек. Это прикончило бы их, если бы проволока была свернута. Срежьте низко, срежьте близко к линии снега. Холли замерла. Провод оборвался. Первая нить была оборвана. Он почувствовал слабость, позади него слышалось шипение дыхания Адимова. Рука Холли нащупала следующую прядь. Он вырезал коробку, квадратную коробку шириной с плечи мужчины. Над линией, где он перерезал, должен был быть натянут провод аварийной сигнализации, настроенный на включение сирены, если мужчина перелезет через забор и полезет. Он был ниже этого, он был в безопасности от этого. О единственной чертовой вещи, от которой он был в безопасности.

Холли проделала отверстие. Когда он проползал, руки Адимова защищали материал листа от зазубрин проволоки.

Холли первая, Адимов следующий. Они пересекли зону поражения, они прорвались через первое проволочное заграждение.

Вспомни, что сказал Микк Лаас... они основательны, эти свиньи, хорошие и основательные. Перед ними был высокий проволочный забор, а затем высокий деревянный забор. Над ними была сторожевая вышка, где молодой охранник дрожал от холода, где на своем креплении покоился пулемет. Он закрыл глаза, пытаясь пробудить какую-то глубокую силу глубоко внутри себя.

Он протянул руку вперед, чтобы нащупать первую прядь, которую он должен был отрезать от высокого проволочного забора.

Смертельно опасная, безжизненная аудитория.

Невеселая, бессмысленная речь.

Она говорила сквозь стену шума, создаваемого шаркающими ногами, двигающимися стульями, отрывистым кашлем. Юрий Рудаков не всегда посещал ежемесячные политические лекции своей жены, иногда говорил себе, что ей полезно нести бремя в одиночку. У нее было достаточно привилегий, ей не повредило стоять на собственных ногах. Он был с ней сегодня вечером, потому что она так громко скулила в уединении своей собственной кухни по поводу приглашения на ужин к коменданту Кипову.

Если бы она говорила хорошо, это доставило бы ему удовольствие, но она спрятала свое хорошенькое личико за очками, уткнулась в сценарий и читала монотонно, монотонно. .. Для многих стран формирующегося Третьего мира Советский Союз является единственным другом, к которому они могут обратиться за подлинной помощью и руководством. Все, что они найдут на Западе, - это желание вновь надеть цепи раболепия, которые были образом жизни при старом империалистическом правлении. Страны Запада никогда не соглашались с обращением в рабство народов, которых они считают низшими и ценными только в том случае, если их можно эксплуатировать. Но Советский Союз предлагает настоящую дружбу. Я хотел бы рассказать вам о некоторых программах развития сельского хозяйства, зародившихся в Эфиопии, всего лишь одной стране, которая отвергла и изгнала иго американской политики времен холодной войны..

Рудаков поморщился, задаваясь вопросом, откуда она взяла текст. Правда? Известия? И глаза свиней были устремлены на нее. Те, что сидели впереди, почти вели мяч. Не наблюдая за ее лицом, не слушая ее слов. Уставился на ее колени, а юбка была слишком короткой. Раздвинув ее бедра, они были бы, грязью и отбросами, которые сидели перед ней.

Елене не следовало надевать эту юбку, не в кухонном зале. Затем он подумал о Санитаре, который должен был привести Майкла Холли. Они начинали рано, сразу после переклички. Он бы снова пил кофе... Это заставило его улыбнуться...

Он говорил с Еленой о ее юбке. Не сегодня вечером, не для того, чтобы он спровоцировал ссору с комендантом, пришедшим на ужин, не из-за драгоценного волнения от утреннего призыва. Но он найдет время поговорить с ней о длине юбки, которую она надела перед подонками.

Холли взяла между его пальцев последнюю нитку проволоки, которую он должен был отрезать, чтобы проделать дыру в высоком проволочном заборе.

Позади него Адимов нетерпеливо вздохнул. Чего этот ублюдок ожидал. Он не срезал чертовы розы. Кровавая жизнь и смерть, не так ли? И каждый раз, когда кусачки перекусывали проволоку и разделяли ее, раздавался треск разрыва, и они на мгновение замирали, затаив дыхание, не в силах поверить, что звуков не будет слышно. Теперь они были почти под сторожевой башней. Ублюдку пришлось бы покинуть свое убежище, ему пришлось бы высунуться в открытое окно, чтобы увидеть их, ему пришлось бы заглянуть вниз, к основанию деревянных свай, если бы он заметил две скорчившиеся фигуры. Ради Бога, Холли

... через зону поражения проходит тропинка, немного сглаженная, подкрашенная усилиями Адимова и постоянно падающим снегом, но, несмотря на все это, тропинка. Во внутреннем проволочном ограждении есть дыра. Если ублюдок подойдет к окну, если он выглянет перед собой... если он ничего не видит, тогда он слеп.

Нити были свободны, квадрат проволоки можно было отогнуть, чтобы освободить для них место.

Впереди была высокая деревянная стена.

Да, Микк Лаас, да, они работают досконально. Зона уничтожения, два проволочных заграждения, высокий деревянный забор и заключенные, для содержания которых были построены баррикады, полуголодные, полумертвые от усталости. Да, они основательные, старина Микк Лаас из Эстонии. Вы никогда не забудете Микка Лааса, энциклопедию, которая сделала это возможным, вы всегда помните его.

Но если вы помните Микка Лааса, тогда вы помните партизана, а партизан означает возмездие, а возмездие - это дорога к зеку в Центральную следственную тюрьму в Явасе.

Этот человек умрет, Майкл Холли. И если вы помните его, то помните и письмо в кармане у Чернаева

... Боже, Боже... И все воспоминания ведут к дыре, вырезанной тяжелыми плоскогубцами в высоком проволочном заборе.

Его ноги были мокрыми, брюки промокли. Вода плескалась в его ботинках.

Мечтать, Холли, а мечтать - это смерть. Адимов толкал его. Адимов, который был попутчиком, поднимал, пихал, уговаривал Холли спуститься в яму. Холли вырвала образы из его разума. Его локти выдвинулись вперед, он протиснулся через щель. Он услышал вздох облегчения от Адимова.

С ним было покончено.

Он на мгновение прислонился к толстой балке, поддерживающей сторожевую башню. Остался только высокий деревянный забор, только этот барьер. Что они сказали? Что маленький лагерь был всего лишь микрокосмом большого лагеря, а большой лагерь простирался бесконечно, территория большого лагеря была в тысячу миль в поперечнике, разве не так они сказали? Заверните меня в... Он взял Адимова за руку, потянул его на несколько дюймов, высвободил проволочный стержень из простыни Адимова. Адимов присоединился к нему, навалившись на него сверху.

Они вместе пытались отдышаться, унять сердцебиение. Они лежали вместе на снегу под высоким деревянным забором. Холли больше не чувствовал пальцев на ногах, а его пальцы горели от боли.

Это Адимов услышал скольжение лыж по льду.

Сначала лыжи, затем топот собачьих лап и прерывистое дыхание. Это был Адимов, который отреагировал, вдавив Холли лицом вниз в снег. Лыжи и собака приближаются с дальней стороны высокого деревянного забора. Шарканье лап на дальней стороне высокого деревянного забора. На этом все и закончилось, Джин оказался зажатым между атакующей собакой и пулеметом с ленточным питанием.

"Все тихо?"

"Да, сержант, все тихо..." - Холодный, несчастный голос сверху.

"Чертовски ужасная ночь".

"Да, сержант".

"Все хорошо для тебя в твоем убежище".

"Да, сержант".

"Чертовски ужасная ночь для тебя... И собака, глупая сука, не замечает этого. Ты бросал еду на землю?'

"Может быть, может быть, кусочек сэндвича, сержант".

"Ты ешь свою еду в казарме, ты не берешь кровавые бутерброды на дежурстве. Верно?'

"Верно, сержант. Мне жаль, сержант.'

"Не дай мне поймать тебя снова... Давай, глупая сука, ты достаточно накормлена и тебе не нужно рыть снег в поисках корки..."

Собака зарычала, мягкое урчание вырвалось из ее горла.

"Мне жаль, сержант".

Затем шипение лыж и клятва собаке следовать за ними, и топот ног над ними. Холли и Адимов обняли друг друга для утешения. Холли усмехнулась, Адимов прикусил губу, чтобы подавить смех облегчения.

Высокий деревянный забор был темным от креозота. Верхушка была на два фута выше головы Холли, когда он встал. Он протянул руки, почувствовал сквозь перчатки грубо обработанное дерево. Это была последняя гора, на которую нужно было подняться. Он долго стоял, ожидая, когда вернутся силы.

Слова прошли мимо него. Чернаеву было наплевать на лекцию Елены Рудаковой. Он почти час неподвижно сидел на своем месте. Он слышал только грохот выстрелов, мучительный вой сирены периметра. Письмо горело у него в кармане, письмо, которое Майкл Холли поручил ему передать капитану Юрию Рудакову на следующий день днем. И Холли бежала... Холли, у которой не нашлось слов для вора, когда он вернулся в хижину из ШИЗО-блока. Достаточно рад поговорить с Чернаевым перед тем, как он отправился в ШИЗО, достаточно рад затем намекнуть на революцию. Но Шизо изменил его... Сколько раз Чернаев пытался поговорить с ним с тех пор, как он вернулся? Полдюжины раз, дюжину раз? И ничего не дано взамен, ничего до последнего. Когда было передано письмо, это была та Холли, которую он знал.

Человек, который шел к прослушке, человек, который мог выдавить ухмылку, человек, который собирался бежать и который попросил друга передать письмо капитану КГБ. Черт, это был стиль. Чернаев провел семнадцать лет в Дубровлаге и никогда не знал ни одного человека, которому удалось бы сбежать из лагерей.

Когда она закончила свою речь, аплодисментов не было.

Старший офицер из Отдела внутреннего контроля крикнул им, чтобы они поднялись на ноги, и они молча стояли и смотрели, как уходит Политический офицер и его женщина. Он был элегантен в своей форменной шинели, она была бархатной в тепле своего меха. И она пользовалась своим ароматом, сучка, потому что этот аромат спасал ее нос от запаха мужчин, которые пялились на нее, разинув рты. Чернаев снова плюхнулся в свое кресло и стал ждать, когда покажут фильм - и стрельбу, и вой сирен.

Плыви по ветру, Холли. Они будут охотиться на тебя, как на крысу в курятнике. И зимой... Беги изо всех сил. Старому вору разрешили поплакать. Не было ничего постыдного в том, чтобы плакать о молодом человеке, который бросился на проволоку.

'Как называется фильм?' Спросил Чернаев.

'Название не имеет значения. Важно то, что это длится два часа, - спокойно ответил Пошехонов.

Ему нужен был Адимов, чтобы подтолкнуть его вверх. Без Адимова он не смог бы найти в себе силы, необходимые для того, чтобы перелезть через высокий деревянный забор. Когда Холли прыгнул, Адимов схватил его за голени и заставил их подняться, чтобы Холли могла размахнуться ногой и оседлать вершину забора. На мгновение на верхушке забора возник силуэт Холли, и он пригнулся всем телом и попытался лечь вдоль него. Он потянул Адимова за запястье. Адимов был сильным. Мужчина, который стоял в начале очереди за едой на кухне, который не провел пятнадцать дней в изоляторе временного содержания на половинном пайке. Он мог подняться сам. Они были вместе на заборе. Казалось, они издавали оглушительный шум. Холли увидела лыжню и следы собаки. Он держался за верх забора стальной хваткой своих израненных пальцев, он размахивал другой ногой, он висел на своих пальцах.

Он упал, и его тело распласталось на снегу, и кровь прилила к его голове, и в ушах зазвенело от шума его приземления. Он подумал об охраннике, который стоял в нескольких футах над ним, он подумал о балаклаве и фуражке с наушниками... Адимов упал рядом с ним.

Они низко пригнулись. Друг для друга они расстилают клубок простыней, чтобы прикрыть свои спины. Камуфляж белой зимней лисы.

Охранник заерзал на своей платформе, его ноги застучали по дощатому полу. Через забор, высокую проволоку и низкую проволоку доносился гул голосов, доносившийся с кухни, тех, кто уходил до начала фильма. Невероятно слышать эти голоса из-за заборов.

Казалось, что Холли выполнил свою задачу. Кулак Адимова лег на локоть Холли, готовый толкнуть его в темноту за линией деревьев. Холли сказал, что уберет Адимова, Холли сдержал свое слово. Как в команде, которая могла работать в тандеме, лидерство было заменено без вопросов. Адимов указал на поверхность снега, сделал разглаживающее движение рукой.

Сорок метров до линии деревьев.

Адимов пошел первым, неуклюжий, атакующий.

Холли смотрела, как он уходит. Его ноги дрожали. Он потерял Адимова в дымке деревьев.

Очередь Холли. Но он должен идти назад, спиной к деревьям. Он должен быть согнут, чтобы он мог снова затолкать снег в ямки, которые оставили их ноги. Оставалось преодолеть сорок ярдов, пока его взгляд метался между снежными ямами и спиной охранника на сторожевой башне. Не поворачивайся, ублюдок, не поворачивайся. Он вспомнил вопрос Фельдштейна: "если бы ты знал, что это место ждет тебя, ты бы сделал то, что ты сделал?"... и жалкий ответ, который он дал. Конечно, он не знал о ZHKH 385/3/1, конечно, он не знал о двух проволочных заграждениях, высоком деревянном заборе и охраннике над ним с пулеметом и свободным полем обстрела...

Знал ли Алан Миллет? Холли хотел выкрикнуть этот вопрос, но обнаружил, что он поднимается в нем. Знал ли человек, который дал ему бутерброды и пиво в пабе возле Темзы и посылку, чтобы отвезти в Москву, знал ли он? Когда он был вне

... когда... он нашел бы Алана Миллета.

Адимов схватил его, повернул к лесной пропасти. Ни один пистолет не был взведен. Ни одна кнопка сирены не была нажата.

Сначала они шли осторожно, согнувшись пополам под нижними ветвями елей, лиственниц и дикой березы. Иногда там, где деревья росли наиболее густо, выпадало мало снега, но когда они добирались до мест с более открытой посадкой, они проваливались по пояс в сугробы. Они брели в темноте, подняв руку, чтобы защитить лица от хлестких ударов молодых веток. Когда огней по периметру лагеря больше не было видно, они пошли быстрее. Теперь их меньше волновал шум. Темп нарастает, усталость нарастает. И в течение всех часов темноты они никогда не должны останавливаться, никогда не нарушать ритм дистанцирования от заборов.

"Мы направляемся на север?"

"Как я и говорил, мы так и сделаем, Холли".

"Как далеко, вот так?"

"Пока мы не доберемся до железной дороги, которая идет на север от Барашево".

'Мы пойдем вдоль линии?'

"Линия безопаснее, чем дороги".

"Я думал... Я думал, что будет большее волнение...'

Адимов ведет, не оглядываясь назад, снег падает с веток, которые он потревожил, на лицо и тело Холли.

"Волнение от чего?"

'На то, чтобы выбраться. Глупый, я думал, что буду петь.'

"Глупый, Холли... это не чертова пионерская прогулка...

Ты хочешь знать, какой у тебя шанс выбраться, прямо отсюда, через границу? Нет. Ты сделал все это только для того, чтобы тебя вернули, и когда ты вернешься, будет еще хуже

... А для меня, что там есть?'

"Вот твоя жена, Адимов..."

"Моя жена, которая умирает. Увидеть ее, должно ли это меня взволновать?'

В угрюмом молчании они тащились дальше через лес.

На простынях были прорехи там, где они зацепились за ветки. Ни один из мужчин не захотел остановиться, чтобы снять шторы, а они понадобятся им, когда они доберутся до железнодорожной ветки.

Не волнуйся, Холли. Только боль, только ожидание, когда сирена дотянется до них.

Он мало что упустил. Он замечал все, что нарушало структуру хижины.

Мамарев с безобидной невинностью прошелся по проходу между койками.

Когда он проходил мимо коек, за ним наблюдали, но с ним не заговорили. Они все знали, кто из них был "стукачом". И они терпели его, потому что его личность была неприкосновенна. Он был защищен смертной казнью, он был в безопасности из-за угрозы шизо-блока. Девятилетний отрезок - отрезок для того, чтобы отвезти девушку на стоянку грузовиков. Громко и ясно она сказала "да", пока ее чертовы трусики не оказались у лодыжек. Прошло девять лет, и они сказали, что сократят его срок вдвое. Он был клерком, он работал в офисах управления транспорта в Новосибирске. Он не был частью этого места, он ничем не был обязан этим существам на двухъярусных кроватях хижины 2, он был обязан только самому себе убраться из этого вонючего выгребного лагеря.

Две койки были пусты, когда выключили потолочный свет. Адимов и Холли. Он видел их вместе ранее на дорожке периметра, и теперь их койки были пусты.

Англичанин был никем, он не боялся англичанина, но Адимов был другим... У Адимова был нож.

Доверенный из Внутреннего порядка спал в дальнем конце хижины, рядом с койками Адимова и Холли, за двойной койкой для себя и занавеской, чтобы оградить его от обычных зеков. Мамарев подождал, пока погаснет свет, около часа, прежде чем соскользнул с кровати и на цыпочках подошел к задернутой занавеске. Призрак, движущийся по проходу с грубым полом в хижине. Пусть этот ублюдок трасти донесет на ублюдка "барона". Он отодвинул занавес в сторону, он проник за него. Он тряс за плечо спящего человека, пока тот не проснулся. Он прошептал на ухо доверенному лицу.

"Есть две кровати, которые пустуют. Адимов и Холли...'

"Ты маленький засранец

С помощью "барона" доверенный человек мог бы легко содержать хижину.

Не то чтобы они могли быть друзьями, конечно, но им не обязательно перечить друг другу. "Барон" был плохим врагом, даже для надежного человека.

"Две кровати пусты. Я сказал тебе.,, что ты собираешься делать?'

"Придушить тебя, блядь, вот что я мог бы с этим сделать".

"И потеряешь свой драгоценный занавес, и Хорошее поведение, и свою красную полосу, и свою гребаную жизнь".

- Возвращайся на свою койку... - доверенный человек выплюнул эти слова с редкой жестокостью.

Доверенное лицо услышало, как опустился занавес, звук легких шагов. У него не было выбора. Он натянул сапоги. Он надел куртку с ярко-красной повязкой на правом предплечье. Он включил свой фонарик и обошел хижину вдоль и поперек. Он увидел два сложенных одеяла. Он тихо, печально выругался. Когда он вернулся между койками, его фонарик осветил ему Мамарева, сидящего прямо на своем матрасе и улыбающегося. Выбора нет. Доверенный открыл дверь хижины z, наклонил голову и направился к домику охраны.

Они достигли железнодорожной линии. Позади них виднелись размытые огни железнодорожной станции Барашево. Впереди рельсы-близнецы выделялись в полумраке между черным облаком и белизной, покрывающей шпалы и обломки камней.

Холли положил руку на плечо Адимова. 'Молодец... отличная работа.'

Адимов не ответил.

Ветер дул им в спину. Простыни были прижаты к их телам. Два призрака идут на север от деревни вдоль железнодорожного полотна. За пределами лагеря Холли почувствовала ужасную наготу беглеца. И маленький лагерь был заменен на большой лагерь. До периметра большого лагеря была тысяча миль. В ночь, в падающий снег, на короткий горизонт сужающихся железнодорожных линий.

Сержант развалился на стуле перед печью в караульном помещении. Его собака лежала у его ног, недалеко от открытых дверей, где языки пламени вырывались изгорки кока-колы. Сержант был близок ко сну, собака храпела. В лучшую ночь он бы снова вышел, обошел забор во второй раз, когда приближалась полночь. Будь он проклят, если бы сделал это в такую ночь. Промокнуть и наполовину замерзнуть, и он мог потерять хорошую собаку в снежную бурю, снова простудить ее, когда она не высушила свою шерсть, - это был способ убить хорошую собаку. На столе рядом с ним тихо играло радио. У него был свой табак. Кто-нибудь из детей приносил ему кружки с чаем каждый раз, когда он требовал этого. Будь я проклят, если он снова выйдет на улицу. Его лыжи стояли у внешней стены караульного помещения, и они там и останутся.

"Сержант, заключенный Внутреннего порядка из барака 2 желает поговорить с вами ..."

Сержант выпрямился, развернулся на стуле лицом к Дежурному Ординарцу. Его пальцы нервно теребили пуговицы на тунике. Собака зашевелилась. Когда сержант увидел покрытые снегом, приглушенные очертания доверенного лица в дверном проеме, он почувствовал предчувствие кризиса. простите, что беспокою вас, сержант. Я подумал, ты должен знать. Из хижины 2 пропали двое мужчин.'

- Значит, завтра у тебя англичанин? - спросил я.

"Завтра он будет у меня".

'Ты сыграл это странно, я бы сказал, Рудаков, чертовски странно... а теперь ты будешь вознагражден за свою эксцентричность.'

"Для каждой рыбы есть своя приманка".

"А когда ты его подоишь, он отправится в путь?"

"Он так думает, это то, во что он верит".

Комендант рассмеялся. Майор Василий Кипов затрясся от смеха, его плечи вздымались, челюсть тряслась, и взрыв его веселья разлился по маленькому палисаднику перед бунгало Юрия Рудакова. Рудаков смеялся вместе с ним, и сигары светились с крыльца. На дороге за выкрашенным в белый цвет частоколом водитель коменданта завел двигатель джипа.

"Это то, во что он верит... Это очень хорошо... очень смешно. Чертов шпион. Отличный вечер, Рудаков. Я более чем благодарен твоей жене. Прекрасная еда и чертовски хорошее гостеприимство после... Не будет забыт, только не мной.

Черт, мы помяли эти бутылки.'

Кипов перешел на сторону Рудакова. Политрук поинтересовался, как комендант будет преодолевать занесенный снегом путь к воротам. для меня было удовольствием и привилегией развлекать вас, майор. Василий, пожалуйста... Еще раз мои наилучшие пожелания и благодарность вашей жене.'

Он добрался до джипа, нелегко, но он добрался. Зажглись фары, взревел двигатель - Рудаков мило, конфиденциально улыбнулся, вернулся в бунгало и запер входную дверь. Теперь он торопился.

Через гостиную и кухню, чтобы выключить свет, разжечь огонь на ночь, снять с себя тунику и сбросить ботинки. Спальня была погружена в темноту. Он мог слышать дыхание Елены, прерывистое и взволнованное. Еще аромат, который он купил для нее, и она знала, что ему нравилось, когда она им пользовалась. Вытряхивает из брюк, выпутывается из рубашки, сбрасывает носки. Елена почувствовала бы его настроение, узнала бы предвкушение, охватившее его, когда он обменивался банальностями со скучным дураком на переднем крыльце. Ее руки приветствовали его, стройные и обнаженные. Обнаженный, как ее грудь, живот и бедра. Он нырнул под одеяло, он скользнул по простыням, согретым ее телом. Красивая, чудесная, сухая, чистая кожа отдыхает, прикоснувшись к его. Ее руки находят сухожилия на его пояснице, его пальцы ищут ее соски. Ее руки скользят по его плоскому животу, его пальцы погружаются в изобилие тепла и влаги и раздвигают ноги. Ее руки держали и сжимали, его пальцы пронизывали и искали.

И он сидел с открытым файлом, с напечатанными словами, терзающими его разум, когда это ждало его. Идиот, ты... Ее рот накрыл его, ее язык заставил его отступить.

В ее ухе раздался шепот, мольба. Он начал взбираться на нее, погружать ее под себя.

Он услышал сирену.

Выключи эту ублюдочную штуку ∙ ∙ ∙ убей ее. Но сирену в лагере 3 никогда нельзя выключать - Она должна кричать о своем курсе.

Мягкость покинула Елену. Он почувствовал, как она напряглась рядом с ним. Новый звук с призывом сирены, более резкий и настойчивый. Возможно, он всхлипнул, и Елена завернулась в постельное белье, когда он потянулся к телефону.

'Рудаков...'

Он прислушался.

Рука, которая так восхищалась кожей Елены, теперь побелела и сжимала телефонную трубку. Внезапно он положил его на место, затем откинулся на кровать. Хотя в комнате было темно, он закрыл лицо руками. Целую минуту он лежал на кровати совершенно неподвижно, не заботясь о том, чтобы прикрыть свою наготу, затем он выбрался из-под одеяла и начал беспорядочно шарить по полу в поисках предметов своей униформы. Он вошел в гостиную, где ему предстояло одеться.

Поскольку голова Елены Рудаковой была глубоко спрятана под подушку, он не слышал ее плача.

Он потерял драгоценность, драгоценность, которая украсила бы его корону.

На железнодорожной ветке, за пределами досягаемости деревенских огней, двое мужчин услышали далекий крик преследования, вой сирены, и попытались бежать быстрее.

Глава 16

В хижине была долгая ночь смятения.

Зеки лежали на своих кроватях, как им было приказано, и их заливал яркий свет потолочных светильников. Никто не должен был вставать со своих постелей. Подсчет был давно; теперь они покорно лежали на своих матрасах, свидетели гнева высокопоставленных лиц лагеря, которые пришли проверить оскорбление, нанесенное двумя пустыми койками и двумя свернутыми одеялами. Зекам было запрещено разговаривать, но они следили за каждым движением следователей. С тех пор, как сирена разбудила их, зеки были настороже к драме ночи. Пришел комендант, сердито посмотрел на неиспользованные матрасы, прошелся вдоль хижины, ушел и вернулся. Офицер по политическим вопросам трижды был в хижине 2, как будто какой-то фактор в ярости побега сначала ускользнул от него, и на его лице была ярость каждый раз, когда он топал по доскам хижины к дальней стене, где стояли охранники и надзиратели, бесполезные, как статуи.

Каждый мужчина в хижине прочитал послание. Побег был великим оружием. Побег был дубинкой, которая обрушилась на плечи людей, наделенных властью. Гнев Василия Кипова и ярость Юрия Рудакова были двойными свидетелями нанесенной им раны. Он был бы храбрым человеком, который хихикал бы у них на глазах, идиотом, который ухмылялся бы у них на глазах. Зеки молчали, зеки отводили глаза от лиц людей, облеченных властью.

Все мужчины в хижине будут считать, что они знали Адимова. Лишь немногие могли утверждать, что знакомы с англичанином.

Чернаев со своей койки наблюдал за двумя офицерами лагеря, которые должны были координировать охоту на Холли и Адимова, а к его жилету было прикреплено письмо, которое ему было поручено передать Рудакову, когда наступит вечер.

Быркин, который в свое время был старшиной и поэтому был знаком с командованием и инструктажем, увидел нарастающее разочарование коменданта. Пошехонов повернулся к своей подушке и притворился спящим, чтобы лучше слышать разговоры Кипова и Рудакова шепотом, когда они подходили поближе к материнскому теплу печи.

"Они вышли прямо под угловой башней". - Резкое обвинение от Рудакова.

"Под башней?... и на башне был человек?'

"Конечно, на нем был человек..."

"У тебя есть след?"

"Нечто, что есть ничто. У нас есть тропа, покрытая двадцатисантиметровым слоем снега. Два отрезка проволоки, а затем тропа к лесу на северной стороне... Если мы отправим собак блуждать по деревьям в темноте, мы уничтожим весь оставшийся след. Если мы оставим это до рассвета, у нас останется еще двадцать сантиметров на запах... это кровавый разгром.'

'Как это могло случиться?'

Василий Кипов говорил почти сам с собой, как будто вопрос озадачил его.

Он не получил никакой милостыни от Рудакова.

"У них были кусачки. Они вышли из-под башни. Я не отвечаю за безопасность ограждения... '

"Холли была твоей. Ты был ответственен за него. Вчера вечером ты был сыт по горло своим хвастовством успехом.' Кипов вспыхнул в отместку, и воспоминание о гостеприимстве, оказанном несколькими часами ранее, улетучилось. если бы он не смог выйти из вашего лагеря - пройти через два проволочных заграждения и через деревянный забор, - тогда он был бы моим.'

'Тебе следовало получше понаблюдать за своим мужчиной.'

"Ты должен был обезопасить свой периметр. Разве это не то, чему они учат служащего офицера?' Рудаков усмехнулся.

"Они опалят нас за это".

"Они оторвут нам задницы".

Кипов склонил голову набок, всматриваясь через окно в жгучий снегопад.

"Куда они могут пойти?"

'Как они могут куда-то идти? Они могут только бежать, мерзнуть, голодать.'

"Должно быть проведено расследование".

"Когда заключенный совершает побег, всегда проводится расследование. Они скажут, что побег невозможен из эффективно управляемого лагеря.'

"Поисковые группы начнут на рассвете".

Кипов прикусил губу, прижал подбородок к груди и вышел из хижины в последние мгновения ночи.

За ним следовали его адъютант и радист, чей приемник издавал статический треск по всему комплексу.

Рудаков стоял в одиночестве у плиты. Он почувствовал хрупкое, местное тепло.

Они все наблюдали за ним, но если бы он поднял глаза, все отвернулись бы. Здесь его ненавидели. Отбросы, не так ли

...? Их можно было бы избивать, пока они не упадут, их можно было бы морить голодом, пока они не упадут, но до момента смерти они бы ненавидели, отвращались от него. Он понял источник этой силы. Холли и Адимов дали им это. Побег через два проволочных заграждения, и через высокий деревянный забор, и под сторожевой башней. Он почувствовал личную рану. Он предложил свободу Майклу Холли, а в ответ получил непристойное выражение. Рудаков протиснулся между охранниками и надзирателями в дальний конец, к пустым койкам. Он присел на корточки рядом с Фельдштейном.

"Ты знал, Фельдштейн?"

"Знаете что, капитан?"

"Не ссись со мной, ты знал?"

"Сказал бы я вам, капитан, если бы знал?"

"Ты хочешь пойти в шизо-блок?"

"Я... я этого не делал".

'Почему они ушли?'

"Ты хочешь знать?" - Мрачность в голосе Фельдштейна.

"Я хочу знать".

"У них хватило смелости сказать, что то, что происходит в концентрационном лагере, не является неизбежным, не является необратимым.

Каждый мужчина в этой хижине взывает в своем сердце к их успеху.'

Рудаков прошептал рядом с ухом Фельдштейна. если они не такие... если они вернулись сюда, тогда какова была ценность их мужества?'

Фельдштейн невесело рассмеялся. "Они нанесли ущерб институту лагеря, они подорвали авторитет товарища коменданта, они оскорбили достоинство товарища политрука. Я должен сказать тебе это? ' если за этот побег предусмотрено коллективное наказание против всех мужчин в лагере, какова тогда ценность их мужества?'

"У нас ничего нет. Если у тебя ничего нет, что тогда у тебя можно отнять...?'

С первыми лучами солнца в лагерь 3 прибыла колонна грузовиков и джипов.

Сотня холодных, проклинающих мужчин, которых рано вытащили из постелей их казарм в Явасе. Они привезли с собой своих обученных собак-ищеек, лыжи и винтовки. Войска оставались под брезентовыми крышками своих транспортных средств, офицеры собрались в кабинете Василия Кипова.

На столе коменданта была развернута крупномасштабная карта. От одного сантиметра до пятисот метров. С Яваса прибыл полный полковник, и был намек на то, что сам генерал может последовать за ним. Кипов, весь в синяках от смущения, ткнул пальцем в карту и схему лагеря, которую он нарисовал сам. Он подробно рассказал о побеге. Когда он закончил, полковник без извинений отодвинул его от центральной точки перед картой.

"Видимость не более ста метров, возможно, даже меньше".

Осторожно спросил Кипов. "У вас перекрыты дороги?"

"У меня перекрыты дороги, я установил наблюдение за станциями. У меня есть люди, которым можно было бы найти лучшую работу, ожидающие в резерве. У меня наготове чертова армия. ' В такую погоду они, конечно, не смогут далеко уйти?'

"Больше удачи тебе, если они не... У меня есть вертолет, если эта ублюдочная штука может летать.'

Полковник вышел на снег, выкрикивая свои первые приказы. Люди падали с задних бортов своих грузовиков, а собаки увязали в сугробах. Он поговорил с адъютантом Кипова, который поспешил в лагерь, чтобы вернуться с двумя сложенными одеялами. Колонна обошла лагерь по периметру и подошла к северо-западной угловой сторожевой башне. Войска отступили, одеяла были брошены на снег, чтобы собаки могли их обнюхать. На поверхности снега были слабые углубления, что-то вроде начала тропы, которая вела через открытую местность к деревьям. Собаки зарылись ноздрями в одеяла и оставили на снегу свои следы, прежде чем насытились. Они двинулись к деревьям. Четыре собаки тащили за собой своих проводников, а сотня мужчин выстроилась веером позади. Когда они вошли в лес, послышался прерывистый лязг оружия, которое взводили.

Чернаев и Пошехонов на дорожке по периметру, прогуливаются перед звонком к завтраку.

"Ты видел его, ублюдка Кипова? Ты видел его лицо? Как будто весь мир обрушился на него... Пошехонов был оживлен, кипел. "Лучшее, что я видел за пять ублюдочных лет. Твой друг сделал это для нас, Чернаев. Я могла бы поцеловать его, если когда-нибудь увижу его снова.'

'Возможно, ты снова увидишь Холли, возможно, нет.' - тихо сказал Черняев.

Доверенный из Внутреннего порядка занял место в конце шеренги из пяти человек. Длинная змеиная колонна, направляющаяся через ворота комплекса на фабрику. Биркин стоял у плеча доверенного лица.

"У них нет шансов, не так ли?"

"Тихо, смотри вперед".

Биркин проигнорировал инструкцию. Он не сделал бы этого раньше, небольшая толика храбрости прилила к его щекам. "Тревога сработала слишком рано. Им пришлось провести всю ночь...'

"Ты хочешь ШИЗО на пятнадцать дней?"

"Почему сработала сигнализация?"

"Я предупреждал тебя".

'Как сработала сигнализация?'

Доверенный человек колебался, казалось, смотрел только на свои ботинки в снегу, казалось, принимал верное решение, преодолеть трещину. "Там был осведомитель..."

"Ты...?"

'Мамарев...'

Биркин стукнул себя кулаком по бедру.

"Благодарю тебя..."

"Я тебе ничего не говорил".

Они делали деревянных кукол в фабричном крыле женской зоны. Пухлые куклы с широкими улыбками и полые, чтобы уменьшенная копия могла поместиться внутри двух половинок.

На этой неделе Ирина Морозова нарисовала лица. Два розовых пятна на щеках, кокетливые черные ресницы, миниатюрный рубиновый рот. В дальнейшем другая женщина раскрашивала головной платок в желтый цвет, другая - в красный, синий и золотой цвета традиционной крестьянской одежды. Туристы, жаждущие подарков в гостиничных магазинах Москвы или Ленинграда, никогда бы не узнали, что кукла, полная жизни, появилась на рабочем столе молодой девушки с бледным лицом и ввалившимися глазами.

Пальцы Ирины Морозовой были быстрыми. Она была пианисткой, хотя не видела пианино двадцать семь месяцев.

Она была невысокого концертного уровня и не знала аплодисментов аудитории с момента своего ареста. Она могла бы соответствовать ежедневной норме. Она могла бы удовлетворить своего начальника.

Грохот лопастей винта отвлек ее. Огромный зверь с черными и серовато-коричневыми камуфляжными полосами на корпусе завис рядом с окном фабрики над ограждением по периметру. Крыша зашаталась под силой порыва ветра. Она увидела члена экипажа в открытой двери, микрофон у его рта, когда он разговаривал с пилотом на землю.

Она слышала сирену ночью, но не говорила об этом ни с кем из других женщин в их маленькой хижине-общежитии. Она была "интеллектуалкой", и это был страшный ярлык в криминальном сообществе. Проститутки и воры общежития были жестоки по отношению ко всем, кто заявлял о своем превосходстве над ними. Она могла бы заполучить защитника, но она ударила ботинком по коровьему пальцу и заработала себе три ночи в ШИЗО. И у нее не было друзей, потому что сучки быстро глумились над статьей 58 "интеллектуал".

"Почему вертолет здесь?"

Были времена, когда она ничего не могла с собой поделать, когда она не могла пережить стену изоляции вокруг себя.

"Комендант мне не сказал". Женщина, которая нарисовала платки, захихикала от смеха.

"Я слышал сирену, рано утром прибыли грузовики, теперь вертолет..."

"Иди и спроси коменданта, дорогая, она тебе скажет, такая умная сучка, как ты".

Статья 5 8- отпечатанное письмо в Комиссию Организации Объединенных Наций по правам человека в Швейцарии. Она была идиоткой, если верила, что письмо когда-нибудь дойдет до адресата. Жалоба на преследование татарского меньшинства, а она даже не татарка. Четырехлетний приговор - примерное наказание, как описал его судья. Распространение антисоветской пропаганды, распространение лжи о ее стране. Ее письмо не дошло дальше Лубянки.

'Был ли побег?'

"Ну, это не Брежнев пришел поцеловать нас на ночь...

Конечно, был гребаный побег. Вне зоны икс. Один из "баронов" и к тому же англичанин. Жаль, что бастарды не справились с этим здесь... Не-то, чтобы тебе было бы интересно, не так ли, дорогой?'

"Англичанин...?"

"Какой-то ублюдочный шпион ... Симпатичный жеребец. Мы бы спрятали его достаточно хорошо.' Она снова засмеялась, и ее дыхание со свистом вырвалось из щели, где не хватало двух верхних зубов.

Пальцы Морозовой дрожали на узком черенке кисти. Двигатель вертолета издавал затихающий вой, скользя ниже забора. Она окунула кисть в банку с краской. Она снова взяла в руку деревянную оболочку куклы.

Она вспомнила мужчину, который стоял, выпрямившись, среди окружающих его людей, пока женщины ждали, когда колонна пройдет между фабрикой и Зоной I. Она увидела имя, которое было написано странными буквами. Мужчина пристально смотрел на нее. Из всех женщин именно на нее он так пристально смотрел.

Было еще одно воспоминание, воспоминание о крике через стену камеры ШИЗО. Другой акцент, акцент, который был таким же странным, как написание имени.

"Не радуй их своими слезами", - прокричал мужчина сквозь кирпичную стену камеры. С тех пор она не плакала.

Англичанин бежал, человек, который звал ее через стену камеры, человек, который выбрал ее из толпы, когда она смотрела, как мимо проходят зеки.

Храни тебя Господь в безопасности.

Бог. Что-то из ее детства, чего Начальная школа, Пионерский корпус и Музыкальная академия так и не смогли скрыть. Тень, которая осталась с ней.

Она не могла вспомнить буквы на его тунике. Она не знала его имени. Она знала только, что прилетел вертолет, чтобы присоединиться к людям, которые охотились за ним.

Высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел ковырял в носу, ожидая в приемной перед офисом прокурора. Он задавался вопросом, как долго ему придется ждать, прежде чем ему разрешат войти в святилище и показать последнее из телексных сообщений, пришедших из Саранска относительно событий на ZhKh 385/3/1.

Он был искусен в своей работе, этот высокопоставленный чиновник. Когда его ввели в присутствие прокуратора и он смиренно присел на краешек его стула, он был готов к своему доносу.

"Вы помните, прокуратор, что это не первый инцидент, связанный с лагерем 3 в Барашево в этом году. В течение последнего месяца у нас был пожар, пока необъяснимый, в результате которого дотла сгорела комендатура. У нас была эпидемия дизентерии, которая унесла жизнь охранника и госпитализировала семнадцать других. Теперь у нас есть выход. Я должен обратить ваше внимание, прокуратор, на личность одного из тех, кто пропал без вести. Майкл Холли, англичанин, отбывающий пятнадцатилетний срок за шпионаж против государства. Он был заключенным с красной полосой, и все же он смог раздобыть кусачки, перерезать два проволочных заграждения и взобраться на стену прямо под сторожевой башней. Я уже связывался по телефону с Лубянкой, они описывают этого человека как заключенного высшей важности. Я думаю, вы согласитесь, прокуратор, что это позорное дело...'

'Кто комендант в лагере 3?'

"Майор Василий Кипов, бывший десантник".

"Как дела с моим дневником на следующей неделе?"

"Ты в Москве - обычная рутина".

"Организуй поездку".

Поезд подстегнул их, погнал вперед с новой надеждой.

Когда они услышали его приближение, медленное в свете рассвета, они, пошатываясь, брели по дорожке из обломков камней и заснеженных шпал. Они вместе нырнули в снег сбоку от очереди и попытались натянуть простыни на спины. Это был старый паровой двигатель, тянувший за собой вереницу товарных вагонов-крокодилов и изрыгавший черный дым, сбивая снег с линии изогнутым крылом. Поезд прогрохотал мимо них, покрывая их тела сажей.

Холли увидела ценность поезда. Он видел, как она очистила дорожку от излишков снега, отбросила его в сторону и рассыпала по ней остатки кокса и грязи. Собакам пришлось бы нелегко, им было бы нелегко идти по запаху теперь, когда поезд прошел. Отчаянно уставший, он вытащил Адимова из снега и повел вниз по дорожке. Это был шанс, которым нужно воспользоваться. Адимов проклял его, и хватка Холли на его тунике усилилась. Они пошли дальше вместе, две серые тени на насыпи дороги.

Они шли еще час после рассвета, а затем увидели фермерскую хижину в нескольких ярдах от линии.

Пока Адимов дергал дверь, Холли выровняла их следы на снегу.

Хижина без окон, с полом, устланным мокрым сеном. Дворец для двух беглецов.

Они опустились на грубый пол.

Они посмотрели друг на друга.

Одно дело быть друзьями, когда импульс побега гнал их вперед. Другое дело, когда они были одни, изолированные внутри четырех жестяных стен. Между ними почти застенчивость. Холли знала почему. Еда была у Адимова, а Адимов никогда не делился своей едой ни с одним зеком в лагере.

"Нам нужно поесть, Адимов", - сказала Холли.

Этот ублюдок хочет, чтобы я спала, подумала Холли. На спине, в холоде и отключке, а потом он запихнет эту чертову еду себе в глотку.

'Мы собираемся поделиться едой, Адимов. Крошка за крошкой мы собираемся поделиться этим.'

"Ты мне не нужен... не сейчас.'

"Достань еду".

Теперь оба мужчины на коленях, и их лица светятся гневом. Горькие, запертые глаза.

"Я дал тебе кусачки, ты провел меня через проволоку - вот чем это закончилось". это заканчивается, когда я говорю. Достань еду и поделись ею.'

На коленях, потому что они шли всю ночь, и ни у кого из них не было сил стоять. Готов сражаться за половину буханки черного хлеба, и кубик сыра, и мятую бумажку с сахарной начинкой.

Адимов запустил руку между пуговицами своей туники.

"Ты хочешь еды, ты получишь ее..

Холли вспомнила лезвие, стальное острие, прижатое к одеялу на койке в хижине i. Он качнулся вперед, обрушив свой вес на Адимова. Пришлось поторопиться. Найди запястье, держи его. Один удар, один жестокий взмах. В глазах Адимова была тусклость. Избит, уничтожен одним ударом. Холли запустила руку под тунику Адимова, взяла рукоятку ножа и пластиковый пакет с едой. Он подполз к двери, приоткрыл ее на несколько дюймов и метнул нож так далеко, как только позволили его силы. Снег все еще падал, тайник будет укрыт, потерян до весенней оттепели.

Сыр может подождать, и сахар тоже. Они понадобятся на второй день и на третий. Он преломлял хлеб в одиночестве. Он отломил четверть от половины буханки и затем разделил эту четверть. Он пополз по полу хижины к Адимову, и мужчина отпрянул от него, пока не уперся в стену и не смог идти дальше. Холли положила руку на плечо Адимова.

"Вместе у нас есть шанс, поодиночке мы побеждены. Ешь, Адимов.'

Когда старый зек закрыл дверь, Юрий Рудаков разорвал заклеенный конверт. Он прочитал слова, написанные сильным решительным почерком, с растущим изумлением.

Капитан Рудаков,

Перед вами человек, обвиняемый в отравлении водоснабжения в казармах. Он не виновен в этом преступлении. "Я один был ответственен. К вопросу о моем побеге: "Я хочу, чтобы вы знали, что Адимов не был зачинщиком покушения. Я снова беру на себя всю ответственность. С этим знанием, я надеюсь, вы предпримете соответствующие действия.

Искренне,

Майкл Холли.

Глава 17

Они лежали вместе, два серых свертка из стеганого тряпья, и холод пробирал их до костей.

Холли вспомнила, как он в тот первый раз повел Адимова к периметру и говорил о побеге. Прорваться через проволоку было тогда вершиной их устремлений. Чертовски глупая, чертовски идиотская мысль... Прорваться через проволоку было сущим пустяком. Сбежать и очиститься, это было все. И они лежали на полу фермерской хижины в нескольких коротких километрах от лагеря, промокшие и замерзшие, они были голодны, близки к истощению. О чем он думал, когда выводил Адимова на дорожку периметра?

У нас не было никакого плана. Только жгучее желание выбраться из лагеря, потому что он отправил человека в камеры смертников Яваса, и, если Майкл Холли сможет вырваться и оставить трогательную записку для Рудакова, чтобы тот прочел, тогда он сможет каким-то образом очистить свою совесть. Побег был отпущением грехов, несколькими мимолетными часами власяницы и кнута. Холли думала, что побег снимет с него ответственность за человека, который будет застрелен в Явасе.

Чертовски наивный. Побег должен был стать симфонией электрического возбуждения, это должен был быть сон о свежих цветах и весенней поре. Побег был телом, завернутым в мокрую одежду, без тепла, без еды, без надежды...

Без надежды, Холли?

237

\

Лежа на полу хижины, он верил, что знает, почему мужчины в лагере преклоняют колено и подставляют щеку.

Им ничего не удалось, ничего стоящего. Они обменяли одну тюрьму на другую. Он почти тосковал по койке в хижине 2, он почти желал услышать, как за ним закрываются главные ворота. Боже, Холли, чертовски избита, и не покидала этого чертова места восемнадцать часов. Это все, чего ты стоишь? Восемнадцать чертовых часов... И это было только начало, только первый короткий шаг. Едва за пределами видимости лагеря, едва за пределами диапазона огней, установленных над высоким деревянным забором, тысяча миль пути.

"Нам нужен костер, Холли..."

Огонь означал дым, а дым означал след, а след означал поимку.

"Нет".

"Мы должны согреться. Мы должны высушить нашу одежду. "Если вы хотите развести костер, тогда идите обратно по трассе в Барашево. Весь путь до Барашево и пожар в хижине 2.

Вот где этот чертов огонь.'

Холли прислушалась к его собственным словам, услышала их злобу. Он не желал смягчать это.

'Почему ты вышел?'

Им пришлось бы идти всю ночь. Они должны быть начеку из-за блоков и кордонов. За коротким снежным горизонтом была бы мобилизована армия. Они должны были проспать дневные часы, они должны были отдохнуть. Боже, он жалел, что не пришел один. Адимов сказал, что они больше не нужны друг другу. Но они были связаны друг с другом, связаны цепью зависимости.

"Потому что остаться там - значит потерпеть поражение. Принять их правление - значит потерпеть поражение.'

"Это дерьмо".

"Никто не показывал тебе другой цвет, Адимов, ты знаешь только цвет Дубровлага. Если ты останешься там, ты облегчишь им задачу.'

Раздался смех Адимова, который перешел в истерику.

"Лагеря - это часть нас, часть России. Можем ли мы победить это? Адимов и Холли могут сбежать из лагеря 3, и это помогает победить лагеря. Это дерьмо, Холли.'

"Мы должны сделать это для себя..."

Он вспомнил сгоревшую хижину коменданта. Он вспомнил взвод подкрепления, пришедший на смену охранникам, отправленным на больничные койки. Он вспомнил вой сирены у себя за спиной. Мы должны сделать это для себя. И каждый час дня, каждый день в году миллион человек гнил в лагерях, и миллион человек не нашли пути к победе... Господи, что за высокомерие, Холли. Что за тщеславие. Миллион мужчин не сражаются, и все же для Холли ответ битвы кристально ясен. если они заберут тебя обратно...? "Это все равно того стоило".

"Мы расстались в Горках. Я еду в Москву.'

"Когда мы доберемся до Горки, я решу, куда мне пойти".

"Нам нужен огонь".

"Нет".

Адимов вздохнул и снова опустился на пол. "Ты убьешь нас без огня".

"Нет".

Долгое время Юрий Рудаков сидел в своем кабинете, обдумывая письмо. Единственный лист бумаги был теперь заперт, надежно спрятан во внутреннем ящике его сейфа. Он накричал на своего Ординарца, что хочет, чтобы его оставили в покое.

Дилемма нарушила покой его разума.

За его окном раздался вой приземляющегося вертолета.

Невозможно думать из-за грохота двигателя, проникающего в окно его комнаты. Он должен идти домой, обратно к Елене. Его голова медленно, незаметно покачалась.

Была ли невиновность зека вопросом, который должен был поглотить его? Играла ли когда-нибудь невинность роль в определении наказания?

Он был в яме, темной и вонючей дыре. Его руки не могли дотянуться до края бортиков. Если бы письмо было скрыто, невиновный человек умер бы. Если бы он признался в письме, то блестящая карьера капитана Юрия Рудакова была бы беспорядком из разбитого фарфора на полу. Вот как Холли отплатила ему. Ублюдок должен был быть благодарен. Ублюдок, Холли...

Он вышел из офиса и направился к своему джипу. Они заряжали прожектор через открытый люк вертолета. Они летели бы сквозь ночь. Не было бы никакого убежища от собак, поисковиков и вертолетов.

Они хотели бы вернуть его. И когда его вернут, со скованными запястьями, тогда письмо, написанное Майклом Холли, будет надежно спрятано в сейфе. Он сорвался с места на своем джипе и безрассудно поехал по покрытой льдом дороге к своему бунгало.

В гостиной своего дома он открыл Елене свою душу. Никогда прежде он не испытывал такого отчаяния и неуверенности. Он стоял спиной к камину, а она сидела красивая, белокурая и опрятная в своем кресле. Он говорил о письме и о человеке в камере смертников в Явасе. Он говорил о награде, которая была бы так близка к получению, если бы Майкл Холли сломался на допросе. Он говорил о позоре неудачи, который обрушится на него.

"Ты не должен вмешиваться в дела мужчины в Явасе", - тихо сказала Елена, и ее щеки были гладкими и розовыми от жара костра.

"Тогда умирает невинный человек".

Она пронзительно рассмеялась. "И он был бы первым?"

Рудаков опустился на колени рядом с ее креслом, и его руки обвились вокруг ее шеи, а его голова была прижата к ее груди, и сквозь тонкую шерсть своего свитера она чувствовала его прерывистое дыхание. Они не посмотрели вверх и не оторвались друг от друга, когда вертолет, содрогаясь, пролетел над крышей их бунгало, чтобы возобновить поиски.

В жестяных стенах хижины были отверстия для гвоздей, и через них Адимов мог видеть, что свет снаружи угасает.

Холли был в глубоком сне, его рот был спокоен, а на лбу не было морщин. Он лежал на боку, и его тело было плотно свернуто, колени прижаты к груди. Адимов целую минуту оставался очень неподвижным, наблюдая за тем, как Холли прерывисто дышит.

Когда он был удовлетворен, он прополз по полу хижины к дверному проему и навалился на него плечом, чтобы приоткрыть его на несколько сантиметров.

Снег прекратился. Над ровной белой землей была туманная дымка. Далеко слева от него виднелись смутные очертания телеграфных столбов рядом с железной дорогой.

Даже из кабины поезда у машиниста было бы лишь слабое впечатление о дыме, он растворился бы в наступающей темноте. Лучше, если бы в крыше было отверстие, через которое мог выходить дым, потому что тогда он мог бы разжечь огонь внутри хижины. Дыры нет, и поэтому он должен разжечь свой огонь в дверном проеме. Он работал в ужасающей спешке. Он сложил все сухое сено, которое смог найти, в небольшую центральную кучу, и его шарившие руки нащупали отрезки старой доски. Он достал из кармана спички и мысленно похвалил себя за то, что не забыл завернуть их в пластик. Всего пять совпадений. Он зажег первую, прижал ее к сену, смотрел, как она вспыхивает, чувствовал порыв ветра, смотрел, как она тлеет, смотрел, как она умирает. Адимов выругался. Он зажег вторую, и это была плохая спичка, которая вспыхнула на мгновение, а затем погасла, прежде чем он спрятал ее в сено. Теперь горела третья спичка, и Адимов, любуясь яркостью ее пламени, засунул ее в проделанное им отверстие, положил на нее пучки сена, сложил ладони чашечкой, чтобы защитить огонек от ветра, и тихонько подул ртом.

Он развел костер, и когда тот разгорелся, он встал и высоко поднял простыню над коротким пламенем, чтобы дым отражался от нее и направлялся через дверной проем. Он почувствовал жар на своих ногах, и когда первые угли разгорелись, он подтолкнул носком ботинка огонь и продвинул очаг горения дальше к дверному проему, а также добавил еще дров. Только часть дыма теперь просачивалась обратно в хижину. Адимов снова опустился на землю и стащил с ног свои ботинки, которые были мокрыми, твердыми и их было трудно согнуть, затем он снял носки и положил ботинки поближе к огню, а поверх них свои носки.

Дым поднимался вверх, пламя щекотало, жар обдавал его. Позади Адимова продолжала спать Холли.

Адимов лежал на земле, и тепло маленького пламени действовало как наркотик. Если бы его ботинки высохли, тогда, возможно, ему удалось бы снова идти ночью.

Он наклонился вперед, чтобы обхватить ступни руками, потер их и натер белую кожу. Дым от дров играл в его ноздрях, запах был иссушающим и смягчающим.

В голове Адимова было много мыслей ... о жене, лежащей в постели с раком ... о женщине, выходящей из банка и переходящей дорогу. .. о табачном магазине, брошенном в тюремной камере ... о карцерах и потере привилегий... об улыбке, которая появилась бы на измученных щеках больной женщины. Он прошел бы сквозь ночь ради этой улыбки. И на другом конце хижины ровное дыхание Холли успокаивало Адимова. Его рука легла на другую доску, пыльную и сухую от своей гнилости, и он повернулся, чтобы бросить ее в самое сердце огня, и его голова склонилась на сгиб руки.

Холли уже спит, и Адимов теперь спит, и огонь яркий, и дым ползет к облакам из дверного проема фермерской хижины.

Подобно пустельге, которая то зависает, то стремительно устремляется вперед, вертолет следовал координатам на карте, которые были выданы его экипажу. Боковые двери позади летчиков были сняты, и с каждой стороны вертолета сидело по пулеметчику с установленным вооружением, защищенному от холода летными костюмами с электрическим подогревом.

Они летели низко, стрелка высоты подпрыгивала по обе стороны от отметки зоометра на циферблате, а облако было потолком прямо над ними, которого пилот избегал. Им было трудно видеть какое-либо большое расстояние впереди или сбоку, потому что чем дальше они смотрели, тем более неясным становился серый вечерний туман и темнота. Люди в вертолете мало доверяли прожектору, которым они теперь были оснащены. Любой поиск беглецов был достаточным этапом в операции по сбору данных, но полагаться на узкий конус света, когда дневное зрение отказывало, означало надеяться на чудо.

Под ними был снежный ковер, исчезающее пространство, которое играло злую шутку с глазами. Железнодорожная линия была их маркером-ориентиром, и они использовали ее темную черту реки в качестве ориентира, чтобы быть женатыми на карте, которая была сложена под пластиковым чехлом на бедре второго пилота.

От пилота вертолета не требовалось принимать собственные решения относительно районов поиска. Наушники в его летной шапочке передавали инструкции, которым он должен следовать. Он осознавал растущее разочарование в отрывистых командах, которые ему отдавал Офицер связи, который контролировал его из Барашево.

Он был очень молод, пилот, пятьдесят дней прошло с его двадцать второго дня рождения. Он родился через шесть лет после смерти Иосифа Сталина, но он мало что знал о лагерях, которые были наследием Сталина, за исключением того, что необходимо было найти подходящее место для отбросов меньшинства, которые паразитировали на государстве.

Он едва думал о двух мужчинах, прячущихся где-то под ним. Он стремился только найти их, прежде чем тьма сведет на нет его усилия.

Вертолет завис. Второй пилот указал на карту пальцем в меховой перчатке, указывая их местоположение. Пилот подтвердил, переключил кнопку своего ротового передатчика.

Зона С... к востоку от трассы. Ничего. Конец...'

В его наушниках послышались помехи, затем искажение механического голоса.

"Оставайтесь на месте для получения дальнейших инструкций..."

Вертолет вильнул, ветер налетел сквозь грохот лопастей несущего винта. По плексигласу время от времени налетали снежные вихри, и дворники размывали обзор пилотов впереди. Второй пилот ничего не сказал, потому что знал, что молодой человек рядом с ним сосредоточенно ждет новых инструкций. Но он потянул его за руку, и когда он добился внимания, он указал вперед, на размытый горизонт, где смешались туман и снег.

Что-то есть. Что-то струится вверх от неясных очертаний, которые могут быть укрытой снегом хижиной.

Пилот кивнул.

'Повелевай... Я вижу дым, примерно в двух километрах впереди. Я думаю, там есть хижина... '

"Назови свою позицию". Более тонкая нота в голосе в его ушах.

"Над железнодорожным полотном, в восьми километрах к северу от Барашево".

"Подожди".

Разве эти жукеры не знали, что свет наполовину погас?

"К вашему сведению, у нас нет записей о занятом жилище вблизи линии и примерно в десяти километрах к северу от Барашево. Расследуй.'

Двигатель с ревом рванулся вперед, огромная замаскированная хищная птица вылетела из темноты облачного потолка.

Он видел сон.

Тот же повторяющийся сон, который привел к тому же туннелю, той же расщелине. Декорациями всегда была квартира на первом этаже, ее одежда на полу в спальне, раковина на кухне, полная немытых кастрюль, ее желание посмотреть фильм, когда он договорился поехать в Хэмптон Уик. Жалкие оправдания для ссоры. И когда он приводил в порядок ее одежду, и мыл ее кастрюли, и отменял свои приготовления, тогда она кричала на него. Его единственным оружием против ее крика была угрюмая тишина, и это послужило катализатором, повысившим ее голос. Сон всегда заканчивался тем, что она громко плакала.

Крик превратился в раскаты грома. Как будто, когда она закричала, на нее обрушился сам потолок. Грохот, вздымающееся падение вокруг нее, когда она закричала.

Холли проснулась.

Когда он открыл глаза, крик оборвался. Не гром.

Хижину наполнил гром, а также дым, и через дверной проем хижины распространился свет. Короткие вспышки света.

Ублюдочный вертолет.

Между Холли и огнем сидел смущенный Адимов.

"Ты разжег огонь, ты разжег кровавый костер." Мне было холодно..." Защита пойманного в ловушку ребенка.

"Ты привел вертолет".

Пламя, раздутое взрывной волной, обожгло его лицо, когда он бросился к двери, сопровождаемый Адимовым.

Сквозь барьер пламени, сквозь шипение огня. Он почувствовал тягу винтов вниз, и его фуражка сорвалась с головы и колесами понеслась к месту, где был спрятан нож.

Опускающийся вертолет, стремящийся раздавить его, как жаба раздавила бы паука.

"Мои ботинки... мои носки... они в хижине... - Адимов сдерживался, пытаясь вырваться из хватки Холли. Зная тщетность того, что он делал, Холли наклонил его спину и обвил руками Адимова его шею. Своими собственными руками он подтянул Адимова к бедрам. Холли катает Адимова на спине, как будто они были частью детского карнавала. Он взглянул на черноту брюха вертолета, всего один раз он взглянул вверх. Он добрался до железнодорожного полотна, и там, где снег был нанесен тонким слоем, он смог изобразить бег. Медленной рысью.

Боже, он хорошо позабавился над ними. Мужчина бежал со своим товарищем на спине, а за ним гнался вертолет с наземной скоростью 175 км/ч. Они будут стрелять?

Никакого предупреждения, если они откроют огонь. Не смотри вверх, Холли... покончите с этим, ублюдки. Он подумал об Анджеле, плачущей в квартире. Он подумал о Миллете, смеясь, когда поднялся со своего места, чтобы вернуться в бар. Он подумал о двух стариках в доме с террасой в Хэмптон-Уик, которые задергивали занавески, ставили чайник на плиту и плакали только тогда, когда были готовы придать друг другу сил...

Покончите с этим, ублюдки

Сквозь раскаты грома донесся пронзительный треск выстрелов.

Холли увидел перед собой линию удара, он услышал звон рикошетов от осколков камней. Ни один человек не может бежать под обстрелом ... Был человек, который побежал к проволоке

... Боже, он хотел жить, но ноги отказали ему.

Он остановился на трассе и ослабил хватку, и Адимов соскользнул на снег рядом с ним. Вертолет осторожно сел, избегая телефонных проводов. Свет прожектора играл на их лицах.

'Я понимаю насчет пожара, друг.' - Холли говорила уголком его рта. "Спасибо тебе за то, что ты сделал..."

Адимов протянул руку и взял Холли за руку, как будто этим действием он обеспечил себе защиту. Холли пристально смотрела в луч прожектора. Если бы он съежился, тогда они могли бы стрелять. Он хотел жить. Жить означало находиться в хижине 2, быть живым означало существовать за колючей проволокой лагеря 3. Он подумал о Рудакове, он подумал о письме, которое тот написал, он подумал о человеке в камере в Явасе.

Он поднял Адимова на ноги.

Холли положил руки ему на голову. Он уверенно шел, выпрямившись, к вертолету.

1

Зеки находились на нейтральной полосе между фабрикой и жилой зоной, когда вертолет приземлился на автостоянке. Обремененный присутствием М В Д

Полковник в своих коридорах и кабинете, Кипов с прежней энергией погрузился в детали управления лагерем. Если бы заключенные были в движении, тогда он был бы там, чтобы наблюдать. Это была его кожа, которая была бы содрана, если бы в будущем появилась дряблость. Пусть люди смотрят, решил Кипов, пусть они видят унижение вернувшихся беглецов.

Намерение было основано на здравом смысле. Это осталось невыполненным.

Лопасти винта замерли, медленно покружились, остановились. Парковочная зона 246 была освещена фарами. Люди в форме, некоторые натянутые на собачьих поводках, побежали вперед.

Кипов увидел, как Холли спрыгнула с вертолета.

Все зеки видели его.

Все охранники видели его.

Он легко подпрыгнул, приземлившись как будто на носки своих ног. Экипаж вертолета не был подготовлен из Саранска, у них не было наручников, и запястья Холли были свободны.

Холли повернулась обратно к дверному проему вертолета, и он протянул руки, чтобы удержаться, а затем поймал Адимова, которого вышвырнуло ботинком. Все зеки увидели белизну ног Адимова. Стражники сомкнулись вокруг Холли.

Подобно качающейся веточке в быстром ручье, среди них была видна только его голова, высоко поднятая.

Кипов протолкался локтями мимо зеков и охранников. В его руке была трость для чванства. Он прорвал кордон вокруг Холли, и трость для чванства была поднята высоко в воздух и хлестнула Холли по лицу. Жезл поднялся и опустился, и Адимов закричал от ударов, пришедшихся на его плечо. Все зеки видели, как Адъютант оттащил Кипова с неуверенностью, с какой подчиненный действует на своего начальника. Холли все еще нес Адимова на спине, и на его щеке была кровь, и были некоторые в первых рядах зеков, которые должны были поклясться, что видели, как он улыбнулся, что они видели, как он поднял руку в знак приветствия.

Подобно приливному потоку, гнев стонал в рядах заключенных, выплескивался и бил через охранников, которые больше напоминали своих собак, отступали и поднимали винтовки, чтобы прицелиться. Но заключенные не съежились перед оружием и танцующими собаками.

Пошехонов сказал: "Он не выказал страха. Он им ничего не дал.'

Чернаев сказал: "Лагерь стал новым местом с тех пор, как он приехал. Он должен был стоять на коленях, а этот ублюдок помахал...'

Биркин сказал: "Он лидер, рожденный вести. В бою он был бы впереди передовых войск.'

Фельдштейн сказал: "Он мог бы увести людей в ад, и ему было бы все равно, если бы они не вернулись".

В ушах Кипова звучала странная музыка. Он слышал свист, насмешки, призывы сержантов к тишине, на которые никто не обращал внимания.

Ирина Морозова слезла со своей койки. Она спала на верхней кровати, и это было рядом с окном, так что у нее была выгодная позиция, с которой она могла видеть через высокий деревянный забор, окружающий женскую зону. Ее движения были обдуманными, как будто ей нанесли удар, как будто она должна быть осторожна, чтобы не потерять равновесие. Шум снижающегося вертолета привлек ее к окну. Она видела, как он спрыгнул с двери вертолета. Она больше его не видела. Было только мелькание его лица, когда он прыгал. Она почувствовала сильную рану, страдание, которое приходит с окончанием надежды.

Глава 18

Операция по наблюдению службы безопасности была проведена за целую неделю до того, как слух об этом просочился через центр Лондона к столу, принадлежащему Алану Миллету в восточноевропейском отделе Century.

Шофер советской торговой делегации, работавший в их офисе в Хайгейте, был объектом пристального внимания. ∙

Поздно вечером в понедельник меморандум с просьбой оказать основную помощь дошел до Алана Миллета.

Маленький меморандум, который тщательно охраняется, дает мало, говорит еще меньше.

Это была случайность, что контакт был установлен с шофером. Рутина. Ведущий пилот с базы Королевских военно-воздушных сил на острове Англси на самом деле был настолько идиотом, что написал письмо Торговой делегации, предлагая информацию за наличные. И какого рода информацию могло бы предложить агентство из жалкого старого Англси? Станция королевских ВВС для тренировки "Ястребов", где однажды в "голубой луне" эскадрилья "Фантомов" совершила полет на низкой высоте над Ирландским морем. Кому могла понадобиться информация о таком стереотипном самолете? Вряд ли в составе "Ястреба" могло быть что-то, чего Советы уже не знали. И какой-то придурок из Л А К обмакнул перо и списал. Советы послали одного из шоферов делегации на дешевую однодневную экскурсию из Юстона в Холихед. Это было через три дня после того, как письмо LAC было вскрыто паром в подвальном помещении сортировочного здания почтового отделения в Маунт-Плезант. Специальное отделение попросили снять человека с вахты на пароме в Ирландию, чтобы обеспечить мускулы в дальнем конце очереди. Сержант СБ позвонил со своим отчетом, когда шофер с трудом возвращался в Лондон через Честер, Крю, Стаффорд и Регби. ЛАК и шофер встречались в течение получаса и не обменялись никакими документами.

Банковский менеджер ЛАК неохотно выдал детали овердрафта в размере 672,89 фунтов стерлингов, офицер Специального следственного отдела королевских ВВС сообщил, что аккредитив недавно был привлечен к ответственности за неподчинение, и что его жена снова была беременна. Маленький зануда ... и SB, вероятно, пришлось бы разбираться с этим по-своему, если бы ЛАК не заболел два дня спустя и не отправился в Лондон, где был опознан наблюдателями в Юстоне, схвачен советами, приглашен на ланч в Убогий бар и не отправился на прогулку в Риджентс-парк с дружелюбным шофером. Аккредитив отправился домой, к своему красному банковскому счету, располневшей жене и техническому обслуживанию двигателя. Шофер вернулся к работе и жилому комплексу на севере Лондона. СБ в Уэльсе могла бы присматривать за LAC, служба безопасности боролась со своими кадровыми проблемами, чтобы поддерживать круглосуточное наблюдение за водителем. Девять человек работают в три восьмичасовые смены. Дал жукерам занятие, подумал Миллет, и примерно все, на что они были пригодны.

Они могли бы доработать меморандум, они могли бы поместить на одну страницу машинописного текста больше изображений, чем предполагалось его авторами.

Служба безопасности хотела знать, фигурировал ли водитель в компьютере Сенчури. Звание шофера было прикрытием? Ни одному майору тайной разведки КГБ, казалось, не было дела до того, какой у него титул за границей.

Миллет спустился на лифте в Библиотеку. Немного архаично называть это Библиотекой. Там очень мало книг. Центральная площадь этажа была оборудована визуальными дисплеями. Он напечатал имя шофера, но получил в ответ, черт возьми, все. Ничего о шофере в машинах Century.

На лице Миллета была глупая улыбка, когда он вернулся к лифту поздно вечером в тот понедельник. Кнопка, которую он нажал, подняла лифт мимо этажа, где размещалась "Восточная Европа", в кабинет заместителя госсекретаря.

Он стоял перед столом Мод Фробишер, подозрительная и несчастная сова за ободками ее рогов.

"Я должен увидеть его, мисс Фробишер".

"Он убирает со своего стола, потому что у него ранняя встреча этим вечером".

'Я должен увидеть его. ' Если вы меня слушали, мистер Миллет, я сказал, что он убирал со своего стола.'

"Я войду".

Миллет прошла мимо своего стола, оказалась перед закрытой дверью, поколебалась, затем постучала. Легкое прикосновение в знак уважения. Недовольство мисс Фробишер пронзило его спину. Он услышал приглушенный зов. Он ничего не мог с собой поделать, он поправил пальцами галстук. Но это была чертовски хорошая идея.

В этой идее вообще нет ничего плохого.

"Сегодня вечером я на ужине в FCO. Наш Господь и Наставник будет там. Я мог бы поднять этот вопрос спокойно, Миллет. "Это потому, что у нас в банке сейчас нечем заплатить за Холли, сэр, но мы могли бы. Мы могли бы заполучить этого жалкого маленького водителя. В девяти случаях из десяти их оперативники обладают дипломатическим иммунитетом, и все, что мы можем сделать, это засунуть их обратно в Аэрофлот. Но у шофера нет дипломатической неприкосновенности. Мы можем задержать его, мы можем предъявить обвинение и заключить его в тюрьму. Тогда у нас будет валюта, чтобы заплатить за Холли."это не самая изобретательная из концепций - дважды возвращаться, чтобы пописать на один и тот же ствол дерева. Не стоит ли нам разучить новый трюк?'

"Я не смог придумать другого трюка, сэр". Миллет с несчастным видом посмотрел через стол заместителя госсекретаря. "Я просто подумал, что таким образом у нас появился шанс позитивно отреагировать на ситуацию Майкла Холли".

"Еще один обмен ... " Заместитель госсекретаря постучал колпачком ручки по крышке стола. это правдоподобная программа.'

"Ты сказал мне, что я не должен забывать его". Действительно, я говорил тебе это. На самом деле, я сказал больше, чем это. Я сказал, что сверну тебе шею, если ты когда-нибудь забудешь его.' ∙

"Мы не забудем о нем, если пригласим шофера".

"Сегодня вечером я в Министерстве иностранных дел на ужине с государственным секретарем, затем я уезжаю на две недели. У меня есть полтора часа, прежде чем я уйду отсюда, так что зайди ко мне, прежде чем я уйду.

А пока поговори с охраной. Я должен знать их отношение, прежде чем я продолжу. ' Это так необходимо?'

'Я сказал, что я сделаю, и я сказал, чего я хочу от тебя.

Я буду ждать вашего звонка, мистер Миллет.'

"Есть ли у этого ваша поддержка, сэр?"

"Вы впустую тратите то ограниченное время, которое вам доступно, мистер Миллет".

Они пожали друг другу руки. Уже почти стемнело, и дорожки в Сент-Джеймсе поблескивали от желтых натриевых фонарей и медленной мороси дождя. Служба безопасности попросила, чтобы Миллет встретился с мужчиной в парке.

'Огонь сомнения - это мое имя.'

'I'm Millet. Мы где-то встречались.'

"Я застрял в чертовом офисе на весь день; вот почему я предложил нам встретиться здесь. Ничего жуткого, просто у меня пропадает всякая возможность подышать свежим воздухом. Я надеюсь, ты не возражаешь... Я подвозил тебя из Хаммерсмита несколько недель назад, после того, как расправился с Советами.'

"Я помню".

'Я купил пару булочек по дороге сюда, для уток.

В такую погоду у них не так уж много еды. Если ты не возражаешь, мы прогуляемся вдоль озера.'

"Мне все равно, куда мы пойдем".

На берегу озера, среди уток, Даутфайр отрывал куски от булочек, разминал их в крошку и подбрасывал в воздух над неистовствующими птицами.

Они двинулись в путь, и Даутфайр скомкал свою сумку в комок и аккуратно бросил ее в проволочное мусорное ведро.

"Что я могу для вас сделать, мистер Миллет?"

"Вы отправили сегодня запрос на поиск шофера из Хайгейта. Мы весьма заинтересованы. Я имею в виду, что мы весьма заинтересованы в любом советском человеке, который в данный момент плохо себя ведет и на которого не распространяется иммунитет.'

"Почему?"

"Мы думаем, что могли бы извлечь выгоду из сложившейся ситуации".

"И что, черт возьми, это значит?"

"Что, если советский человек, не обладающий дипломатическим иммунитетом, получит обвинительный приговор по Закону о государственной тайне, мы выиграем от этого".

"И ты спрашиваешь меня..."

"Забрать его, привести его". Это был запрос информации, мистер Миллет, а не чертово приглашение для ваших людей вмешаться.'

'Нет необходимости быть оскорбительным, мистер Даутфайр.' это вмешательство. ' это просьба о том, чтобы шпион был обвинен на основании доказательств, которыми вы уже располагаете. ' Я приведу вам некоторые факты, мистер Миллет, некоторые факты из жизни.

В настоящее время этого человека ни за что не возьмут. Судя по тому, что мы видели о нем, он проходимец, он ничтожество, слишком, черт возьми, мелкий. Мы не будем рекомендовать никаких арестов, пока наш парень из Англси не станет намного выше по служебной лестнице, чем контакт с водителем. Если мы сможем прижать кого-то на вершине иерархии, тогда будут аресты

...'

'Но у любого высокого будет иммунитет. Вот как они работают.'

"Я приведу вам еще один факт, мистер Миллет. Наша забота - предотвратить сбор советской разведывательной информации в Соединенном Королевстве, достаточно просто и кратко. Нам наплевать, сидят ли их оперативники здесь в тюрьме или отправляются домой самолетом Аэрофлота. Почему ты хочешь, чтобы мужчина оказался в тюрьме?'

"Мы хотели бы участвовать в бартерной игре". Страдание в признании Миллета.

'Кто такой драгоценный?'

"Один из наших".

"Значит, мы упускаем то, что может быть интересным, что может быть тривиальным, чтобы внести за вас залог?"

'Это просьба, чтобы вы дали нам тело.' Ваш мужчина важен?'

"Мы хотим, чтобы он вернулся домой. Он не должен быть там.'

"Тогда его не следовало посылать".

"Это история. И то, что ты изображаешь напыщенное дерьмо, ничего не меняет.'

Миллет схватила Даутфайра за руку. Дорожка вокруг них была пуста. Поток машин шумел вдоль торгового центра за линией деревьев-часовых.

"И он ваш оперативный работник, мистер Миллет?"

"Господи, и ты быстро прозреваешь... Мне жаль.

Он мой оперативный сотрудник, и его не должно быть там, и мы хотим, чтобы он был дома, и я должен отчитаться перед заместителем заместителя секретаря через двадцать пять минут, а у моего оперативника впереди четырнадцать лет строгого режима в Исправительно-трудовой колонии. Вот почему я хочу, чтобы шофер без иммунитета был обвинен и осужден.'

Огонь Сомнения наблюдал за рябью на воде вокруг двух дерущихся дрейков. Он достал из кармана носовой платок и медленно, громко высморкался, затем снова сложил его и спрятал в карман брюк. Дождевая вода текла у него по носу.

"Очень красноречиво, мистер Миллет... Я приведу вам еще несколько фактов из жизни. Такая вещь была бы выше уровня заместителя секретаря и генерального директора. Это дело служителей. Если ты хочешь привлечь клоунов, это твое дело.

Министру иностранных дел придется поговорить с министром внутренних дел.

Так и должно быть.'

"Предполагается, что мы на одной стороне и сражаемся с одним и тем же врагом, мистер Даутфайр".

"Интересная концепция - нам просто нужно посмотреть, согласны ли Министерство внутренних дел и министерство иностранных дел".

"Спасибо, что трахнул всех".

"Нечестно, мистер Миллет. Для того, кто задумал что-то гнилое, я думаю, мы были довольно добры к вам. Я надеюсь, что мы сможем достичь соглашения через клоунов. Мне было бы неприятно думать о человеке, застрявшем в этих лагерях на четырнадцать лет, которому не о чем думать, кроме как о некомпетентности парня, который его послал.'

"Ты настоящий ублюдок".

"И это лучше, чем быть неудачником, мистер Миллет".

Они расстались на тропинке у озера, Миллет быстро зашагал обратно к Сенчури, Даутфайр медленно побрел в направлении станции метро "Чаринг-Кросс".

Раскачиваясь, как марионетка, которой управляют с помощью бечевок разной длины, высокопоставленный чиновник Генеральной прокуратуры волочил свою поврежденную ногу по коридору к кабинету своего начальника. Генеральный прокурор всегда работал допоздна, и его высокопоставленный чиновник оставался рядом с центром власти до отъезда черного лимузина со двора министерства. Высокопоставленный чиновник питался со стола Генерального прокурора, и он был не из тех, кто уходит, не съев все полезные крошки.

Он появился как раз вовремя.

'Да?'

"Я подумал, вы хотели бы знать, товарищ прокурор, что люди, сбежавшие прошлой ночью из ЖКХ 385/3/1, были пойманы ..."

'Это не могло подождать до утра?' Было правильно, что вы узнали подробности как можно раньше, поскольку побег связан с государственной безопасностью.'

"Как государственная безопасность связана с этой кучей дерьма?"

"Одним из заключенных, совершивших побег, был англичанин, но советского происхождения, отбывший четырнадцать лет за шпионаж".

'Гребаному шпиону позволили вырваться?'

"Вы, наверное, помните, что за последние несколько недель я дважды привлекал внимание к командованию майора Василия Кипова.

События в том лагере продемонстрировали тревожную расхлябанность. Я должен сообщить об определенной критике со стороны государственной безопасности в отношении того, что заключенный с такой чувствительностью должен был иметь возможность срезать себе путь из лагеря.'

Взгляд генерального прокурора обострился, перед лицом этой критики, чего желает Государственная безопасность в отношении шпиона?'

"Он будет тронут".

"Скоро?"

"В течение нескольких дней, когда будут сделаны приготовления".

"А критика...?" - она была резкой.'

'Заключенный будет находиться в карцере, пока его не переведут?'

"Конечно".

"Благодарю тебя".

"Спокойной ночи, товарищ прокурор, желаю вам счастливого пути домой".

'Мне до слез наскучил Интеллект. Ты понимаешь меня?'

Министр иностранных дел ткнул костлявым указательным пальцем в вырез рубашки заместителя госсекретаря. Они стояли у занавешенного окна, подальше от стола, за которым среди бокалов с бренди и сигарного дыма сидела дюжина гостей.

"Тем не менее, я хотел довести этот вопрос до вашего сведения перед моим отъездом в Вашингтон".

"Ты подвел себя, чувак, ты это знаешь. Что-то срочное, ты сказал, а у меня чертов стол, полный людей, за которыми нужно присматривать. Ты думаешь, это срочно? А? Ты одержим Интеллектом. Ты забываешь, что другие люди не такие.'

Министр иностранных дел с тоской посмотрел через плечо заместителя госсекретаря на своих гостей, графин, их разговор.

"Так чего ты хочешь от меня?"

"Всего лишь своего рода обязательство".

"Обязательство перед чем?"

"Чтобы оспорить наш угол с охраной".

"И предположим, что то, что вы называете "нашим уголком", расходится с политикой, политикой правительства Ее Величества".

"Я вас не понимаю, сэр".

"Прямолинейно, я бы подумал... Разведка - это скрытая война. Я отвечаю за сбор разведданных, я также отвечаю за дипломатию. Дипломатия - это не поле битвы, это упражнение в наведении мостов доверия.'

"Я вас не понимаю, сэр".

Политика, принятая Кабинетом министров, в настоящее время направлена на возобновление разрядки между нашей стороной и Советами, выражаясь одним слогом. Если я поддерживаю взятие под стражу невзрачного шофера торговой делегации и его последующее осуждение под шумихой огласки, то меня вряд ли можно обвинить в том, что я с энтузиазмом провожу политику разрядки.

Предъявите обвинение этому водителю, и я потеряю парламентскую делегацию в Москве на следующей неделе. Само собой разумеется, что они должны нанести ответный удар... Как зовут этого парня, которого ты хочешь вернуть?

Напомни мне.'

"Майкл Холли. Он там из-за нашей ошибки, министр иностранных дел.'

"Из-за ошибки вашего департамента я должен нарушать правила H M G?"

"Мы были бы очень признательны, если бы вы отстояли наш угол с охраной".

"Ты не готов забыть об этом молодом человеке, об этом Майкле Холли?"

"Я сказал дежурному, который отправил его, что, если он когда-нибудь забудет о Майкле Холли, я сверну ему шею".

Непроизвольным и резким движением министр иностранных дел отступил назад, как будто внезапно испугался.

Он пристально посмотрел в лицо заместителя госсекретаря, но встретил только ясные карие глаза, немигающие и лишенные эмоций. Медленная улыбка растянулась по губам министра иностранных дел.

"Я полагаю, вы издеваетесь надо мной, заместитель госсекретаря".

"Сэр?"

"Я буду отстаивать твою точку зрения".

"Спасибо, сэр". Если бы вы не использовали это единственное слово, я бы никогда не согласился. Когда придет время, я хотел бы встретиться с этой Холли, которая так взволновала совесть Службы. "Если вы уверены, что вам не будет скучно, сэр".

Они рассмеялись вместе, в тихом заговоре. И заостренные пальцы министра иностранных дел постукивали по плечу заместителя госсекретаря в счастливом ритме из-за секретности их шутки.

Миллет был одиноким пассажиром последнего поезда.

Прошло более часа с тех пор, как заместитель госсекретаря позвонил в восточноевропейское отделение, где Миллет прождал весь вечер в компании ночного персонала. Алан Миллет должен был подготовить статью, которая будет отправлена в Министерство иностранных дел и Содружество. И вывод был лучше, чем ДУС считал возможным.

Не вся победа, конечно; немного отдавать и брать. Службе безопасности будет предоставлена полная свобода решать, когда может быть произведена любая передача.

И, конечно, они могут и не кусаться. Принимая все как должное, Миллет посчитал. Нечего было сказать, что Советы так сильно хотели вернуть жуткого шофера, что были бы готовы стереть с лица земли провал Алана Миллета. Но это было начало, это было начатое путешествие.

Поздно ночью, за полночь, и Алан Миллет направлялся к единственному человеку, которому он должен был рассказать о своих усилиях по освобождению Майкла Холли.

Он остановился перед дверью. Какого черта он там делал? Размазывает свою неудачу по юго-западным пригородам Лондона. Должно быть, он был не в своем уме, если верил, что может распространять эту неудачу, а затем прикрывать ее хвастовством своим успехом. Громкая, живая музыка обрушилась на него каскадом, танцевальная музыка. Возможно, его нервы не выдержали бы шквала шума - криков, пения, движения и счастья. Возможно, он ушел бы, нашел телефонную будку и позвонил, чтобы ему вызвали мини-такси домой. Дверь насмехалась над ним. Ему было холодно, он промок, он был частью далекого лагеря. Этому лагерю не было места в жизненной крови партии.

Дверь закрыла лагерь. Его пальцы нашли кнопку звонка и нажали.

Молодой человек открыл дверь со стаканом в руке. Молодой человек, который был немного пьян и пытался наладить отношения с незваным гостем в мокром плаще, стоящим в дверном проеме.

'Да?'

"Я пришел повидать Анджелу".

Его брови удивленно взлетели вверх. Он захихикал.

"Она немного занята..."

Миллет протиснулся мимо молодого человека. Он перешагнул через ноги пары, переплетенной на полу в коридоре.

Он подошел к входу в гостиную, уставился в приглушенный свет, вздрогнул от шума, поискал глазами лицо женщины, с которой он должен был поговорить.

"Ты принес бутылку, сквайр...?" Молодой человек крикнул позади него.

Он мог быть черным, у него могла быть чума.

Танцоры наблюдали за ним, пары на танцполе наблюдали за ним, те, кто сидел на диване, наблюдали за ним. Музыка гремела в его ушах. Он почувствовал сырость в своих ботинках, он почувствовал влажность своих штанин. Жара и дым были удушающими.

Он не мог ее видеть. Среди всех лиц, ухмыляющихся ему, как будто он был уродом из зоопарка, он не мог найти ее.

Он повернулся обратно к молодому человеку, который открыл ему дверь. "Я должен поговорить с Анджелой".

Снова хихиканье. "Я сказал, что она была занята".

"Возьми ее", - сказал Алан Миллет. Он достаточно долго ссал с этими идиотами.

"Кем, черт возьми, ты себя возомнил, чертова тайная полиция...?"

"Возьми ее".

Голос Миллета перекрыл визгливый смех молодого человека.

"Делай, что хочешь, сквайр".

Молодой человек подошел к двери спальни, закрыл. Он легонько постучал, и когда дверь приоткрылась на дюйм, он прошептал в щель: Миллет не могла расслышать, что он сказал, из-за мощи проигрывателя. Танцоры теперь кружились вокруг него, игнорируя его. Он был изолирован от этих людей, заключен от них в кокон, отгорожен проволокой лагеря на другом конце континента, как мембраной. Что эти говнюки знали о человеке в Исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Что знал любой человек? Что знал Алан Миллет?

Дверь открылась. Она вышла, ее лицо было выжидающим и озадаченным, а пальцы теребили пуговицы блузки.

Миллет вспотел во влажной тесноте своего плаща.

Он подумал, что, возможно, заболел. Дым от непотушенной сигареты попал ему в нос. Она не заправила блузку в джинсы. Она была босиком. Ее волосы наполовину упали на лицо.

Она увидела Миллет. Она растерянно моргнула, глядя на него.

'Что ты здесь делаешь?'

"Я должен был увидеть тебя".

"О чем?" - спросил я.

Танцоры лавировали между ними. Мужчина с распущенной бородой стоял позади нее в дверном проеме, пытаясь играть роль защитника, его рука уверенно лежала на ее плече. Он выглядел раздраженным.

"О Майкле Холли".

"Ты, черт возьми, обещал... ты обещал, что больше никогда не придешь... это мой день рождения, ты знаешь это... Ты врываешься в мой день рождения... '

"Я должен поговорить с тобой о Холли".

Молодой человек позади Миллета сказал: "Ты вне очереди, сквайр".

Никаких танцев сейчас. Гостиная и коридор, ведущий к двери в спальню, были кабиной пилотов. Конфликт, гнев, нарастающий в пространстве между Миллет и Анджелой.

"Уходи, пока цела", - сказал мужчина позади нее.

Она стряхнула руку со своего плеча, беспомощно пожала плечами и откинула назад волосы. Она подошла к Миллету, взяла его за руку и повела через враждебный проход на кухню. Она ткнула большим пальцем в сторону двери, чтобы те, кто был там, ушли. Она пинком захлопнула дверь за последним из них.

"Тебе лучше снять пальто. Ты будешь что-нибудь пить?'

"Я не буду, спасибо".

Она выдвинула кухонный стул, придвинула его к Миллет и взгромоздилась на табурет.

"О чем ты должен со мной поговорить?"

Лучше бы он никогда не приходил. Лучше бы он отвернулся у двери. Лучше бы он не видел маленькую покрасневшую припухлость у нее на шее.

"Я пришел поговорить о Холли".

"У меня нет отношений с Майклом Холли".

"Я пришел рассказать вам, что происходит с Холли, что, как мы надеемся, произойдет. "Это не мое дело, что происходит с Майклом Холли".

"Я пришел сказать, что мы надеемся, что сможем освободить его, не немедленно, не завтра... но мы надеемся, что это будет скоро.'

"Вы меня не слушали, мистер Миллет. Мы были разведены. Наши жизни разошлись.'

Усталость волной накатила на Миллета. Он начал расстегивать свой плащ.

"Я просто подумал, что ты захочешь знать".

"Ты пришел сюда только для того, чтобы сказать мне это?"

"Ради Христа..." Рука Миллета ударила по столу. Тарелки для еды задребезжали, стакан закачался на узкой ножке. 'Я подумал, что это может что-то значить. Я думал... Мне жаль.'

Он встал и направился к двери.

Она махнула ему, чтобы он возвращался в кресло. Слезы были яркими на ее щеках.

"Вы не могли понять, мистер Миллет".

'Я думал, ты захочешь знать.'

"Я никогда больше не увижу Холли. Я не хотел этого. Это сказала Холли. Холли сказала, что я больше никогда его не увижу. Послушайте меня, мистер Миллет. Не перебивай...'

Ее голова была у нее на руках, и она говорила сквозь пальцы, которые касались ее лица.

"Я не буду перебивать". Я был на слушании по разводу. я не знаю, почему я пошел. Я полагаю, что у женщины аккуратный ум и она хочет довести что-то до конца, увидеть это улаженным и окончательным. Я должен был пойти с подругой, но она расплакалась утром, позвонила мне как раз перед тем, как я должен был покинуть квартиру. Я пошел сам по себе. Я никогда не думал, что он будет там, и если бы я на мгновение подумал, что он будет там, то я бы никогда не пошел сам. Если вы не поняли, мистер Миллет, это довольно суровое событие. Корт был почти пуст, и на публике были только мы двое. Нас двое, и мы сидели на противоположных концах огромной длинной скамьи, и между нами была миля холодного полированного дерева. Это длится недолго, это срочная работа - так это дешево - и мы ни разу не взглянули друг на друга за все время, пока бубнили эти чертовы адвокаты.

Я не воспринял ни слова из того, что было сказано. Это было так глупо; я была на слушании по моему собственному разводу, и все, что я хотела сделать, это пробежать всю длину скамьи подсудимых и обнять его, прижать к себе и сказать, что это было смешно, что это происходило не с нами, и что мы должны идти домой. Мы ни разу не взглянули друг на друга, ни разу. Я не смотрела на него, я просто любила его. Я любила его, мистер Миллет, любила, когда между нами была целая миля полированного чертова дерева. В конце он встал, и я встал, и он быстро вышел, а я медленно. Я вышла из Суда, и я была свободной женщиной, и я рыдала, как ребенок. Не знаю почему, обычно я этого не делаю, я пересек Стрэнд и зашел в первый попавшийся паб, подошел к стойке и заказал что-то двойное, нашел свободное место и сел. Я сел рядом с Холли. Черт ... Вы это видите, мистер Миллет? Я сел рядом с ним. Он плакал. Я полагаю, именно поэтому в пабе было место рядом с ним, я имею в виду, никто не хочет сидеть рядом со взрослым мужчиной, который плачет. И мы не могли помочь друг другу. Мы просто сидели там, потягивали наши напитки и, черт возьми, плакали. И это было слишком поздно... слишком поздно для нас обоих. Он пошел и купил мне пирог со свининой, ужасная штука, весь жирный, и он сказал, что никогда в жизни раньше не плакал, по крайней мере, с тех пор, как был маленьким ребенком. Он держал меня за руку и сказал мне, что никто никогда больше не увидит его плачущим. Он сказал, что если он когда-нибудь увидит меня снова, я заставлю его плакать. Все время, пока он говорил, он держал мою руку, он сжимал ее так, что сначала было больно, а затем она побелела и онемела. Что-то в нем умерло в тот день, мистер Миллет. Это была не только моя вина, ты знаешь. Он убил его сам, но что-то умерло. Возможно, это была воля к любви, которая умерла.

Возможно, это была зависимость от другой живой и дышащей души, которая умерла. Если он вернется домой или если он останется в том месте, где он сейчас, все равно эта смерть будет окончательной. Я бы никогда не смог встретиться с ним снова, я бы никогда не смог снова увидеть его плачущим. Мне потребовалось три года, чтобы попытаться стереть из памяти плачущую Холли. Я никогда этого не потеряю, мистер Миллет. Холли больше никогда не будет плакать, он больше никогда не полюбит... Внезапно он встал, а его пиво не было допито, а пирог не съеден, и он вытер рукавом лицо, как будто никто не смотрел, а половина паба смотрела, и он помахал мне рукой, как будто мы знали друг друга всего полчаса, и он вышел через дверь. Итак, вы видите, мистер Миллет, Холли - не мое дело.

Человек, которого я знал, мертв, мертв в своих слезах.'

Миллет встал. надеюсь, я не испортил вам вечеринку.'

Глава 19

"Сколько это стоило?" - спросил Микк Лаас. это ничего не стоило, - сказала Холли.

"У свободы есть редкий вкус?"

"Для меня это ничего не значило".

'Чтобы пройти через проволоку, ты, должно быть, верил в эту свободу?'

"И не нашел его".

"Снаружи ты видел людей?"

"Нет, пока не прилетел вертолет".

"Ты не видел лица ни одного человека, который был бы свободен?"

"Первое лицо, которое я увидел, было лицо стрелка с вертолета".

'Тебя победила удача?' Это было неизбежно.'

"Побег был напрасным?" это было безумие, мы были измотаны, мы были голодны, нам некуда было идти. - с горечью сказала Холли. 'Я не продумал это. Я не учел усталости. Я сказал Адимову, что думал, что почувствую волнение, когда мы будем вне заграждения, огромное дуновение свежего волнения, но я ничего не почувствовал. Как только вы услышите сирену, свободы не будет. Из маленького лагеря в большой лагерь, вот что они говорят, не так ли? Недалеко от моей страны находится Ирландия, у них там есть вид спорта, который они называют "бег". Они выпускают зайца, и самые быстрые собаки, которые у них есть, преследуют его. Для зайца есть момент чего-то вроде свободы, потому что он может убежать. Но собаки быстрее. У зайца есть только мгновение свободы, и его свобода расходуется с кровью, бьющей струей в его сердце. Это не свобода, Микк Лаас.'

"Другие до тебя пытались, другие после тебя попытаются".

"Тогда они лучшие люди".

"И теперь ты подчинишься им?"

"Они вытягивают это из тебя, не так ли? Они вытаскивают из тебя кишки. Ты начинаешь с того, что пытаешься бороться. Ты натыкаешься на стену, ты бьешься головой об их кирпичи. Ты пинаешь, ты пробиваешь стену, но ты не можешь повредить кирпичи.

Я пытался... '

"Как ты пытался?"

Майкл Холли посмотрел через узкую камеру ШИЗО на старого эстонца. Они не разговаривали предыдущим вечером, но теперь наступило утро, утро после возвращения, и он мог говорить. Но он почувствовал нетерпение от мрачных вопросов ветерана. Он почувствовал необходимость оправдания.

"Я сжег хижину коменданта".

"Ты сделал это?" Микк Лаас кивнул с одобрением академика.

"Я сделал это. Я отравил гарнизонный водопровод.'

"И это тоже?"

"Я сбежал, я перерезал их чертову проволоку".

- "И теперь ты подчинишься им?"

' Я... я не знаю...'

"Достигли ли вы чего-нибудь сожжением, отравлением, побегом? Что-нибудь ценное?'

"Ты мне скажи".

"Только время покажет тебе. Возможно, вы разожгли какой-нибудь костер в лагере.'

"Имел ли я право делать все это, Микк Лаас?" Он подумал о человеке, которого доставили в Явас, чтобы он предстал перед высшим судом, человеке, которого он никогда не видел.

"Когда мы были вместе в последний раз, ты говорил о возмездии, я помню. Если в конце, Майкл Холли, ты одержал победу, значит, ты был оправдан. Если сейчас ты преклонишь перед ними колено, тогда у тебя нет права делать эти вещи.'

"Спасибо тебе, Микк Лаас".

Невероятный старик. В лагерях еще до того, как родилась Холли. Старый боец, старый идиот, который не знал, когда им подчиниться. На его теле не было ни щепотки лишней плоти, и у него была сила, чтобы отдавать. Он никогда раньше не встречал такого человека, как Микк Лаас. Ему пришлось преодолеть тысячу миль внутри границ большого лагеря, чтобы найти его. Холли с нежностью сжала хрупкие пальцы.

Надзиратель отодвинул засов на двери камеры и бросил внутрь ведро и веник из связанных прутьев. Они должны вымыть и убрать камеру, и после этого Микк Лаас отправится в мастерскую, а Майкла Холли отведут в кабинет офицера по политическим вопросам. Дверь захлопнулась.

Холли стоял на коленях, собирая грязь между указательным и большим пальцами.

"В Явасе есть человек, который умрет, потому что я отравил воду".

'Только победа может уравновесить жизнь этого человека.'

Старческий голос, голос, который доносился из-за тесных стен камеры.

Нелегко успешно управлять повседневной жизнью такого сложного организма, как лагерь для военнопленных.

Традиционный путь, путь комендантов Дубровлага, - это рутина в железных перчатках. Теоретически тяжести репрессий и наказаний достаточно, чтобы заставить заключенных смириться со своей полужизнью за забором. На тысячу дней, или десять тысяч дней, жесткий путь обеспечит уступчивость со стороны зеков. Лишенные еды, отдыха, достоинства, заключенные будут искать единственный путь, который позволит им выжить. Они будут стремиться прежде всего к тому, чтобы жить. Но однажды они отказываются лечь под паровой каток лагерной рутины. От кабинетов высокопоставленных чиновников Министерства внутренних дел в далекой и комфортабельной Москве вплоть до вони жилых хижин в лагерях, никакая известная наука не может объяснить те немногие и долгие моменты разлуки, когда терпимость заключенных к своему положению зашкаливает.

В лагере с обозначенным названием ZHKH 385/3/1 этот один день - день, который следует за тысячей, день, который следует за десятью тысячами - был вторником на последней неделе февраля.

В настоящее время в архивной библиотеке Министерства внутренних дел хранится отчет, составленный на основе кропотливых интервью с Василием Киповым, Юрием Рудаковым, рядом офицеров и сержантов под их командованием, надежными сотрудниками Службы внутреннего порядка и старшими надзирателями. В отчете предпринята попытка объяснить события, которые были связаны в Зоне 1 лагеря 3 во вторник на последней неделе февраля с именем Майкла Холли.

Майкл Холли, однако, не может быть напрямую связан с первоначальными действиями в то утро вторника - этот момент должен был быть наиболее точно сформулирован старшим должностным лицом Министерства, который должен был стать окончательным автором и арбитром отчета. Майкл Холли был изолирован в блоке наказаний для ШИЗО в компании одного дряхлого эстонца. Но его имя часто произносили в то утро вторника. Люди колдовали с этим именем, принимали его как крест веры, нашептывали его как целебную траву. Вокруг лагеря был низкий деревянный забор, а затем зона уничтожения, а затем два забора из колючей проволоки, а затем высокий деревянный забор. Вокруг лагеря были сторожевые вышки, охрана, ружья, собаки. Вокруг лагеря был тупик снежной пустоты. За этими барьерами, несмотря на эти барьеры, родился вызов. В то утро вторника вспыхнул гнев, дух защекотало, и способами, к которым иногда можно было прикоснуться и которые в другие моменты были неосязаемыми, имя Майкла Холли проникло в сознание заключенных. В отчете Министерства внутренних дел много ошибок, но когда толстые машинописные листы указывают на центральное положение Майкла Холли, они не лгут.

В тот вторник утром со своей койки в бараке 2 Анатолий Фельдштейн заявил, что начал голодовку,

Когда организм наполовину истощен, когда рацион обеспечивает достаточное количество калорий и белка только для того, чтобы сохранить заключенного в качестве рабочего существа, тогда голодовка - нелегкое оружие для мужчины, которое можно взять кулаком.

Фельдштейн лежал на своем матрасе, и в хижине вокруг него было тихо. Все зеки ушли на зарядку и завтрак, а затем на перекличку перед маршем в заводскую зону. Доверенный был последним, кто говорил с ним, ругался на него, проклинал его.

Нелегко держать в руках оружие, самоотречение от пищи. Но он видел человека, выпрыгнувшего из кабины вертолета предыдущим вечером, человека, который ползал по снегу, чтобы перерезать провода, которые связывали их всех с поселением, человека, который бежал перед отрядом охотников с воплем сирены, выдающим его действия, человека, который нес своего друга, человека, который сумел помахать рукой зекам, которые наблюдали за его возвращением домой.

Он видел человека, который сопротивлялся.

Буковский, Орлов, Щаранский, Кузнецов - они были в фольклоре борцов с диссидентством. Буковский возглавлял голодовку в Перми, 35. Орлов, который находился в Перми в 37-м году и за которым даже в лагере следили два офицера КГБ, чередовал голодовку с изолятором временного содержания.

Щаранский, находясь в суровой тюрьме Кристополя, организовал десятидневную забастовку в знак солидарности с "Народами, борющимися против российско-советского империализма и колониализма".

Кузнецов не пошел на компромисс даже под смертным приговором. Они были сливками общества, они были лидерами, которые были известны за пределами своей страны. Анатолий Фельдштейн был мелкой сошкой в их компании.

Он отбывал свой срок, коротая месяцы своего плена. Он был в ШИЗО всего один раз, за то, что не снял фуражку в присутствии офицера. Он мечтал об изгнании на Западе. Англичанин подтолкнул его к чувству вины. Там, где раньше он не видел ценности в конфронтации, теперь он увидел ее ценность. Когда он передавал самиздатовские записи в Москве, он знал о наказаниях, он сказал Майклу Холли, что ему о них известно.

Теперь, когда он лежал на своем матрасе, он думал о дальнейших наказаниях, с которыми ему придется столкнуться.

Пусть придут ублюдки. Когда у вас ничего нет, что тогда можно отнять у вас? Это был его жест...

Четверо мужчин вокруг койки. Двое надзирателей с дубинками наготове, надежный человек, который привел их, капитан Юрий Рудаков, потому что Фельдштейн был политиком.

"Вставай, ты, маленькое еврейское дерьмо", - от первого надзирателя.

"Оторви свою задницу, пока мы тебя не вышвырнули", - от второго надзирателя.

"Почему ты не на перекличке, Фельдштейн?" Холодность со стороны Рудакова.

Слова стучали в ушах Фельдштейна, и он чувствовал себя маленьким и уязвимым, и под ударами их кулаков и дубинок он ждал ударов.

"Я объявляю голодовку в знак протеста против нарушения моих конституционных прав... ' это на тебя не похоже - быть глупым, Фельдштейн... '

Мальчик увидел, как на лбу Рудакова появилось замешательство, как будто Политрука отягощала другая забота. в дополнение к голодовке я объявляю рабочую забастовку в знак протеста против условий труда в лагере, которые являются незаконными по советскому законодательству, поскольку они противоречат советским стандартам безопасности. " через пять минут вы встанете с кровати и будете на перекличке, и это великодушно. Если ты хочешь сесть на диету, это твое дело.

Ты можешь сидеть на диете до смерти, мне плевать, черт возьми.'

"Я объявляю голодовку, я объявляю рабочую забастовку".

Он увидел, как Офицер-политрук отступил назад. Рудаков раздраженно щелкнул пальцами.

'Я возвращаюсь в свой офис. Через пять минут Фельдштейн будет в комплексе.'

Над собой он увидел белые руки, которые поглаживали длину своих дубинок.

Офицеры не заметили изменения настроения среди зеков, выстроившихся перед ними, чтобы услышать названные имена. Они были знакомы только с покорностью. Если бы зеки стояли прямее в своих рядах, если бы их глаза более вопросительно смотрели вокруг, если бы они немного сбросили свою апатию, это не отразилось на людях в форме.

В то утро вторника зеки ничего не упустили.

Они видели, как капитан КГБ, топая, вышел из хижины 2 с выражением раздражения на лице. Из строки в строку распространился шепот о том, что Фельдштейн, который был политическим деятелем, объявил голодовку. История этого маленького акта восстания тихим шепотом соскользнула с языка к уху. Восстание напугало одних, взволновало других, но ни один человек не мог быть равнодушен к нему. Политический объявил голодовку, а за два дня до этого двое мужчин прорвались через проволоку, а за две недели до этого казармы гвардейцев поразила дизентерия, а за неделю до этого офис коменданта был разрушен до основания. Вдоль линий пробежал импульс.

Названное имя и откликнувшееся имя. Утомительный ритм выкриков и контркриков.

Мамарев почувствовал разницу. Он и все заключенные-извращенцы, которые жили в мире, разделенном на захватчика и пленницу, могли чувствовать небольшой поток агрессии, который неуклонно, незаметно протекал по рядам заключенных. Он почувствовал страх в своем собственном теле, он почувствовал напряжение предвкушения вокруг себя.

Каждый мужчина в лагере слышал крик Фельдштейна.

Перед началом парада, из дверей хижины 2, Анатолия Фельдштейна выкинули на снег.

Замахнулся сапог, взмахнула дубинка.

"Я объявляю голодовку, я протестую против нарушения моих конституционных прав..."

Удар ботинком заглушил его голос до хныканья, дубинка ударила его плашмя о землю.

"Я объявляю рабочую забастовку против незаконных стандартов безопасности..

Его голова была глубоко в снегу, его руки защищали его гениталии. Он издал пронзительный вопль боли. Как если бы цветной сержант выкрикнул команду взводу новобранцев, так зеки отреагировали, напряглись, выпрямились.

Конечно, они видели боль и раньше. Каждый из восьмисот человек на себе знал, что значит быть пораженным. В тысячу дней, в десять тысяч дней они бы подставили щеку, опустили глаза.

Не в это утро вторника.

Рычание пробежало по рядам, что-то тяжелое с угрозой.

Двое надзирателей подхватили Фельдштейна под мышки и потащили по снегу так, что его свисающие ноги образовали трамвайную колею между отпечатками их собственных ботинок. Рычание превратилось в свист. Свист болельщиков, наблюдающих за поражением хозяев поля на стадионе имени Ленина. Насмешливый свист. Надзиратели отвели Фельдштейна к краю заднего ряда, бросили его и поспешили назад. Фельдштейн был без ботинок, его носки были черными от намокшего снега. Он согнулся пополам, в ушах у него звенел свист. На нем не было перчаток, и синева окрасила пальцы, которые все еще были плотно сжаты вокруг его паха.

"Назови имена". Адъютант крикнул своему сержанту, и в его глазах промелькнула нервозность.

"Чернаев..."

Крик взлетел над разливающимся шумом свистка.

Впоследствии он не мог сказать, почему он предпринял то действие, которое он совершил. Он провел семнадцать лет в лагерях, семнадцать лет превентивного заключения за единственное ремесло, которое он знал, - воровство. Все годы своего второго срока он был образцовым заключенным. Он никого не оскорбил. Послушное и анонимное существо, которое влилось в жизнь лагеря. Он услышал, как выкрикнули его имя, прислушался, как будто он был незнакомцем с этим криком. Никакой ответ не сорвался с его языка. Его разум был далеко на расстоянии. Он подумал о дорожке по периметру, он подумал о вечере, когда зеки собрались в своих хижинах, он подумал о прогулке с Майклом Холли рядом с зоной убийств, если все говорят, что их нельзя победить, значит, это правда." Это были слова Холли, и теперь Фельдштейн присоединился к нему рука об руку.

Робкий Фельдштейн, который прятался за тем, что считал своим интеллектуальным превосходством. Фельдштейн, который никогда не дрался на ножах. Фельдштейн, который зарылся в книги, чтобы сбежать из окружения хижины z. если все говорят, что их нельзя победить, то это будет правдой.'

"Чернаев..."

Повторение крика. Между плечами зеков впереди он увидел краснеющее лицо сержанта. Это была карикатура на помпезность. Он нашел его ярость забавной.

Чернаев сел.

Он сел на снег. Он почувствовал, как влага просачивается сквозь заднюю часть брюк, щекочет кожу. Он улыбался, как будто его охватило головокружительное спокойствие. Это было так легко, легче, чем он мог когда-либо поверить. Он не думал о дубинках и ботинках, которыми ударили Фельдштейна. Он не думал ни о чем, кроме удовольствия сидеть на снегу и багрового от гнева лица сержанта. Он протянул руку и дернул Биркина за тунику, затем указал на спрессованное месиво из слякоти рядом с ботинками Биркина. Биркин ответил, Биркин устроился рядом с ним. Чернаев увидел, как подбородок Быркина выдвинулся вперед, приняв заостренный вид края скалы.

Свист прекратился. Была великая тишина, окутавшая территорию комплекса. Охранники убрали винтовки и посмотрели на своего сержанта. Сержант изучил свою доску со списками имен, затем повернулся к адъютанту за указаниями. Адъютант сцепил и разжал пальцы за спиной и уставился на окно комендатуры в административном здании, как будто из запотевших стекол * могло прийти спасение.

Ворота комплекса открылись. Всего несколько футов, достаточных, чтобы позволить пройти заключенному, на запястьях которого были наручники, и двум надзирателям, которые держали его за руки. Заключенного везли из изолятора временного содержания в административное здание.

Чернаев видел Майкла Холли и его сопровождающего, Биркина тоже.

Они наблюдали за ним, пока он шел, глядя прямо перед собой, пока он не скрылся из виду за массы ног.

Пошехонов увидел Майкла Холли. Пошехонов, который остался в живых, который спал в камере смертников, у которого теперь была койка рядом с печью в хижине z. Он никогда не присоединялся к компании нытиков и несогласных. Повезло, что он остался в живых, не так ли? Он столкнулся с пулей палача, и любая жизнь была лучше, чем "смерть на рассвете в тюремном дворе". Он намеревался однажды выйти через эти тюремные ворота и забрать костюм, который был на нем во время ареста - он бы ему плохо подошел, его бы раздавали на каждой станции между Барашево и Черным морем - и сесть на свою железную дорогу выдайте ордер и отправляйтесь домой, чтобы помечтать о банковском счете в Цюрихе, собирающем проценты и покрывающемся пылью. Он нашел бы способ добраться туда. Черт возьми, переплыл бы Черное море, если бы пришлось. Пошехонов был выжившим. Это то, что он сказал Холли, сказал ему, что его оружием был юмор, который приносил ему маленькие победы. И Холли уволила его. "Маленькие победы не приносят ничего ∙ ∙ Экстраординарного в том, что Чернаев сел. Разумный старый козел, он всегда считал Чернаева. Быркин, ну, Быркин был другим - наполовину сумасшедшим, не так ли? Все знали, что Биркин был тронут. И кто бы не был, если бы они были заперты в кабина ниже ватерлинии из-за падающих бомб. "Маленькие победы ничего не дают... " Фельдштейн объявил голодовку, Чернаев сел, Биркин последовал за ним, это не было; маленькой победой, только неудобством. Но если бы вся хижина z села, что тогда? Возможно, это была бы большая победа, если бы вся хижина z сидела в снегу. Он посмотрел на мужчину справа от него, которого описали как "паразита общества", и увидел, что в его взгляде был вопрос. Он посмотрел на мужчину слева, которого описали как "хулигана", и увидел, что его действия ждали. Ты ведь не сумасшедший, правда, Пошехо нояб? Ты не собираешься играть в придурковатых педерастов? Если бы вся хижина z села...

Тюремная диета не полностью избавила его от жира.

Пошехонов представлял собой слегка смешное зрелище, когда перекатился на ягодицы.

И зек справа от него последовал за ним, и зек слева от него.

Сначала мошенник, затем паразит, затем хулиган.

И подобно шеренге оловянных солдатиков, которые рухнут, если одного из них толкнуть, зеки из хижины z сели.

Какое-то мгновение стоял только Мамарев, он пристально посмотрел на адъютанта и увидел только нерешительность, затем он тоже опустился на снег.

Адъютант поджал потрескавшиеся от холода губы, смочил их языком. За пятью рядами стоящих заключенных тонула целая шеренга, исчезая из поля его зрения.

"Попросите майора Кипова прибыть сюда и передайте ему, что он должен прибыть немедленно".

Адъютант отрывисто отдал распоряжение сержанту, который развернулся и побежал к административному зданию.

Это было знакомое место, почти место, которое было домом.

Когда Холли привели в кабинет Юрия Рудакова, он почувствовал тепло. червь под его одеждой. Он настороженно посмотрел на Рудакова, пока тюремщик ключами отстегивал его кандалы.

Он увидел на лице Политрука улыбку нарочитой дружбы.

'Сядь'.

"Благодарю тебя".

"Вы не пострадали во время вашей... вашей экспедиции?"

"В ШИЗО нет отопления, моя одежда все еще мокрая".

"Конечно. Повесьте свою тунику на радиатор, носки тоже.'

"Благодарю тебя".

Холли положил свою тунику на горячие трубы и поношенные носки рядом с ними, и от жара у него защекотало в пальцах.

- Твоя рубашка, твои брюки? - спросил я.

"С ними все в порядке. Еще раз благодарю тебя.'

"Кофе? Хочешь чего-нибудь поесть?'

"Нет, спасибо".

Юрий Рудаков поставил локти на стол, подперев подбородок руками. Они могли бы быть друзьями, они могли бы быть компаньонами. Двое образованных молодых людей.

Их разделяли запахи - Рудакова, насыщенного тальком из его ванной, Холли, созревшей от пятен пота после полета. Их разделяли щеки - Рудаков был гладко выбрит, Холли покрыта недельной щетиной.

"Я бы не поверил, что ты мог быть таким грубым, таким глупым". - сказал Рудаков. "Ты верила в возможность побега, Холли. Ты так сильно верил в возможность выйти сухим из воды, что даже отправил мне небольшое письмо. Это продемонстрировало трогательную веру в вашу способность покинуть нас". Казалось, в Рудакове была насмешливая безмятежность. Это была его внешняя броня. Было два пути, по которым он мог пойти.

Была дружба, был кулак. Его выбор был основан не на доброте, а на целесообразности. "Вы признались в убийстве. Ты делаешь признание и в то же время убегаешь, как прогульщик от учителя. Тебе никто никогда не говорил, скольких освободили из Дубровлага? Ты знаешь, Холли, дальше по дороге находится лагерь 5, где мы держим иностранцев - наркоманов, валютных преступников, пьяниц, религиозных маньяков - никогда ни один из них не делал такой глупости, как попытка вырваться. Для иностранца это невозможно... '

'Что ты собираешься делать?'

"Почему я должен что-то делать, Холли? Именно от тебя мы ждем.'

"Без загадок, пожалуйста. Ты не спишь, когда бежишь, ни когда лежишь на бетонном полу. "Если у меня нет твоего заявления, тогда я не вмешиваюсь в дело человека, удерживаемого в Явасе. Если у меня есть ваше заявление, тогда я беру на себя другой курс действий. Это не загадка.'

"Ты свинья, Рудаков, вонючая, паршивая свинья".

"Тебе не обязательно быть театральным, Майкл. Если ты не хотел встречаться со мной, ты мог бы остаться в Англии. Если вы не хотели делать заявление передо мной, вы могли бы избежать попадания экскрементов в систему водоснабжения казарм." Теперь в Рудакове произошла перемена, кусок твердой стали. "Он был маленьким мальчиком, который умер. Он был призывником. Он служил своей стране, он не причинил тебе никакого вреда. Ты не имел права убивать его.'

"Какие гарантии ты мне даешь?"

"Ты не можешь просить гарантий, тебе ничего не должны.

Ты должен верить мне, когда я говорю, что невинный человек не умрет в Явасе из-за того, что ты сделал. У тебя нет выбора, кроме как довериться мне.'

Холли опустила взгляд на пол, увидела волдыри на суставах его пальцев, где кожа была стерта ботинками, которых было достаточно для медленной шаркающей походки заключенного, но недостаточно для галопа беглеца. Он больше не был уверен. Он хвастался своей силой, а его сила была обнаружена и фальшива. Жизнь и смерть человека в Явасе разрушили его.

Он мог бы выкрикнуть имя Микка Лааса, он мог бы молить о прощении старшего бойца.

- Тебе лучше взять лист бумаги, - прошептала Холли.

Василий Кипов широким шагом пересек территорию комплекса. Он сердито посмотрел на передовые позиции, которые стояли в немой враждебной наглости. Облегчение при его появлении осветило лицо адъютанта.

Он распознал знаки. Любой подготовленный и опытный офицер распознал бы признаки приближающегося мятежа. Мятеж рано обнаруживаешь, ему говорили, что на каких-то давних курсах штабных офицеров, его рано обнаруживают, и ты получаешь по яйцам. Он увидел широко расставленный кордон охранников вокруг рядов заключенных и три небольшие группы надзирателей, которые сбились в кучу, поддерживая их только своими дубинками. Слишком мало людей, решил он.

Он подошел к адъютанту, но не позаботился о том, чтобы ответить на приветствие.

"Я хочу, чтобы все вышли из казарм", - прошипел Кипов. "И я хочу, чтобы охрана по периметру была удвоена".

"Большинство мужчин, которые находятся в резерве, находятся в "Посетителях""

Прием...'

"Приведи их сюда".

"Кто должен контролировать посещения? Идет поиск посетителей... '

"К черту визиты, к черту посетителей. Я хочу, чтобы они убрались.'

Зеки в первых рядах услышали. Адъютант наблюдал за ожесточением их лиц. Посещения были краеугольным камнем их жизни. Визиты были драгоценны. разумно ли это, комендант?'

"Я скажу то, что мудро".

В лагерях строгого режима, таких как ЗХКХ 385/3/1, заключенные по закону имеют право на два кратких и одно продолжительное посещение каждый год. Краткое посещение может длиться максимум до четырех часов, длительное посещение может быть продлено до трех дней, когда заключенный и его родственник спят вместе в небольших комнатах, отведенных в охраняемой части административного блока. До и после как кратких, так и продолжительных посещений мужчины, женщины и дети, которые приехали в лагерь, чтобы повидаться со своими близкими, подвергаются энергичному и кропотливому личному досмотру.

Ослабленные зимним путешествием, подавленные окружающей обстановкой, родственники в это утро вторника сидели в деревянной хижине за внешней дверью административного здания и ждали, когда их обыщут с раздеванием. Хижина была полна, поисковые кабины уже заняты, когда приказ Кипова нашел свое назначение.

Двенадцатилетняя дочь пятнадцатилетнего мужчины находилась в одной из кабинок, ее юбка была задрана до талии, трусики спущены до лодыжек, и она чувствовала, как пальцы надзирательницы вскрывают ее в хижине в поисках контрабанды.

Фермер из колхоза за пределами Казахстана, старше семидесяти лет и отец армейского дезертира, находился во второй камере, его брюки были на полу, а тело наклонилось вперед, чтобы обнажить задний проход.

Мать вора, которая проехала восемьсот километров и совершила пять стыковок, выложила содержимое своей пластиковой сумки на стол для досмотра.

Сын адвентиста, которому предстояло служить четыре года, посмотрел на раскрошенные обломки торта, которые сначала разорвали на части, а затем передали для осмотра.

Эти люди и те, кто толпился на скамейках сбоку от хижины, были проинформированы о приказе, отданном комендантом лагеря. Они завыли в жалобном единении, и охранники, взявшись за руки, вытолкнули их за дверь, обратно в холод и снег. Отбросы заключенных. Женщины кричали громче всех. Они кричали на гладкую темную поверхность высокого деревянного забора, они кричали на молодых людей в их высоких сторожевых башнях.

Холли услышала крик. На мгновение склонил голову набок, затем проигнорировал шум возмущения.

"Будучи подростком, я иногда ходил со своим отцом на собрания ОУН - это Организация украинских националистов. Я не помню, чтобы меня когда-либо особенно интересовало то, что я там услышал. Я думал, что это было довольно стерильно.'

"С того времени ты, Майкл, должен был быть в их досье, в досье людей из разведки".

"Я полагаю, что да. Когда я закончил школу, я поступил в технический колледж. Я учился на инженера... '

Юрий Рудаков склонился над своим столом, что-то быстро записывая каракулями. Ему было нелегко скрыть свое возбуждение.

Холли болтал без умолку, Холли рассказывал это по-своему, в свое время. Рудаков не перебивал, просто писал, пока у него не заболела рука.

Кипов услышал крики.

Зеки в своих рядах услышали крики.

Охранники, окружавшие заключенных, услышали крики, и они посмотрели в горящие глаза многих сотен мужчин и увидели ненависть, а среди новобранцев никто раньше не видел этой ненависти столь скоординированной.

Отряд удвоился в составе.

Еще дюжина вооруженных людей. Армия Кипова была увеличена до двадцати пяти охранников из МВД, пятнадцати надзирателей с дубинками, четырех кинологов. И у него за спиной были проволочные заграждения и сторожевые вышки с установленными на них пулеметами. Он использовал бы отделение как клин, чтобы разбить массу заключенных. Он сломил бы волю одного ранга, затем второго, затем третьего.

Хижина 3 сформировала переднюю линию.

Первая шеренга, построиться по пять человек... Двигайся! Шевелитесь, ублюдки!

Кипов мог бы наорать на гору. Передняя шеренга оставалась твердой. Даже доверенные лица не сдвинулись с места, даже

"табуретки". У доверенных лиц и "табуреток" были визиты.

'Приставь собаку, разогнать их.'

Сержант-куратор находился позади рядов заключенных. Он повернулся лицом к спинам сидящих мужчин из хижины 2.

Его собака была королем, хозяином стаи. Черно-коричневая немецкая овчарка, огромная в своей длинной и жесткошерстной шерсти, весом 3,5 кг. Он просунул поводок за ошейник.

Собаку натаскивали нападать на зеков, учили с тех пор, как она была щенком. Собака бросилась вперед, низко и разрушительно в своей атаке. Белые зубы впились в плечо Пошехонова.

Это был момент, когда прорвало плотину. В течение двух, трех коротких секунд сержант-обработчик видел, как его собака беспокоится на плече маленького толстого заключенного, который пытался вырваться из челюстей животного. Затем собака и заключенный были поглощены. Зеки с обеих сторон, зеки, которые стояли впереди, набросились на его собаку. Однажды сержанту-обработчику показалось, что он услышал крик боли. Он увидел стремительное движение зеков. И так же внезапно, как они двинулись, они расступились, и когда на зеков опустилась тишина, сержант хэндлер потянулся к клапану кобуры у себя на поясе.

В челюстях его собаки была зажата полоска подбитой туники. Его собака лежала на боку, странно изогнувшись. Его собаку убили зеки.

Вокруг заключенных из оцепления охранников раздавался шум пуль, попадающих в казенники винтовок.

"Над их головами... Огонь! - крикнул Кипов.

"Фирма, на которую я работал, инженерно-производственная компания "Леттерворт", имела несколько контрактов от Советского Союза. Sovlmport не был самым крупным из наших клиентов, но это был полезный клиент, с которым мы были в ладах. Ну, мы гонялись за заказом турбин, который обошелся нам в два миллиона фунтов стерлингов. Мы небольшая фирма, и это были хорошие деньги. Сначала был Афганистан, потом у нас был олимпийский скандал. Наш контракт был на стадии разработки, но застрял там.

Марк Леттерворт хотел, чтобы это прекратилось, но он был не тем человеком, у которого было свободное время, чтобы сидеть в Москве.

Он попросил меня уйти. На самом деле это казалось очевидным. Я говорю на этом языке, я работал над спецификациями... '

Звук выстрела разнесся по комнате.

Инстинктивно Холли свалился со стула на пол.

После первого залпа был произведен еще один, затем третий.

Рудаков стоял на коленях, открывая нижний ящик своего стола, отыскивая ремень плечевой кобуры, в которой находился маленький пистолет Махарова, и надевая его на грудь и спину. Он пополз по полу к дверному проему.

Он позвал санитара. Его встретила тишина, пустой коридор, безлюдные кабинеты. Его место было в лагере, и у него не было сопровождения, чтобы отвезти Майкла Холли обратно в изолятор. Он выругался и схватил Холли за руку, когда англичанин натягивал носки, ботинки и тунику.

Он задержался достаточно долго, чтобы накинуть тунику на плечи Холли, а не для того, чтобы завязать шнурки на ботинках. Он вытолкал Холли из офиса, по коридору, на территорию комплекса.

Он ахнул от открывшегося перед ним зрелища.

В большом сплющенном муравейнике заключенные лагеря 3, Зона I, стояли на коленях и лежали ничком. На снегу рядом с длинными сапогами охранников поблескивали разряженные гильзы. Он едва заметил, как Холли отлетела от него в кучу упавших людей и пропала из виду. Он поспешил к Кипову.

"Они не пойдут на работу, мы стреляли поверх их голов".

Рудаков не колебался, не знал осторожности в своих советах. "Лучше успокоить их, чем противостоять им. Выведите войска и собак - "табуретки" дадут нам имена. Как только ты выстрелил поверх их голов, ты можешь стрелять только в них, и это кровавая баня, это конец для всех нас.'

"Ты желтый, Рудаков, ты ублюдочный трус".

Рудаков крикнул в ответ: "Я не трус, я не глуп.

По-твоему, мы проигрываем, по-моему, мы выигрываем.'

"Оно убегает".

"Назови меня трусом еще раз, и я сломаю тебя..."

Рудаков, яркий молодой офицер с будущим на лестнице КГБ, не знал об избиении Фельдштейна. Он также не знал о том, что сначала Чернаев, а затем все мужчины из хижины 2 сели на снег. Он также не знал об убийстве собаки сержанта-хэндлера. Твердая уверенность Рудакова одержала победу над колеблющейся неуверенностью его командира.

Когда они отступали через ворота комплекса под обстрелом из винтовок, Рудаков сказал: "В течение двух часов мы вернемся... когда им холодно и они голодны.'

Глава 20

Комплекс был новым местом. Новое место, потому что большие ворота закрылись после ухода коменданта, охраны и надзирателей. Никогда прежде, за все время пребывания человека в Зоне, силы режима не скрывались в безопасности за этими воротами.

Кем теперь были заключенные?

Людям, находившимся внутри, были видны только охранники на сторожевых башнях, и они казались далекими куклами, возвышающимися высоко над их лестницами и наполовину скрытыми боковинами их платформ.

Это было невероятно для зеков, это было крепкое вино для этих людей, которые долгое время находились на строгом режиме. Раньше такого никогда не случалось.

Как они должны были реагировать?

Когда ворота закрылись за отступающим Киповым и его отрядом, зеки поднялись со своих животов и колен.

Они смахнули снег со своих туник и брюк и почувствовали волнение, которое приходит только от незапланированного успеха. Кипов бежал из своего собственного лагеря. Настолько невероятно, настолько экстраординарно, что восторг слился с быстрым подозрением. Откуда мог прийти удар молотка?

Оставшись без лидера, зеки, словно магнитом, были притянуты к самому центру лагеря. Они собрались между жилыми домиками, у северной стены кухни. Там, казалось, была определенная безопасность, и для многих вид колючей проволоки и сторожевых вышек был закрыт зданиями.

Восемьсот человек, и каждый высказывает свое мнение или слушает мнение другого, и перебивает, и кричит, и шепчет. Но все еще был вид на обшитую сталью трубу заводской трубы. Только узкий столб дыма поднимался из трубы. На фабрике нет работы. Гражданский мастер был бы рядом с токарными станками, пилами и банками для лака. Один час ... возможно, несколько часов, а затем Комендант попытается отвести их обратно на фабрику.

Большинство мужчин воспринимали свою свободу как мимолетное удовольствие.

Мерцающий шепот пронесся среди заключенных.

Пальцы указывали на северо-западный угол комплекса. Охранник взбирался по лестнице на сторожевую башню, одной рукой он держался за перекладины, в другой виднелись темные очертания пулемета, а его тело было обвязано поясом с боеприпасами. Они смотрели, как он взбирается.

Затем указывающие пальцы изменили направление, как стая птиц поворачивает на другой курс. Пальцы указывали на юго-западную угловую сторожевую башню, и еще один охранник взбирался наверх, а другой пулемет был вынесен на наблюдательную платформу. И пальцы снова качнулись, и направление было юго-восточным. И снова повернулся, причем на северо-восток.

Это был лакомый кусочек свободы. Счастье умерло под дулами только что установленных пулеметов. Человек на свободе должен иметь определенную частную жизнь. О каком уединении может идти речь под прицелом восьми пулеметов? Теперь заключенные наблюдали за воротами. Ворота были массивными, закрытыми и хранили свою тайну. За воротами сила, которую собрал Кипов, собиралась, впитывая его приказы. Шепот прекратился. Теперь раздались голоса в споре, в замешательстве.

Мужчины из хижины я разговариваю с мужчинами из хижины 3 и мужчинами из хижины 5. Вор с наркоманкой. Спекулянт с насильником. Убийца с гомосексуалистом. Первая волна страха, страха, который прошелестел над галечным пляжем.

Страх напомнил боль в ушибленном паху Анатолия Фельдштейна, страх снова отдался тупой болью в поврежденном плече Пошехо нова, напомнил Быркину о грохоте падающих бомб над каютой у ватерлинии. Фельдштейн, Пошехонов, Быркин и Чернаев... все вместе, и толпа мужчин вокруг них. Мужчины, прижимающиеся к ним, мужчины, слушающие, ожидающие и надеющиеся...

Фельдштейн, который был сильным на своей койке, храбрым на снегу, когда летели ботинки и дубинки, теперь маленький, испуганный, обиженный и замерзший.

"Что они будут делать?"

Пошехонов, который сел только после того, как другие сделали тот же жест, и который все еще чувствовал следы зубов на своей коже и холод от разорванной туники.

"Они дадут нам один шанс, а потом откроют огонь".

Чернаев, который совершил поступок, о котором он никогда бы не подумал раньше ни в один день из семнадцати лет, что он трудился в лагерях.

"Они покорят нас. Мы все будем за суды в Явасе.'

Биркин, который только следовал, который никогда не инициировал.

"У них есть имена, у них есть лица. В лучшем случае будет десять лет "Особого" режима, в худшем - пятнадцать лет во Владимире или Чистополе.'

Фельдштейн сказал, что так не должно было быть. Просто индивидуальный протест... '

Пошехонов сказал, что это больше не голодовка одного глупого ублюдка. Это коллективный кровавый мятеж. Они искореняют мятеж, они делают из этого пример. Позже, в лагере в Лесном, в 77-м был мятеж, за это расстреляли двух мальчиков, которым было не больше двадцати лет.'

Чернаев сказал: "Они убьют нас, или они оставят нас гнить".

"Мы потерпели крушение..." - сказал Фельдштейн.

"Мы не можем найти конец тому, что было начато", - сказал Пошехонов.

"Холли начала это, Холли - это начало", - сказал Чернаев.

Холли сражался с ними с первого кровавого дня, когда он был здесь.

Нас занесло так далеко, что если мы будем дрейфовать дальше, то с таким же успехом можем напороться на проволоку, - сказал Биркин.

Мнение каждого мужчины сейчас должно учитываться. Это не;внешний мир. В маленьком лагере меньшинство не может диктовать большинству. Решение должно быть коллективным.

Чернаев мог видеть Холли. Поверх тесной группы голов он увидел, что Холли стоит в стороне от общей массы, прислонившись к дверному косяку хижины z. Он изолировал себя от дебатов, он не был частью толпы, которая собралась в центре комплекса. Спокойствие, казалось, окутало его лицо. Он наклонился, засунув руки в карманы брюк.

Группа людей - это стадо. Он следует за лидером. Это дает почву самым громким, самым уверенным. Те, у кого слабые сердца, отойдите, хотя у них есть возможность высказаться, они не воспользуются этой возможностью.

Те в толпе, кто говорил с уверенностью, были теми, кто верил в возмездие Кипов, которое падет на их головы, на все их головы.

"Они перебьют нас, когда войдут... "если мы выживем, у нас будет Пятнадцать сверх того, что есть... "если мы будем держаться вместе, у нас будет сила, если мы будем порознь, они съедят нас..."

"Они побежали, дерьмовые ублюдки, напуганы..."

Чернаев выслушал литанию противостояния. Семнадцать лет в лагерях, впереди еще больше, и предстояло бежать еще пятнадцать. Дополнительные предложения всегда были последовательными, никогда не параллельными. Почему он сел на снег? Внезапно Чернаев локтями проложил себе путь сквозь толпу, которая беззвучно выкрикивала храбрые слова борьбы и сопротивления.

Они бы узнали, они бы поняли, что означают эти прекрасные слова.

Он проложил себе путь, его глаза были прикованы к Майклу Холли.

'Ты был неправ со своим советом. Я был неправ, что принял это.'

"Когда вы стреляете сверх меры, у вас остается только один вариант". В четвертый раз с тех пор, как они покинули территорию комплекса, Рудаков объяснил коменданту свои доводы. "После этого ты можешь стрелять только в них. Тогда у вас будет резня. Как бы то ни было, у нас есть проблема, небольшая проблема, которая исчезнет. Они слоняются там, одни моча и ветер, без лидеров и без плана.'

Он хотел бы верить в свои собственные слова.

Они стояли вместе в нескольких метрах от ворот.

Василий Кипов был неспокоен. Он топал ногами и делал пируэты и, казалось, был готов слушать своего политического офицера с минимальным вниманием. Как будто он взбадривает себя перед боем, подумал Рудаков и содрогнулся.

У окровавленного человека не было чувствительности. Кувалда - это все, что он понимал. через двадцать минут мы отправляемся.'

Рядом с двумя мужчинами ждала небольшая фаланга охранников.

На них было полное снаряжение для спецназа - шлемы с пластиковыми козырьками, газовые баллончики, прикрепленные к ремням, пехотные штурмовые винтовки, чередующиеся с длинными деревянными палками.

"Прежде чем мы вернемся в лагерь, я обращусь к мужчинам через систему громкой связи".

"Ты можешь делать, что хочешь, у тебя есть девятнадцать минут.

Тогда мы идем внутрь.'

"Уходи".

"Ты часть нас, Холли".

"Играйте в свои игры сами по себе". "Это не игра, не тогда, когда Зона i стоит вместе".

"Я не часть тебя".

"Ты нашей крови".

"Я ничто для тебя".

"Ты для нас все, Холли".

Они были рядом с дверным проемом в хижину z. Холли на ступеньке, а Чернаев казался карликом под ним.

"У них есть мечта сражаться, Холли".

- С помощью чего? - спросил я. Презрение Холли.

"Возможно, огнем, возможно, загрязненной водопроводной трубой, возможно, кусачками для проволоки..."

"Вам было бы лучше вернуться и выстроиться в шеренгу, назвать свои имена, попросить их открыть ворота, чтобы вы могли приступить к работе".

"Ты веришь в это?"

"Ты говоришь, что у них есть мечта сражаться, я говорю, что это мечта безумия".

Холли увидел перед собой лицо старика. Это было морщинистое, обветренное лицо, с узловатыми венами, ярко выделяющимися под белой кожей, и язвами у рта, которые были наследием лагерной диеты.

Чернаев прохрипел на него, старик, близкий к слезам. "Присоединяйся к нам, Холли".

"Тебе следует вернуться на фабрику. То, что ты называешь мечтой о борьбе, жалко, это самоубийство.'

"Ты боролась, Холли, сон был достаточно хорош для тебя".

"И проиграл, Черняев, и проиграл... Возможно, если бы ты проиграл, было бы лучше не сражаться.'

"Это дерьмо".

'Скажи им, чтобы возвращались в свои ряды.'

"Им нужен лидер. Посмотри на них.' Чернаев махнул рукой в сторону центра комплекса. Все взгляды были прикованы к Холли и к Чернаеву, который играл эмиссара.

Многие сотни лиц, лиц мужчин, с которыми Холли никогда не разговаривала.

Холли посмотрел поверх толпы, и его взгляд прошелся по кругу, насколько позволял поворот его шеи. Сторожевые башни, орудийные стволы, проволочные заграждения, деревянные ограды.

"Скажи им, чтобы возвращались на свои позиции, Черняев. Вернуться, пока для них не стало слишком поздно.'

Чернаев вцепился в рукав Холли. "Ты показала им, Холли. Ты был тем человеком, который разбудил их. Как ты думаешь, где они нашли мужество сделать то, что они сделали сегодня утром?'

"Глупый вздор".

"Я расскажу тебе о мужестве, которое они нашли в себе этим утром.

Фельдштейн объявил голодовку, умный жуткий маленький Фельдштейн, он объявил голодовку и забастовку на работе.' Теперь Чернаев кричал, кричал и умолял. "Старик, который никогда не выступал против них, он сел на снег, он отказался идти на Фабрику".

'Кто был тот старик?'

"Это был я".

Улыбка озарила лицо Холли.

"Ты храбрый, милый старый хрыч. Ты безмозглый старый мудак.'

'И Пошехонов, и Быркин, и вся хижина z.

Даже доверенный человек сел. И ни один мужчина из другой хижины не пошел бы на работу...'

"Ты знал, что делаешь?"

"Конечно, мы, черт возьми, не знали, что творим.

И они натравили на нас собаку, чертову собаку размером с человека, и мы убили ее.'

Холли спустилась по ступенькам. Его рука лежала на плече Чернаева. Они направились к ожидающим зекам.

В походке Холли чувствовалась неуверенность, как будто он пересек незнакомую комнату.

"Чего ты хочешь от меня сейчас?" - Спросила Холли у Чернаева.

"Мы хотим, чтобы вы взяли на себя обязательство сражаться". Это не может быть битва одного человека.

"Это будет битва всех нас".

Статический вой динамиков обрушился на них.

'... Внимание... Внимание.'

Холли узнала голос Юрия Рудакова. Он подумал о признании, которое должно было лежать в комнате политического офицера. Холли ослабла, Холли потеряла сознание, Холли начала диктовать заявление. И Фельдштейн объявил голодовку, и Чернаев сидел в снегу, и Пошехонов с Быркиным вместе с ним, и была убита собака, и Кипов приказал стрелять в воздух, и Холли была спасена от его признания. Безмолвно он произнес слова своего собственного обязательства. Он никогда больше не сядет в кабинете Юрия Рудакова. Он бы никогда больше не поставил свой стул рядом с теплыми трубами в кабинете Юрия Рудакова. "

"... Внимание. ∙ ∙ У всех мужчин в комплексе есть ровно десять минут, чтобы выстроиться в свои ряды, готовясь к перекличке и отправке в заводскую зону. Если вы сделаете это немедленно, никаких репрессий предпринято не будет. Несоблюдение этих инструкций приведет к суровым наказаниям в отношении всех заключенных лагеря. У вас есть десять минут... '

Сотня мужчин сомкнулась вокруг Холли, а за ними была еще сотня, а за ними еще сотня. Мрачные, согбенные люди, с выражением подозрительности и страха на лицах. Твоя армия, Холли, армия отбросов. Сморщенные, изголодавшиеся тела, жаждущие лидерства.

Куда ты поведешь их, Холли? Чертовы дураки...

Он был вознесен. Он раскачивался на плечах дюжины мужчин, его ноги безвольно свисали у них на груди. Оставалось меньше десяти минут, а в них горела лихорадка восстания.

И ты начала это, Холли. Ты начал это с огня, с экскрементов, с кусачек. И как ты собираешься это закончить?

До открытия ворот комплекса оставалось меньше десяти минут.

"Ты хочешь сражаться?" Холли позвал со своего насеста на вздымающихся плечах.

Гром согласия прокатился вокруг него. И яркие уста надежды блеснули ему в ответ. Яркие рты, щели между зубами, сжатые губы. есть ли в составе бензин или керосин?'

Голос прокричал в ответ, безымянный среди лиц, похожих на пчелиный рой, в магазине за кухней есть парафин

- резерв на случай отключения электричества.'

- И в компаунде есть стеклянные бутылки? - спросил я.

Другой голос, другое скрытое лицо, в магазине есть бутылки лимонада.'

"У кого есть спички?"

Все больше голосов требовали включения. "У меня есть спички... У меня есть б о х... У меня есть зажигалка...'

"Я хочу дюжину бутылок, наполненных парафином. Мне нужно немного парафина, смоченного в тряпках, чтобы запечатать горлышко бутылок. Я хочу, чтобы они были здесь через три минуты."Он видел, как люди отделились от основной группы. Он видел, как люди бегут, хотя раньше он знал, что они только сутулятся и спотыкаются.. Я хочу, чтобы каждый человек на пути периметра - "табуретки", Внутренний порядок, "бароны" - все. И я хочу, чтобы человек был на крыше здания Кухни, чтобы кто-нибудь помахал мне рукой, когда они придут.'

Вокруг Холли было осиное гнездо активности. Мужчины, которые не побежали ни на кухню, ни в магазин, ни в свои хижины за припасенными спичками, теперь бочком отошли к краю лагеря и заняли место на утоптанной дорожке. Боже, они доверяли ему.

Он спустился с плеч, которые поддерживали его. Чернаев улыбнулся, Пошехонов усмехнулся, Быркин продемонстрировал ему свирепое предвкушение закаленного в боях военнослужащего. Чертовы дураки, и такой кровавый п р о у д...

Он увидел Фельдштейна, и в украденном взгляде молодого еврея было что-то затравленное. это не твой путь, Анатолий? "Это не мой путь".

'Ты бы лег перед ними?'

"Я бы унизил их ненасилием".

"Они бы плюнули в тебя".

"По-твоему, они в нас не плюнут, они нас пристрелят".

"Ты можешь выйти из комплекса".

Фельдштейн пристально посмотрел в глаза Холли. "Не пытайся принизить меня. Я сказал, когда тебя вернули, что ты заберешь людей в ад и тебе будет все равно, вернутся они или нет.

Ты ведешь нас в ад, Холли? Тебя волнует, вернемся ли мы когда-нибудь?'

Холли почувствовала запах парафина. Он отвернулся от настойчивого взгляда Фельдштейна. К нему подошла дюжина мужчин с бутылками, из горлышка каждой торчал комок тряпья. Спички загремели в своих коробках. Тонкий, как тростинка, голос донесся с крыши кухни.

Группа вокруг Холли направилась к дорожке по периметру.

Три бутылки с керосином должны были находиться под каждой из угловых сторожевых башен.

Холли пересекла территорию, чтобы присоединиться к шеренге мужчин в серой форме, которые окружили хижины, кухню, Баню, магазин и площадь для парада. Он что-то прошептал Быркину, чего не могли услышать Чернаев и Пошехонов, и Быркин кивнул и пошел своей дорогой, как солдат.

"Что мы собираемся делать?" - спросил Чернаев.

"Начни то, что они не забудут, не быстро".

"Мы умрем?" - спросил Пошехонов.

'Я не должен так думать, не ты е т...'

Холли стояла лицом внутрь, к центру лагеря.

Он сцепил руки с зеком по обе стороны от него, локоть к локтю, прижав сжатые кулаки к животу. Жест был воспроизведен, движение пошло рябью. Была сформирована цепочка людей, цепь, которая была разорвана только перед воротами на территорию комплекса.

Они не были десантниками. Это были неопытные солдаты срочной службы и сержанты запаса. Это было все, что было доступно майору Василию Кипову. И они нервничали.

Он мог прочитать это, он думал, что чувствует запах их страха.

Он держал бы их рядом, группу самородков. Пять рядов по пять, и он был бы впереди, а Рудаков - сзади. Магазин боевых патронов каждому стрелку, и его собственный пистолет был заряжен, и пистолет Рудакова тоже. Он слышал передачу Рудакова по громкоговорителям. Дерьмо, он думал об этом, недостаточно жестко, ненужное дерьмо.

'Рудаков, мы уходим.' Кипов выпрямился. "Открой врата. Чем они там занимаются?'

Рудаков стоял за спиной коменданта. "Они на дорожке по периметру".

- Есть какое-нибудь оружие?'

"Ничего такого, о чем сообщили сторожевые башни".

"Вместе в строю, люди, действуйте только по моим приказам.

В точности по моему приказу.'

Лучший пеший нападающий Василий Кипов повел своих людей ко входу в лагерь. Они представляли собой прелестное зрелище. У них, возможно, играл оркестр, потому что каждый мужчина шел в ногу, и когда они продвигались по снегу к центру лагеря, снег быстро слетал с их ботинок. Кипов. держал голову прямо, посмотрел в сторону, переместив взгляд. Он должен доминировать, это было первое правило в обращении со сбродом. Доминировать и контролировать. Когда Рудаков сказал, что они были на дорожке периметра, он не смог осознать значение этой информации. Кипов понял значение, когда был в пятидесяти метрах от лагеря. Он шагал в вакуум. Зеки были на расстоянии от него, он не мог протянуть руку и коснуться их силой своего небольшого отряда. Тишина и сцепленные руки нервировали. Он достиг центра лагеря, самого центра. Между хижинами, за зданиями, перед ним выстроилась шеренга зеков. Маленькие размытые фигуры перед ним и по обе стороны.

Расплывчато из-за воды в его глазах, воды разочарования, жгучего гнева. Если он отводил своих людей налево, то прекращал все контакты с заключенными справа от себя. Если бы он продвинулся дальше вперед, тогда он не смог бы доминировать над теми, кто был позади него. Если он занимал центральное место, то он должен был реветь, чтобы быть услышанным. Среди отбросов был мозг, который улучшил его. Он резко остановился. Где был Рудаков?

Рудаков должен был знать. Рудаков позволил ему вступить на зыбкую почву. Рудаков, за окровавленной спиной. Он повернулся лицом к своим людям. Он видел, как они ерзают, теребят свои винтовки. И они не вывели собаку, ублюдочный пес все еще был мокрым в снегу. Каждый солдат видел собаку.

Свернутая шея, синий язык, беспомощные зубы, помятая шерсть. Черт.

И в какую сторону смотреть, когда он обращался к подонкам? Черт.

И если он произносил свою речь, каким было его послание, примирением или угрозой? Чей был мозг, который сделал его лучше?

Черт. Только тишина, только соединенные руки солидарности.

Тренировка десантника победила. Он глубоко вздохнул. Он повторил про себя свое первое предложение. Он был жабой, раздувшейся, чтобы пугать далеких существ.

"Вы должны построиться в свои ряды. Если мой приказ не будет выполнен, ко всем заключенным будут применены самые суровые наказания. Войска, которые со мной, вооружены. Если вы немедленно не двинетесь с места, я прикажу им открыть по вам беспорядочный огонь. Вы полностью окружены, и на башнях установлены дополнительные пулеметы.'

Он медленно повернулся на каблуках. Он высматривал движение, первого человека, который разорвет цепь и сделает шаг вперед. Тишина окутала его, и сцепленные руки издевались над ним.

Трое мужчин стояли под каждой из четырех башен и наблюдали за Майклом Холли в ожидании сигнала.

Он был очень напряжен, и вокруг него слышалось шипение предвкушения. Восемьсот человек, и они прислуживали ему.

Голод был забыт, холод как рукой сняло, усталость прошла. Его охватило гоночное возбуждение. Вдали, за очертаниями низких крыш хижин 2 и 3, он увидел Кипова, а за ним пушки, а за ними Рудакова. через тридцать секунд я отдам приказ на беспорядочный огонь.

Кто бы ни довел тебя до этого, он дурак. Вас ввели в заблуждение, повернитесь спиной к этому идиотизму, у вас меньше полминуты...'

Он видел, как винтовки опустились на плечи, он видел, как дрогнули стволы, выбирая цель. Он услышал легкий звук, когда защелки были сдвинуты с "Безопасного места". Он услышал блеющий голос Кипова.

- У тебя есть пятнадцать секунд. Это автоматические винтовки, над вами - пулеметы. Я собираюсь отсчитать последние десять секунд. Я собираюсь начать считать.'

Холли высвободил правую руку из хватки мужчины рядом с ним и поднял ее, как знамя. Он посмотрел на северо-восточную башню и увидел резкую вспышку света. Он посмотрел на юго-восточную башню и увидел, как бутылка медленно поднимается, делая кувырок, к открытому окну и охранникам в темной форме.

Столб пламени в северо-западной башне. Грохот взрыва в юго-западной башне. Крик ужаса в северо-восточной башне. Мужчина, бьющийся с огнем, который бежал по плечам его пальто в юго-восточной башне.

Из башен валил черный дым, и оранжевый свет проникал внутрь.

Он увидел, как человек, охваченный пламенем, спрыгнул с верхней ступеньки лестницы на сторожевой башне и нырнул за спасением в снег внизу.

Он не оглянулся назад. Быркин, о котором говорили, что он сумасшедший, знал бы свою работу, Быркин был бы на проводе и карабкался. Раздался первый грохот разрывающихся боеприпасов.

Он зацепил своей правой рукой за локоть человека рядом с ним. Он сцепил руки, крепко сжал пальцы. Первый шаг вперед. По всей длине линии было мерцающее движение, заикание. Линия дрогнула, покатилась, согнулась. Очередь выпрямилась, очередь продвинулась. Он задавался вопросом, выдержат ли их нервы. И почему это должно быть? Если линия оборвется, если она оборвется хотя бы раз, они будут убиты. Боже, помоги линии держаться. Он увидел Кипова, крутящегося, как волчок в детской игре. Кипов смотрит направо, налево, спереди, сзади. Ему следовало открыть огонь, трезво подумала Холли. Тупой Кипов. Линия была на одном уровне с задней частью хижин 2 и 3.

Здесь это могло сломаться, только здесь. Холли шла впереди, он был на полшага впереди мужчин по обе стороны от него. Трассирующие пули прочертили блестящие линии, разделяя серое небо. Некоторые из отряда Кипова стояли на коленях, как будто они ошибочно восприняли опасность диких пуль. Периметр линии приближался. В одном месте очередь не сдвинулась. Путь к воротам был свободен. Дорога отступления была пуста.

Теперь они приближались медленно, зеки со связанными руками, медленно и целенаправленно. Они крались по снегу, и звук их ботинок был постоянным, угрожающим шарканьем.

Василий Кипов не смог произнести необходимую команду, чтобы его люди стреляли. Пистолет безвольно повис у него в руке, его дуло вращалось над носками ботинок.

Он услышал голос Рудакова позади себя. Что кричал Рудаков? Почему Рудаков тянул за рукав своего пальто?

Это должен быть газ, это должен быть быстрый огонь? Что смог бы сделать rapid fire против этой ползущей ветхой толпы? В их руках не было оружия. В их руках ничего не было. Быстрый огонь ... Слишком поздно использовать газ. Он должен был найти слова, прежде чем вонючий сброд набросится на него. Быстрый огонь... где был его ублюдочный голос? Рудаков все еще дергает за рукав своего пальто, все еще кричит.

'Что это?'

"Не стреляй - что бы ты, блядь, ни делал, не стреляй".

"Быстрый огонь, это для них".

"Не стреляй, мать твою".

Он мог видеть их глаза, он мог прочитать имена на их туниках, он мог видеть хлопчатобумажную штопку на заплатках на коленных чашечках и сапоги, скользящие к нему по снегу.

"Но они собираются убить нас".

"Только если ты выстрелишь. Помни о собаке, Кипов, не забывай о гребаном псе...'

Кипов чувствовал их запах. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал запах зеков. Отвратительный запах отходов, грязи, застарелой смерти. Они не смогли победить его. Нельзя было допустить, чтобы сброд в лагере одержал победу над майором десантников. Он знал, что поднимает пистолет в своей руке.

Его рука поднялась, и он крепко сжал рукоятку пистолета в своей руке. Он почувствовал первый зажим Рудакова на своем предплечье, и его рука скользнула назад, расслабившись.

"Нас убьют, майор. Если прозвучит хоть один выстрел, все до единого из нас... - голос Рудакова был доброжелательным.

Он провел Кипова мимо своих войск. Сбившись с шага, потеряв рассудок, они вернулись к воротам. Кипов плакал. Если бы Рудаков не поддержал его, он бы упал на землю.

Очередь следовала за ними.

Сцепленные руки разомкнулись только тогда, когда ворота закрылись.

'Что ты получил?'

"Два установленных пулемета".

"Лучше, чем я надеялась", - Холли хлопнула Биркина по плечу.

"Не лучше, они все обуглились к чертовой матери".

Холод быстро добрался до лица Холли. "У нас нет пистолета, который выстрелит?"

"Ничего, что могло бы выстрелить... Мне жаль.'

Глава 21

Холли стоял рядом с проволокой, а над ним виднелась наклонная, опускающаяся конструкция юго-восточной сторожевой башни. Он услышал звон бьющегося стекла, разбивающиеся окна Магазина, Лавки и Библиотеки. Раздался глухой удар деревянного шеста, используемого в качестве тарана, в дверь сарая за кухней, где хранился недельный паек на восемьсот человек. Окна административного блока, которые смотрели сквозь колючую проволоку на территорию комплекса, были пусты. На крыше будут мужчины, а охранники на башнях, выходящих на больницу на востоке, Фабрику на севере, женскую зону на западе, будут иметь наклонный и частичный обзор лагеря.

Мысленно он пытался избежать ответственности за разбитое стекло, за расколотые двери. Они пришли к нему, они предприняли шаг заговора. Но ответственность - это нелегкое одеяние, которое можно сбросить. Ответственность носят туго, уверенно застегивая пуговицы. Чернаев сказал ему, что он, Майкл Холли, вдохнул в зеков поцелуй жизненного мужества. Он приведет их в ад, обвинил Фельдштейн, будет ли его волновать, если они вернутся...?

Какую цену приходится платить за гордыню, какова награда смиренным?

"Цена гордости калечит. Награда смиренных - выживание.'

Кровавые слова, Майкл Холли, глупые слова. И за пределами заборов они собирали бы армию, а внутри заборов мы играем, круша и разрушая.

Он отошел от заборов и направился к Кухне. Полдюжины мужчин сидели на ступеньке перед дверным проемом хижины 6. Они были пьяны. Они взломали склад дистиллированного алкоголя, который был собственностью "барона" хижины. Это была демократия, это была власть для народа. Капиталист был свергнут. Они были из Джорджии, темнокожие и кудрявые, пели, рыгали и икали.

Ты начала это, Холли.

Он прошел мимо задней части кухни, где дверь магазина слетела с верхней петли. Вышел старый зек, пытаясь запихнуть картошку в карманы брюк. Это был сырой картофель, и у него не было возможности приготовить его должным образом, но человеку, который полдесятилетия голодал по картофелю, не нужно беспокоиться о тонкостях приготовления. У него были желтые крысиные зубы, которыми можно было расправиться с сырой картошкой. Другой мужчина жевал сырую полузамороженную селедку, жадно глотал серое мясо. Еще немного, и он беспокоился из-за рубца на слизистой оболочке желудка, который мог вызвать у него рвоту. Скоро они будут драться, те, кто уже заполонил Магазин и заблокировал его вход, и те, кто кричал за дверью, требуя доступа.

Ты начала это, Холли.

Он прошел вдоль стены кухни и увидел разбитые окна. Взлом не имел никакой цели. Если бы пошел снег, а позже и дождь, Кухня стала бы худшим местом для зеков будущего... Возможно, возможно они не верят в будущее лагеря.

Возможно, именно поэтому они начали систематически наносить ущерб всему, что находится в лагере. Это может быть свободой человека. Свобода человека может заключаться в том, чтобы систематически выводить из строя весь аппарат Дубровлага.

Он подошел к двери кухни, где группа мужчин, стоявших к нему спиной, образовала перевернутый лагерь.

Они вытянули шеи вперед, чтобы увидеть что-то у своих ног. Он услышал ругательства и хныканье человека, который когда-то был привилегирован. Конечно, были бы избиения, сведение вековых счетов. Руки притянули Холли ближе, его пригласили посмотреть. Он увидел Мамарева на земле. Снег был темным от грязи и ярким от крови. Кровь капала изо рта мальчика, из его носа. Два зека склонились над ним и боролись друг с другом за шанс нанести следующий удар. Одним из зеков был Пошехонов. Холли подумала, что он, возможно, болен. Он потянулся вперед и оторвал двух мужчин назад, и внезапное удивление Пошехонова сменилось гневом. Холли ничего не сказала. Он поднял Мамарева с земли. Рыдающая благодарность мальчика пронзительно прозвучала в голове Холли.

Ты начала это, Холли.

Он отнес Мамарева на кухню.

Собрание началось. Среди обломков мебели были обнаружены один стол и две скамейки. Дюжина мужчин, возможно, пятнадцать, собрались вокруг стола. Он услышал какофонию повышенных голосов. Спор, несогласие, дискуссия. Бедные ублюдки... Бедные, глупые ублюдки. Они начали нечто невероятное, и они не знали, что они сделали.

Они обсуждали, что делать дальше. Это была своего рода свобода.

Холли позволила Мамареву соскользнуть на пол. Он задавался вопросом, как были выбраны мужчины, по несколько из каждой из шести хижин. Они были обреченными, они были приговоренными людьми. Когда все закончится, эти имена будут на столе Юрия Рудакова. Они расстреляли бы этих людей во дворе Центральной следственной тюрьмы в Явасе. Зеки правят, хорошо. ... и как долго? На один день? На день и ночь?

Чернаев и Быркин были представителями Хижины 2.

Некоторых других мужчин он узнал, с некоторыми он никогда не разговаривал.

Ты начала это, Холли.

Он поднял руку, прекратив перепалку. в следующий раз это будет не маленький отряд, они придут в силе. Теперь они будут ждать подкрепления. На этот раз они будут стрелять. У нас нет оружия... Когда прибудет большая сила, они снова предложат нам выбор: сдаться или принять последствия. Это ваш лагерь, не мой, вы должны решить для себя, каким путем вы падете.'

"Ты вела нас раньше, Холли", - мягко сказал Черняев.

"Когда ты уже принял свое решение. Ты либо сдаешься сейчас, либо заканчиваешь то, что начал.'

Голоса, которые Холли заставила замолчать, снова зазвучали. если мы сдадимся, всех нас расстреляют или посадят пятнадцать... мы будем за решеткой до конца наших естественных... как мы можем сражаться с ними, когда у нас нет оружия ... Мы скатились к этому, если мы скатимся дальше, нам крышка ... '

Храбрые люди. Люди из трущоб, люди, которые были неспособны прочитать страницу газеты, люди, которые воровали и убивали за жалкий кошелек с рублями. Майкл Холли никогда не смог бы уйти от них.

Холли сказала: "Несколько лет назад в Дубровлаге произошел бунт, какова была реакция военных?"

"Они пригласили вертолеты".

"Они использовали направленный вниз взрыв, чтобы расплющить всех".

'Когда все были на земле, вошли охранники.'

"Они надели цепи на мужчин".

Холли спросила: "Каково настроение лагеря для драки?"

'Не стоит недооценивать их ненависть.'

Он глубоко вздохнул, зажмурив глаза. Пути назад не было бы. 'Любому мужчине, который хочет покинуть территорию комплекса, следует дать шанс сделать это немедленно.

Я хочу проволоку, и я хочу веревку, и я хочу одеяла. Я хочу, чтобы каждый мужчина, который желает остаться, был на кухне через пятнадцать минут. Пути назад нет. Мы должны закончить то, что было начато... '

'Где этот конец?' Зек из хижины 4, крупный мужчина с луковичной родинкой на середине носа и потеками грязи на щеках.

"Есть вероятность, всего лишь вероятность, что сама тяжесть наших действий напугает их. Есть вероятность, что они отступят, попытаются поговорить с нами.'

- А вероятность? - спросил я.

"Они ударят по нам всем, что у них есть".

За столом воцарилась тишина. Один мужчина медленно барабанил пальцами по деревянным доскам, другой шарил в кармане в поисках незакуренной сигареты, третий фыркал в тряпичный носовой платок.

Быркин отодвинул свой стул, встал. "Я начну искать проволоку, веревку и одеяла. Я передам слово для собрания.'

Василий Кипов положил трубку.

Он посмотрел через свой стол на Юрия Рудакова, который сгорбился на краешке мягкого кресла.

"Явас посылает сотню человек, Роту и генерал-полковника. Саранск отправляет четыре вертолета. Это был сотрудник Яваса, дерьмовый лейтенант, он почти, блядь, смеялся надо мной.'

Зазвонил телефон. Кипов поморщился, потянулся к нему, внимательно прислушался.

Рудаков мгновение наблюдал за ним, затем вернулся к своим размышлениям. Офицер по политическим вопросам был ответственен за оценку настроения в соединении. Все это произошло с такой скоростью, с такой яростью. Он был сбит с толку. Он сомневался, что Кипов когда-либо рассматривал перспективу мятежа. Почему он должен был это сделать? Рудакову никогда не приходила в голову такая мысль. Умная задница, не так ли? И он никогда не испытывал страха перед мятежом.

Кипов прикрывал телефон, оберегая его от своего голоса, это чертова Москва... большой ублюдочный босс из министерства внутренних дел ..." И он снова слушал, и Рудаков знал, что связь установлена, потому что Кипов, казалось, выпрямился в своем кресле. "Доброе утро, товарищ прокурор... да, ситуация находится под контролем. Нет никаких шансов на побег. Мне жаль, если вы не согласны с моим решением отказаться... Я сам был на месте, в комплексе... войска подкрепления ожидаются очень скоро... Нет, я еще не определил круг руководства... Завтра, вы придете, завтра? Я уверен, что к тому времени мы вернем комплекс к нормальной работе...

До свидания, товарищ прокурор.'

Рудаков резко почесал затылок. "Все, что мы хотели".

"Какие войска направляются?"

"Педерасты с Дальнего Востока. Регулярная армия, никакого этого М /Д дерьма. "нелегко заставить солдат стрелять по толпе".

"Они прямо из степей, с раскосыми глазами, они будут стрелять",

Сказал Кипов, и карандаш в его руке разломился на две короткие половинки.

Они мрачной, останавливающейся процессией вышли из кухни.

Зеки насмешливо засвистели, медленно захлопали в ладоши от презрения. Холли вывела их.

Они были "стукачами", и надежными, и

"бароны". Они были аутсайдерами, которые обманом лишили себя всех суровых условий лагеря. Они были соглашателями, которые скрепили свои сделки с режимом. Каждый стоял в очереди ранее утром со слабым сердцем, потому что каждый верил, что вторым этапом восстания будут репрессии. Пока они не оказались в резком воздухе лагеря, каждый из них верил, что он все еще может стать жертвой жестокой уловки. И теперь они были снаружи, и не было никакого обмана.

Холли держала Мамарева за руку, когда они направлялись к воротам.

'Они убили бы тебя этим утром, ты знаешь это?' Я думал, что я мертв.'

"Когда ты пришел на кухню, ты слышал, о чем мы говорили".

"Немного".

"Ты можешь выкупить у меня свой долг".

"Как?" Мамарев посмотрел на Холли, в жесткое, с точеными чертами лицо.

"Вы скажете, что есть разделения и фракции, что они напуганы прилетающими вертолетами, что некоторые хотят сдаться, но им не разрешают покидать лагерь".

"И это все?"

Холли остановилась в тридцати ярдах от ворот. Все изменилось за вратами. Он мог слышать рев тяжелых грузовиков, а вдалеке был слышен гул двигателя вертолета.

"Скажи им то, что я сказал тебе".

Кровь была сухой во рту Мамарева, темной и скопившейся в ноздрях. На его правой щеке образовался синяк, это я сообщил о твоем исчезновении две ночи назад. Я донес на тебя.'

"На твоем пути".

Холли обернулась. Он начал пятиться вдоль шеренги дезертиров. Если он и услышал крик Мамарева, то не подал виду.

"Ты прощаешь меня?"

Быркин руководил работой.

Ножка стола длиной почти в метр была привязана к десяти метрам электрического провода, снятого с потолка кухни, провод был привязан к еще десяти метрам толстой веревки, взятой на строительном складе, веревка была привязана к двум одеялам, связанным вместе и снятым с коек дефекторов. У них был материал для изготовления девяти отрезков. У людей, которых выбрал Биркин, была одна общая черта. Все они отбывали воинскую повинность в армии Советского Союза. Выполнять приказы было обязанностью старшины.

Холли отдала ему приказ. Он суетился между немногими избранными, проверяя прочность соединений и свертывание куч дерева, проволоки, веревки и одеяла. Они были лучшими людьми, которых он мог найти, и от них многого ожидали.

Он услышал далекий звук двигателя первого вертолета.

Он выглянул из разбитого окна в задней части кухни. Зеки были на территории, где им было сказано ждать.

Он чувствовал что-то вроде счастья, счастья, которого он не знал с момента отплытия "Сторожевого" из Рижского порта.

Микк Лаас услышал приближающийся вертолет.

Он был слепым человеком в своей камере в блоке ШИЗО. Он слышал много звуков, которые были новыми и странными, он ничего не видел. Окно было высоко над ним, за пределами его досягаемости.

Он слышал стрельбу.

Он слышал, как закрылась внешняя дверь тюремного блока, и после этого надзиратели не двигались по внешнему коридору.

Он слышал прибытие грузовиков с ревом двигателей, отличным от тех коммерческих автомобилей, которые посещали лагерь.

Он пнул стену камеры.

'Кто там?' Крик старика без глаз.

'Адимов...'

'Что там происходит снаружи?'

"Там мятеж, я слышал разговор надзирателей. Здесь нам лучше. .'

"Где Холли?" - спросил я.

"Откуда я могу знать?"

Микк Лаас пополз прочь по бетонному полу. Он знал, что Холли будет в лагере. Его уши сказали ему, что грузовики везут войска в Барашево, что вертолеты роем слетаются к Барашево.

Генерал-полковник непринужденно присел на угол стола Кипова. Он был молодым человеком, уверенным в себе. Красивый мужчина под его стальным боевым шлемом. Кипов проникся к нему теплотой, потому что этот человек не насмехался. Генерал-полковник говорил кратко, по существу, чередуя направление своих замечаний между Киповым и его политруком.

"Они большие звери, эти вертолеты. Мы опустим их до трех-четырех метров, и под ними никто не будет стоять. Тебя разнесет в пух и прах. Мы дадим им минуту или около того, затем вступим в бой с войсками. Мы разделим их на группы по тридцать-сорок человек, затем я введу ваши силы ... Это не должно быть проблемой.'

Компетентность генерал-полковника воодушевила Юрия Рудакова.

"Мне сказали, что внутри любого их руководства есть разногласия, есть фракция, которая считает, что дело уже зашло слишком далеко. Они знают, что прилетят вертолеты, я думаю, большинство из них напуганы до полусмерти.'

"Какого рода заключенные содержатся в лагере?"

"Мразь", - решительно сказал Кипов.

"Преступники, довольно низкий интеллект", - сказал Рудаков.

Раздался стук в дверь Кипова. Новости от адъютанта. Теперь все четыре вертолета приземлились на стоянке транспортных средств. Периметр тампона был защищен. Штурмовой отряд занял позицию за воротами. Стрелки были на месте на крыше административного корпуса.

"Вы будете летать сами, генерал-полковник?" - спросил Кипов.

"Конечно".

Они были опытными людьми, пилотами вертолетов.

Они приняли эту миссию с веселой покорностью.

Они привыкли лететь под настоящий или имитированный пулеметный огонь. Они были знакомы с методами уклонения, необходимыми против ракет класса "земля-воздух". Их машины имели броневую обшивку толщиной в сантиметр для защиты мягкого брюха под сиденьями. Помимо своего второго пилота, у каждого капитана было по два пулеметчика. И они должны были использоваться как мухобойки. Пилоты переговорили друг с другом по радио, они запустили свои двигатели, генерал-полковник поднялся на борт. Вертолеты покатились, как пьяница по льду, и взлетели.

Холли стояла с побелевшими губами в центре территории.

За высоким деревянным забором рос бедлам вертолетчиков. Он мог видеть Биркина в пятидесяти ярдах справа от себя и близко к проволоке. Чернаев был позади него, дальше чем в пятидесяти ярдах. И были люди, имен которых он не знал и лиц которых, возможно, не помнил, и они тоже были вне досягаемости.

Он был талисманом компаунда. Все мужчины наблюдали за ним. Если он сломается, они все сломаются. Зеки были рассредоточены по Зоне, как он и хотел. Их поза была бесцельной. Когда вертолеты поднялись и впервые выглянули из-за высокого деревянного забора, они увидели бы только замешательство. Пусть придут ублюдки...

Анатолий Фельдштейн был рядом с Холли. если это сработает, твой план, погибнут ли люди?'

"Не обязательно..."

"И если ты выиграешь в этот раз, что будет в следующий раз?"

"На этот раз я не выиграла, пока нет", - жестоко выкрикнула Холли.

Нос головного вертолета боком показался над забором, монстром, который выполз из пещеры и теперь согнулся.

"Мы не читаем ваш чертов самиздат в московской квартире, у нас не бывает сладких снов над машинописью Солженицына..."

Еще три вертолета выстраиваются в плотный строй над первым, вцепляясь в тусклое небо, набирая высоту.

"... Мы не посылаем телеграммы чертову Рональду Рейгану. Никому за пределами этого лагеря нет до нас дела. Мы сами по себе, пойми это.'

Холли вытянул шею, следя за серыми шасси вертолетов. Они поднимались на тысячу футов, затем падали.

Контролируемое падение на территорию лагеря, на людей, у которых не было ничего, кроме девяти мотков ножки стола, проволоки, веревки и одеяла.

Фельдштейн держал Холли за голову, кричал ему в ухо. "Ты можешь знать, что это такое - читать самиздат? Это замечательно. Читать самиздат - это настоящая свобода

"Заткнись и смотри. Смотри, и я покажу тебе свободу.

Следите за вертолетами.'

Он оттолкнул Фельдштейна.

Небо потемнело, шум винтов загрохотал, сотрясая воздух. Холли видела пулеметчиков, видела, как они ухмылялись, выглядывая из своих открытых дверей, безопасно опираясь на трос своей жизни. Пусть придут ублюдки

... Он зависел от девяти человек, нерва девяти человек.

Зеки начали разбегаться, начали формироваться в четыре группы, как и диктовала Холли. Снег унесся в пустоту белым расплывчатым конфетти, и он потерял Биркина из виду, а когда развернулся, Чернаева тоже не было. Бог... шум, взрывной звук. Холли и Фельдштейн были одни, и пилоты их игнорировали. У пилотов было больше богатств. Четыре человеческих отряда, чтобы занять их. Снежные вихри лежали, как туман, низко и удерживались лопастями несущего винта. Вертолеты садились в белый туман, и двигатели ревели, визжали и выли.

"Теперь Быркин... теперь Чернаев... теперь... теперь... '

В воздух была подброшена палка. Холли наблюдала, холодная и зачарованная. Лопасть винта зацепила палку и унесла ее из поля его зрения, а проволока, веревка и два связанных узлом одеяла полетели вслед за отброшенной ножкой стола. Прекрасный Чернаев... прекрасный Быркин... прекрасны все вы.

Посмотри на Капитана, Холли. Посмотри на его лицо, блуждающее по приборам, на его руки, борющиеся с управлением. Нажмите тревожную кнопку. Почему эта чертова штука не отвечает, товарищ капитан?... Холли услышала рев отказывающего двигателя. Он обнял Фельдштейна.

"Мы могли бы победить..." - прокричал он.

Зеки знали, зеки слышали колебание тона двигателя от высокого рева до слабеющего воя. Проволока, веревка и одеяла были туго обмотаны бинтами вокруг тонкой катушки свободного хода между кабиной вертолета и несущими винтами. Зеки побежали, разбили и распространились.

У одной машины перевернулось брюхо на территории комплекса.

Зеки вцепились бы в это, как воры на рождественской вечеринке.

Другая машина пронеслась над административным блоком и исчезла на несколько коротких секунд, прежде чем раздался взрыв и в ответ поднялся столб темного дыма.

Третья машина очистила хижину 3 и отняла внешние телефонные линии у столбов. Он ударился о сторожевую башню и упал за высокий деревянный забор.

Почти на земле четвертый вертолет, казалось, отказался от борьбы за высоту и остановился только на расстоянии. Он пронесся между хижиной 6 и Баней, пробиваясь сквозь заборы. Визжащий провод, рвущееся дерево, вой двигателя. Холли видела, как это исчезло, огромная раненая птица, порхающая к потерпевшему поражение берегу. Биркин орал на него, повиснув на его руке, требуя внимания.

"У меня есть генерал-полковник... У меня два пилота, два экипажа.

У нас есть два пулемета и боеприпасы.'

Холли встряхнулся, пытаясь прогнать из головы гулкое эхо. "Уберите орудия под хижины 3 и 6. Отведите команду на кухню".

Бог... они победили! Зеки бегали вокруг него, ошеломленные, ошеломленные, в истерике.

Холли направилась к административному блоку. Так тихо без вращающихся над ним винтов. Он прошел мимо огромного поверженного зверя. Зеки были замешаны в этом, гиены у туши.

Он шел во весь рост.

Стрелки будут нацелены на него.

В двадцати метрах перед административным корпусом он остановился.

"Передайте майору Кипову, что у нас есть генерал-полковник, два пилота и два члена экипажа, которые живы и находятся под нашей опекой. Скажи ему также, что у нас есть неповрежденные пулеметы.'

"Я не мог стрелять", - всхлипнул стрелок. "Как только вертолеты спустились, они просто подняли снег. Я ничего не мог видеть. Я не мог открыть по ним прикрывающий огонь.

Когда снег рассеялся, первое, что я увидел, это то, что у них были наши люди. У них были ножи к горлу. Они бы перебили их, если бы я выстрелил.'

Его сержант развернулся и направился к двери, лестнице и коридору, ведущему в комендатуру, где должно было бушевать следствие.

Вертолет сначала пронзил ограждения зоны i, затем пересек проезжую часть и врезался в ограждения и высокую деревянную стену Зоны 4. Он прорвал баррикады женского лагеря.

Женщины находились в своей рабочей зоне во время нападения вертолетов, не у своих машин, а подползли к наблюдательным пунктам, выглядывая через стекло верхних окон. Когда вертолет исчерпал свой полет, они выбежали из дверного проема и направились в свой комплекс, не обращая внимания на крики надзирательниц.

Это было паническое бегство.

На единственной наблюдательной вышке над женской зоной охранник, казалось, не наблюдал за ними, а смотрел через прорванную оборону на мужской лагерь.

Одна группа побежала к вертолету и смеялась, крича, над ошеломленным и дезориентированным экипажем, пристегнутым к своим сиденьям.

Одна группа побежала прямо к пролому в заборах.

Двадцать женщин, возможно, тридцать, бежали и скользили по заснеженным и обледенелым дорожкам, истерично визжа и направляясь к яме без причины и без оглядки. Ирина Морозова, не входившая в группу, бежала с ними. Маленькая девочка, хрупкая даже в своей стеганой тунике и черной юбке до колен. Одинокий охранник бежал по проезжей части, разделяющей две Зоны, держа винтовку у бедра и неловким пальцем в перчатке пытаясь сдвинуть замерзшую защелку с предохранителя. Охранник крикнул один раз, и женщины устремились к нему, игнорируя его, вид дороги перед ними, и за охранником вид мужского лагеря. Колени женщин качались под их задирающимися юбками, когда они бежали к отверстию.

Замок из песка не может остановить прилив. Охранник был ошеломлен. Он так и не выстрелил, он так и не нашел в себе силы снять перчатку с предохранителя. Рядом с Морозовой женщины набросились на охранника и повалили его на снег, и она услышала их яростный вой и увидела царапающие ногти на их руках. Морозова наблюдала. Руки разорвали его шинель, потянули за китель, вцепились в ширинки брюк. Морозова наблюдала. Она видела кожу его живота, она видела белизну их рук. Она услышала взрыв смеха, крик страха солдата.

Раздалась длинная автоматная очередь по снегу, и женщины разбежались, как воробьи, потревоженные с птичьего стола. Морозова увидела двух охранников с автоматами в ста метрах от себя, на дороге рядом с углом мужского ограждения. Охранник захныкал; его руки были раскинуты, а гениталии обнажены и окровавлены. Несколько женщин повернули обратно к своему поселению. Две женщины убежали от охранников по отрезку, казалось бы, пустой дороги, но пулемет на сторожевой башне обнаружил их и небрежно перестрелял . Еще несколько женщин побежали, сгорбившись, к отверстию в мужской корпус. Морозова подумала, не заболеет ли она, и она тоже бежала, она тоже сгорбилась.

Куда она бежала?

Перед ней женщина перевернулась, и над ее чулками мелькнула плоть и белизна трусиков. Другой кричал так, как будто была одержана победа.

Другая вытерла кровь со своих рук о темный материал своей юбки, где она должна была быть скрыта.

Морозова видела сбитый вертолет, она видела мертвую собаку. Она больше не могла видеть других женщин, поглощенная мужчинами, которые бросились им навстречу.

"Тебе не следовало приходить. Ты сбежал в тюрьму похуже.'

Мужчина уставился на нее с выражением ошеломления на круглом и откормленном лице.

"У вас в лагере англичанин", - сказала она. 'Где я могу его найти?'

"У нас есть англичанин... Пошехонов покачал головой и рассмеялся. "У нас также есть вертолет, потому что у нас есть англичанин".

Глава 22

На кухне Фельдштейн прислуживал Майклу Холли, на краю людского потока. Он дважды тянул Холли за локоть, требуя внимания, и дважды получал отпор.

"У них будут фотографы в административном блоке. Каждый мужчина, независимо от того, вовлечен он в позитивные действия или нет, должен был оторвать полоску с именем на своей тунике...

"Я хочу, чтобы фуражки были надеты на головы мужчин, если у них есть шарф, они должны закрывать им рот...

Пулеметы должны оставаться под хижинами 3 и 6, но я хочу, чтобы в хижинах 1 и 4 был отвлекающий маневр с чем-нибудь, похожим на оружие. Должны быть задействованы люди с самым недавним военным опытом...

"Я хочу, чтобы по одному человеку заняли стропила каждой хижины, а также крышу кухни, Магазина и Бани. Мне нужны дыры в крыше, и гонцы, чтобы сообщать о передвижениях войск...

"В чем дело, Анатолий? Нет, распределение еды - не моя забота, это дело Комитета организовать... Нет, я не ставлю охрану у хижин, это проблема Комитета. Если они хотят разрушить хижины, это их забота... Через мгновение, Анатолий... Мы побеждаем? Пойди и спроси товарища майора Кипова, думает ли он, что побеждает... Все остальное должно быть... После собрания, пожалуйста, после заседания Комитета...'

Он развел руками, чтобы показать, что сказано достаточно.

Мужчины вокруг него почтительно попятились. В углу кухни, рядом с Комитетом, находились заключенные.

Они сидели на полу, прислонившись спинами к стене, и их руки были сцеплены на макушке головы.

Они ждали первых признаков того, что их будут избивать, они ждали, когда на них набросятся люди с палками и железными прутьями, они задавались вопросом, будут ли они болтаться на натянутой веревке до наступления ночи.

"У тебя есть пленники. Не прикидывайся идиотом с заключенными. С заключенными мы можем показать, что мы не животные.'

Холли был отвлечен, слушал вполуха, пробираясь между перевернутыми столами и скамейками.

"Как мы можем это показать?"

"Отпусти заключенных, Холли. Отпусти их без всяких условий. Освободи их, пока ты в зените своей силы.'

"Почему?" Это был бы их способ укрыться за спинами заложников. Только трус прикрывается таким щитом.'

"Что, если этот щит спасет нас от резни?"

Холли подошел к столу, опустился на край скамьи.

Фельдштейн говорил с редкой страстью. "Ты чужак, ты ничего не знаешь об этих людях. Вы думаете, они позволят мятежу продолжаться, потому что у нас в плену один генерал-полковник, один экипаж вертолета? Им насрать на человеческое существо. Посмотри на этот лагерь и скажи мне, что я неправ.'

"Оставайся здесь, мы выслушаем тебя".

Холли отвернулся, руки Комитета потянулись к нему. Сильный взрыв смеха прокатился среди этих мужчин, и их руки хлопали друг друга по спинам, и поцелуи осыпали их щеки. Биркин рассказал, как он подбросил ножку стола вверх в ураганный порыв ветра, о том волшебном моменте, когда он увидел, как веревку и завязанные узлом одеяла оторвало от аккуратного свертка у его ног. Они смеялись и кричали, и шум эхом отдавался в комнате.

"Что они будут делать дальше?" - тихо спросил Холли, и мягкость его голоса пробилась сквозь фальшивый триумф.

"То, что сделал бы любой командир, когда его побеждают более слабые силы", - сказал Биркин. "Он отступает, он перегруппировывается, он ждет подкрепления, он атакует снова ..."

"Как долго?"

"До сегодняшнего вечера, до наступления темноты", - сказал мужчина из хижины 4 с родинкой на носу.

'Подкрепление доступно?'

"За колючей проволокой Дубровлага, от Барашево до Потьмы, находится более ста тысяч человек", - сказал горбун из хижины 6. "Вдоль железнодорожной линии находится дивизия М.В.Д., в резерве всегда находится полк регулярной армии. У них есть больше, чем дивизия, чтобы напасть на нас.'

"Дивизия... и у нас два пулемета..."

Он сидел спиной к двери кухни. Он услышал голос Пошехонова, кричащий на всю длину Кухонного коридора.

"У шефа к вам посетитель. Молодая леди позвонила, чтобы поговорить с шефом.'

Она оглядела всю разрушенную кухню и почувствовала себя незваной гостьей. Мужчины, сидевшие на скамейках, начали поворачиваться, и она увидела раздражение на их лицах из-за того, что их спор был прерван. Он обернулся последним. Она увидела запавшие от усталости глаза и удивленно нахмуренный лоб.

Его лицо просветлело. Вместо напряжения появилась полуулыбка веселья. Она чувствовала, что выставила себя полной идиоткой.

"Морозова, да?"

"Я Морозова, Ирина Морозова".

"Больше людей ищут способ покинуть этот лагерь, чем присоединиться к нему".

"В нашем заборе была дыра. Я пришел до того, как охранники заблокировали мне... Я не знаю твоего имени.'

"Майкл Холли".

"Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты сказал мне ... когда я был в изоляторе временного содержания".

Его глаза сузились. "Я принимаю твою благодарность. Тебе следует вернуться в свою зону. ' Теперь она подключена. Даже если бы я захотела, я бы не смогла. - Она откинула голову назад, и ее густые черные волосы разметались по воротнику туники. Она вздернула подбородок, она поднялась на цыпочки, чтобы увеличить свой рост.

"Комплекс будет атакован сегодня днем..."

"Я собираюсь остаться".

Холли кричала на всю кухню. 'Морозова, если ты останешься, если ты уйдешь, мне все равно. Этот комитет готовится сражаться с армией. У нас есть два пулемета. У меня нет времени на разговоры. Я бы хотел, но не могу. Уходи, уходи и спрячься. Найди меня снова после нападения, найди меня, если я здесь.'

"Это не тот человек, который говорил со мной через стены ШИЗО", - крикнула она в ответ в гневе. это тот же самый человек. Тот же человек, но в другой момент

... Холли повернулась обратно к Комитету. "Фельдштейн хочет кое-что сказать о заключенных".

"У меня есть еще два с половиной часа света. Завтра из Москвы прилетает прокуратор. У меня на вооружении два пулемета и минимум пятьсот патронов. У меня в заложниках генерал-полковник, который препятствует мне. Что мне делать, что нам делать?'

Кипов мерил шагами короткий ковер своего кабинета. С ним теперь были его адъютант и майор, который прибыл с Яваса и который теперь принял командование регулярной ротой.

"Я не пойду туда против пулеметов, не без брони. И где мне найти танки? Где?'

Адъютант молчал. Его вмешательство теперь было произнесено спокойно, если бы вы думали о танках, сколько бы вам понадобилось?'

"Один, но в Мордовии их нет". - сказал майор.

Адъютанта нельзя было отклонить. "На плацу в Явасе есть один танк". Это Т34 - музейный экспонат. У него вообще есть двигатель?'

"Там есть двигатель", - сказал Кипов. "Они выкатили его в прошлый майский день и покатили мимо генерала. Черт возьми, чуть не задушил его всем дымом из своей задницы.'

"Давайте сюда, майор, это мое предложение. Доставьте это сюда до наступления сумерек, - мягко сказал адъютант.

Майор пролистал страницы своего блокнота в поисках номера дежурного офицера в Явасе, затем потянулся к телефону Кипова, резко ударив по трубке, требуя соединения.

Засов отодвинулся.

"Вставай, Адимов".

Сам вид этого человека заставил Рудакова почувствовать себя нечистым.

Его контакты с преступниками были редкостью. Этого он раньше не встречал,

"Да, товарищ капитан".

Адимов с подозрением наблюдал за офицером КГБ. Почему Политический офицер должен беспокоиться об Адимове?

"У меня есть для тебя работа".

"Какая работа, товарищ капитан?"

"Вы должны передать в лагерь, чтобы сообщить им о тщетности дальнейшего сопротивления. Скажи им, что в случае немедленного возвращения к нормальной жизни наказаны будут только лидеры.'

"Зачем спрашивать меня?"

"У тебя есть влияние в хижине 2".

Адимов заныл: "Вы знаете, почему я вышел, товарищ капитан?"

В камере воняло. В то утро не выплескивался.

"Почему?"

"Моя женщина в Москве. Она умирает от рака. Я вышел, чтобы увидеть ее.'

'Мне жаль, Адимов, поверь мне. Сделай это для меня, Адимов, и будет ордер на арест и условно-досрочное освобождение, это я обещаю.

И будет пересмотр приговора.'

"Я сделаю это".

Адимов и Рудаков вышли из ШИЗО-блока вместе, вонючий зек и капитан КГБ.

"Были ли какие-нибудь письма для меня?" если есть одно, я передам его вам. " Рудакову это ничего не будет стоить, небольшая посылка доброты.

Внутри административного блока Рудаков первым делом направился в почтовое отделение. В ячейке для писем на букву "А" лежало письмо, адресованное грубой, неопытной рукой. Они вместе пошли по коридору, где им пришлось пробираться крадучись мимо людей в боевой форме, а в дальнем конце коридора на четырех носилках лежала трубка от миномета nomm, а часть пола была завалена кучей противогазов. Рудаков держал Адимова за руку, Адимов крепко сжимал в кулаке свое письмо.

"Подожди здесь..."

Рудаков постучал и открыл дверь в комендатуру. Офицеры склонились над столом Кипова и планом лагеря.

"Комендант, заключенный Адимов выйдет в эфир на территорию комплекса, когда вы пожелаете; он будет настаивать на сдаче".

'Со стороны Яваса приближается Т34. Это будет здесь к четырем. Если это будет напрасное путешествие, тебе лучше поддержать своего мужчину до этого. У них будет шанс ответить, после этого они будут уничтожены.'

"Без пяти четыре я подключу Адимова к громкоговорителям. Не хотите ли вы сами выступить перед лагерем?'

"Нет".

Рудаков вышел из кабинета Кипова. Рядом с ним в коридоре солдат вернул Адимову единственный лист бумаги. Там было написано пять строк. Адимов бесстрастно посмотрел на него.

"Мы подождем в моем кабинете, выпьем кофе", - сказал Рудаков. "Ты выйдешь в эфир через тридцать пять минут". "Холли участвует?""Я не знаю".

Фельдштейн закончил, он отступил от стола. Впервые с тех пор, как он приехал в лагерь, он рассказал о своих убеждениях. Он проповедовал войну с подставленной щекой.

Теперь буря разразилась среди мужчин Комитета.

"Еврей не имел права говорить. Если он хочет гребаного ненасилия, пусть идет и сидит в ебаной ШИЗО... '

"Это единственная карта, которая у нас есть. Выстави их вперед, пусть ублюдки стреляют прямо сквозь них... '

"Мы можем совершить сделку. Никаких репрессий за жизнь генерал-полковника. ..'

Холли стукнул кулаком по столу. Слова, ругательства, ненависть истощили его. Морозова сидела в дальнем конце кухни и разговаривала с Пошехоновым. Глупый старый хрыч, пытающийся притвориться, что он был большим человеком там, на Черном море, когда он был просто зеком, и полполка ждало, чтобы выпустить ему кишки.

Его пальцы покалывало от удара.

"Я говорю, что они свободны." Если бы им приказали, они бы с радостью убили тебя", - тихо сказал Чернаев.

'Ты знаешь, почему они должны уйти, Черняев.'

'Что мы получаем?'

Холли с трудом подбирала слова, если мы сохраняем их и не используем, тогда нет смысла в том, что мы их хранили.

Если мы сохраним их и используем, тогда мы такие дикари, какими они нас считают. Если они уйдут, тогда нас никогда не забудут, о нас будут помнить, пока существуют лагеря. "Это то, чего ты хочешь, Холли, чтобы о нас помнили?"

"Я хочу, чтобы вас всех помнили. Если генерал-полковник уйдет, то память о вас всех будет выжжена в их умах. Если тебя никогда не забудут, власть Дубровлага сломлена.'

Чернаев, незнакомый с гневом, плюнул через стол.

"А мальчик, который умер от дизентерии, как он вписывается в схему воспоминаний?"

Холли вскочил со скамейки, его кулак перемахнул через ширину стола, он схватил за ворот туники Чернаева.

"В камере смертников в Явасе находится мужчина. Не смейся надо мной из-за воспоминаний.'

Биркин осторожно высвободил руку Холли. "Да будет так, Холли, отведи их к воротам".

В спешке Фельдштейн подошел к Холли. Его тонкие руки обнимали Холли за плечи. Девушка последовала за ним, но застенчиво, и ее рука нерешительно легла на его руку.

Часы на стене, над ящиком с едой и под разбитой фотографией президента в рамке, показывали без двадцати четыре.

Танк с грохотом выехал из казарм в Явасе.

Он выехал на главную дорогу на север, его занесло к припаркованной машине. Водителю потребовалось бы несколько минут, чтобы ознакомиться с рычагами управления, с которыми он не обращался в течение девяти месяцев.

Танк бесславно вступил в войну с машиной милиции впереди, на крыше которой вращалась синяя мигалка, чтобы расчистить движение с его пути.

Танк, может быть, и старый, но не устаревший, не для подавления восстания. Шесть снарядов для основного вооружения были украдены из арсенала. На башне был установлен пулемет калибра 50 мм. Если что-то и было не так со старым монстром, подумал водитель, то это была установка люка в башне. Резиновое уплотнение люка давно сгнило, оно протекло, и он сидел в луже воды.

Но до Барашево было всего девять километров, и плотный снег на дороге был хорош для следов.

Когда они проезжали станцию в Лесозаводе, небольшая толпа жителей деревни помахала наблюдателю в башне и приветствовала танк в пути.

"Ты повел себя с нами не так, как мы могли бы ожидать.'

Генерал-полковник прошел вдоль шеренги заключенных и протянул руку, как будто он был уходящим гостем. Наманикюренные пальцы встретились с тонкими, как кость, и грязными от фабричного масла.

Ворота открылись, сначала показался ствол пистолета, затем голова в шлеме. Ворота были достаточно широко расставлены, чтобы через них мог протиснуться один человек. Команда не стала ждать, они ушли. Генерал-полковник говорил медленнее, как будто искал ответ, который пока ускользал от него. Он остановился перед Холли. если бы ты прекратил это сейчас, после того, что ты сделал для меня, было бы снисхождение.'

"Ты не пройдешь через врата, потому что мы надеемся на снисхождение".

"Думаю, я знал это. Я не забуду тебя.'

"Прощай".

Генерал-полковник развернулся на каблуках. Ворота заскрипели, когда их захлопнули. Теперь была пустота, момент замешательства, и Холли встряхнулся, попытался стряхнуть с себя это настроение. это было правильно. Мы сражаемся с ними чисто... '

Водитель выругался на неповоротливые палки, когда остановил танк перед майором.

Майор перелез через бортик гусеницы и облупленную броневую плиту башни. Он держал в руке план лагеря.

"У нас есть еще несколько минут, прежде чем вы уйдете", - крикнул он в люк. "Я хочу, чтобы основное вооружение было готово, одно в казенной части. Они будут использовать пулеметы против вас, и вы уполномочены использовать против них артиллерийский огонь. Ты выйдешь из люка, но мы будем с тобой по радио. Я не хочу возни с этими пулеметами, если необходимо, проезжайте прямо по ним. Как только они выходят, пехота входит.

Продолжай двигаться внутрь.'

"Мы слышали, что у них в плену генерал-полковник", - сказал наблюдатель.

"Они позволили ему уйти".

Изумление стрелка.

"Кроме пулеметов, у них есть какое-нибудь огнестрельное оружие?" - спрашивает стрелок.

"Два пулемета, это их удел".

"Бедные ублюдки..." Водитель говорил сам с собой из недр танка.

"В хижине 5 очередь", - сказал Пошехонов. Он засмеялся, потому что Холли его не поняла. "Хижина 5 теперь бордель. Это предел нашего освобождения, Холли. Домашний уют для штурмовых отрядов. На полпути к хижине очередь. Она была не единственной, кто перелез через забор, ты знаешь, малышка, которая пришла повидаться с тобой.'

'Что мы начали?' Казалось, Холли прислонилась к плечу Пошехонова.

"Ты должна это знать, Холли. Из всех нас ты должен знать, что мы начали.'

Лицо Холли было близко к лицу Пошехонова. 'Пообещай мне кое-что, друг.' сейчас нелегкое время давать обещания, которые можно выполнить.'

'Пообещай мне, что позаботишься о девочке.'

"Когда?"

"Когда они нападут".

"Наш железный человек, наш лидер более чем семисот зеков, и он просит о безопасности девушки, которой не нужно было приходить?"

"Обещай мне".

Пошехонов снова попытался рассмеяться, но когда он пристально посмотрел в лицо Холли, то встретил только стальной взгляд.

"Я думаю, ты заботишься обо всех нас, Холли".

"Я забочусь обо всех вас".

"Я обещаю, Холли. Я позабочусь о девушке, когда они нападут.'

Холли игриво хлопнула Пошехонова по руке и ушла.

Рудаков выпроводил Адимова из своего кабинета.

Дальше по коридору дверь в комнату Кипова распахнулась. Рудаков увидел, как генерал-полковник последовал за комендантом в коридор. Десять минут назад генерал-полковника держали на походной кухне

...

Что происходило? Он забыл Адимова. Он поспешил по коридору вслед за двумя мужчинами.

Кипов обернулся.

Рудаков с недоумением посмотрел на генерал-полковника.

"Как это произошло?"

"Они выпустили меня, меня и летную команду".

"Почему?"

'Их лидер сказал, что если они оставят нас и попытаются использовать нас как щит, они будут животными. Он сказал, что животные будут забыты. Он сказал, что если они освободят нас, то никогда не будут забыты, никогда, пока существуют лагеря.'

'Какая им, черт возьми, польза, забыты они или нет, когда их собираются искалечить?'

"Я не знаю", - сухо сказал генерал-полковник. 'Я никогда не возглавлял мятеж.'

'Кто лидер?'

'Они все сняли полоски с именами со своих туник. Есть тот, кого можно идентифицировать. Высокий, темноволосый, свободно говорит по-русски, но с некоторым акцентом.'

"Майкл Холли..."

"Как только начнется атака, он должен быть застрелен на месте", - Кипов говорил решительно, человек, который наконец-то восстановил свое уважение в ожидании боя.

'Что ты думаешь об этом Майкле Холли?' Хрипота в голосе Рудакова.

"Я был о нем довольно хорошего мнения", - ответил генерал-полковник. На его лице была легкая улыбка, как будто он не был готов делиться своими эмоциями с незнакомцами. "У них есть Центральный комитет, и каждый человек в Комитете хотел либо использовать нас как мешки с песком, либо повесить. Конечно, я о нем хорошего мнения. Он не тот человек, которого можно недооценивать.'

"Подключи эту свою мразь к микрофону", - приказал Кипов.

Внутри караульного помещения они нашли стул для Адимова. Его усадили за стол, и Рудаков снял микрофон с настенного кронштейна. Адимов сжал микрофон так, что побелели костяшки пальцев. Он обвел взглядом стены, которые были увешаны списками и напечатанными списками охраны, приказами о дежурстве и фотографиями из досье отобранных заключенных.

Он почувствовал слабое похлопывание Рудакова по плечу.

'Это Адимов, из хижины z. Вы все узнаете мой голос. Я хочу сказать тебе сдаться. Вы были введены в заблуждение, вы были преданы своими лидерами. Через несколько минут ворота лагеря будут открыты, и те из моих товарищей, кто пожелает покинуть лагерь, могут это сделать, и им не грозит наказание..." У него не было сценария для чтения, он говорил так, как его научил Рудаков. "Товарищ политрук сказал мне, что наказаны будут только лидеры. Это ваша последняя возможность, я призываю вас пройти через врата. Друзья мои, все наши жалобы будут самым тщательным образом расследованы. Возьми этот шанс, выйди из комплекса... '

Адимов посмотрел через плечо на Рудакова, увидел удовлетворенный кивок. Его большой палец целенаправленно скользил по ножке микрофона, как будто он перевел переключатель с "Вкл." на "Выкл.".

"Это было хорошо, капитан Рудаков?"

"Превосходно, Адимов".

Голос был искажен из-за громкоговорителей на кухне.

"И танки атакуют в четыре часа?"

"Не твоя забота".

Отчаянная тишина на кухне, все взгляды прикованы к двум громкоговорителям.

"И как только начнется атака, Холли пристрелят на месте?"

"Тебе-то какое дело, Адимов?"

Внешние громкоговорители разносили слова по всему комплексу.

Затем отдаленный крик, который труднее расслышать.

"Микрофон включен..."

Рудаков теперь был близко к микрофону и кричал. Послышался звук борьбы.

"Ублюдок, тупое дерьмо... Тупой ублюдок, Адимов".

'Мне не нужен твой билет, она мертва. В письме говорилось, что она мертва. Она была мертва до того, как я ушел от... '

Громкоговорители были отключены. На несколько секунд внутри комплекса была ледяная грязь, затем зеки пришли в движение.

"Я не знала, что у него хватит мужества", - сказала Холли. "Ты можешь справиться с танком?"

"Я могу справиться с танком", - ответил Быркин.

Глава 23

Лагерь раскинулся на снежных равнинах, в изолированном месте, на котором, казалось, развевался желтый флаг заражения.

Снаружи солдаты парами и тройками своими траншейными лопатами проделывали небольшие отверстия, в которых они могли прятаться от ветра со своими винтовками, пулеметами, противотанковыми ракетными установками. Кинологи вышли со своими животными и лыжами. Майор рассказал своим ребятам, чьи дома находились в двух с половиной тысячах километров от Дубровлага, об опасных, мятежных подонках, возглавляемых западными провокаторами, которые подняли мятеж за покрытым креозотом забором. Войска не сомневались в словах своего майора. Пусть фашисты вырвутся наружу, пусть предатели пройдут через забор... На зимних деревьях не было птиц, ни одна песня не заглушала потрескивание инструкций по портативным радиоприемникам. Лагерь был обречен.

Гибель лагеря наступит до наступления сумерек, а сумерки стремительно надвигались на плоский снежный ландшафт Мордовии, как стена тумана на спокойное море.

Стрелки наблюдали за лагерем из своего гнезда на крыше административного здания. Среди зеков должно было быть отчаяние. Эти ублюдки знали, что приближается танк, они знали, что собрались силы пехоты, они знали, что их лидером был человек, отмеченный прицелами смерти.

Серый свет опускался на территорию комплекса. Были зажжены только огни по периметру. Хижины были погружены в глубокую тень. Кухня расплывалась, исчезала из поля зрения стрелков. Они с трудом следили за передвижениями людей, бегавших между хижинами, между Кухней и баней, между Магазином и Библиотекой.

Танк опоздал с прибытием. Они не хотели использовать прожектор, который был установлен на крыше административного здания, пока танк не прибудет на территорию комплекса.

Кухня была построена из кирпича и бетона, самое надежное сооружение в лагере. Там собрались все, кто не хотел участвовать в акции. Старый, бесполезный, больной. И женщины образовали одинокую группу, как будто связи в хижине 5 теперь ничего не значили. На кухне не было шуток, но стояла отчаянная, напряженная тишина, каждый мужчина прислушивался к негромким разговорам членов Комитета, которые сгруппировались поближе к дверному проему. Холли уставилась на черные пространства, зажатые между сплошным снегом и очертаниями хижин. Ждем Быркина. Быркин отправляется на свой обход и перебегает от хижины к хижине, ныряя под прикрытие темноты под сводчатыми полами.

Чернаев был с Холли и Фельдштейном. Девушка была близка с Холли, игнорируемая и безропотная.

Громкоговорители рявкали на них с высоты стен.

"... Врата были открыты. Ты должен немедленно отправиться к воротам. У тебя есть две минуты. Больше не будет возможности покинуть территорию комплекса до вмешательства военных... '

Кипов со своим криком на плацу.

"... У тебя есть этот последний шанс. Немедленно идите к воротам, положив руки на головы. Тебе не причинят вреда. У тебя есть две минуты.'

Холли огляделась вокруг, ожидая, что поднимется первый мужчина. Один человек рядом с ним с кашлем от чахотки, другой с костылем и ампутированной правой ногой, третий с дрожью от неизлечимой болезни, тот, кто не мог видеть без гротескных совиных очков.

Кто был бы первым, Холли?

Почему жукеры не двигаются? Они не могут сражаться. Они беспомощны, кровавая пища для танковой пушки.... почему они не уходят? Холли подумала о секундной стрелке, тикающей на циферблате часов, дергающейся в процессе вращения. Всего две минуты.

"Ты можешь идти... Любой из вас, кто хочет пойти. Нет ничего постыдного в том, чтобы пойти... - прокричала Холли.

Они смотрели на него в ответ. Бессловесное быдло, тихо.

'Кто ты такой, чтобы говорить им, что они могут идти?' Чернаев зашипел. "Ты думаешь, что дергаешь за все ниточки, Холли?"

Холли подался вперед, к ближайшей части сидящей массы. Он потащил мужчину с чахоточным кашлем, и хватка его рук была ослаблена. Он потянул мужчину с ампутированной правой ногой и почувствовал, как конец костыля вонзился ему в живот. Он потянул человека, который едва мог видеть, и обнаружил только мертвый для него вес. Ни один человек не пошевелился.

Холли ухватилась за тунику девушки.

"Ты иди, Морозова, ты иди".

'Нет.' Она посмотрела ему в лицо, и там были спокойствие и уверенность.

"Почему...?"

"Ты звал через стену камеры, ты звал "Не радуй их своими слезами". Пройти через врата - значит заплакать.'

Холли покачал головой. "Фельдштейн, ты уходи, ты не боец". "Лучше лечь перед танком, чем выйти сейчас".

Холли прислонился к дверному проему и закрыл лицо руками.

Ни один мужчина не должен видеть его. Боже, как они могли быть такими храбрыми? Он высвободил эту храбрость. Достаточно легко сжечь комендатуру, отравить гарнизонную воду, прорваться через два забора из колючей проволоки. Ничто в сравнении с мужеством сидеть в тесноте на полу кухни, когда безопасность манила через открытые ворота. Он почувствовал, как девушка прижалась к нему. Он почувствовал, как ее рука уверенно скользнула вокруг его талии.

"Должно быть время, когда мы пройдем через врата".

У нее был тихий, хрипловатый голос. "Не тогда, когда они говорят нам, когда они подкупают нас. В наше время мы проходим через.'

Холли неуклюже обнял девушку своей рукой.

Сквозь ее тунику его пальцы нашли твердые ребра, поиграли с ними, поднялись по ним. "До того, как ты был здесь, до того, как... что ты делал?"

"Я был пианистом".

"Когда этот лагерь перестанет существовать как тюрьма для пианиста, настанет время подойти к воротам. Когда это разрушено, когда лагерь выглядит так, как будто его никогда и не было. Когда здесь нет места для пианиста.'

Его щека покоилась на верхушке ее чепца. Он услышал натужный вой двигателя, лязг гусениц, впивающихся в лед и асфальт. Приход танка. Рев распространился по территории, по кухне, по Холли, по девушке, которая была против него.

Быркин выбежал из-за угловой стены кухни. Тяжело дыша, указывает в сторону пропасти открытых врат.

"Ты слышишь это, Холли?"

'Я слышу это.' Его рука упала с Морозовой. "Ты готов к этому?"

Быркин поморщился. "Такими, какими мы всегда будем".

Холли повернулась к девушке, ища на ее лице слабость. Только милые карие глаза, только рот, твердый в вызове. Когда он вырвался, ее рука попыталась остановить его, на мгновение, а затем ее хватка ослабла.

Вместе, держась в тени хижин, бегом по открытой местности, Холли и Биркин добрались до хижины 4. Они поползли вперед по замерзшей грязи, под половицами. Холли почувствовала запах керосина, увидела бутылки, полоски разорванного одеяла, незажженные факелы, коробок спичек.

И все время приближающийся грохот танка.

"С левой стороны, за башней, верно?"

"Вот где это... Я однажды слышал, как говорили, что, когда они въезжали в Будапешт, у них даже на завинчивающейся крышке было написано "Бензин".'

На одном уровне с ними была хижина 3, в пятидесяти ярдах от них. Если бы танк проехал прямо через ворота, он разделил бы пополам открытое пространство между двумя хижинами.

Холли протянула руку и взяла горсть одеяла. Его затошнило от запаха керосина.

|

Войска, которые должны были следовать за танком на территорию комплекса, были разделены на два отделения по обе стороны от подхода к воротам. Немного в стороне от них стоял Кипов. Отдельно, потому что он не командовал. Он мог бы носить свой шлем, он мог бы носить пистолет в руке, но не испытал бы сладкой радости от участия в первом штурме. Позже его использовали в качестве гауляйтера для управления заключенными, уже сломленными и побежденными. Его собственные люди из охраны МВД находились на целых сто метров дальше с приказом не продвигаться вперед или каким-либо образом препятствовать атаке регулярных войск. Горькая пилюля.

Он был поражен, увидев приближающегося к нему генерал-полковника.

"Ты не командуешь?" - спросил Кипов.

"Мой коллега может справиться должным образом".

"Странное решение".

"Возможно... У меня не хватает духу для этого боя.'

"Никто из нас не может выбирать свой долг", - прокричал Кипов, перекрывая грохот рельсов.

Адимов слышал приглушенные звуки танка через усиленную стену своей ШИЗО-камеры. Он лежал там, куда они бросили его, в осадке тупой боли. Сержант в Караульном помещении полностью расправился с его ребрами, почками, плотью при падении на живот.

"Старик, следующий с е л ь... Я сказал им, что танк приближается

... Я предупредил их... '

Слабый голос. "Возможно, было лучше, если бы они не знали".

"У них больше шансов бороться с этим".

"Чем упорнее они сражаются, тем сильнее они будут разбиты".

"Я пытался..

"Как бы долго вы ни пробыли в лагерях, куда бы вас ни отправили, вы будете известны за то, что вы сделали".

Адимов закрыл глаза, и его камера наполнилась крещендо продвижения танка.

"Он высокий, темноволосый. Обычно в группе из трех или четырех человек.

Очень прямой удар в спину, это выдающий удар. Как только резервуар окажется внутри, прижмите его к ногтю.'

Адъютант пополз прочь по крыше Административного здания, оставив четырех стрелков готовиться к их работе.

Когда он выглянул из-за низкого парапета, он увидел танк, приближающийся к воротам на полной скорости для двигателя в 130 лошадиных сил.

Они лежали на животах в дверях кухни. Дурацкое место, но ни один из них не пропустил бы въезд танка на территорию комплекса.

"Ты боишься?" - спросила Морозова.

"Намочил штаны, дорогой", - сказал Пошехонов.

Танк маячил между открытыми воротами. Сквозь вой двигателя они услышали треск ломающегося дерева, когда он в спешке врезался в стойку ворот с правой стороны. Пошехонов потянулся к девушке, притянул ее к себе. Черт, она чувствовала себя хорошо. Все, кто был у дверей, услышали смех Пошехонова и подумали, что им овладело безумие.

Фельдштейн и Чернаев присели на корточки у окна, выглядывая через треснувшее стекло, которое искажало бронированный корпус Т34.

Фельдштейн сказал: "Я хочу, чтобы их всех убили. Мне стыдно за себя, я хочу, чтобы каждый человек в этом танке был убит.'

Чернаев сказал, если мы побьем танк, то мне все равно. Если мы победим танк, тогда мне все равно, даже если они сбросят на нас ублюдочную бомбу.'

Тускнеющий серый свет, когда танк въехал на территорию комплекса. Серо-коричневая фигура на серо-белой земле, мчащаяся к серо-черным хижинам. Монстр, который загипнотизировал своих наблюдателей. Что-то отвратительное из времен, предшествовавших истории.

Холли держал в руке лоскутки одеяла, чувствовал, как масло скользко стекает по его пальцам. Биркин сжимал в одной руке непочатую бутылку с керосином, а в другой был незажженный факел, сделанный из кольца ткани, обернутого вокруг короткой палки. Другой мужчина держал лом. Другой бережно хранил в больших, покрытых шрамами от работы кулаках коробку спичек.

- Подожди... - прошептал Биркин.

Танк устремился к промежутку между хижинами 3 и 4.

"Подожди

Бог... как долго? Танк заслонил дуговые огни по периметру, он вильнул в снегу, выискивая цель. Ствол основного вооружения вздымался и раскачивался. Он увидел стремительное движение путей, которые он должен был расчистить, когда он бросился на платформу. Бог... За что ты держался? Биркин крепко свернулся рядом с ним.

Из-под хижины 3 донеслась резкая вспышка зажженной спички. Второй, третий.

Из-под хижины 3 раздался первый выстрел из пулемета.

Вой, бесконечный и стремительный, трассирующего снаряда, рикошетящего от бронеплиты.

Первая бутылка легко поднялась по дуге между основанием хижины 3 и резервуаром. Яркий сноп света осветил танк, его башенный номер, радиоантенну и ствол орудия. Вторая бутылка и третья изогнуты из хижины 3. Высота звука двигателя просела. Водитель знал, что он должен отойти от огня, чтобы его стрелок мог опустить ствол основного вооружения для попадания в четверть оборота.

Он повернул направо, к хижине 4, затем налево, направив ствол пистолета на источник раздражения.

Ближе к хижине 4, чем к хижине 3. Слеп к хижине 4, озабочен только хижиной 3.

Рядом с Холли вспыхнула спичка. Факел вспыхнул, загорелся, выбросил запах гари. Дым застрял в легких Холли.

Быркин бежит. Рядом с ним мужчина с ломом.

Холли вытащил себя из-под укрытия половиц хижины. Он побежал, чтобы поймать их. Двадцать ярдов до танка. Когда начнется эта чертова стрельба? Когда они начнут с крыши административного здания? Ствол опускается, опускаясь к основанию хижины 3. Пять футов до платформы над гусеницами, а танк все еще движется, и его руки цепляются за опору, и он бежит рядом с танком.

Биркин был на борту, на мгновение выпрямившись во весь рост. Бог

... и Быркин держал факел, Быркин притягивал огонь, как мотылек кровавую лампу. Человек с ломом теперь был рядом с Биркиным, отталкивая его вниз, к подветренной стороне башни. Биркин на коленях, тянется к Холли, тащит его вверх, ноги пинают разрушенные следы. Он мог слышать, как люди кричат внутри танка, слышать заикание их рации. Новый концерт стрельбы, когда винтовки в Административном блоке вступили в бой, а затем ответный выстрел из-под хижины 3, а затем более отдаленный из-под хижины 6.

Мужчина с ломом разбил свое оружие о крышку бензобака.

Холли держала кирку, прикрепленную к башенке. Он нашел смотровую щель водителя и начал заталкивать тряпки в отверстие.

"Дай мне огонь, дай мне бутылку..."

Сначала бутылку. Держа кирку одной рукой, выливаю парафин на тряпки. Он уронил бутылку, потянулся к огню. Новый звук для лома, звук пробиваемой дыры в легком металле. Холли взяла факел, дотронулась до тряпья, подпрыгнула. Быркин подпрыгнул. Человек с ломом прыгнул.

Столб пламени взметнулся в передней части танка и под стволом орудия. Холли стояла как вкопанная. Бог... они кричали. Основное вооружение выстрелило в нижние стены боковой части хижины 3.

Не мог пошевелиться ... И факел был у него в руке, и его тело было наполнено светом, а внутри танка они кричали.

Биркин выхватил факел у Холли, повалил его дубинкой на землю, затем направил пламя на разливающийся бензобак.

Должен был взорваться бензобак Т34, внутри корпуса находились пять 1100-мм бронебойных снарядов, которые должны были сдетонировать.

Вдвоем они толкнули и оттащили Холли подальше от костра танка. Он бы так и стоял там, погруженный в очарование, если бы они не забрали его. Разорвался снаряд, в воздухе засвистела живая шрапнель. Когда они добрались до дальнего конца хижины 4 и смогли укрыться за кирпичными сваями, Холли смогла опуститься на колени и наблюдать за разрушениями, которые были делом рук Биркина, бывшего старшины.

Чудовище было остановлено. Сердце света среди колеблющегося зеркала растаявшего снега. Еще один взрыв, воспламенился еще один снаряд. Хижина 3 была объята пламенем. Из-под огня выползали люди, которые стреляли из пулемета, которые бросали бутылки-приманки. И когда они двигались, они не могли стрелять, а когда они не могли стрелять, тогда одинокое орудие под хижиной 6 не могло заглушить стрельбу с крыши административного здания.

Око за око. Люди с автоматами в луче прожектора.

Зуб за зуб. Ищейка находит их.

Смерть, где твое жало? Жало - это трассирующий снаряд, который подбрасывает человека в воздух, который отбрасывает другого в сторону, который превращает оружие в бесполезный металлолом.

"У нас их танк, у них наши глотки", - сказала Холли.

Пламя из хижины 3 и танка Т34 затемнило территорию за пределами зоны действия пожаров. Прожектор двинулся дальше, в поисках новой добычи. Вместе Холли и Биркин поспешили по снегу к мужчинам, которые пытались унести пулемет. Кровь на снегу. Там была изогнутая форма, черная и бесполезная, пистолета. Один из мужчин лежал неподвижно, жизнь покинула его.

Другой корчился в танце смерти. Другой беспорядочно двигался в немом шоке от огнестрельного ранения.

Они начали долгое, ползущее путешествие обратно к Кухне.

Генерал-полковник теперь стоял рядом со своим майором. Темнолицый, суровый от гнева.

"Т а н к...?"

"Это исключено"

Отрывистая инструкция. "Заминируй их".

"Конкретная цель?"

"Случайно".

"А стрелки?" - спросил я.

"Все".

"На кухне может быть семьсот человек".

"Тогда им лучше лечь на пол".

"А пехота?" - спросил я.

"Я не собираюсь терять больше людей".

"Ты уничтожишь лагерь".

"Прежде чем я потеряю еще одного человека, я уничтожу лагерь".

Минометные снаряды лопались в трубе, вздыхали в воздухе, свистели при падении, гремели при ударе.

Пулеметы прошлись по чернильно-черному пространству под хижинами и разбили окна. Трассирующие пули были одна к четырем, красный жар, когда они врезались в постель. Солома в матрасах загорелась при первых отблесках огня.

Пули стрелков время от времени попадали в окна кухни.

Языки пламени вырывались из жилых хижин и раздувались легким ветром.

Пулемет под хижиной 6 стрелял время от времени, поскольку вся тяжесть атаки была направлена на его позицию после того, как его партнер заставил замолчать. Когда жар в той хижине, тоже горящей, стал невыносимым, убежище было покинуто. Орудийный расчет попытался долго, очень долго бежать к открытой двери склада. Они были менее чем в двадцати метрах от него, когда их обнаружил прожектор. Один человек упал. Другой споткнулся, шатаясь вошел в дверной проем. Один человек нес пулемет внутри безопасного сооружения из цементных блоков. К нему присоединился другой. Пальцами они оторвали металлическую вентиляционную ленту, устроив себе прицельный туннель у главных ворот лагеря. Их короткой очереди, плохо направленной и неточной, было достаточно, чтобы укрепить решимость генерал-полковника.

Систематически, неуклонно структура ЖК 385/3/1 разрушалась до основания минометными снарядами, пулеметными пулями и огнем. Низкие облака над комплексом окрасились в золотисто-оранжевый цвет.

Холли добралась до кухни.

В тусклом свете он мог видеть только тех зеков, которые собрались в его конце зала. Дальний конец был чернотой взрывов, стонов, плача.

"У нас здесь ранено более двадцати человек. Нам нечем их лечить", - сказала Морозова.

"Они убивают нас, Холли, нам нечем себя защитить", - сказал Пошехонов.

"Ты несешь ответственность за этих людей, Холли. Они смотрят на тебя. Сколько еще ты попросишь у них?" - сказал Фельдштейн. если вы скажете им сражаться дальше, они будут сражаться зубами, пальцами. Их жизни в твоих руках", - сказал Чернаев.

"Мы должны идти дальше, Холли. Они все равно собираются нас пристрелить. Лучше, пока мы стоим, лучше, пока мы свободны. После танка пощады не будет. Если мы сдадимся сейчас, то умрем в наручниках", - сказал Быркин.

"Ты доверяешь мне?"

"Вы завели нас так далеко", - сказал Пошехонов.

Девушка наблюдала за ним. У нее на руках была кровь.

Минометный снаряд разорвался рядом с западной стеной кухни, разбилось стекло и заскрипело дерево. Мужчина закричал. Пули застучали по кирпичной кладке. Он приведет их в ад, будет ли его волновать, если они вернутся? Медленно, осторожно Холли расстегнула его тунику. На кухне было холодно, жуткий минусовой мороз. Он вздрогнул, затем снял рубашку. На нем все еще были два жилета, которые он надел, чтобы проползти через проволоку. Второй жилет был самым чистым, самым белым. Он снял со своей кожи нижнюю жилетку. Девушка все еще смотрела на него. Он услышал резкую стрельбу из Магазина. Она посмотрела на него с состраданием, с жалостью матери. Он позволил жилету соскользнуть на пол, а затем начал снова надевать свой жилет, рубашку, тунику.

"Поверь мне..."

Он вышел из дверного проема, высоко размахивая жилетом над головой.

Прожектор поймал его.

Вдалеке раздался выкрик приказа.

Снег хрустел под его ботинками, когда он направлялся между пылающими хижинами и горящим танком к главным воротам.

Глава 24

'Рудаков... Юрий Рудаков... Я хочу поговорить с капитаном Рудаковым.'

Холли кричала в ослепительный белый свет луча, падающего на него с крыши административного здания.

Он стоял между хижинами 3 и 4, и когда его голос затих на ветру, звуки огня составили ему компанию. Стропила, которые вспыхнули и упали, треск прыгающих искр, стена, которая безумно задрожала внутрь. Он почувствовал тепло огня на своем теле, драгоценное и прочное тепло, которое, казалось, растопило холод кухни. Он не мог видеть никакого движения за пределами света прожектора, он не мог знать, что сержант-стрелок ползет обратно по плоской крыше к открытому люку и лестнице, спускающейся в здание. Его рука заныла, когда он держал ее высоко, и ветерок обернул тонкую жилетку вокруг его запястья и пощекотал кожу между перчаткой и манжетом туники.

Зеки дрались бы, пока он был с ними.

Зеки умерли бы, пока он был с ними.

Справа от него были обломки вертолета. Позади него был обгоревший остов танка.

Как далеко зайдут зеки, Холли? Они последуют за ним в ад. Будет ли его волновать, если они вернутся? Боже... На Кухне было семьсот мужчин и семь женщин, и тяжесть их жизней лежала на его плечах, отвратительная тяжесть. Не сдаваться, нет. .. он не мог заставить их сдаться. Он ждал, когда подойдет Рудаков, он стоял прямо и неподвижно с жилетом над головой.

Снова пошел снег. Быстрые маленькие вспышки, которые взлетали в луче прожектора и шипели в пламени. Он почувствовал это на своих щеках и носу. Семьсот человек, и некоторые были мертвы, и некоторые были ранены, и некоторые были напуганы. Семьсот человек, и они будут сражаться зубами и когтями.

Ты начала это, Холли...

Перед ним был Рудаков. Он вышел вперед, на орбиту луча прожектора. Его тень метнулась вперед, черный гигант на снегу, и кепка задела ботинки Холли. У него не было оружия. Его руки были сложены на животе, покоясь на ремне, которым была обмотана шинель.

"Тебе не нужен флаг, Холли. Ты можешь опустить свои руки.'

"Спасибо, что пришел".

"Не благодари меня ни за что".

Рудаков подошел вплотную. Он не выказывал страха.

"Вам нравится то, что вы видите, капитан Рудаков?"

"Вы изгнали нашего коменданта с его территории. Вы сбили наши вертолеты. Вы уничтожили наш танк. Ты уже устал от побед, Майкл Холли? Теперь ты готов к поражению?'

"Просто слова, капитан Рудаков, и слова сейчас не имеют смысла". " Это вы просили поговорить".

Холли посмотрела в лицо Рудакова, в глаза, которые теперь были лишены амбиций, гордости.

"Мужчины хотят сражаться дальше".

"Тогда они обречены".

"Я не заставлю их сдаться".

"Затем они умирают".

"Там будет резня".

'Не по нашему выбору.' если бы я не был с ними...?'

'Ты - часть их.' если бы меня не было с ними, они бы вышли.'

"Я не могу спасти тебя, Майкл Холли".

'Просил ли я быть спасенным?'

"То, что я пытался сделать для тебя, Холли, цивилизованным и гуманным способом, закончено. Ты вела себя как идиотка, Холли.

У тебя был выбор. Ты мог бы откликнуться на мою помощь, ты мог бы вступить в союз с этим дерьмом на кухне. Ты сделал свой выбор. На моем столе лежит телекс, Майкл Холли. Здесь говорится о твоем переводе. Ты поедешь во Владимир или, возможно, в Чистополь. Ты никогда не найдешь другого такого, как я. Ты плюнул в меня, ты нагадил на меня. Возможно, они застрелят тебя сейчас, возможно, они запрут тебя навсегда. Это не моя забота. Моя забота о тебе закончилась. Я был благоразумен с тобой, Майкл Холли. Как ты отреагировал? Ты плеснул в меня кофе. Ты выбрал отбросы, которые сейчас на кухне. Говорю тебе, я бы не позволил этой мрази чистить мой туалет. Ты сделал свой выбор. Мне нет нужды стоять здесь и слушать тебя.'

"Капитан Рудаков... Я хочу, чтобы человек, которого послали на Явас, вернулся сюда, - сказала Холли.

Грустная, горькая улыбка расползлась по лицу Рудакова. "Его будут судить завтра. Он будет приговорен завтра. В таком случае приговор суда был бы приведен в исполнение в течение недели.'

"Я хочу, чтобы он вернулся сюда, к нам. Я хочу, чтобы он вернулся до утра.'

"Вам предъявлено обвинение в убийстве охранника. Вам предъявлено обвинение в подстрекательстве к вооруженному мятежу и руководстве им. У тебя хватает наглости разговаривать со мной, как будто я какой-то ублюдочный переговорщик.'

"Они рассказали тебе о Кенгире, когда надевали на тебя лагерную форму

...?'

"Я не обязан тебя слушать".

"Они рассказали тебе о Кенгире?"

"Они рассказали нам о Кенгире".

"Слушайте меня внимательно, капитан Рудаков. В Кенгире был не один танк, их была дюжина. Танки вошли в состав через сорок дней, у зеков не было оружия, они легли перед гусеницами. Они сказали тебе это? Они скорее умерли, чем сдались.'

"Кенгир - это история". "То же самое будет и в Барашево, капитан Рудаков".

Рудаков схватил Холли за руку. "Ты думаешь, я главный за воротами?" После четырех вертолетов, после одного танка, вы думаете, замполит все еще командует?" это будет бойня, капитан Рудаков. Жестокий. Ужасно.

Кровавый. Лагерь, политруком которого был капитан Юрий Рудаков, станет легендой смерти. Вы будете сломлены, капитан Рудаков, уничтожены...'

"Это дерьмо..." - заорал Рудаков.

"Это правда".

'Я верю тебе.' Голос Рудакова упал, как упавший камень.

"Ты просишь меня привести этого человека из Яваса обратно в лагерь

... что ты даешь мне взамен?'

Холли закрыл глаза, крепко их сжал. Луч прожектора упал на его лицо.

"Я даю тебе конец этому".

'Будут репрессии, будут казни, таков порядок вещей. ' Если у вас есть лидер ...?'

"Ты спрашиваешь меня, уравновешивает ли лидер чаши весов. Лагерь уничтожен.'

"У тебя есть лидер, у тебя есть конец всему этому".

"Ты бы поверил в меня, Майкл?"

"Так же, как ты верил бы в меня, Юрий".

'Есть только один способ, которым лидер уравновешивает чаши весов.'

"В одну сторону".

"Я приведу человека из Яваса".

"Когда он доберется до кухни, я приду сюда".

Рука Рудакова вытянулась. Он держал две руки Холли в своих. "Я отправлюсь к Явасу".

"Прощай, Юрий".

"Они недостойны тебя, эта мразь", - тихо сказал Рудаков. я знаю, с кем стоит дружить, Я знаю семьсот человек, которые являются моими друзьями. Позволь мне узнать тебя тоже, как друга.'

"Я сделаю это сам".

"Прощай".

Холли повернулась, чтобы идти обратно на кухню. Позади него, удаляясь, слышался бодрый шаг Рудакова по снегу.

Образы каскадом проносились в его голове.

Была пара, которая состарилась в маленьком доме на узкой улочке в стране, которая никогда не могла стать их собственной.

В Лондоне была фабрика, где рабочие в комбинезонах потеряли бы привычку вслух интересоваться, что случилось с тем высоким, который уехал в Москву.

За "Слоном и замком" был паб, где в баре было тесно от мужчин, которые пили пиво и ели сэндвичи перед поездом домой, где два табурета за столиком у окна занимали руководитель и его секретарь, и ни один из них не знал о данном обещании.

Был человек, который работал высоко в Сенчури Хаус, с видом на вечернюю реку, у которого на столе появлялся новый набор папок, а на конце телефонного провода - новый набор клиентов.

В его московской квартире сейчас уютно устроился дипломат, который посоветовал бы заключенному жить в рамках системы, не брыкаться с ней, не бороться с ней.

В поезде стояла девушка, уставшая после восьми часов работы за пишущей машинкой Строительного общества, милая девушка, с которой плохо обращались.

Такими были образы в сознании Майкла Холли.

Ни один из них не имеет отношения к делу. Все важное скрывалось в запахе смерти и боли в Кухонном зале. Где еще ты найдешь таких мужчин, Холли? Где же еще, как не в кухонном зале ЖКХ 385/3/1. Вся грязь, весь мусор. Все друзья Майкла Холли. Они никогда не будут забыты.

На мгновение Холли остановилась в дверях Магазина.

Один мертв, двое живы. Он увидел блеск гильз, аккуратно заткнутых за пояс.

"Тебе больше не понадобится пистолет... Доверься мне.'

Генерал-полковник ждал Рудакова у ворот.

'Они выходят?'

"Мне нужен один час".

"Почему?"

"Ты можешь растворить смесь, ты можешь разровнять то немногое, что от нее осталось, ты можешь убить их всех. Дай мне час, пожалуйста...'

'Что он сказал?'

"Генерал-полковник, я хочу на час, на час прекращения огня.

Тогда ты увидишь, что он сказал.'

"Я могу приказать тебе рассказать мне".

"Я прошу тебя не приказывать мне. Я прошу у тебя час.'

Генерал-полковник посмотрел вниз на слякоть у своих ботинок. "Ты тоже, он тоже поймал тебя в ловушку. Он умеет убеждать. У тебя есть свой час. Всего один час, затем минометы, затем я иду с пехотой.'

"Благодарю тебя".

Кипов сидел один в своем кабинете, крепко прижав телефонную трубку к уху.

"... Я могу только повторить то, что я уже сказал вам, позиция стабилизировалась, периметр в безопасности... Я не приму этого... Мне насрать, как это выглядит из Москвы... Да, да, 111 скажи прокуратору, я скажу ему именно это. Первым делом утром он слышит, что мне насрать, как это выглядит из Москвы... Да, да, это будет закончено к тому времени, когда он доберется сюда... Не говори со мной о жертвах. В любое время, когда ты захочешь, чтобы я передал командование, это твое решение. Я понимаю твои чувства. Я хотел бы напомнить вам, что в течение двух с половиной лет под моим командованием лагерь был образцом эффективности и дисциплины.

Это было только в прошлом месяце...'

Он швырнул трубку.

Этот ублюдок даже не выслушал его. Просто визг отключенной линии в его ухе.

Он оглядел свой новый офис. Он мог бы упаковать все, что было личным для него, в один маленький портфель. Остальное будет принадлежать его преемнику.

"Моя форма - это ваше разрешение". Рудаков ударил кулаком по ладони. Он свирепо посмотрел через маленькую комнату на начальника Центральной следственной тюрьмы. 'Мне насрать на ваши процедуры. Я пришел за этим заключенным, я заберу его отсюда, даже если мне придется, блядь, тащить его за руку мимо каждого головореза в этом ублюдочном месте.'

"Твой язык оскорбителен".

"Ваше поведение препятствует. Ваше поведение будет подробно рассмотрено в моем отчете.'

'Нет необходимости в угрозах.'

"Приведи его сюда. Сейчас.'

Кто хотел связываться с КГБ? Губернатор вздохнул.

Он подтолкнул чистый лист бумаги через стол. я потребую от вас, капитан Рудаков, подписанное заявление о том, что вы взяли этого человека под свою личную опеку.'

Девушка сидела рядом с ним. Он и девушка были наедине друг с другом на полу, прислонившись спинами к стене.

Мужчины отошли, отодвинувшись на несколько футов назад, так что Холли и Морозова получили небольшое пространство в свое распоряжение. Они знали. Поскольку ему ничего не говорят в дни и ночи его лагерной жизни, зек искусен в чтении редких знаков. Когда Холли сидела с девочкой, не сказав им ни слова мужества, тогда они поняли свое поражение. Как сбрасывают змеиную кожу, так и зеки позволяют своему духу соскользнуть с их спин. Несколько человек утешали раненых в дальнем конце кухни. В основном они _ сидели на корточках на полу, ожидая. Ожидание было их ремеслом.

Ожидание было их мастерством. Зеки ждали, и они наблюдали за Холли и девушкой.

Его рука обнимала ее, небрежно лежала у нее на плече, без эмоций.

"Другого пути нет?"

"Другого способа, насколько я знаю, нет".

"Ради этих людей ты это делаешь?"

"Они это заслужили".

"Никто раньше не делал им такого подарка".

"После этого они встанут на поле битвы, и оно будет принадлежать им".

"Они никогда раньше не побеждали".

"Они заслуживают своей победы". " Если бы ты знал, что все закончится именно так...?"

"Фельдштейн спросил, начал бы я".

'Что ты ему сказал?' Я сказал ему, что я бы начал.'

"После... чего бы ты хотел от нас?'

"Только то, что ты должен быть свидетелем. Только то, что ты никогда не должен забывать. " Это все, что ты хочешь от меня, что я здесь как свидетель?"

"То, что ты видел, ты расскажешь, это ты никогда не забудешь".

"Что изменилось, Холли? Изменилась ли сегодня какая-нибудь мелочь?'

"Я не знаю ... Если был свидетель, если о нем всегда помнят, тогда изменилась небольшая вещь".

'Мне холодно, Черт возьми... Я напуган... ты не обязана, Холли

"Я должен".

"Ты боишься?" - это их единственное оружие против нас, то, что мы боимся. Если мы не будем бояться, они никогда не смогут победить нас. Как только мы пугаемся, нас побеждают.'

"Мне, Холли, мне одному, можешь ли ты не показывать страха?"

"Ни тебе, ни кому бы то ни было".

"Потому что у тебя нет страха?"

Холли вздрогнула. Его лицо было отвернуто от девушки.

Линия его зубов крепко впилась в натертую нижнюю губу, и по ней текла струйка крови.

'Ты не имеешь права просить меня об этом.' неужели для тебя нет другого места, кроме этого лагеря?'

"Когда я пришел сюда, я думал, что есть; теперь другого места нет".

"У тебя есть дом в Англии".

"Раньше у меня был дом, но теперь мой дом - лагерь". "В Англии есть люди, которые любят тебя".

"Морозова, послушай меня... Я нашел новый дом, я нашел новых людей, которых можно любить. В этом месте есть что-то милое и чудесное, чего я никогда раньше не находил. Это место, эти люди, они прекрасны для меня. Я славлю это место и этих людей.'

"Ты боишься, Холли?"

"Будь моим свидетелем, помни меня".

Ее голова лежала у него на груди, и ее волосы подпрыгивали у его подбородка в такт ее плачу.

Джип резко затормозил, когда Рудаков нажал на педаль тормоза. Это было любопытное и сбитое с толку существо, которое он привез с Яваса, человек толщиной с карандаш, у которого было зловонное дыхание. Рудаков не предложил никаких объяснений по дороге; бедняга был слишком робок, чтобы просить об этом.

Они ехали молча и на безрассудной скорости. Рудаков протянул руку через стол., сморщил нос и отстегнул наручники мужчины. Он выскочил из джипа, открыл дверь мужчины и злобно потянул его вниз, так что мужчина пошатнулся на льду.

Высокая фигура в шлеме ждала у ворот. Генерал-полковник изучил свои часы, поднес их к лицу, чтобы слабый свет падал на циферблат. Он кивнул, он принял.

Рудаков подтолкнул своего пленника к воротам. Солдат распахнул их, достаточно широко, чтобы мог пройти один человек. Рудаков указал в сторону кухни и втолкнул мужчину в помещение.

Врата закрылись.

Рудаков подошел к генерал-полковнику.

"Я хочу винтовку".

"Это была ваша сделка, один к одному?"

"Один для них всех. Остролист для всех, кто находится на кухне.'

"Он храбрый человек, твой Холли".

"Просто дай мне винтовку".

Мужчина замешкался в дверях. Он заслонил часть света, который проникал на кухню от дуговых ламп и пламени. Он остановился, как будто ему нужно было время, чтобы акклиматизироваться. Он прошел мимо сбитого вертолета и сгоревшего танка, мимо тлеющих хижин. Он вышел из камеры смертников. Он не понял предъявленного ему обвинения, теперь он не понимал сцены, которая встретила его возвращение в лагерь. Он вытянул руки перед собой, как слепой в незнакомой комнате.

Зеки наблюдали за его возвращением, они ждали Холли. С пола Холли посмотрела на мужчину в дверном проеме. Он увидел хрупкие плечи. Он увидел голодное, лишенное плоти лицо. Он увидел струпья у рта. Это было копье в его боку, гвоздь в его руке.

Холли встала. Он повернулся спиной к мужчине, наклонился, поднял девушку и несколько мгновений прижимал ее теплую и любящую к грязи своей туники. Однажды он поцеловал ее в лоб, легким и нежным поцелуем, и она задрожала в его объятиях.

"Я буду твоим свидетелем, я никогда не забуду", - сказала девушка.

Фельдштейн подошел к нему. 'Они могут восстановить хижины, но лагерь разбит.'

Чернаев стоял у него за спиной. "Слово будет услышано в каждом лагере".

Пошехонов повернулся к нему лицом. Он попытался улыбнуться, вытирая яркие струйки со своего лица тыльной стороной перчатки.

"Вспомни женщину, которая делала стойку на руках; когда ты будешь в лагере, вспомни ее..."

Холли вышла в ночь. Он задавался вопросом, столпились ли они в дверях, чтобы посмотреть, как он уходит.

Огонь теперь был слабее, близок к истощению.

Чернота вокруг него.

Бог... Я напуган.

Зачем, Холли? Для чего это было?

... Я не знаю...

Ты думала, что сможешь победить их, Холли? Ты думал, что сможешь победить в одиночку?

Я не знаю... Черт, черт, ты... Я знаю. Мы победили.

Мы победили их вертолеты, их танк и проволоку.

Они знают, что ты победила, Холли?

Ублюдки знают. Конечно, они знают.

Луч прожектора ударил ему в лицо. Он был обнажен на свету. Он был схвачен. Они знают, что мы победили.

Лежа на крыше административного корпуса, Рудаков выстрелил.

Один выстрел.

Шум отдавался эхом вдали, уносимый ветром и снегом. Он увидел, как первый из зеков вышел из дверей Кухни. Луч прожектора переместился вверх и в сторону от единственной распростертой фигуры и обнаружил растекающуюся массу людей.

Слева от него открывались ворота, лаяли собаки, слышался топот марширующих людей.

Юрий Рудаков подумал, что он должен был почувствовать чистый глоток победы. Он знал только застарелый запах пота отчаяния.

Глава 25

Первые пассажиры, сошедшие с рейса Аэрофлота, прошли в зал ожидания Цюриха. Алан Миллет порылся в своих мыслях в поисках описания, которое дал ему Сенчури. Он снова посмотрел на свои часы. Он сделал шаг ближе к стеклу

Дверь "Прибытия". Ему было жарко, но он дрожал. Он чувствовал себя как скорбящий, который слишком поздно подходит к калитке сельского церковного двора и слышит пение далекого гимна.

Он открыл файл на Майкла Холли. Он бы закрыл этот файл. Мысль о том, что он должен запечатать это, надежно связать, была его навязчивой идеей с конца февраля, когда первые сведения о событиях в Дубровлаге достигли Сенчури Хаус. Краткое сообщение от человека по имени Карпентер из Министерства иностранных дел и Содружества. "Твой человек мертв. Они проинформировали посольство, что он был застрелен во время беспорядков в лагере.

Они похоронили его на Лагерном кладбище. Мы пытались получить немного больше, но они не дают..." Телефонный звонок от девушки из советского отдела Amnesty. Мило с ее стороны, что она вспомнила о нем. "Мы получаем этот материал из лагерей - иногда мы принимаем это как Евангелие, иногда мы немного осторожны. Ходят слухи, что англичанин был вовлечен в руководство беспорядками в Барашево, и что он был убит как раз перед тем, как восстание прекратилось. Это довольно тонко, но это все, что у меня есть."Визит в маленький дом в Хэмптон-Уик и разговор в дверях со стариком, чье лицо было покрыто шрамами и постарело, и за спиной которого невидимая женщина спросила слабым дрожащим голосом, кто был посетитель. "Мы знаем не больше вас, мистер Миллет. Это ваша работа - выяснить, что случилось с нашим мальчиком. Это ты послал его.'

После звонка Карпентера он повернулся на своем стуле и некоторое время смотрел в окно на унылое течение Темзы. После сообщения об амнистии он убрал со своего стола, запер ящик и ушел домой. После визита в Хэмптон-Уик он до середины вечера бродил по улицам под проливным дождем.

Теперь рядом с ним был молодой человек, одетый в джинсы и агрессивную красную рубашку под расстегнутой легкой замшевой курткой. Рядом с ним стояла девушка с высокими, широкими скулами и дорожкой золотистых волос, падавших на плечи ее блузки.

Они тоже ждали пассажира.

Она была меньше, чем он ожидал.

На ней были узкие черные брюки, желтая майка и чистая блузка, которая когда-то была белой. У нее были большие круглые карие глаза. Ее темные волосы были коротко подстрижены на голове. Ее лицо было бледным. Она смело подошла к раздвижной двери, но когда она открылась, она заколебалась, как будто это был последний шаг в новый мир, мужество покинуло ее. Она искала друга.

Мальчик и девочка, которые ждали, проскочили мимо Алана Миллета.

'Морозова...' Ирина...'

'Алексей... 'Таша... Я надеялся... Я не знал, что ты будешь здесь.'

"На этой неделе мы встречали каждый рейс".

"Из Москвы нам сказали, что это будет Цюрих, но они не знали, каким рейсом".

Мальчик, девочка и Ирина Морозова заключили друг друга в тесные, отчаянные объятия и поцелуи. Алан Миллет чувствовал себя бессильным вмешаться в страстность приветствия. Она была пианисткой из маленького городка, она была мелким курьером самиздата, большая Мать-Россия не стала бы скучать по ней. Каждый год они выпускают нескольких таких, как она, подумал он, потому что это хорошо для их статистики, хорошо бросать вызов приезжим конгрессменам.

Сверток разорвался. Мальчик держал Морозову за руку, девочка прижалась к руке Морозовой. Как будто это было тяжело для нее, как будто этот акт был непривычен, счастливая широкая улыбка озарила лицо Ирины Морозовой, и ее голова была наклонена сначала вправо, а затем влево, когда она по-кошачьи ласково прижалась носом к мальчику и девочке.

"Мисс Морозова, могу я поговорить с вами?" Алан Миллет выступил вперед. Его рука была протянута. Он говорил по-русски.

Он чувствовал напряжение, и в его сознании возникло лицо мужчины, сидящего напротив него на низком табурете в лондонском пабе с бокалом пива и сэндвичем на обед.

Мальчик раздраженно обернулся. 'Вы журналист? Завтра состоится пресс-конференция. Информационным агентствам будут сообщены время и адрес.'

'Я должен поговорить с вами сейчас, мисс Морозова.'

Она выглядела озадаченной, и улыбка исчезла.

Девушка прищурилась, глядя на Алана Миллета. 'Она только что сошла с самолета. Ты не можешь оставить ее в покое? Ты можешь спросить у нее все, что захочешь, завтра.'

"Я не журналистка, мисс Морозова", - настаивал Миллет.

"Я из Министерства иностранных дел и по делам Содружества Великобритании.

Это эквивалент советского министерства иностранных дел.

Ты был в лагере 3 в Барашево, вот о чем я хочу с тобой поговорить.'

На лице Морозовой появился страх. Ее молчание, казалось, спрашивало, дотянулась ли их длинная рука сюда, за пределы зала таможни и выдачи багажа в Цюрихе.

"Вам нечего бояться, мисс Морозова, я обещаю вам. Вы были в лагере 3 в конце февраля...?'

"Оставь ее в покое", - отрезал мальчик.

"Мисс Морозова, вы были в лагере 3 во время бунта?"

"Ты не имеешь права задавать ей такие вопросы", - закричала девушка.

"Мисс Морозова, когда случился бунт, в руководстве был англичанин. Женская зона находится рядом с комплексом, где произошел бунт ... '

"Майкл Холли?" Тихий, нервный голос.

"Англичанина звали Майкл Холли".

"Ты знал Майкла Холли?" я был... Я был его другом. Меня зовут Алан Миллет.'

"Перед смертью он поцеловал меня. Перед его смертью я сказал ему, что буду его свидетелем, что я никогда не забуду его.

Они застрелили его, как собаку...'

"Мы пойдем и выпьем кофе".

Алан Миллет взял ее за руку. Мальчик и девочка отступили, листья на ветру.

Он занял столик подальше от стойки. Их локти лежали на столе, головы были близко прижаты друг к другу, а кофе, когда его принесли, остыл, и они совершенно не обращали на это внимания. Ирина Морозова говорила, Алан Миллет слушал. Она говорила целый час. Она рассказала о кабинете Василия Кипова, о водоснабжении гарнизона и о проделанных дырах в проволочных заграждениях. Она говорила о мире зеков, которые сели на снег, и о вертолетах, вышедших из-под контроля, и о танке, разрушенном внутренним взрывом.

Вокруг них громкоговорители передают новости о прибывающих рейсах. Пассажиры залпом допили свое пиво, допили безалкогольные напитки, побежали к "Отправлениям".

Она рассказала о здании Кухни, где мужчины были тесно сбиты в кучу, где некоторые были ранены и изувечены, где минутная стрелка настенных часов пробежала последний час.

Она говорила о поцелуе, о тишине, которая последовала за его уходом, о грохоте единственного выстрела.

"Почему?"

'Властям нужно было указать цель для их мести после того, что с ними сделали. Он выбрал себя в качестве их цели. Зеки продолжали бы сражаться за него, их бы вырезали. Они любили его за мужество, которое он придавал им.'

"Он победил, это идиотский вопрос?"

"Лагерь был уничтожен. В ту ночь пламя было видно по всей длине железной дороги Дубровлаг. На следующее утро дым мог видеть каждый мужчина в каждом лагере. Я думаю, он победил...'

"А его друзья, что с ними случилось?" Если бы вы были его другом в Лондоне, вы бы не знали людей, которые были его друзьями в Барашево. Адимов, который был убийцей, находится во Владимире. Чернаев, который был вором, находится в лагере 9, Пошехонов, который был мошенником, был отправлен в Баку в Азербайджанской ССР. Фельдштейн, который был диссидентом, отправился в политические лагеря в Перми, Быркин тоже отправился в Пермь. Это то, что я слышал. Никто из них не был казнен, все они выжили, потому что умер один человек. Капитан КГБ дал свое слово, и его слово было соблюдено.

То, что они сдержали свое слово, это тоже была своего рода победа.'

Алан Миллет мягко провел рукой по сжатому кулаку Ирины Морозовой.

"Твои друзья ждут тебя".

"Почему он был там, мистер Миллет?"

"Это не те вещи, которые я могу обсуждать".

"Почему?"

'Я не могу говорить об этом.'

"Ты послал его?"

"Я послал его... сам и другие".

Она отдернула руку. "Вы знаете, на что похоже это место, мистер Миллет?"

"Полагаю, у меня есть неплохая идея".

"И ты оставил его там?"

"Мы пытались

- Пытался?'

"Мы пытались вытащить его".

"И поскольку ты только попытался, он умер там".

"Мы сделали все, что могли".

"Выясните, на что похоже это место, мистер Миллет, потому что вы должны знать это, прежде чем посылать другого человека в Барашево".

'Я понимаю ваши чувства, мисс Морозова.' Миллет с несчастным видом опустился на свой стул. "Это был отвратительный опыт".

"В Барашево его любили. Люди, которых он раньше не знал, они любили его.'

Миллет переминался с ноги на ногу, оглядываясь вокруг. "Я думаю, твои друзья хотят пойти".

"Я хочу сказать тебе одну вещь".

"Скажи мне".

"Мы слышали выстрел. Мы вышли из кухни. Холли была мертва, рядом с резервуаром. Солдаты входили в лагерь. Зеки окружили тело Холли. Они были повсюду вокруг него. Они взялись за руки. Вокруг него было кольцо за кольцом людей. Солдаты не смогли добраться до него. Они стояли, тупые ублюдки, вокруг зеков, вокруг колец. Пришел генерал-полковник, а затем комендант, а затем замполит и сказал зекам, что они могут спать на полу фабрики. Зеки не двигались, ни один человек не пошевелился на протяжении всей ночи, даже раненые оставались в лагере всю ночь.

Двое мужчин погибли. Зеки стояли на холоде... вам знаком этот холод, мистер Миллет?... они простояли на холоде всю ночь, чтобы защитить тело. Утром, когда забрезжил рассвет, кто-то из зеков поговорил с генерал-полковником.

Они попросили его об одной услуге, они сказали, что это мелочь, чтобы поставить на чашу весов его жизнь. Я никогда раньше не слышал о генерал-полковнике, который оказывал услугу зекам. На этот раз, только на этот раз, была оказана услуга.

Когда настал день, ворота лагеря открылись, и сильные мужчины, те, что были друзьями Холли, взвалили его на плечи. Весь лагерь двинулся за ними. Они несли его на кладбище, и все зеки позади шли, взявшись за руки. Цепь так и не была разорвана. Они похоронили его на кладбище, они вернулись пешком в лагерь, они зашли на фабрику. В то утро самолетом из Москвы прибыл прокурор, и когда он прибыл в Барашево, все они работали, все были на заводе.'

"Спасибо вам, мисс Морозова".

"Он попросил меня быть его свидетелем".

Она плакала в маленький носовой платочек. Алан Миллет встал. Он оставил деньги за два кофе на столе и отошел в сторону билетных касс.

Время ожидания

Джеральд Сеймур

Пролог

Он открыл дверь и отнес тонкий пластиковый пакет для мусора к главным воротам. Кот последовал за ним, и он услышал, принесенный ветром с севера, первый выстрел.

Самолет приземлился примерно за минуту до этого, и он видел его навигационные огни и горящие выхлопные газы через окно - дом сотрясался ниже траектории полета.

Он бросил пластиковый пакет с дальней стороны ворот, на тротуар. Кот выл, потому что не мог проковырять дыру в мерзлой земле, и он услышал автоматную очередь, резкую, но далекую в ночном воздухе.

Пастор вздрогнул. Ему следовало надеть пальто, потому что пронизывающий ветер пробрал холодом его плечи и поясницу. Он услышал новые выстрелы из-за дома и завывание ветра в проводах, бьющихся о крышу дома и вокруг приземистой кирпичной башни церкви через дорогу. Она позвала его изнутри. Почему он оставил дверь открытой? Почему он впустил холод в дом? Кот метнулся к открытой двери. Он услышал новые выстрелы и увидел над остроугольной крышей дома вспышку, слившуюся с низким облаком. Он зашел внутрь, захлопнул дверь и хлопнул ладонями по рукам и груди, чтобы согреться. Далеко, на большом расстоянии, взвыла сирена. Он прошел в гостиную, выходящую из коридора. Кот уже был у нее на коленях, и он сказал ей, что на базе стрельба, должно быть, ночные учения. Она не отрывала взгляда от своего вязания: она шила маленький кардиган для новорожденной внучки, и ее лоб был сосредоточенно наморщен. Она с беспокойством пробормотала, что это была плохая ночь для молодых солдат, чтобы отсутствовать.

Пастор сидел за столом в гостиной и работал над своим обращением к предстоящему воскресенью. Он делал свои заметки, переворачивал страницы своей Библии. Она положила свое вязание под стул и сказала, что идет спать. Кот лежал на потертом ковре перед низким открытым камином. По радио тихо играли Бетховена, концерт в исполнении оркестра из Праги. Он услышал, как она поднимается по скрипучей лестнице. Там, откуда он был родом, к югу от Лейпцига и к востоку от Эрфурта, епископ сказал, что повиноваться Богу важнее, чем людям. Человеку его статуса просто сделать такое заявление, трудно смиренному пастору. Вокруг него была тишина. Он тридцать шесть лет был пастором евангелистской церкви, и цензура далась ему легко: ему нечего было сказать дерзкого, он жил в стенах системы, и каждый ноябрь ему доставляло удовольствие приезжать со своей женой из маленького промышленного городка между Лейпцигом и Эрфуртом к диким ветрам и штормам Балтийского побережья. Он приехал на три недели, чтобы освободить пастора-резидента для проведения конференций и семинаров, и он намеревался переехать сюда, когда достигнет пенсионного возраста, чтобы прожить свои последние годы на берегу моря, если будет дано разрешение. Он делал заметки для своего воскресного выступления. В своей проповеди и в своем поведении Он не сделал бы ничего, что могло бы угрожать предоставлению этого разрешения. Он точно знал, когда должен был уйти в отставку: через три дня ему оставалось служить еще двадцать месяцев.

В ту ночь недели, независимо от погодных условий, самолет с грохотом пролетел низко над базой, а затем над домом пастора, но он никогда раньше не слышал выстрелов ночью. Он прислушался, не раздастся ли еще стрельба, но ничего не услышал. Он выключил радио, присел на корточки перед камином и нежно погладил кошку. Он допил остатки кофе из чашки и отнес ее на кухню в задней части дома. Он встал у раковины и сполоснул чашку, вода была ледяной на его руках. Он услышал грохот пулемета, затем снова сирену и еще несколько одиночных выстрелов.

Пастор медленно поднимался по лестнице. Его жена хрюкнула во сне. Спальня была погружена в темноту. Он пошел в ванную, чтобы вымыть лицо и подмышки, а также почистить зубы. Из крана полилась вода, и он расстегнул пуговицы на своей рубашке.

На окне ванной в задней части дома не висели занавески, и при дневном свете отсюда открывался прекрасный вид, лучший вид из дома. Из окна ванной комнаты он мог видеть тускло освещенную и пустую площадь, вокруг которой были построены двухэтажные бетонные квартиры. Он мог видеть узкую дорогу, которая спускалась к береговой линии, и старые дома, выходящие фасадами на дорогу. Он мог видеть ободранные ветром деревья, которые образовывали стену между сообществом и пляжем, и старые пирсы. Вода за окном была в белых пятнах, и пена от кильватерного следа лодки рассекала воду. Местные жители называли воду Зальцхафф, и он посмотрел через нее на темные очертания полуострова. Он никогда там не был: заведение было закрыто для местных жителей. Полуостров был военным лагерем.

Поднимался колеблющийся свет. Оно было поглощено облаком. Вспышка вспыхнула, была приглушена облаком, затем ярко осветила воду. Прежде чем оно шлепнулось вниз, другое взлетело, лопнуло, и еще одно. Больше нет тьмы над Салцхаффом. Это была панорама, созданная для его развлечения. Вода из-под крана с бульканьем стекала в канализацию, игнорируемая.

Он увидел маленькую рыбацкую лодку, раскачивающуюся на волнах, Он увидел каскад сигнальных ракет. Он видел линии ряби от трассирующих пуль, когда они вылетали из береговой линии, красные дорожки, умирающие в воде, казалось, выслеживали цель.

Тогда ему следовало закрыть кран, забыть об умывании лица и подмышек и о чистке зубов. Он должен был выйти из ванной, пересечь лестничную площадку и закрыть за собой дверь спальни. Он должен был повернуться спиной к блеску сигнальных ракет над водой Зальцхаффа, и линиям трассирующих пуль, и кильватерному следу рыбацкой лодки, приближающейся к тому месту в воде, где погибли пули. Ему следовало пойти в спальню, где спала его жена, и зарыться глазами и ушами в жесткие подушки.

Вода потекла в таз. Он перегнулся через нее и открыл окно, чтобы лучше видеть. Ночной холод был для него ничем. Он понял. Это не было упражнением. Это не было тренировкой для молодых солдат базы. Он наблюдал.

Линии трассировки лениво сходились из четырех-пяти точек на полуострове. Они заперлись вместе там, где умерли. Рыбацкая лодка повернула к этой точке. Порыв ветра с полуострова донес до него усиленный крик, озвученный через микрофон. Линии трассировки были обрезаны, словно в ответ, их жизнь ушла. Маленький прожектор с рыбацкой лодки осветил залежи.

Его глаза были старыми и усталыми. Он снял очки с носа и сильно вытер их о подол рубашки. Теперь он мог видеть более ясно. Конус от прожектора поймал, удержал, потерял, поймал снова и снова удержал в покачивающейся форме в воде. Он увидел, как рыбацкая лодка описала круг, а затем остановилась, лениво покачиваясь в воде. Он увидел фигуру, поднятую на борт. Лодка развернулась и направилась обратно к пирсам. Они находились на окраине города, отделенные водой Зальцхаффа от полуострова и военной базы... Это был еще один момент, в который пастор мог закрыть окно, перекрыть кран, пойти в спальню и устроиться рядом со своей женой. Он бы ничего не увидел и не узнал... Рыбацкая лодка быстро приближалась к берегу, оставляя за собой кильватерный след, ее двигатель урчал.

Он увидел, как мужчина спрыгнул с лодки на настил центрального пирса, взял брошенную ему веревку и закрепил ее за сваи пирса. Пятеро мужчин стояли в передней части рулевой рубки и смотрели вниз из своего круга, рыбаки, добывшие трофейный улов, и он услышал слабую рябь, когда поднялся ветер, как будто они смеялись. Они стояли перед белым светом фонаря в рулевой рубке, и их тени отбрасывались на пирс и пляж.

Пастор наблюдал.

Они согнулись, все вместе. Они подняли свой трофейный улов. Они схватили молодого человека за одежду и за волосы. Его тело было хрупким, и он, казалось, вздрагивал, как будто в нем пронзала сильная боль. Они потащили его через пирс к береговой линии, где пляж был завален высохшими водорослями, оставленными последним штормом. Часы на церковной башне пробили час. На дороге в конце пирса стояли две машины. В их салоне горел свет, а двери были распахнуты настежь. Часы на церковной башне пронзительно пробили в ночи. Четверо мужчин потащили молодого человека к машинам, а пятый, высокий, с властной походкой, подошел сзади и жестами давал указания. Молодой человек казался раненым, или, может быть, это было истощение от времени, проведенного в воде, но его ноги болтались по доскам, и если бы они не держали его, казалось, что он упал бы. Часы на церковной башне молчали, минуло десять. Они были в конце пирса, они были рядом с машинами.

Пастор ясно видел это... Было бы намного лучше, если бы он ничего не видел, ничего не знал...

Глава первая

Они плелись позади.

Полковник руководил, поздравлял и делал комплименты звездному аттракциону. Надзиратели шли рядом со своим человеком, самодовольные от удовлетворения.

Перри Джонсон позволил им идти вперед, Бен Кристи остался со своей специальностью. Вечерний дождь бушевал против них. Он знал, что старина вот-вот выйдет на сцену, ему было немного жаль его, он остался с ним, чтобы подставить плечо и ухо. Все прошло хорошо, аплодисменты стоя. Правда, только дегустатор, а американцы были более крупными игроками - они получали больше, когда мужчина отправлялся в Вашингтон. Но, несмотря на все это, это был дегустатор, Бен мог распознать качественный материал, подобный которому редко попадался у них на пути, и он был немецким. Три уоррент-офицера и два сержанта, присутствовавшие на брифинге, держали зонтики над гостем и полковником, бригадиром и гражданскими служащими, которые приехали из Лондона. Это был ритуал - проводить почетного посетителя в офицерскую столовую в конце дня.

Они не были в двадцати пяти шагах от блока В, даже в двухстах ярдах от бардака, когда бедный старый Перри, динозавр, начал выводить это из своего организма.

"Посмотри на него, такой чертовски самодовольный. Забудьте прошлое, прижмитесь все вместе... Я доверял ему настолько, насколько мог, пинал его, Они были коварными, они были отвратительными. Раньше, когда я был в Берлине, я лежал без сна по ночам, не мог, черт возьми, уснуть из-за них. Подталкивать, прощупывать, испытывать нас, каждый день, каждую неделю, каждый месяц. У ворот бригады были свои существа, чтобы сфотографировать нас, когда мы входим и выходим, снять наши номерные знаки. Раньше платил мусорщикам, чтобы они выносили мусор из лагеря, затем относил его в камеру хранения на станции скоростной железной дороги, и они забирали его обратно через стену, просеивая каждый мы выбросили последний клочок бумаги, заголовки для заметок, номера телефонов, подписи и звание. Пришлось нанять жителей Западного Берлина, граждан Германии, нескольких очень порядочных людей, но крайне важно, чтобы мы рассматривали их всех как потенциальных коррумпированных предателей, хороших женщин в библиотеке или просто убирающих ваши покои, пришлось обращаться с каждым из них как с грязью. Подбрасывать к нам "перебежчиков", бросать "беженцев" к нам на колени, надеясь скрутить нас, издеваться над нами. Познакомился с прекрасными и мужественными людьми, но вынужден был обращаться с ними как с лживым дерьмом. Раньше, чтобы перейти границу, гарантированный доступ по Соглашению четырех держав, они наблюдали за тобой. Ты был один, вышел из своей машины, темно, на тебя набросились четверо головорезов и избили, о чем ты будешь вспоминать месяц... Хладнокровные ублюдки. Говорю вам, мне нравятся нравственные люди, я могу справиться с аморальными людьми, если потребуется. Что я нахожу злом, так это "аморальность", отсутствие стандартов и принципов, это были они. Вы работаете против штази и начинаете подозревать человека, немца или британца, который сидит рядом с вами в столовой. Постоянно начеку ... но сейчас это не имеет значения, потому что мы все чертовы приятели... Вы не были в Германии в старые добрые времена - в Белфасте, не так ли? С Белфастом все в порядке, но сердцебиением Корпуса была Германия. "Достаточно простая жизнь, будь то в Зоне или Берлине - мы противостоим врагу. Угрозой, конечно, были советские военные, но настоящим врагом было Министерство государственного управления, сокращенно Штази. Штази были тайной полицией бывшей ГДР. Они вышли из наследия гестапо и из тренировочных лагерей КГБ. В сборе разведданных, в контршпионаже они были блестящими и безжалостными. Они измучили боннское правительство, они доставили нам адскую головную боль. Они были сливками... Не думай, что я сентиментален. Они не играли по нашим правилам, ничего Квинсберри. Их правилами были запугивание, коррупция, страх, манипулирование личностью, разрушение человеческой личности. Настраивайте мужчину против его друга, женщину против ее мужа, ребенка против родителей, без зазрения совести. Они разводили психологический террор, свою специальность, и если это не удавалось, они возвращались к знакомому бандитизму - пыткам в подвалах, изоляторам и убийствам. То, что обескураженная, потерявшая надежду Восточная Германия продержалась более двух лет, было благодаря Штази. Они поддерживали этот режим гериатрии на ногах в течение сорока пяти лет..

"Они немного потанцевали с тобой, не так ли, Перри?"

"Не обманывай меня, молодой человек... Общение с "новыми" друзьями застревает у меня в горле, как кость в глотке. В Германии есть поколение, которое пострадало от Штази. На их руках кровь. На что я похож? Эмоциональный старый пердун? Вероятно, я... Итак, Стена рухнула, и сто тысяч штатных сотрудников Штази просто исчезли с лица земли, за исключением очень немногих. Немногим было что предложить возникшей великой Германской империи. Контрразведка в Ростоке, в постели с советскими военными. Конечно, этому ублюдку есть что предложить."

Они последовали за группой в столовую. Прапорщики и сержанты покинули запретную территорию. Из конца широкого коридора донесся заливистый смех и голоса, доносившиеся из бара. Они встряхнули пальто. Не похоже на беспорядок кавалерии, артиллерии или инженеров, никаких батальных картин, никаких висящих портретов людей, награжденных за храбрость, ничего, что указывало бы на прошлые успехи. Полковник, гость и сопровождающие гостя отошли к окну вместе с бригадиром из Лондона и государственными служащими.

Громкий голос: "Перри, будь хорошим парнем, проложи туннель через эту стоянку. Я знаю, чего мы хотим."

Перри Джонсон, бедняга, довольный тем, что было использовано нелепое имя, подошел к своему полковнику, принял заказ на напитки, беспомощно посмотрел на толпу, соревнующуюся за единственного стюарда бара. Он вышел из игры, пришел к Бену Кристи. "Это похоже на кровавый вечер игры в лото. Почему включен только один парень? Позовите сюда Барнса."

Кристи повернулась и поспешила к двери. Он услышал, как Перри крикнул, что подкрепление в пути, тупой ублюдок.

Он бежал под дождем мимо кварталов F и H, мимо унылых маленьких переносных кабинок. Он побежал по коридору к G/3/29.

Она была за своим столом. Он был очищен. Там была аккуратная стопка писем, которые нужно было подписать, была записка о входящих и исходящих телефонных звонках. Его собака сидела у ее колен, держа под лапами оберточную бумагу от пакета с печеньем.

"Все в порядке, капрал? Никаких кризисов? Немного затянулось..."

Она пожала плечами, не ее дело, если это продолжалось всю ночь. Почему должны быть кризисы?

"Пожалуйста, в этой кают-компании не хватает тел. Майор Джонсон был бы очень признателен..."

Она была невыразительной. "Ждал тебя, думал, ты сможешь".

"Нельсон был в порядке? Извините..."

Она стояла, снимая пальто с крючка, затем приглаживая волосы. "Оставайся там, большой мальчик. Конечно, он был хорош."

Она заперла наружную дверь, пошла за ним.

"Извините... Как ты узнал, что мы захотим тебя?"

Они вышли под вечерний дождь.

Она сказала категорично: "Администрация подключила аудиторскую группу, они работают толпой. Вот и майор Уолш уходит - напитки без кокаина выводят их из себя. Капрал из столовой, прыщавый, у него грипп. Пенни в отпуске..."

Он усмехнулся. "Это будет черный день, самый темный, капрал, если тебя когда-либо повысят".

"Просто пытаюсь делать свою работу. Как все прошло?"

Начало ее дня прошло по тому же четкому распорядку, что и каждое рабочее утро. Было шестнадцать минут восьмого, когда капрал Трейси Барнс отперла внешнюю дверь корпуса G / 3, прошла по пустому коридору и вторым ключом вошла в комнату 29. Она всегда была в G / 3 /29 до двадцати минут восьмого. Остальные - майор Джонсон, капитан Кристи, уоррент-офицеры, сержанты и клерки - должны были прибыть в G / 3 до девяти. Она ценила это время для себя: она всегда говорила, что это давало ей шанс получать удовольствие от каждого дня.

Она поставила чайник. Своим третьим ключом и зная комбинацию, она открыла сейф. Она держала в нем кофе, чай, печенье и яблоки. Комнаты G / 3 были домом для подразделения разведывательного корпуса в казармах Темплер, Эшфорд, графство Кент, занимавшегося исключительно вопросами РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ / ВОЕННОЙ / АНАЛИТИКИ, и они были царством капрала Трейси Барнс. Чайник вскипел. Она похрустела печеньем и откусила яблоко. Это было ее место. Она могла дотронуться до любого листа бумаги, любой карты, любой фотографии в стальных картотечных шкафах, запертых на висячий замок в кабинете майора, кабинете капитана и в закутке между ними, где она работала. Она могла быстро просмотреть банки информации, хранящиеся в компьютерах G / 3, которые связывали казармы Темплер с лондонскими офисами начальника военной разведки и базой в Нью-Бедфордшире в Чиксэндсе. Она знала каждый код, который необходимо набрать для безопасной передачи факса. Они сказали ей, майор Джонсон и капитан Кристи, что она незаменима.

Капля воды собралась на потолке рядом с лампой дневного света, упала и забрызгала линолеумный пол.

"Чертов ад", - сказала она. "Это гребаный предел".

Крыша всегда протекала, когда дождь шел с востока. Она увидела, как накрапывает еще одна капля, и дождь сильнее забарабанил по окнам. Она запирала сейф - сейф всегда должен быть заперт, когда секция оставалась без присмотра, - она собиралась спуститься по коридору в прачечную за шваброй и ведром, когда зазвонил телефон. Начало ее дня.

За пределами офиса, под дождем и мраком, гуляя, было так приятно поговорить с ней. Разумный, рациональный - просто разговор без офицерских погон и капральских нашивок. Дождь пролился на золото волос Трейси Барнс, и блики превратили их в драгоценные камни.

"Медленно начинается, спасибо полковнику. Нам пришлось выслушать его лекцию о российской военной угрозе, тамошнем хаосе и анархии, огромной обычной и ядерной мощи, но без политического руководства, которое могло бы контролировать палец на спусковом крючке. Казалось немного отдаленным - я должен тебе сказать?"

"Доставляй себе удовольствие".

"Это портрет русского, который является распутиным министра обороны - он был дружен с парнем из Штази еще в старые добрые времена холодной войны. Кажется, что сегодня министр не сморкается и не вытирает зад без разрешения своего штабного офицера - он Рыков, Петр Рыков, бывший военный в Афганистане и бывший командир ракетной базы в бывшей Восточной Германии, и вы могли бы написать на открытке, что у нас есть на него. Наши кладовые пусты, и немцы приходят с приятелем Рыкова, выставляя его напоказ как качественное племенное животное - мотивация Рыкова, амбиции Рыкова. Если бы военные захватили власть в России, то этот Рыков был бы на полшага позади своего министра и шептал бы ему на маленькое ушко. Правда - может быть больно это говорить - the German chum был высококлассным источником Humlnt, лучшим, что я когда-либо слышал... Перри страдает, думает, что мы ужинаем с Люцифером. Вы бы знали о Штази - вы были в Берлине, да?"

"Когда я был ребенком, первое назначение, просто клерком... Приятные новости для вас, капитан. Они записали вас на ускоренный курс сербохорватского языка, это означает, что вы забронированы для Боснии. Миссис Кристи будет очень взволнована, да? Я имею в виду, ей придется присматривать за собакой."

"Черт возьми".

"Это у тебя на столе".

Они подошли к внешней двери кают-компании. Он забыл себя. Он открыл тяжелую дверь, чтобы она прошла первой.

Она осталась на месте. Он покраснел. Чертов офицер и чертов сержант младшего ранга. Он прошел, и она последовала за ним. Пальто сброшено на стул в коридоре. Они попали в шум.

Перри Джонсон прогремел: "Спасибо, Бен. Они умирают от жажды и неугомонны - капрал, заказывайте три "Гленливета", лед и лимонад для наших гостей, семь джин-тоников, два апельсиновых сока, один со льдом, пять сортов пива. Тебе понадобится поднос."

Кривая улыбка на ее лице, на грани дерзости. "За чей счет, майор? На твоем?"

Она ушла. Бен наблюдал за ней. Он подумал, что она пнула капитана Уилсона в голень. Определенно, она толкнула локтем капитана Доусона. Он увидел, как она протянула руку за спину майора Донохью и похлопала его по правому плечу, а когда он повернулся направо, она проскользнула мимо его левого бедра. Она была впереди, положив руки на перекладину и потягиваясь.

Она поймала руку стюарда, удержала ее. Бен мог бы похлопать ее. Без обиняков, она была великолепна. Он моргнул. Офицер и капрал, женатый офицер и одинокий капрал, это погубило бы его и погубило бы ее... Югославия. Ребята, которые побывали там, сказали, что это было действительно ужасно, сказали, что Белфаст был сущим пустяком по сравнению с годом в Сараево, Витезе, Тузии... Черт. Он звонил Триш той ночью

Черт... Она была крошечной из-за объема подноса. Он думал, что если попытается помочь ей, то просто встанет у нее на пути... Были бы все обычные слезы с Триш... Должно быть, дело было в ее туфле, но майор Донохью отступал, и снова туфля, потому что капитан Уилсон давал ей пространство ... и Айриш будет кричать, когда он начнет говорить о том, что она должна присматривать за чертовой собакой... Она направилась к Перри.

Полковник и государственный служащий встали по бокам от немца. Немец стоял к ним спиной. Руки потянулись, чтобы схватить стаканы с ее подноса. Она была всего лишь капралом, поэтому ее не поблагодарили, и она им больше не понадобится. "Счастливый час" майора Уолша закончится через десять минут, и счет в его баре закроется, тогда будет пробел. Он увидел, как двое охранников взяли свои напитки, а затем полковник. На подносе только один напиток - последний "Гленливет" со льдом и лимоном. Полковник тронул немца за руку. Трейси казалась карликом за спиной немца. Он повернулся в середине разговора, улыбаясь.

Бен видел их обоих, немца и капрала Трейси Барнса.

Ее лицо застыло, глаза сузились.

Немец потянулся за стаканом, любезно улыбаясь.

И лед на ее лице треснул, ненависть. Ее глаза горели отвращением.

Стакан полетел ему в лицо вместе с подносом вместе с ним.

Немец пошатнулся.

Полковник, надзиратели и гражданские служащие были неподвижны, как статуи.

Капрал Трейси Барнс бросилась на немца, и он упал на ковер в столовой.

Ее тело, лежащее поверх его, было сплошным пятном из ударов ногами и коленями, локтями, тычками и царапинами.

Прошипела с ядом кошки: "Ты чертов ублюдочный убийца!"

Бен Кристи наблюдал. Ее юбка задралась, когда она снова и снова ударяла коленом в его интимные места. Она держала в пальцах волосы его бороды и била его головой, снова и снова, об покрытый ковром пол.

Пронзительный женский крик о возмездии: "Черт возьми, убил его, ты, ублюдок!"

Кровь на ее руках, кровь на ногтях, а немец кричал и был беззащитен. Ее большой и указательный пальцы ткнули в его закрытые глаза.

Взвыл, торжествуя месть: "Как тебе это понравилось? Кровавый ублюдок-убийца! На что это похоже?"

Только ее голос, только ее голос в тишине. Надзиратели отреагировали первыми.

Рубящий удар по задней части шеи, пинок под ребра. Надзиратели оттащили ее подальше, отбросили в сторону.

Немец истекал кровью, задыхался, съеживался от шока.

" Он услышал хриплый крик Джонсона: "Вытащи ее, Кристи. Посадите сучку под замок."

Их сжатые кулаки, стоящие над своим мужчиной, свернувшимся кольцом, были надзирателями.

". Он начал свой день чертовски замерзшим и чертовски уставшим.

****

Джулиус Гольдштейн не знал ничего более убогого, чем коммерческий аэропорт зимой, когда пассажиры прибывают на первые рейсы этого дня. Они текли мимо него, деловые люди и государственные служащие, либо полусонные, либо полуодетые, либо с порезами от бритья на горле, либо с размазанной помадой, и они принесли с собой дерьмовый холод и стряхнули снежные узоры со своих ног и плеч.

Он вглядывался в темноту, подсвеченную оранжевым светом, и каждая машина и такси демонстрировали яростный снежный ливень. Конечно, этот ублюдок опоздал. Это был стиль ублюдка - всегда опаздывать. Ему удалось быть пунктуальным, и Рауб прибыл в Темпельхоф вовремя, но этот ублюдок опаздывал. Он устал, потому что в четыре в маленькой комнате в задней части дома его родителей сработал будильник. Его матери - а ему было двадцать девять лет - не нужно было вставать, надевать толстый домашний халат и готовить ему горячий кофе, но она это сделала. И его отец спустился вниз, в холод вышел из кухни и, ссутулившись, сел за стол без разговоров, но был там. Его мать приготовила кофе, а отец сел рядом с ним, потому что им постоянно нужно было демонстрировать, как он считал, свою гордость достижениями своего сына. Источником их гордости, признанной за чашечкой кофе и молчаливым присутствием за кухонным столом, было то, что их сын был младшим чиновником в Управлении по защите Конституции. Неплохо для маленького еврейского мальчика - может быть, просто знак, чтобы улучшить статистику государственной занятости евреев, но он добился своего, и они источал гордость. Всего одна ночь в Хельмштедте со своими родителями, доставившая им удовольствие, и ценой этого для Юлиуса Гольдштейна стало то, что он был на автобане в половине пятого, стуча молотком по покрытой песком дороге в Берлин и Темпайхоф, двигаясь на дурацкой скорости, чтобы быть уверенным, что не опоздал. Его мать сказала, что ему будет холодно, и суетилась вокруг него, пыталась надеть на него отцовский шарф, висевший на крючке на кухонной двери. На нем не было ни шарфа, ни галстука, а его рубашка темно-синего цвета была расстегнута на шее, так что была отчетливо видна золотая звезда Давида, свисающая с тонкой золотой цепочки. Он не пошел в синагогу. Он был в Израиле всего один раз, семь лет назад, и возненавидел его. Он носил цепь и Звезду Давида как свой личный маленький жест по отношению к прошлому. Это заставляло их извиваться в офисах в Кельне.

Рауб стоял рядом с ним и досадливо присвистывал сквозь зубы, поэтому Гольдштейн улыбнулся, как будто не было никаких проблем с опозданием этого ублюдка. На Раубе было пальто цвета красного дерева, шелковый шарф, костюм в полоску и белая рубашка, и Гольдштейн знал, что наденет Рауб, поэтому он надел повседневную уличную обувь, дизайнерские джинсы, куртку-анорак и рубашку с открытым воротом. Рауб был при галстуке, Гольдштейн носил Звезду Давида. У Рауба был атташе-кейс из полированной кожи, у Гольдштейна через плечо была перекинута холщовая сумка. Они вызывали рейс, последний звонок. У Рауба были билеты и посадочные талоны.

Такси остановилось перед стеклянными дверями, где останавливаться было запрещено, водитель потянулся за своей платой за проезд, его лицо светилось от удовольствия. Это был бы хороший совет, потому что это были бы не собственные деньги ублюдка, потому что они пошли бы на расходы, а для этого ублюдка, имеющего высокий приоритет, расходы были глубокой черной дырой. Ублюдок вышел из машины, сделал несколько шагов к стеклянным дверям, которые распахнулись перед ним, и Гольдштейн снова вздрогнул, когда его охватил холод, а снежный вихрь осел на его лице и руках.

Гольдштейн и Рауб были надзирателями из BfV: они были сопровождающими из контрразведывательной организации.

Он был крупным мужчиной, таким же высоким, как Рауб, и выше Гольдштейна, с широкими плечами. Он держал спину прямо, как будто стоял на плацу и командовал младшими солдатами, и высоко держал голову. Его светлые волосы были аккуратно причесаны, борода аккуратно подстрижена. Он перемещался между своими наставниками непринужденным шагом высокомерия, и Гольдштейн счел это классным поступком. Они прошли прямо к началу очереди, задержавшись у стойки достаточно надолго, чтобы Рауб и Гольдштейн могли показать девушке свои паспорта и удостоверения личности. Не дождался ее разрешения, прошел дальше. Он никогда не торопился. Они следили за огнями и индикаторными досками. Они вылетели первым за день рейсом из берлинского Темпельхофа в лондонский Хитроу...

Эрнст Рауб хотел бы сказать: "Это не вмешательство, доктор Краузе. Это не Аэрофлот. Есть два ножа..." Он сказал: "Для завтрака в самолете яйцо очень вкусное".

В природе его работы было быть вежливым с этим человеком, но он презирал его. Он думал, что мужчина ел как свинья.

Ему хотелось бы сказать: "Имея два ножа, ты можешь использовать один для омлета, а другой для рулета и джема..

Он сказал: "Лично я предпочел бы джем из летних фруктов мармеладу, но мармелад вполне приемлем".

Они сели в бизнес-класс. Гольдштейн, ужасно одетый, стоял у окна, затем Краузе. Эрнст Рауб сидел через проход, но после того, как стюардесса прошла, он наклонился к мужчине.

Он хотел бы сказать: "В Lufthansa всегда есть два ножа, стандартный или бизнес. Им не хватало ножей в Интерфиуге и Аэрофлоте?" Он сказал: "Всегда намного лучше, когда у тебя внутри завтрак. Тогда ты сможешь посмотреть миру в лицо."

Они были такими невежественными, эти люди, им так не хватало искушенности. У Эрнста Рауба был друг в Кельне, в армии, но на прикреплении к BfV, который рассказал ему, что когда таких людей, как Краузе, принимали в Академию внутреннего руководства Бундесвера, они были настолько наивны, что не знали, как пользоваться банком, как купить страховку, не знали, как выбрать бутылку вина к ужину. В Кельне, за кружкой пива и барбекю со своей семьей и семьей своего друга, он обычно трясся от смеха, когда ему рассказывали, какими жалкими были эти люди.

Он откинулся на спинку кресла, самолет был устойчив и летел над штормовой турбулентностью, закрыл глаза. Он поцарапал солнечный ожог на лице, но шелушение кожи на плечах было хуже, усугублялось новой рубашкой, которую он надел. Две хорошие недели с женой, за мальчиками присматривают ее родители, на Сейшельских островах... но там было меньше немцев, чем когда они отдыхали на островах шесть лет назад, потому что слишком много денег утекало из западной Германии в болотистую яму восточной Германии, слишком много денег уходило этим людям, которые не знали, как работать, и не знали, как пользоваться другим ножом для приготовления яиц, булочек и мармелада

" " " Эрнст Рауб не мог критиковать этого человека, должен был только подсластить его. Эрнст Рауб, шестнадцать лет проработавший в Управлении защиты государства, слишком много раз заходил в здания боннских министерств, чтобы опечатывать кабинеты и письменные столы, картотечные шкафы, компьютеры и банковские счета, уводить младших чиновников в комнаты для допросов, чтобы зачитать обвинение в шпионаже серолицему, дрожащему негодяю. Он слишком много раз слышал рыдающие и заикающиеся признания и слишком много раз имена тех, кто скомпрометировал и погубил этих младших чиновников, негодяев. Это унижало его, сопровождать и присматривать за доктором Краузе, но этот человек, должно быть, был сладкоречив, этот человек был золотым самородком.

В лондонском аэропорту Хитроу не было никаких формальностей. Их сняли с рейса раньше других пассажиров и спустили по открытой лестнице на перронную площадку, где их ждали две машины без опознавательных знаков..

В полном отчаянии майор Перри Джонсон шел под дождем, опустошенный, к гауптвахте.

Каждый образ, отчетливо возникавший в его сознании, был хуже предыдущего.

****

Полковник стоял на коленях рядом с доктором Дитером Краузе. "Я действительно не могу достаточно извиниться. Я совершенно опустошен тем, что случилось с гостем Корпуса. Я могу только сказать, как искренне сожалею я и все мои коллеги об этом довольно позорном и необоснованном нападении. Я обещаю, даю вам слово, доктор Краузе, что докопаюсь до сути этого дела и что виновник будет сурово наказан."

Полковник попытался коснуться плеча немца, но младший надзиратель, желтоватый еврейский мальчик, тот, который пнул капрала, заблокировал его руку.

Полковник встал, а охранники остались рядом со своим человеком, на лице старшего из них была презрительная гримаса. "Немедленно, капитан Доусон, отправьте доктора Краузе и его людей в медотсек. Я хочу, чтобы его лечили, за ним присматривали. Я хочу для него самого лучшего. Ну, давай, расшевели себя, чувак." И капитан Доусон, как во сне, выплыл вперед, протянул руку, чтобы поднять немца на ноги, и был оттолкнут в сторону. На лице немца была кровь, и он шел согнувшись из-за ударов в половые органы.

Полковник повернулся к мужчинам и женщинам в столовой. Они стояли, сидели в тишине шока. "Мне не нужно говорить вам, как мне стыдно, что такой инцидент произошел в нашей столовой с нашим гостем. Если кто-то сочтет это подходящей темой для сплетен внутри или за пределами наших казарм, то этот человек должен знать, что я сдеру с них кожу заживо." Он бросил вызов им всем: бригадиру из Лондона, гражданским служащим, офицерам, у которых были последние бесплатные напитки в "счастливый час" майора Уолша, и бармену.

Полковник намеренно подобрал с ковра поднос, разбитый стакан, кубики льда, два ярких ломтика лимона и отнес все это Джонсону. На бордовом и белом ковре с узорами осталось лишь небольшое пятно, как после уличной поножовщины, так мало говорящее о том, что произошло. Он передал поднос Джонсону, который держал его дрожащими руками. "Я полагаю, Перри, ты несешь ответственность за то, чтобы разобраться в этом беспорядке. Я хочу, чтобы ваш отчет был представлен мне в течение двух часов. Твой капрал, твоя ответственность. Ты не пожалеешь розги, Перри. Уважаемый гость подвергся жестокому обращению, пользуясь гостеприимством Корпуса, поэтому вам следует подумать о необходимости предоставить чертовски хороший ответ. Что, черт возьми, это было?"

Полковник позволил ему отнести поднос к бару, затем прогремел у него за спиной: "Возможно, ты сочтешь необходимым, Перри, после того, как отчитаешься передо мной, разыскать майора Уолша и принести ему свои личные извинения - потому что она твой капрал и ты несешь ответственность - за то, что испортил то, что должно было стать незабываемым вечером в ознаменование завершения двадцатидевятилетней службы в Корпусе. Вы должны сделать это до того, как он покинет Темплер утром. Это было ниже твоего чертова достоинства, стоять в очереди и нести поднос с напитками?"

Ему никогда не нравился Гарри Уолш - Гарри Уолш был до краев увлечен Ирландией, утверждал, что Ирландия - это основная работа разведки, а Германия, Россия - это просто академическое самоудовлетворение, называл это кровавой дрочкой из своего угла в баре. Перри Джонсон положил в ведерко для сбора пожертвований всего пятидесятипенсовую монету на покупку хрустального графина для шерри и набора бокалов.

Он вышел в ночь. На его лице были капли дождя и слезы.

Он шел быстро.

В то утро он пришел позже обычного, выбиваясь из графика, который сам себе установил. Разговаривал по телефону в своей маленькой комнате над столовой со своей сестрой, и у женщины, дорогая душа, было слабое чувство времени и еще меньше идеи о создании повестки дня для разговора. Она болтала без умолку, и он не был груб, позволил ей поговорить, и теперь он позже обычного приходил в свой офис в здании G / 3. Но тогда майор Перри Джонсон вряд ли мог позволить себе быть грубым со своей сестрой, потому что через тринадцать месяцев ему предстояло переехать из холостяцкой квартиры в Эшфорде в ее коттедж. Эмблсайд, Озерный край, станет его домом престарелых. Больше некуда идти, кроме коттеджа его сестры и сезонной работы в Национальном фонде, если ему повезет... Какая, черт возьми, пустая трата.

"Доброе утро, Барнс".

"Доброе утро, майор".

Она не взглянула на него, вместо этого посмотрела на большие часы на стене напротив ее закутка, над шкафами с документами.

"Ну, ты знаешь, немного опаздываю... Телефонный звонок как раз тогда, когда я собирался уходить... Отвратительное утро."

Он рявкнул свое оправдание. Ему было пятьдесят три года, он был главным экспертом по старой Советской армии, а теперь и по новой Армии Российской Федерации. Он проинформировал начальника штаба с глазу на глаз, начальника военной разведки и государственного секретаря. Он свободно владел немецким, русским, языком афганских племен пушту, и он всегда чувствовал необходимость оправдываться перед капралом Трейси Барнсом, когда опаздывал на работу.

Ее глаза были прикованы к экрану. "Осторожнее, где вы стоите, майор, потолок снова протекает. Я был на ремонте и послал их к черту. Они присылают кого-то - это ничего не изменит, если только он не приедет с бульдозером.

"Конечно, превосходно - какой у меня день?"

"На твоем столе, ждет тебя. О, капитан позвонил на свой мобильный, взял собаку, выгуливающую из лагеря, потерял ее - его история ..."

Он отпер свою дверь.

"Не берите свое пальто туда, майор, промокните весь ковер. Я вынесу его на улицу и встряхну."

"Не могли бы вы? Благодарю вас."

"Собаки такие же умные, как и их хозяева, если вы спрашиваете меня - отдайте нам пальто".

Она была рядом с ним, протянула руку и помогла ему снять это, осыпая критикой за то, что с этого осталось пятно на ковре, и она ушла.. Кроме своей сестры, капрал Барнс была единственной женщиной, которую он знал. Ездил только к своей сестре, в коттедж у воды в Эмблсайде, на трехнедельный отпуск в год, но остальные сорок девять он был с капралом Барнсом. Она была с ним четыре года - не знал, куда она ездила в отпуск, никогда не спрашивал, предполагал, что она вернулась к своей матери. Никто не мог сказать, что это было против ее желания, но он спокойно положил бы конец любому вопрос о ее повышении до сержанта, и он заблокировал любое предложение о ее переводе. Он обвел взглядом свою комнату. Не так много из того, что было для него личным, кроме фотографий. Оставьте схемы для секции, списки ночных дежурств, фотографии их новых бронетранспортеров и новых минометов и их нового министра обороны. Фотографии были его собственными. Он не был счастливым человеком, и еще менее счастлив сейчас, когда определенные дни холодной войны были отправлены в мусорное ведро, и, конечно, не рад, что трудовая жизнь, полная глубоких знаний, вот-вот будет выброшена в то же мусорное ведро.

Фотографии представляли самое счастливое время в его жизни. Последний бой 44-го полка в Гандамаке был его любимым, небольшая кучка людей, собравшихся вокруг своего офицера, который повязал знамена на грудь, их боеприпасы иссякли, а штыки стали их единственной защитой, туземцы, окружившие их в зимнем снегу на Хайберском перевале - хорошая штука - и остатки армии, описание леди Батлер прибытия хирурга в Джелалабад через пару дней после резни в Гандамаке, единственный парень, которому удалось прорваться. Самое счастливое время в его жизни было в Пешаваре, где он проводил инструктаж членов племени, обучая их уничтожать советские вертолеты с помощью системы воздух-земля Blowpipe. Живя в Пешаваре, сразу за афгано-пакистанской границей, наблюдая с безопасного расстояния, как Советы перехватывают пакет, точно так же, как 44-й полк 141 годом ранее, в центре настоящего сбора разведданных. Счастливые времена, полезные времена... Она вешала его пальто на крючок.

"Вы не прочитали свой день, майор".

Она придиралась к нему. Это было почти по-домашнему. Его сестра придиралась к нему, не то чтобы неприятно, но просто придиралась, пока он не выполнил свою работу по дому. Не такая уж большая разница между его сестрой и капралом Барнсом.

"Это немецкая фишка, не так ли?"

"На вашем столе - это на весь день, обед "шведский стол". Полковник принимает гостей. Из Лондона прибывает груз. В лекционном зале B/19. Гости - это немец с двумя духами, которые держат его за руку. Кофе в десять, начало через полчаса после этого. Справочная информация также у вас на столе."

"У тебя достаточно времени, чтобы развлечь себя?"

Она фыркнула. В столовой были те, кто сказал ему, что он позволил ей перейти границы дерзости, но он не стал бы об этом говорить, ни в столовой, ни где-либо еще. Он взял сводку, два листа, просмотрел ее, а она смотрела на него, закатывая глаза.

"Не знаю насчет развлечений. Вот расходы, связанные с твоей поездкой в Кэттерик. Вот твое заявление на отпуск. Мне нужно напечатать твою работу для учебного заведения пехоты. Необходимо подтвердить у стоматолога. Нужно отвести вашу машину в автосервис для проверки камердинерами. Материал, который вы хотели получить из библиотеки ..."

Он видел, как мимо проехали две машины, черные, без опознавательных знаков, блестящие от дождя, направлявшиеся к комплексу блока Б.

"Доброе утро, Перри... Доброе утро, капрал."

Ему очень нравилось, когда его называли Перри. Это придавало ему что-то вроде тепла. Использование его имени заставляло его чувствовать себя желанным. В столовой он всегда представлялся этим именем, поощрял посетителей использовать его. У него была потребность в друзьях, которая редко удовлетворялась. Он повернулся к двери.

"Доброе утро, Бен, мы немного выбились из графика, не так ли?"

"Доброе утро, капитан", - произнесла она нараспев, как будто он был не в порядке.

Он был молод. Его волосы были в беспорядке. У него было красное лицо. Лабрадор, черный, был весь мокрый, на натянутом поводке и удушающей цепи, близко к пяткам, с поджатым под живот хвостом и скорбными глазами.

"Пошел за кроликами - потребовалась чертова вечность, чтобы поймать его. Господи, мы сталкиваемся с этим, не так ли? Мы должны двигаться, не так ли? Капрал, будь ангелом, еда для Нельсона в машине. Половина банки, три горсти муки, теплая вода, не кипящая, чтобы перемешать, время обеда, хорошо? Ох уж эти биографии, 49-й механизированный пехотный в... Боже, где оно?"

"В Воронеже, капитан Кристи. 49-й механизированный пехотный в настоящее время находится в гарнизонном лагере в Воронеже."

"Оно обновлено, в сейфе. Требуется перепечатка - надеюсь, вы сможете прочитать написанное. Слушай, у меня не хватает талонов на бензин. Ты устроишь Нельсону прогулку. Никаких лакомых кусочков для него, ничего лишнего, предполагается, что он на диете

" " Будь ангелом."

"Пора нам сделать ход", - сказал майор.

Он шел под фонарями, и далеко впереди него были высокие лампы на проволоке. За проволочной стеной вокруг казарм Темплер не было никого, кому он мог бы довериться, так чертовски несправедливо, некому было утешить его.

Это было бы через казармы в течение часа. Шепот, хихиканье, сплетни и хихиканье будут просеиваться через офицерскую столовую, супружеские покои офицеров, столовую сержантов, их супружеские покои, столовую младших чинов, каюты младших чинов. Полковник сказал, что ответственность за это лежит на Перри Джонсоне, и у каждого ублюдка там будет маленькая история, которая ляжет на мельницу, о вольностях, допущенных капралом Трейси Барнс по отношению к своему командиру. Он не имел ни малейшего представления, почему она напала на немца с такой звериной жестокостью.

Сержант гауптвахты вскочил со стула, вытянулся по стойке смирно, но он был уверен, что этот чертов человек ухмыльнулся. На столе лежал пластиковый пакет с галстуком, ремнем и парой шнурков.

" Где она? - спросил я.

"Тюремный блок номер четыре, сэр".

Он подошел к двери со стальным засовом, и тускло освещенный коридор перед ним растянулся в тени.

"Что ж, поторопитесь, сержант".

"Да, сэр. Капитан Кристи с ней, сэр, но я держу ухо востро на случай, если она ударит его. " Лицо сержанта было бесстрастным.

Он вытер глаза рукавом пальто. Следовало сделать это перед входом в караульное помещение. Влажность была бы замечена. Его пропустили в коридор тюремного блока. Хороший материал для сплетен и еще большего кровавого хихиканья.

Он вошел в камеру. Кристи стояла в открытой двери с побелевшим лицом. Вниз светила центральная лампочка, защищенная проволочной сеткой с плотным зацеплением. Стены, выложенные плиткой до пояса и побеленные выше, были покрыты каракулями граффити и линейными рисунками гениталий, которые были довольно отвратительными. До этого он был в камере всего один раз, сопровождал гражданского адвоката, когда один из его капралов, переводчик с русского языка, признался в продаже видеомагнитофонов, приобретенных напрокат. Неприятный запах мочи и рвоты. Над ней было окно из армированного непрозрачного стекла, вделанного в бетон.

"Что она сказала?"

"Она ничего не сказала. Я ни о чем ее не спрашивал."

"Спросил ее о чем-нибудь, "майор"..."

"Я ни о чем ее не спрашивал, майор".

На кровати лежал тонкий матрас. Кровать представляла собой бетонную плиту. Одеяло из серой саржи было сложено на матрасе. Он почувствовал неприкрытый гнев по отношению к ней. Она уничтожила его.

"Ну, Барнс, что, черт возьми, все это значит?"

Она села на матрас. Ее руки были обхвачены коленями, которые были подтянуты к груди.

"Жду, Барнс. Зачем, во имя всего святого, ты это сделал?"

Она была бледна, за исключением красного рубца сбоку на шее, куда пришелся удар руки надзирателя.

"Не разыгрывай из себя чертову мадам. Ты в яме неприятностей. Доставай меня, и ты пожалеешь. Почему ты это сделал?"

Она пристально посмотрела на него в ответ. Всего один раз она глубоко вздохнула, поморщилась, и он вспомнил удар, который она получила по ребрам. Ее тело дрожало, плечи и колени, но лицо ничего не выражало. Никакой наглости, никакого неповиновения, никакого страха.

"Нападение, фактическое нанесение телесных повреждений, тяжкие телесные повреждения, могут быть даже законом о государственной тайне. Барнс, пойми меня, ты за прыжок, так что не морочь мне голову".

Бен Кристи бросил на него презрительный взгляд. "Трейси, ты знаешь нас, а мы знаем тебя, ты работаешь с нами и доверяешь нам. Пожалуйста, Трейси..

Она ничего не сказала. Она смотрела на них, сквозь них. Она казалась такой маленькой, съежившейся на матрасе, такой уязвимой.

"Мы выжмем это из тебя, чертовски уверены, что выжмем. В прошлый раз, о чем это было?"

Бен Кристи сказал мягко, как будто разговаривал с этой чертовой собакой: "Все, что мы хотим сделать, это помочь, Трейси, но мы должны знать почему".

У нее дрожали плечи и колени. Возможно, это был шок, но он мог бы поклясться, что она полностью контролировала себя, была так спокойна. Вокруг них повисла тишина. По тому, как она сидела, как держала колени, он мог видеть ее бедра. Он отвернулся. Кровь прилила к венам на его щеках.

"Не стоит, черт возьми, возвращаться ко мне завтра, на следующей неделе, со своей историей и ожидать от меня сочувствия. Сам застелил себе постель, Барнс, и, черт возьми, можешь спокойно на ней лечь."

Капитан Кристи протянул к ней руку, как будто хотел прикоснуться к ней. "Пожалуйста, Трейси, я имел в виду именно это. Я имел в виду именно это, когда сказал, что мы хотим вам помочь ..."

Она отшатнулась. Она отвергла его, ничего не сказала. Джонсон посмотрел на свои часы. Полковник дал ему два часа, и за это время он наелся. Он повернулся на каблуках, и Капитан, ни черта не соображающий, последовал за ним в коридор. Он позвонил сержанту и сказал ему оцепить камеру, никакого доступа, никаких посетителей, без его специального разрешения. Снова выходим в ночь.... Может быть, ему следовало пристегнуть ее ремнем... Он вел. Никакой светской беседы между ними, капитан Кристи держался на шаг позади.

Они шли по гравийной дорожке, и мимо них прошел Уолш. Он нес большую картонную коробку, в которой лежал его прощальный подарок, а по бокам от него были его приятели из Irish postings. Он слышал, что они собирались поужинать в Эшфорде. Компания сошла с гравия, уступив дорогу ему и Кристи, и стояла молча, как почетный караул. Они пошли дальше и услышали за спиной смех живота. В G /3. Мимо маленьких комнат, где работали уоррент-офицеры и сержанты, все двери закрыты и заперты, света снизу нет. Они бы все уже знали, в своей столовой, в своих квартирах, и им было бы чертовски весело делиться своими знаниями. Они все знали бы, что на публике его выпороли, как инструктор по строевой подготовке выпорол неуклюжего новобранца на плацу... Так чертовски несправедливо.

Раздался скребущий звук и хныканье. Он отпер дверь. Окровавленная собака Кристи прыгнула на него, и он поднял колено, чтобы отогнать ее. Кристи бормотал, что ему лучше отвести собаку на траву. Он махнул рукой, не заботясь о том, где собака помочилась. Он вошел внутрь. Он был один. Он думал, что комнаты G / 3 / 29 были похожи на дом его матери после ее смерти. Она использовала свои слабые силы, чтобы убрать свой дом за день до того, как отправилась в больницу. Его комната, Christie's, и пространство между ними были такими же упорядоченными, как и в доме его матери. Он раскачивался. На ее столе лежали аккуратные стопки бумаги - его напечатанная речь для пехотного училища, бланк заявления о расходах с скрепленными квитанциями о его поездке в Каттерик, ее записка, написанная медным почерком, с указанием времени, даты его приема у дантиста, во сколько утром его машину заберут для проверки. Рядом с его стопкой лежал Christie's - пересмотренная оценка 49-й механизированной пехотной дивизии в Воронеже, талоны на бензин, скрепленные скрепкой... Собака вышла из-за его спины, устроилась под ее столом.

Он мрачно сказал: "Обыщите ее комнату, ящики вашего стола, я займусь своим ..."

"Что мы ищем, Перри?"

Он взорвался: "Откуда, черт возьми, я знаю? Откуда мне знать, почему лучший капрал во всем этом чертовом лагере совершает неспровоцированное нападение? Я не знаю, за исключением того, что это о прошлом."

"Он уходит, когда я так говорю. Мне все равно, кто он, когда он на моем попечении, он уходит, когда я убеждаюсь, что он в состоянии уйти."

Лазарет был территорией Мэвис Фогарти. Прошло много лет с тех пор, как она покинула ферму близ Балинроба и завербовалась медсестрой в британскую армию. Она редко возвращалась домой, потому что это ставило в неловкое положение ее семью, но у нее сохранились большие руки, подходящие для работы на полях Co. Mayo bog. Она сняла с него брюки и трусы на коленях и с удивительной нежностью осмотрела ушибленные яички Дитера Краузе. Она отсидела некоторое время в военных госпиталях в Дортмунде и Зосте, сносно говорила по-немецки и сказала ему, что у нее нет серьезных повреждений. Она не спросила, как получилось, что во время дружеской выпивки в офицерской столовой он умудрился так основательно потрепаться - она узнает позже, в столовой. Она задрала его штаны, накрыла его. Она начала со стерильной горячей воды и ваты, чтобы очистить царапины от ногтей на его лице. Он носил обручальное кольцо. Если бы ее муж когда-нибудь вернулся домой с такими царапинами на лице, его бы отправили спать в гараж. Она выделила мазь для его ссадин на затылке, где синяки просвечивали сквозь волосы. Надзиратели, угрюмые и следившие за каждым ее движением, находились в другом конце комнаты от нее. Один потирал лодыжку, как будто пнул что-то тяжелое, а другой потирал тыльную сторону ладони, как будто ударился обо что-то твердое. Она вытерла царапины и установила свою абсолютную власть над ними.

"Забавная вещь, шок. Солдаты здесь ввязываются в субботние ночные бои, возвращаются в лагерь и думают, что с ними все в порядке, а затем падают духом. Он остается здесь, прямо здесь, пока я не буду готов отпустить его."

В блоке размещения младших чинов (женского пола) знали, все до единого, что капрал Барнс был заперт в камере гауптвахты. Они также знали, что она нанесла серьезный ущерб офицерской столовой и отправила немецкого гостя в медотсек для ремонта. Ее майор и капитан с проблемой жены были в блоке и обыскивали ее комнату. Движение по коридору первого этажа было оживленным, но четвертая дверь справа была закрыта, а снаружи находился сержант-провост. Те, кто все-таки прошел, могли только подпитывать фабрику слухов о том, что комнату разносят на части.

Они рылись в уединении спальной зоны, но Бен Кристи отступил, когда дело дошло до комода, предоставив это майору. Перри Джонсон, обезумев, не колеблясь, вытащил ящики, перетряхнул и осмотрел каждый предмет нижнего белья, панталоны, бюстгальтеры, колготки и слипы - все это было так аккуратно сложено до того, как к ним прикоснулись руки Перри ... а Триш просто засунула свои трусики в ящик, с глаз долой и из сердца вон... Такое аккуратное, такое маленькое, то, что она носила на своей коже. Кристи поймала взгляд майора, не собираясь этого делать, но Перри покраснел. Одежда были вынуты из ящиков, ящики были выдвинуты из комода и на кровати. Кровать была уже убрана. Простыни и одеяла вместе с ее пижамой были свалены в кучу на полу. Шторы были спущены с окна. Коврик был откатан... Он достал из гардероба каждое пальто, юбку и блузку, гражданскую и форменную, проверил карманы, пощупал воротники и талию, где материал был двойной толщины, и повесил их на дверь. Он разбирал шкаф на части, потому что в нем был двойной потолок и двойной пол. В коридоре зазвонил телефон. Ради всего святого, этот чертов Джонсон держал лифчик на свету. Что она, черт возьми, собиралась там спрятать? Летом она не носила галстук, или тунику, или пуловер, и у нее были расстегнуты верхние пуговицы блузки, и она подозвала бы его, чтобы проверить ее работу на экране, прежде чем распечатать, поддразнивая, и он увидел бы бюстгальтер и то, что в нем было... Там была фотография кошки и пожилой женщины, взятая из их рамок, проверенная. Была книга "женская сага", которую встряхнули, а затем оторвали корешок. Джонсон посмотрел на него, и Бен покачал головой. Джонсон опустился на колени, крякнул и начал отдирать виниловое покрытие. Раздается стук.

"Пожалуйста, сэр, что мне делать. Это мама Трейси - капрала Барнса - звонит по телефону для нее."

Бен открыл дверь. "Я возьму это".

"Она всегда звонит этой ночью, в это время, как заведенная".

Девушка, младший капрал, Карен какая-то, толстые лодыжки, указала в конец коридора на телефон-автомат. Трубка висела. Именно то, что ему, черт возьми, было нужно... Он подошел и поднял его. Он отмахнулся от зависшего младшего капрала.

"Здравствуйте, это капитан Кристи. Добрый вечер... Мне жаль, миссис Барнс, очень жаль, но она недоступна... Что? Не могли бы вы высказаться погромче?... Нет, я не могу сказать почему. Я могу только сказать, что капрал Барнс не может подойти к телефону... Боюсь, я не знаю, когда она будет доступна. Спокойной ночи, миссис Барнс..." У каждой двери в коридоре за ним наблюдало лицо. Он громко сказал, что, если будут еще звонки от матери капрала Барнса, ей следует сообщить номер лагеря и добавочный номер офиса адъютанта, за которым дежурят всю ночь... Ложь ранила его, ранила так же глубоко, как то, что кровавый Джонсон прижимал нижнее белье, которое было на ней, к ее коже.

Кристи улыбнулась и мягко заговорила. "Это из-за Карен, не так ли? Подойди сюда, пожалуйста. Я не собираюсь тебя кусать. На самом деле, мне нужна небольшая помощь."

Девушка-солдат с толстыми лодыжками, поколебавшись, вышла вперед.

"У капрала Барнса, я должен это сказать, куча неприятностей. Да, вы слышали, все слышали. Я хочу помочь ей, но для того, чтобы я помог ей, тогда ты должен помочь мне. Пожалуйста... Что-нибудь случилось этим утром, что-нибудь, что-нибудь необычное? Мне нужна твоя помощь."

Вырвавшийся ответ. "Ничего не изменилось, все было как обычно. Во время подъема здесь был такой шум... Ты знаешь, как это бывает. Даунс рыдала, что у нее задерживаются месячные, Джерати раздавал, что у нее нет чистых трусиков, у Смайт есть новый проигрыватель компакт-дисков, который просто великолепен. Весь этот чертов шум в коридоре. Я пошел в ее комнату, потерял галстук. Она дала мне свое свободное. Она просто сидела на полу, не надев юбку, тихая, как мышка, перед камином. Она напевала ту чертову песню, такую старую, которую она всегда поет. Она была такой грубой по поводу галстука, но это всего лишь притворство. Она приходит вся такая тяжелая, но это не по-настоящему. Она одолжила мне галстук, она не сказала, что я опоздал с выплатой того, что я ей должен, того, что я занял на прошлой неделе. Под грубоватостью она вся мягкая. Я у нее в долгу, половина девушек в квартале у нее в долгу, но она не гонится за этим. Но, несмотря на все это, она не будет с нами дружить. Я попросил ее пойти с нами в паб сегодня вечером, без шансов. Просто сидит в своей комнате. Она ничего не сделала в той комнате, чтобы сделать ее своей, как у всех нас. Никакого беспорядка, никакой грязи внутри, все прибрано. Она старше всех нас, верно? Держится особняком. Мы ничего о ней не знаем. Только ее работа, все, ради чего она, кажется, живет, никаких парней, никакого веселья. Она отталкивает тебя, но ты проникаешь под нее, и она действительно добрая... Сегодня днем я передал ей сообщение от администратора для тебя. Она была на полу с вашей собакой, она кормила его печеньем, которое держит в сейфе. Она пела собаке ту же песню... Какая-то старая ирландская штука... Она немного грустная, на самом деле. Она делает вид, что мы ей не нужны, никто ей не нужен. Это печально, не так ли? Я не могу помочь вам, капитан, честно. Ваш вопрос, в ней не было ничего особенного... Мне очень жаль."

Она побежала по коридору, мимо наблюдающих лиц.

Он позволил себе войти в комнату. Он перешагнул через виниловую пластинку с изогнутой спинкой. Пот выступил на лбу Джонсона. Джонсон указал на доску, поднял ее, и секция отошла чисто, как будто работа по ее расшатыванию была проделана задолго до этого. Он просунул руку в отверстие и достал черно-белую фотографию, завернутую в целлофановую обертку. Серые здания, серая улица, серая и разбитая тротуарная плитка, серый дорожный знак. Свет был на лице Трейси, на ее щеках и в ее глазах, свет любви. Мальчик держал ее, ухмыляясь, как будто гордился тем, что она рядом с ним. Они были блеском в серости улицы, зданий и тротуара.

"Извините", - сказал Перри Джонсон. Казался таким чертовски уставшим. "Старые глаза уже не те, что были, не могут прочитать этот уличный знак".

Бен Кристи поднес фотографию близко к лицу, прищурился на нее. "Указатель указывает на перекресток Пренцлауэр и Саарбрюккер..."

"Так и думал. Верни мне это, пожалуйста."

"Где это?" - спросил я.

Поднявшись с колен, Джонсон отряхнул форменные брюки. "Berlin. Пренцлауэр-аллея проходит на восток от Александерплац. Немного дальше, чем аллея Карла Маркса, на другой стороне, находится Саарбрюкерштрассе. Она выглядит довольно молодо - я бы сказал, что ей лет десять. Перекресток Саарбрюкерштрассе и Пренцлауэр-аллеи десять лет назад находился в Восточном Берлине. Это не та сторона стены, это вражеская территория... О, Боже..."

"Мы слышим, как грохочут скелеты?"

"Черт, чувак, неужели нам нужны идиотские банальности?"

Помещение должно было быть опечатано.

Она не двигалась, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

Поток вопросов Джонсона: "Вы были командированы в Берлин с начала восемьдесят шестого по конец восемьдесят девятого?... Эта фотография была сделана между началом восемьдесят шестого и концом восемьдесят девятого?... С кем ты на фотографии?... Как вы узнали о бывшем сотруднике Штази Дитере Краузе?... Вы обвинили Краузе в убийстве, в убийстве кого?"

От нее ни слова, она смотрит на них в ответ, ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Кристи хотела только дать ей утешение. "Трейси, ты должна понять, что ты не помогаешь себе. Если что-то случилось в Германии, связанное с Краузе, сообщите нам, пожалуйста."

В дальнем конце коридора на столе сержанта тихо играло радио.

"Ты чертова дура, молодая женщина, потому что теперь это дело уйдет из наших рук, из рук семьи Корпуса". Джонсон вышел из камеры.

Кристи оглянулась на нее. Он искал ее гнев, или ее кровожадное упрямство, или страх, или дерзость в ее взгляде. Она смотрела сквозь него, как будто его там не было.

Глава вторая

Он был в ванной, стоял у раковины в теплой фланелевой пижаме с полным ртом зубной пасты, когда внизу, в холле, зазвонил телефон. Это была ночь Альберта Перкинса в качестве дежурного офицера (дома). Он выплюнул зубную пасту, прополоскал рот и поспешил вниз.

"Перкинс слушает... Добрый вечер, мистер Флеминг... Нет, не доставляет неудобств... Не ложился спать... Чем я могу помочь? Безопасно? Просто подожди минутку, пожалуйста..."

Сбоку от основания телефона был переключатель, и он подтолкнул его вперед. У всех руководителей отделов, таких как мистер Флеминг, и у всех дежурных офицеров (дома), таких как Альберт Перкинс, дома было оборудование для совершения и приема защищенных звонков.

"Теперь в режиме секретности, мистер Флеминг. Чем я могу помочь?... Да, у меня есть бумага и ручка..

Он прислушался. Он нацарапал в блокноте: "КАЗАРМЫ ТЕМПЛЕР, ЭШФОРД - РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ КОРПУС. КРАУЗЕ, ДИТЕР, экс-офицеры - РЫКОВ, ПЕТР, полковник, сотрудники DefMin - база ВУСТРОУ, западнее РОСТОКА."

На его лице появилась ухмылка. "Что она сделала?"

Он написал имя: "БАРНС, ТРЕЙСИ, cpl".

" В офицерской столовой? Это выбор.. Я знаю немало людей, которые мечтают о бутылке, пнуть гунна в самое больное место - извините, мистер Флеминг. Что все это значит? Это все? Нет проблем... Я зайду и возьму кое-какие файлы, а затем спущусь туда... У меня есть власть, я беру бразды правления в свои руки, да?... Нет, я не праздновал, я могу вести машину. Я буду там около трех, я позвоню тебе утром... Никаких проблем, мистер Флеминг, спокойной ночи..." Он отодвинул переключатель безопасности.

Он поднялся по лестнице. Он оделся. Рабочий костюм, рубашка и галстук, которые были на тот день, чистые носки. В тот вечер дома он ничего не пил, только кока-колу с пиццей навынос и кофе. На кухне, на буфете, лежали четыре поздравительные открытки от его жены, мистера Флеминга, его друга по Клубу болельщиков и Вайолет из машинописного бюро. Он не был на праздновании своего пятидесятилетия, потому что Хелен все еще была на уроке рисования, который она вела в тот вечер недели, и она обычно оставалась выпить со своим классом, и он в любом случае не стал бы пить алкоголь, если бы был в режиме ожидания дежурный офицер (домой). Он вырвал записку из блокнота, лежащего рядом с телефоном, и сунул ее в карман. Затем, по своей привычке, он вырвал четыре листа чистой бумаги, лежавшие под ним, отнес их в гостиную и бросил в слабый огонь за охранником. Он написал в блокноте краткое объяснение своей жене и предложил свою любовь. Он дважды запер входную дверь.

Это была чертовски ужасная ночь, и он подумал, что дороги могли обледенеть к тому времени, как он добрался до Эшфорда. Его машиной была восьмилетняя "Сиерра", припаркованная на улице, чтобы Хелен могла воспользоваться диском, когда вернется домой. Три вещи имели значение в жизни Альберта Перкинса, которому в тот день исполнилось пятьдесят. Его жена Хелен, футбольный клуб "Фулхэм", работа. Он проигнорировал безразличие Хелен к его работе. Он справился с катастрофическими результатами "Фулхэма", как справился бы с инвалидностью, с которой приходится жить. Он обожал свою работу, посвятил себя Служению. Ему никогда не приходило в голову, что он мог сказать мистеру Флемингу, что он уже разделся перед сном, и спросить, может ли это подождать до утра.

Он покинул двухквартирный дом в стиле псевдотюдоров 1930-х годов, свой и Хелен дом в пригороде Хэмптон-Уик к юго-западу от столицы, и направился в центр Лондона. К полуночи он должен был быть на перекрестке Воксхолл-Бридж, в библиотеке; часом позже он должен был быть в разведке министерства обороны и копаться в их архиве. Он надеялся выехать из Лондона к двум часам ночи, а в Эшфорде - к трем.

Он ехал по опустевшим улицам, и ему было интересно, куда приведет его история выбора. Это привело бы его куда-нибудь, и он был бы там, в конце этой дороги. Мистер Флеминг вызвал бы его, потому что знал бы, что Альберт Перкинс пойдет по следу до конца любой дороги.

В "Темплер" не было ни одного офицера, который описал бы Перри Джонсона как человека с богатым воображением. Он не читал художественную литературу, не слушал музыку и не рассматривал картинки.

Его позвали к воротам. Под дуговыми фонарями, по другую сторону тяжелого железного барьера, виднелась зеленая Сьерра. Десять минут четвертого утра. У мужчины за рулем было худощавое лицо хорька, небольшая щеточка усов, расчесанные и прилизанные волосы с идеальным пробором, а его кожа была бледной, как у человека, избегающего солнечного света и непогоды. Он вышел из машины, неся наполненный портфель, и бросил свои ключи часовому. Он не спросил, где ему следует припарковаться, просто предположил, что часовой сделает это за него.

Перри Джонсон подумал, что этот человек пришел в казарму точно так же, как палач пришел бы в тюрьму глубокой ночью. Он вздрогнул, и его воображение взбунтовалось. В портфель можно было бы положить веревку, капюшон и кожаные ремни с шестернями.

"Кто ты такой?"

Мужчина говорил, как показалось Джонсону, обычным голосом, а акцент выдавал жителя Западного Лондона.

" Джонсон, майор Перри Джонсон."

"В чем заключается ваше участие?"

"Я командир капрала Барнса. Она помогает мне печатать."

"Я думал, вы, люди, в наши дни сами печатаете, или некоторые слишком ленивы, чтобы научиться пользоваться клавиатурой?"

"Звонка нет..

Мужчина невесело улыбнулся. "На моем месте было несколько старых неудачников, которые пытались удержать своих машинисток, чтобы им не пришлось осваивать новые навыки. Они были удалены. Где Краузе?"

"Я не расслышал вашего имени".

"Не дал бы этого тебе. Отведи меня к Краузе. Я так понимаю, вы нашли фотографию, пожалуйста. Я возьму это. Я Альберт Перкинс."

Джонсон достал фотографию из кармана мундира, протянул ее. Они находились под светом. Это было рассмотрено. Перкинс достал из своего портфеля папку цвета бафф и открыл ее. Он прочитал из папки и еще раз взглянул на фотографию, положил то и другое обратно в портфель и пошел дальше. Джонсон почувствовал страх, который испытал бы начальник тюрьмы, впервые встретившись с палачом, приходящим в пустоту ночи. Он вел. Дождевые тучи рассеялись.

Он пробормотал: "Я задаюсь вопросом, не пересеклись ли наши пути. Лицо, кажется, регистрируется с давних пор. Там был Перкинс, шесть человек, работавших в Naafihaus, Хелмштедт, ему было бы лет семьдесят пять. Вверх и вниз в Берлин на нашем военном поезде, опрашиваем людей на автобанах. Было ли это...?"

"Я нахожу это действительно скучным - "Не так ли? Клянусь Юпитером, таким был и я. Боже, как тесен мир. Помнишь?" Утомительно."

Они добрались до медотсека и вошли в тускло освещенную зону ожидания.

Перкинс сказал: "Мой совет, майор, не разыгрывайте из себя встревоженного из-за того, что меня послали сюда, потому что ваши люди ноют, что они не в своей тарелке, не надо. Я расскажу тебе, почему я здесь, словами из одного слога. Они - сила и слава. Мы преклоняем перед ними колено. Мы скорее пресмыкаемся, чем оскорбляем "великую" Германию. Мы пускаем слюни на лодыжки их канцлера, их Центрального банка, их министерства иностранных дел, их промышленников. Они - премьер, а мы - третий дивизион. Они соизволяют, любезно с их стороны, подбрасывать нам крошки, присылать нам первоклассного сотрудника разведки, которого встречают самым теплым образом. Она назвала его убийцей, верно? Вряд ли они придут в восторг, когда мы назовем этого главного агента убийцей, который должен предстать перед их судьями. Не на вечеринке, не купаясь в центре внимания, а в наручниках и в суде. Они не будут счастливыми людьми. Итак, мы все улыбаемся и приносим извинения. Понял меня?"

У внутренней двери был часовой. Перкинс прошел мимо него, не поздоровавшись с ним. Яркий свет в комнате осветил бледность его лица.

Краузе сел на жесткий стул. Раны были чище, чем когда Джонсон видел его в последний раз, но царапины были глубокими. Как на тренировке, каждый из надзирателей сделал шаг вперед от стены, чтобы встать по обе стороны от своего человека.

На лице Перкинса засияла улыбка. "Меня зовут Перкинс, я приехал из Лондона - попытайтесь разобраться в этом ужасно неловком деле. Я хочу выразить наши самые искренние извинения."

"I am Doktor Raub. Мы хотим уйти. Нас держат здесь. Мы хотим уйти."

"Из того, что я слышал, было сочтено целесообразным по медицинским показаниям предложить вам подождать".

Насмешливый голос. "Я герр Гольдштейн. По медицинским показаниям было ли необходимо выставлять часового у двери?"

"Извините, списываю это на перепутанные провода, не собираюсь вас задерживать. Отель в Лондоне, да? И ты...?"

Его голос затих. Перкинс встал перед Краузе.

"I am Doktor Dieter Krause. Я хочу уйти."

Голос шелковистой сладости. "Тогда иди, ты должен. Только один момент, извините меня..."

Они стояли, ожидая его. Перкинс не торопился, и младший надзиратель нетерпеливо щелкнул пальцами. Перкинс порылся в своем портфеле и достал фотографию. Он осторожно держал его так, чтобы его большой палец был напротив лица капрала Трейси Барнс. Он показал фотографию, лицо молодого человека.

"Так хорошо, что ты подождал. Молодой человек, назовем его Гансом. Гауптман Краузе, вы убили того молодого человека? Вы хладнокровно убили его, гауптман Краузе?"

В неприкрытой ярости: "Каковы ваши доказательства?"

И Перкинс слегка рассмеялся. "Пожалуйста, примите наши извинения за то, что произошло этим вечером - благополучно возвращайтесь в свой отель, Гауптман".

Он отошел в сторону. Он позволил им пройти. Часовой проводил бы их к машинам.

" Где она? - спросил я.

"В камерах, на гауптвахте", - сказал Джонсон.

"Возьми меня".

Альберту Перкинсу было легко создать образ в своем воображении. Это было одним из навыков, которые ценили его работодатели на Службе.

Он увидел комнату для брифингов, современную, с ковровым покрытием, хорошими стульями, большим экраном за сценой. Аудитория, состоящая из офицеров и старших сержантов, гражданских служащих, приехавших на автобусах из Лондона, тихо разговаривала за чашкой кофе и грызла печенье, прежде чем палец полковника коснулся микрофона прямой трансляции.

Возможно.. Нравится нам это или нет, признают это наши политические хозяева или нет, Российская Федерация остается в выигрышном положении как наш потенциальный враг. В то время как эта страна, обладающая такой внушительной военной мощью в области обычных вооружений и обладающая ядерным оружием, остается в состоянии судорожного замешательства, мы не выполнили бы свой долг, если бы самым тщательным образом не проверили главных и влиятельных силовых игроков в Москве ..."

Фотографии на экране Рыкова, Петра, кем бы он ни был, дождливым ноябрьским утром и краткая информация о предыдущих встречах. Должен был быть Афганистан, должен был быть военный округ в России-матушке под патронажем генерала, увешанного медалями, и командование базовым лагерем на Балтийском побережье. Фотографии и голосовые записи, но все это ничего не добавляет к сладкому траху.

Зажигается свет, полковник сидит на заднице, и неестественные аплодисменты в честь почетного гостя, друга Рыкова Петра, бывшего врага, старой креатуры из Штази... Альберт Перкинс создал изображение, увидел его и услышал.

Краузе на подиуме, у него нет шрамов на лице, порезов на голове и синяков на яйцах.

Вероятно... "Я был другом Петра Рыкова. Мы были близки, мы были как братья. Мы вместе рыбачили, мы вместе разбивали лагерь. Не было ни микрофонов, ни слежки. Он говорил со мной с доверием. Я говорю вам, если государство рухнет, если российская армия возьмет власть в свои руки, тогда самым могущественным человеком в Москве будет министр обороны, а на шаг позади министра мой друг, мой лучший друг. Я хочу поделиться с вами своими знаниями об этом человеке..."

Пускающие слюни, они были бы в комнате для брифингов, пускали слюни над анекдотами, и все материалы о бывших врагах и бывших ублюдках из Штази были бы выброшены в мусорное ведро. Красная ковровая дорожка, расстеленная для прогулки под дождем в столовую, лучший хрусталь для напитков, серебро на столе для последующего ужина. За исключением ... за исключением того, что какой-то мелкий капрал, маленькая пушинка, ворвался на вечеринку, испортил вечер. Это была неплохая история, не в том смысле, в каком ее увидел и услышал Альберт Перкинс. Должно быть, это было похоже на то, как сумка с семтексом взорвалась на священной территории столовой.

Изготовление изображений всегда было одним из талантов Альберта Перкинса.

Они шли по главной дороге через лагерь, к воротам и караульному помещению. Когда загорелись фары, включающиеся позади них, Джонсон неуклюже спрыгнул с асфальта на траву, но Перкинс этого не сделал. Перкинс заставил их свернуть. Две машины мигнули фарами часовому у ворот, и засов для них подняли. Это был редкий коктейль, которым угостил их человек, палач, размышлял Джонсон. Извинения и оскорбления, сладость и грубость. Через три часа наступит рассвет. Затем казармы оживали, и сплетни и намеки начинались снова. Целью был бы он сам. К середине утреннего перерыва на кофе в казармах будет известно, что Перри Джонсон всю ночь был мальчиком-посыльным для гражданского лица из Лондона. Они вошли в караульное помещение. Коридор был для них открыт. Он нахмурился, сбитый с толку, потому что дверь камеры была приоткрыта. Они вошли.

"Кто ты такой?"

Кристи поднимался с пола рядом с дверью.

"Бен Кристи, капитан Кристи".

"Что ты здесь делаешь?"

"Я подумал, что так будет лучше ... с заключенным... Я был с капралом на случай, если она сказала ...

"Это камера предварительного заключения или конура?"

Собака лежала на боку, ее хвост выбивал медленную барабанную дробь по плиткам. Он лежал у нее под ногами, спиной к бетонной плите кровати.

"Ему больше некуда идти. Извините."

Перкинс медленно покачал головой из стороны в сторону. Джонсон распознал лечение. Тактика заключалась в том, чтобы унижать, а затем доминировать. Она села на кровать. Казалось, она не двигалась, подтянув колени и обхватив их руками. Она не спала, она наблюдала. Перкинс не смотрел на нее. Он задал вопросы.

"Когда она напала на Краузе, как было остановлено нападение?" Кристи сказала: "Один из его сопровождающих ударил ее, другой пнул ее".

"Ее осматривал квалифицированный медицинский персонал?"

Кристи покачал головой.

" Ее допрашивали - один, два раза?"

Кристи кивнула.

"Вы, конечно, сначала предупредили ее?"

Кристи покачал головой.

"Ей рассказали о ее правах, предложили адвоката?"

Кристи поморщилась.

"Перед тем, как ее комнату обыскали, у вас было ее разрешение? У вас было письменное разрешение начальника лагеря?"

Подбородок Кристи опустился на грудь.

"Использовали ли вы во время допросов ненормативную лексику, богохульство, непристойности? Ей угрожали?"

Кристи поднял руки, жест неудачи.

Перкинс жестоко расправился с ним. "Если бы она тебе что-нибудь сказала, нахуй все это было бы нужно. Допрос с применением насилия, ущемление прав, отказ в предоставлении медицинской помощи. Это не Германия, ты знаешь. Это не страна Штази. Убирайся."

Они ушли. Кристи позвал свою собаку. Перкинс пнул дверь каблуком. Она захлопнулась. Кристи и Джонсон стояли в коридоре.

Джонсон понимал тактику: гражданские выбрасывали офицеров на помойку перед младшим чином, чтобы младший чин сблизился с гражданским. Основные вещи. Люк в двери камеры был открыт. Они могли слышать его. Он был резок.

"Верно, мисс Барнс... Трейси, не так ли? Я буду называть вас Трейси, если вы не возражаете. Я довольно устал. У меня был долгий день, я собирался лечь спать, и меня вызвали. Я не думаю, что ты спал, так что давай сделаем это быстро. Я имею дело с фактами, верно? Факт, с восемьдесят шестого по восемьдесят девятый у тебя было звание младшего капрала. Факт: с восемьдесят шестого по восемьдесят девятый вы были стенографисткой в разведывательном корпусе, работали в Берлинской бригаде, комната тридцать четыре в девятом блоке. Факт, в ноябре восемьдесят восьмого Ханс Беккер из Восточного Берлина работал агентом в тридцать четвертой комнате. Факт, двадцать первого ноября восемьдесят восьмого года агент был потерян во время осуществления электронного наблюдения за советской базой в Вустроу, недалеко от Ростока. Я уверен, что ты внимательно слушаешь меня, Трейси, и ты заметила, что я сделал ударение на слове "потерянный". Фактически, в тот день гауптман Краузе руководил отделом контрразведки в Безирксервальтунге МВС в Ростоке. Все факты, Трейси. Факты говорят о том, что агент был "потерян", факты говорят о том, что гауптман Краузе отвечал за контршпионаж в этой области. Факты не говорят об убийстве, и они не говорят об убийстве. У тебя есть еще факты, Трейси? Не слухи, расползающиеся по стенам комнаты тридцать четыре. Есть факты или не есть? Есть доказательства убийства, а убийство или не есть доказательства?"

Из коридора они напряглись, чтобы услышать ее голос, шепот или рыдающие излияния, но ничего не услышали.

"Я устал, Трейси. Можем ли мы, пожалуйста, сделать это простым способом?"

Джонсон подумал, что так сказал бы палач:

"Тогда ладно, сэр. Давайте покончим с этим, без суеты, красиво и просто, затем вы можете идти, сэр, и укладываться в коробку, а я пойду завтракать."

Он думал, что она будет смотреть на него в ответ, отстраненная, маленькая. Он понял, что она была для него как семья. Кто говорил за нее? Ни он, ни Бен Кристи, ни один чертов мужчина, нигде.

"Вот что я тебе скажу, Трейси. Ты пытаешься немного поспать. Как только ты уснешь, мне скажут. Я приду и разбужу тебя, и мы начнем все сначала. Есть легкий путь, Трейси, и трудный путь. О чем я хочу услышать, так это о фактах и доказательствах."

Водитель грузовика сплюнул. Целью его ярости был Джошуа Фредерик Мэнтл. Слюна попала на заднее стекло такси и замаскировала его лицо, которое было искажено от ярости.

Тюремный надзиратель резко дернул за наручники, которыми они пользовались вместе, и оторвал водителя грузовика от окна.

Водитель грузовика уехал, такси затерялось в пробке.

Он смотрел, как оно уходит. На нем не было плаща, и морось стекала по его плечам. Ему не было необходимости стоять десять минут у боковых ворот суда. Он мало что выиграл от ожидания, от того, что увидел последнее неповиновение водителя грузовика, за исключением небольшого чувства удовлетворения. Детектив-констебль подошел к нему, возможно, собирался перейти дорогу, но увидел его и подошел к нему. Его глаза следили за такси, пока мимо него не проехал автобус.

"Ты собираешься в паб?"

"Никогда бы так не подумал. У меня забит рабочий стол, которым нужно заняться." У него был мягкий голос для высокого мужчины.

"Давай - не знаю, буду ли я желанным гостем, но она захочет тебя видеть".

Он колебался. "Я полагаю, что да".

Детектив-констебль взял его за руку и вывел на дорогу. Они немного подождали у столба на полпути через реку.

"Не возражаете, если я кое-что скажу, мистер Мэнтл? Возражаете вы против этого или нет, я собираюсь это сказать. Иногда на этой работе я испытываю гордость, а иногда меня тошнит от свиней. Я чувствую себя хорошо, когда я несу ответственность за то, что настоящий подонок сел, и я чувствую себя по-свински больным, когда моя семья или Королевская прокурорская служба струсили. Я впервые наблюдаю за частным обвинением... Давай, через брешь."

Они поспешили через дорогу, и снова детектив-констебль положил руку ему на плечо. "Почему меня тошнит от свиней, мистер Мэнтл, это были ваши свидетельские показания, которые его доконали. Я работал над этим делом восемь месяцев, и то, к чему я пришел, было оценено CPS как достаточное только для "без должной заботы и внимания". То, что вы получили, было "смерть в результате опасного вождения"... Лиса и гончие, они собирались уходить, не так ли?"

Они шли по тротуару. Женщины со своими покупками и поднятыми зонтиками обтекали их.

"Я хотел спросить, мистер Мэнтл, вы когда-нибудь служили в полиции?"

"Я не был, нет".

"Я так не думал. Если бы ты им был, в твоем возрасте тебя интересовало бы только выращивание чертовых помидоров в теплице - ты бы не вкладывал столько труда."

Он тихо сказал: "Это было не так уж сложно. Если там была промышленная зона, то вполне логично, что кто-то входил или выходил, или смотрел в окно, или вышел на улицу покурить. Кто-то, должно быть, видел, как грузовик сбил его."

"У нас были расклеены плакаты, все обычные призывы, ничего. Никто не хочет вмешиваться. Скольких ты посетил? Сотня?"

"Могло бы быть и больше".

"Вы нашли главного свидетеля, мистер Мэнтл, а я нет. Ты упрятал этого подонка за решетку, а я нет. Вы должны гордиться тем, что сделали пересадку, вступились за нее, когда мы подвели ее."

"Достойно с вашей стороны сказать это", - сказал он.

"У тебя возникает приятное чувство, не так ли, когда ты протягиваешь кому-то руку, когда никто другой этого не сделает?" Лиса и гончие, да? Хотел бы я, чтобы у меня было. Вы всего лишь судебный исполнитель, не так ли?"

"Боюсь, я не совсем такой, еще недостаточно квалифицированный. Просто прославленный клерк."

Они вошли внутрь. Паб открылся всего несколько минут назад. В баре пахло вчерашним пивом и полиролью на столах. Адвокат хлопал в ладоши, на его лице сиял успех, привлекая внимание женщины за стойкой, которая упрямо протирала бокалы. Старший партнер, Билл Грейторекс, разговаривал со вдовой. Она не слушала - она поймала взгляд Мэнтла. Она была симпатичной молодой женщиной. Она была одета в черное для корта, юбку и жакет, и в ее глазах читалась глубокая усталость. Он думал о ней и ее маленьких детях все те часы, что он бродил по промышленной зоне в поисках свидетеля. Он держал ее в своих мыслях, несмотря на все разочарования, и все покачивания головами, и все увольнения от тех, у кого не было времени мысленно вернуться к моменту смерти ее мужа. Адвокат взревел: "Боже, здесь существует серьезный риск умереть от жажды".

Она отошла от Билла Грейторекса, прервала его на полуслове и подошла к Мэнтлу. Детектив-констебль отступил. "Что они говорят мне, мистер Мэнтл, так это то, что тот ублюдок, который убил моего Боба, если бы дело было передано полиции, был бы оштрафован на пятьсот фунтов и дисквалифицирован на двенадцать месяцев. Из-за тебя его посадили на три года, где он не может пить, водить машину, убивать. Я и дети, вся семья, мы очень благодарны."

"Спасибо", - сказал он.

Она потянулась, пожалуй, слишком быстро для него, взяла его лицо в ладони и поцеловала в щеку. "Очень благодарен".

Она ушла, вернулась в Грейторекс. Барристер привлек внимание барменши и зачитывал заказ.

Детектив-констебль снова был рядом с ним. "Не подумайте, что я не в порядке, мистер Мэнтл, но сколько вам лет? Пятьдесят три, пятьдесят четыре? Бьюсь об заклад, вы ставите на деньги, которые получил бы двадцатилетний парень с прыщами по всему лицу. О чем это мне говорит, и я не Шерлок, у тебя есть небольшая история."

"Немного", - сказал он. "Вы уж извините меня".

Он направился к двери. Он услышал крик адвоката позади себя, что было "его ядом", пинту или короткую? Он вышел на улицу. Он вел грязное маленькое дело в грязном маленьком городке, а через дорогу было грязное маленькое здание суда. Он вернулся под моросящим дождем в офис Greatorex, Wilkins & Protheroe. Он коснулся места на своей щеке, куда она его поцеловала, затем достал свой носовой платок и сильно вытер кожу.

Сон был в ее глазах, и ее голова качалась. Она села на кровать. Еда на подносе рядом с ней была нетронутой.

Перкинс зевнул, ухмыльнулся. "Да, Трейси, мы знаем, что на базе была охота на человека, на другом конце полуострова, где находилась база - на самом деле, большая ее часть сейчас является парком дикой природы, мы знаем это из радиопереговоров. Да, мы можем предположить, что гауптмана Краузе вызвали бы из Ростока, когда Советы начали бы выть. Радиосвязь прекратилась, и у нас не было монитора на их стационарных линиях. У нас есть потерянный агент, у нас есть предположение, что Краузе прибыл в тот район в какое-то время тем вечером. Это не является доказательством убийства. Тебе следует попытаться немного поспать. Как только ты уснешь, я разбужу тебя и снова спрошу тебя о доказательствах ..."

"Наконец-то чертово движение".

"Ты собираешься сделать заметку?"

Они были старыми друзьями, хорошими друзьями, и должны были ими быть. В течение двенадцатичасовых смен они делились бутербродами, запахами тела и пластиковым ведром для мочи.

"То, что сказал мистер Флеминг - не хочет ждать, пока запись будет расшифрована... Они будят его."

"Ты хорошо говоришь по-немецки?"

"Достаточно хорошее, и итальянское, и французское. Если у меня подходящая вода, я хорошо владею ливанским арабским... Двое его помощников находятся в ..."

"Арабский - настоящий ублюдок".

"Ну вот, мы и пришли".

Парковочные счетчики, на которых был припаркован фургон, были закрыты - они всегда носили с собой колпаки, чтобы можно было остановиться там, где это было лучше всего для приема.

(Разговор начат, комната 369, 12.11.)

КРАУЗЕ: Они приезжают в Росток, они суют свой нос

- (Неразборчиво) - Я с этим справляюсь. Я и мои друзья, я предпринимаю какие действия...

НАДЗИРАТЕЛЬ 1: Но, Дитер, здесь нечего искать, ты дал слово Комитету... (Неразборчиво.)

Фургон стоял перед отелем, на боковой улице. На крыше была небольшая антенна, неприметная, но достаточная для качественного приема с микрофона в комнате на третьем этаже.

НАБЛЮДАТЕЛЬ 2: Вы сказали нам, что все компрометирующие файлы были удалены. Если были доказательства преступлений против прав человека, проблема КРАУЗЕ: нет доказательств, потому что не было преступления.

НАСТАВНИК 2: Мы инвестируем в вас, мы имеем право на вашу честность. Если бы возникла проблема ..? (Неразборчиво.)

Двое мужчин находились в закрытой задней части фургона. Другая команда установила микрофон так, чтобы их не волновало, был ли он в комнатном телефоне, прикроватном радиоприемнике, выключателе телевизора или за настенной розеткой. Они были обеспокоены приемом из it и немедленным переводом разговора.

КРАУЗЕ: Проблем нет. Теперь я хочу посрать и помыться - говорю вам, если кто-нибудь приедет в Росток и попытается создать проблему - (неразборчиво) - Я не прошу вашей помощи. Мы с друзьями устраняем проблему, если кто-нибудь приезжает в Росток. Могу я, пожалуйста, посрать...

НАДЗИРАТЕЛЬ 1: Мы не можем согласиться с незаконностью.

КРАУЗЕ: Не бойтесь, вы не услышите о незаконности или проблемах. Хочешь пойти со мной и посмотреть, как я сру?

(Разговор закончился 12.14 часов.)

"Возможно, Трейси, ты заблуждаешься, думая, что я кто-то вроде полицейского. Неправда, мне было наплевать на ваше судебное преследование. Что меня волнует, так это то, что вы назвали гауптмана Краузе убийцей. Позволь мне вернуться назад, Трейси. Последние дни режима и Штази были безумными, они сжигали, измельчали и разрывали ключевые файлы. Все было в файле, ты это знаешь. Пожарные не справились с весом бумаги, которую пытались уничтожить, шредеры вышли из строя, и им пришлось разрывать бумагу руками - то, что мы бы назвали удалением улик. Хорошо, очень тяжелый материал был отправлен самолетом в Москву, но это было предоставлено подонкам, виновным в том, что они сделали за себя, сжигать, кромсать и рвать. Гауптман Краузе посчитал бы, что очистил свое прошлое... Это декабрь восемьдесят девятого. Давайте перенесемся в март девяносто седьмого и во вчерашний день. Краузе теперь является звездой, выставляющей счета. Он важен для своих новых друзей, и они, уверяю вас, не собираются гоняться за уликами, которые сбивают его с ног. Если есть доказательства, если у вас есть доказательства, тогда мы можем потребовать, чтобы он был обвинен в убийстве, привлечен к ответственности. Я не могу копаться в доказательствах, Трейси - это было бы враждебным актом против любимого и уважаемого союзника. Я должен получить это, должен быть вручен это. Трейси, каковы доказательства?"

Миссис Аделаида Барнс, прощавшаяся со своими друзьями в "бинго" по пятницам и в уютной гостиной "Грум и лошади" субботними вечерами, работала на двух работах в течение каждого рабочего дня недели. Она поплелась домой в последних лучах послеполуденного солнца, и у нее болели ноги. Автобусы стоят денег, а на уборку было не так уж много денег. Массажист стоил целое состояние. В конце каждого дня она шла, испытывая боль, обратно на Виктория-роуд. Ее улица, маленькие дома с террасами, находилась в стороне от Рэгстоун-роуд, почти под железнодорожной насыпью. Две вещи беспокоили Эди Барнс, когда она свернула к мясной лавке "халяль" на углу, прошла мимо "Мемсахибс", магазина одежды, тандури навынос и свернула на Виктория-роуд. В "дневном доме" она не оставила леди записки, в которой сообщала бы, что у нее закончилась жидкость для мытья окон, и это ее беспокоило. Ее вторым беспокойством было то, что она не смогла поговорить со своей Трейси прошлым вечером, и она должна попытаться еще раз сегодня вечером. Этот милый капитан Кристи, о котором так хорошо отзывалась ее Трейси, был с ней резок.

Она увидела большой полицейский фургон на полпути по Виктория-роуд и полицейскую машину. Она увидела своих соседей, пателей, ахмедов, дэвов и хаков, стоящих на улице со своими детьми.

Так быстро, как только могли нести ее покрытые синяками и опухшие ноги, она поспешила вперед. Дверь ее дома была сломана и широко открыта, деревянная панель рядом с врезным замком раскололась. Она остановилась, тяжело дыша, и полицейский вынес две мусорные корзины из ее парадной двери и положил их в тележку. Она протиснулась мимо своих соседей и через маленькую открытую калитку. Полицейский с сумками крикнул ей вслед.

Ее холл был заполнен полицейскими и мужчинами в костюмах, и там была молодая женщина в джинсах и свитере с тявкающим спаниелем на поводке. Один из них в костюме подошел к ней. Это было так, как будто ее ограбили - не то чтобы воры когда-либо были в ее доме, но они были в соседнем доме Пателей, и она увидела беспорядок, когда пошла готовить миссис Пейт! чашка хорошего чая. Эди смогла заглянуть в свою гостиную: ковры были убраны, некоторые доски убраны, книги были сняты с полки, ящики выдвинуты.

"Вы миссис Барнс, миссис Аделаида Барнс? У нас есть ордер, выданный магистратом Слау, на обыск этого имущества, поскольку у нас есть основания полагать, что вашей дочерью могло быть совершено возможное преступление в соответствии с Законом о государственной тайне. Я приношу извинения за беспорядок, который мы вам оставили. Я могу предоставить вам список предметов, взятых из комнаты вашей дочери, для дальнейшего осмотра. Если вы обнаружите, что пропало что-либо, не указанное в списке, если вы обнаружите, что что-либо из ваших вещей разбито, вам следует изложить это в письменном виде и отправить в полицейский участок Слау. Я сожалею, что не могу предложить вам более полного объяснения, и я бы не стал беспокоить полицию, потому что они не уполномочены делать какие-либо заявления по этому вопросу."

Она стояла перед ним в шоке.

Он крикнул ей мимо: "Почини эту дверь, сделай ее безопасной".

Тявканье спаниеля наполнило зал ожидания. На кухне, в конце коридора, стоял холодильник с морозильной камерой, который купила ей Трейси. Поверх всего этого, скорчившись, выгнувшись дугой, лежал Пух. Она хотела, чтобы молодая женщина в джинсах отпустила окровавленный поводок, чтобы спаниель мог наброситься на Флаффа и выцарапать ему окровавленные глаза. Позади себя она могла слышать, как гвозди вбиваются в фанеру и старое дерево ее входной двери. Она начала подниматься по лестнице.

На лестничной площадке стоял молодой констебль. Он посмотрел на свои ноги. Он прошептал: "Мы действительно сожалеем об этом, любимая, все мы, местные, сожалеем. За это отвечает лондонская толпа, а не мы. Я не должен был говорить тебе... Нам не сказали, что они искали - что бы там ни было, они этого не нашли. " Он тяжело и шумно спустился по лестнице.

На глаза Эди Барнс навернулись слезы. Она была в комнате своей Трейси. Одежда Ее Трейси валялась на полу, ковром вверх, досками вверх. Она услышала тишину, затем шум. запуск двигателя фургона. Ее музыкальный центр Tracy's был разбит на куски, отодвинут, выпотрошен. Книжный шкаф ее Трейси был разобран. Книги исчезли. Было названо ее имя. Ее медвежонок Трейси - он был у нее с восьми лет - лежал на разобранной кровати, и он был разрезан. Мистер Патель был у двери комнаты ее Трейси.

Мистер Патель был хорошим соседом. Некоторые пожилые люди в бинго в пятницу, те, кто был на Виктория-роуд всегда, сказали, что там было слишком много азиатов, что они разрушили дорогу. Она бы никогда так не заговорила. Она думала, что мистер Патель такой же воспитанный и заботливый, как любой мужчина, которого она знала, и мистер Ахмед, и мистер Dcv, и мистер Хук.

"То, что случилось с вами, позорно, и вы высокопоставленная гражданка. Вас должен представлять адвокат, миссис Барнс. Очень хорошая фирма выступила в нашу пользу, когда мы покупали магазин. Я думаю, что для сегодняшнего вечера уже слишком поздно ..."

Через десять минут, надев пальто и свою лучшую шляпу, не обращая внимания на боль в ногах, миссис Барнс отправилась в офис Greatorex, Wilkins & Protheroe в центре Слау. Офисы могли быть закрыты, но это было ради нее, Трейси, и она не знала, что еще она могла сделать.

***

"Ты была всего лишь стенографисткой в Берлине, не так ли, Трейси? Таким образом, вы бы мало что поняли о разведывательном бизнесе. Я сомневаюсь, что вы были одни, сомневаюсь, что люди, управляющие Хансом Беккером, знали намного больше, чем вы. Они сказали тебе, Трейси, что управлять им было нарушением приказов? Сомневаюсь, что они это сделали. Управление агентами предполагалось доверить нам, профессионалам. Ты совершила, Трейси, самую старую ошибку в книге. Ты проявил мягкость к агенту. Ты отправил к нему курьера, не так ли? Шлепок и щекотка, были там? Дрожь в тени? Итак, это было личное, когда ты выбил из гауптмана Краузе три капли дерьма. Почему он, Трейси? Где доказательства? Ты хочешь поговорить об убийстве своего любовника, тогда должны быть доказательства..

Когда он услышал стук внизу, он склонился над своим столом, изучая бумаги по другому грязному делу с улиц другого грязного маленького городка, которое в конечном итоге окажется в грязном маленьком суде на Парк-роуд. Двое молодых людей дерутся из-за первого использования бензонасоса. Клиент был тем, кто бил прямее и сильнее.

Это был негромкий стук, как будто кто-то стучал в дверь на хай-стрит.

Партнеры давно ушли, как и машинистки. Администратор ушла бы час назад. Он работал в зоне открытой планировки среди пустых столов машинисток, текстовые процессоры были выключены и прикрыты. Офисы партнеров находились за пределами открытой площадки, двери были заперты, за стеклянными экранами царила темнота. Он работал допоздна, чтобы утром у мистера Уилкинса были все газеты о ярости с насосом и драке, затем о непристойном нападении, предварительном заключении и хранении с намерением снабдить.

Стук продолжался, сильнее, настойчивее. Он поправил галстук, снял пиджак со спинки стула и, выйдя из кабинета, спустился по лестнице в приемную.

Она была за дверью. Он впустил ее.

Она плакала. Ее глаза были красными, увеличенными линзами очков.

Она прямо спросила его, был ли он адвокатом, и он сказал, что был "почти" адвокатом. Он отвел ее наверх, заварил ей чайник чая, и она рассказала ему о своей Трейси и о том, что офицер сказал об обыске и ордере.

"Миссис Барнс, в каком подразделении служит ваша дочь?"

"Она капрал. Она из разведывательного корпуса."

И это была часть его истории - довольно большая часть истории Джоша Мэнтла.

Глава третья

Он набрал номер, который дала ему миссис Эди Барнс.

"Привет".

"Могу я поговорить, пожалуйста, с капралом Барнсом, Трейси Барнс?"

Нерешительность, как будто так рано утром ее мозг работал на износ. "Кто это?"

"Друг, адвокат".

Он знал этот квартал, знал, где ответили на звонок. Он мог слышать, как за ее спиной визжит радио и раздаются крики, рыдания, вопли.

Мягко, и с рукой, прикрытой рупором, голос сказал: "Нужны друзья, запертые, в камерах, потому что она избила того немца". Изменение голоса, громкое и незаинтересованное. "Любые вызовы для капрала должны поступать на главный номер лагеря, и вам следует спросить кабинет адъютанта".

Он повесил трубку.

Он рано принял душ. Он жил в небольшой части большого дома, пространство на крыше было переделано в две комнаты. В одной была мини-кухня, а в другой - умывальник. Туалет и душ, без ванны, были ниже по лестнице. Если бы он воспользовался ими раньше, ему не пришлось бы стоять в очереди. Он тщательно побрился. В тот день казалось важным, чтобы он выглядел наилучшим образом. Когда он побрился, проверил в зеркале, что не порезался, он подошел к своему гардеробу.

На выбор было всего два костюма. Там была та, которую он носил пять дней в неделю в "Грейторекс, Уилкинс и Протеро", и та, что потемнее, с рассказом о недавней жизни Джошуа Фредерика Мэнтла. Был одет на собеседование восемнадцать месяцев назад - формальность, потому что мистер Грейторекс уже предложил ему работу посыльного. Была одета на ее похороны двадцать месяцев назад, ярким майским днем, на кладбище все еще росли нарциссы. Надетый на прием к специалисту и на свадьбу за тридцать три месяца до этого, осенние листья, карабкающиеся по ступенькам регистрационный офис и за ними достаточно свидетелей, чтобы все было пристойно. Куплен и надет для прощальной вечеринки в столовой очень давно, и он был безнадежной жертвой "дивидендов мира". Он достал из шкафа темный костюм и белую рубашку, висевшие рядом с ним. Он положил их на свою кровать, которую он уже застелил - это была рутина его жизни, с давних времен, заправлять свою постель, как только он вставал с нее. Вернувшись к гардеробу, он взглянул на свои галстуки. Два шелковых, оба от Либби, оба на его день рождения, но они так и остались висеть на стойке бара. Его пальцы коснулись двух изделий из полиэстера, Корпуса армейской разведки и Королевской военной полиции, затем оставили их. Двое с главной улицы в Слау, нейтральные галстуки, которые ничего не говорили о нем, о его прошлом, зеленом и темно-синем. Он взял зеленую и положил ее на рубашку, рядом с костюмом, на кровать. В картонной коробке на полу шкафа лежали крем для обуви, щетки и тряпка для вытирания пыли. Он взял лучшую пару черных туфель, ту, что была на собеседовании, похоронах и свадьбе, ту, которую он не носил в суде или в офисах Greatorex, Wilkins & Protheroe. По заведенному порядку он каждое утро чистил обувь, плевал на полироль и натирал ботинки до блеска. Для него не имело значения, что шел дождь, что ботинки быстро промокнут. Он оделся.

Он включил радио, но не для прослушивания музыки, прогноза погоды или первых выпусков новостей за день, а для получения информации о дорожном движении. Для него было важно знать, сколько времени займет у него путешествие - еще один из правил дисциплины, которые им управляли. Он мало утешался радио по вечерам, редко пользовался им, что было характерно для человека, который жил один и достиг статистического возраста, в котором он вступил в последнюю четверть своей жизни. Это было так, как если бы он отверг внешний живой мир, который принесло бы ему радио. Он выключил его, затем прикроватную лампу.

Он постоял мгновение во мраке.

Внизу в туалете спустили воду - возможно, представитель семенной компании или компьютерный программист. Как другие жильцы этажом ниже предлагали дружбу, но были отклонены, так и семья на первом этаже. Все они пытались наладить отношения, выпить на Рождество, поболтать на лестнице, но не были вознаграждены. Джошуа Фредерик Мэнтл не доверял силе дружбы, узам взаимоотношений. Он обожал свою мать, застреленную в Малайе. Он уважал своего отца, Военную медаль, приколотую королем к его груди. Он взял на себя обязательство служить в разведывательном корпусе, был в принудительном порядке переведен после инцидента в Белизе. Он с головой ушел в работу в Отделе специальных расследований, был уволен в результате "сокращения" после распада Советского Союза. Он любил Либби, больную, затем умершую и похороненную. У него не было желания снова пострадать.

В гостиной было мало книг, ни одной развлекательной. Он почти не прикасался к толстому тому, который держал в руке в течение семи лет. Это было Руководство по военному праву, часть 1, и он просмотрел раздел, относящийся к нападению. Затем было Руководство для судей Стоуна, затем уголовные процедуры и вынесение приговоров в магистратских судах. У него была хорошая память, не было необходимости делать заметки. Книги вернулись на полку. Он запер за собой дверь квартиры.

Все, чем он владел, вся его жизнь, была оставлена в двух маленьких комнатах за запертой дверью. Миссис Эди Барнс, с красными глазами, сказала ему, что ее Трейси в беде.

Он подошел к своей машине, скромной и старой, припаркованной на улице, и протер стекла тряпкой. Часть его истории всколыхнула в нем.

В камере было холодно. Центральное отопление не работало. Она отказалась от одеяла. Поднос, который он принес, с хлопьями и молоком, тремя ломтиками хлеба, джемом и кружкой чая, был нетронут. В камере был электрический камин, которым он пользовался, но он не потребовал обогрева для нее. Он сидел перед ней на жестком стуле, накинув пальто на плечи. На нее падал свет с потолка, как и всю ночь.

"Я думаю, ты считаешь, что ведешь себя как умная маленькая девочка, Трейси. Я думаю, ты считаешь, что можешь проводить меня. Только что подсчитал. Прошло сорок девять часов с тех пор, как вы в последний раз спали, прошло сорок с чем-то часов с тех пор, как вы в последний раз ели. Ты измотан, изголодался, но ты достаточно самонадеян, чтобы поверить, что можешь проводить меня. Ты не веришь этому. Я здесь столько, сколько потребуется... Только я, Трейси, больше никто. Полковник не собирается вышвыривать ни меня, ни старого пердуна, ни вялого придурка с собакой, потому что я тебя контролирую. Внутри the wire они все тебя ненавидят потому что им пришлось бурно извиняться перед своим почетным гостем, они умыли от тебя руки. За пределами провода не считается. Никто не помешает тебе, Трейси. Ты один. Ты меня слышишь? В одиночестве. Так может, перестанем умничать и начнем быть разумными? Я хочу знать, есть ли у вас доказательства убийства. Каковы доказательства хладнокровного убийства Ханса Беккера, совершенного гауптманом Дитером Краузе? Есть ли доказательства?"

Гольдштейн наблюдал за ним. В течение часа они сидели в соседней комнате. У Рауба был ранг, и именно он должен был доложить старшему должностному лицу.

Они ждали. Им принесли кофе и печенье.

Гольдштейну показалось, что он выглядит лучше, как будто он хорошо выспался в доме, где BfV всегда размещала его, когда он приезжал в Кельн, как будто гнев из-за царапин ослаб. Они были на ногах с рассвета и были первой встречей за день высокопоставленного чиновника.

Наконец-то у двери послышалось движение. Она была приоткрыта, как будто они обменялись последними словами.

Гольдштейн поразился спокойствию этого человека. Он считал Краузе предсказуемым и скучным, но спокойствие было невероятным, потому что от Рауба и высокопоставленного чиновника зависело бы его будущее. Если за последний час они решили, что Краузе должен действовать, то через две недели это был Вашингтон, и его позиция была подтверждена. Если бы они решили прервать связь, тогда он вернулся бы в Росток, был бы удален из "конспиративной" квартиры, деньги иссякли, счет закрылся, и он был бы на улицах, обмениваясь взятками с остальными подонками Штази за еду и кров.

Рауб вызвал их к себе.

Внутренняя комната была заполнена дымом от высокопоставленного чиновника. Гольдштейн сильно закашлялся. Молодой человек должен был пройти через всю систему охраны на выходе из здания и съежиться в зимнем холоде на заднем дворе, где были припаркованы автомобили, чтобы выкурить свою сигарету, затем вернуться в здание через систему охраны на входе. Чиновник взмахнул рукой, чтобы рассеять облако дыма перед своим лицом, и указал Краузе на стул. Краузе успокоился ... И Гольдштейн подумал, нашел бы он старых гестаповцев просто скучными.

Высокопоставленный чиновник уставился в свои записи, затем снял очки с лица. "Я рад слышать, доктор Краузе, что ваши травмы не являются серьезными. Несмотря на это, атака поднимает важные вопросы, и на эти вопросы необходимо ответить."

"Задавайте мне вопросы, и я отвечу на них".

"Принято ли, доктор Краузе, что BfV вложила в вас значительные средства - деньги, время и ресурсы, а также престиж?"

"Как мне часто говорят".

"Основой этих инвестиций была ваша гарантия нам, что в вашей прошлой работе не было никаких вопросов, которые могли бы быть раскрыты и которые свидетельствовали бы о преступном нарушении прав человека. Верно?"

"Правильно".

"В начале нашего сотрудничества я просил вас предоставить наиболее подробный отчет о вашей работе в Министерстве государственного управления. Я спросил, были ли акты уголовного нарушения прав человека, которые могут быть раскрыты в будущем. Ты понимаешь?"

"Я понимаю".

"Было ли в вашем прошлом какое-либо уголовное нарушение прав человека, которое могло бы быть раскрыто в будущем?"

Стоя у двери, Гольдштейн почти не мог видеть лица Краузе. Он мог вспомнить, что сказала девушка, выдвинутое ею обвинение. В последний, долгий час Рауб передал бы точные слова высокопоставленному чиновнику.

"В моем прошлом нет ничего, что можно было бы раскрыть".

"Женщина в Англии выдвинула обвинение в убийстве. Да?"

Гольдштейну показалось, что на лице Краузе появилась улыбка.

"Такое же обвинение было выдвинуто сотрудником службы безопасности, когда я был в медицинском центре. Они задержали нас там до его прибытия. Я спросил его: "Где ваши доказательства?""

"Если я прикажу провести дальнейший поиск архивных материалов Центра МВД на Норманненштрассе...?"

"Вы бы ничего не нашли".

"Если вы солгали мне, доктор Краузе, если бы доказательства были когда-либо представлены, защиты не могло быть".

Гольдштейн наклонился вперед и увидел, как на лице Краузе заиграла ухмылка. Гольдштейн думал, что этот человек лгал, и говорил правду: ложь о том, что не было совершено никакого преступного деяния, нарушающего права человека; правда о том, что никаких доказательств не будет обнаружено.

"Доказательств нет".

Высокопоставленный чиновник затушил сигарету и обошел свой стол. Он тепло пожал руку Краузе. "Спасибо вам, доктор Краузе. Теперь у вас есть несколько дней дома, чтобы подготовиться к поездке в Вашингтон? Мы придаем большое значение этой возможности."

Краузе сказал без эмоций: "Я говорю вам очень откровенно, если люди приезжают в Росток и создают трудности, приезжают, чтобы создать проблему, тогда я не хочу вас впутывать. Если они приедут в Росток и попытаются создать трудности, то они почувствуют боль, но не найдут доказательств."

"Добрый день, доктор Краузе".

Он остановился у ворот. Забор по обе стороны от него был выше, чем он помнил, украшенный сверху большим количеством блестящих проволочных витков, а у основания росла трава. Дождь прекратился, и низкие солнечные лучи покрывали волдырями острые кончики проволоки. Он оставил двигатель включенным и неторопливо направился к часовому. Он знал, что важно, знал, как себя вести. Джош Мэнтл впервые прошел через эти ворота неоперившимся рекрутом тридцать три года назад, когда не было мотков проволоки, когда часовые не носили оружия, не вешали автоматические винтовки на грудь и не носили пуленепробиваемые жилеты. Разведывательный корпус и Королевская военная полиция были его жизнью в течение двадцати семи лет. Он знал, как реагируют часовые у ворот, вот почему он надел темный костюм, новую рубашку и лучшие ботинки.

" Да, сэр? - спросил я.

Часовой направился к нему, расслабившись.

"Меня зовут Джош Мэнтл. Я представляю юридическую фирму Greatorex, Wilkins & Protheroe. Капрал Трейси Барнс содержится здесь под строгим арестом, и ее семья поручила мне действовать от ее имени. Мне нужно..

Приветственная улыбка исчезла с лица часового. "С кем у вас назначена встреча, сэр?"

"Вы обязаны в соответствии с условиями, изложенными в Руководстве по военному праву, часть 1 - я могу процитировать вам страницу - предоставить мне немедленный доступ к моему клиенту. Это то, что мне нужно."

"Я спросил, с кем у вас назначена встреча, сэр?"

"Когда я прихожу на встречу с клиентом, мне не нужно ни с кем назначать встречу. Я не пациент стоматолога."

"Вы не можете просто приехать сюда без предварительной записи. Я не уполномочен позволять кому-либо..."

Фургон для доставки хлеба остановился позади его машины, а за ним еще одна машина. Две машины и Land Rover ожидали отъезда.

"То, что ты уполномочен или не уполномочен делать, солдат, для меня совершенно не имеет значения. Просто продолжайте процесс предоставления доступа, на который я имею право."

Часовой попятился. Джош Мэнтл знал, что так и будет. Часовой передавал его своему сержанту в кирпичном крепостном блокпосту рядом с воротами. Сержант видел человека в темном костюме, новой рубашке и хороших ботинках и передавал ответственность по цепочке. Теперь пять машин ждали позади фургона доставки, и еще три позади Land Rover. Раздался звуковой сигнал. Мэнтл небрежно вернулся к своей машине и положил ягодицы на капот. Через окно блокпоста он увидел часового, разговаривающего со своим сержантом и указывающего на него. Небольшая симфония звуковых сигналов раздалась еще от двух автомобилей и от Land Rover. Из окон машин выглядывали лица, раздраженные, нетерпеливые. Сержант говорил по телефону, как и предполагал Мэнтл. Вскоре симфония достигла своего крещендо. Часовой выбежал из блокгауза.

"Вы должны подождать и отогнать свою машину, сэр".

Джош знал правила игры. Садится в свою машину, дает задний ход, проезжает мимо фургона доставки. Через главную дорогу. На травянистую обочину напротив ворот лагеря. Поднялся шлагбаум, и машины стали въезжать и выезжать.

Он снова сел на капот, греясь на солнце. В сотне ярдов за барьером, вниз по дороге внутри лагеря, находилось караульное помещение, выкрашенное чистой краской, что было обычным делом для поздней зимы, где должна была находиться дочь миссис Эди Барнс. Барьер был опущен.

Часовой крикнул через главную дорогу: "Вы не можете припарковаться здесь, сэр".

"Мне требуется немедленный доступ к моему клиенту".

"Это запретная зона. Там нет парковки."

"Немедленный доступ. Если у вас нет полномочий, найдите того, у кого они есть. Шевелись, солдат. О, как тебя зовут? Чтобы я мог заявить на вас за препятствование."

Это было некрасиво, нехорошо для гражданского лица присваивать офицерский статус, но он дал свое обещание миссис Эди Барнс. Часовой вернулся к блокпосту, чтобы доложить, чтобы его сержант снова позвонил. Было несколько минут десятого: адъютант, должно быть, сосредоточился на своем кофе, а полковник отправился на инспекционный обход. Ни один из жирных котов не знал бы, где найти Руководство по военному праву, часть 1. Они были бы похожи на потревоженных муравьев.

"Вот что я думаю сейчас, Трейси, я думаю, у тебя нет доказательств. Я логичный человек, Трейси, и я предоставил тебе все возможности предоставить мне эти доказательства. Вы отказались, поэтому логика подсказывает мне, что доказательств не существует. Мое мнение, когда вы были в Берлине, когда агент был потерян, это обсуждалось при вас - вы не поднимаете волн, не так ли? Тебя никто не замечает - об этом говорили, и какой-то крикун использовал имя Краузе, контрразведчика в Ростоке. Ты присоединился к кругу. Агент пропал, следовательно, его поймали, о нем не было слышно ни слова, следовательно, он был убит. Кто его убил? Попробуй заняться контршпионажем. Кто был ответственен? Обратитесь к человеку, отвечающему за контршпионаж в ближайшем региональном центре. Krause. Ты думаешь, у меня нет дел поважнее? Ради всего святого, Трейси Барнс, давай покончим с этой чертовой тратой времени."

- Где это, майор? - спросил я.

Джонсон отрезал: "Это в РОССИЙСКОЙ ВОЕННОЙ / ВООРУЖЕННОЙ / СТАТИСТИКЕ. Оно там, где оно всегда есть."

"Да, майор, но где это?"

Она стояла в его дверях. Он даже не мог вспомнить ее имя. Он прокричал мимо нее: "Бен, мне нужны РОССИЙСКИЕ ВОЕННЫЕ / БРОНЕТЕХНИКА / СТАТИСТИКА - покажи капралу, где это находится".

Ответный звонок раздался через две открытые двери в другом конце помещения. "Прости, Перри. Не знал бы, с чего начать. Я полчаса искал свои воронежские заметки. Извините."

Джонсон злобно сказал: "Вам просто придется поискать их, капрал. Посмотри немного внимательнее."

Звонил телефон... Барнс могла бы найти RUSSIAN MILITARY / ARMOUR / STATISTICS, она бы наложила руки на воронежские заметки, и приготовила бы ему кофе, и знала, сколько молока ей следует добавить, и сняла бы трубку этого чертова телефона и не дала ему зазвонить.

Джонсон сказал с горечью: "Если вы не можете найти нужные нам файлы, то не могли бы вы, пожалуйста, капрал, ответить на телефонный звонок?"

Они не знали, какую систему регистрации она использовала. Боже, они были слепы без нее. Капрал вернулся к двери, звонок был адресован ему. Она должна перевести это на его добавочный номер. Какой у него был добавочный номер? Но на его телефоне не было записано добавочного номера - новые меры безопасности. Какой у него был чертов номер? Слишком взволнован, чтобы помнить об этом. Он протиснулся мимо капрала в укромное место. Он подумал, он был почти уверен, что чертова собака Кристи зарычала на него и показала свои окровавленные зубы. Собака приблизила свои челюсти к дверце настенного сейфа. Она должна была быть там, должна была передать ему телефон и закатить глаза на грани дерзости.

Капрал сказал, что он нужен полковнику. Она бы состроила чертовски дерзкую гримасу.

"Да, сэр, доброе утро, сэр... У выхода?... Адвокат? Христос... Цитирую что?... Руководство по военному праву? Я бы не имел ни малейшего представления, где он есть. Да, свяжитесь с мистером Перкинсом... Немедленно, сэр..."

В Центре на Норманненштрассе в Берлине и в пятнадцати Безирксвервальтунген по всей бывшей Германской Демократической Республике работало 97 000 штатных сотрудников Staatssicherheitsdienst. То, что они узнали от своих информаторов, их слежки, прослушивания телефонных разговоров, признаний, сделанных в их специальных камерах, они записали. То, что они записали, они подали. То, что они подали, было отправлено в архив в Zentrale.

Он прилетел из Кельна. Юлиуса Гольдштейна везли на восток через Берлин на Норманненштрассе. Его встретили у тяжелых зарешеченных дверей Архива, его визит был согласован по телефону со старшим должностным лицом Bf \7. У него был статус приоритета.

Было сказано, что за сорок пять лет существования старого режима собранные досье, если их разложить корешок к корешку, растянулись бы на расстояние в 180 километров. Предательство семьи, друга и коллеги по работе 175 000 информаторов перечислили имена, привычки, мысли и действия шести миллионов жителей ГДР. Там были миллионы перекрестных ссылок в картотеках, миллионы фотографий, записи с микрофонов и перехваченных телефонных разговоров на магнитной ленте, измеряемой миллионными метрами. Несколько уровней архивных этажей в подземных помещениях были укреплены бревнами из угольных шахт, чтобы выдержать вес файлов. Министр государственной безопасности не доверял современному изобретению компьютера, полагал, что отключение электроэнергии может привести к уничтожению электронного архива. Пожелтевшая бумага низкого качества заполняла папки, потертая и тонкая, а на бумаге были отчеты, напечатанные на потертых, тонких лентах низкого качества.

Он назвал имя гауптмана Дитера Краузе, сервисный номер и дату регистрации в MfS. Ему предложили помощь трех помощников. Когда Краузе впервые пришел к ним, впервые прибыл в Кельн, в файлах был произведен поиск. Он думал, что его ответ, когда он позвонил Раубу в тот вечер, будет таким же, как и тогда.

Канцлер объединенной Германии сказал, что от файлов исходит "тошнотворный запах, из которого нельзя извлечь ничего хорошего". Теперь все чаще раздавались крики о том, чтобы их закрыли и уничтожили. Теперь их все чаще обвиняли в "разрушении репутации, разрушении браков, разрыве дружбы, разрушении карьеры". Бывший президент фон Вайцзеккер обвинил немецкие СМИ в "очернении" политиков слухами о том, что они фигурируют в досье. Файлы были о чувстве вины. Чувство вины осталось в прошлом. Чувство вины связано с историей государства. Чувство вины не могло сосуществовать с восстановлением "великой" Германии. Маленькие люди, которые фигурировали в файлах, предатели и обманщики, которые продались полиции режима, кричали, теперь более хрипло, чтобы файлы были закрыты. На потертых, тонких листах бумаги низкого качества были указаны имена только маленьких человечков. Файлы на крупных людей давно исчезли или уничтожены. Досье важных людей были упакованы и отправлены самолетом в Москву в последние дни, или они были сожжены, измельчены и превращены в кашицу в последние часы.

"Потеря агента осталась в прошлом, Трейси. Нападение на гауптмана Краузе - это настоящее, Трейси. Соедини прошлое и настоящее, и плодом этого союза станет будущее, Трейси. Меня волнует только будущее. Но, чтобы создать будущее, которое меня интересует, я должен иметь доказательства ..."

Он услышал легкий стук. Дверь камеры открылась.

"Чего ты хочешь?"

"Нам нужно поговорить", - сказал Джонсон.

Перкинс встал, покачиваясь от изнеможения, и оставил ее сгорбленной на кровати, прижав колени к груди, обхватив колени руками.

"Что я тебе говорю, так это переключи двигатель". Сержант вышел из блокпоста и крикнул через дорогу:

"Что я вам говорю, сержант, я могу быть нетерпеливым человеком".

"Это безопасная зона. Переключите двигатель - и немедленно."

"Я рад, что вы можете проверить мои водительские права, которые покажут вам, что я не с Фоллс-роуд, и что вы можете осмотреть мою машину, которая покажет вам, что в ней нет минометных мин или взрывчатки. Вы не слушали, сержант, я говорил о своем нетерпении."

"Я добьюсь, чтобы тебя посадили за незаконное проникновение".

Джош Мэнтл одарил его милой улыбкой. "Знаете закон, сержант? Вы устанавливаете законное право собственности на эту обочину дороги, встречаетесь с городским комитетом по автомобильным дорогам, вызываете судью в палату, выигрываете ордер на выселение, нанимаете судебных приставов... Сколько времени это займет, сержант? Десять минут или два месяца? Вернись к телефону."

Сержант колебался. Часовой наблюдал за своим сержантом. На карту было поставлено лицо и достоинство.

Джош сел на капот, достал из кармана мобильный и поднял его. "Когда позвонишь, скажи им, что я нетерпеливый человек. Скажите им, что через двадцать минут с этого момента, если мне не будет предоставлен доступ к моему клиенту, как того требует закон, я начну звонить в самые желтые таблоиды, каким-нибудь по-настоящему дерьмовым депутатам парламента и сторонникам гражданских свобод. Скажи им, что здесь будет настоящий старый цирк."

Он поднял мобильный и указал на свои часы.

Он смотрел, как сержант тащится обратно к блокпосту.

Перкинс зевнул.

Он вышел из караульного помещения на солнечный свет. Он моргнул. Он перешагнул знак, запрещающий ходить по траве, и вышел на середину дороги, ведущей к воротам. Машины проезжали мимо него в обе стороны. Он посмотрел через ворота на мужчину, который непринужденно сидел на капоте автомобиля.

"Это он", - сказал Джонсон. "Это и есть причина головной боли. Полковник хочет знать, что вы -,

"Он довольно прилично поношен, учитывая все обстоятельства".

- то, что вы предлагаете, должно быть сделано. Популярная пресса для полковника - это определение кошмара. Добавьте сюда депутатов-индивидуалистов и толпу защитников гражданских свобод, и у него может случиться коронарный... Ты знаешь его?"

Он встал рядом с Джонсоном и поднес руку к глазам, словно защищая их от солнца.

"Это Мэнтл, Джошуа Фредерик. Да, я однажды взглянул на него. Начинал здесь клерком, насколько я помню - у меня хорошая память по документам - отправился в Аден в дни разгрома "голли", затем снова сюда, затем в Оснабрюк. Увлеченный, говорилось в его досье, стремящийся угодить. Он был штаб-сержантом в восемьдесят втором, когда у него все пошло наперекосяк. Собирались ли гватемальцы вторгнуться в Белиз? это был животрепещущий вопрос того времени. I корпус прислал капитана и мантию. Это была напряженная ситуация. Возникли трудности, люди были брезгливы... Они хотели, чтобы армия Гуата появилась без предупреждения на завтрак в Белиз-Сити, или они хотели, чтобы их предупредили заранее, разместили артиллерию и вооружили "Харриеры"? Брезгливые люди выиграли день и требовали военного трибунала. Если бы Мантл свидетельствовал против своего начальника, тогда офицер был за прыжок в высоту, но на него положились, придержали язык. Сделка заключалась в том, что офицер вышел в отставку, сейчас дела у него идут довольно хорошо, и он занимается благотворительностью, а Мантию, хорошо сбалансированную, с одинаковым весом чипа на каждом плече, передали Военной полиции. Служба была задействована из-за политических последствий, но я был в тени, зная его когда он не знал меня, так, как мне это нравится. Я увидел его снова, несколько лет спустя, в лагере Тидворт. Ему было дано поручение. Он был чокнутым в столовой, на двадцать лет старше других своего ранга. В лагере было маленькое грязное дельце, некоторые недостающие средства, но минимальная сумма, и общее мнение состояло в том, что это следовало скрыть, но он напал на довольно популярного офицера, и офицеру пришлось уйти в отставку. После этого он подвергся остракизму, его просто игнорировали. Когда начались сокращения, я думаю, половина беспорядка была бы написана в предположении, что он был главной целью для подъема. Время от времени я встречаю людей такого сорта, одержимых законностью, ненавидящих все, что попахивает привилегиями, стремящихся защитить обездоленных, пачкающих кровью свои принципы. Пару лет назад я разговаривал с парнем из полиции, который знал о нем, сказал, что он был женат и работал с правонарушителями, что его жена умерла, что он бросил учебу, стал беспризорником. Очевидно, кто-то дал ему еще один шанс, последний шанс. Я бы сказал, что он упрямый, неуклюжий, кровожадный..."

"Что ты собираешься с ним делать?"

Перкинс отвернулся и направился обратно к караульному помещению. "Я собираюсь отправить его домой, а когда он уйдет, то сможет подвезти малышку Трейси".

Перри Джонсон не понял. Он поспешил догнать Перкинса. "Вы совершенно уверены, мистер Перкинс, что у вас есть полномочия?"

"Испытай меня".

Перкинс отпер зарешеченную дверь, затем дверь камеры. Он сказал ей пойти с ним, даже спросил, не нужна ли ей его рука, чтобы опереться. Он взял со стола пластиковый пакет с ее часами, ремнем, галстуком и шнурками. Он приказал сержанту зашнуровать ее туфли.

Она, пошатываясь, шла рядом с ним по дорожке к блоку для младших разрядов (женщин), но так и не взяла его за руку.

Это был Перкинс, который остановился на полпути вверх по лестнице с кривой улыбкой на лице и, прислонившись к стене, перевел дыхание. Она бросила на него взгляд, подняв брови, как она сделала бы, подумал Джонсон, с самим собой или Кристи в ее закутке.

Дверь ее комнаты была заклеена клейкой лентой. Перкинс сорвал его.

Комната была такой, какой они ее оставили, разгромленной. В моменты паники после нападения, в разгар расследования, это казалось вполне приемлемым для Перри Джонсона и Бена Кристи сделать это. Она взглянула на Джонсона, который умер у нее на глазах. Перкинс протянула руку, чтобы снять свою сумку с верхней части шкафа.

Она опустилась на колени на пол и пошарила среди своей одежды. Каждую из своих вещей, которые она брала, она тщательно складывала, прежде чем положить в сумку. Ее блузки, юбки, джинсы, нижнее белье, лифчик, который Джонсон поднес к свету, отправились в ее сумку, а также фотографии кошки и пожилой дамы и осколки рамок.

Она застегнула сумку на молнию.

Она начала надевать свою униформу, тунику, блузки и тяжелые коричневые ботинки. Перри Джонсон наклонился, чтобы поднять юбку, чтобы помочь ей, и она выхватила ее у него. Он отпрянул, как будто в страхе перед загнанной в угол кошкой.

Она убрала униформу обратно в ящики, а ящики обратно в комод.

Перкинс вынесла свою сумку из квартала.

Был полдень, начало обеденного перерыва в Темплер, и слишком много ублюдков, которым нечего было делать, смотрели, как Перкинс несет свою сумку к выходу.

Перкинс жестом приказал часовому поднять шлагбаум.

Перкинс позвонил через дорогу: "Вы хотели получить доступ к своему клиенту. Она вся твоя."

Мантл слез с капота своего автомобиля, положил мобильный в карман. Джонсон увидел неприязнь на его лице и широкую улыбку на губах Перкинса.

Перкинс повернулся к ней. "Пожалуйста, послушай, Трейси, внимательно. Продолжайте заниматься этим вопросом, и вы очень быстро окажетесь не в своей тарелке. Если вы окажетесь не в своей тарелке, вы утонете. Помните, что немецкие ВВС рассматривают гауптмана Краузе как драгоценность, и что он увидел бы в вас угрозу. На карту поставлено многое как для BfV, так и для Krause. Всегда существует серьезный риск того, что с человеком, представляющим угрозу, когда разыгрываются высокие ставки, произойдет "несчастный случай". Несчастные случаи, Трейси, причиняют боль. Мое предупреждение сделано из добрых побуждений. Ты должен забыть прошлое, ты должен быть разумным. Все было бы по-другому, если бы у вас были доказательства..

Он соблюдал ограничение скорости, ехал по средней полосе автострады.

Он думал, что она, возможно, просто отключилась, уснула, пробормотала свою историю или просто поблагодарила его. Но она сидела рядом с ним с открытыми глазами и бормотала песню. Он не мог разобрать слов - слишком много шума от машин, фургонов и грузовиков, мимо которых они проезжали, и которые проезжали мимо них, - но мелодия была смутно знакомой.

То, что она ничего не сказала, раздражало его, как песок в прогулочном ботинке, растущая боль.

"По моим подсчетам, мы ехали сорок семь минут, то есть сорок одну милю. Было бы приятно услышать от вас пару слов."

" Что за слово? " с вызовом спросила она.

"Ну, для начала, ты мог бы выразить немного благодарности".

Она считала его глупым, напыщенным. Она повернула к нему голову, довольно медленно, в ее глазах вспыхнул резкий огонек. "Не думай, что это ты меня вытащил. Ты был просто удобен. Вы сэкономили им на стоимости проезда на поезде."

"Этого не требуется".

Несмотря на усталость, в уголках ее рта появилась озорная улыбка. Она протянула руку. Он думал, что это будет ее жестом благодарности, что она положит свою руку на его там, где он сжимал руль. Кончики ее маленьких пальцев коснулись волос на тыльной стороне его ладони. Она держалась за руль с ухмылкой на лице. Она не смотрела ни в зеркало перед собой, ни в зеркало рядом с ней.

Она вывернула руль, переводя машину со средней полосы на медленную, с медленной полосы на скользкую дорогу. Позади него раздался визг тормозов, затем звук клаксона...

"Ради бога!"

"Я голодна", - сказала она.

Они съехали с автострады. Его руки дрожали на руле. "Это было идиотизмом!"

"Я умираю с голоду", - сказала она.

Они нашли кафе, где снаружи были припаркованы грузовики. Она сказала ему, что хочет съесть, взяла свою сумку из багажника машины и отнесла ее в туалет. Она была такой маленькой, такой хрупкой, а форма, которую она носила, была мятой. Он сделал заказ у стойки.

Он отнес поднос к пустому столу.

Булочка, маленький кусочек свернутого сыра и пластиковый стакан с жидким апельсиновым соком, выжатым на поднос, для себя. Для нее была приготовлена тарелка чипсов, двойная порция, гамбургер королевского размера с сочащейся заправкой и большая порция пепси - именно это она и требовала.

Она вышла из туалета. Она переоделась в джинсы и свитер. Ее форменная блузка, юбка и пуловер цвета морской волны были засунуты в верхнюю часть сумки.

Она проглотила еду.

"Ты собираешься мне сказать?"

Она держала гамбургер обеими руками, и кетчуп потек красным по ее пальцам. "Где вы были в восемьдесят восьмом?"

Он подумал, что она ела довольно отвратительно. "В тот год я был капитаном в отделе специальных расследований RMP - шесть лет назад я перевелся из I корпуса".

"Я думал, вы адвокат".

Он сказал: "Я клерк адвоката, имею право быть юридическим руководителем. Пока у тебя набит рот, я мог бы просто сказать тебе, что твоя мать попросила меня прийти. Специальный отдел передал ей ее дом... из-за тебя."

Он чувствовал себя старым, скучным и надеялся, что ранил ее. Она снова набросилась на гамбургер.

"Значит, вы знаете о I корпусе?"

"Я был в I корпусе почти двадцать лет, до перевода".

Казалось, она на мгновение задумалась, губы шевелились, а горло вздымалось, когда она сглатывала, как будто ей нужно было решить, стоит ли с ним разговаривать. Затем...

"В восемьдесят восьмом я была младшей стенографисткой, разносчицей чая, разносчицей на побегушках в отделении I корпуса в Берлине. Все они были аналитиками и докладчиками, а не курьерами. Они не должны были запускать агентов. Они все выглядели как солдаты, как полицейские выглядят как полицейские. Один из штаб-сержантов был по другую сторону стены, на этот раз потерял хвост, и был контакт, подошел на улице, без предупреждения. У него было время договориться о следующей встрече, затем ему пришлось слинять, потому что "хвост" снова нашел его. Его пинали весь день. Затем какому-то гению пришла в голову идея о том, как я иду туда и провожу собрание. Сказал, что меня не заметят, я не был похож на солдата. В первый раз они все обосрались, но все прошло нормально. Это должно быть нормально, я хожу, забираю вещи и приношу их обратно. Наш "Санрей" не мог поверить в свою удачу - он заполучил лучшего агента, который был у любого командира I корпуса в Берлине за последние годы, привыкшего, чтобы его гладили по голове. Предполагалось, что он передал руководство любым агентом шпионам. Санрей сказал, что мы держим его для себя, а не для того, чтобы какой-нибудь другой ублюдок получил по заслугам... Давай."

Она намазала остатки соуса на остатки чипсов, подхватила свою сумку, и он последовал за ней обратно к машине.

Он вел машину.

"Он был в Восточном Берлине - я ездил туда раз в месяц с камерами, оборудованием, всем, что требовалось агенту для выполнения его задания. Я принесла фильмы, отчеты, в своих трусиках, в лифчике. С каждым разом риски были все больше, потому что Санрей с каждым разом давил на него все сильнее. Каждая работа была сложнее предыдущей, и именно за это Санрей продолжал получать по голове. Они создали мне прикрытие, когда я был студентом, и дали мне разрешение пользоваться библиотекой вон того университета, Гумбольдта... Казалось, шло как по маслу... Я просто сделал самую легкую часть. Я подошел, бросил вещи, забрал вещи и вернулся через контрольно-пропускной пункт. Он был тем, кто рисковал, и он просто смеялся над этим, больше беспокоясь обо мне, чем о себе. Он был супер, он был действительно великолепен..

Мантл вел машину уверенно. Были моменты, когда она останавливалась, когда смотрела вперед и крепко прижимала руки к груди, и когда она останавливалась, он не подсказывал ей. Это было частью его истории, давным-давно, когда он видел серый бетон сборных стен, и сторожевые вышки, и собак, и охранников с автоматическими винтовками. Он был в Западном Берлине, но никогда не бывал на старом Востоке. Он стоял на смотровых площадках и смотрел через Стену на полосу смерти. Тихо разговаривая, она вспомнила для него эту часть его истории.

"Хансу Беккеру ... двадцать один год, я был на год старше. Он сделал это не ради денег или из политических соображений. Он сделал это, потому что это был кайф, и он обычно смеялся над этим... Господи, а раньше он заставлял меня смеяться. С ним было просто замечательно быть... Мы были там, в этой стране-помойке, полной чертовой полиции и чертовых Советов - я не силен в словах - и мы обычно смеялись. Он знал, что с ним случится, если его поймают, и каждый раз, когда Санрей увеличивал шансы против него, он никогда не отступал. Я привыкла видеть парней, с которыми встречались другие девушки из Бригады, толстых, невежественных и пьяных, и я думала, что мне чертовски повезло быть с Хэнси... Я любила его."

Они съехали с автострады. Он уловил первый знак, указывающий на Слау. Ей не пришлось говорить ему, что она любила Ханси Беккера. Когда она произнесла это слово, она посмотрела ему в лицо и усмехнулась, как будто считала, что он слишком стар, чтобы знать о любви. Любовь была той частью истории Джоша, которая ранила сильнее всего.

"В прошлый раз они отправили его за какой-то ерундой.. Знаешь что? Двадцать месяцев спустя, когда рухнула Стена, они получили бы это чертовски бесплатно. Но, они не знали, не так ли? Не знал, что Стена рушится... Все эти работающие мозги, все умные маленькие ублюдки, не знали. В Вустроу, к западу от Ростока, находилась советская ракетная база. Раньше Ханси всегда находил работу недалеко от Берлина, где он знал. Он не был в Ростоке, даже не знал, где это место находится. Это был первый раз, когда он волновался, и он пытался скрыть это, но я видел, что это его беспокоило. Миг-29 обычно вылетали из Рибниц-Дамгартена ночью для учений с ракетами, радарами, экипажами в Вустроу. Санрей сказал, что если Ханси сможет подобраться поближе к базе, он сможет отслеживать телеметрию их радарных систем. Я принес ему снаряжение, чтобы сделать это. Это был вздор, и Ханси поймали ни за что. Он был убит ни за что..."

Она помахала рукой, и он повернул налево. Он увидел азиатские магазины и предприятия, которые выстроились вдоль улиц, и маленькие дома из старого кирпича. Он вспомнил фотографии, которые он внимательно рассматривал с увеличительным стеклом, советских баз, ракет, самолетов, тарелок радаров. Из-за его прошлого, из-за того, что он понимал, он мог представить, какое давление оказывалось на агента, на юношу, толкая его к опасности.

"База Вустроу была почти островом - нечто вроде дамбы соединяло ее с материком. Север был Балтийским морем, юг - большим участком моря, отделяющим его от суши. Чтобы оборудование зарегистрировало детали, он должен был находиться на полуострове, где находилась база. Я не знаю, я предполагаю, что часовой видел его. Там был сущий ад, сигнальные ракеты, стрельба. У него была лодка, вроде тех, которыми пользуются дети на наших пляжах, но он был отрезан от нее. Должно быть, он пересек полуостров, прямо через базу. Он попытался доплыть до него, до материка. В него стреляли в воде, он был ранен. Его привезли в эту деревню на материке, Рерик, где они убили его."

Он задавался вопросом, рассказывала ли она кому-нибудь раньше. Они снова повернулись, и она указала вверх по улице.

"Человеком, который убил моего Ханси, был офицер контрразведки из Штази в Ростоке, Дитер Краузе".

Он остановил машину. К входной двери была прибита панель из фанеры.

"Два дня назад они привели Дитера Краузе в Темплер, выставили его напоказ. Наши люди стояли перед ним на коленях, обращались с ним, как с другом. Он был таким шикарным, высокомерным и смеялся, пока я не ударила его. Я пнул его по яйцам за Ханси."

Джош сказал: "Ты должен отпустить это, позволить времени похоронить это".

Презрение отразилось на ее лице. "Это было убийство. Убийство есть убийство. Или вы идете на компромисс?"

Джош опустил голову. "Я стараюсь быть разумным. Ты был там, не так ли? Конечно, ты был там. Твой мальчик был напряжен, и ты поехала с ним, чтобы подержать его за руку. Не авторизовано, не так ли? Безусловно, дисциплинарное нарушение, возможно, трибунал, но ты был там."

Она залезла на заднее сиденье его машины и положила сумку себе на колени.

"Вы действительно видели убийство?"

"Нет".

"Ты видел часть этого, а не конец?"

"Да".

Джош сказал: "Ты не видел убийства. То, что вы знаете, - это из вторых рук, предположение. Господи, я восхищаюсь твоим мужеством. Без свидетелей, письменных показаний, улик вы не можете к нему прикоснуться. Забудь об этом."

Она выплюнула: "Ты жалкий".

"Понимаешь силу? Энергия течет, как большая река. Войди в эту реку, и ты утонешь. Мой лучший совет, пусть мертвые спят. Если его доставили в Темплер, то он ценный человек. Если он актив, то он защищен. Боже, неужели ты не понимаешь?"

Презрение на ее лице было подобно удару. Она вышла из машины.

Она открыла входную дверь. Он услышал, как она зовет свою мать. Его тянуло за ней.

Он стоял в дверях. Она обняла свою мать, и кошка прижалась к ее ногам. Она унизила его. Компромисс был еще одной частью истории Джоша Мэнтла.

Она поднялась по лестнице, и он увидел, где ковер был задран и плохо прикреплен к ступенькам. Эди Барнс пожала его руку, сжав ее в своем маленьком мозолистом кулачке. Она отпустила руку, чтобы достать кошелек из сумочки.

"Плата не взимается", - сказал Джош. "Допустим, мне понравилась поездка за город. Она милая девушка, миссис Барнс."

Эди Барнс была занята на кухне.

Он стоял, неловко, чувствуя себя незваным гостем в маленькой гостиной. Он подумал, что она, должно быть, прогуляла работу в тот день и старалась переделать свой дом. Должно быть, кто-то приходил, чтобы помочь ей установить приборы и полки на стены. Комната была святыней на фотографиях ее дочери.

"Для нее это все. Они заберут ее обратно? Все будет в порядке?"

Он взял чашку с блюдцем и тарелку с тортом. Он хотел быть нежным. "Ей понадобится ваше терпение и длительный отдых. Больше всего ей понадобится любовь."

Он выпил чай и съел торт. Он услышал быстрые шаги на лестнице, звук открывающейся и закрывающейся двери и стук маленькой входной калитки. На фотографиях Трейси Барнс была новобранцем, сидела с командой в Brigade в Берлине, в Templer, в форме, улыбалась и сидела на корточках с черной собакой. У Джоша не хватило смелости на честность.

Он вышел сам.

Он уехал. Он не чувствовал ни достижения, ни удовольствия.

Это было всего в нескольких минутах езды от улицы до автостоянки рядом с офисами Greatorex, Wilkins & Protheroe.

Она была в телефонной будке. Дальше по дороге стояла машина, в машине двое мужчин, один курил, а другой разговаривал по мобильному телефону. Он увидел блеск ее волос, освещенных уличным фонарем. Он не остановился и не крикнул ей: "Иди домой, оставайся там, он ценный человек и защищен. Иди домой, или тебе может быть больно. Забудь, что это вообще произошло." Он привык входить в жизни людей, а затем уходить от них.

Чувствуя неприятный привкус неудачи во рту, Джулиус Гольдштейн позвонил Раубу. В досье гауптмана Дитера Краузе не обнаружено доказательств преступной деятельности в области прав человека. Он сообщил также, что отсутствовали страницы из досье, касающиеся отношений гауптмана Краузе с советским офицером, майором Петром Рыковым, и часть отдельного досье, касающегося военной базы в Вустроу. Он сказал Раубу, что в файлах невозможно найти доказательства убийства. Ему было разрешено вернуться в Кельн поздним рейсом.

Самый старший из исследователей вывел его из подвалов. "Вы не должны принимать это на свой счет. Если вы хотели узнать, кто из учителей школы в Саксонии-Анхальт донес на своих коллег, то я мог бы найти вам ответ. Какой активист-эколог был избит за то, что его жена предала его, какой студент донес на своих коллег, какой поэт проник в художественную группу. Я могу назвать вам имена и даты и связаться с офицерами. Здесь есть только мякина человеческих страданий, и это не доходит до уровня убийства. Они были заняты в те последние дни, очищая файлы, стерилизуя прошлое. Вот почему сегодня они с важным видом разгуливают по улицам, уверенные в своей безопасности. Исходя из того, что вы искали, из того, чего не хватает, я могу сказать вам, что связь между гауптманом Краузе и майором Петром Рыковым была чувствительной в этом деле об убийстве. Если бы не было вины, то файлы не были бы очищены. Это важно для вас, этот вопрос вины?"

Он вышел на залитый холодным светом двор. Джулиус Гольдштейн сказал: "Возможность чувства вины важна, потому что это может помешать достижению преимущества, к которому мы стремимся. Моя благодарность тебе, спокойной ночи. Преимущество в человеке, Рыкове."

"Это он?" - спросил я.

"Это наш мальчик".

Британец и американец стояли у стены, немного в стороне от гостей в салоне, где всегда принимали американцев.

"В тени своего мужчины".

"У меня складывается впечатление, что большая шишка не ходит в туалет без разрешения Рыкова". Глаза британца слезились от окружавших их дурно пахнущих сигарет. Его дипломатическая аккредитация была для второго секретаря (консульского).

"Используйте мягкую ткань, импортную или местную для почесывания задницы - нужен человек с острым ясным умом для принятия важных решений". Американец в списке, представленном в министерство иностранных дел, был атташе по культуре.

С того места, где они стояли с безалкогольными напитками, им была видна очередь гостей, просачивающихся в салон после рукопожатий посла и заместителя главы миссии. Министр, на груди которого сверкали ленточки, беседовал с заместителем начальника. Посол приветствовал невысокого коренастого россиянина со знаками различия полковника на плечах и грудью, свободной от цветных украшений. Женщина крупного телосложения нерешительно выступила вперед, чтобы встретить посла.

"И привел с собой свою очаровательную жену".

"Наша Ирма - не из тех, кого можно назвать океанскими гонщиками".

"Больше похоже на сухогруз, Брэд".

"Хех, посмотри на это, Дэвид. Наслаждайся этим."

Министр прошел в центр салона, не мог видеть, куда он направлялся. Полковник оставил свою жену и подключался к нему. Министр допустил грубую ошибку: штормовая ночь и отсутствие навигации привели к тому, что Брэд назвал "разведкой". За семь лет у них было восемь разных имен, так что Брэд всегда вызывал смех Дэвида, называя его именем реконструированных сотрудников КГБ. Искорки в глазах, противостояние, взаимная враждебность - военные противостоят "разведчикам". Полковник увидел возможность конфронтации и быстро подошел к своему человеку.

"Ты думаешь, они действительно могут драться голым кулаком?"

"Я из Монтаны, у них там раньше была игра на тотализаторе. Нанесите цвета для идентификации на спины двух крыс, которых не кормили несколько дней, положите крыс в мешок и туго завяжите сверху. Делайте ставку на победителя."

"Проигравший мертв?"

"Одна крыса жива. Куда ты положил свои деньги?"

Рыков, не церемонясь, взял за руку своего министра и повел его по кругу, как на плацу.

"Моя краска попадает на спину Рыкова".

"Будет тяжелый бой в постели, он должен быть умным и удачливым. Вы считаете его достаточно удачливым - достаточно умным?"

"Мне сказали, что да. У него хорошее лицо, сильное лицо."

"Но ты не можешь заглянуть в лицо. Так устроено в этом проклятом месте, что никогда не видишь за лицом человека, который имеет значение ..."

В переполненном зале британец и американец смотрели только на полковника Петра Рыкова. В течение последних четырех месяцев каждый по-своему, по своим собственным каналам, пытался объяснить этого человека, разоблачить его характер и проанализировать влияние. Оба потерпели неудачу. Они были двумя ветеранами, средних лет, с большим опытом; оба использовали доступные им ресурсы, чтобы утолить голод в Лэнгли и на перекрестке Воксхолл-Бридж в поисках достоверной информации о сознании полковника Петра Рыкова; оба признали эту неудачу.

"Этот парень, за которым охотятся немцы ..."

Забавно. "Не надо, Брэд, вторгаться в личное горе".

Посмеиваясь. "Хех, это правда, что маленькая дерзкая кошка поцарапала ему лицо?" Это довольно небританские манеры."

"Когда он поедет на вашу стоянку?"

" Пару недель. Список гостей самый лучший и сообразительный. Они требуют профиль на Рыкова. Он обладает безраздельным вниманием."

Они наблюдали за полковником. Он всегда был на шаг позади своего служителя, и они видели, как шевелятся его губы, как будто шепча наставления. Он пробыл там тридцать пять минут, соблюдая элементарную порядочность, прежде чем уйти, ускользнув со своим министром и женой обратно в морозную темноту московской ночи.

Глава четвертая

Это было позднее железнодорожное сообщение с последним паромом этого вечера.

Шквал взметнул воды гавани. Ветер, даже за высокими морскими стенами из плотно набитых скал, обладал достаточной силой, чтобы раскачать прогулочные катера, буксиры и несколько рыбацких лодок на их причалах и раскачать паром еще до того, как были отданы тросы.

Под наплывающими облаками он рассек волны, взял прямой курс через Ла-Манш и направился к побережью Европы. Это была территория водителей дальнемагистральных грузовиков и немногих пассажиров, готовых пожертвовать комфортом и временем в интересах экономии.

Она стояла одна у передних поручней парома, настолько далеко вперед, насколько это было разрешено пассажирам.

Она не искала общества водителей грузовиков в их зале ожидания или других пассажиров, которые столпились вокруг игрового стола, фруктовых автоматов и стойки кафетерия. Она была незамеченной и без присмотра. Ночной паром был для нее самым подходящим способом добраться из Британии на континент, паспортная проверка была бы самой короткой. Брызги, когда нос парома нырнул в волны, забрызгали ее волосы и лицо, плечи и тело. От нее исходил резкий запах этого. Она прокричала свой гимн ночному ветру. Это была песня о расставании, ожидании и смерти.

И она не думала о них, о мужчинах, которые вторглись в это уединение в последние часы, дни и недели. Если бы у нее было. .. Майор Перри Джонсон одиноко сидел в углу столовой, изолированный, рядом с тем местом на ковре, где высохло пятно от напитка. Он был человеком, чей капрал испортил прекрасное событие. Его избегали. Его не вызвали в бар ни капитан Доусон, ни майор Донохью, и утром он снова попытается совершить невозможное и обнаружить схему картотеки Трейси Барнс. В тот день, в агрессивной злобе, он сказал Бену Кристи, чтобы тот держал эту чертову собаку подальше от G / 9, а Кристи назвал его "мстительным старым ублюдком" и подал заявление о переводе, немедленном. Он потягивал свой напиток, он размышлял о том, что его мир рухнул ... Но она не думала о нем.

Соленые морские брызги были у нее на губах и во рту.

Альберт Перкинс боролся со своей усталостью. Он сидел за простым столом в архиве военной разведки. Материал, слишком старый, чтобы его можно было перенести на компьютерный диск, представлял собой бумагу, выпирающую из картонной коробки, старые листы машинописных заметок, которые были костями, а не плотью, инцидента в прошлом, который вызвал резонанс в настоящем и мог повлиять на будущее. Ему приносили кофе, свежую кружку каждые пятнадцать минут. Без этого он бы рухнул на стол.

Ветер и брызги растрепали волосы на ее голове. Она не чувствовала холода, не дрожала... Джош Мэнтл был один на открытой площадке на втором этаже. Его ждала резкая записка от партнера, мистера Уилкинса. Где он был? Кто был его клиентом? Почему он не согласовал свое отсутствие с мистером Грейторексом? Он работал над делами, которые мистер Протеро должен был рассматривать в магистратах на следующее утро. Он вернулся к рутинной повседневной жизни. Он задерживался на своем рабочем месте допоздна - до того, как он возвращался в свою высокую квартиру недалеко от Лондон-роуд, оставались считанные часы.

Она не пыталась вытереть воду с лица или уберечь волосы от порывов ветра. Огни были впереди нее, мигая и перекатываясь в такт движению парома.

Она сошла с лодки. Она купила в единственном магазине, открытом посреди ночи на портовом терминале, большую подарочную коробку бельгийских конфет и попросила завернуть их в красивую бумагу. На спине у нее был рюкзак, и она отнесла свой подарок к ожидающему поезду. Она забилась в угол пустого вагона и, прежде чем поезд тронулся, мирно уснула.

"Еще сто десять фунтов в кармане, но заработанных потом и кровью, а, Джош?"

"Я был удивлен, мистер Протеро, что его выпустили под залог".

"Больная мать. Полагаю, я приложил к этому слишком много усилий, как будто сирена скорой помощи уже включилась и она была на пути в отделение интенсивной терапии. Я говорю тебе, Джош, если моя Мириам когда-нибудь выйдет на скамью подсудимых, то такому юнцу, как этот, понадобится нечто большее, чем больная мать, чтобы уберечь его от тюрьмы. Что ж, я смотрю на это отвратительное маленькое создание как на инвестицию в будущее, на грузовики юридической помощи по пятьдесят пять фунтов в час, куда бы оно ни направлялось."

Джош Мэнтл, снова в знакомом костюме, старой рубашке и более бедных ботинках, шел по коридору корта вместе с партнером.

"И то, что этих мужланов связали для поддержания мира - хоть какая-то надежда - стало вторым триумфом человечества, а, Джош?"

"В сикхской и мусульманской общинах существует серьезная напряженность. Молодежь обязана отражать эту напряженность в своих домах."

"У тебя сочувствующий взгляд, Джош. Вы знаете, мистер Грейторекс на прошлой неделе провел обзор доходов фирмы от юридической помощи по уголовным делам. Ты с нами чуть больше года? Расходы на юридическую помощь для фирмы выросли более чем на двадцать процентов. Ты неплохо проводишь время в полицейских камерах, раскручивая дела. Хех, Боже, тебе, должно быть, чертовски нужен хороший скраб, когда ты возвращаешься вечером домой, кто-нибудь из тех подонков, которых ты встречаешь. Я не жалуюсь... но очень сочувствую."

"До тех пор, пока вы не жалуетесь, мистер Протеро". Большую часть вечеров он был на дежурстве или в полицейском участке в Слау рядом с судом, чтобы отстаивать освобождение под залог, присутствовать на допросах, брать показания у невнятных и враждебно настроенных молодых людей. "Как насчет сегодняшнего дня?"

"Есть проблема, Джош. Разбивание бутылок, да? Это предварительное заключение, не может быть и речи о том, чтобы его выпустить. Я бы предпочел думать, что это было для сегодняшнего утра, вверх и вниз. Проблема в том, что сегодня днем я на поле для гольфа, занимаюсь благотворительностью, благое дело. Присмотри за этим, ладно, Джош? Мы не спорим с предварительным заключением. Я собираюсь рвануть." Он был далеко, спешил вверх по улице.

Она, должно быть, видела его с мистером Протеро и, должно быть, застенчиво ждала.

"Добрый день, миссис Барнс".

"Мне сказали, что ты будешь здесь - на твоей работе, они сказали, что ты будешь".

"Чем я могу помочь, миссис Барнс?"

"Это моя Трейси..

Она тяжело дышала. Он задавался вопросом, как далеко она зашла, чтобы прийти в суд. У нее под глазами были мешки, как будто она плакала. Она казалась ему такой усталой и хрупкой.

"Подождите так, миссис Барнс. Давай пойдем и найдем место, где мы могли бы присесть."

Он взял ее за руку, повел в пустынный зал суда и усадил на полированную скамью, где могла сидеть публика во время заседания суда. Он увидел страх на ее лице. Он коснулся ее руки. "Итак, миссис Барнс, что насчет Трейси?"

"Она ушла".

"Прошу прощения, миссис Барнс, куда она ушла?" Он пытался сосредоточиться, пытался сфокусироваться, а ее было трудно расслышать даже в тишине пустого зала суда. "Куда она ушла?"

Она достала из сумочки маленький листок бумаги. Его смяли, раздавили в кулаке и выбросили как мусор, затем тщательно разгладили. "Боже упаси, я бы когда-нибудь стал шпионить за ней. Я рано лег спать. Я вернул ее - ты вернул ее. Я полагаю, это было облегчение. Крепко спал. Я проснулся этим утром, чтобы идти на работу. Я приготовил свою обычную чашку чая и еще одну для нее. Ее там не было, в ее постели никто не спал. Это было на полу, как будто его уронили."

Она передала ему листок бумаги. Ему не нужно было быть клерком адвоката, или бывшим штаб-сержантом I корпуса, или бывшим капитаном Королевской военной полиции, чтобы зарегистрировать то, что было на бумаге. Там были столбцы цифр, написанных точно. Он прочитал их как время прибытия и отправления. Над цифрами было единственное слово "Виктория", а под ними "Bahnhof Zoo".

" Что это значит, мистер Мэнтл? - спросил я.

Это означало, что она ударила его по зубам. Это означало, что она села на морской поезд из Виктории в Фолкстон или Дувр, затем на паром, затем на поезд через всю Европу до станции в Берлине для трансъевропейских поездов.

"Она уехала в Берлин".

"Почему?"

"Это о том, что с ней случилось".

"Пожалуйста, мистер Мэнтл, потому что я боюсь за нее".

"Я действительно не вижу, что я могу сделать".

"Я не думаю, что там что-то есть".

"Ты хочешь, чтобы я нашел ее, привел домой... В данный момент у меня очень много работы, миссис Барнс."

Она рылась в своей сумочке. Кошелек из потертой кожи выпал из него. Ее пальцы, тонкие, высохшие, достали из кошелька пачку банкнот и развернули их. Она протянула их ему, чтобы он взял. Под кроватью, или в задней части ящика, или под запасными одеялами в шкафу должна была быть банка из-под печенья. Деньги были бы ее сбережениями. Несколько монет и нечетная банкнота откладывались бы каждую неделю и каждый месяц... Ее голос кричал на него с презрением: "Это было убийство. Убийство есть убийство. Или вы идете на компромисс"... Она бы копила деньги в течение многих лет. Он накрыл ее руку своей и подтолкнул обратно к сумочке.

Она сказала обвиняющим тоном: "Что не так с моими деньгами? Достаточно хорошо, не так ли?"

"В этом не будет необходимости".

Трейси Барнс вышла из зоопарка Банхоф. Прошло семь лет с тех пор, как она была в Берлине. Там были люди, делавшие тяжелую работу за пределами станции, маленькие смуглые мужчины у стены станции, охраняемые своими собаками. Семь лет назад здесь были мужчины, употреблявшие тяжелые наркотики. Она услышала музыку на фоне шума уличного движения. Ей всегда нравилась музыка на площади у разрушенной Николаикирхе. Она взяла завернутый подарок и ленивой походкой направилась к церкви, которая была взорвана более полувека назад и которая сохранилась как памятник разрушениям войны. Она наблюдала за группой. Они могли быть из Перу или, возможно, из Коста-Рики.

Она была еще одним подростком, приехавшим в город истории. Она была незамеченной. Она была маленькой, перегруженной своим рюкзаком и ничем не примечательной, просто еще одним ребенком, который путешествовал к сердцебиению, сердцевине, точке пересечения Европы.

Она смело шла на восток, прекрасным сильным шагом, как будто ее не пугал город, как будто ее не пугала история Берлина. Мимо ярмарки развлечений, где она это запомнила. Через Тиргартен, деревья, оголенные зимой, и снег, припорошенный землей. Она приехала в Бранденбургский торговый центр. У больших ворот из серо-коричневого камня старая история была восстановлена, а новая история была разрушена. Она остановилась на углу тротуара и посмотрела на это: машины толпились между колоннами, над которыми возвышалась колесница победы.

По обе стороны от ворот была пустота, там, где семь лет назад была Стена. Стена была ее жизнью. Через это время она пронесла оборудование, неэкспонированные пленки и инструкции для Ханси, и она вернула оборудование, экспонированные пленки и отчеты, которые он сделал. Стена исчезла. На месте Стены были краны. Она никогда не видела столько в одном месте. Огромные, высокие краны на гусеничном ходу заменили Стену... Она собиралась перейти широкую дорогу на зеленый свет, когда увидела кресты. Пятнадцать белых пластиковых крестов были привязаны к забору между тротуаром и Тиргартеном. Они были там семь лет назад, но выделялись и стояли лицом к стене. Так вот, они были привязаны к забору. Позади них был рекламный щит музея, и они были проигнорированы. Молодые мужчины и женщины, погибшие на Стене, были забыты, их память была предана пластиковым крестам, приколотым в темноте к забору, их трудно было разглядеть.

Она перешла дорогу. Она прошла мимо пустоты, где собрались краны, где раньше была Стена.

Она прошла мимо киосков, где румыны, поляки или турки продавали военные сувениры Советской Армии и Национальной вольнонаемной армии, кепки и камуфляжную форму, бинокли и флаги, снаряжение людей, которые убили тех, кого помнили по белым пластиковым крестам, которые убили ее Ханси.

Она дошла до маленького сада. Это было на пересечении улиц Пренцлауэр и Саарбрюкер во внутренних районах Унтер-ден-Линден. Давным-давно она стояла на тротуаре рядом с садом, и Ханси отдал камеру незнакомцу. Они позировали. Один снимок, мальчик и девочка. Одна фотография, с которой можно его запомнить. В течение многих часов, на холодном ветру, Трейси Барнс сидела на скамейке в саду. Листья больше не были сметены, как она помнила, они были. На камне грубой формы в саду был рельефный портрет Карла Либкнехта, революционера, замученного и убитого в Тиргартене в 1919 году, в такой же холодный день, как этот. Ханси рассказал ей о жизни и смерти Карла Либкнехта. Его лицо было испачкано птичьим пометом. Кто его помнил? Кто помнил Ганса Беккера? Дважды шел снежный ливень. Когда оно закончилось, она смахнула замерзшие хлопья со своей груди и плеч.

Она ждала, когда на город опустятся сумерки, и воспоминания танцевали в ее голове.

"Я очень сожалею о причиненных неудобствах, но я дал свое слово".

"Как долго?" - рявкнул Грейторекс.

"Я знаю, куда могла пойти дочь. Одной ночи и одного дня будет достаточно."

"Кто платит?" захныкал Уилкинс.

"Я сделаю. Я надеюсь, что позднее смогу возместить расходы."

"Кто будет выполнять вашу рабочую нагрузку?" - спросил Протеро.

"Я буду работать допоздна сегодня вечером и рано завтра перед судом. Если бы я отправился завтра в конце дня, то я был бы на ногах в начале следующего дня и вернулся бы в ту же ночь. Я бы стремился вызвать минимальные сбои."

Грейторекс сказал: "Как я и надеялся. Ваша покойная жена, возможно, была ценным клиентом этой фирмы, но вы должны быть чертовски благодарны за то, что мы вытащили вас из сточной канавы. Это способ отплатить нам?"

После ее смерти, после того, как он потерял сознание и жил как брошенный, после того, как его доставили в полицейский участок и собирались предъявить обвинение в бродяжничестве, после того, как мистер Грейторекс увидел его и узнал, ему дали шанс. Ему было пятьдесят четыре года, и он работал клерком.

"Я не забыл вашу доброту".

Уилкинс сказал: "В этом деле, о котором вы нам рассказали, замешаны армейская разведка, немцы, наши сотрудники службы безопасности. Во что ты ввязываешься? Это всегда была респектабельная, осторожная фирма, и сейчас мы не стремимся это менять. Вы создаете нам проблемы, которые нам придется расхлебывать?"

"Никаких проблем не будет. Я просто буду в Берлине и обратно, вернусь через двадцать четыре часа."

Протеро сказал: "Ты понимаешь, Мантл, что иногда ты слишком сильно растягиваешь нашу терпимость?" Мы решаем, с какими клиентами работает фирма, а не вы. Мы решаем, сколько времени и усилий мы посвящаем клиенту, а не вам. Вы клерк, а не партнер. Вы знали об этом до того, как отправились на эту прогулку в Берлин?"

"Они так и не сказали нам, что с ним случилось. Они так и не привезли нам его тело."

"Я знаю, кто его убил. Я знаю имя этого человека."

Когда наступили сумерки, и уличные фонари тускло осветили улицу, она вышла из сада и пошла по Саарбрюккерштрассе, мимо большой деревянной входной двери жилого дома, мимо маленького магазина, заброшенного и забаррикадированного от скваттеров; она свернула на углу в конце, у кафе с закопченными окнами. Она была на курсах и знала, что ей следует делать: она убедилась, что за ней не следят, что хвоста на месте нет. Она встала перед старой дверью и нажала на кнопку звонка. Все было так, как она помнила это с давних пор.

"И ни тебе, ни мне не принесет пользы знать это имя".

"Ты можешь требовать справедливости".

Она ждала на тротуаре и смотрела на выщербленную каменную кладку квартала, куда более полувека назад упали осколки бомб, и она видела сгнившую старую оконную фурнитуру квартир. Видимость изобилия, возможно, и достигла Унтер-ден-Линден, но деньги не просочились так далеко, как Саарбрюкерштрассе. Все было так, как она помнила. Он смотрел на нее в шоке, широко раскрытыми глазами на бледном, усталом лице, опираясь на свою толстую палку, ту самую палку. Отец Ханси Беккер цеплялся за нее.

"Их было сто тысяч, и было больше тех, кто сообщил за них. Они не исчезли. Они здесь, гниль в древесине. Я пытался... Когда пришло новое время, когда город был объединен. Я ходил в правительственные учреждения, дни простоял в очередях, я задавал вопросы. Где мой сын? Меня тасовали между городской полицией и федеральной полицией. Что случилось с моим сыном? Меня передавали между городским прокурором и федеральным прокурором. Они все еще здесь, они блокируют ответы, они разрушаются. Кто хочет, чтобы их наказали? Я спрашиваю вас, скольких они убили? Сколько сотен? Скольких они уничтожили? Сколько тысяч? Тогда, я спрашиваю вас, сколько было судебных разбирательств? Сколько человек было доставлено в суд? Шесть или семь из ста тысяч, условно, находятся в тюрьме Моабит."

"Если есть доказательства..."

Комната была такой, какой она ее запомнила. Ханси привел ее туда только после наступления темноты и быстро повел вверх по лестнице, чтобы соседи в квартале не увидели ее, не смогли донести на нее, на него и на его родителей. Радио всегда играло громко, пока они разговаривали. Старая плита в углу комнаты, старый запах газа, от старого чайника идет пар. Старые стулья со старыми чехлами. Старый буфет из темного дерева. Старая фотография... Лицо Ханси, там, где линия улыбки пересекала его рот, было соединено скотчем, как будто фотографию разорвали на две части и уронили, возможно, растоптали, возможно, на нее плюнули. Рядом с ним стоял стакан со старыми, поблекшими пластиковыми цветами.

"Ты будешь разочарована, моя дорогая, если ты пришла сюда, чтобы найти кого-то, кто интересуется прошлым. Поверь мне. Я не смог найти этого человека. Они - сеть, они - организация, они защищают себя. Дважды за пятьдесят лет я слышу оправдание повиновения приказам. И затем, дважды в своей жизни, я слышу о необходимости закрыть книгу прошлого. Охотились ли они раньше на гестаповцев? Будут ли они теперь охотиться на людей Штази? Я пытался... Меня проигнорировали."

"Но доказательства нельзя игнорировать. Должны быть файлы, и в файлах будут имена очевидцев."

Мать, постаревшая и более изможденная, стояла у плиты. Она развернула шоколадки, но не съела ни одной; отец Ханси тоже. Она давным-давно предупредила своего сына, что встреча со студентом-англичанином представляет для него ненужную опасность. Трейси представила, какой травмой это было бы для матери, если бы ее сын пропал, а ее дом обыскали. Они владели забаррикадированным магазином на углу, продавали бытовые принадлежности, когда могли их достать, подержанную одежду, кисти и жидкую краску, если это было доступно. Магазин был бы закрыт, когда сотрудники Штази пришли в квартиру на Саарбрюкерштрассе. Ханси сказал ей, что его мать и отец плыли по течению, поддерживали режим, высказывали тихую, умеренную критику его неудач, существовали бы внутри системы. Они были бы опозорены, подвергнуты остракизму после того, как сотрудники Штази пришли на Саарбрюкерштрассе, уничтожены. Возможно, его мать ненавидела ее, считала ее ответственной.

"Вам не будет разрешено приближаться к файлам".

"Это было убийство".

"Вам не разрешат пользоваться Wi-Fi рядом с МФО".

Мать сняла с плиты закипевший чайник. Ее голос был пронзительно тонким. "Дочь Йоахима работает в Bundesbauftragte. Хильдегард работает с файлами..."

"Пожалуйста, попробуйте, доктор Краузе. Это необходимо, уверяю вас. Сам я служил в Вашингтоне. Я знаю. Для американцев важна суть сообщения, но решающее значение имеет его подача."

Это был главный конференц-зал комплекса в Кельне. Гольдштейн стоял у запертой двери. Зал мог бы вместить двести человек, но зал в Вашингтоне будет больше, и им сказали, что было отправлено 320 приглашений, и что еще большему числу было отказано. Он наблюдал.

"Мой друг, Петр Рыков, обычно говорил мне, когда мы были вместе, когда мы были на озере, когда мы рыбачили, что жизненная сила Матери-России - это Армия. КГБ для него было грязью, слово, которое он использовал, "грязь", и только по отношению ко мне, своему другу, он осмелился бы на такое доверие... Но Армия была источником жизненной силы. Он говорил мне, своему другу, что со стороны политиков было преступлением допустить ослабление армии, когда жизненная сила вытекает из раны. Только когда армия будет сильной, говорил он мне, к России-матушке будут прислушиваться. Если западные державы нервничают из-за мощи российской армии, это всегда его аргумент, тогда голос Матери-России будет уважаться... Как это?"

Он стоял на подиуме, прямой и собранный.

Рауб был рядом с ним. "Блестяще, доктор Краузе, впечатляет. Пожалуйста, продолжайте."

Голдстайн пробормотал: "Возможно, они оставят тебя в первых рядах сетевых новостей. Боже, и мы будем скучать по тебе."

Грохот усиленного голоса: "Он презирает политиков, которых считает ответственными за слабость армии. Он будет работать до последнего вздоха, чтобы превратить эту слабость в силу..."

Старший официант наклонился, чтобы что-то незаметно сказать на ухо судье Апелляционного суда, и сделал едва заметный жест в сторону двери. Гости судьи в столовой Миддл Темпл, отделанной старым деревом, не заметили бы краткого движения его головы. Было бы неправильно, если бы их потревожили, и их разговоры за столом не прерывались. В дверях маячил мужчина, бледный, с горностаевым лицом, с усами щеточкой, в черном пальто, перекинутом через руку. Судья достал из внутреннего кармана блокнот в кожаном переплете, написал: "Флегм, к тебе посетитель - не испорти хорошего вечера, Бики", затем вырвал страницу, сложил ее для старшего официанта и указал указательным пальцем через стол.

Старший официант обошел стол, передал Флемингу записку. Нахмуренные брови легли на его лоб. Взгляд, устремленный на дверной проем, нашел Перкинса. Флеминг очень вежливо извинился перед дамой справа от него, налоговым консультантом, у которого не было других возможностей для разговора, и вышел из-за стола.

Ему не нужно было подвергать сомнению важность того, что привело Альберта Перкинса в Миддл Темпл. Флеминг сказал бы, что ничто в трудовой жизни Перкинса не было связано с тривиальностью.

"Она ушла, мистер Флеминг, чистая, как золото. Конечно, я потребовал от нее предъявить доказательства убийства, и я предупредил ее. Вызов и предупреждение сделали неизбежным то, что она уйдет - на самом деле она там."

"Как ты и сказал, Альберт, она бы. Ты знаешь, куда она направится?"

"Да, мистер Флеминг, я думаю, что у меня есть это".

"Наши друзья и союзники, они были бы посвящены в ту же информацию?"

"Я сомневаюсь в этом, мистер Флеминг. Росток имел бы дело только с вторжением и смертью. Последующая обработка должна была осуществляться из Берлина. Я сомневаюсь, что гауптману сообщили бы подробности последующих действий. Насколько я понимаю, такого рода материалы давно исчезли из берлинских досье. Я не думаю, что у них была бы такая информация. Они, конечно, хотели бы этого, но не получили бы."

Они перешептывались в дверях.

"Но они, Альберт, друзья и союзники..

"Именно так".

И, Альберт, есть моральное обязательство поделиться с дорогими друзьями и уважаемыми союзниками..

"Из обмена, мистер Флеминг, вытекает возможность бартера". Флеминг тихо размышлял: "Все эти материалы по Ирану, которые они собрали.

Альберт, если бы мы поделились информацией об Иране в обмен на ее местоположение, тогда мы бы отрезали ей колени?"

"Может быть, а потом, может быть, и нет".

"Если мы поделимся, если они догонят ее - ваш гауптман сказал на пленке, что он разберется с этим сам, да?" - каково было бы ее положение?"

"Сначала они предупредили бы ее - мое мнение. Если бы она продолжала идти вперед, они бы избили ее. Если она продолжит идти вперед, и они начнут считать, что им угрожает опасность, тогда они убьют ее. Если это их свобода или ее жизнь, выбора нет."

Флеминг посмотрел в глаза Перкинсу. Это были самые холодные глаза, которые он знал, глаза хорька, забирающегося в кроличью нору. "Альберт, если бы мы поделились с тобой, как подобает ценным друзьям и уважаемым союзникам, с самого начала, разве мы осудили бы ее?"

"Не обязательно. Прямо сейчас она впереди, так что мы можем создать ей гандикап, но она все еще может победить... Мы бы усложнили ей задачу победить, но это все еще возможно. Вам нужна моя оценка ее состояния, мистер Флеминг. Она действительно невероятна. Я избил ее, ни сна, ни еды, ни тепла, я собирался упасть. Ни единого слова. Она ничего не сказала. Наш курс "Сопротивление допросу" проходят люди, которые не продержались бы рядом с ней и нескольких минут. Ее сосредоточенность, ее сила, они фантастичны. Но эта решимость заставит ее игнорировать предупреждения и смягчающее избиение. Она пойдет за своими доказательствами, она будет угрожать им. Ею движет любовь к агенту, который был убит. Она не будет отклонена. Она победит или будет убита. Это только моя оценка."

"Смирись с этим, Альберт, поделись этим".

"Что может вас заинтересовать - ее личное дело, оно ни о чем не говорит. Много отчетов о ее работе, но недостаточно о личности. Ее работу всегда высоко оценивают, но я ее не знаю. Человек заперт, его держат вне поля зрения. Вы можете прочитать файл, большинство файлов, и предложить пользователю - не ей. Она очень успешно пряталась за своей работой. Уединенный, наедине

".. Это делает ее намного интереснее, мистер Флеминг, вы так не думаете?"

"Поделись этим".

"Очень сожалею, мистер Флеминг, что побеспокоил вас".

Флеминг побрел обратно к столу. Он чувствовал себя немного больным.

Гости стояли небольшими группками и разговаривали.

Судья, ведущий, подошел к нему. Они вместе учились в школе, затем в одном оксфордском колледже, вместе играли в регби за команду Richmond 4th XV, они были крестными родителями детей друг друга. Судья консультировал Службу по правовым вопросам.

"С тобой все в порядке, Мокрота?"

"Я в порядке, Бики, но иногда я сам себе противен".

"Хочешь подставить плечо старому плаксе?"

Они были загнаны в угол. Рука Флеминга, сжимавшая протянутый ему бокал с бренди, дрожала.

"Наши друзья и союзники, немцы, они обманывают нас на каждом шагу. Наш банк, наш город, наша еда, наше членство в ЕС, наша дипломатия, наши связи с Америкой - куда бы мы ни повернулись, они стремятся нас трахнуть. Теперь это Разум. Они ищут способ проникнуть внутрь, в своем обычном деликатном стиле, брыкаясь и совершая ошибки в стремлении к влиянию. Они возмущены тем, что, по крайней мере, там мы все еще наносим удары выше своего веса.

У них есть какая-то ужасная маленькая тварь из старой восточногерманской тайной полиции, и они повсюду следят за ним, потому что он источник альфа-качества по конкретному русскому, в котором мы заинтересованы. Американцы тяжело дышат, потому что немецкий источник - мы не можем сравниться с ним - предстоит выставить напоказ перед ними, что приведет к усилению немецкого влияния за наш счет. Я стремлюсь подорвать доверие к этому источнику, но из вторых рук. Я использую молодую женщину для выполнения своей работы, самую обычную молодую женщину, и я подвергаю ее опасности. Не могу облечь это в красивые слова, Бики. Чтобы поддерживать правильные отношения, я делюсь информацией с нашими друзьями и союзниками, которая будет иметь определенный эффект в виде угрозы жизни этой молодой женщины. Почему она будет выполнять работу, которую я хочу выполнить? Любовь, отношения между мальчиком и девочкой. Цель убила мальчика, которого она любила. Никто не увидит, что я помогаю ей, не тогда, когда она действует вопреки планам друзей и союзников, поэтому я должен надеяться, что она достаточно изобретательна сама по себе, чтобы уничтожить нашу общую цель."

Краузе любезно сказал: "У тебя было хорошее вчерашнее путешествие, Юлиус?"

Он снял пиджак, расстегнул воротник, ослабил галстук. Одежда была оплачена из средств BfV. Организация владела им, одевала его, кормила его и предоставила крышу над головами его семьи. Голдстайн налил виски. Рауб изучил сценарий и внес в него карандашом незначительные коррективы. Удобно развалившись в кресле, Краузе взял виски и улыбнулся Гольдштейну, как будто тот был слугой.

"Самолет не разбился, так что это можно охарактеризовать как удачное путешествие".

"Доктор Рауб сказал вчера, что вы были в Берлине. In Normannen Strasse? Как оно там?"

"Как и любой другой образец дерьмовой социалистической архитектуры, но все еще стоящий".

"Я полагаю, вы посетили архив".

"Я сделал".

"И я полагаю, вы искали доказательства преступного деяния, совершенного мной в нарушение прав человека".

"Я сделал".

"И вы ничего не нашли... ничего.. ничего." Он выразительно стукнул своим стаканом по столу.

Он позвонил в звонок в третий раз. Эти ублюдки проверили, что он допоздна проработал в офисе. Он держал палец на кнопке звонка, пока не зажегся свет, пробившийся между задернутыми шторами верхнего окна. Сначала Уилкинс, затем Грейторекс и Протеро позвонили ему по прямой линии с каким-то чертовски слабым вопросом об утре. Он услышал, как она спускается по лестнице. Сейчас они бы спали в своих домах в Джеррардс-Кросс, Биконсфилде и Чалфонтах.

Нервный голос: "Кто это?"

Он тихо позвал: "Это Джош Мэнтл. Мне нужно поговорить. Не могли бы вы впустить меня, пожалуйста?"

Замок был повернут. Дверь с прибитой фанерной панелью была открыта.

"Боюсь, мне нужна кое-какая помощь, просто не мог уйти раньше".

Она повела его на кухню. Кот спал в картонной коробке на полу. Она подошла к плите, зажгла газовую конфорку, поставила на нее чайник. Он улыбнулся. "Слишком верно, я мог бы убить за чашку чая".

Она стояла у газовой конфорки, как будто для того, чтобы принять от нее тепло.

"Миссис Барнс, то, на что я согласился... Поехать в Берлин, да. Верни Трейси, да... Но я не остановился, чтобы посчитать. Где мне ее найти? С чего мне начать поиски?"

Разочарование исказило ее лицо, обеспокоенное морщинами. Он думал, что она из тех людей, которым были даны обещания, которые потом были нарушены.

"У Трейси была записная книжка с адресами?"

"Не здесь".

"Был ли у нее какой-нибудь конкретный друг в Корпусе, кому-нибудь, кому она могла бы довериться?"

"Мне об этом не говорили".

"Есть ли письма от кого-нибудь из Корпуса?"

"Не письма".

"Я не знаю, где искать".

"Писем не было. Много лет назад была рождественская открытка."

"От кого была открытка, миссис Барнс?"

"От ее командира в Берлине. Он отправил ей открытку в первое Рождество после того, как она вернулась из Берлина."

"У вас нет этой карточки, миссис Барнс...?"

Она вышла из кухни. Он забарабанил пальцами по столу, и кот уставился на него. Он подошел к буфету на стене и взял две кружки. Если он не знал, где искать, не было смысла ехать в Берлин. Чайник засвистел. Он репетировал, что скажет ей. Он не думал, что она будет жаловаться на то, что он обещал: она выглядела так, как будто прожила жизнь, полную разочарований. Он задавался вопросом, где ее муж, отец Трейси. Мертв или ушел? Он откажется от своего обещания и скажет ублюдкам Грейторексу, Уилкинсу и Протеро, что все это было ошибкой. Он приготовил чай. Они ухмылялись, делали вытянутые лица, говорили ему, что это к лучшему, что это не тот бизнес, за которым гоняется фирма.

Она положила сверток перед ним. Рождественские открытки были скреплены старой резинкой. Все они были дешевыми, кроме одного: фазаны в снегу на дорогой бумаге. Поисковики Специального подразделения не нашли коллекцию рождественских открыток.

За Трейси и семью,

Со всеми сезонными пожеланиями,

Кол. Старший сержант Гарри Кирби ... и Фрэнсис...

Хижина, Школьный переулок, Саттон Мандевилл, увядает.

"Он просто отправил это один раз. Всего лишь первый год после того, как она вернулась из Берлина, после того, как он ушел на пенсию. На следующий год не отправил ни одного. Это что-нибудь хорошее?"

Да, он был бы должен ей открытку. Она могла бы завоевать полковнику - ее "Солнечный луч" - его медаль.

"Меня это вполне устроит, миссис Барнс. Это дает мне настолько хорошую отправную точку, насколько я мог надеяться."

Она задержалась, и отец Ханси разговаривал с мужчиной, Иоахимом - тихими голосами, как будто опасность все еще стояла перед ними - у двери квартиры.

Большинство лампочек в блоке погасло. Они проходили мимо пьяных молодых людей, и ее нога наткнулась на шприц. Лифт сломался, и они поднялись на одиннадцать пролетов лестницы. Она держалась в стороне, не вмешивалась. Как будто она придала ему решимости, отец Ханси что-то прошептал мужчине, Иоахиму, и ткнул его в грудь набалдашником своей старой трости. Мужчина, Иоахим, заговорил, и страх осветил его лицо. Он отвернулся, захлопнул за ними дверь, и замок повернулся.

Когда они оказались в темноте снаружи, отец Ханси сказал: "Возможно, Трейси, теперь, когда ты увидела страх, ты действительно веришь мне. Их было сто тысяч, они не исчезли. Они здесь, вокруг вас, на улице с вами, рядом с вами. У них есть сеть, организация и власть - вот почему мой друг Иоахим все еще испытывает страх. Я говорю тебе, Трейси, если ты будешь угрожать им, они схватят тебя пальцами и сломают, как если бы ты была сухой веткой. Это способ, который они знают, их старый способ. Две тысячи человек работают над администрированием файлов. На этой неделе она работает в ночную смену."

Их подхватил ветер. Они стояли на тротуаре возле туннеля, ведущего к подземной железной дороге на Магдаленштрассе. Огромные высотные здания перед ними отводили ветер в леденящие коридоры. Она взяла его за руку и вцепилась в потертый рукав его пальто. Они ждали у входа в старую штаб-квартиру Staatssicherheitsdienst. Перевалило за полночь. Кучка мужчин и женщин, кутающихся в тяжелые пальто, поспешила к туннелю U-Bahn.

Женщина была плотно закутана в шарфы, шерстяную шапочку и перчатки. Свет упал на тяжелые очки на ее лице.

"Йоахим и я, мы когда-то думали, что Ханс и Хильдегард будут вместе. Это было до того, как мы узнали о тебе, Трейси."

Трейси сказала: "Тогда скажи ей, что это по любви, и выкручивай ей руку до боли, пока она не закричит".

Он сел на свое сложенное пальто. Тьма была вокруг него. Его пальцы коснулись земли перед его ногами. Он чувствовал крепкие коротенькие стебли нарциссов, которые он посадил прошлым летом, и с благоговением прикоснулся к ним. Он приходил на могилу только ночью.

"Что я говорю, я был агнцем на заклание. Деньги были последней каплей. Я имею в виду, она, должно быть, достала деньги из своей сберегательной кассы, ничтожно мало, и она пытается отдать их мне. Нет, Либби, я не мог прийти и рассказать тебе об этом, о том, что взял ее деньги или о том, что повернулся к ней спиной. Ты бы устроил мне разгульную вечеринку первого класса. Я всегда так делаю, Либби, интересно, устроишь ли ты мне шуточку или вот это легкое похлопывание по руке, одобрение. Да, что ж, вам нужно знать о нашей Трейси, нашем капрале Трейси Барнс... Она противоположности, ты понимаешь. Она милая и отвратительно грубая. Кислый, дерзкий и забавный. Она тебе нравится, ты ее ненавидишь. Она заставляет тебя чувствовать себя важным, она портит тебя. Крепкий, как старый ботинок, маленький и уязвимый. Она совершенно разумна, она сумасшедшая. Это из-за того, что с ней случилось, что она потеряла, она может быть такой отвратительной. Я не получу от нее никакой благодарности, но ты должен понять, у меня больше нет шанса делать многие вещи, которые стоит делать, и ради нее стоит рисковать. Я еду в Берлин, Либби, чтобы попытаться вернуть ее домой. Она отправилась в Берлин, чтобы найти улики против человека, который убил ее мальчика, но этот человек находится под защитой.

Это как будто она засовывает руку в змеиную нору. Не волнуйся, я не собираюсь предпринимать ничего идиотского. Я еду в Берлин, чтобы найти ее и отвезти фрогмарчем в аэропорт. Я собираюсь вернуть ее домой. Она дразнила меня, Либби, она спросила меня, пошел ли я на компромисс

И кое-что еще, единственное, что у нас есть общего, у нее и у меня. Человек, которого мы любили, был отнят у нас. Прежде чем ты спросишь, она совсем не красива, даже не очень хорошенькая, так что не бери в голову никаких глупых идей... Спокойной ночи, жди меня..."

Он вытер глаза, один раз, сильно. Неподалеку на дереве ухала сова. Он взял свое пальто. Время, которое он провел на кладбище в одиночестве, было драгоценно для Джоша Мэнтла. Он начал ощупью пробираться к стене, где была припаркована его машина.

Глава пятая

В полумраке рассвета, в пятне красного солнца за деревьями, мужчина стоял на лужайке, а терьер тявкал и прыгал на него, пока он не бросил теннисный мяч. Серебристые волосы мужчины были не расчесаны и растрепаны на голове и падали на затемненные линзы его очков. Он был небрит и был в пижаме, тапочках и халате. Джош Мэнтл наблюдал за происходящим от ворот на дороге на краю деревни. Собака погналась за мячом, поймала его в воздухе, когда он отскочил, и побежала обратно к мужчине. Джош извлек урок из того, что он наблюдал. Собака была близко к человеку, и человек наклонился, но не мог взять мяч, пока собака не поднесла его прямо к его руке.

Джош достал из бумажника водительские права, подержал их на ладони и толкнул ворота.

Он поднялся по узкой гравийной дорожке. Звук его шагов насторожил мужчину, и собака с лаем побежала к нему.

"Полковник Кирби? Извините, что беспокою вас так рано. Я Джош Мэнтл, СИБ Королевской военной полиции..

Он показал водительские права в качестве удостоверения личности.

"Я бы не пришел, если бы это не было важно. Верно, что в Берлине вы были командиром капрала Трейси Барнса?"

Хмурый взгляд, как тень, скользнул по лбу мужчины, и Джош снова поднял водительские права.

"Тебе лучше войти".

Его повели в оранжерею. Кирби извинился, его жена была в отъезде, в помещении был небольшой беспорядок.

Мужчина был один. Мэнтл знал, что сможет сыграть настоящего ублюдка. "Мы проводим расследование причастности капрала Трейси Барнса, Берлин восемьдесят восьмого, совместно с полевым агентом Хансом Беккером".

Вошел прямо, бодро, властно, как будто имел право знать. Мужчина, казалось, съежился.

"Это было очень давно. Это история, с которой покончено. Кого это волнует?"

"Пожалуйста, просто ответьте на мои вопросы".

"Это ни к чему хорошему не приведет, нужно дать ему поспать. Кому нужно знать?"

Но он заговорил... и Джош позволил ему.

"Я буду называть ее Трейси - ты не возражаешь, если я буду так называть? - она была частью моей семьи. Ей только что исполнился двадцать один год, когда она приехала в Берлин, самая молодая в подразделении. Она была, де-факто, моим помощником. Всегда умный, всегда эффективный, хорошо печатающий и стенографирующий, по вечерам пристегивался, чтобы выучить хороший немецкий. Я не думаю, что она так уж хорошо училась в школе, но у нее была целеустремленность, которую мы хотели. Она тихо работала в углу и не прерывала. Я бы едва осознавал ее присутствие. Не было никаких парней, никаких истерик, никаких обид - с ней было приятно иметь дело. Если мне приходилось работать допоздна, она была там - ранний старт, то же самое, без проблем... Сказать вам правду, было много сержантов, которые пытались отделаться от нее, одиноких и женатых, и у них не было молитвы. Я не жаловался, она была лучшим работником, который у меня когда-либо был в армии. Я сказал, что она была частью нашей семьи - она помогала моей жене, когда мы устраивали званые ужины, и ей за это платили, она приходила и нянчилась с детьми, когда нас не было дома. Ей больше нечего было делать, и мы чувствовали, что действительно оказываем ей услугу, но мы стали почти зависимыми от нее. У нее проблемы?

У меня был хороший старший сержант. Раньше мы ездили в Восточный Берлин один или два раза в неделю, как это разрешено Соглашением четырех держав, и было важно воспользоваться этим доступом. Мы мало чему научились, и Штази всегда следила за нами, но мы сделали это. Мы гуляли, опирались на дорожные мосты и наблюдали за военными колоннами, искали новые значки советских войск на кепках, довольно обыденно, но это была работа I корпуса. Но однажды, в декабре восемьдесят седьмого, на Лейпцигштрассе сержанта сбили с ног. Хвост был на другой стороне улицы, довольно широкий там. На него налетел молодой человек. На самом деле, он прошел еще сотню метров вверх по улице, прежде чем понял, что ему в карман сунули конверт. Он принес его обратно, пришел прямо ко мне и отдал его мне. Это был первый контакт Ханса Беккера.

"Большая часть нашей работы в Берлине заключалась в опросе тех, кто либо сбежал, молодежи, либо был отпущен, пожилым людям. Штази всегда пыталась внедрить своих людей в нашу систему, узнать о наших процедурах и скормить нам дезинформацию. Я не отрицаю этого, мы были по-настоящему взволнованы в тот вечер. То, с чем мы обычно справлялись, было настолько низкопробным - какие пропуска были необходимы для какой области Восточной Германии, где были выданы пропуска, какого они были цвета, кто их подписал. Это могло значительно опередить шлак, и это не было похоже на растение. В письме говорилось, что встреча должна состояться на Александерплац, что названная песня должна прозвучать по радио вооруженных сил накануне вечером; песня была "Воздух Лондондерри", довольно заунывная. Я потерял сон из-за этого - это было предложение старшего сержанта, - но мы послали Трейси. Она не знала, но я послал трех сержантов из валлийской гвардии, чтобы они держали ее в пределах видимости. Я думал, у нее есть способности - она была единственной из нас, кто не выглядел как солдат. Я просил чертовски многого от девочки того возраста, но она всегда казалась такой способной.

"Мы назвали это операцией "Подиум". Она была путешественницей. Так чертовски сложно подобрать кодовое имя. Когда она присматривала за детьми, она обычно читала им вслух, и Уолтер де ла Мар - особенно его "Путешественник" - был любимым произведением моей старшей дочери.

"Она была свиньей в дерьме - прошу прощения, уткой в воде. Очень прозаично, очень спокойно, восприняла это как должное. В первый раз, когда она перешла, у нас была резервная копия, и я был внизу, у стены. В последний раз, когда она просто ускользнула из бригады, возможно, собиралась за покупками. Она отнесла ему оборудование и материалы, она запомнила мои инструкции относительно того, что нам нужно. Мы давали ему несколько недель, чтобы следовать инструкциям, затем мы крутили эту песню по радио, и они встречались снова на следующий день. Моя жена заметила это - от нее мало что можно скрыть. Моя жена сказала, что что-то произошло случилось с той "простой мелочью". Моя жена сказала, что это была любовь. Трейси стала женщиной, уверенной в себе, более зрелой - в ней была другая сторона, жестче, сообразительнее, довольно яростная шутница, а затем пугливая, вы понимаете, что я имею в виду. У нас был хороший небольшой отдел, который занимался поддельными документами. Они проделали отличную работу, снабдив Трейси студенческим пропуском на Восток для посещения библиотеки в Гумбольдте, и они сделали все необходимое для того, чтобы однажды пригласить его к нам на встречу. Вам достаточно было увидеть их вместе, чтобы понять, что это была любовь. Я должен был остановить это тогда, должен был прекратить наше участие. Нам было запрещено запускать агентов, считалось, что мы не способны. Должны были быть переданы гражданским лицам. Мы оформили его отчеты как материалы для подведения итогов - таким образом мы внедрили их в систему. Мы получали аплодисменты, я не собирался упускать это. Я видел их вместе и мог видеть, что между ними была сильная эмоциональная связь, и я должен был покончить с этим.

"Балтийское море было ключевой, критической зоной. Все предположения сводились к тому, что они нападут, если дело дойдет до войны, силами морского десанта. Мы бы попытались нанести контрудар, который означал бы разгром советской противовоздушной обороны там. В Вустроу, недалеко от Ростока, была сосредоточена большая часть средств противовоздушной обороны. Ценный интеллект заключался в том, чтобы уметь читать их контрмеры. Я отправил его в Вустроу с электроникой, чтобы прочитать показания радара. Она отнесла это ему, и он ушел. Я растягивал его, возможно, слишком далеко. Он работал на сортировочных станциях на железнодорожном узле Лихтенберг в Берлине и мог рассказать нам, какие танки перемещаются, какие подразделения проходят через станцию на Запад, но это было на другом уровне. В тот день меня не было дома - конференция или что-то в этом роде.

"Прошел почти год с точностью до дня с тех пор, как он ударил моего старшего сержанта. Вполне обычное утро. Я пришел рано. Трейси уже была за своим столом. Я спросил ее, хорошо ли прошло вчерашнее рандеву, она сказала, что это было обычным делом. Первые сообщения поступили примерно во время обеда. Наши сигналы в Любеке перехватили интенсивный советский радиообмен с базы Вустроу, свидетельствующий об охоте на человека. Затем мы получили сообщения из Дании. На одном из их паромов, находившемся в море, были замечены сигнальные ракеты над районом Вустроу... Я знал, что все пошло не так. Я поделился этим с ней, в моем офисе, в наедине спросил ее, не хочет ли она прерваться и вернуться в свою каюту. Я подумал, что это справедливо. Она осталась на месте, продолжила свою работу. Она была очень сильной. Должно быть, неопределенность была для нее ужасной. В следующем месяце и еще через месяц мы крутили эту песню по радио. Я не посылал ее к вам, я поехал сам. Он не появился. Что было важно, место встречи не находилось под особым наблюдением штази. Это сказало мне, что он не был схвачен и не разговаривал. Предполагалось, что он был мертв, утонул или убит. Я подтолкнул его вперед, я был ответственным. Ты думаешь, я этого не знаю? Ты думаешь, мне легко нести это бремя? Я пять лет прожил в Берлине, и за это время он был единственным стоящим источником, который у меня был. Остальное было чепухой, детскими играми. Это было реально, и это стоило молодому человеку, молодому человеку Трейси, его жизни. Ради Бога, какая помощь в том, чтобы копаться в прошлом?"

"Где он жил?"

"Со своими родителями на Саарбрюкерштрассе. Старший сержант проверил это, чтобы убедиться, что нас не надули. Квартира девять, третий этаж, номер двенадцать на Саарбрюкерштрассе... Она прекрасная девушка, очень добрая, очень нежная, мои дети боготворили ее. Кому помогло раскрытие грязной стороны истории?"

Джош вышел из дома и направился к своей машине.

Она лежала в кровати.

Все было так, как она помнила. Она была узкой, сделанной из тяжелого дерева. Она лежала обнаженная под старыми одеялами и слышала, как его мать двигается за тонкой деревянной перегородкой. Однажды, давным-давно, в постели Ханси, из двух других комнат квартиры не доносилось ни звука, магазин был закрыт, а его мать и отец уехали в дом его дяди в Эрфурте. Ее кожа согрелась от шероховатости простыней и веса одеял. Она любила Ханси в темноте переулков, в тени глубоких дверных проемов, но однажды, когда его мать и отец были в отъезде, он привел ее в квартиру. Ползать по ней, забираться выше нее, любить ее. Она протянула руки, как будто она потянулась к нему, как она потянулась к нему. Она удерживала пустоту, сжимала ее, снова пыталась найти любовь. Она принесла презервативы из туалета (женского) в "Бригаде"

Она думала, что придала ему смелости. Они вышли порознь еще до рассвета, прошли по Саарбрюкерштрассе в разных направлениях и встретились у машины Trabant. Они уехали на машине в Росток...

Она вспомнила о маленьком сундуке. После того, как они занялись любовью в его постели, он достал темную одежду из ящиков комода, потому что она сказала ему, что на эту ночь он должен надеть темно-коричневые, черные и ярко-серые цвета, и когда он одевался, она, стоя на кровати, обнаженная, полезла в свою сумку, в которой лежало электронное контрольное оборудование, чтобы проверить, есть ли у нее камуфляжный крем для его лица и рук на ночь.

Она вспомнила о халате, висевшем с обратной стороны двери, а из-под него на том же крючке торчали его очки для соревнований по плаванию. У него была проблема с ногой, с правой ногой, ему нужна была усиленная обувь. Он мог бегать лишь с трудом, был инвалидом в достаточной степени, чтобы избежать военной службы, но он мог достаточно хорошо плавать, чтобы верить, что сможет пересечь широкие воды Зальцхаффа.

Он был единственным парнем, в чью постель она легла обнаженной. Она легла и потянулась к нему, чтобы обнять его, ощутить сладкий запах его пота, почувствовать его, и ее пальцы нащупали пустоту.

Утром он выступил в суде, сел рядом с мистером Протеро и передал ему соответствующие документы, как заряжающий на стрельбе. Он был необходим, но неравен.

Он думал, что "Санрей", оставшись один в своем саду, рухнул бы под тяжестью ответственности, которая принесла ему медаль.

Ранним вечером, когда партнеры облачились в пальто и заперли двери своих офисов, он убрал со своего стола.

"Спокойной ночи, мистер Грейторекс, увидимся послезавтра, первым делом".

***

"Зачем ты это делаешь?"

Она приехала на метро. Наверху ступеней туннеля ее встретила женщина, Хильдегард. Колебание. Женщина посмотрела вдаль, на заснеженный тротуар, на яркие огни и плоские крыши многоэтажек.

Она сказала: "Ты познакомился с моим отцом. Для вас, незнакомца, он выглядел бы как любой другой пожилой мужчина. Вы пришли в наш дом, и вам, незнакомцу, он показался бы таким же, как любой другой дом. Он был поэтом. Он пытался писать сатирические стихи, целью его сатиры был режим. Возможно, он был недостаточно умен. Он не практиковал самоцензуру со знанием дела. Писатели встретились и обсудили свою работу в уединении своих домов. Все они были друзьями, и он не верил, что его могут предать внутри круга. Мой отец пожаловался своим друзьям, внутри круга, на отказ в его праве на публикацию. Вы понимаете, это не сердитая жалоба, а просто ворчание. Он был схвачен штази, доставлен сюда, допрошен, ему было предъявлено обвинение в "поведении, враждебном государству и характерном для классовой борьбы". Ты понимаешь это? Его отправили в тюрьму в Котбусе на два года. Когда он вышел, для него было невозможно найти другую работу, кроме как дорожным рабочим, а он был учителем, интеллектуалом. Мою мать уволили с работы в служении. Она устроилась на работу в больницу из стоять по десять часов в день в лифте и нажимать кнопки, чтобы лифт поднимался или опускался. У меня не было никаких шансов поступить в университет. Стена рухнула. Нам был обещан новый рассвет. Мой отец был на аллее Ленина. Он сказал мне, что в тот день шел дождь. Мимо него проехала машина и плеснула водой ему на ноги, большой BMW. Им управлял человек, который его допрашивал. Мой отец - неудачник, сейчас он в гетто неудачников. Он слишком стар, чтобы вернуться к преподаванию, слишком стар, чтобы работать разнорабочим на дороге, а человек, который его уничтожил, сейчас едет в теплом автомобиле BMW."

Трейси спросила: "Зачем ты это делаешь?"

Женщина посмотрела на Трейси Барнс сквозь очки с толстыми стеклами, и ее глаза были искажены линзами. "Потому что я любил его, потому что мы вместе работали на железнодорожной станции, потому что он дарил мне свет и смех, потому что его отец говорит, что они убили его, потому что вы пришли, чтобы найти доказательства".

Женщина дала Трейси пару узких очков в стальной оправе и шарф, чтобы она могла носить его поверх волос. Ей вручили удостоверение личности в пластиковой оболочке, и она увидела, что на карточке была фотография женщины с темными волосами и в узких очках в стальной оправе.

В тени стоял полицейский, дрожа и притопывая ногами, и женщина весело окликнула его. Это был современный крепостной комплекс, великолепные здания вокруг широкого центрального открытого пространства. Они спустились по пандусу к стальной двери, хорошо освещенной и прикрытой камерой наблюдения, а окна рядом с дверью были защищены металлическими решетками. Женщина позвонила в звонок и показала свою карточку перед камерой, и Трейси скопировала ее. Она запомнила имя в удостоверении личности. Внутри за столом, за зеркальным стеклом, сидели два охранника. Она сделала то же, что и женщина, и показала карточку, нацарапав имя, подпись, время, как это делала женщина. Женщина отошла от нее к другому концу стола и оживленно разговаривала с охранниками, отвлекая их, затем быстро направилась к внутренней двери из листовой стали. Трейси последовала за ним. Дверь была открыта от стойки регистрации.

В коридоре за ними закрылась дверь.

"У нас есть шесть часов", - отрывисто сказала женщина. "Может быть, там сто миллионов листов бумаги, может быть, десять миллионов картотек".

Они спустились по узкой бетонной лестнице, плохо освещенной.

"Может быть, там миллион фотографий - я не знаю, сколько километров аудиокассеты. Все было подано. Они хранили, поверьте мне, запахи своих жертв во многих тысячах запечатанных стеклянных банок, они крали их носки и нижнее белье и складывали их в банки, чтобы позже, если собакам придется искать этих людей, у них были их запахи. Прежде всего, это бумага. Сегодняшней диктатуре не нужно стрелять в людей, или отравлять их газом, или вешать. У них на руках не кровь, а чернила."

Они были на нижнем этаже. Впереди была дверь из усиленной стали с дополнительными решетками, открывающаяся с помощью рычага.

"У вас должны быть имена, даты и места. Это у тебя есть? Если вы этого не сделаете, тогда мы поищем монету на дне океана."

Трейси сказал: "Гауптман Дитер Краузе, контрразведчик в Ростоке, убил Ханса Беккера в Рерике, недалеко от советской базы в Вустроу, вечером двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года".

Женщина дернула рычаг вниз. Пещера тянулась так далеко, насколько Трейси могла видеть. Насколько она могла видеть, были металлические стеллажи, на которых были сложены папки. Картонные обложки для папок аккуратно перевязаны бечевкой, перетянуты резинкой, насколько она могла видеть. Стеллажи были от пола до потолка, и они спустились на два лестничных пролета.

"Два дня назад здесь был мужчина из Управления государственной защиты. У него было имя Дитер Краузе из Ростока. Он искал доказательства преступного деяния против прав человека. Он не знал о Гансе. У него было имя советского офицера. У него не было местонахождения Рерика. У него был офицер, размещенный в Вустроу. У него не было даты. Он шел в тумане

Часть файла Krause отсутствовала, а часть файла Wustrow была удалена. Он не нашел того, что искал. Он был здесь целый день с тремя помощниками. Я должен сказать тебе, что..."

"Сколько времени у нас есть?"

"У нас на несколько минут меньше, чем шесть часов, и только один шанс".

Последние рейсы вылетали из Хитроу. Джош Мэнтл поспешил на регистрацию. Битва за Берлин подходила к концу. Он был в очереди, когда услышал голос позади себя: "Привет, Мантл, режущий инструмент ..."

Он развернулся.

"... но я не ожидал увидеть тебя здесь. Я бы подумал - с твоим послужным списком - ты бы понял, что это тяжелая работа, и отступил, как делал раньше."

"Что ты знаешь обо мне?"

"Не так уж много всего не хватает". Перкинс улыбался.

"Я никогда не видел тебя до выхода на Темплер".

"Целая толпа людей никогда не смотрела достаточно пристально назад, никогда не видела меня. Плохо дело, Белиз, можно было подумать, что такой парень, как ты, проявил бы немного больше мужества."

"Кто ты такой?"

"Правительственный слуга, мужчина и мальчик. Я хожу по улицам с лопатой, чтобы симпатичные люди не испачкали обувь дерьмом. Ты был куском дерьма в Белизе, с которым я разобрался. Казалось, никогда не находил времени представиться... Лучше немного помешайте, если хотите попасть в Берлин сегодня вечером. Это Берлин, не так ли? Гоняемся за маленьким капралом, не так ли?"

"Куда ты идешь?"

"Как будто тебе нужно знать. Одеколон. Отправляемся повидать наших любезных друзей и уважаемых союзников."

Очередь двинулась вперед.

" О ней? Насчет мисс Барнс?"

"Она в моей программе действий на этот день. Ты сегодня очень проницателен, Мантл."

"Запускаю подлые сообщения, увеличивая шансы. Это работа для гордого человека."

Улыбка превратилась в оскал. "В старые времена, насколько я помню, ты был сообразительным, когда знал, как отступить".

"Ты начинаешь чувствовать себя как фурункул у меня в заднице. Чертовски неприятно, но я могу это игнорировать. Если с ней что-нибудь случится, прежде чем я доберусь до нее, через твои руки я..."

Улыбка, которая была оскалом, превратилась в насмешку. "Немного староват для нее, не так ли?"

Девушка на регистрации протянула руку за билетом Мэнтла. Он передал его через прилавок. Он снова развернулся.

"... Я проткну твоими зубами заднюю часть твоей шеи".

Улыбка, оскал, насмешка исчезли. "Мой совет, Мантл. Тебе не стоит ехать в Росток с фурункулом в заднице. Очень больно, если тебя пнули в зад - а в Ростоке тебя будут пинать, сильно."

"Росток не является частью этого, так что пошел ты. Я еду в Берлин, чтобы привезти ее домой."

"Конечно... О, и меня зовут Перкинс, Альберт Перкинс, между прочим, разгребатель дерьма для правительства Ее Величества. Не забудьте название и удачного полета."

Ему выдали его билет, его посадочный талон. Когда он отошел от прилавка, повесив на плечо свою сумку, Перкинса уже не было.

Он направился в сторону отправления.

Они оба уехали в Белиз. Капитан Эварт-Харрис и сержант Мантл, присутствие разведывательного корпуса. Предполагается, что они знают свою работу, предполагается, что они могут предсказать, собираются ли гватемальские военные вторгнуться. Офицер изучал испанский в школе, а Мантия была записана в разговорнике. Просматриваю боевые книги Джейн о силе гватемальской армии, ее элитных подразделениях, ее снаряжении. Бригадир со своими артиллеристами и пехотой, требующий ответа, и Капитан группы со своим подразделением "Харриер". Приедут ли гватемальцы? Вступят ли они в бой с танками? Будут ли они зондировать с помощью разведывательных подразделений? Кто, черт возьми, знал больше всех о чертовой гватемальской армии? Каждое утро на совещании у бригадира давление росло. Ответы, где были ответы? За пределами Белиз-Сити была куча джунглей; в куче джунглей была линия картографа; за линией были еще джунгли и территория Гватемалы. Он не знал, и Эварт-Харрис не знал, что было у гватемальских военных под тройным пологом джунглей. Патруль на линии картографа доставил парня. Патруль установил контакт с тремя мужчинами из Кайбил батальон, силы специального назначения. Патруль убил двоих из трех. У него был выживший, аккуратно связанный и с завязанными глазами, для допроса. Допрос был моей корпусной работой. Полет на вертолете с взлетно-посадочной полосы королевских ВВС в джунгли. Заключенный находился в сарае для дров, свидетелей, кроме патруля, не было. Заключенный был просто "Гуатом", и бригадир требовал ответов... Эварт-Харрис отменил пари с Мэнтлом на сто американских долларов, которые должны были быть выплачены тому из них, кто первым нарушит правила... Как будто он был футбольным мячом, грушей для битья, над которым работали по три часа в смену. Три часа были пределом для каждого из них из-за чертовых комаров и чертовой жары. Приступая к каждой смене с адреналином, накачанным перспективой американской стодолларовой купюры, выходя и считая, что Эварт-Харрис выиграет в этой сессии. Без шуток в адрес парня, Гуата, потому что они должны были услышать ответ, когда сломали его. Господи, ребенок кричал. Выхожу из дровяного сарая и вижу презрение со стороны солдат, которые держали линию обороны по периметру. Я был в бешенстве, потому что это была всего лишь игра, а парень был просто дураком. Третий день, и ребенок умер. Он перестал кричать и умер во время сеанса Эварта-Харриса, и ставка была аннулирована.

Он спустился по пирсу к самолету.

Один из патрульных отправился в батальон падре. Было проведено внутреннее расследование. Если бы все закончилось военным трибуналом, убийством гуата, тогда это стало бы достоянием общественности, и гватемальское правительство и военные получили бы целый день пропаганды. Как офицер, Эварт-Харрис мог выпасть из поля зрения, если бы его сержант дал показания против него. Но сержант хранил молчание, как будто это должно было остаться в семье, отказался давать показания против своего офицера. Сделка заключена.. Он был переведен из I корпуса в Отдел специальных расследований Королевской военной полиции без каких-либо нарушений в его послужном списке. лейн Эварт-Харрис, имея рекомендации из тетради, перешел к гражданской жизни.

Он не встал, чтобы ему засчитали счет, он ушел, он не крикнул из угла ворот... Это была часть истории Джоша, день, когда он пошел на компромисс.

Джош Мэнтл вылетел в Берлин.

Под стук кондиционера Трейси сидела, скрестив ноги, на полу между стеллажами. Развязываю шнурок, расстегиваю резинку, просматриваю отчеты, поданные в ноябре 1988 года гауптманом Дитером Краузе. Перевязываю шнурок, возвращаю папки женщине. Репортажи об активистах экологических кампаний, о трех спортсменах из Ростока, отобранных для поездки на тренировки в теплую погоду на Кубу, о семье утонувшего беглеца из Ростока, выброшенной на берег Балтийского моря, об антисоциальном поведении на факультете естественных наук в Ростоке. В МФО нет отчета за 21, 22 и 23 ноября, единственные даты в месяце, когда этот занятой ублюдок не подал отчеты. Она вцепилась в газету, и отчаяние росло по мере того, как тянулись ночные часы.

Он был трейдером. Для Альберта Перкинса любая сделка была приемлемой. Когда Альберт Перкинс подошел к торговому прилавку, он был невозмутим. Среди уличных киосков Альберт Перкинс, обладающий качественным знанием немецкого языка, говорил только по-английски.

"Она в Германии, ищет доказательства. Мы, конечно, в отношении друга и союзника не будем помогать ей получить эти доказательства. Мы знаем, куда она отправится. Мы знаем ее отправную точку. Мы считаем, что вам не хватает этой информации. Мы также считаем, что если она найдет эти улики до того, как ваша призовая свинья поступит на рынок, до того, как гауптман Краузе отправится в Вашингтон, тогда у вас не будет другого выбора, кроме как перерезать ему горло и повесить его за убийство, предъявить ему обвинение, признать его виновным и помахать ему на прощание ..."

Между ними повис дым сигареты высокопоставленного чиновника. Они были одни, два мягких кресла были заняты. На низком столике между ними в графине стояло виски, нетронутое. Ни один мужчина, торгуя, не стал бы рисковать алкоголем, не дал бы преимущества.

То, что мы готовы предоставить вам эту информацию, где вы могли бы ее найти, должно быть воспринято вами как знак уважения с нашей стороны к другу и союзнику. Дружба, союзы процветают на взаимном уважении, и мы были бы благодарны за взаимность - извините, мы обмениваемся. .

В его голосе была сладкая, шелковистая рассудительность. Высокопоставленный чиновник сильно затянулся сигаретой. Ночной воздух проникал через окно, открытое по настоянию Перкинса.

"Маленький вопрос, который мы просим взамен... Иранский материал, ваше досье на Ми Фаллахиана. У вас есть, последние цифры, которые я видел, доходы в размере двух с половиной миллиардов американских долларов от оборудования, поставленного в Иран. Мне нужны названия вовлеченных немецких компаний и их британских сотрудников... Я хочу получить подробную информацию обо всех коммерческих сделках немецких компаний по поставке в Иран оборудования, которое может быть использовано в производстве атомного, химического и биологического оружия. Мне нужны файлы наблюдения за всеми сотрудниками иранской дипломатической миссии в Бонне, которые посещали Великобританию за последние два года."

Высокопоставленный чиновник напрягся. Он затушил сигарету и тем же движением потянулся за другой, прикуривая ее.

"Вы действительно принимали Али Фаллахиана в этом офисе?" Вы чувствовали необходимость вымыть руки после этого, на его кулаках было много крови? Должно быть, это было веселое маленькое мероприятие - развлекать министра информации и безопасности. Вы обсуждали зверство Локерби? Я ожидал, что ты сделал. Я полагаю, он поблагодарил вас, как друга и союзника, за то, что вы отказали нам в доступе к тем мошенникам из иранской платежной ведомости, которые организовали передачу бомбы во Франкфурте на Pan-Am 103. Отпусти их сейчас, не так ли, убрал их за пределы досягаемости? Я сказал тебе, чего я хочу, я знаю, чего хочешь ты. Будем ли мы торговать?"

Высокопоставленный чиновник сделал паузу. Он сложил руки вместе, прикрывая рот и нос, как будто в молитве. Перкинс предполагал, что он отправится в Вашингтон на спине гауптмана Краузе, воспользуется возможностью съездить в Лэнгли, встретиться с руководителями Совета национальной безопасности, будет препровожден в большие офисы Пентагона. Еще одна сигарета, наполовину выкуренная, была выброшена. Отмена была бы горькой пилюлей, потребовалось бы больше, чем молитва, чтобы проглотить ее.

Высокопоставленный чиновник подошел к своему столу, позвонил, заговорил тихим голосом. Перкинс услышал, как кто-то бормочет имя Ми Фаллахиан. Он вернулся к своему креслу и потянулся вперед, чтобы налить виски. Они оба выпили поровну. Сделка была согласована.

Они бормотали любезности в течение пятнадцати минут.

Молодая женщина принесла бумаги, только что с компьютера на принтер. Высокопоставленный чиновник передал их Перкинсу. Он просмотрел их. Он был удовлетворен и бросил их в свой портфель. Высокопоставленный чиновник, стоявший у двери, жестом пригласил Краузе присоединиться к ним.

Перкинсу показалось, что царапины за эти несколько дней хорошо зажили. Надзиратели отошли к стене. Еврейский надзиратель заинтересовал его. Он был бы символом политической корректности. Он улыбнулся Краузе и впервые заговорил по-немецки. "Так приятно отметить ваше быстрое выздоровление, гауптман. На вас напал капрал Трейси Барнс. Вам не понадобится ее фотография, я уверен, вы ее хорошо помните. Она утверждала, что вы хладнокровно убили, гауптман, британского агента по имени Ханс Беккер в Вустроу двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Капрал Барнс была подружкой Беккера. Я допрашивал ее, несколько сеансов. Я подчеркнул ей, что если она предоставит мне доказательства вашего преступного деяния, я использую все влияние, немалое, Секретной разведывательной службы, чтобы привлечь вас к ответственности. По моей оценке, она приехала в Германию, чтобы найти эти доказательства. Я понятия не имею, знает ли она, где охотиться, или нет, но уверяю вас, что она весьма примечательная и упрямая молодая женщина. Я бы не хотел, чтобы она пострадала, гауптман, я бы воспринял это плохо. По моему мнению, она начнет свою охоту за уликами против вас в доме родителей Ханса Беккера. Если вы хотите найти ее, то вам следует начать в Берлине с квартиры девять, третий этаж, номер двенадцать, Саарбрюкерштрассе..."

Они не нашли никаких файлов по Краузе, или базе Вустроу, или Рерику за 21, 22 и 23 ноября. Файлы за эти даты в 1988 году отсутствовали. Бумага прыгала у нее перед глазами, казалось, что она обманывает ее.

"Мы искали, мы должны принять это. Их здесь нет."

Трейси готова была закричать от отчаяния. Они работали в нижнем подвале, затем в среднем подвале, затем в верхнем подвале.

Женщина бубнила: "Если бы вы не вовлекли его, не завербовали, если бы вы не заманили его в ловушку, тогда он был бы жив. Ты пришел..."

Трейси сидела на полу верхнего подвала, вокруг нее лежали папки Вустроу, в ее глазах было холодное озорство. "Ты должен знать, что он никогда не упоминал тебя, он никогда не использовал твое имя. Когда он был со мной, я сомневаюсь, что он помнил твое имя. Он сделал свое заявление, многие этого не сделали. А ты?"

Женщина обмякла. Трейси сказала, что они должны заглянуть в файлы на две недели вперед, в середину декабря 1988 года. Женщина спокойно передавала новые папки, которые нужно было развязать и отстегнуть. Опускалась ночь.

Такси высадило его у отеля на Унтер-ден-Линден. Он прошел прямо через фойе, нашел пожарную дверь, отодвинул засов и вышел.

Перевалило за полночь, давно миновало, а Джош медленно шел по большой улице. Он проверил свою карту. На пустой дороге ему было бы легко заметить задержавшуюся машину или пешее наблюдение. Он стоял в конце Саарбрюкерштрассе. Он увидел здание. Фронт, освещенный приглушенным светом, был изуродован бомбами или артиллерией. Это зарегистрировалось у него. О прошлом нужно знать: было правильно извлечь уроки из прошлого. Окна третьего этажа были затемнены.

Он считал неправильным будить их.

Он устроился на тротуаре рядом со ступенькой здания. Шел легкий снег. Он плотно прижался спиной к стене, чтобы защититься от ветра. После смерти Либби, после того, как он стал изгоем, накачался наркотиками и бухнул, он научился спать на тротуарах. Он съежился в тени рядом со ступенькой и стал ждать утра.

У нее пересохло в горле от кондиционера, глаза болели и слезились. Напечатанные строки на бумаге были размытыми, сливались. Женщина встала рядом с ней и наклонилась, чтобы поднять последние папки, чтобы поместить их обратно на стеллажи.

"Что мы можем сделать?"

Трейси присела на корточки на холодный бетон нижнего этажа подвала. Ее голова была опущена.

Тихий голос: "Сколько у нас времени?"

"Ранняя смена приходит в пять. До этого мы должны уйти. У нас есть сорок одна минута. Какой смысл иметь сорок одну минуту, если мы не знаем, где искать?"

Она пыталась перезвонить ему, широкая улыбка на его лице, когда он занимался с ней любовью, и боль на его лице, когда они стаскивали его с траулера. Она сидела очень тихо. Она посмотрела на грубый бетонный пол и на папки, расставленные на стеллажах, насколько хватало глаз. Никому не было дела, как никому не было дела и сейчас.

"В Рерике, если бы он сбежал, если бы они охотились на него, если бы люди видели его..

"Если бы люди увидели его, они бы хранили молчание".

Упорно. Цепляюсь за широкую улыбку, такая усталая, и боль. "Если бы Штази знала, что люди видели его ..."

"Их молчание было бы достигнуто путем запугивания".

"Что бы сделали со свидетелями?"

"Угрозы, затем покинул их сообщество".

Трейси прошипела: "Через сколько времени?"

"Три недели была бюрократия, четыре недели, после того как они были уничтожены, пять недель... Если бы были свидетели, они бы выслали их из Рерика."

Трейси, подбитая ножом, поднялась на ноги. Они побежали между стеллажами с файлами к лестнице, на средний цокольный этаж.

Он напоил парня, развалившегося на стуле в задней части бара отеля, в тени. Он сделал знак официанту. Еще одна водка, двойная, со льдом и тоником для еврейского мальчика, который отвез его в отель, еще одна минеральная вода со льдом для него самого. Парень, Гольдштейн, думал, что он пьет водку, похожий на него. Перкинс всегда был терпелив, когда был трезв и слушал пьяного, который его интересовал.

"Я присоединился, потому что хотел противостоять новым нацистам. Ты живешь как еврей в этой стране, ты хочешь быть немцем, а не евреем, это невозможно... Они невротичны из-за прошлого, из-за того, что прошлое может прийти снова... Они пытаются стереть из памяти двенадцать лет нацистского правления. Спросите любого старика, что он делал между девятнадцатью тридцать третьим и девятнадцатью сорок пятым, он не ответит.. Они не доверяют самим себе, они подвергают цензуре книги и фильмы, им нужно запретить "Майн Кампф". Они забирают власть у нас, Управления защиты государства, из-за страха, что старое злоупотребление судебным процессом повторится ... И все же они взывают к власти, к регулированию, как это было у них раньше - не косить газон днем, не кричать на детей, которых привлекают к суду за то, что они поздно ночью приняли душ, что беспокоит соседей, не могут помыть машину в воскресенье, не могут притронуться к овощам на общественном рынке. Ты знаешь, где встретились мои родители? In Auschwitz. Им обоим было по шесть лет. Они выжили. Их родители, мои бабушка и дедушка, этого не сделали. Моего отца показывают по телевизору каждую годовщину Холокоста. Они хотят страдать, слушать, как он говорит. Мой отец каждый год говорит одно и то же о телевизоре. "Наши родители просто перелезли через забор, чтобы их застрелили... У меня никогда не было детства, я никогда не учился играть

" " " В шесть лет я был тверд, как гранитный камень". Они очистили свою совесть, потому что они смотрели и слушали телевизор, и они могут забыть... У моего отца есть приглашения поехать на ужин в такую даль, как Ганновер, потому что для хозяйки приятно видеть за своим столом еврея из лагерей. Я считал своим долгом показать, что я не попугай в клетке, что я немец. Я думал, что мог бы стать хорошим немцем, если бы работал против новых нацистов."

Мальчик залпом допил свой напиток. Перкинс отхлебнул минеральной воды и подсказал: "Но есть два цвета фашизма. Есть черный цвет нацистов, есть красный цвет коммунистов. Черный или красный фашизм, есть разница?"

"Знаешь, Перкинс, был один американский писатель, в тысяча девятьсот сорок пятом году, он бродил по Германии, но так и не смог найти нациста, нацисты всегда были в соседнем городе. Люди, которых она встречала, рассказывали ей, как они страдали. Насколько она слышала, в Германии никогда не было нацистов. Сегодня вы встретите маленького старичка - скажет ли он вам, что стоял на сторожевой башне, охраняя лагеря? Он сказал тебе, что подключал грузовики для перевозки скота, направляющиеся в лагеря? Кто-то сделал, и теперь они маленькие старички и отрицают это... Это хорошо, Перкинс, красный и черный фашизм - одно и то же. Вы едете на Восток, вы видите толпы у хостелов с бомбами с бензином, где находятся румыны, поляки, вьетнамцы, старые фашисты и новые фашисты, та же ненависть, что и у новых евреев, которых они ненавидят. Попытайтесь найти на Востоке осведомителя дерьмовой Штази. Лучше, попробуй найти офицера дерьмовой Штази. Как будто их не существовало..

Перкинс снова толкнул его локтем. "Ты бы знал офицера дерьмовой штази, ты рядом с одним из них".

"Молодая женщина..."

"Не беспокойся о ней".

"То, что ты с ней сделал..."

Перкинс успокаивающе сказал: "С ней все в порядке, она может сама о себе позаботиться. Насчет этого дерьмового офицера Штази..

Альберт Перкинс поменялся. Семь двойных бокалов водки Джулиусу Гольдштейну за тарелку отбивной от ifie гауптмана Дитера Краузе. Чертовски хорошая торговля.

"Я был с этим дерьмом, присматривал за ним на суде, маленькая "серая мышка", министерство иностранных дел. Она была жалкой..."

Третья неделя декабря, ничего. Папки были свалены в кучу у ног Трейси, разорваны, за них хватались. Вторая неделя декабря, ничего. Она отодвинула от себя папки, хватаясь за другие.

Женщина взглянула на часы, пожала плечами, передала МФУ за третью неделю декабря, а остальные расставила обратно на полки. Опять же, взгляд на часы. Трейси разбросала страницы файла, пока читала, отбрасывала, перечитывала.

Кто с кем переспал. Которого обвинили в негативном отношении к социализму. Кого должны были забрать из сообщества...

Женщина наклонилась, чтобы поднять Трейси. Ее палец постучал по циферблату ее часов.

Трейси взвизгнула.

Она прочитала имена. Brandt, Gerber, Schwarz, Muller.

Ее визг эхом разнесся между стеллажами с файлами. Брандт, Йорг (школьный учитель).

В заказе на инструкцию было четыре страницы. Четвертая страница была пропущена. Гербер, Хайнц (мэрия, отдел утилизации мусора).

Три страницы взяты из файла, одна страница осталась незамеченной.

Шварц, Артур (старший инженер, железные дороги, Бад-Доберан).

Одна страница, оставленная в ifie гребаными ублюдками. Мюллер, Вилли (палубный матрос траулера).

Трейси держала лист бумаги над головой. Она прыгала, скакала, танцевала. Через двадцать семь дней после убийства Ганса Беккера четверо мужчин были вынуждены или высланы из маленькой общины Рерик. Она схватила бумагу. Она засунула его под свитер и прижала к груди. Вместе они прибрали пол, сложили последнюю папку так, как они ее нашли, за исключением одного листа бумаги. Они взбежали по бетонным ступеням.

Они показали свои карточки и нацарапали свои инициалы в списке выезда.

Между высокими зданиями появилась первая полоска света. Они закончили раннюю смену, приезжая на машинах, на скутерах и велосипедах, пешком.

Женщина тяжело дышала: "Вы не это имели в виду? Он так и не вспомнил мое имя?"

"Ты хочешь правду?"

"Я должен знать правду".

Трейси посмотрела в ее глаза, на слезы. Она сказала с искренностью и честностью в глаза женщине: "Конечно, он любил тебя. Если бы он был жив, он бы женился на тебе. Мы были всего лишь партнером в шпионской операции, ничего физического и ничего эмоционального. Он бы прожил свою жизнь с тобой..."

"Это правда?" Женщина обняла Трейси, прижала ее к себе. "Могу ли я посмотреть тебе в лицо и солгать тебе?"

Она сбежала по ступенькам туннеля к станции U-Bahn.

На стойке зазвонил телефон. Владелец кафе забрал его.

"Да... Да, я могу установить такой контакт. Ваше имя?"

Он вытер кончик карандаша о язык. Он написал имя, которое ему дали.

"Да, у меня есть это. Krause, Dieter, Hauptman, of the Rostock Bezirksverwaltungen... Те, с кем вы хотите связаться, их имена. Все в Ростоке, да, в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Пожалуйста, имена..."

Он написал имена, которые были ему даны.

"Тебе следует позвонить еще раз. Одного часа будет достаточно."

Владелец заменил телефон. Его кафе было местом встречи ранним утром для разочарованных, неуверенных в себе и ранимых стариков. Они спускались по ступенькам из многоэтажек Марцана в его кафе каждый день в одно и то же время, как когда-то ходили на Норманненштрассе. На них были одинаковые куртки из искусственной кожи. Они были ветеранами Staatssicherheitsdienst, слишком пожилыми и травмированными, чтобы найти новую работу. Состояние, которое они защищали, исчезло. Они были мечом и щитом государства, и их предали. Каждое утро они собирались в кафе, чтобы выпить кофе, купить литр молока и положить его в пластиковый пакет, поговорить, почитать дневной выпуск Neues Deutschland, пожаловаться, помечтать. Сын владельца лавировал между ними с блокнотом в руке. Кафе было точкой отсечения для того, что они знали как сеть инсайдеров. Бывшие члены организации общались в неформальной обстановке - лучше, как гласит серый юмор, тусоваться вместе, чем порознь.

В Марцане было шестьдесят тысяч квартир; там проживало сто шестьдесят тысяч человек. В одной квартире у мужчины был компьютер, который мог вызвать имена, адреса и телефонные номера бывших сотрудников Staatssicherheitsdienst. Сын владельца вернется в кафе с номерами телефонов в течение часа.

***

Он услышал ее голос, песню. Он моргнул, просыпаясь. Он смахнул снег со своего лица и лед с бровей. Он увидел ее.

Холод проник в его мышцы, кости, горло. Он изо всех сил пытался подняться с того места, где он спал, прислонившись к ступеньке. Она танцевала, когда кончала, подпрыгивая, как счастливый ребенок.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. Он прислонился к стене рядом с дверью. Она остановилась и уставилась.

Глава шестая

Какого черта...?"

Джош попытался улыбнуться. Он был разбит, продрогший, небритый. Он оттолкнулся от стены и покачнулся.

"Какого черта ты здесь делаешь?"

Это должна была быть большая речь, насыщенная мудростью пожилого человека, мировым опытом, знаниями, накопленными за всю жизнь. Он вытянул позвоночник, попытался встать прямо. Он знал, что должен кристально ясно продемонстрировать свою власть. Он счистил снег, покрывающий его пальто.

Он слабо прохрипел: "Я не хотел их будить".

"Это не ответ. Почему ты здесь?"

Он тихо сказал: "Я пришел, чтобы забрать тебя домой".

В ее глазах был озорной огонек. Она стояла, уперев руки в бедра. "Кто купил ваш билет?"

"Твоя мать хотела, чтобы тебя привезли домой. Я заплатил за билет."

Она рассмеялась ему в лицо. "Не повезло. Не повезло, мистер Мэнтл, потому что вы зря потратили свои деньги."

"Теперь, ты слышишь меня..."

Большая речь была за пределами досягаемости. Он мог бы произнести речь, если бы она стояла перед ним с раскаянием, если бы на ее лице было облегчение от того, что он пришел как избавитель. Но смех заиграл на ее лице, на ее губах и в ее глазах. Она высмеяла его попытку подобрать громкие слова. Она подошла к нему вплотную, и ее рука в перчатке смахнула мокрый снег с его подбородка и лба. выслушай меня, молодая женщина." Он попытался говорить строгим тоном, которым разговаривал бы с угрюмым ребенком, уличенным в хулиганстве. "Тебе следует вернуться в дом, взять свою сумку, пять минут, я жду здесь..."

Ее пальцы вцепились в его щеку и сильно ущипнули.

"... Я жду тебя здесь. Пять минут, и мы отправляемся в аэропорт. Ты летишь домой, со мной, первым рейсом."

"Вы были офицером..."

"Первый рейс обратно к твоей матери".

"Сразу видно, что вы были офицером".

"Вернуться туда, где твое место".

"Когда они обсуждают яйца, офицеры всегда кричат".

Гнев захлестнул его. Он оттолкнул ее руку. "Послушай меня. Ты груб, ты дерзок. Научитесь быть благодарным, когда люди делают все возможное, чтобы помочь вам. То, что вы пытаетесь сделать, выходит за рамки возможностей одного человека, действующего без ресурсов. Присоединяйтесь к реальному миру."

"Конечно, я способен - я обучен".

"Ты была всего лишь машинисткой, клерком. Вы не оснащены..."

"Я узнал имена".

"Какие имена?"

"Я не мог просто пойти туда, в Росток и Рерик, слоняться без дела, стучать в двери. Тогда ни один мудак не стал бы со мной разговаривать. Я должен был знать имена."

Он чувствовал себя старым, и ее смех загипнотизировал его. Улыбка заиграла на ее губах. Она сняла перчатки и расстегнула пальто. На ее губах все еще играла насмешливая улыбка. Она запустила руку под свитер, задрала его. Он увидел ее пупок, узкую талию и белую кожу. Она запустила руку под свитер, и он на мгновение увидел материал ее бюстгальтера, вспышку. Она дразнила его. Она держала листок бумаги.

"Было четыре очевидца, у меня есть их имена. Они думали, что удалили файл, но им не хватало одного листа бумаги. Я был в архиве. Неплохо для клерка."

Джош Мэнтл прислонился спиной к стене. Тележка с мусором повернула за угол на Саарбрюкерштрассе. Он чувствовал черный мрак неизбежности. Он почувствовал, как всасывающая сила увлекает его к глубоким течениям и огню. Тележка медленно проехала по улице, разбрызгивая воду по тротуару, вращающиеся щетки прочищали канаву. Она помахала бумажкой перед его лицом.

Он сказал слабым голосом: "Ты должна позволить мне отвезти тебя домой".

"Ты иди сам", - сказала она. Она аккуратными движениями сложила бумагу и сунула ее во внутренний карман своей куртки.

"Итак, ты выслушал чертову речь", - сказал он. "Речь такова: я буду стоять перед вами, позади вас, справа от вас, слева от вас. Когда они придут за тобой, а они придут, сначала им придется расплющить меня. Не ждите повторения речи."

Тележка проехала мимо них. Вода текла по тротуару, по ее ногам. Она стояла на своем, и вода стекала с нее.

Она спокойно сказала: "Мне не нужно, чтобы ты держал меня за руку, волочась за моей юбкой. Хочешь прийти, порадуй себя. Ты мне не нужен."

" Где он? - спросил я.

Гольдштейн с силой провел ладонью по лбу, словно пытаясь прогнать пульсирующую боль. "Он сказал, что ждет, когда ему перезвонят по телефону".

Рауб резко спросил: "Он думает, что самолет ждет его?"

"Он знает время вылета, потому что я сказал ему время. Он сказал, что ждет телефонного звонка, затем ему нужно было сделать несколько звонков."

Рауб завел двигатель, и клубы дыма вырвались в морозный рассветный воздух. "Для кого?"

Боль пронзила его мозг. Он знал, что проговорил до раннего утра, но не мог вспомнить, о чем он говорил. Он помнил, как, пошатываясь, поднялся на ноги, и помнил осознание того, что англичанин был трезв как стеклышко. Но он не мог вспомнить, что он сказал. Гольдштейн зарычал: "Доктор Рауб, я не знаю, потому что я не спрашивал. Я просто слежу за этим дерьмом, потому что это то, за что мне платят. Он использовал свой мобильный телефон, цифровой, поэтому я не могу проверить его звонки."

Когда Краузе пришел, он не извинился. Гольдштейн выбрался на рассветный воздух, чтобы открыть ему дверь, потому что ему за это заплатили. Краузе устроился на заднем сиденье машины.

"Я не могу назвать вам, фройляйн, имена вовлеченных личностей, равно как и тактику, которую они будут использовать. Что я вам скажу, фройляйн, эти личности и их тактика направлены на одну цель. Цель - гауптман Дитер Краузе."

Власти разрешили ей носить ее собственную одежду. Альберт Перкинс считал ее старше себя на четыре или пять лет. Было трудно точно определить ее возраст, потому что ее цвет лица был размытым, бледным после тринадцати месяцев в клетках. Она невозмутимо сидела перед ним в простой серо-зеленой блузке, простой серо-голубой юбке и простых серых носках на щиколотках, заправленных в парусиновые сандалии.

"Что вам следует знать, фройляйн, так это то, что я ищу конкретную информацию, которая причинит вред гауптману Дитеру Краузе. Ущерб, нанесенный ему, может исходить не от вас. Возможно, вы дадите мне другое имя. Я хочу, чтобы вы поверили, фройляйн, что в этом вопросе я пройду долгий путь."

Она была серой мышкой. Их всегда называли "серыми мышками". Она была секретарем в министерстве иностранных дел в Бонне. В 1978 году она была бы такой же невзрачной и физически неинтересной, какой была сегодня. Серые мыши побывали в министерстве иностранных дел, министерстве обороны и канцелярии канцлера в Бонне, в офисах НАТО и в Верховном штабе союзных держав в Европе, в Париже и Вашингтоне и, черт возьми, конечно, в Лондоне. Они были старыми девами, некрасивыми, неинтересными женщинами, боявшимися прожить свою жизнь в одиночестве. Это были женщины, которые верили, что любовь прошла мимо них. Серых мышек искали офицеры разведки.

"Вас бы предупредили, фройляйн, об опасностях общения с восточногерманцем. Но он пришел не в этой одежде, не так ли? Моложе тебя, симпатичный, льстивый и внимательный. Кем он был? Академический, импортно-экспортный? Не имеет значения... Он сказал тебе, что это была любовь. И после того, как он рассказал о любви, он попросил эти маленькие кусочки несвязанной информации?

Трахаясь с вами, фройляйн, он продвинул бы свою карьеру, его бы повысили. Я намереваюсь похоронить его, но мне нужна помощь."

Все эти годы, после того как рухнула Стена, маленькая серая мышка сидела бы за своим столом в министерстве иностранных дел и задавалась вопросом, как и все они, как долго будет храниться секрет. Отправился ли МФО в Москву? Был ли файл продан американцам за твердую валюту? Оставался ли файл в архиве для возможного и неизбежного открытия исследователями? Боже, и маленькая серая мышка, должно быть, вспотела, вспотела в своем сердце, в своем разуме и внизу, у нее между ног. Шесть лет пота, ожидая, когда BfV попадет к ней на стол.

"Не так ли, фройляйн, в прошлом году он появился в Кельне и предложил себя в качестве источника? Сначала он должен был завоевать доверие. Рассказал им все о тебе. Закрытый суд в той части, когда он давал показания против вас, да, фройляйн? После того, как он дал показания, его новые друзья угостили бы его чертовски вкусной едой, и тебе дали бы десять лет. Ты был предателем, он просто выполнял условия своей должностной инструкции. Ты предала свою страну, он трахнул тебя и говорил о любви, и все это было частью хорошего рабочего дня. Жизнь несправедлива, фройляйн, и я даю вам шанс сделать жизнь более справедливой."

Она тихо заговорила.

Альберт Перкинс слышал, что коррупция была более распространена в новой великой Германии, чем когда-либо прежде. Он сунул тысячу американских долларов в ладонь помощника заместителя директора тюрьмы, о чем позаботился сотрудник посольства, после того как мальчик, Гольдштейн, наконец-то сболтнул необходимое и был выдворен ночью.

Она рассказала об агенте, которому ее передали после того, как Дитер Краузе вернулся в Берлин, пьяный, в ее постели, хвастаясь своим следующим назначением в кабинете министра на Норманненштрассе. Она рассказала о втором агенте, который сказал ей, что Дитер Краузе слишком умен для своего же блага, слишком самонадеян, его отправляют в Росток, чтобы надрать ему пятки и почесать задницу.

Он напишет отчет о новой коррупции, что-нибудь для дождливого зимнего дня на перекрестке Воксхолл-Бридж... После того, как он оставил ее, после того, как за ней закрылась дверь камеры, когда его вели по коридору, Альберт Перкинс сделал пометку в своем блокноте памяти, чтобы сотрудник посольства прислал ей коробку шоколадных конфет.

Холод был в нем. Он лежал, сгорбившись, подтянув колени, а голоса раздавались над ним.

Он был на кладбище, в худший день и худшую ночь, в день холодного дождя и в ночь сильного мокрого снега. Много раз за много месяцев он проходил мимо кладбища. Однажды вечером он набрался смелости и пошел на кладбище и сел на мокрую землю в темноте, он спал... Он сказал Либби, настоял на этом, что его нельзя упоминать в ее завещании, потребовал этого от нее. Он женился на ней не из-за ее богатства, он женился на ней по любви. После болезни и лечения, смерти и похорон он прошел мимо кладбища, затем отправился на поиски изгороди или сарая для сна... Голоса раздавались над ним: "Позор, офицер, здоровый мужчина должен работать - нельзя, чтобы такой мусор, офицер, спал на кладбище, месте, куда люди приходят в горе. Уберите его отсюда, офицер, уберите это грязное существо. Отвратительно, офицер, когда взрослый мужчина теряет чувство гордости, опускается так низко." Полицейский остановил его. Женщины с презрением наблюдали за ним, когда его вели к машине, рука полицейского крепко сжимала его влажный рукав пальто. Его отвезли в полицейский участок, он предстал перед сержантом службы опеки и ему зачитали обвинение в бродяжничестве, а старший партнер пересек вестибюль вместе со старшим инспектором и узнал его.

"Здесь четыре имени. Четверо мужчин были выселены штази из деревни Рерик. Хильдегард объяснила это. Они бы выявили очевидцев, они бы уничтожили их, а затем выселили. Хильдегард сказала, что это то, что они делали с людьми. У меня есть эти имена. Имена - это все. Я добираюсь до этих людей, я получаю показания под присягой, аффидевиты, у меня есть доказательства."

Он сидел в широком кресле из старой и потертой кожи, и на него было накрыто одеяло. Его движение насторожило ее.

"Ты проспал три часа", - пренебрежительно сказала она. "Ты храпел и от тебя пахнет. Это родители Ханси."

Она сидела за столом, поглощая поочередно хлеб на тарелке и хлопья в миске. Он попытался улыбнуться пожилой паре, и ему показалось, что их лица были такими же старыми и потертыми, как кожа кресла. В комнате было темно, когда он вошел в нее: они все еще спали.

Трейси сказала с набитым ртом: "Я сказала им, что ты пришел за мной, присосался ко мне. Я сказал им, что еще не придумал, как тебя потерять, но буду работать над этим."

Джош сполз со стула. Он встал, потянулся. Мать указала на еду, и он покачал головой. Она попробовала кофейник, и он кивнул.

Трейси скучно продолжила: "Они не могут игнорировать заявления под присягой, аффидевиты. Каким бы важным ни был этот ублюдок, они должны отреагировать на доказательства."

Он помассировал суставы коленей и бедер и подумал, сколько раз она это говорила.

Она не убедила старика, отца Ханса Беккера: "Ты не понимаешь, должна быть воля. В новой Германии нет желания расследовать старые преступления."

Родители потеряли сына, были жертвами прошлого. Он оглядел скромную, скудно обставленную комнату и не увидел ничего, что принесло бы им настоящее, все еще жертвам. Он задавался вопросом, какую пользу им принесло бы, если бы они могли пойти в суд и увидеть, как бывшего офицера Штази судят, признают виновным и отстраняют от должности. В дерьмовом мире, где не было воли, старые жертвы с течением времени становились новыми жертвами.

Он наблюдал за матерью. Он подумал, что она хотела бы зажать Трейси Барнс рот своей старой рукой. Она была в их прошлых жизнях, причинила страдания, ушла и вернулась.

"Они не могут воспротивиться судебному процессу, они не могут заблокировать доказательства".

Он стоял у окна. Раму нужно было покрасить. Он увидел, как машина свернула на Саарбрюкерштрассе, большая шикарная машина черного цвета, и она поползла вверх по улице, как будто водитель и двое его пассажиров сверили номера на дверях. Машина остановилась на улице, напротив окна, у которого он стоял.

"Ты подожди". Краузе выскочил из машины, захлопнул за собой дверь.

Рауб смотрел вперед через ветровое стекло. Он презирал Восток. Все на Востоке прогнило. Прошло полвека после битвы за Берлин, а каменная кладка на Саарбрюкерштрассе все еще сохранила повреждения от осколков бомб и артиллерийских снарядов. Возможно, весь восток города следует выровнять. Может быть, было бы лучше, если бы Стена осталась на месте. Может быть...

"Что он делает?"

Рауб обернулся. Он посмотрел мимо Гольдштейна. Краузе, сокровище, тот, кого они облапошили, чтобы понравиться, ублюдок, перешел улицу и был у двери квартала, проверяя имена, написанные на колокольчиках.

"Он делает то, в чем он эксперт ... предупреждать, угрожать, запугивать, идентифицировать".

"Тогда мы вовлечены. Если мы вовлечены, то мы несем ответственность."

"Только сегодня, не после сегодняшнего".

Жизнь Эрнста Рауба была хорошо спланирована. Не было никакой возможности участвовать в рискованном продвижении по службе, которое было так дорого для него. Он понимал, потому что сам был из семьи полицейских, разницу между законностью и беззаконностью, между вовлеченностью и чистыми руками. Его дед, из-за участия, потерпел неудачу - полицейский в Мюнхене в годы нацизма, запятнанный связями, никогда не повышался после 1945 года. Его отец, из-за причастности, был уничтожен - полицейский в Мюнхене из группы стрелков, назначенный в перестрелку с палестинцами на авиабазе Фюрстенфельдбрюк, когда они потеряли израильтян, никогда не повышался в должности после 1972 года. Рауб порвал с семьей, поступил в университет, вступил в BfV, отошел от своей семьи, потому что для него они олицетворяли позор и неудачу.

"Он ничего не может здесь сделать. И мы не несем никакой ответственности, мы не вовлечены, когда он отправляется в Росток..."

Он увидел, как Краузе через запотевшее окно нажал пальцем на звонок.

Звон колокола заставил ее замолчать. Старик посмотрел на старую женщину.

Джош щелкнул пальцами, привлекая ее внимание. Она посмотрела на него, уловила напряженные черты на его лице. Она подошла к окну. Он указал на машину, на двух мужчин впереди и на мужчину, который стоял на тротуаре. Она бы увидела его лицо, его тщательно подстриженную бороду и, возможно, линии шрамов на его лице.

В комнате непрерывно звонил звонок.

Она сказала отстраненно: "Это Дитер Краузе".

Джош прошелся по комнате. Не было ни пожарной лестницы с запасным выходом, ни люка доступа с потолка в крыше. Из кухни было окно - бог знает куда. Так тяжело думать... Звонок взвыл над ним.

Он схватил свою сумку и перекинул ремешок через голову. Он побежал на кухню. Она поняла намек от него. Он рывком открывал окно. Она набрасывала лямки рюкзака на плечи. Ветер покрыл пузырями наружную стену в задней части квартала. Он посмотрел вниз, на закрытый двор с мусорными баками, веревками для сушки белья, тремя этажами ниже. Узкая каменная площадка под окном тянулась по всей длине задней части квартала. Он сделал огромный, глубокий вдох. Она была позади него, близко к нему. Ширина каменной платформы равнялась длине его ботинка. Он посмотрел в ее глаза и увидел страх и кровожадную решимость. Он прошел курс, давным-давно, слишком много лет назад, скалолазание, веревки, инструкторы и полное снаряжение для безопасности. "Никогда не смотри вниз, старина Кокер", - сказал инструктор. Он вскинул голову так, что больше не видел мусорных баков во дворе и веревок для стирки. На мгновение Джош Мэнтл заколебался, затем высунул ноги в окно. Стена против него была из грубого камня с вкраплениями цемента, которые использовались бы для ремонта старых повреждений от бомб и артиллерии. За его спиной зазвенел колокольчик, и ветер запел против него. Он отодвинулся от окна.

"Скажи им, чтобы не открывали дверь, скажи им, что нам нужно время. Время имеет для нас решающее значение. Не смотри вниз."

Она последовала за ним через окно. Он потянулся, чтобы взять ее за руку, и она сжала ее так крепко, что он выругался. Он почувствовал, как ее пальцы, жесткие, освободили его. Он отошел от кухонного окна и повернулся лицом к стене. Его руки раскинулись, когда он попытался найти защиту у стены, чтобы сохранить равновесие. Он бочком пополз вдоль платформы. Он услышал ее прерывистое дыхание позади себя.

Он почувствовал порыв ветра, потому что забыл свое пальто, как она забыла свой анорак, и он вспомнил, что она положила в его карман.

Перед ним была водосточная труба, его цель.

Он увидел, где с него облупилась краска и где открутились шурупы, которыми оно крепилось к стене. Несколько лет водосточная труба была бы заблокирована, и дождь стекал бы по каменной кладке стены рядом с ней. Он увидел, где раствор между камнями, рядом с трубой, треснул или выпал, и еще больше коррозии от грязи под дождем. Пути назад не было. Трубка была в нескольких дюймах от его пальцев. Они задели облупившуюся краску. Еще один шаг. Налетел порыв ветра. Он раскачивался. Одна рука на каменной стене и нащупывает каждую щель и каждый выступ, одна рука касается водосточной трубы. Он почувствовал скольжение под ногой.

Камень ударился о бетон двора внизу и раскололся при ударе.

Он оглянулся назад. Один камень вылетел. Как щель в зубах. Он хотел поговорить с ней, помочь ей, придать ей сил, но его голос застрял в горле. Она должна преодолеть пропасть. Он был предан ей. Он дал ей свое кровавое обещание. Одной рукой он держался за водосточную трубу, а другой схватил ее за запястье. Он помог ей удержаться на каменной платформе. Он поднес ее запястье к водосточной трубе, положил на нее ее пальцы. В ее глазах был ужас. Он поднял глаза. Водосточная труба прошла через окно этажом выше, затем по водосточному желобу, затем по покатой черепичной крыше наверху.

Он прохрипел: "Ты можешь это сделать?"

"У тебя есть все идеи. Есть альтернативы?"

"Я не знаю, насколько надежна водосточная труба".

"Ну, ты иди первым, а потом мы, черт возьми, выясним".

Она ненавидела его, подумал он, потому что он заставил ее показать свой страх. Он ненавидел ее, думал он, потому что она не позволила ему помочь ей победить страх.

Он зависел от крепления винтов, которые крепили водосточную трубу к стене, и карабкался. Его ботинки нашли мельчайшие вмятины в камне. Его пальцы болели до полусмерти. Он лежал на плитках, и его ботинки застряли в старом желобе. Его дыхание стало резким. На плитках, в канаве были лишайники и мох.

"Мне, черт возьми, оставаться здесь, внизу? Ты там, наверху, спишь своим чертовым послеобеденным сном?"

Он был старым, глупым, облажавшимся - должно быть, таким, чтобы посвятить себя ей. Он втиснул колено и бедро в канаву. Одной рукой просунуть в щель разбитую плитку и попытаться найти надежную опору, другой рукой дотянуться до нее. Он почувствовал ее пальцы в своих и потянул. Он перекинул ее через желоб на плитки.

Они переползли через них. Лишайник и мох дали им сцепление. Послышались звуки громкой, хриплой музыки.

Двигался медленно, останавливался, оценивая, где сцепление было лучшим, где плитка была влажной, ненадежной. Он указал на конец крыши, на верхушку ржавой прямой лестницы.

Они были над окном, из которого доносилась музыка. Он услышал позади себя треск ломающейся плитки и обернулся. В ее лице было что-то маниакальное. Она стояла, покачиваясь в такт музыке, покачивая бедрами. Она преодолела барьер страха. Она насмехалась над ним. Ее бедра двигались, как будто она была танцовщицей в стрип-шоу.

Он спустился по лестнице и не остановился, чтобы помочь ей. Это привело к плоской крыше. Еще одна лестница в дальнем конце. Он слышал, как она идет за ним, но не повернулся к ней лицом. Вторая лестница, в хорошем состоянии, спустилась во двор авторемонтного предприятия. Он быстрым шагом направился к открытым воротам, через кладбище трабантов и Вартбургов со снятыми колесами, поднятыми капотами, вырванными внутренностями, мимо механиков. Его грудь вздымалась. Она побежала за ним, чтобы поймать его. Они стояли на тротуаре.

Джош сказал мрачно, как будто это причиняло боль: "Ты совершил ошибку, серьезную ошибку".

Она поймала его взгляд, сверкнула на него: "Разве я? Какую ошибку я допустил?"

"Он вломится туда".

"Итак, он вламывается".

"Ты оставил свое пальто".

"Итак, я покупаю другое пальто".

"Ты оставила свое пальто, чтобы он нашел, а я оставила свое. Но в твоем пальто были имена, твои драгоценные свидетели. Ваше пальто говорит ему, что вы были там, имена говорят ему, куда вы направляетесь."

"Правда ли это?" Смех заискрился в ее глазах.

"Это была твоя ошибка".

"Было ли это?" Ее плечи слегка затряслись от смеха.

"Это чертовски серьезно".

Она взяла его за руку. Она пристально посмотрела ему в лицо. Она прижала его руку к своей груди. Она провела языком по своим губам. Она прижала его руку к теплу и мягкости своей груди. Она сжала его крепче из-за мягкости и тепла, и он почувствовал сложенную бумагу.

"Положил это туда, когда ты спал. Тебе нужно было выспаться, не так ли? Мне не нужно было спать."

"Молодец, ты хорошо поработал".

"Ты неплохо поработал - для антиквариата".

Они побежали в сторону Пренцлауэра, к лабиринту улиц и укрытию в многоэтажках между Молльштрассе и аллеей Карла Марца.

"Когда мы отправляемся в Росток?" Получим ли мы машину? Машина самая быстрая. Мы отправляемся сейчас в Росток?"

"Заткнись, не можешь?" Джош тяжело дышал. "Закрой свой чертов ротик, чтобы я мог подумать".

Они бежали, чтобы убраться подальше от Саарбрюкерштрассе, пока не выбились из сил.

Они наблюдали, как он звонил в колокольчик, возвращался, поднимал глаза, снова подходил к звонку и держал на нем палец. Они наблюдали за ним, когда он стоял в стороне от входной двери, поднял ногу, ударил по двери подошвой ботинка. Рауб ахнул. Дверь распахнулась. Гольдштейн думал, что дверь дома его дедушки была бы взломана.

Они молча сидели в машине и ждали.

Двигатель заработал, отопитель обдал их теплым воздухом.

Он вернулся через дверь. Его лицо было пепельно-серым.

Он подошел к машине, открыл заднюю дверцу и полез внутрь за своим портфелем. Они увидели кровь на его костяшках пальцев.

Рауб выпалил: "Доктор Краузе, вы не совершали незаконных действий?"

Гольдштейн хрипло прошептал: "Вы не нашли ее, доктор Краузе, или вы упустили ее?"

"Незаконное действие в нашей компании совершенно запрещено".

"Она бежит впереди вас, в Росток?"

Лицо было застывшим, диким. Он взял портфель, захлопнул за собой дверь. Он ушел. Они смотрели в зеркало. Он шел к перекрестку Саарбрюкерштрассе и Пренцлауэр, прижимая к уху мобильный телефон.

Они выбежали из машины и поднялись на три лестничных пролета. Дверь была открыта под углом, потому что одна петля была сорвана, а на полу валялся сломанный стул, как будто им забаррикадировали дверь. Еда на столе была разбросана. На ковер в центре комнаты были брошены два пальто, мужское и женское, и все карманы каждого из пальто были вывернуты. На полу валялась фотография и обломки рамки. Фотография была разорвана на множество кусочков. Они стояли неподвижно, как скала, в центре комнаты. Тишина, как вокруг них. Дальняя дверь была открыта. Окно на кухне было открыто. Гольдштейн понял и высунулся наружу. Он был высоко над бетонным двором, над стиральными линиями, и он увидел разбитый камень. Он посмотрел вдоль узкой платформы под окном и увидел пустоту, из которой упал камень. Он не сделал бы этого, не смог бы пройти по каменной платформе. Он уставился вниз. Его тело сотрясала дрожь. Там было мужское пальто, она была не одна. Если она прошла по той каменной платформе, то у нее, должно быть, в носу запах улик.

"Иди к машине. Позвоните в скорую помощь."

Они были за дверью. Их последним убежищем было пространство между дверью и холодильником. Рауб склонился над ними. Они держали друг друга, их руки были вместе. Кровь стекала по их лицам.

Гольдштейн побежал к лестнице и телефону. Рауб был рядом с ним с двумя пальто, которые лежали на ковре. Он не назвал своего имени диспетчеру скорой помощи.

Они уехали.

Гольдштейн понимал, что они должны уйти до приезда скорой помощи, что они не должны быть вовлечены в незаконные действия.

Альберт Перкинс снял телефонную трубку, защищенную линию, соединяющую с Лондоном. Он сел за стол начальника станции, воспользовался креслом мужчины. Он мог быть свиньей, когда хотел. Чего не любили все начальники станций, размещенных за границей, так это того, что к ним приходил человек с Воксхолл-Бридж-Кросс, который ночевал на их территории, использовал ее как свою собственную. За столом начальника участка Альберт Перкинс порылся в ящике и нашел рулон скотча. Он запечатал два конверта, в одном из которых были иранские материалы, в другом - его отчет о ходе расследования дела Трейси Барнс / Джошуа Ф. Мэнтла. Руководители станций, по опыту Альберта Перкинса, были выпускниками независимых школ и хороших колледжей при университетах Оксфорда и Кембриджа. Они пришли по хорошо смазанным следам, благодаря связям и рекомендациям, на работу в Секретную разведывательную службу. Они возненавидели бы его как вульгарного маленького человечка, бывшего разносчика чая и одно время библиотечного клерка, получившего образование в ночной школе, без родословной... но вульгарный коротышка проделал свой неожиданный путь вверх по служебной лестнице и теперь был заместителем начальника лондонского отдела и, со сносным удовлетворением, получил звание для иностранных сотрудников, и им никогда не будет позволено забыть об этом.

Он улыбнулся своим превосходством. "Просто отправь их в Лондон, пожалуйста, с первым же курьером, который к тебе приедет. Тот молодой парень, тот, что прямо из детского сада, он понадобится мне в Берлине. Возможно, ему придется сидеть сложа руки несколько дней, но я возьму его с собой. О, да, и мне понадобится как можно скорее вылететь в Берлин, а также взять напрокат машину в другом конце. Вы не забудете те шоколадные конфеты, о которых я упоминал, они не слишком дорогие. Кстати, не беспокойтесь о своем файле Iran, пополняйте его, все это здесь. Это хороший парень."

Они находились в звукоизолированном бункере на втором этаже посольства в Бонне. Предполагалось, что облицованные сталью стены помещения будут отражать прослушивающее оборудование, которое предположительно использовалось BfV. Всегда было правильно предположить, что уважаемые союзники использовали свою самую современную электронику, чтобы подслушивать разговоры дорогих друзей. Старый Троцкий знал правду об этом, говорил, что за союзником нужно следить, как за врагом. Начальник станции, покраснев, выполнил просьбу, вышел в приемную, чтобы проинструктировать управляющего станцией организовать доставку курьера, подтвердить рейс и взять напрокат машину и сказать юному Роджерсу, который был "прямо из детского сада", отличником первой степени по древней истории и который был вторым сыном бригадного генерала, что он отправляется в Берлин на неограниченный срок. Альберт Перкинс допил кофе, который ему принесли. Он неторопливым шагом направился к двери.

"Что ты собираешься делать - я очень усердно работал над установлением хороших отношений здесь, ты собираешься их разрушить?"

Он улыбнулся начальнику станции. "К тому времени, как я закончу здесь, ваши немецкие друзья, мои немецкие союзники, плюнут на землю, по которой я ходил".

Спросил со скрытой неприязнью: "Я посвящен в тайну - мне можно сообщить, как долго вы пробудете в Берлине?"

"Берлин - это просто транзит. Это Росток, где это находится. Я буду там."

Дитер Краузе вел машину быстро. Он поехал по автобану 55.

Он ездил на своей собственной машине, BMW 7 серии, которую они ему подарили. Прошло шесть дней с тех пор, как он вылетел из Темпельхофа в Лондон, и через семь дней у него был забронирован билет на рейс в Вашингтон. На автобане не было ограничений скорости, и он ехал быстрее 160 километров в час, выруливая на внешнюю полосу. За эти шесть дней его мир раскололся; в течение следующих семи трещина могла обостриться до точки коллапса.

Он отправился на север. Автобан должен был обогнуть города Ораниенбург и Нойруппин, обогнуть Виттсток, миновать Плауэр-Зее и Инсель-Зее, где он рыбачил с Петром Рыковым. Это обошло бы Густроу, где их семьи разбивали лагерь на выходные, и Лааге. Он собирался домой, собирался столкнуться с кризисом в своем мире, собирался вернуться в Росток.

Они позвонили ему, когда он был за рулем, позвонили на его мобильный, как он и сказал, они должны были.

На сиденье рядом с ним лежал маленький клочок почтовой бумаги с именами.

К северу от Нойруппина зазвонил мобильный - Клаус Хоффманн, тридцати шести лет, бывший лейтенант.

Клаус Хоффманн не жаловался на "повторную ассоциацию". Объединение двух Германий было благосклонно к нему. Он прослужил двенадцать лет в МВС, свободно владел русским, английским и чешским языками. Он бы назвал себя прагматиком. Старая жизнь предоставляла возможности, новая жизнь предлагала дополнительные возможности. Он продавал недвижимость, выступая в качестве брокера для западных компаний и международных корпораций, которые хотели обосноваться на Востоке. Он понял старую систему и использовал ее, он освоил новую систему и заставил ее работать на него. Он был льняноволосым, спортивным и загорелый после своего последнего визита на курорты Туниса. Он мог бы предложить компаниям и корпорациям детальное знание необходимых процедур, позволяющих преодолеть бюрократию в вопросе планирования заявок и в бизнесе получения грантовой помощи федерального правительства. Он колебался в своем бизнесе вблизи черты, очерченной законом, переступал ее, снова переступал и снова переступал. У него были знания о стольких чиновниках: он мог представить тех, кому можно было сунуть маленький коричневый конверт, и он мог пригрозить тем, кто рассыпался бы в прах при виде грязи. С помощью подкупа, шантажа он получил доступ к тем, чьи подписи были необходимы для утверждения разрешения на застройку и выделения средств. Его хорошо обучили в MfS. У него был прекрасный дом в берлинском районе Вандлиц, который когда-то занимал старший специалист по планированию экономики. Старая жена ушла, сторонник режима, который был свергнут, была приобретена новая жена. У него был Mercedes и инвестиции на зарубежных рынках и в более безопасные немецкие компании... То, что он построил, оказалось под угрозой. Ночью 21 февраля 1988 года, во время перелета из Магдебурга в Росток, он работал допоздна, гауптман Дитер Краузе вызвал его в дерьмовое заведение на побережье. Парень, шпион, был на земле: он пнул парня, шпиона, по голове, он помог перетащить тело обратно на траулер и помог взвесить его. Он был готов потерять хорошую жизнь. Он подтвердил по телефону в машине, что едет в Росток.

Рядом с Витштоком наконец позвонил Йозеф Зиль, который до этого имел звание унтер-лейтенанта.

Йозеф Сихи по телефону пожаловался, что ему было непросто взять отгул на работе, ему пришлось умолять своего начальника. Он всегда жаловался. Он остановился на заправочной станции и воспользовался телефоном-автоматом, чтобы подтвердить, что едет в Росток.

После Insel See поступил звонок от Ульфа Фишера, который никогда не получал повышения, кроме Фейдвебеля.

Ульф Фишер, ожидая оплаты проезда на Ланге Штрассе, позвонил гауптману Дитеру Краузе из своего такси. Это было хорошее место для ожидания, рядом с отелем Radisson, который был лучшим в Ростоке, и недалеко от магазинов на Кропелинерштрассе. Хорошее место для ожидания, но ожидание было долгим, из почти пустого отеля и магазинов можно было купить достаточно мало билетов. Он позвонил из своего такси, чтобы сказать, что будет на месте встречи.

К югу от Лааге наконец позвонил Гюнтер Петерс, когда-то младший и незамеченный Фейдвебель.

Гюнтер Петерс позвонил из своей машины, как обычно, без показухи. Он надеялся быть вовремя на рандеву, но он ехал из Лейпцига, и по радио сказали, что будут дорожные работы недалеко от Потсдама. Он жил на сиденье своего обычного и ненавязчивого автомобиля Volvo. У него было как минимум десять килограммов лишнего веса, сейчас ему было тридцать восемь, и он был бледным как мел. Он не бегал, когда мог ходить. По телефону он сказал, в какое время он надеется прибыть в Росток.

Дитер Краузе поехал дальше, заводя большую машину, в сторону города, который был его домом. Все они были уязвимы. Каждый из них был так же уязвим и подвержен риску, как и он сам. Поскольку они были уязвимы и подвергались риску, все они должны были прибыть в тот же день на место встречи в Ростоке, как приказал их гауптман.

"Почему?"

Они стояли у старой стены, испещренной уродливыми каракулями в стиле граффити и брызгами краски technicolour. Для скребков и распылителей был оставлен небольшой отрезок времени.

"Потому что я так говорю".

Они шли больше часа. Он ни разу не повернулся к ней, как будто знал, что она последует за ним.

"Почему мы здесь?"

"Потому что я так говорю".

Через дорогу от участка стены, узких бетонных плит, увенчанных тяжелой резиновой луной, гладкой и слишком большого диаметра, чтобы через нее можно было дотянуться, было небольшое круглое окно с утопленной металлической решеткой, вделанное в фасад старого здания. К нему были прикреплены белые и золотые лилии. Он прочитал имя и даты, высеченные на камне над окном: Харро Шульце-Бойзен, 2.9.1909-22.12.1942. Он стоял перед цветами, смотрел на них.

"Почему мы здесь?"

"Мы здесь для того, чтобы знать, зачем едем в Росток".

Она фыркнула. "Это просто смешно. Ты думаешь, я не знаю почему?"

Он сказал, глядя на мемориал: "Должна быть причина для того, чтобы пойти. Когда я скажу тебе причину, мы отправимся в Росток."

Глава седьмая

ИТАК, кем он был?"

Харро Шульце-Бойзен был участником Rote Kappelle, Красного оркестра. Коммунисты были против нацистов, поэтому они все стали коммунистами. Они шпионили для коммунистов, для идеологии. Когда они были арестованы гестапо, их привезли сюда. Сюда привезли Шуйзе-Бойзена."

"Это история".

"Они находились под "защитой". В конце было "особое обращение", дни пыток подряд. Наконец, казнь."

"Какое мне до этого дело?"

Она стояла рядом с ним, маленькая и изображающая скуку. Он стоял лицом к открытому пространству, достаточно большому для трех-четырех футбольных полей. В центре площадки был возвышенный холмик, окруженный редкими пучками травы желтого цвета на ковре из замерзшего снега. На дальней стороне холма росли березы, изможденные зимой.

"Что ты слышишь, Трейси? Извините, позвольте мне сделать это снова. Чего ты не можешь услышать?"

"Это чертовски глупый вопрос".

"Слышен шум уличного движения. Мы находимся в центре города, и, конечно, слышен шум уличного движения. Птиц нет. Приближается весна, птицы гнездятся. Здесь большая площадка, именно там должны быть птицы, но здесь нет никаких птиц. Вы не можете услышать пение птиц. Она называлась Принц Альбрехтштрассе. Там у гестапо был главный офис в Берлине. Здесь работали Гиммлер, Гейдрих и Эйхман. Сюда приводили людей, которые вставали, которые кричали, которые не шли на компромисс. Это когда ты чувствуешь историю этой страны, когда ты не слышишь пения птиц."

Это место удерживало его. Он хотел поделиться этим чувством. Джош нежно взял ее за руку и развернул к себе. Она хмурилась, как будто устала и замерзла, как будто ей было неинтересно.

Они повернулись лицом к стене. Под ним, наполовину раскопанный, был углубленный вход, достаточно широкий, чтобы проехать одной машине или грузовику. По обе стороны от входа находились задние и боковые стены небольших комнат-отсеков.

"Их загнали через этот вход. Они бы потели от страха в кузовах грузовиков и валялись в дерьме, моче и блевотине. Маленькие комнаты были камерами предварительного заключения. Людей перевели из этих камер в главное здание, на верхние этажи, для пыток. Их отвели обратно в камеры. Они бы сидели там, на каменных полах, и они бы молились, плакали, об освобождении от смерти. Они оказались там не случайно, Трейси. Они выбрали быть там. Они приняли решение встать и кричать, а не идти на компромисс. Это были обычные люди, из профсоюзов, с государственной службы, из рядов младших офицеров, из Церкви. На каждого мужчину или женщину в тех камерах приходилось девятьсот девяносто девять мужчин и женщин, которые не встали, не закричали, которые пошли на компромисс. Если бы ты была в толпе, Трейси, если бы твои мать и отец были в девятьсот девяносто девятом, ты бы хотела, чтобы это повторилось? Не могли бы вы? Вы хотите убрать бульдозеры. Вы хотите, чтобы это было закрыто. Вы хотите, чтобы это было скрыто. Посмотри вверх, черт бы тебя побрал, посмотри на стену."

Он держал свой кулак у нее под подбородком. Он поднял ее голову так, что ей пришлось смотреть поверх тюремного блока на стену.

"Точно так же, как это место убивало людей, то же самое делала и Стена. За Стеной, опять же, как показывает история, были те, у кого было непреодолимое желание встать и закричать, кто не шел на компромисс. За этой стеной было больше камер, больше следователей, больше мучителей, больше палачей, работающих во дворах по ночам. И снова один из тысячи встал, закричал, не пошел на компромисс. Девятьсот девяносто девять не хотят знать, не хотят напоминать, не хотят выставлять позор напоказ. Они хотят похоронить историю, прикрыть ее. Посмотри на стену. Это место, где отморозки нацарапывают бессмысленные сообщения. Разве это не должно быть памятником? Посмотрите на щепки, где были отрублены кусочки для продажи туристам, как будто это чертов лунный камень, но дешевле. По обе стороны этой стены есть места, где птицы не поют."

Он отпустил ее подбородок. Он подошел к грубым ступеням, вырубленным в склоне насыпи.

На вершине была смотровая площадка. Он облокотился на перила из потрепанного дерева. Она была рядом с ним, и тихо.

"То, на чем мы стоим, было обломками от бомбежки, ужасной в феврале тысяча девятьсот сорок пятого. Заключенные все еще содержались здесь в последние дни, когда не было ни воды, ни электричества, но пытки и убийства продолжались. Затем все закончилось. Было ли раскаяние? Они замели обломки, сделали это место невидимым, спрятали его с глаз долой. Я добиваюсь своего, Трейси. Они не хотели, чтобы прошлое рассматривалось. Это место было покрыто зданиями. Сколько мужчин и женщин работало здесь, подписывало бумаги, распределяло камеры, организовывало смены следователей, подписывало квитанции на пули и веревки? Сколько? Не было никакого завещания. Мужчины и женщины, которые работали здесь, вышли на свободу. История была стерта. Десятки тысяч, которые пошли на компромисс, не хотели, чтобы история была раскрыта. Не было воли тогда, нет воли и сейчас."

Он крепко вцепился в поручень. Он задавался вопросом, дозвонился ли он до нее. Он посмотрел на мертвое пространство, на мертвую траву, на мертвые деревья и на мертвую Стену.

"Им не нужно было стоять, кричать, не идти на компромисс, людям, которых привели сюда. У них было такое мужество. Их привели сюда из-за того, во что они верили. Каждый из них, он, она, не мог пойти по дороге девятьсот девяносто девятого. О них стоит помнить. Я веду себя глупо или сентиментально? Они были обычными людьми. Они были немцами во времена нацизма, они были немцами во времена Штази. Это были те же самые обычные люди, что и в Сребренице, в лагерях палестинских беженцев, курды. Они кричат, чтобы их помнили с честью. Вот почему мы едем в Росток, чтобы история не была уничтожена бульдозером. Ханс Беккер был обычным человеком, и его следует помнить."

" Ты закончил? - спросил я.

"Разве ты не хочешь поговорить о том, что я сказал?"

"Это чертовски жалкое место, и я хочу убраться отсюда ко всем чертям".

Казалось, она дрожала. Он не знал, добрался ли он до нее или это просто ветер через мертвое пространство подхватил ее.

"Давай".

"Это сейчас в Ростоке?"

"Мы отправляемся в Росток поздно вечером".

"Куда нам теперь идти?"

"У меня есть для тебя имя. Это мужское имя, но оно подойдет тебе в самый раз."

Он разозлил ее, и она сверкнула на него глазами. "Мне холодно, я устал, мой рюкзак весит чертову тонну. Ты мне не нужен."

"Я нужен тебе, Трейси. Возможно, вы слишком глупы, чтобы понять это. Я нужен тебе. Я привел тебя сюда, чтобы ты смог вбить в свой тупой маленький мозг важность того, что ты делаешь, и противодействие, с которым ты столкнешься."

Она была крошечной рядом с ним. Он мог бы снять лямки рюкзака с ее спины. Он мог бы понести это для нее, но будь он проклят, если предложит это. Они будут ожидать его возвращения в тот вечер, а утром в офисе, и на его столе будет куча бумаг. Он не знал, когда это закончится, но он думал, что это будет трудно, прежде чем это произойдет. Без истории она не могла представить, как тяжело это будет проходить.

"Что это за гребаный разговор об имени?"

"Мы идем в зоопарк. Там ты найдешь свое имя."

Менеджер вспомнил о нем - приятный момент для Альберта Перкинса - и бурно поприветствовал.

"Доктор Перкинс, как превосходно. В обычной комнате, конечно?"

"Мистер Перкинс- я не врач".

"Каждый в Германии, герр Перкинс, либо врач, либо турок, подметающий улицы". Менеджер понизил голос, изображая заговор, ухмыляясь. "Или они осси, новый брат с Востока - и у тебя есть коллега".

"Я привел с собой доктора Роджерса. Он пробудет здесь несколько дней. Для меня это всего лишь одна ночь."

Он оглядел небольшую приемную. Безупречный, со свежей краской и чистый. Отель был непритязательным, тихим, сдержанным. Прошло три года с тех пор, как он в последний раз останавливался там. Это было на улице Савиньи-Плац, в самом сердце района старых кафе Западного Берлина. В отеле на площади Савиньи в прежние времена ему удавалось сохранять анонимность, которая была ценна для его работы, и в недорогих ресторанах, которые не оспаривали его суточных. Он думал, что мальчик из детского сада, Роджерс, ожидал бы остановиться в Holiday Inn или Hyatt, ожидал бы носильщиков и современный номер со стереотипным дизайном. Он не получил бы этого здесь. Перкинс поднялся по лестнице на второй этаж, в свою обычную комнату, из которой открывался вид на двор, автостоянку и на заднюю часть другого квартала. Роджерс пришел за ним.

Он спросил: "Каков план, мистер Перкинс?"

"Я распаковываю вещи, делаю несколько телефонных звонков, мы забираем арендованную машину. Мы идем в гости."

"Просто, мистер Перкинс, я не совсем понимаю, о чем идет речь".

Перкинс резко подошел к двери, закрыл ее. Он задернул шторы на окне и включил прикроватное радио, прежде чем достать тонкую папку из своего портфеля. Он небрежно бросил его молодому человеку.

Перкинс набрал номер из своего личного справочника, номер из далекого прошлого. Он пробормотал в телефон, перекрывая музыку из радио.

"Мистер Перкинс, я веду себя как идиот? Я понимаю позицию капрала Барнса. Я понимаю, почему мы нацелились на Краузе. Чего я не понимаю, так это причины, по которым Мантл ввязался сам."

"У тебя есть досье".

"Это не помогает мне, мистер Перкинс, не объясняет, почему он сунул свой нос не в свое дело".

"Прочитай файл - прочитай его мне".

Жизнь Джошуа Фредерика Мэнтла, известного Альберту Перкинсу, была одним листом бумаги. У мальчика из детского сада, Роджерса, был хороший голос, хорошо поставленный, тихий на фоне музыки.

Родился: 27 марта 1942 года. Родители: Фредерик Мэнтл и Эмили Мэнтл (урожденная Уилсон). ФМ служил в королевских инженерных войсках, награжден Военной медалью в Северной Африке, дважды повышен до сержанта и дважды понижен в должности за постоянное злоупотребление алкоголем. Служил после войны в Каттерике, Плимуте, Койчестере, Палестине и Малайе. ЭМ застрелен CCT (китайским коммунистическим террористом) в Пенанге, 1953.

Перкинс сказал: "Ifie всегда рассказывает историю, редко, когда этого не происходит. Его отец был пьяницей, карьеру которого спас один дурацкий момент с базукой. Ребенок мало общался со своим отцом, его мать была всем. Она была застрелена на уличном рынке в Пенанге. В ночь, когда она была убита, его отца не было в казарме, чтобы утешить своего сына, он был взбешен и разгромил китайский квартал со своими приятелями. В возрасте одиннадцати лет это был бы конец его детства."

Образование: армейские школы, армейский колледж для подмастерьев (Чепстоу).

"Не было родственников, на которых его можно было бы свалить, поэтому его возили по постам его отца. Одна школа за другой, никакого постоянства и стабильности. Одинокий и замкнутый в себе подросток. Подумала бы, что его не любят, была бы чертовски уверена, что он нежеланный. Поступил в колледж подмастерьев, как только стал достаточно взрослым, чтобы его туда приняли. Его отец уволился из армии в тысяча девятьсот шестидесятом и отправился в Южную Африку, сопровождаемый своей последней женщиной. Мэнтл сказал человеку, с которым я разговаривал, что больше никогда о нем не слышал. В последний раз, когда он видел своего отца в пабе в Чепстоу, старый хрыч был пьян и болтал о строительстве понтонных мостов под обстрелом, через овраги, перед танками в пустыне. Правда в том, что его отец вырыл выгребные ямы и подключил полевой душ, но у него был всего один момент славы с базукой. Армия, его собственная служба, была единственным горизонтом, который у него был в молодости."

Карьера в армии: поступил на службу в I корпус в качестве клерка, 1961. Размещенный в

Темплер, Эшфорд. Аден, 1966/1967. Оснабрюк (Германия)

1972/1975. Старший сержант 1981 года. Белиз, 1982 год. Переведен из I

Корпус.

"Он начал с самого низа кучи. Не особенно острый, но самоотверженный. Он был довольно типичным. К тому времени, когда он отправился в Аден, его произвели в капралы и разместили в тюрьме Мансура, где содержались партизаны ФЛОСИ и НФО. Немного поколотил бы туземцев на допросах, смог бы это оправдать. Затем в казармы Квебека в Оснабрюке. Он толкал бумагу вместе с остальными, пустая трата времени, анализируя советский боевой порядок. Мне сказали, что довольно застенчивый человек все делал своей работой. Я не думаю, что в его жизни было что-то, кроме его работы. То, что у него было, подходило в чемодан под его кроватью. Он отправился в Белиз с офицером... Заключенный, которого допрашивали, умер. Солдат сообщил о смерти падре своего подразделения. Было проведено расследование. Меня послали, чтобы свести к минимуму последствия. Если Мэнтл сделал заявление, обвиняющее его офицера, который замучил заключенного до смерти, то офицер ушел, и мы оказались по колено в пропагандистском дерьме. Он этого не сделал, он был благоразумен, держал рот на замке. ... Честно говоря, в то время я полагал, что у него не было бутылки. С тех пор он сожалеет об этом акте компромисса. Мы откупились от него переводом и комиссионными. Он покинул I корпус изменившимся человеком."

Поступил на службу в СИБ, Королевскую военную полицию. Введен в эксплуатацию в 1984 году, звание

Капитан. Обслуживал штаб-квартиру патрульной полиции Хаунслоу и гарнизон Тидворта.

Уволился из армии в 1989 году.

"Он поступил в отдел специальных расследований. Он преследовал патрульных за мелкое воровство, за то, что они были пьяными хамами субботними вечерами, за то, что они крали оборудование из магазинов. Они произвели его в комиссионеры. Он был бы помешанным в столовой, слишком стар для своего младшего звания, никогда не работает. Я видел его в лагере Тидворт... Мне сказали, что он был очень холодным и очень ожесточенным, плохая компания. На самом деле, его подвергли остракизму, игнорировали, как будто его не существовало. За месяц до этого произошел небольшой скандал, на майора, который был популярен, указали пальцем за то, что он прикарманил очень небольшую сумму денег. Мэнтл действовал по правилам, и задействованный полк считал, что это должно было решаться внутри компании. Мэнтл подал в суд. Он обрел то ужасное чувство долга, которое поражает озлобленных людей, все было настроено против него. Когда в конце холодной войны началось сокращение штатов, он был первым в списке."

Гражданская профессия: социальный работник 1990/1994. Безработный 199411996. Клерк адвоката, квалификация судебного исполнителя, 1996...

"Он вышел. Он был бы потерянным человеком. Он бы подумал, что Армия отвергла его, и он был бы прав. Он работал с малолетними преступниками, угонщиками автомобилей, молодчиками, но для него система поставила бы их в невыгодное положение. Офицер полиции в долине Темзы рассказал мне о нем. Тогда он был женат, на очень богатой женщине. Она умерла. Не ожидайте, что я наберу очки. Он бы сломался. Он слетел с катушек, пошел под откос, жил тяжело... Его вытащили из сточной канавы адвокаты, которые вели дела его покойной жены. Внешне он, должно быть, взял себя в руки. Внутренне он будет обвинять мир, каждый символ власти, в том, что с ним случилось."

Статус: Женат на Элизабет (Либби) Харрис (урожденная Томпсон), разведенная, 1994. Детей нет. Умер в 1996 году.

"Это была плохая примета. До этого, до своей женитьбы, он казался одним из тех мужчин, у которых просто не получалось с женщинами. Раньше у меня не было подружек. Один рывок, и снова неудача. Ему некого любить, и некому любить его. Сейчас, в его возрасте, он лежит на полке. В качестве замены он присоединится к любому делу и к любому несчастью, которое случится вместе ..."

Город был воротами в мир. Но ворота Ростока теперь прогнили и пришли в упадок. В средневековые времена, под такими же серо-черными тучами поздней зимы, Росток был торговыми воротами в Балтику, но Ганзейский союз распался, несмотря на войну, и был восстановлен. Он был снова уничтожен серо-оранжевыми языками пламени во время пожара трехсотлетней давности.

Огромные церкви, университет и деревянные дома торговцев снова выросли в Ростоке, а затем рухнули, утраченные, под обстрелами бомбардировщиков, прилетевших из Британии, чтобы нацелиться на верфи и загоны для подводных лодок у серо-голубого моря.

Пришла Советская Армия. На хвосте у Советов были партия, немецкие коммунисты, Штази и автоколонны, доставлявшие серый тусклый бетон для восстановления верфей. Росток снова стал воротами.

Все рухнуло снова, так же верно, как если бы бомбардировщики вернулись в город, присыпанный серо-белым снегом. Бюрократы и бизнесмены приехали из Бонна после "воссоединения", из Киля, Гамбурга и Бремена. Они говорили о "самоопределяющемся демократическом обновлении", и на каждые десять рабочих мест на верфях они брали девять человек и бросали их на свалку безработицы. В сером, уставшем и страдающем городе хрупкая надежда снова рухнула, как это было на протяжении всей истории.

Каждое утро поздней зимы серо-коричневый туман опускался на реку Уорноу, которая отделяла старый Росток от нового. Город, жители Ростока, снова пострадали, угрюмые и враждебные к бедствиям, принесенным чужаками, как это было на протяжении всей истории.

Под грядой облаков, у моря, в тумане, припорошенный снегом, город боролся за выживание.

Город, Росток, его жители будут сражаться, чтобы удержать то немногое, что у них есть. Каждый сам за себя в серых холодных джунглях. Это было плохое место для незнакомцев, которые приходили, чтобы заглушить то немногое, что еще оставалось, как это было всегда.

Она услышала, как поворачивается ключ в двери. Его не было неделю. Он не позвонил ей.

Она села в удобное кресло, новое, и посмотрела телевизор, новое, и сунула ноги в туфли, новые. Программа по телевизору была игровым шоу, новым, привезенным из Америки. Она выключила программу с помощью пульта дистанционного управления, новый... Все вокруг Евы Краузе было новым. Дом с отремонтированной террасой рядом с Петрикирхе был для нее новым.

В своей щедрости они позволили ей выбрать новую одежду и предоставили деньги, но все остальное вокруг нее было выбрано ими, человеком из Мюнхена и маленьким еврейским дерьмом, как будто Дитер и Ева Краузе были не постоянными, а только на испытательный срок. Если Дитеру не удавалось то, чего они от него хотели, приезжал фургон для вывоза и забирал все, что было нового, и предоставлял это следующему манипулируемому мужчине и его семье, и дом закрывался для них, менялись замки.

Ева Краузе встала. Она разгладила платье и прикоснулась к укладке волос. Она привела в порядок журналы.

Он вошел в гостиную. Они были женаты пятнадцать лет, свадьба состоялась через неделю после того, как она прошла проверку, после того, как ему сказали, что она подходит. Она пристально смотрела на его лицо. Ему сказали, что, будучи штатным сотрудником Свободного немецкого геверкшафтсбунда на верфи, она была приемлема в качестве жены офицера Штази. Он пересек комнату. Она видела усталость, и она видела шрамы. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и густая его подстриженная борода коснулась ее подбородка.

Она отвернула лицо так, что его губы, рядом с неровными шрамами, коснулись ее щеки, а не рта. Они были равны, она в профсоюзном офисе на верфи, он в штаб-квартире Staatssicherheitsdienst на Август-Бебельштрассе; теперь они не были равны, потому что на кастрированной верфи не было работы для профсоюзного деятеля. У нее были только деньги, которые он дал ей, которые они дали ему. Шрамы были живыми, сердито затягивались, неровные темно-красные. Теперь, когда у нее больше не было важной должности, у нее было время, чтобы сделать маникюр на ногтях. Она поняла шрамы от царапин на его лице, по обе стороны рта. Раньше ее ногти были коротко подстрижены: теперь у нее было время отрастить их, придать им форму.

"Удачная поездка, удачное путешествие?"

Он не будет пытаться поцеловать ее снова. Он посмотрел ей в глаза.

"Тебя радушно приняли, ты встретил новых друзей?"

Его глаза, казалось, тосковали по ней, желая не любви, а утешения. "Та, кто оказала тебе радушный прием, почему она расцарапала тебе лицо, Дитер? Было ли это частью развлечения, предусмотренного для почетного гостя? Но ты не понравился молодой женщине, Дитер?"

Он отвернулся от нее. Он прижал ладони к стене рядом с картиной маслом, изображающей обнаженных купальщиц на пляже острова Рюген. Они бы отметили чистую краску.

Она больше не насмехалась. Она выплюнула обвинение: "Это та жизнь, когда ты идешь с ними? Они находят вам шлюх? Ты была слишком неуклюжей для этой сучки? Ты пришел слишком рано для нее? Не мог бы ты сделать это для нее? Есть ли у еврея шлюха? Знает ли Рауб? Или это только доктор Краузе, которого, должно быть, забавляет, когда он начинает говорить о Петре Рыкове, своем друге? Как это будет, когда ты вернешься из Америки? Будете ли вы более заметны?"

Он поднял голову. Он крикнул в потолок: "Вы не понимаете".

"Я понимаю, что какая-то шлюха, сучка, расцарапала тебе лицо.

Вы доплачивали за это? Они доплачивали? Есть ли у нас, из

Англия, подарки в качестве компенсации за время, проведенное со шлюхой?

Что, Дитер, благодаря их щедрости, ты принес нам?"

"Не было никакой шлюхи. Я ничего тебе не принес."

"Ничего? Никакого мусора из дьюти фри, никаких безделушек из аэропорта, ничего? Не могли бы вы не пойти в магазины, потому что были слишком заняты шлюхами? Ты обещал Кристине -,

" Если ты позволишь мне сказать тебе...

" - пообещала Кристина новую ракетку. Что касается сегодняшнего вечера - турнир начинается сегодня вечером. Ты обещал."

Он взял ее за плечо, он заставил ее опуститься на стул. Она была сильной. Он толкнул ее на пол и рассказал о том, как это было, о молодой женщине-солдате и о том, какие у нее были ногти. Она крепко держала его за руку.

"Почему?"

"Из-за того, что случилось давным-давно".

Ева Краузе прислушалась. В квартире на Аугустенштрассе, позади штаб-квартиры на Аугуст-Бебельштрассе, они никогда не говорили о его работе. Не было принято, чтобы офицер Штази рассказывал своей жене о том, как прошел его день, о его проблемах, его успехах. Но теперь он рассказал ей, что давным-давно в Рерике был убит шпион и что женщина-солдат напала на него из-за убитого шпиона. "Люди пришли сейчас, чтобы искать доказательства. Прошу прощения, мне нужно выйти."

"Где? Какие доказательства? Куда ты идешь? Матч Кристины

Кто эти люди? Что здесь можно найти?"

Он разжал ее руку, оставил ее. Она чувствовала, как будто тьма сомкнулась вокруг нее. Она услышала кашель двигателя большой машины, отъезжающей от дома, который был предоставлен для них.

Она сидела в тусклом свете комнаты. В поисках чего-то, за что можно было бы уцепиться, она подумала о Петре Рыкове.

Министр говорил по телефону.

"Не перебивай меня. Не угрожай мне. У меня есть факты. В моем штабе полковник Рыков. Полковник Рыков сообщает мне, что головорезы, подчиняющиеся вам, арестовали майора Иванова, который служит в Печенгском гарнизоне Санкт-Петербургского военного округа. Полковник Рыков проинформировал меня, в котором я полностью и абсолютная уверенность, что майор Иванов был вытащен из своей машины сегодня утром вашими криминальными головорезами в связи с сфальсифицированным обвинением в клевете. Ты услышишь, что я должен сказать."

Министр поговорил с генералом, который возглавлял Управление Z Федеральной службы контрразведки. До "реконструкции" генерал возглавлял Второе главное управление КГБ. Петр Рыков хорошо отрепетировал своего министра: ему не нужно было подсказывать.

"Предполагаемая клевета была получена в результате незаконного использования телефонного перехвата на домашней линии майора Иванова. Послушай меня, ублюдок, никогда больше не отдавай приказа о перехвате телефонных разговоров находящегося на службе армейского офицера. Вы утверждаете, что в разговоре со своим отцом майор Иванов, который является героем Афганистана и который не сидел дома, как дерьмо, которым являются ваши головорезы, который с отличием служил своей стране в бою, назвал президента штата "этой жирной пиздой, которая находится в кармане пальто мафии". Услышь меня. В течение одного часа майор Иванов должен быть возвращен в свой гарнизонный лагерь в Печенге свободным человеком. Я считаю, что ваши люди глупы, а также трусы. Если в течение одного часа майор Иванов не будет возвращен в свой лагерь, то он будет взят из-под вашей опеки подразделением команды "Зенит". Я обещаю вам - я выполняю обещания - такие действия спецназа неизбежно приведут к тому, что вашим головорезам в Печенге потребуется внимание медсестер или гробовщика."

Майор был хорошим и ценимым другом Петра Рыкова, служил заместителем командира его десантной роты в Герате. И майор сказал правду своему отцу: мафия владела политиками; без политиков мафия могла быть раздавлена кулаком военных. Федеральная служба контрразведки была инструментом политиков, подручным мафии. Политики, Федеральная служба контрразведки, мафия - все они были раковыми опухолями коррупции, питающимися силой Матери-России.

"Майор Иванов, по возвращении в казармы, должен подтвердить свою свободу по телефону полковнику Рыкову. Один час."

Министр положил трубку.

"Все было так, как ты хотел?"

"Лучше, чем я хотел. Ходят слухи, говорят шепотом, разносятся слухи. Через три дня, возможно, через неделю, в каждом лагере, гарнизоне и на базе будет известно, что вы дали отпор этим ублюдкам. Вы заслужите безоговорочную лояльность офицерского корпуса. Это важно для будущего."

"И заслужил вражду".

"У тебя есть сила".

Министр положил руку на плечо Петра Рыкова, крепко сжал его. "У меня есть сила противостоять врагам. А ты? Будьте осторожны

". Будьте осторожны с этой враждебностью."

Он не думал, что дозвонился до нее на мертвом пространстве старой Принц-Альбрехтштрассе, и был сбит с толку. Для Джоша Мэнтла было невозможно, чтобы человек не был тронут представлением о страхе, храбрости, изоляции, мужестве и безнадежности тех, кого туда привели. Он проводил ее до входа во внутренний двор старого здания военного министерства, где был казнен Клаус фон Штауффенберг, участник заговора против фюрера в 44 году, и ничего не сказал об этом месте и истории. Он не мог снова столкнуться с осознанием, после излияния своих эмоций, того, что он не мог достучаться до нее.

Он не мог достучаться до нее, потому что не понимал ее.

Они шли. Они были на широких тротуарах Курфюрстендамм. Просто еще один европейский город, где история больше не требовалась, где история была уничтожена бульдозером. Они находились среди огромных блоков из стекла и стали, среди роскошных отелей. Прошлое было осквернено, поэтому прошлое было закрыто. Возможно, он был пойман в ловушку историей, невротичен в своей преданности прошлому, возможно, ему следовало отправиться домой, одному, рейсом накануне вылета, чтобы утром быть за бумагами на своем столе. Но он был пойман в ловушку историей, ею.

Перкинс вел машину. Что ему нравилось в мальчике, только что вышедшем из детского сада, Роджерсе, так это то, что он не разговаривал. Он не любил говорить ради этого. Тишина в машине помогла ему погрузиться в ностальгию. Он знал Берлин так близко, как знал тыльную сторону своей ладони, морщины на своем лице, как знал волоски своих подстриженных усов. Это был его город, по обе стороны Стены. У него был адрес. Он думал, что хорошо провел время. Ностальгия нахлынула, как ушедшие хорошие дни... Шпиттельмаркт был разрушен, целые кварталы разрушены. Бульдозеры и грузовики разбирают щебень, как будто это был его образ 1945 года заново. Осталось несколько изолированных зданий, темных и закопченных, как выпавшие зубы в старом рту, ожидающих сноса. Он прищурился в полумраке, чтобы разглядеть номер нужного ему квартала. Он подъехал. Воздух был забит густой пылью от грузовиков и свайных молотков.

Ты будешь ждать меня. Пока вы ждете, сообщите мне расписание последних поездов этим вечером из Берлина / Лихтенберга в Росток."

Он заплатил за два билета.

Свет падал, отбрасывая большие тени на дальние деревья Тиргартена.

Он сделал из нее ребенка.

Когда она насмехалась, она была отвратительна. Счастливая, молодая, беззаботная, она была очаровательна для Джоша Мэнтла. Он дал ей книгу, позволил ей просмотреть ее в поисках карты. Ему стало интересно, когда она в последний раз была в зоопарке. Она скорчила гримасу, глядя в немигающие янтарные глаза коричневой рыболовной совы. Она с благоговением смотрела на громаду американского черного медведя. Она смотрела и визжала, когда хранитель, последнее кормление за день, бросил рыбу для прыгающих морских львов и был обдан каскадом брызг. Она схватила его за руку, чтобы указать ему, где спал ягуар. Как будто не задумываясь, естественно, она взяла его за руку и сжала ее, волнуясь, когда увидела панду. Это был конец рабочего дня. Учителя выстраивали колонны школьников с крокодилами, зоопарк пустел. Она торопила его, казалось, испугавшись, что магазин закроется до того, как она все увидит. Он задумался о ее детстве.

Она повернулась к нему лицом и захихикала, ребенок. "Но ты не сказал мне

- у кого из них есть имя, которое вы хотите мне дать?"

Прозвучал гудок. Зоопарк-парк закрывался. Он сверился с картой, которую дал ей. Он шагнул вперед.

"Ты когда-нибудь видел их по-настоящему, этих животных?"

"Один раз". Его бдительность ослабла.

" Где? - спросил я.

"Это не имеет значения".

"Африка, Индия, Америка, где?"

"Это не важно".

Опухоль, диагноз специалиста, отпуск, первое неудачное лечение. Недельный отпуск с Либби в танзанийском игровом парке в Серенгети, зажатый между диагностикой и лечением.

Он избавил Трейси от волнения, как будто она поняла, что он не доверяет ей откровенности. Он мог бы так жестоко пнуть себя за то, что потерял бдительность, за то, что нарушил ее ощущение детского счастья.

Она больше не держала его за руку и не дулась рядом с ним.

Он отвел ее в дом гиппопотама. Смотритель посмотрел на них, как будто они были слишком поздно днем. От жары в доме со стеклянными стенами они вспотели. Существа были в широкой луже, покрытой зеленой слизью, и зловоние их экскрементов ударило ему в нос. В кадках рядом с бассейном стояли растения с вялыми листьями, чтобы создать обманчивое впечатление африканской воды, где он был с Либби до начала лечения, и когда они поняли, что прошло мало времени, время взяло взаймы.

"Тебе лучше рассказать мне", - попросила она. "Как меня, черт возьми, зовут?"

Прошло десять лет с тех пор, как он был в зоопарке в последний раз. Он предположил, что гиппопотам был мертв и увековечен.

"Прости, я тогда был женат. Я ездил со своей женой в Африку, всего один раз. Прости, что я был груб с тобой. Воспоминания причиняют боль..

Она кисло сказала: "Не обращай на меня внимания. Я всего лишь чертов клерк."

Он указал на зуб. Это было в шкафчике на стене. Огромный изогнутый зуб - вот и все, что напоминало об этом животном.

Он слабо улыбнулся. "Еще одна история, Трейси. Не перебивай меня, я не в настроении. Я хотел найти для тебя хорошее место, пока мы тратили время. История. Зоопарк был одним из последних полей битвы за Берлин в тысяча девятьсот сорок пятом. Это был последний рубеж, защищающий бункер, где находился Гитлер. В окопах были молодые парни, дети, сражавшиеся до тех пор, пока у них не закончились боеприпасы. Бомбежки тоже были, но настоящие убийства происходили в ближнем бою. Когда началась битва, было пять тысяч существ, и девяносто одно все еще было живо, когда прорвалась последняя линия. Там был этот большой гиппопотам, чудовищно большой - он весил несколько тонн. Когда стрельба прекратилась и дым рассеялся, он вынырнул на поверхность своего бассейна. На протяжении всей битвы он был на дне, в грязи. Он был голоден, исхудал, если вы можете себе это представить. Его звали Кнаутшке. Он был тем, кто выжил. Он оставался внизу, в грязи, под водой, в то время как наверху было все это дерьмо и хаос. Он стал знаменитым, символом духа изолированного Берлина. Он дождался подходящего момента, хорошего момента, затем он поднялся из грязи..."

Она скорчила гримасу, изображающую гротеск. "I"m Knautschke?"

"Правильно".

"Я большой отвратительный ублюдок с зубом в фут длиной, воняющий дерьмом и грязью, с таким ртом, в который ты бы въехал автобусом?" Есть ли еще какая-нибудь история?"

"Нет".

"Можем ли мы сейчас отправиться в Росток?"

"Да".

Маленький сморщенный мужчина с кошкой, которая воняла у него на коленях, в неубранной комнате столкнулся лицом к лицу с Альбертом Перкинсом.

"Тысяча американских долларов, да? Вы должны понимать, доктор Перкинс, что сейчас трудные времена для таких людей, как я. Я эксперт по вопросам безопасности, по сбору и анализу информации, по администрированию любой крупной корпорации - я не могу найти работу, доктор Перкинс. Можно себе представить, что человек с моими навыками не столкнулся бы с проблемой бедности. Многие из моих выдающихся коллег, они не сталкивались с такой проблемой, как я, но они действовали не из личного кабинета министра. Я думаю, что я на несколько лет старше вас, доктор Перкинс, но я нахожусь на кладбище жизни. Вы слышите много разговоров о жертвах старого режима. Я сам - жертва. Вы согласны, тысяча американских долларов? Я благодарю вас, доктор Перкинс. Я верю, что вы очень отзывчивый и понимающий джентльмен. Наличными, да?

"Hauptman Dieter Krause? Правильно, что вы должны знать, почему я говорю о нем, не только потому, что вы платите мне тысячу американских долларов наличными, почему я говорю о нем откровенно. У меня не было никаких чувств к этой женщине, она была трахом, она была информацией, это было механически, это был хороший источник. Но, поверьте мне, я отказался от предложения поехать в Бонн и дать показания против нее. Они пришли сюда, высокомерные свиньи из BfV, чтобы попросить меня поехать в Бонн в качестве государственного свидетеля. Я отказал им. У меня есть моя гордость. Моя гордость говорила мне, что благодаря опыту мы разрушили безопасность западного правительства. Для нас они были ослами, мусором, совершенно лишенными воображения, необходимого офицерам разведки. Они хотели, чтобы я помог им убрать мусор, а я отказался. Краузе предложил себя, назвал имя женщины, отправил ее в тюрьму, чтобы снискать расположение. Убийство произошло двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, доктор Перкинс. У меня очень четкая память на даты, места и ситуации.

"Я был личным помощником министра, я был в его кабинете в доме 1 на Норманненштрассе. Отчет был получен Мильке, когда он прибыл на свой рабочий стол на следующее утро. Шпион перехвачен и убит, и нет возможности допросить шпиона. Краузе вызвали в Берлин. Он пришел в тот же день. Он был высокомерным ублюдком, но не тогда, когда я встретил его в коридоре перед кабинетом министра. Я могу представить его. Я провел его через приемные в присутствии Эриха Мильке и подумал, что у него может лопнуть мочевой пузырь на ковре.

"Старик увидел его и сказал ему, что он был достаточно глуп, если убил шпиона перед допросом, чтобы засунуть его член себе в задницу. Он съежился перед столом Мильке, и я подумала, что он сейчас заплачет... Вы, наверное, хотели бы знать, что с ним было четверо мужчин, когда он убил шпиона. Это были лейтенант Хоффман и унтер - лейтенант Зиль , а также фейдвебель Фишер и фельдфебель Петерс... Он рассказал свою историю, и Мильке уволил его, и я подумал, что он может сбежать прямо из кабинета старика. Он был подозрительным старым козлом, Мильке, он требовал узнать больше о Краузе. Убил ли он шпиона из-за некомпетентности или убил его до того, как его смогли допросить? Так работал разум старого Мильке. Он заставил меня изучить досье на Краузе. Был определенный аспект файла, которого, я уверен, уже нет - Краузе был здесь в последние часы, в Берлине, со многими другими, делающими ту же работу, очищающими свои файлы, - и ifie занимался IM Краузе. Я направляю вас к некоей чиновнице Митарбайтер, которая занимала должность в университете в Ростоке. Он отчитался перед Краузе о своих коллегах-академиках. Другому офицеру, который докладывал о жене гауптмана Краузе, было присвоено для этой работы другое кодовое имя, и Краузе не должен был знать об этом файле. Я вижу, как вы улыбаетесь, доктор Перкинс. Мы были очень внимательны. Мы были лучшими... Я напишу вам название этой торговой марки. Он все еще будет там, он не может покинуть город. Если вы хотите развлечься за счет гауптмана Краузе, а я думаю, что вас это позабавило бы больше всего, тогда вам следует встретиться с этим человеком и услышать о жене Краузе, когда вы поедете в Росток."

Тонкие руки схватили банкноты, пальцы перебрали их и сосчитали. Ему дали ручку, уже был выписан чек на тысячу американских долларов наличными, и он расписался в получении.

Джош купил ей еду, бургер навынос и картошку фри. Трейси заплатила за такси на чертовом холоде, дрожа от холода, на тротуаре перед вокзалом.

Когда она ела еду на улице в старой западной части города, когда они махали такси, когда такси высадило их в Берлине / Лихтенберге, Джош убедился, что за ними не следят и за ними не наблюдают.

Они присоединились к очереди у билетной кассы.

Он припарковал машину на боковой улице, в двухстах метрах от станции. Он щелкнул пальцами, чтобы Роджерс шел рядом с ним.

"Всего лишь несколько вещей, которые ты должен взять с собой на борт, молодой человек. Это не самая лучшая игра. Не надейтесь провести свою жизнь, ползая по долине Бекаа или обнимаясь с йеменскими племенами. Взяточничеством занимаются идиоты, а не мы. Мы отправляем их через проволоку, через границы и через мины. Мы не становимся сентиментальными, мы не вмешиваемся. Мы просто хорошенько подтолкнем идиотов и отправим их восвояси. Мы используем их без разбора против друзей и врагов, если вы можете заметить разницу. Если они хотят платить, мы им платим, если они хотят лести, мы льстим им, если они хотят пинка, мы их пинаем. Они идиоты, и они рабочие лошадки, и мы используем их, чтобы немного приблизиться, обычно на незначительный шаг, к успешному завершению политики. Что вы должны помнить, молодой человек, великая Германия - самая стабильная, богатая, утонченная, политически демократическая страна в Европе, но это только поверхностный спектр. Внизу, куда уходят идиоты, для них так же опасно, как в Бейруте в старые времена. Эти идиоты сегодня вечером садятся на поезд в страну-ловушку для людей. Мы не оплакиваем их, если они проигрывают, мы уходим. Если они проиграют, мы начнем снова, ищи других идиотов. Я не просил их вступать в страну-ловушку для людей, это их решение, но я, черт возьми, уверен, что воспользуюсь этим решением. Так оно и есть, и никогда не забывай об этом."

Молодой человек, мальчик из детского сада, молча шел рядом с ним, опустив голову, размышляя.

Перкинс намеревался потрясти его своими первоклассными почестями по древней истории. Он бы перекладывал бумагу и стучал по клавиатуре компьютера на перекрестке Воксхолл-Бридж и верил в романтику своей работы. В Бонне, впервые отправляясь за границу, он бы отсканировал документы и познакомился с низкопробными источниками, а также поверил в этичность своей работы. В ярко освещенном холле вокзала Берлин / Лихтенберг мальчику из детского сада пришло время увидеть вблизи идиотов, которые отправились в страну-ловушку для мужчин.

Он вышел вперед, молодой парень приблизился к нему. Он увидел их. Они стояли в короткой очереди к кассе.

"Добрый вечер, Трейси, добрый вечер, Мантл. Так и думал, что найду тебя здесь."

Глава восьмая

Он развернулся. Быстрое движение поворота отбросило Джоша Мэнтла на женщину, стоявшую позади него, тесно прижавшись к нему в очереди. Он был далеко, своими мыслями, в последние мгновения перед тем, как голос проник в его сознание, в офисе на главной улице Слау - утро, партнеры, его стол пуст, бумаги для дневных выступлений в суде не разложены аккуратно. Ему потребовалось время, две секунды или три, чтобы определить местонахождение голоса.

"Я думал, ты будешь здесь. Очевидным способом было бы нанять машину десять часов назад и отправиться прямо туда или сесть на первый поезд. Хорошая мысль, Мантл, и то, что я ожидал."

Старая железнодорожная станция была очищена. Там был натертый пол, цветы в горшках, новые прилавки и компьютеры для выдачи билетов, киоски быстрого питания, газетные и журнальные киоски. Прогресс достиг железнодорожной станции Берлин /Лихтенберг, так что прошлое было прикрыто маской и стертой историей.

"Всегда лучше составлять свою собственную повестку дня, а не позволять оппозиции устанавливать ее за вас. Разумное мышление..."

Перкинс был совсем рядом с ним.

Он смотрел прямо на Перкинса. Он сосредоточился. Бледное, осунувшееся лицо, тонкие усики, вечерняя щетина, начинающая седеть на щеках, наполовину натянутая холодная улыбка и глаза, которые казались яркими из-за отражения огней стриптиза. За спиной Перкинса стоял молодой человек, но держался поодаль, как будто он не был добровольным участником игры. Он чувствовал отвращение к Альберту Перкинсу. В очереди, за его спиной, Трейси обернулась бы, наблюдала бы за ним, осуждала его.

"Вы назвали их "любезными друзьями и уважаемыми союзниками" и сказали, чтобы они нашли меня. Ты, блядь, чуть не убил нас. Ты отвратителен."

"Держись, Мантл. Ни один звонок не будет завершен, сохраняйте спокойствие. Скажи ему, что, Трейси, никогда не следует терять спокойствие... На самом деле, я не с зайцем, и я не с гончими. Внес свою лепту на рынке, очень удовлетворительно. Я здесь, чтобы наблюдать за погоней."

"Отстань от меня".

Очередь продвинулась на шаг.

Перкинс сказал: "Я предупредил вас один раз, но я предупреждаю вас снова, в последний раз. Вы отправляетесь в Росток и расстраиваете людей. Для этих людей многое поставлено на карту. Для гауптмана Краузе - кстати, Трейси, его шрамы довольно хорошо затягиваются - на карту поставлено его будущее. Он оправился от простуды, будущее выглядит комфортным, в его кошельке нет недостатка в федеральных деньгах. Не думайте, что он отдаст это без боя в течение десяти лет в тюрьме Моабит. Его бывшие подчиненные - они будут паразитами - тоже построят новые жизни, и если Краузе отправится в тюрьму Моабит, то они отправятся вместе с ним, как соучастники убийства, и им это не понравится. Есть BfV, мои уважаемые коллеги, которые считают, что гауптман Краузе - это их пригласительный билет на высшую оценку разведывательной деятельности, и они скажут вам, что слишком много лет мы и янки относились к ним как к кухонному персоналу. Они не будут рады видеть, как его уничтожат. Они закроют глаза и повернутся спиной к мелким противозаконным делам. Там, в Ростоке, станет совсем плохо."

Очередь продвинулась еще на шаг. Джош не повернулся к ней лицом, он не смотрел, чтобы увидеть, как ядовитый тон Альберта Перкинса подействовал на Трейси Барнс.

Перкинс сказал: "Ты должна знать, человек, перед которым я отчитываюсь, спросил меня, что было бы, если бы ты, Трейси, была настолько глупа, чтобы поехать в Росток. Только мое мнение, я сказал ему, что сначала они предупредят тебя, очень четко, без недоразумений, и если ты будешь упорствовать, они тебя побьют - это быстрая поездка в больницу для пострадавших, - и если ты все еще будешь продолжать угрожать им, и это их свобода или твоя жизнь, они убьют тебя. Я надеюсь, что вы слушаете радио, вы всегда должны, когда находитесь за границей, оно держит вас на связи. В нем было всего две или три строки. Пожилая пара, избитая в своем доме на Саарбрюкерштрассе, неизвестный нападавший, неизвестный мотив. Это будет предупреждением. После предупреждения они перейдут к более физической форме, затем они убьют. Ты отправляешься в Росток и остаешься один."

Ее голос позади него был ясным, будничным.

"Два человека, взрослые, в один конец, в Росток".

Он увидел, как медленная улыбка, такая чертовски холодная, растянулась на губах Перкинса.

Он повернулся к Трейси. Она выгребала банкноты из сумочки, а компьютер выплевывал распечатанный билет. Ее лицо было совершенно неподвижным. Он не знал, то ли Перкинс напугал ее, то ли она даже не потрудилась выслушать.

Ближе к вечеру Дитер Краузе сидел в своей машине и наблюдал за скользкой дорогой. Это было на Росток-Сюд, самом прямом повороте с автобана в город. Конечно, они могли бы сойти на проселочной дороге Даммерсторф-Вальдек вверх по автобану, или они могли бы проехать до поворота на Росток Ост, но это было лучшее место для него, чтобы подождать. У него в машине был включен обогреватель. В перерывах между выкуриванием сигарет он брал полоску жвачки и непрерывно жевал, а каждые несколько минут рукавом протирал ветровое стекло машины. Он искал машину напрокат - "Форд", "Опель" или "Ауди". Над проселочной дорогой горели высокие огни, достаточно яркие для оранжевого дня. Он узнал бы ее, но у него не было ни лица, ни телосложения, ни каких-либо черт для мужчины, путешествующего с ней. Он узнал бы ее, если бы увидел, ее лицо было близко к нему. Он мог вспомнить каждую косточку и каждый мускул ее лица. Он наблюдал, как машины тормозят, сворачивают и замедляют ход, съезжая с автобана на проселочную дорогу. Когда он возглавлял секцию на втором этаже на Август-Бебельштрассе, когда его мишенью были дерьмовые защитники окружающей среды или дерьмовые религиозные деятели, тогда у него были бы полномочия вызвать двадцать человек для проведения операции по наблюдению такого приоритета. Он был дисциплинирован. Он изучал каждую машину на предмет берлинских номеров и каждую женщину в этих машинах. Он искал золото ее волос, маленькое личико и яркие глаза. Сигарета, последняя, была потушена, и он снова взял жвачку с приборной панели рядом с радиоприемником, куда он втыкал ее каждый раз, когда курил.

В квартире на Саарбрюкерштрассе, когда старики нашли свое последнее убежище за кухонной дверью, когда он избил их в отчаянии, ветер и холод проникли в открытое окно. Он увидел каменную платформу и расстояние платформы между окном и водосточной трубой, и он посмотрел вниз на бетон двора. Если она прошла по той платформе к водосточной трубе, так высоко над бетоном, значит, у нее был стояк. Если бы ей было тяжело, тогда, несомненно, она приехала бы в Росток. Фары каждой машины, каждого грузовика светили ему в лицо, затуманивая зрение, пока он искал ее.

"Что меня смущает, мистер Перкинс, вы предупредили его и разъяснили опасности курса, которым он следовал".

"Что это за путаница, молодой человек?"

"Честно говоря, мистер Перкинс, я не вижу, что еще вы могли бы сделать, чтобы убедить его собрать вещи и отправиться домой".

"Неужели ты настолько наивен?"

"Цель политики, мистер Перкинс, достигнута, когда он уходит, но вы говорили ему уволиться, уйти".

"Такова природа зверя. Зверь озлоблен, противен, враждебен. Вы говорите зверю возвращаться, и он пойдет вперед, говорите ему идти направо, и он пойдет налево, говорите ему, что цвет черный, и он скажет, что он белый. Скажи ему, чтобы он не уходил..."

"Значит, ты манипулируешь им?"

"Совершенно верно. Всегда можно заставить идиота танцевать, как марионетку. Часть работы заключается в том, чтобы дергать за ниточки, вы узнаете, что

Он предсказуем. Но ты ошибаешься, сосредотачиваясь на старине Мантле. Интересная молодая женщина."

"Это реально, опасность?"

"О, да, очень реальное. Насколько реальным будет минимальный энтузиазм наших друзей и союзников, чтобы принять доказательства, если они не будут поданы в cordon bleu. Что они предприняли в связи с преступлениями Штази? Послушайте, Эрих Мильке был министром государственной безопасности более сорока лет, ответственным за психологическое разрушение тысяч жизней, ответственным за отнятие сотен жизней, и он получил шесть лет тюремного заключения за убийство двух полицейских на антинацистской демонстрации в тысяча девятьсот тридцать первом году, поверьте этому. Ничего, для их удобства, в свое время в качестве главы эта презренная организация была признана преступной, поэтому они отыграли шестьдесят шесть лет назад, фарс. Ханс Модров был последним премьер-министром-коммунистом, годами заседал на заседаниях Политбюро, которые узаконили репрессии, и его единственным преступлением была фальсификация результатов голосования, условный срок. Майор Штази представил террористической группе Карлоса бомбу, взорванную в Maison de France в Западном Берлине, три смерти, три человека были убиты непосредственно в результате, и он получил шесть лет, к настоящему времени вышел. Сотня жертв застрелена при попытке взобраться на стену, два пограничника получили приличные сроки за стрельбу в упор по безоружным подросткам, девять условных сроков, чтобы они вышли на свободу, тринадцать оправданы. Было убийство, безнаказанное, группы убийц, бродящие за границей и безнаказанные, массовое воровство денежных средств, отправленных родственникам, живущим на Востоке, безнаказанное, пытки в камерах Штази, безнаказанные. Они не хотят знать, кто был виновен, они хотят, чтобы об этом забыли. Если она неловкая и угрожает, тогда это становится опасным."

Он оставил мальчика из детского сада у входной двери отеля. Он не увидит его утром, уйдет рано. Он хотел прогуляться по площади Савиньи, побыть одному, посидеть в кафе поздно вечером и послушать разговоры вокруг, как он ходил и сидел давным-давно, когда Берлин принадлежал ему.

В своем такси с выключенным сигналом "Бесплатно" Ульф Фишер наблюдал за передним двором главного вокзала Ростока.

Дважды пассажиры, выходящие из поездов, ругались на него, потому что он не брал их. Это была тяжелая жизнь - водить такси в Ростоке, и было больно отказываться от денег. Это было не его собственное такси, и когда он платил за его прокат, и за радио, и за топливо, и за страховку, к концу каждой недели оставалось совсем немного. Он был теплым человеком, правда, не очень умным, но веселым. Один или два раза в месяц он был профессиональным плакальщиком. Этика семьи в новой Германии рухнула - правили деньги, старики умирали в одиночестве. Они нуждались, старые и одинокие мертвецы, в небольшом проявлении привязанности на своих похоронах. Он произносил речь на похоронах таких людей, говорил о них хорошо, когда никто другой этого не делал. Это принесло в его жизнь немного больше денег - как и заработок его жены, которая пять вечеров в неделю чистила поезда на вокзале Hauptbahnhof, - но слишком мало, чтобы вместить любовь их двух сыновей. Его мальчики были вне его контроля, без дисциплины, были влюблены в американскую культуру. В своей неторопливой манере, которой он научился за двадцать семь лет работы в MFS, он пытался слиться с новой жизнью, но он плакал в ту ночь, когда толпа ворвалась в здание казарм в Ростоке.

Он был водителем гауптмана Дитера Краузе. Ночью 21 ноября 1988 года он на панической скорости отвез гауптмана в Рерик. Он был водителем и доверенным лицом Дитера Краузе, он ходил за покупками для Евы Краузе, когда у нее не оставалось времени на работу на верфи, и когда гауптман был прикован к своему рабочему столу, он был как дядя для маленькой девочки Кристины. В ту ночь его ботинок стоял поперек горла паренька, шпиона, чтобы успокоить голову и облегчить гауптману удар. В последний раз он видел гауптмана Краузе в Ростоке девять месяцев назад, и гауптман прошел мимо него и, казалось, не узнал его, но, должно быть, для этого была какая-то причина.

Он находился на станции с конца дня и весь вечер. Он знал время прибытия поездов из Берлина / Лихтенберга, и когда прибывал каждый поезд, он выходил из такси и подходил к ступенькам, ведущим в туннель с платформы, чтобы видеть лица проходящих мимо него. Ему дали хорошее описание лица, за которым он наблюдал. Гауптман Краузе всегда был внимателен к деталям. С ней должен был быть мужчина, и гауптман Краузе сказал ему, что этот мужчина будет ростом около 1,85 метра и может весить около 90 килограммов. Гауптман нашел пальто этого человека и по нему сделал свои расчеты. Это было сделано в Англии. Позже, после прибытия последнего поезда, если молодой женщины и мужчины не было в поезде, он отправлялся на встречу, назначенную гауптманом. Он все еще не понимал, почему гауптман прошел мимо него несколько месяцев назад на Ланге Штрассе.

Раздался стук в пассажирское окно.

Он увидел худое, несчастное лицо унтер-лейтенанта Сихи. Он отпер дверь, чтобы унтер-лейтенант присоединился к нему. В те дни было необходимо запирать двери такси, когда оно было припарковано у обочины, из-за насилия со стороны новых ублюдочных недисциплинированных скинхедов города. Они официально пожали друг другу руки. В такси младший лейтенант пластиковой вилкой съел сосиску с холодцом с маленького подноса из полистирола. У Ульфа Фишера, фейдвебеля, не было возможности сказать Йозефу Зилю, унтер-лейтенанту, что он не разрешал есть еду в своем такси. Следующий поезд из Берлина прибывал через шесть минут, а через два часа прибывал последний поезд этой ночи.

Она спала.

Поезд с грохотом катил на север в темноте. Они были одни в купе. Впереди, в других отсеках, сидели скауты со своими взрослыми, распевая веселые песни высокими голосами. В купе позади них сидели унылые пожилые люди, их маленькие дешевые чемоданы стояли на полу у их ног. Он поднял жалюзи на окне, и когда поезд замедлил ход, свет из вагона упал на заснеженную землю рядом с рельсами.

Она спала, такая мирная, такая нежная, сбросив туфли, положив ноги на сиденье и прижавшись всем весом к стенке вагона.

Свет показал ему замерзший лед на краю озер рядом с рельсами, и однажды он поймал взгляд оленя, испуганного приближением поезда. Они проехали по маленьким городам и деревням, где были светящиеся рекламные щиты для новых автомобилей, новых супермаркетов и новых безалкогольных напитков из Америки. Они проехали мимо старых казарм Советской Армии, свет и тень от поезда блуждали по разрушенным зданиям, где когда-то обслуживались большие танки. В природе Мантла было смотреть на казармы. В те дни, когда он находился в Германии, дней прошло двадцать лет, и несколько раз ему поручали проехать на британском военном поезде из Хельмштедта в Берлин. Каждый раз, когда он запускался, в большинстве дней недели, на нем ездил сержант I корпуса. С Запада, через советскую зону, в Западный Берлин. Час в Западном Берлине, затем обратно на поезде через советскую зону, через Потсдам и Бранденберг, Гентин и Магдебург, всматриваясь через стены и сквозь деревья в советские лагеря, танки, артиллерию, пытаясь разглядеть значки на пилотках, которые говорили бы о прибытии нового подразделения. Жалкая мелочь. Теперь он оценивал работу I корпуса, выискивающего информацию о военном противнике, скрытом за огромным забором из проволоки, мин и сторожевых вышек, как жалкую.

Она спала без забот.

Поезд катился по рельсам. Грузовики для перевозки скота проезжали этим путем. Они проезжали мимо городка Фюрстенберг, зажатого между озерами, окруженного сосновыми лесами. Двигаясь медленнее, движимые паром, подъехали грузовики для скота, двери были заперты. Были бы тогда молодые люди на затемненной платформе в Фюрстенберге, ожидающие поезда на север или поезда в Берлин, которые видели, как мимо с шумом проносились грузовики для перевозки скота, чувствовали запах тел и слышали крики? Будут ли сейчас на ярко освещенной платформе в Фюрстенберге пожилые люди, ожидающие поезда на Росток или поезда на юг, которые помнят грохот грузовиков для перевозки скота, запах и крики? Проезжая Фюрстенберг, когда поезд набирал скорость, он увидел маленькую узкую ветку, исчезающую в лесной паутине. Железнодорожная ветка доставила грузовики со скотом в Равенсбрюк.

Она спала рядом с ним, как будто его история не была для нее важна. Он позволил ей поспать.

К западу от города, из района Рейтерсхаген, узкая неосвещенная дорога пересекала открытую местность и вела к лесистой местности с березами. Клаус Хоффманн определил местоположение ямы и вырыл ее семь лет и четыре месяца назад. В темноте, используя для ориентирования только фонарик-карандаш с небольшим лучом, он оступился и побрел прочь от своей машины к темным очертаниям деревьев. Он носил с собой лопату с короткой ручкой, которую каждую зиму хранил в багажнике своей машины в качестве меры предосторожности, чтобы не застрять в метели. Он вспомнил дорогу и линию деревьев впереди. В ту ночь он не поленился установить яму. Тропинка извивалась рядом с канавой. Он должен был оставаться на тропинке, пока не достигнет линии деревьев, затем вернуться на двенадцать длинных шагов, дюжину метров.

Стоя на этом месте, его ноги по обе стороны от царапины, он должен поискать лучом фонарика сломанное дерево по ту сторону дренажной канавы. Направление, которое он должен был определить, находилось в восемнадцати шагах от отметки по направлению к прямой линии с разбитым деревом. На канаве был лед. Он попытался перепрыгнуть через нее, но одна нога не дотянула, и лед подался, треснув, как пистолетный выстрел под ним. Замерзшая вода из канавы доходила ему до колена, пропитывая штанину и носок, заливая ботинок. Клаус Хоффманн выругался. Он подтянулся, приподнял свое тело, цепляясь за листья травы, вверх по берегу канавы. Он произвел измерение. Его ботинок захлюпал.

Ночь, более семи лет назад, когда толпа ворвалась в здание на Август-Бебельштрассе, была ночью, когда он пришел, определил место и вырыл яму. Он тяжело дышал. Он воткнул лезвие своей лопаты в землю. Он порылся, но не смог найти мусорное ведро. Он сделал еще один шаг по той же линии, копнул снова и снова потерпел неудачу. Он копнул в третий раз, его нога была холодной и промокшей. Лезвие лопаты ударилось о заглубленную пластиковую крышку бункера. Примерно через час после того, как Хоффманн вышел из машины, он поднял крышку мусорного ведра. Как он и оставил, пистолеты и папки были завернуты в промасленную бумагу и в запечатанные пластиковые пакеты. Для защиты от влаги были завернуты три автомата Калашникова, магазины и патроны в небольших пластиковых пакетах, завязанных у горловины, ручные гранаты и газовые баллончики, четыре пистолета и еще патроны, а также две сумки для покупок, в которых хранились папки. Он забрал пистолеты Махарова и боеприпасы. Он поискал имена в файлах, как ему было сказано, и выбрал те, которые были необходимы. Он закрыл мусорное ведро, снова накрыл его и топнул онемевшей от холода ногой по земле. Он сорвал траву, пожелтевшую в луче его фонарика, и разбросал ее по шраму на земле.

Она пошевелилась. Она не открывала глаза. Она качнулась, такая непринужденная, все еще спящая, от стены отсека. На мгновение ее тело, ее голова выпрямились, затем она резко упала, ее голова прижалась к его плечу, а тело - к его руке.

Он не мог пошевелиться. Если бы он пошевелился, то разбудил бы ее. Он подумал, что будить ее было бы преступлением.

Короткая прядь ее волос разметалась по его ключице. Она продолжала спать, а поезд набирал скорость, ее голова на его плече покачивалась. Джош Мэнтл испытывал к ней огромную нежность. Он мог бы разбудить ее, поблагодарить ее, потому что, засыпая рядом с ним, он думал, что она продемонстрировала свое доверие... Возвращаясь от специалиста после постановки диагноза, когда он вел машину, Либби положила голову ему на плечо и закрыла глаза, и это тоже было жестом доверия. Его рука онемела, но он не осмелился пошевелить ею, рискуя потревожить ее сон. Она дышала ровно. В ее дыхании не было паники, не было кошмара. Он увидел чистоту ее лица, прозрачную кожу. Он почувствовал запах соуса чили. Он не мог представить, как будет жить сам с собой, если бросит ее. Он был достаточно взрослым, чтобы быть ее отцом. Он чувствовал, как будто от него требовали, чтобы он защищал ее.

Она спала. У него болела рука. Ее голова лежала у него на плече.

Быстро съезжая с автобана на проселочную дорогу, Гюнтер Петерс увидел припаркованный автомобиль. Он включил фары. Фары осветили лицо человека из Гауптвахты, которого он не видел с момента падения режима. Он припарковал свой маленький "Вольво" позади "БМВ". Ему дали описание, рост, вес, телосложение и цвет волос, сказали, на что ему следует обратить внимание, и сказали, в какое время он должен покинуть скользкую дорогу и прибыть на место встречи.

Ханьский водитель исчез, уехав в ночь. Питерс притаился в своей машине, наблюдал и ждал.

Был армянин, который взял деньги вперед за поставку запасных частей для двигателей автомобилей Mercedes, но их не доставили, и тело армянина теперь находилось глубоко в засыпанном землей месте, куда были свалены обломки от восстановления Лейпцига. Был бизнесмен из Штутгарта, который утверждал, что у него есть подходящий контакт на Украине для поставок пехотного оружия, минометов, пулеметов и колесных 105-мм гаубиц, и было подозрение, что он сотрудничал с BfV; он погрузился с грузом в реку Рейн в Бингене, к западу от Висбадена. Армянин, прежде чем умереть, без ногтей и дрожащей от боли рукой, написал номер счета в цюрихском банке и письмо-разрешение на его перевод. Бизнесмен, прежде чем он ушел, живой, с кляпом во рту, в реку, отрывисто, задыхаясь, изложил ограниченную информацию, которую он передал агентству.

Он смотрел, как машины проезжают мимо него по скользкой дороге. Он считал гауптмана дураком, убившим парня, шпиона, перед допросом. Теперь история той ночи была перепутана снова, мусор остался на пляже, камни перевернуты плугом. Если ему угрожали, он убивал.

Он высматривал лицо молодой женщины, которую описал ему гауптман Краузе, - дурочки.

Он посмотрел на свои часы.

Ощущение его руки, в которой она спала, умерло. Ее голова согревала его плечо.

Он испытывал почти чувство страха, потому что она спала рядом с ним, как будто доверяла ему, и все же впереди у него было заслужить это доверие.

Он опустился на сиденье рядом с ней.

"Ты опаздываешь".

"Я пришел, когда смог".

"Ты пропустил большую часть игры".

"Я пришел, как только это было возможно".

"Если она выиграет эту игру, у нее будет матч".

Она сидела высоко на трибуне рядом со своим мужем. Если Кристина доживет до финала турнира under fifteens of MecklenburgVorporren и победит, она отправится на общегерманский чемпионат среди юниоров до пятнадцати лет в Мюнхен. Тренер сказал, что у Кристины были способности. Клуб, в котором работал тренер, получал тысячу немецких марок в год. Время работы тренера оценивалось в семьдесят пять минут в час. Когда они оплатили членство, вход и его время, Эрнст Рауб выписал чек. Без чека от Рауб ее дочь не играла бы в чемпионате для детей младше пятнадцати лет из Мекленберг-Вольпомерании. Она обслуживала матч в первом раунде чемпионата.

"Проблема в том, что она все еще существует?"

"Я не знаю".

"Эта женщина, она приехала в Росток?"

"Я не знаю".

"Что ты знаешь?"

"Речь идет о сборе доказательств".

"Вы сказали мне, что все файлы были уничтожены. Какие доказательства?"

"Были свидетели, вот в чем проблема. МФО были уничтожены, я не знаю, сможет ли она найти свидетелей."

"Что ты будешь делать?"

"Я должен закончить с проблемой до того, как отправлюсь в Америку".

Их голоса перешептывались. Они наблюдали за своей дочерью внизу. Они аплодировали выигранному очку. Ева услышала тихую, холодную уверенность в голосе своего мужа.

"Если ты не можешь...?"

"Не могу что?"

"Если вы не сможете закончить с проблемой до того, как отправитесь в Америку...?"

"Если я не смогу закончить с проблемой, если она найдет свидетелей, если свидетели поговорят с ней, тогда меня назовут..

"Тогда?"

"Я арестован. Меня судят, я осужден. Я бы сел в тюрьму."

"Ты будешь сражаться?"

Прошлое цеплялось за нее. Прошлым был Петр Рыков. И прошлым был также ее муж, который приходил ночью домой с влажным запахом соли на одежде и песком на ботинках и раздевался в тишине. В прошлом была бедность, скука, когда она была безработной, потому что FDGB закрылся за ненадобностью, и это были четыре года, когда он изо всех сил пытался найти работу. В прошлом он увидел в газете фотографию русского генерала, а за спиной генерала стоял Петр Рыков, и поехал в Кельн, чтобы предложить себя, и вернулся с Раубом и молодым евреем, и переехал в новый отремонтированный дом в Альтштадте, недалеко от Петрикирхе, и получил новую одежду и новую мебель. Прошлое было призраками... Удар сверху, победа, их дочь, прыгающая в праздновании на корте с поднятыми руками и ракеткой... Все в прошлом, если молодая женщина приехала в Росток, искала и нашла свидетелей.

"Ты спрашиваешь меня, буду ли я драться. Да, я буду бороться."

Он ушел с места рядом с ней.

Поезд замедлил ход. Он разрушил мечту. Они проехали Майчин и миновали Тетеров. Он переместил руку, убирая ее из-за спины ее тела. Поезд резко затормозил. Ее глаза открылись, моргнули, остались открытыми. Ее лицо было близко к его лицу. Она не отодвинулась от его тела.

"Как долго я там нахожусь?"

" Чуть меньше часа."

"Понравилось, не так ли?"

Джош тихо сказал: "Я не хотел тебя будить".

"Испытал острые ощущения? Ты лапал меня, не так ли?"

Он думал, что доверие прекрасно и драгоценно, и что он был старым и глупым. Он рывком поднялся с сиденья. Он снял ее рюкзак и свою собственную сумку с верхней полки. Ему не хотелось смотреть на нее. Он не знал, что в ней было настоящим. Поезд замедлял ход, полз. Он не знал, что в ней было главным, когда она спала и была прекрасна, когда она глумилась и была уродлива. Ему доверяли, был ли он удобством? За окном, проскальзывая мимо, виднелись маленькие дома.

" Это и есть Росток? - спросил я.

"Это Лааге, примерно в пятнадцати милях от Ростока".

"Зачем ты меня разбудил?"

Он почувствовал гнев и перенес тяжесть рюкзака на ее ноги.

"Делай очевидное, и это единственный способ получить травму. Очевидные способы добраться до Ростока - по автобану или через железнодорожную станцию. Это последняя остановка перед Ростоком, так что мы выходим."

"Не стоит быть таким чертовски сварливым. Я просто спросил."

Поезд остановился.

Она отстранилась от него, взвалила рюкзак на плечи и уклонилась от его помощи. Они пошли по коридору, мимо скаутов, теперь тихих и спящих.

Они вышли с пустой станции и ждали через дорогу в заброшенном укрытии автобуса до Ростока.

***

Он поехал на заправочную станцию, где был ксерокс, и воспроизвел файл, дюжину страниц, которые дал ему Хоффманн, отчеты чиновника Митарбайтера под кодовым именем Вильгельм, о сообществе, в котором он работал. Из телефона-автомата он позвонил по справочнику телефонных номеров, а затем набрал номер ТМ под кодовым названием Wilhelm. Он притворился, что пытается связаться с другим человеком, предлагающим окна с двойным остеклением, проверил адрес и извинился за беспокойство.

Он въехал в небольшое поселение, дороги в это время ночью были свободны.

В море, за затемненным полуостровом, бушевал шторм, и ветер налетел на Зальцхафф, поднимая брызги над сваями пирсов, где были пришвартованы траулеры. Ifie перевернула бы сознание человека, уничтожила бы человека, который много лет назад был неофициальным митарбайтером Государственной службы. Там, где сейчас жил этот человек, был бы прекрасный вид на берег и море.

Он положил скопированный файл в конверт, плотно заклеил его и написал на нем имя человека. Не было необходимости писать сообщение. Он вышел из машины и направился к двери небольшого дома, рядом с которой находился ящик для почты и рекламных проспектов. Человек, который жил на пенсии в маленьком доме недалеко от моря в Рерике, знал имена всех свидетелей. У этого человека были бы друзья, его уважали бы, он был бы уничтожен, если бы стало известно, что он числился неофициальным митарбайтером Государственной полиции, если бы стало известно, что он донес на тех, кто подружился с ним и уважал его.

Дитер Краузе развернул свою машину подальше от моря и от ударов прибоя о галечный берег.

Они вышли с автобусной станции.

В воздухе витал аромат моря. Он выбирал боковые улицы и закоулки, где света было мало, где они могли укрыться в тени. Она пробормотала свою кровавую песню... Кровавая песня, звучавшая по радио вооруженных сил, принадлежала ей и ее мальчику. Он не был частью кровавой песни. Это было все ради любви, ее любви и любви мальчика. Он не был включен в любовь..

***

Последний ночной поезд прибыл в Росток.

Пассажиры высыпали на платформу.

Двое мужчин ждали наверху туннеля с платформы, изучали каждое полусонное лицо, буравили взглядом каждую молодую женщину, которая спешила со своими сумками от платформы к туннелю.

Они подождали, пока платформа опустеет, бросили сигареты и отвернулись.

Это был старый дом, высотой в три этажа. Фасады домов по обе стороны были очищены под давлением, но дом с вывеской пансионата был покрыт старой грязью. Он ждал у двери. Она отступила. Через стекло он увидел мужчину за письменным столом, читающего, с прилизанными к маслу волосами, в пальто, а за спиной мужчины виднелся ряд ключей, висящих перед стойкой для писем. Она добралась до него.

"Золотая медаль за выбор предметов роскоши".

"В Ростоке есть "Рэдиссон" и "Рамада", и есть новый отель на железнодорожном вокзале, и они находятся там, куда они ожидали бы, что мы отправимся".

"Не будь таким чертовски колючим". Она усмехнулась.

Он толкнул стеклянную дверь. Мужчина поднял глаза от журнала. Стойка администратора была потертой, без прикрас, и пахло капустой и вареной колбасой. Мужчина дрожал в своем пальто. Вокруг подставки для писем, где лежали ключи, обои были мятыми, выцветшими. Мужчина одарил их сальной улыбкой.

Это было очевидно по ключам, неровно свисавшим с гвоздей, но он спросил, есть ли у мужчины свободное жилье.

Мужчина ухмыльнулся. "Одна комната или две комнаты?"

Она громко рассмеялась позади него.

"Две комнаты", - сказал Джош.

Рука мужчины с перепачканными никотином пальцами порхала по клавишам. Он взял два ключа.

Мужчина подмигнул. "Две комнаты - смежные".

Она снова рассмеялась.

Мужчина попросил документы. Джош достал из кармана бумажник и положил банкноту в сто динамов на ладонь мужчины, которая не двигалась. Еще одна банкнота. Рука осторожно скользнула к заднему карману мужчины. Он отдал Джошу ключи, указал на лестницу, снова взял свой журнал.

Они поднялись по лестнице, по потертому ковру. Запах капусты и колбасы сменился затхлым привкусом сырости. На лестнице было холоднее, чем на стойке регистрации. Они стояли в коридоре на втором этаже при слабом освещении, и он дал ей второй ключ.

"Он выключен и работает по утрам, мистер Мэнтл?"

"Мы никуда не бежим в любое время. Мы планируем. Мы делаем это медленно. Шаг за шагом, чтобы не было сюрпризов. Мне нужно все хорошенько обдумать."

"Спокойной ночи, мистер Мэнтл".

Ему нужно было выспаться, а утром ему нужно было подумать ... А утром ему нужно было сказать ей, что он Джош, а не мистер Мэнтл. Так чертовски устал...

"Спокойной ночи, Трейси".

Он был первым, кто добрался до кафе. Краузе занял место в нише, откуда он мог видеть дверь. Они пришли со стороны Аугустенштрассе. Он стоял, корректно, за каждого из них, за водителя такси, который приехал с охранником строительной площадки, за преступника, застройщика. Женщина, которая сейчас владеет кафе, когда-то управляла столовой в здании на Август-Бебельштрассе, она бы когда-то побежала выполнять приказы гауптмана Краузе и лейтенанта Хоффмана, даже Сихи, Фишера и Петерса. Она закрыла кафе, выгнав своих клиентов. Она поставила пиво на стол и ушла на свою кухню.

Хоффман сказал: "Я могу отсутствовать два дня. Слишком много работы, чтобы я мог отсутствовать дольше."

"Я строю новую жизнь". Фишер пожал плечами. "Через три года я надеюсь иметь собственное такси, но мне нужно работать".

У Питерса была встреча в Варшаве послезавтра.

Зиль ныл, что если он не вернется к завтрашнему вечеру, то потеряет работу, и знал ли гауптман, как трудно было найти работу в Берлине?

Краузе подумал, не проходили ли они мимо старого здания, прежде чем зайти в кафе, и не искали ли они затемненные окна над Август-Бебельштрассе, которые когда-то принадлежали им, вспоминая, как они с гордостью, анонимно прошли через большую дверь. Он задавался вопросом, смотрели ли они вниз на окна вровень с тротуаром, за которыми находились комнаты для допросов.

"Могу ли я рассказать вам, друзья мои, о реальности? Вы остаетесь, мы все остаемся, пока дело не будет завершено, пока с проблемой не будет покончено. У нас есть одна неделя. Необходимо, чтобы это было закончено в течение одной недели. Если вы не останетесь, вы ничего не будете делать из камеры в тюрьме Моабит... Это, друзья мои, реальность."

"Из-за одной девушки, рост метр шестьдесят, вес шестьдесят килограммов. Не стоит забывать о рыжеватых волосах. Это всего лишь одна девушка. Ее легко узнать. Попросите ее поднять руки, посмотреть на свои ногти, поскрести под ногтями в поисках кожи гауптмана Краузе." Питерс вызвал их смех.

"Это забавно? Это большая шутка? Это смешно? Мы вместе, как были вместе при Рерике."

Хоффманн колебался. "Я не убивал его".

Силь покраснел. "Ты убил его, а мы только выполняли твои приказы".

"Итак, позвольте мне рассказать вам больше о реальности. За парнем, шпионом, гнались. Кто преследовал его? Его поймали, повалили. Кто его поймал? На земле его ударили ногой. Кто его ударил? Его держали неподвижно на земле, наступив ботинком поперек горла. Кто надевал ботинок? Его отвели обратно на лодку. Кто его утащил? Его взвесили, его опустили в воду. Кто перенес его через борт лодки? Более реалистично, это была бы обычная плата. Это было бы обвинением в заговоре с целью убийства. Мы были вместе в Рерике. Если мы потерпим неудачу, мы вместе окажемся в тюрьме в Моабите. Теперь ты веришь?"

Лояльный Фишер сказал: "Мы выполнили свой долг. И снова мы выполним свой долг, что бы ни было необходимо."

Он сказал им, где они должны наблюдать в городе, в какое время и в каких местах, и повторил свое описание молодой женщины. Он достал пистолеты Махарова из своего атташе-кейса, каждый все еще завернутый в пластиковые пакеты, и передал их через стол вместе с патронами и магазинами. Он вручил им мобильные телефоны, которые взял напрокат днем, и попросил каждого из них записать номера. Он передал каждому из них папку - Йорга Брандта Хоффманну, Хайнца Гербера Зилю, Артура Шварца Фишеру, а папку Вилли Мюллера, которую он сунул между пивными бокалами, Питерсу. За каждого из них была ответственность. Он положил руку ладонью вниз на стол. Хоффманн свое оправдал. Зиль прикрыл Хоффмана. Фишер прикрыл Зиля. Питерс прикрыл Фишера. Он чувствовал тяжесть их рук на своих.

Они пошли своими путями.

Он шел по затененным улицам к своей машине.

Он мог видеть тело мальчика, движущееся в потоках воды, удерживаемое утяжеленными горшками, стекающими по песчаному дну Зальцхаффа. По глазам мальчика ползали крабы, а к его губам прилипли моллюски. На ногах и руках извивались угри. Вот уже шесть ночей он видел тело и слышал смех мальчика, насмешливый и издевательский.

Он побежал, как будто, находясь в своей машине, он больше не увидит мальчика.

Джош спал. Рваный, ворочающийся, беспокойный сон. Он слишком устал, чтобы мечтать.

Глава девятая

Стук расколол его разум. Ему ничего не снилось. Он был мертв для мира. Он дернулся, как в конвульсиях. Простыня и два одеяла слетели с его тела вместе с пальто, которое было поверх них. Раздался стук в дверь.

"Ты там, внутри, или нет?"

Он зевнул, сглотнул. Холод комнаты окутал его. Яркий, хрупкий солнечный свет струился сквозь тонкий материал штор. Он вздрогнул. В комнате не было отопления. Он моргнул, попытался сфокусировать взгляд, посмотрел на часы.

"Если ты там, то, черт возьми, так и скажи".

Было уже больше десяти часов. Боже, он проспал девять часов, как убитый, без сновидений. Он мог обходиться без сна в Эшфорде или Оснабрюке, когда работал в ночные смены, переходящие в дневные в тюрьме Мансура в Адене ... Но Джошу Мэнтлу было пятьдесят четыре года, и он проспал целую ночь на ступеньке у двери на Саарбрюкерштрассе. Он убедился, что ведет себя прилично, что его пижамные брюки не болтаются, что он плотно завернулся в пальто. Он повернул ключ.

Она стояла в коридоре. Она смотрела на него, заставляя его чувствовать себя таким слабым. Она перевела взгляд с его небритого лица на туго обтягивающее его пальто, на талию, на пижаму и вниз, на его босые ноги.

Она поморщилась. "Господи, это прелестное зрелище".

"Прости, я проспал".

"Стар для этого, не так ли? Тебе нужно поспать, не так ли?"

Он прикусил губу. "Я прошу прощения. Я проспал на три часа дольше, чем намеревался."

"Я сидел в этой сырой, убогой, промозглой комнате и ждал. То, что вы сделали, сэр, " она усмехнулась на этом слове, " испортило весь день, разве вы не знаете."

"Я сказал, что сожалею". Она была одета в свои тяжелые прогулочные ботинки и джинсы, толстый свитер и новую куртку-анорак. Он отступил в сторону, чтобы она могла войти в комнату. Он, ошеломленный, пересек комнату и убрал свою одежду с единственного деревянного стула. "В любом случае, это не имеет значения, я не предполагал, что мы будем что-то делать".

"Это хорошо, "задумано". Это чертовски дорого. "Я не собиралась" - великолепно, потрясающе! " Она передразнила его слова, заныла на западно-лондонском, растягивая слова офицера, которого ввели в курс дела. "Ты позволяешь себе чертову вольность".

"То, что я пытался сказать..." Он стоял в центре комнаты, держа в руках одежду двухдневного ношения. "Я пытался сказать, что не предполагал, что мы будем много делать сегодня - расставим все по местам, продумаем ..."

Ее лицо загорелось, притворное изумление, дикость. "У вас неправильное представление, сэр. Вы думаете, я вышел сюда с единственной надеждой в голове, что мистер Мэнтл прибежит за мной? Мистер Мантл, кроваво-белые доспехи, сияющие и необходимые мне? Не могу сделать это без мистера чертова Мантла, после того, как он выспится."

Он сказал: "Правильно планировать, тратить на это время, планировать маршруты и расписания. Вы решаете это, не просто вносите свой вклад, вы взвешиваете варианты. Мы планируем сегодня, прорабатываем это до конца, завтра мы отправляемся в Рерик. У нас должны быть приличные карты, мы должны знать, что делаем."

"Я ухожу".

"Это неумно". Пытаюсь быть разумным и терпеливым.

"Тогда я не слишком умен, но я ухожу".

"Где? Куда ты идешь?"

"Где ты меня не задушишь. Где ты не дышишь мне в чертову шею."

"Ты хочешь быть глупым и непрофессиональным, посмотри, волнует ли это меня".

Насмешки исчезли, колкости были стерты. Она сказала: "Мы были в Ростоке за несколько часов до того, как отправились в Рерик, до того, как стемнело и он сел на лодку, до того, как Ханс ушел... Мы отправились отсюда вверх по реке в Варнемюнде, и там мы прогулялись по пляжу и по волнорезу. Знаете ли вы, что такое быть влюбленным, мистер Мэнтл?"

"Не так уж много". Его самообладание растаяло. Она была ребенком, невинным.

"Я хочу пойти на пляж, на волнорез, где мы были. Я хочу побыть наедине, только с ним. Я хочу быть с ним, наедине с ним... После того, как мы были на пляже и волнорезе, мне пришлось ехать к Рерику, потому что он был слишком зажат, скрючен, чтобы вести машину самому. Он был мертв через несколько часов после того, как мы прогулялись по пляжу и волнорезу."

Она сказала ему, где она будет, и он достанет карту после того, как она уйдет, и найдет это место. Она набросилась на него с кувалдой, эмоции бушевали в нем. Он хотел бы заключить ее в свои объятия, утешить ее, прижать к себе, но ему было пятьдесят четыре года, и он так мало знал о любви.

"Просто дай мне два или три часа... Это то, где мы были.

Приди и забери меня. Мы обсудим это до конца, твой план. У нас будет чертовски вкусная еда, двойные чипсы и чертовски большая бутылка. Я должна быть с ним."

Он сказал хрипло, поперхнувшись: "Хорошо, все будет в порядке. И действуй осторожно."

Она улыбнулась, печаль и молодость, любовь, частью которой он не был. Он услышал, как она уходит по коридору, и прислушивался к ее пению, пока не перестал ее слышать. Он разделся и вымылся в ледяной воде. Солнечный свет исчез из окна, облака сгустились низко над крышами. Комната была более серой без солнечного света, без нее.

Он хорошо провел время. Он ушел с площади Савиньи слишком рано, чтобы беспокоить Роджерса: он оплатил свой счет и ускользнул.

Он скорее наслаждался тишиной в машине, радио было приглушено.

Пока он ехал к окраине города, игнорируя поворот на Даммерсторф-Вальдек, он обдумывал приоритеты своего дня. В первую очередь, хороший отель, если бы это было возможно в Ростоке. Вторая задача - позвонить Хелен. Не мог вспомнить, даже ради спасения своей жизни, был ли в этот день у нее утренние, дневные или вечерние занятия. Он пытался дозвониться почти каждый день, когда был за границей. Третья задача - позвонить Бэзилу. Он называл Бэзила своим лучшим другом, а Хелен называла его своим единственным другом. Он сидел рядом с Бэзилом на трибуне "Риверсайд", где были владельцы сезонных билетов. Он не вернется за "Фуллхэм" против "Бристоль Сити", второй дивизион. Ему не нравилась мысль о том, что Бэзил будет сидеть рядом с пустым местом, и, если он отсутствовал на домашнем матче, он всегда звонил ему на авторемонтную станцию, чтобы предложить Бэзилу заехать в Хэмптон Уик, забрать свой билет и взять кого-нибудь другого. Четвертый приоритет - позвонить мистеру Флемингу, просто сообщить о ходе работы. Пятая задача - найти мужчину, который мог бы рассказать историю, которая гарантированно позабавит, о жене

Альберту Перкинсу было важно, чтобы предстоящий день был наполнен приоритетами. Он резко затормозил, свернул на медленную полосу у знака на Росток-Юг. Он увидел припаркованную машину. Легким жестом, недостаточным для привлечения внимания, он поднял руку так, чтобы она закрывала вид на его лицо. Он обратил внимание на мужчину с подстриженной бородой и шрамами.

Прошлой ночью, идя по пустым улицам прочь от площади Савиньи, он слышал в своем воображении вой волка. Он удовлетворенно улыбнулся, потому что его предсказание оказалось верным. Стая собралась. Он ехал к высоким шпилям старых церквей и старым городским стенам. Машина на проселочной дороге, наблюдавшая за движением с автобана из Берлина, сказала ему, что они проскользнули поздним вечером. У молодой женщины, если бы она прислушалась к Мантлу, был шанс достичь цели политики, если бы она прислушалась.

Он направился мимо ратуши на Ланге Штрассе, к центру Ростока.

Он не был уверен.

Бывший фельдфебель, водитель такси, включил передачу. Прическа была подходящей, но в городе было много людей с волосами такого цвета. Он думал, что рост был близок к правильному, но это был средний рост для молодой женщины. Ему сказали, что выбранная женщина была худощавого телосложения, но на ней был толстый свитер, он мог видеть его вырез и стеганую куртку-анорак, и он не знал, была ли она худощавой или полной.

Он обогнал ее, двигаясь на холостом ходу по дороге, проехал мимо нее, а затем остановился, чтобы увидеть ее в зеркале заднего вида. В прежние времена, когда Ульф Фишер служил фельдфебелем в штаб-квартире на Август-Бебельштрассе, от него не требовали принимать решения, действовать по инициативе. Как водитель такси, он не принимал решений, ехал туда, куда ему сказали ехать. Гауптман должен был находиться на дальней стороне города, на проселочной дороге. Он нервничал из-за того, что предупредил Hauptmnn и оказался неправ. Он позвонил Хоффманну на мобильный телефон.

Она прошла мимо него, но ее голова была отвернута. Он думал, что она шла к вокзалу.

Второй секретарь (консульский) каждую неделю, чередуясь между отделениями посольства в Москве, встречался с атташе по культуре за ланчем. Для лондонского сотрудника сервиса было источником некоторого раздражения то, что у вашингтонского сотрудника Агентства были ресурсы, чтобы приготовить еду получше.

"Этот парень, Краузе, которого сбила твоя женщина-солдат, дома из-за него сильно волнуются".

"Скоро буду там, воин, излечивающий свои раны".

"Для него перенесли аудиторию в Пентагоне. Он отправляется туда, где смогут разместить еще пятьдесят мест."

Раздражение британца заключалось в том, что американцу предоставили качественное оборудование для его мини-кухни - газовые плиты, микроволновую печь и холодильник с морозильной камерой, достаточно большой, чтобы вместить половину быка, кофемолку для измельчения кофейных зерен и кофеварку. Комната в американском посольстве, где они обедали, была с металлическими стенами, на окнах были пластины из листовой стали, защищенные от электронного аудионаблюдения.

"Человек момента, добрый полковник Рыков... Я могу сказать тебе, Брэд, что дома идет грандиозное расследование. Полетят головы за то, что случилось с Краузе. Правильно ли, что немцы идут через пруд толпой? Это то, что я слышал."

"Разрушаю цемент наших особых отношений, Дэвид. Я слышал, в Лэнгли очень много желающих записаться на курсы немецкого языка - эй, Дэвид, это задумано как шутка. В эти дни для всех детей, служащих, которые бегают трусцой в обеденный перерыв, Элгар строго одет, все они положили кассеты с Бетховеном в свои прогулочные сумки. Ладно, это не смешно, но могу я намекнуть тебе, колючий британец, что особые отношения все еще живы?"

"Я питаюсь с пола под вашим столом".

Для них было обычным делиться на своих еженедельных обедах. Полчаса спустя британец был на пути обратно в свое посольство и формулировал в уме текст сообщения, которое в зашифрованном виде отправится на перекресток Воксхолл-Бридж. Полковник Рыков через своего министра метко надавал по яйцам "реконструированному" КГБ, что было старой опасной игрой, игрой, в которой бьющий мог серьезно пострадать. Это будет отправлено в качестве приоритетного сигнала.

"Я думаю, ты хорошо поработал, Фишер".

"Я не был уверен. Я не хотел тратить время Хана птрнана."

Они стояли возле кафе, закрытого на зиму. Солнце зашло. Мокрый снег налетел с ветром из-за низких облаков, слившихся с морем, и хлестнул по пляжу. Хоффманн прижал ладонь к глазам, чтобы уберечь ее от лица и лучше видеть. Она была маленькой серой фигуркой, держащей яркие цветы, и она сидела на тусклом песке у линии воды.

"Я думаю, что управляющий будет доволен тобой, Фишер".

"Спасибо". Ульф Фишер вспыхнул от гордости. Она сидела одна на пляже. Хоффманн позвонил Краузе на скользкой дороге. Хоффманн встретил его на вокзале Hauptbahnhof, они пытались отследить поезд на линии S-Bahn на север от города до Варнемюнде, его задержали на красный сигнал светофора за полицейским фургоном. Они видели ее в течение нескольких секунд на расстоянии, недалеко от отеля "Нептун", потеряли ее, потому что не смогли припарковать машину, снова нашли ее. Цветы двигались, покачивались, их несла слабая фигура, когда она поднималась с тусклого песка. Она была на фоне моря, облаков и мокрого снега. Она медленно шла по извилистому пляжу к ним, к волнорезу, о который разбивались волны.

Он обычно говорил своей жене, когда возвращался вечером домой с Август-Бебельштрассе, каждый раз, когда гауптман хвалил его.

У него был маршрут, не прямой, а по E22, главной дороге, через Бад-Доберан и Кропелин. На карте он отметил второстепенные дороги через деревни, огибающие два города, а затем прибывающие в Рерик с юга, используя Нойбукову в качестве пункта пересечения с Е22. Дороги медленнее и расстояние больше, но безопасно. Кропотливо, используя клочок свернутой бумаги, он измерил расстояние по второстепенным дорогам, чтобы знать, сколько времени займет путешествие. Это должно было быть продумано. Было важно знать детали. Он заказал по телефону машину напрокат, воспользовавшись торговым справочником, не компании из центра, а небольшого предприятия в Зюдштадте, и он заплатит дополнительно, и машина будет доставлена в пансион.

Закончив, Джош сложил карту и методично прошелся по своей комнате, по карманам своей одежды, по своей сумке. Он не оставил ничего, что могло бы его идентифицировать. Маникюрными ножницами из пакета для стирки он вырезал ярлыки на английском языке на каждом предмете, который должен был остаться в комнате. Он удовлетворил себя. Когда он приводил ее обратно, он делал то же самое в ее комнате, запугивал ее, чтобы она позволила ему уничтожить ее личность. У него зазвонил телефон, взятая напрокат машина стояла внизу. Он проверил деньги в своем бумажнике. Это было позже, чем он надеялся. У нее было бы больше времени, чтобы прогуляться по своему пляжу и своему волнорезу.

Волнорез уходил в море на двести метров.

Его основанием служили огромные добытые в карьере камни, некоторые размером с легковой автомобиль, грубо обтесанные с зазубренными краями. К западу был песчаный пляж, усеянный обломками морских водорослей, льдом и снегом, плотно утрамбованными у линии прилива. На востоке был канал для рыбацких судов Варнемюнде и речной проход, протянувшийся на несколько километров до Ростока и верфей.

На камнях волнореза скопилось больше снега, больше льда. Снег растает в следующем месяце, но резкий балтийский ветер и суровые морозные ночи сохранят его на месте в течение следующих нескольких недель.

На вершине скалы была проложена бетонная дорожка, и единственная нитка металлической трубы служила барьером, спасающим неосторожных от того, чтобы их унесло штормом или они поскользнулись на льду и упали на камни, на снег и лед, в бушующее море, которое разбивалось о волнорез.

В конце был приземистый маяк, краска которого облупилась от силы зимних морских брызг, на нем были намалеваны имена летних туристов. Вокруг основания маяка не было забора, только низкая стена высотой менее полуметра. Под ним скалы отвесно падали навстречу пенящемуся движению воды.

Мокрый снег на ветру отогнал посетителей от волнореза. Много лет назад, до дня "воссоединения", до того дня, когда толпа, толкаясь локтями, пробилась в штаб-квартиру Staatssicherheitsdienst на Август-Бебельштрассе, на волнорезе всегда были люди, независимо от погоды, прижавшись к изогнутой стене маяка, чтобы посмотреть, как большие паромы отплывают в Швецию, Данию, Норвегию, и помечтать.

Низкая облачность, несущая колючий мокрый снег, закрыла короткий серый горизонт.

Волнорез и основание маяка были безлюдны, если не считать одного небольшого всплеска цвета.

Они стояли на южной оконечности волнореза, наклонившись вперед против ветра. Они прищурились из-за мокрого снега.

Фишер сказал: "Мы должны дождаться его, мы не должны предпринимать никаких действий, пока он не будет здесь".

Питерс ткнул пальцем в руку таксиста. "Мы не ждем Краузе - вы гарантируете мне лучшее место и лучшее время, не так ли? Ты можешь?"

Через год после падения антифашистского барьера в сицилийском городе Агридженто Гюнтеру Петерсу дал совет пожилой человек с обветренным лицом цвета орехового дерева. Никогда, в важных вопросах, не колеблясь в принятии мер. Он принял совет, и доказательством было его богатство, хранящееся на номерных счетах в Лихтенштейне и на управляемых Британией Нормандских островах, в Гибралтаре, в инвестиционных компаниях, базирующихся на Кайманах, и ничто из этого богатства не выставлялось напоказ. Он перевел деньги для сицилийцев. Он перевозил машины, украденные в Германии, для русских и украинцев. Он перевозил оружие, купленное по бросовой цене в России, для чеченцев, курдов и палестинцев. Он отказался от первоклассной машины, золотых ожерелий и браслетов, квартиры в пентхаусе в одном из новых кварталов Лейпцига, следуя советам человека из Агридженто. Он был уверен, что его вычисляли не на полицейском компьютере. Ночью 21 ноября 1988 года, когда он убирал со своего стола, собираясь идти к себе домой, его увидел гауптман Краузе. Краузе, убегая, увидел его, крикнул, отдал приказ. Он оказался в машине еще до того, как узнал причину чрезвычайной ситуации. Именно он первым догнал парня, шпиона, схватил его, повалил на землю и удерживал в тот момент, когда парень, шпион, ударил ботинком гауптмана по яйцам. Он мог потерять свою свободу, и свою анонимность, и богатство, которым он не воспользовался, и свою власть.

В двухстах метрах от них, по всей длине пустынного волнореза, стояла молодая женщина.

Питерс снова ткнул пальцем. "Ты куриное дерьмо. Я делаю это сам."

Он пошел вперед. Хоффманн побежал, согнувшись против ветра, чтобы быть рядом с Питерсом. Молодая женщина сидела на низкой стене у основания маяка, и ее ноги были над морской пеной. Зиль, прикрывая лицо рукой от мокрого снега, поспешил их догнать. Молодая женщина бросала, по одному, яркие цветы в поднимающиеся, опадающие, бьющиеся брызги под ее ногами. Фишер в последний раз оглянулся назад, словно надеясь увидеть гауптмана, и поспешил к ним. Молодая женщина, над скалами, над морем, смотрела вниз и не поднимала глаз.

Они выстроились в очередь и целеустремленно направились к маяку, а вокруг них поднимались брызги от камней и льда.

Он подошел к началу волнореза. Он всматривался во все это время, искал ее.

Он ехал из Ростока по быстрой четырехполосной дороге, минуя жилые кварталы на плоской, продуваемой всеми ветрами земле и верфи с неработающими кранами.

Он проверил пляж, осмотрел все, что мог видеть, и мокрый снег на ветру намочил его брюки и ботинки.

Он моргнул. Она была маленькой, размытой фигуркой. Он увидел ее и цвет ее цветов. Она промокла бы насквозь, потому что была сумасшедшей, если пошла в такую погоду к концу волнореза. Он был достаточно взрослым, чтобы быть ее отцом, чувствуя ответственность родителя за ребенка. Он начал быстро шагать, навстречу мокрому ветру, вдоль волнореза. На полпути стена брызг поднялась и опустилась, и он осознал присутствие людей.

Джош увидел четырех мужчин.

Они проложили линию по ширине дорожки у волнореза. Они были перед ним, а он не замечал их, только ее. Это было там, где она была с мальчиком, даря свою любовь, напуганная, целуя мальчика и обнимая его. Он видел их, их двоих, любящих, целующихся и обнимающихся. Ему казалось, что он видит мальчика, четкие образы, проносящиеся мимо, как будто их показывают на быстро меняющемся проекторе, плавающего, истекающего кровью и остающегося на плаву, тонущего и поднимающегося снова, и руки, тянущиеся к нему с борта маленького траулера.

Четверо мужчин продвигаются вперед, шагая в ногу. Это была линия оцепления. У этого могла быть только одна цель. По обе стороны от них была глубокая вода, камни и лед со снегом. Святой Христос... Его старый, медленный, онемевший разум перемешался. Так чертовски очевидно. Он начал убегать.

Казалось, она их не видела. Она смотрела вниз, на разбивающиеся волны, на свои цветы.

Он побежал, и ветер подхватил его. Мокрый снег хлестал его по лицу и ослеплял, брызги падали на него и промокали насквозь. Он поскользнулся на бегу, ноги подвернулись под ледяную поступь, и он упал, разорвав на колене брюки. Он заставил себя подняться и снова побежал.

Они пересекли путь волнореза и приближались к ней. Он не мог бы крикнуть ей, не тогда, когда бежал и хватал ртом воздух. Он увидел море, вздымающееся и опускающееся, враждебное, и скалы, твердые, зазубренные и жестокие. Четверо мужчин обернулись бы, если бы услышали его, но он вышел на ветер, мокрый снег и грохот моря о скалы.

Джош убежал. На бегу он расстегнул молнию своего пальто, которое, раздуваясь, как парус против ветра и мокрого снега, замедлило его. Он всхлипывал, пытаясь отдышаться. Он потянулся холодными мертвыми пальцами во внутренний карман куртки. Это был единственный гребаный ответ в его голове. Он был рядом с ними, а они не знали о нем.

Он вытащил из внутреннего кармана авторучку с золотыми пластинами, ручку, которую Либби подарила ему на их последнее Рождество, и зажал ее в кулаке. Он мог видеть их затылки.

Она посмотрела вниз, на море. В ее руке остался один цветок, и она бросила его на гребень волны.

Он подошел к ним сзади. Он выбрал ту, у которой черные волосы падали на воротник пальто, ту, у которой были самые длинные волосы. Он схватил его. Он приставил металлический позолоченный конец ручки к затылку мужчины и одним движением оттащил его назад. Линия оборвалась, они оборачивались к нему, замахивались на него. Он был позади мужчины. Они не могли видеть конец ручки, холодного металла, прижатый к шее мужчины.

Джош крикнул на хорошем немецком: "Отойди, или я стреляю. Я стреляю на поражение." Он почувствовал дрожь-дрожь страха этого человека. Все трое повернулись к нему. Он должен доминировать и быть быстрым. Он должен использовать шок от трех и страх перед одним.

Он прошипел: "Скажи им, ублюдок, чтобы они отступили, или я стреляю. Скажи им."

Она была в сорока шагах от него. Она уставилась на него, на мужчин. Он кричал против ветра, боролся за дыхание, за свой голос: "Трейси, иди ко мне. Давай."

Мужчина прохрипел, умоляя, обращаясь к троим.

"Я стреляю, ублюдок, я стреляю в твой гребаный позвоночник".

Один, самый молодой, с холодным лицом, тонкими губами, сделал полшага вперед. Мужчина, которого держал Джош, дрожал и плакал, и двое мужчин постарше схватили младшего, держа его за руки.

Джош крикнул ветру, брызгам, мокрому снегу, облаку там, где оно сливалось с шапками волн позади нее: "Иди ко мне, Трейси. Двигайтесь!"

Боже, и она была такой чертовски медленной, заставляя себя подняться, как будто она не понимала.

Он снова прошипел в ухо мужчине, которого держал. "Они мешают ей, они останавливают ее, ты мертв. Скажи им."

Младший пытался вырваться, и его руки потянулись к внутренней стороне своего пальто. Двое мужчин постарше мрачно повисли у него на руках. Она добралась до них.

"Проходи мимо. Затем запускайте."

Она прошла мимо них, мимо него и мужчины, которого он держал.

"Бегите". Он снова крикнул троим: "Оставайтесь на месте, стойте, где стоите".

Джош попятился, цепляясь за волосы, вдавливая металлический конец ручки глубоко в плоть, вдыхая запах лосьона на теле мужчины и аромат пота.

Он попятился уверенными движениями, чтобы доказать контроль, в двадцати пяти-тридцати метрах от них. Рядом с ними были только перила, а затем камни, лед и море. Он подумал, что у мужчины подкосились ноги, и ему пришлось поднять его за волосы. Мужчина закричал. Он отвел его в сторону от дорожки и перекинул через перила. Через перила и на скалу. Его рука зацепилась за край скалы, и Джош сильно наступил на нее промокшим от мороза ботинком. Мужчина поскользнулся на камне, на льду, направляясь к воде.

Джош бежал, пока не догнал ее и не схватил за руку. Он обернулся один раз. Они были на скалах, трое из них, держась за руки, чтобы образовалась цепь, пытаясь оттащить мужчину от моря и брызг.

Он бежал с ней, пока у него не перехватило дыхание.

Краузе пришел.

Хоффманн был промокшим, несвязным. "Он бы застрелил меня. Питерс заставил бы его застрелить меня."

Фишер, дрожа, выпалил: "Я сказал, что мы должны вас дождаться".

Краузе смотрел на волны и скалы сквозь мокрый снег и на маленькие цветные точки цветов в воде.

Зиль, дрожа, шепчет: "Мы ничего не могли сделать, мы сделали лучшее, что было возможно".

Питерс, непокорный, бушующий: "У нас был шанс. Если из-за потери шанса это обернется против нас, тогда помните, что это мне помешали воспользоваться шансом."

Краузе почувствовал, как холод обжигает его плоть, и пошел обратно по дорожке вдоль волнореза.

***

"Вам было двадцать лет, вы служили в подразделении связи, базирующемся в Гейдельберге. Это было сорок лет назад. Ты был тем редким американцем, который считал, что у него есть принципы. Ты дезертировал, сделал большой шаг и пересек черту, и ты никогда не знал, как повторить этот шаг."

Альберт Перкинс въехал в район Тойтенвинкель. Кварталы домов с покрытыми пятнами и выветрившимися бетонными внешними стенами были зажаты между автобаном и железнодорожной линией с одной стороны и болотом марш с другой. Влажность была на внешних и внутренних стенах лестницы. Квартира, тоже мокрая, состояла из спальни, гостиной с кухонным уголком, ванной комнаты, куда он не смог бы замахнуться на кошку вытянутой рукой. Он нашел американца. Ему сказали, что американец позабавит его.

"Прославился на пятнадцать минут, и это было сорок лет назад. Одна пресс-конференция и фотосессия. Один отчет, на котором ты выложил все, что знал, и это было не так уж много, потому что рядовой первого класса, призывник, двадцати лет от роду, знал, черт возьми, все, что было засекречено, что имело значение. Вы бы стали как те новообращенные из Католической церкви, такие искренние, такие пылкие и такие скучные. Вы приняли эту ужасную квазистрану так, словно это был Божий дар социальной инженерии."

В квартире на шестом этаже не было никаких признаков присутствия женщины. Комната была пустой, унылой. Пепельницы были заполнены. На столе, на полках, на полу были книги.

"Одно дело верить в двадцатилетнем возрасте в то, что интересам мира во всем мире наилучшим образом служит баланс военных сил, но в возрасте двадцати лет плюс пятнадцать минут они выжали из тебя все, что ты знал о сигналах в Гейдельберге. Ты должен был начать строить здесь новую жизнь. Смышленый парень, материал для выпускного, если бы ты мог пойти домой, но ты не мог. Получил образование здесь, да? Выучил немецкий, выучил русский, стал более родным, чем местные жители. Вам была предоставлена должность преподавателя в университете в Ростоке. Что вы преподавали - английскую литературу, американскую историю? Нашел маленькое местечко и убедил себя, что ты борец за мир и что две Германии будут существовать вечно."

Альберт Перкинс не снял пальто. Американец сидел в старом кресле. У него было маленькое тело. Его ноги казались тощими в бесформенных серых брюках. Он наклонил плечи вперед и беспрестанно потирал руки, как будто это был способ согреть их. У него была большая голова, выбритый череп, а на щеках буйными узорами проступали вены. На нем были очки с толстыми стеклами pebble, а одна рука удерживалась на оправе из эластопласта. Он курил едкие сигареты. Перкинсу становилось скучно, он никогда не торопился переходить к сути.

"Я полагаю, ты был настоящей знаменитостью в общей комнате университета - американец, придал кафедре немного международного статуса, они бы прислушались к твоим словам. И у вас была идеология, вы верили в прогнившее маленькое неогосударство. Естественный шаг, не так ли, донести на своих коллег-академиков? Не ради денег, не ради привилегий, не ради власти, а потому, что вы искренне верили в необходимость защитить государство от фашистского обновления. Вы бы донесли на любого идиота, который доверился бы вам, от начальника отдела до младшего персонала, от студентов дневного отделения до студентов-заочников. У вас были ваши кодовые имена и ваши связные на Август-Бебельштрассе и конспиративные квартиры, куда вы ходили раз в неделю или раз в месяц для подведения итогов. Ева Краузе, жена гауптмана Дитера Краузе, офицера Штази, была студенткой неполного рабочего дня."

Большая голова дернулась вверх, и вонючий дым от сигареты ударил в лицо Альберту Перкинсу.

"Никогда не рассчитывай на постоянство, э, вот что я говорю, фатально верить, что что-то длится вечно. Стена рухнула. Чудесное маленькое государство закончилось в канаве. Файлы были открыты, и идентификаторы были сопоставлены с кодовыми именами. Тебя бы отшвырнули за ухо. Большая работа, высокий статус - все коту под хвост. Что ты делаешь? Немного поработаете над переводом, если сможете достать? Тебе шестьдесят лет, ты на свалке, потому что поставил не на ту лошадь, жалкая ничтожная пенсия. Не так уж много благодарностей за то, что вылили грязь на студентку-заочницу Еву Краузе. Что тебя здесь держит? Позвольте мне перечислить, что вас возмущает, хорошо?"

Альберт Перкинс ледяным тоном улыбнулся. Испытывать жалость было не в его натуре. Мужчина застелил свою постель, он должен лечь на нее. Он стоял в сырой комнате американца, и его присутствие подчеркивало неудачу этого человека.

"Вас возмущает новая безработица - по статистике Ратхауса, двое из пяти мужчин Ростока без работы или проходят обучение для работы, которой не существует. Вы возмущены новой бедностью - город является самым бедным, если судить по статистике дохода на душу населения, в Германии. Вас возмущает размещение иммигрантов - цыган, иностранцев - в общежитиях в жилых комплексах, подобных этому дерьмовому месту. Вас возмущают новые преступления - грабежи, избиения, воровство, карманные кражи, проституция, крышевание рэкета. Вас возмущает новая культура употребления наркотиков - каннабис доступен и Экстази, преступные синдикаты, поставляющие героин и кокаин. Вас возмущают новые люди в городе - Весси приходят, чтобы захватить ратушу, полицию, школы, бизнес. Больше всего вас возмущает главное послание - все, что вы делали за сорок лет, было второсортным, было мусором, его следует заменить. Я думаю, мой друг, что тебе следует пойти домой. Где оно? Есть ли там пожилая мать, которая никогда не получала писем? Я нужен тебе, мой друг, потому что я могу говорить от твоего имени с моими американскими коллегами. Я торгую, жизнь для меня - это рыночная площадь. Ты рассказываешь мне о Еве Краузе, а я говорю коллегам о том, чтобы забыть тупую глупость двадцатилетнего связиста сорок лет назад."

Альберт Перкинс считал, что винт следует поворачивать туго, но всегда медленно. Максимальная боль, самая большая обида заключалась в медленном вращении винта. Он должен был вернуться на следующий день за своим ответом. Обсуждение Евы Краузе в обмен на письма, которые будут написаны в иммиграционную службу, министерство обороны и ФБР. Американец размышлял над этим всю ночь. Он был бы омыт болезненными сентиментальными воспоминаниями о своей матери, белых окровавленных заборах и яблочных окровавленных пирогах. В комнате темнело. Там горел единственный стержень электрического камина.

"Я сам найду выход. Ты не должен думать обо мне как о враге, был когда-то, но не сейчас. Ты должен думать обо мне, как о своем последнем лучшем шансе. Здесь для тебя ничего не осталось. Я обмениваю этот шанс на грязь, которая заставит меня смеяться, на жену гауптмана Краузе. Хорошего вечера."

" Где он? - спросил я.

"Я не знаю".

"Он сказал, что отвезет нас".

"Да, он так и сказал".

"Где, черт возьми, он?"

"Ты не должна, Кристина, использовать нецензурные выражения".

"Он сказал, что отвезет нас, но его здесь нет: Он сказал, что будет смотреть каждый матч, который я сыграл, и он опоздал вчера вечером и ушел рано. Он сказал, что привезет мне ракетку из Лондона, а ракетки там не было."

Ева решительно сказала: "Твой отец очень занят".

"Что это значит, "занято"? Почему он лжет?"

"Тебе не следует так говорить о своем отце. Вы готовы?"

Девушка, ее дочь, с уродливым, оскаленным лицом, бросилась вверх по лестнице. Ева Краузе стояла у входной двери и надевала пальто. Он сказал, что возникла проблема, из-за которой они могут потерять все. Она порылась в сумочке в поисках ключей от машины. Он дотронулся до рукава ее пальто и золотого браслета на запястье, как будто они тоже могли быть потеряны. Она ждала и нетерпеливо прищелкивала пальцами.

Кристина спускалась по лестнице, ее сумка царапала краску на стене, и она несла охапку ракеток. Когда Еве Краузе было четырнадцать лет, ее спортивный набор помещался в большой бумажный пакет, и она гордилась бы тем, что у нее есть одна ракетка.

"У тебя все есть?" Вы проверили?"

"У меня есть все, кроме моего отца, который лгал мне". Ева Краузе заперла за собой дверь.

Ближе к вечеру пятеро мужчин прочесывали город и наблюдали за дорогами, ведущими из Ростока. Два одновременно на выездных дорогах на юг и запад, которые могут привести к Бад-Доберану и Кропелину и далее в Рерик, три одновременно курсируют по центральным улицам города. Теперь им легче наблюдать и искать, потому что все они знали лицо молодой женщины. Для Краузе время теннисного матча, второго раунда, пришло и ушло. Они следили за выездными дорогами, они простаивали в своих машинах в старом городе и новом городе Росток. Каждый жаждал увидеть ее, узнать ее, получить второй шанс покончить с проблемой.

***

Он постучал. Он тихо назвал свое имя.

С верхнего и нижнего этажей доносились громкая музыка, крики и смех. Моряки заполнили все комнаты пансионата, кроме тех, что на их этаже. Он думал, что команда достаточно большая, чтобы привести сухогруз или контейнеровоз в Росток, но он не знал, был ли их язык шведским, финским или норвежским.

Джош постучал, назвал свое имя, открыл дверь.

Он, на армейском жаргоне, оторвал от нее полоску. Он посадил ее в машину, свернул вниз по дороге, чуть не врезался в грузовик, потому что напряжение все еще не отпускало его, вернулся в пансион и повел ее вверх по лестнице, как будто она была отвратительным маленьким ребенком, портящим семейную прогулку. Он отвел ее в ее комнату, дал ей свой язык и запер ее там. Он сидел в своей собственной комнате, холодной и сырой, на кровати, сжал руки, чтобы унять дрожь, и потерпел неудачу.

Он повернул ключ и внес коробки с едой и пивные банки, свои постельные принадлежности, матрас и пифиоу.

Он сбросил постельное белье и матрас, каблуком закрыл за собой дверь. Он нащупал выключатель. Она была в постели, где он сказал ей быть. Она нашла еще одеяла с полки в верхней части шкафа. Ее одежда была разбросана по полу, ее нижнее белье, джинсы, свитер и прогулочные туфли. Над простыней и одеялами виднелись только плечи пижамы. Он снова сделал из нее ребенка. Она не поговорила с ним в машине, не поблагодарила его, черт возьми, и не извинилась перед ним за то, что пренебрегла его советом. Он вышел только тогда, когда на город опустилась ночь. Она подняла взгляд с подушек.

"Нужно поесть - нужно что-нибудь съесть, будь ты проклят, если ты чего-то заслуживаешь".

Он был суров, потому что был напуган до полусмерти, и зол, потому что был напуган до полусмерти. Большие глаза смотрели на него с бледного лица, с подушек.

Он положил коробки с едой на кровать. Она приподнялась для него, и он поправил подушки у нее за спиной, как сделал бы для больного ребенка. Бургеры остыли бы, а соусы застыли. Он открыл коробки. На ней была тонкая хлопчатобумажная пижама, и он мог видеть ее очертания под материалом. Он подал ей пальто с пола, и она накинула его на плечи. Ее лицо было поглощено бургером и чипсами. Он потянул за кольцо на пивной банке, передал ее ей, и она подняла колени, зажав банку между ними, поверх одеял. Он сел на край кровати.

Ее рот был набит. Она указала чипом на постельное белье позади него и матрас.

"Для чего это?"

Он покраснел. "Я сплю здесь".

Ее брови изогнулись, как будто к ней вернулась жизнь, озорство. "Доставляй себе удовольствие".

Он сказал, как будто это была другая речь: "Ты снова не одна, ты снова не пропадаешь из поля моего зрения".

Она поела, она оттаяла, она выпила.

С набитым ртом, сглатывая: "Чем ты занимаешься, когда не работаешь?"

"Похоже, у меня не так много времени".

" Я только спросил."

"Я немного почитаю вечером, если у меня будет время".

"Что ты читаешь?"

"Военная история и мои книги по юриспруденции - работа на утро".

"Хороша ли ваша работа?"

"Это уныло, но это то, что у меня есть".

"Что для тебя важно?"

"Для меня важно, Трейси, быть самостоятельным человеком".

Она впервые улыбнулась. "Это имеет значение?"

"Некоторые люди, не многие, говорят, что это так".

"Ты поэтому пришел сюда, чтобы быть "моим собственным человеком"?"

" Ты закончил? - спросил я.

Она кивнула. Остатки соуса из последнего бургера капнули на ее одеяла. Она потянулась за другой банкой, и он передал ее ей. Он взял коробки, раздавил их на мелкие кусочки и засунул в мусорное ведро в номере. Она наблюдала за ним. Он положил свой матрас поперек дверного проема. Он подошел к ней вплотную, ее глаза следили за ним, и он наклонился и выключил свет. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету в комнате, едва пробивающемуся сквозь занавески. Он сел на край ее кровати и снял ботинки и носки, рубашку и брюки. Он сложил каждый предмет и положил их рядом со своей подушкой, рядом со своими ботинками. Он разделся до жилета и трусов. Он забрался в холодную постель, обхватил себя руками, чтобы согреться. Ее рука свисала из-под одеяла, рядом с ее головой.

"Джош..." Шепот.

" Да? - спросил я.

"Ты мне не сказал. Ты пришел сюда за этим, чтобы быть самим собой?"

"Я очень устал. Оставь это до утра."

Он слышал ритм ее дыхания.

"Джош..

" Да? - спросил я.

"Что за команда у нас получается?"

"Чертовски ужасно".

"Джош..

"Ради бога".

"Достаточно хорошая команда, чтобы сломить ублюдков?"

"Может быть".

Он перекатился со спины на бок, подальше от нее и ее повисшей руки. Он вздрогнул.

"Джош..

"Я пытаюсь заснуть".

"Джош... Если кто-то когда-либо называл тебя болтливым старым мудаком, они лгали."

"Спокойной ночи, Трейси".

Он услышал, как она прикончила вторую банку. Она выбросила его на пол комнаты. Он стукнулся о стену у окна. Он плотнее натянул одеяла на плечи.

Глава десятая

"Я не могу тебе помочь. Вы приехали из Англии? Большое путешествие. Я здесь всего три года. Я был церковным молодежным лидером в Шверине."

Он был молодым человеком с приятным лицом. Он пожал плечами. Он стоял у ворот через дорогу от церкви. Рядом с домом его жена развешивала белье на веревке. С моря дул хороший ветер и светило солнце. Маленькие дети играли у ног женщины.

"Я не могу вам помочь, потому что никогда не слышал, чтобы в Рерике говорили о подобном бизнесе. Я знаю имена тех, кто приходит в мою церковь, и их мало в этом городе, большинство не хочет приходить. Те, кто поклоняются со мной, не говорили об этом."

Джош почувствовал, что рядом с ним она поникла.

Она нуждалась в помощи, чтобы ей не пришлось стучать в двери и переходить с дороги на дорогу. Они говорили об этом в машине, о долгой поездке по узким дорогам на юг, мимо одиноких ферм и журавлей, клюющих в полях, о необходимости найти пастора, потому что он сможет открыть двери.

"Я должен сказать вам, что прошлое здесь, и повсюду на Востоке, - это закрытая книга. Вы не найдете людей, которые хотели бы поговорить о прошлом. Это были темные времена, и мало кто хочет, чтобы свет пролился на те времена."

Он посмотрел на нее.

Она отворачивалась. Ее подбородок решительно вздернулся. Это была небольшая община в форме полумесяца вокруг внутреннего моря, ограниченная на севере полуостровом. Они возложили слишком большую ответственность на пастора, на сердце общины, открыв двери, которые в противном случае были бы для них закрыты. Она уходила. Он кивнул молодому человеку, поблагодарил его ни за что, и на молодом лице была боль, свидетельствующая о неспособности помочь. Джош поморщился. Он последовал за Трейси.

Раздался голос у него за спиной.

"Я приехал сюда три года назад, когда умер мой предшественник. Есть кое-кто еще, кто, возможно, мог бы вам помочь. Был пастор, который приезжал в Рерик, когда мой предшественник был в отъезде, он живет здесь сейчас. Он приходил каждый год к Рерику в течение двадцати лет. Я не могу сказать, что он хотел бы говорить об этом вопросе."

Она была неподвижна, как вкопанная. Ее голова повернулась. Она потребовала, и ей назвали имя, адрес, направление.

"Люди не говорят о прошлом, в прошлом нет ничего от гордости".

Они оставили его хмуриться и прошли мимо старой церкви из красного кирпича с крутой башней, где был ящик для гнезд пустельги. Пожилая женщина в строгом пальто сидела на скамейке на солнце на кладбище за церковью. Они шли по маленькой главной улице, и владелец магазина усердно подметал снег на тротуаре. Женщина поднимала ставни на витрине магазина ремесленных изделий. Рабочий из муниципалитета выгребал мусор из канавы в свой мусорный бак на колесиках. Джош не мог ощутить здесь прошлого. Аккуратные маленькие дома и драгоценные аккуратные магазины. Он не мог почувствовать, что это было место хладнокровного убийства. Они прошли мимо огороженных садов, маленьких огороженных проволокой загонов для цыплят и сараев, где содержалась единственная свинья, овца или гуси. Ему казалось, что это мирное место, но когда он посмотрел через воду на полуостров, он увидел смутные очертания зданий среди деревьев.

Они подошли к бунгало, маленькому и скромному, с видом на воду, полуостров и стену деревьев. Он был недавно покрашен. Пожилая женщина, седовласая и маленькая, подметала дорожку. Джош улыбнулся ей и назвал имя, которое ему сказали. Она была такой услужливой, так стремилась угодить. Ее муж, пастор на пенсии, был у дантиста в Бад-Доберане и должен был вернуться через два часа. Он поблагодарил ее. Солнце освещало маленькое бунгало. Он чувствовал себя отвратительно: он проложил свой путь, ее путь, в место покоя, где прошлое было забыто.

- Мы можем потерять два часа, - отрывисто сказал он.

Трейси пристально посмотрела ему в лицо. "Ты не веришь в это, не так ли? Ты как будто не веришь, что это произошло."

Джош сказал: "Люди отправляются на старые поля сражений - Ватерлоо или Сомму, Седжмур или Каллоден. Они видят фермы, поля и леса. Да, трудно поверить в то, что произошло."

На ее лице была жесткость, как будто она считала его слабым.

" Ты был здесь? - спросил я.

"Я был здесь, если ты можешь в это поверить".

"Где? В машине? В ожидании? Дальше по дороге, у берега, откуда он стартовал?"

Она отвернулась и посмотрела на внутреннее море, Сальцхафф. В воду выдавались короткие пирсы, к которым были привязаны небольшие рыбацкие лодки. Свет искрился на воде, и по ней плавали лебеди.

"Нет, я была на этих чертовых деревьях, если ты можешь в это поверить." Она ткнула пальцем в линию тополей вдоль дороги и ежевичный подлесок между ними. "Я видел, как его вытащили из воды и привезли сюда, и я видел, как он отбивался от них и убегал. Я больше его не видел... Я не видел его после того, как он убежал. Я должен был сесть в машину, доехать до Берлина, оставить машину, пройти контрольно-пропускной пункт до полуночи. Я должен был выбраться из этой дерьмовой дыры, если ты можешь в это поверить."

Она взяла его за руку и повела прочь от причалов и мира, который отрицал историю. Весеннее солнце согревало лицо Джоша. Они пошли, чтобы потерять два часа, направились к воротам базы и забору из ржавой проволоки, который охватывал узкую точку полуострова.

"Это был секс. Это был физический секс. Мне не нужно было быть экспертом, чтобы узнать, что это было. Не любовь, я не думаю, что это было что-то большее, чем жажда физического секса. Ей не было необходимости говорить мне, она носила это как одежду на себе. Желание секса с русским было в ее глазах и руках."

Солнечный свет проникал через окно, отфильтрованный грязью на стекле, и падал на пол, который был грязным, и на стол, который не был убран после его утренней трапезы, и с трудом пробивался сквозь дым его сигарет. Альберт Перкинс без комментариев прошелся по маленькой комнате. Он позволил американцу сесть и поговорить.

"Когда она впервые пришла, это были обычные занятия по вечерам. Ее муж обращался со мной - вот как она узнала бы обо мне. Нет, она не знала, что я сообщил ее мужу. Он бы послал ее, и это началось как обычные занятия по английской литературе. Но она была занятой женщиной, и вскоре выяснилось, что она не может посещать все занятия, у нее полночи, половину вечеров в неделю были встречи, что-то с FDGB на верфи. Она спросила, может ли она приехать сюда, записаться на индивидуальные занятия, когда у нее не будет собраний. Она заплатила. Она работала, ее муж был на высоте, у нее не было недостатка в деньгах. Она заплатила мне и пришла сюда. Примерно через месяц после того, как она начала приходить сюда, из-за ее манеры говорить, раскрепощенной, я пошел к другому офицеру, который занимался мной, когда Краузе была в отъезде, вроде как записался к нему под другим кодовым именем и другой жизнью, и рассказал ему о ней. Это не имело большого значения, по крайней мере, я так не думал."

Перкинс надел свое пальто. Батончик на камине не был подожжен. Заляпанная грязь в квартире, когда на нее падал солнечный свет, казалась еще хуже, чем накануне вечером. Вероятно, это было хорошо, что несчастный маленький человек курил, потому что сигареты были достаточно крепкими, чтобы избавиться от более резких запахов.

"Ты сказал, что сделаешь для меня. Я вырос в Южной Каролине, недалеко от Саммервилля, вверх по реке от Чарльстона. Это было дерьмовое местечко. Вы знаете, там, где мы жили, половина населения вышла посмотреть, как я отправляюсь на автобусе в Чарльстон к военным, и половина из этой половины не знала, где находится Германия. Я ненавидел это место за его невежество. У моего отца была проблема с бронхитом, он не продержался бы долго. Я думаю, моя мать все еще была бы там. У меня были две сестры, младше меня, и я думаю, они все еще были бы там, потому что люди из такого рода мест не уходят далеко. Примерно на следующий день после падения Стены я перестал ненавидеть это место. Что я мог сделать? Я мог бы сесть на поезд до Берлина, и другой поезд до Бонна, и я мог бы зайти в посольство и сказать охране морской пехоты, что я в самоволке, что я дезертир. Ты сказал, что будешь говорить за меня. Ты это имел в виду? Вы бы поговорили с иммиграционной службой, министерством обороны и ФБР, не так ли?"

Перкинс серьезно и искренне кивнул. Его жена Хелен сказала, что ему можно доверять, как дилеру подержанных автомобилей Ford.

"Это всплыло, когда мы обсуждали английскую литературу. Я соединил ее с Д. Х. Лоуренсом. Ну, она была колючей женщиной. Мы прошли через влюбленных женщин, затем сыновей и возлюбленных. Она немного хихикала по этому поводу. Однажды вечером я отправил ее домой, она достаточно хорошо говорила по-английски, с любовником леди Чаттерлей. Краузе был в отъезде. Она вернулась на следующий вечер. Черт, ее одежда была в беспорядке, мятая, как будто она занималась сексом, помятая, как будто она валялась на полу. Возможно, она приняла меня за какого-то монаха, или, может быть, я был для нее евнухом, может быть, она сочла меня одним из тех кастрированных существа, которым она могла бы все это выложить. Насколько я понял, она и ее парень трахались весь день, пытаясь сделать то, что описал Лоуренс. В следующий раз, когда она пришла, я был у окна. Ее высадили из советского военного джипа, и она хотела знать, говорит ли леди Чаттерли по-русски. Откуда, черт возьми, мне знать? Я сказал, что это было на немецком, но это было не очень хорошо - как-то само собой вырвалось, что парень не читал по-немецки. Это стало конфиденциальным. Она говорила со мной, как будто я был ее чертовым мозгоправом."

Перкинс остановился у окна и обдумал формулировки писем, которые будут отправлены в иммиграционную службу, министерство обороны и ФБР. Он думал, что после того, как они прочитали его письма, Иммиграционная служба, министерство обороны и ФБР уничтожат их и оставят негодяя там, где он был, гнить в сырой, холодной комнате.

"Он был майором, командовал небольшим подразделением на западном побережье, в неважном местечке. Ты сказал, что хочешь, чтобы я тебя рассмешил - майор был оценен ее мужем как его лучший друг. Это заставляет тебя смеяться? Я говорил тебе, что это была не любовь и даже не романтика. Это было о сексе и флирте. Она рассказала мне о его размерах, о том, как часто ему это удавалось и как долго он это делал. Я не чувствовал себя плохо из-за того, что рассказывал об этом, из-за того, что я сказал куратору, но я не чувствовал себя хорошо из-за того, что они сняли это. У них был отдел, который занимался скрытой съемкой... Ты напишешь эти письма, ты мне обещаешь? Меня выбросило сюда, я стар и хочу вернуться домой. Ты дал свое обещание."

Он снова кивнул. Возможно, он даже не отправит письма, которые иммиграционная служба, министерство обороны и ФБР уничтожат. Он думал, что для негодяя было бы более суровым наказанием сидеть в стенах квартиры в грязи и сырости до конца своих дней, страдая от предательства из первых рук.

"Это заставляет вас смеяться, мистер Перкинс, зная, что леди Чаттерли давила маргаритки с егерем, который был лучшим другом Краузе?" Егеря звали Рыков, Петр Рыков."

Гид был невысоким человеком, бойким, наслаждающимся рассказом истории.

"Это было построено как школа для новобранцев, чтобы научиться пользоваться зенитным оружием. База была открыта сразу после прихода Гитлера к власти. Это была главная школа флакартиллери во всей Германии."

Это было пустынное, тихое место. Они прошли через внешние ворота с гидом, который сопровождал полдюжины первых туристов года. Мантлу сказали, что попасть на базу можно только с гидом. Деревья заросли дикими колючками ежевики и высокой травой.

Трейси сказала: "Было так чертовски важно попасть сюда, что их ни хрена не волновало, если Ханси был убит. Теперь это просто для того, чтобы туристы посмеялись. Он дождался темноты - он привез в машине маленькую надувную лодку, вроде тех, что дети используют на озерах в Берлине, с маленьким чертовым деревянным веслом. Он не знал, какие там были средства защиты, были ли у них инфракрасные. Он ушел с пляжа туда, обратно. Я видела, как он вошел в море, я послала ему воздушный поцелуй и махала, пока он не скрылся из виду. Поблизости не было ни человека, ни собаки. Он собирался отплыть на триста ярдов, а затем проехать милю на веслах, ночь была просто отвратительная. Самолеты пролетели над нами, затем был первый выстрел, затем были сигнальные ракеты."

"Шестьдесят лет назад, двадцать шестого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, Адольф Гитлер пришел в училище Флакартиллери в сопровождении Дуче Бенито Муссолини. Они проинспектировали почетный караул и посмотрели демонстрацию стрельбы из зенитных орудий."

Они шли позади гида и его небольшой группы и медленно отделились от группы. Каждое окно в каждом здании было разбито. Повсюду были обломки разобранных грузовиков, проржавевших от непогоды у моря. Деревья росли вокруг сторожевой башни, где часовой той ночью выглянул бы на пронизывающий ветер. Она указала ему на низкий бетонный бункер, где находились тарелки радара, которые управляли ракетами, а за бункером виднелось яркое Балтийское море. Это было преступлением, подумал он, послать мальчика, таким же преступлением, как и его убийство.

"Второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года база в Вустроу была занята войсками Ротанской армии. Здесь было две с половиной тысячи человек, способных обеспечить противовоздушную оборону, также небольшие военно-морские силы, также авиация, также танковое подразделение..

Трейси сказала: "Ты можешь себе это представить, на что это было похоже для него? Он был заблокирован от шлюпки и кровавого бега. Вспыхивают сигнальные ракеты, стрельба, завывают сирены. Не смог вернуться в открытое море, пришлось пересечь базу. Беспорядочный бег по базе и высыпающие из казарм войска. У них были собаки, я слышал их. Он бежал вслепую."

Они шли по изрытому выбоинами асфальту дорог через базу. Кошки следовали за ними, шипя и рыча, и бегали на животах, кошки советских войск, которых бросили много лет назад и которые теперь одичали. Он подумал о работе, которую проделал в I корпусе, проверяя размытые телеобъективы и спутниковые снимки, изучая журналы Красной Армии, всю бесполезную работу, когда не было возможности разместить что-то в самом сердце базы с радаром, ракетами и танками. Они играли в Бога, те, кто послал его.

"В последние дни оккупации Вустроу советскими войсками жители Рерика приносили им теплую одежду и еду. Положение Советов было отчаянным, поскольку их правительство рухнуло в замешательстве. Мы мало видели эти войска, но они не рассматривались как оккупационные силы. На них смотрели как на защитников. В конце было большое сочувствие к ним."

Трейси сказала: "Боже, и он, должно быть, был так чертовски напуган. Он был один. Перед ним было просто это чертовски большое пространство воды. Для него не было другого пути, кроме как в воду. Он мог бы увидеть огни города. Это был единственный шанс, который у него был, войти в воду. Там, в Берлине, им было все равно. После этого было похоже, что в Бригаде задавили бездомную собаку, никому не было дела."

Там была небольшая тренировочная площадка, прополотая и покрытая осенними листьями, а вокруг площадки были фигуры в натуральную величину, показывающие, как маршировать, как отдавать честь, как стоять по стойке смирно. Краска облупилась, сделав их гротескными и ампутированными. Там была доска для классов распознавания самолетов, силуэты во всех профилях британских и американских штурмовиков, Харриеров и F-16, Торнадо и F-15, Ягуаров и истребителей танков A-b. Все это было прогнившей, мертвой, разложившейся историей.

"Перед уходом советские войска попытались вывезти из Вустроу все, что представляло ценность. Они демонтировали электрическую арматуру из казарменных помещений, они вынесли печи из спальных помещений, они убрали бетонные плиты с тротуаров, и они даже пытались поднять уличные фонари на базе из бетона с помощью вертолетов."

Трейси сказала: "Те здания, вон там. Там были старшие офицеры. И как раз там, за большим домом, он бы вошел в воду. Посмотри, черт бы тебя побрал, посмотри - как далеко ему пришлось заплыть. Тогда кого-нибудь это волновало? Кого-нибудь это волнует сейчас? Если бы это случилось с кем-то, кого ты любил, разве ты, черт бы тебя побрал, не хотел бы увидеть, как ублюдок, ответственный за это, разобьется вдребезги?"

Джош пристально смотрел на воду. Они стояли недалеко от дома командира, где дверь болталась свободно и хлопала. Между березами, за пляжем, вода в солнечном свете простиралась до маленьких домов Рерика, и он мог видеть церковную башню за крышами. Он вздрогнул. Он был доволен, что она привела его на заброшенную базу: это было так, как если бы она делилась с ним. Экскурсия была закончена.

"На базе опасно съезжать с дорог с твердым покрытием. Мы нашли неразорвавшиеся минометные мины и танковые снаряды. Существует вероятность того, что химическое оружие хранилось здесь и не было вывезено. Теперь это место является природным заповедником, и мы видели здесь морских орлов и знаем, что они гнездятся и выводят потомство."

Они шли позади группы и гида обратно к воротам.

Оно закрылось за ними, отгородив их от истории.

Солнце согревало их. Он думал о молодом человеке и ужасе. Его обязательство было принято.

Она влетела в его кабинет.

Он встал. Флеминг всегда вставал, когда приходила миссис Олив Харрис, как и большинство других руководителей бюро. Она была младше его, всего лишь заместителем на советском столе. Он выделялся не из чувства старомодной вежливости - в Воксхолл-Бридж-Кросс были женщины, современные, которые обижались, если мужчина отступал перед ними в дверях, в коридоре, у лифта. Он встал, потому что она заставляла его, как и многих других, нервничать.

Никаких предварительных переговоров: с Олив Харрис их никогда не было.

"Мы готовим документ о боевом духе российских военных. Интересная штука. Сообщения о мелких мятежах из-за критической нехватки, рассматриваемых как попытки правительства подорвать военную мощь. Истории о недоедании, плохой дисциплине, подавленном боевом духе, ограниченном финансировании были и раньше, но это более подробно. Вы знаете, говорят, что в Арктике некоторые подразделения голодают. Это означает, что между правительством и вооруженными силами идет настоящая собачья борьба. Федеральная разведывательная служба, конечно, на стороне правительства против военных, и это небольшая размолвка из-за выбора."

Где-то был муж, по слухам, преподававший в Университетском колледже - вероятно, он встал, когда миссис Олив Харрис вошла в комнату, - и ходили слухи о детях. никогда не мог представить ее на спине с широко расставленными ногами. Некоторые, из темных закоулков памяти, утверждали, что видели ее улыбку. Она была маленького роста, и у нее были серо-белые волосы, стянутые сзади эластичной лентой. Каждый день она надевала простую застиранную блузку, прямую юбку и черные туфли на плоской подошве. Она была учреждением с обслуживанием, частью структуры каждого здания, которое оно занимало.

"У нас на столе в Москве работает ленивый ублюдок, но ненадолго - слишком много времени убирает пылесосом крошки из-под стола американцев. Последняя крошка... Министр обороны позвонил генералу FIS, пригрозив, что для освобождения армейского офицера будут направлены силы специального назначения, если FIS не освободит его как можно скорее. Указанный офицер является близким другом полковника Петра Рыкова, высокопреосвященства министра. Тебе нравится Рыков, не так ли? У вас с Рыковым и его другом из Штази дела идут своим чередом, не так ли? Этот гад Перкинс в Германии, не так ли? Вы можете вызвать полный текст на свой экран, сославшись на RYKOV 497/23. Ты знаешь, как с этим работать, не так ли?"

На самом деле, он был на стационарном курсе, две недели, и посещал вечерние занятия, чтобы научиться мастерству владения этой чертовой штукой.

"Женись на этом. Посмотрим, есть ли полезное потомство."

Она направилась к двери. Флеминг встал.

Он был бы храбрым человеком, лектор, когда обслуживал миссис Олив Харрис, и это было бы в темноте, и его не поблагодарили бы за пот.

Когда дверь за ней закрылась, он сел.

"Мне нечего тебе сказать".

"Ты знаешь, что с ними случилось".

Они ждали его на дороге. Он вернулся в маленькое бунгало со своим старческим лицом, распухшим от бормашины дантиста. Они позволили ему припарковаться и запереть безупречно отполированный автомобиль "Вартбург", ало-красный, десятилетней давности. Мэнтл перехватил пастора у низких ворот, ведущих в его сад носовых платков, и коротко и отрывисто объяснил, откуда они приехали и почему.

"Это вольность, которую ты позволяешь себе, приходить, запугивать".

"Вы знаете сообщество, вы знаете, что случилось со свидетелями".

"Это закончено. В воскрешении прошлого нет никакой пользы."

"Настоящее очищается от прошлого, только если есть наказание".

Когда солнце зашло, с севера собрались тучи и усилился ветер. Они стояли внутри ворот. Трейси была рядом с ним, и Джош преградил ему путь к его двери и безопасности.

"Ты считаешь меня трусом?"

"Не мне выносить такое суждение. Чего я хочу..."

"Ты хочешь ворошить то, что осталось в прошлом".

"Было четыре свидетеля. Они были отправлены из Рерика. Я хочу знать, куда они пошли."

Лицо жены было в окне. Она помахала им рукой, когда впервые увидела их. На ее лице появилось выражение беспокойства. Она бы увидела враждебность на лице молодой женщины и то, как пожилой мужчина преградил ее мужу путь к двери, и она бы увидела, как ее муж ткнул пальцем в грудь мужчины для пущей убедительности.

"И вы требуете, чтобы мы чувствовали стыд за то, что произошло той ночью".

"Куда их отправили. Той ночью было совершено убийство, и оно должно быть наказано."

Усиливающийся ветер трепал шарф пастора, сорвал с него кепку. Это был маленький человечек с легкой плотью на бледном лице и бедно одетый. Джош знал о допросе и дезориентации, знал о создании стресса. Он запретил Трейси говорить и сказал ей, что он эксперт.

"Вы судите о нашей морали, нашем стыде и нашем страхе. Мы - люди, которые научились идти на компромисс. Лучше ничего не знать и ничего не слышать. Понимаете ли вы, герр Мантл, психологию страха? Мы родились в страхе, мы были детьми в страхе, и, став взрослыми, мы состарились в страхе ..."

Джош резко прервал разговор. "Где свидетели?"

"Страх подобен одежде, прилипающей к твоей коже. Страх не исчезает, потому что теперь у нас есть фаст-фуд, большие машины и кока-кола в жестяных банках. За страхом следует стыд и акт компромисса."

"По-твоему, виновные остаются безнаказанными".

"Ты делаешь громкое заявление, но это заявление хулигана. Я расскажу вам о первом дне, когда я научился идти на компромисс. Это был день, когда мой епископ сказал мне, что я не обладаю достаточной интеллектуальной ценностью, чтобы правительство на Западе заплатило тридцать тысяч немецких марок, чтобы купить мою свободу. Свобода некоторых была куплена, но они представляли большую ценность, чем я. В этот день ты научишься идти на компромисс. Ты обвиняешь меня в трусости?"

Мэнтл думал, что проигрывает. Его голос повысился. "Ты знаешь имена".

"Я знаю имена каждого из мужчин, которые были свидетелями ..."

"И они так и не вернулись".

"Они никогда не возвращались на Рерик. Я расскажу вам, когда, опять же, я пошел на компромисс. Я хотел приехать сюда, чтобы прожить последние годы своей жизни. Я проинформировал. Я распространял сплетни о моей церкви, моих церковных руководителях, о моем церковном собрании. Взамен мне было обещано, что у меня будет разрешение приехать сюда жить. Режим закончился за год до моей отставки, и мне не нужно было разрешение, чтобы приехать сюда. Это мое личное наказание. Я тихо живу здесь в своем стыде и страхе. Если бы это было известно..."

Джош ухватился за застегнутое пальто пастора. Он проигрывал, он должен наказать его. "Скажи мне, куда они, черт возьми, пошли".

"Если бы здесь узнали, что я сообщил, тогда мы были бы, моя жена и я, как беженцы. Нас выгнали бы из нашего дома, у нас не было бы друзей, мы были бы париями."

Нахлынуло разочарование. Джош кричал: "Я даю тебе шанс победить стыд и страх. Где свидетели?"

"Я говорю тебе... Ко мне домой пришел мужчина. Он положил через мою дверь конверт. В конверте была ксерокопия моего досье Штази, досье на чиновника Митарбайтера. Если я должен направить вас к свидетелям..

Джош думал, что проиграл. Пастор улыбнулся, мрачно и печально, как будто знал, что победил.

Трейси сказала тихим голоском: "Парень, которого убили, Ханс Беккер, был моим любовником".

"... файл будет отправлен в церковь..."

Трейси сказала тихим голосом: "Ханс Беккер был единственным мальчиком, которого я когда-либо любила".

"...и городской администрации, и моей жене".

Трейси сказала без страсти в голосе: "Я трахалась с Хансом Беккером, потому что любила его".

Пастор покачнулся. Голос раздался у него за спиной, мягкий, тихий и нежный. Его плечи, тонкие под пальто, затряслись. Он повернулся к ней лицом, повернулся к ветру, который разорвал его шарф и перевернул кепку.

"Моя дорогая, ты пытаешься шокировать меня. Меня трудно шокировать. Ты пытаешься превратить мой разум в вулкан... Меня призвали в армию в тысяча девятьсот сорок пятом. Я сражался в битве за Берлин. Я знаю, что это такое, когда тебя обстреливают и бомбят. Я знаю, каково это - услышать, что мой отец убит. Моя мать была изнасилована Красной Армией. Я знаю о шоке больше, чем о вульгарности слов, которые ты используешь. Я знаю также шок от осознания того, что я был напуган, что я пошел бы на компромисс. Приди..."

Как будто его разум был обращен... Джош понял это, Трейси перевернула сознание пастора. Пастор посмотрел в ее лицо, которое было простым, чистым, без осложнений.

Он проигнорировал свою жену у окна.

Он вывел их обратно через садовую калитку на дорогу. Он шел широким шагом, как будто с его спины сняли тяжесть, и Трейси перескочила, чтобы быть рядом с ним.

"Я знаю, что произошло. Я видел это. Я был недостаточно близко, чтобы узнать лица мужчин, которые убили твоего любовника. Возможно, вульгарностью своих слов вы придали мне немного смелости, и за это я должен поблагодарить вас. Я помолился за него. Я не вышла ночью, не преклонила колени рядом с ним и не помолилась, я была слишком напугана последствиями. Я произнес свою молитву в тайне моего дома. Там было четверо мужчин и я. Мы разделяли страх, у нас не хватило смелости помочь ему."

Они шли по тропинке вдоль берега. Темное облако зависло теперь над деревьями на полуострове по ту сторону воды. Волны набегали на галечно-песчаный пляж, докатывались до сгнивших водорослей и отступали. Пастор провел Трейси мимо пирса, затем повернул вглубь острова на тропинку, проложенную среди голых тополей, в которых пел ветер. Он остановился возле кирпичного дома, входная дверь которого была обращена вплотную к дороге. Джош плелся позади, как будто он больше не имел отношения к их бизнесу.

"Йорг Брандт, он был старшим из них. Он был школьным учителем в Кропелине, членом партии, уважаемым человеком. Когда мальчик вырвался от них на пирсе, он попытался найти дом, где у него была бы защита. В доме Йорга Брандта дверь перед ним была закрыта. Коллеги по школе осудили его за жестокое обращение с детьми. Его жена ушла от него, его сообщество избегало его. Он пережил психологический коллапс. Он уехал жить к старым родственникам в район Лихтенсхаген в Ростоке, где его никто не знал. Он не может вернуться домой, потому что считается, что он жестоко обращался с детьми."

Пастор говорил только с Трейси, игнорируя Джоша. Он пошел дальше по дороге мимо маленьких садов, которые были огорожены, мимо домов. Он остановился перед домом с серо-коричневыми бетонными стенами. Перед домом был внутренний дворик на возвышении, низкая решетчатая ограда и окно над входной дверью, обрамленное современным пластиком.

"Хайнцу Герберу сейчас было бы пятьдесят семь лет. У него была работа администратора в городском совете по сбору мусора, и он также работал в церкви в Рерике. Это был второй дом, в который мальчик пошел, и он терял силы, и Гербер подошел к окну и увидел его, но не открыл дверь. Его брат обвинил его в краже церковных средств, а поскольку в нашей общине было мало денег, они были драгоценны. Его выгнала семья, он был опозорен. Он пошел работать садовником на базу в Пенемюнде и все еще там."

Позади них Джош, в своем воображении, мог видеть мальчика, который был ранен и истощен и бежал на пределе своих сил. Это был последний дом перед площадью, добротно построенный, с хорошим садом из подрезанных роз перед входом.

"Артур Шварц был старшим инженером на железной дороге, работавшим в Бад-Доберане и отвечавшим за линию между Ростоком и Висмаром. Это был последний дом, в который пришел мальчик. Шварц увидел его из окна верхнего этажа, задернул занавеску и повернулся к нему спиной. Распространился слух, что он был информатором. Его жена была избита сотрудниками Штази во время акции протеста против ущерба окружающей среде, причиненного химическим заводом в Нойбокуве. Его обвинили в избиении собственной жены. Сейчас он работает простым рабочим на ферме недалеко от Старкова, которая находится между Рибниц-Дамгартеном и Штральзундом."

Они были на площади. С трех сторон их окружали низкие двухэтажные кварталы дешевых домов. Трава была пожелтевшей, серой и усыпанной старыми листьями, которые скручивал ветер. Они стояли среди бельевых веревок и припаркованных машин, которые превращали траву в грязь. Джош отошел от них. Это внезапно дошло до него. Они прошли по маршруту полета Ханса Беккера, и он не видел ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Они прятались? Они ползали за закрытыми дверями? Неужели они не осмелились посмотреть вниз из своих окон? Он чувствовал тяжесть страха... Пастор встал и огляделся вокруг, как если бы он углубился в свои воспоминания, а затем он сделал один короткий шаг влево, если быть точным.

"Вилли Мюллер был тогда просто мальчиком. У его отца была рыбацкая лодка. Жизнь его отца была связана с рыбной ловлей в Остзее. Он вывел для них траулер, когда они вытащили мальчика из моря. Он был с ними, когда они убили мальчика, здесь, на этом месте, где я стою. Он снова вывел траулер в море, когда они опустили утяжеленное тело мальчика в море. Все рыбаки Рерика знают, где тело было отправлено на сбыт, без милосердия и без пристойности, и они никогда не забрасывают туда свои сети, потому что боятся, что из-за этого всплывет тело и прошлое. Была семейная встреча. Его отцу сказали, что он потеряет лодку, если сын не уйдет и не поклянется хранить молчание. Он отправился в Варнемюнде и устроился матросом на судно для ловли сельди. Если бы он вернулся, ему пришлось бы противостоять сделке своего отца. Ему было бы стыдно за своего отца и за себя. Он так и не вернулся и никогда не вернется."

Пастор взял Трейси за руку и опустил голову, прижав подбородок к груди. Его глаза были закрыты. Тишина была повсюду вокруг них.

Трейси позволил своей руке упасть свободно. "Спасибо тебе".

"Позвольте мне сказать вам, если человека приговаривают к смертной казни, то у него есть час, день, неделя, чтобы собраться с мыслями. Если человека приговаривают к тюремному заключению, то у него есть месяц, год, чтобы обрести истинное достоинство. Где честность и истинное достоинство мужчины, которого обвинили в педофилии, обвинили в воровстве, по слухам, в доносительстве на свою жену, который испытывает стыд за своего отца и за себя? Они были умнее гестапо - они не оставили за собой шлейфа мучеников. Они уничтожали, но не позволяли своим жертвам сохранять маленький огонек достоинства и целостности."

Трейси встала в полный рост. Она положила руку на плечо пастора, и ее губы коснулись его холодной морщинистой щеки. Джош пожал его вялую руку и сказал: "Я желаю тебе всего наилучшего".

"Вы не должны легкомысленно относиться к ответственности. Этим людям мало что осталось, и то немногое, что от них осталось, - это то, что вы сейчас держите в своих руках. Вы должны быть осторожны со своей ответственностью. Он был храбрым мальчиком. Я видел его храбрость."

Мэнтл взял Трейси за руку. Он увел ее от пастора и с пустынной площади. Он понял. В его глазах промелькнула влага.

Они сидели в машине и ели бутерброды, которые он купил для них обоих. Он проехал по побережью так далеко, как только было возможно проехать, в километре от последнего дома Рерика. Она проглотила ломтики хлеба, начиненные нарезанной колбасой и салатом. Он припарковал машину так, чтобы она выходила окнами на Зальцхафф и на деревья, скрывающие здания на полуострове.

Джош сказал то, что, по его мнению, должен был сказать.

"Да, это то место, где вы были, когда вспыхивали сигнальные ракеты, когда вы могли видеть трассирующие пули, когда заходил траулер. Я говорю тебе, Трейси, когда ты не смогла вмешаться, когда тебе пришлось отступить, это, должно быть, было хуже всего, что я могу себе представить. Оставить его, вернуться в Берлин к этому чертову полуночному комендантскому часу - вот определение ада."

Она поперхнулась. Кусок колбасы упал ей на колени. Он думал, что это поможет ей выплакаться. Она никогда бы раньше не заплакала на мужском плече.

"Уехать от этого, когда эти ублюдки преследуют его, когда он бежит, ради чертова комендантского часа. Какая у него была машина? Жалкий маленький Трабант? Ты ничего не мог бы для него сделать. Возвращаться одной, не зная... Боже..."

Слезы текли по ее лицу, превращаясь в реки на ее чисто вымытых щеках. Он нащупал в кармане носовой платок.

"Я хочу увидеть его в суде, Трейси, умоляющим и приговоренным. Это более отвратительно, чем все, на что способно мое воображение."

Он вытер ее глаза и щеки. Она смотрела прямо перед собой на темную воду. Он завел двигатель.

"Давай, девочка. Мы собираемся, вместе, взломать это."

Он развернул машину с травы на дорогу. Он ехал по закоулкам города, направляясь к множеству боковых дорог, которые должны были обеспечить им безопасность на обратном пути в Росток.

Неуклюжий, неуклюжий, он взял на себя обязательство. Утром они должны были начать поиск свидетелей.

Он пришел в темноте в город. Для него было бы хорошо провести в городе весь день, но это невозможно. Дитер Краузе не обладал достаточными людскими ресурсами, чтобы наблюдать за Рериком в течение дня и раннего вечера. Старый козел сказал бы ему, если бы они были в Рерике. Старый козел знал бы, кто приходил, кто спрашивал, как он всегда знал, и рассказал бы, как всегда. Он поехал вниз с холма, по центральной дороге города, к морю. Дорога была пустынна.

Ни единой живой души на дороге, ни машины, никто не ходит по тротуару, ни одна занавеска не задернута, ни одна дверь открыта. Он мог вспомнить это, и все же он не мог поместить образ воспоминания. Он поехал в сторону береговой линии, затем повернул налево и повел машину мимо пирсов. Он мог видеть покачивание рыбацких лодок в свете своих огней. Он подошел к маленькому, затемненному бунгало. Только ветер, который он может слышать, и шорох моря о гальку, и шорох брошенной бумаги.

Он вышел из своей машины. Он открыл калитку и пошел по дорожке. Уличный фонарь давал достаточно света, чтобы он мог разглядеть бумагу, которая была прибита к деревянной обшивке двери. Он сорвал с гвоздя страницы досье, удостоверяющего личность чиновницы Митарбайтер. Он с яростью разорвал страницы. Это был первый раз, когда Дитер Краузе познал, что страх должен быть преодолен. Он развеял вырванные страницы по ветру, и они разлетелись от света к темноте.

В своей машине, покидая город, удаляясь от моря и пирса, где были пришвартованы траулеры, и церкви, он поместил это воспоминание. Он помнил, что той ночью, после погони, стрельбы и вывоза тела в Госпиталь, город как будто опустел.

Полицейский зажег сигарету для водителя грузовика. В его дыхании не было запаха алкоголя, но это будет проверено. Грузовик с прицепом, загруженным стальными строительными балками, перевозимый из Ростока в Висмар, недавно был проверен в гараже, но это будет подтверждено. Автомобиль был брошен на траву у обочины дороги, но решетка радиатора была едва заметна. Другие полицейские и люди из пожарной команды устанавливали фонари вокруг обломков автомобиля. Сотрудники скорой помощи сидели в своей припаркованной машине, расслабленные, потому что не было необходимости в их вмешательстве. Полицейский, недавно переведенный в Росток из Касселя на Западе, подошел ко второму автомобилю, попавшему в аварию. Было трудно распознать в нем автомобиль Scarlet Wartburg. Это было искорежено, скомкано, раздавлено. Он посветил фонариком внутрь. На их лицах, что удивительно, не было никаких опознавательных знаков. Их тела, старика и пожилой женщины, были прижаты к двум старым кожаным чемоданам, которые лопнули при ударе. Пожарные готовили разделочное оборудование, которое было необходимо для извлечения тел. Из сообщения о регистрации "скарлет Вартбург" по рации полицейский узнал их имена, что этот человек был пастором Евангелической церкви на пенсии, что они проживали в Рерике на побережье. Усталость, сердечный приступ, яркий свет фар встречного грузовика были равными возможностями, дерьмовые инженерные стандарты в производстве восточногерманских автомобилей были наиболее вероятны, но не было ничего, что могло бы рассказать полицейскому, почему "Вартбург" пересек центральную белую линию дороги и встал на пути грузовика, перевозящего сорок тонн стальных балок.

"Ты какой-то тихий, Джош".

"Просто думаю".

"Думаешь о чем?"

"То, что он сказал об ответственности, Трейси. Об ответственности, которую мы несем перед этими четырьмя мужчинами."

Она фыркнула. "Ты слишком много думаешь".

"Для каждого из них мы - ручная граната, брошенная по полу комнаты в их жизни".

"Это дерьмо".

"Трейси, послушай, ты должна знать об ответственности".

"Тебе лучше было помолчать, Джош".

Она так и не открыла глаза. Ее голова была откинута на спинку сиденья, как будто ответственность не была для нее важна. Он поехал обратно в Росток. Начало закончилось той ночью. Утром должен был начаться финал. Он не знал, к чему это приведет, и его разум метался от бремени собственной ответственности.

Зиль прислушался.

"Мы стараемся избегать применения крайних мер. Мы стремимся не прибегать к крайним мерам." Дитер Краузе постучал костяшками пальцев по столу. "Мы применяем крайние меры, только если альтернативой является тюрьма в Моабите". Он пристально посмотрел каждому в лицо. "У нее ничего нет без заявления от одного из них. Если кажется вероятным, что она добьется заявления, тогда мы должны принять крайние меры."

Йозеф Сихи, которому сейчас сорок лет, считал себя жертвой, несчастным случаем. Он поддерживал старый режим и никогда не сомневался в легитимности партии. Он выполнял его приказы, устанавливал "жучки", встречался с информаторами, допрашивал мужчин и женщин, следил за объектами тщательного наблюдения, срывал собрания защитников окружающей среды. Он всего лишь сделал то, что ему сказали сделать. Если бы ему было приказано стрелять по толпам в последние часы режима, то он бы так и сделал, и он не понимал, почему приказ не был отдан. Теперь он жил высоко в квартале на Берлинский комплекс Хоэншонхаузен с новой грязью вокруг него. Его выгнали из его квартиры в Ростоке подонки, которые не понимали, что он посвятил свою жизнь улучшению их положения с помощью социалистических идеалов. В Хоэншонхаузене он был окружен наркотиками, воровством и вандализмом. До этого он был дважды женат, дважды разводился, и женщина, с которой он жил, разделяла его склонность к жалобам. Каждый вечер, возвращаясь с работы, тощий и желтоватый, бедный и озлобленный, он и женщина делились жалобами на новую жизнь, новую недисциплинированность, новые трудности. Он работал охранником на строительной площадке для новой Sony Tower. Он был унтер-лейтенантом, дважды в Ростоке получал личную похвалу от генерал-лейтенанта Миттага, а теперь он был охранником на строительной площадке... Раз в месяц ему поручали наблюдать за тюремным блоком в Ростоке. Всегда корректен, конечно, но жесток в обращении с заключенными. Его кошмар, смена ролей, что он должен быть заключенным в тюремном блоке. В ночь на 21 февраля 1988 года гауптман Дитер Краузе приказал ему сесть за руль одной из машин, не отходя от своего рабочего места. Он оттащил тело обратно на траулер, он привязал к телу горшки с омарами. Он выстоял, чтобы пережить кошмар, быть запертым в камере в качестве заключенного.

Они ушли от Краузе. К рассвету Зиль был бы в Пенемюнде, Хоффманн - в Лихтенсхагене, Фишер - на пути из Рибниц-Дамгартена в Штральзунд, а Петерс - в Варнемюнде. Все они будут на месте с первыми лучами солнца.

Это было последнее очко в последнем матче вечера.

Ева Краузе сидела на своем месте, сжав кулаки. Она тяжело дышала. Ее дочь подавала на матч... Эйс. Противник так и не сдвинулся с места. Мяч для подачи с глухим стуком вылетел с корта в сетку ворот. Ее дочь гордо стояла на базовой линии, подняв руки с ракеткой. Соперницей была неуклюжая, долговязая девушка со слишком длинными для ее тела конечностями, и на мгновение она опустила голову, затем подбежала к сетке, протянула руку и стала ждать. Она была одета в старый костюм, переданный по наследству, и держала ракетку, которая была укреплена связующей лентой. Ева встала и захлопала, на мгновение забыв, что место рядом с ней пустовало, и наблюдала за своей дочерью, которая наслаждалась аплодисментами и не торопилась выходить к сетке. Рукопожатие было поверхностным. Кристина Краузе даже не взглянула на свою соперницу, когда пожимала протянутую ей руку, но огляделась вокруг, словно наслаждаясь триумфом.

Ева собрала спортивный костюм своей дочери и запасные ракетки. Она запихивала их в сумку.

Он подошел к ней сзади.

"Вы фрау Краузе? Это ваша дочь победила мою дочь?"

Она кивнула.

Он был высоким, как и его дочь. У него были редкие волосы, преждевременно поседевшие, нечесаные. На нем были брюки без складок и старые кроссовки. Локти его пальто были разорваны и были зашиты, а манжеты обтрепаны.

"Вы должны очень гордиться, фрау Краузе, способностями вашей дочери. Она выглядит хорошо тренированной. Это красивый наряд, который она носит. Да, в этой ракетке большая мощность, но она дорогая. Я был здесь прошлой ночью, фрау Краузе, чтобы посмотреть на игру моей Эдельберт, и я остался, чтобы посмотреть на девушку, которая будет ее следующей соперницей. Мужчина, который пришел присоединиться к вам прошлой ночью, это был ваш муж?"

Он пристально посмотрел на нее. Его глаза не отрывались от нее. Она подумала, что это было так, как будто он ждал очень долго, как будто теперь его не отклонят.

"Ваш муж, да? По громкоговорителю объявили имя вашей дочери, и я увидел, как она помахала вам, и вы помахали в ответ, так что я понял, что это ваша дочь. Мужчина, ваш муж, пришел и присоединился к вам, я это видел. Я не знал, что его зовут Краузе, но я знал его лицо. У вас хорошая память на лица, фрау Краузе?"

Ряд кресел позади нее упирался в стену. Он встал между ней и ступенями стенда, ведущими к проходу. Он говорил мягким, рассудительным голосом, в котором не было угрозы, и этот голос заставил ее похолодеть.

"Восемнадцать лет назад я был студентом университета, на первом курсе. Мой курс должен был привести меня к профессии инженера-конструктора. Вы могли бы сказать, фрау Краузе, что я был глуп, но в свою защиту я бы сказал, что я был молод. На стене на Август-Бебельштрассе, напротив здания, которое они использовали, мы с моей подругой нарисовали лозунг "Старые фашисты, новые фашисты - Старые нацисты, новая Штази". К рассвету следующего утра надпись была вычищена, но я был очень глуп и вернулся на следующую ночь со своей подругой, и мы снова нарисовали слоган. Нас поймали и арестовали. Ваш муж, фрау Краузе, руководил расследованием. Он когда-нибудь рассказывал вам об условиях в камерах на Август-Бебельштрассе? Он рассказал вам, что было сделано с теми, кого обвинили в "политически негативном поведении"? Меня отправили в тюрьму в Котбусе на три года, а мою подругу отправили в тюрьму в Баутцене на полтора года. Вот почему я так хорошо помню лицо вашего мужа. Вам не следует меня бояться, фрау Краузе..

Ее дочь, Кристина, ждала у подножия ступенек у прохода и повелительно помахала ей, приглашая подойти.

"В день, когда меня выпустили из тюрьмы в Котбусе, в день, когда я снова встретился со своей подругой, был зачат наш Эдельберт. У меня не было университетского диплома, как и у моей подруги, но мы могли бы произвести подсчеты, это был тот самый день в 1983 году. Для нас обоих не было возможности вернуться в университет. Наше будущее было разрушено, потому что мы нарисовали на стене. Я подметал улицы, моя подруга мыла полы в офисах "Свободной немецкой молодежи". Наше будущее было разрушено из-за тщательности расследования в отношении вашего мужа, фрау Краузе. Когда рухнула стена, когда вашему штату пришел конец, я поверил, что для меня, для моей семьи появится новая возможность. Но у меня не было квалификации. Я ничего не приобрел от новой свободы. Вам не следует бояться, фрау Краузе, я не буду бить вас, как меня били в камерах на Август-Бебельштрассе ..

Внизу ее дочь засунула пальцы в рот и пронзительно свистнула, призывая ее подойти.

"Я рад видеть, что вы преуспели в "новых временах", фрау Краузе, и что ваша дочь носит красивый костюм, что вы можете позволить себе тренировать ее, что у нее дорогие ракетки. Напомни обо мне своему мужу - фамилия Штайнер, но, возможно, он меня не вспомнит. Фрау Краузе, поверьте мне, я должен быть очень дисциплинированным, чтобы не уложить вас на пол и не ударить по лицу, как ваш муж ударил меня по лицу в камере на Август-Бебельштрассе. Будет ли ваша удача длиться вечно, фрау Краузе, или настанет день, когда вы будете уничтожены, как был уничтожен я? Спокойной ночи."

Он ушел. Ее дочь снова присвистнула. Она увидела, как мужчина подошел к своей дочери рядом с тем местом, где стояла Кристина, уперев руки в бедра и надув губы, и обнял девушку, которая поцеловала его, и они ушли рука об руку.

Ей было так холодно. Она спустилась по ступенькам.

"Кто был этот старый трутень?"

Ева Краузе сказала: "Это был отец вашего оппонента".

"Чего он хотел?"

Она взяла сумку своей дочери, отнесла ее для нее. Она сказала устало: "Он пришел ко мне, чтобы поздравить тебя".

"Она была бесполезна, не обучена. Ты видел ее снаряжение? Чушь. Где мой отец?"

Глава одиннадцатая

Прямо сейчас... Что бы ты делал ...?"

"Что ты имеешь в виду?" Она лежала на кровати, на животе, подперев подбородок кулаками.

"Что бы ты делал, если бы этого не случилось?"

"Имеет ли значение, что я буду делать?"

Он сидел на жестком стуле, наклонившись вперед и начищая ботинки. "Конечно, это не имеет значения. Я просто поддерживал разговор - вы знаете, общение. Но если ты не хочешь говорить мне, если это секрет..

Джош плохо спал. Он провел ужасную ночь на матрасе у двери. Каждый раз, когда он бодрствовал, каждый раз, когда он возвращался в сознание после снов, образов, моментов полузабытья, он слышал сладкое ровное дыхание Трейси. Она спала, невинная, как ребенок, рядом с ним, в то время как он был сбит с толку образом молодого гватемальского солдата с веревками на лодыжках и запястьях и кровью, текущей из носа и с губ.

Он сунул ноги в начищенные ботинки, начал их зашнуровывать. Верхние пуговицы ее пижамной куртки были расстегнуты. Он мог видеть, как обвисают ее груди. Его пальцы возились со шнурками.

Она бы хотела, чтобы он увидел, как обвисают ее груди. Он почувствовал, как кровь прилила к его жилам. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок и на единственную горящую лампочку под пластиковым абажуром. Он мог видеть очертания ее груди, изгиб талии и подъем бедер.

Она взглянула на свои часы. Она сказала: "Примерно в это время я бы направлялась в G / 3 ..."

"Немного рановато".

Я люблю приходить пораньше. Получу G / 329 в свое распоряжение, если приду пораньше. Остальные набивают морды за завтраком, тогда... Проверьте сообщения в течение ночи на принтере, выполните расшифровку, если это необходимо. Разберись с днем майора, не можешь подтереть ему задницу, если это не входит в его расписание. Приведи в действие программу капитана, бесполезный и праздный ублюдок... Извините, не следовало так говорить об офицерах, потому что вы были офицером... Лучшее время дня - пораньше, до прихода майора и капитана. Разложите все по полочкам, чтобы не было сюрпризов..

"Почему ты не дослужился до сержанта?"

"Это твое дело?"

"Нет, это не мое дело..."

Он нахмурился. Он не понимал, почему она держала его далеко, на расстоянии вытянутой руки. Он думал, она верила, что уединение - это ее сила.

"Ты что, собираешься просто сидеть и смотреть, как я одеваюсь?"

Он пробормотал что-то о том, что ему нужно в ванную. Он сложил постельное белье, взял матрас с противоположной стороны двери и потащил его по короткой длине коридора. Он отпер свою дверь и бросил матрас на свою кровать вместе со сложенными простынями, одеялами и подушкой.

Джош вернулся в ее комнату и холодно сказал: "Мы оставляем это еще примерно на полчаса, потом уходим. Ему пора вставать, примерно... Я говорю, я задаю вопросы. Настанет время проявить немного деликатности. Вы записываете все, что он говорит, вплоть до последнего слова, и он подписывает каждую страницу стенограммы ..."

Она была одета. Он никогда не знал молодую женщину, которая так мало заботилась бы о своей внешности: не наносила макияж, не расчесывала волосы, не следила за стилем. На ней были джинсы и бесформенный тяжелый свитер, и она подобрала с пола свой анорак. Он протянул ей блокнот и две шариковые ручки, и она убрала их в карман.

Он вышел из квартиры на десятом этаже квартала. Йорг Брандт страдал клаустрофобией, поэтому он не пытался воспользоваться лифтом. Каждое утро он рано покидал квартиру высоко в квартале, чтобы отправиться в дом детей Шульца. Каждое утро он оставлял позади себя своего дядю, который сидел в кресле у окна, и свою тетю, которая шарила по комнате в полумраке. Его дядя, весь день прикованный к креслу, и его тетя, страдавшая тяжелой и нелеченной катарактой, были единственными людьми, которых он знал много лет назад, которые приняли бы под своей крышей человека, обвиняемого в жестоком обращении с детьми, выселенного из дома и брошенного семьей.

Мучения от выхода из квартиры не закончились, когда Йорг Брандт добрался до заваленного мусором и выкрашенного краской коридора жилого дома. Он также страдал агорафобией. Он передвигался, опираясь на свою палку, как можно ближе к стенам многоквартирных домов. Иногда, если дети шли в школу, если они видели его, они насмехались над ним. Давным-давно он был директором школы и человеком, которого уважали как за доброту, так и за дисциплину. Это раннее утреннее время было самым ценным для него за день, когда он пробирался между многоквартирными домами к дому Шульца.

Он шел медленно и иногда останавливался, когда его охватывал липкий страх перед открытыми пространствами между блоками. Тогда он вставал, пот стекал по его сцепленным ногам; агонией была борьба за преодоление фобии. Это был ежедневный кошмар Йорга Брандта. Кошмар, возникший после наступления темноты вокруг многоэтажек Лихтенхагена, был воспоминанием о том, что он увидел, когда молодой человек, истекающий кровью, подошел к его двери и умолял о помощи. Вместе с кошмаром, каждый вечер, когда маленькая кровать раскладывалась в углу гостиной квартиры, приходили воспоминания о доносе и ударе камня, брошенного в него сзади ребенком, когда он уходил. Кролики были единственным миром, который знал Йорг Брандт.

Жилой комплекс Лихтенхаген был построен на равнинной местности между болотистой местностью на западе и автобаном Ан-дер-Штадт, соединяющим Росток с Варнемюнде. Передние фасады блоков были кирпичными с маленькими балконами, боковые - из невыразительного бетона, а задние были прорезаны маленькими окнами. Если бы не кролики семьи Шульц, он бы никогда, ни днем, ни ночью, не покинул квартиру. Хостел находился шестью этажами ниже квартиры его дяди и тети. Они были заперты на два дня в своей квартире, когда собрались толпы, чтобы выжечь иностранцев из общежития. Скинхеды и неонацисты, жители Лихтенхагена и соседи из квартала забросали его бензиновыми бомбами, чтобы изгнать иммигрантов. Они были заперты на два дня в квартире, которая была его убежищем.

У сломанного забора по периметру вокруг жилого комплекса была группа домов с небольшими садами. Йорг Брандт каждый день приходил в сад семьи Шульц, чтобы покормить кроликов их детей и отвлечься от воспоминаний о мальчике у его двери и о мужчинах, которые преследовали его. Он вычистил клетки кроликов, и за эти несколько минут он забыл кошмар своего доноса. Это были прекрасные кролики, черно-белые, тяжелые, с вислоухими. Он каждый день рассказывал кроликам одни и те же истории о Рерике и его доме, и о том, что он видел из верхнего окна.

Клаус Хоффманн наблюдал за дверью квартиры через закрытое окно своей машины и с нарастающей яростью кричал в свой мобильный телефон.

"... Тебе не нужно плакать, слезы не помогают. Ты говоришь им, чтобы они шли к черту сами. Я купил этот дом. Я заплатил 700 000 DMS за эту недвижимость... Мне похуй, что они говорят... Я купил дом добросовестно... Нет, ты послушай - посмотри, волнует ли меня, что умный мужчина приезжает из Штутгарта и утверждает, что его дедушка бежал из Вандлица в 1945 году, что у коммунистов не было законных полномочий экспроприировать право собственности на его дом. Я заплатил добросовестно, это мой дом..."

Семья была эвакуирована из Берлина, когда Красная Армия приблизилась к городу. Весной 1945 года был заперт дом, покинутый и захваченный партией, чтобы на тридцать восемь лет стать резиденцией высокопоставленного чиновника департамента экономического планирования. Когда Стена рухнула, чиновник предъявил документы на право собственности Клауса Хоффманна и продал собственность. Хоффман заплатил наличными. Было сказано, что два миллиона объектов недвижимости на Востоке были предметом исков о праве собственности со стороны внуков первоначальных жителей, и суды поддержали их постановлениями о реституции.

"Что вы имеете в виду, говоря, что у него есть документы? Что за дерьмовый суд в Берлине? Посмотрите, волнует ли меня "приказ о возмещении ущерба"... Все они были ублюдочными нацистами в Вандлице... Когда? Я вернусь, когда смогу, как можно скорее..."

Он отключил звонок, и послышался плач его жены. Он наблюдал за дверью жилого дома. Дом в Вандлице, за который он заплатил 700 000 динаров, был залогом для его бизнеса. Это был новый страх в таком районе, как Вандлиц, - большой автомобиль с номерами Wessi. Умные ублюдки из Франкфурта, Кельна и Гамбурга обыскивали улицы таких районов, как Вандлиц, в поисках домов бабушек и дедушек нацистов, и адвокаты пришли вместе с ними.

Он наблюдал за девушкой с красновато-медными волосами и за мужчиной, который швырнул его на скалы и в море.

Это было не задумываясь, но Джош вошел в старую привычку. Он был офицером, она была капралом. Перчатка пришлась впору. В машине он разговаривал с ней так, словно был офицером, объясняющим процедуру капралу.

"Мы идем длинным путем, мы не делаем ничего очевидного. Они потеряли нас, поэтому могут застолбить только те места, куда, по их мнению, мы придем. Они знают, что мы должны прийти за свидетелями. Ты понимаешь это, Трейси?"

"Да, "сэр"".

"Дерзость тут ни к чему".

"Нет,

"И ты можешь прекратить эту чертову чушь с обращением "сэр"..."

"Это потому, что ты напуган?"

"Это что...?"

"Что ты такой чертовски напыщенный".

Она улыбалась ему. Она прочитала его; он был напуган. Он не думал, что она была. Он подумал, что под озорством, за ухмылкой в ней сквозило возбуждение. Он хотел, чтобы с ним было то же самое.

"Можем ли мы начать снова?"

"Было бы хорошей идеей".

"Без "сэр" и без "капрал"?"

"Стреляй, Джош".

"Мы приглядываем за спинами и за боками. Эти ублюдки знают, что мы должны прийти именно туда."

"Я над этим много работал".

"Я веду переговоры..."

"Я был бы здесь, пришел бы сюда, был бы ты со мной или нет. Я бы заговорил сам."

"Я действительно думаю, что будет лучше, Трейси, если ты предоставишь говорить мне".

Она пожала плечами.

Поместье простиралось справа от них, а за поместьем проходила главная дорога, очевидный маршрут в Лихтенхаген. Джошу было трудно смириться с тем, что он не имеет значения, что его опыт не в счет, и что уличное ремесло всей жизни было для нее неважным. Он был напуган, он не знал, что они найдут. У него не было оружия, ни отвертки, ни молотка. Он чувствовал, правда об этом, такая кровавая, Боже Всемогущий, вовлеченность.

Он въехал в поместье... Конечно, они будут наблюдать. Он спланировал маршрут таким образом, чтобы, добравшись до Лихтенхагена, не ехать медленно и не высматривать нужный квартал, как это мог бы сделать любой незнакомец. Он не знал, каким будет этот человек, Брандт. Он мог быть враждебным, мог быть раболепным, мог сотрудничать. Он искал мужчину, или двух мужчин, сидящих в машине. За пределами квартала были припаркованы старые Ауди, Вольво и Рено, а также более старые трабанты и Вартбурги. Он искал машину с запотевшими стеклами, с двигателем, выпускающим выхлопные газы по спирали.

"Когда мы выйдем, действуй быстро, прямо".

"Вернемся к этому снова - да, "сэр"."

"Ради всего святого..."

"Послушай, я не твой чертов капрал".

Она вышла из машины и пошла прочь по направлению к темному переулку на углу квартала. Он не запер машину, посчитав разумным не делать этого. Он поспешил догнать ее в грязном, измазанном краской переулке. Именно там работали размазыватели граффити, и над гротескными лицами были нанесены лозунги. Nazis Raus. Stoppt Den Nazi-Terror. Внутренний сад на площади был завален потрепанной ветром бумагой. Джошу, а он знал Слау и дюжину казарменных городков, это казалось местом без надежды. Он догнал ее. Он взял ее за руку, как будто хотел подтолкнуть ее вперед, быстрее, через садовую площадь, но она стряхнула его руку. Он пошел к заднему входу, где хранились вонючие коммунальные мусорные баки. Там был коридор и лифт. Он указал на лестницу. После шести пролетов Джош остановился. Трейси прошла впереди него и ждала его на лестничной площадке. Он прошел мимо нее и остановился у двери. Он тяжело вздохнул, а затем забарабанил в дверь.

"Я говорю", - прошипел он Трейси.

Он огляделся вокруг. Он поискал обертки от жевательной резинки и небольшую кучку сигаретных окурков, затоптанных на бетонном полу перед дверью, оставленных мужчинами, которые наблюдали и ждали. Он услышал шуршание тапочек за дверью и поворот ключа. Дверь открылась. Он увидел маленькую женщину, согбенную от возраста, платье свободно болталось на ее теле под тяжелым шерстяным кардиганом. Он увидел непроницаемый блеск ее глаз. Он увидел за ее опущенным плечом старика, сгорбившегося в кресле у окна.

Джош мягко сказал: "Меня зовут Джош Мэнтл. Я приехал из Англии. Я пришел повидаться с Йоргом Брандтом..."

Маленькая женщина смотрела невидящим взглядом мимо него, сквозь него.

"Я пришел с молодой леди, которая желает встретиться с Йоргом Брандтом, вашим племянником".

"Его здесь нет, этого идиота здесь нет".

"Он скоро вернется?"

В голосе послышался свист, пробивающийся сквозь слизь. "Никто не хочет видеть этого идиота. Зачем ты приходишь к нему?"

Джош тихо сказал: "Это о том, что случилось давным-давно".

Голос, донесшийся со стула у окна, был полон презрения. "Его здесь нет, этот идиот каждое утро ходит кормить кроликов".

" Когда, сэр, он вернется? - спросил я.

"Возможно, ему час, возможно, меньше часа. Сколько времени требуется взрослому мужчине, чтобы покормить кроликов?"

"Можем мы подождать вашего племянника?"

Старик сидел у закопченного окна, в потертом кресле. Его жизнь инвалида вращалась бы вокруг того, что он видел из окна. Пожилая женщина ничего не видела.

Запах комнаты ударил в Джоша, и он задохнулся. "Мы подождем его снаружи. Мы не хотели бы вас беспокоить. Мы подождем у лифта..."

"Он не пользуется лифтом". В голосе старика послышалось насмешливое кудахтанье. "Этот идиот боится лифта. Идиот боится лестницы, но лестницы боится меньше, чем лифта. Этот идиот боится всего, кроме кроликов."

Джош прислонился к стене в коридоре. Он подумал о том, что сказал пастор. Женщина прошаркала от двери обратно в комнату. Пастор говорил о достоинстве и честности человека, приговоренного к тюремной камере. Трейси присела на корточки на грязный пол, спиной к стене.

"Ты в порядке?"

Она подняла на него глаза. "Конечно, я в порядке".

Они ждали.

Он парковал свою машину, когда начался выпуск местных новостей.

Альберт Перкинс незаметно вошел в пространство. Начался дождь, и, возможно, позже пойдет мокрый снег... Владельцы верфи выразили обеспокоенность по поводу ее будущей прибыльности...

Он сделал свои телефонные звонки. Его жена жаловалась, что мужчина, который ухаживал за садом, поднимает цены. Бэзил на ремонтной площадке пробормотал, что "Фулхэм" выиграл со счетом 2:0, по голу в каждом тайме... Мэр Ростока опасался, что необходимы дальнейшие сокращения среди городских служащих, которых и так сократили на треть от прежнего числа....

Он плотно позавтракал и поехал на юг по автобану из Росток-Зюд в это унылое и функциональное скопление офисов из обувных коробок. Дальше по дороге, за деревьями, была новая тюрьма. Старый забор остался вокруг офисов с обувными коробками. Административный центр Штази переместился сюда, поскольку Аугустебельштрассе стала слишком тесной... Два ограбления в скоростной железной дороге прошлой ночью на линии между Росток-Брамув и Эверсхагеном...

Рядом с ним припарковался автобус, и он увидел, как школьники выпрыгивают из автобуса и бегут, спасаясь от дождя... Пожилая пара, пастор на пенсии и его жена, ехавшие из Рерика по Висмарской дороге, столкнулись с грузовиком, оба погибли...

Он выключил свое радио.

Он последовал за школьниками к ближайшему из офисов по продаже обувных коробок. Архивы государственного управления Ростока хранились здесь на попечении федеральных властей. Он поспешил под проливным дождем к дверному проему. Он сказал охранникам, что он академик-исследователь из Великобритании и ему нужно найти хранителя архива. Его направили наверх, на третий этаж. Дети опередили его, болтая, как будто коробка из-под обуви была местом веселья. Он назвал свое имя секретарю на третьем этаже, и ему сказали, что куратор не будет доступен в течение нескольких минут. Не хотел бы он осмотреть музей, пока он ждет? Он присоединился к школьникам, столпившимся вокруг гида. Музей состоял всего из трех комнат, условно, но стены были плотно увешаны смонтированными и ксерокопированными документами Штази, а по периметру комнат стояли шкафы со стеклянными крышками, в которых было выставлено оборудование штази. "Продолжайте, сэр, " пробормотал Перкинс, - покажите маленьким попрошайкам, что все это значило".

Гид сказал школьникам: "Мы имеем дело с тем, что, по нашему мнению, является самым шокирующим случаем доносительства во времена Штази в Ростоке. Молодая женщина из партийной семьи, так что она была бы воспитана без религии, но она поступила студенткой теологии в колледж в городе. Она отправилась в колледж с явным намерением рассказать о других студентах, о преподавателях и пасторах, об их семьях. Ей дали кодовое имя Гизела. В течение 1980-х годов она передала более трех тысяч страниц отчетов своему куратору из Штази. Предательство было ради денег. Штази платила ей пятьсот восточных марок каждый месяц, почти столько же, сколько квалифицированному рабочему на верфи "Нептун", а после окончания учебы ей платила Церковь. Она была самоотверженной, движимой исключительно жадностью, и из-за ее скупости многих отправили в тюрьму. Но после 1990 года, после того, как ее действия были раскрыты, федеральное правительство решило, что эти люди не были преступниками, и мы не были уполномочены разглашать даже ее имя. Она все еще живет в Ростоке..."

Гид двинулся дальше. Классный руководитель, серьезная молодая женщина с волосами, небрежно собранными в конский хвост, проводила школьников в соседнюю комнату. Некоторые писали пространные заметки, некоторые просто набрасывали заголовки, а один смотрел в окно с откровенной скукой. Она была симпатичной девушкой, высокой и спортивной, с надменным лицом. Перкинс был рядом с ней и увидел, что лист в ее блокноте был пуст.

Офис Штази в Ростоке был крупнейшим Безирксвальтунгом в старой ГДР. Из-за протяженности государственной границы на Балтийском побережье многие пытались сбежать в международные морские пути. Им было чрезвычайно трудно получить доступ к надлежащим лодкам, большинство выходило в воду ночью на плотах, которые они сделали, или на детских надувных шезлонгах. В своих поисках свободы они заплатили высокую цену. Нам известно по меньшей мере о семидесяти семи людях, которые утонули при попытке спастись от притеснений РДР. Их тела были выброшены на эти берега, на берега Федеративной Республики, на датские пляжи. Мы считаем, что было гораздо больше тех, чьи тела так и не были найдены. Утонуло больше людей, многие из них молодые, некоторые из них такие же молодые, как вы, чем было расстреляно на Стене в Берлине или за ограждениями на границе с внутренней Германией. Ваше поколение должно помнить их мужество - они были свидетелями банкротства государства и его слуг из штази..."

"Доктор Перкинс...?"

"Это я".

"Я куратор, режиссер. Я понимаю, что вы из Англии и заинтересованы в исследованиях..

Он стоял, прислонившись к стене. Трейси, на полу, сидела близко к его ногам. Он услышал пронзительный голос дяди через открытую дверь: "Он идет, этот идиот возвращается с кормления своих кроликов".

Джош начал отходить от стены. В уме он отрепетировал вопросы. Он услышал скрип открываемого окна. Налетевший ветер подхватил газету со стола и унес ее через открытую дверь, пока она не намоталась на ногу Джоша. Он услышал крик.

"Брандт, здесь люди, которые хотят тебя увидеть. Поторопись, идиот."

Он услышал сдавленный смех из-за открытой двери. Джош думал, что только старики знают, как быть по-настоящему жестокими.

Трейси подняла на него глаза. "Что нам делать?"

Клаус Хоффманн услышал крик.

Он нажал кнопку, чтобы открыть запотевшее стекло на передней пассажирской двери. Он наклонился вперед и увидел напряженное, ухмыляющееся лицо в высоком окне. Он посмотрел в зеркало. Мужчина подошел к своей машине, нерешительный, прижимаясь к стенам квартала, как будто они были в безопасности, полагаясь на поддержку палки. Это было то, за чем он пришел. Он видел страдания мужчины, когда тот изо всех сил пытался пересечь пустую дорогу. Они бы зашли с задней стороны. Это было то, чего ждал Клаус Хоффманн. Он почувствовал, как к горлу подступает желчь.

"Что нам делать? Ну, мы не ведем его туда, мы не разговариваем с ним в присутствии этого злобного ублюдка. Пойди и встреться с ним, отведи его куда-нибудь. У тебя есть идея получше?"

Он услышал далеко внизу стук открывающихся дверей лифта.

Она пожала плечами. "Все в порядке".

Он услышал грохот закрывающихся дверей. Звук эхом донесся до него. Джош повел меня вниз по лестничным пролетам, перепрыгивая через два за раз. Стратегия заключалась в том, чтобы действовать осторожно, не торопясь с беднягой, потому что он был болен. Они были на третьем пролете от земли, когда лифт проехал мимо них. Он думал, что Брандт уже успел бы совершить три рейса. Он пробежал последние пролеты и ворвался в коридор первого этажа. Лифт застонал высоко над ним. Страх охватил его. Он выглянул через двери на дорогу и увидел спину мужчины, когда тот подходил к своей машине. Окна автомобиля запотели, а двигатель выбрасывал выхлопные газы. Мужчина повернулся и оперся локтями о крышу машины. Боже Всемогущий. Джош узнал человека, которого он столкнул на камни.

Он посмотрел на двери лифта и выше, на номера этажей. Зажегся свет на седьмом этаже, затем на восьмом. Он не сказал ей, не пытался. Ощущение, дезорганизованное в его уме, было катастрофическим. Женщина с сумками для покупок раздраженно нажимала на кнопку вызова лифта.

Он пронесся мимо Трейси и бросился к лестнице. Он оплатил первый рейс. Она шла за ним. Он тяжело дышал. На площадке седьмого этажа, пробегая мимо дверей лифта, он увидел, как свет скользнул с десятого этажа на одиннадцатый. Его ноги налились свинцом. Она легко шла за ним. Свет погас с одиннадцатого, последний свет был для крыши. Он упал. Его ноги соскользнули назад и задели край ступеньки, зацепившись за кость голени. Боль пронзила тело Джоша, и он с трудом преодолел последний лестничный пролет. Дверь лифта была открыта, лифт пуст. Дверь низкого навеса, в котором находились шахта лифта и лестничный колодец, свободно висела и хлопала на ветру.

Джош, тяжело дыша, ступил на крышу квартала и увидел Йорга Брандта на крыше, вдали от навеса. Он стоял так, словно его высадили на покрытый лужами асфальт.

Он увидел ужас на его лице.

Его пальто развевалось на ветру, и сила ветра, казалось, оттаскивала его все дальше от Джоша. Брандт попятился назад, как будто контроль над его ногами был потерян.

На краю крыши не было ни перил, ни стены. Джош увидел за спиной этого человека город Варнемюнде, спланированный так, как можно было бы сделать макет: верфи, пляж, море, простиравшееся до самого облачного горизонта. Мужчина уронил свою палку, как будто рука, которая ее держала, была безжизненной.

Джош оттолкнулся от двери. Он подумал, что Трейси стоит у него за спиной, и двинулся вперед.

"Вам нечего меня бояться, герр Брандт. Я пришел, чтобы помочь тебе..."

Мужчина, который был школьным учителем, отступил на шаг назад.

"Пожалуйста, герр Брандт, просто подойдите ко мне. Если ты не можешь подойти ко мне, просто сядь, позволь мне связаться с тобой. Пожалуйста... Они не могут добраться до вас, герр Брандт. Когда ты со мной, они не смогут причинить тебе вреда, я обещаю."

Человек, которого обвинили в педофилии, дрогнул и отшатнулся назад.

Джош прокричал сквозь ветер: "Я пришел, герр Брандт, чтобы освободить вас от них. У них нет власти над тобой. Их способность причинять боль исчезла, поверьте мне."

Человек, которого отвергла его семья, выселили, уничтожили, был на краю асфальтовой крыши.

"Они закончили, герр Брандт. Они ушли, они - история."

Голос Джоша затих. Он увидел, как медленная улыбка появилась на лице мужчины, как будто после потрясения был обретен последний покой. Джош присел на корточки, и у него больше не было слов. Улыбка была спокойной. Джош хотел закрыть глаза и не смог.

Мужчина, Йорг Брандт, обернулся. Это было так быстро, в два шага, когда он сошел с крыши квартала.

Джош уставился на то место, где только что был Брандт. Крика не было. Он задрожал и пожалел, что не может заплакать. Трейси прошла мимо него туда, где лежала палка, и сильно пнула ее, так что она покатилась и закачалась у самого края крыши.

Она повернулась к нему лицом. "Ты собираешься оставаться здесь весь день или собираешься смениться?"

Он чувствовал себя таким маленьким, таким слабым и таким неудачником. Он хотел ее утешения.

"Я не смог дозвониться до него..."

Трейси сказала жестоко: "Ты бы никогда не смогла до него дозвониться. Он бы никогда не позволил тебе. Этот ублюдок был слишком желтым, чтобы позволить тебе добраться до него."

Она ушла. Когда они достигли первого этажа, она не колебалась. Она пошла не для того, чтобы посмотреть на тело или присоединиться к небольшой кучке собравшейся толпы. Он смотрел, как отъезжает машина с запотевшими стеклами. Они вышли на задний двор, во внутренний сад площади.

Она сказала, не глядя на него: "Ты не должен винить себя. Это он во всем виноват. Он был трусом."

Его кулак сжался. Он мог бы ударить ее. Они дошли до машины, и он бросил ей ключи от машины. Они уже были на дороге, когда мимо них с воем сирены проехала машина скорой помощи.

У него была секция, и у него было название.

Даже по стандартам Альберта Перкинса, специалиста по качеству, потребовалась тяжелая фланелевая чушь, чтобы заинтересовать куратора архива - исследовательского подразделения по международным вопросам, финансируемого Кембриджским колледжем, центром передового опыта, признанием того, что архив Ростока в Думмерсторфвальдеке был самым полезным за всю бывшую РДР. У него был отдел, который занимался съемками с камер наблюдения, и теперь называется имя бывшего подполковника, который возглавлял отдел в конце 1980-х годов. Он оставил записку с благодарностью на столе, который они ему предложили, для куратора. Он ускользнул по коридору. Экскурсия школьников продолжилась. Он увидел серьезного учителя и подростков, которые делали заметки, и одну девушку, которая не пыталась скрыть свою незаинтересованность.

"Те, кто сотрудничал со Штази, создали великую ложь. Эти слабые и управляемые люди сейчас лгут, что отказать штази было невозможно. Они пытаются объяснить свое предательство друзей и семьи распространением лжи. Было достаточно тех, кто отказался уничтожить ложь. В Германии никогда больше не должно быть достаточно, чтобы мужчина или женщина утверждали, что он или она просто выполняли приказы ..."

Она подошла к двери. Она уже разложила на кровати выстиранный и выглаженный комплект своей дочери.

Кристина лежала на кровати в своем теннисном костюме. В ушах у нее были телефоны от ее стереосистемы.

"Ты отдыхаешь..

"Пытаюсь".

"Какой у тебя был день?"

"Скучно".

"Что было скучным?"

"Это было обязательно, из-за нового учителя. Нам пришлось пойти в Даммерсторф-Вальдек, в скучный музей."

"Какой музей?"

"Музей Штази. Новый учитель из Гамбурга. Она говорит, что мы должны знать о прошлом. Прошлое скучно. Я пропустил тренировку по теннису. Прошлое ушло, зачем нам знать прошлое?"

"Что вам сказали о Штази?"

"Нам рассказали, что они сделали. Это было скучно, это не имеет отношения к сегодняшнему дню. Я не виноват в том, что случилось раньше. Это не имеет ко мне никакого отношения. У меня нет никакой вины. Новый учитель спросил нас, был ли кто-нибудь из наших родителей жертвами штази."

"Что ты ей сказала, Кристина?"

"Этого я не знал. Что я никогда не слышал, чтобы ты или папа говорили о Штази. Человек, который водил нас по музею, сказал, что штази задохнулась под бумагой, которую они изготовили. Они тратили все свое время на написание отчетов, поэтому у них не было времени читать свои отчеты, все, что они делали, это писали их. Вот почему они не знали о приближении революции, пока не стало слишком поздно. Они показались мне глупыми и скучными. Мама... Мне нужно отдохнуть."

Его машина забрала его от ворот Кремля.

Министр сообщил на заседании кабинета министров, что вооруженным силам не хватает средств в размере ста триллионов рублей - Петр Рыков назвал ему цифру и произвел для своего министра обменный расчет - двадцать миллиардов американских долларов. Министр сказал политикам, что минимум 100 000 военнослужащих живут в нечеловеческих условиях нищеты - Петр Рыков предоставил ему статистику и тот факт, что солдаты продавали свое снаряжение на черном рынке, чтобы не умереть с голоду.

Он всегда сидел на переднем пассажирском сиденье, рядом с водителем.

Он бы доверил своему водителю свою жизнь, свои секреты, свое будущее. Он цеплялся за своего водителя, потому что седой пожилой мужчина, давно вышедший на пенсию, был настоящим другом во время второй командировки в Афганистан, во время службы в Германии и в течение многих лет в Сибирском военном округе. Он привез его в Москву. Петр Рыков всегда делился своими сокровенными мыслями, откровенностями со своим стоическим тихим водителем. "Либо это финансирование, либо это мятежи..

На лбу его водителя медленно проступила морщинка.

"Либо средства будут предоставлены, либо Армия распадется..

Водитель перевел взгляд с мокрой, обледенелой дороги впереди на свое зеркало.

"Мы не можем и не будем мириться с уничтожением Армии".

Это был четвертый раз, когда водитель проверял зеркало заднего вида, и в ответ он замедлился на километр, затем на километр увеличил скорость и повторил процесс.

"Без силы армии, если Армия кастрирована, тогда рушится Родина".

Водитель без предупреждения свернул с главного шоссе и свернул на боковую улицу, наполовину заполненную прилавками овощного рынка, разбросав мужчин и женщин.

"Либо они предоставят финансирование, либо Армия, чтобы спасти себя, должна предпринять решительные действия..

Водитель выехал с боковой улицы и выехал на двухполосную дорогу. Его глаза снова метнулись к зеркалу, и он нахмурился еще сильнее.

"Есть деньги для политиков и для их выборов, есть деньги для взяточничества и коррупции, есть деньги для схем завоевания голосов, чтобы держать свиней у кормушки ..."

Машина поползла. Петр Рыков взглянул на своего водителя и, наконец, заметил беспокойство. Он развернулся на своем сиденье, туго затянув ремень, и увидел машину, которая следовала за ними. Двое мужчин в передней части машины, мужчина сзади.

"Как долго?"

Водитель мрачно сказал: "Все путешествие".

"Всю дорогу?"

"Быстро, когда мы идем быстро, медленно, когда мы медлительны".

"Не раньше, чем сегодня?"

"Я бы сказал вам, полковник".

"Кто они такие, эти дерьмовые ублюдки?"

Он рассматривал своего водителя как кладезь информации. Его водитель каждый день сидел в учебном центре, как он много раз шутил, на автостоянках министерства или Кремля, иностранных посольств или главных военных казарм города, разговаривая с другими водителями. Это были люди, которые знали пульс и движение Москвы. Они были людьми, которые первыми распознали изменчивые движения власти.

"Они ничего не меняют, кроме названия. Это новое название, но по-старому. Когда КГБ хочет запугать, тогда оно подъезжает вплотную. Это позволяет вам видеть их, усиливает беспокойство, дает вам знать, что они близко, и просто ждать окончательного заказа."

"У тебя нет сомнений?"

"Они хотят, чтобы их увидели".

Он просунул руку между ног и нажал комбинацию цифр на замке своего портфеля. Он достал свой служебный пистолет из портфеля и проверил магазин и предохранитель. Он засунул его за пояс, холодный металл коснулся его кожи.

"Остановись".

Его водитель затормозил. Черная машина с тремя мужчинами внутри остановилась в дюжине шагов позади них.

"Отстраняйся".

Они отъехали от бордюра. Черная машина с тремя мужчинами внутри следовала за ними.

"Что мне делать, друг?"

"Это то, что ты уже сделал. Ты наплодил врагов."

Страх рассеялся в сознании Петра Рыкова. Это был страх, который он познал, когда ходил по деревням Афганистана, когда он был на уличных рынках Джелалабада и Герата, когда угроза всегда была позади него.

"Я защищен".

Водитель невесело улыбнулся. "В России на протяжении всего этого столетия, полковник, люди верили, что они защищены".

"Я нахожусь под защитой министра".

"Министра нет в Кремле, полковник. Они в Кремле."

"Они могут щелкать сами".

"Это предупреждение. Они будут следить за тем, как вы реагируете на предупреждение."

Они добрались до квартиры. Квартира находилась в старом здании на широкой улице. Он постоял мгновение на тротуаре, и черная машина ускорилась прочь. Никто из троих мужчин не взглянул, когда они проходили мимо. Он сказал своему водителю, в какое время его следует забрать после обеда. Он был один и беззащитен.

"Я бы никогда не поверил в это с твоей стороны, Флегма - тебе присуща неуверенность в себе".

Они пообедали в кабинете судьи. Слуга прислуживал за столом. Гостей нет, только судья и флеминг из German Desk.

"Это не то положение дел, которое мне нравится, Бики".

"Должен ли я снова расстелить полотенце на плече, или пришло время для откровенностей?" Это из-за того дела, молодой женщины и головореза из Штази?"

В старые добрые времена, оплакиваемые старые времена, которые ушли, к кофе был бы бренди. Его больше нет. Флеминг снова наполнил свой стакан газированной водой.

"Сколько у тебя времени?"

" Не более десяти минут. Швырни это в меня."

Флеминг сказал: "Это необычно, определенно за пределами моего опыта. Мы не контролируем ситуацию, но от этого зависит то, что мы считаем важной политикой - и все же мы вынуждены наблюдать. У наших союзников, немцев, политика в равной степени поставлена на карту, и они тоже не контролируют ситуацию. Наши две политики противоречат друг другу. Мы как два командира, каждый на своей высоте, смотрящие вниз, в долину. Эта долина, на которую мы соответственно смотрим, когда-то была зоной противостояния сверхдержав - не больше. Долина, поле битвы нашей политики, которая конфликт - это город Росток и небольшие общины вокруг Ростока. Это небольшой провинциальный город, удручающе унылый. В той долине наши соответствующие ударные части - не смейтесь - сражаются не на жизнь, а на смерть. На их стороне гауптман Краузе и любые союзники, которых он сможет собрать. На нашей стороне полный провал мужчины и младшего сержанта, молодой женщины. Любой из нас, находясь на возвышенности над долиной, может отказаться от политики, которой мы стремимся достичь, но ни один из нас не может вмешаться. Это как если бы долина была покрыта туманом войны. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным в чем-то, что важно для меня. Я предполагаю, что мой коллега в Кельне чувствует себя точно так же. Мы должны дождаться, когда этот туман рассеется, чтобы увидеть, кто удерживает долину, кто несет потери. Рад снять груз с моей души, Бики, спасибо. Для меня это уникальный опыт - чувствовать себя таким беспомощным. Тебе лучше вернуться в этот чертов зал суда."

Глава двенадцатая

...Потому что он был трусом..

Он пошел дальше. Джош Мэнтл никогда в своей жизни не бил женщину. Он шел быстро, пытаясь оставить ее позади себя. Он пожалел, что не ударил ее. Если бы он обернулся и посмотрел назад, то больше не увидел бы низких зданий Варнемюнде, волнореза, уходящего в воду, и приземистого маяка.

"Джош, ты ведешь себя нелепо. Это была не твоя вина. Он не мог этого вынести, он был трусом..

В верхней части пляжа, за примятой травой дюн, росли низкие кустарниковые деревья. Он шел вдоль последних полос зимнего серо-коричневого льда, рядом с серо-зеленым морем, которое подходило с белыми крапинками к линии льда. Его голова была опущена, подбородок на груди. Иногда он закрывал глаза, крепко их зажмуривал, но он не мог потерять образ этого человека или избежать ужаса перед Йоргом Брандтом.

"Джош, ты можешь остановиться, ты можешь выслушать... Ты винишь не себя, ты винишь его. Он был трусом."

Он видел только ужас этого человека, а не то последнее мгновение покоя на его лице.

Если бы не раздражающий голос позади, Джош был один.

Он искал уединения. Он был, всегда был, сам по себе. Он был сам по себе, когда они привезли его из школы в Пенанге домой, в вонючую жару, сырость, кишащий насекомыми дом, и его отец сидел с бутылкой виски и рассказывал ему, что "гребаные узкоглазые" застрелили его мать, а затем оставили его одного и пошли с остальными громить китайский квартал. Свой человек в казарменных школах и в колледже для учеников, один в поезде с маленьким чемоданом, один в классах и в общежитии. Он был, навсегда, одинок. Он был сам по себе, один, на должностях в I корпусе...

За исключением одного раза, когда он последовал за своим капитаном, а гватемалец погиб, и он пошел на компромисс. и в отделе специальных расследований, один в столовой в Тидворте, когда он потребовал, чтобы вора привлекли к ответственности и заклеймили; один в баре столовой через полчаса после того, как ему предложили бесплатную выпивку, чтобы проводить его в путь, после того, как заместитель начальника произнес речь, небрежно, и бросил дешевые дорожные часы ему на колени. Его собственный человек на улицах, один...

За исключением встречи с Либби и женитьбы на Либби, и лучше бы он был сам по себе, один, потому что ее забрали у него, и боль от этого была его крестом.

Каждый кризис, который приходил в жизнь Джоша Мэнтла, был для него посланием: лучше быть самим собой, лучше быть одному.

"Ты собираешься остановиться? Я ничего не могу поделать, если он был чертовым трусом."

Он расхаживал по пляжу, впереди было пусто, потому что он жаждал побыть один. Если бы он был один, если бы она не стояла у него за спиной, если бы не было свидетеля, если бы была только компания песка и моря, серо-черных облаков и ветра, тогда он упал бы на колени. Он бы поговорил со своей Либби, рассказал бы ей все...

"Посмотри на меня. Посмотри, черт возьми."

Он остановился.

"Ну же, посмотри на меня".

Он не преклонил колен.

"Сделай это, Джош, повернись. Посмотри."

Он не знал, как ему сбежать от нее. Он полтора часа гулял по пляжу, огибая мысы, и она выследила его. Он не мог убежать от нее. Джош повернулся, как будто она держала его.

Ее пальто было дальше всего сзади, отброшенное линией льда, пятнышко. Он увидел ее свитер, оставленный на песке и лежащий поперек дорожки их следов. Ее блузку и лифчик подхватило ветром и унесло в сторону дюнной травы. Ее туфли и носки были брошены позади нее.

Она запрыгала на одной ноге, сбросила джинсы. Он повернулся, как она и предполагала. Она сбросила с себя джинсы, обнажив белую кожу плеча. На ней были только трусики. Ее ноги были немного расставлены, и она стояла вызывающе, положив пальцы на бедра, опираясь на пояс своих трусиков. Она бросила ему вызов. Она бы совсем разделась, если бы он не пришел к ней, как она ему приказала. Он не мог отвернуться. Шторм, налетевший с моря, взъерошил одежду, разбросанную позади нее, схватил ее за волосы и ударил по ее наготе. На нем были, прижатые к груди, жилет, рубашка, пуловер, куртка и его верхняя одежда, и Джош все еще дрожал. Она не дрогнула от холодного ветра.

"Приди... Иди сюда, Джош."

Он начал приближаться к ней. Она стояла на пляже, такая неподвижная. Его глаза не отрывались от нее. Его глаза блуждали по наготе ее тела. Он расстегнул молнию на своем пальто, снял его с груди и плеч. Он видел каждую линию на ее коже, каждое пятнышко, изъян и родинку. Она протянула к нему руки. Он увидел растрепавшиеся волосы в подмышечных впадинах ее рук. Он закатал рукава своего пальто поверх ее рук, встал перед ней и застегнул молнию, а затем застегнул пальто поверх молнии. Он прошел по следам их ног на песке, поднял ее брюки, затем туфли и носки. Он стряхнул песок с ее лифчика и блузки, со свитера и пальто.

Он бросил одежду к ее ногам. "Одевайся".

"Я оденусь, когда ты выбросишь это из головы, Джош".

Он посмотрел ей в лицо. Он хотел обнять ее и согреть. На ее лице не было презрения, только невинность.

"Никогда, никогда больше не называй мужчину трусом. Ты называешь мужчину трусом и раздеваешь его догола. Назвать человека трусом - значит вынести о нем суждение. Это худший из проявлений высокомерия - считать себя вправе называть человека трусом. Он был бы мокрым после моря, в пятнах крови, он был бы в тени, бессвязный, но вы говорите, что человек, который захлопнул перед ним дверь, был трусом. Твой Ханс был чертовой проблемой. Мы все делаем это, каждый день, я делаю это, вы, каждый, мы переходим улицу, чтобы избежать проблемы. Йорг Брандт страдал, у него не было воспоминаний о любви, которые были у тебя, но ты называешь его трусом."

"Должен был остаться дома, не так ли?"

"Просто одевайся".

"Не надо, блядь, читать мне нотации".

"Я отошел от тебя, потому что иначе я бы тебя ударил".

Она сорвала с него пальто. Она склонилась над собственной одеждой. "Ваша жена, когда она ушла от вас, вы ударили ее?"

Он раскачивался.

"Когда она ушла от вас, вы читали ей нотации?"

Он сцепил руки вместе, чтобы они не были свободны, чтобы ударить ее.

Джош сказал: "Увидимся у машины. Тебе следует одеться." Он пошел назад, прочь, вдоль пляжа.

Альберт Перкинс шел по Кропелинерштрассе в поисках бывшего подполковника. Он был внутри старых городских стен. Улица была пешеходной зоной в центре Ростока. Ему казалось, что на Кропелинерштрассе царит атмосфера процветания: новая краска, новые витрины, новые тротуары, но он знал, что процветание было миражом, потому что внутри магазинов было пусто. Женщины выстраивались в очередь, чтобы их обслужили у прилавков с фруктами и овощами, а дети бездельничали у точек быстрого питания, но бутики, хозяйственные магазины и магазины по продаже предметов интерьера были пусты. У хорошо укомплектованной витрины магазина фотоаппаратов стояли люди, но внутри магазина было пусто. Он посмотрел в окно, мимо полок с камерами, объективами, штативами, биноклями и сумками, и увидел мужчину средних лет и девушку, которые сидели вялые и мало занятые.

Он толкнул дверь.

Приветственная улыбка осветила лицо мужчины. Он был клиентом, событием. Девушка выпрямилась. Альберт Перкинс побрел в дальний конец магазина, и мужчина, как и следовало ожидать, последовал за ним. Он увел мужчину за пределы слышимости девушки. Были времена, когда Альберт Перкинс лгал с лучшими из них, и времена, когда он отбрасывал неправду ради откровенности.

"Добрый день. Я занятой человек, и я уверен, что вы хотели бы быть занятым человеком... Вы были оберстлейтенантом, возглавлявшим Главное управление, ответственным за скрытую съемку. Я пришел как трейдер. Если у вас есть то, что я хочу, тогда я заплачу за это. Жизнь, как я всегда говорю, - это рыночная площадь. Вам не нужно мое имя, и вам не нужно знать организацию, которую я представляю, и если товар удовлетворительный, то я плачу за конфиденциальность. На Август-Бебельштрассе был гауптман Краузе. Женой гауптмана Краузе была Ева, и очаровательная Ева пользовалась благосклонностью советского офицера, майора Рыкова. Чиновник Митарбайтер, переполненный своим идеологическим долгом, сообщил об этих занятиях искусством совокупления куратору. Постельные игры были сняты. Теперь, если я не хочу разочаровываться, а вы должны получить оплату, эти ifim будут сохранены. Я хочу купить фильмы о совокуплении Евы Краузе с майором Рыковым."

Мужчина, бывший подполковник, усмехнулся. Веселье исказило его лицо. "Сегодня люди хотят только того, что является новым. Я мог бы заполнить свои полки камерами, объективами, произведенными в старой ГДР, и люди будут проходить мимо них. Они требуют только то, что является новым, за что они не могут позволить себе заплатить."

"Никаких денежных переводов, никаких дорожных чеков, банкнот в руках - если у вас есть фильм, который я хочу купить".

Мужчина махнул девушке, пусть присмотрит за магазином. Она вряд ли была растоптана давкой. У него были ключи на цепочке, и он прошел туда, где товар был сложен в коробки. Альберт Перкинс был рад видеть количество распакованных коробок, так же как он был рад видеть количество камер и объективов на полках. Он думал, что бухгалтерские книги станут отличным чтением. Мужчина отпер обитую сталью дверь в задней части магазина. Он повел Альберта Перкинса вниз по мрачным старым каменным ступеням.

Подвал был маленьким святилищем, посвященным прошлому. Настоящее и будущее находились на уровне улицы, где были выставлены японские камеры и объективы, и были защищены двумя парами дверей с двойным замком и плохо освещенной каменной лестницей. Были привезены тяжелые доски, старое дерево, которые использовались в качестве подпорок между полом и потолком, и Альберт Перкинс подумал, что подвал, должно быть, когда-то служил убежищем от бомбежек. На квадрате хорошего ковра стояло хорошее кресло. Мужчина жестом показал, что ему следует сесть. Перед креслом стоял телевизор с большим экраном, а под телевизором находился видеоплеер. Он сел. Мужчина проигнорировал полку с видеокассетами, встал на колени перед настенным сейфом и использовал свое тело, чтобы Перкинс не увидел используемую им комбинацию. Экспонаты для святыни стояли на полке за телевизором, и на каждом была надпись, как будто прайд все еще жил.

Там была камера размером со спичечный коробок, которую "серая мышь" использовала бы для фотографирования документов; атташе-кейс, и требовался наметанный глаз Альберта Перкинса, чтобы разглядеть отверстие от булавочной головки на его торце; сумка-холодильник, и он увидел яркость объектива, установленного там, где должна была быть шпилька для удерживающего ремня, подходящая для летнего пляжа; магнитофоны для аудионаблюдения; микрофоны размером с пуговицу, которые мужчина мог носить на груди; длинные направленные микрофоны для определения расстояния; кусок бревна, кора которого отслаивалась от высушенного -вышел из возраста, и он нахмурился, потому что мог не видно объектива; электрические розетки для гостиничных номеров, в которых может быть спрятан микрофон или камера... Дверь сейфа была закрыта. Мужчина достал три видеокассеты.

Он быстро сказал: "Не могли бы вы, пожалуйста, мой друг, встать".

Альберт Перкинс встал. Мужчина подошел к нему сзади и быстро, со знанием дела, обыскал его. Мужчина постучал ладонями по воротнику, груди, предплечьям, талии, паху и лодыжкам. Альберт Перкинс никогда не носил огнестрельного оружия. Огнестрельное оружие было для ковбоев в Ирландии. Это был хороший поиск, профессиональный.

Мужчина сказал: "Пожалуйста, садитесь".

В кассетный проигрыватель было вставлено видео. Телевизор был включен.

Монохромный... Тесная спальня, заполненная шириной кровати и углом, достаточно широким, чтобы были видны обои над кроватью. Она была симпатичной женщиной. Агония и экстаз на ее лице. У нее было сильное тело.

Перкинс наблюдал. Тепло прошло через него.

"Пятьдесят тысяч DMS..."

" Пятнадцать тысяч."

Она лежала на спине. Четкий фокус. Он был на ней. Ее колени высоко и плотно прижаты к его бедрам. Его руки на ее плечах, и его спина выгнулась.

"Сорок пять тысяч DMS".

" Максимум двадцать."

Она извивалась под ним, она подняла свои лодыжки и сомкнула их вокруг него. Это был не тот секс, который он знал, который Хелен позволяла на его день рождения или на свой день рождения, или на их годовщину, или когда, редко, она выпивала слишком много. Она окатила его. "Сорок тысяч DMS, это окончательно".

"Двадцать пять тысяч - это то, на чем я заканчиваю".

Он увидел лицо Рыкова. Его рот был открыт, как будто он задыхался. Он лежал на спине. Она скакала на нем, взбрыкивала на нем, как будто он был бычком, и ее груди подпрыгивали, и она, казалось, вопила от буйного удовольствия до потолка.

"Тридцать пять тысяч DMS, и это мой абсолютно окончательный ..."

"Я сказал, что закончил на двадцати пяти тысячах".

"Вы посмотрели пять минут, это трехчасовая запись, и есть еще две кассеты..

" Двадцать пять тысяч наличными."

Его глаза не отрывались от экрана. Он задавался вопросом, оставался ли старый ублюдок дома в тот день, когда подполковник пришел устанавливать камеру, или он просто оставил ключи под ковриком. Она села напротив него и погладила волоски на его животе и груди, а он обхватил ладонями ее груди. Между ними не было застенчивости, и старый ублюдок сказал, что это не любовь.

"Тридцать тысяч DMS, это абсолютно окончательный ..."

"Двадцать пять тысяч - обидно идти на банкротство, когда ты так усердно работал, чтобы построить свой бизнес".

Она ушла от него. Он был вялым. Она вытерла салфеткой между ног. Они не поцеловались. Они быстро оделись, как будто ему нужно было вернуться к командованию ракетно-радиолокационным подразделением, а она направлялась в свой офис, или на встречу, или забирать ребенка у няни. Зал опустел, и фильм закончился. " Двадцать пять тысяч долларов наличными."

"Двадцать пять тысяч наличными за три кассеты, договорились".

Альберт Перкинс стоял на улице. Позади него мужчина опустил жалюзи, закрыв витрину непроданными японскими фотоаппаратами.

После духоты подвала на него опустился вечерний холод. Для мужчины всегда было ошибкой вторгаться на запретную территорию, размышлял он, но Альберт Перкинс никогда не переставал удивляться тому, сколько мужчин подвергали опасности свое будущее в потном совокуплении.

Он пробормотал: "Возможно, в то время это было хорошо, полковник Рыков, возможно, было блестяще, но вы когда-нибудь задумывались о том, что можете пожалеть об этом. А ты?"

Он вышел из своей квартиры ранним вечером, чтобы вернуться за свой рабочий стол в министерстве. Его жена Ирма наблюдала, как он менялся. Петр Рыков твердым шагом пересек тротуар, и водитель поспешил выйти из машины, чтобы открыть ему дверцу. Его жена наблюдала, как он достал из гардероба лучшую, недавно приобретенную форму и переоделся в нее, и она не спросила его, почему в тот вечер он решил надеть свою лучшую форму и почему вернулся за свой рабочий стол. Он остановился у открытой двери. Его министр покинул бы здание, а помощники и клерки - внешние офисы. Для Петра Рыкова это был акт необходимого неповиновения. Дальше по дороге, с запотевшими стеклами, стояла неподвижная черная машина. Для Петра Рыкова было важно, чтобы он не поверил, что его запугали.

Она резко затормозила у пансиона. Он не произнес ни слова за все время, пока она ехала обратно в Росток.

Она повернулась к нему. "Ладно, тебе чертовски хочется дуться, но сделай это сам. Отвали."

Он посмотрел в ее лицо, искаженное и уродливое. Джош сказал медленно и обдуманно: "Я нахожу это нелегким, но я скажу это, потому что это должно быть сказано. Сегодня ты была более жестокой и порочной, чем любая женщина, которую я когда-либо знал. Кроме того, ты можешь быть более нежной и заботливой, включая мою жену, чем любая женщина, которую я когда-либо знал. Трейси, я не понимаю глубины шрама..."

Она холодно сказала: "Я потеряла мальчика, которого любила. Разве этого недостаточно для вас, "сэр"?"

"Нет, недостаточно".

Она выплюнула: "Его убили".

"Недостаточно. Люди справляются, им больно, но они живут с этим."

"Чего ты хочешь?"

"Я хочу правду. Я хочу знать правду, чтобы я мог помочь тебе избавиться от этой порочности и жестокости, прежде чем это уничтожит очень ценного человека - тебя, Трейси."

"Любить парня, которого убили, этого недостаточно, чтобы оставить шрам?"

Он покачал головой. Поток машин проезжал мимо них. "Нет, извините, недостаточно".

"Если бы я сказала тебе, что у меня будет его ребенок, ребенок Ханса ... Что это было, когда я любила его ранним утром перед тем, как мы отправились в Росток, и я ничего не использовала, когда ему понадобилось все мужество, которое я могла ему дать... Если бы я сказала вам, что через два месяца после его убийства я обнаружила, что ношу его ребенка, что я поехала в одно место в Кройцберге, всего лишь стенографисткой, поэтому не могла позволить себе клинику, и сделала аборт, и что дочери Ганса сейчас было бы девять лет, что не проходит и дня, чтобы я не жила с чувством вины... Этого будет достаточно?"

Джоша трясло.

Его белье вернулось в его комнату.

Он прослушал радионовости - статистика, опубликованная министерством финансов, оценивает стоимость семи лет объединения в тысячу миллионов долларов, он произвел подсчет в уме, 418,410,040,000 фунтов стерлингов... Он разложил выстиранную одежду по ящикам в своей комнате.

В новостях по радио - исполнительный директор химического завода в Дортмунде предупредил, что затраты на рабочую силу в настоящее время составляют 44 дня в час в Германии и 3,36 дня в Чешской Республике... Он пытался дозвониться своей жене. Ответа не было.

В заявлении Ратуши говорилось, что дальнейшее финансирование развития инфраструктуры Ростока может быть прекращено.

Он почистил зубы, вымыл руки, сменил рубашку и задумался о том, что он скажет мистеру Флемингу. Он сидел в своем кресле и делал заметки, потому что, по его мнению, всегда лучше четко знать, что сказать.

В Лихтенхагене, пригороде Ростока, бывший школьный учитель из Рерика разбился насмерть, упав с крыши жилого дома...

Он потянулся к телефону, отвинтил крышку голосового аппарата и наушника и прикрепил спиральные провода, которые тянулись от маленькой пластиковой коробки. Это было одно из лучших устройств, произведенное в техническом отделе на перекрестке Воксхолл-Бридж. Оно было протестировано, как они сказали, на разрушение, и ответственные инженеры дали гарантию, что оборудование обеспечивает защиту от прослушивания.

Он набрал номер главы немецкого отделения в Лондоне. Он вспомнил разговор с израильским офицером несколько лет назад, когда отношения были терпимыми. Французские офицеры и американцы из Агентства и израильтянин из отдела Моссада в лондонском посольстве были приняты британскими офицерами на выходные в том ужасном загородном месте в Суррее. Отвратительная еда, старый дом, который был холодильником, и выходные, чтобы обсудить перемещение ядерных материалов из Восточного блока через Германию и далее в Ирак, Иран, Ливию, куда угодно... Поздно вечером в субботу, с общим за бутылкой виски израильтянин исповедовался Альберту Перкинсу. Молодой пилот иорданских ВВС проходил подготовку по контракту с немцами. Одинокий мужчина, вдали от дома. Израильский офицер, у которого от виски развязался язык, сказал, что он контролировал прицеливание пилота-стажера. Обычная история, знакомство с женщиной-агентом, изолированный мужчина, ищущий секс и комфорт, его ловушка. Пилот завершил свой курс, отправился домой, и контакт был возобновлен, и угроза раскрытия была сделана. Двоюродный брат пилота доставлял иорданские овощи и фрукты, каждую неделю, через мост Алленби, на рынок в Иерусалиме. Производство никогда не останавливалось, никогда не проверялось, и его бизнес процветал. Двоюродный брат вместе с овощами и фруктами отвозил в Моссад отчеты о ВВС Иордании и их иракском союзнике. Не могло продолжаться долго, у такого бизнеса был короткий срок годности. Пилот и его двоюродный брат были арестованы в Аммане. Их судили за шпионаж и повесили. Признание израильтянина, невнятное из-за паров виски, все еще было трогательным для Альберта Перкинса. В утро казни, в то утро, когда пилота и его двоюродного брата подвели к петле по-лягушачьи, в офисах Моссада в Тель-Авиве не было угрызений совести. Они были жертвами игры... Отставной пастор из Рерика был мертв вместе со своей женой в результате столкновения на дороге. Теперь бывший школьный учитель был мертв, упав с высокого здания. .. Он создал ситуацию и привел к жертвам в игре. Альберт Перкинс, ожидая соединения, задавался вопросом, почувствует ли он когда-нибудь угрызения совести.

"Добрый вечер, мистер Флеминг, Альберт слушает... Да, спасибо, это был хороший день, на самом деле очень хороший..."

Джош сидел на голом матрасе, рядом с ним лежала подушка и сложенное постельное белье. Конечно, она поехала бы одна в дом в Кройцберге. Женщина использовала бы таблетки, алкоголь или иглы. Минимальное время восстановления. Она бы пошла одна, нетвердая и потрясенная, обратно в Бригаду, в свою комнату. Его голова была в его руках. Он думал, что у нее было право на шрамы, и право на порочность и жестокость. Он высоко оценил ее рассказ и почувствовал щемящий стыд.

Его вырвало на брюки. По щекам Клауса Хоффмана потекли слезы. Он выкашлял тошноту из горла, и она упала на руль его машины и на его брюки. Он был припаркован к западу от города, один в своей машине на фермерской трассе, блевотина попала ему на брюки.

"Это хорошо, Альберт, это хорошо сделано..." Флеминг считал, что похвала всегда имеет большое значение для упорного пехотинца Службы. И шутка была полезной."... Мой совет, Альберт, после того, что тебе пришлось пережить, прими холодный душ..."

Он написал записку в своем блокноте. В продаже было три кассеты. Цена продажи кассет составляла, по подсчетам, предоставленным ему Перкинсом, 10 460 фунтов стерлингов. Теперь он написал имена тех, кто потребуется для авторизации платежа такого размера, и имена тех, кто хотел бы рассмотреть потенциальные возможности направления, в котором сейчас идет дело. И он написал имя Дитера Краузе, и его ручка нацарапала три строчки под именем.

О, и, Альберт, не стоило их забывать. Какие новости о нашей бесстрашной паре... Я понимаю. Да, у меня есть это... Пастор и школьный учитель из Рерика - у вас нет связи?... Я понимаю... Ну, мы должны надеяться на них, не так ли, что они останутся разумными, да?... Прости меня, Альберт, но мне нужно поднажать, если я хочу получить разрешение. Это примерно то время, когда люди расходятся по домам... Я позвоню тебе утром."

Было так спокойно на реке внизу, и так тихо за двойным остеклением вокруг него в его комнате. Ему было трудно в тишине и спокойствии представить в далекой Германии маленькую машину, врезающуюся в радиатор большегрузного грузовика, и человека, по спирали падающего навстречу своей смерти с большой высоты... Это был вопрос политики. Правила политика, политика не допускала воображения.

"Вайолет, минутку, пожалуйста..."

Он позвал через дверь. На ней было пальто, на голове шарф, в руках она держала сломанный зонтик и сумку для покупок. Ему не нужно было извиняться. Не было необходимости извиняться за разрушение тщательно составленного расписания Вайолет. Все говорили, что она жила одна, у нее не было никакой жизни вне Службы. Он знал, как смягчить ее.

"Альберт молодец... Мне нужна встреча через час. Я попрошу помощника заместителя директора, кого-нибудь из отдела ресурсов, должно прийти российское бюро и американское бюро, и кого-нибудь записать... не могли бы вы подчеркнуть приоритетность, это не будет ждать до утра... Альберт очень хорошо справился."

Она отвернулась. Она уже неловко снимала пальто, затем развязывала шарф. Из них получился бы отличный товар, из упрямого Альберта Перкинса и всегда надежной Вайолет. Они, вероятно, нашли бы в здании немного места для ночлега, чтобы им никогда не пришлось покидать Воксхолл-Бридж-Кросс, двух преданных слуг Службы, постоянно находящихся на связи в случае необходимости.

"О, и пожалуйста... Откопай мне, что мы накопали на Дитера Краузе, бывшего MFS, Росток, чтобы я мог быстро разобраться в жизни этого грубияна.

KRAUSE, Dieter Friedrich.

Родился: 11.9.1952, в Гессенбурге (к северу от Ростока). Отец был работником садоводства, получил ампутацию конечности в Нормандии в 1944 году. Одна сестра, Петра, 1954 года рождения. Мать была упаковщиком плодоовощной продукции. Ничем не примечательное детство. Присоединился к FDJ в 1966 году.

Это не было влиянием его отца. Его отец, у которого не было правой ноги, выжил. Его отец прошел через нацистское детство, ранение, приход Красной Армии, приход коммунистического режима. Его отец, выживший, был Брэй, верил в послушание и корректность по отношению к власти. Влияние на ребенка, Дитера, исходило от человека, которого он называл своим дядей. Дядя тоже выжил и говорил с гортанным акцентом этнического немца с севера Югославии, и провел три года в послевоенных тюремных лагерях Тито. Дядя научил ребенка, двенадцатилетнего Дитера, двум искусствам выживания и продвижения, которым он научился в лагере для военнопленных недалеко от Нови-Сада. Он также научил юного Дитера понимать ум и характер русского славянина, без которого не могла бы возникнуть их дружба на расстоянии. После своего первого летнего лагеря FDJ он рассказал о других детях, о руководителе бригады, о том, что другие дети говорили о своих родителях. Ему дали грубого помола шоколад и назначили командиром подразделения. У него был куратор, его заметили, он почувствовал вкус власти.. И он научился бояться потери власти...

Доброволец в пограничную охрану, 1970. Добровольно пройдите дополнительную шестимесячную службу. Степень доктора права, Потсдамский университет (спонсорство MfS). Присоединился к MfS в 1976 году, штаб-квартира на Норманненштрассе, Берлин. Ускоренный курс продвижения по службе в КГБ, Москва, 1979. Бонн, (обложка importexport) 1980. Отправлен в Росток, 1981, звание унтер-лейтенанта. Женился на Еве (урожденной Шульц), организаторе FDGB на верфи Neptun, Росток, 1981.

На садоводческой ферме подругой его сестры, дочери работников помидорных цехов, была Аннелоре. Он обещал, растрепанный, мокрый, голый, что будет любить Аннелоре всю свою жизнь. Когда он поступил на службу в пограничную охрану, Аннелоре поехала с ним на автобусе в Росток, вышла с ним на платформу Главного вокзала и махала ему, пока поезд не свернул с рельсов. Секс в магазине семян с Аннелоре, когда он вернулся в отпуск из сектора Магдебург. Секс в постели его матери, в течение долгих послеобеденных часов, с Аннелоре, когда он вернулся на каникулы из университета в Потсдаме. Было много девушек, которых он мог бы трахнуть, отсосать, погладить в Потсдаме и когда его перевели на Норманненштрассе, но он остался верен своей Аннелоре. И он вернулся в Росток, и они должны были пожениться. Был летний вечер, когда его вызвали в офис на Август-Бебельштрассе майора, возглавлявшего Главное управление внутренней безопасности. Аннелоре не подходила. Двоюродный брат Аннелоре был связан с группой действий по защите окружающей среды. Аннелоре, если он желал карьеры в MfS, следует вычеркнуть из своей жизни... В тот вечер он написал ей всего четыре строчки... В следующем месяце его представили довольно симпатичному организатору FDGB. Он гнался за властью, цеплялся за нее. Он не хотел терять власть.

Повышен до оберстлейтенанта в 1984 году, переведен в контрразведку. 1986, разрешение на "дружбу" с майором Петром Рыковым, база Вустроу, западнее Ростока. Произведен в гауптманы в 1987 году. Следующее вторжение британского агента Ханса Беккера на базу Вустроу (без разрешения I корпуса, Западный Берлин) застрелило агента после захвата - 21.11.1988.

Было достаточно света, чтобы он увидел, как взорвался затылок мальчика на фоне грязи и травы площади. Прежде чем они утащили мальчика, все они опустились на колени на землю и поковыряли в земле ткани мозга мальчика и фрагменты кости черепа. Землю пинали по крови... У него была боль в паху, и тогда он не чувствовал себя виноватым из-за того, что застрелил мальчика или сбросил тело в ночное море... Он почувствовал боль на следующий день, когда его вызвали в кабинет министра Мильке. Заставляли ждать во внешнем коридоре, на них с презрением смотрели офицеры, которые пользовались коридором, и секретарши за пишущими машинками в приемной. Прошествовал во внутренний офис, как будто он был заключенным. Стоит, все еще ощущая боль в паху, выпаливает ответы на вопросы старика. Затем монолог с оскорблениями от Мильке. Сквозь сигаретный дым он был некомпетентным мудаком. Он вздрогнул, когда дым коснулся его носа, задрожал, потому что подумал, что потерял свою силу...

Предположительно, были удалены личные файлы MfS и файл Беккера, декабрь 1989. Безработный. 1992, работал в банке "Росток" (четыре месяца), уволен. Безработный. 1995, продавец скобяных изделий (на комиссионных). 1996, предложил себя BfV, Кельн.

Он просидел два часа в общественном коридоре комплекса BfV. Он сам напечатал письмо, которое передал на стойке регистрации, и к письму была приложена вырванная фотография из газеты. Он просидел там два часа, забытый человек, без статуса. Секретарша, пухленькая седовласая женщина, так похожая на ту, с которой он спал в Бонне много лет назад, вышла в коридор общего пользования, выдала ему пропуск и проводила к лифту. Лица были подозрительными и трезвыми. Он говорил о своей дружбе с Петром Рыковым как о катушках магнитофона закончилось. Он назвал имя секретаря в Министерстве иностранных дел, и много лет назад эта женщина перебирала пальцами волосы на его груди и шептала слова любви. Они меняли пленку три раза... Неделю спустя его вызвали обратно в Кельн, почтительно сопроводив в кабинет высокопоставленного чиновника. На ужин были бутерброды с копченым лососем по-шотландски и белое рейнское вино. Его приветствовали, его сила вернулась. Он вспомнил болезненное чувство облегчения, когда он снова ехал обратно в Росток. На автобане он поклялся самому себе, снова и снова, повторял и повторял, что никогда во второй раз не потеряет власть...

***

". Спасибо, Флеминг, очень кратко изложено. Я чувствую, что все мы теперь знаем Дитера Краузе, делим с ним его шкуру ..."

Это была короткая встреча, которая, как должен был сообщить заместитель директора заместителю директора, должна была привести к звездному часу Олив.

Подведем итоги - Альберт Перкинс из Ростока предоставляет нам поддержку на случай, если пара, Мэнтл и Барнс, не смогут предоставить доказательства убийства против Краузе. Указание на то, что на данный момент они не близки к этому доказательству. Подкрепление, наставление рога Краузе Рыковым, может быть использовано для дискредитации выступления Краузе в Вашингтоне на следующей неделе... конечно, он знал, он был высокопоставленным офицером разведки, он бы знал. Мстительный, ожесточенный, униженный, распространяющий ложь... Не так много подтверждений, но, возможно, достаточно, чтобы усомниться в его правдивости. Стоит ли дублирующий, непристойный фильм такой суммы денег?" Помощник заместителя режиссера должен был присутствовать на балете и должен был присоединиться к своей жене после начала представления.

"Я могу протолкнуть это через книги, без проблем, выделить на это любое количество бюджетов. Но это больше, чем полугодовая зарплата младшего исполнительного директора. Лично я бы сказал, что есть вещи получше, на которые можно потратить наши деньги ". Женщина из Resources стремилась быть дома, чтобы освободить няню от ответственности. Это был третий вечер подряд, когда она звонила девушке, чтобы попросить ее остаться еще на час.

"Если вы полагаете, что небольшая внебрачная связь его жены с Рыковым обеспокоит наших американских друзей, то вы находитесь на другой планете. Я не вижу причин, совсем никаких, почему такая чушь могла бы снизить авторитет Краузе в Вашингтоне. Они все там заняты этим, трахаются как кролики. Извините, но деньги были бы потрачены впустую." Из бюро по Северной Америке.

"На мой взгляд, для Перкинса было бы дешевле получить кайф в Сохо, дать ему кучу талонов на ланч и отправить его посмотреть, нужны ли ему фильмы. Я голосую против." Руководитель Российского отдела должен был забрать свой обслуживаемый автомобиль из гаража, и если бы его не было там через 25 минут, гараж закрылся бы.

"Извините, Флеминг, но это вердикт коллег. Перкинсу не стоит принимать это на свой счет, это была хорошая разведка. Спасибо вам всем за ваше время."

Помощник заместителя директора сгреб свои бумаги в портфель. Флеминг мрачно встал. Стол главы России со скрипом отодвинулся на своем стуле. Стенографистка отложила свой блокнот. Ресурсы были на полпути к двери. Глава отдела Северной Америки застенчиво улыбнулся Флемингу... а Олив Харрис все еще сидела и сильно стучала карандашом по столу.

"Я заберу их", - сказала она. "Я возьму эти видео, потому что они дешевы по цене.. Я нахожу печальным и необычным то, что никто из вас не признает их ценности."

Он услышал ее шаги и стук в дверь.

"Джош".

"Да".

"Ты хорошо выплакалась?"

"На самом деле..

"Это была неправда, Джош, ни слова из этого, но это было то, что ты хотел услышать. Верно? Ты хотел чертовски хорошую слезливую историю, и я тебе ее дал. Я такая, какая я есть, Джош, прими это или оставь. Что ты видишь, Джош, то и получаешь. Ты купился на это, Джош, все в подарочной упаковке. Так что, не пытайся снова упаковать меня, поместить меня в маленькую щель, где ты можешь стать чертовски сентиментальным. Не было никакого ребенка, Джош, и никакого аборта. Поскольку они убили Ханса Беккера, и для тебя этого должно быть достаточно, я отправляюсь за этими ублюдками. И, я голоден..."

Он слышал, как она вернулась в свою комнату.

Он наблюдал за победой Кристины. Он поцеловал ее, поздравил ее, оставил Еву, чтобы отвезти ее домой.

Дитер Краузе опоздал на встречу в кафе на Аугустенштрассе не более чем на пять минут. Там были Зиль, и Фишер, и Питерс. Они курили и пили пиво. Все они слышали по радио, что в Лихтенхагене разбился насмерть мужчина. Он сам пытался дюжину раз позвонить по мобильному телефону бывшего лейтенанта.

Он сидел спиной к двери и не слышал, как хлопнула дверь. Он отвернулся из-за запаха. Прошло мгновение в полуосвещенном углу кафе, прежде чем он узнал Хоффмана.

Волосы Клауса Хоффмана спадали на лоб в беспорядке. Его глаза покраснели, как у человека, который плакал безудержно. Пятна рвоты были на его куртке и на бедрах брюк.

"От тебя пахнет, как из гребаного свинарника", - сказал Питерс.

"Где ты был, Клаус?" он спросил. В эту секунду Дитер Краузе заколебался.

- Сказал Хоффманн далеким голосом. "Я шел пешком. Видите ли, друзья, я видел, как он упал. Это не я его толкнул. Я сказал ему несколько слов, когда он входил в квартал. Я знал, что это был он, потому что его имя было названо из квартиры, там были люди, которые хотели его увидеть. Он оторвался от меня и поднялся на лифте. Я видел его на крыше... Я должен вернуться домой, потому что люди пришли с Запада и пытаются претендовать на наш дом... Человек, который сбросил меня на камни с волнореза, пытался добраться до Брандта на крыше. Они приехали с Запада и имеют постановление суда о реституции имущества, оставленного их дедом в 1945 году. Когда я заговорил с ним у дверей блока, он был в таком ужасе. Я сказал ему, что мы наблюдали за ним. Я сделал этот ужас для него реальным. Я не знал, что мы можем вызвать такой страх, все еще... Они пришли, чтобы забрать мой дом, и я сейчас еду домой, в Берлин..."

Дитер Краузе сказал: "Успокойся: "Ты уходишь от нас, Клаус, и ты отправляешься в тюрьму Моабит".

Маниакальный смех Клауса Хоффманна разнесся по комнате. "Тем не менее, угрозы, как будто ты веришь, что ничего не изменилось. Слишком многое изменилось. Я шел, плакал и был болен, потому что понял, что изменилось... Затем у меня был заказ. Тогда я мог бы спрятаться за инструкциями моего гауптмана. Тогда я мог бы сказать, что выполнял свой долг, как сказал мне мой начальник... Теперь у меня нет ни приказа, ни инструкций, ни обязанностей, и я отправляюсь к себе домой в Берлин."

Он повернулся на каблуках. Он вынес свой запах на улицу. Он оставил их, ошеломленных и молчаливых, позади себя.

Только когда черные тени вышли на улицы, Джош вышел из своей комнаты, чтобы купить фаст-фуд для них двоих.

Он отнес еду и свои постельные принадлежности в ее комнату.

Они не разговаривали ни за едой, ни пока он заправлял свою постель.

Он лежал на спине в темноте и смотрел в потолок, которого не мог видеть.

"Ради бога, Джош..." Ночные звуки города доносились через окно, сквозь занавески. Он лежал на спине, положив голову на сцепленные руки.

"Ради Бога, Джош, итак, человек упал..

Он наблюдал, как мужчина перевалился через край крыши.

"Итак, ты не захотела поговорить со мной и прогуляться со мной, и я заставил тебя раздеться ..."

Он наблюдал, как ее тело, подхваченное ветром на пляже.

"Итак, завтра будет другой день, может быть, завтра нам повезет". Джош тихо сказал: "Ты должен заслужить удачу".

"Неужели мы? Заслужили ли мы это?"

"Пока нет", - сказал Джош.

Глава тринадцатая

Джош вел машину.

Они проехали по тяжелому деревянному мосту в Уолгасте, пересекли широкий Пенстрем. Он полтора часа ехал на восток от Ростока. Она сверилась с картой. Она сказала ему, где свернуть с большого шоссе, которое вело к польской границе.

До этого разговор был отрывочным, как будто оба были слишком измучены прошедшим днем и ночью. Но когда лес сомкнулся вокруг дороги, высокие, плотные сосны, прямые, возвышающиеся деревья, которые скрывали свет, Мантл рассказал ей историю этого места.

"В ночь на семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок третьего сюда было отправлено пятьсот девяносто шесть самолетов, все, что могло летать, с баз бомбардировщиков на востоке Англии. Целью был Пенемюнде, где существовала программа разработки ракеты V2. Была ясная луна, впереди была отвратительная ночь. Если бы цель в Пенемюнде не была столь критической, их бы не попросили вылететь в такую ночь, как эта. Им сказали, что если они не взломают цель, то им придется вернуться и проделать все это снова, снова столкнуться с противовоздушной обороной и продолжать возвращаться, пока они не взломают ее. В Пенемюнде было три целевых района, придвинутых вплотную друг к другу. Удар должен был быть действительно точным."

"Откуда ты все это знаешь?"

"Я читал об этом. Пилоты бомбардировщиков, конечно, никогда не слышали о Пенемюнде. Им не сказали, что было на земле, только то, что это было важно. Был огненный шторм, потери были ужасающими. Но экипажи бомбардировщиков также понесли серьезные потери из-за Луны, потеряв сорок девять самолетов над целью и на обратном пути."

"Вот как ты проводишь свои вечера, читая о том, что ушло?"

"Я читаю историю, потому что это важно для меня. Целевой район был полностью поражен. Здесь были лучшие немецкие специалисты по ракетостроению, и они создавали то, что должно было стать лучшим оружием войны. Даже несмотря на то, что цель была измельчена, наука выжила. Ученые после тысяча девятьсот сорок пятого года были схвачены русскими и американцами. Отсюда началась походка Нила Армстронга, и "Аполлон", и "Челленджер", и "Шаттл", и "Гагарин", и космические станции. Это все из-за Пенемюнде."

Трейси отстраненно спросила: "Ваша жена ушла от вас, потому что вы прочитали ей лекцию о том, что ушло?"

Он тихо сказал: "Я ничего не могу поделать с тем, что движет мной. Все приходит из истории. Кодексы, мораль, этика - все это почерпнуто из истории. Почему мы здесь сегодня, почему мы должны быть здесь, это из-за необходимости усвоить уроки истории."

"Ты был лучше молчалив, лучше, когда не читал лекций".

"Пожалуйста, Трейси, послушай. История порождает принципы. История Пенемюнде рассказывает о фантастических научных достижениях, но это также и о лагерях рабского труда, о голоде и о людях, работавших до тех пор, пока они не умирали от истощения. Это было неправильно. Люди, которые были здесь тогда, они закрывали глаза на то, что было неправильно, верили, что неправильный - рабский труд - не имеет значения. Они хотели игнорировать принципы, но принципы - это основа жизни."

"Ей обязательно было слушать ваши лекции перед уходом?"

"Ты приезжаешь в Пенемюнде, Трейси, и узнаешь, что было неправильно, ты узнаешь о том, когда принципы игнорировались. Чтобы доставить ракеты в Лондон, развить науку, чтобы отправить человека на Луну, рабочие-рабы умирали от голода и истощения. Это та же история. Именно поэтому я здесь. Было неправильно стрелять в Ханса Беккера. Это принцип, и я стараюсь ему следовать."

"Я, я только хочу увидеть, как этого ублюдка забьют".

"Ты должен знать, почему. Вы должны придерживаться принципа как веры."

Она закрыла глаза и отвернулась. Они проехали через Трассенхайде и Карлсхаген, и он увидел кладбище с точными линиями камней, и он приехал в Пенемюнде, где пролетели бомбардировщики. Без принципов его жизнь была бы опустошена.

"Я говорю", - холодно сказал Джош. "Мы совсем близко. Больше не будет ни лекций, ни истории... Я говорю, а ты это записываешь."

Мужчина ушел, глубоко засунув руки в карманы своего старого пальто, и затерялся среди первых туристов того дня.

Хайнц Гербер подметал проезжую часть, которая вела мимо увеличенной модели Vergeltungswaffe 2, мимо старого Me 163, МиГ-21 и МиГ-23 на их бетонных подставках. В его обязанности входило каждый день подметать проезжую часть от фельдшерского салона Wagen, которым пользовались бывшие министры и генералы, а теперь это кафе, и убирать мусор и обертки по всей длине проезжей части до гавани, где была пришвартована канонерская лодка типа P21. Он был квалифицирован для подметания проезжей части, потому что когда-то отвечал за сбор мусора в маленьком городке. Люди, с которыми он работал, не знали о его прошлой жизни. Это был его кошмар, когда он жил один в темные часы в одноместной комнате, которую он снимал в Карлсхагене, чтобы стало известно, что он человек, обвиняемый в краже драгоценных денег из его церкви.. Он никогда не смог бы вернуться. Когда он выходил из дома, на улице стояла тишина. Они все поверили этому, что он украл из церковной шкатулки, потому что это было то, что им сказали.

Когда он впервые приехал в Пенемюнде, он должен был убирать и драить спальные помещения солдат-срочников военной базы. Когда они ушли, ему поручили работу по подметанию и чистке проезжей части нового музея.

Он закончил работу, смахнул небольшую кучку бумаги, грязи и оберток на свою лопату. Он переложил кучу в свою тачку. Проезжая часть позади него была очищена. Он оставил тачку там, рядом с моделью Vergeltungswaffe 2, с аккуратно разложенными на ней щеткой и лопатой. Он любил свою работу. Он пошел в складское помещение, рядом с моделями ракет "земля-воздух" SA2B и SA5, и снял с гвоздя моток веревки. Он любил работать со своей щеткой, лопатой и тачкой, и его не волновало, душит ли его жара, идет ли дождь или идет ли снег.

Он вышел, миновав большой советский вертолет, перевозящий войска, в сторону соснового леса и тропинки, по которой он каждый день ходил в свою одноместную комнату в Карлсхагене и обратно. Он любил дневной свет: кошмар приходил только с темнотой. Он отнес веревку в лес, где свет был закрыт высоким пологом.

Йозеф Зиль наблюдал, как они расплачивались с женщиной в киоске и брали билеты. Он узнал ее, потому что видел, как она сидела у маяка на волнорезе и бросала цветы в море. Он наблюдал из своей машины. Он узнал человека, который удерживал лейтенанта и угрожал убить его, и он поверил этому человеку. Он наблюдал, как они разговаривали с женщиной в киоске, которая пожала плечами и указала на проезжую часть, самолеты и модели ракет.

Краткость ее записки была типичной для Олив Харрис.

За час до встречи она разослала его личному помощнику заместителя генерального директора, а копии - помощнику заместителя директора и Флемингу из German Desk. Накануне вечером она допоздна просидела за своим столом и снова рано пришла на Воксхолл-Бридж-Кросс, чтобы проверить записку и внести в текст несколько незначительных изменений. Олив Харрис преуспела в мире мужчин благодаря ясности своих мыслей и мгновенному отбрасыванию того, что она считала ненужным.

Она объяснила концепцию своего плана.

"Так называемые искатели истины - молодая женщина Барнс и мужчина, который прицепился к ней, Мэнтл, - они неважны. Ею руководит сентиментальность, им руководят наивные представления о возмездии. Они являются второстепенными и их следует игнорировать."

Заместитель директора спустился из своих апартаментов на верхнем этаже здания в офис помощника заместителя директора. Он слушал без комментариев, подперев кулаками вздернутый подбородок и поставив локти на стол. Это было бы его решением.

"Краузе не имеет значения. Он мелкий бит-игрок. Совершил ли он хладнокровное убийство, нас не касается."

Кофе, приготовленный помощником заместителя директора, остался нетронутым, печенье - нетронутым. Он никогда не перебивал Олив Харрис и редко противоречил ей.

"Придирки между немецкими агентствами, BfV и BND, и нами самими по вопросу влияния в Вашингтоне откровенно унизительны. Это может быть приемлемо для умов размером с карлика. Если мы стремимся к позиции превосходства, то мы должны оправдывать эту позицию достижениями, а не нытьем."

Флеминг сел рядом с ней. Он понюхал, когда она села, и решил, что она не пользовалась духами.

"Но Перкинс, работающий в Ростоке, снабдил нас боеприпасами для стрельбы по важной цели. Ситуация

- у нас есть растущее беспокойство российских военных, у нас есть министр обороны, которого подталкивают к действиям, у нас есть министр, набирающий все большую популярность среди офицерского корпуса вооруженных сил, у нас есть постоянное разочарование военных в нынешнем гражданском руководстве. Такова ситуация. За спиной министра, с очевидным и доминирующим влиянием на него, стоит полковник Петр Рыков. Он является важной мишенью. Хотят ли они - на Даунинг-стрит, в Белом доме, Елисейском дворце, на Квиринале - военного правительства в России? Делают ли они ад. Они предпочитают гражданскую коррупцию, политическую неэффективность, хаос, который мы имеем в настоящее время. Я хочу эти видеокассеты для себя. Я объяснил, как их следует использовать, потому что они дают нам возможность нацелиться на полковника Петра Рыкова."

Она посмотрела каждому из них, по очереди, в глаза. Флеминг отвел взгляд. Помощник заместителя директора опустил голову. Это будет решение заместителя директора.

"Спасибо тебе, Олив. Можно предположить, что вас знают в Москве?"

Она презрительно сказала: "Конечно, я известна".

"Можно предположить, что вас узнают?"

Она сказала с гордостью: "Конечно, меня бы узнали".

Затем, туманным промозглым утром, в кремово-зеленом здании, возвышавшемся над южным берегом Темзы, они отвлекли внимание от бывшего гауптмана Дитера Краузе к полковнику Петру Рыкову. Это было сделано с непринужденной легкостью.

Собрание прервалось.

Флеминг вернулся в свой кабинет. Он чувствовал себя раздавленным и знал, что это из-за того, что он не высказался.

Женщина в киоске сказала, что они найдут Хайнца Гербера, подметающего проезжую часть. Никто не подметал проезжую часть. Они ждали у брошенной тачки.

Человек, который красил самолет, сказал, что Хайнц Гербер, возможно, ушел на свою розовую паузу, и объяснил, как долго в течение каждого часа разрешается ходить в туалет. Они стояли возле туалетного блока в передней части электростанции.

"Где, черт возьми, он?" - спросил я.

"Я не знаю - откуда мне знать?"

"Если бы ты не потратил так чертовски много времени, дроча на всю эту чушь о принципах, сводя меня с ума..."

"Я хочу найти его, Трейси, так же сильно, как ты хочешь найти его - может быть, даже больше. И твой грязный маленький рот не поможет мне найти его."

Она обмякла. "Где он, Джош, пожалуйста?"

"Мы просто должны посмотреть еще раз".

Альберт Перкинс вышел из банка рядом со своим отелем обратно в старый город-крепость. Улица, ведущая вверх от величественной Мариенкирхе, была заполнена стариками и старухами. От глаз офицера разведки с перекрестка Воксхолл-Бридж мало что ускользнуло. Он подумал, что на лицах пожилых мужчин и женщин отразилось отчаяние, вызванное тем, что они всю жизнь терпели поражения. Самые пожилые мужчины ушли бы с этих улиц на поля сражений под Сталинградом и на Курской дуге, в северную Африку и Францию и потерпели бы поражение. Самые пожилые женщины увидели бы наступление Красной Армии, штази и партийных аппаратчиков, прижали бы свои мысли к груди и познали страх, который был поражением.

Магазин снова был пуст. Он вошел внутрь.

Его отвели в подсобку. Бывший подполковник отпер тяжелую дверь и повел его вниз по ступенькам в подвал музея.

" У тебя есть деньги? - спросил я.

"Вы хотите проверить?"

Каждая из видеокассет была вставлена в проигрыватель, и первые тридцать секунд каждой были показаны на экране... Для Альберта Перкинса это больше, чем полет фантазии. Божья правда, они не давали ему уснуть, будили и метались. Их завернули в коричневую бумагу и положили в пластиковый пакет из супермаркета. Он передал конверт и наблюдал, как мужчина пересчитывает деньги, банкноты в сто марок, бесконечно медленно, сосредоточенно. Взгляд Перкинса блуждал. Больше всего его заинтриговало выветрившееся бревно с ободранной корой. Если бы это было у его ног, в Заросшем Кустами парке недалеко от его дома, если бы вокруг этого выросла трава, он не верил, что заметил бы это.

За его спиной раздался смешок. "Это вкусно, да? Я думаю, вы скопировали это, я думаю, вы использовали копию в Ирландии. Я думаю, мы были первыми. Я думаю, мы были лучшими, да?"

Перкинс улыбнулся, такой дружелюбный. "Да, вы были лучшими, именно поэтому вы сейчас продаете японские камеры, за которые нельзя заплатить".

Бывший подполковник весело ухмыльнулся. "Я не обижаюсь. Мир меняется, мы приспосабливаемся или умираем. Я не жалуюсь. Вы должны знать, что я очень горжусь качеством материала на этих трех кассетах. За год до окончания я поехал в Лейпциг, чтобы помочь с их методами наблюдения. Это было за два дня до Рождества тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. В тот вечер была вечеринка, и я показал свой материал. Я получил овацию стоя, мне аплодировали за ее качество. Почему ты хочешь причинить им боль?"

"Причинил кому боль?"

"Когда вы покупаете фильм десятилетней давности, на котором фрау Краузе трахается с русским офицером, вы лезете в канаву, чтобы навредить либо фрау Краузе, либо русскому офицеру. Что они тебе такого сделали, что заслуживают боли?"

Перкинс отвернулся. Он поднялся по ступенькам из подвала, он пересек магазин, он не пожелал мужчине хорошего дня. Он вышел на улицу.

За неделю до этого, за семь ясных дней, если бы ему сказали, что он может поехать в Пенемюнде, Джош Мэнтл обнял бы человека, который передал ему приглашение. Это должно было быть место, где голые страницы книг обрели жизнь. Семь ясных дней назад он бы страстно желал побывать в этом историческом месте.

Это был четвертый раз, когда они отслеживали вдоль и поперек территорию музея.

Его больше не интересовала история.

Он прошел через небольшой музей, в котором размещались экспонаты военного времени, и его взгляд не привлекли фотографии разработки V2, или форма рабского рабочего, в которую был одет манекен, или небольшие личные вещи летчиков-испытателей, которые летали на прототипах реактивных самолетов Me 163, или впечатление художника от бомбардировщиков "Ланкастер" над Пенемюнде.

Тачка все еще стояла на проезжей части, заполненная, с аккуратно уложенными на мусор щеткой и лопатой.

Он внимательно изучил туристов на скамейках и за столиками для пикника рядом с самолетами на их стендах. Он отправился на кладбище вертолетов, которые нуждались в ремонте, прежде чем их можно было выставить. Он прошел среди ракет. Он побывал в здании электростанции, которое провозгласило это место "Воротами в открытый космос", где на дисплеях красовалось "от Пенемюнде до Канаверала".

Мужчина влажной тряпкой протирал фотографии на лестнице. Он протер фотографию с портретом Вальтера Дорнбергера, затем намочил тряпку, отжал с нее влагу и приступил к портрету Вернера фон Брауна. Джош не видел его раньше.

Знал ли этот человек, где можно найти Хайнца Гербера? Он бы подметал проезжую часть. Нет, не на проезжей части, сказал ему Джош, и не в туалете, нигде.

Лицо медлительного, унылого человека дрогнуло, как будто он был озадачен тем, что забыл. Он методично тер стекло над портретом Вернера фон Брауна. "Я помню... Он был началом. Доктор фон Браун был началом всего, что сделали американцы. Все их ракеты запускаются с того, что доктор фон Браун создал здесь... Я помню. Он направлялся к тропинке. Я думаю, он собирался домой. Я помню, что я задавался вопросом, почему он собирался домой. Он идет домой по тропинке через лес."

"Мне так жаль беспокоить вас. Вы очень любезны, доктор.

Вчера мужчина разбился насмерть с крыши жилого дома в Лихтенхагене - одном из тех ужасных мест, построенных старым режимом, бетонной пустыне. Я бы не подумал, что дело касается BfV, за исключением того, что квартиру, в которой проживал погибший, посетили два иностранца, британские иностранцы. Это необычно, потому что Лихтенхаген - необычное место для посещения иностранцами. Он был школьным учителем на пенсии из Рерика, расположенного к западу от побережья, но сейчас жил в Лихтенхагене."

Он был молод для этой работы. Все утро он не решался позвонить. Если бы он остался в Дортмунде, он был бы, с его опытом и выслугой лет, третьим человеком в цепочке командования. Он уехал на восток, присоединился к миграционному потоку в Уэсси, быстро продвинулся по службе и получил дополнительную зарплату, заняв должность начальника полиции города Росток. Все утро отчет лежал у него на столе, и он колебался, прежде чем позвонить высокопоставленному чиновнику BfV в Кельне. С большим возрастом и опытом он бы либо сделал звонок за два часа до этого, либо выбросил отчет в корзину "Исходящие". Все его заместители были осси, мужчинами более старшего возраста и с большим опытом, и все они были пропущены на должность начальника полиции города. Он редко спрашивал у них совета: поступив так, он, казалось, подтвердил бы их предубеждение против него.

"Существует проблема с описаниями. Жильцы квартиры - пожилые люди, один инвалид, один зрячий, они были дядей и тетей погибшего. Ни один из них не может предложить описания, кроме того, что один был мужчиной, а другой - женщиной. Нет, нет, нет никаких доказательств убийства. Нет доказательств преступления... Я забыл об этом? Я подтверждаю ваше предположение и приношу извинения, доктор, за напрасную трату вашего времени."

Лес сомкнулся вокруг них. Они шли по тропинке из сосновых иголок в полумраке. Из-под навеса тянуло только холодом.

Среди прямых, как карандаш, деревьев виднелись низкорослые, угловатые очертания разбитого бетона. Он думал, что это настоящий музей, а не музей в солнечном свете, созданный для туристов. Настоящим музеем были потрескавшиеся и разрушенные бетонные конструкции, которые когда-то были зданиями завода экспериментальных ракет, где работали ученые и польские рабочие, куда упали бомбы с концентрированным взрывчатым веществом. Бетонные формы были покрыты лишайником. Иглы собрались на них и смягчили углы их разрушения. Кратеры пережили полвека темного мрака под пологом леса. Для Джоша, который читал книги, невозможно не представить адскую бойню тех, кто в ужасе бежал туда, куда он сейчас шел, когда лес горел, а здания разрушались от падающих бомб. Она легко подошла к нему сзади, легко ступая по подушке из иголок. Они прошли мимо огромного фасада здания, которое заняли сосны. Уцелел только фасад, все еще почерневший от пожара. Сосны были крышей и интерьером здания. Это была настоящая история.

Он увидел висящее тело.

Джош остановился. Он уставился на него. Она врезалась ему в спину. Трейси не видела тела. Он крепко прижал ее к себе.

В лесу, под навесом, не было ветра. Веревка была перекинута через ветку и завязана узлом. Висящее тело вращалось так медленно. Он увидел спину мужчины и опущенные плечи, его бок и раскинутые руки, пятно в паху. Он закрыл глаза. Мужчина взобрался на дерево, изо всех сил пытался набрать необходимую высоту, царапал когтями грубую, покрытую чешуей кору дерева. Он взобрался на первую ветку, которая, по его мнению, могла выдержать вес веревки при натяжении, привязал веревку к ветке и накинул петлю себе на голову. Он подумал о человеке, для которого ужас жизни был сильнее страха смерти.

Он открыл глаза. Он держал ее, пока она дрожала в его руках. Он прижимал ее голову, ее шею к своей груди.

Ботинки мужчины валялись на дорожке, их сбросили. Он увидел поношенные, дырявые носки мужчины. Он оценил ужас, который был вызван последними мгновениями жизни Хайнца Гербера.

***

"Рад вас видеть, молодой человек, и как там Берлин?"

"Холодно, мистер Перкинс, очень холодно. Извините, у меня очень мало времени в расписании, которое они мне установили. Посылка у тебя?"

Альберту Перкинсу доставило извращенное удовольствие вручить Роджерсу, когда тот только что закончил курсы рекрутинга в Портсмуте, потертый пакет из супермаркета, в котором был пакет, неплотно завернутый в коричневую бумагу. Они были на автостоянке, средь бела дня, перед отелем.

"Это посылка. Собираешься сегодня вечером, не так ли?" Он усмехнулся. "Если они увидят эту партию сегодня вечером в Лондоне, когда они вернутся домой, их женщин могут ожидать довольно страшные времена".

Он увидел замешательство на лице молодого человека. "Лондон?"

"Лондон, да, именно туда это и направляется".

Он увидел румянец на лице молодого человека. "Разве вам не сказали, мистер Перкинс, что происходит?"

"Куда это направляется, если не в Лондон?"

Он увидел, как молодой человек вздрогнул, моргнул, затем собрался с духом. "Если бы вам нужно было знать, мистер Перкинс, я уверен, они бы вам сказали. Мне лучше продолжить, извините."

Юный Роджерс, воспитанник детского сада, побежал к своей машине, прижимая к груди пакет из супермаркета. Дыхание Перкинса участилось, пар ударил ему в лицо.

Машина воспитанника детского сада ускорилась, выезжая с автостоянки.

Дитер Краузе, сидя в своей машине на парковке возле теннисного зала, прослушал выпуск новостей.

По радио передали, что в Густрове был подожжен хостел для иностранцев с востока; в Висмаре должен был закрыться химический завод с потерей 371 рабочего места; в Шверине управление по туризму Мекленбурга-Переднеазиатского региона сообщило, что количество предварительных бронирований на лето сократилось по сравнению с предыдущим годом...

Начальник полиции, направляясь в машине с шофером к своему новому дому в Альтштадте, прослушал выпуск новостей. В Ростоке был подтвержден трансфер нападающего резервной команды в бременский "Вердер" с выплатой гонорара в миллион динаров; в Пенемюнде бывший сотрудник Ратуши из Рерика был найден повешенным в лесу недалеко от музея космических исследований...

Альберт Перкинс, в своем гостиничном номере, в шоке, лежа одетый на кровати, услышал выпуск новостей.

"Где Зиль?" - спросил я.

Фишер сказал: "Он ждал тебя. Он долго ждал тебя.

Питерс сказал: "Я сказал ему, чтобы он не утруждал себя ожиданием дольше. Я сказал ему, что смотреть, как твоя сучья дочь играет в теннис, для тебя важнее."

Матч продолжался. Кристина проиграла первый сет до того, как он подошел к стойке и сел рядом со своей женой. Кристина, необузданная, обнимая его, в конце сказала, что не выиграла бы, если бы он не был там, чтобы наблюдать за ней, и она что-то бормотала о ракетках, которые ей должны были привезти из Вашингтона. Когда Кристина пошла принять душ и переодеться, Ева спросила его... Нет, проблема не была решена. Нет, проблема продолжалась. Она смотрела перед собой на пустой прилавок и кусала губы. Ее пальцы беспокойно теребили новый браслет с золотой цепочкой на запястье.

Питерс сказал: "Этот ублюдок ушел от нас".

Впервые за три года, пока длилась его карьера, молодой Генри Роджерс почувствовал настоящую причастность к важной миссии. Все, что было до этого, было анализом и бесконечной работой у экрана компьютера. Его гордость смешивалась с опасением. Он в точности следовал подробным инструкциям, которые получил от миссис Олив Харрис в Лондоне.

Он стоял на северной стороне Унтер-ден-Линден.

Мужчина, шедший впереди него, пересек широкую улицу, перешел на южную сторону, направился к освещенному серому гранитному фасаду российского посольства. Миссис Харрис должна была знать об этом человеке, предположил Роджерс, из ежедневных отчетов мистера Перкинса о ситуации. Он был в квартире недалеко от Шпиттельмаркт и заплатил маленькому сморщенному человеку, от которого воняло кошками, сумму в тысячу американских долларов. Он дал ему, как того требовали инструкции миссис Харрис, авиабилет до Цюриха, действительный на последний вечерний рейс с открытой датой возврата, и отвез его на Унтер-ден-Линден. Он написал русское имя, следуя инструкциям миссис Харрис, на коричневой бумаге пакета и передал его ему.

В ярком свете ламп безопасности посольства он наблюдал, как мужчина позвонил в тяжелую дверь.

Он порылся в кармане в поисках ключей от машины. Он наблюдал, как мужчина пересекает Унтер-ден-Линден, торопясь избежать столкновения с машинами, не дожидаясь светофора для пешеходов. До аэропорта Темпельхоф всего двадцать минут езды. Он почувствовал гордость за свое достижение в выполнении дотошных инструкций миссис Олив Харрис, и у него исчезло опасение неудачи. Он не знал о своей роли в уничтожении важной цели.

В обычное время Джош сказал бы, что мог бы смириться с тишиной.

Он лежал на матрасе, и одеяла были плотно обернуты вокруг него. Он лежал на боку лицом к стене. Он чувствовал запах сырости в убогой маленькой комнате, которую они делили. Группа моряков из Швеции, Дании, Норвегии, откуда угодно, должно быть, отплыла в тот день. Внизу, в приемной пансионата, его ключ и ее ключ будут единственными, которых не будет на крючках. Он слышал ее дыхание у себя за спиной, и он не знал, спит она или лежит без сна, и он не знал, преследуют ли ее образы тела, обуви, ужаса перед мужчиной, когда они вонзают в него нож.

Он прижимал ее близко, крепко, к себе всю обратную дорогу по тропинке через лес. В тот момент, когда они вырвались из тусклого света и на них упало солнце, она высвободила плечи из его рук, отстранилась от него.

В слабом ночном свете комнаты он увидел ее руку, небрежно свисающую с края кровати, рядом с его лицом.

"Ты не спишь, Трейси?"

"Пытаюсь уснуть".

"Ты знаешь, что если мы будем бороться, Трейси, мы потерпим неудачу".

"Я не просил тебя быть здесь... и я не просил лекций."

"Ты знаешь, как сильно ты страдаешь, Трейси? Тебя это беспокоит?" Она пробормотала, сэвидж: "Боже, ты собираешься стонать снова, снова? Поэтому ваша жена ушла от вас?"

Джош заставил себя подняться. Он сел у стены. Он натянул на себя одеяла.

"Мы начнем с этого. Это такое же хорошее место, как и любое другое. Не перебивай меня. Не открывай свой ужасный маленький ротик... Я был уволен из армии. Я была социальным работником. Я работала с детьми три года. Могу ли я сказать это, чтобы это было записано? Они были ворами, вандалами и увеселителями, и ни у кого из них не было того качества порочности, которое вы выставляете напоказ, которое вам так легко оправдать."

Он слышал ее сладкое и ровное дыхание. Он увидел очертания ее тела и ее руку, небрежно проведенную рядом с его лицом.

"Был мальчик, Даррен. Он принимал таблетки. Он совершил кражу, чтобы получить деньги на таблетки. Мне очень понравился парень, я думал, что смогу оторвать его от них. Он совершил кражу из этого дома, большого места, на шикарной дороге в Чалфонте, он был весь под кайфом, когда вошел, и он не сделал необходимого с сигнализацией. Полиция подобрала его возле дома. Он был в камере, когда я увидел его, и он возвращался, как ночь следует за днем, в "Фелтхем юных правонарушителей", и он сидел на двухъярусной кровати, и слезы текли по его лицу. Я подумал, что он того стоит, и сержант охраны сказал мне, что я идиот. Я пошел в дом, в который он вломился. Она была Либби Фробишер, вонючая богачка, разведенная, и я рассказал ей о Даррене и о том, что сказал сержант службы опеки, и о том, что парень был в камере и рыдал навзрыд. Она сняла обвинения. Парень, Даррен, вышел на свободу. Я отвез его к женщине и заставил встать перед ней, извиниться и говорить искренне."

Он не знал, спала ли она или слушала.

"Она позвонила мне месяц спустя, она хотела знать, что случилось с ребенком. Она сказала, что я должен зайти, выпить, рассказать ей. Шесть недель спустя мы поженились. Мне был пятьдесят один год, и она была первой женщиной, которую я полюбил. На свадьбе были только ее бухгалтер и адвокат, и они подумали, что я вошел в ее жизнь ради легкой прогулки. Я заставил ее - настоял на этом

- напиши завещание, по которому мне ничего не оставалось. Пока я не встретил ее, я не был человеком, который плакал или смеялся, не знал счастья или понимал боль. Я узнал их все от нее. В течение года я знала счастье, а потом она обнаружила опухоль."

Джош потянулся и взял ее за руку.

"В течение полугода я плакала и понимала боль. Она прошла курс лечения. Она умерла."

Он коснулся губами ее руки, разжал пальцы и позволил ее руке небрежно упасть рядом с кроватью.

"Я рассказываю ей о тебе каждый день. Я пошел к ней в тот день, когда уехал, чтобы найти тебя. Я сказал ей тогда, что ты сунула руку в змеиную нору, что ты не была красивой, даже не была очень хорошенькой. Я рассказал ей об убийстве Ханса Беккера, твоего мальчика, и что единственное, что у нас было общего, это то, что у нас обоих отняли человека, которого мы любили... Я каждый день рассказываю ей, как у нас идут дела. Я говорю ей, что мы напуганы, что мы не знаем, куда это нас ведет."

Он думал, что она спит. Он увидел спокойную неподвижность профиля ее лица.

"Я говорю ей, что, слава Богу, завтра всегда будет другой день".

Глава четырнадцатая

Джош пытался думать, в своей методичной манере, пока они одевались в полумраке комнаты в пансионе, за окном все еще было темно, а потом она спела песню. Пела ли она это, насвистывала ли, бормотала ли, одна чертова песня со словами или одна чертова мелодия, это пронеслось в его сознании и отвлекло его, нарушив ход его мыслей. Они выехали из Ростока рано, до того, как на главных улицах появилось движение. В нем росло раздражение, потому что он не составил в уме никакого плана. Это был еще один день, день для Артура Шварца. Время было таким драгоценным, и оно бежало, песчинки из верхней чаши неуклонно скатывались в нижнюю ... Но проклятая песня, мелодия, подорвали его способность использовать время. Его раздражение усилилось.

"Ты можешь оставить это?"

"Оставить что?"

Он сказал, тяжеловесно: "Ты можешь прекратить этот шум?"

"Что за шум?"

"Не могли бы вы, пожалуйста, перестать насвистывать, петь, что угодно, эту ребяческую панихиду?"

"Какой тебе от этого вред?"

"Только то, что я не могу думать".

Она подняла брови и скорчила ему гротескную гримасу. Она закрыла глаза и плотно сжала губы, как будто хотела показать ему, каким идиотским она считает его раздражение. Песня была ее гимном. Она бы лежала в своей постели в "Бригаде" в Берлине и слушала, как это звучит по радио, и знала, что ее мальчик за Стеной тоже это слышал.

Теперь он включил дворники. Свет был серым пятном впереди, на западе. Мокрый снег разразился над машиной, свободно разлившись по равнинному пространству полей по обе стороны дороги. Они проехали последнюю деревню, прежде чем приехали в Старков. Он не воспользовался главной дорогой из Рибниц-Дамгартена в Штральзунд, очевидным путем в Штарков. Он попытался подумать. Он мог видеть сквозь низкие облака шторма. Он мог видеть вдали неясные очертания прямоугольников лесных насаждений, а на опушках деревьев были построены из бревен платформы для стрелков, которые летом стреляли в оленей. Журавли кормились в желтой сорной траве недалеко от дороги, высокие, элегантные птицы, которые, казалось, не замечали, что на них обрушился ливень с мокрым снегом. Он хотел укрытия, с которого можно было наблюдать за фермой, возвышенности или живой изгороди или лесопосадки...

В Старкове была только одна ферма. Деревня представляла собой главную улицу со старыми домами, почтовым отделением, магазином с новым фасадом и церковью. С главной улицы он мог видеть ферму. Вверх по длинной дороге, между открытыми полями, виднелась кучка зданий. Слева был прямоугольный квартал с деревьями и вышкой стрелка, но негде было оставить машину, где ее можно было бы спрятать. К лесничеству и башне стрелка не было другого пути, кроме как через открытое поле, заросшее желтой сорной травой. Он припарковал машину в конце главной улицы деревни и увидел, как колыхнулась занавеска. Он стоял рядом с машиной и дрожал. Мокрый снег бил ему в лицо и оседал на ее волосах. Он посмотрел на свои ноги.

"Мне очень жаль".

"О чем ты сожалеешь?"

"Потому что я не продумал это до конца. Потому что у нас нет подходящей обуви."

"Так вот почему ты такой несчастный?"

Он потопал прочь, опережая ее. Перед ним был ястреб, унесенный бурей, кружащий в полете, не способный парить и охотиться. Грязь скользким ковром ложилась на мерзлую землю. Он побрел вперед. Оно зацепилось за его ботинки, прилипло к ним, утяжелило их. Однажды он упал и соскользнул на землю, а она стояла над ним и ухмылялась. Он надеялся, что прошлой ночью она спала и не знала, что он держал ее за руку и целовал ее. Он пошел через открытое поле к лесному массиву. Он был рядом с ним, рядом с башней стрелка, когда увидел, как машина выехала с фермы, умчалась по изрытой выбоинами дороге от зданий из серо-красного кирпича и серо-коричневого дерева. Он был слишком далеко от трассы, чтобы разглядеть, кто ехал за запотевшими стеклами. Ветер раскачивал высокие деревья над головой.

"Как долго мы здесь пробудем?"

"Достаточно долго, чтобы увидеть, кто приходит на ферму, а кто уходит с нее".

" А как насчет такси? - спросил я.

"Это было такси?"

"Разве ты этого не видел? Конечно, это было такси. На нем была табличка "Такси"."

Он почувствовал холод. Он съежился за деревьями. Он уставился на фермерские постройки вдали, за открытыми полями, и попытался соскрести грязь со своих ботинок.

Он подумал, не слишком ли поздно они приехали на ферму. Ничего не двигалось. В окнах фермерского дома и в одном из сараев горел тусклый свет, но он не увидел признаков присутствия мужчины, женщины или ребенка.

"Мы ждем и наблюдаем", - сказал он. "Мы ждем и наблюдаем, пока я не буду удовлетворен".

Он плакал в ту ночь, когда толпа вошла в здание на Август-Бебельштрассе. Ульф Фишер, бывший Фейдвебель, который теперь был водителем такси и произносил речи на похоронах стариков, стоял на дальней стороне улицы, на краю толпы, и он наблюдал, как шумная, глумящаяся толпа колотила в двери здания и выбивала ставни на окнах. Среди низших чинов Штази ходили слухи, что генерал-лейтенант запретил охране пользоваться оружием, что старшие офицеры ожесточенно спорили о том, следует ли им открывать огонь по толпе. "Реалисты" хотели стрелять, а "идеалисты" хотели капитулировать. В тот вечер он не видел гауптмана Краузе. Он думал, что это худший час в его жизни.

Он сидел в своем такси возле единственного небольшого бара в деревне Старков. Прежде чем он вернется к стоянке такси на Ланге Штрассе, ему нужно будет смыть из шланга фермерскую грязь с колес и кузова своего такси Mercedes. Он не чувствовал вины, когда надавил ботинком на горло молодого человека, чтобы гауптману было легче выстрелить ему в голову. Тогда он был во власти Государственного управления. Сила защитила его от чувства вины. Сидя в своем такси, направляясь на ферму в Старкове, он решил, с личной болью, что он больше не верил в защиту. Он должен был совершить последнее действие, и он мучился над этим в своем такси, защищая власть. С того места, где он припарковался возле бара, ему была видна арендованная машина, на которой они приехали. Его последним действием, прежде чем он вернется в Росток, найдет автомойку в гараже и займет свое место на стоянке такси, было бы позвонить гауптману и сообщить ему марку, цвет и регистрацию арендованной машины. Он больше не боялся камер Моабитской тюрьмы. Он держал телефон в руке, и слезы текли по его щекам, как это было на Август-Бебельштрассе, когда ворвалась толпа. После этого он шел на автомойку, чистил свое такси и занимал свое место в шеренге, а вечером он шел домой, как лейтенант Хоффманн пошел домой и как унтер-лейтенант Зиль пошел домой.

Она сказала: "Ты гонишься за хвостом зверя или за его головой?"

Дитер Краузе сидел в своем кресле в гостиной нового дома.

Она сказала: "Ты можешь вечно отрезать хвост зверю, но ты не убьешь зверя, пока не отрежешь голову".

Дитер Краузе сидел в своем кресле и держал телефонную трубку. Телефон звонил, когда Ева вернулась в дом. Она была в коридоре, когда он ответил на звонок. Она стояла перед ним, над ним. Пакеты с покупками стояли у ее ног.

Она сказала: "Ты должен отрубить голову зверю, или зверь всегда с нами, заберет все и сломает нас".

Дитер Краузе посмотрел ей в лицо. В нем была твердость, которой он раньше не знал, безжалостное презрение, которого он раньше не видел.

Она сказала: "Если ты не отрубишь голову зверю, тогда это навсегда останется позади тебя, и ты всегда будешь оглядываться через плечо в поисках зверя".

Дитер Краузе положил телефон во внутренний карман. Хвост зверя был свидетелем. Главой зверя был мужчина, приехавший из Англии, и молодая женщина с медно-золотыми волосами, которая пинала, царапала и кусала его. Он рефлекторным движением похлопал себя по поясу и ощутил форму пистолета, заткнутого за пояс. Он взял ключи от машины со столика у двери.

Она сказала: "Ты должен быть там сегодня вечером, когда она играет... Сначала вы должны отрезать голову."

Вокруг фермы кружилась буря с мокрым снегом. Он не видел никакого движения, но были короткие периоды, когда шторм был настолько сильным, что снежная буря скрывала от него постройки фермы. Он слышал, слабый, мужской крик, но он не видел этого человека. Он слышал отдаленный шум заводящегося двигателя трактора, но не видел самого трактора.

Внезапно выглянуло солнце, огромные столбы света упали на поля и на здания, как будто отодвинули занавес. Холод прошел, как и пронизывающий мокрый снег, но Джош все еще держал руки на груди, чтобы согреться. Справа от лесного массива молодой олень с обрезанными рогами осторожно вышел из укрытия и попытался найти пищу в желтой сорной траве. Свет играл на его обратной стороне.

Он взял Трейси за руку, сильно сжал ее. Он направился через поле к фермерским постройкам, освещенным солнцем.

Грязь налипла на их обувь и испачкала брюки. Они медленно направились к зданиям.

Он чувствовал запах фермы, старого сена и свежего навоза, и слышал слабые звуки радио, играющего на ферме, и мычание скота, как будто они требовали внимания. Фермерский дом находился сбоку от внутреннего двора, застроенного зданиями. Это было здание столетней давности, которое пришло в упадок. Он думал, что великие армии, проходящие этим путем, увидели бы тот же самый фермерский дом из кирпича и деревянных балок - гвардейцы Наполеона и гренадеры фон Гинденберга, танкисты Маннштейна и артиллеристы Жукова. Из-за тяжелой двери по радио играла легкая музыка. Вода капала на ступеньку из разбитого желоба наверху. Он постучал молотком. Он ожидал услышать шаги, ворчливую жалобу мужчины или женщины о том, что они идут, но услышал только радио. Они шли вместе, близко друг к другу, вокруг фермы, мимо брошенных детских игрушек и трехколесного велосипеда, мимо небольшого сада, где аккуратными рядами росла зимняя капуста. Дверь в задней части фермерского дома была широко открыта.

Он постучал кулаком в открытую дверь. На широком деревянном столе стояла еда и две кружки с дымящимся кофе. Страницы газеты были разбросаны по столу, словно выброшенные в спешке. Кошка спала в кресле и проигнорировала его стук. Он позвал, и кошка открыла глаза, нахмурилась и снова закрыла их. Он позвонил снова, и ответом ему было только блеяние рекламы по радио.

Во дворе фермерских построек наружная дверь сарая для скота была открыта. Животные кричали на них, требуя внимания.

Там был небольшой прицеп с навозом и воткнутыми в него вилами, как будто работа была прервана. Солнечный свет проникал во двор и играл старым золотом на тюках сена, которые были перенесены из открытого сарая и оставлены. По двору свободно разгуливала лошадь с недоуздком на голове и волочащимися поводьями.

Она взяла его за руку и указала.

Джош проследил за линией, которую она провела рукой.

Грязевая дорожка вела со двора по желтой сорной траве полей. Он понял, почему она указала.

Они бежали, поскальзываясь, вдоль трассы, между глубокими колеями, оставленными тракторами.

Ветер дул против них, и низкое солнце светило им в глаза.

Небольшая, медленно движущаяся процессия приближалась к ним. Впереди неуклонно приближался трактор с прицепом. Он увидел двух мужчин, идущих рядом с ним, опустив головы. Он увидел четырех женщин, парами, идущих вдоль трейлера, и ни у одной из них не было пальто от ветра и холода. В конце процессии был трактор, который тащил разбрасыватель навоза по колеям трассы.

Он ступил в грязь на поле, чтобы не загораживать путь процессии. Он скользнул рукой в изгиб руки Трейси; она отдернула ее от него.

Трактор во главе процессии проехал мимо них. Из-под больших шин вылетали комья грязи и забрасывали их кузова. Он увидел морщинистые, обветренные лица человека, который вел трактор, и мужчин, которые шли рядом с кабиной, которые оставили свой скот в сараях во дворе и оставили лошадь свободной. Он увидел женщин, которые пришли из тепла кухни.

Он искал тело в трейлере.

Он искал Артура Шварца.

Он увидел в трейлере небольшой груз зимней репы.

Он поймал за рукав пальто одного из мужчин и спросил, где Артур Шварц, где его можно найти. Ему сказали... Джош закрыл глаза, такой старый и чертовски уставший. Он слышал скрипучий голос одной из женщин, разговаривающей с Трейси, но не мог различить слов на фоне рева двигателей трактора.

Он позволил процессии отойти от него, наблюдая, как они проходят весь путь до старого двора.

Он, спотыкаясь, пересек открытое пустое поле, и она была позади него. Ее тень танцевала впереди.

Трейси крикнула: "Их разбрасыватель дерьма сломался. Это то, ради чего они все вышли. Бросил все, потому что разбрасыватель дерьма облажался. Разносчик дерьма - это их определение катастрофы. Они сказали тебе, где мы можем найти Артура Шварца?"

Альберт Перкинс так редко выходил из себя.

"Так эта чертова женщина назвала нас, меня и их?" Вы хотите сказать мне, мистер Флеминг, что эта чертова женщина сказала, что я, они, были второстепенным персонажем?"

Он сел на неубранную кровать. Провода от оборудования, которое обеспечивало безопасность звонка, запутались в его руках.

"А Краузе - это неуместность? И наша работа унизительна? Как, во имя всего Святого, ты позволил ей уйти с этим гребаным разговором? Неужели вы не понимаете, мистер Флеминг, что здесь разыгрывается? Четверо очевидцев были выселены из Рерика в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Я не знаю их имен. Что я знаю, за последние несколько дней умерли двое мужчин, ранее из Рерика. Это то, что разыгрывается здесь, кровавая жестокая война - и это второстепенное представление, незначительное второстепенное представление? Я слушаю ежечасные сводки новостей о новых смертях, черт возьми. Осталось двое, я не знаю, кто они и где они. Что я должен делать, мистер Флеминг? Должен ли я разместить объявление в местной газете, призывающее этих неназванных людей без определенного места жительства выкопать в земле кровавую яму и сидеть в ней, потому что это не стоит того, чтобы они были убиты из-за незначительного эпизода? Как вам это, мистер Флеминг?"

Он услышал, как в коридоре проехала тележка для горничной и раздался стук в дверь. Он держал руку над телефоном и кричал ей, чтобы она вернулась позже. От его вспыльчивости у него на лбу выступил пот.

"Нет, я не вернусь домой, мистер Флеминг. На случай, если вы забыли, мистер Флеминг, вопрос согласованной политики сейчас так же важен, как и до того, как миссис чертова Оливия чертов Харрис сунула свой нежелательный нос в мою миссию. И я надеюсь, мистер Флеминг, что вы четко доведете мою точку зрения до сведения ADD и скажете ему, что здесь пролита кровь и что еще прольется больше, прежде чем все закончится. Добрый день, мистер Флеминг."

Альберт Перкинс так редко выходил из себя. Он никогда прежде не говорил с такой горячностью с человеком старшего возраста. Если капрал Барнс и Мэнтл не добьются успеха, его распнут за то, что он сказал своему старшему по званию, и вышвырнут на заднице из парадных дверей Воксхолл-Бридж-Кросс. Он сидел один на своей кровати, а по радио играла джазовая музыка. Он сидел тихо.

Деревянный крест находился в задней части церковного двора, где трава была самой высокой, а сорняки - самыми густыми.

Надпись была написана черной краской, облупившейся, поперек рукояти креста: Артур Шварц, 1937-1995. Это была единственная могила на кладбище, над которой не было надгробия. Джош думал, что мужчина прожил свои последние годы в одиночестве и умер в одиночестве, и теперь отдыхал в одиночестве. Он стоял у креста.

" Ты увидел достаточно? " крикнула она.

"Да".

"Как будто он обманул нас".

"Да".

Машина была там, где ему сказали, что она будет.

Он ехал со скоростью сумасшедшего, выезжая из Ростока по скоростной дороге через Рибниц-Дамгартен, и стрелка показывала, что его скорость достигла 180 километров в час. Он выехал на траву, чтобы обогнать грузовик, и резко вильнул, чтобы избежать встречного фургона. Он вышел на тротуар, чтобы обогнать пикап, пыхтящий прицепом со свиньями.

Они шли к машине. Он увидел ее. Она была с мужчиной постарше. Он увидел грязь, которая была размазана по ее ногам и спереди ее пальто. У него не было плана. Пистолет Махарова был снят с его пояса под бедрами на сиденье. Дитер Краузе дослужился до звания гауптмана, и если бы режим сохранился, через год он ожидал бы повышения до звания майора, от него ожидали бы, что он может действовать без плана.

Он проехал мимо них, притормозив.

Мужчина вел. Он был крупным мужчиной, мужчиной старше его самого, с короткой старомодной военной стрижкой, и волосы у него были темные, но с проседью. Голова мужчины была опущена, как будто в отчаянии, и его одежда тоже была измазана грязью и забрызгана. Он проехал по главной улице Сваркова, затем повернул перед маленькой школой деревни. У него было четкое представление о них. Она показалась ему более существенной, чем он ее помнил, но это, должно быть, потому, что на ней было тяжелое пальто.

Она могла разрушить, с мужчиной рядом с ней, все, что он построил. Она могла бы поместить его в камеры Моабитской тюрьмы. Она могла бы унизить его. Она могла отвратить его Кристину от него. Она была, с мужчиной, главой зверя. Он наблюдал. Из деревни Сварков был только один выход, и он мог вспомнить детали дороги.

Они чистили обувь о колеса автомобиля, и мужчина пытался соскрести грязь со своих брюк. Он полез в карман. Дитер Краузе видел, как он бросил ключи от машины молодой женщине.

Она пела, пока вела машину. Джош сидел и дулся.

Дорога была прямой, быстрой, и она вела машину легко. Он взглянул в зеркало туалетного столика в солнцезащитном козырьке и увидел, что к ним приближается большой BMW.

Рядом с дорогой, прямо впереди, на фоне полей с желтой сорной травой, виднелась узкая лента реки. Между рекой и дорогой была линия тополей. Он коснулся ее руки, жестом показал, что ей следует замедлиться, указал на ее зеркало. Она должна сбавить скорость, чтобы пропустить большой BMW. Они достигли линии тополей. За деревьями виднелись крутые, усыпанные снегом берега реки с темной, вялой, текущей водой. Она замедлялась. Он снова посмотрел в зеркало. Оно было заполнено черными очертаниями капота BMW.

Внезапно позади них раздается крик от удара. Его толкнуло вперед. Ремень удержал его, но его голова мотнулась к приборной панели. Он вытянул руки перед собой, пытаясь смягчить удар. Маленькую машину, взятую напрокат, бросили впереди. Джош ахнул. В зеркале было видно, что BMW замедлился, отъехал назад, а теперь появился снова. Он ничего не мог ей сказать. Первое правило военного командования: подчиненному даны полномочия, подчиненного нельзя переубеждать, подчиненного нужно оставить расхлебывать дерьмо. Она вцепилась в руль. Он увидел, как побелели ее кулаки, когда она вцепилась в него и боролась, чтобы удержать их на дороге.

Он не мог ей помочь.

BMW, снова, заполнила зеркало. Он собрался с духом. Она тормозила. Стволы высоких тополей были рядом с его окном, затем темнота воды, затем крутизна берегов... Господи, на этом все и закончилось. Она нажала на акселератор за мгновение до второго столкновения, отразила удар. Он думал, что она потеряла контроль. Дорога была смазана мокрой. Стволы тополей были белыми там, где к ним примерзал мокрый снег. Он думал, что вот оно и закончилось, съехав с предательской дороги, врезавшись в ствол тополя и в темную воду реки.

Она держала путь.

BMW снова приехал за ними.

Это было рядом с ними, пробираясь мимо. Раздался скрежет металла BMW о дверь их машины. Он увидел лицо Дитера Краузе. В нем не было ни гнева, ни ненависти, но спокойствие человека, который следует инструкциям. Вес BMW, с визгом давивший на них, вынудил их съехать на обочину дороги, к стволам тополей и крутизне речного берега. Она изо всех сил старалась ровно держать руль. Оно было неравным. Вес и мощность BMW гнали их к линии деревьев, к реке. Он думал, что все это было ни к черту, еще одна статистика дорожно-транспортных происшествий.

Она, казалось, стояла на своем месте, когда нажимала на педаль тормоза.

BMW проехал мимо них.

"Снимай пальто".

Она ехала позади него. Краузе затормозил. Она затормозила.

"Снимай свое чертово пальто".

Он с трудом выбрался из этого. Это была привычка, но он вынул содержимое из карманов. Она выхватила у него телефон и яростно опустила стекло.

Он не понимал ее. Она поехала за BMW.

Она поравнялась с большой машиной, наполовину на дороге, наполовину на обочине. Дверь рядом с Джошем заскрежетала по дереву. Машины были заперты вместе. Она выбросила его пальто из окна. Пальто, разорванное ветром, расползлось прямо по ветровому стеклу BMW. Он услышал визг тормозов. Он не мог видеть лица Дитера Краузе. Он мог представить панику от темноты и расплывчатого видения.

Они прошли. Они были чисты.

Он повернулся.

Он увидел, как "БМВ", двигаясь медленно, кренясь под действием тормозов, проскользнул между стволами тополей и без всякого достоинства съехал с крутого берега реки.

Она поехала дальше.

Он был бессвязен. "Это было фантастически... Фантастически и невероятно... Господи, я подумал... Я не верил... Мертв, я думал, что мы мертвы... впустую, все впустую, я думал..."

"Мы отправляемся в Варнемюнде, Джош. Не завтра, сейчас."

"Рибниц-Дамгартен, это первое. Отправляйтесь в Рибниц-Дамгартен, затем отправляйтесь в Варнемюнде. Ты был невероятен."

"Ты скажешь своей жене?"

Он думал, что она спит, когда держал ее руку и целовал, когда говорил о Либби. Она засмеялась, и на ее лице появился яркий свет.

Она прилетела ранним рейсом из Лондона. В документах для ее визы, которые должны были быть проверены сотрудниками паспортного контроля в аэропорту Шереметьево-ll, она была описана как сотрудник по связям с общественностью Британского совета. Миссис Олив Харрис была известна в Москве, где это имело значение, в здании на Лубянке, как старший офицер Секретной разведывательной службы. Обложка Британского совета предназначалась просто для того, чтобы беспрепятственно увидеть ее во время утомительного изучения на паспортном столе. Ей очень нравился город. В начале 1970-х годов она провела четыре года своей карьеры в Москве. Она посмотрела из окна автомобиля второго секретаря (консульского) на первый знакомый ориентир - танковые ловушки из ржавой стали, отмечающие самую дальнюю точку танкового наступления на город, и они выехали на шоссе Санкт-Петербург и на скорости направились к Кольцевой дороге. У нее остались хорошие воспоминания.

"Я полагаю, что все это довольно сильно отличается, миссис Харрис".

Она терпеть не могла, когда она была тихой, когда тишину нарушали.

"Все это сильно отличается от вашего дня, миссис Харрис. Я прав, это было некоторое время назад?"

Она задала острый вопрос. "Находится ли он под наблюдением?"

"Я проверил сегодня утром, как вы и велели. Выше по дороге от его квартиры стояла машина. Когда точно, миссис Харрис, вы были здесь?"

Она тихо сказала: "Сегодня утром я рано встала. Я очень устал."

Миссис Олив Харрис, намереваясь уничтожить важную цель, откинула голову назад в "Ровере", позволив начальнику участка отвезти ее в город. Она была рада услышать, что система наблюдения установлена, потому что это придало бы делу гораздо большую достоверность, чем если бы потребовалось делать их собственные фотографии. Ее план, каким она его задумала, не беспокоил ее. Это был город, где она прорезала свои рабочие зубы и научилась, как красноречиво выразился коллега, быть твердой, как колючая проволока. Она редко бывала в ладу с самой собой.

Первый за день рейс Аэрофлота из Берлина доставил три видеокассеты с курьерской доставкой в Шереметьево-ll. Курьер внутри таможенной зоны передал посылку с приложенным пояснительным письмом должностному лицу отдела контрразведки переименованного, но бывшего КГБ. Его привезли в город и доставили в офис высоко в красивом здании Лубянки с желтыми стенами.

Трое мужчин смотрели видеокассеты, устроившись в креслах и потягивая кофе. Каждый, в свою очередь, прочитал приложенное письмо из Берлина. Видеозаписи касались полковника Петра Рыкова, который служил в аппарате министра обороны, и фрау Евы Краузе, которая была женой бывшего офицера Staatssicherheitsdienst, ныне сотрудничающего с BfV в Кельне. Видеозаписи были доставлены в посольство поздно вечером предыдущего дня человеком, которого камеры видеонаблюдения идентифицировали как бывшего личного помощника министра государственной безопасности Мильке. В то раннее утро этого человека не было по его домашнему адресу, и поэтому оказалось невозможным выяснить его мотивацию для предоставления кассет.

Снежная буря исчезла с экрана. Монохромные изображения мерцают, затем стабилизируются.. Она разделась. Она нащупала его, когда он спускал брюки.. Комната наполнилась их хриплым, раскатистым смехом. Весь день и до вечера, еще долго после того, как кофе заменил бренди, они смотрели кассеты и знали, что карьере полковника Петра Рыкова нанесен ущерб.

Перед ним лежало факсимильное сообщение, предназначенное только для его ознакомления, от начальника полиции Ростока. Сообщение, которое поступило на стол высокопоставленного чиновника в Кельне, Бриф, сообщало о смерти в Пенемюнде бывшего чиновника Ратуши в Рерике через повешение, и британские мужчина и женщина спрашивали о нем.

Высокопоставленный чиновник позвонил Раубу на другой конец города, к нему домой. Мир высокопоставленного чиновника закрылся для него. Через два дня он проверил настенные часы в своей комнате, меньше чем через несколько часов он будет в воздухе со своим директором, с коллегами, с Раубом и Гольдштейном, с человеком, которого они считали драгоценностью.

Высокопоставленный чиновник позвонил Гольдштейну в Берлин, в его квартиру.

Он увидел увеличенное лицо Петра Рыкова на экране. Он увидел, как аудитория, состоящая из выдающихся и влиятельных американцев, поднялась на ноги, чтобы поаплодировать, и увидел рукопожатия и похлопывания по спине в знак одобрения его работы. Он увидел открытые двери в Пентагоне и в Лэнгли. Он увидел багровые линии царапин на лице Дитера Краузе. Его мир закрылся для него, погрузившись во тьму.

Они миновали большую авиабазу. Мало что можно было увидеть на базе, которую использовали Советы, с которой они летали на МиГ-29. В прошлом году Джош прочитал оценку характеристик МиГ-29 со стороны люфтваффе, которые унаследовали бывшую эскадрилью DDR. То, что было обозначено НАТО как "Точка опоры", было проклято как нестабильное в передовом воздушном бою, с плохой навигацией и отсутствием требуемой способности смотреть вниз и сбивать. Чертовски поздно - на девять лет опоздал с проведением оценки. Все стало историей. Вошло в историю то, что британцы выделили пятнадцать миллиардов фунтов стерлингов на разработку Eurofighter в противовес "Фулкруму", и то, что МиГ-29 летали из Рибниц-Дамгартена, имитируя атаки на ракетную и радиолокационную базу в Вустроу. И это было причиной того, что была начата операция "Подиум", и Путешественника отправили через Стену со снаряжением, а мальчика вытолкнули к береговой линии полуострова в Вустроу. История, чистая и незатейливая, убила мальчика, и история сохранилась до настоящего времени. Он сказал ей, куда повернуть и где остановиться.

Она затормозила. Она припарковалась. Она выключила двигатель. Она вопросительно посмотрела на него своими глазами.

Он указал.

Она посмотрела на дверь полицейского участка.

Она нахмурилась, не понимая.

"Это потому, Трейси, что я считаю, что я побежден. Я побежден, потому что считаю, что несу ответственность за смерть двух человек. Сегодня он сбежал от нас, ему чертовски повезло. То, что он уже мертв, сделало этот день его счастливым. Я не могу бороться с преступным заговором такого масштаба. Я не могу."

Он открыл дверцу машины, пришлось открыть ее силой, потому что она погнулась от царапающего удара о ствол тополя. Она скрестила руки на груди, уставившись прямо перед собой.

"Они не будут слушать".

Джош наклонился к открытой двери. "Это их работа - слушать. Услышь меня.

Это демократическая страна. У этого есть законы и конституция. Это не Ирак или какая-то другая дыра дерьма. Трейси, прости, но я не в своей тарелке. Я тону."

Она не смотрела на него. "Они не будут слушать".

Он стоял прямо. "Они должны".

Он подошел к двери старого кирпичного полицейского участка, который обслуживал город Рибниц-Дамгартен. Он обернулся у двери. Он смотрел, как она выходит из машины, переходит дорогу и заходит в пиццерию.

Он толкнул дверь и подошел к стойке администратора. Полицейский сложил газету, отодвинул кружку с кофе и приветственно улыбнулся, как его учили. Грязь пропитала ботинки Джоша, запеклась на его брюках, забрызгала его пальто, испачкала рубашку и попала ему на лицо.

"Я хотел бы поговорить, пожалуйста, с детективом".

Глава пятнадцатая

"Хорошо, они принесли тебе кофе. Я приношу извинения за задержку. Я пытался вынести суждение по выдвинутому вами обвинению, герр Мантл. Надеюсь, кофе был удовлетворительным."

Его отвели в комнату для допросов. Детектив был молод, со свежим лицом и одет аккуратно, но небрежно. Он сидел за пустым столом напротив него и писал заметки, когда Джош выдвинул обвинение в преступном сговоре и убийстве. Он не перебил, не пропустил комментарий, и Джош, спотыкаясь, изложил краткую, хаотичную версию смертей. Детектив заметил бы грязь на его одежде и усталость на лице. Затем его оставили в комнате для допросов на пять минут, а не на час, одного в пустой комнате с побеленными стенами, деревянным столом и жесткими стульями, бетонным полом и электрическим камином. Он знал, что зря потратил их время и свое собственное. Он слышал голос детектива, разговаривавшего по телефону, далеко за закрытой дверью.

Наконец детектив опустился в кресло напротив него.

"Вы упомянули, герр Мантл, три ситуации. У меня есть лишь краткий обзор фактов, касающихся первых двух из этих вопросов, но третий более ясен."

Детектив говорил медленно и тщательно подбирал произношение, как будто считал, что разговаривает с идиотом, которого нужно успокоить.

"Я говорил с Ростоком. Вы правы, человек разбился насмерть, но, к сожалению, у этого человека в прошлом были психические расстройства. Я должен сказать вам, герр Мантл, в нашем восточногерманском обществе есть много печальных людей, которые были серьезно травмированы давлением "реассоциации". Они видели, как разрушаются основы их жизни, как они попадают в серьезную зависимость от государства и не могут адаптироваться. Это прискорбно."

Детектив перевернул страницу своего блокнота.

"Я также говорил с Вольгастом, где полиция занимается делами, затрагивающими Пенемюнде. Опять же, вы правы, мужчина повесился. Для моего поколения, герр Мантл, есть только преимущества и возможности, которые можно извлечь из "воссоединения" и более высокого уровня жизни. К сожалению, пожилые люди находят уверенность в себе в новом обществе наиболее напряженной. Это поколение ничего не знает о пенсиях, выплатах по социальному обеспечению, новых издержках капиталистического общества. Этот человек, как мы понимаем, позволил себе сильно влезть в долги. По этой причине он покончил с собой. Многие выигрывают от современной великой Германии, но есть и жертвы."

Детектив закрыл свой блокнот.

"И вы упомянули о смерти, произошедшей два года назад на ферме в Старкоу. Я поговорил с соответствующими местными властями. Покойный, по-видимому, был пожилым сельскохозяйственным работником, который предпочел жить в переоборудованном коровнике. Он не знал, как ухаживать за собой, у него были плохие привычки к личной гигиене. Условия, в которых он предпочел существовать, были, откровенно говоря, похожи на условия животных, за которыми он ухаживал. Он умер от пневмонии. В то время специалистами здравоохранения было проведено полное расследование, и было установлено, что никто, кроме него самого, не может быть обвинен в его преждевременной смерти. Я не могу сказать вам, почему он сделал этот выбор - жить в грязи и холоде, но я могу сказать, что многие из старшего поколения на Востоке страдали от психического срыва. Это трагично, но..

Джош встал. Он знал, что она будет смеяться над ним.

"Я должен сказать вам, что произошло три смерти, но нет абсолютно никаких доказательств убийства".

Он повернулся к двери. Она бы рассмеялась ему в лицо.

"Вы говорили о Государственной службе. Боюсь, что я вас не понял. Сейчас в Германии нет Штази. Штази была ликвидирована в тысяча девятьсот девяностом, сейчас ее не существует."

Он вышел из комнаты.

"Пожалуйста, герр Мантл, как иностранец может заинтересоваться этими вопросами?"

Он пошел по коридору в сторону света и улицы. У стойки администратора он увидел ухмылку полицейского, поднявшего глаза от своей газеты. Офицер должен был услышать, что иностранец, грязный как бродяга, говорил о Штази и убийстве. Он моргнул, на улице светило солнце.

Он искал ее.

Дитер Краузе ехал в кабине эвакуатора.

Он воспользовался своим телефоном, сидя у ствола тополя, и ждал. Когда приехал эвакуатор, он наблюдал за тем, как трос прикреплялся к крылу шасси его BMW, отдавая распоряжения, как он обычно их отдавал. Механики сказали, что, по их мнению, машина может быть исправна, что им нужно будет поднять ее на пандус в своем гараже для проверки.

Машина была его гордостью. Для Дитера Краузе автомобиль был символом того, что он достиг нового уровня. Машина сказала ему, накричала на него, что люди в Кельне приняли его. Он мог бы, возможно, должен был отказаться от этого. Если бы он отказался от новой машины, то он бы также отказался от символа новой жизни. Боковины были поцарапаны и помяты, краска была содрана. Речная вода вытекла из двигателя, когда трос вытащил автомобиль из воды. Двигатель запустился - кашлял, захлебывался, рыгал - запустился, а затем заглох. Мужчины сказали, что, возможно, его машину можно было бы забрать со склада, а может быть, и нет. По их словам, всегда существовала возможность отказа электрооборудования и пожара после того, как двигатель автомобиля побывал в воде.

Если бы он не вернул машину в Росток, Дитер Краузе смирился бы с неудачей, поражением... Он видел ее лицо, когда он протаранил хвост ее машины, и когда он ускорялся мимо нее, чтобы столкнуть ее с дороги. Он увидел силу и решительность на ее лице, и был момент, такой короткий, что она повернулась к нему и, казалось, рассмеялась.

Он сидел в кабине эвакуационного автомобиля, который катил в сторону Ростока. У его ног лежало пальто, которое она бросила ему на ветровое стекло.

Он шел по улице и не мог ее найти.

Машина была там, где она ее припарковала, возле полицейского участка, но пустая и запертая.

Паника закружилась в нем. Он снова повернулся, чтобы вернуться по своим следам, и увидел ее.

Она сидела на скамейке, грязный, покрытый коркой грязи сорванец на солнечном свету. Должно быть, он прошел мимо нее, когда шел вверх по улице, и она не окликнула его. Она позволила ему ходить, искать и позволила панике подняться в нем. Она ухмылялась. Солнце освещало ее лицо и волосы. Он направился к ней.

Его голос был пронзительным. "Не говори этого. Не надо, пожалуйста, самодовольного "я же тебе говорил", просто не надо. Кажется, новая Германия по уши набита психическими расстройствами, долгами, старой доброй трагедией. Разве ты этого не знал? Травма заставила человека спрыгнуть с крыши, долги заставили человека повеситься, трагедия заставила человека жить в коровьем дерьме и подхватить пневмонию. Конечно, никто не виноват. Разве это не печально? И, сюрприз, Штази нет. Я в конце..."

Она заставила себя подняться. Он не знал, презирала она его или жалела.

Джош отворачивался. Он видел этого человека, наполовину, краем глаза. Мужчина стоял сбоку от скамейки. Он не замечал его раньше, видел только Трейси на скамейке, освещенную солнечным светом. Мужчина стоял к ним спиной. Мужчина носил элегантные джинсы, был плотного телосложения, на нем была кожаная куртка. Это была униформа, в которой они были на волнорезе и в которой ехали в дымящейся машине в поместье Лихтенхаген. Мужчина находился в дюжине шагов от них и спиной к ним.

Джош прошипел: "Как долго он был ...?"

"Кто?"

Он задрожал. "Этот ублюдок. Как долго...?"

"Понятия не имею". Казалось, ее это не волновало.

Они были повсюду. Они наблюдали за ним, играли с ним. Он был измотан и в панике. Агрессия гнала его вперед, они его не боялись, гнев подпитывал его. Одна рука выпрямляется, чтобы перевернуть ублюдка, один кулак отведен назад и сжат, чтобы ударить ублюдка, и если он упадет, то будет покрытый запекшейся грязью ботинок, чтобы пнуть его. Он поймал плечо кожаной куртки и развернул мужчину. Он увидел шок. Он увидел ребенка, которого держал мужчина. Мужчина отпрянул в сторону. Джош ослабил хватку на кожаной куртке и отшатнулся, бормоча извинения одними губами.

Он, спотыкаясь, побрел обратно по улице к машине. Он скажет это, не знал, когда осмелится сказать это ей. Он был в конце...

"Он мне не нравится, потому что он груб и вульгарен, и он высокомерный, но не из-за того, что он делал в прошлом. Он мне не нравится, потому что я не верю, что он по-настоящему немец, как вы и я немцы, а не потому, что он застрелил агента британцев. У меня есть моя работа, я должен выполнять свою работу, я должен страдать в его обществе."

Эрнст Рауб собрал свой чемодан, и его жена передала ему из гардероба и сундука одежду, которую он должен был взять. План, от которого теперь отказался высокопоставленный чиновник BfV, состоял в том, чтобы он встретился с человеком, который ему не нравился, во Франкфурте для перелета в Вашингтон. Теперь ему было предписано отправиться в Росток, и там были точные инструкции относительно того, что от него ожидается в балтийском городе перед сопровождением Краузе в Берлин и стыковочным рейсом во Франкфурт для связи с Вашингтоном. Он тщательно упаковал вещи.

"Для меня неважно, что он делал в прошлом. Юлиус, мой маленький товарищ, он видит в Краузе воплощение гестапо, ненавидит его. Маленький Джулиус погружается в прошлое, такое самоуверенное, такое отвратительное. Не я... Слишком много тех, кто стремится обвинить нас в прошлом. В давнем прошлом мой дедушка, полицейский в Мюнхене, помог бы с облавами на евреев, цыган, коммунистов. Он должен был быть в группе охраны, которая доставила их с сумками на железнодорожную станцию. Означает ли это, что я не люблю память о своем дедушке, что я не позволю нашим детям пойти на его могилу, когда мы поедем в Мюнхен, и возложить на нее цветы? Я слышал, что однажды в Мюнхене были цыгане, мужчины, женщины и дети, которые пытались вырваться и убежать с платформы, когда их гнали к железнодорожным вагонам, и полиция застрелила их. Я понятия не имею, был ли там мой дедушка, стрелял ли он, потому что за всю его жизнь я его ни разу не спросил. Мы не можем, не должны больше быть обязаны нести бремя старого прошлого."

Он сложил смокинг в чемодан, и она передала ему его рубашку. Он аккуратно разгладил его. Это было для ужина в Пентагоне, а на следующий вечер они должны были быть гостями корпорации "Рэнд". А затем она подарила ему его заранее завязанный черный галстук.

"Чем занимался твой дедушка в далеком прошлом? Он работал в Krupp в Руре, у него была хорошая должность в управлении. В Krupp производство поддерживалось в течение последних восемнадцати месяцев рабским трудом. Ваш дедушка взял на себя ответственность за рабский труд? Вы не отказались отправить ему приглашение на нашу свадьбу. Мы относились к нему как к любому другому дедушке, дарили ему нашу любовь и радушный прием в день нашей свадьбы, потому что прошлое должно быть забыто ..."

В тот вечер они ужинали вместе, как семья. Экскурсия с детьми на следующий день по реке была отменена. Он уходил рано, пока дети спали.

"Если я не признаю вину твоего дедушки и моего дедушки в старом прошлом, то я не могу принять вину Дитера Краузе за то, что он сделал в новом прошлом. Он застрелил молодого человека - мне это не подтверждено, но я верю в это - хладнокровно застрелил агента. Я полагаю, но это мне не подтверждено, что мой дед стрелял в цыганских детей на железнодорожной станции в Мюнхене и что ваш дед использовал рабский труд для поддержания производства вооружений на заводе Круппа. Если мне не придется нести бремя вины из старого прошлого, тогда я не понесу это бремя из нового прошлого."

Он закрыл чемодан, защелкнул его, пристегнул маленький висячий замок к центральному кожаному ремню.

"Это моя работа - не обращать внимания на прошлое. Это политика, согласно которой я защищаю его от чувства вины... и он, прости меня, моя дорогая, полный кусок дерьма."

****

Они были недалеко от Ростока.

Впереди у них была развязка Росток-Ост, ведущая по автобану в Берлин, куда угодно. Если она ехала под автобаном, то это была дорога на север, к Варнемюнде и рыбацкой гавани. Он должен был осмелиться сказать ей это. Он искал в себе мужество.

Она вела машину, не глядя на него. Для Джоша это было настоящей мукой, сопровождавшей его всю дорогу от полицейского участка в Рибниц-Дамгартене.

"Трейси..."

"Ожил, не так ли?"

"Я должен это сказать..."

"Говори, что ты должен сказать, выкладывай".

"Трейси, я больше не могу жить с такой ответственностью".

"Что это значит?"

"Мы должны отправиться в Берлин. Если бы мы не пришли, эти люди были бы живы. Это ответственность, и это сокрушает меня. Мы должны поехать в Берлин, в аэропорт, и провести следующий бой. Альтернатива слишком сложна для меня."

Ее губы скривились. "Если ты забыл, он хладнокровно убил моего Ханси".

"Это человеческие жизни, и я не могу нести этот груз, Трейси, больше не могу. В Варнемюнде есть человек, который как будто ждет нас, Трейси, и мы несем ему смерть, окровавленную, завернутую в ленты и блестящую бумагу."

"Увольняйся, если это то, чего ты хочешь. Я остаюсь."

У него не было власти над ней. Он был знаком с отдачей приказа, и этот приказ был выполнен.

"Мы должны поехать в аэропорт, в Берлин. Поверьте мне - ради Бога, выслушайте меня. Послушай, забудь о бедных, окровавленных негодяях, на которых мы с тобой вторглись, избили и сломали. Подумай о себе, Трейси. Мы можем быть в Лондоне сегодня вечером. Тебе нечего стыдиться. Ты сделал, что мог. Ты пытался. Ты заботился, когда больше никому не было дела. Ты проиграл, и ты можешь гордиться, ты можешь быть честен с самим собой. Ты остаешься, и ты несешь ответственность. Что это сделало с тобой, Трейси? Если вы выиграете, если. вы подумали, как это оставит вас? Эта ответственность, эти жизни пройденное, оно оставит тебя старым, раздражительным и согбенным. Прими неудачу, признай, что ты побежден, признай, что в тебе есть человечность, и начни жить заново. Твой путь - остаться, убить другого человека, взять на себя эту ответственность - это повернуться спиной ко всему ценному. Любовь драгоценна, а веселье и счастье - Боже, Трейси, к ним стоит стремиться - это то, чего хотела бы твоя Ханси. Мне, черт возьми, конец, в моей жизни больше никогда не будет любви, но, послушай, у тебя есть молодость. Я умоляю вас выслушать. Не позволяй тому, что произошло, уничтожить тебя. Ты можешь быть в Лондоне этим вечером и, возможно, ты подаришь человеку его жизнь."

Она прижалась к твердой обочине. Впереди дорога разделялась между проселочной дорогой, ведущей к автобану и Берлину, и маршрутом прямо вперед, под мостом, соединяющим автобан, к Ростоку и Варнемюнде.

"Мужчина, женщина, может быть напуган, Трейси, и не стыдиться. Быть напуганным - это не слабость. Признай это, Трейси, тобой движет страх - вот почему ты так чертовски жестока. Слишком напуган неудачей, чтобы сказать Хансу Беккеру, что он должен отказаться от работы в Ростоке и уйти из нее. Ты слишком боишься упасть со своего маленького пьедестала в Бригаде, чтобы сказать Хансу Беккеру уволиться с работы в Ростоке. И, Трейси, слишком напуганная, чтобы что-то сделать, кроме как присесть в укрытии и смотреть, как они стащили Ханса Беккера с той лодки, прежде чем он убежал... Но, Трейси, тебе нечего стыдиться. Люди перегоняют агентов за пределы, потому что это их чертова работа. Люди прячутся в укрытиях и не вмешиваются, потому что это их путь выживания. У тебя нет причин для вины, поверь мне. Просто ты такой же, как и все остальные из нас, напуганный. Ты сделал все, что мог, и даже больше. Пожалуйста, возвращайся в Берлин..."

Она перегнулась через него, открыла дверь рядом с ним и широко распахнула ее. Она отстегнула его ремень безопасности. По автобану с грохотом проносились машины, направляясь на юг, в Берлин. На скользкой дороге стояли дети со своими рюкзаками рядом, держа в руках кусочки картона, на которых они нацарапали названия городов Берлин, Дюссельдорф, Лейпциг, Шверин и Гамбург.

Джош спросил: "Это все?"

"Ты хотел получить ответ. Вот и все."

"Тогда твой ответ эгоистичен, тщеславен, эгоцентричен".

Она тихо сказала: "Ты никогда не слушаешь и ничего не понимаешь. Я повторю это снова, в последний раз, я не сдаюсь."

Он мог выйти из машины. Он мог бы доехать автостопом до Ростока, забрать свою сумку из номера в пансионе и сесть на поезд до Берлина. Он мог сидеть в самолете, летящем высоко в вечерней темноте, и знать, что она искала в рыбацкой гавани Варнемюнде палубного матроса траулера. Он захлопнул дверь. Он пристегнул ремень безопасности.

Ее руки свободно лежали на руле. Он увидел, как вздернулся ее подбородок.

Он убрал ее руку с руля. Он был сам по себе. Он поцеловал ее пальцы, как делал ночью, когда думал, что она спит. Это было его собственное решение. Она смотрела вперед.

"Спасибо", - сказала она тихим голоском. "Спасибо, что остался".

Он сказал грубовато: "Пора нам начинать, светает".

Она свернула с жесткой обочины, миновала проселочную дорогу, проехала под мостом в сторону Ростока и рыбацкой гавани в Варнемюнде.

"Я не смог бы, если бы оставил тебя, жить с самим собой".

Альберт Перкинс после телефонной речи своего начальника, мистера Флеминга, почувствовал легкое головокружение от возбуждения, и это было для него такой же редкостью, как и потеря самообладания. Он прошел всю Кропелинерштрассе. Он представил, и получил от этого определенное удовольствие, что в течение дня его начальник изводил бы Вайолет, чтобы она использовала свои превосходно отлаженные линии межведомственной связи, чтобы организовать встречу один на один для Флеминга с АДД на высшем уровне. Он остановился у магазина фотоаппаратуры. Окно было пустым. Запас японских фотоаппаратов закончился. Он громко рассмеялся. Отправил курьера с фургоном товаров и сумкой, полной банкнот. Хорошо, что один ублюдок победил. Кто еще мог бы выиграть? Хрупкая молодая женщина с медно-золотыми волосами? Унылая старая мантия? Бывший гауптман? Один из них должен победить..

Он быстрым шагом прошел мимо низких арок старых ворот на Альтмаркт и направился к полицейскому управлению Ростока. Он думал, что, конечно, он сам мог бы стать тем, кто победит.

***

В посольстве на Софийской набережной, в маленькой комнате на высоком этаже, Олив Харрис дремала.

Она чувствовала себя непринужденно, дело было на месте, ее график был организован. Она будет отдыхать до середины вечера.

Она была благодарна за то, что ей не придется отказываться от приглашения посла отобедать. Послы редко отправляли приглашения на ужин путешествующим гостям из Службы. Они рассматривали присутствие в посольстве людей, подобных Олив Харрис, как потенциальную возможность сломать ограждения и изгнать. Она не ожидала или не желала встречаться с послом во время своего короткого визита на его территорию, но он знал бы, что она прибыла, и он был бы напуган тем, чего она может достичь, и какие камни могут упасть на него позже.

Ей не нравилось находиться так далеко от дома. Немногие на перекрестке Воксхолл-Бридж поверили бы в это, но она скучала по тому, чтобы спать рядом со своим мужем. Она будет дома следующим вечером, когда все дела будут закончены. Местное досье на Петра Рыкова, непрочитанное, лежало рядом с ней на кровати. Там, где она лежала на боку, посапывая, она могла видеть маленькую рамку для фотографии, которую она всегда носила с собой, фотографию своего мужа и своих детей. Это был бы триумф, и жаль, что они, самые дорогие для нее, никогда не узнают об этом.

"Выпейте еще, почему бы и нет? Я всегда чувствую, что шерри успокаивает... Снова пролети мимо меня, причина истерики Перкинса ..."

Помощник заместителя директора наполнил бокал Флеминга.

Коварство шерри в том, что никогда не бывает слишком рано. Я всегда чувствую себя провинившимся школьником, если до шести подают джин, но для хереса подойдет любое время после пяти. Перкинс может иметь совершенно сомнительную репутацию, но он чертовски хороший офицер, и было бы печально, если бы он питал недовольство."

День клонился к вечеру, и уличные фонари за рекой играли на воде далеко под офисом.

Флеминг сказал: "Обычное дело, раздвоенный нос. Ощущение, что женщина-дракон перехватила его инициативу, что Московское бюро перешагивает через Немецкое бюро."

"Я бы не хотел придираться, по крайней мере, к чему-то по сути тривиальному... Не поймите меня неправильно - я не собираюсь подкупать Перкинса за его вспыльчивость, но он заслужил повышение по служебной лестнице."

"Всегда испытанный и надежный способ, специальный ответственный крючок, на который вешают его пальто".

"Особая ответственность за Иран имеет значение в Европе, прямо на его улице".

Флеминг улыбнулся. "С этим он поднялся бы на ступеньку выше, не так ли? Это довольно хороший херес. Пошел бы он в седьмой класс, не так ли?"

Он постучал тонкими пальцами по своему настольному калькулятору. "Боже, как мы когда-либо обходились без них? Дополнительный ежегодный прирост в размере, чего? ?4597.78 должен привести в порядок его нос. Я обсуждал реорганизацию с DD, и мы думаем о европейском уровне надзора за рабочими столами, чтобы как-то объединить усилия. Эта небольшая ссора не разгорелась бы, если бы на месте координатора был один человек. Твое имя вписано карандашом, это будет место в шестом классе."

"Просто карандаш, а не чернила?"

"Первые дни..." ДОБАВКА вновь наполнила бокал Флеминга и улыбнулась. "Ну, тогда на этом все. Позвольте мне просто подтвердить - Перкинс, он не на принципиальном ударе? Это просто из-за того, что Олив толкнула его локтем с центральной сцены?"

Флеминг усмехнулся. "Принцип? Перкинс не знал бы, что это значит, и уж точно не знал бы, как это пишется. Я скажу ему, что было решено. Там все почти закончилось, и он может довести это до конца, может приступить к своей новой должности в понедельник."

"Первый класс. Вы меня успокоили - я бы подумал, что у нас настоящая проблема, если бы это было принципиально. У меня такое чувство, что завтра будет хороший день."

Он принес бутылку шотландского виски и пачку сигарет "Мальборо". То, что к нему была проявлена небольшая степень вежливости, было вызвано виски и сигаретами.

Они выстроились в очередь, чтобы пожаловаться.

"С нами обращаются так, как будто мы ничего не стоим. С нами обращаются как с мусором. Этот гарнизонный лагерь и все лагеря, которые вы, возможно, захотите посетить, полковник, похожи на свалку мусора."

Давнее обязательство, в течение семи месяцев в его дневнике было записано, что в этот день он должен отправиться в Кубишев и посмотреть ежегодные показательные учения мотострелковой дивизии стратегического резерва, базирующейся в штабе Приволжской армии. То, чему он стал свидетелем, по мнению Рыкова, было полным и непрофессиональным разгромом.

"Вы видели, полковник, учения дивизионного масштаба с боевой стрельбой. Вы бы спросили себя, полковник, где была артиллерия. Отсутствие артиллерии было вызвано не тем, что у них не было снарядов для стрельбы - у них не было снарядов, но они могли бы отправиться на прогулку без снарядов, как женщины, которые толкают детские коляски. Артиллерийский полк не присутствовал, полковник, потому что они были на полях, собирая капусту. Если они сами не собирают капусту, они умирают с голоду."

Он стоял на пронизывающем ветру на смотровой площадке и готов был расплакаться от того, что увидел. Он спросил генерала, командующего дивизией, какое сообщение следует передать министру в Москву, и ответом генерала было собрать группу офицеров в небольшой комнате рядом с столовой. Виски было поставлено на стол, а пачка сигарет разорвана. Больше всего ранило то, что каждый из офицеров, от самого старшего до самого младшего, говорил так, как будто верил, что Петр Рыков обладает властью изменить ситуацию отчаяния. Это было так, как если бы перед ним было передано телеграфом сообщение о том, что он был человеком непревзойденной важности.

"Это были учения с боевой стрельбой, полковник, учения для маневрирующей дивизии, полковник, но танки были неподвижны. Почему? Потому что, полковник, у нас было достаточно топлива, чтобы отправить бронетранспортеры вперед с пехотой, но танки расходуют больше топлива. Полковник, у нас недостаточно топлива для бронетранспортеров и танков. Какой смысл в дивизионных учениях, когда танки не двигаются?"

Там был маленький парафиновый нагреватель. Он был их гостем, принес виски и пачку сигарет, и ему отвели почетное место, ближайшее к обогревателю. Даже небольшого тепла, которое это излучало, было недостаточно, чтобы остановить дрожь в его ногах. Он думал, что они гордые люди. Некоторые носили ленточки за храбрость в Афганистане, как он, а некоторые носили больше ленточек за храбрость в бессмысленном фарсе Чечни.

"Когда дивизия атакует, полковник, должен быть поддерживающий огонь минометных подразделений и РПГ-7, а также ракетных подразделений "Шмель" и "Фаланга". Там ничего такого не было. Могу я сказать вам, почему они не стреляли, полковник? В арсенале дивизии нет ни минометных мин, ни реактивных гранат, ни ракет класса "земля-земля". Мы продали их, полковник. Командир дивизии приказал это, и я организовал это. Возможно, сейчас они в Палестине, или в Сомали, или в Ираке, я не знаю, и мне все равно. Их продали, чтобы дивизия могла купить мазут для отопления, чтобы зимой наши солдаты не умирали от переохлаждения. Я не приношу извинений, потому что это то, до чего мы доведены."

Он написал заявление об обеспокоенности своего министра, сделанное на пресс-конференции. Он прислушался. Он не знал и половины отчаяния армии. Это было бы лучше всего, что мог бы произнести его министр, если бы он привез этих офицеров в Москву, дал им бутылку шотландского виски, а затем вывез их перед телекамерами, чтобы они поговорили со своими соотечественниками. Армия была силой России, ее защитой, а теперь она была унижена. Петр Рыков почувствовал укол стыда.

"Мы продаем, полковник, любому, кто может заплатить. Если человек, который может заплатить, преступник, то так тому и быть. Откуда взялось оружие чеченских бандитов, полковник? Почему у них всегда были достаточные запасы боеприпасов, когда они сражались с нами? У них было наше оружие, полковник, у них были наши боеприпасы. Наше собственное оружие и боеприпасы, проданные этим дерьмовым ублюдкам, убили наших собственных солдат."

Он был унижен их верой в него. На аэродроме его ждал транспортный самолет "Антонов". Наземный экипаж, распылявший противообледенительную жидкость на крылья на перроне, мог подождать. Они верили, что он всемогущ и способен изменить моду. Он не перебивал. Он не сказал им, не посмотрел в лицо каждому из них и не сказал им, что теперь он стал объектом наблюдения, или что его водитель, ожидавший прибытия Антонова в Московскую военную, сказал ему, что они ждут, чтобы увидеть, как он отреагирует на данное предупреждение. Он не рассказал им о страхе, поселившемся у него за спиной, лежавшем на животе, о том самом страхе, который он познал на уличных рынках Джелалабада и Герата.

"Мое собственное подразделение, полковник, на сегодняшних учениях показало себя плохо. Я могу это признать. Это сработало плохо, потому что не хватает офицеров. На бумаге у меня под командованием сорок семь офицеров. Сегодня в упражнении меня лишили возможности использовать четырнадцать. Они были на работе, полковник. Они пытаются прокормить свои семьи. Они разные - рыночные торговцы, коммивояжеры, охранники, водители такси, - но они больше не солдаты. Кроме того, усугубляя мою нехватку, трое моих офицеров за последние восемь месяцев застрелились из-за чувства унижения из-за состояния, в котором находится армия. Волнует ли их в Москве, полковник, что они делают с армией?"

За дверью маленькой комнаты рядом с столовой стоял вооруженный капрал военной полиции. Приглашение в комнату было передано лично командиром дивизии. В Кубишеве, по старой практике в новые времена, остались политические офицеры. Они были бы в своих тяжелых пальто со своей водкой в баре столовой. Они бы знали, что Петр Рыков прислушивался к избранным офицерам, и они бы сообщили об этом. Еще до утра в Москве стало бы известно, как отреагировал Петр Рыков на предупреждение.

"Я читал, полковник, что, когда я был капитаном, мы были равны американцам в военной технологии и превосходили британцев и французов. Десять лет назад я был капитаном. Где мы сейчас находимся? Дело не только в том, что мы отстаем от американцев, мы вне поля зрения. Мы больше не на одном игровом поле. Мы - армия республики, которая выращивает бананы."

Виски было допито. Пепельницы были заполнены. Он молчал. Если бы он прервал, Петр Рыков мог бы сказать этим людям, что их арсеналы пусты, их оружие устарело, а их войска голодают из-за рака коррупции, который разъел тело государства. Вместе с холодом, виски и сигаретным дымом к Петру Рыкову пришла огромная усталость. Они рассказали ему то, что он уже знал, и добавили лишь страсть к деталям.

"Я не верю, полковник, что армия взбунтуется. Он потерял даже сплоченную организацию, чтобы предпринять такие драматические действия. Оно растает, оно отправится домой, оно перестанет существовать, это будет снег в солнечном свете."

Парафиновый нагреватель забулькал, забулькал, закашлял и погас. Они не напали на него. Если бы кто-нибудь из них обвинил его в соучастии в катастрофе, ему было бы легче принять литанию.

Это было их доверие, которое тяготило его.

Он мог бы улететь обратно в Москву ночью и быть за своим столом утром. Он мог бы разыскать своего министра и сообщить, что подразделение в Кубишеве виновно в грубом пораженчестве, и он мог бы отказаться от доверия. Но они знали, что он не предаст их. Он встал и потер руки друг о друга, чтобы согреться. Они толкались вокруг него.

"Полковник, у вас есть влияние, чтобы добиться перемен. Сколько пройдет времени, прежде чем мы увидим это изменение?"

"Когда очистят эту помойную яму в Москве, полковник?"

"Говорят, полковник, что вы контролируете министра. Говорят, вы не боитесь сражаться с врагами Армии. Что вы нам предлагаете?"

Наконец, Петр Рыков сказал: "Я выражаю вам свое уважение. Я даю вам свою гарантию, что о каждом сказанном вами слове будет доложено моему министру. Я даю вам свое обещание, что подонки, которые предают армию, не будут спать спокойно. Поверь мне..

Он вышел в ночь к машине, которая должна была отвезти его на аэродром. Вечерний иней сверкал в лунном свете.

Они въехали в небольшую общину Варнемюнде. Это был последний бросок, последний шанс. В машине они вели себя тихо и были погружены в свои мысли. Это было то же самое маленькое поселение, красивое и опрятное, где он спас ее от моря, разбившегося о камни волнореза, и то же самое маленькое поселение, в которое она приехала со своим мальчиком много лет назад, чтобы укрепить его силы и придать ему смелости. Если бы он прикоснулся к ней, как он верил, что сделал, тогда она бы сейчас спокойно думала о том, когда она пришла сюда со своим мальчиком. Он любил ее так же, как она любила своего мальчика...

Она проехала мимо полицейского участка. Магазины закрылись на вечер. Для туристов было слишком холодно, слишком рано в этом году, и тротуары были пусты, на строительных площадках новых отелей для отдыха царила тишина. Она припарковалась на железнодорожной станции, откуда ходили поезда S-Bahn до Ростока, в тени, в самом удаленном месте, которое она могла найти от огней. Резкий ветер налетел с морского канала через причал и потрепал их. Он сказал ей, где она должна припарковаться, и на этот раз на ее губах не было и следа презрения. Он снова обрел силы, потому что она поблагодарила его, и она была рядом с ним, выходя из машины, эльфийская маленькая и усталая, и он думал, что теперь она зависит от него.

Она положила руку ему на локоть, и они вместе направились к мосту через меньший канал.

На дощатом мосту, окруженном с дальней стороны старыми домами Варнемюнде, которые теперь были раскрашены с шиком и домами на новые деньги, и с ближней стороны рыбным портом, где стояли лодки, они остановились.

Флотилия, связанная толстыми канатами, состояла из маленьких лодок, выкрашенных в однородный красный цвет от носа до кормы с белой полосой по всей длине над ватерлинией и с белыми рулевыми рубками. Люди в темных тяжелых пальто и ботинках работали на палубах при свете маленьких дуговых ламп, укрепленных высоко на столбах над причалом. Они сматывали канаты, драили палубы и укладывали сети.

Рядом с пришвартованными лодками, над ними, был серый бетон причала. В маленьких киосках на набережной толстые женщины, закутанные в запачканные фартуки, продавали филе сырой сельди с хлебом, или измельченных крабов с хлебом, или копченую рыбу с хлебом, или маринованный лук с сырой рыбой, или копченую рыбу с хлебом, и пиво "Питс". Они плохо торговали, потому что мужчины все еще были на лодках, а туристы еще не пришли.

Вдоль набережной и киосков был бетонный навес, ярко освещенный, и в нем мужчины и женщины, старые и молодые, потрошили улов рыбы, который дети приносили им с лодок, на широких скамейках-столах. Кошки выли у их обутых ног, вопили, требуя туши. За яркостью и движением в сарае была унылая серость набережной, а за набережной была чернота воды.

Джош взял ее руку, которая покоилась на его локте. Он сжал ее, крепко держал.

Они спустились по пандусу к причалу, лодкам и сараю для потрошения. К ним неуклюже приближался мужчина в свернутой шерстяной шапочке на голове, с бородой, затемняющей лицо, и в свободном темном пальто на теле, неся коробку с потрошенной рыбой и порошкообразным льдом.

"Простите, майн Фройнд, где мне найти лодку, на которой работает Вилли Мюллер?"

Мужчина не поднял глаз, остановился, согнувшись под тяжестью коробки, и, дернув головой назад, направил их к длинной веренице лодок, пришвартованных к причалу и скользящих по черной воде. Пастор сказал, что Вилли Мюллеру сейчас будет двадцать четыре. Они прошли в конец сарая для потрошения, и он не увидел молодого человека, одетого в темную одежду и ботинки рыбака, с коробкой рыбы или ведерком порошкообразного льда, среди мужчин и женщин в белых халатах и белых фартуках за рабочими столами.

Он подошел к кабинке. Мотыльки порхали на ветру вокруг голой луковицы, висящей над филе сырой рыбы, филе копченой рыбы и хлебом.

"Простите, моя госпожа, где я могу найти лодку Вилли Мюллера?"

Женщина намазывала хлеб маслом и не отрывала взгляда от своей работы. Она сделала жест ножом, прочь по набережной, прочь в темноту в ее конце. Они прошли мимо киосков, мимо маленьких незанятых столиков, мимо мужчин, работающих на своих лодках, мимо детей, которые носили улов с лодок в разделочный цех.

Мужчина работал над починкой своей сетки, быстрые скрюченные руки сделали хороший рывок. Он прислонился к своей рулевой рубке, и сеть оказалась у него на коленях. Джош снова спросил о Вилли Мюллере. Мужчина высветил свое лицо вдали, в дальнем конце причала, в направлении двух лодок, пустых, в последнем падении света. Он взял ее за руку, сжал ее... Шаг ускоряется, шаг удлиняется, он держит ее за руку и тащит за собой... Мимо лодок, которые были пусты, к лодке, которая была качающейся теневой формой за точкой, где погас свет. Это был последний шанс.

На лодке ничего не двигалось, кроме медленного покачивания мачты и развевания такелажа на ветру. Он стоял на причале, его тело было отброшено к рулевой рубке, гигантских размеров, в свете высоких дуговых фонарей далеко позади него, серо-черное на серо-белом. Он оглядел лодку по всей длине, поверх уложенной сетки, смотанной веревки и сложенных ящиков. Она дернула его за руку, она указала. Он посмотрел вниз, в черноту воды.

Он увидел темную фигуру, парящую там. Фигура двигалась так медленно, так осторожно, наполовину погрузившись в воду напротив изогнутого носа траулера. На нем была темная куртка рыбаков на их лодках позади него.

Джош громко закричал.

Фигура поднималась и опускалась на зыби канала.

Он кричал, потому что это был последний шанс, потому что все было напрасно...

Глава шестнадцатая

Тральщики на своих лодках, у своих сетей и веревок, ведер и щеток, услышали бы его крик агонии, и женщины у прилавков, и рыбные желоба в сарае.

Джош оттолкнул ее от себя.

Он снял пальто и пиджак-блейзер. Они бы увидели, как он на мгновение остановился на причале над потемневшей лодкой и черной водой. Они бы оставили свои лодки, свои прилавки, сарай для потрошения, оставили свои ящики с рыбой и порошкообразным льдом и дошли бы до конца набережной, куда не доходил свет. К стене причала была прикреплена узкая ржавая лестница. Оно упало, в два человеческих роста, в темноту, в черную воду. Оно исчезло в воде, недалеко от носа лодки, рядом с фигурой, наполовину погруженной в воду, наполовину плавающей.

Он был целеустремленным человеком. Он не оглядывался ни на нее, ни на мужчин, женщин и детей, идущих с освещенного конца набережной. Он перевалился через борт, спустился по покрытым охрой ржавчиной перекладинам лестницы. Оно просело. Болт в стене был вырван его весом.

Холодная вода проникла в его ботинки, прилипла к штанинам брюк. Он вздрогнул от холода.

Он мог видеть фигуру, заднюю часть туловища. Это был контур на фоне промасленной черной воды, которая плескалась о нос лодки. Вода доходила ему до груди и заливала подмышки. Он держался левой рукой за перекладину, которая была на уровне его головы, и протянул правую руку к фигуре, которая поднималась и опускалась в движении воды. Он потянулся, но не смог дотянуться до нее, не смог вцепиться промокшими от холода пальцами в пальто.

Его рука забилась в воде, и водовороты унесли фигуру еще на несколько дюймов, такую дразнящую, от него. Он протянул руку, но там была только вода, за которую можно было ухватиться пальцами.

Ржавая перекладина, за которую он держался, поддалась и сломалась. Его сбросили в воду. Неприятный запах масла, острый привкус соли попали ему в глаза, рот и нос. Он пнул, ахнул и поднялся. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз плавал, да и то в бассейне с подогревом. Он захлебывался, захлебывался. Он должен был достичь этого. Это была его обязанность. Его ботинки стояли у стенки причала, скользя по подводным водорослям. Он оттолкнулся от причальной стенки. Три удара, четыре, и он был бы в пределах досягаемости, если бы потянулся. Он откашлялся от маслянистой воды, вытекшей из горла, его глаза были закрыты. Он сделал выпад. Он не мог заглянуть вперед.

Его рука поймала это.

Он почувствовал исходящую от этого вонь.

Это далось ему так легко, не имело никакого веса.

Он притянул ее к себе. Он ступил в воду. Он поднял над головой черный от черноты воды мешок с углем, из горлышка которого высыпались гниющие селедочные головы. Вокруг нее, над ним, были тральщики, и продавщицы в ларьках, и рыбоочистители, и дети, которые носили коробки. Он увидел сверкающий свет глаз, которые смотрели на него сверху вниз. Его крики, которые привели их сюда, были полны агонии и боли. В этот момент Джош закричал от истерического, безумного смеха. Он выбросил мешок и его обломки подальше за угол носа лодки. Он поплыл обратно к лестнице. Руки потянулись к нему. Мужчины опустились на колени, чтобы помочь ему. Жесткие грубые руки схватили его за запястья, зацепились за ворот рубашки. Он был взвинчен. Все время, пока его поднимали, он смеялся. Они втащили его через сломанную ступеньку лестницы. Он не мог контролировать свои руки, свои ноги. Он затрясся от холода, и смех прорвался сквозь него.

Мешок под ним уносило течением.

Вода вылилась из его ботинок и потекла по его телу.

Все вокруг нее смеялись вместе с ним, как будто нужно было ублажать идиота.

Трейси сказала: "Он в море. Он в безопасности. Он на побережье и охотится за селедкой. Один человек только что сказал мне. Они должны вернуться завтра днем. Он в безопасности от них."

Слова вырвались сквозь его стучащие зубы. "Не возражал бы узнать об этом раньше".

"Он должен был прийти сегодня - отсутствовал еще двадцать четыре часа. Только экипаж корабля-побратима знал об этом."

Он сбросил ботинки, стянул брюки и стянул рубашку. Он постоял мгновение на вечернем воздухе, в промокшем нижнем белье и промокших носках. Смех сотряс его. Он натянул свой пиджак-блейзер и обернул рукава пальто вокруг талии. Верхняя часть пальто свисала с его ног, как если бы это был фартук. Он взял свои ботинки и вытряхнул из них остатки воды.

Они ушли. Она несла его брюки и рубашку. Он ковылял в носках по грубому бетону набережной, и она оставляла за собой струйчатый след. Он провел ее мимо задней части сарая для потрошения, где они могли укрыться в тени стоянки грузовых автомобилей в гавани и незамеченными вернуться к машине.

Джош сказал: "Это был момент, когда мы победили, Трейси. Ты можешь это видеть? Это первый раз, когда все обернулось для нас."

Жизнь Вилли Мюллера была морем, его семья была командой, а его домом была лодка. На маленькой плите, работающей на керосиновом топливе, в широкой сковороде с растекающимся свиным жиром он приготовил свиные сосиски. На второй конфорке плиты он налил в обезвоженный картофельный порошок молоко из бутылки и воду из чайника. Они находились далеко в Остзее, к востоку от полуострова Виттов острова Рюген и к северу от островной бухты, которая называлась Тромпер Вик. Они находились на пределе дальности действия траулера, который носил обозначение WAR 79 на белой полосе над окрашенным в красный цвет корпусом. Дочернее судно "ВОЙНА 31" рано утром отплыло в Варнемюнде, его трюм еще не был заполнен сельдью, но "ВОЙНА 79" осталась снаружи, так как ветер посвежел и море поднялось. Его жизнь была морем, и он не боялся морского ветра и морских волн. Ветер бил в лодку, и волны заставляли ее содрогаться, но единственный страх, который он испытал, был, когда пришли воспоминания о людях с пистолетами, тащивших тело обратно к пирсу, и наводивших на него пистолеты, и приказывающих ему снова запустить двигатель. Пистолеты были приставлены к его шее и спине, и он помог сбросить тяжелое тело в воды Зальцхаффа. Он никогда не верил, что ветер и волны могут внушить ему больший страх, чем оружие... Они дрейфовали на малой мощности, переваливаясь в воде. Морские брызги залетали в окна маленькой рулевой рубки. Это была третья ночь, когда их не было дома, но селедочная закуска, наконец, оказалась вкусной. Поскольку это был третий вечер, на ужин были только сосиски с картофельным порошком и по одному яблоку на каждое из них. Утром на завтрак будет черствый хлеб и еще кофе. Они будут ловить рыбу всю ночь, а перед рассветом отправятся обратно на запад, в Варнемюнде.

Его семьей были шкипер и помощник капитана. Они были братьями. Они были в море вместе пятьдесят два года. Они вышли в море вместе, шкипер и помощник, в 1944 году на подводных лодках из порта Брест, в темные воды Атлантики, когда коды были взломаны и вражеские бомбардировщики и эсминцы охотились за "волчьими стаями". Они научили его, как учат отцы и дяди, что море не предназначено для того, чтобы забрать их. Старшие братья, высохшие, худые, изможденные, согбенные, были семьей, которую он любил. Задолго до этого была другая семья, и он был пристыжен своей матерью, которая сказала, что ее сын должен поклясться в молчании, чтобы она не потеряла свой дом, и она сохранила этот дом. Его отец сказал, что потеряет свою лодку в Рерике, если его сын не уедет, а его отец не потерял свою рыбацкую лодку. Он бы никогда не вернулся к ним. Вернуться назад означало столкнуться с их позором. Лодка старых братьев была единственным домом, который он теперь знал. Когда они были привязаны к причалу в Варнемюнде, укрытые от ветра и волн, он спал на лодке. Потертый стеганый спальный мешок достали ночью, в гавани, из его деревянного сундука под рулем. Его домом было место, заляпанное машинным маслом, где краска отслаивалась, где пол представлял собой расколотые доски, где все его имущество помещалось в грубо сколоченный деревянный ящик, который шкипер и помощник капитана сделали для него. Море было жизнью Уилла Мюллера, команда была его семьей, а траулер "Война 79" был его домом.

Здесь он не знал страха, потому что страх остался в прошлом вместе со стыдом.

Он заплатил турку за пользование ею. Она была 175 DMS в течение полутора часов. В Лейпциге для нее был бы сутенером турок, и в Лейпциге турок взял бы с него минимум 250 DMS. Он нашел ее на улице Am Strande, заплатил турку и отвез ее, следуя ее указаниям, в квартиру в квартале в Зюдштадте.

Гюнтер Питерс думал, что она была новичком в этом. На ней было снаряжение, открытая блузка под ветровкой и короткая юбка, высоко задравшаяся на бедрах, волосы вымыты платиновой блондинкой, рот накрашен лиловой помадой. Снаряжение было подходящим, но она не знала своего дела. На ней было обручальное кольцо, в гостиной работал телевизор, а в другой спальне спали дети. Он проделал это дважды и ничего не почувствовал. Он думал, что ее муж будет убирать улицы, или полировать машины, или мыть посуду. Она лежала на спине, и ее ноги все еще были широко вытянуты, как будто она считала это необходимым. Она была тощей, белокожей и темноволосой там, где ее не ополаскивали из бутылочки. Он приехал в Ам-Странде в поисках пирога, потому что в тот вечер ему было не важно наблюдать за гаванью в Варнемюнде. Завтра было важно... Чтобы использовать свои полтора часа, он думал о завтрашнем дне, когда мальчик вернется на лодку. Гюнтер Петерс медленно оделся. У него было время, чтобы убивать.

Хоффман уволился, а Зиль и Фишер - трусливые ублюдки. Только он сам и гауптман будут там завтра, в гавани Варнемюнде. Он не чувствовал неприязни к потаскушке, потому что она была бесполезна.

Когда он был одет, когда Махаров снова затянул свой туго затянутый ремень, он дал ей хорошие чаевые и сказал, что отвезет ее обратно в Am Strande. После того, как он бросил ее, он забыл о ее тонком белом теле в течение пяти минут и думал только о завтрашнем дне...

***

"Мы не для протокола, мне ничего не приписывают?"

Альберт Перкинс кивнул в знак согласия. Это было долгое ожидание у кабинета начальника полиции. Это стоило бы того. Ему повезло, что шеф полиции служил в Дортмунде и там тесно сотрудничал с британскими военными, был офицером связи между немецкими властями и людьми из британской разведки, которые пытались, по мелочи, отслеживать ирландские бомбардировщики, нацеленные на британские базы.

"Это не тот разговор, который происходит?"

Альберт Перкинс постучал указательным пальцем по губам. Он уже польстил молодому человеку: без превосходного сотрудничества немецкой полиции ирландские говнюки получили бы полную свободу действий, чтобы бомбить и убивать.

"Правильной процедурой для меня было бы сообщить о вашем прибытии в BfV в Кельне и обратиться за советом, но я не думаю, что вы этого желаете?"

Альберт Перкинс покачал головой, и гримаса притворной боли исказила его лицо.

Начальник полиции Ростока сказал: "Я ездил два года назад, доктор Перкинс, в Берлин. Должен был состояться семинар по расследованию преступных действий бывших офицеров Штази. Было два дня лекций, и, скажу вам предельно откровенно, эти два дня тянулись медленно. Это был вечер между днями, который был интересным, у меня открылись глаза. В тот вечер я пошел ужинать с офицером из Берлина из группы специальных расследований под кодовым названием Zerv и встретился с озлобленным человеком. Подразделению было отказано в федеральном финансировании и рабочей силе, которые были необходимы для эффективной работы. Сочетание скрытой обструкции и отсутствия политической воли привело, как сказал мне мой гость за ужином, к фактической амнистии для Штази. Он сказал, что позиция правительства заключается в том, что преследование Штази за уголовные преступления приведет лишь к дальнейшему отчуждению населения восточной части нашей страны. Он был разочарованным человеком - дважды за свою жизнь немецкая нация сталкивалась с преступлениями, совершаемыми тоталитарным режимом, и дважды закрывали глаза на незаконность. Вы даете мне возможность, доктор Перкинс, встать рядом с этим озлобленным и разочарованным офицером."

Альберт Перкинс склонил голову в знак уважения. Он мог бы обойтись без лекции, но прослушивание ее было его маршрутом к месту, которое ему требовалось на следующий день.

"Неспособность привлечь к ответственности Штази оставила организацию неповрежденной и ободрила ее, сказал мне мой гость за ужином. Он перечислил для меня судебные преследования, которые могли, должны были быть возбуждены. Кража двадцати шести миллиардов DM, которые должны были поступить в казну объединенной Германии, четыреста случаев убийств, пыток и похищений, уничтожение личности многих тысяч невинных людей. Но таков холодный мир статистики. Это была хорошая еда, у нас была возможность хорошо поесть. Но одна история, которую он рассказал, вызвала у меня такое отвращение , что еда стала неуместной. Мой гость расследовал смерть молодого человека в тюрьме Штази в Йене. Он покончил с собой после допроса, во время которого ему прокрутили запись криков молодой женщины и сказали, что крики под пытками принадлежали его подруге, находящейся на девятом месяце беременности. Не было судебного преследования офицеров Штази, ответственных за доведение этого молодого человека до отчаяния и самоубийства."

Лоб Альберта Перкинса прорезала глубокая хмурость беспокойства.

"Они целы, доктор Перкинс. У них есть сеть, организация, которой мы даем название Seilschalften. Они являются источником организованной преступности на Старом Востоке. У них есть связи с преступниками в России. Они стоят за незаконным перемещением оружия, торговлей наркотиками, угоном автомобилей, они являются экспертами в утилизации денежных средств, полученных обманным путем. Из-за бездействия, когда был шанс, доктор Перкинс, мы создали монстра. Я предлагаю вам сотрудничество."

Альберт Перкинс потянулся через стол и тепло пожал руку шефа полиции.

"Если политики могут определять, кого следует преследовать, а кого нет, то они разрушили краеугольный камень демократии. Вы говорите, доктор Перкинс, что завтра критический день в этом вопросе. Я хочу помочь. Я хочу сделать кое-что от имени того офицера, который был моим гостем на ужине в Берлине. Приглашаем вас завтра посидеть с нами."

Альберт Перкинс пошел своей дорогой, в ночь.

***

"Я думаю, необходимо, чтобы ты потерял его, на месяц, на два месяца. Я думаю, что он поврежден."

Три видеокассеты, копии с оригиналов, были доставлены курьером с Лубянки министру. Он просмотрел первые пятнадцать минут первой кассеты, затем отвернулся, его лицо было морщинистым, измученным портретом боли. Генерал военной разведки ГРУ, его друг, выключил видеопроигрыватель.

Генерал сказал: "Он поднимался слишком быстро. Он - падающая звезда, сверкающая в ночном небе, но быстро сгорающая при падении. Он укладывает с собой в постель жену офицера Штази. Этот офицер Штази теперь является ценным экспонатом немцев и рассказывает любому, кто захочет слушать, о том, что ему известно о Петре Рыкове. Делил ли немец свою жену с Петром Рыковым? Было ли соблюдено? Если было соответствие, то где оно заканчивается? Или это продолжается? Он все еще связан с немцем, который называет его своим самым близким другом? Вы бы доверили Рыкову свою жизнь, и я верю, что доверил бы, но кассеты задают вопросы, на которые мы не можем ответить. Если ты защищаешь его, ты делаешь себя уязвимым. Он повредил себе, но ему нельзя позволять причинять вред вам. Ты должна потерять его. Если больше нет ничего, что могло бы скомпрометировать его, через месяц или два месяца вы могли бы перезвонить ему, соблюдая осторожность. Вы не должны стремиться помочь ему, если есть что-то еще. На данный момент ты должен дистанцироваться от него. Уязвимым должен быть не ты."

Они ехали по широкой улице.

Олив Харрис была вполне отдохнувшей. Она прочитала локальный файл и сочла его неадекватным. Она ела одна в столовой для персонала, не считая охранников, секретарей, дежуривших по ночам, и группы связи, которая работала допоздна. Еда была безразличной.

Они миновали машину наблюдения. Она была рада видеть его на месте. Город, до того момента, как она увидела машину, казался разочаровывающим. Все было безобидно, пока она не увидела машину с запотевшими стеклами, серо-белые клубы дыма в ночном воздухе и огонек сигареты. Она преуспела в этом чувстве угрозы половину карьеры назад, когда была здесь раньше, руководила агентами, пробиралась к почтовым ящикам и играла в игры с хвостами. В Лондоне она скучала по этому чувству больше, чем по чему-либо другому. В Лондоне, в своем маленьком личном кабинете, в поезде и автобусе, которые возили ее на работу и с работы, она каждый день фантазировала об угрозах и опасностях, как будто для того, чтобы заполнить пустоту. Они были впереди машины наблюдения, и он пробормотал номер этажа, на котором жила цель. Там было три окна. Два были затемнены; в третьем сквозь щель в занавесках пробивался тусклый свет. Это был маленький убогий многоквартирный дом, который кое-что рассказал ей о человеке, на которого была нацелена жертва. Он отъезжал, всего один пробег по улице. Все это было у нее в голове, входная дверь, ширина тротуара, где они остановятся утром, и позиция машины наблюдения. Она откинулась на спинку своего сиденья.

"Могу я, миссис Харрис, задать вам вопрос?"

"Ты можешь попробовать".

Он смотрел прямо перед собой, не отрывая глаз от дороги, и его голос звучал отрывисто. "Мне просто интересно, что Рыков такого нам сделал, что он заслуживает того, чтобы мы нацелились на него? Это мой вопрос."

"Ради бога, у тебя какие-то проблемы?"

Его голос был тихим и без эмоций, и она подумала, что он припас этот вопрос на весь день. "Это довольно просто. Что сделал Рыков, чтобы заслужить те действия, которые мы предпринимаем против него?"

"С чего ты начинаешь?"

"Начиная с? Я никогда не встречался с Рыковым. Я только наблюдал за ним на расстоянии и оценивал его. Я слушаю, что люди говорят о нем. На самом деле, миссис Харрис, я не слышал о нем ни одного плохого слова. Он патриот. Он человек, который заботится о своей стране. Вы видели этот маленький неряшливый многоквартирный дом - это не дом начинающего бизнесмена. С его положением, его связями он мог бы жить стильно, уткнувшись носом в корыто, запустив руку в кассу, занимаясь рэкетом. Что является злом в этой стране, так это уровень коррупции и преступности. Он не коррумпирован, он не преступник. Вот с чего я начинаю. Почему мы проводим враждебную операцию против Петра Рыкова?"

Она сказала, пытаясь перебить его: "Ты здесь уже давно, не так ли, Дэвид?" Начало до тебя доходить? Ты становишься туземцем, не так ли?"

Он сказал без гнева: "Я вполне понимаю, миссис Харрис, если вы не хотите отвечать на мой вопрос. Я думаю, что он хороший человек. Я думаю, что он храбрый человек. Конечно, миссис Харрис, у вас нет никаких обязательств отвечать на мой вопрос. Я также думаю, что он был обречен до того, как вы пришли сюда. Я думаю, то, с чем он боролся здесь, в любом случае победило бы его в течение нескольких месяцев. Он бы знал это. Без тебя, через несколько месяцев или максимум пару лет, избитый, он был бы отодвинут в сторону, отправлен на какую-нибудь миссию в Улан-Батор или на какую-нибудь дерьмовую работенку в Забайкалье, брошен на произвол судьбы. Но это не ваша игра, миссис Харрис. Ваша игра заключается в немедленном уничтожении прекрасного человека. Вы не будете возражать, если я скажу это, миссис Харрис, но я нахожу вашу игру отвратительной и аморальной. Ну, вот мы и пришли. Увидимся утром."

Он остановил машину. Полицейский у ворот посольства посмотрел на них.

"Не просто стал родным, стал брезгливым".

"Если вы так говорите, миссис Харрис. Ты знаешь, что с ним случится - да, ты бы знал это... Приятных снов, миссис Харрис."

Ветер на улице налетел на нее. Она запахнула пальто и побежала по тротуару на стучащих каблуках, через ворота к огням и теплу подъезда.

"Что ты делаешь, Джош, потом?"

Она сидела, скрестив ноги, на своей кровати. Коробка чипсов лежала на одеяле рядом с ее бедрами, открытая банка пепси стояла между ее босыми ногами, а картонный поднос для пиццы был у нее на коленях.

"Еще кое-что должно произойти".

"Ты сказал это, Джош, это сказал не я. Это ты сказал, что он превратился."

"Виноват, я это сказал. Вероятно, не следовало. Когда тебя пнули - нас пнули - тебе нужен свет, к которому можно идти. Просто нужно надеяться, что это был наш свет."

Он скорчился на своем матрасе рядом с дверью. На нем была чистая белая рубашка, которая уже была испачкана вытекшим соусом чили из его гамбургера. Он уже отряхнул грязь со своего пиджака-блейзера, как будто для него было важно привести себя в порядок перед ужином, состоящим из гамбургера с молодой женщиной, которая выбрала пиццу, картофель фри и пепси.

"Завтра все закончится - победа, поражение или ничья", - сказал Джош. "Я бы не осмелился, но я верю, что этим вечером все обернулось для нас. То, чего ты ждал девять лет, завтра закончится."

"Что мы будем делать завтра, когда он придет?"

Джош опустил голову. Он держал в руках остатки гамбургера. "Не знаю..."

Она усмехнулась, но не жестоко. Она так мягко насмехалась. "Но ты всегда знаешь, что делать, Джош".

"Не в этот раз".

Она доела остатки картошки фри, смяла коробку, выбросила ее в мусорное ведро, затем вытерла рот рукавом. В пустых комнатах пансионата под ними стояла кладбищенская тишина, слышался только далекий шум уличного движения.

"Почему ты пошел в воду, Джош?"

Он моргнул. Он прожевал последний кусок. Чистым носовым платком он стер соус со своей рубашки. "Из-за тебя, из-за него, из-за того, куда привела тебя твоя любовь к нему, из-за того, что ты дал мне... потому что ты показал мне путь честности, правды и мужества. Я пытаюсь жить, руководствуясь принципами, и, конечно, у меня ничего не получается. Я пытаюсь быть, и у меня никогда не получается, самостоятельным человеком. Ты дала мне силы, Трейси, войти в воду. Я был в долгу перед тобой."

"Что ты будешь делать потом?"

Он говорил медленно, вдумчиво. "Я возвращаюсь. У меня есть пара комнат на верхнем этаже этого дома - не слишком далеко от улицы, где жила твоя мать, - и я оставлю свою сумку. Все будет точно так, как я его оставил. Я загружу свое грязное белье и спущусь по лестнице, и если я кого-нибудь встречу, они кивнут мне, но не заметят, что меня не было. Женщина в прачечной Wi-Fi просматривает мои вещи. Я пойду на хай-стрит, в офис Greatorex, Wilkins & Protheroe, и я буду выглядеть раскаивающимся, и я скажу, что это больше не повторится, и я буду пресмыкаться перед своей работой. Они немного надуются, будет много разговоров о последних шансах и неблагодарности, и на моем столе будет гора работы высотой примерно в милю. В конце дня я пойду домой мимо прачечной самообслуживания. Вечером, когда стемнеет, наедине, я пойду и поговорю со своей женой и расскажу ей об этом. Вернувшись домой, я поглажу свои вещи, лягу в постель, почитаю книгу и усну. На следующее утро снова за работу - магистратские суды, комнаты для допросов в полиции, поместье Бритвелл, и на следующее утро, и еще через утро. Вот и все, это будет потом."

"Это не так уж много, Джош".

Он заставил себя подняться. Печальная улыбка заиграла на его губах... Это было немного, это было чертовски мило, но это была правда о том, что будет потом. Воспоминания были бы драгоценны, и он рассказал бы Либби о своих воспоминаниях в темноте ночи, прежде чем вернуться в одиночество комнат на верхнем этаже дома за Лондон-роуд. Он взял ее картонную коробку с чипсами и поднос с пиццей и положил их в мусорное ведро вместе с ее банкой из-под пепси. Он ослабил галстук, вытащил его из воротника и расстегнул рубашку.

"Прости, Трейси, я еле держусь на ногах, и я чертовски плохая компания".

Она сидела, скрестив ноги, на своей кровати и наблюдала за ним.

"Это политика и это принцип. Когда они уходят вместе, мы уходим с честью. Когда они порознь, конфликтуют, тогда мы ползаем на карачках, в замешательстве."

Джулиус Гольдштейн бросил одежду из ящиков и гардероба на пол. Она ходила по комнате и курила. Того, что она курила, марокканской дряни, было достаточно, чтобы его без вопросов вышвырнули из BfV. Они жили вместе в берлинском районе Кройцберг, в ее квартире, вместе с иммигрантами, студентами, ремесленниками и художниками, потому что его девушка сказала, что это стимулирующее место для ее работы. Квартира была ее студией. Она писала большие полотна маслом, и в следующем году, возможно, она продаст одно.

"Когда они идут вместе, политика и принцип, тогда я счастлив и аплодирую. На этот раз они этого не делают, на этот раз они сражаются, так что мы в дерьме. Политика проста. У нас есть человек, который придает нам статус. Мы везем мужчину в Америку и подпитываемся его статусом. Мы личинки, мы извиваемся, и мы счастливые маленькие личинки, и американцы любят нас и придают нам больше статуса, и мы счастливее."

Он любил ее, отчасти за ее разум, отчасти за ее тело. На ней были только трусики и свитер с круглым вырезом, кровать была, как всегда, не заправлена, а ее холсты были прислонены к стенам. Она происходила из влиятельной семьи промышленников из Франкфурта, и ей не пришлось жить на свалке в Кройцберге, и ей не пришлось жить с евреем. Он был символом беспристрастности в BfV и символом ее проклятого упрямства. Он не знал, не спрашивал, но он думал, что она может трахаться, пока его не будет. Он начал беспорядочно бросать одежду в сумку.

"Принцип не из легких. Это полное дерьмо. Наш ценный актив виновен, недоказуемо, но виновен, в убийстве. Неважно, что он высокомерный ублюдок, он убийца. Мы защищаем его, не расследуем его."

У него не было вечернего костюма. Для выступления в Пентагоне и на последующем ужине он надевал мятый пиджак и расстегнутую рубашку. Он верил, что был в безопасности от порицания, что бы он ни носил, потому что он был символическим евреем. Его паспорт и пакет с дорожными чеками лежали на столе вместе с ее тюбиками краски и тряпками.

"Он должен быть расследован, привлечен к ответственности, заключен под стражу. Хорошо, я еврей, но у меня нет такой тяжелой вещи. Я не одержим лагерями, но... Я иду и покупаю лотерейный билет у старика в киоске, и он так по-доброму улыбается мне - был ли он в поездах, которые увозили моих бабушку и дедушку в лагеря? Был ли он на сторожевых вышках в лагерях, когда мои бабушка и дедушка сошли с поезда? Я не знаю. Я знаю только, что тогда виновные были защищены. Я вижу любого старика, который улыбается мне, и я не доверяю его улыбке. Сейчас то же самое - никогда не может быть доверия, пока виновные не будут привлечены к ответственности. То же самое тогда, то же самое сейчас, конфликт политики и принципов, и это приводит к дерьмовому времяпрепровождению."

Она затушила пачку марокканских продуктов. Она натянула заляпанные краской джинсы. Им понравилось маленькое вьетнамское заведение на дамбе Меринг. Они ужинали там, а потом он ехал в Росток. Этот конфликт, политика и принцип, будут разрешены на следующий день.

"Я ненавижу его. Он тот же человек, который убил моих бабушку и дедушку. Тот же самый мужчина... Я пытаюсь быть, в первую очередь, немцем, но для меня это невозможно. Я пытаюсь выполнять свой немецкий долг и подчиняться моим немецким приказам, но это невозможно. Прежде чем я стану немцем, сначала я еврей. Я ненавижу его, и я никогда не прощу его и никогда не забуду, что он сделал. Я еврей, я хожу в тени такого человека. Это не значит, что я одержим, как мои отец и мать, но это неизбежно. Это то, от чего я не могу убежать. Я не могу простить, как еврей, и я не могу забыть. Поехали..

Он прошел мимо рядов неосвещенных окон.

Он забрал их с теннисного корта после аплодисментов. Его дочь победно ударила кулаком по воздуху, и тренер пришел поздравить его и Еву. Финал турнира среди девушек до пятнадцати лет для Мекленберг-Форпоррен должен был состояться следующим вечером. Он отвез их домой на машине своей жены и оставил их.

Дитер Краузе сделал то, чего никогда раньше не делал: он бочком, медленно прошел мимо неосвещенных окон большого дома из красного кирпича и серовато-серого бетона на Август-Бебельштрассе.

Он никогда раньше не испытывал потребности цепляться за прошлое. Для него это был акт слабости. Его окно было на втором этаже, пятнадцатое окно справа от главной двери. В здании теперь находился окружной суд по семейным и коммерческим делам. В коридоре, за главной дверью, горел свет, но окна второго этажа были затемнены.

Он медлил. Он уставился вверх. Во вторник вечером, девять лет назад, тревожный звонок был передан в комнату на втором этаже. Ева сказала, что в ту ночь допоздна работала на верфи. Если бы она не сказала, что будет работать допоздна, он был бы дома, когда поступил тревожный звонок, и Дежурная служба справилась бы с этим, и была бы задержка в его поиске. Если бы его нашли с задержкой, если бы он позже оказался на морском берегу в Рерике, тогда, возможно, мальчик утонул бы в Зальцхаффе, или, возможно, мальчика вытащили бы из воды Советы, или, возможно, мальчик вышел бы на берег и, пошатываясь, ушел в ночь, но прошлое изменить было невозможно

Телефон передал звонок, пронзительный сигнал паники, в его кабинет, когда он надевал пальто, и он ответил на него..

Он посмотрел на окно на втором этаже, пятнадцатое справа от главной двери.

Он был узником здания на Август-Бебельштрассе.

Если бы его не прервал пронзительный телефонный звонок так давно...

Джош лежал на спине, матрас на полу был жестким под ним.

Он попытался все обдумать и составить план на утро, когда траулер вернется в Варнемюнде.

Он слышал, как она ворочается в своей постели, и знал, что она не могла уснуть.

Должен быть план на утро, но он не мог составить план, потому что его разум был загроможден прошедшим днем, и днем до этого, и днем позапрошлым. Она тяжело опустилась на кровать рядом с ним, вздохнула, крякнула, как будто приняла решение. Ее одеяла и простыни были откинуты, и он почувствовал тепло ее ступни рядом со своей головой. Ее руки приподняли одеяла, которые были туго обернуты вокруг него. Она прижалась к нему, жар ее тела был с ним, необузданный жар. Он лег на спину и крепко сжал руки вместе.

"Это неправильно? Это не может быть ошибкой."

"Я не знаю, неправильно это или правильно".

"Ты думаешь о ней?"

"Только чертовски плохие времена. Только те моменты, когда я был нечестен, чего не должно было быть, как будто это чувство вины. Вспоминать хорошие времена становится все труднее."

Ее тепло было прижато к нему. "Ты ей не принадлежишь, Джош, не сейчас".

Его пальцы были сцеплены так сильно, как он мог их держать. "Она - это все, за что я могу держаться".

"То, что ты сказал о "потом", не обязательно должно быть таким".

Джош сказал: "Ее похороны, я помню это. Как будто это было час назад. Там был викарий, коробка, люди, которые несли коробку, адвокат и бухгалтер, и там был я. У нас было два гимна, и пел только викарий. Они вынесли коробку и закопали ее в землю, а позади меня стоял мужчина с лопатой на длинной ручке и сигаретой, зажатой в его ладони. Я не должен был видеть сигарету. Я не хотел уходить, покидать ложу, но он кашлянул, как будто говорил мне, что это происходит каждый день и у него чертово расписание, которого нужно придерживаться, и могу ли я, пожалуйста, позволить ему продолжать? Викарий знал расписание, он перевел меня."

"Твоей жене повезло, что над ней прочитали надлежащую молитву, повезло больше, чем моему Хансу..."

Его руки разжались. Он вытянулся, и она обвилась вокруг его руки. Ее голова лежала у него на плече.

"Это было то немногое, что я знал о любви, и это было то немногое, что ты знала, Трейси, о любви".

"Ты произносишь кровавые речи, Джош".

"Извините".

"Потом может быть лучше..."

Он держал ее. Он почувствовал страх перед ней. Страх был в том, что она будет смеяться над его неуклюжей любовью к ней. Он прижимал ее, маленькую, к себе. Он услышал ее тихий смешок, и она поцеловала его в шею ниже уха, а ее пальцы расстегнули пуговицы его пижамной куртки. Он прильнул к ней. Он обнаружил маленькую форму, прижатую к его груди, ее грудей там, где были пальцы мальчика, и мальчик был прошлым, а он считал себя будущим. Одеяла поднялись над ними. Она поцеловала его в губы и, казалось, забрала у него маслянисто-соленый запах воды и холода. Он прошептал, извинился, что у него ничего нет. Она весело прошептала, что это не имеет значения. Они любили в тихом глубоком отчаянии. Для него она была ребенком, и его руки с нежностью скользнули вниз от гладкости ее живота, и он больше не думал о мальчике. Она была светом любви в его жизни. Она обхватила его узкими, мускулистыми, маленькими ножками на ширине бедер и поперек его спины. Ее ногти царапали его спину. Он был глубоко внутри нее. Тепло пота в его животе и в ее животе защищало от холода. Это была любовь, это была красота, это было вместе. Она выкрикнула его имя... его имя, не имя мальчика... Он подошел к ней и прикоснулся к ней... Он почувствовал огромное, медленно растущее чувство гордости, потому что они были вместе, потому что они разделяли любовь.

"Ты великолепен, ты знаешь это? Не только сейчас, все время, ты фантастичен."

Он оторвался от нее, вышел из нее. Она лежала, прижимаясь к нему своим влажным теплом.

"Спасибо тебе, Кнаучке, за то, что подарила мне счастье, спасибо тебе, маленький бегемотик, за то, что выбрался из грязи".

Она хихикнула: "Придурок".

Она вырвалась из его объятий. Ее бедро лежало поперек его талии, а пятка массировала между его ног. Она перегнулась через него, ее груди, трепеща, прижались к его груди.

"Что нас ждет потом, Джош, для нас? Не то дерьмо, которое ты мне наговорил. Что потом, Джош, для тебя и меня?"

Глава семнадцатая

Она легла на него, прижалась к нему. Часы на Мариенкирхе пробили полночь, большие колокола. Он хотел, отчаянно нуждался в этом, чтобы ее тепло длилось.

"Есть что-то после, для нас, для тебя и для меня?"

"Это то, что я говорю".

Он лежал на спине на матрасе и крепко прижимал ее к себе, и его пальцы выводили узоры на ее пояснице, а ее пальцы путались в волосах на его груди. Быть самостоятельным человеком означало защищать себя. Он хотел верить в то, что будет потом, верить, что это не было обманом. Он видел это так много раз раньше в лагерях в Германии и лагерях в Великобритании, как мужчины в стрессовой ситуации и женщины в стрессовой ситуации совокуплялись ради силы и обманывали себя, что было "потом", когда время стресса прошло. Он видел боль, которая осталась, двух сломленных людей, потому что время стресса прошло, и не было реальности последующего. Она сказала ему, что перед тем, как он отправился на последнее плохое задание, она любила мальчика, чтобы придать ему сил.

"Достаточно ли этого, Трейси, после того, что мы разделили, чтобы сделать "потом"?"

Она поцеловала его. "Да, это для меня".

Он дернулся, приподнялся на локтях.

Она предложила ему приз, трофей, который нужно выиграть.

Он прислонился к холодной влажной стене и взял ее лицо в свои руки. Он взял ее за щеки, сжал их, и под его ладонями оказалась разглаженная узость ее шеи.

"Я не могу говорить об этом".

"Потом будут дети, Джош".

"Я не должен говорить об этом, потому что это не закончено".

"И щенки, Джош, маленькие черные ублюдки, писающие... И место, которое принадлежит нам, дети, щенки и поля..."

"Если у меня не будет плана, то мы проиграем".

"И никаких людей, только дом, дети, щенки и поля..."

"Я люблю тебя, Трейси. Я так благодарен тебе. Я хочу этого, твоего потом, я хочу быть с тобой все это время. Ты можешь понять? Я так напуган. У меня нет плана, я не могу думать... Я не обманываю себя, Трейси. Если мы не выиграем завтра, не будет никакого "потом". Любящий тебя, любящий меня, и я не думал, что это возможно, что я снова обрету счастье, найду то, что ты дал мне, но завтра это не считается. Должен подумать, не могу, должен иметь план ..."

Она соскользнула с него. Тепло ушло.

Ее кровать заскрипела, принимая ее вес.

Он пытался думать, пытался составить план. Он не мог его найти и клонился ко сну.

"Она выиграла?"

"Она выиграла".

"Ты гордился ею?"

"Я был".

"Она бы гордилась вами, Гауптман?"

Гюнтер Петерс смазал свою улыбку. В тот вечер они были только вдвоем в маленьком пристроенном уголке кафе. Петерс положил свою руку с длинными тонкими пальцами на кулак Дитера Краузе и задавал свои вопросы с фамильярностью, как будто старое звание Гауптмана и Фейдвебеля больше не имело значения, как будто они были равны. Пальцы Питерса крепко сжали кулак Краузе.

Он колебался, неуверенный. "Я не знаю".

"Для мужчины большая честь, когда его дочь гордится тем, что он делает".

"Это дерьмо".

"У меня было несколько дней на размышление, гауптман". Питерс покатал слово на языке. Он издевался. "В течение последних нескольких дней я думал о будущем..."

"Завтра все закончится, завтра наступит конец будущего".

"Завтра я отправляюсь домой, гауптман? Завтра, после того как все закончится, я пойду домой, а ты притворишься, что я никогда не приходил? Ты едешь в Америку, ты важная шишка, ты волен трахаться со своими новыми друзьями, а я возвращаюсь домой, и ты забываешь меня? Вы не верите в это, гауптман, вы не можете в это поверить."

Краузе попытался разжать пальцы, сжимавшие его кулак. "Мы собрались вместе ради общей цели, и ты уйдешь, когда вопрос общей цели будет решен".

"Я пришел за определенную цену, гауптман".

Краузе пристально посмотрел в глаза бывшему Фейдвебелю. Питерс был просто лицом в коридорах, еще одним младшим, который ловко вытягивался по стойке смирно, щелкая каблуками каждый раз, когда они проходили мимо, просто лицом, сидящим за столом, и приказ был выкрикнут через открытую дверь. Они были выбраны, схвачены, присвоены случайным образом. Он посмотрел в лицо, и пальцы, сжимавшие его кулак, расслабились.

"Какова цена?" Краузе зарычал.

"Это не любезно, гауптман, это не великодушно".

"Скажите мне, какова цена".

"Я родом из Лейпцига. Я оставляю свои дела, я отменяю бизнес-возможность. Я остаюсь, я не убегаю, я стою с тобой."

"Какова ваша цена?"

"Ты отдаешь мне приказы, и я им подчиняюсь. Ты вовлекаешь меня, я не жалуюсь... А потом ты хочешь забыть меня, как если бы ты сбросил обертку с сигаретной пачки."

"Какова, черт возьми, цена?"

"Я могу поступить так, как поступил Хоффманн, как поступили Зиль и Фишер. Я могу уйти. Я был всего лишь простым фейдвебелем, я выполнял приказы моего вышестоящего офицера. Это обычная защита, да? Это меня не устраивает, но это вариант. Я могу пойти к своей машине, я могу быть в дороге, я могу добраться до Лейпцига к утру, если цена не будет уплачена."

"Назови мне цену". На лбу Дитера Краузе выступили капельки пота

"У тебя появились новые друзья?"

- У меня есть."

"У твоих новых друзей есть влияние?"

"У них есть влияние".

"Они ценят тебя?"

"Какая, блядь, цена?"

"Хотите ли вы побыть завтра один, гауптман, когда придет траулер? Можете ли вы сделать это сами, Гауптман, устранить проблему? Вы хотите отправиться в Америку, оставив проблему позади?"

"Назови цену".

Он говорил мягко, вкрадчиво, как шелк. "У тебя появились новые влиятельные друзья, которые ценят тебя. Они защитили бы тебя. Ты идеальный партнер для меня."

"Партнером в чем?"

"Я вывожу машины из страны, я ввожу в страну боеприпасы. Я перевожу деньги в Германию и из Германии, и твои новые друзья, если бы ты был моим партнером, защитили бы меня."

"Это преступная деятельность".

"Чем ты сейчас занимаешься?" Он тихо рассмеялся. Его смех был беззвучным, без веселья. "Без меня рядом с тобой завтра ты потерпишь неудачу. Если вы потерпите неудачу, вы отправитесь в тюрьму Моабит. Такова цена."

Он был в ловушке. Он поежился. Крысиные глазки смотрели на него, и тонкие пальцы были протянуты к нему. Он был бы в тюрьме Моабит вместе с отбросами общества, наркоманами и иностранными сутенерами. Он думал, что сорвался с обрыва и упал, и упал.

Краузе взял протянутую ему руку.

У Московского военного штаба не было машины, чтобы встретить его.

Он позвонил в офис по подбору водителей в Министерстве обороны, но не добился от идиота ничего разумного: идиот не знал, почему его не встретили в Московском военном. Он позвонил домой своему водителю, и звонок остался без ответа.

Петр Рыков добрался до города автостопом. Пьяный сержант, петлявший по дорогам, потерявший себя, подвез его недалеко от его дома.

Он шел по улице мимо машины наблюдения, и каждый из трех мужчин в машине, куривших за запотевшими стеклами, посмотрел на него без всякого выражения.

Петр Рыков захлопнул за собой дверь и разбудил Ирму. Она спросонья в своей постели сказала, что телефон не работает и не мог бы он починить его утром.

Он стоял у окна, а за его спиной была темнота гостиной. Его водитель, его старый друг, который должен был служить в московских вооруженных силах, сказал ему, что он должен быть осторожен. Он сказал, и его ответ прозвучал вызывающе, что министр был гарантией его безопасности.

Петр Рыков не знал, что медная табличка с его именем была отвинчена от двери кабинета рядом с апартаментами министра. Он не знал, что на Лубянке были полностью просмотрены три видеокассеты или что номер его ламинированного удостоверения личности был передан охране у четырех дверей министерства с инструкциями о том, что ему отказано во входе. Он не знал ни имени Олив Харрис, ни ее плана... Он посмотрел вниз, на машину наблюдения... Петр Рыков не распознал момент, когда он не был осторожен и совершил ошибку. Он не мог вспомнить тот момент.

Далеко вверх по каналу морские брызги разбивались о волнорез.

Вращающаяся лампа мощностью в миллионы единиц света поймала брызги и потеряла их. Свет двигался дальше, освещая белизну морского пейзажа, прежде чем отскочить от тумана низких облаков, поворачивая снова. Небольшая лодка поднималась по спокойной воде канала навстречу раскатам грома у волнореза и движущейся лампе маяка. Лодку забрали из внутренней гавани. Холодные, дрожащие пальцы освободили лодку от железного кольца на причальной стенке.

Это была ужасная ночь. Потемневшие дома и магазины за набережной на одной стороне канала, потемневшие лодки и прилавки и потемневший сарай для потрошения рыбы на другой. Не та ночь, в предрассветные суровые часы, чтобы человек или зверь могли выйти на улицу. Ни рыбак, еще не вставший с постели, ни кошка, выходящая из тепла кухни.

Небольшая лодка поднялась на волну, когда она сравнялась по длине с волнорезом. Лампа маяка обнаружила маленькую лодку и выбросила ее. Он сильно ударился о камни основания волнореза, приподнялся и упал.

Неуклюжий сполз по мокрому жиру на камнях, и швартовый канат маленькой лодки был привязан теми же дрожащими, холодными, мокрыми пальцами к столбу на низком поручне волнореза.

Олив Харрис спала.

Она спала безмятежно и не видела снов. Таблетка, запитая половиной стакана воды, обеспечила ей спокойный сон без тревожных образов. Она не видела лиц тех, кто был для нее неуместным и второстепенным персонажем, не видела она и лица человека, которого она описала как важную мишень.

Для нее было важно хорошо выспаться в маленькой странной кровати на верхнем этаже здания посольства, потому что утро означало начало долгого дня, непредсказуемого и опасного, но с потенциалом высокой награды.

В полицейской машине был четкий печатный знак. Это запрещало курение сигарет, сигар или трубочного табака.

Иногда, в ночную смену, когда они были припаркованы и ждали вызова по рации, если он был с другом, полицейский мог опустить стекла и покурить в машине. Не с ней, не с этой сукой, только что окончившей тренировочную школу в Даммерсторф-Вальдеке. Она сидела на водительском сиденье и ковыряла пластиковой ложечкой в упаковке йогурта, а он стоял снаружи машины в тени под зданием на Платерштрассе и курил сигариллу голландского производства. Ветер принес дождь с мокрым снегом с Унтерварноу через Ам Странде, разнес его по узкой дороге и порывами обрушил на Платерштрассе. Он сжал сигариллу в руке. Он спрятался в дверях закрытого ресторана. Его дернули за руку. Он наблюдал за ней в машине, когда она доедала чертов йогурт, принимаясь за сэндвич без холестерина с нежирным сыром и помидорами. Что ей было нужно, так это хорошенько покурить, хорошенько выпить, съесть хорошую сосиску и хорошенько потрахаться. Новобранцы сегодня были дерьмовыми...

Перед ним лежала карта улиц. Поблизости не было света. Он посветил фонариком на карту и попытался удержать его, и свою сигариллу, и карту, которую развевал влажный ветер. Он напрягся, чтобы найти дорогу, о которой его просили. Мокрый снег попал на его очки. Колено вошло в его яички. Он ахнул. Дыхание вырвалось из его горла. Его словно ножом скрутило от боли, голова опустилась к коленям, очки полетели на тротуар. Рука рубанула по задней части его обнаженной шеи, твердая пятка ладони. Он был в тени за машиной, а сучка ела свой бутерброд. Он опустился на колени и, схватившись за живот, упал. Руки потянулись к кобуре пистолета на его поясе, рванулись к сумке для наручников и ключа от них. Острая боль зажмурила его глаза. Он услышал шорох удаляющихся, убегающих ног в кустах.

Он пополз, тяжело дыша, к двери полицейской машины, где она ела свой сэндвич.

Он выпил виски, шотландский и ирландский, из шкафчика для коктейлей в комнате и теперь открыл миниатюрную бутылочку с бурбоном.

Для Альберта Перкинса всегда была долгая ночь, прежде чем на следующий день начиналась операция. После Jack Daniel's был джин, который он терпеть не мог, и водка, которую он считал женским напитком, но он не стал бы доставать четверть бутылки шампанского, не тогда, когда результат миссии был неопределенным.

Он звонил домой четыре раза, сначала в десять часов, а затем снова через каждый час. Она должна была вернуться к полуночи. Конечно, к часу дня она должна была быть дома, чтобы пожаловаться, что уснула и что он ее разбудил. После часу дня он больше не звонил. Лед был готов. Ночи перед завершением операции он всегда проводил в гостиничных спальнях, когда со льдом было покончено и он пил виски.

Важными были миссии, в которых такие люди, как Альберт Перкинс, были бессильны вмешаться в последние решающие часы. Они не смирились с этим бессилием, те, кто остался дома, те, кто командовал из бункеров старого Сенчури Хаус или нового кросса Воксхолл Бридж; конечно, они не смирились с ограничением своего всемогущества. Альберт Перкинс знал это. Однажды раньше он, необычайно поглощенный собственной слабостью, напился до беспамятства в ночь перед решающими часами.

В Лучове, к юго-востоку от Люнебурга, на шоссе 216, ведущем из Люнебурга, была гостиница, а за минными полями, заграждениями и сторожевыми вышками находился Зальцведель. Альберту Перкинсу потребовалось восемь месяцев жизни и четверть миллиона DM, чтобы дойти до того момента, когда он выпил досуха гостиничный бокал и ждал, пока мужчина пройдет через контрольно-пропускной пункт на дороге Лучув-Зальцведель. Лето 85-го, красивые деревья вдоль дороги по обе стороны от минных полей и заборов, поля, желтые от спелых урожаев по обе стороны от сторожевых вышек. Нет власти, нет влияния. В свой бинокль он видел, как машина остановилась на их контрольно-пропускном пункте. Весь такой унылый и безмолвный в увеличенном бинокле, человек, которого выводят из машины и препровождают в здание, а затем увозят, пока машина, на которой он ехал, не затерялась среди полей и деревьев за минными полями, заборами, сторожевыми вышками. Он ничего не мог сделать, чтобы вмешаться на стороне офицера Национальной гвардии, передающего советский боевой порядок, стратегию обороны.

Он позволил миниатюрной бутылочке Jack Daniel's выскользнуть у него из пальцев и упасть на ковер. Не было ни тоника, ни льда. Он приготовил смесь апельсинового сока и джина.

В Ростоке не было ни минных полей, ни полос смерти, ни заборов, ни сторожевых вышек, ни собак, но есть его было то же ощущение беспомощности, бессилия, которое он знал слишком хорошо. Через три-четыре часа наступит рассвет. С рассветом наступит начало, тиканье часов, критических часов, и он не сможет вмешаться. Он дрожащей рукой потянулся за бутылкой водки и услышал за окном вой полицейских сирен в ночи.

Огромная пасть гиппопотама сомкнулась на человеке, и он закричал. Крик заполнил его разум. Он поджал колени, и одеяла соскользнули бы, и холод окутал бы его. Крик... Джош проснулся.

Он услышал вой сирены, проносящийся мимо пансионата.

Он встряхнулся, пытаясь выкинуть из головы интенсивность сна. Еще одна сирена завыла вдалеке, а другая приближалась. Он взглянул на свои часы, на светящиеся метки, перевалило за три часа, и он посмотрел на нее, чтобы посмотреть, спит ли она. Он мог видеть ее очертания в постели, не мог слышать ее дыхания, мог слышать только сирены, как будто они были кошачьим хором. Он успокоился. Он повернулся спиной к окну и ее кровати и плотнее закутался в одеяла.

Он вздрогнул.

Сквозняк подул ему на спину. Джош, так медленно, так осторожно, снова перевернулся и увидел, что занавеска, за которой виднелся ее силуэт в постели, с шумом вылетела в комнату. За занавеской раздался скрежещущий звук поднимаемого окна.

Он напрягся. Он был голым под одеялами.

Занавески раздвинулись. Ему было тяжело это видеть. Нога просунулась между занавесками. Он напрягся, чтобы лучше видеть. Окно находилось в полудюжине футов от кровати. Вторая нога просунулась сквозь занавески, и Джош увидел большую часть тела, нависшую над кроватью, где она спала, неподвижную, безмолвную. Силуэт тела, большой на фоне занавески, двинулся к кровати.

У него не было оружия. Конечно, они нашли это гребаное место. У них было достаточно чертовых дней, чтобы найти это.

Он собрал всю свою силу.

Он вскочил со своего матраса.

Одеяла застряли у него в ногах, и он сбросил их. Он подошел к кровати, к ней, ощупал форму. Ожидание удара дубинкой или молниеносным выстрелом. Пытается засунуть пальцы в ублюдка.

Они были отключены.

Они были рядом с кроватью. Пытаюсь добраться до горла. Он нашел горло.

Задыхающийся голос: "Ради всего святого... Джош... оставь это, оставь это в стороне..."

Он застыл как вкопанный.

Кашляющий голос: "Господи, Джош... Собирайся... Придурок, отвали от меня!"

Он склонился над ней. Он вдохнул в свои легкие большие глотки холодного воздуха. Он разжал руки, и они затряслись: он не мог их контролировать. Он мог бы заплакать. Она высвободилась из-под него, вывернулась из-под него. Она подползла к кровати и потянулась к выключателю. Он опустился на колени в своей наготе. Она захлопнула окно и закрыла его. Он увидел фигуру в кровати, валик и подушку. Она была одета для ночного холода и потерла руками в перчатках горло. Он почувствовал огромную и дикую горечь. Он стоял, обнаженный, перед ней, и он дрожал.

"Ты чертова глупая женщина. Я мог бы убить тебя. Один удар, один пинок, и ты был мертв."

На ее лице был небольшой проблеск удивления. Ее лицо раскраснелось от ночного ветра, мокрый снег искрился в ее волосах, а глаза были широко раскрыты от благоговения. "Ты бы убил ради меня, Джош? Для меня?"

"Где, черт возьми, ты был?"

"Для меня?"

Гнев захлестнул его. "Я принимаю решения. Я составляю планы. Когда я работаю с любителем, когда на кону моя безопасность, я беру ответственность на себя."

"Ты довольно забавный, когда злишься, Джош. Я пытаюсь не смеяться, Джош, ты действительно забавный."

Он отвернулся от нее, подошел к матрасу на полу, схватил одеяло и завернулся в него. Он чувствовал себя застенчивым, нелепым.

Она сказала как ни в чем не бывало: "Похоже, у тебя не было плана".

Он сказал пустым голосом: "Я бы сделал, просто нужно было время".

"Вы обучены владению огнестрельным оружием?"

Он развернулся. Она полезла в карман. Она протянула ему кобуру, внутри которой был пристегнут пистолет. Он услышал вой сирен в ночи, пересекая улицы города. На черной коже кобуры было выбито имя полицейского и имелся порядковый номер. Сирены появлялись и исчезали, становясь все яростнее и стихая. Это был Walther PPK. Он знал оружие с давних времен. На нем были шрамы, царапины, возможно, ему было лет двадцать. Вероятно, его использовали два раза в год на стрельбище. Это выстрелило бы с точность до тридцати метров; стрелок остановил бы человека на расстоянии тридцати метров. Он не видел Walther PPK почти двадцать лет, когда он был в Оснабрюке, когда это оружие было бы новым. Он проверил предохранитель. Он вытащил полный магазин из приклада оружия. Он не ожидал, что пуля окажется в казенной части, но проверять это было его тренировкой. В комнате раздался резкий металлический скрежет, когда он взвел курок, прицелился в свой матрас и нажал на спусковой крючок. Он небрежно держал пистолет в руке. Он решительно сказал: "Да, я умею обращаться с огнестрельным оружием".

Она села на свою кровать. "Раньше я нес службу в карауле, каждые двенадцать дней, и у нас были стрельбы. Я прекрасно разбирался в автоматических винтовках, проще простого. Пистолеты были другими, чертовски сложными. Ты когда-нибудь стрелял в человека, Джош?"

Он тихо сказал: "Однажды стрелял в ребенка в Адене, недостаточно взрослого, чтобы быть мужчиной".

"Ты ударил его, Джош?"

"Я заявил об убийстве".

Он думал, что обращение с оружием вернулось в мусорное время его жизни тридцать лет назад. В тот день он был молодым человеком и ехал в сарацинском бронетранспортере из своей части в тюрьму Мансура, где они проводили допросы. В тот день Корона вложила ему в руки огнестрельное оружие и выдала лицензию на стрельбу на поражение. Он видел, как парень выскочил из тени переулка, и, возможно, собирался бросить апельсин, или камень, или гранату РГ-4. Стреляли два пулемета, но их целью был снайпер на минарете мечети. Он видел парня через щель для стрельбы. Он скорчился, обливаясь потом, в пещерной жаре за пластиной брони. Он выстрелил в парня с расстояния двадцати шагов, с неуклюжего движения сарацина, и он видел, как парень упал. Мог бы увернуться, мог быть ранен. Он все равно заявил о нанесении удара. Вечером его прапорщик купил ему банку светлого пива, и остальные люди из I корпуса скорчились от зависти. Просто еще один ребенок Голли мертв и востребован, и они все были пьяны той ночью.. И пока она не вложила пистолет ему в руку, он думал, что стрельба на поражение осталась в его прошлом.

"Тебе было плохо из-за этого?"

"Я чувствовал себя хорошо".

"Когда ты стрелял в него, ты ненавидел парня?"

"Это не казалось важным, не имело значения".

Она сняла пальто и отдала ему сумку с наручниками и ключом. Он снова лег на свой матрас и натянул на себя одеяла. Она бросала свою одежду на пол. Он положил пистолет под подушку. Она стояла рядом с его матрасом, обнаженная. Она стояла над ним, и он смотрел на ее бедра, и на ее волосы, и на изгиб ее талии, и на выпуклость ее грудей, освещенных и затемненных лампочкой у ее кровати.

Джош сказал: "Потом начнется, когда закончится завтрашний день. Иди в свою кровать."

Она поискала на полу свою пижаму. Она выключила свет.

"Джош".

"Да".

"Я расскажу тебе о плане утром".

"Сделай это", - проворчал он.

"Джош..

"Иди спать".

"Джош, ты его ненавидишь? Ты ненавидишь Дитера Краузе?"

Твердая форма пистолета прошла сквозь подушку и врезалась в плоть его лица.

Он мягко сказал: "У парня были яркие глаза. Я вижу его глаза. Он был всего лишь мишенью. Это то, чем является Дитер Краузе, всего лишь мишенью."

Рассвет пришел на старые улицы и старые деревянные здания, которые ганзейские торговцы знали полвека назад, и на новые улицы и новые бетонные блоки, которые коммунисты запланировали четверть века назад, и на яркую краску предприятий нового гауляйтера, которые продавали японские фотоаппараты, автомобили и телевизоры. В город Росток пришел рассвет.

Оно разогнало туман и окрасило серой пастелью доковые краны, выстроившиеся вдоль канала Унтерварнов, и верфи в море, по направлению к Варнемюнде и холодной балтийской пустоте. Мусорные тележки разъезжали по улицам, а те, у кого была работа, ютились в вагонах поездов S-Bahn, ездили в обледенелых автомобилях и сновали по горьким тротуарам.

Холод пришел через равнины от польской границы и через бурное море из Финляндии и арктической пустоши. Это был тот же серый рассвет, который был знаком городу, когда оккупационные армии проходили по старым улицам и по новым улицам, который последовал за ночными налетами бомбардировщиков, которые последовали за объявлениями о закрытии верфей и доков.

Город был равнодушен к страданиям. Детей высадили через парадные двери, чтобы они нашли дорогу в школу. Город был равнодушен к насилию. Старейшие ходили за утешением в молитве в Мариенкирхе, Николаикирхе и Петрикирхе. Самый младший отправился на поиски работы и надежды. Новейшей культурой города были самообучение и выживание. Когда наступил серый рассвет, жители города жили жизнями, продиктованными прошлым. Прошлое жило в Ростоке.

По радио диктор сказал, что с севера и запада быстро приближается очередная впадина низкого давления, что после пасмурного сухого утра пройдут ливни с мокрым снегом, за которыми последуют постоянные снежные ливни.

В тот ничем не примечательный день, ознаменованный холодным серым рассветом, город и равнины вокруг него, песчаные дюны и бурные воды Балтики снова станут полем битвы, и мало кто узнает это сражение.

Диктор радио пожелал своим слушателям счастливого и успешного дня.

Глава восемнадцатая

Он сидел очень тихо.

Он отдернул занавеску, и в комнату просочился тусклый свет. Он сидел на жестком стуле и держал в руках пистолет Waither PPK. Он разобрал его и почистил рабочие части тряпкой, которую держал вместе с банками для крема для обуви, и снова собрал его. Он крепко сжимал пистолет в руках, как будто прикосновение к нему могло придать ему сил. Он извлек все патроны из магазина, а затем перезарядил его, потому что по своему опыту знал, что затвор Walther PPK мог заклинить, если патроны слишком долго оставались в магазине.

Он сел на жесткий стул и посмотрел вдоль ее кровати. Он мог видеть только красную осень ее волос. Она лежала на боку, и постельное белье плотно облегало ее. Рядом с ним лежали его дорожная сумка и ее рюкзак, упакованные. Это было бы закончено до сегодняшнего вечера. После того, как он отполировал свои ботинки, уделив особое внимание носкам, и после того, как он почистил рабочие части пистолета и снова собрал его, он положил тряпку в матерчатый мешок, закрыл свой саквояж и запер его. Затем он начал с ее одежды. Они были беспорядочно разбросанные на ковре и на линолеуме, и он обращался с каждым предметом ее одежды так бережно, как будто это была драгоценность. На туалетном столике, аккуратно сложенные, лежали ее свитер, футболка с изображением Микки Мауса, бюстгальтер, который она надевала накануне, последние чистые трусики, последняя пара неиспользованных носков и лучшие из ее джинсов. Он оставил ее сумку для стирки поверх ее набитого рюкзака на случай, если она проснется, и ее куртку с капюшоном. Он убрал комнату своим носовым платком, протер каждую поверхность, продезинфицировал комнату. В конце утра они уходили, покидали комнату и это было бы так, как если бы их никогда там не было. Его матрас, подушка и одеяла уже были в соседней комнате, а кровать была застелена. На нем был хороший костюм, который он привез с собой, чистая белая рубашка, зеленый галстук и начищенные черные туфли. Он тщательно побрился, чтобы не порезаться, и использовал свежее лезвие. Он причесался и оставил аккуратный пробор. Это казалось ему важным. Он сидел, наблюдал за ней и держал пистолет. Он не понимал, как на рассвете последнего дня она могла спать в таком мире и безмятежности... Но он так мало понимал нее. Он любил ее и ничего о ней не знал. В его руках был зажат пистолет, и свет последнего дня упал на ее волосы.

"Ты не собираешься сегодня бриться?"

Он вернулся домой поздно ночью. Они лежали в постели, разделенные. Иногда, ранним утром, он спускался вниз и приносил ей чашку кофе без кофеина, а иногда грейпфрутовый сок, но не в то утро. Он оделся, он позвал Кристину и сказал ей, что ей пора вставать. На нем были брюки, которые он использовал накануне, грязные и высохшие после карабканья вверх по берегу реки, и та же рубашка.

Он протянул руку и снял с верхней полки шкафа чемодан из хорошей кожи, который они купили ему для поездки в Англию, и бросил его на кровать. Он счел необходимым упаковать это сейчас. Он не знал, когда закончится день или как он закончится. Она спустила ноги с кровати.

Она усмехнулась, выходя из комнаты: "Ты собираешься в день своего последнего шанса принять вид беженца-мигранта?"

Вся одежда, которую он упаковал в чемодан, была новой, как и обувь. Они выбрали все, что он упаковал, прошлись с ним по магазинам и сказали ему, что подходит. Рауб разобрал свой старый гардероб и ящики, Гольдштейн отнес старые костюмы, рубашки, галстуки и обувь в благотворительный магазин на Доберанерштрассе. Расписание было у него в голове - что он наденет, когда они сойдут с самолета в Вашингтоне, что он наденет в Пентагоне, в Агентстве и в корпорации "Рэнд". Он собрал чемодан. Он услышал, как у Кристины громко играло радио, и он услышал ее в ванной. Рауб с гримасой превосходства показал ему, как он должен упаковывать вещи, чтобы его новые рубашки не помялись в чемодане. Он закрыл ее и защелкнул кодовый замок.

Он достал пистолет Махарова из ящика рядом с кроватью, положил запасной магазин в карман пальто, проверил предохранитель и зарядил оружие так, чтобы первая пуля была в казенной части. Он понес свой чемодан вниз по лестнице. Когда он был в коридоре, ставя чемодан на пол у входной двери, он вспомнил, что не взял фотографию Евы и Кристины в серебряной рамке, которая стояла рядом с кроватью, но он не стал подниматься за ней по лестнице. Он прошел в гостиную.

Легкий халат и прозрачный шелк ночной рубашки лежали на ее ногах, груди и бедрах. В руках у нее был старый альбом с фотографиями. В новом доме мало что осталось от их старой жизни, но альбом с потрепанной и разваливающейся обложкой был из прошлого. Он подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи. Она переворачивала страницы альбома для него, как будто насмехаясь над ним... Дитер Краузе и жена Дитера Краузе и Петра Рыкова и жена Петра Рыкова, на кухне дома командира на базе с бутылки на столе и использованные тарелки, поднятые бокалы. Она перевернула страницу. На месте для пикника на южной стороне Мальчинер-Зее мужчины в шортах, а женщины в купальниках, и он не обнимал Ирму Рыков, а она обнимала Петра Рыкова, и они смеялись... Еще одна страница. Его пальцы были твердыми на костях ее плеч... Петр Рыков стоял позади нее, близко, и она держала удочку, он направлял ее заброс блесны, и они смеялись... Его пальцы впились в кости ее плеч, но она не вскрикнула... Петр Рыков в своей лучшей парадной форме, обнимал Еву Краузе, и они смеялись над человеком, который держал камеру... Он держал ее так, чтобы причинить ей боль. Она посмотрела на него и насмехалась над ним.

"Он был твоим другом".

Он убрал пальцы с ее плеч. Он вырвал фотографию Петра Рыкова, обнимающего Еву Краузе, из альбома, разорвал ее на мелкие кусочки и бросил их на новый ковер.

"Ты хвастаешься, что он был твоим лучшим другом... и ты предаешь его."

Он уничтожил фотографии. Он разорвал на мелкие кусочки фотографии своей жены и Петра Рыкова, когда они смеялись.

"Ты выводишь его на улицу. Ты как сутенер со шлюхой. Ты продаешь его."

То, что он сделал, было для нее. Краузе положила альбом с пустыми страницами обратно себе на колени. С первого дня он всегда говорил себе, что поехал в Кельн ради нее и сделал свое заявление. Он подошел к деревянному шкафчику рядом с телевизором, от которого у него был единственный ключ. Он взял видеокассету, опустился на колени и вставил ее в магнитофон. Он включил магнитофон и телевизор. Он бы сказал себе, и он бы поверил в эту ложь, что все, что он сделал, было для нее.

Он снова стоял позади нее, его руки тяжело легли на ее плечи, и наблюдал, как старую одежду срывали с ее тела, как она опускалась на колени перед его другом, как она расстегивала ремень и брюки его лучшего друга, как она брала Петра Рыкова в рот... Она не сопротивлялась ему. Она не отвернула голову и не закрыла глаза.

Через неделю после того, как он застрелил Ганса Беккера на маленькой площади возле церкви в Рерике, его вызвали в кабинет генерал-лейтенанта в здании на Август-Бебельштрассе и вручили видеокассету. Он оставил ее смотреть на монохромные изображения любви и смеха.

Он сказал Кристине, что ее матери нездоровится и ее не следует беспокоить. Он отвез свою дочь в школу, и они поговорили в машине о теннисном матче вечером.

***

Начальник станции сел за руль.

В то утро она оделась с особой тщательностью. Олив Харрис оставила в своей сумке, убранной в запертый багажник машины начальника станции, свой шарф и шляпу, которые были памятью о ее предыдущих поездках в Москву. Они скрыли бы ее лицо и профиль головы, затруднили бы распознавание ее черт. Это было в ее стиле - оставлять полезное на волю случая.

На улице прошел легкий снежный шквал. Она заглянула между стеклоочистителями, узнавая то, что она разведала прошлой ночью. Магазины все еще были закрыты, но образовались первые за день очереди. Устанавливались первые рыночные прилавки и раскладывались овощи. Она сделала знак начальнику станции притормозить. Сменное дежурство наблюдателей менялось. Они должны дать новой группе наблюдения время разобраться и усвоить информацию. В двухстах метрах вниз по прямой улице, размытой снежным шквалом, находился старый многоквартирный дом, который она узнала, где находилась главная цель прожито. Они не разговаривали в то утро. Он ждал ее в коридоре посольства. У нее не было необходимости говорить с ним. Если бы дурак заботился о том, чтобы дуться... Они проехали мимо новой машины наблюдения, трое мужчин, и у переднего пассажира была камера, свободно болтающаяся на ремешке, свисающем с шеи. Она указала, где ему следует припарковаться перед машиной, разделив расстояние между местом наблюдения и входной дверью квартиры. У машины была бы четкая линия обзора на них.

Они ждали. Она ожидала, что машина министерства будет стоять у входной двери. У нее была его фотография. Он был бы одет в форму. Она не сомневалась, что узнает его.

Она снова, в третий раз, проверила, были ли в ее сумке билет и дипломатический паспорт Британского совета. Он схватил ее за руку, его лицо было холодным и враждебным, и он указал. Олив Харрис раздражало, что она рылась в своей сумке и ее нужно было предупредить.

Он был на тротуаре. Довольно маленький, но тяжелый в армейской шинели. Его кепка показалась ей слишком большой для него и была низко надета на голову. С ним была женщина, хорошо укутанная от холода: она несла две большие сумки с покупками и лист бумаги. В перерывах между осмотром улицы в поисках своего водителя, он сверился с ней по газете... Боже, как жалко, высокопоставленный полковник, близкий к величайшей власти в российском государстве, просматривал список покупок своей жены, жалкий... Он поцеловал ее в щеку, неловко из-за глубокого козырька своей кепки, и она ушла.

Олив Харрис не испытывала никаких эмоций. Она проверила, застегнута ли ее сумка. Она чувствовала рядом с собой презрение начальника участка, но когда она вернется в Лондон, она похоронит его, так глубоко, что он завизжит. Полковник Петр Рыков был изолирован, один, на тротуаре перед входной дверью.

Она вышла из машины. Когда она переходила дорогу, она убедилась, что смотрит вверх по улице в сторону машины наблюдения. Они должны были отчетливо видеть ее лицо на снимке и ее седеющие волосы, которые были собраны в заколку на затылке.

Он еще раз посмотрел на свои часы. Она была достаточно близко к нему, чтобы увидеть раздражение на его лице. Для нее всегда был драгоценный момент, волнующий, когда лицо цели заменяло изображение на фотографии.

Она медленно прошла вперед, украдкой оглянулась, затем поспешила к нему. Он пытался остановить такси, но оно пронеслось мимо.

Она добралась до него. Олив Харрис стояла перед полковником Петром Рыковым. Она заговорила с ним. Она стояла под таким углом, который гарантировал, что длинный объектив в машине наблюдения будет иметь четкий обзор ее лица. Она спросила его о погоде и о ценах на мазут и увидела его недоумение. Она взяла его за руку и увидела его замешательство. На мгновение она задержала его руку... Она развернулась на каблуках и не оглянулась на него. Она была как на ладони у длиннофокусного объектива в машине наблюдения. Она опустила голову и подняла руку вверх и закрыла лицо, как будто защищая его от какого-то длинного объектива. Она распахнула дверцу машины.

Начальник станции невозмутимо сидел рядом с ней и смотрел вперед. Она захлопнула дверь.

"Ну, давай, двигайся дальше. Не задерживайся."

Он тихо продекламировал: "Nescio quis teneros oculus mi / ты очаровываешь меня ..."

"Что, черт возьми, это такое?"

Начальник станции уехал. Он сказал: "Я мог видеть это в зеркале, камера была включена, они бы отсняли большую часть ролика

... Это Вергилий, из его Буколик, это сглаз, который обладает способностью околдовывать ягнят. Это зло, разрушающее невинность... В аэропорт, миссис Харрис?"

Она стряхнула снег со своих плеч и волос. Он прошел три квартала, когда полез в карман куртки и достал заклеенный конверт без имени и адреса на нем. Он передал его Олив Харрис.

"Это мое заявление об уходе. Пожалуйста, будьте так добры, передайте это директору. Конечно, меня исключат после этой маленькой шарады, но я бы хотел, чтобы сначала пришло мое письмо. Я должен верить, миссис Харрис, что мы все несем ответственность за свои действия. Один день. Я надеюсь, однажды ты почувствуешь настоящий стыд. В аэропорту, верно?"

Она положила конверт в свою сумку. Она смотрела на улицы утренней Москвы. Она хотела увидеть их, запомнить их, потому что она никогда не вернется.

Он явился без предупреждения.

Охранник-морской пехотинец сопроводил его из приемной, поднял на лифте, по коридору, мимо другого морского пехотинца и через взрывозащищенную дверь в комнаты, используемые Агентством.

"Что, черт возьми, с тобой?"

"Я видел, Брэд, то, что я называю дурным глазом. Извините, сейчас не время для загадок, извините.. Я чувствую себя довольно плохо, и мне бы очень хотелось кого-нибудь ударить. У вас есть ресурсы, у нас нет, поэтому я здесь с чашей для подаяний. Сглаз - извините, еще раз, извините - пал на Рыкова. Мы ожидаем, не спрашивайте меня подробностей, что Петр Рыков в ближайшие несколько часов будет арестован."

"Ты шутишь? Ты знаешь это? Откуда, черт возьми, ты это знаешь?"

"Мы хотели бы знать, когда это произойдет - ваши ресурсы намного лучше".

"В чем заключается плата?" человек из Агентства спросил отстраненно. "Если Рыкова арестуют, в чем его обвиняют?"

"Шпионаж".

"Ты хочешь сказать, что он твой мужчина?" Черт возьми! Это неправда. Не твой мужчина?"

"Мы хотели бы, чтобы нам сказали, как и вашим ресурсам, следить за этим. Я уйду отсюда примерно через день, и мы больше не встретимся. Я не хочу уклоняться от ответственности. Да, мы это сделали."

Он не мог смотреть в глаза человеку, который был его коллегой. Он зашаркал к двери. Он приходил домой и говорил своей жене, что детские вещи должны быть упакованы, что они едут домой, что будущее неизведанно. Он сказал бы своей жене, что не смог посмотреть в глаза честному человеку.

Морской пехотинец, ожидавший за дверью, сопроводил его обратно в коридор посольства.

"Где он, фрау Краузе?"

Они подошли к дому в Altst-adt. Рауб позвонил в колокольчик у двери. Дом был роскошным по сравнению с домом, который он мог себе позволить в Кельне. Гольдштейн стукнул кулаком по дверным панелям. Ответа не последовало, и они подошли к окну. Она сидела в кресле лицом к телевизору. Рауб позвал через оконное стекло, и Гольдштейн постучал в него, но она не сдвинулась со стула. Дверь была не заперта. Они вошли без приглашения и прошли в гостиную.

"Фрау Краузе, очень важно, чтобы вы сказали нам, где ваш муж".

Легкий материал халата спал с ее ног и обвис на груди. Она повернулась лицом к телевизору. Рауб покраснел. Гольдштейн уставился на чистые очертания ее ног под гладкой шелковой ночной рубашкой, на темноту в паху и выпуклости грудей. Она уставилась на телевизионную картинку со снежной бурей. Гольдштейн подумал, что по телевизору прокрутили видео и оно подошло к концу.

Рауб сказал: "Для будущего вашего мужа и вашего будущего, фрау Краузе, крайне важно, чтобы вы сказали нам, где мы можем его найти".

Ее глаза были бледными, без блеска. Ее руки двигались, сжимая и разжимая. На ковре лежал альбом с фотографиями с чистыми страницами. Она не ответила на вопросы. На полу валялись обрывки фотографий, слишком мелкие, чтобы Гольдштейн мог распознать их содержание. Она не смотрела на Рауба. Он подошел к телевизору и выключил его. Она все еще смотрела на экран.

Рауб рявкнул: "Это не доставляет мне удовольствия, фрау Краузе... Но тогда мне не доставляет удовольствия работать с вашим мужем. Я презираю твоего мужа. Я работаю с вашим мужем, потому что это мой долг

Теперь, фрау Краузе, мне доставляет меньше удовольствия напоминать вам, что вы принадлежите нам. Вы и ваш муж принадлежите нам всем. Где он?"

Кровь прилила к щекам Рауба.

"Вы ничто, фрау Краузе, без нас. Ты снова в канаве с другими подонками Штази без нас. Без нас он водит такси, подметает улицы, продает страховки на комиссионных, охраняет строительные площадки по ночам. Куда он делся?"

Медленными, обдуманными движениями она сняла с пальцев два кольца - Гольдштейн вспомнил, как платил за кольца, выбранные Краузе, - и они заискрились у нее на ладони. Она расстегнула застежку золотого браслета - Рауб заплатил за браслет, когда впервые приехал допрашивать Краузе в Ростоке, - и он сложился у нее на ладони. Она повозилась с застежкой ремешка своих наручных часов - Рауб и Гольдштейн оба были с ней, по приказу высокопоставленного чиновника в Кельне, чтобы купить часы в знак его признательности в конце первого месяца допроса - и она позволила им упасть ей на ладонь.

"В последний раз, фрау Краузе, или для вас все кончится плохо, или о вашем поведении сообщат, или вы вернетесь туда, где вам самое место, в канаву. Где он?"

Она бросила два кольца, браслет и наручные часы с золотым ремешком на пол, к ногам Рауба. Она ни разу не взглянула на него. Гольдштейн опустился на колени и положил их в карман. Он был близок к обрывкам фотографий. Он узнал это лицо. Это будет преувеличено за драгоценностью в Вашингтоне, как это было за драгоценностью в казармах в Англии. Ему показалось, что жизнь ушла из ее глаз.

Они вышли на улицу. Рауб последовал за Гольдштейном. Он оставил дверь на улицу широко открытой. Они поспешили против ветра к машине.

"Хех, Эрнст, если - эй, если - мы доставим этого дерьмового ублюдка в Америку, что тогда?"

"Выброшен".

"Эй, Эрнст, но он думает, что ему платят, он думает, что он постоянный".

"Выброшен, когда он больше не нужен. Выброшен."

Они просидели в комнате все утро.

Ранее, когда она проснулась, звук пылесоса просачивался вверх по лестнице, по их коридору и через их дверь.

Она пошла в ванную, затем без стеснения оделась перед ним. Она рассказала, давным-давно, о своем плане, и он кивнул в знак согласия. Он чувствовал себя более комфортно, когда был один, и он не верил в ненужные разговоры. Своим собственным молчанием, своими собственными мыслями они убили утро. Они поговорят потом, когда все будет закончено. Он все утро просидел с пистолетом в руке, а она сидела на кровати и выковыривала воображаемую грязь из-под ногтей.

Джош встал. Он нарушил молчание.

" Ты готов? - спросил я.

"Готово".

Он взял свою сумку и потянулся к ее рюкзаку. Она покачала головой. Он вынес свою сумку из комнаты, а она повесила свой рюкзак на плечо. Они спустились по лестнице. Она пробормотала песню своего гимна. Он подумал, что она пробормотала эти слова, чтобы придать себе сил. После этого он обнимал ее. Он бы поцеловал ее, если бы они не были на тележках в морге...

Мужчина в пальто и с промасленными волосами пересчитал их деньги, записку за запиской. Он хитро посмотрел на них, вешая два ключа на крючки позади себя, и пожелал им хорошего дня.

Они вышли через двери пансионата, и на них обрушился ливень с мокрым снегом.

Они поспешили к машине.

Джош вел машину.

Она была маленькой, тихой рядом с ним, и ему было трудно поверить в ее силу. Он почувствовал смирение. Ее силой была любовь. Пока он вел машину, у него было чувство гордости за то, что она поделилась с ним своей любовью в то время, когда пути назад не было. Он будет сражаться за эту любовь, и стрелять ради нее, и убивать, чтобы заслужить эту любовь.

Питерс курил.

Едкий дым от его сигарет, приносимый порывами ветра, попадал в ноздри Дитера Краузе.

Склад для потрошения бездействовал, и флот, за исключением ВОЙНЫ 79, находился в безопасной гавани. Штормовые ветры пришли с моря. Кабинки были закрыты ставнями от ветра, который сотрясал дощатые борта и трепал деревянные навесы. Они могли видеть длину причала, и там было одно место для одной лодки. Питерс поискал глазами молодую женщину и мужчину постарше... Краузе посмотрел на море. Белый мокрый снег собрался на его пальто, налип на брови и повис на колючей щетине по краям бороды.

Сзади, без предупреждения, его сильно хлопнули по плечу.

"Эх, Дитер, ты выглядишь так, словно умер". Питерс рассмеялся. Они больше не были гауптманом и Фейдвебелем. Они были равны. Они пожали друг другу руки в знак партнерства. "Ты выглядишь, как гребаный мертвец... Ошибаешься, Дитер, они должны выглядеть, когда придут, как гребаные мертвецы".

Краузе окинул взглядом набережную. Он ждал, заткнув за пояс старый пистолет Махарова.

Он разговаривал с мистером Флемингом.

Альберт Перкинс явился в приемную главного управления полиции.

Флеминг рассказал ему по телефону Secure, запутавшись в проводах, сидя на его кровати, о привязке к особой ответственности и повышении до седьмого класса. Он вышел из отеля почти развязным шагом.

Его сопроводили в зону управления и связи, и он увидел их. Им выделили столик, за которым они могли сидеть, в другом конце зала от ряда экранов и оборудования для ввода радиосигнала.

"Доброе утро, доктор Рауб, и тебе доброго утра, Джулиус. Приятно видеть вас снова."

Альберт Перкинс наслаждался ощущением озорства.

"Я вижу, пришел сопроводить твоего мерзкого мужчину через океан. Но ты здесь, а его нет, и это говорит мне о том, что ты не контролируешь ситуацию. Раздражает, да, когда теряется контроль?"

Он подошел к ним. Он придвинул дополнительный стул и сел за их столик.

"Для нас, вы понимаете, это второстепенное представление. Поскольку вы занимаете далеко не первое место в таблице, это важно для вас, а не для нас. Мы уже сидим за лучшим столом. На самом деле, я испытываю к вам немалую симпатию, поскольку это так важно для вас."

Озорство доставило Альберту Перкинсу удовлетворение.

Он сомневался, что когда-нибудь еще в своей профессиональной жизни ему представится такая возможность для травли. Это был бы его последний бросок, чтобы напомнить о хороших днях, о старых временах, когда Сервис был выше BfV.

Он удобно устроился в своем кресле и тепло улыбнулся, заметив скрытую враждебность Рауба и нескрываемую неприязнь к Гольдштейну. Шанс больше не представился, и он воспользовался им.

"Простите, если я вам надоел, но, поскольку для нас это всего лишь второстепенное представление, я чувствую себя сегодня довольно расслабленно. Мне не кажется, что вы, доктор Рауб, расслаблены - ни ты, Джулиус. Кажется, ты не воспринимаешь сегодняшний день как должное. Сколько тел сейчас разбросано по сельской местности? Это старое грязное дело с доказательствами, да? Если будут представлены доказательства, если перед вами будут представлены доказательства убийства, тогда выхода нет. Доказательства в открытом судебном заседании вашей причастности к убийце были бы неприятной пилюлей, которую нужно проглотить. Итак, нам просто придется сидеть сложа руки и смотреть, что произойдет, чего добьется эта молодая женщина, да?"

Это было, и Альберт Перкинс признал это и наслаждался этим, виртуозное исполнение в оскорблении.

"Я имел в виду, искренне, сочувствие. Вас преследует прошлое. Вы создали великую нацию, нацию инженеров и техников, музыкантов и художников, но никогда недостаточно отказаться от прошлого. Ты никогда не чувствуешь себя спокойно, потому что жалкие людишки вроде меня не позволят тебе забыть прошлое. Ты всегда обречен нести вину за прошлое. Прошлое - это жалкий пфенниг в вашем кармане, доктор Рауб, и я ожидаю, что юный Джулиус не избавит вас от упреков за прошлое. Так несправедливо... Прямо сейчас, что я был бы действительно признателен, так это чашечку кофе."

Несколько рыбаков оставили свои лодки и укрылись в сарае для потрошения. Питерс дернул его за рукав, показывая. Лодки корчились у своих причалов.

Он посмотрел через канал, куда указывал Питерс.

Он увидел ее первым, а затем Дитер Краузе увидел мужчину, который шел на полдюжины шагов впереди нее. Он увидел резкую вспышку ее волос.

Они были на противоположной стороне канала Хейвен и шли быстро, целенаправленно, опустив головы, по мокрому снегу. Они отошли от моста, который пересекал ла-Манш. Он не понимал, почему они отошли от моста, который привел бы их к рыбному причалу, где должен был пришвартоваться траулер. Он замерз на ветру на набережной, он не мог думать, он дрожал. В ней не было страха.

Она шла мимо магазинов, в которых уже горели огни, мимо домов с летними балконами, мимо туристических лодок, которые ждали лета, к волнорезу.

Он уставился. Он не понимал. Питерс пнул его в голень и бросился бежать. Дитер Краузе последовал за ним, мимо сарая для потрошения, закрытых прилавков, пришвартованных траулеров и по мосту, пересекавшему канал Альтер Штром, но он ничего не понял.

Помощник заместителя директора встретил Олив Харрис в аэропорту.

Она пришла к нему. С этим паспортом она была первой в своей борьбе.

Его первое впечатление было таким, что Олив Харрис просто сияла. Он думал, что триумф искупал ее.

"Все прошло хорошо?"

"Как я и планировал".

"Тогда просто немного подождем".

"Они не будут слоняться без дела. Должно продлиться до вечера."

"Отличная работа, Олив. Не то чтобы это имело значение, но мероприятие Альберта должно завершиться этим вечером."

"Не то чтобы это имело значение. Где машина?"

Они были у маяка в конце волнореза. Они сидели, пригнувшись, и маяк давал небольшую защиту от тяжести порывов ветра.

Они могли видеть открытое море на востоке.

Вышел большой автомобильный паром, набирая скорость по мере того, как он преодолевал Нойер-Штром, из канала позади сарая для потрошения и причала рыбацких лодок. Его снижающиеся очертания исчезли в размытом пятне слитого мокрого снега. Траулер подходил, переваливаясь и шатаясь, с востока, и они вглядывались в серо-белый туман и искали его.

Когда они посмотрели вдоль волнореза, отвернувшись от вахты на открытой воде, они смогли увидеть двух мужчин. В мокром снегу было еще больше снега, и дневной свет ослабевал. Сквозь мокрый снег они могли видеть Краузе с одним человеком рядом с ним. Краузе и мужчина перекрыли конец волнореза, стояли там, где он соединялся с пляжем.

Вокруг них волны бьются о скалы, на которых был построен маяк. Рядом с ними была веревка, дергающаяся и ослабевающая, удерживающая маленькую открытую лодку. Поскольку волнорез изогнулся неглубокой дугой, Краузе и мужчина не могли этого видеть. Семья вышла на волнорез, и маленький мальчик взвизгнул от восторга, когда его окатило брызгами, а маленькая девочка вцепилась в ноги своего отца.

Сухогруз вышел в море с Нойер-Штром и пропал.

Джош держал пистолет между ног, и его руки были холодными и пропитанными морем.

Позади них раздался грохот автоматической подачи энергии, эхом отдающийся в стальной шахте маяка. Вспыхнул индикатор. Его сияние над ними принесло ночь вокруг них. Свет вращался, разливаясь по коридору, по белым гребням волн, серо-зеленому морю, усталому, блестящему бетону волнореза, скалам... Джош видел это... Свет падал на белую и красную краску его корпуса. Он увидел очертания траулера. Казалось, что его подбросило вверх, а затем он опустился. Оно пришло из облака тумана, которое опустилось на море далеко на востоке. Свет, снова, пронзил это, захватил это и отбросил. Траулер казался Джошу таким хрупким, пробивающимся сквозь снег, зыбь... Траулер возвращался домой, подходил к причалу...

Гротескная тень Трейси была отброшена лучом маяка на воду и волны. Она была внизу, на камнях, борясь с узлом, которым веревка была привязана к столбу ограждения. Траулер повернул к ним. Поднявшаяся волна скрыла его, он снова поднялся, и облако брызг упало над ним. Он увидел чаек. Невероятно, при ветре чайки удерживали позицию рядом с траулером. Он был загипнотизирован. Когда нос траулера был поднят, Джош увидел черную краску на белом обозначении судна. Там был человек, низко склонившийся за рулевой рубкой, и он подбрасывал обрезки в воздух. Чайки покинули станцию и спикировали на них. Она развязала узел на веревке и приняла на себя нагрузку на лодку. Он чувствовал такой страх.

"Залезай", - прошипела она.

"Христос..." Джош спустился по камням, и его ноги соскользнули с него, его тело заскользило по траве. Он оглянулся назад. Она повисла на веревке. "Желаю удачи".

Она крикнула: "Один мужчина сказал мне, что тебе нужно заслужить удачу - начни, черт возьми, ее зарабатывать!"

У его ботинок была хватка. Вода захлестнула их, но скала была твердой. Он запустил себя. Он упал в лодку. Она пригнулась под воздействием его веса, и вода плеснула ему на лицо. Он с трудом поднялся на колени. Он увидел ее. Она подпрыгнула. Она была рядом с ним. В руке у нее была лопатка. Она оттолкнула маленькую открытую лодку от камней, и их сначала подняли, а затем сбросили вниз. Луч маяка на мгновение высветил цвет ее волос. Она направила лодку к траулеру.

Краузе и Питерс вместе, в один и тот же момент, поняли. Они рванули вперед... Им оставалось пробежать всю длину волнореза. ... Маленькая лодка раскачивалась на волнах, держа курс на перехват траулера.

Они бежали, тяжело дыша. Краузе, в замерзших руках, обдуваемый ветром, держал "Махаров" двумя кулаками, прицелился и выстрелил. Он не мог видеть падения пуль в море, среди кружащих чаек.

Снег бил ему в лицо, сила ветра била по его телу. Он стрелял до тех пор, пока не иссяк магазин, пока лодка не потерялась о корпус траулера.

Она бросила веревку мужчине, который кормил чаек. Маленькая открытая лодка застучала по деревянным доскам траулера. Джош протянул руку и ухватился за низкий поручень. Это потребовало его веса, и его ноги пнули воздух под ним. Он подтянулся и упал на скользкое месиво из рыбьих тушек. Она пришла за ним. У человека, который держал веревку, было старое, избитое лицо, и было еще одно лицо, такое же старое и сморщенное, которое выглядывало из двери рулевой рубки. За рулем был мужчина помоложе. Чайки кричали над ним. Джош встал, упал, снова встал. Он вытащил пистолет из-за пояса.

Он кричал, несмотря на крики чаек, на шум двигателя, на свист ветра в проводах.

"Кто такой Мюллер? Кто такой Вилли Мюллер?"

Тонкая, старческая рука, изможденный, покрытый шрамами палец, указал на рулевую рубку.

"Вилли Мюллер из Рерика?"

Голова, морщинистая, небритая и обветренная, кивнула.

Джош крикнул: "Он остается, ты уходишь".

Они без споров перелезли через борт траулера и спустились в лодку. Они ушли, как ушли бы старики, знавшие авторитет командования, как ушли бы старые солдаты, слишком мудрые, чтобы противостоять оружию. Они были отброшены.

Джош был в рулевой рубке.

Это был высокий молодой человек со светлыми спутанными волосами и худощавым лицом. Он легко держал руль. Джош держал пистолет близко к его голове.

"Разверни ее, выведи ее обратно".

Колесо было повернуто. Джош видел сквозь водяные брызги, стекающие по окну рулевой рубки, как их лодка удаляется от них. Двое мужчин управляли лодкой и легко гребли, и он увидел Краузе на волнорезе и человека с ним. Молодой человек смотрел прямо перед собой, а траулер развернуло обратно в открытое море. Трейси стояла позади Джоша.

- Вы Вилли Мюллер? - спросил я.

"Да".

"Ты работал на лодке своего отца в Рерике? И в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого вы отправились на яхте вашего отца для штази?"

"Да".

"Вы забрали человека из больницы? Вы видели, как его убили на берегу?"

"Да".

"Это с вашей лодки тело мужчины было выброшено обратно, утяжеленное, в Салцхафф?"

Она засыпала его вопросами, сэвидж, и его голос дрожал от ответов, испуганный.

"Да".

"Мне нужны ваши доказательства убийства. Я забираю тебя домой." Плечи молодого человека затряслись. Цвет его лица исчез. Они направились на запад, за небольшое укрытие в виде волнореза, навстречу последнему проблеску дневного света.

Они смотрели, как уходит траулер. Они смотрели, как он направляется к краснеющей ленте сумерек.

"Они направляются к Рерику", - сказал Питерс. "Они отсутствовали четыре дня, у них осталось мало топлива, но у них было бы достаточно топлива, чтобы добраться до Рерика. Мы должны встретить их в Рерике."

Они пошли обратно вдоль волнореза.

Глава девятнадцатая

Мы забираем тебя домой."

Молодой человек, Вилли Мюллер, двигался с тусклым взглядом в тесном пространстве рулевой рубки. Она доминировала над ним, была у него за плечом, когда он проверял указатель уровня топлива, где стрелка была близка к красной черте.

"Ты не осмелился пойти домой".

Она была совсем рядом с ним, когда он, прищурившись, посмотрел на компас, стрелка которого качалась в такт движению траулера, и когда он взял штурвал у Джоша и проложил курс на запад.

"Ты позволил страху, как сделал бы трус, искалечить тебя".

Она была над ним, когда он поднял крышку смотрового окна двигателя и посмотрел с фонариком вниз на пульсирующее движение поршней.

"Без меня, того, что я даю тебе, ты всегда будешь съеживаться, как побитая собака, от страха".

Она была с ним, когда он прогуливался по качающейся кормовой палубе, среди рыбьих туш, чтобы убедиться, что сети уложены, веревки свернуты и что трюмные насосы работают.

"Не думай, что я извиняюсь за то, что ворвался в твою жизнь. Вы являетесь свидетелем убийства. Сразись со мной, и ты станешь соучастником убийства. Но ты трус, ты не будешь драться со мной."

Она следовала за ним, выслеживала его. Джош думал, что она ошеломила его.

"Время прятаться закончилось. Ты больше не можешь бежать. У тебя должно хватить смелости сейчас - самое время - встать. Ты отправляешься домой."

Он прочитал ее и подумал, что она порочна. Он не мог видеть в ней женщину, которая пришла к нему на кровать, которая любила его, которая дарила и делилась теплом, которая так сладко целовала его в губы. Она следовала за молодым человеком, потому что не хотела давать ему возможность подумать, она выслеживала его, чтобы он никогда не был свободен от нее. В ее голосе звучала дикость, и она поставила перед собой задачу сломить сопротивление молодого человека. Она удивила Джоша, профессионала: он думал, что это он будет играть жестко, а она будет играть мягко. Он рассчитывал, что она будет рядом с молодым человеком, прошепчет ему на ухо нежным голосом и выведает у него историю. Она бы, подумал он, вытянула из него страх и вытянула историю. Он хотел, чтобы у нее было...

Он держал штурвал, он следил за курсом по компасу, и двигатель гудел у него в ушах. Небольшое рефлекторное действие, но он убрал руку с руля и поправил узел галстука на воротнике, а затем снова обеими руками вцепился в руль. Он вспомнил, как давным-давно, когда он запугивал человека до смерти. В хижине дровосека, в жару, с комарами на лице, руках, лодыжках, он сделал это сам, прежде чем стал самостоятельным человеком.

Морская зыбь каскадом накатывала на борт траулера, когда они направлялись на запад, в серо-темный морской пейзаж за окном. Линия суши была черной лентой, а на фоне ленты виднелись белые волны, разбивающиеся о песчаный пляж. На черной ленте, двигаясь медленно и не отставая от них, трудно различимые, но всегда присутствующие, были огни автомобиля.

Вилли Мюллер сказал: "Я думаю, шторм утих".

"Не вешай мне лапшу на уши насчет шторма".

"Я думаю, у нас будет хороший вечер, очень скоро. Когда в Остзее плохое время, это трудно, но это длится недолго."

"Они будут охотиться за тобой без нас, найдут тебя без нас, убьют тебя без нас".

"Шторм скоро, очень скоро закончится".

"Ты должен отбросить страх, перестать разыгрывать труса, ты должен пойти домой".

"Я думаю, шторм закончится, когда мы достигнем Рерика".

У него было, подумал Джош, прекрасное, открытое молодое лицо. Они отняли у него жизнь и бросили ее, словно на ветер и во тьму прибоя, вторглись в жизнь незнакомца.

Джош крикнул позади него, подражая ей, тем же издевательским, холодным голосом: "Ты принимаешь его показания, Трейси. Вы пишете это по-немецки. Ты заставляешь его подписывать каждую страницу. Не позволяй ему увиливать, Трейси, вытащи это из него."

Фары автомобиля теперь казались яркими точечками на черной ленте земли.

Краузе был напряжен и молчалив, Петерс был спокоен и говорил.

"Я мог бы уйти - ты знаешь это, Дитер - я мог бы уйти, как ушел Хоффманн, или как ушел Зиль, или Фишер. У меня было время подумать, когда я был в Варнемюнде, слишком много времени, когда я ждал его возвращения. Кого бы я заинтересовал, подумал я, простой фейдвебель, который просто выполнял приказы? Я мог бы уйти, но я остался, потому что ты дал мне преимущество, ты предоставил возможность. Не верь, Дитер, что я осталась из-за привязанности или обязательств. Я остался, потому что, когда я думал, ты предоставил мне возможность. Я остался, потому что, уберегая тебя от тюрьмы в Моабите, я получил преимущество для себя."

Они ехали по узкой прибрежной дороге между Эльменхорстом и Ниенхагеном, направляясь на запад от Варнемюнде и Ростока. Через пляж и темноту моря виднелись носовые и кормовые навигационные огни траулера. Они ползли с минимальной скоростью, чтобы выследить траулер.

"Я не могу спасти его. Я знаю, кто он для вас и для Армии, но я не могу спасти его, и вы не можете."

Фотографии были разбросаны на столе министра перед ним и перед генералом ГРУ, который навалился всем своим весом на стол. Это были фотографии, сделанные тем утром на улице перед квартирой, и фотографии из личного дела миссис Олив Харрис. Это были, вне всякого сомнения, фотографии одной и той же женщины. Она разговаривала на улице с Петром Рыковым, она значилась в досье как заместитель руководителя Российского отдела. Он перевел взгляд с фотографий на лицо генерала.

Генерал прошептал на ухо министру: "Я пытался, я пытался всеми средствами, имевшимися в моем распоряжении, защитить его. Я не могу противостоять этому, и я не хочу, и вы не должны. Без фотографий я бы в это не поверил, с фотографиями я не могу спорить против этого. Он уничтожил себя."

Министр знал, что полковника Петра Рыкова тем утром не пустили к дверям министерства и сказали, что его удостоверение личности больше не действительно. Он знал, что полковник Петр Рыков дважды в тот день днем звонил по прямому номеру в приемной, и секретариат отказал ему в его громком требовании поговорить со своим министром. Полковник разведывательной службы, который доставил фотографии в Министерство обороны, стоял с серьезным лицом позади них, в задней части комнаты. Министр аккуратно сложил их, затем закрыл досье на офицера британской разведки миссис Олив Харрис.

"Да будет так". Он осудил своего мужчину.

Они могут схватить его на улице, бросить в машину. Они могут пойти в квартиру, выбить дверь кувалдами и утащить его вниз по лестнице. Он будет отчаянно скучать по человеку, на которого опирался, но не сможет спасти его.

Министр передал фотографии и папку ожидавшему полковнику.

Ветер ослаб. Джош стоял за рулем. Траулер продолжал вращаться, нос то опускался, то поднимался, и брызги разбивались о стекла иллюминаторов.

Они были на полу рулевой рубки. Она сидела, прислонившись спиной к шкафчику у раковины. Он присел на корточки через рулевую рубку от нее.

Джош прислушался. Трейси написала в своем блокноте.

Вилли Мюллер сказал: "Я был на яхте со своим отцом. Мы работали над этим вечером, потому что в двигателе возникла проблема с коробкой передач, и мой отец сказал, что тогда необходимо произвести ремонт. Мы слышали стрельбу на базе за заливом Зальцхафф. Это было сразу после того, как самолеты пролетели над нами, а затем там были выпущены сигнальные ракеты. База была закрытым местом для жителей Рерика, у нас не было контактов с тамошними советскими военными. Поскольку у нас не было контакта, мы с отцом сначала не знали, было ли это упражнением или чем-то другим. Мы продолжали работать над двигателем. Стрельба, казалось, перемещалась по всей базе, с берега Остзее, через середину базы, через здания, а затем на берег Зальцхаффа. Они использовали красные трассеры и сигнальные ракеты. Я сказал отцу, что мне страшно, что мы должны ехать домой, но мой отец был уверен, что ремонт двигателя должен быть закончен. Мы работали над. Мы закончили ремонт. Приехали две машины. Это была Штази из Ростока. Настоятель сказал моему отцу, что ему нужна лодка, это был приказ. У него была борода, коротко подстриженная на щеках и коротко подстриженная на подбородке. Они сказали, что мой отец должен взять их с собой на Сальцхафф, но мой отец, и это была ложь, сказал, что у него болит спина, что я возьму их с собой. Я мог бы сказать то, на что не решился мой отец, что двигатель не был отремонтирован, но я этого не сделал."

Она дочитала страницу. Она передала ему блокнот, и он поставил свою подпись на странице быстрыми, нервными каракулями.

Он заставил себя подняться и изучил курс, который придерживался Джош, забрал у него руль и скорректировал направление на запад. Он вышел из двери рулевой рубки, встал на открытой палубе и посмотрел в сторону черной ленты земли.

Они были на дороге между Ниенхагеном и Хайлигендамом. Были участки дороги, которые вели вглубь страны, где им приходилось напрягаться, чтобы разглядеть навигационные огни на море. На этих участках Краузе ехал быстрее, и когда он вернулся к виду на море и медленному движению огней, он остановился и подождал, пока огни траулера не окажутся на одном уровне с автомобилем.

"У нас было, Дитер, общество, которое было дисциплинированным. У нас не было организаций, у нас не было возможностей. Мы жили в скуке дисциплины, и лучшее, на что мы надеялись, это летние каникулы в каком-нибудь вонючем кемпинге в Болгарии или Румынии - это было пределом наших устремлений. Ни ты, ни я не смогли купить преимущество. Дисциплина душила нас. Стена рухнула, весси пришли посмотреть на нас, как на аттракцион в тематическом парке, и они смеялись над нашей дисциплиной. Жалуюсь ли я, Дитер? Я могу купить налогового инспектора, я могу купить чиновника в департаменте, который выдает лицензии на импорт-экспорт , я могу купить полицейского, политика, священника. Я могу вести себя как сицилиец, дисциплина исчезла. Я могу купить бывшего гауптмана, и покупка принесет мне защиту Управления по защите Конституции. Ты не слышишь, чтобы я жаловался, Дитер, не так ли?"

Старый пистолет Махарова лежал у него на коленях, когда он вел машину. Оно потускнело за те годы, что пролежало в пластиковом пакете внутри мусорного ведра. Он проверил пистолет и был уверен, что воспользуется им этой ночью.

Трейси кричала на него, махала ему через дверь. Он снова посмотрел на огни на береговой линии и нырнул обратно в рулевую рубку.

"Когда мы были на Зальцхаффе, сигнальные ракеты были выпущены над частью воды, которая находилась на полпути между берегами Вустроу и Рерика. Сначала я не мог разглядеть цель, но мужчина с бородой указал мне на это место. Был установлен контакт с базой по радио, и они сообщили базе, что обстрел должен завершиться. У нас был небольшой прожектор на лодке. Они сказали мне включить его, а затем направили его на воду. Это было, когда я увидела его. Он пытался уплыть подальше от света, но у него не получалось плавать сильно. Они направили на него свет. Мы подошли к нему вплотную и обошли его. Мне было приказано двигаться очень медленно. Он ушел на дно, но у него, должно быть, было желание жить, потому что он снова поднялся на поверхность. Они втащили его на лодку, и я мог видеть, что он был ранен. У него была рана в верхней части тела и вторая рана в ноге. Он лежал на палубе лодки и был очень спокоен, за исключением того, что тяжело дышал. Я помню, что мужчины, там было пять человек из Штази, все были взволнованы, и они пнули его по дек и назвал его шпионом и диверсантом, но я не слышал, чтобы он произносил какие-либо слова. Он лежал на палубе и не защищался, когда они пинали его. Мне было пятнадцать лет, я был командиром патруля в FDJ, я верил всему, чему меня учили в школе о враждебных шпионских подразделениях американцев, британцев и фашистского правительства в Бонне, и я надеялся, что он умрет. Я надеялся, что он умрет, не потому, что он был шпионом или диверсантом, а чтобы он больше не чувствовал ударов. Я привел лодку обратно к причалу в Рерике. Мужчина с бородой держал пистолет близко к моему лицу и сказал мне, что я ничего не видел и ничего не знаю. Они вытащили его из лодки на пирс. Он был очень слаб, и ему было трудно ходить, и они потащили его вдоль пирса туда, где стояли их машины. Я видел его лицо тогда, когда они тащили его мимо меня по пирсу. Он устал, он был слаб, ему было больно, но, и я отчетливо помню его лицо, он не опустил голову. Я помню это... Они отвели его к машинам..

Она передала ему блокнот. Страница была покрыта ее аккуратным мелким почерком. Он держал ее ручку, и его рука дрожала. Ее глаза не отрывались от него. Он расписался.

Сам Джош не думал, что смог бы так жестоко холодно обойтись с молодым человеком. Не было ни сочувствия, ни милосердия, и он пытался надеяться, что это была просто стратегия, которую она выбрала. Она забрала страницу обратно и ручку.

Джош уверенно держал руль на трассе. Волна спала. Он думал, что его больше пугает жестокое обращение с животными, издевательства Трейси, чем машина, которая преследовала их вдоль береговой линии. Он не мог придраться к стратегии.

Молодой человек стоял рядом с ним и щелкал пальцем по циферблату указателя уровня топлива, и он всегда показывал красную линию.

Он вышел на палубу. Веревка привязала канистру с топливом к левому борту. Он скользнул среди рыбных туш. Он отвязал веревку, поднял крышку двигателя и перелил оставшееся топливо в бак.

Джош подумал, что молодой человек мог бы отрицать, что у него есть необходимое топливо, и он подумал, что его мужество было наивысшим. Без топлива они бы не добрались до Рерика. Она придала ему, жестокому и запугивающему, смелости вернуться домой.

***

Они были на дороге между Хайлигендамом и Кулунгсборном. Между дорогой и пляжем была плоская болотистая местность, деревьев было немного, облако рассеялось, и ветер стих. Вдали, за морем, огни траулера были четкими, яркими. Голос рядом с ним продолжал звучать.

"С окончанием дисциплины, с приходом весси появилось так много новых возможностей. Я не говорю, Дитер, о вывозе сигарет с Востока, как это делают вьетнамцы, и я не говорю об отправке нескольких автомобилей на Восток, как это делают поляки, или торговле иммиграцией из Румынии, или содержании шлюх на улицах, как это делают турки. Я говорю, Дитер, о больших возможностях, которые можно извлечь из нашего партнерства. Оружие, Дитер. Восток держится на оружии. Не винтовки, Дитер, не пистолеты. Оружие, которое можно купить дешево и продать дорого. Ракеты класса "воздух-воздух", "воздух-земля" и "корабль-корабль". Тяжелые минометы. Артиллерийские орудия. Бронированные машины. Если у вас есть доллары, они расчистят для вас арсенал, вы можете купить что угодно. Вы можете отправиться на юг, в Ливию, Ирак, Сирию, Сомали, Алжир. Вы можете назвать свою цену. Химическое, ядерное, все, что угодно, можно купить на Востоке и все, что угодно, можно продать. Но, Дитер, я не хочу, чтобы за мной наблюдали. Я хочу, чтобы меня защищали. Я думаю, у нас хорошие партнерские отношения."

Рядом с ним Питерс рыгнул.

Упакованный чемодан стоял у входной двери дома на Альтмаркт. Она была на судне с красными и зелеными навигационными огнями, и у нее была власть опрокинуть пустой чемодан.

По ту сторону морского пейзажа была земля, с автомобильными фарами, всегда с ними. Но впереди, на закрывающемся горизонте, была концентрация огней.

Она забирала его домой, в его прошлое. Его тело тряслось.

Она потянулась к нему. Она схватила непромокаемый плащ, который был на нем, и прижала его тело спиной к доскам рулевой рубки, и еще раз. Он ахнул.

Вилли Мюллер сказал: "Он был рядом с машинами. Я помню это очень отчетливо, потому что часы отбивали час. Это был момент после последнего удара часов на башне церкви Святого Иоганнискирхе, когда он оторвался от них. Было десять часов, и он оторвался от них. Я не знаю, где он нашел силы, но он вырвался от них и убежал от них. Они не знали Рерика. Возможно, если бы он не был ранен, в темноте он мог бы убежать от них, возможно... Затем я последовал за ними, пока они искали. Он попытался проникнуть в дом доктора Брандта, школьного учителя, и в дом доктора Гербера, администратора по уборке мусора в Ратуше. Он направлялся к церкви. Он попытался в последний раз в доме доктора Шварца, инженера железной дороги, он бросил камень в окно, и доктор Шварц подошел к окну своей спальни и выглянул на него, но не открыл ему дверь. Разве вы не могли найти одного из них, все образованные люди, и взять хорошее заявление? Почему ты пришел за мной? Я подумал - я помню, что я подумал, - как получилось, что шпион или диверсант забрался так далеко от нашей границы без поддержки? С ним не было коллег? Он дошел до небольшой площади между жилыми домами рядом с церковью. Я не могу сказать, пытался ли он добраться до церкви. Я подошел сзади, я увидел его на площади. Он пыхтел, упираясь пальцами в землю, как будто хотел оттащиться, но силы покинули его. Я наблюдал. Они побежали вперед со своими факелами и ружьями туда, где тот, кто пришел быстрее всех, стоял над ним. Я видел это..

Джош держал руль. Страница была передана и подписана. Это было так, как если бы он был там, как она была там до того, как убежала. Молодой человек встал рядом с ним, достал из шкафчика под раковиной черствый кусок хлеба, прожевал его и уставился на огни там, где должен был быть его дом, и на огни машины, которая всегда была с ними.

Мимо них проехал трактор, тащивший за собой прицеп со свеклой и репой. В свете фар трактора он увидел, что голова Питерса откинута на спинку сиденья, что его глаза закрыты, что он спокоен. Трактор проехал мимо них. Они были близко к морю, и он увидел изменение курса траулера, который повернул на юго-запад и направлялся к Рерику.

"Ты понимаешь - конечно, ты понимаешь, Дитер, - ограничения партнерства. В любой коммерческой организации есть партнеры, но есть старший партнер и младший партнер. Оно такое же, как и раньше. Было звание гауптмана и было звание файдвебеля. Это нетрудно понять. Я считаю, что разница семьдесят на тридцать, только, конечно, когда мне нужна защита, никакого разделения, когда мне защита не нужна, но у тебя все будет хорошо. Семьдесят тридцать - это хорошо для вас. Я думаю, что это будет работать удовлетворительно."

Краузе остановил машину и пошел пешком к пляжу. Песок под его ногами был мягким, а листья травы обдували его ноги. Прищурившись и напрягшись, он смог разглядеть очертания человека в рулевой рубке. Ему было интересно, помогла ли Ева Кристине собрать сумку, или Ева была на кухне, гладила короткое белое платье, которое наденет Кристина. Он почувствовал любовь к ним, и песок с пляжа подул ему на лицо, в глаза, и слезы потекли по его щекам. Он держал "Махаров" в руке. Он не пытался вытереть слезы и песок со своей бороды и с отросшей щетины. Он посмотрел за берег, за набегающие на линию прилива волны, в сторону траулера. Он быстро повернулся и пошел обратно к машине.

Он открыл дверь Петерса.

Глаза Питерса были закрыты. Он улыбнулся. "Тебе нужно было отлить, Дитер? Ты напуган? Лично я убил армянина и бизнесмена из Штутгарта, и, скажу вам по правде, я не чувствовал потребности отлить."

Он приставил дуло пистолета Махарова к подбородку Питерса, схватил за плечо его пальто и рывком поднял его с сиденья. Он быстро перевел его через дорогу на пляж. Он не мог видеть шок, отразившийся на лице Питерса, или широко раскрытые глаза. Он услышал бормочущий голос.

"Э, черт возьми, что за игра? Эй, пизда, что ты делаешь? Эх, не обязательно семьдесят-тридцать. Может говорить. Попробуйте шестьдесят-сорок. Ты дерьмо, Краузе. Не можешь подтереть свою задницу самостоятельно. Эх, Дитер, ты неправильно понял. Дитер, мы можем договориться. Дитер, Дитер, пожалуйста. Мы можем пойти поровну, без проблем... Я остался с тобой, ни один другой ублюдок не сделал. Дитер, пожалуйста..

Он потащил Питерса по мягкому рыхлому песку и по твердому влажному песку к морю. Холодная вода была ему по пояс и в паху. Питерс не сопротивлялся, когда он подставил ему подножку. Он подставил голову Питерса под поток волн и почувствовал, как его ноги бьются о его собственные, и он не ослабил хватку.

Тело плавало лицом вниз. Ситуация изменилась. Дитер Краузе стоял на пляже и выжимал воду из брюк, выливал воду из ботинок. Тело отнесло приливом прочь от пляжа. Он вернулся к машине. Последнее дело было у него впереди. После этого Дитер Краузе поедет в Америку и будет стоять перед аудиторией в Пентагоне, Лэнгли и корпорации "Рэнд" и слышать сладкую песню их аплодисментов, а позади него будет огромная увеличенная фотография его лучшего друга.

Ему не поверили.

Фотографии были поднесены к лицу Петра Рыкова, и свет яростно бил ему в глаза. Небольшая струйка крови вытекла у него изо рта. У него забрали галстук, ремень из полированной кожи и шнурки от ботинок.

Он попытался отогнать панику.

"Я никогда не видел ее раньше. Я никогда не встречал ее раньше, никогда раньше не слышал ее имени. Она подошла ко мне на улице, сказала что-то о погоде, что-то идиотское, и ушла. У меня никогда не было контактов, ни в какой форме, с иностранными агентами-шпионами. Я патриот, я истинный сын великой Матери России. Я не мог смириться с предательством моей страны. Я не знаю, почему она обратилась ко мне."

Паника, холодный пот на спине и в складках живота, были вызваны тем, что он знал, что ему не поверили.

"Я трахал женщину Краузе, да, но это не делает меня шпионом. Она была хорошим трахальщиком, а ее муж был засранцем, и я дал ей то, чего он ей не дал, но это не делает меня предателем."

Они ему не поверили.

Они отвели его из комнаты для допросов на верхнюю площадку лестницы, которая вела вниз, в тюремный блок. Его толкнули, и он упал, подпрыгивая на холодном бетоне ступеней. Ошеломленный, испуганный, он не знал, почему против него был составлен заговор. Дверь камеры захлопнулась.

***

Джош чувствовал себя таким старым, таким уставшим, таким раздавленным. Это было то, что они пришли услышать, это было то, почему он взял на себя обязательство. Он прислушался.

"Его перевернули с живота на спину. Тот, кто, я думаю, поймал его, перевернул его своим ботинком. Тот, с бородой, подошел, встал над его ногами. Я смотрел это и не могу забыть. Они светили факелами ему в лицо и смеялись. Тот, кто был выше, остальные называли его гауптманом, смотрел на него сверху вниз, как будто он был чем-то, с чем можно поиграть. Мне было пятнадцать лет. Все, что я знал о смерти в то время, это то, что мы сделали с рыбой на палубе лодки моего отца. Об этом не было предупреждения, он ударил ногой по яйцам человека с бородой, и тот закричал. Не страх, а боль. Я видел это. Он был согнут вдвое, ругался. Он направил свой пистолет на молодого человека. Я хотел отвести взгляд и не мог. Один из них приставил свой ботинок к горлу молодого человека. Был один выстрел. Подъехал джип, и свет фар осветил меня там, где я стоял. На меня был направлен пистолет, и я потерял шанс убежать. В джипе был советский офицер, и был большой спор. Советский офицер сказал, что они не должны были его расстреливать, должны были оставить его для допроса. Они бросили его тело на заднее сиденье джипа, и они заставили меня висеть у него на хвосте. Мы вернулись на пирс. К корпусу были привязаны три горшка для омаров с тяжелыми камнями, и я вывел траулер обратно на середину залива, а тело выбросил за борт. Когда мы вернулись на пирс, они заставили меня показать им, где я живу. Мой отец, моя мать и моя сестра были в моем доме. Начальник, бородатый гауптман, сказал, что мой отец потеряет свою лодку, если я когда-нибудь расскажу о том, что я видел и что я знал. Мой отец сказал ему, что отошлет меня. Мой отец не боролся за меня, ни моя мать, ни моя сестра. Меня отослали побыть с человеком, которого мой отец называл другом. Меня отослали. Я никогда не терял стыда."

Это было заявление об убийстве. Он хладнокровно подписал заявление об убийстве в качестве доказательства. Блокнот был у нее. Она распахнула пальто и задрала свитер и футболку. Он увидел бледную кожу ее живота, когда она засовывала блокнот за пояс джинсов. на ее коже. На ее лице сиял триумф.

Джош указал на радиоприемник, который был прибит над плитой. Он тихо спросил: "Кто слышит радио, Вилли?"

Невнятный ответ. "Спасатели, они слышат это, морская полиция, таможня".

"Вы можете подключиться к полиции Ростока?"

"В течение года мы могли - они просят нас связаться с ними по рации, если у нас возникнут подозрения в контрабанде наркотиков с моря. Мы можем связаться с полицией в Ростоке."

"Сделай это, пожалуйста - и, Уихи, спасибо тебе".

Молодой человек встал. Он двигался так, как будто из него выбивали жизнь. Он подошел к радиоприемнику, включил его и повернул регулятор частоты. Послышался вой, потрескивание и статические помехи. Просто старый, просто уставший, просто раздавленный, Мэнтл взял микрофон.

"Для полицейского контроля в Ростоке - это траулер, базирующийся в Варнемюнде, идентификационный позывной виски альфа роджер, цифры ноль семь девять. Вы слышите меня, полицейский контроль в Ростоке? Это траулер, базирующийся в Варнемюнде, виски альфа роджер ноль семь девять... Вы принимаете?"

Альберт Перкинс откинулся далеко назад в своем кресле.

"Люди, вы не будете возражать, если я скажу это, вы слишком стараетесь... Все эти хлопоты о том, чтобы занять первое место, сесть за стол переговоров с нами и Агентством, вы пытаетесь бежать, прежде чем научитесь ходить. Не обижайтесь, ничего личного."

Его ноги были на столе, а подошвы ботинок обращены к Эрнсту Раубу. Короткими очередями он, ближе к вечеру и ранним вечером, поддерживал озорство. Техник за пультом управления резким движением наклонился вперед и плотнее прижал наушники к голове.

"На самом деле, вам следовало бы посоветоваться получше - и я говорю по дружбе, чтобы доверить этот вид бизнеса профессионалам. Я имею в виду, что передавать все иранские материалы по адресу на Саарбрюкерштрассе было нелепо. Мы извлекли огромную выгоду, но куда привела вас торговля? Ты не в своей тарелке, и это заметно."

Техник, подняв руку над головой, помахал своему руководителю и передал ему вторую пару наушников.

Рауб сломался. "Вчера, в течение двадцати лет, потому что это было необходимо, мы выполняли ваши покровительственные инструкции. Сегодня, в течение двадцати лет, потому что это выгодно, мы терпим ваши высокомерные позы. Завтра, в будущем, мы проигнорируем ваш...

Супервайзер щелкнул переключателем на консоли. Голос прогремел из громкоговорителей по всей диспетчерской.

"Я Джошуа Мэнтл, гражданин Великобритании. Я с Трейси Барнс, гражданкой Великобритании, и Вилли Мюллером, гражданином Германии. Я веду траулер, позывной виски альфа роджер ноль семь девять, в гавань Рерик. Прибытие в Рерик ориентировочно через двадцать один тридцать часов. Мне требуется помощь полиции в этом месте для ареста Дитера Краузе - кило роджер альфа юниформ шугар эхо - бывшего начальника отделения государственной полиции в Ростоке, за убийство двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года Ханса Беккера, ранее проживавшего на Саарбрюкерштрассе, Берлин."

"О боже". Альберт Перкинс спустил ноги со стола. "Жаль, кажется, завтра может быть слишком поздно".

Голос, искаженный, затих, но раздался снова.

"Обвинение против Дитера Краузе будет подкреплено письменным заявлением, подписанным Вилли Мюллером, матросом траулера, свидетелем убийства. Окончено. Закончился."

Голос затих, пропал. Статические помехи разносились по диспетчерской, пока супервайзер не щелкнул выключателем и не отключил его.

"Не повезло, открытая передача, так много людей услышали бы это. Как неловко. Не могу засунуть это под ковер, не могу игнорировать доказательства..." Альберт Перкинс встал. Он улыбнулся с жалким сочувствием. "Я был бы очень признателен, если бы сопровождал вас, подвез туда автостопом".

Он ехал по дороге между Кагсдорфом и Рериком. Он больше не мог видеть траулер. У дороги росли высокие деревья. Дитеру Краузе не казалось важным, что он не мог видеть огни траулера. Он знал его назначение.

" Где он? - спросил я.

"Если бы он мог быть здесь, он был бы".

"Глупый эгоистичный ублюдок. Он знает, что я никогда не играю наилучшим образом, когда он не наблюдает за мной - где он?"

Ева Краузе ударила свою дочь по лицу. Она подняла сумку и теннисные ракетки и выбросила их на тротуар. Она вытащила свою дочь на улицу и заперла за ней дверь. На ней была старая одежда, взятая из единственного чемодана, который она сохранила. Юбка была длинной и простой. Обувь была из искусственной кожи и пропускала воду, если шел дождь. Блузка была на размер меньше и скромно застегивалась до шеи, пальто было тонким и тусклым. Она была организатором FDGB, женщиной, которая присутствовала на собраниях в Neptun верфь и мечтала о квартире в районе Тойтенвинкель, жена гауптмана, который работал со второго этажа здания на Август-Бебельштрассе. Она бросила сумку и ракетки на заднее сиденье своей машины и усадила дочь на переднее сиденье. Юбка, туфли, блузка, пальто были лучшей одеждой, которая у нее когда-либо была. Она видела их в тот день. Она всегда надевала свою лучшую одежду, когда отправлялась в квартиру в районе Тойтенвинкель. Она видела их на видео, разбросанными по полу, в тот день, рядом с кроватью.

Она вела машину. Ее дочь была угрюмо тихой рядом с ней.

Джош передал руль Вилли Мюллеру. Он почувствовал слабость. Ветер стих, и море успокоилось. Он подумал, что, возможно, заболел, и вышел на палубу. Они проходили мимо полуострова, который скрывал огни Рерика. Вокруг него витал запах рыбных туш. Он потянулся за прожектором, направил его на берег полуострова и позвал Вилли, чтобы тот включил его. Луч прорвался через воду и упал на береговую линию полуострова. Свет нашел пляж, где мальчик должен был приземлиться, и подошел к приземистому бетонному бункеру , где был размещен радар, который был его целью. Траулер продвигался вдоль берега. Ближе к концу, где оставалось чуть больше песчаной косы и дюнной травы, луч прожектора остановился на низком дереве, сломанном и мертвом, и большая птица, безмолвно хлопая крыльями, улетела за пределы действия светового конуса. Трейси была рядом с ним и положила руку ему на плечо.

Джош сказал мрачно, Ты никогда не освободишься от призраков, Трейси, они цепляются за тебя и высасывают тебя досуха. Вы никогда не должны ходить с призраками."

Она рассмеялась. "Это настоящая чушь собачья, Джош".

Они обогнули мыс. Огни Рерика были впереди них, по ту сторону Зальцхаффа. Он крикнул Вилли Мюллеру, что тот должен выключить огни на траулере, все огни, и на них опустилась ночная тьма... Он думал, что мальчик умер напрасно.

"Мы сделали это, Джош, мы сделали это вместе. Боже, я была настоящей маленькой стервой по отношению к тебе, не думай, что я заслужила тебя. Ты был фантастическим, замечательным." Она подняла голову, она поцеловала его в щеку. Он уставился в сторону огней и причалов Рерика. "С тобой все в порядке, Джош?"

Он сбросил ее руку со своей.

Он достал из кармана пистолет "Вальтер", проверил его, зарядил.

Он крикнул через дверь рулевой рубки: "Вилли, офицер, гауптман, будет на пирсе. Он убьет, чтобы сохранить ваше молчание. Я нахожусь впереди. Она позади меня, ты позади нее. Мы стоим перед тобой, Вилли."

Они быстро приближались к пирсам.

Он стоял там, где самый длинный поднимался из гальки и водорослей пляжа. Джош увидел его. Недалеко от дороги, позади него, горел свет, на котором был виден силуэт Дитера Краузе. Джош увидел, что он неподвижно стоит на дальнем конце самого длинного пирса.

Не было ни страха, ни восторга.

Джош, стоявший у двери рулевой рубки, сказал: "Внесите ее осторожно, С. Приведи ее домой, как ты привез бы ее на лодке своего отца."

Джош вышел вперед и взял веревку с палубы. Они были недалеко от пирса. Рыбацкие лодки поменьше стонали и раскачивались на слабеющем ветру у коротких и узких пирсов.

Перкинс увидел его. Он был идиотом, который отправился в страну-ловушку для людей. На короткий миг Перкинс ощутил то чувство изумления, которое всегда присутствовало - это говорил каждый оперативный сотрудник, - когда агент, идиот, проходил, выходил из страны-ловушки для людей. Всегда этот острый короткий момент почти неверия, когда идиот выходит из тьмы опасности, выходит из-за заборов и стен, минных полей и проволоки.

***

Траулер ткнулся носом в пирс.

Джош прыгнул и привязал веревку к столбу. Краузе стоял так неподвижно, и Джош увидел, что он держит пистолет у шва на штанине. Двигатель заглох. Наступила тишина, затем послышался стук по доскам пирса, когда Трейси подошла к нему сзади, а затем молодой человек. Они смотрели друг на друга. Джош посмотрел вдоль пирса.

"Вы должны знать, доктор Краузе, что мы пришли, чтобы найти доказательства, и мы их нашли. Мы пришли за очевидцем убийства, и мы нашли его. Возможно, вы думали, доктор Краузе, что время смывает чувство вины. Этого не происходит."

Он направился вниз по пирсу, к пляжу, к дороге и огням в окнах домов, к Дитеру Краузе. Он шел уверенно, в своем собственном темпе, медленными шагами. Краузе сжал пистолет в кулаке и медленно поднял его. Джош вышел вперед.

Прицел пистолета зафиксирован.

"Не надо, доктор Краузе, потому что все закончилось. Для тебя все закончилось." Джош был в дюжине шагов от Краузе. Это был момент, когда он понял, что Краузе выстрелит. Краузе увидел бы, как медленная, грустная улыбка скользнула по лицу Джоша, как будто ему было все равно, как будто он был слишком утомлен и избит, чтобы беспокоиться. Палец, Джош видел это, переместился на спусковой крючок, напрягся.

Свет вырвался из-за спины Дитера Краузе.

Большой луч прожектора поймал Краузе в ловушку, отбросил его тень к ногам Джоша, ослепил Джоша. Яркий белый свет бил в лицо Джошу. Он ничего не мог видеть. Он услышал грохот, когда пистолет Махарова приземлился на доски пирса.

Теневые формы осторожно двинулись вперед, огромные и гротескные, и Дитер Краузе поднял руки высоко над головой.

Рауб прошипел: "Беги, Краузе, беги в темноту".

Он услышал впереди, наполовину повернув голову.

Гольдштейн сказал: "Если он побежит, Рауб, он переедет через мой труп".

Рауб сплюнул: "Это была история. Слишком давно. Прошлое, прошлое ушло."

Гольдштейн сказал: "Нет достойной истории без справедливости. Скажи еврею, что прошлое ушло, скажи немецкому еврею, что прошлое можно забыть. Он переступит через мой труп."

Краузе поднял руки над головой.

Перкинс усмехнулся: "Хорошо сказано, Джулиус, разумно сказано".

Джош споткнулся, такой уставший и опустошенный. Он попросил Трейси сделать заявление, и она достала блокнот из-под пальто, свитера и футболки. От ее кожи исходило тепло. Старший полицейский держал Краузе за руку, и наручники скрутили его запястья на пояснице. Джош привел Вилли Мюллера к старшему полицейскому, и тот опознал свидетеля, и он дал ему блокнот и показал исписанные страницы и подпись на каждой странице.

"Ты пойдешь к себе домой, Вилли?"

Молодой человек пожал плечами.

"Ты должен посетить наш дом".

"На ночь постукивает. Моя лодка - мой дом."

"Поскольку ты не бежал от принципа справедливости, Вилли, я горжусь тем, что знал тебя".

Гнусавый голос проревел позади него. "Мантл, подойди сюда, Мантл".

На границе света Перкинс был с Трейси, держа ее за руку, как сделал бы дядя. Перкинс усмехнулся. "Я только что говорил мисс Барнс... Эй, да ладно, Мэнтл, не выгляди таким чертовски несчастным ... Просто рассказываю мисс Барнс, какой она была совершенно фантастической молодой женщиной. Если бы хоть четверть сопливых новобранцев, поступающих в Vauxhall Bridge Cross, обладали ее находчивостью, нашей Службе могли бы позавидовать все. С небольшой помощью от тебя, старый халтурщик, и я проявляю великодушие, она достигла целей нашей политики, упакована, завернута .

Актив уничтожен, назревает публичный суд, начинаются взаимные обвинения. Бедный старый доктор Рауб, мой немецкий коллега, все еще блуждающий во временном искривлении, думал, что они могли бы убрать чувство вины с глаз долой, современный эквивалент того, чтобы посадить его на корабль в Парагвай. Никаких шансов. Мантл, она фантастическая. Все ради любви. Чудесная вещь, любимая, так мне говорят. Мое предложение, возвращайся в Росток и угости нашу Трейси впечатляюще дорогим ужином. Эй, Мэнтл, в твоем старом карандаше еще держится какой-нибудь грифель?"

Трейси взяла его за руку. Перкинс ушел, и его смех зазвенел в ночи. Машины набирали обороты. Джош увидел, как Краузе неуклюже заталкивают на заднее сиденье машины. Он отпустил ее руку. Он пошел обратно по пирсу.

Траулер мягко катился рядом с ним. Он снял с пояса пистолет "Вальтер" и бросил его высоко, далеко, в воду Зальцхаффа. Машины тронулись с места, образовав колонну. Он уставился на далекую линию деревьев на берегу базы, обители призраков. Он стоял на пирсе, по которому тащили раненого мальчика. Она позвонила снова. На дороге осталась одна машина, и она побежала к ней. Все это было историей, все это ушло в прошлое. Это было прошлое, с этим было покончено. Это все было ради любви.

Он отправил сообщение.

Статус: СЕКРЕТНО.

Вспышка информации - бывший сотрудник из Москвы в Российском зале. Статус информации, неподтвержденный, но из "надежного источника".

РЫКОВ, Петр Николай, армейское звание полковник, текущая должность рядовой до мм. защиты, арестован федералом в 18.00 по местному времени. Tnt. Служба, и задержан по обвинению в шпионаже / государственной измене. Поверил в причастность SIS - запросил у нас onpass в VBX, Лондон. Он грязный, у меня от него неприятный запах.

Понять тему РЫКОВА о немецкой вечеринке в Пентагоне, Лэнгли, Rand Corp. - предлагаю вам отменить и оставить бутылки закупоренными, а квашеную капусту хранить в холодильнике.

Моя оценка: если РЫКОВ арестован FIS, то он мертв в воде, не имеет значения.

Наилучший, Брэд.

Конец.

Сообщение было отправлено.

Она взяла свою сумку и порылась в ней. Она переоделась в туалете. Пока она переодевалась, Джош тщательно отделил от штанин своего костюма последнюю рыбью чешую.

Она вошла через вращающуюся дверь в вестибюль отеля. На ней была самая чистая футболка, оставшаяся со дня Пенемюнде, и наименее мятые из ее старых джинсов. У нее была темная помада на губах и тени для век, а медно-золотые волосы были собраны в хвост. Она взяла его за руку. Она была женщиной, которую мужчина мог любить до конца своей жизни, всю свою жизнь. Она сжала его руку, засмеялась. "Давай, Джош, чертовски вкусная еда и чертовски вкусная бутылка, это то, что мы должны".

Она повела его к двери ресторана, за которой играл оркестр.

Глава двадцатая

Джош достал свой бумажник. Она посмотрела на него, и на ее лбу появилась смущенная морщинка.

Он положил бумажник на стол, взял карточку меню. Он проверил, что пила она, что пил он и сколько стоило вино. Он произвел расчеты.

В ресторане не было ничего шикарного, ничего изысканного. Там было несколько пар и несколько одиноких мужчин, а столики были расставлены у дальних окон для автобусной вечеринки состоятельных пенсионеров. Он поиграл со своей едой и едва притронулся к тарелке с овощами. Она съела все, что перед ней поставили. Он пригубил вино, она выпила большую часть бутылки. Играл оркестр из трех человек, усталый и без энтузиазма, а перед ними была пустынная площадка для танцев из полированного дерева.

Джош встал. Он искал старшего официанта.

- Ты рассчитаешься? - спросил я.

"Почему?"

"Я ухожу".

"Куда направляешься?"

"Я собираюсь разобрать машину".

"Что случилось с машиной?"

Полиция вернула их обратно, провезла через Росток в Варнемюнде. Они сидели на заднем сиденье и не разговаривали с двумя мрачными, молчаливыми мужчинами. Она держала его за руку, он позволил ей, и она прижалась к нему в темноте. Их без комментариев высадили возле их машины, но они почувствовали враждебность. Полиция уехала, и Трейси показала пальцем на их задние фонари. Арендованная машина теперь стояла во дворе отеля, рядом с туристическим автобусом из Бремена, а его дорожная сумка и ее рюкзак были на заднем сиденье.

"Что нужно сделать с машиной?"

"Не могли бы вы рассчитаться, пожалуйста? Я буду примерно через полчаса."

"Какого черта, Джош? Что нужно сделать с машиной?"

Он достал банкноты из бумажника, пересчитал их, бросил перед ней.

"Я вернусь за тобой".

Замешательство прошло, сменившись раздражением. "Я хочу танцевать".

"Тогда танцуй".

"Потанцую с тобой".

"Тебе придется танцевать самой", - сказал Джош.

Он направился к раздвижным дверям ресторана. Он услышал скрип ее стула позади себя. Он чувствовал себя старым, он так устал. Он обернулся у двери и посмотрел назад. Его банкноты были брошены на стол рядом с ведерком с перевернутой бутылкой. Она стояла, беспризорная девчонка, в центре танцпола, одна. Вокруг нее слышались тихие разговоры за столиками. Ее голова покачивалась в такт музыке группы. Она использовала свои руки, жестикулировала, чтобы ускорить темп музыки. Она танцевала. Он увидел ее грацию и нежные движения.

Джош вышел из отеля.

Это была свежая, прохладная ночь. Была маленькая луна и много звезд. Он прошел мимо туристического автобуса и арендованной машины к стоянке такси на Ланге Штрассе. Он шел медленно и без духа. Он почувствовал мрачную печаль. У него не было ненависти. Если бы он ненавидел, было бы легче. Он подошел к началу очереди такси и опустился на заднее сиденье ведущего такси.

"Не могли бы вы отвезти меня, пожалуйста, в центр Зюдштадта? Благодарю вас."

Водитель повернулся, кивнул, завел такси. Джош помнил его, видел его на волнорезе. Он ехал в желтом такси "Мерседес" с белой мигалкой по всей длине, и он помнил, как машина, подпрыгивая, ехала по трассе от фермы в Старкове. На его лице был свет от уличного фонаря, когда водитель поворачивал. Впереди были тускло освещенные многоэтажки Зюдштадта, Водитель говорил далеким голосом, и его голова ни разу не повернулась в сторону дороги впереди. "Ты выиграл?"

Джош сказал: "Я не знаю, выиграл ли кто-нибудь".

"Вы принимали доктора Краузе?"

"Он арестован, его обвиняют в убийстве".

"Вы нашли улики?"

"Мы приняли заявление Вилли Мюллера. Он был мальчиком, который вывел траулер на Сальцхафф. Он был очевидцем убийства."

"Значит, ты выиграл?"

Джош сказал: "Я должен верить, что есть что-то, что стоит выиграть. Я не знаю, выиграл ли я, выиграю ли я."

"Ты приехал из Англии. Ты перевернул землю и обнажил то, что было похоронено. Прошлое было похоронено, давным-давно было покрыто. Почему было важно перевернуть землю?"

Джош тяжело сказал: "Это был вопрос принципа. Я должен верить, что всегда стоит выигрывать из принципа."

"Я тебя не понимаю".

"Я не прошу тебя об этом".

Такси остановилось. Многоэтажки изможденно возвышались над ними. Джош заплатил водителю. Он отошел от такси в тень зданий. Он стоял среди рядов машин, припаркованных под высотой зданий.

Смысл был потерян.

Ее дочь посмотрела вверх, на трибуну, на пустое место.

Ева Краузе носила старую одежду, которую у нее нельзя было забрать. На ней не было украшений, потому что они могли отобрать у нее ожерелья, браслеты и кольца.

Она почувствовала палец на своей спине. Она повернулась. Двое полицейских стояли в ряду кресел позади нее. Тот, кто коснулся ее спины, поманил ее за собой. Она подняла свое старое пальто и старую сумку. Их лица были неумолимы. Она двинулась вдоль ряда, подальше от пустых мест. Она знала, что у нее забрали мужа.

Она поднялась по ступенькам прохода туда, где ее ждали полицейские. Она повернулась, чтобы в последний раз взглянуть на залитый светом корт внизу. Соперник ждал подачи. Кристина смотрела на пустые места. Ее взгляд прошелся по стойке. Ее глаза нашли свою мать на верхней ступеньке прохода и полицейских. Совершенно сознательно она поставила ногу на поверхность ракетки, сорвала струны и направилась к креслу и своей сумке.

Ева Краузе последовала за полицейскими. Она не знала больше ни о чем, что у нее можно было бы отнять.

Он услышал ее голос, поющий.

Он стоял за занавешенной стеклянной дверью ресторана. Группа играла, и она пела. Он услышал мягкую красоту ее голоса.

Он толкнул дверь и вошел внутрь. Все они, начиная с группы тренеров, и пар, и одиноких бизнесменов, поднимались на ноги и отодвигали свои стулья, стоя, аплодировали. Это был ее момент. Она казалась такой маленькой и юной, и она сделала низкий реверанс перед своей аудиторией. Мужчина, приехавший из Бремена на автобусе, схватил цветок красной гвоздики из вазы на своем столе и поспешил к ней. Вокруг Джоша раздались аплодисменты. Она поцеловала мужчину в щеку. Она пожала руки каждому из участников группы, она пленила их, она помахала топающей, подбадривающей публике. Она проскочила к Джошу между столиками, ребенок с найденным счастьем. Он придержал для нее дверь. Она в последний раз помахала рукой. Дверь закрылась за ней. Из-за двери донеслись приглушенные аплодисменты. Она потянулась к его руке, но он опередил ее.

Он вышел в ночь, в холод.

Она медлила с ответом. Она бы пошла к автобусу, туда, где была припаркована взятая напрокат машина. Он позвонил ей. Он пошел дальше, в глубокую темноту на краю переднего двора. Она подбежала к нему.

"Что, черт возьми, это такое?"

Она бы увидела темные очертания "Трабанта", двухдверного, маленького и угловатого, маленькой машины из прошлого.

Джош сказал: "Всегда хотел сесть за руль - у него больше не будет шанса".

Поражен. "Ты его стащил?"

"Позаимствовал - давайте сохраним немного вежливости. Я спустился к судну, думал, что найду его там."

"Ты на самом деле украл это - ты, Джош, честный и прямолинейный Джош! Черт возьми!"

"Взял его взаймы".

Она хихикнула. "Это встряхнет твою задницу".

Джош сказал: "Это то, на чем ты возвращался в Берлин той ночью, после того, как ты забрал "Трабант" родителей Ханса Беккера, после... Это казалось правильным. Это казалось подходящим для конца."

Он не думал, что она услышала его. Ее хихиканье раздалось совсем рядом с ним. Она взяла его за руку, поцеловала пальцы. Аплодисменты все еще звучали бы в ее ушах. Она положила стебель цветущей гвоздики в рот и открыла пассажирскую дверь. Его сумка и ее рюкзак были у нее за спиной. Он потянулся вперед, повозился с проводкой, и двигатель, кашлянув, ожил. Их окутал запах топлива.

Она похлопала его по руке. Ее голова была запрокинута. Смех был пронзительным. "Джош, ради Бога, старый добрый Джош, автомобильный вор, увеселитель! Джош, где ты научился подключать провода к автомобилю? Господи, где ты научился садиться в чертову запертую машину?"

"Должно быть, работа с тряпками для ног приносит пользу, нужно чему-то у них научиться ..."

"Я в это не верю".

"Я работаю с ребятами, у которых есть дипломы с отличием по аренде автомобилей, что-то должно стираться. Просто откиньтесь назад, наслаждайтесь поездкой."

Это была гордость прошлого. Сиденье было жестче, чем любое из известных ему, двигатель шумнее. Корпус "Трабанта" затрясся. Он посмотрел на часы: до полуночи оставалось четыре минуты. Он отъехал от отеля. Проще всего было ехать по Август-Бебельштрассе. В огромном здании было темно. От Август-Бебельштрассе можно было ехать по прямой до перекрестка Росток-Сюд для выезда на автобан. Он наполнил бак. Это была бы хорошая поездка в Берлин, сказал он ей, гладкая, и она усмехнулась и бросила цветок гвоздики себе за спину.

***

Он позволил молодому Роджерсу осуществить зашифрованное сообщение с Воксхолл-Бридж и рассказал ему свою историю. Он также порылся в своем кейсе и бумажнике в поисках кучи квитанций и счетов и попросил, сказал выпускнику первого класса по древней истории, привести свои расходы в порядок.

Альберт Перкинс сидел в кафе на площади Савиньи, перед ним стояло полбутылки шампанского. Его охватило редкое удовольствие. Любой другой в его звании на перекрестке Воксхолл-Бридж бился бы за то, чтобы дозвониться по защищенному телефону и составить персональный отчет о результатах успешной миссии. Он думал, что отчет, возвращающийся из вторых рук, возводит его на пьедестал достижений. Он пригубил шампанское. Даже Хелен, казалось, была довольна - реже, чем августовский снег, - тем, что ему присудили новую привязку, никаких подробностей по телефону, и еще больше обрадовалась новому ежегодному приросту. Он будет дома утром, на выходные, чтобы повозиться в саду и как раз вовремя для игры в Крейвен Коттедж и пинты пива с Базиликом. Он верил, что его мир был окружен сиянием успеха.

Перевалило за полночь. Кафе было переполнено. В баре, изможденные, спорящие, смеющиеся, без шампанского, только пиво, выпитое из горлышка, были четверо представителей иностранной прессы. У них было офисное здание на площади Савиньи. В прежние времена он использовал кафе, чтобы быть поближе к иностранным журналистам, выдавая себя за бизнесмена, слишком глупого, чтобы понимать тайный пульс жизни разделенного Берлина. Он наслаждался их веселым подшучиванием, когда встречался с ними в старые времена - они ничего не знали. Когда он допивал шампанское, он втискивался в группу журналистов, и они хвастались перед невежественным незнакомцем своими контактами и знаниями - они все равно ничего не знали.

Она была, по его мнению, весьма примечательной молодой женщиной. Она достигла бы своей цели, его мнения, без развевающейся мантии. Слишком хорош, по его мнению, чтобы исчезнуть. Когда он возвращался в Воксхолл-Бридж-Кросс после выходных, он пел ей дифирамбы. Для нее было бы место, должно быть место для нее, на Службе. Такое необузданное мужество, такая сосредоточенная способность, преступление терять это... Альберт Перкинс сидел в кафе и размышлял о гениальности Трейси Барнс, пребывая в довольном покое.

***

"Двойной удар", - взвизгнула Вайолет от двери.

Кассетный проигрыватель - и кассета Rolling Stones - были позаимствованы в отделе на Среднем Востоке. Участники вечеринки были из German Desk и Russia Desk. Напитки - джин, водка, скотч, вино, пиво - отсутствовали в буфете ADD's store. Они все остались, к черту внешние обязательства, к черту мужей, жен и детей, к черту последние поезда из Ватерлоо и Виктории, последние метро до Фьюхама и Хэмпстеда и последние автобусы. Вечеринка продолжалась, безумная.. всегда устраивалась вечеринка, когда Сервис торжествовал. Потеющие девушки и тяжело дышащие мужчины, вопли и завывания, танцы и скакания, празднование...

Вайолет завизжала от двери и помахала листом бумаги. "Ради всего святого - это двойной удар!"

Флеминг подошел к ней и Олив Харрис. АДД, и начальник отдела по России, и девушки-клерки, и новички, и старики - все уставились на Вайолет. У них и так было достаточно поводов для празднования. У них был Петр Рыков, уничтоженный. Они получили сигнал из Лэнгли, лекция о Рыкове была отменена. Флеминг прочитал бумагу, которую держала Вайолет, и она прокричала ему в ухо:

Флеминг хлопнул в ладоши. То, что говорит Вайолет, это двойной удар. Старина Альберт поднялся, благоухая розами... Альберт выполнил свой долг. ... Рыков на удавке, и Краузе на удавке. двойная победа, кровавый удар... Бедные старые парни-гунны, потерявшие свою гордость и славу, возвращенные на свое чертово место. Улики против Краузе, которые будут переданы в открытый суд, конфуз из-за груза на тачке для парней из Кельна, мы оплакиваем их. Бум, бум, бум."

Музыка продолжала греметь, доносясь через открытые окна комнаты Флеминга над глубокими водами Темзы. В высоком зале здания "Монолит" возобновились танцы, неистовые, с размахивающими руками и раскачивающимися бедрами. Флеминг взял лист бумаги, который принесла Вайолет, и сложил из него фигурки. Миссис Олив Харрис сделала пируэт, сбросив туфли и расстегнув верхние пуговицы блузки, перед библиотекарем из Архива. АДД прижал к себе новенькую на русском столе, а шеф Русского стола поцеловал, губы в губы, новую замужнюю леди из Violet's pooi, и Скотч был налит, как пиво, а пиво было выпито, как вода, и пожилая женщина из русского стола, пока они танцевали, массировала пах новоиспеченной выпускницы на немецком столе... Вечеринка продолжалась, и к черту утро, и к черту, кто в чьей постели проснулся, и к черту все это.

К северу от перекрестка Нойруппин мимо них пронеслись огни и сирены. Она спала, и он не стал ее будить. Три машины с включенными фарами и сиренами.. Он видел Краузе на заднем сиденье среднего вагона в окружении двух других. Огни и сирены пронеслись мимо них.

К югу от перекрестка Нойруппин он снизил максимальную скорость Trabant, снизил скорость со ста километров в час, которую мог развивать старый автомобиль, сбавил скорость на циферблате. Он рассчитал время, за которое сможет добраться до Берлина, сколько времени потребуется на дорогу по автобану, свободному от движения ночью. После произведенного расчета ему больше не нужно было доводить Trabant до предела. Она хорошо выспалась. Замечательно, что она могла спать под дребезжащий шум машины. Он сбросил скорость, выехал на внутреннюю полосу. Он полез в карман.

"Трейси..."

Она пошевелилась.

"У меня есть кое-что для тебя, Трейси. Не просыпайся."

Она улыбнулась. Ее глаза были закрыты. Обогреватель обдувал ее отвратительным горячим воздухом.

"Подарок, Трейси... Просто что-то..

Она пробормотала: "Размяк, старина Джош стал сентиментальным?"

"Не открывай глаза... Твое запястье, Трейси."

Томная, наполовину проснувшаяся, наполовину спящая, рядом с ним, она подняла руку, а другой рукой потянула вверх рукав своего пальто. Ее запястье было обнажено. Ее глаза были закрыты.

"Не разбивайся, черт возьми, ты настоящий старый хрыч, Джош, ты мягкий старый хрыч".

Улыбка была на ее губах... Внезапным, грубым движением он защелкнул кольцо наручника на ее запястье, дернул вниз звено цепи и защелкнул второе кольцо на железной перекладине ее сиденья.

Гнев взорвался. "Какого хрена..."

Джош сказал просто, грустно: "Ты солгал".

"Сними эту чертову штуку".

Она попыталась пнуть его, а свободной рукой дотянуться до него и расцарапать ему лицо. Он поехал дальше. Он принимал удары на свои ноги. Он крепко держал руль. Он пытался спасти свое лицо от ее порезов ногтями.

"Ты солгал мне, и во лжи была твоя ошибка".

Она была в конвульсиях. Ее пальцы потянулись к его глазам, и он отстранил ее от себя, и он знал, что буря гнева утихнет. Она была скрючена на сиденье, но ее плечо было прижато наручником на запястье, плотно прикрепленным к металлической планке под сиденьем.

"Ты живешь во лжи и всегда будешь совершать ошибки. Ошибка может быть вызвана стрессом, может быть, тщеславием, но ошибка всегда выявляет ложь."

Она нацелила на него последний удар, чистый яд, и она бы вывихнула плечо от боли.

"Ладно, ты, чертов умный ублюдок, в чем была ложь?"

Лицо, которое было для него прекрасным, стало уродливым и перекошенным от гнева.

"Ты сказала, Трейси, в своей истории, что видела, как Ханса Беккера вытащили на берег, он вырвался и убежал. Вы были слишком напуганы, чтобы вмешаться, но в любом случае вы ничего не могли бы сделать. Ты сказал, что у тебя закончилось время, что часы убили тебя, тебе пришлось сбежать.. Я думал, веря в ложь, что это был самый трагический момент для тебя, который я мог себе представить. Ты оставила его, затравленного, раненого и одинокого, потому что тебе нужно было вернуться в Берлин, чтобы пройти контрольно-пропускной пункт к полуночи. Дневной визовый пропуск закончился в полночь. Вы сказали, что закончили до полуночи. На траулере Вилли Мюллер сказал, что часы в церкви Рерика пробили десять часов, когда Ханса Беккера доставили на пирс. Твоя ложь, Трейси, ты приехала на "Трабанте" в Берлин, бросила его, проехала через контрольно-пропускной пункт до полуночи... Трейси, это невозможно сделать..."

Она плюхнулась на свое место. Она смотрела вперед.

"Ты ушел в десять, правда. Ты поехал в Берлин, правда. Ты прошел контрольно-пропускной пункт до полуночи, лги. Я думаю, ты опоздал на контрольно-пропускной пункт в Стене. Я думаю, вы умоляли охранников пропустить вас. Ты была обезумевшей, плакала. Охранники вызвали бы офицера... Тебя не должно было быть в Рерике, ты прямо нарушал приказы полковника Кирби, тебя вышибли из I корпуса, который был твоей жизнью, ты был травмирован тем, что ты увидел. Конечно, офицер не собирался пропускать вас. Конечно, офицер поинтересовался бы, почему студент устроил истерику из-за опоздания на контрольно-пропускной пункт. Обыск с раздеванием, Трейси? У вас было бы при себе удостоверение личности. Где было удостоверение личности? В твоем лифчике, в твоих штанах, в презервативе внутри тебя? Не имеет значения, где. Они нашли ваше удостоверение личности, или вы сами его им дали. У восточных немцев была процедура. Процедурой был вызов в Советскую военную миссию..

Он медленно вел машину, медленно говорил. Она сидела, такая тихая, такая маленькая, рядом с ним.

"Ты изолирован. Тебе уже ничем не поможешь. В камере предварительного заключения. Ты очень молод и очень напуган. Восточные немцы, возможно, обращались с вами грубо, могли кричать на вас, угрожать вам, но не советский офицер военной разведки. Он был бы ГРЮ, в высшей степени утонченным и очень добрым. Достаточно искушенный, чтобы увидеть, что вы буквально отчаянно пытались пройти через контрольно-пропускной пункт до рассвета, и достаточно любезный, чтобы позволить вам пройти через контрольно-пропускной пункт ..."

Каждый раз, когда он делал паузу, Джош ждал отрицания. Она ничего не сказала.

"Они бы сняли тебя на видео и записали на пленку. У них были доказательства твоего присутствия. Они бы вбили гвозди в твои ладони, Трейси, прямо в дерево. Ты принадлежала им, Трейси. Перед рассветом офицер разведки поставил бы штамп на твою визу и сказал бы тебе, что ты не должна бояться будущего, и ты бы выплакала ему свою благодарность, но гвозди были вбиты в твои руки, Трейси... Последний лучший шанс, который у тебя был, был тем утром. Когда полковник Кирби пришел на работу, в девять часов, вы могли бы рассказать ему тогда, там, о том, что произошло, сделать признание. Ты этого не сделал. И каждый последующий день было бы все труднее. Каждый последующий месяц было бы хуже. Каждый последующий год это было бы невозможно... Ты выбрала, выбрала жить во лжи..."

Они миновали перекресток Уитсток. Указатели предназначались для Берлинского Митте. Ни в чем не было отказа. Она, казалось, не слышала его, казалось, не хотела его слушать.

"Момент, когда шанс умер, был бы похоронен, был два года, три, четыре года спустя. Офицер разведки был бы терпеливым человеком, как и люди, которым он передал досье. Наступил новый мировой порядок. Сомневаюсь, что вы думали, что гвозди выпали из ваших рук. ГРУ продолжало существовать, продолжало зондировать. Верила ли ты, Трейси, в новый мировой порядок, в то, что ты была свободна от них? Телефонный звонок, письмо, случайная встреча, которая не была случайной, спустя два, три или четыре года... Конечно, маленький капрал Барнс не стремится к повышению, не добивается перевода. Она остается в казармах Темплер. Она ценный сотрудник, она умеет выявлять таланты, каждое утро она приходит в свой офис за час до прихода своих сотрудников и за этот час может прочитать любой файл, который захочет. Сначала ее принуждают, но это заканчивается. Позже ее переполняет высокомерие своего превосходства. Высокомерие - это секрет, который она хранит. Последняя инструкция касалась уничтожения Дитера Краузе... Я, глупый и увлеченный, был использованным бонусом. Вот что ранит, Трейси, ранит меня, что меня просто использовали. Ты очень хорошо справился. Единственной ошибкой были часы в церкви Рерика, и это для вас было невезением... Это была ложь. Ложь, в которую я верил, заключалась в том, что все это было ради любви."

Он поехал дальше. Они приближались к Берлину с севера. Первые грузовики этого дня были в пути. Ничего не опровергнуто и ничего не объяснено.

"Ты была Кнаучке. Ты был гиппопотамом в грязи. Я думал, Трейси - я думал, Кнаутшке, - что ты вышла из грязи в князи в свое время. Они вызвали тебя, Трейси - хранители вызвали Кнаутшке. Ты поднялась из грязи, Кнаутшке, когда они позвали тебя. Они были и остаются твоими хранителями..."

Огни встречного транспорта неясно сверкали в его глазах. Навернулись слезы.

Трейси повернулась к нему. "Как ты думаешь, Джош, какой у меня был выбор?"

"Все начинается с маленькой лжи, но у лжи своя собственная жизнь. Маленькая ложь растет, переполняет. Все они говорят, что у них не было выбора, все предатели."

"Это целая речь, Джош. Что они со мной сделают?"

"Ненавижу тебя за то, что ты ставишь их в неловкое положение, запираю тебя, выбрасываю ключ".

"Что хорошего это даст?"

"Примерно так же хорошо, как запереть Дитера Краузе".

"У нас была своя жизнь".

"У нас нет жизни, ложь убила жизнь".

"Не верю тебе, не верю старине Джошу. Джош любил Knautschke. Джош хочет обниматься и трахаться с Кнаутшке. Джош хочет делать детей. Джош стар, хочет, чтобы о нем заботились, Джош не хочет стареть в одиночестве. Старина Джош хочет любви. Любовь, Джош, не была ложью."

"Любовь, Трейси, мертва".

"Ты такой глупый, чертовски невинный".

Она потянулась, с трудом для себя, к нему за спину. Она взяла цветок гвоздики. Она положила стебель в рот. Она сорвала лепестки с цветка, и они упали ей на колени.

Дитер Краузе сидел на кровати в камере. Моабитская тюрьма вокруг него пробуждалась. Он не спал. Они сказали ему, прежде чем запереть за ним дверь, что утром будет назначен адвокат, который будет представлять его интересы в этот день.

Они довели его до двери камеры, и Рауб мрачно пожал ему руку, а Гольдштейн ухмыльнулся и сказал, что он должен утверждать, что он просто выполнял приказы. Дитер Краузе, когда тюрьма вокруг него просыпалась, ждал прихода адвоката.

Он увидел лицо мальчика на замерзшей земле.

Он стоял над мальчиком и свободно держал пистолет.

Мальчик пнул его, и он согнулся пополам от боли.

Он выстрелил из пистолета, непроизвольно, в состоянии болевого шока.

У него было звание гауптмана, у него было мало опыта обращения с огнестрельным оружием. Прошло несколько лет с тех пор, как он практиковался с огнестрельным оружием. Офицерам с таким старшинством, конечно, выдавалось огнестрельное оружие, но у них не было необходимости его применять.

Он не понял, что пистолет был снят с предохранителя.

Он застрелил мальчика в результате прискорбного несчастного случая. Если бы он не пнул, не причинил внезапную боль, мальчика бы не застрелили.

Он мучился из-за трагедии смерти мальчика. Он сам был родителем. Были свидетели, к которым можно было обратиться, которых можно было убедить рассказать правду о той ночи: Клаус Хоффманн, уважаемый торговец недвижимостью. Это был несчастный случай: Йозеф Зиль, надежный охранник. На нем не было вины: Ульф Фишер, прославленный оратор на похоронах... Это была трагическая случайность истории, прошлого.

Дитер Краузе, сопровождаемый шумом просыпающейся тюрьмы Моабита, планировал, что он скажет, когда придет адвокат.

Полицейский на тротуаре Унтер-ден-Линден смотрел в изумлении.

У обочины припарковался автомобиль Trabant, за рулем которого был мужчина в хорошем костюме с выправкой военного офицера, а из него вышла молодая женщина в наручниках...

Джош провел ее за руку через дверь, проигнорировав поздний протестующий крик о том, что парковка перед посольством запрещена. Двери захлопнулись за ним, за ней.

Наступил рассвет. Первый проблеск солнца можно было увидеть за телевизионной башней на Александерплац и за холмом Пренцлауэр-алле. Одному Богу известно, где они их нашли, мужчин постарше, крепких, уверенных в себе, которые были дежурными по ночам в службе безопасности посольств... Ни один солнечный луч, ни в начале, ни в середине, ни в конце дня, не проникал в закуток из усиленного листового стекла, в котором сидел сотрудник службы безопасности. Перед ним стояла кружка с дымящимся чаем и тарелка с тонко нарезанными тостами, и он слушал музыку по радио, которая передавалась из Британии по спутниковому каналу.

Она посмотрела на Джоша, как будто проверяя его.

Охранник с крошками во рту изучал его. Затем он посмотрел мимо Джоша и увидел молодую женщину, наручники и нахмуренный лоб. Он отпил из кружки и смахнул крошки.

Джош сказал: "Меня зовут Джошуа Мэнтл, я клерк адвоката из Слау в Соединенном Королевстве. Я привел с собой заключенную, мисс Трейси Барнс, из армейского разведывательного корпуса. Против нее выдвинуто обвинение в шпионаже - раздел 1 Закона о государственной тайне. В Берлине есть человек по имени Перкинс, Альберт Перкинс. Ты должен найти его. Он вылетает сегодня, но вы должны связаться с ним до того, как он улетит. С этого момента мисс Барнс находится под вашей опекой, вы несете ответственность... О, пожалуйста, мне бы нужна бумага, чтобы написать заявление о моем аресте. Благодарю вас."

Ему дали бумагу и жесткий стул за низким столиком, и он начал писать. Он написал историю об убийстве в Рерике в ночной темноте и под бой часов высоко на церковной башне.

Охранник разговаривал по телефону, и она наклонилась вперед, опираясь на деревянную полку перед ним. Охранник улыбнулся в ответ на ее ухмыляющееся лицо, и она подняла скованные наручниками запястья и взяла кусочек его тоста, как белка стащила бы с птичьего стола.

Через внутреннюю дверь безопасности прошел молодой человек с серьезным лицом, в рубашке с короткими рукавами, расстегнутым воротником и ослабленным галстуком, с усталостью в глазах и спросил, зачем его вызвали.

Сотрудник службы безопасности что-то тихо говорил на ухо молодому человеку. Недоверчиво покачал головой. Она доела тост на тарелке охранника, взяла его кружку, выпила его чай и мило улыбнулась молодому человеку.

Он написал историю Ганса Беккера, который умер в одиночестве, мужественно, ни за что. Он сложил газету. Он положил ручку обратно в карман и нащупал узел галстука.

Он подошел к столу, неуверенный, со слабостью в ногах.

"Меня зовут Роджерс, я работаю с мистером Перкинсом. Ради всего святого, что все это значит?"

Джош дал ему сложенные листы бумаги.

В ее глазах был огонек озорства, который он видел, знал и любил. Она бросила вызов.

"Ты можешь порвать это, Джош, порвать на мелкие кусочки. Если ты не порвешь это, Джош, никакого "потом" не будет. Если ты не разорвешь это на мелкие кусочки, ты доживешь до старости и одиночества..

Джош зажигал. старый и одинокий, Джош. Вы не можете спать с принципами, не можете любить с ними, не можете обрести счастье. С твоими принципами ты будешь старым и одиноким."

Роджерс, молодое лицо которого скривилось от гнева, рявкнул: "Что хорошего это дает? Это вышло из истории, это затянуто паутиной. Никто не захочет знать."

Джош сказал, Старк: "Это улика. Доказательства нельзя игнорировать только потому, что это неудобно. Поскольку это вызывает смущение, доказательства нельзя откладывать в долгий ящик. Я обещаю вам и передаю свое обещание мистеру Перкинсу, что, если я увижу признаки компромисса, я обрушу на его голову обвинение в сокрытии. Весь цирк свалится ему на голову. Кто-то однажды сказал мне: "Они не могут помешать судебному процессу, они не могут заблокировать доказательства", и я поверил этому. Мои наилучшие пожелания мистеру Перкинсу..

Он посмотрел на нее, в маленькое, загадочное, скрытое маской лицо. Он не знал ее. Он полез в карман и отдал ключ от наручников молодому человеку.

Он вышел из посольства на Унтер-ден-Линден.

Четверо полицейских собрались вокруг Trabant, они смеялись над этим и тыкали ботинками в кузов. Джош взял свою сумку с заднего сиденья. Ему сказали, что он не может оставить машину припаркованной там.

Он сказал: "Это принадлежит молодой леди. Она всегда ездит на Trabant. Это была ее ошибка. Лучше попроси ее перенести это."

Он унес свою сумку, и весеннее солнце согревало его спину.

"Да, конечно, вы были правы, что позвонили мне немедленно. Я буду у тебя через полчаса, нужно позвонить, принять душ, посрать и побриться. Спасибо тебе, Роджерс... Который час? Должно быть, устал, обычно не выспался. Я увижу тебя..."

Альберт Перкинс положил трубку.

Он протер глаза, прогоняя глубокий сон. Он встряхнулся, потянулся.

Он сполз с кровати и отдернул занавески. Солнечный свет пролился в комнату. Он сидел среди беспорядка простыней, подушек и одеял. Ее лицо было в его мыслях. Он видел каждую черточку на нем, и выпяченный подбородок, и блеск ее глаз, и цвет ее волос. Он долго сидел, обхватив голову руками.

Он резко выпрямился. Нет необходимости закреплять и распутывать окровавленные провода. Он набрал номер.

Это было больше, чем стоило жизни уборщицы, снять трубку зазвонившего телефона.

Она должна была выйти оттуда за тридцать пять минут до того, как в комнате мистера Флеминга зазвонил телефон. Она отмыла большую часть пятен от напитка с ковра, но брызги красного вина на стене за столом мистера Флеминга были ее головной болью. Настойчиво зазвонил телефон. Уборщицу не удивило, что мистер Флеминг еще не сел за свой стол, этот взбалмошный джентльмен, но ее поразило, что Вайолет опоздала. Ее пластиковый мешок для мусора, лежавший на ковре с надписью рядом со столом, был наполовину заполнен пластиковыми стаканчиками и пустыми бутылками. Она протерла стену кухонной салфеткой, возможно, ее придется перекрасить, а ковер, возможно, заменить. Она собрала швабру, ведро и потащила пылесос к двери.

Она оставила телефон звонить и заперла за собой дверь.

Это был великий город в самом сердце Европы.

Со своей сумкой Джош Мэнтл был похож на улитку на пути гусеницы.

Краны, бульдозеры и землеройные машины были оснащены гусеницами, которые разбивали панцирь улитки, хоронили прошлое и уничтожали историю.

Он был один на улице. Он был карликовой фигурой среди мчащихся, спешащих тысяч людей, которые задавали темп новому городу. Он шел с призраками, немногими, которые были отвергнуты тысячами. Призраки крепко держали его под высокими кранами, рядом с бульдозерами и землеройщиками, которые стирали лица призраков. Короткий отрезок стены, сохраненный для туристов, такой хрупкий там, где были постоянство и смерть, издевался над ним. Если бы он встал, если бы он поставил свою сумку, если бы он протянул руки, если бы он схватил тысячи людей, которые спешили мимо него и занимались своими делами и жили своей новой жизнью, если бы он выкрикнул свою правду, разве кого-нибудь заботило бы забытое прошлое и забытая история? Это было тщеславие Джоша Мэнтла, что он один знал стоимость долга в прошлом и историю.

Он был на контрольно-пропускном пункте.

Новые здания и новые краны заслонили солнечное тепло с улицы. Блок, где находилась камера предварительного заключения, куда приходил допрашивающий офицер, где она умоляла и плакала о своей свободе, был уничтожен. Сторожевая башня все еще стояла. Они бы проследили за ней в свои бинокли, когда была поднята планка, когда она пересекла запретную зону для убийств, сфокусировались бы на ней с приземистой маленькой наблюдательной вышки, когда она ушла в сумеречный рассвет с ложью и сделкой. Пыль строительной площадки застряла у него в горле. Свобода принадлежала ему...

Машина выехала из-за его спины, протрубив в клаксон.

Лицо Перкинса просунулось в открытое окно.

"Если бы я знал, что ты будешь здесь, я бы, черт возьми, стер тебя с дороги. Никогда не мог оставаться в стороне от бизнеса, который не был твоим, не так ли, Мэнтл? Всегда приходилось вмешиваться, не так ли? Вы думаете, мы хотели ее - хотели, чтобы ее выставили напоказ в открытом судебном заседании? Но маленький человечек, маленький дерьмовый человечек, вынужден проливать кровь из-за своих кровавых принципов на нас. Я надеюсь, ты гордишься. Я надеюсь, что ты сгниешь."

Он кричал: "Я был, я есть, это драгоценно для меня, мой собственный мужчина".

Окно резко поднялось.

Она была одна на заднем сиденье машины. Впоследствии, навсегда, он мог поклясться себе, что она улыбнулась ему.

Машина тронулась с места, быстро проехала через старый контрольно-пропускной пункт, где не было ни шлагбаума, ни оружия, ни уцелевшего прошлого, и он наблюдал за машиной, пока не перестал видеть медно-золотистый оттенок ее волос над сиденьем, пока она не исчезла из грязевой лужи, а покрытая рябью вода не успокоилась.

Джеральд Сеймур

Поцелуй предателя

Для Альфи

...Пролог

Август 1998

Он крепко держал пакет, как будто не хотел его отпускать. Его мозолистые и покрытые шрамами пальцы сжимали конверт из дешевой коричневой бумаги; кончики пальцев вмяли бумагу, так крепко он его держал. На конверте не было надписи, ничего, что указывало бы, кому оно должно быть доставлено.

"Я был в своей каюте. Нам нужно было топливо, и я пользовался калькулятором, рассчитывая обменный курс, и тут он просто появился, без стука. В один момент дверь была закрыта, в следующий она была открыта, и он наполнял ее, и он достал это из внутреннего кармана своей куртки, и ...'

Моубрей, ветеран, тихо сказал: "Я думаю, будет лучше, мистер Харрис, если мы просто начнем с самого начала. В свое время. - Он ободряюще улыбнулся. Глава Российского отдела Берти Понсфорд просиял. Позади Харриса, держа карандаш наготове, сидела Элис Норт со стенографическим блокнотом на колене. В конце стола, отдельно от остальных, сидел морской офицер, одетый в брюки и блейзер и ослабивший галстук, как будто для того, чтобы расслабить незнакомца.

В шкафу уже включался магнитофон, но было принято держать диктофоны и микрофоны, которые пугали гражданских, вне поля зрения. Была середина утра, и на столе стояли кофе и тарелка с диетическим печеньем. Элис налила Харрису чашку, но он к ней не притронулся: чтобы поднять чашку и выпить кофе, ему пришлось бы отпустить конверт, который свел их вместе.

"Да, с самого начала". У Понсфорда был обманчиво нежный голос, но черты его лица напоминали лисицу-падальщицу. "Вы Фредерик Харрис, совладелец с двумя другими на океанском траулере "Мари Эжени", порт приписки Халл, и тринадцать дней назад, тридцатого июля, вы зашли в российские территориальные воды, направляясь за треской. Люди называют вас Фредом или Фредди, мистер Харрис?'

"Фред".

"Ну, Фред, вот ты где, вытаскиваешь треску, и это начало, так что давай начнем с этого, пожалуйста".

Помещение, выбранное для встречи, находилось за пределами Пэлл-Мэлл. Расположенный в тупике, вдали от джентльменских клубов, кабаков и ресторанов, дом имел прекрасный фасад в георгианском стиле, а приемные на первом этаже могли похвастаться изысканными лепными потолками, высокими створчатыми окнами и антикварной мебелью - все, кроме этой комнаты. Здесь мебель и декор были намеренно безвкусными, чтобы помещение не казалось слишком величественным. Стол был накрыт пластиковой простыней, украшенной узорами из первоцветов, стулья были из стальных труб с брезентовыми сиденьями, тонкий ковер был ярко -желтым, за исключением двери, где поколения ног выбили его до выцветшего оранжевого цвета. Немногие из тех, кого вызвали на встречу с представителями Секретной разведывательной службы и военнослужащими, чувствовали себя непринужденно, а оформление зала было разработано так, чтобы свести к минимуму неизбежные опасения.

"Ну, ты знаешь, как это бывает". Харрис пожал плечами. "Отчасти из-за запасов, а также квот, но в Северном море ведется вылов рыбы. У меня ипотека на яхту, которая меня убивает. Я должен пойти туда, где есть деньги, должен воспользоваться шансом. Еще пара лет, подобных двум предыдущим, и я уйду. Последние сто двадцать лет в моей семье происходили неприятности - с моими детьми этого не случится. Итак, мы отправляемся на север, попробуем там. Мы прошли мимо Северного мыса, это норвежский, и продолжали двигаться на восток, добрались до Восточного берега, который является российским. Мы в тридцати морских милях от побережья, далеко в Баренцево море, и у нас был действительно хороший улов. Погода была отвратительная, как раз для нас, густой туман и видимость до ста метров, лучше и быть не могло. Затем, в течение пяти минут, было два звонка по радио. Первое было от их группы по охране рыбного хозяйства: мы должны идентифицировать себя. Второе было с российского судна: у них на борту пострадавший, нужна помощь и указание позиции. Я собрал все это воедино, сказал себе, что мы используем несчастный случай как причину нашего присутствия здесь, и выйдем, пахнущие розами, или еще слаще.

Улов был в трюмах, сети были уложены, и мы поплыли на сигнал бедствия. Это был один из их исследовательских кораблей, направлявшийся к северу от Шпицбергена, и у члена экипажа был двойной перелом ноги. Погода была слишком плохой, чтобы вызвать вертолет, и они не хотели поворачивать назад и выбиваться из графика. Итак, мы похожи на появление Ангела Михаила. Парня перевели на борт, и я сказал их шкиперу, что доставлю его прямиком обратно в Мурманск. Мы получили ящик водки за наши хлопоты. Я связался по рации с берегом и сообщил рыбохозяйственной охране, что я делаю. Мы добрались до Мурманска, парня отвезли в больницу, и вместо того, чтобы Мари Эжени была конфискована, а я предстал перед судом, мы были всеобщим любимцем. Пойми меня правильно, Мурманск - не то место, куда я бы поехал с женой на выходные, но они приняли нас по-настоящему радушно. Этого было недостаточно для нас - на следующее утро у меня было адское похмелье.

Топливо там чертовски дешевое, в несколько раз дешевле, чем дома, так что я загрузился по самую макушку. Я ждал прилива, прикидывая, во что мне обойдется дизель, прикидывая каждый фунт стерлингов, который у меня был на борту, и что было у моей команды ... И тут он появился в дверях моей каюты. Он был в форме, довольно высокопоставленный офицер регулярного флота, не торговец. У нас на борту были портовые люди, видавшие виды, но этот был безупречен. Хорошо отглаженный китель, складки на брюках, чистая рубашка, галстук, как будто он работал в офисе, а не на военном корабле. Но он выглядел так, как будто собирался обосраться - извините - очень напряженный и измотанный. Не было никакой преамбулы. Я посмотрела на него, и он посмотрел на меня, большими вытаращенными глазами. Всего на мгновение на его лице был настоящий страх. Он сказал, выпалил это, но шепотом, по-английски: "У меня есть сообщение, которое я прошу вас передать вашим разведывательным органам". Я нахожусь в сотне морских миль от норвежских вод, у меня на борту незаконный улов, а потом он в моей каюте говорит о шпионаже. Полагаю, я побледнел. В такой момент, как этот, и громкое слово, которое тебя цепляет, - это провокация, или это подстава, укол. Я не знал, что сказать...

"Что я могу тебе сказать? Он и я, в равной степени, мы оба были готовы обосраться. У него было то, что я бы назвал честным лицом - в нем не было ничего коварного. Я не очень хорошо разбираюсь в людях, я могу выбрать члена экипажа, но не более того. У него было лицо, которое я посчитала искренним. Должно быть, он понял, что я считала его плохой новостью. Он оглянулся через плечо, убедился, что нас не подслушивают, затем сказал вроде бы просто: "Я иду на гораздо больший риск, чем прошу тебя". Я должен был поверить ему - но что, если за ним следили? Что, если бы за ним наблюдали? Должно быть, я кивнул, может быть, я протянул руку. Он достал этот конверт из внутреннего кармана своего пиджака и отдал его мне. Я спросил его, кто он такой, но он только покачал головой. Единственное, что он еще сказал, было: "Пожалуйста ... пожалуйста... проследи, чтобы это дошло до властей ... пожалуйста". Затем он ушел, а у меня в руке был конверт. Когда я выглянул в иллюминатор, я увидел, как он вскарабкался на причал и просто ушел, как ни в чем не бывало. Моей первой мыслью было выбросить конверт за борт. Но меня остановило его лицо. Затем я быстро пересек свою каюту, быстро, как будто у меня в штанах был хорек. Я быстро открыла свой двойной сейф и заперла его там, прямо в задней части.

"В течение часа я расплатился с дизелем, и мы отошли от причалов. Мы прошли вверх по Кольскому заливу, как будто участвовали в регате, не смогли достаточно быстро покинуть Мурманск. Все это время я думал, что если к нам подойдет катер или патрульный катер, я вернусь в свою каюту, открою сейф и заброшу этот пакет так далеко, как только смогу, - но там не было ни катера, ни патрульного катера. В двадцати морских милях вверх по заливу находится Североморск, где находятся атомные подводные лодки и тяжелые крейсера, крупная военно-морская база. Я дрожал как осиновый лист, когда мы проезжали мимо, не мог ровно держать руль , и другие мальчики - никто из них не видел, как он поднимался на борт или уходил, - подумали, что это похмелье. Потом я увидела его. Он был крошечной фигуркой на краю паха, совсем один, и он, должно быть, ждал там, чтобы увидеть, как мы уходим. Мне нужен был бинокль, чтобы убедиться, что это был он. Он не помахал нам рукой, просто выкурил сигарету, и когда мы прошли мимо него, он отвернулся и продолжил идти.

"Мы чуть не сломали старый двигатель, когда пересекали Северное море на полной мощности, затем выгрузили улов в Питерхеде и отправились дальше на юг, домой. Двоюродный брат моей жены работает там полицейским. Я рассказал ему всю подноготную, и инспектор из Особого отдела зашел ко мне домой, чтобы повидаться. Я снял конверт с Марии Евгении, и он был под матрасом запасной кровати. Я не сказал Бранчмену больше, чем сказал ее кузену. Он хотел взять его. Ни за что. Я сказал, что доставлю его лично, потому что именно об этом меня попросили. Итак, человек из Филиала обо всем договорился, и вот я здесь.'

Он с силой толкнул конверт через стол.

"Отличная работа, Фред", - сказал Понсфорд. "Я не могу, даже если бы захотел, винить твои действия. Элис проводит вас, и ваши дорожные расходы будут оплачены. Удачного плавания в будущем, но не до Мурманска.'

- Спасибо, мистер Харрис. - Моубрей наклонился вперед и пожал огрубевшую руку капитана траулера.

Харрис спросил: "Что он имел в виду, говоря в наше время о риске?"

Моубрей успокаивающе улыбнулся. "Тебе не о чем беспокоиться. Как, я уверен, ты и сделаешь, выбрось все это из головы. Предоставь это нам.'

Когда дверь за ним закрылась и стук его тяжелых ботинок затерялся в отдаленном коридоре, трое мужчин уставились на конверт. Он лежал зажатым между кофейной чашкой и тарелкой с печеньем.

Привилегией Берти Понсфорда, как старшего по званию, было забрать конверт. В своей руке он, казалось, взвешивал его значимость и объем. Он оторвал клапан и высыпал на стол пачку бумаг. Морской офицер отступил, зная, что его время придет. Верхний лист примерно из пятидесяти страниц был покрыт рукописными каракулями, а на его обратной стороне были две нарисованные ручкой карты. Страницы, разбросанные по первоцветам, были напечатаны на машинке или были покрыты скопированными диаграммами.

Моубрей почувствовал, как у него заколотился пульс. Ему был шестьдесят первый год, но он узнал волнение, которое испытал во время своего первого зарубежного назначения на Службу тридцать четыре года назад. Страница, написанная от руки, была отдана ему. Он прочитал, и адреналин захлестнул его, как это было в старые времена.

Дорогие господа,

Это хороший друг, который связывается с вами, друг, который стал вашим союзником во имя истины, честности и справедливости. Я вступил на этот путь борьбы, долго и упорно думая о последствиях. Я принял зрелое решение протянуть тебе руку.

В моем распоряжении есть материалы по многим темам, представляющим интерес и важность для вашего правительства, и я хочу передать эти материалы вам. Я прилагаю подробную информацию о тайниках, которые вам следует использовать, и карты их расположения, а позже мы должны встретиться лицом к лицу.

Я прошу, чтобы, работая со мной, вы соблюдали все правила профессионального мастерства. Защити меня.

Я желаю тебе долгих лет жизни и крепкого здоровья.

Твой друг.

Разум Моубрея затуманился образами человека, чье лицо он не мог представить, обремененного страхом, изоляцией и горечью, которые заставили его написать это письмо. Он моргнул.

Понсфорд собрал оставшиеся листы и передал их морскому офицеру, который плюхнулся с ними за стол и достал из нагрудного кармана очки в форме полумесяца, чтобы изучить их.

"Ну, и что думает наш клиент?" - Прогремел Понсфорд.

"Конечно, мне понадобится больше времени". Морской офицер пожал плечами.

Как будто разговаривая с идиотом, Понсфорд повторил вопрос, более медленно. "Но, что ты думаешь?"

"Это материал для подводной лодки. Я бы сказал, что это дегустатор. Подводным лодкам класса "Кило" больше двадцати лет, но они годятся для переоборудования. На этих главных страницах рассказывается о том, что они делают для снижения гидродинамического шума. Далее описывается их прогресс в концепции соосных пропеллеров с противоположным вращением. Это техническая часть, это детали, это интересно. Что неоспоримо, у него есть доступ. Я бы сказал, что он штабной офицер, вероятно, капитан третьего ранга, и занимает хорошее положение.'

Моубрей не знал ни о гидродинамике, ни о соосных противоположно вращающихся пропеллерах. Он холодно улыбнулся. "Это что-то новенькое?"

Морской офицер поморщился. "Я бы сказал, что это что-то новое, и я бы сказал, что это подтверждение того, во что мы верили, но не могли быть уверены. Достаточно ли "ценный"?'

Понсфорд сказал, что "ценный" было бы удовлетворительно.

Было условлено, что они встретятся снова через неделю, когда у заказчика из военно-морской разведки будет больше времени. Портфели были заполнены, блокнот Элис вернулся в ее сумочку, пальто были сняты с крючков.

Моубрей прикусил губу - каждый год Служба тратила миллионы - десятки миллионов - по всему миру, пытаясь подкупить, подкупить, обмануть военных офицеров потенциально враждебных держав, чтобы они поделились самыми сокровенными секретами своей страны, и деньги всегда просачивались в трубу. Те, кто всегда имел значение, были "новичками", которые просто появлялись без предупреждения или приглашения. За более чем три десятилетия работы на Службе Моубрей видел, как миллионы исчезали без вознаграждения, и теперь, на закате его карьеры, появилась "проходная". Он сцепил руки вместе, хрустнул и согнул пальцы, наслаждаясь моментом.

Лоб морского офицера нахмурился. "Я просто пытаюсь понять, каким человеком он был бы. Маленький кусочек отбросов, я полагаю. Я должен сказать, если бы он был одним из моих, я бы посчитал, что медленное удушение было слишком хорошим для него.'

"Но он не один из твоих, он один из их", - перебил Моубрей, шлюха. "Мы не говорим о подонках, мы говорим об активе".

"Почему? Зачем ему предавать...?'

Моубрей встал во весь рост, принял позу лектора, разглагольствующего, словно перед классом новобранцев. "Мы называем это МЫШАМИ. Каждый агент с другой стороны, которым мы руководим, управляется МЫШАМИ. Это деньги, идеология, компромисс или Эго. МЫШИ - это формула, которая управляет каждым из них, и, честно говоря, мне наплевать, что движет нашим "Другом". Увидимся через неделю.'

Полчаса спустя, после того, как морской офицер ушел и после того, как были достигнуты договоренности с Берти Понсфордом, Моубрей стоял на тротуаре, Элис рядом с ним, в поисках свободного такси, которое довезло бы их до Хитроу и самолета обратно на его станцию в Варшаве.

Элис придумала кодовое имя, это был единственный раз, когда она заговорила. Шкипер описал, как быстро он пошел к своему сейфу, чтобы спрятать посылку. У нее была привычка говорить только тогда, когда у нее было что сказать по существу, и это было основной причиной, по которой он потребовал от персонала, чтобы ее перевели с ним в Польшу. Хорек, сказала она, произошло от старофранцузского слова четырнадцатого века furet, которое, в свою очередь, произошло от латыни и буквально переводилось как "вор".

Был теплый день, и летнее солнце вызвало улыбки на лицах толп пешеходов, которые толкались, чтобы освободить место на тротуаре. Он не чувствовал солнечного света. Холод, казалось, охватил его, потому что он думал о человеке, у которого не было ни лица, ни имени, который доверился ему. Защити меня. У вора среди файлов Северного флота было бы кодовое имя Хорек. Холод пробрал его до костей. Элис, стоявшая рядом с ним, махнула рукой такси. Он вздрогнул. Если он не был защищен, а они редко были защищены, пуля, чтобы прекратить боль от пыток , была единственным долгосрочным будущим актива. Он тяжело опустился на заднее сиденье такси.

...Глава первая

Вопрос: Где находится база Балтийского флота ВМФ России?

А. Калининград.

Настоящее

Его там не было.

Габриэль Локк, двадцати восьми лет, в последний год своей первой зарубежной командировки, выпрямился, вытянул ноги перед собой, откинулся на спинку скамейки и огляделся вокруг.

Через въездные ворота в Средний замок проходили немецкие туристы. По его оценкам, их было больше сотни. Он видел, как их два автобуса остановились на автостоянке у реки, и несколько мгновений изучал их, прежде чем идти впереди них к воротам идеальной арочной симметрии с деревянной опускной решеткой над ними. Его учили наблюдать. На курсах IONEC ему вдолбили, что он всегда должен подходить к тайнику с особой осторожностью и никогда не должен приближаться к нему, пока не убедится, что за ним не наблюдают. Немцы были пожилыми, шумными, носили яркую одежду и были увешаны фотоаппаратами. То, что сейчас является Польшей, и то, что более полувека назад было Восточной Пруссией, в наши дни было популярно как место назначения для ушедшего на пенсию поколения немцев с Запада: речь шла о наследии и посещении места, где они родились или где жили их родители, и это было связано с затратами.

Когда он осмотрел их, то не увидел ничего, что заставило бы его насторожиться. Он описал осторожную дугу в виде полумесяца по мощеному двору Среднего замка, затем подождал, пока группа школьников уйдет со скамейки, и сел. Он пожевал мятную конфету, затем наклонился вперед и провел правой рукой по нижнему краю перекладин скамейки. Там ничего не было.

Совершил ли он ошибку?

Локк - для своих родителей он был Даффид, но с тех пор, как покинул дом, использовал свое второе имя, Габриэль, - дважды бывал в замке Мальборк до этого. Он приехал из Варшавы на третьей неделе июля и на третьей неделе мая. В оба дня двор также был заполнен немцами - с тем же веселым смехом, с тем же обожанием этого средневекового нагромождения тевтонского великолепия, построенного из красного кирпича. Он просунул руку под плотно посаженные планки и нащупал упаковку, скрепленную там жевательной резинкой. Незаметно положив его в карман, он ушел, как любой турист, чтобы возобновить свой тур. В Мальборке, на реке Ногат, к юго-востоку от Гданьска, религиозный орден Рыцарей Креста построил самый большой замок в Европе. Локк, всегда осторожный человек, не верил в ненужный риск. Его вера и тщательность при подготовке - причина, по которой он прошел вводные испытания, положенные перед ним Службой, - побудили его прочитать сокращенную историю замка, которую ему было поручено посещать каждые два месяца, чтобы забрать из тайника. Это был первый раз, когда ему нечего было вернуть.

Немцы своей шумной фалангой продвигались к нему, ведомые сиренами гидов, привлеченные четырьмя статуями, выполненными из бронзы, больше, чем в натуральную величину. Статуи были изображениями четырех военачальников, которые правили окружающей местностью шестьсот лет назад. Он взглянул на блестящие лица людей в доспехах. Герман фон Зальца, Зигфрид фон Фейхтванген, Винрих фон Книпроде и маркграф Альбрехт стояли на расширенном мраморном постаменте, у каждого был свой пьедестал; под длинными туниками на них были кольчуги, у них были плотно прилегающие шлемы, а на широких поясах висели мечи с обоюдоострыми лезвиями. Фон Фейхтванген - при всей суровости облика, который придал ему скульптор, - страдал от того, что потерял в результате недавнего грабежа правую руку, отрезанную у запястья. Все они были мужчинами брутальной внешности, и во время своих трех визитов Локк размышлял о том, что они жестоко обошлись бы с любым шпионом, который угрожал им.

Но Габриэль Локк не совершил ошибки.

Это был правильный день третьей недели сентября. Это было правильное место, как указано в предыдущем сообщении. Это была единственная скамейка. Здесь не было права на ошибку. Его глаза обшаривали четыре высокие стены внутреннего двора, когда он искал наблюдателя, мужчину или женщину, но не было никого, кого он мог бы идентифицировать. Он собрался с духом, наклонился вперед и попытался придать движению непринужденный вид. Его правая рука скользнула под планки, чтобы нащупать упаковку. Его там не было. Он извивался дальше по скамейке, и все время его пальцы нащупывали это. Туристы двинулись вперед. Гид прекратила свою болтовню и посмотрела на него. Он почувствовал румянец на лице и капли пота, вызванные смущением. Затем его пальцы добрались до дальнего края нижней части сиденья. Две дамы, тяжелые и поддерживаемые медицинскими палочками, придвинулись ближе к нему. По-прежнему ничего. Они опустились рядом с ним, и его втиснули на край скамейки. Он улыбнулся им, и был проигнорирован, затем встал. Ему больше нечего было делать на скамейке запасных. Его инстинктом было опуститься на колени или лечь во весь рост на песок перед ним и заглянуть под планки, но это было бы нелепо и ненужно.

Он не мог избежать вывода: тайник не обслуживался.

Локк сделал два шага вперед, и его место немедленно занял старик, чья левая штанина была подвернута в колене, где была произведена ампутация, и который перенес вес тела на деревянный костыль. Он колебался. За свою короткую, яркую карьеру он прежде не знал неудач. Спорно, конечно, был ли провал его...У него нет причин винить себя...Он не сделал ничего плохого. По его мнению, это было свойственно динозаврам. На третьем году нового тысячелетия было жалко, что от него требовали каждые два месяца ездит из Варшавы в замок Мальборк и, как идиот, юркал под скамейку, чтобы забрать посылку. В других случаях, когда он бывал здесь, после того, как он прикарманивал посылку, он бродил по сокровищам замка и посещал янтарную коллекцию шкатулок и кубков для вина, столовых приборов и украшений, изготовленных мастерами семнадцатого и восемнадцатого веков, и коллекцию фарфора из мастерских Коржеца и Барановки, и коллекцию оружия. Он бродил по дворцу Великого магистра и коридорам монастыря Высокого замка и восхищался мастерством реконструкции замка после обстрела Красной армией в конце прошлой войны, и он угостил себя легкими обедами, прежде чем отправиться в путь.

Он ушел, и гнев горел в нем.

Локк никогда не встречался с агентом под кодовым именем Хорек. Слишком юный, чтобы попасть в петлю, он не знал своего имени, и ему не показали фотографию. Он был всего лишь курьером. Поскольку он не входил в круг тех, кому необходимо знать, ему было категорически запрещено вскрывать посылку после того, как он получил ее, и от него потребовали доставить ее, все еще запечатанную, начальнику своего отделения в посольстве. Небольшим утешением было то, что начальнику его участка - мисс Либби Уидон - также было отказано в доступе к материалам, которые он дважды возвращал. Бумаги, что бы в них ни содержалось, отправились в Лондон в сумке, которая была пристегнута наручники и цепь на запястье посыльного. Он был ребенком компьютеризированного века, и для него было так же очевидно, как неизбежность наступления ночи, следующей за днем, что материал должен передаваться электронным способом, будучи соответствующим образом закодированным. Лишь изредка за шесть лет службы, к которой он присоединился с такой гордостью, ему приходилось выполнять неандертальские процедуры немногих старых воинов, все еще существующих на Воксхолл-Бридж-Кросс. Его день был потрачен впустую. Он предположил, что Хорек под кодовым именем был либо на встрече, у него была простуда, либо находился в теплой квартире и перенес ногу. Для молодого человека, когда его валлийский темперамент выходил из-под контроля, Габриэлю Локку не хватало милосердия.

Был запасной вариант. Скудная папка с документами, доступная ему в служебных помещениях посольства, гласила, что, если тайник в замке Мальборк не был использован, через семь дней следует проверить другое место.

Когда он выезжал из города по мосту над рекой Ногат, он понятия не имел о последствиях своего напрасного путешествия для многих людей.

* * *

Было мало защиты от осеннего холода, когда ветер дул с Бейнн Одхар Мор и направлялся на юг вдоль небольшого ручья, который спускался к озеру Лох-Шил. В это время года в Хайленде свирепствовал горный ветер, но художник этого не почувствовал. Осень была лучшим временем для Билли Смита, потому что ветер и тяжелые дождевые тучи создавали в воображении угрожающие небесные пейзажи с их столбами света. Темные, стремительно несущиеся облака и лучи низкого солнца, упавшие за горизонт, создали перспективы, которые он искал. Свернувшись калачиком между покрытыми желтым лишайником из-за валунов, возвышающихся над линией деревьев, он видел белые шапки на озере, затем изрезанные скалами Сгурр Гюбсачайн и выше, к черно-фиолетовым облакам над ними. Он был среди валунов не ради тепла, а чтобы защититься от порывов ветра, когда писал. Его бумага была прикреплена стальными хромированными зажимами к пластиковой столешнице без ножек, его краски лежали на палитре рядом с левым локтем, а справа от него стояла банка, когда-то давно наполненная кофе, но теперь в ней была вода, которую он набрал из озера, прежде чем подняться на наблюдательный пункт. Он никогда не работал по памяти, всегда взбирался так, как будто для него было важно испытать силу стихий, которые бушевали в этой дикой местности. Он работал методично, оставался там до сумерек или до тех пор, пока не переставал видеть бумагу, а затем легко и уверенно спускался по крутому, ненадежному склону и шел к маленькой хижине с жестяной крышей, которая была его домом.

* * *

Это был хороший ресторан, не хуже любого другого в этом городке на южном побережье. Сезон закончился, а оставшиеся посетители добивали свои пенсии и не стали бы покровительствовать тому, кого он выбрал. С уходом лета торговцы города и владелец этого ресторана смогли оценить свои успехи и неудачи за последние пять месяцев, и погода обошлась с ними не лучшим образом. По этой причине каждый раз, когда Гамильтон Протеро поднимал руку, ему уделялось немедленное и безраздельное внимание. Шампанское было выпито, пока они сидели на табуретах у бара и выбирали блюда в итальянском стиле, и бутылка кьянти на столе теперь была почти пуста. Он был мошенником. Он обманывал пожилых дам, вдов и разведенных. Он заставлял их смеяться и улыбаться, а иногда укладывал их в постель после обеда, и когда он воспользовался их кредитными карточками и чековыми книжками, он ускользнул из их жизни и переехал в следующий город с новым названием, но с теми же лестными, обаятельными манерами. Он запирал свою тачку и инструменты, включал фары своего велосипеда, затем крутил педали вниз по дороге к фермерскому дому и своей комнате. Ему не нужна была компания; он был доволен.

* * *

Он покатил тележку обратно по коридору, по которому несколькими минутами ранее она была в панике по пути из приемного отделения скорой помощи в A & E. Больница находилась менее чем в дюжине миль от автомагистрали М6 и приняла больше, чем положено жертвам дорожно-транспортных происшествий. Пострадавший, которого Колин Уикс сейчас толкал в тележке, - молодой человек в хорошем костюме, точнее, в том, что от него осталось, и белой рубашке, запачканной его кровью, - когда его вкатила кричащая, бегущая команда, выглядел так, будто у него мало будущего. Уикс покатил тележку по коридору и вышел через вращающиеся двери в сгущающийся мрак, распутал шланг, открыл кран и смыл кровь с подставки тележки. Это всегда делал он, поливал тележки из шланга, потому что остальные в смене были слишком брезгливы для этой работы. Это расстроило их, но не его. Когда люлька была вымыта, он брал дезинфицирующее средство и жесткую щетку и протирал ее брезентовую поверхность; он давал ей высохнуть на вечернем воздухе, затем отвозил ее обратно в отделение скорой помощи, и там ее ждала следующая жертва, которая была нетерпелива или устала или выпил слишком много, или ему просто не повезло. Остатки воды каскадом стекли с тележки в канализацию у его ног. Когда он наклонился, чтобы закрыть кран, он увидел вспышку в воде и опустился на колени, чтобы поднять ее, запонку. Он был бы подарен пострадавшему дедушкой, отцом или любовником. Он вытер его своим собственным носовым платком и осмотрел, чтобы убедиться, что на нем не осталось пятен крови. Он бы отнес его обратно в A & E и отдал медсестре. Он не чувствовал себя хорошо из-за того, что нашел его, или плохо из-за состояния молодого человека, который носил его в манжете. В своей жизни он давно перестал испытывать эмоции.

Никто из них - Билли, Хэм, Лофти или Виксо - не знал о последствиях, которые последуют из-за пустого места под скамейкой в далеком замке.

* * *

Локк нажал на клавишу. Электронным способом был отправлен сигнал - хорек: не показываться . Его палец завис, и в эту макросекунду сигнал в зашифрованном виде прошел из апартаментов Службы в посольстве на улице Аль Роз в Варшаве, недалеко от парка Уяздовски, и пронесся через воздушное пространство Западной Европы, пока его не поглотили тарелки и антенны на крыше перекрестка Воксхолл-Бридж с видом на Темзу.

Он прошел процедуру отключения защищенного компьютера. Несколько лет назад, за несколько дней до того, как Габриэля Локка приняли в Секретную разведывательную службу, там был бы техник, который управлял передачей. В те дни, в те годы офицерам Службы не доверили бы писать, кодировать и передавать свои сообщения с места событий. Он понимал, как работают компьютеры и что они могут для него сделать. Он даже написал документ, переданный начальником своего участка на рассмотрение администрации, о том, как можно модернизировать компьютеры с минимальными затратами. Локку было жаль, что пожилые неадекватные мужчины не смогли освоить новую технологию.

Сигнал был отправлен. Он закрыл за собой дверь в шифровальную комнату, проверил, что двойной замок защелкнут, и прошел в соседнюю комнату, где у двух девочек, Аманды и Кристины, были свои столы.

Дверь Либби Уидон была открыта. Он проскользнул мимо нее, надеясь, что его не заметят, но ее голос, глубокий и четкий, как у диктора, зацепил его. Его призвали внутрь. Ему сказали, что он выглядел "взбешенным", а затем она улыбнулась в своей чопорной, строгой манере и сказала ему, что это не его вина, что Феррет не поехала ... конечно, это была не его вина ... и она напомнила ему не забыть Джорджа, который будет ждать в вестибюле второго этажа ... конечно, он не будет ... и она многозначительно упомянула прием у посла позже тем вечером. Она взглянула на него снизу вверх ее экранность и немного суровости сменились оттенком застенчивости. Он знал, что Либби Уидон шел сорок третий год и что в ее жизни не было никаких признаков романтических увлечений. Ну, он ей понравился. Пьяный, или через зажженные свечи за ужином, или вспотевший после тренировки в спортзале на цокольном этаже посольства, он думал, что она, возможно, продвинула "фантазию" дальше. Он повторил, что не забудет Джорджа, и не забыл, что на вечеринке у посла был трехлинейный хлыст. Она была толстой в бедрах и груди, но у нее была хорошая кожа, а ее горло не было на подкладке - ей было столько же лет, сколько его тетям, которые вели заброшенную жизнь на побережье западного Уэльса. Он думал, что она одинока и у нее есть только работа для утешения. Снаружи, в зоне открытой планировки, он ухмыльнулся, подмигнул и слегка помахал Аманде и Кристине. Он взял свое толстое пальто и выскользнул. В коридоре он ввел код в консоль на стене и толкнул дверь из стальных прутьев толщиной в дюйм, которая отделяла служебные помещения от остальных офисов посольства, и ударом каблука захлопнул ее за собой.

В другом конце вестибюля, на скамейке с тонкой обивкой, Джордж ждал. Мужчина плотного телосложения, лысеющий, с выступающим подбородком, соответствующий его пятидесяти девяти годам, Джордж был пунктуален: по его движениям можно было установить наручные часы. Давным-давно, и он рассказал Локку большую часть истории своей жизни в двух предыдущих случаях, когда они встречались, он был сержантом-детективом в столичной полиции, но, выйдя на пенсию одиннадцать лет назад, он решил увеличить свою пенсию за счет оплачиваемых поездок. Он был курьером Службы. Не проходило и недели, чтобы он не был в воздухе. Долгий или короткий, для него это едва ли имело значение. На рейсах национальной авиакомпании Джордж летал бизнес-классом; первый ряд секции и место рядом с ним всегда оставались незаполненными, даже если это означало отказ платить пассажирам. Либби Уидон сказала, что враждебная служба контрразведки по прибытию и отъезду Джорджа из их столицы будет знать, что Служба проводит операцию на их территории. При всем его весе курьера было бы трудно заметить в толпе, и он был одет в джинсы с уличного рынка, поношенную рубашку со спокойным галстук, торчащий из-под его пуловера, и выцветший зеленый анорак. Для Локка он был еще одним примером старого мира, в котором все еще жила часть Службы. На его колене лежал потрепанный портфель, поцарапанный и поношенный, как у любого бизнесмена, за исключением того, что его замок был усилен незаметным висячим замочком, а тонкая цепочка свисала между ручкой и запястьем Джорджа, где она исчезала под манжетой его куртки. При виде него Джордж открыл портфель, готовясь принять посылку, затем достал из внутреннего кармана куртки небольшой блокнот с отчетными листами.

Локк коротко сказал: "Извини, Джордж, для тебя ничего".

"Прошу прощения, мистер Локк?"

"Как я уже сказал, Джордж, у меня для тебя ничего нет".

Это должно было быть достаточно просто, но лоб курьера затуманился туманом недоумения, и его глаза резко закрылись, затем открылись снова. "О, я понимаю, ничего - ничего для меня".

"Это верно".

Джордж встал, и нахмуренный лоб стал еще глубже. "Что ж, это круто...Каждые два месяца я приезжал, шестнадцать поездок, и никогда не уходил с пустыми руками. - Его глаза прищурились, как будто в подозрении. "Вы абсолютно уверены, мистер Локк?"

Вопрос разозлил Локка. Покровительственно он закатил глаза к потолочному светильнику. "Да, я уверен, Джордж. Я думаю, я бы знал, есть ли у меня посылка для тебя или нет. Я сегодня проехал половину этой чертовой страны и обратно - так что отдай мне должное за то, что я знаю, есть у меня что-нибудь для тебя или нет.'

Джордж пробормотал сдержанную критику: "Всегда было что-то для меня, когда мистер Моубрей был здесь".

- Мистера Моубрея здесь нет, и не было здесь много месяцев, - ровным голосом сказал Локк. "Я ожидаю, что увижу тебя через неделю, но ты получишь подтверждение".

Наручник был отстегнут, снят с запястья и вместе с цепью брошен в портфель. Джордж нахмурился. "Да, может быть, через неделю... Если ничего не случилось - или все пошло наперекосяк".

"Я уверен, что это не так", - быстро сказал Локк.

Он последовал за Джорджем вниз по лестничным пролетам, через главные двери и беспорядочно помахал ему, когда курьер, все еще хмурясь, забрался в посольскую машину. Он понял, что он тоже был всего лишь курьером. Они также ничего не знали о Хорьке. "Пошел ко дну"? Что могло пойти коту под хвост? С Ферретом никогда ничего не выходило боком.

Локк въехал в центр. Данута будет ждать его. Их любимым местом свиданий в конце его рабочего дня было то, где они могли выпить лучший кофе в городе. У маленького бара было дурацкое длинное название "Sklep z Kawq Познание z Африка", но выбор кофе был непревзойденным в городе, тридцать различных сортов, и лучше, чем в любом заведении, которое он знал в Лондоне. С Данутой, сидя напротив нее и держа ее длинные и изящно тонкие пальцы, и потягивая кофе è латте из больших чашек, он мог избавиться от раздражения дня. Данута создавала веб-сайты, была так же влюблена в новый мир, как и он. Они были вместе, факт, известный только Либби Уидон. Они пили кофе и обсуждали ее день, прежде чем он отправлялся на рутинную работу на вечеринке у посла. Затем он вернется в свою квартиру, где его будет ждать Данута - и тот факт, что агент не заполнил тайник, будет стерт из его памяти.

* * *

Она была привязана у причала. Тяжелые тросы крепко держали ее. Как только судно разгрузит свой груз лимонов, привезенных из Палермо на итальянском острове Сицилия, оно снова отплывет с полуночным приливом от своих дорогих причалов в порту Бильбао. В Бискайском заливе она переждет прогнозируемые штормы и будет ждать, пока агенты найдут для нее другой груз. Она могла ждать, брошенная и забытая, несколько дней, потому что она была судном с меткой смерти на ней, которого манила верфь буруна, поскольку подходящую работу было трудно найти.

Груз был снят с помощью портовых кранов, трюмы пусты, и судно находилось высоко в воде. "Принцесса Роза", позывной 9HAJ6, была спущена на воду в 1983 году с верфи "Ден Хелдер" в Нидерландах, и за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как она ускользнула из Вадден-Зее через канал Марсдип, она выполняла роль перегруженного, но послушного багажного мула для своих владельцев, базирующихся на Кипре. Она плавала под удобным флагом Мальты, когда совершала рейсы по Средиземному морю, восточно-атлантическому побережью Европы, Бискайскому заливу, Северному морю и Балтийскому. Теперь она стоила не более ста тысяч американских долларов, и ее будущее было неопределенным.

Погрузив лимоны на грузовики и направляясь на французские заводы по производству фруктовых соков и безалкогольных напитков, она возвышалась в своем ржавеющем великолепии над набережной. На нее не было потрачено ни заботы, ни нежности, ни любви, ни уважения. Она была обречена, была обузой для своих владельцев, и скоро она уедет, возможно, в единственное великое путешествие в своей жизни к пляжам Индийского океана в Пакистане, где команды подрывников разберут ее на части и уничтожат память о ней.

Ночью или утром, выброшенный на берег в Бискайе, или следующей ночью, или на следующий день, или через неделю, приказы владельцев передавались капитану и его команде по радио. Никто из них не знал, куда эти приказы могут завести их, и никто не верил, что приказы приведут к чему-то большему, чем унылая рутина отплытия в знакомый порт, погрузки груза, затем отплытия в другой знакомый порт, затем разгрузки. Такова была жизнь принцессы Розы в ее последние дни.

* * *

Руперт Моубрей был рожден, чтобы занять свое место на сцене, чтобы прожектор светил ему в лицо, микрофон на кафедре, который он сжимал в руках, заметки перед ним, на которые ему не нужно было ссылаться, потому что он был мастером своего дела, и аудитория, притихшая и внимающая его словам.

"Ты можешь называть меня - если захочешь, и это будет твоей привилегией - старым пердуном. Я бы не стал обижаться. Вы также можете называть меня - потому что это свободная страна, и я ценю свободу слова и потратил свою взрослую жизнь, пытаясь обеспечить это - неисправленным воином в конфликте между Востоком и Западом, между диктатурой и демократией. Я был бы горд, если бы ты это сделал. Холодная война живет. Это всегда о нас и должно касаться военных аналитиков, таких студентов, как вы, изучающих международные отношения, и мужчин и женщин, которым поручено защищать наше общество. Возможно, вы мне не верите - тогда я процитирую вам слова генерал-полковника Валерия Миронова, который со своей позиции заместителя министра обороны в Кремле заметил в одном из редких интервью: "Холодная война все еще продолжается. Закончился только один определенный период этого ". Да, были нанесены порезы, но я могу заверить вас, что нож был нанесен только по дряблому телу российского военного. Ключевые бронетанковые подразделения, самые передовые эскадрильи военно-воздушных сил и флот подводных лодок дальнего радиуса действия, оснащенных ядерными ракетами, по-прежнему тратят на них каждый девальвированный рубль , который может собрать государство. Дружбы, доверия, сотрудничества не существует. Было бы глупостью ослаблять нашу бдительность.'

Он отпил из своего стакана с водой. Руперт Моубрей, ныне профессор недавно созданного факультета стратегических исследований, с блеском вернулся в Университетский колледж Лондона, который он окончил тридцать шесть лет назад. Для него была найдена ниша. Директор Службы пригласил заместителя проректора на ланч, и было условлено, что будет оборудовано место для поддержки его отставки. У него была комната, секретарь, бюджет, достаточно щедрый для исследований и путешествий, и целая аудитория аспирантов. За его спиной, поскольку распространился слух о его прошлой работе, его ученики называли его нелестным именем Берия. Они действительно считали его старым пердуном, но он льстил себе тем, что они все еще находили его забавным. На его еженедельной лекции редко оставались свободные места.

"Президент Путин пьет чай из лучшей посуды Ее Величества в Букингемском дворце, ужинает с Шираком и Шредером и является гостем Буша на барбекю, но это не означает дружбы. При стареющем и пьяном Борисе Ельцине российские разведывательные агентства находились в свободном падении. Больше нет. Путин пришел к власти на фоне обещания возродить статус России как мировой державы. Он человек из этих агентств и посвятил себя тому, чтобы придать им такую степень власти в современной России, сегодня, которая может быть больше, чем они когда-либо знали - даже в ужасные дни Чисток. Ядерные ракеты снова размещены в областях, из которых они были выведены - возобновлены испытания этих ракет, которые предназначены для несения боеголовок массового уничтожения.

"Президент публично говорил о необходимости наращивания ядерного потенциала России. Физическая и словесная свобода для массы граждан уменьшается, поскольку все больше и больше влиятельных позиций в центре власти отдается его старым приятелям в ФСБ, Федеральном бюро безопасности, которое является преемником Второго управления КГБ - другое название, тот же образ мышления. В нашей собственной службе безопасности работает около двух тысяч сотрудников - в ФСБ семьдесят шесть тысяч, и это без учета охраны и вспомогательного персонала. Наша секретная разведывательная служба насчитывает около двух тысяч двух сотня мужчин и женщин - их СВР насчитывает двенадцать тысяч человек. Штат ФАПСИ, занимающегося электронным шпионажем и безопасностью, насчитывает пятьдесят четыре тысячи человек, в то время как в нашем GCHQ работает менее десятой части от этого числа. Сколько человек считается необходимым для охраны лидеров путинского режима и стратегических объектов? Еще двадцать три тысячи. Добавьте к этому двенадцать тысяч человек, ответственных за военную разведку, ГРУ, и вы подталкиваете почти двести тысяч человек, на которых возложена ответственность за защиту российской Родины...Я спрашиваю, откуда, по их мнению, будет исходить угроза? Отсюда? От тебя? От меня? Они стремятся контролировать - и Путин требует этого от них - те свободные умы, которые, по нашему мнению, занимают неотъемлемое место в нашем обществе. В сегодняшней России не стремитесь быть защитником окружающей среды, или журналистом-расследователем, или могущественным, но независимо мыслящим промышленником, или чиновником местного самоуправления, обладающим собственным умом. В новой вотчине Путина мужчина бросает вызов существующему положению вещей на свой страх и риск.'

Он сделал паузу и снова выпил, а когда поставил бокал, то провел ладонью по своим серебристым волосам, откидывая их назад.

"Нам не все равно? Наше ли дело, как управляется Россия? Если храбрые и те немногие, у кого хватает смелости противостоять, чтобы их посчитали, отправляются в лагеря нового поколения, их карьеры разрушены, а жизни разрушены, кто мы такие, чтобы кричать? Мы можем быть фарисеями...Но, но, существует, и это нельзя игнорировать, психология клептомана в отношении нового российского правительства. Они воруют. Они не могут держать руки в карманах. Если он у нас, значит, он нужен им. Они не крадут ноу-хау и чертежи для того, чтобы поставить больше холодильников и посудомоечных машин в ужасное, неадекватное жилье своих людей или больше машин на дорогах. Они воруют, чтобы сделать свои подводные лодки более быстрыми и бесшумными, свои штурмовики более эффективными, свои танки более устойчивыми к контрмерам. Они - галки шпионажа. Запомните имена Уокера, Эймса, Ханссена - всех американцев, и я благодарю за это Бога, - завербованных для удовлетворения ненасытного аппетита к военным знаниям. Вы были бы глупцом, если бы верили, что рукопожатия и сделки между нашими правительствами и русскими по поводу этой нынешней афганской авантюры были чем-то большим, чем показухой. Все в Путинской России подчинено военной мощи, до Всемирного торгового центра и после него...

Джентльмены и дамы, спасибо, что уделили свое время этому старому пердуну. Могу я оставить тебя с этой мыслью? Если мы отбросим наш щит, нашу охрану, тогда мы будем страдать.'

Когда он отступил от кафедры, раздался негромкий, не приводящий в восторг гул аплодисментов, вскоре потонувший в скрипе отодвигаемых стульев. Прожектор осветил его, и он улыбнулся...Прошло двадцать восемь недель, полгода и считаные дни с тех пор, как он ушел со Службы, и, Боже, как он скучал по этому. Причина, по которой он улыбнулся, заключалась в том, что хороший, верный, лояльный Джордж в этот момент будет на последнем заходе на посадку в Хитроу с портфелем, прикованным цепью к запястью, и в нем будет посылка. Коллекция тайников была сделана в этот день каждого второго месяца, и этот календарный шаблон всегда был с ним.

Хорек был его человеком, венцом гордости Руперта Моубрея.

* * *

Это было нехорошо.

Не хорошо, даже не безразлично: это был паршивый секс.

Локк лежал на спине на своей кровати. Он уставился в потолок. Над ними был включен потолочный светильник. Паршиво получилось из-за детского масла. Детское масло для них обоих было таким же обычным делом, как включение света. Она принимала душ, когда он выполнял свой долг и надавливал на плоть в резиденции посла, затем помазалась им, и он вошел, бросился, разделся и лег на кровать, а она склонилась над ним, встряхнула флакон, и он был готов к тому, что небольшая струйка масла потечет по его животу, которое она втерла бы в его кожу. Масло хлынуло потоком, пролилось на него и на покрывало на кровати, которое было испорчено. Он выругался. В середине этого, когда она лежала на нем и скользила по нему, их тела блестели под потолочным освещением, он на самом деле спросил ее, знает ли она хорошую прачечную в городе, близко и удобно, где он мог бы взять покрывало. Сначала она пыталась заставить это сработать, затем перешла в автоматический режим с несколькими ворчаниями, которые, как он знал, были притворством. Затем она скатилась с него, легла на живот и отвернула от него голову. Еще одной из их привычек было то, что шторы в его спальне никогда не были задернуты, когда они занимались сексом, и обычно это, казалось, добавляло острого напряжения их любви. Он смотрел на другие окна через улицу, видел в них движущихся людей и мерцание их телевизоров, большие высотные здания на дальнем берегу реки, и он резко сказал ей, что если она не знает о прачечной, то не могла бы она, пожалуйста, позвонить утром и найти ее. Но она не повернулась и ничего не сказала.

"Ты можешь подвинуться, пожалуйста?" Если ты не заметила, теперь он на всех простынях." Ничего не мог с собой поделать, он был раздражен.

Он встретил Дануту в Варшаве двумя месяцами ранее. Их первые свидания состоялись там, где они познакомились, в интернет-кафе é, прежде чем они оказались в его или ее постели. Ее английский был беглым, а его польский - сносным. Она была из-за пределов кокона посольской жизни, и она путешествовала. Ее родители эмигрировали из Польши в Австралию девятнадцать лет назад, и она говорила с акцентом города на побережье от Перта. Она была одной из нового поколения молодых поляков, которые вернулись домой, и он нашел ее теплой, энергичной и веселой, благословенное облегчение от скуки быть младшим в изолированном углу второго этажа посольства.

Он знал, что разрушил их отношения, и он знал, что, когда она ушла тем вечером, она не вернется, но гнев в нем усилил его настойчивость. Она скатилась с кровати, казалось, не заботясь о том, что занавески не были задернуты, и медленно двигалась перед ним, перегибаясь с места на место, чтобы подобрать свою одежду. Затем она встала, обрамленная окном, и начала очень медленно одеваться.

Данута была первой девушкой Локка за последние тридцать месяцев. В его жизни не было женщины, пока он служил в Загребе, и ни одной до Дануты, после того как его внезапно перевели в Варшаву. Была девушка из библиотеки на перекрестке Воксхолл-Бридж после того, как он прошел испытательный срок, но она искала кольцо и хотела, чтобы он навестил ее родителей. До этого у него была девушка с физического факультета в Ланкастере, но она ускользнула от него во время запоя в конце семестра, и он нашел ее на полу с героем университетской команды по лакроссу. Все говорили, что он хорош собой и привлекателен, так сказала жена посла ему и Либби Уидон, но что бы он ни искал, это от него ускользнуло.

Одеваясь, она выставила себя напоказ перед окном.

Имело ли значение окровавленное покрывало, окровавленные простыни и окровавленные наволочки? Он облажался и не позаботился о том, чтобы спасти себя. Утром он сообщал начальнику своего участка, стараясь быть небрежным и бесцеремонным, что его отношения с польской гражданкой закончились.

Данута так и не заговорила. Она огляделась вокруг, как будто что-то забыла, затем быстро подошла к туалетному столику, взяла маленькую деревянную рамку для фотографий, вытащила свою фотографию, разорвала ее на мелкие кусочки и позволила им разлететься по ковру. Он услышал, как она тихо закрыла входную дверь квартиры. В любой из тех долгих моментов после того, как она поднялась с кровати, он мог бы перезвонить ей и извиниться. Он мог бы сказать, что у него был чертовски ужасный день, но он этого не сделал. Он остался один в тишине комнаты.

Это была ошибка Феррета. Тайник не был обслужен.

После того, как он принял душ и убрал постель, он снова лег на нее и попытался заснуть. У него не было достаточного опыта, чтобы знать, что пожилые мужчины и женщины на Службе могли бы сказать ему, что кризисы редко разражаются ударом грома, требующим внимания. Ветераны сказали бы, что кризисы проникали в сознание офицеров Службы, возникали нерешительно и без предварительного уведомления, а затем на досуге разрастались подобно опухоли. Он ворочался, но не мог уснуть.

* * *

"Я пришел за посылкой - с Варшавского вокзала".

Пожилой мужчина за стойкой моргнул, как будто ее появление разбудило его. За ним была закрытая стальная дверь, а за дверью находились стеллажи, на которых были разложены посылки, доставленные в здание курьерами из-за границы.

Она показала свое удостоверение личности, которое использовала, чтобы пройти проверку безопасности на главной двери. Поскольку она думала, что он спал и ей нужно было это разъяснить, она сказала: "Элис Норт, 48-я улица 21. Для меня будет посылка из Варшавы.'

Клерк в этом небольшом помещении рядом с широким вестибюлем атриума на первом этаже злобно покачал головой. "У меня ничего не было".

Джордж привез бы его из Варшавы. На нем будет мое имя.'

"Джордж не был..."

Она перебила: "Джордж принес бы это два часа назад, могло быть два с половиной часа. У тебя был перерыв на ужин?'

"Только что съел бутерброды. Я знаю Джорджа. Я был здесь весь вечер, не видел Джорджа, он не звонил. Факт в том, что я не видела Джорджа пять дней. Ничем не могу вам помочь, мисс Норт.'

"Послушайте, я не хочу поднимать шум, но Джордж вылетел этим утром в Варшаву, где он заберет посылку, адресованную мне, и он доставит ее, по крайней мере, полтора часа назад".

"Его здесь не было".

"Джордж, должно быть, был здесь и оставил посылку, адресованную мне".

Клерк успокаивающе улыбнулся. "Возможно, мисс Норт, рейс Джорджа задерживается. Новая система безопасности, ты знаешь.'

"Я проверил по своему мобильному, рейс был вовремя. Не могли бы вы, пожалуйста, пойти и посмотреть? Я уверен, ты его найдешь.'

Сначала клерк пододвинул к ней свою бухгалтерскую книгу, затем повернул ее так, чтобы она могла прочитать открытую страницу. Там не было записи, которая имела бы отношение к ней. Имени Джорджа в списке не было. Но клерк тяжело поднялся со стула, вздохнул, как будто это была его судьба - стать жертвой издевательств молодых женщин, и зашаркал к стальной двери. Он открыл его и исчез внутри.

Элис перенесла свой вес с левой ноги на правую, затем поменяла ее местами. Если бы это не было тайное свидание в замке Мальборк, она все еще была бы в Форт-Монктоне: остальные из них на курсах повышения квалификации остались на ночь и не появятся до середины утра следующего дня. На трехдневном курсе вместе с одиннадцатью другими она провела занятия с инструкторами, чтобы освежить в памяти приемы проникновения на территорию, тактику вождения в антитеррористической засаде и самооборону, от которых у нее все еще болели бедра и кости у основания позвоночника. Она была на "Хорьке" с самого начала и собирала все тайные сообщения, полученные с того дня. Она знала его...

Появился клерк. "Как я уже говорил вам - но вы не слушали, мисс Норт, - сегодня вечером сюда не приходила посылка из Варшавы. У меня ничего нет для тебя.'

Она зашаркала прочь на своих низких туфлях и поднялась на лифте на четвертый этаж. В углу восточноевропейского Controllerate была ее каморка, примыкающая к постоянно сокращающемуся отделу team doing Russia. Ее внедрили в эту дыру восемью годами ранее, после переезда из Сенчури Хаус в великолепное нынешнее здание, когда Отдел по работе с Россией все еще был приоритетным направлением Службы. Она думала, что теперь это было немногим больше, чем эквивалент когда-то покровительствованного морского курорта, где немногие с амбициями хотели провести отпуск. Было около полуночи. Она просидела перед своим компьютером целых две минуты, прежде чем включить его.

Элис Норт была нежной девушкой. За тридцать четыре года своей жизни она ни разу не сталкивалась с необходимостью практиковать насилие ни на курсах вождения, ни на тренировках по самообороне. У нее было предчувствие, и оно напугало ее. Руперта Моубрея больше не было на месте, чтобы унять страх. Она ввела свой пароль и вошла в лабиринт АТСА. Ей разрешили доступ к той части автоматической системы обработки телеграмм, которая касалась агента, для вскрытия посылки которого она вернулась в Лондон. Она раскачивалась на своем низком вращающемся стуле.

хорек: не показываться.

Пока она ехала домой через Лондон, через Сити и дальше в район Доклендс, Элис называла себе каждую из двадцати причин, почему тайник не был собран. Из ее мезонета открывался вид на темные воды Темзы, но в водоворотах играли отблески. Для Элис это было обычно безопасно, комфортно и тепло. Она подумала о нем, о том, почему он не поехал в Мальборк, и почувствовала холод, от которого не могла избавиться. Ее пальцы нащупали камень-кулон из полированного янтаря, который висел у нее на шее на легкой золотой цепочке. Она держала его.

В своей постели, слушая бой часов, доносящийся с башни собора в старом городе, не в силах уснуть, Габриэль Локк сделал в уме пометку, что первым делом в посольстве он должен отменить свою поездку в Краков на конференцию полиции безопасности. Через неделю он был бы не в Кракове, а снова на дороге на северо-восток и направлялся на уличный рынок в Бранево, который был запасным вариантом на случай, если замок Мальборк рухнет.

Он лежал одинокий и холодный на голом матрасе кровати.

...Глава вторая

Вопрос: Какая российская военная база является передовой крепостью, противостоящей НАТО?

А. Калининград.

Из окна его кабинета в ясный день можно было увидеть шпиль собора Святого Креста за лагуной в Бранево. Окно находилось в самом высоком административном здании военно-морской базы, когда-то немецкой, когда-то советской, а теперь российской, за пределами Калининграда. Советы и русские стерли немецкое название Пиллау и назвали базу Балтийском, и она была домом для Балтийского флота. Здания были реконструированы в старонемецком стиле после того, как были сровнены с землей артиллерийскими и воздушными атаками. Они были просторно расставлены, и это окно выходило на широкий плац. За зданием находились причалы, сухие доки и стоянки военных кораблей флота. Стоя у окна со своим биноклем, изготовленным в Лейпциге и имеющим мощность 10x42, он мог преодолеть расстояние в тридцать семь километров и заметить кирпичную текстуру шпиля. Но тридцать семь километров от его офиса до шпиля, который возвышался над уличным рынком в Бранево, были иллюзией, расстоянием, которое издевалось над ним. Только чайка мог отправиться туда прямо из своего офиса на военно-морской базе в Балтийске в Калининградской области. Он не мог. Мелководная лагуна была прикрыта военным радаром, патрулируемым быстроходными судами, под постоянным и пристальным наблюдением.

Его путешествие, от его офиса до Бранево, должно было покрыть 121 километр. Между ним и уличным рынком под шпилем собора был пограничный пост, а на пограничном посту, с его стороны, были заборы, собаки, оружие и подозрения.

Он видел башню из окна своего кабинета и принес свои извинения командующему флотом адмиралу Фальковскому, человеком которого он был, и сказал, во сколько он вернется, и ему напомнили захватить табак. Он выехал с базы и начал объезд, требуемый лагуной. Это была долгая поездка по изрытой колеями дороге от базы до Калининграда, затем на юго-восток по второстепенному маршруту с лагуной к западу от него. Город остался позади, он пересек реку Прегель, он проехал на своей маленькой "Ладе" через рыбацкую деревню Усаково и кемпинг-курорт Ладускин, затем дорога была свободна до Пятидорожного и далее до Мамоново, где граница вскармливала жизнь. Это была плоская земля, ведущая с правой стороны от него к тростниковым берегам лагуны; слева от него были мокрые, убранные, безжизненные поля. В километре от деревни Пятидорожное, где были школа, магазин и церковь, построенная немцами столетие назад, которая теперь использовалась как общественный центр.

Он замедлился, чтобы подтвердить то, что он знал, то, что он видел неделей ранее.

Польский грузовик засигналил ему, затем развернулся для обгона. Его зеркала были чистыми и показывали вид на дорогу, обсаженную тополями. В сотне метров позади него был красный седан, за ним грязно-серебристый, а за ним черный фургон. У него было прекрасное зрение, и он вымыл зеркала перед тем, как покинуть базу. У черного фургона было закопченное ветровое стекло. Красный седан, серебристый и черный фургон замедлили ход. Он ослабил свой вес на педали тормоза и слегка повернул руль. Его ближние колеса соскользнули с асфальта на мягкую грязь обочины. Это было то, что он сделал неделей ранее. Красный салун остановился. Серебристый автомобиль, казалось, собирался протаранить бампер перед собой, затем тоже остановился, но черный фургон проехал мимо машин, на скорости преодолел пустую дорогу и поравнялся с ним. Пассажирское окно тоже было затемнено. Он увидел тусклый огонек зажженной сигареты, но не смог разглядеть лиц, спрятанных в салоне кабины.

Он не был невинным. У него были практические знания о слежке. Его друзья на трех личных встречах сказали ему, на что обращать внимание, но это было сделано в спешке, и нужно было так о многом другом поговорить - всего лишь часовое обучение, чтобы спасти его жизнь. Его безопасность, разговоры об этом, всегда происходили в конце встреч, когда из него высасывали все тактические и технические детали. Но они говорили об этом, и листы гостиничной почтовой бумаги были использованы, чтобы нацарапать процедуры уклонения, которые он должен был использовать...И за последние четыре года, с тех пор как он вошел в каюту шкипера траулера, пришвартованного к причалу в Мурманске, он никогда не упускал возможности поговорить с сотрудниками службы безопасности в штабе Северного флота, а теперь и в штабе Балтийского флота. Нежно и осторожно, он накачивал, прощупывал и шутил, за водкой и пивом, на пикниках и приемах, с этими мужчинами, чтобы он мог узнать, как они работают. Один в своей каюте, в кресле с включенным радио, в своей постели в темноте, образы групп наблюдения и то, что он знал о них, прокручивались в его голове. Они никогда не покидали его.

Неделю назад это было всего лишь подозрение, но этого подозрения было достаточно, чтобы он повернул назад. Капелька пота сбежала по его шее к пояснице. Неделю назад, когда он впервые почувствовал, как пот выступил у него из пор, и почувствовал дрожь в руках, он не был уверен. Его кураторы сказали ему, что всегда лучше использовать тихую дорогу рядом с лагуной, чем главное шоссе, которое находилось к востоку от его маршрута. Это была редко используемая дорога с небольшим движением на ней, что давало ему больше шансов обнаружить наблюдение. Его разум лихорадочно соображал. У него в "Ладе" было включено радио, но он, казалось, не слышал визжащего диктора и американскую музыку из динамиков. Черный фургон остановился примерно в сотне метров перед ним. Приближающийся сзади трактор заполнил его салон и боковые зеркала. Из-под его колес летела грязь, а из трубы - выхлопные газы.

Неделю назад казалось разумным повернуть назад, хотя риск не был подтвержден. Трактор протащил мимо него прицеп со свеклой с высокой горкой, забрызгав боковые стекла и кузов "Лады", и мужчина помахал ему рукой. Он не помахал в ответ, потому что теперь его внимание было приковано к красным и серебристым машинам, стоявшим в 150 метрах позади него. На них опустились золотые осенние листья. В этом не было никаких сомнений. Он не мог увернуться от него, как на прошлой неделе, и сказать себе, что это была всего лишь разумная мера предосторожности. Сообщение от того, что он увидел, отдалось ударами молотка в его черепе. Если они останавливались впереди и позади него, им было все равно, знает он о них или нет. Возможно, они хотели, чтобы он убежал, на большой скорости поехал в сторону Мамоново, а затем к пограничному посту, хотели направить его к заборам, собакам и оружию. Там они вытаскивали его из машины, надевали наручники на его запястья и широко улыбались, потому что его бег подтвердил вину. Или они передали бы по радио, и там его ждали бы люди, люди Федеральной пограничной службы, с ружьями и собаками, чтобы выследить его задолго до того, как он достигнет забора. Он был в ловушке.

Он переключил передачу на "Ладе" и поехал вперед. Упаковка была засунута под его сиденье, а в кармане куртки лежала неиспользованная, нераспечатанная полоска жевательной резинки. Он прошел мимо черного фургона и увидел, как отъезжают красный седан и серебристая машина. Затем в зеркале он увидел, как черный фургон отъехал от обочины и присоединился к небольшой колонне позади него. В этот день и за неделю до этого он думал, что у них нет доказательств его предательства, но есть подозрение на это. Если бы он сбежал, если бы посылка была найдена, их подозрения превратились бы в уверенность. С его правой стороны был поворот на Веселое, и он свернул в него. Но он не поехал по этой дороге в маленькую рыбацкую деревушку, где мужчины ловили форель, карпа и щуку в лагуне для продажи на рыбном рынке Калининграда. Он остановился, повернул руль и дал задний ход, затем направил "Ладу" в направлении Пятидорожного, Ладускина и Усаково. Чайка могла бы долететь до Бранево, но он не смог. Если бы посылка была найдена, его наградой был бы переход на рассвете в тюремный двор и смерть. Ему потребовалось бы чуть больше двух с половиной часов, чтобы доехать обратно на базу в Балтийске и в свой офис. Он не должен паниковать. Они хотели от него паники. Он не должен помогать им. Он не взглянул на две машины, когда проезжал мимо них. Он вел машину осторожно и медленно, и только мысли о своих друзьях позволяли ему твердо держать руль.

На вторую неделю он прервал свое путешествие к тайнику. Он был капитаном второго ранга российского военно-морского флота Виктором Александром Арченко.

Часовые на главных воротах отдавали ему честь, если у них было только оружие на ремнях, но становились по стойке смирно и присутствующим, если у них были винтовки. Он получил приветствия и жесткое "настоящее оружие", потому что его фотография была на гауптвахте, и все часовые-новобранцы знали, что он был человеком влияния и власти. Шлагбаум был поднят для него, затем опущен за его "Ладой".

Виктор был молод для своего звания.

В возрасте тридцати шести лет его власть и влияние были гарантированы, потому что он служил начальником штаба адмирала Алексея Фальковского, командующего Балтийским флотом. На гауптвахте говорили, что адмирал не насрал, если сначала не посоветовался с Виктором Арченко, и не вытирал зад, если сначала не спросил Виктора Арченко, какой рукой пользоваться. Но, несмотря на всю его властность и близость к уху адмирала, он нравился молодым людям вдали от дома, которые несли караульную службу. Они говорили, что он был справедливым, и было мало офицеров, о которых этому верили.

Он ответил на приветствия коротким, неглубоким взмахом и поехал дальше.

В зеркалах заднего вида он заметил, что трое его наблюдателей припарковались позади ворот и видели, как мужчины выбирались из машин и закуривали сигареты. Один из них, из черного фургона, говорил в рукав своего стеганого пальто.

Спрятав пакет под пальто, он вышел из машины и направился к кварталу, где размещались старшие офицеры без семей. Если его сердце бешено колотилось, а ноги были слабыми, и если пакет, который он крепко сжимал под пальто, казался свинцовой тяжестью, впивающейся в живот, он этого не показывал. Он шел хорошим шагом. Он был ростом 1,85 метра, с прекрасными светлыми волосами, которые развевались на ветру с моря, сине-серыми глазами и выдающимся носом. Его скулы были сильными, а подбородок еще сильнее. Его кожа была бледной, как если бы он привык проводить свои дни в закрытых комнатах и за письменными столами, не подвергаясь воздействию прибалтийской погоды. Впечатление, которое производили его черты лица, было германского происхождения, что-то далекое от этнического русского происхождения, указанного в его досье - его родителями, согласно досье, были Петр и Ирина Арченко. Только он и его друзья, находящиеся далеко, знали тайну национальности его бабушки и историю его наследия. Он был впечатляющим мужчиной, тем, кого в толпе сразу бы заметили, и в нем чувствовались властность и решительность . Среди новобранцев у ворот и коллег-офицеров из штаба адмирала было бы трудно поверить в то, что он жил во лжи. Капитан третьего ранга, который организовывал учения флота, был в дверях, он подошел и засмеялся, приветствуя его, затем протянул руку для пожатия, но Виктор не мог ответить взаимностью, потому что рука, которую он использовал бы, содержала доказательство его предательства. Он улыбнулся и поспешил мимо.

Когда он вошел в свою комнату, его движениями управляли предупреждения, которые давали ему его друзья на собраниях - когда они улучали минуты для разговора о его безопасности. Если бы он был под наблюдением, он также должен был предположить, что в его комнату проникли, что были установлены микрофоны и камеры. Всю предыдущую неделю, с тех пор как он вернулся из путешествия в замок Мальборк, он взял за правило класть отдельные волоски на верхние ящики своего письменного стола, который выходил окнами, и всегда делал это, когда доставал из ящиков чистую рубашку, нижнее белье или носки. Если бы его комнату обыскали, если бы они прошли через комнату любимого офицера в штабе адмирала, он бы знал, что они были уверены в доказательстве его вины. Когда он достал носовой платок из среднего ящика, он увидел волосы, которые упали на его ковер. По одному этому волоску, длиной не более двух сантиметров, он понял, что его арест не неизбежен.

Было ли это утешением?

Его отец сказал, когда лейкемия погубила его, когда не осталось никакой надежды, что лучше быстро закончить жизнь и устремиться навстречу смерти. Он был мертв неделю спустя, не боролся с неизбежным.

Для Виктора Арченко это было бы долго, медленно, потому что расследование было бы тщательным и терпеливым. Он разделся и пошел в маленькую пристройку к ванной, прихватив с собой посылку в водонепроницаемом пакете. Он включил душ и задернул непрозрачную занавеску вокруг себя. Он снял плитку на уровне своих лодыжек и положил упаковку в углубление позади нее, затем заменил плитку, которая была скреплена по углам резинкой. Это было лучшее место, которое он знал в своей каюте.

Когда он снова оделся, это была его официальная форма - то, что он носил в приемной за своим столом, который был обращен к двери в апартаменты адмирала. Теперь он чувствовал себя спокойно, но знал, что это был обман. Ночью это было бы плохо - ночью это было плохо уже неделю. Он подумал о своих кураторах, и это помогло ему успокоиться, но когда наступала ночь, его бросало в компанию мужчин в машинах и фургонах, и он видел пистолет, слышал, как он взведен, и чувствовал холод ствола на коже своей шеи.

За пределами его квартала к нему приблизился взвод новобранцев из морской пехоты. Во втором ряду был худощавый юноша с бледными щеками, с впалой грудью и вогнутым животом, с которого свисали его камуфляжные брюки; пряди почти серебряных волос выбивались из-под съехавшего набок берета. Он согнулся под тяжестью крупнокалиберного пулемета NSV и был обмотан поясами с боеприпасами, которые, казалось, тянули его все дальше вниз. Новобранец, обремененный оружием, не мог отдать честь, как это делали другие и их сержант, но ухмыльнулся ему, и Виктор дружески и корректно кивнул ему. Через несколько часов его кураторы узнают, и это будет проверкой их обещаний. В воздухе была пелена дождя, и ветер, несущий ее, был с запада и пришел с моря. Он почувствовал резкий запах масла, мусора и водорослей и направился к причалу, где он мог спокойно прогуляться, где он мог подумать, как спастись, потому что он не знал, были ли обещания правдой.

Позади него сержант крикнул взводу новобранцев, чтобы они держали строй. Автомат был самой дорогой вещью в жизни Игоря Васильева. Пока ему не дали 12,7-мм крупнокалиберный пулемет, ничто в его жизни не было добрым к нему.

Его отец в Волгограде был квалифицированным рабочим по обработке листового металла на сталелитейном заводе, но теперь он был закрыт, и он водил такси. Его мать работала в секретариате фабрики, а теперь продавала цветы на улице. Когда старая Россия, знакомая и безопасная, рухнула, состояние семьи резко упало. У них не было ресурсов, чтобы стать частью новой России, которая, по словам лидеров, была яркой и волнующей. Бедность теперь преследовала семью, а вместе с ней пришло чувство стыда и неуверенности, которое передалось их сыну. Его призвали в морскую пехоту. Его худощавое тело, девичьи волосы, длинные, нежные пальцы и застенчивость сделали его постоянной мишенью для хулиганов - других призывников и унтер-офицеров. Он был жертвой культа дедовщины. Он не знал, что практика жестокости со стороны призывников и их товарищей, со стороны унтер-офицеров по отношению к младшим по званию поощрялась некоторыми старшими офицерами: эти офицеры считали, что это был спасательный клапан от лишений солдат, нерегулярной выплаты им жалованья, их голода из-за нехватки продовольствия, их холода зимой, потому что военные не могли позволить себе топочный мазут. Он не был госпитализирован и не подвергался гомосексуальному изнасилованию. Но из-за того, что его внешность сочли женственной, его снаряжение было разгромлено, его били и пинали ногами, кожа на его спине и ниже обнаженной грудной клетки была обожжена сигаретами.

В то время, когда последняя весна нерешительно пришла в Калининград, и лед на лагуне растаял, его жизнь изменилась.

База построена на полуострове Сэнд, который тянется на юго-запад от материка. Вход в военно-морские доки со стороны Балтийского моря осуществляется по каналу шириной 200 метров, который регулярно углубляется, чтобы обеспечить торговому судоходству доступ в портовую часть Калининграда через реку Прегель. К западу от канала песчаная коса тянется до польской границы в пятнадцати километрах. Эти пятнадцать километров являются обычным учебным полигоном для морской пехоты, которая разделяет косу шириной 1000 метров с артиллерийскими и ракетными подразделениями. Когда-то там было поле люфтваффе, но сейчас здания используются для стрельба пехотинцев ближнего боя, а земля за ней - заросшая кустарником пустошь, изрытая снарядами и минометными бомбами. Над пожелтевшим лунным пейзажем возвышаются изможденные батареи противовоздушной обороны и тактические ракеты класса "земля-земля", а за ними - сосновые леса, забор со сторожевыми вышками и Польша. За старым аэродромом и площадкой, используемой артиллерией и для ракетных пусков, находится полигон для стрельбы из пехотного оружия. Самая дальняя точка на дистанции между прикладами мишеней и огневыми рвами составляет 2000 метров - максимальное расстояние, на котором 12.7-мм крупнокалиберный пулемет эффективен. 43

В апрельский день того года взвод был на полигоне. Хулиганы выстрелили первыми, и Игорь Васильев съежился в глубине траншеи, зажав уши руками. Он не смог разглядеть мишени высотой в два метра и не знал, что каждый из хулиганов не смог нанести удар. Появился офицер и стоял, высокий, выпрямившись, с руками, властно сцепленными за спиной. В течение нескольких минут он наблюдал, как от тех, кто находился ниже целей, приходили сообщения о том, что стрельба велась высоко, широко или коротко. Игорю Васильеву, мишени для хулиганов, старший сержант, командующий взводом, не отдавал приказа идти вперед. Затем офицер спросил, каждый ли человек во взводе стрелял, все ли они были одинаково некомпетентны, как те, кого он видел стреляющими. Сержант, находившийся под испепеляющим взглядом капитана второго ранга, вызвал вперед двадцатиоднолетнего парня. Был ли он проинструктирован по использованию оружия? капитан второго ранга спросил. И сержант, заикаясь, пробормотал, что этот конкретный призывник еще не стрелял из крупнокалиберного пулемета, но услышал бы инструкции, данные другим. Сержант толкнул новобранца в позицию, на корточки с поднятыми коленями, за оружием, и пробормотал теорию отклонения ветра и падения пули. Судя по доминирующему положению офицера, каждому юноше во взводе и сержантам было ясно, что в случае неудачи Игоря Васильева все они будут стрелять до тех пор, пока их плечи не покроются синяками, а униформа не провоняет порохом.

Он устроился за тяжелым пулеметом, вжимая задние лапы во влажную и холодную песчаную почву. Капрал лег на живот рядом с ним, чтобы заправить ленту, а старший сержант потянулся вперед, чтобы проверить прицел, и убедился, что он не сдвинут. Позволь ему сделать это, сказал капитан второго ранга, позволь ему внести любые необходимые коррективы. Было позднее весеннее утро, и ветер налетел с востока и сорвал конус с мачты на полном ходу. Сила ветра должна была составлять минимум тридцать километров. Призывник посмотрел на рожок, на волну травы, на далекий пластиковый мешок для мусора, который пролетел через стрельбище ... и он выстрелил.

В его незащищенных ушах прогремел гром. Ему приходилось использовать всю свою силу, чтобы удерживать пулемет на низкой треноге. Десять выстрелов тремя очередями, затем над траншеей воцарилась тишина. Все они ждали визга радио с далеких мишеней-прикладов. Пять попаданий в мишень высотой два метра и шириной 1,5 метра.

"У мальчика природный талант", - сказал капитан второго ранга. "Смотри, чтобы это поощрялось".

После того, как офицер подошел к своему джипу и его увезли, сержант позволил ему выстрелить снова, еще раз, из десяти выстрелов. За эти несколько минут ветер стих, и ему нужно было учесть уменьшение его силы. Он выстрелил, и наблюдатели сообщили о шести попаданиях из десяти.

Тем весенним утром Игорь Васильев настоял, чтобы он отнес тяжелый пулемет обратно в грузовик. Вес оружия составлял 25 кг, плюс 9,2 кг на ствол, тренога - 16 кг, а боеприпасы - 7,7 кг. Когда он изо всех сил пытался поднять 57,9 кг, полный вес собранного оружия и боеприпасов, в хвост грузовика, он задал старшему сержанту один запыхавшийся вопрос: "Кто был этот офицер?"

"Начальник штаба адмирала флота", - кисло ответил сержант. "Капитан второго ранга Виктор Арченко".

С того дня Игорь Васильев всегда стрелял из крупнокалиберного пулемета на полигоне. Летом он стрелял за свой взвод на межбригадных чемпионатах и выиграл, а в следующем году - последнем за время его службы по призыву - ожидалось, что он будет стрелять на междивизионных чемпионатах за серебряный кубок, вручаемый генералом морской пехоты. И когда капитану Арченко понадобился водитель, чтобы отвезти его в военный штаб в Калининграде, иногда назначали Игоря Васильева, и они говорили о науке стрельбы по мишеням.

После двадцати одного потерянного года его жизнь началась в тот апрельский день на стрельбище. Все, чем он гордился, и цель его жизни, было связано с вмешательством капитана Арченко в тот день. Время, проведенное с ним, и знания, полученные от этого, доставили самое острое удовольствие, которое он знал. И тяжелый пулемет был его.

Отступая от офицера, окруженного рядами взвода, с тяжестью тяжелого пулемета на плечах, Игорь Васильев задавался вопросом, нет ли у капитана Арченко насморка, сильного ... возможно, даже приступа вируса гриппа. Он не видел его раньше таким бледным и таким рассеянным.

Все здания военно-морской базы, за одним исключением, были разрушены в 1945 году. Поскольку это дало последний шанс на спасение десяткам тысяч немецких гражданских лиц и военных, бомбардировки советской авиации и артиллерийский обстрел были беспощадными и эффективными.

Единственным уцелевшим зданием был двухсотлетний замок-крепость, построенный Густавом Адольфом фон Шведеном. Виктор шел туда сейчас. Крепостные стены были облицованы тяжелым камнем и покрыты нескошенной травой, и они выдержали дождь из взрывчатки. Это было место, куда его бабушка, возможно, пришла за последним убежищем. Ей не нашлось места на лодках, совершающих последнюю эвакуацию. Город, который окружал замок и был окружен каналом и верфями, продержался целых две недели после сдачи Калининграда, после того, как ушла последняя лодка. Его бабушке повезло бы больше, если бы она нашла место на лайнере "Вильгельм Густлофф", потому что тогда ее судьба была бы быстрой, и она утонула бы с семью тысячами других, когда в нее попала торпеда, и повезло бы еще больше, если бы она была на "Генерале Штойбене" или "Гойе", когда еще одиннадцать тысяч душ отправились, борясь со смертью, в Балтику, когда атаковали подводные лодки. Его бабушка, возможно, была здесь, съежившись, когда сопротивление, наконец, рухнуло и Красная Армия проникла по мосту, который пересекал ров, в замок. Ее смерть была медленной, унизительной, наполненной позором... И это была перспектива, манившая его.

Если бы он отвернулся от моря, где узоры буев отмечали подходной канал к каналу, а еще больше буев и огней предупреждали о затонувших кораблях, концах старых минных полей и вероятном местонахождении давным-давно сброшенных взрывчатых веществ, если бы он отвернулся от бескрайней водной глади с белыми шапками, его взгляду открылся бы канал, стрельбище и лагуна. Виктор не обернулся, не посмотрел за спину. Если бы он сделал это в этот морозный день с хорошей видимостью, он увидел бы кружащих чаек над лагуной, и его взгляд переместился бы к ее дальнему берегу и к остроконечному шпилю Святого Креста в Бранево. К этому времени курьер уже был бы там, разыскивая и не находя причину своего путешествия в туалетах для колючек рядом с уличным рынком.

Виктор Арченко не знал, как на него пало подозрение. Совершил ли он ошибку, или это было сделано в Лондоне, или на польской стороне пограничного забора? Он вспомнил, что говорили ему друзья: "Ты должен быть постоянно настороже. Нам трудно определить, что для тебя опасно, а что нет". На другой встрече его друзья сказали: "Бог защищал тебя до сих пор, но есть предел шансам, которыми ты можешь воспользоваться. Будь осторожен, потому что Бог не защищает дураков."Как бы сильно он ни копался в своем сознании, он не мог вспомнить разговор, в котором он выдал себя. На третьей встрече его друзья сказали: "Мы хотим, чтобы вы осознали, что самое главное, что мы к вам относимся, - это гуманность, независимо от того, насколько вы важны как источник информации". На каждой встрече ему подчеркивали, что он должен проявлять максимальную осторожность и не пытаться распространять слишком много информации слишком быстро. Его друзья всегда говорили, что он был ценным приобретением в долгосрочной перспективе. Прекрасные слова, но не для человека, который не мог убежать.

Замок с его пятью угловыми бастионами, выступающими в ров, был восстановлен после разрушений, вызванных бомбардировками, не с любовью и не так, как поляки перестраивали замок Мальборк, но достаточно грубо, чтобы превратить интерьер в дом для курсантов военно-морского флота. Во дворе стояли сборные хижины и кирпичные блоки с плоскими крышами, но он мог видеть старые арочные проходы и узкие окна, спроектированные Густавом Адольфом фон Шведеном, и именно в одном из них могла укрыться его бабушка, когда пришел враг.

История его бабушки, ее жизни и смерти, была одной из двух причин, которые подтолкнули его к предательству. На крепостном валу замка ему показалось, что он прогуливается со своей бабушкой. Она придала ему сил.

Он не оглянулся на горизонт Бранево, где курьер был бы, искал бы, ушел бы.

Быстрым шагом он вышел из замка и направился обратно в сторону своего кабинета. Он увидел Пяткина возле Клуба моряков и прошел мимо него, как будто политрука не существовало. Они были на противоположных сторонах улицы, и ни один, казалось, не замечал другого. Но в тот день Пяткин, замполит, был самым важным человеком в жизни Виктора Арченко.

Каждый час бодрствования Владди Пяткина теперь был занят беспокойством по поводу перемещений капитана второго ранга Арченко. Рейтинг был достаточно высок, чтобы он воспользовался своим мобильным рано утром, чтобы отменить визит на базу через черный ход дилера по импорту-экспорту Бориса Челбиа. Челбиа импортировал новые автомобили Mercedes, экспортировал героин из Туркестана и оружие из Калининграда. Благодаря своим связям по всей области Пяткин мог предложить полную защиту контрразведывательной паутины, которой была ФСБ, Федеральная служба безопасности, а взамен ему платили наличными пять тысяч американских долларов в месяц. Оружие было изъято из арсенала, по нескольку штук за раз, и документы были подделаны, чтобы объяснить пропажу автоматических винтовок. Только вопрос чрезвычайной важности мог заставить Пяткина отменить визит главного рэкетира организованной преступности в городе.

И это был вопрос величайшей важности.

Все началось с мелочи, с пустяка.

Пытаясь зажечь сигарету, месяц назад, на набережной военно-морской гавани, потерпел неудачу и использовал последнюю спичку, затем повернулся к офицеру рядом с ним, и ему дали красивый, оформленный коробок спичек с названием отеля на них, прикуривает сигарету со второй попытки, видит название отеля и города, передает их обратно офицеру, который отвечал за хранение боеприпасов флота. С улыбкой спрашиваю, как офицер раздобыл спички. Мне сказали: "От Арченко - я думаю, он останавливался там, когда в последний раз был в Польше, посещение верфи, контракт на сухой док. Арченко отдал их мне.'

Быть подозрительным, потому что это была его работа, зная, что Арченко и делегации были забронированы номера в отеле Mercure, а не в Excelsior, который находился на другой стороне старого города Гданьска, и задаваться вопросом. Его двоюродная сестра была замужем за офицером ФСБ, работавшим в консульстве в Гданьске, но каждые две недели приезжала через границу в Калининград, чтобы отчитаться, и было естественно, что мужу его двоюродной сестры выделили свободную комнату в квартире Пяткина. Последний визит был двенадцать дней назад. За пивом и нарезанными персиками из холодильника Пяткин спросил: "Визиты делегации флота в Гданьск, вопрос о наличии сухого дока, я прав, они останавливались в отеле Mercure?" Это было подтверждено. Затем Пяткин спросил: "Посещала ли делегация отель "Эксельсиор" на ул. Szafarnia?' Они этого не сделали. "Мог ли кто-нибудь из делегации пойти в отель "Эксельсиор", чтобы поесть, выпить или встретиться?" Никто из делегации из четырех человек, состоящей из двух морских офицеров и двух гражданских из министерства обороны, не посетил отель. Муж его двоюродной сестры сопровождал делегацию с раннего утра до позднего вечера, он мог поручиться, что отель никто не посещал, и Пяткину сказали, что цены, установленные в отеле "Эксельсиор", не покрывают суточные делегации. Он спросил: "Кто пользуется этим отелем?" Иностранцы - немцы, шведы, американцы. Червяк заполз в разум Пяткина, и после того, как муж его двоюродной сестры на следующее утро уехал обратно в Гданьск, он потратил целый день на составление отчета для своих старших. Он мучился из-за этого из-за чрезвычайной деликатности, когда назвал капитана второго ранга, который пользовался покровительством и защитой командующего флотом.

Четыре дня спустя, восемь дней назад, с Лубянки в Москве пришел ответный сигнал о том, что за Виктором Арченко, начальником штаба адмирала Фальковского, следует установить скрытое наблюдение. На следующий день, неделю назад, получив полное разрешение на поездку в замок Мальборк, Арченко поехал в сторону границы, но необъяснимым образом повернул обратно, не доехав пятнадцати километров до контрольно-пропускного пункта. И в тот день одна и та же команда на двух разных машинах, но использовавшая командный автомобиль, сообщила о втором сбое Арченко. Пяткин не мог знать, куда приведут следы червя, и было немыслимо, чтобы офицер такого ранга находился под подозрением.

Ответ из штаб-квартиры на его отчет о том, что утренняя операция прервана, стал для Пяткина моментом огромного облегчения. Теперь это было не в его власти, дело Москвы. Проходя мимо Клуба моряков Арченко, он не смог заставить себя прокричать ему теплое приветствие, но он заметил, что на лице Арченко появилось сильное напряжение. Теперь Москве предстояло пойти дальше.

Виктор прошел мимо возвышающейся статуи Ленина, выполненной из серого камня. Их осталось совсем немного, но на военно-морской базе в Калининградской области выжил один. Великий человек был мрачен, и его глаза, выдавленные вперед в гранитном камне, казалось, всматривались в Виктора и очищали его от лжи, которой он жил. Его друзья были далеко от него. Он поднялся по ступенькам к зданию штаба флота. В коридоре часовые отдали ему честь, и клерки встали из-за своих столов, когда он проходил мимо. Его друзья были вне досягаемости. Он не знал, как противостоять подозрению, выдвинутому против него, или кто будет выдвинут против него, чтобы превратить подозрение в доказательство.

* * *

Он был человеком невысокого роста, но его репутация опередила его. У него были стройные плечи, легкое тело, темные волосы взъерошены в неопрятные завитки, а в походке не было свободной, плавной походки спортсмена. Гладкость его щек под двухдневной щетиной заставляла его казаться слишком молодым для звания, которое демонстрировали выцветшие тканевые знаки отличия на его плечах. Это были его глаза, которые поддерживали его репутацию. Они были грифельно-серыми, и от них, казалось, исходил яркий свет. В них было умиротворение, которое исходило только от его абсолютной уверенности в своих силах: это были глаза ястреба, хищника.

У него было много домов, но ни один из них не был важным, потому что он не пустил корней. Его воспитание проходило в городе Горноалтайске, столице Алтайского края далеко на юге, его командировки были в Москву, Новосибирск и Курск, где он оставил семью, которую никогда не видел, никогда не писал и о которой ничего не слышал. В Москве, на Лубянке, был письменный стол, который номинально принадлежал ему, и однокомнатная квартира на расстоянии четырех улиц, где под кроватью лежали два чемодана с одеждой, но теперь домом были главные казармы в Грозном, примерно в 1450 километрах к юго-востоку от его немногочисленных владений.

Он прилетел из Москвы накануне, всю ночь его инструктировали, и теперь его ждал вертолет. Он неторопливо пересек взлетно-посадочную полосу, генерал рядом с ним и четверо мужчин, увешанных оружием, позади. Двигатель транспортного вертолета МИ-8 взревел на полную мощность, и несущие винты описали приятный, четкий круг над ним. Он шел легко, и в нем чувствовалось спокойствие, но лицо генерала сморщилось от беспокойства, а четверо мужчин, чьи глаза сияли сквозь прорези в масках, выдавали намек на страх в их походке.

На нем были тяжелые ботинки из коричневой кожи, не военные, и шнурки были лишь слегка завязаны. Его толстые походные носки были натянуты на лодыжки в толстых джинсах, а грудь от непогоды защищали серая футболка, темно-бордовый шерстяной свитер, синее флисовое пальто и военная туника. На его талии был ремень, с которого свисали кобура и автоматический пистолет, а на пояснице, на поясе, висела личная аптечка первой помощи.

Генерал засуетился рядом с ним, когда вой двигателя усилился. "Ты сделаешь все, что сможешь".

- Конечно, я сделаю. - Голос был мягким, почти нежным.

"Он один из моих старейших коллег, которого ценят".

"Все они одинаково важны для кого-то".

Генерал настаивал, повышая голос, чтобы перекричать шум двигателя. "Мы вместе были в Афганистане, два тура - в Джелалабаде и Герате. Мы были в последней выбывшей бригаде. Мы уже третий раз здесь, в этой дыре дерьма.'

Он сделал паузу, его лоб слегка нахмурился, затем он поднял руку к плечам, снял знаки отличия своего полковничьего звания и отдал их генералу. Быстрая усмешка озарила его лицо. "Сомневаюсь, что они мне помогут".

"Этот ублюдок", - выплюнул генерал. "Оторви ему яйца".

"Я сделаю то, что считаю необходимым".

Это было сложно. Это было бы делом деликатным и опасным. Коллега генерала был бригадиром механизированной пехоты и был захвачен в плен с тремя сопровождающими, остальные погибли, недалеко от Аргунского ущелья. Ублюдком был Ибн уль Аттаб, военачальник, который удерживал восточный сектор ущелья. В ходе дальнейших поисков бригадира, по счастливой случайности, патруль из шести человек спецназа "Черные береты" захватил Аттаба и его сына и держал их связанными в пещере высоко над ущельем, но местоположение, где содержались бригадир и его сопровождающие , было неизвестно, а погода изменилась. Облачный покров опустился на поросшие лесом скалы, и вертолеты приземлились. Чтобы спасти бригадира и его сопровождающих, тогда военачальник должен сказать, где он был, в какой расщелине скал, в какой расщелине. Юрий Биков, тридцати восьми лет, больше не носивший полковничьих значков, был следователем с репутацией.

"Мы зависим от вас", - хрипло сказал генерал.

Он пожал плечами, слегка коснулся руки генерала, затем повернулся к люку вертолета. Затем, с посадочной полосы на малой высоте, они отправятся вперед на бронированных машинах, прежде чем отправиться к маяку патруля "Черные береты". Вокруг него были призывники и седая наземная команда. Он видел это по их лицам: он был их иконой, они верили в него, потому что его репутация следователя шла впереди него. На брифингах ему сообщили, что "Черные береты" уже избили Ибн уль Аттаба до полубессознательного состояния и что он ничего не сказал. Время было критическим, если мы хотели сохранить жизни бригадира и его сопровождающих.

Он поднялся к люку, и один из экипажа помог ему выбраться.

Биков устроился в брезентовом кресле-раскладушке у переборки кокпита, и когда четверо его людей вошли вместе с ним, пулеметчики заняли свои места у люков и приготовили оружие. Когда они взлетели, и он огляделся вокруг, он увидел пятна крови на полу кабины. У его ног был кусок белой кости. На внутренней части фюзеляжа были пластиковые клейкие полоски, которые закрывали попадающие пули. Его репутация говорила о том, что он единственный из следователей контрразведки ФСБ был, возможно, способен извлечь информацию, необходимую для спасения бригадира и его сопровождения.

Вскоре, внутри грохочущей громады вертолета, он задремал. У него не было времени смотреть в иллюминатор на разрушенные артиллерией деревни или на горы впереди, где склоны окутывали облака. Он не открывал глаза, когда пулеметчики выпустили несколько патронов, чтобы проверить эффективность своего оружия. Если возложенная на него ответственность и была бременем, он не подал виду, его голова склонилась вперед, подбородок опустился на грудь.

* * *

Виктор Арченко никогда не был в Чечне и никогда не слышал о полковнике Юрии Бикове.

"О чем здесь было бы невежливо говорить? Где сейчас их зона бедствия?" Виктор устроился на заднем сиденье машины, адмирал рядом с ним.

"Дерзкий мальчишка..." Адмирал зарычал своим фирменным низким смешком. "Ты слишком много сплетничаешь".

Виктор был человеком адмирала. Он был его глазами и ушами. Ожидалось, что он добьется признания от коллег, которым доверял, из других флотов, армии и военно-воздушных сил. То, что он узнал, не только отправилось курьером в тайник в замке Мальборк для сбора, но и было шепотом передано командующему Балтийским флотом. Знание было силой. Если адмирал Алексей Фальковский знал подробности проблем другого командующего или какие дополнительные средства были предоставлены другим, то у него хватало врожденной хитрости использовать это знание в своих интересах. Если бы Северному флоту не хватало топлива для оперативного плавания, тогда Фальковский сообщил бы высшим эшелонам министерства, что ему в Калининграде удалось сохранить достаточное количество дизельного топлива, и его звезда засияла бы. Он процветал на сплетнях, которые приносил ему Виктор.

"И как прошел твой день среди руин, Вико?"

"Я не ходил", - спокойно сказал Виктор.

Безапелляционный вопрос. "Не пошел? Что пропустил?'

"На самом деле я не ходил. Идиотизм с моей стороны, я был в пути, а потом вспомнил, что Станислав - то есть куратор работ - собирался в отпуск. Я повернул назад.'

Он пристально посмотрел на своего адмирала в полумраке салона автомобиля. За много лет он понял, что этот грубоватый, сильный, неистовый мужчина обладал врожденной хитростью кошки. Но глаза адмирала были едва открыты, а голова откинута на спинку сиденья. Вопросы не были колючими зондажами, но были сформулированы из вежливости. Виктор сказал себе, что здесь, рядом со своим защитником, он в безопасности. Если бы этот физически огромный и умственно развитый мужчина знал, что подозрение теперь пало на его протеже ég é он бы не вез его в своей машине. Они все еще искали доказательства, а без доказательств они не посмели бы подойти к человеку с таким авторитетом, как командующий Балтийским флотом, и заявить о своем доносе. Но он не знал, сколько у него было времени, как быстро песок просочится сквозь воронкообразную форму стекла.

За исключением случаев, когда он был болен, и врачи набирались смелости отдать ему приказ, адмирал Алексей Фальковский ни на день не отрывался от своей работы. Всю свою карьеру, и особенно теперь, когда он командовал флотом военных кораблей, он был одержим уровнем контроля над флотом, который дала ему взрослая жизнь. У него не было выходных, и он не брал отпуск. Его жена наслаждалась отпуском в одиночестве или со своими подругами. Если они проводили неделю на черноморском курорте, его жена была брошена, в то время как он проводил дни, посещая другие команды, а по вечерам они ходили на служебные ужины. Но он с кривой усмешкой согласился с тем, что его начальнику штаба следует разрешить, с юмористическим и неохотным терпением, время от времени отлучаться на день, чтобы посетить и изучить замок Мальборк, расположенный за границей в Польше. Почему морской офицер по старшинству должен завязать любовную интрижку со средневековым замком и стать экспертом в его истории и строительстве, дойти до одержимости, было для адмирала Фальковского - как знал Виктор - странным до предела эксцентричным. Виктор рассказывал ему о замке, читал лекцию о его великолепии, пока он не отвел глаза и не изобразил скуку. Он бы плакал, чтобы его пощадили. Тем не менее, документы, необходимые Виктору для пересечения границы и посещения Мальборка, всегда подписывались с грубым фырканьем, но они были подписаны.

"Итак, ты не принесла обратно мои сигареты - как я могу выжить без моих сигарет?" Адмирал ударил Виктора по руке. Удар был болезненным. "Я умру без своих сигарет".

Адмирал выкуривал до двух пачек "Кэмела" без фильтра в день. Каждый раз, когда Виктор ездил в Мальборк, он привозил десять коробок или больше, минимум две тысячи сигарет Camel. В кабинете адмирала всегда было напряжение, когда запасы истощались, а до следующего визита в Мальборк оставалось больше недели. В Калининграде всегда можно было купить Marlboro, Lucky Strike или Winston в уличных киосках по сходной цене, но пачки Camel было трудно найти.

"Как только я смогу "сбежать", адмирал, я пойду и поработаю денек с археологической командой, разгребу старые камни, раскопаю гниющие кости и куплю вам сигареты".

- Если я не умру... - голос Фальковского смягчился. В передней части автомобиля, на капоте которого развевался флаг флота, находились водитель и личный телохранитель адмирала в форме. Он пробормотал: "Сегодня вечером здесь будут присутствовать все сотрудники военно-воздушных сил. Они получат новый самолет, MFI, или нет? Неужели они, свиньи, опередили нас у кормушки? Мне бы не хотелось так думать. Мне нужно знать. Также сегодня присутствует этот шут Горин из противоракетной обороны, и я слышал, что они проводят каждый день и половину каждой ночи, добывая деньги, деньги, деньги, и то, что они получают, мне недоступно. Я не хочу, чтобы ты говорил с ними о гребаных замках.'

Они улыбнулись вместе, как старые друзья, а затем салон автомобиля наполнился низким смешком адмирала.

Адмирал Фальковский и его жена произвели на свет двух дочерей. Один учил маленьких детей в Москве, а другой сидел за стойкой регистрации в больнице Санкт-Петербурга. Они оба в равной степени разочаровали его. Оба боялись воды, побледнели при виде хорошего морского освежения, и каждая по-своему дала понять своему отцу, что его обожание всего морского сделало его печальной, отстраненной фигурой. Они не сочувствовали его жизни, а он - их, и они приезжали навестить его в Калининграде только раз в год. Он бы сказал, самому себе, но не своей жене, что отсутствие сына в его жизни было сведено на нет, когда он впервые бросил свой жесткий и опытный взгляд на молодого Виктора Арченко. Сейчас ему было пятьдесят шесть, но тогда ему было сорок два, а молодому человеку, который поймал этот взгляд, было двадцать два года. В то время он командовал флотилиями эсминцев и фрегатов, выходившими из Североморска. Его репутация за безжалостную преданность флоту сложилась за тринадцать лет до их первой встречи и возникла после подавления мятежа. В 1975 году, в рамках празднования годовщины большевистской революции, эсминец "Сторожевой" класса "Кривак" находился в балтийском порту Рига, столице государства-сателлита Латвии, когда офицер по политическим вопросам и второй помощник осознали, что близость шведских территориальных вод представляет собой единственный в жизни шанс вырваться из советского лагеря. Когда большая часть экипажа и капитан были заперты под палубой, офицер по политическим вопросам и второй помощник, с минимумом членов экипажа, которые были сообщниками, чтобы помочь им, отплыли из Риги. Полет сначала не был замечен, но член экипажа, который либо сомневался в разумности того, что они предприняли, либо струсил, связался по рации с берегом и предупредил командование.

Воцарился бы хаос и замешательство, когда пришло сообщение. Тогдашний капитан-лейтенант Фальковский оттолкнул начальников, которые колебались, и отдал приказы. Никто не посмел ослушаться его. Военно-воздушные силы подвергли бомбардировке и обстрелу беззащитное судно и остановили его в воде всего в сорока восьми километрах от шведского убежища. Фальковский возглавлял абордажную группу, которая вернула политрука, второго помощника и членов экипажа. Офицер по политическим вопросам был казнен без суда и следствия. Фальковский сказал всем, кто был готов его слушать, что он гордится тем, что он сделал, и он далее объяснил, что его мотивом было не защищать святость празднования революции, а защищать доброе имя военно-морского флота. Никто не посмел усомниться в его аргументах. Он бы быстро расправился с предателями, без сочувствия. Послание Риги и Сторожевой было известно везде, где упоминалось имя Алексея Фальковского, и мотивы его действий.

Тринадцать лет спустя он встретил младшего лейтенанта. День, когда они впервые увидели друг друга, скрепил их отношения. Эсминец с управляемыми ракетами класса "Канин" "Гневный" должен был отплыть в один из дней в начале июля 1988 года из Североморска для участия в противолодочных учениях Северного флота и не покинул гавань. Команда была выставлена напоказ, и капитан первого ранга Фальковский поднялся на борт и произнес поток свирепой желчи по поводу неэффективности офицеров, сержантов и способных матросов "Гневного", а также младшего лейтенанта Арченко. Они были "позором", их "недостаточная готовность опозорила флот", они не годились для чистки "уборных сухих доков флота", и все их отпуска на берег на двенадцать месяцев были отменены.

Перед лицом тирады Фальковского капитан "Гневного" опустил голову и уставился на свои ботинки, понимая, что его флотская жизнь закончилась. Будучи капитаном первого ранга Фальковский пристально смотрел на команду, пронзая их яростным взглядом, Арченко высказался. Он был в четвертом звании, и у него был - Фальковский до сих пор помнил подробности этого - выпяченный вперед подбородок, глаза смотрели прямо вперед, а голос был твердым и без страха. Он заговорил, когда ни у кого другого не хватило смелости сделать это: "Сэр, "Гневный" не вышел в море, потому что у него не было топлива. Хотя экипажу не платили в течение трех месяцев, хотя запасов продовольствия на борту хватало только на однонедельное основное питание, а учения должны были продлиться девятнадцать дней, это не были причины, по которым мы не вышли в море. Топливо следовало загрузить за день до того, как мы должны были отплыть. Этого не было. Он был продан на черном рынке. Об этом нашему капитану рассказал офицер администрации Северного флота, когда он сошел на берег, чтобы просить о дизельном топливе. Ему сказали, что резервуары для хранения были пусты, потому что остатки топлива были незаконно проданы преступникам мафии, живущим в Ленинграде. Когда капитан первого ранга обеспечит нас топливом, мы будем готовы к отплытию и постараемся выполнить нашу миссию.' Он был единственным, у кого хватило смелости заговорить.

Утром было найдено топливо и пайки, и корабль отчалил, и три офицера администрации отправились в лагеря, и король мафии из Ленинграда погиб в дорожно-транспортном происшествии. Два года спустя, когда работа Арченко в "Гневном" - за которым пристально следили, был ли он казарменным адвокатом или офицером, руководствующимся своими обязанностями, - была завершена, Фальковский прислал ему короткую записку в две строки с приглашением перейти в его личный штат. Два года спустя Фальковский получил назначение в министерство обороны в Москве и нажал на ниточки, чтобы получить для молодого человека место в Академии штабных офицеров имени Гречко в столице.

В 1997 году Фальковский получил адмиральское звание и покинул министерство, чтобы принять командование всем надводным составом Северного флота, и молодой Арченко был назначен вместе с ним. К Виктору чувствовалась нежность, но также и восхищение нагрузкой, которую этот человек взвалил на свои плечи. Абсолютная надежность, честность, которой он жаждал от подчиненных, и доверие были кирпичиками, на которых были построены их отношения. Виктор был его доверенным сыном. Два года спустя, в мае 1999 года, они вместе отправились в Калининград: адмирал флота и начальник штаба. За последние двенадцать месяцев многие молодые офицеры облажались на флоте и вернулись к гражданской жизни, поэтому немногие из тех, кто остался, были надежными. Этот мужчина был драгоценностью. По мнению Фальковского, он не смог бы выполнить свой долг без вездесущего и всегда надежного Виктора Арченко. И Фальковский надеялся, что он унаследует должность главного пса, адмирала флота Российской Федерации, когда закончит работу в Калининграде, и что Виктор будет с ним, охраняя его внешний офис.

Они прибыли в штаб ВВС. Фальковский сказал: "Не принимай от них никакого дерьма".

"Стал бы я когда-нибудь?" - ответил тихий голос.

Он снова ударил молодого человека по руке. Он думал, что Виктор подавлен, отстранен ... А потом он вышел из своей машины и прошел мимо небольшого почетного караула, слыша успокаивающий стук ботинок Виктора по гравию позади себя.

Это был тот вечер, которым Виктор питался.

Его адмирал и генералы находились в дальнем конце комнаты, кружа друг вокруг друга в поисках преимущества, как кабаны во время гона, играя словами и пытаясь скрыть свою взаимную ревность. Виктор был в баре с теми, кто составлял второй эшелон власти, где была еда. Несмотря на то, что он сидел в баре рядом со стюардом, его мастерство заключалось в том, что в таких случаях он пил мало - во время визита из Москвы генерала ВВС, отвечающего за дизайн и разработку, - следя за тем, чтобы окружающие употребляли много и опасно. Он был внутри паутины сети, где существовало полное доверие, где люди говорили свободно.

Начальник штаба генералу, приехавшему с визитом, сказал Виктору: "Если мы не получим это в ближайшее время, мы могли бы пойти домой и выращивать картошку. Без него нам крышка. В соотношении два к одному нам нужны легкий истребитель и тяжелый бомбардировщик, они должны быть у нас. То, что мы собираемся получить, отличается, компромисс - один самолет массой семнадцать тонн, - но дальность полета, как нам обещали, превысит четыре тысячи пятьсот километров, и они будут использовать два двигателя, турбовентиляторный AL-41F, тяга которого составляет 175 кн. Это не то, чего мы хотим, но это то, что мы собираемся получить. MFI - это то, что они гарантируют США. "Какова маневренность?" мы просим. Они говорят, что это лучше, чем американское следующее поколение, и они говорят нам, что радар будет лучше, система NOW, которая имеет +/-130-150 Азимут, с хвостовым радаром для остального, и они говорят, что полезной нагрузкой будет вся текущая полезная нагрузка класса "воздух-воздух" и "воздух-земля". Но, но , где он, прототип? 1-44 застрял в ангаре Жуковского, проходя то, что они называют "наземными корректировками", что означает, что это дерьмо - слово "высокая степень статической нестабильности". Они ждут, что у пилота-испытателя хватит смелости ввязаться в это, бедняга. Это то, что мы собираемся получить, и деньги там, с прошлой недели, если они когда-нибудь дойдут. И как обстоят дела с военно-морским флотом?'

Виктор несколько минут говорил о состоянии Балтийского флота, но его внимание было сосредоточено на запоминании сказанного. MFI был многофункциональным тактическим истребителем Микояна. Это был обычный взлет Weight...it должен был стать преемником истребителей четвертого поколения СУ-27 и МиГ-29 и был разработан для противостояния американскому истребителю Lockheed Martin F-22 Raptor. Виктор незаметно указал на своего адмирала через весь зал и пробормотал, что "толстяк" был бы признателен за последнюю статью о MFI и о том, где проходит программа, "только для его глаз", и ему сказали, что такая статья будет отправлена.

Виктор пошел дальше.

В то время по ту сторону границы, далеко на юго-западе, в польском городе Варшаве, на втором этаже посольства, за стальной дверью, шифровался сигнал.

Виктор достиг своей второй цели за вечер, полковника службы раннего предупреждения, который вместе со своим генералом находился с трехдневным визитом для оценки возможностей на базе в Калининграде. Виктор заметил, что стакан полковника был пуст, и принес двойной налив.

"Это безнадежно, хуже, чем когда-либо. Я был в EWD девятнадцать лет. Как будто наши трусики упали до лодыжек, резинка исчезла. Ты мне не веришь? Ты должен. Громкое слово - ухудшение. Мы следуем принципу мгновенной реакции на угрозу, но это основано на всестороннем спутниковом наблюдении за тем, откуда может быть произведен запуск, и мы не заменили спутники. Они исчерпали свой полезный срок службы. И у меня не только спущены трусики, но и завязаны глаза. Должно быть девять спутников, если мы хотим следовать "hair trigger", но у нас есть только три. Три. Мы не можем следить за стрельбами с Трайдентов в Тихом океане, откуда они могли бы стартовать. Поскольку это высокоэллиптическая спутниковая система, бывают случаи, когда у нас нет прикрытия в течение восьмичасового периода. Восемь. И мы потеряли наземный радар - такой же, как тот, что в Латвии. Они могли бы стрелять с Аляски, и мы бы не знали, что подверглись нападению, пока воздух не взорвался. У нас нет щита, больше нет. Мы требуем больше спутников, но они глухи к нам. Говорю тебе, чертовски холодно с твоими штанишками на лодыжках.'

Виктор отдалился. Он прикинул, что его адмиралу уже должно было наскучить это мероприятие. Он оставил после себя двух человек, каждый из которых излил по полной чашке душевной боли по поводу новой программы ВВС и щита раннего предупреждения, который был мифом.

Зашифрованный сигнал теперь был бы в Лондоне.

В штабном вагоне он рассказал адмиралу о том, что узнал, и заслужил в ответ непрерывную череду невнятных ругательств. Он не заметил их на обратном пути, но на обратном пути за ними горели огни автомобиля, который не отставал от водителя адмирала.

К этому моменту сигнал был бы уже прочитан. Были ли его друзья верны ему? Могли ли его друзья что-нибудь для него сделать? Им было не все равно?

Сигнал, который прочитали бы его друзья, гласил бы: хорек: не показываться.

...Глава третья

Вопрос: В каком российском городе в 1998 году было объявлено чрезвычайное положение из-за того, что большинство населения по медицинским показаниям умирало от голода?

А. Калининград.

Каждое утро, когда у Виктора Арченко не было собрания за завтраком, он бегал по пляжу к северу от базы. Он оставил позади гавань, замок, казарменные кварталы и офисные здания, а также статую Ленина, которая доминировала над комплексом по росту и былой власти, и охраняемые ворота. Он был напряжен, когда пробегал мимо часовых ... В тот момент, когда его свободе придет конец? Его бы вернули обратно? Но призывники с винтовками на барьере отдали ему честь, и он заставил себя признать их. Черный фургон и серебристый седан были припаркованы за воротами , и когда он был в сотне метров от них, он услышал, несмотря на топот своих ног, как заводятся их двигатели. Он не оглянулся назад.

Ночью он лежал на своей узкой кровати и проклинал себя за ошибку, которую совершил по дороге к границе и Бранево. Разворот на боковую дорогу и съезд с нее был серьезной ошибкой суждения, и она не повторится. Пробежка по пляжу была его последним броском, чтобы спастись. Он говорил об этом со своими друзьями на поздних вечерних и ранних утренних сеансах в отеле "Эксельсиор", и ему было подчеркнуто, что утренняя пробежка должна войти у него в привычку. В его возрасте было вполне понятно , что он должен стремиться поддерживать свой атлетизм, поэтому он каждое утро бегал по пляжу, когда у него была для этого возможность, и часовые на воротах были знакомы с этим, как и замполит Пяткин, и так будет с людьми, которые сидели в черном фургоне и серебристом салоне. Его друзья сказали ему, чтобы он ознакомил с этой привычкой всех, кто наблюдал за ним, чтобы, когда и если это имело значение, пробежка не вызвала подозрений.

На нем были тяжелые кроссовки trainer и толстые носки, чтобы на ногах не было волдырей, легкие шорты и спортивная майка с эмблемой Балтийского флота спереди и сзади, а на лбу была туго завязана красная бандана, чтобы пот не попадал в глаза. В кармане его шорт был маленький кусочек белого мела, не больше ногтя большого пальца. Его друзья сказали ему, что мел всегда должен быть при нем, как бы долго он в нем не нуждался.

Единственная подъездная дорога к Балтийску и базе проходила вдоль косы с севера. У города Приморск массив суши сжался до узкого полуострова-пальца, а дорога проходила рядом с железнодорожным полотном, которое обслуживало флот. Канал в Балтийске пересекал полуостров, который тянулся на юг через полигон и ракетные батареи, затем границу, где высокая проволока и сторожевые вышки охраняют подходы к Польше.

Его кроссовки топали по сухому песку выше линии прилива, и из-за этого было тяжело бежать. Его целью в тот рассвет и на каждом рассвете, когда он бегал по пляжу, была водонапорная башня, построенная на верхней точке полуострова, ее фундамент находился примерно в тридцати метрах над уровнем моря и лагуны. Быстро бегая, как автомат, он вскоре был за пределами базы, и впереди у него не было ничего, кроме моря, пляжа и высоких сосен, которые скрывали дорогу и железнодорожные пути. Его шаг поднимал маленькие облачка песка, и иногда он хрустел на янтарной гальке, которую прибило к пляжу более жестокими штормами. В своем затуманенном сознании он задавался вопросом, гуляла ли его бабушка по этому пляжу в панике, ступала ли по тому же хрупкому песку и несла ли чемодан, в котором были все ее вещи. Если бы она это сделала, то посмотрела бы на море, далеко за разбивающимися о песок волнами и маленькими кусочками янтаря, и, возможно, увидела бы исчезающие на горизонте очертания низкого, перегруженного Вильгельма Густлоффа, генерала Штойбена и Гойи, и, возможно, заплакала бы, потому что ее не было ни на одном из них.

Медленно, по мере того, как он заставлял себя двигаться быстрее, водонапорная башня приближалась. Дорога теперь проходила близко к пляжу, но ее скрывали деревья. Часто он слышал грохот грузовиков, подъезжающих к базе или покидающих ее, но в то утро он мог слышать только тихое урчание черного фургона и серебристого салона, следовавших за ним.

Высоко на песке, под водонапорной башней, лежали обломки рыбацкой лодки. Он был бы семи метров в длину и двух в ширину, а полвека назад в нем могли бы разместиться тридцать или сорок сбежавших. Он был пойман на пляже самолетом, летевшим с бреющего полета, и в нем остались пробоины от пушечных снарядов. Возможно, его бабушка была близко, пряталась в соснах и прижималась к усыпанной иголками земле, когда самолет прошел на бреющем полете и разрушил ее последнюю надежду. Виктор всегда убегал до места крушения на песке, и никогда дальше. Там он отдыхал в течение трех минут, засекаемых на циферблате его наручных часов с секундомером, - обычная процедура, высеченная в камне.

Это был его крик о помощи. Навстречу ветру он прислонился спиной к старой дощатой обшивке рыбацкой лодки. Из дюн, когда они курили свои сигареты, его наблюдатели могли видеть его макушку. Если бы он был с подветренной стороны, в укрытии, они смогли бы увидеть его и то, что он сделал. Он полез в карман своих шорт и достал кусочек мела. Рядом с носом, где когда-то должны были быть название лодки и ее номер, рядом с пробоиной от снаряда, он нарисовал два коротких креста, а под крестами написал буквы Y и F. Он не знал, как его друзья ответят на его крик. Он заставил себя подняться, его три минуты истекли.

Он был предателем. Он представил себе безжалостные, дикие глаза мужчин на дюнах, прежде чем они повернулись, чтобы поспешить обратно к фургону и салону.

Он был предателем по двум причинам. Узнав о жизни и смерти своего отца и своей бабушки, он бросился в пропасть и в свободном падении скатился к предательству. Если бы ему рассказали только о его отце, он, возможно, не сделал бы большого шага, не переступил бы эту черту. Через несколько месяцев после того, как его мать рассказала ему о жизни и смерти его бабушки, Виктор поднялся по трапу траулера в Мурманске. Это было уместно, что теперь его отправили в Калининград.

Его бабушкой была Хельга Шмидт, дочь Вильгельма и Аннелизы, у которых до войны был процветающий бизнес по экспорту зерна в восточно-прусском городе Кенигсберг. Вильгельм погиб во время воздушных налетов в августе 1944 года, когда старый город и его склады были забросаны зажигательными бомбами.

Хельга и Аннелиза не верили, пока не стало слишком поздно, что Рейх может распасться. Затем дочь и мать бежали в последней веренице беженцев из Кенигсберга за день до того, как Красная Армия окружила город. Они добрались до Пиллау, прошли туда пешком, но последние корабли ушли. Армейский гарнизон в Пиллау сражался в течение двух недель после окончательной сдачи Кенигсберга генералом Отто Лашем.

Пиллау пал, когда не осталось боеприпасов для его защиты, и женщины встали за белыми флагами лицом к лицу с Красной Армией.

Аннелизу закололи штыком. Она не прожила достаточно долго, чтобы увидеть, что случилось с ее дочерью - что было маленькой Божьей милостью.

Победившие войска были из Центральной Азии, но их офицеры были этническими русскими. Офицеры выбрали самую красивую, и Хельга была среди них. Хельга Шмидт была изнасилована офицером батальона, затем сержантами, затем теми из солдат, кто все еще был в состоянии достичь эрекции - это было то, что произошло в темные дни в конце жестокой войны. Когда все они были вялыми, опустошенными, пресыщенными, она была оставлена.

Забеременевшую девушку отправили обратно в город, который сейчас называется Калининград, и она жила там как цыганка-беспризорница. Она сохранила себе жизнь благодаря своей любви к нерожденному ребенку. Измученная голодом, полузамерзшая, живущая в разрушенных бомбами руинах, Хельга пережила беременность, но была слишком слаба, чтобы кормить своего мальчика, родившегося 25 января 1946 года.

Хельга Шмидт записала, что с ней произошло, завернула своего сына в самые плотные тряпки, которые смогла найти, вместе с бумагой, в которой рассказывалась ее история, и оставила его на заснеженной ступеньке у боковой двери городского детского дома. В тот же день, когда она отказалась от своего ребенка, она повесилась на балке в руинах собора, использовав оторванные полоски своей юбки в качестве петли.

Ребенка, усыновленного русской семьей, назвали Петром. Семья, фермеры с востока, переселившиеся в бывшую немецкую собственность в Калининграде, носили фамилию Арченко.

Петру Арченко было всего двадцать лет, когда он женился на своей возлюбленной детства Ирине, у которой на церемонии выпирал живот. Их единственному сыну дали имя Виктор. На смертном одре свекровь Ирины показала ей выцветший, помятый лист бумаги, на котором Хельга Шмидт написала свое завещание. В свою очередь, на своем смертном одре Ирина позволила Виктору прочитать это письмо, затем забрала его у него и держала над свечой, пока оно не сгорело, а ее пальцы не покрылись волдырями.

Эта история, а также история смерти его отца, породили предательство.

Виктор сделал то, что сказали ему его кураторы, и он побежал обратно по пляжу. Сумрак рассвета рассеялся, и солнце теперь показалось над верхушками сосен. На ответном отрезке он бежал более раскованно. Он никогда не смотрел на дюны, чтобы посмотреть, наблюдают ли за ним мужчины. То, что он выжил, было благодаря силе его бабушки, и это было небольшим, но надежным утешением для него. Услышат ли они его крик и ответят ли на него? Он не знал.

* * *

Ночью села батарейка в будильнике. Звуковой сигнал не прозвучал.

Локк проснулся, взглянул на цифровой циферблат часов, повернулся, чтобы снова заснуть, когда увидел первый проблеск дневного света сквозь тонкие занавески. Он посмотрел на часы и вскочил со своей холодной постели.

Вот уже неделю кровать была покрыта ледяным холодом в отсутствие Дануты. Он побрился в душе и оделся, пока был еще мокрым. Его лучшая рубашка и лучший галстук, его лучший костюм и его лучшие туфли были похищены из шкафа и из ящиков, и он пролил лужи воды на ковер. Когда он закрывал входную дверь, чтобы броситься вниз по лестнице, за его спиной все еще горел свет, но у него не было времени вернуться и выключить его.

Он побежал к своей машине. Он не заправлял бак со вчерашней поездки в Бранево и обратно, и стрелка мигала в красном сегменте циферблата. Он молился, чтобы у него хватило бензина, чтобы добраться до Окиси. Если бы он попал в городскую пробку в ранний час пик, он бы опоздал на рейс. Он был защищен дипломатическими номерами, но это не остановило бы полицейского, который для развлечения помахал ему светящейся дубинкой. Он все еще ехал по широкой Иерусалимской дороге, еще не доехал до кольцевой развязки Зависки, когда принял свое первое четкое решение за день. Он проехал бы мимо любого полицейского, который попытался бы его остановить - и наплевал бы на последствия.

Через час после отправки сигнала и четверть часа после того, как он вернулся в квартиру после двадцатиминутного посидела с чашечкой кофе в ресторане Sklep z Kawq Pozegnanie z Afrykq - ее там не было. Зазвонил его мобильный. Либби Уидон. Его вызвали в Лондон, первым утренним рейсом национальной авиакомпании LOT. "Не пропусти это, ты в компании больших девочек", - и она повесила трубку. Либби Уидон, умная леди, дистанцировалась от Феррета и предоставила ему, молодому человеку, впервые отправившемуся на службу за границу, вести машину и собирать вещи из тайников. Что он мог, черт возьми, сказать "большим девочкам"? Ни одна деталь не была более красноречивой, чем три слова его сигнала: хорек: не показываться .

Он нарушил большинство польских правил дорожного движения по дороге в Окече и обогнал ранний транспортный поток. Он был недалеко от аэропорта, когда вспомнил, что должен встретиться за ланчем с автором речи от партии КПН. Он возился со своим мобильным телефоном и оставил сообщение на голосовой почте Либби Уидон с просьбой позвонить дежурному секретарю с извинениями. Стрелка ударилась о "пустой" сегмент циферблата, но резервуар выдержал, и он добрался до аэропорта. Он был последним, кто поднялся на борт.

Габриэль Локк вырос на южной оконечности западного Уэльса. Его родители все еще управляли молочной фермой площадью 150 акров на полях, окаймленных утесами, которые падали в бурное море. Это было суровое место, созданное для тяжелого и неопределенного существования. В их жизни доминировали экстремальные погодные условия, холод обезличенных банков, квоты на молоко, цена за литр, постоянно растущая плата за вызов, взимаемая ветеринарными врачами, и совсем недавно бедствие ящура. Они выжили на грани нищеты, сведенные к накоплению фунтов, откладывая серебро монеты, кладу пенсы в банки, прежде чем собрать достаточно, чтобы бросить их на прилавок деревенского магазина и на почту. Он не хотел ничего из этого. Он был одним из немногих из своего класса в общеобразовательной школе, кто стал лучше и вырвался на свободу. Он думал, что никогда не будет страдать так, как, по его мнению, страдали они. Он редко звонил домой, только время от времени отправлял успокаивающие сообщения на почтовых открытках. Он хотел структуры и определенности в своей жизни, и ему казалось смешным, что в этом новом тысячелетии шторм, или решение бюрократа из Уайтхолла, или вирус могли изменить разницу между минимальным финансовым выживанием и банкротством. И все же впервые в своей взрослой жизни, спускаясь по пирсу и видя силу ветра, несущегося по асфальту, он почувствовал неуверенность в том, что его ждет в будущем.

Впереди была турбулентность. Они оторвались, и самолет затрясся, набирая высоту. Это был бы отвратительный полет. Неуверенность гноилась в его сознании. Сливки нового набора Службы, его ровесники по курсу IONEC, теперь были разбросаны по всему Персидскому заливу, в Исламабаде, Ташкенте и Тегеране, в Дамаске и Тель-Авиве, в Бейруте, Каире и Хартуме, и призовая стерва среди них находилась в Кабуле. Они были в самом разгаре работы Службы, и Габриэль Локк находился в Варшаве, где было сделано меньше, чем чертовски мало соответствующей работы...и его вызвали обратно в Лондон, потому что две секретные процедуры - такие же устаревшие, как водопровод в доильном зале его родителей, - дали сбой. Его охватила горечь, когда самолет нырнул в неспокойном воздухе. Его раздражение из-за отсутствия лучшей мишени сосредоточилось на устаревшей системе, которая в первую очередь породила Ferret.

* * *

Элис Норт находилась в дальнем конце конференц-зала, где ее вряд ли бы заметили, если бы она стояла спиной к окну. Яркий солнечный свет, падавший через ее плечо, отбрасывал тень на ее лицо. Ее ноги были скрещены, а на верхней части бедра лежал блокнот, в который она записывала свои стенографии заточенным карандашом.

Прежде чем встреча была назначена, Элис написала в верхней части первой страницы блокнота для дураков:

Кодовое имя Хорек

Встреча в VBX, 21 сентября 2002 года.

Настоящее:

Альберт Понсфорд (AP), российский отдел; Питер Джайлс (PG), деп. Директор тайных операций; Габриэль Локк (GL) Варшавский вокзал; майор. Уильям Кортни (WC) Специальная воздушная служба / связь; младший лейтенант Джеффри Сноу (GS) Военно-морская разведка; Элис Норт.

Лицо Элис, без макияжа, было маской. Из всех присутствующих в комнате она больше всех знала о Codename Ferret, но от нее не ожидали, что она заговорит ... Она была там только для того, чтобы вести протокол встречи, а не вносить свой вклад.

ГЛ: Это смешно - в наше время, с нашими электронными возможностями - для нас зависеть от капель, когда мы не можем контролировать ситуацию. Я не знаю, что происходит, и, похоже, никто другой не знает. В любом случае, если он в затруднении, это кодовое имя Хорек, я не вижу, что для него можно что-то сделать.

Она встречалась с Габриэлем Локком однажды, на вечеринке по случаю выхода Руперта Моубрея на пенсию, и с первого взгляда ей невзлюбил этого молодого человека. Невысокий, с красивой головой, прекрасными темными волосами, точеными чертами лица, но лишенный чувства юмора, холодный и лишенный человечности.

ПГ: У нас хорошая репутация, вполне заслуженная, за то, что мы оказываем помощь тем, кто в ней нуждается. Но есть два ограничения на то, что мы можем сделать - во-первых, то, что возможно в данных обстоятельствах, во-вторых, то, что желательно в нынешних политических, дипломатических настроениях.

AP: Я не хочу обливать это холодной водой - я, как и любой другой человек, стремлюсь к тому, чтобы агент поступил правильно, но есть очень серьезные области, на которые мы должны обратить самое пристальное внимание. Политика правительства ее Величества сейчас направлена на сближение с нашими российскими соседями. Никто не предлагал, конечно, они этого не делали, что в свете сближения нам следует свернуть то, чем мы занимались на их территориях, но мы, безусловно, не суем два пальца им в лицо. Я бы предположил, что министры будут ожидать, в случае ареста нашего человека, что событиям следует позволить идти своим чередом.

Питер Джайлс всегда был змеей, притаившейся в траве. И Элис тоже не испытывала особого уважения к Понсфорду, официанту с запасом помпезности после последних новогодних почестей и его награды ВТО.

ПГ: Минимизируйте ущерб - ради всего святого, теперь у нас ежемесячно собираются комитеты по сотрудничеству, и Афганистан не смог бы быть предпринят без этого упражнения в хороших отношениях, потому что мы были проводником между ними и американцами. Переживи это, позволь буре утихнуть. Мы и мечтать не могли о том, чтобы ставить под угрозу новые отношения ради одного мужчины. Он всего лишь младший офицер флота, не так ли?

Элис оторвала взгляд от блокнота и увидела, как моряк из военно-морской разведки поморщился. Все лица были повернуты к нему. Она думала, что он не из тех, кто без необходимости кладет голову на плаху. Он закашлялся. Задержка, с которой он сделал глубокий вдох в горле, а затем полез в карман за носовым платком, показалась ей, была вызвана надеждой, что кто-то другой заговорит. Спасения не было.

GS: Трудно оценить его ценность количественно. Это не самые современные исследования и разработки, но все это полезно. Ладно, иногда мы получаем что-то горячее, но чаще всего мы получаем то, что имеет отношение к делу. Как бы я резюмировал - нам дают довольно уникальное представление о современном российском военно-морском флоте. От него мы получили подтверждение многого, во что верили, но в чем не были уверены, и он удивил нас подробностями о глубинах подводной лодки, покрытиях корпуса, шуме двигателя, готовности к запуску ракет и дальности полета. Также ясно, что качество материала достигло более высокого уровня, чем мы получили в той первой упаковке. У него хороший доступ. Я не знаю, на кого он работает, но должен предположить, что он близок к высокопоставленному адмиралу. Я полагаю, есть вероятность, что адмирал отправится прямо на вершину и заберет своего человека, нашего человека, с собой. Выводы? Из-за него мы чувствуем себя комфортно в российском флоте. Тогда есть идеи ВВС, которые коллеги ценят. Но если бы мы потеряли его, имело бы это значение? Нет, мир не остановился бы - я не думаю, что мы бы скучали по нему.

Элис снова подняла глаза и увидела, как головы согласно кивают. Другие теперь взяли пример с человека из военно-морского флота. Она деловито писала.

AP: Все дело в смущении - формально мы бы отрицали все, что знали о нем...

ПГ: Никогда не пытайся оправдываться, никогда не ищи извинений. В любом случае, когда они входят, эти люди, у них должно быть довольно четкое представление о том, на какой риск они идут. Что бы он получил - десять лет, чуть больше?

АП: Кое-что более радикальное, чем это.

Ее лицо было опущено и близко к блокноту, карандаш двигался бесшумно, но она выделила слово "радикальный" выразительно, и если бы она нажала сильнее, грифель мог бы лопнуть.

ПГ: Я думал, в Федерации отменили смертную казнь...

АП: Ну, они бы нашли способ обойти это маленькое препятствие - но это не наша проблема. Наша проблема в наших министрах и в том, как они отнесутся к последствиям ареста. Отрицание - это действительно название игры. Это был хороший материал о переброске ракет "Точка" в Калининград, и очень забавный пинок, который мы смогли им задать по этому поводу ... даже если это должно было быть получено в виде спутниковой фотографии.

ГЛ: Брось его на произвол судьбы, забудь о нем. Не стоит таких хлопот. На нашей станции у нас отличные отношения с русскими, и это двустороннее движение. Они получают техно-ноу-хау, а мы получаем приличный материал на organized crime...it было бы больно, если бы мы потеряли это. Какой худший вариант - они исключают пару наших, мы исключаем пару их, тогда это история? Чего мы не должны делать, так это усугублять ситуацию, превращать чистый порез во что-то зараженное.

ПГ: Он был, не так ли, человеком Руперта?

AP: Руперта больше нет - к сожалению, его не хватает. [Ирония] Не знаю, как мы справляемся без него, чудо, что здание все еще стоит.

Она услышала легкую рябь смеха за столом.

WC: Каков план эксфильтрации?

Он дождался своего момента. За последние два года Элис дважды встречалась с Уильямом Кортни. Он был на несколько лет старше ее, возможно, ему было тридцать восемь, и она думала, что лучшие годы его службы в армии остались позади. Его наградой за вызревание стал перевод из Херефорда на работу по связям со Службой. Частью наследия славы Службы было то, что отряд постоянно находился в резерве в Херефорде для более сурового завершения работы Службы. Его длинные волосы с проседью падали на плечи, и она подумала, что конский хвост был бы умнее, но для нее было очевидно, что элегантность не соответствовала образу хиппи / путешественника, который он культивировал. Без куртки, на толстом свитере, который, похоже, носили на той неделе в овчарне на Бреконс, с распущенной шерстью на локтях и манжетах, и джинсах, которые были чистыми, но не были выглажены после обязательного посещения прачечной самообслуживания. На нем были выцветшие кроссовки, которые, вероятно, были в той же стирке, что и джинсы.

Элис знала досье Феррета задом наперед. Она могла открыть любую страницу, не заходя в указатель. Она никогда не видела плана эвакуации, только процедуру "оповещения" меловыми знаками на пляже. Ее карандаш был занесен. Она подняла глаза и увидела, что Понсфорд отвел взгляд, а Джайлс уставился на чистый лист бумаги перед ним, затем потянулся за своим стаканом воды. Улыбка, переходящая в дерзость, растянула губы майора специальной воздушной службы.

WC: Извините, я веду себя глупо? Есть план, как вытащить его, убрать Феррета - или его нет?

ПГ: Действительно записано? Нет, такого не бывает.

AP: Никогда не казалось необходимым - или у Руперта так и не нашлось на это времени.

WC: Нет плана? Разведка не проводилась, пробного запуска не было, верно? Начинать с нуля, да? Время не на нашей стороне? Вчера вечером я прочитал о Калининграде, проинструктировал себя. Это чертова крепость. Морская пехота, морские пехотинцы, механизированная регулярная армия. В других частях старой доброй России, возможно, этот потенциал был бы снижен, но не в этом месте. Откровенно говоря, и это моя работа - обеспечить отсутствие недоразумений. Я не думаю, что мои люди были бы в восторге от поездки туда, не в Калининград.

ГЛ: Эти люди сами заправляют свои кровати, а потом им приходится на них лежать.

AP: Печально, это само собой разумеется, но такова жизнь агента. Габриэль выразился прямо, но вполне справедливо - и в этих делах нет места сантиментам, даже если это смерть агента.

Элис тихо сказала: "Берти, твое последнее замечание, это для записи?"

Румянец на щеках мужчины, кровь, текущая по поверхностным венам. "Нет, я не думаю, что что-то из моего последнего небольшого вклада было сделано для потомков - просто мысли вслух. Спасибо тебе, Элис.'

Однако ни одна из этих речей не была бы стерта ее индийской резинкой; ничто из этого не было бы вычеркнуто. Когда она напечатает запись, она будет там, и она чертовски постарается, чтобы ее отправили в номер на верхнем этаже, где заседал генеральный директор. А затем она вернулась в свою тень в углу. Это должно было быть единственным вмешательством Элис. Никто за столом не увидел бы этого, но ее глаза увлажнились. Они не знали его, не хотели знать, им было все равно, через что он прошел - стресс, напряжение, давление, - чтобы предоставить чертову информацию о покрытии корпуса, глубине погружения, шуме винта. Элис знала. Она перевернула страницу и написала дальше.

AP: Мы еще не совсем в режиме гибели. Видит Бог, записи Руперта были достаточно тонкими - я не думаю, что он доверял кому-либо из нас, вы знаете - но есть последний тайник, доступный для Феррета, если он поверит, что находится под наблюдением. На данный момент я предлагаю, чтобы Габриэль взял на себя роль фактотума...

Алиса знала средневековую латынь. 'Fac' означало "делать", 'totus' (прил.) означало "все". Она посмотрела на него и подумала, что он взвешивает, хорошо ли это для будущего его карьеры, или это может повредить ему.

...сводит решения комитета воедино и дает им волю. Перво-наперво, последний тайник. Останься, будь добр, Габриэль, пожалуйста.

Элис положила свой блокнот и карандаши в сумку. Направляясь к двери, она услышала, как Кортни, офицер полиции Херефорда, непринужденно говорит Джайлсу: "Не пойми меня неправильно - кто посмеет, тот и победит, и все такое дерьмо - но я имел в виду то, что сказал. Вряд ли мы будем добровольно лезть в это крысиное гнездо, Калининград. Даже не думай об этом - сразу вычеркни нас.'

Понсфорд сказал: "Как и все остальное в этой жизни, это было хорошо, пока длилось. Я должен сказать это, если агент пропустил два тайника и никогда раньше не промахивался, то у него проблемы. Бедный ублюдок ... Но так оно и есть.'

Выходя за дверь, она услышала, как сотрудник военно-морской разведки спросил Джайлса: "Какой будет форма с их стороны?"

И она услышала, как Джайлс сказал: "Они бы вызвали следователя, очень высококлассного человека ..."

Она закрыла дверь и подумала, что никто из них не видел, как она уходила.

* * *

Руководствуясь вспышкой красного дыма, вертолет приземлился в поле недалеко от сгоревшего фермерского дома. Грохот его винтов поднял то, что осталось от крыши фермерского дома, и отбросил в сторону листы гофрированного железа, как шелушится бумага над костром.

Комитет по приему солдат и офицеров уставился на Быкова и его сопровождающих, когда они выпрыгивали из люка. Он огляделся вокруг. Полдюжины бронетранспортеров были выстроены в линию, окруженную следами протекторов их шин там, где они маневрировали, чтобы образовать линию. Это были пустые и невыразительные лица, лица людей, которые вели войну, в которой, как они давно поняли, не было шансов на победу. Он понял, почему вертолет не мог доставить его дальше вперед - облачный потолок был низким. На юге было видно только основание холмов. Снег слегка падал на его плечи, когда он шел вперед, чтобы встретить людей, которые ждали его. Если бы не офицер и люди, которые были захвачены в плен и удерживались на возвышенности, которая была закрыта падающим облаком, и если бы не патруль Черных беретов, которые были спрятаны в пещере со своими пленниками, и, самое главное, если бы не репутация, которая быстро обогнала Юрия Быкова, то ни один человек в здравом уме или сумасшедший не поднялся бы на поле боя вокруг Аргунского ущелья.

Он был проинформирован. Он взял кружку с чуть теплым кофе, посмотрел на карты, на которых выпал снег, и почти ничего не сказал. Четверо мужчин, которым была поручена непосредственная защита его жизни, были из подразделения "Вымпел", контролируемого Управлением V Центра специальных операций ФСБ, и они сказали меньше. Пока он изучал карты и ничтожно малое количество последних разведданных, они проверили свое снаряжение, оружие и медицинское оборудование. Бикову не сообщили их имен, и если бы он спросил о них, ему бы не сказали. Он не мог прочитать их лиц, потому что на них были маски, сквозь которые были видны только их глаза, но их дыхание проникало сквозь вату, и он почувствовал, что они тоже считают это место идиотским. Но он доверял им, как и должен был. Его посадили со своими людьми в третий из шести носильщиков, и он застегнул запонки на пуленепробиваемой куртке, почувствовал тепло ее веса и получил шлем, который он и надел.

Они ехали восемьдесят семь минут, были уже высоко в плотных облаках и на крутой трассе из слякоти, льда и снега, когда первый снаряд РПГ-7 попал в транспортник впереди.

Чья-то рука схватила его и швырнула на стальной пол. Второй снаряд РПГ-7 оторвал переднее колесо с правой стороны, и его транспортное средство накренилось, а затем съехало в канаву сбоку от трассы.

Один из бойцов "Вымпела" был у него на ногах, а другой лежал на голове Бикова. Двое других присели на безумно изогнутый пол по обе стороны от него. Он был оглушен. Пулеметные очереди, когда противотанковое оружие стреляло по открытым прицелам, и гранаты были из попавших в засаду бронетранспортеров. Приближающийся огонь велся из гранатометов РПГ-7, и минометов, и пулеметов, и винтовок, и вокруг него раздался грохот, и люди закричали - солдат упал на тело, закрывающее его голову, и он почувствовал тепло крови. Бойцы "Вымпела" никогда не кричали, не разговаривали и не стреляли из своего оружия. Они защищали его: его жизнь была выбрана.

Он услышал крики и грохот выстрелов. Они были как паразиты в темной яме, и Биков задыхался от дыма сгоревших шин, плоти и топлива. Он и раньше бывал в боевых ситуациях в Чечне, но ничто так не пугало, как этот контакт. Он присел на углу зданий в Грозном, когда из жилого дома был открыт огонь из стрелкового оружия, а танки и артиллерия обстреляли предполагаемую огневую позицию, и он не чувствовал опасности. Борт авианосца принял на себя всю тяжесть разряда из РПГ, и интерьер зазвенел от осколков. Он не знал, как это было возможно, что в него не попали. Он пошевелил пальцами ног, открыл глаза в едком сумраке, затем провел руками по животу и повел позвоночником вперед и вниз, как будто он трахался и знал, что его не били - в это было трудно поверить. Но дым убил бы их.

Кому было бы настолько не все равно, чтобы прийти на его похороны, если бы его тело извлекли и привезли домой? Не его родители, потому что он не указал их в качестве ближайших родственников в своем досье, и они не услышат о его смерти, если только это не станет заметкой в газете, которую они могли бы прочитать, прежде чем поджечь газету в каминах их отдельных домов. Не его жены, потому что прошло двенадцать лет с момента развода. Не Наташа, которой сейчас было пятнадцать, потому что ее мать настроила разум ребенка против него. Возможно, несколько человек на Лубянке пришли бы с цветами в качестве предлога , чтобы оторваться от своих столов на пару часов...бригадиру было бы не все равно. Юрий Биков был спасательным кругом бригадира.

Он крикнул: "Давайте убираться отсюда на хрен".

Возможно, снаружи было меньше шансов, но лучше умереть там, чем подобно крысам в темнеющей норе. Пары дыма душили его.

Он не мог читать в их глазах, ничего не выражающих в щелочках. В какой-то момент он был на полу носилки. В следующий момент его тащили по всей длине, как неподъемный мешок с картошкой. Он зацепился за тело, у него было время увидеть, что его левая нога была отсечена в паху. Когда его вытащили на дневной свет, свободная нога последовала за ним. Они упали в канаву, и от их падения ледяной покров треснул. Он пошел ко дну, затем его вытащили. Он выплюнул мокрую грязь изо рта. Среди камней и низкорослых кустарников, а также на деревьях над трассой мужчины боролись за выживание. В авианосцах войска ворвались во мрак облака и молились, чтобы им дали возможность выжить.

Бойцы "Вымпела" повели его вниз по склону, пробежка между камнями, затем остановка и шепот между ними, затем еще одна пробежка. Они использовали язык жестов для общения и никогда не стреляли. Конвой авианосцев и его судьба не были их заботой: это был он. Только ради такой репутации, как у Юрия Быкова, была бы затеяна подобная операция с риском таких жертв.

Они оставили перестрелку и убийства позади. Биков достаточно знал о войне в Чечне, чтобы понимать, что если бы конвой был захвачен, люди приберегли бы последнюю гранату или последнюю пулю для себя. Бригадир и его эскорт либо не смогли, либо не имели того момента храбрости, из-за чего он и бойцы "Вымпела" забились между камнями или, согнувшись, бежали.

Они спустились по склону более чем на километр, затем укрылись за деревьями. Осмотрев его, чтобы убедиться, что он не пострадал, они использовали свои карты и портативную систему GPS, чтобы определить свое местоположение и проложить маршрут.

Долгое время они слышали стрельбу и взрывы, но Биков не мог сказать, отражается ли атака или людям понадобится последняя граната или пуля.

Облачный туман плотно окутывал их, пока они набирали высоту, и Биков изо всех сил старался поддерживать заданный для него темп.

* * *

В тот день он не рисовал, а был на крыше своей хижины, забивал гвозди, оставленные для него на дальнем берегу озера почтальоншей, стучал по их головам, чтобы закрепить секции из листового железа. Прошлой зимой были сильные штормы, и это была работа, которую Билли Смит должен был завершить весной или летом, но он оставил ее, и теперь осень была на его стороне, и время работало против него. Весь день он был на крыше, не спустившись за сэндвичем или чашкой кофе, и это было его покаянием. Когда он начинал, он верил, что закончит вовремя, чтобы успеть за три часа нарисовать картину не на горе за хижиной, а внизу, на берегу, где утки беспокойно готовились к зимовке на юге. Его картина была заброшена на день, и он сожалел об этом. За исключением того момента, когда он использовал всю свою силу, чтобы забивать шестидюймовые гвозди, и звуки эхом отражались от склонов утесов и оврагов, вокруг него была безграничная тишина.

* * *

Когда комната опустела, Альберт Понсфорд вылил остатки кофе в свою чашку и чашку Локка, а затем сказал: "Честно говоря, я не думаю, что это к чему-то приведет, но важно, чтобы мы действовали согласно формуляру. Последний тайник, конечно, должен быть посещен, и мы проходим процедуру эксфильтрации. Я бы хотел, чтобы ты со всем этим разобрался, Габриэль.'

"С большим удовольствием, Берти". Габриэль Локк был достаточно сведущ в культуре обслуживания, чтобы понять, что просьба, высказанная высокопоставленным человеком с подчеркнутой вежливостью, на самом деле была инструкцией. В штаб-квартире всегда приветствовались руки, готовые протянуть руку.

"Руперт оставил нам так мало ... За границей ходят слухи, что свое последнее утро он провел здесь, измельчая материал по "Феррету". Необычное поведение, и такое оскорбительное для коллег. Это маленькое чудо, что он соизволил предоставить нам подробности этой процедуры последней капли. Он сделал - и я не думаю, что время на нашей стороне ... Я заметил твою враждебность к Феррет.'

Локк резко сказал: "Это не личное, нет... Просто ничего нельзя сделать. Я бы назвал это прагматичным подходом, реальным миром против ушедшей эпохи сентиментальности и эмоций.'

Понсфорд улыбнулся, всегда оставаясь загадкой, когда встречаешься один на один с младшими, и протянул молодому человеку единственный лист машинописной бумаги. Локк думал, что сказал правильные вещи, но не был уверен.

"Ты позаботишься об этом, подашь сигнал, да?"

"Считай, что дело сделано - как ты и сказал, Берти, это формуляр. Кстати, я пришел без сумки. Мне понадобится какая-нибудь одежда...'

"Я не могу допустить, чтобы ты бродил повсюду, как великий немытый. Купи их и выстави нам счет.'

Ему потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы найти Элис Норт. Вверх по лестнице, вниз на лифте, по коридорам, и, наконец, он нашел ее, спрятанную на четвертом этаже, в восточноевропейском Controllerate, стучащую по ее клавиатуре, расшифровывающую ее стенографию. Она была довольно хорошенькой, не такой красивой, как Данута, не стильной, но у нее был приятный румянец на щеках, а ее темно-каштановые волосы были коротко подстрижены - он думал, что это для удобства, а не для эффекта. Единственным украшением, которое она носила, был полускрытый янтарный кулон, свисающий с золотой цепочки на шее - Он завис у нее за спиной. Она продолжала печатать. Он прочитал на ее экране свои собственные инициалы, затем: "Бросьте его на произвол судьбы, забудьте о нем. Не стоит таких хлопот. У нас на станции прекрасные отношения с русскими, и..." Конечно, она знала, что он был там. Он закашлялся. Она продолжала печатать.

"Прости меня, Элис, но я должен послать сигнал, и у меня нет никакой одежды, кроме той, в которой я стою. Я обсудил это с Берти. Не могли бы вы, пожалуйста, сбегать на "Стрэнд" и достать мне две или три пары носков, для обуви девятого размера, две майки средней посадки и майку-тройник, а также пару рубашек довольно нейтрального цвета с воротником пятнадцать с половиной, пару пижам, одну из тех маленьких упаковок пластиковых бритв и немного мыла? Сотни из мелких денег должно хватить. Спасибо тебе.'

Она никак не показала, что в ее обязанности не входило ходить за ним по магазинам. Она проигнорировала его, когда закрыла свой экран, выполнила установленные процедуры хранения, затем заперла свой блокнот в личном сейфе. На ней было пальто, и она ушла, Локк подумал, что ей грустно. Он усмехнулся про себя. Ему понравилось слово, которое он использовал - "прагматичный" - по отношению к Берти Понсфорду. Это разрушило его стойло. Он принадлежал к новому поколению и не был обременен старым багажом. Когда он, молодой стажер, проходил курс IONEC, лекционный зал приемной комиссии посетил генеральный директор. При его входе они все стояли, пока мужчина, близкий к отставке, жестом не предложил им сесть. Он сказал: "Россия остается и будет оставаться мощной военной угрозой. Хотя их военные намерения, возможно, больше не являются воинственными, их возможности остаются. Непредсказуемость и нестабильность режима могут сделать их еще более опасными. Эта служба еще много лет будет играть важную роль в предупреждении этой страны об опасных признаках на их долгом пути к демократии ". Затем он развернулся на каблуках и ушел.

Студенты обсудили то, что им было сказано. Вклад Локка в семинар заключался в следующем: "То, что мы услышали, было свинцовой тяжестью старой службы, всем тем, что следовало бы поместить в учебники истории. Я, со своей стороны, намерен двигаться дальше и сражаться в настоящих битвах, которые что-то значат для безопасности Великобритании - организованной преступности, ближневосточном терроризме, исламском фундаментализме, распространении оружия массового уничтожения в странах третьего мира. Мы все знаем, где кроются настоящие угрозы.' Наставник не стал ему противоречить. Этот генеральный директор теперь пустился во все тяжкие, и послание старой гвардии должно было быть мертвым, похороненным. Хорек был историей.

Он занял рабочее место рядом с Элис, ввел сигнал в автоматическую систему обработки телеграмм и нажал код "отправить", чтобы отправить его дальше. Затем он подождал, пока она вернется с его новой одеждой.

* * *

Он сидел в маленькой сырой камере. Сотрудник службы опеки забрал его галстук и ремень, но оставил ему шнурки на ботинках, а детективы сохранили его бумажник. До того дня Хэм Протеро всегда был впереди, но он задержался на лишний день: он рассчитал, что с кредитных карточек женщины можно совершить еще одно убийство, и это было его последней ошибкой. Его сумка была упакована в гостиничном номере, и он планировал выскользнуть немного позже полуночи, отослав ночного портье с ресепшена, чтобы тот принес ему выпить в закрытом баре. Детективы ждали его, когда он возвращался с банкомата. Должно быть, она проверила свои учетные записи по телефону, а затем позвонила в полицию. Он не стал бы целиться в нее, если бы думал, что есть хоть малейший шанс, что у нее хватит смелости сдать его. Он сидел в камере и чувствовал, как на него обрушивается резкий свет.

* * *

Для офицера общей службы было проблематично, но достижимо получить повышение по заслугам до звания офицера на службе. Те, кто пренебрегает канцелярскими и административными обязанностями, могут, если они преданы своему делу, амбициозны и способны, добиться такого продвижения. Дафни Салливан обладала целеустремленностью, амбициями и способностями. По прибытии сигнала Габриэля Локка в служебное помещение посольства в Берлине, после его расшифровки, он был передан ей. Она ничего не прокомментировала, но отнесла его на свой стол и сделала три телефонных звонка, чтобы получить рекомендации, затем достала из сейфа немецкий паспорт со своей фотографией, накинула пальто, повязала шарф на шею и вышла из здания на Вильгельмштрассе. Один звонок был местным коллегам из Управления по защите государства, второй - конкретному названному должностному лицу из Ассоциации турагентов, третий - в туристическую компанию на крайнем западе города, недалеко от его внешних границ.

Она сама поехала в жилой комплекс Марцан, где за десять лет при коммунистическом режиме было построено шестьдесят тысяч крысиных коробок-квартир, гордость правительства Хонеккера. Среди прямоугольных садовых участков с деревянными хижинами для летних выходных и лунным пейзажем пустыря она нашла место для парковки у станции скоростной железной дороги на Аллее космонавтов.

Туристическое агентство, которое она искала, было ярко оборудовано, в нем было тепло, комфортно и он имел репутацию чрезвычайно эффективного. Его процветание было основано на высокой оценке владельцами растущей рыночной ниши. Вернер Вайгель был офицером среднего звена в бывшей высшей тайной полиции, а его жена Бригитта была менеджером в Министерстве внутренних дел до того, как рухнула Стена. Их прошлое исчезло в последние дни коммунистического правления в перегруженных измельчителях. Теперь они были уважаемыми и надежными туроператорами. Они организовали визиты пожилых граждан на бывшую родину в Восточной Пруссии, в частности в город, который когда-то был Кенигсбергом, а теперь называется Калининград. Непреодолимое дуновение ностальгии вернуло это умирающее поколение в регион их детства, последний визит, чтобы поцарапать их воспоминания о юности.

Дафне нужна была виза для въезда на территорию России. При обычных обстоятельствах бюрократии в российском посольстве потребовалось пять рабочих дней, чтобы оформить такую визу для посещения Калининграда.

Это было бы из-за денег. Бывший офицер Штази и его жена после воссоединения преуспели в своем деловом предприятии, и они намеревались добиться большего. Евро незаметно передавались через стол в задней комнате. Дафни Салливан проработала в Берлине достаточно долго, чтобы знать, что в новой Германии деньги имеют громкий голос. Каждый день недели роскошный автобус марки Mercedes отвозил группу пожилых граждан в Калининград. Один бы ушел на следующий день. За деньги было куплено сотрудничество герра и фрау Вайгель. Фройляйн Магда Краузе, которая намеревалась отправиться в Калининград на поиски наследия своих бабушки и дедушки, планировала отправиться в тур в ноябре, но ее отпуск был отменен, и она смогла поехать только на этой неделе, в конце сентября. Деньги гарантировали, что ее немецкий паспорт будет доставлен лично в российское посольство на Унтер-ден-Линден, а дополнительные деньги, выплаченные клерку, гарантировали, что необходимая виза будет на месте вовремя, чтобы автобус забрал ее на следующий день на автостоянке станции Am Zoo. Беглого владения Дафной немецким языком было достаточно для Вайгелей, которые не стали подвергать сомнению ее рассказ, и вложенные в ладонь банкноты в евро были без усилий убраны в ящик за столом. Пара, возможно, задавалась вопросом, почему эта молодая женщина, которая назвала адрес в северном округе Панков, так стремилась уехать так быстро, но их любопытство было смягчено щедростью оплаты наличными.

Семья Вайгелей была новым миром. Они не стали бы информировать российское посольство о любых подозрениях, которые у них могли возникнуть. Час назад они получили телефонное сообщение от представителя Ассоциации туристических агентств. Они плавали в море взаимной симпатии. Сама фрау Вайгель должна была быть в пункте выдачи Am Zoo с паспортом фрейлейн Краузе и скрепленной визой.

Дафна поехала обратно в посольство, сообщила о своем заявлении на визу, затем отправилась на поиски историка в Университете Гумбольдта, который предоставил бы ей справочную информацию. Она проведет с ним остаток дня.

* * *

В газетах его называли Питером Флинтом, но всю свою подростковую и взрослую жизнь он отзывался только на имя Лофти. Он сгреб сухие коричневые листья с надгробий на кладбище Тайн-Кот. В тот день их было много, потому что дул сильный ветер, и в дальнем углу, рядом со старыми немецкими дотами, он развел для них хороший костер. Он подобрал листья и бросил их в огонь - он не мог поспевать за скоростью их падения. Это было время года, которое он не любил больше всего: для него было невозможно содержать маленькие квадратики вспаханной земли перед камнями и коридоры из коротко подстриженной травы между ними в должном порядке. Он будет работать днем и вечером, пока будет светло, чтобы он мог видеть листья. Для Лофти это был долг.

* * *

Допивая третью порцию виски и все еще сдерживая свой гнев, Руперт Моубрей услышал звонок. Ближе к вечеру того же дня он попал в засаду. Засада высмеяла его. Он предположил, что это было запланировано предыдущим вечером в баре Студенческого союза. Его выставили дураком, что причиняло боль, и устаревшим, что причиняло боль еще сильнее. Он пришел домой, захлопнул за собой входную дверь, и ему потребовалась третья порция виски, прежде чем он смог заставить себя объяснить Фелисити, какую рану он получил.

"Я хорошо стартовал, был на ногах в течение десяти минут и полностью завладел вниманием первого ряда. Я запечатлел их всех - ну, всех, кто сидел перед моими учениками. Я говорил о Путине, демократии и предпосылке, что мы слишком быстро заигрываем с демагогом ... И я видел, как двигались эти чертовы студенты. Это было согласовано, спланировано. Они подняли баннер - "Моубрей - воин холодной войны". Они сделали картонные листы с надписями "Моубрей - ископаемое из ледникового периода" и "Моубрей, веди свои войны где-нибудь в другом месте". Один из них вскочил на ноги, сложил ладони рупором и прокричал сквозь них: "Ты позор, Моубрей, потому что все, что ты проповедуешь, - это ненависть". Затем они ушли. Каждый ряд за передним только что опустел, они вышли. Это было унизительно, я продолжил, я закончил, будь я проклят, если они собирались меня избить. Как будто эти дети не знали, им было все равно, что я сделал со своей жизнью, где я был, чего я достиг - весь мой опыт и основа моих знаний, просто обоссали это ...'

Теперь Фелисити пробормотала, что никого не ждала, и пошла открывать дверь.

Руперт Моубрей, его гордость была наказана, он сидел в своем кресле, сжав в кулаках хрустальный бокал. Он услышал гул голосов в холле, слишком неразборчивый, чтобы узнать личность своего посетителя. Он служил своей стране, сидя за своим столом в Секретной разведывательной службе, почти сорок лет. Эта страна, воспитывая свою невежественную, неблагодарную молодежь, отправила его в Аден, Берлин, Бонн в западной Германии, снова в Берлин, Южную Африку, еще раз в Берлин и Варшаву. В общей сложности двенадцать генеральных директоров наблюдали за его работой. Он пережил сокращение численности персонала в 90-м, рождественскую резню 93-го, отбраковку персонала в 98-м Руперт Моубрей был, черт возьми, человеком, к которому следовало прислушаться, и в его голове всплыл образ пустых рядов в лекционном зале.

В дверях гостиной стояла его жена: "Это Элис, она заскочила повидаться с тобой, Руперт".

Затем она отступила назад, освободив место, чтобы ее можно было пропустить, и Элис Норт нерешительно прошла по ковру к нему. Она все еще носила его, янтарный кулон, как и в последний раз, когда он ее видел. Он попытался встать.

"Не вставай, пожалуйста. Это ужасное вторжение, я знаю. Просто мне нужно было поговорить с кем-нибудь, с кем-нибудь, кто...'

Ее голос затих. Руперту Моубрею, его бывшему помощнику по канцелярским вопросам, затем секретарю, а затем девушке-пятнице, которая выглядела измученной. Она была бледна, и румянец сошел с ее щек. Он подумал, что она, возможно, плакала раньше: ее глаза были опухшими, но сухими, и в них горел яростный огонь. Она работала на него десять лет и один месяц, вплоть до дня его ухода с вечеринки. Инстинктивно он посмотрел на ее уши, на тихий блеск сережек, жемчуга в бриллиантовой оправе. Они были его подарком ей на вечеринке, где он получил хрустальный графин и бокалы от генерального директора. На ней их не было, только кулон. Заклепки для ушей купил не он сам, а Фелисити. Он знал, что она жила в Доклендсе. Она проделала долгий путь, чтобы увидеть его. Он протянул руки, взял ее так, как приветствовал бы любимую племянницу.

"... кто-то, кому было не все равно".

Руперту Моубрею не нужно было говорить. Речь шла о Хорьке. Хорек был его... и Элис Норт. Ему была передана стенограмма встречи под председательством Берти Понсфорда из Отдела по России, и он прочитал ее.

* * *

Он работал в позднюю смену. Другие носильщики выстраивались в очередь, чтобы повесить головы и умолять его поменяться обязанностями, каждый из них ненавидел полуночный старт, и "Виксо" Уикс редко разочаровывал их. Через десять минут после того, как он начал, когда он слонялся со своей тележкой у входа в отделение A & E больницы, мужчина, страдающий от сердечного приступа, был доставлен его женой к вращающимся дверям; она не дождалась скорой помощи. Он знал, что делать, и эти секунды были критическими - коллега побежал внутрь, чтобы вызвать коронарную бригаду. Мужчина перестал дышать, и он вытащил его на тротуар, подальше от машины, и склонился над ним, когда первая медсестра выбежала из дверей. Она оттолкнула его локтем в сторону. "Ради Христа, вернись. Ты всего лишь чертов носильщик. Оставь его в покое. Кем ты себя возомнил?' Медсестра была достаточно молода, чтобы годиться ему в дочери, и ничего не знала о его прошлом. Он не боролся за свой угол, никогда этого не делал, просто подождал, пока соберется остальная команда и пациент окажется на тележке, затем на скорости покатил ее в коронарное отделение.

* * *

Один в своей комнате, в темноте вокруг, капитану второго ранга Виктору Арченко было нелегко уснуть. Перед его глазами танцевала ниточка - и он думал, что повис на ней, а под ним была бездна. Когда он больше не мог выносить вида истрепанной нитки, он встал с кровати, которая была пропитана потом, и приготовил себе стакан кофе.

...Глава четвертая

Вопрос: Откуда берется 90 процентов мирового янтаря?

А. Калининград.

Туман слился с морем и окрасил серые стены, которые перегородили пляж по обе стороны от Дафны Салливан.

Она хорошо использовала свое время. В автобусе из Берлина она была самой веселой и разговорчивой. За двенадцать часов путешествия, включая остановки с комфортом в Щецине и Эльблонге, она просмотрела истории своего сорока одного попутчика в автобусе. Все они приветствовали добрую, заинтересованную беседу этой молодой женщины, и она заставляла их смеяться и слушала их истории.

Она без особых усилий стала неотъемлемой частью визита в Калининград. Было около двух часов ночи, когда они подъехали к отелю и угрюмые носильщики выгрузили чемоданы. Даже когда карета резко остановилась, хрупкая головка Дитера Штангля все еще шумно спала у нее на плече. Он сидел один после того, как карета покинула Эльблонг, и через мгновение после того, как она тихо попросила сесть рядом с ним, она поняла почему. Его дыхание воняло его трубкой и табаком, а также бутербродами с ветчиной, которые его дочери во Франкфурте приготовили для него, сдобренные чесноком и корнишонами. От Эльблонга до границы она вытянула из него историю жизни Дитера и решила, прежде чем он провалился в сон, положив голову ей на плечо, что его компания - это то, что ей нужно. По прибытии в отель он, пошатываясь, вошел в вестибюль отеля, и она увидела, что его сумки отнесли на стойку регистрации, где она взяла на себя ответственность за то, чтобы их быстро отнесли наверх, как только ему выдали ключ. Утром, за завтраком, он искал ее, когда она проходила через стеклянные двери: он со старомодной вежливостью встал перед ней за своим столом и отодвинул стул, чтобы она присоединилась к нему.

Она стояла на дюнах рядом с местом, где были отпечатки двух мужских ботинок, и рядом с парой недавно истертых сигаретных фильтров.

Она узнала, что Дитеру Штанглю семьдесят один год, что его отец был менеджером-крановщиком в калининградских доках, что семья жила на территории нынешнего Приморска на берегу лагуны к западу от города, и что они бежали на последнем поезде из Кенигсберга в Берлин за четыре месяца до окончательной катастрофы. Для старика это было паломничеством: в Приморске у него был бы дом, который он надеялся посетить, и кладбище, возможно, даже доступ к докам, где новые краны заменили бы те, которыми управлял его отец. Если он и наскучил ей в автобусе и наскучил ему за завтраком, она не подала виду. Она рассказала Дитеру Штанглю, что ее собственная семья была из Поваровки, которая находилась к северу от места назначения автобуса тем утром, но двоюродная бабушка жила дальше на юг вдоль пляжа, и ее покойная мать часто рассказывала об этом месте. У тренера не было времени на такой крюк, сказала она, но она наняла водителя и настояла, чтобы герр Штангль, Дитер, сопровождал ее в машине, и они могли бы воспользоваться этой возможностью для взаимного удобства и создания воспоминаний. Он ухватился за возможность составить ей компанию и воспользоваться ее транспортом.

Позади нее была водонапорная башня. Перед ней, внизу, на пляже, лежал разбитый ребристый остов рыбацкой лодки.

Она сказала водителю, хмурому бритоголовому грубияну с эмблемой спецназа, вытатуированной у него на горле между мочкой уха и трахеей, куда она хочет поехать, и завела сбивчивый разговор о своей семье и о семье Дитера Штангля. Это было хорошее прикрытие, идеальное, если глаза следили за местом.

"Я не помню этого здесь", - пробормотал старый немец.

"О, да, ты знаешь", - решительно сказала Дафни Салливан. Она резко толкнула старика из Франкфурта и потащила его вниз, к пляжу и разбитой лодке. Когда ее водитель сворачивал с дороги, она увидела свежие следы колес, а затем нашла отпечатки ног и окурки. Водитель стоял позади них, попыхивая сигарой. Она взяла Дитера за руку, чтобы убедиться, что он не упадет, и их туфли поскользнулись на пологом склоне дюн. Она не могла видеть базу дальше по пляжу на юге, и туман закрыл их, но из карт в Берлине она знала, что находится в четырех километрах к северу от зоны отчуждения вокруг Балтийска. Она крепко держалась за его руку и изобразила тех туристов, которые пришли искупаться в ностальгии по прошлому, которых часто видели бродящими по пляжу, впитывающими образы детства: профессор истории в Гумбольдте хорошо проинструктировал ее. Он вздрогнул и снова сказал ей, что не может вспомнить, как был в этом месте, но она сказала ему, что он должен раскурить свою трубку. Дым от его табака донесся до ее ноздрей. Она оставила его на верхнем пляже - она сделала достаточно, чтобы избежать внимания. Она пришла к месту крушения.

- Нам обязательно здесь долго оставаться? - раздался позади нее гортанный голос Дитера Штангля.

В метре над песком, где, возможно, когда-то было нарисовано название лодки, были два креста белым мелом и буквы Y и F. Сигнал, посланный в Берлин, был самым конкретным. Она достала из кармана пальто кусочек оранжевого мела длиной в дюйм и наклонилась, как будто ее внимание привлекла конкретная ракушка. Ее собственные туфли попали в вмятины, оставленные мужскими кроссовками. Она не знала значения меловых крестиков и букв, но она понимала важность того, что ее попросили сделать. Она нарисовала своим оранжевым мелом два новых креста под белыми крестиками, затем взяла ничем не примечательную ракушку и громко крикнула ему в ответ: "Теперь ты помнишь это место?"

Сквозь пелену дыма своей трубки Дитер Штангль покачал головой. Она быстро подошла к нему. Ей нужно было быть подальше от пляжа, обломков и меловых отметин, и она крепко взяла его за руку, чтобы повести обратно вверх по склону к дюнам. Они вместе пошли обратно к машине. Водитель посмотрел на них. Она сказала водителю, что именно туда ее бабушка с дедушкой водили ее родителей купаться и что именно здесь герр Штангль играл в детстве. Водитель отъехал. Они догонят участников тура как раз к дневному концерту Калининградского филармонического оркестра, но у них еще будет время посетить Приморск. Она ожидала, что Дитер Штангль будет стоять со слезящимися глазами перед старым кирпичным домом и болтать о своем фашистском детстве, о гитлерюгенде, а после концерта, согласно расписанию, они отправятся в бункер, из которого была передана информация о капитуляции Германии, а затем в Музей океанографии.

По дороге Дитер Штангль пожаловался: "Я не помню этого места".

Мило улыбаясь, Дафни Салливан сказала: "Все это вернется к тебе. Ужасная вещь, потеря памяти.'

Она, конечно, бросила бы его, с его зловонным дыханием и ужасной трубкой, перед концертом. Все прошло хорошо. Она бы приписала это себе.

* * *

Луч фонарика переместился к задней части пещеры.

Крыша, расположенная позади входа, была слишком низкой, чтобы Юрий Биков мог стоять. Луч мерцал на камнях расщелины, по которой стекала вода и свисали сосульки. На четвереньках, за узким кругом света, он пополз вперед. У входа стояли "Черные береты", которые захватили пленного и его сына, и его собственная команда "вымпеловцев". Он и они два дня боролись за то, чтобы пересечь возвышенность над ущельем по пути к пещере. Никаких костров для тепла или горячей еды. Ни палаток, в которых можно укрыться, ни спальных мешков, в которые можно забраться. В последний день разразилась метель, но им не пришлось беспокоиться о том, чтобы оставить следы, потому что подхваченный ветром снежный покров за считанные мгновения замел их следы. Без GPS, который вел бы их, они бы никогда не нашли пещеру и людей, которые охраняли заключенного и его ребенка.

Они находились в десяти метрах от входа в пещеру и всего в двух метрах от ближайшего Черного берета, когда был брошен вызов. Сердце Быкова бешено колотилось - на него были нацелены винтовки и пистолеты-пулеметы, стоящие на волосковых спусковых крючках. Глоток водки был единственным предложенным ему освежающим напитком, и он выслушал историю о захвате заключенного вместе со своим сыном. У "Черных беретов" был их пленник и непокорный ребенок с угрюмым лицом - и они не могли освободиться. Сначала облака и дождь заблокировали полеты вертолетов, теперь пошел снег. Шестеро мужчин в черных беретах были брошены на произвол судьбы, а прогноз гласил, что погода не изменится в течение пяти дней. Считалось маловероятным, что бригадир и его сопровождающие, содержавшиеся в подобной пещере, хлеву на ферме или в убежище дровосека, проживут еще пять дней. Юрий Биков знал, что это была война чрезмерной жестокости.

Его путешествие может оказаться напрасными усилиями. Если бы "бандиты" приняли решение убить бригадира, то это было бы убийство ножом, с выколотыми глазами, выпотрошенным животом, отрезанными пенисом и яичками, с перерезанным горлом в конце жизни. Но работа следователя не была быстрой работой, не в полицейской камере, не на передовом армейском командном пункте и не в горной пещере. Работа была для терпеливого мужчины. У входа в пещеру он сказал им, чтобы его не беспокоили, не прерывали, как бы долго он ни находился в задней части пещеры, и они увидели бы, как луч его фонарика ускользнул от них и углубился в щель между огромными валунами. В животе у него урчало от голода, одежда промокла от снега, а холод, казалось, пробирал до костей. Он оставил свое личное оружие у "Черных беретов" и бойцов "Вымпела".

Факел обнаружил маленькие белые пятнышки на полу пещеры, когда он полз вперед.

Он достал из кармана брюк влажный тряпичный носовой платок, и его холодные пальцы онемели, когда он подобрал зубы и положил их в носовой платок. Он поднял факел. Если бы не глаза, мужчины и ребенка, он, возможно, не увидел бы их. Ибн уль Аттаб, отпрыск богатой и влиятельной семьи в Эр-Рияде, спрятал свое тело в самом дальнем углублении в задней части пещеры. Биков направил фонарик прямо в лицо мужчине и увидел черную щетину, кровь из носа и рта и ненависть. Мужчина из Саудовской Аравии, жилистый , худой, лежал на боку и, выглядывая из-за его бедра, был головой ребенка, гладкая кожа которого была потрескана такими же линиями ненависти. Руки Ибн уль Аттаба были спрятаны, закованы в наручники или связаны за спиной, а его лодыжки были пристегнуты пластиковыми скобами. Биков почувствовал его запах, запах фекалий и мочи.

Биков сказал нежным голосом на арабском, которому его научили в колледже: "Я попрошу тебя, Ибн уль Аттаб, перевернуться на живот, а затем я разожму твои руки. Тогда я освобожу твои ноги, потому что это неправильно, что твой сын должен видеть своего отца в таком состоянии. У меня нет ни пистолета, ни ножа. Если ты одолеешь меня и попытаешься добраться до входа в пещеру, у Черных беретов есть приказ убить тебя, но не твоего сына. Ты будешь мертва, а твой сын окажется в их власти, и это плохо кончится для него. Ты не только борец за свободу, но и интеллигентный человек. Я не прошу твоего слова, я прошу только, чтобы ты вел себя разумно.'

Глаза военачальника вспыхнули ненавистью и не мигали в ярком свете фонарика. Он не перевернулся на живот, и через щели, где были его зубы, он выплюнул мокроту в Бикова.

Во время перелета из Москвы и далеко за полночь, которую он провел в Грозном, Биков изучал пухлое досье на Ибн уль Аттаба. Этот человек убивал с жестокостью, но также был оценен несколькими штабными офицерами, достаточно смелыми, чтобы писать неприкрашенные отчеты, как командир с выдающимися способностями и бесстрашный. Ребенок был путем к нему. Умение следователя распознавать малейшие признаки слабости. Ребенок съежился за бедром своего отца. Биков был начитанным человеком, но он никогда не был так далеко, как в Греции. Он знал историю Ахиллеса, героя, который был сыном Пелея и морской богини, известной как Фетида. Если бы Черным беретам было позволено, они бы отвели Ибн уль Аттаба вниз с горы к автомобильной дороге в ущелье и привязали бы ногу к задней части бронетранспортера и потащили его вниз к командному пункту. Его тело было бы разбито о камни, и смерть бригадира была бы неизбежна.

Он придвинулся очень близко к распростертому мужчине и развернул свой носовой платок, чтобы показать зубы, лежащие в его складках. "Этого не следовало делать. Я сожалею об этом. Я возвращаю тебе твои зубы.'

Сапоги Ибн уль Аттаба хлестнули его. Биков принял их силу на свое плечо. Внезапное движение сбросило ребенка, который закричал от страха. Биков не думал, что Ибн уль Аттаб захочет снова пугать своего ребенка. Он выдержал удар сапогом. Целую минуту они смотрели друг на друга, пленник и похититель, затем Биков повернулся и крикнул в сторону входа в пещеру, что он хочет плитку шоколада и что ее следует не приносить, а бросить ему. Он знал, что у бойцов "Вымпела" был с собой шоколад, что обладание им было бы важно для них, и они прокляли бы его за то, что он попросил их об этом. Шоколад разлетелся по всей длине пещеры. Это был маленький слиток, двести граммов, но для Байкова он стоил больше, чем если бы это был золотой слиток. Он развернул его так, чтобы шоколад был виден ребенку, затем положил его на каменный пол пещеры. В течение двух минут они смотрели друг на друга, и мужчина не двигался, но ребенок захныкал и уставился на шоколад.

Биков нарушил молчание. "Поскольку я уважаю тебя как борца за свободу, Ибн уль Аттаб, я приношу тебе извинения. Война, которую мое правительство ведет против чеченского народа и его веры, не имеет оправдания. Мои извинения искренни и идут от всего сердца.'

Ни один другой русский офицер, которого Быков когда-либо встречал, не извинился бы перед Ибн уль Аттабом. После того, как ему выбили зубы изо рта, после того, как его пинали подкованными сталью ботинками - если бы он все еще не заговорил, - любой другой русский офицер послал бы за отрезком запального шнура и детонатором, обвязал бы шнур вокруг пениса Ибн уль Аттаба вместе с детонатором, разложил длину шнура и поджег его так, чтобы он видел, как искра приближается к детонатору, и они бы выкрикивали свои вопросы. И что бы они сделали, когда сработал детонатор и кровь разбрызгался? Они бы сделали это с ребенком и заставили Ибн уль Аттаба наблюдать за ужасом ребенка. И было бы еще два мученика и никаких ответов на вопросы. Это был не путь Юрия Быкова. Он говорил два часа и так и не был вознагражден ответом, но шоколад был перед ребенком. Он говорил о Саудовской Аравии и ее еде, о своей дочери, по которой он скучал и которая не написала ему, о закатах над Черным морем и рассветных лучах, разливающихся по сибирской тундре, о величии природы и славе Божьей ... и глаза ребенка не отрывались от шоколада. У него был неисчерпаемый запас терпения, и это было только начало.

* * *

Зарплата не выплачивалась, у военных не было топлива для проведения учений, лишения в Калининграде были повсеместными, больницы не снабжались достаточным количеством лекарств, вода в городе была непригодна для питья, но Федеральная служба безопасности не испытывала недостатка. На плоской крыше их штаб-квартиры в городе, выходящей к реке Прегель, было множество антенн и тарелок. Слушатели в комплексе ФСБ не смогли бы расшифровать зашифрованный сигнал от Дафны Салливан, но они уловили бы высокоскоростную и закодированную передачу, если бы она сделала это, и это предупредило бы их о том факте, что оперативник разведки свободно разгуливает по территории. Инструкции, которые она получила в Берлине, были недвусмысленными - она не должна была носить с собой ничего сложного.

Внезапная и сильная боль в животе подкосила ее, когда она покидала концерт. Курьер был полон сочувствия. Никто в здравом уме не стал бы добровольно обращаться за российской медицинской помощью в Калининграде, высказал мнение курьер. Была ли леди достаточно здорова, чтобы добраться до Польши или, лучше, до Германии? По словам Дафны Салливан, ее лицо, по-видимому, исказилось от боли, а спина согнулась от спазмов. Ей забронировали одноместную каюту в ночном поезде со спальным местом от южного вокзала. Она взяла с собой в поезд записку на русском языке, в которой объяснялось пограничным властям, почему она отказывается от своего тура. Когда поезд поздно ночью с грохотом прибыл в Бранево, она уже достаточно оправилась, чтобы осторожно позвонить в Берлин.

* * *

Глубокой ночью, в пещере, Юрий Биков направлял луч фонарика на плитку шоколада.

Ребенок, сын Ибн уль Аттаба, смотрел на него с тоской, и слезы текли по его гладким щекам. Он не был солдатом. Он жаждал сладости шоколада, но не мог дотянуться до него, потому что тело его отца блокировало его. Все, что делал Юрий Биков, было спланировано заранее. Он не знал, где мать ребенка, жена Ибн уль Аттаба. Возможно, она была в одной из отдаленных фермерских деревень на равнине ниже ущелья. Возможно, она боролась со своим мужчиной, когда он увез ее сына в горы, возможно, ребенка вырвали из ее рук. Он не думал, что жена была бы в Саудовской Аравии со своей семьей или оставлена в безопасной деревне в йеменских долинах. Она была бы близко, и Ибн уль Аттаб думал бы о ней.

Луч фонарика угасал, и плитку шоколада было все труднее разглядеть; свет угасал на серебряной фольге, в которую она была завернута. Биков говорил своим мягким и размеренным голосом - не о войне и не об исламе - о красоте гор, величии оленей и диких коз, медведей и орлов, которые парили над ущельем. Он не получил ответа, но это его не беспокоило, потому что его величайшим достоинством было его терпение, и в его уме была намечена стратегия его атаки.

Когда свет фонарика погас, Биков подался вперед, поднял шоколад и разломал его на мелкие кусочки, затем положил обратно на пол пещеры, точно там, где он был раньше, в пределах досягаемости ребенка.

"Я сказал, Ибн уль Аттаб, ты боец, которого я уважаю. Я также хочу уважать тебя как отца. Каковы бы ни были различия между тобой и мной, двумя людьми, брошенными друг против друга твоим Богом и моим правительством, твой сын не является частью этого. Я прошу тебя позволить ему поесть. И это неправильно, что твой сын должен видеть тебя связанной, цыпленком, ожидающим, когда ему перережут горло. Твой сын должен увидеть тебя свободной. Я не знаю его имени, но он кажется мне прекрасным мальчиком и гордится тобой. Я прошу, чтобы ты дал мне шанс снять то, что у тебя на запястьях - и дать твоему сыну поесть.'

Он выключил фонарик, и темнота окутала их.

Светящийся циферблат его часов сообщил ему, что прошло полчаса. Затем вес тела Ибн уль Аттаба слегка переместился, и он услышал шорох фольги, затем жевание маленьким ртом, а затем было больше движения. Биков знал, что отец перекатился со своего бока на живот. Он ощупью двинулся вперед и подполз ближе к вонючей фигуре человека, которого он не мог видеть. Его руки вцепились в плечи Ибн уль Аттаба и добрались до поясницы. Прошлым вечером этот человек убил бы его, не задумываясь об этом. Он нашел запястья и влажную веревку, которая их связывала, и ногтями начал развязывать узлы.

* * *

Он выбежал на пляж. Ночью туман предыдущего дня рассеялся.

На расстоянии все казалось прежним, неизменным. Он знал каждый свой шаг по сухому песку. Буи качались на своих якорных стоянках, где были минные поля, затонувшие корабли и склады взрывчатки, водонапорная башня возвышалась над дюнами, а впереди виднелась потерпевшая крушение рыбацкая лодка. Ничего не изменилось. В течение двух дней он держался подальше от пляжа, потому что это было то, что его друзья сказали ему, что он должен делать. Теперь он топал по пляжу к месту крушения. А вдалеке, сквозь ветер и рокот моря, разбивающегося о береговую линию, доносился рокот автомобилей, медленно проезжавших по дороге среди деревьев.

Виктор подошел к рыбацкой лодке.

Когда он резко опустился, он увидел аккуратные следы женской обуви рядом с местом отдыха на песке у киля. Он мог видеть резиновые следы, оставленные на песке, ставшем влажным под прикрытием досок. На мгновение его глаза были закрыты, а спина прислонена к грубому дереву корпуса лодки. Его сердце билось как барабанный бой. Он увидел их, два оранжевых креста мелом. Он протянул руку и тыльной стороной ладони стер следы от мела. Они пришли.

Ему потребовалось целых три минуты, затем он поднялся и побежал обратно. Его услышали.

Сначала, когда он бежал навстречу ветру, он считал себя спасенным.

Позже, когда он устал, у него заболели ноги и легкие, и он приближался к базе, восторг и облегчение покинули его. Что они могли сделать? Машины были на дороге, которая была скрыта в соснах, следя за ним. Он все еще видел далекие фигуры на дюнах, и легкий запах сигаретного дыма вился над их головами. С таким же успехом его ноги могли оказаться в зубах ловушки. Пограничный забор охранялся, за ним следили, море, простиравшееся до дальнего горизонта, простиралось под лучами радаров и патрулировалось быстроходными кораблями; за ним наблюдали внутри базы и за ее пределами. Он не мог представить, что его друзья могут для него сделать. Они услышали его крик, но не дали ему ответа. Их прекрасные слова эхом отдавались в его голове: "Мы скорее сойдем в могилу, чем вывесим тебя сохнуть, Виктор". Ты лучшее, что у нас есть. Для нас было бы позором бросить тебя. Ты один из нас. Слова давались легко... Он знал, что с ним случится, если его предательство будет доказано, если его друзья не смогут ответить на его крик.

* * *

Серый свет прокрался ко входу в пещеру. Биков сидел, скрестив ноги и скрестив руки на груди, наблюдая за Ибн уль Аттабом, который крепко прижимал к себе сына. Дознаватель, ребенок и военачальник задрожали вместе, и их тела содрогнулись в унисон. Биков заговорил.

"У меня нет для него имени, ты это знаешь - я назову его Сайед. Я думаю, ты позволишь "Сайеду" вырасти и стать мужчиной. Ребенок, такой, какой он есть, может только обещать исполнение. Именно поэтому у нас есть дети, да? Я думаю, ты позаботишься о том, чтобы у него был шанс не быть просто статистикой смертей, но стать героем по своему праву. Я чувствую дыхание твоего ребенка на себе, и я знаю, что у него была отцовская любовь и отцовская защита. Я прав? "Сайед" не солдат - это не делает его ничтожеством. Он мог бы поступить в университет в Каире, Дамаске или Сане, и я думаю, он мог бы стать учителем. Не воин, как его отец, а учитель естественных наук, или музыки, или великого наследия исламской архитектуры. Для всей его семьи, спустя долгое время после окончания этой войны, "Сайед" может принести отличия. Слишком много солдат и недостаточно учителей. В твоих руках, Ибн уль Аттаб, какое будущее ты дашь "Сайеду".'

"Его зовут Ахмед. Моего сына зовут Ахмед.'

Биков услышал тонкий голос, ослабевший от голода и жажды, и понял, что успех близок.

* * *

Это было после их второго допроса в отеле "Эксельсиор". Моубрей ушел рано утром, еще до рассвета, вернулся в свой отель, где остановились остальные члены делегации. Позже у него будет еще одна встреча в сухом доке, а затем он вернется через границу.

Авиалайнер на увеличивающейся скорости покатился по взлетно-посадочной полосе в Гданьске, выполняя ближнемагистральный рейс обратно в Варшаву.

"Что бы они с ним сделали?" Элис наклонилась к Руперту Моубрею и прошептала свой вопрос.

'Я думаю, Элис, что ты уже знаешь ответ на этот вопрос.'

"Уже знаю, но нужно, чтобы это подтвердилось".

"В подбородок?"

"Я не хочу косметику - да, на подбородке".

Самолет поднялся в воздух, и Руперт Моубрей уставился прямо перед собой на дверь кабины и заговорил так тихо, что ей пришлось напрячься, чтобы расслышать его.

"Полковника Петра Попова живьем бросили в печь центрального отопления в подвале Лубянки на глазах у всех его коллег, и его агония была снята на видео".

"Это было очень давно".

"Возможно, но менталитет не изменится. Пеньковского вывели на рассвете и расстреляли во дворе Бутырской тюрьмы.'

"Снова, Руперт, давным-давно/

"Люди, преданные Олдричем Эймсом - это было только вчера в этой игре - были тайно судимы и казнены".

"Сегодня - что бы они сделали сегодня?"

"Сегодня Роберт Ханссен, еще один американец, арестованный четырнадцать месяцев назад - это достаточно недавно? Тебе не обязательно говорить, Элис.'

"Скажи мне".

"Названный Ханссеном, в закрытом судебном заседании, убит выстрелом в затылок. Это те же люди, только в другой форме и с разными именами, но история у них в крови. Есть только одно наказание, Элис, для такого важного человека. Это грязный бизнес, но это то, что сохраняет крышу над нашими головами.'

"Но мы бы помогли ему...?"

'То, что я сказал Хорьку, Элис, было: "Мы скорее сойдем в свои могилы, чем вывесим тебя сохнуть". Я имел в виду именно это, моя дорогая. Но с того момента, как он вошел, он поставил себя под смертный приговор. Почему бы тебе не попытаться вздремнуть?'

Она не спала в том полете. Все это время она ерзала и вертела в руках новый подарок - янтарный кулон. Ее пальцы никогда не отрывались от него. Тогда она пообещала себе, что будет носить его всегда.

В то утро в Лондоне было сыро, когда Элис Норт распределяла места для встречи в конференц-зале на пятом этаже. Полдюжины листов бумаги для каждого из присутствующих и два заточенных карандаша, чашки и блюдца. Она включила кофеварку, насыпала в маленькую миску кубики сахара и положила на них серебряную ложечку. Напоследок она передвинула стул в угол, где она будет сидеть, где ее никто не заметит.

Она прочитала сигнал, отправленный из Бранево и переданный Берлином.

Для пущей убедительности поставив чашку на блюдце, Локк сказал: "Теперь у нас есть более правдивая картина, но это не продвинет нас ни на дюйм вперед. Один крестик был бы "слежкой", верно? Два креста - это "пристальное наблюдение", верно? Кодовое имя Хорек находится под пристальным наблюдением. Я не специалист по ракетостроению, но я вижу, что это означает, что он вне досягаемости. Несомненно, пришло время опускать занавес.'

Не поднимая головы, Берти Понсфорд тихо заметил: "Спасибо, Габриэль, очень лаконично. Питер, какова была бы позиция тайных операций? Как это проходит мимо тебя?'

Вздохнув, как будто на нем лежала тяжесть мира, Питер Джайлс начал: "Что ж, мы должны принять решение, не так ли? Рекомендуем ли мы эксфильтрацию, со всеми вытекающими отсюда последствиями, или нет? Я имею в виду, слава Богу, в конечном счете, это не наше призвание, но мастера и служители будут ожидать от нас руководства. Трудность, в которой я нахожусь, в том, что, проще говоря, мы больше не занимаемся подобными вещами - это вышло вместе с Ark. Мы не пытались этого сделать с тех пор, как рухнула Стена. И читая файлы, которые Руперт оставил нам - а они тонкие, очень тонкие - я не могу найти конкретной гарантии, которую мы дали Ferret. Это важно. У нас нет официального долга чести или какой-либо подобной чепухи. Я не вижу, что мы можем сделать, если это не "пристальное наблюдение"...'

Водя пальцами вверх и вниз по карандашу, Берти Понсфорд повернулся в своем кресле. 'Лаконично, Питер, и я благодарен. Джефф, если бы мы пошли ва-банк и успешно избавились от Хорька, какой была бы наша награда?'

Офицер военно-морской разведки пожал плечами. "Вряд ли это мешок с рождественскими подарками. Я бы сказал, что мы бы посидели с ним месяц, но на второй неделе у нас были бы проблемы. Его ценность заключалась в документах, которые он прислал, и большая их часть - это не тот материал, который мужчина держит в своей голове. Это были очень точные чертежи - скорость подводных лодок, глубина, контррадары, характеристики корпуса и так далее. Нам нужны подробности. Возьмем внешнее покрытие корпусов, работающих под давлением, - какое сочетание стекла, керамики и пластика? Обобщения нам не помогут. Нам нужны документы, а затем мы сможем разработать необходимые меры противодействия радарам. Это точная работа - я не могу представить, что это могло прийти ему в голову.'

Отложив карандаш и потянувшись за кофе, Берти Понсфорд улыбнулся, затем скорчил гримасу. "Я слышу глубокое отсутствие волнения. Ты был подавлен на нашей последней сессии, Билл - что-нибудь изменило мнение Херефорда?'

Офицер спецназа покачал головой. На нем были те же свитер и джинсы, что и раньше. "У нашей публики нет энтузиазма. Руководство, которое у меня есть, не может зайти так далеко, как отказ, но мы бы заложили растяжки и трудности на этом пути. Откровенно говоря, мы могли бы начать говорить о времени на планирование, время на разведку, время на ввод в курс дела, мы могли бы развернуть это, а затем мы могли бы сказать, что после того, как мы потратили впустую пару недель, речь идет о старом добром океане, милях балтийского побережья, и с этим, вероятно, лучше справятся "Лодочники". Я бы не рекомендовал вам полагаться на нас.'

Позади него послышался скрип карандаша по блокноту. Понсфорду никогда не приходило в голову, что он должен спросить мнение Элис Норт. "Ну, я не хочу, чтобы у кого-то сложилось впечатление, что я собираюсь умыть руки от Ferret, но я отметил позицию, занятую коллегами. Моя оценка: на данный момент ФСБ будет довольно лихорадочно заниматься сбором всех возможных доказательств, а затем предоставит их в распоряжение наиболее опытного следователя. Они любят, чтобы там все было ясно, подробное признание с ленточками на нем поможет будь тем, что они ищут, и получить это будет работой дознавателя. Прямо сейчас агент окружен "пристальным наблюдением", напряжен и близок к панике, но если бы он попытался сбежать, он просто сыграл бы им на руку, предоставил бы им улики, которые убили бы его. У нас может быть несколько дней, чтобы поиграть, но только несколько. Я принимаю к сведению колебания Херефорда и их предположение о том, что возможную, а не вероятную эвакуацию "Феррета" лучше всего поручить эскадрилье специальных лодок. Я собираюсь попросить Габриэля пойти прямо к Пулу и разузнать о них. Тогда, я надеюсь, мы сможем рекомендовать генеральному директору план дальнейших действий. Я должен сказать, и я горячо надеюсь, что я ошибаюсь, что я не вижу света в конце этого конкретного туннеля. Конечно, это ребенок Руперта, но он здесь не для того, чтобы качать колыбель.'

Встреча была завершена. Габриэль Локк поспешил вниз, к автостоянке.

* * *

Его голос обрел решающую силу. Биков боролся с усталостью, рассказывая военачальнику, чего он хочет и что получит взамен.

Ближе к вечеру Биков подполз на четвереньках ко входу в пещеру и спросил у "Черных беретов" и бойцов "Вымпела", какую еду они могут выделить для себя, заключенного и ребенка заключенного. Набор состоял из сушеной замороженной чечевицы, одного яблока, немного риса и того, что осталось от готового блюда. Между ними было так мало еды, и они давали ее неохотно. Если бы не репутация Юрия Быкова и его авторитет, они бы ничего не дали. Они не могли разжечь огонь, они бы у входа в пещеру он был более холодным и промокшим, чем внутри. Он находился в глубине пещеры более двадцати четырех часов, и они услышали бы его тихий голос, когда дремали между дежурствами. Они знали, что люди Ибн уль Аттаба будут их искать. Когда ему дали столько еды, сколько могли, он передал старшему сержанту маленький кусочек блестящего металла, закругленный в форме головки винта и диаметром четыре миллиметра, и сказал, что он хочет с ним сделать. Затем, прихватив еду, он исчез обратно в глубинах пещеры.

* * *

За воротами казармы, когда погас свет, Габриэль Локк сел в свою машину, подключился к системе безопасности и нажал на кнопки своего мобильного телефона. За воротами и заборами, увенчанными колючей проволокой, к нему относились как к отбросу среди молодежи. Им было весело с ним. Часовой направился к нему с высокомерием королевского морского пехотинца. Зазвонил номер. Часовой снял руку с приклада винтовки и постучал в окно. Локк опустил его.

"Извините, сэр, но это место для парковки машин, а не для того, чтобы в них сидеть. Если вы хотите посидеть в своей машине, пожалуйста, сэр, поезжайте куда-нибудь в другое место.'

Локк громко сказал ему, чтобы он пошел помочиться. Момент изумления на лице часового был его единственной маленькой победой после посещения казарм эскадрильи специальных катеров в Пуле. Он ненавидел этот городок в Дорсете и всех, кто плавал в нем. Но винтовка есть винтовка, а морской пехотинец есть морской пехотинец, и в караульном помещении их было больше. Он включил зажигание, дал машине задний ход и уехал. Он увидел ухмылку на лице часового.

Он не смог воспитать Берти Понсфорда. Он позвонил Питеру Джайлсу, заместителю директора по тайным операциям, но ассистентка сказала, что ее человека не было в здании, и она не знает, когда он вернется, если вернется. Было ли это важно? Локк набрал номер Элис Норт.

"Да?"

"Элис, это Габриэль..."

"Кто?"

"Габриэль Локк".

"О, точно. Чем я могу помочь?'

"Я не могу позвать Берти, а Питер ушел гулять. Я-'

Внучка мистера Понсфорда на школьном концерте, вот где он - в Холланд-парке. Мистер Джайлс в своем клубе с мистером Дэндриджем из отдела кадров.'

"Мне нужно отчитаться о моей сессии в SBS".

Далекий голос, похожий на металлический резонанс от скремблера, ответил: "Ну, тогда тебе лучше сказать мне, не так ли?"

"Да, да..." Локк ожидал, что Берти и Питер будут стоять у своих телефонов, ожидая, когда он позвонит. Ему показалось, что шифратор придает ее голосу насмешливый звон.

"Я жду".

"Я полагаю, все в порядке. Ты увидишь, что они это получат? Слушай, приведи это в порядок: я бы не сказал, что мне оказали ошеломляющий прием - в любом случае, это место было похоже на город-призрак. Они зарезали адъютанта эскадрильи, лейтенанта и двух сержантов. Я не знаю, где были подходящие люди, копошащиеся в Гиндукуше или пишущие синопсисы для своих афганских мемуаров, я полагаю. Я сказал им, что это Калининград, и они нашли таблицу, затем все начали падать, как будто я исполнял комический номер. Это карта военно-морской базы, навигационный подход к Балтийску и Калининградскому Moskoy Kanal. Затем они подлатали на компьютере военные силы, базирующиеся в Калининграде - сколько танков, сколько БТР, сколько артиллерийских полков, сколько морской пехоты там было и какие эскадрильи ВВС. Я должен был допрашивать их ... Упущенный шанс. Лейтенант сказал, цитирую: "Мы всегда задаем три вопроса. Первый, где он? Во-вторых, что он делает? В-третьих, сработает ли это? Три ответа. Ответ первый: он посреди охраняемой российской военно-морской базы. Ответ второй, он слоняется без дела под пристальным наблюдением. Ответ третий, могут ли свиньи летать?"Сержант сказал, цитирую: "Четвертый вопрос, он того стоит?" - спросил я. Я не видел никакого смысла продолжать в том же духе. Они не хотели знать. Готовы ли мы к этому - что по сути является актом войны? Толстая леди поет, не так ли? Я имею в виду, все кончено, не так ли? Я принял к сведению все, что они сказали, и согласился с этим, но им не обязательно было проявлять такое чертово превосходство. Он того стоит? Вот к чему все сводится. Мы люди из разведки, не так ли, а не чертовы ковбои? Ты увидишь, что Берти и Питер получат это?'

"Я дам им знать".

Он прервал звонок. В зеркале он увидел, как к нему приближается полицейский из министерства, который лезет в нагрудный карман за блокнотом. Локк подумал, что его собираются арестовать за парковку на двойной желтой линии. Он заметил ближайшую к полицейскому лужу с дождевой водой, свернул в нее, проезжая мимо мужчины, и увидел, что забрызгал ноги человека в форме. Что раздражало его больше всего, так это то, что люди из SBS подумали, что идиотское предложение начать войну было его идеей. Это сильно разозлило Габриэля Локка.

* * *

Биков вывел их из пещеры. Сделка была заключена, свобода за свободу - свобода военачальника и его сына за свободу бригадира и его эскорта.

Не было никакого символического рукопожатия. Между двумя такими людьми, как Биков и Ибн уль Аттаб, в этом жесте не было необходимости.

У входа в пещеру он предложил свою руку другому мужчине, чтобы тот использовал ее как костыль, чтобы подняться. Кровь отлила от ног Ибн уль Аттаба, настолько туго были затянуты ремни на его лодыжках, и военачальник пошатнулся, когда впервые встал. Затем его вес переместился на низкое плечо его сына, и этого было достаточно, чтобы поддержать его. Биков попросил отдать ему винтовку. В глазах за лыжными масками, которые носили Черные береты и бойцы "Вымпела", была бы дикость. Он не мог видеть их в темноте, но один из мужчин набрал в рот слюну и с шумом выплюнул ее на сапоги военачальника. Дуло оружия коснулось его рукава, и Биков взял его. Ему не нужно было произносить речь о наготе воина без его оружия: это было подразумеваемо. Биков услышал, как Ибн уль Аттаб проверил магазин оружия, затем взвел курок, загоняя пулю в казенник. И они ушли.

Биков вспомнил дни, когда он рыбачил в детстве на водохранилище на окраине города Горно-Алтайска, когда он и его друзья поймали крупного карпа у плотины водохранилища на червячные приманки. Если бы им не нужно было брать карпа домой для семейного ужина, они бы выпустили его. На мгновение они видели, как рыба уходит в глубину, а затем теряли ее из виду.

Он сказал им, что они останутся в пещере на ночь, а утром спустятся вниз.

Его голос был хриплым, чуть громче шепота. "Ты можешь судить меня, и это твое право делать это. Все, о чем я могу тебя попросить, это отложить свое окончательное суждение до окончания этого дела. Когда все закончится, ты будешь вправе судить обо мне так, как пожелаешь.'

Он заполз обратно в пещеру. Он так устал, так замерз, и голод разжег огонь в его животе. Поел только ребенок. Он нашел свой носовой платок, но зубов в нем не было. Затем он свернулся калачиком в углу и уснул. Он спал без сновидений.

В рядах офицеров военной контрразведки Федеральной службы безопасности не было другого следователя, который мог бы добиться того, чего добился он. Его тихий храп заполнил пещеру.

* * *

Как сова в ночи, наблюдая и выжидая, Руперт Моубрей целых четыре минуты парил у внешних ворот перекрестка Воксхолл-Бридж. Приходить раньше было неправильно. Именно в тот момент, когда он должен был войти в здание, когда часы парламента пробили поздний час, он явился на проверку безопасности.

"Здравствуйте, мистер Моубрей, забавное время для визита. Как у вас дела, сэр?'

"Не так уж плохо, Кларенс, не стоит жаловаться. И ты хорошо выглядишь, просто в форме корабля. Генеральный директор ожидает меня.'

...Глава пятая

В. Где родился Макс Кольпе, еврейский композитор, который написал "Куда подевались все цветы" для Марлен Дитрих?

А. Калининград.

Моубрей бесстыдно использовал статус, полученный за всю жизнь с помощью Сервиса. "Если вы откажетесь от агента под кодовым именем Хорек, тогда вы могли бы с таким же успехом прикрепить нацарапанное сообщение на входной двери, в котором говорится: "Не рискуйте своими жизнями ради нас, нас не волнует, что с вами случится". Вы могли бы передать по Всемирной службе Би-би-си, что каждый агент, которым мы руководим, остается с голой задницей и предоставлен сам себе ..."

Он был грозен. Руперт Моубрей выпрямился во весь рост, в то время как остальные сидели и вздрагивали, и в его голосе звучала уверенность. Встреча проходила в приемной рядом с атриумом на первом этаже. Его аудиторией были генеральный директор Берти Понсфорд, Питер Джайлс и юноша Локк, а у двери на жестком стуле сидела Элис Норт. Он не был в здании на Воксхолл-Бридж со времени своей вечеринки по случаю выхода на пенсию. В порядке исключения бывшему сотруднику разрешили пройти проверку безопасности на входе, но для него правила были нарушены, и комната стала доступной. Именно из-за уважения, оказанного старому воину, генеральный директор отменил назначенный ужин после звонка Моубрея, и были вызваны Понсфорд и Джайлс.

"Я спрашиваю, имеет ли значение жизнь шпиона?" Мы используем его, пускаем ему кровь, удерживаем его на месте, даже когда звонят тревожные колокола, и- конечно, мы даем несколько пустых обещаний о том, что пойдем до конца, чтобы спасти его, если дела пойдут плохо, но готовы ли мы быть смелыми? Мы должны быть. Не из-за эмоций, а ради репутации нашей службы.'

Моубрей сосредоточил свой аргумент на генеральном директоре. Каждое слово, драматическая пауза и сердитый взгляд были направлены на генерального директора. У него никогда не было времени на человека, который был его непосредственным подчиненным во время назначения в Бонн двадцать лет назад. Однако у Генерального директора были амбиции, он овладел сетью административных отделов Службы и никогда не оставался ни в одном из них достаточно долго, чтобы его недостатки были выявлены. Он был посвящен в рыцари, пользовался уважением премьер-министра, сопровождал главу правительства во всех зарубежных визитах, и он был слаб. Моубрей презирал его, презирал настолько, что привел аргумент во славу Службы. Он посчитал, что у него есть пятнадцать минут, чтобы сделать свою подачу.

"Мы входим. Мы забираем его из Калининграда и распространяем по всему миру сообщение о том, что британская служба присматривает за теми, кто рискует своими жизнями ради нее. Это было бы мощным посланием. Его услышали бы в Азии и на субконтиненте, на Ближнем Востоке и по всей Европе. Это было бы магнитом для недовольных, которые являются теми самыми мужчинами, на которых мы полагаемся. Я настоятельно призываю вас отправить такое сообщение.'

Никто из мужчин за столом не встретился с ним взглядом. Они теребили свои носовые платки, сцепляли пальцы и хрустели ими, изучали потолок, дальние стены и блестящую поверхность стола. Понсфорда он считал подмастерьем, который подождет мнения своего генерального директора, а затем одобрит его. У Джайлза было мужество кастрированного домашнего кота и воображение, подходящее такому избалованному животному. Но Моубрей теперь был вооружен стенограммами двух встреч. Он просмотрел машинопись второй встречи, которую дала ему просмотреть Элис, когда они слонялись по коридору перед тем, как их вызвали. Ему нужна была дополнительная цель. Генеральный директор прочитал бы те же стенограммы. Он прервал свою походку, которая носила его взад-вперед перед генеральным директором, и теперь остановился, балансируя, как кобра, позади молодого человека. Презрительная улыбка заиграла на его губах, и он убрал руки из-за спины, легко положив их на спинку стула Локка.

"Я принимаю, что нами не должны управлять грубые эмоции, но верность должна диктовать наши действия. Сильное слово, возможно, созданное для лексикона стариков, но верность дает нам право стоять с достоинством, ходить с честью. Это был бы печальный день не только для меня, но и для всех нас, если бы достоинство и чести были отброшены ради неуместного кредо прагматизма. Покажи мне прагматика, и я покажу тебе труса.'

Он увидел, как покраснела шея Локка сзади. Это был безжалостный разгром, по поводу которого у него не было никаких угрызений совести. Он встречался с новичком однажды, на вечеринке по случаю выхода на пенсию, после того, как ему вручили набор из графина и стаканов, и он попытался протрезветь настолько, чтобы несколько коротких минут поговорить о ценности Ferret, но он увидел вопиющее отсутствие интереса у молодого человека, когда тот бормотал что-то невнятное о тайниках. Он передразнил Локка, затем возобновил свою мерную походку.

"Если вы скажете мне, что Службой, которую я покинул с такой гордостью, после целой жизни усилий, теперь управляют трусы, то я буду опечален - я в это не верю. История Службы требует лучших наград. Если нервы бьют по твоим венам, тогда предоставь это дело тем, кто не напуган - мне и команде, которую я соберу и возглавлю. Я доставлю.'

Он говорил уверенно. У него не было плана по вывозу агента из Калининграда. Это было то, что сделала бы старая служба, в шестидесятые и семидесятые. Так ясно, как будто это было вчера, он мог вспомнить короткие моменты волнения, которые пронеслись по коридорам на Бродвее, затем в Сенчури Хаус, когда слухи о триумфах распространились по коридорам, столовым и барам. И он мог вспомнить также дрожь беспомощного отчаяния, охватившую те же коридоры, столовые, бары, когда новости были до них дошло, что жизнь агента, полковника Олега Пеньковского из ГРУ, под кодовым именем Герой, была оборвана пулей во дворе тюрьмы. Секретарша, которая работала в той группе обработки, открыто плакала над своей пишущей машинкой, а его докладчики ушли в паб в обеденное время и не вернулись днем. Триумфы, которые он мог вспомнить, никогда не могли сравниться с печалью того дня, когда сообщили о смерти большого человека, Пеньковского. Моубрей никогда не забывал это чувство стыда. Ничего не было сделано, чтобы спасти агента под кодовым именем Герой. Он снова сосредоточился на Генеральном директоре.

"Не то чтобы это имело значение, не для прагматиков, но Феррет самый храбрый человек, которого я знаю. В течение четырех лет, день за днем, он рисковал своей жизнью, смотрел казни в лицо. За что? За его веру в нас как в людей слова? Трудно представить ужасающее бремя, которое лежит на его плечах... Но это не важно, только случайно. Что важно, так это то, что мы показываем миру, что мы заботимся о наших людях, мы протягиваем руку, чтобы защитить их.'

Расстегивая манжету, Моубрей мельком взглянул на циферблат своих часов. Никогда не затягивай, он это усвоил. Никогда не надоедает публике. Он говорил с новой тишиной, так что его аудитория наклонилась вперед, все, кроме Локка, чтобы услышать его.

"Итак, это будет день слабонервных? Невозможно. Вытащить Хорька было бы, на старом просторечии, "проще простого". Если мы ничего не предпримем, позволим событиям идти своим чередом и будем ждать эха той пули или будем сидеть сложа руки, пока не поступит сообщение о том, что молодой человек был выброшен из вертолета или "погиб в дорожно-транспортном происшествии", тогда все вы, джентльмены, могли бы также получать свои пенсии и влачить жизнь на пенсии. Есть ли у Службы будущее, кроме как питаться крошками со стола американцев? Я сомневаюсь в этом. Я полагаю, ты хочешь, чтобы я ушел?'

Широким жестом, как будто он больше ничего не мог сделать, он развернулся на каблуках, подошел к двери и выскользнул из комнаты.

Двенадцать минут спустя Моубрея вызвали обратно.

Генеральный директор сказал: "Немного лояльности сделало это, Руперт".

* * *

Они спустились с гор над ущельем и достигли командного пункта. Другие пассажиры уже были там, как и предполагал Биков, и пилот вертолета стремился поскорее взлететь, потому что снег оседал на винтах и фюзеляже его машины. Они летели низко, по приборам, над крышами и задели силовые кабели, подвешенные между пилонами; под ними лежали разрушения войны.

Юрий Биков был не из тех, кто упускает момент триумфа. Когда они приземлились на военном аэродроме в Грозном, он остался в своем брезентовом кресле с ремнями безопасности, все еще пристегнутыми к его плечам и поперек груди. Он мог видеть встречающую группу во главе с генералом, но держался поодаль. Бригадир спустился по ступенькам первым, нуждаясь в помощи, потому что его четыре дня избивали, за ним последовали трое его сопровождающих, которые были молодыми призывниками, на лицах которых все еще был страх, а также шрамы и ссадины от их собственных пыток. Они были под завязку загружены в вертолет. Следующими были шестеро "Черных беретов", которые достигли бы статуса героев среди своих коллег, потому что выследили, заманили в ловушку и удерживали Ибн уль Аттаба и его сына, затем четверо бойцов "Вымпела", которые могли разумно рассчитывать на высокие награды за мастерство, с которым они пешком пересекли страну бандитов.

Он наблюдал через иллюминатор. Генерал обнял бригадира и поцеловал его, затем передал на попечение санитаров. Руки призывников, чьи лица были бледны, как у молодых, побывавших на волосок от смерти, были энергично пожаты. У них были влажные от слез глаза. Биков наблюдал. Он видел, как другие члены подразделения "Черные береты", техники наземной службы и солдаты собрались рядом с выжившими, которые были на пути в ад и которые, вопреки всему мудрому опыту, вернулись оттуда. Прозвучала короткая импровизированная речь генерала, затем оглушительные аплодисменты мужчин, которые теснились друг к другу, чтобы принять участие в праздновании.

Он все еще был заморожен, когда осторожно спускался по шатким ступенькам из люка в фюзеляже, и его одежда, все еще промокшая, прилипла к телу. Он, пошатываясь, сделал несколько шагов в сторону от замирающего вращения роторов, когда двигатель был заглушен. Бригадир отвернулся от суетящихся санитаров, наклонился к Бикову и вцепился в него, но следователь вежливо отстранил его. Он выгнул спину, потянулся, и боль в его конечностях стала еще острее. Генерал подошел к нему и демонстративно отдал честь, но у Быкова едва хватило сил поднять руку в ответ. Бойцы "Вымпела" наполовину волокли, наполовину несли его по длинному спуску с возвышенности к фермерскому дому, где ждал вертолет. Он огляделся вокруг. Стоящий как маяк в первых лучах рассвета, яркий среди равномерно размытых очертаний выкрашенных в камуфляжный цвет бункеров и самолетов, был реактивный самолет представительского класса. У него было блестящее серебристое днище, его надстройка была ослепительно белой, а на крыльях и хвосте были опознавательные знаки военно-воздушных сил. Его навигационные огни, зеленые и красные, мерцали в предрассветных сумерках. Это была перевозка высокопоставленного офицера. Генерал взял его за руку. "Прими мою благодарность..."

"Спасибо тебе. Я сделал то, что считал необходимым.'

"Но за это пришлось заплатить, Биков".

"Меня попросили вернуть его домой, твоего коллегу, и я это сделал".

"Ты заключил сделку с Ибн уль Аттабом, Биков. Ты придал ему достоинства.'

"Я купил их свободу, их за его".

"За это приходится платить. Ты выпустил зверя на свободу. Сколько еще людей погибнет из-за того, что ты заключил сделку, которая спасла жизнь моему коллеге? Ты сделал то, о чем тебя просили - я не критикую, - но это была суровая цена, которую мы заплатили.'

Генерал отворачивался. Дело было не в том, что Биков выбрал момент для максимального эффекта, не в его характере. Скорее, момент был подходящим. Он намеревался незаметно передать информацию команде резидентов военной контрразведки за чашечкой кофе и пива.

"Цена невелика, генерал".

"Он вышел на свободу. Ты вернул ему его винтовку. Это дешево?'

Биков тихо сказал: "Я вернул ему винтовку. В плечевом прикладе теперь есть самонаводящийся жучок, установленный за чистящим стержнем. Радиус действия составляет пять километров, а мощности аккумулятора достаточно для того, что я рекомендую, должно произойти. Я бы не хотел, чтобы говорили, что я отказался от честной сделки между Ибн уль Аттабом и мной. Я прошу вас оставить это на неделю, затем пойти и поискать сигнал жука. Я бы гарантировал вам, что после того, что с ним случилось, его винтовка не будет находиться более чем в метре от него, ни ночью, ни днем. Через неделю ищи сигнал, а затем разбомбьешь его нахуй. Используйте бомбы и ракеты и убейте его вместе с его ребенком. Такова, генерал, цена сделки'

Лицо генерала исказилось от изумления. Биков поправил форму своих наручных часов. Под ним, сохранившийся, написанный несмываемыми чернилами, был набор нацарапанных цифр. Его лицо было бесстрастным. Он протянул руку и достал ручку из переднего кармана генеральской туники, затем взял руку старшего офицера, снял кожаную перчатку и написал цифры на чистой ладони. Затем он вернул ручку в карман.

"Это частота сигнала самонаведения, генерал. Одна неделя, затем помоги ему попасть в Райский сад.'

Биков прошел мимо генерала и услышал нарастающий смех позади себя. Все, чего он хотел, это кофе или суп, прямо с плиты, а потом спать. Но генерал побежал за ним и схватил материал его мундира. "Они прислали за тобой самолет, чтобы доставить тебя в Москву. Все хотят тебя, ты настолько важный человек. Я мог бы почти посочувствовать следующему негодяю, который столкнется с тобой. Почти...'

Пятнадцать минут спустя Юрий Биков был в воздухе. Завернутый в теплые одеяла, обнаженный под ними, он сидел в салоне, единственный пассажир. Его одежда была в протекающем пластиковом пакете в проходе. До того, как они покинули воздушное пространство Чечни, он спал.

* * *

Два часа спустя ранний свет просочился сквозь туман над Калининградом.

Капитан второго ранга Виктор Арченко сидел на заднем сиденье рядом с адмиралом, командующим Балтийским флотом Алексеем Фальковским.

"Прошлой ночью я читал, читал историю..."

От Виктора не ожидали ответа. Он смотрел в боковое окно. Если бы он повернулся на своем сиденье и посмотрел в заднее окно, оглянулся на движение, почтительно следуя за штабной машиной, на которой развевался адмиральский вымпел, он бы увидел черный фургон и красный салон. Он не поворачивался и не извивался.

"Битва при Цусиме. Ради этого я вернулся к учебнику истории, потому что все наши беды происходят от этого. Ты согласен, Виктор?'

Он кивнул. По меньшей мере пять раз в год Виктору приходилось слушать, как адмирал изрыгает то, что он прочитал о войне на море на Дальнем Востоке. Битва произошла 27 мая 1905 года, сражение между императорским флотом Японии и Императорским флотом России, Балтийским флотом. Впереди у них была регулярная ежемесячная встреча в здании штаба в Калининграде командующих сухопутными войсками, ракетными войсками, военно-воздушными силами и военно-морским флотом. Адмирал использовал только одну книгу по военно-морской истории, и Виктор мог бы процитировать текст , который был прочитан прошлой ночью. При Цусиме 4830 русских моряков были убиты или утонули, около семи тысяч были взяты в плен, 1862 достигли нейтральной территории и были интернированы, и все крупные корабли были потеряны. Два или три раза в год Виктор и адмирал воспроизводили битву с моделями. Виктор взял на себя роль адмирала Того, а Фальковский - личность адмирала Рождественского, и они просиживали вечер и половину ночи над своими картами и моделями, в то время как Фальковский проклинал некомпетентность своего предшественника на Балтийском флоте, затем принял решения, которые сломали стереотип истории и выиграли битву. Для Виктора сеансы были бессмысленной тратой времени. Они въехали в город, и адмиральский вымпел гарантировал, что они не задержатся.

"Мы все еще страдаем из-за некомпетентности Рождественского. Российский флот из-за своей глупости так и не восстановился. С самого начала они отплывают с Балтики, они прорываются в Северное море - они находятся на расстоянии половины окружности земного шара от японских вод - они находятся у Доггер-Бэнк у побережья Великобритании, когда они видят небольшое судно и открывают огонь, полагая, что их вот-вот атакуют японские торпедные катера. Что, по мнению Рождественского, делают японские торпедные катера в водах Великобритании? Они потопили четыре британских траулера и считают, что одержали великую победу над японским флотом ... И они плывут дальше, а будет только хуже.'

Машина накренилась на выбоине. Виктор вскинул голову. Они были на проспекте Мира и миновали памятник Космонавту. Водитель выругался себе под нос. Большие кварталы многоквартирных домов с кроличьими норами стояли по бокам дороги, бетон был покрыт ржавчиной от металлических оконных рам, и они были покрыты плесенью разложения. Водитель снова вильнул, чтобы избежать столкновения с наркоманом, ковыляющим через улицу. В этом году на улицах города было больше героина, чем в прошлом. Старший офицер медицинской службы базы сказал Виктору об этом. Он наблюдал, как наркоман рухнул на тротуар, когда они проносились мимо. Он был в такой же ловушке в городе, как и наркоман, теперь бесчувственный в собственной грязи.

"Наконец, флот приближается к Цусимскому проливу, спустя шесть месяцев после того, как покинул Балтику. Они приходят, как будто на смотр флота, как будто царь инспектирует их. Они не прилагают никаких усилий, чтобы потопить японские корабли-разведчики, которые следят за ними. Того знает, где они находятся и куда направляются, а Рождественский слеп к тому, где находятся японцы и их намерениям. Этот человек был дураком. У него лучшие линкоры Балтийского флота - "Князь", "Суворов", "Император Александр III", "Бородино" и "Орел", но он допустил, чтобы их артиллерийское вооружение стало настолько плохим, что они не могут добиться попаданий, даже когда они приблизились на пять тысяч пятьсот метров. Хорошо, что Рождественский погиб на "Суворове". Если бы он выжил, его следовало бы повесить.'

Позади них была вывеска зоопарка. Они ехали по Ленинскому проспекту в сторону музея бункера, Инвестбанка и большого отеля, где капитану второго ранга было слишком дорого посещать бар. Они прошли мимо Дома Советов: двух огромных бетонных блоков, соединенных двумя горизонтальными переходами, известными как Монстр. В нем было шестнадцать этажей, а под ним находились 1100 бетонных столбов, вбитых в болотистую местность. Рядом с ним были руины старой немецкой крепости Кенигсберг. Это здание просуществовало семь столетий, прежде чем его разрушила бомбежка, но Монстр так и не выжил. Он провис, занимать его было небезопасно, а деньги закончились до того, как было проведено электричество или отопление. Каждый раз, когда Виктор проходил мимо Дома Советов, он видел в нем символ государства, которое он предал. Один, вдали от безопасности, Виктор нуждался в символах.

"Суворов" потоплен, "Александр" опрокидывается, "Бородино" взрывается, "Орел" сдается - остальных оставляют на растерзание. Ему очень повезло - Рождественскому исключительно повезло - что он умер от ран. Это был последний раз, когда у нас был отличный флот, и он был выброшен на ветер. Вместе с ним ушло будущее нашего военно-морского флота.'

С другой стороны, несколько человек ловили рыбу в канале, впадающем в реку Прегель. Виктор знал, что соседи по Балтии считали Калининград грязной выгребной ямой. Рассвет, и мужчины уже рыбачили. Он не мог представить, какие виды выжили там, в этой грязной воде. Они бы ничего не поймали, они бы смотрели на неподвижный поплавок на маслянистой поверхности и надеялись, что смогут забыть о том, что их окружает. Внезапно он откинул голову назад, чтобы больше не видеть канал. Он был рыбой. Ржавый крючок торчал у него во рту. Он почувствовал давление удилища и лески. Он попытался убежать и не смог найти открытую воду, попытался нырнуть и потерпел неудачу, и давление на него возросло.

Они были в штабе армии. Теперь Виктор оглянулся назад. Он увидел, как черный фургон притормозил в потоке машин позади, в то время как красная машина проехала мимо и остановилась за главными воротами. И он увидел Пяткина, замполита, на переднем пассажирском сиденье. Он сцепил руки, чтобы унять дрожь, когда их машина проехала мимо нарядных часовых и остановилась перед главными дверями. Помощник шагнул вперед, чтобы открыть дверь адмирала, но водитель отмахнулся от него, потому что его адмирал все еще говорил.

"Причина, по которой важность военно-морского флота не признается, заключается в Цусиме и унижении Балтийского флота. Ленин знал о Цусиме, и Сталин. Армия и военно-воздушные силы отравили мнение о нас Хрущева, рассказав ему о Цусиме, и мнение Брежнева. Горбачев и Ельцин были бы точно так же затронуты токсином Цусимы, и сегодня это ничем не отличается. Полдня и половину ночи невероятной неумелости стоили нам, российским морякам, нашего законного положения. Прошлой ночью я читал о Цусиме, чтобы лучше подготовиться к встрече с этими говнюками сегодня. Даже сейчас нас не считают равными. Я говорю вам, будь их воля, наша авиация перешла бы под командование военно-воздушных сил, наши подводные лодки перешли бы в ракетные войска, наш десантный потенциал перешел бы в армию. Я не вижу будущего, потому что девяносто семь лет назад какой-то идиот бросил на произвол судьбы огромный флот при Цусиме. Ты не отвечаешь, Виктор. Что не так?'

"Я согласен со всем, что вы говорите, адмирал".

"Ты в порядке? Ты выглядишь как смерть. Фальковский пристально посмотрел на него.

Он не знал, как скоро адмиралу Алексею Фальковскому сообщат, что его начальник штаба должен быть арестован по обвинению в государственной измене. Он думал, что тогда адмирал - его покровитель - встанет в очередь вместе с другими за шанс задушить его голыми руками.

"Никаких проблем", - сказал Виктор.

"Давайте ударим по этим ублюдкам - и мы ничего им не дадим, ничего. Гребаные паразиты.'

На шаг позади, на своем почтительном месте, Виктор последовал за своим адмиралом в здание.

* * *

Когда его цель находилась в безопасности в штабе армии минимум два часа, Пяткин отошел от красного салуна, спустился к буксирной дорожке канала, подальше от нескольких рыбаков, и там позвонил по мобильному Борису Челбиа. Он был полон извинений за отмену встречи неделей ранее. Из-за наличных в иностранной валюте, выплаченных ему Челбией, извинения были унизительными. Пяткин подтвердил, в какое время ночи грузовик, предоставленный Челбией, получит доступ к базе, как будет оформляться необходимый пропуск для его водителя и какой груз будет перевозиться грузовиком. Он снова извинился за неудобства, вызванные задержкой. Он повесил трубку.

Он не чувствовал себя в ловушке, но он был. Офицер ФСБ Владди Пяткин принадлежал Борису Челбиа. Он был слугой рэкетира. Он плотнее закутался в пальто, защищая себя от утреннего холода.

* * *

Через час после того, как на Балтике наступил рассвет, такой же свет упал на Бискайский залив. "Принцесса Роза" находилась вне поля зрения испанского побережья и двигалась на волне на малой мощности. Она качалась, как неуклюжий, обруганный мул, падала во впадины, взбиралась на вершины и катилась.

С кружкой расплескивающегося кофе и сообщением, полученным по радио, которое свернулось и скользнуло у него за ухом, помощник направился в капитанскую каюту. Наследие Тихомира Заклана было далеко от моря. Его тошнило ночью, его всегда тошнило во время шторма. Он был из хорватского города Карловац, в восьмидесяти километрах от моря в Сени на Адриатике. Его обучение проходило на войне, а не в университете. Он сражался с сербами, чтобы спасти свой город, затем работал в барах Сплита, чтобы собрать деньги на поездку в Гамбург за дипломом моряка. Море было его спасением от войны. Получив диплом, он подал документы на шестьдесят восемь должностей помощника капитана, написал каждому агенту по судоходству в Средиземном море и в течение года томился дома в Карловаце, ничего не слыша или получая опубликованные отказы. В конце того 1997 года, когда его сбережения иссякли до последних нескольких кунаров, его молитва была услышана. Он прилетел в Неаполь, увидел корабль, который должен был стать его домом, пришвартованный в конце причала, и немедленно назвал ее про себя Морской Крысой .

Он поставил кружку с кофе рядом с кроватью, и собака тихо зарычала на него с пола. Он потряс мастера за плечо, вынул из-за уха сигналку и оставил ее рядом с кружкой. Он вскарабкался по раскачивающейся лестнице на мостик.

Сигнал от владельцев принцессы Розы, который он оставил хозяину, озадачил его. Почему, если им было приказано отправиться в Гданьск за удобрениями для латвийского порта Рига, их сначала направили на позицию у юго-западного побережья Великобритании для передачи на борт груза весом менее одной тонны?

Тихомир Заклан, в свою очередь, был смущен и благодарен - особенно благодарен. Если для нее и была работа, то, по крайней мере, принцесса Роза осталась на плаву и жива, а у него был дом.

* * *

Спустя час после того, как он примостился над Бискайским заливом, первый дневной свет озарил центр Лондона.

Не то чтобы это был рассвет, которого стоило ждать. Дождь обрушился на немногих дворников, которые уже вышли на улицу, и на грузовики, убиравшие упакованный мусор с тротуаров. По улицам бежали маленькие ручейки, а высокие водостоки были переполнены ливнем. Он каскадом упал на окна здания к северу от Лестер-сквер, на окраине Ковент-Гарден. На улице дождь барабанил по широкому зеркальному окну пиццерии и по узкому дверному проему рядом с ней. Дверной проем вел на лестницу, а на втором этаже, обозначенный звонком и карточкой, находился агентство театральных художников. На втором этаже размещалась фирма по почтовым заказам, специализирующаяся на новых игрушках для вечеринок, а третий занимала небольшая бухгалтерская фирма, чья профессия ограничивалась клиентами, работающими на рынке одежды. Верхний этаж был наиболее подвержен воздействию дождя. Расположенный под неглубокой покатой крышей, его окна в полной мере отражали непогоду. Верхний этаж был обозначен у входной двери только звонком и решетчатым домофоном без прикрепленного имени. В то раннее утро это был единственный этаж, где за решетчатыми жалюзи горел свет.

Элис Норт вскипятила электрический чайник. Моубрей спал на парусиновой кровати, которая прогибалась под его весом.

Локк ушел час назад. Моубрей был в ванной, когда он ушел.

"Это абсолютное безумие, ты знаешь это?" - сказал Локк Элис. "Это закончится слезами, и это правильно".

Он уже был бы в воздухе королевских ВВС Нортхолта.

* * *

Уилберфорс, управляющий директор Security Shield Ltd, отсутствовал более двух часов. Это был мужчина лет сорока, который, казалось, постоянно носил несмятый костюм, чистую рубашку и туго завязанный галстук и всегда был гладко выбрит. Элис встречала его раньше. Security Shield Ltd предоставила фрилансеров для оказания Услуг. Телохранители, грабители и люди, ведущие наблюдение, были на их счету. Те, кому требовалась работа после увольнения из подразделений спецназа и кто обладал навыками непосредственной защиты, тайного проникновения или установки аудио- и визуальных жучков, приходили в их скромный Мэйфейр офис и были зачислены. Уилберфорс прибыл в это здание в два часа ночи, снял промокший плащ и был под ним безукоризненно опрятен, как будто присутствовал на собрании в десять утра. Он принес портфель с файлами, изучил карты, затем просеял список имен, прежде чем остановился на четырех файлах. Он ушел в четыре часа. Напоследок, перед уходом, он указал на папки, оставшиеся на столе, и отрывисто сказал Руперту Моубрею: "Если завсегдатаи не хотят знать - а, Боже, в наши дни они становятся разборчивее, - то это самое лучшее, что ты можешь получить. Они покинули лодочную толпу под чем-то вроде тени, чем-то, когда они были вместе. Я сомневаюсь, что они видели друг друга с тех пор, но, по крайней мере, они работали в связке. Это будет лучше, чем свести вместе четырех незнакомцев. Чего я, конечно, не могу сказать, так это сколько потребуется уговоров, чтобы они пошли туда, куда ты хочешь. В любом случае, если они согласятся взять ваш шиллинг, мои обычные комиссионные, пожалуйста, и авансом перед поездкой. Это лучшее, что я могу сделать.'

Локк пролистал папки, прежде чем положить их в свой портфель. У него на лбу появилась глубокая морщина отвращения, но Моубрей резко сказал ему не разыгрывать из себя тупого наглеца и вносить свой вклад только тогда, когда у него есть что сообщить положительного. Элис была довольна, когда Локк уехал в Нортолт с документами.

Чайник весело засвистел.

Позже она звонила своей соседке, у которой был ключ от ее квартиры и которая знала, как отключить сигнализацию, и просила, чтобы она сама вошла и убрала пост с коврика, пока ее не будет.

Элис Норт была единственной дочерью Альберта и Роз. Десять лет назад ее родители продали сеть дилерских центров Ford в Хартфордшире, Эссексе и Кенте. Они были невероятно богаты и делили этот комфорт с непреходящей гордостью за своего единственного ребенка. После обучения в монастыре в Уэйбридже в графстве Суррей, подросток Элис сошла с пути, по которому шло большинство ее школьных подруг, который колебался между ранним замужеством и финансовой карьерой. У нее не было интереса к браку, где, как она чувствовала, она быстро стала бы соучастницей к жизни своих родителей, выращиванию внуков, в которых они будут души не чаяли, и еще меньшему интересу к зарабатыванию денег. Ей не нужны были деньги: она была защищена трастовым фондом, который не пострадал от спадов на фондовом рынке. Альберт и Роз Норт купили квартиру в Доклендсе и использовали ее как базу в Лондоне во время своих, к счастью, редких поездок с виллы в Алгарве. Сейчас ей было тридцать четыре года, и во время ее визитов к матери вошло в привычку спрашивать, когда она собирается найти "приятного молодого человека". Ее мать знала так мало.

Она размешала растворимый кофе.

Элис была ближе к Руперту Моубрею, чем к своему отцу. Ее худший день на Службе закончился, когда он покинул Воксхолл-Бридж-Кросс, слегка пошатываясь на ногах, а она отнесла коробку с графином и стаканами в такси. На парусиновой кровати он лежал на спине и кряхтел во сне. Его галстук был ослаблен, а воротничок запачкан со вчерашнего дня. На его щеках была сильная щетина.

Из шкафчика над микроволновой печью она достала подсластители и бросила два в кофе. Она отнесла кружку на кровать, опустилась рядом с ней на колени и поцеловала его в лоб.

Он завербовал ее. Руперт Моубрей дал ей шанс вырваться из мертвой хватки ее родителей. Она работала в мире, где ее отец не мог управлять ею и где у нее был идеальный предлог, чтобы не сплетничать с матерью: "Извините, мамочки, я не могу рассказывать о своем дне - таков порядок вещей."Они знали, что она была в Польше, но не знали, что она трижды ездила из Варшавы в Гданьск; они также не знали, что она четыре раза посещала Мурманск для сбора тайников с Моубреем, и они не знали, что она плакала в ночь, когда он ушел на пенсию, и еще раз, когда пришел сигнал из Бранево, хорек: не показываться .

Он пошевелился. Сначала правый глаз, затем левый, томно открылся. "Ты очень милая, моя дорогая. Который час?'

Шесть часов, все еще идет дождь. Это будет отвратительный день.'

"О, я не знаю, Элис- Могло бы быть довольно забавно". Моубрей поморщился. В нем была искра озорства.

Она была завербована в феврале 1992 года. Поздняя поездка на поезде из центра Лондона, чтобы погостить у подруги, которая училась в монастырской школе, в Темз-Диттон, и поход по магазинам, назначенный на следующее утро. Строгий пожилой мужчина с серебристыми волосами, сидящий напротив нее и читающий бумаги из своего портфеля. Поезд, дергаясь, останавливается в Теддингтоне. Он уронил бумаги на пол вагона и, не осознавая этого, поспешил открыть дверь и исчез в ночи после того, как захлопнул ее. Просматриваю газеты. Подбираю их. На бумагах был штамп "секретно".

Открываю дверь вагона, когда поезд начал отходить, спотыкаюсь на платформе, раздаются свистки, кричит персонал станции. Игнорируя их. Подбегаю к барьеру и вижу, как мужчина садится в машину, за рулем которой женщина, и она отъезжает от привокзальной площади. Перепрыгивая образовавшуюся очередь на такси, приказывая водителю следовать за машиной впереди, сжимая в руках секретные документы. Теряю машину, затем нахожу ее после пятнадцати минут ползания по обочине. Он был припаркован возле двухквартирного дома из желтого кирпича на боковой улице. Звонок в дверь. Женщина, открывающая дверь. Протягиваю ей бумаги и показываю штамп "секретно" в верхней части страниц, объясняя.

"Тебе лучше войти", - сказала женщина, а затем выкрикнула громовым голосом: "Руперт, ты чертов дурак, но - не то чтобы ты этого заслуживал - добрый Господь улыбнулся тебе. Иди сюда, Руперт.'

Меня усадили, дали большую порцию виски, я был свидетелем благодарности Руперта Моубрея. Слышать, как женщина говорит: "Они бы повесили тебя, Руперт, зарезали тебя, выпустили твои кишки и сожгли их у тебя на лице, затем разрубили бы тебя на четвертинки. Твоя голова была бы на посохе в Сенчури Хаус.'

Она опоздала на последний поезд до Темз-Диттон, и женщина настояла, чтобы она осталась на ночь, и они суетились вокруг нее. На следующее утро за завтраком Руперт Моубрей спросил ее адрес, прежде чем Фелисити Моубрей отвезла их на станцию. Она помахала ему рукой в лондонском поезде, и он выставил свой портфель в окно вагона, постучал по нему и застенчиво улыбнулся. Бланк заявления прибыл в ее квартиру пять дней спустя. Служба ее устраивала.

Элис снова поцеловала его в лоб.

Он отхлебнул кофе. "Это не мой день рождения, Элис, но все равно ценю".

Это было, чтобы выразить ее благодарность. "Ты хорошо поработал прошлой ночью - для Виктора".

Он ухмылялся. "Ну, я, конечно, положил голову на плаху..."

Она прошла в соседнюю комнату, крошечную каморку под наклонным карнизом с односпальной кроватью, которая принадлежала бы ей, если бы у нее когда-нибудь был шанс ею воспользоваться. Она открыла шкаф. Она не проверила это ночью, была слишком занята звонками экспедитору, которым пользовалась Служба, и теми, которые доставили Уилберфорса в Ковент-Гарден, а затем бесконечными договоренностями о расписании рейсов Локка из королевских ВВС Нортхолта. В гардеробе была стойка с мужской и женской одеждой разных фасонов и размеров. Она взяла то, что ей было нужно для себя, и то, что понадобится ему. Комнаты на верхнем этаже были часто используемым убежищем для Службы. Она не рассказала Локу о гардеробе: он мог купить себе все, чего ему не хватало. Она вернулась в большую комнату.

- У тебя есть только час. - Моубрей сел, протирая глаза. "Думаю, я предпочел бы пройтись пешком".

"Тогда тебе пора вставать".

Моубрей просиял своей улыбкой. "Голова на плахе, поскольку я said...it это будет прекрасное шоу, достойное лучших традиций Службы - или я должен надеяться, что лезвие будет острым. Ты знаешь, моя дорогая, когда обезглавили несчастного герцога Монмута, человек с топором получил четырнадцать отбивных? Не хотела бы его! Верно, последнее препятствие.'

Он сполз с кровати.

Последним препятствием был политик.

* * *

"Это настоящее поле битвы, а не игра в "Бей талибов" или "Убей соплеменников на Хайбере", это территория, которая имеет значение. Это то, что мы делаем хорошо, операция, требующая энтузиазма, опыта и трезвого мышления.'

Политическая санкция была необходима. Государственный секретарь, который нес номинальную и терпимую ответственность за Службу, был усталым человеком после позднего ужина в Гааге и перелета обратно перед рассветом. Генеральный директор сообщил его офису, что решение по этому вопросу необходимо и срочно, а премьер-министр находится в отпуске. Госсекретарь была одинока и уязвима. Пойманный светом фар, он сидел за своим широким столом, а генеральный директор развалился в мягком кресле рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать себя уютно.

Моубрей продолжил: "Я бы не хотел, чтобы вы думали, сэр, что мы выступаем за миссию, связанную с высоким риском. Далеко не так. Мы говорим о хирургической подтяжке, проведенной обученным персоналом, мужчинами с первоклассным послужным списком. В одну минуту наш агент будет там, в следующую его команда наблюдения будет чесать в затылках и гадать, куда, черт возьми, он подевался. Мы очень хороши в такого рода вещах. Внутрь и наружу, без суеты и фанфар ... Но мы должны двигаться на скорости. С каждым часом, который проходит, такая операция влечет за собой трудности. Дайте нам зеленый свет сейчас, и риск будет минимальным.'

Государственный служащий открыл дверь, встал в поле зрения госсекретаря и указал на свои часы.

"Давай сделаем это. Дерзай. Я буду с нетерпением ждать встречи с ним, когда ты приведешь его сюда.' Государственный секретарь пронзительно рассмеялся. "Риск минимален". Вы это сказали, мистер Моубрей?'

"Вы меня ясно расслышали, сэр. Вы приняли очень мудрое решение, спасибо. Ты не пожалеешь об этом.'

Это было одно из величайших бравурных выступлений в жизни Руперта Моубрея. Само собой разумеется, что поддержка Генерального директора имела решающее значение для его успеха. В свою очередь, он заманил их обоих в ловушку. Разница: госсекретарь не осознал, что на него была наброшена гладиаторская сеть. Когда он встал, он получил небольшую порцию уважения от Моубрея. Политик с грохотом спускался по лестнице здания Министерства иностранных дел и по делам Содружества, но Моубрей и Генеральный директор следовали за ним более достойным шагом. К тому времени, когда они стояли на ступеньке, каждый под своим зонтиком, служебная машина выезжала из-под арки, преследуемая машиной "хвоста".

"Я когда-нибудь рассказывал тебе о тете Бетти, Руперт?"

"Я не думаю, что ты когда-либо обсуждал со мной семью своей жены". Бровь Моубри взлетела вверх.

"Она знатная незамужняя леди, сейчас ей восемьдесят второй год, и Бетти - ее любимая племянница. Она всегда приходит к нам в Christmas...it Это договоренность, высеченная в камне. Один из наших парней едет в Юстон и встречает поезд из Уэст-Мидлендс, где живет эта восхитительная пожилая леди, затем провожает ее вниз в метро и далее на Северную линию. Они едут к главному вокзалу Ватерлоо, поднимаются над землей и садятся на поезд до Уимблдона, где их ждут Бетти и я. Довольно прямолинейно, да? Ты говоришь так, Руперт, как будто вывезти агента Хорька из Калининграда будет так же просто, как доставить тетю Бетти в целости и сохранности между Юстоном и Уимблдоном. И я почти верю тебе.'

"Хороший план и хорошие люди - вот ключ к хорошему результату", - сказал Моубрей. "Ты войдешь в историю Службы как человек, вернувший ей достоинство".

"Иди осторожно. Между Юстоном и Ватерлоо не так уж много батальонов морской пехоты. Не ставь меня в неловкое положение.'

Моубрей вышел под дождь.

* * *

Самолет Локка и его пилоты должны были уложиться в суровый график. Они приземлились в Инвернессе, где их ждал вертолет королевских ВВС. Когда вертолет вернет его в Инвернесс, его доставят на взлетно-посадочную полосу к западу от Вулвергемптона. После Вулверхэмптона его перевезут через Ла-Манш в бельгийский Брюгге. Из Бельгии самолет должен был направиться на запад и следовать вдоль южного побережья Англии к взлетно-посадочной полосе в Торбее, используемой летной школой. График был плотным, но пилоты сказали, что это возможно.

* * *

Для Виктора, вернувшегося со встречи в штаб-квартире, день пролетел незаметно. Он едва видел бумаги, положенные перед ним секретариатом. В своем собственном большом кабинете адмирал Фальковский заснул и не нуждался в нем. Был ли услышан его крик о помощи? Было ли это инсценировкой? Виктор не знал. Ничто не говорило ему о том, что петля на нем затягивается. Вокруг него была нормальность, но он чувствовал, что его медленно, неуклонно раздавливают.

* * *

Шелдаки, чернозобые ныряльщики и мергансеры обычно собирались днем на мелководье у кромки озера недалеко от его хижины, где он обычно кормил их, но они в ужасе разбежались при посадке вертолета на галечный пляж и не вернулись.

Уильям Смит, бывший сержант Специальной лодочной службы - так он называл Эскадрилью - известный немногим близким ему людям как Билли, приготовился к отъезду. Над водой сгустились сумерки. Там, где облако было разорвано, вдоль поросшего лесом отрога под Бейн Резиполом и утеса Рубха Летан, по направлению к Ачараклу, образовались очерченные лужи золотого света. Только военный вертолет, да и тот, летящий в экстренных условиях, мог приземлиться в начале серого дня на пологом склоне пляжа.

Его призвали обратно. Он не испытал от этого никакого удовлетворения, но и не отказался. Он забил досками окна по обе стороны от двери хижины. Внешняя древесина хижины была покрыта выцветшим креозотом, а окна были добротно сделаны, за исключением того, что замазка, скреплявшая стекла, была расшатана сосновыми куницами, которые ее пожевали; он подумал, что лучше прибить доски к окнам.

Молодой человек с вертолета сказал, что вернется в течение десяти дней. "Это всего лишь быстрый поцелуй, мистер Смит, внутрь и наружу". Но Билли увидел уклончивость в глазах молодого человека и подумал, что будет правильно обезопасить хижину от зимы. Рядом с ним, когда он размахивал молотком, лежал его набитый рюкзак, а рядом с ним лежала его собака. Он кончил внутри хижины. Большую часть дня, с того утра, когда вертолет улетел, он провел внутри, убирая. За домом в бочке из-под масла дымился костер из его мусора, почти потухший. Он сложил свои картины в свой старый сундук; они были с ним и в дни службы в морской пехоте, и в эскадрилье.

Старые обычаи тяжело умерли вместе с Билли. Он аккуратно сложил свое постельное белье и разложил его на открытом матрасе. Покинуть убежище, которое было его домом, рядом с озером и под высокими горами, выворачивало его наизнанку, но он и не думал отказываться от предложенной работы. По ту сторону воды вспыхнули фары почтового фургона. Молодой человек договорился об этом по своему мобильному телефону. Билли Смит запер дверь хижины на висячий замок. Он поднял свой рюкзак, призвал собаку к повиновению и спустился к берегу, разбрасывая ботинками гальку. Собака прыгнула в лодку, где уже были сложены ее корзина и запас еды, и Билли спустил ее на воду. Он начал грести по гладким водам озера к дальнему берегу и ожидающему почтовому фургону, его хижина уменьшалась по мере того, как он сильно удалялся, пока не скрылась за высотой Бейн Одхар Мор.

Он и не думал отказываться от предложенной работы, потому что чувство вины все еще тяготило его, а побег в хижину и его акварельная картина не выдержали последнего испытания, чтобы избавить его от этого. Билли Смит был сержантом, командиром патруля. Остальные последовали за ним. Он переплыл на веслах озеро. Двенадцать лет назад, ночью в начале лета, он возглавлял патруль на восточной стороне озера Карлингфорд, между мостом Козуэй и мысом Дагганс. Тогда он не чувствовал вины, но время изменило это. Он причалил к лодке, и собака побежала к почтальонше. Он не оглянулся. Впереди его ждал ночной поезд из Форт-Уильяма и путешествие на юг.

* * *

В A&E. произошла драка. Обычно они появлялись позже, когда пабы закрывались на ночь. Этот отрывок, мужской и женский, был сделан во время обеда в честь дня рождения. Все они были в своих нарядах, лучших костюмах и блузках, и это началось в баре и переместилось на автостоянку, затем последовало за машиной скорой помощи в зону ожидания A & E.

Колин 'Виксо 'Уикс, бывший коммандос морской пехоты и член эскадрильи, закончил свою смену. Другие носильщики ужасно жаловались на то, что им пришлось сначала работать в ночную смену, а затем быстро переключаться на дневные обязанности, болтали о том, как это тяжело. Его это не беспокоило. Он был в полном сознании. Он сбросил свой зеленый комбинезон, переоделся в гражданскую одежду и пришел в зону ожидания в поисках своего начальника. Во время обеденного перерыва, когда он ел пирог с жареной картошкой в столовой, его вызвали в коридор, где его ждал молодой человек. Они поговорили. Ему сказали, что его разыскивают. Когда он покинул эскадрилью, он поступил на учет в компанию Security Shield Ltd, как и все они, и он выдержал два года сопровождения бизнесменов в Казахстан, Албанию и Колумбию; он был элитным военным, а не камердинером, слугой, открывателем дверей, и он сослался на скуку, когда начал отказываться от дальнейших предложений о работе. Он обучался на боевого медика, но работа медсестры требовала рекомендаций, и он не хотел, чтобы какой-либо работодатель возвращался к Пулу и просматривал его записи. Рекомендации не имели значения, не были важны для толкача троллейбуса.

Он проигнорировал драку и на цыпочках покатился к двери, высматривая в вечерней темноте огонек сигареты своего начальника. Он оставался в форме, потому что бегал по улицам каждую ночь, когда был в дневную смену, и каждое утро, когда был в ночную. В прошлом году медсестра убедила его пробежать полумарафон в Вулверхэмптоне, и Виксо выиграл с перевесом в сто метров, но он не остался, чтобы забрать свой приз, потому что его могли сфотографировать. У него была навязчивая идея, чтобы его фотография не появлялась ни в одной газете - вероятность того, что его родители увидят его фотографию в вечерней газете Мидлендса, была нулевой, они жили в западном Лондоне под маршрутами Хитроу. В последний раз, когда он был дома, после выписки, он увидел раку, которую они хранили в гостиной в честь своего героя, сына-спецназовца, фотографии, кубки, медали, и он ушел рано, потому что то, что с ним случилось, было для них как тяжелая и болезненная рана. Обожествляемый молодой человек стал изгоем, и их мечты были разбиты.

Его начальник вернулся через дверь и сильно закашлялся. Виксо сказал ему, что его не будет несколько дней, по крайней мере, две недели, но это может быть дольше. За границей.

"Что ж, не жди от нас никаких одолжений, солнышко, если ты просто бесишься, оставляя нас в беде, а у нас и так не хватает рук. Не возвращайся к нам с мольбами.'

Виксо никогда ни у кого ничего не просила. Он не клюнул на наживку, просто прошел дальше и вышел через дверь, а затем пробежал беззаботно милю до своей спальни. Молодой человек в коридоре сказал ему, где он должен быть и в какое время на следующее утро. Он жил со стыдом за то, что произошло ранней летней ночью на Карлингфорд-Лох, недалеко от Дагганс-Пойнт.

Целью патруля был Шон О'Коннелл, квартирмейстер Прово, и со своего бивуака они видели, как мужчина вытащил лодку на берег и снял с нее тяжелый мешок. Это было место, где разведка ожидала, что О'Коннелл перебросит оружие с юга на Север. Билли прошептал, что они схватят ублюдка, не пристрелят его, но увидят, как он обосрется. Они пошли за ним. Была борьба. Билли и Лофти в воде вместе с ним, и отчаянная борьба, когда они пытались подставить ему голову, чтобы из него ушла смелость. Виксо направил на них фонарик, и он увидел горло мужчины, когда оно показалось из-под воды, и на горле не было никаких отличительных знаков. На брифинге говорилось, что у Шона О'Коннелла была характерная родинка на горле, но Виксо не кричал, не вмешивался.

Он легко бежал обратно в свою спальню, и там он собирал то немногое, что у него было, хватал пару часов сна и садился на ранний поезд.

* * *

Это было, когда призраки вышли и сели вокруг, и курили, и заваривали чай, и говорили о девушках и доме в конце вечера и начале ночи. На тополях в нижней части кладбища у дотов все еще было достаточно листьев, чтобы там шелестел ветер. Призраки вышли из своих спальных мест из портлендского камня квадратной огранки.

По прошествии многих дней "Лофти" Флинт - когда-то служивший в морской пехоте и бывший член эскадрильи - сел с ними и поговорил. Остальные садовники, нанятые Комиссией по военным захоронениям Содружества в Тайн-Кот, считали, что у Лофти "могильная лихорадка", но в его работе нельзя было упрекнуть, и каждый год его контракт продлевался, и он не причинил вреда. В темноте, с тяжелыми облаками над ним и ветром в лицо, он больше не мог видеть, куда он наносит удар.

Молодой человек приехал ближе к вечеру, на такси. Лофти ни разу не оторвался от своих сгребаний, заставлял молодого человека наклоняться вместе с ним, ходить вместе с ним и стоять рядом, когда он подбрасывал листья в костер.

Он убрал свои инструменты и тачку. Были только призраки, которые видели, как он уходил. Он включил фонарь на велосипеде, и тот отбросил вперед него дрожащий луч. Сначала он сказал молодому человеку, что для него совершенно невозможно покинуть Тайн-Кот на две недели или даже на два дня, потому что до службы в День поминовения всего два месяца, когда нужно убрать все листья и привести в порядок могилы. Молодой человек сказал без сочувствия: "После того, что ты сделала, после всего этого позора, я думал, ты будешь готова к шансу загладить свою вину. Эти люди, здесь, они служили своей стране - разве ты не готов к этому?'

Он ехал на велосипеде по прямой, ровной дороге к фермерскому дому в Пашендале, где он жил, подальше от единственного места, где, как он знал, ему было место, и по дороге слышал пение призраков. Он выполнял только одну работу для Security Shield Ltd - в качестве водителя / сопровождающего / разнорабочего для недавно ушедшего в отставку командира 39 бригады в Северной Ирландии, человека, который, как считалось, подвергался риску репрессивного терроризма. Шесть лет в уилтширском доме бригадира были идиллией для человека с серьезными психологическими проблемами. Хобби бригадира, вышедшего на пенсию, был комитет по сбору средств для Комиссии по военным захоронениям Содружества. Лофти дважды возил его в Бельгию, чтобы посетить кладбища в Хоп Сторе, Эссекс Фарм, Спанбрукмолен и Бедфорд Хаус, и дважды они посещали Тайн Кот. Бригадир умер, дом в Уилтшире был продан, вдова написала письмо в CWGC с благодарностью Лофти за работу садовником / разнорабочим, как он и просил. Он надеялся прожить там всю свою жизнь, потому что со своими граблями, мотыгой, ножницами и вилкой для копания это было единственное место, где он мог изгнать демонов.

Главной целью патруля был Шон О'Коннелл, квартирмейстер. Лофти Флинт, который был высоким, поджарым и сильным, жил в тени Билли, своего сержанта. Он последовал за Билли туда, куда вел Билли. В воду вместе с мишенью, после того, как Хэм взвизгнул от удара в половые органы и укуса в руку, и когда ирландец ослабел, Лофти удерживал его, пока не перестали подниматься пузырьки. Они вытащили тело на берег, а затем Хэм открыл мешок, чтобы найти не винтовки, а беспорядочно извивающихся крабов. Бумажник в нагрудном кармане джинсовой куртки опознал Хьюи Келли, когда-то прибрежного рыбака. Он бы раскололся, когда началось расследование; если бы не Билли, Виксо и Хэм, он бы признался. Тайн Коут был его спасением и покаянием. Он крутанул педали в сторону своего жилья. Он сказал бы Мари, что немедленно уезжает и что не знает, когда вернется и вернется ли вообще. Он собирал свою сумку и ночью ехал на велосипеде в Брюгге, оставлял велосипед на вокзале и садился на поезд до Брюсселя, а затем первым рейсом Eurostar отправлялся в Лондон. В глазах молодого человека было что-то - сомнение или неуверенность, - что заставило Лофти подумать, что он не вернется.

* * *

Тусклый свет проникал через открытую дверь камеры. Заключенные были уложены в постели, наркоманы стонали, пьяницы храпели, а женщина кричала, что она нужна своему ребенку.

Сидя на кровати с бетонным основанием, положив ботинки на одеяло, Гамильтон Протеро рассматривал их. В морской пехоте он был "Хэмом", это прозвище дал ему уоррент-офицер; оно прижилось. WO2 сказал, что он дерзкий, с проблемой отношения, но он прошел физические тесты для поступления в Эскадрилью с запасом места и тесты на профпригодность. У двери стояли констебли, производящие арест, детективы для допросов, сотрудник службы опеки и молодой человек. Он дремал, почти заснул, когда услышал топот ног в коридоре и звяканье ключей, и молодого человека поместили вместе с ним. Они не заперли за ним дверь, оставили ее открытой, и тогда он понял, что собирается уйти.

Молодой человек выглядел смертельно уставшим, едва встав на ноги, и, возможно, он забыл, какая грандиозная речь была написана для него. Его нашли через его адвоката. "Что ж, это твой счастливый день, я подаю заявку", - сказал молодой человек. "Она отказалась от своих показаний, женщина, которая обвиняет тебя. Я приглашаю тебя на свидание, на две недели за границу, затем мы отпускаем тебя.'

Нужно было подписать бумаги и выбросить свидетельские показания. Детективы посмотрели на него со злорадством, как будто они презирали его. Что было в этом для него, он спросил молодого человека, и ему сказали, и он кивнул и сказал, что это приемлемо. В тот день, почему он выглядел побитым, молодой человек встретился с остальными тремя - фактически встретился с остальными членами команды, Билли, Виксо и Лофти. Один побег, одна хорошая зарплата, кусок дерьма. Он лежал на кровати, подложив под спину подушку, прислонив голову к стене. "Да, я сделаю это. Нет проблем, я поеду в Калининград.'

Русский Хэма Протеро был отнесен к категории первоклассных. Не то, что он когда-либо потеряет. Он ухмыльнулся путанице, вызванной его русским, затем договорился с маленьким подонком. Половину вперед, а остальное по возвращении. Наличными. Хорошо?" Это были деньги. Он не чувствовал вины за Карлингфорд Лох. Они все до сих пор были бы в тюрьме, если бы Хэм не одумался. Бросил тело обратно в воду, чтобы прилив унес его дальше. Поблагодарил Христа, что они не связались по рации для сигнала контакта. Все продвинулись на милю вверх по побережью от мыса Дагганс, за Гринкасл, к заливу Крэнфилд. Хэм был специалистом по связям. Позвонил. "Альфа Четыре Кило: сообщить нечего". Позвонил час спустя, недалеко от Гринкасла. "Альфа Четыре Кило: патрулирование продолжается". Заходил в последний раз, теперь в четырех милях от того места, где Хьюи Келли унесло приливом. Альфа Четыре Кило: докладывать не о чем. Возвращение на базу." Он сплачивал команду, когда маршал-провост встретил их у ворот следующей ночью и сопроводил на собеседование с детективами криминального отдела. "Они разместят это на лодке. Когда мы проплывали мимо, лодки не было. Мы ничего не видели. Мы были в заливе Крэнфилд, - прошептал он. "Придерживайся этого".

Он выполнил одно задание для Security Shield Ltd, после неизбежного приглашения уйти в отставку. Был телохранителем певицы в Лондоне, но деньги были дерьмовыми, и он занял у нее. И не был дома девять лет, потому что он взял взаймы у своего отца, пока родители были в отпуске, и он управлял Чеширским домом. У него никого не было. Его домом были отели южного побережья, его семьей были вдовы и разведенные, а теперь еще и полицейская камера. Сержант-надзиратель передал ему пластиковый пакет с его часами, бумажником, монетами, ремнем и галстуком, и Хэм расписался за них пылко, затем спустил ноги с одеяла. В камере не было зеркала, но он, как мог, привел в порядок волосы, завязал галстук и затянул пояс вокруг талии. Толпа расступилась, освобождая ему место, и он пожелал им всего наилучшего. Он последовал за молодым человеком на парковку. Ему сказали, где они остановятся на остаток ночи, и он сказал, что надеется, что это трехзвездочный отель, потому что это то, к чему он привык. Он так и не поблагодарил молодого человека за то, что тот пришел с предложением работы ... Но он бы принял его. Нищему выбирать не приходится...и он был нищим, и он считал, что Билли, Виксо и Лофти тоже нищие.

...Глава шестая

Вопрос: Какую часть России называют "коридором преступности"?

А. Калининград.

"Он очень высокопоставленный человек", - пробормотал Биков, и прищур его глаз выдал удивление от того, что ему сказали.

"Куда бы вы ни копнули, вы обнаружите моральное разложение, возможно, вырождение из-за злоупотребления алкоголем", - оборвал его генерал.

Биков сомневался в этом, но не стал противоречить. Он защищал себя. "У мужчины есть много причин прибегнуть к предательству".

"Тщеславие и кичливость..."

"У него будет эго, я согласен". Он редко реагировал на то, что ему говорили. Он предпочитал зависеть от того, что находил сам.

"... злобная и искаженная гордость за себя. Неудовлетворенность своей работой, стремление к материальным безделушкам, которые ему будут дарить.'

"Возможно, однако, какие-то причины будут глубоко в душе мужчины".

"На этой земле нет места солдату, который продал свою Родину. Жадность привела его на путь преступника.'

"Это будет далеко в его прошлом - далеко, очень далеко в жизни Виктора Арченко", - размышлял Биков. "Это может уйти в детство. Это головоломка, которую нужно разгадать.'

"Извлеченный деликатно, с особой осторожностью..." Генерал наклонился вперед, понизив голос.

"Конечно".

"Исключительная деликатность и забота. Арченко - офицер по старшинству и с выдающимся послужным списком. Он пользуется покровительством офицера, к которому прислушиваются, его слышат в самых высоких кругах. Ошибка, и мы падшие люди. Ошибка, и у вас - у нас - нет будущего, мы на улице.'

"Я понимаю, что ты говоришь". Биков холодно улыбнулся.

Это был вызов, который пришелся по вкусу Юрию Бикову. Его мало заботила репутация, которая легла на его плечи. Он был хищником, который противопоставил себя добыче. Он искал испытания, которые были достойны его, но похвала, которая сопровождала успех, оставила его равнодушным. Другие хищники полагались на зубы, когти или винтовку, но оружием Бикова был его разум. Он никогда не причинял вреда, физического вреда, человеку, которого допрашивал. Было просто грубо использовать пентатоловое лекарство правды, еще грубее вырывать ногти и полагаться на резиновые дубинки или электроды. Он читал книги по психологии, и когда у него было время, в Москве он посещал кабинеты профессоров этой дисциплины, садился на жесткий стул и приглашал их поговорить с ним. Его репутация говорила о том, что Юрия Быкова никогда не побеждал мужчина, сидевший за пустым столом напротив него. Что случилось с добычей afterwards...it это было вне его компетенции.

Самый молодой подполковник отдела военной контрразведки ФСБ прибыл в Москву в темноте. Его квартира из обувной коробки была сдана в субаренду и недоступна. Вместо этого Биков отправился в жилой комплекс, используемый ФСБ в столице, и ему выделили крошечную холодную комнату. Файл был доставлен ему посыльным, и он читал его всю ночь, просматривая взад и вперед несколько страниц, которые в нем содержались. Досье было разделено на две части. Первый раздел включал морскую карьеру Арченко и читался как история успеха человека, находящегося под защитой командующего флотом.

Там была фотография с этим разделом. Он достал его из папки и положил на кровать, где сидел, и все время, пока переворачивал страницы, не спускал глаз с фотографии мужчины с открытым лицом, челюстью человека, принимающего решения, дружелюбным лицом, спокойным и властным. Отец, ныне покойный, заслуженный летчик ВВС, воспитанный в военном сообществе, поступление на флот и знаки отличия в качестве кадета, хобби, указанное как "средневековая военная археология", штаб адмирала Фальковского, четыре ничем не примечательных года в Академия офицеров штаба имени Гречко, где не было никаких жалоб, перевод обратно на Северный флот и назначение в Калининград, режим личной физической подготовки после бега по пляжу. Никаких отношений в списке не было. Не было никакой женщины. Он сделал пометку об этом на внешней стороне первого файла, а затем снова посмотрел на фотографию. Красивый мужчина с перспективами, за которым будут охотиться, но женщины в списке не было. В его собственной жизни, Юрия Быкова, была жена (разведена) и ребенок, которому сейчас пятнадцать лет (живет отдельно). Над ним шутили, что он женат на своей работе. Иногда он спал с женами других офицеров, которым было скучно или не терпелось, но никогда не дольше двух-трех ночей. Он подчеркнул то, что написал.

Вторая папка была тоньше. Коробок спичек был прикреплен в пластиковом пакете к внутренней стороне обложки. Спички были из отеля в польском городе Гданьск, где делегация, в том числе Арченко, посетила новый сухой док. Но замполит Балтийской военно-морской базы Пяткин допросил других членов делегации, и они поклялись, что делегация не посещала тот отель. Самые последние страницы во втором файле касались жильцов этого отеля в те три дня, когда Арченко посещал сухой док в Гданьске. Представлены представители разных национальностей: шведы, немцы, Американец и норвежец проживали в отеле на одном из трех свиданий. Британская пара была в отеле во время каждого из трех свиданий, на которые Арченко ходил в сухой док, и Родерик Уолтон и Элизабет Бересфорд не были в этом отеле ни на одном другом свидании. Информация была получена сотрудниками ФСБ, выезжавшими из Варшавы на прошлой неделе - с помощью пожертвования в пенсионный фонд ночного портье, - но адресные поля в регистрационных карточках отеля не были заполнены. Это было интересно, но не окончательно. Более убедительными были в файл добавлены два последних листа. Они подробно описали слежку, осуществляемую Пяткиным по приказу генерала на Лубянке. Дважды начальник штаба адмирала имел надлежащее разрешение посетить замок в Мальборке и церковь Святого Креста в Бранево, преследуя свое перечисленное хобби, и в первый раз он, возможно, идентифицировал транспортные средства слежения, а во второй раз он, вероятно, идентифицировал их, и каждый раз путешествие через границу прерывалось. Файлы дали ему пищу для размышлений, но он не считал их убедительным доказательством вины.

Он бы умер - Арченко был бы казнен по закону или вне закона, если бы был виновен. Когда или где, не имело значения для Юрия Бикова. Получение признания было делом важности, было вызовом, стоявшим перед ним.

Нервозность мерцала в генерале. Он стоял у окна, и его руки нервно двигались за спиной. "Мы должны ходить по яйцам, потому что он защищен. Я полагаюсь на тебя. Смотри, подойди сюда, посмотри туда. Он все еще жив. Невероятно. Приди...'

Биков поднялся со стула и подошел к окну. Он был рядом с генералом и следил за линией указующего пальца генерала. На дальней стороне площади зашаркал мужчина. Он был древним, сгорбленным, носил тяжелое пальто и шерстяную шапку, из-под которой виднелись редкие пряди седых волос; седые, всклокоченные усы свисали вокруг его рта. Он выглядел как школьный учитель, давно вышедший на пенсию. Он опирался на палку, чтобы не упасть, и нес небольшой пластиковый пакет, набитый покупками. На его ногах были ковровые тапочки, когда он пересекал взлетно-посадочную полосу, и трость была вызывающе поднята, чтобы остановить движение, между которым он шел. Теперь Быкову показалось, что генерал съежился.

"Я думал, он мертв. Ты знаешь его? Ему, должно быть, девяносто лет. Он работал здесь...это Иван Григорьев. Говорят, даже собаки не осмеливались подойти к нему близко. Человек Сталина и Берии. Он был палачом. Он сменил палача Магго. Сороковые были его временем, это было его место. Десять лет он убивал, всегда из револьвера, здесь, под нами. О нем было сказано: "У него серьезное отношение к своей работе". Никаких расстрельных команд, только он. Он был так близко, что его забрызгало. Генералы, профессора, врачи, интеллектуалы, чиновники, все они преклонили перед ним колени. Мне сказали, что от него воняло кровью. Он работал, держа рядом с собой два ведра. В одном был одеколон, чтобы скрыть запах, а другой был наполнен водкой. Все, ради чего он остановился в напряженный день, это перезарядить пистолет и выпить водки. Говорят, он глух на правое ухо. Он был здесь в свой последний год, когда я впервые пришел работать на Лубянку. Я думал, что он мертв.'

Генерал покачал головой и отвернулся. Его лицо побелело. Где-то в недрах здания, в комнате рядом с боковым коридором, находился ныне неполно занятый преемник Ивана Григорьева. В глубине здания был двор с дверью в тюремный блок. Когда Быков получал признание, он приводил капитана второго ранга Виктора Арченко в это здание, в тот тюремный блок, и оставлял его в нескольких шагах от двора.

"Меня ждет самолет. Пожалуйста, прости меня.'

"Прижми его, просто прижми к черту".

* * *

Моубрей и Элис прибыли после обеда. Он не хотел шофера у бассейна, и она села за руль. Они остановились перекусить ранним сэндвичем в пабе, чтобы прервать путешествие из Лондона.

"Боже, они опустили это место".

"Это будут сокращения", - сказала Элис. "Мастер на все руки ушел, теперь здесь только Мэгги".

Большой мрачный дом из потускневшего красного кирпича был построен на доходы пивовара столетие назад, реквизирован для военных нужд во время Второй мировой войны и так и не был возвращен после прекращения военных действий. В пятидесятых и шестидесятых годах он был передан Министерству иностранных дел для прохождения учебных курсов, а затем передан на вооружение в семидесятых. Сейчас им редко пользовались. Краска на оконных рамах облупилась, а виргинская лиана буйствовала. В верхнем окне было разбито стекло, и из водосточного желоба над крыльцом текла вода. В списке было указано, что в нем пятнадцать спален, из которых шесть были пригодны для жилья, и двенадцать акров земли. Траву не подстригали месяц, и Элис пробормотала что-то о том, что обслуживание короны немного отстает. Мокрые листья платана покрыли подъездную дорожку и забили канализацию. Собака, отмечая их прибытие, хрипло залаяла внутри.

"Раньше это было довольно полезное приспособление".

"Я уверена, что все будет хорошо", - быстро сказала Элис.

Она взяла его и свою сумки с заднего сиденья и последовала за ним к двери. Они находились глубоко в холмистой местности Суррея, недалеко от Чиддингфолда. Моубрей дернул за ручку звонка. Внутри звякнуло кольцо, и собачий лай перешел в неистовство. Он хмурился, пока дверь не открылась, и Мэгги - лет сорока пяти, с выпуклой талией - протянула руку, взяла его за голову и влажно поцеловала в обе щеки. Затем он ухмыльнулся.

"Так рад видеть вас, мистер Моубрей. Все будет как в старые добрые времена. Всегда пожалуйста." Она выгнула брови и сказала мягко, застенчиво: "Похоже, это серьезное дело".

Он подмигнул ей. "Все на месте, не так ли?"

"В гостиной. Я зажег огонь. В этом году там никого не было, мог бы немного покурить. Мистер Локк в своей комнате.'

- Это он? - Моубрей посмотрел вверх по лестнице. Ковер был изношенным, а одна из перекладин на нижнем этаже отклеилась от крепления. Он крикнул: "Мистер Локк - Гэбриел Локк - требуется ваше присутствие".

Локк появился на верхней площадке с мрачным выражением лица. Он спускался по лестнице, и его речь дрожала. "Эта собака заперта? Его следует застрелить, это жестоко. Совершенно неприемлемо иметь дикую собаку.'

"Как я понимаю, они прибыли".

"Расписание было нелепым. Я не выспался, у меня не было шанса передохнуть.'

"И что они делают сейчас?"

"Я не их чертов хранитель. Понятия не имею.'

Элис сказала: "Я отнесу сумки в столовую ... О, и я позвоню Джерри, скажу, чтобы он ждал тебя". Она научилась никогда не выпячивать себя, и он оценил это. Позже, подумал он, она поможет Мэгги приготовить ужин, и тогда они уйдут, все они, но он первым. Дом был перевалочным пунктом, с глаз долой и из сердца вон.

В конце затемненного коридора была закрытая дверь, а за ней - приглушенный разговор. Локк рванулся вперед, затем развернулся и заблокировал Моубрея. "Есть ли у меня разрешение говорить то, что я думаю?"

"Если это имеет отношение..."

"На самом деле, я не могу поверить, что это происходит", - прошипел Локк.

"... а время идет".

"Все это жалко и обречено".

"На это есть санкция генерального директора и министров". Это было сказано легкомысленно, намеренно. Он стремился принизить Локка.

"Это провалится".

Моубрей подумал, что это был удачный ход Локка. Без сомнения, это было отрепетировано. Его улыбка была дружеской. "Слабое сердце никогда не завоюет прекрасную леди. Я не терплю неудачу.'

"Это мир, твой, покрытый паутиной. Ты заблуждаешься.'

"Ты хочешь уйти, молодой человек, тогда уходи. Посмотри, скучаю ли я по тебе.'

"Но я не могу, я, блядь, не могу. Эти люди там... - Локк откинул руку назад и указал на дверь. "... ты должен был быть со мной, чтобы увидеть, откуда я их вытащил. Чудаки, недоучки, четвертого сорта...'

"Они будут адекватны. Они будут совершенно адекватны. Беспокоишься о том, как это отразится на твоей биографии?' Его голос стал жестче. "Уйди и посмотри, что из этого выйдет, молодой человек. Если ты закончил...'

"Адекватный? Они бездельники - один из них даже чертов преступник. Это твое представление об адекватности?'

"За то, чего мы от них просим - более чем достаточно. А теперь, пожалуйста, прекрати ныть. Могу я пройти мимо?'

Локк отступил назад. На мгновение Моубрей сделал паузу. Он достал расческу из внутреннего кармана и провел ею по волосам. Он слегка поправил узел галстука, затем стряхнул с плеча единственное пятнышко перхоти. Он открыл дверь. Первое впечатление всегда имело значение. Он тяжело дышал. Уверенность и авторитет требовались с самого начала. Он шагнул в комнату. Внутри было сумрачно, шторы не были отдернуты, мягкие кресла были прикрыты чехлами от пыли, и он почувствовал запах затхлости, который не развеял открытый огонь. Четверо мужчин, сидевших за столом и игравших в карты, подняли глаза.

Моубрей просиял. "Добро пожаловать, джентльмены, какое замечательное место. Прости за это. Меня зовут Моубрей, и я редко, как скажут вам те, кто меня знает, занимаюсь неправдой. Как и вы, я в отставке, на пенсии, но меня призвали обратно для этой единственной операции, потому что нынешнее поколение героев не хочет рисковать, пачкая свои руки. Для меня никогда не было проблемой грязные руки.

"Почему ты здесь? Вы здесь, потому что эти прекрасные мужественные люди из Херефорда говорят, что они не слишком "заинтересованы в поездке туда". "Там" - Калининград, куча дерьма, российский анклав между Польшей и Литвой. Не менее замечательные люди в Пуле, которых вы знаете гораздо лучше, чем меня, сказали, что не хотят знать, и спросили: "Он того стоит?". "Он" морской офицер в штабе Балтийского флота и был моим активом в течение последних четырех лет. Сейчас он находится под пристальным наблюдением и близок к аресту, и если его арестуют, его конечной участью будет пуля в затылок. Он один из лучших мужчин, которых я имела честь знать, и я - и вы - собираемся спасти его жизнь. Если кто-то из вас желает уйти, сейчас самый подходящий момент.'

Он посмотрел в каждое из их небритых лиц. Они были одеты в униформу из кроссовок, джинсов и толстовок. Никто из них не пошевелился. Ни один из стульев не скрипнул по паркету. Моубрей слышал за спиной учащенное дыхание Локка.

"Мы начинаем наше путешествие сегодня вечером. Здесь слишком много всего, что нужно втиснуть, но мы справимся. Начнем с карт - Калининград, его границы, военно-морская база и так далее. Вас всех рекомендуют - вы лучшие, и вы добьетесь наилучшего результата, и мы оставим слабонервных с вымытыми руками в восторге от нас.'

Они начали с карт и корпели над ними, пока за Рупертом Моубреем не прилетел вертолет.

* * *

Дальше по пляжу была стрельба.

Ветер сменился и дул с севера, иначе рыбак не услышал бы отрывистых всплесков. Роман часто слышал стрельбу на полигоне далеко за забором, который отделял польский участок пляжа от дюн на косе, где российские войска проводили учения. Он работал над починкой своих сетей. Наиболее вероятно, что мусор был выброшен за борт с проходящего мимо грузового судна на той неделе и дрейфовал, а затем пошел ко дну. Он бы сказал, и то же самое сделали бы все другие рыбаки, которые работали с деревня Пьяски, что он знал, где находится каждое препятствие на мелководье, где он рыбачил. Роман был экспертом и всегда приносил домой лучшие уловы окуня, камбалы и леща. Его пальцы двигались быстро, хлещущими движениями, пока он заделывал прорехи в своей сетке. Если бы было раннее лето, он бы не остался на пляже, чтобы возместить арендную плату, он бы пошел в кафе é в Пьяски, выпил пива с другими рыбаками и отложил работу до утра. Но наступила осень, и скоро за ней поспешит зима. Еще через две недели, самое большее через три, а Роман был таким же экспертом по погоде, как и по рыболовным угодьям, штормы будут обрушиваться на пляж почти каждый день, и спустить лодки на воду будет невозможно. Рыбалка должна была закончиться до весны. Тогда не было бы денег, которые можно было бы заработать, и Роману, и его семье, и другим семьям Пиаски, пришлось бы наскребать, экономить, чтобы выжить. Он ценил каждый день, когда ему удавалось порыбачить до штормов. На песке была вытащена дюжина лодок, выкрашенных в белый цвет с желтым бортом, все пронумерованные, но другие рыболовные команды и коллеги, которые плавали с ним, давно ушли в деревенское кафе é. Граница проходила в двух километрах вниз по пляжу.

Если бы он поднял взгляд, оторвавшись от сетей, на которых он сосредоточился, - а он был наделен таким же острым зрением, как у бакланов, которые соревновались с чайками, чтобы полакомиться головами и тушками, которые были переброшены через его плечо, когда он потрошил и разделывал свой улов на филе, - он мог бы увидеть пустую польскую сторожевую вышку и за ней русскую сторожевую вышку, на которой всегда был человек. Если бы он прищурился, то мог бы увидеть пограничное ограждение, которое тянулось от соснового леса на косе и спускалось к пляжу до линии отлива. За ним были тренировочные площадки, ракетные пусковые площадки и полигоны. Он знал звуки, издаваемые различным оружием, которое использовали русские. Тридцать один год назад он был призывником в польской армии и хорошо помнил звуки стрельбы из танков, минометов и пулеметов. Но в тот день он не слышал знакомого грохота, разносимого ветром, 12,7-мм крупнокалиберного пулемета.

* * *

Держась на якоре, "Princess Rose" накренилась на волне, усугубленной ветром, который натянул трос и попытался отнести ее к скалам и берегу.

Машинист наблюдал за происходящим с поручня. Капитан и помощник находились на мостике и подвели лодку на расстояние морской мили от того места, которое на карте называлось Мью-Стоун. Он мог видеть огни в устье города Дартмут и белые волны, отброшенные в темноту быстрым приближением шлюпки.

Он был из Ростока, старого главного порта восточной Германии на Балтике. Он работал на верфях, пока его жизнь не рухнула, и он был уволен как жертва нового грааля капитализма. Воссоединение стоило ему безопасной работы и уверенности от колыбели до могилы. Его жена и дочери были в Ростоке, и каботажное судно должно было отплыть к северу от порта, где верфи сейчас молчали, но у него не было возможности остановиться и навестить их. Это был мужчина крепкого телосложения, с бритой головой, и на следующей неделе он должен был праздновать вместе со шкипером и помощником свой сорок восьмой день рождения.

Его жизнь на "Принцессе Розе" включала в себя питание, просмотр фильмов о дикой природе на видео и поддержание дизельного двигателя в рабочем состоянии. Он был близок к смерти; без нежной медицинской помощи, которую оказывал Йоханнес Рихтер, он бы давно потерпел неудачу. Ему нравилось говорить, что двигатель "темпераментный, как женщина", и он не подпускал к нему ни капитана, ни помощника. Она была на его попечении, и он дарил ей любовь. Когда Принцесса Роза достигла Мью-Стоуна, когда был брошен якорь, капитан связался по рации с береговой охраной и таможней - Рихтер слышал, как он это делал - на берегу, и им немедленно разрешили принять на борт небольшой груз. Рихтер не понимал, почему власти должны быть так мало заинтересованы в том, чтобы они приблизились к земле ночью и приняли груз.

Шлюпка подошла к ним вплотную и легла под корпус. Он сбросил веревочную лестницу и увидел, что на экипаже были морские береты, но их тела были в черных гидрокостюмах. Капитан приказал филиппинцам спуститься на палубу, опытным матросам и коку, как будто погрузка груза была не их делом. У них не было встроенного крана на Принцесса поднялась, но двое из команды шлюпки вскарабкались по веревочной лестнице, и двое оставшихся в шлюпке передали четыре тяжеленных черных холщовых мешка, затем четыре большие картонные коробки, которые были более метра в длину и полуметра в глубину и ширину, затем спущенную шлюпку и подвесной мотор.

Последний человек на шлюпке, покачивающейся внизу на волнах, не был моряком. На нем было промасленное непромокаемое пальто, начищенные ботинки и грива серебристых волос, которые трепал ветер. Когда сумки и коробки были на борту, а также спущенное судно и подвесной мотор, этому пожилому мужчине помогли подняться по веревочной лестнице, причем один из членов команды шлюпки ухватился сверху за воротник его пальто, а другой нашел перекладины для его ног снизу. Мужчина не выказывал страха, когда выбирался из бурлящих черных вод, плещущихся между корпусом и шлюпкой. Хозяин спустился с моста. Рихтер увидел, как мужчина передал ему толстый коричневый конверт, и он наблюдал, как мастеру дали квитанцию на подпись. Он думал, что этот человек пришел лично проследить за погрузкой, как будто он не доверял другим выполнять свою работу. Рихтера впечатлило и смутило то, что явно высокопоставленный человек потрудился подняться на борт "Принцессы Розы", чтобы посмотреть, как укладывается груз весом менее тонны.

К Рихтеру присоединился помощник капитана, и они начали переносить сумки и коробки, плавсредство и подвесной мотор с палубы, и у него больше не было времени удивляться или смущаться. Он не видел, как мужчина и команда шлюпки уходили. Когда последняя коробка была в столовой, к нему подошел мастер и сказал, что он должен привести корабль в действие. Он спустился в недра принцессы Розы . В течение пятнадцати минут Рихтер увеличил тягу дизельного двигателя, услышал лязгающий скрежет поднимаемого якорного троса и почувствовал движение судна, когда оно выходило навстречу ветру в Ла-Манше. Если бы он выжал максимум из своего двигателя, им потребовалось бы четыре дня, чтобы добраться до польского порта Гданьск.

* * *

Он пришел без фанфар, как призрак темным вечером.

В Москве были задержки из-за того, что загорелась сигнальная лампа, регулирующая ходовую часть самолета. Юрий Биков должен был быть в Калининградской военкомате ближе к вечеру. Проблемы технического обслуживания с каждым днем становились все острее. Ему больше подходило приземляться в темноте. Он приказал послать вперед сигнал, запрещающий любую встречающую вечеринку. Он не хотел, чтобы с ним встречались ни высокопоставленные чиновники из городского штаба Федеральной службы безопасности, ни резидент ФСБ на военно-морской базе в Балтийске . Одна машина и один водитель были всем, что ему требовалось. Он не хотел привлекать к себе внимание, был полон решимости не объявлять о своем прибытии.

Когда его самолет зарулил в отдаленный угол перрона, двое мужчин, которые летели с ним, вышли первыми и спустились по ступенькам, которые прогнулись под их весом. Они были его майором и его сержантом. Опыт майора был в области организации офиса, а опыт его сержанта - в области личной защиты. Они были с ним раньше, и уважение между ним и ними было взаимным. Майор был одет в деловой костюм молодого успешного бизнесмена, а сержант - в просторную куртку, достаточную для того, чтобы спрятать пистолет Махарова в наплечной кобуре и пистолет-пулемет со складным прикладом, который покоился во внутреннем кармане куртки. Биков последовал за ними.

Как и было задумано, наземный экипаж должен был подумать, что майор был достаточно важным человеком, чтобы его доставили из Москвы военным самолетом. Биков не был замечен. На его плече висела туго набитая спортивная сумка. На нем были ботинки, которые были промыты из шланга, но с которых не сошла вся чеченская грязь, прилипшая к строчкам и шнуркам, и джинсы, которые были у него там, которые были выстираны, но не выглажены. На правом колене была небольшая рваная рана. Он побрился накануне вечером, впервые после поездки в Чечню, этого было достаточно для аудиенции у генерала на Лубянке, и он не собирался бриться снова, пока не покинет Калининград со своим заключенным и признанием заключенного; щетина уже появилась на его щеках и подбородке.

Их увезли по дороге внешнего периметра, мимо безмолвной, затемненной батареи ракет класса "земля-воздух", избегая огней гражданского терминала. Они направились в город и отель, используемый туристами из Германии, который офицеры военного штаба вряд ли посетили бы. Там они сбрасывали свои сумки. Позже они отправятся к заднему входу в городское управление ФСБ.

Если бы кто-нибудь знал о репутации подполковника Юрия Быкова, они бы почувствовали, как усилился холод северного ветра, который дул на Калининградскую область. Они бы узнали человека, который был грозным, опасным, который не путешествовал по делам незначительной важности. Он был расслаблен и непринужден. Биков не просил от жизни ничего большего, кроме того, чтобы ему доставались испытания. Он был зажат на заднем сиденье между своим сержантом и майором. Его сержант сказал водителю выключить обогрев машины, а его майор опустил стекло; ни тому, ни другому не нужно было объяснять, чего он хочет. Он понюхал воздух, и в холоде ветра был привкус моря.

Он улыбался.

* * *

На вороньем рейсе, в 475 километрах от Калининграда, приземлился еще один военный самолет. Самолет C-130 "Геркулес" транспортного командования, вылетевший с базы королевских ВВС в Лайнхеме, приземлился в Темплхофе, аэропорту к западу от центра Берлина.

Когда они поднимались на борт, Габриэль Локк пытался дистанцироваться от остальной армии Моубрея - и от Моубрея, от которого все еще пахло солеными брызгами после полета на вертолете, - но начальник погрузки отказал ему в сиденье впереди и с дальней стороны от остальной группы. Он был с ними, был их частью. Когда они сложились и кружили над Темплхофом, он услышал, как Моубрей пустился в описание Воздушной переброски, как будто то, что произошло летом 1948 года, было важно сегодня. Локк пытался не слушать, а Смит, Протеро, Флинт и Уикс не притворялись и спали. Женщина усердно обрабатывала свои ногти пилочкой. В приглушенном свете транспортного самолета, где движение их ног было затруднено грузом деревянных ящиков на поддонах, предназначенных для военного атташе посольства é, только Локк был невольной аудиторией Моубрея. В голосе Моубрея слышалось волнение - как будто он вернулся домой, как будто он оценил город, раскинувшийся под ними в мириадах огоньков.

Они спустились вниз, как перышко.

Моубрей освободился от ремней безопасности еще до того, как самолет остановился, до того, как начальник погрузки разрешил ему освободиться, с рвением ребенка, собирающегося поиграть в любимую игру. Когда "Геркулес", наконец, остановился, Моубрею пришлось протянуть руку, чтобы не упасть, и Элис поймала его за руку. Все это было жалко Гэбриела Локка. Гидравлика заднего люка опустилась, открывая вилочный погрузчик, ожидающий подъема груза. Моубрей был первым. Локку стало интересно, собирается ли пожилой мужчина выполнить папскую работу и опуститься на колени, чтобы поцеловать вымазанный маслом асфальт. Он этого не сделал. Он сделал небольшой прыжок, чтобы выбраться из люка на землю, а затем встал, сцепив руки за спиной, и, казалось, понюхал воздух. Локк задавался вопросом, почему Моубрей должен чувствовать такую явную близость с Берлином.

Команда разошлась. Они были тихими. Элис последовала за ними, неся портфель Моубрея и его сумку, а также свои собственные портфель и чемодан; она была нагружена, как носильщик отеля. Локк последовал за ним. Начальник загрузки уже был занят погрузчиком и начал контролировать перемещение ящиков. Три машины ждали их с тикающими двигателями, извергающими дым. Вперед вышла женщина.

Локк услышал, как она сказала: "Добро пожаловать в Берлин, мистер Моубрей. Я Дафна, Дафна Салливан.'

Он услышал, как Моубрей сказал: "Ты молодец, Дафни. Я поздравляю тебя - первоклассное мастерство.'

Дафни Салливан представляла их гражданскому гражданину Германии, который принес с собой штамп в паспорте. Паспорт Моубрея на вымышленное имя, затем паспорт Элис Норт с ее поддельной личностью. Локк кипел. Его паспорт был подлинным, на его собственное имя. Почему его не сочли достаточно важным, чтобы выдать новый паспорт с новым именем? Команда отступила, как только их паспорта были проштампованы, затем последовала за Моубреем к машинам. Элис была близка к встречающей, Дафни Салливан. Локки услышал ее низкий голос: "Но он был там?"

"Мел был свежим. Следы были очень четкими. Я мог видеть, что он бежал по пляжу. Да, он был там.'

"Там было два креста, и Y, и F?"

Женщине был задан вопрос, и женщина почесала в ответ. Локк услышал, как Дафна Салливан резко сказала: "Это то, что я написала в своем отчете. Это государственная тайна? "У" и "Ф", это было важно?'

Локку показалось, что в голосе Элис Норт послышалось легкое удушье, и он бы не заметил этого, если бы не был рядом. "Его первое общение с нами, когда он вошел, он подписался как "Твой друг" - YF - и в последней строке письма он написал: "Защити меня". Спасибо тебе за то, что ты был там.'

Локк мог бы заметить больше, но он устал как собака, и в его ушах все еще стучал шум двигателя транспортного самолета - а Элис бежала со своими портфелями и сумками к машинам, и Моубрей повелительно махал ему, чтобы он поторопился.

Он пробормотал: "Как там было?"

"Отвратительно", - коротко сказала Дафни Салливан. "Это вооруженный лагерь ... Я не знаю, какими мальчишескими выходками вы собираетесь себя баловать, и знать не хочу. Я рад, что я не участвую в этом.'

Локк занял последнее место в третьем вагоне. Почему Элис Норт вытянула шею, чтобы послушать, когда ей рассказали о кровавых следах на песке на пляже? Они выехали из аэропорта. Почему Элис Норт поблагодарила офицера из берлинского участка за то, что он просто выполнял ее работу? Они выехали на скоростную полосу в ночном потоке машин.

* * *

При ярком свете точечной лампы Юрий Биков прочитал файлы, которые ему принесли. Комнату выбрал его майор, и Биков одобрил этот выбор. Дверь комнаты вела в коридор, а в конце коридора были ступеньки пожарной лестницы, ведущие прямо на заднюю автостоянку позади здания. Пока Биков читал, сержант работал тяжелой отверткой, меняя замок на двери. Его майор настраивал новую телефонную систему, которая передавала зашифрованные звонки на Лубянку в Москве.

Уже к полуночи ксерокс отсканировал увеличенную в четыре раза в натуральную величину копию фотографии капитана второго ранга Виктора Арченко, которая теперь была прикреплена клейкими полосками к стене за дверью. Ни один из мужчин не прервал Байкова. Он будет работать до рассвета, пока свет не заиграет на окнах, на которых были задернуты жалюзи. Он читал и размышлял, и позволил мыслям плыть по течению, затем посмотрел на лицо, которое смотрело на него сверху вниз. Он обошел мужчину кругом и поискал weakness...it всегда был в файлах, он был бы там, если бы он мог его распознать.

* * *

"Суша или море - это первое, что нужно решить. Чего мы хотим, суши или моря?" - спросил их Билли.

"У нас есть выбор?" Лофти пожал плечами.

"Конечно, хотим". Хэм фыркнул. "Вот почему мы здесь, "эксперты" - да поможет им Бог. Идти по суше или по морю? Мы скажем Руперту, Боже Всемогущий, чего мы хотим.'

"Земля. Земля лучше, - сказал Виксо. "Заходите по суше, выходите по суше - последний этап - это пересечение местности. Лучше, чем на море.'

Локк прислушался.

Отель на Харденбергштрассе был большим и анонимным, и они не вызвали второго взгляда у измученных девушек за стойкой регистрации. Руперта Моубрея не было с ними, он был в другом месте, и Элис сказала Локку, что "мистер" Моубрей ушел за угол в пансион, которым он всегда пользовался в "старые времена". Локк насмешливо повторил ей "старые времена", но она не ответила. Как только она взяла свой ключ, Элис пошла в выделенную ей комнату, вместо того, чтобы остаться с ним выпить. Локк выпил два пива в баре, затем поднялся в коридор на пятом этаже, где находились их комнаты.

В комнате Смита был включен телевизор, и он постучал в дверь, слишком бодрый, чтобы спать. Карты были разложены на кровати. Он сел у телевизора, на котором певица с избыточным весом выступала в коротких брюках и подтяжках. Они проигнорировали его.

"У нас нет времени ссать по пустякам. Если это земля, то что нам нужно?' - Спросил Билли.

"Съезжай с дороги, поезжай по пересеченной местности, перережь забор", - сказал Виксо. "Тогда я и Хэм по обе стороны забора на линии деревьев".

"Лофти - водитель, он классно себя показал", - сказал Билли. "Итак, Всемогущий Бог должен достать нам машину на дальней стороне и водителя - мы не можем, не по пути сюда. Лофти едет на обратном пути.'

"Что означает "пристальное наблюдение"?" - спросил Лофти.

"Это значит, что ты должен вести машину так, как будто к твоей заднице приставлен штык, острый, когда мы закончим пикап".

"Как мы его назовем?" Хэм заговорил.

"Он хорек, поэтому мы зовем его Хорьком".

"Он должен быть на пикапе, это проблема Феррета". сказал Виксо.

Локки заметил, что тот, кого звали Лофти, откинул голову назад, как будто это могло помочь ему понять проблему. Его глаза были прищурены и смотрели на потолочный светильник, а на лбу пролегла морщинка. Для Локка Лофти был самым медлительным из четверки и тем, кого было труднее всего завербовать. Мысль о том, что какой-то мужчина хочет добровольно провести свои дни в Тайн Коте, была за пределами его понимания; это было ужасное место, действительно ужасное. Разговор прервался, и Билли стал складывать карты Калининграда, прибрежные и сухопутные. Певец продолжил.

Лофти сказал, все время качая головой: "Что меня беспокоит - почему мы?"

Хэм беззлобно ухмыльнулся. "Ты глупый, Лофти? Глупее, чем обычно?'

"Почему не полк или эскадрилья?"

Виксо сказал: "Потому что, Лофти, мы не существуем..."

Билли сказал: "Потому что, старый хрен, нас нельзя отрицать".

Локк выскользнул в коридор, и никто из них, казалось, не заметил его ухода. Он прошел мимо двери Элис Норт. Он был не в курсе, и он, черт возьми, изменил бы это.

* * *

Он увидел группу мужчин, собравшихся на краю причала.

Виктор бесцельно брел. Как глаза и уши адмирала на базе, было известно, что он часто бродил поздно ночью, чтобы почувствовать себя штабом флота, иметь возможность докладывать о настроениях и обстановке. Он направлялся к причалу номер пятьдесят восемь бассейна номер один в военно-морской гавани. Был третий час ночи. Прожекторы освещали краны над причалом и надстройки эсминцев.

Все эсминцы флота находились в бассейне номер один, а также фрегаты класса "Кривак", и должны были оставаться там всю зиму, потому что у них не было топлива, чтобы выйти в море. В бассейне номер два находились подводные лодки, одна из класса "Кило", пять из класса "Танго" и одна из класса "Фокстрот". Это было то, что его беспокоило. Со времени первой встречи в Гданьске в отеле "Эксельсиор" он начал менять в своем сознании российские классовые обозначения военных кораблей на обозначения НАТО. Иногда подводная лодка была класса Кило, а иногда она была Класс Вашавянки - и это была та мелочь, которая могла убить его. Тени разлились между лужами света, отбрасываемыми дуговыми фонарями. Он шел, потому что теперь каждую ночь было все труднее спать одному в тишине своей комнаты. Если он гулял, он не ворочался в своей постели и не брыкался от окружающего холода. Иногда он слышал шаги людей, которые шли за ним по пятам. Он не знал, чем это закончится, или когда, или где. Он был близко к бассейну номер один и к пятьдесят восьмому причалу, где был пришвартован эсминец, пустой и темный, и он услышал крик.

Это прозвучало как крик чайки. При этом крике группа мужчин, казалось, в исступлении танцевала на квадратном метре бетона.

Он остановился, вырванный из своих притупленных мыслей о выживании. Ближайший из дуговых фонарей не достигал группы, но он мог видеть силуэты мужчин. Его разум прояснился, и он ахнул. Ноги не танцевали, они брыкались. Группа пришла в движение. Он двигался, как будто это была дисциплина музыки, управляющей танцем, к причалу и черной щели между бетоном и корпусом пришвартованного там эсминца. Раздался низкий стон, и он услышал звук ботинок мужчин, когда они с глухим стуком врезались в то, что могло быть мешком с зерном. В середине была фигура, и она двигалась без энергии надежды, медленно и вяло. Группа мужчин, пять или шесть, сомкнулись вокруг него, оттеснили его к краю причала. Он забыл себя, свою собственную боль. Пять или шесть человек пинками оттолкнули другого человека в темноту под корпусом эсминца. Он бросился бежать.

Виктор попытался закричать, но голос застрял у него в горле.

Он услышал последний крик и приглушенный всплеск. Он бежал так, как будто на кону была его собственная жизнь. Раздался смех, когда группа всмотрелась вниз, в темноту. Теперь они услышали его. Как один, они закружились. Виктор забежал под светлую лужу. Они бы увидели офицера в лучшем наряде для ужина в столовой для старших офицеров, бегущего к ним. Они разбежались. Двое или трое пошли направо, к причалу номер пятьдесят восемь, а двое или трое пошли налево и завернули за угол бассейна, к причалу номер шестьдесят. Он видел вспышки на их руках, которые отмечали их как старших сержантов, но он не видел их лиц, и он больше не думал о них. Край причала был пуст. Он услышал топот их ног. Виктор оторвал пуговицы, и когда туника оторвалась от его тела, он стряхнул ее с себя. Он был у причала, на одном уровне с передним отсеком ракетных установок, и лодка над ним была затемнена. Он кричал в ночь, но ответа не было. Под ним были густые черные чернила, и его глаза не могли видеть сквозь них. Ответом на его вопль было слабое судорожное движение под ним.

Виктор вошел.

Он прыгнул, ногами вперед, вниз, в пустоту. На мгновение он был свободен, свободно падая на десять метров, затем вода встретила его. Он пошел ко дну. Ощущение было леденящим холодом. Он ощупывал. Его пальцы зацепились за свободный материал, затем за руку, но он оторвался от них. Масло попало ему в нос, а вода - в рот. Он всплыл. Виктор ступал по воде, тянулся спереди, сзади и по бокам, но его руки не нашли мужчину. Он захрипел, затем тяжело вздохнул, задержал воздух в легких и изогнул свое тело так, что нырнул. Он вошел глубоко. Его глаза не могли помочь ему. Воздух вышел из его легких, боль пронзила грудь. Это было в конце, на последнем вдохе в нем, когда его вытянутые пальцы поймали погружающуюся ногу в полной темноте. Он повис на нем, затем ударил ногой вверх. Был момент, когда смерть казалась неизбежной, затем он вырвался на поверхность и все еще держал ногу. Мужчина, которого он схватил, больше не сопротивлялся. Лежа на спине, удерживая тело мужчины у себя на животе и груди, Виктор сделал дюжину гребков к причалу.

Свет факела упал вниз и ослепил его глаза там, где масло разжигало огни агонии.

Он задавался вопросом, еще один момент утопающего, собирался ли он быть застреленным. Багор вонзился ему в плечо и разорвал шею, но он смог удержать его одной рукой, все еще цепляясь за человека, ради спасения которого спустился в море. Его глаза прояснились, но боль стала острее, и в легких появилась резь. Вместо багора его теперь держали руки. Он мог видеть лицо, молодое и бледное, Игоря Васильева, мальчика-призывника. Спасатели стояли на железной лестнице вплотную к причальной стенке и держали его, как в тисках, и еще больше рук потянулось, чтобы снять с него тяжесть мальчика.

Он увидел любовь и благодарность в глазах призывника.

Их втащили, вместе и соединили, вверх по лестнице. В одиночку Виктору не хватило бы сил подняться на десять метров по лестнице с весом Игоря Васильева. Они были на вершине, и Виктор согнулся пополам на коленях и кашлял, его рвало, он выплевывал воду и масло, а мужчины навалились на призывника и колотили его в грудь, пока он не выкашлял то, что скопилось в его легких. Виктор опустился на колени рядом с ним. Он выкрикнул свое имя и звание людям, которые подняли его по лестнице, и приказал им вернуться. В его голосе звучала ярость, которой никто не посмеет ослушаться. Они окружили его. Вдалеке послышался вой приближающейся машины скорой помощи. Он присел и наклонил голову так, что заговорил на ухо призывнику.

"Я должен знать, кто сделал это с тобой?"

Никакого ответа, только страх в глазах Игоря Васильева.

"Не морочь мне голову. Кто сделал это с тобой? - Он напрягся, чтобы услышать жалобный ответ.

"Мой сержант".

"И кто? Твой сержант и кто?'

"Капралы".

"Почему ваш сержант и капралы пытались убить вас, утопить вас?"

"Я сказал, что собираюсь сообщить о них".

"Кому ты собирался сообщить о своем сержанте и капралах?"

"Тебе, капитан Арченко".

Он держал Васильеву за руку. "Почему ты собирался сообщить о них?"

"Потому что они продали..." Дыхание мальчика стало прерывистым.

"Что? Что они продавали?'

"Вместе с майором Пяткиным они продавали оружие со склада".

Виктор успокоил его. "Хорошо, они украли оружие из арсенала для продажи майору Пяткину. Я слышу тебя. Какое оружие?'

"Винтовки, минометы, боеприпасы и гранаты - и все NSV".

"Скажи мне".

Это было величайшим усилием Игоря Васильева. Он попытался сесть. Скорая была близко. Он схватил Виктора за руку. "Все крупнокалиберные пулеметы NSV. Тот, которым я стреляю, и все остальные. Я не мог снимать сегодня, он пропал. Сержант сказал, что он продан. Я нашел его сегодня ночью, я сказал ему, что собираюсь доложить вам, если мой автомат не будет возвращен. Они собирались столкнуть меня в воду. Они сказали, что, поскольку я собираюсь в воду - и не смогу доложить вам - они скажут мне. Они погрузили оружие на грузовики по указанию майора Пяткина. Оружие предназначалось для человека, которого они звали Челбия. Они все получат долю от продажи, от Челбии. Это был мой автомат, и они его продали. Они называли его Борис Челбиа - они говорили, что он был важнее капитана Арченко и даже важнее адмирала Фальковского. Они продали мой автомат.'

Виктор встал. С него капала вода. Он махнул команде с носилками вперед.

Когда машина скорой помощи уехала, он вернулся в свою каюту. Его ноги хлюпали в морской воде. Он не принял ни помощи, ни одеяла, ни того, чтобы его подвезли в автомобиле, просто подобрал свою сброшенную куртку. Ослепляющий гнев поглотил его. Оставалось совсем немного ночи, а утром он будет действовать. Он не считал цену этого - он был обречен. Насколько важна была цена? Он задавался вопросом, где была Элис, где она спала, думала ли она о нем и что она носила на шее.

Он прошел мимо спальных корпусов призывников и штаба командующего флотом, через площадь для парадов и мимо оружейного склада, из которого были изъяты все крупнокалиберные пулеметы NSV для продажи. Он тихо произнес имя Элис, и никто не мог его услышать.

...Глава седьмая

Вопрос: О каком российском городе в отчете Европейского союза говорилось: "Организованная преступность оказывает повсеместное негативное влияние на деловой и инвестиционный климат"?

А. Калининград.

Команда сдвинулась с места, но не быстро. Его скорость была продиктована количеством морских миль, проходимых за час каботажным грузовым судном "Принцесса Роза" . Она пересекла Кильский канал, вышла из шлюзовых ворот, отделяющих его от Балтики, и собрала все силы, которые могла собрать для первого путешествия между материковой Германией и датскими островами. Она хорошо продвинулась от устья канала, и позади нее был юго-западный поворот, который помогал ей продвигаться вперед.

Когда промышленные трубы Киля остались позади, они находились примерно в 279 морских милях от места назначения. Если бы двигатель не сыграл с ними злую шутку, они были бы в канале, приближаясь к месту назначения в течение двадцати четырех часов. Помощник был на мостике. Мастер верил в хорвата, хотя Тимохир Заклан был на двадцать один год моложе его самого. Мастер больше доверял своему инженеру Йоханнесу Рихтеру, который находился далеко внизу, в потном машинном отделении. Он кормил свою собаку Феликса на полу каюты. Когда миска была вылизана дочиста, капитан позвонил по внутреннему телефону в машинное отделение и попросил инженера через пять минут прибыть на мостик.

Капитаном был Андреас Яксис, пятидесяти двух лет; тридцать шесть из них он провел в море. Во время отпуска на берег он нашел время, чтобы жениться, но союз с Марией не был благословлен детьми. Она жила недалеко от порта приписки, из которого он впервые отплыл подростком, - Коринтоса. В ее письмах и когда он позвонил ей из далекого порта, она, казалось, не скучала по нему так, как он скучал по ней. Только собака, казалось, тосковала, когда он сошел с корабля и ее оставили на несколько часов. Он был вдали от своей жены месяцами кряду, и теперь он хотел положить этому конец. Он хотел деньги в банке и рощу оливковых деревьев, и еще одну - лимонных деревьев, и случайную работу капитана межостровных паромов, когда постоянный капитан был болен или в отпуске. Он жаждал ощутить тепло солнца на своем загорелом лице, сидя в шезлонге на террасе виллы. У него почти были деньги в банке, на депозитном счете, приносящем проценты, чтобы осуществить свою мечту, но он не мог позволить себе совершить побег. В сейфе была, возможно, разница между сном и реальностью. Андреас Яксис был одиночкой, человеком, который не искал друзей, но те, кто вел с ним дела - владельцы, агенты и офицеры из здания, в котором работал Руперт Моубрей, - все сказали бы, что неразговорчивый грек был человеком слова. За деньги, за шанс осуществить свою мечту, он пошел бы на риск, о котором его просили. Он не позволял никаким моральным соображениям вмешиваться в его поиски наличных. В свое время он перевозил наркотики из Палермо и сигареты из Бриндизи и привез множество беженцев из Стамбула в Венецию. Он также перевозил "материалы" для таких людей, как Руперт Моубрей. У него не было совести, поэтому счет в его инвестиционном банке был почти заполнен. Время поджимало. В следующем году "Принцессе Розе" предстояло пройти строгий тест мореходных качеств, Специальное освидетельствование для классификации. Если бы она потерпела неудачу, она была бы мертва и отправлена на тот свет, и ее владельцы не нашли бы для него другой команды.

Он достал коричневый конверт из своего сейфа. В нем было десять тысяч фунтов в пятидесятифунтовых и двадцатифунтовых банкнотах. Он отсчитал две тысячи пятьсот фунтов, положил эту сумму обратно в сейф, поплевал на резинку конверта и снова заклеил его остальными деньгами.

Они ждали его на мосту.

У него был скрипучий голос, как будто им редко пользовались и то только по важному вопросу. "Тебе, Йоханнес, наши владельцы платят обезьянью зарплату. С тобой, Тихомир, обращаются хуже. Я старик, к которому не относятся с уважением, которого заслуживает жизнь в море. Иногда выпадает шанс оправдать скупость наших владельцев. Для британского агентства мы везем материалы в Гданьск для разгрузки, прежде чем принять наш груз удобрений и отплыть в Ригу. Когда мы покинем Гданьск, на борту будет еще один человек, возможно, двое. Они будут описаны как представители владельцев, и может возникнуть необходимость временного отказа двигателя у побережья Калининграда и в российских территориальных водах. За такие дела полагается награда.'

Когда принцесса Роуз торговала наркотиками, сигаретами или людьми, всегда были похожие награды, но в последнее время их не было. Андреас Яксис сделал широкий жест и разорвал запечатанный конверт. Он положил пачку банкнот на подоконник перед окном мостика. Он разложил их на три стопки, нота к ноте, так, чтобы каждой досталась равная доля. Мастер видел, как сияли их лица по мере того, как росли стопки банкнот.

"Мы равны в глазах Бога и в глазах друг друга. Я не думаю, что то, о чем нас просят, опасно. Мы будем далеко от берега, если от нас потребуется устранить неполадки с двигателем, и в безопасности. Это половина того, что нам предлагают, остальное мы получаем в Риге, когда разгружаем удобрения.'

Тихомир Заклан положил свои деньги в нагрудный карман куртки, а перепачканные маслом руки Йоханнеса Рихтера сунули его деньги в задний карман комбинезона инженера. Андреас Яксис попросил своего помощника послать радиосигнал с "Принцессы Розы", позывной 9HAJ6, в порт Гданьск, который подтвердил бы их прибытие через двадцать четыре часа, и запросить услуги лоцмана. Он спустился вниз.

* * *

Это было о прошлом, и о достоинстве прошлого, и о самоуважении, которое он питал к себе. Как хорошая еда может успокоить желудок, так вид моста Глиникер успокоил разум Руперта Моубрея. Она проходила в узком месте озер Ванзее и вела по главной дороге из старого западного Берлина в Потсдам. Здесь было две полосы движения, две велосипедные дорожки и тротуар для пешеходов с обеих сторон. Построенный на двух утопленных бетонных опорах, плавно изогнутые стальные балки, выдержавшие его вес, были окрашены в бледно-зеленый цвет.

Он хорошо выспался, потому что, наконец, вернулся на знакомую территорию в пансионат Шарлоттенберг, где знали его имя и относились к нему как к важному гостю, чье возвращение приветствовалось. Он принял душ, побрился, плотно позавтракал свежеиспеченными булочками, ветчиной и фруктами, а затем вышел со станции "Зоопарк", сел на поезд до Ванзее, а затем на автобус до моста. В начале моста он задержался в садах охотничьего домика Глиникер-Шлосс. Мост был частью его истории: это был маленький символ , который подпитывал его решимость увидеть Виктора Арченко, своего человека, успешно эвакуированным и не оставленным умирать.

Хотя было еще рано, мальчики уже вышли со своими удочками на берег озера. Он едва замечал их. Он уставился на мост и бугорок посреди полос движения. Самой высокой точкой на холме в течение полувека была линия, разделяющая Восток от Запада, точка пересечения между американской зоной и территорией, контролируемой Россией, для тайной деятельности офицеров разведки. Его не было на мосту Глиникер в 1962 году, в его первый год службы, когда пилот Гэри Пауэрс, подошел к горбу в центре и прошел мимо, даже не взглянув на шпиона, полковника Рудольфа Абеля. Его также не было там, когда диссидент Анатоль Щаранский прошел мимо Карла и Ханы Кечер и попал под опеку их соответствующих офицеров; он был в Южной Африке. Другие случаи, не задокументированные и о которых не сообщалось, приводили Руперта Моубрея на мостик по приглашению коллег из Агентства. Американцам нравилось делать это для немногих избранных британцев, как если бы это было корпоративное гостеприимство на турнире по гольфу - хороший вид с присевшей трибуны за кустами Парк Глиникер-Шлосс, затем хороший завтрак в ресторане. Он никогда не уставал наблюдать, как маленькие фигурки на рассвете приближаются к горбу и идут с той же отрепетированной скоростью, что и мужчина или женщина, освобожденные с противоположного конца. Он никогда не видел, чтобы эти затененные фигуры ранним утром обменивались словом или гримасой, проходя мимо, каждая к своей версии свободы. В британском секторе был пункт пересечения, пешеходный мост, где он бывал чаще, но это место никогда не вызывало у Руперта Моубрея таких эмоций, как покалывание в позвоночнике, как мост Глиникер. Кодекс верности был встроен в структуру моста, верность агента, который был хорошим слугой.

Он впитал атмосферу и воспоминания об этом месте, затем быстро ступил на тротуар, пересек пролет и не подумал, что мир изменился.

Руперт Моубрей отправился на поиски Джерри Поляка.

Он прошел мимо таможни на дальней стороне, теперь заколоченной и ветшающей. Во времена его воспоминаний за обменом репликами наблюдали из верхних окон за досками восточногерманские войска и русские из КГБ, враг, смысл его трудовой жизни. Он заметил, что многие виллы на Кенигштрассе, дороге в Потсдам, теперь были найдены нынешним поколением застройщиков; в его время, когда он смотрел на эту дорогу с противоположной стороны моста, они были пусты. Дети играли в садах, а белье висело на задних дворах. Он задавался вопросом, знают ли недавние владельцы недвижимости историю этого маленького уголка Европы; он сомневался, что их это волнует, потому что таков путь современного мира, и он презирал это. События, как гласила вывеска, были "эксклюзивными". Он проходил мимо кафе Тиммермана, одноэтажного здания, немногим больше хижины, и он подумал, что именно там русские мужчины из Третьего управления КГБ - его оппоненты, его враги - могли собраться на свой собственный праздник, пока он и американцы ели и пили в ресторане в Глиникер-Шлосс. Он проверил цифры на ходу, и Элис Норт хорошо выполнила свою работу.

Здание находилось более чем в пятистах метрах от моста. Разработчики еще не добрались до этого. Маленькие балконы из кованого железа, ведущие от окон во весь рост, на первом, втором и третьем этажах поддерживались деревянными подпорками, а стены были разрисованы граффити, нанесенными аэрозольной краской. Имя на звонке было небрежным, как будто написанным рукой, из которой давно ушла надежда ... Но он нуждался в этом человеке. Джерри Поляк был такой же частью его жизни, как мост Глиникер и пансион в Шарлоттенберге. Он позвонил в звонок, долго и сильно нажимал на него. Хотел он того или нет, Ежи Квасьневский был в жизни Руперта Моубрея и в его крови.

Дверь со скрипом отворилась. Глаза мужчины загорелись слезящейся влагой. Возможно, он не совсем поверил в это, когда Элис Норт позвонила ему. На нем были ковровые тапочки и бесформенные брюки, удерживаемые подтяжками, жилет с пуговицами у шеи и маленький синий шарф, свободно завязанный на свободной шее. Нет, он не верил, что Руперт Моубрей придет. Он выпрямился. Позади него в зале было темно. Протянулась костлявая рука. Моубрей учуял запах канализации. Когда рука была взята, Джерри Поляк почтительно наклонил голову.

Это был старый мир, давно ушедший в прошлое, их мир - хозяин и мужчина, работодатель и слуга.

На втором этаже была единственная гостиная и спальня, в которой пахло застарелым потом, с пристройкой к кухне и ванной, которая, как заключил Моубрей, была общей. Окна выходили на задний двор, где трава и кусты были высотой с джунгли. Свет не горел, и горел только один огонек. Моубрей пересчитал деньги из своего кошелька, их хватило на неделю, и поскольку он видел уважение, он прикинул приемлемый минимум. Он думал, что Джерри Поляк взял бы пакет вареных конфет и был бы благодарен. Когда стена обрушился, офицеры службы покинули Олимпийский стадион, и люди, которые возили их, убирали для них, переводили для них, передавали сообщения для них, были отброшены. Во времена Стены, когда в помещениях Олимпийского стадиона кипела деятельность, Джерри Поляк жил в приличной квартире с двумя спальнями в деревне Ванзее. В последний раз, когда они встречались, через восемнадцать месяцев после падения Стены, Джерри Поляк переехал в более дешевый квартал ближе к мосту. Теперь он снова двинулся дальше. С деньгами было бы сложнее, работы - меньше - о нем забыли, и Элис пришлось долго и упорно рыться в файлах, чтобы найти его.

"Я думаю, так будет лучше, мистер Моубрей..."

Джерри Поляк теперь носил костюм, который был слишком велик для его усохшего тела, костюм, в котором можно было похоронить. Он надел почти чистую рубашку, а я побрился. Он расчесывал свои редкие волосы цвета перца.

"Если вы вернетесь ко мне, мистер Моубрей, найдите кого-нибудь, на кого вы можете положиться, тогда я знаю, что это будет большая операция".

"Такой же большой, как самый большой", - сказал Моубрей. Он сказал Джерри поляку, что от него потребуется. Тонкие губы мужчины дрогнули от удовольствия. Моубрей заплатил ему и заметил легкую вспышку разочарования, когда деньги были пересчитаны. После того, как он был помещен в маленькую пустую жестянку под кроватью, он попросил Джерри Поляка подписать квитанцию за него. Затем он дал ему еще денег, на аренду машины, и попросил его расписаться и за это.

Моубрей просиял своей уверенной улыбкой. "Больше, чем самый большой".

* * *

Командир, читая свои записи, сказал: "Я должен сказать, адмирал, что положение с поставками картофеля критическое. У нас осталось картофеля на три недели, а это серьезная нехватка. Купить картофель на открытом рынке на двадцать два процента дороже, чем у поставщика по контракту, но у подрядчика нет больше картофеля для продажи. Кроме того, в это время года картофель, доступный на открытом рынке, низкого качества, и, по моим оценкам, минимум пятнадцать процентов картофеля непригодны для употребления. Это сложно - у нас должен быть картофель, но, чтобы покупать его, у нас должны быть дополнительные бюджетные источники. Без картошки флот останется голодным.'

Виктор присутствовал на совещании в кабинете адмирала Фальковского. Половина его внимания была в задымленной комнате, а половина была далеко. Он все еще дрожал после своего погружения в воду дока прошлой ночью. В то утро он не побежал по пляжу, не из-за холода в теле, а из-за озноба от осознания того, что за ним будут наблюдать с того момента, как он покинет свою каюту. С осторожностью, стараясь не вызвать дальнейших подозрений в виновности, он трижды обыскал свою спальню. Он не нашел микрофон с булавочной головкой или объектив "рыбий глаз", но он не мог разгромить комнату, потому что это дало бы им намек на улики, за которыми они охотились. Это было о нервах: если его нервы не выдерживали, он был избит; а если его били, он был мертв. За столом сидели семь человек, адмирал во главе, его любимый начальник штаба на почетном месте справа от него, а дальше всех слева сидел Пяткин, замполит, который наблюдал и не вносил свой вклад.

"Купите их - мы не можем жить без них", - прорычал адмирал, затушил сигарету, закашлялся и закурил другую. "Следующий пункт - что дальше на повестке дня?"

Заговорил второй командир. "Еще рано, но решения по весенним учениям должны быть приняты. В настоящее время мы планируем высадку морского десанта между Пионерским и Зеленоградском, с высадкой одного полка на берег, это согласовано. Развернем ли мы силы по разминированию? Можем ли мы разумно предсказать, что у нас будут ресурсы для вывода тральщиков в море вместе с десантным флотом? Я напоминаю вам, что саперы не тренировались в течение двух лет, и коэффициент их эффективности сильно ограничен. Но экипажи не могут быть обучены разминированию в классе или на судне, которое постоянно находится на швартовке. Есть ли у нас ресурсы?'

Голова адмирала Фальковского повернулась вправо. "Виктор, что нам делать?"

Его голова дернулась вверх. Он выпалил: "У нас нет выбора. Мы покупаем картошку.'

На мгновение воцарилась тишина. Виктор увидел изумление за столом, затем проницательный взгляд Пяткина, и командир справа от Виктора нарушил тишину непроизвольным смешком. Смех был подхвачен. Он покатился по столу. Он не знал, что он сказал такого, что спровоцировало это. Он был избранным человеком адмирала, ему оказывали почтение, потому что он прислушивался к мнению адмирала - и они смеялись над ним. Виктор повернулся к своему защитнику и увидел гнев адмирала Фальковского.

Адмирал сказал: "Мы закончили с обсуждением картофеля, теперь мы говорим о разминировании. Если мы тебя не интересуем, Виктор, я предлагаю тебе покинуть нас ... сейчас.'

Он встал, собирая свои бумаги. Он был уволен. Такого раньше никогда не случалось. Он склонил голову перед адмиралом и обошел стол к двери. Он научился никогда не спорить, не умолять, не оспаривать адмирала Фальковского. Он увидел, как насмешливое удовлетворение расползается по губам Пяткина. Он видел сон, и этот сон стоил ему защиты.

Он закрыл за собой дверь. Из сна пришел внезапный, нахлынувший импульс. Он протопал к своему столу в приемной и бросил на него свои бумаги. Персонал отвернулся. Он схватил телефонную трубку и набрал номер начальника полиции Калининградской области.

"Это капитан второго ранга Виктор Арченко, начальник штаба командующего флотом адмирала Фальковского. Пожалуйста, адрес проживания Бориса Челбиа. Это вопрос безопасности, я хочу этого немедленно.'

I Записав это, Виктор отправился в оружейный склад. Он был легкомысленным, охваченным редким безрассудством. Его не волновало, что за ним следили, наблюдали.

* * *

Принцесса Роза поплыла дальше. Через двенадцать часов после выхода из Гданьска капитан снова связался по рации с портовыми властями и снова сообщил предполагаемое время прибытия. Теперь она ехала по главной полосе движения, которая вела ее к югу от банки Ренне и датского острова Борнхольм. Даже инженер признал, что дизельный двигатель работал на пределе своих возможностей. Под мостиком, где мастер нес вахту и неустанно изучал экран радара, находилась кладовая. На уровне ниже основных кают и позади помещений экипажа, он находился над передней частью машинного отделения. Открутив секцию металлической пластины, облицовывающей стену склада, можно было попасть в мертвую зону. Здесь хранились наркотики, сигареты и люди. Теперь в это пространство были упакованы четыре утяжеленных черных холщовых мешка и четыре большие картонные коробки. С камбузными припасами и частями оборудования, сваленными в кучу перед секцией листового металла, тайное убежище выдержит любой обыск, не столь решительный, как полномасштабный таможенный обыск. Острый, ослепительно белый взмах бантом оторвался от движения принцессы Розы .

* * *

"Ты знала его?" Вопрос формировался долгое время, но, подобно воздушному карману в океане, в конце концов он вырвался на поверхность.

"Конечно, я знала его", - сказала Элис.

"Ты с ним встречалась?"

"Я знала его, и я встретила его". В ее голосе была непреклонность, вызов, как будто он вторгся.

Габриэль Локк упорствовал, не зная, к чему это его приведет. "Почему он особенный?"

Казалось, она на мгновение задумалась. Она выглянула через ветровое стекло машины. Они припарковались на хард кор у ворот фермы. Позади них была главная дорога в город Бранево, а впереди был пункт пересечения границы. Вторая машина была наполовину скрыта зарослями орешника и березы перед ними. Прошло три часа с тех пор, как команда ушла, и пока они ждали, Локк едва ли сказал Элис Норт хоть слово. Вопросы просачивались в его разум, пока не заполнили его.

Она покачала головой, как будто ее раздражала муха. "Тебе не понять..."

"Это помогло бы, если бы я понял. Мы проводим операцию, что-то из учебников истории, своего рода тщеславный поход бывшего Моубрея, который игнорирует каждый параграф в своде правил современной службы, и когда я пытаюсь выяснить причину, от меня отмахиваются, как от куска дерьма на ботинке. Что в этом такого особенного?'

Она вышла из машины. Они покинули отель в Берлине до рассвета, до того, как этот город проснулся, и были далеко в Польше до полного рассвета, прокладывая старые дороги через леса и мимо плоских, промокших полей и поросших тростником болот. Канюки и коршуны кружили над пастбищами и болотами, охотясь, и дважды они видели пасущихся оленей. Они проехали через великую пустоту, и он думал, что они пересекли ничейную землю между немецкой цивилизацией и русской пустошью. Это было не то, ради чего присоединился Габриэль Локк. Он настаивал на своей вербовке, чтобы стать частью современной, перспективной организации, работающей на пределе интеллекта, защищая королевство.

Они ненадолго остановились в замке Мальборк - и она ушла от него, а он задержался, и она посидела с полминуты, не больше, на скамейке у бронзовых статуй рыцарей. Теперь они были в фермерских воротах, в двух милях от границы с Калининградом. Габриэль Локк однажды был в Херефорде, и там ему говорили - достаточно часто, чтобы у него зачесалось внутри, - что разведка имеет первостепенное значение. Время, потраченное на разведку, никогда не было потрачено впустую, говорили они. Машина дернулась, когда ее вес опустился на капот.

Гнев Габриэля Локка лопнул. "Я имею чертово право знать, что все это значит".

Она не обернулась. Ее голос слабо доносился в машину. "То, что я сказал, ты бы не понял".

Он кричал: "Когда все пойдет наперекосяк, а так и будет, я подам рапорт - посмотрим, не сделаю ли я этого. Мне нужно думать о своей карьере.'

До него донесся ее голос, спокойный, как будто он ее не беспокоил. "Тебе не понять, Габриэль. Просто наслаждайся видом.'

В конце переулка, в четверти мили отсюда, был старый и обветшалый фермерский дом с сараями без крыш и кучками оборванных деревьев, с которых ветер оборвал листья, желтыми полями, несколькими коровами с телятами и дальней линией леса. Солнце отбрасывало длинные тени. Она была привлекательной девушкой, но он едва ли замечал это. Когда операция пойдет не так, а так и будет, его карьера окажется среди жертв, будет на передовой и главной целью. Он будет бороться, чего бы это ни стоило, чтобы спасти себя. Он не мог заглянуть за линию леса, и он ждал.

* * *

Виксо услышала свист, похожий на крик совы, а затем двигатель. Это был тот же двигатель, который он слышал дважды за последний час, и шесть раз с тех пор, как занял свою позицию в углублении, образованном корнями ствола дерева, и он запомнил, как часто джип проезжал по лесной дороге. Он сделал ответный звонок, также крик совы, чтобы Билли и Лофти услышали его и были предупреждены. Двигатель джипа работал на плохом топливе, потому что каждый раз, когда он проезжал мимо, запах дизельного топлива витал над тропинкой между близко посаженными соснами.

Это была хорошая позиция, которую он нашел. Дерево было повалено штормом, возможно, это было два года назад или больше, и он замаскировал дупло сухими ветками; не было никакого шанса, что его увидят с трассы. Джип проехал мимо. Он был открыт, в нем находились двое мужчин, а у солдата на пассажирском сиденье, со стороны Виксо, поперек ног лежала автоматическая винтовка. Прошло двенадцать лет с тех пор, как Виксо пришлось найти "башню" и лечь в нее. Когда джип уехал по трассе, он издал крик совы и подождал, пока они доберутся до него. Джип был обычным, но был также пеший патруль, шесть человек и собака. Собака беспокоила его больше, чем джип. Это было в середине группы, а не впереди, где у него был бы шанс уловить запах Билли и Лофти или указать на него в его башере. Они быстро преодолели трассу. Никаких разговоров, только знаки рукой. Виксо выполз из загона и оставил его прикрытым старыми ветками, чтобы шанс его обнаружения до того, как он понадобится в следующий раз, в реальном времени, был минимальным. До проволоки было триста метров, где Хэм ждал у проделанной ими дыры. Виксо не оглядывался и несколько раз слышал шаги Билли и Лофти по лесной подстилке, но это было редко. Они двигались хорошо, как будто не прошло двенадцати лет с тех пор, как они пересекли границу противостояния. Когда он смог увидеть дыру, Виксо издал крик совы, и Хэм ответил на него.

Дренажная канава, в которой застоялось шесть дюймов воды, была путем прочь из леса через поля. Потом им пришлось ползти на животах по старому свекольному полю. Они были перепачканными грязью мокрыми мальчишками, когда добрались до машин.

Они снимали комбинезоны. Девушка ничего не сказала, как будто знала, что лучше не говорить, но парень, Локк, пискнул, как будто ему нужно было отлить и он не мог себя сдержать. "Как это было? Все в порядке? Что ты нашел?'

Билли сказал: "Нашел хороший паб, там делают настоящий эль".

"Ради Христа, ты можешь быть несерьезным?"

Билли сказал: "Мы прошли три километра. Недалеко от деревни Липовка, на реке Витуска, есть фермерский сарай. Это у дороги. Это достаточно хорошая точка отсчета. Прямо сейчас я ищу ванну - у вас есть идея получше, мистер Локк?'

Девушка не произнесла ни слова. Она помогла Лофти и Хэму снять комбинезоны и держала для них пластиковый пакет. Она понравилась Виксо. Лучшие медсестры в Вулверхэмптоне держали рот на замке, когда разговоры никому не помогали.

* * *

Его призвали.

Шквал сообщений насторожил Юрия Быкова. Капитан второго ранга Виктор Арченко рано ушел с совещания в штабе флота, он Я пошел в оружейный склад и достал табельный пистолет с двумя обоймами патронов и четырьмя ручными гранатами. Затем он выехал с базы и направлялся в Калининград.

Сообщения от Пяткина, поступившие по радио, были переданы майором Биковым. Пяткин сообщил, что на границе находятся дополнительные патрули и что пункт пересечения был поднят по тревоге. Сначала, когда ему передавали сообщения, Биков испытал чувство ноющего разочарования, как будто его могли обмануть. Арченко пытался сбежать к границе? Это провалилось бы... провалилось из-за крови и вульгарного захвата, и его путешествие в эту мертвую кучу дерьма было бы потрачено впустую. Затем тон сообщений от Пяткина изменился на нотку недоумения, и был указан адрес в северной части города.

Когда он прибыл на приятную улицу, отличающуюся от всего остального в городе, что он видел, Биков увидел служебную машину, припаркованную за высокими воротами, которые были окружены высокими стенами. Залаяла собака. В Москве были такие дома, с высокими воротами и высокими стенами. Он знал ремесло людей, которые были защищены воротами, стенами и собаками. Рядом со штабной машиной, наполовину на траве и под деревьями, стояли серебристый седан и черный фургон с затемненными стеклами. Он зашел в салун и резко обратился к Пяткину: "Чей это дом?"

"Это дом Бориса Челбиа".

"Кто такой Борис Челбиа?"

Пяткин покраснел. "Местный бизнесмен".

"Бизнесмен из мафии?"

"Я бы не знал".

"Арченко знает его?"

Пяткин запнулся: "У меня нет записей, что они когда-либо встречались".

"Но ты знаешь Бориса Челбиа?"

"Я встречался с ним, да, в обществе..." Пяткин скривился, и Биков увидел это.

"Хотел бы Борис Челбиа, бизнесмен из мафии, купить один служебный пистолет с двумя обоймами патронов и четырьмя ручными гранатами, исходя из ваших "социальных" знаний о нем?"

"Я не знаю, почему Арченко здесь".

Биков вернулся к своей машине, устроился на заднем сиденье и стал ждать.

* * *

Виктору предложили стул, но он отказался.

Дом Бориса Челбиа находился в старом городе, в той части, которая пережила бомбардировку и находилась за пределами оборонительной линии периметра из опорных пунктов, построенных генералом Лашем. На этих улицах не было боев: рукопашные схватки от здания к зданию обошли их стороной. Старые купеческие дома уцелели и стали домами новой элиты. У самого большого дома на этой обсаженной деревьями улице, отходящей от Борзовой, к северу от города, были высокие железные ворота, которые были закрыты металлическими пластинами, и когда он подъехал, оттуда доносился лай больших собак. Мужчины, бритоголовые и одетый в кожаную куртку, позволил ему пройти через ворота. Поскольку он был на совещании у адмирала, на нем была его лучшая парадная форма с ярко-золотой тесьмой на плечах и рукавах, орденские ленты были на груди, а морскую шинель он перекинул через руку. Человека с таким статусом, одинокого мужчину, охранники у ворот не обыскивали. Он шел по подметенной дорожке, с заряженным табельным пистолетом под мундиром и гранатами в карманах шинели. Ничто из того, что он собирался сделать, не было продумано: это произошло из инстинкта, порожденного гневом.

"Вы принимали поставку оружия с базы в Балтийске. Оружие было продано тебе. Ваша покупка оружия - это кража у государства. Среди оружия были пять крупнокалиберных пулеметов NSV калибра 12,7 мм и боеприпасы к ним. У одного из этих пулеметов на плечевом ложе вырезаны инициалы IV. Пулемет использует призывник Игорь Васильев. Я хочу его обратно, этот пулемет, и все боеприпасы этого калибра." Он говорил короткими резкими фразами, которые так любил его хозяин, адмирал, когда нужно было укрепить авторитет.

Челбия развалилась в низком мягком кресле, а надзиратель наблюдал из-за двери, скрестив на груди татуированные руки. Ответа нет. Виктор подумал, что его бабушка, возможно, сбежала из такого дома или с такой улицы. Мебель была старой, немецкой и тяжелой, картины на стенах были пышно романтичными и изображали морские виды с женщинами в длинных муслиновых юбках, гребущими на берегу. Одни только парчовые обои стоили бы полугодового жалованья капитана второго ранга.

Быстрым движением Виктор достал две осколочные гранаты RGO из кармана шинели, положил их на поднос в центре стола, облицованного ореховым шпоном, и позволил им перекатиться в неуклюжей форме ананаса, насколько позволял край подноса. Вторым быстрым движением - слишком быстрым для охранника у двери - он держал в руке третью гранату. Он вытащил булавку, крепко зажал рычажок правой рукой под пальто, затем бросил булавку на ковер, на колени Челбии. Радиус поражения гранаты был указан как двадцать метров. Внутри его корпуса находилось девяносто граммов взрывчатки А-1Х-1. Если бы его рука отпустила рычаг, он бы умер - как и Челбия. Булавка лежала поперек ширинки брюк Челбии.

"Это все, чего я хочу. Я уйду отсюда с этим единственным пулеметом NSV и боеприпасами к нему. Пожалуйста, сделай все необходимые приготовления.'

Он думал, что этот человек, Челбиа, был уличным бойцом из трущоб, и время в лагерях ГУЛАГа закалило бы его. На лице Челбии не было и тени страха, и его руки не дрожали. Его голос был спокоен. "Только это оружие?"

"Пулемет с инициалами IV, вырезанный ножом на плечевом ложе, и боеприпасы".

"А остальное?"

"Для меня это неважно - однажды твой друг Пяткин скажет тебе, что важно для меня".

"И у тебя твердая рука?"

"Ты должен надеяться, что моя рука тверда".

Малейший жест: Челбиа кивнул головой. Его взгляд был устремлен за пределы Виктора, на гранату в руке Виктора, нацеленную на охранника у двери. Дверь открылась и закрылась за ним.

"Оружие твоего призывника приближается. Мы должны заняться бизнесом, капитан Арченко, взаимовыгодным бизнесом. Виски, джин, водка, бренди, не хотите ли выпить - одной рукой?'

Виктор сказал: "Я хотел бы взять две пачки сигарет Camel, если это возможно, если они у вас есть".

Он прошел по ковру, склонился над низким мягким креслом и потянулся к брюкам Челбии. Он поднял штифт и, крепко удерживая рычаг, вставил штифт в гнездо.

"Вы бы сделали это, капитан Арченко?" - усмехнулась Челбия. "Убил себя и меня из-за автомата призывника?"

* * *

"Не могли бы вы, мистер Моубрей, что-нибудь сделать с моей пенсией?" Это такой важный вопрос, чтобы спрашивать? Я... - льстивый голос.

"Просто смотри на дорогу, Джерри, следи за движением и ищи место для парковки".

Для Руперта Моубрея это было паломничество. Но голос блеял ему: "У меня нет пенсии. Есть немцы, у них есть пенсии, и они не были так полезны вам, вашим коллегам, как я. Я не понимаю, почему у меня нет пенсии.'

"Я думаю, ты можешь сесть туда". Моубрей наклонился вперед на заднем сиденье "Мерседеса", одна рука покоилась на плече Джерри Поляка, другая экспансивно указывала на щель между припаркованными машинами на Фридрихштрассе. Он никогда не бывал в Берлине, ни до падения стены, ни после, не посетив это место в качестве паломника. Он был истинно верующим. Машина неуклюже остановилась.

Джерри Поляк повернулся к нему. "О чем я прошу, мистер Моубрей, так это о справедливом обращении, о достойной пенсии".

"Просто подожди здесь, Джерри, просто подожди с машиной".

Он выскользнул, закрыл за собой дверь и огляделся: Контрольно-пропускной пункт Чарли был местом поклонения Моубрею. Его глаза обшаривали новую сцену, и легкая гримаса отвращения заиграла на его губах. В центре улицы был символический сангар из мешков с песком, большая цветная фотография американского солдата и современный музей; фасад кафе "Адлер" был замаскирован строительными лесами. Моубрей во время своего турне 69-73 годов по Берлину и во время своей командировки 78-82 годов в Бонн, когда он часто приезжал в Берлин, всегда предпочитал Checkpoint Charlie в качестве пункт пересечения границы для агентов в центре города, оценил его как лучший, чем где-либо в британском секторе. Американцы из Агентства были добры к нему. Он столько часов просидел в кафе "Адлер" с Марти из Агентства, Дуайтом и Элвином, потягивал кофе, осушал бутылки пива и ждал. Он ждал и все это время смотрел из окон кафе вниз, на залитую светом пустую улицу перед пунктом пересечения. А дальше по улице, в другом кафе é, были бы оппоненты, враг, со своим кофе и пивом. Боже, это был мир определенности и место храбрых мужчин. Он думал о себе как о знаменосце для тех агентов, которые приходят в темноте на контрольно-пропускной пункт. Пожилые американцы в кепках ветеранов фотографировались в сангаре, а японские туристы разрисовывали это место своими цифровыми видеокамерами. Иногда, в плохие ночи и далеко позади, за прожекторами, раздавался скрежет хрупких выстрелов, а иногда, в самые худшие ночи, они видели, как агент шел на последнюю проверку, а затем набрасывалась народная полиция. Много ночей он ждал на подоконниках кафе "Адлер" и не уходил до рассвета.

Он сказал Джерри Столб, куда он хотел, чтобы его отвезли.

"Могу ли я рассчитывать на вас, мистер Моубрей, в том, что вы назначите мне пенсию - небольшую сумму, но отражающую мою ценность?"

"Я займусь этим, Джерри".

"Времена для меня очень тяжелые, мистер Моубрей. Я писал в Лондон шесть раз...' Это был последний участок стены, оставленный городскими властями. Он увидел уличный указатель: Нидеркирхнерштрассе. Стена была разрисована поп-артом. Моубрей сказал бы, что он был испорчен. Стена была так дорога ему. Он часами каждый день, каждую неделю и каждый месяц смотрел на него, как будто у него были секреты, которые могло раскрыть только постоянное наблюдение. Длина этого участка составляла около двухсот метров. Что ж, кровавые власти не хотели истории, не так ли? История была неприятной. История создала героев и трусов. Не имея веса истории, агента можно было бы бросить, уступив кровавым требованиям. За стеной, скрытой от него, когда он выпрямился на заднем сиденье "Мерседеса", было взорванное здание, бывшее штаб-квартирой гестапо, а на возвышающейся куче обломков, где были офисы, камеры пыток и предварительного заключения, была старая смотровая площадка, где Руперт Моубрей стоял с биноклем. На платформе, как он полагал, он общался с агентами, которыми руководил по ту сторону Стены. Это было наименьшее, что он мог сделать, потому что он не мог идти с ними туда, где они были, отделенный от его защиты охраной, автоматическим оружием, собаками и минами. Он был обязан стоять там, как будто таким образом он мог разделить с ними опасность. В тот день опасность тенью легла на Виктора Арченко.

Они были на последней остановке его паломничества. Он хотел бы принести цветы, но это было бы демонстративно. Он вышел из "Мерседеса" через широкий вход и оказался в широком мощеном дворе. Вокруг него были окна того, что более полувека назад было военным министерством Третьего рейха, его пульсирующей точкой. Точно в центре двора находилась бронзовая статуя обнаженного мужчины высотой в два метра, увековечивающая жизнь и смерть графа Клауса фон Штауффенберга, который заложил бомбу в комнате для брифингов "Волчьего логова". Мемориальная доска отмечала место, где он стоял и смотрел в лицо своей расстрельной команде. Этот человек отдал свою жизнь. Моубрей счел его благородным и в почтении склонил голову перед статуей. Никто не наблюдал за ним. Немцы редко приезжали сюда. Предатель сбил с толку невежд. Они повторяли, что ничего не были должны предателю. Они были чертовски неправы: Виктор Арченко был предателем.

Он вышел со двора.

"Я очень рад, мистер Моубрей, что вы рассмотрите вопрос о моей пенсии".

"Я думаю, будет лучше, если мы оставим это дело в покое, Джерри".

"Потому что с приближением зимы и холода - вы знаете холод берлинской зимы, мистер Моубрей, - а также гриппа и бронхита, важно иметь отопление. Чтобы согреться, мне нужна пенсия...'

"Как я уже сказал, я посмотрю, что смогу сделать".

"Хех, мистер Моубрей, вы выбрали старого Джерри Поляка для операции, которая, по вашим словам, "больше, чем самая большая". Для меня это важно. Конечно, я стою денег каждый месяц, пенсии?'

"Положись на меня, Джерри".

Они позвонили в посольство. Здание усиленно охранялось военнослужащими бундесгреншутца, которые были вооружены автоматами и официозно разглядывали пассажира из "Мерседеса". Моубрей увидел Дафну Салливан, которая сообщила ему, что его люди благополучно прибыли в Гданьск, и сообщила ему должность принцессы Розы . Он продиктовал короткий, вкрадчивый, уверенный отчет о ходе работы для передачи в Лондон. На город опустились сумерки.

Шесть с половиной часов езды, сказал Джерри поляк. "Мерседесу" было по меньшей мере десять лет, и на часах у него было более двухсот тысяч километров, но в машине было тепло и комфортно, и он мог подремать на заднем сиденье. И если бы он спал, ему не пришлось бы выслушивать причитания негодяя о его чертовой пенсии. К тому времени, как Моубрей доберется до своей кровати, он, как ни странно, будет на расстоянии плевка от Калининграда.

Если бы он не опоздал. За то, что он сделал, он был бы отправлен в ад, если бы опоздал.

* * *

Мастер разложил карты подхода. Он внимательно следил за своими приборами, чтобы убедиться, что выбранный им курс делит пополам области, отмеченные на карте как места захоронения взрывчатых веществ (вышедшие из употребления) и минные поля (обезвреженные). Андреас Яксис не верил, что польский военно-морской флот при коммунизме или демократии обеспечил безопасность нанесенных на карту мест расположения мин или складов взрывчатки. Когда он был в пределах морской мили от покачивающегося легкого буя в начале прибрежной зоны движения, он расслабился. Он убрал карту, приказал машинному отделению отключить питание и почувствовал пульсацию Принцесса Роза умерла, как будто ее сморил сон. Он напрягся, чтобы разглядеть что-нибудь в бинокль, и был вознагражден. Катер пилота направлялся к нему, и вдалеке виднелись огни Гданьска.

* * *

Виктор толкнул локтем дверь в затемненное общежитие. Тяжесть раздавила его. Он прислонился к стене, выгибал спину, пока не нащупал выключатель, и спальню залил свет. Он, пошатываясь, пошел по проходу между кроватями. Белые, вытаращенные лица наблюдали за ним. Зрители выпрямились, протирая заспанные глаза. Виктор поискал взглядом кровать призывника. У кровати Васильева, он бросил его. Автомат упал на пол, и грохот разнесся по общежитию. Он выпрямился, выгнулся, затем отстегнул ремни 12.7-миллиметровые патроны с его плеч и позволяют им с лязгом упасть на бетон. На лице Васильева он увидел, как недоверие сменилось благодарностью. Он ахнул, затем указал вниз, на приклад пулемета, где свет отразился от вырезанных инициалов.

Он сказал: "Организуй это. Заряжай его.'

Одетый только в потрепанную майку и брюки, Васильев сполз с кровати, затем присел на корточки рядом с оружием. Уверенными руками он раздвинул ножки треноги, зафиксировал их. Он открыл затвор и использовал подол майки, чтобы протереть патронник. Никто не произнес ни слова. Стук движений разрушил тишину. Он зарядил ремень, опустил затвор для патронов и посмотрел вверх. Он бы увидел следы безумия на лице Виктора. Над тем местом, где стоял Виктор, была единственная лампа, освещавшая спальню, с бакелитовым абажуром над ней.

Виктор указал на свет и приказал: "Погаси это".

Рычаг предохранителя задребезжал. Васильев присел на корточки за оружием, затем поднял прицел ствола и выстрелил. Общежитие погрузилось во тьму, и в воздухе воняло дымом от выстрелов. Виктор больше не мог видеть лиц, которые наблюдали за ним. Он представил, как они прижимаются к подушкам, зажимая уши руками.

Он крикнул: "А теперь возвращайся ко сну".

Последним звуком, который они услышали бы от него, был топот его ног, когда он направлялся к двери. Он распахнул ее, захлопнул за собой и ушел в ночь. Это было безумие, но на несколько минут оно вытеснило кошмар. Он направился к своей каюте, безумие улетучилось, и кошмар снова обрушился на него.

* * *

Широкая улыбка растянулась на губах Юрия Быкова.

Перед тем, как уйти от матери, его отец сказал, что юный Юрий недостаточно улыбался. Его жена не противоречила ему. Улыбка редко появлялась на его лице, и ее нельзя было увидеть. Но в темноте он мог улыбаться.

Когда капитан второго ранга Виктор Арченко вышел из ворот, сопровождаемый двумя головорезами, черты его лица были скрыты казенной частью крупнокалиберного пулемета. Биков не мог видеть лица своей жертвы. В казарме, в темноте, Биков сказал водителю, своему сержанту, держаться подальше, пока Арченко с трудом втискивался в здание казармы под тяжестью пулемета. Он почувствовал, что этот человек был согнут бременем своего положения и что пулемет был фокусной точкой броска для повышения самооценки. Жест был великолепен. Крыша здания взорвалась от выстрелов, а затем появился Арченко.

Это было сильное лицо, в нем была цель. Арченко не мог его видеть. Биков стоял спиной к зданию магазина; его сержант стоял перед ним, а его майор был рядом с ним. Он был скрыт от Арченко, но он увидел решимость на его лице. В Горно-Алтайском крае водились медведи, которых выслеживали и на которых охотились стрелки, которые отправлялись за ними глубоко в горы и леса. Охотник сказал ему, что лучшие из медведей, когда стрелок приближается, но все еще остается скрытым, казалось, чувствуют опасность и всегда поворачиваются к ней лицом, даже когда они не могут ее видеть. Большие животные и гордые, достойные добычи для охотника. Высоко над Арченко горел свет. Арченко, казалось, повернулся к нему лицом. Было, - Биков поблагодарил Арченко, - упрямое, непокорное неповиновение. Он не мог просить большего.

Затем тень легла на лицо Арченко, и его тело, казалось, обмякло. Арченко оступился, споткнулся, пошатнулся, затем восстановил свой шаг. Биков знал, что для него это было тяжело. Наблюдение усилилось, давление усилилось. Пулемет должен был ослабить давление, но выхода не было. Позади него наблюдатели составляли ему компанию, из угла в угол, от двери к двери, от тени к тени.

Ни одно досье, каким бы подробным оно ни было, не могло рассказать Юрию Бикову больше, чем сокращенный взгляд на мужское лицо. Это было хорошее лицо. Он вдохнул воздух, напоенный морским ароматом, и почувствовал возбуждение.

* * *

Локк хотел поговорить, Моубрей - нет.

Джерри, поляка, отмахнулись, послали искать ночлежку для моряков, где-то у доков Солидарности. Машина осталась в отеле "Эксельсиор".

Ночь тяжело опустилась на Гданьск.

Локк хотел поговорить о разведке, проведенной командой, но Моубрей отказался, оставил его в баре, взял его ключ и сумку и тяжело поднялся по лестнице. Он редко чувствовал свой возраст, но в ту ночь он почувствовал. Еще один звонок ... самый важный за его день.

Он постучал в дверь, произнес свое имя и услышал шаги, приближающиеся к ней. Дверь была не заперта, затем цепь была снята.

На ней была простая хлопчатобумажная ночная рубашка, белая, с мелкими цветочными узорами, а на плечи наброшен шерстяной халат. Он увидел янтарный кулон у нее на шее.

"Прости меня, я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке".

"Со мной все в порядке".

"Комната - они предложили ее тебе? Если я не покажусь дерзким, ты сам напросился на это?'

"Это комната, которую они мне дали. Не волнуйся, Руперт, все в порядке.'

"Спокойной ночи, Элис".

"Спокойной ночи".

Комната была такой, какой он ее запомнил: те же занавески, та же мебель, та же кровать, что была в ней, когда он впервые приехал в Гданьск с Элис Норт. В первый раз, когда они приехали в Гданьск, чтобы встретиться лицом к лицу с агентом под кодовым именем Хорек, ей предоставили эту комнату. Дверь за ним закрылась, и он услышал, как повернулся замок, защелкнулась предохранительная цепочка. Он чувствовал себя старым и уставшим, измученным... И чувство вины подтачивало его.

* * *

В спокойных водах углубленного канала харбор хозяин спал, а собака храпела в ногах его койки. Андреасу Яксису не было необходимости находиться на мостике. Пилот подвел "Принцессу Роуз" к причалу у завода удобрений и погрузочных кольцевых путей. Только когда двигатель заглох, он поднялся со своей койки, разгладил одеяла, взбил подушку, затем натянул куртку и натянул ботинки. Он поднялся по ступенькам на мостик и официально поблагодарил пилота. Когда лоцман ушел, а веревки привязали их к причалу, он начал готовить декларацию капитана, грузовой манифест и декларацию экипажа для таможенников Гданьска. Это было хорошее путешествие, и двигатель работал хорошо. По внутреннему телефону он поблагодарил инженера за его усилия. Но инженеру с его навыками не составило бы труда, если бы это было необходимо, создать "трудности" внизу. Он ожидал, что Руперт Моубрей поднимется на борт утром.

...Глава восьмая

Вопрос: Где был дом философа Иммануила Канта?

А. Калининград.

Она поплотнее запахнула халат, и в открытую кухонную дверь ворвался утренний сквозняк. Если Гейл Понсфорд слышала, как ее муж спускается по лестнице, когда было еще темно, она всегда вставала с постели, шла на кухню и готовила чай пораньше. Она знала, когда он был встревожен, взволнован. Она смотрела, как он в саду наполнял клетку для певчих птиц арахисом. Это была пустая трата времени: "белки" опустошили бы его до того, как он сошел с поезда, задолго до того, как он вошел в Воксхолл-Бридж-Кросс. Она ждала, пока он не увидел ее.

"Чай?"

"Будь блажен".

"Не мог уснуть?"

"Немного неудачный поцелуй - извини".

"Собираешься поговорить об этом - или "нужно знать"?"

Берти, ее муж, с которым она прожила двадцать восемь лет, печально усмехнулся. Гейл Понсфорд была девушкой общего обслуживания в Сенчури Хаус. Тогдашний глава Российского отдела был их шафером, а ее подружкой невесты был дракон из отдела кадров. Она была погружена в Службу, знала людей и процедуры.

"Ты помнишь Руперта Моубрея?"

Она могла бы сыграть комедийную актрису. "Руперт Профессор, Руперт Напыщенный, Руперт Патриарх, Руперт Принципиальный ... Но теперь он Руперт Пенсионер, не так ли?"

Она поставила чайник на конфорку, и он тяжело опустился за стол.

"Он вернулся, совершил Лазаруса и проповедовал генеральному директору. Не имеет значения, кто он, где он - за нашим задним забором, где цивилизация останавливается, есть актив, попавший в беду. Вероятно, будет арестован, возможно, уже был арестован. Руперт привык обращаться с ним. Помнишь Элис Норт? Конечно, знаешь - маленькая седая старая дева. Она предупредила Руперта. Он у внешних ворот. Что мне делать? Прогнать его? Я не могу ... Он очаровал меня, привел в восторг, заставил почувствовать себя большим - он продавал гренландцам китовый жир - затем сделал то же самое с генеральным директором ... и он повторил дозу для священника. Мы собираемся вывести агента. Мы все были у него на ладони - он говорил о верности и порядочности и о том, чтобы Служба была отличной - вы знаете, им восхищались. Он заставил это казаться таким легким, и мы проглотили это. Знаешь что? Было бы глупо поднять старую руку и спросить: "Что, если все пойдет не так?" Во времена Руперта никогда ничего не шло наперекосяк.'

Она налила кипяток в заварочный чайник.

"Несколько часов назад корабль пришвартовался в Гданьске - это значит, что все на месте".

"Берти, мы говорим о Калининграде?"

"Нечестный вопрос".

"Но разве это не закрытая военная зона?"

"И не выгибай так брови, пожалуйста. Все на месте. Я не переживу, если что-то пойдет не так, и я сомневаюсь, что генеральный директор выживет. Мы уйдем тихо, через пару месяцев, но мы уйдем. Только Руперт окружен. Он в отставке, и мы поставили на него резиновый штамп. Если все пройдет правильно, и мы вернем нашего мужчину домой под громкие аплодисменты, тогда люди на их стороне сядут в поезд, ведущий в соляные шахты. Кто останется стоять? Кто-то должен проиграть. Я, наша толпа - они, их служба - кто останется на ногах?'

"Это сегодня?"

"Завтра мы отправляемся в Калининград, чтобы вывезти наш сомнительный актив с оружием. Иисус Христос ... И я санкционировал это, и генеральный директор сделал, и министр.'

Гейл Понсфорд налила чай, крепкий.

* * *

"Пожалуйста, не могли бы вы передать мне мармелад?"

Из столовой отеля Excelsior открывался вид на пересечение водных путей, Старой Мотлавы и Новой Мотлавы, которые пересекали Гданьск. Из окна, через воду, был виден старый город ганзейского порта. Во время своих предыдущих посещений Руперт Моубрей всегда занимал место с панорамным видом. Он смог разделить величие исторических зданий, но был защищен от вида суровости другого восточноевропейского города, который изо всех сил пытался заработать на жизнь в посткоммунистические времена. Краны в доках - территория солидарности, где гнилое яблоко заразило ствол, который был территорией коммунистических режимов-сателлитов, были за пределами его видения. То, что здесь произошло, забастовки, локауты, обвинения в применении полицейских дубинок и кровожадное упрямство рабочих верфи, перевернуло всю чертову колоду карт ... и разрушило уверенность в жизни Руперта Моубрея.

Габриэль Локк передал ему мармелад и вернулся к своей "Геральд трибюн" .

"Большое тебе спасибо".

Локк съел йогурт и фрукты, Руперт съел полноценный приготовленный завтрак и теперь ел тост. Локк, за своей газетой, и Руперт, спиной к двери, не видели, как она вошла в столовую. Он намазывал масло на тост, когда Элис опустилась на стул рядом him...as у нее был тот первый раз, после первой долгой ночи.

Руперт Моубрей помнил это с кристальной ясностью.

Вечер:

Руперт Моубрей был с Элис в своем гостиничном номере, ожидая. Сообщения были переданы; ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Тайники до этого в Мурманске и Мальборке, но никогда не было встречи до того первого вечера в отеле в Гданьске. Нерешительный стук в дверь комнаты и мгновенная встреча его глаз с ее, затем она была на ногах и у двери, отпирая ее. Он уставился на дверь, затем увидел его. Назвав его "Хорьком", он не понял, Руперт обнял его, Элис серьезно пожала ему руку, и напряжение покинуло Феррета.

Такой красивый молодой человек, такое достоинство и такой болезненно очевидный стресс. Как свидание вслепую, написал он в своем отчете для Лондона. Четверть часа, не более пятнадцати минут, потому что время не позволяло, они препирались и вели светскую беседу о погоде, о поездке в Гданьск из Калининграда и о делах делегации в сухом доке, а затем о работе. Пачки бумаг, чертежей и руководств, рабочие процедуры и схемы, описывающие цепочки командования. Затем разговор. Включается магнитофон, и Элис записывает дублирующую запись, не сводя с него глаз. Интенсивный и волнующий, поскольку Феррет проглотила бутерброды, которые они приготовили, и не переставала говорить, как будто каждая минута, проведенная с ними, была последней. Руперт никогда не прерывал flow...it это был лучший исходный материал, сырой и чистый, с которым он когда-либо работал. Хорек потеет, капли стекают по его лбу, плечи напряжены, а руки постоянно движутся, галстук распущен, пиджак брошен на пол. Это длилось четыре часа, и Хорек начал бредить, когда его спросили, почему. Его отец и его бабушка... И нить потеряна из-за его усталости. В первый раз, когда они встретились лицом к лицу с агентом, которого они называли Феррет.

Ночь:

Он не хотел заканчивать, но связность исчезла. Они перешли грань полезного общения. Хорек терял концентрацию. Руперт отсидел несколько минут на торговом корабле, потому что этот человек был невиновен. Они говорили о личной безопасности, и он протянул руку со стула, на котором он сидел, к кровати, на которой лежал Феррет, и взял мужчину за руку, пытаясь унять ее дрожь, как он бы сжал руки своих детей, если бы они оказались в критической ситуации. Хорек был его новой семьей, Хорек жаждал быть принятым в круг. Ему, Руперту Моубрею, достаточно легко в номере отеля "Эксельсиор", с дипломатическим паспортом в сейфе в номере, прочитать лекцию о личной безопасности. Он не хотел идти, выходить в ночь и ускользать обратно в отель, где остановилась остальная часть его делегации.

Руперт наблюдал, как Феррет с благоговением смотрела на Элис Норт, маленькую, милую Элис. Он сказал: "Я немного устал, не так молод, как раньше", поморщился, а затем заговорил так мягко и с такой невинностью: "Элис, у тебя в комнате есть бутылка. Как насчет стаканчика на ночь для нашего друга, немного выпить для него - да, Элис?' Идеальный исполнитель, он широко зевнул и потер глаза, затем моргнул - так естественно - и он отпустил руку Феррет и встал.

"Да, у меня есть бутылка", - сказала Элис.

Он обнял Феррета, пожелал ему всего наилучшего и пробормотал о следующем тайнике, о том, как сильно он с нетерпением ждет следующего визита делегации, чтобы уладить переговоры об использовании сухого дока. Он снова зевнул и проводил их взглядом через дверь, затем с кошачьей скоростью двинулся собирать принесенные для него бумаги и выдергивать катушку из магнитофона.

Утро:

Он был за завтраком, когда она вошла и села рядом с ним. Он пробормотал ей "Доброе утро". На ее лице, у ее рта и в ее глазах была смесь вызова и застенчивости - то, что он назвал "взглядом первого раза". Никакой косметики на глазах, рту или щеках, никаких капель духов или туалетной воды на ее шее. Она опустила голову, поигрывая единственным кусочком тоста, и не заговорила с официанткой, которая принесла ей кофе. Руперт Моубрей надеялся, что она будет именно такой. Это было то, в чем нуждался Феррет. Руперту Моубрею, худшее, что могло произойти с самого начала встреча лицом к лицу в гостиничном номере была просьбой агента о посылке для дезертирства, когда они сдались и захотели уйти. Тогда они были бесполезны ... но лучшим, лучшим из всех было, когда агент покидал встречу и шел во весь рост, был воодушевлен, охотно возвращался за заборы, охрану, оружие и копал, воровал и подслушивал, чтобы получить больше, становился сильнее. Он не предполагал, что Элис Норт была девственницей - кто был в этом возрасте? Ни одна из знакомых ему женщин с приятным лицом не была девственницей, и уж точно ни одна из его собственных дочерей. В то утро за завтраком она выглядела как лишенная девственности девственница. Не секс в первый раз, а любовь. Эмоции, романтика, похоть - впервые - его не волновало, кого нашла Элис Норт. Он сказал что-то о том времени, на которое заказывал такси, и она отстраненно кивнула.

В течение последующих недель и месяцев он наблюдал за Алисой в Варшаве на вокзале и в Лондоне и, он был готов поспорить на это своей рубашкой, ни одному другому мужчине не были рады там, где был Хорек. Он видел, как мужчины пытались, и видел, как их без промедления увольняли. Во второй раз и в третий, когда они пришли в отель "Эксельсиор", чтобы допросить Феррет, он каждый раз хитро призывал прекратить разговор о подводных лодках, ракетных боеголовках и биографиях военных командиров и оставлял их, чтобы ускользнуть в ее номер. И каждый раз, утром, она приходила на завтрак с вызовом и застенчивостью, подчеркивающими ее привлекательность. Он использовал ее, как использовал Феррет, и слава, которая пришла к нему благодаря этому, опозорила его.

Сейчас на ней не было косметики, но ее глаза покраснели, и он подумал, что она плакала ночью. Он передал ей лист бумаги из своего блокнота в кожаном переплете. "Это номер, добавочный номер и сообщение. Советую тебе воспользоваться носовым платком. Да, утро обещает быть напряженным, так что давай займемся этим.'

* * *

У корабля, как и ожидалось, возникли проблемы с двигателем. Инженер "Принцессы Розы" Йоханнес Рихтер сказал сотрудникам таможни, офиса начальника порта и иммиграционной службы, которые толпой поднялись на борт, что проблема может быть в главном приводном валу двигателя или, возможно, в головках поршней. Любой, кто захотел послушать, выслушал целую обличительную речь о возрасте двигателя и работе, которую он проделал за девятнадцать лет работы в море, - но, и Рихтер подчеркнул это, сжав свои испачканные маслом кулаки, он был уверен, что Принцесса Роза сможет отплыть, когда груз удобрений будет в трюмах, точно по расписанию. В подтверждение его слов, в дополнение к заверениям капитана и помощника капитана о том, что двигатель скоро будет исправен, на борту находились представитель владельцев, базирующихся на Кипре, и дополнительный инженер.

В течение всего утра с "Принцессы Розы" были сняты детали дизельного двигателя и доставлены на борт запасные части.

У сотрудников таможни, офиса начальника порта и иммиграционной службы не было причин проявлять подозрения. Были выданы необходимые пропуска для входа и выхода из доковой зоны на реке Мотлава, а движение судов из Гамбурга, Тулузы, Пирея, Таллина и Штеттина требовало их присутствия в других местах.

Руперт Моубрей, человек владельца, был на мостике с капитаном, а Джерри Поляк играл роль дополнительного инженера. Пока Моубрей был погружен в беседу с капитаном и изучал карты побережья у Калининградской области, Джерри Поляк был курьером. К вечеру, когда "Принцесса Роза" должна была отплыть во время полного прилива, она должна была быть загружена девятьюстами тоннами удобрений в пятидесятикилограммовых мешках. Четыре пистолета, три светошумовые гранаты, шесть дымовых шашек и аптечка полевого медика были бы изъяты, а на борт была бы доставлена новейшая система связи.

В полдень чиновник из офиса начальника порта спустился по трапу в машинное отделение для окончательной уверенности. Он столкнулся с пугающей головоломкой из кусочков, разложенных на промасленной газете. Было ли определенно, что корабль будет готов покинуть свое место в доке для удобрений?

"Если меня оставят одного работать, тогда это определенно", - прорычал Рихтер. Мастер добавил гонщика: даже если работа не будет завершена к его собственному удовлетворению и удовлетворению представителя владельца, у судна будет достаточно мощности, чтобы отойти от причала и пришвартоваться дальше по реке Мотлава - это была гарантия.

Пистолеты и гранаты, спрятанные в сумке под покрытыми смазкой деталями двигателя, были вывезены из доков и доставлены Джерри Поляком в отель. Затем он отправился на "Эксельсиор", где забрал у Габриэля Локка зашифрованное радиооборудование, которое могло принимать и передавать кодированные и "пакетные" высокоскоростные сообщения, и вернулся на "Принцессу Роуз" .

Сотрудникам иммиграционной службы сказали, что для того, чтобы облегчить отправление по расписанию, представитель владельцев останется на борту во время отплытия.

"Где я буду?" - спросил Моубрей.

"Я ничего не обещаю", - сказал мастер. "Обычно мы не перевозим пассажиров".

"Тебе лучше найти какое-нибудь место ... и помни, что это чертов пассажир, полностью оплачивающий проезд".

Будучи молодым офицером, Моубрей был направлен в высшую комиссию в протекторате Аден, и раз в месяц, пока опасность не стала слишком большой, он отправлялся в глубь страны и останавливался у племенных вождей. Он играл роль молодого Лоуренса, спал на земляных полах, проклиная дискомфорт и запах. Он думал, что этот опыт повлияет на его терпимость.

На "Принцессе Розе" было грязно и неуютно, и он видел только палубу, тесный мостик, машинное отделение, где он наступил в нефтяную лужу и, черт возьми, чуть не упал и мог сломать шею, и кладовую, из которой были извлечены пистолеты и гранаты. Это была бы его база, его командный пункт на полтора дня, если бы его планирование сработало оптимально. Кофе, принесенный ему филиппинским поваром, был отвратительным. Он видел, как таракан-левиафан появился в углу мостика, когда помощник капитана ел сэндвич ... но это было самое близкое, что он когда-либо видел в своей жизни, к руководству операцией через враждебную границу.

"Принцесса Роза", его новый дом, встала на якорь, и он услышал стук внизу, тяжелый гаечный ключ по металлу, предназначенный для человека из офиса начальника порта.

Было жаль, что его не было рядом, когда Феррет и Элис воссоединились. Он будет заключен в тюрьму на этой куче ржавеющего металлолома, когда они встретятся снова, его рукой. Он, волшебник, который сотворил с их жизнями, сожалел, что не сможет быть рядом с Бранево следующим вечером, чтобы увидеть это.

* * *

Сообщение в блокноте, который дал ей Руперт Моубрей, было перед ней.

Элис села на кровать, поджав ноги, прислонившись спиной к изголовью, и полезла в сумочку за носовым платком. Затем она взяла в руки мобильный телефон.

Поляк Джерри купил его рано утром на уличном рынке за цветочными магазинами на Подвале Старомейском. Под прилавками продавались мобильные телефоны из Польши, Германии, Швеции и Калининграда. Если бы записи существовали, а это сомнительно, номер был бы зарегистрирован как из Калининграда, а сообщение о его краже скрыто.

Во второй раз, когда они встретились, Виктор дал им все номера и добавочные номера внешнего офиса в апартаментах адмирала. Она набрала цифры международного кода, затем общий коммутатор штаба флота.

Ответила женщина, резко и надменно.

Она приложила свой носовой платок к мундштуку мобильного, как и предложил Руперт, заговорила по-русски и дала добавочный номер, который она хотела, для клерка, который сидел за маленьким столом рядом с большим столом офицера по вооружениям флота. К этому моменту номер прямой линии Виктора и его добавочный номер наверняка прослушивались, но было еще девять линий, ведущих в приемную.

На него был дан краткий ответ. Она спросила, было ли это продолжением.

* * *

"Я знаю, что со мной было - это больше не повторится".

"Они были как волки вокруг тебя. Ты видел, как они глумились над тобой. Мне не нравится, когда над моим мужчиной насмехаются, когда показывают, что он спит.'

Виктор спокойно сказал: "Я могу еще раз извиниться, если это требуется".

"Ты хочешь уйти или женщину? Тебе нехорошо? В чем, черт возьми, проблема, Виктор?'

Он мог бы сказать, что в течение четырех лет его жизнь была обманом и что теперь он находится под пристальным наблюдением. Он мог бы подвести адмирала к широкому полированному окну и показать ему наблюдателей, толпящихся у входной двери здания штаба и на другой стороне плац-площади. "Просто немного устал - и я искренне благодарен за твою заботу".

Он разложил входящие адмирала Фальковского, что нужно прочитать, что нужно подписать, и выскользнул.

В приемной Виктор устроился за своим столом, взял карандаш и начал перебирать документы и меморандумы, лежащие перед ним. К нему подошел клерк и вручил ему листок сложенной бумаги.

Он прочитал. "Мы должны встретиться в зоопарке, у загона с гиппопотамами, в 4 часа дня завтра, в среду, с любовью, Алисия".

На мгновение Виктору показалось, что он может упасть в обморок. Чтобы успокоиться, он прикусил кончик карандаша, набил рот мелкими деревянными щепками. Он думал о ней, Элис, и о ее прикосновении. Он скомкал газету в руке и начал рассеянно читать свою работу на день. При первой же возможности он щелкнул выключателем измельчителя, стоявшего рядом с его столом, и загрузил в него документ о программах обучения для экипажей двух фрегатов, лист бумаги для заметок и меморандум о метеорологическом прогнозе для прибрежных вод восточной Балтики на следующую неделю, затем выключил машину. Он подумал о ее улыбке и ее любви и задрожал.

Офицер, капитан-лейтенант, встал перед ним и сказал, что возникла проблема с износом в одном из торпедных аппаратов подводной лодки класса "Вашавянка", пришвартованной во втором бассейне. Мог ли он приехать лично и осмотреть его до того, как был написан отчет для сведения адмирала Фальковского? Он отправился с капитан-лейтенантом на военно-морскую верфь. Его часто использовали в качестве фильтра перед написанием и отправкой отчетов. Он не распознал уловку.

* * *

"У тебя есть час", - сказал Пяткин. "В ясный час".

Он отмахнулся от Пяткина. Часа было достаточно. Юрий Биков подошел к главному входу в офицерский жилой блок, остановился, чтобы тщательно вытереть ноги о наружный коврик, затем проверил свои ботинки, чтобы убедиться, что на них нет грязи. Трехэтажное здание предназначалось для одиноких мужчин, а не для офицеров с семьями, у которых были бы подразделения побольше. Дверной проем был пуст, лестница опустела. Одинокие офицеры были за своими столами или в учебных аудиториях - никто не видел, как он вошел со своим майором и сержантом. На нем была та же одежда , в которой он путешествовал; если бы его увидели, он бы показался водопроводчиком или инженером, посланным ремонтировать одну из систем отопления квартала.

Файлы были уничтожены и больше ничего не могли ему сказать. Он ждал новостей из Гданьска, но это был долгий путь. Он видел лицо Арченко, своей жертвы. Комната рассказала бы ему об этом человеке больше, чем он мог бы найти где-либо еще: секреты комнаты всегда имели первостепенное значение в расследовании. Износ торпедного аппарата подводной лодки дал бы ему время, в котором он нуждался. Его сержант вставил мастер-ключ. Дверь со скрипом открылась, и в квартале воцарилась тишина.

Он опустился на колени в дверном проеме. Он поискал на полу хлопчатобумажную нитку, светлый волос или кусочек прозрачной клейкой ленты. Он их не нашел. Он вошел в комнату. Его майор последовал за ним, его сержант закрыл дверь и снова запер ее.

Биков вышел в центр комнаты, а его майор и сержант остались у двери. Они бы не отвлекли его. У него был час, ему не нужно было спешить. Комната мужчины открыла его душу. Перед ним стояла спартанская железная кровать, тщательно застеленная, с несмятыми простынями и одеялами, с аккуратно загнутыми углами, а подушка была набита, как новая. Там был прикроватный столик, на котором в геометрической прогрессии лежали телефон, блокнот и карандаш, маленький будильник и радио на батарейках. За прикроватным столиком было окно с раздвинутыми шторами, но подоконник был пуст. Перед окном была голая столешница с пустыми ящиками и маленький вращающийся стул.

Биков сделал четверть оборота. Слева от него стояло мягкое кресло, обтянутое потертой материей, лицом к телевизору. Рядом с креслом стоял низкий столик, на котором лежал военно-морской журнал, не брошенный, а расположенный точно по двум углам стола. К стене, над телевизором, был привинчен книжный шкаф с двумя полками. С того места, где он стоял, Биков мог прочитать названия: военно-морские руководства на русском, средневековая археологическая история на немецком. На полпути между книжным шкафом и концом стены висела единственная фотография в рамке. Он был увеличен и показывал реку на переднем плане и замок из красного кирпича, внешние оборонительные стены которого, украшенные боевыми башнями, возвышались над берегом реки.

Он снова повернулся.

Две дверцы шкафа были закрыты. Рядом с ним был открытый вход в душевую и туалет, а за ним - жесткий стул с прямой спинкой. На стуле не было никакой одежды, ни униформы, ни гражданского, ни сброшенной обуви на полу. Собственная комната Бикова, где бы он ни находился, была завалена сброшенной одеждой, брюками и рубашками, нижним бельем и носками. Там, где было свободное место на стене, рядом со шкафом, дверью и над стулом, висела таблица планирования на год, традиционная репродукция картины с изображением флотилии эсминцев в море, и больше ничего.

Он посмотрел в угол комнаты, где находилась раковина. По другую сторону стены была рабочая поверхность, которая доходила до маленькой электрической плиты. Под раковиной и рабочей зоной были шкафы. Над ними были крючки для кастрюль и подставки для тарелок, мисок и чашек. Его губы поджались, и его язык пробежался по зубам. Каждый предмет был вымыт и уложен. Никаких использованных кастрюль в раковине, никаких ополоснутых тарелок или чашек, оставленных сушиться на сушилке.

Теперь Биков повернулся лицом к двери.

На крючках висели пальто и непромокаемый плащ. По обе стороны от стен не было мебели, больше не висели картины. Биков заговорил. Его майор и сержант знали лучше, чем думать, что он обратился к ним. Он говорил сам с собой.

"Что примечательно, так это то, что этот человек, Арченко, скрывается. Это его комната, где он один и в уединении, и там чисто. Не убирать веником, сковородкой и дезинфицирующим средством, но чистить характером. Это не какой-то внезапный жест, очищение произошло не за одну ночь, потому что он считает, что находится под наблюдением. Все то время, что за ним наблюдали, что в первую очередь насторожило бы его, он не работал в этой комнате и не забрал оттуда ничего, что могло бы его выдать. Это было бы замечено. Если бы он спустился поднимался по лестнице и выходил через заднюю или переднюю дверь и нес сумку с материалами, подлежащими утилизации, это было бы замечено. Комната, я думаю, была такой месяцами или годами, возможно, с того дня, как он сюда приехал. С его стороны было бы ясным решением свести к минимуму принадлежащую ему собственность, которая посылает о нем весточку. Состояние комнаты - это указание, а не доказательство вины. Это комната человека, который прикрывает себя, который не хочет, чтобы что-то в нем было замечено. Это не мания опрятности, это нечто большее. Где фотографии? Здесь нет фотография любого значимого человека: бабушки, матери или девушки, никаких фотографий друзей и сослуживцев, его сегодняшнего или его юности. Даже здесь, в своей собственной комнате, он остерегается посторонних. Комната была продезинфицирована, и я полагаю, что это происходило с самого начала его пребывания. Он не эмоциональный евнух. Я считаю, что все, что он делает, продумано с особой тщательностью. Он ездит в замок Мальборк в восточной Польше три или четыре раза в год, и это разрешено, потому что он отлично использует свой почти навязчивый интерес к средневековому строительству замков. Это тот самый интерес, о котором должны знать его коллеги-офицеры, его командир и замполит Пяткин. Итак, у него есть фотография, на которой, как я предполагаю, изображен замок Мальборк, и книги, подтверждающие интерес - не более того. Он бы знал, что я или любой другой, подобный мне, с кем он неизбежно столкнется на допросе, в первую очередь заговорил бы о семье. Семьи нет. Он пытается не облегчать мне задачу...для следователя. Я не собираюсь рыться в ящиках. Это комната интеллигентного человека. Если бы мы вытащили хоть один волос из верхнего ящика, или из шкафа, или из ящиков кухонного гарнитура, тогда мы вооружили бы его, и я пока не хочу, чтобы он был предупрежден. Я сказал, что он был умен, но я думаю, что Виктор Арченко может быть, возможно, пребывает в заблуждении, что он умен, хитер, и это было бы ошибкой. Комната многое говорит мне о нем, достаточно о нем.'

По пути к выходу Биков опустился на колени и еще раз осмотрел коврик. Он услышал шаги, поднимающиеся по лестнице, стук подкованных сапог по бетону. Он встал и отступил назад, а его сержант захлопнул дверь. На лестнице послышались шаги. Его сержант возился с главным ключом. Биков повернулся лицом к двери, чтобы не было видно его лица, как и его майор и сержант. Шаги прошли мимо, легко пересекли лестничную площадку и поднялись на следующий пролет.

Юрий Биков не знал о совершенной им ошибке.

Услышав, как они уходят, призывник спустился с верхней площадки. Он тяжело дышал. Он подождал, пока не услышал щелчок входной двери на первом этаже, затем последовал за ней. Игорь Васильев считал себя избранным другом капитана второго ранга Виктора Арченко. Он был спасен от утопления. Ему вернули его автомат. Он пришел, чтобы сообщить своему другу, начальнику штаба командующего флотом, когда в следующий раз на полигоне будут проведены стрельбы для его взвода, потому что он надеялся, что его друг придет посмотреть, как он стреляет. Мужчины были у двери его друга, закрывали ее и запирали на ключ, и отвернулись от него, как будто для того, чтобы сохранить в тайне свою личность. Он не знал важности того, что увидел, но это напугало его.

* * *

Находясь по уши в воде под весом девятисот тонн груза, "Принцесса Роза" продвигалась вверх по реке в ряду кранов и пришвартованных кораблей. Они были почти на одном уровне с памятником Вестерплатте по правому борту, а новые паромные причалы находились по левому борту.

Моубрей уловил резкий запах моря, находясь недалеко от открытой воды, и вцепился в поручень, когда корабль входил в устье реки. Он поднялся по последней лестнице на мостик и протиснулся через узкую дверь. На нем была чистая рубашка, галстук парашютно-десантного полка, не то чтобы он когда-либо прыгал, но его подарили ему на какой-то забегаловке в Олдершоте, его твидовый костюм, высокие ботинки с хорошим протектором, которые Джерри Поляк начистил для него, и спасательный жилет. Он настоял на спасательном жилете. Через час, когда они выйдут из гавани в открытое море и риск перехвата будет наименьшим, он пошлет сигнал в Лондон, сообщит на перекрестке Воксхолл-Бридж, что операция начнется утром. Он пришел на мостик, чтобы найти капитана, чью каюту он ограбил, и излить свое раздражение.

"Там внутри собака".

- Где, мистер Моубрей? - спросил я.

"В твоей, моей, каюте. Там внутри чертова собака. Он поцарапал дверь.'

"Это наша собака; это Феликс".

"Я открыла дверь, он вбежал. Выглядит кишащим блохами. Он под кроватью.'

"На койку, мистер Моубрей".

"Под кроватью, и он рычит".

"Мы любим эту собаку, она приносит нам удачу".

"Это дурно пахнет, и нам не нужна удача. Мы не полагаемся на удачу, капитан Яксис, потому что мы профессионалы. Избавься от него, пожалуйста.'

Теперь они миновали памятник Вестерплатте. Он задержался на мостике, чтобы дать время капитану позвать помощника, а помощнику вывести собаку из каюты. Он оглянулся на памятник, отвратительное, угловатое нагромождение резных гранитных блоков с тонкой квадратной колонной, венчающей постамент. В нем не было красоты, но была дикая сила, и он отметил точку в истории. Моубрей был человеком истории: это управляло им.

Она была бы там на рассвете. Он мог это предсказать. Элис была бы там, на высоком мысу, отделяющем реку Мотлава от моря, у памятника, когда появился свет. У нее там была своя история.

"Принцесса Роза", пыхтя, вошла в канал, и ее подхватила волна, но затем судно повернуло на правый борт, замедлило ход и приблизилось к заброшенному причалу.

Капитан сказал ему, что собаку забрали из каюты, что он сообщил в офис начальника порта, что он все еще недоволен работой двигателя, и пилот был уволен.

Руперт Моубрей спустился вниз, чтобы подготовить сигнал, который он пошлет в Лондон.

* * *

Она взяла на себя ответственность. Локк могла видеть, что мужчины наслаждались ее авторитетом. Она дала каждому из них по листу бумаги и карандашу. Они были в номере Билли наверху в отеле "Меркюр", и Билли занимал мягкое кресло, Виксо и Лофти сидели на корточках на ковре, а Хэм сидел на стуле с прямой спинкой за письменным столом. Он считал это ребячеством.

Она зачитала вопросы. 'Первый: Кто был немецким командиром, защищавшим Калининград из бункера? Второе: На какой улице находится мемориал космонавтов в память о Леонове и Пацаи, обоих из Калининграда?'

Локк провел подробный инструктаж, как его учили, с картами, видел едва сдерживаемые зевки и знал, что он не увлек свою аудиторию. Она присвоила его. Элис использовала тот же бриф и болтала по нему, как будто она была туристическим гидом. Теперь он думал, что она потворствовала им.

"Получили это, парни? Двигаемся дальше ... третье: в каком году Петр Великий посетил то, что сейчас называется Калининградом? И четвертое: какую церковь взорвали последней в Калининграде в 1976 году, чтобы уничтожить последние следы немецкой культуры? Продолжайте писать, мальчики.'

Он говорил с ними в течение часа, затем она вмешалась, перешла на ту же тему за тридцать пять минут и обняла их. Он этого не сделал. Локка проигнорировали.

'Пятый: Как называется ресторан на Советском, 19? Это хороший и легкий поцелуй.'

Это было без усилий и заставило их смеяться. Она держала их в руке, как он не мог.

'Шестое: Булыжники на улицах вокруг калининградского собора были выкопаны русскими - где они были восстановлены? Ты что, не слушал меня?'

Он сел на кровать и подумал, что ему нечего играть. Она унижала его.

Он понял, что она сделала: она сблизилась с ними и расслабила их, сделала интересными бумаги, карты, книги, которые они просматривали, чтобы узнать о Калининграде. Она заставила их вспомнить, о чем они с Локком читали лекции. Они все были обойдены вниманием, опозорены, и она вернула их в семью, не принимала их как должное, дала им почувствовать, что они важные игроки, и успокоила их.

"Продолжайте, мальчики... Осталось всего четырнадцать. Седьмой: Назовите корабль, пришвартованный сейчас у Музея океанографии, который успешно эвакуировал двадцать тысяч немцев из Калининграда, совершив несколько рейсов в Данию? Это счастливчики, большинство ими не были. Восьмой: Когда Брежнев хотел разрушить собор, чья гробница спасла его? У нас все в порядке, мальчики?'

Локк поднялся с кровати. Он хотел уйти, быстро, не мог больше терпеть унижения. Они кормились с ее пальцев и зевали на него. Затем она полезла в свою сумочку и вытащила маленький подарочный пакетик из бутика. Она улыбалась им. Из него она достала четыре маленькие коробочки. Ее улыбка сменилась на насмешливо-торжественную, и она вручила каждому из них по коробке. "Давай, да, открой это".

Локк понял, что никто из них не знал, что они найдут. Крышки коробок были подняты. В каждом был кулон из янтарного камня и тонкая золотая цепочка. Она покраснела. Ее пальцы были на ее собственном кулоне.

"Надевай их, когда будешь переходить границу - я был бы признателен за это".

Билли подошел к ней. "Я бы не позволил всем этим слюнявым негодяям сделать это, мэм, но это от всех нас - спасибо".

Его грубые руки держали ее лицо, и он поцеловал каждую из ее щек, и румянец стал ярче.

Застежки были слишком тонкими для них. Она перешла от Билли к Лофти, затем к Хэму, расстегнула застежки, зацепила цепочки, затем позволила подвескам покачаться у них на груди. Она добралась до Виксо и потянулась к его шее.

"Не душите меня, мэм. О, и у меня проблема, - сказал Виксо.

"В чем дело, Виксо?"

"Нам показали его фотографию. Этого недостаточно. Он не резкий, и вспышка вытянула из него жизнь. Что я говорю, мы могли бы пройти мимо него." Билли держал фотографию. Хорек развалился в кресле в номере отеля "Эксельсиор", без пиджака и усталый. Моубрей забрал его. Это была единственная фотография Феррета в файле.

"Я говорю то же самое, мэм", - сказал Хэм, и Лофти кивнул. "Это не помогает бизнесу".

Что ж, в этом не было вины Гэбриела Локка. Ни в чем из этого не было его вины. Лучше, если бы фотография осталась в файле, а файл остался в архиве. Он дрейфовал к двери. Она снова полезла в сумочку, достала маленькую фотографию в кожаном переплете, закрывающуюся на клипсу, и бросила ее Билли. Он поймал его и открыл защелку. Локк не мог видеть картинку. Билли посмотрел на это. Хэм зашаркал к нему; Виксо и Лофти поползли по ковру. Они уставились на подставку для фотографий, промокнули ее, затем вернулись на свои места.

Билли сказал, закрывая замок и передавая его обратно Элис: "Это прекрасно подойдет, мэм. Красивые картинки - и мы будем рады их надеть. Продолжайте стрелять, мэм.'

Локк был у двери. "Увидимся со всеми вами утром".

Элис говорила: "Ладно, возвращайся к работе. На чем мы остановились? ДА. Девять...'

Он закрыл дверь, прошлепал по коридору, поднялся на лифте и вышел в ночь. Они не ценили его. Его не ценили, потому что он один противостоял ковбойской культуре операции.

* * *

Перевалило за полночь, и отель спал. Мужчина перегнулся через стойку регистрации, достал карточку из своего кейса и показал ее ночному портье. Он был женат на двоюродной сестре замполита Пяткина, занимавшего более низкое положение в Федеральной службе безопасности, чем он, но он знал, что о нем хорошо отзывались, и у него были благодарности. Его жизнь в консульстве была скучной, его офис с видом на Баторего был империей скуки, а затем, как гром среди ясного неба, возникла проблема с коробком спичек и вопросами о том, кто останавливался на три соответствующие даты в отеле "Эксельсиор" у реки и пристани. Порученное ему задание было самым деликатным из всех, которые ему когда-либо давали. Он пришел прошлым вечером, поздно, но на дежурстве был молодой ночной портье со свежим лицом, а тот, кому он доверял, был в отъезде с работы, за пределами Гданьска, навещал больного родственника в Торуни.

В последний раз, когда он посетил отель глубокой ночью с высокопоставленными людьми из посольства в Варшаве и смазал ладонь ночного портье, ему назвали имена Родерика Уолтона и Элизабет Бересфорд, проживающих там, когда это имело значение, и они забрали смутное описание пожилого Уолтона. На карточке, которую он достал из своего атташе-кейса, был монтаж из двадцати четырех скрытых фотографий пожилых мужчин. Они прибыли с Лубянки, были доставлены самолетом в Варшаву, затем отправлены курьером в Гданьск. Под каждой фотографией был номер. На каждом из них были сняты, в длинный объектив, офицеры британской службы сбора разведданных. "Был ли Родерик Уолтон среди них?" Останавливался ли высокопоставленный и опытный сотрудник Службы безопасности Великобритании в отеле "Эксельсиор" каждый раз, когда Арченко приезжал в город для переговоров о строительстве сухого дока? Именно поэтому он присоединился. На Лубянке сказали, что война не закончена, находится в состоянии покоя, но не окончена. Это было поле битвы, которое имело значение, говорили на Лубянке, а не то, что творилось в Афганистане, Чечне и в исламских сателлитах на юге. Старая дисциплина идеологии, возможно, исчезла, но подозрение сохранилось и недоверие к тем, кто теперь приехал с Запада и покровительствовал, хлопал по спине, вонял тальком и лосьоном и кто верил, что они довели Родину до поражения. Он показал фотографии; на них лежала пачка злотых. В сигнале, отправленном ему курьером, ему было сказано, что если фотография будет идентифицирована, то будут найдены улики.

* * *

Локк вошел в отель. Перед ним мужчина в длинном плаще перегнулся через стойку регистрации, а ночной портье, прищурившись, разглядывал что-то между ними. Портье поднял глаза, увидел Локка, заискивающе улыбнулся, узнал его и потянулся за ключом.

Стол освещал слабый свет, но остальная часть зала была погружена в темноту. Локк забрал ключ. Лицо мужчины было далеко от него. Он сделал шаг к лестнице, затем заколебался. Он хотел утреннюю газету? В Гданьске были Gazeta Morska и Dziennik Ballycki . Впереди у него был день, когда он слонялся без дела, ожидая; у него не было книги. Должен ли он заказать газету? Он повернулся. Их головы были опущены, когда они изучали то, что было между ними. Он увидел лист с фотографиями на столе, и палец ночного портье дрогнул над одной из них в левой колонке, и он услышал легкий возбужденный вздох Человека в плаще. Затем его палец тоже коснулся картинки. Локк увидел фотографию, зачесанные назад серебристые волосы, ястребиные глаза и гордый подбородок Руперта Моубрея, а также их пальцы. Он отвернулся и направился в темный угол вестибюля.

По-польски: "Он, каждое из этих свиданий?"

По-русски: "Уверен?"

Ночной портье - поляк: "А здесь были прошлой ночью и выписались сегодня утром?"

Мужчина в плаще по-русски: "Опять, прошлой ночью?"

Человек в плаще убрал банкноты с листа с фотографиями, и ночной портье сунул их в его задний карман. Его рука была схвачена, сжата. Человек в плаще развернулся и быстро зашагал к двери.

Это не было тренировочным упражнением, его не было в форте Монктон. Он был далек от своих инструкторов, далек от профессиональных лекций на холме рядом с полем для гольфа, которым пользовались члены клубов Госпорта и Стоукс-Бей, далек от того, чтобы его держали за руку и отдавали ему приказы. Холодный пот выступил у него на шее и спине. Он слепо последовал за ней. Дверь распахнулась у него перед носом, и он вылетел через нее. Он видел, как офицер российской разведки опознал фотографию Руперта Моубрея. Холодный воздух поразил его. Человек в плаще был в пятидесяти метрах впереди, направляясь к машине, припаркованной под фонарем у понтонного моста пристани. Ничто не двигалось, только он и Человек в Плаще - ни машин, ни пешеходов. Они были одни в ночи. Локк бросился бежать.

Мужчина в плаще ускорил шаг. Локк сократил отставание и начал бежать, его ботинки топали для скорости. Почему? Его разум был затуманен. Что он имел в виду? Он был ошеломлен тем, что увидел.

Мужчина в плаще добрался до семейного автомобиля Fiat седан. Локк увидел яркий материал детских сидений сзади. Дверь была открыта, прикрепленный кейс был брошен на заднее сиденье, на детские сиденья. Фигура нырнула внутрь и протянула руку, чтобы закрыть за собой дверь. Локк был рядом с машиной.

Что бы сказали инструкторы?

Сценарий никогда не разыгрывался для Локка в форте Монктон на трассе ИОНЕК. Никогда на курсах для новичков в разведке новобранцам не говорили, что делать при столкновении с Человеком в плаще - российской контрразведкой - у пристани на реке Мотлава в старом Гданьске. Они обучали ремеслу слежки и процедурам противодействия слежке, тайникам и контактам с использованием кисти, а также методам общения с агентами на коротких расстояниях и уклонения от вождения и самообороны. Ничто из того, чему Габриэля Локка учили в аудиториях и во внутреннем дворе Форта, не помогло бы ему в этот момент. Один спецназовец, который был там в течение дня, проповедовал ясный ум и трезвую голову: плохое планирование приводит к жалкому исполнению. У него не было плана. Тренировки по рукопашному бою в форте были щадящими, полностью соответствовали правилам, установленным руководством по охране труда, всего несколько бросков на мат с плеч инструкторов, никакой боли.

Локк схватил его. Он вытащил его из машины. Его кулак был зажат в мятой массе мужского плаща. Он видел страх, слышал невнятные мольбы. Человек в плаще был в ужасе, слишком напуган, чтобы кричать. Такой заурядный, как русские, яркие молодые люди, с которыми Локк познакомился на коктейлях в Варшаве, из тех парней, которых он застегнул бы на все пуговицы на вечеринке. Он не знал, что задумал, каков был конец игры. Он отшвырнул мужчину к стене салона "Фиата" и увидел, как тот рухнул на пол.

Глаза умоляли. Возможно, это были имена детей, которые сидели на задних сиденьях, но Локки слышал только обрывки звуков. Он замахнулся ногой и пнул его в живот, низко. И поскольку он ударил один раз, он ударил снова. Он превысил свой предел контроля.

Инструкторы в Форте по самообороне всегда требовали "контроля". Он потерял это. Никакого крика, только хныканье под ним. Локки потянул за дряблый вес Мужчины в плаще, поднял его. Задержал его. Сопротивления не было, и боль притупила страх в глазах, которые смотрели на него, взывали к нему. Он отшвырнул этого человека от себя так же небрежно, как бросил мешок с углем у задней двери фермерского дома в западном Уэльсе. Мужчина выпустил его хватку и резко обмяк, пошатнулся один раз, затем рухнул. Плохое планирование приводит к жалкому исполнению. Падение Человека в плаще заняло целую вечность. Гол проигрывается в скрежещущей замедленной съемке. Голова опускается. Шатание оторвало его от Локка. На краю причала был установлен столб из старого черного металла высотой в полметра. Голова ударилась о бортик тумбы и дернулась, как будто резина прижимала ее к телу.

Локк опустился на колени рядом с ним. Он взял голову в руки и потряс ее и, казалось, взывал к мужчине, чтобы тот отреагировал, заговорил, но голова безвольно упала в его руки. Он положил его, оставив лежать под странным углом. Его руки дрожали, но он нащупал шею Человека в плаще, попытался нащупать пульс и потерпел неудачу. Он слышал, как ветер шумит в снастях на пристани, свистит и рябит, и как поскрипывают понтонные мосты. Он огляделся и не увидел никого, ничего, что двигалось. На другом конце города, на пересечении улиц Новые Огроды и Третья Майя, находилось полицейское управление Гданьска. Локк видел здание тем утром, высокое, строгое, внушительное. Он также видел, что за полицейским управлением находилась городская тюрьма, мрачная, грязная и надежная, с колючей проволокой по верхним стенам. Он убил человека, убил его своими собственными руками. Если бы он кричал ночью о скорой помощи, о помощи, его отвезли бы в полицейские камеры, затем в суд, а затем в те тюремные камеры, маленькие зарешеченные окна которых он видел. Он встал.

Однажды его отец вывел его из дома в правый ближний угол поля площадью в пять акров и застрелил собаку, которая больше не могла работать. Его отец сказал, что для характера десятилетнего ребенка полезно наблюдать за жизнью и смертью. Отец и ребенок вместе вырыли могилу для собаки. Отец сказал ему опустить животное на дно ямы, но ребенок не мог к нему прикоснуться. Его отец ботинком столкнул собаку внутрь. Ребенок убежал, заливаясь слезами, обратно на ферму, оставив своего отца засыпать яму. Он часто подходил близко к тому уголку поля площадью в пять акров, где росла только крапива, думал о собаке и сажал там весной первоцветы. Он отправился туда в тот день, когда ушел из дома, когда его мать позвонила ему, сказав, что его отец был в машине и ждал его.

Носком ботинка Локк подтолкнул Человека в плаще мимо кнехта к краю причала. Раздался вялый всплеск, затем обломки пристани и маслянистая вода сомкнулись на теле. Он достал лист с фотографиями из прилагаемого кейса, закрыл дверцу машины и вернулся в отель.

В своей ванной, склонившись над кастрюлей, Гэбриэл Локк был болен, его тошнило снова и снова. Каждый раз, когда он смывал его, его снова рвало. Когда его желудок перестал выворачивать, он разорвал фотографии на мелкие кусочки, подождал, пока вода наполнит бачок, бросил их в кастрюлю и, наконец, спустил воду.

Он знал, что он сделал, но не почему. Он лежал на полу, одетый, свернувшись калачиком, как ребенок.

* * *

Элис была на поминках. Они были там вместе летним утром, солнце поднималось далеко на западе и разгоняло туман. Позади них урчал двигатель такси, часы все еще шли. Это было то место, где они были вместе в последний раз, когда встречались, после того, как занимались любовью, и до того, как он вернулся в отель, где была размещена делегация. Он разобрался в ее камере, установил режим задержки, установил ее на постамент памятника, подбежал к ней и обнял ее, положив ладонь ей на бедро. Она уронила голову ему на плечо, и они рассмеялись и услышали щелчок затвора. Он указал на солнце, где оно разогнало туман, и сказал, что именно там он и будет - в Калининграде.

"Тебе не обязательно идти", - сказала Элис.

Он поцеловал ее, затем нахально улыбнулся. "Но я не закончил. Мне нужно работать. Опасности нет, я очень умен. Я приду, когда настанет подходящее время, когда...'

Он бы сбежал. Такси уехало. Она села на первый автобус за день, возвращаясь в отель, и, когда она собирала свою сумку перед тем, как присоединиться к Руперту за завтраком, она нашла маленький подарочный сверток, разорвала его и нашла кулон из янтарного камня и золотую цепочку к нему.

Было все еще темно. Тогда это было легко. Теперь лето ушло, и наступала осень. Ее ждало другое такси, и в салоне горел свет, пока водитель читал журнал. Она слышала только шум ветра в высоких деревьях и плеск моря на пляже ниже мыса. Элис попросила их носить талисман для нее, и она показала мужчинам свою фотографию, чтобы они лучше узнали его в зоопарке. Билли, лидер команды среди них, увидел бы струйку эмоций на ее губах и вспышку влаги в ее глазах. Он говорил за них всех, когда собрание прервалось, когда она отметила результаты теста и вручила Хэму приз из мелких денег, пятьдесят злотых, произнесенный тихо. "Вы же не хотите потерять свой прекрасный сон, мэм. Мы выведем его на чистую воду.'

...Глава девятая

Вопрос: В случае чрезвычайной ситуации в области безопасности, где в Российской Федерации подразделения морской пехоты будут патрулировать сухопутную границу?

А. Калининград.

План, продиктованный Рупертом Моубреем, был прост, прямолинейен до банальности.

Джерри Поляк вел команду мимо Бранево, пока они не свернули у ворот фермы и не припарковались, чтобы проехать по пересеченной местности. У него были документы, позволяющие проехать через пограничный пост на его старом мерседесе. Команда должна была пройти через забор, в котором они проделали дыру, затем пешком добраться до сарая за деревней Липовка, у реки Витуска, где Джерри Поляк заберет троих из них, направится в город Калининград, в зоопарк и к месту встречи в загоне для бегемотов. "Мерседес" с Хорьком на борту должен был вернуться в сарай.хорька отведут через поля к лесной опушке и через забор, в то время как Джерри-Поляк будет вести переговоры с пограничным постом. Руперт Моубрей утверждал, что простой план всегда был лучшим планом.

Локк не спал, поднялся на рассвете, терзаемый мыслью, что сделанного не воротишь. Он встретил Элис за завтраком, они поехали в Бранево - теперь они гуляли по улицам.

"Итак, в чем, черт возьми, проблема?" Элис была у его плеча и схватила его за рукав пальто. Он стряхнул ее. "Если есть проблема, лучше обсудить ее".

Впереди был открытый уличный рынок, на прилавках которого были разложены овощи и дешевая одежда. Среди них были пожилые мужчины и их женщины, а также домохозяйки с маленькими детьми, которые разглядывали продукты, теребили одежду и с тоской смотрели на ценники. За открытым уличным рынком виднелся бетонный блок общественных туалетов, исписанный граффити.

"Ради бога, Габриэль, сегодня важный день - в чем, черт возьми, проблема?"

Когда он встал и вышел из отеля - пока Элис завтракала - он увидел местных мужчин, которым некуда было идти с работы, сидящих и курящих на скамейках с видом на пристань. Другие прогуливались мимо яхт и катеров, прошли по понтонному мосту к пирсам. Один из них стоял близко к тумбе, развернул липкую конфету и бросил бумагу рядом с ней. Автомобили, зажатые в салоне Fiat. Все было так, как он запомнил ночью. Мужчина, жующий конфету, раскалывающий ее на зубах, не увидел бы небольшое пятно крови на столбе, на уровне его колена, но оно было там. Локк прошел мимо скамеек и приблизился к машине; мужчины, бездельничавшие поблизости, не увидели бы, что "Фиат" был не заперт, кнопка на двери явно находилась в положении "вверх", а открытый портфель лежал между детскими сиденьями. Он двинулся к понтону и омывающей его воде. Нога плавала под досками понтона среди пластиковых пакетов, дрейфующих банок и деревянных перекладин - Локк видел это. Промокший ворот темных брюк, серый носок и черная туфля со шнуровкой. Он увидел их, затем поспешил прочь.

"Ты хочешь уйти, не так ли?" Обвиняемая Элис. "Ты думаешь, это все ниже твоего достоинства?"

За зданием туалета, над хлопающими брезентовыми крышами кабинок, виднелся высокий шпиль церкви. Двое молодых людей - бритые головы, футболки, куртки из натуральной кожи - выгружали из багажника сверкающей Audi 6-й серии коробки американских сигарет и складывали их на прилавке.

"Это у тебя в голове, что он предатель..."

Он рявкнул: "Сделай мне одолжение, Элис, не предполагай, что знаешь, что у меня на уме".

"Очевидно для слепоглухонемого - он предатель, с ним не стоит возиться. У тебя большая, очень большая проблема с отношением. Ты знаешь это? Как ты прошел через ИОНЕК? Они должны отсеивать неудачников. Предатель. Сто лет назад армейские офицеры не прикасались к агентам разведки, если на них не было перчаток - "Мы не должны пачкать наши лилейно-белые руки, не так ли?" Когда он впервые вошел, в VBX были идиоты, которые не могли поверить, что он настоящий, хотели, чтобы он прошел проверку на детекторе лжи. Руперт задал им хорошего пинка. Наша служба - ничто, понял меня? ничего - без агентов. Виктор-'

Локк развернулся лицом к ней. "О, спасибо тебе. Виктор - мне никогда не доверяли его имя.'

На мгновение он остановил ее. Она подавилась. "Хорек... У Хорька больше храбрости, больше, чем ты когда-либо узнаешь, больше в его ногтях, чем во всем твоем чертовом теле".

Его лицо было застывшим, холодным. "Как скажешь, Элис".

Элис смягчилась. "Прости, расскажи мне о проблеме".

Локк мрачно сказал: "Разве я говорил, что была проблема? Сделал ли я? Прекрасно, ты хочешь проблем. Попробуй это. Нас просят рисковать. Люди страдают, когда идут на риск. Мы уполномочены причинять боль людям - за порочные кровавые мечты наяву, за безумную политику. Мы играем так, как будто мы выше закона, как будто мораль для нас не имеет значения. Мы-'

"Не мы, Габриэль. Мы здесь, а не в Калининграде. Люди, которые обучены этому, они едут в Калининград. Нас здесь балуют, оставляя острый конец людям, которые знают, что делают. Будь настоящим.'

Он не мог сказать ей. Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем тело выловят из пристани.

* * *

Это было как время между жизнью и смертью, или часы, когда тьма превратилась в свет.

Виктор ничего не знал о религии, и мало кто из его коллег-офицеров ходил в церковь, потому что это все еще было препятствием для карьерного роста, но его мать обратилась к православной вере после смерти его отца. Его мать сказала, что смерть - это не тьма.

Время должно было быть потрачено, исчерпано, израсходовано. Он едва осмотрел комнату, которая могла быть загрязнена присутствием радиомикрофона или объектива "рыбий глаз". В оставшиеся часы он должен бороться за то, чтобы следовать заведенному порядку с полной предсказуемостью. Первое решение: бежать ли на пляж. Он этого не сделал. Он оделся в свое лучшее, как и в любой другой день, когда отправлялся на работу в приемную адмирала, и позавтракал в столовой для старших офицеров. Он оставил пачку бумаг за плиткой в душевой кабине. Когда он ушел, и его бегство было подтверждено, что ночью или на следующее утро его квартиру разобрали бы ломами и кувалдами. К тому времени началась бы его новая жизнь. Виктор хотел бы снять фотографию замка Мальборк со стены и положить ее в свой портфель, но она осталась, как и все остальное. Прежде чем запереть за собой дверь, он в последний раз оглядел комнату. Он ел скудно, потому что таков был его обычай, и офицер из отдела кадров - порядочный человек - подошел к его столу, чтобы обсудить графики отпусков; другой, из отдела вооружений, пришел, чтобы пробормотать о трудностях со сроком годности боеприпасов . Он поступил с ними так, как делал всегда, резко, но не неприятно. Дорогой между жизнью и смертью был зоопарк в Калининграде. Он почувствовал странное умиротворение, потягивая кофе и поедая булочку.

Он шел из столовой старших офицеров через плац. Перед ним были низкие спальни призывников, а за ними находился комплекс командующего флотом, где ему предстояло провести эти часы.

Виктору Арченко было семнадцать лет, когда его отец погиб в Тоцком. За пределами этого города, в 225 километрах к западу от Оренбурга, скрытое от посторонних лесом, охраняемое заборами и патрулями, находилось закрытое сообщество военно-воздушных сил. Его отец, Петр, был майором, летчиком-испытателем. База была предназначена для подготовки ядерного оружия воздушного базирования. Болезнь его отца наступила быстро. Когда его постигла лейкемия, когда строились планы его ухода из военно-воздушных сил, Виктор в своей невысказанной агонии наблюдал за ухудшением. За месяц до того, как семья должна была покинуть базу, которую уже избегали соседние семьи, живущие рядом с ними, умер его отец. На похоронах генерал ВВС предположил, что молодой Виктор, с его атлетизмом и происхождением, легко найдет место пилота, когда закончит среднюю школу. В нем была хорошо скрытая мятежная жилка. Он видел, как коллеги его отца избегали его во время болезни, и он пошел добровольцем на флот. Четырнадцать лет спустя, когда та же лейкемия унесла его мать - когда он узнал от нее на смертном одре его бабушки - ему также сообщили причину болезни, которая унесла жизнь его отца. Летчику-испытателю было приказано сесть на опытный истребитель МиГ-17, оснащенный измерительными приборами. Он был майором Петром Арченко, и он рассказал своей жене о своих страхах. Истребитель был в возрасте, к концу срока службы, как и пилот. Его отец сказал, что приказ не может быть отклонен, иначе военный трибунал предъявит обвинение в государственной измене. Было взорвано ядерное устройство на сваях в нескольких метрах над уровнем земли. Летчику-испытателю было поручено пролететь сквозь расползающееся грибовидное облако. Генералы укрылись в безопасных радиационно защищенных бункерах. Его отец преодолел пронзительный шторм взрыва. Информация с приборов была загружена, пилота-испытателя осмотрели врачи, облаченные в костюмы радиационной защиты.

Виктор слышал эту историю и историю своей бабушки. Он воспользовался первой возможностью. Ранее, пять недель назад, ему представился случай посетить ветеранов конвоя "Архангел" из Великобритании, которые приехали в город, чтобы отпраздновать доставку военного снаряжения в Советский Союз, но он не смог подобраться к ним поближе. Первой возможностью стало прибытие в Мурманск корпусного траулера. Это было в память о его отце и его бабушке, и ненависть горела в нем вместе с требованием мести.

Он шел быстро, так, как ходил всегда. Кто-то произнес его имя, мягко и с уважением. Рабочие находились на крыше второго ближайшего здания общежития, где они заменяли секцию металлической кровли, через которую были выпущены пулеметные пули калибра 12,7 мм. Он обернулся и увидел призывника Васильева.

"Могу я поговорить с тобой?"

"Говори", - резко сказал Виктор. Это нарушило привычку его повседневной жизни, что он должен остановиться для разговора с призывником. Он не видел наблюдателей, но предполагал, что они были рядом с ним. Это была его дисциплина, что он не искал их.

"Завтра я собираюсь пострелять в тире".

"Это хорошо". Виктор принял на себя часть жестокого безразличия: это было необходимо. Он пошел дальше, показывая, что не желает задерживаться.

Но призывник последовал за ним. "Из-за вас - чтобы поблагодарить вас за мое спасение, за то, что вернули пулемет NSV, капитан, я вчера зашел в вашу комнату".

- В этом не было необходимости. - Виктор был резок, как будто пытался избавиться от раздражения.

"Ты должен знать..." - выпалил Васильев, "... Я вчера был в твоей комнате. Мужчины выходили, они были в твоей комнате. Они прятали от меня свои лица. Трое мужчин. У них был ключ от твоей комнаты.'

Уголком рта, не поворачивая головы: "Пяткин был с ними?" Был ли замполит одним из них?'

"Нет, нет... Я не видел их раньше. Я никогда не видел их раньше, с майором Пяткиным или без. Тот, кто казался главным, контролировал их, он был самым молодым ... но он одевался как изгой, а не как офицер...Я должен был тебе сказать.'

"Спасибо тебе. Надеюсь, завтра ты хорошо стреляешь. Возвращайся к своим обязанностям.'

Он пошел дальше, оставив призывника позади. Само действие разговора с ним подвергало Васильева опасности. Наблюдатель не узнал бы о связи между капитаном второго ранга и молодым солдатом морской пехоты. Было бы много тех, кто столкнулся бы с опасностью из-за связи, когда его бегство и его вина были бы обнаружены. Они пришли, новые люди. Они бы приехали из Москвы. Время бежало, песок просачивался в стекло. Было ли у него достаточно времени, теперь, когда на базе появились новые люди? Часовые отдали честь у входа в здание штаба командующего флотом.

Виктор застал адмирала Алексея Фальковского в настроении шумного добродушия.

* * *

Джерри Поляк опоздал.

Пограничные проверки были медленными, но это было предсказуемо. Сначала польские формальности, с длинной, растянутой очередью легковых и грузовых автомобилей: он разрешил это. В пятистах метрах за польским пограничным постом был первый российский блокпост, и еще больше задержек, пока его документы проверяли военные с невозмутимыми лицами. Затем еще полкилометра было до российской таможни и еще больше вопросов, на которые нужно было ответить. За границей поляк Джерри ускорился. Затем он услышал сирену. Ограничение скорости в Калининградской области составляло семьдесят километров в час. Джерри Поляк привык к Германии, где не было ограничений скорости автомобилиста на открытой дороге.

Сирена была позади него, и полицейская машина заполнила его зеркало. Он замедлил ход, затем съехал на обочину. Он резко выпрямился на своем сиденье и опустил стекло, когда полицейский надвинулся на него. Толстый ленивец в тускло-синей униформе, бесформенной и плохо сидящей, неторопливо подошел к нему и с наигранным презрением вытащил блокнот.

Что делать? Джерри поляк спросил, какой штраф полагается за превышение скорости. Ему сказали, что за превышение скорости полагается сорок рублей. Он оплатил штраф 100-рублевой купюрой и жестом показал, что не ожидает сдачи и квитанции. Он поинтересовался, когда дорожному полицейскому в последний раз платили, и будет ли у него пенсия, когда он уйдет на пенсию. У дорожного полицейского на поясе был большой пистолет в кобуре. Если бы это было обратное путешествие из города через область, если бы у него были трое мужчин в "мерседесе" и тот, которого они поехали поднимать, и если бы их остановил дорожный полицейский , что бы они сделали? Он заискивающе улыбнулся и, запинаясь, извинился. Снова на дороге он убедился, что ограничение скорости не было превышено.

Когда он добрался до деревни Липовка, он полез в бардачок за картой, нарисованной Билли. Он свернул не туда, потому что не был экспертом в чтении карты, и это задержало его еще больше. Он потерял еще пятнадцать минут, прежде чем добрался до места встречи в амбаре. Когда он разворачивал машину, они вышли из подлеска - трое из них.

Билли постучал в окно. "Ты чертовски опоздал".

Лофти открыл заднюю дверь, ухватился за нее. "Разве у тебя нет чертовых наручных часов?"

Никто из них не спросил, почему он опоздал, не поинтересовался, были ли у него трудности и как он их преодолел. Когда за ними захлопнулись двери, колеса провалились в грязь возле сарая, и он уехал. Рядом с ним и позади него они молчали. Джерри Поляк выехал на главную дорогу, и на перекрестке был указатель на Калининград. Соблюдая ограничение скорости, они были бы в городе и зоопарке через час. Билли был впереди, склонившись над картой, разложенной у него на бедрах, и его пальто было распахнуто. Джерри Поляк мог видеть рукоятку пистолета, торчащую из-за его пояса.

Билли Смит был лидером команды - почему он был там?

Он оставил хижину с жестяной крышей и дощатыми стенами на берегу озера, и свои краски, и свою бумагу, и панорамные виды, которые были его источником вдохновения. Владелец галереи в Глазго, которая выставляла его работы, сказал ему, что у него редкий талант. Он ездил в Глазго, чтобы дважды в год представлять свои работы; большие акварели были оценены галереей в 3250 фунтов, а меньшие - по 1195 фунтов за штуку. Их вешали в залах заседаний банков Глазго, в залах ожидания инвестиционных брокеров, в вестибюлях медицинских консультантов, и они были в домах элита города. Владелец галереи познакомил его с богатым человеком. Его доходы от работы выражались в золоте, голубых фишках и государственных облигациях. Он мог бы жить в шикарной квартире в Глазго, в переоборудованном складе. У него не было финансовой необходимости садиться в старый "Мерседес" с рукояткой пистолета в животе, направляясь в Калининград. Финансист ежемесячно отправлял своей жене Джози денежную посылку на содержание детей, Трейси и Лиэнн; он был давно разведен и не видел своих детей четырнадцать лет, но он обеспечивал их едой и одеждой и платил за крышу над их головами.

Почему?

Жизнь для Билли Смита была медленной чередой неудач. Убежище на озере Лох-Шил, под руководством Бейнна Одхара Мора, было бегством, убежищем. Его работы, его акварели были бегством от последствий того, что он сделал. Он лишил жизни на берегу озера Карлингфорд молодого человека, который отправился поднимать кастрюли для омаров и крабов, и защитил себя и свой патруль от судебного преследования наглой ложью. Он подвел себя и, как их сержант, подвел Хэма, Виксо и Лофти. Он подвел морских пехотинцев и внутреннюю семью эскадрильи. Он был как сосуд, который пересох, как пустой тюбик с краской.

Он благословил момент, когда большой военно-морской вертолет опустился на гальку рядом с озером, и молодой человек, такой чертовски высокомерный, выпрыгнул из люка. В хижине не было зеркала рядом с раковиной. Он не смотрел на себя, когда брился или подстригал бороду: он делал это на ощупь. Он ехал в сторону Калининграда и чувствовал, что это был шанс, последний, который был предложен, на искупление. Он все еще мог видеть, всегда будет хранить образ глаз молодого человека - вытаращенных, утонувших, безжизненных.

Билли Смит знал, что искупление дается нелегко, дается труднее, чем мазать краской по бумаге. Они ехали в город, проезжая мимо многоэтажек, к мосту.

* * *

Поскольку "Принцесса Роза" отошла от причала, погрузив свой груз удобрений, портовые власти потеряли интерес к движению судна и проблемам с его двигателем. Они были привязаны к набережной под возвышающимся памятником Вестерплатте. Собака поскреблась в дверь каюты хозяина, но Руперт Моубрей проигнорировал это. Связь была на месте, хотя прошел час с тех пор, как Локк вышел на связь. Что знал Моубрей: это было запущено, Джерри Поляк пересек границу и договорился о встрече, команда направлялась в Калининград. Пришло последнее сообщение, переданное дальше, от Локка. Он не верил в ненужные разговоры по радио. Теперь они были так же беспомощны, бесполезны, как любая команда наземного контроля, следящая за одним из тех старых космических кораблей, летевших на Луну тридцать лет назад, когда орбита уносила астронавтов на дальнюю сторону. Он должен wait...as они должны ждать на перекрестке Воксхолл-Бридж. Это было бы оправданием, моментом приторной сладости, замечательным экстазом для Руперта Моубрея, когда он мог бы подать сигнал: хорек: на стороне . Он бы купался в лучах славы. Он сидел у коммуникационного оборудования, но швырнул ботинком в дверь, чтобы отпугнуть дворнягу снаружи.

* * *

Жена офицера ФСБ, прикрепленного к консульству в Гданьске, звонила четыре раза. Ее муж уехал накануне вечером на семейной машине и не вернулся.

Консул ничего не знал о методах работы своего человека из ФСБ. У него не было доступа в свою комнату, к своему дневнику, и он ничего не знал о содержании сигналов с Лубянки.

Изначально он ничего не сделал. Хотя женщина была на грани истерики, ему не хотелось вмешиваться в то, что могло быть операцией деликатности - или вопросом семейной неверности, - поэтому он сосредоточился на том немногом, что знал об исчезновении офицера контрразведки.

После ее четвертого звонка консул отправил срочный сигнал в посольство в Варшаве и попросил указаний. Ответный сигнал поступил от старшего офицера Федеральной службы безопасности, дислоцированной в столице Польши, которому было приказано проверить полицию и больницы Гданьска. К полудню описание пропавшего мужчины было в руках полиции, но больницы сообщили, что он не был госпитализирован, и номера автомобиля Fiat были распространены.

Сложность заключалась в том, что только отдел на Лубянке, занимающийся вероятным предательством капитана второго ранга Виктора Арченко, знал о миссии, предпринятой накануне вечером офицером консульства в Гданьске. Те, кто занимался сообщением о пропавшем мужчине, находились вне этого информационного цикла.

Возникло замешательство. Жена сидела у телефона, обнимала своих плачущих детей и ждала, когда он зазвонит, но его не было... и полиция в городе не знала, где искать.

* * *

Виктор выскользнул из-за своего стола. Последний меморандум, который он парафировал, касался программы визита командующего флотом в кадетскую школу для просмотра спортивных состязаний и вручения призов, и он оставил, не инициализированный и непрочитанный, в верхней части папки для входящих сообщений записку с просьбой к командующему флотом осмотреть фрегат, вернувшийся с повторного ввода в строй на Дальнем Востоке. Виктор Арченко сказал персоналу внешнего офиса, что собирается на ранний ланч в столовую для старших офицеров. Он не сообщил своему секретарю, своему личному помощнику или адмиралу Фальковскому, что он уедет с базы во второй половине дня.

Направляясь к парковке, Виктор увидел, как мужчина в гражданской одежде бросил сигарету и направился за ним. На базе было много гражданских работников, поэтому не было ничего необычного в том, что мужчина шел за ним в джинсах и ветровке; другой развалился на капоте автомобиля недалеко от того места, где был припаркован его собственный автомобиль, и читал карманный журнал. Он знал, что за ним наблюдают, ему не нужно было поворачиваться, чтобы подтвердить это. Когда он выезжал с базы, за ним следовал черный фургон с затемненными окнами и красным салоном. Если бы в его комнате был обыск, он думал, что его арест последовал бы в течение дня, максимум двух дней.

Он не оглянулся на базу. Он не видел, ни в зеркале, ни передергивая плечами, флагов Федерации и флота, развевающихся на высоких шестах; он также не взглянул в последний раз на статую Ленина, или здание штаб-квартиры, или фасад Клуба моряков, или на замок, где, возможно, была его бабушка, или на высокочастотные радарные сканеры, установленные на верхних мачтах флота на верфи. Все это было позади, у него, и он не видел, как фургон и машина подъехали вплотную.

Он задавался вопросом, где он будет спать этой ночью ... где они будут спать. Он был бы с Элис. Он вел машину медленно. Стрелка спидометра была в пределах дозволенного, не из-за какого-либо уважения, которое он питал к закону, или из страха быть перехваченным дорожной полицией, но он знал, что быстрая поездка в зоопарк ослабит его. Скорость продемонстрировала интенсивность его полета. Он двигался медленно, и это давало ему ощущение контроля. Свет был против него. Он затормозил. Инстинкт заставил его взглянуть на внутреннее зеркало.

Сразу за ним, словно соединенный буксировочным тросом, стоял черный фургон, который делил с ним полосу движения. На внешней полосе, вровень с ним, стоял красный салун.

Виктор отодвинулся от света. Его кулаки сжались на руле. В течение часа он будет в руках обученных людей, присланных его друзьями; до тех пор его контроль и дисциплина имели первостепенное значение. Он тяжело дышал.

Был вызван Биков. Он работал над своими заметками в комнате в задней части городского квартала ФСБ, готовился к допросу и ждал, когда поступит информация из Гданьска. Арченко был в движении. Вместе со своим майором и сержантом он поспешил вниз по задней пожарной лестнице.

* * *

Осенний солнечный свет опустился на город, низко опустившись над рекой.

Это было на больших бетонных многоквартирных домах и на наркоманах, которые лежали, ссутулившись, в дверных проемах, и на заброшенном чудовище Доме Советов, и на инфицированных жертвах ВИЧ, которые, изможденные, шатались по улицам, и на старом соборе, где на немецкие деньги начался медленный ремонт, и на шлюхах, которые охраняли свои тротуары, и на загрязненных мусором каналах, и на людях из мафии, которые с важным видом направлялись к своим автомобилям BMW. Слабый солнечный свет не мог осветить город, даже зоопарк, где тени удлинились.

Краска на буквах облупилась: Виктору было трудно прочитать надпись. Ему пришлось резко затормозить, иначе он пропустил бы поворот. Он не предупредил о торможении и повороте, и когда он посмотрел в зеркало заднего вида, он увидел, что ветровое стекло фургона почти касалось его багажника и заднего бампера. В фургоне были двое мужчин, смутные очертания за тонированным стеклом, и они бы поняли, что он их увидел, узнал. Он вспомнил, что сказал ему Руперт Моубрей во время второго из быстрых пятнадцатиминутных сеансов, назначенных после основного отчета, перед тем как они с Элис бочком покинули комнату Моубрея: "Русские - павловы. Они вызывают психоз и нервозность, чтобы вывести вас из строя ". Он понял, что они хотели, чтобы их видели, это был путь к психозу. Если бы он последовал за ним, нервы его были бы разорваны в клочья. Если бы он был "неработоспособен", съемка в зоопарке не удалась бы.

Он припарковал машину. Дети, совершавшие школьную экскурсию по городу, выходили из автобуса, который был их последней остановкой в дневном турне по областной столице. Он видел их учителей, бледных и усталых, потрепанных мужчин и женщин, изо всех сил пытающихся направить их. Дети были живыми, шумными и высыпали из автобуса, когда их учителя кричали на них. Когда он посмотрел на детей и мимо них, Виктор увидел наблюдателей из черного фургона и красного салона, и они не отвернулись. Из машины нечего было взять, кроме его пальто, и он натянул его, застегнув на все пуговицы, чтобы скрыть вид своей формы с золотом на рукавах и орденскими лентами на груди. Он купил входной билет у старой бабушки, которая хмуро смотрела на него из глубины своего киоска, и направился к воротам, чувствуя тяжесть в ногах.

* * *

"Он был здесь раньше?"

Биков стоял у ворот зоопарка. Его офис был предупрежден Пяткиным, замполитом, и они неслись по углам, визжа шинами, поскольку указания, данные машинами хвоста, наводили их на транспортное средство цели. Они резко остановились на парковке, и Пяткин направился к Бикову.

"Насколько я знаю, нет", - сказал Пяткин.

"Что здесь?"

"Совсем немного".

"Зачем ему приходить, чтобы увидеть "очень мало"?"

"Понятия не имею". Пяткин пожал плечами.

"Держись рядом". Инструкция была произнесена тихо. "Он не приходит сюда без причины..."

Он отмахнулся от Пяткина, позволив ему тихо говорить в микрофон, который торчал из петлицы на лацкане его пиджака. Арченко был в ста метрах впереди, проходя мимо закрытого кафе зоопарка é. Биков наблюдал за своим человеком, целью. Было невозможно, чтобы цель пришла в это разложившееся, бездушное место без веской причины. Цель шла позади толпы кричащих, улюлюкающих детей. Как будто он был вооружен антенной, Биков наблюдал, и в нем зародилось подозрение, но он не мог видеть "вескую причину", по которой цель пришла сюда. Он мог опознать каждого из шести наблюдателей Пяткина, все они сливались с обстановкой загонов и клеток. Двое находились позади цели, двое - на расстоянии, но на одном уровне с ним, а двое ушли вперед и будут управляться из своих литых наушников кнопочным микрофоном Пяткина.

Он наблюдал за целью, двигавшейся позади детей, видел, как он взглянул на свои наручные часы. Он посмотрел на свои собственные часы. Без пяти минут четыре. Лучшее удовольствие, которое знал Юрий Биков, - это последние минуты погони, приближение к добыче.

* * *

'Дельта Один от Дельты два...У меня есть глазное яблоко. Он делает химчистку. Я нацелился на цель номер один. На нынешней скорости он в двух минутах от фургона. Я в положении, чтобы причесать его. Пережди, пережди...Я думаю, у него есть бандиты. Подтвердим на бандитах. Дельта Два выбывает.'

Билли сказал: "Отойди, Джерри. Садись за руль, Лофти.'

Джерри Поул извивался над рычагом переключения передач, освобождая место водителя. Он схватил ручку управления, и кулак Лофти ударил его в спину, толкнул его, затем Лофти оказался за рулем и повел плечами, как будто хотел расслабиться. Они были на дальней полосе дороги от подпорной стены, которая примыкала к зоопарку. С верха стены до тротуара было семь футов высоты. Над стеной было покосившееся сетчатое ограждение по периметру, в котором застрял мусор - бумага, обертки, пластик.

Билли сказал Лофти: "Хэм держит его в поле зрения. Он ведет себя естественно, делает это хорошо, меньше чем за две минуты до того, как Хэм будет с ним ...'

"Это здорово". Дыхание вырвалось сквозь зубы Лофти.

"... и Хэм думает, что у него есть хвост".

"О, черт". Лофти запустил двигатель один раз, проверил его мощность, затем дал ему сбавить обороты на холостом ходу. Билли снял с пояса пистолет, взвел его, большим пальцем снял с предохранителя и положил между бедер, наполовину прикрытый, но под рукой.

* * *

Виктор последовал за детьми и слушал, наполовину осознавая, комментарии, которые давала им старшая из учительниц, суровая женщина. Она была у загона, где низкая бетонная стена обвалилась, а провод над ней был продырявлен. Внутри был бетонный вход в пещеру, в котором росли сорняки. На вывеске под безумным углом была изображена голова льва.

"Теперь львов нет. Когда-то это был очень известный зоопарк, но сейчас трудные времена. Содержать животных дорого, и трудно оправдать трату денег на корм для животных, когда многим людям не хватает еды. Но скоро здесь будут обезьяны, шимпанзе и все остальные приматы. Планируется программа развития, направленная на возвращение зоопарку его прежнего статуса, одного из лучших в Европе. Зоопарк был открыт в 1896 году, и к 1910 году в нем содержалось 2126 животных, включая двух сибирских тигров, которые были подарены зоопарку в Москве. Смотрите, дети, там олени...'

Если бы у них хватило сил, если бы их грудные клетки не были такими выпуклыми, а мышцы на задних лапах такими иссохшими, пять оленей в загоне могли бы выпрыгнуть, потому что проволока, окружавшая их, оборвалась. Они паслись на грязи, а не на доступной им травинке, и они нюхали старые бутерброды и апельсиновую кожуру, брошенную для них. По телевизору показывали антилопу и газель, кормящихся на африканских равнинах, и Виктору нравились эти передачи, но эти олени были неузнаваемы. В бетонной яме был медведь, расхаживающий как сумасшедший, а дети собрались над ним и кричали, привлекая его внимание.

Он пересек канал со стоячей грязью, прошел по пешеходному мосту, дети спотыкались и танцевали перед ним. Он увидел причину их возбуждения. Рядом с боковой оградой зоопарка находился еще один бетонный бункер. Старая вывеска гласила, что это был дом гиппопотама. Но учитель подавил энтузиазм.

"Нет, дети, мне жаль. Мы собираемся увидеть двух гиен из Африки. Здесь нет ни слона, ни носорога, ни бегемота - скоро они будут здесь, но они еще не прибыли. Послушайте меня, дети. До Великой Отечественной войны зоопарк был заполнен животными, но большинство из них были убиты и съедены немецкими фашистами, жившими тогда в Калининграде, до того, как город был захвачен Красной Армией героев. Только четыре животных пережили войну - один олень, одна лиса, один барсук и один бегемот. Когда был захвачен зоопарк, наши солдаты нашли гиппопотама и полюбили его и пытался сохранить это. Он не стал бы есть. Он умирал, он был травмирован боем и пренебрежением. После многих дней, когда он голодал, а солдаты отчаялись, было принято решение попробовать водку... да, водку...в течение двух недель, четыре раза в день, бегемоту давали водку, и это замечательно, но бегемот восстановил свое здоровье. Пока оно не умерло, оно было самым любимым животным в зоопарке, и символом зоопарка является это великое существо. Обещано, что скоро здесь будет еще один. Теперь, давайте, держитесь вместе, и мы найдем гиен.'

Он больше не мог ее слышать. Она увела детей прочь. Он снова посмотрел на свои часы. Четыре часа и две минуты. Он должен был остановиться. Было бы трудно быть естественным. Если бы у него была сигарета, чтобы выкурить, было бы легче, но у него не было ни сигарет, ни путеводителя, в который можно было бы заглянуть. Он увидел мужчину на дальней стороне ямы с гиппопотамами и поймал его взгляд. Мужчина уставился на него в ответ. Он повернулся, нарушив правило химчистки, и там были еще двое мужчин, которые стояли и смотрели на него, не заботясь о том, что он их опознал. Далеко сзади, с откинутыми назад волосами, которые развевал ветер, стоял Пяткин. Они были повсюду вокруг него, на расстоянии трех или четырех секунд от него.

Он мог только ждать: это было то место, о котором ему сказала Элис, что он должен быть. В поле его зрения появился коренастый мужчина с небольшим брюшком, замаскированным под комбинезоном ремесленника, и принес с собой два наполненных пластиковых пакета, как будто он собирался за покупками. Мужчина собирался столкнуться с Виктором или задеть его. Голова мужчины, казалось, качнулась вниз и на краткий миг остановилась на его ключице, и Виктор увидел, что его губы шевелятся.

'Дельта Один из Дельты два. Собираюсь нанести удар по первой цели. Я подтверждаю, что бандиты есть. Приготовься, приготовься. Дельта Два выбывает.'

Билли Смит знал, что соприкосновение с кистью было самым трудным, его следовало избегать, как чумы. Кистью было передано сообщение, устное, или клочок бумаги был вложен в ладонь. Это было чертовски трудно. Его рука покоилась на рукоятке пистолета между ног. Мужчина вышел, не спеша направился к Виктору.

Виктор отвернулся от него. Он посмотрел направо, на приближение контактера, а затем налево. Это была плохая традиция, но он ничего не мог с собой поделать. Где они были? Почему они не пришли? Вокруг него были наблюдатели. Мужчина, похожий на ремесленника, подошел ближе, медленно и расслабленно, и Виктор подумал, что он потратил время на то, чтобы сходить с работы в магазин, а теперь срезал путь через зоопарк, чтобы вернуться к тому, чем он занимался - строителем, сантехником, инженером, монтажником - и Виктор не мог видеть контакта, и было уже четыре минуты после |

Четыре часа. Он чувствовал биение своего сердца. Он не мог видеть контакт, только наблюдателей, которые были в двадцати-тридцати метрах от него. Он не был обучен контрнаблюдению или уклонению. Это не было искусством начальника штаба командующего флотом. Мужчина, ремесленник, прошел мимо него, совсем близко. Он услышал слова, поначалу с трудом их осознав, на русском.

"Я от Элис. Следуй за мной через десять. Иди туда, куда иду я.'

Виктор качался. Мужчина прошел мимо него и ушел, насвистывая мелодию про себя, и ему было все равно. Его русский был безупречен, но на идиоматическом языке, характерном для классной комнаты, и с иностранным акцентом. Он начал считать. Раз, и два, и три...о чем он должен думать, когда считает? Четыре, и пять, и шесть. Он подумал о солнце, опускающемся за город, и его ярком тепле, заливающем его лицо, и о раннем солнце на рассвете, когда он в последний раз был с Элис. Семь, и восемь, и девять. Он подумал о местах, куда никогда не проникает солнце, ни на рассвете, ни в сумерках, ни в середине дня, и в его голове возникла картина тюремного двора с тяжелой сетчатой решеткой над ним, и наручниками, режущими его запястья, и людьми, которые держали его за руки на пути от зарешеченной двери к центру двора, где была канализация, а перед ним, уже размотанная и готовая, была водопроводная труба, ведущая от крана. Десять. Его ноги были выбиты из-под него, и он опустился на колени. Мужчина уходил от него, и скорость его шага ускорилась.

Виктор последовал за ней. Ему пришлось выставить ноги вперед, чтобы двигаться. Теперь не было детей, на которых можно было бы смотреть, не было учителя, которого можно было бы слушать. Он заметил наблюдателей впереди себя, и когда он пошел направо от медвежьей ямы и увидел, как обезумевшее животное расхаживает по бетону и царапает собственное дерьмо, другой наблюдатель был на дальней стороне от него. Они окружили его. Другого от него отделял загон для песцов. И они будут позади него, выслеживая его, а сзади - ему не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в этом - будет Пяткин со своей рацией. Несмотря на то, что вес его ног замедлял его движение, и учащенный пульс его сердца, он хотел сорваться с места и убежать, преследовать мужчину перед ним. Это было то, чего они хотели. Тогда они приблизятся к нему. Когда Виктор остановился, наблюдатели по обе стороны от него остановились. Он снова начал, и они это сделали. Он отклонился от прямого маршрута, того пути, которым ушел одинокий мужчина перед ним, и пошел влево от одинокого лося в клетке, у которого был сломан рог. Это был хореографический танец, шаги были скоординированы. Он не мог нарушить его темп.

Его глаза затуманились от слез. Спина мужчины впереди была размыта. Он мог видеть четырех наблюдателей, рядом и впереди, когда они двигались в танце к забору по периметру парка зоопарка, но их могло быть десять, или пятьдесят, или целая армия. Они заманили его в ловушку. Виктор шел по аллее заросших, усыпанных мусором цветочных клумб вместе со зрителями. Забор был перед мужчиной. Виктору было трудно ясно видеть. У забора, за березовой рощицей, в стороне от тропинки, мужчина заколебался, остановился, но не оглянулся. Виктор остановился. Они все наблюдали за ним, смотрели ему в лицо. Виктор осознал мастерство человека, который установил контакт; они не видели его, не обратили на него внимания. Виктор моргнул, чтобы смахнуть влагу с глаз. Мужчина пригнулся и исчез.

Виктор увидел дыру в заборе, наполовину замаскированную стволами берез.

Через дыру была свобода. Место побега, чуть более чем в ста метрах впереди, манило его. Он мог слышать грохот движения за ямой и деревьями, и он увидел верхнюю часть кабины грузовика, проносящегося мимо. Он заставил себя выйти, выставив ноги вперед. Шаг наблюдателей ускорился. Он перешел на рысь, и они последовали за ним. Он втянул воздух в легкие еще на несколько секунд, еще на несколько метров, и дыра зияла шире. Он пошел быстрее, его шаг был длиннее, чем когда он был на пляже. Наблюдатели впереди, словно марионетки, которыми управляли, как будто они долго репетировали действия, повернулись лицом к нему, и двое наблюдателей по обе стороны от него, каждый из которых пробирался через грязь и сорняки на клумбах, выстроились в шеренгу и преградили путь к березам и дыре в заборе. Виктор замедлился, переходя от спринта к пробежке, от пробежки к прогулке. Он был в нескольких метрах от них. Они смотрели на него в ответ; в их глазах не было жалости. Он услышал топот тяжелых ног позади себя.

Виктор посмотрел сквозь деревья и сквозь дыру, зияющую в заборе. У дальнего бордюра был припаркован старый "Мерседес". Он был заблокирован.

Наблюдатели встали у него на пути. Кулаки одного из них были сжаты в черных кожаных перчатках. Руки другого были угрожающе засунуты в карманы пальто, как будто в них скрывалось оружие. Один из них держал пистолет Махарова близко к телу, готовый поднять его и прицелиться. У Виктора не было ни спрятанного оружия, ни защиты.

Задняя дверь "Мерседеса" была открыта. Мужчина, который прикоснулся к нему, прошептал сообщение, который дал ему имя Элис, был изображен в рамке двери. Сзади был еще один мужчина, его почти не было видно. Еще двое были впереди. Он мог видеть сквозь деревья и забор, через дорогу и в открытую дверь, что человек, который задел его, теперь дернул головой. Давай... давай... Ради всего святого, давай. Они ждали его. Через мгновение Виктор понял это, если он еще немного посмотрит на открытую дверь машины, до которой не мог дотянуться, один из наблюдателей повернется, чтобы проследить за его взглядом. Так медленно, незаметно, Виктор покачал головой.

Он развернулся на каблуках. Он услышал, как позади него хлопнула дверь и машина на скорости отъехала. Он быстро зашагал обратно к загону для бегемотов, лосю в клетке, медвежьей яме и бетонному логову песцов. Он бросил свой входной билет в переполненный мусорный бак, вышел через ворота и открыл свою машину.

Виктор должен был вернуться в штаб флота через час, со своим телефоном и заполненным бланком для входящих. На следующий день или послезавтра он думал, что его арестуют.

Он звал на помощь ... Его услышали. Они пришли. Это не удалось. Он сидел в своей машине, и его голова покоилась на руках. Штурвал принял на себя их тяжесть, и капитан второго ранга Виктор Арченко заплакал. Это был единственный и последний шанс.

Покачиваясь в мчащейся машине, Билли отправил сообщение на устройство связи, наполовину высунувшееся из бардачка перед ним: СБОЙ в работе "ХОРЬКА". "Не знаю, пройдет ли это, - сказал Билли. "Не сейчас, когда мы здесь, внизу, и все это дерьмо вокруг нас. Ты видел его лицо? Чертов преследуемый, бедный ублюдок, бедный несчастный...'

Хэм имитировал резкий восточно-лондонский акцент Билли Смита. "Вы же не хотите потерять свой прекрасный сон, мэм. Мы выведем его на чистую воду". О, да.'

Не отрывая глаз от дороги, проходя повороты, названные Джерри Поулом, Лофти сказал: "Это не наша вина - мы сделали, что могли".

"Но этого было недостаточно", - сказал Билли, и горечь зазвенела в машине.

...Глава десятая

Вопрос: Где, между 1709 и 1711 годами, чума унесла более четверти миллиона жизней?

А. Калининград.

Три раза Локк со злостью в голосе говорил, что они, должно быть, напортачили, и именно поэтому связь молчала, и три раза Алиса упрямо отвечала ему: "Они могли быть в тупике, когда его подняли, а потом они в дороге и слишком заняты, а потом это пересеченная местность, и им есть о чем подумать".

Надежда умерла для Элис, и подтверждение пришло для Локка, когда фары старого Мерседеса высветили их у дороги. Они были в двух милях от границы и в полутора милях от Бранево. Свет поймал их, ослепил, и Элис выскочила из их машины и побежала к Мерседесу. Локк завел двигатель, и задние фонари отбрасывали тусклый красноватый отсвет на ветровое стекло "Мерседеса", когда тот остановился позади них. Он увидел Элис в окне водителя и увидел объяснение Джерри Поляка - и беспомощное пожатие плечами. Она не вернулась к машине, где он сидел, а обошла его по кругу. Ее голова была опущена, когда она шла по краю темноты. Он не собирался умолять, не собирался окликать ее: "Извините, если это не доставляет неудобств, не могли бы вы рассказать мне точно, что произошло?" Ему не нужно было говорить, потому что пожатия плеч Джерри Поляка было достаточно, чтобы просветить слабоумного. Это было то, что Габриэль Локк мог бы сказать им неделю назад, и сделал, и не был выслушан: "Ничего нельзя было сделать. Я бы назвал это прагматичным подходом, реальным миром против ушедшей эпохи сентиментальности и эмоций..." Он сказал это. Он мог слышать свои собственные слова. Он вспомнил спокойную оценку майора из Херефорда. Они должны были прислушаться. Если бы они поторопились, нажали на акселератор, они могли бы вернуться в Гданьск к середине вечера, пересечь границу с Германией к рассвету и к середине утра оказаться в Лондоне. Они выбрались из канавы.

Он считал. Судя по очертаниям их тел и слабому освещению, он насчитал их четверых. Они снимали свои комбинезоны, с них стекала вода из канавы. Локк вышел из своей машины. Он имел право на то, чтобы ему сказали, но не стал бы умолять. Он посмотрел в лицо Билли, но мужчина отвернулся и принялся стягивать леггинсы комбинезона с его бедер и голеней. Локк отправился к Хэму. Он вспомнил человека в своей камере, его высокомерие и его русское: "Да, я сделаю это. Нет проблем, я поеду в Калининград.'

Хэм сказал: "Мы сделали все, что могли, и то, о чем нас просили. Это было ловко, это могло бы сработать. Что случилось? Хорошо, я расскажу тебе. Он пришел в зоопарк, и у нас было достаточно времени, чтобы провести хорошую разведку. Мы заметили это место, где в заборе была щель, а затем спуск к быстрой главной дороге. Мы были там и могли бы быстро уйти. Мы увидели его, он пришел вовремя, точно в точку. Этот зоопарк - настоящая помойка. Тебе должно быть грустно, чтобы захотеть пойти туда. Может быть, в Калининграде слишком много грустных людей, но не слишком много из них было в зоопарке. Кроме нескольких детей, там было почти пусто...Я видел, как он делал то, что ему было сказано, и я видел хвост. Ты сказал, что он будет под "пристальным наблюдением", но это не сказало и половины всего. Прежде чем я подошел поближе для подхода кистью, я подсчитал, что их было шестеро, а задний маркер управлял по радио, и за задним маркером было больше мужчин, но они стояли в стороне. Те, что стояли поодаль, я думал, что это главные шишки, большие парни - ты можешь понюхать их, особенно одного из них. В любом случае, они переехали в коробке, классический материал, за исключением того, что они казалось, не прилагал никаких усилий, чтобы не выпендриваться. Это было похоже на запугивание. Как будто они хотели, чтобы их увидели, и хотели надавить на него. Ладно, такова тактика - отталкивайся от него, сломай его. Куда бы он ни посмотрел, он бы увидел коробку. Но это было неумно. Глаза были прикованы к нему, не ко мне...Я сделал действительно хорошую кисточку. Я прошел мимо него, одиннадцать слов - это меньше четырех секунд речи - и я сказал ему, что делать. У нас никогда не было зрительного контакта, и я все время двигался. Я сделал это хорошо, и я знаю это, потому что коробка не подобрала меня. Я должен сказать, что с этой коробкой вокруг него, я был бы оправдан, если бы ушел до того, как причесал его. Он был в униформе, но поверх кителя был накинут плащ, такой нарядный, как будто он только что вышел из офиса или еще откуда-то, как и должен был быть, без ничего при себе. Я больше не видела его, пока не оказалась в машине. Я не могла повернуться и посмотреть на него, не с коробкой вокруг него. Меня должны были забрать, но меня не подобрали, и это было небрежно с их стороны. Они смотрели только на него. Я спустился в эту дыру, перешел дорогу и сел в машину. Мы все были готовы идти. Из машины, дверь открыта, я увидела его. Ему пришлось бы сражаться с этими ублюдками, и по крайней мере у одного было оружие. Мы не кричали, конечно, нет, мы желали его - ради всего святого, дерзай. Все мы были. Если бы он это сделал, если бы он прорвался, перебежал дорогу, если бы Билли стрелял поверх них и держал их головы опущенными в течение необходимых секунд, он был бы на заднем сиденье машины, а Лофти занимался бы своим делом, и у нас не было бы ни малейшей надежды прорваться, ни снежного кома. Он посмотрел, всего мгновение, на нас, а затем отвернулся. Это было разумно и реалистично, и это спасло нас от настоящего дерьма. Он ушел, как будто нас там не было, как будто хвоста не было. Вот что произошло.'

Локк сказал: "Это было бесполезно, пустая трата времени каждого. Давай выбираться отсюда.'

Что удивило Габриэля Локка, они сами не торопились. Билли все еще был склонен и вытряхивал воду из канавы из своих ботинок, а Лофти крепко держался за Элис. Хэм скрутил сигарету и прикурил. Виксо достал металлический термос, налил из него кофе или чай в крышку и пустил по кругу, но Локку ничего не предложил.

"Мы собираемся остаться здесь на всю ночь?" - Потребовал Локк. "Это облажался, как и всегда собирался. Чего ты хочешь - палатку? Ты собираешься разбить здесь лагерь на ночь? Я сказал, пойдем.'

Но они ждали, пока Билли высушит свои ботинки, сигарета Хэма будет выкурена, а термос Виксо допит. Тогда они были готовы. Лофти обнял Элис, и они тесной группой направились к старому Мерседесу. Билли занял переднее сиденье, а остальные втиснулись на заднее, причем Элис взгромоздилась на колени Лофти.

Прежде чем закрыть дверь, Хэм сказал: "Мистер Локк, еще кое-что напоследок. Мы вышли чистыми из-за него. У него хватило смелости уйти от нас. Если бы ты видел его лицо, ты бы не разговаривал как такой гребаный придурок.'

Хлопнула дверь.

Локк поехал за ними один, и яд Хэма звучал в его ушах.

* * *

В камере было тепло, и матрас в ней был удобным. Если бы женщина вступилась в суде, а он потерпел поражение, Хэм Протеро мог бы прожить год в тюрьме. Не понравилось, но пережил это. Она бы не обратилась в суд. Она бы раскололась, вырвалась, постаралась сохранить свое достоинство нетронутым. За четырнадцать лет никто никогда не приходил к нему, не просил его о чем-то, не нуждался в его помощи.

Не его родители в пригороде Чешира после того, как он "занял" у них. Его фотографии, как они и обещали, были вырваны из рамок, разорваны в клочья и выброшены в мусорное ведро - и он был вне их воли. И он был исключен из "Королевской семьи" и из эскадрильи. Русскому лингвисту и эксперту по коммуникациям Хэму было тридцать девять лет, и он потерял маленького мальчика - эвакуированного ребенка в поезде, идущем в никуда, но с оторванным ярлыком, идентифицирующим его личность. В его жизни не было любви. Когда тело подняли из воды, когда ублюдки с мрачными лицами из местного криминального отдела допрашивали его, он солгал и не сломался, но когда он вышел из комнаты для допросов, они не скрыли своего презрения к нему. Двенадцать лет, без семьи, он жил за счет лжи.

Почему он был там?

Локк - "гребаный придурок" - забрал его из полицейского участка и вернул ему семью. Как будто он снова был в снегу и на льду, или в каноэ, в пустошах и фьордах северной Норвегии - и как будто он вернулся к упражнениям, когда они взбирались по стальным лестницам нефтяных вышек, в то время как Северное море бушевало внизу, и как будто он вернулся к походам йомпа по Эксмуру и через Бреконы, как будто он вернулся к своей гордости. Для Хэма это было очищением от зловония этого презрения. Он шел по дамасской дороге. Он позволил завербовать себя, чтобы ощутить этот запах своим носом.

* * *

Локк припарковался у пристани для яхт, а не в освещенном дворе, доступном для гостей отеля Excelsior.

"Фиат" все еще был там. Пара целовалась на скамейке рядом с ним. Локк прошел мимо машины, мимо пары и направился к понтонному мосту - вопреки здравому смыслу и правилам ремесла. Ему не следовало подходить к машине, не следовало приближаться к мосту, который вел к причалам. Он посмотрел вниз. На понтоне и на пирсах горел слабый свет, но более яркий свет от высоких зданий старого города на дальнем берегу реки падал на пристань, и больше света исходило от кафе и ресторанов. Отражение света помогло ему, и он знал , где искать.

Он не мог видеть ногу в брюках или проблеск белой кожи, который был бы виден между воротником брюк и носком, но он мог видеть ботинок. Он был между пакетом из белого пластика и плавающим контейнером, в котором находилось смазочное масло, прежде чем его выбросили за борт. Весь день туфля была там, и ее никто не заметил. Если бы он вышел на понтонный мост, прошел по разнесенным доскам, он мог бы посмотреть вниз, потому что знал, куда смотреть, и через щель в досках он мог бы увидеть глаза человека, которого убил.

Локк въехал на своей машине во двор отеля. Он забрал свой ключ на стойке регистрации, и его спросили, будет ли он ужинать в этот вечер. Он отказался от столика и пошел в свою комнату. Целую минуту он стоял, прислонившись к закрытой двери, затем пошел в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Пока вода стекала и брызгала на его кожу, он увидел, как ботинок мягко покачивается рядом с понтоном.

Он поехал на встречу и мог опоздать.

"Ах, достопочтенный мистер Локк...мы почти начали беспокоиться о тебе. Это никогда не бывает хорошей встречей без присутствия совести. Я подытожу через мгновение, для вашей пользы, чтобы вы не пребывали в неведении. Пожалуйста, извините меня. "Улыбка на лице Моубрея, - подумал Локки, - была холодной, как январский шторм, дующий со скал на ферму его отца. Команда набилась в каюту. Кошку туда бы не подбросили. На кровати была расстелена карта, и они сидели, опустившись на колени, на корточки вокруг нее; Элис была у окна иллюминатора со своим блокнотом. Моубрей занял центральное место на сцене, а Джерри Поляк охранял дверь в узком коридоре, стоял вплотную к ней, но был аутсайдером, а не внутри. Джерри Поляку пришлось дважды постучать, прежде чем Локку открыли.

"Мы все здесь, Габриэль, за исключением капитана, который присутствовал в течение первых получаса нашей встречи, но теперь ушел готовиться к отплытию. Это была хорошая, продуктивная встреча, но, я уверен, было бы еще лучше, если бы вы, как обычно, внесли ценный вклад. Еще раз прошу прощения. Итак, вот и все, джентльмены. Я сказал Лондону, что это может сработать. Я никогда не путешествую с единственным вариантом в рюкзаке. Я всегда верил в неизбежность неожиданного. Защита от неожиданностей - это второй вариант. Я сказал Лондону, что это может сработать, если нам повезет в разумных пределах - что является справедливой оценкой, не так ли? Но, и это огромное "но", не я буду выполнять этот второй вариант, а вы, джентльмены. Двадцать лет назад я, вероятно, был бы с тобой. Меня там не будет, ты будешь. Я потерял счет дням, это случается с возрастом, но сколько бы дней назад это ни было, в том отвратительном месте в Суррее, я сказал вам всем и повторяю сейчас: "Если кто-то из вас хочет уйти, сейчас самый подходящий момент". Есть ли какие-нибудь изменения в сердце?'

В тишине Локки услышал легкое царапанье за дверью каюты, затем мягкий стук, затем собачий визг, и снова наступила тишина. Элис так и не подняла глаз от своего блокнота. Пальцы Билли все еще задумчиво перебирали волосы на его шее, а Лофти бесцельно ковырял зубочисткой во рту, пристально глядя на Элис. Локк уставился в пол. Он заговорит, когда комната будет очищена, а не перед всеми ними, когда над ним будут смеяться. Он увидел свой поношенный правый ботинок, о который споткнулся, когда подходил к "Принцессе Розе", спускаясь с трапа. Когда он поднял голову и его глаза блуждали по ним, его привлекло тихое, непрерывное постукивание Хэма пальцем по карте. Это была карта, которую он видел в Пуле, карта адмиралтейства под номером 2278, обозначающая навигационный подход к Балтийску, где базировался Балтийский флот. Он увидел седину в волосах Билли и небольшое брюшко Хэма и удивился, почему никто из них не заговорил.

Голос Моубрея прогремел в пустоту. "Все на борту? Благодарю вас, джентльмены. Что сказал великий человек: "Я вижу, вы стоите, как борзые на промахах, напрягаясь на старте. Игра начинается ". Молодец.'

"Я не думаю, что мы знаем это, мистер Моубрей", - сказал Виксо.

"Генрих Пятый, Акт третий, сцена первая".

Они вышли гуськом. Хэм держал листок бумаги и, казалось, читал его. Его губы шевельнулись, и Локки уловил пробормотанные слова по-русски.

Элис медлила, ее пальцы свободно касались кулона на шее; Локк не посмотрел, носят ли мужчины все еще свои подарки. Ее лицо было напряжено, губы плотно сжаты, на лбу прорезалась хмурость, как будто она несла бремя. Конечно, она была расстроена, когда все закончилось, когда Лофти обнял ее. Как будто она знала, что Габриэль Локк рвется в бой. Моубрей взглянул на нее: он на мгновение кивнул и указал пальцем на дверь. Их глаза встретились, Моубрея и Элис, как будто у них был общий секрет, и Моубрей улыбнулся ей, как будто у него не было никаких забот, и у нее тоже не должно быть. Когда она проходила мимо него, ее рука коснулась твида его пиджака. Локк был снаружи, такой же отрезанный, как Джерри Поляк, который охранял дверь из коридора. Он, черт возьми, мог бы это изменить.

Они были одни.

Моубрей сказал: "Очень жаль, что ты не смог прийти на встречу, Габриэль. В любом случае-'

"Думаю, мы исчерпали запас сарказма".

"В любом случае, то, где мы находимся, это ... сверху. "Принцесса Роза" отплывает сегодня вечером, но продвигается медленно. Вскоре после того, как пилот покинет нас - то есть экипаж, я и наши "Псы войны", - когда мы будем вне российских территориальных вод, у нас снова возникнут повторяющиеся проблемы с двигателем. Прогноз погоды - это благословение, самый желанный бонус. Мы будем дрейфовать по нарастающему юго-западному направлению к Калининграду. Завтра вечером, как только стемнеет, Собаки отправятся на берег на надувной лодке, причалив к Балтийской косе. Как члены - я поправляю себя - бывшие члены элитных сил, они были обучены этому. Они встретятся с Ферретом и - вместе с ним - вернутся на надувную лодку и доставят его обратно на принцессу Роуз . Проблема с нашим двигателем чудесным образом исчезнет - и мы устремимся вон в ту необъятную синеву, словно мы морская свинья с косаткой на хвосте. Вы с Элис будете-'

"Это безумие", - выплюнул Локк. "Полное безумие".

"Если бы ты был здесь, Габриэль, вместо того, чтобы быть там, где ты был, ты бы услышал оценку собаками приемлемого риска. Они на борту.'

"Потому что они неудачники. Посмотри на них. - Голос Локки повысился, отразившись от стен каюты. "Тебе должно быть стыдно - ты манипулировал ими, старый дурак. Они безнадежны. Ты солгал Лондону.'

"Возможно, ты "старый дурак", Габриэль, но при всем при этом борец голыми кулаками. Урок уличных драк, как я его усвоил, заключается в том, что сначала всегда наносится ответный удар. Ты понимаешь меня, Габриэль? Лондон со мной. Хочешь убедиться в этом сам? Позвони Берти Понсфорду. Защищенная связь здесь. Попробуй Питера Джайлса. Не нравится, как это звучит? Позвони генеральному директору, пусть он возьмет свой синий телефон. У тебя уже есть работа в Городе, не так ли? На вашем месте я бы не звонил ни Понсфорду, ни Джайлзу, ни генеральному директору, если бы мне не предложили альтернативную работу. Они так взволнованы, все они. Просто отметил твою визитку, Габриэль, и имел в виду по-доброму.'

"Что я думаю-"

'Мне нужно знать, что ты думаешь? Ты, едва закончивший учебный курс...'

"Я думаю, ты обманул Лондон".

"Они взрослые люди, привыкшие принимать решения самостоятельно. Ты действительно веришь, что они будут приветствовать гибель и уныние от тебя, когда ты нигде не был и ничего не сделал? Твой выбор - попробуй это. Моубрей размашисто махнул в сторону коммуникационного устройства, подключенного к ноутбуку, стоявшему на столе через каюту от кровати.

Он не мог. Он был избит, загнан в угол так же крепко, как Кодовый Хорек в зоопарке тем днем. Он мог бы подать рапорт, но позже. С санкционированной операцией он не мог придерживаться негативного курса. Моубрей просиял, глядя на него, словно признавая победу.

Локк покрыл его волдырями. "Ты на полке. Ты выпросил себе дорогу обратно, но за это пришлось заплатить. Ты живешь за счет желез своего эго - тщеславие - твоя пища. Ты слишком тщеславен, чтобы признать провал своего нелепого плана, поэтому ты копаешь яму поглубже и тащишь за собой других. Все дерьмо, которым ты торговал, попадет в вентилятор...'

"Ты разочаровываешь меня, Габриэль".

"Я хочу уйти. Черт бы тебя побрал, ты что, не слушаешь? Вон". Но его голова опустилась. Он был избит, не смог рассказать свою часть истории. "И он предатель", - угрюмо закончил Локк. "Он того не стоит".

На мгновение Локку показалось, что его вот-вот ударят. Кулак Моубрея сжался, затем зацепился за материал его брюк. Голос был тихим, непринужденным. "Когда ты вернешься, Габриэль, в Лондон, я бы хотел, чтобы ты попросил у своего линейного менеджера разрешения провести день в библиотеке. Почитайте о Попове и Пеньковском, почитайте об агентах, преданных Блейком, Эймсом и Ханссеном, почитайте о людях, чьи имена попадали на стол Филби до того, как их сбросили на парашютах в Эстонию, Литву или Латвию, или отправили скоростным катером в Албанию. Читайте о смертях храбрецов, которые были вне досягаемости. Ты сделаешь это, Габриэль?'

Он был угрюм: "Это было десятилетия назад".

"Всегда знай свою историю, Габриэль, это то, чему я учу своих студентов. Без одежды истории на твоей спине ты будешь ходить обнаженным. Итак, на чем мы остановились? Да, вы с Элис и Джерри-Поляком, который отвезет вас, подниметесь вверх по Межейской Вислане, польской оконечности песчаной косы - до того, как она превратится в Балтийскую косу - прямо до границы, и именно там вы получите наилучшую связь от собак, когда они будут на берегу. Ты будешь моим домом на полпути, моей точкой передачи. Ты готов к этому, Габриэль?'

Локк мрачно кивнул.

"Почему бы нам не выпить, а? Хороший, крепкий скотч, да?'

Локк сказал: "Если все пойдет наперекосяк, а так и будет, я честно предупреждаю вас, что сообщу о каждом аспекте этого безумия. Любая репутация, согласно Закону о старых пердунах, которой вы сейчас можете наслаждаться, будет разорвана в клочья. Я сделаю то, что должен, но я обещаю тебе, что не сделаю ни единого шага вперед, даже на полшага не сдвинусь сверх того, что от меня требуется ... и я увижу, как ты сгниешь.'

"Не говори этого Элис, ты хороший парень. Неразбавленный скотч или воду в бутылках?'

Локк бросил его.

* * *

Полицейский, учитывая его описание и регистрационный номер, нашел машину. Он осторожно обошел "Фиат". Он мог видеть портфель на заднем сиденье, между детскими сиденьями, и его клапан был открыт. Он заметил, что дверь водителя была не заперта. Он позвонил, передал по радио свои новости. Радиоволны были затоплены. Консульство в Гданьске позвонило в посольство в Варшаве. Резидент посольства позвонил на Лубянку. Необходимые чиновники на Лубянке, теперь предупрежденные, позвонили в консульство в Гданьске и потребовали немедленного ответа: что было найдено в машине? Были ли указания на то, где был чиновник? Дальнейший переполох на радиоволнах между консулом и Лубянкой: был ли портфель пуст? Была ли машина рядом с отелем "Эксельсиор"? Портфель, забранный консулом из полицейского управления Гданьска на Нове Огроды, где поздно вечером горел свет, был пуст, за исключением личного органайзера пропавшего мужчины - машина была припаркована в двухстах метрах от этого отеля. Лубянка самым решительным и прямым образом запретила консулу сообщать местной полиции о каких-либо упоминаниях о работе этого человека в рядах Федеральной службы безопасности. Неучтенный лист с фотографиями британцев, работающих на Секретную разведывательную службу, вызвал раздражение в отделе Лубянки. Прошло еще несколько радиосообщений, закодированных или зашифрованных.

Юрию Бикову сообщили в комнате в калининградском комплексе ФСБ, где он работал допоздна... и подняли с постели Влади Пяткина: "Если мы пошлем своих людей, - сказали Пяткину, - мы признаем нашу работу в контрразведывательной деятельности в Гданьске. В атмосфере отношений с Польшей это неприемлемо. "Было бы далеко за полночь, если бы Пяткин перезвонил с решением деликатности проблемы, и радиообмен мог замедлиться.

Теперь машину охраняли трое полицейских, в то время как два детектива тщательно осматривали ее. Один из полицейских, скучающий и замерзший, полез в карман за пачкой сигарет. Он достал последнюю сигарету, закурил, убедился, что за ним не наблюдают, и выбросил пустую пачку за край причала. Он затянулся сигаретой, и дым унесло ветром. Он вздрогнул и топнул. Когда он докурил сигарету и в ней остался только фильтр, он щелчком выбросил то, что от нее осталось, в воду. Он все еще мог видеть, как его пакет уплывает прочь...а затем он зацепился вплотную к понтону. Если бы он не выбросил пачку после того, как вытащил из нее свою последнюю сигарету, полицейский не увидел бы туфлю.

* * *

Бригадир, опьяневший от множества напитков, которые ему сунули в руку, был звездой вечеринки Министерства обороны, устроенной в пристройке к московскому зданию. Были приглашены только привилегированные иностранцы, те, кто был впечатлен тем, что мощь российской армии зашла достаточно далеко, чтобы спасти любимого офицера от неминуемой смерти. Снова и снова бригадир рассказывал свою историю нескольким избранным, которых проводили во внутреннюю комнату из внешнего салона. Он, конечно, не назвал молодого подполковника, который спас ему жизнь, но говорил о нем с почти детской благодарностью.

И, что еще хуже, у меня никогда не было подходящего шанса поблагодарить его. Мы встретились на вертолетной площадке после того, как меня освободили, после того, как он спустился с высоты над Аргунским ущельем, и мы сразу же взлетели. В вертолете было невозможно разговаривать из-за шума. Мы приземлились. Я думал, тогда у меня будет шанс поговорить с ним, узнать о нем больше. У него репутация лучшего следователя во всей ФСБ, и он такой молодой и спокойный. Мы приземлились в Грозном, и его ждал реактивный самолет ВВС. Он ушел - еще одно задание. Дело государственной важности. Генерал рассказал мне, что он сказал следователю, моему спасителю: "Я бы почти пожалел следующего негодяя, который столкнется с вами". Он уникален, грозен, и поскольку он уже нацелился на другого "негодяя", я не смог поблагодарить его. Он замечательный.'

Среди тех, кого отвели во внутреннюю комнату, был полковник артиллерии из украинского посольства. Во внешнем салоне, когда гостеприимство переливалось через край, украинский полковник повторил историю белорусскому майору, который, в свою очередь, передал ее дословно шведскому военному атташе &# 233;, у которого на следующий день была назначена встреча за ланчем, долгосрочное обязательство в его дневнике, с британским атташе &# 233;.

Хорошие истории были редкостью в Москве, и их всегда передавали в качестве обмена, чтобы скрасить скуку командировки в российскую столицу. Была запущена история о достижении дознавателя.

* * *

Биков работал в своей комнате в штаб-квартире ФСБ. Он подготовился. Бумаги из Москвы и местные папки были разбросаны по его столу. На следующий день он нанесет удар.

Его сержант принес ему кофе. Его майор был в отъезде на базе, делая последние необходимые приготовления. Пришло сообщение, расшифрованное его сержантом, о том, что пропавший офицер ФСБ был найден; тело было извлечено из реки в Гданьске. Утопление младшего офицера в польском портовом городе было неудачей, но незначительной по масштабам допроса, к которому он готовился. На следующий день он столкнется с капитаном второго ранга Виктором Арченко в пустой комнате.

В его блокноте были нацарапаны быстрые заметки, пока он разбирал папки и бумаги. Он поглотил их. Вызов воодушевил его, возбудил и прогнал усталость. Он сломал бы свою жертву мастерством своих расспросов, найдя слабое место, а затем начав свою атаку через брешь в обороне мужчины. На следующий день записки были бы оставлены, а его глаза никогда не отрывались бы от глаз его жертвы.

Биков был спокоен. Он верил, что контролирует свою судьбу и судьбу предателя.

* * *

Окно его гостиничного номера было открыто в ночь, и движение было далеко внизу. Шум, приносимый ветром, исказил бы его голос и скрыл акцент.

Билли, Виксо и Лофти сели рядом с ним, чтобы поддержать Хэма. Он всегда был уверенным в себе. Никто из них никогда не видел Хэма таким нервным и нерешительным, но то, что от него потребовали, было сложнее всего, что он пытался сделать. У него были хорошие навыки лингвиста, но они были старыми и непроверенными. Его попросили говорить как местного жителя. Их сумки были упакованы и сложены у двери, их счета оплачены, и к этому времени Джерри Поляк должен был ждать у главного входа со старым Мерседесом. Клочок бумаги, данный ему Моубреем, лежал на кровати рядом с ним, когда он поднял телефон и набрал номер.

Он прозвучал. Хэм глубоко вздохнул. Он ждал целую вечность.

Штаб флота. Да?'

"Ночной дежурный офицер, пожалуйста".

Еще одно ожидание, другой возраст.

"Микоян, ночной дежурный офицер".

"Пожалуйста, это штаб военно-воздушных сил, я офицер по планированию учений. У меня сообщение для капитана Арченко, начальника штаба адмирала Фальковского.' Воздух вышел из легких Хэма. Он думал, что его акцент был дерьмовым, и его рука на трубке дрожала. Они все смотрели на него, желая ему успеха, как будто они были для него семьей.

"Да, послание?"

Хэм снова вздохнул. "Я хочу проинформировать капитана Арченко, что мы проведем учения на бреющем полете над Балтийской косой завтра в 20.00, то есть в четверг, четвертого октября. Линия воздушного нападения пройдет с востока на запад в восьмикилометровой отметке от Рыбачия. Мы приглашаем капитана Арченко присутствовать.'

Хэм услышал далекий голос: "У меня нет его дневника. Я не знаю, свободен ли он присутствовать при этом уведомлении.'

Хэм прочитал то, что Руперт Моубрей написал для него. Теперь он был один, брошенный на произвол судьбы. Целую вечность слова, гласные и согласные застревали у него в горле.

"Ты здесь?"

"Мы считаем, что учения будут представлять исключительный интерес для капитана Арченко. Это приглашение генерала. Пространство строго ограничено. Приглашение предназначено только для капитана Арченко, а не для подчиненного. У тебя это записано?'

"Я верю, но...Я могу перевести вас в столовую для старших офицеров или в каюту капитана Арченко.'

Хэм проскрежетал: "Я занятой человек. Найди капитана Арченко, передай послание моего генерала.'

"Да, это будет сделано".

Телефон выскользнул из руки Хэма. Он раскачивался, и пот стекал по его шее и животу. "Боже, не сиди просто так. Принеси мне выпить.'

* * *

Виктор сидел в полной темноте.

Раздался легкий и уважительный стук в его дверь.

Он вернулся из Калининграда и провел час в соседней комнате за кабинетом адмирала, методично просматривая оставшиеся меморандумы и сообщения в своей папке входящих. Когда он очистил их, он ушел в свою комнату. Он не ел на обед и не испытывал голода перед ужином.

Тишину нарушил стук в его дверь. Он сел на пол, прислонившись спиной к изножью кровати. Он не ответил на стук.

Он услышал легкую возню у основания своей двери, затем удаляющиеся шаги вниз по наружной лестнице. Хотя его шторы были задернуты, в комнату проникал непрозрачный, приглушенный свет, и он увидел сложенный лист бумаги на ковре.

Виктор уставился на него. Его разум заполнил моментальный образ: мужчина приближается к нему, касается его, шепчет имя Элис и инструкции. Слова снова и снова звучали в его голове: "Я от Элис". Следуй за мной через десять. Иди туда, куда иду я. И, все еще отчетливо, вид на машину, открытую дверь и щель в заборе. Мог ли он сбежать? Мог ли он прорваться сквозь линию наблюдателей, которые блокировали его? Когда он был там, видел это и столкнулся с этим лицом к лицу, ответ на момент дилеммы был очевиден. Его бы сбили с ног, их бы вытащили под дулом пистолета из машины. Теперь, в его комнате, в него закралось сомнение. Тогда он был уверен во всем; теперь он не был уверен ни в чем. Он пополз к двери.

Лента света с площадки и лестницы просачивалась под нее. Виктор протянул сложенный лист бумаги. Он открыл его. Он расстелил газету на полу, поднес ее к двери, и ее залил свет. Полеты в ночное время. Место. Время. Приглашение. Он был в замешательстве. Он скомкал бумагу и бросил ее в темный угол, где должна была находиться его мусорная корзина. Он сидел на корточках, и жалость к себе, которая подпитывалась страхом. Он жаждал вернуться в зоопарк, чтобы снова иметь шанс убежать.

Он был потрясен. Он знал об утоплениях в море. Мужчина цеплялся за единственную соломинку, если это было все, до чего он мог дотянуться. На коленях и локтях он пересек ковер, нащупывая смятую бумагу. Когда он нашел его, Виктор встал, подошел к своей кровати и включил боковой свет. Он моргнул от яркого света. Он достал свой дневник из ящика комода рядом с кроватью, пролистал страницы, пока не увидел нужный номер, и запомнил его.

Он вышел из своей комнаты, широко открыв дверь, и быстро спустился по лестнице. Он вышел на ночной воздух и почувствовал резкий запах моря. Пересекая плац, он почувствовал, что наблюдатели наблюдают за ним, но не повернулся, чтобы посмотреть на них. Он не мог воспользоваться своим телефоном, тем, что рядом с кроватью. Он зашагал к ремонтным мастерским у бассейна номер два. Там были только матросы и инженеры, дежурившие по ночам. Без объяснений он прошел мимо стола, за которым они сидели, курили и ели сэндвичи, в заднюю часть мастерской. Там был вмонтированный в стену телефон. Он набрал код Калининграда и номер.

"Добрый вечер. Это Арченко, начальник штаба адмирала Фальковского. Вы ННЦБ из штаба ВВС? Ты такой, да? Спасибо. Здесь некоторая путаница. Запланированы ли у вас учения по ночным полетам, имитация бомбардировки на малой высоте над Балтийской Косой завтра вечером?'

Голос в его ухе был резким. "Нет, мы этого не делаем".

Родился слабый проблеск надежды, как будто зажгли свечу. "Чтобы подтвердить: у вас не запланировано учений по ночным полетам завтра вечером в 20.00?"

"Абсолютно нет. Спокойной ночи, капитан.'

Свет свечи, который раньше оплывал, теперь вспыхнул ярче.

* * *

Локк покинул отель. Он постучал в дверь Элис, разбудил ее, позвал ее, уронил свою сумку и положил на нее свою записку. К тому времени, как она открыла дверь, коридор был пуст, если не считать сумки и записки, а он был на последнем лестничном пролете, неся одеяло со своей кровати и прикрывая его от стойки администратора.

Он увидел впереди себя яростные огни, теперь они были ярче, чем когда он вернулся в "Эксельсиор". Тогда здесь были прожекторы, теперь там были приподнятые дуговые лампы, которые приносили нереальный дневной свет в эту часть набережной и пристани.

В записке, которую он оставил Элис, он просил ее оплатить его счет, когда она будет выписываться утром, принести его сумку и встретить его во дворе железнодорожной станции после того, как ее заберет Джерри Поляк. Он не дал никаких объяснений.

Чтобы добраться до каменного дорожного моста через Мотлаву, он быстро прошел мимо пристани и держался подальше от огней. Они вытаскивали тело с понтона. Четверо полицейских сгибались под тяжестью носилок, и с них стекала вода. Он увидел фотографа с места преступления и вспышки от его камеры. Детективы стояли кучками и наблюдали. Задние двери катафалка были открыты. Локк представлял, как к его двери подходят мужчины, те же детективы, которых он видел сейчас, и колотят в нее, как он сталкивается с ночным портье, и его попросили объяснить, что он видел, когда покидал отель "Эксельсиор", потому что он последовал за русским. Что он видел? Если бы он претендовал на дипломатический иммунитет, тогда он представился бы офицером разведки, и к настоящему времени они бы знали, что русский разделяет его ремесло. Два офицера разведки покидают один и тот же вестибюль отеля с разницей в минуту, и один мертв, другой утверждает, что ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знал. Ему бы не поверили. Либби Уидон, суровая и отстраненная, прилетит из Варшавы до того, как пропоет первый чертов петух, а юристы из Лондона вылетят первым рейсом. Защитят ли они его? Мог ли он положиться на них, чтобы разыграть карту дипломата ради неприкосновенности? Свиньи летают? Он сам сказал с бравадой: В любом случае, если он в затруднении, этот Хорек под кодовым именем, я не вижу, что для него можно что-то сделать. Все кивнули, когда он это сказал.

Тело отправили в катафалк. Локк шел, опустив голову, когда катафалк пронесся мимо него.

Он пересек исторический город, который был с любовью восстановлен после разрушительного огненного шторма мировой войны. Он был на Мариацке, и стук его ботинок был единственным звуком вокруг него. Ларьки с янтарными украшениями и магазины были закрыты ставнями, кофейни были закрыты, как и рестораны для туристов; бутики были заперты. Объявление в его отеле предупреждало об опасности ночных прогулок в одиночку по улицам старого квартала и указывало на опасность, исходящую от карманников, грабителей, наркоманов, воров. Ради этой опасности он оставил позади тепло своей комнаты. Ритм его собственных шагов эхом отражался от высоких зданий с вычурной золотой росписью на стенах, выкрашенных в пастельные тона.

Локк хотел убежать, но не осмелился.

Он добрался до станции. Табло отправления было пустым, за исключением поезда дальнего следования на юг, в Катовице, под которым толпились пассажиры. Прошли годы с тех пор, как Гэбриэл Локк был на конечной станции магистрали так поздно, с отбросами, которые путешествовали всю ночь на сиденьях с прямой спинкой. Он вошел в туннель метро.

В нем были маленькие группы детей, некоторые сидели у кафельных стен, где тени от закрытых киосков затемняли их, некоторые уже лежали плашмя на картонных кроватях. Он поискал паузу. Пустые глаза наблюдали за ним. Он прошел всю длину туннеля и нашел угол, куда едва доставал свет от потолочных светильников, с крыши капало, а ветер спускался по лестнице впереди него. Он опустился в грязь и плотнее завернулся в одеяло. Он уютно устроился под ним. Здесь он, наконец, почувствовал себя в безопасности. Его собственные слова смеялись над ним: Бросьте его на произвол судьбы, забудьте о нем. Не стоит таких хлопот. Поезд на Катовице прогрохотал по рельсам над туннелем.

* * *

У него возникли проблемы с ключом от входной двери. Лампочка на крыльце перегорела, и Берти Понсфорд выругался, потому что не мог найти замочную скважину. Когда он пошевелился, он сместил горшок с геранью с металлической подставки. Наверху зажегся свет, и этого было достаточно, чтобы он нашел замочную скважину. Он поправил подставку и поставил кофейник на место.

Войдя в прихожую, он сбросил пальто. Она была на верхней площадке лестницы. "Ты пьян, Берти?" Это была не критика.

"Нет, больше жалости..."

Гейл спускалась по лестнице, завязывая пояс своего халата.

"... к сожалению, совершенно трезвый - просто не смог вставить ключ в этот чертов замок".

Она сидела на нижней ступеньке лестницы. "Что случилось? Что происходит?'

Вокруг него все было знакомым и безопасным. Это был дом, который он и его жена построили за почти тридцать лет брака. Картины, безделушки с антикварных ярмарок, маленькие декоративные сувениры с зарубежных и отечественных праздников, обои, которые они вместе повесили два года назад. Он верил, что все это было под угрозой. Комфорт замка был нарушен.

- Ничего не произошло. - Понсфорд хрустнул пальцами. Его почта лежала на столике в прихожей, и он поклевал ее, изучил конверты, в которых могли быть счета и рекламные проспекты, но не стал их открывать. "Мы не смогли сделать пикап. Наш человек ушел в одном направлении. Наша команда уехала в другой.'

"Значит, все пошло наперекосяк?"

"Нет, нет. Дорогой Руперт - никогда не стоит недооценивать дорогого старого Руперта. Теперь действует второй план. Поверьте мне, я не насмехаюсь, но у Руперта всегда был второй план, и такой разумный. Мы отправляем нашу команду морем, ты можешь в это поверить? Мы посылаем вооруженных людей для скрытой высадки на российской территории - и я согласился на это. У всех нас есть.'

"Ты это несерьезно, Берти. Что с нами будет?'

Он ослепительно улыбнулся. Ранний выход на пенсию, дорожные часы и графин, время для сада - но Руперт прогоняет дуновение неудачи. Он не признает возможность этого. Я соглашаюсь с его абсурдной идеей, потому что таким образом я показываю & # 233; лан, и потому что я знаю, что в конечном счете, Питер Джайлс - тот, кто должен это закрепить. Питер соглашается, потому что я согласилась, и в любом случае это дойдет до генерального директора. Генеральный директор соглашается, потому что у меня есть, и у Питера есть, и он будет казаться слабым и суетливым, если убьет его. Мы не мужчины прошлых лет, и мы это знаем. Мы не славные парни прошлого, но все еще жаждем немного скрытого внимания.'

"Я не могу поверить, что ты говоришь это, Берти - если ты не пьян".

"Ты когда-нибудь читал что-нибудь из тех книг о первой мировой войне? Ты знаешь о мобилизации и расписании железных дорог? Австрийцы мобилизовались, так же как и русские. Поскольку русские мобилизовались, немцы последовали за ними. С немецкой мобилизацией французы должны были начать процесс, и мы были втянуты, чтобы не остаться позади. Это было неизбежно, как только Руперт мобилизовался. Я полагаю, тогда, в 1914 году, люди во всех европейских канцеляриях задавались вопросом, когда они могли бы действовать и предотвратить возможность войны, но к тому времени было слишком поздно - и чертовски поздно сейчас. У нас был шанс, когда Руперт кровавый Моубрей появился, как фальшивый пенни, на пороге ночью. У меня не хватило смелости отправить его восвояси. Ах, ну...'

"Ты начинаешь ныть, Берти. Давай ляжем в постель.'

* * *

Принцесса Роза сорвалась с якоря.

Пилот вывел ее за пределы полосы и направил к полосам прибрежной схемы разделения движения. Руперт Моубрей уже заложил основу; он был мастером дезинформации. По его указанию, когда инженер запустил дизельный двигатель, капитан пробормотал пилоту, что двигатель неисправен, мощность ненадежна, но он надеется, что этого хватит, чтобы провести судно через восточную Балтику с грузом.

В каюте хозяина, которая теперь является оперативным центром для команды, его собак, Моубрей стоял у иллюминатора. Они тихо стояли у него за спиной, готовя свое снаряжение, которое они возьмут с собой на берег. Недалеко от устья реки Мотлава море подхватило "Принцессу Розу" и покачало ее, и это, как ему сказали, было хорошо.

Они будут заперты в тесноте каюты, пока не достигнут предела Схемы разделения прибрежного движения, пока пилот не спустится по веревочной лестнице и не прыгнет на палубу катера, который его заберет; и все они должны вести себя тихо. Пилот не должен знать, что на борту было больше людей, чем указано в заявлении экипажа капитана. Пилот повел их влево, и они обогнули мыс. Моубрей протер иллюминатор и выглянул наружу. На мысу был освещен памятник, возвышающийся изможденной колонной. Он повернулся.

Их глаза следили за ним, пронзали его, и принцесса Роза оседлала растущую волну.

"Я дал Лондону, миссии, которую ты возьмешь на себя, имя, прекрасное имя. Это операция "Хаос". Все сообщения Локка с земли мне будут включать слово "хаос". "Кричите о хаосе и спускайте псов войны". "Хаос" принадлежит вам, джентльмены, не мне. Прости меня, если я проявлю незначительные эмоции - Боже упаси.'

Моубрей стоял у иллюминатора до тех пор, пока не перестал видеть освещенный прожекторами монумент, а принцесса Поднялась, нырнула, упала, снова поднялась и поплыла к открытой воде.

...Глава одиннадцатая

Вопрос: Где находится ликеро-водочный завод, производящий самые дешевые водочные наливки в России?

А. Калининград.

Принцесса Роза дрейфовала.

В каюте хозяина, которой распоряжался Руперт Моубрей, собака, наконец, получила допуск. Для собаки каюта помощника капитана или инженера не была домом. Дом был на полу хозяйской каюты у кровати, и теперь собака делила территорию с оружием и снаряжением. Билли разделил оборудование, распределил ответственность.

Освежающие ветры с юго-запада подтолкнули "Принцессу Розу" в неровном северо-восточном направлении вверх по побережью от выхода из схемы разделения движения вдоль берега.

У Лофти было оружие. Их втащили по узкой лестнице через входной люк из машинного отделения, и он сложил их в четыре кучи. Они говорили о том, чего хотели, что их устраивало, и что они могли лучше всего запомнить из давно минувших дней. Они были людьми, не склонными к шумному веселью, но вид оружия еще больше успокоил их. Кучи образовали квадрат вокруг спящей собаки.

Каждый раз, доставая оружие из черных сумок, Лофти - дисциплина не была забыта - проверял затвор, чтобы убедиться, что он пуст, затем щелкал механизмами постановки на охрану и нажимал спусковой крючок. У него было уважение к оружию, внушенное ему инструкторами в центре подготовки коммандос на южном побережье Девона и на базе в Пуле. Уважение никогда не будет потеряно.

Лофти всегда был силен в обращении с огнестрельным оружием, в Лимпстоуне, в Пуле и везде, где он служил в те счастливые дни. Он был тем, кто задерживался на оружейных складах, проводил время с людьми, которые были хранителями оружия, и которые читали журналы и книги от корки до корки. Для Билли он выложил, клянусь собачьим хвостом, 9-мм короткоствольную штурмовую винтовку Vikhr SR-3 со скорострельностью на полуавтомате тридцать выстрелов в минуту и на автомате девяносто выстрелов; максимальная эффективная дальность стрельбы составляла 200 метров. Это было подходящее оружие для лидера, который привел бы их туда, куда они направлялись. Он знал, что "вихрь" - это русское слово, означающее "вихрь", и он решил, что оно подходит для подавляющего, оборонительного огня. С ним были шесть магазинов, которые он зарядил 9-миллиметровыми пулями.

Рядом с задними лапами спящего пса, в следующей аккуратной кучке, лежало огнестрельное оружие Хэма: 7,65-мм пистолет-пулемет "Скорпион" 61-й модели. Изготовленное на чешской фабрике, оно было коротким, с откидывающимся прикладом и являлось огнестрельным оружием мафии, способным вести интенсивный огонь, но эффективным только на коротком расстоянии. Лофти видел, как стреляли из "Скорпиона" на дистанции, и никогда не забудет сокрушительный удар его мощи; это был последний бросок для ближнего боя, в здании, на лестничной клетке, чтобы отбросить превосходящие силы. Он зарядил еще шесть магазинов и оставил их рядом со "Скорпионом".

К передним лапам собаки Лофти положил оружие, выбранное для Wickso, пистолет-пулемет OTS-02 "Кипарис", находящийся на вооружении внутренних войск министерства внутренних дел России; дальность стрельбы "Кипариса" составляла немногим более 100 метров, но его скорострельность в автоматическом режиме была выше, чем у "Вихря". Он пришел из Казахстана.

У откинутых назад ушей собаки, когда она храпела, было оборудование, которое он выбрал для себя. Лофти должен был вернуться, когда они закончат с пикапом, когда они двинутся обратно к шлюпке и своему пляжу. Это была штурмовая винтовка АК-74 с установленным на ней 40-мм гранатометом. Он стрелял из него на стрельбище, он знал процедуру перезарядки гранат, четыре в минуту в плохой день и пять в лучший. Оружие выиграло бы время, если бы стая последовала за ними, приблизилась к ним. Лофти должен был стать главной огневой поддержкой: он зарядил десять магазинов патронами для винтовки и разложил рядом с ними двадцать осколочно-фугасных гранат, еще пять, выбрасывающих фосфор, и шесть, заряженных дымовыми. Если бы все полетело к чертям, Лофти с гранатометом был последним лучшим шансом, который у них был. Затем у каждого из них был пистолет, "Махаров" и две обоймы, бесполезные, но Лофти знал, что это заставит их всех почувствовать себя лучше.

Они дрейфовали в темноте, и навигация мастера была искусной. Лишь изредка они слышали, как он использует главный двигатель, чтобы скорректировать направление, которое они выбрали.

Хэм отвечал за коммуникации. Гарнитура для каждого из них с микрофоном, пластиковыми наушниками и блоком управления, который крепится к их поясам. Его голос звучал тихо, когда он тестировал каждый наушник и каждый микрофон, взятый с верстаков болгарской фабрики. Когда он был удовлетворен, он положил наушник, микрофон и блок управления в кучу рядом с оружием и боеприпасами.

Море подхватило их, укачало. Это была лучшая ночь, которая у них могла быть.

Набор предназначался для Билли. Он разграбил коробки. К каждой куче оружия, боеприпасов и средств связи он добавил гидрокостюм, пару ласт, носки, камуфляжные туники и брюки, ботинки из Словакии, очки ночного видения, компасы ... и еду, сухие пайки, которые не открывались с момента их захвата в кувейтской пустыне одиннадцать лет назад, в которых все еще были российские инструкции, продублированные на иракском арабском...и презервативы, чтобы стволы оружия оставались сухими, ремни для магазинов с патронами и светошумовых гранат, маски, чтобы дым не попадал в дыхательные пути, туалетная бумага и пищевая пленка ... и бергены, надувные водонепроницаемые сумки, запечатанные фляги с водой, взрывчатка и детонаторы. Как домохозяйка, Билли проверил каждый предмет, и любая этикетка, не являющаяся российской или с российским спутником, была срезана. Они могли отрицать, и каждый из них был обучен - давным-давно, жестоко - науке сопротивления допросу.

Принцесса Роза нырнула, набрала высоту, и волны разбили их. Никто из них не проклинал это.

Виксо добавился к кучам вокруг спящей собаки. Он мало что мог предложить, но никто из них не захотел взглянуть на то, что он положил в их стопку: оливково-зеленый пакет с первым полевым перевязочным материалом, который они называли "гигиеническим полотенцем", с кириллическим штампом сербской армии, которого хватило на одно ранение, но Виксо оставил четыре для себя. По шприцу с морфием для каждого из них, но еще пять для Виксо. По одному шнурку для каждой стопки, но еще три для Wickso, для жгутов и несмываемый фломастер, который Wickso также сохранила. Остальные даже не взглянули на медицинское снаряжение, которое дала им Виксо ; его было так мало, а кредо Эскадрильи всегда заключалось в том, что первая помощь была на втором месте после ношения боеприпасов.

Билли вышел в ночь, чтобы в последний раз проверить шлюпку, которая была доставлена спущенной и привязанной к "Принцессе Розе" у побережья Девона, подвесной двигатель и газовые баллоны. Остальные упаковали бы бергены и надувные сумки. Они бы ушли через час.

Он пробирался по палубе, над трюмами, забитыми мешками с удобрениями, к уложенной шлюпке. К настоящему времени они должны были бы пересечь линию на карте, которая отделяет польские воды от российского морского пространства. Место, где они дрейфовали, поднимаясь и опускаясь, с поднимающимися на палубу брызгами, было отмечено на карте как ранее заминированное, и они будут отмечены на сканерах калининградского радара. Над ним, на мачте, за мостиком и перед воронкой, сияли два красных огонька. Они были бы видны на все 360 градусов и дали бы понять, что принцесса Роуз - НУЦ. Они не подчинялись команде, их двигатель отказал, они дрейфовали, и он услышал, как капитан кричал по радио, что если он быстро не восстановит мощность, ему придется встать на якорь. Белые гребни волн были окровавлены там, где на них падали красные огни. Это была лучшая погода, достаточная, чтобы сбить с толку береговой радар. В "плещущейся" воде шлюпку с низким профилем было бы не разглядеть.

* * *

Габриэль Локк спал, его рука обнимала девушку, а рука юноши обнимала его.

Элис посмотрела на него сверху вниз. Первые киоски быстрого питания в туннеле открывались, опускались ставни. Аромат свежего хлеба и выпечки заполнил туннель и перебил зловоние. Она бы не узнала его, если бы не узнала одеяло из отеля. Туннель заполнялся ранними пассажирами железной дороги, и бродяги, для которых это был ночной дом, разбегались.

Он проснулся, когда Элис дотронулась пальцем ноги до его голени и ткнула его.

Он моргнул, глядя на нее. Он отпустил девушку и стряхнул юношу. Скальп девушки по бокам был выбрит. Волосы юноши были отросшими и спутанными, но его борода имела лишь слабую прочность, а в нижней губе красовалось кольцо. Элис протянула руку, и Локк взял ее. Как только она почувствовала сжатие его кулака, она рывком подняла его. Он потер глаза.

"Я ждала наверху, где ты должен был быть", - сказала Элис. "Я ждал десять минут. Я подумал, что ты, возможно, зашел сюда выпить кофе или съесть булочку. Какого черта ты здесь делаешь?'

Глаза Локка нервно блеснули. Он выгнулся и потянулся.

"Что ж, - сказала Элис, - если ты сможешь заставить себя оторваться от своих друзей, возможно, мы сможем продолжить нашу жизнь".

Она быстро пошла прочь, к дальнему выходу из туннеля. Это было то место, с его вонью дерьма и мочи, которое она ненавидела. Должно быть, он побежал, чтобы поймать ее. Ее схватили за руку. Она обернулась и увидела его гнев. "Да?" Она не могла ослабить хватку, которую он держал за рукав ее пальто.

"Не разыгрывай из себя чертову мадам со мной. На самом деле, они довольно приятные люди. Я был один, они говорили со мной - ты когда-нибудь, черт возьми, говорил со мной? Они хотели поделиться со мной своими жизнями и своей добротой...'

- Будем надеяться, игла была чистой, - спокойно сказала она.

Он был пронзительным. "Это благотворительность. Они нашли меня. Я был в кризисе, они помогли мне пережить ночь. То, что я прошел через это, благодаря их благотворительности. От тебя, мисс Гребаное организованное совершенство, я не получаю благотворительности.'

- Зачем тебе благотворительность, Габриэль? - спросила она с притворной нежностью.

"Зачем мне благотворительность?"

"Это то, о чем я спросил, Габриэль".

"Мне нужна благотворительность из-за тебя ... потому что..."

На ступеньках, ведущих из туннеля, он отпустил ее руку. Они выплеснулись в размытый рассветный свет. Пассажиры поезда избили их. Она шла впереди него. На противоположной стороне привокзальной площади их высветили фары старого "Мерседеса". Поднялся ветер. Листья и мусор низко и сильно разлетелись по булыжникам и отскочили от ее голеней. Она поняла, что он оставил одеяло для своих благотворительных работников. Он изменился. Локк был другим, измененным, вылепленным по-новому, и он сказал ей, что она несет ответственность, а Элис не знала, что она сделала.

Она оставила ему заднее сиденье, села на переднее пассажирское сиденье.

"Ладно, Джерри, поехали. Извините за небольшую задержку. Давайте отправимся в Межею Вислану.'

* * *

Сухой песок, поднятый ветром, колол одежду Романа и нашел складки, прорехи на брюках и поношенной куртке рыбака. У него защипало глаза, хотя он поднял руку, чтобы прикрыть их.

Мезея Вислана была его домом, его жизнью, его местом. Море, пляж, сосновый лес и лагуна позади были местом его рождения и будут там, где он умрет. Он дал клятву рыбака, которую не осмелился бы произнести в присутствии Отца, возглавлявшего общину Пьяски из новой деревенской церкви. Время было на исходе, и осень поспешила поглотить их. Оставалось совсем немного рыбацких дней, а без них его доходы иссякли; зимние месяцы были долгими, и необходимость обеспечивать жену и пятерых детей без денег была непосильной ношей.

По привычке он встал в пять и притворился перед самим собой, что не слышит, как ветер поет в электрических кабелях. Его дом с двумя спальнями выходил окнами на лагуну и не был подвержен сильнейшему ветру. Он оставил свою жену и детей спящими и пошел пешком через лес, через дюны и спустился на пляж.

Он выругался, потому что погода в то утро сделала рыбалку невозможной. И Роман снова выругался, потому что все его товарищи-рыбаки в деревне Пьяски прочитали поющие телеграммы лучше, чем он, и остались в своих постелях. Выкрашенные в желтый и белый цвета лодки находились высоко на песке, над линией прилива, и останутся там в тот день. Его старшая дочь, по словам отца, талантливо играла на фортепиано, и уроки, которые стоят денег, пошли бы ей на пользу. Отец сказал ему, что у его старшего сына есть способности к естественным наукам и математике и ему следует уехать за границу в университет, возможно, в Канаду, что стоит больше денег. Рыбаку было невозможно заработать деньги, необходимые для оплаты уроков игры на фортепиано и отправки ученика в Канаду.

Песок ужалил его. Он присел на корточки с подветренной стороны своей собственной лодки, достал из пачки первую сигарету за день и сложил ладони рупором, чтобы прикурить. Он затянулся, и небольшой спазм боли пронзил его легкие. Море с грохотом разбивалось о песок. Когда был сильный шторм, на пляже оставались маленькие кусочки необработанного янтаря, и он, его жена и дети выстраивались в очередь, чтобы собрать их, как и семьи других рыбаков, и то, что они собрали в пластиковый пакет, было продано владельцу магазина в Кринице Морской, что на западе полуострова, но владелец магазина заплатил всего несколько злотых, этого было недостаточно.

Далеко в темноте и на востоке, за полосой рассвета, Роман увидел два слабых красных огонька, один над другим. Он знал все законы моря. За волной на берегу, разбивающимися волнами и белыми шапками, корабль дрейфовал и сигнализировал, что он не под контролем. Это было в российских водах, недалеко от старого минного поля, которое, как говорили, было разминировано, но российским рыбакам, вышедшим из Калининграда, не доверяли. Если усиливающийся шторм вскоре не утихнет, то его лодку и другие лодки на зиму вытащат повыше на пляж. Он не заработал бы денег в течение пяти месяцев или больше. Он рассмеялся.

Его позабавило, что русские запаникуют, если корабль без командования приблизится к их военному берегу, где находились ракеты и их флот. Он смеялся до боли в горле.

* * *

Бориса Челбиа на черном BMW 7-й серии везли по двухполосной дороге в Гданьск.

На российских пограничных постах, которые располагались вдоль дороги между Мамоново и Бранево, его водитель проехал мимо очередей транспортных средств, стоящих на передовой. Пошли слухи. Проверка документов была беглой: ему отдали честь и махнули рукой, пропуская. Борис Челбиа был человеком высочайшей важности, миссия, возложенная на него, отличалась чрезвычайной деликатностью; он не был человеком Пяткина: Пяткин был его.

В мире Федеральной службы безопасности, как это было в прежние времена Комитета государственной безопасности, правили доносчики. Возможно, Пяткин считал Челбиа своим информатором и вводил себя в заблуждение: реальность заключалась в том, что рэкетир, который теперь называл себя бизнесменом по импорту и экспорту, вытягивал информацию из майора ФСБ точно так же, как в старые времена он вытягивал ее из офицеров КГБ. За то, что он узнал, он заплатил наличными и выполнением небольших миссий, за что получил огромную благодарность. Выплаты Пяткину и начальству Пяткина гарантировали, что возможности конкурентов были проверены и что его собственная торговля процветала. Из калининградских доков и через свои пограничные посты Челбия экспортировала наркотики из Афганистана, беженцев из Ирака и Ирана и оружие из Российской Федерации - те же самые доки и посты были пунктом ввоза виски из Шотландии, роскошных автомобилей из Германии, недавно напечатанных долларовых купюр из Соединенных Штатов Америки и компьютерного программного обеспечения отовсюду. Он предпочитал расплачиваться наличными, из рулона банкнот, который оттопыривал его задний карман, но иногда ему давали небольшое задание, которое заменяло наличные.

Дело, порученное ему сейчас, было настолько деликатным, что офицеры контрразведки ФСБ не выезжали из посольства в Варшаве, московской штаб-квартиры или Калининградской аванпосты ... и это обошлось бы им дорогой ценой. Цена для Пяткина и людей Пяткина была бы тяжелой. Он никогда не был вовлечен в перемещение радиоактивных отходов, оружейного обогащенного урана или плутония, и он понимал, что покупателей было много. С возрастающей благодарностью агентства внутренней безопасности эта сделка состоялась бы.

У Бориса Челбиа была вилла в Калининграде, многоквартирный дом на Лазурном берегу во Франции и четырехзвездочный отель на 300 мест на берегу Черного моря. У него были инвестиционные счета в Лондонском сити, в Нассау и на Кайманских островах. Наличные сочились из каждого отверстия его тела, но он все равно гнался за ними с безжалостной настойчивостью, потому что деньги вызывали у него такое же привыкание, как очищенный героин из Афганистана, который он переправлял через доки и границу. Деньги были его Христом. Морской офицер пришел к нему на виллу с гранатой в руке и выдернутой чек. Он забрал назад один тяжелый пулемет и боеприпасы. На открытом рынке Борис Челбиа получил бы за автомат сто долларов США, а стоимость боеприпасов округлилась бы до ста двадцати пяти долларов. Но вся партия оружия с базы, которая будет погребена под грузом древесины из доков на следующей неделе, принесет ему двести десять тысяч долларов от ливанца. Он не понимал морского офицера, считал его сумасшедшим, но его обманули на сто двадцать пять долларов, и это задело его. Пяткин сказал, что если он выполнит свою миссию, то заслужит благодарность ФСБ и причинит вред морскому офицеру. Ни один мужчина не обманывал Бориса Челбиа легкомысленно...и все же ему понравилась смелость морского офицера, он восхищался им.

Машина петляла по старым улицам Гданьска. У него были союзники, партнеры, филиалы в городе, но это была работа для него самого. Со своими иссиня-черными крашеными волосами и в черном итальянском костюме Челбиа, как ангел смерти, прошел по мосту через реку Мотлава.

Машина остановилась в нескольких минутах ходьбы от отеля, недалеко от набережной и пристани для яхт.

Выйдя из машины, Челбиа увидел молодую женщину, склонившуюся у столба на краю причала. В ее руках был маленький, но яркий букетик цветов. Двое детей вцепились в ее ноги. Он взглянул на это зрелище, затем отвернулся. Это не представляло для него никакого интереса. Он пошел к отелю пешком.

Он был элегантно одет. Он был тем клиентом, которого жаждал отель. Как ему можно было помочь? Челбия свободно говорила по-немецки с молодой женщиной на стойке регистрации. Он был гостем в "Эксельсиоре" месяц назад - и она была слишком вежлива, чтобы признаться, что не помнит его. Ночной портье оказал ему услугу, и ему за это не заплатили; к сожалению, его не будет в городе в то время, когда ночной портье вернется на дежурство. Конечно, это было не по правилам, но можно ли было дать ему адрес этого человека, чтобы он мог лично произвести оплату и поблагодарить?

Он был так благодарен, и его улыбка была такой милой. Борис Челбиа пошел будить человека, который работал всю ночь.

* * *

Не взглянув на него, они прошли мимо стола Виктора.

Пяткин, горностай, шел впереди, а двое мужчин следовали за ним. Один был средних лет, с тщательно причесанными волосами, в хорошем гражданском костюме, с портфелем из полированной кожи. Второй мужчина был моложе, потрепанный до неряшливости; щетина покрывала его подбородок и щеки, и он был одет в старые джинсы и свитер, на котором торчали пряди, которые кто-то потянул. На его прогулочных ботинках была давно засохшая грязь.

Они прошли мимо стола Виктора и секретаря по связи, тех, кто стоял по обе стороны от офицеров связи и специалистов штаба штаба, и подошли к последнему столу, который охранял дверь командующего флотом.

У второго мужчины, небритого, который выглядел так, как будто спал в одежде, было решительное лицо. Он был возраста Виктора, не больше. У него были ястребиные глаза и выступающий нос с горбинкой, и он шел за Пяткиным с предельной уверенностью. Виктор, невольно, вздрогнул. Пяткин разговаривал вне пределов слышимости с опекуном командующего флотом - суровой женщиной с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, без юмора и эмоций. Она была с адмиралом много лет, прежде чем Виктор стал избранным мужчиной. Виктор не мог прочитать выражение ее лица, которое ничего не выражало, когда она отложила карандаш и на мгновение прибралась на своем столе. Затем она встала на ноги и тихо постучала в дверь, которую она защищала. Она вошла и закрыла за собой дверь.

Он вздрогнул, потому что знал.

Она вышла и посторонилась, пропуская двух мужчин во внутренний кабинет адмирала. Дверь за ними закрылась, и Пяткин встал перед ней, скрестив руки на груди.

Одиннадцать часов утра. Всегда в одиннадцать часов к приемной подкатывала тележка, и симпатичная молодая девушка со светлыми волосами, собранными в хвост, приносила чай, кофе, горячий шоколад и печенье. Кружки и пластиковые тарелки для приемной, костяной фарфор для командующего флотом. Он подготовил себя к этому дню, но страдал. Работа, ее мелочи и взгляды на часы не заполняли время, которое ему нужно было скоротать до позднего вечера, когда он должен был отправиться на рандеву. Бесконечно, тем утром и прошлой ночью, он проделывал этот путь.

Виктор отодвинулся на стуле, когда симпатичная девушка поставила перед ним горячий шоколад - напиток, который он пил каждый день. Он двинулся на Пяткина. "Извините меня, майор. Я не был проинформирован о том, что вы назначили встречу с командующим флотом. Я-'

"Капитан Арченко. У меня не назначена встреча с адмиралом Фальковским.'

'Ты должен был сказать мне.' Виктор попытался подавить комок в горле. "Я всегда присутствую на совещаниях, на которых присутствует командующий флотом". Пяткин ухмыльнулся. Виктор был в полуметре от него. Они были грудь к груди, подбородок к подбородку. Это была ухмылка Пяткина, горностая, которая уничтожила его. Все взгляды были прикованы к нему. В такой момент власть перешла. Все они в приемной увидели бы, как капитан второго ранга Виктор Арченко, который был на слуху у адмирала, передал полномочия майору Федеральной службы безопасности. Он должен был бежать, когда был в зоопарке, должен был бежать, когда в последний раз был в замке Мальборк и делал тайник, должен был бежать, когда был с Алисой на мысе у памятника на Вестерплатте. Должен был убежать; но он этого не сделал.

Он повернулся спиной к закрытой двери и подошел к своему столу. Ему пришлось держать кружку с горячим шоколадом обеими руками, чтобы отпить из нее.

"Мне очень трудно поверить - нет, невозможно поверить..." Если бы в его кабинете было зеркало, и если бы он посмотрел в него, адмирал Алексей Фальковский увидел бы бледность своего лица и шок, от которого расширились его глаза. "Если то, что ты говоришь, правда, то это невероятно, слишком невероятно для меня, чтобы понять".

Он не мог сомневаться в этом человеке. Перед ним, крепко зажатый в кулаках, лежал единственный лист бумаги с Лубянки, который служил для представления подполковника Юрия Быкова из контрразведки (военной) и для приказа о его полном сотрудничестве с офицером ФСБ. Он мог бы бушевать, кричать, но это мало чего дало бы и еще больше навредило бы ему.

"Я относился к нему как к сыну, доверял ему".

Урон был ключом к нему, ограничение урона было единственным надежным путем к его выживанию. На протяжении тридцати восьми лет службы на флоте у него были приемлемые отношения с людьми из Федеральной службы безопасности. Он играл с ними в игру, никогда не стремился расстроить их. Он понимал их силу, осознал это, когда был молод, и знал это сейчас. Дважды в год в Калининграде он встречался с генералом ФСБ, обедал с ним и пил вино, и они вместе сплетничали о подчиненных и соперниках, о том, кто с кем переспал, кто слишком много выпил, кто ограбил его гарнизон строительных материалов для продажи мафии, и они бы обнялись в конце обеда. К тому времени, когда его штабная машина была на полпути обратно в Балтийск, он бы забыл, что он сказал и что ему сказали. Но власть ФСБ всегда присутствовала. На каждом этапе продвижения по службе действующий офицер будет проходить проверку. Если проверка была отрицательной, этот офицер не получил бы доступа к секретным материалам. Без доступа к секретным файлам не было бы возможности продвижения по службе. Они не должны были любить друг друга, но жить вместе, как блохи и собаки.

"Я не сомневаюсь в том, что вы говорите, полковник Биков, но это трудно, очень трудно принять. Я думаю, было бы легче поверить, что мою жену трахает призывник. Ублюдок...'

Только один раз в своей жизни он сознательно отказался выполнить приказ старого КГБ. После того, как он взял управление на себя и приказал остановить в воде эсминец класса "Кривак" "Сторожевой", направлявшийся в шведские воды, он возглавил абордажную команду, которая отбила корабль у гнезда предателей и вернула их обратно в Ригу. Затем ему было приказано передать своих пленников следователям КГБ, а он отказался. Он сам спустил их по трапу, отвел в военную тюрьму и бросил в камеры. Только тогда он отдал ключ следователям. Это был единственный раз. Ни на мгновение он не подумал о том, что должен защищать Виктора Арченко.

"Ты обнаружишь, что я не ставлю никаких препятствий на твоем пути. У тебя есть свобода на моей базе, я гарантирую это ... Но ты понимаешь, что я болен - нож у меня в спине.'

Такой человек, как этот, пришел не с пустым поручением. Если бы любой другой офицер контрразведки ввалился в его кабинет и выдвинул туманные, необоснованные обвинения, он схватил бы его за воротник, развернул, потащил к двери, а затем вышвырнул далеко в приемную. Не этот мужчина, не этот Биков. Была уверенность, безмятежность спокойствия, которая разлилась по комнате. Этот человек, Биков, мог разрушить долгую карьеру Алексея Фальковского. За все золото на его плечах и рукавах туники, за несмотря на все семь рядов орденских лент на его груди, он чувствовал, что его будущее находится в руках этого человека. Верность? Блядь loyalty...as Виктор, его протеже ég é и сын по доверенности, трахнул его. Червяк уже был у него в животе. Каким было его будущее? В лучшем случае, - пронеслось в его голове, - это означало закончить свою жизнь в жалкой квартире в башне, с недостаточной пенсией, в анархии на окраине Москвы или Мурманска, опозоренный, потому что шпион действовал у него под носом и получил его дружбу. В худшем случае - и это охладило его, поскольку он предложил гарантию полного сотрудничества - он был бы привлечен к ответственности за халатность при исполнении служебных обязанностей, заперт среди зеков, криминальных отбросов.

"Что тебе нужно, чтобы прижать ублюдка? Я дам тебе все, что ты захочешь.'

Ответивший голос был тихим, будничным. "Мне нужны доказательства. У меня его еще нет. У меня есть только ощущение вины, но не подтверждение этого. Мне поручено найти неопровержимые доказательства. В наше время, чтобы арестовать старшего офицера и обвинить его в измене, в пособничестве иностранной державе, которой, как я полагаю, является Великобритания, в утечке всех документов, которые попадали к нему на стол - которые лежали в вашем запертом сейфе, адмирал, - у меня должны быть доказательства.'

"Где ты это взял?"

"С допроса, с признания. Признание - это всегда...'

Он склонился над своим столом, его голос был хриплым. "Ты делаешь ему больно?"

На протяжении всей своей карьеры в высших эшелонах военно-морского флота Виктор путешествовал вместе с ним. Виктор смыл его разочарования, исправил все, о чем он просил, защищал и оберегал его. Он опирался на него, Виктор был его опорой. У него отняли его конечную цель - закончить свою морскую жизнь в качестве командующего Северным флотом. Черт... черт... Но он не мог заставить себя ненавидеть его.

"Нет".

"Ты не причинишь ему вреда?"

"Я поговорю с ним".

"Ты поговоришь с ним... И он осудит себя разговором?"

"Да".

"Когда это произойдет, его арест?"

"Я почти готов".

Его голова была в его руках, его пальцы прикрывали глаза. Из него высосали жизнь и силы. Он был человеком, которого боялись те, кто на него работал. Офицеры и солдаты напрягались, когда он смотрел на них, боялись его. Он почувствовал, что съежился.

"Я не хочу это видеть".

"Очень естественно, адмирал Фальковский. Пожалуйста, не общайтесь с ним, не заказывайте никаких секретных файлов, не открывайте никаких сейфов, не отвечайте ни на какие звонки, не покидайте свой офис. Твое отношение естественно, потому что он был твоим другом.'

Дверь за ними беззвучно закрылась. Он достал из ящика стола пачку сигарет "Кэмел" из картонной коробки, которую принес ему Виктор. Слезы потекли по щекам старого моряка.

"Я ожидал от него большего - больше борьбы, больше споров", - сказал майор Бикова.

На здании штаб-квартиры трепал ветер флаги и вымпелы. Светило солнце. Это был хороший осенний день, и он был бы идеальным без буйства ветра.

"Большинство мужчин следят за своей кожей. Кожа обычно измеряет глубину дружбы", - ответил Биков.

Перед ними был приземистый бетонный блок, в котором размещались военная полиция и офисы ФСБ на базе. Осталось подтвердить только последние приготовления.

Его майор настаивал: "Я ожидал, что он встанет в угол Арченко, но он бросил своего человека".

Внешне блок имел тот же внешний вид, что и в предыдущий день или на предыдущей неделе. Разница была неуловимой. За дверью был письменный стол, а за столом сидели двое вооруженных военных полицейских, которых не было там ни днем ранее, ни неделей. На лестничной площадке первого этажа, у входа в помещения ФСБ, стоял стол, а за ним сидел третий военный полицейскийсо штурмовой винтовкой на коленях. И, хотя полуденное солнце дарило яркость и тепло, окна этих комнат были завешены листами газеты, жалюзи были опущены, а из самой маленькой из комнат была вынесена вся мебель. Они рассмотрели, что было сделано под руководством его сержанта, но его майор вернулся к теме.

"Я ожидал большего от адмирала. Арченко один.'

"Не совсем один", - задумчиво произнес Биков. "Он получит меня. Я буду его другом.'

* * *

Тяжелый пулемет NSV калибра 12,7 мм застучал на стрельбище. Призывник, Игорь Васильев, знал каждую работающую часть его тела. С завязанными глазами он мог разобрать ствол, затвор, патронник и собрать их заново. Было трудно вести стрельбу на открытом полигоне на песчаной косе, при сильном боковом ветре, с 2000 метров. Между каждой очередью из пяти выстрелов он проверял угол наклона лобового стекла тира и искал мусор, разносящийся над тиром. Его попадания по целям были переданы по радио обратно в траншею, из которой он стрелял. Другие призывники 8-го взвода 3-й роты 81-го полка морской пехоты присели позади него и наблюдали, как и инструкторы, которым нечему было его научить, и сержант его взвода. Последняя теперь была осторожна с ним. Был полдень. Когда он закончил стрелять, и ствол был горячим, Васильев поднялся со своей согнутой огневой позиции.

"Я хотел бы снова пострелять сегодня днем, потому что чемпионат -"

"Сегодня днем лекция по навигации, затем спортзал".

"Я бы хотел пострелять после лекции, а не в спортзале".

Из-за власти друга Васильева, начальника штаба адмирала, и из-за своей собственной вины взводный сержант пристегнулся к нему. "Можешь стрелять снова сегодня днем".

* * *

В Москве, за столиком тихого ресторана на улице за Большим театром, места, излюбленного иностранцами, шведский военный атташе é развлекался со своим британским коллегой. Была запрошена вторая бутылка. Чтобы отплатить за гостеприимство, швед пересказал свой любимый анекдот.

"Представь себе, следователь возвращается в Грозный, чтобы его чествовали, чтобы он был героем вечеринки, где их отвратительный заменитель шампанского будет литься рекой до самого рассвета - но его там нет. Звездный номер закончился. У него даже нет времени посрать, побриться и принять душ. Лубянка послала за ним самолет. Он на первом месте в списке, и он ушел. То, о чем все гадали в Грозном - что такого важного, что следователю не позволяют на мгновение оказаться в центре внимания? То, что они говорили прошлой ночью уважаемому украинцу, который сказал уважаемому белорусу, который сказал мне, должен быть скандал величайшего масштаба, в самом сердце этого ужасного места, чтобы следователя отозвали с момента его славы.'

"Вы не слышали, не так ли - я не думаю, что слышали, - из какого подразделения ФСБ работает следователь? А ты?'

"Военная контрразведка". Швед просиял. Вторая пробка вылетела.

* * *

"Мой отец был здесь", - сказал Джерри Поляк и принялся жевать зубочистку.

'Мне жаль.' Элис склонила голову. Локк посчитал, что она не смогла придумать ничего лучшего, чтобы сказать. Сам он ничего не сказал - ничего подходящего.

Маленькие вспышки солнечного света танцевали на колючей проволоке. У ворот, над которыми была платформа для поддержки сторожевой башни, к проволочным гирляндам была прикреплена единственная гроздь свежесрезанных подсолнухов, и их яркость весело соперничала с булавочными уколами на проволоке. Локк насчитал тринадцать нитей, прибитых к вертикальным столбам, покрытым креозотом, и еще четыре наклонные стойки наверху, установленные так, чтобы человек не мог перелезть через забор и вырваться наружу.

"Мой отец был здесь на войне", - сказал Джерри поляк.

Когда они покидали Гданьск, Алиса на заднем сиденье, а Локк рядом с поляком, вопрос о пенсии - ее невыплате - снова был поднят. Льстивый вопрос: не было ли чего-то, что они, как порядочные люди, могли бы сделать? Мистер Моубрей ничего не мог поделать, могли ли они что-нибудь сделать? Локк сказал коротко, без энтузиазма, что он рассмотрит это, отклонение. Старый "Мерседес" ехал по длинной прямой дороге после перекрестка в Стенье. Джерри Поляк нарушил молчание и начал снова: он был таким же хорошим и верным слугой, как и любой другой, когда-либо работавший на Олимпийском стадионе, ни одной работы в Берлине он никогда не избегал. Элис прервала. Слишком много кофе за завтраком, она захотела в туалет. Они свернули с дороги, на буковую аллею. Локк не заметил знака, и они въехали на широкую автостоянку, пустую, если не считать одинокого автобуса. Элис направили в туалет, а Джерри Поляк прошел к воротам лагеря и купил два билета.

"Это называется Штуттгоф - это немецкое название, вы слышали о нем? Нет? Мой отец был здесь три года.'

Локк с каменным видом смотрел вперед. Он подумал, что выражение крайней серьезности, флегматичной серьезности было уместным. Он слышал об Освенциме-Биркенау на юге, и Собиборе недалеко от Люблина, и Треблинке, но он не посещал их. Слишком много работы, недостаточно часов в сутках, слишком много давления. Он бы сказал Дануте или когда встречался с молодыми поляками на симпозиумах, что жить прошлым - значит жить в тюрьме. Он никогда не слышал о концентрационном лагере Штуттгоф.

"Поехали", - сказал Джерри Поляк. "Давай прогуляемся, пока она писает".

"Почему бы и нет? Мы сделаем это.'

Локк не знал, что еще он мог сказать. Его согласие было проявлением вежливости. Поляк покатился перед ним на слабых бедрах, и Локк последовал за ним. Они прошли через открытые ворота в оазис тишины. Учитель в его школе, общеобразовательной в Хаверфордуэсте, однажды сказал классу, что это места, где птицы не поют. "Смешно", - кричали дети в давке по коридорам на математику, или валлийский язык, или экономику. Откуда кровавые воробьи узнали, что произошло пять десятилетий назад? Сумасшедший. Он прислушался и не услышал птиц, но впереди и сбоку, за хижинами, по ту сторону проволоки росли березовые заросли. До него не доносилось пение птиц.

Они оставили кирпичную сторожку позади. Автобус на автостоянке привез школьников из Дüселдорфа, симпатичных мальчиков-подростков и хорошеньких девочек-лолиток: Поул и Локк играли в своего рода пятнашки позади них, не догоняя их, позволяя им совершить экскурсию по каждой хижине и покинуть ее, прежде чем они войдут внутрь. Они увидели двухъярусные кровати на двух уровнях, и в маленьком путеводителе, который прилагался к билетам, говорилось, что в конце на каждой койке на матрасе из прессованной соломы спали по четыре человека. Они вошли в хижину, которая раньше была баней, где в каждой из полудюжины круглых ванн могло поместиться по шесть человек на те несколько минут, которые им давали, чтобы соскрести грязь и вывести блох и вшей. После того, как дети покинули его, они пошли в медицинскую комнату, где стояли ржавые, закопченные тележки; в книге говорилось, что именно здесь проводились "эксперименты".

Он провел пальцем по книге. Лагерь Штуттгоф был первым, который открылся в оккупированной Польше. Они оставались открытыми в течение 2077 дней, и 110 000 заключенных прошли через ворота, как это сделал Локк. В лагере 65 000 человек умерли от голода, болезней, смертельных инъекций, повешений и отравлений газом. В хижинах царил мрак, но солнечный свет согревал его лицо каждый раз, когда они выходили наружу. В дальнем конце лагеря, за проволокой, но на виду у хижин, стояла единственная виселица - вертикальный столб с горизонтальной перекладиной, поддерживаемой распоркой; под конец перекладины был ввинчен крюк. Локку стало плохо. Он прислонился к столбу, словно любуясь цветением подсолнухов.

Он едва слышал литанию Джерри Поляка. "Мой отец, Томаш, был таким же, как и любой другой мужчина - он должен работать и кормить свою семью. Их было несколько, и они были нужны коменданту, эти поляки. Их называли "почетными немцами". Что плохого сделал мой отец? Он сделал ставку на неправильный бросок костей, бросок проигравшего. В течение трех лет он работал там, а затем мы переехали в 1942 году в Криницу Морскую на полуострове - именно туда мы и направляемся, и я покажу вам наш бывший дом, мистер Локк, и кладбище, где покоятся мои бабушка и дедушка, прежде чем мы отправимся в Пяски, и я думаю, вы будете очень заинтересован. В Крынице Морской мой отец был бригадиром в проекте по рекультивации земель в лагуне - он наблюдал за работой заключенных. Это было до февраля 1945 года, и мне было тогда одиннадцать лет. Мы должны были уйти. Русские приближались. Лагерь был эвакуирован, и "почетные немцы" и их семьи отправились вместе с заключенными и немцами на территорию нынешнего Гданьска. Затем были поезда до Ростока, а из Ростока был пароход до Дании. Это было отличное приключение для маленького мальчика. Мой отец поселился в ЛüБеке и снова нашел работу плотника. Шесть лет спустя я отправился в Берлин, в поисках будущего, и пять лет спустя меня наняли младшим переводчиком, тем, кого ваши люди называли "мойщиком бутылок", на Олимпийский стадион. Я научился у своего отца, мистера Локка. Я работаю только на победителей, на мистера Руперта Моубрея ... И я верю, что вы тоже, мистер Локк, победитель.'

Зеркала уничтожили его. Локк увидел туфлю в воде. Смерть была бы в глазах утопленников так же очевидна, как это было в глазах людей в газовой камере, в крематории и под виселицей. Зеркала сделали туфлю огромной.

Они были рядом с воротами, рядом с Элис.

Джерри Поляк улыбнулся ему. "Я думаю, вам понравилась ваша экскурсия, мистер Локк, вы нашли ее интересной. Многие хижины, построенные моим отцом, исчезли, не потому, что они были плохо построены, но люди из деревень брали дрова, чтобы топить их холодными зимами. Мистер Локк, вы добрый и интеллигентный джентльмен. Пожалуйста, разберись с моей пенсией, пожалуйста. Могу ли я рассчитывать...?'

"Послушай меня, Ежи гребаный Квасьневский, ты чертов фашист - почему бы просто не заткнуться о своей гребаной пенсии?"

Он прошел мимо Элис. Далеко от сарая садовников, и в конце этих двух дней он уехал на велосипеде в сумерки, съехал с прямой ровной дороги в деревню и крутил педали по тропинкам, которые вели к тополиным рощицам, которые были посажены на старых изрытых полях сражений. Он намеревался лишить его жизни. Однажды он зашел так далеко, что перекинул веревку через ветку ... У него не хватило смелости пойти по пути труса. Он рассказал им всем, всем камням, в свой последний день, зачем он пошел и куда.

* * *

Лофти был деревенским парнем. Его детство прошло в лесах и на холмах вокруг деревни недалеко от города Гилфорд в графстве Суррей. Он сам придумал себе развлечение, играл в свои собственные игры и знал, как изготовить секретное укрытие, которое можно было найти, только если на него наступить. Башер, который они построили под руководством Лофти, был более опытным, чем любой инструктор, который мог бы создать. Там, где во время шторма была повалена сосна, ее корни вырвало из земли, оставив неглубокую песчаную яму, была сделана колотушка, а ее крыша была сделана из листьев и сухих веток. Вокруг не было никаких признаков их присутствия - ни сломанных веток, ни потревоженных иголок, ни отпечатков.

Пулемет перестал стрелять. Прижавшись друг к другу, они лежали в темноте и ждали, когда пройдет день.

...Глава двенадцатая

Вопрос: Где в Российской Федерации находится военная база, которая выиграла семь из последних тринадцати общенациональных соревнований на "Боеготовность и превосходство"?

А. Калининград.

Носовые волны отражались от корпуса патрульного катера. За ним четко вырисовывались желтые и зеленые очертания береговой линии, высокие башни и краны гавани. Моубрей видел это в свой бинокль. Он летел к ним, как стрела. Принцесса Роза яростно покатилась, и Моубри пришлось вцепиться в привинченный стол в задней части моста. Над ним, на мачте, теперь висели два черных шара - дневной знак "Не под командованием". Когда они были под контролем и имели власть, Моубрей был в состоянии достаточно хорошо справляться с креном, падением и подъемом корабля, но с тех пор, как они дрейфовали, это было хуже всего, что он знал. Он отказался от еды и склонился над радио. Радио было оправданием. До часа ноль, 20.00, на связи будет тишина, но оставаясь рядом с радио, он немного отвлекся от движений корабля. Патрульный катер сократил расстояние, приблизился. "Ты знаешь, что это такое?"

"Если это важно, мистер Моубрей, то это Нанучка III. Он оснащен шестью трубами для запуска ракет класса "земля-земля", названных НАТО Siren, дальностью полета сорок морских миль, и - да, и - у него есть одна пусковая установка класса "земля-воздух" и одно зенитное орудие, а если этого недостаточно, он также вооружен 30-мм пушкой Гатлинга. Я знаю, потому что раньше я плавал из Карачи в Бомбей, и они были у индийцев. Это может вывести нас из воды или под воду менее чем за две минуты.'

Моубрей вызывающе прорычал: "Не о чем беспокоиться. Мы чисты.'

"Прости, что поправляю тебя - почти чистый. С нами больше нет ваших собак, мистер Моубрей, и их набора - но мы находимся в их территориальных водах, подчиняемся их законам, и мы почти чисты только потому, что у нас на борту вы. Если бы они нашли вас, мистер Моубрей, мы не были бы чисты.'

"Тебе заплатили", - прошипел он.

"Вам лучше спуститься, мистер Моубрей. Инженер, добрый Йоханнес, поможет тебе.'

Когда он спустился в машинное отделение, он не знал, что произошло, когда на борт "Принцессы Розы" поднялись люди с патрульного катера. Он был бы заключен в том месте, где раньше находился комплект, прижатый к корпусу ниже ватерлинии, в темноте. Перед отплытием из Гданьска он думал, что сможет выдать себя за представителя владельцев, но помощник капитана - хорват Заклан - презрительно отозвался о его полном отсутствии знаний мореплавания; его отправили в тайник, поменьше и палубой ниже, где были сложены снаряжение, аптечка и оружие собак.

Он в последний раз взглянул на приближающуюся лодку. Он больше не контролировал себя.

"Если они поднимутся на борт, что ты будешь делать?"

"Дайте им вашего виски, мистер Моубрей, столько, сколько они пожелают выпить, и покажите им машинное отделение. Иди вниз.'

Он с трудом спустился по крутой лестнице на жилой этаж, затем осторожно спустился в люк и лихорадочно нащупал ступеньки узкого трапа, наполовину упав на скользкий от масла пол машинного отделения. Инженер, Рихтер, посмотрел на него. В тусклом свете, отбрасываемом единственной раскачивающейся непокрытой лампочкой, он споткнулся о капот двигателя, его бедро врезалось в верстак, и он выругался. Рихтер ухмыльнулся ему, тем же скрытым смехом мастера, Яксиса. Лист металлической пластины был снят для него, и он шагнул в полость. Там было место для него, чтобы стоять или приседать, но не для того, чтобы лечь. Он бы все равно не лег, потому что чувствовал, как холод трюмной воды просачивается в его ботинки. Металлический лист был заменен.

Тьма стала чернотой. Он услышал, как закручиваются винты, затем скрежет, когда мусор сбрасывали обратно на простыню.

Море разбивалось о корпус, и по его спине пробежали мурашки. Позже, в своей поповской норе, он услышал отдающийся эхом удар и ощутил его каждой косточкой в своем теле, когда кранцы, свисавшие с палубы патрульного катера, были раздавлены о корпус "Принцессы Розы" . И когда он услышал приглушенные голоса через лист металла, он едва осмеливался дышать. Боже, если бы он прошел через это, каждый чертов новичок, отправляющийся в Форт Монктон, знал бы его историю.

* * *

Борис Челбиа поднялся по бетонной лестнице, сопровождаемый своим водителем. Перед ним, пролетом выше, женщина боролась с тремя маленькими детьми и своими покупками. Каждую секунду полета она делала паузу, чтобы собраться с силами. Челбия остановилась и подождала, пока она продолжит. Он не хотел, чтобы его заметили.

Из окон лестничной площадки открывался прекрасный вид на крыши и церковные шпили Гданьска и дальше, на доки. Высокие краны на верфях были частью его истории. Двадцатью годами ранее - не для тайной полиции Ярузельского и не для Красной Армии, базировавшейся со своими боевыми танками в Бранево, а для КГБ - Борис Челбиа был агентом. Когда на верфях и их рабочих царило брожение, во времена забастовок, бунтов и запертых на баррикадах карантинов, он казался доверенным курьером движения "Солидарность". Он представлял - его история распространилась, и в нее поверили - сочувствующих из доков соседнего Калининграда. В один месяц он приносил в рабочий комитет телекс, а в другой - это были деньги. На третий месяц это был бы грузовик с основными продуктами питания. Все это было сделано тихо, но достаточно для создания доверия, и он смог предоставить схему имен и функций в движении главных личностей забастовщиков. Краны на верфях Гданьска, которые были видны из этих окон рабочего квартала, были его стартовой площадкой. Тогда КГБ контролировало его, и влияние, которое они ему дали, помогло Борису Челбиа встать на путь к богатству. Он был королем Калининграда. Он понимал, и не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений совести, что король должен пачкать руки, должен опускаться в сточную канаву, когда это необходимо. Король мог убивать так же легко, как и в тот день, когда он начал свой путь к власти. Прошлое не имело над ним власти. Он не смотрел из окон вниз, на краны, когда следовал за женщиной вверх по лестничным пролетам.

Он услышал, как она ахнула от изнеможения. В квартале играло радио, гремела музыка. Граффити, которые он не читал, были намалеваны на стенах лестничной клетки.

Его палец сомкнулся на дверном звонке.

Он ждал. Он предполагал, что жена будет на работе или отсутствует, что дети будут в школе или колледже или разъехались. Это было долгое ожидание, прежде чем он услышал шаркающие ноги, приближающиеся к двери, и слабое нетерпеливое бормотание, когда он непрерывно нажимал на кнопку. Ночной портье, одетый только в трусы и жилетку, стоял в дверях, вытирая сон с лица, озадаченный тем, что столкнулся лицом к лицу с человеком явно состоятельным, который улыбался, как будто приветствовал старого друга.

Без объяснений, кроме улыбки Челбии, водитель взял обнаженную руку ночного портье, затем потянулся другой рукой, чтобы открыть дверь, и повел его вверх по последним двум пролетам на крышу. Возможно, ночной портье понял, что его дверь теперь закрыта для него, и что у него нет ключа, чтобы снова войти в свою квартиру, и, возможно, он понял, что кричать бесполезно, и что из-за хватки на его руке сопротивление невозможно. Он не сопротивлялся. Челбия была сильной. Его мышцы были натренированы на весах на его вилле. Он дважды приложился плечом к двери на крышу, и она распахнулась.

Ветер разорвал их. Если бы водитель не держал его за руку, ночной портье рухнул бы в лужи дождевой воды.

Сложенные чашечкой руки Челбиа были у уха ночного портье, когда он шептал свои вопросы, и после каждого вопроса он прикладывал свое ухо к губам ночного портье, чтобы лучше расслышать ответ - и ветер завывал в телевизионных антеннах. Ответы пришли в беспорядочной путанице. Русский пришел в отель, деньги были переданы, были показаны фотографии, и один был опознан, но этот гость съехал. Коллега гостя и женщина остались. Коллега, помоложе, последовал за русским от отеля, и больше он его не видел. Женщина осталась на ночь, ушла рано после завтрака, расплатилась.

"Куда она пошла, эта женщина?"

Ночной портье должен был знать, потому что он был в трусах и жилетке, и его дверь была заперта за ним, что он столкнулся с неизбежностью смерти. Он был за гранью возврата, но он отвечал на вопросы так хорошо, как только мог, как будто это было его обязанностью. По опыту Бориса Челбиа, осужденные чаще всего были пассивными, склонными к сотрудничеству.

"Я вынес ее сумки. За рулем ее был поляк, большой серый Мерседес старой модели. Она спросила: "Сколько времени нужно, Джерри, чтобы добраться до Мьерзеи Висланы, дальнего конца?" Это то, что она сказала.'

Челбия поблагодарила его, как будто вежливость была уместна. На крыше, среди телевизионных антенн и тарелок, стояла хижина из бетонных блоков с деревянной дверью, наполовину сгнившей от дождя, снега, порывов ветра и солнечного света. К двери гвоздями был прибит лист технической документации из армированной бумаги, на котором инженеры были обязаны поставить свои подписи, подтверждающие, что были проведены работы на лифте, который обслуживал двадцать четыре этажа квартала. Челбиа подставил ему плечо, но осторожно. В третий раз, когда он ударил по ней, дверь открылась, но его мгновенной реакцией было вцепиться в косяки и не дать себе упасть в пропасть. ФСБ - когда-то КГБ нанял его, потому что он не оставил после себя никаких улик и запачкал свои руки, в то время как их руки оставались чистыми. Он отошел в сторону.

Водитель отвез ночного портье на самый верх шахты лифта. В конце концов мужчина начал сопротивляться. Ветер донес его крик до бездействующих кранов верфи. Затем он исчез, падая и извиваясь.

* * *

"Там внутри гребаная крыса", - было первое, что сказал Моубрей, когда последний шуруп в металлической пластине был вывернут, а мусор, скрывавший ее, убран. "Большой ублюдок. Я почувствовал его гребаный хвост на своей лодыжке.'

Мастер подал ему руку, инженер ухмыльнулся, и Моубрей, пошатываясь, прошел в машинное отделение. Лишь слабый свет ослепил его. Он был там больше часа.

"Они были хорошими парнями, очень внимательными к нашей проблеме", - сказал мастер. "Это заняло время, потому что нам пришлось изучить карты, чтобы найти, где ему разрешено бросать якорь. Затем мы выпьем твой скотч.'

Из своей норы он услышал эхо падения якорной цепи. Крен "Принцессы Розы" на якоре был хуже, чем когда он дрейфовал.

"Ты, черт возьми, не закончил это?"

"Они бы не ушли, пока все не было закончено. В море, мистер Моубрей, шотландское гостеприимство всегда вызывает доверие. Они направлялись в море, но их попросили проверить нас, несмотря на то, что я сказал им по радио. Любое судно, которое не находится под командованием, вызывает подозрение. Несмотря на скотч, мистер Моубрей, они будут внимательно следить за нами, и я думаю, что к нам будут направлены другие лодки. Я сожалею, что ты снова увидишь свое убежище.'

"И эта гребаная крыса", - мрачно сказал Моубрей.

Ему помогли подняться по трапу и через люк машинного отделения. Они поддерживали его, когда он поднимался по лестнице в каюту хозяина. На этом он потянулся за своим биноклем. Он вгляделся в полоску земли и деревья, золотисто-белый пляж. За деревьями он увидел красный ветровой носок, летящий горизонтально. Затем он преодолел более двух километров открытой местности, пока не достиг линии деревьев. Преимущество было, потому что он измерил его, а лидер Собак, Билли, подтвердил это на карте - ровно в восьми километрах от деревни, названной Рыбачий. Его спросили, не хочет ли он пообедать, но он покачал головой. После того, как он остался один, он долго смотрел на линию деревьев и далекий бурелом, мимо которого пройдет Виктор, его мальчик, когда вечер превратится в ночь. Уверенность покинула его. Без контроля он был беспомощен. Он не мог отвести глаз от увеличенного изображения линии деревьев, где они ждали захода солнца ... Но солнцу предстояло еще далеко пройти.

* * *

Локк стоял на дюнах, и ветер подхватывал его одежду, трепал ее. Насколько он мог видеть, на северо-востоке и юго-западе пляж был пуст, за исключением одного человека и группы ярко раскрашенных рыбацких лодок, вытащенных высоко на песок. Он смотрел на бурную волну моря.

Джерри Поляк отвез Элис и Локка в Крыницу Морскую и съехал с дороги на автостоянку. Город был курортом и, вне сезона, пустынным. У них было дело впереди, на траве, связывающей его. Он подошел к Элис. Ветер и свежесть воздуха подходили ей. Ее волосы были растрепаны, а щеки залил румянец. Раньше он едва замечал ее: она была женщиной, которая сидела в углу на собраниях и никогда не отрывала глаз от своего блокнота для стенографирования; она организовывала транспорт и размещение; она была всего лишь сотрудником общего обслуживания, а не офицером. Она подняла руку и прижала ее ко лбу, прикрывая глаза от солнца, и она смотрела вдаль, на пляж, за сторожевую вышку, за конец линии деревьев, за открытую местность косы.

Она искала его. Он знал это.

Вернувшись в отель, она показала собакам свою фотографию Хорька. Локк этого не видел. Он, кодовое имя Хорек, был там, где встречались земля и горизонт.

Когда он подошел к ней, она все еще смотрела вдоль пляжа, ее рука все еще была поднята, и он подумал, что она продолжает бдение, но она сказала уголком рта: "Вон там могила".

"Что? Могила?'

"Это то, что я сказала, могила". Свободной рукой она указала за спину.

Он пошел туда, куда она указала. Рядом с тропинкой была скамейка для пикника в полумесяце сосен. В третьей линии деревьев, за просветом в сочной траве, был голый квадрат земли с возвышающимся холмиком в центре. На деревянном кресте был прикреплен венок из вечнозеленой листвы там, где перекладины креста сходились; у его подножия был второй венок и несколько глиняных сосудов, в которых находились давно потухшие свечи. К нижней части креста был прикреплен лист ламинированной бумаги. Солнце бросало стрелы на траву, по которой он шел, чтобы добраться до могилы. В нем были разложившиеся трупы восьми мужчин. Он увидел имена шестерых из них и их возраст, напечатанные на ламинированной бумаге, но еще двое были указаны как "Неизвестные", и дата против восьми была той же: 30 апреля 1945 года. Они умерли в последние часы войны, были похоронены в яме и только недавно были найдены; они были оставлены теми, кто обнаружил их на месте упокоения под деревьями; в том апреле, пятьдесят семь лет спустя, люди пришли с цветами и венком и зажгли маленькие свечи. Это должно было быть место, где дети могли играть, а родители приносить еду и пиво - но это было место для мертвых. Его обманули. Все, что видел Локк, обмануло его. Он шагнул обратно к ней. Она смотрела в ту далекую даль.

Локк резко спросил: "Вы показали мужчинам фотографию - не ту, что в файле. Могу я взглянуть на это?'

Она не повернулась к нему, но потянулась к сумке, висевшей у нее на плече. Она достала маленький кожаный мешочек, расстегнула застежку и отдала ему. Это было сделано в мгновение ока, с задержкой. Это был моментальный снимок в ночи. Она стояла в своем пальто, и гордость, радость освещали ее лицо. Он был рядом с ней, его рука обнимала ее за плечи, а ее голова была наклонена, чтобы лечь ему на грудь; он утешал ее, защищал, и широкая счастливая улыбка осветила его черты. Он закрыл его, застегнул, вернул ей. "Ладно, поехали", - сказал он.

Ревность пронзила его, когда он шел обратно по дорожке, прочь от моря, туда, где Джерри Поляк ждал с машиной.

* * *

Комната была готова.

До того, как у Юрия Быкова проявился талант к допросам, когда его направили в отделение Офицерской кадетской школы, которая питала дивизию Дзержинского, преподаватели вдалбливали курсантам ценность подготовки. Они сказали, что только в самых редких и исключительных расследованиях - где время было критичным - подготовка должна быть менее чем тщательной. Биков теперь прочитал все доступные ему файлы о профессиональной карьере своей цели, и он отправил ему по факсу файлы о карьере и смерти отца своей цели. Его специальностью было обращение к академику университета за разъяснением важности замка в Мальборке для археологов. Банковские счета были опустошены. Каждое место, куда он заглянул, рассказывало Байкову больше о его цели. Сама одежда, которую он носил - грязная, вонючая, забрызганная грязью - была частью подготовки.

Комната была последним кирпичиком в построенном им блоке, и он был готов.

Лекторы обучили его базовым навыкам и пробудили интерес, о существовании которого он и не подозревал. Всему, что выходило за рамки основ, он научился сам - и это были мелочи, но каждая из них была взвешена по важности. В комнате окна были заклеены обоями, а жалюзи опущены. Каждая фотография, календарь, график дежурств, план и карта были сняты, каждый крючок и гвоздь удалены со стен. Предыдущим вечером, под наблюдением его сержанта, были выключены батареи отопления, и на ночь окна были оставлены открытыми. Только утром они были закрыты, а затем прикрыты. Коврик на ковре был снят, и ковер был снят с его клейких креплений, а подкладка из войлока. Вся мебель, любые следы цивилизации, были убраны.

Он превратил комнату в серую могилу без какой-либо точки фокусировки, которая могла бы помочь его цели. В комнате не было бы ничего, кроме него самого, хищника, его жертвы и единственной свечи. Свеча, переданная ему сержантом, стояла вертикально на простой тарелке с застывшим воском. Его взгляд блуждал точно по центру комнаты, и когда он нашел эту точку, он поставил тарелку на нее.

Ничто не было случайным.

"Он все еще на своем рабочем месте?"

"Да".

"Никаких телефонных звонков и посетителей?"

Его сержант был связан по радио с апартаментами адмирала. "Никаких".

"А Фальковский?"

"В своей комнате, очистил свой дневник, не отвечает на звонки".

Биков отошел в угол комнаты, прислонился к стене и сполз по ней спиной вниз. Когда он сел на бетонный пол, он подтянул колени и обхватил их руками.

"Тогда мы подождем еще час, или, возможно, два часа - пока тревога не покалечит его, пока это не превратится для него в агонию. Пока он не поблагодарил бы нас - почти - за то, что мы положили этому конец. Да... да... поблагодарите нас за то, что забрали его боль.'

Он положил голову на колени и закрыл глаза. На следующий день или послезавтра электроника, размещенная в носовом обтекателе ударного вертолета МИ-24, под главным пулеметом и в передней части ракетных отсеков, нацеливалась на маяк, который был спрятан в прикладе штурмовой винтовки, и его голова наполнялась крещендо смеха генерала. По правде говоря, ему понравилось то, что он увидел в этом человеке, и он подумал, что тот достоин тех приготовлений, которые были сделаны. Но Юрию Бикову было неважно, понравилось ли ему то, что он увидел, или что случится с этим человеком, когда его работа будет выполнена. Он задремал.

* * *

Новобранец, Игорь Васильев, хвастливо рассказал капралу в оружейной комнате все о трудностях стрельбы в то утро, силе бокового ветра и о том, как он справился с этим, а затем сообщил капралу о специальном разрешении сержанта своего взвода вернуться на полигон ближе к вечеру и снова пострелять. Капрал сказал, что он "дерьмо" и "сумасшедший", если хочет вернуться на полигон в сумерках, когда любой человек в здравом уме прижал бы свою задницу поближе к плите или радиатору. В любом случае, знал ли он, что прогноз меняется на северный ветер и дождь? Васильев отнес крупнокалиберный пулемет NSV обратно в оружейную комнату, поставил свои инициалы в журнале регистрации, затем сказал, когда он вернется за ним и во сколько вечером он вернет его обратно.

Волнение от стрельбы все еще бушевало в нем. Он пошел на лекцию по навигации. После этого, прежде чем отправиться в оружейный склад, он околачивался возле здания штаба в надежде увидеть своего друга, который должен знать, как хорошо он стрелял при таком сильном боковом ветре. Он бы сказал ему, если бы увидел капитана Арченко за пределами штаба.

* * *

Они ждали уже больше двадцати минут. Майор Биков и его сержант сидели в машине у подножия лестницы, ведущей к главному входу в штаб-квартиру, с работающим двигателем и полуоткрытыми дверцами.

* * *

Лоток для входящих был пуст, лоток для исходящих заполнен. Его компьютер был выключен. Виктор знал, что это произойдет, но не знал когда. В любой обычный день его бы три или четыре раза вызвали в кабинет командующего флотом, чтобы он поработал с документом о планировании, или дневником, или сыграл роль губки, пока адмирал говорил. С тех пор, как в тот день пришли мужчины, его никто не звал.

Троллейбус приехал снова, как и всегда, в середине дня. Горячий шоколад поставили на его стол, и девушка с хвостиком тепло улыбнулась ему, затем подошла к столу опекуна и поставила на него поднос с фарфоровой чашкой, блюдцем и тарелкой. Она налила чай. Она помахала им всем, выполнив свою дневную работу, и выехала на своей тележке задним ходом. Никто из других офицеров или секретариата не знал бы, что изменилось, но все знали бы, что большую часть рабочего дня начальник штаба не заходил во внутренний кабинет командующего флотом. Повисла тишина. Они ждали развязки. Они бы услышали отказ Пяткина впустить капитана второго ранга Арченко в кабинет адмирала, когда пришли посторонние. В приемной 260 мужчины и женщины старались казаться маленькими и незаметными и шептались в телефоны. Ни один не привлек его внимания. Опекун адмирала отнес поднос ему. Дверь за ее спиной была открыта. Виктор мог видеть адмирала, сидящего сбоку, за своим столом, с опущенной головой, ссутулившимися плечами.

Она поставила поднос на его стол, но адмирал, казалось, не видел этого, не двигался.

Он крикнул: "Адмирал, я могу что-нибудь сделать - мы должны поговорить о вашем дневнике?"

Кресло адмирала Фальковского крутанулось на своей оси в сторону. Виктор увидел его спину, встающие дыбом подстриженные волосы на его шее.

Крик ответил ему, как камешки в бетономешалке: "Иди в свою каюту. Убирайся...уходи!'

Страж вышел, с побелевшим лицом, и закрыл дверь. Виктор встал. Все головы были отвернуты. На его столе было чисто, как и накануне, когда он не баллотировался. Он подошел к стойке у входной двери, снял пальто и распустил его, чтобы накинуть на плечи. Он посмотрел на часы на стене. Его ожидали на рандеву на восьмикилометровом камне за Рыбачием через пять часов меньше двенадцати минут. Он бы сбежал. Он поправил галстук, как будто это было важно, и смахнул пылинки со своих эполет.

Он спустился по лестнице со второго этажа. Когда он выйдет из здания, он пересечет базу, сядет на паром - независимо от того, следили за ним или нет, - реквизирует первые колеса на дальней стороне, убежит и спрячется. Он протопал через вестибюль. Военный полицейский за столом у двери напрягся, встал и подождал, пока он пройдет, но не отдал честь. Военный полицейский у двери всегда отдавал честь. Виктор толкнул дверь. Рядом с крыльцом стояла машина, и из нее выскочили двое мужчин с ножами. Солнце светило ему в лицо.

Мужчины быстро поднялись по ступенькам, по одному с каждой стороны от него, и машина заблокировала путь к отступлению. Вспышка света на металле в руке человека слева от него. Когда он понял, что металл был наручниками, его схватили за руки. Щелчок отразился в его ухе, и боль отдалась в запястье. Он нанес удар ботинком и зацепил голень, затем взмахнул свободным кулаком и попал в горло. Один наполовину опущен, а другой шатается. Он пытался сбежать. Его рука, казалось, была вывернута из плечевого сустава, как будто он тащил сток килограммовый мешок с песком. Он топнул ногами, чтобы набрать скорость, но не смог ослабить хватку, и наручник еще глубже впился в его запястье. Огромные руки военного полицейского обхватили его сзади и пресекли его последнюю попытку убежать.

На среднем расстоянии Виктор увидел призывника.

Однажды он взорвался: "Что, черт возьми, такое ...? Как ты, блядь, думаешь, кто...? Ты знаешь, кто я...?'

Он не мог придумать ничего другого, чтобы закричать в знак протеста. Мужчина, к которому он был прикован наручниками, был одет в костюм и принес портфель в кабинет адмирала.

"Верно, капитан Арченко. Ненужный, но понятный. Я могу вонзить твои зубы тебе в горло, или мы можем уйти с достоинством. Который?'

Его провели последние шаги к машине. Мужчина, к которому он был прикован наручниками, проскользнул в открытую дверь, затем потянул Виктора за собой. Второй мужчина поднял свое пальто и бросил его вслед за ним. Дверь захлопнулась, и машина отъехала.

Виктор не осознавал этого, не мог проанализировать, но чувство головокружительного облегчения поглотило его. Все было кончено. В один миг двойная жизнь закончилась. Он откинулся на спинку сиденья. Машина проехала мимо призывника с отвисшей челюстью, мимо столовой старших офицеров, оружейной, клуба унтер-офицеров и комплекса мастерских, мимо ландшафта его территории. Он мог видеть верхние внешние стены крепости, где его бабушка, возможно, ждала после того, как ушла последняя лодка. В этот момент он почувствовал себя свободнее, раскрепощеннее, чем в любой момент с тех пор, как поднялся по трапу на траулеру, пришвартованному к причалу в Мурманске. Тяжесть, которая лежала там с тех пор, как его мать рассказала ему, как его отец был подвержен лейкемии, казалось, упала с его спины, а вместе с ней ушло бремя последних месяцев жизни его бабушки. Какова цена сейчас, в уверенно ведомой машине, его ненависти? Когда человек был в водах Баренцева моря или на ледниковых скалах Кольского полуострова, за Полярным кругом, они говорили, что все, чего он хотел, это спать, и если он заснет, то умрет. Он думал, что ему позвонила Элис Норт.

Затем он дернулся на своем сиденье и дернул наручник, пристегивающий его к мужчине. Он будет сражаться, не будет спать, он ничего им не даст.

Машина остановилась у здания, в котором располагался офис замполита Пяткина. Его провели внутрь и повели вверх по лестнице. Виктор пытался идти с прямой спиной, задавая темп, и натянул цепь между наручниками. Его провели через пустой кабинет Пяткина, и перед закрытой дверью ключом расстегнули наручники. Он потер запястье. С него сняли форменный пиджак, сняли галстук, вывернули карманы. Его ремень был сорван с талии, обувь с ног, а часы украдены. Дверь была открыта. Его швырнуло через нее, и она захлопнулась за ним. Он упал на бетонный пол, и темнота окутала его.

* * *

"Хех, ты! Да, Васильев, ты...'

Васильев стоял неподвижно, как скала, в шоке. Он увидел, как его друг, капитан Арченко, вошел в двери, и сделал полшага к нему. С этого момента он укоренился. Взвод, направляясь в спортзал, отмечал время, оттачивал ритм.

"Васильев, какого хрена, по-твоему, ты делаешь?" - заорал сержант.

Полшага вперед и волнение, захлестнувшее его - он отрепетировал, что он скажет о своей утренней стрельбе, - затем застыл, когда двое мужчин бросились на его друга.

"Васильев, ты стреляешь, или дрочишь, или занимаешься гимнастикой, как и положено?"

Он был свидетелем короткой, ожесточенной драки. Наручники предотвратили побег его друга. Затем вмешался военный полицейский, и его руки пресекли драку. Его друг, начальник штаба адмирала, спас ему жизнь, вернул ему пулемет, который он любил больше всего на свете.

"Васильева - расстрелять или в спортзал?" Который?'

Его друга арестовали, как арестовали бы преступника милицией, вора. Другие офицеры пересекали плац, ничего не видели и пошли дальше. Взвод и сержант этого не видели. Свидетелем был только Игорь Васильев.

"Васильев, что с тобой? Ты что, идиот? Ты стреляешь или не стреляешь?'

Начальник штаба командующего флотом был его другом и защитником, был ему почти отцом. В его шкафчике, спрятанном в задней части, была простая таблица, на которой были указаны даты каждого месяца, и каждый день он вычеркивал другой. В то утро, вычеркнув октябрьский день, он подсчитал оставшиеся даты из трех лет службы по призыву - девяносто шесть. Сержант уставился на него. Если бы он ослушался своего сержанта, когда капитан Арченко был в наручниках и больше не был его защитником или другом, они могли бы провести с ним еще пять месяцев, или шесть, в военной тюрьме. Его голос был сдавленным: "Собираюсь стрелять, сержант".

* * *

"Это такое место, которое тебя заводит ... Понимаешь, что я имею в виду?" Билли вернулся. Он отсутствовал на несколько минут больше, чем час. Когда он был рядом с бушером, он изобразил совиный визг, и Лофти ответил ему. Он заполз в темное пространство, где раздавались проклятия, когда его ботинки и тело освобождали от них пространство. Он прошептал: "Я ушел на запад, примерно на двести метров, и я сделал круг. Знаешь что? Это было поле битвы. Там есть траншеи и бункеры - хорошие траншеи, зигзагообразные, и бункеры, сделанные из стволов деревьев или бетона. Они повсюду. Ты находишь бункер и уходишь пройди вперед двадцать пять метров, и ты найдешь траншею, пройди еще пятьдесят метров, и там будет еще один бункер, затем еще несколько траншей - они повсюду. Там есть старая проволока, я нашел ящики с боеприпасами и миномет, но бомб к нему нет. Должно быть, за это боролись, ярд за ярдом. И там воронки от бомб и артиллерийских снарядов. И я нашел череп...Я полагаю, его выкопала лиса. Должно быть, здесь были бедные ублюдки, которым некуда было идти, заблокированные со всех сторон, и больше за ними не прилетали корабли. Я не думаю, что, как бы ты ни старался, ты найдешь боеприпасы. Мерзавцы израсходовали бы его, каждый последний патрон, может быть, оставили бы один для себя или последнюю гранату. Не против признать это, череп напугал меня. Он просто торчал из листьев, а все остальное было покрыто им. На нем все еще был шлем, и в нем было две дырки, прямо через глазницы. Он бы лежал на спине и смотрел в ночь - или день, неважно - и последнее, что он увидел, черт возьми, было направленное на него дуло. Нет больше боеприпасов, нет больше медиков, нет больше эвакуационных катеров - это дерьмовое место.'

Он успокоил их, утихомирил. Он мог слышать их дыхание.

"Хорошо...хорошо. Север - это береговая линия. Пляж чист. На нем есть знаки, запрещающие доступ. Она далеко, принцесса Роза, на якоре. Прилив спал, может быть, на отлив, но шлюпка в порядке, ты ее не видишь. Для начала я работал с вест-Сайда. Есть одна дорожка, и я бы сказал, что она используется патрульными машинами. Он плотно упакован, поэтому транспортные средства, использующие его, могут ехать быстро. Это будет продолжаться до самой границы. Лесничество не управляется. Ни один ублюдок в нем не участвовал. Я не думаю, что они заходят так далеко ради упражнений. Там колючки и ежевика. Ты бы не стал пытаться пробежать через это, коряги и неровности, это медленно продвигается. Что бы меня беспокоило, если бы это место было полем битвы, тогда там были бы мины. Если там были установлены мины, не похоже, что кто-то когда-либо заботился о том, чтобы вернуться и разминировать их, но там есть лисьи следы, и я видел отпечатки оленей - не то чтобы лиса подорвалась на мине, но олень мог, так что наш лучший маршрут - туда, куда ушли олени. Я не большой знаток мин, но я думаю, что они сохранились с тех пор, как это место было полем битвы.'

Лофти пробормотал, что если бы "Артиллерия" все еще была в эфире с 1915 года в Пашендале, то здесь она была бы в эфире с 1945 года.

"Именно так, Лофти... И ты бы, черт возьми, знал. Направляясь на юг, там находится лагуна. Пляж совсем другой. Хорошая почва для бега, но сторона лагуны - пустая трата времени. Болота и заросли тростника. Ты бы не хотел быть там, не мог двигаться быстро или тихо, и у них есть способ обойти тебя, если до этого дойдет. Я бы списал лагуну со счетов. Но вот что я тебе скажу, ты помнишь Бранево? Вы можете увидеть Бранево прямо через лагуну, всего в семи или восьми километрах. Вы можете видеть церковь, но я не видел никаких лодок с этой стороны. Лагуна для нас не является отправной точкой. Это должен быть пляж.'

Это было совсем как в старые времена, с Билли в качестве лидера команды. Подниматься по якорным цепям на борт танкеров для антитеррористических учений, спускаться с затонувшей субмарины, затем плыть к высоким опорам нефтяных вышек в Северном море для новых учений, выслеживать берег озера Карлингфорд, когда не было игрового времени, держать команду вместе в тишине в комнатах для допросов криминального отдела, когда все было по-настоящему. Как в старые добрые времена...

"Итак, я отправляюсь на восток, и я могу рассказать тебе то, чего мы не знали. У меня есть GPS-карта Рыбачьего, и я могу проехать восемь километров по эту сторону от него, вплоть до последних пяти метров, точки сбора. На карте он отмечен как лес. Нет, нет, слишком просто. Карта раскрыта.'

* * *

Его отец, инвалид из-за болезни сердца, сидел в своем кресле справа от алтаря и моргал, чтобы сдержать слезы; его мать, которая была добытчицей и каждый будний день покидала мезонет в половине пятого утра, чтобы убраться в офисах, пошла на кухню, чтобы заварить чайник чая. Он сказал им, что "что-то в Ирландии пошло не так", что с ним покончено. Фотографии лежали на столе, а чашки - на полках над ним. Он пробыл недолго, меньше получаса, и после того, как он ушел, его отец мог свободно поплакать , а его мать принесла бы чайник чая с кухни. Он знал, что они все еще живы, потому что в их дни рождения и на Рождество он звонил соседу через лестничную площадку и узнавал то немногое, что было нового, - и при каждом телефонном звонке задавал один и тот же вопрос. Были ли фотографии и чашки все еще на месте? Они были, и каждый звонок причинял ему все большую боль.

Он увидел камеру в ящике у штурвала, когда мастер открыл его, чтобы получить карту. Они будут стоять на палубе "Принцессы Розы" - Билли, Хэм, Лофти и он сам. Они были бы в своих гидрокостюмах или камуфляжах, и мистер Моубрей поднял бы камеру, и они бы подшучивали над ним по поводу его фокуса, его цели, и все они бы смеялись, и гордость была бы на их лицах. Их руки были бы в объятиях друг друга. Такая же фотография была в святилище. Они были на верхней надстройке буровой установки, или в носовой части на палубе танкера, или на подводной лодке, бороздящей Клайд, или в казарменном домике в Балликинлере за месяц до последнего патрулирования. Четыре фотографии команды были в святилище, и там должна была быть пятая. Он бы сам взял свои слова обратно. Он забирал увеличение у аптекаря и рамку и возвращался к унылому зданию из красного кирпича под взлетной полосой. Он не мог вернуться без фотографии. "Просто кое-что, что мы сделали для правительства, папа - все немного засекречено, мам. Приятно видеть, что у тебя все хорошо." Это была мечта Виксо.

* * *

Из дверного проема комнаты, которую она выбрала, Локк наблюдал, как Элис распаковывает вещи. Она стояла к нему спиной. Она достала свой пакет для стирки и положила его на кровать.

В деревне Пьяски были церковь, кафе é, дома рыбаков и стоянка для караванов. Там была стрелка, указывающая на берег для отдыхающих. Джерри Поляк гнал их через деревню, затем Локк резко приказал ему остановиться. Они с Элис вышли из машины, забрали сумки и снаряжение из багажника, и он сказал Джерри Поляку, что тот должен найти себе столик в кафе é и оставаться там, пока за ним не придут; он не должен покидать кафе é. Они шли вверх по улице, по асфальту единственной улицы в Пьяски, мимо поворота на новую церковь, мимо собак, вставших на дыбы и лающих за заборами. Они шли до тех пор, пока улица не превратилась в сухую песчаную дорожку, и продолжали идти. Там, где дорожка заканчивалась, превращаясь в пешеходную дорожку, стояло выкрашенное в розовый цвет бунгало, все окна были закрыты, белье не висело на веревке, ни одна собака не бросалась на ворота. Ни на повороте к воротам, ни на земле внутри него нет недавних следов шин. Увядшая жимолость карабкалась по стенам бунгало, но красная роза рамблер извивалась в живой изгороди на границе. В бунгало было бы сухо, а владельцы - из Германии или Варшавы - не пожалели бы нескольких киловатт электроэнергии. Устройство всегда лучше принимало и передавало данные при питании от сети. Они пробрались через березы и кустарник на дальней стороне бунгало к деревне, затем перелезли через низкий забор. Кошка, лежавшая на животе, сердито посмотрела на них, а затем убежала. На курсе IONEC в Форт-Монктоне преподавали регистрацию прав собственности, но Локк никогда раньше не применял это на практике. Это был простой замок на задней двери, и его кредитной карточки хватило для этого. В гостиной все было закрыто на зиму, а стулья были покрыты пыльными простынями. Это был долгий день, будет долгая ночь, и Локк предложил Элис вздремнуть часок-другой, пока он настраивает оборудование и запускает антенну на кухне, у которой была плоская крыша. На него упали первые капли дождя.

Локк прокрутил записанное сообщение, переданное тридцать минут назад: "Дельта-2 - "Хаос-1" - на месте, разведка объекта завершена. Вышел". Он отправил свое: "Хаос 1 на Хаос 2-Дельта на месте, и разведка объекта завершена. Выход. "Сигнал с полуострова был сильным, но вероятность его перехвата была минимальной. Его передача принцессе Розе была адекватной. Использование упряжки из команды Моубрею уменьшило потенциал перехвата. Она показала ему фотографию, и на фотографии рука Феррета обнимала ее.

"Ты спала с ним?"

Она повернулась к нему лицом.

"Переспала с ним, не так ли? Это была идея Моубрея? Вносишь свою лепту в дело Руперта кровавого Моубрея. Получил кивок и подмигивание от Моубри, не так ли? "Элис, дорогая, у нашего мальчика стресс, он может сломаться, его нужно немного утешить". Не мог же он позвонить из номера и сказать портье, чтобы принесли пирожное, не так ли? Что ты чувствовала, играя шлюху, или это был просто долг? "Не думай о нем как о предателе, Элис, дорогая, думай о нем как о коллеге". Но он не коллега, он не один из нас и никогда им не будет - я прав? Он предатель, и он погубит нас всех. Господи, Элис, ты ведь не думала, не так ли, что он любил тебя - ты просто избавлялась от его гребаного стресса. Ты этого не сделал, не так ли? Элис?'

Она больше не смотрела ему в глаза. Она достала фотографию из сумочки, открыла застежку и положила ее на кровать рядом с пакетом для стирки. Когда она наклонилась, кулон свободно свисал с ее шеи. Она улыбнулась ему, с легкой озорной усмешкой. Это был ее ответ. Она была вне его досягаемости.

Он поплелся обратно на кухню.

* * *

Комната находилась во дворце Пяткина.

Там должен был быть ворсистый ковер и мебель. Без своих часов Виктор не знал, как долго он находился в комнате, прежде чем, наконец, он почувствовал движение. Темнота была слишком плотной, чтобы он мог что-то разглядеть. Прошло много времени, потому что его разум пульсировал, прежде чем он понял, что находится в одной комнате. Где-то дышал мужчина. Где-то в комнате был еще один мужчина. Его колени царапали бетон, а ладони были в ссадинах от его шероховатости. Он думал, что темнота была похожа на мгновение после смерти.

Виктор пополз туда, где, как он думал, он мог найти этого человека. Он ударился головой о стену. Он пошел направо. Здесь должны были быть стулья и книжные шкафы, картотечные шкафы и ножки стола. Они превратили для него камеру в комнате, которая была королевскими покоями. Он подошел к концу стены и повернул, нащупал розетку, но от нее не шел гибкий провод. Он сказал себе, что будет бороться. Он бы не закричал. Его пальцы коснулись ботинка. Пальцы прошлись по шнуркам и носку, затем по коже, затем по материалу грубых джинсов. Была зажжена спичка. Он был сложен в ладони чашечкой, и ладони отводили его свет от лица мужчины. Виктор отпустил джинсы. Огонек спички переместился в центр комнаты. Была зажжена свеча. Его пламя разгоралось в неподвижном воздухе. Мужчина сидел, скрестив ноги, по другую сторону от свечи. Виктор увидел лицо, моложе своего собственного, и он подумал, что оно скромное, что оно выражает ему уважение. "Такому дерьму учат в наши дни на Лубянке, Виктор. Дезориентация, что-то вроде дерьма. Я Биков, и теперь мы можем поговорить. Я думаю, мы будем расти, чтобы нравиться друг другу...Я искренне надеюсь на это.'

...Глава тринадцатая

Вопрос: Какой русский город был оккупирован Наполеоном на тридцать девять дней в качестве плацдарма для его наступления на Москву?

А. Калининград.

"Я не могу говорить за государство, Виктор. Я не несу за это ответственности. То, что я вижу в государстве, Виктор, заставляет меня стыдиться быть его слугой: это выгребная яма коррупции. Преступность, организованная и спонтанная, вышла из-под контроля. Государство, Виктор, больное. Любой чувствительный и достойный мужчина имеет полное право отвергнуть его. Я принимаю это. Если бы я обладал твоим мужеством, я бы сделал то, что сделал ты. Я твой сторонник, Виктор.'

Катушки магнитофона не повернулись. Ни один микрофон не передал слов Юрия Бикова. Не было принято к сведению.

"Ты можешь доверять мне, Виктор. Я защищу тебя от головорезов с дубинками, электродами, наркотиками, от всех дерьмовых людей. Они бы не поняли, для них боль - это конец. Я хочу понять, а затем я хочу помочь. Твои друзья бросили тебя - но тебе повезло, потому что у тебя есть новый друг - у тебя есть я. Я так мало знаю о тебе, Виктор, но ты поможешь мне узнать тебя лучше. Я хочу узнать о тебе побольше.'

Яркое пламя свечи составляло им компанию. Сначала Быков говорил, потом он слушал. Он создавал атмосферу, в которую мог влиться, а затем доить. Будучи моложе, когда он начал осознавать свои собственные навыки, он наблюдал за работой других следователей в контрразведке (военной). Он изучил их стиль, а затем представил свой собственный в прямо противоположной манере. Большинство считали себя элитой и тешили себя чувством превосходства - большинство придерживалось позиции, что они были избранными представителями высшей власти, и подозреваемый едва стоил потраченного на него времени и усилий.

Представьте пустое ведро и кран у стены, и день удушающей жары. Следователю нужно было наполнить ведро, если он хотел напиться и остыть. Кран должен быть повернут, вода должна течь и наполнять его. Если вода не доходит до верха ведра, допрашивающий потерпел неудачу. Удар по крану рукояткой кирки не приведет к наполнению ведра; ручку крана нужно поворачивать, причем осторожно. Однажды, в дни "собачьего конца" в Афганистане, в лагере в Герате, где дул песок и кусались мухи, когда Биков был младшим лейтенантом, он наблюдал, как его коллега-офицер в том же звании железным прутом до полусмерти разбил лицо моджахеда. Когда подозреваемый был без сознания, неспособный дать информацию, Биков сказал офицеру, что ему следовало быть сантехником, а не офицером: "Если бы вы выбрали работу сантехника, а не солдата, и вы порезали палец ножом, вы могли бы разбить свой нож молотком и были бы удовлетворены". Офицер не понял его.

"Ты старший офицер, Виктор, человек высокого положения, и я уважаю тебя. Если у человека вашего интеллекта, вашей проницательности есть претензии, то к ним следует прислушаться. Но дураки не слушают. Сколько раз, Виктор, ты выражал озабоченность, беспокойства, тревожности, и сколько раз тебя игнорировали, потому что система не обладает достаточной легитимностью или уверенностью, чтобы позволить критиковать себя? Не отвечай ... система прогнила. Со мной ты можешь говорить свободно.'

В Чечне, в его первом турне, бандиты пересекли минное поле, чтобы напасть на лагерь к югу от Грозного, заложили взрывчатку и побежали обратно через минное поле, но в суматохе нападения один из них был захвачен десантниками, базирующимися в лагере. Их командир привязал веревку к лодыжке пленного, и его ткнули острием штыка обратно на минное поле. Десантники, преследуя его по горячим следам, шли по веревке позади него, полагая, что он проведет их через мины. Заключенный убил себя и двух десантников, которые держали конец веревки. Биков прибыл в лагерь двумя часами позже и сказал командиру, что он "идиот".

При свете свечи он мог видеть лицо Виктора, а его жертва могла видеть его. Но свет свечи не достигал ни голых стен комнаты, ни ее потолка. Он лишил свою жертву шанса повернуть голову к книжному шкафу и запомнить названия на полках, уставиться на узор на стуле или царапины на жестком сиденье; не было оконных решеток, на которые он мог бы смотреть, или кучи папок на столе, в которых Виктор мог бы укрыться от вопросов, которые придут. Они были вместе, вдвоем, наедине. Доказательств не было - подполковник Юрий Биков добивался признания капитана второго ранга Виктора Арченко. У него было время и у него было терпение, и признание, когда оно придет, положит конец жизни его жертвы.

"Мы здесь, чтобы разобраться в твоих трудностях, Виктор, как это делают друзья, настоящие друзья. Я уважаю тебя, и я верю, что ты начнешь уважать меня. Вместе мы преодолеваем трудности, ты и я.'

Он говорил тихо. Если бы Виктор услышал его, ему пришлось бы напрячься и сконцентрироваться, и это было хорошо. Он видел, как голова Виктора наклонилась и повернулась, но его глазам не к чему было стремиться, только темнота, и это было лучше всего. Старая поношенная одежда ремесленника и ботинки, на которых все еще была засохшая чеченская грязь, щетина на его лице и спутанные волосы были поверхностными признаками того, что он не превосходил, не обладал властью человека, отделенного от него резким пламенем свечи. Виктор, если бы Виктор посмотрел на него и изучил его, прочел бы открытость и честность на его лице. Все было спланировано, подготовлено. Биков не думал, что это будет легко - добыча, которую он преследовал, много лет жила в обмане и пережила бы дни отчаяния черной собаки, а также дни восторга, когда он считал бы себя неприкасаемым. Только человек с твердым характером мог пережить плохие дни и хорошие. Он был готов нанести первый удар: его тихие слова подействовали бы сильнее, чем лом, или рукоятка кирки, или дубинка со свинцовым наконечником.

"Мы должны начать с самого начала, Виктор, с семьи. У меня самого нет семьи. Мой отец развелся с моей матерью двадцать два года назад, мне было четырнадцать. Я не видел своего отца с того дня. Моя мать в Горно-Алтайске, ужасное место. Я думаю, что она все еще там, но я не пишу, я не знаю. Я был женат и развелся до того, как мне исполнилось двадцать пять; есть дочь, но у меня нет связи, чтобы узнать, является ли она звездой в школе, равнодушна или плохо разбирается в книгах. Деньги идут из моего банка к ним, но ты...ты был гордостью твоего отца, Виктора, и радостью твоей матери. У тебя была семья.' Он попал в цель. Свет свечи показал, что Виктор вздрогнул.

* * *

Вернемся к дыре в обшивке корпуса.

Ветер переменился, облака почернели, зыбь уменьшилась.

Стартовал катер. Моубрей был погребен за металлическим листом. Он услышал голоса, смесь акцентов на английском, русского с катера, греческого мастера и немецкого инженера. Спор разгорелся из-за положения принцессы Розы . Они что, не понимали, что оказались на якоре в зоне запрещенного въезда? Но только на расстоянии трех морских миль. Нуждались ли они в помощи буксира из Калининграда? Проблема с двигателем должна была быть устранена к полуночи, а стоимость буксира была слишком велика. В чем именно заключалась проблема с двигателем? Возраст, и был смех. Голоса стихли. Моубрей знал, что офис начальника порта в Калининграде связался бы с властями в Гданьске, и им сказали бы, что дерьмовое маленькое ржавое корыто покинуло польские воды с недавней историей проблем с двигателем.

Он снова был освобожден из своей тюрьмы - на этот раз крыса его не посетила. Сигнал теперь был в Лондоне: "Хаос для VBX. На месте, все готово. На выход." Они бы пережевывали это, наполовину напуганные до полусмерти тем, что они развязали, и это вызвало ограниченную сардоническую улыбку на губах Моубрея. Сквозь иллюминатор, теперь запотевший из-за сгущающихся облаков, была видна линия деревьев, где находились его собаки, где ничего не двигалось.

* * *

"Твой отец был героем".

Если он смотрел на потолок, которого не мог видеть, или на стены, которые были за пределами света свечи, если он смотрел вниз на свои ботинки, на которых не было шнурков, и считал глаза, если он не отвечал, он признавал вину.

'Я едва знал его.' Голос Виктора был таким же слабым, как пламя свечи.

"Тебе было семнадцать лет, Виктор, когда он умер - я думаю, ты бы знал, что он был героем. Подтянутый, сильный мужчина, пилот высочайшего класса, затем погибший в расцвете сил, выполняя свой долг - он отдал свою жизнь за дерьмовое, коррумпированное, криминальное, прогнившее государство. Сомневаюсь, что он когда-либо жаловался - герои не жалуются. Каким ты помнишь своего отца?'

Он колебался, и голос загипнотизировал его. Его друг Руперт Моубрей сказал ему, что он никогда не должен лгать на допросе. Хороший следователь - и если бы его допрашивали, то это было бы на основе наиболее хорошо сохраненных фактов, данных ему в его памяти и переданных от них, а затем возвращенных к ним часом позже или днем позже, когда заявление о лжи было забыто. Ложь подтвердила вину. Ложь в его голове была для важных дел. Какие документы он изъял и вывез в Польшу? Нет. Покинул ли он отель, в котором остановилась делегация в Гданьске, чтобы встретиться со своими кураторами? Никогда. Где были тайники или контактные линзы щетки? Их не существовало. Был ли он шпионом, предателем, который предал свою страну? Нет. Это была важная ложь, но ему не задавали этих вопросов. Он ожидал оказаться на полу камеры, где по нему будут колотить ботинками, затем его потащат в комнату, где его ослепит свет, а затем затолкают в самолет на рейс в Москву. Вместо этого ему сказали, что его отец был героем.

"Я мало что помню о нем".

"Я помню своего отца, Виктора - не с любовью, потому что я ненавидел его. Твой отец был исключительным, экстраординарным человеком. Хороший отец, хороший муж и уважаемый летчик-испытатель на экспериментальном полигоне в Тоцком. Он влетел в ядерное облако. Ты знал об этом, Виктор?'

"Моя мать рассказала мне".

"Я думаю, Виктор, - но мужчине трудно представить себя на месте другого, - что я бы почувствовал горечь, если бы моему отцу, если бы я любил его, было приказано лететь в ядерное облако, со всеми этими рисками, и я выполнил бы его приказ".

"Я выполняю свой долг офицера, как мой отец выполнял свой долг".

"Хороший ответ, Виктор... Но я в это не верю. За какие-то напрасные эксперименты твой отец пролетел сквозь ядерное облако. Это убило его. Какова была его ценность? Ноль. Его жизнь была отдана, чтобы ученые могли изучить данные. Были ли эти данные когда-либо действительно полезны? Я сомневаюсь в этом...Мне было бы горько.'

"Это больно... Да, это больно", - пробормотал Виктор.

На лице Бикова, через пламя от него, не отразилось никакого выражения. Он чувствовал огромную усталость и голод, и он знал, что его убаюкали. Если он смотрел мимо плеча Бикова или в сторону от него, только темнота отражалась от него. Если бы была боль, пытки, крики, он мог бы побороть это. Мужчина напротив не дал ему ничего для борьбы. Он осознал опасность, но не знал, как противостоять ее сладкой разумности ... Подмене.

"Ты немец, Виктор?"

Он был потрясен. "Почему?"

"Я дерзок? Я не хочу быть. У меня нет стереотипов, но у тебя немецкие черты. Ты - копия своего отца, судя по фотографиям, которые я видел, светловолосый и высокий ... И я видел также фотографии его родителей. Они были фермерами, которые поселились в Калининграде, но они пришли с востока, из казахских степей, они были азиатами. Но их сын не желтоватый, он блондин. Он не невысокий, как они были, он высокий. Объясни мне это, Виктор, пожалуйста.'

Он не должен лгать, Руперт Моубрей предупредил его о риске лжи, если только вопросы не касались его жизни и его смерти. Он не мог знать, тралил ли Биков сачком или знал о часах, которые он провел в архиве приюта, и изучал ли Биков старые записи монахинь.

"Это важно?"

"Я думаю, что да, если мне суждено узнать тебя".

Он увидел человечность ... созданную, чтобы завоевать доверие. Он увидел теплоту этого мужчины. В течение четырех лет он никому не доверял, не доверился ни одному мужчине, и его одиночество терзало его.

"Моя бабушка была немкой".

"А твой дедушка?" Губы едва шевельнулись, но вопрос прозвучал.

"Мой настоящий дед был русским".

"Местом рождения твоего отца, Виктор, указан Калининград. Ты вернулся домой.'

"Это место, где жила моя бабушка".

"И твой отец родился, Виктор, в январе 1946 года, и если бы твоя бабушка дожила до полного срока, то зачатие произошло бы в апреле 1945 года, в тот месяц, когда Красная Армия прибыла в Калининград. Это была любовь, Виктор?'

"Что ты имеешь в виду?"

Голос мурлыкал, лицо светилось сочувствием. "Любовь, знаете ли - молодой солдат и юная девушка, по разные стороны величайшего конфликта, который когда-либо видел мир, отвергающие политику и обретающие романтику в руинах прекрасного города. Ромео и Джульетта. Так ли это было?'

"Мою бабушку изнасиловали группой. Она, вероятно, была без сознания, когда мой родной дедушка спустил штаны.'

Озабоченная гримаса пересекла его лоб, и свет свечи уловил сочувствие. "Мне так жаль...Я не знал.'

"Она родила моего отца, которого оставила на ступеньках приюта, прежде чем повеситься. Она лежит в безымянной могиле. - Он слышал дрожь в собственном голосе. Биков наклонился, чтобы услышать его. "Это была не история любви".

"Я сочувствую тебе, Виктор. Я приподнимаю вуаль, и у меня не было права...'

* * *

Ветровка упала.

По телефону из бетонного бункера под целями пришли ответные сообщения. "Никаких попаданий" или "Только внешние". Игорь Васильев, двадцатиоднолетний призывник, заработал репутацию на полигоне. Вновь призванные, 2 взвода 4-й роты 81-го полка морской пехоты, впервые стреляли из штурмовых винтовок, и когда они закончили, инструкторы сдерживали их в сумерках и привели Васильева в пример, к которому они должны стремиться. Мальчики, едва вышедшие из школьных классов, собрались полукругом позади него, и они никогда не видели такого изящного и мощного оружия, как 12,7-мм крупнокалиберный пулемет NSV. Много раз он стрелял, когда зрители были прижаты к нему вплотную, но никогда прежде он не стрелял так плохо.

В пятый раз, когда в ответ поступили звонки "Попаданий нет" и "Только наружное наблюдение", инструкторы отозвали взвод, отвели их к грузовикам и сердито посмотрели на него в ответ, как будто он зря потратил их время.

После того, как они ушли, и он остался один, он выстрелил снова. Он лежал за казенной частью, расставив ноги, а ремень подавался сверху из коробки с патронами. Это была позиция, которую он всегда принимал. Наушники были плотно прижаты к его голове. Он нажимал на спусковой крючок в том же ритме, что и каждый раз ... Но когда он выстрелил и почувствовал дрожь приклада у своего плеча, услышал приглушенный треск выстрела, он не мог сосредоточиться. То, что он любил, тяжелый пулемет, занимало второе место в его сознании.

Он видел, как капитана второго ранга Виктора Арченко силой довели до подчинения, надели наручники, взяли под стражу. Он был простым молодым человеком, без образования, и когда он стрелял, он изо всех сил пытался вспомнить то, что он знал о своем защитнике, и найти причину для ареста. Его хватка на оружии дрогнула, и он схватился за спусковую планку: он не мог удерживать перекрестие прицела, который был откалиброван на максимальную эффективную дальность в 2000 метров. Если ему и была показана линия разлома, Васильев ее не видел. Все, что осталось у него в голове, отвлекая его, было смутное ощущение, что капитан был оторван от жизни базы и отличался от других офицеров. Пять выстрелов очередью. Беседую с призывником о красоте замка по ту сторону границы. Еще пять выстрелов. Ни слова о политике Путина и новых договоренностях со старым врагом. Еще пять. Ничего о нехватке топлива и продовольствия, снаряжения и дней тренировок. Пять. Капитан не был похож ни на одного другого офицера: он ушел в море, чтобы спасти его, и вернул ему его пулемет.

Пояс был готов. Сообщение вернулось, лаконичное и скучное: "Обращений нет".

Васильев жевал жвачку.

Они сказали по телефону, что было пять часов, что их обязанность по обнаружению целей была выполнена. Он попросил их оставить включенными прожекторы, которые освещали мишени после наступления темноты: ему оставалось отстрелять еще 120 патронов. Он надеялся, что в сумерках ему удастся восстановить концентрацию. Он отстранился от оружия, соблюдая дисциплину, отодвинул защелку в безопасное место. Его зубы впились в десну. Он услышал отдаленный звук подъезжающего джипа. Он не знал, были ли его неудачи из-за того, что он держался за приклад, или из-за своих расчетов отклонения изменившегося ветра, или из-за того, что ножки треножника попали в песчаную грязь.

Джип догнал его. Корректировщики целей смеялись над ним.

"Ты дерьмово стреляешь, Васильев. Ты не смог бы попасть в дверь сарая со ста метров. Что скажет твой офицер, когда услышит, что ты гребаное дерьмо?'

Они уехали. Его челюсть была сжата, когда он застегивал следующий короткий ремень. Далеко впереди, в сгущающихся сумерках, он мог видеть слабо освещенные белые мишени.

* * *

"В Гомо-Алтайске, Виктор, где я был ребенком, нет ни одного здания, представляющего исторический интерес. Ни одного. Это помойка. Знаешь, в Грозном есть еще кое-что интересное, поверь мне. В Горно-Алтайске есть автобусная станция, почтовое отделение недалеко от Коммунистического проспекта, маленький музей, представляющий собой реконструированное Пазырыкское захоронение, и одна паршивая гостиница. В Горно-Алтайске больше ничего нет. Это куча собачьего дерьма.'

Плечи его жертвы были напряжены, когда он вел ее через смерть отца и бабушки; теперь он увидел ухмылку. Биков улыбнулся в ответ, почувствовав, как морщины покрыли его щеки. Свеча сгорела более чем на четверть, а окна, должно быть, были плохо подогнаны, потому что сквозняк подхватил пламя. Кроме их голосов и стука дождя по закрытым окнам, в комнате не было слышно ни звука. Он распорядился, чтобы комнаты внизу и наверху были очищены. Биков громко рассмеялся.

"Может быть, сейчас есть кинотеатр, где показывают фильмы о Путине, возглавляющем героические полицейские действия против мафии ... Может быть. Какой основной вид спорта в Горно-Алтайске? Планирую, как уехать, проверяю расписание автобусов. Там нет ничего существенного, если только вы не пойдете в леса и не постреляете медведей, ничего. Тебе, Виктор, повезло.'

Осторожное колебание. "Как?"

"Из-за твоих интересов, твоих увлечений. У меня ничего нет. Я живу на широкую ногу. В сумке нет места для таких интересов.'

"Что ты имеешь в виду?"

Он снова рассмеялся. "Средневековая археология, интерес, который приводит вас в Польшу для посещения замка в Мальборке. Как это началось?'

"Когда я был курсантом Военно-морского училища имени Фрунзе, мы плавали..."

"Это Ленинград?"

"Да. Мы приплыли на рыболовецком исследовательском судне "Экватор" в Гиднию, а оттуда нас отвезли автобусом в Мальборк.'

"Замок пленил тебя?"

"Это великолепно".

"Скажи мне".

Биков слушал. Его голова была наклонена, как будто он был очарован тем, что ему сказали. Высокий замок и Средний замок, Коллекция янтаря, Дворец Великого магистра и Коллекция фарфора, Большая трапезная, Золотые ворота, Зал с семью колоннами и Вестибюль Лазарета. Когда он услышал достаточно, он прервал.

"И мне сказали, Виктор, что кафедральный собор во Фромборке, неподалеку, является шедевром архитектуры того же периода, а руины замка тевтонских рыцарей в Торуни - сокровищница для археолога, как и Большая мельница в Гданьске, где в 1350 году были заложены первые кирпичи. Ваши интересы позволили вам многое увидеть, когда у вас был пропуск для поездки в Польшу. Ты был...'

"Я был только в замке Мальборк".

"...привилегированный. Мне жаль. Ты был только в замке Мальборк?'

Все было в глазах. Глаза вели его. Он искал их, но они ускользали от него.

* * *

"Это мерзко. Это позор. Кто ты, некомпетентный или праздный? Который?' Его визит был необъявленным. В конце рабочего дня адмирал Алексей Фальковский без предупреждения прибыл в гавань. Командира флотилии тральщиков вызвали после второй выпивки в столовой для старших офицеров, и адмирал ударил его плетью.

"Грызуны, паразиты не стали бы пользоваться этими туалетами - на камбузах полно тараканов, а картошка гнилая. Чертовски некомпетентный или чертовски праздный, что мне выбрать? Собирайся, уходи - ты свободен.'

Адмирал оставил ошеломленного, дрожащего офицера позади себя и зашагал прочь. У него не было сопровождения. В любой другой день, во время любой другой инспекции флота, его начальник штаба маячил бы у него за плечом. Его машина следовала за ним на почтительном расстоянии, когда он переходил от бассейна номер один к бассейну номер два. Флотилия подводных лодок была его второй целью. Его предали, и он был напуган.

В бассейне номер два они уже были предупреждены. На приеме ждала очередь из офицеров и старших сержантов. Сплетни распространили бы новость быстрее, чем он успел бы дойти своим размашистым шагом.

Его приветствовали. - Добрый вечер, адмирал, приятно видеть...

"Я хочу осмотреть каждый туалет, каждый камбуз, каждый торпедный аппарат, каждый склад оружия, каждую койку в каютах экипажа. Если я найду грязь, ты уходишь, - рявкнул он. Мужчины съежились.

Обычно его гнев сдерживался успокаивающим присутствием рядом с ним начальника штаба, но его там не было и никогда больше не будет. Он протопал по трапу, затем подтянулся по трапу боевой рубки. Несколько мужчин, если таковые вообще были, пугали его, но тот, кто пришел в его офис, заставил его съежиться. Это было в глазах мужчины. Беспощадный, пронзительный взгляд. Этот человек теперь держал Виктора и допрашивал его.

Слепой страх поглотил его, когда он начал поиски грязи, неэффективности и безделья. Первый туалет, который он осмотрел на судне класса "Вашавянка", был забит куском размокшей бумаги и фекалиями. Он набросился на командира флотилии подводных лодок. "Ты уберешь это сам. Ведром и щеткой ты, блядь, сам все почистишь, а потом убирайся с моей базы.'

Люди позади него в тесном коридоре, он знал это, любили его, хвастались, что они служили лучшему командующему флотом во флоте, и он видел, как они дрогнули после его атаки. Он не мог побороть страх.

* * *

Свеча догорела наполовину, и с нее стекал воск. В нем не было жара. Виктор вздрогнул.

"Отопление отключено", - сказал Биков. "Вот насколько дерьмовая система здесь - никакого тепла для служащих, или для сержантов, или для призывников. Деньги за мазут для отопления будут украдены такими, как хорек Пяткин. Украдены мазут и оружие. Сильно простужен, Виктор?'

"Они забрали мое пальто".

Он не видел расставленной для него ловушки. Все время, с каждой линией допроса - его семья, замок в Мальборке, его повседневная работа - он искал большие ловушки: их не было. Напротив него, за названием, Биков стянул с себя свитер. На Бикове была только майка, прижатая к груди. Свитер был брошен на свечу и упал рядом с ним.

"Мне это не нужно".

"Надень это, Виктор".

"Холод на меня не действует".

"Надень это, Виктор".

"Я могу выносить холод. Если бы ты была в Мурманске- - Он отбросил свитер назад, заставив пламя затрепетать.

"Если тебе холодно и ты не наденешь мой свитер, тогда мне тоже будет холодно".

Биков оттолкнул от себя свитер. Виктор увидел свои руки, свежесть царапин и шрамов, покрывавших их.

"Что с тобой случилось?" Снова он был ведомым и не знал этого.

"На прошлой неделе я был в Чечне. Там была перестрелка - война там преступная и некомпетентная. Мы попали в засаду, и нам пришлось бежать через холм ... камни, нырять в поисках укрытия, любого места, где можно спрятаться.'

"Почему ты был там?"

"Чтобы спасти жизнь человека".

Виктор уставился на него широко раскрытыми глазами. "А ты? Спасти его жизнь?'

"Он порядочный человек, достойный уважения. Я спас жизнь офицеру.'

Он увидел, как покрытые шрамами руки Бикова сомкнулись вокруг майки. Им было бы холодно вместе; они разделили холод.

* * *

"Одному богу известно, будет ли это доступно для чтения".

Хэм нарушил тишину в the basher, и его смех зазвенел. Они были мрачными, когда начинали. Команда отступила в личные загоны, пытаясь освободиться. Лофти, который играл квартирмейстера, дал каждому по листу бумаги и конверту. В их шкафчиках в лагере Балликинлер всегда лежало запечатанное письмо с адресом, и то же самое было в Пуле, когда они покидали базу для более опасных учений.

"Я сам не могу видеть газету. Одному богу известно, как кто-нибудь это прочтет.'

Билли пошевелился. "Для кого ты это делаешь, Хэм?"

- Это личное, никого не касается. - Он снова был подавлен. "Мои мама и папа - если они когда-нибудь прочтут это, если они не выбросят это, когда увидят почерк".

Стрельба из пулемета наконец прекратилась. Это выбило их из колеи, заставило понервничать. С момента последнего выстрела прошло целых десять минут.

"А как насчет тебя, Лофти?"

"Меня не волнует, кто знает. Место, где я живу в деревне. Просто сказать им, чтобы они продали то, что я там оставил, не то чтобы это было много, и купили несколько цветов и поставили их в часовне. Даже дети 282 ветеранов довольно древние - они сидят в часовне, отдыхают после того, как сходят в могилы. Это близко к тому времени года, когда они приходят. Вот куда направляется мой. Мой велосипед, немного одежды, несколько книг - должно получиться пару букетов цветов.'

Когда Лофти достал бумагу, конверты и карандаш, они все по очереди ударили его. Как квартирмейстер он должен был сделать это на лодке, где у них были бы свет, пространство и время подумать. Они были прижаты друг к другу в the basher, и дождь лил неровными струйками. Что они собирались делать с письмами? Кому они могли достаться? Если бы они его поймали - почему они писали эти кровавые письма - когда бы письма были отправлены? Он взял стик, но каждый из них потрудился написать что-нибудь на бумаге, имя и адрес на конверте.

"Дерьмо", - сказал Хэм.

Пулемет заработал снова.

Каждый из них облизал клапаны, запечатал свои конверты и отдал их Лофти.

"Что мне с ними делать?"

Виксо ухмыльнулся в темноте. "Когда мы все уйдем, Лофти, и ты будешь лежать там и рыдать по своей маме при последнем вздохе, Лофти, когда этот здоровенный ублюдок из спецназа поднимет штык, чтобы прикончить тебя, спроси его очень вежливо: "Сэр, вы можете указать мне, где почтовый ящик?"

Затем Лофти раздал каждому из них по полоске клейкой ленты. Они нащупали у себя на шее янтарные подвески и обмотали лентой цепочку и металл, на котором были камни, чтобы не было звона. Они сделали это, потому что никто из них не хотел снимать подвески и выбрасывать их.

Билли сказал, что они должны попытаться заснуть. Они должны были выступить через два часа.

* * *

От свечи осталась четверть. "Адмирал Фальковский..."

"Командующий флотом".

"Я знаю, Виктор, что адмирал Фальковский является командующим флотом. Хороший мужчина?'

"Очень хороший человек".

"И справедливый?"

"Очень справедливо. В Балтийске вы не найдете ни одного офицера, который не сказал бы, что командующий флотом - справедливый человек.'

"Доверчивый?"

Настало время Бикову выслушать.

"Своим лучшим подчиненным он полностью доверяет. Если он захочет, он может заставить тебя почувствовать себя особенной и важной. Он не разбирается в деталях. У него широкий кругозор, и он полагается на доверенных офицеров, одним из которых был я, которые выполняли за него детали. Мы очень близки.'

Он увидел, как задрожала его жертва, поэтому сам задрожал в ответ. "Продолжай, Виктор".

"Каждый раз, когда ему нужно присутствовать на важной встрече, мы сначала проходим ее вместе. Я говорю ему, как я это вижу, какие вопросы будут подняты, которые наносят ущерб положению флота, а какие важны для выгоды. Он слышит, что я говорю. Его дверь открыта для меня. То, что читает он, читаю и я. Я признаю, что я младше его, но мы коллеги.'

Биков думал, что это было сочетание холодности, высокомерия, усталости, тщеславия, которое заставило Арченко осудить себя.

"У меня проблема, и мне нужна твоя помощь, Виктор. Два года назад, когда адмирал Фальковский уже был командующим флотом, поступило сообщение о том, что офицеры американской разведки выявили передислокацию ракет "Точка 22-21" с ядерными боеголовками в Балтийске. Какова была реакция адмирала Фальковского на эти сообщения?'

'Какой могла быть его реакция? Это было правдой.'

"Как, по мнению адмирала Фальковского, американцы узнали о передислокации?"

"Мы говорили об этом. Это был очень серьезный вопрос - была напряженность в отношениях с Соединенными Штатами. Я согласился с ответом адмирала Москве, когда его спросили об этом. Я написал сигнал, который он послал. У американцев есть спутники-шпионы над Калининградской областью. Они, должно быть, сфотографировали передачу ракет и боеголовок с корабля, который их доставил, или передачу в бункеры, где хранятся боеголовки. Должно быть, это были спутники-шпионы.'

Биков не позволил себе улыбнуться. Его искренность и забота были написаны на его лице. "Конечно, Виктор, какое еще объяснение...?"

* * *

Локк сидел на кухне, его ботинки были задраны на сосновый стол. Все вокруг него было немецким. На картинах на стенах были виды Рейна, а в календаре на странице за август был набросок лесов Гарца.

Место, где находились его родители, было отличной территорией для "вторых домов". Профессионалы - адвокаты, хирурги, геодезисты - приехали из Уэст-Мидлендс на побережье Уэльса, скупили старые коттеджи и превратили их в притоны на выходные. Их деньги лишили жизни местное сообщество, подняв цены на недвижимость. Они превратили свои новые дома в маленькие святилища Саттон Колдфилд, Солихалл и Бромсгроув, и в конце каждого лета они дочиста убирали комнаты, опустошали холодильник-морозилку и уезжали на зимние месяцы. Сообщество презирало их и завидовало им. Он ненавидел владельцев дома, в который вломился, и ненавидел себя.

Все, что Локк смог найти на кухне, чтобы поесть, была единственная пачка сладкого печенья. К преступлению со взломом и проникновением он добавил преступление в виде кражи. Он с жадностью проглотил пять бисквитов, рассыпав крошки по вымытому столу, и они не утолили ни его голода, ни его ненависти. Рядом с его ботинками, окруженное крошками, лежало радиооборудование. Дождь барабанил по стеклам, но на циферблатах консоли ярко горел свет. Чуть более чем через полтора часа "Собаки Моубрея" должны были тронуться в путь.

* * *

Она вошла, медленно обошла его и стол. Он слышал, как она мылась. Она переоделась в брюки потолще и свитер потяжелее. В лице Элис Норт появилась новая свежесть, и он добился своего. Озорство все еще искрилось в ней, когда она обогнула его и стол. Его насмешки вернули ей свет: Ты спала с ним? Ты ведь не думала, не так ли, что он любил тебя? Свет в ней ослепил его и придал ей зрелости и силы; он был нелюбим, и это заставило его ненавидеть ее.

"И что же это за маленькое романтическое гнездышко ты собираешься построить?"

Она остановилась, повернулась к нему лицом.

"Моубрей сказал тебе, что произойдет?" Тебе придется уволиться. Ты выйдешь через парадную дверь в два раза быстрее. Угроза безопасности и все такое. Предательство - это заразная болезнь. Он предатель, сделал это однажды и может сделать это снова. Ты выбываешь. Они будут достаточно благодарны, чтобы купить ему двухквартирный дом в Кулсдоне или Кройдоне, в стиле Пеббл-дэш и немного в стиле псевдотюдоров, и там ты будешь прозябать. Все они, однажды перешедшие на нашу сторону, умирают от ностальгии по Родине. Поначалу он будет полезен. Вы не увидите его в течение трех или четырех месяцев, пока они не выпотрошат его из той информации, которую он еще не передал. Тогда он предоставлен сам себе. Каждый месяц в банк приходит чек, не большой. Хочет ли он быть с тобой? Неужели он, черт возьми. Он хочет быть с другими печальными пациентами, которые прошли тем же маршрутом, хочет говорить с ними по-русски и жаловаться на политику в Москве. Ничего не остается, кроме как жаловаться. После первых нескольких месяцев он будет время от времени ездить в Портсмут или Плимут, чтобы рассказать о своем флоте нашему флоту, но чертовски скоро он устареет. Вы будете в безопасности, вам будет так же скучно и жалко, как и любой другой паре из пригорода. Учись играть в теннис, Элис, у тебя будет для этого достаточно времени. Игнорируй то, что я говорю, если хочешь...Я собираюсь прогуляться.'

Его ноги свесились со стола. Ревность ранила его, зависть ранила его. Он был у кухонной двери.

Она сказала: "Я не думаю, что ты когда-либо любил, Габриэль, или был любим. Мне жаль тебя.'

* * *

В первый раз. Элис идет по коридору, ведет, берет его за руку, чувствуя, как она дрожит, и отпускает ее только для того, чтобы достать ключ из сумки, отпереть свою дверь, завести его внутрь и пинком захлопнуть дверь за собой. Стоя в центре комнаты, и свет, проникающий сквозь задернутые шторы, и зная, что время драгоценно, тянусь к нему. Он медленно приближался к ней, как будто не верил в то, что ему предлагали. Его пиджак на полу и галстук, которые были негласной обязанностью Руперта Моубрея, затем изменились, все изменилось. Свет с улицы показал отчаяние, и она хотела стереть его с его лица. Когда она расстегнула его рубашку, а затем сняла ее с него, она взяла его руки и поднесла их к своей блузке. Такая испуганная, возилась с пуговицами, и когда он сделал это, век спустя, она стряхнула блузку с плеч, а затем поднесла его пальцы к застежке своего лифчика, и когда та отпала, она увидела благоговейный страх в его глазах. Когда они были обнажены, он нагнулся к своей куртке и достал маленький пластиковый пакетик из бумажника. Она поблагодарила его, и он ухмыльнулся, и они легли на кровать, и она накрыла его собой. Плохой, отчаянный, неистовый секс, в первый раз, но потом - когда маленькие часы у кровати отсчитывали минуты и часы - он лежал, положив голову ей на грудь, а она обнимала его, и знала, что ей удалось успокоить его страх. Он ушел, она завязала презерватив узлом и спустила его в унитаз. Она не спала. Это было не из чувства долга, она нашла любовь.

* * *

"Ты устал, Виктор?"

"Да, я устал".

"Я наслаждаюсь нашим разговором. Каждый день я работаю с идиотами. Для меня редкость и удовольствие быть с честным и умным человеком. Ты можешь продолжать?'

"Да".

Усталость накатывала волнами, но каждый раз, когда его глаза закрывались, а голова клонилась, свет свечи открывал их, и человечность мужчины напротив поддерживала его. Он должен был притвориться спящим, должен был резко упасть.

"Это хорошо, Виктор. Виктор... Многие бумаги, которые попадают на ваш стол или к адмиралу, являются конфиденциальными ... это государственные и военные секреты. Вы видите их, потому что у вас есть допуск, вы прошли самую высокую проверку. Вы также видите документы, которые пришли из источников ГРУ или гражданских агентств. Некоторые из них от электронной разведки, а некоторые - от человеческого разума. Когда ты читаешь их, Виктор - анализ американского флота, формирований НАТО, чего угодно - что ты ценишь больше? Электронная разведка со спутников и перехватов или человеческая разведка от агентов на земле? Который?'

"Унижайся, всегда унижайся".

"Очень интересно. Видишь ли, твоя проницательность очаровывает меня. Объясни, пожалуйста.'

"Посмотрите на американцев в Афганистане, на войну против террора. У них нет агентов, но изощренная электроника, которую они используют, является их заменой - безуспешно. Картинка, которую выдает электроника, всего лишь пресная, она лишена содержания. У Гуминта есть глубина, понимание...'

Голос пробормотал: "Предоставлено храбрыми мужчинами и женщинами".

"Самый храбрый. Самолет-шпион или перехватчики передают вам изображения и звуки, но это лишь малая часть разведданных, которые может предоставить человеческий источник. Если бы у американцев были агенты внутри Талибана или Аль-Каиды, они бы захватили руководителей.'

"Очень опасная работа, работа агентов".

* * *

Две макрели и одна камбала, и теперь они были мертвы в ведре рядом с задыхающейся треской. Это была плохая отдача за день, проведенный на пляже с его ручной удочкой, но вечерами всегда удавалось лучше, а вечерами после шторма удавалось лучше всего, когда начинался прилив. Он снова заглатывал наживку на крючок.

Новый голос мягко раздался у него за спиной.

"Ты не возражаешь, если я порыбачу?"

Роман обернулся. Он немного понимал по-русски и был готов плюнуть, выругаться и избавиться от незнакомцев. Мужчина был невысоким, приземистым, тяжелым, и его начищенные ботинки были забрызганы песком. Может быть, пальто было из мохера, может быть, из верблюжьей шерсти, и Роман не заметил бы разницы, но он думал, что его стоимость позволила бы ему и его семье пережить зиму. Капли дождя стекали со лба мужчины на воротник ослепительно белой рубашки. Это была просьба: "Ты не возражаешь, если я порыбачу?", но тело, комплекция и мягкий тон вопроса не допускали возражений. Мужчина ухмыльнулся, и на его лице был мальчишеский энтузиазм. Роман подумал, что руки, протянутые к линии, могли бы сломать каждую кость в его руках, ногах.

"Я не рыбачил с тех пор, как был ребенком - можно мне, пожалуйста?"

Еще одна креветка застряла на крючке. Роман передал трубку мужчине. Его первый заброс едва достиг кромки моря, но к четвертому утяжеленная леска оказалась далеко в прибое. Он стоял очень неподвижно, зажав леску в пальцах, как это делал Роман. Дождь обрушился на троих мужчин, которые сейчас стояли на пляже.

"Когда я был ребенком, я любил рыбачить". Он повернулся и посмотрел на Джерри-Шест. "В кафе é Я увидел автомобиль Mercedes, и мне сказали, что его водитель пошел в этом направлении. Мне приятно познакомиться с вами. Я Борис Челбиа ... У нас есть причина встретиться. Но сначала я хочу порыбачить.'

Роман подсказал ему реплику.

Его голова склонилась в легком поклоне, как будто реплика была ценным подарком. "Спасибо, я ценю твою щедрость".

* * *

"Не хочешь ли чего-нибудь поесть, Виктор?"

"Я бы с удовольствием, спасибо".

Три хлопка в ладоши были сигналом, о котором Биков договорился со своим сержантом. Они раздули пламя, теперь уже маленькое, свечи.

"Я надеюсь, они смогут найти нам что-нибудь поесть. Виктор, ты рассказывал мне о встрече, на которую ты ходил в штабе ракетной части. Пожалуйста, продолжай.'

* * *

Локк ушел. Деревья были близко вокруг него, и падал свет.

Он пошел в сторону пляжа и увидел, что дорога через дюны перекрыта элегантным BMW 7-й серии, в котором сидел мужчина. Осторожность привела его в подлесок, окаймляющий дюны, подальше от того места, где Элис нашла могилу. Он видел Джерри Шеста с рыбаком и мужчиной в мохеровом пальто на пляже; он слышал короткие гортанные возгласы возбуждения и видел рыбу, вытащенную на берег. Он пошел по тропинке на восток, к сторожевой башне.

Он шел, и его одиночество причиняло ему боль. Он пошел по трудному пути. Это было незначительно, когда он дошел до этого, и это ничего ему не сказало. Лес состоял из сосен и берез, а трава была пышным ковром. Забор спускался с возвышенности в центре полуострова и пересекал дорожку. Высотой не более четырех футов и из звеньев цепи, он оказался бы помехой только для кроликов. Изгородь исчезла между деревьями и упала к берегу. На него капал дождь. Следов колес не было, но забор был сломан поперек дорожка с единственной полосой, выкрашенной в красно-белый цвет, и знаком, запрещающим ему двигаться дальше. Это ничего ему не сказало, потому что это был польский забор. Главный забор, баррикада, должна была находиться на пятьсот метров глубже в лесу, где находилась сторожевая башня. Он остановился, один, у барьера. Он услышал шум дождя и пение певчих птиц. Это был мир Моубрея, не его. Моубрей был порождением тех времен, когда Европу пересекали заборы, создавая занавес от Балтики до Средиземного моря, но те кровавые времена прошли - за исключением этого. Он вздрогнул. Тишина пугала его.

Он начал убегать, прочь от забора. Его колени были подняты, а дыхание вырывалось.

Локк вернулся в коттедж, где росли розы. Он ворвался на кухню. Она сидела рядом с пультом радио, и он едва мог разглядеть ее в полумраке. Он тяжело дышал, вспотел, оперся о раковину.

"Где ты был?"

"Я подошел к забору - границе. Я отправился на границу.'

"Что там?"

"Просто забор".

"Судя по тому, как ты смотришь, Габриэль, там могла бы быть по меньшей мере пехотная дивизия и бронетанковая бригада".

"За забором ничего не видно - того, что за ним".

В ее голосе звучала насмешка. "Ты бы прошел через это?"

Ее лицо было отвернуто от него, но оно заполнило разум Локка, его прелесть в дюнах, когда ветер развевал ее волосы. "Я не обучен для... Почему?'

"Ты бы перелез через забор ради свободы мужчины?"

Он зарычал: "Ради кровавого символа, старого неряшливого символа вчерашнего дня, игр престарелых? Нет".

"За свободу человека?"

Он подумал о компьютерных кодах в консоли на столе, о процедурах передачи, позывных - о чем угодно, черт возьми. Он не мог сбежать от нее. "Чтобы Руперт Моубрей мог щеголять в Лондоне? Нет.'

"За свободу?"

"Я не обучен... Нет".

* * *

Пламя свечи колебалось над лужицей воска.

Стук в дверь. Она открылась, но дверь была за пределами света свечи. Он услышал, как что-то задвигается внутрь, затем дверь закрылась.

Биков уполз.

Виктор больше не мог вспомнить, что он говорил, куда его вели.

Биков поставил тарелку с супом и ложку рядом со свечой.

"Это для тебя или для меня?"

"Для нас обоих, Виктор. Мы вместе, мы делимся.'

...Глава четырнадцатая

Вопрос: В коммунистические времена где находилась самая большая территория Советского Союза, которая была закрытым военным анклавом?

А. Калининград.

Там была одна миска и одна ложка. Виктор благодарил Быкова каждый раз, когда ему передавали ложку. Он взял ее и присел, всем весом подавшись вперед, опустив голову, окунул ложку в жидкий бульон и выудил мясо, картофель или кусочек капустного листа, затем поднес его ко рту. Его рука дрожала от слабости, вызванной истощением и голодом, и большая часть супа вылилась из ложки, не долетев до его губ. После того, как он выпил все, что мог, одним глотком окунув в кипяченую воду кусочки мяса, картофеля, капусты, и высосал все дочиста, он торжественно передавал ложку обратно Бикову, и каждый раз его благодарили со спокойной вежливостью. Ложка ходила взад-вперед между ними, и миска постепенно пустела. Его разум сейчас был слишком смущен, чтобы осознать, в какую игру с ним играли. Они были вместе, они делились, они связаны. Свеча отбрасывала на них слабый свет, все еще яркий, но тускнеющий. Он подумал, когда его разум помутился, что это было своего рода со стороны Байкова разделить с ним одну тарелку тушеного мяса и одну ложку. Он чувствовал растущую благодарность к мужчине по ту сторону свечи.

Виктор знал о лагерях ГУЛАГа и о зеках, которые их населяли. О них писали в современной России. Глубоко в лесах, укоренившихся в вечной мерзлоте, были хижины из тонких досок, окруженные проволокой и охраной, куда осужденных врагов старого режима отправляли гнить и умирать. Они бы съели, дрожа, ту же миску тушеного мяса, которую он сейчас делил с Биковым. Он отказался от свитера Бикова и пожалел, что не принял его. Холод пронзил его. Где он учился в школе, на базе под Новосибирском, до того, как семья переехала на экспериментальную станцию в Тоцком жила пожилая женщина, которая убирала классы, туалеты для учеников и столовую, где они питались. У нее были мертвые глаза и смертельная бледность под ними и вокруг них, и ходили слухи, что в молодости она была в лагерях, выжила, и ученики боялись заговаривать с ней. Что он запомнил о ней, так это ее яростную критику любого ученика, который оставлял еду на тарелке, когда она приходила, чтобы убрать ее со стола. Только когда он прочитал об условиях в ГУЛАГе, он понял. Вода и объедки, заурчавшие у него в животе, казалось, усилили его голод, а голова раскачивалась от усталости.

Когда осталась только безвкусная вода, Виктор подумал о тарелках с мясом, картофелем и капустой, которые подавались в столовой для старших офицеров с высокими стопками, и о пиве, которое приносили стюарды. Виктору показалось, что Биков отвел взгляд в темноту. Он быстрым, но неуклюжим движением опустил ложку обратно в миску и снова зачерпнул ею. Он жаждал поесть, затем поспать и согреться. Ложка царапнула дно миски.

"Давай, Виктор, заканчивай это".

Он дрогнул. Он не думал, что его видели, когда он нарушил правила обмена. Голос был добрым. Биков принес себя в жертву ради него, отказался, потому что его, Виктора, потребность была больше. Женщина, которая убирала в школе и забрала тарелки с остатками еды со стола в ученической столовой, не стала бы делиться: она выцарапала бы глаза любой женщине в ГУЛАГе, которая съела больше своей порции.

"Все в порядке, Виктор, это для тебя".

Он уронил ложку на бетонный пол. Он дрожал, когда потянулся обеими руками к миске и поднял ее. Он наклонил ее. В рот ему потекла чуть теплая вода, и он почувствовал, как между зубами застряли оставшиеся мясные волокна, картофельная мякоть и кусочки капусты в виде вафель. Он проклинал то, что часть воды вытекла у него изо рта и была потеряна. Он облизал миску. Его язык вытер ее, ласкал, очистил. Он облизывал его до тех пор, пока дно миски не обнажилось, и единственным вкусом во рту был вкус пластика. Он знал, что обесценил себя, и волна сожаления захлестнула его.

"Спасибо - мне жаль, но... спасибо тебе".

"Ни за что, Виктор. Мы друзья.'

Были и другие друзья, но слишком давно. Из-за этих друзей, забытых, он побежал по пляжу и сделал пометки мелом на разбитой рыбацкой лодке, и он увидел ответ друзей - и друг был в зоопарке, отряхнул его, и он последовал за другом, увидел открытую дверь ожидающей машины. Они ушли. И Моубрей, который обнимал его, ушел ... и Элис, которая любила его. Он поблагодарил своего друга и был унижен, потому что тот обманул его.

"Я не должен был этого делать, забирать твою еду. Мне стыдно.'

"Нет причин для стыда, Виктор. Ты устал, замерз и голоден, но больше всего ты устал и хочешь спать. Скоро, Виктор, ты уснешь...'

Пламя свечи отражалось в восковой луже.

"Еще немного, Виктор, а потом ты уснешь".

* * *

Приклад надавил на его плечо, когда он выпустил последние патроны из последнего ремня.

Последняя пуля была скользящей красной точкой, трассером, которая вылетела из ствола со скоростью 850 метров в секунду. Он видел, как это произошло, его глаза цеплялись за его траекторию. Он был у цели, затем, казалось, замедлился на две с половиной секунды, и его ярко-красное пламя, живое в дождевом тумане, нырнуло ниже освещенной цели. Возможно, дрожь от выстрела глубже воткнула ножки треноги в грязь, возможно, его рука щелкнула по циферблату дистанции на прицеле, установленном над казенной частью. Возможно, его душа не была настроена на концентрацию, необходимую для стрельбы из тяжелого пулемета на максимальной эффективной дальности.

На него обрушился дождь.

Он вытер лоб. Далеко перед ним свет падал на цель. Без его прицела, чтобы увеличить изображение, цель была немного больше красной точки, которая не дотянула. Он пропустил еду на базе, ему не дадут ничего горячего. Если ему повезет, он может успешно выпросить на кухне краюху хлеба и яблоко, если повезет больше. Он должен был вернуться к полуночи, потому что в ту ночь 8 взвод 3-й роты - с полуночи - был дежурным взводом. Он встал, потянулся, затем накрыл оружие брезентом. Игорь Васильев был молод и он был упрям. Капитан Арченко сказал ему, что если он хочет достичь совершенства, он всегда должен быть преданным. Васильев не смирился с тем, что он был упрямым, но мысль о преданности придавала ему тепла. Он не мог осознать арест капитана Арченко, не поверил бы в это, если бы не видел сам, но он помнил, что ему сказали.

Посвящение означало, что он должен был пройти 2000 метров под проливным дождем, чтобы осмотреть целевые окурки. Он должен найти причину своей неудачной стрельбы. Это был долг перед ним.

Он отправился в долгий путь по дорожке рядом с полигоном. Он должен был знать причину своего провала.

* * *

В небольшое углубление Хэм бросил четыре обернутых пищевой пленкой свертка с экскрементами, затем засыпал их землей и сосновыми иголками.

Билли проверил свои часы, посмотрел на кружащуюся секундную стрелку, затем внимательно посмотрел на каждого из них, чтобы убедиться, что их лица и руки достаточно хорошо намазаны маскировочным кремом. Он ощупал каждую пряжку на их лямках, чтобы убедиться, что они завернуты и не поцарапаются друг о друга.

Набор, за которым они вернутся, был сложен Лофти у входа в башер, чтобы забрать по дороге на пляж.

Рука Виксо, как и полдюжины раз до этого, нащупала нагрудные карманы его туники, как будто ему нужно было еще раз убедиться, что шприцы с морфием и дополнительные перевязочные материалы на месте.

Они ушли... И, слава Богу, пулемет перестал стрелять.

Лофти подал знак, и они взялись за оружие. Звуки металла о металл, казалось, заполнили кроны деревьев над ними.

Они скользнули, призраки, между деревьями. Возвышенный повелитель. Он был тем, кто обладал наибольшей уверенностью. Никто из них, в те дни, когда они были в Эскадрилье, не колебался бы, идти ли вперед в темноте, но это было слишком давно. Билли мог бы это сделать, но Лофти вырвался вперед. Лофти не нуждался в усилителе изображения, предпочитая дать глазам привыкнуть к влажному полумраку ранней ночи, и он пошел первым. Билли был близко позади, затем Хэм, а Виксо был замыкающим. У Лофти были пластиковые обрывки Билли, чтобы направлять его. Он взвешивал каждый шаг, пока шел, и он нащупывал вытянутой рукой перед собой коряги, когда полз. Он подвел их поближе к черепу в шлеме, который нашел Билли, и через сеть старых траншей и вокруг двух бункеров. Это было место, где люди умирали полвека назад, но Лофти это не смутило. Он был подходящим человеком, чтобы руководить.

Для Лофти это было все равно что двигаться между камнями на кладбище Тайн-Кот. Когда он подходил к каждому пластиковому кусочку, оставленному Билли с интервалом в пятьдесят метров, он останавливался и приседал, а команда останавливалась позади него, и он прислушивался. Он не слышал ничего, кроме стука капель дождя по сосновым ветвям.

Он повел команду к месту встречи.

Впереди деревья поредели.

* * *

Это был не оптический прицел, не ножки треноги. Он не мог винить никого, кроме себя. На хорошо поношенном белом полотне мишени высотой в три метра были следы прошлых попаданий, заклеенные клейкой лентой, выкрашенной в белый цвет. Он обнаружил новые отверстия во внешней области мишени, за пределами самого большого из концентрических кругов, и несколько внутри внешнего кольца, и совсем немного во внутренних кругах, рядом с черным быком. По крайней мере, половина выстрелов, которые он сделал, полностью не попали в цель. В укрепленной кирпичом зоне, где наблюдатели ждали во время стрельбы, Васильев выключил фары, которые освещали цель. Упрямство привело его туда, и он был вознагражден подтверждением того, что его стрельба была жалкой, как у бездарного новобранца. Он поскользнулся на грязи, восстановил равновесие, затем, пошатываясь, направился к дорожке и началу долгого пути обратно к тому месту, где он оставил пулемет. Он надеялся вернуться на патрульной машине к парому для переправы через канал.

* * *

Они закрылись. Между ними и дорогой была последняя линия деревьев, а затем несколько метров кустарника высотой по пояс - там, где березы были срублены и их корни проросли. Лофти хорошо просматривал трассу и мог определить камень в сорока шагах от нее, который был километровой отметкой.

Билли пробормотал: "Его здесь нет".

Виксо прошептала: "Еще рано".

Билли пробормотал: "Всего на две минуты раньше - и его здесь нет, черт".

Последние пятьдесят метров до кромки деревьев они преодолели на животах, продвигаясь вперед ползком. Лофти встал. Он прижался всем телом к стволу сосны и не очертил контуров. Они полагались на него, на качество его зрения, он всегда был лучшим из них в темноте, и на качество его слуха. Он смотрел вдоль трассы, вдаль, на тусклое свечение далеких огней, которые отбрасывали слабый оранжевый отблеск на облака, откуда должен был прилететь Феррет. Все оружие было взведено с тех пор, как они покинули "Башер", и обе руки Лофти лежали на гранатомете. В прошлый раз за ним следили, за Ферретом. Билли должен был следить справа, Хэм - слева, а Виксо взял на себя ответственность за их тыл и маршрут отхода. Стреляющий палец Лофти лежал на спусковой скобе. Он услышал движение справа. Он почувствовал, как Билли напрягся, мышцы напряглись. Лофти услышал хлюпанье ног по грязи. Он должен был приближаться тихо, но ноги не были осторожны.

Лофти видел его.

За спиной Лофти Хэм подавил чих.

Он был справа, двигаясь черепашьим шагом по направлению к трассе. Очертания были размытыми, руки и ноги нечеткими. Лофти напряглась, чтобы разглядеть его получше. Его сердце бешено колотилось. В глубине души Лофти не верил, что Хорек придет ... И он был там, и добрался до трассы.

И снова, за спиной Лофти, Хэм подавил чих. Лофти снял руку со спусковой скобы гранатомета, потянулся назад и нашел голову Хэма, затем его ухо, затем щеку и зажал ладонью рот Хэма. Возможно, звук, издаваемый Хэмом, не достиг Феррет, возможно, Хорек только почувствовал их присутствие. Фигура - Хорек - остановился в центре трека. Казалось, он стоял, нерешительный, одинокий, и Лофти наблюдал за ним, изо всех сил пытаясь разглядеть его получше. Его рука соскользнула с губ Хэма и опустилась к воротнику его туники. Лофти крепко сжал ошейник в кулаке и усадил Хэма рядом с собой. Он не мог видеть лица Хорька, только черную фигуру мужчины посреди дорожки. Мужчина, казалось, повернулся, чтобы изучить деревья перед собой и тропу позади себя, тропу, по которой он пришел. Затем он повернулся всем телом лицом к морю и пляжу. Если бы он думал, что за ним следят, Хорек присел бы на корточки, или зашел бы за деревья, или нашел бы канаву, чтобы залечь, или старую траншею, но он стоял в центре дорожки.

Рядом с Лофти рот Билли был у уха Хэма. Они прошли Достойно. Ни один из них не был так искусен, как Лофти, в передвижении по лесу или по кустарнику. Хрустнула ветка, веточка кустарника отлетела назад. Они низко склонились, когда вдвое сократили расстояние до трассы.

Застыв, не в силах заставить себя пошевелиться, Васильев услышал, как олень, лиса или барсук - какое-то существо - приближается к нему ... не патруль. Когда он был в патруле в лесу полуострова, они курили и разговаривали. Раздался звонок, и он в изумлении втянул воздух.

По-русски, со странным искаженным акцентом: "Виктор, сюда. Быстрее, Виктор. Иди к нам.'

Он должен был убежать, но не сделал этого. Страх, теперь, высосал из него силы. Его ноги были сцеплены.

"Виктор, это мы, от Элис. Доберись до нас. Мы прикрываем твою спину. Приди...'

Лофти услышал команду, которую отдал Хэм шипящим шепотом. Хорек был рядом с маркером, на трассе, точно по расписанию. Он не двигался. Слишком напуган, чтобы бежать, бедняга. Лофти поднял оружие к плечу, и его палец снова лег на спусковую скобу. Виксо тяжело дышала рядом с ним.

Билли пошевелился. Хэм последовал за ним. Билли рванулся через кустарник, и Хэм последовал за ним.

Они добрались до Феррета. Лофти наблюдал. Они схватили его. Поворот и бег назад через кустарник и к деревьям. Никаких криков, никаких инструкций, никаких команд - только движение, скорость. Не обращая внимания на шум, темп рассчитан. Когда они подошли к нему, Лофти отделился от ствола дерева, которое укрывало его, и возглавил атаку. Он почувствовал, что Хорька схватило, это было бы шоком и облегчением - а они тащили его, как инвалида и бесполезного. Это был безрассудный хаос, и без Лофти, ведущего их, они бы врезались в деревья, упали в траншеи, споткнулись о старые крыши бункеров. Это был лучший момент в его жизни, о котором Лофти мог только подумать, самое полное удовлетворение. Лучше, чем когда он был награжден зеленым беретом в Лимпстоуне, и лучше, чем когда он прошел курс пловца-каноиста для поступления в Эскадрилью, лучший момент. Они сбежали. Однажды Билли и Лофти, с Ферретом между ними, упали в траншею, но они были живыми, а не мертвыми, которые отправились туда в неизвестные могилы. У них был выход - затонувшая шлюпка. Лофти прошел мимо колотуна, свернув на тропу животного, подальше от поваленных сосновых корней. Виксо приносил снаряжение из the basher - надувные сумки и гидрокостюмы.

Деревья расступились перед Лофти. Дождь окатил его, и ветер, несущий его, зацепился за его тунику. Он упал на рыхлый песок дюн. Выходом, за плеском волн, были красные и зеленые мигающие огни принцессы Розы. Лофти достал из кармана коробочку с маяком, который должен был направить пловца Билли к шлюпке, опустившейся на морское дно. В руке у него был фонарик-карандаш.

Голос, пронзительный и испуганный, лепетал по-русски - это был детский голос.

"Чертов факел, Лофти, отдай его мне", - рявкнул Билли.

Он был вырван из его руки. Луч осветил лицо, осветил его. Хэм выругался.

Свет ударил ему в глаза, и Васильев обмочился. Они были выше его. Свет отразился от его лица, и он увидел черный крем на их лицах, на их руках и оружии.

Луч осветил половину лица ребенка, половину ужаса в его вытаращенных глазах, приоткрытый рот, и они услышали прерывистое дыхание. Билли уставился на облачный потолок, и дождь обрушился на него. Хэм в отчаянии ударил кулаками по песку. Виксо шумно потащил снаряжение за собой, затем уронил его, увидел лицо, наполовину освещенное факелом, и выругался. "Кто это, блядь, такой?"

Лофти тихо сказал: "Закон Мерфи - когда что-то может пойти наперекосяк, это будет ..."

"Чертовски услужливый, Лофти. Запихни это, ради всего святого, - прогремел Билли.

Я заметил очевидное, я...

Виксо сказал: "Что мы собираемся делать, Билли?" Лофти сказал: "Думать - это всегда было твоей работой, Билли".

Билли сказал: "Я, блядь, думаю, так что успокойся".

Лофти и Хэм держали ребенка. Виксо присел поближе к ним и, повернувшись спиной к морю, наблюдал за деревьями, за далеким светом "Принцессы Розы", и они оставили Билли наедине с его мыслями, как делали всегда. Лофти и Хэм держали его, но Лофти знал, что в этом не было необходимости. Парень лежал навзничь, напуганный, и, возможно, он мог видеть яркие огни их глаз на фоне черного камуфляжного крема. Парень никуда не собирался.

Билли сказал, дыша быстрыми рывками: "Он мог быть там, Виктор мог быть ... Мог опоздать на пять минут или на десять, но мы бы сбежали ... Нужно вернуться, нужно посмотреть, там ли он. Понял меня?' Голос понизился. "А вот и солнечный мальчик, оказавшийся не в то время не в том месте. Свидетель. Очевидец. Видел нас, слышал нас, так что нас нельзя отрицать. Не могу оставить его. У кого-нибудь есть идея получше? Кто-нибудь еще хочет немного подумать? Да или нет?'

Знал ли он? Лофти думал, что парень знает. Глаза смотрели на них снизу вверх, вытаращились и умоляли. Их учили убивать, но эта подготовка была старой. Их вернули к своего рода гражданской жизни, и обучение прекратилось. Лофти думал, что это будет одинаково для всех них. Его руки освободили боевую форму малыша и Хэма, и Виксо отступил в темноту, как будто он не хотел в этом участвовать. Но Билли не бросал вызов, никогда не бросал, ни один из них: его слово было законом. Билли утопил мальчика в озере, и он вел их в тишине, с которой столкнулись детективы криминального отдела. Лофти знал, что добровольцев не будет, не для хладнокровного убийства. Билли протянул руку за фонариком, и Лофти отдал его ему. Билли взял фонарик и посветил им по очереди - быстрыми, размашистыми движениями - в лицо каждому из них. Лофти отвернул голову от балки, а Хэм и Виксо повернулись к ней спиной. Когда луч отодвинулся, они увидели, как рука Билли потянулась к четырем пучкам дюнной травы, и он оборвал их, оборвал один пучок , так что он стал вдвое короче трех других. Он убрал руку за спину, где он сам не мог этого видеть, где он мог перетасовать пряди. Его рука вернулась, зависла над коленями, и он осветил фонариком четыре пряди одинаковой длины.

"Короткий путь делает это - ты первый, Виксо", - сказал Билли, и в его голосе была дрожь. Лофти не слышал этого раньше.

Рука Виксо дрожала, когда он вытаскивал траву из кулака Билли, затем Хэм взял его. Лофти выбирает из двух. Лофти с Билли удерживали мужчину под водой в озере, и это разрушило его жизнь. Он ходил и разговаривал с призраками в качестве возмездия. Лофти взял прядь. Фонарик осветил кулак Билли, и он разжал его: его прядь была длинной. Факел заколебался, и рука Виксо разжалась - надолго. Хэму-коротышке. Лофти позволил своей пряди упасть.

"Просто сделай это, Хэм", - сказал Билли.

"Нет проблем".

Лофти знал, что должен был поспорить, должен был воспротивиться этому. Он заставил себя подняться. Билли выключил луч фонарика.

"Сделай это, Хэм, чтобы его не нашли".

"Нет проблем".

"Мы дадим ему час, час для Виктора, затем отбой. Будь готов к встрече с нами.'

"Нет проблем". Монотонный ответ.

Билли направился с дюн к деревьям. Виксо была близко к нему, и Лофти пришлось поспешить, чтобы поймать их. У деревьев Лофти обернулся и посмотрел назад. Ему показалось, хотя и не было уверенности, что мелькнуло лезвие ножа, и Хэм встал высоко над тем местом, где лежал парень. Среди деревьев Виксо остановился, его вырвало, затем он поспешил поймать Билли. Они кончили быстрее, чем в первый раз, наделали больше шума, им было все равно. Высокий, неуклюжий, упал в траншею, неглубокий зигзаг в лесной подстилке. Призраки сомкнулись вокруг него, и деревья леса, казалось, давили на него и раздавливали его.

* * *

Локк был жесток и должен был быть таким. "Они не позвонили, а должны были позвонить. Как только чья-то рука коснулась его ошейника, они бы позвонили. Уже поздно. Он, черт возьми, не придет. Я знаю это.'

Он сидел за столом с наушниками на голове. Она была у внутренней двери кухни. Он был жесток, потому что хотел лишить ее самообладания. "Они не стали бы ждать, пока окажутся на пляже, или пока их спустят на воду. Они будут цепляться и надеяться. Он не придет. Вся эта чертова история была пустой тратой времени.'

Она посмотрела на него в ответ и ничего ему не дала. Он хотел, чтобы она заплакала или отвернулась. "Забудь об этом, Элис. Забудь о нем... Он не придет.'

Он думал, что ее пристальный взгляд, непоколебимый, унижал его.

* * *

Во второй раз.

"Очень хорошо, Виктор, сеанс исключительной ценности, и я хочу, чтобы ты знал, что в Лондоне наши эксперты готовы и ждут получения этого последнего материала, и все они безмерно восхищены тем, что ты делаешь для нас. Время, когда ты ушел, Виктор - и время, Элис, когда ты была в постели. Если Моубрей и ухмыльнулся, она этого не видела. И он зевнул, как в первый раз, в знак того, что они уходят.

Они побежали по коридору. Ключ в дверь. Без колебаний, без стеснения. Она сказала это вслух, сказала ему, что с тех пор, как она впервые приняла таблетки, никогда раньше в своей жизни не принимала их, и прошло достаточно времени с последней поездки в Гданьск, чтобы определить время действия таблетки. Ни минуты впустую. Сорванная одежда, его и ее, брошена на пол, обувь отброшена прочь. Комнаты по обе стороны услышали бы их тихие крики.

Каждый день, сидя за своим столом в отделе обслуживания посольства в Варшаве, и каждую ночь в маленькой квартирке, которую посольство сняло для нее, она умоляла, чтобы дневные и ночные часы проходили быстрее. Он на ней, затем она на нем, и пальцы находят сокровенные места друг друга. Она думала тогда и сейчас, что лучшее, что она сделала, это заставила его сбросить напряжение в плечах, руках и пальцах, а также в его сознании, как будто она сняла с него это бремя. Но часы пролетели слишком быстро. Откатываюсь от нее, выхожу из нее, соскальзываю с кровати, одеваюсь неловкими руками, потому что он так тоскливо смотрел на нее, когда она лежала на кровати, дверь за ним закрывалась. Элис переворачивается на живот и зарывается лицом в мягкую подушку, чувствуя его пот на себе и влажность в себе ... и любя его.

* * *

Они были на пляже, и с моря хлынул дождь и промочил их.

Настала очередь Джерри Шеста ловить рыбу. Он думал, что русский, Челбиа, с неохотой уступил очередь. Рыбак, Роман, насадил наживку на крючки и забросил леску для него, потому что у него не было такого умения, затем дал ему леску подержать. Дождь шел сзади и намочил плечи его пальто и брюки ниже подола, а песок запекся на его ботинках. Ведро у его ног было теперь наполовину заполнено рыбой, пойманной и притащенной русским Челбиа...Роман сказал, что та ночь и проливной дождь всегда были хорошим временем для рыбной ловли, потому что песок на дне моря был взбит, и из него выбрасывали пищу для трески, макрели и камбалы.

Джерри почувствовал резкий рывок и отдернул запястье. Он захихикал, как ребенок, увидев вес на кону. "Я ловил здесь рыбу, когда был маленьким мальчиком, но для развлечения. Во время войны я ловил здесь рыбу для еды, пока мы не ушли. В моей жизни это единственный пляж, с которого я рыбачил, но никогда ночью." Он вытягивал леску, и она запуталась у его ног. "Ты рыбачил в детстве, Борис?"

Голос был тих на фоне песни ветра, ударов волн о песок и дождя. "Только в детстве. У меня сейчас нет времени на рыбалку. Раньше я рыбачил со своим дядей. Он был хорошим рыбаком. Мы отправились к Калининградскому каналу, и то, что мы поймали, было съедено - даже головы и кости пошли на суп. Я любил рыбачить.'

Джерри Поляк знал, что этот человек, Борис Челбиа, принадлежал к мафии, и не мог представить, почему он оказался там, на Межейской Вислане. Его тело и его положение принадлежали мафии. Это исходило от его позы, его голоса и его авторитета. Мафию из России не интересовала недвижимость в Ванзее или эксклюзивные отремонтированные виллы за мостом Глиникер, выходящим на Потсдамскую дорогу. Они купили более дорогие апартаменты, недавно построенные, в самом центре города. Они создали свое берлинское гетто недалеко от Унтер-ден-Линден и в новых роскошных башнях, выросших на старой ничейной земле Уолл-Маубреевских охотничьих угодий, где давным-давно был королем Джерри поляк.

Не часто, но иногда, раз в месяц, не чаще, Джерри Поляк готовил себе пластиковую коробку, полную сэндвичей, и, прихватив фляжку кофе, садился на скоростную железную дорогу, чтобы отправиться на охотничьи угодья и в свое королевство. Он сидел на скамейке под солнцем или в снегу, и новые квартиры, новые офисы и новые отели исчезали из его глаз и заменялись серым бетоном стены, охранниками на сторожевых вышках, собаками и ружьями; и он чувствовал гордость за участие и достижения. Когда он был готов покинуть скамейку на Вильгельмштрассе, или Лейпцигерштрассе, или Фридрихштрассе, и воспоминания о Стене улетучились из его головы, он увидит новые дома русской мафии, и он будет наблюдать, как они с важным видом выходят из своих новых автомобилей Mercedes, и он будет завидовать их новой одежде, их новой уверенности. Город принадлежал им: они знали это, и Джерри Поляк знал это. Они занимались проституцией и торговлей людьми, они провозили контрабандой сигареты и автомобили, они были неприкосновенны. Когда он ехал домой на поезде S-bahn и когда он купил газету, он мог прочитать об убийственной вражде за территорию. Им часто можно было позавидовать, но они редко пересекались. В газетах были фотографии тех, кто перешел им дорогу, и кровь в сточных канавах. И он никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них держал в руках удочку.

Но его не было в Берлине. Рыба была у его ног, и Роман опустился на колени, сорвал с нее крючок и небрежно бросил в темноту, в ведро. Он был на Межейской Вислане, на косе, в двух километрах от российской границы. Борис, человек из мафии, получил от рыбака десять последовательных забросов. У Джерри Поляка был один гипс. Роман взял леску из рук Джерри и отдал ее русскому, затем насадил креветку на крючок. Смелость исходила от его раздражения.

"Итак, Борис Челбиа, почему ты хочешь встретиться со мной?"

"У меня была причина, когда я пришел, но я верю, что в этот момент другая причина делает более ценным то, что мы встретились. Я говорю загадкой? Для тебя достаточно того, что я занимаюсь импортом и экспортом в Калининград и из Калининграда". К этому времени русский мог бросить свой собственный бросок. "Сейчас я на рыбалке ... Это мой бизнес, мой единственный бизнес...Я люблю рыбалку.'

Русский обернулся и прокричал сквозь ветер и дождь. Они были зажжены. Фары автомобиля высветили конус на пляже, и это поймало их, отбросив их тени на песок и в прибой. Джерри Поляку показалось странным, поразительным, непостижимым, что он - "мойщик бутылок" Секретной разведывательной службы Соединенного Королевства, без пенсии - оказался на улице и был разоблачен во время грязной ночной рыбалки на ручной удочке с местным жителем и главой мафии из Калининграда. Он мог видеть огни буев покачиваясь и подмигивая, он обозначил на карте линию между территориальными водами Польши и России. Он не знал о плане, разработанном мистером Рупертом Моубреем, ему не доверили его. У него не было ни пенсии, ни дохода, он выживал на скромные подачки немецкого правительства. Вскоре, когда придут разработчики с архитекторами, он окажется на улице из своей комнаты через мост Глиникер. Он бочком приблизился к русскому. Трахни принцессу Роуз, чьи огни виднелись далеко в море на востоке, и трахать мистера Руперта Моубрея, который ему не доверял, и дважды трахать мистера Локка, который не стал бы вступаться за него в Лондоне по поводу его пенсии.

"Я, конечно, не контрабандист, но в каком интересном месте мы находимся. Никаких заборов и никаких Customs...to для контрабандиста это было бы место, представляющее большой интерес.'

* * *

Надгробный камень был размытым пятном рядом с дорожкой.

- Еще пять минут, - прошептал Билли.

Лофти услышал бормотание Виксо: "Всего пять минут, потом выходим".

"Ты в порядке, Лофти?"

"Пять минут, потом мы уходим. Он не придет. Я в порядке.'

Почти час это было невысказано. На дорожке ничего не двигалось. Лофти не нужны были очки ночного видения, чтобы сказать ему, что никто и ничто не приближается. Четыре раза Билли звал, используя крик совы, и не получил ответа из-за дождя и сгущающегося тумана. Зов Билли отразился в темноте, и его пронзительная нота отразилась от облачного потолка, затем рассеялась в тумане - и ничего, никто не пришел.

Они снова погрузились в молчание. Может быть, они все думали - Билли, Виксо и Лофти - о ребенке, оставшемся с Хэмом. Короткая прядь перешла в правую руку, Хэма, без проблем. Хэм сделал бы это ножом, или задушил бы его, или затащил бы его в воду и утопил. Хэм не проявил милосердия.

Билли сказал, что попробует в последний раз. Крик совы пробился сквозь дождь, облака и туман и был услышан.

Крик вернулся, словно петух ответил курице. Все они были напряжены, и у Лофти перехватило дыхание. Ответ пришел снова, низкий визг - но позади них.

Они извивались в кустах. Трасса перед ними была пуста. Они повернулись лицом к деревьям.

Крик раздался снова, и Билли перезвонил.

Хэм добрался до них. Позади Хэма, свободный, ползал малыш.

Лофти разинул рот.

Хэм сказал: "Не перебивайте меня, ребята, просто послушайте. Я собирался прикончить его, перерезать его чертово горло. Он не мог кричать, его голос был просто тихим хныканьем. Он обоссался и обосрался. Говорю тебе, не подходи к нему с подветренной стороны, если у тебя нет зацепки за нос. Мы ведь использовали это имя, не так ли - Виктор? У меня было, у Билли было. Ребенок услышал это и начал лепетать. Суть такова: он знает Виктора, говорит, что он друг Виктора. Виктор был арестован. Что, по-моему, самое важное, машина, которая его увезла, двигалась не к главным воротам и не наружу, а мимо столовой старших офицеров, и это естественный маршрут. Он очень точен - Виктора забрали в ФСБ place...so это тяжелая толпа. Парень рассказал мне это, и он рыдал. Он этого не разыгрывал. Я бы поставил на это свою жизнь, я серьезно. Виктор Арченко схлестнулся с духами. Вот где мы находимся, ребята. Он даже нарисовал мне карту - я верю каждому его слову.'

"К чему это нас приводит?" Виксо зашипел.

"Вверх по ручью, без шеста", - сказал Билли.

"Пора выступать по радио", - пробормотал Хэм.

Это было очень больно. Возможно, из всех них искупление имело для него наибольшее значение. Билли звонил по радио и говорил о провале. Эстафетой были Локк и Элис. Элис знала бы, что они опоздали, слишком медленно - никто не виноват - и что они потеряли своего мужчину. Сообщение отправилось бы Моубрею на корабль. Моубрей позвонил бы в Лондон, и Лондон бы штамповал очевидное. Прервать, выйти, уволиться. Вернусь в Тайн Коут к концу недели. Подметать листья, приводить в порядок клумбы, подстригать траву, счищать лишайник с камней, приводить место в порядок для семей ветеранов в День памяти, и шанс навсегда избавиться от чувства вины пропадает.

Лофти услышал, как Билли спросил: "И что нам с ним делать?"

Хэм ответил: "Отпусти его - он не кашлянет на нас, я уверен в этом".

"В этом нет вреда".

Вмешался Виксо: "Зачем он нарисовал карту?"

Хэм сказал: "Чтобы мы могли пойти и забрать его".

Лофти никогда раньше не слышал, чтобы Хэм так говорил, настолько серьезно, с таким отсутствием остроты, дерьма и сарказма. "Чтобы мы могли пойти и вытащить Виктора".

"Скажи ему, чтобы отвалил", - сказал Билли.

Хэм наклонился и прошептал по-русски на ухо парню. Он ушел. Еще один из призраков Лофти, малыш, вышел на трассу, ни разу не оглянулся на них, ни разу не помахал рукой, а потом его накрыло облаком, дождем и туманом. Двадцать шагов вниз по дорожке, и они потеряли его из виду. Билли возился с рацией, прикрепленной к его груди, и Хэм помог ему. Виксо передал Лофти жвачку.

* * *

"Спасибо. Мы опоздали."Надежда умерла.

Руперт Моубрей принял сигнал, переданный ему Локком. Это было отрывистое, короткое и без души, и это ранило: "Хаос 1 - Хаос 2. Хорек не показывается. Дельта 1 сообщает, что Хорек сбит с толку, арестован и удерживается ФСБ на базе. Подтверждаю, что команде Дельта следует прервать операцию как можно скорее. Вон.'

Приз выскользнул из его пальцев. Он сидел за столом в каюте хозяина, и радио выключилось, когда принцесса Роза встала на дыбы.

Он ответил. Его голос дрожал, когда он говорил в микрофон. "Парни на земле, они думают, что могут что-нибудь сделать?" Выйти?'

В ответ ему раздался прерывистый смех. "Хаос 1 к Хаосу 2. Мы игнорируем стандартные процедуры радиосвязи? Я передам ваш запрос в Delta 1. Хватаешься за соломинку, не так ли? Ничего не поделаешь. Я повторяю, мы должны прервать как можно скорее. Вон.'

Он резко обмяк.

* * *

Лофти присел, чтобы услышать Билли, и испытал чувство радости.

"Что вы должны помнить, ребята, так это то, что побеждает тот, кто посмел, Херефордский стрелковый клуб, а также Благодаря Силе и коварству люди из Poole regatta, сочли все это слишком опасным. Они сбежали. Моубрей сказал, когда у нас все еще был шанс уйти: "Он один из самых храбрых людей, которых я имел честь знать, и я - и вы - собираемся спасти жизнь этого человека". Моя жизнь испорчена? ДА...Я наношу краску на кусочки бумаги, и я живу там, где люди не могут меня найти. Это заебатая жизнь. Как твоя жизнь, Хэм?'

"У меня не срочная встреча, не та, которая не может подождать".

"Ты трахался, Виксо, или ты в хорошей форме?"

"Думаю, что если я не вернусь завтра, им придется закрыть A & E, потому что они не могут без меня. Но им придется, до выходных.'

"Лофти, мы все облажались - ты такой же?"

"У нас трудные времена за неделю до одиннадцатого часа одиннадцатого дня одиннадцатого month...as если только я вернусь к тому времени.'

Все хрупкие ответы, Лофти и их. Дерьмовые ответы.

Тихий шепот Билли: "Это либо все, либо никто. Это команда, или этого не случится. Это должен быть ты, Хэм, потому что у тебя есть язык и ты умеешь общаться. Возвышенный - потому что нам понадобится чертов лаунчер, а ты лучший в нем специалист. А ты, Виксо - и я не зацикливаюсь на этом - медик. Я, я веду ... Если бы я мог уменьшить это, не могу, я бы сделал. Мы используем три главных Сс - Скорость, неожиданность и чертову толику удачи. У нас есть крыло, карта, молитва и больше ничего.'

Лофти протянул руку в темноте и поймал кулак Билли, затем Хэм сжал их руки, а Виксо сжал их.

* * *

Вечерний свет Лондона отбрасывал размытую рябь на реку под ними.

"Вы меня неправильно поняли - то, что я поручил, - это разведка, зондаж. Вот и все.'

Голос гремел из двух динамиков за широким столом, по обе стороны от окна. Голос, искаженный, говорил с ними тенором самого Бога. В нем был отзвук спокойствия. Берти Понсфорд бродил между динамиками, его ноги бесшумно ступали по ворсистому ковру, а Питер Джайлс растянулся в мягком кресле в комнате, ковыряя невидимую грязь под ногтями. Генеральный директор сидел на своем столе. Его туфли немного покачивались над ковром, и он отбивал ритм, упираясь каблуками в широкие ножки стола. Каждый по-своему, генеральный директор, Джайлс и Понсфорд, понимали свое несчастье: они были людьми второго мнения, и действие, которое они могли либо санкционировать, либо отменить, было далеко. Никто из них не мог вызвать в памяти четкую картину, только смутный образ каботажного судна - Princess Rose - раскачивающегося на якорной цепи в Балтийском море дикой ночью. Они зависели от его совета, и нищий знал это.

"Что я хочу сказать, команда "Дельта" продвинется вперед и изучит ситуацию на местах. Они будут действовать с большой осторожностью. Я был очень конкретен по этому поводу. Нельзя рисковать. Не будет сделано ничего, что могло бы их скомпрометировать. Я почти уверен, что они ничего не могут сделать для Феррета, но мне было бы стыдно, если бы я не был абсолютно уверен, что он вне нашей досягаемости ...'

Кофе был нетронутым, печенье - нетронутым. Они слушали, и голос доминировал над ними. Каждой из них казалось, что он стоит, расставив ноги, в центре ковра, и металлический привкус его тона нес в себе властность, которой не обладал ни один из них. В старой культуре службы мужчины на местах правили, и их инициатива поддерживалась старшими по званию, но это были новые времена. Они извивались, пока он говорил через динамики. "Я благодарю вас за ваш анекдот из Грозного. Следователя вызывают обратно в Москву по срочному делу. Это соответствует шаблону. Теперь он будет на базе в Балтийске, и это лучшая ставка, чем любая, которую вы сделаете на Золотой кубок. С раннего утра у него будет Феррет, но я осмелюсь предположить - исходя из моего значительного опыта - что он захочет оставить Феррет при себе, на месте, во время предварительного допроса. Лично я не хотел бы отправлять Феррета, пока не просмотрю его квартиру, его кабинет, список его телефонных звонков, его контакты, прежде чем его отправят на Лубянку. У нас есть еще несколько часов, вероятно, до рассвета, маленькое окошко открыто. Все, что я предлагаю, это разведка, оценка - затем быстрое вмешательство или, что более вероятно, упорядоченный вывод. Я считаю, я бы особо подчеркнул это, что лояльность Хорька к нам требует, чтобы мы делали для него все, что в наших силах. Мы готовы к этому, но это не главное. Все в ваших руках, джентльмены.'

Генеральный директор нажал кнопку микрофона у своего бедра. "Спасибо тебе, Руперт, и так красноречиво, как я и ожидал. Не могли бы вы подождать минутку, пожалуйста, пока мы обсудим?' Его палец оторвался от кнопки. В атмосферном потрескивании из динамиков слились звон стекла, резкое тявканье маленькой собачки, ругательство и глухой удар, затем: "Убирайся, маленький засранец". Он щелкнул другим переключателем, и динамики смолкли. Ноги генерального директора сильнее забарабанили по ножкам стола - привычка, которая стала привыканием в дни после девяти-одиннадцати. Это был сигнал Понсфорду и Джайлсу о том, какой стресс его обременяет. "Я чувствую, что здесь подкрадывается миссия - но когда ценная миссия не предполагала подкрадывания?" Когда стоящая миссия не приобретала собственного хода? Хаос, Питер, название, данное миссии, принадлежит Руперту или тебе? Кто назвал это "Хаосом"?'

"Руперт сделал".

"И, Берти, ты дал "Хаосу" свое благословение?"

Понсфорд поежился. Он хотел уйти с собрания, хотел снять с себя ответственность. "Замешательство и хаос, это "Хаос". Новые названия для операций так трудно найти...'

Каблуки генерального директора выбивали барабанную дробь. "На девятом году правления Ричарда Второго, в четырнадцатом веке, военное командование "Хэвоком" было запрещено под страхом смерти. В трактате, озаглавленном "Должность констебля и маршала во время войны", говорится: "наказание того, кто сеет хаос, и тех, кто следует за ним, является тяжким преступлением". Видите ли, джентльмены, это был средневековый орден - убивать без пощады. Это то, где мы есть - это то, где мы хотим быть?'

- Я не рассматривал это с такой точки зрения... - пробормотал Джайлс.

Понсфорд мерил шагами комнату. "Это всего лишь имя..."

"Я считаю, что ты оказываешь Руперту медвежью услугу - очень аккуратный человек. "Резня без пощады". Очень немногое из того, что Руперт делает, не было запланировано.'

"Хорошо, хорошо ... Мы можем вернуться к началу? Вернемся к основам - почему мы запустили?'

"Верность", - одними губами произнес Джайлс. "И долг перед другом".

Понсфорд сказал: "Ради репутации Службы".

Каблуки туфель застучали по ножкам стола. "Мощные ингредиенты: верность, долг и репутация - вопросы гордости и чести. Всего лишь разведка, верно? Я доверяю Руперту, и это, я знаю, вероятно, неразумно. Это выйдет за рамки его контроля, и он будет простым зрителем. Никакой резни без пощады, понял? Вон тот молодой человек, Локк, он разумный. К рассвету они отрываются от земли и выходят. Дай Локку власть. С первыми лучами солнца, на выход. Мы не должны забывать, что мы упивались и источали удовольствие, когда делились материалом Ferret через Атлантику, поэтому мы, по крайней мере, попытаемся выполнить наш долг перед беднягой. Out...by с первыми лучами солнца.'

"Моубрей этим больше не руководит", - сказал Локк. "Мне даны полномочия".

Она побледнела. Это был первый раз, когда он увидел, как плечи Элис поникли. "Что ты будешь с этим делать?"

"Пусть они немного побродят". Прохлада в его голосе. Лондон на это не клюнет, они все еще переваривают чушь Руперта о верности, долге, задолженностях - команда может провести разведку, что бы это ни значило, затем они прекращают работу к рассвету. Я контролирую их.'

"Тебе это понравится".

"И что я также понял из Лондона, теперь они говорят об "ограничении ущерба". Над твоим другом работает старший следователь. Он расколется. Они все так делают. Немного бравады, немного интеллектуальной борьбы, и он сломается. Ограничение урона и отрицание - жаль, что Моубрей не подумал об этом до того, как они начали эту шутливую операцию.'

В темноте кухни он не мог видеть ее лица. Она сказала: "Руперт сделал".

* * *

Биков опустился перед ним на колени. "Виктор, не спи".

Он заставил себя снова открыть глаза.

"Ты должен выслушать меня, Виктор".

Он не знал, спал ли он, или задремал, или его глаза были закрыты всего на несколько секунд.

"Мы собираемся вернуться, Виктор, к тому, что ты мне сказал".

У него болели глаза, в голове пульсировало, и холод, казалось, глубоко проник в его тело.

"И тогда, Виктор, ты будешь спать. Поспи день и ночь, и еще один день, если ты этого хочешь.'

Фитиль свечи плавал в восковой луже, и свет от него падал на его колени. У него не хватило сил дотянуться до лица Бикова.

"Прежде чем ты уснешь, Виктор, я хочу быть с тобой предельно честным. Я повторю то, что вы сказали мне, и я расскажу вам, какой вывод я делаю из этого.'

Он жаждал разрешения поспать, скатиться на потемневший бетон и свернуться калачиком, прижав колени к груди, но рука Быкова потянулась мимо свечи и сжала его плечо. Он не мог разорвать хватку и лечь на пол.

"Когда я скажу тебе, к какому выводу я прихожу, Виктор, ты должен подумать очень тщательно. Тогда у вас есть возможность опровергнуть то, что я предлагаю.'

У него болел живот, и боль отдавалась в суставах коленей, бедер и локтей, а голос проникал в его ухо.

"Если мой вывод неверен, Виктор, ты должен опровергнуть его. Если это правда, Виктор, ты скажешь мне.'

Он изо всех сил пытался сосредоточиться, но не мог. Он не знал, что сказал. "Можем ли мы начать, Виктор, чтобы потом закончить?" И тогда ты сможешь уснуть.'

Он не знал, что сейчас прокрутилась кассета. Он также не знал, что списки всех зарегистрированных телефонных звонков, которые он совершил из своего офиса и из своей комнаты, лежали в папке в ящике, что в ящике также были собраны журналы каждого секретного документа, подписанного как прочитанный им, ксерокопии разрешения на его пересечение границы и протоколы каждой посещенной встречи. Коробка с уликами заполнялась. Он также не знал, что реактивный самолет был заправлен и готов вырулить с отдаленной взлетно-посадочной полосы в Калининграде, что экипаж кабины был предупрежден, чтобы быть готовым к утреннему взлету, что маршрут полета в Москву был зарегистрирован в авиадиспетчерской службе.

"Я твой друг, Виктор, а среди друзей приемлема только правда".

Он также не знал, что далеко в Чечне боевой вертолет принял сигнал маяка и определил его происхождение как пастушью хижину на луговом плато в предгорьях ниже Аргунского ущелья, что вертолет приготовился выпустить из своих четырех подкрыльевых подвесок в общей сложности тридцать две 57-мм ракеты, а затем обстрелять хижину из своего четырехствольного пулемета Гатлинга. Он также не знал, кто был ответственен за полет вертолета.

"Я честный человек, Виктор, а ты. Мы собираемся быть честными друг с другом. Потом ты будешь спать.'

Он так старался вспомнить предупреждения Руперта Моубрея, которые тот дал ему. Но он был через свечу от друга, и предупреждения были об избиениях, пытках электрическим током и наркотиках, а не об опасностях, подстерегающих друга.

"Мы начнем, Виктор? Четыре года назад вы узнали от своей матери, на ее смертном одре, что вашему отцу было приказано совершить экспериментальный испытательный полет через облако ядерного взрыва. Это убило его. Это не имело никакой научной ценности. Он был убит, и орудием убийства была истощающая лейкемия - это вы видели, но только четыре года назад вы узнали правду об испытательном полете. Полагаю, Виктор, именно это заставило тебя обратиться к противникам России. Ты был посторонним, ты предложил шпионить.'

"Нет!" - закричал Виктор. "Нет - нет..."

"Шпион, Виктор, из-за убийства твоего отца".

"Нет".

Шелковисто-мягкий голос массировал его. "Виктор, я верю тебе. Конечно, я верю тебе. Твоя бабушка, изнасилованная группой солдат с Родины, брошенная. Четыре года назад вы узнали об изнасиловании и смерти вашей бабушки...'

...Глава пятнадцатая

Вопрос: Пятьдесят семь лет спустя после капитуляции Германии, какой российский город, как говорят, так и не оправился от Второй мировой войны?

А. Калининград.

"Если бы это случилось с моей бабушкой, Виктор, это было бы для меня как яд. Для тебя это был яд?'

Лучше бы он не подстригал ногти. Он вложил их в ладони своей руки, его кулак был сжат. Он пытался причинить боль. Боль удержала бы его бдительность. Если бы он не причинил себе вреда, он бы снова впал в изнеможение и выдал себя. Его ногти были недостаточно длинными, чтобы причинить сильную боль. Он знал, что находится на грани срыва. Последний отблеск свечи играл на его ботинках и на ботинках Бикова. Фитиль был слишком сильно подожжен, чтобы он мог видеть лицо Бикова. Когда ему не удалось причинить боль, Виктор поднял голову и поискал точку фокусировки, которая позволила бы бороться с потекшим голосом, таким близким к нему и таким понимающим.

"Виктор, я говорю это со всей искренностью. Если бы это была моя бабушка, я бы потребовал мести.'

Он не мог найти ничего, на что можно было бы обратить внимание. Квартал, дворец Пяткина, был одним из старых зданий базы, построенных немцами. Старшие офицеры использовали бы его, когда база была в руках немецкого флота. Виктор раньше не бывал в этой комнате, но он был в приемной, где Пяткин вершил суд. Потолок, которого он не мог видеть сейчас, был бы высоким. Стены комнаты, которые были окутаны тьмой, вне пределов его досягаемости, были толстыми, а пол под ним был из твердого бетона. Для Виктора комната была могилой, а в ушах звучал голос демона.

"Я не слышу твоего ответа, Виктор. Я спрашивал о мести, о яде. Молодая женщина убивает себя, оставив своего маленького мальчика на ступеньках детского дома. Ты не чувствуешь ненависти?'

"Я не знаю..."

"Ты можешь не доверять мне, Виктор?.

"Я не знаю..."

"Если бы твоя бабушка была моей, ненависть, жажда мести отравили бы меня".

Он выпалил: "Нет".

"Месть..."

"Нет".

"Вместе они отравляют тебя".

"Нет".

Он услышал печальный вздох, затем сиропный голос. "Я разочарован в тебе, Виктор. Я пришел к тебе как друг. Я восхищаюсь тобой, и я уважаю тебя - но ты не даешь мне ни дружбы, ни уважения. Что мне нужно сделать, Виктор, чтобы ты мне доверял? Я пришел, чтобы помочь тебе. Ты хочешь спать, Виктор, и я хочу, чтобы ты спал. На твоей спине лежит бремя, Виктор, и я пришел разделить его тяжесть, а затем забрать ее у тебя. Когда бремя спадет, Виктор, ты сможешь уснуть, и ты будешь спокоен. Ты слышишь меня, Виктор?'

"Да".

"Сначала ты узнал о смерти своего отца, затем о смерти своей бабушки. Месть должна быть выброшена из твоего разума. Ненависть присутствует каждую минуту дня, и когда ты спишь, от нее нет свободы. Ты отплатишь убийцам своего отца и своей бабушки, отплатишь им тем же. Как? Что возможно для тебя? Есть только один способ. Ты входишь. Четыре года назад вы служили на Северном флоте. Я не думаю, что там были бы американцы, но были бы британские корабли и британские бизнесмены, и вы сделали свой подход. Ты был тогда очень напуган, Виктор? Что ты им подарил? Пачка бумаг из сейфа - планы и чертежи в качестве верительных грамот? Ты стал шпионом. Ты хочешь спать, Виктор, а уснуть очень легко. Ты стал шпионом, да или нет? Ответь на вопрос, и тогда ты сможешь спать спокойно. Я твой друг. Да или нет?'

Он выдохнул: "Нет".

Возможно, Виктор надеялся услышать легкое шипение дыхания, срывающееся с зубов мужчины напротив него - разочарование, раздражение. Он этого не сделал.

"Тогда мы будем двигаться дальше..." - мягко, спокойно сказал Биков.

* * *

Луч прожектора заиграл на "Принцессе Розе" и упал на иллюминатор наверху трапа, ведущего в машинное отделение.

"Я не пойду туда без этого маленького кусочка паразита", - настаивал Моубрей.

Он держал собаку за загривок, пока помощник капитана в очередной раз отвинчивал стальную пластину, закрывавшую потайное место между корпусом и стеной машинного отделения. Мастер был на мостике, крича по рации на патрульный катер, и Тихомиру было поручено спрятать старика. Он не думал, что их возьмут на абордаж, но это было возможно. Свет переместился дальше, и патрульный катер во второй раз обошел их. Он толкнул англичанина, который все еще сжимал собаку, в маленькое черное пространство и услышал страдальческий вздох и собачий визг, когда он водрузил металлическую пластину на место. Он лихорадочно работал отверткой, чтобы затянуть крепления, затем вернул обломки на место у стены.

Он отступил назад.

"Зачем мы это делаем?" - прорычал инженер Йоханнес.

На его губах застыла гримаса. "Почему мы что-то делаем - только за деньги".

"Она может вывести нас из игры - это идиотский способ заработать деньги".

Помощник спросил, готов ли двигатель, и инженер пожал плечами: двигатель был готов. "Мы были дураками, когда взяли деньги".

Помощник ухмыльнулся. "Большие дураки, но это были большие деньги".

Тихомир поднялся по ступенькам. Луч прожектора упал на небольшую площадку перед жилыми каютами, под мостиком. Патрульный катер находился в сотне метров от их правого борта, и он не мог оценить силу луча: он освещал каждое пятнышко краски, каждую заклепку на палубе потрепанного судна.

"Все еще возможно, что у них все получится. У вас есть моя гарантия, гарантия двадцатичетырехлетнего опытного моряка, гарантия Андреаса Яксиса - к рассвету мы уйдем.'

Тихомир подумал, что было бы безумием воображать, что что-то подобное было или когда-либо было возможно. Они должны вернуться к рассвету, бойцы, иначе их путь к отступлению был отрезан. В Карловаце, на главной площади и недалеко от старых казарм, построенных бонапартистами, была церковь, где женщины одиннадцать лет назад зажгли свечи за мужчин в окопах и произнесли тихие молитвы. Каждый раз, когда он выходил из окопов, прежде чем смыть со своего тела грязь, кровь и пятна от кордита, он шел в церковь и добавлял свою молитву. Сейчас он молился, и слова легко приходили к нему.

Луч прожектора был перерезан. На мостике воцарился унылый полумрак. Мастер обмяк. Тихомир знал, что уловка почти провалилась, но не провалилась. С благодарностью выжившего он снова произнес свою молитву, услышал рокочущий гром патрульного катера, набиравшего скорость, когда тот отворачивал.

Он вернулся вниз.

Отверткой он открепил металлическую пластину.

Собака вышла первой. Из его челюстей свисала извивающаяся крыса.

Старик моргнул. "На вес золота, чертов маленький герой! Там есть фейерверки?'

Тихомир покачал головой. Собака зажала крысу передними лапами, затем укусила ее сзади за шею, и извивание прекратилось.

* * *

- Десять минут, десять минут на восстановление, - прошептал Билли. Он не мог скрыть задыхания в своем голосе.

Лофти стоял у него за плечом. Сообщение было передано обратно. Менее чем в ста метрах перед ними был канал, черная лента между двумя рядами береговых огней, над которыми туман опустился, как серая подушка. Билли чувствовал запах канала, соленой воды и машинного масла. И разложение. Они сидели на корточках возле деревянного здания, их спины покоились на примятой зимой траве и сорняках. На открытой стороне была обложка из орешника и березового кустарника. Над дальней стороной здания горел тусклый верхний свет, но здание скрывало его. Билли хорошо видел ленту канала и мириады лабиринтов огней за ней. Он почувствовал, как Лофти приблизился к нему, а остальные позади него. Он знал, что Виксо был единственным из них, кто следил за собой, поддерживал себя в форме, бегал по тротуарам по ночам. Сам он считал себя в форме: он взбирался на Сгурр-на-Грейне и Кройт-Бейнн, чтобы увидеть орлов под собой, - он тащил на вершины столешницу и коробку с красками. Они проехали чуть больше одиннадцати километров, и груз на спине Билли был свинцовым по сравнению с этой столешницей и коробкой.

Он попытался успокоить свой голос. "Ребята, это своего рода определяющий момент. Мы идем дальше, или мы возвращаемся. Никто больше не говорит нам, что делать. Моубрей на своей гребаной лодке, вне игры. Локк - это другая сторона забора, вне его. У нас есть карта, которая может быть понятной, может быть нет, может быть искренним усилием этого ребенка, может быть нет. Мы все должны сделать это добровольно - никто не может остаться в стороне. Нас недостаточно, чтобы один остался здесь, и трое, чтобы идти вперед - вы все мне нужны. Итак, каким это должно быть? Не говорите все сразу. Ребята, у нас есть несколько минут. Всем лечь и дать время прийти в себя, потом мы поговорим. Тогда, либо продолжай, либо возвращайся.'

Слово в их словаре было "йомп". Они пробежали чуть больше одиннадцати километров, но это были не Брекон-Биконс, не Дартмур и не Вудбери-Коммон - на Биконс, пустоши или коммон они преодолели бы одиннадцать километров, семь миль, с грузом на спинах менее чем за два часа. Это заняло у них три часа и тридцать четыре минуты, включая три пятиминутных перерыва на восстановление. Это заняло время, потому что двое часовых курили и болтали возле бункера для боеприпасов на полигоне, и они залегли, чтобы посмотреть, как ходят часовые. Затем они обогнули их, сделали широкий полукруг, чтобы проскочить мимо, и короткими, стремительными пробежками убрались подальше. На ракетном комплексе они сошли с трассы и спустились почти к пляжу, потому что там была сторожевая вышка и еще один скучающий часовой: они поползли, чтобы обойти его и обойти дуговые фонари над забором. Им пришлось снова съехать с трассы, когда грузовик, накренившись, поехал по ней в сторону скопления ракет. В Рыбачий, темном месиве руин давних времен, жила пара бездомных собак. На старой взлетно-посадочной полосе они преодолели четыреста метров на животах. В километре от канала были ворота, еще часовые и забор, и они ждали у забора целых десять минут, максимум, что Билли мог уделить, чтобы проверить, нет ли патрулей, прежде чем он вызвал Виксо с кусачками для проволоки ... и он подумал, что то, через что они прошли, было чашкой мочи по сравнению с тем, что было впереди. Дыхание позади него было мягче, а его собственное сердцебиение замедлилось. Он произвел вычисления в обратном направлении, начиная с первого утреннего света в 06.15. Разум Билли гудел от цифр, составлял график, которого они должны придерживаться. Десять минут истекли, минутная стрелка безжалостно прочертила слабую светящуюся дорожку вокруг циферблата его часов. Было 00.48 часов...Сейчас нет времени на споры: продолжай или возвращайся. Если бы им это удалось, если бы они совершили похищение, если бы они были на пляже с первыми лучами солнца - в 06.15 - они были бы мясом. Если бы они были на пляже с первыми лучами солнца, без прикрытия, они были бы трупами. Ему пришлось сократить по десять минут на каждый этап того, чего они должны были достичь, если они собирались быть на пляже и отправиться за затонувшей лодкой в 06.05. По его часам было 00.50. Двадцать минут на то, чтобы поиграть. За ними было бы осиное гнездо. Их будет четверо и пассажир, а в расписании было всего двадцать минут свободного времени. Гарантированный провал был всегда, но это могло задержать их только на двадцать минут.

"Это сейчас, ребята, или этого не будет вообще. Который?'

Не было никаких дебатов, и он не ожидал их или спора. Они мрачно кивнули в знак согласия, как будто ни у кого из них не хватило духу посмеяться над моментом. Они потратили те двадцать минут, которые он выделил для гарантированного провала, пока они втискивались в гидрокостюмы. Вместо костюмов и ласт оружие, которое должно храниться сухим, отправилось в сумки. Они бы отправились в воду с голой задницей, без защиты. Когда они покинули защиту хижины, они двинулись влево и отошли от огней, освещавших набережную, где был пришвартован приземистый паром. Дважды они замирали, когда слышали голоса, непринужденные разговоры и музыку, играющую из освещенных окон, и они видели мужчин в форме в комнатах без туник. Тревоги не было, Билли знал это. База отдыхала на ночь.

Они двигались по-кошачьи, обнимая тени, продвигаясь вперед, останавливаясь, выжидая, прислушиваясь, затем поспешили вперед. В голове Билли пронеслось беззвучное проклятие: мужчины полагались на него как на своего лидера. Они последовали за ним, куда бы он ни пошел, как делали всегда. В каюте, захваченной мистером Моубреем, была карта адмиралтейства под номером 2278, и он взглянул на нее, но не изучал. Карта No 2369 была той, над которой он корпел, потому что она указала им маршрут к месту высадки на пляже. Он должен был вести в сторону канала, но также он порылся в своей памяти, чтобы вспомнить схему, которая охватывала база, военно-морская гавань и канал. Они крались между тенями, всегда стремясь к темноте. Из страха, что они ослепят его, он не смотрел на огни через канал. Они добрались до банка. Загоревшийся патрульный катер двигался по центру канала, мощный, смертоносный. Они сидели на корточках возле большого барабана со старым проволочным кабелем, а между ними и началом черной ленты была высокая груда поддонов. Мужчина помочился рядом с ними, затем закурил сигарету. Он был отброшен, и шаги удалились.

У последнего здания, к которому они подошли, не было крыши, а его стены были испещрены дырами от пуль - пережиток давней войны. Билли не волновали чужие войны, только свои собственные. С каменной подпорной стенки до воды был обрыв в два раза выше его собственного роста. Масло блеснуло в ответ на него. Он лежал на животе, оставив их у стены с дырками от пуль. Они начали поздно, и дорога до канала заняла на две минуты больше, чем он позволил; минутная стрелка на его запястье говорила ему, что запас минут исчерпан. Он тяжелым крабом пополз вправо и добрался до истертых камней, где в прошлом к берегу канала была прикреплена лестница. Билли сделал им знак приблизиться к нему, надел ласты и перемахнул через борт. Третья ступенька обвалилась под его весом и с плеском упала в воду. Он висел на верхней ступеньке - не было ни крика, ни вызова. Он упал. Вода унесла его. Он греб, затем протянул руку и принял вес первого надувного мешка. Это затянуло его под воду, и холодная маслянистая вода попала ему в рот и нос.

Билли и Лофти взяли первый пакет, Хэм и Виксо занялись вторым. Они были благословлены, подумал он, чернотой ленты канала. Теперь он посмотрел вперед, должен был, и перед ним вспыхнули огни приземления. Он нанес удар ногами, пнул, и сумка, поддерживающая его и Лофти, казалось, заскользила по воде. Он смотрел только вперед.

- Господи... - крик Виксо был сдавленным.

Билли посмотрел в его сторону и увидел только темноту, но рука Виксо убрала сумку и указала вверх по каналу, вверх по реке. Глаза Билли метнулись в ту сторону.

Он подсчитал, что судно водоизмещением пять тысяч тонн - плюс-минус тонна, как будто это, черт возьми, имело значение - и оно бороздило канал в направлении открытого моря. Там, где они были, ступая по воде, он проходил в пятидесяти метрах от них. Теперь Билли услышал рокот большого винта и увидел волну, отбрасываемую носом. Они казались, каждый из них, крошечными и беспомощными.

Билли крикнул: "Прокатись на нем - все, что мы можем сделать, это прокатиться на нем".

Корабль возвышался над ними, затем волна подхватила их и высоко подняла, а когда они упали, вторая волна отбросила их обратно к набережной канала. Затем их засосало вперед из-за вращения пропеллеров. Билли вцепился в сумку одной рукой, а другой в Лофти. Пена, выброшенная винтом, тянула их вниз, он держался за сумку и Лофти так, словно это было на жизнь и на смерть. Они покачнулись. Это уходило. В отчаянии Билли ударил ногой. Он огляделся. Хэм и Виксо должны были быть рядом с ними, но их оттеснили, и было потеряно больше времени, прежде чем они закрылись. Они пересекли центр канала, затем последняя из корабельных волн понесла их к огням базы. Недалеко от дальнего причала они увидели линию огней. Они оставались в темной воде, и он искал блуждающего часового.

У дальнего причала лежал наполовину затонувший корабль. Нос корабля был под водой, палуба затоплена до надстройки мостика. Они обогнули его на веслах, затем подошли к брошенному десантному судну.

Они использовали веревки, которыми он был привязан к причалу, чтобы подтянуться. Они были на берегу...

Каждого из них тихо вырвало водой из канала из их горла, затем сумки были расстегнуты.

Хэм отправил срочное сообщение: "Дельта-1 вызывает Havoc 1. Прибыл на место. Идем вперед. Вон." Билли взял свое оружие, штурмовую винтовку Vikhr SR-3. Он взялся за оружие, и шум, казалось, оглушил его, разбудил бы мертвого.

Перед ними была дорога, затем затемненные здания, затем далекие огни спящей базы, которая была домом для прославленного Балтийского флота. Они оставили сумки у кнехта, к которому был прикреплен десантный корабль. Четыре фигуры, черные в темноте, рванулись через открытую дорогу к укрытию зданий.

* * *

В своей кроватке ворочался Игорь Васильев. Рядом с ним мальчик звал свою мать, а далеко от него мальчик корчился во влажном сне; другие храпели и кашляли. На потолке в середине спального корпуса горела единственная тусклая лампа, а у входа в корпус из-под двери комнаты взводного сержанта пробивалась полоска света.

Он не мог уснуть, обнимал подушку, и его мыслями наяву были кошмары. Он думал, что этот человек собирался убить его. Нож был в руке мужчины, и кулак схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы обнажить горло. Когда он подошел к целям, и четыре призрачные фигуры материализовались из леса, они позвали Виктора. Он бормотал имя Виктора, имя Виктора Арченко, имя начальника штаба командующему флотом... Виктор, Виктор... Имя его друга. Нож был опущен. Ему дали несвежей воды из фляги, и он говорил - постепенно успокаиваясь - о Викторе, своем друге. После того, как нож был вложен обратно в ножны, ему дали еще воды, и он нарисовал карту. Ты тоже друг Виктора, капитана Арченко? Мужчина сказал, что он был. Ты пришел, чтобы спасти его? Ответа нет. Его провели через деревья к другим мужчинам - и они освободили его. Он вернулся по тропинке на огневую позицию, взвалил на плечи вес пулемета, протопал обратно и нашел грузовик, который подвез его к парому. Вернувшись на базу, он пошел в оружейную и почистил оружие без обычного ухода. Он был в спальне за несколько минут до того, как погасили свет.

Он мог бы сказать водителю грузовика, что на берегу вооруженные иностранцы, мог бы сказать сержанту, отвечающему за паром, мог бы сказать лейтенанту, который был на оружейном складе, мог бы пойти и сообщить об этом ночному дежурному в здании штаба, мог бы пойти в столовую для старших офицеров и почтительно ждать у входной двери, пока позовут майора Пяткина ... мог бы постучать в дверь спальни сержанта своего взвода и сказать ему.

Мог бы... и не сделал. Проще всего было бы рассказать об этом водителю грузовика, но с каждой упущенной возможностью следующий шанс становился все сложнее. Это было подавлено внутри него. Он не знал, помогал ли он капитану Арченко, своему другу, но он знал, что теперь он был предателем для каждого призывника на каждой кровати в общежитии. Он был омыт страхом. Он лежал на животе, на боку и на спине. Сон не приходил.

* * *

"Должен быть тайник, Виктор..." В его голосе слышалось мурлыканье. Юрию Бикову было крайне важно, чтобы он не выказал ни следа раздражения. Он не думал, что жертва сможет сопротивляться намного дольше. "Всегда есть тайник ... Я полагаю, твой тайник был в замке Мальборк".

Это была бы усталость, которая сломила бы сопротивление его жертвы. Катушка с пленкой все еще крутилась в приемной. Ему нужно было одно ворчливое подтверждение, только одно. После первого принятия вопросов, которые он задавал, когда первый дрожал, выпаливал или шептал "да", остальное лилось потоком. Так было всегда. После первого признания поражения он задувал последний огарок свечи, скользил по бетонному полу, и его рука оказывалась на плече его жертвы. Затем пришло бы признание. Его бы выкашляли и выплюнули. Это было преследование жертвы, которое одновременно интриговало и возбуждало его, но через несколько мгновений после начала исповеди он снова испытывал чувство разочарования. Это было то, что говорили ему охотники, когда охотились на оленя или медведя в диких лесах: убийство и выпотрошение животного не оставляло ничего, кроме чувства неадекватной пустоты.

"Давай забудем о встрече, Виктор, в Мурманске или Североморске, а затем о первоначальном контакте, который последовал за этим. Вас перевели в Калининградскую область. Теперь ты был в пределах досягаемости своих новых друзей. Им понадобился бы удовлетворительный тайник. Не здесь...они бы не хотели, чтобы тайник находился рядом с Балтийском. Внутри региона они столкнулись бы с риском идентификации и компрометации - но вы даете то, что для них является ниспосланной небом возможностью, где весь риск для вас и никакого для них. Ты отправляешься в замок Мальборк. Каждые два месяца, из-за вашего уважаемого положения, вам разрешается отправляйтесь в Польшу и посетите историческое место с древней историей. Сам, Виктор, я не был в замке Мальборк, у меня есть только фотографии, которые помогут мне ориентироваться. Я представляю себе большое беспорядочное место с темными углами и щелями на крутых лестницах и мусорными баками. Идеально. Ты в гражданской одежде, ты сливаешься, ты блуждаешь. Вы проводите полдня в замке, и в одном углу, щели или мусорном ведре есть место, где вы оставляете документы, фотографии или микрофильмы. Их бы там не было, твоих новых друзей, потому что быть там и встретиться с тобой лицом к лицу подвергло бы опасности и тебя, и их. Они придут позже. Доставка из тайника будет произведена через несколько часов после того, как вы уйдете, или на следующий день. Они очень довольны договоренностью, они в безопасности. Тайник находится в замке Мальборк, Виктор - да или нет?'

"Нет".

"Видишь ли, Виктор, я тебя не критикую. Я понимаю тебя, я сочувствую тебе...вы, конечно, оставили бы инструкции относительно времени следующего тайника, но вы не знали бы, как будет получена ваша посылка. Виктор, ответь мне на вопрос.'

"Какой вопрос?"

"Я склонен полагать, что вы шпионили для британцев, а не для американцев - американцы более электронны, но британцы придерживаются старых традиций, это их стиль. Как вы думаете, сколько посылок от dead drops британцы получают каждую неделю? Сколько? Это мой вопрос.'

Трюк был заблокирован тишиной. Жертва увидит расставленную для нее ловушку. Сейчас он бы страдал от усталости, голода, стресса, но все еще обладал - просто - способностью распознавать ловушку. Быков не мог видеть лица своей жертвы, но он мог слышать сдавленные зевки, и там чувствовалась боль от голода и съедающего его стресса. В комнате повис холод.

"Не так уж много посылок за неделю. Возможно, вы единственный поставщик посылки за неделю. У мужчины в Лондоне может быть дневник, в котором он ставит красный крест в день вашей поездки в замок Мальборк. Ты - центральная часть жизни этого человека. Благодаря тебе в Лондоне у него есть статус - вот почему он говорит тебе, что он твой новый друг. Клянусь тебе, Виктор, карьера этого человека процветает. На одной неделе приходит посылка от Виктора Арченко, на следующей неделе другой человек получает посылку в Каире, через неделю приходит посылка из министерства продавец в Пекине, и, возможно, последнюю неделю месяца посылок нет. У них большое здание, Виктор, на берегу Темзы в Лондоне. Там работают две тысячи человек, но им приходит очень мало посылок. В короне карьеры мужчины, Виктор, ты - драгоценность ... Но этот мужчина не рискует. Нет, Виктор, риск остается за тобой. Так они работают. У твоих новых друзей есть игрушка, и они играют с ней. Я твой настоящий друг, Viktor...so скажи мне, что тайник был в замке Мальборк, да или нет?'

"Нет".

В голосе слышался тонкий свист, и перед отрицанием была пауза. Биков почувствовал, что силы его жертвы иссякли. Это не продлится долго. Самолет был бы заправлен и готов. В самолете на заключенного надевали наручники, его глаза заклеивали клейкой лентой, и ему не разрешалось мочиться или срать, кроме как в брюки. Он был бы унижен, и он никогда больше не увидел бы своего следователя, но его уши услышали бы воспроизведение записи с первым единственным словом признания через поток, как это было записано сержантом Юрия Быкова. Машина и фургон были бы на военной стороне Шереметьево, и Биков поехал бы домой в машине спать. Его пленник отправлялся на полу фургона в подвальные камеры военной контрразведки. Биков не испытывал ни сочувствия, ни раскаяния, ни жалости. Он верил, что крах близок.

"Я слышу тебя, Виктор...всегда помни, что я твой друг, а не они. Мы будем двигаться дальше.'

* * *

Она не ответила.

Локк сказал: "Ты что, не слышал меня? Они дозвонились. Они на базе. Я не знаю, какого черта они думают, что могут достичь.'

Она села на кровать. Она могла видеть его в мрачной рамке в дверном проеме, и она могла слышать сдерживаемую агрессию в его голосе.

"Они пересекли канал, они внутри базы. Это то, чего ты хотел, не так ли?'

Алиса сказала: "Полагаю, ты надеешься, что они потерпят неудачу".

"Не притворяйся перед собой, что ты можешь читать меня".

Элис пробормотала: "Потому что, если они потерпят неудачу, тогда ты был прав с самого начала. Их неудача докажет, что ты был прав, и это будет важно для тебя.'

Он отвернулся от двери и отошел на шаг, на два шага, в коридор. Он остановился. Ей показалось, что он поднял руку и прислонился к стене, его рука приняла на себя вес, но она не могла быть уверена в ночной темноте.

"Я ухожу. Меня не будет некоторое время. Я бы хотел, чтобы вы послушали радио - вы знаете позывные. Просто выслушай и передай все, что имеет отношение к делу, Моубрею. Сделай это, пожалуйста.'

"Ты убегаешь?"

Он развернулся в коридоре. Внезапное движение его тела было ей ясно, и он вернулся через дверь, и его большая часть нависла ближе к ней. Он шагнул к кровати. Она сидела. Она соскользнула на бок и поджала колени; ее руки были прижаты к груди, как будто для защиты. Элис подумала, что он собирается ударить ее. Она приготовилась к удару его кулака, пригнула голову. Она чувствовала запах его тела, немытого с тех пор, как он спал в туннеле под железнодорожными путями Гданьска, и его дыхание. Он склонился над ней. Она напряглась. Элис почувствовала его губы на своем лбу, их влажное прикосновение. Они задержались на мгновение, затем сдвинулись на дюйм, и он поцеловал ее во второй раз. Первые два поцелуя были нежными; третий был сильно прижат к ее лбу, зацепив пряди ее волос. Затем он встал и ушел.

У двери его голос был резким: "Послушай радио. Я задержусь ненадолго... Да, сбегаю. Да хранит тебя Бог, Элис, да хранит Бог вас обоих.'

Она лежала на боку. Кухонная дверь открылась, затем захлопнулась, и она осталась наедине с тишиной.

Элис знала, что это был последний шанс, когда мужчины отправились в зоопарк, чтобы вытащить Виктора, и это был еще один последний шанс, когда они сошли на берег и были в точке встречи, но он не появился. Это был третий "последний шанс", который привел людей через канал на базу. Она знала, что он был схвачен, она знала, что "Принцесса Роза" должна отплыть к рассвету: она понимала, что третий, последний шанс был слабым. Она не могла поверить, что снова увидит Виктора. Она испытала чувство личного стыда, потому что она насмехалась над Габриэлем Локком, обвинив его в "побеге".

Насмешка в адрес Локка была ее собственным актом самозащиты. Она вернулась бы на Воксхолл-Бридж-Кросс, где погрузилась бы в свою работу, и после приличного двухнедельного перерыва подала бы заявление об увольнении. Она была бы в Буэнос-Айресе или Боготе á, или в любом другом проклятом месте, и однажды утром начальник участка вызвал бы ее в свой кабинет, и ей передали бы лист бумаги с кратким, бесстрастным сообщением, которое она должна была прочитать: "Сообщите Элис Норт, что московские источники сообщают о казни Феррета на прошлой неделе после закрытого судебного разбирательства."Она прочитывала это, затем отправляла в измельчитель, и ее спрашивали, не хочет ли она взять выходной до конца дня, и она отклоняла это предложение. Она возвращалась к своему столу и занималась материалами низкого уровня от информатора аргентинской полиции или сотрудника министерства внутренних дел Колумбии, или агента из любого чертова места.

Она коснулась своего лба, и ее пальцы, казалось, искали доказательства того, что Габриэль Локк, который с самого начала говорил, что у него ничего не получится, поцеловал ее, но она нашла только ее сухую, покрытую морщинами кожу. Куда бы ее ни отправили, она никогда не забудет Виктора. Он был единственной любовью в ее жизни. Ее пальцы задержались на янтарном камне у нее на шее.

Элис встряхнулась, приподнялась, вытерла глаза и спустила ноги с кровати. Она пригладила волосы, затем прошла сквозь темноту на кухню. При поступлении сигнала от команды на консоли связи загорался красный индикатор - ни один индикатор не загорался. Она не знала, почему Локк поцеловал ее в лоб, и не могла избавиться от стыда за то, что насмехалась над ним. Она тяжело опустилась за кухонный стол и начала свое бдение.

В третий раз...

"Я думаю, это все, Виктор. Мы гордились тобой, но ты всегда гордишься. В Лондоне огромное восхищение тем, чего вы добиваетесь для нас, и огромная благодарность. Со всей честностью, Виктор, я могу сказать тебе, что ты считаешься нашим главным активом. Я не знаю, когда мы встретимся снова, Виктор, но для меня было честью работать с тобой. Действуй осторожно. Спокойной ночи вам обоим. Моубрей улыбнулся им и направился в ванную, как будто хотел вымыть руки после того, чем они занимались остаток ночи. Они знали, она и Виктор, что это может быть в последний раз. После любящего...гуляя по покрытой инеем, хрустящей траве у мемориала Вестерплатте, крепко обнимая друг друга ... Он говорил ей быть храброй, она говорила ему, что однажды они будут вместе навсегда. Последний поцелуй. Любовь длилась.

* * *

Водитель принес последнюю охапку веток. Они были сухими, их укрыла от дождя крона сосен, а в охапке была газета из машины. Свет фар от дюн осветил пляж. Джерри Поляк наблюдал, как Челбиа опустился на колени в своем элегантном костюме и спрятал листы газеты глубоко среди ветвей. Была вспышка золота. Пламя вырвалось из зажигалки Челбии, бумага вспыхнула, а ветки загорелись. Огонь затрещал.

Джерри Поляк отступил назад. Роман, рыбак, вытащил рыбу из ведра, часть из которых все еще безвольно подрагивала, и его нож вспорол им животы. Его пальцы небрежно стряхнули внутренности на песок, и чайки закричали на краю темноты. Джерри Поляк вздрогнул, но не подошел близко к огню. Роман передал Челбиа треску, все еще истекающую кровью, затем макрель и двух камбал. Челбия бросила рыбу в огонь и захихикала, когда она зашипела и брызнула. Он посмотрел на Джерри Поляка.

"Делаю ли я это дома?" Я в аду! Дома я ем в "Арленкино", или в ресторане отеля "Калининград", или в казино "Юниверсал", я плачу через нос. Я плачу за всех. Я хожу куда-нибудь поесть, и это обходится мне в пятьсот американских долларов. Здесь я ем бесплатно, и то, что я ем, мне понравится ... Свежая рыба, приготовленная на гриле ... самая лучшая. Подойди ближе.'

Приказ. Джерри Поляк придвинулся ближе к огню.

"Ближе".

Это приказ. Джерри Поляк не ослушался бы. В кафе, где был припаркован его "Мерседес", он сказал, что будет на пляже. Ни ублюдок Локк, ни мисс Норт не пошли за ним в кафе, иначе сообщение было бы отправлено. Кафе &# 233; теперь было бы закрыто на три-четыре часа. Им пришлось бы отправиться на его поиски. Его не волновало, что им придется его искать. Его пенсия была тем, что имело для него значение, и это было проигнорировано. Было уже больше двух часов, он должен был вернуться в машину, свернуться калачиком и уснуть. Челбия попросила его остаться, и он подумал, что Челбия не из тех, чью просьбу мудро проигнорировали.

Он чувствовал тепло огня и уставился на пузырящуюся рыбью шкурку. Челбия потянулась и взяла его за руку. Джерри Поляк почувствовал, что его тянут вниз, и был слишком напуган, чтобы сопротивляться. Лицо Челбии было близко и улыбалось. Он не смог бы ослабить хватку мужчины на своей руке.

"Я наслаждался рыбалкой, и я буду наслаждаться поеданием рыбы. Это была моя удача, когда я пришел, чтобы найти тебя. Ты...вы работаете на Секретную разведывательную службу Британии.'

- О чем ты спрашиваешь? - Его руку поднесли поближе к огню, готовящейся рыбе и тлеющим углям. "Я не знаю, почему ты говоришь..."

"Как зовут сотрудников секретной разведки, которых ты водишь?"

'Это неправда.' Пламя заиграло на коже его руки, обожгло ее, и рыбий жир забрызгал его кожу.

"Я хочу знать их имена".

"Я не могу..." Боль пронзила мозг. Теперь хватка была на его запястье, и его рука опустилась в пламя и на покрасневшие угли. "Не могу, не могу..."

"Их имена".

"Руперт Моубрей - шеф - и-" Он увидел, как его собственная кожа скручивается, лопается, и агония разливается по руке. Он ничего им не был должен. Пламя лизнуло его руку, и едкий дым начал подниматься от манжеты его рубашки и пиджака. Они отказали ему в пенсии. "И Габриэль Лок - младший, и есть мисс Элис Норт".

"Почему они здесь?"

"Вытащить, вынуть-" Кожа его руки была белой на морозе, затем порозовела над пламенем и тлеющими углями, теперь чернела. "Уберите офицера с базы".

"Какой офицер?"

"Капитан, я думаю". Это были острые уколы чистой, острой, как игла, боли. "Я думаю, его имя, я слышал это, было - Арченко. Виктор Арченко. Я думаю-'

"Арченко?"

Сквозь боль и запах собственной горящей плоти он услышал что-то вроде изумления в голосе Челбии, изумление. "Это Арченко".

Его запястье было освобождено.

"Мужчина, с которым я могла бы вести бизнес, взаимовыгодный бизнес. Спасибо тебе, мой друг, спасибо тебе.'

Челбия вытащила его наверх. Без его поддержки Джерри Полюс рухнул бы. Челбия провела его по песку в брызги прибоя. Его руку опустили в воду, и холод притупил боль. Челбиа вытер руку Джерри Поляка его собственным носовым платком, шелковым с монограммой.

- Что ты собираешься делать? - захныкал он.

Они вернулись по песку. Челбия сказала: "Я думаю, рыба скоро будет готова. Говорю тебе, мой друг, за пять лет только один мужчина противостоял мне, не выказывая страха передо мной - он лучший из людей, лев. Я собираюсь съесть пойманную мной рыбу, и ты присоединишься ко мне. Я приглашаю тебя быть моим гостем.'

Джерри Поляк сжал его руку и съежился. "Спасибо тебе".

* * *

"У тебя было, Виктор, три визита в Гданьск. Каждый из них был ночным визитом. Во время трех визитов вашей делегацией руководил местный офицер по политическим вопросам ФСБ, но человек младше вас. Внутри делегации вы были старшим офицером, и вы бы вели себя как старший офицер. Ты бы не простоял полночи в баре, ты бы придумал оправдания и сказал, что идешь спать, возможно, чтобы изучить документы для встреч на следующий день. У меня есть план, Виктор, насчет отеля Mercure. Здесь есть пожарная лестница. У меня также есть карта Гданьска, Виктор, и, по моим оценкам, такому атлетически сложенному мужчине, как вы, потребовалось бы около пятнадцати минут быстрой ходьбы, чтобы пересечь центр города. Каждую ночь, когда ты был в Гданьске, Виктор, ты выходил из отеля - да или нет?'

"Нет".

"Вы отправились в отель "Эксельсиор", и ваши кураторы допросили вас там - да или нет?"

"Нет".

Если он смотрел на слабый, колеблющийся огонек пламени, он сталкивался с голосом и чувствовал его убедительную мягкость. Это убаюкало его. Голос слился с его голодом и усталостью. Он ускользал.

"Для тебя это были волшебные часы с твоими кураторами - да или нет?"

"Нет".

"Каждый раз, когда ты шел и встречался со своими кураторами, для тебя это было как освобождение - да или нет?"

Он прильнул к Элис. Она была размыта. Он потянулся к ней.

"Нет".

"Я хочу сказать тебе, Виктор, почему я думаю, что ночные часы, проведенные с твоими кураторами, были бы для тебя как освобождение, и были волшебными часами. Ты был польщен, тебя заставили поверить, что ты человек высочайшей важности, центр их мира. Для тебя это был бы наркотик, потому что шпион - это человек, который самый одинокий во всем мире. Ты впитал лесть. Для них ты был героем, которого ценили и которому доверяли. Каждый жалкий клочок бумаги, который ты передал, они держали бы в своих руках, как если бы он был бесценным. Они бы уцепились за твои слова, Виктор. Ты был самым важным мужчиной в их жизнях, да или нет?'

Ясность появилась на ее лице, затем ускользнула. Он прижал ее к своему плечу, и тепло свечи просочилось с ее щеки через его рубашку и достигло его кожи. Он сильно дрожал, ничего не мог с собой поделать. Он знал, что должен держаться за нее, иначе он утонет.

"Нет".

"И ты рассказала им о смерти своего отца и своей бабушки - да или нет?"

"Нет".

"Они дали тебе женщину, Виктор? Обычно так и бывает. Опасно приводить шлюху в отель на один час, плохая процедура безопасности. Был ли предоставлен секретарь или стенографистка, Виктор? Женщина - да или нет?'

Он лежал с Элис, их руки крепко обнимали друг друга. Если она бросила его, он ушел, был один в темноте.

"Нет".

"Виктор, я кажусь тебе глупой? Должен ли я? Мы доверяем друг другу. Мы делимся едой, мы делимся холодом, мы делим эту комнату, мы не лжем друг другу. Я глупый? Британка останавливалась в отеле, где вас допрашивали, одна и та же женщина каждый раз в те же даты, когда вы были в Гданьске. Хорошего траха, Виктор - да или нет?'

Он почувствовал, как ее руки ослабили хватку на нем. Это было так, как будто кожа ее рук и всего тела была смазана жиром, и она, казалось, выскальзывала из хватки его пальцев.

"Я не думаю, Виктор, что они заплатили тебе. Ты не из тех, кого интересуют деньги. Мы одинаковые. Все, чем мы владеем, поместилось бы в один чемодан. В твоей комнате нет никаких признаков роскоши, снисходительности. Я не верю, что здесь были замешаны деньги... Им бы это понравилось, Виктор. Секретная разведывательная служба Британии похожа на ФСБ - обе неохотно раздают деньги. Это должно попасть в комитеты, должно быть санкционировано, затем возникает спор о масштабе и частоте выплат. Ты был прав, не требуя денег. Ты не требовал денег, потому что это унизило бы твою месть. Ты был чист, Виктор. Для тебя было бы важно быть чистым. И если бы вы потребовали денег, вы могли бы обнаружить, что ваша денежная стоимость не соответствует сладкой лести, которую они предлагали. Женщина стоит дешево. Она говорила тебе, что любит тебя, Виктор - да или нет?'

Он нащупал Элис. Она ускользнула от него. Она отодвигалась, и свет свечи превращал ее в тень. Он потянулся к ней, но ее руки были сложены на груди, и она не потянулась к нему в ответ. Без нее он был потерян. Каждый раз, когда он был в кризисе, она была кристально чистой водой в его сознании, и он мог чувствовать ее прикосновение, а ее слова успокаивали страх. Теперь она отдалилась от него.

"Но более важной, Виктор, была твоя собственная безопасность. Шпионы не уходят в отставку, не уходят в один прекрасный день и не закрывают этот сегмент своей жизни. Они на крючке, Виктор, они так же уязвимы, как любой наркоман со шприцем на Московском в Калининграде. Шпион

...Глава шестнадцатая

Вопрос: Какая часть России была "исторической военной горячей точкой" с XIII века?

А. Калининград.

Он услышал два удара часов, установленных над входом в здание штаб-квартиры. Биков двинулся, чтобы убить.

Его голос был шелковисто тихим. Догорела последняя свеча.

"Я думаю, Виктор, на твоем месте я бы сделал то же, что и ты. У тебя был мотив из-за того, что было сделано с твоим отцом и твоей бабушкой - я бы сделал это. У вас была возможность для необходимого ремесла, замок в Мальборке и три визита в Гданьск, и я не могу винить ваши методы. Самое главное, Виктор, у тебя был доступ. Вот в чем наше отличие.'

Он изучал каждое движение тела своей жертвы. Он знал, что это было близко.

"Возьми меня, Виктор, скромного подполковника, терпящего рутину жизни в ФСБ. Возможно, у меня был мотив, но я не могу предложить ничего, что могло бы ранить. Я всего лишь функционер, бюрократ и распространитель бумаги. У меня нет навыков, нет нужной информации. Ничего "секретного" не попадет на мой стол. Моя жизнь утомительна...не твой.

Проштампованный припадок. Он не мог определить, что он пропустил. Это раздражало его. Он скользнул к цели убийства.

"Где он сейчас?" В его клубе? В баре или дома? Ему не похуй на тебя, Виктор? Ты видишь его здесь сейчас? Ты можешь?'

Слезы вернулись, и тело негодяя затряслось. В головоломке осталось круглое отверстие, но последний кусочек был квадратным. Он сосредоточился, чтобы изгнать раздражение из своего разума. Он говорил сквозь последнюю вспышку света свечи.

"Тебе повезло, что у меня есть друг, Виктор, потому что твой куратор бросил тебя. Я твой настоящий друг, твой последний.'

Он услышал сдавленный плач. Впервые за время допроса он упустил ключевой момент, и он не знал, что это было, только то, что это ускользнуло от него.

* * *

Роман слушал и думал о своей дочери и сыне и о том, что этот человек мог бы для них сделать.

"Это очень просто", - сказала Челбия. "Чему я научился, при импорте / экспорте всегда следуй простым путем. Что меня возбуждает - пока я не приехала на этот пляж, я понятия не имела о том, что теперь открыто для нас. Неожиданное часто бывает самым волнующим. Да?'

Роман кивнул. Челбиа ел рыбу пальцами. Роману казалось невероятным, что человек, одетый в костюм, который стоил столько, сколько он заработал за год, должен сидеть на мокром от дождя песке у костра и есть руками. Если бы кто-нибудь из его собственных детей ел так, или он сам, запихивая еду им в рот, они бы почувствовали шлепок его жены по затылку. Русский ел, как свинья, и разговаривал.

"Итак, все просто ... Я приношу посылки в гавань в Калининграде. Рыболовецкое судно из Калининграда уносит посылку в море, затем у него возникают проблемы, и его заносит в запретную зону. Это всего лишь рыбацкая лодка - кого это волнует? Может быть, мне придется купить мужчину в офисе порта, но это дешево. Рыбацкая лодка подходит близко к международной границе. Он опускает пакет в море. Он утяжеленный, но у него есть поплавок...Все устроено. Роман выходит в море. Романа отделяет от других рыбаков, но всего на двести метров, и он находит поплавок. Он забирает посылку, и затем он возвращается к другим рыбакам. Он приземляется с пакетом. Ты знаешь, что мне обходится в тысячу американских долларов в неделю пересылка посылок через границу по дороге Мамоново -Бранево? И это будет стоить дороже, потому что полякам с каждым днем все труднее. Позже мы поговорим, Роман, о том, какую плату ты получишь за подъем посылок из моря...'

Роман наблюдал. Поляк Ежи Квасьневский из Берлина, но когда-то из Криницы Морской, не мог есть из-за обожженной руки. Когда Челбиа съел все мясо с трески и камбалы, он снял макрель с пылающего огня - и не дрогнул. Он оторвал голову и выбросил чайкам, затем содрал мясо с костей и накормил Ежи Квасьневского, как будто тот был птенцом в гнезде. Он положил маленькие кусочки в рот мужчине и улыбнулся ему. Много раз Роман обжигал руки - от опрокинутых прожекторов, от кислородно-ацетиленовых резаков - и он знал эту боль. Он поморщился, когда Челбия сунула руку в огонь, но не вмешался. Половина макрели отправилась в рот Ежи Квасьневски, затем Челбиа забрал остальное себе и заговорил, набивая рот рыбой. Он остановился только для того, чтобы выплюнуть кости. Он поднял один из башмаков, сушившихся у огня, и внимательно осмотрел его.

"Когда я хочу знать, комфортно ли живет мужчина или для него настали тяжелые времена, я смотрю на его обувь. Не его костюм, не его пальто. Мужчина может купить новый костюм и новое пальто со спины мертвеца в благотворительном магазине. Но редко можно найти туфли, которые сидят удобно, когда их носил другой мужчина. Я смотрю на твои туфли. Они были отполированы, но это мне ни о чем не говорит. Что важно, они разваливаются на части. Старику нужны хорошие ботинки, а у тебя их нет. Вы работали на Секретную разведывательную службу Британии, теперь вы водите машину для них, но они проявляют мало уважения к вам. Если бы они относились к тебе с уважением, у тебя были бы деньги, чтобы купить хорошую обувь. Раз в месяц ты будешь ездить из Берлина и встречаться с моим хорошим другом Романом, и ты будешь забирать у него посылку - четыре или пять килограммов весом, размером с большой мешок кулинарной муки - и ты будешь доставлять ее в Берлин. Тебе заплатят, а потом ты купишь новые туфли.'

Роман вспомнил. Челбиа вытер руку своим носовым платком, затем провел им по рту Ежи Квасьневского, затем убрал его в карман. Челбия протянула руку и взяла обожженную руку Ежи Квасьневского, затем Романа. Все их руки были вместе. Сделка была заключена. За деньги...

Роман вспомнил адрес, данный отцом в новой церкви в Пяски в последний из зимних месяцев. В деревне были трудности, и впервые на его памяти в дом отдыха, принадлежащий шведам, вломились и украли ценные вещи. В деревне не было денег. Отец рассказал своей пастве, рыбацким семьям, бездельничающим зимой, старую пословицу: дьявол танцует в пустом кармане. Отец сказал, что бедность или пустой карман приводят к искушению или преступлению, и рассказал им, что в истории многие монеты чеканились с крестом на реверсе, чтобы дьявол не мог спуститься в карман, если там была одна из этих монет. В его кармане были злотые, несколько монет, но ни на одной из них не было креста на обратной стороне. Он крепко держал эти две руки.

* * *

Освободившись наконец от компании, в одиночестве, каким он хотел быть, инженер исправил двигатель. Он тихо напевал себе под нос, и его утолщенные пальцы с нежностью любовника двигались по поршням, штекерам и кабелям. Он не нашел бы другую работу в море. Ни одна из зарегистрированных в Ливане, Мальте или Либерии линий не захотела бы нанять сорокасемилетнего инженера, чьим последним судном более десяти лет было каботажное грузовое судно "ржавое ведро". Когда принцесса Роуз отправилась в "Брейкерс", Йоханнес Рихтер сделал бы то же самое. Корабль превратился бы в металлолом, как и он сам. И в Ростоке не было работы: Росток был наводнен безработными инженерами с верфей, которые до 1990 года были гордостью Балтии. Он возвращался в свою квартиру рядом с железнодорожной линией, которая проходила между Ростоком и Варнемюнде, и ухаживал за цветами на балконе. У него были бы деньги для его дочерей, что было важно для них, но не для него. Он видел решимость на лицах команды, когда они ели свой последний ужин. Победа или поражение, успех или неудача, их будут преследовать по горячим следам, когда они вернутся. Патрульный катер вернулся и осветил их своим фонарем - он снова погаснет, когда начнется преследование. "Принцесса Роза" на скорости поплывет к берегу, позволит им подняться на борт, со своим человеком или без него, а затем они будут бороться за безопасность международной морской границы. Два дополнительных морских узла могут изменить ситуацию. В машинном отделении он был ниже уровня моря. Если бы она была продырявлена патрульным катером... У него не было страха. Голос капитана с мостика прогремел по его радио. "Отдай это мне, Йоханнес. Отдай мне двигатель.'

Инженер переключил переключатели. Он услышал грохот, пульсацию того, что он любил. Это было сладко. Она покатилась по слабеющей зыби, двигатель работал на холостом ходу ... А он ждал.

* * *

У него был всего один день в лесу возле Брокенхерста, чтобы подготовиться.

Это был почти каталог катастроф. Если бы радио в сторожевой башне не было включено, не играло танцевальную музыку с польской станции, он бы наткнулся на опоры башни. Если бы джип на трассе за башней, у внутреннего ограждения, не включил полную мощность, чтобы выехать из грязевого пруда, он был бы на трассе и попал бы в его фары. Если бы дерево не упало на внутреннюю ограду и не разрушило ее, он бы не знал, как взобраться на восемь футов сетки и два фута колючей проволоки. Он спешил, гнал дальше, и его ноги хрустели по упавшим веткам.

Голос, который он услышал, принадлежал инструктору, Уолтеру, когда они сели вокруг него полукругом. По слухам, когда-то он был снайпером, но теперь состарился и срок его годности истек; сплетни в форте Монктон говорили, что он убивал людей со стен Дерри на Болотистой стороне и с горы, возвышающейся над районом Кратеров в Адене. Локки слышал его голос, но не мог разобрать, что сказал этот проклятый человек.

Птицы, потревоженные им, с визгом взлетели в ночь с крон сосен, и однажды от него понесся бычий лай. Затем он остановился, статуя, с колотящимся сердцем, и подумал, что это, должно быть, кабан или олень, пока его паническое бегство не прекратилось. Он торопился до тех пор, пока не смог больше наполнять легкие воздухом... И ее лицо всегда было перед ним, и ее лоб, который он поцеловал. Нижние ветки хлестали его по лицу, цеплялись за куртку, и дважды он попадал в небольшие трясины. Однажды у него с ноги сорвали ботинок, и ему пришлось нащупывать его в слизи. Был мальчик, Гарин, с соседней фермы его родителей. Гарин уходил ночью в лес на границе ферм и мог подобраться к земле лисицы или барсучьему логову и не сломать ни веточки, не потревожить их, когда сидел на ковре из мха. Он считал Гэрина Уильямса маленьким невежественным подонком. Бесполезен в языке и литературе, посредственен в математике и естественных науках, неумел в истории и географии - способен только молча войти в дубовый лес глубокой ночью. Он чувствовал презрение к Гэрину ... Теперь он бы закричал от облегчения, если бы Гэрин Уильямс был рядом с ним, ведя его.

Они медленно возвращались к нему, слова старого снайпера. Книга Уолтера. О палке, о том, что ты слепой. О том, чтобы держаться подальше от троп и искать звериные тропы ... и никогда не переносить вес ноги до того, как проверишь почву. Об использовании защиты деревьев, о том, чтобы никогда не выделяться силуэтом на фоне горизонта, о том, чтобы никогда не пересекать середину поляны.

Локк прислонился к дереву и достал из кармана ключи от своей квартиры в Варшаве и немного злотых. Он наклонился и положил их на ковер из плесени у основания дерева. Затем он двинулся вперед, очень осторожно, пробуя ботинком и вытянутой рукой, пока не наткнулся на куст орешника. Отломка веточки была подобна выстрелу в лесу, и он подождал, пока звук не отдался эхом вдали, затем он сорвал с нее боковые ветки. Это была его палочка. В книге Уолтера говорилось, что для бега по пересеченной местности следует надевать хорошие ботинки и камуфляжную тунику. Локк был одет в легкие туфли на шнуровке, серый костюм, белую рубашку и красную куртку с желтым кантом.

Он надеялся, что Таша, Джастин, Чарли и Карен пострадали, умолял, чтобы их облапошили, потому что они заговорили и уклонились, когда ему следовало прислушаться к Уолтеру и изучить его книгу. У следующего большого дерева, которого коснулась его палочка, он опустился на колени и набрал в ладонь пригоршню земли, поплевал на нее, чтобы увлажнить, и вытер ею лоб, щеки и подбородок, запястья, тыльную сторону ладоней, а затем положил еще на свою куртку.

Локк двинулся вперед. Он нашел систему траншей с зигзагообразными ямами и бетонный бункер, но не наткнулся на них, потому что у него была его палочка, и с ним были Уолтер - и Элис, хотя она никогда об этом не узнает.

* * *

База спала.

Пока он спал, играло несколько радиостанций, и женщина, проживающая в браке, кричала на своего мужа-сержанта. Рядом плакал ребенок, ветер трепал провода над головой, море издавало отдаленный ропот. Собака залаяла, требуя внимания, но ее не услышали. Для экономии электроэнергии на базе каждый второй уличный фонарь был погашен, а те, что горели, были оснащены лампочками малой мощности. База, спящая, была местом теней. Более яркие огни сияли из окон столовой для старших офицеров, где все еще пили Владди Пяткин и друзья, которые тешили самомнение замполита. Слабый свет лился из внутреннего кабинета командующего флотом, где он неподвижно сидел за своим столом, держа перед собой маленький ключ. Одинокая тусклая полоска света над дверью общежития освещала молодых призывников взвода "Готовности". Над охраняемыми главными воротами горели дуговые фонари, а с башни на стенах исторической крепости на базу падал прожектор. Кошки, одичавшие и истощенные, передвигающиеся на животах, заняли тени между лампочками. Только коты знали, что злоумышленники бродили по их территории, пока база спала.

Им не нужно было говорить. На бумажной карте было название улицы: Адмирал Стефан Макаров. На низкой деревянной хижине на улице была табличка: "Магазин". Было очерчено еще одно квадратное здание: "Гимнастический зал". Хэм уставился на карту, которую держал в руках. Это была карта полуграмотного ребенка, и они зависели от нее. Хэм разглядел название улицы на вывеске возле деревянного домика, куда призывники приходили за шоколадом и безалкогольными напитками, а над двойными дверями спортзала горел одинокий огонек. Лофти открыл пакет, и его пальцы нащупали внутри него. Они были в конце здания, напротив магазина и недалеко от спортзала. В конце улицы адмирала Стефана Макарова стояло изолированное трехэтажное здание, напоминающее о днях прежнего режима. Хэм думал, что когда-то с его крыши слетела бы свастика. На карте он был дважды очерчен, а рядом с ним мелкими каракулями было написано название: Федеральная служба безопасности. Хэму было трудно разобрать каракули на карте. Они повернулись лицом к стене здания. Чтобы добраться до него, им пришлось бы пересечь открытую местность, которая была освещена каждым вторым фонарем. Мимо здания проехал открытый джип, двое мужчин в нем съежились от холода, и звук его отдалился, когда фары поймали блеск кошачьих глаз в темном углу.

- Вот и все, - прошептал Хэм. "Если карта верна, то это все".

За констатацию очевидного Хэм был вознагражден резким толчком локтя от Билли. Это причинило ему боль. Билли взял Виксо за руку и коротким жестом указал на левую сторону здания, затем потянулся к Хэму и указал направо. Хэм почувствовал страх. Давным-давно, в Пуле, этот момент назывался "Сражайся или беги" - иди вперед или возвращайся. Они слушали ночь и ночные звуки, и джип исчез. Хэма сильно толкнули, как тогда, когда он совершил свой первый прыжок, и диспетчер выбросил его за ворота в плетеном корзина воздушного шара, привязанная на высоте восьмисот футов над полем в Дорсете. Он перешел дорогу адмиралу Стефану Макарову в сокрушительной атаке и думал, что каждый мужчина и женщина, каждый офицер, сержант и новобранец на базе были бы разбужены. Его ремни безопасности, надетые поверх гидрокостюма, с глухим стуком врезались в грудь и живот. Он крепко держал Скорпиона в руках, как будто это было спасение. Он добрался до двери и тени и укрылся в ней. Он слушал и слышал только музыку по радио, женщину и ребенка и биение своего сердца. Он покинул безопасное место, прошел мимо еще трех дверей. Его целью был последний подъезд на улице. Он посмотрел на открытую землю.

Перед зданием стоял автомобиль-седан. Между машиной и ступеньками к закрытой тяжелой двери расхаживал часовой с винтовкой через плечо. Топая взад-вперед, часовой поднес руки в перчатках ко рту и бесполезно вдохнул в них. Рядом с дверью было окно, и Хэм увидел через него второго охранника, стоявшего к нему спиной. Дверь открылась, и раздали пластиковый стаканчик. Мужчина изнутри носил пистолет на поясе. Дверь была закрыта. Двое пьяных в униформе, шатаясь, шли по дальней стороне освещенной площадки, один поддерживая другого.

Он вернулся.

Хэм рассказал Билли о том, что он видел, после чего Виксо вернулся к ним. Виксо сказал, что сзади была пожарная лестница, неохраняемая, с закрытой стальной дверью на каждом этаже. Билли сказал, что они пойдут через черный ход.

Они входили в здание. Никто из команды не оспаривал это. Спагетти, приготовленные Лофти. Он раскатал его в руках, примерно унцию, и превратил боевую взрывчатку в удлиненную, сужающуюся полоску. У Виксо был детонатор, а у Билли - запальная коробка для электрического импульса. Руки Лофти двигались быстро. Хэм считал себя выжившим на поле боя - считал с тех пор, как был ребенком на игровой площадке, - но его ноги, казалось, были прикованы к глине. Когда Лофти приготовил спагетти, он аккуратно разложил полоски на руках Виксо, как шерсть для женского вязания. Хэм вцепился в "Скорпион" так, что побелели костяшки пальцев, а у Билли был гранатомет Лофти.

Хэм подумал о полицейской камере и на мгновение пожалел, что не оказался там. Билли сказал, что им понадобятся скорость, неожиданность и полное ведро дерьма удачи. Желчь застряла в горле Хэма, и он натянул маску на голову.

В тишине, когда за ними наблюдали только кошки, они направились к задней части здания.

* * *

Ему была подарена дружба - его не били, не пинали, не пробивали.

Его тело скрутила усталость.

В худшем из своих снов за долгие месяцы до этого Виктор видел людей в униформе, мужчин в тяжелых кожаных куртках и мужчин, которые входили и выходили из камеры с дерьмом на полу, и он был для них подонком - но только дружбу, сочувствие, доброту подарил ему человек в поношенной одежде и заляпанных грязью ботинках.

Он едва расслышал слова.

"У меня есть все, Виктор, я все знаю...Я знаю о твоей бабушке и твоем отце, о замке в Мальборке и визитах делегации в Гданьск, и я знаю об ошибке, которую ты совершил. Я расскажу тебе о твоей ошибке, Виктор. Коробок спичек не из того отеля. Такая маленькая ошибка. Вы кладете в карман коробок спичек из отеля, который вы не посещали, и возникает маленькая искорка подозрения - червячок заводится. Я не ожидаю, Виктор, что ты вообще сможешь вспомнить момент, когда взял его в руки. Мелочь, маленький подарок для себя, берешь коробок спичек и не куришь. Вам не понадобились спички, вы отдали их другому офицеру. Ими прикуривали сигарету майора Пяткина, замполита...'

Он качался. Он помнил... Такой маленький момент, такой незначительный. И он вспомнил также острые, насмешливые анекдоты о Пяткине, которые так восхитили адмирала, когда он их рассказывал, и его улыбки, и заливистый смех Фальковского. Он помнил также презрение, которое он, старший по службе офицер флота, испытывал к замполиту базы, который ничего не знал о науке ведения морской войны. Этот человек был клоуном, дураком. Мужчина был посредственностью. Пяткин был грязным маленьким говнюком на взятке ... и подвел его. Крыса прогрызла фундамент большого деревянного дома, и он рухнул. Пяткин, которого он презирал, уничтожил его. Он не видел Руперта, или мужчин в зоопарке, или Элис. Над ним, ухмыляющийся и надменный, было лицо Пяткина.

'Как бы вы описали майора Пяткина, Виктор? Коррумпированный преступник? Слабоумный? Или вы бы назвали его офицером контрразведки с любопытным и подозрительным складом ума? Он уничтожил тебя, Виктор. Теперь ты один. Слова твоих кураторов были ложью. У тебя есть только я.'

Капитан второго ранга Виктор Арченко покачнулся, и его голос был хриплым шепотом: "Что они со мной сделают?"

Он увидел руку, прикрывающую крошечное пламя свечи. Дыхание коснулось его и попало ему в лицо, и пламя погасло.

"Ничего, Виктор. Ты был так полезен, и я твой друг, и мы вместе.'

Рука была на его плече, и тело, скользнувшее рядом с ним, было теплым. Чья-то рука прижала его к себе.

Майор Быкова сорвал наушники с его головы. Он проверил, что катушка все еще включена на магнитофоне. Он пробормотал сержанту, что ему следует спуститься по лестнице к машине и завести двигатель. Из кармана он достал ремни для лодыжек заключенного, капюшон и наручники. На цыпочках он последовал за сержантом из приемной и смотрел, как тот спускается по лестнице. Биков, думал он, был лучшим следователем, которого он знал, лучшим. Без улик, без каких-либо доказательств, следователь блефовал, добиваясь признания. Невероятно. Со своего мобильного он позвонил калининградским военным и предупредил пилота, что они вылетают из Балтийска в течение пяти минут - с пленным. Он прервал звонок, и из его горла вырвался невеселый тихий смешок. Что они сделают со мной? Он услышал вой в наушниках. Ничего, Виктор. Всего лишь пуля на тюремном дворе. Или всего лишь падение из открытого люка высоко летящего вертолета. Ему было трудно не рассмеяться вслух.

* * *

Они поднялись по ржавой лестнице. Над ним был свет, они были разоблачены. Они были на ступеньках под маленькой платформой, на них падал свет. Лофти прикрепил взрывчатую ленту к петлям металлической двери, и Виксо передал ему маленький детонатор, который Лофти погрузил в замазку. Все они тяжело дышали, и Лофти, казалось, потребовалась целая вечность. Что он сказал Хэму, парень, от которого они зависели, никогда не был в здании и ничего не знал о его внутренней планировке, только то, что кабинет майора замполита находился на втором этаже. Каждый из них снял противогазы. Билли жестикулировал, как будто его нервы были на пределе, что Лофти должен двигаться быстрее.

* * *

"Шпион?"

Убийство было совершено. Он был на корточках, он прижался вплотную к своей жертве и крепко держал ее в своих объятиях. Он был богомолом. Лента бы прокручивалась. В тот вечер он будет спать в Москве. Негодяй будет лежать на бетонной кровати в камере, а в комнатах на Лубянке свет будет гореть допоздна, и бутылки будут осушены, а курьеры доставят стенограммы президенту в Кремль. Разразился бы кризис, и посла вызвали бы для получения списка на высылку - и это было бы из-за него, из-за мастерства Юрия Быкова. Он не мог думать о том, что он пропустил, но он знал, что одна часть была за пределами головоломки.

"Да".

"Могу я услышать это еще раз, пожалуйста?" Шпион?'

"Да".

Он не был удивлен, что не испытал удовольствия. Погоня была закончена. Он был опустошен, вымыт. В самолете на Москву, пока заключенный сидел в наручниках, связанный, с капюшоном, он спал.

"Каждый раз, когда ты произносишь это, Виктор, ты будешь чувствовать себя лучше, освобожденным. Опять шпион?'

"Да".

Он увидел яму, круг из обесцвеченного бетона. Ячейка в головоломке, которая беспокоила его, была кругом. Он продолжал надоедать.

"Из-за твоей бабушки и твоего отца? Твой тайник был в замке Мальборк? Ты трижды встречался со своими кураторами в Гданьске? Все, что попадало на стол адмирала Фальковского, вы доставляли в тайники или передавали своим кураторам?'

"Да...да".

"Они были британцами, те кураторы, которые бросили тебя?"

Он попытался прочитать надпись над ямой, чтобы завершить картину головоломки. Он не слушал ответа. Биков не осознавал застывшего напряжения, которое пробежало рябью по телу его жертвы. Не задумываясь, утомленный, он повторил... "Которые бросили тебя".

Его жертва извивалась. Руки были на его горле. Ногти вонзились в плоть его шеи. Он не мог закричать. Его толкнули вниз. Его жертва была над ним, коленом в живот и тихими сдавленными, плачущими звуками, звучавшими в его ушах. Он не мог дышать. Которые бросили тебя. Он попытался закричать, но не смог. Он увидел поцарапанную картинку над ямой для животных, различил слабые очертания гиппопотама. Он услышал глухой звук за закрытой дверью. Ноги его жертвы были выше его и сводили на нет его попытки пнуть, постучать каблуками по бетону, чтобы предупредить своего майора и сержанта.

Для Бикова последний кусочек головоломки был на месте ... Спасение из зоопарка, а не брошенный. Он должен был...

Пальцы сжались на его горле. Он должен был выставить охрану...

Второй звук, снаружи, был не тем же глухим стуком, а хлестким звуком - падение с высоты металлического мусорного бака на бетон. Его голос был кашляющим бульканьем. Он должен был выставить охрану из морской пехоты вокруг здания...

Он чувствовал, что терпит неудачу.

Дверь открылась, и он пересек комнату, свободно пролетев. Свет озарил его лицо. Пальцы разжались. Распространился серый газовый дым. Над ним был потолок, вокруг него были голые стены, а под ним был бетонный пол. Пальцы оторвались от его горла, и он задыхался, вдыхая дым, распространяющийся с потолка, стен и вверх от пола. Он должен был...

Фигуры были гротескными, огромными, вокруг них клубился дым. Боль подступила к его глазам, легкие обожгло, и он откатился в сторону, а ствол оружия пробил его передние зубы и застрял в горле. Он услышал командный крик.

"Виктор, назови себя - который из них Виктор?"

Команда была на его родном языке, но приглушенная. Его глаза были открыты. Он не осмелился стереть их, очистить от боли. В комнате было трое мужчин, одетых в черные костюмы, на которых все еще была вода, и огромные маски, скрывающие их лица. Он увидел поднятую руку, затем факел резко осветил лицо его жертвы. Руки потянулись вниз. Его легкие были наполнены, а глаза застилал дым. Руки схватили его жертву. Он перекатился, спасаясь от дыма и света факелов, бьющего в глаза. Рядом с ним прогремел выстрел, но он откатился. Окна были распахнуты настежь, и двери. Каждый раз, когда они проходили мимо окна или дверного проема, где на них смотрело чье-то лицо, Хэм кричал по-русски: "Главные ворота - крупный инцидент - забаррикадируйся внутри". Пока они бежали, Хэму мало что приходило в голову, но первостепенной была необходимость воспользоваться первыми минутами хаоса. Он застрелил их обоих в здании, и кровь брызнула из того, кто нащупывал его наплечную кобуру, и капли попали на окуляр его маски, и там остались пятна от того, что он вытирал ее. Они направлялись к каналу, и спина Билли была лишь размытым очертанием сквозь пятна.

Посылка висела мертвым грузом, и с каждым шагом становилась все тяжелее. Он вцепился в сверток, как и Виксо. Между ним и Виксо раздался короткий вздох боли. Его разум сосредоточился. В посылке не было ни пальто, ни туники, и белая рубашка переливалась всякий раз, когда на них попадал свет. В посылке не было ремня, и она прилипла к его брюкам, чтобы они не сползли вниз, затрудняя его походку. Они пробежали мимо мастерских, и трасса, по которой выбрался Билли, была покрыта гравием. Он услышал хныканье, вырвавшееся из горла посылки. Он посмотрел вниз.

В посылке не было ни туфель, ни ботинок. Его вес опустился на гравий, и он содрогнулся. Они ехали под ярким светом. Лицо посылки поморщилось. Он увидел уже изорванные тонкие черные носки. В посылке был пассажир. Они отнесли его на причал, а позади них крики, сигналы тревоги и сирена превратились в какофонию звуков.

Лофти накрыл их. Виксо набросил на плечи посылки маленький спасательный жилет и щелкнул застежкой.

Хэм сказал: "Он не может бегать, он не обувь".

Билли бросил пакеты в канал, и его чернота, казалось, позвала их. Они спустились в воду.

* * *

На его столе зазвонил телефон, на который никто не ответил, и на крыше здания штаб-квартиры раздался тревожный вой сирены. Командующий флотом уставился на ключ рядом со своей рукой. Шторы во внутреннем кабинете были раздвинуты, и адмирал Алексей Фальковский рассчитывал подойти к окну как раз вовремя, чтобы увидеть задние огни автомобиля, подъезжающего к внешним воротам. Затем он использовал бы ключ. Весь вечер и ночь он думал только о водах Цусимского пролива и судьбе предыдущего главнокомандующего Балтийским флотом адмирала Рождественского, а также о катастрофе, обрушившейся тогда на репутацию флота, которая все еще сохранялась. Кулак забарабанил в его дверь, и голос выкрикнул его имя с возрастающим нетерпением. Было одиннадцать минут четвертого утра. Он думал, что к этому моменту должен был увидеть, как машина увозит его друга, его начальника штаба, его протеже éджи é прочь к главным воротам. Его дверь была открыта.

Он заорал на ночного дежурного: "Отвали, убирайся! Отъебись подальше.'

Ему сказали: "База подверглась нападению, террористической атаке. Двое коллег полковника Бикова были убиты в здании ФСБ, но полковник Биков выжил. Террористы в бегстве, и с ними Арченко. На базе объявлена боевая тревога, взвод готов выступить.'

Он так и не поднял глаз. Его голова опустилась, и его глаза остановились на ключе.

Они вывалились из столовой для старших офицеров. Последний из выпивох, пошатываясь, ступил на ступеньку. Трое остались с Пяткиным, замполитом, чтобы взглянуть на салон-вагон, который должен был увезти Арченко. Будучи замполитом на базе, он всегда был уверен в том, что вокруг него будут льстивые люди, которые будут смеяться вместе с ним и делиться его сплетнями. Эти трое представляли сеть, которая увеличивала их жалованье за счет продажи оружия, строительных материалов, продуктов с кухонь Челбии, которая хорошо платила. В тот момент, когда завыла сирена , раздался телефонный звонок, и стюард передал его Пяткину. Он и трое других выкрикивали невнятные приказы в ночь любому проходящему мимо них матросу или пехотинцу, любому офицеру, проезжающему мимо на джипе.

"Дополнительная охрана на воротах, опечатайте базу. Удвоить патрули по периметру - утроить их.'

"Дорожные заграждения на калининградской дороге, установите их на место".

"Укрепите границу, закройте границу - никакого движения, никаких поездов - закройте аэропорт. Мобилизуйте взвод боевой готовности.'

Пяткин, пошатываясь, побежал к оружейному складу, где должен был формироваться готовый взвод, где он мог взять управление на себя. Напиток, казалось, плескался в его теле. Смутное, но уже присутствующее ощущение надвигающейся катастрофы. Он отвечал за безопасность базы. Он столкнется с безжалостным расследованием. Он побежал к оружейному складу, ускорив свой путь из-за охватившей его катастрофы.

Очередь потянулась обратно из здания.

По одному призывникам раздавали штурмовые винтовки со стеллажей, по два пустых магазина, и им приходилось рыться в широкой коробке в поисках пригоршни патронов. Очередь обслуживал только один клерк. Полуодетые, полусонные, новобранцы взяли то, что им дали, и побрели обратно на улицу.

Васильев был сзади. Возможно, он проспал два часа, беспокойно и урывками, но не больше. У него разболелась голова от взрыва шума, воя сирены и криков сержанта. Сержант, безумный призрак, пробежал вдоль казармы общежития, срывая с них одеяла. Позади него взвод построился, и среди зевоты, кашля и кряхтения послышался скрежет загружаемых в магазины патронов, и стук падающих пуль по асфальту, и вопли сержанта, и вопли замполита. Перед ним была передана штурмовая винтовка и собраны патроны.

"Следующий".

К нему приставили винтовку. "Нет, я использую тяжелый пулемет".

"Ты используешь то, что тебе дано".

"Мне следовало бы дать крупнокалиберный пулемет NSV".

Продавец вскинул руки в преувеличенном недовольстве, затем зашаркал в заднюю часть оружейного склада. Когда он достиг дальнего конца, он крикнул Васильеву, чтобы тот пришел ему на помощь. Сержант крикнул ему вслед, что весь "гребаный взвод" его не ждет, он должен догнать их в здании штаба. Двое крепких молодых людей, последних в общежитии, кто был полуодет, Михаил и Дмитрий, заняли последнюю очередь. Голос Пяткина возвысился над сержантами; взвод должен немедленно отправиться в здание штаба. Он прошел мимо стола и вниз, мимо стеллажей с винтовками , в тускло освещенную нишу здания. У задней стены на треноге лежало оружие Васильева - в том виде, в каком он оставил его, вернувшись с полигона, и после того, как он его почистил.

"Не думай, что я ношу это с собой. Ты хочешь этого, ты носишь это. И сколько боеприпасов?'

- Двести патронов, пули и трассирующие и...

Голос, мягкий, как зефирный ветер, произнес позади него: "Он хочет семьсот пятьдесят патронов - пулевых, трассирующих и бронебойных - и он хочет второй ствол".

Васильев обернулся. Мужчина рядом с ним был худощавого телосложения и носил грязную повседневную одежду. На его руках была запекшаяся кровь, а его глаза были глубоко покрасневшими, как будто от слез.

Клерк рявкнул: "И кто ты такой, чтобы отдавать приказы в моем -"

"Я полковник Биков, военная контрразведка ФСБ. Он хочет семьсот пятьдесят патронов и второй ствол, и он получит их, независимо от того, придется мне сломать тебе шею или нет. И я хочу один 82-мм миномет, и я хочу двадцать пять зенитных ракетниц. Какой ты хочешь видеть свою шею?'

Он едва знал Михаила и Дмитрия. Они были широкоплечими, с широким животом и неразлучными. Он знал, что они пришли с великих пшеничных равнин центральной России, недалеко от Урала. Он слышал, как другие призывники говорили, что Михаил мочился в постель по ночам и что Дмитрий плакал о своем доме и семье. Они были во взводе всего месяц, и он никогда не видел доказательств этого. Они стояли позади потрепанного, окровавленного мужчины, огромные вздутые мышцы их плеч выпирали из-под майок и расстегнутых туник, а их руки - большие, как окорока из коптильни, - тянулись к 82-мм миномету , на который указал клерк, и коробкам для минометных снарядов.

У них был пулемет и ленты с боеприпасами к нему, миномет и коробки. Они боролись, все четверо, отступая по всей длине оружейного сарая к двери. Клерк крикнул им, что ему нужны подписи.

Второй взвод морской пехоты приближался к оружейному складу и начал выстраиваться в очередь.

Васильев направился к зданию штаба.

Команда прозвучала в ночном воздухе. "Ты со мной. Ты выполняешь мои приказы.'

"Куда мы идем?"

"К ближайшему водоему, где нет ограждений и регулярных патрулей".

Он указал в сторону канала. Теперь Васильев лидировал. Его правая рука на стволе, а рука Бикова на плечевом упоре приняли на себя вес пулемета; левыми руками они несли ящик с патронами. Позади них, с силой фермерских парней, Михаил и Дмитрий притащили 82-мм миномет и коробки с сигнальными ракетами. Они не могли бежать, едва могли идти рысью. Через сто метров ему показалось, что офицер сопротивлялся, но он видел его лицо и не думал, что этот человек способен показать свою слабость.

Васильев сказал: "Могу я спросить, сэр, они забрали капитана Арченко?"

"Они забрали капитана Арченко".

"Сержант сказал, что капитан Арченко был предателем, и что террористы освободили его и..."

"... и убил двух хороших людей. Как тебя зовут?'

"Васильев, сэр".

"Ваше настоящее имя?"

"Игорь, сэр".

"Пожалуйста, Игорь, соберись с силами и не разговаривай. Пожалуйста, не трать понапрасну свои силы.'

Прожектор заиграл над базой, мелькнул между зданиями и над дорогами, и пока они продвигались вперед, свет поймал мерцание канала.

Луч прожектора проследовал от базы до пляжа ниже его крепления на стене крепости. В течение нескольких мгновений его конус пересекал песок и морскую стену, затем он продвинулся дальше и вышел к воде. Лучу хватило силы, чтобы проникнуть сквозь туман, который последовал за дождем. Когда он цеплялся за волнорез или буй, обозначающий затонувшее судно, он задерживался, а затем двигался дальше. Он нашел белое пятнышко, прошел за его пределы и был отдернут назад. Конус луча прожектора остановился на пятерых мужчинах, один из которых был в белом и наполовину высунут из воды, цепляясь за что-то, что команда прожектора смогла идентифицировать только как плавающий черный мешок. Один кричал в рацию то, что показывал им прожектор, а другой держал цель. Цель находилась близко к стене на западной стороне канала. Луч сфокусировался на пловцах.

* * *

Локки находился в стороне от трассы и мог двигаться быстрее по мягкому ковру из сосновых иголок; палочка облегчала ему путь. Больше не было колючек ежевики, цепляющихся за его одежду и рвущих руки, и меньше орешника, который хлестал его по лицу, когда он натыкался на них. Он был за линией траншей и бункеров, и он думал, что эта земля, теперь засаженная соснами, была оставлена в том давнем сражении. Это был первый раз за шесть лет, когда он мог вспомнить, что не ощущал тяжести мобильного телефона на поясе.

Он почувствовал умиротворение. Телефон всегда был у него на поясе в Варшаве и был с ним каждый рабочий день и каждые выходные, а ночью был на зарядке, всегда в пределах досягаемости. Телефон, его наличие и связь с его работой были подтверждением его статуса офицера разведки, символом постоянной ответственности.

Мобильный телефон теперь был в кармане пальто Элис, которое висело на спинке стула в кухне бунгало. Только когда все закончится, когда ей понадобится ее пальто, она найдет его мобильный телефон. Он не хотел соприкасаться с миром, далеким от песчаной косы и леса.

Без телефона он был свободен от них. Он был освобожден от Понсфорда и Джайлса, и от Руперта кровавого Моубрея. Он освободился от призрачного образа мертвеца, плавающего под понтонным мостом.

Он услышал тихий звук, который был чужд движению высокой сосновой кроны и топоту его ботинок по ковру из иголок.

В восьми милях от фермы его родителей, по прямой через поля, мимо скальных выступов и папоротниковых склонов, находился карьер. Достаточно регулярно, чтобы на него можно было установить часы, каждое рабочее утро в шесть утра они взрывали новую россыпь гранитных валунов. В детстве, в школьном семестре, он проспал отдаленный грохот взрыва, но на каникулах отец поднял его с кровати, и его потащили в доильный зал помогать. Каждое праздничное утро дойка начиналась в пять сорок пять утра. Недовольный, он загнал скот в загоны гостиной, и каждое из тех утр он обещал себе, что как только сможет, он уедет от холода, коровьего навоза и запаха фермы. За десять минут до взрыва, в восьми милях отсюда, когда молоко высасывалось из вымени животных, сирена предупредила о взрыве. В течение десяти минут, если ветер дул с востока, в доильном зале он мог слабо слышать его.

Это был тот же звук. Он знал, что они убегают.

...Глава семнадцатая

Вопрос: Где находится самая длинная песчаная коса в Европе?

А. Калининград.

Первая перекладина на лестнице сломалась, когда они спускались в воду, вторая отвалилась, когда они возвращались из канала.

По наручным часам Виксо, им потребовалось семь минут, чтобы проплыть всю ширину канала, и последние две они находились в бассейне света. От этого не было спасения, не было и сейчас. Билли поднялся по трапу, лег на живот и потянулся вниз за первым из двух надувных мешков; Лофти был на ступеньке чуть ниже ватерлинии, и она поддалась. Он упал на спину, и сумка соскользнула в воду и, казалось, соблазнительно уплыла за пределы досягаемости его руки. Лофти пришлось отпустить стойку лестницы, чтобы вернуть ее. Это было нетрудно увидеть, потому что на них был направлен прожектор, но было потеряно больше времени. У них больше не было неожиданности. На их стороне была скорость, и им все еще нужен был полный мешок дерьма удачи. Скорость, но трое из них и мужчина, которого они знали как Хорька, барахтались в воде с двумя надувными сумками.

Лофти схватил его и снова бросился к лестнице. Он подошел и перекинул сумку через плечо Билли. Лофти расстегивал молнию на сумке, а затем Феррет оказалась рядом с ним и задыхалась. Лофти увидел в свете прожектора бледность лица Феррета; белая рубашка прилипла к нему, брюки были наполовину спущены до колен. Один из его носков оторвался во время купания, и подошва его ноги превратилась в рваный моток веревок. Затем появился Хэм со вторым пакетом и Виксо. Лофти, стоя на коленях, вытащил из сумок оставшееся оружие - то, что им не понадобилось для похищения, - почувствовав, что у каждого из них осталось сухо, и бросил в них все запасные магазины с патронами.

Он схватил гранатомет. Они оставили сумки позади и побежали - каждый своим быстрым шагом - к укрытию в деревянной хижине. Наконец, они потеряли прожектор.

Луч, почти сердитый, показался Лофти, когда он оглянулся, чтобы поискать их, сначала он прошелся мимо них и заметался среди сараев, хижин и зданий, затем вернулся и осветил набережную канала. Он отступил, обследовал ширину водного пути, а затем схватил весельную лодку. Лофти увидел четырех человек в гребной лодке, и двое налегли на весла. Но поиск лодки был ошибкой для прожектора, и он беспорядочно повернул обратно к деревянной хижине.

Никто из них не произнес ни слова с той стороны набережной канала, когда они были рядом с полузатонувшим кораблем и пришвартованным десантным катером. Тогда это была Ветчина. Теперь это была Ветчина. "У него нет обуви".

"Его проблема", - проскрежетала Виксо. "Ему придется справиться".

"Нам нужно пройти одиннадцать километров".

"Его ноги - это последнее, о чем я беспокоюсь", - сказал Билли.

Серия выстрелов пробила верхнюю деревянную обшивку хижины, и некоторые из них, возможно, попали в крышу из гофрированного металла. Они избежали конуса прожектора, но не вездесущего и пронзительного воя сирены, и они могли слышать отдаленные крики и рев двигателей джипов. Они сбежали.

Под их четырьмя парами ботинок хрустели стекло и старый железный лом, острые камни и щебень. Лофти был маркером спины, последним из очков алмаза. Он слышал каждый сдавленный крик Феррета, и он мог видеть, как вес мужчины упал на плечи Виксо и Хэма. Он сам почувствовал боль Хорька. Он вспомнил, как повернулся на своем сиденье за рулем старого "Мерседеса", посмотрел мимо Хэма в открытую дверь и увидел то же самое лицо и спины людей, которые преградили ему путь. Мужчина, Хорек, защитил их. И тогда он вспомнил Элис Норт рядом с дорогой на Бранево, в воротах фермы. Это был долг перед ними обоими.

Билли крикнул в ответ: "Там, где мы прорвались, машина проломит забор?"

От Виксо: "Вероятно, так и было бы".

Билли позвал снова: "Сколько времени нужно, чтобы подключить к сети?"

От Хэма: "Меньше минуты, но это отвлекающий маневр".

Они бежали в темноте. Выстрелов больше не было, но крики были громче, и фары метались между зданиями. Они были среди зарослей кустарника и крапивы. Они должны были продолжать двигаться. Через каждые десять шагов Лофти разворачивался, поворачивался лицом назад и держал гранатомет наготове. Если была близкая погоня, и если он стрелял, он подтверждал их позицию - стрелять было последним средством.

Перед ними была автостоянка. Это было широко и открыто, но там была вереница из шести грузовиков и вторая вереница из трех джипов. Билли вел их. Никто из них не стал бы противоречить приказу Билли. Он побежал к самому дальнему джипу, ближайшему к проволочному заграждению. Он подавал знаки - Лофти поведет машину, Хэм подключит электропроводку, Виксо будет держать факел. Звуки позади них были громче, как будто было потревожено осиное гнездо, и существа с их жалами устремились за ними.

Посылка, Хорек, была брошена на открытое заднее сиденье джипа, и дыхание вырывалось из него с хрипом. Билли был рядом с ним. Виксо поднес факел поближе к лихорадочно двигающимся пальцам Хэма, и металлический лист с грохотом упал на пол джипа. Провода запрыгали в руках Хэма. Лофти нажал на педали. Двигатель затрясся, кашлянул, содрогнулся и загорелся. Они были на борту. Он нажал на акселератор. Чертовски хорошая мысль от Билли. Никаких огней, но за ними облако дыма, и он направил джип в завесу тумана к забору.

Лофти вцепился в руль. Не мог использовать свет, чтобы направлять его. По выбоинам, кочкам, грудам камней, качке и подъему, продираясь сквозь кустарник. Там была канава для отвода дождевой воды, и он, извиваясь, перебрался через нее, потерял сцепление с дорогой, прежде чем восстановил его, и там, обрамленный туманом, был забор. На приборной панели у его ног вспыхнул красный огонек, но он был наполовину скрыт пусковой установкой на его lap...it это было бы решением Лофти. Он спускался на пляж и слышал шум моря, он выходил на берег и шел вдоль линии прилива, где песок был самым твердым, без огней, и это придавало им скорости. Забор маячил перед ним. Он принял удар в лоб, на максимальной мощности, и капот джипа дернулся, а шины прокрутились, затем снова приняли, и сетка забора завизжала, царапая обшивку двигателя. Его вес сплющил ветровое стекло, ударив Лофти в лицо. Он услышал ругательство Билли, и вой Хорька, и звук рвущейся одежды - и между ними все было кончено.

Он крутанул руль в направлении шума моря.

Двигатель заглох. Сила умерла.

Они резко остановились, и красный свет ярко осветил его ноги. Лофти сказал: "Нет топлива - в джипе нет чертового топлива. Мы выбрали джип с пустым гребаным баком, мы...'

Билли уже вышел, и Виксо, Хэм и Хорек последовали за ним. Он услышал голос Хэма, посылающий сигнал, который должен был пройти как импульсная передача. Лофти резко упал, затем свесил ноги из джипа и побежал, чтобы поймать их. Их первой целью было добраться до Рыбачия, затем была открытая местность до восьмикилометровой отметки от разрушенной деревни. Они не могли воспользоваться паромом, потому что никто из них не знал, как запустить его двигатель.

* * *

"Что с ним будет? Что будет с капитаном Арченко?" - спросил он, и в суматохе ему не ответили.

Они взяли весельную лодку у входа во внутреннюю гавань, недалеко от северо-западной дамбы, и большие парни с фермерских угодий налегли на весла.

"Капитан Арченко будет убит?" - спросил он, но не получил ответа.

Они приземлились. Солдаты, сержанты и офицеры, столпились вокруг них, а затем он увидел, как полковник взял управление в свои руки. Сначала он ничего не говорил, позволил болтовне плыть вокруг него, но когда голоса смолкли, он заговорил с мягким спокойствием и дал свои инструкции. Он хотел боевую машину поддержки. Как только войска будут вооружены и выстроены, их должны были перегнать на грузовиках по всей длине полуострова и развернуть в качестве блокирующей силы на границе. Никакие другие силы не должны были опередить его без его прямого разрешения. Вместе со старшим сержантом, полным старшиной, который вел автомобиль - УАЗ-469, - они поехали на север вверх по набережной, и там полковник осмотрел две брошенные черные сумки, комплекты ласт и противогазов.

"Он спас мне жизнь", - сказал Васильев. "Он был моим единственным другом".

Чья-то рука обвилась вокруг его спины, слегка сжала его, и они снова сели верхом. Они поехали на автостоянку, и полковнику показали единственное место, где был припаркован джип; он видел, как плечи полковника сгорбились, как будто их сковало напряжение. Они проследовали по следам шин, их фары высвечивали протекторы, и проехали через разбитую дыру в заборе, а затем фары высмотрели джип, и плечи приподнялись, как будто сбросили тяжесть. Они вернулись к дороге вверх по полуострову, и первый грузовик пехоты с грохотом пронесся мимо них в сторону границы.

Они добрались до разрушенных каркасных зданий Рыбачия и поехали к его дальней границе.

Васильев настаивал: "Я не могу убить своего друга. Я не могу...'

Полковник жестом велел водителю остановиться на трассе, и впереди них были только туман и темнота. Полковник выпрыгнул из машины, затем протянул руку, взял Васильева и помог ему спуститься. Затем полковник вместе с Михаилом и Дмитрием забрал оружие и коробки из машины. Позади них росла, расширяясь линия пехоты.

Полковник сказал: "Я не прошу тебя убивать своего друга...Я не говорю, что капитан Арченко, твой друг, будет убит. Ему грозит расследование, которое будет законным и справедливым, но строгим. Игорь, я хочу, чтобы его схватили, и я хочу, чтобы четверо террористов, которые его похитили, были убиты. Поверь мне, Игорь. Ты доверяешь мне, сделаешь, как я прошу?'

Он опустил голову. Он пробормотал, что так и сделает.

"Почему у тебя автомат?"

"Я тренируюсь с этим - капитан Арченко говорит, что я лучший".

"Ради меня, ты выстрелишь из пулемета в четырех террористов?" Ты сделаешь это, Игорь?' Глаза, освещенные огнями автомобиля, завораживали его, а мягкость голоса успокаивала. Он был слишком молод, слишком невежествен, чтобы знать, как кобра ловит жертву глазами, прежде чем вонзить в нее яд. Это было так, как будто они были одни, и за ними не стояла собирающаяся армия. Он пробормотал: "Я буду".

"Ты хорошо обращаешься с автоматом?"

"С этим оружием я чемпион морской пехоты Балтийского флота".

"Ты покажешь мне чемпиона, лучшего - и ты будешь доверять мне".

Впереди них был аэродром. За аэродромом была ракетная площадка. За ракетной площадкой находился тир. Один из них сохранил ему жизнь. Он видел нож, который держал высокий, и его горло было обнажено, но его жизнь была сохранена.

"Я сделаю".

"Найди оружие".

Рядом с дорогой был небольшой песчаный выступ, и он поднял на него пулемет и начал готовиться стрелять. Он слышал, как полковник инструктировал Михаила и Дмитрия, под каким углом и с какой дистанции они должны запустить первые сигнальные ракеты. Он был простым мальчиком, и он чувствовал небольшую растущую гордость за то, что его спросили, а им сказали. Ему показалось, что туман рассеивается. Он вставил первую ленту, на пятьдесят патронов, в казенник и защелкнул клапан. В ночи был слышен стук, когда он заряжал пулемет и устраивался за ним. Он доверял полковнику, как будто полковник был его новым другом. Полковник присел рядом с ним.

"Я буду кормиться за тебя".

- В этом нет необходимости, сэр, но...

"Ты Игорь, а я Юрий. Мы вместе. Будет лучше, если я буду кормить за тебя, Игорь, и споткнусь за тебя.'

Он был призывником, существом, не имеющим значения. Полковник контрразведки был человеком высокого положения. Васильев не знал, почему такой важный человек лежал рядом с ним и держал пояс с трассирующими, шариковыми и бронебойными патронами. Сбоку от них, внизу на трассе, раздался треск, когда из миномета выпустили первую ракету.

* * *

Он не видел, как он поднимался, но он видел, как он вспыхнул. Локку казалось, что вспышка повисла в небесах, растворившись в редеющем тумане, пока она не начала медленно опускаться, и он не потерял ее. Элис услышала, как пришло сообщение об ошибке, когда консоль пискнула и перед ней замигал индикатор. Она прокрутила его обратно. Голос Хэма был отстраненным, любопытным и металлическим, далеким.

- Феррет взяла трубку. Достигли западной стороны Морского канала. Съезжаю. Позади разверзся ад. Вон.'

Она сидела на стуле, повесив пальто на крючок позади себя, и делила кухню с темнотой. Ее рот приоткрылся. Она могла различить стены и приборы, картины и ряд висящих кастрюль. Ее матери понравились бы стальные кастрюли, деревянные элементы и картины на стенах. Она пыталась не думать о нем. Она не должна была получать сообщение или передавать его дальше: это должен был сделать Локк. Но Локк - трус - сбежал, сидел бы под деревом, или на пляже, или... Она прокляла его. Повернувшись к радио, она нажала кодовые кнопки, которые скремблировали передаваемое сообщение.

Ее голос был чистым, резким. "Это то, что я только что получил. Приготовьтесь к переводу дословно. "Феррет взял трубку. Достигли западной стороны Морского канала. Съезжаю. Позади разверзся ад". Это все, что у меня есть...Боже, я чувствую себя такой бесполезной.'

Она прервала передачу.

* * *

На мостике мастер почувствовал движение двигателя, когда он перевернулся. Он услышал приглушенный вой сирены, разнесшийся над водой, затем послышался тяжелый топот ног по внутреннему трапу, и дверь на мостик распахнулась.

Он смотрел вперед, в окно, но туман скрывал несколько рассеянных огоньков на берегу, где он был ближе всего к ним. Там, где ветер поднял вой сирены, на базе, он ничего не видел. Он думал, что Моубрей выбежал из каюты, а затем бросился на лестницу.

Голос проревел позади него: "Они подняли его. Они уже в пути.'

"Но они воскрешали мертвых", - мрачно сказал он. "Как далеко они зашли?"

"По эту сторону канала ... они делают ноги. Я всегда говорил, что это можно сделать. Будь прокляты сомневающиеся - приготовьтесь.'

"Они всего лишь воскрешали мертвых, и им еще слишком далеко идти".

"Сомневающиеся - да пошли они к черту - сказали, что это невозможно. Это будет триумф для...

"Это близкое преследование?"

Мастер обернулся. Он увидел, как Моубрей моргнул, а затем выпалил: "Ничего такого, с чем они не могли бы справиться. Они обученные люди.'

"Не слушай меня, слушай ночь. Что ты слышишь? Ты ничего не слышишь? Я слышу вой сирен. Я слышу сигнал тревоги. Могу я рассказать вам, что находится в Калининграде?'

"Я знаю, что находится в Калининграде".

Лай Моубрея выдал его страх, подумал мастер. Что он знал из своей жизни в море - люди, умеющие лаять, уверенные в себе, всегда были теми, кто таил в себе страх.

"На Калининградской военно-морской базе находится бригада морской пехоты, а в береговой обороне находятся два артиллерийских полка и ракетный полк. За ними стоят самолеты-перехватчики, бомбардировщики и ударные вертолеты, а на базе находятся фрегаты, эсминцы, патрульные катера и... Ты хочешь большего?'

Моубрей зарычал: "Когда ты завербовался к сомневающимся?"

"Несколько минут назад, мистер Моубрей, когда я услышала вой сирен".

"Они некомпетентны, они русские - они будут преследовать свои собственные задницы, не будут знать, где искать, куда бежать. Я знаю русских - дураков.'

"Для этого нужен только один хороший человек", - сказал мастер. Он увидел гнев Моубрея и подумал, исходя из своего опыта общения с мужчинами, что гнев связан со страхом.

"И у нас есть ночь, и у нас есть туман".

"У нас есть ночь еще на два часа, а туман - не тот друг, которому можно доверять - он рассеивается".

"Ты взял деньги".

Мастер отвернулся. Дверь за ним захлопнулась. Он взял деньги и искал еще. Он хотел оливковую рощу, лимонный сад и маленькую виллу с видом из патио на склоне холма над Коринфом ... И он был человеком слова. Он сделал бы все, что мог. Прошло много лет с тех пор, как он сопровождал свою жену в церковь, но тогда, на своем мосту, он молился, чтобы туман над водой не рассеивался. Впервые он увидел вспышки в небе, одну высоко, а другую в предсмертном снижении над землей. Он проверил диск, чтобы убедиться, что питание на месте, затем повернул рычаг назад и услышал первый скрежещущий скрип якорной цепи, когда она поднималась.

* * *

Лист бумаги задрожал в руке Понсфорда. "Я не совсем верю, что это возможно. Боже мой...'

Он передал бумагу Джайлсу, который поднес ее к своим очкам. Это было всего полторы строки текста... Сколько раз этому проклятому человеку нужно было это прочитать? Пять раз, шесть? Газету вернули, и Джайлс покачал головой, как будто не мог поверить в то, что увидел.

Он потянулся к телефону. Джайлс нахмурился. Они были в пристройке к центральному коммуникационному блоку - на просторечии "Военный дом" - на этаже под библиотекой в подвале. В пристройке стояли две брезентовые раскладушки, стол с тарелкой сэндвичей под пищевой пленкой, автомат по продаже горячих напитков и настенный экран, на котором была отображена крупномасштабная карта Калининградской области и территории Польши к востоку от реки Висла. Сообщение пришло через стеклянную дверь в дальнем конце пристройки, где техники работали у ряда машин. Прошло много лет с тех пор, как Понсфорд был в комнате , но Джайлс - специалист по специальным операциям - бывал бы там чаще, когда на карте был Кабул, или чертов Герат, или гребаный Кандагар. Он поднял телефонную трубку, и его рука все еще дрожала.

"Кому ты звонишь?"

"Генеральный директор - кто еще?" Он набрал номер.

- Сомневаюсь, что ты его найдешь. - Джайлс поджал губы.

Он прислушался, и зазвонил телефон. 'Смешно -'Конечно, я буду. В такую ночь, как сегодня, конечно, он будет на месте. У него там чертовски отличная кровать, шкаф, свежая одежда, душ. Он будет там. Почему он не должен?'

- Доставь себе удовольствие, Берти. - Джайлс пожал плечами.

Ответил голос. Сообщения для генерального директора перенаправлялись руководителю ночного дежурства. Не мог бы абонент, пожалуйста, дождаться соединения. Понсфорд бросил трубку. "Никогда бы не подумал".

Джайлс поморщился. "Ты хорош в избитых фразах é или двух, Берти. Жаркое лето, сухой лес и возможность катастрофы - что они делают, Берти?' Он свирепо сказал: "Они устроили чертову перемычку".

Джайлс, ковыляя, направился к двери. Понсфорд уставился на экран.

"Извини, Берти, это немного перебор. Просто вышел подышать воздухом.'

* * *

Локк был современным человеком.

Современный человек позаботился о себе сам, потому что никто другой не смог бы. Он ел пищу, которая не разрушала его организм холестерином, он пил умеренно и никогда не переедал, он поддерживал свои мышцы в форме, он стремился к продвижению по службе, говоря правильные вещи важным людям, он позволил новейшим технологическим электронным новшествам снять напряжение с его жизни, и он был разумным. Он выделялся в толпе как тот, кто отмечен продвижением, он будет процветать и прогрессировать. После форта Монктон и после нескольких дней занятий с испытуемыми в аудиториях на Воксхолл-Бридж-Кросс, после того, как его загримировали под молодого офицера на Службе, Локку сказали, что если он будет поддерживать себя в чистоте, его ждет прекрасное будущее, он может стать помощником заместителя генерального директора или даже занять высокий пост заместителя генерального директора. Поскольку этого требовали последние правила управления персоналом, он ознакомился со своими оценками за последний год работы на родине и за первый год работы за границей в Загребе - до его перевода в Варшаву. Они пылали: он был не дурак, он был офицером не боится работы, он был человеком с уклоном для принятия решений, а с другой, он был самостоятельный мыслитель'. Все рухнуло. Его карьера, его будущее рухнули с такой же бесповоротностью, как устаревшая компьютерная система.

Он бежал в бреду безумца. Он не чувствовал усталости в легких и боли в ногах. Когда его карьера исчезла за далеким горизонтом, он побежал навстречу далекому дневному свету.

* * *

Три раза грузовики проезжали мимо него по дороге к забору. Пути назад не было. Локк, единственный из всех них, знал, чем это закончится.

Впереди него, далеко, вспыхнули и повисли сигнальные ракеты, затем заскользили ниже на своих парашютах, пока не затерялись среди густых деревьев. Он понял схему, по которой они были уволены. Они проникли в туман и прожгли его насквозь; они отбрасывали самый яркий свет на пляж и покрывали дюны и море, чтобы оттолкнуть команду и "Хорька" от пляжа и заставить их двигаться. Скоро, подумал Локки, среди биения своего сердца и хруста ног по сухому хворосту он услышит выстрелы.

Команда изо всех сил старалась поддерживать темп. Слева от них было летное поле и трасса. Между дюнами, с их правой стороны, и дорогой земля представляла собой слежавшийся песок и каменистую крошку с зарослями кустарника высотой по колено, с которого осенние штормы сорвали листву. На пляже они двигались бы быстрее, и Феррет не пришлось бы наполовину нести, наполовину тащить, но сигнальные ракеты, которые сопровождали их, были ярче над пляжем.

Каждый раз, когда запускалась сигнальная ракета, взметавшаяся в ночной туман подобно праздничному фейерверку, Лофти поворачивался, приседал и прижимал приклад винтовки к плечу. Его палец лежал на спусковой скобе ствола гранаты, прикрепленного к нижней стороне приклада винтовки. Он мог запустить гранату максимум на четыреста метров, но сигнальные ракеты запускались на расстоянии, которое, по его оценкам, составляло тысячу метров или больше, а миномет, который их выпускал, всегда был вне пределов досягаемости. Грузовики пропустили вперед блокирующие силы. Позади миномета была линия огней, загонщиков орудий, всегда и неумолимо направляющих их к этому кварталу. Это было так, как будто, сверхъестественно, расчет миномета знал темп команды и соответствовал ему.

Сигнальные ракеты убьют их, но они не могли остановиться и ждать, пока расчет миномета окажется в пределах досягаемости гранат. Они продолжили движение и остановились в нескольких метрах от медленно падающего света сигнальных ракет. Билли страдал.

Лофти был самым старшим из них, затем Билли, затем Виксо и Хэм, но Билли страдал больше всех. Когда они двигались в ромбе, их скорость задавал Билли, и Лофти знал, что она замедлилась. Было 05.05. Они опаздывали по расписанию, уже минимум на десять минут, и Билли ехал медленнее. Они были почти в конце аэродрома, а за аэродромом была ракетная площадка, затем начинался полигон для стрельбы, затем две тысячи метров до целей, затем пятьсот до точки на пляже на уровне затонувшей лодки. Опоздал по меньшей мере на десять минут, но могло быть и больше. Им пришлось ускорить темп.

Лофти прошипел: "Продолжай в том же духе, Билли. Мы все с тобой. Должно быть быстрее, Билли.'

В Эскадрилье они бы ускорили темп, но то время ушло, утекло, как песок сквозь пальцы. Он мог слышать прерывистое дыхание Билли и спотыкающиеся шаги Хэма и Виксо с Хорьком. Они должны действовать быстрее. Он подумал о камнях в их геометрических линиях и призраках во тьме. Он услышал шелест листьев, которые он должен был убрать. Справа от них вспыхнула еще одна вспышка, и он увидел пустоту пляжа и рябь разбивающихся белых волн. Он знал, что туман нерешительно рассеялся, и он знал, что сигнальная ракета отслеживала их. "Давай быстрее. Ты можешь это сделать, Билли. Ты должен.'

* * *

Они высыпались из автомобиля.

Васильев, новобранец, согнулся под тяжестью пулемета, затем опустил его на середину трассы, между колеями. На мгновение он остался один, а полковник был рядом с фермерскими мальчиками, что-то шепча им, пока они устанавливали ступку и прилаживали опорную плиту. Затем он переполз через колеи, поднял заряженный ремень и держал его наготове в руках.

"На этот раз стреляй ты, Игорь".

"Да, сэр".

"Я не "сэр". Я твой друг. Я Юрий. На этот раз стреляй ты, Игорь.'

"Да. На этот раз я стреляю, Юрий.'

"Потому что ты лучший - а я ничего не знаю - расскажи мне, как ты стреляешь".

Успокаивающий голос в его ухе. Он лежал за автоматом, приклад был плотно прижат к его плечу, а левый кулак сжимал рукоятку приклада; палец на спусковом крючке правой руки упирался в предохранитель. Голос массировал его ухо.

Он продекламировал: "Патроны калибра 12,7 мм. В поясе пятьдесят патронов, и каждые десять состоят из одного бронебойного, семи пулевых и двух трассирующих. Я должен стрелять, для точности, короткими очередями, двойным нажатием на спусковой крючок, потому что это оружие подавления, и после первого прицельного выстрела невозможно удерживать прицел на цели. Начальная скорость снаряда составляет восемьсот сорок пять метров в секунду и...

"Что ты чувствуешь, Игорь, когда стреляешь?" Голос был мягким, как шелк.

"Я чувствую, что сплю", - тихо сказал он. "Мечта о счастье".

Полковник резко присвистнул. Он услышал треск минометной стрельбы. На полной высоте 82-мм миномет отбросил снаряд на расстояние 1100 метров. Он взорвался, сигнальная ракета лопнула, парашют раскрылся на высоте 400 метров. С парашютом, удерживающим его падение, сигнальная ракета будет находиться в воздухе минимум четыре минуты. Когда он осветил небеса, туман под ним, казалось, рассеялся, и земля залилась усиливающимся белым светом.

* * *

На этот раз Лофти не потрудился обернуться. Наконец-то у них все пошло хорошо. Это была восьмая выпущенная сигнальная ракета, и для первых двух команда бросилась на животы - Хэм и Виксо лежали поверх тела Феррет - и они смотрели, как поднимается пятнышко света, видели, как оно лопнуло, поняли, что его свет не попадет на них, и поспешили дальше. Когда была выпущена третья сигнальная ракета, они пригнулись, затем Билли выругался из-за потерянного времени, и они снова пустились в свой неуклюжий бег. Что касается четвертой, пятой, шестой и седьмой вспышек, они продолжали гореть, и суждение Билли подтвердилось, потому что вспышки осветили пляж и море.

Лофти поднял глаза, чего не следовало делать - свет ослепил его. Сигнальная ракета взорвалась прямо над ним и нависла над ним. Он моргнул, наклонил голову, укоренился. Когда он огляделся, они - как и он - были неподвижны, как на фотографии: он мог видеть складки на их гидрокостюмах, облегающую рубашку Хорька, простроченные лямки и кровь на ногах Хорька. Затем Билли нанес Виксо удар сверху вниз, Хэм повалил Феррета на землю, затем Хэм и Виксо схватили Лофти за колени и стащили его вниз. После сообщения о взрыве над ними воцарилась великая тишина, и свет рассеял туман, который каждый из них считал своим защитником. Он издевался над ними, казалось, не отходил от них ни на шаг. Он завис, как око, над ними.

Они были на песке, камнях и пучках травы, среди низкого кустарника, и Лофти знал, что расписание выполнено.

Он был на животе и лежал наполовину поперек Феррет. Он мог чувствовать дрожь мужчины. "Что мы будем делать, Билли?" - умолял он.

"Каков его радиус действия - как далеко он уходит назад?"

"По меньшей мере тысяча - я не могу к этому прикоснуться".

- И, может быть, они не смогут нас тронуть, - пробормотал Билли.

"Мы должны бежать, Билли, мы не можем оставаться внизу. Мы-'

Билли зарычал: "Не говори мне, что мы, блядь, не можем сделать. Правильно, мы бежим...Иисус-'

Они снова поднялись на ноги, и бедный ублюдок - Хорек - угодил ногами прямо в каменные осколки. Одна ступня была окровавлена, а на другой носок разорван в клочья. Хэм и Виксо поддерживали его, как будто он был жертвой. Все трое наткнулись на Билли, который не двигался, и Лофти увидел, как Хэм оттолкнул Билли локтем в сторону, и тот наполовину упал. Лофти поймал его. Из-за света над ними он мог видеть пену во рту Билли и слюну на его губах. "Ты в порядке, Билли?"

Конечно, я в порядке. Разве я так не выгляжу? Я делаю отметку на спине. Двигайся.'

Лофти всегда делал то, что ему говорил Билли. Он пошевелился. Билли был сержантом, Билли был лидером. Это была его роль. Билли сказал ему подержать голову мужчины под водой, и Билли сказал ему, что сказать детективам криминального отдела. Он переехал, потому что Билли сказал ему.

"Ты молодец, Билли".

"Просто делаю отметку на спине, буду прямо за тобой".

Лофти прошел мимо Билли. Впереди них была темная линия, похожая на отметку прилива. Их целью был край бассейна с факелом. Они убегали. Шаг Хорька соответствовал шагам Хэма и Виксо, а Лофти шел прямо за ними. Ему показалось, что вспышка гаснет, что пятно света уменьшилось, и тень, казалось, двинулась им навстречу. Тьма за пределами тени была целью. На свету туман превратился в маленькие облачка летнего дня. Он был близко к Хэму и Виксо, и он схватил Хорька за пояс брюк. Они вытащили Хорька, и он толкнул его. Тень и тьма за ней были почти в пределах их досягаемости. Свет перешел в сумерки. Они миновали конец взлетно-посадочной полосы, и сумерки превратились в дневной свет в тот момент, когда поднялась еще одна сигнальная ракета, пролила свой свет и повисла там. Небольшая кучка их вокруг Феррета побежала, и Лофти - в этом солнечном свете - понял, что больше не слышит хрипа Билли, его ботинок, ругательств.

Затем, далеко позади него: "Вперед, ублюдки. Бегите. Иди, продолжай идти.'

* * *

"В свое время, Игорь, стреляй в свое время".

"Но не Виктор, не капитан Арченко?"

Он мог видеть белый свет на белой рубашке, и рубашка качалась между тремя мужчинами. Его зрение было хорошим, выше среднего, но увеличение прицела гарантировало, что он видел также затылок Виктора. Дважды его отбрасывало назад, словно в судороге боли. Он думал, что Виктор не смог бы убежать, но люди вокруг него оказывали на него давление и удерживали его. Позади них четвертый мужчина неуклонно отступал...

Игорю Васильеву, двадцать второму году жизни, сыну таксиста из Волгограда, никогда не доводилось участвовать в боевых действиях. Его отец убеждал его добровольно пойти на срочную службу в подразделения морской пехоты. Морская пехота не направлялась в Чечню. Все было лучше, чем быть отправленным в Чечню. Игорь Васильев никогда не стрелял из выбранного им оружия в человека. Он взял себя в руки. Цель в перекрестии прицела была исключена из группы, которая поддерживала его друга. Его голос беззвучно перечислял детали ударно-спускового механизма пистолета, как будто этот процесс способствовал успокой его. "С газовым приводом, ленточным питанием и воздушным охлаждением, с горизонтально скользящим клиновидным затвором ... без зазубрин ствол с коническим пламегасителем... боеприпасы подаются в казенную часть в неразрушающихся лентах ... способны пробивать 16-мм броню на расстоянии пятисот метров ..." Его цель находилась на высоте 1150 метров, без защиты, и теперь находилась в двадцати шагах от группы. Он стрелял только на стрельбище, по неподвижным поднятым мишеням. Спина мужчины, расширенная гидрокостюмом, заполнила место пересечения волос. Цель упала, затем поднялась, снова попыталась убежать . Его палец лег на спусковой крючок. Он колебался.

"Чтобы я мог знать, что ты лучший, Игорь, и я мог гордиться тобой - стреляй".

Чтобы убить человека, он мягко нажимал на спусковой крючок.

Трассирующий снаряд пронесся мимо них, яркий летящий свет на высоте пояса, со звуком хлыста. Еще одна пуля прошла на уровне колена и разбрызгалась по камню. Третий казался омертвевшим, безжизненным. Они побежали дальше.

Затем Билли закричал.

Один крик, короткий, оборванный...Крик Билли заглушен. Еще одно двойное нажатие, затем слышен только звук их бега и постукивание их обойм о лямки. Он знал, что увидит. На бегу Лофти повернул голову и посмотрел назад, в пятно света от вспышки. Он взвыл в лучах дневного света "фейерверка": "Билли сбит с ног - трахнут".

Он повернулся. Еще несколько выстрелов просвистели мимо него. Груз, налетевший на Лофти, сбил его с ног. Виксо, низко наклонившись, освободил его и поспешил к тому месту, где упал Билли. Лофти поднял гранатомет в направлении падающего на них света и выстрелил, перезарядил и выстрелил снова. Вдали, за кругом света, раздавались взрывы с интервалом в двадцать секунд, и они были далеко от цели.

Он подполз к ним.

Виксо склонился над Билли. Лофти увидел поднятую руку и в пальцах был шприц. Лофти услышал стон Билли. Затем он увидел правую ногу Билли. Он был выше колена. Он знал, что то, что пролетело мимо них, было пулями из тяжелого пулемета, но он раньше не видел, какой ущерб они нанесли - ободранная ампутированная нога, а черный гидрокостюм был разорван в клочья. Он мог видеть кровь, плоть и раздробленные кости. Янтарный камень, обмотанный клейкой лентой, тяжело вздымался на груди Билли. Над ними прогремели еще две очереди, но они были высоко, и он подумал, что они были нацелены на Хэма и Хорька, которые должны были бежать к новой линии тени, когда вспышка опустилась ниже.

"Сними их с него", - крикнул Виксо.

Руки Лофти были в кармашках сбруи Билли. Он увидел глаза Билли, открытые, но ушедшие куда-то еще. Он нащупал гранаты в подсумках.

"С ним все в порядке?"

'Не будь глупцом, Лофти.' Виксо был свирепо спокоен, как будто он был профессионалом. "С ним все в порядке?" Это оторвало ему гребаную ногу. Нет, он, блядь, не "в порядке", и вряд ли будет.'

У него было еще четыре гранаты, и Виксо вонзил шприц с морфием в живот Билли через отверстие, которое он проделал, раздвинув клапаны гидрокостюма.

"Разве ты не накладываешь жгут?"

"Нет, просто чертовы гранаты - возьми чертовы ботинки".

"Зачем, жгут?"

"Они все равно его пристрелят. Ботинки для Хорька.'

Виксо держал Билли за руку. Билли не мог говорить. Блеск исчез из его глаз. Лофти услышал рев далекого двигателя и, вдалеке, свет фар, который не дотягивался до них. Он стянул ботинок с правой ноги Билли, хотел извиниться, но не смог подобрать слов, дергал его, пока ботинок не слетел. Второй ботинок был отброшен в сторону. Он потянулся за ним, схватился за штанину гидрокостюма, и на него потекла кровь. Он закрыл глаза, сделал это на ощупь, взял второй ботинок. Сигнальная ракета на парашюте опустилась на землю и распалась.

Он увидел, как Виксо несмываемой ручкой написал на лбу Билли единственную букву "М" - морфий. Лофти выпустил еще одну гранату в сторону приближающейся машины и понял, что это было потрачено впустую. Машина отслеживала их и всегда была за пределами досягаемости пусковой установки.

Виксо бежал хорошо, и Лофти мог сравниться с ним, но местность была открытой, и машина преследовала их. Они поймали Ветчину и хорька.

Хэм имел вес Хорька и двигался медленно. Пальцы возились со шнурками ботинок. Ботинки натянулись на ноги Феррет, поверх ран и крови. Хэм попросил позвать Билли, когда шнурки были туго затянуты. Виксо сказал, что Билли мертв. Лофти знал, что время ушло - время, которое они не могли уделить, - и что график был нарушен. Лофти посчитал это хорошей ложью - оставлять раненого человека на поле боя противоречило этике эскадрильи. Солгать было правильно - и Хэм казался удовлетворенным. Когда они побежали, быстрее, чем раньше, Хорек шагал с ними, Хэм подал сигнал. Посылая его, Виксо споткнулся о выступающий корень и качнулся вперед, выругавшись и чуть не сбив с ног Феррета. Лофти понял это, тогда: Феррет не произнес ни единого слова с тех пор, как они вынесли его из пустой комнаты - ни слога, ни слова, ни фразы, ни предложения, - но он бы знал, что за ними охотились до смерти. Позади них в ночи был слышен шум двигателя автомобиля. Найдется ли камень для Билли или для любого из них? Если бы был такой для Билли, Портленд Стоун, каменщик мог бы вырезать на нем: "Его нельзя было отрицать". Как и всех остальных.

Чтобы ускорить шаг, Лофти ударил Хорька кулаком в спину.

Элис передала сигнал. Она узнала голос Хэма и судорожный вдох. Затем прозвучало проклятие, и она подумала, что это было проклятие Виксо, потому что в клятве было завывание Западного Лондона - и она напряглась, чтобы услышать голос Виктора, но его там не было. Она послала сигнал, жестокий и короткий, Моубрею на "Принцессе Розе" . Лишен позывного и подписи - "Дельта 2 уничтожена, направляюсь к RV. Расчетное время прибытия через час" - сигналом послужил удар киркой ей в живот. Через час наступит рассвет.

...Глава восемнадцатая

Вопрос: Откуда шпион сообщил летом 2000 года о передислокации ракет "Точка", оснащенных ядерными боеголовками, способных нанести удар по базам НАТО в Европе?

А. Калининград.

Пляж был освещен до охристого оттенка. Дневной свет падал на него за тем местом, где забор отделялся от деревьев. Цвет дюн смягчился. Роман смотрел в щель между развернутыми плечами Челбии и сгорбленным силуэтом поляка, который вернулся домой, и ему казалось, что пляж на полуострове был цвета потускневшего золота. Своими острыми глазами и хорошим слухом Роман наблюдал за постепенным уменьшением вспышек и красных, как у светлячков, пятнышек трассирующего снаряда и прислушивался к слабому стуку пулемета.

Уголком рта Челбия, не поворачиваясь, спросила: "Для них нормально тренироваться по ночам?"

"Нет, это ненормально".

Челбия настаивала: "Иногда они тренируются ночью?"

"Несколько раз - что нормально, так это то, что у них нет боеприпасов или топлива для тренировок ни днем, ни ночью. Что более нормально, так это то, что солдаты идут собирать картофель или репу с полей.'

Челбия пожала плечами. "Тогда я не понимаю, что происходит".

"Смотри, смотри... Вот тебе и ответ".

Роман указал не на далекий дневной свет, который создавал фальшивый рассвет, а на пожелтевший песок там, где забор спускался к морю. Он увидел солдат размером с муравья и крошечные силуэты грузовиков, чьи фары освещали дюны. Затем стало больше света, потому что прожектор с вышки блуждал по пляжу. Только однажды, четырнадцать лет назад, Роман видел солдат на пляже, огни грузовиков, прожектор, падающий с вышки, и сигнальные ракеты, выпущенные за забором, и слышал раскатистый треск выстрелов. Неделю спустя он был в Кринице Морской, чтобы обратиться в тамошний гараж за помощью в ремонте двигателя для своей лодки. Сержант полиции был в гараже, потому что шины его машины нуждались в замене. Пока менялись заглушки и шайбы в двигателе и устанавливались шины, сержант полиции сообщил Роману о чрезвычайной ситуации в закрытой военной зоне по ту сторону границы. Моряк ударил дубинкой своего офицера, а затем убежал к забору. Он был схвачен - и сержант полиции не знал о его судьбе, но ухмылялся при мысли об этом. С севера и юга был замкнутый кордон, а на западе было море, а на востоке была лагуна. За четырнадцать лет Роман часто думал о неуклюжем бегстве моряка и о сетях, которые его подхватили.

Челбия смотрела в ночь, на падающие вспышки, из-за которых на пляж опустились сумерки. "Что ты хочешь мне сказать, Римлянин?"

Живя в деревне Пяски, ловя рыбу и занимаясь своими делами, никогда не интересовался беспорядками на побережье Гданьска, никогда не высказывал своего мнения о политике, никогда не привлекал к себе внимания и не попадал в неприятности, Роман обнаружил, что не может представить себя на месте того беглого моряка. Но в заднем кармане его джинсов теперь была пачка американских долларов, которую дал ему Челбиа, который был преступником.

Его голос был хриплым. "Мужчина убегает, за ним охотятся - вот что я тебе говорю".

Челбия кивнул, как будто ответ удовлетворил его. Роман видел, как он взял Ежи Квасьневского за руку, обожженную, и услышал, как он тихо сказал: "Человек бежит, за ним охотятся - это был бы Арченко?"

Роман сам почувствовал боль, когда кулак сжал обожженную руку. Поляк взвизгнул, затем неуверенно сказал: "Арченко должны были вывести вечером, восемь или девять часов назад".

Челбия убрала руку и задумчиво произнесла: "Когда я встретила его, я подумала, что он лев. Он пришел ко мне с ручной гранатой. Он сказал, что убьет меня, если я не буду ему повиноваться. Сколько людей угрожают моей жизни? Говорю вам, очень немногих. И я поверила ему. Я верила, что он убьет меня. Хотел ли он денег, как и ты? Я привез с базы грузовик, полный оружия, на экспорт? Нет. Он пришел ко мне и угрожал убить меня, и убил бы. Чего он хотел, так это вернуть одно оружие из сотен, которые были погружены в грузовик. Один. Почему он хотел один автомат из стольких? У него была решимость льва и его высокомерие. Я дал ему единственное оружие, и я предложил ему соглашение, которое сделало бы его богатым человеком. Он отказал мне. Я предлагаю тебе соглашение, и ты проглатываешь его, потому что ты жадный. Он бежит, и за ним охотятся. Давайте останемся и понаблюдаем за его судьбой.'

В последнем свете далеких вспышек, перед тем как они погасли, Роман увидел улыбку на лице Челбии.

Поляк заискивающе выпалил: "Вы можете видеть огни корабля. Корабль ждет Арченко. Есть надежда доставить его с пляжа на корабль.'

"Я скажу тебе кое-что, Квасьневски..." Челбиа снова взял обожженную руку, но его кулак, должно быть, сжал ее сильнее, потому что крик был пронзительным в ночном воздухе. "... если ты предашь меня, как предал Арченко и людей, которые ему помогают, если я когда-нибудь подумаю, что ты предал меня, взяв мои деньги, я бы сломал тебе хребет кувалдой - и, поверь мне, мне бы это понравилось".

Вокруг машины на дюнах собралась толпа, неясные очертания на фоне деревьев. Роман услышал, как жена зовет его по имени. Он ответил ей. Она, спотыкаясь, спустилась с дюн и направилась к нему через пляж. Чайки разбежались. Он увидел ее в свете огня. Она отругала его. Она легла спать, она проснулась, ее кровать была пуста, она думала, что он мертв, ранен, его смыло в море. Она приехала в сопровождении соседей и рыбаков, которых вытащили из их домов в чрезвычайной ситуации. Ее голос звенел и потеплел до хрипоты, она кричала на него. На ней были тяжелые ботинки и шерстяной халат, из-под которого выглядывал подол ночной рубашки. Ее слова задели его за живое, и он услышал хихиканье своих соседей и друзей-рыбаков. Он пошатнулся от ее нападения.

"Моя вина", - тихо сказала Челбия. "Борис Челбиа, мадам, приносит свои извинения. Я задержал вашего мужа. Приношу искренние извинения.'

Она дрогнула. Была открыта бутылка свежего кофе, и ее передали сначала Челбии. Он держал их в своей руке, все до единого. Роман наблюдал за тем, как будет выпущена следующая сигнальная ракета, и прислушивался к следующей очереди пулемета. Мужчина бежал, и за ним охотились, корабль в море ждал, и холод пронзил тело Романа.

* * *

Они были между дюнами и забором из плотной сетки, увенчанным колючей проволокой.

Забор тянулся параллельно пляжу, а за ним находились бункеры и шахтные шахты ракетных батарей. Над ним были три сторожевые башни и дуговые фонари. Земля, по которой они шли, была голой, без единого кустика. Он был изрезан оврагами и короткими, небольшими лощинами, где за годы дождей образовались неглубокие дренажи. Было выпущено больше сигнальных ракет, но не из пулемета, и почти на километр им удалось пробежать вперед, используя овраги в качестве укрытия. Дважды по ним стреляли со сторожевых вышек ракетных батарей, но использованным оружием были штурмовые винтовки малой дальности. Согнувшись пополам, суетясь, они прижались к земле. Когда овраг иссякал, они крадучись выползали из него, затем карабкались, затем спускались в следующий. Виксо был впереди. Хэм мог слышать прерывистое дыхание Лофти Клоуза позади себя. Земля, изрезанная естественными линиями траншей, дала им шанс - маленький шанс.

Одна рука Хэма вцепилась в пистолет-пулемет "Скорпион", другая зарылась в промокшую ткань рубашки Феррета. У него было так же мало чувств к оружию, как и к упаковке. Эмоции всегда давались Хэму Протеро нелегко. Никаких чувств привязанности к людям, с которыми он путешествовал и тренировался в эскадрилье. Никаких чувств любви к его родителям, которые теперь вычеркнули его из своей жизни. Никакого сочувствия к вдовам и разведенкам, которые угощали его обедами и изысканными винами, которые принимали его в своих постелях и которые потеряли свои кредитные карточки. Эмоции привязанности, любви, сочувствия были ему чужды. Его разум был вакуумом, опустошенным и очищенным.

Перед ними было больше грязи. Вместе с кустарником они потеряют укрытия и затонувшие овраги. Облака тумана теперь сократились до изолированных очагов. Они были бы разоблачены. Когда они ворвались в кустарник и больше не могли укрыться в оврагах, им пришлось танцевать от облака к облаку, иначе они были бы разоблачены. Для Хэма было лучше, что у него не было эмоций и был короткий горизонт, когда он подталкивал Хорька вперед.

Вспышки появлялись быстрее, и обложку было труднее найти. Впервые Хэм ослабил хватку на рубашке Феррета и позволил ему побегать одному.

* * *

"Скажи мне - потому что я невежественен - как ты стреляешь".

Он лежал за пулеметом. Голос был шепотом. Слова были сладким медом и убаюкали призывника. Он не осознавал этого, но верность была передана. Единственный капитан второго ранга Виктор Арченко когда-либо говорил с ним с таким уважением. Его отец, когда Игорь жил дома, не проявлял к нему уважения, и не делает этого сейчас, когда он вернулся домой в ежегодный отпуск; его отец все еще разговаривал с ним, как будто он был ребенком, а не чемпионом по стрельбе из крупнокалиберного пулемета NSV. Сержант его взвода и инструкторы на полигоне не проявили к нему ни уважения, ни дружбы, а другие пытались утопить его, когда он протестовал против кражи принадлежащего ему оружия. Офицер, который контролировал стрельбище, и люди в оружейной комнате не проявили к нему уважения, даже когда они знали, что он был выбран представлять Балтийский флот на чемпионатах, равно как и призывники, с которыми он жил в казарменном общежитии. Он не думал о Викторе Арченко, который следил за его триумфами, который рассказывал ему о замке в Мальборке, который просил его иногда водить машину в Калининград. Он был очарован предложенной ему новой дружбой и уважением. В те ночные часы была передана верность.

Простой мальчик, Игорь Васильев не понял бы, что он был марионеткой в тонких, чувствительных пальцах мастера-кукловода.

"Я хорошо стреляю, потому что я подтянутый, сильный".

"У большинства мужчин было бы сломано плечо от отдачи?"

"Это возвращается не как удар в плечо, а с отдачей сильного толчка, но у тебя должно хватить сил удержать его, чтобы твоя цель не была потеряна".

В воздухе появились четыре вспышки, спускающиеся вниз, как ступеньки лестницы. Когда он в последний раз видел их, четверых мужчин, а не пятерых, они двигались как убегающие кролики, пробегая и петляя по небольшому участку земли, затем спускаясь. В последний раз, когда они были у него и перекрестие прицела дрогнуло над ними, он думал, что у него была возможность выстрелить, но затем упустил ее. Каждый раз, когда он ходил на стрельбище, он видел землю, по которой они бежали. Он знал местность рядом со стрельбищем так же хорошо, как знал конец улицы в Волгограде, улица Ленина, где жили его родители. Так много поездок на полигон, трясущихся в кузовах грузовиков, означали, что он знал местность перед ракетными батареями. Он знал затонувшие дождевые овраги, и поскольку верность прошла, он сказал мужчине, который теперь лежал рядом с ним и держал пояс с боеприпасами, где снова начинался кустарник и с какого расстояния следует стрелять сигнальными ракетами. Он сосредоточился.

Голос, шепот ветра, не потревожил его. Он знал, что они должны выйти из укрытия, и ждал их. "Я не мог этого сделать. Я бы запаниковал, когда увидел цель - как ты контролируешь дыхание?'

Он не смог бы объяснить это своими словами. Это было естественно для него, его данный дар. Он использовал язык инструкторов: "Вы всегда должны сохранять спокойствие. Дыхание должно контролироваться. Когда ты стреляешь, ты испытываешь восторг, возбуждение, и это может разрушить твою цель. Ты не должен глотать воздух, а затем пытаться задержать его в полных легких, иначе от возбуждения у тебя будет колотиться голова, а мозг раскалываться. Ты выдыхаешь и делаешь паузу, чтобы выстрелить - не задерживаешь дыхание, а делаешь паузу. Это разница. Вы всегда должны держать рот открытым, когда стреляете, потому что, если ваш рот закрыт, шум выстрела разрушит ваш слух.'

"Я понимаю, Игорь. Вот.'

Мужчины вышли из укрытия.

Сигнальные ракеты были над ними. Форма ромба была меньше. Один был впереди. На ширине ромба был его друг, белую рубашку было хорошо видно, и другая фигура в черном костюме бежала близко к нему, но не рядом с ним. Четвертый мужчина сзади стоял за спиной своего друга. Преданность ослабла, но не умерла. Перекрестие прицела переместилось на человека позади и его друга, и он немного ослабил хватку приклада, и они набросились на цель, бегущую рядом с его другом ... поймали ее ... потеряли, когда она нырнула, затем повернули, нашли ее снова.

Он держал цель. Его мастерством было то, что перекрестие прицела было зафиксировано на увеличенном позвоночнике его цели. Его палец скользнул от предохранителя к спусковой планке.

Хэм сбежал.

Перед ним упала сигнальная ракета, парашют провис, и заряд выжег свой последний огонек. Он уклонился, чтобы избежать этого. Шнуры парашюта были видны при дневном свете от трех сигнальных ракет, все еще парящих над ним.

В тот момент, когда он снял веревки, которые свисали - покрытую инеем паутину - с низкорослого куста, Хэм выпрямился во весь рост. Инстинкт затем, при следующем шаге, заставил его пригнуться.

Некоторые мужчины под огнем плели. Некоторые превзошли все ожидания и верили в неприкосновенность. Некоторые пригнулись, как будто для того, чтобы стать мишенью поменьше. Хэм пригнулся и не знал, что перекрестие прицела переместилось с ширины его тела от нижней части позвоночника к затылку.

Хэм ничего не слышал, ничего не знал о выстреле, который убил его.

Хэм не услышал своего выстрела, пролетевшего далеко позади пули. Он ничего не видел на земле и в кустах, которые поспешили смягчить его падение. Хэм ничего не знал о крови, тканях, частях мозга, осколках костей, которые разлетелись дугой.

Лофти дважды выстрелил ему за спину. Виксо отцепил рацию от тела Хэма. Они бросились к тому месту, где присел Хорек, и они плелись, пригибались, складывались вдвое, и когда они достигли Хорька, они схватили его. Они преодолели линию ограждения ракетных батарей. Формирование алмаза было нарушено.

* * *

Она послала сигнал дальше.

Она узнала резкий голос Виксо. Отличается от поцелуя Хэма. Поцелуй Хэма был тише, менее отрывистым, гласные выговаривались лучше. В голосе Хэма было что-то скучающее.

Сигнал - "Дельта-1 уничтожен, направляемся к RV. Расчетное время прибытия 25 минут", - было передано принцессе Роуз.

Как будто она тонула, ее жизнь, казалось, скользила перед ней.

Она была "маленьким ангелом" Альберта и Роз Норт. Она была избалованной девочкой и зеницей их ока. Она была ребенком, который не выразил никакой благодарности, ребенком, чьим стремлением было порвать с ними и проложить свой собственный путь. Она была девушкой, которая ускользала от них, но никогда не заходила так далеко, чтобы остаться без подстраховки в виде трастового фонда. Она приближалась к среднему возрасту, и после ухода Руперта Моубрея на пенсию ее карьера пошла на спад.

Другие одинокие женщины ее возраста на перекрестке Воксхолл-Бридж прокладывали себе путь в жизни и гостиничные спальни высокопоставленных чиновников и были доступны, когда проходили разводы. Старшие мужчины искали женщин, которые понимали ограничения безопасности. Она достаточно часто слышала, как говорили, что требования секретности разрушают любой брак, созданный на небесах, но за пределами Воксхолл-Бридж-Кросс она воздерживалась от всех приглашений на быструю трапезу в ресторане и интрижку в отеле. У нее была память о Викторе и янтарный камень на шее. У нее ничего не было. Она чувствовала, как любовь покидает ее, затерянную на песчаной косе в Восточной Европе.

Она считала их - Виксо и Лофти, которые сбежали с Виктором, Хэмом и Билли - лучшими мужчинами, которых она знала. Она сидела за столом на кухне дома отдыха, перед ней была консоль, и она боялась услышать звуковой сигнал, который предупредил бы ее о следующей передаче, и красный мигающий огонек. Худшим мужчиной, которого, как она думала, она знала, был Габриэль Локк. Ее кулак сжался, она ударила по столу.

* * *

Далеко позади Локка, начиная от пограничного забора, был кордон, который высыпался из грузовиков. Он подумал о доме, о своем детстве. Его мать, женщины с соседних ферм и их дети обычно выстраивались в линию высоко на заросших папоротником склонах над пастбищами. Они продирались через папоротник и скальные выступы, чтобы отогнать лис к живой изгороди, где мужчины установили второй кордон, где находился его отец. Ребенок, Локк, ненавидел это. Лисы были изгнаны и загнаны под ружья. Лисицы, говорили, что они были хуже собачьих лисиц, потому что они забирали ягнят, родившихся весной, чтобы накормить своих детенышей. Если бы это было просто выбраковкой паразитов, Локк мог бы принять это, мог бы признать необходимость этого. Это были крики удовольствия, вопли наслаждения, когда гремело оружие, когда лисы падали, то, что он ненавидел. Он отказался участвовать в этом, и в те субботние утра, когда загонщики и пушки выстраивались в очередь, он уходил в хозяйственные постройки или амбары и прятался. Их возбуждение от погони и трепет от нее были тем, что он презирал в своих родителях и детях с соседних ферм. Он, конечно, видел, что лисы делали с ягнятами, и знал, что альтернативой было введение яда, но глубоко в нем, в его мужественности, был элементарный страх перед кордоном, который гнал добычу к пушкам. Очередь была позади него, а впереди были вспышки, которые он видел сквозь сосны, и случайный треск тяжелого оружия.

Лес был густым, плотно прилегающим, вокруг него. Он неуклюже двинулся к свету сигнальных ракет и пулемету.

Теперь он был среди старых траншей и бункеров. Ему было наплевать на старые кратеры, в которые он натыкался, или на грубые бетонные углы затонувших бункеров, которые сдирали кожу с его голеней. Низкие ветви хлестали его по лицу, а там, где были заросли колючек, они рвали его куртку и рвали брюки. Он подумал о людях, которые были здесь, в своих норах, в своих траншеях, в бункерах, и о двух линиях, теснящих их на постоянно сокращающемся участке. Выхода нет. Хотели ли мужчины, которые были там, сбежать? Верили ли они, что то, что они делали, сражаясь от траншеи к траншее, от бункера к бункеру, имело смысл? Мечтали ли они в свои последние часы, что через полвека их имена все еще будут произноситься? Когда вспышки впереди были самыми сильными, когда они достигли зенита, осколки света дождем посыпались между соснами. Он видел противотанковое орудие, наполовину зарытое в иголки, и винтовки, и небольшую кучку минометных снарядов, все еще различимых, но густо покрытых лесным лишайником. Он нашел два скелета, переплетенных, как будто они совокуплялись в смерти, руки обнимали белые грудные клетки друг друга, и он подумал о товариществе смерти. Габриэль Локк верил, что он шел, бежал, спотыкался в Валгалле героев.

Его ботинок пробил череп. Она откатилась от него. Все еще пристегнутый к шлему, он ударился о ствол дерева, и он почувствовал удар от пальцев ног до лодыжки и колена. Было ли имя человека, который жил в черепе, все еще произнесено старой, немощной женщиной? Он упал. Он судорожно вдохнул и оперся на путаницу спутанных корней. Корни разрушенной штормом сосны возвышались над ним, и последняя выпущенная ракета отбросила на его лицо решетку тонких теней. Чтобы получить лучшую опору, он придвинулся ближе к стене из корней и земли у основания поваленного дерева - и он упал. Ветки рухнули под ним. Его руки бились...Он рефлекторно закрыл глаза, чтобы защитить их, когда спускался в яму. Моргая, он вытянул руки, чтобы подняться. Мягкость под его пальцами. При свете он увидел пачку "Берген" и четыре конверта, лежащие на ней. Он подобрал их и сунул во внутренний карман своего пиджака.

Он выполз из ямы. Он знал, что был близок к ним. Деревья теперь поредели, а свет стал ярче. Он ускорил шаг и побежал быстрее к вспыхивающим сигнальным ракетам.

* * *

Игорь Васильев видел одно тело, но лишь мельком увидел его в свете фар автомобиля. Они накренились и проскочили мимо него, когда старшина лавировал между самым густым кустарником и самой высокой дюной. Старшина затормозил машину в двух метрах от второго тела.

Земля рядом с телом была небольшим холмиком. Для него это было естественным местом для установки треножника. Он вышел из машины, и Михаил с Дмитрием перенесли тяжелый пулемет через открытую заднюю часть машины, а он поймал его, бросил на землю и сильно надавил на ножки треноги, чтобы зафиксировать их. Полковник был рядом с ним с ремнями, а затем парни с фермы вытаскивали миномет, и... Васильев посмотрел на тело. Поскольку он никогда раньше не стрелял в бою, он никогда не видел сокрушительных повреждений, наносимых пулей калибра 12,7 мм. Он увидел горло, подбородок и нижнюю челюсть... Ничего больше. Он упал за пулемет. Верхняя челюсть, нос, щеки, глаза и верхняя часть черепа отсутствовали.

Он уставился глазами-блюдцами на то, чего там не было. Когда рвота подступила к его горлу, он услышал отрывистый приказ полковника. Фары автомобиля были погашены, тело приобрело другую форму в темноте. Рука была на его плече. Голос успокаивал: "Ты лучший, Игорь..."

Мерзкая на вкус рвота скатилась по его зубам и потекла по губам. Он выплюнул его на землю. Рукавом он размазал его изо рта. "Есть адмиралы и генералы, командиры и бригадиры, капитаны и полковники. Они великие люди, и сейчас они беспомощны. Поскольку ты лучший и обладаешь мастерством, ты один важен. Ты...'

Васильев сказал: "Ствол теперь теплый. Я хорошо сделал, что нанес первый удар, когда было холодно. С холодным стволом пуля может не долететь. Ствол стреляет лучше, когда он теплый.'

* * *

Локк видел их. Он был на последней линии деревьев. Перед ним были огни карнавала. Это было похоже на то, когда ярмарка приезжала на праздник Уита в Хаверфордуэст, куда его возили ребенком; на фейерверк над Темзой в ночь Тысячелетия, когда он был один на набережной с толпой, потому что все остальные, кого он знал, уже заключили свои соглашения. Над ними горели сигнальные ракеты, трассирующие пули пролетали мимо них и заворожили его, как и лазеры над рекой. Сигнальные ракеты осветили землю, и трассирующие пули при ударе рассыпали красные искры.

Они были, по его прикидкам, чуть более чем в полумиле от него, возможно, в тысяче ярдов. Вспыхнули три вспышки, и это были метки Локка. Вспышки пометили их. Чтобы найти их, ему нужно было только посмотреть туда, где свет падал ярче всего. Мечущиеся фигурки, крошечные на таком расстоянии, они приближались к нему. Когда они пересекали самое яростное из озер света, он мог видеть белую рубашку - видеть ее хорошо. Труднее было разглядеть фигуры в черном.

Поскольку он был измотан, а вдох в легкие давался с возрастающим трудом, Локку было трудно считать и сосредоточиться на том, что он видел. Он хорошо рассмотрел белую рубашку и те всплески прогресса, которых она добилась, но он никогда не мог быть уверен больше, чем в двух темных фигурах, которые сновали рядом с ней. Трассирующий луч проходил ровными линиями рядом с ними или над ними. Только двое. Он стоял под прикрытием деревьев. Ему казалось, что они пробегают двадцать или тридцать шагов, затем он терял их, затем они появлялись снова: белая рубашка и двое, там, где их должно было быть четыре.

У него не было чувства опасности, никакого чувства угрозы. Это было то место, где он хотел быть, выбрал быть. Он услышал треск взрыва последней ракеты и гулкий стук выстрелившего оружия. Далеко позади слышались звуки загонщиков кордона. Но страх покинул его. Он оттолкнулся от последней линии деревьев. Пути назад не было, никогда не было такого шанса.

Локк сбежал.

Был выпущен еще один каскад вспышек, и еще больше трассирующих пуль появилось в виде алых линий. Вместе они направляли его. Он больше не спотыкался, был легок на ногу и не падал. Он был свободным духом. Траншеи были позади него, и бункеры, и старое, брошенное оружие, и скелеты, и черепа. За точкой, к которой он стремился, он увидел точечки фар, и они прокладывали извилистый путь к нему. Он не чувствовал, как кустарник царапает его ноги, врезается в брюки, как камешки песка забиваются между носками и внутренней подошвой ботинок. Тьма вцепилась в него когтями.

Он услышал их.

Не голоса, а хриплые вздохи. На мгновение они вырисовались на фоне неба, затем исчезли, затем вернулись. Вздохи были ближе.

Локк позвал, его голос был тонким в ночном воздухе: "Сюда, я здесь, это Локк".

Ответное кашляющее ворчание из темноты. "Локк? Черт возьми-'

"Это я, Лок".

"У тебя есть подкрепление?"

"Только я".

Они были на нем, вышли из-за кустов, и черная фигура врезалась в него, расплющила его. Чья-то рука поймала его и потащила вверх. Белая рубашка пролетела мимо него. Рука освободила его, и из него вышибло дыхание. Они продолжили. Первые несколько шагов после них Локк думал, что не догонит их. Чего он ожидал? Букет роз, чашка чая из термоса, пожатие его руки, похлопывание по спине и слова благодарности? Он попытался увеличить свой шаг, ноги стали тяжелыми, легкие опустошенными, боль в каждой мышце. Белая рубашка была в дюжине шагов впереди него, а черные фигуры были рядом с ней, всего две.

Он снова крикнул им вслед: "Где остальные?"

Судя по тому, кто тяжело дышит справа, "У меня дерьмо. Как ты думаешь, черт возьми, где они?'

"Где они?"

Слева: "Внизу... они внизу".

На мгновение Локк не понял. "Мертв? "даун" мертв?'

Сквозь свист дыхания: "Окорок мертв, без гребаной головы. Билли повержен, ранен ... Может быть, мертв, а может и нет. Минус нога в любом случае.'

"Ты бросила его?"

Придурок, это не гребаная штука из Куинсберри. Почему ты здесь?'

Линия деревьев вырисовывалась на фоне неба. Стена тьмы, которую создавали деревья, манила их, казалось, звала к себе. Он сократил разрыв. Если бы он протянул руку, бросился вперед, его кулак мог бы зацепиться за гидрокостюм или воротник белой рубашки. Когда они проходили мимо высокой земляной насыпи, где были показаны самые дальние цели, над ними вспыхнула сигнальная ракета. Деревья потянулись к ним. Он увидел, как Лофти и Виксо схватили белую рубашку за плечи и стянули ее вниз. Потом они ползали на животах. Поскольку он бежал, а они ползли, он опередил их до деревьев, затем нырнул, и влажная земля попала ему в нос, а иголки - в рот. Он оглянулся назад. Он мог видеть каждый кусочек коры сосен, каждую шишку на нижних ветвях, каждую иголку на листьях. На мгновение, в половину своего роста, Виксо опустился на колени и поднял правую руку так высоко, как только мог. Свет каскадом упал на него, и он показал им средний палец. Трассирующий снаряд пронзил их, пули вонзились в стволы, и хвоя, ветки и шишки рассыпались по ним.

"Я пришел, чтобы помочь".

"Лофти, я спрашиваю себя, зачем кому-то приходить сюда, чтобы помочь?"

'Виксо, у него либо есть Бог, плохо, либо слишком много солнца, что еще хуже. Отдай ему Хэма-'

Оружие было насильно вложено ему в руку. Они ушли на животах. Все больше пуль попадало в деревья над ними или со свистом отскакивало от камней, а трассирующие пули разбрасывали искры. Пока он полз за ними на коленях и локтях, Локки крепко держался за приклад оружия. В Форт-Монктоне, на тамошнем закрытом полигоне, он стрелял из "Вальтера Р5" на закрытом полигоне, стрелял по полчаса за раз два дня. Инструктор сказал, что он был "чертовски бесполезен" в первый раз. Он относился к этому как к шутке, побочному шоу, на два дня отвлекшись от реального бизнеса электроники, доступной новым офицерам. Стрельба казалась неважным развлечением, столь же полезным, как и обучение скрытному передвижению по лесу, как учили в Нью-Форесте. В детстве он ни разу не стрелял из дробовика своего отца. Все его достижения в области электронных коммуникаций, анализа театра военных действий, написания отчетов были отмечены красными звездами отличия. Теперь они все были на ногах и атаковали.

"Что это, оружие?"

Ворчание Лофти: "Скорпион, чешский - калибр 7,65, отдача, выборочный огонь..."

"Я не знаю, как им пользоваться".

Шипение Виксо. "Тогда, черт возьми, хорошо учись".

Он поморщился. Теперь разница: он мог видеть деревья. Он мог слышать шум моря на пляже, и он мог видеть стволы деревьев без помощи света сигнальных ракет.

* * *

"Сними это".

Отдав приказ, Пяткин отошел в сторону. В голове пульсировала боль, но, по крайней мере, он был трезв. Капрал военной полиции, огромный мужчина, похожий на быка, на обнаженной правой руке которого танцевала татуированная девушка, приготовился перед дверью, сделал глубокий вдох, затем замахнулся кувалдой.

Дверная панель распалась от третьего удара.

Капрал просунул руку сквозь расколотую панель и повернул ключ. Он распахнул то, что осталось от двери, затем отошел. Пяткин, один, вошел бы. За ним и за капралом стояли люди, которые обслуживали внешний офис командующего флотом - все, кроме начальника штаба, капитана второго ранга Арченко.

Ублюдок. Пяткин выругался.

Стол стоял боком к двери. Верхний ящик ближайшей ножки стола был открыт, выдвинут, и ключ все еще был в нем. Пистолет валялся на полу. Грудь, руки и то, что осталось от головы, лежали на столе. При падении головы опрокинулась чернильница: часть крови, смешавшаяся с чернилами, превратилась в тонкую фиолетовую струйку, которая задержалась на открытой пачке сигарет Camel. Верхняя часть головы и большая часть крови были на потолке, вокруг светильника.

Заместитель командующего флотом был в Москве. Руководитель оперативного отдела находился в Североморске.

Пяткин почувствовал ненависть к этому человеку, который был защитником Арченко. Он снова увидел холодные лица людей, которые будут судить его. Он приказал опечатать комнату, а тело адмирала Алексея Фальковского оставить. Если он потерпит неудачу, они спустят кожу с его спины.

Он протопал к операционному залу во взрывозащищенном бункере под зданием штаб-квартиры. Владди Пяткин, замполит, не знал, как ему дистанцироваться от охватившей его катастрофы.

* * *

"Скажите мне, мистер Моубрей, потому что я думаю, что теперь будет справедливо спросить, зачем именно вы привели нас сюда?"

Моубрей прикусил губу. "Как далеко мы от берега?"

Помощник сказал, что они были в пяти морских милях от пляжа. В течение часа, в почти полной напряженной тишине, с мостика они наблюдали за вспышками и бегущими линиями трассирующих снарядов перед ними. Теперь мастер призвал к полной мощности. Принцесса Роза устремилась к суше, не высокая и гордая, а низко опустившаяся под тяжестью своего груза. Рассвет просачивался над линией деревьев, за которыми он наблюдал. "Почему, мистер Моубрей?"

Он встал в полный рост. "У меня было видение того, что было необходимо. Безопасная плавучая платформа для запасного плана. Мы могли бы стартовать с него, проскользнуть на берег, забрать нашего человека, вернуться под покровом темноты на платформу, затем выйти за пределы их территориальных вод. - Его голос затих. "Это было мое видение запасного плана".

"Мы опоздали, слишком поздно".

Величественно, как будто он обращался к своим студентам, Моубрей парировал: "Я никогда не признаю неудачу. Это неприемлемо, неудача такова.'

Помощник капитана, стоявший позади него, говорил с нежной грустью. Нравится нам это или нет, неудача ждет нас, мистер Моубрей. Это случилось.'

Он повернулся, выплюнул: "Неприемлемо. Неудача никогда не была и никогда не будет приемлемой.'

Ему передали бинокль помощника капитана. Помощник указал на тусклые, далекие огни военно-морской базы. Его зрение было не таким чистым, как у помощника капитана, и, приставив бинокль к глазам, он повозился с фокусировкой. Затем... сначала он увидел движущиеся огни, затем распространяющуюся носовую волну. Затем он разглядел темные очертания патрульного катера из оружейного металла, стрела его носовой волны была направлена прямо на принцессу Розу . "Пожалуйста. Я умоляю тебя, что возможно?'

* * *

Призывник, Игорь Васильев, вцепился в открытый борт автомобиля, когда Биков уводил старшину с трассы. Машина упала, покатилась по кустарнику, а он зажал пулемет между колен. Он почувствовал гордость. Его мастерство было признано. Они пересекли кустарник и поднялись на вершину дюн, и перед ними раскинулся открытый пляж.

* * *

Тихо прозвучало его имя. Понсфорд дремал. Он рывком поднялся со стула и подошел к стеклянной двери. Сигнал был напечатан на тонкой бумаге низкого качества. Он размышлял - и произносить это было почти предательством, - что чертовы бухгалтеры теперь заправляют зданием. Его мысли блуждали: еще одна победа счетчиков скрепок, дешевой бумаги для передачи сигналов в пристройку к центральному коммуникационному блоку. Он взглянул на свои часы. Прошло двадцать пять минут с тех пор, как ему был дан последний сигнал, и два часа с... Где, черт возьми, был Джайлс? Он порылся в памяти: Просто вышел подышать воздухом.

Техник передал ему второй сигнал. По лицам ничего нельзя было прочесть. Техники, обслуживавшие Военную комнату в нижнем подвале, могли скрывать свои чувства независимо от того, было ли сообщение, которое они передавали, триумфальным или катастрофическим. Во второй раз на лице молодого человека не отразилось ни хмурости, ни проблеска беспокойства. И они никогда не комментировали сигналы. Понсфорд принял его.

Он дрожал.

Второй сигнал - "Дельта-1 сбита" - казалось, пнул его сильнее, чем первый, ранил его более остро. Он никогда не видел этих людей, никогда не встречался с ними, знал их только по старым служебным фотографиям в их досье, и проверять их было обязанностью Питера Джайлса и Моубрея. Он осознал, как давно Джайлс не ходил за своим "глотком воздуха".

Техник вернулся за стеклянную дверь, снова сел и развернул свое кресло лицом к оборудованию, которое подавало сигналы. Все техники были молодыми мужчинами и женщинами, влюбленными в свое оборудование, и он задавался вопросом, есть ли у них сердца, читают ли они расшифрованные сигналы и заботятся ли о них.

Его разум был затуманен. На экране, где раньше была увеличенная карта песчаной косы Мезея-Вислана, которая стала Балтийской косой на территории России, теперь была мультяшная голова и плечи, грубо нарисованные, как будто за кухонным столом внуком Джайлса, а затем оставленные незаконченными, как будто ребенок потерял интерес. Голова из мультфильма представляла собой пустой круг. Ни глаз, ни ушей, ни рта, ни черт лица. Почему Питер Джайлс нарисовал его, пока спал? Так давно, целую жизнь назад, прогремел голос Руперта кровавого Моубрея: "Спасибо вам за ваш анекдот из Грозного. Следователь отозван в Москву ... теперь он будет на базе в Балтийске ... Важный человек, обладающий авторитетом. Неизвестное лицо заполнило экран. Джайлс сказал: "Теперь очередь маленьких людей брать на себя ответственность". Берти Понсфорду нужно было разделить его бремя.

По внутренней связи он сказал технику, что отправляется на поиски мистера Джайлса. "Это ненадолго".

Понсфорд поднялся на лифте на этаж атриума. Некоторые курильщики воспользовались террасами над Темзой в задней части здания, чтобы "подышать воздухом", другие предпочли пожарные лестницы; некоторые вышли через электронные ворота спереди, забрали свои карточки и столпились на подъездной дорожке. Атриум, тихий, если не считать единственной полировальной машины, был для Понсфорда таким же, как любой американский сетевой отель до того, как он проснулся - Холидей Инн или Марриотт - без души, без сердца. Они останавливались в таких отелях, когда отправлялись "через пруд", чтобы притвориться, что между ними существовали особые отношения . Сделал это, черт возьми. Он обвел взглядом высокие растения в горшках. Это было пустынное место, и это была его жизнь... Бездушная, бессердечная, бесплодная ... Рабочий дом Берти Понсфорда.

Он пошел дальше, на террасы. В тени присела парочка, затем расступилась и враждебно посмотрела на него. Он посмотрел на все перила, на скамейки и в другие тени. Господи, они на самом деле трахались? Он подумал, знает ли он их, затем пожелал им счастливого пути. Они, должно быть, были из недавно расширенного Афганского отдела, самоуверенная публика, недавно ставшая важной персоной, а разница во времени в их театре означала, что всегда была заполнена ночная смена. Черт возьми, прокатиться по террасам...

Он методично проверил пожарные лестницы. Он вернулся в атриум и направился к главному входу. Он знал все имена старшего ночного персонала, который дежурил у главных дверей здания. Если он заговаривал с ними, называл их по именам, они гордо сияли - и Понсфорд чувствовал себя популярным. Он почти забыл, зачем отправился на это ночное задание через тускло освещенное, притихшее здание. По делам Службы двое мужчин были ранены.

"Доброе утро, мистер Понсфорд".

Все они были либо из гвардейского полка, либо были ветеранами десанта, либо служили в морской пехоте. Они с гордостью носили хрустящую форму с орденскими ленточками, и он мог бы сбрить отражение с их обуви. Он знал, что все они до единого возненавидели переезд из убогого Сенчури-хауса в янки-чистоплотный Воксхолл-Бридж-Кросс.

"Привет, Кларенс, ты можешь мне помочь. Вы видели мистера Джайлса?'

"Нет, с тех пор как он ушел, сэр".

"Нет, нет... Он просто вышел подышать воздухом".

"Я так не думаю, сэр. Был в его пальто, шляпе и с его портфелем. Сказал, что собирается домой, сэр.'

Понсфорд держался за стену, чтобы не упасть. Ему показалось, что он услышал хриплый, сердитый вой. Он отказался - черт возьми, ни за что бы - признать, что вой исходил от мотора полировальной машины. Звук двигателя бензопилы пронзил его разум, и туман рассеялся. Бензопила с большим окровавленным лезвием могла бы прорубить проход.

"Вы остаетесь, сэр?"

"Да, это я, Кларенс", - сказал он, втягивая воздух сквозь зубы.

"Большое представление, сэр, не так ли? В наши дни не часто их видишь. - Старый солдат рассмеялся. "Но вы не собираетесь мне говорить, сэр, не так ли?"

"Нет, нет...Я не такой".

Он отвернулся от главного входа, через который ушел его давний друг Питер Джайлс. Они прошли один и тот же вводный курс и вместе поднялись по служебной лестнице. И теперь нищий бежал в поисках безопасности - каждый сам за себя - юркнул за противопожарный барьер. Он вернулся к лифту, который должен был снова доставить его вниз, в Военную комнату. Если бы те, кто выжил, и Феррет, собирались выбраться, они были бы уже близко к пляжу. Скрежет зубьев бензопилы гремел в его голове.

...Глава девятнадцатая

Вопрос: Где, по утверждению туристических агентств, находятся самые захватывающие дух и нетронутые пляжи России?

А. Калининград.

Она услышала сообщение.

Элис слушала.

Голос Виксо, лаконичный, и краткость старых сообщений исчезла, был отчетливо слышен в ее наушниках.

'Дельта 3 вызывает Хаос, какой бы номер ни был у Хаоса. Мы на лесной опушке. Дюны, пляж и море перед нами. Все это освещено сигнальными ракетами, здесь чертов полдень. Я с Лофти и Хорьком. Мы должны пересечь дюны и пляж, войти в море, поднять шлюпку, затем... Они наставили на нас тяжелый пулемет.'

Она подумала, что Виксо дразнил ее. Он казался таким близким, с резкостью в голосе, как будто он был рядом с ней. Он был близко, как пролетевшая ворона: она вспомнила спокойную вежливость, с которой Виксо налил кофе из своей фляжки в воротах фермы близ Бранево, когда Хэм рассказал ей о неудачном подхвате в зоопарке - Лофти обнял ее одной рукой для утешения. Она услышала его, четкий звук в наушниках. "Придется воспользоваться шлюпкой. Нужно преодолеть дюны и пляж... Они поставили блокирующие силы между нами и границей - чего и следовало ожидать, на самом деле. Нас сжимают. Что ж, так оно и есть... О, и появился Локк.'

Ее рот приоткрылся, а затем ее зубы, казалось, застучали. Он сказал: "Я выхожу на улицу. Меня не будет некоторое время.' Голос продолжал монотонно бубнить, как будто не обращая внимания на перехват. Она сидела очень тихо, ее руки плотно прижимали наушники к ушам.

"Он вроде как поднял настроение, как будто это было перед самым закрытием, как будто это салун "Последний шанс". Почему? Сказал, что придет помочь... Мы собираемся отправиться на пляж. Если мы выберемся из saloon...no нет, когда мы выйдем из салуна, вы должны мне выпить, мэм... Отправляюсь сейчас. Вон.'

Она нажала на "Передать". Она не могла соответствовать лаконичному настрою его слов. Она дрожащим голосом произнесла: "Получено для дальнейшей передачи. Что-нибудь еще, отправляйте прямо в Havoc 2. Не для меня. Переключитесь на необходимую частоту. Общайтесь напрямую с Havoc 2. Out." Она была слишком потрясена, слишком избита, чтобы предложить свою личную поддержку. Она быстро сообразила, что было бы оскорбительно пожелать им удачи - а удача уже была за пределами досягаемости Билли и Хэма. Она не должна загромождать их умы эмоциями. Виктор был бы рядом с Виксо. Было бы непрофессионально просить Виксо передать Виктору микрофон и гарнитуру. Что сказать? "Как погода там, где ты сейчас?" Я люблю тебя?" Нечего сказать, и если бы она услышала его резкий голос в наушниках, она, вероятно, расплакалась бы - и это было бы непрофессионально.

Она стянула наушники с головы и схватила пальто со стула. Она оставила дверь на кухню открытой позади себя, и когда она бежала к задней ограде, она услышала, как ее петли поют на ветру.

Она зацепилась пальто за проволоку, когда перелезала через нее. Она побежала между деревьями. Когда они были на пляже, когда они вошли в воду, когда их осветили сигнальные ракеты и по ним открыли огонь из пулемета, передач больше не было. Она хотела увидеть это, напиток последнего шанса в салуне. Она должна быть там, должна быть свидетельницей. Это был их долг...

Бинокль задребезжал в кармане ее пальто, наткнувшись на что-то. Она не могла определить, во что они врезались, и ей было все равно. Она достигла тропинки между деревьями. Сзади к ней подъехала машина, и ее фары осветили ее. Машина вильнула, чтобы обогнать ее, и мужчина весело помахал ей рукой, как будто для молодой женщины не было чем-то необычным мчаться на рассвете через заброшенную деревню, в никуда. Она прошла мимо церкви. Машина остановилась там. Она увидела, что мужчина, который помахал ей, был одет в рясу священника. Должна ли она последовать за ним внутрь, попросить свечу и зажечь пламя для них? Она не замедлила шага.

Она побежала к дюнам и пляжу, и перед ней скопление машин, небрежно брошенных, опустило направляющие огни.

Элис Норт бежала так, как будто за ней гнались дьяволы. Она была ответственна. Она пошла к Руперту Моубрею с расшифрованным протоколом встречи. Она потешила его тщеславие, она чувствовала вину. Она должна была быть там, на пляже, чтобы увидеть, как все закончится.

Прохладный ветер обдал ее, когда она поднялась на вершину дюн. Это было место, где она показала Габриэлю Локку могилу. Впереди припаркованных машин, там, где дюны переходили в пляж и береговую линию, заработал двигатель салуна, водитель прибавил обороты, и его фары метнулись вниз. Она увидела толпу мужчин и женщин, стоящих вокруг небольшого костра. Она споткнулась на рыхлом песке дюн. Толпа стояла в тишине. Она замедлила шаг и прошла последние шаги, чтобы присоединиться к нему, и она увидела от пламени мрачный взгляд на их лицах.

Возле костра, за спинами толпы, чайки гарцевали и дрались за рыбьи головы. Она задавалась вопросом, скоро ли Габриэль Локк станет падалью. Она не знала, почему он ушел в ночь на "какое-то короткое время" и что он мог сделать, "чтобы помочь".

Она увидела Джерри-Шест и почерневшее месиво из его руки, сжатой, как клешня, и она проследила за его взглядом вдоль пляжа. Там, куда она смотрела, пляж был зловеще ярким. Вспышки разогнали первые тени рассвета, и ночной дождевой туман растаял под ними. Дюны, пляж и море рядом с песками были обнажены, и яркий по своей интенсивности свет не оставлял никакого укрытия.

* * *

От края леса до последнего обрыва дюн было, по подсчетам Виксо, семьдесят пять метров. Ширина пляжа от дюн до берега, где море покрывалось мелкой рябью, а затем отступало, составляла еще 150 метров. От прибоя до затонувшей шлюпки было еще 100 метров. Ни в беге, ни в плавании не было никакой защиты. Далеко в море, далеко за светлыми озерами, виднелся корпус корабля, и по его носовой волне он увидел, что он приближается к ним, серый и далекий. N

"Кто пойдет первым, Виксо, ты или я?"

"Не он", - Виксо ухмыльнулся и посмотрел на Феррет сверху вниз. "И это не может быть Локк..."

Локк пробормотал что-то, что Виксо едва расслышала, о "прикрытии их тыла". Он держал Скорпиона подальше от себя, как будто тот мог укусить.

"... между тобой и мной, Лофти".

"Я бы хотел".

"Тогда ты иди первым, Лофти". Он отстегнул сигнализатор от ремня. Это был пронзительный повторяющийся вой, но продолжительный. Он прицепил его к ремню Лофти, где его можно было легко увидеть и услышать. Когда Лофти был ближе к шлюпке, гудки становились короче; когда он был над ней, они были самыми короткими. "Мы последуем за тобой, когда ты войдешь в воду. Две цели. Никаких призывов облегчить им жизнь. Когда мы доберемся до тебя, ты будешь под кайфом и будешь разбивать бутылки. Если бы был второй способ, я бы им воспользовался. Это то, что у нас есть.'

Он услышал, как Локк снова пробормотал что-то о "прикрывающем огне".

"Слушай, я не просил тебя лезть не в свое дело, не знаю, почему ты это сделал - просто, блядь, заткнись".

Лофти бросил гранатомет на колени Виксо, затем достал из подсумков все гранаты, которые у него были - их осталось шесть, не то чтобы это имело значение, и седьмую в трубе. Все, что было выпущено, было потрачено впустую. Лофти был на животе и, казалось, приседал, как спринтер в кварталах.

"Если я не..."

"Даже не ходи туда, Лофти. Это дерьмо.'

"Да, да".

"Ты можешь это сделать, Лофти, и мы прямо за тобой".

Он видел дрожь тела Феррета, и его руки, казалось, были сведены судорогой; его ладони были сцеплены вместе, как будто для того, чтобы унять дрожь. Это был быстрый жест, означавший доброту: Виксо обхватил шею Феррет рукой и сильно сжал. Хорек поперхнулся. Дай ему еще о чем-нибудь подумать, подумала Виксо. И он нуждался в этом, они все нуждались. Лофти в гидрокостюме потребовалось бы пятнадцать секунд, чтобы добраться до пляжа, затем двадцать пять, чтобы достичь ватерлинии, после чего он остался бы с беспризорниками. Он снова сжал шею Хорька, причинив ему еще больше боли. Сейчас не доброта, а чтобы подготовить его.

Он рявкнул на Локка: "Ты просто следуй за мной, держись у меня на плече. Я не зависаю рядом с тобой.'

Он почувствовал, как страх сжимает его внутренности сильнее, чем он сжимал шею Хорька. Он видел Билли и Хэма. Он знал поражающую силу пулемета, и он знал мастерство человека, который стрелял из него. От страха у него свело живот.

Лофти раскачивался в ожидании пистолета. Наступила тусклость, затемнение. Две вспышки падают, и еще одна дрейфует ниже к пляжу. Мрак распространился по дюнам, пескам и морю.

Виксо зарычал: "Ради всего святого, Лофти, заканчивай с этим - или ты сначала хочешь чашечку чая, черт возьми?"

Лофти встал, и на него упали тени. Он сделал первый неуверенный шаг в сторону от деревьев. Он бы услышал нотки ярости в голосе Виксо, и, возможно, страх был заразительным. Темнота, казалось, наползала на открытые дюны и спускалась на пляж. Он был далеко от деревьев. Для Виксо это было как выстрел из пистолета ... Сигнальная ракета вспыхнула над ним, повисла, и свет разогнал тени. Лофти заковылял прочь от них.

Виксо поняла, какую шутку сыграли с ними. Сигнальным ракетам было позволено умереть. Стрелок или человек, который руководил стрелком, хотел, чтобы их сбросили с деревьев. Приманкой было позволить факелам упасть, воссоздать естественную темноту, вытащить их наружу незащищенными. Яркость, возвращение дневного света, упало на Лофти. Виксо наблюдала, желала его. Может быть, Лофти покрыл четверть земли, прошел четверть пути по дюнам. Пытался бежать, но не смог, потому что песок под его ногами был мягким, податливым. Он слишком многого требовал от Лофти, но, с другой стороны, слишком многого требовали от них всех. Лофти был простым, тем, кого вели, тем, кто сгребал листья с могил, Лофти...

Он сказал с пустотой в голосе: "Когда мы начинаем, остановиться невозможно. Ты не останавливаешься ради меня, я не останавливаюсь ради тебя. Мы следуем за Лофти.'

Лофти пересек половину дюн, затем был открытый пляж, где, возможно, играли дети под таким солнцем. Здоровяк побежал, и его ботинки заскользили, заскользили по податливому песку. Виксо поднял Хорька и крепко держал его за ошейник. Он напрягся. Виксо бросила ответный взгляд на Локка. Он увидел пустой взгляд. Он стряхнул слюну с пересохшего рта, откашлялся. Лофти спускался с края дюн.

* * *

"Возьми его".

Он услышал голос Бикова.

Прицел был установлен на расстоянии 1200 метров. Он отслеживал цель в течение десяти секунд, с того момента, как цель вышла из-за деревьев. Он удерживал цель, убегая, но не очень хорошо, от вспышки. Инструкторы по фитнесу заставляли новобранцев бегать по рыхлому песку дюн у разрушенной деревни Рыбачий. Он знал, как тяжело быстро ехать по дюнам. Увеличенный для него, колени цели качались, но не могли добиться хорошего сцепления. Его палец был на спусковом крючке. Он задержал дыхание, сжал штангу, и тяжелый груз вдавился ему в плечо. Шум взорвался вокруг него.

Пока он смотрел, как летит трассирующий снаряд, цель упала. Цель в оптическом прицеле замедлила шаг, остановилась, выпрямилась, затем упала. Цель не была отброшена вбок, или назад, или вперед; она осела. Цель рухнула. Его палец отпустил спусковую планку.

Васильев сказал: "Говорю вам, полковник Биков, нет другого человека, ни призывника, ни сержанта-инструктора, ни офицера, который мог бы поразить движущуюся цель с расстояния 1200 метров - только я. Ты видел, как я стреляю. Кто я такой, полковник Биков?'

"Ты лучший, Игорь".

"Ствол был теплым. Мне не нужна была помощь трассирующего, потому что мой первый выстрел был идеальным. Лучшей стрельбы вы не увидите, полковник.'

"Когда последний из них убежит, и Арченко - а они должны - я увижу лучшую стрельбу. Ты превосходен.'

"Вы видели, полковник, что я создал то, что мы называем "зоной поражения"? Он имеет форму сигары, которую выкурил бы офицер. В зоне поражения тяжелого пулемета ни одна цель не может выжить. "Избитая зона" - это предел погрешности, вызванный смещением ножек штатива, длиной тридцать метров, шириной два метра. Когда я стреляю, все, что находится в "зоне поражения", мертво.'

"Я приветствую тебя, Игорь".

Он слышал только похвалу, осыпанную на него. Он не отводил глаз от прицела, когда отвел перекрестие прицела от тела, черного в ярком свете, и перевел его обратно к деревьям, откуда появилась цель. Если бы он отвел взгляд от зрелища, повернул голову, позволил своему взгляду блуждать по линии пуль, ожидающих отправки в казенник, тогда он увидел бы глаза полковника, и он бы понял, что они не соответствуют сладости слов...и если бы он посмотрел дальше глаз, где был установлен миномет, он бы увидел гнев, который омрачил лица фермерских парней, и презрение старшины. Он этого не сделал. Васильев - гордый, переполненный возбуждением, лучший - не знал, что его презирают, ненавидят.

Когда осветительная ракета упала, были выпущены еще две. Он был самостоятельным человеком. Он больше не нуждался в дружбе капитана второго ранга Виктора Арченко. Его превосходство было доказано. Он смотрел на деревья и ждал, когда сломается последнее из них и мелькнет белая рубашка в перекрестии прицела.

Рука поднялась. Они увидели черный рукав и руку, запачканную грязью и кровью, и она была сжата, как будто для того, чтобы противостоять боли. Он был жестким. Виксо ничего не мог с собой поделать...Рука была поднята над слегка подернутым рябью озером из стеблей травы, как будто ее вытащили из глубокой воды и теперь пробили поверхность. Виксо хотелось плакать.

Рука откинулась назад, как будто вода сомкнулась над ней.

"Подожди минутку", - сказал Виксо.

Линия деревьев была убежищем. Пока они оставались там, укрытые соснами, они были в безопасности. Его разум помутился. Он держал руку на плече Феррет и чувствовал биение крови в венах, обвивающих верхнюю часть позвоночника. Локк был позади него, и его проигнорировали. Он мог видеть все дюны и большую часть пляжа, и он мог ясно видеть воду, мог различить каждую маленькую набегающую волну. За волнами и белыми шапками был корабль. Казалось, она приближалась так медленно, и далеко к востоку от нее, но приближаясь быстрее, была носовая волна - ярко-белая во мраке. Если бы он мог видеть волну лука, Виксо знал бы это, они опоздали, расписание нарушилось. Наступил рассвет. Он послал сигнал.

Никаких излишеств, никаких одолжений - никаких позывных, никаких отказов, никакой болтовни. "Дельта-3" потерпела крушение, они направлялись к шлюпке.

Минута была исчерпана, и еще одна. Виксо сказал: "Еще одну минуту, отдышимся, а потом взломаем его".

Он был благодарен, что не мог видеть Лофти. Колышущиеся стебли травы, тонкие и зелено-желтые, прятались Высоко. И еще больше благодарен, что он не мог слышать Лофти. Виксо знал о смерти на поле боя. Лофти, как он надеялся, был без сознания. Если бы он был все еще жив, но тяжело ранен, частота его пульса упала бы до двадцати или тридцати, с шестидесяти до восьмидесяти, приближаясь к коме, на пути между жизнью и смертью, и кома заглушила бы то, что осталось от сердцебиения. Лофти, как надеялся Виксо, был теперь клинически мертв и в течение двадцати минут - после ползучего повреждения мозга - будет биологически мертв. Прошла еще минута. Он любил Лофти, мог бы оплакать большого, тихого мужчину, который сейчас был внизу, на дюнах, скрытый стеблями травы.

"Мы дарим ему еще один..."

Хорек повернул голову, посмотрел на него.

"Дадим этому еще одну минуту, ты меня понимаешь?" Виксо заговорила медленнее, обращаясь к ребенку, и подняла один палец. "Еще одну минуту".

"Я понимаю по-английски. Тебе не обязательно говорить осторожно. Я понимаю все, что ты говоришь.'

"Прости. Я не знал. Извините, сэр.'

"Я Виктор - у нас есть еще одна минута?"

Позади него, боковым зрением, Виксо увидел, что Локки отбросил Скорпиона, и его рука теперь лежала на гранатомете; он мог разглядеть глубокие морщины на лбу Локки, как будто он изучал его, чтобы найти правду.

Локк сказал: "Ты должен идти, у тебя нет больше ни минуты".

Виксо вспыхнула: "Мы пойдем, когда я скажу, мы пойдем. Мы уйдем, когда я буду готов уйти. Я руковожу этим кровавым шоу. Мы уйдем, когда я решу, что это подходящее время.'

Локк сказал: "У тебя нет больше ни минуты".

Виктор тихо сказал Виксо: "Я понимаю, что ты напугана. Я напуган. В течение трех недель я был напуган, иногда вне контроля, иногда в пределах контроля, но напуган. Это не делает тебя ничтожеством. От тебя требуют слишком многого. Ты самый храбрый из men...it будет лучше, если ты признаешь свой страх.'

Локк сказал: "К черту страх - просто двигайся".

Виксо изогнул его тело. Он ударил Локка, поймал его ударом сжатого кулака сбоку в подбородок и увидел, как голова дернулась назад. Когда голова была отведена назад, он ударил ее снова. Его третий удар рассек Локку губу. Он был над ним, и удары наносились с неистовством. Виксо видел Билли без ноги и Окорока без верхней части головы, и он видел руку Лофти, поднятую в болевом спазме. Локк не сопротивлялся ему и не закрывал лицо, просто смотрел в ответ, и пальцами Виксо мог бы выколоть глаза, но его оттащили. Виктор держал его, душил его, крепко держал его руки, чтобы он не мог дотянуться до глаз Локка. Перед ним была полоса открытых дюн, пляж, на котором не было укрытия, и море, над которым рассеялся туман, и он увидел себя увеличенным в перекрестии прицела.

Виксо тяжело дышал: "Мы пойдем, когда я скажу".

* * *

У победы много отцов, но поражение - это одинокое дитя.

Возможно, он читал это, но не знал, в каком томе. Возможно, ему говорили об этом, но Берти Понсфорд не мог вспомнить, когда или кем.

Техник подал сигнал через стеклянную дверь, отделяющую пристройку от Центрального узла связи. Четыре, пять раз он перечитал это, желая, чтобы слова исчезли, изменились, были стерты: "Дельта-3 уничтожена". Он не мог изменить это.

Берти Понсфорд почувствовал одиночество.

Он повернулся лицом к экрану. Очертания головы без черт смотрели на него сверху вниз. Он был не лучшим в технических вопросах. Он был на курсах, где старшие офицеры обучались искусству электроники под руководством суровых, покровительственных молодых женщин. Он мог управлять карандашом Chinagraph, который соединялся с изображением на экране - жалко, на самом деле, что он мог только управлять. Он положил грубые волосы на скальп головы и уши. Он не пытался рассмотреть глаза, потому что не знал, были ли они плотно посажены или широко раскрыты, или рот. Он немного оживил противника, врага, но он не знал этого человека - все, в чем он мог быть уверен, это в том, что один из "маленьких людей" Джайлса одолел его.

Он убрал со своего стола.

Берти Понсфорд думал, что они играют в игру, в игру старика. Но вмешались другие, молодые люди, которые не знали правил. Молодые люди испортили удовольствие от игры, ворвавшись в нее. Он собрал свои бумаги и папки вместе и положил их в свой портфель.

Техник стоял к нему спиной и был погружен в журнал. Его уход не был замечен. Он пошел по стопам Генерального директора, куда ушел Джайлс. Он оправдывал себя - устроить перемирие было разумно.

Лифт поднял его на этаж отделения "Россия". Если бы он поторопился, то покинул бы здание до того, как пришла первая дневная смена. Его торопливые, тяжелые шаги прогрохотали по коридору мимо пронумерованных дверей, мимо досок объявлений, где рекламировалась аренда жилья на праздники и были вывешены приглашения для игроков воскресных утренних спортивных команд и где рекламировался внутренний оркестр и Общество легкой оперы и драматургии, а также были вывешены новейшие поправки к правилам охраны труда и техники безопасности "на рабочем месте", и он провел своей карточкой для входа в свой офис.

Все это было так чертовски нормально.

Чтобы все было нормально, Берти Понсфорду понадобился бы переломный момент - чертовски широкий. С самого начала приключения его имя было громким в считанные минуты. Он проверил, что все его бумаги убраны со стола и в сейфе. Без прорыва он был бы уничтожен. Он снял свое пальто с вешалки. Это был сон. Он выглянул в окно и увидел ранних пассажиров на набережной за рекой и первые набирающие скорость автобусы. Выживет ли он или его сметут, он никогда больше не заговорит с Рупертом Моубреем. Он вспомнил прощальную вечеринку Моубрея. Все пожилые мужчины пьяные, и все младшие офицеры смотрели на них со смущением или весельем, и разговор шел о славных днях, когда Служебный распорядок был широко распространен. Были поданы графин и хрустальные бокалы, а затем - в своих чашках - Моубрей с увлажнившимися глазами рассказал им о худшем утре, которое он пережил за сорок лет Службы: потрясенный, притихший мрак в маленьком уголке здания на Бродвее, когда пришло известие о казни полковника Олега Пеньковского. Доставайте носовые платки и бутылки из шкафов, ни единого глупого испуганного смешка - как на траурных поминках по уважаемому другу. Человек безграничного мужества погиб, потому что мы не оторвали свои чертовы задницы и пальцем ради него не пошевелили." Тогда никто не сказал Моубрею, что он несет чушь второго сорта. Затем разговор вернулся к славным дням. Старики дрочат ... И он, Берти Понсфорд, был одним из них.

Он закрыл за собой дверь.

На всем протяжении коридора он провел лезвием аккумуляторной бритвы по щекам, подбородку и верхней губе. К тому времени, когда лифт высадил его в атриуме, он думал, что привел себя в сносно приличный вид. Его последним жестом, перед тем как двери открылись и обнажили его, было поправить галстук. Кризис? Какой кризис? Уже первая дневная смена была занята поиском пропуска. Он проскользнул к главному входу.

Прохладный утренний воздух подхватил его. Уличные фонари все еще горели, но рассвет лишил их силы. Прибывали первые машины, их пропускали через внешние ворота. Первые велосипедисты в своих ярких комплектах из лайкры спешивались. Поток на ногах обрушился на него. Он стоял на тротуаре, высматривая такси.

- Доброе утро, мистер Понсфорд, - раздался голос за его спиной. - Значит, поехали домой?

Он повернулся. Кларенс лучезарно улыбнулся ему.

"Да, уезжаю домой".

Кларенс подмигнул. "Все готово и вытерто, не так ли, мистер Понсфорд?"

"Где мне лучше всего поймать такси?"

"Такси всегда лучше через мост. Хорошая была ночь, не так ли? Если это не дерзко, мистер Понсфорд - молодец.'

"Что ты имеешь в виду?"

Второе подмигивание было тяжелее, и это была усмешка. "Просто моя маленькая шутка, мистер Понсфорд. Такие джентльмены, как вы, не остаются на ночь, если только это не стоит того, чтобы попотеть - большое, грандиозное шоу, в чем суть сервиса - как в старые добрые времена. Без обид.'

Он отправился в путь, далеко от песчаной косы в восточной части Балтики. Он очистил свой разум. Он был бы за своим "файербрейком", когда пришло последнее сообщение, с отключенным домашним телефоном. Он был бы в постели и в безопасности. Он был бы в безопасности от судьбы Феррета, и от команды Моубрея, и от молодого Локка, которого охватило безумие - не его забота.

Он быстро зашагал по тротуару и начал махать рукой, подзывая такси. Другие могли выдержать напряжение, мы были рады этому.

* * *

Проблема лежала на столе Пяткина.

Офицеры армии и военно-воздушных сил теперь боролись за место в оперативном центре, а генералы, как сообщалось, находились в пути из Калининграда. Проблема была в нем - корабль находился в территориальных водах. За ним наблюдали. По умолчанию он взял на себя ответственность, но теперь ее тяжесть висела на нем. В его голове звенело обвинение: сбой в системе безопасности мог быть вызван только его некомпетентностью или его намерением. Он сгнил бы в преждевременной отставке или в тюрьме. В переполненном операционном зале единственное свободное место было рядом с ним ... корабль.", как ему сказали, корабельный история, отказ двигателя в Гданьске и ремонт, загрузка, затем повторный отказ. Ему сказали, что он был поднят на борт, проверен и признан вне подозрений. Корабль, названный в его честь как "Принцесса Роза, теперь был на ходу, двигался к пляжу, и патрульный катер приблизился к нему. Командир патрульного катера потребовал инструкций. Владди Пяткин много раз сверялся с картой-графиком. Будучи замполитом Балтийского флота, он обладал элементарными знаниями в военно-морском деле, но это были именно они, рудиментарные. Судно шло под удобным флагом Мальты. В его голове зазвенели тревожные звоночки, такие же пронзительные, как сирены, которые вытащили его из столовой старших офицеров. Если он запаникует и прикажет патрульному катеру преждевременно открыть огонь по кораблю, комиссия по расследованию, которая последует, распотрошит его. Никто, ни один из одетых в форму, украшенных орденами офицеров, не выступил вперед, чтобы помочь ему. Он передал свой приказ.

Перехватить, затем сопроводить подальше от береговой линии. Не открывайте огонь, если не столкнетесь с сопротивлением и не сможете подтвердить, что корабль активно участвует в боевых действиях на суше. Уберите эту гребаную штуку из этого района.'

* * *

Мастер сказал: "Сейчас я нахожусь в трех морских милях от берега. Они опоздали. Мы сделали, что могли. Это не наша вина, мистер Моубрей. Мы - каботажное грузовое судно, а не боевая лодка. Через четыре минуты, максимум пять, мы должны повернуться. Через четыре минуты или пять Нанучка будет с нами. Мы должны повернуться и сослаться на наше невежество, нашу глупость, еще одну проблему с приводом винта, и мы должны надеяться, что нам поверят - или нас возьмут на абордаж. Мы останемся здесь столько, сколько сможем, мистер Моубрей, но я не вижу их на пляже. Что я могу сделать?' /

Он чувствовал себя постаревшим, уставшим. В аэропорту не было бы машины. Никаких оркестров, никаких сигналов тревоги, никакой приветственной очереди встречающих. Фелисити встретилась бы с ним. Он приходил домой и вытряхивал грязную одежду из сумки, и, пока на кухне гремела стиральная машина, он наливал себе виски и говорил ей, что если "они" позвонят, она должна сказать "им", что он пошел в коммон погулять ... Не то чтобы они звонили. Без суеты, процесс едва заметен, он был бы стерт аэрографом из памяти Службы. Его больше никогда не вызовут читать лекции в Форт; он никогда не получит приглашения на встречу старых пердунов, его удалят из списка рассылки новостного бюллетеня бывших офицеров, работа всей его жизни будет перечеркнута. От вице-канцлера приходило письмо, подписанное секретарем, максимум три строчки, в которых его кресло в стратегических исследованиях отправлялось в мусорное ведро. Так несправедливо...

Рассвет опускался на брезентовые крышки трюмов, заполненных мешками с удобрениями. Сигнальные ракеты все еще были подняты высоко над пляжем, но ясность их света уменьшалась из-за медленного восхода солнца за деревьями леса. Теперь он мог разглядеть в деталях носовую волну приближающегося патрульного катера. Возможно, оставалось пять минут, возможно, шесть, и тогда все было обречено. Кого он мог винить? "Они" обвинили бы его - кого бы он обвинил? Локк, конечно. Локк стал бы козлом отпущения за свою личную горечь.

"Ты должен сделать все, что в твоих силах", - резко сказал Моубрей. "Делай то, что благородно".

* * *

Он был расслаблен. Рука полковника успокаивающе коснулась его плеча. Он показал, что он лучший, и он покажет это снова. Васильев залег за крупнокалиберным пулеметом и ждал, когда последний из них выйдет из укрытия. В своем воображении, через дюны, песок и море, он создал зоны поражения, в пределах которых пули будут обладать убойной точностью.

Виктор сказал: "Это слишком много минут".

Локк услышал, как Виксо сказал: "Почти пришли, почти"

Он спросил: "Как ты пользуешься пусковой установкой?"

Он думал, что Виктор сейчас на грани самоконтроля, как будто он стоял на краю ямы, смотрел вниз и видел только темноту бездны. Локк наблюдал, как Виктор потянулся, чтобы взять обе руки Виксо и сжать их вместе, чтобы придать мужчине сил. Он думал, что у Виктора хорошие руки, сильные, и они обхватили Виксо и уняли дрожь. Для Локка это было так, как если бы Виктор очнулся ото сна, и утренний свет показал ему реальность.

Виктор сказал: "У нас есть два варианта - мы бежим и используем шанс, или мы сдаемся и используем этот шанс. Я не могу сдаться.'

Презрение в ответе Виксо. "Ты не можешь этого сделать, ты бы не знал как. Придется нырнуть, придется разбить баллоны со сжатым воздухом, придется запустить двигатель. Ты не мог...'

Локк спросил: "Какова процедура запуска для пусковой установки?" Довольно красивый мужчина, подумал он, и не польщенный фотографией в файле или изображением, которое Элис показала команде. Локк никогда, в обычное время своей жизни, не смотрел на другого мужчину и не был очарован его внешностью: это очернило бы его. Виктор был, по его мнению, симпатичным. Челюсть, забрызганная грязью, выступала под вызывающим углом. Элис любила мужчину ... Он поцеловал Элис. Элис и Виктор запомнили бы его.

"Как ты стреляешь гранатами из гранатомета?"

Виктор сказал: "Я иду за водой. Ты остаешься, если хочешь, воспользуйся шансом вместе с ними. Для меня быстрая смерть или медленная - я выбираю быструю. У нас больше нет времени.'

"Я слышу тебя", - сказала Виксо.

"Сколько у нас гранат и какова их дальнобойность?"

Во внутреннем кармане у него были четыре письма. Он должен был отказаться от них, но не сделал этого. Конверты были прижаты к его груди. Виксо ничего не ответила Виктору. Свет перед ними расширился, а вспышки стали менее мощными, и Локки смог разглядеть силуэт "Принцессы Розы" и приближающуюся к нему белую V-образную волну. Он знал, что сделает. Он услышал бормотание Виксо о том, чтобы забрать сигналку у Лофти - Боже, неужели у них был только один из них? Жалкий. Он увидел, как Виксо приподнялся со своего живота, затем кулак сжал пистолет-пулемет, который держал Виксо, затем выброшенный Скорпион был отдан Виктору. Виксо был на ногах, и Виктор был рядом с ним. Дюны простирались вдали от них, и пляж, и море.

Он был в Херефорде, ему продемонстрировали огневую мощь ближнего боя в "доме убийств": связанные, с кляпами во рту, с завязанными глазами, они играли в заложников, пока вокруг них взрывались светошумовые гранаты, газ и боевые патроны - он помнил тишину в комнате, затем оглушительный шум и скорость нападения. Днем им показали, как использовать заряды взрывчатки, после чего отправили восвояси. Что он мог вспомнить, так это напыщенное презрение офицеров спецназа к ним, потому что они были простыми гражданскими лицами. Слов было мало. Язык их тел был достаточно откровенным. Он вспомнил связного на встрече на перекрестке Воксхолл-Бридж: "Я не думаю, что мои люди были бы в восторге от поездки туда, не в Калининград". Он был там, люди, штурмовавшие "дом смерти", - нет. Он не чувствовал высокомерия, потому что тщеславие давно покинуло его. Он был там, выбрал быть, как они выбрали не быть.

"Я веду", - сказал Виксо. "Беги зигзагом, пригнув голову, беги как проклятый ветер. В воде ты ныряешь, не высовывайся, шлюпка в ста метрах ...'

Он чувствовал спокойствие. "Как ты стреляешь из этой чертовой штуковины?"

Локки нащупал подсумки на ремне Виксо и выхватил гранаты. Он набил ими свои карманы. Он встал. На далеком расстоянии он мог слышать, как кордон продвигается от пограничного заграждения. Они потратили слишком много времени. Сигнальные ракеты висели в более светлом небе. Слишком много времени.

"Сосчитай до пятидесяти, затем уходи. Дай мне пятьдесят. - Он бросился бежать.

Локки услышал шипение Виксо: "Тебя бросили, ты знаешь, что тебя бросили".

Он не обернулся, не помахал в последний раз. Локки услышал крик Виксо: "Он заряжен. Просто нажми на нижний спусковой крючок. Запускает холостую пулю в гранату. Перезаряди его, наклони ствол и дай ему скользнуть внутрь. Максимальная дальность - четыреста метров, это максимум. Радиус взрыва - пять метров, задержка срабатывания - четыре секунды или контакт. Те, что помечены фосфором, самые лучшие, лучше, чем взрывоопасные. Действие затвора на пусковой установке помещает следующую заготовку в казенник. Подойди ближе, зайди на них сверху. Фосфор сожжет их...'

Крик затих.

Он пробежал зигзагом, как сделали бы они, и почувствовал утренний холод на своем лице. Она видела их, двоих, а не троих.

Вокруг Элис разразилась оживленная болтовня. Толпа отодвинулась от огня: она смотрела на пляж и через забор, который спускался к ватерлинии, на военные машины и солдат на песке, мимо более отдаленной линии войск.

Двое мужчин бежали по дюнам. Элис крепко прижала маленький бинокль к глазам. Она могла видеть их ясно, потому что вспышки на снижающейся высоте были над ними, и потому что слабый импульс солнечного света освещал землю, по которой они бежали. Это был хороший бинокль - не служебный, а подарок ее отца. Все, что было у ее отца, было самым лучшим. При десятикратном увеличении и солнечном свете ей было легко разглядеть их обоих. Несколькими минутами ранее, с тех пор прошла целая жизнь, она видела - как и толпа - одинокую фигуру в черном костюме, отделившуюся от деревьев. В круге линз сердитый красный трейсер устремился ему навстречу. Она видела, как он упал. Мгновение никакого движения, затем рука поднялась... и опустилась. После этого трассирующих точек больше не было, но ей показалось, что она слышит в шуме ветра приглушенные возгласы с кордона, которые сливались с шумом моря.

Они были такими маленькими, так далеко от нее, но она могла разглядеть через линзы ведущего мужчину, Блэка, и фигуру в шаге или трех позади. Она увидела белую рубашку и белокурую прядь волос. Она не могла видеть Локка. В объективах были они двое: вокруг них простирались дюны, а впереди - открытый пляж и море. Обложки не было. Она думала, что это был большой мальчик, Лофти, который потерпел поражение. Она думала, что это Виксо и Виктор, которые шли под случайным углом через дюны, к тому месту, где он упал.

Элис показалось, что толпа смотрела на это, как на водевиль, шоу. Она была в Риме, в прошлом году в монастырской школе, со своими родителями. На второй день они "сделали" Колизей. Ее отца интересовала логистика строительства этого места, ее мать видела только множество бездомных кошек, живущих там, и Элис-подросток успокоилась при мысли о великом множестве людей, наслаждающихся волнением от просмотра смерти. Когда упал тот, кого она считала Возвышенным, толпа позволила себе шумный вздох - это было всего лишь шоу, падение акробата с высокой проволоки. Если бы она продолжала наблюдать в бинокль, то увидела бы, как приближается трассирующий луч, и белая рубашка могла бы упасть, и прядь светлых волос могла бы упасть.

Где был Локк?

Она отняла бинокль от глаз. Она сжала их, опустила в карман.

Она услышала скрежет, когда высвобождала их. Она не могла смотреть. Ее рука в кармане нащупала форму, на которую упал бинокль. Она не могла на это смотреть. Она достала мобильный телефон из кармана. Не ее.

Возбуждение вокруг нее росло. Она отвернулась.

Чей телефон? Откуда взялся телефон? Она стояла спиной к сигнальным ракетам, но пулемет не стрелял - чертов пулемет подождет, пока они не окажутся на пляже. Она включила его. Он зазвенел, завибрировал, и экран засветился. На экране появился текстовый конверт. Она щелкнула. Сообщение показало бы ей, чей телефон был положен в ее карман. Она знала. Она услышала сообщение по радио: О, и Локк объявился. Она прочитала сообщение.

ГАБРИЭЛЬ, ПРОБЛЕМА НАШЕГО КОНЦА. ПОЛЬСКАЯ ПОЛИЦИЯ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ вы ПОМОГЛИ В РАССЛЕДОВАНИИ СМЕРТИ российского КОНСУЛА ГАЯ В ГДАНЬСКЕ. МОЖЕТЕ ли вы ПОМОЧЬ С запросом. ЛИББИ.

Она поняла. Она была всего лишь офицером общей службы, не на полный шиллинг, но теперь она знала, почему он спал на железнодорожном вокзале в Гданьске, почему он поцеловал ее, почему он вышел в ночь, почему он появился, почему он не побежал по дюнам.

Элис увидела лица толпы. Возбужденное наслаждение, жуткое наслаждение, наблюдение за виселицей, толпа в Колизее. Она выбрала Джерри Шест в качестве своего фокуса. Он был ее целью, и только он мог понять ее язык.

"Вы ублюдки. Вы бедные, жалкие ублюдки. Дешево получаешь удовольствие, не так ли? Это не гребаное субботнее телевидение - это жизни мужчин. Достойно с их стороны, не так ли? - чтобы устроить тебе какое-нибудь кровавое развлечение. Тебе грустно. Во всех вас, черт возьми, не так много мужества, как в одном из их маленьких пальцев. Вы трусы... трусы... трусы. Наслаждайтесь кровавым шоу, пока оно длится - жаль, что вы больше никогда не увидите шоу, подобное этому. Чертовски не повезло. Сделай что-нибудь...'

Голос был мягким, с английским акцентом. "Но что, дитя мое? Что такое "что-то"? Что ты хочешь, чтобы они сделали?'

Она повернулась. Он был за рулем машины, которая проехала мимо нее, и он помахал ей рукой. Ветер прижимал рясу священника к его ногам и трепал седые волосы.

"Что-нибудь".

"Если есть что-то, что можно сделать, это будет. Хватит сквернословить, дитя мое - мы все в руке Божьей. Они простые люди, но они не трусы.'

"Просто сделай что-нибудь", - сказала Элис.

...Глава двадцатая

Вопрос: Где находятся потерянные могилы?

А. Калининград.

"Когда они на полпути, посреди пляжа", - пробормотал Биков.

"Я не вижу середины, у меня есть только зрение -"

"Посреди пляжа".

"У меня есть видение только по оптическому прицелу - где середина?" - рявкнул Васильев. "Ты скажи мне, ты должен это назвать".

"Я назову это".

"Это все, что тебе, блядь, нужно сделать, позвони. В точку. Это слишком много? Просто скажи мне, когда стрелять. Какая цель?'

"Не сейчас, минутку".

Теперь Васильев - призывник из Волгограда - считал полковника дерьмом. У него, Васильева, был автомат. Он держал цель под прицелом. У него была власть. Все, что требовалось от полковника контрразведки (военного), это отдать приказ о выстреле, и он заколебался. Неужели он не понимал, как дышать, что было необходимо? Звонивший, наводчик, подносчик боеприпасов был слугой. Он мог бы запечатлеть их на дюнах, две карабкающиеся фигуры, песок ускользает у них из-под ног. Он мог выстрелить, когда они скользили вниз по последнему склону от дюн к пляжу, каждый прикрывая падение руками. Но каждый раз, когда он мог принять их, выстрелить, ему на ухо шептали, что он должен подождать.

Они сбежали. Несколько мгновений они оба были у него в поле зрения. Тогда это был никто из них, потом один. Ему показалось, что они пошли медленнее, как будто импульс атаки от деревьев ослаб. Он думал, что это больше от солнца, чем от вспышек, но отблески света отражались от пляжа и играли в его глазах. Он моргнул. Закрывая, открывая, еще сильнее зажмуриваясь, открывая глаза, он потерял фокус прицеливания, и перекрестие прицела показывало ему только пляж. Он выругался, навел оптический прицел на требуемую долю. В нем трепетал баклан. Там была колония бакланов. Отвлекающий маневр, и он снова выругался. Они были у него. Черная фигура споткнулась, упала на колено, белая рубашка в клетку, наклонилась и подняла фигуру. Момент был идеальным.

"Мне, блядь, стрелять?"

"Минутку".

"Чего ты ждешь?"

"Посередине".

Ему следовало разрешить стрелять в свое время. Пулеметчик был главным. В пехотной тактике, как его учили, пулеметчик был волен стрелять в подходящий момент. Он знал, что его дыхание было плохим. Он глотнул воздуха. Его правая рука сжала предохранитель над железной рамкой приклада, он плотно прилегал к плечу, но его левая рука потянулась вперед. Ему не нужно было смотреть, чтобы нажать на прицел еще на одну ступеньку, чтобы охватить еще сотню метров. Они больше не были вместе в поле зрения. Он колебался между ними. Либо черная фигура, либо белая рубашка. Они оба были мишенями, не больше и не меньше. У него не было никаких эмоций к фигуре, которую он не знал, или к человеку, который был его другом. Он щелкнул, и его палец вернулся к спусковой скобе.

"Который? Пошел ты, который из них?'

Голос старшины зазвенел у него в ухе. "Не говори так со старшеклассником".

"Черт возьми, решайся".

Голос старшины понизился. "Он хороший человек, полковник. Арченко популярен, всем нравится. Я не имею в виду...'

То же бормотание от Бикова. "Я уважал его".

"Я не хочу умалять его вину. У него лучшая репутация из всех офицеров - эффективный, справедливый, мы доверяли ему.'

"И сильный, лучший из офицеров".

Васильев закричал: "Который?"

Шепот стал холодным, как будто его покрыла ледяная корка. "В свое время. Один или оба.'

Васильев оторвал взгляд от оптического прицела. Он выглянул наружу, поверх ствола. Он увидел дюны и ширину пляжа, и две крошечные фигурки мужчин, черную и белую, посреди позолоченного пляжа. Без увеличения они, казалось, двигались со скоростью улитки. Его взгляд метнулся обратно к зрелищу. Он увидел пустой песок. Он перевел прицел вправо - увидел только пляжное пространство. Слева размытое пятно, затем песок и чайки. Он внес коррективы. Васильев втянул воздух, наполнил легкие. Он держал их. За ними, в мягком фокусе, виднелось мерцание моря. Его палец переместился с предохранителя на спусковую планку. Открыв рот, он позволил дыханию слететь с его губ. Они были у него, он начал сжимать. Он задержал дыхание, нежно.

Он услышал свист его приближения.

Граната взорвалась.

Васильев вздрогнул.

Звенела шрапнель.

Вздрагивая, отворачивая голову, передергивая обнаженными плечами, он сбился с прицела. Он увидел песок, грязь, обломки, висящие небольшим облаком. Это было не рядом с ним. Его взгляд вернулся к зрелищу. Он услышал, как старшина презрительно плюнул. Там, где он искал их, был только облачный туман. Он выстрелил. Он не мог видеть зону поражения. Трассирующие пули вылетели из ствола, затем затерялись в облаке. Полковник накормил ремнем. Приклад надавил на его плечо, и грохот оружия отдался в ушах. Он держал палец на спусковом крючке - не дважды нажимая, не отпуская. Облако рассеялось. Он все еще держал палец на спусковой планке, нажимая на нее, вложив в это всю свою силу, когда ремень был исчерпан, когда латунные гильзы больше не отлетали в сторону.

"Засранец", - прорычал старшина. "Так далеко, что это даже не порезало бы твое симпатичное мальчишеское личико. Ты промахнулся.'

'Ремень. Дай мне ремень.'

Старшина схватился за пояс с боеприпасами, который висел у Бикова на шее. Васильев поднял затвор. Он вставил первый патрон из ленты в казенник, снова зарядил пулемет. Они были недалеко от кромки воды. Его дыхание было быстрым, неконтролируемым. Он перевел взгляд на них. Он увидел голову своего друга и белую рубашку. Они бежали, каждый держал другого за руку, черная рука и белая рука, каждый тащил другого за собой. Он задыхался, чтобы наполнить легкие.

Старшина презирал его: "Ты сказал, что ты лучший, и ты, блядь, промахнулся".

Не пожатие, а рывок. У него были они оба. Его палец дернулся на спусковом крючке. Оба были под прицелом, оказались бы в зоне поражения. Тишина. Не удар молотка, а всего лишь металлический скрежет движущегося вперед рабочего механизма. Варенье. Из него вырвался вздох. На мгновение его разум затуманился. Он был пуст. Он слышал крик старшины и бормотание Бикова, но не их слова. Он порылся в голове в поисках ответа. Не было инструктора, который мог бы ему помочь. Не спокойствие стрельбища. Он взял себя в руки. Он нажал на спусковой крючок. Тишина. Он поднял затвор и вытащил ленту , но первый патрон все еще был вставлен в патронник. Пальцы внутрь. В них не было чувств, и неуклюжие движения, когда он вытаскивал патрон, - бронебойный патрон с окрашенным в черный цвет наконечником и красным кольцом на ободке патрона, и если бы он сдетонировал, когда он протягивал пальцы к казеннику, это снесло бы ему лицо. Он отстегнул его от пояса, бросил. Он вложил второй патрон в казенник, опустил пластину и снова зарядил оружие.

"Ты высокомерное дерьмо, ты чертовски бесполезен!" Старшина присел рядом с ним.

Они спускались к воде. Ему пришлось подождать. "Восстановите контроль над дыханием", - сказали инструкторы. Его сердце бешено колотилось. Он сделал еще один щелчок по оптическому прицелу. Он дважды тяжело вздохнул.

"Откуда он взялся?"

"Просто стреляй, красавчик".

"Я не знаю", - ответил ему шепот. Рука мягко скользнула по его плечу. "В свое время...Я не знаю.'

Он уставился в это зрелище. У него было дыхание. Палец на спусковой крючок. Они были у воды. Он думал, что это было солнце, а не вспышки. Там, где море набегало на берег, где волны достигали своего предела, свет был серебристым и отражался обратно. Блеск обжег его глаза. Свет заплясал на гребнях, и он увидел всплеск, когда они достигли ватерлинии. Он не мог смотреть в прицел, но он выстрелил.

Он думал, что они в воде.

* * *

Локк взорвал гранату, но она упала далеко от источника трассирующего снаряда.

Он не понимал, почему стрельба, из-за которой упал Лофти, велась короткими очередями, но стрельба, направленная на них на пляже, была бесконечной какофонией выстрелов ... и он не понимал, почему тогда произошла задержка. Они достигли воды. Он пополз вперед. Кустарник порвал его куртку и брюки и оставил шрамы на руках, которые держали гранатомет. Стрельба из пулемета началась снова. Он должен идти вперед.

* * *

Они все еще держали друг друга за руки.

Брызги запрыгали вокруг них. Виксо держала его за руку, пока вода на пляже не дошла им до колен, и они больше не могли бежать. За ними, солнце играло на ржавчине корпуса, была "Принцесса Роза", а рядом с ней была носовая волна. Взрывы были дикими - когда-то они были такими точными. Виксо не знала, почему теперь они разбрызгивали море по большой дуге вокруг них.

Виксо закричал: "Другого выхода нет".

"Никогда не был".

"Мы идем на это".

"Мы братья".

"Останься со мной".

В ухе Виксо раздался сигнал. Он отпустил руку Виктора. Вместе они нырнули в волну, разбивающуюся впереди них. Трассирующие пули, казалось, воспламенили воду. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он упорно плавал...с Билли, Хэмом и Лофти, в неспокойных зимних морях, у пляжа из серой гальки, в заливе Мурлоу у побережья Антрима, на день вдали от лагеря Балликинлер. Тогда ласты. Ласты были сброшены, вернулись на линию деревьев. Он не смог бы пробежаться в них по дюнам, не смог бы остановиться на берегу, чтобы натянуть их на ботинки. Он плыл кролем, и только его руки и кончик головы представляли собой цель. Он не оглянулся. Стрельба возобновилась, но из-за морской воды в ушах он больше не слышал ударов снарядов о воду или ударной волны, когда они пролетали над головой. Но сигнал, сорванный с ремня Лофти, был близко, и гудок становился все короче. Он был далеко от пляжа, он ускользнул от Билли и Хэма и воспоминаний о глазах Лофти, смотревших на него, немых и умоляющих, на дюнах. Они проходили мимо Лофти, чуть не споткнулись о него, и руки Лофти были у него на животе, и дыра была такой большой, что в нее мог поместиться апельсин, и он не остановился, чтобы накормить его морфием, только для того, чтобы выхватить пищалку. Взрыв ударил в воду перед ним. Он не знал, трудился ли Виктор позади него, или был трупом на волнах. Звуковые сигналы слились воедино, и он втянул воздух в легкие.

Он нырнул.

Что-то сработало. Звуковой сигнал был хорош. Его руки нащупали песок, затем камень, затем он увидел очертания спущенной шлюпки. Его первое прикосновение было к двигателю, и он вцепился в него, затем начал ощупывать сбоку впалую форму. Пузырьки дыхания проносились мимо его глаз. Он нашел бутылки, разбил их. Шлюпка накренилась, когда ее надуло. Пропеллеры двигателя ударили его по коленям, а борт сильно врезался в подбородок. Он был ошеломлен, ему было больно, и он вырвался и поднялся.

Виксо вырвался на поверхность. Соленая вода была у него во рту, и он сплюнул. Шлюпка уплыла от него. Он размахивал руками, бил ногами. Дюжину лет назад, будучи членом эскадры, он бы перевалился через гладкий борт шлюпки с проворством выдры. Он попытался ухватиться за округлую стенку, вцепился в нее когтями, затем медленно приподнялся, перевернулся и вошел в нее. Он почувствовал, как сила покидает его тело. Он барахтался, задыхаясь.

Он щелкнул выключателем. Кашель двигателя был неохотным, затем он прекратился.

Он увидел вьющиеся светлые волосы и белую рубашку. Голову и тело отнесло на целых сорок метров дальше того места, где всплыла шлюпка. Голова и рубашка парили, а в руках не было ритма.

Виксо заглушил двигатель.

* * *

Он был слишком далеко позади, но отчаяние поймало его в ловушку. Он лег на живот и разложил перед собой все гранаты, которые у него были.

Локк подошел недостаточно близко и знал это, но он поднял ствол вверх.

* * *

"Шлюпка. Забирай шлюпку, Игорь.'

Газы вырвались в лицо Бикову, и гильзы высыпались перед ним. Шум эхом отдавался в его ушах. Он подал ленту и последовал за линией трассирующих пуль.

Он увидел, как маленькая черная фигурка в шлюпке приподнялась, как будто на эластичном канате, а затем перевернулась. Возможно, мужчина упал на рычаг управления, потому что шлюпку теперь бросало в бессмысленные крутые повороты, и каждый поворот уводил ее все дальше от белого пятна, выделявшегося на фоне набирающего цвет моря.

Рядом с ними взорвались гранаты. Биков проигнорировал их.

"Молодец, Игорь. Это доказано. Ты лучший.'

"Я знаю это. Не моя вина, что патрон был поврежден, что оружие заклинило.'

Гранаты вздыхали, когда они летели, как камни, брошенные детьми. Они треснули, как маленькие фейерверки, которые не несли никакой опасности. Он думал, что они были выпущены с полной высоты, и некоторые были рядом с ними, а некоторые не попали в них. Он задавался вопросом, почему один человек остался и принес бесполезную жертву, стреляя без умения, без цели.

Он ненавидел мальчика.

"Игорь, капитан второго ранга Арченко рассказывал тебе о замке Мальборк?"

"Он сделал".

"Игорь, капитан Арченко поощрял твое умение обращаться с пулеметом?"

"Да".

"Игорь, это то, что я слышал - капитан Арченко бросился в воду в доках, чтобы спасти твою жизнь, и ты поблагодарил его?"

"Но я не знала правды о нем".

Он ненавидел мальчика. Юрий Биков редко испытывал ненависть. Слишком многие, по его мнению, следователи ненавидели - презирали - людей, которых им было поручено допросить. Ненависть редко приходила к нему. Он не ненавидел свою жену, которая вытягивала из него деньги и которая отказывала ему в доступе к его дочери. Он не ненавидел Ибн уль Аттаба, которого он обманул в чеченской пещере. Он не ненавидел Арченко, с которым делил тарелку с едой при свечах. Ненависть, сказал бы он, унижала его... Но он ненавидел этого мальчика.

Больше не было выпущено гранат. На мгновение он представил себе одного человека, забившегося, как крыса в нору, с бесполезным гранатометом в руке и пустой сумкой или карманом. Через мгновение, минуту - всего несколько минут - он прикажет пехотинцам позади себя двинуться вперед, чтобы уничтожить этого человека. Его ненадолго озадачило, что жест самопожертвования был таким бесполезным, не доведенным до конца. Он обдумывал это. Подняв глаза, он увидел точку, которая была головой Виктора Арченко, поднимающуюся и опускающуюся в воде, и ему показалось, что очень медленно мужчина приближался к лодке, пока она плыла своим бесполезным курсом.

"Игорь, что должно случиться с капитаном Арченко?"

"За свое предательство, полковник, он должен умереть".

"Игорь - от твоей руки?"

"Я держу его голову на прицеле. Это был бы трудный выстрел, через воду и с такой маленькой целью, на таком расстоянии. Я мог бы это сделать ... Но я думаю, что лучше этого не делать.'

"Игорь, почему это?"

"Тонуть медленнее".

"Игорь, стреляй в гребаную шлюпку".

Он держал ремень и был готов к кормлению. Он услышал прерывистое дыхание. Мысли ускорились. Призывник становился знаменитостью, и знаменит на час, его награждали медалью, а когда срок его службы истекал и он возвращался к жалкому существованию в гребаном Волгограде, он хвастался своим мастерством, хвастался до тех пор, пока не надоедал всем вокруг. Предатели стали героями. Реабилитация была русским способом. Каково же тогда будущее знаменитого палача? Из грязного окна на Лубянке видно, как по площади шаркает старик в ковровых тапочках, седовласый, которому нужна палка для поддержки - палач прекратил заявлять права на жертв. Он работал, держа рядом с собой два ведра. В одном был одеколон, чтобы скрыть запах, а другой был наполнен водкой. Все, ради чего он остановился в напряженный день, это перезарядить пистолет и выпить водки. Он был бы знаменитостью, потом занудой, потом забытым.

Две очереди, двойное нажатие и короткие.

"Он затонул?"

"Он один в воде, полковник. Когда он устанет, он утонет. Я поправляю себя - он уже устал, он скоро утонет.'

Биков поднял глаза. Он смотрел на море. Солнечный свет заменил вспышки. Корабль, даже на таком расстоянии грязный и скромный, замедлил ход, и патрульный катер обогнул его. Он думал, что это был дерзкий или отчаянный план. Лодка у берега, команда высадилась в темноте, чтобы что-то украсть, гонка обратно к месту посадки, затонувшая шлюпка, отплытие из территориальных вод до рассвета. Время победило их. Зачем им было это делать? Он покачал головой, почти с чувством грусти. У Юрия Быкова, полковника военной контрразведки, не было друзей, ради которых он рискнул бы своей жизнью. Это был идиотизм. Что смутило его больше всего: Арченко был ничем, имел минимальное значение, Арченко не стоил такой цены.

Он пошел к старшине и приказал, чтобы растянутая линия пехоты выступила вперед, была начеку, искала одиночного человека - возможно, без боеприпасов - и они должны его разгромить. Старшина поплелся прочь. Он вспомнил Аргунское ущелье, где он был, чтобы спасти жизнь человека, которого он не встречал. Он почувствовал смирение и понял.

Затем Биков сидел на песке дюн рядом с ножками треноги и чувствовал на лице утреннее тепло солнца, и иногда он наблюдал за вереницами муравьев, которые пробегали мимо его ботинок, а иногда он наблюдал за далекой светлой головкой измученного человека, который вот-вот утонет. Он улыбнулся призывнику. "Игорь, не хочешь выпить водки?"

В своих притупленных ушах он услышал удивление от мальчика, которого ненавидел. "Нет, полковник. Почему ты спрашиваешь? Спасибо, нет.'

* * *

Он зарядил последнюю гранату. На нем были следы фосфора. Локк почувствовал стыд. Он недостаточно отразил свою атаку.

Гранаты были запущены слишком далеко назад. Они падали беспорядочно, не смогли сбить прицел пулеметчика. Он не подошел близко. В исступлении он перезарядил оружие. Он высыпал гранаты из карманов, разложил их перед собой и дрожащими руками загнал их в ствол и выстрелил, и выстрелил снова.

Его имя не будет произнесено. Он думал, что опоздал, но он пополз вперед. Над ним жужжали мухи, солнце обжигало его кожу. Шлюпка была потоплена, Виксо погиб. Однажды он оглянулся назад, увидел в воде светлые волосы и белую рубашку. Виктор выжил, но было слишком поздно.

Его отец знал бы о мести, подсыпал бы яд крысам, если бы они зашли в курятник за кухней и съели яйца, не обратил бы внимания на предсмертные муки крыс.

Он надеялся спасти Виктора, но не продвинулся достаточно далеко. Это было ради мести. Учебное пособие в школе, текст, который нужно выучить к экзаменам, тот же солнечный свет в классе, слова шекспировского еврея-торговца: "... месть. Злодейство, которому ты меня учишь, я выполню, и это будет трудно, но я улучшу инструкцию." Но у него осталась только одна граната, фосфор. Когда он змеей скользнул вперед, Локки увидел отблеск света на стволе пулемета и двух мужчин рядом с ним.

* * *

Это исчезло из его поля зрения. Со шлюпкой был Виксо.

Он был один. Он почувствовал, как солнце обожгло его лицо. Он мог совершать лишь небольшие движения руками и вялые удары ногами, но этого было достаточно, чтобы держаться на плаву. Волны поднимали и опускали его, но течение отлива относило его все дальше от берега. Находясь на линии своего зрения, сквозь брызги, бьющие в глаза, он мог видеть корабль, и ему показалось, что он остановился, а если и не остановился, то замедлил ход.

Одинок, как была его бабушка, когда родился его отец. Одинок, как был его отец, когда подчинился его приказу и улетел в область грибовидного облака. Один, как он был на тайнике в замке Мальборк, и один, как тогда, когда он отвернулся от забора в зоопарке. Он уплывал в море, пока не терял сил бороться, а потом тонул.

Он попытался закричать, но у него не было голоса, и Билли, Хэм, Лофти и Виксо не могли его услышать. Он выразил им свою молчаливую благодарность. И он попытался крикнуть берегу, что они должны прикончить его, проявить к нему милосердие, но слова застряли у него в горле с привкусом соли.

Виктор дрейфовал.

Патрульный катер снова обогнул их, и искаженный громкоговорителем голос приказал им повернуть, иначе они будут протаранены. Затем он повернулся к ним, и из-под винтов "Нанучки" брызнула пена. Его острый лук нацелился на них.

Мастер крикнул с мостика: "Если бы я мог что-нибудь сделать, я бы сделал. Я не могу.'

Руперт Моубрей стоял в тот момент на палубе, прислонившись к поручням, где должен был произойти удар, и он широко раскинул руки, бросая им вызов, превратившись в мишень для них. Помощник был в нижней части жилого блока, под мостиком, и он принес охапку белых фарфоровых тарелок из их столовой и в бессильном гневе швырял их, одну за другой, на пути патрульного катера.

Инженер, обрамленный в своем люке и над трапом, ведущим в глубины корабля, закусил губу и сжал уродливый гаечный ключ.

Безумие охватило их всех. Со стороны каждого из них это был бессмысленный жест неповиновения.

Но мастер повернул колесо, и принцесса Роза повернулась. Мимо них проплыл патрульный катер. Его крылья царапнули корпус обреченного грузового трамп. Они покачнулись от царапающего удара. Мастер плакал. Моубрей сплюнул. Последняя из тарелок помощника капитана разлетелась вдребезги рядом с передним орудийным расчетом. Инженер выронил гаечный ключ, и он со звоном упал на палубу у его ног. Они смотрели далеко назад. Они могли видеть, все они, маленькую покачивающуюся головку в воде.

Моубрей произнес нараспев: "Черт возьми, джентльмены, конец мечты старика и конец жизни молодого человека не создают приятного зрелища".

Патрульный катер был рядом с ними. Перед ними был открытый горизонт Балтийского моря.

* * *

Ее бинокль упал с ее лица.

Она повернулась к толпе. "Он в воде. Что ты собираешься делать?'

Элис увидела непонимающие лица. Она подошла к Джерри Поляку, который отвернулся. Она пнула его в голень. "Скажи им - он в воде. Что они собираются для него сделать?'

Джерри Поляк захромал прочь от нее, затем пожал плечами. "Они знают, что он в воде. Чего ты ожидаешь от них?'

Она прохрипела: "Скажи им и спроси их".

Им сказали, их спросили.

Рыбак поморщился и пожал плечами, ничего нельзя было поделать. Русский взмахнул руками, и свет упал на драгоценный камень на его кольце: ничто не было возможно. Из жителей деревни, мужчин и женщин, некоторые смеялись, некоторые были мрачны, а некоторые отворачивались от ее взгляда. У нее в кулаке была обожженная рука Джерри Поляка, и она увела его от рыбака и русского, заставила его встать перед каждым мужчиной и каждой женщиной и повторить свое требование: Что вы собираетесь делать? Женщина с большим животом и большой грудью, которая распознала бы эмоции, романтику, любовь, беспомощность, попыталась утешить ее и прижать Элис к себе, но ее оттолкнули.

Она повернулась к ним: "Если бы он был одним из ваших, что бы вы сделали? Оставить его, повернуться к нему спиной?'

Элис была рядом с лодкой. Он был крепким, вытянутым высоко на песке, одним из многих. Она навалилась на него всем своим весом и дернулась. Ее ноги соскользнули с мягкого песка, и она не могла пошевелить ими. Никто не помог ей. Она подняла глаза. Толпа окружила ее полукругом, но была слишком далеко, чтобы она могла дотянуться до них и вытащить вперед, чтобы помочь. Они наблюдали. Она напряглась, а лодка не двигалась, лежала на песке. Она услышала крик чаек. Она прислонилась плечом к доскам лодки. Она тяжело дышала, задыхалась. Она услышала голос и ответный шепот, затем более резкий ответ.

Элис не владела языком и не понимала. Затем священник оказался рядом с ней, его плечо прижалось к ее плечу, его вес с ее весом. Затем плечо рыбака, затем вес русского.

Джерри, поляк, сказал ей: "Отец говорит, что мы должны стартовать. Говорят, там есть пулемет. Отец - человек большой учености. Он говорил им слова на латыни, как на воскресной мессе. Они начнут.'

Лодка сдвинулась с места. Все плечи мужчин и женщин были против этого. Он царапнул песок, набирая обороты.

"Спроси его, - потребовала Элис от Джерри Поляка, - спроси его, что он сказал". Это было передано. Отец проворчал рядом с ней: "Quern Dei diligunt, adolescens moritur. "

Джерри Поляк сказал: "Это то, что он сказал деревне в прошлом году, когда в море пропал рыбак. Это со слов Плавта...'

Она была девушкой из монастыря. Элис тихо сказала: "Я понимаю, что он говорит. "Кого любят боги, умирают молодыми." Он говорит правду".

"Они встретятся с пулеметом".

Лодку занесло в воду, и толпа толкала ее, пока она не оказалась по пояс в воде. Первым в нем участвовал рыбак, затем русский, затем Джерри поляк. Затем Элис вскарабкалась наверх и перелезла через борт. Двигатель загрохотал, закашлялся темный дым, он поднялся.

Толпа была на пляже. Священник стоял перед ними, суровый, его руки были крепко прижаты к груди, но она видела, как он ослабил хватку и осенил себя крестным знамением. Лодка, включив полную мощность, разбивалась о гребни волн.

* * *

Локк услышал хлопки выстрелов.

Он был змеей в траве. Он покинул кустарник и теперь был на дюнах, прокладывая дорожку на песке между пучками травы. Песок был у него во рту и в носу, и он моргал, чтобы он не попал в глаза. Он был на его рубашке, брюках и ботинках, но он держал ствол гранатомета подальше от него. Он извивался на животе. В стволе не должно быть песка для последней гранаты - белого фосфора. Каждое небольшое искаженное движение уводило его все дальше от выстрелов и все ближе к ним. С выстрелами, слившимися с ними, звучали их голоса.

Молодой человек опустился на колени, мужчина постарше встал. Их тени упали на пулемет. Хотя солнце было у него за спиной, мужчина постарше прикрывал глаза рукой, а мужчина помоложе указывал поверх дюн и пляжа в сторону моря.

Молодой человек рассмеялся. "Что, по их мнению, они делают?"

Мужчина постарше сказал: "Они слишком далеко, чтобы кордон мог по ним ударить. Выстрелы не достигают цели.'

"Разве они не знают обо мне - о качестве моей съемки?" Когда они близко, я могу потопить их.'

"Да, потому что ты лучший..."

Шеренга солдат бездельничала позади них. Локк, распластанный на песке, наблюдал. Он достаточно владел русским, чтобы понять слова, но слова пожилого мужчины сбили его с толку. Взгляды всех солдат в шеренге проследили за указующим жестом молодого человека. Он думал, что был чуть более чем в ста метрах от них, от пулемета. Он подошел бы ближе. Мухи были вокруг его лица, ползали по его коже.

Молодой человек засмеялся громче и снова указал, но мужчина постарше отвел взгляд. Он глубже зарылся в песок. Очень намеренно Локк повернул голову. Пучки травы были у него на лице. Он положил гранатомет, осторожно, чтобы ствол был чистым, затем обеими освобожденными руками раздвинул траву. Он посмотрел туда, куда указывал молодой человек. Он увидел лодку за тем местом, где забор спускался в море. Он разбрасывал хрустящие брызги с носа, двигаясь вдоль береговой линии, но держась подальше от пляжа. Он высвободил травяные пряди, провел руками по песку и сдвинул еще травы. Локки увидел голову в светлой шапочке и намек на белую рубашку. У него был шанс. Это было бы лучше, чем месть, это было бы исполнением. Он думал, что был благословлен.

Он услышал, как молодой человек спросил: "Какова будет моя награда?"

"Парад, оркестр, медаль и слава - если это то, чего ты хочешь".

"Я подожду, пока они не остановятся, чтобы вытащить его, тогда я выстрелю".

Он повернул голову. Место, в котором он лежал, превратилось в гнездо. Он будет ждать там. Он двигался только тогда, когда не было никаких шансов на неудачу. Солдаты расположились позади двух мужчин и небрежно держали свои винтовки, но он думал, что их внимание усилится, когда пулемет будет готов к стрельбе.

* * *

Челбия сказала: "Я идентифицирую вас, мисс Норт, как офицера разведки, важную леди. Что касается меня, то я всего лишь незначительный бизнесмен, и я немного зарабатываю на жизнь торговлей импортом и экспортом. Сейчас я и мои друзья делаем то, что является безумием, игрой сумасшедших. Я рассчитываю, мисс Норт, не на финансовое вознаграждение, а на сотрудничество. Я ищу, чтобы открылись двери и чтобы глаза отвели взгляд. Мой коллега Ежи Квасьневский, он старик, на закате своих лет. У него нет пенсии после пожизненной службы. У него должна быть пенсия. Мы все в руках Божьих, а также в руках Романа, который отличный и честный человек, и ему нужна более быстрая лодка. Мисс Норт, мы получим быстроходную лодку, пенсию и сотрудничество? Это пустяковые просьбы. Я думаю, что это важно, мисс Норт, поскольку мы идем спасать вашего агента, чтобы у нас было ваше слово, что они будут переданы нам. Ваше слово было бы удовлетворительной гарантией. Ты даешь нам слово?'

"Все, что вы пожелаете, мистер Челбиа, вы получите".

* * *

Молодой человек размял руки, вытер глаза, затем выгнул спину. Он наклонился, взялся за приклад автомата и в последний раз ударил им себя по плечу. Он ухмылялся. Мужчина постарше, как будто у него подогнулись колени, тяжело опустился рядом с ним и поднял ремень руками, его вес приняли на себя локти. Теперь войска были настороже, и среди них прошел нервный шепоток.

"Ты готова?"

"Когда они медлят, чтобы забрать его...тогда я готов. У меня есть ваша дружба, полковник?'

"У тебя есть моя дружба, как у капитана Арченко была твоя. Предать своего друга, Игоря, хуже, чем предать свою страну. Стреляй и наслаждайся этим.'

Он увидел, как губы молодого человека скривились, а рука, которая приблизилась к спусковой скобе, поднялась и быстро вытерла глаз. Лицо пожилого мужчины было бесстрастным.

"Что мне делать?"

"Ты должен делать то, что считаешь своим долгом".

Рука взвела курок, палец вернулся на спусковую скобу. У меня перехватило дыхание. Глаз, который был вытерт, теперь был при виде.

* * *

Локк схватился за пусковую установку и подтянул колени. Он запустил себя, и жизнь прошла перед ним - не прошлое, но будущее.

Локки увидел, как руки потянулись вниз, чтобы схватить воротник белой рубашки, а тело приподнялось и тяжело упало на дно лодки.

Он сбежал. Голова отклонилась от прицела, но палец остался на спусковом крючке, и трассирующая пуля вылетела, но высоко. Сначала замешательство на лице, затем раздражение и злость. Мужчина постарше разинул рот.

Локк увидел, как лицо Руперта Моубрея исказилось от восторга, и он ударил кулаком по воздуху, затем щелкнул переключателем радио для передачи.

Он бросился в атаку. Он почувствовал огромное спокойствие. Усталость ушла из его ног. Позади них, за треногой и пулеметом, войска встали как вкопанные, а двое здоровенных парней у миномета застыли как статуи.

Локк видел, как пробка вылетела из горлышка бутылки, ударившись о потолок офиса, и шампанское разлилось по бокалам, которые высоко держали Берти и Питер.

Он бросился на них. Песок больше не выскальзывал из-под его ботинок. Он был спокоен. Мужчина постарше отвернулся, его руки были подняты и закрыли лицо, а ремень сброшен. Офицеры закричали, солдаты подняли винтовки.

Локк увидел, как ударили ладонями по столу в конференц-зале американцы, канадцы, израильтяне, французы и немцы из разведывательного сообщества аплодировали завершению брифинга генерального директора по операции "Хаос".

Ствол автомата махнул в его сторону. Это было так, как он хотел, и весь страх исчез. Он едва слышал первые выстрелы из винтовки, выпущенные в него, и трассирующую очередь из пулемета, летящую дико и далеко от него.

Локк видел, как они шли, держась за руки, среди деревьев, где цвели весенние цветы.

Ствол гранатомета был направлен на молодого человека, треногу и пулемет. Первый удар, молотком, был нанесен по его руке. Вторая, кирка, была у его бедра. Он дважды пошатнулся, но удержал цель. Он был в дюжине шагов от них. Он падал. Он заглянул в маленькое отверстие пламегасителя пулемета. Он нажал на курок. Граната вылетела, ударилась о правую ножку треноги, срикошетила в сторону, покатилась и осталась лежать. Еще один удар сразил его. Он упал. Он стоял на коленях. Он уставился на ствол. Раздался взрыв облака фосфора и грохот выстрелов трассирующими, шаровыми и бронебойными пулями.

Локк увидел...

* * *

Журнал техника на полу рядом с его креслом, выброшен. Сигнал расшифрован. Он вытащил бумагу из принтера и подошел к стеклянной двери.

Пристройка к центральному коммуникационному блоку была пуста. На двух кроватях не спали, двумя стульями не пользовались, стол убран, а экран пуст.

В отделении, без естественного освещения и с рециркулированным воздухом, техникам разрешалось одеваться по-домашнему. Его кроссовки тихо шлепали по ковру пристройки, когда он обходил стол. Где они были? Он сообщил коллегам, что намеревался передать сигнал лично, вручную. Он хотел быть посланником, который осветит усталые лица, заставит улыбки приоткрыть измученные рты. Он вышел и поднялся на лифте. Он почтительно постучал в наружную дверь генерального директора. Резкий голос позвал его войти. Молодой человек вешал пальто на вешалку, а женщина постарше включала компьютерную консоль. Женщина помоложе была занята у кофеварки. Был ли генеральный директор дома? Его не было, его не будет в здании до полудня. Он ушел.

Назад по коридору, вниз на два этажа в лифте. Другая дверь.

Питер Джайлс уже прибыл? Еще один томный и незаинтересованный ответ. Нет, он задержался допоздна, но вернется завтра. Его спросили, как бы спохватившись: Что-то срочное или это может подождать? Он вцепился в единственный листок бумаги, как будто это была его личная собственность, и только ему было поручено доставить его, и закрыл за собой дверь.

Техник спустился еще на один этаж, пересек еще один коридор, постучал в другую дверь. Видели ли они мистера Понсфорда? Нет, он оставил голосовое сообщение, задержался допоздна и теперь ушел домой, его нельзя было беспокоить - может ли кто-нибудь еще помочь? Они не могли.

Он оставил их за столом в России, наедине с их кофе и компьютерами, а также с потрошением вчерашних московских газет, с расшифровками вчерашних выпусков новостей по радио. Техника охватило раздражение.

Он дежурил всю ночь. Благодаря сигналам он пережил их ночь. Он знал их как команду "Дельта", с их позывными, и все они были повержены, кроваво повержены, ушли в историю - и высокие и могущественные, которые знали их и которые послали их, ушли и до сих пор не вернулись. Он был всего лишь скромным техником и жил в наемной ночлежке. Он пытался проспать весь день за тонкими занавесками, которые не могли заглушить дневной свет. Попытайся уснуть, но это будет трудно, потому что он прочитал каждый из сигналов. Он был с ними.

Он не знал о хижине над пляжем шотландского озера, где мужчина рисовал в тени Бейнн Одхар Мор, но он знал, что Дельта-1 вышла из строя. Он также не знал о файле с пометкой "Продолжение не требуется" в запертом шкафу в полицейском участке южного побережья, но он знал, что Дельта 2 не работает. Он не знал, что ранний утренний ветер сдувал листья с рядов надгробий на известном кладбище, но он знал, что Дельта-3 вышла из строя. По коридорам больницы Уэст-Мидлендс спешили тележки с жертвами утреннего первого дорожно-транспортного происшествия и первого коронарного приступа, но он знал, что Дельта-4 не работает. Он был с ними в их последние часы.

Техник вошел в атриум. Он стоял среди бушующего потока сотрудников Службы, идущих на работу. Он думал, что гордится тем, что работает там. Техник не мог поверить, что не увидит одного из них - генерального директора со своим телохранителем, Питера Джайлса, который хромал из-за проблем с бедром, Берти Понсфорда с осунувшимся лицом охотника, - но море движения плескалось вокруг него, и он их не видел. Он прочитал первую строку сигнала и мог бы ударить кулаком по воздуху.

Он не знал, кто такой Хорек, в чем важность Хорька, почему были потеряны человеческие жизни, из-за чего Хорька следовало вывести, или каковы перспективы иностранца в изгнании. Он был с Ферретом в течение долгих темных часов, бегал с ним, заходил с ним в воду и мог бы громко приветствовать его спасение. Не знал он и о том, что Элис Норт оставит Службу, будет жить с Ферретом и помогать ему зарабатывать на скудное существование переводчиком русских документов после того, как его недолгая полезность была вытянута из него.

Он увидел Кларенса. На Кларенсе был плащ поверх форменной туники, он собирался домой после ночной смены - Кларенс был глазами и ушами великого и чудовищного здания. Видел ли Кларенс генерального директора? Я его даже в глаза не видела. Видел ли Кларенс мистера Джайлса? Ушел домой, определенно не вернусь. Видел ли Кларенс мистера Понсфорда? Нет с тех пор, как он ушел, ища такси.

Техник не знал о противопожарных ограничениях. Он также не знал, что в течение двух лет награды за усилия других педерастов будут незаметно внесены в список новогодних наград, и что Джайлс и Понсфорд отправятся во Дворец в компании своих жен.

Кларенс подмигнул, затем прошептал: "Это было большое шоу?" Ты знаешь, что я имею в виду - шоу "старых времен". Это сработало?'

"За это приходится платить".

"Ну, это шоу, которое имеет значение, не так ли? Я рад слышать, что все получилось.'

Он увидел, как Кларенс уходит с важным видом, как будто был забит гол, как будто его команда что-то выиграла, как будто цена не имела значения. Техник спустился на лифте обратно в нижний подвал. Он знал, кем был Havoc 1. Он мог бы добавить имя - о, и Локк появился - к позывному, но не лицо. Он не знал о ферме в западном Уэльсе, где заканчивалась утренняя дойка, или о теле, которое проплыло под понтоном пристани, или о тайнике, который провалился в замке в восточной Польше, или о поцелуе, или о моменте, когда выстрелил пулемет и взорвалась граната с белым фосфором.

Техник устроился за своим столом и набрал номера внутренней почты.

Он не знал о полковнике из травматологического отделения с тяжелыми ожогами рук, который после выписки из военного госпиталя подаст в отставку и отправится далеко на восток в поисках работы на лесопромышленном заводе, никогда не рассказывая о причине своих шрамов, или о призывнике в отделении интенсивной терапии, потому что фосфор попал ему на лицо и руки, а огонь лизнул его форму, который вернется домой и будет водить такси своего отца ночью по улицам Волгограда, когда его уродство не было видно, или о похоронах со всеми военными почестями адмирала, который был ранен. командовал Балтийским флотом, на котором сменявшие друг друга старшие офицеры выстраивались в очередь, чтобы почтить его память.

Он послал сигнал прочь.

Он не знал о письмах с пятнами крови, которые можно было бы извлечь из обгоревшего тела, пробитого сотней винтовочных выстрелов, которые возвращали бы через приличный промежуток времени вместе с телами. Или знайте, что Руперт Моубрей, стоя под дуговыми фонарями на пограничном переходе в Бранево, сказал бы уголком рта: "Совсем как мост Глиникер. Приятно сознавать, что мало что меняется", - и Либби Уидон кивала в знак согласия, когда русские солдаты использовали ранние утренние часы, чтобы перенести пять гробов без опознавательных знаков к ожидающим катафалкам, а затем поспешили уехать, потому что Моубрею нужно было успеть на самолет и прочитать лекцию в Болонье для итальянской службы во второй половине дня.

Техник убрал со своего стола, проинструктировал своего сменщика, надел пальто.

Он не знал, что после этого приличного промежутка времени разведчики старых врагов, новых друзей, будут вместе пить, посмеиваться и вместе забудут.

Техник покинул здание ради своего автобуса и своего дома с тонкими занавесками и своей кроватью. Что он знал - он больше не слышал пулемета, как всю ночь, но он видел пляж, где море еще не стерло следы людей, которые бежали за водой, и солнце освещало пятна крови и лежало на выброшенных гильзах, и чайки кружили, и наступила тишина.

Техник почувствовал, что гнев причиняет ему боль.

Это было грандиозное шоу - но за это пришлось заплатить.

Джеральд Сеймур

Бомба замедленного действия

Для Джиллиан

Пролог

24 марта 1993

"Давайте, парни, напрягитесь", - прохрипел он. "Прояви немного жизни и поднажми".

Но они бы не услышали гнев или тревогу в его голосе.

Шел проливной дождь, когда они начали вывозить тележку с грузом из бункера в зоне 19. К тому времени, когда они доберутся до места назначения, мокрый снег превратится в плотный дождь из снежинок.

Трое новобранцев стояли сзади, задыхаясь от натуги. Их ботинки скользили по металлической поверхности, покрытой тонкими слоями льда. Сам он прижимался плечом к правой стороне тележки. Оттуда он мог использовать свою силу и направить ее по центру проезжей части к контрольному пункту. Они уже прошли через ворота в проволоке, которая окружала зону 19. Перед ними был пост охраны на въезде и выезде из Зоны, а еще в полукилометре впереди - главный пост охраны. Даже он, майор Олег Яшкин - а он тридцать два года прослужил в 12-м управлении - был подвержен жестокому удару холода во время шторма. Его форма, конечно, была гораздо лучшего качества, чем у призывников, а его шинель была тяжелее и толще, но он тоже почувствовал жестокость погоды, надвигающейся с севера, обрушивающейся из районов Архангельска, Новой Земли или полуострова Ямал. Это было идеально для его целей.

Не то чтобы он хотел показать трем избранным призывникам, что холод повлиял на него. Он был офицером со статусом и опытом, а для этих троих негодяев он был божеством. Он подгонял их, его язык хлестал их, когда скорость тележки падала. Он выбирал их с особой тщательностью. Трое детей, ни один из которых еще не вышел за пределы подросткового возраста, ни один умный и способный усомниться в том, что им приказали, - замазка в его руках, когда он пришел в их барак и сделал выбор. Прижимаясь к тележке, он мог размышлять о том, что качество детей-призывников было намного ниже - в эти времена хаоса и неразберихи - того, что было бы допустимо в 12-м управлении в прошлом, но стандарты для новобранцев падали в пропасть ... Это, по крайней мере, его устраивало. Эти новые времена хаоса, замешательства и предательства были источником его гнева.

Тележку развернуло влево, один из детей опрокинулся, и ему пришлось вернуть ее на прежний курс. Боль пронзила его плечи и предплечья, но это было всего лишь незначительным, раздражающим отвлечением от охватившего его гнева.

"Давайте, ребята, сосредоточьтесь. Работай над этим. Должен ли я все это делать сам?"

На посту охраны был барьер, облупившаяся белая краска выделялась слабыми диагональными красными линиями. Еще один призывник вышел из хижины и, казалось, покачнулся от силы шторма. Внутри за столом сидел сержант и не выказывал желания идти навстречу стихии. Майор Яшкин не ожидал никаких проблем, но беспокойство не покидало его. Этого не должно было быть. В конце концов, на нем лежала ответственность - еще шесть дней - за безопасность периметра Зоны 19 и Зоны в целом. Он командовал войсками, регулярными солдатами и призывниками, которые патрулировали заборы и стояли на страже у ворот. Но его грызла тревога, потому что того, что он сделал тем поздним вечером, во время ледяной бури с мокрым снегом, было более чем достаточно, чтобы предстать перед закрытым секретным военным трибуналом и быть приговоренным к смертной казни - выстрелу из пистолета в затылок, когда он стоял на коленях во дворе тюрьмы.

У барьера он сказал своим детям-призывникам, своим ослам, остановиться. Майор Яшкин выпрямился во весь рост, ткнув полосками своих медалей в лицо часовому, и принял приветствие. За грязным стеклом в хижине он увидел, что сержант вытянулся по стойке "смирно". Он не был обязан, как уважаемый офицер, но, по крайней мере, он сделал этот жест. Он подошел к дальней стороне тележки и поднял защитное покрытие, оливково-зеленый лист промасленного пластика, стряхнул с него мокрый снег и обнажил торцы двух металлических картотечных шкафов, расположенных вдоль каждого. У часового было мало шансов заметить, что между ними небольшой предмет был завернут в черные мешки для мусора и закреплен веревкой. Планка была поднята. Сержант был теперь у дверей поста охраны: майору нужна была помощь? Он отклонил предложение.

Два контрольных пункта были теперь позади него, один остался.

Это был такой день, когда пульсация огромной инсталляции почти прекратилась. Физики, техники, инженеры, химики, военнослужащие 12-го управления, менеджеры, все те, кто способствовал биению пульса, разошлись по домам, если у них не было обязанностей. Здания по обе стороны дороги были темными.

Двадцать минут спустя майор, трое новобранцев и тележка прошли через внешние ворота. Если бы охранники на последнем барьере потребовали обыскать тележку, они бы обнаружили канистру длиной около метра и высотой и шириной в две трети метра, находящуюся в тусклом камуфлированном защитном пакете, на котором по трафарету было написано "Партия No RA-114" более крупным шрифтом, чем название мотопехотного подразделения, которому она была выдана. На самом деле они видели только то, что было видно, концы двух картотечных шкафов, а не оружие, обозначенное как RA-114, которое было возвращено из Магдебурга, когда фронтовая дивизия упаковала, отправила домой свой арсенал и вывезла его с базы в восточной Германии.

Предыдущим вечером Олег Яшкин удалил или исправил документы, которые существовали вокруг RA-114. Он считал, что, если не будет проведен тщательный поиск, RA-114 больше не существует и, фактически, никогда не производился.

День превратился в вечер. Мокрый снег превратился в снег. Тележка со скрипом проезжала по пригородам города за оградой по периметру, ее колеса пробивали трамвайные пути на своем пути. Они оставили дорогу позади и шли по дорожке из камней и щебня. Теперь он был близко к своему дому. Тележку везли мимо березовых и сосновых рощ, мимо небольших участков, где семьи выращивали овощи после оттепели, мимо маленьких домиков, из труб которых валил темный дым, чтобы рассеяться в усиливающейся метели ... Если бы то, что он вынес из бункера в Зоне 19, было меньше и с ним было бы легче справиться одному человеку его возраста, он мог бы отнести это в одну из многочисленных дыр в ограждении, которые сейчас существуют, где сигнализация больше не функционировала и откуда были отозваны патрули из-за нехватки войск.

В Арзамасе-16, месте, у которого не было собственного исторического названия и которое не было отмечено ни на одной карте Нижегородской области, царил полный хаос и неразбериха.Он посвятил этому месту всю свою трудовую жизнь, свою преданность, свой профессионализм. И для чего? Майор Олег Яшкин не считал себя ни предателем, ни вором, но человеком, с которым поступили несправедливо и которого предали.

Его дом был одноэтажным, построенный с фундамента из кирпича высотой по пояс, который уступал место верхнему каркасу из окрашенной деревянной обшивки. Там был низкий штакетник, отделявший палисадник размером с носовой платок от дорожки. Внутри, где находились гостиная, спальня, ванная комната и кухня, горел тусклый свет. Это был его дом в течение восемнадцати лет, с тех пор как он и его жена - мать, как он ее называл, - съехали из квартиры в квартале внутри the wire. Вот уже много лет она была для него "Матерью", хотя им не посчастливилось иметь детей. Она не была посвящена в то, что он сделал в тот день с помощью трех молодых призывников, но он специально попросил ее приготовить яблочные пироги с последними фруктами урожая прошлой осени и оставить их на маленькой веранде перед домом.

Он попросил детей разгрузить тележку, снять картотечные ящики и завернутую форму, затем раздал им пирожные. На следующее утро, вернувшись в свой офис внутри Зоны, он напишет приказы, которые переведут каждого из них - с немедленным вступлением в силу - на службу поближе к их домам и за много сотен километров от Арзамаса-16. У Олега Яшкина было всего четыре дня на подготовку, но часы не были потрачены впустую ... В постели, той ночью, он расскажет своей жене - матери - о предательстве, которому подвергли его четыре дня назад.

Он смотрел, как они толкают тележку вверх по дороге и исчезают в снежном вихре.

Картотечные шкафы были тяжелыми, но он смог протащить их мимо своей припаркованной машины, на которой лежал ровный снег, к крыльцу и сложить их по обе стороны от него. Теперь их полезность закончилась. По его спине, под форменной одеждой, струился пот, когда он поднимал завернутую фигуру RA-114, огибая стену своего дома, к участку в задней части. В деревянном сарае он снял шинель, китель и брюки и повесил их на гвозди. Холод пробирал до костей, пока он надевал два комплекта рабочих комбинезонов, затем взял инструменты для новых гвоздей и вышел на улицу в сумерки., столкнулся с насыпью земли. Прошлой ночью его сосед, который был старше его по званию и был замполитом в сообществе внутри ограды он крикнул: "Что ты делаешь? Ты исчезнешь там, Олег. Это твоя собственная могила ...?" Он был более чем на метр ниже в яме и прокричал в ответ политруку ложь о засоренном сливе. Затем он услышал взрыв смеха и "Ты слишком много срешь, Олег. Меньше срать, и у тебя потечет кровь." Он услышал, как за его соседом закрылась дверь. Лопатой и киркой он копал до полуночи при свете фонаря. Затем он на четвереньках выбрался из ямы и умылся на кухне. Мать не спросила, зачем он ночью вырыл яму глубиной в целых два метра.

Он подтащил канистру к краю ямы, остановился, затем уперся ботинком в ее край. Это было оружие. Она была бы построена так, чтобы выдерживать удары и тряску через всю страну на армейском грузовике. Он надавил на нее подошвой ботинка, и она упала в черную дыру. Он услышал хлюпанье, когда она упала в грязную лужу после недавнего дождя, но он не мог ее видеть и не знал, как она лежит - на боку, криво, на конце.

В задней части его дома была свинцовая пленка, ее полосы, которые пролежали там неделями. Он планировал использовать ее для ремонта прошивки вокруг единственного дымохода в его доме, но теперь он взял полоски и уложил их в углубление поверх пластикового покрытия, которое он мог чувствовать, но не видеть. Затем он с трудом начал разбрасывать землю и прикрывать то, что принес домой.

Он хотел закончить к тому времени, как вернется его жена, хотел это спрятать. Внутри Зоны завернутое оружие называли "Жуков". Тот факт, что оружие было названо в честь Георгия Константиновича Жукова, победителя под Ленинградом и Сталинградом, покорителя Варшавы и Берлина, самого прославленного полководца Великой Отечественной войны, умершего девятнадцать лет назад, был отражением его репутации устрашающей мощи. Как офицер 12-го управления, он знал, что радиационная сигнатура Жукова, выдающая его, будет замаскирована свинцовой оболочкой.

Он не думал, когда могила, которую он сейчас закрыл, будет открыта ... Более насущной среди его забот было то, как он объяснит своей жене, что их ждет в будущем. Это должно было быть сделано той ночью, откладывать больше было нельзя. Она еще не знала, что в 16.05 во второй половине дня 20 марта его вызвали в кабинет бригадного генерала в административном комплексе или что он подошел к внешней двери в 16.11. Она не знала, что бригадный генерал не пригласил Олега Яшкина присесть и не предложил ему кофе, чай, алкогольный напиток, но не отрывал глаз от своего стола и отпечатанного списка в руках. Ему сказали, что по финансовым причинам численность сил 12-го управления на полигоне Арзамас-16 сокращается на тридцать процентов, что офицеры сверхсрочной службы, у которых самая высокая заработная плата, первыми столкнутся с увольнением и уйдут в отставку к концу месяца. Листом бумаги махали у него перед носом достаточно долго, чтобы он смог прочитать имена. Он умолял: какова ситуация с пенсиями отставных офицеров? Бригадный генерал пожал плечами, развел руками, подразумевая, что у него нет полномочий говорить по этому вопросу. Ему снова сказали, что его последний день службы будет в конце месяца, а затем - как будто это была новость высокого качества - что дом, который он занимал, будет отдан ему в благодарность за его самоотверженное служение ... Не было бы вечеринки, чтобы проводить его после тридцати двух лет работы в Директорате, никаких речей и презентаций. Он приходил на работу в последнее утро, уходил в последний день, и не было бы очереди из рук, которые он мог бы пожать. Он видел, как бригадный генерал взял ручку, вычеркнул имя Яшкина, Олег (майор), затем резко взглянул на свои наручные часы, как бы говоря, что список длинный и другие ждут, и не мог бы он, пожалуйста, дважды поторопиться, убраться восвояси из комнаты.

Он выбежал, пересекая приемную, и едва видел тех, кто сейчас ждал аудиенции, потому что унижение затуманило его зрение ... Такой человек, как Олег Яшкин, считал, что обязан уважать государство и что он имеет право на свое достоинство. Он, конечно, помнил всех уволенных в прошлом году из-за того, что им не могли выплатить зарплату, - но такое не могло случиться с доверенным офицером, отвечающим за безопасность боеголовок. Он находился в комнате восемь минут. Его жизненное достижение свелось к интервью с бюрократом, у которого не хватило смелости посмотреть ему в лицо.

Дело было не в том, что его работа становилась менее важной, менее загруженной. Теперь в большинстве случаев оружие поступало для беспорядочного хранения в бункере и в деревянных постройках сбоку. Там были Жуковы и боеголовки для артиллерийских снарядов, для торпед, для мин. Они пришли в Зону 19, чтобы их разобрали - мечи превратили в плуги, - потому что государство больше не могло оплачивать счета. Их получение было записано в бланках, оставленных в лотках на переполненных столах, и они были сложены в готовности к транспортировке в мастерские, используемые при выводе из эксплуатации на дальней стороне Района. Он принял одну, и она не будет упущена.

Он был слугой великой страны, сверхдержавы. Но зарплату больше нельзя было выплачивать, и его награда за лояльность должна была быть объявлена в последний день месяца. Его гнев обрел цель, получил направление. Он выбросил последние стебли дерна на небольшой холмик, а весной - когда наступит оттепель и земля разрыхлется - он посадит овощи вокруг него, у него будет время сделать это. Позади него в его доме зажегся свет. Его жена вернулась бы из часовни, которая была усыпальницей святого Серафима, где она одержимо убиралась.

Он снова переоделся в свою форму. Измученный, он вошел через кухонную дверь. Вымыв руки в тепловатой воде, он налил себе кофе из кофейника, добавил в него водки и, приветствуя ее, нацепил свою лучшую улыбку. Позже, в постели, когда они будут лежать рядом, сливая тепло своих тел, он расскажет ей о предательстве и несправедливости, причиненных ему. И он сказал бы ей - для него было такой редкостью лгать ей, - что он починил поврежденную канализацию на участке за домом, чтобы она могла еще раз повторить это его соседу.

Он не знал о будущем могилы, или когда она будет открыта. Гнев заставил его выкопать ее и наполнить, но с какой целью, он не мог бы сказать.

Что Олег Яшкин действительно знал: он ненавидел их за то унижение, которое на него свалили. Впервые за всю его взрослую жизнь им управляла ненависть, а не лояльность.

Снаружи выпал снег и замаскировал насыпь смещенной земли. Белизна придавала ему чистоту.

Глава 1

9 апреля 2008

Он был встроен в семью с начала года. Джонатан Каррик ждал у входной двери, слушая, как мать детей отчитывает их за опоздание и не спешит. Он услышал ругань и ничего не мог с собой поделать. Он улыбнулся. Затем топот ног на лестничной площадке над ним, и их мать вела их вниз по широкой лестнице и мимо двух картин, итальянских шестнадцатого века, больше подходящих для того, чтобы повесить в галерее. Она скорчила ему гримасу. "Я думаю, Джонни, что наконец-то мы готовы. Наконец-то..."

"Я уверен, мы наверстаем упущенное, миссис Голдманн. Проблем не будет." Это была мягкая ложь, не очень важная. На улицах между домом в Найтсбридже и школой в Кенсингтоне, которая специализировалась на предоставлении образования "интернациональным" детям из очень богатых семей, будет нарастать движение. Для Джонатана Каррика каждый бодрствующий момент его жизни был связан с обманом, и каждый раз, когда он говорил, ему приходилось задумываться, не рискует ли он разоблачением этого. Он ухмыльнулся. "Нет, они будут там для сборки - я обещаю, миссис Голдманн".

Экономка появилась из двери в задней части холла, ведущей на кухню, держа в руках две пластиковые коробки для ланча с фруктами и бутербродами. Это было больше похоже на ритуал утреннего отъезда. Дети брали коробки с собой в школу, съедали школьный обед, а коробки возвращались днем нераспечатанными. Сэндвичи и фрукты съедались на кухне Кэрриком или Роулингсом, который был для него точкой входа в семью, Григорием или Виктором.

Она позвонила снова. "Пожалуйста, любимые, поторопитесь".

Сельма и Питер каскадом скатились по лестнице. Девочке было девять, а мальчику шесть. Веселый и счастливый, шумный и любимый. Дети приветствовали его: "Доброе утро, мистер Каррик ... Привет, Джонни ..." Было неправильно, что он должен проявлять фамильярность в присутствии их матери, поэтому он напустил на себя насмешливо-суровый вид, пробормотал что-то о времени и посмотрел на часы. Его реакция вызвала взрыв смеха у девочки и хихиканье у мальчика.

В руке у него были ключи от машины, и он стоял у тяжелой двери. Теперь Григорий, ссутулившись, вышел из кухни, обошел детей, их мать и экономку и встал рядом с Карриком. Их взгляды встретились, формальность общения. У него было мало времени на русского телохранителя, а телохранитель едва скрывал свою неприязнь к этому незваному гостю в доме. Григорий резко кивнул ему. Им не нужно было обсуждать процедуры. Спустя три месяца они были хорошо отрепетированы. Кончики пальцев Каррика коснулись клавиатуры, отперли дверь, отключив сигнализацию, затем открыли ее. Она была хорошо смазана, но тяжелая, с задней стороны ее прикрывала стальная пластина.

Григорий с грохотом сбежал по ступенькам, его глаза обшаривали улицу, каждую машину и фургон. Затем он махнул рукой, небольшим, экономичным жестом. Следующим вышел Каррик, неуклюже ступая по ступенькам. Хромота усилилась. Большой Мерседес был припаркован поперек тротуара. Каррик подошел к ней, блеснул ключом, скользнул на водительское сиденье, завел двигатель, затем откинулся назад и открыл заднюю дверцу. Теперь дети высыпали за ним и нырнули внутрь. Когда их ремни щелкнули, когда дверь захлопнулась, он отъехал от обочины.

Он оглянулся в последний раз. Миссис Голдманн, Эстер, стояла наверху лестницы и махала рукой, а затем посылала воздушные поцелуи. Если бы это заинтересовало Каррика, он бы сказал, что она была симпатичной женщиной, с чем-то немного диким в ее худобе. То, как ее ключицы и скулы выступали над кожей, было привлекательным, как и светлые волосы, на которых отражался утренний солнечный свет. Она была одета неброско: блузка, юбка, завязанный на шее шарф ... Он считал ее такой же опасной для его безопасности, как и любого другого взрослого в семье.

Каждое утро он отвозил детей Йозефа и Эстер Гольдманн в международную школу. И каждый день он приносил их домой. В перерывах между поездками в школу и обратно он иногда сопровождал миссис Голдман на выставку мебели или произведений искусства, на прием в пользу благотворительной организации, которую она поддерживала, на обед. Иногда после школы он водил ее на коктейльную вечеринку, в театр или на концерт. Он бы описал ее как незаметно выделяющуюся в сообществе недавно разбогатевших граждан России, обосновавшихся в британской столице, также сказал бы, что она умна и сообразительна, что гораздо больше для ее мужа, чем украшение общества. Он не мог бы сказать, сколько еще он будет продолжать работать на семью, возможно, недели, но не месяцы. Он вел машину осторожно, не быстро.

Правда заключалась в том, что большие ожидания не оправдались; он был в семейном доме, но за пределами ядра существования семьи. Он не знал, где Йозеф Голдманн, или Виктор, или даже Саймон Роулингс были в то утро. Дети за его спиной вели себя тихо, постукивая своими маленькими пухлыми пальчиками по кнопкам управления своих игровых автоматов. Джозеф Голдманн, Виктор и Саймон Роулингс покинули дом до того, как Каррик приехал на начало своего рабочего дня. Не то чтобы его можно было критиковать за то, что он не знал, куда они делись, но было бы разочарование от того, что операция, требующая ресурсов и затрат, оказалась гораздо менее плодотворной.

Он часто поглядывал в зеркало заднего вида. Он не знал, был ли за ним "хвост", было ли поблизости подкрепление. Его задачей было предотвратить похищение детей - они были стоящей целью, должны были быть, с отцом, состояние которого превышает сто миллионов фунтов стерлингов. Шины "Мерседеса" сидели низко из-за бронированных дверей и усиленного стекла, а он носил в кармане пиджака выдвижную дубинку с перцовым баллончиком ... Он был чертовски одинок, но такова была природа его работы.

Рядом со школой он встал в очередь из первоклассных людей - перевозчиков, спортивных служб и салонов с окнами для уединения. Он не выпустил детей на тротуар перед школьными воротами, а продвигался вперед, пока не поравнялся с ними и не оказался в поле зрения сотрудников службы безопасности школы. Он не был няней, водителем или открывателем дверей. Джонатан Каррик, Джонни для всех, кто знал его хоть наполовину хорошо, был офицером полиции первого уровня под прикрытием, яркой звездой на небосклоне маленького и скрытного уголка столичной полицейской службы, который носил название 10-го Управления по борьбе с тяжкими преступлениями. И ценная цель, которой был Йозеф Гольдман, все еще ускользала от него.

Он затормозил и открыл замок на задней двери, рядом с боковой. "Ладно, ребята. Хорошего дня."

"А ты, Джонни ... Тебе тоже хорошего дня, Джонни."

Он поморщился. "И делай свою работу. Ты усердно работаешь."

Один забавный ответ. "Конечно, Джонни, что еще?" И еще один вопрос: "Ты заедешь за нами, Джонни?"

"Да, мне повезло". Он преувеличенно подмигнул, и они ушли. Как всегда, маленькие попрошайки не потрудились закрыть за собой дверь, так что ему пришлось откинуться назад и сделать это самому. Это был бы он, кто подобрал их, потому что он еще недостаточно глубоко вошел в семью. Чтобы действовать глубоко, чтобы операция стоила того, он бы отвез Йозефа Голдманна и Виктора в любое указанное ему место назначения, как это сделал Саймон Роулингс тем утром.

* * *

Это было обычным делом, не изощренным, а простым.

Это была процедура, которая использовалась два раза в месяц весной, летом и осенью.

Сидя сзади, на кожаном сиденье своей Audi 8-й серии, Йозеф Гольдманн ждал возвращения Виктора. Перед ним, запрокинув голову и закрыв глаза, сидел его водитель, Саймон Роулингс. Ему нравился этот человек. Роулингс хорошо водил машину, никогда не заводил разговоров и, казалось, мало что видел. В его движении была гибкость, которая проистекала из его родословной: Роулингс - почему Голдманн выбрал его - когда-то был сержантом Британского парашютно-десантного полка. по мнению Голдмана, когда он эмигрировал из Москвы в Лондон, у него должны быть свои люди для непосредственной охраны, но британские люди для вождения. Его разум в то утро был затуманен. Другие вопросы занимали его мысли в течение последних двух месяцев - с момента возвращения Виктора из Сарова в Нижегородской области. Он мог отказаться от того, что ему предложили, возможно, должен был, но не сделал этого. Каждый день на прошлой неделе он проверял в Интернете прогноз погоды в этом регионе область, с особой привязкой к температуре воздуха. То, что он узнал вчера и за предыдущий день, предупредило его, что следует ожидать звонка, и мобильный телефон в кармане Виктора был предназначен исключительно для его приема. Это было за пределами всего, что Йозеф Голдман предпринимал раньше, и за эти два месяца было много ночей, когда он лежал без сна на спине рядом с Эстер, пока она спала, и его разум был взбудоражен чудовищностью этого. Бизнес, который регулярно приводил его в порт Харвич, был достаточно предсказуемым, чтобы позволить ему отвлечься.

Чайки кружили над автостоянкой, пронзительно кричали. Справа от него находились ангары для прибывающих и отбывающих, а над их крышами виднелись углы кранов и выкрашенная в белый цвет надстройка круизного лайнера. "Морская звезда" была первой в сезоне яхтой с 950 пассажирами на борту, которая вернулась из рейса по Балтийскому морю в Санкт-Петербург. Пара пенсионеров, вероятно, пользующихся внутренним салоном, привезли бы с собой два больших чемодана и сказали бы охране на набережной возле Эрмитажа, что они были настолько дешевы на уличном рынке, что они не могли упустить возможность приобрести их ... Не изощренный, а простой. Это было ожидание звонка на мобильный, которое грызло его изнутри. Чайка, пролетев в нескольких футах над машиной, испражнилась, и ветровое стекло было забрызгано. Роулингс ринулся в бой, тихо выругавшись. Он выскочил, чтобы вымыть стекло, яростно протирая его.

Через ветровое стекло, за пятнами, Йозеф увидел Виктора, толкающего перед собой тележку с двумя чемоданами ... А затем он остановился. В руках у него был мобильный телефон, он поднял его, приложил к уху - возможно, секунд на десять, не больше, - а затем он вернулся в карман, и тележка проехала мимо Ауди. Голдманн рывком распахнул свою дверцу, выскочил из нее и запрыгнул в багажник. Если бы кто-нибудь наблюдал за парковкой, то увидел бы множество машин, больших и маленьких, дорогих и дешевых, в которые были загружены такие чемоданы. В передней части автомобиля Роулингс закончил протирать ветровое стекло и теперь вернулся на водительское сиденье. Этот человек был подходящим, потому что он ничего не слышал и не видел, и мог вести машину на скорости с легким касанием. И вот теперь Роулингс представил своего друга, пригласил его разделить с ним нагрузку, отвезти детей и жену Голдманна ... Ожидая, когда ему сообщат о сообщении о звонке, он обнаружил, что его дыхание участилось.

Он, запинаясь, задал свой вопрос: "Какая ... какая информация?"

Виктор спокойно сказал: "Они ответили на то, что мы им послали. Всего одно слово, его трудно расслышать, плохая связь, и одно слово повторяется три раза. "Да ... да ... да". Кажется, я слышал двигатель их машины."

"Только это, ничего больше?"

"Только это".

"Итак, это началось".

"Они в пути, " сказал Виктор, " и график рассчитан на одну неделю".

Джозеф Голдманн ахнул, словно чудовищность произошедшего нанесла ему мощный удар молотком. Это было за мгновение до того, как он взял себя в руки. "Виктор, скажи мне, должны ли мы были пойти по этому пути?"

Виктор сказал: "Слишком поздно забывать об этом. Предложение было сделано, цена указана, они согласились. Меры приняты, люди предупреждены, и они прибывают. Это началось и не может быть остановлено."

Голдманн поморщился, затем щелкнул пальцами. Ему дали ключи от двух чемоданов. Он открыл два комплекта висячих замков, расстегнул укрепляющие ремни, оттянул молнии. Он порылся в двух тонких слоях нестиранной одежды, затем нащупал защелки, которые открывали фальшивое дно каждого чемодана. Обнаружены были стодолларовые купюры. Пакеты, каждый из которых перевязан эластичными лентами, по сотне банкнот, каждый пакет стоимостью в десять тысяч долларов. Пятьдесят упаковок в основании каждого пакета. Кругленький миллион долларов, который будет повторяться дважды в месяц в апреле и мае, июне и июле, августе и сентябре. Он поставил на место крышки, затем одежду пенсионеров, туго затянул молнии, застегнул висячие замки и захлопнул крышку багажника. Он вздохнул.

"Может быть, двенадцать миллионов прибывает из Санкт-Петербурга, может быть, семь миллионов из Таллина, девять миллионов из Риги на лодках и двадцать на дорогах через границы. Я беру свою долю за стирку, и у меня есть четыре миллиона, и это максимум того, что может выдержать рынок. Двое мужчин находятся в пути, отправляют сообщение из одного слова, повторенное три раза, и мы договариваемся о гонораре в одиннадцать миллионов."

"Твоя доля составляет пять целых пять десятых - это означает, что все, что поступает с лодок, вместе с расходами, - куриное дерьмо".

"Но в чем опасность, когда ты играешь с куриным дерьмом?"

Виктор возражал против Йозефа Гольдманна с 1990 года. Реувен Вайсберг поставил его рядом с Йозефом Гольдманом в городе Пермь. Он защищал Голдманна по приказу Вайсберга. Он услышал мрачный короткий смешок. "Где радость в жизни, когда нет опасности, когда есть только ковер из куриного дерьма?"

"Ты скажешь ему сейчас?"

"Я позвоню ему".

Был сделан звонок. Три или четыре слова. Соединение длилось три или четыре секунды, и ответа не последовало.

Их увезли на большой скорости, но в рамках закона, на склад в промышленной зоне за пределами эссекского города Колчестер. По привычке Саймон Роулингс дважды применил основные методы борьбы с слежкой: четыре раза объехал кольцевую развязку на А12 в Хорсли-Кросс и снизил скорость на скоростной дороге с двумя полосами движения до двадцати пяти миль в час. Ни одна машина не последовала за ними на кольцевой развязке и не сбавила скорость, чтобы не отстать от них. И на машине не было никаких меток - ее подметали каждое утро. Все по заведенному порядку. Еще один безопасный заход. Риск минимальный. На складе в промышленной зоне два чемодана с миллионом американских долларов должны были быть погружены в контейнер, который после заполнения вмещал бы груз лучшего стаффордширского костяного фарфора для экспорта в греческую зону острова Кипр. Реувен Вайсберг рекламировал бизнес, Йозеф Голдман отмывал деньги, а новые миллионеры и растратившие активы граждане Российской Федерации могли быть уверены, что их заначки в безопасности и хорошо защищены.

Йозеф Голдман отмывал наличные и переводил их в чистую форму для законных инвестиций, считался в Управлении по борьбе с тяжкими преступлениями главной мишенью организованной преступности и считал себя в безопасности ... и желал, чтобы время можно было повернуть вспять, чтобы два старика не отправились в путешествие длиной в тысячу шестьсот километров, а остались в своих чертовых лачугах на задворках России. Но, и Виктор мог бы сказать ему об этом, время редко поворачивалось вспять. На обратном пути в Лондон он задавался вопросом, какого прогресса они достигли - двое стариков и вагон с грузом, который стоил, по его мнению, половину доли в одиннадцать миллионов долларов, - и он знал, что часы тикают.

* * *

Отъезд был спланирован с тщательностью и точностью, ожидаемыми от бывших офицеров. Детали путешествия, маршрут и расстояние, которое нужно было проезжать каждый день этой недели, были тщательно изучены, проанализированы, подвергнуты сомнению, обсуждены и согласованы.

Но они ушли поздно. Должна была исчезнуть, когда весенним утром под низкими облаками забрезжил рассвет. Через две недели они будут дома, сказал его сосед своей жене, пытаясь успокоить: нарубленных дров хватит на две недели, им не нужны суп, хлеб и сыр, счета могут подождать две недели, в машине ему будет тепло, и какая разница, если от него будет вонять в грязном нижнем белье? Это не было отправкой в Афганистан, на китайскую границу или в балтийские туманные поля ... Это было двухнедельное путешествие, туда и обратно.

Затем Игорю Моленкову, сообщнику и соседу Олега Яшкина, пришло в голову, что затянувшееся прощание матери намекало на то, что она почувствовала опасность, которую он не учел, или о которой говорил Яшкин. Гордость, чувство собственного достоинства отвергали любое признание опасности - как и гнев. Теперь они были на дороге, и машина катила по промокшему лесу государственного парка, затем мимо больших стоячих озер.

Гнев и сегодня оставался таким же острым, как и тогда, когда он был порожден, острым, как когти орла-рыбоеда, кружащего над парком, острым, как когти медведей в самых отдаленных его частях. Было так много дней гнева из-за предательства, которое он пережил, и их накопление привело его в машину Polonez с дорожной картой на коленях, его соседом рядом с ним и пунктом назначения почти в тысяче шестистах километрах к западу.

Они решили ехать по проселочным дорогам, и выбоины потрясли его. Из-за веса задней части Polonez автомобиль дергался при каждом повороте колес.

Но его гнев нашел клапан, через который вырвался наружу. Это привело его туда, где он сейчас сидел, в утяжеленный "Полонез", двигатель и кузов которого были практически разрушены. Его жена уже двадцать четыре года как в могиле. Их сын, Саша, сгорел заживо в танке, попавшем в засаду, в нескольких километрах от перевала Саланг, став одной из бесчисленных жертв неудавшейся афганской кампании ... Его сын был кумиром сына своего брата, Виктора. Он, полковник Игорь Моленков, ускорил рассмотрение заявления своего племянника о вступлении в ряды Комитета государственной безопасности. Виктор уволился из КГБ всего после двух лет службы и пошел работать в процветающую новую индустрию "безопасности", работал с преступной группировкой в городе Пермь, уехал за границу, затем вернулся в последние дни февраля того года, чтобы навестить его; с его стороны это было достойно. С этого визита все и началось. Ужин, приготовленный в доме его соседа женой его соседа, "Матерью": курица-гриль, картофель, выращенный прошлым летом, капуста, хранящаяся шесть месяцев, и бутылка похожего на уксус вина из Сочи. Посыпались намеки на вознаграждение за защиту, на "крышу", за которую бизнесмены платили охотно и дорого или видели, как их торговые возможности рушились из-за банкротства. Маленький конверт, оставленный на столе, когда его племянник уехал на своем серебристом BMW, как будто они нуждались и заслуживали не только благодарности, но и милосердия.

А потом они поговорили. "Мама" ушла в свою постель. Остатки из бутылки были там, чтобы их выпили. Признание его соседа. Зная, что ему первому сообщили о могиле, вырытой на огороде. Выглядывает, как будто ему нужно подтверждение, из кухонного окна и видит снег, гладко лежащий на фигурном холмике. Натягивают пальто и, спотыкаясь, идут по обледенелым дорогам к отелю, где Виктор остановился на ночь. Будить его, наблюдать за увольнением девушки и ждать, когда она оденется и уйдет. Рассказываю ему, что зарыто, и предлагаю это на продажу, и вижу, как настороженность на лице его соседа сменяется растущим возбуждением. Называю ему их цену. После четырех утра они вышли из комнаты с новыми мобильными телефонами у каждого, с инструкциями о том, какое сообщение они получат, и какое сообщение они должны отправить обратно. Девушка ждала внизу, в вестибюле. Как только они прошли мимо нее, она побежала к лестнице, ее короткая юбка подпрыгивала на заднице, когда она поднималась обратно.

Со временем пришло сообщение.

Вместе, в предрассветной темноте, они выкопали из насыпи пропитанную дождем землю, затем отодвинули в сторону полосы свинца, покрытые слоем грунта, затем подняли - с трудом, ругаясь - барабан, все еще завернутый в мешки для мусора. Оторвав пластик, они посмотрели на боеголовку, настолько чистую при свете факела, что он смог прочитать номер партии, нанесенный на нее трафаретом. Он испытывал страх при обращении с ней, но не его сосед. Поверх нее был накинут чистый пластик и перевязан бечевкой. Они пронесли ее - отчаянный вес - вокруг дома и бросили в багажник "Полонеза", который просел на задних колесах. Они накрыли ее брезентом. Они уложили вещи в свои собственные сумки и - небольшой жест, но по требованию Моленкова - повесили свою старую парадную форму поперек задних дверей.

Прежде чем они ушли, полковник (в отставке) Игорь Моленков прошел по дорожке перед их домами, нашел лучшее место для мобильной связи и воспользовался телефоном, который дал ему Виктор, чтобы позвонить по заранее запрограммированному номеру и трижды произнести одно и то же слово: "Да ... да ... да".

Автомобиль ехал по боковой дороге в сторону города Муром.

Моленков размышлял: во что его втянул старый дурак, сгорбившийся за рулем рядом с ним? Неправильно, печально неправильно. В Полонезе были два старых дурака. Двое мужчин, одинаково виновных, двое мужчин, которые переступили порог и теперь путешествуют в мире крайней преступности, двое мужчин, которые ... Его швырнуло вперед, и он поднял руки, чтобы защитить голову, прежде чем она ударилась о ветровое стекло.

Они остановились. Он увидел, как желтые зубы Яшкина прикусили бескровную нижнюю губу. "Почему мы остановились?"

"Прокол".

"Я в это не верю".

Сзади слева. Разве вы не почувствовали толчок, когда она упала?"

"У нас есть запасная?"

"Лысый, старый, да. Я не могу позволить себе новые шины."

"А если в запаске пробоина?"

Он увидел, как Яшкин пожал плечами. Они были на берегу широкого озера. По карте, оставленной на его сиденье, полковник (в отставке) Игорь Моленков подсчитал, что они проехали не более сорока восьми километров, и теперь им предстояло заменить пробитую шину на лысую, и пройти еще 1552 километра, прежде чем они доберутся до места назначения. Он мог бы поклясться, выругаться или топнуть.

Они повисли друг у друга на шеях, и их смех оглушал.

* * *

На йоркширских пустошах есть большие белые шары. На вершинах горного хребта, пересекающего Кипр, есть антенны. На крышах зданий на окраине города Челтенхэм установлены огромные опрокинутые тарелки. По всему Соединенному Королевству и за ограждениями по периметру суверенной военной базы на средиземноморском острове расположены огромные компьютеры, некоторые из которых обслуживаются британскими техниками, а некоторые - американским персоналом из Агентства национальной безопасности.

Каждый день они поглощают многие миллионы телефонных, факсимильных и электронных сообщений со всего северного полушария. Большинство, конечно, отбрасывается - считается, что они не имеют значения. Крошечная часть хранится и передается на столы аналитиков в GCHQ, которые работают под тарелками, в этом городке в Глостершире. Триггеры определяют то, что попадает в поле зрения аналитиков. Запрограммированные слова, фразы, произносимые на множестве языков, приведут в действие триггер. Определенные числа будут вызывать срабатывание, если эти числа были занесены в память компьютеров. И местоположения ... Назначенные места контролируются. Если местоположение регистрируется в компьютерах, в памяти выполняется поиск совпадений и устанавливается след. Мужчины и женщины, которые сидят в затемненных комнатах и смотрят на экраны, вряд ли понимают значение того, что выбрасывают триггеры. Они являются фильтром, невоспетым и анонимным.

В городе Саров, в Нижегородской области Российской Федерации, срабатывает спусковой крючок. Звонки в город и из города, пересекающие международные границы, регистрируются, и местоположение приемника или передатчика может быть сведено к квадрату с точностью менее ста метров.

Звонки, о которых идет речь, поступили на экран молодой женщины, выпускницы факультета русистики, работающей на третьем этаже центрального здания GCHQ в крыле D. За четыре дня до этого было установлено соединение по мобильному телефону с другим мобильным телефоном в Сарове продолжительностью восемь секунд с жилой улицы в лондонском районе Найтсбридж. В то утро был сделан звонок из Сарова, на который ответили в доках портового города Харвич в Восточной Англии, продолжительностью четыре секунды. С того же мобильного телефона из Харвича затем звонили из эссекского города Колчестер в место, прилегающее к польско-белорусской границе.

Молодая женщина не могла осознавать важность того, что она узнала - приоритеты были вне ее компетенции. Но она набрала код на своей клавиатуре, открыла защищенную электронную связь, передала подробности звонков и приложила в качестве вложения спутниковые снимки. Они показали неубранную дорогу в Сарове, идущую с востока на запад, с севера обрамленную деревьями, а с юга небольшими отдельно стоящими одноэтажными домами. На другой была показана автостоянка в Харвиче, на другой - промышленный парк на окраине Колчестера, а на третьей - Найтсбридж-стрит. Было последнее изображение леса из сосен и берез, где широкий круг заполнял единственное расчищенное пространство в правой части снимка, а рядом с ним проходила железнодорожная колея ... Все было так просто.

Она встала из-за стола и подошла к кофеварке.

Была создана паутина следов.

Если бы, если на звонок в Саров ответили всего в двадцати пяти километрах от города, триггеры бы не среагировали ... Были допущены ошибки. Сообщения и вложения молодой женщины теперь находились внутри чудовищно уродливого здания в Лондоне на южной стороне реки Темзы, VBX всем, кто там работал.

* * *

Деревья качались от ветра. Сосны были посажены строго определенными линиями и имели правильные прямоугольные формы, что, по-видимому, было работой лесника с характером, характерным для порядка на плацу, и росли они прямолинейно. Среди них, создавая вызывающий хаос, были дикие березы, которым не хватало силы сосен, и они были вынуждены расти высокими и слишком быстрыми темпами, если хотели найти естественный свет. Они были тонкими, и многие из них были согнуты почти вдвое зимним снегом. Кроны сосен колыхались от этого ветра, но они были посажены достаточно близко, чтобы уменьшить дневной свет на подстилке из хвои. Реувен Вайсберг тихо сидел среди деревьев, ожидая звонка.

Прошел небольшой дождь, но ветер дул с востока, с другого берега реки, и плотные навесы отражали капающую воду. Маленькие каскады стекали между березами, но там, где он сидел, его голова и плечи куртки оставались сухими. Для него было неважно, промокший он, просто влажный или сухой, и его разум был далек от соображений личного комфорта. Его мысли были о том, что произошло здесь более шести десятилетий назад, и об историях, которые ему рассказывали, которые он знал наизусть. Он услышал веселые песни маленьких птиц и крик совы ... Для него это не было неожиданностью, потому что это место было давно известно - до событий, которые создали истории, которые он мог пересказать, - как Лес Сов. Сюрпризом было только то, что сова позвонила, возможно, своему партнеру, в течение дня, утром. То, что пели маленькие птички, тоже было сюрпризом. Говорили, ему сказали, что птицы не прилетали, отказывались гнездиться и размножаться в месте с такой историей, как это. Они летали между нижними ветвями берез, ненадежно усаживались и звали компанию, затем снова летели; он наблюдал за ними. Ему было странно, что они проявляют здесь такую радость, как будто у них не было никакого представления о том, где они находятся, не понимали, что страдание от массовой смерти преследовало это место.

Позади него зазвонил мобильный телефон, на который ответили. Затем тишина снова окутала его и деревья.

В этой тишине он мог представить. Не представляйте Михаила, который был бы в пятидесяти метрах от него и стоял бы, прислонившись к стволу самой широкой сосны, которую он смог найти, с кучей разбросанных сигаретных окурков у его ног. Или представьте крики и борьбу албанца, которого Михаил привел бы на склад на следующий день. Или представьте последствия звонка, который принял Михаил.

Казалось, он видел их, плод своих мыслей, которые ожили. Они были в полете. Героизм некоторых и паника многих сформировали его существование. Он был их созданием. Фигуры дрейфовали, либо быстро, либо мучительно медленно, между прочными стволами сосен и колеблющимися стволами берез. Они ясно читались в его глазах. Он думал, что мог бы протянуть руку, коснуться их. Вид их был для него агонией. В окружающей его тишине он мог слышать также выстрелы, собак и вой сирен.

Это было наследием Реувена Вайсберга, здесь, в Лесу Сов. Он не знал, что спутниковая фотография этого беспорядка возделанных и диких деревьев была отправлена как часть приложения к зданию, известному как VBX, и что на фотографии был выделен серо-белый неглубокий холмик. Такой холм был перед ним, возможно, метров восемьдесят в поперечнике, но почти скрытый от его взгляда соснами и березами. Для него история, у которой есть начало, имеет ценность только в том случае, если у нее есть конец. Он знал эту историю от начала до конца.

Ему говорили это так много раз. Это была кровь, которая текла в его венах. Он был ребенком этой истории, знал каждое слово, каждую строчку и каждый эпизод. Маленьким мальчиком он плакал на плече у своей бабушки, когда она рассказывала ему об этом.

Теперь он рассказал это самому себе, как сделала бы она, с самого начала. Над ним шелестели деревья, шел дождь и пели птицы. Это была история Анны, и за всю свою жизнь он никогда не освободится от нее или не захочет освободиться.

* * *

Ранним утром летнего дня 1942 года нам было приказано быть готовыми выступить из Влодавы. Большинство наших людей уже были схвачены за предыдущие четыре месяца, но мы не знали, куда они подевались. У нас больше не было доступа к нашим домам, но мы были вынуждены жить внутри синагоги и вокруг нее. Эта территория была огорожена, и мы были отделены от польского народа - я уже узнал, что мы евреи, были другими, были недочеловеками.

Я не знал, куда мы направлялись ... Если среди нас и были те, кто знал, они не поделились этим. Я верил всему, что мне говорили. Нам сказали, что мы можем взять с собой одну сумку, и в последний час перед отъездом каждый из нас - молодой и старый, мужчина и женщина - наполнил сумку или кейс, и некоторые мужчины постарше зашили золотые монеты в подкладку своих пальто, а некоторые женщины постарше вставили бриллианты или другие драгоценности из браслетов, ожерелий и брошей в прорези, которые они проделали в своей одежде.

В синагоге всегда было мало еды, и в то утро я не помню, ели ли мы. Я думаю, мы начали с голода. Да, голоден и уже устал.

Когда нас построили и сосчитали, нас было около сотни, офицер сказал, что мы пойдем пешком в пересыльный лагерь. Там был бы сделан выбор, а затем мы бы переехали в новые дома на востоке - в украинскую часть России. Мы шли и оставили позади нашу синагогу. Проезжая по городу, мы проходили мимо домов, в которых жили некоторые из наших людей. На окнах висели застиранные простыни, а двери на улицу были открыты, и мы поняли, что наши дома были заняты поляками, пока нас держали в синагоге.

Я шел в хвосте нашей группы. Я был со своими отцом и матерью, двумя младшими братьями и старшей сестрой, с родителями моего отца, отцом моей матери, тремя дядями и двумя тетями. Мы надели лучшую одежду, которая у нас еще была. Впереди нас ехал офицер на лошади. Я помню это - белая лошадь. Рядом с нами были украинские солдаты, которые шли пешком, но сзади были немцы на лошадях. Мы пересекли мост через Влодавку, недалеко от того места, где она впадает в реку Буг, а затем приехали в деревню Орчувек. Реакция жителей деревни, когда мы проходили мимо них, была для меня большим потрясением ... Но в течение многих месяцев мы были заперты за деревянными заборами вокруг синагоги, и прошло почти два года с тех пор, как я видел поляков в последний раз.

Люди выстроились по обе стороны дороги, как будто их предупредили о нашем приближении. Они издевались над нами, бросали в нас грязь и камни, плевали в нас. Когда я был ребенком, до начала войны, до того, как нас отправили в синагогу, я часто работал, когда не было школы, в мастерской моего отца, где он ремонтировал часы. Среди тех, кто стоял на обочине дороги, я узнал тех, кто приходил в магазин моего отца. Они благодарили его за проделанную работу или умоляли принять просроченный платеж. Я не понимал, почему теперь они ненавидели нас. В моего отца швырнули ведро с отходами и мочой. Часть ее попала на шелковый шарф, который мне подарили на восемнадцатилетие две недели назад. Я смотрел на немцев на их лошадях, надеясь, что они защитят нас, но они смеялись.

За Орчувеком, где дорога уходит на восток в сторону деревни Собибор, офицер на белом коне вывел нас на лесную тропу рядом с железнодорожной линией, той, что идет на юг к Хелму. Я помню также, что в конце лета 1942 года шел сильный дождь. Трасса, по которой мы сейчас ехали, была рекой грязи. Я была одной из многих женщин и девушек, которые носили свои лучшие туфли, и одной из многих, кто потерял туфлю и был вынужден ходить босиком по большим лужам.

Были пожилые люди, которые не могли угнаться за темпом белой лошади, поэтому те, кто был моложе и сильнее, несли их или поддерживали, но сумки немощных оставляли рядом с трассой. Я помогал родителям моего отца, а мои младшие братья помогали отцу моей матери, в то время как моя старшая сестра - ей было тяжело, потому что она перенесла полиомиелит и сама ходила с трудом - помогала двум моим тетям. Если скорость нашего марша падала, немцы кричали на нас, и нескольких наших мужчин били кнутами.

Мимо проехал поезд, и наши охранники помахали экипажу. Двигатель остановил много закрытых автомобилей. Я думал, что они для животных и их не убирали, потому что запах был отвратительный, как в заведении для свиней. Она осталась в лесу после того, как поезд отправился дальше в сторону Влодавы. Я сказал отцу, что надеюсь, что у нас будет другой поезд, когда мы отправимся на восток: это должно было быть забавно, но мой отец не смеялся. Обычно было легко рассмешить его, даже когда нас держали в синагоге.

И мы были там.

Я думаю, мы два часа шли по лесной тропе, когда пришли на место. Офицер на белом коне выкрикивал приказы, украинцы теснили нас друг к другу, используя свои винтовки. Я думал, мы прибыли в пересыльный лагерь. Это было грандиозно, но так тихо. Насколько я мог видеть, там было ограждение, но это было странно, потому что ветви елей были вплетены в проволочные нити, и я не мог видеть, что было на дальней стороне, кроме крыш некоторых зданий и огромной высокой сторожевой башни. По углам ограды и у ворот стояло еще больше башен на сваях с охранниками внутри и пулеметами, и я увидел, что дуло одного из этих орудий следует за нами. Какой угрозой были мы - старики и старухи, девочки и дети? Как мы могли навредить солдатам?

Я был таким невинным. Возможно, я должен поблагодарить Бога за свою невиновность.

Нас выстроили за воротами. Мы были в двадцати рядах, по пять в каждом звании. Женщины впереди, с детьми, мужчины сзади. Я видел, как моя мать отошла от моего отца и попыталась поцеловать его в щеку, но украинец вставил между ними свою винтовку и заставил ее отступить. Я увидел, как мой отец пожал плечами, и его губы шевельнулись, как будто он произносил слово, но я не расслышал его ... И это произошло очень внезапно.

Офицер на белом коне оглядел нас, как будто он был кайзером или императором, и указал на меня своим кнутом. Охранник шагнул вперед, схватил меня за плечо и потащил к выходу. Почему? Почему я? Мне было восемнадцать, и моя старшая сестра с завистью сказала, что я красивая, что мои волосы блестят, как перья ворона. Я слышал, как мужчины в синагоге говорили обо мне и восхваляли форму моего тела, но моя мать не говорила со мной о таких вещах. Я, я один, был исключен из группы.

Меня привели к другим воротам. Я подумал тогда, что это более важные ворота, главные ворота, и я остановился, повернулся и попытался оглянуться назад, попытался увидеть моих родителей, моих младших братьев, мою старшую сестру, родителей моего отца, отца моей матери, моих тетей и дядей. Но меня сильно пнули сзади по ногам, сапогом по коже. Я никогда их не видел.

Меня провели по лабиринту дорожек, по обе стороны от которых были заборы с прикрепленными к ним еловыми ветками. Затем я осознал звуки - шаркающие движения людей на исходе их сил, низкие, бормочущие голоса, отрывистый кашель и резко отдаваемые приказы. Передо мной открылись другие ворота, и меня провели через них. Затем они закрылись за мной. Запах был, и мужчины, которые переминались с ноги на ногу, женщины, которые кашляли, немцы, которые расхаживали с кнутами или пистолетами, казалось, не замечали подавляющего зловония вокруг них, разложения и гари ... казалось, не осознавали этого.

Внутри лагеря меня встретила еврейка. Она привела меня к длинной, низкой, деревянной хижине. Она сказала мне, что она капо, что я должен подчиняться ей всегда. Затем я услышал новый звук. Прозвучали выстрелы, отдельные выстрелы и много выстрелов вместе. Я спросил капо, кто стрелял и почему, но она не ответила.

Позже, в конце дня, я узнал, что нахожусь в лагере 1, что утром мне дадут работу. Затем заходящий солнечный свет был затемнен, и территория комплекса потемнела от черного облака дыма, которое тянулось из-за плетеных заборов. Надо мной нависла пелена, и мелкий пепел покрыл мои волосы и лицо.

Я не понимал и был ненадолго благословлен невежеством, Невинные не знают зла. Но невинность не может длиться вечно, не может продолжать защищать от зла.

* * *

"С тобой сегодня ночью все будет в порядке, Корп?"

"Нет проблем, сержант".

"Не хочешь, чтобы я держал тебя за руку?"

"Могу обойтись без этого".

Это была их шутка, использовать старые звания их армейской службы. Саймон Роулингс был сержантом парашютно-десантного полка, когда пришел попробовать свои силы на гражданской работе, с военной медалью в послужном списке, а Каррик был капралом. Каждый сказал бы, что любой мужчина на свой страх и риск пренебрег ценностью старой, проверенной дружбы. Их дружба прошла боевое испытание на улицах Ирака: когда взорвалась бомба, выбросив "Лендровер" с разбитой дороги, когда капрал Каррик был тяжело ранен в нога и кровотечение, почти без сознания, сержант Роулингс был на две машины позади патруля. Он предпринял решительные действия, остановил нанесение ранений пострадавшему и организовал оборону места засады, очистил периметр, достаточно большой, чтобы принять эвакуационный вертолет, видел, как его капрала доставили из Басры в травматологическое отделение больницы на базе в пустыне. Сержант Роулингс пришел навестить его, пока он ждал отправки и лечения обратно в Великобританию. Вот что я тебе скажу, корпорация, я не думаю, что ты будешь делать еще слишком много прыжки или ношение этого красивого берета намного дольше ... И я тоже. Я думаю, пришло время перейти на медленную полосу. Получил предложение о последнем увольнении с работы телохранителя - множество дыр, которые нужно заполнить силами специального назначения, морскими пехотинцами и парашютистами, и тебе не прострелят задницу или не раздавят ногу. Оставайтесь на связи, и я надеюсь, что все наладится." Ему дали клочок бумаги с номером Роулингса на нем, и его самолетом доставили домой. В разбитом "Лендровере" нога выглядела хуже, чем после чистки. Мастерство хирургов и физиотерапевтов вернуло его на ноги, поначалу на костылях и шатко , но затем он пошел, разорванные мышцы срослись, а кости срослись, оставив его лишь слегка прихрамывающим.

Десантникам не разрешалось хромать, но полицейским разрешалось. Он уволился из армии четыре года назад, и в течение трех месяцев его приняли в войска на Западе Англии. Тогда ему было тридцать два, и у него была нога, которая представляла собой массу покрытой пятнами, пересаженной кожи, но пригодной для использования. Время пошло своим чередом. Смена рабочего места и специализации, цель в его новом подразделении, которую оценивали на предмет трещины или слабости в его обороне. На фотографии с камер наблюдения запечатлен Йозеф Гольдманн, гражданин России и отмыватель грязных денег, на ступеньках своего лондонского дома, его сопровождают двое русских бандитов и пружинистый, худощавого телосложения парень держит открытой дверь бронированного седана Audi 8-й серии. "Я знаю его - Боже, он спас мне жизнь в Ираке. Это Роулингс, мой сержант из разведывательного взвода зулусской роты, 2 пара ..." Организованная встреча привела к интервью с Йозефом Голдманном. Роулингс, должно быть, вступился за него, и Босс, должно быть, почувствовал, что уровень угрозы вокруг него и его семьи растет - это могли быть конкуренты из-за его кусков торта или правительственные агенты из дома. В любом случае, Каррику предложили работу. Его контролер сказал, что после трех месяцев "подготовки" операция будет пересмотрена. Его офицер прикрытия сказал, что три месяца дадут им представление о том, были ли инвестиции хорошими, безразличными или деньги пошли насмарку.

Все шло не очень хорошо. Каррик отвозил детей в школу, возил Эстер Голдманн по магазинам и вечеринкам, следил за безопасностью дома и большую часть дней проводил в подвальной комнате для дежурных, наблюдая за экранами безопасности и ожидая, когда его вызовут наверх. Большую часть времени в большинстве дней он сидел с Григорием, и большую часть времени в большинстве дней самый крупный босс, Виктор, был ближе к семье и к Боссу - а Саймон Роулингс пользовался доверием Босса, водил его и никогда не говорил о нем. Саймон Роулингс был образцом пустышки: замкнулся и ничего не давал, даже не заводил светских бесед о своем работодателе.

"У меня не было ни одной свободной ночи за две недели, чертовски давно".

"Не пойдешь в паб, чтобы надраться, сержант?" Каррик ухмыльнулся, потому что знал ответ.

Дерзкий ублюдок. Когда я в последний раз пил? Эй, скажи мне."

"Должен сказать это, не пока я был здесь - не видел тебя".

"С тех пор, как я переступил порог этого дома, ни одного. Это три года, пять месяцев и две недели. Зайди в мой паб, но без алкоголя. Взбесься, выброси все это подальше, ты, должно быть, шутишь."

"Хорошего тебе вечера. Ты собираешься позвонить, поздно?"

"Возможно, зависит от того, есть ли у меня обещание ... Это шутка, Джонни. Скорее всего, я зайду."

Каррик понимал иерархическую структуру, а также то, что ничего нельзя было сделать, чтобы изменить приоритет. Семья, в частности Босс, зависела от Саймона Роулингса из-за его кровавой преданности и надежности. Он всегда был рядом с ними, их половиком. И он сомневался, что Саймон Роулингс знал или хотел знать начальные основы уборки, мытья и полоскания денег. "Тогда хорошего вечера..."

Он наблюдал, как Роулингс взял свое пальто и вышел через дверь раздевалки. Григорий оторвал взгляд от телевизионного шоу по благоустройству дома и вяло махнул рукой. Каррик посмотрел на часы. Он подошел к крючкам, снял ключи от Мерседеса. Пора забирать детей из школы.

* * *

Он был самым нелюбимым человеком в здании. За исключением двух человек - его генерального директора и личного помощника - у него не было друзей, родственных душ, доверенных лиц внутри массивного здания на берегу реки. Каждое буднее утро свыше двух тысяч человек проходили через главные ворота и снова выходили каждый вечер, и еще больше приходило на ночные смены и еще больше на работу в выходные. Кроме Фрэнсиса Петтигрю и Люси, никто из них не знал его хорошо и даже не сказал о нем ни одного комплиментарного слова. Неприязнь пробежала, как вирус распространился по всем этажам VBX, начиная с руководителей департаментов и секций, через руководителей отделов и заканчивая водителями и аналитиками, машинистками и клерками отдела кадров, архивариусами, охранниками и персоналом столовой. Неприязнь была основана на его острой грубости, его отказе позолотить лилии, когда большинство проявило бы деликатность, его вспыльчивом нетерпении и хамском отказе принимать приниженные стандарты. Те, кто лучше всех знал его семейную ситуацию, сплетничали, что его жена относилась к нему как к нежеланному чужаку в супружеском доме и что единственный ребенок от этого союза сейчас живет на другом конце света. Они также сказали, что его ни на грош не волновали их чувства.

Кристоферу Лоусону был шестьдесят один год, он был офицером Секретной разведывательной службы в течение тридцати восьми лет - никогда не отвечал и никогда не будет отвечать на "Крис", проигнорировал бы любого мужчину или женщину, которые обратились бы к нему с фамильярностью товарища. Но каким-то образом, отчужденный, неуклюжий и колючий, он выжил. Его последний ультиматум был принят; его старшие уступили перед лицом его требования. Его наиболее частая ересь была проигнорирована. Другие мужчины и женщины с таким же десятилетним опытом выдвигали ультиматумы о том, в какой части здания они будут работать, а где нет, в каких областях они готовы работать и от чего они откажутся: им вежливо выплачивали досрочные пенсии и без промедления забирали их платежные карточки. Другие мужчины и женщины, которые озвучивали крайнюю ересь - что "война с террором" проигрывается, выиграть невозможно, что тектонические плиты мировой власти необратимо сдвинулись, - были названы пораженцами и ушли к концу следующей пятницы.

Его выживание было основано на его успехе в качестве собирателя разведданных. Без этого Кристофер Лоусон был бы отправлен на тот свет много лет назад, как и все остальные. Генеральный директор сказал ему: "Стервятники могут кружить над нами, но я не позволю им добраться до твоих костей, Кристофер. Я не собираюсь тебя терять. Нераспространение настолько далеко от арабских вопросов, насколько я могу вас отвлечь, насколько это возможно. Ты будешь вести там русскую секцию. Я напоминаю вам, но не надеюсь, что вы это запомните, что кровь на ковре оставляет стойкое пятно. Я ценю вас, и, поступая так, я подвергаю себя опасности - я призываю вас не злоупотреблять моей поддержкой." А его личная помощница Люси сказала: "Мне все равно, что люди говорят о вас, мистер Лоусон. Я остаюсь на месте и не прошу перевода. Я руковожу вашим офисом, за вашим столом, и ножки моего стула вделаны в бетон." И он даже не подумал поблагодарить кого-либо из них.

Он был, безусловно, человеком, которого очень не любили. Он также был человеком, которого уважали, пусть и неохотно. Уважение пришло с успехом. Успех пришел к нему благодаря его способности выделять и идентифицировать, казалось бы, тривиальные элементы информации, а затем безжалостно фокусироваться на них. Это был не тот талант, которому могли научить инструкторы Службы, и он был редкостью. Кристофер Лоусон был благословлен этим, знал это и высокомерно пренебрегал коллегами, у которых не было его носа. На его экране появилась подробная информация о звонках из российского города Саров и в него.

Это была спокойная неделя. Он уничтожил пару работ по сокращению вооружений, а Люси работала над улучшением его компьютерных файлов ... Затем он прочитал слово "Саров". Он знал, где находится город, какие работы там проводились, какое название город носил в советское время ... Бумаги были отброшены в сторону, папка оставлена. Запах следа был установлен, и его глаза заблестели.

Глава 2

9 апреля 2008

Он знал о том, что в дом поступает больше телефонных звонков, чем обычно.

В тот день доставили цветы, огромный букет, который заполнил руки Каррика, когда он забирал их у водителя фургона. Через час после цветов другой фургон привез платье из магазина на Хай-стрит, который посещала миссис Голдманн. Оба подошли к главной двери, поэтому Каррик сопроводил экономку, Ирену, наверх из подвала, проверил через глазок, открыл дверь и каракулями подписал документы.

И он был осведомлен о возросшей активности наверху, в комнатах для приемов, услышал непривычный темп передвижения там Йозефа Гольдмана.

Каррик почувствовал перемену настроения и услышал звонки, когда поднимался по парадной лестнице - официальные комнаты, используемые для приема гостей, находились на первом этаже и рядом с коридором, но комнаты семьи, где они ели, смотрели телевизор и жили своей жизнью, находились на втором этаже, спальни выше. Под крышей, куда вела узкая задняя лестница, находились тесные чердачные помещения, где спали русские няньки и экономка. Это было невысказано, но понятно, что Каррику не разрешалось подниматься по лестнице без приглашения или в сопровождении. С ним была экономка , и он плелся за ней по пятам, сначала с букетом, затем с коробкой для платья.

Атмосфера срочности проникла в дом. Он не мог выделить это или разобраться в этом ... Проблема Джонни Каррика, связанная с работой, заключалась в том, чтобы вести две жизни - вести себя как гражданское лицо и сохранять подозрительность и настороженность полицейского ... Что-то было другим, странным, такого раньше не было.

Когда он принес цветы миссис Голдманн, маячил за спиной экономки, услышал, как хозяйка дома воскликнула от экстравагантного восторга, наблюдал, как она вскрывает маленький прилагаемый конверт, слушал, как она зачитывает записку с благодарностью за щедрое пожертвование от организационного комитета благотворительной организации, собирающей средства для детей Чернобыля, он увидел через открытую внутреннюю дверь, что Виктор говорил по мобильному телефону и что Йозеф Голдман был достаточно близко к нему, чтобы уловить обе стороны разговора. На обратном пути вниз по лестнице он услышал, как зазвонили два телефона. Возвращаясь с платьем в коробке через ту же внутреннюю дверь, Каррик увидел Йозефа Голдманна и Виктора, разговаривавших шепотом. Затем его взгляд был скрыт дамой, которая держала платье для коктейля поперек тела и кружилась. Ее глаза встретились с его, вспышка мимолетного флирта, и он беззвучно произнес одними губами, как будто от него этого ожидали: "Это очень хорошо, мэм, очень подходит".

Конечно, была надежда, что присутствие в доме Голдманнов опытного полицейского - такого, у которого хватило таланта и нервов достичь первого уровня в маленьком закрытом обществе SCD10 - раскроет скрытые секреты существования отмывочной машины.

Он предполагал, что по мере того, как проходили недели, и по мере того, как семья и воспитатели все больше привыкали к нему, его будут все больше принимать. Все было не так. Правда заключалась в том, что Джонни Каррик знал немногим больше о жизни и преступлениях своего работодателя, чем тогда, когда Кэти вложила ему в руки папку для ускоренного чтения, чем когда Джордж, его диспетчер, проводил брифинг "общей картины", чем когда Роб, его офицер прикрытия, обсуждал детали коммуникаций для обычных отчетов и в критический момент. Он разобрался с детьми и с миссис Голдманн. Он жил вместе с экономкой Иреной, которая либо не знала английского, либо не хотела им пользоваться. Он делил дежурную комнату, расположенную рядом с кухней и в подвале, с Григорием, который разговаривал только тогда, когда ему было нужно, и спал в кресле с откидной спинкой, курил или смотрел футбол по спутниковым каналам. Саймон Роулингс имел доступ к Боссману и был зоной, свободной от сплетен.

С Роулингсом, когда они были вместе, разговор шел о забытых войнах - турне по Северной Ирландии, у границы, когда перемирие пошатнулось, наступление в Косово, перестрелки и бомбы на юге Ирака - но ничего такого, что имело бы смысл. Он не верил, что кто-либо из надзирателей подозревает его, но они, казалось, жили по кодексу полной секретности и молчания. Честно говоря, Каррик мог бы сказать, что он не получил ни одной информации, которая могла бы быть представлена в качестве доказательства преступления в Центральном уголовном суде.

Цель, Йозеф Гольдман, казался ему безразличным. Всегда вежливый, но всегда отстраненный. Они встречались редко - на лестнице, в коридоре, - и тогда Босс был на расстоянии. Каррика спрашивали, как у него дела, как прошла поездка в школу, понравился ли ему Мерседес. Он был не ближе к этому человеку, чем в тот день, когда прибыл. Его всегда встречали с улыбкой, но за улыбкой и тихим голосом была стена. Легкий на подъем, почти щеголеватый в походке, стройный и хрупкий, с коротко подстриженными волосами на голове, в лучших костюмах на спине, с модной щетиной на щеках и чин, Босс, выглядел как множество других бизнесменов-иммигрантов, сделавших свои имена и состояния в Лондоне ... Разочарование от неудачи грызло Каррика, когда он размышлял о своем отсутствии успеха. Хуже всего было, когда у него были встречи с офицером прикрытия и его контролером. Затем он увидел разочарование на их лицах. То же самое будет следующим вечером, на катере, когда он скажет Джорджу, директору ЦРУ, и Робу, сержанту, что он узнал - откровенно говоря - нихуя. В доме не было жучка, и на большой машине Audi не было метки. Григорий подметал дом через день и машину каждое утро.

Но в тот день впервые что-то в сердцебиении семьи шевельнулось. Она бьется быстрее и сильнее. Он не знал, что это было, только то, что это было что-то.

Он убил время перед поездкой, чтобы забрать детей. Он сидел в дежурной части, читал газету в третий раз и смотрел на экраны безопасности.

Это само собой разумеющееся: если бы это не улучшилось - и быстро - Джордж и Роб взялись бы за старый калькулятор, Кэти предложила бы провести инвентаризацию затрат в сравнении с эффективностью, и они бы перерезали кабель. Чертовски скоро он пришел бы к Роулингсу и сказал: "Мне действительно жаль, сержант, и с твоей стороны было очень мило раздобыть для меня этот маленький номер, но на самом деле я не думаю, что это для меня. Думаю, я поеду, сломав ногу и все такое, на работу по охране за границу. Но спасибо за то, что ты для меня сделал. "Саймон Роулингс был хорошим парнем, натуралом. Он был бы опустошен и разочарован. Каррик не знал альтернативы своему выходу, операция была прекращена. Возможно, ему расскажут об этом, как только состоится следующее совещание на катере. Это чертовски больно, неудача сделала.

* * *

Йозеф Голдманн был перенесен в прошлое. Он слышал голос Михаила, а позже голос Реувена Вайсберга, и воспоминания нахлынули на него.

Этнический русский еврей, Гольдман был родом из города Пермь, в двадцати часах езды на скоростном фирменном поезде к юго-востоку от Москвы. Это был город, вдохновивший Чехова на создание его Трех сестер, а его название было украдено для обозначения лагеря военнопленных "особого режима" Пермь-36. Сегодня немногие пришли бы в восторг от ассоциации города с выдающимся литератором, но гораздо больше признали бы связь с архипелагом тюрем, где содержались и трудились политические деятели и преступники.

С десятилетнего возраста, при поступлении в среднюю школу, Йозеф Гольдман был знаком с Реувеном Вайсбергом. Евреи, меньшинство в городе, либо стояли вместе, либо подвергались издевательствам, издевательствам, избиениям. С самого своего рождения это были отношения, основанные на взаимной потребности. Рувим, который был на четыре года старше, признал, что Йозеф обладал экстраординарной способностью разбираться в деньгах, их ценности и применении, на которое они могли быть потрачены, и хорошо разбирался в цифрах, которые должны были стать балансовыми отчетами: Йозеф признал необходимость защиты и источника, где ее можно было найти. Они стали неразлучны.

Реувен Вайсберг построил небольшие крыши над головами школьников, чьи родители принадлежали к номенклатуре городской жизни. Отец был известным врачом в центральной больнице, директором фабрики или старшим офицером полиции. Крыша, крыша, обеспечивала защиту не от снега и весеннего дождя, а от головорезов, которые рыскали по школьным коридорам и игровым площадкам. Когда стало известно, что Реувен Вайсберг предоставил крышу над головой ребенку и получил за это деньги, бандиты быстро научились отступать. Были драки. Сверкнули ножи. Наряду с ножами там были дубинки с освинцованными концами. Культура преднамеренного и исключительного насилия охватила школу, которая находилась в бетонных джунглях за Театром оперы и балета имени Чайковского, а затем наступило спокойствие.

Завуч и руководители ее отделов были шокированы, пришли в ужас при виде покрытых шрамами и ушибами детей, посещающих занятия, а затем восхитились, когда в комплексе воцарился мир. Та завуч, проницательная женщина, осознала причину насилия и причину спокойствия и сама купила крышу над головой у еврейского подростка Вайсберга. Еще три года учащихся не госпитализировали, и хищения школьного имущества прекратились. Главный учитель, конечно, никогда не записывал ни в одном отчете для Комитета по образованию, почему в течение короткого периода статистика насилия в ее школе резко возросла, или почему, почти так же внезапно, как конфликт закончился на поле боя, статистика имущества, украденного у ее учеников и ее школы, исчезла, как вода в песок. Заключение такого отчета, которое осталось ненаписанным, отразило бы суждение другого еврейского подростка, Гольдманна. Поставщик крыши не испытывал страха, был зверем безжалостной жестокости, был ребенком мужского пола, способным наносить ужасные увечья, не теряя сна. С одиннадцати лет и до своего тринадцатого дня рождения Йозеф Гольдман был банкиром.

У него не было никакой подготовки в области инвестиций, никакого опыта в экономике, никакого обучения финансам. Писклявым, еще не надломленным голосом он рассказал Реувену Вайсбергу, куда следует вкладывать плату за крыши, что следует купить и как можно спрятать деньги. В городе Пермь было создано портфолио, и сундук с велосипедами, кожаными куртками и алкоголем поступил в магазин для продажи, когда дефицит продиктовал спрос на недоступное. Новый бизнес вырвался за пределы периметра школьных стен и переместился на улицы города. Владельцев киоска посетил чрезвычайно мускулистый Вайсберг, который объяснил риски, связанные с пожаром, охватившим киоск, и Джозеф Гольдманн - с прыщавым лицом и большими очками, сидящими на мелком носу, - который быстро подсчитал, сколько должен стоить киоск за месяц и, следовательно, какова должна быть стоимость защиты. Там, где был отказ, следовал огонь. Там, где были соперники и уже была установлена крыша, происходили стычки. Реувен Вайсберг никогда не был побежден.

Пришли перебежчики. Косноязычные и неуклюжие ребята из других подростковых банд умоляли разрешить им присоединиться к бригаде Вайсберга . Лояльность изменилась. В восемнадцать лет, в одном из самых суровых городов Советского Союза, Вайсберг был признан авторитетом, а Гольдманн - бригадиром, и за ними стояло более двадцати головорезов, курьеров и хулиганов, которые были на уровне боевика в расширяющейся бандитской крышке.Затем Вайсберг исчез.

Больше воспоминаний. Когда Вайсберг был призван в армию, у Йозефа Гольдманна, которому было всего тринадцать, не было крыши над головой. Смена власти. Бандитская крыша рушится. Город Пермь, без крыши над головой, был пугающим, угрожающим местом. Он залег на дно, посвятив себя учебе и деньгам, накопленным до отъезда Вайсберга. Три раза за последующие два года его избивали - рвали одежду, разбивали очки - и он считал, что ему повезло, что его не связали по рукам и лодыжкам и не бросили в воды реки Кама.

Два года спустя Реувен Вайсберг вернулся в Пермь - более жесткий, подтянутый, стройный - и крыша Джозефа Гольдманна снова была на месте. Он всем был обязан этому человеку. В тени крыши они взобрались вместе. Голдманн был обязан Вайсбергу своим городским домом в Найтсбридже, своей виллой за пределами Албуфейры на побережье Алгарве, своим пентхаусом в Каннах, где была пришвартована моторная яхта, и своим положением мультимиллионера, которому требовались телохранители для защиты его самого и его семьи.

Он оделся. В соседней комнате его жена сняла через голову маленькое черное платье, которое доставили днем. Они должны были появиться ранним вечером на приеме по случаю презентации новой коллекции в галерее на Корк-стрит, и, вероятно, он предложил бы на аукционе акварельный пейзаж, получил бы четверть миллиона, и ему аплодировали за его щедрость - потому что половина гонорара за работу пошла бы на благотворительность. Эстер пришла к нему. Он почувствовал исходящий от нее аромат, поцеловал ее в плечо и потянулся застегнуть застежку ее ожерелья. Но его пальцы - обычно такие уверенные - возились с застежкой, потому что его разум был отвлечен, и он услышал прерывистый вдох своей жены, когда ущипнул ее за затылок. Почему?

Потому что Виктор по семейным делам ездил в Саров за два месяца до этого. Потому что было сделано предложение о товаре, подлежащем продаже. Потому что через курьера Йозеф Гольдман сообщил Реувену Вайсбергу о предмете, который был выставлен на продажу, и цена была согласована. Потому что на нее был найден покупатель, и процесс продажи был налажен. Потому что этот предмет выходил за рамки всего, с чем когда-либо обращались раньше. Потому что он и его коллега могли зарабатывать огромные суммы, хотя ни один из них не нуждался в деньгах. Потому что деньги были властью, были подтверждением власти.

Потому что в то утро двое стариков отправились в путешествие.

Он не мог видеть покрасневший след от укола сзади на шее Эстер. Он сказал, что они отведут Виктора и Григория в такое общественное место, как галерея на Корк-стрит, и что Джонни останется дома с детьми.

"Саймон не придет?" - спросила она.

"Сегодня вечером у него выходной. Это не проблема ... С Джонни все в порядке для детей."

"Он им нравится. Он мне нравится."

Он сказал, как будто это не имело значения: "Саймон - лучший для нас. Джонни займется детьми."

Предложенный предмет, Рувим Вайсберг ухватился за него, как будто риск его не касался. Возможно, сегодня Йозеф Голдманн слишком мало видел своего защитника и был слишком далек от ауры уверенности, которую создавал Вайсберг. Сделка привела его в ужас.

Эстер нахмурилась. "С тобой все в порядке, Джозеф?"

"Я в порядке".

Это потому, что у Саймона должен быть выходной? Он-"

Он выплюнул: "Забудь Саймона, забудь Джонни, думай только о том, чтобы красиво выглядеть сегодня вечером. Делай то, что у тебя получается хорошо, и я буду делать то, что у меня получается хорошо."

* * *

"Ты не надрываешь свои яйца, когда в этом нет необходимости, Кристофер. Сиди и чеши их, пусть мир проходит мимо. Затем, когда необходимость появляется как гром среди ясного неба, вы идете за ней и впадаете в неистовство."

Высказывания Клиппера Рида, если бы их записали, могли бы стать Библией для Лоусона, но у него не было необходимости записывать их, потому что он помнил их, каждый акцент и интонацию.

Он пошел за ней, был в бешенстве. И Люси с ним. Саров, его важность, не были проблемой; он знал о Сарове все. Любой ветеран, имеющий опыт холодной войны, и любой ответственный сотрудник в области нераспространения был знаком с этим. На его и ее экранах появилась карта Найтсбриджа, конкретная улица и конкретные три объекта недвижимости. Двенадцатый номер был рабочим местом архитекторской практики со студиями внизу и старшим партнером, занимающим верхний этаж. Четырнадцатый номер был арендован на сорок девять лет на имя Йозефа Шломо Гольдманна и в нем проживали его семья и персонал. Номер шестнадцать был собственностью, принадлежащей благотворительному фонду, который помогал "благородным женщинам", пережившим "трудные времена". Люси привела с помощью сопоставления звонков по мобильному телефону в один из этих террасных домов для толстосумов, и связи распространились на Саров и лесную глушь у реки Буг. Он знал о реке Буг, знал почти все о том, где находилась Красная Армия в прежние времена. Он прошел мимо нее, как будто выпятил грудь, и лента показалась, и определил владельца этих троих.

Клипер Рид сказал: "Лучше поверь мне, Кристофер. В этом бизнесе может возникнуть небольшое приоткрытое окно. Преступно не перепрыгнуть через это. Windows, по моему опыту, захлопывается, если вы слишком привередливы, чтобы воспользоваться возможностью. Не призывайте комитет заседать - просто прыгайте."

Он сильно сомневался, что архитектурная фирма имеет отношение к Сарову или к болотистому и забытому уголку восточной Польши; кроме него, Люси вычеркнула благотворительную организацию из списка трех. Она была с ним с 1980 года. Если бы его уволили, когда он отказался больше работать в отделениях Middle East associated, она ушла бы в тот же вечер пятницы. Она жила в крошечной квартирке на другом берегу реки в штате Виктория и проводила вечера в компании длинношерстной голубой норвежской лесной кошки. Она не задавала вопрос, когда знала ответ, не говорила, если только не хотела внести необходимый вклад: она была вознаграждена. Кристофер Лоусон никогда не рявкал на нее, и он никогда не критиковал ее работу или не противоречил ее мнениям. На других столах некоторые предполагали, что он трахал ее, но более общее мнение было таково, что она любила только своего кота, а он любил только свою работу ... и все же они были родственными душами.

Лоусон отправился за офицером связи из "этого развала за рекой", чтобы потребовать от здания Box 500 на северной стороне Темзы подробную информацию о жильцах дома номер четырнадцать - Йозефе Шломо Голдманне и всех, кто живет под его крышей, - и он прорычал в телефон, что хотел получить это "вчера" и не потерпит задержки. Люси с большей вежливостью связалась с источником в Специальном отделе Скотленд-Ярда. Она никогда не упрекала Лоусона за его грубость по отношению к другим, и те, кто почувствовал на себе его язык, а затем увидел, как он разговаривает с ней, были поражены, обнаружив, что он способен на минимальные любезности.

Клипер Рид сказал, сухо растягивая слова с сильным техасским акцентом: "Важные вещи не висят где-то рядом и не ждут тебя, Кристофер. Как бы проплывает мимо тебя, может быть, тонкая, как бабочка на крыльях. Ты должен ухватиться, иначе момент упущен, и его - поверь мне - не вернуть. Хватай и крепко держи."

Двадцать шесть лет карьеры Кристофера Лоусона пролетели незаметно с тех пор, как он в последний раз был с the American, учился и слушал. Специальный отдел вернулся к Люси раньше, чем связной из Службы безопасности. Она нацарапала список имен, и он выхватил его у нее. Он прочитал имена Джозефа Шломо Голдманна, Эстер Голдманн и ее детей, затем свиты, Виктора и Григория, женщины, чья профессия была указана как "экономка", Саймона Роулингса и Джонатана Каррика. Он сказал ей, что хочет получить больше информации обо всех них, и что он направляется в апартаменты генерального директора на верхнем этаже.

Она бы знала, что у него не было назначено никакой встречи, но в тот день генеральный директор всегда устраивал встречу политических деятелей, которые занимались сложностями сбора разведданных и были союзниками.

Клипер Рид сказал: "На первый взгляд, Кристофер, кажется, что мотки не имеют формы и не образуют узоров. Но придать им форму - искусство нашего ремесла. Сейчас в поле зрения появляются мужчины и женщины, и некоторые не знают друг друга, а некоторые знают. Некоторые связаны, а некоторые никогда не встречались. Ты наблюдаешь за этими мотками и за тем, как они запутываются, пока узоры не распутают хаос. Тогда вас ждет успех. У тебя открытый разум, но ты идешь туда, куда тебя ведут нити, каким бы плотным ни был этот хаос."

На верхнем этаже, в приемной люкса - политики ушли пить кофе и грызть печенье - он со скоростью пулемета изложил ситуацию генеральному директору. "Это из-за Сарова, Фрэнсис. Я не могу игнорировать ничего, что связано с этим местом. Спросите меня, куда я сейчас направляюсь, и я отвечу, что не имею ни малейшего представления, но Саров - это не то, что я игнорирую. Я пока не знаю, с кем имею дело, но ожидаю, что узнаю очень скоро, к концу дня. У меня такое чувство, что, как только начнется болтовня, времени может остаться не так много. Поверьте мне, все, что связано с Саровым, означает участие серьезных людей."

* * *

Издалека, из-за деревьев, он наблюдал за домом. Он ждал, когда мужчина покажет себя. Но для собаки дом был пуст.

Вокруг него сгустилась темнота, а навесы сосен не могли служить укрытием от сильного дождя. Вода непрерывно капала сверху на волосы и плечи Реувена Вайсберга, защищенные его толстой кожаной курткой. Он лишь изредка вытирал дождевую воду с лица. Чаще всего он залезал под пиджак и рубашку, чтобы почесать небольшую вмятину на предплечье, где была темная рубцовая ткань.

Он знал, что этого человека звали Тадеуш Комиси, знал, что сейчас ему семьдесят один, знал, что он родился в этом доме. Священник, школьный учитель и социальный работник предоставили ему эту информацию. Он знал эту историю, потому что ее рассказала ему его бабушка, и он надеялся, что в тот вечер ему расскажут то, что он хотел знать ... Он сомневался, что информация будет получена в ходе беседы - скорее всего, после избиения, или удаления ногтей, или прикладывания зажженной сигары "черут" к яичкам. Но дом был пуст.

Позади него Михаил ждал бы, скрестив руки на груди, никогда не проявляя нетерпения. Реувен Вайсберг уставился на дом, и его глаза давно привыкли к полумраку. Если бы она не была построена на поляне, с грядкой для овощей спереди, если бы она была окружена соснами и березами, он бы не смог ее увидеть. Он мог, просто, разглядеть ее силуэт. Внутри не горела лампа. Свет, если бы он был там, пробивался бы сквозь щели вокруг двери или окон. Никакого пожара не было, иначе он увидел бы, как из кирпичной трубы поднимается дым . Он посмотрел мимо небольшого грузовика с плоским верхом, с кузова которого был снят двигатель, и мимо конюшни, двери которой свисали с петель. Это было место, подумал он, о котором когда-то заботились, но теперь оно пришло в упадок. Он уже чувствовал, что задержался слишком надолго.

Собака внутри знала, что он был там.

Как это стало известно, Реувен Вайсберг не смог бы сказать.

По высоте лая он определил, что это большая собака, и решил, что ее придется зарезать, если он пройдет мимо и задаст вопрос, который он хотел задать Тадеушу Комиски. Он бы, не задумываясь, застрелил собаку. Михаил тоже не стал бы. Это был четвертый раз, когда он приходил за Комиси, и он так и не нашел его - но он найдет.

Реувен Вайсберг пришел в лес, чтобы найти могилу. В полукилометре за деревьями, вдоль колеи, оставленной грузовиками дровосеков, был памятник - круглая и аккуратная насыпь пепла. Можно было бы сказать, что это могила. На деревьях были братские могилы, в которых могло находиться тысяча скелетов или сотня; они были погребены глубоко под слоями сосновых иголок и компостированных березовых листьев. Ни камень, ни вмятина не отмечали место их упокоения. Он пришел, снова, как и в предыдущие разы, чтобы узнать о месте, где был похоронен один труп, и Тадеуш Комиси расскажет ему. Но мужчина не пришел.

Крикнула сова, как это было бы в ночь, когда засыпали могилу.

* * *

Он был далеко, но зрение Тадеуша Комиси было таким же острым, как и в детстве.

В лесу водились олени и дикие кабаны, а иногда небольшая и охраняемая стая волков забредала из национального парка, который раскинулся на болотах к западу от Люблинской дороги. Он услышал крик короткоухой совы, которая охотилась недалеко от его дома. Ни у оленя, ни у кабана, ни у волка, ни у совы не было лучшего зрения, чем у Тадеуша Комиски, ни у подорлика, который сейчас сидел бы рядом со своим высоким гнездом на сосне.

Весь тот день и тот вечер он наблюдал за человеком в тяжелой кожаной куртке. Всю свою жизнь, с шестилетнего возраста, он знал, что мужчина придет, сядет и посмотрит ... Именно из-за того, что сделал его отец, он знал, что придет человек. Он не осмелился вернуться в свой дом на поляне, где его собаку не покормили. Собака сказала ему, что мужчина переместился ближе к вечеру с места рядом с памятником и занял новое положение, сидя, недалеко от дома. Всю свою жизнь он нес бремя осознания того, что придет мужчина - мысль об этом было легче переносить, когда он был моложе. Сейчас он не мог вспомнить, в третий или четвертый раз он видел этого человека, такого терпеливого, сидящего в лесу, и прошло ли три или четыре года с тех пор, как он впервые увидел его.

Каждое лето приезжали гости. Они шли по расчищенной от сорняков дорожке от парковки, мимо того места, где был фундамент башни, к насыпи пепла. Они объехали его, останавливались у памятника и иногда возлагали туда веточки цветов. Несколько человек прошли немного вглубь леса по следам лесорубов и остановились, услышав пение птиц и оглядевшись, казалось, испуганные плотностью деревьев. Затем они поспешили прочь.

Сейчас ему был семьдесят один. Его отец, который взял на себя бремя его жизни, был мертв более сорока лет, а его мать на год дольше; оба испустили последний судорожный крик в деревянном доме, за которым наблюдал этот человек. Возможно, ему следовало сжечь его дотла, облить бензином и стереть с лица земли. Она была проклята. Он женился на Марии в 1964 году, и она умерла одиннадцать месяцев спустя при родах, в той же постели, в которой умерли его отец и мать. Его жена была похоронена вместе с мертворожденным ребенком в грубо сколоченном сосновом гробу на церковном дворе в Орчувке. Если бы он стоял рядом с камнем, он мог бы видеть через низкую стену деревья, которые росли по берегам реки Буг, и кладбище, но прошло много лет с тех пор, как он был там в последний раз. Из-за того, что сделал его отец, дом был проклят. Проклятие убило его мать, его жену и девочку, которая никогда не жила. Проклятие оставалось в силе.

За зло, совершенное его отцом, ему было вынесено наказание. Это никогда не выходило из головы Тадеуша Комиси. И он был ответственен. Это был он, шестилетний ребенок, который быстро побежал обратно в дом и рассказал своему отцу о том, что он видел. И, возможно, тогда его отец не поверил ему, потому что он колебался, но его мать говорила о предложенной награде. Он завел своего отца обратно в лес, и зло было совершено в надежде получить награду: два килограмма сахара. В тот день проклятие было приведено в действие, когда в лесу тихо шел дождь.

Он мог видеть форму плеч мужчины, и если он поворачивал голову, возникало подозрение по поводу его бледного цвета кожи. Мужчина ни разу не кашлянул, никогда не ерзал, разве что почесал одно место на руке ниже правого плеча - но насекомые из лесной подстилки уже нашли бы его и ползали бы по нему. Он никогда не растягивал и не хрустел суставами пальцев. Ранее он видел, как он шел медленно, осторожно, взвешивая свои шаги, по ковру из иголок и компоста, и Тадеуш Комиси полагал, что он искал могилу, которая была отметиной совершенного зла и причиной проклятия ... И его отцу никогда не давали награду.

Позади мужчины, сидевшего, прислонившись к стволу дерева, был еще один. В двухстах метрах от памятника другой наблюдал и слушал, но при этом закуривал сигареты.

Только кричала сова, и только шел дождь, и он ждал, когда они уйдут. Но урок проклятия сказал Тадеушу Комиси, что если они уйдут, он все равно не найдет покоя - они вернутся. Он думал, что могила взывает к ним ... Проклятие свело его с ума, вызвало галлюцинации ... То, что он сделал в возрасте шести лет, разрушило его жизнь.

* * *

Теперь они двинулись дальше.

"Ваша машина, майор, похожа на историю наших жизней".

"Наши жизни, полковник, дерьмо. Я принимаю это, моя машина такая же."

"Разбитая машина и сломанные жизни - согласен. Оба дерьмо."

"Когда я впервые завладел Polonez в 1986 году, я подумал, что это награда, вроде медали. Автомобиль, за рулем которого важный человек, признак личного успеха. Четыре цилиндра, версия объемом 1500 куб.см, топовая в своем классе, четырехступенчатая коробка передач, качество технологий Fiat. Когда я впервые получил ее и каждое утро проезжал через главные ворота - прости меня за снисходительность, мой друг, - я гордился тем, что являюсь владельцем такого транспортного средства."

"Это все равно кусок дерьма".

Они потеряли четыре часа, и это был только первый день путешествия.

На полпути проколотая шина еще не убралась с дороги, домкрат развалился, разъеденный той же ржавчиной, что поразила кузов и двери. Автомобиль просел из-за спущенной задней левой шины. Моленков вытащил домкрат, Яшкин швырнул его в озеро, и он исчез в зарослях тростника. Они сидели рядом с опрокинутым "Полонезом", на запасном колесе, и ждали помощи. Каждую подъезжающую машину они приветствовали криками, размахиванием руками и мольбами о помощи. Первые четверо проигнорировали их. Пятым был фургон, и остановился, но водитель немедленно прокомментировал вес "полонеза", который находился под брезентом и сумками, и, казалось, ему было любопытно узнать, что два старых дурака везли такое тяжелое; они отправили его восвояси. Было почти темно, когда позади них остановился автомобиль-седан. Школьный учитель, у которого есть история жизни, которую нужно рассказать, но также и домкрат, который подходит к Polonez. К тому времени, когда они узнали его имя и где он преподавал, имена его жены и детей, успехи его учеников в мини-футболе и его хобби, запасной вариант был на месте. Они помахали ему на прощание, оба измученные усилием слушать ... И четыре часа были потеряны.

"В этом мире есть победители и проигравшие, Игорь, и..."

"Глубокий психологический анализ состояния общества, Олег, и качества, которого я ожидал бы от отставного политического офицера. От замполита можно было бы ожидать демонстрации подобной проницательности."

"Ты саркастичный ублюдок - и это твоя покрышка была дерьмом, и твоя машина. Я бы сказал, что победители и проигравшие сегодня мало общаются в нашем штате. Очень немногие выигрывают, очень многие проигрывают ... Мы находимся в особенно редкой ситуации. Мы были неудачниками, уволенными с работы после многих лет самоотверженного служения, жертвами полного неуважения. Наши пенсии в лучшем случае непостоянны, а в худшем - неоплачиваемы, дерьмо, идентичное вашей машине. Но мы перепрыгиваем пропасть в новый мир, в мир победителей. Разве это тебя не подбадривает? Так и должно быть."

Яшкин нахмурился, задумался, затем задал вопрос, который давно вертелся у него в голове. "Это жадность, которая движет мной - чистая жадность и зависть к другим?"

Бывший замполит был уверен. "Нет, не жадность и не зависть. Я разбирался в людях - работа политического офицера. Я искал слабость, но с тобой я никогда не находил такого низкого состояния. Они предали нас. Они создали государство, криминализированное, коррумпированное, пораженное отвратительными болезнями, государство, в котором лояльность больше не признается. Ты не сделал ничего, за что стоило бы стыдиться, или мне ... Я помню ту ночь, когда ты рассказала мне, что зарыто в твоем саду, и ты нервничала, раскрывая свой секрет. Я подумал тогда, как сильно я восхищался твоим мастерством по удалению ее из Зоны и твоим оппортунизмом. Теперь мы отправились в путь. Разговор окончен."

Яшкин ухмыльнулся и повернулся к своему другу. Он увидел его усталые, изношенные черты лица и длинные седеющие волосы, перехваченные на затылке резинкой, морщинки от беспокойства у глаз и щетину на щеках. Он знал о трудностях жизни своего друга, когда она приближалась к концу и оставалась без награды - как и его собственная. Ухмылка расплылась на его лице шире. "У меня такое чувство, что Полонез, каким бы дерьмом мы ни были, приведет нас туда".

Они пожали друг другу руки. Фары высвечивали дорогу, бегущую мимо широких озер, по грохочущим деревянным мостам и через леса. Позади них был груз, который они должны были доставить, прикрытый брезентом и их сумками. Две старые, худые, мозолистые руки были крепко сжаты, и дорога перед ними была свободна.

* * *

Ее предупредили о мужчине, с которым она встретится. Ее линейный менеджер сказал, что у Кристофера Лоусона была репутация человека, склонного к словесному насилию в неприемлемых масштабах. Прижимая картонную папку к груди, она прошла по Миллбэнк, вдоль северного берега реки, мимо высокой башни, Галереи Тейт и Армейской медицинской школы, затем перешла мост. Перед собой она увидела отвратительную освещенную прожекторами массу братской организации.

Основная толпа, пассажиры, возвращающиеся домой в конце рабочего дня и направлявшиеся к вокзалу Воксхолл, поредела. Она легко разглядела его. Не особенно высокий, без рогов, растущих изо лба. Она улыбнулась про себя, потому что он дважды посмотрел на часы, и это ее не беспокоило: она знала, что придет на встречу на целых тридцать секунд раньше назначенного времени.

Он смотрел через ее плечо, возможно, ожидая увидеть кого-то постарше, мужчину, вглядывающегося в длину моста. Ей сказали, что он будет в плаще и фетровой шляпе - как будто его выкопали из Ковчега, сказал ее линейный менеджер - и, по правде говоря, было чертовски странно встретиться лицом к лицу на чертовом мосту холода, когда наступила эра электронного общения и в The Box и у него дома были закрытые комнаты для экранированных встреч. Но это было то место, куда ей сказали прийти, и она думала, что это был способ, которым неперестроенные ветераны вели свой бизнес.

Она была невысокой, она была молода и, вероятно, не соответствовала созданному им стереотипу, что подбодрило ее. Она подошла к его плечу, увидела худое орлиное лицо и щетину от небрежного утреннего бритья. "Мистер Лоусон? Это мистер Лоусон, не так ли?"

Он рефлекторно взглянул на свои наручные часы.

Она пожала его руку, крепко ее сжала. "Что касается меня, мистер Лоусон, я люблю промокать насквозь, превращать ноги в замерзшие комки, ерошить волосы. Мне нравится все, мистер Лоусон, во встречах на свежем воздухе.Итак, пока я не утонул и пока меня не унесло ветром, давайте займемся нашими делами."

Они сделали. Ее повели вниз по ступенькам в конце моста к скамейке, на которую обрушился влажный ветер.

Досье было закрыто пластиковым пакетом, который она достала из кармана, а дайджесты bullet Point с прилагаемыми фотографиями были ламинированы - предусмотрительно - для защиты от дождя. Полные биографии остались в сухом файле.

Офицер связи, скорее наслаждаясь глупостью обстановки, сказал: "Я делаю только эскизы. Верно? Вершина всего этого - Йозеф Гольдман, гражданин России, родившийся в Перми. Серийный преступник, специалист по отмыванию денег ... Предполагаемый соратник, попробуй младший партнер, Реувена Вайсберга, мафиози высшей лиги, который обосновался в Берлине. Все это здесь, и линии, которым вы должны следовать ..."

Ее никто не прерывал. Она думала, что он внимательно слушал, но его глаза блуждали по реке и, возможно, заметили речное движение - буксиры и баржи - и, возможно, он смотрел на освещенное здание правительства. Пробили большие часы.

На фотографиях, с которых стекал дождь, она опознала Эстер Голдманн с сумками для покупок и детей с ранцами из частной школы. Он по-прежнему ничего не говорил, и ни о чем не спрашивали. Она подумала обо всех тех в Ложе, кто вмешался бы с вопросами, призванными продемонстрировать проницательность или авторитет; многие бы наступили ей на пальцы. Только подергивание губ выдавало его интерес. Были показаны фотографии надзирателей и нечеткое изображение экономки. Затем фотография мужчины в умеренно дорогом костюме, с сильно подстриженными волосами.

"Он Саймон Роулингс - бывший сержант, бывший десантник - факт. Управляет и исправляет. Не имеет судимости и никогда не попадал в неприятности - имеет военную медаль Ирака. Вероятно, прямой, как телеграфный столб, и его работодатель пользуется большим доверием. Из того, что я прочитал, я бы сказал, что он идет по жизни с шорами на глазах и затычками в ушах. Он близок к Голдманну, но не рядом с ним, если вы понимаете, что я имею в виду ... И он мускулистый. Не хочет неприятностей и вряд ли будет причастен к какому-либо преступлению. Человек долга. Есть еще одна."

Она закурила сигарету. Табачные фашисты правили в Коробке, но если она собиралась сидеть в холоде и сырости, то, черт возьми, наслаждалась бы роскошью. Дым проплыл мимо его носа, но не было скривленных губ, раздражения. Она прониклась к нему теплотой. Она держала последнюю фотографию на коленях, и на нее упал влажный пепел.

"Это настолько интересно, насколько это возможно. Джонатан Каррик, тридцати шести лет, но, возможно, только ... больше того. Он младший телохранитель, водит леди по магазинам и на общение, а детей в школу, собачий отряд. Он тоже когда-то был десантником, но был ранен в Ираке и вышел инвалидом. Он обманщик. Мистер Лоусон, скажем так, он не тот, кем кажется. Кажется, профессиональный телохранитель, но наши компьютеры показывают, что записи DVLA, социального обеспечения и национального страхования на это имя и это военное прошлое были стерты и заменены три месяца назад. Это то, что они делают для полицейских, тех, кто работает под прикрытием. У вас может быть влияние - национальная безопасность и все такое - чтобы взломать SCD10, потому что я думаю, что он оттуда. Ты меня понимаешь?"

Рядом с ней раздалось тихое рычание. "Понятно".

"Итак, Голдманн - цель Управления по борьбе с преступностью, достаточно важная, чтобы внедрить агента под прикрытием, но он довольно далеко продвинулся по служебной лестнице. Это все, что я могу тебе дать. Какая-нибудь польза?"

"Возможно".

Она передала ему папку в защитной обложке. Выдержала. Он поблагодарил ее довольно формально, но она почувствовала неловкость, как будто это была незнакомая ему территория.

Смелость взяла ее, степень безрассудства. "Итак, что ты думаешь? Мы говорим о неминуемой опасности?"

"Возможно".

"Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон?"

Она увидела, что его взгляд прикован к ней. В унылом вечернем свете, отбрасываемом тусклыми лампами, они блестели, пугая ее. Казалось, он оценивал ее вопрос ... Глаза теперь были завораживающими, а голос изменился на скребущий.

Он сказал: "Не твое дело, и вряд ли будет в будущем. Я благодарю вас за ваш брифинг. Очень адекватный ... По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью. Спокойной ночи."

Она вернулась по мосту, в пасть ветру и дождю, и осталась наедине с последствиями того, что она назвала Джонатана Каррика, агента под прикрытием.

* * *

Вернувшись в свой офис, чувствуя давление и зная, что требуются действия, Кристофер Лоусон просмотрел файлы. Программа действий была инстинктивной. В папке был номер, и он позвонил по нему. Он спросил имя, и ему сказали, что человек, с которым он хотел поговорить, не при исполнении. Застанет ли он человека с таким именем дома? Он мог бы. Он говорил голосом с твердым, решительным тоном и легким шотландским акцентом. Он переместил фотографию, которая шла вместе с голосом, на вершину кучи и пристально посмотрел на нее. Он думал, что ключ был найден - и, чертовски очевидно, ключи были для открывания дверей. Он всегда следовал своему инстинкту, потому что этому его научил Клипер Рид. Он крикнул Люси: "Зайди в этот список приращений".

"Какие-нибудь особые навыки?"

"Один Бог знает, я нет. "Общие навыки", думает на ходу - кто бы ни был доступен. Чтобы встретиться со мной в "Принц Альберт", в баре на задворках, через полчаса."

"Сойдет".

Он встал из-за стола, подошел к сейфу на этаже и набрал комбинацию цифр. Там были картонные коробки из-под обуви, занимавшие три из четырех полок, все до краев набитые оборудованием, которое было стандартным во времена холодной войны, во времена, когда он обучался ремеслу у Clipper Reade - ручки, стреляющие одной пулей, бутылочки с невидимыми чернилами, выдолбленные камни из папье-маше и #226;ch & #233;, в которые можно было втиснуть микрофон, маленькие фотоаппараты Minox, обломки жизни, которые мало кто признавал имеющими современную ценность. Он порылся в коробках с таблетками, на каждой из которых была этикетка, и сделал свой выбор.

Ему скорее понравилась девушка, связная с "трудягами" с другого берега реки. Странно это. Милая девушка, да - и способная. И ... Люси, которая никогда не повышала голос, пробормотала из приемной, что его встретят через двадцать восемь минут в "Принц Альберт", в баре на задворках, с приращением.

* * *

Раздался звонок в дверь. Человек, чей палец нажал на кнопку, был внештатным сотрудником, нанятым Секретной разведывательной службой с почасовой оплатой в пятьдесят фунтов с учетом расходов. Он выполнял работу на случайной основе, которая была либо слишком обыденной для штатного сотрудника, либо слишком грязной, чтобы штатный сотрудник мог в нее вмешиваться. Множество приращений ждали, когда зазвонят их телефоны и будут назначены места встреч, а работа заработает на приемлемый уровень жизни ... Помимо всего прочего, приращение можно было отрицать.

К двери подошла женщина, держа на руках кричащего ребенка в ночной рубашке. "Да?"

"Извините, что беспокою вас. Моя проблема в том, что моя память как решето. Саймон сказал, что я должна была встретиться с ним, но я начисто забыла, где и здесь ли это."

"Ты в команде... по дартсу?"

Его мастерство заключалось в том, что он мог быстро реагировать на все, что представлялось возможным, что стоило пятьдесят фунтов в час наличными и без бумажной волокиты. "Это верно - ну, если они все еще короткие".

"Он уже ушел". Она обняла ребенка, уняв его плач. Когда-то, возможно, была привлекательной.

"Я настоящий клоун - помоги мне. Забудь мое собственное имя следующим. Где игра?"

"Они вон в том, у дороги на Боллз-Понд, справа, перед мини-маркетом. Через Эссекс-роуд, по Энглфилд-роуд, поверните налево на Бовуар - не пропустите. Там будет припаркован зеленый гольф с номером 04. Его."

"Большое спасибо. Вы оказали реальную помощь."

Инкремент улыбался, когда отступал, а ребенок снова начал плакать.

* * *

На фотографию взглянули, изучали достаточно долго, чтобы узнать. Дверь публичного дома распахнулась, и стена шума - музыка, громкие голоса и смех - ударила в лицо мужчине.

Чей-то голос прокричал: "Давай, Сим, ты следующий. Двойное попадание, десятка и пятерка, и мы в деле."

Второй голос прокричал: "Твоя кола на столе, Сим".

И Саймон Роулингс, бывший сержант десантников, который теперь был телохранителем прачки русского происхождения и неотъемлемой частью команды по дартсу в пабе, искоса взглянул, увидел, что его напиток поставили на стол среди наполненных и пустых стаканов, и подошел к линии перед освещенной доской. Он посмотрел на свои личные стрелы и приготовился к концентрации. Его команда и оппозиция столпились позади него. Первая стрелка была с двойным верхом, аккуратная. Его люди приветствовали, а остальные застонали, и он приготовился метнуть свой второй дротик ... и никто не видел стол и стакан из-под кока-колы на нем ... и никто не видел, как в нее была налита миниатюрная бутылочка чистого алкоголя - безвкусного.

У Саймона Роулингса была десятка, и его переполнял восторг. Он посмотрел на сегмент из пяти ... и никто не видел, как злоумышленник выскользнул из паба, или слышал, как за ним закрылась дверь.

* * *

Тихий вечер, как это было всегда. Он сидел один в подвальной комнате для переодевания. Виктор и Григорий ушли с Боссом и Начальницей. Экономка закончила мыть посуду, убрала ее и расставила по местам на кухне и поднялась по лестнице к своему удобному креслу на лестничной площадке возле детских комнат. Она бы провела там свой вечер.

Ему не нравилась тишина. Это способствовало самоуспокоенности, а самоуспокоенность была убийцей в творчестве Джонни Каррика.

Телевизор был выключен, и он, прочитав газету, разгадал две головоломки.

Две жизни были его существованием. Они слились, затем разделились. Каррик сказал бы, что любой человек, который не испытал двойных жизней, не смог бы представить себе стресс от обмана. Из двух, одна была фактической биографией, а другая была легендой.Той ночью, на диване, перед экранами безопасности, он думал о фактах - что было безопасно, в отличие от легенды - и детстве.

В его свидетельстве о рождении стояло имя его матери, Агнес Каррик, и был указан адрес его бабушки и дедушки, Дэвида и Мэгги Каррик, оба с указанной профессией школьных учителей. Там, где могли быть указаны имя и данные его отца, было пустое место, свободное от медной ручки регистратора. Сертификат все еще был на месте, на него мог сослаться бандит, частный детектив или работник прачечной, который проверил его имя и историю.

Экраны показывали переднее крыльцо, сады на заднем дворе, заднюю дверь в подвал, прихожую, лестничную площадку и верхнюю часть лестницы за пределами семейных спален. Только тот, кто был на переднем крыльце, двигался, медленно перемещаясь. Если и была более скучная работа, чем просмотр фильмов поздним вечером, Каррик с ней не сталкивался.

Адресом на сертификате была дорога в деревне Кингстон, где стояло бунгало с видом на устье реки Спей. Тогда и сейчас это была лучшая в Шотландии вода для ловли лосося, и самые ранние воспоминания малыша относятся к периоду паводка, когда поток смывал талый снег с Кернгормов, уносил огромные упавшие валуны и катил их по своему руслу к серому Северному морю. Впечатляюще для ребенка. Не таким уж особенным было узнать в детстве, что его мать в возрасте двадцати лет уехала в Лондон на заработки, завела интрижку с мужчиной постарше, вышла замуж и вернулась, чтобы выносить ребенка в доме своих родителей. Затем она пошла работать на пищевую фабрику в Мосстодлох. Это тяжело для ребенка ... Тяжело также то, что его бабушка и дедушка были под кайфом от церкви, ходили туда дважды каждое воскресенье, пытались любить незаконнорожденного сына своей дочери, но не могли скрыть от юных глаз, как трудно дарить эту любовь. На пути обучения ребенка стояло происхождение его имени, библейское, и старик, сжимающий его запястья и шепчущий, обдавая дыханием его лицо: Я скорблю о тебе, брат мой Джонатан: ты был мне очень приятен: твоя любовь ко мне была чудесной, превосходящей любовь женщин. II Самуил, I: 26. Его дедом был Дэвид, и это было похоже на то, что они были неразлучными друзьями, и это было удушающе, и за ним постоянно наблюдали. Не мог спуститься на берег реки и карабкаться по камням, наблюдать за выдрами или тюленями и наблюдать, как над ним кружат скопы, без того, чтобы на его спине не было глаз его дедушки. Все эти детские годы реальная жизнь и легенда были слиты воедино. Июньским утром он бросил школу в крупном торговом городе Элджин, днем сел на автобус до призывного пункта в Инвернессе, был там за десять минут до закрытия дверей, попросился в парашютно-десантный полк - в тот полк, потому что Дэвида Каррика, его дедушку, мучили ночные кошмары с головокружением, он боялся высоты. Для него было безопасно заново пережить детство.

Зазвонил телефон.

Он насторожился. Его взгляд метнулся к экранам, затем к телефону на боковой полке, который был соединен с комнатой ожидания. Те, которыми пользовалась семья, и линия, ведущая в кабинет Боссмана, не звонили в подвале. Он должен был ответить, и он ответил. Телефон был из мира его легенды, где заканчивалась безопасность.

Он коротко назвал номер.

"Господи, это ты, корпорация? Это ты?"

Он узнал голос Саймона Роулингса, но ненастоящий и напряженный, хриплый. Он спросил, что случилось.

"Проклятая жизнь обрушилась на меня, вот что. Я с трудом могу в это поверить. Они сделали мне один звонок, и он адресован тебе. Я бросаю дротики. Ты же знаешь меня, я не в обиде. Заканчивай игру, садись в машину, уезжай. Проехал сотню ярдов, даже не завернул за угол, и меня остановили - у меня анализ дыхания, положительный, все кончено. Если бы этого не произошло, я бы в это не поверил. "Должно быть, ее подсыпали", - говорю я, и полицейский говорит, что все используют эту фразу. Я говорю, что комплект, должно быть, неисправен, а сержант охраны говорит, что комплект ни в чем не виноват. Я отправляюсь в камеру на ночь, это обычная процедура. Я пьяный за рулем, я собираюсь лишиться лицензии на двенадцать месяцев. Корпорация, я в заднице ... Я просто говорю тебе, ты ничего не можешь сделать ... Тебе придется рассказать Боссу. Не знаю, увижу ли я тебя снова, Корп, потому что не думаю, что мои ноги коснутся земли, когда Босс услышит ...

Звонок прервался, и телефон замурлыкал ему в ухо.

Глава 3

9 апреля 2008

Виктор рассказал ему.

Эстер сказала: "Это просто невозможно. Должно быть, произошла ошибка."

Они вернулись со своего вечера, и Виктор спустился в подвал. Это был хороший вечер, из тех, что напомнили Йозефу Голдманну об успехе его новой жизни в Лондоне, где его принимали и уважали. Он купил картину и заплатил за нее слишком много, но когда опустился молоток, в галерее раздались бурные аплодисменты, и многие поздравили его с его щедростью, в то время как организаторы благотворительной организации для чернобыльских детей, у которых был рак щитовидной железы, лейкемия и опухоли почек, пожали ему руку в знак благодарности ... и Эстер покраснела от удовольствия. Они вернулись к себе домой, и Джонни открыл входную дверь, чувствуя себя неловко, но Джозеф Голдманн едва заметил это. Виктор спустился в подвал, чтобы приготовить себе кофе, Григорий с ним. Снял пальто, сам плюхнулся в низкое кресло, Эстер взгромоздилась на подлокотник и стала пальцами разминать мышцы плеча мужа, расслабляя его, пока Виктор не вернулся, чтобы доложить о том, что ему сказали.

"Я не могу поверить, что это Саймон. Это невозможно."

Виктор сказал ему, что "невозможно", голосом, в котором не было никаких эмоций. Кратко и по фактам. Ничто в словах, которые он использовал, не выдавало чувств Виктора по этому поводу, но его глаза не были настолько полностью контролируемыми. В них, не скрываемое, было его презрение к иностранному рабочему, допущенному так близко к семье. Виктор не был человеком Йозефа Гольдманна. Два офицера низшего звена в аппарате государственной безопасности, работающие в Перми - когда-то отвечавшие за политическое инакомыслие, позже в отделе, действующем совместно с криминальной полицией и предлагающем защиту бизнесменам во время грандиозная распродажа национальных активов - поняли, что действовали не с той стороны баррикад. Одним был Виктор, другим Михаил. Один был внешне искушенным, другой - бандитом. Они уволились из государственной безопасности и перелезли через забор - перешагнули канаву, что угодно - и отправились в квартиру в многоэтажке. Пожилая дама впустила их, они предстали перед Реувеном Вайсбергом и предложили ему себя. Они принесли с собой определенную степень респектабельности в обеспечении защитных крыш, глубокое знание методов работы об их бывших работодателях и сети контактов. Они остались вместе, когда Реувену надоела Пермь и он переехал в Москву со своим финансовым консультантом и отмывателем денег, но расстались, когда Голдманн перевел свой офис в Лондон, а Вайсберг переехал в Берлин. В сознании Йозефа, и он не видел ничего, что могло бы вытеснить эту мысль, лояльность Виктора была на первом месте по отношению к Реувену Вайсбергу, на втором - к семье Гольдман. В Берлине Реувен Вайсберг жил жизнью почти крестьянина и не нанимал иностранцев ... Это не путь Йозефа Голдмана.

"Я в это не верю". Эстер в отчаянии хлопнула себя руками по бедрам. "Он не пьет. Это нелепо."

Это было большое или малое дело? Вот в чем была путаница. Виктор привез из России предложение о сделке. Она прошла сквозь пальцы Йозефа Гольдмана и была передана Реувену Вайсбергу. Он, Йозеф Гольдманн, отказался бы от нее в тот день, когда она была ему представлена, но решение зависело не от него. Он вспомнил свое удивление, когда ему сказали, что должна быть заключена сделка, найден рынок сбыта того, что было в продаже, и заключены договоренности о доставке. Это выходило за рамки его опыта, но он не посмел бы перечить Реувену Вайсбергу. Теперь это было близко к завершению, и его доверенный водитель британского происхождения был заперт в общей полицейской камере, обвиняемый в вождении в превышении допустимого уровня употребления алкоголя.

"Ты должен что-нибудь сделать. Найми адвоката. Вытащите его." Она взмахнула руками, как актриса на сцене, над мебелью, произведениями искусства, коврами и портьерами. "Зачем все это, если ты ничего не можешь сделать? Ты бессилен?"

Эстер была прекрасна для него. Ею восхищались в компании, она была лакомкой для мужчин, удовлетворяла его в постели до пределов его тщеславия и мало что от него требовала. Когда она взмахивала руками и откидывала назад шею, бриллианты, вставленные в кольца, браслеты и ожерелья, вспыхивали. Он ни в чем ей не отказывал. Он нахмурился еще сильнее. Его не было в Перми или Москве, где можно было бы позвонить полицейскому, сославшись на его отношения с Реувеном Вайсбергом. Он был вне непосредственной досягаемости своего покровителя. Удовлетворение от вечера пропало, потому что чертов водитель был пьян и сидел в полицейской камере, потому что она бросила ему вызов, а он не смог на это ответить.

"Итак, скажи мне, что ты собираешься делать?"

Он встал и оттолкнул ее в сторону, подошел к столику у двери, снял телефонную трубку и набрал внутренний номер. Это был признак нависшего над ним беспокойства - двое мужчин везли товар к пункту выдачи и обмена, будущий покупатель был на месте, и к проверяющему целостность товара обратились - что он хотел только оказаться в своей постели, выспаться и сбросить тяжесть облака. Он попросил Виктора привести Джонни Каррика. Ему нравился Саймон. Он доверял ему, в определенных пределах - никогда не было деловых разговоров в машине, когда Саймон был за рулем. Он думал, что Саймон благодарен за выплачиваемую ему завышенную зарплату, и эта благодарность диктовала самодисциплину. Он тяжело положил трубку. Был ли Виктор прав? В доме не должно быть иностранцев? Но они были нужны, чертовски доказанная необходимость. Он услышал стук в дверь.

"Приди".

* * *

Каррик встал, его не попросили сесть. Виктор был позади него.

Йозеф Гольдман ходил взад и вперед. "Я могу что-нибудь сделать, Джонни? Что-нибудь, что я должен сделать?"

Каррик подумал о человеке, который вытащил его из-под обломков плохо защищенного "Лендровера", который наложил жгут на его ногу, что, возможно, было единственной причиной, по которой ее не ампутировали, который оставался с ним, держал его за руку и рассказывал ему плохие шутки, пока не прибыл вертолет для эвакуации больных. Он подумал о человеке, который навестил его в полевом госпитале перед его отлетом домой.

"Честно говоря, сэр, я бы так не подумал. Пошлите туда первоклассного юриста, и все, что вы сделаете, это привлечете к себе внимание."

Он подумал о подстроенной встрече. Паб, который выявила система наблюдения - это лучше, чем "случайное" узнавание на улице. Он представил себя входящим в дверь и наблюдающим, как Саймон Роулингс бросает дротики, ждет своей очереди, затем выражает всю чушь, свое удивление и говорит, что это чертовски маленький мир.

Эстер Голдманн выпрямилась на стуле. "Мы должны сделать все возможное. Что возможно?"

Он представил, как идет в бар и перезванивает, спрашивая, что бы хотел заказать его сержант: ему говорят, что как обычно: кока-кола, лед, лимон. Заказал себе лайм с содовой, без труда соврал, что сам он больше не прикасался к алкоголю, не скучал по нему и чувствовал себя от этого лучше. Был задан, под шум бара паба, струящийся вокруг них, очевидный и банальный вопрос - что он задумал на этот раз?

"Там ничего нет, мэм. Все должно идти своим чередом. Простите меня, если это звучит жестоко, сэр, но он сам поставил себя в такую ситуацию, и ему придется самому выбираться из нее. Ты ничего не сможешь сделать, чтобы вытащить его из этой камеры сегодня вечером."

Он подумал о лжи и обмане, которые сорвались с его языка в пабе. Сначала факт, потом легенда.Дело в том, что он мог бы остаться в армии - только не в парашютно-десантном полку - в одном из вспомогательных подразделений: связисты, разведка, логистика, боеприпасы. Они были не для него. Затем перейдем к легенде. Присоединился к фирме, которая работала телохранителем, фирме, которая не могла заполучить достаточное количество бывших пара парней. Приобретенная биография - легенда в SCD10-speak - была, конечно, проверяемой и выдержала бы проверку, и было доступно поддельное резюме с официального адреса в Лидсе: офис в Лидсе, управляемый парнем и двумя девушками, предоставил доказательства легендам, возможно, полудюжины агентов под прикрытием. С тех пор все ложь, чертовски близкая ко времени закрытия, и череда их прервалась только тогда, когда Саймона Роулингса вызвали метать дротики в доску.

Йозеф Голдманн развернулся на каблуках, как будто это был решающий момент. "Каковы последствия этого для Саймона?"

Он увидел на лице Боссмена смесь тревоги и раздражения. Легенда гласила, что он прошел курсы телохранителей, можно проверить, и сопровождал звездочек и миллионеров, можно проверить. Все это ложь. Джонни Каррик уволился из армии по состоянию здоровья, предстал перед комиссией по собеседованиям в штаб-квартире полиции Эйвона и Сомерсета, ему повезло, что в состав комиссии вошел бывший офицер военно-морского флота, а ныне занимающийся отделом кадров, который проникся к нему симпатией и отметил, что он, вероятно, с больной ногой и всем прочим, чертовски пригоден для работы, чем большинство, кого они набирали. Он прошел испытательный срок в полгода, затем был направлен в участок в центре города в Брайдуэлле, оказался самым старшим среди юниоров и понял, что ему нелегко вписаться в их среду; он сильно скучал по кайфу активной службы в передовом полку.

Это произошло случайно. Охрана Королевского суда была усилена, чтобы защитить офицера под прикрытием, чьи показания должны были вывести на чистую воду синдикат по импорту наркотиков. Полиция прочесала весь судебный комплекс, была на каждой лестничной площадке, в каждом лифте, у каждой двери. Он слышал разговоры среди штатных сотрудников суда о работе под прикрытием - жизнь в опасности, затесался в банду серьезных людей, трогал пальцем неприкасаемых - знал, что это для него. Он пошел на встречу с офицером, который поддержал его на собеседовании, и был воодушевлен: "Почему бы и нет? Они могут только отказать тебе. Мой совет, поколоти его". Перед окончанием судебного процесса он отправил заявление о приеме на работу в Управление по борьбе с тяжкими преступлениями, секция 10, и когда письмо опустили в почтовый ящик, он посчитал себя способным жить с ложью.

"Я бы предположил, сэр - но, конечно, я не знаю, потому что суды и полиция находятся за пределами моего опыта, - что Саймона освободят, а затем вызовут в суд. В итоге у него будет судимость и лишение права вождения на срок от года до восемнадцати месяцев."

"Для определенности?" - спросила она.

"Да, мэм. Только в самых исключительных обстоятельствах - я полагаю - был бы оправдательный приговор и отсутствие судимости или просто штраф и отсутствие запрета на вождение."

"Ты мне нравишься, Джонни".

"Благодарю вас, сэр".

"Мы оба сочли вашу работу удовлетворительной, и вы нравитесь детям".

"Благодарю вас, мэм".

Он увидел, как Йозеф Голдманн посмотрел на свою жену, и он увидел, как она, почти незаметно, кивнула в знак согласия. Глаза Боссмена поднялись и сфокусировались на Викторе, который был позади него. Затем колебания ... Каррик думал, что воспользовался ситуацией - свалил вину на Саймона Роулингса, которого он никогда не видел пьющим алкоголь и чье дыхание никогда им не пахло ... которая была спасителем его жизни, возможно, и его ноги, вероятно. Затем сомнения исчезли.

"Ты займешь его место, Джонни. Я предлагаю вам его должность."

"Вы очень добры, сэр. Я очень рад принять. Единственное, сэр, завтра вечером у меня важное для меня семейное дело. Я был бы благодарен, если бы тогда меня освободили от дежурства - Саймон прикрывал меня. Благодарю вас, сэр, благодарю вас, мэм. Спокойной ночи."

Он ушел. Виктор смотрел, как он проходит через дверь, но Каррик не встретился с ним взглядом. Дверь камеры захлопнулась, но для Каррика широко открылась другая - он не мог этого понять, просто не мог. Но восхождение по служебной лестнице усложнило бы жизнь, потребовало бы большей заботы о сохранении легенды, подвергло бы его более тщательной проверке.

* * *

Он вытер грязь, ее комья, со своих ботинок. Затем он взял лист старой газеты, переданный ему Михаилом, и почистил кожу. Если бы поблизости был ручей или пруд среди деревьев, он бы их вымыл. Защищать следовало не салон автомобиля, но его бабушка отругала бы его, если бы он вернулся в их дом и затоптал грязь на полах. Он усердно работал над боковинами, подошвами и верхом своих ботинок и не заканчивал, пока не был уверен, что они не оставят беспорядка на коврах. Михаил наблюдал за ним. Удовлетворенный, Реувен Вайсберг снова надел ботинки, слегка зашнуровал их и открыл дверцу машины.

Он никогда не садился на заднее сиденье, когда Михаил вез его, и они были одни. Они всегда ездили вместе, в тишине, если он этого хотел, и в беседе, если нет. Иногда он отводил Михаилу роль слушателя и спрашивал его мнение, а иногда игнорировал его. Бывший офицер КГБ не стал бы мечтать или осмелился бы взять на себя смелость комментировать планы и намерения, если бы его об этом не попросили. Существовало два отличия. Никто не платил Реувену Вайсбергу. Он заплатил Михаилу. Он был евреем, а Михаил - нет. Но, кроме его бабушки, никто не был ему ближе, чем его воспитатель. И такой человек, как Реувен Вайсберг, которому сейчас шел сороковой год, нуждался в защите. Он мог обеспечить это, мог надеть надежную крышу над головой бизнесмена, политика или нефтяника, но для его успеха требовалось, чтобы его собственный скальп прикрывала более тщательно построенная крыша. Однажды это прикрытие соскользнуло. Михаил носил "Махаров" за поясом и ППК в бардачке, и он бы сказал, что в лояльности Михаила к нему нельзя было сомневаться. Однажды Михаил прошел испытание. За это пришлось заплатить.

Им потребовалось бы шесть часов, чтобы доехать до квартиры. Они вернутся ранним утром, до того, как над городом забрезжит рассвет, но его бабушка уже встанет и оденется, ожидая его.

Михаил выбрал бы маршрут, который вел бы их сначала на юг, к городу Хелм, который они обогнули бы, затем добрались бы до подъездной дороги к шоссе на Люблин. Из Люблина в Варшаву, а из Варшавы в Познань. После Познани они выедут на лучшую дорогу в Польше, затем пересекут границу. Через час после переговоров с иммиграционной службой и таможней, когда сотрудники были либо в своих хижинах, либо спали, он возвращался к двери своего дома, и его бабушка приветствовала его, и он держал ее хрупкое, постаревшее тело в своих объятиях.

Он платил многим людям за их услуги, водителям и курьерам, ворам и убийцам, но никому не разрешалось находиться так близко к нему, как Михаилу, который спал в соседней комнате и носил оружие, и который мог почуять опасность. У него всегда было это умение, которое подвело его только однажды - и много раз хорошо ему служило. Вайсберг терпел минимальную фамильярность со стороны этого единственного человека, в степени большей, чем он допустил бы со стороны Йозефа Гольдмана, чей талант заключался в манипулировании деньгами.

Машина отъехала, оставив парковку позади них пустой. Огни пронеслись над деревьями, где, скрытый от глаз, был дом, построенный из деревянных досок, а внутри лаяла собака, но не ее владелец. Лучи отразились от стволов деревьев.

"Ты не веришь, что я найду могилу".

Михаил ехал на скорости по лесной дороге и, возможно, не хотел насмехаться над ним. "Если ты хочешь найти это, я верю, что ты найдешь. Я понимаю, почему вы ищете."

Впереди низко пролетела сова, ее поймали огни, она отклонилась от них и затерялась среди деревьев. Он обещал своей бабушке, что найдет это, и ее жизнь угасала.

"Когда мы вернемся ... Сколько дней?"

"Пять".

"Тогда я посмотрю еще раз". Он позволил своей руке слегка задержаться на руке Михаила, рядом с запястьем и кулаком, который держал руль. "От меня этого требуют".

Он закрыл глаза и отгородился от вида деревьев, сосен и берез, проносящихся мимо, и в своем сознании он услышал историю о том, что было сделано с евреями в лесу.

* * *

Невинности больше нет. Я думаю, что мне повезло - или было глупо - знать о невинности целую неделю.

Я в лагере 1. Я сплю на верхней койке из трех в женском общежитии, и я там самая младшая, скорее девочка, чем женщина. Первые ночи я плакала, пока не заснула, а женщины вокруг меня проклинали и говорили, что я им мешаю. Я плакал, потому что хотел быть со своей семьей, рядом с отцом и матерью, со всеми остальными. "Почему ты так шумишь?" Меня спрашивали много раз в первую ночь и во вторую. Каждый раз, когда я говорил спрашивающему, что хочу воссоединиться со своей семьей, я боялся, что их отправят на восток, в новые поселения, и что меня не будет с ними. Некоторые женщины ругались на меня, а другие хихикали ... Но прошла неделя, прежде чем мне сказали, и невинность была потеряна.

В первую неделю я не выходил из лагеря 1. Все, что я видел в мире, было небо. Я видел облака, дождь, и в течение двух дней было яростное солнце. В лагере 1 были мужчины, но нам запретили разговаривать с ними, а открытое пространство внутри колючей проволоки патрулировалось украинцами под наблюдением немецких офицеров. На третий день офицер застрелил заключенного мужчину. Он был в рядах, выстроенных для переклички. Был рассвет. Он был болен. Те, кто был по обе стороны от него, пытались удержать его в вертикальном положении, но он выскользнул из их рук и упал перед офицером. Затем его вырвало на офицерские ботинки. Офицер убрал ботинок из-под головы мужчины подальше от его рта и достал пистолет из кожаной кобуры, которая висела на его кожаном поясе. Он взвел курок, прицелился мужчине в голову и выстрелил. Пуля раскроила мужчине череп, и на ботинке была кровь с рвотой. Он лежал там, где был убит во время переклички, и его забрали только тогда, когда нас отправили на рабочие места. Я не мог в это поверить, но его потащили к воротам лагеря 1 те же люди, которые пытались поддержать его. У каждого из них была нога, и они тащили его тело, как мешок с мусором.

Позже в тот же день, на третий, я увидел через окно хижины, где я работал, как заключенный нес пару ботинок в лагерь 1. Он чистил их в течение часа. Он использовал свою тунику, чтобы вытереть рвоту и кровь, затем плюнул на них и протер их своей нижней рубашкой. Конечно, я не могу назвать точное время, потому что в хижине не было часов, но, судя по солнцу и теням за окном, ему потребовался час, чтобы их почистить.

Внутри лагеря 1 были места для работы, но некоторых мужчин вывели наружу, в лес, рубить древесину. Некоторых женщин вывели на территорию офицерского корпуса для уборки. Внутри лагеря 1 были мастерские портных, которые кроили и шили униформу для немцев, сапожная мастерская, где изготавливали кожаные седла для немецких лошадей, помещение для механиков и плотников, хижина, где хранились краски, и кухня.

Меня отправили работать на кухню через час после того, как меня разлучили с семьей.

Мы приготовили суп для мужчин и для женщин. Мы обеспечили едой всех, кроме офицеров, в лагере 1. То, что мы приготовили, было отвратительным, и только голод помешал нам вырвать или отказаться от этого. На той неделе я задавался вопросом, где была моя семья, и ели ли они ту же еду, что и мы, и была ли она такой же ужасной, и где была кухня, которая ее готовила. Важно понимать, что лагерь был клеткой, и я ничего не знал о жизни за заборами, которые были переплетены с сухими сосновыми ветками. Когда из них выпали иглы и стало почти возможно что-либо разглядеть, мужчины принесли еще и заделали дыры.

Это было чудо, что моя невинность продержалась целую неделю. Все закончилось так внезапно.

На седьмой день мы разогревали суп - в старых металлических мусорных баках, которые стояли на кирпичах над нарубленными поленьями, из которых был разведен огонь, и мы помешивали его обрезками дерева, очищенными от коры.

Капо стоял у меня за спиной и наблюдал за пожилой женщиной, которая положила в воду картофель и немного репы, но без мяса. Капо была из Хелма, и ей не нужно было работать; она была еврейкой, но пользовалась привилегиями и носила короткий кнут. Ее боялись. Я забыл, что она была позади меня, я думаю, усталость и боль в животе заставили меня забыть о ней. Ее звали Мириам.

Я сказал женщине рядом со мной: "Моя старшая сестра не будет это есть. У нее нежный желудок."

Из-за жара от открытого огня под супом мы открыли оконные щитки, и я услышал лязг поезда за нашим забором и за пределами офицерского корпуса, скрип его колес, когда он остановился.

Женщина отвела взгляд и не встретилась со мной взглядом.

Капо, Мириам, щелкнула меня кнутом по ягодицам, чтобы я повернулся к ней лицом. Она сказала: "Мы живем здесь благодаря звуку. Мы существуем благодаря слуху - наши уши - это наши глаза. Прибывает поезд. Играют музыканты. Мы слышим эти звуки. Наши уши улавливают крики немцев. После этого раздаются крики, которые заглушаются, но не полностью, запуском двигателя. Затем мы слышим гусей. Заключенный заходит в маленькое заведение, где держат гусей, но не для того, чтобы их съели. У него есть палка, и он гоняется за ними. Визг означает, что мы не слышим криков и двигателя. Он очень короткий, этот процесс. Приближающийся поезд , игра оркестра, приказы, крики, паровоз и гуси - это то, что мы слышим каждый день. Мы услышали это в тот день, когда ты пришел ... Тебе не стоит беспокоиться о желудке твоей сестры, потому что она была мертва до наступления сумерек. Все, с кем ты пришел, были мертвы до того, как погас свет в тот день ... Помешивайте сильнее, иначе вкус картофеля и репы не попадет в воду."

Я обнаружил, что потерянную невинность никогда не вернуть.

* * *

Они пересекли мост через реку Оку, и впереди показались старинные улицы.

Яшкин сказал: "Здесь хвастаются, что Муром - самый красивый город во всей России".

"Они несут чушь". Моленков зевнул, не в силах сдержаться.

"Горький писал: "Кто не видел Мурома с реки Оки, тот не видел русской красоты". "

"Пошел он".

"Это родина богатыря, былинного героя Ильи Муромца. Смотри, вот его статуя ..." Яшкин убрал руку с руля и указал из окна. Рыцарь в доспехах, с накинутым на плечи плащом и высоко поднятым боевым мечом, втрое больше человека, стоял на постаменте, освещенный прожекторами. "Это очень хорошо".

"Еще один ублюдок".

"Вы знаете, что здесь есть монастыри, которые были основаны почти тысячу лет назад. Я думаю, что это крыша монастыря Нашего Спасителя."

"Мне насрать на монастырь".

"Я читал все это в путеводителях. Вот откуда берется хлеб калачи. Да, мы знали это."

"Мне не нужно знать о героях, монастырях или хлебе. Без десяти полночь. Я устал и хочу знать, где мы будем спать, вот и все."

Яшкин поморщился. "Я говорил только для того, чтобы не заснуть".

Он снова услышал зевок, затем стон, моргнул и попытался держать глаза открытыми. Ночью в Сарове, когда он водил "Полонез" в качестве такси, он всегда спал днем, по крайней мере, четыре часа. При мысли об этом офицер 12-го управления, вынужденный ездить по торговле на своей старой машине, чтобы накормить свой стол и осветить свой дом, в нем поднялась горечь. Такой долгий день. Он бы сейчас рухнул на свою кровать, если бы у него была такая возможность.

И снова Моленков, сидевший рядом с ним, хрипло зевнул. "Мне нужно поспать".

Яшкин повел "Полонез" по узким улочкам, мимо площади, на которой был освещен собор Нашего Спаса и Преображения - он читал об этом - и увидел строительные леса, поднимающиеся к куполу. У них были деньги на восстановление старых и бесполезных памятников, но не на выплату пенсии офицеру, который отдал свою жизнь 12-му управлению. Они подошли к закрытым дверям отеля. Он припарковался. Его друг спал, но он сильно встряхнул его.

Они вместе поднялись по ступенькам и забарабанили в дверь, татуировка из их кулаков. Послышалось приглушенное шарканье ног, затем звякнула цепь и заскрежетал засов. Их затопил свет. Была ли свободная комната? Взгляд носильщика скользнул по ним. Он решительно покачал головой. За ним была внутренняя стеклянная дверь. Яшкин увидел сквозь нее стойку администратора, ряд крючков и ключей, висящих у большинства ... и он увидел отражение своего лица и Моленкова в стекле. Дверь была закрыта, цепочка заменена, а засов задвинут до упора.

Они посетили еще два отеля. В конце концов, они получили доступ к стойке регистрации, но им было отказано. Девушка, которой был брошен вызов, но она уклонилась, сказала им, что номера с ключами на крючках проходят "реконструкцию" и недоступны. За ее головой было зеркало, и в нем были видны два старика, небритые, с грязью и жиром на лицах, и он вспомнил, как они боролись с запасным колесом до того, как сломался домкрат.

Рядом с Полонезом Яшкин сказал: "Это из-за того, как мы выглядим. Ты видел нас?"

"Что нам делать?"

Он был доволен, что полковник (в отставке) уступил майору (в отставке). Яшкин пожал плечами. "Мы должны помыться, но я не собираюсь идти на реку Ока, чтобы помыться в это время ночи. Мы найдем парк и поспим в машине."

Под старыми вязами Моленков лежал поперек передних сидений, уперев рычаг переключения передач в промежность, и храпел. Яшкин лежал на спине, его позвоночник был прижат к брезенту и тому, что он скрывал.

* * *

"С тобой все в порядке?" Ты ведь не болен или что-то в этом роде, правда?"

Голова Сака оторвалась от его рук, которые лежали на столе, и внезапное движение отбросило в сторону стопку книг. Он увидел уборщицу, на ее лице отразилась тревога. Он пробормотал, что с ним все в порядке.

"Не обращай внимания на то, что я так говорю, но ты выглядишь не так - ты выглядишь так, будто увидел привидение".

Он открыл книгу, но едва взглянул на страницы. Она подошла к нему вплотную, как бы подчеркивая свое недовольство тем, что кто-то занимается в школьной библиотеке для шестиклассников, причем не ученик или учитель, а в белом халате лаборанта. Он проигнорировал ее, не вздрогнул, когда пылесос стукнул его по ногам под столом - никаких извинений - и не сдвинулся ни на сантиметр, когда влажной тряпкой с силой протерли поверхность стола. Их взгляды так и не встретились, и она отошла со своим пылесосом и тряпкой. Он называл себя Саком. Это имя было порождено его раздвоенной жизнью, его раздвоенными культурами и разделенными расами. Его мать, уроженка Великобритании, звала его Стивен Артур Кинг, ее девичья фамилия. Для своего отца он был Сиддик Ахмед Хатаб. В семье своей матери он был англизирован; когда он посетил родственников своего отца в пакистанском городе Кветта, он был азиатом ... Расовый гермафродит, как назвал его парень из колледжа. Теперь имя Сак ему подходило, и ребята, с которыми он работал бок о бок, были в восторге от него, как будто в нем была уникальность. Уникальной была его должность лаборанта.

Он окончил Имперский колледж при Лондонском университете летом 1997 года, в возрасте двадцати двух лет, с высшим образованием второго разряда по ядерной физике, к огромному удовольствию бывшей мисс Кинг, ныне миссис Хатаб, и его отца. Одиннадцать лет спустя, травмированный тем, что с ним произошло, и скрывающий тайну, он работал лаборантом в общеобразовательной школе на окраине Уэст-Мидлендс. Работа была унизительно легкой, почти не обременяла его. Но с тех пор, как его мир рухнул, Сак позволил завербовать себя. Если бы у него было доверенное лицо, которого у него не было, он мог бы признаться, что предлагал себя для вербовки. У него были две приманки для сержантов-вербовщиков, действовавших с виллы на северной окраине Кветты.

Он считал себя отвергнутым и преданным.

Он работал с 97-го до своего увольнения в 02-м в секретном мире ядерного оружия.

Сак был сожран и отправлен обратно в Великобританию ждать и спать.

Он был суровым человеком, и когда он приблизился к раннему среднему возрасту, с редеющими волосами, подтверждающими это, в нем было мало романтического, и такие фантазии редко посещали его разум. В то утро, соприкоснувшись с кистью, пройдя последние пару сотен ярдов до школьных ворот, не увидев человека, который ударил его плечом - не смог бы сказать, во что он был одет, какого цвета у него была кожа, - Сак осознал, что в его руке был аккуратно сложенный листок бумаги. Огляделся, увидел только толпы детей, приходящих в школу.

Саку было приказано быть готовым к путешествию; подробности будут позже.

Он не пошел домой. Он остался в библиотеке, и история того, что с ним сделали, в деталях прокручивалась снова и снова в его голове.

* * *

Высоко над портом Дубая ветер с залива раскачивал кабину машиниста крана - пока еще не такую высокую, как Всемирный торговый центр Дубая, в котором тридцать семь этажей, но она поднимается.

Не птица, а человек, Ворон мог смотреть вниз на огни залива, кабинет правителя, яхт-клуб и доки, а также далеко в море, где на якоре стояли контейнеровозы и танкеры, ярко освещенные.

Он был втиснут в небольшое пространство за креслом с тяжелой обивкой, в котором сидел машинист крана. Название "Ворон" произошло от высоты его голоса, который каркал, когда он говорил. Его голосовые связки были минимально повреждены в Афганистане двадцать один год назад осколками гильзы, выпущенной из советского 122-мм артиллерийского орудия-гаубицы. Этот период его жизни был скрыт, и тем, кому нужно было объяснить шрамы, рассказывали об успешной операции по поводу рака горла. Он был известен как Ворон на строительных площадках Дубая.

В обязанности Кроу входило обеспечивать эффективную работу команд, от рабочих до квалифицированных мастеров, на стройках вдоль побережья. Он был непревзойденным специалистом в своей работе, пользовался спросом и был надежным другом архитекторов и сметчиков. Потенциальные покупатели недвижимости восхищались им. Его подняли гидравлической лебедкой в безопасной корзине в кабину, потому что водитель сообщил о напряжении в тросах, проходящих по всей длине стрелы крана, и чтобы он сам убедился в тряске. То, что он ушел сам, посреди ночи, было знаком - так сказали профессионалы, которые на него полагались, - его преданности проектам, над которыми он работал.

Они ничего не знали.

Машинист крана вернулся накануне после месячного отдыха в своем родном городе Пешавар, на окраине северо-западной границы Пакистана, и из крошечного кармашка, вшитого в пояс его брюк, был извлечен тонкий, свернутый листок бумаги. Ворон гортанно поблагодарил его, затем прочитал сообщение, отправленное в ответ на записку, которую он отправил с водителем, когда уезжал домой. В кабине крана, которая качалась на порывистом ветру примерно в двухстах пятидесяти футах над береговой линией залива, не было ни жучков, ни камер. Он прочитал это, переварил, затем методично разорвал бумагу на мириады крошечных кусочков, затем протянул руку к окну и разжал пальцы. Осколки разлетелись, и чайки погнались за ними.

Водитель спросил его, хорошо ли это было.

Ворон прорычал: "Так же хорошо, как кабели под твоим манипулятором".

Они рассмеялись. Высоко над гаванью, над доу и яхтами, прокатилась рябь смеха, смесь пронзительного крика и карканья черной вороны. Водитель передал по рации, чтобы корзину приготовили.

Ворон перешагнул пустоту между кабиной и полом корзины, чувствуя, как она качается. Он помахал водителю, затем был снижен на скорости.

Затем - поскольку такие люди не спят - он отправился на поиски хавалдара в его доме за Рыбной каруселью. Хавалдар подготовил для "Ворона" детали сделки, которые были доставлены обратно в Пешавар, переданы дальше и продвигались вперед, пока не достигли территории, прилегающей к подножию горного хребта. Ответ таким же сложным путем, с вырезами, блоками и проверками, вернулся в подкладке брюк водителя. хавалдар, которого увидит Ворон, имел в финансовом мире связи, посвященные исламской вере, которые могли гарантировать большие суммы денег, их сундуки и сокровищницы, без каких-либо электронных следов и вне досягаемости следователей.

Ворон сказал бы ему сделать приготовления, а затем ждать, пока ему сообщат о его собственном графике поездок.

Он выбрался из корзины, ему не нужна была помощь. Ветер трепал его волосы, и он улыбался. Он сказал ночному мастеру участка: "С кабелем проблем нет. Водитель - пожилая женщина, испугавшаяся собственной тени. Кабель в порядке ... Все в порядке."

* * *

Раз в две недели Люк Дэвис работал в позднюю вечернюю смену.

Девушка, которая дежурила ночью, была далеко по коридору, должно быть, доставала шоколад из автомата или кофе. Пространство открытой планировки вокруг его стола было пустым, а потолочные светильники приглушенными. Ночью девушка будет присматривать за дюжиной столов, и ее сменят только после шести утра. Он скорее завидовал тишине и умиротворению, которые она испытает после того, как он уедет и она будет в этом районе в полном своем распоряжении. Он в последний раз навел порядок на своем столе, бросил последнюю папку в маленький напольный сейф у своих колен, закрыл его дверцу и набрал комбинацию случайных чисел.

Дежурный мало что рассказал о Люке Дэвисе. Несколько лет назад сотрудники Секретной разведывательной службы были выселены из ветхой высотки Сенчури Хаус и перемещены на несколько сотен ярдов к западу вдоль набережной Альберта в желто-зеленое угловатое здание на восточной стороне моста, который заканчивался на пересечении с Воксхолл-Бридж-Кросс. Это был памятник современному архитектору, высмеиваемый многими и любимый немногими. Люк Дэвис был одним из немногих, кто считал это место великолепным и считал его подходящим домом для Службы, к которой он гордился принадлежностью. Но сфера компетенции архитекторов простиралась внутрь наружных стен и окон, а интерьеры были оформлены в тщательно продуманных цветовых решениях. Они были выбраны после дорогостоящих советов консультантов, чтобы обеспечить наилучшие условия для работы; стены и перегородки не должны были быть загромождены календарями, картинками, личными фотографиями, распечатками электронных писем с шутками, напоминаниями Post-it или изображениями целей. На перегородке, разделяющей парты младших школьников этого отделения Российского отделения (Прибалтика), рядом с его ковриком для мыши, экраном и клавиатурой, незаметно были изображены три снимка фотографии: он сам в мундире и мантии, держит свернутый диплом с отличием первого класса Школы восточноевропейских и славянских исследований; он снова перед маленьким мостом через реку Миляцка, стоит на том месте, где Гаврило Принцеп произвел выстрелы, которые положили начало Первой мировой войне и прославили Сараево - его первой и единственной зарубежной командировкой была Босния и Герцеговина; и улыбающаяся девушка с голубым шлемом ООН на голове, надутая, как будто она посылала воздушный поцелуй. Вокруг нее была пустыня, а позади нее были хижины из сухих веток и колючих изгородей, а у ее колен сидел ребенок, африканец, с грудной клеткой, свидетельствующей о полуголодной жизни. Он называл ее своей девушкой, но она была в Дарфуре, или Ливане, или Афганистане, и фотографии было два года. Большая часть истории жизни Люка Дэвиса была запечатлена на трех фотографиях. Он встал из-за стола, подошел к дальней стене, к ряду шкафчиков, и открыл свой.

Он стоял спиной к двери в дальнем конце комнаты - и не видел, как она открылась. Он достал непромокаемые штаны, в которых ходил на работу, и поднял велосипедный шлем с пола шкафчика. Он услышал: "Это Люк Дэвис, не так ли? Ты Люк Дэвис?"

"Это я - я это он". У него был мягкий южно-йоркширский акцент, он пытался избавиться от него и потерпел неудачу, застрял на нем. Он думал, что его акцент в VBX сыграл против него больше, чем его ученая степень, оцененная его преподавателем как "выдающаяся", пошла ему на пользу.

"Хорошо, что я тебя застал. Я Уилмот, Дагги, отдел кадров. Я вижу, она только что взорвалась. Извини и все такое. Езда на велосипеде, да? Не слишком подходящая ночь для этого ... Вас откомандируют на неделю или две, эффект будет незамедлительным. Мне позвонила Пэм Бертран - она ваш начальник отдела, да? Она сказала, что это должен быть ты."

Что-то уклончивое об этом парне, как будто это была только половина истории. Он спросил: "Куда я иду?"

"Это нераспространение, мистер Лоусон. Вы должны быть прикомандированы на неопределенный срок, но не навсегда, к мистеру Кристоферу Лоусону из отдела нераспространения и...

Закрыв глаза, прижимаюсь к водонепроницаемости и шлему, втягиваю воздух. "Я этого не слышу".

"Санкционировано Пэм, не в моих руках".

"Этот человек - дерьмо класса А."

"Пэм сказала, что ты не будешь счастлив. Пришла к ней свыше. Боюсь, она заложена в высохший бетон."

"Ее следовало уничтожить десять лет назад". Он почувствовал, как пот выступил у него на спине, и его голос прозвучал громче, чем следовало. Вернулась девушка с ночного дежурства, она перестала есть шоколад, чтобы посмотреть на его дисплей. Мне было все равно. "Что, если я заболею?"

Он увидел широкую улыбку. "Тебя бы вытащили из постели - ты бы не стал мыться. Самоубийство могло бы сделать это."

"Он самый неприятный человек, который, как известно, обитает в этом здании, антиквар и -"

И ты прикомандирован к нему. Нераспространение, третий западный этаж, комната семьдесят один. Понял?"

Он утих. Верно. Я пойду домой и загляну в шкафчик в ванной, чтобы пересчитать обезболивающие, посмотреть, хватит ли мне и ...

"Он ждет вас, мистер Лоусон..." легкий смешок " ... ожидает вас. О, Пэм сказала - чуть не забыл - это санкционировано генеральным директором. Удачи."

Дэвис бросил водонепроницаемые очки обратно в свой шкафчик вместе со шлемом, затем захлопнул его дверцу. Он протопал мимо ночной дежурной и вышел в коридор.

В конце коридора он ударил кулаком по кнопке вызова лифта. Лоусон был одним из тех, кто возвращался в прошлое, когда все было чертовски идеально, говорил о старых добрых временах. В старые добрые времена пятидесятых, шестидесятых и семидесятых, эпохи холодной войны, все работало на ура. В отличие от сегодняшнего дня, который, слава богу, был бесполезным, жалким, а новые поступления были дерьмом. Дэвис был на Службе пять лет, и перед назначением в Сараево ему указали на других богов - краснолицых старых ублюдков, бормотавших о том времени, когда уплыл Ковчег, - но они исчезли к тому времени, как он вернулся с Балкан. Остался только один. Не имело значения, если бы все места в столовой были заняты, кроме одного столика, он остался бы есть в одиночестве. Историй о его грубости было множество. Дэвис вышел из лифта. Он выругался, и его голос разнесся по коридору, а затем эхом вернулся к нему, как будто его усилия были высмеяны.

Он постучал.

Вышла женщина, взглянула на ламинированное удостоверение личности, которое он предложил, и указала на открытую дверь.

Лоусон стоял к нему спиной. У его уха был телефон. Накричал на это. "Если я говорю, что хочу два приращения и эту передачу завтра в семь утра, это то, что я имею в виду. Довольно ясно для меня, и должно быть ясно любому, кто не слабоумный или упрямый. Я хочу, чтобы они были там, где я сказал, в семь - ни минутой позже - и снаряжение."

Телефон упал, а кресло завертелось.

"Вы Дэвис - Люк Дэвис?"

"Да".

"Сколько лет на службе?"

"Пять".

"О, достаточно времени, чтобы узнать все это, будь экспертом. Ты все это знаешь?"

"Я уверен, что когда вам сказали, что я прикомандирован к вам, вы ознакомились с моим досье. Вы, наверное, прочитали, что сообщили мои линейные менеджеры о моих способностях и ...

"Если я захочу выступить, я попрошу об этом. Когда я не хочу выступать, мне следует давать ответы из одного слова, двух или трех ... Саров, что для тебя значит это название?"

Он бушевал. "Простите- это имя человека или название места?"

Я не пробыл на Службе и года, не говоря уже о пяти, прежде чем узнал, что такое Арзамас-16 и где находится Саров, но люди, принятые тогда на Службу, были другого качества ... Шесть тридцать, здесь, утром. Не стой без дела, уходи и учись."

Люк Дэвис раскраснелся, и его щеки горели, когда он вращался. Он вышел, мимо женщины, в коридор. Он никогда не слышал об Арзамасе-16 или месте под названием Саров, но у него было шесть часов и двадцать шесть минут, чтобы обнаружить их.

* * *

После поездки на автобусе Каррик прошел последнюю милю пешком. Для него это было обычным делом с тех пор, как он участвовал в заговоре и попал в дом Йозефа Гольдманна. Не воспользовался своим мобильным. Худшее место для агента под прикрытием первого уровня, чтобы позвонить своему оперативнику, было на улице. Не смог там сказать, был ли он под наблюдением. Хуже всего было уйти с рабочего места, а потом быть замеченным за использованием мобильного. В первые недели после того, как его внедрили, за ним следила машина прикрытия в рабочее время, а иногда еще одна машина прикрытия следовала за ним, когда он заканчивал свои обязанности, но ничего случившееся в прошлом месяце, оценка угрозы была снижена, а ребята из резервной группы были задействованы для других операций под прикрытием. Если бы он рискнул и воспользовался своим мобильным - чтобы сообщить об аресте Саймона Роулингса, главного пьяницы, и о приглашении подняться на небольшую ступеньку выше по служебной лестнице и заменить сержанта, - он, вероятно, нашел бы Кэти в конце разговора, а не Роба, который был его офицером прикрытия, и не Джорджа, контролера. Не стоит рисковать. Все могло затянуться до вечера уже начавшегося дня. Когда они встретились для подведения итогов, не смог сказать, было ли повышения достаточно для продолжения операции. Он также не мог сказать, что теперь ему гарантирован больший доступ, чем раньше.

Он чувствовал себя плоским, промытым насквозь. Саймон Роулингс хорошо с ним обошелся, чертовски хорошо, чтобы заслужить предательство и обман. Но это был мир тайных агентов первого уровня. Эксплуатируется все и каждый человек. Никакие отношения не могут учитываться.

Это был вопрос на собеседовании. "Давай выразимся довольно грубо, Джонни - и мой коллега простит мне вульгарность. Тебе начинают нравиться люди в целевой зоне, они тебе немного нравятся, ты начинаешь видеть в них лучшие стороны, но работа говорит, что ты должен трахать их жизни. Бросьте их, трахните их и уходите ... Готов к этому, не так ли?"

В состав комиссии входил суперинтендант из Отдела по расследованию убийств - это был его вопрос - командир подразделения, женщина в накрахмаленной блузке и хорошо отглаженной униформе и психолог средних лет с напряженным взглядом, который не говорил, а наблюдал.

Он сказал: "Я бы считал себя в первую очередь офицером полиции. Мой долг как действующего офицера - получить доказательства преступной деятельности. Это первостепенно. Я бы делал свою работу."

Друг в Бристоле, мужчина постарше, сказал ему перед тем, как он отправился в Лондон и на собеседование, что он не должен уклоняться от ответов, должен быть кратким и сфокусированным, что он должен всегда проявлять честность, что он должен быть самостоятельным человеком.

Женщина спросила: "Ты можешь жить сам по себе, Джонни? Можете ли вы выжить в окружении, которое является ложью? Можете ли вы представить уединенность работы, которой требует обман? Я обещаю тебе, это нелегко."

Это были два главных вопроса, и они остались в его голове вместе с его ответом: "У меня было что-то вроде детства, которое не зависело от компании. Предоставленный самому себе, ценил свою собственную сцену. Когда я был ребенком, мне не нужно было плечо, чтобы выплакаться, и я не был дома с тех пор, как ушел от них и присоединился ... Я провел два месяца в больнице, выздоравливая, и у меня не было посетителей. Я прекрасно справляюсь сам по себе, это меня не пугает." Он изложил свою позицию, сделал это содержательно, и его интервью перед советом директоров длилось всего девяносто две минуты - интервью других участников длилось более трех часов. Он знал, что его приняли. Смелые слова: Я бы делал свою работу ... Я в порядке сам по себе, меня это не пугает. Еще вопросы о его способности жить среди наркоманов, бок о бок с проститутками, сблизиться с педофилами ... Смелые слова, сказанные, но в легкие времена и до того, как они были проверены.

Он вспомнил последнее заявление сотрудника отдела убийств, который откинулся назад с видом доброжелателя. "Вы, с вашим прошлым, будете считать, что способны позаботиться о себе. Я хотел бы подчеркнуть, что с нами вы никогда не будете вне досягаемости помощи. Мы очень, очень серьезно относимся к безопасности наших людей. Мы просим их, после должного рассмотрения реалий, попадать в неприятные и опасные ситуации, но мы все время рядом. И если ситуация неожиданно ухудшится, мы не на рынке героев. Мы ожидаем, что наш человек сорвется с места и убежит."

Он поднялся по ступенькам дома. Он переехал в комнату наверху за две недели до того, как присоединился к дому Йозефа Гольдманна.

Он отпер входную дверь, взял несколько циркуляров и направился к лестнице.

Впереди, когда он поднимался, был едва обставленный верхний этаж, превращенный в квартиру с одной спальней: его дом. Где он был один, где никому не была нужна его ложь.

Глава 4

10 апреля 2008

Возможно, это было из-за его нового статуса, но в то утро ему показалось, что за ним более пристально наблюдают.

Инструктор сказал во время периода обучения: "Чем глубже вы проникаете в организацию, тем больше у вас доступа, тем пристальнее за вами будут наблюдать. Естественное подозрение, которое они питают к посторонним, никогда не может быть полностью стерто. Каждый шаг вверх означает, что необходимо проявлять большую осторожность." В начале тренинга они разыгрывали ролевые игры, простые вещи: покупали наркотики класса А, сбрасывали фальшивые деньги в обменном пункте, пили допоздна, затем их внезапно расспрашивали о местности и особенностях легенды, проверяли на их способность терять полицейскую этику.

Входную дверь ему открыл Григорий. На Каррика смотрели, как на мясо на плите, без приветствия. Он не мог бы сказать, сделало ли его продвижение по службе сейчас конкурентом на должность Григория. Он тепло улыбнулся, но жест не был ответным - и это было странно для него, потому что трудно было поверить в опасность, когда с лестницы доносились крики детей, из кухни в подвале доносился запах готовки и свежего кофе. Он спустился в дежурную часть.

Инструктор сказал: "Вы думаете, что можете справиться с изоляцией лжи, но мы не знаем, никто из нас не знает. Ролевые игры полезны, но это плохая замена реальности. Если ты собираешься расколоться, почувствуешь, что соскальзываешь, тогда, ради Бога, выходи. Не воспринимай это как неудачу мачо, которым ты хочешь быть. Нет ничего постыдного в том, что ты не можешь противостоять давлению." Они подвергались лишению сна и допросам с пристрастием, которые оставляли небольшие синяки, а также проходили уроки использования жучков, где их прятать и прикрепления меток к автомобилям. Семеро из тех, кого он принимал, прошли, но двое выбыли, и к ним больше никогда не обращались. Он провел тренировку так же хорошо, как и во время выступления перед отборочной комиссией, и сказал себе, что давление его не беспокоит и не вызывает стресса.

Зазвонил внутренний телефон.

Виктор для него, чтобы подняться наверх. Глаза Григория были прикованы к нему, пока он не вышел за дверь. В материалах брифинга говорилось, что Григорий и Виктор были из Перми - где бы это ни находилось. Считалось, что они были бывшими офицерами подразделения полиции безопасности и считались долгосрочными партнерами, обеспечивающими мощь семьи.

Виктор встретил его на первом этаже. Жесткие, пронзительные глаза пристально смотрели в глаза Каррика. Просто взгляд, ничего не сказавший. Выражение глаз придало Каррику уверенности: ничто из того, что он до сих пор делал в домашнем хозяйстве, еще не завоевало доверия. Он задался вопросом, внезапной мыслью, какое оружие Виктор использовал в своем прошлом, когда он обеспечивал защиту. Пистолет? Маловероятно, слишком чисто. Более вероятно, что это была рукоятка кирки. Огонь, или электрические дрели и фрезы были бы лучшими и подарили бы ему редкий кайф - например, дрочку. Он снова улыбнулся. Его целью было казаться простым и прямолинейным, а не глупым, быть предметом обстановки, который был там и остался незамеченным. Он полагал, что Виктору претила бы сама идея нанимать иностранных граждан в дом, но Виктор говорил по-английски лишь с запинкой, Григорий - еще хуже, и семье нужно было, чтобы рядом с ними были надежные люди, знакомые с дорогами, движением, вождением и ... Виктор не ответил на его улыбку.

"Ты хотел, чтобы я был здесь".

Виктор ткнул большим пальцем в дверь. "Мистер Голдман ждет вас".

Он прошел в салон, используемый для приема гостей, где шторы все еще были задернуты. Крики детей позади него и на другом пролете были на русском, но это был просто детский шум, и он не почувствовал ничего важного; но ничего важного и не было. Если бы легенда о Джонни Каррике обозначила реальные границы его жизни, и он был бы телохранителем, разнорабочим, шофером у русского & # 233;мигранта & # 233; бизнесмена, который был бы чистым и законным, они бы ему понравились. Не на что жаловаться. Но он прочитал информационный документ с приложением и жил во лжи в доме. Семейная гостиная находилась в конце салона, а рядом с ней была дверь в небольшой офис, который использовал Йозеф Гольдман. Может быть, у Каррика першило в горле, кашель, который он не заметил, может быть, под стопкой была половица, которая была достаточно расшатана, чтобы скрипеть. Как бы то ни было, Босс был предупрежден и стоял в дверях офиса, держа в одной руке два билета - в стиле авиакомпании.

"Ах, Джонни..."

"Вы спрашивали обо мне, сэр". Каррик мог бы хорошо вести себя как капрал-офицер среднего звена. Никакой дерзости, никакой наглости.

"Для меня невероятно то, что произошло прошлой ночью".

"Трудно понять, сэр".

"Ты должен занять место Саймона, Роулингса, как я сказал прошлой ночью".

"Да, сэр. Если это то, чего вы хотите, сэр."

Он увидел билеты, обратил внимание на логотип агентства на Кенсингтон-Хай-стрит. Он стоял, слегка расставив ноги, выпрямив спину, сцепив руки за спиной, как будто он был капралом и смотрел в лицо своему офицеру.

"Ты отвозишь меня в школу".

"Да, сэр".

"Тогда ты отвезешь меня в Город. Виктор плохо водит машину в городе."

"Да, сэр".

"И ты возвращаешь меня обратно, и ты забираешь детей".

"Конечно, сэр. Прошу прощения, сэр, но вчера вечером я упомянул о семейных обязательствах."

"Ты сделал".

"И мне нужно было бы уехать к шести, сэр. В будущем, в новых обстоятельствах, я бы не стал брать на себя никаких обязательств, предварительно не посоветовавшись с вами."

"Это удовлетворительно".

Он думал, что его Босс был измотан, на грани истощения. Йозеф Гольдман был бледен, выглядел не выспавшимся, казался обремененным. Не из-за потери Роулингса, ни в коем случае ... Пальцы нервно теребили два билета. Инструкторы говорили, что агент под прикрытием должен запрашивать информацию только в исключительных обстоятельствах: "Я вижу, у вас здесь два билета, сэр. Ты собираешься в какое-нибудь интересное место?" была бы настолько плохой разработкой, насколько это было возможно. Настаивать на информации, торопить ее было ошибочной практикой.

"Тогда я ухожу, сэр, на детскую пробежку".

"Да, Джонни, спасибо тебе. Затем мы отправляемся в Город поздним утром."

"Да, сэр".

* * *

"У меня нет времени возиться. В этом доме либо есть офицер, либо его нет. Которая?"

Было несколько минут девятого. Лоусон был главным и гордился этим. Час и несколько минут назад, в одну минуту восьмого, раздался стук в дверь его кабинета, комнаты семьдесят один на третьем западном этаже, и он впустил - Люси еще не сидела за своим столом - молодого человека по имени Дэвис. Он спросил, узнали ли подробности о Сарове, и увидел полусонный кивок. Спросил, изучалась ли история Арзамаса-16, снова утвердительный кивок. Он не задал умного вопроса с подвохом, чтобы оценить понимание истории Дэвисом. Лицо молодого человека вытянулось, когда он понял, что его не собираются проверять по его работе. Затем он сказал ему, что опаздывает, и получил сердитые извинения. Хорошее начало дня. Всему свое время, молодому человеку сообщат кодовое название операции и покажут файл - это будет сделано позже, если позволит время. Он был лидером, а Дэвис последовал за ним. Они пересекли Воксхолл-Бридж, направились не в Скотленд-Ярд, а свернули в Пимлико, нашли дверь невзрачного офисного здания и позвонили в звонок. Когда носильщик поинтересовался их делом, Лоусон назвал имя того, кого он пришел повидать, хотя и не свое собственное, и их сопроводили на два пролета выше.

"Я бы подумал, что это довольно простой вопрос, требующий довольно простого ответа: да или нет. Итак, я повторяю - которая?"

Он находился в комнате, которая недавно не была отделана, и на железных оконных рамах были следы ржавчины там, где он мог видеть их через открытые планки опущенных штор. Там был аккуратный письменный стол, пара картотечных шкафов, доска с пластиковым покрытием на главной стене, прикрытая крышкой, чтобы посетитель не смог прочитать то, что на ней изображено, обязательные смонтированные фотографии позирующих высокопоставленных полицейских и семейный снимок. Он думал, что за несколько мгновений до его прибытия, с Дэвисом на буксире, в комнате была проведена санитарная обработка. Он представился только по своему имени и Дэвису. Другими мужчинами были Джордж и Роб - и Джордж сказал: "Почему бы тебе не занять место на скамье и не сказать мне, чем я могу быть полезен, Крис -"

И он огрызнулся в ответ, с ядом и интересом: "Это Кристофер, спасибо". Он пришел не для того, чтобы вести переговоры или быть отвергнутым.

"Я занятой человек - да или нет?"

Он наблюдал, как Джордж ерзает на своем стуле, и его пальцы хрустнули, когда он сцепил их. Его спутник, Роб, выглянул через щели в жалюзи. Джордж набрал воздуха в легкие, затем с шипением выпустил его.

"Я жду".

Джордж прикусил нижнюю губу, она побелела. "Будет ли это вопросом национальной безопасности?"

"Сегодня в три часа утра я поднял с постели заместителя помощника комиссара. Я предполагаю, иначе я бы не взломал вашу входную дверь, что вам было проинструктировано, приказано полностью сотрудничать со мной. Ты собираешься помешать мне? В этом случае я гарантирую, что вы будете проводить гораздо больше времени со своей семьей. Да или нет?"

Лоусону показалось, что Джордж повернулся, словно ища поддержки у своего коллеги, но голова была отведена. В этом нет утешения. Мужчина сдавался: обычно сдавали, если пнуть достаточно сильно. Клипер Рид проповедовал, что государственные служащие, которым угрожает досрочная пенсия, неизбежно терпят крах. Он не нашел ничего такого в кредо Клиппера Рида тридцатилетней давности, к чему он мог бы придраться.

Тихий голос, как будто была отброшена профессиональная привычка: "Да".

"Спасибо, и я не знаю, почему мы так долго добирались туда".

"Я подтверждаю, с крайней неохотой, что у нас есть офицер в доме Йозефа Гольдманна. Он находится там в рамках уголовного расследования по факту отмывания денег, расследования, проводимого Управлением по тяжким преступлениям. Я никогда не видел и не слышал о чем-либо в рамках расследования, затрагивающего национальную безопасность."

"У тебя в доме есть жучки?"

"Отвечает ли этот вопрос интересам национальной безопасности?"

"Ошибки или не ошибки?"

И снова губа была прикушена, а пальцы теперь разматывали металлическую скрепку для бумаг. "В доме нет аудио- или видеоустройств. Ее подметают почти каждый день, и - по той же причине - на автомобилях нет бирки."

Лоусон откинулся назад, как будто комната принадлежала ему, наклонился, как будто он был на домашней территории. Он получил удовольствие от очевидного намека на то, что его ненавидели в этом офисе. Клипер Рид сказал, что офицера разведки никогда нельзя любить, он не должен стремиться быть ... Он вспомнил эту огромную фигуру, похожего на зверя человека, потрепанную шляпу, мятый плащ, сигару, остроты и проповеди ... Он думал, что грубость создает доминирование, и это было необходимо, и он верил, что время бежит быстрее.

"Насколько хорошо ваш человек справился с внедрением?"

"Не так хорошо, как мы надеялись".

"Что работает против него?"

"Обстоятельства".

Это было все равно что вырывать зубы, но Кристофер Лоусон - при необходимости - мог орудовать плоскогубцами и вытащить заднюю мудрость. Когда он повысил голос, а офицер полиции Джордж вздрогнул от удара, он услышал легкие вздохи позади себя, где сидел Дэвис, как будто в ответ на прямоту лобового нападения. Нет, речь шла не о переговорах.

"Я редко прибегаю к пустым угрозам, так что слушай внимательно. Если вы не окажете мне полного содействия, я даю вам свое торжественное обещание, что вы уберете со своего стола и сядете в обеденный перерыв на поезд домой - чтобы не возвращаться. Увиливать от меня - не вариант. Итак, какие обстоятельства работают против него?"

Джордж тяжело сглотнул, как будто обсуждение работы под прикрытием причиняло ему личную боль и противоречило всем инстинктам. "Верно, он младший в семье. Он проводит школьные пробежки и подвозит леди - и она, и дети могли бы стать возможными объектами похищения, поэтому он сопровождает их. Он имеет мало общего с Йозефом Гольдманном. Рядом с объектом - мы больше не называем их "целями", это нарушает их права человека - рядом с нашим объектом находятся два головореза российского происхождения, которые обеспечивают личную охрану. Тогда есть Роулингс -"

"Бедный старина Роулингс". Лоусон скривил улыбку.

"Роулингс - я не понимаю вашего комментария - вряд ли является участником преступного сговора. Он вне круга конфиденциальных сведений, но имеет доступ и никогда не показывал никаких признаков его использования. Я не понимаю, что ты находишь забавным. Это серьезные вопросы. Офицеры идут на значительный риск. Это опасная и деликатная работа, без шуток."

Кристофер Лоусон достал из своего портфеля лист ксерокопированной бумаги и передал ей. Это было взято и прочитано. В нем перечислялось преступление, заключающееся в управлении транспортным средством с превышением содержания алкоголя в крови, и указывалось имя обвиняемого.

Джордж покачал головой, подтолкнул простыню к своему приятелю. Лоусон видел их хмурые взгляды, качание головами, недоверие.

"Это невероятно. Он к ней не прикасается. В этом нет смысла."

Лоусон сказал: "Это могло бы предоставить возможность для продвижения по службе, что-то полезное для нас ... Когда у вас запланирована следующая встреча?"

Ему сказали, где и когда. Он попросил, без объяснения того, для чего это будет использовано, быстро просмотреть досье агента под прикрытием. Джордж без всякой любезности снял телефонную трубку и послал за файлом. Больше нечего сказать. Лоусон откинулся еще дальше на ножках стула. Джордж грыз ноготь, и его губы, казалось, шевелились, как будто он репетировал то, что должен был сказать, но не сказал. Роб следил за полетом чаек между планками жалюзи, и у него был вид человека, который потерял нечто столь драгоценное, как вера. Досье было доставлено. У девушки было напряженное лицо, как будто она столкнулась с врагом. Довольно симпатичная девушка, которую делает еще красивее неприкрытый гнев у ее рта. Лоусон оценил ее как девушку-пятницу. Она протянула руку с файлом, чтобы передать его своему начальнику, но Лоусон вытянул руку с быстротой змеиного удара, и его пальцы перехватили ее. На мгновение он и девушка завладели ею, затем она была выпущена.

Лоусон держал ее высоко, над плечом. Это было принято позади него, эстафетная палочка. Он представлял, что это будет быстрое чтение. Наступила тишина. Он думал, что от ногтей этого человека мало что останется, и что каждая чайка, пересекающая горизонт SW1, была отслежена. Позади него послышался шелест бумаг. Файл был возвращен, и он без комментариев передал его девушке, думая, что она его ненавидит. Он встал.

Конечно, был бы последний бросок. Джордж сказал: "Это очень профессиональный и преданный своему делу офицер, в настоящее время работающий в сложной обстановке. Не следует предпринимать ничего, что поставило бы под угрозу его безопасность."

Лоусон улыбнулся, загадочной улыбкой, которая ничем не выдавала его устремлений. Клипер Рид всегда называл агентов грибами среди офицеров разведки на местах. "Ты знаешь это, Кристофер, их лучше держать в неведении и кормить дерьмом". Лоусон всегда посмеивался, когда техасец рычал, выкладывая кусочек гриба.

"У меня есть дела, с которыми нужно разобраться, джентльмены - и юная леди. Спасибо, что уделили мне время ... Да, ситуация приближается к критической точке, и я полагаю, что в ней замешаны опасные люди."

* * *

Хлестал дождь. Наводнение на дороге между Познанью и границей задержало их, и подъезд к мосту был медленным. Они стояли в очереди из тяжелых грузовиков в одну линию. Шестичасовое путешествие заняло десять, но последний заезд был быстрее, по автобану.

Михаил повел Реувена Вайсберга по широкой улице, мимо серой громады российского посольства, свернул за ворота, затем повернул налево. Он обогнул мемориал убитым евреям - огромное открытое пространство из прямоугольных темных каменных блоков, похожих на ряды гробов разного размера, - набрал код на zapper, затем въехал на парковку в подвале и в пронумерованное место. Вайсберг проснулся от толчка.

Он был дома.

Он поднялся на лифте, Михаил вместе с ним. Стандартной обязанностью телохранителя было сопроводить его от машины к лифту, а от лифта - к двери пентхауса. Михаил, из своего прошлого, знал теорию ближней защиты и применил ее на практике. Человек, который мог быть целью, был наиболее уязвим, когда прибывал в пункт назначения. Он вставил свой ключ в дверной замок, и звук поворачивающегося ключа насторожил бы ее. Она бы ждала его, и он репетировал в уме, что бы он сказал о задержке из-за наводнения к западу от Познани, потому что она отругала бы его за опоздание. Едва повернул ключ, как услышал шарканье ног. Михаил всегда ждал с ним, пока он не оказывался внутри, затем спускался вниз и чистил машину, выводил ее и наполнял топливный бак. Михаил всегда оставлял его одного, когда тот возвращался, его встречала бабушка.

Он держал ее.

Она была крошечной в его руках, но его медвежьи объятия были нежными, и он был осторожен, чтобы не причинить ей боль. Она подставила ему по очереди каждую щеку, и он поцеловал морщинистую кожу. Он увидел мутные непрозрачные цвета в ее глазах и влажность. Влажность была от инфекции, а не от слез. Он никогда не видел ее плачущей. Сейчас ему шел сороковой год, и последние тридцать пять - будучи ребенком, подростком и мужчиной - он жил с ней, она заботилась о нем и любила его. Она встала на цыпочки в его объятиях. Если бы ее каблуки стояли на полу, ее рост был бы равен 1.61 метр, а ее вес был немногим меньше сорока восьми килограммов. Как всегда, она была одета в черное: черные туфли на плоской подошве, толстые черные чулки, черную юбку и черную блузку, а поскольку зима для нее еще не миновала, на плечах у нее был черный кардиган. На ней не было украшений, на лице не было косметики, но ее волосы были чисто белыми. Когда он держал ее, его пальцы были в волосах у нее на затылке, и они были белыми - с чистотой свежевыпавшего снега - из его самых ранних воспоминаний. Он отпустил ее, и она отступила, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

Она действительно ругала его. "Ты опоздал. Я ждал тебя. Я приготовила, и все испортилось."

Он рассказал ей о наводнении на дороге к западу от Познани, о задержках возле пограничного моста через реку Одра.

"Ты уже поел?"

Он сказал, что не видел.

"Тогда я приготовлю для тебя - но ты пахнешь. Сначала умойся, а когда будешь чистым, приходи на кухню, и твоя еда будет готова."

Он не сказал ей, что, хотя его желудок был пуст, у него не было аппетита.

"Что ты нашел?"

Он сказал ей, что целое утро искал в лесу, но не нашел углубления в земле, которое могло бы указать на беспорядок, необходимый для одной могилы, что он весь день сидел, прислонившись спиной к дереву, и слышал пение маленьких птиц, что он целый вечер наблюдал за домом, построенным из деревянных досок.

"Разве ты не видел ублюдка, который тогда был ребенком?"

Он сказал ей, что Тадеуса Комиси не было в доме, но что собака залаяла, предупредив ублюдка, который спрятался.

Его бабушка крепко держала его за руку. "Но однажды ты найдешь его и это место?"

Он обещал, что сделает. Он посмотрел в ее глаза и подумал, что они цвета молока, разведенного в воде. Но слез не было ... Он сказал, что двое мужчин приближаются, что их путешествие началось, что его невозможно вспомнить.

"Не слишком ли велик риск? Я так не думаю."

Он наклонился вперед, поцеловал ее в лоб и пробормотал, что это не идет ни в какое сравнение с риском, с которым она столкнулась.

"От тебя плохо пахнет. Иди и умойся."

Реувен Вайсберг, который в возрасте двадцати одного года был аворитетом в Перми, а затем перерос город, взяв под контроль крыши фруктово-овощного рынка, который к двадцати восьми годам правил бандитской империей в Москве, обеспечивая защиту иностранных предприятий, который теперь контролировал предприятие octopus в столице Германии и которому оставалось пять дней до самой крупной и опасной сделки в его жизни, отправился в душ. Он взял ее, потому что так сказала его бабушка.

Он никогда ей не отказывал и никогда не откажет. Никогда не противоречил ей - вода плеснула ему на голову - и не пошел бы на сделку, если бы она была против.

* * *

"Ты спал?"

"Пока ты меня не разбудил".

"Ты спал всю ночь или только сейчас?" Я спрашиваю из-за времени. Я думал, мы должны были начать пораньше."

Моленков наблюдал, как майор Олег Яшкин попытался подняться из скрюченной позы, в которой он спал, затем вытер глаза. Сам он чувствовал себя хорошо, уже сходил к реке, опустился на колени у самой воды, приложил ладонь к лицу и сильно потер, чтобы удалить грязь. Он помылся без мыла, затем вернулся к машине. Рядом с ним были два пожилых рыбака, но он не разговаривал с ними, или они с ним: старые привычки прежних времен предписывали гражданам не вмешиваться и не комментировать действия других. Они ничего не видели и ничего не помнили. И когда он вымылся и вытер лицо носовым платком, он пошел к киоску в дальнем конце парка и купил две свежеиспеченные булочки калачи.

"Ты не должен был давать мне спать так долго. Нам так далеко предстоит зайти сегодня. Это в трехстах двадцати километрах от...

"Только что ты спала, как мать, держащая на руках своего ребенка".

"Пошел ты, Моленков".

"Ты держал ее за руку, как будто это был ребенок. Она живая?"

Он увидел, что Яшкин моргнул, затем улыбнулся, затем провел грязной рукой по брезенту и сказал: "В некотором роде, да".

"У нее есть пульс, биение, она дышит?"

Яшкин неуклюже выбрался из люка "Полонеза". Он встал и потянулся - его дыхание было зловонным - затем ткнул пальцем в Моленкова. "Что ты хочешь знать?"

"Я хочу чего-нибудь поесть, но сначала я хочу знать, что это такое, лучше разобраться в этом".

"Почему сейчас? Почему не на прошлой неделе или в прошлом месяце?"

"Я ни о чем не жалею, я просто прошу. Какая-то деталь, что это?"

"Мне нужно отлить".

Он последовал за Яшкиным к берегу реки, где укрыл Яшкина от взглядов рыбаков, пока тот мочился на ствол дерева - слабой струей старого - и слушал.

"Я скажу тебе еще раз, и больше никогда. Мы называем это небольшим боеприпас для уничтожения атомов. Я не знаю точно, но она должна была быть собрана где-то между шестьдесят девятым и семьдесят четвертым годами, и она должна была поступить в Войска специального назначения, которые были приданы механизированным дивизиям. Но каждые шесть месяцев ее возвращали бы для проведения ремонтных работ. В последний раз они вернулись, чтобы их демонтировали, в девяносто втором и девяносто третьем ... И это называлось дивидендом мира. Эта была возвращена за неделю до того, как я ее забрал. Ладно, теперь я собираюсь умыться."

Моленков поддержал его, когда он спускался к краю. Вода плеснула ему в лицо, и он сдавленно выругался из-за ее холода. Он сплюнул, чтобы прочистить рот.

"Я не видел, что у этой внутри, но похожая партия была доставлена в Арзамас-16 двумя неделями ранее из Украины. Как офицер службы безопасности я мог бы быть где угодно. Мне показали процесс разборки оружия. Ты спрашиваешь, что там. Это очень просто. Сложность заключается в разработке, но принцип прост - так мне сказали. Во-первых, к ней прилагается холщовая сумка с ремнями для переноски и ручками. Откройте это, и вы увидите нечто, похожее на маленькую бочку для масла, в которой есть лючки, плотно завинченные. Вы откручиваете винты и видите отлитые в форму формы для удержания материалов на месте. Путаница проводов, внутри и снаружи. Тогда обычная боевая взрывчатка упаковывается в сферу, но когда система детонатора удалена, это не опасно. Существует инженерная сложность, о которой мне не говорили, и которую я бы не понял - я могу рассказать вам только то, что я видел."

Яшкин снова и снова поливал лицо и короткие волосы речной водой. Теперь он вымыл руки. Моленков наблюдал и пытался составить картины из того, что было описано.

"Внутри взрывчатого вещества находится "яма" - так ее называют инженеры. Она очень маленькая. Чуть больше теннисного мяча, размером с обычный апельсин и идеальной формы. Этот шар, яма, тяжелый, весит, возможно, четыре с половиной килограмма и представляет собой плутоний. Переход к высокообогащенному урану - это другой процесс, но наш - это плутоний. В научных терминах она известна как Pu-239. На самом деле, я держал косточку в руке."

Изумление и оттенок ужаса. "Ты держал ее?"

"С помощью перчатки, но мне сказали, что в этом не было необходимости. Они говорят, что яма - Pu-239 - безвредна. Невероятно. Было тепло."

Моленков закрыл глаза, крепко зажмурил их, задумался, открыл их и увидел, как Яшкин энергично потряс руками, чтобы вытереть их. "Теплая?"

"Не горячая, но и не холодная, как металл. Ты спросил меня, живая ли она. Возможно. В ней есть естественное тепло, а не холод мертвых."

Моленков повернулся, чтобы идти обратно к Полонезу. У рыбака была удочка, которая наклонялась над водой. Взволнованный, он позвонил своему другу, чтобы тот пришел. Через плечо Моленков крикнул Яшкину, что у него в машине есть новые булочки и что они должны отправиться в Коломну, на второй этап своего путешествия. И пока он шел, он смотрел на свою раскрытую ладонь и пытался представить, что держит в ней теплый апельсин, который жил.

* * *

"Разве я не увижу мистера Голдманна? Ради Бога-"

"Мистер Голдманн занят. Его нельзя беспокоить, " сказал Виктор.

Отступив назад, наполовину в тени холла, Каррик наблюдал. Было предсказуемо, что эта сцена произойдет, и она разыгралась предсказуемо. Его сержант, Саймон Роулингс, был на верхней ступеньке, но был заблокирован Виктором в дверном проеме, с Григорием рядом с ним. Каррик думал, что не спал прошлой ночью, выглядел вымытым. У него были мешки под глазами и заросшее щетиной лицо.

"Я хочу видеть его, или я хочу видеть миссис Голдманн!" Голос его сержанта повысился.

"Это невозможно, и миссис Голдман тоже занята. Меня попросили передать вам конверт, и это завершение вашей работы здесь."

Каррик видел, как это прошло, видел, как это раскрылось. Она была набита банкнотами, пятидесятками. Одна пролетела мимо и развевалась на ветру, который дул с улицы, но его сержант не унижался и не карабкался по нижним ступенькам ради этого. Он стоял на своем, но положил конверт и остальные банкноты в карман. "Итак, вот и все. Это конец."

"Это завершение твоей работы. Пожалуйста, мне нужны ключи."

"Я был под кайфом. Разве ты этого не знаешь? Меня подставили. Тебя это не интересует?"

"Пожалуйста, ключи".

Рука опустилась в карман и вынырнула с ключами. Ключи на кольце были брошены вперед и пойманы Григорием низко вниз. Каррик думал, что его сержант теряет самообладание - быстро.

Рычание: "У меня есть одежда внизу. Я хочу их."

Виктор, рядом со швом своих брюк, щелкнул пальцами. Это было предсказуемо и было спланировано. Из-за его спины Григорий поднял и передал вперед черную упаковку для мусора. Каррик упаковал ее: запасной костюм, запасное нижнее белье, запасную пару рубашек, носки, обувь и - ненужные вещи, которые прилагались к работе - спецодежду для обслуживания автомобилей, сверхпрочные перчатки, фонарики, баллончик с перцовым аэрозолем и дубинку, пару потрепанных книг. Каррик подумал, что это из-за неуважения, проявленного к Григори, из-за брошенных ключей, сумку швырнуло вперед, и она приземлилась рядом с ногами его сержанта.

"Ты меня не слушаешь. В напиток были подсыпаны добавки. Разве тебе не интересно?" На губах его сержанта была пена. Казалось, он поднял взгляд, и его челюсть сжалась. "Значит, с тобой все в порядке, Корп? Ты выглядишь нормально. Мы уже в горячей постели, не так ли? Нет голоса? Ты вторгся в мое пространство? Я слушаю, и я не слышал, чтобы ты говорил громче. Я полагаю, это чертовски хороший карьерный ход для тебя, то, что меня подставили. Что ж, послушай своего старого сержанта. Слушай внимательно. Если они трахнут меня, они трахнут и тебя. Помни, кто тебе сказал."

Его сержант повернулся, наклонился и поймал одну оброненную записку, и она отправилась в карман. Затем он повесил мешок для мусора на плечо и выпрямился. "Не беспокойся обо мне. Я не собираюсь создавать проблемы, и я не буду искать ссылку. Ты не услышишь обо мне, и я забуду тебя. Будьте спокойны, ребята - и не споткнитесь в собственном дерьме."

Каррик считал, что это хорошо сделано, но в конверте были деньги на месяц вперед, и было умно выпустить пар, а затем уйти. Его сержант слетел с нижней ступеньки и никогда не оглядывался назад. Каррик двинулся к двери, наблюдая, как он уходит. Скорее всего, сержант спас ему жизнь, а позже вспомнил о друге и попытался помочь с работой. Теперь его не было. Он услышал крик своего Босса позади себя, с лестницы: "Через пять минут я буду готов идти, Джонни".

Виктор захлопнул дверь, и Каррик потерял из виду одинокого мужчину с сумкой за спиной, уходящего с видом с трудом завоеванного достоинства.

* * *

По крайней мере, его успокоило плавное вождение Джонни. Он мог бы быть нервничающим пассажиром на заднем сиденье Audi, если бы машина лавировала в потоке машин и разгонялась, минуя препятствия. Саймон Роулингс напал на дорогу впереди, не Джонни. У Йозефа Гольдманна на уме было нечто большее, и он думал о своем продвижении к Городу далеко назад.

Образ Реувена Вайсберга ошеломил его. Он не мог отступить. Он считал себя чуть более значимым в схемах мастера, лидера, чем любой из людей, имевших звание бригадира в Перми или боевика в Москве. Он был младшим, занимался деньгами. Его мнения не спрашивали, и предполагалось, что его лояльность будет выражена автоматически. Здесь они были на новой территории, сталкивались с новыми опасностями, вращались в новых кругах, но пути к отступлению не представлялось. На следующий день, когда он отправится в путешествие с Виктором, трясина под его ногами станет глубже, более тягучей ... Он осознал это, он задрожал, и бумаги, которые он пытался прочитать, задрожали в его руках. Он резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивого образа.

Джозеф Голдманн сказал: "Ты хорошо водишь, Джонни. Ты очень расслабляешь."

"Благодарю вас, сэр".

* * *

"Если вас это не затруднит, не могли бы вы сказать мне, пожалуйста,, что мы здесь делаем и почему?"

"Вам лучше встать, не размахивать флагом и не бросаться в глаза, а наблюдать".

Он не оказал Дэвису любезности, повернувшись к нему лицом, но говорил уголком рта и смотрел вдоль улицы на вход в здание. Кристофер Лоусон долгое время считал, что вежливость и объяснения обычно были пустой тратой времени.

"Что я должен наблюдать?"

"Я надеюсь, все это станет очевидным - и болтовня не ускорит это".

Почти то же самое было сказано Лоусону много лет назад, когда он был новичком в компании Клиппера Рида. Ожидание темной ночью, легкий ветерок колышет поверхность канала Ландвер, прожекторы на стене. Поток шипящих вопросов, заданных во второй раз, когда он встречался с американцем плотного телосложения, и резкий ответ, что молчание - лучшая добродетель, чем болтовня. "В этом ремесле более ценно молчать, наблюдать, выжидать и наблюдать, Кристофер, чем вести бесполезную болтовню". Наказанный выговором, он хранил молчание и наблюдал за водой, слышал утки и радио, играющие на высоте стены. Имя "Клипер" уже было на слуху, когда он встретил техасца во время его первого назначения за границу в британскую штаб-квартиру в старом Олимпийском парке. "Клиппер" был британской похвалой: прозвучал от начальника британского представительства в Берлине на встрече, когда, по-видимому, американец выпил четыре кружки чая, затем попросил принести ему еще одну, а час спустя еще одну. Начальник станции сухо заметил, как говорилось в статье, что им придется запустить особый чайный клипер вверх по реке Шпрее, чтобы удовлетворить потребности гостя; затем пять минут были потеряны на описания торговых судов девятнадцатого века. Это прижилось: с тех пор Чарльтон А. Рид младший стал Клиппером Ридом. У названия были ноги, и оно было принято американцами в их доме в лесу Грюневальд. Для всех, кто его встречал, он был Клиппером Ридом, а его визитной карточкой была вакуумная фляжка в кожаной сумке, которую он носил на плече, с горячей водой, маленькой пластиковой коробочкой чая в пакетиках и бакелитовой кружкой. Когда они виделись в последний раз, Лоусон подарил ему подарок в подарочной упаковке, который он прислал из магазина в музее в Гринвиче, и он наблюдал, как ее открыли, бумага была отброшена, картонный контейнер разорван, и была обнаружена кружка с чайной машинкой на ней, под всеми парусами. Клипер Рид мрачно улыбнулся своему prot ég é, и в его голосе прозвучал звук камешков под ботинком: "Никогда не становись сентиментальным в отношении дружбы. Не надо. Будь сам по себе и к черту всех остальных". Большую часть своей профессиональной жизни он руководствовался учением Клиппера Рида, иконы Агентства.

"Хорошо, я наблюдаю, и наблюдаю, и-"

"И ты говоришь то, чего не должен был говорить. Ты можешь почесать задницу или поковырять в носу, если придется, но не разговаривай. Просто жди и наблюдай."

Мимо них на холостом ходу прошел мужчина в тяжелой ветровке черного цвета без отличительной эмблемы. Лоусон не смотрел ему в глаза, в этом не было необходимости ... И он сомневался, что Дэвис заметил его.

* * *

Это была одна из тех городских улиц, на которые редко проникает солнце. Слишком узкая, со слишком большим количеством высоких зданий вдоль нее, эта улица имела встроенный серый оттенок. Старая каменная кладка с обеих сторон была покрыта темными пятнами от почти столетних выбросов топлива. И она была пуста. Не опустеет через три четверти часа, когда городские рабочие высыплют из дверей, придут покурить, купить сэндвич или толкнуться локтем в винных барах, но время для массового исхода еще не пришло.

Будь проклято все, на что нужно смотреть, и драгоценное ничто, на которое можно было бы обратить внимание. Да, там был продавец газет со своим маленьким переносным киоском, и подъехал фургон, высыпал пачку ранних изданий на тротуар, затем умчался, и мужчина в черном анораке, под которым была флисовая куртка с поднятым капюшоном, купил экземпляр и теперь, прислонившись к стене, внимательно изучал страницы - это были бы не биржевые индексы, а собачьи бега той ночью в Кэтфорде или лошади тем днем, где угодно ... Но его внимание было приковано к темному дверному проему, который едва просматривался в тени улицы и который находился на дальней стороне от газетного киоска и парня, который проверял бегунов. Швейцар в форме со старыми орденскими ленточками ненадолго вышел из этой двери и выкурил половину самокрутки, затем вытащил ее, положил то, что осталось, в жестяную коробку и вернулся обратно внутрь.

Люк Дэвис - потому что неуклюжий, грубый ублюдок лишил его информации - не знал, как долго он будет торчать на тротуаре, как пугало в поле. Еще три четверти часа, и рабочих выгонят из зданий, и он считал, что вполне вероятно, что чья-то рука опустится ему на плечо, и он услышит: "Привет, Люк, как дела?" и он столкнется лицом к лицу с кем-то, кто изучал восточноевропейские и славянские языки или вместе с ним сдавал вступительные документы на государственную службу или экзамен по иностранным делам и Содружеству. "Ты оставался дома?" Я этого не делал. Вот где деньги. Боюсь, что деньги были там, куда я пошел, но рад тебя видеть. " По крайней мере, там не было бы никого из школы. Общеобразовательная школа в Шеффилде не поставляла амбициозных новобранцев в город, и те, кто был на его курсе, работали на строительных площадках, водили белые фургоны или были солдатами в какой-нибудь забытой богом пустыне. Если бы целью Люка Дэвиса были деньги, он не был бы государственным служащим, младшим офицером в Секретной разведывательной службе и не жил бы в Кэмден-Тауне в том, что было немногим больше, чем студенческая ночлежка. Он жил в доме с террасой с двумя учителями, младшим сотрудником налоговой службы, менеджером-стажером Tesco и парнем из Службы пробации, и почти их не видел. Он услышал резкое шипение дыхания позади себя. Божья.

Забавно, он не видел, как черный седан Audi с затемненными стеклами приближался к ним по улице, затем затормозил у двери офиса, подрулил к тротуару и пересек двойные желтые полосы - и не видел, как мужчина в черной ветровке с поднятым капюшоном бросил свое изучение формы лошадей и двинулся вперед. Повидал черт знает что. Моргнул, огляделся. Их не было на улице, когда приехала машина. Им позвонили, направив их на место, после того, как пассажир автомобиля был высажен, а затем Audi, должно быть, уехала в поисках места , чтобы подождать, пока не позвонят и не заберут. Он узнал водителя, который обошел машину сзади, открыл заднюю дверь и оставил ее приоткрытой. Двигатель работал.

На ухо Люку Дэвису: "Не двигайся, черт возьми. Шевельнись, и я тебя пну."

Он узнал водителя по фотографии в досье, которое ему показали тем утром. Затем он увидел, что черная ветровка стояла в соседнем дверном проеме и наполовину закрывала его лицо газетой, но он держал ее только в одной руке, а другая была глубоко в кармане.

* * *

Григорий вышел первым из внутренней двери с зеркальным стеклом, пересек тротуар, встал у задней двери Audi и держал ее широко открытой. Каррик прошел срочный курс телохранителей, двухнедельное обучение у людей, специализирующихся на рынке частного сектора, и это обошлось в 10 SCD более чем в две тысячи из их бюджета. Тогда он подумал, что Григорий провалил бы курс, был вялым, скучающим и не выполнял упражнения. Он опустил голову, как будто рассматривал блеск своих ботинок.

Босс последовал за ним, вошел в дверь, затем заколебался, возможно, сказал что-то тому, кто сопровождал его вниз, в вестибюль здания, как будто это был последний обмен мнениями по поводу того, что было сделано. Каррик был у водительской двери, ему нужно было только опуститься на сиденье, включить передачу, и они тронулись бы. Босс был на тротуаре, но все еще разговаривал ... Затем направился к машине.

Каррик увидел, как мужчина, черный на фоне серой каменной кладки, вышел из соседнего дверного проема, и он был не прав. Он был одет повседневно и поношенно, в снаряжение бездельника, и у него была щетина алкаша там, где щеки и подбородок не были скрыты капюшоном, но он легко передвигался на ногах, словно в спортивном танце, и приближался к своему Боссману.

Черт, черт-черт-Каррик увидел пистолет в руке мужчины. Короткий, коренастый, с черным стволом, такой же, как рукав ветровки. Попытался закричать, но у него не было голоса.

Рука поднялась, пистолет поднят. Босс увидел мужчину, разинув рот. Каррик вышел из машины. Где была шишка - где был гребаный Григорий? Увидел Григория, увидел, как он съежился. Увидел, как Григорий прижался спиной к кузову машины, а его руки были прижаты ко рту; он услышал пронзительный крик Григория. Пистолет дрогнул в прицеле.

Каррик бросился в атаку. Никаких мыслей в его голове. Он не дал никакой оценки. Действовал инстинктивно. Сбежал. Каррик обошел капот машины, наполовину споткнулся о бордюр и рванул с места. В мозгах было пусто. Когда он ударил мужчину плечом в живот, он услышал первый выстрел.

Был оглушен, не мог слышать. Он мог кричать, мог и нет. Прозвучал второй выстрел, и его голова оказалась в нескольких сантиметрах от ствола. Тогда понял, что целью был не он, а его Босс.

Мужчина упал. Они были на тротуаре вместе. Первое ощущение: Каррик почувствовал резкий запах кордита от пистолета и фастфуда, чили, в дыхании. Он услышал ворчание и понял, что это был пожилой мужчина, потому что щетина поседела, цвета перечного перца.

Наполовину перевернул его, сжимая кулаками ветровку, затем ударил правым коленом в пах мужчины. Сделал это жестко и услышал вздох. Услышал грохот, когда пистолет упал. Осмелился отвести взгляд, скользнул взглядом и увидел Григория, все еще застывшего, Боссманна на коленях, его руки за головой, посреди тротуара.

Одной рукой держит ветровку, другая сжата в кулак. Нанес удар короткой рукой мужчине в лицо и почувствовал удар костяшками пальцев по носовой кости. Каррик поцарапал ногу. Пистолет отлетел от тротуара, заскользил по плитам и исчез под Audi.

Он заставил себя подняться. Мужчина застонал. Его руки были на его интимных местах, и он, казалось, пел изо всех сил.

Каррик не был полицейским. Он состоял на службе у Йозефа Гольдманна. Действие пьесы происходило автоматически. Он поднял Боссмана, держал его почти как ребенка, перенес его, волоча ноги, к машине, швырнул внутрь и захлопнул дверь. Был рядом с Григорием, засунул кулак ему под куртку, за шею, и швырнул его на переднее пассажирское сиденье.

Он подбежал к водительской двери, заскочил внутрь. Включил передачу, набрал скорость, почувствовал легкий толчок и понял, что они забыли о пистолете в канаве. Осознал, что Григорий не закрыл свою дверь, протянул руку и закрыл ее.

Каррик уехал.

В конце улицы, насторожившись от выброса адреналина, он поднял глаза к зеркалу. Он был готов к следующей машине, ко второму этапу атаки, но он увидел человека, ползущего по тротуару, а затем все выглядело так, как будто он положил две вещи, Каррик не знал, что, в его карман. Затем он оказался в канаве, где лежал пистолет, а затем заковылял прочь. Он опустил глаза, увидел, что перекресток свободен и движется направо.

Его сердце бешено колотилось. Его руки налились свинцом, и он вцепился в руль. Он чувствовал пальцы Боссмена на своей куртке и на своей плоти, как будто это придавало уверенности, но он не мог слышать, что пытался сказать его Босс.

Он уехал из города. Рядом с ним Григорий дрожал и был пепельно-бледен. Позади него кулак держал его за куртку и не отпускал его.

Все это было рефлекторно, и Каррик не смог бы этого объяснить.

* * *

Улица была пуста, если не считать продавца газет. Затем швейцар спустился по тем же ступенькам, встал на тот же тротуар, открыл свою жестянку, достал остаток сигареты и прикурил, затянулся, бросил ее и раздавил там, где боролись двое мужчин, затем пинком отправил ее за бордюр.

Как будто, подумал Люк Дэвис, ничего не произошло. Он не мог найти в этом никакого смысла. Не было ни зевак у верхних окон, ни собирающейся толпы, ни звука сирен. Появилась женщина, он не знал откуда, и купила газету. Грузовик доставки остановился и разгружался, и у него мигали аварийные огни. Мужчина в черной ветровке с капюшоном исчез в дальнем конце улицы. Его учили с ясностью удерживать в уме то, что он видел, но он сомневался в себе.

Он услышал смешок, затем: "Давай, шоу окончено".

"Извините меня, мистер Лоусон ... Рискую показаться полным идиотом, видел ли я вооруженное нападение на Йозефа Гольдманна? Видел ли я Каррика?"

"Никаких имен - крайне непрофессионально использовать имена. Он Ноябрьский."

"Видел ли я, как Каррик отбивался от убийцы?"

"Я сказал тебе наблюдать. Это все вопрос восприятия."

"И я действительно наблюдал и побежал бы ему на помощь, если бы ты меня не остановил". Его рука была зажата в тисках, в ней было больше силы, чем он рассчитывал на Лоусона.

"Если бы ты вырвался от меня, я бы пнул тебя - как и обещал - и ты бы неделю не ходил".

"Что я видел?"

"Решайте сами. Я не нянчусь двадцать четыре семь."

Лоусон ушел, просто зашагал прочь, и Люку Дэвису пришлось бежать рядом, чтобы поймать его. Царило замешательство, потому что он не знал, что он видел - то, что должно было быть ясно, было затуманено.

* * *

"Без него я был бы мертв. Я не сомневаюсь в этом - мертв."

Короткими, стремительными шагами Йозеф Гольдманн прошелся по ковру салона. Его жена наблюдала за ним и знала, что лучше не вмешиваться в критический момент.

"Ты видишь это, свою жизнь - такой, какой они тебе говорят - в этот единственный момент. Ты собираешься отправиться в Рай, Ад, куда угодно, и ты видишь свою жизнь. Удивительно, что ты так много видишь. Я был в Перми, в Москве, я был с тобой, с детьми. Все это пролетело мимо меня, когда я пригибался к тротуару и смотрел на пистолет, прицелившийся мне в голову. Я мог видеть палец на спусковом крючке. Поверьте мне, палец на спусковом крючке побелел от напряжения. Чем белее кожа, тем сильнее давление. Чем сильнее давление, тем скорее он выстрелит, и я умру - но Джонни попал в него."

Он что-то бормотал, был бессвязен и промокнул лоб носовым платком, чтобы смахнуть пот от страха, который он испытал. Выгоды от насилия никогда раньше не были настолько близки, чтобы коснуться его.

"Правильно ли я понимаю, что у меня есть враги? Конечно. Понимаете, что мишенями должны быть вы, любимый человек или дети? Конечно. Я никогда до конца не понимал, что в меня могут выстрелить - похитить с целью выкупа, да, но не убить, как бездомную собаку, пристрелить на улице - и это было так близко. Еще полсекунды ... Он пришел как лев."

Он резко остановился, подумал, что ноги его больше не держат, и тяжело опустился на стул. Много раз в прошлом, в Перми и в Москве, он сообщал Реувену, что клиент не выполнил платеж или использовал поддельные банковские чеки для погашения долга, и через два дня, три, неделю в газете появлялась фотография тела, распростертого среди пятен крови, автомобиля, разрушенного взрывчаткой, бензиновой бочки с торчащими ногами человека, когда ее лебедкой вытаскивали из реки. Но он, прачка, почти - в Лондоне - поверил, что ему ничто не угрожает.

"Прошлым вечером мы были среди искушенных. Этим утром я был с мужчинами, которые имеют дело с деньгами, имеют виллы, играют в теннис, имеют ... Тогда я умру, но для Джонни. Говорю вам, я не был храбрым, я съежился и ждал выстрела. Я почти кричала ему, чтобы он поторопился, чтобы положить конец агонии. У Григория, бесполезного идиота, ноги налились свинцом - он не двигался. Я думаю, он плакал, и он должен был защитить меня! Джонни сделал это. С этого момента, с этого самого момента, я говорю тебе, что никуда не пойду без Джонни. Джонни рядом со мной, впереди и позади меня. Он будет со мной."

Он наклонился вперед, потянулся через кофейный столик к журналам мод и брошюрам гостиничного бизнеса Хенли и Аскота, взял руку жены и крепко сжал ее.

"Справился бы Виктор лучше?" Стал бы человек Реувена, Михаил? Я сомневаюсь в этом. Когда в Реувена стреляли, Михаил убил человека, но это было после ранения в Реувена. Джонни посвятил себя мне, мне. Я всего лишь его работодатель, не его крови. Возможно, его самого застрелили. Я спросил его в машине, почему он - почти - пожертвовал собой, чтобы защитить меня. Он сказал очень просто: "Это то, за что мне платят, сэр".Вот такой он человек. Невероятно. Я обязан ему своей жизнью."

Она наклонила голову и поцеловала его руку.

"Он везде пойдет со мной. Повсюду. Он отправляется со мной завтра."

Глава 5

10 апреля 2008

" Миссис Голдман хочет видеть вас наверху, " сказал Виктор.

Он не мог прочитать Виктора, бесстрастного, безэмоционального и в маске. Григорий был другим. Григорий весь день просидел в дежурной части и не произнес ни слова, просто сидел с угрюмым, затуманенным, остекленевшим взглядом, сосредоточенным на средней дистанции. Казалось, он ничего не видел и не замечал. Григорию не нужно было говорить, чтобы выдать свои чувства. Григори потерпел неудачу, и Каррик предположил, что он испорченный товар, его заменят в удобное время, и ему больше никогда не будут доверять. Пожилой мужчина, Виктор, уединялся с Боссом и его женой наверху, и Каррик предположил, что кризис был бы преодолен. Сидя в подсобке рядом с кухней, когда Григорий не разговаривал с ним, Каррик успокоился, у него исчезли узлы в мышцах рук и дряблость подбородка, он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы забрать детей из школы.

Он поднялся со стула. "Да, конечно".

Виктор придержал для него дверь. Это был не жест уважения, а указание на то, что вызов был незамедлительным. Произошли две вещи, и он не понял ни того, ни другого. Саймон Роулингс должен был находиться за рулем Audi, направлявшегося в город; был отстранен по обвинению в вождении в нетрезвом виде, но не употреблял алкоголь. Имело место вооруженное нападение, попытка убийства: ничто в атмосфере дома или в языке тела его работодателя не указывало на то, что он боялся смертельного удара.

Он поднялся по главной лестнице, выкрашенной сусальным золотом, с мягко освещенными картинами на уровне глаз. Он сделал паузу, чтобы сильно потереть тыльной стороной ладони пятно от асфальта на колене, затем пятно на локте.

Когда он закончил тренировочный курс и получил допуск к SCD10, Каррику сказали: "Мы думаем, нам понравится то, что мы получаем от вас. Что мы ценим больше всего, так это то, что вы не приукрашены полицейскими процедурами - в глубине души вы все еще рядовой. Мы считаем, что вы ведете себя скорее в соответствии со старыми военными характеристиками, чем полицейскими стереотипами. У тебя хорошая легенда о прошлом десантника, и ее можно проверить. Мы можем использовать тебя как наемного убийцу, как мускулистого швейцара и как охрану. Все пройдет нормально. Добро пожаловать в команду. Для управления им был назначен контролер Джордж, Роб был офицером прикрытия на его первой работе, а Кэти занималась офисом. Кэти сказала ему, хотя не должна была, что в его первой оценке был написанный от руки абзац на полях: "... обладает здравым смыслом, приземлен, прежде всего, имеет бутылку". На своей первой работе он был прикомандирован к команде детективов северного Лондона, целью которых были владельцы клубов.

Опередив его, Виктор постучал в дверь, не стал дожидаться ответа и открыл ее. Он увидел семью на диване. У Джозефа Голдманна Питер сидел верхом на коленях, а у Эстер Голдманн Сельма крепко прижималась к ней. Его проводили вперед.

Владельцами клуба были братья Джед и Баз. У них было место недалеко от Грин Лейнс, в Харингее, они заключили там союз с турками, были осторожны, умны и делали вещи класса А. Чис провел раскопки, чтобы заполучить его. Чис был тайным источником человеческих разведданных, низкопробной газетенкой, и он ввел знакомых, затем ему заплатили, чтобы он убрался к чертовой матери на север, и ему светила десятка, если он откажется от сделки.

В течение семи месяцев Каррик дежурил у дверей и внутри, но он взял выходной, когда полицейские проводили рейд. Проверять было нечего, и в помещении было достаточно вещей класса А - как он и сказал, и где - для того, чтобы он не понадобился в качестве свидетеля обвинения: это было примерно то же самое, что и было. Если бы сотрудник под прикрытием мог заниматься бизнесом, и ему не нужно было идти в суд и давать показания, это было бы время с большим бонусом.После рейда и арестов он выпил с детективами всего одну рюмку, только одну, и ушел в ночь, оставив их хорошо напиваться. Они никогда не узнают его имени, только фальшивую личность, которую он присвоил. Они никогда больше не увидят и не услышат о нем. Около трех месяцев назад он прочитал в вечерней газете, что Джед и Баз получили по пятнадцать лет каждый. Неплохие парни, на самом деле, для компании, довольно забавные, но чересчур жадные.

Голдманны были в шоке. Одно дело, когда у семьи были атрибуты защиты, мужчины в доме, которые их возили, осматривали тротуары, когда их бросали, и открывали для них двери, другое дело, когда перед лицом размахивали пистолетом с коротким носиком и производили два выстрела, прежде чем можно было прицелиться. Босс выглядел маленьким на фоне подушек дивана, а мальчик у него на коленях обнимал отца за шею. Жена Боссмена сидела прямо, но крепко обнимала дочь. Не каждый день муж и отец приходят домой с работы, чтобы сообщить о выживании в результате попытки убийства, но, опять же, не у всех муж и отец отмывали большие деньги из Восточной и центральной Европы.

Жена Босса сказала: "Мы хотели бы поблагодарить тебя, Джонни".

Он, конечно, собирая детей, ничего не сказал. Он проводил их в холл, наблюдал, как они взбежали по лестнице, затем спустились в дежурную комнату. Ему было интересно, что они сказали. У "У папы был трудный день" на самом деле ничего не получилось. Эстер резко толкнула свою дочь локтем, как будто что-то было запланировано, и ребенок встал с дивана, нырнул за него и появился с большим, как большой букет цветов. Больше красных роз, чем Каррик когда-либо видел в букете. Ему было все равно, кто это знал, ему нравились дети. Джордж знал, что они ему нравятся, и Роб. Он увидел благоговейный трепет на лице ребенка, как будто ей сказали, что этот человек предложил свою безопасность под защиту ее отца, и в нем были нежность и искренность, и она, казалось, сделала небольшой книксен, чему ее научили бы на уроке танцев для девятилетней девочки в частной школе, и ему подарили цветы, и он понял, насколько велика его привязанность к этим детям, учитывая нежное подтрунивание , которым они одаривали его в машине, и их невинность.

Он покраснел, почувствовав жар на своих щеках. Никто раньше не дарил Джонни Каррику цветов. Эстер Голдманн сказала ломким голосом: "Для тебя, с нашей благодарностью, Джонни. Возможно, вы передадите их кому-то, кто вам дорог."

Цветы были у него на сгибе руки. Он всегда предполагал, что Эстер не была застенчивой фиалкой, которая ничего не знала о ремесле своего мужа, но это была роль, которую она играла. Она провела детей мимо него, мимо Виктора, через дверь. Он не осознавал, что Виктор был там - молчаливый, наблюдающий, руки сложены на груди.

Йозеф Голдманн выпрямился, словно прилив энергии, изможденность с его лица исчезла, и оживленно сказал: "Я, Джонни, бизнесмен, который покупает и продает, который торгует, опираясь на свой опыт, который успешен и поэтому вызывает зависть. Я тоже иммигрант в вашей стране, и я еврей ... Я не стремлюсь привлекать к себе внимание. Вы будете удивлены, что я не связался с полицией и не сообщил об этой попытке убийства. Это не в моих интересах, Джонни, выставлять себя напоказ. Это также не в интересах Эстер или наших детей. Моя работа предполагает осмотрительность, и мне бы повредило, если бы обо мне написали в сенсационных выражениях в газетах. Полиции не сообщили о том, что произошло, или о вашей героической защите меня. Это понятно?"

"Да, сэр".

"Джонни, у тебя есть проблемы с моим отношением к полиции и моим желанием избежать внимания общественности?"

"Нет проблем, сэр".

"Эта улица, я узнал это в прошлом от тех, кого я посещал там - в непринужденной беседе, - не охвачена камерами безопасности, одной из немногих в городе. Сегодня днем Виктор отправился туда, встретился с продавцом газет, который заверил его, что ничего не видел из того, что произошло. Это, Джонни, создает для тебя трудности?"

"Никаких трудностей, сэр". Каррик задумался, сколько денег было передано, и отказался ли продавец от своей подачи и удалился ли в бар поразмышлять о своей удаче.

" Ты пришел в себя после сегодняшнего утра?

"Вполне оправился, сэр". Он мог оглянуться назад, мог попытаться собрать воедино каждый момент противостояния. Он мог чувствовать в своем колене резкий удар в пах мужчины и мог чувствовать в своем кулаке боль от удара в переносицу мужчины.

"Вы будете вознаграждены за то, что сделали сегодня - и я надеюсь, вы почувствуете, что награда щедрая - и ваши условия найма будут пересмотрены. В будущем, Джонни, я хочу, чтобы ты был рядом со мной."

"Как скажете, сэр".

" У вас, конечно, есть действующий паспорт?

"Да, сэр".

"Завтра мы с Виктором уезжаем за границу. У вас сегодня семейное торжество, да? Ты должен быть здесь к семи утра, и ты пойдешь с нами. Тебя не будет, возможно, неделю. Джонни, события этого утра прошли и больше не будут упоминаться. У меня есть способы, которыми я воспользуюсь, чтобы узнать, кто был ответственен за нападение на меня, и я ими воспользуюсь. Спасибо тебе, Джонни, увидимся утром."

Не спросил, удобно ли это, не спросил, соответствует ли это его планам, но Каррик и не ожидал, что его спросят. Он понял, что поднялся на более высокую ступеньку, что удача толкнула его туда. Почувствовал, почти, гордость за оказанное ему доверие.

Он кивнул, повернулся. Виктор открыл ему дверь.

* * *

Он наблюдал. Йозеф Гольдманн отступил от окна, но его палец отдернул сетчатую занавеску. Он увидел, как Джонни Каррик спускается по ступенькам от входной двери.

Он спросил Виктора: "Оправдано ли доверие?"

"Вы сказали, что было произведено два выстрела, и Григорий тоже так говорит. Он не останавливался, не думал и не спорил. Он действовал. Реакция Григория - замереть - была более обычной при ближней защите во время атаки. Он этого не сделал."

"Что говорит тебе?"

Он услышал легкий смешок, но в нем не было юмора. "Возможно, что ему не хватает интеллекта или воображения, и что он был солдатом. Всего лишь капрал - с умом и воображением он был бы офицером. Ему можно оказывать ограниченное доверие."

Йозеф Гольдман увидел, как его спаситель остановился на ступеньке, и на фоне серого его костюма выделялся огромный букет роз, который он прижимал к груди. Затем его человек быстрым шагом ушел.

"Что мне в нем нравится, так это то, что он ограничен в том, что, как ему кажется, он знает о нас. Как машина, робот. Он не задает вопросов. Я не вижу, чтобы он слушал. Его нет и там, где я не ожидал его найти - в доме. Он не преподносит мне сюрпризов. Да, ограниченное доверие."

Теперь в смешке слышался слабый, мрачный юмор. "Если ты заберешь его, ты выдашь его Реувену. Завоевать доверие Реувена, столько доверия, сколько можно удержать между большим и указательным пальцами, щепотку доверия, это будет для него сложнее. Возможно, его вышвырнут на улицу и отправят домой."

Тротуар был чист, и яркость цветов исчезла.

"Если бы ты был там, Виктор, и видел то, что видел я, ты бы понял мое доверие к нему".

* * *

Он был в приемной, делил с женщиной рабочий стол. Она не заговорила с ним, но Люка Дэвиса уже ничто не удивляло.

Файл содержал листы бумаги, каждый из которых был распечаткой. Он мог бы бросить ей вызов, мог бы сказать, что до того дня не подозревал, что Каменный век жив и здоров на перекрестке Воксхолл-Бридж, но он заметил острые взгляды, которые она бросала на него, пока он просматривал страницы, и посчитал, что она защищается. Он не слышал ни о каком другом этаже, углу или щели в здании, где еще существовала бумага. Он полагал, что если бы он бросил вызов, то смутил бы ее и получил уклончивый ответ, что-нибудь о предпочтениях мистера Лоусона.

Он вернулся на свою старую территорию, в отдел по работе с Россией (Прибалтика), где выдержал шквал колкостей. Он сказал им завернуть это, пристегнуться ремнями и убираться восвояси, а потом ему пришлось рассмеяться. Он взломал его компьютер и скачал карты. Теперь они были у него на столе.

Скрепив листы карты скотчем, он сделал расширенный монтаж, который простирался от Лондона на западе до города Саров на востоке. И ее правитель был в пределах досягаемости.

Линии, образующие узор, были такими же лаконичными, как паутина, оставленная пауками утром, когда образовался иней. Пришлось признать, что узор придавал форму ... и он читал о Сарове, родине святого Серафима, который был канонизирован православной церковью в 1903 году, и об Арзамасе-16, родине команды, которая построила Джо Один, первое испытанное ими атомное оружие, и Джо Четыре, первую из испытанных ими водородных боеголовок. Линии на его карте были проложены между Саровым и Лондоном, до Колчестера в Эссексе, к востоку от Польши и Берлина. Еще больше линий тянулось к Заливу. Его удовольствие от достигнутого понимания было подорвано.

"Что это?"

Должно быть, выглядел как испуганный кролик: развернулся на стуле, ударился коленом о край скамьи, не услышал вступления. Ненавидел себя за это, но пробормотал, запинаясь: "Это для того, чтобы показать связь звонков".

"Я знаю, в чем связь".

Слабо: "Я думал, это могло бы помочь".

"Как это может помочь мне понять то, что я уже знаю? Ты думаешь, мы дети и идиоты? Пустая трата времени. Что не является пустой тратой времени, так это то, что у нас есть имя. У меня это было прошлой ночью, и для агента, но генеральный директор санкционировал это. Вы знаете, здесь есть несколько человек, модернисты и конструкторы, которые заседают в комитете, который придумывает оперативные кодовые названия. Верно. Ты не можешь в это поверить. Все эти чертовы греческие штучки, мифология и эта своекорыстная военная чушь, "Шок и трепет". Генеральный директор, и я не спорю, сказал, что я не разбираюсь в фактах, и что если бы я был прав, я бы искал ... "

Он сделал театральную паузу.

Дэвис сказал: "Вы бы искали иглу ..."

Итак, у нас есть буква "N", которая означает порядок. Агент - это игла, это буква "N", это ноябрь. Где игла?"

"В чертовом стоге сена".

"Выражайся, пожалуйста". Он был наказан, но затем - реже, чем зимнее солнце в Шеффилде - Бог улыбнулся. "Это наше оперативное название".

И Лоусон перегнулся через него, почти толкнув локтем, взял толстый фломастер с подноса перед женщиной и нацарапал на обложке картонной папки, которую читал Дэвис, одно слово "СТОГ СЕНА". Затем он, казалось, исполнил небольшую джигу, переступая с ноги на ногу, как будто название взволновало его, как будто с ним они были запущены.

Люк Дэвис спросил так мягко: "Неужели будет так сложно найти, даже в ноябре, "иголку в стоге сена"? Так и будет?"

Лоусон сказал: "Да, это будет настолько сложно, если это существует".

* * *

Между ними ничего не было сказано в течение четырех часов.

Это раздражало Яшкина. Он мог лучше сосредоточиться на дороге, но молчание его пассажира, штурмана, раздражало его. И ничего не сказал, когда они были на перекрестке дорог, только жест рукой - направо, налево или прямо. Каждый час он заставлял себя задать прямой вопрос. Он полагал, что заложил ее с достаточной силой у реки в Муроме, и не получил ответа.

Он устал, проехал более трехсот километров, всегда по проселочным дорогам. Он был голоден, не ел ничего приготовленного, только бутерброд с мясной нарезкой из ларька в деревне. Его мучила жажда, всего одна чашка кофе в середине дня. По образованию он был офицером безопасности, а не замполитом, но у Олега Яшкина, майора в отставке из 12-го управления, хватило таланта понять, что с этим вопросом нужно бороться. На это должен ответить отставной политрук.

Во мраке появился указатель: до Коломны еще двадцать километров. Лучше бы это было улажено сейчас, с этим разобрались. Яшкин думал, что политрук был бы более опытен в поиске ответа, более лощеный, способный вырвать зуб без боли. Слишком мало времени осталось на этот день, чтобы откладывать его дальше.

"Я должен знать это, твой ответ ... Ты сожалеешь об этом?"

"Честно?"

"Да. Ты сожалеешь о том, что мы сделали?"

"Немного, да. Когда вы говорили об этом, описывали это, я подумал тогда, работает ли эта штука, "Жуков", на котором вы спите, который, по вашим словам, обладает теплом? Эффективно ли это? Нет, нет, в другой раз, не сейчас. Часть меня сожалеет об этом."

Яшкин сказал: "Через полчаса мы будем в Коломне. В Коломне ходят поезда и автобусы. Ты можешь идти домой. Там ты можешь перегнуться через забор, рядом с тем местом, где была выкопана яма, и ты можешь сказать маме, что ее мужчина сумасшедший, безмозглый, у него в голове нет мозгов."

"А ты?"

"Я пойду один к Жуку. Я остановлюсь, когда буду у реки."

"Почему?"

Яшкин сказал: "Я могу рассказать вам каждое слово, использованное при моем увольнении. Я могу рассказать вам о каждой минуте, которую я провел в своем офисе в мой последний рабочий день, и о каждом шаге моей последней прогулки от моего офиса до машины, без всякой благодарности, предложенной мне. Я могу рассказать вам о почти голодной жизни в течение зим, когда мне не выплачивали пенсию, о голоде, и о том, как я возил пьяниц, наркоманов, этих больных существ в своей машине, о том, как собирал мусор по благотворительным расценкам на рынке и продавал за гроши то немногое, что было у нас с мамой, что было дорого для нас. Что бы ни случилось, я отправлюсь к реке Буг."

"Пошел ты еще раз, Яшкин. В одиночку вы бы ее не нашли."

"Я бы... И когда ты уйдешь, я найду это".

"Я сомневаюсь - пошел ты снова и снова - что ты найдешь Беларусь. Я вижу, как вы ездите кругами внутри Украины, или, возможно, все еще внутри нашей славной страны. Я не мог."

"Политический офицер может говорить загадками, но у офицера безопасности недостаточно образования, чтобы понять. Что значит "я не мог"?"

"Я не мог, Яшкин - ты мой друг и гребаный идиот - оставить тебя на произвол судьбы, что ты и сделал бы. Без меня, моего знания карт, вы пропали."

"Где же тогда сожаление?"

Голос рядом с ним понизился, стал шепотом, бормотанием, и ему пришлось наклониться к другому мужчине, чтобы услышать. "Я не спрашиваю: "Это работает?" потому что тогда я усиливаю чувство вины за то, что я делаю, за то, что делаешь ты ... Возможно, я считаю, что это не работает, безвредно и имеет ценность только как реликвия, которая смягчает вину. И это не совсем для того, чтобы отомстить за себя, за то, что было сделано с тобой и мной ... Все дело в деньгах. Я мечтал об этих деньгах. Я трачу ее снова и снова. Должен ли я испытывать стыд? Я не ... Это ради денег. Черт! Нам следовало повернуть направо."

"Моленков, ты слишком много болтаешь".

"Я забыл о сожалении".

"Ты слишком много болтаешь, поэтому пропустил поворот".

Полонез был перевернут, затем выполнен трехочковый разворот. Задние колеса оторвались от проезжей части, и камень застрял под шасси. Виноват был вес Жукова, но Яшкин резко развернулся и пробил мимо.

Он въезжал в город Коломна, и его веки дрожали от усталости. Чтобы не заснуть, он должен был говорить.

"Я читал об этом городе. По последней переписи, здесь проживает население в сто пятьдесят тысяч человек. Город был основан в 1177 году и имел стратегическое значение, поскольку здесь сливаются реки Москва и Ока. Сегодня он важен как железнодорожный узел."

Он зевнул, его глаза закрылись, и он почувствовал, что руль повернулся, прежде чем он выровнял Полонез. Движение обтекало его, и встречные огни ослепляли его.

"Для меня это ни хрена не значит".

В этот момент Яшкин собирался объяснить, что ему нужно поговорить - он так устал, напряжение вызвано его верой в то, что его друг сожалеет об участии в этом предприятии, или был трусом, или страдал моральными сомнениями, что бы ни было хуже - и облегчение затопило его, потому что вместе они доберутся до Жука. Когда они подъезжали к главному мосту, была дорожная развязка, и слишком много фар отражалось в его глазах.

Он врезался в машину впереди, BMW 3 серии, сияющую и новую. Старый ржавый бампер Polonez нанес скользящий удар по серебристо-металлическому BMW. Из задних фонарей вылетело стекло. Завизжали тормоза. Молодой человек в черной кожаной куртке - проклятой униформе неприятностей - выбрался наружу, увидел обломки и сжал кулак.

Яшкин не колебался. Из-за езды по второстепенным дорогам весь этот день и один предыдущий, его номерные знаки были заляпаны грязью. Он замахнулся. Ему показалось, что он промахнулся от молодого человека не более чем на полметра, и он услышал, как кулак ударил по крыше Polonez. Когда он повернулся, он увидел, что Моленков показал молодому человеку палец. Он умчался, гнал как сумасшедший в пробке. Он остановился, как только посчитал, что это безопасно, вышел и наклонился, чтобы осмотреть номера. Он посчитал возможным прочитать их, трудным, но возможным. Будет ли сообщено о столкновении в полицию? Отреагируют ли они и будут ли искать красный "Полонез", который покинул место аварии?

Они проехали через Коломну и на дальней стороне цитадели нашли ветхую придорожную забегаловку с охраняемой парковкой в задней части и забронировали номер.

* * *

Рядом с ним остановилось мини-такси.

Большинство водителей, работающих в этой части Дадли, в Уэст-Мидлендс, были известны Саку, но он не узнал этого водителя.

Окно было опущено. Водитель спросил его имя, которого Сак принял за североафриканца, возможно, из Алжира или Марокко. В школе, где он работал лаборантом, он был Стивеном Кингом. Имя, которое он дал водителю мини-такси, было Сиддик Хатаб.

"Повтори это".

"Сиддик Ахмед Хатаб".

" А как звали твоего отца?

Он дал ее. Свет угасал, и улица была переполнена детьми и родителями, спешащими прочь от школьных ворот в сторону поместья. На дальней стороне поместья был гостевой дом, которым владели его отец и мать. Ею пользовались торговые представители и водители грузовиков при дальних перевозках, а также те, кто приезжал в город на свадьбы или похороны. Он понимал осторожность подхода, столь же осторожного, как и сообщение, которое его разбудило: аресты последних двух лет показали бесполезность использования телефонов, аналоговых или цифровых, и ссылок на электронную почту. Водитель принял то, что ему сказали, ухмыльнулся, как будто ему нравилось ощущение конспирации, и полез в бардачок. Саку был передан конверт.

Он взял ее, быстро сложил и сунул в задний карман. Он сглотнул. Мини-такси уехало. Любому, кто спешил мимо него по тротуару, показалось бы, что он дал водителю указания относительно пункта назначения.

Когда тени стали длиннее, а толпы идущих с ним поредели, Сак достал конверт. Он проверил билеты и даты на них, вернул их в конверт, а конверт убрал в карман.

Была причина, по которой его разбудили.

Закончив университет в 1997 году, он поступил на работу в научно-исследовательский центр по атомному оружию в Олдермастоне. Там он был Стивеном Артуром Кингом, бакалавром, занимался работой низкого уровня, но она его заинтересовала. Он чувствовал себя частью великой команды, работающей на дальних рубежах науки. Он жил в общежитии для одиноких профессиональных и квалифицированного персонала. Он наслаждался этим, нашел время почитать в библиотеке первых гигантов лабораторий и испытательных стендов и почувствовал, что принадлежит к éоблегченному типу. Спустя пять лет он в последний раз был за пределами главных ворот - апелляция не разрешена - у него изъяли карту доступа.

В поезде домой, с позором возвращаясь в Уэст-Мидлендс, он уронил голову на руки и заплакал, таково было унижение, которое он испытал.

Гнев был рожден.

* * *

Мужчина пришел в переносную кабину, где работала Ворона. В дверь постучали. Он открыл ее. Ему передали посылку. Он закрыл дверь. Он не видел лица курьера и был уверен, что как только мужчина покинет площадку под огромным краном, выданный ему пропуск на въезд будет уничтожен.

Внутри посылки он нашел авиабилеты, паспорт, выданный канадским агентством, и карту места встречи, где он должен был встретиться с братом и преступниками. Был указан контактный адрес хавалдара в немецком городе Гамбург. Он предоставил бы средства для выплаты преступникам. Он не любил таких людей, но времена были тяжелые, а выжить становилось все труднее.

Слишком многие были сейчас арестованы, находились в тюрьмах американцев. Было взломано слишком много сетей, было нарушено слишком много планов, близких к исполнению. Но это был бы великий удар, величайший, и роль Кроу в нем - хотя и небольшая - имела первостепенное значение. Он должен работать и иметь дело с преступниками, платить им за то, что они доставляли, в американских долларах, поставляемых хавалдарами, хотя они были кафрами.Необходимо было покупать у тех, кто мог поставлять, даже у неверующих.

Ненависть в его сердце не уменьшилась за прошедшие годы, была свежей и острой. Он запер посылку и ее содержимое в своем сейфе на полу. Сотрудничество с неверующими - для достижения великого удара - было оправдано, как и покупка у преступников.

Он вернулся к своей работе и подсчитал, сколько тонн цементной смеси потребуется на предстоящую неделю, но его не будет в Дубае, чтобы проконтролировать ее доставку. Он был бы с людьми из мафии, которых он презирал.

* * *

Реувен тихо сидел в тени. Эта часть склада была территорией Михаила.

Когда-то в Перми у него и Михаила были дорогие породистые собаки, два ротвейлера и немецкая овчарка. Они были злобными тварями и контролировались только Михаилом и им, но были нежны с его бабушкой. Она могла справиться с ними, и они пускали слюни от ее шепота, все они, но собаки наводили ужас. Реувен считал Михаила более жестоким и по-садистски изощренным, чем собак в их худшем проявлении. Когда они покинули Пермь и переехали в Москву, он спросил свою бабушку, что делать с собаками, кому их можно отдать. Она сказала: "Пристрелите их. Ты хочешь собаку, надень ошейник на Михаила". Она ушла, и о собаках больше не говорили, но она погладила их по головам, низко наклонила свою маленькую головку, чтобы они могли лизнуть ее в лицо, и она осудила их.

За две недели до этого кресло занял болгарин, который пытался вмешаться в торговлю девушками на Курфюрстендамме. Пятна все еще были на бетонном полу, с грязью, которая была разбросана поверх мокрой крови. Те, кто уже руководил вереницами девушек на Курфюрстендамм, заплатили за защиту своего бизнеса, и за две недели до этого конкурс был отменен. Они бы подумали, что их инвестиции в крышу были потрачены не зря, и они бы увидели отчеты в В газете Morgenpost и на телевидении после того, как тело болгарина было обнаружено на берегу Тегелер-Зее. Реувен был в отъезде, проводил рекогносцировку реки Буг, но он видел, что сделал Михаил, и что прочитали бы и посмотрели его клиенты, и знал, что они были бы удовлетворены.

В кресле теперь был албанец.

Албанец, иммигрант из косовского города Приšтина, пытался продать паспорта. Плохие паспорта, ненадлежащим образом подделанные, но они конкурировали с теми, которые продавались мужчинам, не входящим в Европейский союз, которые пересекли границу с Германией и нуждались в легитимности, и которые заплатили бы десять тысяч долларов за паспорт, каким бы бедным он ни был. Но Реувен Вайсберг обеспечил крышу над головой русскому и румыну, которые продавали паспорта получше. За день до того, как он отправился в Польшу, он посетил албанца и спокойно говорил о необходимости для этого человека перенести свой бизнес в Дрезден, Росток или Лейпциг, куда угодно, кроме Берлина, но этот человек плюнул ему в лицо.

В тот вечер албанца привезли - его подняли на улице, когда он выгуливал свою дочь, ребенка бросили, чтобы она сама нашла дорогу домой - на старый склад в районе Кройцберг между каналом и Шпрее. Привязанный к стулу, где был болгарин, албанец снова бросил вызов, но затем увидел, какова его судьба.

Кабель подал питание от стены. Среди множества заглушек на ее конце был провод для электрической дрели. На столе рядом с дрелью лежали маленькая цепная пила, зажженная сварочная горелка и заряженный пистолет. Сообщение должно было быть отправлено двум торговцам паспортами, которые прочтут Morgenpost и посмотрят городские новости по телевизору.

Стул был привинчен к полу. Албанец был крепко привязан к ней. Его рубашка была задрана, и следы пламени обезобразили его тело. У него не было кляпа во рту и завязанных глаз. Он мог видеть, что будет использовано против него в следующий раз, и мог кричать, но никто не пришел на тот склад. Это было так же, как в Перми, для обеспечения безопасности крыш, и в Москве ... Это, конечно, был лишь незначительный бизнес в империи Реувена Вайсберга. У него были связи на Сицилии и в Милане; он мог организовать защиту для любого американского бизнеса, стремящегося использовать новые богатства России; он мог переводить наличные суммы, чемоданы и коробки с ними, в Лондон, где этим занимался Джозеф Голдманн. Но мелкие детали незначительных контрактов - защита мужчин, управляющих девушками или продающих паспорта, - возбуждали его.

Крики затихли в темных стальных балках высоко над албанцем. Они заглушили урчание дрели. Острие шило для коленных чашечек. Он наблюдал.

Он пережил избиения, будучи призывником в армии, и попытку убийства, когда был ранен в руку в Москве. Он знал боль, но не страх. За два года службы в армии, на базе в Калининграде, его избивали сержанты и офицеры за распродажу военного снаряжения, украденного со складов, и за организацию отправки афганского героина через доки, но он ни разу не вскрикнул. После четвертого избиения он урезал своему пехотному полковнику долю от своей прибыли, после чего ему позволили свободно торговать. Его способность переносить то, что выдавали ему вместе с ботинками и дубинками сержанты и офицеры, сделала Реувена Вайсберга, еврея, героем среди призывников. Он никогда не выл, чтобы боль прекратилась. Если бы он сделал это, он бы опозорил свою бабушку.

Этого было достаточно. Албанец был обожжен, его колени были проколоты, и он потерял сознание от боли.

Михаил застрелил его. Встал за креслом, взял пистолет и выпустил одну пулю. Ему показалось, что он услышал крик гусей. Если бы албанец не потерял сознание, Михаил, возможно, запустил бы бензопилу. Гуси закричали, и выстрел показался слабым ответом. Кровь забрызгала бетонный пол и пластиковый плащ с капюшоном, который был на Михаиле.

Затем наступила тишина, и гуси не кричали. Вайсберг посидел мгновение, затем взглянул на свои наручные часы. Он сказал Михаилу, что они должны поторопиться, иначе опоздают. Тело должно было быть перемещено, вынесено на открытое место у канала Тельтов, а пластиковая одежда уничтожена, бензопила, дрель и сварочная горелка убраны в потайной сейф. Склад был возвращен голубям, которые гнездились на балках его крыши. Они с Михаилом действовали быстро, затем оттащили тело, оставив на бетоне тонкий кровавый след.

* * *

Я изучил это, каждую деталь. Я мог бы пройти каждый шаг этого. Я знал, сколько времени это заняло от начала до конца.

Женщины на койках по обе стороны от меня, на одном уровне со мной, в казарме сказали, что у меня не было права на невежество. Я думаю, они завидовали, что это защитило меня, а не их. Мне рассказали, что произошло.

Они приехали на поезде. Если они были польскими евреями или евреями с востока, они ожидали, что их убьют, поэтому ими управляли с особой жестокостью. Они были настолько запуганы, что понятия не имели, как сопротивляться, и они были измотаны своим путешествием. Со стороны немцев не было никаких намеков на новую жизнь, ожидающую этих евреев. Для тех, кто приехал с запада, из Голландии или Франции, все было по-другому.

Западные евреи, а их могло быть тысяча в железнодорожном транспорте, были встречены обманом. Часто они приезжали в лучших вагонах с мягкими сиденьями, приносили с собой багаж и носили свою лучшую одежду. Они приехали на эту маленькую станцию в центре леса и понятия не имели, где они находятся и что их ожидает. Их вагоны были отсоединены от двигателя, затем перегнаны на запасной путь. Из окон они видели цветы в горшках, играл оркестр, а молодые евреи, одетые в железнодорожную форму, ждали на платформе. Им помогли спуститься с поезда и подняли их тяжелые сумки.

Сначала их сопроводили в здание, где их попросили - правильно, попросили - оставить свой багаж и женские сумки. Затем они прошли через ворота в лагерь 2. Когда эти врата закрылись за ними, они были мертвы, но они еще не знали этого. Они были разделены, мужчина и женщина, но дети остались с женщинами. И их перевели на крытую, но открытую площадку. Продавцы пакетов, еврейские мужчины, которые могли выполнять эту работу и прожить на неделю или месяц дольше, уже обыскивали сумки на предмет ценностей и денег. К евреям из поезда обратился теперь обергруппенфюрер СС Шарф Герман Мишель: не старый мужчина, чуть больше тридцати, с гладким лицом младенца. С низкого балкона он говорил, что сожалеет о трудностях путешествия из Голландии или Франции, что он приветствует их, что из-за чрезвычайных санитарных условий в этом транзитном лагере - их доме лишь на короткое время, прежде чем они переедут в поселения на востоке - все должны быть вымыты и продезинфицированы. Затем он рассказывал им в ярких словах о жизни, которая ожидала их после того, как они воссоединятся со своими мужчинами или женщинами. Он говорил с таким сочувствием, был таким приятным, что часто в конце ему аплодировали.

Офицер в белой куртке, представившийся врачом, затем вывел этих западноевропейских евреев во двор и попросил их раздеться. Там были украинские охранники с пистолетами, а немцы с кнутами, но все равно обман удался, и евреи сохранили свою невиновность. Они разделись. Мог идти снег или дождь, или светить солнце, они могли быть молодыми или старыми, с идеальными телами или уродливыми, но они должны были раздеться до полной наготы. Их завели в Трубу.

Немцы называли ее Химмельфахртштрассе, то есть Дорога на небеса, Небесный путь. До дальних ворот было около ста пятидесяти метров, поверхность дорожки была песчаной и достаточно широкой, чтобы трое могли идти в ряд, и они не могли видеть, что находится за Трубой, из-за сосновых веток, натянутых на проволоку. Позади них стояли охранники, чтобы поторопить их, и "доктор" шел быстрым шагом. Прежде чем они дошли до конца, они пришли к дому парикмахеров. Здесь волосы женщин были коротко подстрижены, но мужчин провели прямо мимо этого. Еще несколько ярдов, и были еще одни ворота.

Офицер, "доктор", работал теперь с большим мастерством. Он шутил и разговаривал, а затем, внезапно, эти ворота открылись, и за ними оказались двери камер, которые их ожидали, и вывеска над ними гласила "Баня". Их прижали, заставили закрыться. Камеры были четыре метра в длину и четыре метра в ширину, и в каждой помещалось гораздо больше сотни человек. Шесть камер могли вместить тысячу душ. Затем двери закрылись.

Теперь им не нужно было быть польскими, украинскими или белорусскими евреями, чтобы понять обман: французские и голландские евреи тоже поняли ... К этому времени следующий поезд должен был прибыть на платформу станции, оркестр должен был играть, драгоценности и деньги исчезли из сумок, а одежда была отправлена на сортировочные площадки - это была производственная линия.

Многие пели в последний момент перед включением двигателя. Schma Israel! Адонай Элохайну! Адонай Эхад. Голоса бы усилились. "Слушай, о Израиль! Господь благ! Господь Един." Двигатель заглушил шум.

Немец Эрих Бауэр отвечал за исправную работу двигателя, который был снят с тяжелого российского грузовика. Он был газовым мастером, а его помощником был украинец Эмиль Костенко. Только однажды я слышал, что двигатель вышел из строя, и евреи провели в камерах четыре часа, прежде чем его починили. Затем они были отравлены угарным газом, который поступал из выхлопных газов двигателя в шесть камер. Было бы здорово кричать, но из-за двигателя и стен это было похоже на грохот артиллерийских орудий, и еврей всегда был на месте, чтобы погнаться за гусями и заставить их кричать. В последние мгновения своей жизни они пели: "Боже, Боже мой, почему Ты оставил меня?"

Двигатель газовщика и его помощника мог убить тысячу мужчин, женщин и детей за двадцать минут.

Когда двигатель выключили, гусей оставили разгуливать на свободе, и в камерах воцарилась тишина, двери в дальнем конце были открыты, и еврейская команда начала работу по вывозу тел и подготовке камер к следующей перевозке - возможно, уже слушая ласковые слова утешения, или раздеваясь догола, или прогуливаясь по Метро. Большинство тел все еще стояли, потому что им не было места упасть, когда они умерли.

Двадцать минут, раздавленная в камерах, чтобы умереть. Два часа от остановки поезда до открытия широких дверей и выхода яда.

Однажды обнаженные женщины сражались с немцами и украинцами в Метро и были расстреляны из пулеметов. Тех, кто выжил, загнали в камеры под острием штыка.

Однажды старый еврей бросил песок из трубки в лицо немцу и сказал ему, что его Рейх исчезнет в виде пыли и дыма. Он был застрелен.

Большинство пошло на смерть в неведении или ужасе. У немногих была возможность или сила воли сражаться ... Мы сделали. Мы, которые жили и обслуживали лагерь, и знали его назначение, и знали нашу собственную судьбу, когда наша полезность была исчерпана, требовали жить - и не знали, как этого достичь. Если бы мы не хотели выжить, цеплялись за жизнь, работали в лагере, Собибор не мог бы существовать. Мы, живые, позволили ей функционировать.

Я знал. Я потерял защиту невинности и невежества. Я хотел жить.

* * *

Темнота была над лесом. Тадеуш Комиси сидел у могилы. Место, где он ее выкопал, рядом с какими деревьями, расстояние от его дома, было его секретом.

Лето 2004 года, четыре года назад, было названо по радио худшим за последние полвека. Из-за проливных дождей река вышла из берегов, поля были затоплены, дороги перекрыты, а корни деревьев подмыты. Была вскрыта могила и обнаружен скелет. Слои хвои, перепревших листьев и мелкого песка сдвинулись под непрекращающимся дождем.

Он вспомнил молодого мужчину и женщину. Кости все еще был одет в лагерную форму. Он убрал останки. Униформа распалась, кости разъехались, но он пытался сделать это с достоинством. Он вырыл новую могилу, глубже, чем она могла бы, своей лопатой с длинной ручкой. Этот человек проклял его жизнь, но он похоронил его снова и пробормотал молитву, прежде чем засыпать землей.

Если бы не его страх перед наблюдателями в лесу, как это было днем ранее, он бы поставил на это место букеты полевых цветов. Он не мог. Их бы увидели. Преступление было бы раскрыто.

Он не знал никого другого, кто жил бы под таким проклятием, с таким чувством вины.

Тадеуш Комиси в одиночестве наблюдал за могилой.

* * *

Он собирал ежевику. Маленький Джонатан. Его игнорировали бабушка с дедушкой, и он ушел бродяжничать, пока его мать работала на пищевой фабрике. Ниже по течению, на отроге подводных скал, рыболов с большим удилищем для ловли лосося забросил разноцветную муху с крупными усиками в верхнюю часть широкой заводи. Он сорвал фрукт и высыпал ягоды в пластиковую миску.

Он не спал, а дремал. Иногда он был ребенком, который слышал тонкий крик скопы над рекой возле ее рта. Иногда он был тем человеком, и на реке за бортом катера слышался стук уток. Он слишком устал, чтобы спать.

Лишь в несколько ранних осенних сезонов было достаточно солнечного света, чтобы в последние дни перед началом семестра появилась ежевика. Ему, возможно, было восемь или девять, но он помнил все о том дне, и он обыскивал берега в поисках зарослей ежевики среди дрока на берегах.

Узкоколейка была "Летней королевой", и она была пришвартована на другом берегу, другой реки, удерживалась двумя веревками и двумя железными штырями, вбитыми в траву. Он был там три часа, и Кэти ждала его. Она приготовила для него, но он только поиграл с едой, и он знал, что она ожидала лечь с ним в постель, но он сослался на усталость, и она ушла от него. Все еще одетый, сбросив ботинки, он растянулся на кровати. В его сознании была его слабость в тот вечер. Он вышел из дома, зашагал прочь по улице с семейным букетом в руках, завернул за угол - достиг его только невероятным усилием воли - и знал, что он вне поля их зрения, и, черт возьми, чуть не рухнул на железные перила. Он осознал, насколько ослабел. Он облокотился на перила и дрожал.

Ребенок, Джонатан, выбрал и наполнил миску. Легкий крик возбуждения с реки, изогнутое удилище, затем серебряная вспышка в воде, когда рыба попала в сеть. Он видел это, и его чистое исполнение ударом молотка по голове. При виде убийства рыбы навернулась слеза, но он вытер ее. Смерть рыбы не имела значения. Он вспомнил тот день над Спеем не из-за этого.

Если бы он не вспомнил момент своей юности, Каррик был бы ошеломлен внезапностью стрельбы на улице и длительным стрессом от жизни во лжи. Он бы снова увидел благодарность семьи, совершенный блеск подаренных ему цветов. Он признал, что это отняло у него много сил. К настоящему времени он должен был написать Книгу: для сотрудника первого уровня под прикрытием было обязательным воспользоваться первой же безопасной возможностью, чтобы написать Книгу, в которой были перечислены все вопросы, представляющие потенциальный интерес. Книга была слишком чувствительной вещью, чтобы он мог оставить ее себе. Ее принесла Кэти. Ему следовало описать события последних нескольких дней - рутину, неразбериху из-за ареста Саймона Роулингса и его собственного продвижения по служебной лестнице, хаос стрельбы на городской улице, крупный материал и обещание Джозефа Голдманна, что Джонни в будущем будет на его стороне. Все это должно было быть в Книге, но этого не было.

Почему взрослый мужчина запомнил, что видел убитого лосося и собрал полную миску ежевики? Он вернулся домой в бунгало, тихо вошел, поставил наполненную до краев миску рядом с раковиной, не рассказал бабушке с дедушкой о том, что он сделал - или об убийстве такого прекрасного существа, как лосось, - и ушел в свою комнату. Он ждал там похвалы и благодарности. Он слышал, как его мать вернулась с фабрики, слышал ее на кухне, затем ее радостный возглас, и она пошла в гостиную, чтобы поблагодарить своих родителей за сбор ежевики - никогда не думал, что это мог быть он. Они приняли ее благодарность, не отказались от нее. Довольно незначительный случай в жизни ребенка, отказ в благодарности за то, что он нарвал миску ежевики, но это отрезало его от взрослых, которые его вырастили - незабываемое воспоминание, которое никогда не сотрется. Тогда, в детстве, он думал, что сможет жить один и без компании.

И он был один. Кэти бросила его. Она была в гостиной, ожидая, когда они придут. Он был одинок и страдал: она знала это, никто другой в команде не знал. Совершенно сознательно Каррик ударился лбом о лакированные доски рядом с подушкой, как будто это могло развеять чертову меланхолию. Он заставил себя подняться, сильно тряхнул головой, как будто это могло изгнать демонов. Summer Queen принадлежал родителям Кэти, и в течение августа и сентября они брали длительный отпуск на работе и со скоростью улитки перемещались по сети каналов в Южном и Западном Мидлендс. До конца года он был доступен Кэти, и она использовала его как конспиративную квартиру, куда офицер под глубоким прикрытием мог прийти на допрос, написать свою книгу и отключиться от стресса. Каждый месяц на выходные ее родители приезжали в Летняя королева, заведи кашляющий двигатель старого Ford Escort, а затем переведи его на другое ответвление канала или в Темзу. Она была хорошей и безопасной, и никакой схемы ее перемещений не существовало.

В большинстве случаев, когда они приходили в "узкоколейку", у них был секс на кровати - не замечательный, но хороший и адекватный - и они откатывались, чувствуя себя от этого лучше. Не в тот вечер. Когда он отверг ее, с почти расстегнутой блузкой, без туфель и расстегнутой молнией на юбке, он мельком увидел, как ей больно, и повернулся лицом к лакированному дереву и иллюминатору. В большинстве случаев, когда приходили Джордж и Роб, ей приходилось убегать после их предупреждающего крика, чтобы привести себя хотя бы наполовину в приличный вид для них. Книга всегда была написана до того, как они ложились на кровать. Было плохо, что он причинил ей боль, но выстрелы все еще звучали у него в голове, и он жил с еще большим обманом. У всех парней из команды SCD10 были плохие дни, когда они кричали, чтобы их выпустили на свободу. Роб понял, и Джордж, и они залечили царапины. Бог ... Бог ... С поля раздался свисток.

Голос Роба: "Ты там, Кэти?"

Луч факела пронесся мимо иллюминатора. Возможно, это было то, в чем они все нуждались, массаж эго. Роб, офицер прикрытия, был экспертом в том, чтобы развеять кровавые тучи сомнений агента под прикрытием. Джордж, контролер, мог поднять самооценку на один уровень. Каррик был не первым и не будет последним, кому они понадобились. Он проклинал себя за то, что ранил Кэти, обошелся с ней как с проституткой.

"Я здесь. Поднимайтесь на борт."

Затем голос Джорджа: "Похоже, половина чертового скота Оксфордшира пасется на этом поле, а я ступил в три кучи их дерьма. Что не так с пристанью для яхт?"

Пристань переполнена. Упражнения идут вам на пользу, сэр."

Он никогда не работал вместе с Кэти над сюжетом. Она дважды работала под прикрытием. Она изображала проститутку в ходе расследования дела о торговле девушками по вызову в районе Кингс-Кросс в Лондоне, ей расцарапали лицо соперники за подачу, и она научилась мириться с градом оскорблений каждый раз, когда находила предлог не садиться в машину игрока. Вооруженное подкрепление никогда не было дальше, чем в ста ярдах вниз по улице. Она играла роль подружки агента под прикрытием в Манчестере, отслеживая импорт хорватского огнестрельного оружия, чтобы дать офицеру предлог для отказывается трахаться с девушками и пить всю ночь. Она давала показания по манчестерскому делу в Королевском суде, и считалось, что она скомпрометирована. Она не хотела возвращаться к обычной форме, и ее взяли кабинетным работником в офис в Пимлико, который использовал Джордж. Каррик считал ее лучшей девушкой, которую он знал - естественной, непринужденной, без церемоний, честной и, самое главное, с полной отдачей - и в тот вечер он подвел ее. Он спустил ноги с кровати.

И услышал незнакомый голос: "Не обращайте внимания на то, что я это говорю, но довольно глупое место для выбора. Я бы не стал."

Ноги ударяются о палубу, затем по ступенькам вниз. Каррик пригладил волосы, заправил рубашку за пояс брюк, надел ботинки и завязал шнурки.

Голос Роба, посмеивающегося: "Красивые цветы, Кэти - гораздо роскошнее, чем привыкла моя леди".

"Он привел их".

Голос Джорджа, серьезный: "По моему опыту, чем щедрее трата на цветы, тем более жалкие извинения она должна прикрывать. У тебя с ним проблемы?"

"Только то, что он измотан, почти не разговаривает. Это самая большая охапка, которую я когда-либо получал."

Голос неизвестного: "Очень красивая, очень обаятельная. Мы с коллегой приехали не для того, чтобы слушать вашу маленькую мыльную оперу. Мы можем приступить к делу? И я бы хотел кофе."

Он отодвинул дверь, вышел, закрыл ее за собой, прошел мимо кухни в гостиную.

Каррик кивнул Джорджу, взял руку Роба и крепко сжал ее на мгновение, затем увидел двух других. Один был старше и в костюме, с аккуратными седыми волосами, другой был моложе его, в свободной куртке-анораке поверх мятой клетчатой рубашки, выцветших джинсах и с взъерошенными рыжими волосами. Цветы, которые он принес для Кэти, все еще были в оберточной бумаге, но стояли в пластиковом ведерке на прикрученном столике.

Мужчина постарше быстро сказал: "Я еще не придумал свое имя или имя моего коллеги, но вы N для ноября. Конечно, я знаю ваше правильное имя, но оно больше не будет использоваться. Ты - ноябрь."

Джордж сказал: "Боюсь, события развиваются слишком быстро, и -"

Роб сказал: "Именно то, на что я смотрю, извини, но ты выглядишь разбитым. Все в порядке, старина?"

Каррик поморщился. "Да, со мной все в порядке - не намного. Две вещи. Во-первых, Роулингс осужден за вождение в нетрезвом виде прошлой ночью, и, насколько я когда-либо знал, он трезвенник, как священник, давший обет безбрачия, и уволен. Я буду водить Боссмана. Во-вторых, бандит пытается убить Босса сегодня в городе, было произведено два выстрела - Бог знает, как они упустили его и меня. Об этом не сообщалось. Теперь я в вкусе Боссмена, и утром мы отправляемся в путь - не знаем, куда. Разрушена, да. Мертв, нет. В остальном, все в порядке. Кто эти джентльмены?"

Джордж опустил глаза, уклоняясь. "Я знаю не намного больше, чем сказал. Что я сказал, так это то, что события развиваются немного быстро."

"Что это значит?"

Роб сказал: "Эти джентльмены из разведывательных служб".

"Что? Грязные плащи в тени? Призраки?"

Джордж сказал: "Как мне ясно дали понять, я вряд ли нахожусь внутри цикла "нужно знать". Йозеф Гольдманн сейчас представляет интерес в вопросе национальной безопасности."

"Ничто из того, что я видел, не соответствует этому". Каррик театрально пожал плечами.

Прохрипел мужчина постарше: "Тогда, возможно, ты смотрел не туда, Ноябрь, куда следовало".

Он обуздал себя. "Это чушь собачья. Если бы она была там, я бы -"

"И не слушал. Я был бы признателен за кофе, и как можно скорее, но еще больше ценю, что мы завершаем преамбулу."

"Извините, я был чертовски близок к смерти. Если ты меня не слышал, два выстрела, чертовски близко от плиты - так что не надо, кто бы ты ни был, говорить мне, что я не выполняю свою работу. Поймал меня?"

"Эти "джентльмены", и у них есть полномочия свыше, требуют, чтобы вы были прикомандированы под их контроль". Джордж посмотрел на ковер на полу и грязь и дерьмо, которые он на него навлек.

- Это не в нашей власти - извините и все такое. " Роб бесцельно побарабанил кончиками пальцев по ладоням.

"Ты умываешь руки в отношении меня?"

Никто не ответил. Ни Джордж, ни Роб не встретились взглядом с Карриком.

Верно. Теперь мы можем приступить к работе? " спросил мужчина постарше с нарочитым спокойствием. "Утреннее представление окончено - и кофе, пожалуйста".

"Возможно, это просто преждевременно, собираюсь на работу ..."

Пожилой мужчина вздохнул, но не от раздражения, а от осознания того, что время тратится впустую, а оно было ценным товаром.

"Что, если я откажусь? Что, если я скажу тебе поискать в другом месте? Что, если я скажу, что меня не интересует ваше приглашение?" Каррик почувствовал холод вокруг себя, а не жар гнева, и он пробежал по его коже.

Пожилой мужчина пристально посмотрел на него. "Три очень справедливых вопроса, Ноябрь, и они заслуживают очень кратких ответов. Мне обязательно самому готовить этот кофе?"

Кэти сдалась. Проходя мимо Каррика, она на мгновение сжала его руку, но ничем не могла ему помочь, и он это знал.

"К делу. Отказ - это не вариант. Хочу ли я тебя? Не особенно. Предпочел бы я заменить вас офицером из моей собственной организации? Безусловно. Только у тебя есть доступ, который мне нужен ... Просто остановись на мгновение, Ноябрь, и подумай. Поразмыслив, я полагаю, вы бы не поверили, что я кончаю легко. Это не для какого-то минимального личного развлечения ... Я веду вас в область, которая, как я предсказываю, будет представлять максимальную опасность, с четким пониманием того, что может быть затронута национальная безопасность. За вашей спиной со мной будет команда, чья работа будет заключаться в обеспечении - по возможности - вашей личной безопасности ... Я склонен находить речи, повышающие моральный дух, скучными и обычно не имеющими отношения к рассматриваемому вопросу. Наконец-то. Спасибо тебе."

Кэти, которая сердито посмотрела на него, дала ему кружку растворимого кофе.

"Я не занимаюсь уступками, но мне объяснили роль молодой леди и ее подробные знания о файлах, связанных с Джозефом Голдманном. Ее я тоже кооптирую. Я предлагаю нам сесть. О, джентльмены, спокойной ночи."

Он уволил Роба и Джорджа. Он увидел, как старший прикусил губу, а младший пожал плечами, как будто это было выше их компетенции. Их охватило смущение, как будто ни один из них не знал, что добавить. Кэррик осознал, что передача работы под прикрытием в середине расследования другим мастерам выходила за рамки их опыта и была бы традиционно расценена как катастрофическая и непрофессиональная. Они вышли, протопали по ступенькам, и катер затрясся, когда они спрыгнули.

Молодой человек хлопнул своим портфелем по столу, отодвинул цветы в сторону и сказал мужчине постарше: "Я полагаю, что теперь вы играете в Гольф, и я думаю, что было бы уместно, если бы я был Дельтой. С тобой все в порядке?"

В тот момент Каррику показалось, что пожилой мужчина - Гольф - изобразил замешательство, как будто он сомневался, была ли предпринята попытка, но не был уверен в этом, и он считал Дельту своего рода союзником, но это прошло.

Каррик слушал, а Кэти стояла позади него, ее пальцы сжимали мышцы его шеи, и мужчина, Гольф, сказал: "Вам расскажут минимум из того, что у нас есть. Грубо говоря, чем больше вы знаете, тем больше потенциальный риск для операции - она называется Haystack - в случае, если вас заподозрят, а затем подвергнут пыткам. И тебя бы пытали ... Ставки для нас и для тех, кого мы считаем потенциальными врагами, очень высоки."

Он щелкнул пальцами. Дельта открыла портфель и достала карту. Ее листы были скреплены скотчем, а поперек него были нарисованы линии. Затем посыпались фотографии, и он увидел изображения Йозефа Гольдманна, Виктора и человека-быка с мертвыми и леденящими душу глазами. Палец Дельты остался на том снимке.

Мужчина по имени Гольф сказал: "Куда они тебя поведут, туда и иди. Я представляю, как это будет для него. Я не позолачиваю ее, Ноябрь. Этот человек, Реувен Вайсберг, будет безжалостен, как хорек в кроличьей норе, и если у вас с ним ничего не получится - хотя мы будем чертовски стараться спасти вас - вы, без сомнения, мертвы. Итак, никаких недоразумений. Мертв."

Глава 6

11 апреля 2008

Каррик снова проверил свою сумку, проделал это три раза.

В первый раз, когда он прошел через это, когда напряжение сковало его руки и сделало их неуклюжими, он придумал оправдание. Он сказал Виктору, что у него нет зубной пасты, поэтому он спустится в торговый центр и купит ее. Он подумал, что это может быть прикосновение щетки или случайный подход - у него спросят дорогу или дадут прикурить сигарету, - и он прошел триста ярдов до аптеки, задержался внутри и позволил очереди оставаться перед ним, затем неторопливо вернулся, но никто его не остановил. Он не смог сообщить из первых рук информацию о своем рейсе и пункте назначения, поэтому отправил информацию по электронной почте. Это был мир теней, в котором он жил, и ему нужен был яркий свет, и этим светом были контакты кисти и подходы. Если только человек под прикрытием не верил, что поддержка близка, он был один ... и это раздражало.

Он не чувствовал ничего подобного раньше, с тех пор как пришел в SCD10 и работал с Джорджем и Робом. Он чувствовал свою изоляцию и ненавидел это. Мог бы, конечно, отказаться от них. Это было в пределах его прав, и его поддержала бы Федерация полиции. Было больно от того, что они не пытались уговорить его и укрепить его эго, но приняли его молчаливое согласие как должное. Теперь часы двинулись дальше, и шанс бросить курить исчез. Виктор крикнул с лестницы в комнату подготовки, что они должны выдвигаться через пять минут.

Он не получил замечания ни от Григория, ни от экономки. Кэррик не принадлежал к этому семейству - их взгляд, не скрытый. На нем был его лучший костюм с плащом, и при нем не было оружия. Единственной защитой, которую он мог предложить Йозефу Голдманну, было его тело и повторение инстинкта, который заставил его броситься через тротуар и схватить человека. Это была бы его репутация ловца пуль. Домработница готовила еду на кухне, а Григорий смотрел спутниковое телевидение. Каррик поднялся наверх и бросил свою сумку у входной двери.

Фактор доверия был как бы основой для операции по захвату Уэйна на Мальорке, сказал Джордж, и старший детектив, отвечающий за расследование, энергично кивнул. "Я не могу требовать доверия или лояльности, я должен заслужить это". Обработчики были близко и подняли его ... Он носил проволоку, вплетенную в пояс его брюк, а микрофон был в центральной кнопке - должен был быть там, потому что было чертовски жарко. Ему пришлось сослаться на кожную аллергию в качестве причины, по которой он не присоединился к Уэйну и его коллегам в бассейне под патио виллы и остался в тени в рубашке. Они были блестящими парнями, которые прижали Уэйна и его сообщников в Роттердаме, когда они принимали доставку контейнера из доков. Но это была история, а истории не было места в кровавом настоящем и кровавом будущем.

Григорий поднялся по лестнице, был позади него.

И Босс спустился со второго этажа вместе с семьей, поцеловал детей и обнял свою жену.

Виктор первым спустился по ступенькам, проверил. Каррик уже подогнал машину к двери, и Григори подметал ее. Ему показалось, что Босс выглядел бледным, напряженным, жена была рассеянной, а дети, казалось, уловили что-то от настроения своих родителей: они вцепились в руку отца.

Виктор кивнул и открыл заднюю дверь для Голдманна; крышка багажника была поднята. Каррик бросил свою сумку, сумку Боссмана из мягкой кожи и Виктора, затем побежал к водительской двери.

Он отъехал от бордюра.

Он взглянул в зеркало заднего вида, увидел, что дорога позади была пуста, увидел озабоченный взгляд Боссмена, как будто он смотрел в никуда.

Виктор наблюдал за Карриком.

Ему показалось, что глаза Виктора были прикованы к его лицу, изучали его. Каррик не знал, что этот человек думал, что он может узнать, наблюдая за выражением лица водителя, его движениями, подергиваниями, морганиями. Это было так, как будто Виктор искал правду о нем. Он не почувствовал там принятия ... Он вывел машину на главную трассу, ведущую на запад в сторону Хитроу. Он играл роль осторожного водителя и часто поглядывал в зеркало, но не мог обнаружить никакой машины или мотоцикла, следовавших за ними. Должен был быть в состоянии увидеть их, если бы они были там, потому что это было ремеслом Каррика. Почти задрожал, почувствовав одиночество.

Вспомнил тот холодный, бесстрастный голос с катера: Куда они тебя поведут, ты пойдешь.

Почувствовал, что ступает на мягкую почву, тонет, и не осталось ничего знакомого, за что можно было бы уцепиться.

* * *

"Хорошо, что ты зашел, Кристофер ... а, а это Люк - Люк Дэвис. Мне жаль, что наши пути не пересеклись раньше, Люк. Я слышал о тебе много хорошего ... Пропусти все это мимо ушей, Кристофер."

Это был первый случай за пять лет и три месяца с тех пор, как Люк Дэвис поступил на Службу, когда он поднимался в лифте с ограниченным доступом на верхний этаж, в восточное крыло, VBX, в апартаменты генерального директора. Он считал себя независимым созданием, свободным и раскрепощенным мыслителем, и его раздражало, что он испытывал приступы нервозности. Он кивнул в ответ - и, возможно, на его лице промелькнуло что-то угрюмое, но взгляд Фрэнсиса Петтигрю задержался на долю секунды дольше, чем было необходимо. Он не любил себя за это, но улыбнулся и сделал головку боб снова принял раболепную позу. Он не говорил, поскольку это выдало бы его происхождение: жилой комплекс в йоркширском городе Шеффилд, где жил его отец, о котором он в последний раз слышал более трех лет назад и ближе к четырем, мойщик окон, его мать готовила школьные обеды, а его братья были водителем грузовика, водопроводчиком и механиком по ремонту автомобилей. Он чувствовал себя ущемленным. На стене висели две биты для крикета с автографами, но Люк Дэвис не играл. На другой стене висела панорамная фотография виллы на фоне тосканских холмов, но Люк Дэвис жил в Кэмден-Тауне как нищий. На приставном столике в серебряной рамке стояла фотография жены и троих детей, но у Люка Дэвиса не было даже стабильных отношений. Между двумя пожилыми мужчинами была дружба. И Люк Дэвис был снаружи и чувствовал себя неловко ... и слушал.

"Я прочитал твое резюме - Боже, во сколько ты его написал? Ты хоть немного спал? Ваша стойкость поражает меня - и я нахожу в этом хаосе намеки, предположения, догадки и инстинкты, которые я вряд ли могу предложить Объединенному комитету по разведке. В этом едва ли есть какой-то неопровержимый факт."

Дэвис позволил себе слегка отвернуться от генерального директора и уставился на Лоусона. Дэвису это показалось довольно убийственным, и он подумал, что Лоусон может взбеситься, но он этого не сделал. Он был равнодушен к оценке.

"Некоторые сказали бы, Кристофер, что их едва хватает, чтобы бежать - даже бегать трусцой ... Кто-то сказал бы, что мы должны стремиться к чему-то более подробному, с указанием происхождения, затем разбросать это повсюду, пусть другие делятся. Но это не твой вывод. Вы просите меня поддержать Haystack и сохранить бизнес в рамках Сервиса. "Внутри" означает, что если сигнал тревоги не был оправдан, мы не столкнемся с хихиканьем коллег из других служб, которые были бы очень рады увидеть, как мы упадем ниц - но "внутри" также означает, что если ваши предположения оправданы, мы будем решать проблему с минимальными ресурсами, и если мы потерпим неудачу, нас нелегко простят. Ты ставишь меня перед интересной дилеммой."

Сказано так, как будто дело рассматривалось председателем комитета по развлечениям гольф-клуба, за исключением того, что Люк Дэвис не был членом какого-либо гольф-клуба.

"Откровенно говоря, Кристофер, если бы на этом не было твоего имени, это было бы не начало. Но у нее действительно есть твое имя. Вы перечислили ресурсы и временные параметры Haystack, и я принимаю их. Мое предостережение в том, что вы должны пообещать вызвать кавалерию, если добудете доказательства этого заговора. Я полагаю, что все это благодаря Клипперу, его наследию."

Тогда была, и Люк Дэвис видел это, короткая улыбка на губах Лоусона, маленькие трещинки по бокам, где соединялись верхняя и нижняя губы. Затем она исчезла. Он понятия не имел, кем или чем был Клиппер.

"Итак, вы встретились с агентом, которого вы называете Ноябрь, завербовали его и отбили сопротивление его нынешних кураторов. Ты руководил большим количеством людей, чем я, Кристофер, но я потерпел бы неудачу в своем качестве руководителя Службы, если бы не указал, что ты многого требуешь от этого молодого человека. Вы взваливаете огромный груз на его плечи - это оправдано? Способен ли Ноябрь достичь того, чего от него требуют?"

Они находились в тесном жилом пространстве катера уже целый час. Он смотрел "Ноябрь", почти никогда не внося свой вклад, и Дэвису показалось, что этот человек прошел через всю гамму реакций. Гнев, враждебность, затем ослабление, как будто принятие неизбежного, переходящее в капельку гордости за то, что его вызвали, и, наконец, четкое видение истощения ноябрьского. Девушка молодец. В ее глазах горел антагонизм, а ее руки на протяжении долгого часа не покидали плеч Новембер. Она поддержала их мужчину.

Лоусон сказал: "Я думаю, что Клиппер, насколько я помню, ясно представлял себе такую ситуацию ... Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть."

"Я слышу тебя, но бремя, которое он понесет, велико".

Лоусон встал. "В такие моменты ты используешь то, что доступно. Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть ... Я буду на связи."

" И ты не забудешь кавалерию?

"Нет, если момент подходящий".

"Дай Бог скорости, Кристофер. Я должен надеяться, конечно, что вы ошибаетесь, и это погоня за дикими гусями. Если вы правы, мы сталкиваемся с ситуацией, которая довольно ужасна по своим последствиям, но вы это знаете. Рад был познакомиться с тобой, Люк."

Лоусон не стал ждать. Он вышел за дверь, и его широкие шаги уже пересекли приемную. Когда он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, Дэвис увидел, что генеральный директор смотрит в зеркальное стекло - возможно, изучал городской пейзаж и большие общественные здания, возможно, думал о "довольно ужасающих" последствиях. Он мог бы поклясться, положив руку на Библию, что губы шевельнулись и беззвучно произнесли: Он - то, что у нас есть.Дэвис вступил на новую территорию, которая была за пределами его опыта.

Он закрыл дверь и поспешил за Лоусоном. Он думал, что вернулись старые добрые времена, и что ублюдок упивался их воскрешением. И у ублюдка была игрушка, с которой можно поиграть, агент под прикрытием, которым можно манипулировать. Он пристроился на шаг позади, когда они шли к лифту, и ему были даны инструкции о встрече.

* * *

Они ушли рано, на рассвете.

Они уехали, не позавтракав, из Коломны. Расписание на день, составленное Игорем Моленковым, предусматривало, что им предстоит преодолеть сто шестьдесят километров, и их пунктом назначения был город Калуга. Он рассчитывал, что они преодолеют лишь короткий отрезок пути, потому что маршрут, который он наметил, пролегал по боковым дорогам к югу от реки Ока, которые были слишком узкими, чтобы позволить Полонезу проехать трактору с прицепом или лошади с телегой, не рискуя выехать на заросшие травой обочины. Они заросли мертвой травой и сорняками, которые могли скрыть дренажную канаву. На дороге было много выбоин, но он не мог винить своего друга за то, что тот старался их избегать.

Прошел почти час с тех пор, как они ускользнули из отеля, забрав "Полонез" с закрытой автостоянки. Они не видели полицейский патруль, но в машине чувствовалось напряжение. BMW, новая 3-я серия, окрашенная в серебристый металлик, могла принадлежать человеку со статусом в этом городе. Было бы сообщено об ущербе, причиненном в результате аварии, и последующем бегстве преступников. Карта лежала у Моленкова на коленях. Рядом с ним его друг напевал мелодию, снова и снова, но он не узнавал ее.

Местность была плоской, унылой, ничем не примечательной. Там были небольшие фермерские поселения, деревянные дома, из которых валил дым, и маленькие дворики рядом с ними, в которых был загнан крупный рогатый скот или свиньи. Там были березовые леса, а открытые поля между ними еще не были вспаханы. И шел дождь, всегда, и река, когда они увидели это, была высокой, почти выходящей из берегов. Он отметил на карте, что в трех километрах впереди была большая развязка, где проселочная дорога, которой они пользовались, пересекалась под местом пересечения трассы М6 из Волгограда в Москву и М4, которая вела в Москву из Ростова-на-Дону, двух больших дорог, сливающихся.

В конце того дня, где бы они ни спали, и когда на муниципальных часах пробьет полночь, это будет день рождения его сына. Саша, если бы он не сгорел заживо внутри корпуса танка, отпраздновал бы свой сорок первый день рождения; был бы мужчиной средних лет, по всей вероятности, имел бы семью, редеющие волосы и брюшко; был бы доверенным лицом своего отца. Его сына похитили у него, забытая статистика в безумии конфликта вдали от дома. Не было гроба, отправленного сначала в Душанбе и на базу через границу из той дерьмовой дыры и той дерьмовой войны. Ни у одного командира не было времени забрать сгоревший бекон из подбитого танка на месте засады. Ее бы снесли бульдозером с дороги и бросили. Тело его сына было бы оставлено воронам, крысам и бандитам-мусорщикам, которые лишили его жизни. Из-за одной большой дружбы его сына с младшим Виктором, он отправился со своим другом в отель в Сарове ранним зимним утром.

В его голове крутилось еще больше мыслей, и он едва видел огромные сооружения эстакады, где сходились М4 и М6. Вместо этого увидел шок на лице бывшего сотрудника государственной безопасности, когда ему сказали о товарах для продажи. Напомнил о передаче двух мобильных телефонов. Вспомнил код, который ему сообщили, когда был использован первый телефон, до того, как его должны были выбросить далеко в реку, протекавшую через Саров. Это произошло - ###****51332365 - и два старых дурака, забывчивых, дрожащих от возбуждения, расшифровали ее: ### было подтверждением того, что сделка принята, и каждая звездочка представляла четверть миллиона американских долларов, которые будут выплачены им при доставке, а цифры были привязкой к сетке, восточной долготе и северной широте, где должна быть произведена доставка. Этот телефон был в реке, второй телефон - также выброшенный - сделал один звонок и сообщил дату их отъезда. Они прошли под большими дорогами, по которым шло движение с юга и юго-востока в Москву. Наверху прогрохотали грузовики . Он увидел кривую улыбку на лице своего друга и поморщился, потому что забыл указать направление. Яшкин ударил его. Они прошли мимо припаркованной патрульной машины. Яшкин, выглядывая из-за руля, прочитал знаки и избежал перевозки в Москву, в ревущую пробку, из которой не было выхода, или в Ростов, или в Волгоград. Он услышал сирену, и его сновидение закончилось.

Он оглянулся, но вид из центрального зеркала был заблокирован фигурой, скрытой под брезентом. Он наклонился вперед, увидел вспышку синих огней в боковом зеркале и услышал сирену. Он прошипел: "Черт".

Рядом с ним: "Что?"

Раздражение. "Ты что, глухой? Ты что, не слышишь?"

Пожатие плечами. "Я стар. Что я должен услышать?"

Моленков опустил стекло, почувствовав, как капли дождя падают ему на лицо.

"Теперь ты это слышишь?"

"Мы не нарушали ограничений скорости".

"Мы сломали, друг, хвостовую часть прекрасной машины BMW".

"Что делать?"

Она накрыла их. Завыла сирена, вспыхнули огни. Это был новый седан, и он мог бы обогнать их, вероятно, на трех гребаных колесах. Моленков снова выругался. Он отметил немедленную реакцию Олега Яшкина: нога на акселераторе, подбородок ближе к рулю, лоб ближе к ветровому стеклу. Для чего? Бесполезно. Полицейская машина поравнялась с ними, встряхнулась на обочине, затем извергла грязь и дождевую воду из своих шин и проехала мимо них. Никакого соревнования. Он увидел два ухмыляющихся лица под широкополыми фуражками, и чья-то рука жестом велела им остановиться. Просто соскоб краски с гребаного BMW и пара сломанных задних фонарей. Что поразило полковника (в отставке) Игоря Моленкова, когда полицейская машина притормозила впереди и заблокировала их, так это предмет, накрытый старым брезентом позади него. Он протянул руку назад. Старые обычаи умирали с трудом, а старые уроки оставались усвоенными. Он порылся в боковом кармане своей сумки, нашел то, что ему было нужно, состроил гримасу - и подумал, что видит половину миллиона американских долларов или остаток своей жизни в исправительном лагере строгого режима.

Он сказал: "Останови машину и не открывай рот".

Неповиновение. "Я могу протаранить их".

"Останови машину - хоть раз сделай, как я, блядь, говорю - и не открывай рот".

Его швырнуло вперед, он почти потерял их, но английская булавка, прикрепленная к ним, зацепила его брюки. Он приколол их к своей груди. Полонез остановился. Это была единственная тактика, которую он мог придумать.

Они вышли из полицейской машины. У мужчины покрупнее была сигарета, поднесенная к губам, в уголке рта, и пуговицы его форменной рубашки были расстегнуты. Мужчина поменьше ростом, помоложе, ослабил галстук и прикуривал сигарету. Оба носили оружие в кобурах сбоку. Они прогуливались. На груди Моленкова, скрытые его рукой, были три ряда медалей, закрепленных на пластиковой рамке. Он видел ухмылки на их лицах. Они подошли к окну с его стороны, и пепел от сигареты старшего офицера упал на капот "полонеза".

Он услышал заученную фразу: "Ты превысил скорость".

И еще: "В запретной зоне вы превысили лимит".

"Без уплаты штрафа вы можете быть арестованы".

Он понимал процедуры вымогательства. Его рука все еще скрывала медали, потому что он еще не был готов показать их. Ни у одного из полицейских не было в руках официального блокнота, из которого можно было бы выписать квитанцию в обмен на уплату штрафа. Он задавался вопросом, были ли они ближе к концу своей смены. Сигарета более крупного мужчины теперь была раздавлена о капот. Молодой человек выпустил дым в лицо Моленкову.

"Что у тебя с собой, старик?"

"Открой багажник. Покажите нам, что у вас там."

Он выбрался из машины и резко выпрямился. Стоя в полный рост, когда на него слегка падал дождь, расправив плечи и теперь его медали были у них перед глазами, он оглядел их. Медали блестели. Любой в звании полковника имел три ряда - медаль за выслугу лет, за выслугу лет, за сдачу экзаменов на повышение, за участие в кремлевских парадах, членство в партии, за то, что подтирал задницу левой рукой, первый класс, и за то, что подтирал задницу правой рукой, второй класс, за то, что остался в живых - и они гремели, когда он сталкивался с ними.

Он выплюнул: "Ты позор".

Ухмылки исчезли.

"Позор вашей униформе и вашей стране. Вы преступники."

Он забыл о своей ситуации, заново пережил свое прошлое. "Вы хулиганы, подонки, которые воруют у владельцев киосков".

Две пары сжатых кулаков, затем руки опустились в карманы.

"Вы думаете, что я, с моей службой, не знаю старших офицеров, ответственных за охрану порядка в этой области?Попробуй меня - и вытащи свои гребаные руки из карманов."

Их охватывает нерешительность. Руки вылезли из карманов и безвольно повисли на брюках.

"Твоя внешность постыдна. Ты, твои пуговицы, застегни их."

Глаза моргнули, затем опустились.

И снова, с холодным презрением: "Приведи их в порядок".

Пальцы на кнопках.

"А ты, твой галстук. Вы офицер полиции, служащий обществу, или вы цыганский вор? Это для шеи, а не для пупка."

Узел галстука был приподнят.

"У тебя грязная рубашка. Я бы не позволил своей собаке спать на нем. Стойте прямо, когда я обращаюсь к вам!"

Они напряглись, стали выше ростом. Офицер покрупнее втянул живот, и его губа задрожала.

"Я всю жизнь служил России. Мой сын отдал свою жизнь за Россию, а отец моего друга погиб за Россию, чтобы сделать место безопасным для таких говнюков, как вы, которые могут воровать и порочить честь полиции. Потуши сигарету."

Она была сброшена и сгорела в дождевой воде.

"Теперь твой автомобиль. В каком состоянии ваш автомобиль? Не перетасовывай!"

Он повел их к патрульной машине. В двухфутовых углублениях были разбросаны обертки от сэндвичей, банки из-под напитков и сигаретные пачки, а на заднем сиденье - журналы.

"Ты в таком виде ходишь на работу? Ты позоришь весь свой отряд. Ты позоришь свою форму и свою профессию. Работал ли я, чтобы обеспечить безопасность такого дерьма, как ты? Приведи машину в порядок."

Они сделали. Пластиковый пакет был заполнен мусором. Когда это было почти сделано, Моленков приказал, чтобы патрульную машину переместили на травянистую обочину, но его молитва о канаве осталась без ответа. Она была перемещена. Он сделал незаметный для них жест, и Яшкин начал Полонез. Он сел рядом со своим другом и крикнул через окно, что они оба должны считать себя счастливчиками, что он не сообщил о них лично своему другу, высокопоставленному полицейскому в муниципалитете Коломны. Двое полицейских застыли по стойке смирно , когда они проходили мимо ... и дыхание вырвалось из горла Игоря Моленкова. Весь блеф, ничего, кроме блефа, и если блеф был назван ... Яшкин схватил его за руку.

"Я видел все. Они отдали честь. Действительно. Они были детьми на параде, и они отдавали честь, когда мы уезжали. Я думаю, они выразили благодарность за то, что вы не будете сообщать о них."

Они рассмеялись. Не веселье, не забава, а истерическое хихиканье. Они безудержно смеялись, сворачивая направо и налево на дороге, затем обратно, и Моленков уткнулся головой в грудь Яшкина, и его пришлось оттолкнуть, чтобы его друг мог управлять.

Яшкин сказал: "Ты был непревзойденным. Если я когда-либо сомневался, что мы доберемся до ошибки, сомнения исчезли. Ничто не может остановить нас, ничто и никто."

* * *

Они сели подковой вокруг Кристофера Лоусона, у которого была скамейка, и слушали, пока их хлестал резкий ветер. "Что вы должны понять, джентльмены, так это то, что разные личности призваны вместе и имеют только один общий недостаток характера. Они прибудут на место событий со многих направлений, которые, кажется, не имеют никакой связи. Ими управляет дефект. Все затаили обиду на свое общество. Теперь это управляет ими. Ни любви, ни верности не позволено одержать верх над обидой. Я выдвигаю предположение - и я не праздно "предполагаю". Боеголовка из арсенала на месте, которое когда-то было Арзамасом-16, вывозится с территории России. Еще одно предположение. Она будет куплена или уже была куплена криминальными элементами. Еще одно предположение. Она будет продана тем, кто пожелает взорвать боеголовку. Я верю в предположения. Без сомнения, существует явная и безошибочная опасность, у которой много сторон, но все участники скованы вместе фактором недовольства. Найдите истоки недовольства, и мы найдем мужчин. Мы оглушаем зверя, затем ставим ботинок ему на горло и отрубаем голову. Итак, джентльмены, леди, добро пожаловать в Haystack, и я вас представлю."

Включая Кэти, их было восемь. Люк Дэвис сидел рядом с Лоусоном на сложенном выпуске утренней газеты, чтобы уберечь грязь с его задницы. Они были на набережной, за периметром VBX. Его люди из отдела по работе с Россией провели бы презентацию в затемненной аудитории, с картами, спроецированными на экран, и фотографиями. Он предложил одну из тех маленьких комнат на первом этаже, куда инкрементам разрешалось входить под конвоем и где постоянно хранилось оборудование, но взгляд был стальным, достаточным, чтобы заявить, что все будет сделано по-Лоусоновски, испытанным дисциплинам, как в старые времена. В открытую, Дэвис понимал ход мыслей, не могло быть никаких скрытых микрофонов в стенах или потолке, никаких заложников, если бы потребовалось расследование.

Сначала имена. Я, не знаю почему, любитель гольфа. Мой молодой коллега - D для Delta. Среди нас есть кукушка, навязанная нам, но которую мы попытаемся приветствовать, поэтому она будет C для Чарли: вы должны помнить, что она не одна из нас. Наш человек, от которого мы ожидаем великих свершений, назначен на ноябрь. Целям, оппозиции, будут присвоены соответствующие номера. Цель номер один - Йозеф Голдманн, и это касается всех вас. Я так понимаю, имена - это багаж, накопленный за эти годы. Начнем с Багси."

Он был щеголеватым маленьким человеком, опрятным на вид, и все, что в нем было примечательного, - это размер его очков, толстые линзы на переносице. Он сидел на корточках на траве и, казалось, едва слышал слова Лоусона.

"Он занимается электроникой и был в моей команде с тех пор, как закончил колледж. Мой совет всем остальным - никогда не жалуйтесь на иностранную еду, иначе вы начнете с него и пожалеете, что сделали это. Он также наскучит вам до полусмерти темой голубиных гонок. Он будет вести визуальное и звуковое наблюдение, устанавливать жучки и метки, и если Ноябрь когда-нибудь наденет прослушку, то это будет под руководством Багси. Тогда это Адриан и Деннис."

Они сидели на перилах спиной к реке. Одному было бы под сорок, а другому - в начале пятидесятых. Они были так похожи, что могли прийти с любого крупного торгового района, с любой футбольной трибуны или с любой бизнес-конференции для руководителей низкого уровня. Во всех отношениях они были средними - среднего роста, среднего веса, среднего телосложения - были одеты в обычную одежду, которую носили мужчины их возраста. Они сидели рядом, как будто были партнером.

"Не имею ни малейшего представления, откуда взялись эти названия. Вы найдете их довольно заурядными, но это их ремесло, и они делают это хорошо. Они представляют собой мобильный элемент наблюдения за ногами в нашей команде. Они будут нести особую ответственность за отслеживание ноября и сообщать о том, куда он нас ведет. На них возложена дополнительная ответственность за проверку путем контрнаблюдения, находится ли ноябрь под подозрением и за ним ведется слежка - "химчистка", на их жаргоне. По моему опыту общения с ними, они редко бывают довольны имеющимися ресурсами и будут блеять, что им нужна дюжина оперативников, а не двое. Мы кроим нашу ткань в соответствии с нашим бюджетом и практичностью Haystack. Их всего двое. Далее , психиатры."

Мужчина ухмыльнулся, взмахнул кулаком в воздушном жесте. Дэвис считал его всего на три или четыре года старше себя. От него веяло уверенностью, ему не нужно было говорить, чтобы продемонстрировать это. Он непринужденно присел на корточки на дорожке. Холод с реки, похоже, на него не подействовал: рукава закатаны, жилет в стиле сафари надет небрежно, деревянная имитация зуба животного свисает с кожаного ремешка у горла, а волосы в беспорядке спадают на воротник.

"Он всегда был психиатром с тех пор, как начал работать с нами. Он занудно протестует, что "психиатр" - это психиатр, а он сам - психолог. Игнорируй это. Сегодня кажется общепринятым, что такая профессия считается необходимой в полевых условиях ... Казалось, в прошлом мы неплохо обходились без нее, но я должен жить с этим. Он оценит, насколько сможет, моральный дух и душевное состояние ноябрьцев по мере продвижения Haystack, и способен ли он продолжать эффективно действовать. Обращаю ли я хоть на йоту внимание на его мнение, еще предстоит выяснить. Тогда у нас есть Deadyeye."

Он был довольно маленького роста и сидел, скрестив ноги, на дорожке, блуждая глазами. Дэвис обратил внимание на рану на лице и то, как неуверенно он шел к Набережной. Ему потребовалось несколько минут, пока Лоусон представлял парня-электронщика, чтобы вспомнить, где он видел его раньше, где он мог разместить куртку и толстовку с капюшоном.

"Он был Дэдайай, сколько я его знаю. Он отвечает за защиту наших тылов. Мы можем дойти до стадии, когда мы считаем, что одинокий человек не подходит для этой цели. Тогда мы проглотим жалобу и обойдемся. К нему нужно прислушиваться всегда, и его слово, наряду с моим, является законом. Вы и в лучшие времена найдете его таким же кислым и раздражительным, как сейчас. Степень враждебности возникает из-за его поврежденного носа - пострадавшего по делу стога сена - и, если бы он снял брюки и трусы, вы бы увидели, что его яички довольно сильно ушиблены ... Он опытный стрелок, стреляет метко."

Дэвис вспомнил нападение, яростную борьбу, щелчок пистолета, удар коленом в пах, стук оружия о сточную канаву и рев автомобиля, мчащегося по улице. Видел все, но изо всех сил пытался осознать это значение ... Затем понял, что его рот разинулся от подтекста.

"Итак, мисс в наших рядах, С означает "кукушка", так что она Чарли".

Она была отдельно от них, и ее хмурый взгляд казался высеченным у нее на лбу. В то утро она была одета в джинсы, толстовки и прочные походные ботинки. Дэвису казалось, что ничто в ней не было предназначено для привлечения, как будто она отказалась от чувственности, и он думал, что это сделало ее красивее, чем она хотела, но не красавицей. Он вспомнил, как ее пальцы воздействовали на мышцы Ноября, чтобы поднять его. Он думал, что она сильнее ноября, и жесткая.

"Я не просил Чарли, но ее присутствие с нами было небольшим компромиссом, на который я чувствовал себя обязанным пойти. Получив контроль над Ноябрем и избавившись от людей, которые раньше занимались его делом, мне предложили взять ее на борт. Она знает Ноября, его возможности и слабости и с самого начала работала над полицейским расследованием, которое касается отмывателя денег - нашей цели Йозефа Голдманна. Если она переступит черту, которую я для нее очертил, она окажется в самолете домой, не успев высморкаться. Вот и все."

Вопросов не было. Люк Дэвис считал, что это такие профессиональные оперативники, которым не нужно слышать собственные голоса. Он бы признал это, Кристофер Лоусон - первоклассное дерьмо и хулиган альфа-класса - сделал это хорошо и мастерски добился доминирования.

В заключение, они вылетают этим утром в Берлин, и мы следуем за ними. Мой коллега Delta залез в компьютер турагента и узнал, где они забронировали жилье. По моей оценке, Берлин - это перевалочный пункт. Куда они, и мы, переезжаем, я не знаю. Где может закончиться игра, я просто не знаю, но где бы это ни было, я обещаю, что мы будем там."

* * *

Река Буг разлилась, и ее уровень поднялся. На той неделе количество осадков над Волынско-Подольскими холмами в центральных регионах Украины достигло рекордного уровня, и шлюзовые ворота канала, который соединял Буг с рекой Днепр, были открыты в надежде, что огромный объем избыточной воды можно будет поднять вверх по течению Буга. С яростной, наполненной грязью мощью Буг вырвался из центральных районов Украины, затем взял курс вдоль границы с юго-восточной Польшей, и его маршрут повернул на север.

Река, поднимаясь с каждым часом, образовала новую, более грозную границу там, где она отделяла Польшу от Украины и Белоруссии. Другие великие европейские реки проделывали подобную работу и раньше, но политика и союзы изменились. Эльба больше не была границей между Востоком и Западом, как это было в течение сорока лет. Вкратце, река Одра, которая отделяла недавнюю великую Германию от западной Польши, действовала как разлом в северной части континента. Самая последняя перестройка культур и режимов отвела эту роль Ошибке.

На спонсируемой Организацией Объединенных Наций конференции по разработке рамок охраны и использования трансграничных водотоков ученый сказал коллеге: "Плавать в Жуке - это почти самоубийство. Лично я бы не стал есть ничего, что растет в радиусе нескольких километров от него. Эта грязная вода разливается по сельскохозяйственным равнинам."

Там, где она пересекается с польской границей, Жук превращается в грязную канализацию. Сейчас слишком высоко для рыбака, отправляющегося с удочкой за карпом в поисках пищи. Но в конце лета, когда Жук достигает нормальной высоты, рыбак сошел бы с ума или был бы на грани голодной смерти, если бы съел свой улов. Река несет в себе экстремальные уровни пестицидов и гербицидов из сельского хозяйства, токсичные химикаты, которые включают тяжелые металлы и фосфор с промышленных пустошей, и неочищенные сточные воды многих из трех миллионов человек, живущих в ее бассейне. Сила Жука, когда он приближался к моменту, когда банки разобьются, была устрашающей - сила, не знающая пощады.

Ученый допил свой кофе. "Я не знаю, слышали ли вы прогнозы - нет? Особенно сильный дождь над Украиной. К концу недели начнется наводнение."

Ошибка отмечала барьеры, которые были ясны глазу и очевидны для ума: католическая вера Польши, отделенная от православной Украины и Белоруссии; демократия Западной Европы и общество соседей, в котором доминирует Россия. Старые враги сошлись на этой реке, и это поддерживало старую вражду, но порознь. По мере того, как воды поднимались, ударяясь о оборонительные стены, река Буг - если бы у нее была живая душа - казалось, обрела задумчивый, обиженный гнев, как будто она бросала вызов людям, бросавшим вызов ее натиску.

Коллега доел последнее пирожное. "И наводнения распространяют еще больше грязи. Не цитируй меня, я никогда больше не хочу видеть это место. Для меня это проклято и опасно."

* * *

Реувен Вайсберг спросил: "Кто это? Кого он привел?"

Михаил ответил: "Надзиратель. Английский надзиратель."

"Виктор не с ним?"

"Так и есть, и английский наставник - новый человек".

"Почему?"

"Вчера произошел инцидент. Он был впечатлен реакцией нового человека."

Она перемещалась, как призрак, в комнату и из нее. Его бабушка слушала, но не вносила свой вклад.

Рувим спросил: "Что сказал Виктор?"

Михаил ответил: "Я с ним не разговаривал".

"Я озадачен тем, почему Джозеф привел с собой нового человека в это время. В чем смысл всего этого?"

"Не было возможности для объяснений".

Его бабушка стояла у двери и наблюдала за ним. Ее голова была наклонена вперед, чтобы лучше слышать, и прядь волос, чисто белых, лежала на мочке ее правого уха. Она не стала бы комментировать, если бы не спросили ее мнения. Он не спрашивал: Рувену Вайсбергу вдалбливали с тех пор, как он был ребенком у нее на коленях, что доверять следует редко и только с большой осторожностью. Он знал, что ее разум был сформирован местом, где не существовало доверия.

Джозеф живет в Лондоне, жизнью жирной свиньи.Смягчился ли его разум? Мог ли он ошибиться?"

"Возможно, но меня бы удивило, если бы Виктор был. Для этого и существует Виктор - предотвращать ошибки."

Реувен Вайсберг воспользовался ошибками других. Когда он был еще подростком, аворитет согласился поделиться выручкой от части торговли такси в Перми, и перед своим девятнадцатилетием он оттолкнул этого аворитета и в ответ на протесты мужчины избил его до потери сознания. Вернувшись из армии, он почувствовал слабость аворитета, который терял контроль над конкурентами за мясные прилавки на открытом рынке. Он отправил туда своих парней - Михаила и Виктора среди них, - которые под дулом пистолета разогнали соперников и сбросили этот аворитет в реку Кама. Ошибки открыли ему дорогу в Москве, а еще больше ошибок в Берлине дали преимущество. Ошибки лишали людей их статуса, оставляли их на мостовой в луже крови или в бочке из-под нефти, с твердеющим бетоном, подпрыгивающими на дне великой реки.

"Ты сказал Джозефу, что ему не следует приводить незнакомца?"

"Он сказал, что придет, и что это не для обсуждения".

Этого не нужно было говорить - его бабушка смотрела на него с порога, в ее глазах было подозрение, - но ошибка уничтожила все аворитеты. И беспокойство отразилось на лице Михаила: ни один аворит не выбрал время, чтобы уйти от власти, влияния, статуса, богатства. Все это продолжалось до тех пор, пока не была допущена ошибка. Столько всего нужно спланировать на ближайшие дни, а разговоры между ними - потраченное впустую время - касались мойщика, которого его прачка привезла с собой.

"Когда незнакомец придет, прежде чем покончить с делами, " у Реувена была улыбка крадущегося кота, " мы посмотрим на него, и если он нам понравится, это пойдет ему на пользу, а если нет ..."

* * *

Инкременты и женщина-полицейский были в пути впереди них.

Люку Дэвису была ясна иерархическая структура старшинства. Его и Лоусона возил водитель из Обслуживающего персонала. В его голове бушевало около пятидесяти вопросов, но его молчание было продиктовано необходимостью выбрать, с чего начать. Они ехали по автостраде на запад и проехали первый указатель на съезд с аэропорта. Он задавался вопросом, как это будет в Пути, представлял тихий гул голосов, когда команда выйдет на необходимый уровень эффективного сотрудничества. Он полагал, что связь будет иметь низкий приоритет для Лоусона, но эти вопросы сотрясали его голову. Наконец-то он определил, с чего начать.

Я полагаю, что все это благодаря Клипперу, его наследию, сказал генеральный директор.

Лоусон сказал, я думаю, что Клиппер, насколько я помню, был ясен в такой ситуации ... Ты используешь то, что доступно. Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть ...

"Вы отвечаете на вопросы, мистер Лоусон?"

Текстовая головоломка на последней странице газеты была прервана. "Я знаю, да, если они имеют отношение к делу".

Он мог бы спросить об отсутствии связи с дружественными агентствами, отсутствии источников финансирования операции "Стог сена", отсутствии планирования и поспешности действий. Вместо этого он спросил: "Кто он? Я считаю, что имею право знать. Кажется, он что-то вроде оракула, возведенного на пьедестал вами и генеральным директором. Кто такой Клиппер?"

Глядя в эти ясные глаза, он увидел то, что, как он представлял, было мельчайшими винтиками, вращающимися, как будто работал какой-то аппарат; что ему следует сказать, как много нужно знать младшему? Затем, что примечательно, лицо Лоусона, казалось, смягчилось - как будто он забыл о себе. Он позволил своей челюсти отвиснуть от обычного агрессивного выпячивания - и расплылся в вялой улыбке.

"Он был из Агентства. Он был Клиппером Ридом. Он сделал центральную Европу из Берлина."

"Как он выглядел?"

"Большой, то, что мы бы сегодня назвали тучным, и при этом высокий. У нее была прекрасная копна волос, но в основном они скрывались под фетровой шляпой. Дымящиеся черуты. У него был голос, который мог быть шепотом или сиреной. Он был довольно хорошо известен на протяжении семидесятых и...

"Как ему удается стоять на пьедестале?"

Шофер отвез их на подъездную дорогу к аэропорту.

"Не перебивай, просто слушай. Когда дети перебивают, я думаю, это для того, чтобы услышать их собственные голоса. Он сделал кавер на то, что был продавцом запасных частей к тракторам чехословацкого производства. Могла бы произвести что угодно для румын, болгар, поляков или демократических немцев, когда их тракторные парки были бы переполнены. Мы так и не узнали, как он получил контракт, но он получил, и это было чудо достижения. Удивительно, сколько коллективизированных ферм со сломанными тракторами, казалось, находились на краю взлетно-посадочной полосы, используемой советскими бомбардировочными флотами и самолетами-перехватчиками, и сколько ферм на Балтийское побережье проглядело их военно-морские объекты. В течение почти десяти лет он разъезжал по этим странам с чиновниками из министерств экономического развития или сельского хозяйства, которые ели у него из рук. Если бы вы знали историю своей службы, прочитали ее в архиве, вам не нужно было бы рассказывать. Он был гением в подкупе агентов, но больше всего у него был нюх на свою работу. Достал меня? Нос, который чувствовал слабости мужчин и то, как их можно использовать. Это позволяло ему предугадывать противников, предвидеть, действовать, когда другие будут медлить. Мне выпала честь работать вместе с Клиппером Ридом, и на девять месяцев младше меня был Петтигрю. На вашем современном жаргоне, Дэвис, "икона" - это избитое слово, но Клипер Рид был поистине культовым. Из своего поколения он был лучшим офицером разведки."

"И он передал слова мудрости, за которые ты цепляешься". Сказано кратко, как утверждение, а не как вопрос.

"Потому что ты не понимаешь, что твой ответ - сарказм. Генеральный директор и я знаем обратное. Clipper существовал до того, как появились компьютеры, на которые вы полагаетесь, до того, как появился анализ El Int. В его время, и в мое, и в генеральном директорате, офицеры были рады запачкать ноги и руки. Они были готовы к существованию на острие. Это дает вам представление о том, кем был Клиппер?"

Люк Дэвис поджал губы, пристально посмотрел на него и подумал, что он нанес удар по угольному лику старых добрых времен, кровавых дней, которые давно прошли. "Не совсем закончил - что с ним случилось?"

"Взорвалась, конечно. Неизбежно. Выбрался из Будапешта не более чем за десять часов до того, как его должны были забрать, пересек австрийскую границу, что само по себе невероятно. Не могла длиться вечно, но была чертовски хороша, пока длилась."

" И пили повсюду, там, в Берлине?

- Да, несколько захвачено...

Он прервал. "Но не время для вечеринок для сетей, оставшихся позади. Скажи мне. Арестован, подвергнут пыткам, заключен в тюрьму, расстрелян?"

На взлетно-посадочной полосе раздался рев самолета. Они спустились в туннель захода на посадку в Хитроу, и их окутал мертвенный желтый свет.

Мягкость исчезла, вернулась твердость, и челюсть выпятилась. Лоусон холодно сказал: "Они были агентами. Добровольцы. Они выбрали свой собственный путь. Агенты никогда не держатся долго, никогда не смогут. Месяцы, если им повезет, недели, если нет. Агенты не продержатся долго, если они там, где вы хотите, по сути дела - вам многому предстоит научиться. Они сгорают."

* * *

Каррик был потрясен. Кабина содрогнулась и задребезжала. Он вспомнил те посадки в Басре, когда транспортный самолет заходил на посадку по штопору, затем выровнялся и сильно ударился о взлетно-посадочную полосу - но это был Берлин, который не был зоной боевых действий.

Он повернулся к Йозефу Голдманну и вежливо, но печально улыбнулся, как бы говоря, что понимает и сочувствует. Его Босс вцепился одним кулаком в рукав Каррика, а другим в рукав Виктора, его кожа была молочно-бледной и блестела от пота. В досье, которое подготовила Кэти, говорилось, что его босс был крупным игроком в международной преступности. Он отмывал деньги для банд российской мафии, среди прочих. Он был мишенью для парней из разведки, защищавших национальную безопасность, и чертовски боялся летать. Его сильно трясло, если была турбулентность. У Каррика не было такого страха: он мог выпрыгнуть из движущегося самолета с парашютом за спиной или с привязанного воздушного шара, который находился на высоте восьмисот футов. Для него страхом было оказаться в центре сюжета и в одиночестве.

Виктор оттолкнул руку Йозефа Голдманна от своего рукава, в то время как Каррик позволил другой остаться. Во время вылета из Хитроу Босс был зажат между ними.

Они прошли таможню, затем в иммиграционную службу. В паспорте, который он предъявил, не было имени Йозефа Гольдманна, но там была его фотография.

Каррик не знал, где были люди из резервной группы, как близко или как далеко. Он нес свою сумку, как и Виктор, и он сказал, что Йозеф Голдманн должен нести свою, чтобы каждый из охранников мог свободно реагировать.

Их встретил мужчина, тяжелый, мускулистый, и обнял Виктора. Их отвели к "мерседесу". Он думал о своем собственном мире как о том, что люди, загнавшие его в угол, опрокинули его на дно шлюпки. Все говорили, когда их вызывали добровольцами, что никогда не наступал момент развернуться на каблуках и уйти в другом направлении.

Их гнали в сторону Берлина. Каррик попытался сыграть свою роль телохранителя, но обнаружил, что безучастно смотрит на улицы города, которого он не знал.

Глава 7

11 апреля 2008

Каррик вышел первым. Он выполнил обычную работу. Машина затормозила, швейцар приблизился, но он уже вышел и проверил оба пути на тротуаре. У него были на то причины. Как этот ублюдок промахнулся с такого расстояния, так близко? Но его внимание привлекла рутина, а не события предыдущего дня. Он выяснит, почему этот ублюдок потерпел неудачу при нападении, в другой раз. Он стоял поперек двери машины.

На улице не было ни одного бездельничающего транспорта, и он не опознал праздношатающегося, просто людей, ничего, что указывало бы на то, что их бизнес был каким-либо необычным или угрожал ему. Единственные зеваки находились на дальнем тротуаре, отделенные от входа в отель транспортным потоком. Проблема была в том, что Каррику пришлось разыгрывать роль человека с более чем двухлетним опытом работы телохранителем, а не двух недель, которые были ему отведены. На курсах телохранителей было больше проблем: обучение предназначалось для защиты толпой, может быть, семью или восемью задействованными людьми, возможно, с внешним прикрытием из полицейских. Каррик ничего не знал о том, чего ожидать. Возможно, в этот час дня все - старики в костюмах, молодые люди в джинсах и спортивных штанах или капюшонах, женщины с сумками для покупок и женщины с колясками, дети, прогуливающие школу, пожилые люди, укутанные от холода, - спешили в Берлине, за исключением двух мужчин на противоположной стороне шестиполосной улицы, которые равнодушно наблюдали.

"Хорошо, мистер Голдманн, давайте двигаться - пожалуйста - и побыстрее".

Он увидел, не мог пропустить, морщинки беспокойства, пересекшие лицо его Босса, а также благодарность, проявленную к нему. "Выходите из машины, мистер Голдманн, и прямо к двери".

Все, что с ним происходило, было искажено, как если бы зеркала были изогнуты, отбрасывая гротескные и уродливые образы. Сосредоточься, сказал он себе, и прекрати нести чушь.Он наклонился, взял руку своего Босса за запястье и приподнял его из глубины автомобильного сиденья. Осознал зависимость, мог почувствовать это, то, как кулак мужчины вцепился в его рукав.

"Вот и все, мистер Голдманн, и поехали".

Ролевая игра поглотила его, заполнила его мысли. Он оглянулся, увидел, что Виктор стоит за Боссменом, шагнул к вращающимся дверям, и тут материализовался мужчина. Не видел, как он приближался. Он быстро подошел к очереди, пошатываясь. Возможно, это был пьяница или наркоман. Он был небрит, одет в одежду, в которой спал. Молодое тело наркомана, но состарившееся и изможденное, его волосы слиплись.

Каррик опустил плечо и оттолкнул его от них одним жестоким, резким движением. Мужчина рухнул. Каррик посмотрел вниз и увидел чумазое лицо, на котором читалась мольба. Он знал, что этот человек был безвреден, что он отреагировал сверх необходимого уровня. Он отбросил в сторону нищего или бродягу, и дверь была открыта для него.

Он увидел враждебность на лице швейцара, и там была путаница слов, немецких.

"Я не говорю по-немецки", - сказал Каррик и направился к лифту в дальнем конце вестибюля.

Швейцар крикнул ему вслед на сердитом английском: "Он собирает мусор с кухни, безвреден, сэр. За то, что он собой представляет, сэр, мы относимся к нему с некоторым уважением."

Каррик проигнорировал его. Он хорошо сыграл свою роль. Он увидел, как его Босс и Виктор заходят в лифт, вошел вместе с ними и нажал кнопку. Это был лифт со стеклянными стенами, и он увидел, как швейцар удалился. Он знал, что делать, иначе не стал бы так резко высказываться телохранителю гостя, подумал Каррик. Швейцар вышел через вращающиеся двери на тротуар, наклонился и поднял мужчину с тротуара, затем, казалось, что-то сунул - деньги? - в его руке. Рядом с ним Виктор был бесстрастен, но ему показалось, что настроение Йозефа Гольдманна улучшилось, успокоенное демонстрацией силы. Они пришли на этаж регистрации.

Девушка за стойкой сказала: "Добро пожаловать, джентльмены. Теперь здесь три комнаты, а не две, и одна из них улучшенный люкс, да? Бронирование на две ночи - это для отъезда тринадцатого апреля, правильно? Просто ваши подписи, пожалуйста."

Каракули его босса были неузнаваемы. Каррик только что написал свои инициалы.

Им выдали карточки-ключи. Каррик повел ее обратно к лифту, и они поднялись еще на шесть этажей. По тихому коридору. Он отошел в сторону, пока его Начальник открывал дверь.

- Сказал Виктор Каррику. "Я составляю списки, которые вы примете. Теперь собирай сумки."

Его уволили, как будто он был подонком.

Он снова упал. Пришлось в некотором роде помириться со швейцаром, потому что он был нужен ему для организации парковки заранее забронированной арендованной машины, организованной берлинским контактом - но Каррик не назвал имени - в подвале под отелем. Была передана банкнота в евро хорошего размера, не подтвержденная, поскольку она была положена в карман. Теперь у швейцара был тот самый отчужденный вид, и Каррик решил, что это для того, чтобы показать свое презрение к наемникам русского еврейского мафиози, которые нуждались в напускной защите. Он достал три пакета из багажника. Он не знал, куда они двигались дальше - Вылет назначен на тринадцатое апреля, верно? - было ли у них достаточно одежды или они купили бы больше. Человек, который пришел на баркас, который вторгся на "Летнюю королеву", сказал, что опасность для него в Берлине возросла до уровня ... смерти, так что никаких недоразумений. Мертв. Он повесил по сумке на каждое плечо и взял третью. Через дорогу он увидел в дверном проеме сгорбленную фигуру брошенного им на тротуар автомобиля. По улице проехал поток грузовиков, и в промежутке между ними он заметил, что двое мужчин все еще задерживались на дальней стороне.

Он вынес сумки через вращающиеся двери. Он думал, что его жизнь зависит от того, насколько хорошо он сыграет роль. И здесь Каррик ничего не понял.

Он отнес сумки в комнаты, ему сказали, в какие часы он может отдыхать, а в какие - дежурить.

В своей комнате, вытянувшись, он спал.

* * *

Они подождали, пока носильщик в форме заберет взятую напрокат машину.

"Что ты думал?" - Спросил Реувен Вайсберг.

"Мне это показалось странным. Маленький мальчик держал отца за руку, как будто было темно, и он был напуган."

"И подонка оттолкнули".

"Безвредная мразь".

Реувен Вайсберг отвернулся от места, откуда они наблюдали за главным входом в отель на Иоахимшталер, и направился к метро. Был вопрос, который он не задавал Михаилу. На самом деле, в его голове было много вопросов, но он не задал ни одного. Продемонстрировал ли человек, указанный в резервации как Каррик, свои качества профессионального телохранителя, когда оттеснял подонков в сторону? Был ли этот человек просто профессионалом или он был также лоялен? Вопросы всплывали вместе с ним, пока он шел. Был ли телохранитель когда-либо верным? До какой степени телохранитель готов рисковать собственной шкурой, защищая своего казначея? Можно ли было доверять какому-либо телохранителю? Следует ли доверять Кэррику, на слово прачки? Заслужил ли доверие его собственный Михаил? Этот последний вопрос, на который так и не был дан ответ, был как камень в ботинке Реувена Вайсберга. Когда Михаил охранял его, он сам был застрелен.

Они дошли до станции Уландштрассе и спустились по ступенькам. Он был застрелен в Москве. В те беспокойные дни, когда он пробивался на территорию, где другие группировки считали себя верховными, когда он захватывал клиентов и давал им новые крыши, когда он набирал сотрудников государственной безопасности и спецподразделений для обеспечения крыш, он нажил врагов высокого ранга. В Москве он не посещал рестораны, потому что именно там такие люди, как он, были наиболее уязвимы - и где он предпочитал нападать на соперников.

Он жил в лихорадке бункера, окружил виллу, где его бабушка готовила и заботилась о нем, высокими стенами, электронной сигнализацией и охраной. Он не демонстрировал себя за рулем высококлассного Mercedes, но водил старые машины, которые могли исчезнуть на улицах и остаться неузнанными. Но он был застрелен на ступеньках банка после внесения денег. Он мог насчитать несколько ошибок в своей жизни, но посещение этого банка в три пятницы подряд было ошибкой. Он вышел на солнечный свет, остановился из-за того, что со ступенек не был должным образом счищен снег, и огляделся в поисках надежной опоры. Михаил был позади него, а не впереди, и пистолет достал из кармана. Он увидел отдачу и нырнул влево. Там он стал бы хорошей второстепенной мишенью, если бы толчок от его падения на ледяную ступеньку не заставил его скатиться на две ступеньки ниже. Второй выстрел не попал в него. Затем Михаил отреагировал.

Один выстрел в грудь и два в голову Михаил опознал сбежавшего водителя, из-за паники которого колеса закрутились, и застрелил его, пустив пулю в голову. Они сбежали. Они ускользнули к своей машине. Михаил ясно дал понять, что считает себя героем. Он, Рувим, поздравил его, нашел нужные слова, когда боль вышла за пределы онемения в руке. Они не обратились в больницу. На вилле его бабушка промыла рану, затем вскипятила воду и ножницами из своей шкатулки для рукоделия, пинцетом и ножом извлекла остатки его пальто, которые пуля вошла в полость. Она не зашила отверстия. Он знал, что давным-давно, во времена в Лесу Сов, она научилась лечить раны. Он никогда не вскрикнул, когда она искала осколки, не осмелился бы. В течение следующей недели еще шесть человек погибли от оружия, выпущенного Михаилом и Виктором, и новая бизнес-крыша была успешно взята под его контроль. Это был его первый шаг в многомиллиардную индустрию смерти, и убийства сделали его контроль над крышей предпринимателя абсолютным.

О Михаиле его бабушка сказала ему: "Почему он был позади тебя, а не впереди? Почему он выстрелил только тогда, когда в тебя было сделано два выстрела? Чем он рисковал? Доверяй только себе. Никогда не отдавай свою жизнь в руки другого. Охраняй свое собственное тело."

Он стоял на платформе и ждал поезда, Михаил на шаг позади него. Он подумал о человеке по имени Каррик, которого он видел отгоняющим от себя подонков, и о доверии, написанном на лице Йозефа Голдманна, когда он держал этого человека за руку.

Подошел поезд, прогрохотал вдоль платформы.

Его бабушка говорила ему, что выживание в его собственных руках, как это было в ее руках, в ее историях, которые он знал наизусть.

* * *

Как сильно я хотел жить? Как часто я хотел умереть?

Я всегда хотел жить.

В лагерях 1 и 2, где находились евреи, чей труд обеспечивал функционирование Собибора, было мало тех, кто не хотел жить. Я помню только два раза, когда заключенный бросался к проволоке и начинал карабкаться, точно зная, что украинцы на сторожевой вышке будут стрелять и убивать. Я узнал, что жизнь - это пламя свечи. Какой бы ни была буря страданий, мы укрываем ее и пытаемся защитить. Те, кто знал свою судьбу, понимал, что они обречены, будут - не часто - сражаться с охранниками, когда их выводят из поезда. Их расстреливали на платформе или били дубинками, а затем тащили вниз по трубе. Большинство из тех, кто был близок к смерти, провели свои последние минуты в молитве.

Для нас, в лагерях 1 и 2, какими бы ужасными ни были переживания, о смерти как об освобождении мало думали. Немногие верили, что с ней пришла свобода. Выжить, проснуться с первыми лучами солнца на следующее утро, было целью. Некоторые утверждали, что их долгом было выжить в надежде, что они станут свидетелями зверств в Собиборе. Для большинства это было простое наслаждение - вдохнуть на следующее утро свежесть воздуха, аромат сосен и забыть о вонючем дыме от горящих ям.

За периметром был публичный дом для украинских охранников. Девушки там, поначалу, были не еврейками, а проститутками из Люблина. Я слышал, что говорили, что они уродливые, старые, больные ... Говорили даже, что фермер из Злобеца отправил туда свою двенадцатилетнюю дочь за деньгами, потому что украинцы хотели девочек помладше.

Для СС, немцев, не было проституток из Люблина. Они использовали еврейок. В течение месяца после того, как я узнал об этом, я ждал, когда настанет моя очередь быть доставленным в дом Форестера, который немцы называли Ласточкиным гнездом. Я знал, что однажды вечером меня заберут. В дни ожидания я мог покончить с собой. Я мог бы съесть стекло, я мог бы плюнуть в лицо офицеру и быть избитым до смерти, я мог бы броситься к проволоке и быть застреленным. Вместо этого я ждал.

За три дня до того, как меня похитили, я знал, что это произойдет скоро. Немцы полагались на капо, чтобы приводить еврейских девушек в дом СС. Капо, который руководил нами в швейной комнате, подошел и встал позади меня. Она протянула руку через мое плечо и взяла меня за грудь. Ее пальцы, казалось, взвесили это, как будто это был фрукт на рынке во Влодаве, а затем она потянулась ниже, ткнула меня в живот, как будто проверяя, стройный ли я под свободным халатом, который на мне был. После этого я выдержал три дня ожидания, потому что хотел жить.

Это было ближе к вечеру, в пятницу. Это был февраль. Было холодно. Мы были в казармах. Я был на своей койке, когда за мной пришел капо. Она стояла в дверях, указывала на меня и подзывала. За месяц, прошедший с тех пор, как я узнал о доме Форестеров, я видел, как из нашего лагеря вывезли шесть еврейок, и только одна вернулась. Я думал не о пяти, а об одном. Она сидела, всегда одна, в углу лагеря, или отдельно от всех нас за верстаком в мастерской, или она лежала на своей койке, сгорбившись, и беззвучно плакала. Она не говорила об этом.

Когда она вывела меня в темноту и ночной холод, к огням внутренней ограды и ворот, капо сказал мне: "Если ты хочешь увидеть утренний свет, будь жив". Не сражайся с ними, но делай вид, что наслаждаешься этим."

В их доме звучала музыка, из граммофона. Капо сопроводил меня через ворота на их территорию, а затем через задний вход в их дом. Я слышал музыку, очень громкую, и их крики. На кухне капо велел мне раздеться, затем из шкафа достали жестяную ванну. Я стоял в ней, и она облила меня водой из кувшина. Меня намылили, затем вытерли полотенцем. Мне выдали нижнее белье с французскими этикетками, и я подумал, что оно принадлежало даме, которую привезли из Франции в вагонах Pullman, которая не была причастна к цели Собибора и носила ее лучшее нижнее белье и шелковые чулки для путешествия в ее "новый дом на востоке". Одежда была бы сложена аккуратной кучкой, затем леди сбежала бы по трубе, думая о предстоящем очищающем душе и возможности снова одеться. Я носила лифчик, трусики, пояс для подтяжек и шелковые чулки мертвых. Мои волосы были приглажены, и духи - они вызывали у меня отвращение - брызнули на меня. Капо проводил меня до двери и сказал: "Покажи, что тебе это нравится, и порадуй их. Тогда ты можешь жить. Покажи, что ты это ненавидишь, и ты умрешь. Решать тебе." Она открыла дверь, втолкнула меня в нее, и я услышал, как она захлопнулась за мной. Стена шума, их музыки и криков обрушилась на меня, и все их взгляды были прикованы ко мне.

Они хотели, чтобы я танцевал. Я не была шлюхой, я была девушкой, чей отец ремонтировал часы в городе Влодава. Я не знала, как танцевать иначе, чем под народную музыку нашего народа. Они хлопали в такт, а я пытался танцевать. Мне не стыдно, что я пытался, потому что это было ради выживания.

Они были пьяны.

Они были немолоды - не так стары, как мой отец, но намного старше меня.

Возможно, я недостаточно хорошо танцевал. Возможно, в них было желание.

Меня толкнули сзади и подставили подножку сбоку.

Я был на ковре. Нижнее белье было сорвано с меня. Один из них сделал бандану из шелкового чулка, и я узнал в нем начальника украинской охраны. Я был голым. Но моя мать и моя бабушка были голыми, когда их унесли в метро, и у них не было шанса выжить. Я мог бы принять свою наготу и их взгляды на мне как уплаченную цену.

Я истекал кровью, когда это началось. Первый кряхтел и толкался, ругался и вздымался. Он не снял ничего из своей униформы, только расстегнул брюки, и его ботинки раздвинули мои лодыжки. Они бы увидели кровь, и они ликовали. Стаканы были брошены в огонь, и я закричал от боли, что возбудило их еще больше. Первый еще не закончил, когда его оттащили, потому что другие хотели почувствовать мою кровь. На третьем я сдвинулся с места. Я сделал это, чтобы жить. Я позволяю своим бедрам подниматься, когда они толкаются, и опускаться, когда они отстраняются. Одного стошнило на меня, и его вытерли их носовыми платками. Они все сделали это со мной, кроме старшего офицера. Все - за исключением обергруппенфюрера СС Шарфа Гельмута Шварца, который обычно командовал рабочими группами мужчин за пределами комплекса - проникли в меня, а затем пришли в себя во второй раз. Я был на ковре, пока они не отшатнулись от меня, измученные и безвольные.

Он отвел меня наверх. Они приветствовали Шарфа ü хрера Шварца, когда он выводил меня через дверь. Он отвел меня в свою комнату и накинул мне на плечи халат. Я понял. Рядом с его кроватью была фотография его семьи. Отец в полной военной форме стоял, и его рука покоилась на плече девочки, его дочери, а мать с гордостью смотрела на своего мужчину и своего растущего ребенка. Он думал обо мне, как о своей дочери. Он сел на кровать и взял меня за руку. Он был близок к слезам, и если бы у меня был нож, я мог бы перерезать ему горло, но тогда я бы не выжил.

Я стала его. Я была собственностью сотрудника Scharf üХельмута Шварца, и в его комнате я играла роль его дочери, и этот ублюдок гладил меня каждый раз, когда меня приводили к нему. Не входил в меня, а гладил меня, и я тяжело дышала и стонала, как будто получала от него удовольствие. Опасность была. Эсэсовец Грот влюбился в еврейскую девушку и смягчился в своем отношении к нам - животным, нечеловеческому виду - и когда он был в отпуске, девушку спустили в метро и застрелили. Другие девушки, австрийские еврейки по имени Рут и Гизела, которые были актрисами в Вене и были гораздо красивее меня, были доставлены в дом Форестеров, а затем расстреляны на следующее утро. Я не знал, буду ли я жить.

Он ушел в отпуск, вернулся в Мюнхен, чтобы повидаться с женой и погладить дочь. Женщины помогли мне. У меня не было защиты. Они посыпали мое лицо пеплом, чтобы я выглядел старше. Я двигалась, согнув плечи, так что моя грудь была скрыта. Пришли новые девочки, помоложе, и их отвели в хижину лесника, но я так и не вернулась. Обо мне забыли, и я выжил.

Никогда в ту ночь, когда они боролись друг с другом за то, чтобы быть следующими, или входили в меня с насилием, я не желал, чтобы я был мертв. Я знал, что только Бог, удача и я мог спасти себя. Я думал, что любовь забыта, и научился ненавидеть.

* * *

"Я не понимаю - почему мы здесь?"

Его привезли в зоологический сад. Люк Дэвис был сбит с толку.

Ему ответили: "Чтобы ты лучше понимал, где мы находимся и что мы делаем".

"Мистер Лоусон, я не был в зоопарке с детства".

Это было нелепо. В аэропорту их встретил заместитель начальника станции в Берлине. Все они плотно поместились, или втиснулись, в микроавтобус, и заместитель начальника участка отвез их в город. Автомобиль остановился на боковой улице рядом со старым зоопарком Hauptbahnhof. Лоусон выбрался наружу и жестом пригласил Дэвиса следовать за ним. Они достали свои сумки из багажного отделения и подошли к двери небольшого, возможно, неброского отеля. Внутри Лоусон был встречен пожилым носильщиком так, словно вернулся блудный сын. Затем пожилая леди вошла через внутреннюю дверь, и Лоусон, соблюдая все формальности, поцеловал ей руку. Сумки были выброшены, и они исчезли, даже не зарегистрировавшись. Он спросил, где микроавтобус и все остальные. Ему сказали, что Лоусон никогда не останавливался в том же отеле, что и его команда. И загадочно: "Они возьмут транспорт и поедут на работу. Мы идем на прогулку." Они попали под ливень и укрылись под аркой за пределами зоологического сада, затем Лоусон - свободно говоря по-немецки - купил два билета, уступив по возрасту самому себе, и они вошли внутрь.

В этом месте стоял какой-то запах. Люк Дэвис никогда не был в тюрьме, но его знакомые всегда говорили о характерном зловонии, как в зоопарке. Возможно, это был корм, подстилка, несвежая, окрашенная в зеленый цвет вода в бассейнах или помет существ. Запах зоопарка ударил ему в ноздри, и стал еще хуже, когда они зашли в дом больших кошек. Он сосредоточился на одной клетке. Львицу только что покормили. Большой кусок кровавого мяса с розовой мякотью был зажат между ее огромными передними лапами, и ее глаза были злорадными, когда она облизывала мясо. Он мог бы задать сотню банальных вопросов. Не сделал, промолчал - и задался вопросом, что такого важного было в зоопарке, что это имело приоритет над заселением в отель ... Он также задавался вопросом, что делает команда с ее разрозненными персонажами и дурацкими идентификационными кодами.

Они добрались до дома гиппопотама. Он был закрыт - ремонтировался - и не откроется еще неделю. Он увидел вспышку раздражения, промелькнувшую на лице Лоусона.

"Верно", - сказал Дэвис. "Можем ли мы двигаться дальше по повестке дня, пожалуйста? Я думаю, что собирается дождь, и я не хочу снова промокнуть. Мне очень понравилась наша прогулка, но ..."

Лоусон направился к вольеру, а за ним были пингвины.

Лоусон сказал: "Вы находитесь в сердце Европы, молодой человек, а не на прибрежном острове. Всем здесь управляет последняя война. Границы, отношения, лояльность - все подвержено влиянию. Это был лучший зоопарк в Европе, но мы разбомбили его до основания. Сторожа должны были застрелить львов, иначе они могли бы свободно разгуливать по улицам и нападать на людей. Слоны были раздавлены рухнувшим бетоном своих вольеров. Олени и птицы были убиты гражданами, отчаянно нуждающимися в пище. Меня раздражает, что "дом гиппопотама" закрыт. Один огромный зверь - Кнаутшке - пережил бомбежку и спрятался в грязи своего бассейна. Он был воскрешен, ему вернули здоровье, и его сперма положила начало новой коллекции гиппопотамов. Из пяти тысяч животных, находившихся здесь в начале военных действий, только девяносто одно было живо, когда поднялся белый флаг."

"К чему ты клонишь?" Дэвис ничего не видел.

"Я бы подумал, что это очевидно даже идиоту. Этот город дышит историей. Прошлое не может быть отброшено, это клубок и цепь. Вы должны принюхаться к здешней истории, если хотите понять настоящее. Это неуважение к гению юности? Неужели вы настолько самонадеянны, что не можете найти места для истории, боитесь, что это притупит блеск вашей славы? Когда вы узнаете историю, вы также узнаете мотивацию мужчин. Искаженное ощущение истории поведет вперед тех, кому мы попытаемся бросить вызов."

"Ты был здесь с Клиппером?"

"Хорошее место. Без микрофонов, сложно для контрнаблюдения. Мы встречались здесь с людьми, говорили о разных вещах ... Да, мы часто бывали здесь. Давай."

"Разве я не могу пойти в отель и надеть сухие носки?"

"Ты не можешь".

Они вышли из зоологического сада. Лоусон задал быстрый темп. Они прошли мимо современных зданий посольств, где были японцы и саудовцы, мексиканцы, малазийцы и индийцы. Он спросил, почему они шли пешком, и ему сказали, что атмосфера создается прогулкой по улицам города, а не сидением в машине. Он предположил, что Клипер Рид гулял по Берлину, а Кристофер Лоусон просто рабски подражал ему. Он возмущался своим обращением. Они подошли к зданию, облицованному гладкими серыми камнями. За открытой аркой был виден широкий внутренний двор с голыми молодыми деревьями в ряд в дальнем конце и неглубоким постаментом в центре, на котором стояла угольно-серая статуя обнаженного мужчины размером больше, чем в натуральную величину. У левой стены, на одном уровне со статуей, была мемориальная доска, а под ней - венок и букет свежих желтых цветов.

"Вы, конечно, понимаете, кому посвящена эта статуя?"

"Понятия не имею".

"Claus von Stauffenberg."

Никогда о нем не слышал. Извините и все такое, " сказал Дэвис.

"Боже, невежество молодежи. В логове Волка он подложил бомбу под стол для брифингов. Он пытался, но потерпел неудачу, убить своего фюрера двадцатого июля 1944 года. Гитлер был жив, а фон Штауффенберг, который вернулся самолетом в Берлин и стал свидетелем провала своего государственного переворота, был расстрелян командой расстрельщиков там, где находится мемориальная доска. Я пытаюсь показать вам неразбериху, в условиях которой мы действуем. Для большинства, даже в те мрачные дни, когда надвигалось поражение, он был предателем. Почти ни для кого он не был героем. Сегодня лучшее, что можно сказать в его пользу, это то, что его - сейчас, в этот поздний час - уважают. Лично я, молодой человек, не выношу суждений. Я не борец за демократию, не защитник нашей концепции свободы, просто наблюдатель. Очень немногое в нашем мире четко очерчено, и это лучше всего запомнить."

Дэвис задумался, чьи это были слова, и предположил, что первым их произнес Клипер Рид. Он попытался представить их двоих, толстого техасца и молодого англичанина, кормящихся из рук американца. Он огрызнулся в ответ: "Разве нет правильного и неправильного?Разве мы не делаем этот выбор?"

"Вы являетесь, или вы претендуете быть, офицером разведки. Ищите сахар или сахарин, и вы будете скучным и напыщенным. Давай. Тебе еще предстоит увидеть. Я буду сражаться со своими противниками зубами и ногтями, но я не буду их судить."

* * *

В Полонезе не было разговоров, только смех нарушал тишину, но теперь его старый друг молчал. Яшкин вел машину, и гадал, какой новый демон мучил бывшего замполита. Они свернули с второстепенной дороги в деревню, купили в магазине хлеб и затем двинулись дальше. Гряда низких холмов закрывала им вид на реку Оку, но они встретят ее снова, когда приедут в Калугу. На этом третий этап их путешествия был бы завершен, и оставалось бы еще четыре. Он увидел черную почву полей, слишком влажную, чтобы ее можно было вспахивать, и его скорость редко превышала сорок пять километров в час - а затем они оказались позади трактора, который тащил прицеп, нагруженный навозом крупного рогатого скота. За рулем был старик - старше его самого - а рядом с ним сидел мальчик-подросток. Ему казалось, что он наблюдает за Россией, своей Россией, когда он замедлился и пристроился позади них, и до него донесся запах навоза. Они были крестьянами России, упрямыми, эксплуатируемыми и обманутыми. Трактор кашлял выхлопными газами. Если бы он сделал жертвой крестьянина - а он был жертвой - он мог бы вступить в союз с трактористом.

Должно быть, она взорвалась внутри Моленкова, но то, что было сдержано, теперь вырвалось наружу. "Яшкин, ты видел такую?"

"Что видел?"

"Взрыв".

"Какой взрыв? О чем ты говоришь?"

"Вы видели ядерный взрыв? Своими собственными глазами?"

Лгал ли когда-нибудь майор (в отставке) Олег Яшкин своему другу, полковнику (в отставке) Игорю Моленкову? Он не мог вспомнить, чтобы делал это.

"У меня их нет".

"Я думал, у тебя есть, в Семипалатинске-21".

"Я никогда не видел ядерного взрыва, большого или маленького". Он не мог припомнить, чтобы говорил своему другу даже самую незначительную неправду. Если бы его друг спросил его, после того как они разошлись на фруктово-овощном рынке в Сарове, ближе к вечеру, когда цены были самыми низкими, нашел ли он картошку, капусту или репу по тем ценам, которые можно было себе позволить, и у него было достаточно на маму и на себя, он бы сказал, что купил, а затем поделился бы. Если бы у него осталось последнее ведро угля, необходимого в качестве основы под дрова для кухонной плиты, и его друг подошел к двери, чтобы спросить, не может ли он выделить немного, он бы не отрицал, что у него это есть. Он всегда делился правдой со своим другом.

"Насколько я помню, в ваших документах я не видел, что у вас был допуск для сопровождения оружия в Семипалатинск-21 и на испытательный полигон?"

"Я сопровождал, но не посетил испытательный полигон". Он снова солгал.

"Ты упустил эту возможность?"

"Я никогда не видел взрыва и никогда не посещал испытательный полигон, так что оставь это в покое".

Оружие было вывезено из Арзамаса-16 автомобильным транспортом в Казахстан. Путешествие длилось пять дней, и Яшкин - тогда лейтенант - был третьим в командовании подразделением войск 12-го управления. Устройство, а он не знал ни его мощности, ни предназначенной для него системы доставки, должно было быть взорвано глубоко под землей. Не было бы грибовидного облака и вспышки, как это было в предыдущие годы, когда взорвалась первая молния и водородная бомба RDS-37. Та, которую он видел, называлась Project 7. Он не смог бы описать это честно. Если бы он это сделал, его друг бросил бы он. Он еще не до конца верил в приверженность Моленкова. На краю испытательного полигона Семипалатинск-21 находилось высохшее русло реки Чаган, и среди камней была пробита шахта. В километрах назад, в безопасности в бункере с прорезями из армированного стекла для наблюдения, он ждал, слушал обратный отсчет и не знал, чего ожидать. Сначала движение русла реки, затем вздымающаяся колонна камней, грязи, земли и скальных пород, когда были выброшены пласты и наслоения издалека. Шум пронзил бункер, грохочущий рев, который он не мог описать адекватно. Бетонный пол содрогнулся, люди цеплялись за стены и стулья, а кофейные чашки падали со стола. Облако поднялось на ясное небо и затемнило солнечный свет. Она достигла своего пика, но не рассеивалась в течение многих часов, и земля была покрыта грязью из глубоких подземных слоев. Он был среди тех, кому на следующий день разрешили идти вперед. Он видел кратер глубиной в сто метров и шириной в четыреста, и контуры земли изменились. На следующий год он услышал, что в результате взрыва образовалась плотина, которая перекроет течение реки Чаган весной, когда растает зимний снег, и образует новое озеро. Он также слышал, за год до своего увольнения, что озеро Чаган мертво и загрязнено, заражено радиацией. Он не мог рассказать своему другу о том, что видел.

"Если ты так говоришь".

Он опрометчиво вытащил ее и заулюлюкал. Водитель трактора вильнул в сторону, и "Полонезу" едва хватило места, чтобы протиснуться мимо. Ему пришлось выехать на обочину, и машина дернулась, но он замолчал, задавая вопросы, и ему не пришлось бы лгать снова. Моленков схватился за приборную панель и напрягся.

Самым невероятным зрелищем, свидетелем которого Олег Яшкин был в своей жизни, было извержение вулкана в русле реки Чаган, и ни один мужчина или ребенок в России не проживет достаточно долго, чтобы было безопасно ходить там, где родниковые воды образовали озеро.

Он сказал: "Я думаю, мы неплохо провели время. Мы заслужили ванну и хорошую еду сегодня вечером." Затем он поговорил со своим другом о том, какое пиво они будут пить, и сколько, и что это за местная пивоварня в Калужском районе, как часто им нужно будет вставать ночью, чтобы отлить, и смех вернулся.

* * *

Хавалдар сказал Ворону - и вздохнул, протягивая руки, как бы отмечая размеры суммы, - что огромная сумма денег гарантирована.

Ворон сказал ему, что гарантия была от Базы, чье слово никогда не нарушалось, и не была авансом в одну десятую, уже сделанным в Дубае.

Хавалдар сказал Ворону, что необходимые сообщения были отправлены курьером в немецкий город, что было получено подтверждение прибытия курьера и согласие коллеги и доверенного друга произвести оплату.

Ворон сказал хавальдару, что утром его не будет в Заливе, он полетит в Дамаск, и оттуда след его перемещений будет потерян.

Прораб на стройке и банкир исламской веры молились вместе. Затем они обнялись. Хавалдар яростно молился и крепко обнимал. Он считал Ворона человеком величайшей важности, если ему доверили покупку товара на десять миллионов американских долларов. Он показал Ворону свою виллу и спросил, вернется ли он когда-нибудь к скелетам на набережной в Дубае. Его ответом было уклончивое пожатие плечами. Итак, хавалдар задал вопрос, который беспокоил его с тех пор, как он встретил этого человека: как это возможно, что гигантский кран оставался устойчивым, когда с залива дули ветры? Кроу терпеливо детализировал науку о консольных грузах и нашел ответ захватывающим. Он наблюдал, как Ворон подошел к его машине, сел в нее и уехал. Он думал, что был маленькой частью огромной сети, одним из многих колесиков, вращающихся за циферблатом часов, и что многие другие, о которых он никогда не узнает, тоже были колесиками в часах.

* * *

"Я собираюсь уехать на несколько дней", - объявил он, нарушая молчание за ужином.

"Как это возможно?" - Спросил отец Сака. "Осталось еще три дня семестра".

"Классная лаборатория сейчас закрыта. Осенью запланирована школьная поездка в Европу, но для того, чтобы она была успешной, ее необходимо разведать уже сейчас." Он в совершенстве владел обманом, его хорошо обучили.

"Это будет хорошо для тебя", - сказала его мать.

Он увидел на их лицах - в темно-каштановых глазах его отца, бледно-голубых глазах его матери - облегчение. Они не знали полной причины, по которой в тот январский день 2002 года он появился у входной двери гостевого дома, когда они готовились к приему своих вечерних клиентов. Из комнаты в общежитии в Олдермастоне у него было два набитых чемодана с его вещами. Родом из Уэст-Мидлендс, он вяло искал несколько возможностей работы в академических исследованиях под именем Стивена Артура Кинга и в больничных фондах, но он пошел на работу в полицейскую судебно-медицинскую экспертизу расследование в надежде на этническую дискриминацию с именем Сиддик Ахмед Хатаб. Ему всегда отказывали, или его заявления оставались без ответа, поэтому он работал на своего отца и помогал своей матери убирать спальни для гостей. Прошлым летом он поехал к родственникам своего отца в Пакистан и пробыл там семь недель. Он вернулся оживленным - его родители заметили произошедшую в нем перемену и обрадовались этому - и ему предложили работу в близлежащей общеобразовательной школе. "Не важная работа, пока нет, - сказал его отец другу, - но стабильная, с безопасностью."Он предполагал, что роль лаборанта была слишком скромной, чтобы участвовать в компьютерных проверках, где он потерпел неудачу в предыдущих заявках.

"Только на несколько дней", - сказал он, пожал плечами и поел.

Это было началом дня, похожего на любой другой. Он добрался на велосипеде от общежития до своего рабочего места. Перед тем, как отправиться в центрифужный блок, он выпил чашечку кофе и слегка поболтал с коллегами, и ему позвонили, чтобы он немедленно отправился в штаб-квартиру / административный блок. Ему дали номер комнаты, чтобы он попросил. Там было трое мужчин. Он узнал Саммерса, который был генеральным директором Олдермастонского комплекса: все знали главного офицера безопасности, который упрямо курил большую трубку, находясь снаружи здания. Другой был представлен как сержант специального подразделения. Третий человек не был представлен ни по имени, ни по роду занятий - теперь Сак полагал, что он из Службы безопасности, - и перед ним лежала папка с личным делом Сака. Преамбулы было немного. Саммерс неловко покрутил миску своей набитой, но незажженной трубки и заговорил.

"Это нелегко для любого из нас - для тебя или меня. Вы понимаете, что мир перевернулся с ног на голову в Нью-Йорке четыре месяца назад. Самолет, врезавшийся в башни, и все такое, изменило перспективы. Мы тщательно изучили ваше досье и отметили семейные связи с племенными районами Пакистана. Мы не выдвигаем никаких обвинений относительно вашей лояльности ко всем нам в Олдермастоне, равно как и критики вашей работы. Однако в эти трудные времена безопасность нации требует, чтобы мы принимали трудные решения. Тебя "отпустят". Это не увольнение, вы не уволены, но ваше разрешение на работу здесь с сегодняшнего дня аннулировано. В условиях конфиденциальности, ваш профсоюз был проинформирован о том, что ваша занятость прекращена, и у меня есть их гарантия, что они не будут, повторяю, не поддержат ваши юридические действия против нас. Вы работаете у нас пять лет, но вместо уведомления вы будете получать зарплату за шесть месяцев, которую я считаю щедрой, но выплаты будут поэтапными. Если вы, выражаясь народным языком, "обнародуете" этот вопрос, выплаты будут остановлены. Кроме того, не воспринимайте это как угрозу, мы будем противопоставлять любому вашему публичному заявлению обвинения, касающиеся качества вашей работы и вашей пригодности для работы здесь. Ты жертва этой войны. Твоя семья в Пакистане гарантирует это. Мне очень жаль, но такова ситуация, и никакой процедуры обжалования не существует. Я желаю вам успехов в поиске другой работы, которая не связана с ядерным оружием и материалами. У вас есть какие-либо вопросы?"

У него ее не было.

Было решено, что двоюродный брат его отца, живущий в Вест-Бромвиче, займется ремонтом комнаты 2 летом, когда дела в пансионе шли хуже всего. Новая душевая кабина, усовершенствованная, будет установлена в ванной комнате за пределами комнаты 3 племянником его отца, который жил в Брайерли Хилл. Для его родителей это были вопросы более важные, чем поездка Сака в Европу по школьным делам.

* * *

Это была последняя лодка за день. Они весь день гуляли по улицам нового Берлина, голос Лоусона звучал в ухе Дэвиса. Глядя на панораму огромных сооружений из стекла и бетона, которые, казалось, возвещали о корпоративном богатстве: "Это мираж изобилия, а зоны комфорта не существует. Великий закон, но не подкрепленный реальностью. Попытка замазать историю этого города, но это невозможно - не пока деды еще живы. Это поверхностно, и общество погрязло в коррупции на высоком уровне."Проходя мимо дизайнерских скамеек в общественных парках и видя распростертых на них пьяниц, нищих и наркоманов: "Деньги закончились. Экономическое чудо было миражом и больше даже не притворяется. Этот город - место, где выживают крысы с самыми острыми когтями и самыми большими зубами. Ты видишь очарование? Что-нибудь привлекательное? Этот город - мешок, где дерутся крысы, и именно там Клиппер научил меня моему ремеслу. Тогда здесь были крысы, и сейчас мало что изменилось."

Это было большое прогулочное судно. Шел сильный дождь, и свободные места на палубе были пусты. Они сидели в салоне, и там была только еще одна пара - разговаривающая по-французски, но больше заинтересованная поцелуями, чем видами. Три девушки бездельничали в баре, но Лоусон отмахнулся от них, когда они предложили кофе или другие напитки. Люк Дэвис пережил это и не знал цели путешествия.

Они прошли мимо огромных зданий, воссозданных во время войны, где у Бормана и Шпеера, Гесса и фон Риббентропа были свои офисы, где находилось гестапо - и их затопленные камеры предварительного заключения: "Прошлое доминирует, от него никуда не деться. Знайте прошлое, и вы сможете бороться с современной опасностью. Игнорируй прошлое, и ты беззащитен." И мимо здания, где, как указывала вывеска, находился музей Штази, а снаружи него бронзовые статуи человека в форме из полиции безопасности Демократической Республики и гражданских работников, которые символизировали сеть информаторов, используемых режимом: "Менталитет все еще жив. Менталитет состоял из жучков и микрофонов, друг донос друга, дочь предает отца. Менталитет сейчас отодвинут дальше на восток, за Буг. Она жива в Украине, Беларуси и России. У людей, которые ее создали, все еще есть свои офисы в Варшаве, Будапеште и Праге. Вот почему мы не делимся. Здесь они даже собирали запахи. В стеклянных банках, герметично закрытых - таких, в каких ваша мать хранила бы свеклу в уксусе, - были носовые платки, носки и нижнее белье, чтобы собака могла их выследить. В банке, хранившейся в подвале на Норманненштрассе, был раздавленный окурок сигары. У Клиппера Рида."

Они прошли мимо участка стены. Прошло семнадцать лет с тех пор, как она была нарушена, и Холодная война, война богов, была прекращена. Да, уверен в этом, в книге Люка Дэвиса, но не Лоусона ... "Теперь они сожалеют, что уничтожили так много из этого. Надо было оставить это. Тогда был хороший, ясный, понятный мир, а не запутанная трясина, в которой мы сейчас барахтаемся. Посмотрите в конец этого раздела, какой он узкий, всего лишь шириной с бетонный блок, но он определил культуры так четко, как если бы это была пропасть шириной в милю. Это то место, где я был с Клиппером Ридом. Я снова тоскую по тем дням, когда полем битвы была идеология, а не этот чертов бизнес с верой." Они отправились к месту посадки на лодочную прогулку на Потсдамерплатц, ждали у понтона. Он считал Лоусона сумасшедшим, что можно подтвердить. По крайней мере, с ними был психиатр. Он обсудил бы это с парнем.

Голос из динамиков убеждал его смотреть вперед. Теперь Лоусон отреагировал. Он сидел, ссутулившись, на пластиковом стуле, не выглядывая из окон, по которым барабанил дождь. Он резко выпрямился, в его глазах вспыхнул свет.

Голос говорил о приближающемся мосте Обербаумбр, построенном в 1896 году, лучшем мостовом сооружении в Берлине девятнадцатого века и ...

Лоусон сказал: "Вот почему я привел тебя. Вам нужно было почувствовать ширину реки, а не просто стоять на берегу и смотреть через нее. Мы были с Клиппером слева, а Фоксглав справа, там, где была Стена. Он работал на центральной телефонной станции восточного сектора. Его всегда было трудно допросить, и прикрытие продавца тракторов становилось все слабее - примерно за шесть недель до того, как "Клиппер" взорвался в Будапеште. Он был полезен, и мы использовали студентов по обмену, военных, которые имели право доступа в Восточный Берлин, и туристов - всех, у кого была виза, - чтобы привезти кассеты, журналы и списки номеров министерств, но он был недостаточно важен для нас, чтобы организовать операцию по эвакуации в полном составе. Видите ли, впоследствии он был нам бесполезен, только когда был на месте. Фоксглав был хорошим средством, но не бесценным, и срок его годности истек."

Мост был затуманен низкими облаками и капающим с них дождем. Голова Люка Дэвиса была в окне. В нем было семь низких арок из кирпича с каменной облицовкой. Поезд U-bahn проходил по его верхнему этажу, но нижний казался пустым. В центре были башни-близнецы, и они оседлали центральную арку, к которой направлялась их лодка. Голос сказал, что Oberbaumbr ücke был взорван в 1945 году, чтобы помешать советским войскам использовать его, затем восстановлен после присоединения Берлина; центральная арка была по проекту испанского архитектора.

Лоусон сказал: "Он был предоставлен самому себе, на самом деле, Фоксглав был. Мы сообщили полиции с этой стороны, что "кто-то" пытался прийти той ночью. У них была готова надувная лодка, и "скорая помощь" была наготове, но ему пришлось проехать половину пути. Я полагаю, мы следили за ним шесть месяцев, Клиппер и я, и считали его порядочным молодым человеком. Шлюпки у него, конечно, не было, но мы посоветовали Фоксглав, чтобы он попытался ухватиться за внутреннюю трубу, чтобы удержаться на ногах, а затем брыкаться изо всех сил. С их стороны были заграждения, и мы не знали, как он справится с ними, но это была его проблема. Мы не видели, как он вошел в воду."

Лодка, разбрызгивая пену, замедлила ход перед мостом. Дэвис подумал, что позже в этом сезоне, когда она будет заряжена и засияет солнце, это даст лучшую возможность сфотографироваться тем, кто хочет вспомнить вид Oberbaumbr ücke. Сигнал прекратился, и лодка остановилась. Он посмотрел вниз, в темную глубину воды, и ощутил ужас человека в бегстве.

"Мы узнали, что он был в воде, только когда его обнаружил прожектор. Она нацелилась на него. Он был во внутренней трубе, как мы и предполагали. Затем был трассирующий выстрел, один снаряд из четырех, от него остались красные полосы. Он, должно быть, был ранен, но не сильно, одним из этих первых выстрелов. Он закричал. Тогда у меня не было шансов. По нему был открыт сосредоточенный огонь, не только из пулемета, но и из винтовок. Затем прожектор потерял его, что означало, что он ушел под воду, и в трубе была пробоина. Мы ждали, были обязаны ему этим. В следующий раз, когда мы увидели его, он запутался в одной из заградительных сетей, мертвый. Я был молод, немного расстроен этим."

Он посмотрел на левый берег, увидел старые здания, которые теперь казались заброшенными, и задался вопросом, где стоял Лоусон и американец, где ждала команда лодки и люди из скорой помощи, и, казалось, слышал сирены, треск оружия, и огни, казалось, ослепляли его.

"Клиппер" не создавал эмоций. Клипер сказал мне: "Пойдем выпьем пива". Мы пошли в бар, и сделали именно это. На самом деле, четыре или пять банок пива и полбутылки шнапса. Проводил предрассветные часы в баре с пьяницами и сутенерами, и я узнал кредо агента-беглеца от Клиппера Рида. Он сказал: "Потеряй агента, и ты пойдешь искать другого". И он сказал: "Стань ближе и сентиментальнее к агенту, и ты станешь бесполезен", а на рассвете он сказал: "Обращайся с ними, как с грязью в сточной канаве, а когда закончишь, брось их обратно туда.Мы вышли на рассвете, и он сказал: "Агенты - это всего лишь средство для достижения цели, и ты им ничего не должен". Я привел тебя сюда, молодой человек, чтобы ты знал, откуда я родом и куда собираюсь пойти ".

Они сошли с лодки на следующей остановке, в Янновицбрюке. Люк Дэвис больше не думал о Кристофере Лоусоне как о сумасшедшем, но считал его жестоким, холодным и совершенно отвратительным. И там был агент, которому причиталось на порядок больше, чем Фоксглав получила. То, о чем просили Ноября, агента сегодняшнего дня, было отвратительно, а не чертов призрак из прошлого.

* * *

У Каррика были четырехчасовые смены. Проспал четыре часа, затем сел на жесткий стул с прямой спинкой прямо за внешней дверью номера, которая была заперта на цепочку.

Думал об этом как о в значительной степени потраченном впустую дне, потому что он мало чему научился, если вообще чему-либо.

Один посетитель. Русский, в униформе с бритой головой, в поношенной кожаной куртке и ботинках, зашнурованных по щиколотку, как будто они требовались для его роли. Должно быть, это произошло, когда он спал, а Виктор встал на страже. Йозеф Гольдман вывел русского из внутренней комнаты, сопроводил его к внешней двери и коридору отеля. Каррик смотрел, как мужчина неторопливо уходит, затем вернулся внутрь и снова закрепил цепь. Он обратил внимание на лицо своего Босса. Если бы он заполнял Книгу, он бы написал: "У объекта номер один была встреча продолжительностью не менее двух часов с неизвестный мужчина (русский), выглядевший встревоженным и находящимся под сильным психологическим давлением в конце этого. " Его Начальник задержался в соседней комнате, губы кривились, а горло вздымалось, как будто он взвешивал последствия откровенности - не сделал этого, но положил руку на рукав Каррика, сжал его, затем разжал хватку и пошел во внутреннюю комнату. Он выглядел, по мнению Каррика, более подавленным, чем когда его швырнули в машину после двух выстрелов. Каррику стало интересно, вернулись ли цыплята на насест, но он знал не больше того, что было перед ним.

Глава 8

12 апреля 2008

Каррик был рядом с Виктором, который вел машину. Они оставили за собой широкие проспекты города и площади района Шарлоттенбург. Они ехали по шоссе, ведущему на запад. Ему не сказали, куда они направляются, только то, что он всегда должен быть рядом со своим Боссом. Он кивнул, и ему сказали, что они поехали на встречу с помощником его Босса, Реувеном Вайсбергом. Слова жгли его разум: Рувим Вайсберг будет таким же безжалостным, как хорек в кроличьей норе, и если ты потерпишь неудачу с ним - хотя мы будем чертовски стараться спасти тебя - ты, без сомнения, мертв.Итак, никаких недоразумений. Мертв.Они ехали между обширными березовыми лесами, и крыши и стены прекрасных домов были скрыты деревьями. К ним вели незаметные переулки, а на перекрестках с шоссе были установлены знаки безопасности. Он мог смотреть на дома между деревьями, потому что это была его работа - быть осторожным и осматривать окрестности за окнами машины.

Он почувствовал, как рука опустилась на его плечо. Йозеф Голдман спросил его: "У тебя есть собственность, Джонни?"

"Нет, сэр. "Боюсь, что нет, сэр".

"Почему бы и нет?"

"Перемещался повсюду. На самом деле еще недостаточно улажено, сэр."

"Здесь хорошая собственность. Лучше в будущем. Переходим к просмотру недвижимости."

"Так точно, сэр".

"Знаешь, Джонни, всегда лучше купить, чем брать напрокат".

"Я уверен, что найду время для этого, сэр".

В его голове крутились цифры. Он подсчитал, сколько стоила наполовину приличная квартира в центре Лондона, и насколько она была недоступна констеблю полиции - на содержание столичного сити, - который должен был возвращать на банковский счет в 10 швейцарских франков каждый фунт, каждый чертов пенни, которые ему платила семья. У него не было своего места. У него не было корней. Он порхал между спальными местами и мини-квартирами, которые, скорее всего, находились либо в подвале без вида, либо под карнизом в переделанном чердаке с видом на дымоходы и телевизионные антенны. Ближайшим к дому местом Джонни Каррика был рабочий стол в здании Пимлико, который был выделен ему после завершения дела об импорте и до перехода к расследованию дела Джозефа Голдманна. Ни в одном из домов, где он жил с момента присоединения к SCD10, не было ничего личного для него. Он не делал семейных фотографий или праздничных безделушек, но жил на очищенной территории, мог закрыть за собой дверь и не чувствовать ни потери, ни пустоты. Правильно было быть вежливым, уклончивым, с ответами. Каждая приведенная деталь, будто часть легенды, предлагала заложников к счастью, и это можно проверить: инструкторы проповедовали, что преступники выживают на диете подозрительности. Кэррик почувствовал, что пришло время, когда ему будет брошен вызов сохранить свою позируемую идентичность. Он плотнее закутался в обязанности, связанные с работой, как в окутывающий плащ. Он выглянул из окна машины, наклонил голову, чтобы посмотреть в водительское зеркало, и сыграл роль телохранителя - у него были на то причины. Мужчина был достаточно близко, чтобы произвести два выстрела в упор, и - Он увидел впереди мост, построенный из тяжелых стальных балок.

Теперь его Начальник тихо говорил на ухо Виктору по-русски. Автомобиль был загнан на парковку. Тормоза включены, плавная остановка. Два озера здесь сливались в узкий канал, через который был перекинут мост. На дальней стороне он мог видеть дома, наполовину скрытые деревьями, еще не покрытыми листвой. Рядом с ними, позади них, был отреставрированный дворец.

Его начальник сказал, когда Каррик открыл ему дверь: "Сейчас мы встретимся с Реувеном, моим партнером по бизнесу - держись поближе - а затем он покажет мне недвижимость, в которую я могу инвестировать".

"Я буду рядом, сэр".

Они ушли. По обе стороны моста был тротуар, и мимо проносились машины с интенсивным движением. Он заметил, что часть пути из центра Берлина Виктор ехал быстро, затем взглянул на циферблат своих часов и сбросил скорость, может быть, километров на пять, как будто он опережал график. Они пересекли мост, и когда Каррик посмотрел на воду, он увидел маленькие лодки с поднятыми парусами, лебедей, поганок и лысух. Он думал, что место красивое и спокойное.

Подошли двое мужчин, оба в кожаных куртках, один до колен, другой до бедер. У обоих были коротко подстриженные волосы и жесткие лица. Каррик, его босс и Виктор подошли к ним. Каррик был уже больше чем на полпути через мост, когда вспомнил о фотографии, которую ему показали в шлюпке, о почти бесшумном шевелении подушечек хорька в темном, вонючем туннеле и о съежившихся кроликах, запертых в тупике своего муравейника. Он узнал Реувена Вайсберга по фотографии, которую молодой человек, Дельта, достал из досье. Казалось, он слышал каждое слово и интонации пожилого мужчины по имени Гольф. Реувен Вайсберг был одет в более короткое кожаное пальто, которое было старым и потертым, и Каррик предположил, что это менее ценная вещь, чем у человека, стоящего в паре шагов впереди. Он не придерживался стереотипов. Предрассудки, связанные с распределением мужчин и женщин по ячейкам, были опасны для культуры работы под прикрытием первого уровня. Предрассудок, стереотип, заставил бы его искать карикатурные еврейские черты. Их не было.

Они спустились с моста. Позади ожидающих мужчин была большая вилла, на стенах которой были следы от пуль десятилетней давности. Его окна были заколочены, а вокруг него была широкая дорожка для велосипедистов и тех, кто прогуливался у озера. Он видел виллу, пешеходов и велосипедиста, который тащил мини-трейлер, в котором сидел ребенок, потому что сканировать было его обязанностью телохранителя.

Через плечо: "Джонни, тебе следует познакомиться с моим коллегой, Рувеном Вайсбергом".

Мужчина в длинной кожаной куртке, которая имела больший статус и, очевидно, была дороже, сделал полшага вперед, как будто он услышал, что сказал Босс.

Так просто ... Мысли Каррика лихорадочно соображали. Он не выполнял это упражнение в ролевой игре во время своего обучения. Так просто и, следовательно, так легко совершить ошибку. Ему показали фотографию Реувена Вайсберга, и это было хорошее сходство, которое было бы сделано немецкой полицией, подразделением по борьбе с организованной преступностью, в течение последних шести месяцев. Когда его ноги налились свинцом, Каррик осознал масштаб предложенного ему трюка. Если бы он сделал полшага дальше длинного кожаного пальто и поздоровался с мужчиной в пальто до бедер, он продемонстрировал бы, что ему показали фотографию, удостоверяющую личность.

Каррик протянул руку мужчине в длинном пальто, который, как он знал, не был Вайсбергом. Он попытался изобразить короткую улыбку, и его сердце бешено заколотилось. Он сказал: "Я Джонни - рад познакомиться с вами, сэр".

Раздался смех, не теплый, а холодный, и никто не протянул руку вперед.

Его начальник сказал: "Нет, это не Реувен. Это его друг."

Тот, кого он знал как Реувена Вайсберга, теперь подошел на шаг ближе. Рука была протянута. Каррик покраснел, как будто он допустил ошибку. Произошел обмен репликами на немецком языке, поскольку его рука была зажата в тисках, между Реувеном Вайсбергом и Йозефом Гольдманном. Затем рука Каррика освободилась, и двое мужчин обнялись. Каррик не понял, что было сказано.

Его Начальник повернулся к нему. "Мой помощник хочет знать, Джонни, почему я взял тебя с собой. Я сказал, что ты здесь, потому что спас мне жизнь, и это достаточно веская причина."

Достаточно хороша? Каррик увидел, что Реувен Вайсберг задумался над этим, слегка нахмурился, затем повернулся, чтобы идти. Он также увидел огромные объекты недвижимости, замаскированные деревьями, и подумал, что они могут быть приобретены для облегчения отмывания денег, для инвестиций.

Он верил, что прошел испытание, не обманывал себя, что оно было последним - и почувствовал комок рвоты в горле.

* * *

"Это мост Глиникера", - сказал Лоусон. "Двести метров в ширину, и именно там мы провели большой обмен пленными. Сделали это, когда у них было кого обменять, и мы сделали. Невероятно захватывающий, со своей собственной хореографией. Двое мужчин начали идти с обоих концов, когда секундная стрелка синхронизированных часов достигла часа, и пересеклись в центре - казалось, они никогда не смотрели друг на друга, когда проходили мимо. Видишь то здание с другой стороны, молодой человек? Раньше она была туго набита сотрудниками службы безопасности Востока, как банка вооруженных людей из-под сардин. Потребовались месяцы , чтобы наладить обмен, и все это могло сорваться в последний момент. Конечно, это был американский сектор, но "Клиппер" привозил меня сюда, чтобы посмотреть на это вживую - и мы ходили туда, в замок, построенный как охотничий домик для принца Карла, брата Фридриха Вильгельма Третьего, и там было кафе &# 233; и ...

"Не говорите мне, мистер Лоусон. Вы бы вместе выпили по чашечке чая."

"Да, мы делали это - в большинстве случаев".

Он смотрел на простор моста, а на дальней стороне была Кöнигштрассе и широкая дорога, ведущая в Потсдам. Лоусон чувствовал себя, почти, радостным, считал себя благословенным, что его привели сюда. Они снова путешествовали на двух автомобилях. Женщина под кодовым именем Чарли вела машину, в которой находились он сам и Дэвис, следовавшая за микроавтобусом с Мертвоглазым за рулем. В то утро на них напала толпа. К этому времени Дэдайи притормозил на подъезде к мосту через Ванзее и остался в микроавтобусе с Багси и психиатрами. По обе стороны моста, на тротуарах, были Адриан и Деннис, преследователи. Лоусону было трудно на таком расстоянии и из-за небольшого изгиба моста следить за целями, но у них был хороший обзор Ноябрьского и прицельного перекрестка One, разумный проблеск встречи, и все прошло хорошо. Он был подключен к Багси от передатчика на ремне безопасности за спиной, микрофона в рукаве на запястье, кнопки для передачи речи в кармане и формованного наушника.

Лоусон поднял руку, и запонка коснулась его рта. Его палец в кармане удерживал нажатой кнопку. "Здесь играют в гольф. Отойдите, поддерживайте визуальный контакт. Вышла из строя."

Послышался тихий смешок. "Тебе лучше придерживаться темы торговли, Гольф. Мы называем это глазным яблоком. Подойдет, выходим."

Солнце светило ему в лицо. Он думал, что годы были сброшены с его плеч: возраст был сброшен, как змеиная кожа. Микроавтобус проехал мимо и направился к мосту.

Затем что-то не давало ему покоя. "Я полагаю, вы должны были занимать довольно высокое положение в иерархии, чтобы обменять Глиникера - если предположить, что он был арестован, выше, чем был Фоксглав. Что считается приемлемым обменом?"

"Если человек в их камерах был одним из наших высокопоставленных лиц или, действительно, если он был одним из нас".

"Является ли ноябрь "одним из нас"?"

"Это провокационный и бессмысленный вопрос".

"Я просто хотел узнать, стоит ли мне держать под рукой в моем наборе пару банок пива и несколько пакетиков чая ... на всякий случай".

Подъехала машина.

Лоусон сказал: "Если вы считаете, что Стог сена зависит от вашего присутствия - участия младшего - вы обманываете себя. Я бы предположил, что из Темпельхофа каждые два часа есть рейс в Хитроу, и я уверен, что там есть свободные места."

Молодой человек с угрюмым видом проскользнул на заднее сиденье машины, а Лоусон занял переднее сиденье. Он ожидал, что теперь темп событий ускорится. Чарли, его кукушка, проехал по мосту, и в его самой высокой точке он мог видеть Адриана и Денниса по разные стороны извилистой дорожки справа. Впереди них была небольшая группа с агентом - он считал Люка Дэвиса достаточно приличным, но лишенным твердости духа и нуждающимся в быстром освоении реалий профессии - и они остановились перед виллой, фасад которой был перекрыт строительными лесами. Агент стоял в стороне слева, как будто изолированный.

* * *

Теперь деньги узурпировали власть - разговоры о деньгах.

"По десять миллионов евро каждому, выплачено через Каймановы острова или Багамы. Это цена, которую мы должны заплатить, Рувим. Платите слишком много, слишком быстро, и поставщик беспокоится. Платите слишком мало, торгуйтесь слишком много, и продавец уходит в другое место. В общей сложности двадцать миллионов евро, которые доступны по запросу. Это достойная цена за два объекта недвижимости."

Реувен Вайсберг стоял рядом с Йозефом Гольдманном. Он слушал Йозефа, когда речь заходила о деньгах. Виктор, Михаил и молодой англичанин, который неуклюже прихрамывал, находились далеко от них и не могли слышать их разговор. Это была жилая улица без жителей. Реувен Вайсберг не был заинтересован в инвестициях, которые Йозеф Голдманн разместил на его имя, или в использовании прибыли, которую Йозеф Голдманн создавал для него. Ему показалось, что он почувствовал возбуждение в этом человеке, как будто возможность торговать доставляла ему удовольствие. Реувену дома показались безвкусными и претенциозными, и он полагал, что они привлекут внимание налоговых органов. У него было много таких инвестиций, и его личность была скрыта в документах под именами кандидатов, которых создал для него Джозеф Голдманн.

"Да, я могу это сделать. Ты оставляешь это мне, и я сделаю это. Я думаю, Реувен, они тебе очень подходят, и в Берлине нет лучшей части с точки зрения возврата капиталовложений. Этот район, рядом с Кöнигштрассе, между озером и Потсдамом, станет новой резиденцией столичной éэлиты. Считай, что дело сделано."

Он думал, что Йозеф Гольдман выбрал бы любой из этих домов - если бы он когда-нибудь переехал из Лондона в Берлин - в качестве дома для себя, Эстер и своих детей. Голдманн считал, что в обращении содержится заявление. Заявление, которое сделал Реувен Вайсберг, касалось квартиры в центре города, которая была небольшой, достаточной для него и его бабушки, вполне. Йозеф Голдманн сказал, что не двинулся бы с места без молодого человека, Каррика, на его стороне. Он что-то бормотал о нападении. Реувен слышал эту историю, но однажды прервал, чтобы задать единственный вопрос: было ли предупреждение о покушении на Жизнь Джозефа? "Без предупреждения. В Лондоне никогда не происходило ничего, что дало бы мне повод думать, что я могу стать мишенью для покушения. Говорю вам, у меня была одна удача, одна, но этого было достаточно. Мой английский водитель, идиот, был пойман полицией во время несения службы с избытком алкоголя в крови. Я обновил Джонни. Я позволил ему отвезти меня в Город. Я уходил со встречи, вышел на тротуар, и на меня напали, а Григорий, которого вы выбрали для меня, застыл и был бесполезен. Я был бы мертв, если бы не Джонни, его мужество. Он рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою, и ему повезло, что он был со мной."Затем они пришли в дома, и разговор перешел на деньги.

"Но причина, по которой я здесь, она на месте?"

Рувим кивнул.

Хриплое шипение. "Ты так многим рискуешь ради всех нас ... С моей стороны, все подготовлено".

Реувен надел наручники на руку своей прачки.

"Если бы вы спросили моего совета, я бы не предлагал ..."

Он ушел.

"... чтобы вы продолжили. Но ты об этом не спрашивал."

Он ускорил шаг, повернувшись спиной к двум домам, которые он собирался купить. Сначала Йозеф Гольдманн поспешил, чтобы не отстать от него, затем трое других мужчин - Михаил, Виктор и англичанин - побежали трусцой, чтобы догнать. Он думал, что у того, кого звали Джонни, было хорошее лицо, возможно, честное лицо ... До нее оставалось три дня, и два старика приехали из Сарова, чтобы доставить ее, и он не послушался совета по этому поводу - не стал бы ... Он вспомнил, что его собственный человек, Михаил, не отреагировал достаточно быстро, чтобы блокировать боевиков, которые выстрелили ему в руку, не рискнул собственной жизнью. Это было честное лицо.

* * *

На автостоянке Багси обошел машину кругом. Когда он только начинал свою карьеру, электронное устройство слежения было размером с кирпич, и для его удержания на месте требовались зажимы и опоры - всегда более надежные, чем магниты, используемые полицейскими силами. Окончив мастерские - в безопасных изоляторах того, что на случайный взгляд казалось небольшим промышленным комплексом в Кеннингтоне, - он посчитал, что ETD сопряжены с высоким риском. Тогда они называли металлические коробки размером с кирпич "бирками" и до сих пор так называют.

Ему нужен был только один объезд машины, которая довезла Target One и November до озера и автостоянки в ближайшем конце железного моста. Это была формальная проверка. В своем стальном чемоданчике на заднем сиденье микроавтобуса Багси хранил набор этикеток, которые варьировались от пачки сигарет до спичечного коробка. Достаточно легко прикрепить одну - и достаточно легко испортить все шоу.

Он отвернулся от машины. Он понимал важность наличия метки под ней или в ней, но сокрушенно покачал головой - про себя - подсчитывая факторы риска. В идеальном мире, к которому он стремился как профессионал, Багси определил бы марку и серию автомобиля, затем позвонил в выставочный зал, который его продавал, и была бы доставлена демонстрационная модель. Затем ее загнали бы в карцер и подняли по пандусу. Он бы прополз под ней, поверх нее и сквозь нее, чтобы узнать, где был наилучший шанс спрятать метку, затем метка была бы активирована, и Багси проверил бы качество сигнала. Он гордился этим профессионализмом и своей способностью принимать решение о том, где в автомобиле наиболее подходящее место для укрытия, обеспечивающее минимальные помехи в сигнале, излучаемом меткой.

Если они принадлежали к организованной преступности - а таковым, по словам начальника, был мистер Лоусон, - тогда само собой разумелось, что у них был доступ, и часто, к самому лучшему снаряжению. Проблема была в том, что их снаряжение обычно было лучше, чем то, что выдавалось Багси из мастерских промышленной зоны. По опыту Багси, уловка, которую использовала организованная преступность высокого уровня, заключалась в том, чтобы проехать несколько километров, остановиться, включить детектор, затем произвести зачистку. Хорошая тактика. Батарейки в бирке имели срок службы не более двадцати часов и приводились в действие дистанционно. Машина-цель уехала, и метка была переключена на передачу, но были чертовски близки шансы, что не будет времени отключить передачу до того, как детектор зарегистрирует сигнал - даже если он был на "deep snore", самом слабом - и это было потрясающее шоу.

Багси добрался до микроавтобуса и прошел мимо него к машине, чтобы доложить.

Он думал, что хозяин, возможно, дремлет, но один глаз открылся, когда он забрался внутрь. Девушка, которую они называли Чарли, пристально наблюдала за ним.

Багси сказал: "Было бы невозможно установить метку и сохранить целостность. Извините, но нам придется обойтись без."

Хозяин кивнул, не казался разочарованным.

Багси сказал: "Не те обстоятельства, при которых я мог бы заниматься бизнесом и чувствовать себя удовлетворенным. Просто должно быть что-то для отвода глаз."

Девушка, Чарли, отреагировала - вспыхнула. "Блестяще. Он предоставлен самому себе, не так ли? Разве ты не осознаешь, с каким дерьмом он сталкивается? Как нам держаться рядом, если на его колесах нет жучков? У тебя есть описание получше, или это сбивает его с толку? Я думал, ты должен быть чертовым экспертом."

Багси сказал: "Если вы этого не знали, мисс, то помещение нашего Ноября в машину с биркой, и бирка найдена, подвергает его большему риску. И я, черт возьми, эксперт, и это моя оценка. О, и прикрепление к нему прослушивания увеличивает риск. Когда это возможно, я сделаю это, а когда нет, я не буду. Поняли меня, мисс?"

Он вернулся к микроавтобусу, открыл его, забрался внутрь. Он устроился на заднем сиденье. Он был один. Остальные, его спутники по путешествию, были на противоположной стороне моста, не сводя глаз с Ноября. Эдриан и Деннис были бы впереди и ближе всех. Он видел, как Ноябрь уходил по мосту, перекинутому через узкий мыс, и подумал, что лицо мужчины побледнело, плечи ссутулились, как будто его уверенность иссякла ... Ну, это было бы, не так ли? Он был один, отрезанный от них. Он подумал об ужине, которым баловался прошлой ночью в их отеле, об иностранной еде, которую он не мог выносить, и ему захотелось того, что он съел бы накануне вечером, если бы был дома - в деревне на холмах Суррея недалеко от Гилфорда, - тарелку мясных сосисок, чипсы, приготовленные его женой, и острый коричневый соус, растекшийся лужицей по ним.

Человек под прикрытием, Ноябрь, был изолирован - мог потеряться, мог оказаться за гранью возможного, мог оказаться вне досягаемости - но все было лучше, чем проваленное шоу. Репутация не переживает провала.

* * *

Она напала. "Вы провели, мистер Лоусон, какую-либо оценку риска в связи с этим?"

Его глаза были устремлены на нее, ясные и непоколебимые в их взгляде.

Отсутствие ответа разжигало ее гнев. "Разве ты не знаешь, что законодательство о здоровье и безопасности распространяется на него в той же степени, что и на кровельщика в твоем доме?"

Казалось, он холодно улыбнулся, и по краям тонких губ появились маленькие трещинки.

Голос Кэти Дженнингс повысился, сотрясая салон машины. "Итак, никакой оценки риска, никакого подтверждения здоровья и безопасности, и вы считаете это удовлетворительным.Не там, откуда я родом, это не так."

Он наклонил голову и уставился сквозь ветровое стекло, посмотрел вдоль моста.

"Прошло ли это через Офис уполномоченных по надзору? Есть ли у этого их одобрение?"

Он быстро нахмурился, как будто она была мухой, которая его раздражала и от которой нужно было отмахнуться.

Она настаивала: "А как насчет обязанности заботиться? Разве в ваших кровавых играх не существует обязанности проявлять осторожность по отношению к агенту под прикрытием?"

"Прежде чем твой тон перерастет в истерику, пойми, пожалуйста, что сейчас ты действуешь в другом мире. Учись этому, и быстро."

Он резко выпрямился. Теперь ее игнорировали. Он вышел из машины, подошел к капоту и перенес на него свой вес. Она смотрела мимо него. Они возвращались по мосту. Она увидела Джонни Каррика, и ей показалось, что он медленно, налитый свинцом, шел за Йозефом Голдманном. Российский наблюдатель был впереди ... В машине не было бирки. Если глазное яблоко было потеряно, он был один. Они, черт возьми, не имели права просить его об этом - но это был другой мир, сказал тот человек. Славный парень, лучший из них всех, Люк, был в пятидесяти ярдах впереди маленькой группы на тротуаре моста Глиникер, шагал быстро, у него была хорошая спортивная походка, и он никогда не оглядывался назад. Она увидела, как Багси резко выскочил из микроавтобуса и побежал вперед, чтобы перехватить его в том месте, где мост соединялся с берегом, и он, казалось, невинно указывал на отдаленную часть озера и что-то говорил. Это было бы равносильно тому, чтобы сказать Люку, что в машине не должно было быть бирки. Она выругалась и от этого не почувствовала себя лучше.

* * *

"Извините, мистер Голдманн, мне нужно в туалет".

"Что, Джонни?"

"Там, внизу, есть одна". Каррик указал на бетонный блок рядом с комплексом кафе. "Буду так быстро, как только смогу".

Туалеты находились рядом с дорожкой, которая вела вдоль берега озера. Лучшего и придумать нельзя. Он знал о высоком парне под кодовым именем Дельта, стоявшем на мосту перед ним. Оставалось только надеяться ... Прошло два или три дня с тех пор, как Каррик был на участке и в доме Голдманнов, без контакта со своим офицером прикрытия, и это, казалось, не имело значения. Однажды он целую неделю не вносил в Книгу записи событий - так чертовски много нужно было сообщить. Признался бы в этом только самому себе, но он почувствовал подъем при виде человека, стоявшего перед ним на мосту. Кроме того, не признался бы, разве что самому себе, что помощник - Реувен Вайсберг - источал угрозу. Думал, что справился с подвохом, который с ним сыграли. Не спал во время перерывов в составе охраны, был чертовски измотан. Знал, что он находится под новым уровнем контроля.

Там были ступеньки, ведущие в туалет, и у них были перила для пожилых людей. Он должен был удержать ее. Мог вспомнить прежние уверения - на собеседовании и слова о том, что он верил, что сможет хорошо справиться со стрессом, связанным с работой под прикрытием.

Он толкнул дверь. В кармане у него не было мелочи, поэтому он бросил банкноту в пять евро в блюдце на столе перед дежурным. Это не вызвало благодарности у старика, сидящего там. Зашел внутрь, в секцию Херрена, затем в кабинку, расстегнул молнию и попытался помочиться. Не мог. Рядом с ним были мужчина и ребенок. Мужчина посмотрел на него. Он расстегнул ширинку, но не смог этого сделать. Стояла там. Усилием воли заставил себя. Мужчина ушел с ребенком. Он посмотрел на кабинки, увидел, что три двери были приоткрыты, что он был один. Это произошло в мгновение ока. Дверь позади него открылась, но Каррик не обернулся.

Он услышал мягкий йоркширский акцент и тихие слова: "Не знаю, сколько у тебя времени ... Как угодно, лишь бы вы знали, что мы здесь и близко."

"К черту это - попробуй что-нибудь важное".

"Полегче, друг. Мы держим тебя на прицеле, и...

"У меня сейчас нет времени - на машине есть бирка?"

Колебание. "Нет".

"Почему, черт возьми, нет?"

"Отсутствие времени и возможностей. Чему ты учишься?"

"Чему я учусь? Это хорошо. Я узнаю, что ко мне здесь относятся с нежностью и доверием, как к живой крысе. Вайсберг и его группа подозрительны - подозрительны раз в десять - и...

"Мы остаемся поблизости, гарантирую".

"Это гребаное утешение. Я не говорю ни по-русски, ни по-немецки. Я не знаю, куда меня ведут. У меня как будто завязаны глаза."

"Вы ведете, мы следуем".

"Отлично - насколько далеко позади?

Он услышал шаги, затем скрип открываемой двери. Он перестал говорить шепотом. Громко сказал: "Извините, ничем не могу вам помочь, не говорите по-немецки".

Каррик расстегнул молнию на своей куртке. Виктор стоял в дверях. Он постучал по своим наручным часам. - Прошу прощения, если заставил вас ждать, " сказал Каррик.

Он последовал за Виктором из общественного туалета.

* * *

Яшкин смотрел поверх руля, не отрывая глаз от центра дороги, пока говорил: "Поскольку мы сейчас находимся в Брянской области, вам следует кое-что знать об этом месте. Общее количество гектаров составляет три с половиной миллиона, из которых половина - сельскохозяйственные угодья, треть покрыта лесом..."

"Ты несешь эту чушь, потому что думаешь, что мне интересно, или чтобы не заснуть?" Моленков зевнул и не поднял руку, чтобы прикрыть рот. Его зубы были обнажены, промежутки в верхнем и нижнем наборах.

"Это образование. Образование - важная часть нашей жизни. Даже в конце мы должны стремиться учиться. Я много читал об экономике и истории Брянской области.Знаешь ли ты, мой друг, что монах, его звали Пересвет, бросил вызов гигантскому врагу Челубею и победил его на Куликовом поле? Я научился этому."

" В тот день шел дождь? - спросил я.

"Откуда мне знать? Тебе следует проявлять больше уважения. Сейчас мы недалеко от Бородино, где Наполеон разгромил царскую армию, но ослабил себя настолько, что потерпел неудачу в своем походе на Москву. Это было в 1812 году, седьмого сентября, и он одержал только половину победы, что привело к полному поражению."

"А седьмого сентября 1812 года шел дождь?"

"В чем твоя проблема, Моленков?"

Они пересекали страну плоских полей и лесов. Брянская область, изрезанная разлившимися реками, была невыразительной, насколько хватало Яшкиного зрения. Дождь нагнал туман, он шел не сильно, но с такой размытостью, что каждая выбоина превращалась в маленькое озеро. Яшкин не осмеливался ехать быстро, и его спидометр постоянно показывал сорок километров в час; если бы он ехал быстрее, он рисковал бы погрузить одну из своих шин в лужу дождевой воды, которая образовалась над выбоиной, и он не знал бы ее глубины. Большая скорость подвергала риску шины.

"Как будто ты просто цитируешь страницы из книги".

"Я спрошу еще раз, в чем твоя проблема?"

"Меня не интересует убийство Челубея или наполовину победа Наполеона в этой области.Я думаю, мой друг, мы вступили в путешествие большей важности, чем те мелочи, которые ты мне предлагаешь."

"Ты мне отвечаешь? Это твоя проблема?"

Яшкин не назвал бы себя или своего друга человеком, склонным к сантиментам или ностальгии, но пока они пересекали мокрые от дождя дороги, пересекающие затопленные поля и промокшие лесные массивы, каждый час его пути и каждый пройденный километр, казалось, увеличивали риск того, что его душу будут искать, а решимость ослабевать. Он представил, какие вопросы крутятся в голове Моленкова. Какова была бы ее цель? Кто мог доставить ее к цели? Не знал. Во всем лежал вопрос, сработает ли это? Здесь он мог бы оправдать себя. У него не было ни малейшего представления. Он не был Курчатовым, Харитоном или Сахаровым. Он не был академиком или научным руководителем старого сообщества Арзамаса-16. Он был майором (в отставке) Олегом Яшкиным, насильственно уволенным, с невыплаченной пенсией, водителем такси для пьяниц и наркоманов. Он думал, что тривия им подойдет.

"Ты расскажешь об этом?" Моленков спросил его.

"Нет".

"Ты отказываешься говорить об этом?"

"Да".

"Мы носим эту гребаную штуку, и ты не хочешь об этом говорить?"

Яшкин сказал: "Мы закончили разговор".

Он снова услышал вздох. Если бы перед увольнением он заговорил с этим резким кнутом в голосе с высокопоставленным полковником и замполитом, его могли ожидать суровые дисциплинарные взыскания, понижение в должности, возможно, назначение на Дальний Восток или арктический холод северных испытательных полигонов на острове Земля, который находился близко к восьмидесятой параллели. Но старые времена были мертвы и похоронены.

Моленков спросил его: "Вы знаете, какой сегодня день?"

"Нет".

"Ты знаешь, что произошло в этот день?"

Он знал, что это не годовщина гибели сына его друга, Саши, в топке бронетранспортера у входа в туннель Саланг в Афганистане, и не день рождения его мальчика. Он также знал, что это был не тот день, когда умерла жена его друга, и не тот день, когда его друг пришел к нему в офис и признался в своем потрясении, увидев физика, человека науки, о котором говорили как о директоре исследовательской зоны в Арзамасе-16, в поле, копающем картошку.

"Я не знаю, что произошло в этот день - я прошу прощения, потому что я невежественный ублюдок и знаю очень мало".

"В этот день я пробежал полторы тысячи метров".

"На каком уровне?"

"Финал олимпийского испытания. Первые трое должны были представлять Советский Союз на Семнадцатой Олимпиаде в Риме, Италия. Если бы я был в первой тройке и поехал дальше, в Рим, на олимпийский финал, я бы соревновался с великим Хербом Эллиотом, который должен был завоевать золотую медаль. В ходе судебного разбирательства в этот день я установил личный рекорд. Мне был двадцать один год, и выхода в финал олимпийского испытания было достаточно, чтобы получить допуск к государственной безопасности ... Я все еще вижу это, стадион, толпу, нас, выстроившихся в ряд, и стартера с высоко поднятым пистолетом."

"В суде, друг, где ты закончил?"

"Последняя - где же еще?"

Яшкин свернул. Смех сотрясал его. Он держал одну руку на руле, а другой вцепился в рукав своего друга. Он почувствовал, как у него скрутило живот, а глаза увлажнились от слез. Его друг смеялся вместе с ним. Яшкин не знал, как он пропустил лужу размером с озеро - его обзор дороги и полей был затуманен. Его друг обнял его за плечи и притянул ближе. Полонез звенел от их смеха, на их губах и подбородках была слюна, а у него болела грудь. Затем они начали кашлять и отплевываться.

Моленков сказал: "Я обещаю, что постараюсь не говорить об этом".

Яшкин сказал: "Было бы хорошо увидеть конюшни для рысистых лошадей в Брянской области.Я верю, что они прекрасные животные."

* * *

Дождь барабанил по жестяной крыше дома лесника. Вода просочилась с потолка и застучала по полу, но устойчивая, более плотная струйка попала на стол, за которым он сидел. Его дробовик был снят с настенных крючков, сломанный на столе, но заряженный. Его собака была рядом с его креслом, и ее голова покоилась у него на коленях. Единственное движение, которое сделал Тадеуш Комиси, это взъерошил шерсть под ошейником собаки. Он должен был быть снаружи, под дождем, на работе.

Когда работники лесного хозяйства расчистили прямоугольник от посаженных сосен, они взяли только лучшие, самые прямые стволы и обрезали нижние ветви и верхние побеги. Стволы были отвезены на склад в деревне и там их разрезали на куски, чтобы использовать в качестве подпорок в угольных шахтах далеко на юго-западе. Их погрузили в железнодорожные вагоны, которые были остановлены в ряд рядом с приподнятой платформой, затем перегнали на рельсы главной линии, ведущей из деревни. Это была та же приподнятая платформа, которая использовалась, когда он был ребенком ... и он не мог избавиться от воспоминаний о тех давних днях.

Работа, которую он взял на себя, заключалась в том, чтобы отправиться в лес на своем древнем тракторе, с бензопилой на прицепе и топором, и доехать до одного из прямоугольников, которые совсем недавно были расчищены для реквизита. У него было мало навыков, и он был лишен утонченности, но мог поддерживать в исправности двигатель трактора и бензопилу. Трактор принадлежал его тестю и был подарен ему в 1965 году в день, когда он женился на Марии. Позволить трактору заржаветь, бросить его было бы равносильно отречению от памяти своей жены, которая умерла от проклятия со своим мертворожденным ребенком. Именно с сиденья трактора он впервые обнаружил старую могилу, где паводковые дожди смыли землю и компост с костей тела. Из-за этой могилы и проклятия, которое она навлекла на него, он считал, что за ним наблюдают.

Когда он подошел к тем расчищенным прямоугольникам, он смог найти достаточно сосновых стволов, оставленных лесниками, чтобы нарезать их кольцами и расщепить. После целого дня работы у него был бы целый трейлер свежих сосновых бревен, в которых еще оставалась липкая смола. Они плевались и потрескивали в огне, но выделяли хороший жар. Он увозил свой груз по лесным тропинкам, затем выезжал на дорогу и бросался через нее - потому что у него не было прав или страховки. Он приближался к деревне по изрытой колеями фермерской тропинке и добирался до дома священника. Там он вручную выбрасывал поленья в свободную кучу, и они использовались в церковной котельной, в доме священника и в домах прихожан, слишком ослабевших, чтобы самим собирать дрова. Ему бы заплатили, не много, но хоть что-то. Достаточно, чтобы пойти в магазин в деревне и купить хлеба, молока и сахара, если бы их было много, и лапши в пластиковых пакетах, бульона для супа и пакет сухой муки для его собаки.

Мужчина сидел в лесу, прислонившись спиной к дереву. Мужчина потревожил собаку. Мужчина молча ждал, когда его увидят ... и он подумал, что проклятие вернулось в его жизнь. Он не собрал дров.

В животе у него заурчало. Со своим собственным голодом он мог смириться, но в мешке оставалось еды для собаки еще на один день.

Тадеуш Комиси знал это: именно собачий голод выгнал его из дома в лес, где его ждало проклятие, и там была могила, и человек присматривал за ним.

* * *

"И затем у нас есть то, что мы назвали Haystack, которое находится в ведении дорогого Кристофера Лоусона, который в настоящее время работает в Германии ..."

Будучи младшим офицером связи, она никогда раньше не присутствовала на таком важном собрании. Она проводилась раз в неделю. Офицеры Секретной разведывательной службы и Службы безопасности собрались вместе, чтобы проинформировать, с взаимным минимумом подробностей, представителей братской организации. Но ее линейный менеджер, который обычно пошел бы на такую встречу со своим заместителем, в то утро попал в больницу на операцию по удалению грыжи замочной скважины и должен был отсутствовать четыре дня, поэтому ее взял с собой заместитель. Служба безопасности уже завершила описание текущих операций, которые имели отношение к делам за рубежом, и Секретная разведывательная служба теперь перечислила свою работу, которая "могла бы" иметь "возможные" последствия для ее людей.

"... и я понимаю, что у нас был контакт с вами по поводу игрока мафии, русского, по имени Йозеф Голдманн, проживающего в Лондоне. Не поймите меня неправильно, все, что связано с дорогим Кристофером Лоусоном, должно иметь величайшее значение для национальной безопасности, и, конечно, он пользуется полной поддержкой Петтигрю, но имя "Стог сена" должно нам о чем-то говорить. Ну, знаешь, иголки и все такое. У меня сложилось впечатление, что стога сена редко обыскивают успешно ..."

Это говорил коллега. Недоверие между VBX на южном берегу реки и Thames House на северном берегу было легендарным. Для SIS мужчины и женщины ее службы были утомительными бюрократами, которые годились не на что иное, как на мытье посуды; для ее службы SIS были высокомерными педантами с постоянным, но не признаваемым отставанием в достижениях. Итак, на еженедельных сессиях мало что ценного было обменено. На той неделе они были на территории VBX - ну, на самом деле не внутри этой цитадели ужасающего архитектурного уродства, а в приемной рядом с главным вестибюлем здания. Эти встречи были пережитком катастрофы с семью взрывами в столице, когда обеим сторонам было удобно обвинять другую в отказе от сотрудничества в качестве оправдания неспособности идентифицировать четырех террористов-смертников.

"Что я могу сказать о родословной Haystack, так это то, что мы не распространяемся об этом среди союзников и друзей, и вы можете делать свои собственные выводы. В любом случае, это стог сена, и на этом мы заканчиваем то, что имеем. Гораздо большее значение имеют Сапфир и Ниневия. Я уверен, что вы хотели бы выпить с нами кофе, прежде чем отправиться обратно за реку."

Операция "Сапфир" включала в себя переброску стрелкового оружия с Балкан в Великобританию, а операция "Ниневия" последовала за убийством американскими войсками мусульманина, выросшего в Манчестере, в перестрелке на юге Багдада. Встреча закончилась. Череда мыслей затопила ее. Мужчина, которого она встретила под проливным дождем в конце моста, его бесцеремонно-вежливые ответы, его комплименты по поводу ее брифинга и то, о чем она спросила его: Надвигающаяся опасность? ... Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон? И, глядя в эти глаза, не видя в них ничего маниакального, слушая его ответ, не слыша в нем ничего невнятного: По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью. Она поверила ему - полностью, безраздельно. И он был уничтожен своими же.

Она подошла к боковому столику, где в кофеварке булькал кофе. Она налила себе полную чашку.

Из-за ее спины: "Не видел вас здесь раньше - надеюсь, вам не показалось это слишком удручающе скучным".

Она сказала, что, на самом деле, она нашла это интересным и информативным - и что ее начальник был в больнице на операции, поэтому ее заставили работать.

"Приятно прийти толпой, и я заметил, что вы, как и мы, стенографировали, так что не может быть никаких недоразумений относительно того, кто что сказал и когда. Это чертова сцена сегодня, расследования и перекладывание вины. Я Тони, а ты кто?"

Она сказала, что ее зовут Элисон, и что отчет о стоге сена показался ей особенно интересным и информативным.

"Ах, пропавшая игла".

Она сказала, что переправила информацию о Джозефе Голдманне через реку и встретилась с мистером Лоусоном.

"А что вы думаете о дорогом Кристофере Лоусоне, создателе Haystack?"

Она пожала плечами и сказала, что она всего лишь курьер.

"Что ж, Элисон, возможно, ты просто одна из любимиц судьбы. Кристофер Лоусон - дерьмо альфа-класса, дерьмо с золотой медалью. В этом здании, сверху донизу, его искренне ненавидят. Наслаждается унижением людей, принижая их там, где это больнее всего, то есть перед их сверстниками, получает какое-то извращенное удовольствие от того, что унижает."

Она увидела, как краска прилила к его щекам, когда он вспомнил, что сделал с ним Кристофер Лоусон.

"Я опоздал, достаточно простая ошибка. Моя первая поездка в Берлин - любой мог совершить ее. Встреча с агентом длилась тысячу четыреста часов в кафе é в районе Моабит. Я вбил себе в голову, что это было на четыре часа, а не на тысячу четырнадцать ноль-ноль. Конечно, в четыре часа агент перестал ждать. Он отнесся к этому, гребаный Лоусон, так, как будто я пукнул на приеме во дворце, обругал меня перед всей секцией, был просто порочен. На следующее утро он вручил мне пакет в подарочной упаковке. Я должен был открыть их, все смотрели, и это были наручные часы с Микки Маусом, и он сказал: "Когда маленькая стрелка указывает на левое ухо Микки, это тысяча четырьсот". Никогда не дай мне забыть это. Каждый чертов раз, когда он заходил в секцию, он напоминал мне ... Люди для него ничего не значат. Он использует их."

Она не узнала в этом человеке в конце моста ... и она подумала о воде, стекающей по пластиковому покрытию, защищающему фотографию, и о том, что она сказала: Этот снимок настолько интересен, насколько это возможно. Джонатан Каррик ... он фальшивый ... личные записи ... стерты и заменены ... что они делают для полицейских, тех, кто работает под прикрытием. И только что сказанные ей слова заставили ее похолодеть: Люди для него ничего не значат. Он использует их. В ее сознании промелькнули два лица: одно постарше, черты которого защищены от непогоды полями фетровой шляпы, а другое тихое и ничем не примечательное, но с решительным и почти кровожадным подбородком, но с дождевой водой, омывающей его маленькими струйками. Она хотела понравиться, поэтому назвала имя и данные Джонатана Каррика.

Ее и ее коллегу пропустили через охрану, и они поднялись на мост. Она посмотрела вниз, увидела место, где были показаны фотографии. Она моргнула, была ответственна, назвала имя Джонатана Каррика ... Боже.

* * *

Он огляделся вокруг. Верхнее освещение было от лампочек малой мощности, а мебель была из тяжелого темного дерева. Двери впереди и позади него были выкрашены в темно-коричневый матовый цвет. Это казалось местом теней.

У двери Михаил небрежно обнял Виктора. В холле его Босс держал Рувена Вайсберга в медвежьих объятиях. У входа на кухню его Начальник поцеловал в щеку хрупкую пожилую леди, одетую в черное, которая растворилась бы в полумраке, если бы не блеск ее коротко остриженных седых волос. Затем он был представлен ей.

Он держал ее за руку формально, небрежно, как будто боялся, что может причинить боль кому-то такому хрупкому, но ее ответом было сжать его, и он подумал о ее пальцах как о изогнутых отрезках проволоки, которые крепко сжимали его руку. Она не заговорила с ним, но посмотрела ему в глаза. Он увидел огромную глубину и не смог ее преодолеть. Он думал, что она раздевает его, и все то время, пока она держала его за руку, он осознавал, что из-за его плеч его Босс и Рувен Вайсберг говорили с ней в тандеме. Он предположил, что его присутствие было объяснено. Была ли она удовлетворена тем, что ей сказали? Он не мог сказать, но его руку отпустили.

Она поманила его. Он последовал за мной. Она привела его на кухню. И снова свет был приглушен. Он думал, что это современная кухня с лучшими рабочими поверхностями и плитой с сенсорной кнопкой, но старый, облупленный, в пятнах стол и два потертых стула с расшатывающимися сиденьями из рафии соперничали с умными приборами. На плите в помятых кастрюлях закипала вода при закипании. Каррик считал, что старая жизнь была перенесена в роскошную современную квартиру. На столе было накрыто единственное место, но на приборе стояла груда тарелок, все выцветшие, и каждая со сломанными краями. Она указала на стул.

Каррик сел.

Женщина привезла с собой багаж всей своей жизни. Он понимал это. Босс сказал ему, когда они пересекали Берлин в машине, что она была бабушкой Реувена Вайсберга. Он мог видеть ночную панораму внутреннего Берлина из кухонного окна. Это была квартира, - он усмехнулся про себя, и ничего подобного не промелькнуло у него во рту, - за которую женщина отдала бы жизнь, а мужчина убил бы. Но то, что он увидел, было мебелью и кухней, которые благотворительный магазин на родине не принял бы. Это было оборудование, которое осталось бы непроданным при загрузке в машину. Он видел, с каким почтением его Босс относился к Реувену Вайсбергу; логично было предположить, что Реувен Вайсберг был крупнее, выше по чертовой служебной лестнице, чем его человек.

Каррик обернулся.

Она поставила на поднос четыре наполненные тарелки и четыре стакана. Судя по запахам готовки, он подумал, что она приготовила отварную свинину, отварной картофель и отварную капусту. Каррик встал. Он решил, что ему следует отнести поднос, но она отмахнулась от него. Он почувствовал, что ее авторитет, властный и короткий жест рукой, приказывающий ему оставаться на месте, перешел к ее внуку. Она взяла поднос и, шаркая, вышла из кухни.

Он никогда не должен был соглашаться быть частью этого, должен был бросить это им в лицо.

Он увидел картину. Джонни Каррик ничего не смыслил в искусстве. Он заходил в галерею только в сопровождении Эстер Голдманн. Он считал, что картина была классной, но рамка была старьевщицей - ее отправили бы в мусорное ведро в задней части любой из галерей, которые посещала жена его босса. Картина, однако, была другой. Не то чтобы Джонни Каррик был невнятен или глуп, но, глядя на картину, которая висела между настенным шкафчиком и спицами для сушки белья, он не смог бы объяснить ее качество. Очень просто. Впечатление глубины. Мягкие цвета охры старых листьев, которые зима не сняла с берез, темнота сосен, образующих навес, золото перегнившего компоста на земле и стволы, уходящие в бесконечность. Он оттолкнулся от стула, поставил его ножки обратно на виниловый пол, подошел к нему ближе. Он смотрел на ее сердцевину и задавался вопросом, где она находится, что это значит и почему это была единственная красивая вещь, которую он видел в квартире. Там также была фотография в маленькой дешевой деревянной рамке, выцветшая и с ломаными линиями поперек, как будто ее долго складывали. Она была установлена внутри настенного шкафа, за стеклом. Он задержался на картине, но взглянул на монохромную фотографию, размер которой не превышал бы двух дюймов на один. Еще один лес. Молодая женщина с ребенком на руках. У нее были белоснежные волосы, которые выделялись на фоне темноты черных стволов деревьев. Она крепко прижимала к себе ребенка.

Ему следовало уволиться. Должен был придумать оправдание и отказаться садиться в самолет, должен был пойти в офис в Пимлико и признаться в своем страхе.

На его плече были пальцы, острые, как изогнутая проволока. Он испуганно обернулся, как ребенок, застигнутый врасплох за разглядыванием. Она указала на его стул. Он сел.

Следовало сорваться с места и убежать - возможно, так бы и сделал.

Тарелку поставили перед ним. Вареное мясо, картофель и капуста, от которых шел пар, попали ему в глаза. Она стояла перед картиной, скрестив тонкие руки на груди, и загораживала ее от его взгляда. На ее плече была фотография молодой женщины с белоснежными волосами, которая держала на руках ребенка.

Каррик поел. Она наблюдала за ним, и он ничего не мог прочитать в ее мыслях.

Глава 9

12 апреля 2008

В его распоряжении было четыре часа. Каррик не узнавал себя. Следовало вернуться в свою комнату, запереть дверь, затем установить маленький будильник рядом с кроватью. Он не узнал себя, потому что никогда раньше не испытывал такой неуверенности и потери цели.

Он сделал часть того, что должен был сделать, был в своей комнате, запер дверь и включил сигнализацию, но он не разделся и не заполз под одеяло. Одевшись, он сел на край кровати. Стены комнаты, казалось, придвинулись ближе, как будто намеревались задушить его. Он мог слышать неясные звуки, просачивающиеся из коридора, телевизоры, голоса и шаги, но они ничего для него не значили. В основе всего этого было его глубоко укоренившееся чувство, что он не продвигается в процессе проникновения. Он почти три часа просидел на кухне, а пожилая женщина хлопотала вокруг него, но не признал его. Его могло и не быть там. Нет связи. Его благодарность за угощение, написанная по-английски и понятная слабоумному, не была принята. Предложение сходить с пустым подносом за четырьмя тарелками было проигнорировано, и она это сделала. Однако, когда он стоял к ней спиной, он почувствовал, что ее глаза были прикованы к нему, и их сила, казалось, обожгла его шею. Но если бы он повернулся и попытался встретиться с ними взглядом, они бы оторвались от него. Когда они уходили, когда он протянул ей руку, она держала свою за спиной. Он ничего не знал о том, что обсуждалось. Дилемма была для него ясна: если он не будет настаивать на включении, его время будет потрачено впустую, и он ничему не научится; если он будет настаивать, он привлечет больше внимания и рискует вызвать больше подозрений.

Каррик вышел из своей комнаты. Он на цыпочках прошел по коридору мимо дверей в приемную, где Виктор должен был сидеть в мягком кресле, и в спальню Йозефа Гольдманна.

Каррик спустился на лифте вниз, раскачиваясь в такт его движению, и держался за перекладины по стеклянным бокам, пока лифт опускался. Он чувствовал слабость в ногах.

Он прошел мимо затемненной стойки администратора и мимо ночного портье. Дверь была заперта, и он попытался взломать ее. Поднялась паника. К нему подошел ночной портье и предъявил ключ. Холодный воздух ударил в него и охладил пот у него на лбу, на шее и в паху. На нем был только пиджак, без пальто.

За козырьком над дверью на тротуар падал дождь. Он вышел и услышал, как за ним закрылась дверь.

Перед ним было огромное здание церкви, руины, которые были памятником. Оранжевые огни уличных фонарей освещали капли дождя на старых камнях, все еще темных от сжигания зажигательных смесей. Он не знал ее названия или истории. Он пригнул голову и пошел быстрее, огибая площадь вокруг руин. Когда он проходил мимо церкви, пробили часы - скорбная, исполненная обреченности нота, - но Каррик не понял, пробили они час или полтора. Капли дождя стекали по его щекам и лбу. Он увидел группу пьяниц с бутылками, поднесенными ко рту. Кто-то позвал его и другой начал крениться в его сторону, но его оттащили, и он пошел дальше, оставив их позади. Девушка поманила его к себе. У нее были светлые волосы, которые изуродовал дождь, и он подумал, что влага смыла краску. Он увидел ее мощные бедра под короткой юбкой и пошел дальше, тоже оставив ее позади. Однако на протяжении большей части его прогулки на улицах не было машин, и на тротуарах не было алкашей, проституток или наркоманов, только пустота и звук его хлюпающих ботинок. Он съехал с главной дороги и пересек боковые улочки между Кляйстштрассе и Хоэнштауфенштрассе, где в квартирах на ночь затемняли свет , а офисы за окнами казались угольно-серыми пещерами.

Если Каррик надеялся, что, прогуливаясь по незнакомому городу, он сможет снова узнать себя, он потерпел неудачу.

Он был промокшим, холодным, сбитым с толку.

Табличка на углу квартала над ним гласила, что он приехал на Фуггерштрассе. Так чертовски устал ... Пробили другие часы, и он не посмотрел на свои наручные, чтобы посмотреть, сколько из четырехчасового окна осталось открытым. Там был дверной проем с высокой ступенькой и дверь из тяжелого дерева, которая была закрыта - вероятно, на цепь, засов и засовную решетку для ночных париев. Рядом с кнопкой звонка была полированная латунная табличка, но он не потрудился прочитать, кто и в каком здании работал.

Каррик резко опустился на пол. С коврика стекала влага и пропитала его брюки. Он втиснулся в угол и прислонился одним плечом к стене под звонком и яркой табличкой, а другим к двери. Он подтянул колени так, что они оказались у груди, обхватил руками верхнюю часть голеней и раскачивался. Он не мог бы стать меньше или незначительнее, и его разум затуманился. Теперь он был за пределами какой-либо оценки последствий того, что его не было в гостиничном номере, когда на прикроватном столике запищал маленький будильник. Никому не было дела. Не гребаная Кэти, не гребаный Джордж, который бросил его на произвол судьбы и сдал его, не гребаный человек, который называл себя Гольфом. Что они знали о проклятом Викторе, проклятом Михаиле, проклятом Вайсберге и проклятой старухе, которая была бабушкой? И что они знали об одиночестве? Ни одной живой душе не было до этого дела. Он не нес ответственности за то, что пропустил бой часов у кровати. Мимо проходил мужчина, он переходил улицу, быстро шел под зонтиком, но дождь, должно быть, бил ему в лицо, потому что у него тоже текло из носа. Нет, он не узнал себя.

Джонни Каррик скорчился в дверном проеме, опустив голову на руки, обхватившие его ноги, и его решимость испарилась.

* * *

"Что ты думаешь?" - Спросил Адриан.

"Он ушел", - сказал Деннис.

"С этим не поспоришь".

"Готов выбросить полотенце, потому что он, как я уже сказал, ушел".

Они были в дальнем конце Фуггерштрассе, там, где она соединялась с Мотцштрассе. Деннис шел впереди по улице и указал дверной проем, в котором сидел их человек, Ноябрь. Они были контрастирующими личностями, с разными увлечениями, когда не работали в качестве дополнительных сотрудников VBX, но в вопросах своей профессии у них были общие навыки. Деннис утверждал, что периферийное зрение составляет 140 градусов, а Адриан оценил его в 160 градусов. Когда они не использовались в качестве дополнения, они читали лекции на Национальном курсе наблюдения для новобранцев, и там они рассказывали о необходимости "осведомленности третьей стороны", что означало сканирование уголками глаз, не поворачивая головы - периферийное зрение. Ни одному из них не пришлось поворачивать голову, чтобы увидеть Ноября в дверном проеме.

"Ты рад, что у него нет хвоста?"

"Было бы заметно, если бы он это сделал, но этого не произошло".

"Что ж, видя, в каком он состоянии, нам придется позвать старика".

"Если он покойник, то все дело в трубе".

Деннис на ощупь активировал свой мобильный телефон, который был громоздким в кармане его куртки из-за встроенных устройств шифрования, нажал на клавиши и стал ждать ответа на свой звонок. Ему шел пятьдесят третий год, он был женат, но бездетен, и находил утешение в фартуке перед своей плитой, где готовил серьезную французскую кухню. Он бы назвал своего коллегу - стоявшего с ним на перекрестке Фуггерштрассе и Мотцштрассе под проклятым дождем - лучшим партнером, которого только можно было найти, но он не поднимал их профессионализм до уровня общения и никогда не готовил для Адриана. Что было общим у них, так это мастерство наблюдения, умение быть замеченным, оставаясь незамеченным.

"Это вы, мистер Лоусон? ... Ладно, извини и все такое. Небольшая проблема с твоим ноябрем. Мы крутились у отеля, когда он вышел. Я дежурил, разбудил Адриана. Он просто ковылял, шел, но никуда не направлялся. Дождь мочится на него, но у него нет пальто. Он насквозь промок. Прямо сейчас он в дверном проеме ... Держись."

Адриан потянул Денниса за рукав, мягко сказал: "Намажь его немного гуще, дай ему немного сока. Он собирается свалить."

"Вам следует приехать сюда, мистер Лоусон, и побыстрее. Судя по языку его тела, мы вот-вот его потеряем ... Верно, верно. Это перекресток улиц Фуггера и Мотца ... Мистер Лоусон, не задерживайтесь." Деннис убрал запястье ото рта, и его рука в кармане отключила звонок. "Как это было?"

"Нужно было сказать - было не время валять дурака".

Если бы их подбросили вместе в поезде или в баре, и их не связывали бы навыки слежки, у них было бы мало общего. Их кредо заключалось в постановке вопроса: "Можно ли меня запомнить, узнать или описать?" Деннис так не думал. Адриан тоже. Но, по его мнению, ожидаемый тяжелый период все еще был впереди, если агент - Ноябрь - соберется с силами и еще глубже проникнет в заговор ... соберется с силами и быстро. Много раз раньше Деннис ходил по пятам за агентами под прикрытием, наблюдал за ними издалека, оставаясь невидимым и неслышимым; видел, как они напряжены, словно от них пахло этим, и благодарил своего доброго Бога, что об этом просили не его.

"Старик сказал, как долго?"

"Не сделал".

"Приводишь всю банду?"

Деннис поморщился. "А ты бы не стал, если бы все пошло коту под хвост?" Без его доступа мы в безвыходном положении."

* * *

"Мы никому не доверяли", - сказала она своим тонким, свистящим голосом, как будто она дула в тростинку, когда говорила. "Искать доверия - значит искать утешения там, где его нет".

Он лежал на спартанской больничной кровати со стальным каркасом. При Рувене Вайсберге старый матрас был комковатым и не защищал его от остроты свернутых металлических пружин. Он спал в этой кровати, на этом матрасе, с детства. Ее дали ему в первую ночь, которую он провел на попечении своей бабушки. Ему было четыре года, и его ноги едва доставали до середины кровати. Теперь его босые пальцы вытянулись за ее пределы. Он знал, что она верила в то, что постель сделает его жестче.

Говоря это, она пристально смотрела на него сверху вниз и поставила на деревянные перекладины стула рядом с кроватью фарфоровую кружку с теплым молоком. Ему приносили одну и ту же кружку каждую ночь, когда он спал с ней под одной крышей, и каждую ночь он ждал, когда в ее комнате воцарится тишина, и прислушивался к слабому ритму ее храпа. Затем он шел в туалет, наливал теплое молоко в миску и смывал его. Он ненавидел ее вкус и не осмелился бы сказать ей. Она высказала свои сомнения в мудрости доверие, и ее глаза - как они всегда делали в этом вопросе - прищурились и заморгали, как будто это слово было непристойностью.

"Если ты доверяешь, ты делаешь себя слабым", - сказала она.

Он говорил о доверии Голдманна к молодому солдату.

"Когда ты доверяешь, ты зависишь от другого. Вы должны доверять только себе, как это делали мы."

Он говорил о доверии Голдманна молодому солдату, который спас жизнь своего работодателя, не подумав о себе.

"Доверие - это мягкость, нежность и жалость. Их не существовало там, где был я, разве что с мертвыми."

Он говорил о Михаиле, который опоздал с реакцией. Его пальцы массировали рану на предплечье, куда попала пуля. Он говорил о молодом человеке, которого считал достойным доверия.

"Поверил? Только поверил? Ничего не предпринимайте, пока не протестируете его с особой тщательностью. Испытайте его до такой степени, чтобы он сломался. Я не допущу, чтобы он вернулся в мой дом, пока ты этого не сделаешь. Я его больше не увижу."

Она ушла. Он почувствовал запах молока в кружке, стоявшей на стуле рядом с его головой. Кровать причиняла боль его спине и бедру, но он никогда бы не пожаловался ей на это. Это была бы такая же кровать, на которой его отец, Якоб, коротал последние дни и ночи своей жизни - взламывая и кашляя, жертва плеврита - в уголовном лагере к северу от Перми; умер и исчез, когда его сыну было четыре. Именно на таких кроватях он спал во время службы по призыву. Другие рядом плакали, но он нет ... или от избиений сержантов.

Он не слышал, как она вернулась, но дверь открылась. Она посмотрела на него сверху вниз. "Ты не выпил свое молоко, Рувим".

"Я жду, пока она остынет. Я сделаю, конечно, как я всегда делаю."

На ней была тонкая темная накидка, плотно облегавшая ее крошечное тело. Она была в изножье кровати, у железной перекладины. "Ты помнишь мою историю доверия?"

"Каждое слово".

Он прислушался, как делал это много раз, и увидел деревья из Леса Сов и бетонные опоры центральной сторожевой башни, и тропинку, которая шестьдесят пять лет назад была Химмельштрассе - Дорогой на Небеса. Он видел это сегодня и видел это тогда, и слышал ее голос.

* * *

Триста еврейских девушек - такова была цифра, которую мы узнали из слухов, - были привезены из Влодавы через много месяцев после того, как я попала в лагерь. Это был февраль 1943 года, и я был удивлен, когда услышал об их прибытии, что в городе все еще оставались евреи. Они, должно быть, были одними из последних.

Я их не видел. Будь я, тогда были бы девочки, которых я знал, с которыми я ходил в школу, и еще больше тех, кто приходил со своими отцами в магазин моего отца. Они прибыли на более крупном транспорте - я не знаю этого наверняка, но ходили слухи, что они прибыли на поезде, а затем были разделены. Стариков и молодых, пожилых женщин, которые были матерями и бабушками, и всех детей отправили впереди них в Метро, или на Химмельштрассе, как она называлась. Триста еврейских девушек были отстранены.

Говорили, что их отправили на хранение, как мясо помещают в холодильник. После того, как остальная часть транспорта, их родственники и друзья, спустились в трубу, заиграла группа, мошенник в белом халате вышел вперед, украинские ублюдки погнали их дальше, двери закрылись, а двигатель завелся ... Их отложили в сторону.

Тогда мы не знали, почему триста молодых еврейок остались в Метро. Мы не были дураками. Если мужчина или женщина живут так близко к смерти, как мы, тогда чувство, которое интерпретирует события, пробудится. Мы не знали, но у нас было мнение. Все разговоры в тот вечер в нашем бараке среди тех, у кого было только намерение прожить еще неделю или месяц, были о еврейских девушках, которые находились в Метро, в районе, который был очищен от чемоданов и дорожных сумок, которые обычно там оставляли. Я полагаю, что эти девушки поверили бы, подумали, что в том, что им сказали, была правда, потому что кухням в нашем районе было приказано готовить хлеб и суп для них. Это был первый раз, когда еда была предоставлена тем, кто вступил на Путь, ведущий на Небеса. Они бы спали с комфортом доверия.

На следующий день - это было 11 февраля: я не могу сказать, как мы регистрировали даты каждого дня недели, каждого месяца года - хотя мы не знали, мнения росли, расцветали и жирели. Нас оторвали от нашей обычной работы. Сортировка ювелирных изделий, денег и одежды была остановлена. Портных и сапожников забрали из их мастерских. В прачечную было выделено больше людей для помощи, и каждому немцу привезли лучшую форму для глажки и накрахмаливания, а ботинки - для полировки. Я была среди тех женщин, которых сопровождали в казармы СС "Ласточкино гнездо", а другие отправились в кабинет коменданта Райхляйтнера, который они называли "Веселая блоха", и нам пришлось мыть и скрести полы до блеска. Капо не сказали бы, чего ожидали, но, конечно, мы поняли, что ожидался гость высочайшей важности. Мужчины использовали сосновые ветки, чтобы посыпать песок на территории, где был расчищен снег. Я помню, что было ярко, солнечно, и был сильный мороз, но снега у нас не было больше десяти дней. Был сильный холод, и с наших хижин свисал лед, но в Ласточкином гнезде горел огонь, так что работать там было хорошо. Я не верю, что кто-либо из нас - я не думал - о холоде в сарае, где содержались триста еврейских девочек.

И прошла еще одна ночь. Мы дрожали на наших койках, мы обнимали друг друга, чтобы согреться, и наступил еще один рассвет.

Это было 12 февраля. Я был с теми, кого снова отвезли в "Ласточкино гнездо" для дополнительной уборки, что было нелепо, потому что номера не могли быть чище. Я увидел через окно на втором этаже, достаточно высокое, чтобы было видно через забор с сосновыми ветками, что полицейские на лошадях объехали край лагеря. Все немцы были возбуждены и нервничали, и они кричали на нас, а капо били нас, если мы отрывались от мытья половиц.

Нас вели обратно в наш лагерь, когда подошел поезд. Внешние ворота были открыты. Его можно было разглядеть насквозь, когда он вышел из вагона. Затем мы были в нашем комплексе, и было невозможно увидеть больше. Его образ застыл в моем сознании. На нем было длинное распахнутое кожаное пальто, очки без оправы, и ему приветствовали лесом поднятых рук. Знала пожилая женщина, Мириам Блох. Она выжила, потому что была лучшей швеей в лагере. Она видела его. Мириам Блох сказала, что он был Генрихом Гиммлером.

Поскольку Мириам Блох опознала его - Генриха Гиммлера, - мы теперь знали, почему триста еврейских девушек из Влодавы не были допущены к перевозке. Они пролежали в багажном отсеке два дня и ночи. Они все еще верили в ту ложь, которую им говорили? Они все еще были спокойны? Теперь мы были при исполнении своих обычных обязанностей, но мы слушали. В тот день я работала в отделе сортировки одежды. За неделю до этого был голландский транспорт, и одежда, которую носили голландские евреи, превосходила по качеству одежду польских, украинских и белорусских евреев. Одежда голландцев будет отправлена в Германию для выдачи тем, кто потерял свое имущество в результате бомбардировки. В тот день капо были свирепы, и у них были кнуты; нам сказали, что нас могут проверять, а могут и нет, но если нас посетит Генрих Гиммлер, мы не должны поднимать глаз, не должны говорить, должны продолжать нашу работу.

Он не пришел к нам.

Мы слушали.

Было бы время, чтобы Гиммлеру и его сопровождающим подали кофе в "Ласточкином гнезде", и время, чтобы он прошел по расчищенной от снега дорожке до Химмельштрассе, и время, чтобы комендант объяснил ему процедуру. Еще немного времени, пока лжец в белом халате произносил свою речь о необходимости совращения евреев, а затем начал вести их - триста еврейок - по Дороге в Рай. Возможно, даже тогда большинство верило ему и доверяло его словам. Еще время, пока Генрих Гиммлер наблюдал, как им подстригали волосы, как триста еврейских девушек разделись догола, как они дрожали от холода, а затем побежали вслед за бегущим белым халатом, с ружьями украинцев за спиной, внутри узкой Трубы к дверям камер. Я думаю, они бы использовали троих, и я думаю, Генрих Гиммлер быстро шагнул бы вперед вслед за ними, чтобы увидеть, как открылись двери и девушек втолкнули внутрь, как двери захлопнулись и задвинули засовы.

Мы слушали. Некоторые впоследствии говорили, что слышали пение девушек, молитву отчаяния. Я этого не делал. Я собирала шелковые блузки, когда услышала, как заработал двигатель Gasmeister Bauer, и я начала срезать этикетки из Амстердама, Роттердама и Эйндховена, когда гуси начали пронзительно кричать, а затем наступила тишина.

Перед отъездом на своем поезде Генрих Гиммлер остался поужинать в "Ласточкином гнезде". Позже мы услышали, что он поздравил офицеров и что он повысил коменданта Райхляйтнера до гауптштурмфюрера , а заместителя коменданта Ниманна до унтерштурмфюрера. И он оставил нас. Мы лежали на наших койках в казарме и услышали, как поезд тронулся. Улыбнулся ли он, когда впервые увидел еврейских девушек?

Я не плакала, пока не уснула в ту ночь, 12 февраля, зная, что - для демонстрации эффективности процесса - триста еврейских девушек из моего родного города Влодава, многих из которых я могла бы знать, были убиты парами из двигателя Gasmeister Bauer. Я был жив. Я бы встретил другой день. Я мог бы ненавидеть и отвращаться. Я выжил, а они нет, чтобы увидеть, как свет рассвета проникает в окна наших казарм. И в тот день прошел новый слух. В нем говорилось, что немцы потерпели поражение в битве с русскими под Сталинградом и что они отступают ... Но у меня не было доверия, и я не верил, что кто-то другой спасет меня - только я сам. Я был, как и все мы, одинок.

* * *

"Где он?"

Адриан указал вдоль затененной улицы.

" Третий дверной проем с дальнего конца, с этой стороны, " сказал Деннис.

"Я сделаю это сам". Лоусон оставил их и зашагал прочь по тротуару. Он услышал шаги позади себя - Дэвис и маленькая Чарли, девочка-кукушка. Он ехал быстро, и ему казалось, что они спешат не отставать. Однажды он раздраженно щелкнул пальцами за спиной в знак того, что не хочет, чтобы они приближались, но они проигнорировали его и продолжали приближаться. Он крепко спал, как обычно, без сновидений, когда раздался звонок, и он натянул одежду поверх пижамы.

Он вспомнил историю Клиппера Рида. У Клиппера была хорошая история для подобной ситуации ... Деннис сказал: Судя по языку его тела, мы вот-вот его потеряем.Это было то же самое, с чем столкнулся Клипер на скамейке в парке под старой крепостью в Гданьске. Он хорошо выслушал историю большого американца, рассказанную за двумя баночками "Эрл Грей" около тридцати лет назад.

Он пришел к нему.

Он посмотрел вниз, в темноту дверного проема. Мужчина свернулся калачиком, как эмбрион, его плечи, казалось, дрожали, руки были крепко сжаты ниже колен, но все еще дрожали, а голова была опущена. Что ж, невелика милость, пока он наполовину приходил в себя от замешательства, вызванного этим чертовым звонком, он принял одно правильное и важное решение: не впутывать в это чертовых психиатров.

Он обернулся. Поймала Дэвиса и девочку-кукушку в его взгляде. "Ты держись подальше. Ни в коем случае не вмешивайся. Ты не часть этого."

Он присел. Коротким колющим движением он ударил Ноября по щекам, справа и слева, небольшими жалящими ударами - и глаза перед ним широко открылись.

"Я привлекаю ваше внимание?"

Остекленевшие глаза смотрели на него в ответ.

Лоусон быстро заговорил: "Я не собираюсь вступать в дискуссию о вашем душевном состоянии. Я также не потерплю какого-то пристального изучения того, чем мы занимаемся и куда направляемся. Я, однако, напомню вам об одной вещи. Ты был добровольцем."

Он увидел, как его человек напрягся, а в глазах вспыхнул гнев. Лучше.

"Это неприемлемо, если вы этого не знали, быть добровольцем в понедельник, во вторник все набирают скорость, а в среду становятся "Бросай и управляй". За вами стоит команда, хорошие мужчины и женщины на вершине своей карьеры, но ваш ответ - забиться в дверной проем и хныкать. Ты доволен этим?"

Кулак сжался, и тело, подумал Лоусон, скрутилось от гнева.

"Прямо сейчас ты жалок. Ты очень сильно разочаровываешь тех, кто с тобой работает. Итак, ситуация непростая. Что ж, сынок, ты вызвался добровольцем. Поднимайся со своего места, начинай ходить, и ходить быстро - о, и перед этим расскажи мне, всего в один слог, об ужине у Рувена Вайсберга и о том, когда запланирован отъезд."

Ему пришлось напрячься, чтобы прислушаться, но его человек теперь стоял. Лоусон наклонился ближе, положил руку на плечо, почувствовал напряжение мышц и услышал историю о том вечере.

"Ладно, для начала этого хватит. Мы здесь, думайте об этом, следуя за вами - и думайте также, что вы один из винтиков, всего лишь один, в сложной, но преданной делу машине. Не в последнюю очередь ты сам, ты подвел многих людей этим вечером, этим утром. Это не может повториться. Когда темп ускоряется, у вас может быть причина съежиться в углу, но не сейчас. Сейчас мы только начали. В путь, молодой человек."

Лоусона столкнуло плечом со ступеньки, и он чуть не упал. Ему пришлось нащупать стену, где была латунная табличка, чтобы удержаться на ногах. Он почувствовал агрессию, когда плечо отбросило его в сторону. Цель достигнута.

Его человек, Ноябрь, проковылял несколько шагов, затем остановился. Лоусон наблюдал. Он увидел, как Ноябрь выбросил ногу, а затем почти двинулся вперед, как будто решение было принято. Лоусон тяжело дышал. Видел, как он дошел до угла, расправив плечи, свернул на следующую улицу и потерял его из виду.

Сзади Дэвис прошипел: "Это было совершенно ненужно, примерно так же жестоко, как все, что я когда-либо видел, и -"

Лоусон спокойно сказал: "Ну, вы молоды, неопытны и видели очень мало, так что ваш комментарий просто неуместен".

"- был жестоким и порочным, и я чувствую себя грязным, будучи частью этого. Ты сделал карьеру, переступая через людей и...

"Держи свои игрушки в коляске". Внезапно я так чертовски устала. Он начал медленно подниматься вверх по улице, туда, где находились люди из службы наблюдения. Она подскочила, чтобы быть рядом с ним. Маленькая Чарли, девочка-кукушка, подстроилась под его шаг, и ее голова оказалась рядом с его локтем. Да, я так чертовски устал.

Как ни в чем не бывало, она сказала: "Я собирала все воедино, мистер Лоусон, маленькие кусочки, которые падают с вашего стола, то, что вы сказали для нас, ничтожеств, и что произошло. Если бы люди, с которыми я работаю, знали, что ты натворил, они бы выстроились в очередь, чтобы проломить тебе голову. Все это очень умно, мистер Лоусон. Я полагаю, что для вас победа оправдывает все."

Он не говорил, что поражение неприемлемо. Если он был прав в своих суждениях, и боеголовка сейчас путешествовала по суше в какое-то чертово место на какой-то чертовой границе из далекого Сарова, для покупки и сбора, тогда - действительно - проигрыш не был приемлемым вариантом.

"Как все прошло, мистер Лоусон?" Адриан спросил его.

"С ним все в порядке".

"Укрепить его позвоночник, мистер Лоусон?" Деннис спросил его.

"Сделал то, что было необходимо".

Он скользнул на сиденье автомобиля и, черт возьми, почти заснул, как только сделал это.

* * *

Он нежно поцеловал щеки своей жены, чтобы она не проснулась. Затем, в носках, Ворона вышла в коридор и пошла по нему. Он толкнул дверь в детскую спальню, подошел к каждой кровати и поцеловал в лоб каждого ребенка.

В холле он надел ботинки, поднял свою сумку и повесил ее на плечо. Он ничего не оставил после себя, ни мобильного телефона, ни портативного компьютера, с которых впоследствии могли быть сняты улики. Он отпер входную дверь, и первые проблески рассвета появились из-за залива. На среднем расстоянии он мог видеть кран на строительной площадке. Его ждало такси. Он не знал, когда, если, он вернется домой к своей жене и детям. Он надеялся, но не знал, возможно ли это.

Такси уехало. Если бы он никогда больше не увидел свою жену, которую нежно любил, или своих детей, если бы он получил оружие и успешно доставил его в зону поражения, он верил, что пожертвовать своей семьей было бы легко.

Такси отвезло Ворона в аэропорт.

* * *

В его голове бурлили последствия того, чему он был привержен, и Сак не спал. Он лежал на спине на узкой односпальной кровати, и мысли его неистовствовали.

Если бы, отправившись в свое путешествие, он внезапно осознал, что вокруг него люди с оружием, побежал бы он или встал бы и поднял руки? Дадут ли они ему шанс поднять руки или они пристрелят его? Он видел себя ночью распростертым на тротуаре с прижатым к уху стволом пистолета или смятым, с кровью, текущей из пулевых ран, и толпой, собравшейся на безопасном расстоянии от него.

Также в его разум вторглись образы и голоса его визита к Саммерсу, начальнику службы безопасности. С сегодняшнего дня ваше разрешение на работу здесь аннулировано и в эти трудные времена безопасность нации требует, чтобы мы принимали трудные решения; теперь он сомневался, что кто-нибудь в Олдермастоне помнит его, что кто-нибудь помнит, как он шел, как зомби, из здания штаб-квартиры в общежитие, убирал свою комнату и собирал чемоданы, и что кто-нибудь говорил о том, как он шел к главным воротам, вводил свою карточку в автомат, зная, что ее не вернут, и направлялся к автобусной остановке. Он испытывал страх, но ненавидел противостоять ему.

В доме было тихо. Он жаждал уснуть, но не мог. Эта мысль потрясла его.

В конце своего путешествия он не был бы простым техником в школьной физической лаборатории. Он был бы важным человеком, состоятельным и влиятельным, неотъемлемой частью плана тех, кто его завербовал. Мог высоко держать голову, да, потому что экспертиза, которую он проводил, и использование его опыта были не ради денег. Он не был одержим жадностью, корыстолюбием, мог сказать себе, что его действиями руководили принципы.

* * *

Игорь Моленков не спал. Рядом с ним Яшкин вроде бы спал, но ритм его дыхания прерывался стонами.

Каждая мышца в теле Моленкова болела, в каждом суставе была зафиксирована боль, и с каждым его движением становилось все хуже. Пол, на котором он сидел, был твердым, как бетон, а два одеяла, которые им дали, были слишком тонкими, чтобы обеспечить достойную защиту от холода. По крайней мере, шум прекратился, и работа механика была закончена.

Они были - он не знал, сколько часов назад, сбился со счета, - на заключительном этапе заезда в Брянск. Сельская местность с затопленными полями, затопленными реками и затопленными лесами осталась позади. Они достигли линий заводов на подходе к городу, и - конечно же - шел дождь, когда двигатель заглох, без предупреждающего кашля. Это было так, как если бы она просто испустила дух и счастливо, но с неудобствами, отправилась в объятия святого Серафима. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как ушла из жизни его любимая жена - двадцать четыре года, один месяц, две недели и четыре дня, которые никогда не забудутся - и она ушла вот так. Она была на больничной койке, слушая его неловкий разговор, повернулась к окну, по стеклу которого хлестал дождь, и умерла без предупреждения. Они протащили "Полонез" по меньшей мере три четверти километра, он сзади, где эта гребаная бесполезная груда была самой тяжелой, а Яшкин сбоку, просунув руку в открытое окно, маневрировал рулем. Позади них скопилось движение, гудели клаксоны, но никто не помог. Они проехали на "Полонезе" половину Комсомольской улицы, почти добрались до города, когда Яшкин вывернул руль, и они оказались на переднем дворе небольшого гаража.

Моленков прислонился к крыше автомобиля и задыхался.

Яшкин вел переговоры. Конечно, мужчины собирались заканчивать свой день. Кэш смазал ладонь главного механика.

Моленков слышал, как мужчина сказал, что "Полонез" будет отремонтирован и готов к дороге к утру - описание неисправности двигателя указывало на неисправность электрооборудования, и двум пожилым джентльменам следует найти жилье на ночь.

И он слышал, как Яшкин сказал, что они будут спать на полу рядом со своей машиной. Главный механик предложил разгрузить "Полонез", убрать груз с заднего сиденья, прежде чем машину затолкают на пандус над ямой, и Яшкин яростно отказался, а затем подмигнул, как будто он был старым вором, перевозящим краденое или контрабанду. Было передано больше денег. Больше половины наличных, которые они носили с собой, осели в заднем кармане главного механика, гребаного преступника.

Они не могли пойти вместе, чтобы найти кафе é и поесть. Моленков ушел в ночь в поисках булочек, сыра и яблока для каждого. Они поели, затем легли на пол, покрытый грязью и маслом из поддона.

Час назад Моленков услышал, как завелся двигатель, и старушка убежала, он бы признал это, мило. Он попытался разбудить Яшкина, чтобы сказать ему, что ремонт произведен, но на него обругали, и Яшкин перекатился на бок, подальше от него.

Он снова перекинулся. Кости его ягодиц врезались в плоть. На бетонном полу не будет передышки. Тусклый ночник был оставлен включенным. Он видел это. Сначала не был уверен в том, что он видел, затем получил подтверждение. Крыса расползлась по покрытому маслом полу вокруг края ямы.

Он посмотрел через дорогу и увидел, что хвост машины придавлен.

Он подумал о том, что перевозила машина - потерял всякую надежду на час сна в последний час ночи - о ее весе, о том, что он сделал, и о том, что сделал Яшкин, и - Рядом с ним раздался судорожный кашель. Яшкин затрясся, его голова дернулась вверх, и он сильно потер глаза руками.

Яшкин ухмыльнулся. Затем он ударил Моленкова по плечу и усмехнулся. Боль в его теле была явной и непрекращающейся, и Яшкин усмехнулся.

Яшкин сказал: "Я бы в это не поверил. Во всем этом дерьме, на полу, я спал как младенец. Это был самый хороший ночной сон, который я могу вспомнить. В чем дело? Ты что, не спал?"

Моленков проснулся, чтобы подумать о чувстве вины.

Рука Яшкина была на плече, куда пришелся его удар. "Я могу спать где угодно. Я чувствую себя обновленным. Знаешь, Моленков, могло быть хуже."

Моленков встал, подошел к яме, протянул руку, поднял заднюю дверь и достал свою сумку. Он расстегнул молнию и достал бритву, немного мыла и кисточку для бритья. Он направился в заднюю часть мастерской, где находился вонючий туалет и грязный таз.

Яшкин крикнул ему вслед: "Мы должны встретить новый день с уверенностью. Что за команда из нас получается."

* * *

Он вышел из ванной. Каррик включил душ на полную мощность, настолько горячий, насколько мог это вынести, и его кожу покалывало. Он думал, что вернул немного тепла в свое тело. Он вытирался полотенцем от агрессии, каждое слово, брошенное в его адрес, и каждый нюанс жеста от ночных действий и столкновения ожили в нем. Он перешагнул через промокший костюм, рубашку и туфли, которыми был усеян ковер.

Сработала сигнализация. Он прибыл в отель примерно за пятнадцать минут до этого, показал свою карточку гостя ночному портье, иначе его бы не впустили. В зеркале комнаты он увидел себя наполовину утонувшим, растрепанным и раздетым. Он включил телевизор. Одному Богу известно, почему - возможно, за компанию.

Каррик отключил сигнализацию. Он стоял обнаженный в центре комнаты, гримасничал и впивался ногтями в кожу ладоней, как будто это могло очистить его от того, что он сделал. Он заглушил оскорбления, тихо брошенные в его адрес. По телевизору показывали рекламу. Он достал из шкафа пластиковый мешок для белья и побросал в него свою одежду и обувь. Он написал на ней свое имя и номер комнаты, как будто у его работы все еще было будущее. Он оделся. Было только одно изменение. По телевизору показывали прогноз погоды. Он застегнул рубашку, завязал галстук, пригладил волосы, протер носовым платком вторые ботинки, положил в карман бумажник и мобильный телефон, у него было все, и до смены оставалось три минуты.

Он оставил белье за дверью. Сделал несколько шагов по коридору. Постучали. Если бы система наблюдения не отследила его, если бы этот ублюдок не подошел к ступеньке в дверном проеме на Фуггерштрассе, он не был бы сейчас у внешней двери приемной, и все было бы кончено. Влажный паспорт в влажной руке, извлеченный из влажной куртки, предложенный в Темпельхофе, и перелет домой, говоря себе, что ему наплевать, автобус до Лондона и прогулка до улицы Пимлико: "Извини и все такое, Джордж, но я был не готов к этому. Что-нибудь еще на горизонте?" Дверь открылась, и он увидел Виктора.

Каррику показалось, что мужчина изучает его. Он думал, что глаза прикованы к его волосам, лицу, узлу галстука и чистой рубашке, хорошо отглаженному костюму, который достаточно долго висел в шкафу, чтобы исчезли складки на сумке, обуви.

Каррик был поражен этим. Почему мужчина пришел на дежурство в четыре утра, чтобы четыре часа пролежать на диване в приемной, принять душ и побриться, как на вечеринке, надеть чистую рубашку и костюм и сменить обувь? Не мог ответить на это, и не знал, спрашивал ли Виктор. И не знал, вышел ли русский час или два назад из приемной, подошел ли к своей двери, постучал ли в нее и не получил ли ответа. На Викторе были поношенные ботинки с развязанными шнурками, мятые брюки, рубашка, расстегнутая до середины талии, и без галстука. В его волосах не было расчески. Когда Виктор повернулся, чтобы взять свою куртку, Каррик увидел пистолет у него за поясом.

"Есть что-нибудь, что я должен знать?" - спросил он.

Ему показалось, что Виктор улыбнулся, но не был уверен в этом, затем покачал головой.

"Какая программа на утро?"

Теперь Каррик был уверен, что Виктор улыбнулся и ушел.

Глава 10

13 апреля 2008

Они выехали из нового центра Берлина.

Каррик сменился с дежурства в приемной. Он пропустил завтрак и пролежал в постели около часа. Затем Виктор сильно постучал в его дверь и сказал, чтобы он одевался, готовый выйти через десять минут. Он почувствовал в этом человеке другое настроение; что-то самодовольное, удовлетворенное, как будто решение было принято.

Виктор был за рулем, а Каррик - рядом с ним, Босс на заднем сиденье. Никаких разговоров. Виктор сосредоточился на движении, в самом конце часа пик, но они удалялись от коммерческого района с башнями из стекла, стали и бетона и ехали по старым улицам. Многие вывески там были на турецком языке, и появился уличный рынок с длинным рядом прилавков, которые тянулись вдоль канала. День только начинался. Одежда развешивалась на вешалках, мясо выставлялось на всеобщее обозрение, овощи и фрукты были аккуратно сложены в пирамиды. Музыка лилась из радиоприемников и динамиков. Каррик не знал, где он был, потому что он ничего не знал о Берлине. Он также не знал, куда они направлялись, потому что ему не сказали; с его стороны было неправильно спрашивать. Он сидел рядом с Виктором, разглядывал тротуары и играл роль телохранителя.

Он думал, что его Босс был подавлен и что, в отличие от него, Виктор обрел уверенность. Он полагал, что маршрут и пункт назначения были согласованы Йозефом Голдманном и контролером, но он не был внутри цикла.

Каррик почувствовал растущую опасность, но не смог определить ее, поэтому не смог отреагировать. Это было то, о чем они бесконечно говорили в SCD10. Ощущение опасности и реакция на интуицию были темами, над которыми они размышляли ежедневно. В SCD10 существовал неписаный закон, согласно которому безопасность офицера была превыше всего, но он думал, что закон не распространяется на Гольф, который читал лекции и унижал его в дверях офисного блока. На SCD10 был заложен тактический подход, основанный на конкретике и обобщениях. Не ожидалось, что агент будет рисковать своей безопасностью, продвигая расследование на лишнюю милю. Там, где возможно, встречи с целями должны проводиться в общественных местах, ресторанах, барах и вестибюлях отелей, чтобы подкрепление могло быть достаточно близко, чтобы вмешаться; и были те темные времена неопределенности, когда нельзя было увидеть агента воочию, и говорили, что те времена для кураторов были похожи на старые космические снимки, когда возвращающаяся капсула была на входе в атмосферу и радиосвязь была потеряна, и они должны были ждать, когда будет подан позывной, чтобы снова увидеть своего человека. Они также сказали в офисе в Пимлико, за чаем и кофе, что первое правило для агента под прикрытием - продумать маршрут своего отхода. Где была дверь? К чему это привело? Теперь Каррик не знал, где было огнестрельное оружие в непосредственной близости - существовало ли оно вообще - и он понятия не имел, где должен быть его маршрут отхода, но его чувство опасности нарушило тишину в машине.

Они прошли мимо уличного рынка.

Здания вокруг него были еще более обветшалыми.

Там была серость заброшенности. Тени опускались все глубже.

Женщины, дети, старики в кепках, с сигаретами, торчащими изо рта, уставились на большую машину, пересекающую их территорию.

Затем они выехали за пределы квартала, и дождь сильнее забарабанил по ветровому стеклу, дворники заработали быстрее.

В тупик. Там были стальные ограждения безопасности, увенчанные шипами и мотками колючей проволоки. Ворота были открыты. Возле нее стоял мужчина и махнул Виктору, приглашая внутрь. Каррик не мог видеть лица мужчины, потому что его рот и щеки были замотаны шарфом. В зеркале ворота были закрыты за ними. Первым правилом офиса в Пимлико было знать маршрут выхода: он знал - это были ворота, установленные в проволочном заборе с шипами. Ему показалось, что позади него дыхание Йозефа Гольдманна участилось, а рядом с ним Виктор ухмыльнулся. Машина затормозила перед старым кирпичным складом. Некоторые окна были открыты стихии, стеклянные панели разбиты, а некоторые были заколочены. Вода каскадом лилась из двух бесполезных желобов, а в пространстве под карнизом росла трава. В кирпичной кладке, где Виктор остановил машину, была небольшая дверь

Они прошли внутрь, сначала его босс, затем Каррик и Виктор ... Ребята пришли в SCD10 и прочитали лекцию. Несколько человек были из ФБР, но большинство были пожилыми мужчинами, которые зарабатывали на жизнь работой под прикрытием. Некоторые разбирались с этим - с тем, что творилось в голове Каррика и было громче будильника у его кровати, - а некоторые говорили об этом только тогда, когда их спрашивали. Да, все они искали пути отхода. Нет, они никогда не использовали отговорку и не убегали. Да, все они почувствовали инстинкт опасности. Нет, они никогда не увольнялись, не выбрасывали эту чертову лампу в окно и не придумывали оправданий, не выходили через дверь и не поворачивались спиной к бизнесу. Последний человек из ФБР, приезжавший в Пимлико, использовал слово "замороженный", чтобы описать сотрудника под прикрытием, которого сняли с работы, потому что опасность была сочтена слишком большой ... Нет шансов, что главный шишка, Гольф, вытащит его - нет, черт возьми, шансов.

Их ноги хрустели по битому стеклу, и однажды его Босс поскользнулся на полу в коридоре. Каррик подумал, что, возможно, наступил в дерьмо какого-нибудь придурка или собаки.

Они прошли через дверь, которая безумно болталась, и оказались на полу, который когда-то был фабрикой с оборудованием, полностью разобранным. Еще больше дождя полилось из световых люков на высокой крыше, разбрызгиваясь и отскакивая. Должно быть, из-за шума, который они произвели, но когда они были посреди открытого пространства, раздался крик, который эхом отозвался в пустоте. Его Начальник повернулся к ней.

Перед Карриком была перегородка из деревянных секций. Крик раздался снова. Его Начальник оглянулся, казалось, прикусил губу, затем направился к ней. В конце раздела их ждал Михаил. Он встал перед Йозефом Голдманном, заставил его замедлить шаг, затем указал в сторону. Глаза заблестели, остановились на Каррике, и он указал за спину. В центре помещения стоял стул.

Пути к отступлению не было. Стул был привинчен к бетонному полу и имел толстые, сильные подлокотники. Она была похожа на ту, которую его дед ел в столовой, где семья ела только по воскресеньям после утренней службы, но у дедушкиной резчицы не было кожаных ремешков с пряжками, прибитыми к подлокотникам. В ножках стула были засохшие пятна, которые не были оттерты. Михаил жестом указал Каррику подойти к креслу. Он увидел стол с аккумуляторной дрелью на нем и маленькую цепную пилу наполовину под ней.

Реувен Вайсберг сидел близко к столу, и Йозеф Гольдманн подошел к нему. Каррик увидел, что свет, жизнь и кровь отхлынули от щек его Босса.

Он встал перед креслом, Михаил перед ним. Каррик увидел бородавку на правой стороне его носа, шрам на щеке и все места, где от прыщей остались воронки. Он почувствовал запах изо рта мужчины и подумал, что Михаил ел крепкую салями менее часа назад. Его руки были выдернуты, и нога Михаила вошла между его ног, чтобы немного раздвинуть их. Его обыскали. Толстые мускулистые пальцы были у него под мышками и на пояснице, на поясе брюк, перебирая швы, и спустились к промежности, надавливая на пах Каррика. Это был такой же хороший поиск прослушивания, как если бы им занималась полиция. Там не было ни провода, ни микрофона, ни записывающего устройства, ни передатчика, ни батарейного блока, который он мог бы найти. Михаил отступил назад и жестом пригласил Каррика сесть.

Каррик не сел.

Это было то, что они назвали в SCD10 "уничтожением пыли". Инструкторы проповедовали, что любой агент под прикрытием должен ожидать, что его будут искать на предмет прослушивания, и они учили ответу. Ответ был вбит в новобранцев.

Был момент, когда удивление отразилось на лице Михаила, и он попытался толкнуть Каррика в кресло. Его кулак задел грудь Каррика.

Пути к отступлению нет. Нет возможности вызвать подкрепление. Каррик сделал полшага вперед, быстро и неожиданно.

* * *

Реувен Вайсберг увидел размытое движение и шок, отразившийся на лице Михаила. Увидел это и насладился этим. Два бойцовых петуха, выставленных друг против друга, или две изголодавшиеся крысы, и хороший спорт - за исключением того, что дело было важнее, чем притворство.

Каррик дернул Михаила за руки вверх, развернул его, прижал к перегородке, затем пинком раздвинул ему ноги. Рувим понял. "Я разрешаю это", - крикнул он.

Этот человек, Каррик, как ему сказали, был бывшим солдатом. Он думал, что обращение Михаила, его телохранителя, было сделано в военной манере. Ему было интересно, когда в последний раз Михаила подвергали личному досмотру, ощупывали пальцами пах и подмышки. Оружие, пистолет Михаила, было извлечено из наплечной кобуры, проверено, очищено, затем брошено - как бы невзначай - в его сторону. Рувим поймал ее.

Он не знал об отводе в ответ на подозрения.

Это было великолепно, театр. Он положил пистолет Махарова на стол. Мужчина, Каррик, обыскивал Михаила в поисках прослушек, как будто ему тоже угрожали как лазутчику ... Невероятно. Каррик кивнул, как будто был удовлетворен, подошел к креслу и сел, но Рувим заметил, что костяшки его пальцев побелели, когда он вцепился в подлокотники кресла. Михаил потребовал этого, Виктор поддержал Михаила. Йозеф Голдманн, занимавшийся отмыванием денег, отказался от участия. Надо было иметь свое гребаное мнение. Джозеф Гольдман привел этого человека.

Теперь Рувим повернулся к нему. "Говори за него".

Он презирал Йозефа Гольдманна. Реувен думал, что оказывает услугу, но никогда не принимал стратегического решения, просто был рядом, как комнатная собачка у его ног. Он приказал Голдманну повторить историю.

Он презирал Йозефа Голдманна, потому что тот признал свой долг, но лишь смутно стоял в углу ради своего человека. Он должен был прийти в ярость от оскорбления его собственного суждения тем, что с его спасителем обращались таким образом, как с объектом подозрения. Реувен откинулся на спинку стула. Это была работа для людей, которые были с ним с первых дней строительства крыш в Перми. Пятнадцать лет назад он сам возглавил некогда крутых парней, завербованных из государственной безопасности, и они последовали за ним. Для Реувена Вайсберга они спустились в канаву.

Посыпались вопросы.

Как к Каррику подошли?

Что Каррик делал до подхода?

Почему он решил работать на Йозефа Гольдманна?

Трюки, брошенные в игру. Перед кем отчитывался Каррик? Как часто он сообщал? Хитрости вперемешку с вопросами ... Реувену было трудно понимать вопросы Михаила на английском языке, некоторые из которых были заданы агрессивно, а некоторые тихо, но его меньше интересовали ответы, чем лицо человека, который сидел в кресле.

Когда он уволился из армии? Сколько времени прошло между увольнением из армии и его первой работой в качестве телохранителя? Сколько работодателей? Сколько ему заплатили работодатели? Виктор нацарапал ответы. Он бы разговаривал по телефону с Григорием, сообщая ему детали для проверки. Как часто он видел Саймона Роулингса до того, как было сделано предложение о работе? Как часто он встречался с контактом? Как много он знал о деловых связях Йозефа Гольдманна? Он не увидел допущенной ошибки или не распознал уклонение - но это было рано.

Каррику было велено предъявить свой мобильный телефон. Он так и сделал, и Михаил передал ее Виктору. Вопросы, большинство из которых были повторяющимися, были заданы, когда Виктор нажал на клавиши и открыл память. Были предложены ответы, все повторяющиеся. Рувена заинтересовало, что этот человек, Каррик, использовал несколько слов, чтобы объясниться. Не бредил, не говорил четырьмя способами то, что можно было бы сказать одним, предложил минимальное объяснение. Виктор наклонился к нему и прошептал, что с тех пор, как Каррик добрался до Берлина, на мобильный телефон не поступало ни одного звонка, и никаких звонков не поступало.

Но это было рано. На столе лежала аккумуляторная дрель, а под ней - цепная пила.

"Ты слишком удобен. Ты сдался слишком легко. Ты этого не объясняешь."

"Я уже объяснил это".

"Кто для тебя Йозеф Гольдманн?"

"Мой работодатель".

"За что умереть?"

"Делай то, за что мне платят".

"И доложить старшему офицеру? Сколько раз?"

"Ты несешь чушь. Ты ничего не знаешь."

"Как часто вы встречались со своим контролером?"

" Вы когда-то были полицейским?

Реувен увидел, как Михаил вздрогнул. "Я спрашиваю-"

"Ты был никудышным полицейским. У нас были следователи в Ираке, а из тебя не вышел бы даже младший."

Михаил выплюнул: "Ты - ангел, когда кто-то выходит на улицу и предположительно,, нападает на Йозефа Голдманна, и у тебя есть шанс блеснуть ... Это было удобно. Да?"

"Никогда не был в боевой ситуации? Нет? Ну, ты же не знаешь, не так ли, как реагирует мужчина? Слишком чертовски невежественен."

"История, скажу я вам, слишком хороша".

"Спросите мистера Голдманна. Он был там, а тебя не было."

"И ангел - во что мы должны верить - готов отдать свою жизнь за человека, который ему незнаком. Почему? Почему?"

Виктор был близок с Реувеном. Теперь он двинулся, отодвинулся и держался поближе к перегородке, двигался по-кошачьи тихо, чтобы оказаться за стулом, был готов нанести удар ... и Йозеф Гольдманн не вступился за своего человека.

Ответ был тихим. "Если бы ты был в бою, ты бы знал, но ты не был, поэтому ты не знаешь".

Рувим думал, что этот человек, Каррик, не ошибся, но все же было еще рано. Его заинтересовало, что мужчина нанес ответный удар, не был запуган - должен был быть, если подозрение было обоснованным.

* * *

Моленков задал вопрос, который крутился у него в голове с тех пор, как они выехали из гаража. "Для чего это?

Стоявший рядом с ним Яшкин нахмурился: "Для чего?"

"Мы берем вещь, продаем ее, мы-"

"Ты можешь произносить название этой штуки - она не кусается. "Жуков", как вы знаете, представляет собой небольшой атомный боеприпас для уничтожения. У нее серийный номер RA-114. На данный момент она безвредна. Ты можешь поговорить об этом."

"Ты всегда перебиваешь меня. Я размышлял вслух. Я-"

"Ты болтал, как старый дурак. Я повторяю: "Для чего?" Скажи мне."

Бывший офицер-политрук мог позволить своим мыслям свободно течь, потому что двигатель "Полонеза" работал без сбоев. Их кошельки были наполовину пусты, но ему показалось, что машина получила лучшую и более тщательную доработку, чем за последние десять или пятнадцать лет. Равнинная местность осталась позади, и его мало что занимало - еще меньше тяготило тяготы, которые, казалось, разрастались в его сознании подобно вирусу - назойливые и нежеланные.

Он запнулся на том, что должен был сказать. "Нам платят, такова сделка - это было оговорено. Нам платят и-"

"Нам платят миллион американских долларов. Мы делим миллион американских долларов на две равные части. История заканчивается."

"Сотрудники службы безопасности всегда высокомерны. Они прерывают."

"А замполит?Разве политический офицер не высокомерен? Самый непопулярный и нелюбимый человек в лагере - замполит. Правда или ложь? Верно."

"Я признаю. Я не хочу ссориться. В лагере есть два непопулярных и нелюбимых человека. Ты был одним, а я был другим. Нас никто не любил, и нам было все равно. Для нас нелепо ссориться ... Для чего это?"

Это было, конечно, давно в прошлом. Иногда он мог подумать о том, кем был полковник Игорь Моленков. Если поступал вызов к должностному лицу, ученому или менеджеру с просьбой прибыть в указанный час в кабинет замполита, любой человек, каким бы старшим он ни был, потел, ерзал, терял сон и тщательно перебирал в деталях, что он кому сказал в неосторожный момент, с сарказмом в сторону - и донес ли этот человек на него? Его единственным другом был офицер службы безопасности, который обладал такой же властью подрывать уверенность человека: тихое замечание в столовой о том, что документы, признанные секретными, были вывезены из зон безопасности, могло повергнуть любого, кто работал в Арзамасе-16, в трепет. Развалина. Но теперь у них не было власти.

"Для чего?"

"Друг мой, ты не облегчаешь мне задачу".

"Бей меня по ушам, почему ты этого не делаешь? И предупреди меня о правом повороте в Трубцевске и дороге на Погар. Я слушаю."

Моленков тяжело дышал. "Половинная доля от миллиона американских долларов, для чего это?"

Ответа нет.

Моленков снова попытался. "Что я буду делать с половиной миллиона американских долларов? Это для консервной банки под кроватью? Это для квартиры в Каннах или Ницце, или на берегу Черного моря? Это для накопления или траты?"

Яшкин держался середины прямой и узкой дороги, губы поджаты, лоб наморщен, но ничего не ответил.

"Сейчас меня поддерживает гнев, " сказал Моленков, " вызванный тем, что со мной сделали. Увольнение. Моя пенсия выплачивалась нерегулярно. Мой статус изменен. Зимой мне холодно до изнеможения из-за стоимости топлива, круглый год я голоден, потому что мне приходится искать на уличном рынке самую дешевую еду. Вокруг меня коррупция, преступная анархия, болезнь Спид и пагубное влияние наркотиков ... Итак, мой друг, что я буду делать с половинной долей миллиона американских долларов?"

Мимо промокших полей и реки, готовой выйти из берегов, мимо мокрых лесов, горизонт короткий, затянутый низкими облаками.

"Мы говорим об этом, шутим и мечтаем о квартире в Сочи или над Средиземным морем, и о богатстве, которое придет от ее продажи ... Мой друг, ты бы уехал из Сарова? Ваша жена хочет, чтобы оставшиеся годы она провела рядом с монастырем, в тихой компании святого Серафима. Она захочет подмести там полы и принести цветы, поразмышлять над историей его святости, когда воры избили и искалечили его, когда он доказывал перед судом, что к ним должно быть проявлено милосердие. Она хотела бы быть в Сарове, чтобы отпраздновать день его рождения и годовщину его канонизации. Не важно для тебя или меня, мой друг, но она не пойдет с тобой. Ты бросишь ее? Ты возьмешь деньги, поедешь обратно в Саров и положишь деньги в жестянку? Тратьте их медленно, опасаясь привлечь внимание к новообретенному и необоснованному богатству? Я спрашиваю вас, для чего это?"

Яшкин сказал: "Я думаю, мы близки к повороту. Следующая деревня - Трубчевск, и я думаю, что дорога на Погар будет отходить от главной улицы."

"Ты не можешь мне ответить?" С растущим отчаянием Моленков задал вопрос Яшкину. "Или ты этого не сделаешь?"

Яшкин сказал ровным монотонным голосом: "Важно, чтобы мы не пропустили поворот в Трубчевске, иначе нам придется отклониться на много километров от нашего маршрута".

Моленков сказал: "Расскажите мне, потому что я хочу услышать еще раз, как вы достали эту штуку".

Ему сказали. Детали никогда не менялись. Дюжину раз за два месяца, прошедшие с тех пор, как Виктор, друг его погибшего сына, приезжал в Саров, Яшкин рассказывал ему эту историю. Все это чушь собачья, блеф и авторитет ранга, скрипучая телега, ворчание призывников и приветствия часовых. Он не мог не рассмеяться.

Моленков сказал: "Сегодня, конечно, было бы невозможно ее обезвредить".

Яшкин сказал: "Затем там было окно, и оно было широко открыто. Я предполагаю, что теперь она закрыта. Тогда, как это сделал я, вы могли бы пройти через это."

* * *

В тот день, в тот час американский генерал Стратегического командования был гостем российского генерала из 12-го управления. Он осмотрел зоны хранения и бункеры Федерального ядерного центра за пределами Сарова в Нижегородской области. Американец считал себя надежным другом русского и сопровождал своих коллег к ракетным установкам на Среднем Западе Соединенных Штатов. Будучи опытными военными, они говорили на похожем языке. Был объявлен перерыв на кофе и появилась возможность остановиться с комфортом. Американец использовал это время, чтобы тихо говорить в портативный диктофон, который он носил с собой, чтобы лучше запомнить свои мысли, когда дело дойдет до составления отчета, который будет изучен комитетом Конгресса.

Это был шепот. "Я полагаю, что старые подозрения и тревоги по поводу безопасности в Сарове теперь беспочвенны ... Я видел на учениях бойцов Сил специального назначения, которые сейчас развернуты по периметру базы, и они работали с боевыми вертолетами. Это é опытные войска, хорошо мотивированные и хорошо оплачиваемые ... Старые истории о научных сотрудниках, выходящих на улицы в демонстрациях и, по сути, бастующих на основании невыплаты заработной платы, несомненно, остались в прошлом. Мне показали секции внешнего и внутреннего ограждения вокруг зон хранения, которые оборудованы благодаря высокотехнологичным датчикам безопасности, подаренным США и идентичным тем, что установлены на нашей установке в Лос-Аламосе, New Mex, и я уверен, что мелкие кражи оборудования и материалов теперь заблокированы. Для меня был открыт один бункер для хранения ядерных боеголовок. Она находилась за двумя дверями, усиленными сталью, которых было достаточно, чтобы выдержать взрыв любой обычной или ядерной бомбы. Мне сообщили, что военные 12-го управления хорошо разбираются в персонале на ответственных должностях, и они тщательно проверены. Выводы по итогам визита сюда: Саров находится в руках серьезных, высококлассных людей. Я не верю, что утечка возможна, и подчеркнуто отрицается, что любая подобная утечка боеголовок или материалов имела место в прошлом."

* * *

"Вот оно. Иди направо. Это поворот на Трубчевск", - сказал Моленков.

Яшкин поблагодарил его. Его друг сказал накануне, что он обещал постараться не говорить об этом, но может не выполнить свое обещание ... И в центре этого сообщества, где не было указателя, он крутанул руль и повернул направо.

Неужели этот человек не мог перестать говорить?

Моленков спросил: "Где, друг, будет труднее всего?"

Яшкин ответил: "На границе. Мы пересечем ее завтра. Моленков, вы говорите, чтобы услышать свой собственный голос, когда вы напуганы, или из-за глубины вашего мнения? Завтра мы столкнемся с серьезными трудностями. Завтра мы пересекаем границу. Не спрашивайте меня, что на границе с нашей стороны или с белорусской, потому что я не знаю. Я ничего не знаю о тамошнем оборудовании. Если и есть оборудование для обнаружения, я не знаю, насколько оно сложное или чувствительное. Пожалуйста, мой друг, мы можем просто поехать?"

"После границы нам предстоит пройти еще пятьсот километров. Что ты будешь чувствовать тогда?"

"Превосходно. Мы идем к реке, где встретимся с работодателем твоего Виктора. Я считаю его человеком, способным в своей профессии."

"Он криминальное отребье, ни больше, ни меньше. Однако при нем будет миллион американских долларов."

"Мои знания о таких людях - очевидно, ограниченные - говорят мне, что он будет осторожен, и все люди, которые с ним. Трудность заключается в границе, а не в людях, которые заботятся о своей безопасности. Моленков, пожалуйста, дай мне немного гребаной тишины. Такие люди понимают безопасность так, как я никогда - и я не стесняюсь это признать - не понимал."

* * *

Виктор схватил его за горло, но это было вторым движением Виктора.

Михаил подал сигнал, и первым движением Виктора было запястье, затем ремни, и его пальцы с трудом застегнули пряжку на место. Михаил пристегнул другое запястье к подлокотнику кресла. Он давно скучал по Виктору, своему старому другу и боевому товарищу. Это был плохой день, когда Виктора отправили в Лондон.

Он запустил бензопилу. Дым в его ноздрях. Потребовалось четыре рывка, чтобы завести двигатель, и он увеличил обороты так, что цепь завертелась на шестеренках. Теперь пила была рядом с ногами англичанина, но вне досягаемости его ударов. Она работала на холостом ходу и трещала. В основном бензопила была напоказ, и он не любил ею пользоваться из-за крови, которая бросалась ему в лицо, но он использовал ее, когда считал это необходимым, в Перми, Москве и в Берлине.

Михаил держал аккумуляторную дрель и нажимал указательным пальцем на спусковой крючок.

Дрель произвела меньше беспорядка.

Задавая вопросы, склоняясь над человеком, иногда выкрикивая, а иногда шипя вопросы, он пытался вызвать страх - потерпел неудачу. Теперь он чувствовал, что у него мало времени. В Перми, в первые месяцы с тех пор, как он перешел на работу к Реувену Вайсбергу - Виктор вместе с ним - ему вбили в голову, что он должен сеять страх. Без страха его нигде не было, крыши не продавались, клиенты не приходили, а конкуренты не отступали. Ему хорошо заплатили, чтобы он нагонял страх. У него было мало времени, он знал это, потому что Йозеф Голдманн хныкал, как гребаный ребенок, а Реувен Вайсберг дважды менял позу в своем кресле, как будто ему скучно, что допрос не привел ни к каким признаниям. По лбу мужчины струился пот. За свою работу в государственной безопасности он проводил допросы, достаточно много, и редко чувствовал необходимость повышать голос. Теперь, когда он столкнулся с неудачей, он выкрикивал вопросы, держа дрель, мчащуюся, близко к коленной чашечке. Михаил никогда в своей жизни не ходил в православную церковь, никогда не опускался на колени, никогда не возносил молитву, и он не верил в ангелов. Он не поверил этому проклятому человеку, но почувствовал исходящую от него угрозу.

Его крики усилились, были бессвязными. Он смешал английский язык со своим собственным. "Кто тобой управляет? Полиция или разведка? Как ты собираешься связаться со своим контролем? Нападение на Голдманна было сфабриковано, вы этого не признаете?В чем заключается инструктаж вашего руководства? Чего они хотят? Цель - Голдманн или Реувен Вайсберг? Знают ли они о доставке?Это отмывание наличных или доставка?"

Повторяющийся ответ: "Я ответил на это ... ответил на то ..." Тишина, когда вопросы были на русском.

Его рука задрожала, и наконечник сверла дрогнул в нескольких сантиметрах от брюк над коленной чашечкой. Он не мог вызвать страх. Его рука напряглась. Это было то, что сказал ему Виктор, и раньше это не казалось важным. Михаил хватался за соломинку, он тонул.

"Ты оставила за пределами своей комнаты, для стирки, промокшую одежду. Почему ты был на улице ночью, под дождем? Ты встретил своего начальника ночью?"

Он увидел, как его человек вздрогнул. Наконец-то ...

Он ударил еще раз, и наконечник сверла пролетел менее чем в пяти сантиметрах от коленной чашечки. "Шел дождь. Тебя не было дома. Ты справился со своим контролем."

У меня перехватило дыхание. Михаил держал дрель ровно, пусть она работает. Он ждал признания, и улыбка растянулась на его губах.

Он услышал: "У Реувена Вайсберга, твоего работодателя - засранца - пулевое ранение в руку. Я видел это. Где ты был? Трахаться со шлюхой или запустив руку в штаны ребенка? Где ты был, засранец, когда застрелили мистера Вайсберга?"

Он собирался воткнуть наконечник сверла в штанину, прикрывающую коленную чашечку. Голос позади него был шепотом. "Хватит".

Он остановился. Михаил позволил своему пальцу соскользнуть со спускового крючка, и питание прекратилось. Он никогда бы не ослушался инструкций Реувена Вайсберга. Вайсберг был единственным человеком, которого он боялся, и он был на пороге успеха, но он не ослушался бы приказа. Он позволил беспроводной дрели выскользнуть из его пальцев. Она отскочила от бетона и расплескалась в луже дождевой воды.

Голос позади него сказал: "Освободи его".

Рядом с Реувеном Вайсбергом, дрожа и всхлипывая, стоял Йозеф Гольдманн.

Когда Михаил наклонился, чтобы освободить мужчину, их глаза встретились. Ему показалось, что глаза мужчины смеялись над ним.

* * *

Он был в микроавтобусе.

Это должно было быть время, когда Шринкс излучал авторитет и компетентность, к нему прислушивались. Он сидел, сгорбившись, и хранил молчание.

За целых полчаса до этого он открыл дверь микроавтобуса, подошел к машине и сказал Лоусону, что, по его взвешенному мнению, их человек находится в крайней опасности и, следуя описанию, данному ему о ночных событиях, не в состоянии реально защищать свое прикрытие. Лоусон ответил: "Когда мне понадобится ваш вклад, я попрошу об этом, а прямо сейчас я этого не делаю", - затем захлопнул свою дверь. Молодой человек, Дэвис, закатил глаза и пожал плечами, а Психиатры вернулись в микроавтобус.

Он раньше не работал с Лоусоном. До него дошла немного устрашающая репутация, но он отмахнулся от этого как от ревности - в VBX этого было достаточно, - но он был в команде достаточно долго, чтобы поверить каждому последнему слову из потока критики в адрес Кристофера Лоусона. Невелика милость, но, по крайней мере, этот человек был интересным объектом. "Интересная", но не в центре его внимания.

Он сосредоточился на ноябре. С дальнего конца длинного подъезда к воротам складского двора он видел, как въезжают машины. Затем ему внезапно передали бинокль Мертвого глаза, и на мгновение он увидел голову Ноября на переднем пассажирском сиденье, размытую, а затем исчезнувшую. Работать было особо не с чем, и черты лица были невыразительными, но он видел широко открытые глаза и бледность, вызванную стрессом. Он пошел к машине, к Лоусону, чтобы сказать ему, что агент был беззащитен и критически уязвим, и его щеки вспыхнули от вопиющего отказа. К чему привел бы его совет, если бы он был принят? Очевидно. Войти и вывести человека на чистую воду - он услышал, слабый, но отчетливый сквозь крики кружащих чаек, звук бензопилы. Лоусон, этот "интересный субъект", не проявил никаких колебаний и ни капли сомнения, уволив его. Боже, если бы у него когда-нибудь был этот человек, полный уверенности, на диване ... Его собственная наука, судебная психология, была неточной, и люди, которые, по-видимому, не испытывали сомнений, всегда восхищали его.

Психиатры - он ненавидел это название, но оно прижилось - работали два дня в неделю в VBX, и им выделили каморку на втором этаже в медицинском отделении; остальные три дня он провел в больнице Университетского колледжа в Олд-Блумсбери, где его прикрепили к отделению психиатрии. Большинство его коллег в UCH лечились от различных степеней психических заболеваний, но он исследовал все аспекты человеческого поведения - и в VBX он присутствовал на комиссиях по отбору новобранцев, имел влияние на планирование курсов и следил за прогрессом молодых офицеров. Обычно его слушали, и то, что он говорил, использовалось и, казалось, ценилось; это был первый раз, когда его проигнорировали, а затем отвергли, когда он вышел, чтобы высказать свое мнение.

Честолюбивым намерением этого крупного неуклюжего мужчины - за пару месяцев до его тридцать шестого дня рождения - было работать в VBX полный рабочий день. Ему понравились культура секретности и необходимости знать. Здание наполнилось волнением. Он был энтузиастом, и у него не было проблем с признанием этого, и два дня в неделю, когда он пробегал трусцой по мосту и показывал свою карточку в службе безопасности, затем вводил ее в автомат у въездного шлагбаума и заходил внутрь, дарили ему величайшее счастье, которое он знал. Нужно было быть осторожным в выражении этого. Он жил с Петрой, скульптором по дереву, в однокомнатной квартире жилищной ассоциации в Ислингтоне. Он не мог выболтать ей о своем величайшем счастье - быть на работе ... Петра, рубившая дерево зубилом и молотком в своей студии, спонсируемой советом, не знала, где он был. Скрытность жизни, вплоть до того момента, когда он сидел в тесноте в микроавтобусе и с болью в сведенных коленях, приводила его в восторг.

Он верил, что это честолюбие теперь под угрозой.

Он задавался вопросом, даже на таком расстоянии и сквозь крошащуюся кирпичную кладку здания далеко впереди, услышит ли он крик ужаса, агонии.

Если бы он вернулся в VBX, будучи неотъемлемой частью команды, которая потеряла свой самый ценный актив, своего агента на местах, его амбиции рухнули бы. Ему нужно было, чтобы операция прошла успешно. У него были длинные волосы, которые падали на воротник рубашки, и его пальцы перебирали их. Девушка грызла ногти, Багси неподвижно смотрел вперед, а Мертвоглазый снова и снова напевал одну и ту же проклятую мелодию. Затем он увидел, как на коленях Денниса замигал огонек приемника.

Микроавтобус быстро двигался задним ходом, и когда психиатр выглянул в заднее окно, он увидел машину, поворачивающую за угол.

"Не обращайте на меня внимания", - сказал психиатр, и напряжение достигло его. "Что происходит?"

"Адриан нашел выгодную позицию, откуда мы можем наблюдать за происходящим", - сказал Деннис.

Он думал, что они увидят, как из здания выносят тяжелый сверток, двое или трое мужчин принимают нагрузку. Он понял, что так мало знает о торговле VBX. Было просто и прямолинейно присутствовать на отборочных комиссиях и заставлять молодых мужчин и девушек зачитывать свои резюме и все сомнительные причины, которые они придумали для поступления на Службу. Но это было другое: он увидел, всего лишь вспышку, лицо человека, доведенного до предела и знающего это.

Психиатры могли бы многое сказать, если бы его спросили ... Можно было бы сказать, что агент, работающий вне досягаемости подкрепления, должен обладать высочайшей мотивацией, не рыцаря-крестоносца, борющегося с преступностью, а иметь вызванную самим собой потребность в успехе, и получать от него понемногу. Мог бы сказать, что определенная степень стресса была полезна для агента, что отсутствие стресса было дорогой к самоуспокоенности, но уровни стресса по ту сторону кирпичных стен были за пределами его опыта психолога. Он любил говорить, когда кандидат выходил из комнаты для собеседований и перед тем, как вызывали следующего, что он искал "организованный ум".

Они были у двери заброшенного трехэтажного здания, на рендеринге видны древние пулевые отверстия. В дверном проеме была щель, где был отодвинут прибитый барьер. Психиатры думали, что он получит кровавый вид с трибуны на тело, вывозимое для утилизации.

* * *

Никто не помог ему, и он не попросил бы о помощи.

Там была старая лестница, на которой отсутствовала каждая вторая или две из трех деревянных ступеней. Те, что были на месте, скрипели и протестовали под своим весом. На самых больших промежутках Лоусон опускался на колени, ползал и преодолевал пробелы, но никто не оглядывался, чтобы посмотреть, способен ли он, черт возьми, соревноваться. На первом этаже здания - когда-то многоквартирного дома - был дверной проем и дальнее окно, птичий помет на половицах. Проблема заключалась в том, что на оставшихся досках лежало птичье дерьмо, а их было не слишком много. Он помедлил в дверях. Адриан стоял у окна. Дэвис и девочка-кукушка, Чарли, были на полпути через комнату и наступили на балку, которая когда-то поддерживала доски, не намного больше, черт возьми, чем пара дюймов в поперечнике. Дэвис вышел первым и хорошо удержал равновесие, вытянул руку за спину, и ее пальцы легли на его. Она следовала его шагам. Перепад между досками и балками до первого этажа должен был составлять двадцать пять футов. Как будто они бросили за это и проигравший пошел первым, Багси ступил на балку, а Психиатры вытянули руку, крепко держась за плечо в перед ним и, возможно, у него были полузакрыты глаза. Они не могли отступить, он знал это, потому что он был позади них. Он дождался своей очереди. Возможно, в здании побывали сквоттеры. Настал его черед. Вода лилась, тяжелая и непрерывная, не доходя до балки менее чем на полфута, и продолжала падать. Он мог слышать ее стук далеко внизу. Балка дрогнула, когда Багси и Психиатры присоединились к Адриану, Дэвису и девушке на одной доске под окном. Лоусон перешел на другую сторону. Они не смотрели на него. На последнем шаге ни одна рука не протянулась. Он контролировал свое дыхание.

Он встал рядом с Адрианом. Отсюда открывался прекрасный вид на еще не обустроенное место взрыва, на дорогу, которая никуда не вела, на здание из выветрившегося кирпича и небольшой дверной проем в нем. Он увидел припаркованные там машины и человека, который наблюдал за воротами.

Дождь усилился.

Затем Дэвис сказал: "Что ж, мистер Лоусон, вот мы все здесь с видом из большого круга. Каким будет шоу? Трагедия или комедия с кучей смешков? Что касается меня, я делаю ставку на трагедию. Я думаю, довольно хорошо известно, что российская организованная преступность становится примерно такой же жестокой, как любая другая - если только это не албанцы в день красной буквы. Вы могли бы - черт бы вас побрал, мистер Лоусон - прошлой ночью вытащить этого беднягу из канавы, когда он был повержен и избит, и объявить время для всего этого, сообщить об этом. Не в твоем стиле, не так ли? Дал ему словесного пинка и отправил обратно в это змеиное логово. Я полагаю, вы следовали указам, записанным на кровавых табличках, несравненного Клипера Рида ... Ну, посмотри, куда она сбросила нашего человека."

Он хорошо помнил это, рассказ Клиппера о встрече на скамейке в парке в южной части города Гданьск, под валами крепости, построенной Наполеоном. С Клиппером был молодой поляк, которому только что исполнился двадцать один год, он работал в подразделении железных дорог, расчищавшем пути для военных перевозок. Парень был не в себе и отказывался продолжать предоставлять информацию о расписании и содержании движения, которое происходило глубокой ночью. Клипер ударил его своим техасским языком. Удалось добиться еще двух отбрасываний "мертвых писем". Во втором указывалось на прохождение через транспортный узел Гданьска двадцати четырех пусковых установок МАЗ-543 с установленными на них ракетами "Скад-Б", все загруженные на бортовой склад. "Скад-Б" обладал мощными взрывчатыми, химическими и ядерными боеголовками, и самым большим успехом Клиппера в 1978 году стало то, что он идентифицировал груз, проходящий через склад в Гданьске и далее на польскую территорию. После этого безответного письма, не более. Парень был прав в своих оценках, что время для него на исходе. Арестован, судим в камере. Американский дипломат, высланный из Варшавы, и ответная реакция в Вашингтоне. Клиппер Рид давно скрылся со сцены, продавая запчасти для тракторов где-то в другом месте, а парень с расписанием исчез с радаров - может быть, избит до смерти, может быть, повешен, может быть, казнен выстрелом из пистолета, но он не выдал описание большого американца из Агентства. Клиппер сказал, что парнишка ему очень понравился, что он порядочный, благородный и, вероятно, патриот, но что его жизнь - "Потому что мы никогда не брезгуем, Кристофер" - была честным обменом за знание того, что "Скад-Б", оснащенный ядерным оружием, прошел через стыковочную станцию в Гданьске. В ту ночь, когда курьер - канадский студент по обмену - привез эту информацию, полученную из тайника, Клипер Рид и Лоусон прикончили две бутылки немецкого игристого вина бутылками "Эрл Грей" из кофейника.

"То, что ты сделал, должно лежать на твоей совести". Шипящий шепот прозвучал в ухе Лоусона. "Ты отправил его обратно ... Там, где он находится, эти ублюдки забирают человека, которого подозревают. Это будет их чертова скотобойня. Вам это нравится, мистер Лоусон, не так ли?"

Его подтолкнули. Адриан передал ему карманный бинокль. Ему потребовалось мгновение, чтобы правильно сфокусироваться, и в ушах у него зазвучали голоса.

Шепот Адриана: "Это невероятно. Невероятно."

"Никогда, никогда бы я на это не рассчитал", - одними губами произнес Дэвис.

Голос психиатра с придыханием: "Это дело Стокгольма. Это тот самый синдром ... Но я не мог этого предсказать. Только вы могли, мистер Лоусон."

У него была четкость изображения. Йозеф Голдманн, казалось, бежал впереди группы, как будто ему нужно было убраться с этого места, и это его травмировало. Объективы прошлись по двум бандитам, Виктору и Михаилу, которые держались поодаль. На их лицах была разочарованная ярость, а их ноги, казалось, топали при ходьбе; Лоусон почувствовал, как смешок застрял у него в горле. Его человека, Ноября, ночью вытащили из дверей офиса, он подошел слабым, разболтанным шагом к машине, и его поддерживал Реувен Вайсберг, который обнимал Ноября за спину, а его кулак сжимал пальто Ноября. Теперь у него был четкий фокус . Реувен Вайсберг протянул другую руку и, как будто они были друзьями, ущипнул Ноября за щеку. Ноябрь пал бы, если бы рука Реувена Вайсберга не поддержала его. Лоусон знал, что такое Стокгольмский синдром, и стремился создать его.

Эдриан сказал: "Это триумф, мистер Лоусон, и нам нужно действовать быстро".

Они подбежали к лестнице и стали спускаться, перепрыгивая через щели там, где ступени были вынуты. Багси и психиатры помогали друг другу. Никто из них не оглянулся. Лоусон начал преследовать их. Чертовски давно минул шестьдесят один год, чертовски близок к пенсии. Раскачивался на балке. Не следует смотреть вниз. Услышал их стук по ступенькам. Почувствовал, что умирает, но Лоусон не вскрикнул, затем, казалось, увидел лица Лавинии, своей жены, и Гарри, своего сына. Они отвернулись ... Зацепился правой ногой за чертову балку и держался за нее левой рукой. Была приостановлена. Я мог посмотреть вниз и увидеть, как они все быстро пересекают вестибюль, не поднимая глаз. Думал, что левая рука вот-вот выйдет из сустава. Затем он падал. Угол луча был достаточно острым, чтобы отсечь его правую ногу у колена, и тогда он упал бы. Выдержала напряжение. Заставил себя подняться. Сидел верхом на балке и тяжело дышал. Прополз по ней и подошел к дверному проему. Его пальцы вцепились в стену, и он встал, спустился по ступенькам и пересек холл. Забавно, что впервые с тех пор, как он прибыл в Берлин, он подумал о своей жене и сыне.

Машина уже уехала, но его ждал микроавтобус. Он забрался внутрь.

Он заговорил, тихо и без движения губ: "Именно так, как ты и говорил, старина ... Пожалей меня, Клипер, со всеми этими чертовыми Томасами за компанию."

* * *

Виктор с каменным лицом вел машину.

Джозеф Голдман положил руку на плечо Каррика, наклонился вперед и прошептал ему на ухо: "Как ты узнал, Джонни?" Прикидывайся тупым и невежественным. "Знаете что, сэр?"

"Как вы узнали, что Михаил был с Реувеном Вайсбергом во время стрельбы и не реагировал до тех пор, пока не прозвучал выстрел, и только Реувену повезло, что пуля попала в руку, а не в грудь или череп? Откуда ты это знаешь?"

"Я не знал этого, сэр. Я догадался об этом. У меня не было бы коленной чашечки, если бы я кое о чем не догадался."

Смех позади него, но глухой.

"Михаил не трахал шлюшку, когда в Реувена стреляли, и он не мастурбировал молодому мальчику. Он был там, Джонни, но он медлил со своей реакцией. Ты не был медлительным, когда на меня напали. Это была хорошая догадка."

"Да, сэр".

Глава 11

13 апреля 2008

Он был оцепенелым и тихим. Каррик сидел на кухне в квартире. Бабушка ходила вокруг него, но это было так, как будто его там не было. Кофейная кружка была поставлена на стол рядом с его локтем, и он кивнул, но не получил ответа. Бабушка проводила время за мытьем посуды и кастрюль в раковине, затем сушила их и убирала в шкафы. После этого она приготовила ужин, почистила овощи и сняла косточку с холодного мяса. Он верил, что она опасается его, но чувствовал, что ее подозрение было укоренившимся, а не личным.

Когда она готовила ему кофе, она взяла с кухни поднос - четыре кружки и дымящийся кофейник - и отсутствовала две или три минуты. Каррик не сдвинулся со своего стула за столом. Реувен и Михаил, его Начальник и Виктор находились в другой комнате, если бы дверь была открыта, он мог бы услышать их слабые голоса, но используемый язык был выше его понимания. Михаил принес поднос обратно.

Он отнес ее на кухню и поставил на сушилку. Каррик ожидал бы какого-нибудь краткого выражения благодарности - очевидного, независимо от используемого языка, - а затем, чтобы Михаил вернулся на собрание. Он этого не сделал. Каррик наблюдал за ним. Михаил смыл остатки кофе с кружек и ополоснул кофейник, затем взял тряпку и вытер их, сделал это с осторожностью и поставил кружки на полку в шкафу. Каррик увидел в этом небольшой, но безошибочный признак рабства.

Мысли, которые были у него в голове, вращались вокруг быстро вращающегося кончика дрели. Каррик не мог бы передать, насколько близок он был к признанию - кричал, визжал, делал что угодно, лишь бы рука, держащая дрель, отодвинулась от его коленной чашечки. Если бы он сделал это признание, он бы выиграл себе минуту, несколько минут, полчаса жизни, но к настоящему времени он был бы мертв. Слишком верно. Сброшена. Канава, неглубокая могила. Итак, близость этого парализовала его, сделала тихим.

В SCD10 учили, что агент под прикрытием, когда на него давят подозрения, не должен пытаться выкручиваться, а должен развернуться и противостоять. "Измените направление, " проповедовал один инструктор, " бросьте им это, черт возьми, в ответ, отразите их атаку, заставьте их ответить на несколько чертовых вопросов".

"Приходите в ярость при одной мысли о том, что их обвинение окажется правдой", - сказал другой инструктор.

Каждый, кого стоило послушать на курсах, считал, что агент под прикрытием, работающий с преступностью третьего уровня, обнаружит, что его легенда находится под угрозой, и должен нанести ответный удар.

Его коленная чашечка была бы пробита, в этом нет сомнений. Адреналин взорвался у него во рту - чистый инстинкт выживания, не запланированный, а сделанный на скорую руку - и затем мягкий ответ, словами, которых он не понял, Реувена Вайсберга.

Он все еще чувствовал хватку кулака Рувена Вайсберга на своем пальто и знал, что споткнулся бы, мог упасть, пересекая пустырь от склада к машине. Михаил стоял перед ним и, казалось, пристально смотрел на Каррика.

Каррик уставился на него в ответ. Если бы там не было бабушки, подумал Каррик, Михаил мог бы плюнуть ему в лицо. Я бы не осмелился, не в ее присутствии. Оперативные решения принимались офицером прикрытия и контролером в SCD10. Было признано, что ни одно чертово руководство не могло предусмотреть непредвиденный кризис, а кризисом была беспроводная дрель с рукой на спусковом крючке, наконечник которой вращался в нескольких дюймах от коленной чашечки. Если бы он не увидел сморщенную рану от входа пули, когда Реувен Вайсберг сбрасывал пальто, если бы ... Но он это сделал. Обвинение не было продумано, и это спасло его. Адреналин давно иссяк, и им овладело оцепенение.

Каррик мог вспомнить слова, звуки, которые он недостаточно понял, и освободить его, и он видел глаза Михаила в том танце неверия, слышал плач Йозефа Голдманна, но это был Реувен Вайсберг, который встал, подошел к креслу и махнул Михаилу, чтобы тот возвращался. Затем Виктор ослабил ремни и снял его с нее.

Он думал, что Реувен Вайсберг спас его от боли во время тренировки, а затем спас ему жизнь. Он сел в кресло за столом и уставился на осадок на дне кружки. Он бы не выжил, если бы не вмешательство Реувена Вайсберга. Он почувствовал силу этого человека через рукав кожаной куртки, увидел силу в глазах, услышал мягкий командный голос - и был обязан этому человеку своей жизнью.

Михаил сказал: "Я должен сказать тебе, что вечером мы выдвигаемся".

Каррик пожал плечами, признал, но ничего не сказал. Не настаивал на объяснении - где, когда, почему? Он думал, что Михаил ничему не поверил в его отрицание, и что у него появился враг. Каррик предположил, что за пределами квартала наблюдали. Они нашли его ночью, что означало, что группа наблюдения была на месте, и он предположил, также, что они были за пределами склада. Они не вмешивались. Он был через секунду, две секунды, от того, чтобы дрель пронзила его коленную чашечку. Если бы не спокойные слова, сказанные Реувеном Вайсбергом, он был бы мясом, избитым и бескровным.

Каррик сбился со счета, сколько раз он изучал последние нерастворившиеся кофейные крупинки в кружке. Он поднял глаза и нашел фотографию. Он искал в глубине и темноте деревьев, но не мог найти там никакого смысла. Единственное значение, которое он знал, заключалось в том, что его защитником был Реувен Вайсберг, а не те, кто его послал.

* * *

Она упаковала его сумку, всегда так делала. "Он нужен тебе как безделушка, потому что он принадлежит кому-то другому?"

Он стоял рядом с кроватью. Она сложила две рубашки, нижнее белье, пару джинсов, и в его сумке уже лежали толстые носки, которые он носил с ботинками. Рувим сказал: "Когда я вообще хотел что-нибудь в качестве игрушки?"

"Потому что он принадлежит Йозефу Голдманну. Ты хочешь его по этой причине?"

"Нет".

"Он не твоей крови и не твоей веры".

"Кровь для меня не важна, и у меня нет веры".

Она вздохнула, долго и медленно. "Ты о нем ничего не знаешь".

"Я видел его достаточно, чтобы узнать его".

"Он тебе не нужен. У тебя есть Михаил."

Реувен сказал: "У меня есть Михаил, который не защитил меня. Виктор и Григорий у Йозефа, и они не защитили его."

"Неужели защита так необходима сейчас, что вы хотите привести незнакомца, чтобы он стоял рядом с вами?"

"Из-за того, куда мы ходим, что мы покупаем и кому мы продаем, мне нужен хороший человек передо мной, позади меня и рядом со мной. Хороший человек ..."

"Незнакомец".

"Проверенный человек".

Она застегнула сумку на молнию. Она была старой, потрепанной, поцарапанной. Он подумал о сумках, которые, как он видел с противоположной стороны улицы, носильщик заносил в отель, когда приехал Йозеф Гольдман. Их было трое, и они блистали качеством. Его собственную сумку привезли с рынка в Перми, из ларька человека, который был его первым клиентом, купившим первую крышу, которую Реувен продал там. Двое соперников были избиты дубинками за попытку вернуть торговлю клиента и навязать свои собственные крыши. Молния работала, ручные ремни были по-прежнему в безопасности, в ней не было разрывов, из которых могло выпасть содержимое, и ему не понадобилась новая, более дорогая сумка. Она стирала его одежду вручную и гладила ее. Горничной не разрешалось входить в квартиру. Никакая роскошь не была разрешена.

Она спросила: "Разумно ли тебе, Рувим, доверять?"

"Я не могу следить за своими боками и спиной".

"У тебя есть Михаил".

Горечь была тихой хрипотцой в его голосе. "И он не следил за мной спереди".

"Как долго он будет тебе нужен, незнакомец?"

Он смягчился. Он взял ее старые пальцы в свои: "Когда-то ты доверяла".

Она бы никогда не заплакала. С тех пор, как в детстве, когда его отец умер в исправительно-трудовой колонии от плеврита, его мать отправилась на Восток, насколько это было возможно, в поисках работы певицей в баре, и его бросили с пластиковым пакетом одежды в доме его бабушки, он не видел, чтобы она плакала. Он мог видеть глаза, но не дальше их остекленения ... Одна мысль была постоянно закрыта от его разума. Что бы он сделал, когда она умерла? Его бабушке, Анне, шел сейчас восемьдесят пятый год. Она была такой хрупкой ... Он бы и не подумал об этом.

Он знал историю, каждое слово.

* * *

Это было 27 сентября. В лес за забором быстро надвигалась осень, и в воздухе чувствовалась сильная сырость, потому что лето 1943 года выдалось скудным. В тот день из Минского гетто прибыл поезд, и он перевез более тысячи семисот евреев в наш лагерь. Несколько человек были военнопленными Красной Армии.

Когда русских пленных солдат привели в наш лагерь, мы могли видеть их из барака, где мы работали. Сразу можно было распознать, что один человек среди них был другим. Он был высоким, с коротко подстриженными волосами под военной фуражкой, с желтоватой кожей и носил форму советского офицера. Они прибыли ранним утром, и во время полуденного перерыва мы вышли из мест, где мы работали, и встретили их, когда они стояли вокруг, пытаясь сосредоточиться на том, где их сейчас держат. Я думаю, их было десять, выбранных за их рост и потому, что они все еще были способны работать. От них воняло грузовиками для перевозки скота, в которых они провели четыре дня и ночи без еды, воды или уборной.

Тот конец сентября был временем особого кризиса для тех из нас, кто цеплялся за жизнь в лагере, временем, когда отчаяние подступало все ближе. Слухи распространились повсеместно. До прибытия транспорта из Минска в течение трех недель к лесным подъездным путям не подходило ни одного поезда. Ходили слухи, что лагерь должен был закрыться. Тогда мы бы не выжили. Мы жили, потому что лагерь жил. Если лагерь погиб, погибли и мы. Все мы, кто цеплялся за жизнь, были бы преданы смерти, когда у лагеря не было цели. Ходили слухи, что лагерь "скоро" закроется.

Это мало чего дало, но в лагере - среди обслуживающих его рабочих - существовал комитет по побегу. Несколько мужчин, которые в последние месяцы отправились в лес на рубку леса, вырвались и убежали на деревья. Комитет посоветовал им, где спрятаться в первую ночь, где они могли бы найти партизан и где им следует избегать кровожадных польских фермеров и лесничих; каждый раз, когда предпринималась попытка побега, остальных членов рабочей группы расстреливали. Главой комитета был Леон Фельдхендлер, который был из Люблина.

Я этого не слышал, но другие слышали, и каждое слово из первого разговора между русским офицером и Фельдхендлером разносилось среди заключенных как шепот вольных стрелков. Имя русского еврея, единственного офицера среди них, было Саша Печерский, лейтенант. Печерский был воюющим солдатом, а не поваром или водителем грузовика. Каждый обмен репликами между ним и Леоном Фельдхендлером доходил до нас путем обмена репликами ... В тот день шел мелкий дождь, и тучи низко нависали над заборами и деревьями, но в тот день над всем лагерем была темнота, за исключением северной стороны, где виднелось зарево пожара. облако стало оранжевым. Темнота была от дыма. Он спросил, Печерский, что горит, но Фельдхендлер сказал ему не спрашивать. Он невинно спросил снова и потребовал ответа. Фельдхендлер сказал ему: "Это сожжение тел тех, кто приехал с вами на поезде". И Фельдхендлер рассказал Саше Печерскому о Дороге на небеса, запечатанных камерах, двигателе газовщика Бауэра, рабочих группах, которые забирали тела из камер в вырытые ямы, и других, кто их сжигал. Он объяснил, почему на фоне облака и света костра был виден темный дым. Те, кто были ближе всего, сказали, что в глазах Печерского были слезы.

Молодой солдат стоял на шаг позади русского офицера. Я думал, он моего возраста. Гладкое лицо, без бороды или усов, с пушком волос на щеках. Наши глаза встретились. Печерскому только что объяснили, почему были дым и огонь. Молодой солдат посмотрел на меня, а я на него ... Он был прекрасен. Довольно хрупкий, с тонкими, нежными руками, чистым белым черепом, на котором были выбриты волосы, но он был высок и не походил на заключенного, такой же высокий, как Печерский. Он улыбнулся мне. За все месяцы, что я был в лагере, ни один мужчина не улыбнулся мне. Он назвал мне свое имя - Сэмюэль. Я покраснела и назвала свое имя в ответ. Я не мог сказать, почему я позволил ему носить мое имя. В лагере 1 я выжил, не доверяя никому, ни мужчине, ни женщине, но я сделал это ... Затем пришли охранники и офицер СС, и их увели, чтобы начать работу.

На следующий день поползли слухи о Печерском.

Офицер СС Френцель повел рабочую группу в лес рубить древесину. Когда он привел их обратно в лагерь, Френцель потребовал, чтобы они спели, и сказал, что они могут петь на русском. Они пели гимн? Песня о любви? Жалоба? Печерский, лидер, сказал своим людям спеть "Если завтра придет война", партизанскую песню. Они отправились обратно в лагерь, и Френцель ничего не понял, но украинцы поняли и не сказали ему.

Если завтра начнется война

Завтра мы выступаем.

Если силы зла нанесут удар,

Объединенные как одно целое,

Весь русский народ

Ибо их свободная родная земля восстанет ...

Это был вызов, и слухи распространились.

На третий день о Печерском стало больше слухов. Френцель поставил перед ним задачу за пять минут разрубить пень. Его бы высекли, если бы он потерпел неудачу, но он добился этого, имея в запасе полминуты. Он отказался от сигарет, предложенных Френцелем в качестве награды, и отказался от половины свежеиспеченной булочки с обеда украинца, сказав, что рацион в лагере был адекватным. Я говорю вам честно, в лагере не было неповиновения, пока не пришел тот человек. Отказ от сигарет и свежего хлеба был проявлением неповиновения в невиданных ранее масштабах. К вечеру все знали об этом.

Каждый раз, когда я видел Печерского, я видел Сэмюэля. Он шел на шаг позади Печерского, всегда рядом с ним. Он искал меня, а я искал его. Я достаточно долго пробыл в лагере, чтобы выжечь из своей души все следы эмоций. Я должен сказать это - каждый раз, когда я видел Сэмюэля, я чувствовал, как будто на меня падал солнечный свет. Это было так, как если бы я впервые лелеял слабую надежду на будущее. Я едва осмеливался думать о такой далекой цели, но она захватила меня.

Новый слух, подобный заражающему вирусу, распространился по лагерю на четвертый день после прибытия Печерского. Было сказано, что 15 октября немцы должны были завершить свою работу в лагере. Мы бы этого не пережили. До этого слухи были расплывчатыми относительно сроков. Теперь говорили о свидании. Нас охватили два настроения. Печерский создал изменившуюся атмосферу, почти атмосферу сопротивления. И было отчаяние в разговорах о том, что нас всех прогонят под острием штыка по Химмельштрассе, бросят голыми в камеры и мы будем там, тело к телу, когда газовый мастер Бауэр заведет двигатель.

Капо вели себя тихо в ту ночь. Они патрулировали со своими кнутами, но не использовали их и не кричали.

В ту же ночь Печерский пришел в женские казармы и встретился с Фельдхендлером. Я, конечно, не знал этого тогда, но именно в нашей казарме, используемой для большей безопасности, Фельдхендлер предложил Печерскому полную власть над любой попыткой побега, которую он мог бы рассмотреть. Они были в дальнем конце нашей хижины, сбились в кучку и говорили тихо, чтобы их не могли подслушать. Сэмюэль пришел с Печерским, и мы немного поговорили у окна. Он взял меня за руку - у него были тонкие, как у музыканта, пальцы - и сказал мне, что он родом из города Пермь и был схвачен во время разведывательного патрулирования к западу от московского пригорода. Я сказал ему, что я из Влодавы, что мой отец ремонтировал часы и наручные, и что вся моя семья мертва.

Я спросил его: "Возможно ли надеяться?"

Он ответил: "Вы должны верить в Сашу Печерского. Если что-то и возможно, то только благодаря Саше Печерски. Это то, что он несет на своих плечах, надежды всех нас."

"Что он может сделать?"

"Я не знаю".

У надежды маленький, хрупкий огонек. Чтобы заставить его гореть, я доверил ему. Я предложил доверие молодому человеку, который держал меня за руку у окна. Тогда я почувствовал себя слабее и проклял себя. Мы смотрели в окно на верхушки ближайших к проволоке деревьев. Они казались недосягаемыми, и между ними и нами были заборы и сторожевые вышки, заполненные водой рвы и минное поле. Я помню, что слышал крик сов из леса.

* * *

Он придвинулся к ним ближе. Тадеуш Комиси давно обладал навыком, отрабатываемым на протяжении многих лет, бесшумно передвигаться среди деревьев.

Они посадили сосны.

Его ноги в старых ботинках ступили на подстилку из гнилых листьев и опавших иголок, которые упали с навеса. Свет угасал, дождь барабанил вокруг него, но он не опирался ни на какие сухие ветки.

Они привезли сосны, которые уже были высотой в метр, на трех тачках. Кто-то выкопал ямы, кто-то поднял сосны и поместил их вместе с компостом для укоренения в ямы. Некоторые утрамбовывали компост вокруг тонких стволов, а другие поливали основание деревьев с помощью резиновой трубки, которая вела к бочке из-под масла. Кто-то рыхлил землю там, где будут вырыты следующие ямы. По мнению Тадеуша Комиси, они были похожи на рабочую силу, но у них не было охраны, не было ни оружия, ни кнутов ... Он мог вспомнить, когда там были охранники, немцы СС и украинцы - не очень хорошо, но с ошеломляющей ясностью, но тогда он был ребенком.

Мужчины и женщины сажали деревья и расчищали тропинку, некоторые его возраста, но большинство были моложе. Они усердно работали с энтузиазмом, который отличался от того, когда в лесу была рабочая группа. У них были сильные, веселые голоса, но смеха не было. Он подошел ближе. Они остановились, оторвались от работы. Комисси, спрятавшись за деревом, увидел, как открывали бутылки - они не обращали внимания на падающий на них дождь - и вынимали бутерброды из пластиковых коробок.

Он как минимум три дня толком не ел. До него донесся запах их еды и кофе, и его ноги бесшумно двинулись вперед, но между ним и ними всегда были стволы деревьев.

Голос ударил его сзади.

"Привет, друг. Не смотрите, как мы едим - мы поделимся с вами."

Он понимал по-немецки, хватит об этом. Он отпрянул, почувствовав себя в ловушке. Он был между большой группой и одним человеком и замерз, но он жаждал еды. Он обернулся. Мужчина был молод, чисто выбрит, и черты его лица излучали теплоту. Он застегивал ширинку, а затем застегнул ремень. Он держал туалетную бумагу, а к его ноге была прислонена лопатка с короткой ручкой.

Комиси не мог говорить.

"Я напугал тебя? Я искренне извиняюсь. Давай, присоединяйся к нам - я Густав."

Ему отняли руку. В школе его учили немецкому, но прошло целых шестьдесят пять лет с тех пор, как он слышал, как на нем говорят в лесу. Его привели к группе. Молодой человек, Густав, быстро переговорил со своими коллегами, и ему предложили сэндвич с пластиковым стаканом кофе. Тадеуш Комиси проглотил ее и залпом допил кофе, пролив немного в уголок рта. Он подумал, что члены группы слишком вежливы, чтобы смеяться над ним, и наклонился, чтобы поднять оброненную им корочку. Ему дали еще один бутерброд.

Ему сказали: "Мы из Касселя. Мы антифашистская группа. Только двое из нас еврейского происхождения, но этническая принадлежность для нас не важна. Мы создаем памятник Дороге в Рай. У тех из нас, кто является евреем, были родственники, которые погибли в лагере, но остальные из нас здесь, потому что это достойная работа. Дорога на небеса была путем, использовавшимся эсэсовцами для доставки жертв программы уничтожения с железнодорожной платформы в камеры, где они подвергались удушению. Мы выстилаем маршрут хорошими соснами, которые мы купили у управления лесного хозяйства. Мы не закончим в этом году, возможно, в следующем."

Ему дали яблоко и снова наполнили стакан. Кофе обжег ему рот. Он крепко держал яблоко.

"И мы положим камни под деревьями, на которых будут высечены имена тех, кто прошел этот путь, чтобы умереть. Мы верим, что деревья, которые мы здесь посадили, и камни прослужат много лет. Тогда это место и то, что здесь было сделано, не будут забыты. Мы считаем, что было бы преступлением, если бы память о зле лагеря была стерта."

Он откусил от яблока.

"Я думаю, друг, ты довольно стар. Извините меня, потому что я не хочу вторгаться, но вы были бы мальчиком, когда существовал лагерь. Интересно, ты был здесь, когда произошел побег? Ты жил в лесу со своими родителями? Ты помнишь, когда лагерь взбунтовался?"

Руки протянули еще бутерброды, завернутые в целлофан, и кусочек фруктового торта. В животе у него заурчало. Тадеуш Комиси услышал вой сирен, винтовочные выстрелы и грохот пулеметов, который был особенно отчетливым, потому что стреляли с высоких сторожевых вышек.

"Ты помнишь... помнишь... помнишь? Ты был здесь... здесь ... здесь?"

Помнишь? Это никогда не выходило у него из головы. Тадеуш Комиси всегда был в этом месте, среди этих деревьев. Он уронил стакан, и остатки кофе выплеснулись ему на штанину. Он выбросил недоеденное яблоко, повернулся спиной к бутербродам и торту и убежал.

* * *

"Ну, я полагаю, лучшее, что можно сказать об этом, это то, что чертов Лоусон не появился. В любом случае, вот что получилось."

В подвале здания посольства начальник участка передал Дэдайе две посылки. Большая и громоздкая, завернутая в плотную коричневую бумагу, которую используют для отправки тяжелых посылок по почте на дни рождения детей. Но посылки не были подарками, суды постановили, что Дэдайи не имел контактов с детьми от трех своих неудачных браков, и они пришли не по почте, а с дипломатическим курьером.

Начальник станции сказал: "Не думайте открывать их здесь. Я видел инвентарь и не хотел знать так много. Очередная безрассудная игра Лоусона? На меня не рассчитывай. Просто поставь мне подпись."

На предложенной ему бумаге - и в ней говорилось о доставке и сборе "неуказанных предметов" - Дэдай нацарапал неузнаваемое имя. Он взял пакеты, по одному под каждой мышкой. Под его правым локтем, под бумагой, была брезентовая сумка, в которой лежал пистолет-пулемет "Хеклер и Кох"; под его левым локтем и под этой упаковкой была сумка со светошумовыми и дымовыми гранатами, пистолетом "Глок" калибра 9 мм, достаточным количеством боеприпасов для двух видов оружия, чтобы заполнить пять магазинов, и полевой аптечкой.

"Чтобы не было недоразумений - и, пожалуйста, передайте это уважаемому мистеру Лоусону - если какой-либо из этих "неуказанных предметов" будет использован внутри границ новой великой Германии, то он, вы и любая разношерстная армия, которую он имеет на буксире, будут выброшены на помойку. Он все еще живет в старые добрые времена, не так ли? От меня, пожалуйста, процитируй дословно: время, когда мы могли носиться как оккупационная держава, прошло. Без обид и ничего личного, но просто отваливай отсюда как можно скорее."

Ему указали на дверь. Дэдайя повели вверх по лестнице, провели через вестибюль, чуть не выбросив из входа в посольство. "Придурок", - пробормотал он. Дождь капал на бумажную обертку. Он прошел по Вильгельмштрассе мимо немецких полицейских охранников - еще больше придурков - и пробрался через хитросплетение бетонных блоков, установленных там, чтобы предотвратить мученическую смерть террориста-смертника в автомобиле. Он использовал несколько слов, не стал бы тратить их на начальника участка. По правде говоря, ему скорее нравился мистер Лоусон. То, что ему было нелегко идти по Вильгельмштрассе ближе к вечеру, когда тротуары были запружены высыпавшими работниками министерства, не имело ничего общего с весом, который он нес под каждой рукой. В ванной, перед завтраком, он проверил свои яички, и синяки все еще были там. По прошествии трех дней вокруг них все еще были оттенки technicolour, но Deadeye не жаловался, он никогда не был торговцем стонами. На самом деле, он был чертовски рад, что мистер Лоусон все еще звонил ему.

Его имя, Мертвый глаз, было с ним двадцать шесть лет: когда-то он был молодым морским пехотинцем, уютно устроившимся в сэнгере на вершине стен Лондондерри со своей винтовкой и установленным на ней оптическим прицелом. Парень из Прово был в тысяче стах ярдах от нас, достал карабин М-1 из багажника машины и был застрелен. Майор его роты назвал это "лучшим показом меткости, о котором я когда-либо слышал", а его полковник поздравил его с "чертовски отличной стрельбой, настоящий членовзводный трюк". Она застряла. Он был Мертвым глазом в эскадрилье специальных катеров, когда был женат на Линн, Мертвым глазом в качестве инструктора в Учебном центре коммандос в Лимпстоуне, когда был женат на Мэвис, Мертвым Глазом на первой иракской войне в качестве дополнения к SIS, скрывался с большим чертовым радио и винтовкой в многоквартирном доме в Кувейте, когда был женат на Адель ... Он все еще был Дэдайай, но ни на ком не был женат.

Он свернул с Вильгельмштрассе и вдалеке увидел микроавтобус. Дождь усилился, но он рассчитал, что бумажная обертка продержится, пока он не доберется до укрытия.

То, что он вообще работал, что его одиночество в однокомнатной квартире на окраине Плимута когда-либо было нарушено, было заслугой Кристофера Лоусона. Больше ему никто не звонил. Ни чертовы жены, ни дети этого не сделали. Он не устраивал встречи выпускников, чтобы мужчины выходили из себя и полировали репутации. У него не было друзей. Чтобы убить время, он собрал дорогие модели военных кораблей времен Нельсона со сложной оснасткой и стал ждать телефонного звонка. Это одиночество, когда набор моделей для компании и телефон не звонит, причиняет глубокую боль.

Он добрался до микроавтобуса, рывком открыл дверь, забрался внутрь. Они все были там, раздавленные, кроме Денниса. Лоусон был впереди, на пассажирском сиденье, а Эдриан был за рулем. От их дыхания запотели окна. Дэдай протиснулся между Багси и Психиатрами, затем перекинул пакеты в мокрой обертке через плечи на колени Дэвиса и девушки. Ему было наплевать на его ворчание и ее визг. Лоусон посмотрел на него, вопросительно подняв бровь, и Мертвый Глаз кивнул.

"Как поживал мой коллега?"

Мертвый Глаз сказал: "Он обругал вас, мистер Лоусон".

"Предсказуемый ... Он долго не протянет, если я прав. Да, пришло время для более широкой картины."

Дэдайи подумал, что мистер Лоусон всегда хорошо представлял общую картину, и откинулся на спинку стула, чтобы послушать. Что ж, это помогло бы увидеть общую картину, помогло бы хорошо.

* * *

"Я сказал вам, еще в Лондоне, что мое предположение состояло в том, что боеголовка была доставлена с территории России - если быть точным, как и я тогда, из бывшего закрытого города Арзамас-16 - для доставки и продажи русской этнической преступной организации. Я полагаю, что после этой продажи будет заключена вторая сделка с покупателем, который попытается взорвать эту боеголовку в городе в Западной Европе, возможно, в Великобритании или в Соединенных Штатах Америки. Цель операции "Стог сена" - сорвать такую сделку и сорвать подобную продажу. С этой целью я пытаюсь внедрить нашего человека, Ноября, насколько это возможно, в недра этой преступной организации. Мы добились прогресса."

Лоусон сделал паузу. Он редко бросался с объяснениями, когда их нужно было давать. Он считал, что прерывистая подача информации по капле лучше удерживает внимание аудитории. Прервав свой монолог, он получил возможность оглядеться вокруг, изучить лица и увидеть, где была поддержка, а где нарастал антагонизм.

"Возьмем историю Оливера Твиста. Забудьте об Оливере, но вспомните характер Сайкса. У Сайкса была собака, сильно побитая дворняга, которая не таила злобы и следовала за своим мерзким хозяином. После того, как Сайкс самым жестоким образом убил симпатичную девушку, он сбежал. Поднялся шум. Добросовестные граждане преследовали Сайкса, стремясь задержать его, увидеть, как его судят, осуждают и вешают - но они потеряли его. Сайкс сбежал бы, если бы не преданность дворняги, которая отказалась быть брошенной. Собака выследила его, нашла его. Он не мог от нее избавиться. Намеки на это могут быть ошибочными, но вывод оправдан. Преследователи последовали за собакой. Собака передала им их человека. У нас есть собака, и мы зовем ее Ноябрь. Понял?"

Никаких вопросов, но Багси передал всем маленькую коробочку с таблетками для освежения дыхания. Он посмотрел в лица девушки и юного Дэвиса, увидел возмущение и насладился им.

"При каждой представившейся мне возможности я старался подтолкнуть нашего человека, Ноября, к тому, чтобы он больше не зависел от нас. Я не заинтересован в том, чтобы он верил, что мы держим его спасение в наших руках. Мы достигаем этой цели. Мы увидели это сегодня, в ноябре, при поддержке Реувена Вайсберга. Ссылки установлены. Реувен Вайсберг, и наша дворняжка привела нас к нему, является значительным игроком в рядах организованной преступности, вполне способным совершать покупки и продажи с помощью устройства из Арзамаса-16. Он -"

Пронзительный голос сзади: "Не думаю, что я это слышу ... Ты просто используешь Джонни Каррика - да, у него действительно есть чертово имя, это не просто кодовое слово и номер файла - как будто он полудохлая рыба, подсаженная на дискант и брошенная в озеро, чтобы поймать чертову щуку? Он задолжал больше, в чертовски разы больше, чем ты предлагаешь."

"Очаровательно сказано, моя дорогая. Как я уже говорил, наш человек встроен в мир Реувена Вайсберга. Если я прав, Реувен Вайсберг отправится в ближайшие несколько часов на Восток и встретится с заранее оговоренным местом встречи, чтобы принять доставку устройства, боеголовки, чего угодно. Наш мужчина должен вести нас, показывать нам, где быть. Затем мы разберемся с этим вопросом. Вопросы?"

Он увидел, что девушка вздрогнула. Увидела также, что юный Дэвис небрежно обнял ее за плечи, выполняя роль утешителя. Он подумал, что вопросы, обвинения затуманили разум девушки, и ее губы шевельнулись, но она не выкашляла свою ненависть к нему.

Багси заговорил. "Я не из тех, кто пресмыкается. Не поймите меня неправильно, шеф. Я готов к этому, как и все мы. Насколько безопасной может быть эта штука? Я думаю, будет справедливо, если мы узнаем."

"Брось ее себе на ногу, Багси, и не будет грибовидного облака, но у тебя будет сломан палец на ноге. В сердце этого оружия - шахте - если его будут продавать, будет плутоний или высокообогащенный уран. Положите вокруг этой ямы несколько килограммов коммерческой или военной взрывчатки вместе с детонатором и проводом к кнопочному выключателю или пульту дистанционного управления, и вы получите то, что мы в шутку называем "грязной бомбой". Грязная бомба при срабатывании загрязнит центр города до такой степени, что от нее придется отказаться. Это грязная бомба, доставку и продажу которой примет Реувен Вайсберг, а Джозеф Голдманн готов произвести оплату за нее, а затем принять оплату при продаже. Я надеюсь, с вашей помощью - и Ноябрьской - остановить его. Вопросы?"

Он почувствовал, что это накатило, но сдержался. - Спросил юный Дэвис. " Вы подумывали о том, чтобы поделиться своими подозрениями?

"С кем?"

"Ну, для начала, мы в Германии - сотрудничаем с BfV. Союзники, не так ли?"

"Ненадежный, обремененный бюрократией. Следующий вопрос."

"Если устройство поступает из России, и холодная война закончилась, почему бы не поделиться с ними?"

"В течение десятилетия русские отвергали инсинуации о том, что их ядерные арсеналы пористы. Недопустимо, чтобы оружие могло отсутствовать - предположение об этом было бы расценено как "провокация". Холодная война закончилась, не так ли?"

"Итак, только мы и агент стоим между миром для великих немытых и Армагеддоном. Слишком чертовски горд, чтобы делиться ... Все зависит от нас и от него?"

"Примерно так", - сказал Лоусон.

"Это нелепо".

"Так оно и будет".

"И если мы потерпим неудачу при перехвате, если мы потеряем его или неудобно потеряем их, что произойдет? Я слышу, как вы говорите, мистер Лоусон: "Пойдем выпьем пива"? Будем ли мы стоять в баре, ждать большого взрыва и...

"Я думаю, мы в курсе вашего мнения и предвзятости, которую оно несет".

Будь вы прокляты, мистер Лоусон - о, неужели Клипер Рид не поделился? - если ты потерпишь неудачу."

"Я не собираюсь терпеть неудачу". Он был ранен. Не стал бы этого показывать. Насмешливое упоминание о Clipper ранило. Не смог бы объяснить его почтение к большому техасцу. Лучшие, черт возьми, годы его жизни были с Clipper, и Лоусон хорошо помнил свое отчаяние, когда американец покинул Берлин и сел в самолет по коридору из Темпельхофа. Он знал, что "Клипер" через неделю будет на пути в Штаты к отставке. Однажды, уже двадцать семь лет назад, он написал в отдел кадров Агентства всего лишь короткую записку, написанную его собственным почерком, и она была возвращена в чистом конверте с пометкой внутри, в которой говорилось, что Адресат проинструктирован не пересылать почту.У меня были только воспоминания, остроты и мудрость, за которые можно было держаться. Он уничтожил ту болтливую записку, больше никогда не писал и никогда не спрашивал людей из Агентства, что случилось с его наставником, но сохранил прошлое живым ... И маленький мокрый за ушами ублюдок насмехался над этим именем. "И с вашей помощью и сотрудничеством я не потерплю неудачу".

В микроавтобусе повисла тишина, как будто это было бременем.

* * *

Он был анонимом, чужаком в городе. Ворон раньше не посещал Дамаск. Он находился в ночлежном доме, в двух улицах от северного конца площади Семирамиды. Он купил еду в уличном ларьке и принес ее к себе в комнату.

Он лежал на кровати. Электрический вентилятор на столе ерошил его волосы, но его постоянного воя было недостаточно, чтобы отвлечь его. Он задумался. Конечно, Ворон не чувствовал обиды на то, что, по его мнению, его ждало в будущем. Один в самолете, который доставил его в Сирию, и на тротуарах ее столицы, он обдумывал свое положение и будущее. Некоторые, столкнувшись с такой ситуацией, отсекали мысли о тех, кого они любили, находили новую женщину и новую жизнь. Он бы не стал. Он не мог представить себя в постели другой женщины или держащим на руках других детей. Они ничего не знали о том, что он сделал, что он планировал. Те, кого он оставил позади, находились в полном неведении о том, кем он был. Они бы научились.

Это должно было случиться. Это было неизбежно. За час до рассвета, через неделю, месяц или год, входная дверь его дома была бы выбита дубинкой, и люди из следственного подразделения Министерства внутренних дел, мабахет, ворвались бы на виллу, а за ними последовали бы американцы из Агентства. В то время как комнаты были разнесены в клочья, его жена и дети забивались в угол, и на них кричали с вопросами. Это должно было случиться. Как бы ни были усилены меры безопасности вокруг операции, следы всегда оставались. Имена многих лидеров становились известны после завершения операции. Само нападение открыло дорогу для следователей. Сейчас о Вороне никто не знал, но в течение нескольких часов после взрыва, когда компьютеры разбирались в мелочах организации поездок, его имя и фотография материализовались. Он бы бежал, прятался до того дня, когда совершил ошибку или был предан ... Любовь его жены и детей была бы доведена до предела, когда следователи обыскивали бы их дом.

Он бы причинил им эту боль. Он не мог извиниться. Он не мог попросить у них прощения. Он был солдатом, посвятившим себя войне, и он верил, что у него есть шанс атаковать и ранить своего врага.

* * *

"Пожалуйста, не делай этого", - сказал Сак, подчеркнув это.

"В чем проблема?" Его мать стояла в дверях кухни, уперев руки в бедра, ее голова качалась в замешательстве.

"Нет никакой проблемы".

"Я сказал, достаточно разумно, если нам понадобится связаться с вами, пока вас не будет, мы узнаем адрес вашего проживания в школе".

"Не надо".

"К чему эта таинственность? Ты по школьным делам. Они будут знать, где ты."

"Тебе не следует звонить в школу. Им бы это не понравилось."

Его отец, более смущенный, чем его мать, вмешался с дивана. "Но ты сам сказал, что твой мобильный не будет включен".

"Не звони в школу". Он выбежал, пересек холл, протопал вверх по лестнице, хлопнул дверью своей комнаты.

Сак упал на свою кровать.

Он их выдумал. Его отец снова сидел, ссутулившись, перед телевизором, а его мать делала последнюю уборку на кухне перед тем, как подняться наверх на ночь, и он ставил их обоих в тупик. Это было дополнение от его матери: "Ты сказал, что не знаешь свой отель, когда ты в отъезде. Если нам понадобится связаться с вами, я не знаю почему, но - ну, школьный секретарь скажет нам ... потому что вы говорите, что ваш мобильный не будет включен. "Сама невинность. Его мать почти уличила его во лжи о том, что он проводил разведку для школьной экскурсии позже в том же году. Он был плохим конспиратором, признал это.

Он бы не осмелился сейчас отказаться от участия в заговоре.

Был момент, когда он стоял перед металлическими воротами в сад виллы на окраине Кветты, когда он мог бы. Но он сделал глубокий вдох и нажал на звонок. Внутри, под ореховым деревом, сидя на высохшей земле, радушно встреченный, с предложением, он не мог отступить - не хотел и почувствовал себя, наконец, важным. Не мог дать задний ход, когда рядом с ним остановилась машина, когда он отходил от школьных ворот, и ему сказали, что он должен делать и когда - не в форме просьбы, а в виде инструкции. Ему сказали взять отпуск на работе, чтобы найти оправдание своему отсутствию в семье, и ему было приказано оставить свой мобильный телефон, потому что, когда он был включен, мобильный телефон оставлял след.

Он лежал на своей кровати, рядом с дверью стояла его упакованная сумка. Жизнь, полная неудач, пронеслась мимо него. Сак понятия не имел о чудовищности заговора, к которому он присоединился, или о многих, кто был его частью.

* * *

"Я говорю тебе, Яшкин-"

"Что?"

"Ты всегда, блядь, перебиваешь ... Говорю тебе, я чувствую себя лучше."

"Жаль, что у нас нет вина, чтобы отпраздновать".

Они давно миновали Погар и проехали Стародуб, жалкое местечко, подумал Моленков, и теперь находились на главной трассе, М13. Не по собственному желанию, но не было боковой дороги, по которой Моленков мог бы доставить их в Клинцы, где они могли бы переночевать. Он почувствовал, что кислое настроение его друга возникло из-за его указаний, что они должны использовать шоссе. Каждая машина проносилась мимо них, и каждый фургон, каждый мотоцикл, каждый грузовик гудел какофонией, потому что тащившийся Полонез был препятствием. Водители, стоявшие сзади, жали на клаксоны и мигали фарами, а когда они поравнялись, они указали на жесткую обочину, как будто именно там и должна быть медленная старая машина.

"Ты дуешься, потому что я забыл спросить, почему тебе стало лучше?"

Моленков улыбнулся. "Вы могли бы смиренно спросить, и я мог бы любезно ответить объяснением".

"Пошел ты. Почему ты чувствуешь себя лучше?"

"Наконец-то я чувствую, что удача на нашей стороне. Ты понимаешь меня? По моим оценкам, через тридцать пять минут мы будем в Клинси и...

"Я ничего не знаю о Клинси, его истории, индустрии или планировке. Где мы будем спать, я не знаю."

"Ты можешь не перебивать меня, Яшкин? Тогда мы будем в конце пятого дня и пройдем почти три четверти нашего путешествия. Мы выжили, не дрались друг с другом, сохранили обломки на дороге. С каждым пройденным километром каждый из нас приближается к половине миллиона американских долларов. Это достижения, и они говорят мне, что удача с нами."

"Ты веришь в удачу, мой друг?"

"Я верю. Что, как не везение, заставило часового у главных ворот не обыскать повозку и не найти вещь?Тебе еще повезло, что я, офицер по политическим вопросам, не видел, как ты копал яму и закапывал ее, потому что я бы доложил о тебе. Еще одна удача, что Виктор пришел и ты, мой друг, доверился мне. Я верю в удачу."

"Нам понадобится удача еще на два дня".

Моленков, теперь мрачный, сказал: "Я думаю, вы должны заслужить это".

Они казались карликами на фоне грузовиков, большинство с покачивающимися прицепами, которые проносились мимо них. Пассажир в кабине грузовика, который перевозил древесину, опустил стекло и осыпал оскорблениями Яшкина, который показал ему средний палец. Моленков повернулся на своем сиденье, проклял негнущийся таз и потянулся назад. Он позволил своим пальцам упасть на грубый холст, который покрывал вещь. Он думал о своей жене, мертвой, и о своем сыне, мертвом, и задавался вопросом с растущей горечью, почему они не заслужили удачи. Ему заверещал гудок.

Голос прощебетал у него в ухе. "Ты хочешь знать об удаче, Моленков?"

Он повернул голову, увидел яркое озорство в Яшкиных глазах.

"История об удаче?"

"Продолжай".

"Вы слышали об удаче ученых из Арзамаса-16, которые провели первое испытание?"

"Нет".

Яшкин сказал: "Это было двадцать девятого августа 1949 года, испытание должно было называться операция "Первая молния", и бомба была установлена на башне в том, что стало Семипалатинским испытательным полигоном. Лаврентий Берия, глава службы безопасности всего Советского Союза, курировал программу создания бомбы, и он приехал посмотреть на испытание. Устройство было приведено в действие. Это сработало. Бомба стала триумфом Игоря Курчатова. Затем Берия на фоне грибовидного облака в небе зачитал поздравительное письмо от Сталина, адресованное всем ученым, которые обеспечили успешный запуск. Курчатову повезло. Впоследствии он говорил близким коллегам о своей удаче и об их. Он сказал, что у Берии были два документа от Сталина: поздравительное письмо и ордер на казнь ученых. Если бы им не повезло, если бы устройство не взорвалось, они были бы убиты - так сказал Курчатов. Один документ в правом кармане пиджака Берии, и один в левом. Можно сказать, что Курчатов заслужил свою удачу ... Были кочевники, которые жили в временных деревнях внутри зоны радиоактивных выпадений, и им не повезло. Они не были перемещены перед тестированием. Как всегда, удачу нужно заслужить. Ты выглядишь несчастным, Моленков. Говорю тебе, мы заслужим свою удачу и возьмем то, что нам причитается."

Они съехали с трассы М13 и въехали в Клинцы.

* * *

Лоусон подошел к машине, тяжело дыша. Дэвис последовал за ними, неся сумки для них обоих. Машина была припаркована на обочине позади микроавтобуса, в ста пятидесяти метрах вверх по улице от отеля.

Девушка открыла перед ним заднюю дверь и сказала: "Колеса Голдманна спереди. Все участники вечеринки загружены, их снаряжение в багажнике. Они съезжают. Мы готовы к выступлению."

Лоусон скользнул на заднее сиденье и резко закрыл дверь. Не собирался терпеть молодого Дэвиса рядом с собой. После ссоры в микроавтобусе он обменивался с ним только банальностями. Не то чтобы он хотел большего. Он предпочитал тишину. Не прошло и десяти минут, как он был в своей комнате. Бросая одежду в сумку, он увидел на прикроватном столике рядом с блокнотом ручку, которой пользовался, наклонился, чтобы поднять ее, и его рука задела телефон. Он не звонил Лавинии с тех пор, как уехал из Лондона. Он не сказал ей, куда направляется. Он мог бы снять трубку, набрать цифры, пробормотать пару банальностей в автоответчик или даже заговорить с ней.

"Все ли мы в форме?"

"Никогда не был в лучшей форме". В голосе молодого Дэвиса все еще звучала та чертова насмешка.

"Готова к работе", - сказала девушка.

Лоусон вспомнил о телефоне, который он не снял, о номере, который он не набрал, и на его лбу медленно появилась хмурая складка. Его не было дома две ночи, и он не мог с уверенностью сказать, что Лавиния заметила бы его отсутствие.

"Небольшое изменение плана", - сказал Лоусон. Словно вспыхнул чертовски яркий свет - Боже, его разум был затуманен, сбит с толку, и он действовал не импульсивно. Должно было получиться. Они смотрели на него спереди. "Ускользаю, извини. Люк ... Приношу извинения обоим."

Он сказал то, что хотел сделать.

Он вылез из машины, достал из багажника свою сумку и направился к микроавтобусу. Он, черт возьми, не собирался терять это, не так ли? Они бы выстроились в чертовски большую очередь, вьющуюся по коридорам VBX, чтобы получить шанс взглянуть на него, если бы всплыл слух, что Кристофер Лоусон потерял сюжет. Он добрался до микроавтобуса, открыл боковую дверь. "Иду с вами, джентльмены, куда бы мы ни направлялись. Они последуют за нами завтра."

* * *

Михаил был за рулем машины, которая остановилась позади их. Реувен подошел к передней пассажирской двери их машины и открыл ее. Достаточно ясно, что было задумано.

Йозеф Голдманн вылетел из игры быстро, как крыса в канализацию. Реувен говорил быстро, но тихо. Йозеф Гольдманн разинул рот. Палец Рувима указал на Каррика, который ничего не знал. Не проявил интереса, потому что от него этого не ожидали. Он подумал, что Голдманн попытался возразить, но его отмахнулись. Каррик увидел, как его плечи поникли.

Голдманн подошел к двери Кэррика. Рядом с Карриком был Виктор, который услышал бы и понял, но был бесстрастен и смотрел прямо перед собой. Каррик открыл свою дверь.

"Он хочет, чтобы ты поехала с ним".

" Простите, сэр?

"Рувим желает, чтобы ты путешествовал, Джонни, в его машине".

Каррик сказал: "Вы мой работодатель, мистер Голдманн. Я еду туда, куда ты хочешь, чтобы я поехал."

Каррик увидел, как поражение отразилось на лице Голдманна. "Спасибо тебе, Джонни. Я желаю тебе прокатиться на его машине."

"Пока вы счастливы, мистер Голдманн".

"Я счастлив, Джонни".

Он пошел, сел в Ауди. Улыбка Михаила была холодной, как кровавая зима. Подумал тогда, действительно ли он провалил тест, когда наконечник сверла приблизился к его коленной чашечке, подумал, мертв ли он. Вспомнил поддержку, оказанную ему Реувеном Вайсбергом, когда они шли со склада. Ничего не знал. Реувен Вайсберг передал ему мятную конфету. Знал меньше, чем ничего.

Михаил быстро въехал в берлинскую ночь и направился на восток.

Глава 12

14 апреля 2008

Они вошли в Варшаву на рассвете. Горизонт впереди, на востоке, не имел яркости, только оттенки серого. Это был унылый пейзаж. Объединив землю и небо, в воздухе повис ковер смога. Каррику не сказали, почему с него сняли скальп из машины Йозефа Голдманна в машину Реувена Вайсберга.

Его не допрашивали в течение шести часов в дороге. Михаил ничего ему не сказал, лишь изредка разговаривал с Реувеном по-русски. Каррик счел тишину тревожной. Радио работало тихо, но только для того, чтобы ловить дорожные сводки. Долгие периоды затишья были трудными для Каррика, потому что движение машины и тепло ее салона убаюкивали его. Он решил, что его забрали у его казначея, Йозефа Гольдмана, его Босса, в качестве жеста превосходства. Простая штука. У кого-то другого было что-то желанное и ценное, и это был знак Реувена Вайсберга, что альфа-собака может взять то, что ей заблагорассудится.

Уже далеко за Познанью, когда указатели указывали на Варшаву, он решил, что его оценка была ошибочной.

Когда он выслеживал Джеда и База, или Уэйна, он видел жадность, которая управляла ими, потребность в иерархической структуре, которую нужно было демонстрировать и носить, поскольку офицеры в форме жаждали своих значков. Жадность была главным фактором в жизни преступников. По обе стороны от Познани и в тишине автомобиля он применял необоснованные стереотипы, наклеивал ярлыки на свой образ Реувена Вайсберга, который рассеивался по мере того, как проходили километры. Больше для этого человека ... Никаких признаков любовницы, но бабушка, которая демонстрировала власть над ним, была там. Никаких признаков достатка в квартире, только тяжелая старая мебель, которой была бы завалена задняя часть магазина старьевщика в Лондоне или Бристоле. Никакой первоклассной машины, а большая Audi, на которой ездил Михаил, пробежала по часам больше ста тысяч километров. Одежда была не от Армани, и волосы не были уложены. Прошел бы мимо него на улице и не заметил его.

Неправильно. Каррик заметил бы его, если бы посмотрел в глаза Реувену Вайсбергу.

Оказавшись в пригороде Варшавы, мысли Каррика приняли новый оборот. Позади него Вайсберг сбросил большую кожаную куртку с ободранными локтями и потертыми манжетами, и она лежала на свободном сиденье рядом с ним. На нем была чистая, выглаженная рубашка с короткими рукавами. Кожаную куртку сбросили с плеч возле берлинского отеля, когда от Каррика потребовали, чтобы он ушел от Йозефа Голдманна. Затем Каррик придержал дверь машины, и когда Рувим Вайсберг упал на сиденье, правый рукав задрался. И снова Каррик увидел закрытое отверстие там, где пуля пробила плоть.

Теперь, когда Михаил вывел машину на эстакаду главного маршрута, Каррик полагал, что понял. Когда они проверили его, довели до предела, и он взорвался обвинительным воплем о выстреле и отсутствии защиты, тогда - как удар грома - настроение изменилось.

О защите ... о хвастовстве Йозефа Гольдманна, что его защищал парень, который рискнул бы собственной жизнью, чтобы заработать на кукурузу, о защите в мире острой и экстремальной опасности. Этого было почти достаточно, чтобы заставить Каррика громко рассмеяться. Но он этого не сделал ... Он мог бы посмеяться над тем, что преступник испугался за свою собственную безопасность и завладел телохранителем своего партнера, как будто этот телохранитель был бронежилетом, защищенным от огня стрелкового оружия ... Все о защите. В детстве дед брал Каррика с собой в горы Кэрнгорм к югу от устья реки Спей, когда осень окрашивала высокие склоны в золотистый цвет. Затем они отправились на возвышенные смотровые площадки с биноклем и телескопом на треноге, и его дед обыскал пастбище в поисках оленей и самок. Сезон гона, когда королевский олень спаривался со своими самками, очаровал его дедушку и наскучил малышу Каррику почти до смерти - если только не было боя.

Молодые олени приблизились к королю, и раздался вызывающий рев большого старого парня, который управлял стадом. Некоторые претенденты набрались храбрости и вступили в бой - сцепленные рога, нанесенные раны, сочащаяся кровь. Редкость, но он видел это, самозванец узурпировал большого старого мальчика, отправил его с поля, где паслись олени. При виде того, как бывший король уползает, раненый и опустошенный, его дедушка всегда издавал вопли восторга и думал, что его внук должен подражать ему.

На курсах, которые он закончил, и в офисе, когда время поджимало, говорили, что каждый крупный преступник - на третьем уровне, в организованной преступности с международными связями, - боится, что его свергнет молодой стрелок. Они, конечно, не вышли на пенсию и не ускользнули на виллу с бассейном и внутренним двориком, не доили счета строительного общества и не позволяли старому миру уплыть. Они пытались придерживаться выбранного курса и держаться за власть, авторитетность. Они закончили, почти все из них, в наручниках из-за одной "последней" крупной сделки, или погибли в канаве от оружия контрактника, с кровью, стекающей с тротуара в канализацию. Каррик вспомнил силу хватки Рувена Вайсберга за его рукав и то, как его держали, когда они покидали склад.

Машина съехала с эстакады и съехала на проселочную дорогу, затем выехала на встречную полосу движения. Они приехали в отель, этажи которого доходили почти до основания облаков. Носильщики поспешили вперед, но Михаил отмахнулся от них. Он сам припарковался, и они сами внесли свои сумки внутрь. Только Михаил подошел к стойке регистрации, чтобы зарегистрироваться и забрать ключи-карты. Каррик заметил это. Ему не нужно было ставить подпись. Ни Реувен Вайсберг, ни Михаил этого не сделали. Они подождали несколько минут, совсем немного, затем пришли Виктор с Йозефом Гольдманном.

Забавно, но Джонни Каррик никогда не думал о Йозефе Голдманне - за те месяцы, что он был с ним - как о чем-то ином, кроме как о мишени, и он чувствовал, что Голдманн был мелкой сошкой и незначительным по сравнению с Вайсбергом. И он никогда не думал о Реувене Вайсберге - за два дня, прошедшие с момента их встречи, - как о настоящей цели.

Ему сказали, что он должен отдохнуть, потому что это были последний день и последняя ночь, когда было время поспать. Трудно, стоя перед лифтом, затем входя в него, чувствуя, как он поднимается на сорок с чем-то этажей, помнить, что он работал под прикрытием в SCD10, но прикомандирован, и что его касался вопрос национальной безопасности ... Слишком чертовски сложно для понимания.

* * *

Он стоял у окна с зеркальным стеклом, по которому стекал дождь, и смотрел наружу. Он тихо сказал: "Интересно, хватит ли у них смелости в конце концов?"

Виктор пожал плечами. "Это было их предложение. Если бы они не говорили об этом, как бы я узнал об этом?"

Рувим поморщился. "Мы должны верить, что они будут там".

"Они совершили заход".

"Оба старики. Каждый километр уводит их все дальше от того, что они знают."

Теперь Виктор ударил кулаком по ладони. "Я, я беру на себя ответственность".

"Ты веришь в них".

"Да".

Его комната выходила окнами на Дворец культуры, памятник господству Сталина, и его окно было на одном уровне с аспектом верхнего строения. На мгновение язык Реувена Вайсберга быстро провел по нижней губе. "Должны ли мы были согласиться на это?"

Он увидел, как на лице Виктора промелькнуло недоумение. "Теперь ты не можешь колебаться. Я говорю это с уважением, но ты не можешь.Сделка заключена. Не только мы, но и старики. Другие тоже путешествуют. Вывести деньги невозможно."

Повернувшись, с улыбкой на губах и блеском в глазах, Реувен Вайсберг сказал: "Если вы говорите, что у стариков есть яйца и они достигнут того места, о котором вы с ними договаривались, я буду там. И я буду поддерживать продажу в дальнейшем. Ты понимаешь прошлое?"

"Да", - сказал Виктор.

"Что было сделано в прошлом, ты это понимаешь?"

"Да".

"Из-за прошлого я покупаю и продаю ... Мы снова услышим о стариках?"

"Мы слышали, что они начали, и этого достаточно. Есть кое-что, о чем я хотел бы тебя попросить."

Вайсберг прислушался. Он вспомнил, что говорила его бабушка, и услышал, как Йозеф Гольдманн хвастается родословной телохранителя. Реувен Вайсберг принял предложенный ему совет. Затем он схватил Виктора за руку, крепко сжал ее и прошептал, что это будет последний раз, когда Джонни Каррика проверяют.

* * *

Она распознала качество, и она подумала, что парень был хорош. Во-первых, он не путался с ребяческими кодовыми именами, так что она больше не была C для Чарли, а он больше не был D для Дельты. Все объяснилось для нее с усмешкой, и это заставило ее хихикнуть. G был не для Гольфа, позывной, а для того, чтобы угрюмый старый дурак настаивал на "старых добрых временах", а D был для Ученика: бедное создание, таскающееся за сумасшедшим.

Они были у двери. Он позвонил в звонок.

Ужин был в кафе é на Харденбергерштрассе, и Люк Дэвис подражал Лоусону, заказывавшему ужин предыдущим вечером, не показывая меню, но настаивая, чтобы он сделал это сам, говоря по-немецки с английским акцентом, который все испортил, и выбирая вина так, как будто он один знал, как ориентироваться в списке. Она сидела там, где раньше был Лоусон. Тот же стул, которым мужчина пользовался, возможно, двадцать или тридцать лет назад. Люк Дэвис, подумала она, был хорошей компанией и веселым, и ей этого было недостаточно.

Он нажал на звонок три раза, раздались долгие гудки.

Он отвез ее обратно в маленький пансион на боковой улице, снова забронировал себе комнату, которую освободил вечером, а ей - комнату, которая раньше была комнатой Лоусона. Он заказал на ночь в баре внизу и поговорил о своей работе - не о секретных материалах, - и она потеплела и рассказала ему о том, какие маленькие развлечения приносит офис в Пимлико. Она чувствовала, что прошла целая вечность с тех пор, как он рассказал VBX о своей работе с посторонним человеком: она знала, что это был первый раз, когда она говорила как инсайдер SCD10 с кем-то вне цикла. Они поднялись по лестнице и остановились у своих дверей. Он улыбнулся ей, а она ему, он пожелал ей хорошего ночного сна, и они расстались. Может быть, это было из-за желания, но она хорошо спала, вплоть до того момента, как он постучал в ее дверь ... О чем они не говорили, потому что не было бы ни веселья, ни смеха, так это о N за ноябрь. По правде говоря, как только его позвали к "Ауди" и увезли от цели номер один, и Лоусон передумал, дав новые инструкции, она не подумала о Джонни Каррике, что, возможно, недооценивало его.

На звонок ответил резкий, пронзительный голос, искаженный подключением к громкоговорителю с решеткой.

Кэти получила подтверждение качеств Люка Дэвиса. Чертовски хороший немецкий, и то, что она считала чертовски хорошим русским. Не бросаться на старую женщину высоко в здании над ними.

Она знала, что он сказал, потому что он репетировал это с ней.

Он был студентом, евреем. Она была студенткой, не еврейкой. Он занимался исследованиями Холокоста, а она работала над современной историей России. Фрау Вайсберг была рекомендована в качестве основного источника по эпохе, охватываемой Второй мировой войной. Откуда они узнали адрес? Потому что они получили ее от Эстер Голдманн, жены Йозефа. Разве Йозеф Гольдман, который, по словам его жены, был в Берлине, не рассказал ей об их визите? Эстер Гольдманн сказала, что у фрау Вайсберг была история страданий, героического мужества. Студенты были бы рады услышать, как она рассказывает о прошлом. Свист дыхания, затем щелчок отпираемой наружной двери.

Когда он репетировал это с ней, Кэти спросила: "Откуда ты знаешь, что она пострадала от Холокоста?"

"В лесу, в военной форме, с ребенком на руках. Фотография на кухне. Партизаны в лесу. Это "повлияло" ... Следующий?"

"А как насчет "страдания" и "героического мужества", они гарантированы?"

"В лесу с ребенком, с партизанами, ее волосы побелели в двадцать, двадцать один. Они подходят."

"Она звонит Йозефу Голдманну, где бы он ни был, на мобильный. Проверяет тебя."

"Это не так. Знает, что мобильные телефоны отслеживаются. Элементарные меры безопасности, мобильный выключен."

Кэти сказала: "Итак, она звонит Эстер Голдманн для подтверждения".

"Тогда мы взорвемся, но она не закончит. Я бы поставил на это."

Она скорчила гримасу. "Да падет это на твою голову".

Он моргнул. "Неправильно. На голову Каррика."

И лифт поднялся плавно и быстро.

Он сказал: "Не забудь старую процедуру в ванной и заставь ее показать тебе. Веди за собой и выгляди безобидно."

Она прошла подготовку под прикрытием. Посещал те же курсы, что и Джонни Каррик, и слушал те же лекции. Ее главный опыт был, когда девушка пыталась ворваться в банду, орудовавшую на улице напротив вокзала Кингс-Кросс, и ей приходилось убегать каждый раз, когда сутенеры, украинцы и албанцы, приходили за ней. Она вывела их наружу и стала приманкой для них, чтобы они вышли из укрытия. Камера в припаркованном фургоне производила идентификацию, и она играла роль подружки в трех разных операциях. Она знала, что ей нужно делать, но, казалось, не возражала, когда ей говорили.

Это всегда было дерьмом.

Дерьмо открыло двери.

Кэти могла изобразить ту улыбку, про тающее масло, и делала это хорошо, и Люк Дэвис был хорош. Она не знала, что он сказал в полумраке холла, когда их проводили на кухню. Она изображала улыбки, а он изображал искренность, и это был блеф, и это была чушь собачья. Чайник с чаем был заварен и разлит еще до того, как он успел настояться. Оно было жидким и на вкус напоминало тушеное мясо. Кэти продолжала улыбаться, а Люк кивал, как будто то, что ему говорили, было посланием от Бога. Пожилая женщина, Анна Вайсберг, делала короткие отрывистые заявления , которые, по мнению Кэти, не содержали излишних объяснений. Может быть, прошло пять минут, прежде чем чай был налит, и, может быть, еще пять, прежде чем к ним пододвинули кружки.

Кэти поняла. Она видела растущее волнение бабушки Реувена Вайсберга. Слишком верно, моя старушка, потому что это было дурацкое решение впустить в компанию мягкотелых людей с улицы, с предисловием, которое невозможно было проверить. Беспокойство, ответы становятся краткими, затем до одного слова. Она была у двери и держала ее открытой для них. Кэти сделала свое дело. В туалет, пожалуйста. Могла ли она воспользоваться туалетом? Всегда срабатывало ... и не мог найти выключатель для света, и мне показали это. Она постояла в туалете, услышала удаляющееся шарканье ног в тапочках - интересно, была ли у Анны Вайсберг еще какая-нибудь одежда, кроме черной, или она постоянно в трауре, - сосчитала до пятидесяти, спустила воду и вернулась в коридор.

По-английски Люк сказал ей: "Боюсь, что Эстер Голдманн проявила самонадеянность, предложив нам это знакомство. Анна Вайсберг была в лагере, была освобождена из него и жила в лесах с партизанами. Отец ее внука родился в лесах. Это было время большого напряжения, о котором ей неприятно говорить. Было бы лучше, если бы мы подождали, пока ее внук не окажется дома. Это то, что она говорит."

"Пожалуйста, не мог бы ты поблагодарить миссис Вайсберг за ее доброту, Люк, и за чай, и за то, что впустил нас в свой дом, и сказать, что мы надеемся, что мы не потревожили ее и не разбудили плохие воспоминания. За это, если мы это сделали, мы приносим извинения."

Это было переведено.

Гостеприимство было исчерпано. Кэти осознала, какой дискомфорт они причинили женщине. Блестящая чушь заманила их внутрь, но не смогла удержать там. Она почувствовала одиночество, в которое они вторглись, и изоляцию, которая была нарушена, и подумала, что женщина чертовски сильно пожалеет, позволив им войти.

Дверь за ними закрылась. Они услышали, как в замке повернулся ключ и задвинулся засов, но они ворвались в крепость, и ложь превратила их в Троянского коня.

"Что мы узнали?"

"Я не уверен", - ответил Люк Дэвис. "Не знаю. Я имею в виду, мы получили доступ к дому крупного игрока, но внутри это то, чем, я полагаю, была бы квартира функционера в пятидесяти городах России. Там ничего нет. Никакого богатства, никакой роскоши, расточительности. Итак, каков мотив преступления, совершения большого дела, о котором болтает Лоусон? Я полагаю, она в центре, но я не знаю почему. Все, что я могу сказать, это то, что у нее были белые волосы, когда она была в том лесу, и ей было бы около двадцати."

"Может ли шрамирующее эмоциональное переживание сделать ваши волосы седыми?"

"Я полагаю, что да, но я не знаю".

"И это все?"

"Вот и все. Мы идем и находим их."

Кэти кивнула. Она позвонила на мобильный, дозвонилась до Лоусона. Он хотел разборки? Он этого не сделал. Она не потрудилась высказать свое мнение о том, что Люк Дэвис был чертовски дважды великолепен в получении доступа, и что она добилась того, что ей захотелось в туалет, и выиграла для него полминуты наедине на кухне. Она не думала, что Лоусон запрыгал бы от радости. Они должны ехать в Варшаву.

Она села за руль, а он составил карты.

* * *

Знак говорил, что до таможенного поста еще два километра.

До самого последнего момента, прежде чем смириться с неизбежным и присоединиться к ползущей очереди, они обсуждали, стоит ли сворачивать на север или на юг и пытаться использовать боковые дороги. С мрачной неохотой решил, что М13 - единственно возможный маршрут. Палец Моленкова провел по линии границы на карте у него на коленях, и он низко склонился над развернутыми листами, чтобы лучше разглядеть детали. Он бормотал об отсутствии дорог, слишком многих реках, которые не имели бы мостов и были бы настолько разлившимися, что мысль о переходе их вброд казалась бы смешной, о лесах, которые занимали бы огромные участки на карте.

Ранее было две-три возможности, когда они могли свернуть с М13 и поехать на юг, в сторону Климово, или на север и по боковой дороге в Сватск, или попытаться сделать большую петлю и уехать далеко на северо-запад к Красной Горе, но Моленков скорчил длинную, притворно-отчаявшуюся гримасу, когда они приблизились к указателям, а Яшкин поехал дальше. Они добрались до очередей. Сначала они продвигались небольшими стремительными движениями. Тогда это было ползание, но непрерывное. Теперь они были остановлены.

Кашель Моленкова был прерывистым. Яшкин проверил окна. Они, конечно, были плотно закрыты от дождя, но что-то от мерзости, окружавшей Полонез, просочилось внутрь. Грузовики изрыгали пары из своих выхлопных газов. Яшкин думал, что они были окружены туманом загрязняющих газов. Вкус был у него во рту и сушил горло, казалось, что он скорее царапает, чем щекочет его.

Располагали ли власти Беларуси современным оборудованием для обнаружения транспортных средств, въезжающих на их территорию? Были ли у них устройства, которые могли бы считывать следы радиации? Он так не думал, и Моленков не знал. Из-за рек и лесов после дебатов было решено, что шанс должен быть использован: гребаная Беларусь, экономика которой все еще находится в средневековье или, в лучшем случае, в царские времена, не имела бы оборудования, позволяющего распознать наличие плутониевой ямы в сердце оружия Жукова.

Другая тревога, теперь более насущная, вторглась в сознание Яшкина. Она бы не взорвалась, если бы они поехали быстро и прямо к двум таможенным пунктам. То, что он назвал бы все те годы назад, когда он работал, "человеческим фактором". Напыщенный чиновник, человек, который упивался данной ему властью, придурок, снедаемый чувством собственного достоинства, ублюдок, который неторопливо подошел к автомобилю, заглянул в его окна, изучил паспорта и водительские права, затем потребовал обыскать салон. Этим беспокойством была головка прыща, укус комара, но теперь раздражение было царапающим и превратилось в открытую рану.

Он повел машину вперед, снова затормозил, увидел задние фонари в очереди впереди, понаблюдал за струйками дыма на ветровом стекле. Он сказал Моленкову, что беспокойство за оборудование должно было быть вторичным по сравнению с беспокойством по поводу человеческого фактора чиновника, требующего обыскать Полонез.

"Я имею в виду, это вряд ли спрятано, только прикрыто. Ну, скажи мне - ты бы знал, мой друг, потому что ты мог бы сыграть роль замполита и быть напыщенным, засранцем и высокомерным. Вы были мелким чиновником-бюрократом, не имеющим никакого статуса, кроме того, который дает вам форма."

Его друг ухмылялся. В перерывах между приступами кашля Моленков издал негромкий смешок. "Ты что, Яшкин, себя не видишь? Разве вы не были таким официальным лицом?"

Подняв руки, Яшкин согласился с его точкой зрения. "Что нам делать?"

Моленков слегка хмурится, постукивая указательным пальцем по подбородку, когда он размышляет. Поджатые губы, потому что было принято решение. "Все дело в форме".

"Никаких загадок. Говори внятно."

"Ты сам сказал, идиот, форма - это его статус. Чиновник становится незначительным, когда он не носит форму."

"Но когда он видит нас, он в форме. Российская таможня или белорусская таможня, у них единая форма. Мы не можем ожидать, что он будет голым, когда мы доберемся до него."

Моленков сказал: "Мы привезли нашу форму. Мы не знали, с какой целью. Мы используем медали и униформу. Я говорю, а ты молчишь. Мы оба носим форму."

Они снова пошли вперед, снова остановились.

Яшкин убрал ногу с педали тормоза. "Полная форма?"

"Полная форма и медали, медали поверх лент".

"Хорошо". Яшкин усмехнулся, затем выключил двигатель. Это провалилось. "Я был глуп, не понимая, что мелкий бюрократ, политический офицер, поймет ограниченный менталитет таможенной задницы".

Они выбрались наружу, встали и потянулись. Пары усилили кашель Моленкова. Боковая дверь была открыта, и каждый достал свою форму, затем порылся в сумке в поисках медалей. Они отнесли форму и медали к обрыву и поднялись на пару метров по пологому берегу. Они стояли под дождем среди мертвой зимней травы и раздевались. Они устроили шоу, услышали крики притворной брани и насмешливый свист. Двигатели взревели, и из выхлопных труб вырвались ядовитые пары. Моленкова сотрясал приступ кашля. Заревели клаксоны. Машины двинулись вперед, но те, кто стоял за "Полонезом", не могли сдвинуться с места.

"Соответствую ли я роли?" Моленков потребовал от своего друга.

"Да", - ответил Яшкин. "Ты - идеальный пример мелкого чиновника".

Моленков ударил его. Он ухмылялся, но удар заставил Яшкина ахнуть. Крики, улюлюканье, свист и шум от клаксонов усилились. Они подобрали свою одежду, потратили время на то, чтобы кое-как сложить вещи, затем проскочили через движущиеся грузовики и вернулись в Polenez. Яшкин завелся и объехал пустое пространство перед ними. Когда он нагнулся, чтобы переключить передачу, он с удовлетворением услышал звяканье медалей. Покрой его туники разочаровал его. Теперь она висела у него на груди, как свободный плащ, и то же самое было у Моленкова, но он не сказал своему другу.

Моленков сказал: "Вы помните силу этой формы?"

Яшкин сделал паузу, но ненадолго. "За год до моего увольнения ко мне привели сержанта. Его поймали на проволоке Двенадцатой зоны, и он собирался пронести три пишущие машинки через отверстие, которое он проделал в проволоке. Не радиоактивный материал, не чертеж расположения боеголовки, а три гребаные пишущие машинки. Он так испугался меня - моей формы, - что испачкал брюки. Я сказал ему отнести пишущие машинки обратно в Двенадцатую зону, после того как он сменит брюки, и дал ему дополнительные ночные дежурства на северном периметре, где всегда было холоднее всего. Он поблагодарил меня за мое милосердие и бормотал о своей благодарности, рыдая, как ребенок. Он упал бы на колени, если бы его не поддерживал конвой. В этом была сила моей униформы."

Моленков сказал: "Мне доложили об инженере по взрывчатым веществам за то, что он сказал на вечеринке, что наши боеголовки технически на десять лет отстают от американских в Лос-Аламосе, и что мы недостаточно часто их обслуживали, потому что у нас не хватало финансовых ресурсов для выполнения работ, и многие из них не взорвались бы при выстреле. Его привели ко мне. Я ругал его за "негативизм" и "пораженчество", а также за "распространение лжи" и "нелояльность государству". Он съежился передо мной. Я едва расслышал его ответ, потому что он завизжал от страха. Я думаю, он верил, что его отправят в ГУЛАГ. Я дважды был в его квартире в качестве гостя. Моя жена была подругой его жены. Преследование его означало бы больше проблем, чем того стоило - отчеты, которые нужно было написать и отправить в Москву, расследования, дознания относительно эффективности моей работы. Когда я сказал ему идти домой и не быть снова таким идиотом, он упал в обморок. Я не скажу вам его имени, но он был одной из самых ярких звезд Арзамаса-16, и потеря его создала бы пустоту, которую трудно было бы заполнить. Его вынесли из моего кабинета. Это была униформа."

Яшкин затормозил, подождал, затем снова подался вперед. "Вы когда-нибудь видели его снова после того, как были уволены и больше не носили форму?"

Моленков сказал: "Я проходил мимо музея. Это было три года назад. Я старше, чем когда он знал меня, и моя одежда была одеждой бродяги, но он бы узнал меня. Лицо не меняет того, какие обстоятельства влияют на тело. Он прошел прямо мимо меня и посмотрел сквозь меня. Он бы считал себя éоблегченным, а меня - функционером. На мне не было формы."

"Я видел этого сержанта, и он определенно видел меня. Он был со своими детьми, парковал машину возле кинотеатра. На мне было то старое пальто - то, что с уличного рынка, засиженное молью, - но он узнал меня. Откуда мне знать, что он знал меня?"

"Откуда ты знаешь, что он знал тебя?"

"Потому что он плюнул мне под ноги, потому что на мне не было формы".

Не задумываясь, Яшкин сильно ударил тыльной стороной ладони по рулевому колесу. Удар прошел от запястья к локтю, а затем по плечевому суставу. Но он не чувствовал боли. Яшкин сказал: "Мы им ничего не должны, ничего.Будьте уверены в этом."

Яростно кивая в знак согласия, Моленков начал отщипывать пушок от материала кителя выше того места, где были приколоты его медали.

В наряде былых времен они оставались запертыми в очереди и метр за метром продвигались вперед, со скоростью улитки, к таможенному пункту, где они могли столкнуться с досмотром транспортного средства. Наступила тишина, как будто разговоры больше не имели ценности. Они были одни и заперты в машине, их внимание было направлено на то, что лежало непосредственно впереди, а не на более широкий мир.

* * *

Она была одной из тех, о ком редко вспоминали. Если ее и помнили, то легко забыли. Ее характеристики, не признанные ее линейными менеджерами в качестве навыков, помогли создать довольно упрямого человека с чертой настойчивости.

Проблема не давала покоя офицеру связи Элисон. Это было с ней почти два дня и ночи. Ее отвлекли история со стогом сена, имя Джонни Каррика и чувство ответственности, которое она испытывала. Она могла бы взять чистый лист бумаги, провести по нему вертикальную линию сверху вниз. Она могла бы написать на левой стороне: "Неминуемая опасность? ... Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон?" И написано под ней: "По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью." Если верить изможденному, бесцеремонному Кристоферу Лоусону, и надвигалась национальная катастрофа, она поступила морально и оперативно правильно, разгласив имя Джонни Каррика, агента SCD10 под прикрытием. Это была та трудность, с которой она раньше не сталкивалась, но у нее не было желания направляться в кабинет своего линейного менеджера и изливать душу, все еще пребывая в таком неведении. До нее дошло, что она должна делать, около четырех часов утра того дня, и к тому же чертовски вовремя.

Мощность компьютера, к которому она была подключена со своей рабочей станции, была огромной. С его помощью она могла вводить банковские записи, транзакции по кредитным картам, данные водительских прав, распечатки телефонных разговоров, пенсионные схемы, списки избирателей, свидетельства о браке и рождении. Она могла раскрыть жизнь мужчины или женщины, расколоть ее пополам и изучить.

Возможно, позже ей придется оправдывать такое вторжение, но это была второстепенная проблема. Информация выплеснулась на ее экран. Он, жена, сын, адрес ... И она почувствовала шанс снять хотя бы часть этого бремени со своих плеч.

* * *

Она ехала, не останавливаясь. Большая машина с мощным двигателем съела мили между восточными окраинами Берлина и западной подъездной эстакадой к Варшаве.

Для Кэти Дженнингс долгая поездка была подобна самореализации. Ей шел тридцать второй год, она выросла в вустерширской деревне под унылым хребтом Малверн-Хиллз. Ее отец был инженером по водоснабжению, а ее мать преподавала на младших курсах; теперь они плыли по течению, завершили свою работу до достижения пенсионного возраста и половину года чистили корпус и красили интерьер "Летней королевы", другую половину плавали по каналам южной и западной Англии; они достигли своего рода свободы, а она нет.

Когда-то она думала, что служба в столичной полиции в девятнадцать лет обеспечит независимость и напористость, к которым она стремилась - которые, как она признавала, теперь были у ее родителей, - и разочаровалась. Первые приливы возбуждения схлынули. И тогда, четыре года назад, она подумала, что перевод в SCD10 даст ей прилив адреналина - и поначалу так и было. Она выступала на Кингс-Кросс, где парадом выступали "тома", и знала, что подкрепление было обнадеживающе близко. Она совершала поездки на испанский остров, где ее работой было сидеть с крупными игроками " женщины и забрать маленькие кусочки, которые они предлагали в своих идиотских разговорах, а затем ее затащили в офис в Пимлико. Там она подшивала документы, готовила чай и вела дневники для Роба и Джорджа. Кэти Дженнингс не знала, была ли она отстранена от служебных обязанностей из-за личной неудачи или, проще говоря, потому, что она была удобна и ее присутствие в здании было комфортным. Она знала, как работает система, и, скорее всего, Роб и Джордж боялись того дня, когда она уйдет и им придется искать следующего лоха, который разбирается в работе, готовит хороший чай и кофе и знает, какие начинки они любят в своих бутербродах. Она стала профессионалом в качестве своих стонов, не то чтобы она их показывала.

Был поздний вечер, когда она привезла их в город.

Частью стереотипа "маленькой женщины" было то, что у нее должен быть роман с Джонни Карриком. У звезды, парня, которому доверяли и который работал на грани, не было привязанностей. Если она переспала с ним, она не была разрушительницей брака. Это тоже казалось путем к возбуждению, но не более того. Он больше не справлялся с этим хорошо, был слишком уставшим, слишком измотанным или слишком напряженным, а сеансы на двухъярусной кровати в "Летней королеве" имели для нее неизменно меньшую ценность. Черт возьми. Это было то, о чем она думала, проезжая через пригороды Варшавы ниже эстакады. Она видела, как Каррик выходил со склада, опираясь для опоры на Реувена Вайсберга, их главную цель, и его наполовину нес на руках. К чему это привело: звездный парень, которому доверяли, Джонни Каррик, потерял свой блеск. Это было чертовски жестоко?

Люк Дэвис, сидевший рядом с ней, мало говорил, не докапывался до истории ее жизни, не проявлял превосходства и не был умным с ней.

Она думала - на перегоне за Познанью, проезжая мимо великолепия куполообразных церквей и отвратительных бетонных башен жилых домов - тяжело, о детском образе в деревне под длинной грядой холмов. В ее должностные обязанности не входило трахаться с Джонни Карриком в надежде удержать его в пути для работы под прикрытием.

И еще одна вещь, которая ей нравилась в Люке Дэвисе, заключалась в том, что он не вздрагивал, когда она переключала передачи и давила на акселератор. Дважды она вздрагивала, проезжая мимо кабины грузовика, затем ей приходилось резко сворачивать, потому что большой ублюдок, надвигающийся на нее, не собирался уступать дорогу. Более чем дважды она чувствовала прилив крови, когда совершала обгон на повороте и по гребню холма. Она была обучена и классифицировалась как водитель продвинутого уровня, у себя дома она ездила по дорогам со скоростью, превышающей сто сорок миль в час. Он не ахнул, сглотнул. Он не дотянулся до приборной панели, чтобы удержаться. Как будто, подумала она, он считал ее надежной, а не просто чертовым символом в мужском мире - SCD10 была этим, мужской территорией. В нем было довольно много такого, что ей нравилось.

Он снял ее с эстакады, провел навигацию, выложил карты и использовал свою работу с ладонями для финальной обкатки. Ему не нужно было им звонить. Он подвел ее прямо к микроавтобусу, который стоял на автостоянке рядом с церковью и из которого открывался вид на фасад здания из стекла и бетона отеля.

Он тихо сказал: "Отличная поездка, спасибо".

Она скорчила гримасу. У него были привлекательные руки, тонкие, чувствительные пальцы. Его акцент нравился. Не умный и не пытающийся быть тем, кем он не был. Ей понравилось это, драйв, и она увидела его качества в квартире Рувена Вайсберга, когда он уговаривал их войти.

Он подошел к микроавтобусу, и боковая дверь была открыта. Стоя за ним, она увидела Кристофера Лоусона на заднем сиденье. Услышал, как Лоусон спросил: "Ну, и что ты узнал?"

И услышал слова Люка Дэвиса: "Недостаточно, чтобы рассказывать все это по мобильному".

"Не ожидал от тебя этого".

"Я получил доступ".

"Неужели ты, сейчас?"

"Я разговаривал с Анной Вайсберг. Она была в лагере, освобожденная от этого. Она родила ребенка в лесу, и у нее уже были седые волосы. Она - электростанция, не физически, но в ней есть необычайная сила, которую трудно описать. Я видел ее фотографию и картину."

"Опиши картину".

Кэти услышала, как Люк Дэвис запнулся в своем ответе. "Нелегко ... Темно, как будто свет туда не проникает... Сосны и березы. Имеет глубину, подобную бесконечности. Я не знаю, место ненависти, пугающее место. Она не сказала мне, где это было."

"Где же еще? Собибор."

Лоусон запрокинул голову, и его глаза были закрыты, но его губы шевелились, как будто он повторял слово "Собибор" снова и снова.

Люк Дэвис сказал, что собирается найти сэндвич, а Кэти Дженнингс сказала, что собирается найти туалет, и боковая дверь микроавтобуса захлопнулась за ними. Было ли это похоже на то, что в ее воображении она пнула Джонни Каррика, когда он был повержен? Не знал и не собирался мучиться из-за этого.

* * *

Каррик почувствовал, что новая атмосфера становится все более напряженной. Он был в центре событий, знал это, но не был включен.

Еще одна прихожая, еще одно глубокое, удобное кресло, еще одна спальня за закрытой дверью. Джозеф Голдманн вышел в приемную, но, избегая взгляда Каррика, зашел внутрь. Из спальни доносились приглушенные голоса его Босса и Рувена Вайсберга, но они говорили по-русски, и он не понял. Выходя, Голдманн прошел мимо него, затем украдкой бросил быстрый, скрытный взгляд на Каррика; это сказало Каррику, что Йозеф Голдманн пошел на очередную уступку ... Это был тот взгляд, который он бросил, но с оттенком большей грусти, перед тем, как они отправились на склад, и перед тем, как Каррику было приказано сесть в машину Рувена Вайсберга. Их взгляды встретились, и Каррик попытался выдержать его пристальный взгляд, но Джозеф Голдманн выбежал из приемной.

Без стука, как будто территория Каррика имела не больше значения, чем чертов коридор, вошел Виктор. Каррик был уже на ногах. Это была его чертова работа - вскакивать на ноги, как только раздавались шаги за главной дверью номера и как только поворачивалась ручка. Он встал и наполовину загородил путь через приемную. Виктор обошел его, все это время, казалось, издеваясь над ним с усмешкой на губах, и вышел через внутреннюю дверь.

Каррик не мог судить о масштабах кризиса. Затем пришел Михаил, без предупреждения. Для крупного мужчины он двигался хорошо, беззвучно. Первое, что Каррик узнал о нем, это то, что дверная ручка резко повернулась. Каррик приподнялся, держась руками за подлокотники кресла, пытаясь подняться на ноги, а Михаил остановился перед ним, а затем толкнул его обратно на пол. Не насмешка, а чистая злоба. В кулаке, который толкнул его, была карта улиц города.

Новая атмосфера подорвала уверенность Каррика. Куда вложить веру? Не было никакого транспорта за углом с полудюжиной униформ и знакомыми пистолетами-пулеметами "Хеклер и Кох" с надетым магазином и одним в казенной части. Однажды раздались голоса, которые могли принадлежать Михаилу и Виктору, но он не думал, что спор был между ними. Почувствовал, что они напали на Реувена Вайсберга.

Куда вложить веру? Он думал, что его вера должна быть с Реувеном Вайсбергом. Внутренняя дверь спальни открылась.

В руке Михаила была черная коробка, размером с толстую книгу в мягкой обложке. На ней был циферблат и торчала короткая заглушенная антенна. Михаил, не говоря ни слова, обошел приемную и нацелил антенну на все розетки на этаже, поднес ее поближе к ним и к телефонной розетке, затем провел ею по экрану телевизора. Он остановился под детектором дыма, установленным на потолке, протянул руку и подержал эту штуковину там. Аппарат постоянно гудел, но не издавал ни звука. Он подошел вплотную к Каррику, встал перед ним, затем наклонился вперед с ней. Устройство находилось в нескольких дюймах от груди и живота Каррика. Он знал, чего от него ожидали, что он должен был сделать. Его кулаки разжались, и пальцы вытянулись вперед. Возможно, он добился неожиданности. Он схватил аппарат, почувствовал прилив крови, затем приставил его прямо к куртке Михаила и к его промежности. Он посмотрел в лицо Михаилу, и его взгляд не отрывался от глаз Михаила. Он вернул ему детектор ошибок.

Теперь Каррик отвел взгляд, жест был сделан. Он должен был быть другом Михаила или, по крайней мере, терпеть его, но он усилил вражду.

Реувен Вайсберг стоял у внутренней двери, а Виктор маячил у него за плечом. Каррику показалось, что на губах Вайсберга появилась ухмылка, как будто зрелище драки крыс было бы приятнее, если бы паразиты были наполовину уморены голодом.

"Сегодня вечером мы выдвигаемся, продолжай". Затем, как будто это была запоздалая мысль: "Ты знаешь Варшаву, Джонни?"

"Я никогда раньше не был в Варшаве, сэр".

"Тогда я покажу это тебе. Позже мы отправимся в Старе Място, Старый город, и я буду вашим гидом."

"Я буду наслаждаться этим, сэр. Спасибо тебе."

Почему? Он не знал. Каррик не мог понять, почему главный игрок - третьего уровня в организованной преступности - хотел пройтись с ним по улицам города и заняться с ним туристическим хламом. Почему? Понятия не имел.

Глава 13

14 апреля 2008

Каррик вышел из отеля. Он вынес свою сумку из распашных дверей, и в воздухе раздался вой сирены - возможно, пожарные, скорая помощь или полиция прибыли на экстренный вызов, возможно, это был кортеж политика. Он поднял глаза. Если бы не этот отдаленный звук сирены и если бы он не делал этого повседневного дела, пытаясь определить, откуда он пришел и куда делся, он бы ее не увидел.

Она сидела на низкой стене. Она пролетела по фасаду школьного двора, который находился рядом с богато украшенным фасадом церкви, и дети кричали и гонялись за ней. У нее на коленях лежал журнал, но она оторвала от него взгляд. Она была, возможно, в сотне ярдов от него, и у них был визуальный контакт, но казалось, что она смотрела прямо сквозь него и ни на чем не фокусировалась. Два дня назад или три ему было бы приятно увидеть Кэти, это подняло бы его моральный дух, воодушевление, мотивацию, чем бы он ни занимался. Но Джонни Каррик был другим человеком, смирился с этим.

Он смотрел гольф с ней и молодым человеком, который называл себя Дельта. Возможно, с Гольфом, Кэти и молодым человеком были и другие, но он не был уверен, были ли в этой группе другие, кто бездельничал ближе к школьным воротам.

Зрительный контакт должен был привести его в восторг ... Он погрузился в глубины своего профессионализма. Инструкторы говорили об этом: парень мог чувствовать себя изолированным, мог думать, что он брошенный мусор, но мог выжить, если цеплялся за кредо профессионализма. Позади него Виктор наблюдал за перемещением качественного багажа Йозефа Гольдманна на тележку носильщика. Каррик подошел к машине Голдманна, и там был мужчина, который работал над покраской капота. Перед той машиной был автомобиль Реувена Вайсберга. Мужчина полировал лакокрасочное покрытие мягкой тряпкой, но без энтузиазма; он делал короткие дикие движения, останавливался, затем возобновлял, как будто было неважно, как выглядит эта чертова машина. Он был одет в обязательную одежду из потертых джинсов и плотной кожаной куртки. Его череп был покрыт коротко остриженными волосами, а шею обвивала татуировка в виде змеи. Он не смотрел на Каррика. Каррик бросил свою сумку, повернулся к Виктору, казалось, задавая вопрос глазами, бровями: в каком транспортном средстве он должен был ехать, когда они двинутся дальше? Словно в ответ, Виктор захлопнул дверцы машины Йозефа Гольдманна. Неужели чертов Виктор не мог заговорить? Молчание, отсутствие общения не должны были сокрушить Каррика так, как они это сделали. Он бросил свою сумку в багажник.

Итак, он собирался прогуляться, хотел немного заняться туризмом, и он не знал почему.

Сирена давно смолкла. Кэррик смотрел поверх полированной крыши и автостоянки, сквозь проволочное ограждение и через улицу, и наблюдал за ней, когда она сидела на низкой стене школьного двора.

Это все еще могло управлять им, профессионализм.

Он отошел в сторону от багажника, и Виктор проследил за укладкой сумок Йозефа Гольдманна. Каррик сказал: "Я собираюсь купить мятных леденцов".

Виктор не ответил.

" Собираюсь купить мятных леденцов в киоске, " сказал Каррик.

На лбу Виктора появилась небольшая морщинка.

"Я не собираюсь покупать их там". Каррик указал на распашные двери отеля. Он нарушал закон профессии, которой занимался, не проявлял должной осторожности, усердия. Нужно было создать возможность встречи, но не следовало пускаться в объяснения: меньше всего сказано, лучше всего. Разрушила ее. "Мы не платим тех цен, которые они там хотят".

Пожатие плечами, отвращение. Он не знал, сколько Виктору платили за то, что он был прикрытием в тени Йозефа Голдманна - возможно, двести пятьдесят тысяч евро в год, возможно, больше. Ему самому было обещано новое соглашение, новые условия найма - не как части заговора с целью отмывания денег - и повышенная роль личного телохранителя: возможно, сто тысяч евро в год. Почему сотрудник Josef Goldmann стал бы придираться к тому, чтобы заплатить два евро за тюбик мятных леденцов в магазине в вестибюле отеля, а вместо этого ему пришлось бы идти по улице к киоску или небольшому бару и платить один евро за тот же товар? Удобство стоило дополнительных евро, было ли это важно? Объяснения раскалывают легенду. Инструктор содрогнулся бы.

Пытался обратить это в шутку. "Я полагаю, это вроде как у нас в крови, а не пустая трата денег. Нужно получить лучшее предложение ..."

Он отошел от машины и от Виктора.

На углу улицы, за автостоянкой, он остановился и подождал, пока сменится сигнал светофора. Для него это был повод проверить оба варианта. Он увидел, поднимаясь по тротуару и делая хороший шаг, что большой человек - ублюдок Гольф, который врезался в него в дверях, унизил его - приблизился к нему ... Появилось чертово окно возможностей. Не видел Кэти с ним и не был уверен, имело ли это значение для него. Он не мог оглянуться, не знал, что сделал Виктор, следили ли за ним.

Свет изменился.

Каррик перешел улицу.

Он был в потоке людей, анонимный. Он проходил мимо двери в библиотеку Британского совета и увидел в коридоре плакат, рекламирующий возможность проезда по железной дороге из Лондона в Озерный край. Впереди был магазин, возле которого стояла стойка с газетами.

* * *

Михаил подошел к машинам. "Где он? Разве он не спустился?"

"Пошел покупать мятные леденцы". Ответ Виктора.

"Почему?"

"Потому что мятные леденцы в отеле слишком дорогие".

"Ты шутишь".

"Нет".

"Куда он делся?"

"За углом, в магазин или киоск".

"Сколько он сэкономит?"

"Я не могу сказать. Его сумка в моей машине."

На губах Михаила появилась гримаса, и его рука легла на рукав Виктора. "Если я прав, ему не понадобится место в твоей машине или в моей. Он окажется в гребаной реке без лодки."

Он вытащил карту улиц из кармана. Он говорил, тыча пальцем в мятую бумагу, а Виктор слушал и не перебивал, но кивком одобрял план Михаила. Они пришли в службу государственной безопасности в один и тот же год, работали в городе Пермь в одном и том же отделе расследований корпоративного мошенничества, и они были вместе, когда их завербовал Реувен Вайсберг. Они вместе защищались и вместе убивали. Они были вместе изо дня в день, до того дня, когда Реувен Вайсберг переехал в Берлин, а Йозеф Гольдманн - в Лондон. Разлука не разделила их. Они были как братья, и ранены вторжением незнакомца.

Виктор сказал: "Если она там, мы ее найдем".

"Я верю, что это так".

"Найди это, смотри, как он падает в реку - и смотри, как он тонет".

* * *

British Homing World хвастался, что это был "Лучший в мире еженедельник голубиных гонок", и во время операции Багси никогда не обходился без нее - или, что более вероятно, как минимум без трех экземпляров. В любой поездке продолжительностью более недели журналы читал, перечитывал и его бесценный спутник. Их ценность для Багси заключалась в том, что они уменьшали разочарование, вызванное неудачей.

Уже несколько часов, весь день, он наблюдал за двумя машинами, но возможность, которой он ждал, не представилась.

В кармане анорака Багси была бирка, но шанс ее зажать так и не представился.

Он просмотрел ассортимент птиц, выставленных на продажу, и их цены, и в своем уме проверил стоимость "Качественной фермерской уборки: фасоль Тик, кленовый горошек, рапс с масличными семенами и цельная кукуруза ..." Без журналов он бы пришел в ярость.

Но ему было ясно, и этого вывода нельзя было избежать, что шанс установить жетон на машину Реувена Вайсберга не представился сам собой. Громила был там все часы, пока Багси наблюдал. Парень с головой, похожей на молоток, и татуировкой вокруг горла даже не пошел отлить. Машина сияла. Это чертовски упростило бы задачу, если бы этот головорез ушел гулять - не так ли ... Может быть, работа по установке метки в машину не состоялась бы, и, возможно, это означало бы рисковать прослушкой под прикрытием. Должно было произойти, что-то произошло, потому что они гнались так, как будто за ними гнались Фурии, чтобы добраться до Варшавы, сохранить контакт и видеозаписи, а чертов старый микроавтобус превратился в хрипящую развалину после того, что от него требовали.

Багси внимательно выслушал инструктаж начальника. Он участвовал в крупных операциях, их было предостаточно, но он почувствовал, что это угроза большего масштаба, чем он знал раньше. Начальник разрешил ему попытаться разместить бирку, но это было просто невозможно. Он видел со своего наблюдательного пункта, как мешки загружали в машины, и это только смягчило тяжесть неудачи.

Итак, опять же, они бы мчались на задних лапах, и все зависело бы от водительских навыков Адриана и Денниса - и они бы охренели от того, что от них требовали, от Берлина до Варшавы.

* * *

"Я не знаю, сколько у нас времени. Выкладывай. - Лоусон стоял у него за плечом.

"Ты чертовски не торопился".

Его человек развернулся. Каррик указывал на тюбик мятных леденцов в картонной коробке на полке за головой продавщицы. Не закончил. Лоусон подумал о нем, как о знакомом старом кролике в свете фар, и посчитал, что деградация происходит быстрее, чем он ожидал. "Я здесь, мы здесь. Что нового?" Постарался быть спокойным и безмятежным, как ответственный человек.

"Ну, для начала, мне чуть не оторвало колено дрелью". Повышающий голос, на грани истерики. "Попробуй это для начала".

"Но вы ее не сняли, так что можем ли мы перейти к чему-нибудь важному?"

"Во-первых, в том чертовом месте меня допрашивают, и бандиты мне не верят - насколько близко вы были?"

Не время оценивать, был ли человек потенциальным трусом или потенциальным героем. Клиппер всегда утверждал, что настоящий герой напуган до смерти, и что настоящий трус придумает оправдание и ускользнет в тень. Он думал, что этот человек был достаточно храбр для того, что от него требовалось, и он сказал то, что могло бы просто поощрить храбрость, в которой он нуждался от него. "Достаточно близко, всегда достаточно близко, и с огнестрельным оружием. Вы могли бы сказать, что это всего лишь вопрос постановки на предохранитель, и вы снова с нами - но тогда мы бы проиграли большую игру. Не обращайте на меня внимания, но мы можем поторопиться?"

Двое детей зашли в магазин, протолкнулись мимо Люка Дэвиса, который стоял сразу за дверью. Женщина за прилавком, скрестив руки на груди, ждала, когда закончится их дискуссия - на языке, в котором она не знала ни слова. Лоусон не церемонился, оттолкнул своего человека в сторону и пропустил детей.

"Я думаю - да, я уверен - что для меня самое подходящее время узнать, что такое "большая игра"".

"Продолжай мечтать, звездный свет ... У вас не получается больших картинок. У тебя есть цель, Реувен Вайсберг, и ты держишься рядом с ним. Представьте сардины в жестяной банке. Так близко."

"За кого ты меня принимаешь? Какой-то гребаный робот?"

Дети получили свои сладости, и их вытолкали обратно, и снова женщина прислуживала им.

"Зачем ты сюда пришел? Какое оправдание было использовано?"

"Чтобы купить тюбик мятных леденцов".

"Что ж, купи их, молодой человек". Лоусон повернулся к Люку Дэвису. "Давай, купи ему полный карман. Ты двигаешься дальше, какова цель?"

"Не знаю, мне не сказали", - сказал его человек. "Послушай, то, что мы должны сделать, достаточно просто, мы-"

"Чьим доверием ты пользуешься и чьей враждебностью?"

"Реувен верит в меня - не Виктор и не Михаил. Но если бы ты был достаточно близко, чтобы вмешаться, когда на кону была моя коленная чашечка, ты бы знал об этом, не так ли?"

Он увидел румянец на щеках и пламя в глазах, свидетельствующее о вспыльчивости. "Мы были достаточно близки..." Он был смазан. Не верил, что нужно разбрызгивать ее обильно, думал, что грубый тон лучше, как будто это был короткий путь к пощечине. "Итак, мы проводим расследования или смотрим вперед? Продолжай, и возьми себя в руки. У тебя должна быть с собой прослушка?"

"Только что была произведена зачистка помещения и меня".

"Понятно".

"Вот что мы должны сделать. Нам нужна система встреч, или установления контактов, общения каждые несколько часов. И я должен знать, о чем я должен узнать. Это так просто."

"Нет, молодой человек". Лоусон встал во весь рост - у него не было той массы, которая делала Клиппера Рида грозным - и несколько раз ткнул пальцем в грудь агента, как будто это был инструмент для акцентирования внимания. "Что просто, так это то, что я принимаю решения и я всегда пользуюсь властью. Как я уже сказал, ваша единственная задача - сразиться с Реувеном Вайсбергом. Позже, когда ты доберешься туда, куда он тебя везет, я, возможно - возможно - подумаю о прослушке тебя. Это невозможно сегодня, но это вариант на будущее. Всего лишь сигнальный провод. Выполняй работу, которая тебе поручена, и только эту работу. И - это меня напрягает - почему Реувен Вайсберг требует, чтобы ты был на его стороне?"

"В него стреляли, у него было легкое ранение. Это было в Москве. Когда этот подонок пришел за Йозефом Голдманном, и я- Ну, Голдманн хвастается этим. Я чертов ангел."

"Это так? Нам очень повезло..." Этот человек пропустил мимо ушей небольшой момент иронии. Время поджимало, его нельзя было терять. "И ты не знаешь, где конец дороги?"

"Ты что, не слушаешь? Нет, я этого не делаю. Краткосрочность - это то, что я знаю."

"Сомневаюсь, что у нас есть весь день для разговоров. Что такое краткосрочный?"

"Он показывает мне Старый город, не знаю зачем. Мы собираемся уйти оттуда. Мы с ним гуляем, потом нас забирают бандиты, и я не знаю, куда мы потом идем ... Ты действительно близок мне?"

"Вы не смогли бы просунуть в щель сигаретную бумагу, поверьте мне".

"Знаешь, это чертовски непросто". Голова поникла, и голос пробормотал.

Лоусон взял семь тюбиков мятных леденцов, которые купил Люк Дэвис, и сунул их в руку своего подчиненного. Изобразил улыбку, уверенную в себе. "Никто не говорил, что это было".

"Я изолирован".

"Просто продолжай обниматься с Вайсбергом".

"Если я потеряю его покровительство, я покойник".

"Но ты этого не сделаешь, не так ли?" Он вытолкнул его. Взял его за ошейник, подвел к двери, заставил Дэвиса открыть ее и толкнул, отправив его на тротуар, увидел, как он чуть не споткнулся, затем восстановил равновесие и ушел. И Лоусон увидел яркую бумажную обертку мятных трубочек в его руке. Он сосчитал до десяти. "Я бы хотел подождать дольше. Не могу."

Он вышел на улицу, и Дэвис закрыл за ними дверь магазина. Их человек завернул за угол, казалось, поклонился и исчез.

"Ну, что тебя беспокоит?"

Люк Дэвис сказал: "С ним почти покончено. Он облажался. В нем не так уж много осталось."

Лоусон фыркнул. Ему показалось, что на этой улице курила целая нация, и он вдохнул в свои легкие воздух тысячи выкуренных сигарет, сигар и трубок и почувствовал себя от этого лучше. "Он подойдет. Он продержится."

"Как долго?"

"Достаточно долго, потому что это ближе к концу. Ближе к делу, молодой человек, продержимся ли мы курс?"

"Я не понимаю".

"Ты будешь. Это на нас сейчас оказывается давление, поверьте мне."

Они пошли обратно по тротуару, мимо Кэти Дженнингс, и направились туда, где ждали остальные. Перед отелем, на дальней стороне улицы, он замедлил шаг, прошелся неторопливой походкой и откинул голову назад, чтобы полюбоваться высотой и величием современного отеля. При этом он воспользовался возможностью, чтобы увидеть, как его человек остановился возле одной из двух машин и отошел в сторону от капотов. Мог ли он гарантировать это? Не с уверенностью. Выдержит ли его человек курс? Альтернативы не существовало. Мужчина стоял один, и его плечи были ссутулены, и Лоусону показалось, что в нем сквозило отчаяние.

* * *

Высоко, с высоты птичьего полета, лицо Реувена Вайсберга было сильно прижато к окну.

Он увидел, как Каррик присоединился к Михаилу и Виктору, увидел также человека, который наблюдал за машинами, увидел, как Михаил резко посмотрел на свои часы, затем Виктор, и увидел, как ссутулилась спина Каррика.

Он хотел верить в преданность этого человека. Он жаждал верности, которой обладал Йозеф Гольдман. Он сам приказал убить людей, которых защищали телохранители, и вывел уравнение, согласно которому в критический момент телохранители колебались и сначала заботились о собственной безопасности, а затем о выживании казначея. Каждый раз, когда он отдавал приказ об убийстве людей, находящихся под его защитой, в Перми, Москве и Берлине, телохранители оставались в живых. Кровь на улице была не их. И он хорошо помнил момент, те несколько секунд, когда он столкнулся с пистолетом ствол, когда он спускался по ступенькам банка, и Михаил не сделал выпада вперед, чтобы встать на пути цели. Они сказали, телохранители, что они не были "ловцами пуль". Мог вспомнить удар молотком в плечо, боль, потерю способности стоять, и тогда, только тогда, Михаил отреагировал. Воспоминание было четким. Михаил выстрелил, убил, у него был вид гордости, удовлетворения, триумфа, он подобрал стреляные гильзы из своего оружия, затем подошел к человеку, который заплатил ему, опустился на колени и осмотрел рану. Йозеф Гольдман рассказал другую историю.

Он хотел верить в лояльность Джонни Каррика, но согласился на то, что на пути этого человека будет воздвигнуто последнее препятствие.

Реувен Вайсберг в последний раз проверил свою комнату, затем прихожую, закрыл за собой внешнюю дверь и пошел по коридору к лифту. Он жаждал иметь возможность доверять преданности человека. Он был на похоронах многих людей, которые доверили свою безопасность телохранителям; людей, которые перед смертью заказали трехметровые надгробия из малахита или серпентина, мертвецов, на чьи трупы наливали водку и разбрасывали банкноты, чтобы им было комфортно в "загробной жизни", разлагающихся людей, чьи восковые щеки целовали живые соперники. Он не знал о аворитет, живой или мертвый, который мог бы поклясться в верности телохранителя.

Его бабушка воспитала в нем подозрительность, но он знал ее историю об одном человеке, которому она доверяла, знал это хорошо.

* * *

Она расцвела. Она не имела права быть там, но она была. В мрачности этого места, в его ужасе, она росла.

Как это могло быть взращено там, любимая? Я имею в виду любовь, а не совокупление собак, когда у суки наступает ее сезон. Я имею в виду нежность, изнеженность, застенчивость. Мы думали, что это любовь.

Я не знал, как долго может длиться любовь. Мои отец и мать любили и верили, что это продлится до тех пор, пока смерть не заберет их в старости; они бы не поверили, что их разлучат и будут толкать голыми по Химмельштрассе мужчины, которые не признавали любви. Сама я не верила в возможность любви, пока случай не свел меня с Сэмюэлем. Для нас любовь была украденными мгновениями. Моменты в очередях за едой, которые разделяли украинские охранники, когда наши взгляды встретились. Возможно, это было, когда я работала в швейной мастерской на скамейке у окна, а его забрали на рабочую вечеринку, которая проходила мимо нашей хижины. Он смотрел в окно, и его лицо светилось. Это могло быть, когда мы стояли рядом друг с другом на тренировочном дворе перед тем, как нас отправили в казармы на ночь, и мы просто смотрели друг на друга, и нам нечего было сказать. Возможно, это было, когда мы соприкоснулись руками, его пальцы были грубыми и мозолистыми от работы в лесу, а мои - в черных синяках от использования иголок за швейным столом.

Однажды он принес мне цветок. Он сказал, что это была орхидея, которая росла в лесу в диком виде. Она была маленькой, нежной, с фиолетовыми лепестками. Он принес ее из леса в передней части своей туники. Когда он подарил ее мне вечером, в ней уже не было жизни, но я мог представить это, когда она росла и расцветала. Я могла бы убить его, если бы поцеловала в щеку в благодарность за орхидею. Физический контакт между заключенными, мужчинами и женщинами, был запрещен. Если бы я поцеловала его и меня увидели бы с центральной наблюдательной вышки или украинцы у ворот лагеря 1, его могли бы застрелить, а меня - ... Я принес цветок в нашу казарму и положил его между досками моей койки и соломенной подстилкой, которая была моим матрасом.

Мы жили рядом со смертью, мы шли рядом со смертью. Наша любовь могла выжить в тот день или на следующей неделе, мы не знали. Нам было ясно, что старая роль лагеря подходила к концу, и перевозки тех, кто предназначался для уничтожения, происходили все реже. Никто из нас не верил, что мы переживем закрытие лагеря. Это могло произойти в любой час любого дня любой недели, когда нас забрали бы из наших хижин, высекли на Химмельштрассе, напугали, кричали, раздевались, а затем мы бежали бы по последнему отрезку пути туда, где двери были открыты и ждали нас; в конце мы, женщины, спели бы гимн и спросили Бога, почему Он оставил нас.

Из-за моей любви к Сэмюэлю мне не дали больше сил. Теперь у меня была другая забота, которая ослабила меня.

Я оказал доверие. Поступая так, я потерял немного драгоценной силы. Я ненавидел это делать, доверять. Ее у меня отняли.

Это было 13 октября. Я шел по территории в одну сторону, а Сэмюэль - в другую. Я видел, как мужчины ускользали из одной из мужских казарм, и среди них были Печерский, русский офицер, и Леон Фельдхендлер ... и он сказал мне, что я должен делать на следующий день. Он шел с севера на юг и с востока на запад, а я делал круги с юга на север и с запада на восток, и когда мы проезжали мимо, он рассказал мне немного больше.

Я должен попытаться найти плотную, теплую одежду и надеть ее на следующий день, 14 октября.

На следующий день был первый день Суккоса, который следует за Йом Кипуром, временем Искупления. Я не был хорош в своей вере, но в лагере это не имело для меня значения.

Я должен выпросить или украсть самые тяжелые и прочные ботинки, которые смог найти, и надеть их на следующий день.

Святые дни Суккоса празднуют Божью защиту евреев, которые бежали из египетского плена и сорок дней скитались по пустыне, прежде чем прийти в землю Израиля.

На следующий день, во второй половине дня, я должен понаблюдать за ним. Я должна попытаться оставаться рядом с ним. Я должен следовать туда, куда он вел. Что бы ни случилось, что бы ни случилось, я должна оставаться рядом с ним.

Он вырвался. Он совершил три круга. Я осознал чудовищность того, что он сделал, оказал мне полное доверие.

Я сделал еще один круг. Я казался раздавленным весом огней над забором. Начался дождь. Капли отскакивали и блестели в свете ламп, а некоторые капли стекали с колючек на проволоке в верхней части забора. Я мог видеть забор, за ним был ров, которого я не видел, а за рвом было минное поле. За минным полем был лес. Он почувствовал, что я отвечаю на его любовь, и доверял мне так же, как я доверяла ему. Он не знал наверняка, что я не пошел бы к капо, одному из тех, кто думал, что сотрудничество с варваром продлит жизнь, украинцу или одному из офицеров СС. Некоторые бы так и сделали.

Я был готов доверять ему, ему одному.

Надеть дополнительную одежду для тепла и более прочные ботинки, наблюдать за ним и следовать за ним в первый день фестиваля Сукко означало попытку побега. Я не был идиотом. Идиоты не выживали в лагере. Возможно ли было, что мы - изголодавшиеся и истощенные - смогли победить мощь "расы господ"?

Я не спал той ночью. Кто бы мог? Я одна в женском бараке знала, и у меня одной была сломанная, увядшая красота сплющенной и безжизненной орхидеи под моим паласом. На следующий день, во второй половине дня, я бы узнал, что было возможно, а что нет - и узнал бы, куда привело меня доверие.

* * *

Две машины ушли в составе колонны. Каррик был с Реувеном Вайсбергом, и за рулем сидел человек, который полировал кузов. Они были сброшены на неглубокий холмик мертвой зимней травы, и знаки говорили, что они находились на перекрестке ул. Мила и Ул. Заменхофа.

Машины быстро отъехали, но Каррик видел острый и ненавидящий взгляд Михаила и Йозефа Голдманна, который был невыразительным, как будто отрицающим. Он не мог ответить на вопрос, вертевшийся у него в голове: почему его взяли в город, чтобы прогуляться с Реувеном Вайсбергом?

Не ему говорить. Целую минуту Реувен Вайсберг молча стоял у кургана. Каррик искал объяснение, но оно не приходило.

Затем Вайсберг повернулся к нему. "Ты не еврей, Джонни?"

"Нет, сэр".

"У тебя есть предубеждение против евреев, Джонни?"

"Я так не думаю, сэр. Я надеюсь, что нет."

"Ты знаешь евреев?"

"Нет, сэр. До того, как меня нанял мистер Голдманн, я не знал ни одного."

"Вы знаете, что случилось с евреями этой страны, в этом городе, здесь?"

"Мы немного занимались этим в школе, сэр. Это все, что я знаю."

"Здесь было гетто для евреев, Джонни". Реувен Вайсберг говорил тихо, почти с благоговением, и Каррик подумал, что это смирение. "Сюда свозили евреев со всей Варшавы и близлежащих городов. Почти полмиллиона евреев находились в гетто за стенами. Отсюда их забирали в лагеря смерти, тех, кто еще не умер от голода и эпидемий. В апреле 1943 года немцы решили очистить гетто и отправить последних выживших в лагеря. Контрабандой было ввезено оружие, достаточное для начала сопротивления, и еще больше было захвачено ... Поскольку ты не еврей, Джонни, возможно, тебе это неинтересно, и я буду краток в рассказе об этом месте. Это называлось "восстание в гетто" и длилось всего несколько дней, не дотянув до месяца. Под этим местом находился последний бункер сопротивления - он был известен как ZOB, что в широком смысле означает Еврейская боевая организация, - и лидеры покончили с собой, чтобы не быть захваченными. Имя еврейского командира было Мордехай Аниелевич, но если вы не еврей, вы бы о нем не узнали. Затем гетто было разрушено, и все евреи, которые жили, были убиты ... Но именно здесь находился бункер, где они сражались."

"Благодарю вас, сэр".

"За что ты меня благодаришь?"

"За то, что научил меня, сэр, тому, чего я не знал".

Они пошли обратно по улице. На краю парка, где еще не были убраны старые листья давно ушедшей осени, стоял памятник из больших гранитных блоков. Внутри нее был вырезан из камня серый фасад, изображающий почти обнаженные тела, женщин, раздетых по пояс, мужчин с обнаженной грудью, а некоторые держали оружие.

"В этом городе много памятников, Джонни, но они не воскрешают мертвых".

"Нет, сэр".

"Стал бы ты презирать человека, Джонни, который смотрит в прошлое - на то, что было сделано?"

Каррик сказал: "Если бы я был евреем, сэр, и если бы эти вещи были совершены с моим народом, с моей кровью, тогда я бы не считал правильным, что они были забыты".

На мгновение Реувен Вайсберг позволил своей руке задержаться на рукаве Каррика. Они перешли улицу.

Каррик оглянулся на изможденную мощь монумента. "Сэр, неужели им никто не помог? Разве поляки-христиане не помогли им?"

"Пришли христиане. Они стояли за периметром, созданным немецкой армией. Они надели свои лучшие воскресные наряды и наблюдали за разрушением гетто. Когда все закончилось, они выстроились вдоль улицы, чтобы посмотреть, как евреи, их соотечественники, маршируют к поездам, чтобы отправиться на смерть. Помощи не было."

Каррик не мог его понять. В его словах не было выражения, их страсть угасла. На горизонте виднелись шпили и купола церквей, и он подумал, что именно там должен быть Старый город.

* * *

"Куда ты идешь?"

Говорил Моленков: "Мы, отставные офицеры, отправляемся на военную встречу, которая состоится в Минске".

Двое таможенников стояли у открытого окна. Один низко наклонился, чтобы услышать Моленкова, а другой проверял их паспорта.

"В каком роде войск вы служили?"

Государственная безопасность в области национальной обороны. Нам обоим выпала честь служить в областях исключительной важности." Моленков улыбнулся, затем похлопал по своим медалям, и чиновник усмехнулся.

"И могу ли я предположить, уважаемый полковник и уважаемый майор, что неприятной обязанностью на встрече, на которой вы будете присутствовать, может быть употребление алкоголя?"

Моленков повернулся к своему другу Яшкину ... Позади него, близко к спинке сиденья, под брезентом была чертовски большая глыба, которая стоила пожизненного заключения в тюрьме и половины миллиона американских долларов, а внутри была теплота четырехкилограммовой идеальной сферы из плутония, Pu-239. Он скорчил предельно серьезную гримасу. "Майор Яшкин, будет ли в Минске случай, когда мы окажемся среди коллег за употреблением алкоголя?"

"Никогда".

"Никогда". Он лучезарно улыбнулся чиновнику, сбросив серьезность.

Вмешался Яшкин: "Мы никогда не стали бы употреблять алкоголь перед завтраком, никогда. Но, поверьте мне, мы завтракаем рано."

Вокруг них раздался смех. Их паспорта были возвращены. По телу Моленкова струился пот. Он услышал, как один чиновник пробормотал другому, когда их пропустили вперед: "Старые пердуны, к середине утра они будут пьяны как крысы. Грустные ублюдки." Рядом с ним Яшкин начал полонез.

В километре впереди была белорусская таможня. Над ней флаг безвольно повис под дождем. За ней был горизонт, облака и верхушки деревьев. Моленков не мог унять дрожь в руках, и теперь пот выступил у него на лбу, образуя шелковистые капли с носа. Он достал свой носовой платок и вытер лицо, затем шею. Он сжал ее в кулаке, скрутил, затем положил другую руку на кулак, но дрожь продолжалась. Они пересекли белую линию, которую было трудно разглядеть, потому что по ней ежедневно проезжали тысячи шин, а краска была почти стерта. Они поднялись на небольшой холм и свернули в переулок как можно дальше от центра боевых действий.

"Что ты знаешь об этой гребаной куче дерьма, Яшкин?"

"Не так уж много. Двое американских воздухоплавателей, участвовавших в международной гонке, отклонились от курса и попали в воздушное пространство Беларуси. Их воздушный шар был сбит боевым вертолетом, и они погибли. Кроме того, они приказали войскам заварить ворота резиденций послов США и Европейского союза, что сделало их жизнь невыносимой, поэтому они уехали. Они убивают своих журналистов, они сажают в тюрьму своих оппозиционных политиков. Они ведут словесную и дипломатическую войну с Москвой и Вашингтоном. Это государство, призрак Иосифа Сталина все еще преследует. Сегодня существует диктатура культа личности и полная экономическая стагнация. Снаружи Беларусь никто не любит. Внутри, никому в Беларуси нет дела."

"Подходят ли они для большего количества того же самого?"

"Опять старое дерьмо, героические ветераны встречаются с героическими товарищами в Минске".

Индикатор, на котором они должны были пройти в контрольный отсек, должен был гореть зеленым, но все еще горел красным. Барьер, который должен был быть поднят автоматически, чтобы разрешить въезд в бухту, оставался опущенным, пока чиновник не поднял его, а затем махнул им рукой вперед.

"Ты видишь это, Моленков? Долбаное место, где ничего не работает. Есть ли у них детекторы радиоактивных материалов? Летают ли свиньи? Делай свое дело."

Чиновник вышел вперед, поприветствовал их, и Моленков неуклюже поднялся со своего места и вышел из "Полонеза". Его медали зазвенели, когда он потянулся и выпрямился, а другой чиновник начал медленно обходить машину и встал в хвост, вглядываясь в темноту заднего стекла. Моленков передал паспорта. Они были изучены.

Прежде чем он перешел к теме встречи ветеранов, алкоголя и братской дружбы между двумя прекрасными народами, был задан вопрос: хотели ли они что-нибудь заявить? Были ли у них при себе какие-либо запрещенные предметы?

Пот выступил из пор Моленкова.

* * *

Она немного позаботилась об аккуратности сада и о вкусе, проявленном новыми обоями. Сделал также тихое замечание о подходящей прическе миссис Лавинии Лоусон. Она была на кухне, сидела за столом, ей подали чай, и она без излишних восторгов отметила приятный цветочный дизайн кружки. Она использовала тактику, разработанную инструкторами курсов в Службе, для проникновения в дом и обитель.

Она, должно быть, что-то выиграла, иначе ее бы и на порог не пустили, но эта победа была пустяковой.

Офицер связи Элисон сказала: "Я благодарна вам за то, что вы приняли меня".

Жена Кристофера Лоусона умылась.

"Очень благодарен. Я должен сказать, что мой визит к вам крайне нерегулярен."

Голова с аккуратно уложенными волосами была повернута к ней. Аккуратный, симпатичный сад был позади нее, видимый через панорамное окно, довольно большой сад для эдвардианской террасы в юго-западном пригороде.

"Мой линейный менеджер не уполномочил меня находиться здесь. Вероятно, он бы взорвался, если бы знал. Я собираюсь объяснить, почему я пришел, проверив вас и вашего мужа в компьютерной системе, что в лучшем случае является нерегулярным действием. Для вас открыты три пути, миссис Лоусон. Ты можешь попросить меня уйти, и я уйду. Вы можете позвонить в Темз-Хаус или сообщить о том, что я был здесь, в офис вашего мужа, и мне грозит увольнение чертовски быстро. Или ты можешь поговорить со мной, и я выслушаю. Речь идет о проблеме, которая у меня есть."

Тарелки и миски, сковорода и единственный бокал для вина были высушены. Шкафы были открыты, а вещи убраны, но чаще всего глаза миссис Лавинии Лоусон были прикованы к ней.

"Я не очень важен. Я выполняю довольно грязную работу, и прямо сейчас это связующее звено между нашим заведением и заведением вашего мужа. Я должен был отправить ему кое-какую информацию о чем-то - вы не захотите, чтобы я был конкретен, - и все это было немного эксцентрично, когда мы встретились под дождем на набережной. Мне не нужно было этого делать, но я дал ему имя офицера полиции под прикрытием, который вел уголовное расследование и близко подошел к главной цели. Я думал, это поможет вашему мужу. Мистер Лоусон сказал мне, что национальной безопасности угрожали - был в опасности по-крупному - и я чувствовал, что дать ему это имя было правильным поступком. Теперь, вернувшись в Темз-Хаус, я не слышу ничего, кроме ругани в адрес вашего мужа. Я могу списать это, возможно, на юношеское соперничество, которое бывает у мужчин. Затем я был на встрече на их территории, у мистера Лоусона, и это был тот же рефрен. Ваш муж был осужден как эгоистичный, высокомерный и использующий мужчин. Миссис Лоусон, я отдал человека в руки вашего мужа, и теперь я сомневаюсь, следовало ли мне это делать. Вы, конечно, не обязаны мне ничего рассказывать, вы можете указать мне на дверь и бросить мою карьеру, или вы можете поговорить со мной."

У нее был тщательно взращенный вид беспризорницы. Темные волосы коротко подстрижены на голове, никакой косметики, никаких украшений, даже сережек-гвоздиков. Внешний вид, который поддерживала офицер связи Элисон, был воплощением искренней простоты. Обычно это делало свое дело за нее.

Ее спросили: "Ты знаешь, чем я занимаюсь?"

Честность всегда делала свое дело. "Я заглянул к тебе, прежде чем прийти. Это поддержка жертв, да?"

"На наших улицах эпидемия преступности".

"Да".

"А на услуги не хватает денег, ресурсы сокращаются, а число клиентов растет".

"Я понимаю это".

Ей предложили еще кофе, и она согласилась. Жена Лоусона отбросила кухонное полотенце, оставила его лежать на сушилке, подошла, села напротив нее и отодвинула в сторону нераспечатанный номер дневной газеты.

"Ну, моя дорогая, я мог бы вышвырнуть тебя и разрушить твою карьеру, или я могу помочь тебе с твоей проблемой. Тебя здесь никогда не было, не так ли?"

"Меня здесь никогда не было".

Она послушалась. Элисон была хорошим слушателем и могла использовать невинность своих глаз, чтобы подтолкнуть повествование вперед.

Ей сказали: "Чтобы на моем столе было минимально чисто и чтобы очередь моих клиентов не тянулась за угол улицы, я ухожу отсюда пять раз в неделю в семь утра и возвращаюсь сюда в семь вечера. Тебе повезло, что ты нашел меня, но у меня началась простуда, и я ушел немного раньше. По выходным я занимаюсь бумажной работой, расходами и отчетами. Видишь ли, моя дорогая, на самом деле мы не живем вместе. Под одной крышей, в одной постели, едим за одним столом, но я слишком чертовски устал, чтобы разговаривать. Он сам готовит себе завтрак, я готовлю ужин и разгадываю кроссворд, а он занимается словесными тизерами, и мы читаем наши книги в постели - может быть, минут десять - и засыпаем. Утром мы садимся на один и тот же поезд, поэтому идем рядом и обычно спешим, и он никогда не приходит домой раньше меня. Ты получаешь представление о нашей жизни? Мы находимся рядом друг с другом, конечно, не ближе.

"Наш сын, возможно, когда-то связал нас. Ее больше нет. Он во Вьетнаме, занимается гуманитарной деятельностью в тамошних высокогорьях, пытается помочь общинам вокруг Плейку начать кустарное производство, которое можно продавать в Европе. Он не был дома два года, и когда он был здесь в последний раз, ему нечего было сказать своему отцу. Грубо говоря, я тоже. Мы не разделяем хобби, потому что у меня нет на них времени. Раньше мы устраивали праздники, но больше нет - здесь нет общей зоны. Теперь я отправляюсь в поездки по системе "все включено", где вы получаете уроки рисования во Франции или Италии. Он в свой ежегодный отпуск, который они заставляют его брать, отправляется в Западную часть Страны и обыскивает деревни в поисках церквей четырнадцатого или пятнадцатого века, а гостиница типа "постель и завтрак", в которой он остановился, найдет ему кого-нибудь, кто хотел бы, чтобы его собаку выгуливали на дорожках и вдоль уздечек. Он живет ради своей работы.

"Он целеустремленный человек. Ничто другое не имеет для него значения. Я думаю, но он не признается сейчас и никогда не признавался, что он происходил из одной из тех армейских семей, где проявление привязанности было запрещено, затем школа-интернат и университет. Довольно хороший диплом Оксфорда, где мы познакомились, и его приняли на работу по рекомендации старого приятеля, что было обычным делом. Я не думаю, что он когда-либо верил, что работу, которая может быть завершена в этот день или вечером, следует отложить на завтра. Пошел против своей природы. Строгие стандарты были установлены, все еще существуют, и те, кто проваливает такие экзамены, считаются неудачниками и отстраняются . И однажды, конечно, это закончится. Будет прощальная вечеринка, и я чертовски уверен, что меня там не будет, а он будет дома. Это заведение выставят на продажу, и мы купим что-нибудь маленькое и легкое в Kingswear или за рекой в Дартмуте, и я полагаю, мы побродим по окрестностям, и, возможно, мы найдем друг друга.

"Раньше мы были довольно нормальной парой, с ребенком. Он был направлен в Берлин на три года и женился в сопровождении. Мы были на Олимпийском стадионе. Каждую неделю я устраивал званый ужин, и мне приходилось развлекать самых невыносимо скучных мужчин и их жен. Затем, однажды субботним вечером, он пригласил американца. Я пожаловался на это, когда он сказал мне, кого он пригласил, потому что это могло привести к ошибочным цифрам, и мне пришлось наскрести секретаря с полевой станции, чтобы составить таблицу. У него было смешное имя, Клипер А. Рид-младший. Он закурил свою первую сигару, когда я подавал лосось и салат - я обещаю тебе, моя дорогая, это было блюдо, которое я не забыла - и коптила его прямо во время следующего блюда, говядины, и поддерживала его, когда подавала гостям фруктовый салат и безе, затушила его и рассыпала пепел по скатерти, затем зажгла еще один, когда готовила сырную доску. Он все время говорил, почти ничего не ел, вино не пил, и мне неоднократно приходилось нырять на кухню за маленькими чайничками для него. Поначалу, за тем ужином, когда американец вмешался в разговор, другие пытались игнорировать его и разговаривать между собой, но он разогнал их паровым катком. By в конце ужина они размышляли над тем, что он должен был сказать о работе по управлению агентами. Он так хорошо рассказывал анекдоты: о едва не пропавших без вести сотрудниках Штази, КГБ и других, о триумфах, которые были захватывающими, а не хвастливыми, о техниках и тактике рукоприкладства и "мертвых письмах". Но тишина, в которой вы могли услышать, как это паршивое клише é исполнилось, можно было услышать, как упала булавка,, была о потере агента - застреленного и утонувшего - в реке Шпрее, у Обербаумбра ücke. Никто не говорил, пока рассказывалась эта история. Без эмоций и страсти это могло бы быть описанием смерти домашнего кролика, и это в некотором роде убило вечер. Я помню, что все остальные наши гости ушли довольно рано. Кристофер никогда не признавался в этом, но старая добрая женская интуиция сделала свое дело. Мой муж присутствовал при гибели агента, но он не подал виду и позволил истории разворачиваться. Я рискну этим ради тебя, моя дорогая, но Кристофер был очарован этим американцем, был - к тому времени - изменившимся человеком с измененной личностью и мягким в руках этого человека. Излишне говорить, что Клиппера Рида больше никогда не приглашали к нам на ужин.

"Где сейчас мой муж? Его жизнь - это его работа. Я не знаю. Где угодно. Почему он там? Я не включен. Он вернется, постирает свою одежду и, возможно, погладит ее, и он ничего мне не скажет. Он не крестоносец, не выставляет напоказ патриотизм или идеологию, но я не верю, что для него приемлемо потерпеть неудачу. Эти глупые словесные головоломки, дразнилки в газете, если он не может их решить, он в холодной ярости, но он не приходит ко мне за помощью. Потерпеть неудачу не входит в его планы, и это, конечно же, не входило в планы Клиппера Рида - я проклинаю его - и он не верит, что кто-то еще должен помышлять о неудаче. За это он потерял любовь своего сына и довел меня почти до предела. Он не хотел признавать цену повестки дня.

"Боже, как вовремя. Я сохранил тебя. Я ни с кем раньше не говорил о Кристофере в таком тоне. Тебе следовало назвать это имя, отдать того полицейского в лапы моего мужа? Я не могу сказать. Был ли я тебе чем-нибудь полезен? Я не могу понять, каким я был. Я не знаю, где он или какая опасность ему грозит. Моя дорогая, он не отступит и не позволит тем, кто с ним, отступить. Ты понимаешь, что я сказал о Кристофере? Он тебе понравился?"

Офицер связи, Элисон, встала. "Вы были очень полезны, и я приношу извинения за вторжение. Нет, я не из больших батальонов - он мне очень понравился. Я думаю, что бы ни происходило, это близко, и для всех вовлеченных это отчаянные времена. Я благодарен тебе."

* * *

В тот день Ворон поехал на автобусе из аэропорта в город.

На конечной станции его встретили. Контакт был хорошим. Он едва осознавал, что мужчина быстро подошел к нему сзади, но почувствовал, как в его ладонь втиснулся клочок бумаги, и зажал его в кулаке. Он не мог вспомнить лицо этого человека.

Он стоял на тротуаре на узкой улочке с магазинами, квартирами и гостиницей. Богатства, с которым он был знаком в Персидском заливе, здесь не было. Тускло-серые бетонные стены, пронизанные тусклыми витринами с редкими товарами для продажи, казалось, сомкнулись вокруг него. Бумага была частью карты, которая покрывала эту улицу. Над столом в вестибюле отеля горел тусклый свет. Он назвал вымышленное имя, внес свои паспортные данные, вымышленные, в реестр и заплатил наличными за одну ночь вперед. Ему вручили ключ от номера, затем запечатанный конверт с номером комнаты, написанным на нем карандашом. Ворон оторвал уголок конверта, этого было достаточно, чтобы он увидел, что в нем билет на следующий рейс, которым он воспользуется на следующий день.

Хотел ли он чего-нибудь? Объяснение: хотел ли он женщину на вечер? Ворон покачал головой, улыбнулся серому лицу за стойкой регистрации захолустного белградского отеля. Он не хотел женщину, ни тогда, ни когда-либо.

* * *

На платформе в Вулверхэмптоне Сак ждал поезда на Бирмингемскую Нью-стрит. По расписанию, которого он должен придерживаться, он мог бы уйти на час позже, даже на два. Атмосфера в его доме душила его, и каждый раз, когда он выходил из своей комнаты, возникало все больше вопросов. Когда он вернется? Был ли он уверен, что не было контактного номера на случай, если им понадобится связаться с ним в чрезвычайной ситуации? Было ли у него достаточно денег - наличных и карточек? Значит, он ушел рано.

На станции Нью-стрит за него было решено, что он должен пересесть, а затем сесть на более поздний поезд прямо до Лондона. Он пересечет Лондон и доберется до конечной станции Eurostar. Он путешествовал бы ночью, был бы в пункте назначения к рассвету.

Он чувствовал волнение и верил, что его ценят.

* * *

Ему показывали памятники и мемориальные доски.

Каррик стоял перед монтажом двойных фигур в натуральную величину, вылепленных из бронзы, которые были одеты в форму и армейские шлемы, несли винтовки, пулеметы и ручные гранаты и, казалось, перебегали от одного укрытия к другому. Реувен Вайсберг сказал ему, что это была сцена памяти восстания поляков-католиков-христиан против немцев, и это произошло через год после падения того бункера, и что это было сделано людьми, которые не подняли оружие, чтобы помочь евреям. Он увидел на фоне старой стены из красного кирпича, статуя ребенка, который держал в руках автоматическое оружие и чей шлем уменьшал маленькую головку. Под мышкой у статуи был зажат венок из цветов, и Реувен Вайсберг сказал, что поляки-католики-христиане помогали сами себе, но не поддерживали евреев. Были указаны таблички, и Кэррик не знал языка, но понял, что они обозначали улицы, где захваченных людей расстреливала команда, и где подразделения оборудовали свои командные пункты, но прошел год после того, как евреи в бункере покончили с собой, а не сдались. Его ноги ступали по старым крышкам канализационных люков, а под ними была канализация, по которой участники восстания пополняли запасы, и, в конце концов, нескольким удалось спастись. Он не должен был показывать чувств - он был телохранителем, шифровальщиком, слугой, - но безжалостная критика тех, кто погиб, сражаясь за себя, и не встал на защиту евреев города, беспокоила его. Горечь сбила его с толку. Здесь было поражение, и горечь могла разрастись. Казалось, перед ним возникли образы, которых он раньше не знал - масштабы бойни за пределами его понимания.

"Ты хочешь знать, сколько человек погибло во время восстания, Джонни? Говорят, погибло двадцать тысяч поляков-христиан, которые были бойцами, и двести двадцать пять тысяч поляков-христиан, которые не были бойцами, погибло ... Но погибло больше евреев, Джонни."

Свет угасал, когда Реувен Вайсберг вел Каррика через широкую площадь, мимо магазинов, которые закрывались на вечер. Он услышал скрежет опускающихся стальных ставней. Между оглоблями открытых экипажей стояли лошади, но туристы и приезжие уже уехали, шел дождь, и они бездействовали. Перед ними был Старый город, и он последовал за Реувеном Вайсбергом, не зная его назначения.

Глава 14

14 апреля 2008

Теперь Каррик понял. Он знал, что было сделано и почему.

Реувен Вайсберг привел его на главную площадь Старого Място. Они миновали Королевский замок и собор и свернули на улицу, где сотрудники магазинов снимали с витрин лотки с янтарными украшениями. Площадь была длинной, широкой, и перед ними стояла черная статуя из бронзы, изображающая обнаженную необузданную женщину, защищенную круглым щитом и держащую боевой меч с коротким лезвием, а вокруг него были старые городские дома высотой в четыре этажа, облицованные штукатуркой, выкрашенной в охристые, розовые и тускло-желтые тона. Не имело значения, какого цвета были здания потому что теперь он понял.

Это было упражнение в контрнаблюдении, и он вспомнил давний вечер в пабе неподалеку от лонг-мейн-драг в Колчестере. Каррик и другие новобранцы роты "Браво", 2-й батальон, в повисшей тишине слушали сержанта-ветерана, чьей звездной чередой было рассказывать истории о должностях в провинции, которые он пережил, и у которого была медаль "За выдающееся поведение", подтверждающая его знание того, о чем он говорил. Он думал о себе, участвующем в учениях по контрнаблюдению и не способном повлиять на их исход, как о приманке. Сержант был большой любитель наживки. Он, Каррик, был приманкой, и приманке было трудно выжить.

Они пересекли площадь. Официанты опускали большие зонтики над столами и стульями ресторанов, и наступали сумерки. У него не было выбора, кроме как последовать за Реувеном Вайсбергом - свободы помогать самому себе не существовало.

Каррик вообразил, что вне его поля зрения и слуха произошел последний спор между Реувеном Вайсбергом и the hoods - в нем не был бы замешан Джозеф Голдманн. Конечно, за ним будут следить. Он не знал, сколько из них следило за ним. Они были на мосту Глиникер и на улице ночью под дождем и привели Лоусона к киоску за углом от отеля. Они бы выслеживали его.

От чего зависела его жизнь? О том, насколько они были чертовски хороши.

Они остановились перед витринами, и Реувен Вайсберг заявил, что изучает последние лотки с янтарными изделиями, часами, подвесками, ожерельями и браслетами, а также перед ресторанами, где доски с меню шли внутрь, и у церковной двери, через которую несколько верующих - мужчин, женщин и детей - спешили на позднюю мессу.

Были ли они хороши, были ли они экспертами, те, кто следовал за ним? Были ли они лучшими или просто теми, кто был доступен и кого вытащили из резерва дежурных? Они были на широкой террасе, и дождь ослаб, но ветер все еще бил порывами в кирпичные стены, которыми была увенчана платформа-переход. В полумраке молодой человек запускал воздушного змея. Рувим Вайсберг сделал паузу и изучающе посмотрел на него, затем поискал воздушного змея высоко в сгущающихся облаках и нашел его. Каррика дернули за рукав, и ему указали на это. Ему пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть это. Воздушный змей был алым пятнышком, и молодой человек добавил ему еще лески. Каррик подсчитал, неубедительно и без малейших доказательств, что линия могла растянуться на четверть мили или больше. Пятно воздушного змея было над рекой ... чертовой рекой.

Он предполагал, что в конце игры Реувен Вайсберг поведет его к реке - где лучше? - и к тому времени темнота окутала бы их еще плотнее. Михаил и Виктор выходили из тени и шептали на ухо большому игроку. Каррик не понял бы, что они сказали. Не знал бы, выиграл он или проиграл. С высоты платформы на старых стенах он мог видеть большие ответвления, спускающиеся вниз по реке, и лебедей, маленьких и ярких в сгущающихся сумерках, державшихся более мягких водоворотов в бухтах на дальнем берегу. Тени удлинились на заросших травой участках, на их стороне реки Вислы. Может быть, он был бы в конусе тени и не мог бы спринтовать, убежать, встать на цыпочки и убежать, потому что он не понял бы, что было сказано.

Кто мог бы спасти его?

Каррик закусил губу. Он потерял из виду алое пятнышко. И снова он последовал за мной. Спас бы его Реувен Вайсберг? Если бы хвост был замечен, проявился, если бы шепот на ухо о хвосте подтвердился, помог бы ему Реувен Вайсберг? Никаких чертовых шансов. Он мог смотреть в лицо Вайсберга, изучать глаза и их глубину, выражение рта и ничему не научиться.

Пришлось поверить в Реувена Вайсберга. Они отвернулись от воздушного змея и вида на реку, вернулись в Старе Място и оказались среди узких переулков. Перед ними была низкая арка. Без предупреждения Реувен Вайсберг остановился, и Каррик врезался в него. Он задавался вопросом, пытался ли Вайсберг вспомнить, в какую сторону ему следует идти, направо или налево, или под аркой, каким маршрутом его следует вести.

Каррик редко говорил без причины, но он был сильно напряжен. Он сказал, изо всех сил стараясь унять дрожь: "Это очень красиво, сэр. Это захватывающая часть истории."

Рувим Вайсберг, почти испуганный, посмотрел на Каррика, взял пальцами складку на щеке Каррика и сжал плоть. "Это не старое, не из истории. Это обман. Все это было разрушено во время войны, каждое здание, которое было здесь, через год после восстания в гетто. Он был восстановлен, камень за камнем и кирпич за кирпичом. Это обман. Все не так, как кажется."

* * *

У Эдриан и Денниса было замешательство. Это длилось недолго. Деннис был впереди, а Адриан тащился за своим коллегой. С точки зрения Адриана, поперек дороги была небольшая арка. Наушник, который он носил, был отлит специально для него и точно подогнан. Дни кабелей, тянущихся под его воротником, давно прошли. Наушник выполнял двойную функцию приемника и передатчика, но он - и Деннис - предпочитали наручный микрофон, прикрепленный к манжете куртки, и дисциплинированное поднесение руки ко рту, чтобы замаскировать движение губ при разговоре. Он не был чертовым чревовещателем, и ему приходилось шевелить губами, когда он говорил для ясности. Они были зашифрованы.

"До единицы. Ты считаешь, что это переломный момент? D Один, выход."

Ответ вернулся в его ухо, мягкий и невнятный: "В D Один. Я считаю, что это переломный момент. Не вижу другой причины для этой кровавой авантюры. У тебя есть такая? Один, выбывает."

"До единицы. У тебя все еще есть глазное яблоко? D Один, выход."

"До D Один. Вторая цель проходит под аркой с Ноябрем - да, у нас все еще есть глазное яблоко. Один, выбывает."

Адриан зажег сигарету, прикрывая рот руками, и пара туристов, возможно, немцев, тепло улыбнулась ему. Сигарета была лучшей причиной для того, чтобы держать руку у рта, когда он передавал.

"До единицы. Предполагая, что это обычная процедура, другого ответа у меня нет. Думаешь, тебе стоит попрыгать лягушкой? D Один, выход."

"До D Один. Собираюсь попрыгать лягушкой. Да, я куплю это в качестве ограничителя. Один вне игры."

Он не выбросил свою сигарету. Адриан ненавидел их, у него дома на входной двери была наклейка с надписью "Не курить", но он держал ее в руке. Бросить ее на чисто подметенную брусчатку - это привлекло бы внимание, великий грех его профессии. Ему нужно было преодолеть путь, наверстать упущенное, и это само по себе создавало трудности. Никто не заметил человека, который прогуливался и у которого было время. Все помнили человека, который спешил. Он смог выбросить сигарету в мусорное ведро и почувствовал себя лучше после того, как получил пулю из этой чертовой штуки. Он пошел за целью и достиг того, что считалось переломным моментом.

В мире слежки Адриана было три этапа, которые были обычной практикой. Они видели, как мужчины садились в две машины, сосредоточив внимание на машине цели, и это был "лифт". Путешествие началось. Когда это подошло к концу, у этого было название "жилье". Середина пути, между началом и концом, была известна ему и парням и девушкам, с которыми он работал, как "контроль". Но это был не совсем контроль. Это был не "контроль", потому что прямо сейчас Адриан собирался - быстро - сделать прыжок-лягушку и передать передачу Деннису, чтобы захватить глазное яблоко цели. При этом ему пришлось бы пройти через ограничительную точку. "Критический момент" - это когда цель прокладывала путь через узкий вход, или через мост, или в метро, и наблюдателям приходилось следить за ней, иначе они теряли зрение, а вход, мост или метро находились под пристальным наблюдением. Маловероятно, что он или Адриан проявят себя в первый критический момент, но будут второй и третий.

Но они должны были следовать туда, куда их вели. Не смог упаковать ее, просто прекратил, потому что тогда цель была потеряна.

Он подошел вплотную к Деннису и обогнал его в тени арки. С сигаретой во рту, подняв руку с зажигалкой, он прошел мимо Денниса, увидел такой легкий жест своего коллеги - рука над задним карманом и вытянутый палец, указывающий направо. Он сделал, как ему было сказано, повернул направо, и в переулке стало темнее. Он не смотрел налево. Если это был переломный момент, то, скорее всего, там были парни, русские. За последние несколько дней он сносно познакомился с русскими, начиная с моста и озер Ванзее в Берлине, но он не искал их ... Он продолжал идти, а затем увидел плечи цели и Ноября.

Он снова зажег сигарету. Жжение было достаточно сильным, но ему нужно было снова поднять кулак и прижать его к губам. Адриан сказал: "До Первого. Ладно, у меня есть глазное яблоко. Нехорошо вести пустую болтовню, но у нас проблема. Один, выбывает."

"До единицы. Только одна проблема? Выкладывай. D Один, выход."

"До D Один. Чертовски забавно, да, да. Проблема в том, что мы делаем фургон и трейлер, и мы должны делать коробку. Один, выбывает."

"До единицы. Слышу тебя. Оставь это мне. D Один, выход."

Увидел мусорное ведро и выбросил свою сигарету. Фургоны и трейлеры были отбуксированы вперед. "Фургоны и трейлеры" были старым способом ведения пешего наблюдения, когда ресурсов было мало, и считалось разумным следовать за джокером по улице, держаться сзади, иметь наготове газету и пачку сигарет, позволить джокеру вести. Эта техника наблюдения теперь считалась порочной из-за того, что он только что был вынужден сделать, переместиться и поспешить совершить прыжок-лягушку мимо Денниса. Сколько раз, любил он требовать от новобранцев, видели когда-нибудь парня, бегущего по улице или по тротуару? Разве тот парень не всегда запоминался, если его видели? Новое мышление, современная практика, которой они с Деннисом обучали на курсах, заключалась в использовании бокового построения с прорезями в упражнениях, которые они разработали для новичков, на этапе "контроль". Когда коробка была сформирована, не было необходимости в глазном яблоке; цель шла по улице, а коробка была далеко впереди и далеко позади него, на следующей улице справа и на следующей слева. Коробка была великолепна, но у Адриана ее не было.

Он выругался.

Это должен был быть второй переломный момент.

Цель остановилась на вершине крутой лестницы. У Адриана было отличное периферийное зрение, он использовал его и не видел пути направо или налево. Ступеньки понизились на уровень, спустились к небольшому закрытому парку. Что он увидел, на что обратил внимание больше всего, так это прекрасные уличные фонари - они могли бы быть варшавским эквивалентом викторианской эпохи, как в фильмах Холмса о Бейкер-стрит, - и их, должно быть, просто включили, когда сгустились сумерки. Время принимать решение.

В своих лекциях для новичков Адриан любил говорить о "высоких ставках". Это была одна из его любимых скороговорек, и она всегда вызывала мрачные улыбки у его класса. Ставки на повышение ставки выросли с одного до десяти, и десять было, когда офицер наблюдения был арестован, как будто он попал в тюрьму. Они спускались по ступенькам, парень-мишень и Ноябрь. Грубо говоря, Адриан и Деннис были дорогими частями комплекта. Решение об их размещении было нелегким. Они появились на улицах, как дополнения к VBX, когда дела были серьезны, и ничто из того, над чем Адриан работал раньше, не казалось более серьезным чем брифинг о "грязной бомбе". Он говорил новичкам, новобранцам, с уверенностью старика и опытом: "Если следующий этап - показать себя, мы уходим". Достаточно просто сказано на тренировке. Он знал о последствиях, потенциале потери своей цели, и это как бы стучало в его голове, как страшный кошмар, что ему придется позвонить по зашифрованной сети и сообщить. Пришлось бы с этим жить. Он вернулся к некоторым старым базовым действиям - согнул и развязал шнурок, затем снова завязал его, и они оказались у подножия лестницы. Он увидел, как они свернули влево внизу, под самым дальним светом. Он повернулся спиной к ступенькам, закурил еще одну сигарету.

"До D Один. Я уверен, что это переломный момент. Не чувствую, что могу следовать. Сделай это, забери их - удачи. Это две из них, но будет и третья. Один, выбывает."

"До единицы. Как добраться. D Один, выход."

Затем в ухе Адриана раздался треск, и наступила тишина. Он прошел обратно по аллее и заглянул в затемненное окно маленькой галереи со старыми гравюрами в выцветших рамках, сосчитал до пятидесяти, и это показалось вечностью, затем вернулся к началу лестницы. Он медленно опускался. Он подумал, и это пришло к нему, как удар рукояткой кирки, что он никогда раньше не занимался делом такой важности. Не мог вспомнить, ни о чем, что он испытал, чувствуя себя напуганным чудовищностью этого.

* * *

Он подождал, зная, что его коллега будет страдать, пока у него не появится глазное яблоко. Они подошли к нему.

Это была "химчистка" наоборот. Деннис делал это достаточно часто. Химчистка - это когда они делали ограничители, чтобы убедиться, есть ли у агента хвост. Агент использовал заранее подготовленный маршрут, и за определенными местами было установлено наблюдение, но все изменилось. Он не видел русских. Знал их достаточно хорошо за последние несколько дней и узнал бы их, если бы они были очевидны. Поскольку он их не видел, для Денниса не значило, что они не использовали удушающие очки. Он был человеком с редкими заблуждениями.

Было бы заблуждением полагать, что бывшие офицеры, прошедшие подготовку в КГБ, в какой-либо степени уступали ему в сфере слежки. Он думал, что хорошо сделал, подобрав их, Реувена Вайсберга и агента, но он был не из тех, кто позволяет самодовольству мешать его концентрации. Он чувствовал напряжение агента и накопившийся в нем стресс. Между ними не было никаких разговоров. Третий уровень Человек из мафии на полшага опережал агента Ноябрь и, казалось, не вел никаких разговоров, просто брел по улице и не заглядывал в закрытые магазины и ресторанные витрины, где расходились последние посетители дня. Чтобы обезопасить агента, лучше всего было бы отступить, но отступление теряло след, а след вел, как сказал мистер Лоусон, к грязной бомбе. В его руках было выживание агента, и защитить его мог только профессионализм. Кровавый ад - и адское выживание множества людей.

Он поднес носовой платок к носу, высморкался и заговорил. "Для контроля. Мне нужна девушка, как бы мы ее ни называли, извините и все такое. Она нужна мне. Я должен заполучить ее. Мне и ему этого недостаточно. D Один, выход."

Ему в ухо: "Первому Ди. Произойдет. Она - Си для Чарли, Си Один. Куда? Контроль прекращен."

Они прошли мимо него. Он немного оформлял окно, используя отражения. Вот почему Деннису - и его коллеге Эдриану - нравилось работать с Лоусоном, начальником. Использованные старые способы, испытанные способы. Он оставался очень неподвижным, все его мышцы были напряжены, пристальный взгляд был прикован к окну. Сначала цель мафии, затем агент. Хотелось бы, не мудрствуя лукаво, развернуться, протянуть руку, схватить беднягу за локоть и прошептать ему на ухо ничего не значащее утешение ... и они ушли. Отражение подсказало ему маршрут, по которому они пошли в конце той улицы. Он поднял свой носовой платок.

"Для контроля. Доберись C Одним до старой стены, до конца Барбакана. Вот куда они направляются. Просто вдолби ей, что все дело в ограничительных точках. D Один, выход."

"До D Один. Подойдет." Пауза затянулась. Запущен в эксплуатацию, C One приближается к цели. Контроль прекращен."

Он не мог сказать, была ли эта узкая улочка третьим препятствием, или она должна была находиться у стен и ворот барбакана. Он взглянул, как это сделал бы любой посетитель, на свою маленькую карту улиц. Да, Деннис уважал людей, обученных по стандартам КГБ. Два года назад он совершил поездку в Москву. Сейчас в моде было использование электронного ящика для мертвых писем, EDLB на жаргоне. О нем думали как о звездном исполнителе. EDLB был встроен в "камень" из профилированного армированного пластика и оставлен в парке, наполовину покрытый листьями и землей, даже собачьими экскрементами, и идея заключалась в том, чтобы обращенный парень, человек, завербованный VBX, подъехал и припарковался в двадцати метрах от него, и брызнул из своего маленького портативного устройства. Может быть, он делал это каждую среду. Возможно, сотрудник посольства из VBX проезжал мимо каждую пятницу и использовал свой ноутбук, спрятанный на колене, чтобы впитывать то, что передавалось в "рок".

Денниса отправили на два года назад, чтобы провести старомодную проверку на допуск и дать понять, что "камень" не был скомпрометирован. Ему потребовалось две недели, чтобы придумать ответ, две недели замороженной ерунды в среду и пятницу - и ни одной приличной еды по вечерам или вина, чтобы покрыть расходы, которые должен был оплатить VBX, - и четыре случайных хвоста за агентом, который собирался работать в министерстве и уезжал. Его ответ был четким, он был дан лично начальнику резидентуры в посольстве. Что он видел? Три раза он видел, как мужчина в машине пользовался одной и той же зажигалкой, одной из тех металлических "Зиппо", и дважды он видел женщину, которая когда-то была блондинкой, а в следующий раз брюнеткой, но на ней были те же чертовы ботинки с маленькой металлической пряжкой для украшения.

Он рассказал об увиденном начальнику участка, и тот выслушал, и высказал свое мнение о том, что ФСБ, преемница КГБ, опознала тела и установила наблюдение за "камнем", и он знал, что он был всего лишь чертовым гонцом, принесшим неприятные новости: все, что он мог предложить, конечно, было его мнением, и он улетел домой. Примерно месяц спустя, а может быть, и пять недель, это было в его газете, разложенной на столе за завтраком. Русский был задержан, ему предъявили обвинение в государственной измене, а заместитель начальника станции и один из детей-сотрудников были опознаны и обвинены в шпионаже под дипломатическим прикрытием. Мистер Лоусон, хозяин, поверил бы ему.

Да, Деннис высоко ценил качество подготовленных КГБ оперативников. Я их не видел, что не означало, что их не было там, на земле.

Он шел медленно. Шеф поверил бы ему, но мог бы сказать, что ставки слишком высоки, чтобы отменять операцию. Никогда не мог сказать с начальством, но, по крайней мере, Деннису поверили бы.

Деннис прошел дальний путь по переулкам и пересек площадь, затем вернулся и попытался оценить, где могут находиться человек из мафии и агент, и была ли на месте хотя бы минимальная часть коробки, но возлагал на это мало надежд. Коробка - если бы она была в Лондоне, управлялась Thames House, а целью был кровавый джихадист - задействовала бы две машины и мотоцикл, дюжину на земле, запечатывающих цель внутри коробки. Его темп ускорился, он не хотел ускоряться, но ничего не мог с собой поделать, и его шаг удлинился. Это была его ненависть к ситуации, когда у него не было глазного яблока, как и у Адриана.

Он проходил мимо свадебной вечеринки, в их лучшем снаряжении, мужчины в костюмах и девушки в элегантных платьях. Они заняли небольшую площадь, и там была приподнятая клумба, земля на которой была усыпана древесной стружкой, срезанные розовые кусты еще не распустились, но участники вечеринки принесли букеты и разложили их на стружке. Вместе с цветами были ярко завернутые пакеты. Начало новых жизней, надежда и оптимизм, чертовски хорошие новости.

Пронзительный крик донесся до его ушей. "Для контроля. У меня есть глазное яблоко, на стене, к западу от барбакана. C Один, выход."

Он ахнул. Почувствовал, как его колени ослабли, превратившись в желе. Он подумал, что это хороший голос в его ушах, авторитетный и без дерьма. Должно было нравиться - адреналин и погоня, это дерьмо - и не было. Просто почувствовал облегчение от того, что у них снова был глаз да глаз. Но не могу сказать, как долго будет продолжаться игра.

* * *

Собака предупредила его. Она поднялась со своего места у зажженной плиты и прыгнула к закрытой двери. Он поднял голову, шерсть встала дыбом, и его лай оглушил его. Затем его лапы, выпустив когти, царапнули дверь. Лай затих и сменился мягким, угрожающим рычанием, которое исходило из глубины его горла.

Он прислушался.

Услышав шум машины, который собака слышала за полминуты до этого, Тадеуш Комиси вскочил со своего кресла. Он не ел ни в тот день, ни в предыдущий. Он покачнулся на ногах, и ему пришлось опереться на стол, чтобы не упасть. В тот вечер сумерки наступили рано, вызванные дождевыми тучами над лесом, и в его доме не горел свет. Он не пил ни кофе, ни чая, только воду. Подъехала машина. Он почувствовал, что машина медленно продвигается вперед, и вел машину осторожно, потому что колеи на трассе были глубокими и заполненными дождем. Он попытался бы найти маршрут по сторонам трассы.

Свет ударил в окно рядом с запертой дверью, и собака возобновила свой неистовый лай.

Он на ощупь двинулся вперед, держась в тени за пределами света автомобильных фар, и добрался до окна. Машина рванулась вперед, вильнув. Огни потускнели и взбрыкнули. Он вернулся через комнату к столу и поднял свой сломанный дробовик. Он проверил и, судя по вспыхнувшему внутри свету, увидел, что оба ствола заряжены. Он щелкнул затвором пистолета. Он держал ее свободно и прошел вперед, чтобы занять свою позицию у стены рядом с окном.

Машина затормозила. Свет был ровным, затем погас. Вокруг него сгустилась тьма.

Дверь со стоном открылась, затем хлопнула, и он услышал хлюпанье шагов по размокшей земле, когда кто-то подошел к двери его дома. Его палец был на предохранителе спускового крючка. Собака затихла, но он чувствовал ее массу у своей ноги и слышал хриплое дыхание. Он почувствовал, что она свернулась, готовая взорваться, если дверь взломают. Он знал, что однажды ночью, под покровом темноты, они придут. Проклятие, поразившее его, требовало, чтобы они пришли из-за того, что он сделал.

В дверь постучали. Не жестко, не с агрессией. Он почувствовал, что страх, который был с ним с тех пор, как человек, казалось, искал могилу, а затем сел под деревом и наблюдал за своим домом, уменьшился. Стук повторился. Он оставался тихим, и собака вызывающе зашипела, но не залаяла.

Затем голос, который он знал: "Тадеуш ... Ты здесь, Тадеуш?"

Он не ответил, но опустил стволы пистолета так, чтобы они были направлены в пол.

Ему показалось, что голос звучал нервно. "Tadeuz ... Я думаю, ты внутри. Это я, Тадеуш, отец Ежи. Пожалуйста, Тадеуш, ответь, если ты там."

Снаружи, за дверью, священник услышал бы рычание собаки. Он подошел к столу, сломал дробовик и положил его, угловатый и уродливый, на старые газеты.

"Я думаю, ты там, Тадеуш. Впусти меня."

Тадеуш Комиси отодвинул засов и отпер дверь, затем что-то пробормотал на ухо своей собаке, которая, опустив брюхо, прокралась к месту у плиты. Он открыл дверь. Он видел только очертания плеч и головы священника. Священник зажег спичку, которую держал в поднятой руке, а в другой руке у него был пластиковый пакет, тяжело обвисший под тяжестью содержимого.

"Тебе нехорошо, Тадеуш? Почему нет света? Ты болен?"

Он поспешил назад. Он положил бумажную полоску в печь и резко двигал ею, пока она не нашла тлеющие угли и не загорелась, затем использовал ее, чтобы зажечь масляную лампу. Теперь он увидел, как священник оглянулся и скривился от ужаса, шока, отвращения. Его нос дернулся, а губы скривились.

"Так нельзя жить, Тадеуш, с этим запахом, в темноте. Так жить неправильно, да и не обязательно."

Отец Ежи уставился на раковину. В ней были тарелки, которые Тадеуш не мыл, и он не ел весь этот день или предыдущий.

"У тебя дома есть какая-нибудь еда, Тадеуш?"

Он покачал головой и почувствовал, что свет лампы отразил его стыд.

"Ты умеешь готовить кофе, Тадеуш?"

Он беспомощно показал руками, что у него их нет.

Священник вытер сиденье стула и сел на него. Он потянулся через стол, аккуратно отодвинул дробовик в сторону, так, чтобы его дуло было направлено в окно, затем положил пластиковый пакет рядом с прикладом. У него было веселое, обветренное лицо, а его щеки сияли чистотой. Он достал из кармана пальто маленький бумажный пакет и достал два печенья, затем протянул руку с печеньем на ладони. Собака подошла к нему и проглотила их, затем положила голову ему на колени.

"Ты не пришел, Тадеуш. Ты не принес нам дров, которые ты обычно приносишь. Честно говоря, у нас в церковном доме осталось мало дров, и в следующее воскресенье мы используем последние в котле. Есть старая поговорка, Тадеуз: "Если гора не идет к Магомету, Магомет должен пойти к горе". Я говорю это в шутку, потому что ты не гора, а я, безусловно, не Магомет. Я подумал, что ты нездоров, что у тебя нет сил рубить, таскать и колоть дрова, поэтому я пришел выяснить."

Он не знал, что сказать, поэтому промолчал, но опустил голову. Рука священника ласкала шею собаки.

"Я попросил Магду спросить в магазине. Я не думал, что ты пошел бы туда и не принес нам дров. Магда подтвердила, что тебя не было дома. Вот почему я поверил, что ты болен, и что у тебя не будет еды. Магда сделала это для тебя."

Пластиковый пакет был открыт. Ему показали пирог, и подливка потекла по подносу из фольги. Чтобы выразить свою благодарность, Тадеуш Комиси опустил голову.

"Но ты не болен, не телом ... Тадеуш, я ожидал обнаружить, что ты получил травму или несчастный случай, или у тебя была пневмония. Я смотрю на тебя, на тьму, которую ты хранишь, и оружие рядом с тобой, и то, что встает передо мной, - это великая печаль о тебе. Тадеуш, я священник, и ты не обязан отвечать мне, но ты поступил неправильно? Почему ты прячешься от мира?"

Он с тоской посмотрел на пирог, приготовленный для него Магдой, экономкой отца Ежи, и увидел сильные руки, нежно обнимающие шею собаки. Еще одно печенье было положено в слюнявый рот.

"Вы совершили какое-то преступление? Причинил кому-то боль или забрал что-то у кого-то? Исповедь очищает. Ты хочешь мне что-то сказать?"

Он почувствовал, как у него отвис подбородок, а губы пересохли. Его язык прошелся по ним, и сова крикнула с деревьев за дверью. Он не ответил.

"Я навел справки, прежде чем отправиться сюда, и попросил того же Магду. Люди в деревне, Тадеуш, думают, что ты странный. Они считают тебя другим, но никто не говорил мне или Магде, что ты способен на что-то лживое или жестокое, и все же пистолет наготове, а ты напуган. Я спрашиваю себя: зачем старику, который живет в доме, где он родился, нужно вооружаться и быть защищенным собакой? Тадеуш, я молод, всего семь лет как окончил семинарию в Кракове, и я мало что знаю о человеческих умах. Что я точно знаю, так это то, что признание снимает вину. Ты проявляешь признаки вины."

Тадеуш почувствовал, как слезы подступают к глазам, и провел рукой по лицу.

Священник тихо сказал: "Я спрашиваю, почему человек, который не является преступником, боится чувства вины? Я верю, Тадеуш, что ты родился в этом доме - доме, где ты сейчас прячешься с собакой и смертоносным оружием для компании - в 1937 году. Я думаю о тебе как о человеке, который не совершил ничего криминального, но ты был ребенком, и ты был здесь. В детстве твой дом был среди этих деревьев, в этом лесу, недалеко от того места. На последнем году моего студенчества в семинарии к нам в гости приехал раввин из Германии. Это был особенный визит, и мы слушали его с пристальным вниманием. Он говорил о Холокосте, а на следующий день он должен был посетить Освенцим-Биркенау, расположенный в часе езды на поезде от Кракова. Он сказал, и я никогда этого не забуду, что выжившие сказали ему: "Для евреев немцы были злом, но поляки-христиане были хуже". Это было, когда ты был ребенком? Ты не обязан отвечать мне, но единственное смягчающее средство от вины - это признание. Все, что я могу сказать, Тадеуш, это то, что если тебе когда-нибудь представится шанс - маловероятный - исправить ошибку, то воспользуйся им. Пожалуйста, и как можно скорее, принеси мне еще дров. Это были трудные дни."

Священник, отец Ежи, ушел.

Они вдвоем, Тадеуш Комиси и его собака, съели мясной пирог, разделив его на равные части. Это звенело у него в ушах, чтобы исправить ошибку.Он подобрал со стола последние крошки пирога и то, что упало, затем позволил собаке дочиста вылизать тарелку из фольги.

* * *

Он был встревожен, насторожен и в курсе. Каррик разинул рот, но Реувен Вайсберг их не видел.

Они шли по платформе стены, а под ними, справа от них, был ров, который в истории окружал Старе Място. Слева от них, под платформой, была улица нетерпеливых пешеходов, спешащих уйти теперь, когда их магазины, кафе и рабочие места закрылись на вечер. Пара была подобна камню на пляже, и надвигающийся прилив омывал их. Это было так, как если бы они были любовниками. Его руки обнимают ее за плечи, а ее - за его талию. Он не мог видеть лица молодого человека, зарывшегося в ее волосы, но она подняла глаза, словно в экстазе момента, и увидела Каррика, как он видел ее, Кэти.

И он ушел, двигаясь дальше, момент был упущен.

Это было как рана, его девушка с кровати в шлюпке в объятиях другого мужчины. Он последовал за Реувеном Вайсбергом и почувствовал укол воображаемого предательства.

* * *

"Для контроля. Имей глазное яблоко. На стене, движется на запад. C Один, выход."

Кэти Дженнингс вырвалась от Люка Дэвиса, но он взял ее за руку, когда они начали идти. Она поняла, что это было правильно, потому что она не знала, насколько пристально за ними наблюдали. Она делала это раньше, обнимала мужчину, держала его и ничего к нему не чувствовала. Это была часть рутинной слежки, и она знала это с тех дней, когда была символической девушкой в SCD10. Он крепко держал ее за руку, и она позволила ему переплести свои пальцы с ее.

* * *

Была зажжена сигарета, рука прикрывала лицо.

"До С одного. Это было хорошо, спасибо за руководство. Предлагаю тебе вернуться к управлению и оставить Ди-Один и меня для остальных. Отличная работа. Один, выбывает."

Дым, просочившийся в вечерний воздух от сигареты.

* * *

Она победила Яшкина. Он не видел причин, по которым его друг должен потеть.

В "Полонезе" у него не был включен обогреватель, но он перегнулся через Моленкова и опустил пассажирское окно.

Это был не просто пот, на его лице была боль и опасения.

Бывший сотрудник службы безопасности был бы первым, кто признал бы, что бывший офицер по политическим вопросам устроил бравурное представление на таможенном пункте. Да, тогда на лице и руках Моленкова был пот, но его было недостаточно, чтобы его заметили - не то что влагу, которая капала с него сейчас. Это было упражнение в командовании, власти и контроле: выйти из машины, проигнорировав вопрос о том, есть ли предметы для декларирования, направить чиновника к переднему бамперу и подальше от задней двери, за которой это было спрятано под брезентом. Моленков взял на себя роль дознавателя. Верил ли офицер, что шины Polonez, передняя ближняя сторона и передняя открытая сторона, доставят их в Минск? Они бы так и сделали, но потребовались новые шины. Было ли у офицера достаточно знаний, чтобы проверить масло в двигателе? Капот был поднят, это было сделано, и Яшкин восхитился продемонстрированным мастерством, а количество масла было удовлетворительным.

Продолжали поступать вопросы: ехать по М20 или М1 в Минск или по маршруту Бобруйск? Были ли у офицера родственники, которые служили в вооруженных силах? Был ли прогноз дождя и ...?

Яшкин сидел в машине и слышал звон медалей на груди Моленкова, гул их голосов, и видел возвращенные паспорта, пожатие рук, слышал выражение благодарности за любезность и пожелания счастливого пути. Моленков и офицер расстались как закадычные друзья, а затем они уехали. Они остановились у первого киоска кафе, расположенного за пределами видимости таможенного поста, и воспользовались туалетами, которые были безупречно чистыми, чего не было бы в Сарове, чтобы переодеться обратно в гражданскую одежду. Медали отправились в сумки, и они купили свежую буханку хлеба, сыр, маленькую баночку маринованных огурцов и поели. Он думал, что это реакция на напряженность на таможенном пункте, которая заставила Моленкова проглатывать свою еду и запихивать в рот куски сыра, намазанные маринадом.

Руки его друга поднялись и, казалось, схватили его за грудь. Потоотделение было более сильным. Моленков застонал. Яшкин поехал дальше.

Стон был вздохом, почти рыданием, и рот искривился. Пальцы крепче вцепились в его рубашку. Хрип. "Яшкин..."

"Да?"

"Я серьезно болен".

" Это ты? - спросил я.

"У меня сердечный приступ".

" А у тебя есть?

"Тебе следует остановиться?"

"Почему?"

"Нет, езжай дальше в Гомель. Это агония ... В Гомеле будет больница."

"Возможно, а возможно и нет".

"Яшкин, моя грудь. Боль... убьет меня."

Он поехал дальше, ни быстрее, ни медленнее, и искал поворот на Добруш, где он должен был выехать с М13.

"Ради всего святого, Яшкин ... Это сердечный приступ. Через несколько минут я буду мертв - сделай что-нибудь, пожалуйста, мой друг, что угодно, хоть что-нибудь..."

Яшкин потянул за твердое плечо. Он отрывисто сказал: "Убирайся".

Моленков, пошатываясь, вышел из машины. Яшкин не последовал за ним. Моленков был согнут вдвое и шатался.

Яшкин перегнулся через пассажирское сиденье, заговорил через открытую дверь. "Во-первых, Моленков, отстегни свой ремень. Давай, сделай это ... Так-то лучше, хорошо. Теперь расстегни верхние пуговицы своих брюк. Это верно. Никого, кто проезжает мимо, не будет волновать, если они увидят тебя в брюках на коленях. Вы должны использовать обе руки, чтобы сильно помассировать свой живот - продолжайте в том же духе. Теперь пукай. Выпускайте бензин. Дыши глубоко. Уничтожь ее. У тебя все еще сердечный приступ, Моленков?"

Он услышал свист ветра и почувствовал его запах - как ядовитый газ из канализации. Краска вернулась на лицо его друга. Яшкин сказал: "Ты съел слишком много и слишком быстро. Затем ты сел. Ваш ремень был слишком тугим и затруднял прохождение пищи. Боль была от скопления кислоты в вашем пищеводе. Можем ли мы сейчас двигаться дальше?"

Пристыженный Моленков сел в машину и захлопнул дверцу. Яшкин съехал с жесткой обочины и протиснулся на свое место среди грузовиков.

Моленков спросил его: "Как вы узнали, что это не был сердечный приступ?"

"Твои руки были не в том месте".

"Мои руки были на моем сердце".

"Нет - сердце расположено выше и сбоку. Твои руки не были на твоем сердце. Вы страдали, Моленков, от несварения желудка, обострившегося из-за того, что вы ели хлеб и сыр, как свинья глотает желуди."

Машину снова наполнил ветер, и ремень Моленкова болтался свободно. Затем он рыгнул. "Я чувствую себя лучше, но я думал, что я мертв".

"Посмотри на поворот, пожалуйста".

"Что бы вы сделали, если бы это был сердечный приступ? У нас есть расписание." Моленков указал. "Вот, знак для Добруса и Ветки".

Яшкин знал, что бы он сделал, и был рад иметь предлог не отвечать на вопрос.

* * *

Молодой человек хотел драки. Что ж, он бы ее получил. Лоусон думал, что Люк Дэвис был молодым жеребенком в поле, щиплющим траву копытом.

Они все были в микроавтобусе, кроме Адриана и Денниса. Дэдай был самоконтролем и держал карту улиц на колене сзади; Лоусону нравился Дэдай, он уважал спокойствие этого человека. Он говорил только тогда, когда это было необходимо. Багси снова сказал, что им нужно установить сигнальный указатель на своего человека; согласен, и дальнейшего обсуждения не требуется. Лоусон тоже уважал Багси. Психиатры находились рядом с собором, когда агент и цель проходили мимо, на расстоянии полных двухсот метров, и могли видеть их не более пятнадцати секунд, но с увеличением карманного бинокля; вероятно, им нечего было добавить из того, что уже не было сказано. И Чарли, девушка, хорошо справилась, когда ее вызвали вперед, и, скорее всего, ей не нужен был Дэвис рядом с ней, но он вмешался. Лоусон считал ее адекватной, не пассажиркой. Люк Дэвис был тем, кто противостоял ему, и, возможно, пришло время прояснить ситуацию.

Он бы покончил с этим. Лоусон вышел из микроавтобуса и знал, что Дэвис последует за ним. Он прошел несколько шагов к стенам Королевского дворца - довольно хорошо отреставрированным - и услышал, как распахнулась другая дверь, а затем захлопнулась.

"У вас есть минутка, мистер Лоусон?"

"Всегда есть время для чего-то важного".

Дэвис обогнул его, загородил ему дорогу и вид на дворец, где когда-то жил король Станислав Август, и оказался рядом с прекрасной статуей необузданного короля Сигизмунда III. Он был здесь с Клиппером Ридом.

"Я хочу, мистер Лоусон, выразить свой протест по поводу того, как ведется это дело".

"Ты думаешь сейчас? Как увлекательно."

Он и Клиппер Рид, продавец запчастей для тракторов, были на этой площади июльским вечером тридцать с чем-то лет назад, затерявшись в огромной толпе, которая смотрела на циферблат часов в башне Сигизмунда.

Жалоба обрушилась на него: "Я видел его: он прошел прямо мимо меня. Он выглядел жалко. Он раздавлен и склонился. Бог знает, какому уровню посттравматического стресса он будет подвержен, если он это переживет. Он там, внизу, на полу."

"Это правда?"

Часы в башне Сигизмунда были остановлены в тот самый момент, когда первая бомба с "Штуки" люфтваффе в ответ на восстание 1944 года попала в башню и разрушила механизм часов. Толпа собралась, чтобы услышать, как он снова начинает щелкать, и увидеть, как движутся стрелки ... В тот вечер он был в хорошем настроении, как и Клипер Рид, потому что они пришли с тайной встречи, первоначального контакта, с инженером центральной телефонной станции, который взял шиллинг королевы и серебряный доллар президента и согласился на вербовку.

"Ты вывесил его на просушку. То, что ты сделал с этим человеком, постыдно, позорно. Я полагаю, вы бы этого не узнали. Какой-то жертвенный агнец, а ты играешь в Бога с его благополучием, его жизнью. Тебе просто все равно, не так ли?"

"Я привык ожидать от тебя скучного и посредственного, Дэвис, а ожидания редко не оправдываются".

"И то, как ведется этот бизнес, просто непрофессионально. Мы бродим повсюду, неуклюже и спотыкаясь, без местного сотрудничества. Я полагаю, в вашем искаженном мире польское разведывательное сообщество - это неисправленные коммунисты, те же люди, что и в блаженные старые добрые времена. Я знаю, что, когда я был в Литве, начальник нашего участка сказал -"

"Ты был надоедливым, когда начинал. Сейчас ты просто зануда."

"Тебе все равно, не так ли? Ты лишен порядочности и человечности."

В своих мыслях Лоусон вернулся в 84-й, после того, как Клипер Рид покинул Европу, и он совершил экскурсию по дворцу, увидел апартаменты короля Станислава Августа, и зал Каналетто, и часовню, в которой находилась урна, где было положено сердце Костюшко, лидера восстания восемнадцатого века. И увидел кабинет, где ночевал Наполеон по пути в Москву, и Бальный зал, где для него были выставлены лучшие дамы страны, чтобы он мог быстрее выбрать любовницу.

Голос Дэвиса срывался. Черты его лица были искажены. "Ты этого не переживешь. Поверьте мне, вы этого не сделаете. Я сделаю все, чтобы тебя доставили в комитет по этике, растоптали и выставили за дверь. Вы не только старомодны, динозавр, вы также, мистер Лоусон, человек с совершенно экстраординарным самоуважением. Ты играешь в Бога с людьми и считаешь это приемлемым. Тебе все равно."

Усталость вернулась к нему, и вид дворца расплылся. Сказал Лоусон, стараясь, чтобы его голос звучал ровно: "Ты ничего не знаешь. Ты мальчик с мокрыми ушами - наверное, стоило найти нишу на работе и пенсии. Уходи, потеряй себя."

"Я увижу тебя проклятым, потому что ты не заботишься о благополучии агента. Потерять агента из-за халатности и плохой практики и сказать: "Пойдем выпьем пива". Твоей черствости нет места в современном мире."

Кто-то тихо позвал его по имени. Лоусон обернулся, посмотрел назад, и Дэдай наполовину высунулся из микроавтобуса, указывая на ступени, ведущие вниз с площади к реке Висла. Не знал, не так ли, сработала ловушка или агент вышел на свободу? Скоро выяснится, и возраст пробежал по телу Лоусона, когда он подошел к низкой стене над длинным лестничным пролетом.

* * *

Он стоял в тени, куда его привели. Рядом с Карриком был Виктор. Там были уличные фонари, которые тускло светились, но они были далеко друг от друга. Их свет не проникал в тень, но небольшая часть их силы достигла темного течения реки. Михаил прошептал на ухо Реувену Вайсбергу.

У него не было настольной лампы, чтобы выбросить в окно. Теперь он не знал, как далеко была резервная копия. Справа и слева дорожка была пуста, а дождь усилился. Каррик видел движение воды и ее силу, казалось, чувствовал ее холод. Он стоял неподвижно и знал, что его жизнь зависит от того, что скажут Реувену Вайсбергу и как он отреагирует. Все остальные были вне досягаемости. Они могут бросить его туда живым, могут воткнуть нож ему в спину, а затем бросить его на низкий парапет. Михаил попятился, и Каррику было недостаточно света, чтобы прочитать выражение его лица.

Реувен Вайсберг подошел к нему и крепко сжал пальцами затылок Каррика. Он поцеловал его, сначала в левую щеку, затем в правую. Каррик услышал гортанный голос с акцентом: "Я не извиняюсь перед тобой".

Он совершил глупый поступок. "Я не знаю, есть ли что-то, за что вы должны извиняться, сэр".

"Было необходимо потратить это время и прогуляться по Старому городу".

"Как скажете, сэр".

"Это было необходимо Михаилу и Виктору. Я должен их слушать, потому что они были со мной с тех пор, как я был не более чем ребенком. Они хотели этого. Если бы вы не были тем, за кого себя выдаете - я верил вам, но они не были уверены - если бы вы были агентом полиции или разведывательного агентства, которое нацелилось на меня, за вами бы следили, чтобы увидеть, куда я вас отвез, чтобы следить за мной и за вами. Они очень опытные, Виктор и Михаил, и они не обнаружили за тобой хвоста ... но я не извиняюсь."

Каррик тихо сказал: "Хвоста не было бы, потому что я не агент".

Его обняли. Теперь истощение настигло его, и он пошатнулся на ногах. Его повели к машинам. Джозеф Голдманн и полировщик ждали в одном, но Михаил открыл дверь другого - для Каррика.

Каррик подумал, что для него настало подходящее время выпрямиться, и сказал: "В моего человека не стреляли, сэр. Ты был."

В машине, на переднем пассажирском сиденье, с Михаилом за рулем, они пересекли широкий, высокий мост, перекинутый через реку Висла, направляясь на восток. Михаил перегнулся через него и похлопал по бардачку перед Карриком. Он откинул крышку и увидел, что было положено туда для него. Он достал пистолет Махарова и к нему два магазина с патронами. Чуть дальше он нашел кобуру-блин.

Они пролетели быстро, и новые замешательства обременяли его.

Глава 15

15 апреля 2008

"Учитель сказал, что я состарился раньше времени, у меня было тело ребенка и разум мужчины - ты понимаешь это, Джонни?"

От него не ожидали ответа, и он не ответил. Каррик сидел рядом с Михаилом впереди, а голос Реувена Вайсберга за его спиной звучал тихо, но отчетливо.

"Мой отец был мертв, а моя мать уехала танцевать стриптиз на Восток, на нефтеразведочные площадки, поэтому я не думаю, что было что-то примечательное в том, что я был стар и жил со своей бабушкой. В моей жизни не было места для того, чтобы быть ребенком, чтобы иметь такую роскошь. Моя бабушка сражалась, и она научила меня тому, что было необходимо. Ты сражаешься, чтобы выжить. Это было то, что она мне сказала. Она знала ... И я был евреем. Я сомневаюсь, что вы смогли бы понять, каково было быть евреем во вчерашней или сегодняшней России."

Каррик смотрел вперед, в ночь, и фары высвечивали дорогу перед ним. Деревни, маленькие городки, поля и леса проносились мимо и исчезали.

"У нас ничего не было. Ни сэкономленных денег, ни ценных вещей. Моя бабушка была уборщицей в здании министерства в Перми. Она была еврейкой, и ей не давали постоянной работы, и у нее были худшие рабочие места - туалеты и зоны ожидания для публики, куда с улицы попадали нечистоты, - и в конце каждого месяца она не знала, будет ли работать в течение следующих четырех недель или не будет работать. Я посмотрел на нее и увидел, что значит быть евреем. Она сказала мне, и это повторялось каждое утро и каждый вечер, что я должен бороться, чтобы жить. Это было так, как будто я был в реке Кама, которая протекает в Перми, и тонул, и вода попала мне в ноздри, и я должен бороться, брыкаться и брыкаться, если я не хочу утонуть. Вот что значит быть евреем в Перми. Я сражался и выжил, и я был евреем. Я мог заниматься только бизнесом.Бизнес был нацелен на выживание."

Он думал о них как о людях, которые встречаются в баре отеля, проговаривают вечер, затем расходятся по своим номерам, а ранним утром расходятся в разные стороны и больше не встретятся - но они разговаривают. Он вспомнил себя ребенком, скучающим в школе, возможно, бездельничающим, и учитель прочитал стихотворение, которое привлекло его внимание. Впоследствии он нашел антологию и выучил ее. Американский писатель Генри Лонгфелло:

Корабли, которые проходят ночью, и говорят друг с другом мимоходом;

Только показанный сигнал и далекий голос в темноте;

Итак, в океане жизни мы проходим мимо и говорим друг с другом,

Только взгляд и голос; затем снова темнота и тишина.

Мало что из школьных дней запомнилось ему, но эти несколько строк запомнились.

"Я занимался бизнесом в школе. Мне двенадцать или тринадцать лет, меня осуждают как "деструктивно влияющую" и как "недовольную", и несколько раз учителя избивают меня, но чаще всего меня отправляют домой. Каждый раз, когда меня отправляли домой, моя бабушка возвращала меня в школу. Она читала мне лекции о том, как выжить, и я выживал, и я играл в бизнес. Выжить - значит сражаться. Чтобы сражаться, ты должен посмотреть в глаза противнику и показать ему, что у тебя нет понимания поражения, нет страха боли, есть высшая решимость. Враг может быть крупнее, иметь больше мускулов, больше друзей, но ты должен найти и использовать его слабость, - сказала она мне. Я сделал. Если учитель наказывал меня, я шел к нему домой. Ночью я разбил окна в учительской и развел костер у его двери, и я слышал, как кричала его жена и плакали его дети, а утром он улыбался мне и был вежлив. Если лидер банды подростков возражал, что я пытался отобрать деньги у тех, кого он защищал, я боролся с ним. Сапоги, кулаки, зубы, ногти, я использовал их. Я всегда выигрывал. Когда я победил - я стоящий, а другие нет - его союзники, его дети пришли ко мне. Я вырос. Я чистил крыши в школе, и мне платили. Дети приносили мне деньги - крали их у своих родителей - и за эти деньги они получали мою защиту. Я зарабатывал деньги, и единственным другим евреем, которого я знал, был Йозеф Гольдман, и он заботился о моих деньгах."

В темноте, когда движение машины убаюкивало его, Каррик подумал, что ему открылась великая истина. Он жил во лжи, и он верил, что Реувен Вайсберг жил во лжи - но большей.

"Если ты занимаешься бизнесом, Джонни, ты всегда должен расширяться, становиться больше. Ты не можешь стоять на месте. У меня была империя в Перми, в районе, где жила моя бабушка, и это было поле битвы, пока я строил свои крыши и забирал торговцев из-под других крыш. Она лечила меня, когда я дрался и был ранен, перевязывала меня, промывала порезы и могла зашивать порезы, потому что у нее были эти навыки. Мне никогда не приходилось возвращаться к ней и рассказывать о неудаче. Она бы презирала меня, если бы я не боролся и не победил. Затем меня призвали. Там меня избивали, я был далеко от своей бабушки, но я никогда не кричал. В армии у меня был хороший бизнес, я покупал и продавал, и каждую неделю я возвращал деньги Йозефу Голдманну, которого уволили из армии, потому что у него подкосились ступни. Там были большие склады оборудования для продажи и наркотиков для покупки и обмена. Это был бизнес, и он процветал. Я хорошо справился. Даже старшие офицеры приходили ко мне, потому что я мог достать для них все, что они хотели. Я контролировал рынок. Я вернулся в Пермь. Ты находишь интересной, Джонни, мою историю?"

Ложь, которой они поделились, была об одиночестве, изоляции и отсутствии доверия. Он мог бы спросить, куда они направлялись, и что за дело заставило их в бешеном темпе мчаться на Восток, но Каррик этого не сделал. Что касается его самого, то он понял, что значит испытывать острую боль одиночества, боль от изоляции и безысходность жизни без возможности иметь друга, которому можно доверять.

"Вернувшись из армии домой, я должен был восстановить власть в Перми. Это была борьба, но я преуспел. Обо всем, что я делал, чтобы восстановить свое положение в бизнесе, я сначала говорил со своей бабушкой. Я контролировал открытый рынок в Перми, что было примечательно для еврея, и Михаил и Виктор присоединились ко мне. Тогда в городе Пермь для меня больше ничего не было. Однажды я был там, а однажды меня не стало, и моя бабушка поехала со мной, и Йозеф Гольдман, Михаил и Виктор. То же самое было и в Москве. В столице были могущественные бизнес группы. Я делал то, что делал раньше, боролся. Затем пришли конкуренты в бизнесе и предложили компромисс, потому что у них не хватило духу на войну. Я говорил тебе, Джонни, в бизнесе нельзя стоять на месте, прислоняясь к стене и позволяя миру проходить мимо. Ты должен бежать - бежать быстрее, пробежать большее расстояние. Из Москвы в Берлин. Крыши и сделки, еще крыши и еще сделки. Работает и никогда не останавливается. Ты понимаешь, что я тебе говорю, Джонни?"

Что он понял, так это свою растущую привязанность к человеку, сидящему в машине позади него, говорящему тихим голосом, демонстрирующему его собственное одиночество и изолированность, и начинающему отдавать эту драгоценную вещь - доверие. И в своем затуманенном сознании он ценил уверенность этого человека.

* * *

Город гордился титулом "Ворота в мир". Он мог похвастаться самым современным контейнерным портом, когда-либо построенным. Гамбург, на севере Германии, был расположен на реке Эльба, в шестидесяти пяти сухопутных милях от устья, впадающего в Северное море. Из его доков флотилии грузовых судов отправляются в путешествия во все точки земного шара.

Ворон прилетел из Белграда в Мюнхен, затем взял такси до тамошнего железнодорожного вокзала, заплатил наличными за билет до Кельна и сел на ночной поезд до Гамбурга. Занимался рассвет. Низкий туман приглушал утренний свет, и дождь заливал его плечи, но он шел хорошо, не крадучись. Ему были даны инструкции и распорядок дня, и он в точности им следовал. Они увели его от главного вокзала и через пустую площадь, где первые продавцы цветов и свежих фруктов и овощей устанавливали свои прилавки и устанавливали навесы для защиты от дождя. Он поехал на Штайнштрассе, затем повернул налево, как было указано.

В такую рань было мало движения, и он смог услышать призыв к молитве, первый за день. Он увидел минарет мечети, венчающий дымоходы и крыши офисных зданий. Башня была для него маяком. Он на мгновение подумал о тех, кто был в той мечети, совершал там богослужения и направил самолет на Башни-близнецы и здание Пентагона, об их приверженности своей вере и своему делу. Он был унижен ими, но отверг это. Мир двинулся дальше, и началась новая война. Многие погибли, и еще больше было доставлено в тюрьмы и комнаты пыток. Он следовал указанному ему маршруту. Его внимание было сосредоточено на заученных инструкциях и указаниях. Он подошел к двери.

Ворон нажал третью сверху из семи кнопок.

Он услышал гортанный кашель, затем просьбу незнакомца представиться.

Ворон произнес слово, которое ему велели использовать, на арабском, произнес его в микрофон, скрытый решеткой.

Он услышал, как замок со щелчком открылся.

Ворон поднялся на три лестничных пролета.

Он стоял на лестничной площадке и ждал, пока откроется дверь и его впустят.

Пожилой мужчина нерешительно спросил Ворона, хорошо ли он добрался.

Он сказал, что это было удовлетворительно, и склонил голову в знак признательности за любезность вопроса.

Ворону сообщили о существующих договоренностях, подтвержденных этим хавалдаром, о переводе облигации стоимостью в один миллион американских долларов в банк в Лейпциге, и о кодированном номере, который освободит ее для перевода на счета на греческом Кипре, указанные Олегом Яшкиным и Игорем Моленковым, обоими гражданами России. Затем ему было подтверждено, что дополнительная сумма в десять миллионов американских долларов теперь доступна для выплаты российскому гражданину Реувену Вайсбергу, и было понятно, что за такой выплатой будет следить другой российский гражданин, Джозеф Голдманн.

Он, конечно, подтвердил, что оплата покупки и продажи зависит от безопасной доставки и проверки возможностей предмета переговоров.

Ворон добавил, что такая необходимая проверка будет проведена квалифицированным экспертом.

Они пожали друг другу руки, затем обнялись, коротко поцеловались, и он вышел в утренний туман, который поднимался с озера Бинненальстер, канала Оберхафен и водного пути Эльба.

* * *

Он был измотан, не выспался. Пошатывающимся, неуклюжим шагом Сак вышел с главного вокзала. Британский паспорт во внутреннем кармане, прижатый к его груди - его показали на отрезке пути из Брюсселя в Кельн - был на имя Стивена Артура Кинга. Накануне вечером он покинул конечную станцию Сент-Панкрас рейсом Eurostar до Брюсселя и воспользовался пакистанским паспортом, удостоверяющим его личность как Сиддика Ахмеда Хатаба. Он увидел прилавки с яркими цветами, изысканными фруктами и лучшими овощами, а дождь капал с защищающих их полосатых навесов.

Он мог бы сесть на прямой рейс из международного аэропорта Бирмингема в Гамбург-Ольсдорф, но это было запрещено теми, кто планировал его путешествие. Сак сел на последний вечерний поезд из Лондона, а затем в одиночестве и страхе сидел на брюссельском вокзале в ожидании ночного рейса на Гамбург. Огромная станция была погружена во тьму, в то время как часы истекали незаметно. Под единственным кругом огней была группа кресел, и он и другие путешественники nightbird ждали там. Он не до конца понимал, почему ему не разрешили летать. Освещенная площадка казалась ему оазисом безопасности. Он присоединился к нескольким студентам и нескольким бабушкам и дедушкам и остаток ночи просидел в вагоне с приглушенным светом и жесткими сиденьями.

На рассвете, когда дождь лентами стекал по окну, ночной поезд привез его в Гамбург.

Худшей частью всего путешествия, сказал бы он, если бы его спросили, была прогулка от дверей поезда вдоль платформы, вверх по длинному лестничному пролету и по длинному мосту над путями к тусклому утреннему свету, киоскам и стоянке такси. Причиной страха было прерывистое воспоминание о сделанных похвальбах. Он хвастался своей значимостью в структуре создания атомного оружия в Олдермастоне в долине Темзы и легко слетел с его языка в саду виллы на окраине Кветты. Его с уважением выслушали в том саду, и чудовищность предательства, которому он подвергся, казалась непреодолимой в рассказе. Делая последние несколько шагов навстречу свету и гулу уличного движения, видя раскинувшуюся перед ним площадь, Сак осознал, что его свобода теперь в руках других: тех, кого он встретил в Кветте, тех, кто произносил его имя в сообщениях, тех, кто выдвинул его имя, тех, кто застолбил тротуар между школой и его домом, молодой женщины - не в мантии, а в хипстерском джинсы, футболка и пуховик, с помадой на губах и мелированными прядями в волосах - кто дал ему билеты, подошел к нему у аппарата, измеряющего кровяное давление, и с кем он еще не встречался. Очень многие знали его имя и решили отправиться в его путешествие.

Страх заставлял его дрожать, пока он не вышел с железнодорожного вокзала в центр площади, но на него не повалили сзади, и к его шее не было приставлено дуло пистолета, а на запястьях не было наручников. Затем он начал сдерживать дрожь.

Как ему и было сказано, Сак поехал на автобусе на запад от города, вверх по устью Эльбы, и в его голове был адрес компании по прокату автомобилей, куда он должен был добраться. Когда дрожь не была искоренена, но уменьшилась, самоуважение медленно возвращалось, старое высокомерие и горечь снова укоренились в нем, он не мог представить, как операции такой сложности, такого необычайно детального планирования могли помешать или кто.

* * *

Михаил съехал с шоссе, сделал полукруг на кольцевой развязке, затем резко затормозил. Сзади них отъехал грузовик, и раздались фанфары протеста. Михаил, как будто это была его привилегия на кольцевой развязке передумать, крутанул руль и поехал еще раз.

Каррик разыгрывал игру, используя зеркала со стороны пассажира и центральное зеркало.

Это был старый и знакомый способ проверки на наличие хвоста - такой же старый и знакомый, как отражение в витрине магазина. На лице Каррика ничего не отразилось, никакого сардонического веселья от этого маневра. Он носил "Махаров" в виде блина на поясе. Теперь она была заряжена, и он проверил механизм. Предохранитель был спущен, и оружие не могло выстрелить без перемещения этого рычага ... Но у него было незаконное огнестрельное оружие, и оно было заряжено незаконными боеприпасами. Казалось, его не волновало, за какую черту он переступил.

Эта линия была хорошо отбелена или дважды пожелтела. Это было бы недопустимо для полицейского под прикрытием, для любого мужчины или женщины SCD10, чтобы так далеко зайти за пределы законности. Он не носил огнестрельного оружия со времен службы в армии, и скоро наступала годовщина - в следующем месяце - пятая, с тех пор как самодельное взрывное устройство, ублюдочное самодельное взрывное устройство, было приведено в действие рядом с его колесами. Но Джонни Каррик перешел многие границы, все цвета радуги: ему нравился этот человек.

"Может быть, он купит тебя, Джонни". Это было сказано с намеком на юмор, но это была подделка.

"Я не знал, что меня выставили на продажу, мистер Голдманн".

Теперь печаль в голосе, как будто было потеряно что-то драгоценное. "Он может купить все, что захочет, Джонни, что угодно".

"Да, мистер Голдманн".

"Знаешь, что самое худшее в том, чтобы быть с ним, Джонни?"

"Я не... Я боюсь, мистер Голдманн".

"Хуже всего то, что вы слишком часто засыпаете в автомобилях. Я терпеть не могу спать в машине. Из-за него я должен. Постель для него ничто. Джонни, от меня пахнет?"

Он громко шмыгнул носом. "Ничего не чувствую, мистер Голдманн".

Раздалось фырканье, недоверие. Они съехали с главной дороги перед городом Люблин и выехали на бетонную дорожку, которая вела к ферме. Это было место для сна, а кровати были сделаны из автомобильных сидений. Запах трех тел, Рувена Вайсберга, Михаила и Каррика, был отвратительным, а его горло пересохло и ... Он подумал, что если они избегают стойки регистрации отеля, то бизнес, должно быть, где-то рядом. Они были припаркованы на боковой улице рядом с главной площадью города. Она шла под уклон, была недавно вымощена булыжником, вид на город Хелм напоминал открытку. На площади была вывеска, объявлявшая о европейском денежном гранте на модернизацию и реконструкцию, а по ее сторонам выстроились магазины бутикового типа. Когда Реувен Вайсберг вышел в центр площади, Каррик хотел последовать за ним, но Михаил резко свистнул. Когда он повернулся, ему помахали в ответ. Итак, Реувен Вайсберг, кто сделал бизнес, который боролся за свое выживание, который был целью операции, организованной Секретной разведывательной службой, располагал пространством и был один.

Каррик стоял рядом с Йозефом Голдманном.

"Ты знаешь, Джонни, почему мы здесь, в этой городской дыре?"

"Я не знаю, мистер Голдманн ... Но мне не нужно, чтобы мне говорили".

"Это Хелм. Это то место, куда его бабушка пришла бы девочкой, ребенком. Эта площадь была здесь тогда. Евреи составляли каждый третий от населения. На город наложила отпечаток их культура. Его бабушку, Анну, родители привозили бы в Хелм на особые дни, например, на день рождения. Он пытается жить жизнью своей бабушки, Джонни. Ты понимаешь это, почему он это делает?"

Он мог бы ответить: "Из-за одиночества". Он покачал головой. Впереди него Реувен Вайсберг шел к небольшому деревянному сараю, в котором был открыт люк. Внутри, за плечом женщины, он мог видеть полки со сладостями, шоколадом, жевательной резинкой. Сарай стоял на широком постаменте из аккуратно уложенных булыжников.

"Там был похожий киоск, когда его бабушка была ребенком. Когда ее привезли в Хелм, в любой праздничный день, в ее лучшей одежде, ее отец купил бы там газету, напечатанную на идише или польском, я не знаю, и немного сладостей для своих детей. Сейчас мало что осталось от еврейского прошлого в Хелме ... этот киоск, кладбище - кладбище было очищено, но теперь это место для наркоманов. У него было два страха, Джонни, и я не знаю, какой из них больше. Один из страхов заключается в том, что он должен умереть, быть убитым, застреленным на улице, и что его бабушка останется доживать свои последние годы или месяцы в одиночестве, забытая и без присмотра. Другой страх связан с тем днем, когда она уйдет из жизни, сейчас ей восемьдесят пятый год, и кого тогда ему останется любить и с кем разговаривать? В его жизни есть большие страхи."

Каррик смотрел мужчине в спину, думал о пожилой женщине, брошенной в квартире в Берлине, высоко над пульсирующими улицами, и он увидел, как Реувен Вайсберг пересек площадь, оставив киоск позади, затем остановился в начале боковой улицы, которая сбегала с крутого холма. Человек, о страхах которого теперь узнал Каррик, пристально смотрел на здание. Каррик проследил за линией глаз и увидел на ней большую вывеску: салун Маккензи. Когда-то это было, подумал он, прекрасное здание.

"Его бабушка была бы там в те праздничные дни, когда она была ребенком. Это была синагога, святое место, место поклонения, обучения и культуры. Она была там ... Много лет это был банк. Теперь это бар. Она - прошлое. Все в нем зависит от прошлого, от его бабушки. Будь осторожен с ним, Джонни. Как его бабушка контролирует его, так и он контролирует мужчин. Говорю тебе, будь с ним осторожен. Я думаю, Джонни, ты слишком честный человек и не приветствовал бы заражение ядом. Его бабушка накормила его ядом. Верь в меня."

Реувен Вайсберг все еще был в начале узкой улочки. Мойщик окон теперь работал на окнах первого этажа салуна Маккензи. У Каррика в голове была картинка: молодая женщина с ребенком на руках, оружие, свободно висящее на плече, с блестящими белыми волосами.

"Он рассказывал тебе о борьбе, Джонни, о борьбе против всего мира? Он это сделает. Он может рассказывать истории о страданиях, агонии и борьбе. Он знает их, совершенен в каждом их слове. Им научила его бабушка, с того времени, как он сидел у нее на коленях, и по сей день. Она создала его. Он - ее создание. Ему больше всего нравится история о том, как она дралась. Оставайся с ним, и ты это услышишь."

* * *

Я не знал, где он был. Весь день я искал Сэмюэля, но не мог его увидеть.

Я сделал то, что мне сказали. Я оделась настолько тепло, насколько это было возможно в ту одежду, которая у меня была. У меня не было ни стыда, ни вины, но я взял свитер у женщины в нашем бараке, которая была больна. Я украл ее. Я не думал, что ей это понадобится, потому что она была недостаточно сильной, чтобы выйти из лагеря. Позже, когда дни стали короче, а ночи холоднее, ей это понадобилось бы, но я думал только об этом дне и наступающей ночи. Мне удалось "одолжить" пару ботинок. Я сказал другой женщине, которая работала в отделе, перерабатывавшем одежду погибших в одежду, которую можно было отправить в Германию для тех, кто остался на улицах в результате бомбардировки, что мне нужны ее ботинки на день и я верну их утром. Это были хорошие ботинки на прочной подошве, и я сказал ей, что сделаю для нее смену в обмен на то, что она мне "одолжила". С первыми лучами солнца я был готов. Я надел майку и ботинки. За завтраком я попросил третий ломтик черного хлеба, и мне его дали.

Весь день я была готова, но я не видела Сэмюэля.

Утро тянулось так медленно. Поскольку я знал, мне доверяли, я почувствовал атмосферу. Я бы не заметил, как изменилось настроение у нескольких мужчин. Где был Сэмюэль? Я ни разу не видел его за все утренние часы или когда группа возвращалась с работы в лесу. Не имеет значения, где он был, но для меня было мучением, что я его не видел. Я не знал, как это произойдет и когда.

В тот день шел дождь.

Темнота наступила рано.

Над заборами горели огни, и дождь превращал колючки в проволоке в драгоценные камни. Над заборами и огнями были сторожевые вышки. На каждой из сторожевых вышек, на стороне украинцев, были пулеметы. Я видел все ... Я видел высоту заборов, яркость огней и размер пулеметов, я видел охрану и развязность немцев. Я не мог представить, как это возможно, что мы - изголодавшиеся, истощенные, слабые - могли победить их. Я думаю, что я терял веру ... Потом я увидела Сэмюэля.

Он вышел из хижины, той, что рядом с кухней, где пекли хлеб. Он посмотрел мимо меня, затем сквозь меня, как будто решил не привлекать внимания ко мне или к себе. Он попытался пройти мимо меня, но я держала на ладони сплющенную орхидею, которую он мне подарил, и раскрыла ладонь, чтобы показать ему. Он протянул руку, и я увидел, что на его руках была свежая кровь, и он широко раскрыл глаза - как будто в шоке. Я знал это. Это началось. Я не мог знать, чем это закончится.

Мне не нужно было говорить. Я последовал за ним.

Я зашел в хижину, ту, где мы ели. Внутри было, возможно, тридцать человек, и я узнал Фельдхендлера и нескольких человек, которые были в лагере рабочими все время, пока я был там, и всех русских. Выступавшим был Печерский. Он сидел на столе и говорил с напором бойца. Я уловил конец того, что он сказал: "Наш день настал ... Большинство немцев мертвы ... Давайте умрем с честью. Помните, если кто-то из нас выживет, он должен рассказать миру о том, что здесь произошло."

Аплодисментов не было. Я посмотрел на лица, мрачные, изможденные, но их освещала решимость. На многих руках была кровь, и я видел пистолеты в руках нескольких, и ножи или топоры, которые были в пятнах и мокрые.

Сэмюэль прошептал мне: "Первым был Волк. Он был убит в ателье. Затем это был Бекманн в своем кабинете, и при каждом ударе ножом ему в ухо выкрикивали имя родственника Хаима, который умер здесь. Хаим убил его. Унтершарфаü хрера Рыбу мы убили в гараже. Останься со мной, доверься мне."

Мы вышли в сумерки. Я думаю, было пять часов. Раздался свисток. Заключенные выстроились, были в своем строю и шеренгах. Был объявлен розыгрыш. Я мог видеть заборы и ворота. Я не знал, как это можно сделать. Женщины были в группе отдельно от мужчин, но я все время смотрела на Сэмюэля. Он стоял в шеренге позади Печерского. В момент тишины раздался крик. Очень ясно. Мы все это слышали. A guard cried: "Ein Deutsch kaput". Началась стрельба.

Некоторые побежали к воротам.

Некоторые остались в строю.

Некоторые бросились наутек.

Было убито недостаточное количество немцев. Френцель организовал немцев и украинцев у главных ворот.

Сэмюэль подбежал ко мне, взял за руку. У ворот была стрельба, непрерывная, и слышались крики тех, кто попал в цель. Сэмюэль подвел меня к прослушке. Она была увита сосновыми ветками, и на нее было легко взобраться. Мы были между двумя башнями. Мы достигли верха проволоки, были вместе, и колючки, зацепившиеся за мою одежду, порвали ее. Он спрыгнул вниз, присел и позвал меня. Люди спустились с колючей проволоки вокруг нас. Я думаю, что те немногие, у кого было оружие, стреляли в украинцев на вышках. Я оглянулся назад. Я помню свой шок от того, что я увидел. Многие остались позади, как статуи в своих рядах.

Верили ли они, те, кто остался, что немцы будут благосклонны к ним? Требовалось ли больше мужества, чтобы броситься к проволоке, чем оставаться в рядах для переклички? Я думаю, половина осталась, а половина сбежала.

Я спустился с провода, упал. Сэмюэль смягчил удар. Тогда я был рядом с ним.

Перед нами была открытая местность, а за ней лес. Он держал меня. Он схватил меня за руку, и я не смогла бы вырваться. Другие срывались с проволоки, падали, поднимались на ноги, бежали.

Взрывы оглушили нас. Если бы Сэмюэль крикнул мне в ухо, я бы не услышал его слов. Пулеметы прошли по верхушке проволоки, и кто-то закричал, кто-то вскрикнул, а кто-то покачнулся на колючках. Сэмюэль и я были единственными, кто остался у основания проволоки. Земля приподнялась, полетела. Звук взрывающихся мин был устрашающим, ужасающим, но многие все еще бежали, гонимые, как скот, в безрассудном бегстве, и я видел, как оторвало ноги и выбросило наружу, вспороло животы, чисто срезало голову человеку. Вот что нас ожидало.

Он поднял меня. Он отпустил мою руку и взял меня за ладонь. Он указал на свои ноги, затем на мои. Вокруг нас был хаос, ужас. Пулеметы стреляли не переставая, мины взрывались часто, разбрасывая шрапнель. Это был ад, у основания провода. Он стоял, но был согнут в поясе. Без предупреждения он дернул меня вперед. Насколько отчаянным ты должен быть, чтобы нарваться на минное поле? Такой отчаянный. Пути назад не было.

Я видел, как некоторые, совсем немного, добрались до деревьев. Я видел некоторых, многих, убитых на минном поле. Я скопировал Сэмюэля, наступил на носки тех ботинок, которые "позаимствовал".

Впервые за столько месяцев я увидел деревья в лесу, их темную глубину, и я набрал воздуха в легкие. Я знал, что должен был сделать ... Сэмюэль сбежал. Он плел, скакал и танцевал - и тогда я увидел, что Печерский опередил его. Я понял, что его ноги всегда приземлялись там, где раньше были другие, взрывали мины. Мы прошли мимо тех, кто был повержен, кто потерял конечности, кто держал свои внутренности в руках, чьи лица были снесены осколками. Там, где открытая местность была изрыта воронками, он поставил ноги. Я последовал за ним, потащился вперед, и мои ботинки ступили на взрыхленную землю, где были следы его шагов. Он, как и другие русские, ждал, пока те, кто был в панике, расчистят путь. Мы воспользовались чужой смертью и увечьями. Мы прошли через минное поле.

Еще больше было убито между минным полем и линией деревьев.

Сэмюэль, так вот, не свернул. Он бежал прямо, быстро, низко пригнувшись. Однажды я споткнулся, упал, стоял на коленях. Он не остановился и не колебался. Со всей своей силой он поднял меня. Он так крепко держал меня за руку.

Мы врезались в деревья.

Мы сражались с ними. Стрельба, их лагерь смерти, их мир, их зло были позади нас. Мы бежали, пока звук не стал приглушенным и отдаленным. С деревьев капал дождь. Мы бежали, пока дыхание не перестало поступать в наши легкие, пока мы не пошатнулись. В лесу было так много людей, которые спотыкались и плакали. Я не мог идти дальше. Я повторял себе снова и снова, что мы сражались с ними. Они были позади нас, со своим оружием, заборами, Химмельштрассе и камерами для отравления парами монооксида углерода.

И я дрожал и задыхался. "Что нам теперь делать, Сэмюэль? Что нам делать?" Это с хрипом вырвалось бы из моего горла,

Мы должны найти Печерского. Мы зависим от него. Печерский спасет нас"

Он сказал это с верой. Он верил. Я поверил ему.

* * *

"Мне действительно нужно поговорить, мистер Лоусон".

"Если тебе есть что сказать, говори".

Объект вернулся с вершины боковой улицы, пересек площадь и приблизился к деревянному сараю с решетчатыми стенами, который служил магазином, вернулся к агенту и, как показалось, что-то прошептал ему на ухо, затем хлопнул агента по плечу. Рука цели свободно лежала на плече агента, когда они ушли направо и скрылись из виду. Адриан подъехал к ним на машине и проехал так, чтобы занять позицию слежения за автомобилем цели.

Что Лоусон мог распознать, что казалось ему приоритетным фактором, так это растущее истощение его команды, Адриан и Деннис были на вершине иерархии для отдыха, но пока не представилось возможности передать сигнальную обвязку агенту.

"Это язык тела, мистер Лоусон". Психиатры сделали паузу.

Лоусон сказал: "Если тебе есть что сообщить, выкладывай. Не ждите моей подсказки. Боже Всемогущий ..."

"Да, мистер Лоусон. То, что я хотел рассказать, касается языка тела агента. Он демонстрирует характерные черты стокгольмского синдрома в чистом виде."

"Ближе к делу".

"Конечно, мистер Лоусон. Мы говорим об универсальной стратегии для жертв личного насилия. Это могли быть заложники, избитые женщины, жертвы инцеста или нанятые проститутки. Во всех случаях жертвы втираются в доверие к своему обидчику. Жертва абсолютно верит в реальную или предполагаемую угрозу своей личной безопасности - это то, что мы называем "предвестником" синдрома. Вторым предвестником является облегчение, если насильник совершает по отношению к жертве жест доброты, милосердия - это может быть всего лишь улыбка или ласковое слово. Третий распространенный предвестник связан с обстоятельствами, в которых существует жертва - в изоляции от любого нормального, знакомого окружения, отрезанная от контактов с внешним миром. Нашим последним предшественником является убеждение жертвы в том, что он или она не может уйти, сбежать. Все эти факторы теперь относятся к ноябрю. У нас есть угроза, у нас есть человечность и изоляция, и у нас есть неспособность повернуться к нему спиной, уйти по улице в сторону залитого солнцем нагорья. Грубо говоря, мистер Лоусон, ваш человек считает Рувима Вайсберга более важной фигурой в своей жизни, чем вы."

Девушка, Кэти Дженнингс, уехала на микроавтобусе с площади. Лоусону понравилось то, что ему сказали, но он не показал этого.

"Он, конечно, мистер Лоусон, хорошо обученный и мотивированный офицер. Осмелюсь предположить, что ничто в обучении агента не подготовило бы его к такой ситуации. Факторы стресса для него будут высокими. Мотивация будет ослаблена тем фактом, что он находится вне сети регулярных контактов с нами. Мы должны-"

"Подведем итог - без обиняков".

"Я попытаюсь, мистер Лоусон. Ваш агент вступил в сговор со своим обидчиком, и это классический симптом синдрома. Я бы предположил, что его взгляд на предстоящие события - это не взгляд служащего полиции. Его точка зрения - это точка зрения его обидчика. Мы обнаружили, что жертва становится сверхчувствительной к потребностям насильника."

"И ты получаешь все это из языка тела, когда твоя точка зрения находится на расстоянии более ста ярдов?" Лоусон саркастически фыркнул.

"Так и есть. Агент теперь не может развестись с целью - избитая жена остается с жестоким мужем. Самый большой страх агента - потерять единственные позитивные отношения, которые у него остались. Он отрицает реальность. Это так просто."

Лоусон считал, что психиатры его боялись. Глядя в переднее зеркало микроавтобуса, он мог видеть, что на лице девушки было выражение подавляемого гнева, и что молодой Дэвис, стоявший рядом с ней, изо всех сил пытался сохранить молчание. Вероятно, оба ненавидели его. Заднее сиденье было в его полном распоряжении, а откидные сиденья позади него заняли Багси, Дэдай,Психиатры и их багаж. Он вытянул ноги. Они покинули площадь, спускаясь с холма и удаляясь от модернизированной красоты старого города к более современным бетонным формам Хелма.

Лоусон сказал: "Да, очень полезно. Вы хотите упоминания в депешах?"

"Просто пытаюсь выполнять свою работу, мистер Лоусон. Приближаемся, не так ли, каким бы ни был вывод? И это усиливает стресс для него. С ним трудно справиться в его обстоятельствах, острый стресс."

"Все, психиатры, будут испытывать стресс в ближайшие часы", - весело сказал Лоусон. "Я гарантирую, что стресс, подобно натянутым до предела струнам пианино, сыграет определенную роль в действиях всех участников".

* * *

Он облизнул губы. Моленков ничего не мог с собой поделать. "Яшкин, там, где мы сейчас находимся, это внутри Чернобыльской зоны?"

"Ты знаешь столько же, сколько и я".

Их дневной маршрут пролегал от Гомеля до Пинска. Это было бы одним из самых продолжительных. По подсчетам Моленкова, на карте это было около трехсот шестидесяти пяти километров. Они не вернулись на трассу М13, и Моленков направил Яшкина к боковым дорогам, ведущим на юг. Они ехали по дороге с однополосным движением и пересекли длинный узкий мост через реку Припять, находились среди диких невозделанных полей, редкого лесного массива и стоячих озер. Там, где раньше были деревни, остались лишь слабые признаки жилья. Авария на ядерном реакторе на окраине Чернобыля произошла через два года после смерти его жены и за год до смерти его сына.

" Я мало что знаю о Чернобыле, только то, что страна на севере была заражена, что там большая зона отчуждения, что яд останется на многие сотни лет и ...

Яшкин отрезал: "И уровень радиации в Чернобыле, который находится прямо к югу от нас, в среднем измеряется на уровне 1,21 миллирентгена, а это в сто раз больше естественного уровня радиации".

"Тогда ты что-то знаешь".

"Я знаю, что заболеваемость раком щитовидной железы среди тех, кто жил внутри зоны, выросла более чем на две тысячи процентов, врожденными уродствами при рождении - на двести пятьдесят процентов, а лейкемией - вдвое. Здесь были последствия. Она обрушилась дождем. Однажды я разговаривал с "коллегой", болваном из Беларуси, на конференции, которую я посещал. Он сказал, что территория России не пострадала, потому что наши военно-воздушные силы рассеяли дождевые облака, которые могли бы пронестись над Россией, использовали химикаты, чтобы вызвать преждевременные осадки, и предотвратили выпадение радионуклидов на нашей территории, но вместо этого на Беларуси. Этого достаточно?"

Моленков поджал губы, и хмурая складка прорезала его лоб. Мысли скакали в его голове. Он мало что мог видеть из бокового окна, потому что дождь барабанил по крыше "Полонеза" с юга, а затем реками стекал по стеклу. Дворники на ветровом стекле зажужжали на полную мощность. Он наблюдал за медленным полетом аиста, летаргически хлопающего большими крыльями, когда он пересекал дорогу и оставался низко.

Моленков спросил: "Это зашло так далеко, да?"

"Что зашло так далеко?"

"Не издевайся надо мной, Яшкин. Яд зашел так далеко?"

"Это произошло".

"И будет ли это длиться вечно, на все горизонты времени, которые мы с тобой можем представить?"

"Смотри на карту".

Моленков тяжело вздохнул. Он думал о том, что хотел сказать, как это выразить. Его друг многих лет, его сосед, его доверенное лицо, его партнер по предприятию, не отрывал глаз от дороги, не смотрел на него и не хотел ему помогать.

Он сказал: "Мы работали на месте, где производилось оружие. Оружие, если бы оно когда-либо использовалось, распространило бы тот же яд, оставило бы ту же болезнь в воздухе, на земле. Я прав?"

"Неправильно. У нас было взаимно гарантированное уничтожение. С MAD не было вопроса о применении оружия. Гарантией от ядерной войны было то, что они были у них, и они были у нас. Этого не могло произойти. Это было бы национальным самоубийством для нас и для них."

В его голове уже сформировалось, что он скажет и какие действия предпримет. Моленков не смог бы сказать, почему он так долго медлил. Он сделал еще один судорожный вдох. В его воображении, изображенное там, было устройство в задней части автомобиля, накрытое брезентом. Он мог бы протянуть руку назад, повернуться, не обращая внимания на боль в области таза, и дотронуться до нее. Если бы его рука смогла проникнуть под брезент и под лямчатый чехол штуковины, и если бы у него была отвертка и он отстегнул кожух, он мог бы дотронуться до нее и почувствовать ее живое, дышащее, отвратительное тепло. Он не потянулся за спину, но представил это. "То, что мы носим с собой, то, что мы намерены продать, будет делать то же самое".

"Ты несешь чушь, Моленков".

"Из нее получится яд".

"Чего ты хочешь, Моленков?"

"Я не хочу в этом участвовать".

"Посмотрим, волнует ли меня это".

"Ты хочешь поучаствовать в этом?"

"Ты слишком поздно спрашиваешь об этом".

"Останови машину, Яшкин".

Рука не оторвалась от руля, не потянулась к рычагу переключения передач и не переключилась вниз. "Полонез" не замедлился. Педаль тормоза не была нажата. Яшкин вел машину на постоянной скорости, пятьдесят километров в час.

Комок застрял у него в горле, и Моленков крикнул: "Остановите машину! Переверни ее! Мы должны вернуться."

Яшкин сказал без гнева: "Если ты хочешь вернуться, то сделай это. Я продолжаю. Без тебя, Моленков, я продолжу."

"Ты не мог. У тебя не хватит сил, только не в одиночку."

"Я продолжаю, с тобой или без тебя".

"Подумай о своей жене. Вернись со мной."

Теперь стрелка двигалась быстро. От руля до рычага переключения передач. "Полонез" накренился и замедлил ход. Моленков увидел, как нога нажала на педаль. Яшкин перегнулся через него, открыл пассажирскую дверь, широко распахнул ее, затем резко обернулся, схватил ремень сумки Моленкова и бросил ее ему на колени. Он потянулся к форме на вешалке и бросил ее тоже на колени Моленкову.

Моленков выбрался наружу. Его ноги провалились в заполненную водой выбоину. Он почувствовал, как влага оседает в его ботинках и пропитывает носки. Дождь попал ему в лицо, и в течение первых нескольких секунд его форма была забрызгана. Он посмотрел направо и увидел только деревья на ближней стороне и озеро на другой. Он посмотрел налево и увидел дом из деревянных досок, но из трубы не шел дым, и стирка не производилась.

Дверь за ним захлопнулась. Машина начала медленно отъезжать.

У него не было еды. У него было мало денег в кошельке. Тогда он сказал себе, что он принципиальный человек, а не преступник. Сказал себе также, что Яшкин пройдет сотню метров, найдет выход на поле, развернется и вернется за ним. Также сказал себе, что они с Яшкиным были на гребаном подъеме. Машина скрылась за поворотом. Он подумал о холоде, который теперь поселился в его маленьком доме, и сырости из-за того, что огонь не был разведен, и он подумал о том, чтобы вернуться в кровать и завернуться в заплесневелые простыни, и о том, чтобы отправиться на уличный рынок Сарова, потратив день на поиски отбросов мяса и старых овощей, которые он мог бы себе позволить, и вчерашнего молока, которое продавалось бы дешево. Он подумал о больших воротах и часовых, и о людях за ними, которые презирали его, потому что он был замполитом и бывшим политическим офицером старого режима. У него не было другого друга.

Он начал ходить. Он не поехал в направлении Сарова, на тысячу двести километров назад. Он следовал по дороге, по которой ушел Полонез.

"Полонез", конечно же, был завернут за первый угол и припаркован на обочине дороги. Когда он подошел к машине, дверь для него была открыта.

Он бросил свою сумку и форму на заднее сиденье, на брезент, и плюхнулся на сиденье. "Пошел ты, Яшкин".

"И пошел ты, Моленков".

Они обнялись ... Вокруг была пустынная земля с болотами, куда попал чернобыльский яд, но Моленков больше не думал об этом.

* * *

Позвонил Адриан, сообщил, что потерял цель. Деннис выступил по сети, сказал, что они потеряли цель и агента, code November. Затем Эдриан сделал признание: они оба были чертовски уставшими. Деннис добавил, что их убивала усталость.

Кэти Дженнингс скорчила гримасу Люку Дэвису. Он ухмыльнулся.

Она сказала с оттенком самодовольства, что в микроавтобусе у них был глазной яблок, и Дэвис коснулся ее руки, как будто успех над профессионалами, какими бы недосыпающими они ни были, был поводом для поздравлений. Лоусон ничего не сказал, но Багси внес свою лепту в то, что агенту Ноябрь давно пора было надеть сигнальную сбрую. Дэдай сказал, что при благоприятных обстоятельствах он пойдет вперед и передаст снаряжение. Психиатры говорили, что истощение было убийцей и могло разрушить их.

Издалека они сидели в микроавтобусе и наблюдали, не отводя глаз. Кэти Дженнингс услышала хриплый храп и резко обернулась. Лоусон был позади нее, откинувшись на спинку сиденья. Его рот был широко раскрыт, а храп напоминал рычание. Она сильно прислонилась плечом к Люку Дэвису, затем зарылась лицом в его пальто, чтобы подавить смех.

Дэвис не признал этого, поднял бинокль и увидел их.

* * *

Они стояли под дождем, позади и у ворот.

Михаил сказал: "Он как ребенок, которому подарили новую игрушку".

Виктор сказал: "Я вижу его стариком с молодой шлюхой, сидящей у него на коленях".

Йозеф Голдманн ничего не сказал, но он наблюдал, как Реувен Вайсберг двигался среди камней, и с ним был Джонни Каррик, которого он считал особенным, преданным, а теперь не знал его.

"И все остальные игрушки, мы, выброшены".

"Молодая шлюха отвернет старика от его семьи, от нас, которые заботились о нем".

Йозеф Голдман ненавидел мир, все, что в нем было. Ему запретили звонить по мобильному своей жене из опасения, что его могут отследить. Его желание поторговаться, пока он стоял под проливным дождем под деревьями без листьев у ворот, поубавилось.

"Мы заботились о нем, помогали ему, работали с ним, но нас отвергли".

"И еврейка, его бабушка, ведьма, которая никогда не смеялась. Мы заботились о нем и о ней, но нас игнорируют."

Йозеф Голдманн, наблюдая за ними, почувствовал, что его влияние ослабевает.

Михаил сказал: "Мне не нужно работать слугой у ребенка с новой игрушкой и у этой женщины. С меня хватит. Я там не был, но слышал, что Кипр хорош."

Йозеф Гольдман думал о том, чего он жаждал больше всего на свете. Он думал о жизни без обмана, без фальсификаций, о карьере в условиях законности. Он был под дождем под деревом с голыми ветвями рядом с покосившимися ржавыми воротами. Он думал о родителях, которых встречал на школьных вечерах, об их законности, и он думал о собраниях в Городе, на которые его обман давал ему доступ. Он подумал о том, как смотрел на улицу из окна первого этажа своего салона и видел, что она заполнена полицейскими машинами.

"Мы все люди, попавшие в ловушку. Ты есть, я есть. Является ли Джонни Каррик новой игрушкой или молодой шлюхой, он тоже в ловушке. Итак, я слышу вас обоих. Теперь ответь мне. Пойдешь ли ты к нему, Михаил, и скажешь, что хочешь уехать на Кипр? Ты сделаешь это, Виктор? Смогу ли я? Дождь идет только в этой гребаной стране?"

Они переминались с ноги на ногу, ерзали, курили и ждали, как им было сказано, а двое мужчин двигались между камнями с черепашьей быстротой впереди них.

* * *

Каррика провели. Он почувствовал, что давным-давно все камни на еврейском кладбище в Хелме были опрокинуты и что некоторые из них были заменой тем, что были разбиты сто лет назад. Через месяц после вторжения в Ирак и за несколько недель до взрыва придорожной бомбы он побывал на другом кладбище, на окраине Басры. Он осторожно держал винтовку и вместе с другими патрульными ходил среди сплющенных и расколотых надгробий, топтал росшие там сорняки и несколько раз останавливался, чтобы прочитать слабые, размытые ветром надписи, Высеченные на солнце слова, и он узнал о молодых людях, погибших вдали от дома и служивших в полках, которые были расформированы после Великой войны, жертвами которой они стали: Мы будем помнить их ... Да, здесь была предпринята попытка исправить старую несправедливость и придать немного достоинства могилам евреев Хелма. Нет, кладбище за пределами Басры не было бы отремонтировано, и мертвым там не воздавали бы почести.

Их ноги раздавливали слои мокрых листьев.

Они совершили обход кладбища.

Повернувшись лицом к воротам, где ждали Йозеф Гольдман, Михаил и Виктор, Реувен Вайсберг сказал: "Ты мало спрашиваешь, Джонни".

"Если я говорю, я не могу сосредоточиться, сэр. Если я не сконцентрируюсь, я не смогу выполнять свою работу."

"И ты не спрашиваешь, во что я тебя втягиваю".

"В свое время, сэр".

"Пока я тебе ничего не показал, Джонни. Но я сделаю это. Я покажу тебе, что мной управляет."

"Да, сэр".

Они достигли ворот. Каррик проигнорировал ненависть, показанную ему в глазах Виктора и Михаила, ему не нужно было замечать это, потому что у него был свой собственный, высший, защитник.

Глава 16

15 апреля 2008

Другой город. Еще одна прекрасная церковь для католиков и еще одно великолепие для православных, одна с элегантными башнями, а другая с большим луковичным куполом. Еще один памятник храбрости солдат Красной Армии, которые освободили город, и он был разрушен, как будто каменную кладку съели термиты. Еще одна аккуратная маленькая площадь с чистым мощением, свидетельствующая о минимальной сумме европейского гранта, дошла до города, и площадь была приоритетной для реконструкции. Еще один уличный рынок, где тонкость одежды и дешевизна обуви продемонстрировали, что экономика этого забытого уголка Союза потерпела крах. Еще один угол, где открылся банк, но в нем было больше персонала, чем клиентов, и еще один тротуар, где бездельничали дети с капюшонами на головах.

Влодава располагалась на реке Буг, месте тройного соединения, где польская территория встречалась с Беларусью и Украиной, и он предположил - исходя из карты, которую он рассматривал в машине, - что граница проходила посередине реки.

И снова он последовал за Реувеном Вайсбергом, отстав на полшага, и кобура с правой стороны его пояса была заполнена, как блин. Он чувствовал, что это хорошо протоптанный след. Он не увидел ничего угрожающего, и его правая рука свободно лежала на кармане пальто, в котором были спрятаны блинчик и "Махаров". Они свернули с главной дороги. Там была открытая земля, истертая, измазанная грязью, со следами автомобилей и велосипедов, и с разорванными мешками для мусора на ней, и там были бетонные жилые дома.

Его мужчина стоял, уперев руки в бедра. В любой другой момент его мужчина обладал высоким ростом и притягательной властью, но здесь, глядя на открытую местность и кварталы неровно разрушающихся квартир, он, казалось, съежился, его плечи поникли. Каррик увидел это и подумал, что распознал смирение.

Дождь ослаб, но на покатые крыши кварталов падало достаточно, и он видел водопад с двух ближайших мест, где водосточный желоб был сломан или заблокирован. Но, подумал Каррик, в глазах его мужчины это было святилище, а его мужчина был паломником.

Каррик не просил объяснений, почему они были там, почему преступник из мафии стоял перед беспорядочным скоплением жилых домов, его плечи были расправлены, как будто неповиновение ушло. Он оглянулся, как сделал бы телохранитель на дежурстве, и увидел две припаркованные машины, но только Михаил вышел из головной машины, прислонившись к фонарному столбу и куря. Это был храм. Его человек был паломником.

Реувен Вайсберг сказал: "Это было место, где они жили. "Они" были родителями, сестрой и братьями моей бабушки. И где жили ее двоюродные братья, ее дяди и ее тети. Это было место для евреев во Влодаве. Там были маленькие улочки с грязью, а не асфальтовым покрытием, и маленькие дома. Большинство из них были построены из дерева, и здесь были магазины в виде киосков. На других улицах были польские христиане, соседи семьи моей бабушки. Он, отец моей бабушки, был опытным ремонтником часов, и многие приходили к нему, евреи и христиане. Его навыки создали ему репутацию. Потом была война. Евреев перевезли, отвели в синагогу и держали там в грязи. С ними обращались не лучше, чем со скотом. Нет, я ошибаюсь, это было хуже, чем скот. Я наскучил тебе, Джонни?"

"Нет, сэр".

"Спустя много месяцев их снова перевезли. Я полагаю, что отец моей бабушки сохранил бы несколько своих инструментов, которые он мог унести, когда они ходили в синагогу. Они должны были быть у него с собой, когда их перевозили в последний раз. Ты видел синагогу, Джонни?"

"Нет, сэр".

"Я не идентифицировал это для вас. Я не думал, что тебя заинтересует каждое место в этом городе, которое важно для меня, это у меня в крови. Улица, где жила семья моей бабушки, была снесена с лица земли, но были и другие улицы, где евреи и христиане жили рядом друг с другом, и они не были разрушены. Поляки-христиане теперь жили там, где раньше жили евреи, у них украли дома. Соседи евреев и клиенты моего отца, над часами которого он трудился, оскорбляли колонну евреев, забрасывали их грязью и камнями. Это было сделано здесь, где сейчас есть бетон и открытая площадка. И немцы и украинцы провели их маршем по этому мосту. Ты видишь это?"

"Да, сэр". Каррик мог видеть старый мост из стальных балок, видел его между блоками.

"Через тот мост. Сегодня, позже, вы увидите, куда их направили."

"Да, сэр".

"Я же говорил тебе, Джонни, это у меня в крови. То, что произошло здесь и в лесу, течет в венах, в которых течет моя кровь. Ты можешь это понять?"

"Я пытаюсь, сэр".

Каррик считал своего человека, Рувена Вайсберга, узником прошлого, которое сформировалось задолго до его рождения. Казалось, он видел эту колонну людей, мужчин, женщин и детей, молодых и старых, бредущих под охраной мимо насильников и их снарядов, и, казалось, узнал человека, который нес, возможно, в старой кожаной сумке, инструменты своего ремесла. Мне тоже показалось, что я вижу молодую женщину с фотографии, но ее волосы были такими же темными, как вороны над ртом Спея, а не чистыми и ослепительно белыми.

"Я хочу, чтобы вы знали, сэр, что, думаю, я могу представить, как вашу бабушку и ее семью привели сюда под дулом пистолета, и я могу слышать оскорбления, которыми их осыпали те, кто жил рядом с ними, и я могу чувствовать удары камней, которые в них швыряли. Я могу, сэр."

Это была правда.

Реувен Вайсберг протянул руку, взялся за волосы на затылке Каррика и провел по ним пальцами. Каррик не видел, чтобы он делал это с Михаилом или Йозефом Голдманном.

Он не считал себя осой или мухой, пойманной в паутинку и неспособной вырваться. Они пошли обратно к машинам.

* * *

Там была длинная набережная, недавно построенные здания таможни, затем современный мост, перекинутый через Буг. Флаги в запустении свисали с шестов, и ветер не мог их развеять.

Дэвис потребовал, чтобы они пришли сюда. "Само собой разумеется, не так ли, что пересечение границы по дороге будет здесь?" Дэвис сказал. "Они отправились в Хелм, и это дорога через границу, так что это там, где это будет. Что вы думаете, мистер Лоусон?"

Он удостоился лишь медленной, сардонической улыбки; чертовски типично для старого ублюдка. Затем Лоусон пробормотал что-то насчет поисков туалета и направился в кафе é.

Это был таможенный пункт в Дорохуске. Он располагался вдоль главной дороги из Хелма, шоссе 12, которая пересекала Буг и шла дальше в Украину. Единственные другие пути сообщения находились в пятидесяти километрах к югу, в Устилухе, где Буг поворачивал на восток, или в девяноста километрах к северу, в Брест-Тересполе. Именно здесь, в Дорохаске, оружие - если это было нечто большее, чем плод воображения кровавого Лоусона, если это была боеголовка - должно было быть доставлено через Жук. Они были бы здесь, чтобы встретить это, конечно. Люк Дэвис стоял у двери микроавтобуса и смотрел на ползущий поток, на скорость мокрой грязи на склоне, на грузовики, фургоны и легковушки, которые двигались в обе стороны по насыпной дороге. Если бы она существовала - было бы должное предупреждение, потому что цели припарковались бы, и с ними был бы агент под прикрытием - она была бы на транспортном средстве, подобном тем, которые медленно приближаются к бюрократии таможенных проверок. Их вмешательство могло и не понадобиться, и это позабавило Люка Дэвиса. Британские парни из налоговой службы и таможни были прикомандированы в Польше, чтобы ввести местных жителей в курс дела, а немцы доставили хорошее оборудование для обнаружения.

Дэвис нашел, на чем сосредоточиться. Машина проехала вперед дюжину ярдов за раз, крошечный четырехдверный седан. Возможно, это был "Фиат", направлявшийся в Украину, и на его крыше стояли три - да, три картонных ящика размером с холодильник и были привязаны к ним. Он думал, что это самый несчастный, Богом забытый уголок мира. Город позади них был пропитан дождем, а старый резервуар, установленный на постаменте в его центре, источал разрушение. В Сараево была жизнь, солнце и хрустящий снег, летом поднимались горы, открывались винные бары и кафе; даже деревни и маленькие городки Боснии и Герцеговины, за которые велась борьба, пытались прийти в себя после прекращения огня. Здесь царили бедность и лишения, сплошная чертова серость и дождь.

Лоусон вернулся, жуя шоколад, и не предложил ему ни кусочка. Психиатры и Багси были в микроавтобусе.

"Что, в своей мудрости, ты решил?"

Будь он проклят, если собирался лечь. Он не был чертовой дворнягой с желанием почесать живот. "Вот где это произойдет, если что-нибудь случится".

"Это твое взвешенное мнение?"

"Так и есть. У меня нет, мистер Лоусон, ранга или полномочий, чтобы отменить ваш приказ - если бы у меня были, я бы это сделал, - поэтому я должен планировать исходя из того, что у нас нет помощи польских агентств. Лично я бы подумал, что в этой ситуации было бы только полезно быть рядом с Агентством по защите нашего будущего."

Люку Дэвису было довольно приятно, что он смог назвать название польской контрразведывательной структуры, не полагаясь на инициалы, но Лоусон не поощрял его, был бесстрастен.

"Да, ABW предоставила бы нам дополнительные возможности наблюдения и огневую мощь, а также позволила бы провести санитарную обработку территории. То, как вы это делаете, мистер Лоусон, мы могли бы быть на месте, мы могли бы быть начеку, и сто одно непредвиденное могло бы привести к сбою, и мы проиграли, что бы это ни было. Пожалуйста, не надо никаких неуместных идей о том, что я лезу вперед и принимаю на себя зенитный огонь, когда это твоя ответственность. Тогда ты будешь предоставлен самому себе, а я буду подбадривать тебя со стороны. Не говорите, что я не откровенничал с вами, мистер Лоусон."

"Изложите все это в конце вашего отчета, молодой человек, и я уверен, что этому уделят должное внимание".

Он увидел, как Лоусон уходит, и его кулак смял обертку от шоколада. Бумагу отнесли в переполненную корзину и положили поверх мусора. Лоусон прошел по тому, что было почти плотным ковром из сигаретных пачек, собачьих окурков, пустых пакетов из-под чипсов и другого хлама. Дэвис счел это жестом помпезности. Его раздражение нарастало, и неспособность вызвать реакцию причиняла ему боль.

И еще кое-что. Я слышал, что сказали психиатры. Он говорил о синдроме. Я говорил с ним об этом. Жертве синдрома потребуется последующий уход, возможно, госпитализация и, конечно, консультирование. Он будет травмирован и, возможно, получит шрамы. Все зависит от вас, мистер Лоусон. Вы бросили нашего человека, Ноября, в объятия преступника-психопата. Это тоже будет в моем отчете."

"Это будет увесистый том".

Он мог ударить человека. Люк Дэвис мог бы сжать кулак, замахнуться им назад и довольно счастливо ударить всем своим весом, но он тяжело дышал, приближаясь к гипервентиляции. Нет, нет, будь он проклят, если потеряет карьеру из-за этого педантичного, тщеславного старикашки.

Он услышал, как Лоусон сказал Багси из окна водителя микроавтобуса: "Я думаю, молодой Дэвис завершил свою всестороннюю разведку, так что можно будет безопасно покинуть это место. Это совершенно не имеет значения как местоположение, но ему посочувствовали."

Двигатель завелся. Лоусон занял свое место на широком заднем сиденье. Дверь для Дэвиса была оставлена открытой. Он наступил на нее. Он не понимал, где, если не здесь, можно было переправить контрабандный пакет размером с боеголовку - если он существовал - через границу.

* * *

У Михаила между ног был зажат GPS. Она взбрыкнула, когда его ноги переместились на педали. При помощи жвачки он приклеил клочок бумаги к приборной панели у основания колеса, но нацарапанные на нем символы были кириллицей. Каррик не мог их прочитать. Они съехали с главной дороги.

Трасса была изрыта глубокими колеями, песчаная почва. К ней вплотную подступали деревья, лишь изредка прерываемые небольшими полями, на которых трава была невкусной. Каррик думал, что снег растаял всего несколько дней назад. Маленькие домики стояли на деревьях или по краям полей, и там был крест из выкрашенного в белый цвет камня с обломанными рукоятями. Широкие гнезда аистов были установлены на высоких шестах.

Он видел озера на левой стороне, широкие и покрытые рябью от ветра. Реувен Вайсберг не произнес ни слова. У Михаила тоже не было.

Каррик мог видеть широкое водное пространство сквозь ряды берез, которые спускались к нему. Михаил передал GPS обратно через плечо, затем бумажку с цифрами. Каррик понял. Цифры были координатами долготы и широты, и теперь они соответствовали показаниям GPS. Позади него раздалось ругательство. Двери распахнулись.

Они покатились вниз по склону, лавируя между деревьями, и достигли кромки воды. Каррику не позвонили, и он остался в стороне. Йозеф Гольдман и Виктор пришли к нему. Каррик повернулся к ним лицом и увидел, как Йозеф Голдманн медленно и печально покачал головой, как будто это был момент поражения, а Виктор скорчил гримасу, как бы показывая, что проблема не в нем и не в его решении. Вода расступилась, и Каррик увидел торчащие верхушки столбов забора, а на дальней стороне воды густую линию деревьев и в ней место яркого цвета. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть источник. Там был красный столб. Он понял больше.

Он понял о дожде, о паводковой воде, поднимающейся над полями, о пограничных знаках, о координатах, данных для места встречи.

Каррик пошел бы к Реувену Вайсбергу, когда его позовут, не иначе. Понял, что они не приняли во внимание, что паводковые воды поднимаются в Украине и заполняют реку Буг намного выше ее вместимости. Он услышал вой Реувена Вайсберга. Залпы его ругательств, казалось, отражались от воды, как будто кто-то бросал плоские камни и пропускал их. Рядом с Карриком, в его хорошем пальто, на мокром песке и листьях сидел Йозеф Голдманн и обхватил голову руками.

Каррик отошел, осторожно ступая по рыхлой, размокшей земле, и занял место среди деревьев. Он думал, что берега были круче менее чем в четверти мили от того места, где он находился, и что там, где берега были круче, река была глубже, быстрее и лучше сдерживалась.

Аисты прилетели вверх по течению, красиво летели, медленно взмахивая крыльями, но они улетели, столкнувшись с ругательствами, богохульствами, непристойностями Реувена Вайсберга.

* * *

У него была крупномасштабная карта этого места. Ворон поехал на арендованной машине на юго-восток от Гамбурга и находился в глубине улицы Л üНебургер Хайде. Данные ему инструкции привели его в точку к северу от города Мюнстер и к западу от Эбсторфа. Он свернул на автостоянку.

Перед ним виднелись каркасы качелей и детских горок, а у входа на автостоянку стоял туалет с деревянной облицовкой. Сразу за зоной остановки с гравием рельсы препятствовали дальнейшему движению транспортных средств. Одна машина была там, в ее салоне горел свет, двигатель работал, из выхлопных газов валил дым, но туалеты были заперты на висячий замок, а игровая площадка была пуста.

Его фары осветили качели и горки, туалетный блок, промелькнули над зарослями утесника и папоротника и осветили голые ветви берез на пределе досягаемости. Затем они остановились на другой машине. Фары "Кроу" были выключены, потому что день еще не клонился к вечеру, и он лишь краем глаза видел человека за рулем. Он думал, что он молод, чисто выбрит, с аккуратно подстриженными волосами, но это было только впечатление. Он остановился примерно в двадцати пяти метрах от другой машины, но на той же стороне парковки, и заглушил двигатель.

На него снизошла тишина.

Он мало знал о тишине. Большая часть жизни Кроу была прожита среди оглушительного шума крупных строительных площадок. Чтобы быть услышанным сквозь рев самосвалов, экскаваторов, бульдозеров, свайных молотков, разрушающих колонны фундамента, для него было обычным кричать, и этот резкий голос резонировал; его голос был слышен на протяжении всего крупного строительства в Заливе. Когда он поехал в Пакистан, в многолюдные города на северо-западной границе, у него вошло в привычку проводить свои встречи и обмениваться информацией на самых шумных, многолюдных базарах. Он был дома, в шуме, суете и смятении. Он подвинулся на сиденье автомобиля, чтобы немного ослабить жесткость, и в салоне раздался скрип пружин. Так тихо ... Он опустил стекло. Вокруг него воцарилась еще большая тишина.

У него не было ни фотографии, ни имени. Ворон знал только, что мужчина был с субконтинента, у него не было волос на лице и ему было чуть за тридцать. Ему дали предложение для начала, и контакт должен был завершить его.

Он напряг слух, но было слышно только низкое урчание двигателя автомобиля с той стороны парковки. Они могли быть в дроке, или папоротнике, или в дюнах, где росли березы, или за сараем для туалета. У них может быть оружие, высокоскоростные снайперские винтовки и низкоскоростные пистолеты-пулеметы, нацеленные на две машины. Он приблизился и осознал момент максимальной опасности. Он не знал ни одного оперативника - такого опытного, как он сам, или такого неопытного, каким он ожидал увидеть контакт, - который не боялся бы "холодной" встречи с незнакомцем. Тогда был наибольший шанс на компромисс, а также на засаду, арест и кошмар допроса. Это должно быть сделано. Его сердце бешено колотилось. Ворон был выжившим, долгое время проработал в Организации, адаптировался к дисциплинам старой центральной власти шейха и его ближайшего окружения и перенял сломанную клеточную систему с вырезами и противопожарными стенами. Но он почувствовал, как в груди заколотилось напряжение, когда он открыл дверцу машины.

Холодный ветер ударил в него. Капли дождя стекали по его щекам. Он вздрогнул. Он задавался вопросом, наблюдали ли они за ним и было ли у них оружие, направленное на него.

Он направился к другой машине, и свет вокруг него быстро угасал.

Окно было опущено.

Ворон заговорил по-арабски: "Где была пещера, в которой Гавриил явился Пророку...?"

* * *

Он сказал то, что ему было велено сказать, сказал это именно на арабском, который был для него таким чуждым. "Пещера, в которой Гавриил явился Пророку, находилась в горе Хира, которая находится недалеко от священного города Мекка".

Сак надеялся, что произнес это правильно. Он бесконечно репетировал это, пока сидел в машине на стоянке на пустоши.

Он увидел мужчину с морщинистой кожей, тонкими губами и шрамами на лице. Протянутые к нему руки были грубыми, мозолистыми. Сак думал, что человек, которого он встретит, который занимал высокое положение, будет выглядеть как ученый, интеллектуал, мыслитель и герой. Его пальцы на мгновение были раздавлены кулаками рабочего - и голос был пугающим. Эти слова были произнесены в его адрес.

Он ждал три часа, мучился из-за изоляции пустоши. Сюда не приходили играть дети, не ходили туристы или собачники, и страхи в его голове множились, как дурные сны. Они накапливались одна за другой. Его пальцы разжались. Три часа ... Мужчина отвернулся. Прошло три часа, а момент контакта уже был нарушен.

"Пожалуйста, что должно произойти?"

"Мы отдыхаем, мы ждем". Мужчина сказал через плечо. "Мы ждем, пока они не придут".

"Когда это будет?"

"Они собирают коллекцию утром, до рассвета. Они должны быть здесь к концу завтрашнего дня, но, возможно, и раньше."

Это было сказано как увольнение, но Сак настаивал: "На ночь я могу подойти к твоей машине?" Ты приходишь ко мне?"

Мужчина не обернулся. "И ты лучше видишь мое лицо, ты лучше слышишь мой голос, я вижу твое лицо и слышу твой голос?" НЕТ ... И у нас нет имен, нет историй жизни. Мы работаем и мы расстаемся."

Сак почувствовал себя так, словно его пнули. Мужчина подошел к своей машине, потянулся к заднему сиденью и вытащил большой пластиковый пакет, хорошо утяжеленный. Когда он вернулся в Сак, он поправил свой головной платок так, чтобы его щеки и рот были скрыты. Сумка была брошена через окно на колени Саку.

Его бросили. Часто он смотрел через пустое пространство на другую машину, но так и не заметил в ней движения, пока не сгустились сумерки. Он сидел в машине, дрожал и думал, что, наконец, война, на которую его завербовали, была реальной, осязаемой. Он поднес пакет поближе, но не открыл его.

* * *

По подсчетам Дэдайя, они были на ногах, но справились хорошо. Сейчас Адриан и Деннис были бы в машине, один растянулся на заднем сиденье, другой вжался в руль, ручной тормоз и рычаг переключения передач, и они бы разбились. Они доставили Дэдайя на расстояние полумили от реки. Возле машины он надел свою камуфляжную куртку, затем просунул веточки в прорези для ткани. На его лице была тканая маска. Дэдай проверил свою внешность в боковом зеркале автомобиля и остался доволен. Он пошел вперед.

Он узнал эту хромающую походку.

Он видел, как агент бочком уходил от машин и русских, вспомнил маленького ублюдка, на которого он запрыгнул на ступеньку офисного здания Лондонского Сити, и наблюдал, как он двигался вверх по течению, затем остановился и занял позицию у основания ствола дерева. Мертвоглазый видел, как мимо пролетел зимородок, низко над водой, яркая искорка во мраке.

Пора заняться делом.

Он сделал длинный крюк позади агента. Он подходил с дальней стороны, подальше от русских и главного человека, цели, который все еще был в банке, но чьи ругательства теперь были спорадическими, а не автоматическими. Далеко позади, среди деревьев, Мертвый Глаз шел тихо и непринужденно, переступая с ноги на ногу. Подойдя ближе, потеряв плотное укрытие и темноту, он согнулся вдвое, минимизируя форму и силуэт своей головы и туловища. Он проверял каждый шаг, и у него была чувствительность в пальцах ног, через ботинки, чтобы находить сухие ветки, которые могли быть покрыты кучкой старых листьев. Форма и силуэт были важны, но звук был таким же важным в контрольном списке Deadeye.

Когда он был в пятидесяти ярдах от агента, Дэдай опустился на четвереньки. Лучше всего было бы использовать старый добрый способ обхода леопарда, но это потревожило бы слишком много мусора на лесной подстилке, и он бы шумел, как чертова свинья, копающаяся в земле. У него все еще была гибкость в локтях, плечах, тазу и коленях, хорошая для его возраста, чтобы соответствовать движению краба, а его живот постоянно находился в паре дюймов над листьями и ветками под ним. Он не мог видеть лица агента, только верхнюю часть его руки и коленную чашечку.

Он научился выживать за счет готовых к употреблению холодных блюд, заворачивать свои фекалии в фольгу, не вызывать интереса у овец, крупного рогатого скота и фермерских собак, быть незаметным существом в движении.

Он добрался до агента, оказался у него за спиной.

"Не устраивай скандала, приятель", - прошептал Мертвый Глаз.

Голова повернулась, глаза буравили его.

"Не прыгай, кричи. Не двигайся." Он стянул сетку маски со своего лица. "Все верно, приятель, ничего внезапного и ничего громкого ... как будто ничего не происходит."

Посылка, легкие, с узкими матерчатыми ремешками и коробок, размером с коробку для безопасных спичек, уютно лежали у него в кармане. Он достал ее.

"Теперь, приятель, без суеты, повернись немного, встань с этой стороны дерева".

Агент так и сделал. Что ж, это был шок для Deadeye. Он видел этого человека на расстоянии - в Берлине, в Варшаве, в Хелме тем утром и во Влодаве тем днем, - но это был первый раз, когда он оказался так близко к нему с тех пор, как оказался на тротуаре в Городе. Боже, он чертовски постарел. "Это хорошо, приятель. Теперь снимай пальто, легкими движениями, ничего резкого."

У агента был тот самый затравленный взгляд, бледность на коже, а линии у рта были более глубокими. Затем свет попал в глаза, и они вспыхнули.

"Слушай, приятель, у меня нет времени возиться. Просто сними пальто."

Ремни и коробка, маячок для отслеживания были в руке Мертвого Глаза. Глаза были прикованы к нему, на лбу проступили морщинки узнавания, но пальцы нащупали застежки куртки.

"Ты был, я видел тебя - ты..." Заикающийся голос.

"Я был, приятель - не имеет значения. Правильно, снимай пальто и рубашку расстегни."

"В Лондоне ты был ... Пистолет. Ты пытался-"

"Все не так, как кажется, приятель. Я не особо старался. Это ты совершил действие. А теперь раскиньте руки."

Он запустил руку под рубашку и начал натягивать ремни сбруи на позвоночник агента и через его плечо.

"Ты дважды выстрелил, ты пытался убить..."

"Просто. Ты дал мне чертовски хорошего пинка под зад. Уже не черная, а кроваво-желтая."

"Ты выстрелил дважды. Это было сделано с целью убийства-"

"Ты ничего не знаешь, приятель".

"Два кровавых выстрела. Я знаю об этом."

Мертвый Глаз ухмыльнулся. Боже, агент был невиновен. Он переместил его, закрепил ремешки вокруг позвоночника, затем затянул их, чтобы липучка держалась. И когда агент переместился, Мертвый Глаз увидел блин за поясом и приклад пистолета. Боже, агент был невиновен и стал туземцем. Не думал, что мистеру Лоусону понравилось бы услышать, что Ноябрь упаковал оружие, предоставленное плохими парнями, совсем бы не понравилось.

"Вот и все, красиво и устойчиво, просто закрепляю это. Ты повел наблюдение в старом добром танце. Они не могут продолжать в том же духе, должны сдаться, поэтому нам нужен ярлык на вас. Очень красиво, хорошо сидит."

Он убрал руки назад. Мне не понравился пистолет, и мистер Лоусон не ... Ремень безопасности был близко к жилету агента, и он почувствовал запах - и Мертвый Глаз почувствовал запах. Вероятно, они оба пахли так же, как хорошо подвешенные утки, или как туши барсуков, которые были выброшены в канавы вдоль дорог. Он увидел, как в глазах нарастает гнев.

Не для Deadeye было застегивать рубашку и застегивать пиджак. "Итак, приятель, вот и все. О, ты тоже знаешь, мы все с тобой. Ты хорошо делаешь свою работу. Продолжай в том же духе, приятель."

Шипение в голосе. "Ты пытался убить моего босса. Ты выстрелил дважды. Он был бы мертв, если бы я не вмешался. Я мог схлопотать пулю. Я был безоружен, мой босс был - я считал это соперниками, бандитами, мафией, не моими людьми. Двое мужчин, беззащитных ... Это делает тебя настоящим чертовым трусом."

"Мертв? О, да. Трус? Ты прав, приятель. Потрясающее воображение." Те, кто знал его, работал с ним, не считали Deadeye болтливым, думали о нем как о немногословном человеке, обычно необходимом. Не только Адриан и Деннис, которые устали. Мертвый Глаз тоже был. Не спал как следует четыре ночи, не спал вообще последние сорок с чем-то часов и был на пределе своих возможностей.

"Воображение? Оружие выстрелило дважды."

Дэдай зажал плечо агента в кулаке. "Это были холостые патроны. Разве ты этого не знал? Думал, ты десантник. Там не было ничего реального. Единственной вещью реальной был удар по моим ногам и синяки. Худшее, что могли сделать холостые патроны, это опалить тебя. Это было сделано для того, чтобы подтолкнуть тебя, толкнуть тебя в их объятия. Это сработало, как и говорил хозяин. Не называй меня трусом."

Агент уставился на него, и в его глазах словно погас свет и гнев.

У Мертвого Глаза в руке была коробка с приемником, и загорелся зеленый огонек. Если бы он отрегулировал громкость, у него был бы постоянный звуковой сигнал. Хороший сигнал, сильный.

Он ушел.

Первые пятьдесят ярдов на четвереньках, следующую сотню - низко пригнувшись, быстро на носках и подушечках ног, пока не добрался до машины. Они оба тихонько похрапывали. Дэдайи прикрепил приемник к решетке на приборной панели, рядом со спутниковой навигацией. Он заполз на заднее сиденье, освободил немного места для себя от Денниса, но не разбудил его. Он закрыл глаза и уронил голову. Сигнал был хорошим, успокаивающим.

* * *

Яшкин поставил перед собой цель, причем сложную.

Целью майора (в отставке) Олега Яшкина было найти в тот вечер в белорусском городе Пинске развлечение, которое изменило бы настроение, рассеяло меланхолию полковника (в отставке) Игоря Моленкова.

Уже стемнело, а дождь не прекратился, когда Яшкин въехал на Polonez во внутренние улицы города. Его первое впечатление: Пинск был ямой. Он сказал с притворной жизнерадостностью: "Я думаю, это выглядит прекрасным местом".

"Вы, должно быть, слепы", - прорычал Моленков. "Это дыра в дерьме".

"Прекрасное место, и такое, где мы найдем еду, бар, где можно поспать три-четыре часа, прежде чем двинуться дальше".

"Ты думаешь, здесь мы найдем хорошую еду без тараканов на кухне, хороший бар, где стаканы прилично вымыты и в котором не должны работать шлюхи?" Ты оптимистичен. Что мы знаем о Пинске?"

"Определение оптимизма: "Что бы ни было, это правильно". Мне сказал это Поляков, академик теоретической физики в мое время. Это было то, как он справлялся с режимом, давлением, затем сокращением ресурсов. Это цитата из немецкого философа Лейбница."

"Это дерьмо. Я повторяю, что мы знаем о Пинске?"

Яшкин мог бы рассказать ему, что он прочитал в путеводителе, когда планировал этапы путешествия. Пинск находился на слиянии рек Пина и Припять, был славянским центром в XI веке, разграбленным казацкими мародерами, а захваченных раненых похоронили заживо. Канал, соединяющий город с рекой Висла и Балтийским морем, был в аварийном состоянии, но на нем была церковь Святой Варвары и францисканский монастырь ... но он не знал, где они могли поесть и попить.

"Я ничего не знаю, кроме того, что мы должны что-нибудь съесть, затем немного поспать и двигаться дальше".

"Да, да", - тяжело сказал Моленков. "И после этого мы должны осуществить нашу доставку".

Яшкин нашел место для парковки на окраине старого города. Было темно, плохо освещено. Перед ним было начало того, что, как он предполагал, должно было стать сетью узких улочек. Он увидел несколько машин - и те, что были там, пронеслись мимо - и еще меньше пешеходов, которые спешили, как будто стремились оказаться в другом месте. Он искал неоновые вывески, рекламирующие еду и напитки, и отель, в котором был бы безопасный закрытый гараж, и видел только тени. Расписание, которого следует придерживаться, позволяет перекусить, выпить пару-тройку, немного поспать, затем последний отрезок пути на запад. Точка встречи, указанная в кодовом сообщении, была теперь, по оценке Яшкина, всего в ста тридцати пяти километрах впереди. Он вышел из машины, подошел к задней части и открыл задний люк.

Он уставился на большую часть брезента. Он сунул руку внутрь, мимо их сумок, просунул под нее руку и позволил ей лечь на брезентовое покрытие "Жукова". Он улыбался про себя. Ожидал ли он почувствовать ее тепло? Конечно, нет. Был ли он уверен, что не ожидал увидеть на кончиках пальцев доказательства того, что она жива? Ну... Нет, не уверен. Он понимал и был терпим к сомнениям, колебаниям, путанице, которые боролись в голове Моленкова. Моленков не жил со зверем последние пятнадцать лет - его не было в его саду, под листьями салата и моркови, кочанами капусты и картофель летом и под зимним снегом, его никогда не перевозили на тележке, которую толкали призывники под контролем Моленкова, проезжая через охрану главных ворот в Арзамасе-16. Он убрал руку с шероховатого брезента, набросал на форму листы газеты, чтобы скрыть их, затем захлопнул люк. Он запер "Полонез", обошел машину и проверил каждую дверь, убедившись, что транспортное средство надежно защищено и не представляет никакой возможности для воров.

Моленков был выше по улице и позвал: "Яшкин, сюда, налево. Я думаю, что может быть место."

Яшкин поинтересовался, могут ли они там есть рыбу, или Пинск находится слишком близко к Чернобыльской зоне и той части реки Припять. Он хотел бы немного рыбы - карпа или леща, но лучше всего щуку с зеленью ... Мечта. Яшкин мог съесть все, что угодно, и смыть вкус пивом - было ли там местное пиво? Его занимали еда и питье. Он почувствовал острую скованность в бедрах и пояснице из-за этой длинной ноги и ног, на которых он ездил в предыдущие дни. Он не оглядывался по сторонам, не был настороже, у него не было никаких подозрений. Улица была пуста, если не считать Моленкова и далекого огонька в ярких красно-зеленых тонах. Он не спрашивал себя, почему здесь пусто и в какой район Пинска он приехал.

Он вспомнил. Теперь Яшкин вспомнил, что говорилось в книге в читальном зале библиотеки в Сарове. Пиво действительно варили в Беларуси - три сорта пива. Теперь он мог вспомнить названия только двух: Лидское и Криница. Он изо всех сил пытался вспомнить третью, и он был в десяти шагах от Моленкова.

"Возраст, мой друг, разрушительное действие возраста. Я не могу назвать все сорта пива белорусского производства, только два из трех. Один спасается."

Он ожидал, что Моленков насмешливо ткнет в него пальцем, посмеется над ним или проклянет неуместность его проблем с памятью, но вместо этого он увидел, как Моленков осел на корточки, его рот широко открыт, как будто для крика, кулаки подняты. Удар сзади свалил Яшкина с ног.

Его ударили дубинкой. Точка удара находилась между задней частью его шеи и центром левой лопатки. Дыхание со свистом вырывалось из его горла. Он ахнул, но голоса у него не было. Его ноги были выбиты из-под него. Он рухнул, растянувшись на потемневшем тротуаре. Мимо него прошли двое мужчин.

Он едва мог различать их. Они остановились на Моленкове. У Яшкина не было ни сил, ни желания сражаться. Не думал, что, если бы захотел, смог бы с трудом подняться на ноги и прийти на помощь своему другу.

Моленков сражался с ними.

Его глаза наполнились слезами, но он смог моргнуть достаточно сильно, чтобы сдержать слезы, но боль была жестокой, которая распространилась по его руке, вверх по шее и вдоль спины. Возможно, в Моленкове были слабые проблески воспоминаний о курсах рукопашного боя в первые дни его службы в качестве офицера-новобранца в государственной безопасности. Может быть, прежде чем пойти на роль политического офицера, шпионившего за придурками, Моленков побывал на гимнастическом коврике и показал, как швырять людей, чуть не ломая им руки, ноги, что угодно. Яшкин мог только наблюдать, не мог вмешаться.

Они рассмеялись. Два ублюдка рассмеялись.

Они на мгновение отошли от Моленкова, и их смех - скорее гребаное хихиканье - разнесся по улице. Моленков противостоял им, подбивал их напасть на него, но из-за приседания казалось, что он вот-вот обосрется, и его руки были подняты, как в плохих фильмах. Они посмеялись в последний раз, а затем набросились на Моленкова. Удары пробили его защиту, и короткая дубинка опустилась вниз. Моленков резко упал, и ботинки вошли внутрь. И все же он боролся с ними. Они были над ним, гребаные гиены, и его ноги отбивались от них. Должно быть, он укусил одного, потому что раздался сдавленный крик, затем непристойности, затем град ударов. Яшкин подумал, что Моленков поступил храбро, и не знал, осмелился бы он сделать то же самое. Они склонились над его другом, и Яшкин увидел поднятый бумажник. Затем один отделился, подошел к нему и склонился над ним.

Теперь Яшкин знал, что не будет сопротивляться, не будет подражать своему другу. Он свернулся калачиком, и его голова была закрыта руками, но он мог видеть сквозь пальцы. Чьи-то руки залезли под его пальто, обыскали, пошарили и нашли складной бумажник, который его жена, "Мать", подарила ему на Первое мая тридцать один год назад. Снимок был сделан, и мужчина встал. Запах его дыхания, пива и никотина, исчез, но он увидел парня в кожаной куртке, черного цвета, с татуировкой на шее и бритой головой, на которой танцевали капли дождя.

Он осознал, и это далось ему нелегко, что они больше не полковник и майор государственной безопасности. Они были двумя стариками, у которых не хватило ума защитить себя в незнакомом городе - гребаном Пинске. Их кошельки были открыты, наличные были сняты с кредитных карточек - не то чтобы они были бы полезны в Пинске - и эти ублюдки потратили время, имели наглость, чтобы пересчитать деньги. Даже разделил ее.

Их пустые кошельки были брошены на тротуар.

Ублюдки не побежали, чтобы убраться подальше; они шли. Они не оглядывались назад, как будто не оставили позади себя ничего, что могло бы угрожать.

Он сделал то, на что был способен. Он подполз к своему другу. Он взял голову Моленкова в свои руки и прислушался к хриплому дыханию, сорвавшемуся с распухших, окровавленных губ.

Моленков невнятно спросил: "Что, вы сказали, такое "оптимизм"?"

Яшкин сказал: "Я сказал, цитируя Лейбница: "Что бы ни было, это правильно".

Моленков, пошатываясь, поднялся на ноги, и Яшкин поддержал его. Бывший замполит сказал: "У меня в кармане есть несколько монет, хватит на средство для чистки унитазов, но все мои банкноты были в бумажнике".

"У меня в кармане есть несколько монет, а мой кошелек пуст".

"Что еще можно назвать почти пустым, мой друг, если не совсем?"

"Я не знаю".

Теперь каждый держал другого вертикально, тяжело дыша, пытаясь справиться с болью. Что было хуже боли - по мнению Яшкина - так это унижение от того, что произошло.

Моленков попытался выдавить улыбку, которая причинила боль, и он стиснул зубы. Он пробормотал: "Будет трудно быть оптимистом - "Что бы ни было, это правильно", - но нам нужны деньги, чтобы заполнить топливный бак, и мы против красной полосы, очень близки к ней. У нас нет денег, чтобы купить топливо. Может быть, на хлеб хватит, но не на топливо."

Он осел. Моленков упал бы снова, на тротуар, если бы Яшкин не удержал его. Яшкин повел его обратно по улице и возле одной из старых церквей нашел скамейку. Он мог видеть машину оттуда. Моленков заснул первым, захрапел сквозь заплаканные, распухшие губы, и Яшкин знал, что он последует за ним.

Он помнил это ... Он радовался. Яшкин вспомнил, что на третьей марке пива, сваренного в Беларуси, была этикетка "Алевария", но Моленков спал и храпел, и он не стал его будить.

* * *

Он услышал свист, затем назвали его имя.

Каррик не знал, как долго он просидел в темноте, прислонившись спиной к дереву, но скованность сковала его бедра и колени, и равновесие почти предало его, когда он встал. Ему пришлось ухватиться за ствол дерева, чтобы не соскользнуть вниз.

Свист, затем зов, донеслись еле слышно, но оба были чужими звуками, узнаваемыми на фоне постоянного рокочущего журчания реки. Тучи рассеялись. В просветах мелькнула луна, а затем на воде появился свет. Дождь лил спазматическими очередями, и он промок, сидя у дерева над Жуком. Он думал, что если он потеряет равновесие и пойдет на это - если он пойдет ко дну - он погибнет. Он мог запаниковать, открыть рот и проглотить полный желудок и легкие воды, мог получить удар головой о затонувшую ветку и быть оглушенным, мог быть настолько дезориентирован, что поплыл к центру реки, где течение было самым сильным, а не к берегу, где он мог зацепиться кулаком за корень или камень. Если он вошел, были шансы, что он ушел.

Он пошел вдоль берега, направляясь туда, откуда донесся свист. Погруженный в раздумья, Каррик тянул время. Ремни безопасности плотно прилегали к его коже и жилету под рубашкой, свитером и пальто, в то время как коробка защемляла кожу на пояснице, когда он двигался.

В темноте он ощупью вернулся к Реувену Вайсбергу. Чуть не врезалась в него. Был в ярде от него, когда лунный свет упал на его плечи и осветил лицо.

"Что мне делать, Джонни?"

" Скажите мне, сэр.

"Они приходят с другой стороны".

"Вы встречаете их на дальней стороне, сэр?"

"Встреться с ними, затем забери то, что они принесут. Перебрось ее через реку ... Я не подумал о потопе. Я собирался натянуть веревку между деревьями с их и нашей стороны. Я не рассматривал наводнение. Что мне делать?"

Один на фоне дерева, когда сумерки сменились вечером, а серость - чернотой, он думал о команде на складе, приказавшей Михаилу отступить, о поцелуях в щеки на берегу Вислы под стенами Старого Място, о оказанном ему доверии и врученном ему оружии ... думал о дружбе.

На мгновение Каррик задумался. Он набрал полные легкие воздуха и не понял, что чаша весов склонилась еще больше. Была неделя в горах Брекон на бивуаке с палатками, далеко к северу от Мертира, и там был один из этих дерьмовых курсов по оценке лидерства. Взводу Каррика было поручено заняться сексом с кандидатами в офицеры, и река разлилась. В команде-победителе был офицер - не обычный Руперт Идиот, - который назвал лучшее решение, единственный раз, когда он высказался. Каррик вспомнил.

"Какого размера то, что они везут, сэр?"

"Возможно, килограммов пятьдесят. Размер был бы почти метр в высоту и почти полметра в поперечнике. Тогда я предполагаю, что вокруг нее установлена дополнительная защита."

"Может ли она намокнуть?"

"Я так не думаю. Этим нельзя рисковать."

"Могут ли люди, которые доставляют ее, взять на себя ответственность за то, чтобы доставить ее на эту сторону?"

"Нет. Они старые."

Каррик вспомнил, как офицер планировал форсирование реки во время паводка в горах Брекон. Он спросил: "Не могли бы вы, сэр, найти небольшую лодку?"

"Мне кажется, я видел одну".

"Нам нужна небольшая лодка, сэр, для вас и для меня".

И Джонни Каррик, на берегу реки Буг, которая была огромной и затопленной дождями, обрушившимися на центральную Украину, не видел, что его лояльность размылась и пошатнулась.

Глава 17

16 апреля 2008

Они были на берегу озера. По подсчетам Каррика, чтобы добраться до нее, они прошли три мили.

Он думал, что это замечательно, что Рувим Вайсберг, русский, который жил по-разному в Перми, Москве и Берлине, мог идти по тропам в лесу, мог передвигаться там со скрытой уверенностью животного, чье это место. Он следовал за мной под деревьями настолько точно, насколько это было возможно. Его цель оставалась в центре спины Реувена Вайсберга, и когда он потерял ее, наказанием было врезаться в стволы деревьев или получить по лицу от низких веток.

Каррик был предупрежден о том, что они приближаются к озеру по всплескам и крикам водоплавающих птиц. Недалеко от нее они двигались по колее, достаточно широкой для трактора с прицепом, и он упал в одну из глубоких колей, оставленных шиной. Его отбросило вперед, и по инерции он задел бедра Реувена Вайсберга. Затем на мгновение чья-то рука оказалась на горле Каррика, крепкая, жесткая и сжимающая. Один раз он поперхнулся, затем услышал смех. Он стоял на коленях, и рука оставила его горло и подняла его ... Странный смех, и не из того мира, который знал Каррик. Та же рука легла ему на плечи и сжала их; затем они прошли последние ярды, и перед ними оказалось озеро. Примечательно - ни карты, ни компаса, ни GPS не используются. Каррик думал, что Реувен Вайсберг знал лес и маршруты через него, как местный житель, или как кабан или олень.

Линия деревьев тянулась прямо к кромке воды.

Ему сказали: "Я был здесь однажды. Мужчина был на рыбалке. Я не разговаривал с ним, и он не узнал бы, что я наблюдал за ним. Он привел лодку в это место и привязал ее, затем оставил."

Ему не сказали, почему Реувен Вайсберг был в лесу, двигаясь с тайной охотника или зверя.

Луна нашла разрыв в облаках. Вода замерцала, и по ней прошла рябь, соответствующая писку птиц. Они подошли к самому краю. Он подумал о тех нескольких секундах, когда ему схватили за горло, затем освободили, и когда кулак вцепился в его куртку, а сила мужчины подняла его, о свирепости первых секунд и доброте, которая последовала. Лодка была там. Прежние способности вернулись. Его видение в темноте, усиленное сиянием луны, было более полным, чем когда они начинали путь через лес. Свет, отраженный от воды.

В берегу была небольшая бухта, небольшая выемка, а в устье росло дерево с затопленными корнями, которое могло бы послужить убежищем для этого места. Поперек залива виднелась изогнутая черная фигура. Он мог только восхищаться верой, которую Рувим Вайсберг проявил в своих суждениях и памяти. Эта вера породила уверенность. Он последовал за мной.

Он пробормотал: "Я займусь делом, сэр. Я так и сделаю."

Каррик осторожно прошел мимо. Он держался за растопыренные ветки, когда спускался в воду. Его руки ощупали длину лодки - ну, не столько лодки, скорее маленькой плоскодонки. Это было судно такого типа, которое некоторые буксировали за узкоколейкой во время плавания по Темзе или каналу Гранд Юнион. Были времена, когда было проще пришвартоваться к открытому берегу, возможно, там, где пасся скот, и тогда требовалась плоскодонка, чтобы пересечь реку или водный путь, чтобы добраться до паба или мини-маркета. Он думал о неудавшейся любви на узкой лодке в ночь, когда его завербовали, вызвалась добровольно, и о ней в объятиях молодого человека, который пришел со старым хулиганом. Его пальцы нащупали размеры плоскодонки, узкой и прямоугольной спереди и сзади, а в центре была единственная доска, с которой человек мог сидеть, грести или ловить рыбу. Он подсчитал, что борта плоскодонки были примерно на девять дюймов, то есть меньше фута, выше линии воды. Он мало что знал о лодках. Им не было места на реке Спей вблизи ее устья. Течение было слишком быстрым, было слишком много подводных и смертоносных камней, и рыболовы, охотившиеся за лососем, использовали куликов, чтобы добраться до верхней части первоклассного водоема. Десантники не пользовались водой и лодками, оставив их тем, что они называли "капустными шляпами" - десантники называли так любого, кто не носил красный берет, подчеркивая его для морских пехотинцев своими зелеными головными уборами, - и считали небольшие суда игрушками для шоу-пони. В передней части лодки была веревка, зацепленная за кольцо, а затем прикрепленная петлей к толстой ветке. Все прошло легко.

Он взял ее и развернул лодку, затем положил веревку на плечо и потянул. Это получилось легче, чем он предполагал. Она выползла из бухты, затем поднялась по мелкому берегу. Грязь помогла этому.

Он перевернул ее, и из нее потекла дождевая вода. Сказал Каррик, его голос понизился до шепота: "Это хорошо, сэр. В ней была вода - это значит, что она исправна. Понимаете, что я имею в виду, сэр? Она не просачивается."

Но ему нечем было похвастаться. Река в горах Брекон была в пять раз шире, максимум, Буга, и течение казалось сильным, когда кандидаты в офицеры пересекали ее, но эта сила была незначительной по сравнению с напором Буга, когда он сидел над ним. План был его. Он, Каррик, предложил это, не стал держать рот на замке. Плоскодонка на берегу и у его ног казалась такой маленькой, хрупкой для такой работы.

"С этой лодкой, Джонни, это произойдет? Мы можем пересечь границу?"

"Да, сэр".

В слабом свете луны, пробивающейся сквозь облака, он увидел, что Реувен Вайсберг подошел к передней части плоскодонки и поднял ее. Каррик попросил минутную задержку, отошел и скрылся за деревьями в нескольких ярдах вниз по берегу озера. Это не казалось ему большим действием или делом большой важности. Он снял пальто, бросил его и был удовлетворен тем, что его действия не были видны. Затем он расстегнул рубашку от шеи до талии и потянул за липучки на бретелях. Не большая и не великий.

Когда он вернулся, эта минута была израсходована, он ухватился за плоскодонку, и вес был разделен. Они начали возвращаться тем же путем, которым пришли.

* * *

На маленьком экране у Багси были координаты. С цифрами был постоянный зеленый свет, который не мигал, и цифры не изменились. Также на коленях Багси лежала карта, и он использовал фонарик-карандаш с маленьким узким лучом, чтобы сверить координаты с местоположением. Он задремал и погрузился в сон, затем вышел из него. Если координаты менялись и ошибка перемещалась - как это было ранее - индикатор переключался на красный. У него была своя позиция.

В микроавтобусе Адриан и Деннис заняли передние сиденья. Каждые несколько минут кто-нибудь из них просыпался, и Багси клал руку на плечо, наклонялся вперед и шептал на ухо тому, кто проснулся, чтобы тот снова заснул, черт возьми. Бедняги нуждались в этом. Они были фантастическими, с их пешим наблюдением и слежением за транспортными средствами, и им нужно было отдохнуть. Его ошибка сработала великолепно.

Багси сидел рядом с мистером Лоусоном, хозяином, прижавшись к двери, в то время как мистер Лоусон занимал целых две трети сиденья. Он пару раз пытался отодвинуть его подальше на сиденье, один раз мягко толкнув локтем, а другой раз резко толкнув носком ботинка, но не смог добиться большего пространства для себя. На заднем сиденье, позади него, зажатые сумками и снаряжением, со сложенными откидными сиденьями, сидели Дэдегай и психиатры. Психиатры спали, но не заснули. Багси подумал, что если они собираются повторить этот трюк и снова спать в машинах, им нужно добраться до канавы или ручья и сделать немного дхоби. Сам по себе он бы пахнул довольно мрачно, но в микроавтобусе было шестеро, и их скопление, их носки и нижнее белье воняли невыносимо. Носки и нижнее белье нуждались в стирке. Ну, никто не знал, как долго их не будет.

Освещение оставалось постоянным, и цифры на экране не менялись.

Багси не считал бы зависть грехом, просто чем-то, что нарушает равновесие коллег, брошенных вместе на операцию. Мистер Лоусон, как и положено начальнику, находился в микроавтобусе, в состоянии быстро реагировать на информацию, выдаваемую экраном. Машина была свободна. Теперь две машины съехали с главной дороги и нашли безопасное, скрытое от посторонних глаз место для парковки в кемпинге примерно на полпути между рекой и тем местом, где сейчас находился радиомаяк "жук". Что ж, машина была свободна ... Девушка пошла на это ... Долговязый парень, напарник хозяина, тоже направился туда . Может быть, один был спереди, а другой сзади. Может быть, они были в подсобке вместе. Он не знал, но почувствовал небольшой прилив зависти при мысли о них - милая девушка, и хороша в том, что она должна была делать. Его жена сказала, что единственные женщины, которые ему нравились, были те, что были на его чердаках, те, которые могли быстро летать.

Цифры на экране не изменились. Зеленый свет также не сменился на красный.

* * *

Наступил рассвет, и они собрались. С первыми низкими лучами солнца они вернулись в центральную точку, которая соответствовала числам долготы и широты, указанным в закодированном сообщении.

Построение вдоль берега видело, как Михаил и Виктор заняли два самых дальних участка реки Буг, и в двухстах метрах от каждого из них были Реувен, их аворитет и англичанин, которому они не доверяли. В центральной точке, откуда открывается вид на реку и пограничный знак Беларуси, стоял Йозеф Гольдман ... Инструкции были совершенно ясны. Люди из Сарова должны приближаться к дальнему берегу реки только в темноте и должны сигнализировать о своем прибытии светом факелов. Не было ни вспышек, ни сигнала.

За последние три часа, вечность, они были разбросаны на протяжении восьмисот метров по западному берегу Буга. Если бы он был католиком или православным верующим, Йозеф Гольдман сказал бы, что он "впал в грех" или стал "агностиком". Еврейской веры для него никогда не существовало, ни в детстве, ни во взрослой жизни, но - почти - он молился, чтобы увидеть легкое подмигивание на дальней стороне или услышать пронзительный свист Виктора или Михаила. Сигнала не было, и он был на месте встречи, к которому они вернулись, и спрятанный за ним, под сухими ветвями, был смехотворно маленькая лодка, которую привезли Рувим и Джонни, и вместе с ней кусок свернутого каната. То, что было не молитвой, а горячим желанием и надеждой, не было услышано. Йозеф Гольдманн не мог вспомнить, когда, если вообще когда-либо, он был так холоден, так несчастен и так близок к отчаянию. Часы ускользали, темнота и лунный свет превратились в серое пятно, затем самые низкие лучи солнца пробились сквозь деревья на дальней стороне. Ему ужасно хотелось достать из кармана мобильный, набрать номера и услышать голос Эстер, но он не осмелился ослушаться данного ему приказа.

Они пришли, кашляя и отплевываясь, потягиваясь и кряхтя, проклиная новый день, все, кроме Джонни. Англичанин, его собственный человек и спаситель, был тихим, замкнутым. Йозеф Голдманн заметил, что куртка Джонни была расстегнута, а рубашка расстегнута, и подумал, что это необычно в ту ночь, когда на них лил дождь в промежутках между отдельными моментами, когда он прекратился и была видна луна, освещавшая реку.

Он почувствовал усталость в Рувене и Джонни. Прежде чем они заняли свои рассредоточенные позиции, Реувен кратко рассказал о том, как они вытащили маленькую лодку с озера у деревни Окуньинка, провели ее через лесное пространство так, чтобы ее киль не царапал колею, протащили ее по дороге и спрятались сбоку, если проезжали машины, провели ее через лес и мимо старого лагеря, где были совершены убийства, и привели ее на берег Буга. Он думал, что это невероятно, подвиг силы ... Но лодка была такой маленькой, а река такой широкой, ее течение таким потрясающим.

Йозеф Гольдманн, стуча зубами, сказал всем, кто мог его слушать: "Возможно, они не придут".

Виктор угрюмо ответил: "Они придут. Я договорился о деталях. Они придут."

"Возможно, они не смогут приехать - несчастный случай, задержка. Перемена в сердце и...

Виктор сказал: "Если они не придут, я пойду к ним и переломаю каждую кость в их телах. Они придут."

Изменение взглядов и осознание того, что они делают. Почему эти люди хотят "миллион американских долларов"?" Он понял, что бормочет, и что его слова, русские и английские, были перемешаны. "Как они могут потратить миллион американских долларов? Я не думаю, что они придут."

Он увидел, когда Джонни Каррик говорил о деньгах - их масштабах - по-английски, что брови Джонни Каррика слегка приподнялись, а затем он быстро отвел взгляд. Возможно, Виктор тоже это видел. Конечно, Джонни Каррик не знал, что ждет за рекой, если они доберутся до нее, не знал, что стоит миллион американских долларов.

Рувим сказал отстраненно: "Это очень просто. Этим вечером мы снова смотрим."

Итак, мы ждем. Чем мы будем заниматься двенадцать часов до вечера? Что?"

Он подумал тогда, что Виктор посмотрел на него с презрением, что Михаил усмехнулся, а Рувим не потрудился ответить ему, и он подумал, что эта покупка и продажа сломали их, раскололи связи их группы. Все уже никогда не будет как прежде. Вместе они поднялись так высоко и так быстро в Перми и Москве, и Реувен поднялся еще выше в Берлине, в то время как Голдманн взлетел в лондонском сити.

Он слышал, как Рувим сказал Джонни Каррику: "Пойдем со мной, прогуляемся со мной".

"Да, сэр".

Они ушли, затерялись среди деревьев.

Теперь Йозеф Голдманн прочесывал дальний берег Буга, пока яркое солнце не обожгло ему глаза, и знал, что им никогда не следовало ехать в это место, но не мог сказать, почему он чувствовал нарастающий страх за то, что они сделали, и его последствия.

* * *

Путешествие, которым была жизнь Реувена Вайсберга, было хлопковой нитью, смотанной с катушки.

Каррик стоял на опушке леса, оставив лес позади себя, и прислушивался. Он услышал историю, рассказанную без эмоций.

Хлопчатобумажная нить была закреплена здесь, и она сделала большую петлю, но вернулась, и теперь катушка была пуста. Перед ним был старый рельсовый наконечник. От перекрестка одна колея продолжалась в лес, через который он прошел, следуя за Рувимом Вайсбергом, но теперь рядом с ним был ответвление от колеи, запасной путь, который заканчивался пожелтевшей зимой травой, а за последней шпалой был буфер, грубая стальная рама, к которой была прикреплена тяжелая доска. Он верил, что все, что определяло жизнь Реувена Вайсберга, началось и закончится здесь.

Ему рассказали о лагере, расположенном в двух километрах от деревни Собибор, который был построен на этом месте. Место для живых и терминал для ходячих мертвецов были построены здесь в соответствии с условиями операции "Рейнхард" на девственной земле и вне поля зрения свидетелей. Когда она была завершена, это было место убийства. Она не предназначалась для принудительного труда, только для уничтожения. Те, кого следовало убить, были евреями.

Он увидел два деревянных дома, один из которых был ярко выкрашен в нежно-зеленый цвет, и узнал, что немецкие офицеры подразделений СС в лагере Собибор назвали их "Ласточкино гнездо" и "Веселая блоха": теперь в них жили люди, работающие в лесной промышленности. Он увидел приподнятую платформу за буфером ответвления. На ней лежали огромные груды сложенных подпорок для ям, а открытые грузовые вагоны были уже доверху загружены. Евреев привозили на эту платформу из Голландии, Франции, польских гетто, немецких городов, поселков Белоруссии и Украины и предлагали выйти из их транспортов. На той платформе, куда сейчас падал солнечный свет, евреи спустились и начали свой путь к смерти.

Слушая, Каррик ждал, что голос Реувена Вайсберга сорвется, но этого не произошло. Ему монотонно рассказали историю. Он задавался вопросом, была ли бы страсть в этом месте проявлением неуважения к тем, кого согнали с этой платформы.

Он не был евреем, и Каррик изо всех сил пытался понять чудовищность гибели четверти миллиона человек. Они спустились по дорожке из разрыхленного песка, прошли между недавно посаженными соснами, и она была названа "Дорога в рай". Система убийства сработала, сказал ему тихий голос в его ухе, потому что жертвы в последние минуты своей жизни были "послушными" и шли "как овцы" туда, куда он сейчас ступал. Между молодыми соснами были уложены камни, на которых были прикручены надписи: "В память о моей матери [имя], моем отце [имя], моей бабушке [a имя], мой дедушка [имя], моя бабушка [имя], мой дедушка [имя]. Пусть ваши души будут связаны в рамках жизни." Они вышли на поляну, прошли мимо блока грубого камня, квадратного и доминирующего, и статуи на постаменте, изображающей фигуру в два человеческих роста, которая прижимала к бедру ребенка. Она пострадала от непогоды, и острота резца скульптора притупилась. На поляне огромная круглая форма, курган, был покрыт мелкими белыми щепками. Эта форма была местом, где был собран пепел четверти миллиона душ, сложенный в кучу.

Пели птицы. Ветер шевелил верхушки сосен и шелестел листьями берез на лесной подстилке.

Не было ни заборов, ни бараков-хижин. Ему описали убийство, но камеры, в которые был подан газ, исчезли, и от них не осталось никаких следов. Он закрыл глаза, пока рассказывалась история о смертях, о реве двигателя, о криках гусей, о последних сдавленных нотах гимна, исполняемого за закрытыми дверями. После тишины и выключения двигателя он увидел, как двери камер открывали истощенные муравьи-рабочие, которые служили, чтобы прожить еще один день, и уносили окоченевшие тела. И увидел, также, очередь женщин на скамейках, сортирующих выброшенную одежду и чемоданы тех, кто в неведении или испуганной покорности приехал на поездах в Собибор.

Каррика вырвало. В его желудке было мало еды, но его вырвало желчью, и кашель царапнул его горло. Он увидел женщину на скамейке, бабушку Реувена Вайсберга, и она держала в руках одежду, еще теплую от соприкосновения с ныне мертвыми. Желчь блестела у его ног. Когда он закончил, когда в его желудке не осталось ничего, что можно было бы вернуть обратно, ему стало стыдно за свою слабость, и он засыпал месиво сухими листьями.

Здесь - только в этом лагере, в Собиборе - произошло восстание и побег. Ни в одном другом лагере, как ему сказали, такого не случалось. Деревья росли там, где раньше были заборы, где были разбросаны мины и где располагался лагерь для рабочих-заключенных. Сторожевые башни уже давно были снесены. Он прислушался к мягкому шепоту ветра в кронах деревьев и услышал жизнерадостное пение певчих птиц. Он услышал имя Печерского, русского офицера, еврея, который был лидером, и в ушах Каррика раздался грохот пулеметов, рябящий звук разорвавшихся мин, паника и крики тех, кто бежал к деревьям. Превыше всего, в его закрытых глазах и оглушенных ушах медленно возникали зрелище и звук отвратительной жестокости.

Он думал, что ничто в его жизни не подготовило его к этому месту и к спокойному рассказыванию истории о тех, кто зарядил провод. И взобрался на нее. И прошел через шахты, чтобы добраться до деревьев. Он думал, что оказался в историческом месте. Слова путались в его голове. Это была храбрость, отчаяние, страх, голод и изнеможение.Это место вошло в историю, потому что здесь люди боролись с невероятными трудностями. Тогда ему рассказали о большем обмане, предательстве и еще большем обмане.

Они были на деревьях, а памятники лагеря, то, что от него осталось, были позади них. Каррик думал, что они следовали за хлопковой нитью, проложенной задолго до того, как Реувен Вайсберг без колебаний продекламировал, как будто это часто ему говорили.

* * *

Мы провели ночь в лесу. Сэмюэль всегда держал меня за руку. Он ухватился за это. Я бы хотел лечь в этой темноте. Я жаждал сна. У меня не было сил, у нас не было еды - только когда наступила ночь, я понял, что то немногое, что я съел с утра, было в кармане моего пальто, который порвался, когда мы перебирались через проволоку. Я потерял еду.

Он не позволял мне лечь, уснуть. Он продолжал двигаться, таща меня за собой. Он искал Печерского, для русской группы, частью которой он был. Возможно, прошло четыре или пять часов, пока мы шли, спотыкаясь, среди деревьев в темноте, а затем мы оба увидели, что обогнули лагерь и вернулись, почти, туда, откуда начали. Я могла бы заплакать, но он этого не сделал, поэтому я остановила слезы. Вся эта сила была потрачена впустую, но мы начали снова.

Я сказал Сэмюэлю, что я родом из города Влодава, расположенного к северу, в нескольких километрах, но также признался ему, что никогда раньше не был в этом лесу и ничего о нем не знал. Я не мог помочь ему или направлять его.

Иногда ночью мы слышали выстрелы, и тогда мы сворачивали в сторону. Дважды мы слышали голоса немцев и украинцев. Мы нашли людей, которые были ранены; у них были ранения от мин или пулеметов на сторожевых вышках. Они заползли на животах на деревья. Мы наткнулись на мужчину, у которого не было ноги, и другого, которого ослепило осколками. Оба умоляли нас остановиться и помочь им - но мы двигались дальше. Они прокляли нас. Мы слышали их проклятия, становившиеся все тише, когда мы покидали их. Мы были живыми, и были целыми, и не казалось необходимым оставаться с ними и помогать. Какую помощь мы могли бы им оказать? Лагерь научил нас помогать только самим себе.

Наступил рассвет. Тем ранним утром в лесу шел дождь. Теперь мы увидели больше тех, кто добился прорыва. Теперь, также, мы увидели сквозь верхние ветви деревьев, что небольшой самолет кружил над лесом, и это было достаточно низко, чтобы мы могли прочитать маркировку на крыльях. Теперь выстрелы раздавались чаще. Рассветный свет, конечно же, был с востока. На востоке была река Буг. Это казалось правильным, решением - идти на восток по деревьям, если мы хотели найти друзей Печерского и Сэмюэля. Каждая группа, с которой мы сталкивались - трое или тринадцать, и один из тридцати человек - узнавали Сэмюэля и его русскую форму, умоляли его возглавить их, и каждый раз он крепче сжимал мою руку и вырывался. Он сказал мне, что чем больше группа, тем больше опасность, что немцы нас обнаружат. Я не стал спорить. Были некоторые, кого мы встретили в лесу, кого я знал неделями, даже месяцами - они проявили доброту ко мне, поделились со мной, утешили меня, но тогда я не ответил им взаимностью на доброту, утешение. Мы были животными. Мы любили только свои собственные жизни.

Я думаю, мы, должно быть, были недалеко от реки, возможно, в километре от нее, когда обнаружили группу, возглавляемую Печерским. С ним и его русскими было еще сорок человек, в основном евреи из Польши. Печерский был лидером, это было очевидно. Голоса смешались, пока он не заговорил. Затем наступила тишина, пока его слушали.

Печерский сообщил, что все мосты через Буг охраняются подразделениями полевой полиции, что все больше немцев прочесывают лес, что прибыли подразделения на лошадях, чтобы сделать поиск более эффективным.

Большую часть дня мы оставались в том месте. Прибыло еще больше беглецов. При виде Печерского их лица, все до единого, утратили черты страха и снова осветились надеждой. Печерский был спасителем. В течение дня группа выросла бы примерно до семидесяти человек. Все мы знали, что обязаны ему своими жизнями.

Многие говорили, что у них не было шансов выжить, если они не были рядом с Печерским.

Ближе к вечеру Сэмюэлю поманили вперед.

Он отпустил мою руку. Я думаю, что ощущение ушло, оставив ее онемевшей, потому что он держал ее так крепко и так долго.

Я наблюдал, как он вошел во внутреннее ядро группы. Он обошел польских евреев, которые жались к русским, и прошел сквозь них. Его забрали прямо здесь, недалеко от Печерского. С ним говорил не Печерский, а другие из россиян. Там было руководство и оружие, и это были люди, которые не пробыли в Собиборе достаточно долго, чтобы быть истощенными и голодными. Там разговаривали, но так тихо, что евреи во внешнем кольце не слышали. Дважды я видел, как Сэмюэль очень сильно тряс головой. На несколько секунд он отвел взгляд от них и посмотрел на меня, но я не мог видеть, о чем он думал. Русские, с которыми он разговаривал, пожали плечами, как будто вопрос обсуждался, а ответ так и не был найден. Затем он вернулся ко мне.

Я не спросил Сэмюэля, что было сказано, почему он покачал головой, как будто отказываясь от чего-то. Мне нужно было отдохнуть. Мой вес был на его плече, а его рука обнимала меня. Я думаю, что я спал, и я не знаю, как долго.

Я спал чистым сном. Я забыл о голоде и усталости. У меня не было мечты. Когда я проснулся, был полдень. Возможно, меня разбудил дождь на моем лице, капающий с дерева. Они шли короткой колонной. Русские собирались уходить. Я не видел Печерского и предположил, что он был на передовой. Я начал. Я знал, что мы должны последовать за ними, но Сэмюэль не двигался. Когда я попыталась встать, он грубо потянул меня вниз. Это была первая грубость, которую я от него увидел.

Я спросил, почему мы не остались с ними, не пошли туда, куда они пошли.

Затем я услышал самолет далеко на западе, снова стрельбу. Последний из них ушел. Они исчезли за деревьями. Я потерял их из виду.

Я спросил Сэмюэля, почему нас не было с ними. Он сказал мне, что они отправились на поиски еды, и он сказал это ясным голосом, довольно громко. Он сказал, что русские во главе с Печерским были самыми приспособленными и сильными и с большей вероятностью найдут еду. Через десять минут - трудно иметь какое-либо реальное представление о времени, но это было недолго - Сэмюэль помог мне подняться на ноги. На мгновение мы оказались на краю группы, а затем мы ушли от них. Мы ускользнули. Он вел меня за руку и так же надежно, крепко держал меня. Мы, никто из нас, не оглядывались назад. Мы покинули ту поляну, где была собрана группа.

Почему?

Направление, в котором он повел меня, было к падению света, на запад. Река Буг была на востоке, и русская армия была на востоке, но он повел меня на запад и глубже в лес, почти, как я считал, в направлении лагеря. Мы увидели на широкой дороге четырех немцев на больших лошадях - прекрасных, хорошо откормленных и ухоженных лошадях - и у немцев приклады винтовок упирались в бедра. Мы наблюдали и замерли, прислонившись к стволу широкой сосны. Беглец вырвался, вышел на трассу, увидел их и бросился бежать. Я слышал выстрелы и смех, но я не видел смерти.

Почему?

Сэмюэль сказал мне, что Печерский не пошел за едой. Он сказал, что собирался купить еды, и, чтобы придать своему заявлению больше правдоподобия, он собрал деньги у группы и сказал им, что они пойдут на покупку еды у фермеров и лесорубов. Сэмюэль сказал мне, что Печерский не верил, что у такой большой группы был шанс пересечь Буг, что он добился того, на что надеялся, возглавил успешный прорыв. Теперь он нес ответственность только за своих русских товарищей. Печерский бросил группу с одной винтовкой.

Я спросил Сэмюэля, почему он не поехал с Печерским.

Он почти заикнулся в ответ. Тогда я обещаю, что кровь прилила к его щекам. Он мог бы уйти. Они бы, конечно, забрали его - но не меня. Ему было сказано, что если одного нерусского взяли из-за дружбы, то сотню следует взять из-за дружбы. Только те, кто были русскими, пошли бы с Печерским.

Я снова спросил Сэмюэля, почему он не пошел с Печерским и не воспользовался наилучшим шансом выжить.

Румянец сделал его щеки пунцовыми. "Я отказался оставлять тебя. Я сказал им, что был с вами и останусь с вами. Вот почему они пожали плечами ... Но они не изменили своего решения и позволили нам сопровождать их."

Я нашел любовь и последний момент обмана. Я верю, что сделал бы это, солгал и получил бы больше возможностей для выживания. Сэмюэль этого не сделал.

Это была любовь. Мы зашли далеко в лес. Мы были вместе, только мы двое. Самолет над головой казался дальше от нас, стрельба - более отдаленной. Мы двигались дальше.

* * *

Каррик встал. Реувен Вайсберг держал его за руку, и в его голосе был яд. "Я никому ничего не должен. У меня нет никакой ответственности, никаких обязательств ни перед кем. Была одна любовь, но вокруг нее были слои предательства. Они гниют в аду, и они не имеют для меня значения, ни те, что были в прошлом, ни те, что сегодня. За то, что было сделано здесь, за сказанную ложь, я никому ничего не должен."

"Думаю, я понимаю, сэр".

Лучи солнечного света пробивались сквозь кроны деревьев и образовывали золотые лужицы на листьях прошлой осени. Ему казалось, что он видит, как они идут, мальчик и девочка, и- может быть, в этой фальшивой яркости они оставляли след из хлопчатобумажной нити. Он был очарован этим местом и представшими перед ним образами, так же как он был очарован присутствием, индивидуальностью и почти маниакальной интенсивностью человека, который привел его туда. Они всегда были перед ним, мальчик и девочка.

Это звенело у него в голове. Я никому ничего не должен.Он подумал, что птицы красиво поют, но затем, внезапно, их крики были заглушены отдаленным воем бензопилы. Он пересек линии - демаркационные полосы этики и нравственности - не увидел их, не узнал бы их. Он последовал за Реувеном Вайсбергом.

* * *

У Лоусона был полуоткрыт глаз.

Он услышал, как Багси опросил Дедгайя: "Эта штука все еще работает?"

"Следи за своими манерами. Конечно, это так. Хороший сигнал, четкий и сильный."

"Что он делает, объект?"

"Ничего не делаю".

"Придешь снова?"

Багси сказал: "Он ничего не делает, потому что не двигается. Место действия находится на берегу озера к юго-западу-югу от Окунинки, примерно в километре от того места, и он не сдвинулся с места. Десятиметровое движение засекут, но ничто не засекло. Должно быть, спит."

"Забавное место для сна". Мертвый Глаз пожал плечами.

"Ну, он не двигался, это точно". Багси был непокорным, всегда был бы таким, если бы возможности его снаряжения были под вопросом.

Вмешался Лоусон. Он выгнул спину, вытянул ноги и слегка покашлял. Он сказал: "Выброси предмет из машины, Мертвоглазый. Поставь себя на место Багси - пожалуйста, мой друг, если ты не возражаешь - и поезжай в мегаполис Влодава. Сомневаюсь, что в продаже есть круассаны, но несколько булочек и сыр, возможно, пакет яблок, кофе, если сможете его найти - да, и рулоны туалетной бумаги, несколько пар носков, если есть магазин. Я бы посоветовал пройти по дороге Окуньинка во Влодаву. Что ж, не болтайся без дела, Мертвоглазый."

Он смотрел, как Мертвоглазый уходит, а Багси следует за ним. Они действительно выбросили предмет из машины, Дэвиса спереди, а девушку сзади, что вряд ли было связано с кровью обоих, и машину увезли с территории кемпинга. Он всегда мог положиться на Deadeye, и он ценил способности этого человека выше, чем остальных членов своей команды - и нуждался в способностях. Фраза, пришедшая от Клиппера Рида, была произнесена в моменты, когда, казалось, назревал кризис: агент не показывается, обнаружен скрытый наблюдательный пост с видом на тайник, "хвост" на месте и замечен. Клипер Рид сказал бы: "Я думаю, Кристофер, у нас есть подходящий момент, не так ли?" Клипер Рид редко был вульгарным. Лоусон подумал, что сейчас он столкнулся с моментом, когда задница сжимается сильнее, и почувствовал, как напрягаются эти мышцы.

Он держал это при себе, не показывал свое растущее беспокойство остальным. И он думал, что время уходит, быстро утекает сквозь его пальцы ... И это произойдет, да, и очень скоро, но его контроль ускользал.

* * *

Ворон уставился вперед, и у него не было желания разговаривать.

"Разве они не должны были быть здесь к этому моменту?" Мужчина подошел к своей машине, открыл дверь и скользнул на свободное пассажирское сиденье. Он все чаще поглядывал на свои наручные часы, и это был третий раз, когда он задавал этот вопрос. В первый раз Ворон пожал плечами, как будто этого должно было быть достаточно для ответа. Во второй раз он сделал жест руками, вытянутыми над рулевым колесом.

Итак, Ворон сказал: "Вероятно, произошла задержка".

"Какого рода задержка?" В голосе слышался писк, опасения и ноющее беспокойство. "Как может быть задержка?"

Ворон нес много бремени. Тогда он подумал, что, прежде всего, иметь дело с новичками, обладающими необходимыми знаниями, но без опыта, было самым обременительным. Ребята, которые не были на передовой борьбы, довели его терпение и внешнее спокойствие почти до предела. Они хотели болтовни, требовали принадлежности, не чувствовали себя простым клапаном в большом двигателе, им нужно было поговорить.

"Возможно, произошла задержка в сборе или в его пересылке. Есть много причин для задержки."

"Как долго мы будем здесь сидеть? Я никогда не спал в машине. Я ничего не ел. Как долго?"

Но их нельзя было игнорировать, прихлопнуть, заставить замолчать и оставить дуться. Так часто требовался любитель, не входящий во внутренний проверенный круг активистов - двигатель не функционировал без "простого клапана". Огромная сумма денег, десять миллионов американских долларов, должна была быть выплачена, если этот бормочущий, напуганный маленький идиот даст гарантию, что устройство действительно содержало ядро сферической формы - размером с средний апельсин - из оружейного плутония. Он, Ворон, не мог дать такой гарантии. Ни люди, которые планировали его поездку, ни те, кто в контейнерном порту в гавани Гамбурга, которые должны были переместить устройство дальше, ни те, кто заберет его с другого причала и доставит в район цели, ни те, кто пронесет его последние метры пути и взорвет его. Никто не мог дать гарантии, что причиненный ущерб будет стоить затрат в десять миллионов американских долларов. Когда он воевал в Афганистане, где был ранен в горло и его голос был изменен осколками советской артиллерии, там были похожие дети, которые слишком много болтали, хотели товарищества, и их кости побелели от разрушительных зимних штормов в горах. Они погибли, потому что у них не хватило сил вынести тишину; именно суровые, тихие люди выжили в той войне и в этой борьбе. Он не показал своего раздражения или презрения.

"Мы ждем весь этот день и до вечера. Если они задержатся и прибудут, мне позвонят, и мы останемся здесь, пока они не доберутся до нас. Если они не позвонят, мы будем знать, что это не удалось. Позже я раздобуду немного еды. Ты мне чужой, но я считаю тебя своим другом. И ты должен знать, что есть те, кто старше меня, кто знает твое имя, на какие жертвы ты идешь и какую преданность ты демонстрируешь. Они испытывают к вам очень большое уважение."

Он мог лгать своим хриплым, скрипучим голосом с легкостью. Ворон извинился, вышел из машины и ушел в заросли папоротника и дрока. Он искал укромное место, где он мог бы испражниться и быть свободным от допроса идиота.

* * *

У Моленкова все еще была эта мерзость во рту. Она горела, и его десны были воспалены.

Они приехали в Кобрин, маленький городок. Моленков знал это, потому что Яшкин сообщил ему, что население по последней переписи составляло пятьдесят одну тысячу. К счастью для Моленкова, поскольку яд был у него во рту и почти в горле, Яшкин мало знал об этом месте, только его население и краткую историю: в одиннадцатом веке оно было частью Волынского Владимира, в четырнадцатом было присоединено к Великому княжеству Литовскому, затем было частью Императорской России, затем частью Польши, затем это было поле битвы, за которое сражались Польская армия и xix танковый корпус генерала Хайнца Гудериана, оккупированное немцами до освобождения Советами, часть Беларуси с 1991 года и ... Для Моленкова было большой милостью, что Яшкин не откопал больше информации в библиотеке в Сарове. Это показалось ему унылым городом, лишенным добродетели. Он кашлял, отфыркивался и сплевывал в открытое окно, но не мог избавиться от отвратительного вкуса во рту. Он наблюдал, когда не кашлял и не сплевывал, как стрелка топливомера, которая не покидала красную зону, была заперта там.

"Сколько еще?" Один и тот же повторяющийся вопрос.

"Через Кобрин, затем восемь или девять километров".

Они пересекли мост через канал. Водный путь был засорен, его использование в качестве навигационного маршрута было разрушено из-за ветхости. Яшкин сказал, что это был участок водного пути, соединяющий реку Днепр с Бугом.

"Мне, блядь, все равно. Я забочусь о топливе, о том, что в баке и что у меня в горле."

В Кобрине было раннее утро. Устанавливались первые прилавки на открытом рынке за мостом, вывешивалась одежда и складывались овощи. Светило солнце, низкое, молочно-белое, ни с чем не спутаешь, и тени отбрасывались от прилавков и отражались от зеркал, которыми были лужи. Ночью они пытались достать топливо в Пинске.

Тогда Пинск был спящим городом, наглухо задраенным из-за темноты, с пустынными улицами. Они отдыхали на той скамейке возле одной из старых церквей, и никакая полиция не приходила их допрашивать, никакие ублюдочные скинхеды не делали из них футбольных мячей или пуншевых мешков. Они уехали, затем начали поиски. Пришлось поискать, потому что Яшкин, умный человек, знавший каждый момент истории на этом великом маршруте из Сарова, протяженностью в полторы тысячи километров, не додумался проложить сзади резиновый трубопровод. В пригороде Пинска, за пределами старого города, был дом с краном , прикрепленным к передней стене, и обвитой вокруг него шлангом. На короткой подъездной дорожке, рядом с краном и шлангом, стоял сверкающий "Мерседес", очевидно, вымытый накануне днем. Моленков вытащил из кармана свой старый перочинный нож, перелез через проволочную изгородь рядом с воротами, подбежал к крану и перепиливал шланг, когда в доме зажглись огни системы безопасности. Он убежал с обрезком трубы обратно к машине, а Яшкин уехал.

"Ты что, идиот, Моленков?" Яшкин спросил его. Своим разбитым ртом и рассеченными губами он отрицал это. Яшкин сказал: "Вы что, не смотрели, какой это был "Мерседес"? Ты этого не сделал? Это был дизель."

Через четыре дороги они обнаружили машину, припаркованную у обочины, а дом за садом был погружен в темноту. Это была старая машина, "Москва", работающая на бензине. Моленков сказал, что он не думал, что такая старая машина, как Moskva, будет встревожена. Яшкин остался за рулем, подъехал вплотную к "Москве", заглушил двигатель "Полонеза". Моленков, как ночной вор, проник в заднюю часть "Полонеза" и открутил крышку топливного бака. Он положил ее на крышу, затем подошел к припаркованной машине и открутил крышку "Москвы", предварительно сломав ее слабый замок своим перочинным ножом. Он вставил один конец шланга в отверстие, подошел к Полонезу, встал сзади, засунул другой конец шланга в рот и пососал ... Его рот наполнился - и ротвейлер бросился к воротам дома. Охуенное животное, охуенные зубы. Разинул рот, задыхаясь, и проглотил, прежде чем выплюнул. Его рот наполнился бензином. Затем наверху в доме зажегся свет, ротвейлер царапал передними лапами верх калитки, и он увидел зубы животного.

Они уехали.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как бензин попал в рот Моленкову, а привкус не уменьшился. Еще больше ушло в порезы на его губах и ссадины на подбородке.

Яшкин сказал: "Надеюсь, у нас достаточно. Этот город-"

"Только не очередной гребаный урок истории".

Яшкин поморщился. "Кобрин - пограничный город. Пограничная зона такой жалкой страны, какой является Беларусь, будет усиленно охраняться полицией. Люди из государственной безопасности будут находиться так же близко друг к другу, как комары вокруг припятских болот летним вечером. Мы не можем "одолжить" топливо здесь, и у нас нет денег, чтобы его купить. Если мы просим, мы привлекаем к себе внимание. Мы можем только надеяться, что у нас достаточно."

"Предположим, мы доберемся до ошибки и доставим ее. Как нам двигаться дальше, куда бы то ни было?"

"Ты идиот, Моленков".

"Скажи мне".

Яшкин рассмеялся. "Мы покупаем заправочную станцию. У нас есть миллион американских долларов. Мы можем купить-"

"Достаточно ли у нас информации, чтобы добраться до жука?" Моленков отказался смеяться.

Он увидел, как улыбка исчезла с лица Яшкина. Губы поджаты, а хмурый взгляд стал глубже. "Я не знаю. Можем ли мы потерпеть неудачу из-за нехватки одного литра топлива? Как далеко мы продвинулись к последнему литру? Датчик нам ничего не скажет."

Они ехали медленно, чтобы сберечь остатки топлива, и Моленков смотрел не на дорогу впереди, а на стрелку, которая была неподвижна в нижней части красной области.

На карте перед ними была отмечена только деревня Малорита, затем открытое пространство леса, дикой местности и болотистой местности, синяя линия реки Буг.

Моленков спросил: "Вы позволите идиоту задать еще один вопрос? Мы опаздываем. Мы сбились с графика в поисках топлива в Пинске. Будут ли они ждать нас?"

"Да, они будут. Ты слишком много беспокоишься, Моленков."

Моленков услышал заверения, уверенность и не знал, солгал ли его друг. Он подумал о них, вместе, на берегу Буга, освещающих свои факелы в вечерних сумерках - находясь там, где они должны были быть в последний час перед рассветом - и не видя света на дальнем берегу. Возможно, его друг солгал, и там никого не будет, потому что они потеряли время.

* * *

Поступил вызов.

Лоусон порылся в карманах и нашел эту чертову штуковину. Этот номер был известен лишь горстке людей - Люси, конечно, и помощнице директора Лавинии, которой он был присвоен много лет назад, но, вероятно, к настоящему времени она его потеряла или порвала бумагу, на которой он был написан, инженеру из специализированных мастерских, изготавливавших эти штуковины, еще паре человек, которые были разбросаны по тому зданию у Темзы, и генеральному директору. Это была шутка Клиппера, мелодия звучала как гимн "Deutschland & #220;ber Alles", но многое из Клиппера Рида Лоусон сочинил сам.

По лесу разнесся звон курантов. Он увидел, как растет изумление, когда он вышел из микроавтобуса, и мелодия вызова продолжилась. Должно быть, это разбудило людей из службы наблюдения, и у Психиатра был вид человека, который думал, что это человек, вокруг которого можно провести серьезное тематическое исследование, но его молодой человек, Люк Дэвис, смотрел на него так, как будто жест гимна был не забавным, а жалким. Имело ли это значение для Кристофера Лоусона? Этого не произошло. Имело ли значение, что жук не сдвинулся за несколько часов даже на несколько метров, и что солнце поднималось над лесом? Это произошло. Он нажал на кнопку "Подключиться".

"Да".

"Кристофер?"

"Да".

"Это Фрэнсис - мы на "безопасном"?"

"Да".

Его тон был резким. Даже контакт с генеральным директором рассматривался как вторжение. Голос был далеким, жестяным, когда проходил фильтрацию через встроенный в телефон чип шифрования и скремблера. Конечно, у них была защищенная речь. Он прислушался. "Я отсутствовал на базе последние двадцать четыре часа, но, как я понимаю, вы так и не дозвонились. На чем мы остановились?"

"Наше положение удовлетворительное. На чем мы остановились? В частности, мы находимся в лесной зоне, довольно близко к реке Буг. Мы находимся к югу от Влодавы и...

Он услышал нетерпение. Никто другой, кого он знал, не стал бы проявлять педантичность по отношению к генеральному директору. Есть ли у нас возможность пристального наблюдения за нашими целями? Я имею в виду - черт возьми, Кристофер, выражаясь односложно - имеем ли мы контроль? Они, цели, застегнуты на все пуговицы?"

"Да". Лоусон не колебался. Он говорил твердо.

"Вы все еще верите в ситуацию, о которой вы меня проинформировали?"

"Да".

" У вас есть контрольный пункт пересечения границы и силы для принятия мер?

"Для обоих, да".

"Это скоро?"

"По моим оценкам, в течение следующих нескольких часов".

"Нужно ли вам больше тел, дополнительное подкрепление?"

"Нет".

"Кристофер, я говорю это один раз, не снова, и поверь мне, образ неудачи проносится в моем сознании - это апокалипсис. Сбой недопустим. Я спрашиваю, стоит ли тебе брать с собой кавалерию, Кристофер."

"Хорошее предложение - нет, спасибо".

"Я могу поднять телефон. Я могу перебросить туда батальон польских войск, где бы он ни находился, в течение часа, максимум двух. Я могу сделать этот район настолько безопасным, что кролик ...

"У нас хорошее положение, Фрэнсис, и кавалерия не требуется - по причинам, которые мы обсуждали и с которыми согласились в вашем кабинете. У меня есть ресурсы, которые мне нужны."

"Чтобы успокоить мой разум, вы подтверждаете, что контролируете ситуацию?"

"Жесткий контроль, Фрэнсис. Все было предсказуемо, и никаких сюрпризов."

"А агент? Как у него дела?"

Он очень откровенно рассказал своему генеральному директору о своей оценке агента. Он смотрел через территорию кемпинга и мог видеть трассу и почти дорогу, и он искал машину, которая привезет Багси и Дедайя, и думал, что знает, что они привезут и о чем сообщат. "Мне действительно нужно заняться делами, Фрэнсис, так что, если ты меня извинишь ..."

Он закончил разговор.

* * *

Предыдущим вечером Тадеуш Комиси убедил себя - без особых усилий, - что непрекращающийся дождь освобождает его от необходимости идти и искать дрова для священника, чтобы сжечь их в его доме. Мокрое дерево, каким бы хорошо выдержанным оно ни было, просто задымит гостиную мужчины. Но в то утро выглянуло солнце, и его оправдание больше не действовало.

Из-за дороговизны заправки он не стал бы тратить топливо, которое было в баке его трактора. Он рано отправлялся в лес и проверял, где были ветки, поваленные тяжестью дождя и силой ветра, те, что уже отмерли, и он искал кучи, куда лесничие складывали бревна, которые были слишком тонкими, слишком расщепленными или слишком сучковатыми, чтобы служить хорошими подпорками для ям. Когда, если, он найдет достаточно дров, он вернется к себе домой и заберет свой трактор. Комиси сказал себе, что он будет искать дрова только потому, что отец Ежи попросил их, он бы не сделал этого ни для кого другого.

Он не взял ни собаку, ни дробовик, но повесил на плечо короткую дуговую пилу с острыми, как бритва, зубьями.

Он не пользовался колеями, оставленными машинами лесорубов, но он ходил среди деревьев как призрак. Может быть, это была усталость, может быть, это было из-за того, что он ничего не ел - как и его собака, - с тех пор, как священник оставил пирог, может быть, это было из-за ощущения свободы после того, как закрыл за собой дверь дома, но он не разработал с какой-либо точностью, каким маршрутом он пойдет на поиски дров, которые не были бы слишком размокшими, чтобы их можно было сжечь.

Священник спросил: это когда ты был ребенком и жил в этом доме, зародилось чувство вины?Теперь Тадеуш Комиси осознал, что он был близко, в пределах ста метров, от того места, где зародилось это чувство вины - и раздались голоса.

В тишине леса раздавались голоса. Он присел, затем опустился на колени. Он увидел двух мужчин. Он узнал одного, увидел коротко остриженный череп, мощные плечи и тяжелое кожаное пальто, ниспадавшее до бедер мужчины. Он не видел второго раньше и подумал, что тот моложе. Его волосы не были коротко подстрижены, он казался менее угрожающим телом, и в его походке чувствовалась хромота. Они были в нескольких шагах от того места, где была первая могила, в нескольких метрах от того места, где поздняя буря и дожди обнажили кости. Тадеуш Комиси переместил эти кости, унес их, насколько смог, в неуклюжей, болтающейся связке, затем вернулся по своим следам, чтобы забрать кость руки и целую скелетообразную ступню, которые отделились от основного каркаса давно умершего трупа. Затем он сделал вторую могилу и похоронил человека, чья смерть породила проклятие.

Солнце пробивалось сквозь деревья. Мухи танцевали в ее свете. Птицы, согретые солнцем, порхали над тем местом, где была могила. Если бы они знали, где искать, они бы отошли на дюжину шагов вправо. Выкопанная яма была полтора метра в длину, полметра в ширину и метр в глубину. Тадеуш Комиси часто приходил сюда, его тянуло к месту, которое было местом мучений проклятия. Теперь, все эти годы спустя, от могилы осталась небольшая вмятина в земле. Она лежала между двумя соснами, у одной из которых был двойной ствол. Там было достаточно отметок, чтобы он мог точно знать, где была могила - и где были они, молодой человек и девушка. Теперь могила была засыпана листьями и сосновыми иголками, а две зимы назад на нее упала ветка, закрыв большую ее часть. Священник сказал: Вы не обязаны отвечать мне, но единственное смягчающее средство от вины - это признание.

Они пошли дальше.

Он не мог бы сказать, почему он последовал за ними. Теперь он стоял спиной к огромному кургану пепла, могиле для четверти миллиона человек, но это была первая могила одного человека, который навлек на него проклятие. Солнце взошло, и он двигался между деревьями, использовал укрытие и не чувствовал боли в своих старых суставах. Тадеуш Комиси обладал навыками, приобретенными за всю жизнь, проведенную там, где водились призраки, - в лесу. Он сказал себе, что был бы удовлетворен, узнав их пункт назначения. Затем он поворачивался и снова искал сухое дерево.

Их темп ускорился, и они миновали - сами того не зная - место, где он перезахоронил кости.

* * *

Реувен Вайсберг сказал: "Их предали. Мою бабушку предали, а моего дедушку. После того, как ее забрали в гетто во Влодаве, после того, как его захватила нацистская армия, они столкнулись с тотальным и непрерывным предательством. Их предали отдельные люди, системы и национальности ... И я их крови. Заботились ли о них отдельные люди, системы или нации? Ни одна не сработала. Они не были важны, их не ценили. У них был только один шанс, и он был у них самих. Судьба была в их собственных руках - со всех сторон, в каждой точке вокруг них было предательство. Меня этому учили, и я в это верю. Во мне все еще живо то, что произошло здесь - в том лагере. Ты понимаешь, Джонни?"

Глаза, сверкающие, опасные и яркие, ошеломили Каррика.

Они находились недалеко от реки, где она сужалась, и выше по течению от того места, где паводковая вода разлилась по полям. Деревья росли на крутых берегах с обеих сторон, и сила течения была устрашающей. Они добрались до маленькой лодки и были рядом с собравшимися, мрачными, со склоненными плечами и опущенными головами, русскими и Йозефом Гольдманном. От них поднимались маленькие столбики сигаретного дыма. Он больше не сражался. Он видел место, где находился лагерь Собибор, и слышал историю, и в его воображении была хрупкая, истощенная женщина в черном, с белоснежными волосами, выжившая, которая произвела на свет внука. Он понял. Он почти стал частью этого места. То, что он сделал ночью на берегу озера, прежде чем принять на себя часть груза лодки, было забыто.

"Да, сэр", - сказал Каррик.

Глава 18

16 апреля 2008

Каррик оставался близок к Реувену Вайсбергу.

Нужно было убить несколько часов, солнце начало опускаться со своей полной высоты, и тени деревьев легли на реку. В основном Каррик просто смотрел на мощь и драйв ее подачи. Реувен Вайсберг говорил с ним о строительстве церкви в деревне за пределами Перми, об оплате ее строительства и сказал, что так поступали многие, кто занимался бизнесом и хотел оставить что-то в наследство общине. Каррик кивнул и позволил ему говорить, его не интересовала церковь, построенная евреем в месте, которое он не мог себе представить. Он подумал, что идея безвкусная и сентиментальная, но он не сказал этого и сделал вид, что слушает.

Он смотрел на дальний берег реки.

Позади него, спрятанная, была лодка и кусок веревки. Больше всего Каррик был озабочен тем, чтобы перекинуть веревку через реку, а затем использовать ее как трос, за который можно было цепляться и подтягиваться, пока они были в лодке. Чертовски невероятно, что высота реки не была предсказана, или ее сила, но он не критиковал.

Когда он наблюдал за дальним берегом Буга, это было без энтузиазма. Между тем местом, где он сидел, рядом с Реувеном Вайсбергом, на том же участке влажного песка, прислонившись к тому же мокрому стволу дерева, и тем дальним берегом, мимо которого неслась река. Он смотрел на дальний берег, на беспорядочное нагромождение веточек кустарника и более высоких деревьев там, где основание и корни были погружены в воду, на цветной пограничный знак и старался держать голову и линию обзора высоко. Если бы он этого не сделал, он увидел скорость и напор реки, поваленные деревья, которые она несла. Если бы он не смотрел на тот дальний берег, хорошо освещенный солнцем, он увидел бы воду и быстро бегущие в ней обломки , и он подумал бы о лодке и темноте.

Он был далек от всего, что было знакомо. Резервное копирование казалось недосягаемым.

Кэррик - уставший, замерзший, промокший, голодный - верил, что о нем заботится только Реувен Вайсберг.

Он мог различить небольшую тропинку, которая выходила из-за дальних деревьев, затем спускалась вниз, чтобы достичь кромки воды. Возможно, ее использовали олени, или свиньи, или лисы. Чем дольше он смотрел на тропинку, тем лучше видел ее. На том берегу вспыхнул бы факел, и ответный свет был бы сигналом от Реувена Вайсберга, что они должны двигаться дальше и оказаться напротив того места, где они сейчас сидели.

Что было привезено такого, что могло привести большого босса на Забытый богом берег реки на границе с Польшей? Что было такого ценного? Не наркотики - их привозили оптом в контейнеровозах. Не девушки - их могли привезти, предположил он, на автобусе из Украины. Не поддельные паспорта и не поддельные часы Rolex. Не компьютерные чипы и не коробки контрабандных сигарет. Не оставил многого, что могло бы занять приоритетное место в списке покупок Реувена Вайсберга.

Он подумал об оружии. Глядя на узкую тропинку через реку, он вспомнил об оружии, которое знал со времен службы в Ираке. Самодельное взрывное устройство, которое чуть не раздробило ему ногу, мог собрать инженер - или автомеханик, или электрик - в басринском эквиваленте закрытого гаража. Реактивные гранаты и их пусковые установки разлетелись по всей Европе после боев на Балканах. Рынок был перенасыщен. Ракеты класса "земля-воздух" было бы сложнее, если бы они требовались для уничтожения авиалайнера при заходе на посадку или взлете с аэродрома Шарль де Голль, Фьюмичино, Схипхола или Хитроу, но три или четыре были бы слишком большими в их защитных оболочках, и столько, сколько могла унести лодка, и должен был быть более легкий способ преодолеть границу, чем в темноте и через Буг в наводнении.

Он сомневался, что ракет класса "земля-воздух" было достаточно, чтобы доставить сюда Реувена Вайсберга, и уж точно не Йозефа Гольдманна. Бывший десантник с дыркой в ноге, полученной в результате драки с джихадистами, вряд ли был подходящим человеком для прикрепления к людям, борющимся с терроризмом, проникновения в мусульманскую общину и ее мечеть. Даже не подлежит рассмотрению. Это не имело значения. Офис SCD10 в Пимлико был очищен во вторник утром в марте два года назад, он поднялся во двор в лучшем комбинезоне и такере, сидел в отгороженной зоне в задней части лекционного зала с несколькими другими анонимами и имел прослушал лекцию о большой тройке. Это было микробиологическое оружие, химическое оружие и ядерное оружие. Лектор был ведьмаком, и его имя не было названо. Он не использовал слово "если", но говорил о том, когда.Тогда это не имело особого смысла, и Каррик вернулся в Пимлико и продолжил чтение биографий Джеда и База, владельцев клуба ...

Он подумал о Йозефе Голдманне. Подумал о хорошенькой жене Голдманна, приличных детях, шикарном доме, уважении в Городе и социальной среде с шикарными галереями и первоклассными вечеринками - подумал, что только оружие массового уничтожения могло привести его на этот мокрый кровавый берег реки с лесом, который был местом убийства позади него, с рекой и чертовой белорусской границей впереди. Лектор-призрак из бокса 500 на набережной говорил о взрыве, который рассеял смертельные микробы, и о взрыве, который рассеял аэрозольный эффект капель нервно-паралитического газа, и о взрыве, который распространил радиацию от грязной бомбы.

Каррик не мог смириться с мыслью об этом. Даже не пытался. Заглушила это и заблокировала. Почувствовал тепло и силу Реувена Вайсберга рядом с ним.

* * *

Они принесли еду в двух пакетах из коричневой бумаги. Они купили булочки, фрукты и банки кока-колы. Было давно за полдень, и это должен был быть завтрак команды.

Лоусон понял.

На его месте Дэдай принял бы решение не сообщать плохие новости по мобильному телефону. Плохие новости всегда лучше сообщать лицом к лицу, с глазу на глаз. Они въехали на территорию кемпинга, тихо закрыли за собой двери, побрели - как будто прогуливались под солнечным воскресным днем - к микроавтобусу. Лоусон выбрался наружу. Адриан и Деннис последовали за ним. Юный Дэвис и девушка вышли из-за стола для пикника.

Еда была передана девушке.

Теперь, встретившись взглядом с Лоусоном в упор, Мертвый Глаз повернул голову и кивнул Багси. У Багси был тот озадаченный вид, который говорил, что он зашел на неизведанную территорию и у него не было для этого ментальной карты. Его кулак сунулся в карман куртки и вытащил оттуда обрывки ремней, запутавшиеся в липучках, с которых свисала коробка.

Мертвый Глаз сказал: "Он ее выбросил".

Багси сказал: "Ну, кто-то ее сбросил. Мог быть им, мог быть одним из других. Меня там нет, я не могу сказать, было ли это добровольно или по принуждению, и я не могу сказать, знал ли тот, с кем он был, о том, что он это делал. Она была подвешена к дереву. Возможно, это было сделано не открыто, потому что в последний раз, когда эта чертова штука двигалась, это было ночью. Вот где мы находимся."

Сказал Мертвый Глаз ровным голосом, который не менялся, звучал ли он как триумф или что-то похуже катастрофы: "Там две пары следов, только две. Я бы предположил, мистер Лоусон, что это был агент с главной целью. Это рядом с местом, где стояла лодка, всего в нескольких ярдах от нее. Это всего лишь то, о чем я думаю, агент снял ее и оставил, но не там, где наша цель могла увидеть, как он ее потерял."

Багси сказал, как будто это было оскорблением его возможностей: "Это работало хорошо, был очень приличный сигнал. Она должна была выполнить эту работу за нас."

Дэдай сказал: "Он не дал никаких указаний, совсем нет, что он не был готов надеть это. То, что он сделал, грянуло как гром среди ясного неба."

Лоусон обдумал это, придержался своего мнения и ничем не выдал - ни малейшим - охвативших его эмоций панического бегства.

Багси сказал: "Ну, это я был ни при чем".

Мертвый Глаз сказал: "Это были следы двух пар ног, достаточно четкие в грязи. Затем раздался скрежет, как будто плоскодонную лодку, но с килем, вытащили из воды. Ее протащили по тропинке от озера к дороге. Это было достаточно легко проследить, и не было предпринято никаких усилий, чтобы замаскировать оставленный след. Потом была дорога. Это главное препятствие, от Влодавы до Хелма. Они пошли по этому пути. Конечно, никаких следов. Никаких царапин сбоку, никаких следов. Я должен догадаться, но это не может быть большая лодка. Что заняло у нас так много времени, мы прошли милю по дороге и посмотрели ищем след, и в миле вниз по дороге, и мы не можем его найти, мистер Лоусон. Прежде чем вы спросите меня, я не думаю, что там было задействовано транспортное средство. Я почти уверен в этом. Если бы машина была остановлена с дороги и ждала, на ней были бы свежие следы шин, и если бы была вызвана машина, или пикап, или грузовик, прибывший только для погрузки, там были бы утоптанные места, где стояла лодка, и их ноги, пока они ждали. Я думаю, мистер Лоусон, что лодку пронесло по дороге, а затем они вернулись в лес и направились к реке. Разумеется , им нужна лодка для плавания по реке. Мы искали то место, где они съехали с дороги, и не смогли его найти. Я не счастлив, но так оно и есть."

"Зачем ему это делать, мистер Лоусон, выбрасывать снаряжение? Я имею в виду, откуда он берется?"

Сначала Лоусон покопался в своих мыслях: были плохие моменты, когда он был с Клиппером Ридом, моменты, когда он все сильнее морщил задницу, но ничего такого отчаянного, как момент, с которым он столкнулся сейчас. Что бы сделал Клипер? Какой была бы реакция большого техасца из Агентства? Ну, для начала он бы закурил сигару и - для завершения - не выказал бы никакой паники. От нее не осталось и следа. Он спросил, как у них дела.

Багси сказал: "Я лежу ровно, на каблуках - Нет, я в порядке".

Мертвый Глаз пожал плечами. "Что вы хотите, чтобы мы сделали, мистер Лоусон?"

Хуже, чем могло быть, была потеря глазного яблока и контакта в последние часы перед операцией, которая стала критической.

Он признал тщательность того, что они сделали, поблагодарил их за это и предложил - не в качестве инструкции - чтобы они направлялись к реке, в ту затопленную зону, где Реувен Вайсберг, его соратники и агент были прошлым днем. Он чувствовал себя разбитым тем, что они сказали ему, слабому и старому.

Лоусон широко улыбнулся, демонстрируя высочайшую уверенность. "Да, отправляйся туда и получи еще раз по глазам. Это то место, где они будут, со своей лодкой, на реке. Вперед."

* * *

Они ушли. Он смотрел, как они уезжали. Теперь психиатры сломали ряды. "Мне нужно внести свой вклад, мистер Лоусон".

"Лучше всего, когда ты вносишь свой вклад, когда тебя об этом просят".

"Мистер Лоусон, в последний раз, когда я высказал свое мнение, я предположил, что на агента навалился стресс - фактически, "острый стресс". Я, кажется, обнаруживаю явное отсутствие интереса к тому, что было и остается, причиненным бедняге."

"Если ваш "опыт"... " Лоусон презрительно повертел языком на слове, - ... нежелателен, это может быть из-за его неуместности".

"Ты и так слишком многого от него потребовал".

"Неужели я?"

"Эффект от того, что вы сделали, может длиться у него годами, психическое расстройство, вызванное травмой от стресса".

"Это так?"

"Черт возьми, ты толкнул его туда". Голос психиатра повысился. Такого раньше не было. Не смог бы узнать себя. "Вы ответственны, только вы, за то, что довели его до состояния синдрома, от которого он, возможно, не оправится. Даже при наилучшем поддерживающем вмешательстве и наилучшем консультировании это может оказаться долгим и потенциально непредсказуемым делом. Но я не вижу никаких признаков того, что вы теряете сон из-за нанесения долгосрочного ущерба этому человеку. И теперь он обманул тебя. Какая кровавая ирония. Ты толкнул его так далеко, в объятия этих жестоких созданий, и он вознаградил тебя , повернувшись к тебе спиной. Попробуй это. "Посеешь ветер и пожнешь вихрь". Это, пожалуй, предел ваших достижений, мистер Лоусон. Вы играли в Бога с человеческим разумом, его порядочностью и лояльностью, и я сомневаюсь, что вы заметили."

В его горле была хрипота, сухость. Что больше всего расстроило психиатров, так это то, что Лоусон, казалось, не был потрясен его вспышкой. Никаких грандиозных угроз "никогда больше с нами не работать, дружище" не прозвучало; никаких примирительных заявлений типа "Давай сядем, снимем груз с души и поищем, что лучше". Ничего. Лоусон смотрел сквозь него, как будто его не существовало, и как будто его тирада осталась неуслышанной.

Он посмотрел на остальных в поисках поддержки, но они избегали встречаться с ним взглядом. Затем Люк Дэвис взял Кэти Дженнингс за руку и развернул ее. Психиатры увидели это и подумали, что Люку Дэвису было наплевать на то, что он видел.

* * *

Люк крепко держал ее за руку. Он сказал: "Можете ли вы придумать что-нибудь полезное, что вы могли бы сделать прямо сейчас?"

"Не могу".

"Можешь ли ты представить, где бы ты предпочел быть, кроме как здесь?"

"Куда угодно".

"Это то, куда мы направляемся".

"Почему?"

"От этого пахнет провалом. Неприятный запах."

Она сказала: "Я разбираюсь в запахах. Это то, что испытывают констебли. Старую бидди не видели месяц, и никто не подумал сообщить об этом, пока не поднялась вонь, и мы не взломали дверь и не вошли первыми. Крысы, возможно, опередили нас, и личинки вылупляются. Вот такой запах."

" Пойдем. " Он потянул ее за руку.

На мгновение ее каблуки застряли, впились. "Это достаточно веская причина?"

Он поколебался, затем выпалил. "Уклонение от неудачи - часть этого. Другая часть - это быть подальше отсюда и с тобой."

Он увидел, как ее глаза широко открылись, а затем появилась насмешливая усмешка. Ему нравился этот рот, без косметики, и мириады маленьких вен на ее губах. Она не ответила, но позволила ему вести. Он провел другой рукой по копне кроваво-рыжих волос, которые выделяли его в любой толпе. Он не был хорош с девушками, женщинами, никогда не был ... Американка в Сараево, Фредерика, была чем-то вроде удобства для него, а он для нее. В VBX были девушки, женщины, и после фильма мог быть ужин, но ничего не прилипло. Он достал свой мобильный из кармана и поднял его так, чтобы Адриан, или Деннис , или психиатры увидели его, вышел, и она не отстранилась.

Они шли по лесной дороге, и колеса трактора выбили ее.

Они направились в "anywhere" и понятия не имели, куда приведет трек. Далеко впереди они услышали резкий вой бензопилы. Она ничего не сказала, но ее пальцы были в его.

Солнце зашло низко, птицы притихли, и их шаги были беззвучны на ковре лесной подстилки. Он видел линии деревьев, берез и сосен, и иногда они были ярко освещены солнечными лучами, а иногда они были темными и хранили секреты. Это было то место, где была та женщина. Он вспомнил картину на кухне, фотографию ее с побелевшими волосами, ребенка у нее на руках. Люк Дэвис, пожалуй, испугался бы оказаться среди деревьев - вне поля зрения и досягаемости - в одиночку. Он был не один, с ним была Кэти Дженнингс. Она не произнесла ни слова, но у нее была та улыбка, не оскал, и какая-то безрассудность сопровождала улыбку.

"Скажи мне".

"Я думаю о том, что выходит за рамки моего положения. Я думаю о Лоусоне."

"Он ублюдок. Он-"

"Дай мне, черт возьми, закончить. Так вот, я никогда не был у тебя дома. Ближе всего я был, когда мы все были на тротуаре снаружи. Но я вижу, как он входит через парадную дверь, и все, кто там работает, смотрят на него и знают о его неудаче. Я обещаю тебе, Люк, я не мстительный, но мысль об этом заставляет меня смеяться. Как он собирается с этим справиться?"

"Каждый данный ему совет был проигнорирован. Теперь все пошло прахом."

"Я полагаю, он попытается выплеснуть это наружу".

"Не тогда, когда я рядом с ним", - сказал Дэвис. "Я не собираюсь идти ко дну вместе с ним".

Она нахмурилась, и улыбка исчезла, как и смех. Она сказала: "Ничто не вечно, Люк, не так ли?"

Он прочел ее. "Ты можешь двигаться дальше. Это не шарик с цепочкой. Ты собираешь вещи, идешь на вокзал и уезжаешь."

"Да".

"И, может быть, ты закончишь там, где не планировал. Это то, что происходит ... и ты не можешь чувствовать себя плохо ... И "где-то" ты встречаешь кого-то другого."

Ее рука крепче сжала его.

Они пошли дальше.

Ни его мобильный, ни ее не звонили.

Они были рядом с железнодорожным полотном.

Люк Дэвис чувствовал смерть, с ним и вокруг него, так близко, как темнеющие деревья, но она держала его за руку. Солнце зашло, тени удлинились.

"Должны ли мы повернуть назад?" - спросил он.

"Я бы так не подумал".

* * *

Раздался стук, и дверь открылась прежде, чем она успела ответить.

Она подняла глаза. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз генеральный директор заходил в офис Кристофера Лоусона по нераспространению - возможно, пару месяцев назад, возможно, было три.

"Здравствуйте, директор".

"Люси, не так ли? Да, привет."

"Мне не нужно говорить вам, директор, я уверен, что мистер Лоусон в отъезде и -"

"Ты не понимаешь, нет".

Так зачем он пришел в ее приемную? Ее стол был установлен в качестве стратегического барьера и блокировал вход во внутренний офис. Посетительница в поисках Кристофера Лоусона не могла незаметно проскользнуть мимо и сбросить своего мужчину. Она была его привратницей более двадцати лет.

"Чем я могу помочь, директор?"

Он подошел к окну. Ее мужчину, мистера Лоусона, можно было ненавидеть вдоль и поперек и на каждом этаже VBX, но он обладал впечатляющим влиянием. Из внутреннего и внешнего офисов, отведенных ему и ей, а также из помещения открытой планировки, где работали младшие сотрудники, открывался прекрасный вид на реку и через нее на Миллбэнк. Он стоял у окна, и его взгляд скользнул по реке, затем остановился на зданиях парламента. Он повернулся и посмотрел на нее. "Я говорил с ним этим утром".

"Неужели, директор?"

"Разговаривал с ним по защищенной линии".

"Что ж, вы опережаете меня, директор, поскольку я не разговаривал с ним с тех пор, как он ушел - уже пять дней. Даже не ожидал. Не хотите ли кофе?"

"Я бы с удовольствием, спасибо".

Она встала из-за стола и проскользнула к электрическому чайнику позади нее. Она использовала личную кружку мистера Лоусона, ту, на которой были нарисованы спаниели. Для генерального директора это не было бы чем-то необычным.

"Видишь ли, он почти ничего не сказал".

"Разве не так?"

"Я ожидал чего-то большего ... Некоторые детали. Четкость - вот что у меня было, четкие, краткие ответы."

Она насыпала ложкой Nescafeé в кружку и достала молоко из маленького холодильника.

"Я предложил ему кавалерию. Ты понимаешь? Он был на берегу Буга, позади него был лес, а впереди - Беларусь. С ним эта крошечная команда приращений. Я спросил, когда, по его мнению, это может произойти, его цели собирают то, что, по его мнению, доставляется в реку. Он сказал, цитирую: "По моим оценкам, в течение следующих нескольких часов". Итак, я спросил, хочет ли он кавалерию."

Чайник вскипел. Она полила кофейные зерна водой. Она подняла пакет с молоком, и он кивнул. Она энергично помешивала. Генеральный директор имел репутацию человека, который приходил в офисы без предупреждения, а затем бродил по цеху, бессвязно рассуждая, не желая, чтобы его прерывали. Она считала, что это была привычка, которую он использовал, чтобы очистить свой разум от плевел. Она передала кружку, и он со старомодной вежливостью склонил голову в знак благодарности.

"На чем я остановился? ДА ... Я предложил ему кавалерию. Видишь ли, мы прошли долгий путь. Когда он был молод, его наставником был американец, а когда пришла моя очередь новичка, Кристофер был моим наставником. Он научил меня множеству деталей, а также ценности хорошего носа и его использованию при обнюхивании, ценности инстинкта. Я научился доверять ему и его инстинктам. Превосходный кофе..."

Теперь он расхаживал взад-вперед, расчерчивая ковер. Она смотрела и молчала. Казалось, он разговаривал не с ней, а со стенами, дверью и окном. Пока мистера Лоусона не было, Люси занималась его бумажной работой и заносила последние документы в картотеку - он все еще пользовался документами, а память компьютера использовалась для резервного копирования - и генерального директора нельзя было обвинить в том, что он отвлекал ее от чего-то, что было необходимо. Она считала его обеспокоенным.

"Его трудно понять, Кристофера. В любом случае, я предлагаю ему кавалерийскую поддержку. Мы могли бы связаться с ним в течение пары часов с помощью лучших польских агентств, подразделения их вооруженных сил, возможно, американского спецназа, базирующегося в стране. Конечно, вся команда с нашего варшавского вокзала могла бы быть там толпой. Если он прав, если его оценка опасности верна, тогда - и я сказал ему - "Неудача неприемлема". Хотел ли он кавалерию? Довольно бесцеремонный ответ: "Хорошее предложение - нет, спасибо."Я спрашиваю себя, почему Кристофер не готов разделить груз ответственности?"

Он допил кофе, поставил пустую кружку на ее стол.

"Это был резкий отказ. Почему он отказался от помощи и шанса повысить свою роль в качестве перехватчика? Моя трудность в том, что я вижу только одну причину ... Я возвращаюсь на несколько дней назад, когда он пришел ко мне. Он рассказал мне о своих подозрениях, догадках и изложил это. Скорее косвенная, чем улика. Откровенно говоря, если бы это был не Кристофер, я бы отверг предложения, с которыми согласился. Одна из причин, отказ от кавалерии, имеет упрощенный ответ, который все больше раздражает меня. Верит ли он сам в это, в эту угрозу? Верит ли он всем сердцем в этот заговор?"

Ее подбородок опустился, рот приоткрылся. Она обрела контроль. "Я действительно не знаю, директор".

"Это просто плод его воображения? Разве я не исследовал это с должной тщательностью? Ему не нужна поддержка, потому что прибытие свежих команд привело бы к появлению множества свидетелей его фантазий? Что ж, я полагаю, мы узнаем достаточно скоро. Он станет посмешищем, если потерпит неудачу, если этого никогда не случится, и я сомневаюсь, что закаленная дружба была бы достаточной причиной, чтобы спасти его. Так любезно с твоей стороны, Люси, приготовить мне кофе. Я должен сказать, что я собираюсь обвинить себя в том, что потакаю ему."

Он ушел. Дверь за ним закрылась.

Сама она никогда не сомневалась в Кристофере Лоусоне. Она приподнялась на стуле, прибавила в росте несколько лишних дюймов и смогла заглянуть через подоконник на реку. Она текла темной, коричневой и ровной, и ей стало интересно, на что был похож речной Жук, был ли он более свирепым или более спокойным. Люси намеревалась проигнорировать сообщение, которое дошло до нее этим утром, предлагая встретиться в определенном месте и в определенное время. Теперь она проверила это снова. Она бы опоздала, по крайней мере, на четверть часа. Она встала, навела порядок на своем столе, посмотрела через стеклянную дверь на полумрак пустого внутреннего кабинета мистера Лоусона, и ее челюсть была вызывающе сжата. Она заперла за собой внешнюю дверь, прошла по коридору и мимо зоны нераспространения открытой планировки к лифту. Она прошла мимо сотрудников, но никто ее не признал. У нее не было друзей в VBX, она не смогла бы этого сделать. Она работала на Кристофера Лоусона.

* * *

Элисон, офицер связи, рассказала, почему она попросила о встрече, и поблагодарила пожилую женщину за то, что она пришла. Она собиралась уходить из кафе é, допила два эспрессо, распотрошила свою газету от корки до корки.

Женщина поморщилась. "От меня вы не услышите никаких школьных историй или чего-либо секретного. Я пришел, потому что восхищаюсь Кристофером Лоусоном и уважаю его, и для меня было честью работать на него более двух десятилетий. Я пришел, потому что он хорошо отзывался о вас, потому что его собираются высмеять, а его начальство потеряло в нем веру."

Она не хотела этого, но слабая улыбка появилась на лице Элисон. Она думала, что распознала эту степень лояльности, такую же, как у маленькой собачки, которую держали ее родители.

"Вы опознали агента под прикрытием, которого мистер Лоусон взял на себя. Им руководит агент под прикрытием, а мистер Лоусон следует за ним по пятам со своей командой, и у вас возникли сомнения: если бы вы держали рот на замке, мы могли бы не опознать агента под прикрытием, так что вы, возможно, поставили этого человека - а для вас он всего лишь лицо в досье - в крайне опасные условия. Ты мучителен ... Стоило ли тебе привлекать его? Подходит ли мистер Лоусон для работы под прикрытием?"

Она кивнула, не могла не согласиться с обоснованностью своих опасений. Это было кафе, принадлежащее грекамé. За другими столами сидели механики, водители автобусов и несколько почтальонов, только что сменившихся с дежурства. Это было не то место, куда приходили сотрудники VBX и службы поддержки, и она посчитала, что расположение придавало ей уверенности, что личный помощник будет говорить здесь, а не тратить минуты на то, чтобы заглядывать ей через плечо.

"Он упрямый, отчужденный, пренебрежительный, иногда жестокий, и он самый эффективный офицер разведки в этом жалком здании. Вот на кого работает агент под прикрытием. Он благороден, у него есть честь, и это слово не часто звучит в коридорах нашего здания. Я не знаю, зачем я пришел..."

Ей показалось, что в глазах женщины навернулись слезы, маленькие блестящие следы влаги и красноты. Элисон протянула руку и положила ее на руку друга.

"Я пришел, я полагаю, чтобы постоять в его углу. Легче говорить с незнакомцем. Высокопоставленные и могущественные, самые умные и наилучшие пришли к выводу, что миссия провалена. Принятие желаемого за действительное со стороны мистера Лоусона. Он не желает требовать дополнительной поддержки, и поэтому их вывод таков, что его уверенность в своих суждениях иссякла, а дальнейшая поддержка просто разоблачит это. Когда он уезжал отсюда, он никогда не был так уверен в прохождении груза - никогда так не был уверен в чрезвычайной важности агента. Для него все дело в доверии. Он бы не доверял целостности предлагаемого резервного копирования. Именно его смелость заставляет его брать на себя ответственность - то есть ответственность за работу под прикрытием, которую вы ему поручили."

Элисон предложила прямо сейчас подойти к стойке, взять кофе и пирожное или булочку. Предложение было отклонено. Вместо этого она узнала об отказе Кристофера Лоусона занять должность в одной из новых усиленных станций на Ближнем Востоке или в одном из расширенных отделов, отслеживающих исламистов и их команды мучеников по Европе. Она узнала о бомбе и необузданном хаосе.

"Этого не случилось, не так ли? Меня здесь не было."

"Спасибо, что пришла, Люси. Никто из нас не был."

Элисон встала, взяла свою сумочку с соседнего стула. Мужчина рядом с ней съел гору холестерина на завтрак, и было уже далеко за полдень. Она отодвинула столик и подтолкнула коляску, которую охраняла молодая мать, пока курила и разговаривала со своей подругой.

Она сказала: "Пожалуйста, еще один вопрос. Реальна ли угроза, за которой они пошли?"

Ответ был дан ей, когда они вышли на тротуар и вокруг них сгустились сумерки. "Другие могут не верить, но я верю, что это реально. Если бы это было не так, мистер Лоусон не пошел бы туда и не завербовал бы того агента под прикрытием."

Они расстались, пошли разными путями. Все, что сделала офицер связи Элисон, было сделано от имени молодого человека, которого она никогда не встречала, но в чью жизнь она вошла.

* * *

Зимородок ушел вниз по реке, но не вернулся. Долгое время Каррик искал ее. Аисты улетели вверх по реке, но не зимородок. Больше его ничто не отвлекало, и он думал о том, что хотел сделать.

Это постоянно прокручивалось в его голове. Как будто, по его мнению, ему требовалась цель, на которой можно было бы излить накопившиеся обиды, как в скороварке. Это было то, что он хотел сделать с Михаилом. Он видел это в образах: подходит к мужчине и не боится его, зовет его вперед, видит его удивление краткостью команды и видит, как он подчиняется, бросается на него, сражаясь с уличным бойцом с тактикой его собственной трущобы.

И его не волновало, не сейчас, каковы будут последствия того, что он сделает то, что хотел - он думал о последствиях не больше, чем о том, чтобы помочь Реувену Вайсбергу перевезти посылку через вздувшуюся реку. Он был новым человеком, изменился и не ожидал признания тех, кто знал его раньше. Он искал уважения, удовлетворения и того, чтобы к нему относились как к альфа-игроку, и он носил оружие преступника в кобуре-блине на поясе.

Последние лучи солнечного света и исходящее от них тепло были на его плечах и шее. Он услышал, как Михаил снова кашлянул. Возможно, что-то из этих мыслей слетело с его губ, вырвалось из его горла, но Рувим Вайсберг пристально посмотрел на него, был озадачен, затем взглянул на часы, прежде чем возобновить свое изучение реки.

Каррик опустил руки в грязь рядом с бедрами и с трудом выпрямился. Он стоял спиной к Реувену Вайсбергу и лицом к лицу с Йозефом Гольдманном, Виктором и Михаилом. Он опустил правую руку за ягодицы и сжал ее в кулак, напрягся. У него никогда не было уличных драк, но он видел их и знал, что внезапность, целеустремленность и скорость были ключевыми факторами. Он чувствовал себя хорошо, и это было то, что он хотел сделать.

Он перевел взгляд на Михаила и подошел к нему. Мужчина курил, сидел сгорбившись и, казалось, не замечал его. Он увидел, что Йозеф Голдманн дрожал, не мог унять дрожь, что Виктор откинул голову на берег, где он был крутым, закрыл глаза и, возможно, заснул.

Каррик мысленно сказал: "Я хочу кое-что показать тебе, Михаил. Сюда, сейчас."

Он повторил это. Через мгновение он произнес бы это вслух.

Он сделал, сказал это, то, что он репетировал в своем уме.

Михаил поднял взгляд, вялый, незаинтересованный.

Он сказал это снова и надеялся, что в его голосе прозвучала твердость.

Михаил встал. Йозеф Голдманн наблюдал, как будто с любопытством, но Виктор продолжал спать.

Михаил подошел к нему, казался расслабленным, не настороженным, но на лице была тень, и Каррик не был в этом уверен. Еще два шага, и Михаил окажется достаточно близко для первого удара кулаком.

Он втянул воздух. Его держали за запястье. Он не слышал движения. Его запястье, за спиной, было крепко зажато, затем вывернуто высоко к позвоночнику. Он понял, что был беспомощен. Его отбросило назад, острая, колющая боль в плече и локте, и он не мог сопротивляться. Его отвели к месту у реки, где он сидел, освободили его запястье, и вода с шумом пронеслась мимо. Он увидел, как Михаил снова упал рядом с Йозефом Гольдманном.

Реувен Вайсберг сказал ему на ухо: "Он бы сломал тебе шею, Джонни. Со сломанной шеей ты бесполезен для меня."

* * *

"Куда она ведет?"

"Куда что уходит?"

"Жизнь..." Люк Дэвис сказал. "Мы".

"Это обязательно должно куда-то деваться?" Она повернулась к нему лицом.

Лесники оставили большое бревно. Среди сосен и берез это был редкий дуб, вырванный с корнем зимним штормом много лет назад. Верхние части были срезаны и вывезены, но там, где ствол соединялся с растопыренными корнями, его оставили на уничтожение погоде. Люк Дэвис прислонился к ней, а Кэти Дженнингс села на нее верхом. Он держал ее за руку, или она держала его, и ни один из них не ослабил хватку.

"Это было бы здорово", - сказал он.

Ее глаза закатились. "Это громкое слово для девушки, милая, заставляет ее чувствовать себя особенной".

"Я думаю, это было бы неплохо", - сказал он медленно и осторожно, как будто ступал по земле, на которую дождем посыпались кассетные бомбы. "Да, довольно неплохо, если все вроде как сдвинулось с мертвой точки, куда-то пошло".

"Мы говорим о будущем?"Рот открыт, глаза широко раскрыты, насмешливый, но не жестокий. "Это то, куда мы направляемся?"

"Я думаю, это то место, куда я хотел бы попасть".

"Для предложения совместного проживания это немного неочевидно. Ничего согласованного, верно. Ничего не принято, не понято. Просто разговор. Где ты живешь? Что там?"

Он сказал: "Это комната в доме, Камден-Таун. Грязная дорога и отвратительный дом. У меня есть комната, рассчитанная на одноместное размещение, а в остальном полно ничтожеств. Я не могу позволить себе ничего лучшего. Должен ли я написать свое резюме, что и где я нахожусь? Я живу там, потому что то, что мне платят, не позволяет мне подняться выше по чертовой лестнице собственности. У меня нет машины, и я экономлю на транспортных расходах, ездя на работу и обратно на велосипеде. Я ем в нашей столовой, потому что это дешево и субсидируется, и я работаю допоздна большинство вечеров. Мне двадцать восемь, у меня диплом с отличием по восточноевропейским и славянским исследованиям первой степени, я на Службе уже пять лет, и я думаю, что то, чем я занимаюсь, важно и ...

"И тебе платят прожиточный минимум, возможно, меньше, чем мне".

"- и большинство парней вокруг меня и девушек получили финансовую поддержку от родителей. У меня нет - мой папа моет окна в офисе, а мама готовит ужин. У меня этот чертов акцент, я не могу избавиться от него, пока не займусь тренировкой речи, и это типизирует меня в VBX. Я хочу сказать, что я много работаю, у меня не осталось никакой связи с домом, и я не у всех в списке приглашенных в секции. Полагаю, я довольно одинок, и мне это не нравится."

Она усмехнулась. "Ты и твоя трагическая жизнь".

"Прости, я не имел в виду, ты знаешь..."

"Боже. У меня есть квартира с одной спальней, гостиной, мини-кухней и ванной, не намного больше, чем вам нужно, чтобы завести кошку. Это на юго-западе Лондона, где я работал битником. Мне хорошо платят, я все делаю правильно. Мне нравится ходить на работу каждый день. Помнишь узкоколейку?"

"Я верю".

"Это моего отца. Я могу запустить ее в любое время, когда захочу. Просыпаешься утром, ничего, кроме коров на берегу, и странной крысы, и тишины, и...

"Я помню это, потому что он был там".

"Что я сказал?"

"Ты сказал: "Ничто не вечно".

Нога Кэти Дженнингс с силой упиралась ему в плечо. Он чувствовал ее тепло, тепло в ее руке. В ее глазах заплясали огоньки. "Я решаю, кто пойдет туда. Я. Никто другой не владеет".

"Ты думаешь, мы им нужны?"

"Если мы им понадобимся, они позвонят".

Он поцеловал ее. Точнее, она поцеловала его.

Тадеуш Комиси видел их, их тела были прижаты друг к другу. Поиски леса отца Ежи заняли у него больше времени, и он зашел дальше, чем ожидал.

Он остановился. Там, где они были, проклятие овладело им. Он остался. Они были в том месте, где зародилось чувство вины. Он был среди деревьев, невидимый для них, и это всколыхнуло детские воспоминания.

* * *

Лоусон прислушался.

Багси отступил, но Мертвоглазый проболтался. "Мы были на реке, где они были вчера. Они оставили следы и окурки, но - и извините за это, мистер Лоусон - сегодня их там нет, не было, и от лодки нет никаких следов. Само собой разумеется, что это было то место, где они проводили разведку и где они ожидали найти своих людей на противоположной стороне. Ее там нет. Мы вернулись вверх и вниз по течению, пытаясь найти их таким образом. Этого не произошло. Мы вернулись в лес и стали искать машины. К тому времени, должен сказать, у нас было мало шансов, потому что свет погас. Мистер Лоусон, мы не знаем, где они, не знаем, где искать. Мы их потеряли. Где-то они притаились и ждут, когда их заберут, но я не знаю, с чего начать поиски."

Лоусон быстро сказал: "Что нам сейчас нужно, Мертвоглазый, так это капелька удачи".

Он думал, что говорил уверенно и авторитетно. Откуда взялась удача? Они стояли полукругом, но подальше от него. Он думал, что у них была такая вера, глубокие резервуары доверия. Он улыбнулся каждому по очереди, Психиатрам, Дедайю и Багси, Адриану и Деннису, и они ждали от него ответа о том, где можно обрести удачу. Тогда он понял, как долго юный Дэвис и девушка отсутствовали, но они не были решением. Еще два тела ничего бы не изменили.

Он отвернулся от них. Они не должны видеть глубокие морщины беспокойства, прорезавшие его лицо.

Его единственная уверенность была непоколебима. Именно здесь, недалеко от лагеря Собибор, был бы произведен сбор и осуществлена доставка. Это все, что он знал.

"Я даю на это час. Тогда мы переедем. Просто дайте свету немного остыть", - сказал Лоусон. Беспокойство скрутило его желудок, но он собрал в кулак смесь уверенности и авторитета. "Они не придут, пока не стемнеет, я бы поставил на это".

* * *

Два километра назад они работали в течение двух часов, Моленков справился лучше, чем Яшкин, и сдвинул нижний ствол дерева - три метра в длину и полметра в диаметре, - который преграждал тропу в лес. Они оставили извинения за дорогу, единственный маршрут, ведущий на юг от деревни Малорита. Они - вместе - потели, проклинали, кряхтели, ругались, задыхались, но сдвинули ее с места, и у них остались слабые силы после того, как бревно, увязшее в зимней грязи, было отодвинуто в сторону достаточно, чтобы Яшкин смог протащить Полонез мимо него. Затем им пришлось обратить процесс вспять. Моленков настоял на этом. Журнал должен быть возвращен на старое место. Она погрузилась обратно в грязевую канавку, в которой лежала до того, как ее потревожили. Они сделали это, они упали друг на друга и обнялись. Ни один из них не знал, кто поддерживал другого. Затем они выбили жесткие линии шин Polonez и использовали сухие ветки, чтобы замазать месиво, которое они устроили в грязи. Яшкин въехал в лес, а у Моленкова на коленях лежала карта. Каждый метр, который проезжала машина, с неподвижной стрелкой бензометра в нижней части красной полосы, казался важным и маловероятным бонусом.

Километром назад "Полонез" увяз в грязи на трассе. Двигатель заглох после того, как Яшкин попытался разогнаться из ямы, в которую они попали, затем развернуться задним ходом, и в обоих случаях потерпел неудачу. Они были там уже час. Решение, как объявил Моленков, состояло в том, чтобы создать надежную основу, на которой шины могли бы найти сцепление. Они собрали каждую ветку и листву сосны, каждую ветку, отломанную под тяжестью зимнего снега. Они охапками принесли дрова на тропу, сбросили их в грязь, набросали обломков на шины и подсунули их под все четыре колеса. Затем впереди появились другие, и их затоптали. Яшкин завел двигатель, Моленков толкнул, и полетела грязь. Он думал, что израсходовал последние силы, которыми обладал, произнес клятвы на большой насыпи в Полонезе под брезентом и ... колеса заело. "Полонез" рванулся вперед. Моленкова оставили, грязного, хрюкающего, перепачканного грязью негодяя, на четвереньках.

Они сошли с тропы, и Яшкин петлял между деревьями, нижние ветви царапали борта машины.

Моленков поднял руки, как будто ожидал, что при каждом повороте колес его швырнет на приборную панель или нижнюю часть ветрового стекла, и он пытался прочитать карту. Свет угасал, и его глаза могли различить только размытое пятно более глубокого оттенка зеленого и очертания Жука. Среди деревьев, в стороне от трассы, почва была более твердой, чем на тропе, и они продвигались вперед - медленно, но верно, подумал Моленков. Он почти расслабился. Он почти забыл.

А потом раздался кашель, похожий на гребаный предсмертный хрип. То, как ушла его жена, было похоже на глубокий кашель в горле, который продолжался три-четыре секунды, а затем затих. Когда наступила тишина, его жена была мертва. "Полонез" тоже был мертв, двигатель разрядился.

Яшкин мог быть идиотом, мог быть точным и дисциплинированным. Он был посреди леса с машиной, которая никуда не ехала, и у нее был сухой топливный бак. Его ответом было перевести передачу в нейтральное положение и нажать на ручной тормоз.

Они выбрались из машины. Они встретились в задней части, и каждый взялся за угол брезента. Вместе они все прояснили. Это было сделано не словами, а по какому-то инстинктивному согласию. Каждый потянулся вперед и положил руку на обложку, где по трафарету были нанесены надписи и нанесен серийный номер. Он не дышал, не икал. Он не подавал признаков жизни. И снова, без консультаций или дебатов, они взялись за боковые ремни и подняли, потащили, оттащили эту гребаную штуковину от хвоста. Яшкин запер машину.

Они заняли свои позиции по обе стороны от нее.

Они подняли, почувствовали ее вес.

Яшкин спросил: "Как далеко?"

Моленков ответил: "Более трех километров. Мой друг..."

"Да?"

"Зачем мы это делаем?"

Яшкин выставил вперед подбородок. "Чтобы показать, что мы можем, и потому что мы сказали, что сделаем это".

Они пошли вперед, навстречу закату солнца.

* * *

Каррик уставился на воду и увидел только тусклые пятна там, где поток удерживал мусор в крутящемся водовороте. Он ждал, когда взойдет луна и вспыхнет свет. Рука Реувена Вайсберга все еще лежала на его пальто, и они были вместе. Остальные, стоявшие за ними, были в стороне.

Глава 19

16 апреля 2008

Каррик почувствовал холод вокруг себя. Он осмотрел банк в поисках огонька.

С наступлением темноты Рувим Вайсберг принял решительное решение: лодку вытащили из укрытия и поставили рядом с ними с мотком веревки. Виктору, Михаилу и Йозефу Гольдманну были даны инструкции рассредоточиться, занять позиции с интервалом в сто метров, но в тот вечер им было приказано находиться ниже по течению от него. Каррику сказали, что они с Реувеном Вайсбергом находились в лучшем месте для переправы, где течение было самым быстрым, но река была самой узкой. Он почувствовал уверенность в человеке рядом с ним в том, что доставка будет произведена.

Каррик сидел бы в тишине, которой угрожали только шум реки, крики сов и движение высоких ветвей позади него. Ему не нужно было говорить. Он был парализован усталостью и голодом. Реувен Вайсберг поговорил с ним, и, если бы он захотел, он не смог бы избежать мурлыканья и настойчивости голоса рядом с ним.

Он хотел, чтобы это закончилось, хотел увидеть свет, совершить переход и вернуть то, что было куплено.

Голос капал ему в ухо.

Реувен Вайсберг сказал: "Я мог бы организовать, Джонни, чтобы ее перевезли на север к финской границе или в Калининградскую область, в Латвию или Эстонию, потому что там все границы протекают. Она могла попасть в Украину далеко на юге или в порт на Черном море. У меня есть связи, чтобы забрать ее в любом из этих мест ... Но она должна была быть здесь, Джонни."

Перед Карриком была только чернота и темно-угольно-серые линии. Он не мог видеть воду, только слышать ее.

"Джонни, я знал об этом месте с самого детства. Она этого не сделала, но она могла бы взять нож и его кончиком вырезать свое имя у меня на груди или на лбу. Когда я был ребенком, в Перми, когда я сначала жил со своей бабушкой, я знал это место, тропинки и хижины внутри заборов и тропинки в лесу лучше, чем я знал маршрут к кварталу, где мы жили, и улицы вокруг него. Я мог бы уйти из хижины, где сортировалась одежда мертвых, и из хижины, где были срезаны волосы мертвых. рассортирована и хижина, где были распределены ценности, и я мог бы отправиться в "Счастливую блоху" или "Ласточкино гнездо" или прогуляться по Дороге в Рай. Если я опаздывал в школу, я убегал. Я был ребенком и опоздал к школьному звонку, но я не думал о наказании от учителя. Я всегда убегал от забора через минное поле, затем через открытую местность, и стреляли пулеметы, и я бежал через деревья в лесу. Если я дрался во дворе школы, то это было не против ребенка постарше, который пытался оградить меня от своих клиентов, над которыми он соорудил крышу, но я был одним из тех, кто прятался, ожидая, когда немецкие офицеры посетят место, куда они обычно приходили, и я представлял, что рубил топором и колол ножом. Все во мне было творением моей бабушки. Это было из этого места."

Он ждал и наблюдал, но не увидел света, и постоянный голос был непрерывным прибоем реки.

"Это сформировало меня, Джонни. Когда я был ребенком, она рассказала мне об этом, и я сидел у нее на коленях. Когда я был мужчиной, она приходила в мою комнату перед тем, как я ложился спать. Она приносила мне выпить. Она не садилась на кровать, а стояла в темноте комнаты, не двигаясь, и рассказывала мне о том, что с ней здесь произошло. Вы не можете освободиться от этого. Мужчина и ребенок, после того, как за ней закрылась дверь, и независимо от того, включил я снова свет или нет, я не мог освободиться от этого. Ни одна часть истории не лучше другой. Это сползание к отчаянию. Не существует человека, перед которым я в долгу. Она была вне лагеря, была с Сэмюэлем, была в лесу, где на них напали хищники. Один враг? Только немецкий враг с украинским союзником? Нет, Джонни, врагов много. Стервятники кружат в поисках пищи. Моя кровь не несет долга ни перед одним мужчиной."

* * *

Тем утром мы занимались любовью. Для него это был первый раз, и для меня, первый раз, когда это имело смысл. Это было после рассвета. Мы спали на лесной подстилке, и на нас падал дождь, но мы спали и всю ночь обнимали друг друга, чтобы согреться. Я думаю, мы слишком устали, чтобы делать это в темноте, и тогда было лучше поспать. Наступило утро.

Ночью в лесу было тихо, если не считать криков сов, лая лисы и шума дождя. Ветер трепал деревья. У нас было какое-то укрытие под большой сосной. Я хотел, чтобы он это сделал ... Немцы приблизились к нам, и у них были собаки, но дождь уничтожил оставленный нами след, а ветер замел бы оставленные нами следы. Я думаю, что мы были теперь в пяти или шести километрах от лагеря. Они стояли в шеренге, и их офицеры не могли ездить на своих лошадях из-за густоты деревьев, поэтому они повели их. Конец линии оцепления, которую они установили, был бы менее чем в пятидесяти метрах от того места, где мы прятались, и мы крепко держались друг за друга. Сэмюэль прошептал мне, что если нас увидят, мы убежим вместе. Для нас было бы лучше, если бы нас расстреляли, чем взяли и загнали обратно в лагерь. И они ушли ...

Так мы и жили. Чтобы отпраздновать, две крысы, которых не нашли собаки, мы занялись любовью. По его словам, он знал, что делать, потому что об этом бесконечно говорили в подразделении, в котором он служил. Они всегда говорили об этом. Он был нежен со мной. Я хотел это сделать, но испугался ... Я был в лесу, на меня охотились, я прожил больше года в тени смерти, и было нелепо бояться любви. Он распахнул одежду на моей груди и прикоснулся ко мне, и когда он прикоснулся ко мне, я почувствовала, как я становлюсь влажной. Для меня не имело значения, что на нас сильно капал дождь . Он спустил брюки до колен, а я задрала юбку, и он взял меня за руку и помог мне обнять его. Мне не было больно, когда он вошел в меня. Я думал, что это сработает, но этого не произошло. Единственным ощущением, которое я испытывал, была любовь, никакого мучительного удовольствия. Это была любовь. Я похоронила его в себе, сжала мышцы, держала его и не хотела, чтобы он покидал меня. Это длилось недолго, но я сказал себе, что буду помнить каждый момент этого. Он был истощен. После этого он устал больше, чем я. Я прижимала его к себе и могла видеть его белые ягодицы, на которых были отметины там, где побывали мои пальцы. Его голова была у меня на груди. Это могло продолжаться вечно ... Те минуты, когда я захватила его и держала в объятиях, были единственными за более чем год, который я прожила. В те минуты тень смерти исчезла. Они длились недолго.

Минуты любви были урваны. Смерть забрала их.

Пришли люди. Они не были ни немцами, ни украинцами. Они были из Армии Крайовой. Первый, кто увидел нас, закричал, что он нашел "убийц Христа" из лагеря. Прибежали другие. Мы не могли убежать. Сэмюэль не мог, потому что его брюки были на коленях, а мои старые трусики - на лодыжках. Мы пытались прикрыться. Я был поляком, Сэмюэль был русским из армии, пытавшейся освободить Польшу, и они были поляками. Для них - лесных партизан из разбитых частей Польской Армии крайовой - мы были евреями и такими же врагами, как немцы. Они бы застрелили нас, тогда и там, но не сделал этого - я полагаю - из страха перед шумом выстрела. Их было, наверное, с полдюжины, и вожаком был похожий на медведя мужчина с огромной бородой. Он встал над нами, расставив ноги, снял с пояса штык и пристегнул его - я услышал щелчок металла о металл, означающий действие. Затем Сэмюэль попытался спасти меня. Он упал на меня. Мы сражались друг с другом за право защищать другого, но у Сэмюэля было больше сил, чем у меня. Он был поперек меня, прикрывая меня, и я почувствовала удары по его телу, когда его ударили ножом. Затем раздался свисток, сигнал. Снова раздался крик "убийцы Христа", и они ушли. Возможно, они думали, что немцы близко. Они были вокруг нас. Затем была пустота леса.

Я обследовал его.

Он был в сознании.

У него была кровь во многих местах, на спине и боках. Если бы свисток не прозвучал, у человека было бы время убить его, но свисток прозвучал. Ему было ужасно больно. Любое движение причиняло ему боль. Он сказал тогда, что было бы лучше, если бы мы погибли на заборе или на минном поле. Он думал, что слишком серьезно ранен, чтобы двигаться, и пытался убедить меня оставить его и идти дальше, дальше в лес, в одиночку. И дождь полил ему на спину, и вода покраснела. Я не знал, что делать. Я стояла у дерева, а он поперек меня. У меня была моя рубашка, моя блузка, против ран. Моя грудь была обнажена, но я не чувствовала дождя или холода, только его боль. Я был недостаточно силен, чтобы сдвинуть его с места - если бы я был в состоянии сдвинуть его, я не знал, куда я мог бы его отвести.

Я видел ребенка.

Ребенок, мальчик пяти или шести лет, стоял среди деревьев и наблюдал за нами. На нем была одежда, которая была немногим лучше лохмотьев. Я думал, что он ребенок из крестьянской семьи. Он стоял, заложив руки за спину, и на его лице было написано любопытство. Я позвал его подойти ближе, чтобы я мог поговорить с ним, но он не двигался. Он был среди деревьев. Я не знал, был ли ребенок идиотом от рождения, был прост, но на его лице не было ни страха, ни возбуждения, ни милосердия. Я умоляла его найти мне помощь, и он уставился на меня в ответ. Я солгал ему. Я предложил ему деньги: у меня не было денег. Я указал на раны на Сэмюэле - как будто это было необходимо. Я показал ему свои руки, которые были омыты кровью Сэмюэля. Я кричала ему, чтобы он помог мне. И он убежал. Я крикнул ему вслед, что он должен привести помощь.

Я снова была наедине с Сэмюэлем.

Я не знаю, надолго ли. Его силы были на исходе. Было потеряно слишком много крови. Я не смог спасти его. Все, на что я надеялся, это на то, что ему будет комфортно и - в свое время - он ускользнет. Я разговаривал с ним и не знал, слышал ли он меня. Я сказал ему, что мне выпала честь познать его любовь и что я выживу, чтобы сохранить память о нем ... и я услышал голос ребенка.

Мы, которые были в лагере неделю, месяц или год, забыли, как плакать или показывать радость. Я готов был заплакать от отчаяния от радости, когда увидел этого ребенка и мужчину, который последовал за ним. Ребенок вел его, забегая вперед. Это был мужчина средних лет, грубо одетый, с грубым лицом, в руках у него был топор лесника с длинной ручкой, и с ними была собака. Я услышал голос ребенка, затем лай собаки, и я подумал, что пришла помощь.

Отец ребенка не пришел на помощь.

Я увидел жадность на его лице и ненависть.

Он склонился над Сэмюэлем, который извивался по моему телу. Сначала он ничего не говорил, но начал обыскивать карманы, до которых мог дотянуться в брюках Сэмюэля, пальто Сэмюэля. Я полз, извивался, больше не был под Сэмюэлем и повернулся к нападавшим. Я пытался остановить его. Сэмюэль закричал от боли, причиняемой моими движениями и движениями отца. Мужчина кричал на меня, что у всех евреев были деньги, у всех евреев были драгоценности. Я боролся с ним. Он замахнулся на меня своим топором, но я двигался, и он не задел меня. Лезвие попало в макушку Сэмюэля. Он пришел снова: где были деньги, драгоценности? Я боролся с ним. Он пнул Сэмюэля старыми ботинками, и это был его гнев из-за неспособности найти деньги и драгоценности. Я царапнула ногтями по его щекам, достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он замахнулся на меня кулаком, я поймал и укусил его, почувствовал кости его пальцев - и он попятился. Теперь он кричал на меня, что я стою по меньшей мере двухкилограммового мешка сахара. Его голос повысился, а рука была в крови. На его бороде было еще больше крови, и он сказал мне, что приведет немцев, а вознаграждение за выявление евреев в лесу будет выплачено ему сахаром. Он испытывал ко мне ту же ненависть, что и бойцы Армии Карьовы. Он обошел меня. Я встретился с ним взглядом. Я стоял над Сэмюэлем и защищал его тело. Я слышал затрудненное дыхание Сэмюэля и знал, что его смерть близка. Лесник не решился подойти ко мне ближе. Он сказал, что приведет немцев, и плюнул в меня.

Он ушел с ребенком. Он торопился. Он пошел зарабатывать свой двухкилограммовый мешок сахара.

Смерть пришла.

Его последние минуты, эта последняя борьба в его жизни, были безумными и храбрыми, и он пытался выстоять, чтобы защитить меня. В его смерти не было достоинства ... но не было достоинства и у тех, кто попадал в камеры в конце Дороги на Небеса, или у тех, кто был за проволокой и на минном поле. Там не было пощады, ни в лагере, ни в лесу. Только предательство.

Я принял на себя вес Сэмюэля, просунул руки ему под мышки. Я тащил его так далеко, как только мог. Я не могу сказать, где я нашел эту силу.

Я похоронил его.

Своими ногтями, руками и куском сухостоя я вырыл для него яму. Я заставил его это сделать. Я был измотан до предела. Мне пришлось использовать свои ботинки, чтобы затолкать его внутрь. Я засыпал ее, горсть за горстью, землей, а затем забросал листьями.

Я был один. Я пошел дальше в лес. Я больше не знал, в каком направлении я пошел или что я надеялся найти. Так много людей предали меня, и в конце концов ребенок с невинным лицом присоединился к остальным. Тогда я поклялся никогда не любить, никогда не доверять, никогда не заботиться о смерти других. Я шел, пока темнота не сомкнулась надо мной, и продолжал идти, натыкался на деревья, падал в канавы - но не чувствовал боли, только ненависть.

* * *

"Ты понимаешь, Джонни?"

"Да, сэр".

"История делает меня тем, кто я есть".

"Я понимаю, сэр".

Он думал, что ненависть, выраженная в огромной массе леса позади него молодой женщиной, все еще живет с тем же змеиным ядом, что и в те дни, когда была выведена ее культура. Каррик думал о ненависти как о чем-то, от чего невозможно отвернуться. Мир Реувена Вайсберга был его миром.

"Ты останешься со мной, Джонни?"

"Да, сэр".

Удар пришелся ему в плечо, он покачнулся. Джонни Каррик тоже был частью безумия в лагере Собибор. Ему казалось, что он видит молодую женщину, бредущую меж деревьев в темноте, которая обнимала его, и он задавался вопросом, изменился ли к тому времени, за эти минуты и часы, блеск ее волос на белый.

* * *

Генеральный директор Фрэнсис Петтигрю - пока без рыцарского звания, но оно придет - нажал на консоль, и замок со щелчком открылся. Он перешел в оперативный (текущий) контроль. Комната находилась в самом центре здания, на втором этаже в подвале. Меч не коснулся его плеча, но он обладал необходимым ростом. Он скользнул в комнату, проявил присутствие. Он увидел Банхэма, сгорбившегося за столом, перед которым была стена с экранами, телефонами, фляжкой, недоеденным сэндвичем и ... Конечно, если бы генеральный директор безоговорочно поверил в суждение Кристофера Лоусона, здесь был бы не только Джайлс Банхам: вся команда выбыла бы - Ламберт, Амин и Картью боролись бы за место за столом.

В этой комнате осуществлялся контроль за чувствительными операциями в часы, предшествующие прогнозируемой кульминации кризиса, времени, когда все испортилось или пробки выскочили.

"Ты слышал что-нибудь от них там, не так ли?"

"Нет, директор, ничего. Оставил пару сообщений для Лоусона - на каждое получил ответ FO. По крайней мере, по существу. Полагаю, он становится немного не в себе. Не обращайте внимания на мои слова, директор, но разве все это не напоминает ледниковый период?"

"Так оно и есть, где мы находимся, что у нас есть". Генеральный директор знал Банхэма с тех пор, как ему было по колено, а его родителей - три десятилетия. Было не так много людей, которым он позволил бы так слегка поджать губы, когда обсуждали Кристофера Лоусона. Не то чтобы он мог переложить вину на Банхэма. Это был он, Фрэнсис Петтигрю, который назначил минимальный штат сотрудников для the room. "Если что-то материализуется за этой чертовой рекой, дай мне знать".

"Вы будете, директор...?"

"В клубе".

"Я тебе позвоню".

Тогда он понял, что натворил. Бэнхэм, который оставался один в комнате и уже начал доедать остатки своего сэндвича, был оправдан в своем видимом отсутствии волнения в миссии под названием "Стог сена". Он просто потакал Кристоферу Лоусону или недооценил его? Петтигрю не знал.

Он выскользнул. В тот вечер недели в клубе приготовили довольно неплохую запеканку. Возможно, он позволил своему бывшему наставнику запугивать его - не следовало этого делать. Он пошел прочь по коридору, который вел к лифту. Следовало бы уточнить происхождение, прежде чем подписываться на Haystack и использовать эти ресурсы ... Что ж, он был милосерден и порядочен, когда Лоусон позвонил: "Никакого шоу, Фрэнсис, возможно, переборщили. Стоит попробовать ..."

"Безусловно, Кристофер, попробовать стоит".

У него в голове не было картины того, где находятся Лоусон и его приращения и каково это будет для них.

Он поднялся на лифте наверх. Его охрана перехватила его, люди на стойке регистрации встали. Охрана открыла вращающиеся двери, чтобы ему не пришлось пробираться наружу. Это был уход короля-императора VBX. Его ждала машина.

И многое другое занимало его мысли. Дверь была открыта. Черт возьми, у него на уме было нечто большее, чем утешение Кристофера Лоусона, который получил права скваттера на берегах реки Буг.

* * *

Они ускользнули.

Адриан, Деннис и Мертвый Глаз направились к реке, как им было сказано. У Адриана было лишь смутное представление об истории, и он думал, что Deadeye не уловил в ней ни капли романтики и трагедии, но у Денниса был живой интерес к прошлому, а вместе с ним и любовь ко всему французскому. Не только кулинария и производство вина, но и военная история Франции. Деннис думал об их отправке обратно к реке как о чем-то ближайшем к финальному броску, отправке вперед Императорской гвардии - 18 июня 1815 года - на поле Ватерлоо. Если они - он сам, Адриан и Мертвый Глаз - не изменили ход дня и не обнаружили свои цели на берегу реки, все было потеряно. Они были последним шансом. То, что Дэдай достал оружие из своего багажа, зарядил его и нес с собой, вселяло уверенность, в некотором роде, как на виселице.

Они оставили начальника с психиатрами, расхаживающими взад-вперед, погруженными в свои мысли и бормочущими что-то себе под нос. Если Лоусон и почувствовал нарастающую панику, он этого не показал ... Впечатляет, это. Они уходили все дальше и дальше, сквозь деревья к Жуку, двигаясь осторожно, потому что таково было их мастерство, но ему казалось, что он слышит топот этих марширующих ног и хлюпанье грязи от продвижения Имперской гвардии. Последний бросок.

Да, если бы они приближались - со своим грязным, зараженным грузом - они были бы рядом. В этом, по крайней мере, он мог быть уверен.

* * *

"Ты бы выбрал это гребаное место, чтобы провести гребаный отпуск?"

"Я бы не стал, Моленков. Я бы тоже не стал говорить. Чтобы говорить, требуется дыхание, а дыхание требует энергии."

"Ты такой напыщенный, всегда был и всегда будешь. Я говорю о праздниках. Куда мне поехать в отпуск? Не здесь, так где же?"

"Заткнись, Моленков. Используй свою энергию, чтобы тянуть."

"У меня не осталось сил. Мне нужно думать о пляже, солнце, пиве, а не о грязи. Как далеко?"

Он не ответил. Яшкин слышал, как капает голос Моленкова и стонет ветер в деревьях. Он слышал свои собственные вздохи и хриплое шипение Моленкова. Как далеко? Он не ответил, потому что понятия не имел, как далеко было до реки, но он использовал лунный подъем позади себя - между деревьями - в качестве ориентира. Она поднялась достаточно высоко, чтобы было видно, где в густых посадках сосен были проложены дорожки. Но каждая яма на их пути была препятствием, заполненным водой, и иногда они видели их заранее и могли обойти, а иногда не могли. что в самой глубокой яме вода поднялась им выше колен и залила животное, которое они тащили. Каждая колея, где гусеницы были шире и где давным-давно стояли лесные тракторы, была заполнена затопленными лужами, а на дне лежала липкая грязь. Яшкин не знал, но надеялся, что река сейчас находится в километре от того места, где они боролись, и он надеялся, также, что его расчеты относительно направления были точными. Каждый держался за один из боковых ремней оружия под кодовым названием RA-114. Извлеченная из тайника в задней части полонеза и без брезентового чехла, она имела форму небольшой бочки для масла и была упакована в брезентовую куртку. Ремни были прочными. Вес превышал, по мнению Яшкина, шестьдесят килограммов. Достаточно тяжелая, когда он был на пятнадцать лет моложе и сбросил ее с крыльца своего дома, вниз по стене своего дома и в яму, которую он выкопал на своем огороде. Пятнадцать лет существования на свалке металлолома в Сарове растратили его силы. Неделя пути на запад истощила то, что у него осталось, так же как недостаток сна и еды, избиение в Пинске, высокооктановый стресс при пересечении границы с Беларусью ... И в течение двух часов или больше они скользили и тащили эту штуку через лес. Сил оставалось немного, и он думал, что Моленков слабее. Казалось, что ее вес и неуклюжесть увеличиваются с каждым пройденным метром.

"Яшкин..."

Он услышал блеяние своего имени. "Да?"

"Если мы когда-нибудь возьмем отпуск - ты, я и мама - и окажемся где-нибудь, где есть пляж, солнце и много банок пива ..."

"Что?"

"Они придут за нами?"

На мгновение он подавился, затем прошептал: "Я не знаю".

"Попытаются ли они отравить нас? Заплатили бы они за заказное убийство из пистолета? Взорвали бы они бомбу под машиной? Ты не знаешь, но что ты думаешь?Скажи мне."

"Я не знаю, и я не думаю. Возьмешь ли ты на себя свою долю ответственности, мой уважаемый друг? Я должен все делать?" Яшкин выругался. Яма на трассе была глубже, чем на других. Грязь на дне была более липкой, чем в других. Яшкин был в яме, вода доходила ему почти до паха, а Моленков промахнулся и оказался на полметра выше него, и вес зверя, казалось, придвинулся к нему, и это толкало его все ниже в воду. Он понял, что потерял. Моленков дергал его.

Олух - ты такой неуклюжий. Вставай, убирайся."

"Я проиграл... черт ..."

"Что ты потерял?"

"Мой ботинок".

"Что ты имеешь в виду?" Затем смешок. "Потерял ее? Посмотри на свою ногу, попробуй там."

Он бился в воде. Он подошел к краю ямы. Он был очень близок к тому, чтобы ударить Моленкова сжатым кулаком. Он оглянулся. Его левая нога уже превратилась в замороженную, бесчувственную массу. Он мог видеть воду, серебристую в лунном свете, и огромную рябь, бегущую по ее поверхности. Он не знал, где он был в яме, когда грязь попала в его ботинок, прилипла к нему и сорвала его с ноги, когда он изо всех сил пытался освободиться. Он мог бы заплакать. Яма, в которую он провалился, была, возможно, метра два в длину, метр в ширину и более метра глубиной. Он снова выругался. Чтобы нащупать в грязи свой ботинок, ему пришлось бы погрузить в воду все свое тело, может быть, даже свою гребаную голову.

Яшкин сказал: "Я потерял свой ботинок в грязи и сомневаюсь, что смогу его найти".

Сначала он прыгал и неохотно ставил ногу в носке на землю. Но дорожка была из мягкого компоста, спутанных сосновых иголок и старых листьев, и она поддалась. С каждым шагом он был готов испытывать все больший вес на лесной подстилке. Они протащили это между собой. Они съезжали во все новые колеи и ямы. Они продолжали идти.

Моленков снова начал говорить об отпусках, еще одном пляже, бесконечном солнце, неограниченном количестве пива, но Яшкин его не слышал. Сквозь хрипы и вздохи, завывание ветра в ветвях, был слышен далекий шепот, который усиливался с каждым их неуверенным шагом. Он знал, что слышал. В бормотании не было перерыва. Он почувствовал прилив гордости, и потеря туфли показалась ему неуместной. Он заставил Моленкова двигаться быстрее.

Яшкин сказал: "Наконец-то я слышу голос великой реки. Мой друг, мы сделали это, пережили это. Скоро у вас будет, может быть, через час, половина миллиона американских долларов в вашем кармане, и вы сможете отправиться в отпуск, куда захотите. Мы очень близко к реке, к Бугу."

* * *

Виктор видел их.

Они шли по открытому пространству - где шторм мог повалить группу деревьев - и лунный свет застал их врасплох. Двое были вместе, а один находился в нескольких метрах от них, ближе к берегу реки.

Виктор был конечной точкой. Выше по течению от него были Михаил, Гольдман, затем Вайсберг и ублюдок, который был чужаком среди них.

По его оценке, они были в пятидесяти метрах от него. Он оценил ту, что ближе к воде, как более компетентную, двигающуюся тише и не попадающую в серебристо-фильтрованный свет. Он считал, что этой паре не хватало мастерства преодолевать пересеченную местность. Мысли очень быстро приходили в голову Виктора, а образы - в его память. В Stare Miasto они были бы на знакомой территории; на мощеных улицах и тротуарных плитах они были бы особняком и разбирались в окружающей среде. Он не мог разглядеть в этом слабом свете, какую одежду они носили или какого телосложения, но он не сомневался в этом: если бы солнце стояло высоко, если бы лес был освещен, он узнал бы их по Старому городу Варшавы. Он бы увидел тех же людей, проходящих через контрольные точки.

Виктор владел искусством слежки и знал, что вызывает профессиональное уважение.

Они его не видели. Большая часть его тела была укрыта березовой рощицей. Рядом с ней, на берегу реки, было такое же открытое пространство, как то, через которое только что прошли двое мужчин, и на него падал такой же лунный свет. Виктор вышел. Он обнажил себя, выпрямился в центре пространства, позволил свету упасть и осветить его лоб. Может быть, это отразилось бы в его глазах. Он мог вспомнить, что делали инструкторы, когда он был офицером-новобранцем в государственной безопасности и курс был посвящен тонкому искусству слежки; это было сделано с другом, не с ним, но с тем воспоминание было острым, как и унижение его друга. Они застыли, двое мужчин. Он не мог видеть третьего, потому что его взгляд был направлен прямо вперед, на двух. Теперь Виктор не сомневался, что наблюдение велось за ними с того момента, как они поехали по скоростной дороге в Хитроу. Месть придет позже. С этим не следовало торопиться - это было как хороший трах или вкусная еда, которые лучше всего готовить в удобное для вас время и после обдумывания. Они уставились на меня в ответ. Они были в своем бассейне света, а он был в своем.

Это был его наивысший момент.

Он почувствовал, как на его лице медленно расплывается улыбка. Виктора раздражала только одна вещь. У него не было достаточного освещения, чтобы разглядеть их лица. Он скучал по тому, что у него не было большого фонарика, чтобы посветить на них и поймать момент. Он сделал это так же, как тот инструктор в школе контрразведки в Новосибирске, когда он служил в 3-м управлении. Он мог представить, что было бы на их лицах, немой шок, изумление и стыд.

Виктор помахал двум мужчинам. Не большая, не броская, просто поднятая рука и короткий взмах.

* * *

Он ушел.

Адриан задрожал, никогда раньше не ощущал такой ударной волны в своих внутренностях, конечностях и разуме - как будто он потерял контроль.

В разговоре о своем ремесле ведущие люди проповедовали мантру: если следующий этап - показать себя, ты уходишь. Они с Деннисом прошли через этот этап и не знали об этом. Они проявили себя.

Случайно, цель помахала рукой.

И общепринятая мудрость гласила: Мы называем это "тепловыми ставками" - один к десяти. Десять - это когда ты разоблачен, вышел из игры. Отправляйся в тюрьму. Они были разоблачены. Стрелка циферблата достигла "десяти", и они потерпели неудачу.

С высоты мишени Адриан понял, что это был Виктор. Виктор прошел подготовку в КГБ. Этой волны было достаточно, чтобы показать его презрение к ним.

Когда они говорили о "стерильных зонах", "контроле" и "жилье", лучшие люди - а Эдриан и Деннис могли бы считать себя лучшими - всегда излучали высочайший уровень уверенности. Но лекционная сессия никогда не заканчивается без заключительного сообщения: Отчаянный момент для любого сотрудника службы наблюдения, безусловно, самый худший, - это когда объект смотрит вам в глаза и машет вам рукой.У Виктора была.

Он считал себя серьезным человеком, а Деннис не привык к ощущению неудачи. Ему пришлось сложить руки на животе, но этого было недостаточно - как бы сильно он ни сжимал пальцы, - чтобы унять дрожь.

Адриан прошептал вопрос: "Ты это видел?"

Деннис прошептал ему на ухо: "Я видел это. Мы облажались."

Пробормотал: "По-крупному".

"Больше не становится. Что делать?"

Адриан сказал: "Мы не можем двигаться дальше, не после этого. У меня в голове это не укладывается. Такого со мной раньше не случалось. Двадцать лет такого, больше, и это в первый раз. Я бы высрал новичка, который проявил себя так плохо. Он смеялся над нами."

"Я тоже, в первый раз - я чувствую себя идиотом. Они могут быть где угодно на берегу, и они предупреждены. Адриан, у тебя есть лучшее определение катастрофы?"

"Может быть где угодно, может быть в четверти мили вверх по течению, больше. Что делать? Это крик хозяина. Я должен сказать ему, признаться во всем. Он принимает решение. Скажи это прямо. Мы не знаем, где они."

" И потерять то, что они везут с собой?"

"Есть идеи получше?"

Перед ними, там, где была цель и куда он помахал рукой, нежно и насмешливо, была сплошная стена тьмы. Они не знали, отступил ли он на десять ярдов или на сто. Правильно предположить, что у Михаила тоже было оружие, и что Реувен Вайсберг - главная цель - был вооружен. Они слышали, как психиатры рассказывали агенту о его синдроме, и знали, что он тоже был подкован. Они слышали только шум реки и ветра высоко над головой. Они отступили бы, оставив принятие решений мистеру Лоусону, начальнику. Не мог допустить промаха дальше. Они оставили Мертвого Глаза у воды и предположили, что он не двигался ... Адриан думал, что рана была общей, что Деннису будет так же плохо, как и ему самому, потому что цель повернулась к ним лицом и помахала рукой.

Их профессионализм требовал, чтобы они сказали это прямо в лицо начальству. Ни то, ни другое не смогло бы скрыть катастрофу, связанную с демонстрацией и неспособностью определить местонахождение главной цели.

* * *

"Давай", - сказала она.

Она вела. Кэти Дженнингс задрала свитер, расстегнула пуговицы блузки, задрала лифчик и положила его руки на ее груди. Он мало что сделал для себя.

"Все в порядке, я не кусаюсь".

Она была верхом на нем. Он стоял у поваленного дерева, спиной к нему. Она приподняла бедра, приспустила брюки и спустила трусики с бедер. Она не делала этого так с тех пор, как была ребенком, за пару недель до своего шестнадцатилетия. Каков был кровавый боевой порядок? Она моргнула, вспомнив, что этот парень делал все эти годы назад, потому что он знал, на что шел. Она почувствовала холодный воздух на животе, спине и бедрах.

"Не пугай меня так сильно. Вам не о чем беспокоиться, я в курсе того, как их принимать."

Это было своего рода безумие. На самом деле она была зрелой молодой женщиной. У Кэти Дженнингс не было привычки трахаться со всеми подряд. Те, кто хорошо знал ее в офисе в Пимлико, ее соседи и особенно ее родители, были бы шокированы, увидев, как она обнажает ягодицы в вечерней темноте, а затем срывает одежду, прикрывающую тело Люка Дэвиса. Это был способ, которым парень сделал это, когда ей не хватило шестнадцати лет; сработало тогда, не казалось неправильным и сейчас. Она расстегнула его пальто и флисовую куртку, рубашку нараспашку и жилет. Затем она принялась за ремень и его брюки. Она приняла это, это безумие. Она могла списать это на стресс, перенапряжение, травму, у нее было много оправданий, но она в них не нуждалась. Она дергала его за брюки. Редкое возбуждение сейчас охватило ее. Она не смогла бы остановиться, да и не хотела.

"Просто наслаждайся этим, как будто это поездка с шофером".

Под ней белизна его кожи отливала серебром в лунном свете. Кого волновало безумие? Не Кэти Дженнингс. Женщина в мире мужчин, она достаточно часто подвергалась тому, что называлось домогательствами, или гендерному насилию, но она никогда не жаловалась на то, что ее оценивали как символическую женщину. Она считала его тело довольно худым, худощавым, довольно симпатичным. Он лежал на спине ... Нет, он не собирался помогать ей, чтобы ей пришлось делать эту чертову работу самой. Не было ни слова, чтобы сказать в свое оправдание, но его глаза были большими и полными желания, а дыхание участилось - стало чертовски заметно быстрее, когда она расслабилась , наклонилась и взяла его. Глаза были большими, вытаращенными, и он смотрел поверх ее плеча. Затем он оттолкнул ее назад. На мгновение она попыталась бороться с ним, затем сдалась - ушла.

Она посмотрела через его плечо, проследила за направлением его взгляда.

"Трахни меня", - одними губами произнесла Кэти Дженнингс.

* * *

Для Тадеуша Комиси это был невероятный момент.

Он был ребенком.

Ему шел седьмой год. Он был в лесу через два дня после стрельбы в лагере, взрывов и воя сирен.

Он помнил то, что видел, как будто это произошло час назад.

Молодой человек упал и прислонился к упавшему дереву. Над ним склонилась женщина. Кожа молодого человека белая и открытая.

Двое убийц Христа на земле среди деревьев.На них обоих старая грязная одежда.

Они наблюдали за ним, пристально глядя на него, и слова срывались с их губ.

Он побежал звонить своему отцу. Его отец говорил о награде в два килограмма сахара за то, что он укажет, где прячутся беглецы. Он пришел с топором.

Проклятие было создано.

Многое всплывало в его голове. Они уставились на него так же, как и тогда. Сейчас он был мужчиной и стариком, но когда-то он был ребенком. К нему пришли видения размахивающего топором отца и молодой женщины, отбивающейся ... Он вспомнил мучительную смерть своего отца от рака, долгое, печальное молчание своей матери перед тем, как она ушла на покой, рождение мертвого ребенка и уход его ослабевшей жены. Он вспомнил одиночество своей жизни и кошмарные сны ... проклятую жизнь.

Вспомнил также, что в лесу были люди, которые, казалось, искали его и наблюдали за ним. Он последовал за ними в тот день, и когда наступили сумерки, они были у реки.

Мужчина прикрыл свою кожу. Женщина дернулась. Они кричали на него.

Он увидел священника. Священник принес ему мясной пирог, попросил его принести дров в церковный дом в деревне. Он услышал мягкие слова священника: Это когда ты был ребенком и жил в этом доме, зародилось чувство вины? Ты не обязан отвечать мне, но единственное смягчающее средство от вины - это признание. Все, что я могу сказать, Тадеуш, это то, что если тебе когда-нибудь представится шанс - маловероятный - исправить ошибку, тогда воспользуйся им, не упусти его.Каждое слово из того, что сказал священник, четко звучало в его голове.

Солдаты охотились в лесу и предложили награду в виде двухкилограммового мешка сахара за помощь в поимке убегающих евреев, и снова мужчины охотились и оказались на берегах Буга. Он предал мальчика и девочку. Он пошел вперед, чтобы исправить ошибку.

Они отпрянули от него.

Когда он подошел ближе, они встали. Теперь он видел, что они приняли оборонительные позы, что их руки были вытянуты вперед, а кулаки сжаты. Он показал им свои собственные руки, пустые.

Он сказал: "В лесу есть охотники. Я могу отвести тебя к ним. Это исправит ошибку. Ты можешь причинить им боль и отомстить."

Девочка зашипела на мальчика: "Кто он? Какой-то чертов извращенец?" Он не понимал ее языка.

Он сказал: "Я покажу тебе их и сниму проклятие".

Он протянул руку, и девушка пронзительно закричала: "Что ты думаешь? Собираешься смотреть на нас и дрочить?"

Он взял мальчика за руку. Он сказал: "Проклятие - это мое бремя, помоги мне ... Охотники здесь, я приведу вас к ним, и вы уничтожите их. Я умоляю тебя, пойдем со мной."

Он держал мальчика за рукав. "Ненормальный, кто же еще? Извини и все такое. Я был готов к этому. Просто избавься от него и давай убираться ко всем чертям." Он потянул за куртку.

Мальчик говорил по-немецки. "Где они?"

"У реки".

"Ты можешь показать мне, где они?"

"Я сделаю. Это значит освободиться от проклятия." Мальчик позволил ему потянуть себя за пальто и не пытался вырваться от него.

"Ты, черт возьми, не пойдешь с ним..."

Он знает, где они. Я такой ."

Казалось, что огромная тяжесть, бремя Тадеуша Комиси, сброшена. Он вел их. Он знал, что будет делать, когда проклятие будет снято, и чувствовал себя счастливым. Он повел их через лес, подальше от того места, где раньше были старые заборы, хижины и сторожевые вышки, ямы для сжигания и камеры, соединенные резиновыми трубами с двигателем грузовика, подальше от того места, где гоняли гусей, чтобы они кричали громче. Он скользил среди деревьев, как делал, когда был ребенком.

* * *

Он разговаривал с Михаилом. Вместе с Михаилом он нашел Йозефа Гольдманна.

Они разговаривали вместе. Где находился ближайший международный аэропорт? Были ли какие-либо признаки оцепления или блокпостов на дорогах? Какие паспорта были у них в наличии? Какую из машин им следует взять? Сказали бы они Реувену Вайсбергу, что убегают в ночь?

Когда Голдманн дрогнул, Михаил схватил его за плечи. "У нас нет собрания, мы не создаем комитет, мы не обсуждаем. Мы уходим. Вы видели его, когда фьюри был жив. Этот гнев обжигает. Ты бы сказал ему? Я не буду. С Виктором все ясно. Виктор сообщает о людях, выслеживающих вдоль реки. Кто в темноте тайно приходит по берегам Буга? Фермер? Лесник? Турист? Офицеры наблюдения из разведывательного управления? Я так думаю. Я также думаю, что у нас очень мало времени."

Виктор не мог обвинять Михаила.

Он толкнул Йозефа Голдманна, сильный толчок. Мужчина наполовину упал, но Михаил поймал его, а затем бросил на землю. Михаил не сказал бы Реувену Вайсбергу, что его бросили, как и Виктор. Он представил, короткая мысль, как Джозеф Гольдманн с запинающимся языком и в ужасе бормочет сообщение о предательстве, и голос умер бы, не успев произнести его. Они ушли.

Они держали Йозефа Гольдманна между собой, как будто он был их пленником. Они оттащили его от реки. Они забрали его, потому что он был банкиром. Он сделал инвестиции, он знал, в каких сейфах банков хранятся документы о собственности, у него в голове были номера счетов. Йозеф Голдман контролировал миллионы долларов, фунтов стерлингов и евро, скрытые под слоями имен кандидатов и кодовых номеров, которые обеспечили бы комфортное будущее Виктору и Михаилу. Без него они были бы нищими. У нищих не было бы защиты, и нищие не смогли бы купить крышу над головой.

Они тащили Голдманна за собой, его ноги скребли по лесной подстилке. У Виктора не было чувства вины или предательства: он не признавал таких чувств. Однако у него было чувство гнева. Это был Реувен Вайсберг, который потребовал, чтобы посторонний шел рядом с ним, который обращался с посторонним как с любимой игрушкой, балуемым домашним животным: он хотел бы причинить игрушке боль, услышать, как животное визжит. Он не мог выместить свой разочарованный гнев на Йозефе Гольдманне, потому что обрюзгший еврей с бледным лицом знал коды, цифры и банки.

* * *

Багси сказал: "Это вылетело в трубу, мистер Лоусон. Обычно я бы промолчал, но я собираюсь. Это провал, мистер Лоусон, из-за вас. В вентиляторе будет дерьмо, но я не готов отвечать за это, и я не думаю, что кто-то из нас готов или должен. Это были ваши решения, мистер Лоусон, и вам придется придерживаться их. Это были неправильные решения."

Эдриан и Деннис были на краю группы, сказали свою часть, чередуя сообщение ужасных новостей, затем медленно отступили. За всю свою карьеру Кристофер Лоусон не испытывал того, что можно было назвать моментом мятежа.

Психиатры сказали: "Если бы вы отнеслись к своему агенту с капелькой чуткости, мистер Лоусон, этого фиаско не случилось бы. Ты осквернил преданность этого человека. По сути, чтобы загнать его еще глубже в их объятия, ты потерял его. Результат очевиден как божий день. У нас есть лишь смутное представление о том, куда может быть доставлено это отвратительное оружие. Ваше лидерство, или его отсутствие, привело нас к полному провалу. Когда мы вернемся, когда будет дознание, не жди, что я отреагирую на твою обычную тактику хулигана-мальчишки. Я воткну нож и поверну ее."

Он мог видеть их лица. Они презирали его. Это было так, как если бы они сорвали значки и опознавательные знаки, бросили их в грязь и стремились бежать - стремились, прежде всего, сохранить репутацию. Что делать? Это потрясло его. Не знал. Какой вариант был ему доступен? Двигаться вдоль берега Буга, ориентируясь только на лунный свет, и надеяться на визуальное наблюдение.

Луч факела Денниса поймал их.

Что ж, не нужно было быть офицером разведки с опытом Кристофера Лоусона, чтобы прочитать руны. Ее пальто было распахнуто, а в V-образном вырезе пуловера было видно, что пуговицы блузки застегнуты неровно. Ширинка Дэвиса была расстегнута. В нем почти не осталось сил для борьбы.

Девушка говорила за них обоих. "Все здесь, кроме Мертвого Глаза. Значит ли это, что у тебя нет глазного яблока?"

Он не бушевал. Не упоминал с едким сарказмом о состоянии ее платья или платья Дэвиса. Он кивнул.

"У нас был глаз на берегу реки", - сказала она спокойно и без торжества. "Вот почему мы были так чертовски долго. Это продолжается вечно, объяснение ... Хватит на сегодня, невменяемый идиот, бормочущий, как говорит Люк, об охотниках и мести, повел нас к берегу реки. К черту его кодовый вызов, Джонни уже там, и вторая цель - Реувен Вайсберг. Мы увидели их и поспешили обратно."

Ему показалось, но он не мог быть уверен в этом при таком слабом освещении, что она усмехнулась. Он поблагодарил ее.

"Ну, это то, чего ты ждал? Наш идиот свалил, но мы можем вести вас."

Позволил ли он облегчению промелькнуть на своем лице? Он этого не сделал.

Верно. Давайте двигаться, " сказал Лоусон.

* * *

"Они ушли, Джонни". Реувен Вайсберг присел на корточки рядом с ним.

"У кого есть, сэр?"

"Все они, ублюдки".

"Мистер Голдманн ушел, сэр?"

"Все они. Я пошел туда, где был он, и где был Михаил. Они ушли."

"Да, сэр".

"Меня предали, Джонни, как предали мою бабушку. Это место предательства."

"Зачем им это делать, сэр?"

"Это место для предателей, Джонни".

И вспыхнул свет.

Каррик встрепенулся. Его ноги поскользнулись на блестящей грязи. Он обрел равновесие. Он встал.

Это было ниже по течению от них. Примерно в двухстах метрах вдоль дальнего берега от точки напротив. Четыре коротких вспышки, затем убит.

"Фонарик у вас, сэр, или у них?"

"Факел был у Голдманна. Свинья. Он уходит в бетон. Сначала я задушу его, потом бетоном. Я-"

"У вас есть зажигалка, сэр".

"Ты хорошо мыслишь, Джонни. Хорошо."

Он почувствовал движение рядом с собой, затем услышал щелчок. Пламя зажигалки было спрятано в руках Реувена Вайсберга, и Каррик помог ему защитить его.

Снова наступила тьма. Это было позади них и перед ними, но лунный свет на воде рассеивал темноту. Каррик вернулся и вскарабкался по берегу туда, где стояла лодка. Он бросил в нее моток веревки. На конце веревки было устройство - он гордился им, - которое он смастерил за последний час. Это была отломанная ветка толщиной в два дюйма, из которой торчала более тонкая ветка, которую он сломал в шести дюймах от основного стебля. В перевернутом виде ветка была привязана бечевкой к веревке. Он сделал крюк. Он снова увидел свет. Она двигалась так медленно, но прошла вдоль дальнего берега и вверх по течению, вдвое сократив расстояние до точки на другом берегу от них. Реувену Вайсбергу пришлось беречь пламя зажигалки, а ветер с реки погасил его.

Каррик ухватился за нос лодки. Он вытащил ее оттуда, где она лежала, прислонив к стволам берез. Он направил лодку вниз по крутому берегу и потерял над ней контроль. Она попала в его голени, и боль стала невыносимой. Он остановил ее скользящее падение. Он опускал ее, шаг за шагом, к ватерлинии. Потребовалась целая вечность. В его ушах стоял рокот реки, и теперь ее рев казался ему громче, пронзительнее. Он подвел лодку к краю.

Задняя часть погрузилась в воду. Он держал ее там - если бы не он, она соскользнула бы вниз и ее забрали.

"Ты со мной, Джонни?"

"Да, сэр".

"Ты не предашь меня? Не так ли? Все предатели." Слова вылетели со слюной на выдохе.

"Не будет, сэр".

Он снова увидел свет, четыре вспышки. Это было на другом берегу реки от них. Теперь звонил Реувен Вайсберг, но Каррик не понял. Сквозь рев воды, в этом узком месте, донесся хриплый, слабый ответ, затем сдавленный кашель, но достаточно близко, чтобы Каррик отчетливо услышал его. Второй крик от Реувена Вайсберга, инструкция. Каррик взял веревку с самодельным крюком, который он сделал, отдал ее. Не знал, можно ли забросить веревку достаточно далеко. Он завел лодку глубже в воду, вцепился в нее и увидел, как Реувен Вайсберг сделал пируэт, перебрасывая веревку через воду к дальним деревьям, и увидел, как она вытягивается змеей. Пожелал этого ... Еще один крик с дальнего берега, и веревка натянулась. Он проверил это, и это сделал Реувен Вайсберг.

Мгновение. Реувен Вайсберг протянул руку, схватил Каррика за шею, сжал ее и поцеловал его. Они были в лодке. Затем они были запущены.

Глава 20

16 апреля 2008

Каррик вцепился в веревку, высоко подняв руки над головой, сжимая ее в кулаки. Если бы его хватка ослабла, когда они оттолкнулись, или когда они были на середине реки, или в тот момент, когда передняя часть лодки ударилась о дальний берег, они были бы потеряны. Он принял на себя вес лодки. Стоявший перед ним Реувен Вайсберг был слишком низкорослым, чтобы держаться обеими руками за канат и упираться ногами в борта. Он использовал веревку, как это делают дети на игровой площадке для приключений, взявшись за руки и раскачиваясь, отчаянно пытаясь удержать ноги в лодке и направлять ее. Хуже всего было, когда ствол дерева - возможно, тридцати футов длиной - ударился о задний конец, когда они были за серединой потока, но там, где течение имело более сильный напор. Лодка качнулась от удара, но удержалась на ногах.

Они зацепились за затонувшие ветви, им пришлось подтягиваться на веревке, чтобы продраться сквозь них, и они добрались до берега.

Вайсберг сбежал. Каррик ощупью нашел корень дерева и потянул за него, чтобы проверить его прочность, затем использовал веревку, прикрепленную к лодке, чтобы пришвартоваться - сделал это одной рукой, затем отпустил веревку и взмыл вверх.

Он услышал: "Держись поближе ко мне, Джонни".

"Да, сэр".

"У тебя есть оружие?"

"Да, сэр".

"Будь осторожен с ними".

"Да, сэр".

"Опасные и отчаявшиеся, эти люди, и воры".

"Да, сэр".

Они пошли ва-банк, сначала Рувен Вайсберг, затем Каррик. Он стоял на четвереньках, барахтаясь в грязи, когда добрался до вершины. Ветки хлестали его по лицу. Он пополз вперед, затем нога впереди него, невидимая в черной тьме под ковром из ветвей и высоких сорняков, ударила его в подбородок. Он не окликнул.

Он преодолел край берега, и загорелся фонарик.

Каррик моргнул. На мгновение он был ослеплен. Он думал, что она была заложена менее чем в пятнадцати футах перед ним. Он зажмурился, чтобы уменьшить яркость. Балка затряслась, как будто рука, державшая ее, не могла удержаться на месте. Из-за фонаря раздался сильный кашель, от которого луч задрожал еще сильнее. Он услышал заданный вопрос, и Реувен Вайсберг ответил на него. Луч был опущен.

Где он был? Там, где он раньше не бывал. Почему он был там? Он понятия не имел. Кем он был? Он не знал.

Он видел их. Каждый держался рукой за молодое деревце и использовал его в качестве опоры. Вспыхнувший луч факела осветил достаточно их. Два старика. Два старика со щетиной и грязью на лицах. Двое стариков в измазанной грязью, порванной одежде. Двое стариков, и один задыхался, в то время как другой согнулся пополам от кашля. Он увидел, что тот, что пониже, потерял ботинок. Его носок был промокшим и порванным, и кровь просачивалась в грязь вокруг него; это был другой, который кашлял и не мог выплюнуть то, что застряло у него в легких. Он думал, что они будут молодыми, агрессивными и спортивными, такими же, как Виктор и Михаил, у них будут такие же ровные, тонкие светлые волосы и гладкая кожа и ... Между ними была канистра.

Тогда он понял, что двое стариков протащили ее через всю страну, чтобы встретиться на рандеву. Каррик подумал, что на той стороне реки было бы то же самое, через что они прошли, проходя мимо лагеря Собибор, чтобы добраться до Буга. Канистра уже погрузилась в грязь, и ее веса хватило, чтобы вокруг основания образовалась лужа. Луч факела дрогнул, потому что рука более высокого мужчины дрожала. Они оба, по мнению Каррика, были на грани срыва.

Это было похоже на танец, но артисты были измотаны и неуклюжи.

Реувен Вайсберг подошел к канистре и потянулся к одному из ее боковых ремней.

Тот, что повыше, держал факел, второй рукой оттянул эту штуку назад.

Тот, что пониже ростом, встал между Рувимом Вайсбергом и канистрой.

Разгорелся спор. Реувен Вайсберг сказал Каррику, тихим голосом, что они хотели денег. Где это было? Каррику сказали, что денег не будет, пока контент не будет проверен. Разве они не знали, что им не заплатят денег за доставку? Ему сказали, что не имеет значения, во что они верили: они получат деньги при проверке. Они были двумя стариками, а не мафией. Они не могли сражаться с Реувеном Вайсбергом, и Каррик не видел оружия. По их лицам он мог сказать, что они пришли, ожидая, что им заплатят. Он мог видеть фрагменты надписей, нанесенных по трафарету, черным по оливково-зеленому, на брезентовую крышку контейнера. Голоса были повышены, но Каррик отвернулся.

Он спустился обратно по берегу к воде.

Он достал из кармана носовой платок, окунул его и почувствовал, как холодная вода стекает по его руке.

Каррик взобрался на берег и пошел обратно к ним. Спор разгорелся вокруг него. Старики не смогли победить. Каждая из них была бы разбита, как спичка, сломанная после использования. Он протолкнулся мимо того, кто блокировал Рувена Вайсберга, наклонился перед канистрой, тщательно вытер и увидел буквы и цифры. Он не мог читать кириллицу. Он счистил грязь с холста. Для него было очевидно, что буквы и цифры обозначали номер партии, или серийный номер, или обозначали тип оружия. Двое стариков прошли через ад, множество его оттенков, чтобы донести эту штуку до Жука. Реувен Вайсберг приехал из Берлина, а Йозеф Гольдманн приехал из мягкого комфорта Лондона, чтобы забрать ее, но Гольдманн, Михаил и Виктор сбежали, как будто вещь была слишком большой, слишком опасной ... Он видел их. Они столпились в длинной каюте катера. Они заарканили его и загнали в угол, а затем чертовски эксплуатировали. Я бы не сделал этого ради мешка с гранатами, не стал бы рисковать им ради барабана автоматов Калашникова, РПГ или даже стингера "земля-воздух". Каррик поднял глаза.

Он был рядом с тем, у кого не было ботинка. Он увидел лицо, его усталость и отчаяние. Он вмешался в спор. "Сколько они получают?"

Удивлен смелостью его требования ответа. "Что? Не твое дело."

"Сколько?"

"Они получают миллион американцев, когда это подтверждается. Это хорошая цена, но не ваше дело."

"Да, сэр".

Он знал, что это за размер, чего стоят два старика, которые везут канистру к реке Буг, что оружие стоимостью в миллион американцев может сделать с городом. Каррик опустил голову, и спор возобновился.

* * *

"Нам никогда не говорили. Меня не было, Игоря не было."

"Если бы Олег знал, и я, мы бы никогда не пришли".

"Ты обманщик".

"Это обман, лживость. Нам сказали, что нам заплатят."

Моленков руководил. У него не было страха, что удивило его. "Мы сделали все так, как обещали. Мы пришли, мы принесли это. Нам обещали, что нам заплатят, когда мы доставим товар. Мы добились своего. Неужели у тебя нет чести? Неужели твое слово ничего не значит?"

В нем проснулась прежняя чувствительность. Перед ним был приземистый маленький ублюдок в старой кожаной куртке, царь мафии. Он подумал о том, каково было бы этой свинье, если бы он носил свою форму и находился в своем кабинете, обладал властью и влиянием, которые поддерживали высокопоставленного политического офицера. Он пытался подражать тому, кем он когда-то был, кем он когда-то был. Ублюдок, свинья, никак не отреагировал. Луч факела осветил лицо мужчины. Рядом с ним Яшкин бормотал почти бессвязно. Легко, но со злым умыслом он пнул Яшкина по лодыжке. Было больше разговоров о "новой жизни", о "солнечном свете" и о "будущем", поэтому Моленков пнул Яшкина еще раз, сильнее, и этого было достаточно, чтобы заставить его замолчать. Он не испытывал страха, не после того, что они пережили - травму на границе, избиение ворами, изнеможение от перетаскивания канистры через лес, - но у него был взгляд на реальность. Так много ученых, главных техников и выдающихся инженеров в Арзамасе-16 были евреями, а в других секретных городах, где их было меньше, комплекс назывался - носил презрительное название - "Египет". Он никогда не мог прочитать их; они были отдельными, обособленными и отчужденными.

Еврей из мафии выслушал его, затем щелкнул пальцами. "Это пойдет на проверку. Если это то, что вы говорите, за это будет заплачено. Вам сообщат адрес банка и номер счета. Это будет на Кипре. Мое слово так же сильно, как моя рука."

Закончи. Что он мог сделать? Конец. Мог ли он и Яшкин побороться за обладание ею и вернуть ее? Это был момент, когда мечта закончилась. Луч факела продемонстрировал силу еврея, мускульную мощь его плеч и огромный размер его рук. Другой мужчина маячил у него за спиной, но не вмешивался и наблюдал, наблюдал, но когда свет упал на его лицо, оно было бесстрастным.

Моленков сделал этот жест. Он достал свой бумажник, посветил на него фонариком, показал, что он пуст, и положил его на место. Затем он засунул руки в карманы брюк и вытащил внутренности, чтобы показать, что в них было: промокший носовой платок, кольцо с ключами, несколько монет, которые почти ничего не стоили. Он пытался бороться и потерпел неудачу. Он умолял. Их ограбили. У них не было денег. У них в машине не было топлива. Он представлял, что они будут крупными людьми, у каждого из которых будет половина миллиона американских долларов, и каждый сможет купить вид на море. У них ничего не было.

Еврей достал из заднего кармана пачку банкнот, отделил несколько и раздал их, как будто это была благотворительная акция. Моленков взял то, что ему предложили, и скрыл гнев. Еврей махнул человеку позади него, чтобы тот вышел вперед. Каждый взял удерживающий ремень, и они повернулись спиной. Они прошли мимо места, где крюк был надежно закреплен среди массы берез, прошли под веревкой, которая тянулась над водой, и спустились к их лодке.

Он чувствовал, почти, привязанность к этой гребаной штуке. Они несли ее легко, как будто вес был пустяковым. Он направил на нее фонарик. Ее подняли в лодку. Не было ни рукопожатия, ни объятий, ни поцелуя. Они ушли, и с ними была мечта. Ее подняли в лодку.

"Ты можешь обойтись без обуви, Яшкин?"

"Я могу", - сказал Яшкин. Его голос был шепотом на фоне рева затопленного "Жука". "Возможно, через неделю они скажут нам, что деньги переведены".

"Я хочу домой", - сказал Моленков. "Возможно, они скажут нам".

Ни один из них не оглядывался назад, когда они делали свои первые шаги в темноту леса.

* * *

В нескольких футах от берега Лоусон стоял прямо, высокий и гордый. Рядом с ним был Мертвый Глаз, который держал винтовку у плеча и чей правый глаз был прикован к отверстию его прицела с усилителем изображения. Мертвый Глаз шепотом прокомментировал ему это. Лоусону это сейчас было не нужно. Все, что ему требовалось знать, это то, что на борт был поднят предмет высотой примерно по пояс и толщиной с крепкое туловище. Лодка и две фигуры казались темным пятном на фоне серебра воды. Позади него раздались тихие голоса. Он мог представить себе ожидающий его триумф. Может быть, и он будет чертовски упорно бороться, чтобы добиться этого, снять с нее покров - после того, как специалисты очистят ее от загрязнений, - и пронести ее обратно по коридорам VBX и показать ее им в отделе нераспространения, затем поднять ее на лифте, бросить на пол офиса Петтигрю и выпить с ним. Да, он позволил себе роскошь воображения.

Скорее они. Черная фигура его агента, его цели, их лодки и ее груза медленно продвигалась к основному течению реки. Веревка, которая была привязана к корню дерева, была рядом с ним и дрожала от напряжения, которое потребовалось. Он вернулся к более непосредственному воображению. Двое мужчин выпрямились в этом маленьком потрепанном суденышке и потащились через него, держась за руки, по канату. Теперь он мог видеть, как белая вода вытекает из формы, и это отравляло чистоту серебра. Ему показалось, что каждый мускул в их телах был напряжен от усилий удержать веревку и перетащить лодку через реку.

"Как у них дела?"

"Пока у них все хорошо, мистер Лоусон, вот как у них идут дела".

"Никаких недоразумений, Мертвоглазый. Цель выходит на берег, натыкается на нее и захватывается."

"Конечно, мистер Лоусон".

"Если он будет сражаться, он мертв".

" Да, мистер Лоусон."

Всегда сожаление, никогда не бывает жизни, в которой не было бы сожаления. Он хотел, чтобы там был Клиппер. Клиппер Рид, возможно, получил бы от этого немалое удовольствие. Он думал, что они прошли почти половину пути, и ветер пел о натянутости веревки. Когда она взбрыкнула, Лоусон увидел, что тот или иной из них переходит из рук в руки и тянет сильнее, чтобы продвинуться против течения. Это был бы триумф, его оправдание.

* * *

Веревка обожгла ладони Каррика. Ему показалось, что его руки медленно, неумолимо отрывают от плеч. Он перенес больше нагрузки, потому что был выше Реувена Вайсберга.

Он был доверенным лицом, которому рассказали историю лагеря уничтожения и о побеге из этого места. Был избранным человеком Рувена Вайсберга, когда другие крысы сбежали. Был телохранителем Йозефа Гольдманна, занимавшегося отмыванием денег. Джонни Каррик также был офицером 10-го управления по борьбе с тяжкими преступлениями и принес присягу. Его колени были зажаты на оружии огромной убойной силы. Он вынул пистолет Махарова из кобуры-блина, ухватился одной рукой за веревку, повернулся и позвал Реувена Вайсберга, чтобы тот присмотрел за ним. Было достаточно лунного света. Он показал пистолет там, где его видели. Он помахал ею перед глазами Реувена Вайсберга, в нескольких дюймах от них. Он бросил ее, и белые брызги отскочили от серебра, взметнулись вверх, а затем исчезли. И снова обе руки были на веревке, и он подтащил лодку ближе к черной стене, которая была берегом. Ему показалось, что он видел стоящего человека на фоне деревьев, но не мог бы поклясться в этом; ему показалось, что он увидел, как лунный свет на мгновение блеснул на металле, на стволе винтовки. Это было ядерное оружие, и оно содрало с него кожу.

Каррик крикнул: "Ты меня слышишь?"

"Зачем ты это делаешь? Почему? Я слышу тебя."

"Я - ложь, живу одной и действую одной. Время для правды."

"Что?"

"Ношение пистолета было ложью".

"Ты несешь чушь".

"Правда говорит, что я офицер полиции. Я офицер полиции, прикомандированный к разведывательному управлению. Я назначил Йозефа Голдманна объектом уголовного расследования. Я пришел сюда, чтобы жить во лжи, чтобы предать тебя."

"Не ты, Джонни, не ты?" Ему показалось, что он услышал агонию, как будто раздался крик, похожий на крик сов, как будто ветви скрежещут друг о друга во время шторма. "Не ты? Скажи мне, не ты?"

Они находились в средней точке, где нагрузка на руки, плечи, бедра и колени была наибольшей. Лодка задрожала и наполовину развернулась. Большое бревно ударило по нему, казалось, зацепило его, принесло воду и освободилось. Он подтягивал лодку ближе к тому берегу, ярд за ярдом.

"Это правда. Когда мы доберемся туда, вы будете арестованы. Там есть люди, которые выследили тебя. Я подвожу тебя к ним, Реувен Вайсберг. Если бы не оружие, этого бы не случилось, но оружие есть. Она будет оцеплена, и там будет оружие. Сэр, я понимаю насчет лагеря и прошу прощения."

Крик прорезал ночь, перекрыв рев Жука. Реувен Вайсберг взвизгнул: "Мы им ничего не должны. Все было предательством. Офицер ехал на лошади рядом с ними и сказал, что их отправят на восток. Это было предательство. Офицер в белом халате притворился врачом, когда вел их в камеры смертников и выдавал себя за невиновного. Казалось, что человек пришел от Бога и вывел их из лагеря, затем бросил их и предал доверие. Ребенок нашел их и выдал своему отцу. Никто, из-за того, что было сделано, никому ничего не должен."

* * *

Я был в лесу две недели и ел только разлагающиеся ягоды, жевал коренья и пил дождевую воду из луж. Я был глубоко в лесу и не слышал и не видел ни одного человека. Я не убежал, потому что я спал. Меня нашли люди из партизанского отряда. Они были евреями из группы "Дети", и их лидером был Йехиэль Гринспен. Когда они разбудили меня, я сначала подумал, что это польские христиане, и попытался бороться с ними. Их было слишком много, и я был слишком слаб. Они отвели меня обратно в свой лагерь, далеко в Парчевском лесу.

Когда мы пришли туда, где были часовые, они назвали пароль. Это было "Амча", пароль нашего народа, когда он сражался с сирийцами две тысячи лет назад. Я узнал, что она сохранилась, использовалась на протяжении всей истории евреями во время бегства. Я узнал также, что их главным врагом были бойцы Армии Крайовой. Они сказали, что больше беглецов было убито Армией Крайовой, чем немцами.

Я жил с ними.

Я стал бойцом вместе с ними.

Я убивал вместе с ними и охотился за едой вместе с ними.

Они были людьми, которым я доверял, но никакими другими мужчиной или женщиной.

Ребенок рос во мне.

Мой сын родился 22 июля с опозданием на две недели. Боль при родах была сильнее всего, что я испытывала. Я назвал его Якоб, так звали командира нашего подразделения. В тот же день, когда я родила, мы услышали звуки артиллерийского и танкового огня. Шум боя доносился снаружи, где мы находились, в самой густой и отдаленной части леса, но все еще в пределах шести часов ходьбы от того места, где находился лагерь.

Для меня было невозможно пойти. Другие ушли.

На следующий день после того, как Красная Армия прошла через Собибор и продвинулась к Хелму, Ха, Савину и Цикуву, патруль китайских партизан отправился выяснить, что произошло в лагере, установить контакт с тыловым эшелоном Красной Армии и попросить еды.

Они ушли на рассвете и вернулись долгим вечером перед поздними сумерками. Они не встречали русских, но видели бойцов Армии Крайовой, расхаживающих по улице в Сучаве и Окунинке. Они спрятались от них. Один из них сел рядом со мной и рассказал о том, что он обнаружил в лагере смерти Собибор. Он сказал, что там было много поляков.

Там были крестьяне с ферм, работники лесного хозяйства и женщины из Осовы и Косина. Там были владельцы магазинов из Влодавы, и некоторые привезли с собой свои семьи. Все они были поляками-католиками. С собой они несли брошенные снаряды и минометные мины, которые были оставлены немцами при отступлении от реки Буг, и они привезли очень небольшое количество динамита из карьера, только небольшое количество было необходимо, несколько граммов, и запальный шнур. Пока я кормила грудью своего ребенка, он рассказал мне, что видел из-за деревьев.

Через несколько часов после побега немцы расстреляли всех заключенных, которые не сбежали, расстреляли всех раненых и всех тех, кого поймали в лесу. Их застрелили в одежде над ямой, и их тела упали в нее. Немцы засыпали яму.

Затем лагерь был закрыт, заброшен, разрушен и сделан похожим на ферму. Хижины были снесены. В Собибор были доставлены рабочие группы, которые засыпали больше грунта в яму и выровняли землю. К следующему лету было невозможно узнать, где находилась яма, в которой было похоронено около четырехсот евреев.

Те люди, которые пришли, которых он видел, не знали, где находятся тела.

Пока он наблюдал, спрятавшись, люди закапывали снаряды и бомбы, добавив небольшое количество динамита для усиления взрыва, и они подожгли запальные шнуры. Они взорвали снаряды и бомбы, затем искали в воронках тела евреев.

Когда они находили трупы, гниющие, воняющие, они срывали с них одежду и искали золото и драгоценности, которые могли быть вшиты в них. Они верили, эти люди, что у всех евреев были деньги и ценности. И они искали зубы в челюстях мертвых.

Даже мертвые в Собиборе были преданы.

Вы никогда не должны забывать о предательстве вашего народа, вашей крови. Ты ничего не должен ни мужчине, ни женщине, ни ребенку.

После Собибора мягкость умерла, а вместе с ней любовь и доброта.

"Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?

"Слушай, о Израиль, Господа Бога нашего, Господь един".

Помни, что я тебе сказал, дорогой Рувим. Запомни это хорошенько.

* * *

Лодка взбрыкнула, закачалась.

Реувен Вайсберг повис на канате и нанес удар ногой в сторону повернутого позвоночника человека, которого он считал верным.

Сквозь грохот воды и стон ветра он услышал щелчок металла о металл. Она перенесла его через то, что осталось от реки, которую нужно было пересечь, и он знал, что оружие было заряжено. Теперь прицел будет сфокусирован на нем, и перекрестие прицела окажется над его грудью.

Он хотел нанести четкий удар с максимальной отдачей и наибольшей неожиданностью.

Ублюдок держался за веревку, получил ее и поплыл по течению. Лодку тряхнуло, и очертания предмета заскользили в трюмной воде по доскам, уперлись ему в ноги, и он не смог нанести второй удар.

Каков был план Реувена Вайсберга на тот момент? Ее не было. Его жизнь и его власть были построены на двойном фундаменте, который возник в результате тщательного планирования. Ярость поглотила его.

Они были в двадцати метрах от черноты дальнего берега. Теперь он висел, держась одной рукой за веревку, а другой пытался дотянуться до горла Джонни Каррика. Если бы он нашел горло человека, который предал его, он бы сломал шейные кости, раздавил и сломал их. Он нащупал плоть, но не смог крепко ухватиться.

Лодку тряхнуло, и речная вода хлынула в нее и окатила груз.

Чья-то рука попыталась освободить его, но не смогла.

* * *

Лоусон прошипел ему в ухо: "Стреляй, черт бы тебя побрал. Уберите его."

В прицеле перекрестие отразилось от двух пастельных фигур размытого зеленого цвета, которые находились на фоне более резкого зеленого цвета, цвета газонной травы после дождя. Но формы слились. Дэдайи показалось, что лодка застряла там, в реке, но сила течения изо всех сил пыталась вырвать ее на свободу, и белая вода обтекала ее. Он был там не для того, чтобы любоваться красивыми картинками кильватерного следа, оставляемого лодкой, или видеть балетный танец фигур, этих очертаний. Да, предохранитель был снят. Да, рычаг был в положении "одиночный", а не автоматический. Да, его указательный палец правой руки был снят с предохранителя и на спусковом крючке. Да, она лежала там мягко, без давления. Нет, у него не было чертовой цели. Что усложняло задачу, так это следить за фигурами с водой позади и перед ними, потому что лунный свет отражался от поверхности и вспыхивал.

"Не могу их разделить".

"Ты должен убрать Вайсберга".

Это было старое правило для стрелков. Ему - как и любому стрелку - вышестоящий начальник не мог приказать стрелять. Его решение. Ни один человек, каким бы ни был его стаж, не принимал решения за него. Его палец оставался на спусковой планке, и давление не было применено. Они были вместе. Формы были едины, корчились и двигались, вздымались и дрожали, но неразделимы.

"Ради бога, Мертвый Глаз, сделай это".

"Отвали...", - запоздало подумал "... сэр".

В Deadeye нарастает напряжение. Они были прижаты друг к другу, и от воды исходил ослепительный свет, портящий качество его обзора. Он сдержался. Внутри прицела, с перекрестием, находился дальномер, и цифры показывали цифру 30. Дистанция тридцать метров. Напряжение усилилось. Он думал, что это борьба за жизнь. Его разум помутился, чего не следовало делать, и он увидел, как мужчина быстро, со скоростью крысы, пересек тротуар - шесть дней назад - и, казалось, почувствовал его тяжесть в те моменты, когда он выпустил два холостых патрона. Он услышал, как девушка, которую Лоусон назвал "маленькой кукушкой", пробормотала, что если их мужчина пойдет в воду, он пропал, пропал. Не нужно было об этом говорить, я знал это.

Он не мог справиться со стрессом.

Мертвый Глаз ждал, пока разлетятся головы, а не тела. Судя по тому, что он увидел, он подумал, что в лодку попала вода. Каждая из них держалась одной рукой за канат, а другой боролась, и он видел каждый нанесенный удар и каждый размашистый пинок. Он сильно прислонился к молодому дереву, используя его как опору, и перекрестие прицела заколебалось у них на головах. На таком расстоянии, с увеличением усилителя изображения, он мог видеть половину оскаленного лица своей цели. Нужно было все это чертово лицо целиком.

Получил это, выжал, пошел на это.

Мертвый Глаз почувствовал, как отдача сковала его плечевой сустав.

Они вздрогнули. Они уклонились. Любой человек, у которого над головой разорвется высокоскоростная пуля, вздрогнул бы и пригнулся. Две руки оторвались от веревки.

Чертовски промахнулся. Когда он в последний раз промахивался? Лучшие результаты всегда на дистанции. Не понял. Промахнулся.

Веревка, без веса на ней, подскочила вверх, казалось, мерцая и подрагивая, затем ослабла.

* * *

На мгновение у них установилось равновесие, но ненадолго.

Две секунды или три. Веревка была теперь высоко над ними. Любой из мужчин, чтобы снова ухватиться за веревку, должен был бы протянуть руку и остаться беззащитным. Если бы Каррик сделал это, протянул руку к канату, его живот и голова были бы открыты ... и шанс был упущен. Река унесла лодку.

И снова Реувен Вайсберг набросился на него. Пальцы выкололи ему глаза, а колено врезалось в живот. Каррик ахнул. Они катились.

Они были потеряны, исчезли, и он знал это. Он сопротивлялся, должен был. Пришлось высвободиться, и вода захлестнула его, и он почувствовал ее вокруг своих ног. Они вошли.

Все еще борется, руки теперь на его одежде. Голова Реувена Вайсберга была в нескольких дюймах от головы Каррика, и из нее брызнула вода. Каррик не смог бы сказать, откуда у него взялись силы. Пальцы нашли глаза Реувена Вайсберга. Легкий сдавленный вздох боли. Каррик был на свободе. Мощное течение потянуло, и его засосало в подводное течение.

Он больше не мог видеть Реувена Вайсберга или лодку, или то, что перевозила лодка.

Ему в спину вонзилась ветка, он схватил ее, но ей не хватило плавучести, чтобы удержать его. Вода прошла вокруг него.

Тьма сомкнулась над ним.

* * *

"Кто входит?" Лоусон повернулся к ним лицом.

Припев: "Пустая трата времени. Не умею плавать, никогда не умел. Кровавое самоубийство. В этом нет ничего живого."

Он не идентифицировал голоса. Это казалось очевидным. В нем бушевал калейдоскоп образов и мыслей. Он был Богом, пережитком старых добрых времен. Извини и все такое, Клипер, но я перехожу все границы. Лоусон сбросил свои хорошие ботинки и расстегнул молнию на вощеном пальто. Он подумал о реке Шпрее, об агенте, который был Фоксглав, и о большой открытой воде у Обербаумбрука, и о себе, ожидающем на холоде, притопывая, чтобы согреть ноги. Он ослабил галстук, прошел вперед в одних носках, соскользнул с берега. Никто не пытался остановить его, забавно. Если бы они были, он бы оттолкнул их. Казалось, я вижу прожекторы и слышу грохот выстрелов, пулеметы стреляют трассирующими очередями по три-четыре снаряда. Один из них пользовался фонариком , и он заиграл над поверхностью воды и зацепился за ветку. Возможно, там была макушка головы, но она двигалась слишком быстро, чтобы он мог сосредоточиться и удержать ее. И Фоксглав закричала, пронзительным призывом о помощи. Затем его трубка была продырявлена, ее плавучесть пропала. Он не видел Фоксглав целую минуту, прежде чем тело запуталось в одной из сетей, протянутых вниз по реке. Он жил с этим так чертовски долго и делал вид, что случившееся с агентом было частью игры - большее благо для большего числа. Боже, Клипер, чертовски холодно... Вода была ему по колено, и водоворот у берега вытащил его наружу, в поток. Затем его ноги потеряли контакт с дном. Он начал плавать, использовал комбинацию гребка брассом и гребком по-собачьи, которой научился в школе.

Он руководствовался криками позади себя и направлением, в котором был направлен луч факела. Возможно, он увидел, как высунулась чья-то голова, и то, что было перед ним, могло быть дном маленькой лодки, или это могло быть одно из тех несчастных деревьев, плывущих вниз по реке.

Я помню, что ты сказал, Клипер. "Агент потерян, и вы идете искать другого". Хороший совет. И ты сказал: "Стань ближе и сентиментальнее к агенту, и ты станешь бесполезен". Это то, кто я есть, Клипер, чертовски бесполезный. То, что он принял за дно лодки, на самом деле оказалось бревном, и когда волна поднесла его ближе к тому, что могло быть головой, луч фонаря показал спущенный футбольный мяч.

Он был вне досягаемости луча факела. Они бы бежали вдоль берега, чтобы опередить его и снова осветить реку. Они бы так и сделали.

Я так чертовски устал и замерз.

Ты ушел, когда был впереди, Клипер. Лучшее, что ты мог сделать ... Но, хех, Клиппер, это было там, это приближалось. Ее больше нет. Они не могут отнять это у ...

Вода была отвратительной на вкус. Это было в его глазах, в носу и в ушах. Каждый раз, когда он пытался ее выплюнуть, в рот Лоусону попадало все больше жидкости от Насекомых.

* * *

Он считал себя свободным.

Он верил, что проклятие снято.

Собака терпеливо сидела на полу и наблюдала за ним. Тадеуш Комиси взобрался на сиденье деревянного стула и потянулся к петле. Он не чувствовал страха. Чувство вины было очищено, и могила останется нетронутой.

* * *

Ворон сказал: "Пришло время. Мы уходим."

Сак спросил: "Что могло произойти? Почему они не пришли?"

"Ты думаешь, с этим легко бороться? Иди домой. Забудь, что ты когда-либо был здесь. Сотри из своего разума образ моего лица. Не задавайте вопросов, и вы будете в безопасности. Расскажи об этом, и ты будешь мертв. Они не пришли, но борьба продолжается."

Две машины отъехали от места для пикника на улице Лüнебургер Хайде. Один направлялся в Гамбург, и первым утренним рейсом школьный лаборант возвращался домой в Уэст-Мидлендс, Великобритания. Другая была бы доставлена в Кельн, и по пути устройство для испытания переносного ядерного оружия на наличие подтвержденного тяжелого плутония было бы выброшено в мусорное ведро. До следующего вечера сделка, тщательно и тайно подготовленная с банкиром из хавалдара, будет аннулирована. Журавли манили бы этого человека, и яростное солнце Залива освещало бы его.

* * *

И позже ...

ЛОУСОН, Кристофер (бывший сотрудник дипломатической службы), утонул в результате несчастного случая на лодке, находясь за границей. 61 год. Любимый муж Лавинии и отец Гарри. Всем, кто его знал, будет печально не хватать. Похороны частные, но пожертвования могут быть сделаны английскому наследию (Фонд восстановления церкви). За этим последует поминальная служба.

Был летний день, приятно теплый. Он считал необходимым быть там. Церковь находилась между Клэпем-роуд и Ламбет-роуд и имела отношение к зданию VBX, как ему сказал билетер. Это было не только уместно, но и удобно, поскольку находилось самое большее в пяти минутах ходьбы от этого ужасного здания из зеленого, кремового и тонированного стекла. Он опоздал прийти и втиснулся на скамью в самом конце, но его заметили, и он услышал, как по нефу пробежал негромкий шепот. На него смотрели и идентифицировали, показывая пальцами. На стол перед алтарем человека - он никогда не знал его имени, пока ему не вручили орден за отпевание, - который затащил его на узкоколейку, и рядом с ним горела свеча. Служба началась со странного штриха: зазвонил мобильный телефон, и на нем прозвучало "Deutschland & # 220;ber Alles", нем была фотография, и раздался взрыв смеха, которого он не понял. Затем было обращение от большого кота и чтение молодым человеком, которого он принял за сына Лоусона. Прозвучали два гимна - "Я клянусь Тебе, Моя страна" и "Удивительная благодать" - краткие молитвы, и всего через полчаса они вышли из церкви на солнечный свет. В примыкающем к ней зале должны были быть бутерброды и напитки, но люди, казалось, неохотно заходили туда и слонялись без дела. Тогда он понял, что образовались две запутанные очереди. Один ждал, чтобы пожать руку вдове и ее сыну, но второй был рядом с ним. Как будто его очередь ждала важного человека, чтобы растопить лед.

Этот человек пришел. "Ты Джонни Каррик. Я Петтигрю, режиссер. Большинству из присутствующих пришлось бы глотать свою желчь на протяжении всего разбирательства. Кристофера Лоусона искренне ненавидело подавляющее большинство его коллег, но не я. Без него этот город или другой был бы в страшной опасности. За несколько часов до смерти он говорил со мной по телефону и превозносил тебя до небес. Я буду скучать по нему, не то что другие. В любом случае, молодец. Haystack был одной из наших лучших работ. Ты ведь не видел его в воде, не так ли? Нет, я не думал, что у тебя было бы. Нужно продолжать."

Он узнал следующего в очереди, молодого человека, который был с Лоусоном на катере и которого он видел под стеной старого квартала Варшавы, крепко обнимающего Кэти Дженнингс.

"Я Люк Дэвис. Когда ты добрался до берега, это я вытащил тебя из этой чертовой реки. Извините и все такое по поводу другой стороны медали. Я полагаю, ты осознал, что мы с Кэти вместе, и ее перевели из того подразделения, с которым ты был. Я думаю, что это то, что происходит в стрессовой ситуации - это было, вы знаете, напряженно для нас. В любом случае, желаю удачи. Я полагаю, в конце концов, это был хороший результат. Не то, чтобы это имело для тебя значение, но меня повысили в связи с этим. Береги себя."

У следующего в очереди были спутанные волосы и жизнерадостная улыбка.

"У меня была работа по промыванию твоей грудной клетки, удалению всей этой канализационной воды от Жука из твоих легких. Помните, психолог, психиатры? Ты последовал моему совету, поучаствовал в консультации? Очень важно для тех, кто был подвержен синдрому, как вы. А ты?"

Он покачал головой. Да, он помнил, как его вытащили на берег и избили в грудь, а затем его бросили, пока они прочесывали берег реки. Он заглянул мужчине через плечо, как это делают люди на вечеринках, когда ищут более интересного гостя. Он был вознагражден.

"Привет, я Джайлс Банхам. В ту ночь я руководил кризисным отделом, и у меня не хватало рук, потому что мы на самом деле не верили, что это реально. В любом случае ... Послушайте, это конфиденциально, служебная тайна и прочая чушь, но вы имеете право знать. Йозеф Голдманн быстро вернулся в Лондон, а затем быстро смылся. Мы думаем, что он в Израиле, и ходят слухи, что его семья ненавидит это, и что он бросил довольно значительный куш правительству, и они предоставят ему гражданство и защиту. Бандиты, двое из них, оказались на северном Кипре и обучают местных жителей безопасности. Выдача осуществляется не оттуда. Реувен Вайсберг выбрался из реки, вернулся в Берлин. Есть записи с камер видеонаблюдения, где он в своей квартире, заходит внутрь и все еще выглядит как полутонувший грызун. Он пробыл там полчаса и вышел со своей бабушкой - странно, но все, что у них было, - это обычная ручная кладь и что-то похожее на фотографию, завернутую в газету. Должно быть, это было что-то важное. Было сообщение, что они объявились в Молдове, и другое, в котором говорилось, что их убежищем был Парагвай, но у нас нет подтверждения. Мы не слышали о двух стариках, которых ты встретил на дальней стороне Жука. Самое приятное во всем этом то, что, когда это нас устроит, мы передадим исправленную часть файла в ФСБ, просто чтобы вызвать некоторое острое замешательство. Все они - Вайсберг, Голдманн и the thugs - проведут остаток своих дней, оглядываясь через плечо и чертовски осторожно выбирая, что они пьют и едят. Мы оставим их ненадолго в их новых домах, а затем окажем некоторое цивилизованное давление. Я ожидаю, что они обратятся и будут предоставлены ответы на наши вопросы. Нам не хватает информации о том, кто был покупателем, кому в конечном итоге было бы продано устройство, но мы доберемся до этого, поверьте мне."

Он вспомнил их всех. Он видел враждебность Виктора, злобу Михаила. Он мог слышать уважение и благодарность Йозефа и Эстер Голдманн. Он мог почувствовать медвежьи объятия, предшествовавшие гневу, и теплоту Рувена Вайсберга. Он мог представить картину с изображением деревьев в лесу. Вперед вышел пожилой мужчина с жидкими седыми волосами, которым позволили отрасти сверх меры.

"Рад познакомиться с вами, мистер Каррик. У меня нет имени, во всяком случае, такого, которое тебе нужно. В тихом уголке я провожу анализ угроз. Этой весной в центральной Украине выпало много осадков, поймы поднялись, берега рек вышли из берегов, но всевозможный ил и нечистоты разнесло по основным артериям. Судя по вашему описанию, мы думаем, что это оружие было из серии RA, переносное для человека и датируемое семидесятыми годами - небольшое, но дающее полезную отдачу, достаточную для уничтожения центра городского массива, глубоко закопанного командного пункта или ракетной шахты, для разрушения стратегического моста - и мы подумайте также, что она попала в жучок, ее бы разбросало по кровати, а затем зацепило. Вероятно, накрыта в течение часа и хорошо похоронена к следующему утру. К концу недели здесь было бы под четыре или пять футов навоза. Вероятность того, что она распространится вниз по течению и в конечном итоге попадет в Вислу или даже в Балтику, по нашим оценкам- невелика. Лучшее место для нее, похороненная и забытая. Она не могла взорваться сама по себе. Для ее приведения в действие потребовался бы прекурсор, коммерческий или военный динамит. Тогда она заразила бы центр города, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Париж, Берлин или- что наиболее вероятно, Лондон. Один из этих городов, забрызганный плутонием, был бы отравлен навсегда. Ни один населенный пункт не смог бы пережить такую атаку. Итак, на этот раз мы победили, но в сложном мире мы должны побеждать каждый раз. Рад был с вами познакомиться."

Он не видел его раньше, ни в церкви, ни в саду между дверью и уличными воротами. Он был согнут, его вес был перенесен на две больничные палки, и одежда свободно висела на нем. Должно быть, когда-то он был крупным мужчиной, но сейчас усох.

"Не буду вас задерживать, молодой человек. Мне сказали, что вы проделали прекрасную работу, помимо дежурства ... Эти парни ненавидели его до глубины души, потому что он был приверженцем деталей и преданности делу и плохо ладил с идиотами. Эти парни, все они чертовы лицемеры, и заламывают руки ... Они рассказали мне немного о том, что произошло - я вам завидую. Я испытываю сильную зависть к вам за то, что вы были там и сделали это хорошо. Ему лучше там, где он есть, чем там, где я. Дом престарелых в Делрей-Бич во Флориде - это своего рода ад. Не удержу тебя ... Когда-либо в Делрей-Бич, когда-либо на Анджело Драйв, когда-либо возле Дома престарелых Корпус-Кристи, приходи ко мне, и мы пойдем выпить пива. Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр."

Молодая женщина протянула руку. "Меня зовут Элисон, и я из толпы на другом берегу реки. Никто не хотел приходить, потому что мистера Лоусона ненавидели, поэтому я взял билет. Я пришел не из-за него, я хотел встретиться с тобой. Думаю, я должен перед вами извиниться, мистер Каррик, очень извиниться."

"А ты?"

"Я поддерживаю связь между нашей партией и их. Мы помогли с предысторией в самом начале, и ваше имя всплыло в качестве сотрудника Goldmann. Затем наши компьютеры выдали, что вы были смешны - Национальная страховка и водительские права были подделаны. Наше оборудование может это сделать. Я сказал мистеру Лоусону, что ты работаешь под прикрытием, SCD10. Я втянул тебя в это. Разве это не стоит извинений?"

"Может быть, а может и нет".

"Ты уже почти закончил здесь?"

Отпуск закончился, и я должен вернуться в свой офис. Первый раз вернулся туда после ... Да, я мог бы на этом закончить."

"Собираешься прогуляться по мосту?"

"Звучит заманчиво".

В очереди был человек, которого он ударил ногой в пах на городской мостовой, и трое других, которые были на берегах Буга. Он прошел мимо них, как будто их не существовало, и вверх по боковой улочке, которая вела к мосту.

Солнце светило ему в спину и грело лицо. Он снял пальто и перекинул его через плечо. Он не думал, что нуждается в извинениях. Он рассказал ей, Элисон, когда они шли по мосту через реку, о лесу из берез и сосен и о месте, где было организовано восстание. Он говорил о разрушенном лагере, о том, как были зарыты и спрятаны заборы и сторожевые вышки, минные поля и барачные хижины, и о темноте под деревьями, отчаянии, которое все еще жило, и ненависти. Он говорил не о событиях в стоге сена, а о тропинке под названием "Дорога на небеса", которая пролегала между недавно посаженными соснами, и о домах с дощатыми стенами, которые когда-то были "Ласточкиным гнездом" и "Веселой блошкой", и о большом холме, образовавшемся из сожженных тел.

Каррик сказал: "Если вы не были там и не слышали историй, невозможно понять настоящее. Это о лагере, убийствах там и побеге. То, что произошло, уходит корнями в то прошлое. Итак, я возвращаюсь к работе. Я забыл об этом. Я забываю, где я был и с кем я был, и каким человеком я стал. Я должен. Я был там и думал, что я ходил и бегал с ними."

Они были в конце моста. Тогда он понял, что она держит его за руку, и его щеки были мокрыми.

"С тобой все будет в порядке?"

"Со мной все будет в порядке. Этого никогда не было. Мне не нужны твои извинения."

Она отпустила его руку и пошла направо, вдоль набережной, к зданию Box 500. Каррик моргнул, вытер лицо рукавом и широким шагом направился к своему офису в Пимлико. Он убил лица, которые всплывали в его сознании. Лучше верить, что этого никогда не было.

Джеральд Сеймур

Ходячие мертвецы

Для Джеймса

ПРОЛОГ

Кого это может касаться:

В случае моей смерти или недееспособности, не будет ли нашедший этот Дневник, пожалуйста, способствовать его безопасной доставке моей сестре:

Мисс Инид Дарк, Виктория-стрит, 40, Бермондси, Лондон, Англия.

Большое спасибо.

Подпись: Сесил Дарк.

14 сентября 1936

Что ж, это начало. В верхней части первой пустой страницы. Это не будет литературным произведением, потому что у меня нет для этого интеллекта или образования, но это будет отчет - я надеюсь - о моем путешествии. Я собираюсь сражаться на чужом поле, и я не могу сказать, сколько дней, недель или месяцев я буду заполнять эту тетрадь или куда приведет меня это путешествие.

Если почерк плохой - а это личное завещание, так что, если я выживу, его не прочтет ни одна живая душа, кроме Инид, - это потому, что поезд раскачивается на рельсах, и у меня мало места, чтобы писать, поскольку мы все плотно набиты в нашем вагоне, как сардины в банке.

Мне двадцать один год, и в моем чистом новом паспорте указана моя профессия "банковский клерк". Я думаю о шоке и замешательстве на лице моего руководителя, мистера Раммеджа, когда я подал заявление об отставке в прошлую пятницу, вступившее в силу немедленно. Его реакция была такой предсказуемой. Сказал строго: "Почему ты покидаешь нас, Дарк?" Уехать за границу, мистер Рэммедж. "О, мы отправляемся в отпуск, не так ли? Не ожидайте, что ваш стол будет ждать вас. Не думай, что я буду держать твое место вакантным для тебя - много подходящих парней, которые могут занять твое место. Для трудоустройства настали трудные времена, и уходить с работы, имея перспективы и безопасность, откровенно говоря, чрезвычайно глупо. "Я понимаю, мистер Рэммедж. И затем, с сарказмом: "И вы готовы, Дарк, просветить меня относительно того, куда - за границу - вы намерены отправиться?" В Испанию, мистер Рэммедж. "Это не чрезвычайная глупость, это заблуждающийся идиотизм. Ввязываться в эту войну, когда коммунисты и фашисты жестоко убивают друг друга - войну, которая вас не касается и в которой у вас нет причин участвовать, - это просто безумие. Я не верю, что у вас есть какой-либо военный опыт...Найдутся люди, которые научат меня тому, чему мне нужно научиться. "Я был, Дарк, на Сомме и в Пашендале. Это не так, как говорят те, кто сидит за линией фронта. Это в тысячу раз хуже. Сражаться в современной войне - это за гранью воображения. Боже, пожалуйста, присмотри за тобой...А теперь уберите со своего стола и уходите. ' Я убрал со своего стола, и я ушел, и, клянусь, в глазах мистера Рэммеджа были слезы.

Ни папа, ни мама не приехали в Викторию, чтобы проводить меня, но Инид приехала. Она подарила мне этот блокнот, на обложке которого золотом было выбито мое имя - это было очень мило с ее стороны - и вместе с ним была половинка батона и четвертинка сыра. Мы поцеловались, и когда поезд тронулся, я высунулся из окна и помахал ей в ответ. Затем пакетботом до Кале, затем поездом до Парижа.

Через два дня мы были на вокзале Аустерлиц, и нас отправили на поезд No 77, который они называют Поездом добровольцев. Мы ехали на юг днем, вечером и ночью, и покинули Францию после Перпиньяна. Теперь мы на пути в Барселону. Пиренейские горы остались позади. Я потратил один фунт три шиллинга и четыре пенса в Париже, а в моем кошельке всего два фунта десять шиллингов. И все же, из-за того, куда я иду и почему, я чувствую себя богатым человеком.

Я начал в своем воскресном костюме, лучшей рубашке, кепке и плаще, в начищенных до блеска ботинках, но сейчас я чувствую себя переодетым, поэтому я снял кепку и галстук и ослабил застежку на воротнике. У меня густая щетина на подбородке, которая привела бы в ужас мистера Рэммеджа.

Я полагаю, что я самый молодой из добровольцев в этом вагоне, и я единственный британец. Есть немец, Карл, который немного говорит по-английски, но никто из остальных этого не делает. я благодарен Карлу: без его помощи я не смог бы общаться со своими попутчиками. Они из Германии и Италии. Всем им, через Карла, интересно узнать обо мне, потому что я отличаюсь от них. Они беженцы из своих стран, потому что они члены CF - извините, Коммунистической партии - и в лучшем случае они были бы заперты фашистскими режимами в Берлине и Риме. В худшем случае их казнили бы. Они выражают удивление тем, что я не являюсь членом CPGB, и они говорят, что у меня есть дом, в который я могу вернуться, но это не так, и они сбиты с толку тем, что я еду в Испанию сражаться бок о бок с ними.

Они назвали меня "идеалистом", что льстит. Они говорят мне, что пришло время сразиться с фашизмом, и что поле битвы - Испания, где демократия должна выжить или столкнуться с уничтожением по всей Европе. Знал ли я это? Должно быть, так и было, иначе я все еще сидел бы за своим столом с мистером Рэммедж, заглядывающим мне через плечо и критикующим неопрятность в моих бухгалтерских книгах. Полагаю, я знал, как важно отправиться на эту войну и сыграть свою роль, но когда мне говорят, что я "идеалист", в моей груди появляется небольшой прилив гордости. Я сказал им, что мистер Рэммедж в прошлую пятницу сказал, что этот конфликт меня не касается, и каждый по очереди пожал мне руку и поздравил меня с пониманием того, что долгом всех принципиальных людей было приехать в Испанию и бороться за свободу. Я чувствую себя униженным, находясь с этими людьми, и также униженным из-за того, что я так мало знаю о политике. Но я не сказал им, что помимо моего "идеализма" как воина против фашизма и необходимости отбросить варваров милитаризма, был еще один фактор, побудивший меня присоединиться. Я жаждал приключений...Я хочу найти волнение и стать от этого лучше.

В поезде нет еды, но к нам подходит мужчина с ведрами воды, из которых мы можем попить, и очереди в туалет занимают целую вечность, но в этой компании трудности, похоже, не имеют значения.

Карл говорит, что мы сейчас в часе езды от Барселоны. Я никогда раньше не был за границей, а мой отец никогда не выезжал за пределы Лондона, за исключением ежегодных экскурсий на побережье в Рамсгейте. В Лондоне было холодно и сыро: начиналась осень. Здесь солнце бьет в окна поезда, и мы медленно готовимся, потому что нас прижало так близко.. Я перестал писать на несколько минут, чтобы просто посмотреть. Есть поля, желтые и сухие, на них запряжены лошади и повозки, а женщины собирают последний урожай. Там работают только женщины. Когда мы проезжаем мимо, они прекращают свою работу, выпрямляются и поднимают сжатый кулак в знак приветствия нам - и все мужчины во всех вагонах кричат в ответ во весь голос по-испански: "Они не пройдут". Уже сейчас, просто сидя в поезде, я знаю, что это лозунг тех, с кем я буду сражаться. Это вызывает у меня дрожь - "Они не пройдут" - не от страха, а от гордости.

Глава 1

Четверг, день 1

Это было так, как если бы его привели на верблюжий рынок. Всю свою жизнь, с тех пор как в его памяти всплыли первые затуманенные образы, он стоял и наблюдал за такими рынками. И теперь они были в тысяче трехстах километрах позади него, отделенные от него дикой природой пустынь Королевства и острыми, как нож, гребнями гор Асир. Там, между горами и сияющим морем, была деревня, которая была его домом.

Вьючные животные - верблюды, стреноженные по щиколотку, и мулы, выстроившиеся в ряд и вяло стоящие, привязанные к веревке, протянутой между двумя столбами, - пользовались большим уважением у путешествующих бедуинов и странствующих торговцев, которые приходили за покупками. В условиях экстремальных температур пустыни, зверской жары днем и холодного воздуха ночью, или на перевалах через горы, ведущих к границе с Йеменом, член племени или торговец умер бы от обезвоживания или переохлаждения, если бы он неосмотрительно купил на рынке. Это было мастерство тех людей что их опыт привел их к тому, что они платили только за животных, которым они могли полностью доверять. Новое богатство Королевства, в городах за горами, где были широкие шоссе и нефтяные скважины с их сетью труб, не проникло в горы Асир. Он был родом из той части Королевства, которая не пользовалась богатством нефтяных месторождений, и где все еще продолжались старые обычаи. Там, где он жил, по-прежнему использовались животные, которых можно было дрессировать для выполнения определенной цели, и таких животных выбирали и продавали на рынках.

Хороший зверь ценился, и споры о его ценности могли длиться с раннего утреннего восхода до заката, когда рынок закрывался. Лучший зверь увидел бы, что торги за его владение оспариваются.

Дом Ибрагима Хусейна находился на расстоянии тысячи трехсот километров, в часе ходьбы от города Джизан на верблюде или верхом на муле, и в пяти минутах езды в салоне "Мерседеса" его отца. Дом находился за пределами вида на Корниш и Старый базар. Но из окна верхнего этажа, из спальни, которую делили его сестры, были видны самые высокие башни Османского форта. Это было на территории казарм внутренней полиции, но он не верил, что на их компьютерах был помеченный файл о нем. За фортом, на низкой площадке вдоль стен комплекса, находился рынок, куда пригоняли верблюдов и мулов для продажи. Он был близок к завершению двадцать первого года своей жизни, и если бы его амбиции были удовлетворены, он не дожил бы до своего следующего дня рождения.

Их была дюжина. Они сидели там, где могли найти тень, у задней стены одноэтажного здания, построенного из бетонных блоков и покрытого листовым гофрированным железом. Ибрагим прислонился спиной к бетону, а остальные образовали небольшой плотный круг лицом к нему. Из-за своей молодости и неопытности он никогда не выезжал за пределы Королевства; он не мог бы сказать, где остальные начали свое путешествие, но некоторые были темнее его, у некоторых были более резкие черты лица, а у некоторых была более землистая, бледная кожа. Всем им было сказано, что они не должны разговаривать друг с другом, и уж тем более не спрашивать имен, но Ибрагим предположил, что большинство из них приехали из Йемена и. Египет, Сирия и Пакистан. Он не был глуп и обладал хорошими способностями к дедукции. Двое неловко сидели, постоянно ерзая, чтобы им было удобнее. Он думал, что они из Европы, не привыкшие сидеть на корточках там, где нет подушки. Инструкция не разговаривать была дана со строгой властностью, и все они сидели, склонив головы. Общий для всех них яркий свет их Веры горел в их глазах.

Они ждали.

Перед Ибрагимом, но на расстоянии нескольких шагов от группы, сбившись в кучку, стояли четверо мужчин - потенциальные покупатели. Сначала, как будто рынок открылся в относительной прохладе раннего утра, четверо тщательно изучили каждого в группе, делая по ним замечания. Но это было давно в прошлом. Теперь они тихо разговаривали, но их внимание было приковано к песчаному ландшафту на дальней стороне здания. Позади них два пикапа были раскрашены светло-и темно-желтыми камуфляжными опознавательными знаками. У обоих была вырезана крыша передней кабины, а над ветровым стеклом был установлен пулемет.

Ибрагим ожидал, что каждому из них будут рады, что они будут молиться вместе. Но им было приказано сидеть смирно и хранить молчание.

Он увидел реакцию мужчин и, впервые, улыбку в предвкушении. Все они были одеты в серо-оливковую униформу, а их лица были скрыты складками хуффийе, обернутыми вокруг их голов. С ремней свисали пистолеты в кобурах. Он услышал приближающийся автомобиль, его двигатель натужно тарахтел на песке, где не было следов.

Он думал, что это был автомобиль, которого они ждали, и что теперь можно начинать торговлю на рынке.

За бетонным зданием все прекратилось. Мужчины пошли ему навстречу. Он услышал смех и крики приветствия.

Ибрагим и все те, кто сидел в слабой тени стены, были в состоянии живых мертвецов. Он был между молодым человеком с будущим, два года изучавшим медицину, и мучеником, которого встретят и укажут место за Божьим столом. Он знал о наградах, предложенных шахидам, потому что они были перечислены ему в мечети в Хабале имамом, который был его привратником, его вербовщиком, который сделал возможным начало его путешествия в Рай.

Мужчина, которого они ждали, был высоким и прямым и, казалось, не нес лишнего веса на своем теле. Он неуверенно передвигался на ногах. Его ботинки были покрыты песком, как и униформа, которую он носил, с замысловатыми камуфляжными узорами. Еще больше песка прилипло к ремням, которые спускались с его плеч к поясу. Они были украшены гранатами, а штурмовая винтовка висела на его правом плече, раскачиваясь рядом с сумками на груди, в которых были запасные магазины. Песок запекся на его балаклаве, в которой были грубо вырезаны прорези. Глаза, свирепые и непоколебимые в интенсивности своего взгляда, устремленные на группу, никогда не покидали их. Ибрагим почувствовал, как их сила сосредоточилась на его теле, и попытался придать себе смелости. Он крепко сжал руки вместе, надеясь, что дрожь в его пальцах не будет заметна. Он чувствовал себя таким голым, как будто его вскрыл нож хирурга.

Странно пронзительный и высокий голос - Ибрагим не узнал арабский диалект, на котором говорили, - приказал группе встать. Они сделали. Когда он заставил себя выпрямиться, он почувствовал скованность в коленях. Он пытался стоять прямо. Мужчина отошел от группы, отмахнулся от других мужчин и остановился примерно в пятидесяти шагах от здания.

Был отдан второй приказ. В свою очередь, живые мертвецы должны были подойти к нему, остановиться, развернуться, вернуться назад, затем сесть. Его палец ткнул в сторону одного из тех, кого Ибрагим считал выходцами из Европы.

На них указали. Они прошли вперед, остановились, повернулись, вернулись и сели. Кто-то спешил, кто-то медлил, кто-то двигался нерешительно, кто-то пытался расправить плечи и шагать, а кто-то шаркал. Настала очередь Ибрагима, предпоследняя. Он не знал, чего от него ожидали.

Возможно, он был слишком сильно истощен. Возможно, боль в ногах и бедрах притупила его мысли. Он начал, дрейфуя по грязи, не чувствуя шероховатости камней и мусора под подошвами своих кроссовок. Он шел так, как будто стремился только быть ближе к своему Богу, и он не мог сдержать улыбку, которая легко появилась на его губах. Он не знал, как ему следует ходить, или чего хотел от него человек в маске из черного материала, покрытого коркой песка, с двумя драгоценными камнями в глазах. Он подошел к мужчине достаточно близко, чтобы почувствовать запах застарелого пота под туникой, и улыбка не сходила с его лица. Ослепительно горячее солнце ударило в него, когда он повернулся. Он вернулся в тень.

Он уже собирался прислониться к стене здания, когда крик стрелой вонзился ему в спину.

"Ты! Не присоединяйтесь к ним. Сядьте отдельно от них.'

Он наблюдал, как один молодой человек поднялся на ноги и медленно отошел от стены, на его незрелом лице отразилось замешательство, а затем отчаяние. Он думал, что молодой человек считал себя отвергнутым. Он повернулся лицом к четырем мужчинам постарше. На их лицах было написано почтение. Он указал своей грязной мозолистой рукой на сгорбленную группу. Он верил, что нашел молодость, о которой мечтал.

Он наблюдал издалека. Остальная часть группы была разделена на четыре части. Трое отправятся в Мосул на севере, двое в Ар-Рамади, один в Бакубу и пятеро в Багдад. Каждый из них, куда бы его ни забрали, проводил от одного до трех дней в пути, затем еще один день на инструктаже для своей цели. На следующий день они были бы в машине, начиненной взрывчаткой, или в грузовике, или шли пешком с ремнем или жилетом на животе или груди под широкой ниспадающей мантией. В течение недели, самое большее, все были бы мертвы, а останки их трупы были бы разбросаны по стенам и крышам домов и офисных зданий, на столбах эстакад и во дворах, где полицейские собирались, чтобы быть завербованными или получать жалованье. Имена некоторых из них станут известны позже из видеороликов, транслируемых на веб-сайтах, а имена других будут потеряны в вечности. Враг называл их "террористами-смертниками" и опасался их самоотверженности. Для него самого и его товарищей-бойцов они были полезным тактическим оружием, ценимым за точность, с которой можно было уничтожить выбранную цель.

Его выслушали, как и следовало. Теперь те, кто тайно сообщал сопротивлению, занимая важные посты в режиме коллаборационистов, сказали, что его фотографии не существует, но что за его голову уже назначена награда - живым или мертвым - в миллион американских долларов, что в файлах он был идентифицирован только по имени, которым он себя назвал. Он был Скорпионом.

Его внимание блуждало между будущим и настоящим. Будущее заключалось в грандиозности миссии, к которой он сейчас приступал, и это привело бы его на континент, который был за пределами его предыдущего опыта; послание пришло из племенных районов Пакистана, от стариков, которые были беглецами. Настоящим было открытое пространство из песчаной крупы, где единственным признаком человеческого жилья было одноэтажное здание из бетонных блоков, которое находилось в тридцати километрах от середины дороги, которая в течение девяти часов вела между населенными пунктами саудовской пустыни Хафр Аль-Батин на юго-востоке и Арар на северо-западе; где он сидел, ел и разговаривал, он был не более чем в километре от границы.

Он видел страдание на лице молодого человека, видел, как он смаргивал слезы. Он пошел к нему. Он присел на корточки рядом с ним. "Как тебя зовут?"

Сдавленный ответ: "Ибрагим, Ибрагим Хусейн".

"Откуда ты?"

"Из провинции Асир, город Джизан".

"У тебя есть работа в Джизане?"

"В Джидде, в университете, я изучаю медицину".

Солнце начало сползать с зенита. Возможно, вскоре появятся маленькие крысы или кролики, которые будут бегать по песку, почуяв крошки съеденного ими хлеба. Возможно, позже, когда сгустятся серые сумерки, лисы выследят их.

"Мы не трогаемся с места до наступления темноты. Здесь есть опасность, но еще большая опасность, если мы путешествуем при свете...Ты сильный?'

"Я надеюсь быть. Пожалуйста, я отвергнут?'

"Не отвергнутый, но избранный".

Он снова увидел широту улыбки, и на лице молодого человека отразилось облегчение.

Он пошел к своему транспортному средству и растянулся во весь рост на песке, прислонившись головой к передней боковой лире. Под балаклавой он закрыл глаза и уснул, зная, что прохлада сумерек разбудит его. Больше, чем настоящее, образы будущего вторгались в его сознание, и роль в нем, которую будет играть молодой человек, потому что он хорошо ходит.

* * *

"Законы правосудия позволяют сократить число присяжных с двенадцати человек до десяти. С десятью из вас суд все еще может продолжаться. К сожалению, мы потеряли двоих - во-первых, из-за трагической утраты, а во-вторых, из-за этого печального несчастного случая сегодня, в результате которого ваш руководитель упал по пути в здание и, как мне сообщили, получил перелом кости в ноге...Я уверен, что вы все присоединитесь ко мне в выражении нашего искреннего сочувствия вашему коллеге. Но теперь мы должны двигаться дальше.'

Когда в его кабинете ему рассказали о падении несчастной женщины, мистер судья Герберт тихо выругался, но про себя, а не в поле зрения или слуха судебного пристава.

"Мы провели вместе на день меньше девяти недель, и я предполагаю, что еще максимум три недели позволят нам прийти к заключению, а вам признать подсудимых виновными или невиновными в преступлениях, в которых их обвиняют".

Он был осторожным человеком. Уилбур Герберт, будучи судьей в суде номер восемнадцать в Снэрсбруке на восточной оконечности лондонского метрополитена, был известен своими взвешенными словами...У него не было намерения позволить процессу "Реджина против Освальда (Оззи) Кертиса и Оливера (Олли) Кертиса" ускользнуть из его рук, и не было намерения, чтобы его слова сейчас могли оправдать любую последующую апелляцию адвоката защиты на отмену обвинительного приговора.

"Мы объявляем перерыв, я надеюсь, ненадолго, чтобы вы могли вернуться в свою комнату и выбрать нового ведущего. Затем мы продолжим.'

Он говорил тихо. Он был уверен, что пониженный голос заставлял членов жюри наклоняться вперед, чтобы лучше слышать его, и привлекал их внимание. Они были заурядной компанией, ни примечательной, ни непримечательной, но типичной, и он думал, что дело против братьев Кертис вряд ли вызовет у них осложнения. Должен ли он сказать им, чтобы они обязательно держали рядом бутылочку аспирина, если у кого-нибудь из родственников появятся признаки болезни? Нет, действительно нет. Мгновенное хихиканье расслабленного жюри, каким бы ценным оно ни было, порочило величие судейской коллегии. Он считал, что величество важно для процесса отправления правосудия.

"Всего несколько минут, я надеюсь, для вашего выбора нового ведущего, а затем мы продолжим...Вопрос с цветами в руках.'

Он плотнее запахнул мантию на животе, встал и покинул суд. Будь он проклят, если это дело ускользнет у него из-под носа - и ускользнет, если восемнадцатый суд потеряет еще одного из этих присяжных.

* * *

Небольшой ожесточенный спор разделил комнату. Проблема заключалась в том, что и Коренца, и Роб хотели эту работу, и оба громко заявляли о своих претензиях. Важно ли было быть старшиной, судьей или председателем жюри? Очевидно, оба так и думали. Что у них было общего - Коренца, придурок, и Роб, напыщенный идиот, - так это неприязнь, которую они вызывали у остальных восьми присяжных. Дейрдре, Фанни и Этти ушли с Корензой, как преемником Гленис, в то время как Дуэйн, Баз, Питер и Вики поддержали Роба. Сам? Что ж, ему было наплевать, и он использовал свой решающий голос, чтобы дать Робу, назойливому, педантичному придурку, работу, к которой этот идиот, казалось, стремился.

Теперь они вернулись в суд, и все утро было отдано спору; судья, казалось, кусал губу, чтобы сдержать раздражение из-за потерянного времени. Джулсу было наплевать, и он выпил еще одну чашку кофе из автомата в их комнате.

Он был "шутником" для своих коллег в течение девяти недель. На самом деле, все, кто его хорошо знал - и те немногие, кто его любил, и те, кто его презирал, и многие, кто был случайным в его жизни, - называли его Джулсом. Формально он был Джулианом Райтом: мужем Барбары, отцом Кэти. Он был Джулианом для своих родителей и мистером Райтом, иногда, для своих учеников. Ему нравилось прозвище Джулс, и он верил, что оно придает ему определенную желанную развязность. Теперь, поскольку им всем пришлось передвинуть стулья, он сел между Этти и Вики; перестановка их мест произошла потому, что Роб сел на место Гленис, крайнее слева от нижнего яруса, ближе всего к судье...От Этти исходил сильный аромат, нанесенный на ее запястья и шею, но запах пота Вики был невероятно привлекательным.

Конечно, они были виновны.

Это был первый раз, когда Джулс сидел в жюри присяжных. Неплохо дожить до тридцати семи лет и никогда прежде не получать коричневый конверт с требованием явиться в королевский суд Снэрсбрука для исполнения обязанностей присяжного заседателя в понедельник утром в феврале. Его первоначальная реакция была, как он теперь понял, типичной. У него не было на это времени, он был на работе, у него были обязанности. Он позвонил по указанному номеру и объяснил, довольно убедительно, что он заместитель заведующего кафедрой географии в общеобразовательной школе, и у него расписание занятий на весь предстоящий семестр до лета - но женщина на другом конце провода не проявила ни малейшего интереса. Она сказала, что, если у него нет более неотложных дел, ему следует уделять больше внимания своим гражданским обязанностям и быть в Снэрсбруке в назначенный день.

Джулс пошел к своему директору школы, полагая, что там он найдет поддержку, что в школьной газете будет написано письмо, в котором будет указано, что он не может быть освобожден от своих обязательств по учебной программе. От него отмахнулись загадочным "Нам просто нужно найти временную замену. Лично я бы отдал все, что у меня есть, чтобы убраться из этого места на месяц или два. Считай, что тебе повезло, Джулс. Управление образования будет выплачивать вам зарплату, вы не останетесь без средств. Вам позавидует каждый из нас - я бы расценил это как туннель для побега из этого шталага. Расслабьтесь и наслаждайтесь поездкой. Но, пожалуйста, постарайтесь не получить один из этих длинных.' Его возмездие состояло в том, что, когда в холодной, душной комнате ожидания собралась толпа потенциальных присяжных, он вызвался добровольно участвовать в любом деле, независимо от того, сколько времени это займет, и он сказал судебному приставу с искренней ноткой в голосе, что считает свои обязательства перед обществом первостепенно важными. Его наградой было избавление от класса ювенильного баловства, где география считалась только маршрутной картой до ближайшего заведения быстрого питания, или дорогой в парк, где за орешки предлагали минет, или дорогой в...В свой последний пятничный день он обернулся в дверях общей комнаты для персонала и объявил, что, возможно, пройдет некоторое время, прежде чем он снова встретится со всеми ними. Замечание было встречено с безразличием, как будто никого не волновало, был он там или нет.

Это был не только первый раз, когда Джулс заседал в жюри присяжных, но и знакомство Джулса с повседневной работой Королевского суда. Юристы с трудом сдерживались - Боже, они этого не сделали. Часы не были жестокими. С помпой и обстоятельствами судья входил в суд номер восемнадцать в десять тридцать утра, делал перерыв на ланч без четверти час, возобновлял работу в два пятнадцать и объявлял перерыв обычно в четверть пятого и, конечно, не позже половины шестого. Стоило парику упасть, как адвокаты вскакивали на ноги и пытались привести юридические аргументы, которые вынуждали присяжных удаляться в свою комнату, иногда на несколько часов. Когда суд заседал на всех парах, допрос свидетелей барристерами проходил так же медленно, как высыхание краски.

Если бы набивка была срезана, дела суда могли быть завершены за неделю или меньше. Герберт, витавший там, в облаках, в компании ангелов, казалось, был мало заинтересован в том, чтобы переводить свидетелей и адвокатов с пробежки на пробежку. У Джулса было много времени, чтобы поразмыслить над темпом судебных заседаний, на протяжении девяти недель.

Большинство других делали подробные заметки, как это делал мистер судья Герберт, от руки на разлинованных страницах блокнотов формата А4. Коренца работал над вторым, Роб - над третьим, а Фанни писала короткими заголовками на клочках бумаги. Джулс не делал заметок. Он не видел причин для этого.

Они были виновны.

Он редко смотрел на них. Братья сидели поодаль, у его правого плеча. Они стояли лицом к лицу с судьей, стояли позади своей юридической команды и команды обвинения, а по бокам их окружали тюремные охранники. Им было за сорок, широкая грудь давила на пуговицы костюмов, а мускулы выпирали в рукавах. На каждый день слушаний у них были чистые рубашки и галстуки того типа, который выбрал бы высокопоставленный государственный служащий - или главный администратор в управлении образования; он предположил, что галстуки были назначены вместе с представительские костюмы и ежедневные рубашки, которые меняли их защитники, чтобы произвести "хорошее впечатление" на присяжных. Костюм, стоивший столько, сколько Джулс забирал домой за месяц, никак не мог обмануть его. На их запястьях были тяжелые золотые цепи, и он подумал, что под выстиранными рубашками и спадающими галстуками должны быть более массивные золотые ожерелья. Когда он смотрел на них, бросая острые взгляды краем глаза, он мог видеть их устрашающую массу и холодное высокомерие власти на их лицах. Хорошо, хорошо, он признался бы в этом - самому себе: они напугали его. Были отцы, которые приходили в школа, в которой жалуются, когда их ребенка отстраняют от занятий или отправляют домой, отцы, которые сжимают кулаки и выплевывают гнев. Отцы пугали его, но не так сильно, как братья. Проблема заключалась в том, что каждый раз, когда он украдкой бросал на них взгляд - его тянуло сделать это, мотылек на пламя, принуждение, - они, казалось, чувствовали это: их головы поворачивались, а глаза впивались в него, как пиявки. Он быстро отворачивался и смотрел на свои руки или шнурки на ботинках, на судью или судебного репортера. Но всегда, когда он выглядел правильно, наступал момент, когда они заманивали его в ловушку, и он чувствовал страх. Он знал, что они сделали, слышал во всех мельчайших подробностях об их проникновении в ювелирный магазин, слушал запинающиеся воспоминания свидетелей, запуганных оружием, и уверенность в насилии, если бы они оказали сопротивление. Страх заставил его задрожать.

Он тихо выругался. Теперь он должен найти новую линию взгляда, где-нибудь еще на восемнадцатом суде, на которой можно сосредоточиться. Старший брат пружинистой походкой сопровождался двумя надзирателями от скамьи подсудимых к месту для свидетелей, а оттуда должен был предстать перед присяжными. Джулс уставился на нос мистера судьи Герберта и родинку на его левой стороне; он не знал, где еще безопасно искать.

Он никогда не говорил своей жене, что зрительный контакт с братьями пугал его. Он не был героем, и Бэбс сказала бы ему об этом. Он никогда прежде не пробовал кислоту опасности, и когда это испытание было завершено, он сомневался, что когда-нибудь попробует снова.

* * *

Здесь не было ни заснеженных горных вершин, ни пещер над линией льда, где прятались преследуемые люди. Не было путей, по которым уверенные в себе курьеры приносили отчеты для оценки и забирали послания, пропитанные ненавистью и требующие казни. Не было утесов, у которых стояли бы старики, опираясь на палки для опоры и держа в руках винтовки, чтобы гарантировать свою власть, чтобы осудить расползающееся общество, которое они ненавидели.

Не было дорог с глубокими колеями, по которым двигались бы бронированные машины, и люди в шлемах, потеющие в пуленепробиваемых жилетах, выглядывали из-за прицелов пулеметов невидимого врага.

Ничто в этом городе не указывало на возможность того, что он может стать передовым форпостом в новой войне. В Лутоне в тот день царила нормальность, в бедфордширском городке, расположенном в тридцати милях к северу от центра Лондона, с населением в несколько сотен человек, не дотянувшим до 170 000 жителей. Он мог похвастаться крупным автомобильным заводом и аэропортом, посещаемым туристами, летающими дешевыми чартерными рейсами. Город был назван - и сердито отверг это название - "самым дерьмовым в Британии", с "худшей архитектурой в стране" и "ночными клубами, от которых режет запястья". Но на передовой Лутона не было.

На площади Святого Георгия, зажатой между ратушей и торговым центром, пьяницы и дети в капюшонах заняли скамейки и растянулись на них. Они и покупатели, которые осторожно обходили их стороной, офисные работники, вышедшие покурить, несмотря на дождь, муниципальные уборщики, опустошающие переполненные мусорные баки, и молодежь, толпой идущая в публичную библиотеку за площадью, чтобы воспользоваться компьютерами, не интересовались войной. Почему они должны? По какой причине они могут считать себя находящимися под угрозой и помеченными как законные цели? Все считали себя в безопасности от террора. За несколько месяцев до этого детективы выламывали двери и уводили мужчин в наручниках. Полтора года назад четверо мужчин, которые сели на поезд до Лондона, чтобы покончить с собой и пятьюдесятью другими, оставили автомобиль на парковке у железнодорожного вокзала...Слишком давно, лучше забыть.

Для мужчин и женщин города война была ограничена телевизионными экранами, далекими за пределами понимания. Но ограниченное пределами города негодование кипело в гетто азиатских иммигрантов, где несколько мусульманских радикалов ожидали призыва к джихаду .

Город, раскинувшийся по обе стороны реки Леа, не знал, не мог знать этого.

Когда девушка впервые прибыла, пунктуальная с точностью до минуты, жена фермера сочла ее хорошенькой. Подойдя ближе, женщина увидела багровый шрам на лбу девушки, идущий сбоку, и второй, более короткий, вертикальный на ее левой щеке.

Жена фермера старалась не пялиться. Она думала, что шрамы были от автомобильной аварии, когда голова ударилась о ветровое стекло.

"Надеюсь, я не опоздал. Не задержали тебя? - спросила девушка. "Вовсе нет, нет. Вы попали в точку.'

Девушке, вероятно, было чуть за двадцать; женщина мельком взглянула на ее руки и не увидела обручального кольца. Печально для нее: с такими обезображивающими ранами девушке было бы трудно найти мужа, с которым можно было бы создать семью...Она была азиаткой, но ее акцент был местным. Жена фермера колебалась, стоит ли сдавать Оукдин Коттедж этническому меньшинству, затем отбросила эту мысль. Она сдавала коттедж девушке на месяц, заплатив вперед, не для того, чтобы отстаивать расовую терпимость, а потому, что - об этом свидетельствовали книги фермы Оукден - ей и Биллу нужны были наличные.

"Заходи, моя дорогая, и оглянись".

"Спасибо, но я уверен, что это будет очень удовлетворительно"

"И сколько вас будет?"

Всего восемь. Это для нашей семьи. Некоторые приезжают из-за границы.'

"Ну, это будет что-то вроде сквоша. Всего четыре спальни - я это говорил?'

"Это не проблема. Я думаю, это будет превосходно.'

Жена фермера быстро добавила: "И это составит, за месяц, тысячу сто фунтов, выплаченных вперед".

Молодой человек остался сидеть в машине, которая привезла девушку. Она была бы хорошенькой, с хорошей фигурой под джинсами и легкой ветровкой и яркими темными волосами до плеч, если бы не эти ужасные травмы. Они вошли внутрь, и жена фермера принялась расспрашивать о кухне и ее приборах, о горячей воде в комнате, спальнях и их постельном белье, столовой, магазинах посуды и столовых приборов, но ей показалось, что девушка проявляет лишь смутный интерес, что удивило ее.

"Это идеально", - сказала девушка. Она стояла в дверях, глядя на поля и пустоту фермерских угодий Бедфордшира. Она бы услышала крики грачей и отдаленный шум двигателя трактора Билла. "Так тихо, идеально для моей семьи".

"И если вы не хотите тишины, до Лутона всего пять миль...Либо я, либо мой муж спустимся и помоем траву, проследим, чтобы вы устроились.'

"Нет необходимости. Мы сделаем это. Ты можешь забыть, что мы здесь. Нам понравится присматривать за вашим прекрасным коттеджем. Увидимся, когда будем уходить.'

"Ты уверен?" У нее было достаточно забот на ферме, а у Билла - на земле, не для того, чтобы проехать четверть мили по боковой дорожке, чтобы подстричь траву.

"Абсолютно уверен, спасибо".

Сделка была заключена. Девушку увезли по длинной, ухабистой дороге к главной дороге.

Только когда она ушла, а жена фермера обстреляла свой "Лендровер", она поняла, что не знала имени девушки и не имела адреса для нее. Но у нее была аренда на месяц, когда других желающих снять коттедж в Оукдене не нашлось, и в заднем кармане ее брюк набилось тысяча сто фунтов пятидесятифунтовыми банкнотами. Она задавалась вопросом, почему азиатская семья должна желать организовать воссоединение в таком отдаленном уголке округа, но только на мгновение. Затем она обдумывала, как распределить по приоритетам тысячу сто фунтов наличными, ничего из них для декларирования.

* * *

Он оторвал взгляд от своего экрана. Его содержание редко занимало его после обеденного перерыва. После двух сэндвичей и яблока, которые он отнес в пластиковой коробке в парк за зданием, его обычно охватывала усталость. Теперь он задавался вопросом - пока его мысли блуждали - сможет ли он проскользнуть к тому, что он называл "головами", опуститься на сиденье унитаза и десятиминутно вздремнуть, что помогло бы ему пережить остаток рабочего дня.

Дики Нейлор нахмурился.

Окровавленная женщина уже присматривалась к его территории. Через открытую дверь своей кабинки он увидел, что Мэри Рикс пристально смотрит в его пространство, и ему показалось, что он распознал алчность в этом взгляде. Не то чтобы в его кабинке было что предложить: письменный стол с экраном на нем, переплетение кабелей из лески под ним, его вращающееся кресло с прямой спинкой, низкое мягкое сиденье для посетителей, напольный сейф рядом с двумя картотечными шкафами, у каждого из которых была вертикальная планка с висячим замком над ящиками, приставной столик с кофеваркой и парой пластиковых бутылок с водой. Больше почти ничего не было, кроме настенных графиков отпусков, которые должны были сделать несколько сотрудников, которые ему подчинялись, и списка их ночных дежурств, фотографии команды по крикету, гордо держащей трогательно маленький серебряный кубок, и фотографии его жены в саду, фотографии бородатых мужчин с кислыми лицами, приколотых к доске.

Ей придется подождать. После того вечера, в конце унылого, сырого апрельского дня, кабинке предстояло стать рабочим домом Дики Нейлора еще на одиннадцать рабочих дней. Тогда она могла бы получить это - была бы рада этому. Вечером в ту пятницу, через две недели, он выносил свои немногочисленные личные вещи из кабинета, в последний раз проводил своей карточкой у главной двери, а затем передавал ее персоналу в форме для уничтожения. Он уходил по набережной - в последний раз принюхивался к запаху реки - от здания, которое официально называлось "Дом на Темзе", иногда "Бокс 500", и к им был Риверсайд Виллас. Новый режим в застеленных коврами люксах офисов на верхних этажах, более величественных храмах, чем его каморка, пометил бы название "Риверсайд Виллас" как знак неуважения старика к современному миру, который вскоре должен был с ним покончить. Для них это был отличный блок, соизмеримый с растущей важностью Службы как передовой ветви войны с террором. Для Дики Нейлора это было претенциозное сооружение.

Когда он уходил, закрывая дверь в свою каморку, он был чертовски уверен, что Мэри Райкс, которой было суждено сменить его на посту главы отдела, окажется на своей старой территории еще до того, как он доберется до станции метро. Но до тех пор он заставит ее ждать, вплоть до минуты своего последнего ухода.

Она была вдвое моложе его. У нее были бесполые коротко подстриженные волосы, ее лицо было наполовину скрыто мощными очками, и она была одета в черные брючные костюмы. У нее была степень, которой у него не было, и...Она не отвела взгляд. Она выдержала его взгляд и бросила ему вызов. Ее отношение было ясным: он был "ветераном", срок его годности истек, и чем скорее он уйдет, тем лучше. Слово "ветеран" не сорвалось бы с ее языка ни с привязанностью, ни с уважением. "Ветеран" означало "никчемный", препятствие на пути прогресса...Он мило улыбнулся ей через открытую дверь.

Он никогда не был, и он мог признать это, самой яркой звездой на небесах. В лучшем случае он был добросовестным, упорным тружеником и, вероятно, поднялся в иерархии на ступень выше, чем того требовали его способности. О нем думали как о "надежной паре рук".

Через две недели ему исполнилось бы шестьдесят пять лет; затем он ушел на пенсию и поселился в пригороде Вустер-парка. Там он был Ричардом для своих соседей, но на Риверсайд Виллас он был Дикки для всех, от генерального директора на высшем уровне до охранников подвального гаража в нижней части иерархии. Он давно ценил фамильярность как знак доверия со стороны племени, к которому он принадлежал.

В трудные дни карьеры, начавшейся с момента его зачисления на Службу в Первый день Нового 1968 года, он не мог оглянуться назад на те тридцать девять лет работы с материалами, которые попадали к нему на стол, и указать на какой-либо отдельный момент, когда его вмешательство изменило ход событий, что послужило достаточным поводом для негодования, которое он затаил, когда Мэри Рикс заглянула в его широко открытую дверь, окинула взглядом его территорию, часы тикали, а его рабочая роль пошла на убыль.

В хаотичные дни после девяти-одиннадцати ему поручили руководить небольшим отделом, который должен был заниматься расследованием готовящегося нападения на Соединенное Королевство террористов-смертников иностранного происхождения, базирующихся за границей. Дальше по коридору огромная расширенная секция была посвящена угрозе, исходящей из дома, но он руководил захолустьем. И еще через одиннадцать рабочих дней он ни над чем не будет председательствовать.

* * *

В часовне крематория их было немного. И все меньше людей приходило впоследствии в садовую комнату паба. Большинство пациентов из дома престарелых, посетивших службу, вернулись на микроавтобусе как раз к обеду.

Он был там, потому что его мать все устроила. Он сказал ей, что у него есть час свободного времени, но не дольше, потому что после этого его записали на вечернее дежурство. Он стоял рядом с ней, и когда она встала среди примерно двадцати человек, вышедших из часовни после того, как занавес закрылся во время последнего краткого трехстишия гимна, он последовал за ней.

Его мать была маленькой, аккуратной женщиной, и Дэвид Бэнкс возвышался над ней.

Если бы она не договорилась, собрание не состоялось бы; он был обязан ей присутствовать на нем - это была сыновняя преданность. Но семья давно распалась, он никого не знал, и он был самым младшим в часовне, а сейчас находился в комнате в саду. Он держался на полшага позади своей матери, как будто ему нужно было охранять ее, а она была его директором. Это был его способ, не намеренно, а из инстинкта и тренировки, присматривать за ней; вряд ли он осознавал, что его взгляд скользил по лицам пожилых людей, которые тихо бормотали, как будто один из них, в лучшем состоянии, но сейчас плохо облегающий темный костюм, мог бы угрожать ей. Она так и не вышла повторно замуж после смерти его отца, и он старался видеться с ней так часто, как позволяла работа, но этого было недостаточно. Она жила в сотне миль от Лондона на границе Сомерсета и Уилтшира, а он был привязан к столичной жизни. В течение последних трех с половиной лет люди с его профессиональными навыками были перегружены сверхурочными работами и дополнительными обязанностями.

Он был детективом-констеблем, уполномоченным офицером по огнестрельному оружию, востребованным до такой степени, что почти каждый вечер возвращался в свою спальню на чердаке в западном Лондоне, шатаясь от усталости. Но он попытался, двигаясь вслед за ней, тепло улыбнуться, когда его представили дальним родственникам, о которых он смутно слышал, но никогда не встречал. Он пожал руку, стараясь не сжимать сильно и сердечно костлявые пальцы. Разговоры витали вокруг него, но он мало что слышал из них. Его мысли были далеко, похороны Энид Дарк были поглощены мыслями о том, где он будет этим вечером, и вчерашним брифингом о риске для директора, который представляет присутствие этого человека в столице с трехдневным визитом.

Старик подошел к своей матери - и полицейский рефлекторно напрягся, потому что к ней подошел незнакомец. Бэнкс впился ногтями в ладонь, как будто это могло его расслабить.

Он не мог слышать их, но почувствовал серьезность слов мужчины, обращенных к его матери, и она наклонилась ближе, чтобы лучше слышать. Он также не мог видеть, что перешло из кармана куртки в руки его матери. Мужчина не дышал и говорил со слабой, свистящей резкостью. А потом он ушел, ковыляя в направлении бара и стюарда, и Бэнкс увидел, как он неуверенно схватился с еще одной порцией хереса. Его мать держала то, что ей дали, обеими руками, повернулась к сыну и поморщилась.

'Что все это значило?' Он говорил уголком рта, его глаза снова блуждали.

Ее голос был низким, доверительным и заговорщицким. 'На самом деле, довольно интересно. Его зовут Уилфред Перри. Он жил по соседству с двоюродной бабушкой Инид в какой-то жуткой многоэтажке в восточном Лондоне - он все еще там. Восемь месяцев назад, или когда бы ее ни увезли в дом престарелых, она постучала в его дверь ранним утром. Она больше не могла заботиться о себе и нуждалась в уходе. Она сказала ему, что у нее есть только одна драгоценная вещь, и она хочет, чтобы о ней позаботились, а затем передали в семью. Она отдала это мистеру Перри - почему не кому-то из своей семьи, он не знает, и я не знаю. Если бы он упал с ветки до того, как это сделала она, Бог знает, что бы с ним случилось. В любом случае, я понял это. Но это для тебя - почему ты? Должно быть, кто-то сказал ему, что вы член семьи, но также и то, что вы полицейский.'

Она передала своему сыну маленькую записную книжку в кожаной обложке.

Он забрал это. "Что мне прикажете с этим делать?"

"Прочитай это, я полагаю, и сохрани. Это семья и это история, так он сказал - и двоюродная бабушка Энид заставила его пообещать, что это будет передано молодому поколению семьи. Он сделал это, выполнил свое обязательство.'

Когда-то кожа была черной. Она давно потеряла всякий блеск, была сколота по краям; по открытой стороне ее темное пятно размазалось вниз и на бумажные листы. Эластичная лента, дважды обмотанная вокруг него, удерживала его вместе. Он вгляделся в нее и увидел расплывчатость того, что когда-то было тиснеными золотом буквами. "Итак, кем был Сесил Дарк?"

"По словам мистера Перри, Сесил был старшим братом двоюродной бабушки Инид. Извини, Дэвид, я о нем не слышал. Она отдала его мистеру Перри, обмотав резинкой, и он так и не открыл его, даже не посмотрел, что внутри.'

Бэнкс увидел через садовую комнату, что Уилфред Перри - человек, который сдержал обещание, - поставил свою пустую шхуну обратно на стол стюарда и потянулся за другой, которая была наполнена. Он посмотрел на свои часы. 'Мне нужно идти, мам, через пару минут. Ты возьмешь такси? Это то, на что я не могу опоздать.'

"Тебе лучше открыть это, Дэвид. Я имею в виду, в день ее похорон вы должны были увидеть, что было важно для нее.'

"Да, мам, но я не могу слоняться без дела".

Он снял резинку, и корешок блокнота треснул, когда он его открывал. Он увидел почерк, едва разборчивый, на внутренней стороне обложки ... Боже, но ему действительно пришлось подвинуться ... и он прочитал вслух, но тихо, так, чтобы с ним поделилась только его мать: "Для тех, кого это может касаться: В случае моей смерти или недееспособности нашедший этот Дневник, пожалуйста, окажет содействие в его безопасной доставке моей сестре, мисс Энид Дарк, Виктория-стрит, 40, Бермондси, Лондон, Англия. Большое спасибо. Подпись: Сесил Дарк. ' На первой странице стояла дата, затем крупным шрифтом. Ему потребовалась бы полная концентрация, чтобы расшифровать это. Он захлопнул блокнот, снова перетянул его резинкой и опустил в карман.

"Надо бежать. Рад тебя видеть, мам, и ты береги себя.'

"Спасибо, что пришли. Ты прочтешь это, не так ли? Я полагаю, это часть нас.'

"Я сделаю это, когда у меня будет время".

Он чмокнул ее в щеку и ушел. Он бежал под мелким дождем через автостоянку, и блокнот в кармане слегка подпрыгивал у него на бедре. Позже, когда он работал в свою смену, 9-миллиметровый пистолет Glock с заряженным магазином на одиннадцать патронов будет - если он побежит - хлопать по этому бедру.

Глава 2

Четверг, день 1

Когда он увидел, как их загружают в два пикапа, Ибрагим почувствовал чувство потери. Он был с ними со вчерашнего вечера. Он не знал их имен, откуда они пришли, что они оставят после себя, но в те несколько часов хаотичной травмы - для всех них - они были его братьями.

Новые хозяева отобрали их и теперь определяли, в какой из пикапов им следует забраться. Бойцы, те, кто сделал выбор и, казалось, взвесил его ценность, выкрикивали инструкции и жестами показывали им вперед. Никому не помогли перебраться через задние ворота: им пришлось с трудом подниматься. Когда все они оказались на борту, скорчившись и наполовину скрытые бортами транспортных средств, Ибрагим поборол скованность в суставах ног и встал. Двигатели заработали, и он услышал грохот устанавливаемых пулеметов - чуждый звук - и он подумал, не следует ли ему помахать им на прощание.

Их смех доносился до него сквозь гравийный рев надрывающихся двигателей, как будто теперь они были старыми друзьями, но отдалились от него, который не хотел путешествовать с ними.

Никто не смотрел на него, никто не замечал его, поэтому он не помахал рукой.

Прощание, которое запечатлелось в его сознании, было перед ним. Бойцы оставили двигатели включенными, а пулеметы вооруженными и быстрым шагом направились к человеку, которого Ибрагим считал Лидером, своим вожаком. Каждый по очереди обнимал его, и их губы касались щек, скрытых подшлемниками. У этих мужчин не было радости, не было счастья, и поцелуи были формальными, без приветствия или смеха. Он почувствовал разницу между бойцами и своим новообретенным лидером, и братья были раздавлены пикапами. Они разошлись, но каждый крепко держал руку Лидера на мгновение дольше, чем было необходимо, как будто это прощание было более значимым, как будто между ними была передана частичка опасности, риска и неуверенности. Пикапы удалялись по песку, как дау, выходящие из гавани в конце Корниша. Затем, как это делали дау, оказавшись за стеной гавани, они увеличили скорость, и двигатели забулькали от мощности.

Он смотрел, как они уходили.

На несколько секунд транспортные средства затерялись за стенами здания. Когда он увидел их снова, они двигались быстро. Он видел, как они прыгали по возвышающейся куче песка, где была спрятана единственная нить колючей проволоки. Справа и слева проволока была поднята и свисала с проржавевших железных столбов, но в месте прохода она была опущена. Проволока была границей. Когда их забрали в Ирак, он не знал, почему его оставили здесь. Он наблюдал за двумя вздымающимися облаками песка, поднятыми задними колесами пикапов, так долго, как только мог, еще долго после того, как его глаза не смогли их найти, и еще долго после того, как звук двигателей растворился в тишине пустыни.

Он почувствовал холод наступающего вечера. Он не заметил этого прошлой ночью, потому что тогда тела его братьев были прижаты к нему вплотную.

Лидер был отдаленной фигурой, расхаживающей по песку и часто оглядывающейся назад на последние лучи заходящего солнца. Часто он вглядывался в полумраке в часы на своем запястье, затем поднимал глаза, чтобы осмотреть далекий горизонт, где четверть круга солнца, кроваво-красного цвета, балансировала на границе пустыни. Ибрагим не осмелился прервать его.

Вместо этого он подумал о своем доме и своей семье.

Отец Ибрагима Хусейна торговал электротоварами в магазине на одной улице за Корнишем в городе Джизан. Его отцом, и Ибрагим признавал это, владела меланхолия. Его жена, мать Ибрагима, умерла четыре года назад от перитонита; она не должна была этого делать, но некомпетентность медицинского персонала в клинике и паника, охватившая их в кризисной ситуации, убили ее. Его отец был преуспевающим человеком в своей общине и водил седан Mercedes последней модели, но его жизнью управляла неизбежная депрессия. Ибрагим, студент-медик университета, определил симптомы своего отца так же легко, как узнал о некомпетентности в клинике, когда его мать умерла без необходимости. Как потерянный человек, в компании своих дочерей, которых никто не игнорировал, его отец расхаживал по коридорам и гостиной семейного дома, отрекся от своих коллег-торговцев и говорил только о прибылях и убытках от бизнеса на улице за Корниш. Перед кончиной матери Ибрагима его отец оплакивал двух сыновей.

В то время Ибрагиму было всего три года, и он не мог сейчас вспомнить, как в семейный дом пришло известие - принесенное имамом - о смерти его старшего брата в Джелалабадской области Афганистана. Теперь он знал, что его поймали без прикрытия на тропе, которая пересекала склон утеса. Часто этот образ приходил ему на ум. Его старший брат, сопровождавший обоз с припасами, запряженный мулами, на голой тропинке с утесом над и под ним, был замечен пилотом советского боевого вертолета: пушечный огонь и ракеты убили его, его товарищей-джихадистов и их зверей.

Он мог достаточно хорошо помнить смерть своего среднего брата - новость была доведена до сведения его отца тем же имамом. В душный день, через два месяца после вторжения американцев в Афганистан, когда все кондиционеры в семейном доме были включены на полную мощность, имам сообщил о потере среднего брата Ибрагима, убитого под Кандагаром вместе с другими бойцами бригады 055 в результате ковровой бомбардировки гигантского самолета B52. Его средний брат последовал за старшим братом Ибрагима в ряды иностранных боевиков, которые изо всех сил сопротивлялись вторжению в Афганистан, сначала русских, а затем американцев. Его средний брат укрылся в бункере с бетонной крышей, который разрушился от взрыва; он мог быть убит на месте или оставлен в ловушке медленно задыхаться в заполненной пылью темноте. Об этом не было известно.

Сложная паутина эмоций привела Ибрагима Хусейна на этот незаконный пограничный переход, используемый боевиками и контрабандистами, где трасса пересекала Королевство на иракскую территорию. В их основе лежали его чувства к отцу и желание дать его родителям повод для гордости, который облегчил бы его острую депрессию. И это было ради мести, чтобы нанести ответный удар силам зла и показать миру решимость молодого человека в вере...Его мать умерла, потому что правители Королевства лишили провинцию Асир ресурсов, и эти коррумпированные правители сожительствовали с кафрами, неверующими. Его старший брат погиб, защищая мусульманскую землю, изнасилованную и захваченную неверующими. Его средний брат погиб от рук худшего из неверующих. Он верил, что его собственная смерть, его собственное мученичество освободит его отца от меланхолии.

Он едва мог различить очертания тела своего лидера на фоне темнеющего горизонта. Затем, далеко и близко к тому месту, где было солнце, он увидел две пары огоньков-булавочных уколов. Теперь Лидер, темный, как привидение, подошел к нему и встал рядом. Рука легла на плечо Ибрагима, и он почувствовал уверенность в ее силе, сжимающей его ключицу и тамошние связки.

Голос был мягким, слова произносились почти с нежностью: "Я говорил тебе, ты не был отвергнут, но был избран".

Он кивнул, не в силах говорить.

"Выбран для миссии исключительной ценности, за которую вы удостоены чести и уважения".

"Я надеюсь оправдать оказанное мне доверие". Его охватило удовольствие.

"Это миссия, которая требует от вас определенной степени уникальной самоотдачи".

"Я обещаю тебе мои наилучшие..."

Скорпион сильнее сжал пальцами кость мальчика. Ему было трудно, в его изнеможении, разыгрывать доброту или беспокойство по отношению к студенту-медику, который заявил, что влюблен в смерть. Но было важно сохранить его веру.

"Это миссия, которая требует от вас полного подчинения инструкциям, которыми вы будете обеспечены. Ты способен на послушание?'

"Я верю в это".

"Пожалуйста, внимательно выслушай все, что я тебе скажу".

"Я сделаю это, мой лидер".

На его губах под балаклавой застыла мимолетная улыбка. Он слышал обожание мальчика и преклонение перед ним, но не стремился к этому. Мальчик искал похвалы. Он мог бы дать это, если необходимо; каким бы фальшивым оно ни было.

"Без самоотверженности и послушания миссия, для которой вы избраны, провалится. Если это не удастся, это великая победа для наших врагов.'

"У меня есть преданность и послушание. Я ищу возможность продемонстрировать их.'

Еще один мальчик с яркими глазами, его Вера сияет...Что отличало его от тех, кто был в двух пикапах, мчавшихся по потемневшим иракским пескам к пунктам выдачи, так это умение хорошо ходить. Его суждение было принято после того, как он увидел, как они шагают к нему: некоторые были неуклюжи или тяжелы в своей походке; некоторые смотрели в сторону и вздрагивали, когда они приближались к нему; некоторые колебались до такой степени, что почти спотыкались. У этого мальчика была хорошая походка, он не спешил, не смотрел по сторонам, шел так, как шел бы по тротуару у себя дома. Это продиктовало выбор, сделанный Мухаммедом Аджаком - это имя жило только в тайниках его сознания. Имя, которое существовало в файлах разведки его врага и на устах тех, с кем он сражался, было Скорпион - и теперь, он поморщился, он был Лидером.

"Ибрагим, у тебя есть военная подготовка?"

"Никаких. Мои братья сделали. Мой старший брат принял мученическую смерть, сражаясь с русскими в Афганистане. Другой принял мученическую смерть в войне против американских захватчиков в Афганистане. Я стремлюсь соответствовать их самоотверженности, быть достойным ...'

Они все говорили это дерьмо. Все мальчики, завербованные привратниками в мечетях - в Эр-Рияде и Джидде, Дамаске и Алеппо, Сане и Адене, Гамбурге и Париже, - говорили о корнях своей приверженности. Он не был мучеником, не желал самоубийства и думал, что те, кто это сделал, были глупцами и введенными в заблуждение...Но он нуждался в них. Они были источником жизненной силы в войне, которую он вел. Они использовали его возможности для атаки в определенных областях точности, которые иначе были недостижимы. Ни один снаряд, ракета или пуля, выпущенные с любого расстояния, не обладали такой точностью, как бомба-мученик, и не вызывали такого опустошения и страха. Итак, он жил с дерьмом. Он массировал плечо мальчика и тихо говорил - как будто мальчик был ему равен.

"Всему, что тебе нужно знать, мы тебя научим".

"Чтобы я мог добиться успеха в своей миссии. Спасибо тебе.'

"Были ли вы подготовлены в вопросе сопротивления допросу?"

Он почувствовал, как мальчик вздрогнул. "Нет".

Конечно, привратник не стал бы говорить о захвате, пытках, об отказе цепей, питающихся от батарей. Возможность неудачи ослабила бы приверженность мальчика. Иногда резервная электрическая цепь была встроена в заминированный автомобиль или бомбу в поясе, чтобы ее можно было дистанционно взорвать на расстоянии, если посвящение умрет или устройство не воспламенится. Иногда снайпер с длинноствольным "махаровым" наблюдал за приближением бомбардировщика через оптический прицел и стрелял на поражение, если воля или схема выходили из строя. Мальчик, этот или любой из тех, кто сейчас едет в пикапах по городам Ирака, знал бы слишком много о вербовке и транспортных маршрутах, конспиративных квартирах и персонале, который командовал их миссией - он бы заговорил, если бы его захватили живым и пытали, чтобы вызвать реки боли. Но за Ибрагимом Хусейном нельзя было следить с помощью оптического прицела, когда он направлялся к своей цели.

Он сказал: "Мы очень доверяем вам, и вы должны доверять нам в наших навыках. Все, что можно было подготовить, было сделано, но катастрофа может прийти солнечным утром, с ясного неба, без предупреждения. Есть успехи, есть неудачи. Я ничего не буду скрывать от тебя, Ибрагим.'

Огни вдали стали четкими, а звуки двигателей усилились по мере их приближения. Это была его тактика, чтобы упоминание о неудаче, бедствии выходило в эфир только в конце, перед тем как они расстались.

"От вас требуется огромное мужество. Мы верим в вас, что вы найдете в себе мужество. Они будут использовать электроды на ваших гениталиях, они будут вводить вам наркотики, они будут избивать вас дубинками и железными прутьями. Вам будет отказано во сне. В ваших ушах будут звучать пронзительные звуки, и вас будут допрашивать ... и в конце вам грозит казнь, если вы все еще находитесь в этом регионе, или пожизненное заключение, если вы далеко отсюда. Мы все будем молиться за вашу решимость, вашу храбрость. Наша способность продолжать борьбу будет зависеть от мужества, которым, как мы верим, вы обладаете. Бог будет присматривать за вами. Займите место, устремив взгляд на трещину в потолке, на стык штукатурки между плитками на полу, на перекладину в окне, на то, что было нацарапано на полу, и сохраняйте молчание. Храните молчание в течение недели. Дайте нам время разобрать и переместить. Неделю - ты мне обещаешь?'

Он услышал тихий, заикающийся ответ: "Я буду, неделю, клянусь в этом".

"Какая бы ни была боль?"

"Потому что я буду думать о Боге".

Он надел на мальчика наручники. Он обратился с этой речью ко всем мальчикам, которых привратники посылали к нему через границу, и все они поклялись хранить молчание в течение недели...Дня было бы достаточно. Он убрал руку с плеча мальчика.

Две машины подъехали вплотную и затормозили, поднимая песок. Он сказал мальчику, Ибрагиму, что тот должен слушать то, что ему было приказано, делать то, что ему было сказано делать, доверять и не колебаться в своей вере. Через прорезь для рта в маске он поцеловал мальчика в лоб. Затем он подвел его к грузовику Chevrolet. Во вспышке внутреннего света он на мгновение увидел лицо мальчика, борьбу со страхом, затем он захлопнул дверь, и грузовик уехал.

Из второго автомобиля, "Доджа", он взял сумку, которая лежала на широком заднем сиденье, где он и предполагал ее найти. Он встал на песке между "Доджем" и грузовиком с автоматами, которые привезли его, положил свою штурмовую винтовку, снял лямки, удерживающие магазины, натянул маску, расшнуровал ботинки и сбросил их. Он спустил свои боевые штаны до лодыжек, переступил через них и снял тунику. Он достал из сумки выстиранный белый халат, просунул руки в рукава и, извиваясь, натянул его. За минуту он превратился из солдата на войне, командира в конфликте, в крупного бизнесмена. Форма, ботинки, ремни безопасности и штурмовая винтовка достались водителю, который сопровождал его с полей сражений в Ираке. Еще через минуту этот водитель был на обратном пути по песчаному бугру, который прикрывал единственную проволоку. Не прошло и третьей минуты, как он уехал на "Додже". Он остался солдатом, но сменил одно поле битвы на другое.

Через два часа "Скорпион" будет на отдаленной взлетно-посадочной полосе в пустыне, используемой подрядчиками, которые бурят скважины в поисках залежей полезных ископаемых, где его будет ждать двухмоторный самолет "Сессна". Он не сомневался, что все приготовления будут выполнены, как и было обещано. Он был полностью уверен в организационных способностях Базы, которая теперь контролировала его, и в "Сессне" он найдет документацию для новой личности, которую будет использовать в своем дальнейшем путешествии.

И все же он почувствовал, что так редко для него - даже в худшие моменты боя - легкую нервную дрожь. У него не было Веры, которая могла бы утешить его, как у мальчика. Нервы у него были на пределе, потому что он отправился на чужое поле битвы, на землю, на которой он раньше не сражался, и он понятия не имел о качестве тех, кто будет сражаться рядом с ним.

* * *

Она знала имя водителя, и знала о нем больше, чем следовало.

По указанию Фариа они дважды обошли деревню после того, как покинули коттедж. Водитель, Халид, отвез ее обратно по трассе из коттеджа, который она арендовала у жены фермера. На дальней стороне деревни был обширный, недавно построенный жилой комплекс, убежище для представителей среднего класса, которые покинули город, который был ее домом; маленькие отдельно стоящие кирпичные домики располагались за палисадниками карманного размера. Фария поняла причину их бегства с улиц, где жила она и ее сообщество. В школе в городе, который она покинула шесть лет назад, тогда было 84 процента учеников-азиатов; теперь она прочитала в местной газете, что этот показатель вырос до 91 процента. Новые жители деревни не доверяли притоку мигрантов с субконтинента и бежали от них. Они бы шептались среди своих, тех, кто бежал из Лутона, о гетто в их старом городе, об инопланетном государстве внутри государства и мусульманском доминировании в качестве оправдания изгнания их семей.

Она знала, что водителю, Халиду, было двадцать три года и он был родом из Хаунслоу, на западе Лондона. Она сказала ему обойти деревню, чтобы она могла посмотреть, где есть магазин, торгующий фруктами и овощами, где есть приемная доктора, на случай, если ей это понадобится, и дантист. Она знала, что Халид был прихожанином мечети недалеко от своего дома, где он жил со своими родителями, и что его завербовали полтора года назад, после встреч по вечерам в верхней комнате мечети. Она знала, что ему было приказано покинуть мечеть и больше не общаться с друзьями там и ждать звонка. Она знала, что его отец работал охранником на складе временного хранения в Хитроу, и что его мать убирала офисы авиакомпании Qantas...Они сидели в машине, Honda Accord, купленной за наличные на аукционе, перед пабом и наблюдали за движением транспорта через деревню, и они сидели на обочине, от которой отходила дорожка к коттеджу, и видели, как жена фермера уезжала на Land Rover. Проведя в его компании менее двух часов, она теперь знала, что Халид работает водителем мини-такси в Хаунслоу, в компании, принадлежащей его дяде, и что его родители полагали, что он взял двухнедельный отпуск, чтобы провести отпуск с двоюродными братьями из Манчестера. Она знала всю ложь его жизни и была в ужасе от бубнящего в ее ушах лепета - и она знала, что причиной этого был страх.

О себе она ему ничего не рассказала.

Глаза водителя были устремлены на дорогу, мелькая между ветровым стеклом и зеркалами заднего вида, но он говорил, пока капала вода из крана. "Они спрашивали тебя? Ты знаешь, что я имею в виду.'

"Не важно, о чем они меня спрашивали. Тебе не следует говорить об этом.'

"Если люди приезжают из-за границы, важные люди, нападение запланировано - да?"

"Я не знаю, что планируется".

"Во что я верю, так это в то, что если нападение спланировано и придут важные люди, то это будет нападение мучеников - так они спрашивали тебя?"

"О том, что мне сказали, о том, чего мне не сказали, не следует говорить".

Во время ее собственной вербовки подчеркивалась необходимость полной секретности, когда она ничем не делилась даже в кругу своей семьи. Она не знала, как заглушить его поток.

"Я говорю, что это будет атака мученика - тебя спрашивали, сделаешь ли ты это?"

"Ты должен вести машину, а не разговаривать".

"Вы знаете, что происходит с мучеником? "Я увидел это на веб-сайте. Если на нем есть жилет или ремень, у него отрывается голова. Голова отрублена. Так они узнали, кто были мучениками в поездах в Лондоне. У них не было голов. В Тель-Авиве они нашли голову в пятнадцати футах от его тела, на столе, и он все еще улыбался. Это было на веб-сайте.'

"Ты хочешь, чтобы я сказал тебе остановиться? Должен ли я выйти и прогуляться?'

"Это не для меня. Я помогу, я поведу и...

"И ты заговоришь - и, заговорив, ты подвергнешь всех нас риску", - прорычал Фария.

"Вы думаете, они заставили бы одного из нас сделать это, чтобы было невозможно отказаться? Могли бы они это сделать? Я поддерживаю борьбу, но -'

"Остановись".

Поток машин обтекал их. Если бы он замедлился, машины, фургоны и грузовики свернули бы, чтобы обогнать изнутри. Он не мог остановиться, и она знала это.

"Они могут спросить не только меня, но и тебя...Не могли бы вы?'

"Вот что я тебе скажу. Скажу тебе один раз. Важные люди, когда они прибудут, я скажу им, чтобы они тебя уволили.'

"Ты должен подумать о том, что бы ты сделал, если бы тебя попросили. Там были видеозаписи борьбы в Палестине. Женщин использовали. В Палестине их называют шахида . Арафат называл их своей "армией роз". Женщины были мученицами, которые несли бомбы. Арафат сказал им: "Вы - моя армия роз, которая сокрушит израильские танки". Ты не думал о том, что от тебя могут потребовать?'

Ее уши были закрыты для него. Фария не могла ответить; не могла она и снова пригрозить обвинить его в трусости, недостатке веры, за то, что он проговорился и отправил их всех на прицел снайпера или в тюремную камеру. Она смотрела из окна, а машина везла ее в центр города. Она подумала, что ему, как чужаку в городе, может быть трудно найти улицу, на которой был ее дом, когда он приехал, чтобы забрать ее, поэтому она сказала ему, когда он позвонил по мобильному, встретиться с ней на конечной остановке у вокзала. Этот мобиль теперь лежал, погруженный в ил реки Ли, которая разделяла город. Фария подумал, прежде чем рассказать историю своей жизни, что он мог бы высадить ее недалеко от дома...Непринужденность его речи напугала ее. При следующем освещении она распахнула дверь и исчезла. Она ни разу не оглянулась на него.

Ты не думал, о чем тебя могут попросить? У Фарии был. Ночью, в своей комнате, она боролась с этой мыслью, обливалась потом и не могла уснуть. Она читала, что в Палестине похороны маленьких останков женщины-мученицы были "венчанием с вечностью". Она могла представить в своем воображении фотографию спокойного лица шахиды Дарин Абу Айши, которая отправилась на автобусную станцию в Нетании, убила троих и ранила шестьдесят. Друг сказал о ней: "Она знала, что ее предназначение - стать невестой Аллаха в раю".

Она не знала, что бы сказала, если бы ее об этом спросили.

* * *

"Офицер полиции в показаниях под присягой описал вас, мистер Кертис, как "главного человека" и имел в виду, мистер Кертис, что вы были крупным преступником. Был он прав или нет?'

Адвокат защиты в суде номер восемнадцать занял низкую трибуну в первом ряду на территории адвокатов между судейской скамьей и скамьей подсудимых, которую теперь занимали только Олли Кертис и надзиратели.

"Я могу сказать совершенно честно, сэр, что описание меня неверно. Это ложь, выдумка.'

Тулз Райт мог наблюдать за адвокатом, но не позволял своим глазам отклоняться влево, в поле зрения, которое включало Оззи Кертиса на свидетельской скамье.

"Я хочу быть совершенно уверен в этом. Вы говорите милорду и членам жюри, что вы не являетесь крупным игроком в преступном мире?'

"То, что я говорю, сэр, абсолютно правдиво. Я не крупный игрок, не крупный преступник, не главная фигура.'

Джулс наблюдал, как адвокат задает вопросы, и слушал ответы. Он думал, что Оззи кровавый Кертис извивался, как личинка на крючке.

"Вы на самом деле, мистер Кертис, бизнесмен и законный торговец?"

"Совершенно верно, сэр, совершенно верно".

"Я спрашиваю об этом, потому что, я думаю, присяжные будут ожидать услышать ваш ответ на обвинения, выдвинутые полицией в качестве доказательства того, что вы, связанные с преступниками, на самом деле находитесь в центре сети воровства и насилия".

"Может быть, я встречаюсь с преступниками, но не намеренно. В бизнесе, при покупке и продаже, я встречаюсь со многими людьми. Честно говоря, я не хожу вокруг да около и не спрашиваю парней, снимались ли они в bird. Они продают мне, а я продаю им. Примерно так.'

"Теперь - и это самое важное, мистер Кертис - свидетельница Короны заявила, опять же под присягой, что она может с уверенностью опознать вас как находящегося в приусадебных участках и за изоляционным сараем, когда вы переодевались из комбинезона в более нормальную одежду, затем бросали комбинезон, резиновые перчатки и маску в жаровню, которая уже была зажжена. Эта свидетельница правильно опознала себя или ошиблась?'

"Абсолютно ошибаюсь. Она все неправильно поняла. Меня там нигде не было - и это ложь, если люди говорят, что я был.'

"Возможно, это ложь, мистер Кертис, но более вероятно, что это настоящая ошибка".

"Как бы то ни было, меня там не было".

Джулс помнил этого свидетеля лучше, чем любой из детективов криминального отдела, дававших показания, и лучше, чем любой из экспертов-криминалистов и тот, кто сказал, что мужчины в комбинезонах и масках, заснятые камерами видеонаблюдения внутри магазина, имели телосложение, идентичное телосложению обвиняемых братьев. Свидетельница была невысокого телосложения, с некрасивым лицом и с уродливой герпесной раной у рта, ей было не более двадцати двух лет, возможно, моложе - и она была так уверена. Джулс поверил ей. Он бы поставил на нее свою жизнь.

Адвокат защиты был высоким, сгорбленным мужчиной с ястребиным носом и небрежной осанкой - его вес принимал на себя пюпитр, на котором были разложены его записи, - и он был одет в мятые полосатые брюки и жилет, а также потрепанный старый халат, в котором, возможно, спали. Не на одну ночь, а на месяц. Джулс думал, что напускное безразличие было частью хорошо отработанного искусства адвоката. Столкнувшись с очевидцем, он начал с притворной искренности, бросая ей вызов, но не получил удовлетворения. Он прошел через тихую, насмешливую фазу и все еще не смог встряхнуть ее. Затем он залаял. Зрительный контакт и вежливость ускользнули, и плоские заявления, требующие, чтобы она противоречила тому, что она уже заявила. Он не сломал ее. После четырех часов безжалостного перекрестного допроса она была такой же сильной, какой была, когда начинала в боксе. Джулс считал ее такой бесстрашной. Сам он не смог бы разыграть такое представление, и в тот вечер, после того как она закончила, он пошел домой и рассказал Бэбс о мужестве девушки перед лицом выпавшего на ее долю испытания. Все они в комнате присяжных поверили ей.

"А где вы были, мистер Кертис, в то время, когда ювелирный магазин был ограблен вооруженными людьми, которые угрожали жизни персонала и были одеты в комбинезоны, резиновые перчатки и маски для лица?" Не могли бы вы рассказать присяжным, где вы были?'

"У моей мамы, сэр. Она нездорова.'

"У нее, я полагаю, в анамнезе был сахарный диабет, мистер Кертис".

"Так они это называют. Я забочусь о ней, и Олли заботится. Я был со своей мамой, и он тоже.'

Он услышал тихое хихиканье от Коренцы. Этти пробормотала Бэзу, что Кертис, должно быть, насмотрелся слишком много полицейских сериалов по телевизору, Питер презрительно хмыкнул. Да, это была довольно старая история - больная мама, любящие и послушные сыновья, играющие в сиделок.

"Итак, мы можем быть предельно ясны в этом. В то время, когда это преступное предприятие было в разгаре, вы находились более чем в двадцати милях отсюда со своей матерью ... И свидетель, утверждающий обратное, ошибается?'

"Верно. Да.'

Судья произнес нараспев: "Я думаю, сейчас подходящий момент для перерыва".

После того, как он ушел, а братья Кертис со своими помощниками, Джулс и остальные были выведены судебным приставом. Направляясь к двери, зажатый между Фанни и Дуэйном, он задавался вопросом, понимали ли обвиняемые, что их подставили, знали ли, что они на конвейере, ведущем к обвинительному приговору.

* * *

"Что ты думаешь?"

"Ты хочешь прямо, Оззи?"

'Прямо? Конечно, я, черт возьми, знаю.'

"Тогда я должен сказать, что ты обманут - и я не вижу другого исхода для Олли. Вы оба, по-настоящему потрясены.'

Как у трудолюбивого адвоката, который представлял высшие слои криминального класса - если у них были ресурсы, чтобы оплатить его услуги, и выплачивать значительные суммы, - Натаниэль Уилсон имел внушительную репутацию. Серьезным аспектом этого, наряду с его готовностью отдавать все часы дня и недели на благо своих клиентов, была откровенность.

"Ты не видишь никакого выхода?" На лицо старшего брата Кертиса набежала туча. Они были динозаврами из давно вымершего мира. Вооруженное ограбление, размахивание пистолетами перед лицами персонала ювелирного магазина - это был материал окаменелостей.

Адвокат пожал плечами. "Мы попробуем, твой помощник и я. Если бы у нас был счастливый конец, я бы первым сказал тебе ... и я буду первым, кто скажет тебе, когда ты пойдешь ко дну.'

Оззи Кертис повернулся к своему младшему брату. "Будь хорошим парнем, сделай нам куклу".

Пение, хорошие ритмы, срывается с губ Олли. Нат Уилсон думал, что младший брат, должно быть, герой каждого вечера караоке в пабе, который он посещал. Долли Партон отскакивала от стен камеры. Песня "Я всегда буду любить тебя" заполнила все пространство от сетчатого потолочного светильника до поцарапанных плиток пола, на которые они стряхивали пепел. Ни один детектив из Отдела по расследованию ограблений ни за что не стал бы намеренно нарушать конфиденциальность встречи между законным представителем и его клиентами, но могло просто случиться так, что старая прослушка, идущая в устройство, встроенное в решетку камеры, или в корпус светильника, или в тревожную кнопку. И этот старый провод мог просто привести к магнитофону, который случайно оказался заряженным. Итак, Олли Кертис спел "Я всегда буду любить тебя" и встал спиной так, чтобы закрывать глазок в двери камеры, а Оззи Кертис наклонился с матрацной кровати, на которой он сидел, к Нэту на жестком стуле. "Все настолько плохо? Мы обмануты?'

"Выглядит не очень умно - не только мое мнение, но и краткое изложение. Вернемся прямо к той звезде, маленькой сучке, потому что мы не смещали ее, и вы могли видеть, что присяжные ей поверили. Они упивались ею. Я снова посмотрел их сегодня днем. Я должен сказать тебе, Оззи, мы не набрали с ними ни одного очка. Им становится скучно, они хотят покончить с этим, хотят вернуть свою жизнь обратно, а когда им скучно, они не готовы к спорам...Извини, ты падаешь.'

Каждый клиент Натаниэля Уилсона знал о его лояльности к ним. Они хорошо заплатили за его преданность делу, выходящему за рамки безнадежного, и за то, что он никогда не нес им той чуши, которую они, возможно, хотели бы услышать. Он работал за обшарпанной дверью в районе Хэкни в восточном Лондоне и жил со своей женой в квартире над ним. Натаниэль и Диана, которые вели бухгалтерию, оформляли документы и картотеку, зарабатывали более четверти миллиона в год. Они были невероятно богаты, но не имели экстравагантных вкусов; они ежегодно проводили двухнедельный отпуск на острове Уайт в гостевом доме, и в их завещаниях все, чем они владели, предназначалось для Народной амбулатории для больных животных.

"Эта чушь о маме..."

"Не растопил лед. Я наблюдал за их лицами. Совершенно противоположная реакция, как будто это было так очевидно, так надуманно. Одна даже посмеялась про себя. Мы не доберемся до них.'

Он услышал, как Олли снова начал, возвращаясь к первому куплету "I Will Always Love You", и, возможно, его голос или энтузиазм угасали, потому что Оззи повернулся к нему и поднял руки, жестикулируя, что требуется больше, и громче.

Рот Оззи Кертиса находился менее чем в дюйме от правого уха Натаниэля Уилсона. "Если вы правы, а я не говорю, что вы неправы, нам нужен Бенни в этом деле".

Дыхание Натаниэля Уилсона шипело, когда он втягивал его между прищуренными губами. "Это боевые речи, Оззи".

"Ради всего святого, если я ухожу на восемнадцать или двадцать лет - я, черт возьми, собираюсь погибнуть, сражаясь".

"И не так много времени, чтобы это устроить".

"Ты сказал, три недели на то, чтобы это вышло".

"Я сказал, Оззи, суд будет завершен в течение еще трех недель, ни днем больше и, скорее всего, меньше".

"Итак, нам нужен Бенни, нужен в движении прямо сейчас".

Натаниэль Уилсон, редко проявляющий демонстративность, приподнял брови и позволил себе нахмурить лоб. На мгновение ему показалось, что он забыл запах камеры и лосьона для тела Оззи Кертиса. "Не с тем временем, которое доступно - и ему пришлось бы бросить все остальное. Это обойдется недешево.'

Подбородок Оззи вызывающе вздернулся. "Во мне нет ничего дешевого - чертовски верно, что это не так".

"Вам светила бы сотня за оправдательный приговор и семьдесят пять за повторное слушание".

"Не проблема. Позовите Бенни. Сделайте это вы, мистер Уилсон.'

"Если это то, чего ты хочешь".

"Не вижу другого варианта - я хочу этого. Эй, Олли, заткни этот гребаный скандал.'

Пение прекратилось. Натаниэль Уилсон встал, поднял свой портфель и позвонил в звонок у двери. Он улыбнулся охраннику, который открыл дверь, затем сказал, что его юридическая консультация завершена. Когда он вышел в коридор, он увидел двух детективов, бездельничающих в дальнем конце, ублюдков, и он был счастлив, что Олли Кертис был некоронованным чемпионом по караоке.

Он вышел из здания суда в сгущающиеся сумерки. Через полчаса, в кольце вооруженной охраны, братья отправятся в HMP Belmarsh и проведут еще одну ночь в предварительном заключении. Через час он вступит в первый контакт с Бенни Эдвардсом, пообещав большие деньги, чтобы заинтересовать этого человека, - и его собственный гонорар будет расти. Ему грозило провести старость в камере вместе с братьями и быть вычеркнутым из всех списков юридического общества, если в Отделе по расследованию ограблений станет известно, что Натаниэль Уилсон от имени клиентов поддерживал связь с человеком, более известным как Нобблер.

29 октября 1936

Мы все еще в Альбасете. Я мало написал о первых днях здесь, потому что мы много работали, и со всем, что связано с каждым днем, кажется, мало времени, чтобы изложить на бумаге свои мысли и переживания, но комендант сегодня днем в отъезде, и нам разрешили отгул.

В Альбасете, небольшом городке в глубине страны, расположенном вдали от побережья и Валенсии, мы разместились в старых казармах гражданской гвардии. Я не вижу никакого смысла в написании дневника, продиктованного самоцензурой. Когда мы прибыли сюда, здание было в довольно отвратительном состоянии - не просто в грязи, а еще хуже. Правительственные войска отобрали казармы у Гражданской гвардии, но они не просто посадили побежденных мужчин в тюремную клетку: они убили их. Гражданские гвардейцы, которые сдались, были затем убиты. Мой немецкий товарищ, который ехал со мной в поезде, Карл, сказал мне, что первыми из добровольцев Международной бригады, прибывшими сюда после бойни, были его соотечественники. Эти немцы были в таком ужасе от того, что они обнаружили, что они очистили казармы. Они отскребли его стены и полы, чтобы очистить его от крови, костей и плоти. Они даже нашли высушенное вещество мозга гражданских гвардейцев, которых избили дубинками. Затем они закрасили худшие из пятен белилами.

Тот же лозунг теперь написан на этих стенах. Где я сплю, там и "Пролетариос тодос Пайсес"! Профсоюзы!" (испанский); "Пролетарий Ландер, вперед!" (немецкий); "Пролетарии всех времен, объединяйтесь!" (итальянский); и "Рабочие всего мира, объединяйтесь!" Итак, судя по окружающим меня стенам, я уже в некотором роде лингвист! Мне также показали поистине международный характер борьбы за то, чтобы повернуть вспять волну фашизма.

Комендантом Альбасете является Андре é Марти. Он испанец или француз, я не знаю, кто именно, и родом из Пиренеев. У него седые усы, он невысокого роста, но с большим животом. Я никогда с ним не разговаривал. Он не тот человек, к которому можно подойти. У него плохая репутация. Дисциплина здесь поддерживается тем, что, я полагаю, можно было бы назвать "железным кулаком". Дисциплина - это все, и она подкрепляется жестокими избиениями - некоторые добровольцы умерли от полученных травм. Я никогда прежде не видел избиений такой жестокости, и они совершаются людьми, которых мы называем "комиссарами": они носят униформу из черных кожаных курток и голубых беретов, а на их полированных кожаных поясах висят тяжелые пистолеты. Мы избегаем их.

Я думал, что буду обучаться искусству современной войны в Альбасете. Это не так. Большую часть времени мы тренируемся на площади, и комиссары кричат на нас, если мы не в ногу, или бьют кулаками или ногами. Днем мы часами тренируемся. По вечерам мы ходим на политические лекции, которые являются обязательными. Если доброволец опаздывает на лекцию или ложится спать, его выводят на улицу и избивают. Мы узнаем о коммунизме и жертвах, на которые пошло советское государство в поддержку рабочего народа Испании. Я хочу знать, что некоторые мужчины постарше называют "полевым мастерством", и тактику ведения боя, и как пользоваться винтовкой, но здесь нет винтовок, и то, чему меня учат, - это политика борьбы.

Мы живем на диете из бобов, приготовленных на растительном масле. Мы не видим мяса или свежих овощей. Некоторые добровольцы упали в обморок на параде, потому что у них дизентерия и они слабы.

Но я не должен быть негативным. (Я думаю, если бы стало известно, что я написал этим вечером, мой негатив заслужил бы мне взбучку от комиссаров!) Я пришел сюда по собственной воле. Я мог бы все еще сидеть за своим столом со своей бухгалтерской книгой передо мной, мистер Рэммедж у моего плеча. Я мог бы сидеть за кухонным столом с мамой, которая достает еду с плиты. Я здесь, и это было мое решение отправиться на эту войну. И, каковы бы ни были условия в казармах Альбасете, я полон решимости сыграть свою роль иностранного солдата на чужой земле и встать на защиту дела, в которое я верю.

Лучшая новость за последнюю неделю - это то, что я нашел двух новых друзей. Дэниел из Манчестера и на три года старше меня; он был дорожным рабочим, когда мог найти работу. Ральф на год младше и должен был начать свой первый семестр в Кембриджском университете, чтобы изучать историю, но вместо этого он пришел сюда. На плацу мы маршируем вместе, на лекциях мы сидим вместе, и их паласы по обе стороны от моих. Мы присматриваем друг за другом и делимся всем. Я никогда не был в Манчестере или Кембридже, и они ничего не знают о комнате, полной столов клерков в банке. Когда они на моей стороне, я знаю - да, знаю, - что смогу храбро сражаться.

Нам не сказали, когда мы отправимся на фронт и выстоим против Африканской армии - это представители рифийских племен, и боевой клич при их наступлении звучит как "Да здравствует смерть", что означает "Да здравствует смерть", - но ходят слухи, что они продвигаются к Мадриду и что пленных они не берут.

С друзьями рядом со мной, когда придет время, я не буду бояться.

"Приготовьтесь, группа Дельта. Директор в пути'

Бэнкс резко выпрямился на пассажирском сиденье автомобиля. Первая реакция - скользнуть рукой под его пиджак, вниз к поясу и кобуре-блину, почувствовать холодную твердую форму "Глока". Во-вторых, положить потертую записную книжку в кожаном переплете в карман пиджака, где она будет лежать на сложенном черном галстуке, который он выбросил после ухода с похорон. В-третьих, дотянуться до дверной ручки и отодвинуть ее.

Группа "Дельта". Директор будет у вас через полминуты.'

Их машина была припаркована за двойной желтой линией. Для сотрудников охраны Delta Group ограничения дорожного движения не имели значения; не имело значения и то, что колеса с ближней стороны находились на тротуаре. Перед ними стоял черный лимузин, утяжеленный бронированной обшивкой, в котором должны были увезти директора, а впереди была машина, которая должна была ехать впереди лимузина. Мотоциклы уже проскакивали мимо них, чтобы занять позицию, откуда они могли устранить заторы при прохождении колонны.

В группе "Дельта" существовала иерархическая структура важности. Первыми на вершине пирамиды были офицеры королевской и дипломатической охраны - Дельта 1 и Дельта 2, - у которых был бы столик в ресторане отеля, но они не ели с людьми директора. На полпути к вершине пирамиды находились мужчины - Дельта 3, Дельта 4, Дельта 5 и Дельта 6, - которые слонялись без дела за дверью ресторана в фойе и на кухне. В самом низу были водители и парни, которые сидели на передних пассажирских сиденьях: Дэвид Бэнкс был Delta 12. Он стоял на тротуаре, спиной к вращающимся дверям отеля, и превратил свое тело в барьер, чтобы не допустить ночных пешеходов, возможно, высыпавших из театра, фильма или ресторана, преграждая проход Директору.

Группа "Дельта". Все ясно?'

"За Дельту Один. Доведите его до конца.'

Он услышал мрачные, контролируемые голоса в своем ухе. Он развел руки, широко развел их в стороны и загородил тротуар. Турист в Burberry поднял фотоаппарат, но Бэнкс покачал головой, и объектив был опущен. Это была сила, которой он обладал. Власть исходила от близости к известному руководителю. Он на скорости повернул голову и увидел, как министр, человек, которого они защищали, пробежал по тротуару и исчез в лимузине. Бэнкс быстро пошел назад, и когда он поравнялся с дверцей машины, он пригнулся и забрался внутрь, и они растворились в вечернем потоке машин.

Бэнкс был почти возмущен тем, что прервали отъезд директора из отеля. Он использовал маленький фонарик, чтобы расшифровать выцветшие карандашные записи в блокноте. Он прочитал о путешествии через Францию в Испанию и в течение нескольких минут был очарован историей, написанной семью десятилетиями ранее родственником, о котором он раньше не слышал. Когда директора затолкали с ужина в машину, он испытал момент раздражения от того, что его оторвали от тренировочной площадки, набитых соломой подстилок и забрызганных мозгами стен - но, что более важно, он начал чувствовать, что просто ходит под испанским солнцем со смирением и храбростью Сесила Дарка.

Мотоциклы расчистили им путь. Он мог видеть макушку коротко подстриженных седых волос Директора через заднее стекло лимузина. Директор был министром по реконструкции в Багдаде, и ковер для него был расстелен в Лондоне, куда он приехал просить милостыню и занимать ресурсы. Ходили слухи, что он отправится домой с немногим большим, чем несколькими идиотскими встречами за плечами и несколькими приличными порциями в желудке. Директор был главной мишенью в Багдаде; там он подвергался бы риску каждый раз, когда высовывал палец ноги за порог своего дома, но как он мог стать мишенью здесь? Единственная цель, если бы в офис "Аль-Каиды" в Ираке была передана информация о том, что министр по восстановлению прибудет в 8.35 вечера в ресторан определенного отеля на определенной улице (см. прилагаемую карту), его принял бы заместитель министра по развитию зарубежных стран, а затем снова отправился бы в путь в 10.47 вечера. У "Аль-Каиды" в Багдаде не было армии летунов, дрейфующих по Вест-Энду с заряженными пистолетами и, возможно, вооруженным реактивным гранатометом, все в поисках слабого шанса оказаться в центре событий. в нужном месте в нужное время.

Нет, дело было не в угрозе.

Да, все дело было в шоу.

По мнению Дэвида Бэнкса, численность эскорта офицеров охраны была для Директора показателем уважения, с которым к нему относились хозяева. Ресурсов и финансирования предлагается немного, но есть комплимент в виде двух автомобилей, едущих спереди и сзади лимузина, и небольшой армии хорошо одетых мужчин, которые открывают и закрывают двери. Это льстило и повышало самооценку, и Бэнкс знал, что страх каждого доморощенного политика, занимавшего ответственный государственный пост, заключался в том, чтобы получить нагоняй от Даунинг-стрит или электората и в одночасье лишиться защиты.

Вместе с лестью директора такие же дозы хорошего самочувствия получили и сотрудники охраны. Они были элитой. Они общались плечом к плечу с теми, кто стоит у руля правительства, и с самыми крупными и лучшими, кто приехал из-за рубежа. У них был привилегированный доступ, который диктовал, что они были участниками мелких сплетен и истерик великих и могучих...Но Дэвид Бэнкс был другим, вот почему он был аутсайдером и закрепился на нижнем уровне пирамиды.

- Привет, Бэнкси. - Это был сержант Дельта-6, он наклонился вперед со спины.

"Да". Он не обернулся, продолжал смотреть на тротуары, мимо которых они проносились: может, он и был посторонним, но не думал, что его приверженность своей работе может быть нарушена.

"Просто небольшая проблема. Нам нравится выглядеть достойно в этой команде. Это твои ботинки, на них грязь. Это нехорошо, Бэнкси - не позволяй этому случиться снова.'

Он мог бы сказать, что был на семейных похоронах, и что грязь была из сада крематория, куда они с матерью возложили цветы, но он промолчал.

Глава 3

Вторник, день 6

"Они не представлены суду, мистер Кертис, но обвинение настаивает на том, что вам помогли в этом ограблении друзья".

"У меня нет друзей такого рода, сэр".

Может быть, это было из-за того, что система циркуляции воздуха была включена или выключена, но тепло, казалось, вторглось в восемнадцатый суд. Джулс Райт заметил, что на лбу адвоката защиты выступила капелька пота. Он следил за этим, наблюдал за крошечным ручейком, который он пробил от лба вниз между лохматыми бровями, затем его прохождение под переносицей очков и вдоль носа. У ноздрей образовалась капля, увеличившаяся в размерах и весе и упавшая - вау! - прямо к бумагам адвоката. Джулс снова перевел взгляд на лоб мужчины и подождал, когда потечет следующий ручеек.

"Вы отрицаете, что среди ваших друзей, мистер Кертис, есть тот, кого мы бы назвали "оружейником"?"

"Никогда не слышал ни о ком, кого так называли".

Слово, которое он использовал бы для своих студентов, чтобы описать атмосферу в суде, было усыпляющим: словарное определение "наводящий сон". Он потерял счет растущему размеру последней капли, скопившейся на носу адвоката, потому что его глаза были закрыты. Джулс почувствовал, как его голова поникла. Его подбородок ударился о грудь, затем опустился на фиолетовую рубашку с открытым воротом. Так трудно оставаться в сознании ... И почему он должен беспокоиться? Проклятый человек в коробке врал сквозь зубы.

"Оружие, которое, предположительно, носили вы и ваш брат, когда - как утверждает обвинение - вы были вовлечены в эту насильственную кражу, было идентифицировано из свидетельских показаний как военный автоматический пистолет Браунинг калибра 9 мм и револьвер Смит и Вессон, Магнум...Есть ли среди ваших друзей, мистер Кертис, оружейник, кто-нибудь, кто мог бы поставлять такое дьявольское оружие?'

"Нет, сэр".

"Вы когда-нибудь прикасались, держали в руках, целились, угрожали 9-миллиметровым пистолетом Браунинг или револьвером Смит и Вессон?"

"Абсолютно нет, сэр. Божья правда, у меня их нет.'

Снова опускаю голову, не потрудившись поднять ее. За четыре недели до этого - а может быть, и за пять - им показали фотографии пистолета и револьвера; детектив, имеющий за плечами немалый опыт работы с огнестрельным оружием, описал убойную силу такого оружия.

Не собираюсь думать об оружии, потому что эта часть дела, по мнению Джулса, была закрыта. Он собирался подумать о Ханне.

"И вы можете категорически заявить, что у вас нет друзей, которые нанимают такое оружие, мистер Кертис?"

"У меня много друзей...Люди, кажется, усыновляют меня, как будто я им дядя, но я не знаю никого, кто поставлял бы шутеры. Лично я, сэр, не стал бы прикасаться ни к чему подобному.'

"И, мистер Кертис, во время ограбления - как мы установили на прошлой неделе в ваших показаниях под присягой - вы были со своей матерью, у которой серьезное заболевание диабетом".

Милая Ханна. Милая, восхитительная, потная Ханна. Блестящая, великолепная Ханна-

Рядом с ним раздался резкий, скрипучий кашель. Голова Джулса дернулась вверх. Он моргнул. Коренца снова закашлялся и бросил на него свирепый взгляд. Должен ли он сосредоточиться? Чтобы избавиться от желания уснуть, он сцепил пальцы рук и хрустнул суставами, затем пошевелил пальцами ног, посмотрел вниз и увидел движение в своих полосатых носках под ремешками сандалий. В первую неделю судебного процесса он был в костюме и черных ботинках, на вторую неделю он был одет в рубашку с открытым воротом, спортивную куртку и ботинки броги. Теперь, словно для того, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, он вернулся к рабочей одежде, и это, по крайней мере, были джинсы и сандалии. Он скорее наслаждался индивидуальностью...Нет, ничего нельзя было получить от серьезной концентрации, Ханна была тем, чего он жаждал.

"Это верно".

"Я думаю, мы уловили этот маленький момент. Вы не знаете ни одного человека, которому платят за прокат смертоносного оружия, и вы никогда не держали в руках такое оружие, в частности автоматический пистолет Браунинга или револьвер Смит-и-Вессон. Вы подтверждаете это?'

"Никогда, сэр, это верно".

Он слышал, как в комнате отдыха персонала говорили, с неизбежным сопровождающим хихиканьем, что мужчины обычно выбирают любовницу, которая была точной копией жены дома. У Барбары, жены, были коротко остриженные светлые волосы, как и у Ханны, любовницы. У обеих были хорошие бедра, и обе были наделены грудями, которые можно было сжать в ладонях его hands...so похоже. Но - большое но - один спал спиной к нему, а другой - Бог был добр - вообще не ожидал, что будет спать долгой ночью. Он не смог попасть к Ханне в прошлые выходные: школьный концерт Кэти, последний ряд the recorders, лишил его избитого предлога провести восемь часов в постели Ханны.

"Спасибо тебе. Теперь мы собираемся двигаться дальше. Итак, мистер Кертис, вы знаете, что такое "человек с сумкой"?'

"Кажется, я слышал это выражение".

- А что делает "человек с сумками"? В чем его специальность? Сомневаюсь, что члены жюри знают.'

"Ну, он денежный парень, не так ли? Он заботится о деньгах.'

Простыни откинуты, свет оставлен включенным, как нравилось Ханне. Ханна присела на корточки рядом с ним, и ковер был усеян ее разбросанными блузкой и юбкой, бюстгальтером, колготками и панталонами. Ханна так нежно гладит его. Боже, она была чертовски великолепна...Бэбс не занималась сексом, кроме как на его чертов день рождения или если ему удавалось опрокинуть в нее полбутылки, а это было редкостью. Он крепко зажмурил глаза.

"Я полагаю, большинство членов жюри присяжных используют банк для хранения своих денег, так какое место в уравнении занимает продавец сумок?"

"Криминальные деньги. Продавец сумок присматривает за украденными деньгами, деньгами от сделок с наркотиками и тому подобными деньгами.'

"Мистер Кертис, среди вашего круга есть человек с сумками? Человек, который обрабатывает и отмывает деньги, полученные от преступных предприятий?'

"Насколько мне известно, нет, сэр. Как уважаемый бизнесмен, я бы не стал общаться с такими людьми, сэр.'

Он чувствовал себя опустошенным, измученным, как и тогда, когда Ханна соскользнула с него.

"Это серьезная просьба, Нат. Можно сказать, что это очень большая просьба.'

"Да, Бенни, но у этого есть потенциал стать довольно хорошо оплачиваемой большой просьбой".

Натаниэль Уилсон увидел быструю ухмылку на губах Бенни Эдвардса. Они находились в пристройке к кафе; основное помещение было почти пустым, так что они были предоставлены сами себе. Коллега Нобблера стоял в дверях, блокируя вход. Прошла пятница, и выходные, и понедельник на этой неделе, но Благороднейший был в своей берлоге в деревне недалеко от Фуэнхиролы, и его загар кричал о том, что он часто там бывал.

- И время судебного процесса почти истекло?'

"Присяжные определятся в течение двух недель, и я не думаю, что это займет много времени".

"Открывать и закрывать?"

"Скорее закрытые, чем открытые. Они падают. Нельзя терять время.'

"Это было нелегко"

"Они смотрят на большие отрезки, но не с нетерпением ждут их. Я не вижу ни малейшего шанса добиться оправдательного приговора, но с учетом того, что присяжных осталось десять, я считаю, что девять против одного означает пересмотр дела. Единственное, что нам повезло, это то, что двое присяжных спустились в трубу. Повторный суд может состояться через год или полтора, и все это время я буду требовать освобождения под залог и, возможно, просто получу его. Что более важно, так это главный свидетель обвинения, совсем еще девочка, готовая к этому сейчас, но, возможно, не готовая через восемнадцать месяцев. У нее был свидетель офицер связи назначена и переведена на конспиративную квартиру - у нее была команда программы защиты свидетелей. Еще на восемнадцать месяцев, учитывая стоимость этого, я думаю, они оставят ее на произвол судьбы, потому что цена причинит им боль. Она могла бы просто выйти из себя, если бы у нее не было связи и защиты на буксире, могла бы обнаружить, что ее энтузиазм иссякает - и, конечно, не мое дело, она могла бы появиться там, где ее заметили, или ее семья могла бы быть вынуждена опереться на нее...Это все в будущем. Сейчас нужно убедиться, что на этот раз присяжные не смогут вынести обвинительный вердикт. Что ты думаешь, Бенни? Ты готов к этому или нет?'

Они были в миле от комплекса Снэрсбрук. Натаниэль Уилсон подошел и, после его длительного общения с игроками в серьезной и организованной преступности и целой жизни, проведенной в суде, выслушивая показания полиции, он хорошо разбирался в искусстве пристального наблюдения. В какой-то момент он сидел на скамье позади адвоката, в следующий момент он ушел - как будто нуждался в утешении - и он тяжело шел, чтобы убраться подальше от этого места. Только если бы он отправил телеграфное предупреждение и выглядел скрытным, существовала бы вероятность слежки. Он выполнял рутинные действия, включая две собачьи лапы в переулках, и был достаточно доволен тем, что его охрана не пострадала. Бизнес нуждался в полной секретности, если Благороднейший хотел получить шанс.

"Я недешево стою, Нат".

"Но твоя репутация говорит о том, что ты лучший, Бенни, и никто не ожидает, что ты будешь делать это за благотворительные деньги".

"Эти придурки, они что, тупые? Я думал, что трахаюсь, заходя в ювелирные магазины, размахивая оружием, вышел с Ковчегом. Почему они не употребляют кокаин, смэк, как все остальные?'

"Считают это ниже своего достоинства. Я думаю, это адреналин rush...No не спрашивай меня. Они зарабатывают на здоровую жизнь, чем бы они ни занимались, приятно здоровыми. Я не уполномочен торговаться, но мне разрешено предложить - бери или не бери - сумму в пятьдесят тысяч, выигранную или проигранную при повторном слушании и выплаченную авансом, еще двадцать пять тысяч, выплаченных в случае, если один из присяжных окажется великим убеждающим и это будет оправдательный приговор. Тогда было бы, также заранее, двадцать пять тысяч в качестве поощрения, если бы это был кнут, а не пряник. Как это звучит?'

"Это все наличные?"

"Наличными и передано на доверительное управление".

"Когда передали?"

"Завтра - все будет на месте".

"Когда я доволен, я не спорю".

Рука протянулась через стол, взяла руку адвоката, мягко пожала ее, и эхо заключения сделки скользнуло по Натаниэлю Уилсону, поскольку последствия вторглись во все его тело. Почему? Зачем ввязываться? Что-то о предполагаемом пренебрежении со стороны авторитетных юристов в далеком прошлом, что-то о насмешках и скривленных губах, когда он был молод, носил костюмные брюки с блестящей посадкой и получил базовую юридическую степень на вечерних занятиях и заочных курсах. По правде говоря, он испытывал некоторое восхищение преступными классами, их духом, их ограниченным кодексом чести, даже их кровожадной - высокомерной и упрямой - решимостью разрушить систему: это было не то, о чем он часто думал. Он наклонился ближе через пустые кофейные чашки. "Я сделал кое-какие заметки о присяжных. Там пять мужчин и пять женщин - имеет ли значение пол?'

Он продемонстрировал неоправданное невежество. Натаниэль Уилсон раньше не использовал Бенни Эдвардса как благородного игрока, но он был в команде защиты, которая это делала, и он мог понять, что теперь они перешли на территорию повышенного риска. Да, он очень хорошо знал, каким будет ответ на его вопрос.

"Кнут и пряник, верно? Мне не нравится использовать женщин. Замахнись морковкой; но женщин не так уж интересуют наличные - они не беспокоятся о просроченной задолженности по ипотеке, и им наплевать, если на кредитной карте накопился долг. Взмахните палкой, и женщины, скорее всего, сильно раскачаются, разразятся слезами и воплями, визгом и воем, и тогда все выйдет из-под контроля. Нет, мужчины - лучшая ставка ... Пятеро, говоришь?'

В то утро в суде, перед тем как он соскользнул со своего места, записи Натаниэля Уилсона не касались показаний, данных Оззи Кертисом. Вместо этого он набросал описание каждого присяжного и их одежды. Он подтолкнул единственный лист бумаги через стол. Благородный просмотрел это. Его палец на мгновение задержался на новом бригадире, затем скользнул вниз по неброскому портрету афрокарибца, молодого, энергичного, плаксы, у которого, похоже, постоянно болело ухо или зуб, затем к тому, кто едва мог бодрствовать и носил фиолетовую рубашку с окровавленными сандалиями. Когда он прочитал это, впитал в себя, Благородный достал из кармана зажигалку и сжег бумагу, оставив хлопья падать в пепельницу на столе. Затем он назвал имя и адрес, по которому на следующий день должен быть доставлен чемодан с банкнотами.

Натаниэль Уилсон поспешил обратно в суд номер восемнадцать.

* * *

Осталось еще восемь полных рабочих дней.

Сидя на своей маленькой, замкнутой территории, как будто он был фермером, ведущим натуральное хозяйство с минимумом земли, Нейлор прокручивал в голове жалкую, раздражающую маленькую размолвку перед тем, как он ушел из дома тем утром. Язвительный обмен репликами с Энн тяготил его.

"Дики, ты просто медведь с больной головой и поднимаешь шум из-за неизбежного. Ради всего святого, все должны уйти в отставку и собраться с мыслями. Папа принял это - и начал новую жизнь - и ты тоже можешь", - сказала она раздраженно.

Новая жизнь ее отца, и он грубо отреагировал на это, состояла в том, чтобы три раза в неделю по утрам посещать поле для гольфа на южном побережье и быть членом комитета по организации питания гольф-клуба. С этого момента все пошло под откос. Он неразумно заметил, что хочет от будущего большего, чем беспокоиться о цене филе трески в панировке, которое подают в баре гольф-клуба, и о том, следует ли подавать соус тартар в миске или в запечатанных пакетиках. Она ответила, что ее отец взвалил на себя бремя большей ответственности, когда закончил, чем когда-либо давали Дики, и он метнулся к шкафу под лестницей за своим плащом и зонтиком. Он наклонился, чтобы поднять свой портфель из-под столика в прихожей, когда она словесно ударила его кулаком в дряблый живот.

"О, я забыл - Мэри из твоего офиса звонила вчера, совсем вылетело из памяти"

"Я весь день сидел в дюжине футов от нее. Чего она хотела, чего не могла сказать мне?'

"Боже, ты в отвратительном настроении. Мэри - она кажется милой девушкой - позвонила за твоей спиной, чтобы поговорить о прощальном концерте, который они тебе устраивают, и о том, что ты хотел бы получить в подарок. Генеральный директор не может прийти, а заместитель генерального директора в отпуске, но один из помощников генерального директора надеется быть там...В любом случае, твой подарок. Ну, я сказал, что у нас по всему дому были разбросаны часы, и мы не хотели еще одни. Я также сказал, что у нас был отличный набор напитков из граненого стекла и не было места для еще одного такого же. Я предложил теплицу, не большую, но где летом можно выращивать помидоры, а зимой хранить герань и фуксии, где можно возиться. Это то, что вы получаете - Мэри подумала, что это отличная идея. На это будут ваучеры.'

Он должен был выйти через парадную дверь, предварительно поцеловав Энн в щеку, и должен был отправиться быстрым шагом на станцию. Он обратился. Злобно спросил: "А что было у папы, чертовы клюшки для гольфа?"

"Ты знаешь, что он сделал".

"И был ли генеральный директор на его вечеринке, чтобы произнести речь и передать их?"

"Ты знаешь, что он был".

Затем, слишком поздно, он попытался поцеловать ее, но она отвернула голову, а его губы сжались от разреженного воздуха. Он фыркнул и ушел. С первого дня службы, тридцать девять лет назад, он нес свой крест за то, что его тесть был не только культовой фигурой контрразведки с легендарным статусом и правом выпивать ранним вечером шерри или джин со сменяющими друг друга генеральными директорами, но и шепнул кому-то словечко, благодаря которому его зять был принят на работу в качестве младшего офицера разведки общего назначения . Он никогда не соответствовал важности Службы, которую нес отец Энн, но только когда он подстрекал ее, ему напоминали о его недостатках. Ее отец, прежде чем отправиться на поля для гольфа, выследил предателей, жалких, опасных существ, которые предали свою верность своей стране и передали военные секреты агентствам Советского Союза. Эти существа отправились в Олд-Бейли на громкие судебные процессы и чрезмерно длительные сроки тюремного заключения. Дики Нейлор, после тридцати девяти лет взлома всего, что лежало у него на столе, никогда не соперничала с привилегированным положением своего отца. Доказательство этого на всеобщее обозрение: the top cats не были бы на его вечеринке, и он получил бы плоскую теплицу - если бы он когда-нибудь смог ее собрать - для томатов и растений, подверженных заморозкам. Все аранжировано Мэри Райкс.

Оставалось так мало времени, и что делало это хуже - труднее всего принять - так это то, что было все, черт возьми, все из ничего, на что он мог оглянуться и почувствовать прилив гордости. Он был подмастерьем. Он ни в чем не потерпел неудачу, но преуспел в меньшем, и через неделю в понедельник увидел бы, как он борется с секциями теплицы, и никто бы не заметил его ухода. Он раздраженно фыркнул. Теперь на экране его компьютера не было ничего, чего не было бы там накануне.

У секции, которую он возглавлял, наблюдавшей за Мэри Рикс, имевшей офицерское звание, и четырьмя женщинами, не имевшими его, были двойные обязанности в Риверсайд Виллас. Перед ним была поставлена задача выявить возможное прибытие в Соединенное Королевство террориста-смертника иностранного происхождения и - что считалось более важным и, следовательно, представляющим большую угрозу - прибытие того, кого соседняя дочерняя "фирма" в Чауэску-Тауэрс через реку назвала "координатором", а жители вилл - "посредником". С тех пор, как Девять-Одиннадцать и формирование его секции, ни один из них не появлялся на горизонте...и Энн не были благословлены детьми, поэтому им было отказано во внуках. Не было бы маленького мальчика, который сидел бы у него на коленях и спрашивал: "Что ты делал на войне, дедуля?" и получал ответ: "Ничего, дорогой, потому что в мое дежурство чертов враг так и не появился". Было бы много чего рассказать ребенку, которого не существовало, если бы он шел по денежным следам мошеннических операций с кредитными картами этого врага, которые финансово поддерживали их планирование; слишком много рассказать, если бы он заводил информаторов в мечетях и медресе Школы Дикки, где преподавались принципы Корана и тексты заучивались наизусть; или он мог бы рассказать о компьютерных записях тех молодых людей из северного Лондона или Уэст-Мидлендс, которые подделывали паспорта и летали в Карачи или Равалпинди...Нечего перечислять и не о чем говорить, а время Дики Нейлора уходило.

Он отрепетировал, что скажет, отвернулся от экрана и набрал домашний номер. Он извинился, кратко и неловко, заикаясь на протяжении всего этого.

Нейлор услышал ее: "Не будь глупой, не за что извиняться. Каждый должен это сделать, уйти на пенсию и начать новую жизнь, как я уже говорил. Ты только что поймал меня, когда я шел в супермаркет - будет здорово, если ты сможешь пойти со мной.'

Он поморщился и положил трубку.

* * *

В комнате на высоком этаже главного здания внутри охраняемого комплекса американского посольства в столице Саудовской Аравии Эр-Рияде Синди зачитывала вслух отчеты о ситуации, которые поступали на телетайп. У нее был прекрасный голос, и Джо Хегнер прислушался. В своем воображении он прокрутил картины бойни, которую она описала, на тонких, аккуратно испещренных пулями листах.

СитРеп, оперативная группа "Олимпия", Северное командование, Мосул: Тройной взрыв заминированного автомобиля в нашей зоне ответственности. Атака первая: Целью был конвой подрядчиков. Атака вторая: Целью была последующая реакция коалиционных сил, в 300 метрах от первого удара. Атака третья: Целью было приближение к базе Коалиции, когда силы реагирования вернулись. Среди жертв - 2 гражданских охранника из конвоя, KIA. 3 Коалиционных силы из последующих действий, КИА. 8 иракских мирных жителей на базе коалиции, КИА. WIA в 3 атаках пока недоступна, но ожидается как "существенная": Сообщение заканчивается.

Не прерываясь, Джо Хегнер услышал ее, когда она стояла в открытом дверном проеме и читала ему. Он знал людей, которые работали как гражданские и охраняли инженеров по электроснабжению, или которые приходили чинить канализационные станции, или которые пытались поддерживать поток нефти по трубопроводам, пересекающим пески пустыни. С ними, плохая ставка для страхования жизни, были их охранники. Многие охранники были выходцами из Южной Африки времен апартеида, некоторые были преждевременно ушедшими в отставку десантниками и спецназовцами из Великобритании; больше было выходцев со Среднего Запада штаты Америки и оставили после себя разорванные отношения и растущие долги. Они могли зарабатывать, разъезжая с подрядчиками на бронированных внедорожниках с дробовиками, пять тысяч долларов США в неделю. У них были, как стереотип, бритые головы, мышцы, накачанные гирями и стероидами, и кожа, покрытая постоянными дерьмовыми татуировками ... и теперь двое были мертвы. Позже в тот же день, находясь в безопасном офисе в Йоханнесбурге, Лондоне или Лос-Анджелесе, брошенной семье отправлялось электронное письмо или телеграмма, а через несколько дней сумка была набита запрещенным содержимым шкафчика, за исключением порножурналов. Вечером выжившие пили пиво "Будвайзер" и "слизни Джека Дэниэлса" и произносили тосты...Джо Хегнеру нравились они как свободные души, нравились они хорошо. Он чувствовал это более остро, потому что его опыт в Мосуле оставил на нем шрамы.

СитРеп, Центральное командование, Ар-Рамади: Двойной подрыв транспортного средства. Автоцистерна с жидким газом, проехавшая по импровизированным укреплениям у полицейских казарм, сопровождаемая машиной, используемой в качестве спасательной и медицинской помощи, достигла места столкновения с танкером. Количество убитых и раненых еще не оценено, но будет классифицировано как "тяжелое" среди сотрудников полиции и гражданских лиц: Сообщение заканчивается.

Джо Хегнер, сняв ботинки, положил ноги на стол, и в каблуке его правого носка была дырка, но в эти дни, казалось, не было времени вызывать водителя, приписанного к Бюро, и необходимых людей из службы безопасности, и ехать в центр за новыми парами. Его трость была прислонена к краю стола. Много раз он бывал в полицейских казармах, и у него были хорошие друзья среди недавно принятых на работу офицеров. У него с ними были отношения, граничащие с любовью. Большинство иракцев, живущих в чертовом треугольнике, предпочли сократить расходы; увидеть свою семью наполовину лучше умереть с голоду от лишений, чем рискнуть зарегистрироваться и получить американский доллар, но некоторые были готовы сломать стереотип страха. У них было такое чертовски ужасное оборудование - дерьмовые транспортные средства, дерьмовое оружие и ненадежные баррикады вокруг их казарм, - но они казались такими жизнерадостными, когда он был там, одну неделю из четырех. Семь дней в каждом месяце он отсутствовал в посольстве в Эр-Рияде, скрываясь в охраняемой зеленой зоне на реке Тигр, разделяющей Багдад, и прежде чем сесть на обратный рейс в столицу Саудовской Аравии, он был чертовски уверен: - даже если бы ему пришлось добираться туда внутри бронированные стены основного боевого танка - что он посетил полицейских в их казармах. В Зеленой зоне были парни из Агентства и агенты из Бюро, но они так и не сдвинулись с места и никогда не пошли навстречу мужчинам на настоящей передовой. Казалось, он слышал пронзительный плач вдов, братьев и матерей, когда опознавали тела полицейских - то, что от них осталось, после взрыва автоцистерны с жидким топливом. Он знал Ар-Рамади как место редкой ненависти, особой жестокости.

СитРеп, Центральное командование, Бакуба: атака одиночного террориста-смертника. Целью был вербовочный центр иракской армии - террорист-смертник встал в конец очереди и привел в действие взрывчатку, когда его окликнули. Число жертв неизвестно, но будет "большим": Сообщение заканчивается.

В голове Джо Хегнера сформировались мысли, и они чередовались с образами тех дней, когда он жил в разреженной атмосфере Зеленой зоны, до его госпитализации, до выздоровления и до того, как было подтверждено, что он может работать вне посольства в Саудовской Аравии ... Очередь перед грязным зданием, которое было отгорожено бетонными противовзрывными барьерами и парапетами из мешков с песком. Шеренга мужчин молодого и среднего возраста, с беспокойством наблюдающих за тем, как они продвигаются вперед с болезненной медлительностью. Стол, за которым сидят три клерка, и пачка бланков заявлений, перебиранных легкий ветерок раннего утра. Мужчина присоединился к дальнему концу очереди, и, возможно, он улыбался, как будто пребывая в покое, и, возможно, его одежда была слишком громоздкой для размера его плеч или формы головы, и, возможно, пот выступил у него на лбу, когда солнце еще не было высоко, и, возможно, те, кто стоял в очереди, почуяли запах опасности и начали убегать назад, и, возможно, охраннику - которому заплатили гроши - хватило смелости броситься к потеющему, толстому, улыбающемуся мужчине. Но рука была внутри халата. Палец был на выключателе. Взорвалась бомба. Тело распалось, и многие другие тела были изуродованы...Он знал этих молодых людей. Они были второстепенной областью компетенции Джо Хегнера.

СитРеп, Центральное командование, Багдад: Нападение на гарнизон (коалиционных сил) в следственном изоляторе Абу-Грейб. Отчеты все еще поступают. По меньшей мере 5, повторяю 5, террористов-смертников, задействованных на транспортных средствах и пешком, наряду с наземными силами повстанцев, использующими 88-мм минометы, гранатометы РПГ и пулеметы калибра 50 мм. О потерях противника или коалиционных сил пока неизвестно или подтверждено, но есть сообщения по крайней мере о двух KIA из 101-й-й пехотной: Сообщение заканчивается.

Он поморщился, увидев список катастроф. Он не хотел пить, но отхлебнул воды из пластикового стакана, как будто это могло смочить его пересохшие, потрескавшиеся губы. Джо Хегнер никогда не прерывал Синди, когда она читала ему вслух. Двое неподтвержденных погибших в бою солдат могли быть крепкими белыми парнями из Монтаны, где Хегнер вырос, или крепкими молодыми чернокожими парнями из Алабамы, где он провел первые годы своей карьеры в Бюро. Каждый из них, из какой бы части его страны они ни были, был для него раной. Частично эта рана была нанесена эмоциями, но в большей степени из-за провала его профессионализма. Он обдумывал масштабы атаки по периметру тюрьмы, прикидывал, сколько боевиков-повстанцев было задействовано, учитывая чудовищность использования пяти торговцев-смертников, размышлял о линии поставок - в масштабах, о которых Wal-Mart и не подозревал бы, - добровольцев-смертников, которых его враг мог собрать в линию.

"И это все?"

"Да. Слава Богу, больше ничего. Это то, что у нас есть.'

"Настолько плохо, насколько это возможно".

"О чем ты думаешь, Джо?"

Это было то, как они обычно работали. После того как она читала ему, и он усваивал то, что она ему говорила, она задавала ему успокаивающие вопросы, целью которых было пробудить аналитические соки в его уме. Они были вместе в Эр-Рияде за три месяца до начала вторжения, были вместе в "Зеленой зоне" через неделю после оккупации Багдада и до декабрьского дня 2004 года в столовой гарнизонного лагеря в Мосуле, и вместе после того, как началось его выздоровление во франкфуртском военном госпитале. Она оставалась рядом с ним по его возвращении в Эр-Рияд. Это не были отношения хозяина и слуги - он был агентом, а она - личным ассистентом - или отношения, основанные на сексуальном влечении или безответной привязанности, но носившие отпечаток старшего брата и младшей сестры. Он мог бы поклясться, что без нее он был бы конченым, опустошенным человеком; она бы сказала, что встреча с Джосайей Хегнером была единственным значимым событием в ее жизни. Что ранило ее больше всего, так это то, что ей больше не разрешалось, по диктату Бюро, летать с ним в течение той одной недели из четырех, когда он вернулся в Ирак: тогда она потеряла возможность присматривать за ним. Ему шел пятьдесят второй год, и он был изуродован; ей было тридцать четыре, и она была привлекательна, но недоступна для любого из сотрудников посольства, которые обращали на нее внимание. Она ждала его ответа.

"Это масштаб, который рассказывает историю".

"Пять ударов в разных местах и все с интервалом в час друг от друга".

"Это одиннадцать за один шестидесятиминутный интервал и пять всего за один удар".

"Как будто у них их целая линейка в резерве, и никаких недостатков".

"Все скоординировано. Все это собрано одним человеком, который контролирует их и хочет отправить нам сообщение. Он важнее, намного больше, чем корм, который он продвигает. Все дело в координации - речь идет об одном человеке.'

В былые времена в Эр-Рияде, в офисе своего посольства, где вооруженный охранник из корпуса морской пехоты стоял на страже у дверей, он обклеил стены фотографиями первых людей, которых опознали как лидеров мятежа. Они все ушли. И изображение "одного человека" в любом случае не могло попасть на стену, потому что у этого человека не было ни имени, которое можно было бы ему дать, ни фотографии.

"Но, Джо, ты знаешь, кто он".

"Да. Да".

"Это Двадцатилетний, Джо. О чем ты думаешь?'

"У меня есть ощущение, почти нюх - но как будто он заканчивает и движется дальше. Звучит глупо, давать ему такое имя? Господи, в этом ублюдке нет ничего смешного ... Но он такой, какой есть, Двадцатилетний. Он единственный парень, который мог совершить одиннадцать самоубийств за час в четырех местах, но - и это мое ощущение - он как будто направляется на отдых или на новую территорию. Не могу сказать, кто именно, но это должен быть он - ничего не знаю о нем, только его качества. Должно быть, Двадцатилетний. Я чувствую это.'

* * *

Был назначен рейс, отправление авиалайнера KLM в Амстердам.

Он поднялся со скамейки, на которой ждал объявления.

Ибрагим Хусейн был выбран, так сказал ему человек, которого он считал Лидером, потому что он хорошо ходил. Перед ним, внутри четвертого терминала международного аэропорта имени Короля Халида, лежало открытое пространство сияющего пола, и он зашагал по нему, не оглядываясь, чтобы посмотреть, провожал ли его последний сопровождающий его уход. Его привезли из пустыни, затем отвезли в дом в трущобном квартале города Катиф, чтобы он спал без сновидений, затем отвезли в аэропорт. За все это время, и с каждым из сопровождающих, он не был предложили поговорить, и он понял, что это было сделано для того, чтобы он не знал, кто его обработал и переместил. В то утро ему выдали новую пару джинсов, желтую футболку, кожаную куртку и кроссовки. Через руку у него был перекинут легкий рюкзак, а на голове была кепка с надписью "Я люблю Нью-Йорк" с широким удлиненным козырьком, скрывающим часть его лица от потолочных камер терминала. На автостоянке аэропорта ему передали конверт с паспортом и единственным листом, исписанным небрежным почерком, в котором описывалась семейная история и оправдал ввод визы в Нидерланды на второй странице паспорта; ему дали время прочитать листок, затем его забрали у него и выбросили в мусорное ведро. Он уже восхищался заботой о деталях, которая была применена. В какой-то момент, когда был объявлен рейс, его последний сопровождающий был рядом с ним; в следующий момент сопровождения там уже не было. Его целью был выход на посадку, и, как от него и ожидалось, он целенаправленно шел к нему. Он услышал крик далеко позади себя. Было названо имя: не то, которое значилось в паспорте, который он крепко сжимал в руке. Крик раздался снова. Он не замедлил шага, и когда ворота вылета автоматически распахнулись и поглотили его, крик повторился: "Ибрагим? Это Ибрагим Хусейн? Ты Ибрагим-'

Врата закрылись и перекрыли звук крика.

* * *

Через континенты и разницу во времени был вызван другой рейс. Чартер Sun Tours доставит каюту испанских туристов из Барселоны в английский аэропорт Станстед.

Он не мог придраться к принятым для него мерам или к прикрытию, предусмотренному его проездными документами. Он не был Мухаммедом Аджаком или Скорпионом. Последний этап своего путешествия он проделает с испанским паспортом, а светло-оливковая кожа его щек и рук - не европейская и не североафриканская - будет объяснена в паспорте, который он теперь носит, происхождением отца из Валенсии и матери из марокканского города Тетуан. Он подчинился приказам, отданным ему три месяца назад, но вместе с ними возник лабиринт планирования, в отношении которого он не имел никакой критики. На каждом этапе путешествия он его встретили, отнеслись к нему с вежливостью и уважением, на которые, по его мнению, он имел право, и предоставили деньги. Договоренности о встрече были безупречны. Накануне мужчина, который не задавал вопросов и не вел праздных разговоров, отвез его в горы к северо-западу от Барселоны, и там он встретил ячейку баскских боевиков из "Эузкади та Аскатасуна", двух мужчин и женщину. Недалеко от города Ирурзун, с видом на него, в сарае, где хранился зимний корм для животных, ему показали, а затем он купил пятнадцать килограммов взрывчатки PTEN в однокилограммовых шашках; он заплатил двадцать тысяч американских долларов, и к посылке были добавлены четыре коммерческих детонатора для добычи в карьере.

Он считал мужчин хорошими и сильными, женщину симпатичной - был момент, когда ее рука легла на его бедро, когда она делала акцент, и возбуждение переполнило его до краев - и было доверие. Если бы его схватили и поговорили, они были бы уничтожены, а если бы их схватили и подвергли допросу, он был бы сломлен. Женщина хромала и сказала, как ни в чем не бывало, что ее давным-давно пытали, что завоевало его доверие. Он оставил их, мужчин, сжимающих его в медвежьих объятиях, женщину, целующую его прямо в губы, и унес пятнадцать килограммов взрывчатки вместе с детонаторами, в водонепроницаемой бумаге, заклеенной клейкой лентой.

С посылкой в багажнике автомобиля водитель преодолел узкие, извилистые дороги и доставил его в порт Кастро Урдиалес. Там он сидел в кафе é и потягивал кофе с англичанином с румяным лицом, у которого на губах была написана неудача, а в глазах - поражение. Цена, не торгуясь, была согласована в двадцать пять тысяч американских долларов, и сверток был передан со своего места на его коленях под столом в руки англичанина, и деньги были переданы. Из окна почти пустого кафе он мог видеть серое небо над гаванью и брызги, поднимающиеся над внешним заливом. Ему указали на катер - он стоял у понтона, но его трясло на волне.

Ночью его везли обратно в Барселону, и на рассвете, когда в воздухе висел дождь, недалеко от станции городской железной дороги, он предположил, что водитель, возможно, захочет облегчить свой мочевой пузырь после долгой поездки. Затем он подошел к мужчине сзади, схватил его за горло руками и задушил. Он поджег машину и оставил тело в подлеске в конце неубранной дороги; убийство было совершено, чтобы защитить свою личность. Он сел на поезд с ранними пассажирами, прибывшими на этот день, и после двух пересадок добрался до аэропорта, забыв о человеке, который его подвез.

Когда он предъявил свой билет - лучше всего путешествовать в толпе туристов, потому что в группе сканирование паспортов в пункте назначения было бы затруднено, - официантка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, но его глаза были прикованы к пышной ложбинке под ее блузкой.

Она хихикнула, и он засмеялся, как будто собирался в отпуск, забрал свой билет, прошел дальше и был похоронен в потоке туристов.

* * *

Он думал, что в посылке наркотики - героин из Афганистана или кокаин из Колумбии - а Деннису Фоулксу было наплевать. Он был разорен и, скорее всего, официально обанкротится. Наличных, спрятанных в пластиковом пакете в кухонном шкафу, было бы достаточно, чтобы удержать кредиторов и защитить его самое ценное имущество.

Она была Джокером в Колоде , и Деннис Фоулкс страстно любил ее. Деньги, заплаченные ему, отсрочили бы неизбежность их расставания. Это был моторный крейсер с двумя двигателями Volvo мощностью 480 л.с., которые давали ему максимальную скорость в хороших условиях в тридцать три узла. Длина судна от носа до кормы составляла чуть более тринадцати метров, а ширина борта была немногим более четырех метров. Внутри этих спецификаций были кокпит, салон, камбуз и столовая, три мастер-каюты - две из них с ванными комнатами - и в каждый уголок корпуса были втиснуты предметы роскоши...У него было богатство. Деньги текли из него рекой, когда он управлял процветающим автосалоном Rover, и он не слышал предупреждающих сирен - глаз с мяча не спускал, - потому что он только что выложил 265 000 фунтов стерлингов, заплатил без кредита, занял причал в порту Кингсуир на побережье южного Девона и думал, что его бизнес может работать сам по себе.

Что за чертов дурак. Автомобильный завод потерпел крах из-за неплатежеспособности, то, что было в его демонстрационном зале, нельзя было отдать, и он не предвидел этого. Дом пропал - изъят, когда не удалось выплатить ипотеку. Жена пропала. Все, что ему нужно было, чтобы напомнить ему о том, кем он когда-то был, - это Джокер Стаи, которая могла похвастаться лучшими электронными навигационными системами, шкафчиками для коктейлей из цельного дерева, коврами и кроватью в самой большой главной каюте, где он мог бы трахнуть трех маленьких красоток и не чувствовать себя при этом толпой. Он занимался фрахтованием. Любой подонок, который заплатил, мог переправиться через Ла-Манш, и он не был слишком горд совершать однодневные поездки в Плимут на западе или Лайм-Реджис на востоке. Он был нанят, и каждый фунт или евро, которые ему платили, помогал поддерживать его любовь под ногами. И если игроков не было, слишком рано в сезоне, только посылка, завернутая в водонепроницаемую бумагу и перевязанная клейкой лентой, - сложенная в задней части буфета на камбузе, - Деннис Фоулкс не терял сна. Кошмаром в его жизни было то, что его кредиторы в банке или ипотечной компании услышат о Джокере стаи, пришлют судебных приставов и выпорют ее по дешевке, чтобы расплатиться с миллионом, может быть, с двумя, которые он задолжал банку и строительному обществу, - но капля наличных показала желание и удержала бы их от его чертовой спины ... Необходимость и любовь диктовали, что он не вынес суждения о человеке, который сидел с ним в кафе & # 233; с видом на гавань в Кастро Урдиалесе.

Джокер колоды вздрагивал под ним на гребнях волн силой шесть, может быть, семь баллов, и он был далеко в Бискайском заливе и держал курс на высадку, наблюдая за французским побережьем в &# 206;ле д'Эссан, а затем, с Божьей помощью в более спокойных водах, пересек канал и вошел в устье реки Дарт.

Он размышлял, вцепившись в штурвал, когда судно подпрыгивало на волнах и вода каскадом лилась в окна мостика, что девушка, которая спустилась с пирса в Кингсвире, чтобы устроить все это, не казалась человеком, связанным с импортом наркотиков. Несмотря на всю свою улыбчивость, этот парень был хладнокровным ублюдком, и он оставил после себя привкус страха, который все еще стоял у Денниса Фоулкса в горле, но он считал ее милой девушкой. Жаль того ужасного кровавого шрама на ее лице.

* * *

Он всегда держал ее плечи и спину в поле зрения. Джамал был рядом с ней, но это была женщина, на которой он сосредоточил свое внимание.

В ста пятидесяти ярдах позади нее и Джамала Сайеду было трудно следовать за ней, но у него были навыки. Дом Сайеда, где он жил со своими родителями и где работал на кухне кебабной закусочной быстрого питания, находился на северо-западе Лондона, на Хангер-лейн, но навыки, которые он сейчас использовал, были приобретены на оживленных улицах Пешавара. Пакистан был тем местом, куда он отправился два года назад, в возрасте девятнадцати лет, чтобы навестить семью, и там его завербовали. Он был пластилином в руках тех, кто заметил его: за четыре месяца до того, как он прилетевший на родину своего отца и матери, его старший брат подвергся нападению в ночном автобусе, белые парни избили его до потери сознания кулаками - почему? Поскольку его брат был мусульманином, азиатом, "ублюдочным чертовым пакистанцем", семья потратила недели на поездки в больницу Западного Миддлсекса и обратно, чтобы навестить молодого человека, который в течение трех дней был при смерти, с помощью трубок и капельниц поддерживая его жизнь. Его брат теперь был восстановлен в теле, но редко покидал свой дом на Хангер-Лейн. За то, что с ним сделали, Сайед не жалел о том, что принял ухаживания вербовщиков.

В Пешаваре он обучался искусству следовать за мужчиной или женщиной и оставаться незамеченным. Идущая впереди него женщина провела Джамала по улицам в центре города на широкую площадь, где на деревьях появились первые почки, и повела его к ступенькам, ведущим к торговому центру. Используя то, чему его научили в Пешаваре, Сайед оказался на месте, чтобы убедиться, что за женщиной нет хвоста. Если бы за ним был "хвост" из службы безопасности, он заметил бы знаки еще за сто пятьдесят ярдов. Он бы увидел, как мужчины проходят мимо женщин и продвигаются вперед, не обращая внимания на коллегу, и как мужчины или женщины поднимают руки, чтобы что-то сказать в свои запястья, и как слоняются без дела те мужчины и женщины с газетами, которые не читали колонки печатных изданий. Они считали его отличным учеником в Пешаваре и сказали ему об этом *. Это был первый день, когда Сайед встретился с другими членами группы, и впервые с момента его возвращения из Пакистана его вызвали вперед. Он думал, его первоначальное впечатление, что женщина считала, что она имеет слишком большое значение для них, что она была испорчена шрамом, который выделял ее и заставлял помнить о ней, но эти решения были приняты другими.

Они поднялись по ступенькам в торговый центр. С такого расстояния, в ста пятидесяти ярдах от этого места, он ненавидел это место, и его мысли были о жадности, ее разлагающем влиянии и показухе. Он видел, как женщина и Джамал обогнули банду белых юношей. Его брат был бы отомщен, его Вера защищена, когда этот человек приехал бы из-за границы, и они поразили бы поставленную перед ними цель.

* * *

Ли Донкин проводил свои дни и вечера в поисках возможностей на улицах Лутона. Затем, если он находил что-нибудь и мог купить, он проводил ночи, засыпая в объятиях введенного героина.

Наилучшие возможности, и у него был опыт, подтверждающий его мнение, предоставлялись примерно в середине утра: женщины катили детские коляски по Данстейбл-роуд, Дэллоу-роуд или Лигрейв-роуд по пути в городской торговый центр. Собирались потратить, не так ли? Наличные в их кошельках, не так ли? Они никогда не собирались сражаться, не так ли? Девятнадцатилетний Ли Донкин подпитывал свою зависимость грабежами и воровством сумок, и если жертва падала на тротуар, это была их вина за то, что они были глупы и сопротивлялись, не так ли? У него были торчащие волосы, обесцвеченные добела, но они были слишком заметны, когда он работал, а потом на них был черный капюшон. Что заставляло Ли Донкина больше всего гордиться, так это осознание того, что он был заметной фигурой в офисах городского полицейского участка, среди детективов в команде по борьбе с уличными кражами, но его не привлекали к уголовной ответственности с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, когда он отсидел тридцать месяцев в колонии для малолетних преступников. Теперь, по его мнению, он был слишком умен для них. Он был маленьким, но это было обманчиво: на его жилистом теле перекатывались твердые мышцы...У него была возможность. Женщина, не старая, но пользующаяся одной из этих больничных палочек и плохо держащаяся на ногах, была впереди: она только что опоздала на автобус в город и собиралась идти пешком. У нее на локте была сумочка, и он приблизился к ней. Рядом с этим участком тротуара была школьная игровая площадка, через которую он мог пройти, когда разделался с ней.

Рука Ли Донкина скользнула в карман, когда его темп ускорился, когда он приблизился к ней, и он использовал свой большой палец, чтобы снять маленькие кожаные ножны, которые закрывали лезвие ножа.

8 Ноября 1936

Это начало. Это то, за чем я пришел.

Альбасете позади нас. Я проснулся как будто от кошмара, и это были казармы в Альбасете.

Это был невероятный день, и я чувствовал такую гордость за то, что был здесь. У меня мало времени на написание, потому что, освободившись от кошмара, сегодня ночью мне понадобится выспаться как можно больше. Завтра я - Дэниел и Ральф со мной - буду сражаться и пройду испытание.

Прошлой ночью нас привезли на автобусах в Мадрид - и с каждой милей, удалявшейся от Альбасете, наше настроение поднималось, и было много песен на многих языках. Подошла наша очередь, и Дэниел повел наш автобус в "Это долгий путь в Типперери", и к третьему раунду все - поляки, немцы и итальянцы - свистели вместе с нами и даже пробовали слова. Мы поспали несколько часов в парке, под ясным небом.

Сегодня днем нас сформировали в отделения - взводы и роты - и большинству из нас выдали винтовки. Они старые, французские, времен Великой войны, и у каждого человека, получившего один, было по десять патронов. Я не понимаю, почему у нас не было дополнительной военной подготовки в Альбасете: вместо этого наши мозги забиты политической чепухой комиссаров. У меня есть винтовка, как и у Ральфа, но не у Дэниела. Нас провели маршем по главной улице Мадрида, похожей на Риджент-стрит в Лондоне, которая называется Гран-Виа. Это было невероятно.

Поначалу тротуары Гран-Виа были пусты, если не считать длинных очередей в хлебных лавках, но когда мы прошли по середине дороги, появились люди и помахали нам или захлопали в ладоши и зааплодировали. Я маршировал, как мог, с винтовкой на плече и чувствовал такую гордость, а по обе стороны от меня были мои хорошие друзья, и нас было около двух тысяч. Мы представляли собой великолепное зрелище, и эти граждане Мадрида оценили жест, который мы сделали, придя им на помощь. Женщина закричала - я знаю это, потому что Ральф перевел для меня: "Лучше умереть на своих,, ногах, чем жить на коленях."И многие кричали то, что мы слышали, когда впервые приехали в Испанию: "Они не пройдут".

Позже, когда мы поднялись на вершину Гран-Виа, мы очень отчетливо услышали шум артиллерийского обстрела, обрушивающегося на передовые позиции, и никто из нас троих больше не пел. Это было так близко и так оглушительно. Там, на обочине дороги поначалу было пустынно, но люди, должно быть, услышали топот наших марширующих сапог, и они появились из забаррикадированных дверных проемов и приветствовали нас с таким энтузиазмом, как будто мы были их спасителями и прогоняли Лос Морос, мавританские войска Африканской армии...Конечно, мы, из XI-й международной бригады, выгоним их из Касо-ди-Кампо.

Когда мы добрались до окопов, второй линии, где мы проведем ночь, я спросил Дэниела, как бы он смог сражаться, если бы у него не было винтовки. Он сказал очень спокойно: "Не беспокойся об этом, Сесил. Я ожидаю, что один из бригадиров уронит один, и я подниму его". Сначала я не понял, что он имел в виду. Теперь я знаю. Обстрелы продолжаются, но я уверен, что мы привыкнем к этому и будем спать.

Я видел, как раненых людей уносили обратно через нашу вторую линию, и я пытаюсь отвести взгляд. То, что я видел, ужасно - на этих людей лучше не смотреть. Странно, но я больше беспокоюсь за Ральфа и Дэниела, чем за себя - хватит об этом!

Завтра мы сражаемся - я надеюсь, Бог позаботится о моих братьях по оружию и обо мне - а послезавтра мы собираемся устроить вечеринку! - Ральф и Дэниел пообещали это, потому что это будет мой день рождения.

Джокер стаи

Он держал блокнот перед глазами и задерживался на каждом предложении, на каждом написанном карандашом слове. В его ушах звучали голоса, но Бэнкс игнорировал их, а карточная игра...В то утро команда "Дельта" при свете рассвета двигалась по автостраде в составе колонны - с включенными сиренами и мотоциклами впереди - в Хитроу, чтобы доставить министра по реконструкции. Они ждали вместе с ним, пока не пришло время его вылета в Амман, первого этапа его путешествия домой в Багдад.

Команда - за исключением членов королевской семьи и дипломатов - сейчас находилась в столовой полицейского участка на Винсент-сквер, обычном месте, где они отдыхали и убивали время перед следующим брифингом. Разговор на дальнем конце стола, который прошел мимо Бэнкса, был о наборе одежды, экскурсии по деловому району Даунинг-стрит, организованной сержантом специального подразделения, и новой модификации телескопического прицела Heckler & Koch...Единственным воспоминанием о том утре, которое длилось с Бэнксом, была настойчивость министра, возвращающегося домой в кровавый Багдад, в том, что он должен пожать им руки по отдельности, поблагодарить их одного за другим. Боже, и они не были ловцами пуль: никто из команды "Дельта" не бросил бы его тело на линию огня, чтобы спасти беднягу. Самолет едва начал рулежку, как они уже были на обратном пути, чтобы посидеть в столовой, поиграть в карты и поболтать о пустяках.

"Эй, Бэнкси, что у тебя есть?" Он был с Сесилом Дарком, далеко отсюда. "Бэнкси, ты в этом мире или вне его?"

Чего ему не хватало больше всего, так это его неспособности создать изображение Сесила Дарка. Он не мог вспомнить лицо или черты своего двоюродного дедушки. Не знал, был ли он высоким, как Дэвид Бэнкс, был ли он хорошо сложен с широкими плечами, как Дэвид Бэнкс. Темноволосый или светловолосый, или бритый наголо в Альбасете, не знал. Вместо этого, пока он читал, он представлял себе невысокого молодого человека - на четырнадцать лет моложе себя - с бледным цветом лица и, вероятно, вогнутой, неглубокой грудью, в одежде или униформе, которая висела на нем так же, как на пугалах, которые отец Бэнкса воздвигал на свежевспаханных полях. У него были бы худые плечи, расправленные от гордости, отягощенные старой французской винтовкой, когда он поднимался по Гран-Виа. Но это было всего лишь воображение Бэнкса, плохая замена знанию.

"Есть кто дома, Бэнкси?"

Он попытался подумать, во что он верил. Что могло заставить Дэвида Бэнкса - детектива-констебля, который никогда не сдавал экзамен на сержантов, - отправиться на чужую войну? Не мог себе этого представить. Что бы заставило Дэвида Бэнкса - разведенного с Мэнди, проживающего в однокомнатной квартире в Илинге - занять второстепенное место и думать о сне под обстрелом, а не о рассвете, когда он будет атаковать по открытой местности? Не мог этого постичь.

"Бэнкси, не обращай внимания на то, что я это говорю, что с тобой не так?"

Возможно, им наскучили достоинства различных марок термоносков, или чувство собственного достоинства, возникшее после экскурсии по Даунинг-стрит и посещения кабинета министров, или дополнительное увеличение новейшего прицела...Он закрыл блокнот и увидел напечатанное выцветшим золотым шрифтом название. Он так мало знал о человеке, чье имя это было, и который утром встретится лицом к лицу с врагом и будет сражаться.

- Это дневник, - тихо сказал Бэнкс.

"Что в этом такого особенного - делает нас недостаточно интересными?" Бэнкс сказал: "Это было написано моим двоюродным дедушкой семьдесят лет назад".

'And...So ...? Судя по тому, как она застряла у вас в руках, это может быть Табличка, принесенная с горы.'

Изо всех сил стараясь сдержать раздражение, Бэнкс сказал: "Мой двоюродный дед в возрасте двадцати одного года бросил свою работу в Лондоне и отправился в Испанию на гражданскую войну. Он был добровольцем в Международных бригадах и...

"Один из великих неудачников, гребаный коммунист?"

Его голова поднялась, чтобы встретиться с дельтами 6, 8, 9 и 11. "Он не был коммунистом", - сказал Бэнкс ровно, сквозь зубы. "Он был идеалистом. Разница есть.'

Они обрушились на него, словно лавина, и скука исчезла. Это был спорт.

Дельта 6: "Брось это, все они были красными, снабжались и финансировались Советами, контролировались Коминтерном, завербованы Коммунистической партией Великобритании".

Дельта 8: "Просто куча придурков, вмешивающихся в драку другой собаки".

Дельта 9: "Что ты мог бы сказать, твой двоюродный дед был вчерашним террористом - как и любой из тех ублюдков извне, отправляющихся в Ирак, точно так же, чтобы убить Директора, который возвращается домой. Что ты думаешь, Бэнкси?'

Перед ним лежал блокнот в потертой кожаной обложке и с выцветшим названием, напечатанным золотым шрифтом. В тот момент Дэвид Бэнкс мог бы ухмыльнуться, пожать плечами и даже рассмеяться - мог бы подняться с жесткого стула и спросить, кому нужно еще кофе или чая, сколько сахара, мог бы разрядить обстановку. Но в нем текла теплая кровь. Он устал до изнеможения, и его характер резко возрос. "Вы все говорите прямо из своих задниц".

"О, это правда, не так ли?" Спорт окончен, конфликт вступил. "Это не очень красиво, Бэнкси".

Он был уполномоченным офицером по огнестрельному оружию. На него была возложена самая высокая ответственность, какая только может быть на полицейском: право носить смертоносное оружие. Ему не позволялась такая роскошь, как гнев. Но все это начисто вылетело через окно столовой. Никаких извинений, никакого отступления. Бэнкс уставился в потолок, что было ошибкой.

Именно Дельта 11 увидела возможность воспользоваться преимуществом и воспользовалась ею. За пределами поля зрения Бэнкса, быстрый, как змея, Дельта-11 прошел мимо двух пустых стульев, сжимая в кулаке блокнот. Реакцией Бэнкса было вцепиться в рукав Дельты ли, но он не смог его удержать. Дельта 11 снова опустился на свой стул.

"Ладно, давайте посмотрим - давайте посмотрим, что коммунист может сказать в свое оправдание".

Это началось как шалость, затем стало серьезным.

Бэнкс вскочил - его стул откинулся назад позади него - вдоль стола, и его правая рука схватила Дельту Ли сзади за шею, в то время как левая потянулась за блокнотом. Его левое запястье с часами на нем задело мочку уха Дельты Ли, и маленький металлический уголок, удерживающий ремешок на месте, задел кожу. Блокнот был у Бэнкса в руке, когда первая капля крови упала на стол. Всего лишь порез, просто царапина, но на столе была кровь. Он развернулся на каблуках и вернулся к своему стулу в конце стола. Тогда он мог бы извиниться и, возможно, бросить свой носовой платок Дельте ii.

Бэнкс сказал: "На самом деле, мой двоюродный дед был идеалистом и готов был пойти на жертвы ради этих идеалов, храбрым и принципиальным человеком".

Дельта 9 издевалась: "И чем бы он отличался от иностранных террористов-смертников в Ираке и их "жертвоприношений"?" Давай, я слушаю, Бэнкси.'

Не подумав, не взвесив, Бэнкс выпалил в ответ: "Вполне возможно, что такие люди там храбрые и принципиальные, и хотя я не согласен -"

На мгновение повисла тишина, и чудовищность его заявления, которое противоречило культуре офицеров охраны, всколыхнула его. Он увидел, как их сборище вновь собралось, и услышал, как, доносясь до него, возобновились дебаты о том, можно ли купить полезные термоноски дешевле, чем за двадцать фунтов - и он был исключен.

Сожаление было не в характере Дэвида Бэнкса или смирение. А его двоюродный дед, Сесил Дарк, не шел ни на какие компромиссы.

Он опустил блокнот в карман куртки и отошел, чтобы сесть за дальний столик, где не было крови из порезанного уха, подальше от шума разговоров.

Глава 4

Четверг, день 8

Он принял равнобедренную стойку и выстрелил.

Почти все, что Дэвид Бэнкс знал о древнегреческом языке, было "равнобедренный", и большая часть того, что он знал о геометрии, была о треугольнике с двумя сторонами равной длины. Он почувствовал толчок отдачи механизма и краем глаза увидел, как гильза разряжается. Его ноги были расставлены, пальцы ног на одном уровне; его колени были слегка согнуты, а руки выставлены вперед; его спина была прямой; треугольник проходил от его головы до кулаков, сжимающих пистолет, и обратно до пояса. Он сразу понял, что его выстрел будет оценен как неудачный, как и большинство тех, из которых он стрелял раньше - сосчитал нажатия на спусковой крючок и понял, что его магазин исчерпан.

Он крикнул: "Вон". Он опустился на одно колено, потому что тренировки диктовали, что стрелок должен уменьшить размер мишени, которую он предлагал, когда его выводили из уравнения, и вытаскивал пустой магазин и заменял его заряженным. Вокруг себя он услышал хор похожих криков: "Вон". Затем щелчки, скрежет металла о металл, когда остальные и он сам выдвинули предохранители. Он стоял и тяжело дышал; он не должен был.

Он был в стороне от остальных, как будто за племенным забором, его не приглашали войти и он не прилагал усилий, чтобы приблизиться к ним. Может быть, инструкторам, которые наблюдали за ними, или наблюдателям, которые проверяли таблицы с заданиями и выставляли оценки за "прохождение" или "провал", сказали, что он был выше всяких похвал по сравнению с остальными членами команды "Дельта", или, может быть, они не заметили.

Инструктор пришел к нему, а не к другим. Они были оценены как "проходные", но если инструктор подходил прямо к стрелку, это означало "провал". Должно быть, прошло три года с тех пор, как он в последний раз сталкивался с инструктором с выражением недоумения и разочарования на лице, когда ему сказали, что его оценка ниже сорока двух баллов из пятидесяти, которые были необходимы.

"Ты отсиживался прошлой ночью, Бэнкси? Проблема в том, что ты создаешь мне проблему.' Голос был тихим, доверительным, но другие бы знали. "Моя проблема в том, что я не могу подделать партитуру. Вы потеряли не просто одного, вас семеро. Я не могу припомнить, чтобы у тебя раньше были трудности - ну, не за последние три года. Ты на тридцать пятом. Тебе придется повторить это после работы в Переулке - извини и все такое.'

Он услышал, и должен был услышать, инсценированный шепот от группы племени и подумал, что это Дельта 7. "Не от злости, скорее беспокоюсь о выживании "довольно храброго и принципиального человека" и поэтому облажался".

Они разрядили свои пистолеты, раздали живые журналы, натянули непромокаемые брюки и промасленные куртки, низко надвинули кепки на лоб и пошли под дождем к тому, что на полигоне называлось переулком Хогана. Это было время simunition, пластиковых пуль, выпущенных из пистолетов, на наконечниках которых было небольшое количество красной и черной краски. Пули нанесли бы отметину места попадания, но не пробили бы кожу человека. Были розданы новые журналы и защитные очки. Команда выстроилась в очередь, чтобы пройти по переулку, Бэнкс остался в конце и стрелял последним. Прямо перед собой он мог видеть крошечную царапину, зажатую между воротником пальто и краем кепки, на мочке уха...Слишком чертовски упрям, чтобы извиняться, не то чтобы было за что извиняться. Стрельба в переулке не засчитывалась в зонах "проход" и "провал", но плохая работа была бы отмечена инструкторами и вошла бы в его отчет.

Аллея была разработана, чтобы победить "синдром самодовольства". Это был коридор под открытым небом, обрамленный имитацией фасадов домов, построенных из фанеры и выкрашенных краской, с дверями и открытыми окнами. Он был разработан настолько близко, насколько это возможно, чтобы воспроизвести "реальную вещь". Между фасадами домов стояли побитые машины, большинство без шин. В Переулке стрелок, уполномоченный офицер по огнестрельному оружию, проверял свою реакцию; никто не мог приказать ему, когда стрелять - это было его решение и его ответственность, если он допустил ошибку в "большом и неприятном мир снаружи", навлек на его плечи обвинение в убийстве. Старший инструктор стоял в стороне, перед ним была консоль под прозрачным пластиковым чехлом, который защищал переключатели от дождя; от нее по траве и грязи по обе стороны аллеи тянулись кабели. Способ избежать ошибки состоял в том, чтобы не стрелять, никогда не стрелять, если только не угрожала его собственная жизнь, а не жизнь его директора, но Переулок показал отсутствие решимости.

Он дождался своей очереди. Там, где он стоял, в хвосте очереди, он не мог видеть фигуры, человеческие фигурки из картона, которые появлялись в окнах, дверных проемах и из-за машин. Судей провожали по переулку, и магистратов, и этих кисломордых ублюдков из Независимой комиссии по рассмотрению жалоб на действия полиции, которые расследовали каждую смертельную стрельбу, совершенную полицейским. Некоторые узнали о трудностях принятия решения за наносекунду о том, стрелять или нет, но большинство этого не сделало ... И именно поэтому Дэвид Бэнкс был там. Этого требовало его самоуважение. Это было то, что он делал хорошо, его цель в жизни - до того утра, когда он стрелял, как идиот. Глупо, но продолжающееся дерьмо с Мэнди ... Их ненависть друг к другу после того, как развод был завершен, до него дошли слухи, что она трахается с сержантом в форме из Центрального управления Вест-Энда, язвительность по поводу раздела свадебных подарков и содержимого их старого дома, его твердая уверенность в том, что агент по недвижимости вступил с ней в сговор, чтобы уменьшить его долю от продажи дома с террасой в Уондсворте и ее вопиющее отрицание. Дерьмо с Мэнди никогда, на восьми отдельных оценках стрельбы, не приводило к его провалу.

Чтение дневника имело. Прошлой ночью, лежа на своей неубранной кровати, с пластиковыми подносами с разогретой в микроволновке едой на одного - овощным карри, единственным, что осталось в морозилке, и рисом плов - на ковре рядом с подушкой, он участвовал в боях на полях Касо-ди-Кампо. Он слышал пулеметные очереди, артиллерийский огонь, огонь танков и минометов, и он узнал, что одна треть - по оценке Сесила Дарка - из XI Международной бригады была убита или ранена, когда сумерки милосердно накрыли открытую местность. Его двоюродный дед пережил этот день, как и друзья, которые были его братья. Лежа в постели, Бэнкс пережил это - жестокость ран, агонию смертей, неприкрытый страх и безмерное облегчение тех, кто не был ранен или мертв на том чужом поле. Черт возьми! Что значила порезанная мочка уха на фоне этих жертв, мертвых и раненых? Единственными солдатами, которых он встречал, людьми, прошедшими боевую подготовку, были бойцы из Херефорда - парни из Спецназа - тихие как могила, сосредоточенные, тренированные и легкие на ногах. Но он не знал человека без военного опыта, который вел его за руку по страницам блокнота в Казо ди Кампо и в ад.

Его очередь, и инструктор махнул ему рукой вперед.

Переулок открылся перед ним.

Рядом с ним не было братьев, вокруг него не было бригады, он начал свою прогулку, и его рука была близка к кобуре-блину под распахнутым пальто, и дождь стекал с козырька его кепки. Ладно, ладно, цель была ожидаемой: у него был "Глок" из кобуры, и от пота или дождя его рука стала влажной, а хватка ослабла. Его сердце бешено колотилось. Любой, кто сказал: "Всего лишь упражнение, старина, не имеет значения", нес всякую чушь. Он прошел треть пути, и воцарилась тишина. Они все будут наблюдать, их взгляды будут впиваться в его спину...Затем-

Фигура резко выпрямилась в дверном проеме, и он замахнулся, стал равнобедренным и снял предохранитель. Его палец лежал на спусковом крючке, и он увидел очертания женщины, а на ее груди, ниже V-образного прицела его "Глока" и игольчатого прицела, было изображение младенца в натуральную величину, которого держали на руках. Он не выстрелил пулей с краской, которая "убила" бы ребенка и, возможно, женщину тоже.

Его ноги затекли, а пистолет был свинцовой тяжестью. Он был предоставлен самому себе, изолирован. Племя за его спиной притихло: хихиканье нарушило бы их ценный кодекс "профессионализма", их тотемного бога. Женщина была слева от него - на полпути вниз по аллее. Справа от него фигура была выброшена в оконную раму. Мужчина: грудь на прицеле, палец на спусковом крючке, начинающий давить, затем вижу, размытый, пустые руки мужчины с открытыми ладонями. Он не выстрелил, и человек выжил. Пошли дальше, мимо новых дверей и окон, больше разбитых машин.

Он был почти в конце переулка. Смертельный исход, до конца осталось всего несколько шагов, чтобы расслабиться. Он собрал остатки своей концентрации. Машина слева. Две фигуры, резко выпрямляющиеся с обеих сторон, их тела наполовину скрыты двумя дверями. На мгновение увидел, что фигура - мужчина - ближайшая к нему держала пластиковую сумку из супермаркета. Молниеносно увидел, как дальний мужчина поднял и прицелился из пистолета. Дважды коснитесь. Прозвучали два выстрела. Брызги красной краски на нижней части грудной клетки, а вторая - на плече над легочным пространством и ниже плечевых костей. По картону побежали два ручейка. Он дошел до конца переулка.

Когда он снова посмотрел вверх, там стояли только инструкторы.

Ему сказали, что он хорошо поработал, что трое других членов команды "Дельта" убили невинных и что еще двое стреляли в "плохих парней", но промахнулись мимо своих целей.

Бэнкс вернулся на полигон со старшим инструктором. Он узнал, что остальная часть команды "Дельта" сбежала в столовую. Он не спрашивал, а значит, и не узнал, видели ли они, как он стрелял, - но он почувствовал легкое удовлетворение от осознания того, что троим предъявлено возможное обвинение в убийстве, а еще двое мертвы - и он знал, исходя из этого чувства глубоко в своем разуме, что он никогда больше не будет прилагать усилий, чтобы ассимилироваться обратно в племя.

На полигоне, под присмотром старшего инструктора, он получил разрешение продолжать носить оружие в целости и сохранности. Он набрал сорок восемь баллов из пятидесяти, и старший инструктор весело хлопнул его по спине, а затем сказал ему, чтобы он больше не был придурком и не тратил впустую время каждого.

Когда он закончил, их не было в столовой. Они сидели в микроавтобусе, который должен был отвезти их обратно в Лондон. Двигатель заработал, когда он едва был внутри, и не было вопроса о том, как он справился, прошел или провалился, но сообщение было там: что он был занозой из-за того, что задержал их всех.

Он услышал, как кто-то сказал впереди с лагерным акцентом, призванным подражать ему: "... "вполне возможно, что такие люди там" - иракские террористы-смертники, окровавленные иностранцы - "храбры и принципиальны, и хотя я не согласен ..." Что за гребаное дерьмо.'

Его глаза закрылись, Бэнкс закрыл их.

Он сошел с "Евростара" и был "чистой кожей". Не то чтобы Ибрагим Хусейн, младший и единственный выживший сын торговца электротоварами на крайнем юго-западе Королевства Саудовская Аравия, знал эту фразу. Его знания о тайном мире его врагов были столь же ограничены, как и количество дюймов дождя, выпадающих за год на великую пустыню Руб-эль-Хали, враждебные пространства, которые он пересек в начале своего путешествия и которые он больше не увидит. Важность сохранения своей личности такой же "чистой", как натертая кожа на его щеках, была за пределами его опыта.

Что он уже узнал, так это размеры щупалец организации, которой, как он верил, он сейчас служил и будет служить ценой своей жизни.

На нем были те же джинсы и кроссовки, что и в аэропорту в Эр-Рияде, но его футболка отличалась, и на груди у него была репродукция картины Яна Асселина "Лебедь под угрозой". Ему сказали оставить свою кожаную куртку неплотно расстегнутой, когда он проходил иммиграционный контроль в лондонском терминале. Ему объяснили, что футболка и ее мотив создают образ европейского интеллекта. Он вышел из поезда и направился к спускающейся лестнице-эскалатору. Его вера в организацию была безграничной. Сомнений не было.

По прибытии в Схипхол в Амстердаме его встретили и отвезли на поезде в город, расположенный в тридцати пяти минутах езды. Его сопровождающий попросил его не смотреть на название на, платформе станции, и он этого не сделал. Он не зарегистрировал название улицы, на которую его привезли. Весь предыдущий день он был один в комнате наверху, всего два раза сходив в ванную, а его еда была оставлена на коврике за дверью. Поздно вечером того же дня голос потребовал, чтобы он оставил свой паспорт на кровати, когда уходил. Рано в то утро его проводили до городской площади, где его ждало такси. Он сидел на заднем сиденье, и водитель с ним не заговорил. Единственный контакт состоял в том, чтобы указать на конверт из коричневой бумаги, оставленный на сиденье, которое он должен был занять. В конверте он обнаружил канадский паспорт, железнодорожный билет, в котором указывалось обратное путешествие через девять дней, и листок бумаги, описывающий историю жизни молодого человека, указанного в документе. Пока они ехали по шоссе на юг, он запоминал свою новую биографию. Такси свернуло в бельгийский город Лилль и высадило его на главном железнодорожном вокзале. Водитель не попрощался, только настойчиво щелкал пальцами, пока он не поднял набросанную биографию и не протянул ее вперед. В поезде, при отправлении, его паспорт был проверен женщиной-полицейским и возвращен ему без комментариев.

Он наступил на движущиеся удары.

Его поразило, как многие уже помогли его путешествию и подготовке, которая до сих пор была дана этому путешествию. Он не знал, что внутри организации больше заботились о приобретении уважаемых проездных документов, чем о приобретении оружия, налаживании связей и сборе денежных ресурсов. Он спускался, и между отвесными стенами эскалатора не было выхода. У Ибрагима Хусейна не было желания бежать, а если бы и было, то это было невозможно. Эскалатор потащил его вниз, к подземному вестибюлю. Он видел полицейских, огромных, их вес тела увеличивался за счет брони, вооруженных автоматическим оружием, но если они и видели его, то не обращали на него внимания.

Как ему и было сказано, он направился к вывеске и ячейкам для выдачи паспортов Содружества. Калейдоскоп мыслей поразил молодого человека, который был студентом второго курса медицинской школы университета, и ошеломил его. Он почти проник в крепость своего врага: почти пробил брешь в их стенах с той же легкостью, с какой мог бы войти на Старый базар Джизана или в лавку своего отца за Корнишем. Он был окружен своим врагом и их солдатами, но это было так, как если бы он был невидим для них. Это было место, где он нанесет удар по тем, кто злоупотреблял его верой, и отомстит за мученическую смерть своих братьев...Рука протянулась вперед, скучающее лицо уставилось на него. "Пожалуйста, у нас не весь день впереди.. Ваш паспорт, сэр.'

Он предложил это. Страница с подробностями была отсканирована на компьютере, затем страницы были перевернуты.

"Цель вашего визита, сэр?" - усталый вопрос.

Он сказал, в соответствии с инструкциями, что это был туризм.

"Что ж, если погода когда-нибудь улучшится, вам понравится ваше пребывание, сэр. Место пусто, так что вам не придется стоять в очереди за Глазом или Башней. Не позволяй всему оружию отпугнуть тебя. На самом деле, здесь довольно безопасно.'

Ему вернули его паспорт. Он обнаружил, что его осторожно несут к последним воротам спешащие толпы из поезда. Мужчина, чья сумка ударила Ибрагима по пятке, остановился, чтобы рассыпаться в извинениях, а затем бросился дальше. Последние ворота были открыты, и он сделал последние шаги, чтобы войти во вражескую крепость.

"Это он".

"Я видел это". Сухой отрывистый ответ. "Лебедь, которому угрожают, прилетел к нам".

"Не только прилетел, но и приземлился".

"Что я говорю, это момент опасности".

"Было много моментов опасности, но ты прав, рассказав мне об этом, и я признаю это".

Под Мухаммедом Аджаком и человеком, стоящим рядом с ним, единственным во всем его мире, кому он доверил свою жизнь, был колодец терминала Ватерлоо, куда пассажиры заходили, чтобы сесть на Eurostar для путешествия по туннелю в Европу или покинуть ее. Они были на вершине широких ступеней, где им не загораживали обзор. С Аджаком был человек, которого он с искренним уважением называл Инженером. Из-за холода на улицах за пределами станции и дождя, поблескивающего на тротуарах, у обоих могли быть высоко подняты воротники, повязаны шарфы на шее и шапки на голове. Когда они покидали станцию, они раскрывали свои свернутые зонтики. Они знали о камерах. Каждый был бы уверен, что его лицо скрыто от объективов.

"Это хорошо, Лебедь под угрозой, его легко увидеть".

"И хорош еще и потому, что он выглядит как невинность девственницы, но он вызывающий, что означает, что в нем есть решимость".

Инженер усмехнулся, Аджак взял его за руку, и их смех слился воедино.

"Я сказал тебе, что он хорошо ходил".

"У него хорошая походка".

"Остальные были дерьмом".

"Обосрались и пропали", - сказал Инженер. "Использовали и ушли. Но только ли в изображении на рубашке Лебедя, которому угрожают, есть непокорность? Достаточно ли он решителен? Он силен?'

"Я выкручу ему руку из сустава или сломаю ее, чтобы сделать его сильным и способным ходить...Ты увидел достаточно?'

"У него достаточно плеч и груди, чтобы надеть жилет...Я увидел достаточно.'

Под ними молодой человек бросил свою сумку на землю у своих ног. Он огляделся вокруг, ожидая приближения. И Аджак, и Инженер выполняли привычные для них упражнения. Они высматривали хвосты, людей из слежки. Для обоих мужчин очевидным и невысказанным беспокойством было то, что юноша, который был "ходячим мертвецом", был идентифицирован, ему разрешили продолжить и войти в сеть. Но они не видели никаких хвостов со своего наблюдательного пункта, никакой слежки. Именно эта одержимость деталями поддерживала их в живых и на свободе в Треугольнике к западу от Багдада.

"Ты уже видел того, кто с ним встречается?"

"Нет. Он будет здесь, я уверен - но я не могу сделать все.'

"Друг мой, на тебе уже лежит больше бремени, чем может нести один человек", - мрачно сказал Инженер.

Они ушли, а открытка из Государственного музея Амстердама с картиной, созданной три с половиной столетия назад, изображающей лебедя с расставленными перепончатыми когтями, поднятыми для борьбы крыльями и изогнутой в гневе шеей, была разорвана на множество кусочков и брошена на столик в кафе.

Утро еще не закончилось, но день уже был долгим; Встреча на побережье, извлечение пакета из судовой кухни, возврат денег, урегулирование вопроса с водителем лодки, более пятисот километров езды с Инженером за рулем и возвращение в столицу - он был истощен. Аджаку нужно было выспаться перед встречей с молодым человеком. Когда он спал, у него было очарование и завораживающий взгляд его глаз, которые успокоили бы того, кто желал мученической смерти. Инженеру также требовался сон, потому что его пальцы должны быть проворными и гибкими для работы со схемами и проводкой.

Для части Мухаммеда Аджака, возможно, здесь было чувство возвращения домой. Половина его наследия, его крови, была здесь. Он ненавидел эту половину...Эта кровь сформировала его, сделала его тем, кем он был.

Они шли под дождем прочь от станции.

* * *

Тело плавало лицом вниз. Он был зажат под рейками понтона на дальнем конце паучьих ног пристани. Понтон опирался на большие пластиковые бочки, которые придавали ему плавучесть, а также предотвращали вынос тела приливом или течением из-под понтона. Это было рядом с причалом роскошного катера, который, когда начнется сезон катания на лодках для моряков выходного дня, станет таким же центром притяжения, которому завидовали с тех пор, как "Джокер стаи" впервые пришвартовался в Кингсвире. Если только кто-нибудь из постоянного персонала пристани или яхтсмен не пройдет вдоль дальнего понтона, а затем не остановится и не посмотрит прямо вниз через эти перекладины, тело может оставаться не обнаруженным в течение нескольких дней. Если бы Денниса Фоулкса не видели неделю или две, это не было бы чем-то примечательным, и его отсутствие в "Джокере стаи" не вызвало бы никаких подозрений. Катер, привязанный к понтону, был закрыт, и ни из одного иллюминатора или иллюминатора мостика не было видно камбуза. Открытая бутылка виски лежала на кафельном полу, который под ней был в пятнах. Когда тело было найдено и извлечено, а люки взломаны, осталось впечатление одинокого человека, напившегося до состояния алкогольного опьянения, затем вышедшего на палубу, потерявшего равновесие, поскользнувшегося, упавшего - и утонувшего. Последующее вскрытие обнаружило бы следы виски в его желудочных трубках и маринованную воду в легких, никаких следов насилия на его коже. Судебно-медицинский осмотр катера не выявил никаких других лиц, присутствовавших на камбузе в ночь смерти Денниса Фоулкса: на них были одноразовые резиновые перчатки. Камера видеонаблюдения у выхода на пристань не показывала прибытие людей и их прохождение через зону регистрации: они прибыли на шлюпке по маршруту, недоступному объективу. Собака-ищейка с отличным нюхом, натренированная полицией или таможней, могла бы обнаружить слабые следы взрывчатки в кухонном шкафу: вероятность использования такой собаки, когда сценарий смерти трупа был настолько очевиден, была минимальной. Убийство было совершено с осторожностью.

Его ноги и руки были раскинуты, на спине виднелись полосы света, как у зебры, тело лежало - не найденное и не оплаканное - под рейками понтона, последний завязанный узел маленького незакрепленного конца заговора.

* * *

Он увидел его, не мог пропустить. Кожаное пальто было распахнуто, и белый лебедь был четким и заметным на его груди. Рамзи узнал птицу: они плавали по реке Дервент, которая разделяла город, который был его домом, и свили гнезда на острове недалеко от моста, который соединял торговый центр с главной объездной дорогой Дерби и полем для крикета округа. В прошлом месяце в вечерней газете было сообщение о том, что белые дети бросали камни с парапета моста в лебединые гнезда с намерением разбить яйца, и его мать назвала это позорным поведением. Рамзи пересек вестибюль, вспомнил, что ему велели сказать, и приблизился к молодому человеку из-за его плеча. Рамзи спросил: "Это работа художницы Асселин?"

Был короткий вздох, доля колебания, поворот мозгового маховика, затем улыбка. "Это работа Яна Асселина...Да, Джен Асселин.'

Он увидел облегчение, промелькнувшее на лице молодого человека. Ему сказали, что он не должен называть имен и что разговор должен быть ограничен самым коротким обменом репликами. Но облегчение при приближении, успешный обмен кодированным приветствием и ответ разрушили его намерения. "Я Рамзи, и мне жаль, что я опоздал. Пожалуйста, когда мы встретимся с другими, не говорите, что я опоздал.'

"Меня зовут Ибрагим. Я не буду говорить об этом.'

Рамзи обнял его. Рамзи был тяжелым на грани ожирения, но он использовал веса и считал, что его масса придает ему авторитета. Он был завербован двадцать один месяц назад в культурном центре в районе Нормантон города после того, как объявил о своей решимости участвовать в вооруженной борьбе против угнетения мусульман - в Великобритании, Чечне, Кашмире, Ираке, где угодно. Тогда ему сказали, что его ценность для вооруженной борьбы диктовала, что он пошел домой, никогда не возвращался в культурный центр и "спал", пока его не разбудили. Он не верил, что условия его найма представляли неадекватность, но придерживался мнения, что его таланты будут использованы в забастовке крупных масштабов. Пробудившись ото сна неделей ранее, он взял на себя роль "мускула" в клетке, которая собиралась вместе. Когда-то, еще до призыва, и очень давно, Рамзи хвастался, что его предназначение - мученичество. В своей медвежьей хватке он почувствовал хрупкость молодого человека, Ибрагима, выступающие кости его плеч и хрупкость рук. На мгновение он подумал об их уничтожении.

Рамзи возвышался над ним. "Мы должны идти. Мы собираемся идти. Это довольно долгий путь, но в автобусах и поездах есть камеры. Сейчас мы, кажется, расстанемся - за нами наблюдают камеры. Я буду впереди вас, а вы будете следовать...'

"Почему камеры имеют значение?" Вопрос был задан просто, на хорошем английском, но с акцентом, и, казалось, требовал честности.

Женщина - которая знала все, у которой было высокомерие - сказала Рамзи, что камера была разбужена и после этого вернется ко второму долгому сну. Камеры были важны, потому что после забастовки ячейка должна была распасться и ждать звонка, чтобы возобновить их работу, сохранив их личности.

- Это то, что мне сказали, - вяло сказал Рамзи.'

Рамзи снова обнял его, крепче, услышал, как дыхание с шипением вырывается изо рта молодого человека. Он вырвался и зашагал вверх по лестнице в главный вестибюль станции. Наверху - и ему не следовало этого делать - он обернулся и посмотрел вниз. Он увидел замешательство и, почти, мольбу на лице молодого человека, как будто он ожидал объединения в братстве, но был отвергнут; он увидел лебедя на груди молодого человека, между отворотами его кожаной куртки - была ли эта куртка достаточно большой, чтобы спрятать пояс или жилет? Это была хорошая куртка - и он подумал о птицах, которые были забиты камнями в своих гнездах в реке Дервент. Он ускорил шаг.

В этом шаге была легкость. Он мог похвастаться своей решимостью стать мучеником за Бога и знать, что он не был избран. Он был под дождем, покидая станцию, и его преследователь, должно быть, следовал за ним.

* * *

"Это то, что я видел".

"Но то, что, по твоим словам, ты видел, невозможно".

"Я видел это, я обещаю это тебе".

"Человек не может быть в двух местах одновременно", - сказал Омар Хусейн и усмехнулся. "Ты ошибаешься. Он в Сане.'

"Я видел вашего сына, моего племянника, в аэропорту имени короля Халида в Эр-Рияде. Омар, я знаю его всю его жизнь.'

"Ты видел его лицо?"

"Я видел его спину, но я видел, как он ходит - спереди, сбоку и сзади - всю его и мою жизнь".

"Население нашей страны превышает восемь миллионов. Неужели ты не понимаешь, брат мой, что еще один мальчик может ходить как Ибрагим, если смотреть только со спины? Он в Сане, чтобы повидаться с двоюродными братьями из семьи своей матери, а через неделю возвращается, чтобы вернуться в медицинскую школу. Для тебя этого недостаточно?'

"Я видел его. Объявили рейс, и он направился к выходу. Посадка была только на один рейс. Рейс был голландской авиакомпании и направлялся в Амстердам. Я не лгу, брат, и я знаю походку моего племянника.'

"Это невозможно".

"Это то, что я видел".

Сомнение закралось теперь в разум Омара Хусейна. За одиннадцать дней до этого его сын Ибрагим рассказал ему о поездке в Сану, главный город Йемена, чтобы навестить двоюродных братьев из семьи любимой и отсутствующей жены Омара. Теперь его брат, обладавший острым умом, который не притупился с возрастом, как его собственный, с уверенностью заявил, что мальчик солгал своему отцу и сестрам и отправился в Эр-Рияд, а затем сел на самолет в Европу.

"Я позвоню ему", - сказал Омар Хусейн, пытаясь дать решительный ответ.

В гостиной этого процветающего дома стояли плоды его трудов: широкоэкранный телевизор со стандартными для кинотеатров динамиками, приставками для видео и D \TD, электрические вентиляторы, которые мягко урчали, спасая от дневной жары, и ультрасовременный беспроводной телефон. Он поднял его с подставки, запустил в его гигантскую память, подождал и прислушался, затем спросил. В Сане ему был дан ответ. Его губы поджались. "Они его не видели. Им не сказали ожидать его.'

"Я могу рассказать тебе только то, что я видел, брат".

И снова Омар Хусейн порылся в памяти своего телефона и позвонил на личный мобильный своего сына. Ему сказали, что его владелец недоступен, и попросили оставить записанное сообщение. Дни прошлой недели пролетели незаметно из-за проверок запасов в магазине и обращений представителей к нему с просьбой продать новые модели. Отец осознал теперь, как давно он не разговаривал с сыном, и почему не было телефонных звонков. Он повел своего брата вверх по широкой лестнице виллы.

Он обнаружил, что дверь в спальню его сына заперта, навалился на нее плечом и не смог ее открыть. Он почувствовал, как наворачиваются слезы разочарования. Но его брат был сильнее, подтянутее и врезался всем своим весом в дверь. Дверь распахнулась, и его брат наполовину вывалился через нее. Омар прошел мимо него, поддержал его и оглядел комнату.

Это было так аккуратно. Комната принадлежала двадцатиоднолетнему парню, и обычно на полу валялись обувь, одежда, книги для учебы и журналы. Все было оставлено так аккуратно. Он увидел две фотографии на стене, поблескивающие стекла рамок, его старших сыновей, обоих мертвых. Потеря их была страданием, о котором он редко говорил, но всегда чувствовал. На столе под фотографиями стояла ваза с цветами, но из-за жары в комнате вода высосалась, и цветы увяли. Мобильный телефон его сына лежал на прикроватном столике, выключенный. Теперь Омар Хусейн поверил тому, что сказал ему его брат, обладавший зрением охотящегося сокола-ларинера, - и он понял. Тяжесть этого раздавила его.

"Что мне делать?"

"Чтобы защитить его, а также своих дочерей и себя, у вас есть только один выбор".

'1б, 11 меня.'

"Вполне возможно, что его можно перехватить и остановить...Я больше думаю о тебе и твоих дочерях. Времена, Омар, изменились. Они больше не мученики, они террористы. Когда его имя будет обнародовано и когда телевидение покажет, что он натворил, вас будут преследовать полиция, все агентства. Вы будете замечены - . потому что вы ничего не сообщили и потому что вы из провинции Асир, которая, как они говорят, является "рассадником" терроризма - как соучастник злодеяния. Семьи тех, кто прилетел в Башни, а большинство из них были из Асира, теперь опозорены, разорены. Ты можешь это вынести, ты, вероятно, сможешь, но желаешь ли ты этого своим дочерям? Я думаю, ты знаешь, что тебе следует делать.'

Омар Хусейн, опустив голову, сказал: "Если бы я ничего не предпринял, моя жена, если бы она могла, проклинала бы меня".

Через час после того, как его брат покинул виллу, и в ответ на телефонный звонок Омара Хусейна в полицию Министерства внутренних дел, чья резиденция находилась у стен османской крепости в Джизане, к его входной двери подъехал автомобиль Chevrolet без опознавательных знаков.

Двое мужчин из "мабахет" пили кофе с испуганным отцом и записывали то, что он сказал о пропавшем сыне, который был далеко и потерян.

* * *

"Славный маленький побег, мисс".

Она в четвертый или пятый раз обошла "Форд Фиеста". Она покинула Скотленд-Ярд за рулем, и они совершили короткое замыкание по боковым дорогам, отклоняясь от основного маршрута к автостраде, и Аврил Харрис не нашла вины. Именно ее финансы заставили ее колебаться перед этим последним препятствием. Ей было двадцать пять лет, она работала медсестрой в отделениях А и Е в главной больнице Лутона, где она зарабатывала гроши за возложенные на нее обязанности, и ее последняя машина - со ста пятьюдесятью одной тысячей на часах - умерла у нее на руках. Ни одна молодая женщина в здравом уме не оторвалась бы от ночного дежурства и полагалась о том, как поймать такси или сесть на поздний автобус на другом конце города. Ночной город был полем битвы насилия, и ей не нужна была местная газета, чтобы сказать ей об этом: в пунктах А и Е, на ночных дежурствах, она выставляла жертв. Она видела у разных дилеров четыре другие машины, но эта Fiesta - проехавшая семьдесят тысяч миль - по цене в девятьсот фунтов показалась ей самой выгодной. Он сиял, сиденья были чистыми, и рядом с ней не было ее отца, который проверял шины и задавал вопросы получше. Она попросила скидку и увидела боль на лице дилера, когда он предложил ее за восемь пятьдесят, "окончательную цену - бесплатно". Она порылась в своей сумочке в поисках этой суммы наличными, и туда был брошен наполовину полный бак. Она подписала бумаги, села за руль и включила зажигание.

На светофоре, загораживающем Данстейбл-роуд, у поворота к больнице, ей пришлось остановиться, и ее новая радость отозвалась эхом в сообщении об обратном эффекте Фиесты. На мгновение она была ошеломлена интенсивностью шума. Затем позади нее раздался нетерпеливый гудок, потому что сменился светофор, и Аврил Харрис проехала дальше, повернула направо и направилась к парковке для персонала A и E.

* * *

Команда была на месте и ждала, как охотничья стая, выслеживающая добычу у водопоя, пока дела восемнадцатого суда не будут закончены на сегодня.

Сговорившись с Натаниэлем Уилсоном, адвокатом по уголовным делам, который ускользнул во время перерыва на ланч с описанием одежды, которую носил один присяжный - как и было запрошено до начала дневного разбирательства - жертва была идентифицирована.

Трое пеших мужчин и водители двух серийных, ничем не примечательных автомобилей составляли силу команды. Цель была описана как бородатый, чуть выше среднего роста, с длинноватыми каштановыми волосами, с проседью на висках, одетый в зеленую куртку-анорак, дизайнерские джинсы, которые, вероятно, были имитацией, купленные на рынке, и тяжелые кожаные сандалии; на одном плече у него был темно-синий рюкзак. Проще простого, нельзя было пропустить.

Самого Благородного, Бенни Эдвардса, с ними не было. Он появлялся на сцене, когда досье на личность жертвы было составлено, не раньше. Он мог положиться на этих людей в выполнении подготовительной работы, потому что они были лучшими в этой области. Услуги, которые они предоставляли через Бенни Эдвардса, были очень востребованы. Он нанимал только лучших, и его собственная репутация была выше репутации его соперников. Пятеро мужчин, будь то пешком или за рулем автомобиля, обладали навыками в искусстве слежки, которые ставили их в один ряд с любое подразделение, которое могло быть выведено на дороги или тротуары Управлением по борьбе с тяжкими преступлениями столичной полиции; эти навыки были освежены при приеме на работу в прошлом году - источником немалой гордости для the Nobbler - детектив-сержанта из SCD, у которого возникли проблемы с его претензиями, записанными и подписанными в листах о сверхурочной работе. Основное различие между людьми Бенни Эдвардса и Директората заключалось в коммуникациях. Он пользовался мобильными телефонами с оплатой по мере поступления, которые выбрасывались и менялись обычно после двух дней использования, максимум трех, и они использовали сложные сети радиоприемников с цифровым усилением, которые невозможно было взломать, но разница в эффективности была минимальной. Где они были равны - люди Благородства и Директората - так это в уличном ремесле. Его люди могли следовать и выслеживать; они могли поместить цель в "коробку", "человека на спусковом крючке", изначально идентифицировав его или ее, и не быть "сожженными". Никогда, ни разу, люди, которым заплатил Бенни Эдвардс, не были замечены во время прогулки или вождения в качестве слежки.

Когда восемнадцатый суд заканчивал на сегодня, когда секретарь судьи Герберта кричал: "Всем встать", и присяжных отводили обратно в их комнату, чтобы они надели пальто, адвокат спешил в коридор Снэрсбрук и набирал номер, давал ему прозвенеть четыре раза, затем прерывал связь, не получив ответа.

Активированная команда следовала бы туда, куда их вела цель.

* * *

Итак, мистер Кертис, вы хотите заставить присяжных поверить, что вы несчастная жертва того, что, по сути, было бы заговором лжи свидетелей обвинения. Заговор, из-за которого, как вы утверждаете, вы предстали перед судом, включает в себя данные под присягой - и, следовательно, лжесвидетельствованные - показания молодой женщины, которая уверена, что видела вас, показания владельца и персонала, работающего в ювелирном магазине, показания уважаемых полицейских, некоторые из которых имеют благодарности за выдающееся поведение ... и все они лгали. Я говорю прямо, мистер Кертис. Похоже, это та защита, которую вы предлагаете против этих очень серьезных обвинений. Я вижу, как ты пожимаешь плечами. Я воспринимаю это как ответ, который вы даете. Они все лгут. Вы один предоставляете членам жюри правдивую версию событий. Вопросов больше нет.'

Джулс заметил, как театрально сдвинулись лохматые брови адвоката, как будто все это было игрой. Но не кровавая игра для любого, кто был в том магазине и кто столкнулся с открытым стволом пистолета и револьвера: Джулс не думал, что это была кровавая игра. Его глаза следили за спиной Оззи Кертиса, когда ужасного окровавленного человека уводили со свидетельской трибуны на скамью подсудимых - тогда он мог смотреть на него, потому что проклятые пугающие глаза смотрели в другую сторону.

Он услышал судью: "У нас было долгое и сосредоточенное заседание, и я не думаю, что нам следует начинать с показаний мистера Олли Кертиса раньше утра. Завтра в десять тридцать.'

Продавщица втянула в себя воздух, чтобы ее было лучше слышно: "Всем встать". Еще один день прошел.

На самом деле, довольно хороший день - один из лучших.

День хорошего развлечения ... не в суде, а во время обеденного перерыва.

Полезная размолвка, если он в ней не фигурировал, всегда развлекала Тулза Райта. Аргумент, материализовавшийся из ниоткуда, был достоин одной из тех яростных перебранок в комнате отдыха персонала. В споре участвовали Роб, бригадир, и Питер, плакса. Первая жалоба, с которой Питер обратился к Робу, касалась качества поданного им рисового пудинга: разве в обязанности Роба, как старшины присяжных, не входило обращаться с жалобой к менеджеру по организации питания? Роб сказал: "Тебе нужна чертова няня? Ну, ты можешь найти что-нибудь для себя. Моя работа как председателя жюри присяжных связана с делом, которое мы слушаем, а не кормить грудью тебя и твои чертовы диетические стенания." Секунды истекли. Никакого удержания. Удары выше пояса, пожалуйста. Хороший чистый бой, джентльмены. Судебный пристав позвонил в колокольчик, объявляя об окончании раунда, и позвал их обратно. Но это был хороший вид спорта для зрителей, и удовольствия от этого Джулсу Райту хватило на весь день, пока Оззи Кертис извивался, лгал и ссылался на потерю памяти под последним и безупречно вежливым натиском адвоката обвинения.

Он любил кошачьи бои, когти и зубы, когда был зрителем. Не любил тех, кто был дома.

Терпеть не мог их, когда он был приемником, а Бэбс - нападающей.

Она не пускала в ход зубы, когти и оскорбления. Она поражала бесконечным молчанием, случайными слезами и своей способностью передвигаться по комнате, как будто его не существовало и ему не было места в доме. Возможно, она знала, а возможно, и не знала, о Ханне и выходных, но об этом не говорилось. Также не обсуждалось их ухудшающееся финансовое положение в последнее время. Слезы были в другой комнате. Плач обычно сопровождал его откровенное заявление о том, что он собирается навестить "Маму и папу" на выходных, потому что "они не становятся моложе, и это правильно - провести с ними столько времени, сколько я могу, прежде чем они уйдут". У него не было намерения покидать дом, он, черт возьми, не мог себе этого позволить. Он был, он не отрицал этого перед самим собой, подонком, обманщиком, человеком, который не заслуживал доверия - и он жил ради тех дней, когда рано выходил через парадную дверь и направлялся в суд восемнадцати, и ради выходных, когда Ханна трахалась с ним. Могло быть и хуже...

Из выделенного ему шкафчика он достал свой зеленый анорак и застегнул его поверх рубашки, затем закинул на плечо темно-синий рюкзак. Поскольку он наслаждался своим днем, Джулс весело крикнул из-за двери комнаты присяжных: "Всем пока. Приятного вечера. Увидимся со всеми вами завтра.'

Он отметил это как один из тех безумных дней, когда солнце просвечивало между темными облаками. Это подчеркивало яркость его рубашки и безвкусие носков, но ему пришлось поднять капюшон куртки, чтобы защитить волосы от душа. Носки могли бы сильно промокнуть, если бы дождь пошел еще сильнее. Он ускорил шаг по подъездной дорожке к Снэрсбруку, надеясь, что его не заставят ждать на светофоре через главную дорогу. Затем была бы атака на открытом месте вверх по холму к станции.

Он ничего не знал о процедурах контрнаблюдения, и у него не было причин желать, чтобы его им обучили. Он не оглядывался назад, когда шел к своему поезду, и не смотрел рядом с собой и вдоль платформы, когда ждал его.

Джулс Райт был в неведении о мире, в котором он жил, невинный, и был бы ошеломлен, если бы ему сказали, что цена невиновности может быть дорогой.

Глава 5

Четверг, день 8

Он вышел из своей комнаты, проверил, защелкнулся ли дверной замок, и мягко проскользнул по коридору. В своей недавней жизни, жизни Скорпиона, Мухаммад Аджак несколько ночей спал в домах богатых торговцев или профессиональных работников, несколько ночей - во владениях вождей мелких племен, несколько ночей - в сараях, используемых пастухами под пальмами на берегах реки Евфрат, несколько ночей - под прикрытием высохших оросительных канав, несколько ночей - на песке, завернувшись в одеяло, и в компании звезд. Но он никогда не спал в отеле.

Аджак ничего не знал об отелях.

Идя по коридору, он был освежен сном. Это была его способность отдыхать там, где он мог ее найти, и сны его не беспокоили. Он не пользовался кроватью в комнате - в крыле комплекса для гостей, в сарае, канаве или на открытом воздухе он лежал на полу, или на ковре, или на корме, или в грязи. Он был уверен, что на полу его реакции будут более быстрыми: он быстрее проснется, если вокруг него возникнет угроза. Комната находилась на втором этаже здания, в задней части и выходила окнами на обнесенный стеной двор, и он держал окно открытым и вышел бы через него, если бы опасность приблизилась. После сна он чувствовал себя сильным, бодрым.

Его поступь была легкой, но доски под ковром скрипели, когда он шел.

Он остановился в дверях, застыв, как будто ему не нравилось то, что он должен был сейчас сделать...Затем он постучал по деревянной панели, где облупилась краска.

"Это твой друг. Пожалуйста, впусти меня внутрь.'

Шаги приблизились к двери, затем остановились. Он представил себе страх мальчика, но не знал, сколько часов тот находился в комнате без контакта. Он посмотрел на край двери, услышал щелчок замка и увидел, что дверь открыта, но ее удерживала цепочка. В комнате было темно, свет не горел. Затем мальчик уставился на него в ответ. Облегчение залило лицо. Цепь была отцеплена.

Кровать была смята там, где на ней лежал мальчик, а на подушке лежал экземпляр Корана. Кожаная куртка была брошена на тонкий, изношенный обувью ковер. Аджак чувствовал запах фаст-фуда и мог разглядеть пятна у мальчика во рту. Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь, осторожно ступая по ковру, обогнул кровать, затем отдернул занавески. Свет от уличного фонаря за стеной двора просачивался внутрь.

Аджак сидел на полу. Его твердость сквозь ковер ущипнула его за ягодицы, и он махнул мальчику, чтобы тот подошел и занял место рядом с ним. Он отодвинул в сторону маленький поднос, на котором все еще лежали соусы для еды, бумажный пакет и кое-какая одежда. Мальчик нервно наклонился, и их тела оказались рядом.

"Ты хорошо путешествовал?"

"Я делал, мой лидер, и всегда находились люди, которые помогали мне".

"Ты помнишь, когда мы встретились?"

"Я помню".

"Что я тебе сказал?"

"Вы спросили меня, кто я, откуда и что я делал - был ли я сильным?"

"И ты мне сказал?"

"Я надеялся быть сильным. Ты сказал, что я был избран. Ты сказал, что искал человека, который хорошо ходил, и я искал.'

"И перед тем, как ты покинул меня, чтобы отправиться в свое путешествие, я спросил?"

"Вы сказали мне, что я был избран для миссии исключительной ценности, за которую я буду удостоен чести и уважения. Без моей самоотверженности и послушания миссия провалилась бы, и это стало бы великой победой для наших врагов...Я рассказал вам о мученической смерти моих братьев, и я сказал, что буду стремиться "сравняться с их самоотверженностью и быть достойным ..."

"Ты это хорошо помнишь".

Аджак знал, что необходимо держать тех, кто влюблен в смерть, добровольцев, в компании других, кто разделяет их уверенность, чтобы не дать воли к мученичеству рассеяться. Когда его окружали другие, мужчине было труднее отказаться от хвастовства, которое он давал, или от обещаний...Но мальчик, Ибрагим, видел, как одиннадцать других ускакали на заднем сиденье двух пикапов, и теперь был фактически один целых семь дней и ночей. Были ли еще силы продолжать? Он должен был знать. Возможно, его собственная жизнь, и уж точно его свобода, зависели от ответа. В Ираке, где он воевал и где за его голову была назначена награда во много тысяч американских долларов, другие решили бы, покинули ли его силы. Сам он так же мало заботился о личности мученика, как о снаряде, загруженном в брешь, или о минометной ракете в трубе, или о патронной ленте в пулемете ... Но здесь не было другого человека, который принял бы это решение за него. Аджак был не в Ираке, а в номере на первом этаже дешевого захудалого отеля, который находится в сети переулков недалеко от конечной станции Паддингтон в Лондоне. Он заставил себя, и это было усилие, разыгрывать искренность.

"Ты силен, Ибрагим?"

"Я обещаю это".

Он взял руки мальчика, его длинные, чувствительные пальцы, и сжал их в своих собственных кулаках, которые были мозолистыми и грубыми, как у бойца.

"Ты знаешь о надменности британцев?"

"Я верю".

"И вы знаете об агрессии крестоносцев, которые являются британцами?"

"Я верю. Мне рассказал об этом имам в нашей мечети в Джизане.'

"Поскольку ты был выбран из многих, ты привилегирован. Ибрагим, ты идешь впереди нашей борьбы, Божьей борьбы. Британцы - народ продажных неверующих, и вы преподадите им урок, о котором долго будут говорить среди верных последователей Бога. За то, что вы будете делать, вы будете отведены к столу Божьему. Уже есть люди, которые были вашими братьями на земле, с которыми вы были до того, как я выбрал вас. Они за столом, они держат место для вас, и их радушный прием ждет вас. Вы заслужите их уважение за то, что вы сделали и где вы были. И я верю, что молодые женщины необычайной красоты в райских садах также ожидают твоего прихода. Там вас будут чтить - и вас будут чтить на земле, где бы ни существовала Вера. Ваше имя будет спето, ваша фотография будет показана, и ваше имя и ваша фотография укрепят мужество стольких...Ибрагим, сидеть за столом Бога и лежать в райских садах - это только для сильнейших. Ты среди них?'

"Я надеюсь быть". Эмоции, искренность играли на лице мальчика.

План мести Мухаммеда Аджака имел мало общего со столом, уставленным фруктами, и басней о женщинах, которые бесконечно трахались за кустами в садах. Из-за крови в его венах и легкости текстуры его кожи, он откликнулся на призыв и отправился в сердце врага. Он был продуктом семени своего отца, этой крови и этой бледности кожи. Его отцом - он знал это сейчас, но не знал долгие годы своего детства - был Уильям Дженнингс из Йоркшира на севере Англии, инженер, работавший над созданием современной канализации растения в Иордании тридцатью годами ранее. Его отец, ублюдок Дженнингс, соблазнил его мать, которая была секретарем в министерстве в Аммане, которое курировало модернизацию инфраструктуры Иордании. Его отец, Дженнингс, был репатриирован до того, как его мать больше не могла скрывать свою беременность. Она вернулась к себе домой - на север Иордании, недалеко от города Ирбид - со своим позором, родила мальчика и кормила его грудью, оставила его в своей комнате и ушла. Зимним утром его мать вышла в пески пустыни, сняла с себя одежду и легла обнаженной, чтобы гипотермия быстро унесла ее жизнь. Она умерла там, и ее скелет, ободранный с плоти лисами-падальщиками, не был найден до прихода весны. Все детство его воспитывали бабушка с дедушкой, семья его матери. В его девятнадцатый день рождения, за час до того, как он уехал из дома в Ирбиде на автобусе на тренировочную базу десантников на юге, ему рассказали о бегстве его отца и смерти матери ... и в этот момент сформировался его характер. Им управляла ненависть, а не Бог и не Вера.

'Ты должен оставаться сильным, Ибрагим, чтобы оправдать оказанное тебе доверие., 'Я буду.'

Он поверил ему. Он не думал, что было бы необходимо использовать мистификацию с сладкими словами о "переключении времени с задержкой". Некоторые добровольцы, так ему говорили другие, сдавались, приближая день, когда они пешком или на машине доберутся до своей цели. Тем, кто проявил слабость, Инженер дал указание добраться до цели, затем бросить сумку или припарковать машину и нажать на выключатель: у них была минута или пять минут, чтобы убежать до взрыва. Конечно, не было никакого "отложенного переключения времени", и это была неудовлетворительная процедура. Он верил, что мальчик искал мученичества и, без обмана, достигнет его.

Он провел пальцами по волосам мальчика, оставил его и тихо вернулся в свою комнату.

* * *

Оставшись один, Ибрагим прислушался к волнующим звукам здания за дверью, улицы за окном и стен двора. Он все еще сидел на полу.

Резкий шум, новый, заполнил его уши и завихрился в темноте вокруг него.

Ибрагим боролся с шумом, пытался избавиться от него. Он прижал ладони к ушам. Он подумал о столе и своих братьях, о пустом стуле и месте, приготовленном для него, но он не мог избавиться от шума.

Это вызывало у него отвращение.

Это было над ним.

Пружины кровати завизжали с нарастающей интенсивностью и учащенным ритмом. Все, что он знал о сексе, о физическом аспекте совокупления, он почерпнул из учебников в библиотеке медицинской школы. Он никогда не говорил об этом со своим отцом или - конечно, нет - со своими сестрами: спальня его родителей, когда его мать была жива, находилась в дальнем конце виллы от его собственной комнаты, и прочные стены блокировали бы звуки занятий любовью. Над ним, над раскачивающимся абажуром, был тонкий слой гипсокартона, затем обшивка, такой же потертый ковер, кровать с источники, которые тонули, поднимались и выли. У него был образ, и это было тяжело в его сознании с тех пор, как имам заговорил об этом, о молодых женщинах, которые ждали мученика в райских садах, и их наготе, но - в его сознании - когда он приближался к ним и наклонялся, чтобы дотронуться до них, всегда было что-то отвлекающее, что уводило их прочь. Он никогда не прикасался к женщине. Парни, которые были с ним в университете или в школе в Джизане, бесконечно говорили о женщинах, даже рассказывали истории о проститутках, которым они платили в городах, но Ибрагим думал, что они лгут.

Это очаровало его.

До того, как он отправился в сады, где его ждали девственницы, он никогда не познал ощущения женского тела. Ладони его рук крепче прижались к ушам. Он вызвал образ своего отца, которого любил, и пронзительно позвал его ночью. Казалось, что с большого расстояния его отец улыбается ему. Он слышал, как его отец говорил о гордости за своего младшего, о той же гордости, о которой он говорил, когда сообщили, что старший и средний сыновья погибли во время джихада против неверных России и Америки. Он увидел своего отца, сидящего в глубоком мягком кресле перед широкоэкранным телевизором со стандартными для кино динамиками, и подумал - его отец благословил его за мужество.

Над головой раздался крик, затем стон и тишина, и качание светового абажура ослабло. Он убрал руки от ушей и возрадовался: у него была гордость его отца.

* * *

"Это то, что его отец сказал нам сегодня".

'Зачем он позвонил твоим людям?' Тихо спросил Хегнер.

"Из-за любви и из-за страха".

"Разве он не гордился бы поступками своего мальчика?"

"Гордость, возможно, в прежние времена, из-за потери двух сыновей, но не из-за потери третьего, все, что ему осталось ... и страх сейчас из-за последствий молчания".

Из всех американцев, из Бюро и Агентства, работающих из посольства в Эр-Рияде, только Джо Хегнер мог получить этот поздний вечерний звонок от главы контрразведки Королевства. Только Хегнер обладал статусом, репутацией и дружбой, чтобы его пригласили приехать в темноте в центр допросов Мабата, к югу от столицы, Только этот упрямый фанатик из Федерального бюро расследований мог попросить шофера лимузина вывезти его за закрытыми окнами из Эр-Рияда мимо комплекса Министерства внутренних дел и через высокие ворота того, что сотрудники его посольства называли "Фабрикой признаний". Сейчас он сидел в удобном кресле рядом со старшим человеком в этой части мабахета, с коктейлем из фруктовых соков у его локтя.

"Я исключительно благодарен за эту информацию, которую вы мне предоставляете".

"Это естественно, Джо, что это должно быть дано тебе".

"И у меня уже есть нюх на это".

"Нос, Джо - и я говорю это с уважением - самый лучший".

У него был доступ туда, куда для других сотрудников Бюро и Агентства не существовало доступа. Он никогда не задумывался о причинах, по которым ему это было дано, потому что это было бы потрачено впустую, а он считал время слишком драгоценным. Доверие существовало до того, как он отправился на постоянное место службы в Багдад и на войну с повстанцами в Ираке, но укрепилось, когда стало известно - после его ранений - что в конце его немедленного выздоровления он потребовал, чтобы его отправили обратно в Королевство. Доверие принесло плоды. Во время своего последнего визита из Вашингтона директор Бюро провел сорок восемь часов на территории посольства, отбиваясь от рук, а затем был уволен с помощью младших функционеров. За месяц до этого директор Агентства - несмотря на ежечасные телефонные требования подчиненных - не получал аудиенции в течение трех дней. Дверь открылась для Джо Хегнера, и ковер выкатился наружу.

"Я подумал, Джо, что ты хотел бы знать об этом деле". "Знаю, сэр, и я ценю это".

A. пожелание и признательность - конечно. Специализацией Джо Хегнера был сбор информации о стратегиях вербовки террористов-смертников и применяемой для них тактике. Он узнал и взамен передал канал, по которому конфиденциальная информация из "мабахета" направлялась обратно аналитикам Бюро в здании Эдгара Гувера. Так отличается от дней до Nine-Eleven, но мускулы на тех самолетах были из Королевства: люди из Королевства носили ножи для разрезания ящиков, которые терроризировали бортпроводников и экипажи летной палубы. Воронка была важна для офицеров контрразведки и уменьшила удушающее давление критики, исходящей из Вашингтона. Ему сказали, но для Джо Хегнера это мало что значило, что его отчеты были в Овальном кабинете в течение сорока восьми часов с момента подачи. Он мало ценил похвалу и проявлял лишь слабый интерес к достигнутому им положению. Его рука свободно покоилась на рукояти трости, которая лежала у его бедра.

"Мне жаль это говорить, и я знаю, вы не поймете меня превратно, но вы, ребята, не смогли остановить поток террористов-смертников, завербованных здесь, и не смогли закрыть свои границы".

"Мы знаем это, Джо".

"Вы - главный источник этих детей".

"Джо, мы это знаем".

"Вы ждали до одиннадцатого часа, но, наконец, вы пытаетесь арестовать этих парней".

"Мы пытаемся, Джо, и это правда".

"Я должен быть честен с тобой, я не уверен, что "пытаться" достаточно хорошо".

За такой ответный выпад любому другому человеку из Бюро или Агентства указали бы на дверь, вышвырнули за ворота четырехкратным пинком под зад, и ему пришлось бы возвращаться через пустыню к далеким огням Эр-Рияда и освещенным башням. Джо Хегнер не был "любым другим человеком". Хегнер жил за счет откровенности, всегда жил. Там, откуда он родом, люди говорили просто. Мужчина поддерживал разговор просто и непринужденно, или он шел один, в той части Монтаны, которая находилась к северу от пересечения в Форсайте шоссе 12 и шоссе 94 и недалеко от Биг-Поркьюпайн-Крик. Ближайший город находился в Ингемаре, где его дед был местным кузнецом, а его отец управлял скобяной лавкой. Хегнер утратил большую часть своей прямоты, когда поступил, первым из своей семьи в университет в Хелене - и потерял еще немного во время брака, которого теперь тоже нет, во время введения в должность и последующих назначений в Бюро ... но он восстановил ее, лежа в чернильной темноте после ранения. Его саудовские контакты в "мабахет" были на профессорском уровне, с уклончивостью, намеками и тонкостью языка, столь же неясными, как зеркальные стены, но к нему прислушивались.

"Ваше правительство, его политика, они являются вербовщиками".

"Ну, это дело наживное, и я не собираюсь спорить".

"Двадцатиоднолетний студент-медик Джо сказал своей семье, что он навещает двоюродных братьев в Сане, а на самом деле он едет в Европу с фальшивым паспортом и вымышленным именем в декларации авиакомпании...Что я тебе говорю?'

"Ты говоришь мне прислушаться к одному чертовски громкому звуку - большому, очень громкому взрыву. Мы услышим грохот, если только - там, куда он направляется, - они быстро не возьмутся за дело. Что более важно, им действительно везет, и быстро. У тебя другой взгляд на это?'

"Я слышу тебя, Джо".

"Им понадобится мешок удачи, достаточно большой, чтобы верблюд бедуина был счастлив месяц в Руб-эль-Хали. Я собираюсь отправить это дальше. Верно?'

"Разбросайте это там, где это должно быть брошено".

"Попался. Надеюсь, у нас есть время". В конце Джо Хегнер был полон учтивости. Он сказал грубо, искренне: "Я благодарю вас, сэр, за ваше доверие ко мне".

Глава контрразведки мабахета в Королевстве поцеловал Хегнера в щеку. Его взяли за руку и повели к двери с сочувствием, которое его не смутило. Он остановился там, пока те, кто должен был отвести его обратно к лимузину, выходили из приемной.

Он спросил: "Что вы думаете об отце ребенка, рассказывающем вам, что он знал? Он патриот или...?'

"Испуганный человек, Джо, или родитель, желающий, чтобы его сын жил. Пока что я не знаю. Мы доставили его сюда сегодня днем, чтобы поговорить с ним. Чтобы истощить его, Джо. Меня не интересует отец, кроме того, что он может рассказать мне о своем сыне. Меня интересует только его сын, Ибрагим Хусейн.'

"Это хорошо. Это действительно здорово.'

Тяжело опираясь на свою палку, Джо Хегнер вышел в ночь, и внутренние стены Центра допросов Мабата остались у него за спиной. Из темноты, теней, в которых он жил, он услышал, как открылась дверь лимузина. У него было плохое предчувствие. О нем говорили офицеры Шин Бет в Израиле, когда он посетил Тель-Авив, и о замученных американцах в Багдаде. Бомбардировщик направлялся к цели. Мальчик с мечтой о рае крался близко к месту мученичества. Куда он делся? Куда направлялся парень?

* * *

Он оседал, но удерживающая его цепь не позволила ему упасть на колени.

Двое мужчин поочередно били по спине Омара Хусейна железным прутом и гибкой резиновой дубинкой. Камера, в которой он был подвешен, имела площадь пола менее трех метров на менее чем два. Теперь он испражнился и помочился в свои трусы. Он не мог защитить спину от ударов, и когда он закричал, перекладина и дубинка ударили его с большей силой. Он чувствовал запах собственной грязи. Он думал, что поступил правильно...Он кричал от боли, надеялся только на бессознательное состояние и проклинал своего сына.

* * *

Посыпались вопросы...Когда он впервые узнал? Кто завербовал его сына? Какова была цель его сына? Разве вся провинция Асир не была змеиным гнездом инакомыслия, лисьим логовом насилия против Королевства? Поддерживал ли он веру своего сына в убийство? Ответом было единственное карканье из-под капюшона на его старой голове: он ничего не знал, совсем ничего.

А затем его мучители оставили его.

Снова, приглушенный капюшоном, он выкрикивал проклятия в адрес своего сына.

Он работал допоздна, не спешил возвращаться домой после ранней размолвки с Энн и, чтобы передохнуть, выскользнул из Риверсайд Виллас и прогулялся в парк за домом. Он делил скамейку с жалким существом, насквозь пропитанным бутылкой крепкого сидра и обездоленным, но на Дики Нейлора никто не обращал внимания, его оставили наедине с его мыслями и зажженной трубкой.

По истечении еще шести рабочих дней Нейлор больше никогда не сидел в вечерней тишине Сент-Джонс-Гарденс. Он понял ценность того, что приходил в парк и сидел под высокими платанами, когда мир, его мир, рушился вокруг него. И здесь он мог выкурить трубку и быть свободным от табачной полиции.

Это было место захоронения. Ему казалось, что он и бродяга сидят с призраками, давно умершими. Это его не беспокоило, на самом деле было чем-то вроде утешения; он мог справиться с прошлым и неизбежностью. За три с половиной столетия до того весеннего вечера и заката его трудовой деятельности кладбище было переполнено, и верхний слой почвы был перевезен на лишний ярд, чтобы можно было выкопать новые могилы поверх старых. Предприимчивое решение проблемы с пропускной способностью. Он сидел здесь, с тем же самым мундштуком трубки, зажатым в зубах, вечером с девяти до одиннадцати.

В тот сентябрьский день некоторые носились по офисам и коридорам Риверсайд Виллас, изображая кружащихся дервишей, или сжимали в руках листы бумаги, или прижимали к ушам мобильные телефоны и созывали на встречи, или рылись в файлах из архива. Дики Нейлор наблюдал за неистовым действием, затем отправился в уединение Сент-Джонс Гарденс и курил, используя тишину для размышлений. Он вернулся и сказал: "Этот день окажется таким же значительным, как. это было первого сентября шестьдесят два года назад, когда линкор "Шлезвиг-Гольштейн" выпустил первые снаряды по польскому гарнизону Вестерплатте в Данциге." Он не льстил себе мыслью, что кто-то его слушал. Месяц спустя была сформирована новая секция для наблюдения за прибытием террористов-смертников в Соединенное Королевство, и он был назначен вторым ответственным. Через год Фредди ушел на пенсию, занявшись гольфом или выращиванием помидоров, а Нейлор занял его место и занял его кабинку. Началось тиканье его собственных часов выхода на пенсию.

Но новый верхний слой почвы, сброшенный в сад, создал свои собственные проблемы. Решения всегда влекут за собой последствия, верил Нейлор. Неглубокие могилы, выкопанные недостаточно глубоко из-за боязни потревожить уже погребенных, предоставили простор для похитителей тел. "Закрой одну дыру, и появится другая", - сказал бы он, если бы бродяга спросил его. К 1814 году то, что сейчас является Сент-Джонс-Гарденс, патрулировалось вооруженными охранниками, вооруженными не дубинками, а заряженными пистолетами, и больницам было отказано в трупах, необходимых для проведения инструктажей по вскрытию.

Он пришел сюда, на ту же скамейку, в день, который на жаргоне теперь называется Семь-Семь. В тот день на Риверсайд Вилласс было ошеломленно и тихо. "Боже, это, черт возьми, дошло до нас - до нас", - услышал он, как директор филиала с пепельным лицом пробормотал. Бизнес здания был разделен на части. Предполагалось, что офицер должен знать свою область исследования, но не о расследованиях, которые ведутся рядом с его столом. "Нужно, черт возьми, знать" было мантрой Вилл. К середине утра на Севен-Севен это священное правило было уничтожено. Вердикт о провале поглотил здание. Охранники у больших дверей на подземную автостоянку, повара столовой и генеральный директор в роскошных офисах знали бы это. Не было ни единого чертова намека на то, что должно было произойти. Четверо парней с чистой кожей прошли через все кропотливые усилия по обнаружению, которые были возложены на Службу. В тот обеденный перерыв Нейлор пришел в the gardens, съел сэндвич и подумал, что иллюзия всевидящей компетентности, создаваемая на Виллах, исчезла. Он вернулся, забрал свою карточку, поднялся на лифте, прошел по своему коридору, и офицер спросил его: "Каким, черт возьми, должен быть наш ответ, Дики?"

И Нейлор сказал то, что было для него очевидно: "Мы все должны крутить педали немного сильнее".

По приказу лорда Пальмерстона, в какой-то момент в 1850-х годах, место захоронения было закрыто, были разбиты сады, в центре построен фонтан и посажены платаны. Это было лучшее место, которое знал Дики Нейлор...Божья правда, он бы скучал по этому.

Милосердие не часто приходило к нему, но, повинуясь импульсу, он достал из кармана наполовину опустошенный кисет с табаком, положил его на колени бродяге и улыбнулся. Он пожелал ему доброго вечера и отправился восвояси.

Он прошлепал в приемную. Новые ковры, оставшиеся после прошлогоднего ремонта, приглушали его шаги. Она была у его двери.

Мэри Райкс не знала о нем. У нее в руке была, черт возьми, цветная таблица. Он мог видеть это через ее плечо, таблицу, по которой клиент выбирал схему оформления. На нем были изображены квадраты пастельных тонов, и он подумал, что она, вероятно, закончит тем, что выкрасит кабинку в цвет кровавой магнолии.

"Мы торопимся, не так ли?" Он попробовал старую кислоту, но у него никогда не получалось.

По его мнению, у нее не хватило порядочности развернуться и покраснеть. Это было так, как если бы он был болен чумой, а похоронщики стояли вокруг его кровати, оценивая его.

"Осталось всего шесть чертовых дней, ты не можешь ждать так долго?"

Она не снималась в фильме "Смущение". "Думал, ты ушел домой, Дикки".

"Что ж, я могу сказать вам, что я буду здесь до последней минуты, последнего часа, последнего дня моей работы. Затем бразды правления будут переданы, и вы сможете пригласить своих художников, но ни минутой раньше.'

* * *

Одержимость историей доминировала в жизни Стива Викерса, и больше всего его радовала возможность поделиться ею с другими - не историей королей и королев, не великими культурными, политическими и социальными потрясениями прошлого Соединенного Королевства :. историей для него было развитие города Лутон, который был его домом.

"Я прошу вас, дамы, поднять глаза и изучить часы на башне. Вы все со мной?'

К сожалению, их было всего около дюжины, но если бы там было всего три души, он бы продолжил тур.

Башня над нашим городским градом - да, она возвышается над главной площадью, площадью Святого Георгия - была построена в 1935 и 1936 годах и открыта герцогом Кентским. Я вернусь к часам через мгновение, но, что интересно, у здания есть своя история ...'

Он сиял вокруг себя. Стив Викерс считал, что было необходимо разделить его энтузиазм, если он хотел удержать аудиторию. Погода была прохладной, над крышами зданий сгустилась тьма, но дождь прекратился. Только двое из его первоначальной группы ускользнули. Неплохо...Неплохая пенсия по инвалидности от научно-исследовательского подразделения Vauxhall cars после того, как он стал инвалидом из-за постоянных приступов мигрени, позволила ему посвятить свою жизнь историческому прошлому города. Теперь с ним была группа Женского института, живущая в дюжине миль отсюда, дрожащая, но стоящая на своем.

"Им пришлось возвести новый городской град, потому что предыдущий был сожжен разъяренной толпой. Да, поверьте мне, в этом городе толпа была достаточно разъярена, чтобы взять штурмом полицейский кордон - как раз там, где мы сейчас стоим, - выломать главную дверь и поджечь здание. Порядок не был восстановлен до тех пор, пока из Бедфорда не были введены регулярные войска ... и это произошло в 1919 году, и это назвали Мирным бунтом. Бывшие солдаты, затем демобилизованные, не могли устроиться на работу, и празднование перемирия вызвало их ярость. Тот день, вероятно, был последним, когда в городе произошло значительное насилие - и пусть долго продлится тишина.'

Он услышал, при упоминании Peace Riot, слабый смешок веселья, достаточный, чтобы поддержать его. В следующую среду ему было поручено сопровождать группу из Гильдии горожанок по Хайтауну, на другом берегу реки, где сто лет назад производство шляп было крупнейшим в стране. В следующую субботу он должен был вернуться, ранним утром, с учениками шестого класса и всеми остальными, кто хотел прийти, на площадь Святого Георгия. Рассказывать сырую историю было для него радостью.

* * *

Через пассажирское окно автомобиля она увидела, как мужчина качнул головой, когда из кошельков передавали деньги.

Фариа узнал его. В его старом пальто, шерстяной шляпе, надвинутой на лоб, и с пачкой бумаг в кулаке, она достаточно часто видела его с его маленькими туристическими группами. На мгновение она подумала, что это печально, что его сопровождали так мало людей - но это была лишь мимолетная мысль, потому что делом рук были покупки, и на ее колене лежал список, который ей дали, чтобы купить. Полицейская машина выехала из-за машины и проехала мимо них, и женщина-полицейский, которая была пассажиром, посмотрела на нее. Она тихо сказала Джамалу: "Не волнуйся, они не для нас. Они для наркоманов и пьяниц. Город плох из-за всех уровней насилия. Это разложение...Здесь нет оружия. Город не защищен". Легкая дрожь пробежала по ее телу, но она подумала, что Джамал этого не заметил. Она аккуратно отметила галочкой каждый пункт в списке, и теперь ей нужен был только хозяйственный магазин, который никогда не закрывался раньше десяти, чтобы купить паяльник. Они последовали за полицейской машиной, и дорога увела их прочь от гида и его компании мимо ступенек к торговым рядам. Она знала, что это была цель, но не знала, когда она будет поражена.

Не задумываясь - у нее была преданность, но не профессионализм - она нарушила правило. Она повернулась к молодому человеку рядом с ней, который был так молод и у которого была гладкая кожа, а не ее шрамы. Она спросила: "Когда это закончится, что ты будешь делать?"

"Отправляйся домой, как только меня выпишут, в магазин моего отца в Дадли. После окончания каникул я поеду в Лондон, в свой колледж, в Лондонском университете Мне девятнадцать, я учусь на первом курсе бизнеса. Меня опознали в мечети в Дадли, потому что я вступился за трех мальчиков из Типтона, который находится недалеко от того места, где я живу, которые были варварски заключены американцами в концентрационный лагерь Гуантанамо и подвергнуты пыткам. Правительство ничего не сделало, чтобы помочь им. Правительство - лакей американцев. Говорю тебе, Фария, я разочарован, что меня не выбрали. Я бы сделал это, надел пояс или жилет. Они сказали мне, что я более ценен живым, но это сбивает меня с толку. Как разведка может быть важнее мученической смерти? Но я послушен. Я поеду в Лондон и надеюсь, что я доказал свою ценность и меня позовут снова...Это тот самый магазин?'

"Я прошу прощения за то, что задал вопрос. Пожалуйста, прости меня. Этот, да.'

Он затормозил и остановил машину вплотную к обочине.

Она направилась со своим списком к открытой двери магазина. Позади себя, в машине, она оставила юношу с симпатичным лицом, маленьким чахлым телом, очками с толстыми стеклами и первым пушком усов: она задавалась вопросом, не заметили ли его девушки в колледже, белокожие или азиатки, взволновала ли его история о девственницах в райских садах. Она не могла убить это - небольшое, быстрое возбуждение пробежало по ней при мысли о девственницах. В магазине Фариа попросил паяльник и знал, для какой цели он будет использован.

* * *

Со стола едва успели убрать. Кэти ушла, взлетев по лестнице в свою комнату, к домашнему заданию и музыке. Коврики все еще были на столе и стаканы с водой, но молчание во время ужина закончилось. Конверты были брошены перед Джулсом, где не были стерты крошки от пудинга.

Он уставился на них. Бэбс бросила их на пол, затем отошла к раковине и пустила воду в унитаз.

Некоторым конвертам было по три месяца, некоторые пришли на той неделе. Должно быть, кто-то пришел сегодня. Бэбс убрал свою тарелку с коврика, подошел к ящику, где лежали коричневые конверты, и перевернул их так, чтобы самые старые были наверху.

Счета, окончательные требования и угрозы.

Семейные финансы Джулса Райта были катастрофой. Банковские счета переполнены, с кредитных карт стекают проценты, газ, электричество и вода не оплачены. Там была написанная от руки записка с оскорблениями от человека, который отремонтировал дымоход, мигающий.

Нет смысла подходить к ящику, где скопились конверты, и доставать чековую книжку, его или ее, потому что любой выписанный им чек отскочит высоко. Даже проклятая копилка, только для двухфунтовых монет и летних каникул, была пуста, потому что ее обчистили во время прошлогоднего похода в супермаркет: он отсчитал полный карман монет, пока женщина мрачно смотрела на него, а очередь, выстроившаяся позади него, раздраженно ерзала.

Проблема была в доме. Ее родители внесли за них задаток, и ипотека была основана на том, что Бэбс вернется к работе, когда Кэти пойдет в школу. Но Бэбс больше не работала, сославшись на стресс. Ипотека съела все, что он заработал. Его обвинили в ее стрессе. С этим не поспоришь. Не стал с этим спорить. Он не стал главой отдела, не получал премии за высокие достижения, а надбавки к зарплате выше инфляции остались в прошлом. Он посмотрел на купюры, перетасовал и сложил их заново, затем разложил по столу.

"Ну, я, черт возьми, не знаю, что с ними делать, разве что ограбить банк".

"Которую ты, вероятно, облажался бы", - раздался удар хлыстом у него за спиной.

"На самом деле, там, где я нахожусь, я слышу о нескольких очень профессиональных людях, и они облажались, обчистив ювелирный магазин. У них было оружие, а у меня нет, так что ограбление банка - это не совсем начало. И поскольку у нас никогда не получается нормального, цивилизованного разговора-'

"Это было бы началом. Я застрял здесь. Этот ящик кричит на меня каждый раз, когда я прохожу мимо него. Я не осмеливаюсь открыть это. Я полагаю, ты хочешь, чтобы я пошел к маме и папе, рассказал им, какой ты бесполезный, и на коленях умолял их пойти и забрать то, что мы должны, у их строительного общества. Ну, я не буду. Не будет.'

"У меня немного не хватает, любовь моя, - Джулс любил иронию, в больших дозах, - идей".

"Это нормально для тебя, сидеть в этом чертовом суде. Думать практически не о чем. Я здесь, когда они приходят через почтовый ящик.'

"Я точно знаю, что я сделаю".

Он взял верхний конверт, содержимое которого было напечатано красным шрифтом, из газовой компании.

Он поднял ее, как ему показалось, драматическим жестом.

Он разорвал его на четыре части и бросил их на стол.

Затем электричество, затем вода. Он услышал визг шока из раковины. Затем записка строителя. Он приступил к выполнению своей задачи с огромным энтузиазмом, как будто это был секс с Ханной и ее визги. Затем уведомления о начисленных процентах по кредитной карте. Затем письма банка, в которых говорилось о непогашенных суммах и вероятном карательном исходе этой ситуации. Разорванные страницы рассыпались по столу.

Драма завершена. Опущен занавес театральных представлений. Джулс методично вынимал каждый лист бумаги из писем, заявлений и конвертов и сжимал их обеими руками. Он подошел к входной двери, неловко открыл ее, потому что не собирался оставлять за собой бумажный след, и прошел несколько футов по дорожке перед домом.

У мусорного ведра на колесиках он локтем приподнял крышку и бросил в его отверстие то, что считал нежелательной почтой, затем позволил крышке откинуться. Он вспомнил, что давным-давно прочитал о граффити на лондонской стене: "Нет такой большой или запутанной проблемы, от которой нельзя было бы убежать".

Он оставил Бэбс на кухне, а Кэти с ее музыкой, и пошел спать. Его дочь была в задней части дома, оглушенная, его жена была на кухне, плача, и он скоро уснет, и ему будет наплевать. Конец проблеме. Так просто.

"Дерзай", - пробормотал голос. "Возьми это до того, как они вынесут кухонные принадлежности - не хочу, чтобы все это было покрыто окровавленной едой".

Дверь затемненной машины тихо открылась. Мягкие туфли поспешили вперед. Тень пересекла полосу света от уличного фонаря. Крышка мусорного ведра на колесиках была поднята, и рука опустилась вниз. Зашуршала бумага, когда ее схватили. Крышка была возвращена на место. Дверь машины была открыта, и разорванные листы печатной бумаги и куски коричневого конверта были брошены в пластиковый пакет. С улицы выехал автомобиль. В сумку попал фонарик-карандаш.

Бенни будет доволен этой компанией. Похоже, мы заполучили драгоценности его короны.'

Рождество, 1936

Ну, определенно отличается от прошлогоднего. Папа не разделал гуся, а мама не разделала картошку, но мы делаем, что можем.

Это не так уж много.

Никаких недоразумений. Я не жалуюсь. Мое решение прийти сюда, и то же самое касается Ральфа и Дэниела, но оно другое. Нам не разрешено праздновать. Политический офицер - он русский - говорит, что Рождество - это праздник для фашистов и что ему нет места в нашей жизни. Он жестокий человек (достаточно жестокий на прошлой неделе, чтобы застрелить дезертира, итальянца, которого вернули в нашу компанию: заставил его встать на колени и выстрелил из револьвера в затылок, затем пошел за своим обедом - вот так жестоко), и мы бы не хотели его злить. Но Ральф сказал, что мы должны что-то сделать. Он сорвал немного плюща с дерева и сплел из листьев что-то вроде украшения, и это было наше дерево. Дэниел - он замечательный попрошайка - нашел три яблока, и в итоге мы отдали их друг другу, но у Ральфа была гнилая сердцевина.

Мы не могли - потому что офицер по политическим вопросам услышал бы нас - петь рождественские гимны, но мы рассказали друг другу о нашем последнем Рождестве дома. У Ральфа были слуги, и он пообещал, что на следующее Рождество, если мы выиграем и будем дома, мы с Дэниелом будем приглашены. (Я бы, конечно, не согласился, потому что я хотел бы быть с мамой, папой и Инид.) Но разговоры скоротали время и заставили нас почувствовать себя лучше.

Лучшим в сегодняшнем дне было то, что мы не были под огнем. Боже, завтра (в День подарков) мы будем. Фашисты - католики, и они соблюдают перемирие с прошлой полуночи. Наша артиллерия - нет. Мы забрасывали их снарядами, но они не ответили. Они будут, с интересом, и завтра это будет ужасно. Мы слышали, как они из своих окопов поют гимны, и утром я был на дежурстве, и через перископ, который сделал один из немцев, я видел, как священники шли под открытым небом, с.надевайте полные мантии, на свои передовые позиции. Они пели действительно хорошо, что означает, что прямо сейчас перед нами не языческая армия Африки.

Дэниел - я сказал, что он был хорош в попрошайничестве - спрятал в нашем блиндаже полбутылки вина. Он взял это неделю назад из бункера офицера по политическим вопросам. Мы собираемся выпить это сегодня вечером, затем закопаем бутылку. Это будет наше настоящее рождественское угощение, а следующим угощением - пока мы пьем - будет загадать желание. Мы говорили об этом, о том, чего мы собираемся пожелать.

Я не знаю, позволят ли это другие, но я хочу загадать два желания на Рождество. Во-первых, я хочу пожелать, чтобы никогда больше мне на грудь не пробегала большая живая крыса, когда я пытаюсь заснуть: они такие смелые. Дай им половину шанса, и они прижмутся к твоей подмышке, чтобы согреться. Если они у тебя на лице, ты можешь почувствовать их когти на ладони, и они толстые, потому что живут на ничейной земле и едят ... (ну, ты знаешь, что они едят). Второй. Я бы хотел, чтобы у нас была подходящая форма. У нас есть шерстяные шапки, куртки, бриджи, длинные носки и ботинки, которые убивают ваши ноги, но этого недостаточно, чтобы уберечься от холода. (Прошлой ночью и половину недели до этого мы все спали вместе, на одном шезлонге, используя все наши одеяла, и нам все еще было холодно.) Таковы мои желания. Дэниел говорит, что он хотел бы, чтобы целый батальон немецких девушек-добровольцев пришел на наш участок фронта и был рядом с нами. Желание Ральфа в том, чтобы мы все прошли через это и остались живыми и невредимыми - мы с Дэниелом не уверены, допустимо ли ему это как пожелание.

У меня слишком много желаний. Я хотел бы знать, что с мамой, папой и Инид все в порядке.

Также я хотел бы услышать от Поэтической группы: их вечеринка прошла так же хорошо, как и в прошлом году, и запомнили ли они меня, и читал ли кто-нибудь из-за меня что-нибудь из Сассуна, Оуэна или Розенберга? Стихотворение Розенберга "При получении известий о войне" было тем, которое я прочитал этим утром Ральфу и Дэниелу - оно было прочитано в апреле прошлого года в группе - и я сказал это им: "Красные клыки разорвали его лицо. / Пролита кровь Бога. / Он скорбит из своего уединенного места / Его дети мертвы."Дэниел сказал мне, что если политический офицер услышит это, он навесит на меня ярлык фашиста и я встану на колени со взведенным револьвером для компании. Я думаю, Ральф был близок к слезам. Не знаю, смог бы я выжить без них, без их братства. Но отступление невозможно.

Отступить - значит дезертировать. Дезертировать - значит умереть.

Я должен остановиться сейчас, потому что Дэниел роется под навесом в поисках бутылки. Ура!

Я нахожу, что передо мной стоит множество проблем. Я пришел, чтобы помочь испанскому народу достичь свободы и демократии. Рядом со мной в этой борьбе поляки и итальянцы, немцы и русские. Прибывает все больше британцев, и американцы скоро присоединятся к нам. Рядом с нами нет испанских боевиков. (Возможно, они находятся в других секторах, но они не рядом с Международными бригадами.) Единственные испанцы, которых я вижу, это те, кто в окопах за проволокой и на ничейной земле, со своими священниками, и они пытаются убить меня. Слишком много путаницы для меня, чтобы понять.

Скоро Рождество закончится, и их обстрелы начнутся снова. я слишком устал, чтобы бояться, а вино Дэниела обеспечит нам сон. Я бы хотел, чтобы Рождество длилось вечно, целый год.

"У тебя есть минутка, Бэнкси? В моем офисе? Пожалуйста.'

Бэнкс повернулся, посмотрел на улыбающееся лицо инспектора. "Конечно. Сейчас поднимусь.'

Он подождал, пока шаги удалятся, затем закатил глаза и спросил оружейника: "Что он все еще здесь делает?"

"Был на охоте, искал, чем бы заняться. Смотрите, он даже составил списки боеприпасов, проверил их насквозь. Должно быть, кризис среднего возраста ... Хорошо, распишитесь здесь.'

Он подчинился и бросил свой пуленепробиваемый жилет, баллистическое одеяло, магазины и "Глок" на прилавок. Оружейник проверил их и поднял на стеллажи позади. За ним стояла шеренга людей из команды Delta, но с таким же успехом его могло там и не быть. Если бы он искал в их лицах намеки на то, почему инспектор задержался допоздна, а затем спросил о нем, он бы не смог их найти. Это был очередной сеанс тесного искусства остракизма, как будто он больше не был их частью. Он выполнил свою работу, убедился, что в его работе не может быть никакой критики, но с ним никто не разговаривал. Он сидел на заднем сиденье второй машины сопровождения и читал дневник, пока их директор и его жена проводили вечер в Ковент-Гардене. Он думал, что это самое ужасное кровавое Рождество, о котором он когда-либо слышал, и хуже всего, что описывал Диккенс. Его собственное Рождество, с тех пор как ушла Мэнди, он проводил дома со своей матерью, и он никогда не говорил ей, что он был первым в списке добровольцев для работы в канун Рождества и бокса День; но он поехал к своей матери на ланч и уехал, когда было едва прилично, наслаждался пустыми дорогами, и у него была пачка новых носовых платков и новая рубашка, чтобы показать это. Он увидел, что его друг, оружейник, заметил его изоляцию, и это вызвало беспокойство, но никто не мог ему помочь, и прямо сейчас, после того, что было сказано, он не хотел никакой помощи. Он будет вести свои собственные кровавые войны.

Он прошел мимо шеренги людей Дельты, и никто не встретился с ним взглядом.

Бэнкс отправился на поиски инспектора в его кабинете. Почему - на вьетнамском языке Корпуса морской пехоты США - Ублюдок из тылового эшелона задержался, а потом вызвал его? Чего РЕМФ хотел от него? Он легонько постучал.

"Ах, Бэнкси, хорошо с твоей стороны. Немного сложно это.'

"Чем я могу помочь?"

"Все в порядке?" Я имею в виду, у меня есть глаза в моей голове. Есть ли проблемы в Delta?'

"Насколько я знаю, нет".

"Ты уверен, Бэнкси, что ничего не хочешь мне рассказать?"

"Ничего не могу придумать".

"А как насчет атмосферы в Дельте, у вас и коллег?"

"Это прекрасно...Если вы мне не верите, поспрашивайте вокруг и посмотрите, какие ответы вы получите. Это все?'

"Я буду. Не хочу никаких придирок в хорошей команде. Спасибо, Бэнкси, и в безопасности дома.'

Он вышел в ночь. Он был умным человеком, но слишком измученным, чтобы признать, что отклонять запросы REMF, его инспектора, было неумно. Он бодро зашагал к вокзалу и позднему поезду домой, в свою спальню, где вся компания, которая у него была бы, была бы на разлинованных страницах блокнота, исписанных карандашом, причем каждую запись читать было труднее, чем предыдущую. Это было неумно, потому что он поставил себя на путь и не знал, куда это его приведет.

Глава 6

Пятница, день 9

Он думал, что судья наблюдает за ним. Он был напряжен. По его затылку стекал пот. Джулс Райт размышлял над охватившей его проблемой.

Судья, казалось, оторвался от своего кропотливого изложения ключевых моментов доказательств и поднял взгляд. Его взгляд блуждал по колодцу восемнадцатого корта, его сосредоточенность нарушилась, и он нахмурился, затем остановился на Джулсе - не на Коренце, Дейдре или Базе.

Доказательства продолжались: очередь Олли Кертиса на свидетельском месте, где он провел весь день, лгал, изворачивался и уклонялся. Но Джулс мало что слышал из уклончивых опровержений. Его проблема была больше, заставляя его ерзать на пластиковом стуле. Однажды Питер повернулся на своем месте и сказал беззвучно, но по губам можно было прочесть: "Ты не можешь посидеть спокойно пять минут?" Он не смог, и проблема стала еще больше...Ночной шопинг. Он всегда ходил с Бэбс, после окончания школы в пятницу, за покупками поздно вечером.

Он попытался улыбнуться мистеру судье Герберту, как будто это могло освободить его от назойливой слежки.

В коробке Олли Кертис не обладал ростом своего брата, не создавал такой же ауры устрашения, но все равно был грозным существом. Это была дьявольская паутина лжи- предполагать, что неизвестная женщина принесла два пистолета к входной двери магазина в детской коляске, чтобы они с братом достали их из-под спящего ребенка, а затем вернули в то же самое укрытие, когда они с Оззи убежали. Он был - оскорбленная невинность отразилась на его лице - со своей матерью во время ограбления...Конечно, она не могла прийти в суд для дачи показаний: она была старой, больной, и это подтверждала справка от врача. Вопросы и ответы проносились над головой Джулса, потому что была пятница, а в пятницу были ночные покупки, и была не такая уж маленькая проблема, связанная со все более неизбежным выпиской.

"Вы категорически заявляете, мистер Кертис, что вас там не было?"

"Честно и правдиво, я не был".

Ни вопрос, ни ответ не были записаны в блокноте мистера судьи Герберта, но его взгляд был прикован к цели, и улыбка Джулса не смогла отвлечь его.

Судья сказал с нарочитым резонерством: "Я думаю, мы закончим на этом. Спасибо вам, мистер Кертис. Я никогда не верил, что правосудие вершится, когда те, кто предстает перед судом, устали. Вы отдохнете, мистер Кертис, во время перерыва на выходные, прежде чем возобновите свои показания в понедельник утром...Это была тяжелая неделя не только для мистера Кертиса, но и для всех нас. Есть кое-что еще, что я хотел бы сказать, прежде чем мы пойдем разными путями - фактически, чтобы подчеркнуть - и это для членов нашего жюри ...'

Он сделал паузу. Джулс уставился на него в ответ, и улыбка застыла на его лице. Что задумал старый педант? Отзыв доказательств был утерян. Проблема ночных покупок исчезла.

"Мы уже долгое время вместе, и я воодушевлен преданностью, которую вы все, члены нашего жюри, продемонстрировали. Сейчас, леди и джентльмены, когда мы приближаемся к заключительной стадии судебного процесса, вам было бы легче относиться к тем ограничениям, которые я наложил на вас, чем вы могли бы чувствовать месяц или два месяца назад. Но руководство, которое я дал вам, когда мы начали это разбирательство, остается таким же важным сейчас, как и тогда. Вам может показаться, что беседа с семьей или друзьями о деталях дела перед вами не могла навредить никому из участников. Вы были бы неправы, члены жюри. Я настоятельно призываю вас. не - я повторяю, не - обсуждать какой-либо аспект судебного процесса с любым человеком, который не является коллегой присяжных, и то только в гарантированной конфиденциальности вашей комнаты присяжных. Понятно ли это, мистер Форман, вам и всем тем, кто с вами?'

Их бригадир, Роб, посмотрел на ряд рядом с ним, затем повернулся, чтобы посмотреть за ним. Головы закивали. Странно и чертовски ненужно, но судья адресовал свои замечания не Робу, Дуэйну, Фанни или Файну, а только Джулсу. Он вздернул подбородок и мог бы крикнуть: "Не придирайся ко мне, друг. Я знаю, чего от меня ожидают. Я голосую за то, чтобы признать себя виновным по всем пунктам обвинения.' Но не сделал этого. С кем он собирался поговорить? Маловероятно, что он заговорит с Бэбс, толкая тележку в ночных магазинах, приближаясь к checkout...no чертов шанс. Вряд ли он собирался разбирать улики с Ханной - в постели, субботним вечером, слава Богу, - не так ли? Роб, назойливый придурок, кивнул головой и еще раз кивнул: все понятно. Судья поднял этот вопрос именно потому, что конец был близок. Нелегко будет, когда все закончится, вернуться в привычное русло с маленькими головорезами девятого года, а также со статистикой урожая зерновых на Среднем Западе и последствиями таяния полярного ледяного покрова.

"Значит, это все. Хороших выходных - но помните, что не следует обсуждать эти вопросы с какой-либо третьей стороной, ни с кем. Мой отец был в атлантических конвоях во время Второй мировой войны, и он рассказал мне о плакате на воротах в ливерпульских доках. "Распущенные губы топят корабли". Никогда этого не забывал. Итак, никаких "болтливых слов", потому что это имеет значение только для вас.'

Джулс подал иск во внесудебном порядке. Он пожелал своим коллегам всего хорошего, затем побежал на станцию. Он не смотрел ни рядом, ни позади себя.

* * *

Теперь Бенни Эдвардс был в деле и взял на себя ответственность.

Были проверены два других мусорных бака, и за одним из мужчин в жюри присяжных следили до дома его родителей. Затем отец вернулся, и его видели одетым в ту белую рубашку с незаметными бретельками на ней, что означало, что он был полицейским в форме и не при исполнении служебных обязанностей. Не стоило беспокоиться, потому что у них была цель, лучшая - возможно, единственная.

В то утро Бенни натянул латексные перчатки и просмотрел сокровищницу счетов, требований и заявлений. По его мнению, это был золотой момент в его карьере дворянина.

Пока он разбирался в финансовой неразберихе, в которую превратилась жизнь Джулиана Райта, его фотограф занимался незаметной маленькой цифровой работой - но это было позже.

Он был близок к тому, что он назвал "Танго". Он всегда был скрупулезен, и это было основой его репутации, которая оправдывала обвинения, которые он предъявлял клиентам. Танго и его жена покончили с фруктами и овощами и были на полпути к хлопьям, а он отставал от них на четыре тележки. Другие члены его команды были в кофейне за кассами, и еще один у главных дверей, так что вокруг "Танго" образовалась ложа. Все было хорошо, так, как и должно быть сделано. Бенни Эдвардсу не обязательно было находиться там, вблизи, но это была его тактика - наблюдать, прежде чем он двинется на сближение. Это было подтверждением, и он никогда не предполагал, что то, что сказал ему другой парень, имеет хотя бы половину ценности того, чтобы быть там, наблюдать за собой и учиться.

У них было правильное танго, без вопросов. Танго дало им шанс. Слишком много неудач, слишком много обвинительных приговоров, и репутация, которой он дорожил, пошатнулась бы. Слишком много придурков погибло в Белмарше, Уайтмуре или Лонг-Лартине, и цена, которую он мог назначить, пошла на спад. Он сделал правильный выбор, мог видеть это. Финансы The Tango были катастрофой, и даже хуже. Она брала что-нибудь с полки - последней была фирменная упаковка кукурузных хлопьев - и бросала это в тележку, которую он толкал позади нее. Она продолжала бы, и Танго засунул бы это обратно на полку и взял бы вместо этого собственный продукт супермаркета, что могло бы сэкономить двадцать пенсов. Кража денег была хорошей новостью, потому что всего с двумя вариантами - кнутом и пряником - казалось, был полезный шанс заставить пряник сделать свое дело. Менее грязный, чем the stick. Поскольку он был там и отслеживал их в ящике, он рассчитывал - поставил бы на это большие деньги, - что the Tango сделают свое дело.

Они поменялись местами. Они покончили с моющими средствами, приготовили хлеб самого низкого качества, из мясных продуктов взяли только пакеты с сосисками, фаршем и бургерами - тем, чем Бенни Эдвардс не стал бы кормить свою собаку, - и они были в начале раздела напитков / алкоголя. Ее взгляд задержался на винах, болгарских и наименее дорогих, и он видел, но не смог услышать короткий, отрывистый обмен репликами между Танго и его женой, и она не поставила бутылку на тележку. Затем она промаршировала к кассам и встала в очередь, оставив его плестись позади.

Это было все ради Оззи и Олли Кертиса. Под стропилами дома Бенни Эдвардса примостились два объемистых пакета: в одном было пятьдесят тысяч пятидесятками, а в другом - половина этой суммы. Это было все ради свободы Оззи и Олли. Ну, они были легендой, возвратом в прошлое. Не отошли от времен банд восточного Лондона - всего этого дерьма о нападении на фургоны с зарплатой, склады со слитками, банки и ювелирную лавку, если в сейфе было достаточно вкусных вещей. Бенни Эдвардс не занимался совестью, и он не занимался моралью. Он нанимал импортеров наркотиков, если у них были наличные, авансом, чтобы заплатить ему. Братья блэггеры остались в прошлом. Почти все, с кем он имел дело, перешли на наркотики, и он узнал, что торговля порождала обман и двурушничество: наркоторговцы были дерьмом, у них не было чертовой чести. Забавно, но это было то, что было у братьев, - честь. Но он сомневался, что сможет сделать для них больше, чем добиться вынесения приговора присяжным, что обошлось бы им в целую гору денег. Хуже того, импортеры наркотиков нашли бы партнера и искали бы гарантии передачи информации о конкурентах в полицию. Братья Кертис ни за что не стали бы расправляться с сообщником, чтобы добиться снисхождения, и они никогда не передали бы информацию в Управление по тяжким преступлениям. Честь была вещью старого света, и когда Бенни Эдвардс закончил с the blaggers, он сомневался, что когда-нибудь встретит ее снова.

С того места, где он стоял, он мог видеть их, Танго и жену, у кассы. Пластиковые пакеты были наполнены. "Танго" был у него в заднем кармане, в руке он держал бумажник и, казалось, раздумывал, какую из своих карточек использовать. Выбрал один, его стащили, и девушка покачала головой. Достал вторую, предложил ее, но получил отказ. Убрал обратно в задний карман и достал чековую книжку. Бенни Эдвардс видел банковские выписки и не оценил шансы "Танго". И тогда вмешалась жена. Она достала кошелек из сумки, затем в ее пальцах оказалась пачка банкнот. Он увидел, как на лице Танго отразилось удивление, как будто бедняга не знал, что у нее есть эти деньги. Он услышал, как она сказала, достаточно громко, чтобы ее услышала очередь: "Сегодня утром я пошла к своей маме, сказала ей, что вышла замуж за придурка, который не мог нормально зарабатывать, был слишком ленив или слишком глуп". Он увидел, как "Танго" дрогнуло, и ни один другой покупатель не встретился с ним взглядом. Боже, это было не в порядке вещей. Танго был нагружен пластиковыми пакетами и устремился к дверям, прежде чем она взяла свою мелочь.

Они поплелись от него к автобусной остановке. Он воспользовался своим мобильным телефоном и разбил коробку вокруг них. Подход был бы утром, когда жена еще немного смягчила Танго и сделала его податливым. Его обычная фраза, которую он использовал, когда дело касалось морковки, вертелась у него на губах: "Никаких последствий, никакой отдачи. Ты оказываешь мне услугу, и я оказываю тебе услугу, и мы забываем об этом. Я обещаю, все будет так, как будто этого никогда не было...За исключением того, что финансовые проблемы в вашей жизни устранены. Поверьте мне, ничего не изменится."Это было то, что Бенни Эдвардс сказал бы the Tango, и все это было правдой: ничего не изменилось бы.

* * *

В первый ливень лондонского вечера Аджак прогуливался по тротуарам. Он срезал путь через большие площади и миновал места правления и власти. Он шел вдоль выкрашенных в черный цвет бетонных ограждений, которые защищали здания от приближения автомобиля к их стенам, автомобиля, шасси которого могло опуститься под весом полтонны взрывчатки для удобрений. Он был так далеко от своего дома и так близок к своей крови. Над ним возвышались огромные здания. Он прошел мимо полицейских, казавшихся огромными из-за пуленепробиваемых жилетов под их пальто , и отметил их готовность стрелять: магазины заряжены, палец лежит на спусковой скобе, с плеча свисает пистолет-пулемет ... но они его не знали. Они были у входа на станцию метро, наблюдая за наплывом толпы, которая валила по ступенькам. Они были в дверных проемах. Они были за воротами, которые закрывали тупик, и Аджак знал, что это рабочее место великого врага, комнатной собачки американцев.

Это было подтверждением тактического решения, которое он уже принял.

Центр города, где находилась его власть, притаился, как будто ожидал неизбежного нападения. Баррикады и пушки были его защитой. Он думал об этом как о Зеленой зоне, Багдаде, где американцы жили со своими союзниками и коллаборационистами и где безопасность была самой строгой. Его забавляло ходить среди них, чувствовать прикосновение тел к своему. Был, и Аджак узнал это, особый и непривычный трепет, когда он двигался в самом сердце вражеской страны и не был известен; он был просто лицом в толпе, анонимным.

Решение было за ним и было принято за четыре недели до того, как он отправился в свое путешествие. Это не было задано вопросом теми, кто создал организационную сеть, в которой он сейчас ползал. Решение состояло в том, что охраняемый город, его здания министерств, его растянутый лабиринт железнодорожных туннелей, его охрану и оружие следует игнорировать. Он решил нанести удар там, где силы его врага были слабее всего. Он подумал о подбрюшье, которое было мягким, где нож мог глубоко вонзиться и где паника была бы наибольшей. Решение было посвящается рукописной записке, тонким пером нанесенной на закодированные символы с двух сторон одного клочка сигаретной бумаги, которая была доставлена курьером через границы в пещеру или поселение в племенных районах, где находились лидеры базы. Он никогда их не встречал. Инженер был, а Мухаммад Аджак - нет. Не было отдано ни одной контркоманды, и каждый аспект их планирования был эффективным, что заслужило его восхищение. Он предполагал, что эти люди, лидеры, будут сидеть каждый вечер с радио или телевизором на батарейках, загружая спутниковые каналы, и будут переключать каналы, ожидая новостей о его успехе.

Он проходил мимо здания парламента, и массивные часы пробили час. Он пришел в сад и прошел в него через ворота. Он прошуршал по гравийной дорожке и приблизился к освещенной статуе из угольно-черных фигур, которые стояли в знак покорности, но с достоинством - как будто их били, но не побеждали; он прочитал, что это были бюргеры Кале, и что скульптором был Роден, но он не знал, кто такие "бюргеры" или где находится Кале. В тех людях, которые оставались с ним, был образ гордости, когда он пересекал сад, вышел на тротуар и прошел мимо большого серого каменного здания, где в каждом окне горел свет. Двое мужчин вышли из распашной входной двери и встали перед ним, что заставило его замедлить шаг, но не было никаких извинений за то, что ему помешали, и никакого признания его - как будто его не существовало.

"Говорю тебе, Дики, ты не представляешь, как тебе повезло. Становится все хуже - лучшего времени для выхода не может быть. Ты сказал, оранжерея?'

Он слышал их, но не обратил внимания. Его разум был заполнен рассказом Инженеру - когда он встретился с ним на следующий день - о том, что он узнал и какие достопримечательности он увидел.

Они подтвердили его решение. Мухаммад Аджак отправился в свой одинокий путь обратно в отель.

В комнату внесли стол и разложили на нем листы старой газеты. На газете он поместил то, что было куплено для него предыдущим вечером из его списка. До него доносились запахи готовки, не ароматы арабской кухни, с которыми он был знаком, а аромат азиатского карри; он мог бы съесть его, но не получил бы удовольствия. Эта дверь была закрыта, а шторы в отведенной ему комнате были плотно задернуты.

В центре стола, поперек середины сгиба газеты, он разместил артефакт своего ремесла: стопку взрывчатых шашек, которые были извлечены из шкафа на судовой кухне. Тонкие блестящие детонаторы лежали на краю стола. Между палочками и детонаторами, а также поверх остальной части газеты было то, что ему понадобится для изготовления устройства: свободный жилет из хлопчатобумажной ткани и ремешки, вырезанные из полотенца, пачка тяжелых иголок и катушка толстых ниток, большие батарейки для фонарик, мотки разноцветной проволоки, паяльник, бумажный пакет с двухдюймовыми гвоздями, еще один пакет с ковровыми гвоздями, небольшой пластиковый пакет с шурупами, шайбами, болтами и шарикоподшипниками и кнопочный выключатель от настольной лампы. Он мог бы создать устройство с большим интеллектуальным мастерством, но счел это ненужным.

В своей собственной стране, далеко позади себя, он создавал устройства все более изощренные. Он мог заминировать мертвое тело и заставить его взорваться, когда приедут медицинские бригады из шиитской больницы. Он мог использовать ртутные переключатели наклона, которые приводили в действие устройство в машине, припаркованной рядом с казармами, и машина взрывалась, когда солдаты открывали двери. Он мог подложить бомбы под дорогу и направить инфракрасный луч на асфальт, чтобы поймать "Хаммер" или бронетранспортер. Он мог потратить много часов на своей работе, если его целью был вражеский офицер по обезвреживанию взрывчатки и боеприпасов ... или он мог потратить минимум времени и все равно сеять хаос и страх. Но в каждом творении, умном или простом, он следовал основному правилу выживания и использовал различные техники подключения проводов, расположения детонаторов и заряжания транспортного средства или жилета. Он не оставил повторяющейся подписи. Все, что было постоянным в его работе, - это разрушение после.

Имя, данное ему отцом, было Тарик, но для всех, с кем он сражался, он был Инженером. Он сомневался, что фотография его головы и плеч существовала в штаб-квартире зданий разведки в аэропорту, но там его изображение призрака существовало бы. Он ненавидел своего врага, и там, где он мог их найти, он убивал их, и это вызвало бы уважение в их кондиционированных люксах.

Он приехал из расположенного в Треугольнике города Фаллуджа.

Его жена, трое детей и его мать погибли под обломками штурма Фаллуджи, и он никогда не видел грубых, быстро вырытых могил, в которых они были похоронены, и не молился за них. Его отец, обезумевший от бомбежек, обстрелов, стрельбы и горя, теперь жил в мире опустошающей тишины в доме своего брата; он никогда не навещал его. У него не было фотографий этой семьи, только память о них и его ненависть к тем, кто убил их и сломил его отца.

В Ираке, рядом с могилами его семьи, было еще много сотен; он и его ненависть были ответственны за них.

Скорпион попросил его отправиться далеко от его дома. "По какой причине? Разве я не более ценен здесь?' Скорпион говорил о "подбрюшье" и его мягкости. "Я принимаю это. Я пойду с тобой. Подбрюшье привлекает меня. ' Почему это привлекло его? "Город Фаллуджа был подбрюшьем. Дом моей жены, моих детей, моих матери и отца был захолустьем. Они должны узнать, что было сделано с нами от их имени. Им должно быть больно там, где они мягкие.'

Руки, которые раскладывали предметы, которые он собирался соединить в устройство для убийства, были толстыми и пухлыми в тонких хирургических перчатках. Ему шел сорок четвертый год, он был сложен как бык, с бугрящимися мышцами. Он курил сигареты и пил алкоголь. Он не молился с тех пор, как погибла его семья, а до этого только по самым священным праздникам, чтобы угодить своей матери. Он участвовал в иранской войне на фронте полуострова Фау, пережил унижение при отступлении из Кувейта и дослужился до звания майора в батальоне из Республиканской гвардии, специализирующейся на боеприпасах, когда американцы четыре года назад начали свою кампанию шока и трепета. Затем его подразделение рассеялось в замешательстве. Он присоединился к начинающему повстанческому движению и встретил Скорпиона. Он ценил день их встречи под испытующим взглядом кружащих над головой самолетов. В канализационной канаве, под падающими бомбами и ракетами, когда смерть была близко, они встретились...Пальцы соответствовали объему его тела, но при этом они были проворными, и он мог контролировать их движения в самой тонкой степени. Устройства, которые он делал - при правильном обращении - всегда работали, всегда, и многие сотни могил, и еще больше могил на кладбищах Америки, были заполнены как доказательство деликатности его пальцев.

Он не увидел бы цель под брюхом, ему это было не нужно. Когда юноша с лебедем на груди подойдет к цели, Тарик - Инженер разрушения - будет уже далеко от своей работы.

Склонившись над жилетом, ухмыляясь про себя, думая о том, где будут пришиты ремешки, сколько нитей потребуется, чтобы выдержать вес палочек, какая длина провода протянется от батареек к кнопочному выключателю, как легко мальчику произвести детонацию, он услышал легкий стук в закрывшуюся дверь.

Сосредоточившись, его разум был заполнен проблемами и решениями, он пробормотал: "Подожди-ка минутку".

И он не осознавал, что говорил по-арабски.

Дверь открылась. Он почувствовал сквозняк на своей щеке. Он увидел девушку. Гнев охватил его. "Выпускайте фильм. Закрой дверь.'

Но она этого не сделала, встала как вкопанная, и ее рот отвис, как будто в шоке. Он не мог скрыть то, что было разложено на газете через стол - взрывчатку, детонаторы и то, что она ему принесла.

"Ты никогда сюда не заходишь. Никогда.'

Она пробормотала, тоненьким голоском, что еда готова.

"И расскажи остальным. Ты, они, любой из вас никогда не войдет в мою комнату.'

Она сбежала. Первые слезы навернулись на ее глаза - и она ушла. Она не закрыла дверь. Он подошел к нему, злобно пнул его. Краска сбилась с его носка и осыпалась на ковер. Хлопнула дверь. В треугольном городе, или в Мосуле, или в Салман Паке на юге, если бы пехотинец зашел к нему в комнату и увидел детали его работы, Инженер застрелил бы его. Прямо во двор, ноги отброшены, за волосы схвачены, пистолет взведен и спущен курок - застрелен. Она, они, видели его лицо каждый раз, когда он выходил из отведенной ему комнаты. Он не знал их, их было слишком много - и они не заслужили его доверия.

Впервые с тех пор, как он оставил все, что было ему знакомо - когда он снимал перчатки - он почувствовал беспокойство.

Но он вышел из комнаты, запер за собой дверь и подошел к столу. Девушка с красными глазами поставила перед ним миску с карри, пахнущим специями, и его мысли переместились на вес, который будет нести жилет, на худобу плеч и груди, которые будут под ним.

Ибрагим мерил шагами комнату. Он не выходил из комнаты весь день и до вечера. Никаких объяснений ему предложено не было, ни Главарем, которого он не видел с тех пор, как огромные руки взяли его за пальцы и нежно держали их, ни толстяком Рамзи, который приносил ему еду, которая с каждым разом была все более отвратительной, чем предыдущая.

Он думал, что к настоящему времени - девять дней с тех пор, как он был избран в пустыне - он будет приближаться к Богу в компании тех, кто были его братьями. В комнате не убирались с тех пор, как он пришел, и табличка с просьбой персонала не беспокоить его висела снаружи на ручке двери. Он мог только ходить и молиться. Единственное утешение, которое он мог найти, помимо того, что стоял лицом к окну и молился, было в воспоминаниях о фотографиях в его комнате дома, на дальнем конце Корниш в Джизане, его старшего брата и среднего брата. Они ждали его, рядом с Богом, в Раю? Найдет ли он их? Его одиночество истощило силу его веры. Он слышал смех и крики, музыку из телевизора из комнат над и под ним; в туалетах спускали воду, и из душевых лейок лилась вода. С закрытыми глазами он прошел по ковру столько шагов, сколько позволяли стены...Узнали бы они его?

Когда в здании и на улице за двором отеля стало тихо, телевизор был выключен, а он, измученный, но одетый, опустился на узкую кровать, пришел Рамзи. "Ты в порядке, друг? Конечно, ты. есть, почему бы тебе не быть? Завтра мы двинемся дальше, туда, где...Ну, ты знаешь. Это хорошее место, куда вы направляетесь, красивое и недалеко от...С тобой все в порядке, не так ли?'

* * *

"Смотрите телевизор в обеденное время - новости? Больше кровавых неприятностей, больше душевной боли, больше бомб в Ираке - вы видите это? Если бы они не облажались в Тора-Бора, ничего из этого не происходило бы сейчас. Я рассказал им тогда, но они не хотели знать. Те дни в Афганистане были окном возможностей, но они не воспользовались им - и, Боже, они платят за это высокую цену. Я сказал им...'

Табурет в левом конце бара принадлежал Джорджу Мэрриоту. Только храбрец или полный идиот из числа завсегдатаев мог заявить об этом в понедельник, среду или пятницу вечером, когда Великолепный Джордж вышел из своего дома и пришел в паб в деревне, которая находилась в полудюжине миль к северу от Лутона. По вечерам GG, даже если команда по дартсу была в полном составе и играла дома, или команда по гольфу несколько раз опускала штангу после соревнований, и штанга поднималась, этот табурет никогда не занимали. Это был его дом, где он пил виски и пинты эля.

"У янки было два варианта, не так ли? В Тора-Боре они могли бы доверить это нам, людям из Северного альянса, которые наняли меня, или они могли бы сделать все это сами, черт возьми. Он был там, понимаете, Усама был. Он был полностью готов к расправе. Мои люди и я, мы могли бы это сделать - возможно, даже янки сами по себе смогли бы. Усаму посадили в тюрьму. Что сделали янки? Что ж, худший из двух миров. Нам пришлось подождать, пока они не торопились и не ввели блокирующую силу. Слишком долго болтался без дела, и Усама сломал ловушку. Типичные янки. Нам всем не терпелось уйти, но янки этого не допустили, пока не были готовы. Проблема янки заключалась в том, что они не хотели нести потери. И Усамы уже давно не было на свете к тому времени, как они закончили свое выступление. Если бы он был у нас тогда, Боже, разве жизнь не была бы другой?'

Некоторые в пабе, особенно те, кому не повезло оказаться в пределах слышимости табурета, считали Великолепного Джорджа грустным; для других он был "психом"; для большинства он был постоянным пятизвездочным занудой the Rose and Crown. Многие бы утверждал, что знает наизусть историю с несостоявшимся Тора-Бора эксплуатации и чистое, через которую Усама бен Ладен был подсунут в безопасности на пакистанской границе - и он был фрилансером и охотника за головами, ЦРУ любил его словам, британские душманы называли его гением партизанской боец, и он был в горах с его соплеменниками в косе Усамы, но янки не позволил ему сделать дело, пока они ставят своих мужчин, Спецназ и 101 -й воздушно-десантной дивизии войск в блоке установки.

"Ты видишь жестокую страну. Горные пропасти, которые были острыми, как бритва. Полное прикрытие, так что вы не могли видеть бойцов Аль-Каиды, пока не оказались чертовски близко к ним. Хуже, чем все, что у нас было в Омане. Мои люди, я - а я не был весенним цыпленком, мне тогда было сорок семь - мы могли бы взломать его, но нам пришлось ждать янки...Ты знаешь о 101-м воздушно-десантном? Ну, они не смогли справиться с землей. Они не могли войти туда, как это сделали мы. Пришлось попросить вертолеты CH-47 забрать их, когда они, наконец, двинулись. Что в этом удивительного? Преступно было позволить Усаме освободиться. Я сказал полковнику 101-й-й, что мы готовы к этому, мои соплеменники и я - не допустим этого. Должно быть, янки оторвали голову большому человеку. Так что же произошло? Никто его не поймал. Янки сказали нам, что если мы двинемся до того, как они скажут свое слово, они разбомбят нас. В то время, говорю вам, мы были не более чем в дне пути от пещеры, где скрывался Усама. Чертовски злой, и посмотри на последствия.'

Никто в баре-салуне "Роза и корона" не поверил ни единому слову из этого. Истории просачивались на головы завсегдатаев - все это, конечно, фантазии, но безвредные. Общее мнение было таково, что, скорее всего, он не был к югу от Богнор Регис. К нему относились с юмором, и он не причинил никакого вреда, кроме загнутых ушей, был такой же частью ткани, как фигурки лошадей на стенах.

"Все, что происходит сегодня, эти дети, взрывающие себя - люди-самоубийцы, - это происходит из-за того, что мне и моим соплеменникам не разрешают продвигаться вперед в Тора-Бора. Я сомневаюсь, что Усама был более чем в четырех милях от нас - однодневный поход по этой стране, если вы в форме. Мы бы отрубили ему голову. Это был бы бой в ближнем бою, камень к камню, враг в пятнадцати шагах, но мы бы его настигли и отпилили ему голову. Вы убиваете змею, отрезая ей голову...Полагаю, мне лучше уйти, или сестра будет беспокоиться.'

Он соскользнул со стула и перенес свой вес на хирургические палочки. Толпа расступилась перед ним, и он, прихрамывая, вышел. Когда Джи Джи, или Великолепный Джордж, или Джордж Мэрриот, впервые приехал в деревню, поселился со своей сестрой в последнем коттедже на Хекстон-роуд, пришел в паб и занял табуретку, они увидели, как плохо он ходит. Даже с помощью палок за его прогрессом было больно наблюдать. Многие предлагали отвезти его домой и получали яростный отказ. Ему потребовалась бы лучшая часть часа, при свете луны или под дождем, демонстративно пробираясь по дороге со своими палками, чтобы добраться до своей сестры и маленького коттеджа с двумя спальнями, с розами на стене, который был их домом.

Всегда, когда он стоял в дверях, хозяин заведения кричал через толпу в баре: "В безопасности дома, Джи Джи. Увидимся на следующей неделе.'

"Не хочешь занять кресло, Бэнкси?"

Но Дэвид Бэнкс был осторожен. То, что его несколько вечеров подряд вызывал REMF, его инспектор, нарушало привычный образ жизни в защите. Он покачал головой, не заботясь о том, что это был невежливый ответ. И он не стал бы называть инспектора по имени, Филом, что было обычным. Он стоял у двери и пытался понять, почему поздно вечером в пятницу, когда "Дельта" только что вернулась из отеля с директором, у этого Ублюдка из заднего Эшелона не было собственного дома, куда он мог бы пойти.

"Доставь себе удовольствие, Бэнкси. Ты помнишь нашу маленькую беседу прошлой ночью?' Он солгал, но небрежно: "Смутно, сэр".

"Тогда я освежу твою память. Я спросил вас, была ли атмосфера хорошей на Дельте. Ты сказал, что это было прекрасно. Вы продолжили, что если меня не устроит этот ответ, я должен поспрашивать вокруг, поговорить с другими. Ты помнишь это?'

"Теперь понимаю, сэр".

"Что ж, я сделал именно это". В нем была серьезность, хорошо отработанная у ветерана политических совещаний. Это вызывало зуд правильности. "Бэнкси, я ценю дух в команде".

"Разве не все мы, сэр?"

"Сплоченная команда работает хорошо, Бэнкси. Разделенная команда этого не делает.'

"Сэр, вы не увидите, чтобы я с вами спорил".

В глубине души он был деревенским парнем с пограничных сельскохозяйственных угодий, где соединялись графства Сомерсет и Уилтшир. Весна его детства была счастливой, и каждый летний вечер и каждый день школьных каникул он катался со своим отцом в кабине трактора или комбайна.

"Хорошо, я изложу это по буквам, исходя из того, что я могу сказать. Я понимаю, что Дельта работает не очень хорошо - и, скорее всего, разделена.'

Он сказал тихо, но с каменной твердостью: "Я бы сказал, что вы слушали сплетни, сэр, плохо информированные сплетни".

"Я терпелив, Бэнкси, пытаюсь быть разумным, а ты разыгрываешь из себя тупицу, это не помогает. Ладно, ладно, ты можешь говорить прямо. Мне сказали, что вы вне своей команды после того, как нанесли коллеге удар, из-за которого пошла кровь. Я не могу придумать ничего более серьезного, чем это.'

"Вы не застанете меня за доносительством, сэр, и вам не следует верить всему, что вы слышите".

Чья-то рука хлопнула по столу. "Это оскорбительно, Бэнкси, чертовски грубо и недостойно тебя. Вы ударили коллегу, и в результате пролилась кровь. Это то, что я слышал.'

"У меня нет комментариев, сэр, за исключением того, что то, что вам, возможно, сказали, является пародией на правду".

Он был со своим отцом в ноябрьские выходные, вспахивая поле, на котором должна была быть посеяна пшеница. Он не заметил боли, исказившей лицо Генри Бэнкса, его насторожил только его последний вздох, когда трактор сбился с курса. В девять лет он знал, как остановить это - и что его отца больше нет. Он пробежал полмили по размокшим полям, грязь налипла на его ботинки, до ближайшего фермерского дома и вызвал скорую помощь, затем вернулся к трактору и сидел, держа отца за руку, пока не приехала бригада. Когда тело его отца забрали, он прошел пешком две мили до дома и рассказал об этом своей матери, когда она вернулась с работы. Это был день, о котором он никогда не говорил, но он был внутри него и всегда с ним. Это сформировало его.

"Отрицание - вот кто ты есть. Ты разочаровываешь меня, Бэнкси. Я признаю это, я удивлен твоей реакцией. Что ж, я вложил в это немало труда. Прямо сейчас у меня есть места получше, чем быть здесь - в этот ужасный час - с тобой, играющим в семантику.'

"Тогда, сэр, почему бы вам не пойти домой?"

"Бэнкси, ты испытываешь меня..." Снова была использована улыбка, но ее было недостаточно, чтобы скрыть растущее разочарование. "В столовой была какая-то возня, немного пошалили. Ты потерял самообладание, чего не следует ожидать от AFO. У уполномоченного офицера по огнестрельному оружию должны быть эмоции, внезапные приступы гнева, он должен быть хорошо пристегнут и находиться под полным контролем. Я наблюдаю за неудачей с вашей стороны, и эта неудача привела к тому, что вы ударили коллегу по уху, причем достаточно сильно, чтобы из него пошла кровь. Правда или ложь?'

Его отец был арендатором, и их фермерский дом был возвращен хозяином. Его мать переехала в бунгало недалеко от города Фром. Мать и сын жили на небольшую ренту и на ее зарплату штатного библиотекаря. Он подал заявление о приеме на службу в столичную полицию на следующий день после окончания школы, был скромным отличником, но упорно выполнял учебную нагрузку. Лондон был настолько далеко, насколько это было возможно, от полей, живых изгородей и дикой природы вокруг него, где сердечный приступ унес его отца.

"При всем уважении, сэр, вас там не было. Ты не знаешь, что произошло и почему.' Он говорил так, словно обращался к ребенку, который далеко отошел от своих обязанностей. "Я предлагаю, чтобы это дело лучше оставить в покое, и чтобы вы шли домой".

"В данный конкретный момент ты находишься за пределами культуры команды. Команда объединилась против тебя на счет одиннадцать к одному, и один из них - ты. Не перебивай меня и не возводи очередную преграду к тому, что я говорю. Если ты хочешь, чтобы это было у тебя на лице, я положу это туда. Ты смотришь на край пропасти. Я договорился-'

В шоке, который был искренним, а не наигранным, он прохрипел: "У вас что, сэр?"

"Я договорился - выслушай меня - о том, что, как мне кажется, является лучшим решением проблемы, которая теперь стала неприемлемой. Я чувствую, что был вознагражден щедрым откликом от остальной части, большинства, команды, и они дали мне категорические заверения в том, как можно опустить занавес над этой глупостью. Это глупость, Бэнкси, и я не потерплю, чтобы что-то настолько глупое, как это, влияло на работу команды, сейчас или когда-либо. У меня есть их согласие.'

Этот опыт, смерть, сблизившаяся с ребенком, оставила ему в наследство отчужденность. Будучи констеблем в форме на западе Лондона, а затем детективом-констеблем на юго-западе столицы, он воспитал в себе способность не делиться своими сокровенными мыслями. Расследование краж со взломом и домашнего насилия было недостаточным, чтобы привлечь его внимание: он подал заявление и был переведен в S019, подразделение по огнестрельному оружию. Его наследием от отца было умение обращаться с оружием: с шести лет он ходил по полям с одностволкой .Дробовик 410 и его спаниель. Он думал найти в the unit что-то сложное, захватывающее, драматичное и стоящее, и все еще искал Грааль.

"Я рад это слышать, сэр". Он сузил глаза, и уважение к рангу было утрачено ночью. В его голосе послышались нотки дерзости.

"Это не займет много времени. наедине, только для членов Delta, вы оставите этот вопрос позади с прямыми общими извинениями. Затем коллеге, которого вы ударили в неподходящий момент гнева, вы принесете конкретные извинения - и на этом все закончится. Ты должен сделать это утром и начать все с чистого листа. Неплохо, да? Конец этому.'

Его заученным жестом противоречия было медленное покачивание головой. "Если мне не за что извиняться, то я не могу сколько-нибудь искренне извиняться".

"Это не то, что я ожидал услышать, Бэнкси." Ладони были сложены вместе, чтобы лучше подчеркнуть суть.

"Это я должен извиниться".

У него была привычка, охраняя уединение своих мыслей, оставаться на обочине любой группы, и от тех, с кем он работал, не могло укрыться, что он не разделял их энтузиазма по поводу товарищества принадлежности. Если он и общался, то редко пил. Если бы были развлечения вне службы - морская рыбалка, поездка в домике на "Лондон Ай", посещение театра с билетами, любезно предоставленными менеджментом шоу, - он бы отказался. Если у него не было разговора, чтобы внести свой вклад, он не говорил...Но Дэвид Бэнкс был так же хорош в своей работе, как и любой другой в команде. Этого нельзя было отрицать.

"Верно, верно...Я не позволю говорить, что я не пытался. Я надорвал себе яйца на этом. Я сказал тебе, что ты смотришь на край пропасти, и я говорю, что шаг назад для тебя - это извинение - на самом деле два, одно общее и одно конкретное." Бумаги на столе были резко перетасованы вместе, затем брошены в ящик: совещание завершено, вечер потрачен впустую. Горько... "Итак, для протокола, ты собираешься упасть с того утеса? Ты отказываешься извиняться?'

"Когда это не мое призвание - просто сохранять спокойствие - я не извиняюсь".

Стул был отодвинут. В голосе слышалось рычание. "Твоя голова, Бэнкси, не моя. Ты, который отправишься в невесомость, не я. Я очень старался быть разумным и взрослым. Это был просто какой-то чертов блокнот, не так ли? Немного пошалили, какой в этом вред? Но ты на высоте, потому что кто-то взял твою записную книжку в шутку, безобидно забавляясь. Что в этом такого особенного?'

Это было у него в кармане, в правом кармане его пиджака. Блокнот придавал дополнительный вес карману, а вместе с ним были монеты и пара кварцевых камешков, которые он подобрал с гальки на Брайтон-Бич на прошлогодней политической конференции. Вес денег и камешков, дополненный блокнотом, облегчил бы отбрасывание материала куртки, если бы ему пришлось тянуться за "Глоком" в кобуре-блине. Записная книжка, завещание Сесила Дарка, была большей его частью, чем пистолет в кобуре.

"Вас там не было, сэр".

Он встал и сердито посмотрел на очищенную поверхность своего стола. "Я скажу вам, что у вас есть - и это примерно так же вредно для карьеры полицейского, как и все остальное. У тебя, Бэнкси, проблема с отношением.'

"Как скажете, сэр".

Шкаф был открыт, оттуда было извлечено пальто и подобран портфель. "Просто так, последнее слово должно остаться за нами. Это очень, очень плохая проблема с отношением - и не беги ко мне, когда почувствуешь последствия этого.'

"Спокойной ночи, сэр, и спасибо, что уделили мне время". Он повернулся и направился к двери.

Последний залп, град пуль, как будто выпущенных автоматически, был направлен ему в спину. "Я так понимаю, вы дали резкую защиту культу иностранного террориста-смертника. Террорист-смертник, если вы этого не знали, - наш главный враг. Я слышал, вы защищали их: "храбрые и принципиальные", да? Они подонки, и если они придут туда, где мы можем их ударить, мы, черт возьми, это сделаем. Ты переходишь границы дозволенного, Бэнкси. У нас может быть всего полсекунды, чтобы решить, стрелять или нет, но не полсекунды, чтобы провести кровавый семинар на тему "храбрый и принципиальный". Я не хотел говорить этого, но так думает остальная команда Delta. Возможно, вы не готовы к этому, бросать отбросы на его пути. Убирайся.'

Бэнкс тихо закрыл за собой дверь. При движении его куртка хлопнула на бедре, где была кобура, и он почувствовал дополнительный вес блокнота в кармане. Он думал, что загнал в угол своего двоюродного дедушку, и у него не было другого выбора, кроме как сделать это.

"У меня только один вопрос, Джо, и я выслушаю твой ответ, займет ли это две минуты или два часа. Это достоверная информация или внутреннее чутье? Убедите меня, что это сложно, и вы можете быть уверены, что я подтолкну это к столам серьезных клиентов со всем влиянием, которое у меня есть. Скажи мне.'

Офицер разведки, работавший в британском посольстве в Эр-Рияде, пробыл в стране всего четыре месяца. Джо Хегнер с ним не встречался, но потом Джо отказался от фруктовых коктейлей на дипломатических приемах. И тон этого человека, Саймона Данкли, предполагал вежливое снисхождение к "кузену" из сестринской службы - как будто репутация агента Бюро была ему не известна. Это случалось достаточно часто. В Ираке, одну неделю из четырех, или в Эр-Рияде в течение трех недель из четырех, ему было знакомо ощущение неизвестности и недоказанности. Британец сел за руль, что редкость для эмигранта и, вероятно, неразумно, но это было по предложению Джо, чтобы его подобрали у внешних ворот его посольства, и он подумал, что они направились в темноте к пескам пустыни: он попросил выключить кондиционер и нащупал кнопку стеклоподъемника. Теперь ветер обдувал его щеки, что доставляло ему удовольствие.

"Я имею дело с миром молодых мужчин и женщин, которые стремятся напасть на нашу цивилизацию, жертвуя своими жизнями. Террорист-смертник - это, поверьте мне, самое эффективное оружие, о котором вы можете мечтать. Более ценный, чем бомба с самолета, который может быть поврежден, если темнота или низкая облачность закрывает цель, более точный, чем артиллерийский снаряд, где сила ветра или плотность влажности могут изменить его траекторию во время полета. Он или она может добраться прямо до сути цели. Точность приведения в действие взрыва террористом-смертником не может быть улучшена.

"Если я говорю вам об опустошениях, произведенных террористами-смертниками против государства Израиль за последние несколько лет, это для того, чтобы напомнить вам об эквивалентном количестве погибших - на душу населения, - которое понесла бы ваша страна и моя. Представьте это, десять тысяч ваших граждан мертвы, и сорок тысяч американцев. В Ираке все во много раз хуже. Взрывы не являются стратегическим применением оружия, но в тактической области они оказывают огромное воздействие. Может быть, вы были в Лондоне двадцать месяцев назад, может быть, вы немного знакомы с хаосом. Они не представляют опасности для стабильности и выживания государства, вашего или моего, но их влияние на национальную психику и экономику неисчислимо - и мы не знаем никакой защиты от этой угрозы, кроме бдительности правоохранительных органов и собранных разведданных.

"Опыт, который вы получили в Британии, пришел изнутри. С этим, как ни странно, можно справиться проще. Вероятность того, что будут обнаружены связи с теми, кто обеспечивает конспиративные квартиры и поставляет взрывчатку, и что ячейка сети будет ликвидирована. Я могу принять этот аргумент. Разведданные поступят в результате расследования, и привратники в местных мечетях будут идентифицированы после раскрытия прошлого террористов. Это медленно и кропотливо, но обнаружены очевидные пути, которые неизбежно приведут, я обещаю это, к уничтожению клеток. Это то, что у вас было, и я считаю, что вам повезло, потому что тогда у вас есть возможность вонзить ножи-скальпели в разум нападавшего.

"Что может быть хуже? Куда хуже? Это когда нет разума, который нужно распиливать. Если террорист иностранец, вы не сможете так легко исследовать структуру ядра клетки, которая облегчает его действие. Он материализуется с того знакомого "чистого голубого неба" и, взорвавшись, возвращается туда - и никто ничего не знает. Пойми меня. Он никогда не был в ваших тюрьмах, где можно было бы идентифицировать его вербовку; он никогда не был в ваших мечетях или культурных центрах, опять же, там, где были бы оставлены следы; он никогда не участвовал, в молодости, в уличных протестах, где его могли сфотографировать и где видели лидеров групп. Он приходит из ниоткуда - хорошо, это где-то есть, но за пределами вашей досягаемости. Если бы вы знали его, вы могли бы воздвигнуть стены вокруг него - но вы этого не делаете, поэтому вы не можете.

"В вашей стране травма "Семь-Семь" уже прошла, и я готов поспорить, что охрана вашей службы безопасности ослабла. Ты снова уязвим, потому что воспоминания коротки. Конечно, у вас есть платные агенты - информаторы, разбросанные по мечетям, и за всеми собраниями зачинщиков драки ведется наблюдение, но они не доставят вам иностранца. Он использует ссылки, которые находятся вне вашего поля зрения. Если бы в Ираке террористы-смертники были доморощенными, проблема была бы уже устранена. Это не так. Они пересекают международные границы.

"Маршрут, которым чаще всего пользуются в Ираке, пролегает из Сирии, и их связующим пунктом является Дамаск, но многие прибывают через саудовскую границу. Моя собственная травма была нанесена мальчиком, которому едва исполнился двадцать один год, из хорошей и респектабельной саудовской семьи. Теперь саудовская сеть, и моя работа заключается в том, чтобы следить за ней, контролируется одним человеком. Я не знаю его имени или его лица, но похоже, что он уличный торговец, и на его прилавок поступают дыни, абрикосы, персики и финики...Что у меня есть прямо сейчас, так это исходящий от него запах. Я называю его, потому что это подходит, Двадцатилетним.

"Итак, вот мы и стоим. Я уловил запах Двадцатилетнего. У меня есть мальчик, семья которого думала, что он был в Йемене, в гостях у семьи, но. на самом деле я садился на европейский рейс авиакомпании King Khalid International. Ибрагиму Хуссейну двадцать один год, и он многообещающий студент-медик. Он не со своими родственниками, а направляется в Европу, где у него нет ни друзей, ни контактов, ни семьи. Что у него есть, так это родственная вина - два брата погибли в Афганистане - один убит советскими войсками, а другой нашими парнями. У меня есть его фотография для тебя.

"Если бы я был любителем пари, я бы поставил ранчо на то, что Ибрагим Хусейн, единственный оставшийся в живых сын продавца электротоваров в провинции Эш, отправился в Европу с единственным намерением покончить с собой в общественном месте. Южная Европа - Испания, Португалия, Италия, Греция - не является целью для перелета в Амстердам. На севере континента, на материковой части, скорее всего, существует "соглашение о защите" - Франция, Бельгия, Голландия и Германия в разной степени выступили против вмешательства коалиции в Ирак, в результате чего остается только удобно расположенное Соединенное Королевство, где не существует ни "соглашения", ни "защиты". Я надеюсь, вы следите за мной.

"У меня гложущее чувство в животе. Двадцатилетний человек действует из Саудовской Аравии и занимается только нападениями величайшей жестокости. Мальчик покинул Королевство и сейчас находится на расстоянии плевка от вашей страны. Интуиция подсказывает мне, что здесь есть смесь неопровержимых фактов и догадок. Я не могу разделить их или взвесить разные части. Для меня они работают вместе. Но "неопровержимый факт" заключается в том, что мальчик путешествовал. "Предчувствие" таково, что он умрет в вашей стране и заберет с собой столько, сколько сможет, себя в рай, а их - туда, где окажутся неверующие. По мнению Джо Хегнера, вашему обществу угрожает опасность. Теперь у вас есть полное право остановить машину, развернуть ее, ехать обратно, высадить меня у ворот посольства и ничего не предпринимать.'

Машина ударилась о твердую обочину, развернулась, затем помчалась обратно к городу.

* * *

Поздно вечером в ту пятницу, когда приближался конец священного дня, офицер Секретной разведывательной службы сидел в своем защищенном кабинете за стальными дверями и взрывозащищенными окнами и составлял сигнал, который он пошлет в Лондон ... и он размышлял о преждевременно состарившемся, маленьком, коренастом человеке с протяжным краснокожим акцентом, который распространял свою теорию катастрофы. Путешествуя по ночам, наслаждаясь дуновением наполненного песком воздуха в лицо, его глаза были скрыты тонированными очками, палка всегда была у него в руке и упиралась в колено, этот человек предложил Саймону Данкли то, что было всего лишь догадкой, но такой правдоподобной.

Он сильно рисковал. Он представил реакцию на свой сигнал: хаос. Затем вопросы: новичок на станции, не так ли? Был ли у него опыт, чтобы оценить предполагаемый интеллект? Нет кровавого выбора, кроме как отправить то, что было догадкой другого агента, другого гражданина...Это перешло в код, было передано. Долгое время он вглядывался в ночь и не мог упустить из виду свой источник. Затем начались перезвоны.

Каждому из них Саймон Данкли дал один и тот же ответ: "Я отправил то, что мне сказали, но лично я отдал бы свою жизнь в руки Джо Хегнера. Это тот человек, которым он является.'

Глава 7

Суббота, день 10

Зазвонил телефон. На кухонном столе, среди кофейных кружек, крошек от тостов и тарелки, на которой ему подали омлет и помидоры-гриль, были разложены брошюры. Его завтраком Энн кормила своего мужа по праздникам, и выбор пал на Дики. Он мог бы купить круиз по Средиземному морю в начале сезона, забронированный в последнюю минуту и, следовательно, по сниженной цене, или путешествие по железной дороге в Швейцарские Альпы, или морскую прогулку вверх по Резуне с экскурсиями на виноградники. Но телефон кричал, требуя, чтобы ему ответили, и он увидел раздражение на лбу своей жены. Под давлением он рассматривал поездку на поезде в горы. Она опередила его, и Нейлор только наполовину поднялся со стула, когда она была у двери и направлялась к столику в холле. Она сказала, что, как только он построит плоскую теплицу и посадит помидоры - она уже договорилась с миссис Сэндхэм, живущей по соседству, чтобы та их поливала, - они должны отправиться на Средиземное море, в Швейцарию или Францию.

Звонки прекратились.

Его волновало, что это было? Не так уж много. Он не был хорош в праздники. Будь то Борнмут, Брюгге или Бордо, он бродил по галереям и музеям, затем покупал газету и, вернувшись в гостиничный номер или коттедж, включал по телевизору работающий новостной канал, а книги, которые он принес, оставались непрочитанными. Она говорила ему каждый раз, когда они ходили, что он расслаблялся только тогда, когда они путешествовали с домом в качестве пункта назначения, а в следующий понедельник утром работали.

Она была у двери. "Это Пенни, исполняющая ночное дежурство. Она хочет говорить. Я сказал, что она поймала нас как раз перед тем, как мы вышли - она сказала, что ей нужно с тобой поговорить. '

Она отошла в сторону, подбоченившись, руки на бедрах, ее знакомый жест раздражения.

Он улыбнулся, как будто был беспомощен. "Субботним утром - забавно, вот что".

Нейлор подошел к телефону, остановился и посмотрел на трубку. Она вышла из колыбели и попала на Желтые страницы. Он поколебался, затем поднял его. "Дики слушает - доброе утро, Пенни"

От Риверсайд Виллас не было безопасной линии до 47 Кеннеди авеню в Вустер Парке. Осторожно, ему рассказали о сигнале, который пришел через реку от толпы "Сестер", и что это вызвало "что-то вроде шума".

"Кто в деле?" - спросил он.

"Все второстепенные боссы, а главный босс находится в режиме ожидания и может появиться к середине утра. Из того, что я вижу, Дики, это большой, очень большой провал.'

"И это наш?"

"Да. Это то, что мы делаем.'

"Мэри дома?"

Я здесь уже час. Она сказала, что не было необходимости портить тебе выходные, ведь они последние. Сейчас у нее встреча, и я подумал, что будет правильно позвонить тебе. Я бы не стал вас беспокоить, но никто не ходит, все бегут.'

"Я сразу перейду к делу", - сказал он.

Вернувшись в кухонную дверь, он коротко извинился перед Энн. Что она должна была делать? Пойти к турагенту самой? Она должна. А книга? Какой бы вариант она ни предпочла. Он был на лестнице, когда услышал ее сердитое шипение: "Папа никогда не ходил домой по выходным. Зачем ты им нужен, когда тебя практически нет за дверью? Папа бы сказал им идти прыгать". Достигнув лестничной площадки, он подумал, что только если бы ему было даровано благословение, он никогда больше не услышал бы о ее отце. В их спальне он вытащил костюм из шкафа, рабочую рубашку и галстук из ящика. Его черные лондонские туфли были под стулом. Он снял свою субботнюю одежду и снова оделся.

Вернувшись в холл, снимая пальто с вешалки, он крикнул на кухню: "Я не знаю, когда я вернусь".

"Сколько я трачу?"

Он весело ухмыльнулся: "Столько, сколько сможешь достать. Выплеснись, почему бы тебе этого не сделать?'

Нейлор ушел. Бодрый шаг по Кеннеди-авеню, настолько неуклюжий бег по тротуару главной дороги, насколько позволяли его шестьдесят пять лет, затем карабканье по ступенькам на вокзале.

В поезде он сидел, зажатый в футбольной команде подростков, чьи сумки ограничивали пространство для ног. Конечно, он никогда не освободится от ее отца. Нейлор был младшим инспектором в колониальной полиции и служил в Соединенных Штатах в начале 1960-х, переведен в Аден, когда рухнула внутренняя безопасность, и был прикомандирован к полицейскому следственному отделу королевских ВВС. Она была секретарем в Доме правительства. Они познакомились на вечеринке с напитками. Довольно неприятно, но он поступил правильно - через два с половиной месяца после ночного купания на пляже Голд Мохур она сказала ему, что беременна, и они поженились в главном салоне резиденции. Месяц спустя она сказала, что перепутала даты и что никакого запроса не будет. С тех пор ни один спрог не появлялся в пути.

Аден закончился, и Дом правительства был передан аппаратчикам Фронта национального освобождения; Королевские ВВС и он сам улетели домой. Пыль не собиралась у него под ногами. Папа, когда-то служивший в палестинской полиции, теперь был старшим офицером М15 с империей в Леконфилд-хаусе и проговорился, что его зять "хороший и надежный", чего было более чем достаточно для его вербовки в Службу безопасности. Он не был посвящен в то, разочаровал он папу или нет, но знакомство обеспечило ему работу на тридцать девять лет, и он был неохотно благодарен за это. Ему доставляло удовольствие, и с тех пор, как он присоединился, работать в организации, которой поручено защищать Королевство, видеть невинных и невежественных людей вокруг себя и знать, что он - анонимный и незамеченный - отвечает за их безопасность. Боже, он бы скучал по этому.

Дики Нейлору потребовался час и три минуты, чтобы совершить плавный переход от домашней жизни к профессиональному рабочему месту.

Если бы он был под присягой и подвергнут перекрестному допросу, он бы поклялся, что лицо Мэри Рикс вытянулось, когда он ворвался в приемную - она бы знала, что измена распространилась, и ему позвонили. Пенни, виноватая, приблизила лицо к экрану и, казалось, пряталась за ним - она заработала, по крайней мере, коробку шоколадных конфет. Он бы высказал свою точку зрения, и ему было бы наплевать, если бы это граничило с грубостью.

"Чтобы все понимали, с наступающего вечера пятницы меня не позовут, если разверзнутся небеса. До вечера предстоящей пятницы, пока я отвечаю за ведение этого раздела, у меня есть обязанности, и я буду их выполнять. Итак, пожалуйста, Мэри, не могла бы ты ввести меня в курс дела?'

Это было сделано с неохотой, но ему передали дайджест сигнала, пришедшего через Темзу от сестер на перекрестке Воксхолл-Бридж. Он прочитал это. Он подумал, что наконец-то перед его глазами предстало что-то значимое. Он прочитал имя Ибрагима Хусейна, студента-медика и гражданина Саудовской Аравии, затем его передвижения. Внезапно у "последних дней" появилась цель, и он не стыдился своего волнения. Когда он держал сигнал, его руки дрожали. Он изучал фотографию открытого, приятного лица. Затем веяние страха: выйдет ли дело за рамки предстоящей недели, в конце которой у него заберут его карточку для кражи? Там была ссылка на Twentyman, затем две нижние строки сигнала: "Предоставленная информация является догадкой, не более чем предположением, но источник (Джосайя Хегнер, агент ФБР / Эр-Рияд) обладает уникальным личным опытом в своей области".

Он сказал: "Хорошо, давайте приступим к работе".

В своем кабинете он нажал на кнопки, и его экран загорелся; коробочный движок ожил. Он поднял глаза. Она смотрела в кабинку, погруженная в свои мысли.

"Что унесло тебя, Мэри, и куда?" - окликнул он ее.

Расположение ее нового стола, размещение новых сейфов для хранения документов, подойдет ли цвет стен к цвету магнолии, персика или охры.

"Просто, Дики, это такое странное кодовое имя для врага, и я понятия не имею, что оно означает - тот, кого Хегнер называет Двадцатилетним".

* * *

Он шел быстро. Дождя не было, и приятное, прохладное солнце играло на его лице. Именно из-за британского мальчика из города Лестер, на севере, Аджак рано утром отправился на автобусную станцию недалеко от конечной станции Виктория, купил билет и сел на автобус до города Бедфорд. Этот мальчик был с ним ночь и полдня, четыре недели назад, после того, как его подобрали на рынке на границе с Королевством. Несколькими часами ранее курьер вернулся с гор в племенные районы и предоставил подробные инструкции относительно того, как он должен добраться из Ирака до места, откуда он должен начать эту важную атаку. Он очистил разум и воспоминания этого мальчика от всего, что могло быть полезным, от расположения камер и уровней наблюдения, и тогда решил, что самое пристальное наблюдение было за поездами и столичной подземкой. Из-за того, что он узнал от мальчика, он воспользовался автобусным сообщением, сначала для междугородних поездок, затем для того, чтобы добраться - мучительно медленно - до деревни. После той ночи и половины дня, когда он вытянул из мальчика то, что считал важным, Аджак отправил его восвояси, в шиитский район Багдада, с четырьмя килограммами военной взрывчатки под его просторной одеждой.

Он поговорил об этом со своим другом, и Инженер сухо нахмурился, услышав, о чем его спросили, а устройство управлялось дистанционно. Мальчик мог застыть в момент приведения в действие устройства, прижатого к его груди, или запаниковать при виде людей из службы безопасности, стоящих в очереди новобранцев перед полицейским участком, мог вспомнить подругу или мать, мог слишком сильно вспотеть; после того, что он задал мальчику своими непрекращающимися вопросами, было невозможно, чтобы террорист потерпел неудачу, был схвачен, а затем допрошен. Инженер убил его с выгодной позиции на расстоянии двухсот метров, отправив электронный сигнал на мобильный телефон, заключенный в бомбу, прикрепленную к груди мальчика. Двадцать два трупа в очереди и, что более важно, полученные знания о путешествиях по вражеской территории.

От автобусной остановки в Виллидж, с сумкой, закинутой на плечо, он следовал указаниям и прошел мимо магазинов и небольших предприятий, дома, которым пользовался дантист, другого - бухгалтеры, и прекрасных домов. Затем он отправился в открытый путь. Маленький коттедж, выкрашенный в розовый цвет, с кустами шиповника, вьющимися по стенам, но еще не распустившимися, был последним зданием в деревне, и мужчина передвигался по траве на больничных палках, но его не видели. Слева от него были плоские поля, а справа - холм с деревьями с голыми ветвями. Машины проносились мимо и не тормозили, потому что он был ничем не примечателен...такой же непримечательный, когда он уходил из деревни, как Мухаммад Аджак, Скорпион, когда он двигался в толпе городов Треугольника. Сколько раз он проходил через блокпосты американцев, его лицо было замаскировано, а документы подделаны? Так много раз. Тогда его поведение было скромным и наполненным уважением к солдатам.

Он увидел пасущийся скот. Он увидел трактор далеко в поле и подумал, что он сажал семена или разбрасывал удобрения. Он увидел покой, который был тотальным и без опасности. И посреди этого покоя он увидел маленькое, низкое, выкрашенное в белый цвет здание и свернул в переулок. Там была табличка: Коттедж в Оукдене.

Щиколотки его брюк были забрызганы грязью, а ботинки пропитались лужами. Он подошел к коттеджу, затем увидел движение в окне. Он подошел к деревянным воротам, расправил плечи и ускорил шаг, чтобы с самого начала придать себе вид авторитета. Там, где он сражался, у Аджака было бы оружие. Его авторитет там был бы подкреплен заряженной винтовкой или пистолетом, или ножом, заточенным о камень, и репутацией его имени - Скорпион. Здесь, в коттедже в английской сельской местности, этот авторитет основывался бы на его осанке и в его глазах, а также на уважении, которого требовал его голос.

Дверь открылась перед ним. Инженер поприветствовал его.

Они обнялись так, как будто их разделяли недели, а не часы.

Его не повели внутрь, где витали тени, а вывели в сад, держа Инженера под руку. Они пошли в угол, где живая изгородь была высокой, и они были скрыты от фермы через поля.

Его голова дернулась в сторону окна. Он знал, что там они будут наблюдать. "Как вы их оцениваете?"

"Они одновременно дерьмовые и удовлетворительные".

"Насколько они удовлетворительны?"

"То, что их просили предоставить, было предоставлено. Я могу построить это, и я начал над этим.'

"Насколько они дерьмовые?"

"Такие мягкие, без твердости, и они разговаривают. Все время они говорят...

Говорю вам, я никому из них не доверяю. Девушка хорошо готовит, но она, как и все они, любознательна. Они считают себя важными. Тебе следует выпороть их.'

"Что еще?"

"Я чувствую, что это место - ловушка. На мой взгляд, это похоже на ловушку, которую мы бы расставили на берегах Евфрата, если бы у нас были куры или утки, чтобы поймать лису. Если мы заманиваем лису в ловушку, мы забиваем ее дубинкой. Мне неуютно ни здесь, ни с ними.'

"Ты предпочитаешь дом, где много ловушек".

"Я думаю только о доме и - с божьей помощью - о моем возвращении".

Он ударил кулаком по руке Инженера. Он вошел внутрь, наклонился под низкими балками и проверил комнаты - свою, Инженера, девушки и комнату, которая все еще была пуста. Он увидел надувные кровати, разбросанные по полу в самой большой спальне. Затем он собрал их вместе, используя отрывистый командный голос. Один, который казался самым молодым, с большими очками с толстыми стеклами на носу и светлокожим лицом, сказал, что пришло время для его второй молитвы за день, и не могли бы они подождать, пока он преклонит колени и повернется лицом к Святому Городу?

Аджак сказал: "Война не ждет, и я не жду. Хочешь получить возможность помолиться, тогда отваливай отсюда и возвращайся к своей матери. Сосите ее молоко и молитесь. Ты молишься, когда я даю тебе такую возможность. Во-первых, вы должны научиться послушанию. Ничто из того, что я говорю вам, не подлежит обсуждению. Меня нужно слушаться. Там, откуда я родом, если мужчина или женщина падают на меня, я убиваю их. Я могу убить их своей рукой и сломать им шею. Я могу убить их ножом так, что их кровь потечет по песку. Я могу убить их выстрелом, который разнесет им череп. За неповиновение, за игнорирование моих инструкций я убиваю. Вы можете считать себя важными, быть личностями, имеющими значение. Тогда вы ошибаетесь. Тебе не важна ни одна пуля. Песок пустыни, который я зачерпываю рукой и использую, чтобы вытереть задницу, каждая его крупинка важнее любого из вас. Если ты проявишь тщеславие, я побью тебя, а если я побью тебя, ты выиграешь, живи в боли много дней. Запомни это, ты повинуешься мне. У вас есть вопросы?'

Их не было. В комнате вокруг него повисла тишина. Он посмотрел в лицо каждому из них, но никто не осмеливался встретиться с ним взглядом. Он думал, что у девушки в футболке и джинсах было хорошее тело, но шрам портил ее.

Он подошел к удобному креслу, сел и отдохнул, и он ждал, когда придут последние из них - эскорт и Лебедь под угрозой . Мухаммад Аджак спал. Ему снились кровь и проволока, вой рикошета и грохот пулемета, яркий чистый свет разрывающейся ленты и угольно-серое облако, которое последовало за ней. Он спал глубоким сном.

* * *

Это было за пределами ее опыта, и она не знала, как реагировать.

Они были на кухне, и Фария была у раковины, мыла тарелки и миски, когда послышался шум машины, с трудом подъезжающей к коттеджу. Никто из них - ни водитель Халид, ни наблюдатель Сайед, ни разведчик Джамал - не помог ей и не предложил высушить то, что она прополоскала. Стиральная машина взбивала их одежду, когда послышался первый шум машины. Она положила свое собственное нижнее белье и обтягивающие футболки вместе с их джинсами, носками, толстовками и боксерами. Позже она выносила отсыревший груз в сад и развешивала его. Сила солнца и ветерка высушат его, и ей было все равно, обидятся ли мужчины при виде ее легкой белой одежды на фоне их собственной.

Он казался таким маленьким и уязвимым.

Они были на кухне, тишина воцарилась в них после порки, которой они подверглись в гостиной - и через закрытую дверь доносился тихий храп человека, пребывающего в покое. Человек, который изготовил бомбу, был в своей комнате, и изнутри был слышен звук запирающейся двери. Что сделало порку более ужасающей, так это то, что голос никогда не повышался. Запугивание, угрозы были произнесены спокойно, и каждый из них, несмотря на то, что они были избиты, съежился, чтобы лучше слышать его. Фариа понимал это: они были в его власти, кукольные фигурки, зажатые в грубой ладони его руки, и все это могло быть раздавлено, если бы он сжал кулак.

Казалось, он огляделся вокруг себя и по их лицам, чтобы оценить их настроение, затем улыбнулся глубокой, неподдельной теплотой.

Услышав шум машины, они высыпали из кухни. Шум от открывания и закрывания дверей, хлопанье автомобильных, разбудили человека в кресле, и он встрепенулся с неистовством в движениях. Его рука хватала воздух над коленями - как будто оружие должно было быть там, пока он спал. Тогда Фария заметила вспышку раздражения на лице мужчины - как будто он выдал себя. Это ушло, и спокойствие власти омыло его.

Рамзи, головорез, был позади мальчика. Все они, из кухни, образовали полумесяц перед ним, но мальчик посмотрел мимо них на стул, и лицо там смягчилось и было неузнаваемо по сравнению с лицом зверя час назад. Лицо осветилось, и улыбка стала шире.

Она услышала, как ключ поворачивается в замке, и сквозняк ударил ей в затылок. Она почувствовала дыхание мужчины и услышала хрип в его горле, затем дверь снова была заперта, но она могла вспомнить, что видела: провода, палочки и тонкие маленькие детонаторы; батарейки, паяльник, который она купила в ночном магазине скобяных изделий, иголку с ниткой и жилет ... и все для этого молодого человека. Он казался таким хрупким. Она заерзала, как и остальные в "полумесяце". Она была не одна. Халид, Сайед и Джамал переминались с ноги на ногу и не знали, идти ли дальше, чтобы поприветствуйте его или отойдите. Улыбка стала ярче, шире. Когда он наполовину повернулся лицом к креслу, его пальто было распахнуто, и она увидела. очевидно, мотив птицы на его груди и мысль, что она пыталась устроить шоу, защищая себя - но она знала, что если крыло сломано, оно беспомощно и умрет. В своем воображении она, казалось, видела образы из видеозаписей из Чечни, Афганистана и Ирака, со взрывами и увечьями. Фариа вздрогнул. У него не было страха. Она никого не видела. Он подошел к креслу, наклонился, поцеловал подставленные ему щеки.

Она услышала: "Я рад, мой лидер, что я нашел тебя".

"Я приветствую тебя, Ибрагим. Я вас уважаю, и для вас это большая честь.'

Кем она была? Кем были Халид и Сайед, Джамал и Рамзи? Они, она, были менее важны, чем песчинки, которыми вытирают задницу после дефекации, но его - Ибрагима, такого хрупкого и такого запуганного, идущего навстречу смерти - уважали. Любовь, подумала она, сияла в нем. Он прошел от кресла, от шейха, до конца линии полумесяца. Ибрагим, словно совершая ритуал, взял руку Халида, подержал ее и поцеловал водителя в щеки. Халид застыл как вкопанный и не мог ответить. Затем Сайед, чьи глаза моргали от неуверенности. Затем Джамал...

Он был - осужден. Он пришел к ним, и его любовь к ним была воплощена, и он улыбался им в глаза, и их работа заключалась в том, чтобы помочь ему успешно уничтожить свое тело. Когда он был в шаге от нее, она закрыла глаза, и рвота подступила к ее горлу. Он кивнул ей головой и прошел мимо. Она почувствовала это. Рука была взята, пальцы переплетены. Рука, пальцы, были взяты со стола, где была сконструирована бомба. Они держали в руках палочки и детонаторы, на них могли быть пятна от припаянных жидкостей, теперь высохших, которыми провода крепились к клеммам. Она также услышала нежность поцелуя на лице мужчины, чьи глаза изучали хитросплетения устройства. Рвота поднялась из ее горла ко рту.

Фария сбежала.

Она прошла по коридору, распахнула дверь ванной и склонилась над унитазом. Звук исходил из ее живота, и ее тело сотрясалось. Кто из них, если бы его спросили, сделал бы это? Надели бы Халид или Сайед, Рамзи или Джамал - надела бы она - жилет, который шили, вместе с его грузом, в запертой комнате позади нее? Она была в ванной, пока ее желудок не опорожнился.

Она - и Фария поклялась в этом, когда ее вырвало - не ответила бы на любовь, которая была дана. Никогда.

* * *

Он был отстранен, как и другие, отделившиеся от него, из команды Delta.

Время убивать. Дэвид Бэнкс находился в дальнем от них конце столовой. Выходные в полицейском участке имели характер и жизнь морга, пустого, бездушного места и такого тихого. Масса гражданского персонала отсутствовала, и клин из полированных, убранных столов отделял его от его команды. Все бы знали, что ему предложили обратный путь к согласию - пространные извинения - и что он швырнул их обратно в лицо инспектору. Он сидел в дальнем углу, за автоматами с фруктами, шоколадом и безалкогольными напитками, и был в тени.

Ему платили сверхурочные, в два раза больше. Они должны были сопровождать директора школы - бывшего министра внутренних дел, ответственного за спорное законодательство в первые дни Войны с террором, - но в последнюю минуту мужчина сослался на приступ гриппа и отменил свое выступление. Команда была расписана на день, были выданы листы овертаймов, и деньги будут выплачены независимо от того, находились ли они в продуваемом насквозь зале в Бетнал-Грин или бездельничали в столовой. Что касается остальной команды Delta, то они были такими же порядочными людьми, как и Бэнкс;

таким же терпимым, каким был Бэнкс; таким же кровожадно упрямым, каким был Бэнкс. Он не двинулся к ним, они не двинулись к нему. Если бы команда была на дороге или в холле и слушала речь директора, между ним и ними была бы профессиональная связь; работа была бы выполнена. Но они были в столовой, и там отношения рухнули. Конечно, Бэнкс думал об этом...Отодвиньте его стул, встаньте на ноги, пересеките пропасть в столовой и налейте необходимое. Для него нашлось бы место за столом, в него швырнули бы журналом и сказали бы: "Хороший крик, Бэнкси. Этого никогда не было. Что вы думаете об этих кальсонах? Говорят, что в них твои яйца никогда не замерзнут, но они стоят сорок восемь фунтов за пару и ... " Но он не сделал, не мог, даже близко не был к тому, чтобы отодвинуть стул и начать ходить. Ради всего святого, один из них мог пробежаться рысью по полу столовой, и никто этого не сделал.

Он читал допоздна после возвращения в свою спальню, ему приходилось читать медленно, потому что почерк постоянно ухудшался, и то, что должно было произойти - он это чувствовал - будет агонией.

Если бы он не был на двойном дежурстве по выходным, он бы бродил по улицам, не читая дневник Сесила Дарка, а добираясь до Уондсворта и небольшого тупичка, где застройщик втиснул блок современных террас. Он бы направлялся к дому Мэнди. Жалкая, но все же она доминировала над ним. Развод состоялся много лет назад, но Мэнди одержима им, собой и деньгами. Если бы он добрался туда, свернул в тупик, он мог бы постоять на углу и посмотреть вдоль улицы, где она жила, или он мог бы стукнуть по двери кулаком и начать бесполезное расследование снова; источником язвительности всегда были деньги - стоимость свадебных подарков, его алиментов, продажа старого дома, его доля и ее. Побег из этого был сверхурочным, и, возможно, теперь, записная книжка в кожаной обложке в кармане его куртки.

Другие ребята, остальная часть команды Delta, говорили о браках, отношениях и девушках, и включили бы его, если бы он этого захотел. Он никогда не говорил с ними о Мэнди - это было не их чертово дело.

Они бы отправили его на тот свет. Он слышал, что в команде по гольфу был вице-президент, который ушел в декретный отпуск, и слышал также, что констебль из Kilo lot переходит в антитеррористическую группу. Он был бы разделен, и это не было бы концом его мира, просто другим набором журналов и другим чатом. В гольфе или килограммах жизнь продолжалась бы - начиналась с чистого листа - и у него был бы тот же статус.

О чем он думал, сидя в тени столовой и как можно дальше от большого окна, он остался верен Сесилу Дарку, своему двоюродному дедушке. Мало что еще в его жизни было так важно, как оставаться верным этому человеку. Он наклонился.

В его собственной жизни не было никакой чертовой цели. Никаких, и это было больно.

Слишком верно, этот человек был героем. У него были принципы, мужество, но не было чертовых термоносков и кальсон и не было дней тренировок в переулке, чтобы закалить его. В Арсенале у него было не самое лучшее оружие, смазанное и любимое, но у него была надежда. Бэнкс не собирался выпускать блокнот, но он это сделал. Он достал его из кармана. Он перевернул старые страницы, рассказывающие о великом путешествии. В пустоте его собственной жизни в качестве цели был только переход в гольф или Кило... и холод, и братство друзей. Он нашел место, где он снова будет гулять с героем.

Он прочитал.

13 февраля 1937

Это были худшие сорок восемь часов в моей жизни. У меня мало возможностей описать их, но я могу только попытаться. Я не знал, что мир может быть таким жестоким, но теперь я думаю, что познал глубины отчаяния.

Я должен начать с нашего продвижения. Мы продвинулись вперед после того, как мавры пересекли реку Харама в ночь на девятое. Говорят, что они пришли на позиции французских добровольцев, не издавая ни звука, чтобы предупредить наших товарищей, и что они перерезали горло обороняющимся, заняв их траншеи без предупреждения. С тех пор я вообще не спал. Я не думаю, что возможно спать в траншеях первой линии, или второй, или третьей, если есть мысль, что мавры могут прийти на наши позиции и убить нас, пока мы спим.

Британский батальон теперь находится под командованием XV-й Международной бригады. Нас называют 1-м-м батальоном, а также батальоном Саклатвала - Саклатвала был индийским коммунистом, который призывал к независимости колонии, но я о нем не слышал. Я пишу это, потому что то, что будет позже и должно быть написано, так ужасно. Я откладываю то, что должен написать.

Наш командир бригады - полковник "Гал", и он русский. У британского батальона новый командир, Том Уинтрингем, хороший человек, но мы не думаем, что у него есть военный опыт. Он руководил нами с тех пор, как Уилфред Макартни был ранен в ногу политическим офицером Питером Керриганом, который чистил свой пистолет. Под командованием капитана Уинтрингема мы пошли вперед, чтобы удерживать оборону и блокировать Вересковые пустоши, и нас послали на холм и приказали защищать его до последнего. Мы называем это холмом самоубийц. Это то, где я сейчас нахожусь.

Мы должны были копать глубже. Это невозможно. Земля промерзла, а у нас нет ни лопат, ни кирков. Мы проделываем дыры штыками, если они у нас есть, или своими руками. Офицеры штаба говорят, что мы не должны уступать ни шагу, но они не с нами. Весь сегодняшний день мы находились под огнем пулеметов немцев, легиона "Кондор", и тяжелой артиллерии, и бомбардировочных ударов немецких пилотов. Это адское место, и мы не можем спрятаться от него. Мы не кролики, и мы не крысы. Пулеметы над нами, на более высоком холме в деревне Пингаррон - название должно быть известно, потому что оттуда исходит ад и обрушивается на нас. Во второй половине дня, поскольку мы понесли так много потерь, были вызваны добровольцы, чтобы спуститься с нашего холма самоубийц и попытаться добраться до пулеметов.. Я сделал это, но меня не выбрали. Ральф сделал, но его тоже не выбрали. Дэниел был выбран.

Мы могли бы увидеть его. Он сбежал с теми другими с нашего холма вниз по склону и начал подниматься к этим смертоносным орудиям. Теперь все их внимание было приковано к этой группе налетчиков, и мы могли поднять головы из любого укрытия, которое у нас было, и наблюдать. Он был ранен.

Я видел это. Казалось, его развернуло и он упал, но затем он снова встал, и он последовал за теми, кто был невредим, а затем его снова ударили. Я видел, как Дэниел во второй раз ступил на голую землю, и я также видел всплески земли от новых пулеметных очередей. Всего один раз он закричал. Это было как f, в тот момент битва прекратилась - ни бомб, ни снарядов, ни пуль, и я услышал крик Дэниела, а затем ничего. Затем этот момент тишины закончился.

Я спросил капитана Уинтрингема, могу ли я посмотреть в его бинокль. Дэниел не двигался. Это было закончено.

Храбрая, хорошая жизнь ушла. Поскольку наступила тьма, мавры теперь будут на нейтральной полосе между нашим холмом и их пулеметами, и мы знаем, что они делают. Они калечат тела, режут интимные части своего врага, и они крадут все ценное у мертвых...Это то, что они сделают или уже сделали с Дэниелом.

Он и Ральф - лучшие друзья, которые у меня когда-либо были.

Мы не можем добраться до него, чтобы вернуть его обратно и похоронить. Мы с Ральфом помолились за него. Ральф сказал это ясно, а я пробормотал это. Я не мог сдержать слез. Я поблагодарил Бога за темноту, которая скрыла мои слезы. Молитва, сказал Ральф, была из псалма 137, и у него прекрасный голос. Это было ясно и смело против оружия.

У рек Вавилона мы сели и заплакали

Когда мы вспомнили о Сионе...

Как мы можем петь песни Господни

Находясь в чужой стране?

Я надеюсь, что никогда не забуду молитву Ральфа - как я никогда не забуду моего друга и брата Дэниела.

Офицер по политическим вопросам пришел час назад. Он сказал, что мы держали оборону. Он сказал нам, что фронт стабилизировался. Нас оттащат назад до рассвета.

Итак, мы покинем холм Самоубийц, когда забрезжит первый свет, и я не верю, что когда-нибудь снова увижу, где лежит Дэниел - и так много других, нас и мавров, которые атаковали нашу позицию, и есть много тех, кто не мертв, и кто стонет и кричит.

Если бы я знал, чем это будет, не могу сказать, что пришел бы.

Теперь я не знаю, почему я здесь. Теперь я не знаю, за что я сражаюсь. Я чувствую отчаяние и боюсь следующего дня, который наступит "в чужой стране".

Здесь так холодно - для Дэниела это еще хуже. Ральф и я, когда свеча погаснет и я больше не смогу писать, будем вместе, тело к телу, ради тепла, но мы не можем согреть нашего брата, нашего друга.

Они ушли. Вероятно, подумал Бэнкс, они сейчас были в комнате ожидания и заняли бар-бильярдный стол. Он едва заметил, как они ушли, и сомневался, что кто-нибудь взглянул на него. Он положил свой маркер в блокнот, билет на поезд метро, и опустил его обратно в карман. Его преследовало то, что он прочитал, и подорвало ... но ему было бы стыдно, если бы он не стоял плечом к плечу с Сесилом Дарком и не отказался принести оговоренные извинения, о которых его просили.

Он почувствовал влагу в своих глазах.

* * *

Это был момент благородства. Он просидел в машине три часа, и его линия обзора позволила ему достаточно хорошо рассмотреть выкрашенную в белый цвет входную дверь и мусорное ведро на колесиках; маленькая калитка криво висела на петлях. В доме пахло запущенностью, финансовыми трудностями и отсутствием гордости, чего и добивался Бенни Эдвардс. Он прочитал газету от корки до корки и съел сэндвич; последние остатки кофе в термосе остыли. Он поерзал на своем сиденье, чтобы посмотреть сквозь солнечный свет, падающий на ветровое стекло, и понял, что ожидание закончилось.

В нем бурлил кайф - возбуждение, адреналин, ожидание. Так было всегда, когда наступал его момент. Давно миновал тот день, когда он работал за деньги и то, что они ему давали. Сегодня или вчера он мог бы пойти к агенту - он мог бы пойти завтра - и купить авиабилеты в Фаро или Малагу, осуществить электронные денежные переводы и вырваться на южное солнце, мог бы найти место - с широким внутренним двориком, бассейном и прекрасным видом, - где он провел бы остаток своих дней, но он был бы лишен кайфа. Он жаждал этого, не мог существовать без этого.

Они вышли из двери. Сначала танго, потом девушка с сумкой в руке. Жена проводила свою дочь до крыльца, поцеловала и обняла ее, но ничего не имела для своего мужа. Нобблер посвятил весь тот день и воскресенье поиску оптимального момента для подхода. Это никогда не было точной наукой, требовало гибкого мышления, которым он гордился. Единственное место, где подход "с первого раза" никогда не срабатывал, - это дом, где был партнер присяжного, и на пороге был самый плохой вариант. Он хотел танцевать Танго в одиночестве, в стороне от проторенной дорожки. В его машине, на заднем сиденье, в брезентовой сумке лежала морковка, а в кармане была фотография, которая должна была стать кнутом. Для некоторых сюжетов Танго кнут или пряник действовали быстро, для других медленно, но у более Благородного были два выходных дня, чтобы применить к ним кнут или пряник.

Они шли по тротуару. Он не мог знать, куда заведет его Танго.

Ему понравилось то, что он увидел в мошонке, его Танго. Девочка шла впереди своего отца, как будто ей не терпелось поскорее оказаться рядом с ним. На нем были те дурацкие сандалии и яркие носки, в которых отражался солнечный свет, старые брюки и ветровка от корта. Он прочел убогость, которая была такой же, как и входная дверь, и калитку на тротуаре, которая была наполовину сорвана с петель. Он не верил, что для Танго понадобится палка по спине, просто кусочек морковки - но он покажет палку. Это был его путь, и он хорошо практиковался, и он отрепетировал вступительные слова: сказал своему собственному сыну, который возьмет на себя торговлю, когда он ее закончит - еще не окровавленный, - что первые слова подхода либо продали, либо провалили сделку. Он подтолкнул свою машину вслед за ними.

Они съехали с дороги на главную магистраль и оказались на дальней от нее стороне от The Nobbler.

Они отправились на станцию, пересекли привокзальную площадь и остановились там, где была очередь для автобусов. Он понял. Послушный папа вносил свою семейную лепту, провожая свою девочку, лет четырнадцати, на автобус, и собирался оставаться с ней, пока он не приедет. Он провожал ее и, несомненно, говорил: "Хорошо проведи время у своего друга, не пей сегодня вечером и не трахайся". Благородный припарковался на двойной желтой дорожке, больше нигде, достал из бардачка карту отключения, показал ее и подождал еще немного.

Подошел автобус.

Как будто это была рутинная работа, девушка чмокнула Танго в щеку и поднялась по ступенькам внутрь.

Автобус уехал. Нобблер заметил, что Танго смотрел, как она пересекает передний двор, поднял руку и помахал, и все еще махал, когда она завернула за угол и исчезла, как будто он не хотел ее отпускать.

Дверца машины тихо закрылась за Благороднейшим. Он выпрямился, его руки прошлись по своей одежде, элегантной повседневной с приличным пиджаком, как будто для того, чтобы разгладить на ней складки. Важно хорошо выглядеть, - по его лицу скользнула усмешка, - и респектабельно.

Он подошел к нему сзади.

Он вежливо сказал: "Извините, это не мистер Джулиан Райт? Это так, не так ли?'

Он неловко развернулся. "Да, это я. Я Джулс Райт.'

"Я надеялся встретиться с тобой. На самом деле, я пытался.'

Он был далеко в облаке мыслей. Его дочь и Ханна. Плохие мысли и хорошие мысли. Маленькая корова, с каждым днем становившаяся все нахальнее, встала на сторону своей матери...Ханна, с которой он был бы той ночью. Он на мгновение зажмурил глаза, как будто это могло избавить его от облака.

"Знаю ли я тебя?"

Джей так не думаю, но..

"Вы являетесь родителем одного из моих учеников? Я должен сказать вам - извините и все такое - я не могу обсуждать здесь школьные дела." Образовалось новое облако: подозрение.

"Успокойтесь, мистер Райт. Ничего о школе.'

"Тогда о чем?"

"О чем-то, что могло бы принести вам пользу, мистер Райт".

"Я довольно спешу, мне нужно попасть домой - Я должен -"

"Значительное преимущество, мистер Райт".

"Ну, как-нибудь в другой раз. Если вы, пожалуйста, извините меня.'

Он хотел убежать, но чувствовал себя в клетке - как будто он был скован. Чья-то рука легла на его плечо. Хватка усилилась. Он знал это тогда: ему придется сражаться, чтобы освободиться ... Но Джулс никогда в жизни не дрался. Никогда не боролся, никогда не пинался, никогда не выколачивал глаз. Он почувствовал, как нарастает паника.

"Вам не о чем беспокоиться, мистер Райт. То, что я сказал, имеет существенное значение, и это будет стоить нескольких минут вашего драгоценного времени - да?'

"Я не знаю, я действительно не знаю".

"Давай пойдем и посидим в моей машине эти несколько минут. Что в этом плохого?'

Его руку крепко держали. Джулс вяло сказал: "Я не могу опаздывать домой. Я должен снова выйти.'

"Так что я тебя высажу. А теперь пойдем к моей машине. Никаких проблем, не так ли?'

Его проводили до машины, лишив свободы. Только когда открылась пассажирская дверь, хватка на его руке ослабла. Он осел на сиденье, дверь за ним закрылась, и мужчина обошел спереди, затем сел за руль. Джулс понял, что это был первый раз, когда он обратил внимание на внешность мужчины: средний возраст, средний рост, среднее телосложение, средние волосы, пиджак нейтрально-серого цвета и рубашка в светлую клетку, брюки темно-серого цвета. Но глаза горели властностью, а хватка на его рукаве была яростной . Под этим налетом разумности, почти очарования, скрывался подтекст насилия. Джулс сидел сгорбленный и напряженный; его зубы прикусили губу его возлюбленной. Радио было включено, и из динамиков доносился низкий гул голосов.

"Итак, мистер Райт, я надеюсь, вы будете слушать меня очень внимательно. Ты сделаешь это?'

"Да".

"И ты будешь слушать меня до конца, пока я не закончу?"

"Я выслушаю, что ты хочешь сказать".

Мужчина откинулся назад и поудобнее устроился на своем сиденье.

"Вы, мистер Райт, в настоящее время заседаете в качестве присяжного в суде номер восемнадцать в Снэрсбруке, верно?" Его голос был тихим.

О, Боже...Он понял. Джулс вздохнул. Каковы шансы выбраться из машины и убежать? Нет. Его голова опустилась, и он прошептал свой ответ: "Да, это я".

"Я представляю нескольких друзей друзей, мистер Райт. Друзья моих друзей - братья Кертис, и вы слушаете их дело. Так вот, мои друзья говорят, что ты выглядишь разумным, справедливым человеком, с открытым умом и без предубеждений. Видите ли, мистер Райт, ребята Кертис были арестованы Криминальным управлением. Они были подвержены лжи и неправдам. Они хорошие семьянины и честные, прямолинейные бизнесмены, но вы бы не узнали этого из лжесвидетельств полиции. Они также, мистер Райт, люди исключительная щедрость, большая часть которой направлена на местные благотворительные организации - ребенок с лейкемией недалеко от места, где они живут, был отправлен на лечение в Штаты, клубу мальчиков потребовалось помещение, на которое были выделены средства, - но существенный пример их щедрости был бы направлен на любого, кто вступился бы за них вопреки всем этим неправдивым полицейским доказательствам. Вот почему я сказал, мистер Райт, что встреча со мной может пойти вам на пользу. Нет, ничего не говори, просто послушай, пожалуйста. Чтобы быть вознагражденным такой щедростью, вы должны были бы гарантировать, что ваш голос будет направлен на вынесение оправдательного вердикта, и что вы приложите все усилия, чтобы убедить других присяжных последовать за вами. Ваше преимущество, их щедрость, в сумме составляет двадцать пять тысяч фунтов, мистер Райт, наличными на руках. Я думаю, вы согласитесь, что это привлекательное предложение ... и я осознаю, что ваши финансовые обстоятельства нездоровы. Это было бы новое начало, свежая страница. Это на столе.'

Его дыхание стало прерывистым. Его рубашка под ветровкой промокла от пота. Рука мужчины опустилась в карман куртки.

Была извлечена фотография. Джулс увидел лицо своей дочери Кэти, ее ухмылку и подмигивание другу. Ее держали перед ним, его взгляд задержался на ней, а затем она вернулась в карман.

"Очень красивая девушка, мистер Райт, и пусть она долго такой и останется. Хороший цвет лица, безупречная кожа, на ней ни единого пятнышка...Я бы не хотел, и мои друзья тоже, чтобы великодушием братьев Кертис злоупотребляли. Было бы очень печально, с последствиями, если бы значительное доверие было разрушено.'

Джулс сидел очень тихо. Кэти хотела выучиться на парикмахера, но никто не захотел бы нанимать девушку из салона, у которой было порезано лицо.

"Вы могли бы подумать, что можно сидеть на заборе и играть на обеих сторонах поля - то есть воспользоваться предложением и пойти в полицию. Не думай об этом. Мы знаем, где вы живете, мы знаем, в какую школу ходит ваша дочь. Есть старая поговорка о бегстве, но невозможности спрятаться, и я думаю, что она пришла из американского бокса. Спрятаться было бы негде. У моих друзей длинные руки и более долгая память...Теперь, чтобы мы поняли друг друга, у вас есть два варианта, мистер Райт. Ты можешь привести в порядок свои финансы, расплатиться с долгами и забыть об этом, или ты можешь проводить каждую минуту своего дня, оглядываясь через плечо, гадая, не влетит ли в окно бензиновая бомба, беспокоясь, не останется ли на лице твоей дочери никаких следов, позволит ли тебе снова ходить то, что сделали с твоими ногами ... Но я не думаю, что ты отказывающийся от сотрудничества человек. Я думаю, ты бы понял, когда бы тебе проявили великодушие.'

Мог ли он противостоять им? Он даже не мог встретиться взглядом со скамьи подсудимых или со свидетельского места Оззи Кертиса. Один только взгляд на этого человека, с половиной армии охраны и судебного персонала для защиты, напугал его до полусмерти. И Джулс подумал о новых выписках по кредитной карте, банковских письмах овердрафте и счете застройщика, который должен был упасть на коврик за его входной дверью. Голос продолжал звучать, и он подумал, что его надули. Почему не чертов стонущий Питер или этот придурок Коренца? Но это были не они, кто был заперт в машине: это был Джулс кровавый Райт. Кровь прилила к его лицу...Да, чертовски верно, они сделали правильный выбор.

"Сейчас уже наполовину выпила, а остальные двенадцать с половиной тысяч будут у тебя в корзине в ту ночь, когда будет вынесен вердикт, ты проголосуешь против осуждения и присяжные повесят...Чуть не забыл. Если вы окажетесь Великим Убеждателем и уговорите остальных вынести оправдательный приговор, это еще двадцать пять. Неплохие деньги, если вы сможете их достать ... И, мистер Райт, вы сможете. Итак, что это будет?'

Он колебался. "Откуда я знаю, что ...?"

"Что тайна останется...? Конечно, это так. Мои друзья превратили осмотрительность в искусство. Вы больше никогда о нас не услышите, поверьте этому.'

"У меня действительно есть некоторые финансовые проблемы". Джулс поморщился.

"Все в прошлом, мистер Райт. Мой совет, используйте деньги небольшими суммами, ничего большого и ничем не выделяйтесь. Выплачивайте долги сотнями, а не тысячами. Не привлекай к себе внимания.'

"Я не знаю твоего имени".

На лице была милая улыбка. Мужчина достал из кармана хирургические перчатки, надел их, потянулся за спину и достал из холщовой сумки сверток. Он был завернут в коричневую бумагу, заклеен скотчем и брошен на колени Джулсу.

Машина привезла его обратно к концу его пути, и пакет был засунут в его ветровку. Он уже придумал, где это спрятать, и не успел он добраться до полуобвалившихся ворот в свой палисадник с носовым платком, как машина ускорилась и скрылась за углом...У него не было имени и не было номера машины.

Затем он испытал шок. Его руки дрожали, а ноги тряслись.

Глава 8

Воскресенье, день 11

Ибрагим увидел ее в саду через окно. Она развесила белье на веревке. Он еще не был одет и держался наполовину скрытым за занавесками, но между ними было достаточное расстояние, чтобы он мог наблюдать за ней. Он проигнорировал голоса и звуки начинающегося дня и наблюдал за ней, ожидая повторения ее движений. Она склонилась над корзиной, и джинсы плотно облегали ее ягодицы и бедра. Она достала рубашку, пару трусов или что-то непрочное, что было ее собственным, затем потянулась, чтобы дотянуться до пластиковой веревки, которая была подвешена между двумя деревьями. Когда она потянулась вверх, ее футболка задралась выше, открывая ему ясный вид на кожу на пояснице, а иногда и на плоский живот, небольшую впадинку у пупка. В тот момент, когда она прикрепляла какую бы то ни было одежду к веревке с помощью колышков, она выгибала спину, когда выпуклость ее грудей была наиболее заметной, и тогда она начинала снова.

У него перехватило дыхание. Он не мог осознать, что она была одной из его собственной веры. Она противоречила всему, что его воспитывали ценить в женщине, и прежде всего скромности. Это было, когда она повернулась и подняла корзину, стоя спиной к ряду одежды, которая колыхалась на ветру, а солнце освещало хитросплетения принадлежавших ей вещей, она посмотрела - и ему показалось, что на ее лице была почти печаль - на окна, но она не увидела бы его, потому что он увернулся. Те, кто были его друзьями в Джизане, посмеялись бы над длинным шрамом на ее лице, как будто это делало ее никчемной, но Ибрагим не считал это пятном на ее красоте. Когда он вернулся, его нос и рот приблизились к стеклу, она ушла, но он задержался, чтобы увидеть движение на линии того, что принадлежало ей, что было надето под джинсами и футболкой, и в его дыхании была дрожь, и ... еще движение на дальнем краю травы за коттеджем.

У этого человека не было имени, которое знал Ибрагим. Он был мужчиной крепкого телосложения, единственным членом группы, на которого Лидер обращал внимание. Ибрагим понял, что сделал этот человек, и доказательством этого были часы, которые этот человек провел взаперти в своей комнате. Из-под той двери, а затем из-под двери Ибрагима, доносился запах нагретого паяльника. Мужчина не сказал ему ни слова, но когда они были вместе в главной комнате, мужчина, казалось, наблюдал за ним...и Ибрагим подумал, что это было сделано с той же тщательностью, с какой покупатель в магазине его отца за Корнишем оценил самый дорогой, самый ценный широкоэкранный телевизор.

Мужчина пересек траву и направился к просвету в живой изгороди, которая отделяла сад от поля. В руке он нес пластиковый пакет и лопату с короткой ручкой. В поле не было зверей, но человек занес ногу над колючей проволокой и вошел в нее, затем начал медленный, методичный осмотр земли. Каждые несколько ярдов он останавливался и ставил пластиковый пакет, затем использовал свою лопату, чтобы соскрести с травы старый навоз крупного рогатого скота, который он ссыпал в пакет. Когда сумка была заполнена более чем наполовину, он вернулся тем же путем, каким пришел. Ибрагим понял, почему человек, который сделал бомбу, отправился в поле и собрал отходы жизнедеятельности животных. Дома по телевизору и радио, на спутниковом канале "Аль-Джазира" показывали, что дерьмо животных было смешано с шурупами, гвоздями или шарикоподшипниками, и это дерьмо попадало на его вымытое тело, когда он шел.

Он начал одеваться, когда услышал легкий стук в дверь. На нем были брюки и носки, но он еще не натянул нижнюю рубашку, и холод мерцал на его груди. Он позвал.

Она заполнила дверной проем, и он отпрянул к окну. Его сестры никогда бы не вошли в его комнату дома, пока он не оделся, и служанка не вошла бы, пока он был там. Он увидел шрам на ее лице и его гнев, как будто края раны никогда не срастутся достаточно близко, чтобы это не было заметно. Если бы он продолжил свое обучение в качестве студента-медика в университете, если бы он закончил его, получил квалификацию, на нем была бы ответственность за наложение швов на такую травму, но это было позади него и ушло. Он уставился на это, на багровую линию, и ее рука потянулась к ней - он видел накануне, как часто она прикасалась к ней, - и он подумал, что проведение пальцем по углублению было похоже на тик у нее, как будто она не могла оставить это в покое. Из-за того, что он смотрел, лед покрыл ее глаза.

"Я должен был спросить тебя раньше. У тебя есть что-нибудь постирать?'

Он не думал, наденет ли он снова футболку с изображением лебедя, но она была грязной от пота. На дне его сумки лежали три пары трусов - он надел последнюю чистую пару, которую захватил с собой, - и четыре пары носков.

"Не знаю. Мне жаль.'

"Тут не за что извиняться. Если у вас есть одежда, которую нужно постирать, я пропущу ее через машинку, - резко сказала она.

"Ну, я знаю..."

"Хорошо, тогда отдай это мне".

Он надевал выстиранную одежду, когда отправлялся на прогулку. Он должен быть чист в своей душе, своем разуме, своем теле и своей одежде, когда он совершал путешествие к Божьему столу ... но он не знал, потому что ему не сказали, когда наступит этот день. Итак, Ибрагим не знал, сколько постиранных футболок, пар трусов или носков он должен надеть перед своей прогулкой. Одежда в его сумке, на ковре в комнате касалась его кожи, его интимных мест. Должна ли она справиться с ними в его присутствии? У него перехватило дыхание, как тогда, когда он наблюдал за ней через окно.

Он колебался. "Думаю, у меня есть кое-какие вещи".

"Конечно, ты знаешь. Просто отдай их мне, - коротко сказала она. "Но я не знаю, что мне понадобится".

Она была далека от него, как будто их ничто не должно было связывать. "Вам скажут. Я не знаю. Я заберу все, что нуждается в стирке.'

"Мне ничего не говорили", - выпалил Ибрагим.

"Ни я, ни кто-либо из нас. Пожалуйста, твоя стирка.' Она пренебрежительно пожала плечами.

"Но у меня есть вера, которая поддержит меня, и я знаю, что иду к Богу. Я предан тому, что я буду делать. Он достал трусы и носки из своей сумки, футболку с пола и отдал их ей. "Я надеюсь быть достойным оказанного мне доверия. Да, я думаю, что я достаточно предан делу, чтобы выполнять свой долг...Ты будешь рядом со мной, когда я буду ходить?'

"Я не знаю".

"Я думаю, что меня выбрали, потому что я преданный".

Она сказала быстро, казалось, выплюнула это: "Мы все преданы делу, не только ты".

Дверь за ней закрылась. Ибрагим сел на свою неубранную кровать и обхватил голову руками. Ему хотелось бы знать, что она будет рядом с ним, чувствовать утешение не брата, а сестры.

* * *

В то воскресное утро у подножия лестницы, ведущей в городской торговый центр Arndale, плакаты были расклеены в окнах закрытого ресторана Burger King. Еще больше было привязано в дверном проеме на верхней площадке лестницы. Рабочие с помощью пасты и кистей приклеивали их к стеклу.

Везде, где было свободное место, появлялись плакаты.

В следующую субботу утром было объявлено, что в Лутоне начнется "Супер распродажа" со скидками на специальные предложения до пятидесяти процентов от обычной суммы. Были бы "распродажные цены", каждая вещь была бы "урезана" в сетевых магазинах, которые заполняли торговые точки внутри пещеры торгового центра. И в то утро знаменитость с местной радиостанции должна была открыть суперпродажу.

Менеджер аптеки в центре города разговаривал с членом городского совета, который заседал в Комитете по торговле в ратуше, когда они наблюдали за расклеиванием плакатов с выгодной позиции среди деревьев на площади Святого Георгия.

"Я чертовски надеюсь, что это сработает", - сказал менеджер. Арендная плата выросла, выручка зашкаливает. Если это не привлечет игроков, мы окончательно провалились.'

"Они будут драться, чтобы попасть внутрь, просто подожди и увидишь, когда двери откроются". Советник хлопнул управляющего по спине. Следующая суббота может стать особенным днем для The Arndale. Они будут стоять плечом к плечу и выстроятся прямо за углом. Это та инициатива, в которой нуждается этот город и на которую откликаются покупатели. Они придут с набитыми кошельками. Это будет как суббота перед Рождеством.'

Это было обычным делом Джулса воскресным утром. Выбираюсь из постели Ханны, из ее квартиры и спускаюсь по переулку на Инкерман-роуд. Вверх по Манчестер-стрит и мимо ратуши, где били эти чертовски большие часы, по тротуару мимо площади Святого Георгия, винного бара, Travelcare, магазина Oxfam и вкусного жареного цыпленка. Затем закрытые двери трех строительных обществ и неосвещенные окна справа от него, связанные с возрастом, и погружение в газетный киоск, где продавались сигареты. Каждое воскресное утро было одинаковым: Ханна готовила завтрак, а он совершал четверть-мильную прогулку за пачкой сигарет и скандальной заметкой.

И, как это бывало всегда, зазвонил его мобильный.

Его отец: "Просто хочу сказать тебе, сынок, что звонила Бэбс, и я сказал, что тебя нет дома, и не мог бы ты ей позвонить?"

Его отец и мать, живущие в пятнадцати милях к северу от города, были активным ингредиентом в обмане, которым занимались дураки. Привычным блеянием от него в адрес Бэбс было то, что они пожилые, становятся немощными, и что важно, чтобы он навещал их как можно чаще, как для того, чтобы показать им свою поддержку, так и для того, чтобы выполнять работу по дому, потому что они, будучи пенсионерами, больше не могли позволить себе содержать мужчину. Они ненавидели говорить неправду о неверных отношениях своего сына, но, как он сказал им, когда это было чревато и ему бросили вызов, альтернативой был расстались с Бэбс и их внучкой без отца дома. Бэбс звонила воскресным утром, и отец Джулса проглатывал свою культуру правды и говорил, что дураки только что выскочили, затем звонил своему сыну. дураки звонили домой на его мобильный и придумывали для них анекдоты о том, что он делал в доме своих родителей. Волновало ли это его? Не так уж много...Он купил сигареты и газету, а на обратном пути поговорил со своей женой и забыл о ней, как только мобильный вернулся в его карман.

В то воскресное утро дураку Райту было над чем поразмыслить.

И он не был уверен - в суматохе замешательства - в чем заключались его приоритеты.

Могло быть его представление в постели с Ханной, чертовски жалкое и бесполезное. Возможно, это был пакет на дне шкафа дома с его обувью и запасными сандалиями, прикрывающими его.

Что делать? Если бы Инкерманские объятия были открыты, он мог бы направиться в общественный бар и заказать двойной "Джонни Уокер" без льда, но это было не так.

Он видел плакаты, вывешенные у торгового центра. Когда Бэбс и он отправлялись за покупками, это обычно заканчивалось перешептыванием о том, что они могут себе позволить, а что нет, и какая кредитная карта или чековая книжка, возможно, все еще функционируют. Разные времена. В его гардеробе было двенадцать с половиной тысяч фунтов, предположительно пятидесятками, и он мог пойти в торговый центр на следующей неделе и купить половину любого из проклятых магазинов, которые были почти пусты.

Он проходил мимо "Инкерман Армз" и услышал, как внутри работает пылесос. Он был в пределах видимости двери Ханны. Проблема Ханны заключалась в том, что у нее был аппетит, а женщины с аппетитом нуждались в регулярном питании, и если она не получала удовлетворения в одном заведении, она искала другое. Она была такой, какой была: если бы Джулс не соответствовал ее вкусу, она бы отправилась куда-нибудь еще, а ему бы позвонили и сказали, что ему не нужно утруждать себя приходом снова. Если бы ему позвонили, это столкнуло бы его в канаву.

Он не винил себя. Никогда не делал и не собирался начинать. У каждого человека была своя цена. Чертовски уверен, что если бы набралось достаточно нулей, мистер судья Герберт, который был Всемогущим Богом в суде номер восемнадцать, имел бы свою цену. Он усмехнулся при мысли о большом пакете в коричневой бумаге, который был вложен в руку судьи. Ему и в голову не приходило, что он должен бороться, пинать и царапаться против коррупции. Господи, ему нужны были деньги. Чертовски повезло, что предложение досталось ему, Джулсу Райту, который был заместителем директора по географии в школе, заполненной до разборки с малолетками и у кого изначально была гора долгов, чем у Роба, База или Вики. Было бы трудно сохранить невозмутимое выражение лица, когда мистер судья Герберт выпроводил их, а Джулс заявил остальным: "Я слышу, что вы говорите, но на основании представленных нам доказательств и без учета предубеждения против обвиняемых, которое полиция пыталась сфабриковать, я действительно не могу - со всей честностью и искренностью - признать братьев Кертис виновными. Нет, я слушаю, но я не собираюсь менять свою точку зрения, когда речь идет о свободе двух граждан. Вы можете называть меня как вам нравится но я голосую за оправдательный приговор". Они бы разозлились на него, но в его гардеробе был сверток с деньгами...Когда он открыл дверь в квартиру Ханны, он почувствовал запах приготовленного завтрака.

На ней была только длинная спортивная рубашка, которую он ей подарил, и фартук. По заведенному порядку они завтракали в постель, затем подносы оказывались на полу, и все возвращалось к тому, что послали Небеса.

Он сказал ей, что, по его мнению, у него началась простуда, был не в себе, но что он бы избавился от нее к следующим выходным. Они завтракали на кухне. Час спустя он позвонил своему отцу и сказал ему, что необходимо быть последовательным в своем обмане, что он направляется домой к Бэбс. Он не разговаривал во время еды, как будто его молчание было симптомом простуды, но он мог видеть раздражение Ханны, которое, казалось, говорило о том, что она думала, что ее обсчитали. Он был далеко, думая о братьях и о том, хватит ли у него храбрости посмотреть им в глаза в понедельник утром, завтра, потому что он взял их деньги.

* * *

Они прошлись по прогулочному двору.

"Ничего не остается, как ждать", - сказал Олли Кертис. "Я ненавижу ждать".

Это было банальное замечание, но верное. Это был третий раз, когда младший брат сделал это, и они были только на четвертом круге небольшой зоны, используемой заключенными предварительного заключения категории А, и им предстояло совершить еще двенадцать кругов, прежде чем тюремные служащие вызвали их и заперли.

Его голос продолжал: "Остается только дождаться утра. Я полагаю, тогда мы достаточно быстро узнаем, что Бенни сделал для нас, узнаем это из брифинга. Я с тобой, Оззи, это единственный чертов шанс. Я думаю, ты прав. Свидетель не выдержит еще одного года болтовни. Все, на что нам нужно обратить внимание, - это неправильное судебное разбирательство, затем преследование этого свидетеля, но ожидание - это ублюдок.'.

Рядом с ним Оззи, глубоко засунув руки в карманы и опустив голову, в темпе пробирался по кругу.

"Как ты думаешь, Оззи, ты хорошо себя чувствуешь или как?"

Старший брат пожал плечами, его мысли были далеко. Юный Олли всегда был капающим краном и говорил, когда нечего было сказать. "Единственный чертов шанс" был у Благороднейшего. Почему? Потому что они были в Белмарше, где охрана была строже, чем в любой другой тюрьме страны. Среди "обычных" был шутливый вопрос

заключенные: "Где находится самая большая и процветающая ячейка Аль-Каиды в стране?" И ответ в шутку: "В Белмарше". Ненавистники, составители заговора о бомбе, имели в своем распоряжении почти половину лестничной площадки. У них был свой повар и свой религиозный деятель, а офицеры держались от них подальше. Но их присутствие там означало больше проволоки поверх внешних стен, и больше надзора, и оружия снаружи в запертых ботинках машин вооруженного реагирования. Там, где братья шли сейчас, в зассанном маленьком дворике, над ними был тяжелый клубок армированной проволоки . И было бы не лучше, когда они отправились в суд, потому что в машинах сопровождения было больше оружия, а также в камерах предварительного заключения в Снэрсбруке и вокруг зала суда. The Nobbler был "единственным чертовым шансом", потому что возможности сбежать не существовало. За год и месяц предварительного заключения Оззи Кертис искал луч света, пробивающийся сквозь систему безопасности, и так и не увидел его.

"К этому времени Бенни, должно быть, уже сделал свой подход", - сказал Олли Кертис. "Ты думаешь, этот придурок мог обмануть нас, взять деньги и не заниматься бизнесом? Это чертовски большая сумма денег, и нет никакой гарантии. Осмелился бы он?'

На лице Оззи появилась гримаса. Он предпочел бы идти один, но не мог. Если бы юный Олли сказал своей матери, когда двоюродный брат приводил ее в первую субботу каждого месяца, что Оззи в возрасте сорока четырех лет не будет гулять с ее дорогим малышом, были бы слезы и кровавые вопли. Он шел со своим младшим братом...Пусть этот придурок попробует. Он получил бы полное лечение. Ему дали лопату в лесу и сказали выкопать яму, затем спуститься в нее, и он посмотрел на бочку, стоящую перед ним. Когда половина его окровавленной головы разлетится к чертям , дыра в нем будет заполнена. Жизнь Оззи Кертиса была одной из "отраслей обслуживания": одна служба поставляла колеса, другая занималась фехтованием, третья обеспечивала бойню, где хранились наличные и бриллианты, четвертая сдавала в наем огнестрельное оружие. Была также индустрия, дорогая, но того стоящая, для человека, который обманул сделку. Но до этого бы не дошло, потому что Благородный объяснил бы последствия обмана, и только чертов идиот проигнорировал бы его.

"Что меня беспокоит, Оззи - пока мы ждем, и это продолжается как тиканье часов - вот что. Если нас посадят по-крупному, как долго продлится уважение, которое мы получаем сейчас? Хватит ли уважения, если мы проиграем на пятнадцать или больше?'

Боже, почему его младший брат не мог заткнуть свой чертов рот? Уважение имело значение для Оззи Кертиса. Он был продавцом, а не импортером наркотиков. Он не дружил с детективами криминального отдела, у него не было никаких уютных маленьких отношений, которые подразумевали доносительство на соперников. Импортеры наркотиков были дерьмом, и он не общался с ними на лестничной площадке, но он рассчитывал, что любой из них, если узнает о нем что-то конфиденциальное, что они могли бы донести в свою пользу, купит его. В Белмарше у Оззи Кертиса был статус, но он потерял бы его , если бы приговор был суровым. Он был бы просто еще одной шатающейся развалиной, стареющей, мишенью для любого высокомерного ребенка в квартале, и его чертов брат хныкал бы ему в ухо. Он зависел от Благородного.

"Если мы потерпим неудачу, Оззи, все эти парни по возвращению активов будут ползать вокруг нас. Они, черт возьми, разденут нас догола. Ты думал об этом, Оззи?'

Цели по возвращению активов, и ему не нужно было об этом говорить, включали его дом в графстве Кент, который стоил, как минимум, один и два десятых пять миллионов, его полноприводный Lexus, первоклассную Audi жены и виллу на холмах над Фуэнхиролой - место в Испании такого размера стоило еще три четверти миллиона, - а еще там были счета на Кайманах, деньги на Гибралтаре, инвестиции в апартаменты на Черном море и...Его статус в Белмарше пошатнулся бы, как только он опустился бы, и команда по возвращению активов начала бы копать под него. Он был бы чертовым нищим, и на лестничной площадке не было уважения ни к одному из них.

"Ничего не остается, как ждать", - сказал Олли. "Я ненавижу ждать".

"У него должно быть мужество", - прошептала Фария. Затем ее голос стал смелее: "Кто из нас сделал бы это?"

Она приготовила куриные грудки и подала их с рисом и соусом карри. Это было то, что она дала бы своим родителям, если бы была дома, и двум своим братьям, если бы они не проходили религиозное обучение в Пакистане. Она посмотрела вверх, прежде чем задать этот вопрос. Двери в столовую все еще были закрыты. Прежде чем она принесла еду с кухни, она крикнула через дверь, что их обед готов.

"А ты бы стал? Ты бы сделал то, что он собирается сделать?'

"Меня не спрашивали", - ответил Халид, но отвел взгляд. "Неважно, что я говорю. От меня этого не ожидали. Вы хотите честности между собой? Нет.'

Ее палец ткнул в Сайеда. "А ты бы стал? У тебя есть такая храбрость?'

"Если бы это было необходимо, возможно. Но был выбран другой. Я не обязан отвечать, потому что вопрос основан на ложной посылке. Я делаю больше для нашей борьбы, оставаясь в живых, продолжая служить Организации. Я никогда не был волонтером, и я благодарен, что меня не пригласили.'

Наклонившись над столом и своей едой, ее взгляд и палец переместились на Рамзи. 'Достаточно ли в вас веры, чтобы делать то, что он пожелает?'

'Я бы сделал, если бы меня выбрали.' Его грудь раздулась. "Я уже говорил людям, что был готов к мученичеству. Для меня разочарование, что меня не выбрали ... Да.'

Ее взгляд пересек три пустых места и остановился на Джамале. "Ты бы пошел, прижимая жилет к телу?"

"Я не знаю. Я не могу сказать. У многих героев в Чечне, Палестине и Ираке их было так много, что мы больше не знаем их имен." Он по-детски хихикнул. Верю ли я в то, что говорили многим из этих героев? Попадают ли они в Рай к девственницам? Девственницы ждут их? Есть имамы, которые говорят, что там девственницы...Возможно, я бы сделал это, если бы верил в "девственниц".'

Там были шипы того же вопроса. "Не могла бы ты, Фария? А как насчет тебя?'

Но двери открылись. Казалось, она видит то, о чем читала: головы, по спирали поднимающиеся в воздух, отрезанные у шеи, летящие высоко, через комнату и вылетающие через открытое окно. Они упали на траву и катались там, как футбольные мячи, которыми мальчишки играли в переулках рядом с Дэллоу-роуд. Она увидела головы Халида и Сайеда, Рамзи и Джамала ... Затем свою собственную. Ей не нужно было отвечать. Места за столом были заняты. Она наклонила голову и ела. Она не поднимала глаз, пока ее тарелкой не оказался Дин. Затем, нервничая, она огляделась вокруг. Она закончила первой. Ее глаза встретились с его.

Ибрагим улыбнулся, затем мягко сказал: "Это было замечательно, и я делаю тебе комплимент. Я благодарен.'

Она сглотнула. Никто из остальных не поблагодарил ее. Был ли он захвачен мыслью о девственницах? Она, конечно, никогда не спала с мужчиной и никогда не будет. Снились ли ему девственницы в садах 164-го.

Рай, поиск и вожделение к ним? Она не стала бы спать с мужчиной, потому что у нее были шрамы, и она никогда не нашла бы мужа, она знала это.

"Это не та еда, которую мы едим дома, но она была вкусной, или даже лучше. Это было превосходно, - тихо сказал он.

Она покраснела. Несколько дней назад, до того, как он появился, она могла бы подумать, что последние дни обратного отсчета до прогулки были бы проведены в искренней коллективной молитве и политических лекциях с громкими заявлениями о приверженности. Ее вербовщик сказал ей в задней комнате мечети, спрятанной за главной Данстейбл-роуд, что в тот момент, когда Черная вдова нажала кнопку, стоя в автобусе, заполненном российскими десантниками и направляющемся в Грозный, она достигла вершины блаженства и почувствовала, что уносится в другую жизнь. Она бы точно знала, что она не мертва, а жива и близка к Богу. Она встала. Только он, казалось, был готов расставить тарелки, чтобы облегчить ей задачу, но она резко покачала головой. Она убрала тарелки со стола, отнесла их на кухню и принесла вазу с фруктами - апельсинами, яблоками и грушами. Она считала для себя честью помочь ему совершить путешествие в Рай. Она поставила его на середину стола.

Последовал резкий вопрос. "У нас здесь есть отбеливатель?"

- Я не знаю, - пробормотала она, запинаясь. "Я не смотрел".

Она увидела холодные, блестящие глаза того, кого все они теперь называли своим лидером, когда он потянулся за яблоком. Снова голос хлестнул ее: "У меня есть. Я заглянул под кухонную раковину. Есть дезинфицирующее средство, но нет отбеливателя. Я хочу отбеливатель, и ты должен купить его завтра.'

Она чувствовала гнев и боль. "В доме грязно?" Я убираюсь каждый день.'

"Большая бутылка отбеливателя. Купи это завтра". Зубы вгрызлись в яблоко.

Фария пошла на кухню, открыла кран с горячей водой и начала споласкивать кастрюли. Вода обожгла ее руки и...Эта мысль была ударом грома в ее голове. Мальчик, такой нежный и искренний, так преданный убийству, нажал на кнопку, но его голова не взлетела, не поднялась, не воспарила - нажал на кнопку и услышал тишину. Тарелка выпала у нее из рук и треснула, ударившись о сушилку. Ее не критиковали: не было упрека из столовой. Она не могла поверить, что что-то может быть более унизительным, чем потерпеть неудачу.

Он стоял один. Его прикрывали винтовки. Крики отдавались в его ушах. "Смотри-ка, у этого ублюдка виден провод. Это вызвало сбой в работе! Не дайте ублюдку сбежать! Он мой, этот ублюдок мой, сержант.'

Они вышли из-за стен блокпоста из мешков с песком. Они выбежали из укрытия, где они присели, когда он подошел ближе к ним. Движение на дороге в аэропорт прекратилось; к северо-западу от центра Багдада. Он был ошеломлен и был раздавлен на асфальте. Большой черный кулак вырвал выключатель из его руки. Ему заклеили глаза скотчем, и его окружила тьма. Бутс пнул его. Его подняли. Его сильно швырнуло на металлическую поверхность, и он услышал рев двигателя. Ботинок был у его горла. Его прогнали.

Тогда он не знал, что через три часа после того, как он не сможет принять мученическую смерть, яркие огни будут пронзительно светить ему в лицо. Если бы он закрыл глаза, он получил бы пощечину, и на него посыпались бы вопросы.

* * *

"Вы достали еду, мистер Хегнер?"

"Боюсь, что нет, это витало в воздухе. Я скажу вам, я очень рад, что вы позвонили мне, и это была чистая удача, что скоро прилетит самолет.'

"Я могу достать вам все, что вы пожелаете", - сказал офицер разведки. - Бургер, сэндвичи, картошку фри?

Просто кофе. Я хочу сказать, что эти пехотинцы проделали действительно хорошую работу. Заполучить одного из этих сосунков живым - редкий бонус. Я не думал об обеде, просто добирался сюда. Итак, он делает это по-ирландски?'

"Я вас не понимаю, мистер Хегнер".

"У ирландцев есть принцип сопротивления встречному допросу: "Лучшее, что можно сказать, - это ничего не говорить". Вы бы отнесли его к этой категории?'

"Нет, мистер Хегнер, он поет. Это будет шоком. Мы сделали то, что вы предлагали в прошлый раз, когда вы рисовали этот сценарий, посадили рядом с ним женщину-следователя с добрым материнским голосом. Он из саудовского города Даммам, студент экономического факультета университета, и его перевезли через границу примерно - как мы полагаем из того, что он говорит, - на полпути между Хафр Аль-Бейном и Араром. Это было тридцать шесть часов назад. Ты хочешь встретиться с ним лицом к лицу?'

"Не мне сбивать леди с шага. Но есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы.'

"Нет проблем, мистер Хегнер".

Его загнали в клетки для содержания. Синди преуспела. В течение пятнадцати минут после того, как первая вспышка достигла территории Хегнера - самоубийца запутался - она выследила представительский самолет ВВС, который перевозил двух сенаторов из Эр-Рияда в Багдад на следующем этапе их инспекционной поездки, и лимузин забрал его из посольства, не беспокоясь о скорости и стоп-сигналах. Его вели, держа свободной рукой за локоть, от джипа к внешним воротам, затем звякнули ключи, и он почувствовал зловоние камеры для допросов - такое же, как и везде, - запах тела, мочи и едкого дезинфицирующего средства. Но она пользовалась духами.

К нему привели офицера разведки. "Приятно познакомиться с вами, мистер Хегнер. Я чувствую себя привилегированным.'

"Что я хочу знать, капитан, так это встречался ли он с двумя личностями. Я слышу шепот о них, шепот на ветру. Видите ли, саудовский маршрут, по которому его привезли, используется этими двумя. Фасилитатор известен мне как Скорпион, как его называет шепот. Инженер - больше шепота и ропота - создает устройства, и это не похоже на него - терпеть неудачу. Что мне нужно знать, проходил ли он через их руки? Если он это сделал, то где и когда?'

"Я сделаю все, что в моих силах".

Ему принесли еще кофе и стул, в который он тяжело опустился. Он слышал звуки клетки вокруг него. Мужчины застонали, послышался топот сапог охранников, звяканье ключей. Его мысли блуждали. Молодой человек, вероятно, идентичный по происхождению, преданности делу и мотивации тому, кого сейчас допрашивают, зашел в столовую гарнизонного лагеря в Мосуле. Джо Хегнер, только что выступивший с речью перед офицерами подразделения о борьбе с недавно появившимся оружием террористов-смертников, стоял в очереди к аналитикам разведки и только попросил хаш из тунца, печеных бобов и виноградного сока, когда пришла вспышка, боль и темнота...Все, что было потом, было личным.

Он услышал мягкие женские шаги.

"Это был хороший вопрос, мистер Хегнер. Он не встретил ни посредника, ни изготовителя бомбы. Он говорит, что слышал мужской разговор прошлой ночью. Они были напуганы как разведкой цели, так и составом устройства. То, что он услышал, не должен был, но сделал, Скорпион и Инженер вернулись бы на следующей неделе или еще через неделю. Полагаю, это означает, что они уехали из страны. Это помогает вам, мистер Хегнер? Этого достаточно, чтобы оправдать вашу поездку?'

"Спасибо, капитан, вы хорошо поработали".

По дороге на взлетно-посадочную полосу, где был припаркован маленький самолет, он позвонил Синди в Эр-Рияд и сказал ей, чего он хочет. Он извинился перед сенаторами и их сотрудниками, уже пристегнутыми к своим креслам, за то, что вызвал задержку в их расписании, и устроился поудобнее, чтобы вздремнуть.

* * *

Они разжевали это, собаки с сухой, лишенной мяса костью.

В Риверсайд Виллас Дики Нейлор перебивался между встречами. Огни здания теперь горели на набережной и распространялись достаточно далеко, чтобы мерцать на реке. Весь день он достаточно твердо стоял на своем, чтобы заявить, что именно он руководит секцией, а не Мэри Райкс, и будет руководить ею еще одну неделю.

Он торопливо шел по мрачному коридору верхнего этажа, а она следовала за ним по пятам.

Он постучал в дверь помощника режиссера Тристрама, которому он отчитывался. Это была последняя встреча за день, и его возраст утомил его. Он был на ногах с шести, вышел из своей парадной двери в семь и был в своем офисе в восемь. Усталость просачивалась сквозь него. Он встретился с людьми из службы наблюдения, иммиграционными командами, которые следили за паромами и аэропортами, дежурным связным из Специального отдела, антитеррористического подразделения и, наконец, с сотрудником службы безопасности посольства Нидерландов. Помощник режиссера возвращался на машине с семейных крестин на северо-западе.

Нейлора позвали внутрь. Он поделился &# 233;суммой &# 233; того, что он знал, очень мало.

Возможно, он слишком много раз спотыкался на своих словах.

Мэри сделала бы это лучше, более решительно, но у него была решимость. Он закончил и подтолкнул через стол три фотографии мальчика из далекой страны: на одной была изображена фигура в тени, черно-белая, попавшая на камеру видеонаблюдения в международном аэропорту имени короля Халида в Эр-Рияде; на другой, такой же зернистой, был запечатлен тот же мальчик, входящий в зал прилета в Схипхол, аэропорт Амстердама, в той же футболке, которую легко узнать. Третьим был цветной портрет мальчика, Ибрагима Хусейна, на голове и плечах которого была небрежно намотана ткань хаффия. Ни на одной из фотографий не было указания на угрозу. У него было приятное лицо с тенью застенчивости в глазах и скромностью у рта. Нейлор размышлял о том, что было невозможно, судя по чертам лица и выражению лица мальчика и по спокойствию его походки в "Кинг Халид" и в "Схипхоле", поверить, что угроза была реальной. Карандаш постучал по столу перед ним, и его голова вздрогнула. Рядом с ним он заметил, как брови Мэри Рикс поползли вверх.

"Ты в порядке, Дикки?" Спросил Тристрам.

"Да, да".

"Не обращай внимания на то, что я это говорю, но ты выглядишь измотанным".

"Я в порядке, спасибо".

"Ну, это that...So куда мы направляемся? Давайте разберемся с этим.'

Он прикрыл рот рукой, как будто это могло скрыть его зевоту, но она поглотила его. "Извините за это. Мы действуем с помощью интеллекта. Если это необходимо для карантина в Лондоне, пусть будет так. Мы повышаем статус угрозы. Я не вижу альтернативы.'

Послышалось шипение дыхания Мэри. Затем она отрезала: "Это вряд ли можно назвать "интеллектом", больше похоже на кучу предположений. То, что у нас есть, - это обман о визите к семье в Йемен и полете в Голландию. Остальное все театрально. Я предлагаю подождать, пока голландцы не привезут нам больше, не заберут его или не предоставят доказательства того, что он покинул их территорию. Проще говоря, у нас недостаточно.'

Почувствовав возможность, Нейлор выпалил: "Уверяю вас, не я буду тем, кто когда-либо подвергнет себя обвинению в том, что я был человеком, который проигнорировал разведданные или предположения, указывающие на риск неминуемого злодеяния".

Помощник режиссера хранил молчание, но крутил карандаш быстрее.

Она сказала: "Это дешевый ход, Дики. Я говорю, что у нас недостаточно информации, чтобы повысить статус угрозы. Интеллекта там нет. Мы не можем ввести карантин - со всеми его затратами и рабочей силой - пока не узнаем больше. Мы должны смотреть, слушать и учиться, а затем решать. По моему опыту, американское сообщество параноидально и истерично. Откровенно говоря, они кричат: "Волк".'

Нейлор знал, что ее опыт был значительным и постоянно рос. Она быстро продвинулась по карьерной лестнице, получив степень по исламоведению с отличием первого класса, свободно говорила по-арабски, с отличием работала в Северной Ирландии, затем руководила отделом в филиале D и была неотъемлемой частью команды, которая поместила семерых молодых мусульман из родных графств в камеры в Белмарше. Если бы Мэри Райкс не наступала ему на пятки, не подготовила таблицу раскрасок, он бы восхищался ею. Но он чувствовал ее дыхание на своих лодыжках, и он ненавидел ее. "Сомневаюсь, что у нас есть время колебаться", - сказал он.

Сколько раз он присутствовал на встречах с девяти до одиннадцати, особенно после Seven-Seven1, когда на ринг были выброшены обрывки разведданных? Бесконечные часы, проведенные за перевариванием маленьких кусочков информации. Утром, днем и вечером изнемогали от разглядывания нечетких или сфокусированных фотографий предполагаемого врага, и все эти маленькие ублюдки улыбались любой камере, поймавшей их.

"Эмоциональный язык, Дикки", - сказала она. "Единственная проблема в том, что у тебя недостаточно денег для карантина".

Раздался стук в дверь.

Тристрам позвал: "Пожалуйста, войдите".

Это была Пенни. Она на цыпочках прошла по ковру, бросила конверт на стол и исчезла.

Нейлор открыл его. Выплеснулась фотография и записка в три строки. Он прочитал, затем передал записку Мэри. На его лице не отразилось удовлетворения. Он уставился на серые изображения. Он увидел, как она вздрогнула, и подтолкнула записку по полированной поверхности.

Ровным голосом Тристрам произнес нараспев: "Ну, камеры иммиграционной службы на терминале Ватерлоо, как мне кажется, приостанавливают спор. Довольно удачно, что наш друг одет в эту смехотворно узнаваемую футболку. Что это - лебедь? Необычный, причудливый, но это он, и он здесь.'

Мэри сказала: "На самом деле, это "Лебедь под угрозой" Яна Асселина, начало семнадцатого века, хранится в Государственном музее Амстердама. В прошлом году, во время поездки с моей группой любителей искусства, я увидел это. Это впечатляет и...

"Я думаю, Мэри, что сейчас не время для оценки работы Асселин; я проинформирую режиссера утром, но ты можешь воспринимать это как прочитанное. Это карантин и подрыв бюджета. Спасибо тебе, Мэри. Дикки, не мог бы ты, пожалуйста, остаться на минутку?'

Она собрала фотографию и записку и оставила их.

Ему махнули рукой, чтобы он возвращался на свое место, и предложили выпить. Обычно не принимал алкоголь на работе, но сказал, что выпьет скотч со льдом и разбавленной водой. Это было дано ему, и помощник режиссера взгромоздился на его стол, покачивая ногами.

"Она умная девушка, у нее мозги в масштабе компьютера, просто ее нужно немного отшлифовать по краям - пожалуйста, Дики, не пыжься, потому что у тебя это плохо получается. Ты прав, конечно. Ты предвидел это до того, как всплыла эта жалкая фотография, и это потому, что ты воин старой школы. Подозрение, как малярия, проникает в вены и остается там. Ты получил это, плохую дозу...В любом случае, приветствия и крепкого здоровья.'

Были подняты бокалы, они чокнулись.

"Я буду скучать по тебе, Дики. Очень искренне, я буду. Две причины. Во-первых, я в некотором роде покровительствую твоему тестю, но, во-вторых, за твой здравый смысл и здравые рассуждения. Я бы оставил тебя, если бы мог. Отдел кадров и слышать об этом не хотел. Я не могу. В пятницу вечером, Дики, ты заканчиваешь. Теперь к делу. Вы бы не стали со мной спорить, если бы я предположил, что мы выкарабкались изо всех сил после взрывов в метро и автобусах - то, что Железный герцог сказал после Ватерлоо, уместно: "Самое близкое к бегству, что вы когда-либо видели."Ножи были нацелены на нас , но нас всего лишь порезали, и это больше не повторится. Еще одна крупная катастрофа в Лондоне, и произойдет массовый отбор ветеранов, а эти чертовы людишки из антитеррористической службы будут ползать по нам и захватывать первенство. Жизни "Индевора", Дики, твои, мои и многих других, превратятся в пыль и пепел. Ты преследуешь меня?'

Нейлор кивнул. Графин придвинули к нему поближе, и его стакан снова наполнили.

"Я назвал тебя воином старой школы. Ты из прежних времен. Их преимуществом было то, что мы сосредоточились на предотвращении, а не на сборе доказательств для передачи в суд. Держали Советы в страхе, королевство оставалось нетронутым, а скамья подсудимых в Олд-Бейли вряд ли имела значение. На этот раз у нас не будет времени на доказательства, только - если нам очень повезет - на действие, и это "действие", Дики, воина старой школы. Мы можем - и вы должны верить, что Фортуна будет благосклонна к нам - найти или предложили нам небольшое окно возможностей за несколько часов до неизбежного взрыва бомбы, которая, я не сомневаюсь, будет доведена этим ужасным молодым человеком до точки максимального воздействия. Только маленькое окно - ты следишь за мной, Дики?'

Он поднял свой бокал в знак признания. Он был.

"Я не горжусь тем, что говорю это, но новая метла - Мэри Рейксы нашего сервиса - чертовски высокоморальна. Они заботятся о мелком шрифте законности. Ты не понимаешь, Дики, и, вероятно, я бы последовал за тобой по твоей дорожке. Нападение произойдет на этой неделе, это точно, и оно произойдет под твоим присмотром, Дики. Если бы это окно открылось, мне хотелось бы думать, что вы бы знали, как пролезть через него с энергией и без ограничений более традиционной морали. Это в твоем прошлом, я прав? Это другая война, и нам, возможно, придется замарать руки. Я уверен, вы знаете, что необходимо...Спасибо , что остаешься, и мои наилучшие пожелания Энн.'

Нейлор спустился по лестнице вниз.

Мэри оторвала взгляд от своего экрана. Она быстро сказала: "Что ж, ты был прав, а я ошибалась. Мы отправляемся в карантин. О, источник всего этого будет здесь утром, мистер Джосайя Хегнер.'

"По чьему приглашению?"

"Не мой; Он сам себя пригласил".

Он почувствовал, как вокруг него затягивается сеть, как петля на шее заключенного, когда давным-давно их водили на допрос. Казалось, он видит грязь, покрывшую его руки.

* * *

"Привет. Сюрприз, сюрприз. Эта встреча уже закончилась, Бэнкси?'

"Нет, все еще в самом разгаре".

Арсенал, используемый командами Delta, Golf и Kilo, находился в подвале полицейского участка. Это была территория Даффа, предсказуемого валлийца в синем комбинезоне, который с непоколебимой преданностью придерживался своего акцента Кэрфилли. За прилавком на стеллажах было разложено оружие, достаточное для начала небольшой войны. Это было место, куда приходил Бэнкс всякий раз, когда в его разуме были демоны, и он находил там утешение - и никогда не подводил. Поздним воскресным вечером ему это было очень нужно.

"Прошу прощения, я тебя не понимаю, Бэнкси. Большой лоскут, все на месте, пейджеры пищат. Почему ты не сидишь внутри?'

"Не разыскивается", - мрачно сказал Бэнкс. "Передо мной закрыли дверь".

"Это смешно, такой человек, как ты, и с твоим опытом, безумен...Я должен сказать, Бэнкси, я слышал, что в "Дельте" были трения.'

"Немного трений, но я не думал, что до этого дойдет. Мне сказали, что был запрос обо мне, о моей приверженности. Меня выгнали с брифинга до того, как он начался.'

Шок все еще был с ним. Инспектор сказал: "Извини и все такое, Бэнкси, но твой звонок на пейджер был ошибкой. Вы не будете участвовать в повышении уровня безопасности. Тебя не должны были вызывать. Я сожалею, что мы испортили вам вечер. Зайди завтра, и я подготовлю для тебя картину, если у меня будет время.' Он встал и пошел по проходу в комнате для брифингов, зная, что все взгляды прикованы к нему, но он смотрел прямо перед собой. Выйдя из комнаты, он услышал, как за ним закрылась дверь и повернулся ключ. Он прислонился к стене коридора, дрожа, затем направился в единственное известное ему место, где он мог найти утешение: подвал Даффа.

"Я полагаю, это маленькая женщина", - сказал оружейник конфиденциально, понизив голос. "Три года, не так ли? Мир движется дальше, и ты должен забыть ее. Я рассказывал тебе историю о вербовке женщин в ФБР?'

Он мог бы сказать, что трения внутри "Дельты" не имели ничего общего с какой-либо неровностью в его отношениях с другими, с той старой напряженностью, которую создал его развод. Мэнди не понял, но если бы он разубедил Даффа, он бы не услышал эту историю: репутация оружейника в рассказах была на уровне золотой медали.

"Ты этого не сделал, - сухо сказал Бэнкс, - но я ожидаю, что ты сделаешь".

Веселая история началась. "Это похоже на это...У ФБР была вакансия для наемного убийцы, преданного убийцы. После всех проверок безопасности и собеседований в шорт-листе осталось трое: двое мужчин и женщина. Для финального теста Отдел кадров ФБР подвел первого человека к большой металлической двери и вручил ему Smith & Wesson, сказав: "Мы должны знать, что вы будете выполнять приказы в точности, несмотря ни на что. Внутри комнаты ваша жена сидит в кресле. Убей ее ". Первый мужчина сказал, что никогда не смог бы застрелить свою жену, на что ему ответили: "Ты нам не подходишь. Забирай ее и отправляйся домой."Второму мужчине был отдан тот же приказ, и он взял пистолет и вошел в комнату. Было пять минут тишины. Затем он вышел со слезами на лице и сказал, что пытался, но в конце концов понял, что не может убить свою жену. Ему сказали: "У тебя нет того, что нужно, иди с ней домой". Настала очередь женщины. Ее муж был в комнате, сидел в кресле, и она должна была застрелить его. Она взяла пистолет и вошла внутрь. Выстрелы были слышны, один за другим, по всему журналу. Снаружи они услышали крики, грохот и раскаты, затем все стихло. Прошло бы еще по крайней мере три минуты, затем дверь медленно открылась, и на пороге появилась женщина. Она вытерла пот со лба и сказала: "Этот пистолет был заряжен холостыми патронами. Мне пришлось использовать стул, чтобы убить его. " Женщины для тебя, Бэнкси.'

Он рассмеялся. Он смеялся до боли. Он понял, что это был первый раз, когда он смеялся, от всего сердца, за одиннадцать дней после похорон - с тех пор, как ему передали дневник, который вел Сесил Дарк. "Мне это нравится".

"Это из-за женщин? У тебя от женщин ноет в животе?'

"Нет ... Дафф, это немного хуже, чем женщины".

Лицо оружейника исказилось в притворном ужасе. "Боже, настолько плохо? Тогда я тебе сочувствую, Бэнкси. Ну, давай, бросай это.'

Он пришел в подвал, к своему другу - возможно, единственному, кто у него был, - чтобы опереться на плечо, которое приняло бы на себя бремя его проблемы. Он говорил, поначалу запинаясь, о словах, написанных семьюдесятью годами ранее "в чужой стране", и он процитировал стих из 137-го псалма, и Дафф знал его по церкви в детстве, и он рассказал, что произошло в столовой, детская игра, закончившаяся пролитой кровью, и что он был проклят, если извинится, когда на нем не было вины.

Моргая, Бэнкс сказал: "Дело дошло до того, что теперь есть сомнения относительно моей преданности работе. Хватило бы у меня, из-за того, что я сказал о своем двоюродном дедушке, безжалостности застрелить террориста-смертника, который мог бы быть просто "храбрым и принципиальным" молодым человеком? Стал бы я колебаться в тот момент, перейдя на двойной прием, и не подумал бы о нем как о подонке, бешеном животном, которого следует убить - как это было в поезде метро? В их умах существует сомнение.'

"Никто не знает, Бэнкси, какими они были бы".

"Достаточно тех, кто говорит о мачо". Горечь Бэнкса переросла в раздражение. "Многие говорят, что они уверены. Мне больше не доверяют.'

Лицо по ту сторону прилавка просветлело. "Ты читал ту статью о террористе-смертнике в Багдаде на днях? Ты этого не сделал? Это реально, это случилось, прошло вот так. Террорист-смертник подъезжает на своей начиненной взрывчаткой машине прямо под американский основной боевой танк M1A1 и прячется под ним и между гусеницами, а весит он более шестидесяти тонн. Команда выпрыгивает, думая, что это дорожно-транспортное происшествие, и находит этого парня придавленным в его раздавленной машине. Он говорит им, что он мученик, но из-за того, что машина раздавлена, он не может дотянуться до выключателя, чтобы взорвать себя. Но он все равно умирает, потому что они производят контролируемый взрыв, который убивает его, но танк не поврежден. Как вы думаете, что Бог сказал ему, когда он туда попал? "Боже мой, ты выглядишь несчастным, у тебя был плохой день на работе?" Сейчас ты не смеешься, Бэнкси.'

"Нет, я не такой. Это новая война и новый враг, и, возможно, они храбры и принципиальны. У меня нет ответов - у других они есть, но не у меня. Дафф, я чувствую себя ущербным.'

"Что ты хочешь, чтобы я сказал?"

"Не знаю".

"Что ж, я предложу это. Если ты в дерьме, выбирайся из него. Если ты в трясине, выползай из нее. Действуй там, Бэнкси, не дай этим ублюдкам уничтожить тебя. Всегда верь в это, что-нибудь обязательно подвернется.'

"Если бы только это было так просто. Увидимся, Дафф.'

Наверху лестницы, ведущей в подвал, он встретил толпу парней из "Дельты", "Гольфа" и "Кило", и его проигнорировали. Без него, закончив инструктаж, они пошли доставать оружие.

Она села на кровать, и ее тихие рыдания сотрясали ее. Из соседней комнаты она могла слышать ритм музыки Кэти. Рядом с ней, на пуховом одеяле, лежал пакет из коричневой бумаги, один конец которого был разорван, и из него виднелись банкноты.

Она нашла это час назад, когда несла глажку наверх, и две пары его носков упали, когда она складывала его одежду на полки шкафа. Носки валялись среди обуви внизу. Это было так очевидно спрятано и не предполагалось, что она должна это обнаружить. Она это сделала, и она разорвала бумагу. Это было больше денег, чем она когда-либо видела. Она не знала никакой причины, кроме криминальной, по которой в ее доме оказалось так много банкнот.

Внизу щелкнула дверь. Его голос позвал: "Привет, любимая, ты там, наверху? Все в порядке? Мама и папа передают свою любовь.'

Она услышала его шаги на лестнице и отодвинула пакет подальше от себя, чтобы он мог лучше его разглядеть, когда войдет в комнату.

Она вытерла глаза и повернулась к нему лицом, ее переполняло презрение. Она увидела, как его лицо посерело.

Глава 9

Понедельник, день 12

Он передал конверт судебному приставу. Мужчина изучал это, нахмурив лоб. Казалось, он отнесся к этому с подозрением, но прочитал, что было написано: От руки - для личного сведения господина судьи Герберта, Суд 18. Было колебание. "Это то, с чем я могу справиться?"

Джулс едко сказал: "Нет. Если бы это было так, я бы не адресовал это мистеру судье Герберту.'

"На самом деле, за час до заседания суда он довольно занят".

"Я бы хотел, чтобы это доставили ему сейчас".

"И когда он занят, у него вспыльчивый характер. Ты хочешь сказать, что это срочно?'

Джулс резко оглянулся вокруг и позади себя, но остальные присяжные, казалось, не заметили его разговора с судебным приставом. "Послушайте, это не какая-то чертова жалоба на еду или стулья, на которых мы сидим. Это срочно и должно попасть к нему на стол как можно скорее - например, сейчас.'

"Тогда ладно. Да падет это на твою голову.'

Всю дорогу до двери пристав рассматривал конверт, как будто все еще сомневался в его важности, затем ушел. Не удалось перезвонить. Джулс думал, что он бросил жребий. Он был уверен, что ничто в его жизни не будет прежним.

Его затошнило. Рвота поднялась из его желудка и застряла в горле. Он покачнулся. Его глаза, затуманенные и налитые кровью, ached...as что ж, они могли бы. Он полночи не спал, пока Бэбс скальпировала из него правду; В спальне, ее голос стал резким и тихим, как стилет, он бормотал ранние увертки и позднюю честность, она вырезала из него историю. Когда она закончила, он был отброшен в сторону. Остаток ночи он провел на диване в гостиной, и когда он собирался уходить, она швырнула пакет, теперь уже завернутый, ему в живот. Он прижимал его к груди, под курткой, всю дорогу до королевского суда Снэрсбрука. Теперь она была в его шкафчике, спрятанная под пальто.

Он покачнулся и почувствовал слабость в коленях. Всю ночь, пока из него вытягивали правду, она била его ремнем: "Ты мне отвратителен, ты заставляешь меня съеживаться от стыда...Не придумывай мне малодушных оправданий, что была угроза Кэти, мне, тебе. Полицейские существуют для того, чтобы защищать нас от подобных угроз...Еще не слишком поздно. Вы взяли деньги, и теперь вы передадите их судебным властям и признаетесь во всем...Если вы не сделаете этого к тому времени, как вернетесь домой сегодня вечером, я отправлюсь прямиком в ближайший полицейский участок, и вам предъявят обвинение, с вашего наблюдательного пункта в камере, в заговор с целью извращения хода правосудия, или как они там это называют...Почему ты просто не швырнул это обратно в лицо этому ужасному коротышке? Неужели в тебе нет ни капли порядочности, гордости, самоуважения?...И ты человек, ответственный за то, как воспитываются дети, твои собственные и в школе - Боже, каким чертовым фарисеем ты оказался, и непригоден для того, чтобы иметь детей на своей попечении...Существует, если вы этого не знали, четкое разделение между тем, что правильно, и тем, что неправильно, но поскольку вы, похоже, этого не понимаете, на мою долю выпадает направить вас по правильному пути...Как ты думаешь, смог бы я когда-нибудь взглянуть себе в лицо, постоять перед зеркалом, если бы знал, что наши долги были выплачены этими деньгами? А ты? Что ж, подумайте еще раз. Я бы предпочел умереть с голоду на улице, в нужде, и Кэти со мной, чем потратить хоть пенни из этого...Убирайся с моих глаз, потому что я не хочу, чтобы ты был в моей комнате и, уж точно, не в моей постели...Итак, будут последствия - что ж, полиция присмотрит за нами, и я доверяю им, а не словам преступников..." Всегда умела обращаться со словами, его Бэбс.

"Эй, Джулс, ты был под кайфом прошлой ночью?" Баз бочком приблизился к нему и ухмыльнулся.

"Больше похоже на настоящую пирушку". Фанни хихикнула. "Что у тебя было? Галлон или два?'

Он отшатнулся от них и тяжело опустился на стул.

Фанни подошла к нему и присела на корточки рядом с ним. Она тихо сказала: "Не обращай на них внимания, Джулс, они просто глупые и злобные. Это из-за того, что ты болен, или это тоска в голове? Ты можешь рассказать мне - я делюсь секретами только со своим котом.'

Он считал ее милой и хаотичной женщиной, с довольно восхитительной грудью, которая обычно привлекала его внимание на судебных заседаниях после обеда, но будь он проклят, если доверится. "Там не было никакого алкоголя. Просто так получилось, что я плохо спал, - резко сказал он.

Стрелки часов на стене двинулись вперед. Пришло и ушло время, когда судебный пристав обычно убеждал тех, кто в этом нуждался, в последний раз сходить в туалет. Остальные теперь уселись на жесткие стулья у стен и уткнулись в газетные тизеры и кроссворды, кроме Фанни, которая вязала по шаблону. Их судебный пристав вернулся в комнату, завис с выражением кризиса на лице, затем был вызван, снова вернулся, затем снова ушел. К настоящему времени они должны были собрать свои блокноты и подать в суд. Джулс почувствовал, как прежняя усталость и недомогание покидают его, сменяясь ощущением, близким к возбуждению. Никто из них, кроме него, не знал причины задержки. Это было так, как будто, и никто из них не видел, как он это делал, он вытащил чеку из гранаты в форме ананаса, старательно покатал ее по полу, и она, раскачиваясь, остановилась в центре комнаты. Судебный пристав вернулся к ним и сильно кашлянул, не для того, чтобы прочистить горло, а чтобы привлечь внимание - Джулс отсчитывал секунды до взрыва.

"Я сожалею, леди и джентльмены, что сегодня утром у нас задержка, и я не могу сказать, на сколько это продлится. Наш судья просит вашего терпения. Ему стало известно об одном деле, с которым он должен разобраться. Как только у него будет ответ на возникшую трудность, он позовет вас. Боюсь, я не имею права обсуждать с вами этот вопрос, эту трудность.'

Джулс жестом пригласил судебного пристава подойти к нему, затем полез в карман брюк за ключом от своего шкафчика. "В моем шкафчике есть посылка, которая послужит подтверждением того, что содержится в письме, которое я написал старому Герберту".

прошептал он. "Пожалуйста, достань это, без песен и танцев, и передай ему".

Он видел, что это сделано с осторожностью. Он выбросил ноги в сандалиях вперед, откинулся назад, зевнул и еще раз зевнул. Они бы думали о нем как о кровавом герое, не так ли? Они никогда не узнают, что он был просто бесхребетным кровавым трусом, который согнулся под тяжестью нравственности своей жены.

* * *

"Вы поставите это на место, старший инспектор. Я буду полагаться на тебя в этом.'

"Стоимость, сэр, такой процедуры непомерно высока".

"Я не нахожусь в зоне дискуссий и аргументов. Это произойдет. Я не буду мириться с проигрышем дела на столь поздней стадии. Я бы оценил, что Корона уже вложила более двух миллионов фунтов в это судебное преследование, и если мы пойдем на неправильное судебное разбирательство - и последующее повторное слушание - нам потребуется еще, по крайней мере, миллион на расходы. Есть еще одно соображение, и оно является весомым, что отказ от судебного процесса в его последние часы был бы победой сил коррупции. Нет, если присяжным нужна защита, я поручаю вам ее обеспечить.'

Если мистер судья Уилбур Герберт и был взволнован тем, что узнал тем утром, он никак этого не показал. Он предполагал, что предварительные оценки стоимости и расходования средств сейчас с большой скоростью проносятся в голове старшего инспектора. Но правосудие было его заботой, а не утечка дополнительных сумм из общественного кошелька. Он разыграл карту расходов на повторное судебное разбирательство и высокомерно отверг перспективу такого действия, однако он был экономичен в своей мотивации. Реджина против Кертис и Кертис было громким делом, которое могло бы привлечь внимание лорда-канцлера: успешное завершение повысит его перспективы на юридическое звание пэра и, в конечном счете, место на скамьях Апелляционного суда. Он не сомневался, что его сокращенное жюри присяжных вынесет обвинительный вердикт по всем пунктам обвинения, и уже сформулировал формулировку заявления, которое он сделает обвиняемым, когда отправит их отбывать большую часть, если не всю, оставшуюся жизнь в качестве заключенных категории А. Хорошо скрытый под маской вежливого спокойствия, он чувствовал яростное желание очистить, когда это было в его силах, культуру организованной и серьезной преступности. Если бы он жил на полвека раньше, мистер судья Герберт попросил бы клерка аккуратно прикрепить к его парику свежевыглаженный и несмятый квадратик черной ткани, а затем вынес бы смертный приговор убийцам. Здесь неуместно, но разбивание камней в карьере было бы, по его мнению, надлежащим возмездием общества таким людям, как Оззи и Олли Кертис. Предпочтительно гранитный.

Инспектор по борьбе с воровством, старший следователь по делу, казалось, скривился. "Цена, сэр, это только одна сторона проблемы".

"Я не в настроении отвлекаться на проблемы".

"Оборотная сторона - "Рабсила", сэр".

"Сомневаюсь, что это неразрешимо. Офицер с вашим опытом и способностями может и, я уверен, найдет способ обойти такие трудности.'

Возражения были отброшены с безжалостностью, которая была отличительной чертой успешного восхождения мистера судьи Герберта по карьерной лестнице. Но когда он заговорил, это была его старомодная вежливость, с которой были знакомы все, кто появлялся при его дворах. В нем была какая-то скрупулезность, которая исключала упоминание о выигранных апелляциях на основе его рекомендаций присяжным и его отношений с адвокатами защиты. Его внешность была воплощением умеренности и терпения. Его перечисленные хобби - чтение викторианских мелодрам, поэзии и плавание на восемнадцатифутовой яхте с причала в Саутуолде, наряду с его регулярным воскресным посещением утреннего богослужения в соборе его родного города Сент-Олбанс, - все это создавало образ заботливой рассудительности, а правда была замаскирована. Он верил, что старший инспектор скоро ослабеет, но он немного потерпел упрямство этого человека и позволил ему воспользоваться моментом.

"Стоимость защиты, сэр, огромна. У нас присяжные из десяти человек, и хотя у нас был один член жюри, который признался в сделанном предложении -'

"И не только "признайтесь во всем", но и передайте весьма значительную сумму денег, тем самым демонстрируя два важных признака честности и мужества".

"Конечно, сэр ... Но я не могу предположить, что этот человек - единственный, к кому обращались. Ты спрашиваешь меня -'

"Я даю вам указания, старший инспектор".

"Да, сэр. Ваше указание означает, что я должен мобилизовать людей для защиты членов жюри, десяти из них, и присматривать за их семьями. Мне пришлось бы перевести присяжных на оставшуюся часть процесса в безопасное место, в то же время обеспечив охрану их семей в их домах. Мы говорим о более чем сотне офицеров и требовании, чтобы процент из них был вооружен. Это важный вызов, сэр.'

"Тогда твоя задача - сделать звонок".

"Помимо всего прочего, мы должны были бы признать обязанность заботиться о будущем, как по отношению к присяжным, так и к их семьям. Это не все остановится, сэр, когда дело закончится, может продолжаться месяцами. Честно говоря, я слышал, что кассовый аппарат здесь выходит из-под контроля, и мы могли бы подумать о переезде.'

"Цена правосудия, старший инспектор, не из дешевых. Что ты будешь делать? Поместить присяжных в отель на это время?'

"Я так не думаю. В отелях настолько небезопасно, насколько это вообще возможно - люди, блуждающие туда-сюда, персонал без одеял, пожарные лестницы в задней части здания и торговые входы...Я поищу в другом месте. Затем нужно успокоить присяжных: "Кто будет присматривать за моей женой, моей матерью, всеми остальными?" Они могут запаниковать и захотеть сбежать.'

"Это моя ответственность, и я буду ее нести. Я очень благодарен за ваш положительный ответ, старший инспектор, и я гарантирую, что ваше сотрудничество будет отражено в личном письме, которое я напишу вашему комиссару. Я с уверенностью оставляю эти вопросы в ваших умелых руках ... и давайте не будем забывать об общественных действиях этого самого мужественного человека, Джулиана Райта. Спасибо тебе.'

Давая понять, что заседание окончено, мистер судья Герберт вернулся к кучкам бумажных купюр на своем столе, но краем глаза заметил, что старший инспектор надел пластиковые перчатки, прежде чем взять пакет, который был разорван с одного конца, чтобы показать пачки банкнот. Он был один в своей комнате. Его волновали расходы? Он этого не сделал. Заботило ли его нарушение семейной жизни присяжных? Он этого не сделал. Беспокоился ли он о неправильном судебном разбирательстве и перспективе затем потерять возможность произнести продуманную речь об угрозе организованной преступности обществу в целом? Безусловно. Современная охранная сигнализация была установлена по всему его дому: он сам жил под постоянной угрозой нападения со стороны сообщников тех, кого он отправил на длительные сроки тюремного заключения. Из-за обязанностей правосудия он носил власяницу, как и аскеты и кающиеся в истории, и другие могли подражать ему.

Он позвонил своему клерку. Он сказал ей, что ему нужно присутствие в его комнате QCS, возглавляющего обвинение и защиту. Он видел их, слышал их комментарии. Когда они закончили, он горячо поблагодарил их и объявил, что возобновит через десять минут.

Он записал, что он скажет, обдумал каждое предложение и проверил ссылку на дело годичной давности, которое было передано на апелляцию. Он переписал строчку, затем скользнул в свою мантию. Перед зеркалом он поправил парик и затянул пояс. Он положил конверт и письмо в напольный сейф, набрал комбинацию клавиш, запер за собой дверь своей комнаты, прошел по коридору и услышал впереди крик: "Всем встать".

Мистер судья Герберт, со всем величием своей должности, ворвался в суд номер восемнадцать, занял свое место и зачитал то, что он написал.

Все взгляды были прикованы к нему. Ни кашель, ни шарканье, ни ерзанье не потревожили его.

Он заключил:

"Дамы и господа присяжные, вы выслушали меня с должным вниманием, но я возьму на себя смелость еще раз повторить основные моменты, которые я высказал. Это вопросы огромной важности, и не должно быть никаких недоразумений...До моего сведения было доведено, что существует заговор с целью подкупа одного или нескольких из вас, чтобы обвиняемый вынес оправдательный вердикт, и что было предложено денежное вознаграждение. Это полицейская разведка. Из-за этих сведений вам придется столкнуться с ограничениями на ваши передвижения и свободы, о чем я очень сожалею.

"Мы уже долгое время вместе, и я настоятельно призываю вас не прибегать к надуманным оправданиям и не отказываться от судебного разбирательства в его последние часы. Вы проявили такую самоотверженность, что я уверен, что могу на вас положиться, и в ожидании вашего сотрудничества я искренне благодарен всем вам...

"Итак, я повторяюсь, потому что это лежит в основе дела, вы не должны делать никаких выводов относительно этого дела из того, что я вам только что рассказал. Нет никаких доказательств того, что мистер Освальд Кертис или мистер Оливер Кертис каким-либо образом замешаны в заговоре с целью подкупа вас. Насколько я обеспокоен; они совершенно невиновны в какой-либо подобной причастности. Я не могу подчеркнуть это более решительно. Сейчас перед нами заключительные речи обвинения и защиты. Тогда я предложу вам свое руководство, и вы уйдете на пенсию - либо в конце этой недели или в начале следующей - для обсуждения вашего вердикта, но вы не сделаете вывод, исходя из определенных мер предосторожности, принятых вокруг вас, что любое из этих обвинений во взяточничестве или запугивании отразится на обвиняемом. Они не участвуют и не являются частью этого дела, решение по которому вы примете только на основании предоставленных вам доказательств под присягой. Вы должны выбросить эти обвинения - а это все, чем они являются, - из головы. Итак, дамы и господа присяжные, мы объявляем перерыв, но я должен попросить вас о вашем терпении. Пожалуйста, вы подождете в комнате присяжных, пока не будут приняты определенные меры, и мы возобновим наше слушание утром - но не забывайте, что я сказал. Вы будете судить по этому делу только на основании показаний, которые вы слышали в зале суда - ничего, абсолютно ничего другого...'

* * *

"Ублюдок, гребаный маленький ублюдок, я-"

"Пожалуйста, мистер Кертис, воздержитесь от подобных выражений и от криков".

"Он забрал мои деньги. Он у меня, блядь, будет.'

"Вы в опасности, мистер Кертис, вас могут услышать во всем здании".

"У него мои деньги, и у этого гребаного Дворянина они есть! Мы, блядь, облажались.'

Адвокат, "дело" Оззи Кертиса, взяло верх, и Натаниэль Уилсон был благодарен за минимальное милосердие. Он стоял, прижавшись спиной к двери камеры: Словно пребывая в трансе неверия, Олли Кертис сидел на покрытом винилом матрасе кровати, смотрел на зарешеченное окно и не мог ничем помочь, в отличие от своего старшего брата. Напыщенная речь началась в тот момент, когда адвокат и Уилсон были допущены тюремным охранником с непроницаемым лицом. Этот ублюдок описался бы, как только дверь закрылась и засов задвинули. Уилсон задавался вопросом, было ли это потраченными впустую деньгами, которые больше всего ранили его клиента, или осознание того, что присяжные - если они будут держаться вместе и останутся твердыми - теперь неизбежно вынесут обвинительный приговор.

Адвокат задумчиво сказал: "Проблема в том, мистер Кертис, - и это его мастерство, - что наш судья изо всех сил старался снять с вас какую-либо вину. Большего он сказать не мог. Конечно, когда я был с ним, я наплел всю чушь о том, что присяжные неизбежно будут предвзяты, и пошел на неправильное судебное разбирательство, но мне отказали, и он это предусмотрел. Апелляционные инстанции, если этот судебный процесс пойдет против вас, значительно сокращены...Наш судья знает свое дело.'

"И это, блядь, обернется против нас".

"Боюсь, что да, мистер Кертис".

"И этот ублюдок забрал наши деньги. Что ты, блядь, собираешься делать, Нат?'

"Ну, чего я не собираюсь делать, Оззи, так это мчаться наверх, воспользоваться своим мобильным и отследить это. Это сложная ситуация, Оззи, о ней нужно подумать.'

"Я хочу, чтобы у этого гребаного мужика было хорошее, блядь, горе, и ты это исправишь".

Натаниэль Уилсон не ответил. Адвокат постучал в дверь, чтобы ее открыли. Он не был вовлечен. Уилсон увяз в трясине по самую шею. Он подумал о человеке, который сидел в заднем ряду скамьи присяжных, с щетиной на лице и в сандалиях на ногах, и задался вопросом, как он мог быть настолько глуп, чтобы перейти дорогу своему клиенту, взять деньги Оззи Кертиса, а затем разыгрывать из себя героя. И его мысли обратились, с редкой тоской, к жизни за пределами маленькой квартирки, которую он делил со своей женой над офисом. Оззи, слава благому Господу, отступил и теперь прислонился лбом к стене камеры, истощенный. Позже, когда у него будут противопожарные перерывы, чтобы скрыть свои коммуникации, он свяжется с Бенни Эдвардсом. Он считал человека, вернувшего деньги, таким же большим идиотом, как и все, кого он знал, и впереди его ждало "охуенное горе".

Засов был отодвинут. Тот же самый бесстрастный офицер выпустил его и адвоката.

* * *

Дверь открылась, и в коридоре послышались шаги. Теперь Ибрагим Хусейн услышал, как в туалете спустили воду.

Звуки нарушили тишину коттеджа. Несколькими часами ранее он видел, как его лидер выехал на машине и медленно направился вверх по трассе. Халид был за рулем, а девушка была с ними и Джамалом. Позже Сайед побрел по тропинке и теперь должен был устроиться в зарослях деревьев на полпути вверх по ней, откуда ему был виден коттедж и подходы к нему, а также поля вокруг него. Охранник Рамзи, развалившись в мягком кресле, читал журнал с цветными фотографиями бодибилдеров с гротескными мускулами. Часы в коридоре, у входной двери, громко тикали. Прошло время в жизни Ибрагима Хусейна из города Джизан в провинции Асир, и он не знал, сколько пройдет времени, прежде чем он начнет ходить. Он потянулся за своей книгой и подумал, что его часы лучше всего потратить на то, чтобы лучше выучить печатные страницы. Его дверь открылась, и он вздрогнул. Книга упала на ковер.

"Пожалуйста, не могли бы вы пойти со мной?" Массивное тело мужчины заполнило дверной проем. "Не могли бы вы, пожалуйста, захватить эту куртку - кожаную - с собой?"

Он снял ее со спинки стула и последовал за ней. Его привели в комнату в дальнем конце коридора, и ему пришлось пригнуть голову под почерневшей балкой. Стол был перед ним.

На газете, которая прикрывала это, был жилет. Поверх его карманов были пришиты мешочки, и в них лежали палочки. Мухи непрерывно роились над пластиковыми пакетами, привязанными к пакетам тонкой бечевкой, и их жужжание заглушало тиканье часов. В мешках, среди грязи, он мог видеть кучи плотно упакованных гвоздей, шурупов и шарикоподшипников. Провода тянулись от палочек к двум батарейкам, и еще один провод подошел. питался от батареек и был подключен к кнопочному выключателю. Он смотрел на жилет, испытывая к нему благоговейный трепет.

Ему коротко сказали: "Пожалуйста, я хочу, чтобы ваши руки были вытянуты".

На них был аккуратно надет жилет. Тяжесть, навалившаяся на его плечи, была непосильной ношей, и Ибрагиму пришлось напрячь мышцы верхней части тела. Пальцы теребили материал, расправляя, приподнимая, ослабляя его. Он был в мастерской портного на Корниш; его отец сидел и наблюдал с улыбкой гордости, потому что единственный оставшийся в живых сын достиг совершеннолетия; портной, который был дальним родственником его отца, хлопотал над падением халата, который скреплялся булавками и еще не был доведен до совершенства, новой одежды для начала первого семестра студента в медицинской школе. Они были в пластиковых перчатках, пальцы прощупывали и тыкали, затем еще больше скотча было туго обмотано вокруг наиболее выступающих соединений с блестящими серебряными детонаторами.

"Удобно ли это?" Вопрос был задан с меньшим уважением, чем выказал бы портной, дальний родственник его отца, но это был тот же самый вопрос. Затем, в расцвете юности, от волнения перед отъездом и началом учебы, он сделал пируэт, и халат свободно распахнулся на его бедрах и коленях; его отец захлопал. Он не знал, что ему следует ответить, и мухи поднялись из мешков и залетели ему в глаза, нос и уши. Ему. сказали: "Это должно быть удобно. Если это неудобно, вы будете ходить с дискомфортом , и плохая ходьба распознается. Человека, который хорошо ходит, не замечают, но ему должно быть комфортно - иначе он выдает себя.'

"Мне удобно", - хрипло сказал Ибрагим. "Но мухи - это..."

Его прервали, как будто его вопрос был неважен. "Неважно, на кухне есть спрей, который их убьет. Что меня беспокоит - не слишком ли туго, не неудобно ли? Я могу сделать вентиляционное отверстие сзади, если вам нужно, чтобы оно было свободнее.'

"Это не неловко".

Пиджак был снят со спинки стула и передан ему.

"Ты будешь носить это? Это хорошая длина. Он достаточно тяжелый, чтобы не показывать выпуклость на вашей груди. Попробуйте с курткой, но осторожно, потому что соединения еще не закреплены окончательно. Сделай это.'

Он понюхал кожу, почувствовал ее прочность, просунул руки в рукава и позволил ей осесть на нем.

"Застегни его, но не грубо".

Он сделал, как ему сказали. Пальцы вернулись к его груди и потянули за перед куртки. Он увидел мимолетную, грубую улыбку удовлетворения.

"Много места, достаточно, не слишком тесно...Вы можете снять их, но осторожно.'

Он сбросил пиджак на пол, затем стянул с плеч жилет и почувствовал свободу, когда сбросил его вес. У него забрали книгу и снова положили на стол, но мухи все еще были у него на лице.

"Что мне теперь делать?"

"Если у вас есть жалобы на жилет, скажите мне. Если у вас нет жалоб, вы возвращаетесь в свою комнату. Не поймите меня неправильно, молодой человек. Я не любитель поговорить в кофейне. Я не вербовщик, который убеждает молодых людей устремиться к небесам. Другие говорят, а другие убеждают, но я эксперт по боеприпасам. Я боец, и я использую то оружие, которое мне доступно. Это был твой выбор стать волонтером, и твоя мотивация меня не касается. У вас есть жалобы?'

"Нет".

"Тогда возвращайся в свою комнату".

Ибрагим повернулся, наклонился и поднял куртку, которая была его драгоценной собственностью. Он сказал себе, резкие слова в тишине, что он не боялся, что его не нужно утешать. Он вышел из комнаты и не оглянулся на стол и жилет.

* * *

"Если это проблема, спусти штаны и помочись на это".

Тарик, теперь инженер, познал ценность теракта самоубийцы, мучеников перед Богом, будучи восемнадцатилетним младшим лейтенантом, служившим на передовой на полуострове Фао.

Проблема заключалась в перегретом стволе 7,62-мм ручного пулемета PKMB российского производства.

То, что сказал ему взводный сержант, Тарик сделал. Он выставил себя напоказ, его голова и плечи возвышались над парапетом из мешков с песком. Он присел над бочкой, ослабил ремень, спустил брюки и помочился на бочонок; от металла с шипением поднималось облако пара. Затем он зарядил еще одну ленту патронами, снова выстрелил - и они продолжали приближаться.

Ближайшая к нему пулеметная позиция, в тридцати шагах справа, была покинута. В той, что слева от него, в пятидесяти шагах от него, стрелок рухнул на приклад своего оружия, а капрал затрясся в конвульсивных рыданиях. Убивать детей было тяжело. Один мужчина убежал от нападения детей, а другой упал, но Тарик продолжал стрелять очередями по шесть-девять пуль каждый раз, когда его палец застревал на спусковом крючке.

Он знал, что их аятолла сказал: "Чем больше людей погибает за наше дело, тем сильнее мы становимся".

Атака по открытой местности, за болотными зарослями, к пулеметным гнездам получила у противника кодовое название "Кербела 3". На бегу дети пронзительно кричали: "Йа Кербаллах, йа Хусейн, йа Хомейни". Они шли плотными толпами. Тарик знал, потому что представители Баас вдалбливали это каждому солдату на передовых позициях, что детей использовали в авангарде атаки, чтобы их топающие ноги взрывали противопехотные мины, установленные перед проволокой, которая защищала гнезда для мешков с песком. Используя детей, регулярным войскам врага и Революционной гвардии не пришлось бы продвигаться через минные поля. В первый год войны его сержант сказал ему, что командиры противника пытались использовать ослов для разминирования, но когда один из них потерял ноги при взрыве, остальные оказались слишком упрямыми, чтобы продолжать, даже когда позади них прекратился артиллерийский огонь; а в Иране детей было больше, чем ослов. Он едва мог видеть сквозь стену из детских тел перед проволокой. Он выстрелил, сменил ремень, выстрелил снова. Стрелок справа от него сбежал, потому что его сменный ствол теперь был гладким и бесполезным, как и первый. Стрелок справа от него упал без сознания, травмированный убийством стольких детей.

Над стеной тел он увидел мириады маленьких голов, на которых были ярко-алые банданы, и лица, которые были гладкими и молодыми, но искаженными ненавистью. Он окинул их взглядом. На расстоянии пятидесяти шагов пулемет ПКМБ - в руках хорошего, спокойного стрелка - как говорилось в руководстве, имел 97-процентную вероятность поразить цель размером с человека. Теперь было сложнее добиться такого количества ударов, потому что они были такими маленькими, но они компенсировали это, сбиваясь в группы, как дети, бегающие на школьной площадке. Некоторые из них зацепились за проволоку, и кровь пропитала их футболки, на которых было напечатано сообщение "Имам Хомейни дал мне разрешение попасть на Небеса". Затем они закричали, зовя своих матерей, а не своего аятоллу, и он мог видеть, поверх V-образного прицела и прицела иглы, маленькие пластиковые безделушки, свисающие на веревочках с их шей.

Он знал, что это за легкие безделушки, потому что представитель баасистской партии прочитал им лекцию по этому вопросу. Дети носили пластиковые ключи, продетые в петлю на шнурке. Ключи открыли бы для них врата Рая. Чиновник сказал своему подразделению, что ранее во время войны и во время кампании "Кербела-1" они были сделаны из металла, но сейчас в Иране его не хватает, и пластик более доступен и дешевле в производстве.

В тот день Тарик, который был лейтенантом-подростком, выпустил по детям более 5500 патронов калибра 7,62 мм. Когда наступили сумерки, а проволока перед ним была цела, он прекратил стрельбу и крики стихли. В тишине было слышно только хныкающее бормотание раненых. Он понял ценность добровольного мученика, когда ему пришлось помочиться на ствол пулемета, и не забыл этого. В течение нескольких дней после этого вороны прилетали пировать, и зловоние усиливалось. Затем бронетехника двинулась вперед, оттесняя иранского врага, и были задействованы бульдозеры, чтобы выкопать ямы и столкнуть в них детские тела.

Президент приколол ему на грудь медаль, и он получил поцелуй в щеку, и урок об удивительной силе мученика остался с ним.

Работая над сшиванием жилета, он не мог вспомнить, скольким мученикам он помог на их пути в Рай. Приклеивая более надежно клеммы батарей к проводу, Инженер с уверенностью знал, что он вселил ужас в умы своего нового врага: американцев и их союзников.

Мученики были всего лишь орудием войны. Они имели для него не больше значения, чем снаряд, бомба, минометный снаряд или пуля. Мученики выполнили задачу, которую он поставил перед ними, и взамен получили, возможно, пятнадцать минут славы. Затем канал спутникового телевидения, который транслировал видео с ними, переключился бы на другой сюжет.

Для него не имело значения, нравился ему мальчик или нет. Что имело значение для Инженера, так это то, что мальчик шел, не выдавая себя, и что кожаная куртка скрывала выступы шашек со взрывчаткой, связки зараженных гвоздей, шурупов и шарикоподшипников.

Он не торопился. Перчатки сделали бы движения его пальцев неуклюжими, если бы он торопился с работой. Его устройства были изготовлены по безупречному стандарту ... но он стремился оказаться подальше от этого места. Он ненавидел это, боялся этого. Он ушел бы задолго до того, как мальчик начал ходить в жилете, спрятанном под кожаной курткой.

Фермер спросил свою жену: "Что они там делают, целый день, каждый день?"

"Не знаю, и меня это не особенно волнует". Она боролась за кухонным столом со счетами.

Он отхлебнул кофе. "Я не жалуюсь. Их деньги были полезны...Это просто, ну, что они делают?'

"Разве это имеет значение?"

"Не думаю, что это так...Машина вышла из строя этим утром, я это видел. Половина штор в спальне все еще была задернута, но на веревке висело белье. Немного позже я пересекал домашнее поле на тракторе, и один из них сидел на заднице среди деревьев в Старой роще, выглядя настоящим зомби, просто уставившись на меня. Ты думаешь, они на наркотиках?'

"Я сомневаюсь в этом. Девушка не казалась типом - если я знаю, что это за тип...Вот и все, нужно отпраздновать. Благодаря им, их вкладу, в этом месяце у нас все в порядке." Она собрала документы вместе, спрятала их в папку, затем бросила в ящик стола.

Он усмехнулся. "Это могут быть волшебные грибы...О чем я думаю, может быть, один из нас ...'

"Ты имеешь в виду меня?"

"... может быть, тебе стоит заглянуть туда как-нибудь на этой неделе, просто убедись, что они не..."

"Разгромил это место? Ты с ней не встречался, а я познакомился. Она очень приятная...Это семейное сборище - не наше дело, чем они занимаются весь день...Но я сделаю. Не сегодня, потому что мне нужно погладить и закончить вышивку, если мы хотим успеть к показу ... но я это сделаю. Не ожидай, что они меня укусят. Я позвоню завтра или послезавтра. Доволен?'

Он ухмыльнулся, встал, затем наклонился и чмокнул ее в щеку. "Просто на всякий случай, завтра или послезавтра".

Он вышел, надел резиновые сапоги и своей раскачивающейся походкой направился к своему трактору. Он возобновит боронование поля площадью двадцать пять акров, которое находилось за домашним полем. Он задавался вопросом, был ли зомби все еще припаркован у него за спиной в Старой роще, и не мог представить, что азиатская семья делала в коттедже Оукдин и почему в середине утра половина штор все еще была задернута ... но она узнает. У нее был нюх на прощупывание и подглядывание, не хуже, чем у любой лисицы.

* * *

Речь шла о доверии, а Скорпиону его не хватало. Он тащился за девушкой через площадь, а за его плечом был самый младший из них, Джамал. Ее бедра качнулись перед ним, но он оторвал от них взгляд и на ходу огляделся вокруг. Его глаза пробежались по объявлениям о распродаже, которая должна была начаться в девять утра в следующую субботу в торговом центре. Но он не доверял достаточно, чтобы показать свой интерес. Она подошла к ступенькам и обернулась.

Она тихо сказала: "В субботу утром, до девяти часов, здесь будет очередь. Там будет много людей.'

Находясь рядом со своим дедом, он научился не доверять отцу, который бросил его беременную мать. Гуляя по апельсиновым рощам со своей бабушкой, он научился не доверять матери, которая отказалась от него, чтобы найти спасение в смерти. Сидя в классе в школе, он научился не доверять сокурсникам, которые насмехались над тем, что он ублюдок и у него нет родителей. Будучи новобранцем-десантником, он научился не доверять упаковщикам "парашютов", потому что человек перед ним разбился насмерть, когда не открылся купол. Будучи квалифицированным десантником иорданской армии, обученным ведению боевых действий против сионистского врага, он научился не доверять, когда граница была открыта для еврейских дипломатов и была заключена трусливая сделка. После того, как он исчез из казарм в Аммане и отправился в Багдад, чтобы вступить добровольцем в неоперившееся партизанское ополчение, он научился не доверять, когда два месяца спустя подразделения Республиканской гвардии распались при нападении. В рядах моджахедов, действующих из предполагаемого безопасного убежища Треугольника, он научился не доверять, когда захваченные коллеги сообщали.

Он не доверял полностью никому из ячейки, которая была собрана для него. Его доверие к девушке, которая стояла на ступеньках, было в лучшем случае неполным, но он мог с этим жить.

Он развернулся на каблуках и пошел прочь через площадь. Он увидел замешательство на лице юноши и услышал топот туфель девушки, когда она бежала, чтобы поймать его. Он быстрым шагом направился к автостоянке.

В машине она спросила, выпалила: "Место неподходящее?"

Его выживание было основано на культуре недоверия.

Он сказал Халиду твердым голосом, решительным: "Я хочу поехать в город Бирмингем. Это второй город, да? Это дерьмовое место, слишком маленькое и не стоит его жертв. Я отправляюсь в Бирмингем, чтобы провести разведку в поисках важной цели.'

Лица девушки и юноши вытянулись, как он и предполагал. Он сказал им, что они должны сесть на автобус обратно в деревню, что поедет только он, с Халидом за рулем, с ним. Он подумал, что юноша был близок к слезам, и что рот девушки - ниже шрама - дрогнул от гнева из-за такого пренебрежения. Он сказал, что пробудет в Бирмингеме остаток того дня, ночь, и что вернется в коттедж на следующий день.

Обман, ложь, увертки создали защитную паутину, за которой существовал Скорпион, Мухаммад Аджак.

* * *

За воротами, за густыми зарослями рододендронов, открылась территория, а за плоскими лугами, достаточно большими для полудюжины футбольных полей, виднелось старое здание. Дэвид Бэнкс, детектив-констебль, едва обратил внимание на фасад из кирпича и камня, или башни фолли, возвышающиеся высоко над главным входом. Он не видел озеро, уток и гусей на воде. Он был не в настроении для осмотра достопримечательностей, не в настроении для кровавой туристической экспедиции в Королевский суд Снэрсбрука. Он припарковался в отсеке, который предположительно был предназначен только для инвалидов.

"Не вини меня, Бэнкси. Ты сделал стержень для своей собственной спины...Да, я подходил и к гольфу, и к килограмму, но плохое слово похоже на неприятный запах. Это распространяется, понял меня? Ни один из них не хотел тебя. Прости, но я сделал для тебя все, что мог. Может быть, в ближайшие несколько дней тебе стоит подумать о том, куда ты себя поставил, а затем разобраться в себе...В ситуации, которая сложилась у нас в Лондоне прямо сейчас, у меня больше нет времени посвящать твоей личной ситуации, Бэнкси. Мое последнее слово по поводу всего этого заключается в том, что ребята, с которыми ты должен работать, потеряли доверие к тебе. Как офицеры охраны, во время максимальной угрозы они имеют право ожидать полной лояльности от всех членов своих команд. К сожалению, они вбили себе в головы, что если дело дойдет до драки, ты моргнешь и не нажмешь на курок. Не волнуйся, ты не будешь сидеть сложа руки, задрав ноги, пока парни делают свое дело. Нет, в ответ на запрос о рабочей силе, вы отправляетесь в листвяной Снэрсбрук, чтобы выполнить ценную работу в области защиты присяжных. Ты сам застелил себе кровать, Бэнкси, так что иди и ляг на нее.'

Он оставил дверь своего инспекторского кабинета открытой позади себя, услышал крик REMF, чтобы он закрыл ее. Проигнорировал его и продолжал идти.

Внизу, в оружейной комнате в подвале, он достал свой "Глок", боеприпасы, баллистическое одеяло, мешок с газовыми баллончиками и светошумовыми гранатами, а также аптечку первой помощи. На этот раз Дафф не помог. Оружейник весело сказал ему, что каждый мужчина и женщина, которым разрешено носить огнестрельное оружие, вышли на улицы Лондона, что его полки были "практически пусты" ... но добавил с широкой ухмылкой, что "Защита присяжных - довольно важная работа, разве ты не знаешь?"Он сунул пистолет в кобуру на поясе, побросал остальное снаряжение в сумку, и последним ответом Даффа было: "И не стреляй в чертова судью, Бэнкси ..." Он пошел к своей машине, включил передачу и поехал на восток от города, где установилась карантин.

Он вошел в здание, воспользовался главной дверью сбоку от окровавленного бесполезного и ветхого здания суда, показал свое удостоверение и попросил суд восемнадцать. Прошло много лет с тех пор, как он был в Королевском суде. Одним из немногих драгоценных преимуществ работы офицером защиты и заискивания перед принципалами было то, что дни шатания по коридорам суда в ожидании дачи показаний закончились. Боже, и это быстро вернулось к нему, запах тех мест. Бэнкс увидел вывеску и направился к ней.

Трое мужчин в форме стояли у двойных дверей. Он не обратил на них внимания, прошел мимо них и нажал на дверные ручки. Они были заперты, и он не мог их сдвинуть. Он услышал хихиканье - как будто было приятно видеть, как напыщенного мужлана, не уделяющего времени коллегам, усмиряют.

Бэнкс рявкнул сначала утверждение, затем свой вопрос. "Я из службы защиты. Где они?'

Был вызван билетер. Ему сказали, что его отведут в комнату, где собрались остальные его люди.

Билетер, инвалид, волочивший ногу, вел его и болтал: "Великолепная площадь, не так ли? Я полагаю, ты здесь впервые, ты не знаешь, куда идти...Крупнейший королевский суд в стране, рассматривает более двух тысяч пятисот дел в год в двадцати судебных залах, настоящая линия массового производства. Замечательное здание. Начинался как сиротский приют и был завершен - без денег - в 1843 году. Основные поставки камня осуществлялись из Йоркшира, но облицовка была из Бата и Франции. Пришел в негодность и был превращен в суд в середине 1970-х, но у них была чертовски большая проблема с фундаментами, и им пришлось положить три тысячи тонн бетона под главное здание, чтобы оно не рухнуло. Мы видим все это здесь...Что вообще происходит в восемнадцатом суде?'

"Не имею ни малейшего представления", - сказал Бэнкс. "Как ты и предполагал, я здесь впервые".

Он помедлил у двери, прислушиваясь на мгновение к гулу голосов внутри. Остальные члены Delta, а также парни из Golf и Kilo, прихорашивались бы, выстраивая концентрические круги защиты вокруг лучших и ярчайших на высоких ступенях достижений. Каждый из них представлял бы себе аплодисменты, которые сыпались бы на тачки, если бы им удалось дважды прикончить террориста-смертника, иностранного террориста-смертника, иностранного боевика. Его карьера пошла прахом. Бэнкса назначили к долбаному жюри в глухомани. Он открыл дверь и вошел внутрь. Разговоры прекратились. Взгляды были прикованы к нему. Он увидел, что кофейная кружка, поднятая ко рту, была удержана в воздухе. Тишина сомкнулась над ним.

Затем раздался веселый голос: "Это Дэвид Бэнкс? Да? Блестяще. Ты - последний кусочек нашей головоломки. Всегда пожалуйста.'

К нему протянулась рука. Он взял ее, и его пальцы были раздавлены от энтузиазма. "Спасибо", - вяло сказал он.

"Эй, давайте улыбнемся. Для тебя я ДУ Брайан Уолтон, Уолли. То, как я управляю кораблем, мы не церемонимся. Я специалист по расследованию, но также и специалист по оценке угроз. Говорю вам, мы все встали на ноги. Это настоящая работа в холодильнике-морозилке, и могло бы стать еще лучше - могло бы стать работой в консерватории, понимаете, что я имею в виду?'

Он сделал, и улыбка скользнула по его лицу. Это была плата за сверхурочную работу: полтора часа без общения и дополнительные дни в двойном размере. Большие сверхурочные, оплаченные за холодильники, морозильники и плиты на кухне, новые ковры в гостиной и холле, стандартный звук для концертов в системах домашнего кинотеатра - и самые большие затраты на сверхурочные могут означать финансирование консерватории в задней части дома. Он не ожидал, что его встретят радушно, как нового друга.

Почти застенчиво: "Рад со всеми вами познакомиться. Я Бэнкси.'

Голос прогрессировал, переходя в рев: "Вы относитесь к этому человеку с уважением, слышите меня, ребята? Он правильный человек, а не один из вас, деревенщин, собравшихся в глуши долины Темзы, Эссекса и Норфолка. Он изображает премьер-министра, членов королевской семьи, всех прочих, но его отдали нам, и он покажет нам, как выполнять эту работу. Когда Бэнкси говорит, вы все слушаете - я тоже.'

Бэнксу пришлось ухмыльнуться, затем скорчить гримасу, и, вероятно, он покраснел, но он чувствовал тепло окружающих. Возможно, его куртка, отягощенная блокнотом, камешками и монетами, откинулась назад, но все взгляды теперь были прикованы к его талии, к его поясу. Он посмотрел вниз и увидел пятно оружейного масла на своей рубашке, край темной кожаной кобуры. Он понял. Это была команда, всего около двадцати человек, собранных в приступе паники. Не специалисты, не высокопоставленные лица, а мужчины и женщины, чье отсутствие в их обычных повседневных обязанностях осталось бы незамеченным. Они были тем, что было доступно. Он быстро двигался среди них, брал каждую руку и пожимал ее, затем проклинал себя за то, что изначально не дал им того, что они предложили ему, - тепла.

Уолли хлопнул в ладоши. "Хорошо, прошу вашего внимания. Это мое дело, и я не собираюсь добровольно его проигрывать. Я жаловался судье, мистеру Джастису Герберту, на стоимость всего этого, и получил блоху в ухо, но, в конце концов, я с ним не спорю. Чтобы выполнить эту работу должным образом, потребовалось бы в три раза больше вас, чем мне было дано, но вы - это то, что у меня есть, и мы будем действовать соответственно. Мы добрались до самого необходимого, и у нас все получится. Дело, рассматриваемое нашим судьей, - "Королева против Оззи и Олли Кертис", и они два старых, неисправленных блэггера. Они успешно совершают вооруженные ограбления - то есть до того момента, как разгромили ювелирный магазин на юго-востоке. Мы нашли свидетельницу, предоставили ей схему защиты, и она была звездой на небосводе, когда предстала перед судом. Они падают, братья Кертис падают, и это примерно на пятнадцать лет, как минимум. Для них это отчаянно, поэтому они настаивали на благородстве. К присяжному подошли и дали большие деньги. Число присяжных, которым осталось поработать еще неделю или около того, сокращается до десяти, так что, если бы еще один отказался или проголосовал невиновным, тогда у нас неправильное судебное разбирательство. Из-за неправильного судебного разбирательства мы получим еще одно слушание - если мне повезет - через год, и я не думаю, что смогу удерживать своего свидетеля все эти месяцы. Мне нужен обвинительный вердикт на следующей неделе...У одного присяжного хватило смелости сообщить суду о приближении и выплате наличных. Очень храбрый человек, настолько храбрый, насколько это возможно, когда дело касается головорезов Кертиса. Он заслуживает нашей защиты и полной поддержки, и я намерен предоставить их ему. Обращались ли к другим присяжным и попадались ли они в Сети? Я не знаю. Другие присяжные более подвержены коррупции? Не знаю. Но я собираюсь накинуть на них сеть, которая поместит их в пузырь: никаких мобильных телефонов, никаких контактов с внешним миром. Суд объявляет перерыв на день. Ты отправляешься домой с ними. Вы будете наблюдать за ними, как кровавые ястребы. Каждый из них соберет сумку и сделает все необходимое, а утром вы сопроводите их сюда. Завтра вечером их отвезут на автобусе в безопасное место. Вот где мы находимся, и я отвечу на вопросы в конце. Между прочим, это будет неплохой маленький заработок, и это не закончится приговором. Законодательство в области охраны труда и техники безопасности требует проявлять осторожность, и этого может хватить на несколько недель. Наконец, я подчеркиваю для всех вас, что эти присяжные не собираются становиться вашими давно потерянными друзьями. Ты обращаешься с ними вежливо и твердо. Их безопасность должна быть обеспечена, и вероятность того, что к ним приблизится кто-то из благородных, исключена, но моим приоритетом является осуждение этих братьев из низов. Вот и все.'

Баркс думал, что у него все получилось хорошо, не мог придраться. У Уолли был список имен и адресов, он перемещался среди них и распределял их.

Проходя мимо, Бэнкс подумал, что, возможно, ему повезло, что - наконец-то - его втянули в какую-то ценную полицейскую работу, которая того стоила.

Он пошел налить себе кофе из автомата, отхлебнул и, наблюдая, как старший детектив-инспектор бродит по комнате, понял, что его оставили напоследок.

Он задавался вопросом, если бы было время, где бы он в следующий раз нашел Сесила Дарка и с какими страданиями столкнулся.

"Ты ушел куда-то еще, Бэнкси? Я полагаюсь на тебя в большом.'

"Это не проблема".

"Ты собираешься сделать главную цель - это нормально? Присяжный, который откашлялся и поступил достойно, он для тебя.'

"Когда мы проводим оценку угрозы, у нас есть шкала. E5 - это нижний уровень, а Эл находится на самом верху. На какую чашу весов ты его ставишь?'

"Его зовут Джулиан Райт. То, что я о нем видел, это мечтательный негодяй, с бородой и сандалиями, учитель. Последние девять недель я наблюдал за ним в суде, и я никогда не оценивал его иначе, чем как парня, который плывет по течению. Но я был неправ...Теперь он засунул палку в осиное гнездо и скрутил ее. Это гнездо братьев Кертис, и они будут сильно разгневаны. Он не только забрал их деньги, но и травит их. Дай им шанс, они убьют его и всех тех, кто ему дорог. Вот почему я благодарен за то, что рядом с ним человек с вашей родословной. По шкале оценки угрозы Джулиан Райт на высоте. Этого достаточно?'

Бэнкс просто сказал: "Я сделаю все, что в моих силах".

Уолли сказал, что сейчас он собирается поговорить с присяжными, заполнить их альбомы с картинками, что он вернется через полчаса. Бэнкс нашел стул в углу, и даже в переполненной комнате он был наедине со своим блокнотом.

5 марта 1937

Я чувствую это сегодня вечером, настолько сильно, что это трудно описать - я не делился этим с Ральфом, но я не сомневаюсь, что он испытывает те же эмоции, что и я, - но я попытаюсь выразить это.

Вокруг нас царит атмосфера зла. Это подозрение и страх. Комиссары говорят нам, что предательство повсюду вокруг нас. К нам проникли фашистские шпионы и троцкистские агенты. Ральф слышал, что некоторые бригадиры называют эту одержимость предательством "русским сифилисом".

Я не решаюсь писать, где меня могли бы увидеть. Только Ральф знает, что у меня есть мой дневник. В нашем подразделении много английских парней, но я бы не позволил им узнать, что у меня есть блокнот и мои мысли.

В долине Джарама прошел очень сильный дождь, и наши траншеи затоплены. У нас в бункере три дюйма воды. Мы пытаемся вычерпывать воду каждую ночь перед сном, но это бесполезно, потому что вода поступает быстрее, чем мы успеваем ее очистить. Это место страданий.

Британская рота теперь присоединена к французскому батальону, и рядом с нами были американцы из бригады Линкольна ... Я думаю, они начали кампанию в Джараме силами в 500 человек. Ральф говорит, что они потеряли 120 убитыми и 175 ранеными. У них есть песня, которую они поют, и комиссары разрешают это, потому что они русские и не понимают слов: "В Испании есть долина под названием Харама, Это место, которое мы все слишком хорошо знаем, Потому что именно там мы потратили впустую нашу мужественность, а также большую часть нашей старости. "Прошло два дня с тех пор, как американцы - они моложе нас, в основном студенты и очень наивные, но честные - были выведены из строя. Они взбунтовались.

Они отказались идти вперед.

Их офицеры сказали, что они не будут продвигаться вперед, потому что у них плохое снаряжение и им дали только невозможные цели для захвата.

Они отказались выполнить приказ персонала. Мы не могли этого видеть, но слух об этом распространился к вечеру. Они построились, повернувшись спинами к врагу, и отправились в тыл, маршируя в ногу. В радиусе мили они были заблокированы. Дорогу им преградили пулеметы и бронированный автомобиль. Им сказали, что если они сделают еще один шаг вперед, они все будут убиты. Они отступили: у них не было выбора.

Что это за война такая? Пулеметы у тебя спереди и за спиной.

Комиссары в тылу приказывают нам наступать и не отступать "ни на метр", когда нас атакуют самолеты, танки и мавры. Но они всегда остаются в безопасности и далеки от сражений. Их шкурами никто не рискует.

Что это за война такая?

На прошлой неделе командир французского батальона - они называют его "Марсельеза" - был арестован и обвинен в некомпетентности и трусости, а также в том, что он фашистский шпион. Он предстал перед военным трибуналом и был признан виновным. В тот же день, когда его арестовали и судили, он был казнен. Он опустился на колени, не выказывая страха, и был убит выстрелом в затылок.

Это война такого рода.

Я не знаю, что лучше - умереть лицом к лицу с врагом или лицом к тем, кто должен быть коллегами, товарищами по оружию.

Завтра нам сообщили, что кинозвезда Эррол Флинн посетит нас. Может быть, он продвинется достаточно далеко, чтобы испачкать свои ботинки грязью, и тогда он сможет вернуться в свой отель в Мадриде и сказать людям, что разделял наши трудности.

Отступления нет. Доброволец немецкого батальона прострелил себе ногу и подумал, что этого будет достаточно, чтобы его отправили в тыл. Нанесенное самому себе ранение является преступлением, и он был застрелен расстрельной командой. Из этого ада нет выхода.

Я каждый день благодарю Бога за то, что Ральф рядом со мной.

Снова идет дождь, на этот раз сильнее, и я должен собрать еще немного.

* * *

На звонок ответили. Дики Нейлор поднес телефон близко к уху и рту. Мэри Рикс была за своим столом в приемной, и он подумал, что она напряглась, чтобы узнать, кому он звонил, зачем и с каким сообщением. Он прошептал: "Это Ксавье Бонифейс или Дональд Клайдесдейл?" Это так давно, я не могу вспомнить ваши голоса - сколько, пять лет?...Ах, Ксавьер. Это мистер Нейлор....Да, я здоров, я в порядке. Ксавьер, возможно, вам обоим предстоит поработать...Не уверен, но если бы вы захотели, я бы хотел перевести вас обоих в режим ожидания. Не могу сказать больше, не по этому телефону...Это будет на этой неделе , если это произойдет. Я так благодарен. С уважением к вам обоим.'

В его ушах звучали крики чаек, рокот моря и завывание ветра.

Он вернул телефон на место.

Вероятно, в ответ на сообщение на ее экране Мэри встала, затем воспользовалась зеркалом в сумочке, чтобы проверить прическу или помаду, и ушла.

На него с улыбкой смотрела фотография молодого человека, сына продавца электротоваров. Он прикрепил его скотчем к стеклянной панели сбоку от двери своего офиса. Улыбка, казалось, издевалась над ним, потому что она обладала силой развращать. Он был защитником королевства, и доказательство этого было в заголовке каждого листа почтовой бумаги, который он использовал, с его латинскими словами. Как защитник он был способен, если бы он исказил мораль до такой степени, на которую Мэри Райкс не пошла бы, оправдать коррупцию. Служение воину старой школы, у которого впереди неделя работы - затем забытое забвение

был выше морали и юридических процедур ... и у него были приказы. Это другая война, и нам, возможно, придется замарать руки. Такой человек, как Дики Нейлор, нуждался в порядке и требовал руководства, всегда был рад, когда его немного подтолкнули вперед. Я уверен, вы знаете, что необходимо. Он был функционером. Такие люди, как Нейлор - в форме и в гражданской одежде, в демократиях и при диктатурах - всегда сидели за столами и получали приказы, верили, что угроза государству перевешивает моральные и юридические тонкости. Он не был гестаповцем, Боже, нет. И не сотрудник НКВД...Он услышал постукивание. У этого был регулярный ритм, он был далеко по коридору и приближался...Возможно, он был человеком, который мог оправдать перед самим собой нарушение надлежащих процедур.

Он не терял из-за этого сна ни в протекторате Аден, ни в камерах предварительного заключения Каслри, ни в казармах в Портадауне. Мужчины кричали, капала кровь, синяки покраснели - и такие, как Мэри Рикс, намочили бы свои трусики, - но информация была получена. Информация спасла жизни невинных. Ему не нужен был стакан виски или таблетка, чтобы помочь ему уснуть. Итак, он позвонил на далекий остров и отправил двух мужчин из своего прошлого, зарекомендовавших себя надежными, на приготовление к отправке на юг...Постукивание вторглось в его мысли, было громким, как удары палки по стенам коридора.

Мэри Рикс вошла в приемную.

Мужчина одной рукой держал ее за руку, а в другой была выкрашенная в белый цвет палка. Он использовал Мэри и палку в качестве ориентиров и с силой размахивал палкой перед своими и ее ногами. Он стучал по дверным косякам, ножкам стола, спинкам стульев. Мужчина был обветренным от солнечного света, сутулым, с редеющими седыми волосами; он носил затемненные очки.

У двери Нейлора Мэри сказала: "Я заговорила о мистере Хегнере. Я говорил тебе, что он придет. Мистер Джосайя Хегнер из Федерального бюро расследований, их резидентура в Эр-Рияде.'

"Я Джо", - прорычал голос. "Как поживаете?"

Нейлор был на ногах. Он увидел складки на одежде и подумал, что агент, должно быть, приехал прямо из аэропорта, не потратив время на то, чтобы сменить то, в чем он спал. Он двинулся вперед, чтобы передвинуть стул в более доступное место, но отступил перед лицом размахивающей палки. Была отбита ножка стула. Рука, которая была на руке Мэри, высвободилась и нашла спинку стула, и мужчина опустился на его сиденье. Это был эксперт, и он был слеп.

"Спасибо вам, мисс Райкс - это очень любезно с вашей стороны".

"Еще раз, я собираюсь извиниться за главный вход".

"Вода схлынула с мостов, мисс Рикс, и без обид".

"Мне было ужасно стыдно", - лепетала она Нейлору. "Они не пустили мистера Хегнера за барьер безопасности, пока он не прошел через арку металлодетектора. Достал его монеты из кармана, его очки и часы, его трость, потому что у нее металлический наконечник, и все равно не пропустил его. Это был позор.'

Под стеклами очков появилась озорная ухмылка. "Во мне все еще осталась унция, это приблизительная оценка, осколков бомбардировщика. Итак, я сказал: "Ты хочешь увидеть шрамы?" Он не ответил, поэтому я спустил штаны и поднял рубашку. Это, казалось, удовлетворило его. Я не воспринимаю плохо, когда человек должен делать свою работу, но я сомневаюсь, что я похож на чертова исламскую мученицу.'

"Это было совершенно неуместно", - сказала она. "Я приготовлю кофе, что-нибудь подходящее".

Они были одни.

Нейлор запнулся: "Я думал, ты сначала проверил посольство и отель, немного поспал после ночного перелета".

"Хорошая мысль, но я считаю, что сейчас недостаточно времени для роскоши. Мистер Нейлор, вы находитесь в эпицентре бури.'

"Пожалуйста, я Дикки".

"Ты в эпицентре бури, потому что, я думаю, у тебя здесь Двадцатилетний, и -"

'Я не понимаю - кто или что такое Twentyman?'

"Командир повстанцев, базирующийся в Ираке. Использует террористов-смертников для эффекта. У него много имен, но это мое для него. Его атаки неизменно приводят к гибели по меньшей мере двадцати человек, обычно намного больше, но это минимум. Я здесь, потому что я думаю, что Twentyman тоже, и, если я прав, это действительно плохая картина для вас.'

Глава 10

Вторник, день 13

"Ах, веселитесь, я вижу..." Дики Нейлор сбросил пальто. Еще не было восьми часов, но его посетитель уже был на месте, удобно устроившись в мягком кресле, держа в руках кружку с дымящимся кофе. "... и никаких проблем, я надеюсь, у главного входа?"

"Никаких проблем. Эта дерзкая мисс Райкс сгладила ситуацию. На этот раз мне не пришлось раздеваться. Чтобы мы не теряли время на минимализм, я перейду к сути. Я хочу поделиться с тобой своими знаниями, Дикки.'

"У меня будет довольно напряженный день. Я не знаю, сколько времени у меня будет на -'

В голосе американца звучал хлесткий удар хлыстом. "Теперь, я думаю, тебе придется пристроить меня, Дикки, там, где позволяет твой "напряженный день". Звони по телефону, и я остановлюсь, но поиграй с твоим компьютером, и я поговорю - тебе следует привыкнуть к мысли, что я с тобой и остаюсь...Что я слышал, когда в вас, ребята, попали в первый раз, вы сосредоточили расследование на смертниках и их личностях, но вам не удалось проникнуть в суть дела.'

"Мы думаем, что справились сносно, и "провал" - это не то слово, которым мы хотели бы злоупотреблять". Ему было все равно, проявилось ли его раздражение. Кровавая Мэри Рикс не принесла ему кофе. Посторонний вторгся в его рабочее пространство. Он уже чувствовал, что с ним обращаются как с идиотом. "А у меня встреча через десять минут".

С таким же успехом он мог бы промолчать: его не услышали.

Голос звучал протяжно и хрипло в его адрес. "Я собираюсь это сказать. Произошла ошибка, Дики, в том, что ты не распространил никакой информации о посреднике или изготовителе бомбы. Ваши усилия были направлены на пехотинцев. Вы, ребята, должны вбить себе в головы, что пехотинцев в избытке. Посредники и изготовители бомб - это те, кому платят грязью. Уничтожьте пехотинцев, и другой урожай посеет семена и взойдет. Найдите и устраните посредника и изготовителя бомбы, и вы нанесете Организации самый болезненный удар. Фасилитатор известен мне как Скорпион, но Двадцатилетний - это мое прозвище, а создателя бомбы я знаю по званию Инженера. В маловероятном случае, если вы сможете пройти более чем на пару сотен ярдов за проволочным забором и взрывобезопасными стенами любого военного лагеря в Ираке, это суннитская часть, или за пределы Зеленой зоны в Багдаде, и вам не перережут горло, затем расположитесь в кафе, прервите парней, читающих газеты или смотрящих "Аль-Джазиру" на экране, и задайте вопрос, он будет звучать так: "Кто наиболее успешно ведет войну с Коалицией?Ответ, который вы получите - при условии, что вокруг вас нет роты морских пехотинцев, которая вам понадобилась бы, если бы вы хотели сохранить голову на плечах, - заключается в том, что Скорпион - главный парень, а рядом с ним Инженер. Убейте их, и вы одержите настоящую победу. Эти люди не растут на деревьях. Послушай, Дики, в Афганистане и Палестине, Чечне и Боснии всегда был один сукин сын, который дал себе прозвище Скорпион. Это не я, это они. Извивающийся, зарывающийся в землю маленький засранец с жалом. Он совершил ошибку, и эта ошибка вполне может оказаться драматических масштабов. Он сошел со знакомой земли, он больше не находится, если я прав- в самом сердце Ар-Рамади, или эль-Фаллуджи, или Бакубы, или любого из этих маленьких анклавов Треугольника, наполненных убийствами. То ли из тщеславия, то ли из послушания, то ли из понимания долга, он пришел на вашу землю. Я считаю, что путешествие было его ошибкой, теперь сукин сын уязвим.'

Нейлор посмотрел на свои часы. "Извините, но я должен идти на ту встречу".

"Нет проблем; я никуда не собираюсь. Я буду здесь, когда ты вернешься, и мы еще поговорим.'

"Он уже вернулся?"

Это был третий раз за это утро, когда Ибрагим покинул одиночество своей комнаты, зашел в гостиную и задал вопрос. Он прервал первые всплески спора, за которым наблюдал Рамзи, сидя в низком кресле. Куча грязной одежды была в центре ковра.

Язвительно сказал Сайед: "Если бы он вернулся, вы бы его увидели. Если вы не можете его увидеть, он не вернулся.'

Фария сказал: "Вы услышите его, когда он придет. Я говорил вам вчера и я сказал вам сегодня, он уехал в Бирмингем. Когда он закончит, он вернется.'

"Где находится Бирмингем? Что находится в Бирмингеме? Почему он отправился в Бирмингем?'

Отводя взгляд, не встречаясь с ним взглядом, Сайед пробормотал: "Тебе не нужно знать".

Уставившись в потолок, Фариа выпалил: "Тебе лучше оставаться в своей комнате. Ты должен быть в своей комнате.'

Он отступил и закрыл перед ними дверь. Все было не так, как он предполагал. Снова, и это повторялось каждый день и каждый вечер, они изолировали его. С того момента, как его выбрали в пустыне и он сел рядом с Лидером, он верил, что его попросят выразить свое желание относительно того, к какой цели он пойдет, а также спросят, чего он хотел бы достичь, пожертвовав своей жизнью ... но его заперли. Его желания, хотелки, были незначительными.

Он мог слышать движения в соседней комнате, где был приготовлен жилет, и он вспомнил ощущение его веса на своих плечах. Затем за его дверью снова разгорелся спор.

Голос Сайеда: "Я говорю тебе, сделай мою стирку".

Голос Фарии: "Стирай сам, мне нужно приготовить ужин".

"Ты стирала его. Ты сделаешь мое.'

"Я не буду".

"Моя мать или моя сестра стирают мою одежду".

"Тогда верни это им, и они смогут поработать для тебя".

"Ты принимаешь его стирку, так почему моя отличается от его?"

Голос Фарии, повышающийся: "Потому что - потому что он другой. Ты что, идиот? Ты что, не видишь этого? Разные-'

Голос Сайеда, в котором слышался гнев: "Женщины должны стирать. Ты должен сделать мой-'

Открылась дверь. Крик человека, который так спокойно, как портной, поправлял спадающий жилет на груди и животе: "Ты не можешь помолчать? Мне, блядь, какая разница, кто моется, а кто нет? Я сама стираю. Мне нужно сделать работу, сложную работу, а ты мне мешаешь. Где бы я ни был, я сам стираю свою одежду - может быть, в реке, может быть, в колодце, может быть, под стоячей трубой, может быть, в канаве. Я мою свою собственную, потому что моя жена мертва, убита моим врагом, и там, где я сражаюсь, у меня нет слуги. Убери это гребаное белье с пола. Я говорю вам, что там, откуда я пришел, никто из вас не смог бы прожить и дня в качестве бойца. Ты был бы мне полезен только с ремнем на талии, и тогда мне было бы все равно, была ли грязь на твоей одежде, вонял ли ты, как лисья задница. И через гребаную минуту после взрыва ремня я бы забыл твое имя, твое лицо.'

Он услышал, как хлопнула входная дверь.

Минуту спустя, сквозь щель в занавесках, он увидел человека, который сделал жилет, в ярости бегающего по траве.

Она постирала его, потому что он был другим.

Будет ли он забыт? Забудет ли она его?

Он опустился на кровать и уронил голову на руки.

* * *

"Ты вернулся. Позвольте мне продолжить с того места, на котором я остановился. Я говорил об уязвимости.'

Дики Нейлор поморщился. "Извините и так далее. У меня всего несколько минут, Джо, потом другая встреча.'

"Итак, парень из Саудовской Аравии, который всадил в меня шрапнель, был студентом экономического факультета, вероятно, с коэффициентом интеллекта выше моего, и он убил двадцать два человека. Некоторые из них стояли в очереди на обед, а некоторые только что сели за столик. Он ранил намного больше, и я был одним из них. В его бомбу были встроены шарикоподшипники, двухдюймовые гвозди и однодюймовые шурупы, и это было одно из тех, что лишили меня зрения. Это было в гарнизонном лагере Марез в Мосуле - это передовая оперативная база в аэропорту. Мальчик неважен, с таким же успехом он мог быть посылкой на почте. Человек, который вывез его из Саудовской Аравии, который собрал разведданные, необходимые для того, чтобы доставить его в нашу столовую, который следил за необходимой ему документацией, а также за транспортом и конспиративной квартирой на предыдущую ночь, является мастером своего дела. Он Скорпион...

"Конечно, ты рискуешь потерпеть неудачу против такого человека, как этот. Ты, Дики, тебе помогают гаджеты и персонал на каждом шагу, который ты делаешь. У вас есть компьютеры, у вас есть телефоны со стационарным подключением и аналоговыми и цифровыми системами, у вас есть помощники, у вас есть линейный менеджер, который направляет вас, у вас есть здание, которое надежно защищено. Что у него есть? Он живет как беглец, спит неспокойно, не может пользоваться какой-либо формой телефона и постоянно осознает, что вокруг него изощренный арсенал его врага. Но у него есть харизма лидера, и он будет применять ее с безжалостностью.

"У него был заключенный, американский мальчик из Юты и из 1-й -й пехотной дивизии. Это была шарада переговоров, но мальчик был обречен на то, чтобы ему перепилили горло. Мальчик, умный и храбрый, сбежал из своей адской дыры, но был пойман и убит. Скорпион мог бы подумать, что один из охранников помог мальчику обрести этот короткий миг свободы. Его реакция: он лично убил пятнадцать, пятнадцать человек, обвиненных в тюремном заключении мальчика, что убедило его в том, что он был прав, предатель...Он настолько безжалостен. Но, и я живу надеждой, придя сюда, он, возможно, совершил ошибку. В его игре ошибки имеют фатальные последствия. Как у нас дела?'

"Я должен уйти", - сказал Дикки.

* * *

Это был шанс, которого Рамзи ждал.

На кухне Сайед - жалкий и недостойный места в камере - мрачно изучал руководство по эксплуатации стиральной машины. Он отмерил мыльный порошок и рассыпал достаточное его количество по полу. Рядом с Сайедом, не обращая на него внимания, Фария - высокомерная, самодовольная, слишком готовая спорить - резала овощи на борту. Джамал был на подъездной дорожке и среди деревьев ... и машина не вернулась ... и он был в своей комнате ... и он мог видеть очертания спины мужчины1, сгорбленной от гнева, когда он шагал по траве, как животные в клетках, которых он наблюдал на школьных экскурсиях в зоопарки.

Он соскользнул со стула. Он не думал, что Сайед или девушка видели, как он двигался. Он на цыпочках прошел по ковру в коридор. Он сосчитал свой путь мимо дверей, затем его пальцы опустились на ручку. Он повернул его, и незапертая дверь открылась. Когда мужчина выбежал из комнаты, чтобы потребовать прекращения спора, он пришел во взрывную ярость, и Рамзи не слышал, как он повернул ключ ... и это создало шанс.

На что это было похоже? Его дом был наводнен женщинами, его матерью и сестрами, и они смотрели спутниковые каналы с Ближнего Востока, и они ворковали вместе, издавая что-то вроде пронзительного вопля возбуждения, когда прозвучало последнее видеообращение мученика. Какие ощущения от этого? Его сестры боготворили молодых людей, чьи лица мелькали в спутниковом эфире, и каждый раз, когда послание о жертве Вере заканчивалось, они смотрели на него через комнату. Об этом никогда не говорилось, но подразумевалось: он тоже мог завоевать их особую любовь и уважение. Сколько он весил? Он. думал, что его сестры покраснели бы от гордости, а не заплакали, если бы это был их брат, чье лицо было на экране телевизора и чьи слова звучали из динамиков, но ему не дали такой возможности. Какого это было размера? Его старшая сестра скачала документ -Добродетели мученичества" из Интернета, и его младшая сестра прочитала ему: "Нет сомнений в том, что пожертвовать своей душой ради Аллаха, чтобы победить Его врагов и поддержать ислам, - это самый высокий уровень самопожертвования".

Какова была его форма?

Это лежало на столе. Это было в нескольких дюймах от его рук.

Он обошел стол и кровать, подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску. Он увидел человека, шагающего безжалостно, как будто он пытался избавиться от преследовавших его дьяволов. Лицо было искажено страхом или тревогой - но мужчина не потерял их и будет ходить дальше.

Он вернулся за стол. Там был конверт, а в нем два билета. Открыв их страницы, он увидел распечатку рейсов парома, отметил порт отправления, даты и время отличались - и имена, которые он не узнал. Он закрыл билеты, потому что они не казались ему важными, и его глаза блуждали по столу.

Это казалось таким простым, таким обыденным. Рамзи подумал, что это то, что дети могли бы собрать вместе, например, школьный проект. Он прочитал в газете о школе в Палестине, в городе Газа, где мальчиков-подростков обучали добродетельным урокам применения бомбы на их телах, путешествию в рай и приему девственниц ... школа для мучеников. Тишина окутала его. Он протянул руку. У него было право прикасаться, учиться. К нему относились с презрением. Он не особенно восхищался кем-либо из остальных; но ко всем им был проявлен одинаковый уровень презрения. Террориста, мученика, следует почитать, а не забывать - так сказал создатель жилета - спустя одну минуту. Его сестры не забыли и могли наизусть назвать имена из Грозного, Дженина и Багдада. По секрету он рассказывал им о том, что видел, шептал им на ухо, что это было на ощупь, какой у этого был вес, размер и форма.

Он дотронулся до материала, и грубая строчка коснулась кончиков его пальцев. Они пробежали по проводам и пленке, и мухи жужжали вокруг него. Он мог видеть внутри пластиковых пакетов связки гвоздей и шурупов, маленькие шарикоподшипники. Он прикоснулся к батарейкам, затем двинулся к выключателю. Он поднял его и осмелился позволить пальцу так мягко коснуться кнопки. В Палестине в школах и на стенах общественных зданий были развешаны плакаты с изображением улыбающихся молодых людей, которые были мучениками. Он вытащил палку из ее матерчатого гнезда. Он был осторожен, чтобы не натянуть провод, не разорвать закрепленное соединение. Он держал палку в руке, и она была гладкой, отлитой в форму, с липкостью на поверхности. Он позволил этому лежать у него на ладони. Вес палки остался там. Он наклонился, приблизил к нему нос и крепче сжал его, внезапно испугавшись, что он может упасть и вырвать паутину проводов, но у него не было запаха. Он вернул палку на место.

Он приподнял жилет.

Он взял его за воротник и поднял так, чтобы его край касался стола. Он увидел себя, вид сбоку, в зеркале. Она была прижата к его телу; она скрывала его толстовку. Зеркало стояло на комоде, старое, в пятнах и с изъянами, изображение палочек было утолщенным, и Рамзи показалось, что провода каскадом свились в клубок, а под полем зеркала свободно свисала кнопка включения.

Возможно, в его честь назвали бы мечеть или культурный центр. Он пошел бы к Богу с любовью своих сестер. Но жилет был слишком мал для его мускулистых плеч, предназначался для другого и не подошел бы ему. Он тяжело дышал, это был почти выдох облегчения. Он не мог бы надеть это. Тень пересекла его спину. Рука была у его горла, и он замер. Он почувствовал, как пальцы сжались, и из него вышибло дыхание.

Он задыхался и не мог повернуться. Сквозь щель в занавесках он увидел траву, затем изгородь и пустое поле. Его сила от поднятия тяжестей в спортзале не помогла ему. Он не мог разжать хватку руки.

Он был освобожден. Рамзи отшатнулся. Жилет был аккуратно разложен на столе, но его рука, которая потянулась к горлу, где было давление, все еще была липкой.

Он выбежал из комнаты и в коридоре услышал звук приближающейся машины.

* * *

"У меня осталось меньше пяти минут, Джо, потом я должен спешить. Это наш филиал "А", сотрудники службы наблюдения - не то чтобы у меня было что предложить им для отслеживания, но это вопрос того, чтобы держать их в поле зрения.'

"Мы говорили об ошибках, Дики. Скорпион - это эквивалент главного исполнительного директора корпорации, за исключением того, что ему не так тепло и уютно на тридцать девятом этаже, и под ним нет отдела исследований и разработок, или финансового отдела, или полусотни сотрудников по связям со СМИ или человеческими ресурсами. Ему приходится делать все это с курьерами, использовать тайники, порхать между домами, хлевами и ямами в земле под звездами для сна. Тем не менее, без поддержки генерального директора этот парень ведет нас вразнос. Но, и это важно, когда крупная шишка в бизнесе совершает ошибку, у него есть приспешники, которые расхлебывают кашу. Не мой парень. Он один, и еще более одинок на вашей территории, чем если бы он остался в Ираке. Что он думает о людях, с которыми ему приходится здесь работать? Британский азиат из другой культуры, не был закален в боях, привык к простыням на кровати. Он будет невысокого мнения о них. Его ошибкой было вообще путешествовать. Я говорю вам, Ирак - безопасная среда для него, но это не так. Чтобы заставить его заплатить, и дорого, за эту ошибку, нам нужно одно. Это бесценный товар удачи...А теперь, иди, Дикки, если не хочешь заставлять этих добрых людей ждать.'

* * *

"Он мог повредить его". Гнев, холодный и контролируемый, вспыхнул в глазах Инженера.

"Но было ли это слабоумием или саботажем?"

Он вошел в коттедж, сопровождаемый Халидом. Водитель принес коробку и большую пластиковую бутылку, и прежде чем он поставил их на стул, Инженер ворвался в жилую зону и выдвинул обвинение. На мгновение, совсем ненадолго, Аджак растерялся. Теперь он услышал историю. Его испепеляющий взгляд упал на Сайеда и Фариа, и они отвернулись, как будто верили, что вина Рамзи была и их ответственностью тоже.

"Возможно, глупо, необдуманно, но обращение с ним без присмотра могло повредить его, и я бы не знал. Что мне делать? Проверяю ли я каждое крепление, отклеиваю ли каждое соединение скотча? Он мог бы сломать это.'

"Но это не был саботаж?"

"Я так не думаю".

"Если в твоем сознании есть хоть малейшее подобие этого запаха, тогда..."

Предложение осталось незаконченным. Ему не нужно было произносить это. Если его друг, Инженер, питал такое подозрение, последствия были очевидны. Нож из ящика на кухне, он сам и его друг уводят существо в поле вечером, когда наступила темнота, и один из них приносит лопату. Прогулка по вспаханным полям к деревьям.

"Он глуп, тщеславен, но ребенок". Голос Инженера понизился до шепота, и его высота не достигла бы Халида, Сайеда и девушки. "Это дерьмовое место, и они дерьмовые люди. Их не следовало отдавать нам. Мы должны выйти, исчезнуть.'

"Друг, когда мы будем готовы. Не здесь, позже, мы поговорим...Где он?'

"В своей комнате. Вероятно, он скулит по своей матери.'

"Я поговорю с ним".

Он сказал Халиду открыть коробку, вынуть содержимое и научиться обращаться с камерой. Они поспешили с этим на кухню. Он с любовью хлопнул Инженера по руке. Они были коллегами, братьями, но далеко от дома. Он вышел из комнаты, пригнул голову под балками и подошел к двери.

Когда он вошел, мальчик лежал на кровати, но отшатнулся и съежился у изголовья. Он увидел ужас, вспыхнувший в глазах, и тяжелые мышцы плеч задрожали. Но мир Мухаммеда Аджака, Скорпиона в досье его врага, был одновременно порождением страха и порождением лояльности, - Он улыбнулся. Он позволил теплоте своей улыбки пробежать по его губам, и он увидел замешательство, появившееся на лице идиота...Но он не мог скрыть презрение в своих глазах, потому что в них была правда, а улыбка была ложью.

Он сказал: "Твоя жизнь, Рамзи, была в руках моего друга. Если бы у моего друга было подозрение в предательстве, тогда ты был бы мертв. Смерть не мученика, а предателя. Мой друг говорит мне - а он держал твою жизнь в своих руках - что ты был глуп...Итак, ты жив.'

Голос был хриплым, как будто к горлу мальчика приставили кулак. "Спасибо тебе...Я имел в виду, что нет...'

"Ты не хотел причинить вреда. Я понимаю. Ты был любознательным. Тебя отдали нам, Рамзи, поместили в эту камеру, потому что думали, что на тебя можно положиться, от тебя зависят. Там, где я сражаюсь, ячейка должна быть безопасной, иначе она потерпит неудачу, а неудача наступает, когда теряется уважение внутри ячейки. Тебе было оказано доверие. Должен ли я сомневаться в этом доверии?'

'No...no, - пробормотал мальчик, заикаясь.

"Это больше не повторится... не повторится". Он стоял над мальчиком, выше него. Он снова увидел извивающееся движение на подушках. Тогда он не осознал ни совершенной ошибки, ни ее масштабов, ни последствий. Его рука свободно покоилась на плечах мальчика - как это было на плечах Ибрагима Хусейна, который умрет, когда будет ходить, - и он почувствовал напряжение в мышцах там.

Ошибка была допущена, и он не знал об этом.

Он вышел из комнаты.

* * *

"Давай продолжим с того места, на котором мы остановились, Дики. Ошибки.'

"Хочешь еще кофе, Джо? Я могу это сделать.'

"Больше никакого кофе. Мне нужно облегчиться. Нет, спасибо...Сколько у нас времени на этот раз?'

"У нас есть дежурный офицер, внизу, назначенный для этого. Он сводит воедино все нити, которые у нас есть - предполагалось, что мы будем с ним десять минут назад. В любом случае...'

Джо Хегнер сказал: "Я был на ошибках...Но на Двадцатилетнего, Скорпиона, оказывается давление. Если мы посмотрим на картину шире, то за последние несколько месяцев в Ираке было взорвано более шестидесяти бомб, заложенных пешими и управляемыми смертниками. Они прокачивают их, и нет никаких признаков того, что лента пустеет. Каждая бомба имеет меньшее воздействие - то же самое произошло в меньшем масштабе в Израиле. Жизнь должна продолжаться, потому что для живых нет альтернативы. Дети ходят в школу, потому что у них должно быть образование. Семьи делают покупки, потому что им нужно есть, чтобы выжить. Мужчины стоят в очередях перед полицейскими вербовочными пунктами, потому что у них нет другой альтернативы трудоустройства. Многие умирают, зверства часты, но социальная структура продолжает существовать, пусть и на уровне каменного века. Я сказал "уменьшенное воздействие". Это имеет решающее значение для ошибки. Война против Коалиции требует воздействия. Не могу найти воздействия в этом забытом богом месте. Для удара требуется импульс. Набирает обороты в заголовках газет и лидирует на спутниковых каналах. Бали, Мадрид и ваши впечатления полуторагодичной давности завоевывают страницы газет и телевизионное время.

"Вы, британцы, ваше общество дряблое и имеет незащищенный низ живота. Вы не смогли бы выдержать то, что является повседневной рутиной жизни в Ираке. Итак, сукин сын отправлен сюда, где угроза его безопасности намного больше. После его прибытия растут - возможно, неизбежные - шансы на более мелкие ошибки, которые, если вам, ребята, повезет, убьют его. Почему существует вероятность того, что "мелкие ошибки" добавятся к большой? В Ираке, на его собственной земле, он находится среди всего, что знакомо, и он окружает себя проверенными людьми. Здесь он не может. Здесь речь идет о том, с кем ему теперь предстоит работать, и ...

"Это должно сохраниться, Джо. Я уверен, вы понимаете.'

* * *

Через стену комнаты Ибрагим услышал звуки мужского плача.

Приближающийся день должен был стать временем радости. Он должен был иметь возможность разделить радость с братьями и сестрой, но между ними завязался спор, и теперь он услышал безутешный плач.

Он процитировал про себя отрывок из Книги, 3-169: "Ты не должен думать, что те, кто убит на пути Аллаха, мертвы. Они живы и хорошо обеспечены своим Господом". Он думал, что эти слова утешат его, но этого не произошло. Отчаяние зацепило его разум. Не было никакого празднования того, что он будет делать, когда он шел, когда он держал выключатель в руке, только повышенные голоса - и теперь безнадежные слезы были предложены ему через стену. Почему? Почему не было радости?

Ибрагим вышел из своей комнаты, пошел по коридору и подальше от плачущих. Он пришел в гостиную, и шторы там были задернуты. Он стоял в тени у двери. Его никто не видел.

Из центра комнаты луч света прорезал темноту и упал на лицо Джамала. Источником света была маленькая видеокамера - такая, которую его отец продавал в своем магазине, - и ее луч падал на лицо Халида и его глаза, которые моргали. Сайед был за камерой, а рядом с ним был Фариа. Никто из них не видел его. Его не заметили. Он затаил дыхание и прислушался.

Халид держал в руке лист бумаги и жаловался: "Это так сложно - трудно читать при свете, бьющем мне в лицо".

"Не имеет значения", - сказал Сайед. "У него было время этому научиться". - сказала Фария, наклонив голову и положив руки на бедра, подчеркивая свои изгибы. - "Я не уверена, что это звучит правильно, сделай это снова".

Сайед приобрел американский акцент - он склонился над камерой, прильнув глазом к видоискателю, как будто это был Голливуд. "Готовы? ОК. Экшен. Заходите через пять.'

Рядом с ним, протянув руку, Фария опустила каждый палец, отсчитывая по пять секунд, затем указала на Халида.

Халид уставился в объектив, и его глаза, казалось, наполнились слезами. "Поехали..." Я хотел бы сказать вам, что я приехал в Британию, чтобы стремиться по пути Божьему и сражаться с врагом мусульман. Я живой мученик. Боже, да будет Он превознесен..." Это так трудно читать. Мне продолжать? Верно... "В это время мы обращаемся ко всему миру и провозглашаем это могучим криком, что воля мусульман не ослабнет и что ответный огонь будет полыхать до тех пор, пока крестоносцы и угнетатели не покинут мусульманскую родину ..." Обязательно ли мне читать это все, или я могу дочитать до конца?'

"Просто сделай конец", - сказал Фария.

"Последнее предложение, его подпись", - сказал Сайед.

"Идем через пять ..."Блэру и Бушу я говорю, что проклятие на ваших лицах. Я буду ждать вас всех, братья мои, в Раю. Не забывайте меня в своих молитвах..." Вот и все. Может ли он научиться этому, без запинок, прямо перед камерой?'

"Да, он может", - сказал Фариа. "На данный момент это звучит как написанное слово, а не произнесенное. Это нужно переписать заново". Сайед передразнил директора студии: "Снято. Сломайте декорации.'

"Невозможно прочитать это со смыслом и сделать из этого искреннее свидетельство, потому что это не я собираюсь уйти", - сказал Джамал.

Ибрагим отвернулся и тихо вышел в коридор. Затем загорелся свет, и он услышал, как раздвинулись шторы.

"Он скажет это хорошо", - сказала она, ее голос показался ему слабым. "Точно так же, как он будет ходить хорошо, потому что у него есть преданность - у нас ее нет - и сила".

* * *

Дики Нейлор сказал: "Мы движемся быстро, маленькие кусочки начинают складываться воедино. Это все о Лебеде, которому угрожают . Прошу прощения, это для вас загадка?'

"Мисс Рикс рассказала мне о работах Яна Асселина в Государственном музее, но в Монтане мы не сильны в искусстве", - сухо сказал Хегнер.

"Я не знаю, сколько отелей, адресов размещения мы проверили, но это будут сотни...Это лебедь на футболке, который сделал бизнес. Ибрагим Хусейн находился в отеле на севере Лондона до субботы. Они вспомнили, как он регистрировался. Никогда не выходил из своей комнаты все время, пока он был там. Итак, он где-то в Лондоне, и мы держим город в карантине. В отеле были и другие, возможно, связанные, и над этим ведется работа. Впервые, Джо, я чувствую слабое оправдание оптимизма.'

"Не оправдано, Дики".

"Господи, ты хорошо имитируешь радость убийства. Почему бы и нет?'

"Там, откуда я родом, Дики, все бомбы не в аэропорту и не в Зеленой зоне Багдада. Немногие, но не большинство. Они нападут по всей стране, но не там, где безопасность здесь самая строгая, это будет не Лондон. Вы призываете к карантину, и у вас есть все полицейские с оружием, которых вы можете выставить на улицы, вместо выходных и перерывы в работе, и каждый из них, кто мог бы заниматься воровством, грабежом, мошенничеством, изнасилованием и администрированием. Ваша столица полна полицейских, стоящих плечом к плечу. Итак, Двадцатилетний человек, Скорпион, оставляет все как есть. Иди и посмотри, где ты мягкий и незащищенный, где твои граждане собираются в большом количестве, потому что именно там будет угроза. Посмотрите, где нет ни оружия, ни баррикад. Посмотрите, где обычные люди занимаются своими повседневными делами, где ваши граждане думают, что они в безопасности.'

"Но это может быть где угодно".

"Я говорю вам, что это будет не Лондон, а место, где думают, что это безопасно и вне рамок террора. Где-то все еще есть невинность и невежество.'

Призрачная фигура Ли Донкина следовала за женщиной. На Данстейбл-роуд померк свет. Женщина была совершенством, и скоро она придет в подземный переход. На ходу она разговаривала по мобильному, а сумочка у нее на руке даже не была застегнута. И все пошло наперекосяк, черт возьми. Эта банда высыпала из продуктового магазина, увидела ее и узнала, и это были сплошные поцелуи, и она была посреди них - в группе мужчин и женщин - и она была совершенна. Больше не были идеальными. Он перешел дорогу, пошел дальше и никогда не оглядывался назад. Двадцать минут он следил за ней. Двадцать минут впустую. Он выругался, пнул консервную банку с тротуара в поток машин и пошел через туннель. После двадцати минут этого, взвинченный и закаленный для рывка, а затем разочарованный, как будто исправление было закончено, у него не было желания - или энергии - идти искать другую цель. Он направился в центр города, опустив голову и надвинув капюшон, но его свирепое настроение продлилось недолго. Он был на площади. Пробираясь сквозь деревья, мимо бродяг и ночлежников на скамейках, Ли Донкин увидел плакаты на стенах Арндейла...Чертовски хороший, чертов ас. Распродажи, выгодные предложения и подарки в ближайшие выходные. Начинаем в субботу, в девять утра, чертовски блестяще. Игроки приезжали бы в город, у женщин были бы оттопыренные кошельки, и они бы в полусне спешили по Данстейбл-роуд. Кровавая первоклассная добыча.

* * *

Нейлор нацарапал напоминания на листах своего блокнота и прикрепил их на поверхность своего стола, где могли быть свободные места. Джо Хегнер откинулся на спинку стула и продолжал говорить. Так много всего теперь было втиснуто, раздавлено в голове Дики Нейлора. Все, что происходило в тот день, встречи и брифинг, имели решающее значение, но его способность воспринимать происходящее ухудшалась - его мысли были далеко, где он слышал крики чаек, шум волн и ветра.

"Дики, его проблемы связаны с качеством камеры, которую ему дали. Они не люди по его выбору. Twentyman, или Скорпион, не брал у них интервью, у него не было возможности проверить их или проверить рекомендации - как сделал бы генеральный директор. Единственный рядом с ним, в ком он уверен, - это создатель бомбы, Инженер. Остальное он должен принять на веру, и это большой шаг для него, но он не может обойтись без них. Он будет в безопасном месте, вероятно, в краткосрочной аренде. С ним будет водитель, парень, который провел необходимую разведку в цель - другой, который будет обеспечивать непосредственную безопасность там, где собрана ячейка, и еще один, который находится там, чтобы наблюдать за периметром этих помещений и находится в конце улицы или где угодно, и ему понадобится какой-нибудь специалист по логистике. Может ли он положиться на кого-нибудь из них? Он не будет счастлив зависеть от людей, вербовка которых не была в его собственных руках. Затем, введенный в этот маленький ковен, появляется мальчик, который будет ходить или водить машину. Они все, поверьте мне, заперты вместе, и между ними возникнет напряженность - должна быть напряженность - и именно тогда совершаются ошибки, и у вас есть шанс стать счастливчиком. Но ставки для него высоки, и он должен жить со стрессами, которые могут разрушить клетку. Если есть возможность, ты должен уметь ее использовать. Ты будешь? Ты можешь?'

Выйдя из его кабинета-каморки, Мэри встала из-за своего стола, жестом подозвала Нейлора, постучала по циферблату своих часов и скорчила забавную гримасу. Похоже, она хорошо заботилась о самозваном госте, потому что каждый раз, когда он возвращался, рядом с его стулом лежала новая обертка от сэндвича или свежий стакан, а совсем недавно там стояла тарелка с готовым супом.

"Извините и все такое, время вышло. Мой ответ, совершенно определенно, я сделаю это, и я могу отреагировать на госпожу удачу или ошибку.'

* * *

Чайки кружили и пронзительно кричали над разлагающейся тушей трески, выброшенной с рыбацкой лодки. Море с яростью билось о скалистые выступы на оконечностях залива, известного на старом языке как Порт Уискен. Ветер, сопровождаемый дождем, налетел с юго-запада силой в восемь баллов, обдувая камни пузырями брызг и завывая в телефонных проводах...По этим телефонным проводам пришло сообщение, которое перевело их в режим ожидания.

Двое мужчин побрели в пасть стихии и вернулись к себе домой. Они перевалили через холм, слишком небольшой по высоте, чтобы иметь гэльское название, но он обеспечивал им минимальную защиту, пока они находились с его подветренной стороны. Теперь они были беззащитны: их хлестал ветер и хлестал дождь, но они продолжали бороться с решимостью, которая была их отличительной чертой. Более высокий из них нес новорожденного теленка под своей водонепроницаемой курткой, а тот, что пониже ростом, поддерживал своего друга, когда они спускались с холма по разглаженным погодой камням, где лишайник был скользким, как мыло. За ними тянулась высокогорная корова, а за ними - месиво из последов, которое к следующему утру было бы съедено воронами-падальщиками, если бы пара больших орлов, гнездившихся на подстилке, Cnoc nan Gabhar, не рискнула подняться и не нашла его. Теленок, все еще мокрый и со слизью на нем, был под курткой Ксавье Бонифейса. Твердой рукой был Дональд Клайдесдейл.

Было еще темно, когда их разбудили, в их отдельных комнатах, но в тот же момент, из-за отдаленного мычания коровы, возможно, в миле от них. Они оделись, выпили по кружке чая и вышли на улицу, ветер дул им в спины, подгоняя их вперед. Они нашли корову в трудных родах под защитой тысячелетних камней на склоне Кнок Мор. Ни одному мужчине не пришло бы в голову отвернуться от крика боли.

В лучший день, когда они добирались до Кнок Мор, когда они помогали при родах, когда они возвращались домой, они могли бы увидеть медленные, вялые повороты больших орлов-белохвостов, летящие двери сарая с размахом крыльев более семи футов, и это доставило бы им редкое удовольствие. Они не видели величия на крыльях птиц или ястреба-любителя, но они слышали кашляющий крик воронов, у которых было гнездо в Эйрд-а-Шрайн.

Ксавье Бонифейс и Дональд Клайдесдейл в крошечной общине - двадцать шесть душ, когда летние туристы уезжали из Ардкьявейга, - которая была их домом, не имели прошлого, только настоящее, и их будущее было неизвестно. Двое мужчин, долговязо-высокий и мускулисто-низкорослый, прибыли пятнадцать лет назад в этот отдаленный уголок Внутреннего Гебридского острова, заняли здание разрушенной фермы, соорудили для нее крышу, выкопали дренажный канал и оштукатурили внутренние стены. Они использовали грубые навыки плотничьего дела, чтобы построить лестницу, проложили канализационную трубу к выгребной яме и выкопали канаву, которая доставляла им воду из исторического колодца. Электричество и телефонная связь проходили по проводам, согнутым ветром, и были установлены на столбах, которые ветер наклонил под углом. Это было место, хорошо подходящее для двух мужчин, чей опыт и прошлое лучше всего скрывать.

Голова теленка, рожденного с красно-коричневой шерстью, выглядывала из-под расстегнутых пуговиц водонепроницаемой куртки более высокого мужчины; он крепко прижимал ее к себе, как будто с любовью. Мужчина пониже ростом держал его за руку, когда они спускались с последних камней холма, а затем погрузились в заросшее тростником болото; пожатие показывало степень их дружбы. Корова последовала за ними. Между ними не было сказано о степени их вины в том, что она осталась без присмотра и уронила теленка в плохую погоду, но роды произошли на целых десять дней раньше запланированного срока и за неделю до того, как они ожидали отвести ее в каменный сарай за фермой. Они вдвоем владели одной хайлендской коровой, а теперь еще и теленком Хайленд Хайтел, пятнадцатью овцами и бараном, полудюжиной коз, восемью цыплятами и петушком, а также двумя гусями. Все были любимы.

Но теперь они были в режиме ожидания: звонок поступил из Лондона, от мистера Нейлора, и если поступит второй телефонный звонок, они уйдут, потому что это было их прошлое, и семья Макдональдов, у которых была ближайшая к ним ферма, позаботится о своих зверях и птицах. Прошло пять лет с тех пор, как их в последний раз вызывали, и они путешествовали тогда с Внутренних Гебридских островов в горные города Боснии; семь и десять лет назад они отправились в дикую пограничную страну провинции Северная Ирландия. Всякий раз, когда прошлое требовало их присутствия, они откликались. И семья Макдональдов не стала бы спрашивать, куда они пошли и почему, или Макдугаллы, а не Макферсоны, или Хэмиш, который каждый день приносил почту в середине дня, или вдова Сазерленд, чей муж пропал с перевернутой лодки для ловли крабов. Когда они вернулись, их не расспрашивали об их делах вдали от острова.

Когда они ушли, это было из-за их знания порогов.

Теплая улыбка появилась на лице более высокого мужчины. "Посмотри на это, Дональд, это ломается. Это последний дождь, и шторм уносит его. Видишь, как заходит солнечный свет?'

С почтением мужчина пониже ростом сказал: "И за этим последует радуга, а затем доброе небо, Ксавье. Это знак, что она будет прекрасным зверем. Мы сделали это. Мы видели, как она появилась на свет.'

"Заставляет тебя чувствовать себя хорошо".

"Заставляет тебя чувствовать себя лучше всех, Ксавье".

"Если ее мать Мэриголд, она должна быть Дейзи".

'Мэриголд и Дейзи, хорошие имена. Я не спорю с этим, Ксавье.'

Они преодолели болото и достигли поля со скошенной травой. Их овцы и козы в панике бросились к ним. В Ардкьявейге, где зима последних месяцев была жестокой по интенсивности штормов - как это бывало каждый год, Ксавье Бонифейс и Дональд Клайдесдейл, обоим исполнилось по шестидесяти лет, считались бы чем-то средним между безумием и эксцентричностью. Но никому из сообщества, среди которого они жили, было бы все равно. Их принимали такими, какие они есть - такими, какими их считали. Они принесли домой телку Дейзи, и Бонифаций постелил свежей соломы на каменных плитах пола хлева, в то время как Клайдесдейл отправился в сарай за драгоценным тюком сена для коровы Мэриголд. Это была лучшая солома, которая у них была, и лучшее сено. Когда это было сделано, когда корова покормила своего теленка - только тогда, - когда ветер отбросил солнечные блики на прочные стены фермы, когда прибывающий прилив выбросил белые шапки на пляж, когда суровая красота этого места окутала Ардчьявайг, они зашли внутрь, чтобы проверить запись телефонного разговора. Второй звонок не поступил.

Знания Ксавье Бонифейса и Дональда Клайдесдейла касались болевых порогов, тщательно регулируемых в качестве рычага допроса. Причинение боли, достаточной для того, чтобы заставить заключенного выложить правду, но недостаточной для того, чтобы вызвать поток лжи, было ценным опытом этих двух пожилых людей, и пришло оно из их далекого прошлого, когда они впервые работали с мистером Нейлором. Они пили чай и готовили тосты, солнечный свет освещал их комнату, и они радовались тому, чего достигли этим утром. Обычно их призывали к действию, где были задействованы известные им пороговые значения, когда цель совершала ошибку, а затем расплачивалась за это болью.

* * *

Куратор, с семнадцатилетним опытом за плечами, достаточно хорошо знал цену удачи, но она приходила редко.

Он работал со спаниелями, которые были обучены вынюхивать и находить, а затем обращаться к цели, сидя на задних лапах и лая, пока он не пришел, чтобы разобраться. Его последняя собака вынюхивала наркотики, и жизнь была захватывающей и насыщенной. На счету этого маленького сокровища был десяток судимостей и дюжина благодарностей за поиск героина, кокаина и амфетаминов.. Но Смэк уже три года была на пенсии: она жила дома с корзинкой на кухне и была старшей подругой по играм его детей.

Новой собакой была Мидж, породистая, выведенная из Уэльса; в качестве рабочей собаки у нее была конура и загон на заднем дворе. Она быстрее впадала в скуку, но обладала энергией и умом. Ее одолевала скука, потому что она была обучена взрывчатке, а взрывчатые вещества были редкостью в Ист-Мидлендс. Со своим куратором она проводила подготовительную поисковую работу всякий раз, когда члены королевской семьи или видные политики посещали округ, и ее вызывали, когда местный житель сообщал о "подозрительном" предмете на железнодорожной или автобусной станции; она никогда не находила "живого" тайника с динамитом - даже спрятанного мешка с боеприпасами времен Второй мировой войны под навесом на участке. Мидж, острая как бритва в упражнениях, как показалось ее куратору, осознала, что "настоящее дело" ускользнуло от нее.

Еще один день завершен. Они поехали в аэропорт Касл Донингтон, где он провел ее через пункт выдачи багажа и позволил ей перелезть через тележки, прежде чем сумки и кейсы отправились на карусель - действительно, показывая флаг. После этого он поставил ее в очередь на регистрацию, и она понюхала сумки и кейсы, набитые праздничной одеждой. Хэндлер и его собака были такой же частью политики "заверения общественности", как и офицеры, которые патрулировали с автоматами, прикрепленными к груди. Но его дежурный день был завершен...Каждый вечер, когда они заканчивали, он оставлял фургон на подъездной дорожке, снимал форму и выгуливал спаниеля на Роуз Хилл, на окраине района Нормантон кафедрального города Дерби, и отпускал ее побегать на свободе. Там с ней играли дети, и она была всеобщим другом.

Для куратора не имело значения, шел ли дождь, слякоть или его пекло солнце. Он будет на Роуз Хилл в конце своей смены - и завтра, потому что ему нужно было начинать в девять часов, до начала его смены, - а Мидж будет бегать среди других гуляющих, мам с колясками и бродяг на скамейках. Дважды Смэк выявлял детей с упаковками героина на Роуз Хилл, и это была удача, и куратор производил аресты. Разумеется, Мидж никогда не удавалось обнаружить в парке ни унции, ни даже пяти граммов военной или коммерческой взрывчатки, но маленькая попрошайка была не из тех, кто прекращает попытки: она обнюхивала все и вся - просто у нее никогда не было возможности хрипло залаять и насладиться моментом "настоящего дела".

Он свистнул; она пришла.

Он дал ей награду, половинку печенья, взъерошил шерсть на ее ошейнике, пристегнул поводок и отправился домой.

"Я говорил, Дики, о парне, которого привлекли для ведения бизнеса. Я бы хотел сосредоточиться на нем и...

"Я не хочу показаться грубым, Джо, но помощник режиссера ждет меня наверху - я надеюсь, Мэри присматривает за тобой".

"Она отлично справляется. Еще один такой день, и я буду толще индейки на День благодарения. Задержи своего человека на пару минут. Представьте себе ребенка. Мальчик из Саудовской Аравии, получивший ограниченное образование в провинции Асир, оказался в обстоятельствах, выходящих за рамки его понимания. Он далеко от дома, и ему остается только цепляться за свою веру. Там, где он находится, на конспиративной квартире, у него нет друга. Он один. Я мог бы почти посочувствовать ему, Дики - за исключением того, что это был такой же ребенок, как он, который вошел в столовую в Мосуле. Те, кто с ним, за исключением большого человека, принадлежат к инопланетной культуре. Они не арабы но британцы-мусульмане. Они не будут знать, как с ним разговаривать, не поймут его чувств и не смогут предложить ему помощь. Его изоляция тотальна. Некоторые из этих британцев будут завидовать ему, потому что он примет мученическую смерть и получит четверть часа славы. Страх других перед смертью, вечностью будет усилен его присутствием, близостью. Напряжение и стрессы создадут атмосферу, которую можно разрезать тупым ножом ... а вокруг них, ссорясь, жалуясь и мечтая оказаться где-нибудь в другом месте, находится большой человек. Ты преследуешь меня? Ладно, значит, тебе нужно идти. Приятной встречи, Дики.'

* * *

Суд накренился.

После перерыва на обед адвокат обвинения начал свое заключительное обращение к присяжным; мистер судья Герберт изобразил нормальность и деловито делал свои заметки от руки; братья Кертис сердито смотрели со скамьи подсудимых, а охрана вокруг них была усилена присутствием еще двух тюремных офицеров; адвокат Натаниэль Уилсон держал голову опущенной, как будто таким образом его не могли заметить; полицейская охрана на галерее для публики была удвоена. Нормальности, к которой стремился судья, достичь не удалось.

Некоторые из присяжных, казалось, слушали монотонное повторение адвокатом представленных им доказательств; другие едва ли прилагали к этому усилия.

Но утром, когда присяжные собрались в своей комнате, и снова во время перерыва, между ними были живой гнев, замешательство и почти возбужденная смесь сплетен и анекдотов. Конфиденциальность исчезла, и сформировалось что-то вроде братства в невзгодах. У всех них - за исключением одного - возникли трудности с новой ситуацией, с которой они столкнулись.

Роб, выразитель всеобщего гнева, сказал: "Кажется, никто не обратил на нас внимания. Моя команда по дартсу сегодня на доске, и я секретарь по составлению расписания. От меня ожидают, что я выйду, но мне сказали, что я не могу. Где я буду? Мне никто не сказал.'

Пока в его ушах звучали жалобы на препирательства, Джулс Райт ничего не сказал. Мог бы. Мог бы рассказать о суровом детективе, который отвез его домой, который коротко представился Бэбс и с неприкрытой вежливостью кивнул Кэти, который проверил все окна и дверные замки, прошелся по саду за домом, затем нарисовал план своего дома, который спросил группы крови каждой из членов семьи, а затем целую вечность разговаривал по телефону с картой на коленях. Ближайшая больница скорой помощи была обведена красной ручкой...Кто назвал его сэром и его жену мэм, - который сказал, что он либо мистер Бэнкс, либо детектив-констебль Бэнкс. Мог бы рассказать им всем, что детектив резко сдержался, когда его назвали "телохранителем": "Это то, что есть у кинозвезд. Я офицер охраны. Вы не какая-то мелкая знаменитость, вы директор школы - и на случай, если у вас неправильное представление обо всем этом, вам был присвоен этот уровень безопасности после того, как оценка угроз признала опасность, с которой вы и ваша семья сейчас сталкиваетесь. Мы не друзья, не забывай об этом. И последнее, мы используем жаргонную фразу "несбывшиеся ожидания". Это значит, что мы мы можем планировать то, что, по нашему мнению, произойдет, но когда происходит обратное, мы должны быть готовы к этому. Итак, чтобы покрыть это, я требую, чтобы вы все выполняли мои инструкции немедленно, как я их дам. Я не буду поддерживать дискуссию". Мог бы сказать, что в прихожую принесли сумку и расстегнули "молнию". Была выставлена короткая форма автомата с прикрепленным магазином, а рядом с сумкой лежал большой огнетушитель - такой же, как те, что были в коридорах его школы. Можно было бы сказать, что час обсуждения, игнорируя Джулса, был сосредоточен на том, где миссис Райт и ее дочь останутся после они бросили свой дом, и что об этом тоже было сообщено по телефону его руководству. Мог бы сказать, что после того, как он поднялся наверх в комнату для гостей, он не спал и слышал, как детектив регулярно проверяет окна на первом этаже и негромко разговаривает с людьми из полицейской машины снаружи. Он спустился выпить кофе после трех: детектив читал по потертому старому блокноту и не признал его. Можно было бы сказать, что мистер Бэнкс был зевающим и молчаливым, когда вез Джулса в Снэрсбрук сквозь пробки в час пик, и его глаза больше времени смотрели в зеркало, чем на дорогу впереди.

Но Джулс Райт. ничего не сказал.

* * *

В последний час дня Бэнксу все еще предстояло покорить гору с явно бесконечным списком задач, которые нужно было выполнить. Он полагал, что детектив-инспектор Уолли считал его способным, а остальных - второсортными, может быть, третьесортными.

Двадцать минут разговаривал по телефону, пытаясь найти автобус, в котором были бы окна для уединения. Неудача ... Нанять автобус, который совершал школьную пробежку и был завален пакетами из-под чипсов, проследить за его уборкой и сам заклеить пассажирские окна газетными полосами от продажи. Отработка упражнений с сопровождением на мотоциклах, когда движение будет перекрыто, чтобы тренер мог покинуть корт без риска слежки. Ожидание проверки безопасности и проверки водителя автобуса. Завершаем маршрут к месту назначения с водителем и сопровождающими. Звоню в пункт назначения, чтобы потребовать организации питания для членов жюри, сопровождающих и охраны. Так много предстоит сделать, а часы тикают не в его пользу. И в его голове все время крутилась мысль, что он находится под защитой присяжных, в то время как команды Delta, Golf и Kilo выставляли напоказ свои штучки на улицах столицы, где, как считалось, на свободе находится террорист-смертник, где уровень безопасности был повышен до самого высокого уровня. Не чертова забота Дэвида Бэнкса, но его разум не мог этого избежать. Он выбыл из игры, потому что его оценили как неадекватного - большая пилюля с горьким привкусом, которую нужно проглотить. Сказал себе, что ему все равно, и попытался в это поверить. Пришло время двигаться.

Неся чемоданы и ручки, они вышли через заднюю дверь на закрытый двор, используемый для загрузки заключенных в фургоны. Ему показалось, что некоторые с любопытством смотрели на тренера, а другие смотрели с негодованием.

Бэнкс последним поднимался по ступенькам, неся сумку. Он пересчитал всех по головам. Все присутствует, все правильно. Он показал большой палец Уолли, который должен был последовать за ним на машине преследования, и водитель захлопнул дверцу. Его рука автоматическим жестом скользнула к кобуре, нащупала приклад "Глока" и твердые края на конце магазина. Высокие ворота двора открылись. Автобус проехал; мотоциклы завели моторы и проскользнули на свои места. Он прошел по проходу, занял пустое место позади ведущего и сел.

Школьный учитель, подумал Бэнкс, не имел в себе признаков героя. Забавно это. Выглядел довольно заурядно, не имел внешности человека, преисполненного общественного духа. Казался чертовски средним. И в то утро был только притворный поцелуй на пороге, герой и его жена, с дневным светом между их щеками.

Карета ускорила ход. Бэнкс думал, что сможет справиться с тем, что может быть брошено ему в лицо - даже с "обманутыми ожиданиями" - с легкостью.

* * *

"Не обращай внимания на то, что я это говорю, Дики, но что-то кажется не так. Ваша встреча прошла плохо?'

"Все прошло отлично, спасибо".

"Что-то не так. Лиши человека зрения, и его инстинкты компенсируют. Почему бы тебе не попросить Мэри взять на себя часть твоей нагрузки?'

"Твоя забота, Джо, достойна восхищения, но я в состоянии справиться со своей работой".

"На чем я остановился? Да, большой человек, он достойная цель. Я-'

"Очень интересно, Джо, но, с моей точки зрения, достойная цель - это маленький подонок, у которого есть намерение убить и искалечить как можно больше людей, которых он сможет собрать вокруг себя. Я ошибаюсь? Почему ваша точка зрения настолько отличается?'

"Ты не только потерял форму, но и становишься раздражительным, а это, Дики, изнеможение. Ты не сотрудник правоохранительных органов. Ты, Дики, офицер контрразведки: целый мир различий, каньон между ними. Поимка террориста спасает несколько жизней, в краткосрочной перспективе, но в схеме вещей это мелочи. Устранение Посредника - моего Двадцатилетнего, моего Скорпиона - это выигранная битва важности и ...

"Потому что, я полагаю, он ответственен за то, что ты ослеп."

"Это ниже пояса, Дики. Я начал думать о тебе лучше.'

"Я прошу прощения ... Господи, я устал".

"Вода под мостом...Он, к настоящему времени, так же устал, как и вы, но более напряжен. У него нет безграничных запасов самоконтроля, и он будет стремиться сохранить кожу на спине - выход из положения. Его не будет здесь, когда взорвется бомба, его уже давно не будет. Взрыв для сукиного сына, который носит устройство, и подонков, которые с ним в конце. Я пришел сюда не для того, Дики, чтобы пытаться использовать свой опыт в предотвращении взрыва одной бомбы. Я пришел, чтобы подобраться поближе к Организатору многих бомб. У него не будет никаких чувств к подонкам или ребенку, потому что его собственное выживание имеет первостепенное значение для него. Как только он поверит, что операция завершена, что складки разглажены, он бросит их и убежит. Как бы быстро вы ни отреагировали во время ликвидации последствий, вы будете слишком поздно, и все, на что вы можете надеяться, это поймать пехотинцев. Все дело в ошибках и везении, в способности использовать. Кто ждет тебя сейчас?'

"Просто дежурный. Я буду через полчаса, Джо, возможно, чуть больше.'

* * *

Автобус замедлил ход, затем остановился. Вытянув шею, глядя поверх голов перед собой и за экран позади водителя, Джулс смог разглядеть проволочные заграждения, опущенную баррикаду, дуговые фонари, караульное помещение и часовых. Солдаты были в боевой форме и прижимали винтовки к груди. Джулс усмехнулся про себя. Он понял, почему им не сказали, куда они направляются, или какова была их цель: это был чертов армейский лагерь.

Детектив, угрюмый тип, не разговаривавший на протяжении всего их часового путешествия, вышел вперед, поговорил через открытую дверь с сержантом, затем повернулся к ним. "Благодарю вас, леди и джентльмены, за ваше терпение. Вас проводят в ваши спальные покои, затем накормят. Вы все, я гарантирую это, здесь в полной безопасности, и ...

"Я беспокоюсь не о своей безопасности, а о своей кошке", - пропищала Фанни. "- мы приложим все усилия, чтобы обеспечить вам комфорт".

Безопаснее, чем в хранилище Банка чертовой Англии, размышлял Джулс. Но как долго? Маленький человек-жаба сказал ему: Там негде будет спрятаться. У моих друзей длинные руки и более долгая память. Он почувствовал холод через открытую дверь кареты и поежился.

* * *

"Я не хочу этого говорить, но, Дикки, ты выглядишь не очень хорошо".

"Просто устал.. Полагаю, мне следует пригласить вас перекусить.'

"И слышать об этом не хотел. Что тебе нужно, так это постель и, возможно, "Джек Дэниелс" для компании. Не мучайся совестью из-за того, что принимаешь меня у себя. У меня свидание, и мне сказали, что оно будет итальянским, так что я собираюсь пойти туда и выставить себя дураком с миской для спагетти. Меня высадят обратно в моем отеле.'

"Увидимся утром, Джо. Надеюсь, ты не чувствуешь, что твой день был потрачен впустую.'

"Это был хороший день, Дикки. Нам не хватает только одной вещи. Удачи.'

* * *

Коттедж спал, но в одной комнате хлопали занавески, и открытое окно скрипело на петлях.

Глава 11

Среда, день 14

На Рамзи обрушился мелкий дождь. Он сидел на скамейке. Перед ним, когда он обхватил голову руками, был город, который был его домом, раскинувшийся под ним, огни его улиц пробивались сквозь туман. Далеко на востоке, над огнями и за ними, появилось первое пятно более мягкого серого цвета. Скоро этот день настанет.

Когда остальные уснули, он занялся приготовлениями к бегству. Он замаскировал свою кровать. Он открыл окно с большой осторожностью, потому что петли скрипели от ржавчины на них. Он оделся и натянул кроссовки. После каждого движения он делал паузу, чтобы позволить ночной тишине снова установиться вокруг него. Однажды Сайед позвал, но не проснулся. Он встал на кровать и высунул левую ногу в окно. Он сидел верхом на подоконнике, наполовину войдя, наполовину высунувшись, его колено касалось маленькой фарфоровой вазочки, которая была украшением там, когда Джамал разразился кашлем, но никто из спящих не проснулся. Он просунул правую ногу в щель, на мгновение остановился на внешнем подоконнике, затем опустился на клумбу внизу и почувствовал, как земля набилась ему в кроссовки. Он пытался закрыть окно, закрепить его, но это было невозможно, поэтому он оставил это. Рамзи подбежал и услышал хлопанье занавесок позади себя, хлопанье окна.

Усиливающийся ветер дул ему в лицо. Он бежал так, как будто от этого зависела его жизнь, бросился через лужайку, потому что считал себя приговоренным.

Он прошел сквозь изгородь, не попав в щель, где шипов было меньше всего, а проволока доходила до колен. Он изо всех сил пытался освободиться от колючек проволоки, шипов, порвал брюки и поранил руки. Когда он поскользнулся в поле, грязь измазала его лицо, руки и одежду. Он доковылял до открытых ворот и там, задыхаясь, оглянулся и увидел темные очертания здания - но огни не включались, и ветер не доносил криков, только шум дождя. Он обогнул дальнюю сторону леса, которая была рядом с дорожкой, ведущей к зданию. Мышцы, которые он нарастил в тренажерном зале с помощью колец с отягощениями, были у него в плечах и на руках - их можно было увидеть, и они придавали ему рост, которого он жаждал, - а не в животе и бедрах. Неуклюжей рысью он, пошатываясь, направился к деревне.

Он вошел в него мимо закрытого паба с затемненными окнами, мимо магазина, в котором горела лишь тусклая сигнализация, и пересек улицу. Для Рамзи сельская местность, ее тишина и уединение, были чужим, незнакомым местом: он привык к бетону, мощению, шуму и плотным террасам тесно расположенных домов. У него больше не было желания бежать, но он, спотыкаясь, двинулся вперед, направляясь на север, по тротуару. Когда он попал под яркий свет, он увидел грязь с вспаханного поля на своем топе и брюках вокруг разрывов. Когда он покинул деревню, миновал последние уцелевшие дома, мимо пронеслась машина, и он помахал - слишком поздно - водителю. Когда деревня осталась далеко позади, а тротуара не было, и он в изнеможении брел по дороге, раздался сигнал клаксона, когда мимо проехал фургон. Его отчаянно размахивающие руки были проигнорированы. Час спустя, когда Рамзи уже не мог бежать, еле-еле тащился, только шел - а он был в двух или трех милях от деревни, - он услышал приближающийся скрежет тяжелого грузовика. Он повернулся и встал, раскинув руки, на обочине дороги, услышав визг тормозов. Он остановился в пятидесяти ярдах впереди. Он собрал все свои силы и побежал к высокой двери кабины, которая была открыта.

Он бы назвал водителя грузовика Крестоносцем. Он бы подумал о нем как о враге. Он планировал убивать, и Крестоносец, враг - или его семья - возможно, были близки к взрыву, достаточно близко, чтобы не смогли увернуться от летящей шрапнели шарикоподшипников, гвоздей и шурупов: это было то, чего он надеялся достичь. Чья-то рука протянулась вниз, поймала его кулак и подняла его в тепло кабины, где играла музыка. "Господи, ты выглядишь настоящим беспорядком. Что ты наделал? Не мое дело, да? Ну, мне нравится немного компании - куда ты пытаешься попасть?"Он назвал город, который был его домом. "Не могу этого сделать. Тэмворт - лучшее, что я могу придумать, но из Тэмворта ты сядешь на поезд до Дерби - да, я люблю компанию во время ночной пробежки." Он увидел водителя, когда в кабине горел свет: на нем была рубашка без рукавов, а на его руке была татуировка с изображением обнаженной девушки.

Они мчались на скорости всю ночь по пустынным дорогам. "Просто чтобы мы поняли друг друга, если у тебя проблемы с законом - проблемы с чем угодно - я не хочу знать. Просто хорошо, что кто-то здесь есть. Жаль, что ты не симпатичная птичка...'

Рамзи никогда прежде не был так близко, плечом к плечу, с Крестоносцем, врагом. У семьи не было друзей за пределами их собственного сообщества. В его школах все дети были мусульманами, и в них преобладали уроки веры. В колледже, до того, как он бросил курс компьютерных исследований - восемь месяцев из двухлетней учебной программы - семьи других студентов были выходцами из Пакистана и Бангладеш. Благотворительный офис, которым он пользовался, был укомплектован выходцами из гетто. Магазины, в которые он, его мать и сестры ходили, находились внутри гетто. Там, где он поклонялся, где его завербовали, зло морально развращенного общества крестоносцев было вбито в его разум. Телевизор, который он смотрел, транслировался по спутнику, а веб-сайты, которые он посещал, трубили об успехах мучеников в борьбе с врагом.

Это был мягкий голос с бирмингемским акцентом. "Хочешь сэндвич? Прости, прости...Я безмозглый ублюдок, они - ветчина. Но есть пирожные с начинкой, которые испекла моя миссис, и кофе из термоса." Он проглотил три пирожных и отпил из кружки, стоявшей на крышке термоса, и узнал о жизни водителя, и о жизни его семьи, и об их доме в пригороде Сметвик в Бирмингеме, и об отпуске, которого он с нетерпением ждал - "Не могу приехать достаточно быстро, понимаете, что я имею в виду?" - на стоянке для фургонов на побережье Йоркшира, и о работе, которую он выполнял, развозя товары по супермаркетам. Его привезли в Тэмворт, и ему указали на указатель железнодорожной станции.

"Сейчас с тобой все будет в порядке, но лучше, когда ты помоешься и приведешь себя в порядок. Было приятно познакомиться с вами.'

Он вышел из кабины. Он видел улыбку над собой и легкую волну. Должен ли он был это сказать? Должен ли он был сказать доброму Крестоносцу, великодушному врагу, не ходить со своей семьей в следующую субботу утром в центр Бирмингема? Это было в его голове, глубоко в его горле...Но грузовик отъехал, и предупреждение осталось невысказанным.

Первый поезд утренней службы из Тэмворта привез Рамзи домой. Он сбежал, потому что был осужден. Не словами...Там, где я сражаюсь, ячейка должна быть безопасной, иначе она потерпит неудачу, а неудача наступает, когда теряется уважение внутри ячейки. Тебе было оказано доверие. Должен ли я сомневаться в этом доверии? Рука была нежной на его плече, а на губах играла улыбка. Слова были сладкими, не глаза. Глаза сказали ему, что он осужден - возможно, не в тот день, возможно, на следующий, потому что Рамзи потерял уважение, и доверие к нему было поставлено под сомнение, и глаза пронзили его насквозь и выразили свое презрение. Он был бы мертв, если бы остался, поэтому он сбежал. Если бы он шел медленно, то добрался бы до своего дома за пятнадцать минут, ударил бы в дверь кулаком, сестра или мать открыли бы ее, и из него вытянули бы историю его неудачи. Они узнают о его позоре, его позоре, его унижении. Его старое хвастовство сменилось запинающимся признанием. Их былая гордость за него исчезла.

Он сел на скамейку, и холод проник в его тело.

* * *

Хэндлер всегда первым в своем доме вставал, принимал душ, брился и одевался. Печенье для величественной пожилой леди на пенсии в ее корзинке. Затем чайник включен, заварен чай, взята кружка, он поднимается к своей жене, стук в двери комнат его детей и протестующие стоны в качестве награды. Было все еще темно. Он слушал шестичасовые новости по радио каждое утро, если только у него не было ранней очереди и он уже не был на работе. Он съел тост и послушал новости, затем влез в свои непромокаемые штаны. На своем пейджере он прочитал сообщение об усилении мер безопасности на юге в столице, но побочным эффектом было то, что ему было поручено показать флаг и позволить своему спаниелю обнюхать городскую железнодорожную станцию и автобусную остановку. Это было обычным делом с без семи семь, с тех пор как террористы сели на ранний поезд в сердце Лондона со взрывчаткой в рюкзаках за спиной. Радио сообщило ему, что индекс Dow упал за ночь, что на северо-западе прогнозируются большие сокращения, на юго-западе произошло нападение на почве гомофобии, младший министр оказался замешан в скандале, два взрыва смертников в Ираке...Куратор едва уловил мрачную литанию. Он наслаждался чаем, тостом и тишиной. Одевшись вовремя к шестичасовым новостям, он смог насладиться тишиной дома, и он бы сказал, если бы его спросили, что это было время суток, которое ему нравилось больше всего, особенно осенью, зимой и весной, когда на улице было еще темно, и он мог думать и рефлексировать.

О чем он думал чаще всего, о чем размышлял чаще всего, так это о том, что он не соответствовал стереотипу полицейского в городе Дерби. Не был бы в полиции, если бы не был кинологом. У него было мало амбиций, и он никогда не проявлял интереса к сдаче экзамена на сержанта; было много тех, кто сдавал и быстро продвигался к этому. На самом деле, ничто запоминающееся или заслуживающее похвалы никогда не вмешивалось в его карьеру. Безусловно, если бы он не был кинологом, он бы скорее уволился, чем каждые выходные сталкивался с кроваво-пьяными бунтовщиками в центре города, но он был избавлен от этого с тех пор, как взялся за Смэка, а теперь и Мидж. В то утро он никуда не спешил, и после новостей и прогноза погоды, чертовски ужасного, он ознакомился со вчерашним выпуском Evening Telegraph и прогнозируемым составом "Рэм" на предстоящий субботний матч. Затем он налил еще немного хорошо заваренного чая.

* * *

Мало кому хорошо спалось в камерах тюрьмы Белмарш. Большинство проснулось рано, от лязга отпираемых дверей, скрежета цепей и топота сапог. Некоторые вообще не спали и смотрели на потолочную лампочку за ее крышкой или на свечение дуговых светильников по периметру стен через зарешеченное окно.

Оззи Кертис не спал.

Он горел, и ненависть была огнем в нем.

Не думал, что Олли пропустил время поспать. Сонный ублюдок положился на него, оперся на него и оставил беспокойство - и ненависть - своему старшему брату.

Он проверял свои часы, делал это каждые пять минут и думал, что это примерно в то время, когда это произойдет.

Если бы не работа и планирование - ненависть и жжение, - которые вложил Оззи, Олли, скорее всего, держал бы прилавок на цветочном рынке на Коламбия-роуд; Оззи всегда шел по средней линии, пятьдесят на пятьдесят, но заботился больше всего. В доказательство беспокойства Оззи, у Олли была квартира в Кенте той же стоимости, что и его собственная, тот же чертов доход от инвестиций и соседняя вилла в Испании.

Они падали, они оба; с присяжными в защите и судьей, которого, черт возьми, отравили против них, они смотрели на длинную птицу. Они были бы чертовски старыми и чертовски дряхлыми, когда - если - бы они вышли из ворот тюрьмы, и у них не было бы власти.

В нем горел огонь, потому что мужчина с бородой и ногами в окровавленных сандалиях взял их деньги, а затем растратил их.

В его голове горел огонь.

Яркое пламя замерцало, вспыхнуло, затем распространилось.

Он снова посмотрел на свои часы.

* * *

В этот час в отдаленном пригороде восточного Лондона большинство семей спали. Лишь немногие были разбужены будильниками и автоматическим включением радио.

Немногочисленными были те, кому предстояло путешествовать дальше всех, те, кто работал в самые ранние смены, те, кто был обладателем ключей и должен был открывать фабрики, предприятия и офисы ... и среди немногих, кто занимался своим ремеслом до рассвета, были трое мужчин в старом автомобиле-салоне с замененными номерными знаками, которые проклинали бензиновую вонь и не осмеливались прикуривать сигареты, на которых они обычно выживали.

Машина была припаркована в конце дороги, и водитель остался с ней. Ему не нужно было говорить, что он должен держать двигатель включенным. Первым вышел Нобблер, в руке, затянутой в перчатку, он нес пластиковый пакет из супермаркета, плотно обернутый вокруг половинки кирпича; второй мужчина держал источник бензиновой вони: наполненную горючим бутылку из-под молока, за горлышко которой был заткнут комок старой рубашки. В кармане у него была открывающаяся зажигалка Zippo.

В мире Бенни Эдвардса существовало два варианта убеждения. Они были выбором кнута или менее желанной альтернативы. Выбора не было, а вместе с ним исчезли деньги его клиента и часть его собственной репутации успеха: альтернатива в виде палки, однако, оставалась. Теперь это имело для него огромное значение - его с трудом завоеванная репутация зависела от его способности выносить приговоры присяжных или оправдательные. Что касается палки, будь у него такая возможность, он пошел бы по пути детского лица, изуродованного острым как бритва лезвием, или женских ног ее сбил бампер автомобиля, когда она шла по тротуару. Но там не было ни дочери Райта, ни его жены, и возможности отправить сообщение от кого-либо из них, пока они находились в аварийной ситуации, не было. Накануне днем водитель автомобиля, пригнувшись на своем сиденье, наблюдал, как ребенка и женщину с их сумками вытолкали через парадную дверь и ворота люди в форме и штатском и без церемоний бросили на заднее сиденье полицейского фургона. Когда они выскочили в транспортный поток, их дорогу перегородила машина с мигающим синим фонарем на крыше, и шансов на преследование не было. Но сообщение нуждалось в отправке и все еще могло быть отправлено. Сообщение было наименьшим из требований Оззи Кертиса к Бенни Эдвардсу. Тот, кто платит волынщику, сам задает тон: это было очевидно для благородных. Сообщение достигнет ублюдка Райта, и ему сказали о длинных руках и более долгой памяти. Был хороший шанс, что палка в огне продиктует решение ублюдка в комнате присяжных.

Шел дождь. Тротуар мерцал под уличными фонарями. Двое мужчин, которые быстро шли, неся половинку кирпича и бутылку из-под молока, были в капюшонах на головах и шарфах на нижней половине лица. The Nobbler предположил, что младшая грязь была бы оставлена внутри дома - у главных ворот стояла пустая машина без опознавательных знаков - и что объектив камеры был бы установлен над входной дверью. Лучше предполагать все. Они проехали мимо закрытого фургона с логотипом мойщика окон на боку и лестницами на крыше, и дом, цель, был теперь менее чем в пятидесяти шагах впереди. Благороднейший ускорил шаг, а человек за ним.

Бенни Эдвардс был знаком с успехом. Он бы не признался в самодовольстве, но успех - и повышение его репутации - приходили достаточно часто. Он поддержал свой разум, свой инстинкт, и это было неправильно, что сбило его с толку. Деньги были взяты; сделка была заключена; конец кровавой истории. Что пошло не так? Когда новости дошли до него - из вторых рук, через этого неопытного говнюка-адвоката - о новом кольце безопасности, созданном вокруг присяжных, он сглотнул от изумления, но его собственные люди видели, как карета отъезжала от Снэрсбрука, и окна были накрыты газетой. Четырьмя днями ранее, дома, в своей угловой джакузи, нежась и расслабляясь, он никогда бы не подумал - ни на одно чертово мгновение, - что Джулиан Райт, ублюдок, будет тем, кто сыграет в чертова героя, возьмет деньги и обоссется на сделку. Мысль об этом была за пределами его понимания. Он не увидел ничего ни в этом человеке, ни в кровавых требованиях, банковских выписках и листках с кредитными картами, что послужило бы предупреждением. Ублюдок был податлив, как кровавое мокрое дерьмо. Что более важно, он оставил Нобблера выглядеть идиотом и некомпетентным, и это причиняло боль.

"Ты готов к этому?" - Бенни Эдвардс говорил уголком рта.

Он услышал одобрительное ворчание позади.

Он остановился. Сначала его взгляд скользнул по затемненной дороге. Он не увидел ничего, что вызвало бы у него подозрения. Затем он повернул голову, поднял шарф повыше на лицо и посмотрел на дом с террасой. Его взгляд скользнул по воротам, которые висели на одной петле, через маленькую цветочную клумбу к двери, где облупилась краска. Из-за стеклянной панели наверху не было ни проблеска света, но ему показалось - не был уверен, - что он опознал объектив от камеры с булавочной головкой, но это было так. он был готов к этому, и его лицо было хорошо закрыто. Он проверил эркерное окно рядом с дверью: шторы задернуты. Он втянул воздух, задержал его в легких и прислушался...Он ничего не слышал.

"Мы пойдем на это".

Позади него раздался щелчок зажигалки. Благородный замахнулся рукой, в которой был пластиковый пакет с половинкой кирпича, и швырнул его в эркерное окно. В его ушах прозвучал звон разбитого стекла - достаточный, чтобы разбудить чертовых мертвецов. Затем его грубо оттолкнули в сторону. Небольшое пламя охватило материал в горлышке бутылки. Раздался плеск жидкости. Он наблюдал, как его человек с короткой рукой швырнул снаряд в дыру, проделанную кирпичом, и разбил ее при приземлении. Была вспышка, затем нарастающий рев, когда огонь разгорелся. Наверху, через улицу, зажегся свет.

"Давай, делай это".

Его лицо, скрытое шарфом и над ним, почувствовало жар распространяющегося пламени, и он бросился бежать. Ну, он не был ребенком, не так ли? Он не мог быстро бегать, не так ли? Сделал все, на что был способен, не так ли? Не прошел и пятидесяти шагов, а его шаг был уже короче, и он слышал, как его человек позади него задыхается, как окровавленная свинья, и он слышал крики и кудахтанье раций, затем топот окровавленных ботинок. Бенни Эдвардс, Благородный человек с репутацией, думал, что его мир рушится на него.

Это случилось раньше, чем он считал возможным.

Он был в паре шагов от заднего колеса, дыхание со всхлипом застряло у него в горле, когда дверь этого чертового фургона - мойщика окон - распахнулась, повернулась на петлях и выскочила прямо наружу, преграждая ему путь. Он попытался свернуть, но не смог контролировать свои ноги и упал. За долю времени до того, как его лицо попало на дорогу, он увидел, как из него вываливаются большие ублюдки. Он был повержен. Двое из них были на нем. Чьи-то руки обыскали его одежду, залезли в карманы, и его руки были заломлены за поясницу. Он почувствовал холод наручников на своих запястьях. Он всегда думал, что, если все пойдет не так , как надо, около пяти утра раздастся звонок в дверь, детективы в холле будут настолько любезны, что позволят ему прилично одеться и чмокнуть жену в щеку, а адвокат - не этот гребаный Нат Уилсон, ни в коем случае - в полицейском участке к тому времени, как он туда доберется. Но он лежал ничком с дорожным песком в глазах и чувствовал себя подвешенным в глубинах унижения ... и был.

* * *

13 июля 1937

Это называется битва при Брунете, и в течение четырех дней наше наступление провалилось.

Брунете - деревня, но она ничего не стоит. Каждое здание в нем было разрушено нашей артиллерией, их артиллерией и бомбежками. Мы приблизились к нему на расстояние двух миль и были остановлены. Я не понимаю, как наши командиры могли отдать приказ о его захвате и были готовы пожертвовать столькими жизнями во время атаки.

Я спрашивал Ральфа, чем это было оправдано, но он мне не ответил. Каждый раз, когда я задаю ему вопрос, он отворачивается. Я так часто полагался на Ральфа в том, что он поднимал меня - он так силен в преданности и целеустремленности, - но здесь он не...

Нашему батальону было приказано захватить длинный участок земли, на котором не было никакого укрытия. Мы достигли этого. Мы назвали хребтового комара. Холм. Мы дали ему такое название, потому что пули жужжат вокруг нас, как рои этих проклятых насекомых, но укус хуже, и так много было укушено, напрасно.

С нашей стороны были задействованы огромные силы, но мы не добились прорыва, который, как уверяли комиссары, был неизбежен ... И этим вечером мы похоронили нашего доблестного майора Джорджа Натана. Он был замечательным человеком, и мы следовали за ним через каждый ад, в который нас отправляли комиссары. (Комиссаров никогда не бывает с нами в разгар боевых действий.) Он всегда носил дубинку с золотым наконечником, и никто из нас никогда не видел, чтобы он дрогнул или выказал страх. В него попали осколки бомбы. В то время, когда он был тяжело ранен, мы подверглись атаке новых немецких "Мессершмиттов-109", а также соединения "Хейнкелей". Я никогда не был так напуган. Наш собственный самолет, русский, бросил нас.

Последним приказом майора Нейтана нам было, чтобы мы спели для него. Когда он двигался навстречу смерти, в воронке от снаряда, мы присели вокруг него, и он был последним собеседником наших голосов. Я мог слышать Ральфа лучше всех остальных. После того, как наш майор ушел, мы сколотили грубый гроб из досок, вырыли неглубокую яму в земле на дне ямы, и там были оливковые деревья - сломанные вражеским снарядным огнем, но все еще стоящие - и мы оставили его там, откуда в какое-то другое время открывался вид на высохшее русло реки Гвадаррама. У нас никогда не было лучшего офицера, и никогда не будет.

Сегодня днем нам приказали рыть траншеи, что всегда является признаком того, что наступление закончено. Копать невозможно. Даже кирками мы не сможем расколоть землю. (Мы засыпали землю на гробе майора камнями, чтобы в него не забрались лисы и крысы.) Здесь нет воды. Даже если бы мы смогли добраться до реки, которая находится под огнем вражеских орудий, мы бы не нашли в ней проточной воды. Американцы справа от нас понесли так много потерь, что их два батальона теперь объединены в один, и это на пределе сил; у них нет воды для своих раненых.

Сейчас на Москито Хилл так же жарко, как и в любое другое время с тех пор, как я приехал в Испанию. Тела перед нами уже распухли, их кожа почернела, и на них роятся мухи. Наши рты взывают о воде - не плачут, моя ошибка, а хрипят. Когда мы пели для майора Нейтана, это было невероятным усилием, и теперь мое горло болит так, как будто я натер его грубой плотницкой бумагой. Ходят слухи, что мы захватили всего двадцать квадратных миль, но ценой более чем двадцати тысяч жертв. Если Бог существует, Он и близко не подходил к Москито-Хилл.

Это из-за жары, жажды или страданий вокруг меня, но теперь я задаюсь вопросом, покину ли я когда-нибудь эту страну? Если мне когда-нибудь будет позволено вернуться домой к тебе, дорогая Инид, я верю - прими мое обещание, что сила солнца порождает в нас безумие, - что я сел бы на троллейбус в город и поехал в офис, где работает мистер Рэммедж, и я бы на коленях умолял его принять меня обратно. Но я думаю, что солнце и смерть, которая повсюду, повлияли на мой разум.

Мне так больно, что Ральф не хочет со мной разговаривать.

Но пока я пишу при лунном свете - и, наконец, пушки смолкают, как будто москитов прихлопнули, - мне кажется, он наблюдает за мной, и я чувствую, что он считает меня дураком, раз я вложил свои мысли на эти страницы.

Мы настолько изолированы от всего прошлого опыта. Мы ждем, когда смерть выберет нас. Смерть - это конец, который может быть предпочтительнее жизни. Умер ли человек от боли в пересохшем горле? Кричит ли он, как воронье карканье, ночью, требуя воды? Он успокоился? Лежит ли он в объятиях своей девушки? Может быть, мне стоит попробовать написать стихотворение - как Сассун или Розенберг, Оуэн или Грейвс - и надеяться, что однажды его прочтут, когда соберется Поэтическая группа, если кто-нибудь там меня помнит. Нет, это заблуждение.

Кажется, я бреду. Я, я осознаю это, охвачен высокомерием. Я не Оуэн, а негодяй с пересохшим горлом и разрушенным разумом. Я из Обреченной молодежи, которая была "Гимном" Оуэна. Я повторяю его слова, но беззвучно: "Какие прощальные звоночки для тех, кто умирает как скот? / Только чудовищный гнев орудий. / Только быстрый грохот заикающихся винтовок / Может скороговоркой произносить их поспешные молитвы". Я ошибаюсь ... Скот на бойне умирает лучше, чем мы.

Скоро наступит рассвет.

Мы потерянные души, и мечта покинула нас.

Дорогая Инид, я должен попытаться уснуть. "Гимн обреченной молодежи" был написан для меня, и я направляюсь в ад, и я один, и я забыл, какая причина привела меня к смерти "в чужой стране", здесь или где-то еще.

Рассвет наступает быстро, слишком быстро.

* * *

Откинувшись на спинку кровати, Бэнкс задержал взгляд на странице блокнота и снова перечитал последнюю строчку. Рассвет наступает быстро, слишком быстро. Когда гарнизонный лагерь проснулся, послышались отдаленные крики, как было бы на Москито-Хилл, когда офицеры будили своих людей. Он бодрствовал уже час и, вопреки здравому смыслу, начал с записи, написанной при слабом свете свечи так давно...Он никогда не пропускал, и он сопротивлялся искушению найти последнюю страницу, последние слова, написанные его двоюродным дедом. Это был не визг первого за день артиллерийского снаряда, выпущенного из 155-мм гаубицы немецкими артиллеристами или националистами, или первый воющий полет истребителя "Мессершмитт" на малой высоте над хребтом, а пронзительный звон металлической музыки.

Он потянулся к прикроватному столику в едва обставленной комнате лагеря для посетителей, достал свой мобильный и нажал "Получить". Он резко назвал свое имя, затем прислушался.

"Но их там нет. Их выселили...Какой ущерб?'

Ему рассказали, и еще кое-что.

"Но это гениально, Уолли, поймать подонка...Что я должен делать и когда?'

Он быстро побрился, оделся, затем надел пиджак от костюма так, что карман свисал над кобурой-блином на поясе. Он запер свою дверь и пошел по ярко освещенному коридору, направляясь в комнату своего директора. У лестницы, на полпути по коридору, где на пластиковом стуле развалился констебль в форме, были окна, и он увидел, что плац по-прежнему окутан темнотой. Он постучал, назвал свое имя, услышал в ответ ворчание, вошел внутрь и включил потолочный светильник. Райт был в постели и моргал, глядя на него. Как любой другой полицейский, он был знаком с работой по доставке плохих, печальных новостей и усвоил, что делать это нужно быстро, без эмоций. Его директор мог быть героем, но он не был другом.

Он сказал как ни в чем не бывало: "Извините и все такое, но я должен сказать вам, что час назад на ваш дом было совершено нападение. Конечно, вашей жены и дочери там не было, и они в полной безопасности. В вашей гостиной было разбито окно и брошена бомба с бензином. Улица была оцеплена, через дорогу и дальше по ней. Ребята довольно быстро подоспели с огнетушителями, и большая часть повреждений - это дым и гарь, а не конструкция.'

Некоторые бы заплакали, другие выпустили бы на волю град ругательств, непристойностей. Его директор просто поморщился.

"Поскольку мы следили за происходящим и смогли действовать так четко, на ваших соседей не повлияла бы ничего, кроме драмы. Дома по обе стороны от твоего в порядке. Ваш теперь заколочен. "Я полагаю, когда вы пошли к судье и рассказали ему о том, как к вам обращались, и вернули деньги, вы поняли, что может последовать возмездие. Люди наверху поют тебе дифирамбы.'

Офицер охраны ожидал банального ответа. Что-то о "долге" и что-то об "этике". Директор только пожал плечами...Необычный.

Он скучно продолжил: "На самом деле, у нас был довольно хороший результат, и мой босс доволен этим. У нас трое арестованных - водитель, придурок, который бросил бутылку с бензином, и тот, кто бросил кирпич и разбил ваше окно, чтобы бензин пролился. Он Бенни Эдвардс, и это первый раз, и не без усилий, когда его поймали на месте преступления. Он специалист по оболваниванию, но это все, что я могу о нем сказать.'

Никакой реакции, ничего. Бэнкс ожидал чего-то... странного.

"Мне не разрешено обсуждать это дальше из-за любых возможных выводов, которые вы могли бы сделать в связи с делом, по которому вы расследуете, мистер Райт. Что имеет первостепенное значение, так это то, что ничто из того, что я вам сказал, не предвосхищает ваше мнение о судебном процессе. Вот почему вас до сих пор не попросили дать показания о том, как к вам обращались, почему перед вами не поставили книгу с фотографиями, чтобы вы могли опознать людей, с которыми вы встречались, и обстоятельства, при которых вам передали эту сумму наличными. Все это хранится до вынесения вердикта, который вынесете вы и остальные. Имеет ли это смысл?'

Его директор мог бы сказать что-нибудь чертовское. Он увидел, как закатились его глаза.

Мужчина казался таким спокойным. Похоже, размышлял Бэнкс, его директор был равнодушен к тому, что в его гостиную плеснули бензином и подожгли. Бэнкс сошел бы с ума от ярости из-за такого нарушения его территории. Он понял, что так мало понимает об этом человеке. Ему не удалось втереться в доверие к школьному учителю - вот почему он не добился нормальной, предсказуемой реакции. Но они называли его героем. Здесь, возможно, он соответствовал шаблону. Герой в мире Дэвида Бэнкса не был солдатом сил специального назначения - в горах Афганистана со всеми высокотехнологичными снаряжение зацепилось за его ремень - но маленький человек, обычный как грех, который из ниоткуда столкнулся с острой опасностью для себя и других. Его героем был человек, который соорудил из своего тела мост, по которому многие могли переползти, когда паром превратился в черепаху, в темноте и панике вокруг него. Его герой, мужчина или женщина, молодой или старый, вернулся в дымный и токсичный ад взорванного поезда метро, глубоко в туннель, чтобы помочь тем, кто был настолько тяжело ранен, что они не могли самостоятельно выбраться. Его героем был Сесил Дарк, без воды и с запахом мертвечины вокруг него, на гребне Москито-Хилл. Они были всех форм, всех размеров и не соответствовали никаким стереотипам, и что делало их такими особенными, так это отсутствие подготовки к тому, что им предстояло вынести. Он почувствовал, редкое для него, острое восхищение. Какими бы ни были его эмоции, Райт успешно разлил их по бутылкам и закупорил. Что они сказали? Они сказали: "Не делайте драму из кризиса". Теперь этот человек был опознан двумя эшелонами организованной преступности, приобрел вражду двух жестоких кланов, и ему предстояло жить с этим грузом на своих плечах - и на плечах своей семьи - долгие годы. Он выстоял, и с ним посчитались в борьбе с силами коррупции и запугивания. Неплохо для чертовой школьной учительницы, но признак ничтожества, которого сочли героем, слишком верен. Возможно, мужчина был в шоке.

Бэнкс любезно сказал: "Я могу приготовить чашечку чая, если хотите".

Его директор перекатился на кровати, подальше от него. "Я бы предпочел, чтобы ты заблудился и позволил мне снова лечь спать - выключи свет, когда будешь уходить".

Он подчинился и тихо закрыл за собой дверь.

Начинался еще один день, и Бэнкс не знал, что он принесет - если вообще что-нибудь принесет.

* * *

В номере отеля в Белгравии, где улица под окном эхом отдавалась от грузовика для уборки дорог, пара занималась любовью. Они почти не спали.

Он думал, что молодая женщина была неуклюжей из-за неопытности, но наслаждался ее страстью.

Она думала, что пожилой мужчина теперь почти выбился из сил и делает это с давно неиспользованных карт памяти, но был по-детски нетерпелив.

Открытая бутылка шампанского, содержимое которой расплылось, была опрокинута в серебряное ведерко. Она сказала, что она трезвенница и не нуждается в стимуляции алкоголем, и он последовал ее примеру, но потраченная бутылка будет на его счету.

Она сидела на нем верхом, а он лежал на спине, и простыни были сорваны с кровати и валялись на ковре вместе с разбросанной одеждой. Он был в ней, и его руки потянулись к ее грудям. Он говорил, а она слушала. Потом, когда он был вялым, безвольным - между делом - она говорила, а он слушал, но в основном говорил он, и пока он говорил, она помогала ему снова подготовиться к этому. Жена, Гертруд, которая была возлюбленной детства, и развод двадцатилетней давности, который прошел, окончательные документы, по факсу в чужом городе. Бойфренд в университете, который трахал ее только субботними вечерами, когда в унисон гремел град резиденции. Секретарша, где он работал, которая заботилась о нем, но как младшая сестра и не делила с ним постель. Молодой человек, сотрудник Министерства внутренних дел, с которым она рассталась после рождественской вечеринки.

Слишком долго он этого не делал; недостаточно часто она этого не делала.

Он откинулся ягодицами на кровать и вошел в нее.

Она считала его простой лошадью, которая помнила, о чем это было.

Он не знал, было ли это спонтанно.

Она не знала, спланировал ли он это.

Он чувствовал себя привилегированным; и она чувствовала себя чертовски, чертовски хорошо.

У нас не было отношений на будущее. Это были корабли, которые проходили мимо.

Она почувствовала, как он съежился, и вывернулась из него. Она лежала рядом с ним и слышала его дыхание, хриплое, но ровное, и ему нечего было сказать...Тишина, и грузовик для уборки дорог двинулся дальше. Тихо...Никто, кто знал ее там, где она работала, не поверил бы, что она трижды за ночь совокуплялась с мужчиной, который почти годился ей в отцы, и наслаждалась этим. Никто, кто знал его, не счел бы его способным дарить и получать острое удовольствие. Она встала с кровати и голой подошла к приставному столику, ее ноги отбросили груду простыней и одежды. Она включила электрический чайник и разорвала пакетики с кофе. Впервые после этого он не говорил о своей жене, секретарше, своей жизни или работе.

"Ты в порядке?"

"Просто задумался".

"О чем ты думал?" - спросила она.

"О, ошибки и удачи".

"Я не рассматриваю это, то, что произошло, как ошибку, и..."

Он сказал, теперь уже рассеянно: "Нет, нет ... Я подумал, что, возможно, это тот день, когда совершается ошибка, и когда нам везет". *

"За то, что вы заплатили, мисс, чего вы ожидали? Высокопроизводительная Альфа?'

Медсестра из отдела несчастных случаев и неотложной помощи металась в своей постели, когда первый дневной свет просочился сквозь занавески. Она не спала и этим утром на работе была бы тряпичной куклой. Как и в течение ночных часов, в ее голове роилось раздражение, смешанное с разочарованием по поводу приема, с которым она столкнулась во дворе автодилера в конце ее смены вчера днем. Измотанная после очередного трудного дня, Аврил Харрис объяснила проблему: неприятные последствия при замедлении, особенно при приближении к светофорам, иногда один, иногда два раза, сопровождающиеся звуком выстрела. Разве это не было на гарантии? Ей лукаво сказали, что она никогда не спрашивала о гарантиях, но если бы она спросила, ей бы сказали, что они не распространяются на автомобиль стоимостью менее тысячи. Проблему можно было решить, но за работу пришлось бы заплатить; дилер отказался от обязательств. "Извините и все такое, но это было куплено так, как видно".

Что он был готов сделать, без каких-либо затрат для нее, так это объяснить ошибку, которую она описала с нарастающим гневом. Речь шла о времени, об открытии выпускного клапана при взрыве поршня; она знала, как управлять сложным дефибриллятором или любым другим из лабиринта оборудования, которое окружало пациента, попавшего в беду сразу после поступления, - но не имела представления о работе двигателя внутреннего сгорания под капотом старой Fiesta. Ей рассказали о коленчатом вале, ремне ГРМ, распределительном вале и клапанах, и она устала, раскраснелась и потеряла его. Он пожал плечами - и она надеялась на немыслимое: что однажды этого ублюдка отвезут на тележке на ее попечение, припаркуют в коридоре и оставят потеть - и улыбнулся, показав плохие зубы. "Это было опробовано вами, мисс, и тогда у вас не было жалоб".

Как будто, подумала Аврил Харрис, дилер никогда раньше не видел эту чертову машину. Пока они не заглянули под капот, он не знал, будет ли это работа за пятьдесят фунтов или за сто - работа и запчасти, но за наличные не нужно было бы добавлять НДС сверху - и она могла бы привезти его в любое время, когда захочет, и они бы посмотрели, а затем сказали бы ей, во что ей обойдется ущерб. Она решила, что - независимо от того, будет ли это производить шум, подобный перестрелке в Аламо, каждый раз, когда она будет проезжать на красный свет светофора - будь она проклята, если он получит ее обмен.

Никогда. Она ушла широким шагом. Он крикнул ей вслед: "Вы хотите пойти куда-нибудь еще и получить другую цитату, что ж, мисс, это ваша привилегия".

Она бы починила это "где-нибудь еще" в Лутоне, но не на этой неделе. У меня не было денег до конца месяца. Пришлось бы спросить у персонала A и E рекомендации. Это вызвало двойной обратный эффект на светофорах в конце Данстейбл-роуд. Это было чертовски несправедливо, и это не давало ей уснуть, раздражало и расстраивало, но пока деньги не поступили в банк, она должна смириться с этим.

* * *

Окно захлопнулось, и Халид проснулся. Он услышал, как вода капает с подоконника. Ветер засвистел в щели, и занавеска затрепетала.

Какой дурак оставил окно открытым? Не он сам. Не Сайед и не Джамал, потому что они оба уснули до него. Рамзи? Рамзи читал Книгу при боковом освещении, когда Халид повернулся лицом к стене в поисках сна и нашел его без сновидений...Нет, окно было закрыто, заперто, когда они зашли в комнату, разделись, забрались на свои матрасы.

И снова ветер подхватил окно, казалось, схватил его и распахнул пошире, занавеска приподнялась, и плеск воды стал громче. Халид не понимал, как Сайед, Джамал и Рамзи могли спать, не подозревая об открытом окне. Мог ли кто-нибудь из них подняться ночью и открыть ее, потому что в комнате было слишком тепло? Невозможно, и холод пробежал по его коже. Сайед и Джамал были ближе всех к двери, но матрас Рамзи был под окном; шум был рядом с ним, и вода от проливного дождя падала на него. Он знал, что это был день, когда будет снято видео.

Халид сполз со своего матраса. Он надеялся - молился об этом, - что после записи видео ему будет разрешено вернуться к себе домой и в офис mini-cab. К нему не относились с уважением. Он поехал в Бирмингем, перенес ночь в кишащем блохами хостеле, поехал обратно и не получил благодарности. Ни слова благодарности. Тишина в машине. Без руководства, без увещеваний, без inspiration...as если бы у него не было ценности. Он хотел уйти, быть дома...В полумраке комнаты он потянулся, и его колени хрустнули, но никто из них не проснулся.

Сайед лежал на животе, шумно дыша, и Халид прошел мимо него. Он обошел следующий матрас, на котором лежал Джамал, обнимая свою подушку, и он подумал, что ребенок жалок. Он был рядом с матрасом Рамзи, тот, кто был весь в разговорах и которого высекли перед ними, и были видны темные очертания его тела: мускулистый мужчина, казалось, спрятал голову под одеяла, спал и не двигался; покрывало на его голове скрывало его дыхание. Окно снова качнулось. Он мог различить в темноте комнаты, по которой прыгали тени от занавесок, блеск дождевой воды на этих одеялах. Он протянул руку вперед, над матрасом и Рамзи, чтобы поймать окно.

Занавес опустился на лицо Халида и закрыл ему глаза, ослепив его. Окно врезалось в его пальцы: от них исходила боль. Его ноги зацепились за кабель бокового освещения, который натянулся и опрокинул его. Он упал на матрас и спящего. Он ожидал судорожного движения и того, что его сбросят с ног молотящие руки и ноги, но он мягко опустился.

Под одеялами, уложенными в форме тела, его кровоточащая рука обнаружила две подушки, плотный сверток с одеждой и туго скатанное одеяло.

Занавес был откинут ветром, и дождь стекал по его лицу и оседал на волосах. Он осознал чудовищность того, что он нашел.

Он приподнялся и посмотрел в окно. Он не чувствовал дождя или силы ветра на своей коже.

Халид кричал, дух, который вопил при приближении смерти. Он закричал. Вокруг него они проснулись.

Мужчины постарше, в брюках и футболках, стояли у открытой двери - и Фария в пижаме. На потолке зажегся свет.

Халид указал сначала на открытое окно и промокшую занавеску, затем на матрас, подушки, сверток и свернутое одеяло. Он пытался скрыть дрожь, но это было не от холода. Его охватил страх.

Позади него раздался резкий голос: "Этот гребаный идиот с большим ртом, как давно его в последний раз видели?"

Кто бы ответил? Кто бы осмелился встретиться с яростью? Халид собрался с духом, поколебался, затем посмотрел на свои наручные часы и, заикаясь, пробормотал: "Кроме него, я заснул последним. Он мог отсутствовать семь часов. Что нам делать?'

"Ведите себя, если вы на это способны, как солдаты, а не как сопляки, все еще жаждущие материнской груди".

Хлопнула дверь. Все они - Халид, Сайед и Джамал - дрожали, одеваясь в тишине, и никто не подошел к открытому окну. Это было бы прервано? Отправят ли их домой? По ассоциации они были опозорены? Вопросы терзали разум Халида, но он не осмеливался задать их.

Глава 12

Среда, день 14

Когда он лежал на своей кровати, вокруг Ибрагима поднялась суматоха. Он мог слышать, но не видеть. Его дверь оставалась закрытой. Какой бы кризис ни бушевал в коттедже, он не был его частью. Никто не приходил к нему в комнату. Завтрак ему не приносили, и его не звали на кухню. Прежде чем лечь в свою постель, после того как начались крики и хлопанье дверью, он повернулся лицом к стене, встал на колени и усердно помолился. Затем он лежал на измятых простынях. То, что он смог услышать, мало что ему сказало.

Он помнил моменты уверенности, какой-то экстремальности, но теперь они были позади. Они прокручивались в его голове: выходя из мечети, где имам изложил награды, доступные добродетельным, храбрым, преданным своему делу; лично убирая свою комнату, не оставляя это слуге, втайне приводя в порядок свои дела и полируя стекло в рамках с фотографиями своих братьев-мучеников; рассказывая неправду своему отцу и сестрам и оправдывая их из-за гордости и славы, которую его семья будет знать, когда его имя исчезнет. и фейс были на экране телевизора; их вызвал вперед Лидер, человек войны, избранный среди остальных одиннадцати, они шли за ним и их хвалили. Затем уверенность нахлынула на него, и это было с ним, когда он шагнул к выходу из аэропорта имени короля Халида в Эр-Рияде - выкрикивание его имени не изменило ее - и когда он прошел мимо проверок и вооруженной полиции на конечной станции поезда, его кожаная куртка была распахнута, чтобы показать лебедя, и когда он приехал на машине в коттедж, зная, что у него будет бомба, когда он оставит ее...Но теперь уверенность ушла, убывала с каждым часом тех дней и ночей, что он оставался в комнате.

Должен ли он был распахнуть дверь, выйти и потребовать, чтобы ему сказали, в чем причина кризиса?

Он хотел, чтобы девушка пришла...Одна среди них, она была той, кого он хотел видеть в своей комнате.

Он ценил ее именно потому, что она была ущербной, ее лицо пересекал шрам.

До сих пор за его дверью слышались невнятные крики. О нем забыли. Голоса были нечеткими. Тогда он узнал, что Джамал и девушка были в коридоре возле его комнаты. Понимали ли они, что он был на своей кровати, покинутый, но напрягающий слух?

Джамал сказал хриплым шепотом: "Я не думаю, что мы можем продолжать сейчас".

Она сказала мягче: "Тогда труд стольких людей потрачен впустую, был напрасен".

"Я умный, да? У меня есть место в лондонском университете, да? Я не дурак, да? Я вижу это, а ты нет? Сейчас мы все в опасности.'

"Я думал, это будет проще ..."

"Был послан большой человек, командир и боец, но он не ведет нас. Он навлек на нас хаос. Он нам не был нужен... и нам не был нужен саудовский парень, - пробормотал Джамаль, но мальчик услышал его. "Я бы сделал это, если бы меня попросили".

"Ты хвастаешься, как хвастался Рамзи. Ты не даешь ему того, что ему причитается - уважения.'

Свирепо прошипел Джамал: "Уважение, которое я испытываю сейчас, в этот момент, вызвано масштабом катастрофы, обрушившейся на нас. Ты что, не понимаешь? Вам не нужно университетское образование, чтобы понять, с чем мы сталкиваемся - с лишением свободы на протяжении всей нашей жизни'

"С чем он сталкивается? Он сталкивается с двумя ситуациями. Его могут отправить домой, туда, откуда он пришел, его попытка принять мученическую смерть провалится, и эта неудача останется с ним на всю оставшуюся жизнь, потому что его больше никогда не выберут. Или ему грозит никчемное мученичество - не в том месте и не в то время, когда это максимально выгодно, выбежав на улицу, где жертв меньше, где его смерть напрасна. Джамал, ты не только хвастаешься, но и проявляешь эгоизм, который позорит тебя. Ты не думаешь о нем, только о себе.'

Мальчик услышал горький, ржущий смех. - Возможно, он на свободе, и...

Мальчик услышал шипение ее ответа: "Или стоять на коленях на площади у себя дома, в то время как палач поднимает меч и готовится обезглавить его".

"- и мог бы идти вперед, думая о девственницах, ожидающих его, и не заботясь о том, убьет он десять или одну, ранит десять или одну. У него на уме девственницы.'

"Ты одержим. Ты вызываешь у меня отвращение. Его верой следует восхищаться, а не насмехаться над ней.'

"Что меня преследует - с исчезновением Рамзи - так это мысль о тюремной камере с выброшенным ключом". Выкрикнутый ответ. - И тебя это тоже должно преследовать, и...

Из глубины коттеджа донесся крик, как будто их позвали, и мальчик услышал топот их ног прочь. Он обхватил свои - поднятые колени. Он узнал причину кризиса... причину катастрофы, и что о нем думали. Для всех них, кроме нее, он был никчемным, как животное, отправленное на убой. Для нее он был важен ... Но она не пришла к нему в комнату.

Еще голоса. Он встал с кровати.

Голоса за окном. Он отодвинул занавес, но спрятал свое тело.

Мужчины постарше обыскали сад. "У него впереди целая ночь". Они начали с голой вскопанной кровати под окном вдоль внешней стены от его. "Я должен был перерезать ему гребаное горло, когда мог". Они присели там и внимательно осмотрели землю. 'Пойдет ли он в полицию и поговорит с ними? Отправится ли он домой к своей гребаной семье? Я не знаю...Если он ушел домой, а затем арестован, сможет ли он выдержать допрос?' Они стояли и смотрели поверх травы, и на них падал дождь. Ни на одном из них не было пальто, или, казалось, они этого не замечали. "По крайней мере, здесь, в демократии, - мальчик услышал грубый, визгливый смех, - допрос не будет таким суровым, как в Абу-Грейбе. Это будет прилично и вежливо - но сломается ли он?' Затем они двинулись прочь по траве, как гончие, почуявшие добычу, и подошли к пролому в изгороди, за которым простиралось вспаханное поле ... И Ибрагим их больше не слышал. Что он действительно услышал, слабо, был звук приближающегося автомобиля, скрежет двигателя.

* * *

Аджак прислушался.

Инженер, стоявший у изгороди, сказал: "Мое решение принято. Моя работа закончена. Я не останусь здесь больше ни на час.'

Аджак думал, что его друг слишком долго и слишком часто находился рядом с источником взрывов, что повреждение его слуха было непоправимым. Шум автомобиля нарастал, и он представил, как он тащится между колеями на трассе и выбоинами. "Ты, мой дорогой, должен быть со мной. Скажи мне, что ты будешь.'

Он услышал голос своего друга, настойчивый, и подумал о людях в горных пещерах или на территории вождя племени в предгорьях, которые послали его и которые теперь слушали свои радиоприемники, чтобы узнать, что вера, возложенная на него, была оправдана. Он услышал двигатель автомобиля, мчащегося на пониженной передаче, и подумал о мириадах мотков паутины, которые были собраны вместе. Он услышал пронзительный призыв к нему вернуться в коттедж, и он подумал о том, сколько людей так сильно рисковали, чтобы поместить его туда, где он сейчас стоял, и как они будут подавлены, если миссия провалится или окажется неэффективной.

"Ты не можешь медлить. Ты не можешь оставаться здесь. Тебе дали мусор для работы. Тебя несправедливо обвинят, если ты уйдешь. Дома, где твое место, где ты лидер бойцов, ты бы покончил с этим, двинулся дальше и нашел другую цель.'

Он услышал вой двигателя автомобиля. Он посмотрел поверх аккуратно подстриженной изгороди, через вспаханное поле, за лес из плотных стволов деревьев и вдаль, где гряда облаков опустилась на укороченный горизонт. Он увидел колесо птичьего полета и почувствовал невинность этого места. Такую же невинность можно было бы увидеть, если бы он смотрел из заброшенной хижины, когда-то использовавшейся для содержания скота, на рощи финиковых деревьев или орошаемые поля кукурузы. Невинность царила за мгновения до того, как боевые вертолеты "Апачи" материализовались над горизонтом из мягко покачивающихся ветвей. На его территории боевых действий в Ираке, если бы новый член ячейки сбежал ночью, он бы отказался от места, где он спал, и от своего текущего плана, начал бы снова с нуля трудоемкую подготовку к новому месту нападения. Слишком многие теперь зависели от него, и он знал, что проигнорирует мольбы своего друга.

"Если все готово, тебе следует уйти", - сказал Аджак.

Он пошел прочь от своего друга по мокрой траве. Внутри Треугольника, на берегах рек Евфрат и Тигр, невинность была ему неизвестна. Однажды он был схвачен. Когда-то армия врага держала его беззащитным и в своей власти, лишив его свободы. Однажды, на час меньше, чем за полдня, он сидел, сгорбившись, под палящим солнцем, с пластиковыми ограничителями, прижатыми руками к пояснице, с заклеенными скотчем глазами. Но его документы выдержали проверку, и допрос в полевых условиях был грубо - несколько пинков, несколько ремней прикладом винтовки - но скучно и поверхностно. Он был освобожден. С широко раскрытыми глазами идиота и хромотой человека, ставшего инвалидом из-за полиомиелита - . как указано в его документах - он поковылял прочь от американцев. И в ту ночь Мухаммад Аджак, который был Скорпионом, начал дознание относительно того, был ли он предан или просто попал в руки врага по несчастью, но люди погибли из-за того, что его могли предать. Там невинности не существовало. Здесь его способность распознавать ошибки поколебалась.

Он услышал, как хлопнула дверца автомобиля перед коттеджем.

Он оставил своего друга, Инженера, позади себя. Колыхнулась занавеска на окне, в комнате мальчика.

Он должен был убить ублюдка ... но он этого не сделал.

Он обошел коттедж со стороны, где вьющаяся роза была самой густой.

Он услышал писклявый женский голос. "Я просто хотел убедиться, что у вас все хорошо, что все наслаждаются вашим совместным отпуском".

И услышал заикающийся ответ девушки: "Очень хорошо, мне очень нравится быть вместе".

В окне напротив, прижавшись друг к другу и прижавшись к стеклам, были лица остальных, смотревших как дураки и напуганные. Держа руку у бедра, он щелкнул пальцами в их сторону и увидел, как они отступают. Девушка, Фария, вышла через парадную дверь и перехватила злоумышленника у крыльца. Женщина была средних лет, с выступающим подбородком и "гусиными лапками" у глаз; на ней было старое вощеное пальто и твидовая юбка. Он считал ее сильной. Он думал, что она будет бороться, и увидел ногти на ее пальцах и тяжелые ботинки на ногах - будет упорно бороться за свою жизнь. Она стояла прямо перед забрызганным грязью "Лендровером", припаркованным рядом с их собственной машиной.

Она еще не видела его. "Мне показалось всего лишь вежливым, что я зашел - ну, вы понимаете - чтобы убедиться, что все работает, что у вас есть все, что вам нужно".

Девушка тоже его не видела. "Все хорошо, замечательно, никаких проблем, замечательно".

Если бы ему понадобилось, он бы убил ее. Женщина осудила бы себя, если бы проникла внутрь и побродила по спальням, если бы увидела мальчика, если бы вошла в комнату, где был разложен жилет, если бы ее вопросы были настойчивыми, назойливыми.

"Возникла проблема с душевой кабиной - я забыл вам об этом рассказать - и иногда ее нужно немного подправить. Когда вас здесь так много, это может понадобиться...Я сказала своему мужу, что мне действительно следует зайти и проверить, как течет вода в душе ..." Она двинулась вперед, собираясь обойти девушку.

Он увидел, как девушка протянула руку, словно в панике. "С душем все в порядке".

"Лучше быть уверенным".

"Внутри такой беспорядок - я бы не хотел, чтобы ты видел -"

"Слишком рано, не так ли? Только уделите минутку - это ужасно, когда в душе нет воды.'

Женщина прошла мимо девочки, на ступеньке, и дверь была широко открыта. Рука девушки метнулась вперед, схватила рукав вощеной куртки, и женщина уставилась ей в лицо, удивленная ее хваткой. По его приказу и планированию Аджак убил многих, возможно, высшие сотни. Собственноручно, стреляя, с помощью ножа или путем удушения, он убил десятки. Мужчина или женщина, он никогда не терял сна из-за тех, кого убил. Он увидел утолщенное горло женщины, ниже подбородка, и похороненное в нем было бы трахеей, где было бы давление его больших пальцев , если бы она вошла в коттедж. Он не верил, что в ней была злоба, только любопытство, но этого было бы достаточно, чтобы приговорить ее к смерти - через удушение.

Он быстро шагнул вперед. "Могу я вам помочь, мадам?" Он улыбнулся ей.

"О, не заметил тебя...Я просто заскочил, чтобы убедиться, что со всеми вами все в порядке. Ты понимаешь?'

"Мадам, я думаю, вы ставите в неловкое положение мою племянницу".

"Так жаль; не хотел. Я просто подумал...'

Он очаровывал. "И поставит в неловкое положение моих племянников. Мадам, мы сегодня поздно встали и еще не прибрались в коттедже. Некоторые все еще пользуются туалетом. Другое время, другой день были бы более подходящими. Вы знаете, мадам, что такое молодежь. Пожалуйста, мадам.'

Он взял ее за руку и мягко повернул. Это была вежливость, которую проявил бы его дед, старый и почти забытый навык. Как командир на войне, он редко использовал вежливость, обаяние, богатство своей улыбки и мягкую убедительность слов, но сейчас он порылся в своей памяти, вспоминая о них.

"Ты уверен, что я ничего не могу сделать?"

"Ничего, мадам. Все идеально. И мы выражаем вам нашу благодарность за предоставление дома в это особенное для нас время, где комфорт и удобства, которые вы предоставили, запомнятся надолго. Мы благодарим вас, мадам.'

Будет ли она жить или умрет? Он чувствовал исходящий от нее мягкий аромат. Она колебалась, как будто ей не часто отказывали, и он увидел, как на ее лице отразилось разочарование. Но она обратилась и, поступив так, сохранила свою жизнь.

Она сказала: "Ну, мы все знаем, что такое молодые люди, и какой беспорядок они оставляют вокруг...В любом случае, если душ работает ...'

"Благодарю вас, мадам, за вашу заботу".

"Верно. Я буду в пути. Я готовлю еду на колесах для пожилых людей в качестве волонтера по средам...Так приятно с вами познакомиться.'

"Это удовольствие, мадам, для меня".

Он открыл для нее дверцу "Лендровера", затем тихо закрыл ее. Она развернулась, сделала трехочковый, и он помахал ей, когда она выезжала на трассу. Он не дрожал и не задыхался, но пальцы, которые отмахнулись от нее, были такими, которые могли бы выбить дыхание из ее легких.

Девушка поняла.

Аджак сказал, наблюдая за тем, как "Лендровер" с трудом продвигается по трассе: "Тупая гребаная сука, вмешивающаяся во все дела - еще один шаг, и она была бы мертва, но она не сделала этого шага".

* * *

Он оставил жилет на столе, в окружении тушек мертвых мух, и в последний раз проверил комнату. Удовлетворенный, он закрыл за собой дверь, запер ее и понес свою сумку по коридору. Он не остановился и не взглянул на комнату, где находился мальчик, а прошел мимо нее.

Инженер прошел через гостиную в холл. Двое детей и девушка были в гостиной, но он проигнорировал их. Они больше не имели для него значения.

Его друг был у входной двери. У Инженера дрогнул голос - он сказал своему другу, что кнопка переключения была заклеена скотчем, что устройство работало в режиме реального времени. Он достал из кармана один из двух билетов на паром в конверте и передал его. Они обнялись, и он услышал, как завелась машина. Он сказал: "Я старый дурак, худший из них. Я сделал то, зачем пришел, с трудом, но сделал это. Ты должен быть со мной... - Его поцеловали в щеки. - ... не доверяй никому из них.

Они расстались. Он посмотрел в лицо своему другу.. "Никому не доверяй. Двигайтесь. Поставь это на место и беги. В бегстве нет ничего постыдного. Вернись ко мне. Причини им еще немного боли у нас, не здесь. " Он почувствовал, как у него слезятся глаза. "Неужели это так важно?"

На его плече был наручник. Он зашагал к машине и не оглянулся.

Его прогнали. Он не подумал о мальчике, который будет носить жилет. Он потерял счет количеству молодых людей, для которых он сшил жилеты и ремни, для которых он установил переключатели зажигания в автомобилях и грузовиках. Создание жилета из палок, мусора и проводки было настолько простым делом для такого художника, как он сам, что он мог бы создать его во сне. Машина свернула на главную дорогу, и они проехали мимо низких живых изгородей, которые были жестоко подстрижены. Однажды была вспышка коттеджа. Он уже думал о поле битвы, которое было его домом.

Он откинулся на спинку сиденья.

Он жаждал быть рядом со своим другом, лежащим в канаве, притаившимся в пальмовой роще или в окне верхнего этажа дома, откуда видна широкая прямая дорога и слышен отдаленный рокот колонны грузовиков или приближающегося патруля "Хамви". Рядом с ним был его друг, в руке у него был бы мобильный.телефон.чей сигнал мог взорвать устройство, изготовленное вокруг 120-мм артиллерийского снаряда с десятью килограммами ракетного топлива, чтобы придать ему удар, способный пробить самую прочную броневую плиту, укрепляющую борта любого вражеского транспортного средства. Он подумал о огромной вспышке, поднимающемся малиновом и оранжевом пламени, затем о вздымающихся столбах черного дыма и падающих обломках. Он не видел других машин, или домов рядом с двухполосной дорогой, или детей, которые пинали футбольные мячи, женщин, которые толкали багги, и мужчин с маленькими, напряженными собаками. Его мысли прокручивались в мешках с отбросами, сваленных на обочине другой дороги с двумя проезжей частью - и в одном из них, под массой мусора, и в дырах, пробитых крысами-падальщиками, было зарыто десять или пятнадцать килограммов взрывчатки.

Парень, который его вез, включил радио в машине, и вокруг него гремела музыка, но ему было все равно, и он не жаловался. Его мысли переместились дальше: на грунтовой дороге, используемой патрулями ночью, была вырыта узкая неглубокая траншея, по которой ездили "хаммеры" с выключенными фарами и в очках ночного видения на лицах водителей - местным жителям в деревнях вдоль грунтовой дороги было приказано не водить по ней трактор или автомобиль. В траншею была уложена мягкая резиновая труба, наполненная водой и запечатанная с одного конца. На другом были провода предохранителя, которые соединились когда вода из трубы под давлением веса хаммера столкнула их вместе - они привели к бомбе - и траншея была засыпана, над ней поднялась пыль.

Они выехали на автостраду. На крупнейших дорогах велись строительные работы по укреплению мостов для основных боевых танков противника: завод выпускал бетонные блоки, которые должны были их укрепить. Ему привезли с завода уже выдолбленные блоки, и он заделал полости высококачественной взрывчатой замазкой, затем вставил детонаторы проволокой. Рабочие, преданные борьбе, зацементировали блоки и проложили от них провода и дистанционные пусковые механизмы. Он начинал свое путешествие обратно в мир, который он знал. Будет ли его друг, когда-нибудь снова, рядом с ним, когда вспыхнут огонь, гром и дым?

Настроение, меланхолия, навевали на него боль.

Его везли на юг, и дождь хлестал по ветровому стеклу, стекая каскадом с дворников. Он представил воссоединение, себя, потеющего от жары, и своего друга. Тихие шаги, скрип двери, тень, входящая в комнату, рычание голоса ... И он подумал, что когда, если, они встретятся снова, он заплачет, не сдержит слез, как делал перед тем, как сесть в машину - и он выругался.

Он и его друг, они никогда не должны были приходить ... и он не знал, где была расставлена ловушка и как она сработает.

Хэндлер и его собака расквартировали парк Роуз Хилл.

Он немного не соблюдал дисциплину на этих утренних или послеобеденных тренировках. Он позволил Мидж убежать. Дисциплина придет во время повседневной работы. Тогда он был бы обязан держать ее на коротком или длинном поводке и под жестким контролем. Она была послушной, когда они были на дежурстве, и не тянула. На данный момент она бежала и покрывала луга в темпе. Дождь для нее ни черта не значил, но в фургоне было толстое полотенце, и он вытер бы ее, прежде чем ехать в город.

Она занималась бизнесом, а он использовал пластиковый пакет, чтобы убрать за ней. Мысли куратора были далеко. Он увидел ее, удаляющуюся влево от него, но не потрудился окликнуть ее обратно. У нее и у него было еще десять минут свободы, прежде чем он повернулся спиной к Роуз Хилл...Он думал о том, сколько ему придется потратить на надежный горный велосипед для своей дочери на ее двенадцатый день рождения, и сколько времени пройдет, прежде чем она вырастет слишком высокой, чтобы его можно было использовать в дальнейшем.

Отвлекшись, он последовал примеру своей собаки. Он увидел мальчика на скамейке...Розовый был любимым цветом его дочери...Мальчик-азиат, закрывающий голову руками...Кто когда-нибудь слышал о ребенке, у которого был розовый велосипед?...В лабиринте домов с террасами в районе Нормантон была азиатская община, которой было сто с лишним лет, но он редко видел здесь их детей...Если у нее не может быть розового велосипеда, возможно, зеленый или синий были бы более подходящими...Его собака подбежала к мальчику...Более подходящий и его легче купить, но был ли важен цвет? Его собака обнюхала ноги мальчика, и хэндлер сосредоточился на нем. Он подумал, что мальчик выглядел наполовину утонувшим, как будто он провел несколько часов под дождем, может быть, полночи, и плечи его одежды прилипли к его большому торсу...Чертовски верно, цвет был важен для. девочка в свой двенадцатый день рождения ... и его спаниель встала на задние лапы, передние положила мальчику на колени, а нос уткнулась в руки, которые держали поникшую голову...Цвет имел решающее значение для...Хвост вилял с нарастающей энергией, а ноздри были в руках.

Он забыл велосипед и наблюдал.

Собаке не следовало наполовину перелезать через мальчика, который сидит и занимается своими делами на скамейке, и, вероятно, у мальчика теперь были следы лап на бедрах джинсов. Он дернул за шнурок у себя на шее, на котором висел пронзительный свисток, но собака уже отошла от мальчика, села перед ним и яростно залаяла. Удивительно, что маленькое существо, его спаниель, могло издавать такую какофонию шума.

На мгновение куратор поднес свисток к губам, но он не дунул. Лай собаки поднял бы мертвых на кладбище. Дождь усилился, и ему понадобятся несколько оставшихся у него дополнительных минут, чтобы вытереть полотенцем ее пальто. Хендлер подумал, что спаниель вела себя так, как будто она была на тренировочных упражнениях.

Во время учений, под наблюдением, которое потребовало примерно половины телефонного справочника заполненных формуляров, люди армии доставили на место боевую взрывчатку, и небольшие тайники были спрятаны под камнями или в пластиковых пакетах, которые были закопаны под обломками в углу заброшенного здания, или завернуты в фольгу и положены в карман марионеточным подозреваемым. Затем собаке, находящейся на длинном поводке или бегущей свободно, было предложено определить местонахождение тайников. Она всегда так делала, и она нюхала, находила, снова садилась на задние лапы, поднимала голову и кровавым лаем привлекала его внимание...как ее учили, что она и делала прямо сейчас перед парнем-азиатом на скамейке запасных.

Но это не было упражнением, и его время, и ее, истекло. Он сильно присвистнул.

Собака, Мидж, не ответила.

Он выругался, затем шагнул вперед.

"Опомнись, Мидж. Приди. К каблукам". Он прокричал это во весь голос.

0 во время упражнения, когда она обнаружила унцию или около того тротила, Семтекса - что бы там ни было спрятано, чтобы она могла найти, - наградой было печенье и слова любви. Пакет с печеньем был в фургоне...Спаниель проделала половину обратного пути к нему, но оглядывалась через каждые два-три ярда. Он собирался схватить ее.

Он позвал мальчика на скамейке. "Извините за это. Она молодая, но обычно не глупая. Надеюсь, она не испачкала твою одежду ... " Он наклонился, чтобы взять свободный ошейник с цепочкой, и в его руках оказалась защелка поводка...Что его поразило, от мальчика не последовало никакой реакции: ни признательности за извинения, ни протеста по поводу грязи, размазанной собачьими лапами по его джинсам, а голова оставалась опущенной...Его собака в том возрасте была проворной, как чертов кролик, и она снова исчезла. Собака пробежала по траве обратно к скамейке, но больше не обнюхивала руки. Собака, находившаяся в ярде перед мальчиком-азиатом, лаяла со все возрастающей интенсивностью.

Итак, у куратора возникла проблема. Неужели эти долгие месяцы тренировок были потрачены впустую? Лай звенел у него в ушах.

Хэндлер был гордым человеком, и его гордость надежно покоилась на его вере в то, что у него лучшая собака в полиции. Благодаря его собственным усилиям Мидж всегда находила крошечные тайники со взрывчаткой на учениях, и он никогда не видел, чтобы она - ни в аэропорту Ист-Мидлендс, ни на главном железнодорожном вокзале Дерби - усаживалась перед пассажиром и издавала этот чертов шум. Он также был упрямым человеком, и ему не хотелось верить, что все это время обучения было потрачено впустую.

У него перехватило дыхание.

Тогда им управляли гордость и упрямство.

У куратора было мало сомнений, но тех, что он питал, было достаточно, чтобы он не вызвал машину вооруженного реагирования. Он сделал бы это сам.

Уверенным шагом, но с колотящимся сердцем, он направился к скамейке запасных. Мальчик-азиат так и не поднял глаз, казалось, не заметил его приближения, не оттолкнул собаку. Это не укладывалось в схему, которой он научился на упражнениях.

Рядом с ним взволнованно вилял хвостом спаниель.

Он тихо сказал: "Я офицер полиции. Пожалуйста, сэр, не могли бы вы встать? Правильно, сэр, теперь отвернитесь от меня и сложите руки за спиной.'

Куратору подчинились. Мальчик стоял, огромный и мускулистый, но в нем не было ни капли борьбы, и куратор не мог сказать, был ли это дождь, который тек по его щекам, или слезы. Он защелкнул наручники, затем обыскал тело и ничего не нашел. Его дыхание выровнялось. Он рассказал мальчику, за что арестовал его, процитировал множество законов о борьбе с терроризмом и предостерег его.

Затем он пробормотал: "Молю Бога, чтобы ты была чертовски права в этом, Мидж. Мы за прыжок в высоту, если ты нет, и это будет чертовски высоко.'

Глаза собаки были прикованы к скованным рукам, и она все еще лаяла.

Он вызвал нас по рации. Назвал свое имя и позывной, указал место своего нахождения на Роуз-Хилл как ближайшее к Гроув-стрит, попросил кавалерию прибыть сюда как можно скорее - Специальное отделение и криминалистов - и сказал: "Он чист, на нем нет никаких самодельных взрывных устройств. Я просто делаю то, что говорит мне моя собака, а собака говорит мне, что ее руки загрязнены. Конец, выходим.'

Хэндлер знал, что к обеду он и его собака станут либо посмешищем полиции, либо знаменитостями на переднем крае.

"Это ненадолго, сэр, потом мы доставим вас в тепло и сухо".

* * *

Он оставил такси во дворе с включенным счетчиком и поспешил в фойе отеля. После трех попыток дозвониться до номера комнаты, Дики Нейлор направил такси в Белгравию. От его клуба - на самом деле, не клуба в широком смысле Вест-Энда, а скорее темной гостиницы для отставных офицеров - до Риверсайд-Виллас было недалеко - но он выбрал этот курс действий и теперь похудел на пятнадцать фунтов. Было бы двадцать, когда его вместе с Хегнером высадили у боковой двери рядом с Темзой. Он спал в центре Лондона, просто слишком чертовски устал, чтобы вынести ночное путешествие обратно в пригород, и он был на тротуаре, дождь каскадами стекал с его зонтика, в поисках свободного такси, когда его пейджер отключился.

Конечно, ничего не доказано. Парень, подобранный кинологом в парке Ист-Мидлендс в свободное от дежурства время, и первоначальное сообщение касалось следов взрывчатки, предположительно, на руках парня. Нейлор отреагировал. Ему оставалось три рабочих дня, и в своем сознании он избавился от колебаний и отсутствия подтверждения на данный момент. Хотел в это поверить; Так отчаянно гонялся за Граалем, желая, чтобы это было правдой и было связано с этим последним расследованием в его карьере. Итак, он напыщенно позвонил Энн, сказал ей, что "События развиваются, моя дорогая, не могу сказать больше, развиваются быстрыми темпами, также может не вернуться сегодня вечером, похоже, мы в эпицентре бури ..." Занавес опускался на его карьеру, и эта карьера была совершенно незапоминающейся; оставалось три рабочих дня, чтобы исправить ошибку. Он молился, чтобы кинолог - в ста двадцати милях от столицы - нашел бриллиант, а не безделушку из граненого стекла.

Он был в отеле, потому что тема "Американца", вышедшая накануне, давала логику там, где пока не было доказательств. Он подошел к стойке регистрации, и вестибюль источал сдержанный комфорт, которого в его собственном клубе не было. Когда он позвонил раньше, ему сказали, что обитатель комнаты приказал коммутатору не пропускать звонки. Лицом к лицу с администратором, его стальная агрессия одержала победу. Соединение было установлено, ему передали телефон.

"Джо? Дикки слушает. То, что вы сказали вчера вечером об ошибках, везении и способности использовать - что ж, с некоторой уверенностью я думаю, что мы, возможно, доберемся туда. Я внизу, ловлю такси. Как можно быстрее, пожалуйста. ' Он собирался положить трубку, затем подумал. Мужчина был слеп, ему могла потребоваться целая вечность, чтобы одеться, ему могла понадобиться помощь. "Тебе нужна помощь? Мне подняться?'

Ему сказали, и, как ему показалось, он услышал смешок, что рука не требуется. "Я сейчас спущусь".

Нейлор проверил свой пейджер, затем мобильный - ни сообщений, ни смс. Он взял бесплатную газету. Он глубоко уселся в, кресло и начал разгадывать кроссворд, затем эту чертову головоломку с числами и ахнул. Он получил не более полудюжины подсказок или более двух строк цифр...Дыхание со свистом вырывалось у него сквозь зубы. - Черт бы меня побрал, старого козла, - пробормотал он.

Хегнер вышел из лифта, и ему не нужно было размахивать палкой перед собой, чтобы находить препятствия. Мэри Рикс держала его за руку и направляла его. Хегнер был элегантно одет: на нем была свежевыстиранная рубашка, а галстук плотно прилегал к воротнику. На Мэри Рикс был тот же костюм, что и накануне, и та же блузка. Он был похож на кошку, которая нашла упаковку сливок; она выглядела так, как будто ее хорошо и удовлетворительно оттрахали. У Нейлора отвисла челюсть. Он бы не подумал, что это возможно...Эти руки, сильно покрытые пятнами от маленьких осколки шрапнели с выступающими венами были на чопорном, сохранившемся теле Мэри Райкс - он знал, что были; ее глаза смотрели на него с вызовом - всегда так на следующее утро после того, как неприкасаемый из "Риверсайд Вилласс" укладывался спать на ночь. Мог бы распознать это за чертову милю. Она, казалось, бросала вызов Нейлору, когда подвела американца поближе к нему...Он ничего не мог с собой поделать, задавался вопросом, хранила ли она запасные "Смоллс" в ящике своего стола, и запасные - Она вылечила его, бросила ему вызов. Он рухнул. За все годы, что она работала во внешнем офисе за дверью его кабинета, у него никогда не было даже отдаленно личного разговора с ней. Он не знал, что сказать, поэтому промолчал.

Хегнер, лишенный зрения, но с улучшенным интуитивным пониманием атмосферы, ухмыльнулся. "Надеюсь, я не злоупотребил твоим гостеприимством, Дики. Я так не думаю ... Переплаченный, сексуально озабоченный, и здесь. Думаю, я набрал два балла из трех...Жаль, что уровень заработной платы в Бюро не соответствует уровню заработной платы в частном секторе ..' Ухмылка превратилась в смех.

Они прошли через вращающиеся двери и вышли под дождь. Нейлор видел, с какой осторожностью она проводила его вниз по ступенькам, через двор и в такси.

"Итак, в чем дело? Ошибка и везение?'

Нейлор увидел, как рука американца легла на бедро Мэри Рикс, когда такси ползло прочь в утреннем потоке машин. Он считал себя грубовато-резким, на грани грубости, когда он тихо проинформировал, коротко перефразировав то, что он знал.

И Мэри кровавый Рикс не убрала скрюченную руку со шрамами от операции на ней и уставилась прямо перед собой на затылок водителя.

Американец сказал: "Я думаю, это стоило того, чтобы выбраться из моей ямы, чтобы услышать...Это имеет значение, это то, что я тебе говорил. Теперь мне нужно сделать всего два замечания. Во-первых, ты никому не позволяешь, то есть никому, отгораживаться от меня, потому что, скажу я тебе, я забыл больше, чем ты когда-либо узнаешь по этим вопросам, и ты чертовски быстро поймешь, что зависишь от моих инстинктов. Во-вторых, если вы позволите правоохранительному процессу обойти этого сукина сына, вы совершите ошибку сейсмических масштабов, например, мочиться на ветер не слишком умно. Понял меня?'

Она сказала, не убирая руки: "Наша цель - защитить королевство, и это путем поддержания цивилизованных стандартов, а цивилизованные стандарты предполагают сбор доказательств для представления в суде. Мы не опускаемся в канаву.'

Нейлор сказал: "Я полагаю, что замечания, которые ты высказал, Джо, понятны".

Он подумал, что тогда возраст, казалось, настиг его, но не как дуновение ветерка на лице, а как удар шторма в живот, как будто он мог свалить его с ног ... и ему показалось, что он издалека услышал крик чаек, и рокот волн Атлантики о скалы, и завывание ветра в проводах над головой ... И она убрала руку, положила ее обратно на колени Хегнер. Серым лондонским утром, когда дождь хлестал по дороге, Нейлор оценил свою зависимость от американца и то, куда это его заведет, - и у него было еще три рабочих дня на службе. И слова громко звучали в его голове: Посмотри, где обычные люди занимаются своими повседневными делами, где ваши граждане думают, что они в безопасности.

Группа последовала за ним. У самозваного историка города, Стива Викерса, было одно неотъемлемое правило: он никогда не отменял мероприятия из-за плохой погоды. У него был хороший голос, когда он вел вечеринку Гильдии горожанок по Хай-Тауну; небольшой лес из мокрых зонтиков следовал за ним.

"Больше, чем где-либо еще в Британии, да и вообще в империи, Лутон был крупнейшим центром изготовления шляп. Согласно переписи 1851 года, восемьдесят восемь процентов женщин Хай-Тауна занимались изготовлением головных уборов для женщин Великобритании и экспортировали их - даже девочки в возрасте шести лет были описаны в декларациях как "сточные трубы". Любая женщина в лондонском районе Мэйфейр или на Принсес-стрит в Эдинбурге или в Дублине, Сиднее, Нью-Дели или Торонто, одетая наилучшим образом, скорее всего, надела бы шляпу, изготовленную на этих скромных улицах.'

В лучшие дни он мог бы привлечь внимание дам из Гильдии горожанок.

"Очевидно, что ежегодный бум в торговле был - с декабря по май. Покупательницы хотели новые модели на лето, и тогда еще тысячи женщин приехали в Хай-Таун из окрестных деревень, чтобы увеличить число швей, и самой популярной из всех были соломенные шляпы - не то чтобы они пользовались большим спросом в такой день, как этот.'

Он засмеялся, улыбнулся и был вознагражден угрюмым ответом. Он знал, что у вокзала припаркован автобус, в котором им будет тепло, и он отвезет их в аббатство Вобурн, следующий этап их поездки. Дамы промокли насквозь, и только врожденная вежливость удерживала их от того, чтобы бросить его. Он рассказал немного о предыстории и немного о римлянах. Его раздражало, что его тур по тому, что он назвал "The Hat Trail", мог быть так плохо принят.

Производство продолжалось на протяжении тридцатых годов вплоть до начала Второй мировой войны. Затем привычки изменились. Женщины больше не считали необходимым носить головной убор, когда они выходили из дома и...

Раздался голос: "Очаровательно, мистер Викерс, и мы вам очень благодарны. Но, как секретарь Гильдии и говоря от имени всех нас, я действительно думаю, что с нас хватит. Пожалуйста, не будете ли вы так добры отвести нас обратно к нашему экипажу, пока мы не утонули?'

Он сделал. Если бы он проигнорировал просьбу и продолжил Преследование, его аудитория ушла бы. Но Стив Викерс редко сдавался. Его следующий заказ был на субботнее утро, снова ранний старт и экскурсия по центру города - часы, которые бьют, как у парламента, история Мирного бунта, и он слышал по радио, что прогноз на выходные был хорошим. Он не показал бы разочарования по поводу сокращения: это уменьшило бы количество чаевых, когда они забирались в автобус.

"Да, я думаю, мы должны признать поражение, но вы были замечательны, и для меня было привилегией поделиться с вами частью богатого наследия города. Большое вам спасибо за проявленный интерес.'

Из-под зонтиков раздались отрывочные хлопки. Он увел их прочь. Его немного утешил субботний прогноз, согласно которому он должен был быть на площади Святого Георгия, под часами ратуши, через открытое пространство от торгового центра; он надеялся тогда на хорошую посещаемость и больший кошелек с чаевыми.

* * *

Он понял, что ненавидит этого человека.

Дэвид Бэнкс сидел на галерее для публики. Его "Глок" висел у него на бедре и неловко врезался в него; с согласия Уолли ему разрешили носить его в суде восемнадцатого - слишком много болтовни, чтобы сдать его в полицейскую будку у главного входа, а затем вернуть, когда он последовал за присяжными в их опечатанную комнату и стоял снаружи во время перерыва, и он почувствовал, что старший инспектор испытывает отвращение к огнестрельному оружию, но он пообещал - и сухо улыбнулся - что предохранитель будет надежно снят. Он носил заряженный пистолет на поясе и дал гарантию, что оружие не могло случайно выпустить пулю. Если бы кобура и рукоятка "Глока" не врезались в него, Бэнкс, возможно, задремал бы: ничто не могло привлечь его внимание, пока адвокат обвинения бубнил о подробностях доказательств, которые заслушал суд и которые должны были осудить братьев лоулайф. Бэнкс не закрыл глаза, позволил своей голове обвиснуть.

Общественная галерея была разделена проходом на две секции. Детективы по расследованию, мужчины и женщины из Криминального управления, находились в другом отделении, и среди них были констебли в форме из усиленной охраны. В ряду перед Бэнксом у двух женщин на шеях было золото, воротники их пальто были из натурального меха, а в волосах - мелирование; он подумал, что они родственницы подонков или любовницы. За дверью суда было еще больше униформ, и у некоторых из них на черных ремнях висели "Хеклер и Кох", но Бэнкс был единственным офицером по огнестрельному оружию внутри - и эта чертова штука причинила ему боль.

Ничто из викторианской истории здания не просочилось в восемнадцатый суд. Это было, с горечью подумал он, "удобно для клиентов", разработано для того, чтобы мужчины и женщины чувствовали себя непринужденно, чтобы они потеряли из виду - с помощью мягкой пастельной краски на стенах и мебели из букового дерева - реальный мир грубого насилия, мир братьев Кертис. Судья, который не казался плохим человеком, сидел на невысоком возвышении справа от него, а братья находились в дальнем конце слева от него; там были только низкие панели, скрывающие их ноги, без бронированного стеклянного экрана или прутьев клетки, чтобы удерживать их на месте. Между судьей и заключенными стояли адвокаты, затем судебный персонал, а представитель обвинения пробирался через свои подготовленные заметки. Пожалуй, единственное проклятое действие было от стенографистки, которая стучала по клавиатуре. Напротив Бэнкса сидели присяжные.

Его директор сидел во втором ряду. Парень непринужденно развалился на своем месте и был одним из немногих, кто не записал адрес адвоката. На нем не было чистой рубашки, как на других мужчинах. Не причесался, а волосы других мужчин были аккуратно причесаны. Бэнкс знал имена присяжных, а его доверитель был близок, слишком близок, к женщине справа от него, Вики. На ней была блузка из марли и свободная хлопчатобумажная юбка ярких расцветок с принтом, которые подчеркивали контуры ее тела, а его Директор был слишком чертовски близко к ней. Грудь, плечи и головы первого ряда присяжных закрывали ему вид на бедра и колени той, кого звали Вики, и его директора, но он воображал, что они будут соприкасаться, что было чертовски близко.

Ненависть грызла его. Тогда он мог бы встать, вскочить на ноги, прервать спокойствие и безмолвие слов адвоката - мог бы заорать во всю мощь, из глубины своего горла, потоком непристойностей.

Дэвид Бэнкс ненавидел Сесила Дарка, человека, чья записная книжка лежала в кармане его куртки вместе с камешками и монетами, лежащими на кобуре "Глока".

У него не было фотографии Сесила Дарка, его двоюродного дедушки, только воображаемые образы. Вероятно, маленький, вероятно, хрупкий, вероятно, безымянный в толпе, вероятно, имел писклявый голос, вероятно, не имел отличительных знаков...Его невежество поглотило Бэнкса, вероятно, обладавшего мужеством, решимостью...Этот человек ошеломил его, уже разрушил хрупкое равновесие его жизни. Сесил Дарк без приглашения вломился в жизнь своего внучатого племянника. Каждый час дня и большую часть ночи, когда он спал и видел сны, Бэнкс теперь шел рядом с добровольцем британского батальона - и был с ним, когда жизненная сила надежды была потеряна на промокших, замерзших или выжженных полях сражений. Научился любить Сесила Дарка и восхищаться им. Узнал о разрушении своей собственной жизни по ассоциации. Научился ругаться. Научился ненавидеть, отвращаться, отвращаться. Слова, сказанные жаворонком в столовой, звучали в его голове, как у старшего человека, и предостережение оружейника: его защита Сесила Дарка взорвалась на нем. Дэвид Бэнкс был и мог признать это - как цену за эту защиту - отвергнут своей командой и изгнан, один...Он был с чертовым жюри, был признан ненадежным толпой Дельты, неспособным взломать большую игру. В Delta им нужны были "надежные" люди, "командные" люди, и они думали, что его защита двоюродного дедушки лишила его необходимых качеств. Ему некому было довериться - он чувствовал себя голым, уязвимым, неудачником.

Во время перерыва на обед он читал еще одну страницу и еще одну запись о потерянной надежде и растущем несчастье. Он ничего не мог с собой поделать...В нем поднялась ненависть к тому, во что превратил его дневник.

Его зубы заскрежетали друг о друга. Затем он жестоко прикусил свой язык - потому что именно это с ним сделала ненависть...А его чертов директор - герой часа - сидел чертовски близко к женщине в блузке и пышной юбке.

Он снова ушел, вернулся как свидетель колючей проволоки и окопов, и ему казалось, что он слышит грохот разрывающихся снарядов и лежит на пыльной земле, когда самолеты кружат над ним, выискивая цели. Он не мог освободиться от этого.

Они были как те близнецы, соединенные в бедре ... и в отличие от тех близнецов, которых показывали по телевизору, соединенные также в колене.

Если ей это не нравилось, она могла свободно подвинуться на своем месте.

Возможно, она не увернулась от него, потому что не заметила, что его бедро и колено были прижаты к ее, возможно, ей было наплевать, были ли его бедро и колено прижаты к ней, возможно.. Боже, заключительная речь обвинения была сокрушительно скучной. Зачем беспокоиться? Виновен по всем пунктам и выбросил чертов ключ.

Что сейчас имело значение для Джулса Райта, так это "потом", а "потом" становилось чертовски сложным. Всем им прочитали лекцию о долге заботы ... но не дали ответа на вопрос о том, как долго длится Долг заботы. Через неделю, месяц, год после окончания судебного процесса? Не знал. Как долго полицейский с кислым лицом будет путешествовать с ним, сидеть с ним, не разговаривая с ним? Не знал. Где они собирались жить, он, Бэбс и Кэти? Не знал. Когда он собирался вернуться к работе после того, как закончатся выплаты для обслуживания присяжных? Не знал...Что было прекрасно, так это мягкое, дающее ощущение прикосновения тазовой кости к его бедру и ее колена к его. Милая леди, Вики, и заслуживающая уважения, потому что не многие могли сами сшить себе обувь - и от нее исходил довольно приятный постельный аромат, как будто она плохо умылась тем утром в давке, чтобы приготовить завтрак, сесть в шарабан и выбраться из этого унылого лагеря - и было не так много тех, кто потерпел бы соприкосновение его бедра и колена с ее. Говорил ли он с ней когда-нибудь? Что-нибудь большее, чем "Извините, не могли бы вы, пожалуйста, передать соль?"

"Извините, коричневый соус, пожалуйста".

"Извините, у вас есть дословно то, что сказала та женщина-криминалист?" Нет, он так не думал. Это было почти дерзко со стороны Вики, но половина пуговиц на ее блузке была расстегнута, а те, что были застегнуты, оттопырились, облегая грудь. Очень милая дама была Vicky...No его беспокоило то, что было потом.

Он поднял глаза. Боже, мужчина выглядел несчастным. Морщины на лбу, которые сошлись в узловатый беспорядок. Он посмотрел через корт и почувствовал легкое движение тела Вики, когда она что-то деловито писала на одном из листов бумаги, вытащенных из ее беспорядочной гобеленовой сумки. Он не слышал ни слова из того, что сказал адвокат. Что было у этого чертова детектива на уме, что он скорчил такую чертовски жалкую гримасу? Каким было его "потом"? Мистер Бэнкс, поскольку он откликался, только если ему давали титул, разрешил - с чертовски ужасной любезностью - один телефонный звонок Бэбс из зала для завтраков. Он тихо сказал: "Просто подумал, что ты хотелось бы знать, любовь моя, куда нас подевался твой дух храбрости в День Трафальгара - и твоя этическая уверенность. Сегодня утром нам в окно бросили коктейль Молотова. Не волнуйтесь, минимальный ущерб мебели и фурнитуре, а также уголовная компенсация покрывают расходы. Надеюсь, вы оба в порядке, и мои наилучшие пожелания вашим родителям...О, я украл твои радостные тряпки. Для полиции я герой альфа-класса, выполняющий свой долг, яркий пример для законопослушного общества...Много любви, нужно спешить, искать еще немного героизма. "Пока". Никто из остальных не знал, что это он кашлял груз, под давлением. Его маленький секрет. Тулз мог бы сказать: "Я не тот, кто я есть" - Отелло, старый добрый Шекспир, - но не стал: обман доставлял ему удовольствие. Он уставился через колодец двора. Его взгляд был встречен холодно... Кровавый жалкий ублюдок. Детектив - как считали дураки - выглядел так, будто бремя жизни раздавило его ... Наконец, обвинение село, и этот самодовольный взгляд, появившийся на губах адвоката, должно быть, произнес речь в конце, а он не мог вспомнить ни слова из этого. Троекратное приветствие, кепки в воздух, и защита вскочила на ноги. Они приближались к тому, что будет потом.

Его воображение? Бедро Вики сильнее прижималось к его бедру? Мечтать так чертовски приятно.

Джулс думал, что он ходит во сне - проблема была в том, что он не знал места назначения.

* * *

Конвой проследовал, не обращая внимания на законное ограничение скорости, на юг по шоссе М1.

Мотоцикл, сверкая фарами, расчистил скоростную полосу перед двумя автомобилями, которые мчались в сторону столицы.

Заключенный, съежившийся на заднем сиденье головного вагона, сидел зажатый между двумя работниками отделения и был одет в комбинезон из белой бумаги.

Офицер в форме остановил движение на Эджвер-роуд, и машины свернули направо и въехали во двор подвала полицейского участка Паддингтон-Грин.

На голову заключенного набросили одеяло, когда его затолкали внутрь тюремного блока.

Об аресте было объявлено в новостях затемнением.

Собака-ищейка-спаниель, живущая далеко на севере, с удовольствием поглощала печенье и была знаменитостью того времени.

Глава 13

Среда, день 14

Он услышал, как Нейлор назвал свое имя, а затем сказал: "И со мной мистер Джосайя Хегнер из Бюро и из Эр-Рияда, который изучил эти вопросы и в качестве консультанта полностью приветствуется моим начальством.

Его миром была тьма, но его чувства были острыми.

"... а это Мэри Рейкс, со службы. Где мы находимся?'

Где? Ну, Хегнеру сказали - по дороге от машины до здания - что Паддингтон Грин был местом повышенной безопасности, куда доставляли на допрос всех террористов высокого полета, арестованных в Соединенном Королевстве; и ему сказали, что оно защищено от бомб, штормов и побегов. Казалось достаточно простым узнать, где они были. Бюро располагало подобным местом в десятке американских городов, и там была оцепленная зона содержания в военном крыле Багдадского аэропорта, центр допросов Мабата к югу от столицы Саудовской Аравии...Должно было быть "К чему мы клоним?"

Мэри держала его под руку, и ему это отчасти нравилось, но она не вела его так хорошо, как это делала его Синди.

Раздался голос, лаконичный, словно его присутствие - а также присутствие Нейлора и Мэри - было вторжением: "Пока еще рано. Поскольку его подобрали на рассвете, а затем доставили сюда, мы позволили ему томиться в камере - как мы и обязаны - и ему предложили поесть, но он отказался от этого, и он воспользовался возможностью помолиться. Все было сделано по правилам, и мы продержали его здесь пару часов...Как я уже сказал, первые дни.'

Его ноздри уловили переработанный, извергнутый воздушный поток квартала. Один и тот же воздух, влажный и затхлый, циркулировал в этих зданиях повсюду, где бывал Хегнер. И в комнате, где находился придурок, всегда был телевизионный экран, подключенный к потолочной камере. Он услышал низкий голос, вопрос, но в ответ была тишина. Он взмахнул палкой перед собой, ударился о ножку стола и двинулся вперед, огибая ее, снова взмахнул палкой и услышал крик боли, затем: "Эй, поосторожнее с этой штукой, если не возражаете". Хегнер подошел к громкоговорителю, встал под ним. Он протянул руку, коснулся покрывающего материала, затем прижался к нему ухом.

Второй голос, раздраженный: "Извините, но вы наполовину у меня на коленях".

Он снова услышал вопрос, затем тишину. Он сказал: "Мэри, принеси мне сюда стул".

Раздалось раздраженное фырканье. Ему было все равно. Принесли стул, и он устроился на нем, но его ухо оставалось прижатым к динамику. Он услышал треск соединения, шелест бумаг, звяканье горлышка бутылки о стакан и тишину ... И он знал, что скажет, но не был готов это сказать. Он слышал дыхание Мэри рядом с собой и кашель Нейлора.

"Хочешь кофе, Джо?" - спросила Мэри.

Он вглядывался в темноту и напрягся, чтобы лучше слышать из динамика. Хегнер сказал: "От кофе мне захочется отлить. Чего я хочу, так это чтобы вы описали его мне. Я хочу узнать его.'

Он чувствовал вокруг себя негодование, вызванное его присутствием, и это его не касалось. Тихие звуки, не из динамика, рассказали ему о трех мужчинах и одной женщине в комнате, и они бы посчитали себя экспертами, а он был незваным гостем. Как злоумышленник, он был знаком с обидой. Иногда он использовал народное обаяние, чтобы разрушить это, а иногда он не утруждал себя, как сейчас. Если бы это была его территория, на которую вторглись, он бы наорал на них, захлопнул перед ними чертову дверь.

Она быстро сказала: "Это монохромный экран, и освещение плохое. Он в бумажном комбинезоне. Он азиат, возможно, лет двадцати пяти...

Он крупный мужчина, мощный, с мощной мускулатурой, но его плечи опущены. Высунутый язык шевелит губами. Он напуган.'

Недостаточно напуган, как он был бы, - думал Хегнер, - в центре допросов Мабата или в аэропорту Багдада, или если бы хладнокровные, плохие парни из Бюро держали его в военном лагере "черного объекта".

Из динамика донесся вопрос, разговорный: "Рамзи, подтверждено, что на твоих руках есть следы взрывчатки, и я даю тебе возможность объяснить их. Как они туда попали?" Ответа нет.

"Какая у него линия глаз?"

"Кажется, Джо, что он смотрит в потолок, а не на офицера через стол. На потолке и остаюсь там.'

Терпеливая перефразировка вопроса: "Послушай, Рамзи, возможно, есть совершенно невинное объяснение этим следам на твоих руках; и я даю тебе шанс рассказать мне, как они там оказались". Он прислушался к тишине.

Мэри сказала: "Линия глаз изменилась. Он ушел в стену, в ее нижнюю часть, слева от него. Он вспотел, руки сжаты в кулаки, пальцы сцеплены. Я бы сказал, напуганные, но сражающиеся.'

Без раздражения, без бахвальства и спешки: "Конечно, для тебя, Рамзи, было бы лучше всего быть с нами предельно честным. Ты был в камере с товарищами, но теперь ты один. Помоги нам, и ты поможешь себе. Вы понимаете, не так ли, преимущества сотрудничества?' Тишина эхом отдавалась в его ушах.

Мэри сказала: "Я бы не стала в этом клясться, но я думаю, что ему, во всяком случае, сейчас комфортнее, чем когда мы пришли. Все еще напуган, но, похоже, верит, что сможет выжить...Линия глаз все еще на стене у пола. Он не рискует вступать в контакт.'

И он бы не стал. В этом не было необходимости. Хегнер спросил, сказал ли что-нибудь заключенный. "Ничего, - последовал лаконичный ответ голоса, - ни единого слова". Что он сказал в машине, когда ехал на юг, в Лондон? Он даже рта не раскрыл. У них было имя - был ли у них теперь адрес? Офицеры все еще были в доме с его матерью и двумя сестрами; в его комнате было чисто, пусто, а из его портативного компьютера был извлечен жесткий диск. В его комнате не было ни плакатов исламских джихадистов, ни книг, ни брошюр, которые имели бы отношение к делу, и все , что удалось узнать, это то, что мужчина отсутствовал дома - на курсе информационных технологий, как сказала его мать, но не знал где - в течение тринадцати дней.

Он произвел подсчеты в уме. Ибрагим Хусейн, одетый в футболку с изображением Лебедя, которому угрожали, прошел через аэропорт короля Халида и вылетел из Эр-Рияда за семь дней до этого. Ибрагим Хусейн, все еще в этой чертовой футболке, сошел с "Евростара" пять дней назад. Хегнер откинулся назад, пошарил, нашел руку Мэри. "Того мальчика встретили на той железнодорожной станции".

"Но у нас не было лица для встречающего, только для мальчика".

"Опишите телосложение встречающего".

Он услышал щелчок замка на ее сумке через плечо. Он уже определился с формой тела. Он стремился только подтвердить свой статус. Она рылась в бумагах. Был задан еще один вопрос, встреченный таким же молчанием.

Мэри сказала: "Большой, тяжелый и наполняющий анорак, ростом более шести футов, весом два тридцати, а может быть, и два сорока фунтов".

Хегнер встал; при этом он ударил коленом в пах офицера рядом с ним, не извинился. Он взмахнул своей палкой перед собой, попал по ноге другого офицера и по ноге стола. "Я нахожу, что воздух здесь какой-то удушливый", - сказал он.

Он стряхнул руку Мэри со своей руки. От двери он крикнул: "Спасибо за гостеприимство", - и пробормотал, слишком тихо, чтобы его можно было расслышать: "Продолжай в том же духе, и ты сможешь сломить его к Рождеству".

Он быстрым шагом направился по коридору, и Мэри Рикс бежала вприпрыжку, чтобы не отстать от него. Он в точности помнил каждый шаг, который он делал в здании, и маршрут, чтобы выбраться из него. Хегнер остановился, постоял во дворе, и дождь хлестал его. Он сказал: "Они никуда не денутся, и быстро. Это была шутка.'

Он услышал, как Нейлор: "Вполне предсказуемо, они никогда не разговаривают - все они прошли подготовку по сопротивлению допросу".

"Это был не допрос, это было похоже на родительский разговор".

Он услышал Мэри Райкс: "При сборе доказательств для представления в суд не разрешается предполагать, что сотрудничество будет вознаграждено смягчением наказания. Это было бы то, что мы называем "предложением стимула". Это недопустимо - скорее всего, приведет к оправданию.'

"Мэри, ты отличная любовница, но это работа стариков, и тебе не мешало бы пойти посидеть в своей башне, помечтать о морали и оставаться чистой". Послышался вздох, удушье, затем стук ее каблуков, и он услышал, как открылась, а затем захлопнулась дверца их машины.

Нейлор хрипло сказал: "Выкладывай, Джо, вытаскивай это".

"Ты хочешь расколоть этого парня или нет? Вы хотите послушать грохот, а затем собрать осколки с тротуара и стен зданий, чтобы оставаться чистыми? Кто собирается пройти лишнюю милю? Там, где я работаю, мы пробегаем эту милю, пачкаем ботинки грязью, а потом они разговаривают. У тебя проблемы, Дикки? Вы в лагере леди, ожидаете взрыва? Думаю, я неправильно тебя понял, Дики. Может быть, ты мужчина, который дает слабину мне. У вас есть люди, которые займутся бизнесом, сделают то, что необходимо?'

"Я не ее чирлидер, но то, что ты ей сказал, было неуместно. Сейчас она в машине, рыдает. Пожалуйста, успокойся...Да, у меня действительно есть такие люди, и я поставил их на резерв.'

"Приведите их сюда - разговоры - пустая трата времени. Поверь мне, Дики, у тебя нет времени.'

Хегнер пошел к машине.

* * *

Нейлор стоял в центре двора, дождь струился по его лицу. Он набрал номер.

Он думал, что это из-за долга. О, конечно, выполнении устной инструкции - никаких минут, ничего о paper...no . Он накрылся этими двумя тонкими плащами. Это было правильно, и это был приказ, данный ему.

На его призыв ответили.

Дики Нейлор понимал эффект взрыва бомбы: оглушительная детонация, звук, доносящийся быстрее и громче, чем экспресс из туннеля, оранжево-желтая вспышка, которая почти ослепляет, вздымающийся столб едкого дыма и более медленный подъем обломков, затем волна давления нагретого, загрязненного воздуха. Он понимал также травмы от взрыва бомбы, которая убивала и калечила мужчин, женщин и детей, брошенных на землю с разорванными мочевыми пузырями и сфинктерами, кусками бетона, стекла, каменной кладки и кровли, вонзающимися в их грудь и животы, головы и конечности и кромсаю их. У многих остались лишь крошечные фрагменты их человечности - пальцы на отрубленном кулаке или ботинок, все еще надетый на ногу; позвоночник часто оставался нетронутым, но легкие смертельно разрушались от сжатия, как и селезенка и печень; внутренности были обнажены, а головы оторваны ... и если был холодный день или промозглая ночь, когда взрывалась бомба, из разрезанных тел мертвых и живых выходил пар...А потом наступила тишина. Дики Нейлор, "почти человек", мог бы оправдать свой призыв на остров Внутренних Гебридских островов.

Он говорил коротко, сжато, сказал, что произойдет и что следует сделать - и услышал крики чаек, море, завывание проклятого шторма и повесил трубку.

Все еще шел дождь; он все еще стоял в центре Паддингтонского зеленого двора. Он набрал номер снова. Он не мог заглянуть в машину, не знал, утешал ли старый козел Мэри, или она тоже сейчас прослушала лекцию о камерах мучеников и мотивации - возможно, о достоинствах законного орудия пытки...На его звонок по личной линии ответили.

"Тристрам, это Дикки...Да, я в порядке, да...Я в "Грин". Наш мальчик сидит в комнате для допросов и смотрит в пол, стену или потолок, ничего не говоря. Тристрам, нам нужно перейти на сцену, к областям, которые мы обсуждали...Да, они приближаются, но мне нужен транспорт для них. Я не могу разрешить, на моем уровне, полеты королевских ВВС. Это должно исходить от тебя. Я полагаю, нам нужен вертолет и пересадка на скоростной самолет, представительского класса, для того, чтобы спуститься сюда...Нет, Тристрам, я понятия не имею, где вертолет должен их забрать, но должно быть где-то, кроме богга. Когда вы сделаете все необходимое, попросите парней в синем позвонить мне, и у меня будет номер телефона, с которым они смогут связаться...Тристрам, сомневаюсь, что мне нужно укреплять твою решимость, но часы тикают. Альтернативы нет...Я благодарен, Тристрам, за твою оценку того, что нужно делать. Я уже в пути, и нам предстоит расчистить гору, понимаете, что я имею в виду?...Да, "запутывание" - подходящее слово для этого. Буду с тобой через час.'

Он чувствовал, что теперь разделил бремя, и это принесло ему облегчение. Он. подошел к машине, стряхнул дождь со своего пальто.

Мэри Рикс резко выпрямилась на сиденье рядом с водителем.

Хегнер говорил: "... Я согласен, что для активистов не существует стереотипов, но общим фактором является чувство братства, семьи, племени, которое существует внутри ячейки. Он взял на себя роль родителя и брата с сестрой. Он мог бы, после нескольких дней мягких пробных уговоров, предать своего отца, мать, брата и сестру, своих двоюродных братьев.

Он не предаст ячейку, если только не окажется под сильным давлением...Дики, ты выглядишь ужасно., Ты сдвинул дело с мертвой точки?'

Он мрачно кивнул и скользнул в машину. Он не мог выбросить из головы тихий голос на линии, крики птиц, рев волн и песню шторма.

Они шли вместе, согнувшись от порывов ветра, к ферме Макдональдов.

В дверях, вежливо отклонив приглашение зайти на чашечку чая, Ксавье Бонифейс сказал фермеру, что у них дела на материке, и они будут отсутствовать три дня или четыре.

Дональд Клайдесдейл, зная, что фермер не будет колебаться, спросил, можно ли позаботиться о корове Мэриголд и теленке Дейзи, родившихся с подветренной стороны холма, который находился недалеко от утеса Кнок нан Габхар.

О них позаботятся, а также об их овцах, козах, домашней птице и гусях.

Бонифаций спросил фермера, видел ли он морских орлов, охотящихся над утесом в плохую погоду, и фермер сказал, что они, должно быть, охотятся, потому что птенцы в орлином гнезде вылупились. И он пожелал им всего наилучшего и не спросил, что у них за дела за пределами острова.

Они поплелись обратно в свой дом, чтобы упаковать сумки и подготовить снаряжение, которое они возьмут с собой на юг. Свет угасал, а погода ухудшалась. Пилоту вертолета предстоял нелегкий полет, и он мог ориентироваться только по яркому свету их фонарей-вспышек, но ни Ксавье Бонифейс, ни Дональд Клайдесдейл и не думали отказываться от приглашения лететь на юг.

Его голос, уносимый ветром, сказал Клайдесдейл: "Это будет крепкий орешек, если мистер Нейлор позвонит нам".

"Твердый или мягкий, это будет важный орешек, который нужно быстро расколоть", - сказал Бонифейс. "Орехи - твердые или мягкие - при правильном обращении все они раскалываются".

* * *

Объектив камеры, как свирепый глаз, поймал его. У него на коленях лежал лист бумаги. Ибрагим Хусейн, отчисленный студент-медик первого курса, подумал, что наконец-то он выучил наизусть данный ему текст. Он втянул воздух, ожидая, когда опущенный палец подскажет ему начинать, и почувствовал напряжение во всем теле...Ему сказали, что лампочка мигает, что нужна новая батарейка, и напряжение спало, текст исчез из его головы. Он услышал раздраженное шипение из темноты за света, который падал на него.

Теперь он знал, что Рамзи, мускул, сбежал. Также знал, что кризис охватил the cell. Также знал, что время дорого. Это была его четвертая попытка произнести слова, написанные для него, и с трех попыток он спотыкался и нить была потеряна. Съемки клипа сначала были приостановлены из-за спора между Фариа, который написал его, и Джамалом, который управлял камерой: на каком языке следует говорить? Арабский с диалектом провинции Асир, который был для него самым простым и наиболее подходящим для аудитории спутниковой программы "Аль-Джазира"? Английский, который она сочинила и который был нацелен на общество крестоносцев? Но Ибрагиму Хусейну не хватало словарного запаса для перевода с английского на саудовский язык, а Фария и Джамал изучали арабский язык по Книге, чего было недостаточно...Спор был разрешен резким ответом Ведущего на задержку: "Это не важно. Он будет говорить то, что ему дано". Затем еще больше спорных проблем.

Должен он или не должен носить жилет?

Мученики в Ливане, Палестине и оккупированном Ираке были одеты в мантии, когда записывались их видеообращения, имели оружие и лозунги во славу Бога, нарисованные на широких банданах, повязанных поперек их лбов. В коттедже Оукдин не было ни мантий, ни автоматов Калашникова. Она отрицала, что в ее обязанности входило обеспечить его подходящей одеждой. Джамал раскритиковал отсутствие оружия, даже точной копии. Лидер сказал: "Опять же, это не имеет значения. Он не хочет носить жилет, он этого не делает - он делает, и он носит жилет. Спроси его. "Они сделали. Ибрагим сказал, что наденет жилет, и, соблюдая большую осторожность, чтобы не сместились провода между джойстиками, батарейками и кнопочным выключателем, девушка просунула в него его руки, а затем надела ему на плечи.

Вес жилета был на нем. Девушка бочком приблизилась к нему, взяла лист бумаги, и он на мгновение увидел ее улыбку - как будто она подбадривала его. Он в отчаянии попытался вспомнить, что он скажет - и почему.

Палец опустился.

Ибрагим сглотнул.

Свет бил ему в лицо, и объектив был ярким.

Он пересказал то, что узнал. "Я хотел бы сказать вам, что я приехал в Британию, чтобы стремиться на пути Божьем и сражаться с врагами мусульманской веры. Я живой мученик. Боже, да будет Он превознесен. В это время, когда угнетение крестоносцев и неверных уничтожает наш народ во всем мире, где мы живем, я ищу мученичество как знак того, что мы - верующие истинной Веры - никогда не сможем потерпеть поражение. Я...'

Голос из темноты был гортанным, холодным. "Ты говоришь как попугай. Попугая учат словам, которые не имеют никакого значения - они просто произносятся. Делай это с чувством или забудь об этом.'

Он съежился. Жилет стеснял его дыхание и давил на него тяжестью; в носу стоял затхлый запах грязи из пакетов. Она подошла сбоку, проскользнула в поле его зрения. Ее рука была на его шее, а пальцы массировали напряженные мышцы - там, где давил вес жилета.

Она сказала: "Мы любим тебя и восхищаемся тобой. Ничто не сможет остановить тебя, никто. Нам выпала честь ходить в вашей тени. Солнце светит вам, и Божья рука на вас и будет направлять вас. В этой стране, на маленьких улочках, в домах и во всех святых местах - везде, где живут и собираются мусульмане, - ваше имя будет произнесено и Божье величие будет прославлено. Вы подаете нам пример самоотверженности, которому мы будем стремиться следовать. Поверь в это1 и скажи это.'

Он верил в это. Ее рука отпустила его плечо. Там, где была вялая борьба за воспоминания, была страсть. Она скользнула назад и исчезла из поля его зрения. Он сказал это: "Я с готовностью отдаю свою жизнь, потому что британские власти нападают на мусульман там, где они слабы и не могут себя защитить. Я мщу за зло, причиненное британцами, и многие другие последуют за мной. Я отправляюсь, с Божьей помощью, в рай. Помолись за меня.'

Голос из темноты прорычал: "Это удовлетворительно. Сохрани это и упакуй в коробку.'

Он осунулся. Комнату залил свет, и шторы были отдернуты.

Девушка помогла ему снять жилет. Ему показалось, что в движении ее пальцев была нежность. Мы любим вас и восхищаемся вами. Ибрагим Хусейн верил, что только у нее одной было время для него...Затем суровая правда поразила его. Теперь отступления не было. Он должен идти.

Его завещание было записано. Он сказал: "С Божьей помощью я попаду в рай". Его собственные слова осуждали его.

Он унес свой поднос со стойки. Он обошел столы и выбрал мишенью тот, что был дальше всех от них. До ушей Бэнкса донеслось блеяние того, кого звали Питер: "Это вещество могло бы подойти для подтягивания молодых солдат, которым нужно набраться сил, но не для нас. Сосиски и чипсы. Свиная отбивная, в которой больше жира, чем в мясе и чипсах. Рыба в кляре с жареной картошкой...Возможно, кто-то рассказал этим людям об уровне холестерина. Что это будет делать с нашими сердцами? Честно говоря, это позор.'

Еда не имела для него значения. На работе и дома в своей комнатке он ел то, что было быстро и удобно. Он бы посчитал, что уровень его физической подготовки компенсирует ту дрянь, которую он глотал, хватал, когда у него было время.

На его подносе стояла тарелка с колбасой, беконом, фасолью, поджаренным хлебом и чипсами, с банкой безалкогольного напитка, которую он поставил за стол на некотором расстоянии от них. Он отодвинул кольцо, залпом выпил напиток и начал есть.

Он не успел убрать вмятину с тарелки, когда услышал шарканье ног в свободных сандалиях позади себя. Не возражаешь, если я сделаю? Разрешено ли это?'

Он опорожнил свой рот. "Доставляй себе удовольствие".

Вряд ли это было радушным приглашением, но для его директора этого было достаточно. На тарелке Райта была отбивная в пруду с соусом, горошком, но без чипсов.

"Не о чем писать домой, не так ли? Еда...'

"Это то, что предлагается", - коротко ответил Бэнкс. Он намеревался тихо посидеть в одиночестве за столом, убрать со своей тарелки, а затем подчиниться пагубной привычке - открыть этот чертов блокнот, принять дозу, если сможет найти вену, в которую можно воткнуть иглу.

Он не отрывал глаз от своей еды, слушал, как ест его Директор.

Бэнкс имел в виду именно это, то, о чем он думал в зале суда, ненависть. Но парень был у него в кармане, в его сознании, и чертово место, где был парень...Там должна была быть фотография. Может быть, прогулка с работы, до того, как он отправился в путешествие, на побережье; группа молодых людей в костюмах и рубашках с воротничками, галстуки завязаны ниже пуговицы. Без фотографии он мог ненавидеть, но не мог игнорировать этого проклятого человека. Он думал о еде Сесила Дарка: ни мяса, ни жира, ни жареных чипсов, которые подают на передовых позициях на Москито-Хилл.

"Ну, мистер Бэнкс, какой у вас был день?"

"Всего лишь день, целый день работы".

"Что касается меня, то у меня был хороший день".

- Рад это слышать, мистер Райт. - Он произнес это одними губами, надеясь, что его отсутствие интереса будет замечено и вознаграждено тишиной. Ни единого чертова шанса.

"Видишь эту Вики, которая сидела позади тебя?"

Он не обернулся.

"Я думаю, что у любого, и это не потребовало бы слишком большого терпения, есть шанс, чертовски хороший. Выставляет свои изгибы на всеобщее обозрение. Она довольно милая, тебе не кажется?'

Он солгал: "Я ее не заметил".

Напротив него была усмешка. "Разве вы не снимаетесь с женщинами, мистер Бэнкс? Неужели у тебя нет на них времени? Боже, говорю тебе, это пустой мир без женщин - особенно таких женщин, как эта Вики. Вы женаты, мистер Бэнкс? Вот почему ты не занимаешься женщинами?'

"Вообще-то, разведен".

Ему не нужно было - он мог бы опустить голову и продолжить убирать со стола, - но Бэнкс нарушил правила своей профессии: он рассказал своему доверителю о Мэнди, об измене Мэнди, о споре о разделе денег, о крахе любых разумных отношений после вступления в брак, после развода. Это не касалось его директора, но ему дали это, главу и стих, как будто это был способ сбросить груз, который гноился. Это не могло быть оправданием, но он излил свою тайну Мэнди.

"Жаль это слышать, мистер Бэнкс...Неважно. Посмотри на светлую сторону. Ты свободен, можешь играть на поле.'

"Кажется, что-то мешает", - сказал Бэнкс. Он чувствовал себя неполноценным и корчился глубоко внутри.

Он посмотрел Райту в лицо и принял на себя всю силу воздействия улыбки.

Райт сказал: "Я не думаю, что мы точно американские горки острых ощущений. Ты обычно с такими людьми, как мы, отбросами жизни?'

"Люди, с которыми я обычно общаюсь, не оценили бы определение "отбросы", - сказал Бэнкс, и его улыбка потеплела, как будто эта улыбка затронула его природную сдержанность. "Что нормально для меня, как для офицера охраны, так это присматривать за членами королевской семьи, дипломатами и политиками. Видите ли, мистер Райт, у нас ограниченный ресурс, и к тому времени, когда о больших кошках позаботятся, нас останется не так много, чтобы заботиться о - мне неудобно употреблять это слово - "обычных" людях. Разве вы не видите нас по телевизору? Мы выпрыгиваем из машин, открываем двери, отшвыриваем назад великих немытых, чтобы они не подходили слишком близко. Мы часть сцены помпы и обстоятельств. Эти люди, они судят о своей важности по количеству приставленных к ним офицеров охраны. Существует иерархическая структура. Реальная угроза, ну, это совсем другой аргумент. Возьмите Черчилля на войне, посмотрите, как он идет по Ист-Энду после неудачного штурма, и посмотрите, сколько вокруг него людей с пистолетами Sten - ни одного. Сколько мужчин в длинных плащах со "Смит-и-вессоном" в наплечной кобуре? Двое, максимум трое. Теперь у младшего министра в Северной Ирландии, где, как предполагается, должно быть прекращение огня, их целый автобус. Мы открываем двери и закрываем их, мы бронируем рестораны, мы ходим по магазинам. Они - элита, а мы - неотъемлемая часть доспехов. Странно, но мы нужны им, чтобы потешить их тщеславие, а нам нужно, чтобы они показали, насколько мы важны ... Толпе присяжных, вам и им, или защищенному свидетелю чертовски повезло, что мы задержались с нами дольше, чем минимум на несколько дней.'

Его прервали: "Нам сказали о долге заботиться ... и человек, который подошел ко мне, сказал мне о "длинных руках" и "долгой памяти". Разве о нас не заботятся?'

Бэнкс сардонически ухмыльнулся и, наконец, почувствовал себя довольным - не мог вспомнить, когда он в последний раз свободно разговаривал за пределами загона команды "Дельта". "Не задерживайте дыхание, мистер Райт. Все будет зависеть от выделенного бюджета. Когда казна иссякнет, тебя выбросят. Вам будет предоставлена внутренняя сигнализация и несколько телефонных номеров. Ты будешь плыть вверх по течению и без весла. Конечно, если бы вы были политиком, казна не иссякла бы.'

"Это ... линия партии, мистер Бэнкс?" Улыбка стала шире.

"Подумай об этом. Мы полагаемся на таких людей, как вы, в продвижении системы правосудия вперед, но не ждите благодарности за ваши усилия.'

"Но вы - и вы тоже, мистер Бэнкс, - вы человек состоятельный".

"Это я? Не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил.'

"Само собой разумеется, ты должен быть таким".

"Я сомневаюсь в этом".

"Неправильно...Неправильно из-за того, что у тебя на поясе. Неправильно из-за того масляного пятна на твоей рубашке. Это и есть доверие, не так ли? Он заряжен?'

Бэнкс колебался. Он почувствовал, что они вышли за пределы территории. То, как он сидел, кончик кобуры впился в плоть его верхней части бедра. Он увидел озорной танец в глазах перед ним. Мог бы отступить, должен был отступить...Он пожал плечами. "Не так уж много смысла иметь эту штуку, если она станет черной, но ты должен поднять руку. "Можем мы, пожалуйста, сделать перерыв, пока я схожу к машине и загружу вещи?" Он заряжен, и у меня есть запасные магазины. Однако каждое утро я вынимаю патроны и перезаряжаю их. Если вы этого не сделаете, если вы оставите их там на несколько дней, неделю, вы можете получить джем. Состояние Блэк - это неизбежная и реальная угроза, и я просто должен нажать на предохранитель. Вот и все.'

"Когда бы ты это сделал - выстрелил?" - Еще больше озорства, еще больше искрометности, и Райт отодвинул свою тарелку и наклонился вперед, как будто разговор был их тайным заговором, которым нельзя было делиться.

"Если бы моя жизнь была в опасности".

"Это хорошо - твоя жизнь. Блестяще, я так уверен.'

Бэнкс сказал: "Я не помню, говорил ли я это тебе - если бы я этого не делал, я должен был. Мы не ловцы пуль. Мы не стоим перед руководителями, не приносим героических жертв и не заканчиваем кровавым параличом нижних конечностей с пулей тридцать восьмого калибра, застрявшей в позвоночнике. Мы реалистично оцениваем угрозу и наши ресурсы, и у нас есть как наша Библия теория о том, что плохой парень не может подобраться достаточно близко. Это примерно то, на что это похоже.'

Возможно, над ним издевались. "Ты хочешь сказать мне, что это не Джон Уэйн, жизнь которого угасает в грязи Додж-Сити, женские руки, обнимающие его голову, скрипки на пределе возможностей и мелкие фермеры, спасенные от злого владельца ранчо, - не это?"

Он поморщился. Это были темы, которые он никогда раньше не обсуждал с директором. Должен был закрыть рот, должен был встать и уйти.

"Я никогда не стрелял по-настоящему. Никто из тех, с кем я работал, никогда не стрелял по-настоящему. У вас есть микросекунда, чтобы решить, что делать, это тренировка ... но это всего лишь тренировка. Если ты выстрелишь, твоя жизнь будет разрушена, и я не имею в виду, что ты выбрал неправильный вариант. Я встретил офицера на учениях, и он сделал это, выстрелил и пристрелил гангстера, и у этого гангстера было огнестрельное оружие в руке, и он уже использовал его. Двойное нажатие - и гангстер повержен, мертв, но потребовалось два года, чтобы процесс расследования официально оправдал офицера, чтобы он снова мог ходить вооруженным. Два кровавых года его жизни, и он был полностью оправдан в том, что он сделал. И если бы его не оправдали, ему предъявили бы обвинение в убийстве. Существует процедура после инцидента со стрельбой, расследование того, что произошло, и офицер не получит ни сочувствия, ни поддержки от своих старших по званию, и каждый момент противостояния, ведущего к разрядке оружия, будет поглощен, как стервятники падалью, жалобами и дисциплиной. Это тебе отвечает?'

"Говорит мне, чего ожидать". Райт усмехнулся. "Говорит мне оставаться в постели завтра утром".

- С тобой все будет в порядке. - Он бросил на меня кривой взгляд. "Этого никогда не бывает. Мы притворяемся, что это произойдет, и имитируем это, но это не так.'

"Не могли бы вы? Это не для того, чтобы вывести из строя, не так ли, это для того, чтобы убить? Мистер Бэнкс, вы могли бы стрелять?'

"Когда это случится, я отвечу тебе - разве это не зашло достаточно далеко?"

"Я тебя задерживаю? Давай. Это не может быть просто тренировкой, это должно быть в уме. Не было бы в моем. Посмотрите в лицо человека, поверх прицелов, может быть, это приятное лицо или испуганное, даже если он представляет угрозу, тогда делайте судью и палача. Не я. У меня нет уверенности или мужества.'

"О вас трубят как о герое, мистер Райт".

"Вероятно, ты не ставил "Отелло" Шекспира в школе. Очень странная фраза: "Я не тот, кто я есть", что бы это ни значило. Мой вопрос был в том, могли бы вы заработать свое зерно, могли бы вы стрелять на поражение?'

"Я не знаю".

"Это не очень хороший ответ".

"Попробуй это. Некоторые говорят, что я не мог", - выпалил Бэнкс. "Это то, что было сказано. Это сказала команда.'

Больше никаких проказ, и блеск исчез. На лбу Райта появилась морщинка. 'Это правда? Это сказали твои собственные люди? Сказал, что ты не можешь стрелять на поражение? Но это твоя чертова работа ... Значит, они думают, что ты бесполезен.'

"Почему я здесь, почему я вытянул эту гребаную соломинку, короткую".

Он встал. Следовало сделать это за четверть часа до этого, и могло бы.

Бэнкс сказал: "Приношу свои извинения, если я разрушил ваше доверие ко мне, мистер Райт. Это о ком-то, кого я никогда не встречал, никогда не знал ... о месте, где я никогда не был...Вот почему я классифицирован как бесполезный, и о том, почему я мог быть избавлен от состояния боевой готовности в Лондоне - считался неспособным сделать это - и быть здесь с вами. Спокойной ночи.'

Блокнот похлопал в его кармане. Он быстро прошел - выставив себя идиотом эпических масштабов - через комнату. Распахивая дверь, он прошел мимо мусорного ведра. Должен был, мог бы выбросить блокнот.

12 Ноября 1937

Мы во второй линии, а не в первой. Метель дует снова, снова. "Бункер", в котором я оказался, дорогая Инид, - это старая воронка от снаряда, над которой есть две деревянные двери, которые мы сняли с фермерского дома. На прошлой неделе было принято важное решение, можем ли мы оставить две двери и использовать их в качестве кровли, или нам следует их сжечь. Все, что мы можем сжечь, кроме двух дверей, теперь используется для обогрева. Холод ужасный. Два дня назад местный житель сказал нам, что это была худшая зима на его памяти, и он был стариком. Над передовой линией и нашей линией лежит толстый слой снега, и нам не приносили еду из тыла ни сегодня, ни вчера. Холод такой жестокий, и больше нет дров, чтобы обогреть нас...В этом холоде мы не можем сражаться - как и враг. Их артиллерийские орудия молчат, а их самолеты не могут летать. Новый враг - холод, снег и лед.

Холодна не только природа, но и сердце Бога.

Десять дней назад моего друга, моего лучшего друга Ральфа вынесли из очереди на носилках: тяжелая болезнь ослабила его. Он не мог стоять. Даже комиссар признал, что он больше недостаточно здоров, чтобы стоять на страже.

Сегодня я услышал от санитара, что Ральф умер.

Это было сказано мне так небрежно. Ральф умер в больнице Афилда. Причиной смерти стал плеврит. К настоящему времени его, должно быть, похоронили, но санитар не знал где и не мог сказать мне, какая служба, если таковая вообще была, была проведена на его могиле. Я чувствую пустоту. Ральф покинул меня, Бог покинул меня.

Я не верю, что у меня когда-нибудь будет другой друг.

Я один. Уйти невозможно. Если бы я мог, я бы сделал. У нас забирают все наши документы, и без документов мужчина, иностранный доброволец, не может пройти через контрольно-пропускные пункты SIM -то есть, дорогая Энид, Военной следственной службы, потому что я был бы арестован и расстрелян: я умру здесь должным образом, со всем достоинством, которое смогу найти, а не как связанный цыпленок у столба с завязанными глазами ... и я не могу оставить, не закончив боя, своих друзей в безымянных могилах. Я остаюсь рядом с Дэниелом и Ральфом.

Свеча, при которой я пишу, почти готова.

У меня есть только тьма, холод и отчаяние.

Все, что у меня осталось, это моя гордость - и память о моей глупости. Но я цепляюсь за эту гордость, потому что ничего другого мне не осталось, кроме слов Псалма:

У рек Вавилона мы сели и заплакали, Когда вспомнили Сион...

Как мы можем петь песни Господни

Находясь в чужой стране?

Спокойной ночи, дорогая Инид.

* * *

"Конечно, все по-другому, когда ты действуешь за границей, далеко, на чужой территории. Там не правит Куинсберри. Никаких наблюдателей, наблюдающих за тобой, и никаких пинко, борющихся за права человека. Ты делаешь свою работу...Ты идешь за своей целью, честными средствами или нечестно, и все, что имеет значение, это то, что цель схвачена и передана, или это его рука или голова, которые возвращаются...Должно быть что-то, иначе вы не получите вознаграждение. Я когда-нибудь рассказывал тебе, каковы были расценки на вознаграждение за парня из движения "Талибан" в провинции Газни?'

Он сидел на своем табурете в левом конце бара, а его хирургические палочки были зажаты между ног. Аудитория Джорджа Марриота переместилась между баром и доской для игры в дартс. Команда по гольфу вернулась после победы на промокшее поле, а команда по метанию дротиков. Давка в баре ему вполне подходила.

"Не так ли? Ну, для Али-Бабы - это вор, орудующий на дорогах, переворачивающий автоколонны с гуманитарной помощью - в этом может быть всего тысяча долларов. Вряд ли стоит затраченных усилий. У меня была команда из более чем дюжины человек, которые продолжали вынюхивать и интересоваться после Тора-Бора. Я рассказывал тебе о Тора Бора? Не помню. Что ж, в другой раз ... у меня есть команда, чтобы быть довольным, чертовски хорошие следопыты и лучшие бойцы в мире, и способ сделать их счастливее всего - отправиться в предгорья провинции Газни, может быть, в горы, и преследовать талибов. Жесткие ублюдки, но я уважал они - они бы снесли мне голову с плеч, как только плюнули в меня, если бы у них был шанс. Да, я уважал их как качественную оппозицию. За крупного талибана, одного из представителей старого режима, который был близок к мулле Омару, я рассчитывал на награду - заживо или за голову, уши и пальцы за снятие отпечатков - минимум в двадцать пять тысяч. Янки, честно говоря, не были скрягами, и они заплатили по полной. До них было нелегко добраться, до крупных талибов, им потребовались дни на выслеживание, недели на охоту в пещерах, и когда их загнали в угол, они дрались, как крысы в мешке...Я когда-нибудь рассказывал тебе, откуда у меня в ноге эта граната, ХЕ-42 российского производства со ста восемнадцатью граммами фугаса, не так ли?'

Сколько раз была рассказана эта история? Однажды - Боже, это было бы не очень приятное зрелище - хозяин поклялся, что скажет GG снять штаны прямо там, в баре, и показать эти чертовы шрамы. Однажды...Нет, нет, это было бы жестоко - никаких шрамов, которые можно было бы показать. Они слушали вежливо и терпимо, уносили свои пинты со стойки бара, оставляли историю для следующих посетителей и рассказывали о гольфе и дартсе, своем бизнесе и семьях.

"Лично я никогда бы не попросил человека под моим командованием сделать что-то, пойти куда-то, к чему я не был готов сделать или пойти. Я привел в эту пещеру. Знал, что им пользовались, потому что земля спереди была вся истертая. Вошел со своим фонариком, и луч попал ему в глаза, как чертовой кошке, и мой палец был снят с предохранителя и лежал на спусковой планке, но граната отскочила от меня. Я задержался на эти секунды слишком долго, выпустил в него весь магазин, тридцать патронов, затем бросился вниз, но недостаточно быстро и недостаточно далеко. Мои мальчики, они отнес меня обратно вниз, но не раньше, чем они оторвали ему голову, уши и пальцы. Человек, которого я убил, был крупным мужчиной, настоящим полевым командиром Талибов. Он был таким же человеком, как я, настоящим бойцом, не из тех, кто поручил бы какому-нибудь полоумному ребенку-террористу-смертнику - делать за него работу, прикрываться ребенком. Он бы услышал, как я и мальчики пришли в пещеру, и не подумал бы о капитуляции, знал, что умрет, но чертовски старался забрать меня с собой. Приходится уважать такого рода людей...Янки сделали это, дали мне тридцать две тысячи пятьсот долларов за его голову и его части. Но мне пришел конец, я был слишком разбит, чтобы возвращаться в горы после больницы.'

Бухгалтер, стоявший в очереди на обслуживание, с усмешкой спросил его, носил ли он такую же рубашку, когда был в Афганистане. Потертые манжеты и воротник, с них сошел цвет. Он услышал, как вокруг него прокатился смех. Ему сказали, что рубашка, которая в тот вечер могла быть чистой, выглядела достаточно поношенной, чтобы он мог отсидеть срок в провинции Газни. Знал ли он, что распродажа - с выгодными предложениями по бросовым ценам - была организована в те выходные в городке по соседству? Другой подал голос, сказав, что ему следовало оставить рубашку на горе. Волна смеха была ураганной. Зашила ли его сестра дыры от осколков на рубашке и отмыла пятна крови? Он должен побаловать себя новой рубашкой, а не оставлять тридцать две тысячи пятьсот долларов нетронутыми в жестянке из-под печенья под кроватью.

Джордж Мэрриот почувствовал, и это было ново для него, что мягкая насмешка, превратившаяся в грубую, была насмешкой. Его рука оторвалась от стакана, пальцы коснулись воротника, нащупали свободный, изношенный хлопок, и он увидел нитки, которые свисали с его манжет. Он позволил палочкам выдержать его вес, оставил недопитый напиток на стойке, опустил голову и двинулся к двери. Он услышал протест, это была всего лишь шутка.

Он толкнул локтем дверь, открывая ее.

"Безопасный дом, Джи Джи, увидимся на следующей неделе", - крикнул хозяин ему в спину ... затем, тише: "Не стоит злиться только потому, что у него слабоумие".

Дверь за ним захлопнулась.

* * *

Двое мужчин тяжело побежали к открытому боковому люку вертолета, пригнув головы под грохот лопастей винта. У каждого были маленькие дешевые сумки с одеждой, но на двоих они делили вес рюкзака Bergen, в котором лежал их рабочий набор.

Рука грузчика протянулась вниз и помогла подняться Ксавье Бонифейсу, затем Дональду Клайдесдейлу.

В каждом из них вспыхнули старые острые ощущения, и старые привычки пришли естественным путем. От мастера загрузки отмахнулись. Они опустились на ковшеобразные сиденья, пристегнули плечевые ремни безопасности к своим телам, закрепили зажимы.

"Ты в порядке, Ксавье?"

"Отлично, Дональд".

"Буду рад увидеть мистера Нейлора".

"Джентльмен. Будет здорово увидеть его.'

Вертолет поднялся в воздух и развернулся навстречу ветру. Звук двигателя стремился к мощности и заглушал их голоса, затем каждый закрыл глаза, и они не обращали внимания на тряску и глухой стук в полете, когда они набирали высоту.

Они были ветеранами кампаний времен конца империи. Будучи молодыми парнями в морской пехоте, 45 коммандос, они были назначены в протекторат Аден - сорок лет назад - охранять жизнь офицера Специального следственного отдела королевских ВВС. Они везли его, заряженные и взведенные пистолеты-пулеметы "Стерлинг", почти каждый день от его базы в Хормаксаре через дамбу к шейху Осману, затем мимо кольцевой развязки, где стояли бетонный блок и обложенная мешками с песком вышка Мансура, и они сели с ним в бронетранспортер "Сарацин", чтобы добраться до форта, где находилась сторожевая вышка "Мансура". заключенных удерживали. Сначала, первые пару недель, они бездельничали во дворе форта, и офицер был в камерах для допросов с захваченными мужчинами из Фронта национального освобождения. Каждый вечер он выходил оттуда в состоянии растущего разочарования: он не мог узнать у своих заключенных время суток и, безусловно, никаких разведданных.

Теперь, внутри вертолета, раскачивающегося на ветру и оставляющего побережье острова позади, ни один из них не мог бы сказать, кто сделал предложение офицеру, но сделал оно было: "При всем уважении, сэр, почему вы ходите вокруг да около? На кону жизни, верно? Не кажется ли вам, сэр, что пришло время снять перчатки?" Возможно, это они оба сделали предложение. На следующее утро они вместе со своим офицером отправились в камеры. Сначала это были кулаки и сапоги, затем они немного научились ремеслу, и в ход пошли ведра с водой, свет и шум. Разум извлекался из перехваченных глоток, изо ртов без зубов. Офицер записал только разведданные, полученные пейном - где находится конспиративная квартира, где запланировано место для засады, где спрятан 81-мм миномет или ракета "блиндицид", где зарыт тайник с оружием. Они вылетели тем же эвакуационным рейсом, одним из последних с Хормаксара, что и их офицер. После приземления - а он заставил свою молодую жену полчаса ждать у дверей прилета - он повел их в бар и купил им по два двойных, а может, и по три, и пообещал связаться, если снова возникнет необходимость в их навыках. Офицером, конечно же, был мистер Нейлор. Это было началом.

Когда нос вертолета опустился и он потерял высоту, оба проснулись. В аэропорту Глазго их ждал представительский самолет в цветах королевских ВВС, заправленный и готовый доставить их на юг.

Они жили в опасные времена, и они знали, что такие времена требовали "снять перчатки". Ни Ксавье Бонифейс, ни Дональд Клайдесдейл не сказали бы, что этот звонок от мистера Нейлора будет последним.

* * *

Он лежал рядом с ней, в нос ему ударил запах старых тюков сена. Коттедж был всего в пятистах шагах, но в пятнадцати минутах ходьбы с грузом, который они принесли через два поля.

Мальчик спал, тяжело дыша, на подстилке из корма, которую они приготовили для него по другую сторону низкой стены из тюков.

Их осталось только трое. Когда дом был убран, а постельное белье упаковано, он отослал легковесов - водителя в свою компанию мини-такси на западе Лондона, сторожа в семейный ресторан быстрого питания на севере столицы. Разведчик все еще путешествовал бы, чтобы добраться до магазина тканей своего отца в Уэст-Мидлендс. Все они верили, что его целью был Бирмингем, как и сбежавший парень. Это была предосторожность Мухаммеда Аджака, Скорпиона далекой войны, где сила его жала была легендой, обмануть их ложью, но его выживание всегда зависело от мер предосторожности. Сарай, где он лежал рядом с девушкой, на сыром, пахнущем плесенью сене, находился в стороне от дороги, ведущей в деревню. За час, до наступления рассвета, он разведет костер в задней части сарая и сожжет их мешки с постельными принадлежностями.

Он манипулировал ее разумом. Его рука была под пальто, которое она носила, свитером и футболкой. Его пальцы играли на коже ее живота. Его ногти оставляли нежные узоры на гладкости, мягкости ее пупка. Он не двигал рукой вверх к ее груди или вниз к паху. Она не убрала его руку.

Он не был возбужден прикосновением ее пальцев: то, что он сделал, было тактикой войны. Он совершал небольшие чувственные движения и мог слышать ее учащенное дыхание. Опыт его матери и шрамы, оставленные в нем, когда он узнал об этом, оставили на нем более глубокие раны, чем морщинистая линия на лбу и щеке девушки. Он не доверял эмоциям, считал их слабостью. Секс с ней вызвал бы у него отвращение, возможно, напугал бы его. Он услышал шорох и понял, что ее ноги раздвинулись 'для него, но его пальцы, ногти, остались на ее животе. Поверх запаха соломы он почувствовал ее влажность. Он дразнил ее, но это было всего лишь тактикой манипулирования, чтобы добиться того, что он считал необходимым.

Она была девственницей. Если бы это было не так, она бы опустила его руку, зарылась ею в свои волосы, но она этого не сделала.

Он слышал дыхание мальчика, ровное, но тяжелое от катара, за стеной тюков. От него, простака, влюбленного в Бога, требовалось так много, что он должен был терпеть отсрочку, и он усердно думал о том, как ему удержать решимость мальчика еще на несколько часов, больше дней.

Ноготь его указательного пальца проник во впадину ее пупка, и он услышал тихие вздохи. Он убрал руку, перекатился на бок спиной к ней, оставил ее.

Наступила тишина, долгая, и ее дыхание замедлилось.

Он разозлил ее, знал это и намеревался это сделать.

Она была избранницей ячейки, единственной среди них, кого он ценил.

Ее гнев взорвался. Она выплюнула свой прошептанный гнев: "Тобой движет высокомерие или тобой правит трусость? Который? Вы, по вашему мнению, слишком важны, чтобы умереть, или слишком напуганы? Который? Лидеры никогда не идут на жертвы. Лидеры выбирают цели, они шьют жилеты, они вербуют, и они рассказывают молодым людям о наградах Небес и о похвалах, которые будут осыпаны на них, когда они попадут в Рай, но в конце концов они остаются в стороне. Ты слишком ценен? Страх слишком велик? Все, что вы делали с тех пор, как пришли, это для обеспечения вашей собственной безопасности и способности бежать, чтобы быть ясным. Я никогда не видел от вас ни единого мгновения сострадания к нему, ничего. И я читал, что в Палестине жилеты носят не мальчики из числа лидеров, потому что их отправляют за границу на образование, и этого никогда бы не было. им разрешено носить его. Я говорю вам, я думаю, что он единственный, у кого есть истинное мужество, но вы обращаетесь с ним, как с одноразовой упаковкой, которую можно выбросить. Я презираю тебя.'

Гнев утих. Она бы не узнала этого, в темноте и стоя к ней спиной, но он улыбнулся и был вполне доволен.

Глава 14

Четверг, день 15

Свет на потолке горел, тусклый за сеткой, с тех пор, как его привезли с последнего допроса, но Рамзи разбудил звук открывающейся двери камеры.

Он подскочил на матрасе. Несколько мгновений он не понимал, где находится, затем пришла ясность. В дверях стоял мужчина в форме, смотрел на него с испепеляющим отвращением, затем бросил сверток с одеждой и пару кроссовок на край кровати. Он моргнул, вытер глаза. Он понял, что в его дом ворвались, обыскали, и оттуда забрали одежду. На несколько секунд он подумал о своей матери и сестрах, о вторжении в их дом мужчин с фотоаппаратами и пластиковыми пакетами и об их рытье по территории его семьи. Его охватило замешательство ... Почему? Почему ему принесли одежду и обувь из дома? Он - ожидал ответа от мужчины, но его не было, только мрачное, кислое лицо, смотрящее на него в ответ. Он оттолкнулся от матраса и почувствовал скованность в мышцах.

Под взглядом мужчины Рамзи стянул бумажный костюм с его плеч. Он медленно облачился в выданное ему новое снаряжение, и он не понимал. Когда он был одет, мужчина пальцем поманил его следовать за собой. Его вывели из камеры, а бумажный костюм оставили.

Он не знал о жестокой ссоре, разгоревшейся незадолго до рассвета между суперинтендантом антитеррористического подразделения и помощником директора службы безопасности в коридоре здания "Тауэр" Нового Скотленд-Ярда. Он не знал, что ассистент режиссера выиграл час. Или как.

В коридоре за дверью его камеры вокруг него образовалась группа мужчин, и ни у кого не нашлось для него ни слова. В его ушах звучало эхо ударов носков и каблуков с металлическими наконечниками, но его руки не держали так, как держали каждый раз, когда его выводили из камеры на допросы...Он ничего не сказал. Он следовал всем инструкциям, данным ему, когда его завербовали много месяцев назад. Он почувствовал гордость за это молчание. Правда заключалась в том, что если бы потерянные часы можно было вернуть, если бы действия можно было отменить, он бы никогда не покинул коттедж - остался бы в своей постели и не замаскировали это. Но Рамзи не смог повторить те шаги, и все, что он мог предложить семье - Сайеду, Халиду, Джамалу и Фариа, Лидеру и изготовителю бомбы, - это его молчание, это места, на которых он сосредоточил внимание на полу, стенах и потолке. У него была небольшая волнующая, но растущая гордость за свое молчание. И он пошел, по коридору, затем через зарешеченные ворота и вверх по ступенькам, тем лучше для его гордости. Другая дверь, обитая стальным листом, открылась, когда начальник его сопровождения ударил кулаком по цифрам на утопленной панели. Его повели налево, и в его голове воцарился еще больший неопределенный хаос...Они использовали две комнаты для допросов, чтобы допросить его - и послушать его молчание, - но они вышли через вращающиеся двери справа от него. Его подвели к прилавку, на котором были разложены два пластиковых пакета, и он заколебался.

Он не знал, что две команды детективов, которые задавали эти вопросы, теперь отстранены и спят в своих кроватях. Он не знал, что помощник режиссера достал единственный лист бумаги, на котором был напечатан адрес лаборатории судебной экспертизы, спонсируемой Министерством внутренних дел. Он не знал, что суперинтендант поклялся вслух, когда читал: "Я подтверждаю, что первоначальное исследование мазков, взятых с рук подозреваемого RI 01 I 18.04.07, было ошибочным. Дальнейшие и более подробные тесты убедительно показали, что на предоставленных нам образцах не было, повторяю, следов запрещенных взрывчатых веществ. Нет никаких указаний на то, что подозреваемый имел дело с такими материалами или находился в непосредственной близости от них. Мой департамент приносит извинения за ранее предоставленный вам ложный анализ и надеется, что вы не пострадали от неудобств. Искренне..." Над напечатанным именем профессора судебной медицины были нацарапаны инициалы. Он ничего не знал.

Вокруг себя он чувствовал стену враждебности. Ничего не было сказано, но это излучалось. К нему подтолкнули пластиковые пакеты, и он забрал свои часы из одного, бумажник из другого. Он встал во весь рост, расправил плечи и поверил, что разрушил их лучшие усилия - и отвращение и стыд, которые захлестнули его разум, когда он был на скамейке-кровати, исчезли. Ему вручили бланк, в котором были указаны его часы и бумажник, с ручкой, и он сделал неузнаваемые каракули, подтверждая получение.

Он не знал, что целую цепочку полицейских в форме, тех, кто был рядом с ним в зоне приема заключенных, и тех, кто был в костюмах, чтобы допросить его, и тех, кто был в своих постелях, держали в абсолютном неведении о том, что было запланировано для него.

Гордость сменилась тщеславием. Его молчание победило их. Он сказал: "Это всегда одно и то же. Ты преследуешь нас. Для нас достаточно быть азиатом, мусульманином, чтобы подвергаться преследованиям. Невинные люди, как и я, подвергаются насилию, заключаются в тюрьму без причины...Я теперь свободен?'

Он думал, что ему грозит пятнадцать лет или больше. Было так много такого, чего Рамзи не понимал. В момент идиотизма он взял в руки палки, которые были в кармашках жилета, и собака нашла следы, которые не смыл дождь. Затем он побледнел, и его плечи опустились. Почему его выпустили, освободили?

Но голос позади него рассеял смятение. Тихо прорычал: "Правильно, чамми, можешь сваливать отсюда".

Он развернулся, не зная, кто из них это сказал.

Он посмотрел на свои часы. "Что я должен делать в это время утра, в пять часов?"

Другой голос, снова позади него: "Не жалуйся, черт возьми, тебе не обязательно идти. Тебя ждет машина, которая отвезет тебя туда, куда ты хочешь. Прощай, друг, и спокойной ночи.'

Он почувствовал затхлость их дыхания и вонь какого-то фастфуда, который они проглотили в ночные часы. Для него сделали небольшой проход, и он прошел по нему к двери, зияющей впереди. Он не оглянулся.

Когда холод коснулся его лица, а дождь каскадом хлынул перед ним, рука скользнула мимо его тела и указала на улицу слева от него. Он увидел задние огни машины, припаркованной у тротуара.

Он представил лица, маячащие за его спиной.

Он быстро сбежал по ступенькам, мимо промокшего полицейского, который стоял на страже с оружием, прижатым к груди, и на скорости вылетел на тротуар. Он наклонил голову, чтобы дождь не попал в глаза, на задние огни машины впереди. Он побежал, не замедлился, чтобы посмотреть марку автомобиля или его регистрацию. Когда он бросился к ней, задняя дверь со стороны тротуара была открыта, но дождь стекал по заднему стеклу, и он не мог заглянуть внутрь. Он упал в машину, осел на заднее сиденье, и чья-то рука накрыла его и захлопнула дверцу. В тот же момент водитель завел двигатель, и они с криком выехали на пустую, блестящую дорогу. Он вытер воду с лица и вздохнул с облегчением, и вздох повис у него на губах...Его затопила боль, затем темнота.

Это было сделано так умело и так быстро. Боль была, когда его руки заломили за спину, а затем связали. Темнота исходила от капюшона, с запахом холодной мешковины, которая покрывала его голову. Он ударил ногами, но задел только спинку переднего пассажирского сиденья, и от удара по лицу стало еще больнее, и еще больше темноты, когда он зажмурился в ответ. Затем слезы выступили из его закрытых глаз, и борьба покинула его. Он затих.

Голос спереди спокойно спросил: "Там сзади все в порядке, Дональд?"

Раздавшийся рядом с ним голос мягко ответил: "Здесь все в порядке, Ксавье, и я уверен, что джентльмен будет благоразумен".

Затем, довольно мягко, когда машина умчалась в ночь, он почувствовал силу, с которой не мог бороться, прижавшую его к полу, втиснувшую его между сиденьями; ботинки лежали поперек его позвоночника и на затылке.

* * *

"В этой стране когда-нибудь прекратятся дожди?" Опиши мне это место, Дики. Я чувствую пустоту, но нарисуй мне картинку.'

Они стояли под зонтиком, который держал Нейлор. Он отдал предпочтение Хегнеру, но не смог защитить ноги американца. На самом деле не стоило оставлять машину спрятанной в единственной из уцелевших широких хижин Ниссена. Они были на старом асфальте, рядом с открытым дверным проемом одноэтажного здания; в его железных оконных рамах давно не осталось ни единого стекла. В свете рассвета красный флаг безвольно развевался на древке. Подъездная дорога, предназначенная для руления самолета, устарела шестьдесят лет назад.

Нейлор сказал: "Осталась одна взлетно-посадочная полоса, остальные были выкопаны землевладельцем для городского хардкора. Один Ниссен, оставшийся, вероятно, был мастерской для поврежденных самолетов, а остальные были демонтированы после войны и распроданы. Практически все, что осталось, - это асфальтовое покрытие, "Ниссен" и единственное здание, которое когда-то было оружейным складом станции, слишком прочно построенное, чтобы его можно было легко снести. В этой части Англии было полно баз бомбардировщиков, и большинство из них находятся в таком состоянии - опустошенные и забытые. До самого горизонта простираются плоские, вспаханные поля, и мне кажется, что урожай будет горохом для супермаркетов, и там развевается красный флаг. Местная полиция использует его пару раз в год для стрельбы боевыми патронами, и флаг поднят, чтобы местные знали, что нужно держаться подальше...Итак, я запустил его прошлой ночью. Они очень хорошие, местные, совсем не любопытные. Мы используем его каждые два или три месяца для отделения, на открытой местности, для учений по наблюдению - и, уверяю вас, чертовски трудно удалиться на милю отсюда и остаться незамеченным. Сейчас так спокойно. Шестьдесят лет назад это была бы база для эскадрильи тяжелых бомбардировщиков , двадцати двух "Ланкастеров", если бы они были в полном составе, некоторые хромали домой с пробоинами от зенитных снарядов, а другие падали брюхом вниз со своими потерями. Сейчас так тихо...Я бы сказал, что это место призраков.'

"У меня есть эта фотография. Ты сделал правильный выбор, Дики, - сказал Хегнер, и Нейлор увидел, как медленная сардоническая усмешка пересекла.Губы американца, и он подумал, что в душе этого человека нет ни малейшей капли милосердия. "Кажется, это действительно хорошее место для нового призрака - понимаете, что я имею в виду?"

Нейлор сделал. На Риверсайд Виллас их было достаточно, в основном из числа недавно принятых и молодых, которые высмеивали тактику Агентства по отправке заключенных, известных как призраки, на отдаленные военные базы добровольных польских, румынских или албанских союзников, или в Узбекистан и Северную Африку. О них не было предоставлено никакой информации. Они исчезли без следа бумаги. Они подвергались жестокости, были на грани агонии, и американец из Агентства сидел в соседней комнате и ждал, когда им передадут записи допросов. Нейлор почувствовал влагу, которая проникла в его ботинки. Он тоже имел дело с призраками и делал это со времен службы в Адене, во время пребывания в Северной Ирландии и в худшие дни кровавого балканского дела. Нейлор ценил их, и у него было меньше двух рабочих дней, чтобы использовать последнего призрака, который пересек его путь...Но это была война, не так ли? Это было такое же военное время, как и тогда, когда тяжело нагруженные бомбардировщики катились по треугольнику взлетно-посадочных полос и взлетали, летели к целям, где мирные жители прятались в укрытиях, где бушевали огненные бури - не так ли?

"Дикки, ты что-то притих".

"Просто думаю о призраках".

"Я думаю, этот призрак уже в пути".

Нейлор этого не слышал. Он вгляделся в туман и низкие облака над взлетно-посадочной полосой, которая тянулась с запада на север, ничего не увидел и не услышал. Спустя целую минуту после того, как американец предупредил его, он впервые увидел серую тень, которая оказалась машиной, и не прошло и полминуты, как он услышал ее двигатель.

"Думаю, я хотел бы поучаствовать, Дики".

"Я ожидал, что ты захочешь", - сухо сказал Нейлор.

"Смотри, чтобы задавались правильные вопросы".

"Они знают, что от них требуется. Меня там не будет". Он продолжил, как он надеялся, с иронией. "Я бы не хотел быть у вас на пути".

"Мой опыт, Дики, показывает, что в таких обстоятельствах легче отдавать приказы и не пачкаться - легче на совести".

Ему показалось, что его пронзил дротик. Машина остановилась. Он узнал их двоих. Они проникли в заднюю дверь и вытащили оттуда своего призрака. Оба были тяжелее телом и худее лицом, чем когда он видел их в последний раз. Призрак попытался проковылять между ними, но затем его ноги были выбиты из-под него, и они потащили его, как будто это могло усилить страх и унижение несчастного, его беспомощность. У того, что повыше, с более седыми волосами, чем Нейлор помнил по заданию в Боснии и Герцеговине, на одном плече висел рюкзак. Тот, что пониже ростом, был лысее, его голова блестела ярче, чем когда призраком был сербский военачальник - и требовался ответ о местонахождении похищенного работника гуманитарной помощи, которого удерживали арабские боевики, чья жизнь была в крайней опасности. Его видели; мужчина пониже ростом - Клайдесдейл - постучал себя по груди, как бы показывая, что конверт, доставленный РЭПУ Нортолту, был спрятан там. Его заметили; более высокий мужчина - Бонифаций - поднял свой запасной кулак и показал ему поднятый большой палец. Они были такими же беззаботными, как пара подрабатывающих садовников, отец и сын, которые приходили к нему домой каждый месяц и всегда вели приятную светскую беседу с Энн.

Держа зонтик, он повел американца к двери здания. Он достиг входа, увидел блуждающий луч фонарика и услышал их удивленное удовольствие.

"О, это хорошо, Дональд, появилась новая точка силы. О, становится лучше! Там есть кран и все такое.'

"Превосходно, Ксавье - вода и электричество, лучше и быть не может".

Фигура в капюшоне съежилась у стены. На мгновение Нейлор почувствовал себя вуайеристом и не мог отвести от него глаз. Во время ночных учений в филиале "А" от источника питания был отключен генератор - кабель проложен за счет Службы - и после войны водоснабжение никогда не перекрывалось; тогда и сейчас его использовали для заваривания чая.

Нейлор резко сказал, чтобы утвердить свой авторитет: "Превосходно, что вы оба на борту. Время имеет существенное значение, и у нас его не так много. С вами будет мой коллега, и я ему полностью доверяю. Лично мне нужно сделать несколько звонков.'

Он побрел прочь, ложь звенела в его ушах, обратно под дождь. Его возраст настиг его, и стыд, и он затрясся, не мог контролировать дрожь. Он оставил их с американцем и призраком и считал себя проклятым.

* * *

Она была одна. Пробираясь ощупью по дому, Фария ориентировалась только по лучам света, пробивающимся сквозь заколоченные окна. Вокруг нее витал запах старой, засохшей грязи, но это был старый ...Бандиты, разгромившие интерьер, не были внутри месяцами, бродяги не ночевали там неделями. Для них это было бы неплохо.

Она проверила разобранную кухню, заднюю комнату, переднюю комнату и коридор, но не лестницу. Она услышала шорох мышей, когда они бежали впереди нее, и ее лицо коснулось толстых пауков '

Паутина. Она была одинока, но ей доверяли. После их побега из коттеджа и после того, как им сообщили график, по которому они теперь работают, она сказала, что знает о доме к западу от центра города, за Оверстоун-роуд, который принадлежал двоюродному брату друга ее отца, который был заброшен и который не будет выставлен на продажу, пока не улучшится ситуация на рынке недвижимости. Фария жила в гетто, созданном этническим меньшинством, к которому она принадлежала. Внутри этого она была изолирована. Это сформировало ее. Внутри нее ее чувство отвращения к окружающему ее обществу, выходящее за рамки созданного ею самой ограждения, породило споры...Блуждая в серой темноте первого этажа дома, она могла вспомнить каждое оскорбление, которое ей нанесли. Она верила, что у нее хватит сил заслужить доверие. Его пальцы были на ее животе, в ложбинке пупка, и она сделает то, что от нее требуется - эта сила была дана ей.

Она использовала вытянутые руки, чтобы предупредить себя о препятствиях - опрокинутом диване без ножек, сломанных стульях, порванном ковровом покрытии, - вернулась на кухню и перешагнула через упавшую плиту. Она опустилась на колени и отодвинула нижнюю планку, которая была прибита снаружи к двери и которую она отодвинула половинкой кирпича. Она легла на живот, в засохшую грязь, протиснулась через щель и вышла на свет. Она вдохнула чистый воздух, затем присела под дождем и поставила доску на место.

Она пересекла сад, заросший травой и сорняками, не обращая внимания на разбросанный там мусор, и прошла через сломанный забор на пустырь. Фария вернулась тем путем, которым она пришла, откуда она их оставила, пошла сказать им, что она нашла безопасное место, что доверие к ней было вполне оправдано.

* * *

"Дело обвинения, господа присяжные, представляет собой смесь намеков, полуправды и - поверьте мне, я не получаю удовольствия от констатации этого, но это необходимо сказать - клеветы на добрые имена моих клиентов. Я убедительно прошу вас, во имя справедливости, отвергнуть эту выдумку.'

Бэнкс слушал с публичной галереи и думал, что презирает адвоката.

"Обвинение многого добилось в связи с предполагаемой идентификацией моих клиентов этим удобным свидетелем-очевидцем. Я призываю вас задуматься о том, какой вес вы можете придать словам молодой женщины, едва вышедшей из подросткового возраста, которая месяцами жила бок о бок с полицейскими, которые, конечно же, стремятся добиться осуждения. Я не говорю, что она солгала...Я говорю, что на нее повлияли - я готов поверить в ее невиновность - эти офицеры. Я довожу до вашего сведения, что эта простая молодая женщина, без образования, стремилась понравиться. Можете ли вы сказать, со всей честностью, что ее показания не были подделаны, не были отрепетированы под наблюдением офицеров? Я сомневаюсь в этом.'

Он, конечно, не видел, как свидетельница давала показания, но у него было ее описание Уолли. Инспектор был рядом с ним, его тело откинулось назад, а лицо было бесстрастным. Что думал Дэвид Бэнкс, пока бубнил адвокат, так это то, что предыдущим вечером - для зрелого человека, на которого возложили ответственность, которому выдали орудие убийства - он выставил себя полным идиотом. Это продолжалось слишком долго.

"Вас, члены жюри присяжных, просят вынести обвинительный приговор двум бизнесменам, единственным интересом в жизни которых - помимо ухода за их больной матерью - является торговля, купля-продажа. Я не могу сказать вам, что их отношения с Доходами абсолютно прозрачны. Я также не могу сказать, что их доходы по требованиям НДС полностью удовлетворительны...Вы не судите моих клиентов по вопросам налогообложения, и я подчеркиваю это. Вы слушаете дело, которое связано с довольно отчаянным и безрассудным нападением на ювелирный магазин, и попытки обвинения очернить моих клиентов - в связи с этим - провалились.'

В голосе адвоката звучала смазанная искренность. Никогда не мог сказать с присяжными, сказал Уолли. Они были непредсказуемы. Возможно, проглатывали то, что им подавали - не одному из них, его руководителю. Его директор, чего бы это ни стоило, сыграл героя. То, что случилось с ним на недели и месяцы вперед, не касалось Бэнкса. Что его беспокоило, так это продолжалось слишком долго. Он поерзал на своем стуле.

"Я скажу все, что смогу, в области крайней деликатности - и вы получите дальнейшие указания по этому поводу от нашего судьи. Теперь на ваши передвижения и свободы наложены ограничения, и я сожалею о них. Однако вы должны понимать, что не существует никакой связи - я повторяю, никакой связи - между моими клиентами и подобными ограничениями. Вы будете, и я полагаюсь на вас, как и мои клиенты, игнорировать обстоятельства, при которых вы слушаете это дело.'

Он подумал о них в Лондоне, в столице под карантином, о людях из Delta, Golf и Kilo, делающих то, что он должен был делать. Сидя в суде номер восемнадцать, он понял, что ему наплевать, упадут ли Оззи и Олли Кертис, хватит ли у них длины руки, чтобы дотянуться из тюремной камеры и ударить Джулиана Райта, своего директора. Он обманул себя...Это продолжалось слишком долго, и он будет пресмыкаться, чего бы это ни стоило. Он представил, как полки за прилавком Даффа опустошены, патроны выпущены - и услышал валлийский напев оружейника: "Если ты в дерьме, выбирайся из него". Если ты в трясине, выползай из нее. Бэнкси, не дай этим ублюдкам уничтожить тебя. Всегда верь в это, что-нибудь обязательно подвернется. Казалось, он слышал вокруг себя юмор висельника, и грубый дух товарищества, и его изоляция от своей команды разъедали его ... и он жаждал этого. Он встал, кивнул головой судье.

Он вышел из суда восемнадцатым.

Он пересек передний двор и зашагал к центру огромного заросшего травой пространства. Перед ним были озеро и гуси. Дождь бил ему в лицо.

Он достал свой мобильный из кармана и набрал номер.

Он не назвал его ублюдком из тылового эшелона, но сказал: "Я надеюсь, сэр, что у вас есть минутка. Это Бэнкси, сэр.'

Ответ был пренебрежительным. "Только мгновение".

"Что я хотел сказать, сэр, was...well...it Это... - Его голос замер, и он запнулся, подбирая слова.

"Если ты этого не знал, Бэнкси, у меня есть дела поважнее, чем слушать твое дыхание".

"Просто я тут подумал...кем я должен быть..." Снова он был пойман и не мог их найти.

"Господи, Бэнкси, ты говоришь как подросток, спрашивающий свою мать, может ли она перейти на таблетки. Разве ты не знаешь, что здесь довольно оживленно? У меня звонит другой телефон, мне поднять трубку?'

"Думаю о том, что я должен делать и где я должен быть".

"Подумайте немного усерднее о своих приказах: что, присматривает за присяжными заседателями - где, это Королевский суд Снэрсбрука. Все в порядке? Есть что-нибудь еще?'

Он услышал, что ответил второй телефон, и второго звонившего спросили, может ли он подождать минуту, не больше. Бэнкс позволил колебаниям улетучиться. "Теперь я понимаю, сэр, что мое отношение к коллегам было неправильным. Я абсолютно готов принести исчерпывающие личные извинения остальным членам Delta за свое поведение.'

"Разве это не было бы здорово? Довольно трогательно.'

Бэнкс тяжело сглотнул. "Я хочу вернуться. Мне нужно, сэр, снова стать своим.'

"Я правильно тебя расслышал?"

"Я хочу бросить эту дерьмовую работу и вернуться в Delta. Я, сэр, приношу извинения без всяких условий. Я признаю, что мое поведение по отношению к коллегам было неприемлемым. Есть ли у меня, сэр, ваша поддержка? Пожалуйста, сэр. " Дождь смешался с потом у него на лбу, и от сырости воротник, казалось, съежился у него на шее, а куртка плотно облегала его. "Это то, о чем я прошу, сэр, дать мне шанс вернуться в Дельту. Это то, где я должен быть.'

"Ты сегодня просто посмешище, Бэнкси".

"Я знаю, что Delta делает свою работу должным образом, и я считаю, что я должен быть с ними. Сэр, я усвоил урок и больше не буду говорить без очереди. Я не вижу, что я могу сделать, сказать, больше ..." Рука была на телефонной трубке, но он услышал приглушенную просьбу ко второму абоненту продолжать ждать и колкость: "Это всего лишь небольшая административная неурядица, которую нужно уладить, но я уже почти на месте - дайте мне тридцать секунд". Бэнкс теперь знал, кто он такой: административная неурядица ... и знал себе цену. Он прислушался.

"Ты хочешь вернуться, хочешь, чтобы все было забыто...Мне это не нравится, Бэнкси. У меня есть все мужчины и женщины, способные носить огнестрельное оружие на улицах, и некоторые из них настолько неопытны в своих тренировках, что я не хотел бы находиться ближе чем в полумиле от них. Они все работают в две смены, по шестнадцать часов в день, пока ты развлекаешься, разъезжая по родным округам в своем автобусе для присяжных. Одному Богу известно, сколько из них глотают таблетки, чтобы не заснуть. Почему? Потому что этот город под угрозой, реальной угрозой. Они ищут террориста-смертника - не возможного, но реального - и если они его увидят, и я молюсь Богу, чтобы они это сделали, они уберут его. Они на передовой линии обороны Лондона. О, подождите минутку, старый добрый Бэнкси - превосходный ублюдок, но мы забудем об этом - хочет вернуться в команду. Но это не так просто, Бэнкси, больше нет. Видите ли, существуют сомнения относительно того, являетесь ли вы просто квадратным стержнем, который не войдет в круглое отверстие, соответствуете ли вы стандартам, предъявляемым к работе. Это чувство, и нытье об извинениях его не изменит. Извините и все такое...Мой совет, возвращайтесь к уходу за присяжными и оставьте настоящую работу тем, у кого есть бутылка, чтобы справиться с этим. Самым приятным из возможных способов, Бэнкси, проваливай к чертовой матери.'

Он отключился. Его куртка, тяжелая и промокшая, с блокнотом в кармане, хлопала по бедру.

Он прошел сквозь толпу курильщиков на внешних ступенях здания - они расступились, чтобы дать ему пройти, - и показал свою карточку охране. После него пол в коридоре блестел от его обуви и грязи. Он пришел в суд номер восемнадцать и занял свое старое место. Он посмотрел через суд на братьев, на адвоката, который был на грани срыва, на своего доверителя.

Уолли наклонился ближе. "Ты в порядке?"

"Лучше не бывает", - сказал Бэнкс.

"Уверен?"

Он тяжело вздохнул и пробормотал: "Я сделал то, чего не должен был, и из этого я узнал некоторые истины. Сейчас не о чем беспокоиться, потому что я разгадал эту проблему, и она позади меня. Я в порядке.'

Он был предателем по отношению к двум мужчинам, одному в его сознании, а другому по всей ширине корта. Он поймал взгляд, увидел подмигивание, направленное на него, и уставился на присяжного.

* * *

"Ты это видел?" - Оззи Кертис резко задал вопрос своему брату. "Что видишь?"

"Боже, ты такой тупой - неужели ты ничего не видишь?"

"Ничего не видел".

Рот Оззи Кертиса был у уха его брата. "Этот ублюдок устанавливает зрительный контакт, подмигивает и все такое, с этим "теком в галерее".

"Который из них?"

"Тот, который вернулся, как утонувшая крыса".

"Как ты узнал, что он тек, Оззи?"

"Потому что у него на бедре пистолет - разве ты его не видел?"

- Нет.'

"Что ж, начинай присматриваться к ублюдку. Посмотри на него, он такой самодовольный и довольный, и этот ублюдок думает, что он в безопасности, с его тенью Мы падаем, Олли, и ...

"Ты определенно считаешь, что мы идем ко дну?"

"- и, я обещаю вам, мы заберем тела с собой", - прорычал Оззи Кертис, свирепый и одичалый. Его лицо исказилось, когда он проговорил эти слова. "Много тел - тело Нэта чертова Уилсона, и Благородного, и этого чертова ублюдка. Он пойдет первым, и это мое обещание.'

"Да, Оззи, если ты так говоришь".

"Я так говорю".

Оззи Кертис посмотрел поверх плеч кровавого Ната Уилсона, за одетую в мантию спину кровавого адвоката, чтобы сосредоточиться на кровавом ублюдке ... но глаза не встретились с его. У него был тот взгляд, холодный и угрожающий, который опустошил бы чертов бар в чертовом Бермондси, когда он использовал его, но ублюдок никогда не смотрел на него. Вместо этого посмотрел на утонувшую крысу в публичной галерее. Он поклялся в этом тогда - не имело значения, сколько из того, что у него было, забрала толпа, занимающаяся возвратом активов - он потратит свой последний пенни, чтобы покончить с этим ублюдком, превыше всех остальных, вместе с ним ... с его последним пенни. Что сделало его гнев более острым, ублюдок казался таким спокойным и поддерживал зрительный контакт со своей тенью.

* * *

Слабая улыбка вернулась к нему. Он слушал адвоката и задавался вопросом, сколько еще может продолжаться эта речь, сильно почесал в бороде и попытался подумать о Ханне. Пытался, но безуспешно, и попробовал снова.

У Джулса не было Вики, которая была крупным планом и давила на его бедро и колени, к которой можно было бы вернуться, чтобы подумать. Он опоздал в суд, отметка на заднем плане, когда они занимали свои места в окружении своего эскорта, окруженного ими. По одну сторону от Вики был Коренца, а по другую - Фанни - он не знал, намеренно или случайно. Как у последнего, у него был выбор сидеть между Робом и Питером, или между Базом и Дуэйном...Какой-то чертов выбор. В итоге он остался с Базом и Дуэйном.

Он скучал по тому, как Вики прижималась к нему. Тихий смешок зародился в его горле. Бэбс и его дочь, их там никогда не было. "Выходные и Ханна", решил Джулс, были о сборке кирпичей: как они делали в детской. Кирпичи были сложены вместе. В самом низу стопки был офицер охраны, мистер Бэнкс, отправная точка. Ханна и его выходные будут построены на рычагах воздействия, которые он имел на вооруженного детектива, и на доверии, которое он получил. Достаточно большая уверенность. С таким доверием, выплеснутым на него, он не мог понять, что связи на выходные с Ханной будет слишком сложно добиться...Джулс чувствовал себя хорошо.

Адвокат братьев стерся у него из головы - и почему офицер его защиты полчаса был под дождем, промок насквозь и выглядел таким чертовски печальным и бесполезным - и он был между бедер Ханны, и она сжала его, и...Он был там.

Коттедж стоял пустой, заброшенный. Такой чистый. С кроватей были сняты простыни и одеяла, и они были упакованы в черные мешки для мусора. Каждая поверхность была вытерта, ее отскребли, и запах отбеливателя, ядовитый и сладкий, пропитал каждую комнату. Ковры трижды чистили пылесосом, а мешанину из грязи и волос извлекли и бросили в пакеты с постельным бельем. Из кранов на кухне и в ванной, а также из душа была пущена горячая вода, чтобы смыть ее по трубам, ведущим в выгребную яму. Из Оукдин Коттеджа исчезли все следы "семейного" собрания. Не только их отпечатки пальцев, но также волосы на теле и жидкости организма, которые содержали следы индивидуальных дезоксирибонуклеиновых кислот клетки - образцы ДНК, которые могли бы их идентифицировать. Это было сделано кропотливо и со всей строгостью. Окна были оставлены открытыми не для того, чтобы дождь забрызгивал помещения, а для того, чтобы выпустить задержанный воздух, загрязненный молекулами взрывчатки. В коттедже повисла тишина и вновь обретенная чистота.

Через два поля открылось окно наверху.

В любое утро, когда не было дождя, жена фермера стряхнула бы с себя простыни, как это сделала ее мать.

Окно было открыто, потому что старое многослойное стекло, оправленное в освинцованные ромбы, искажало приличный обзор.

Жена фермера держала перед глазами бинокль, который чаще всего используется для наблюдения за полетом птиц над их землей.

Она крикнула вниз, громогласно: "Это просто мое воображение, я уверена, но в Окдене все не так. Машина уехала, фары выключены, но все окна открыты. Я веду себя глупо?'

"Вероятно, ушел на весь день", - раздался ответный рев. "Ты слишком много суетишься, любимая".

"Возможно, но их слишком много для одной машины". Она нахмурилась, затем снова подняла бинокль. "У сарая Уилсонов горит огонь - вы знаете, тот, что за нашим двадцатипятиакровым участком".

"Не может быть, они далеко. Разве они не в круизе? Где это, Мадейра, Тенерифе?'

"Приходите и убедитесь сами".

Она услышала его ворчание, затем топот его ног по лестнице. Он встал рядом с ней, взял у нее бинокль.

"Разве у них нет сена в сарае?"

"Я взгляну на это", - сказал он. "И я заодно взгляну на Окдин - когда пообедаю".

* * *

Крики прошли, давно прошли.

Заключенный беззвучно захныкал.

"Мне не нравится, когда они такие тихие".

"Означает, что мы не достучимся до них".

Они проделали отверстие для крюка в бетоне потолка. Крюк был большим, тяжелым и был подарен им Макдональдом на второй год их пребывания в Ардкьявейге, потому что по правилам ему больше не разрешалось забивать собственный скот, а затем развешивать туши. Именно Ксавье Бонифейс понял, что крючок может - однажды - пригодиться, и он сослужил им службу в графстве Арма и в Боснии и Герцеговине. Дональд Клайдесдейл упаковал это в "Бергене" вместе с оцинкованным ведром, дубинками, проводами и всем прочим снаряжением, которое они брали с собой, когда ходили на работу. Их пленник был связан за запястья, веревка была перекинута через крюк и подвешена достаточно высоко, чтобы пальцы его ног касались пола, но не пятки или подошвы. Они начали - как делали всегда - с того, что позволили заключенному ознакомиться с набором и наглядно объяснили, как они им пользуются. Затем Бонифаций задал первый вопрос на их листе бумаги. Голова их джентльмена была откинута назад, свободный капюшон съехал на затылок, его рот был открыт, и он плюнул в лицо Клайдесдейлу. Не очень хорошее начало, сказал Бонифаций. Клайдесдейл сказал, что это неразумно. Били его дубинками - в поясницу, по почкам, и позволили ему кричать. Он снял кроссовки и пристегнул его ремнями по мягким подошвам ног. Было хорошо, когда он кричал, потому что по их опыту, кричащий человек был близок к срыву. Затем он стал совсем тихим, что было не так уж хорошо. Они совершили избиение. Он кашлял кровью - они видели это в мокроте, стекающей под край капюшона. Затем они вернулись к тому первому вопросу, на который еще не получили ответа.

'Как насчет того, чтобы сначала выпить, перед ведром?'

"Хороший крик, Дональд, у меня правильный рот dry...Mr Хегнер, не хочешь чашечку чая?'

Они привезли с собой в Берген все: складной стул, на котором сидел американец, крошечную походную печку, работавшую от небольшого газового баллона; четыре пластиковые кружки и тарелки и, конечно, брезентовое ведро, в которое почти каждый день складывали зерно для домашней птицы.

Хегнер кивнул; был бы признателен за кружку чая. У американца на колене был миниатюрный магнитофон, который руководитель компании мог бы использовать для диктовки, и его большой палец завис на кнопке нажатия, когда заключенный закричал, готовый услышать его. Но теперь его большой палец был на выключателе, как будто он чувствовал, что они все еще далеки от того, чтобы сломить своего человека. Им обоим было жарко от усилий, затраченных на избиение, возможно, это показывало их возраст, они вспотели сильнее, чем когда-либо в вонючей, продуваемой мухами жаре в тюрьме в Адене. Разожгли походную печку , налили воды из пластиковой бутылки в старую и помятую жестянку из-под каши, которую затем положили на кольцо.

Клайдесдейл присел на корточки у плиты, наблюдая, как вода поднимается и начинает пузыриться, затем приготовил чай в пакетиках, кружки и маленький пакет молока. Бонифаций встал позади мужчины и ударил его еще несколько раз по почкам, но в награду не получил крика.

Клайдесдейл сказал: "Это ненадолго, мистер Хегнер".

"Это будут ответы на вопросы, мой друг, или та чашка чая?" - сказал Бонифейс. "Вы очень забавны, мистер Хегнер...Чувство юмора всегда помогает в этой работе.'

Они не вынесли кружку на улицу мистеру Нейлору, подумав, что у него, вероятно, есть свой термос в машине.

* * *

"У тебя есть минутка, Бэнкси?"

"Я как раз собирался вывести их из их комнаты и посадить в автобус. Это может продолжаться?'

"Не думай так, одного мгновения будет достаточно".

Бэнкс повернулся лицом к инспектору. В голосе позади него не было ничего, что могло бы предостеречь. Его отвели от двери комнаты присяжных в коридор и развернули так, что он оказался спиной к стене. Инспектор приблизился к нему, и улыбка исчезла.

"Просто выслушай меня. Я удивлен, что офицер с вашим опытом не знает, что кодексы чести, omert & # 224;, молчание, не являются строго прерогативой преступного класса. На тебя донесли, Бэнкси, тебя подставили. Сегодня днем мне позвонил ваш бывший начальник, которому не терпелось всадить нож и покрутить им. Сказать, что я разочарован в вас, - это мое личное преуменьшение года. Вы можете подумать, что то, что мы делаем, второсортно, ниже вашего чертова достоинства. Возможно, вы хотели бы, чтобы вы размышляли о Лондоне в деталях толстого кота. Вы можете надеяться, что от нас вас избавятся как можно скорее. Что ж, Бэнкси, думай, желай и надейся снова. Ты остаешься со мной...Я понял от вашего человека, что там, откуда вы пришли, они не считают, что вы готовы к этому, что вам не хватает необходимой самоотдачи, у вас нет для этого бутылки. Итак, вбейте себе в голову, что вы никому не нужны. Возможно, это ускользнуло от вас, но обычные люди чертовски сильно беспокоятся о том, чтобы встретиться лицом к лицу, что ужасно, с главарями организованной преступности, размахивающими пистолетами - они будут использовать пистолеты, - чем об отдаленной возможности оказаться рядом с ребенком с рюкзаком за спиной. У обычных людей иногда хватает мужества встать и быть учтенными. Как мой свидетель. Как мистер Джулиан Райт там. Особенно нравится мистер Джулиан Райт. Итак, спустись с облаков, застрянь, блядь, в них и иди рядом с этими людьми. Забудь о своей собственной чертовой значимости. Понял меня?'

Запыхавшийся, как будто его ударили в солнечное сплетение, Бэнкс кивнул. Униженный, он пошел сопровождать тренера.

Глава 15

Четверг, день 15

Он услышал крики, визг, затем наступила тишина.

Они вышли из хижины Ниссена, вошли в машину, и Нейлор вздрогнул. Вокруг него звенела тишина.

Выгуливающая собак женщина с двумя желтыми лабрадорами подошла на расстояние полумили к хижине и кирпичному зданию. Он видел ее через запотевшее ветровое стекло. Она остановилась у шеста, на котором развевался красный флаг. Вероятно, она ходила туда, завернувшись в свои непромокаемые ботинки, обутая в резиновые сапоги, каждый день. Он думал, что поднятый флаг перекрыл обычный маршрут, и она бы поискала припаркованные транспортные средства, которые доказывали, что ожидалась боевая стрельба. Ни одного из обычных маршрутов, которые доставляли полицейских стрелков на старый аэродром, там не было, но флаг развевался, и она подчинилась предписанным им правилам.

Крики и вопли прекратились. Он услышал урчание своего желудка, голод. Надвигалась тьма. Он поморщился, вспомнив, что сказал ему Ксавье Бонифейс, когда много лет назад - до того, как первые приступы ревматизма поселились у него в бедре, - они лежали с Дональдом Клайдесдейлом на заброшенной бандитами изгороди в графстве Арма и ждали, когда из сарая выйдет фермерский мальчик, чтобы поднять его и допросить ... вспомнил: "Мистер Нейлор, собаки - это всегда настоящий кошмар, когда ты лежишь. Такой чертовски любопытный. Лучшее, что для них - это перцовый баллончик в нос.'

Крики подействовали на него. Теперь наступила тишина.

Он размышлял: Что бы подумала женщина? Какой была бы ее реакция, если бы она прошла мимо флага, приблизилась к зданию, а он перехватил ее? "Конечно, вы понимаете, мадам, что эти крики, вопли исходят от заключенного, который в настоящее время проходит процедуры жестоких пыток. В интересах общего блага, чтобы узнать, где взорвется бомба, мы порвали весь этот правозащитный жаргон и причиняем невыносимую боль. Если вы хотите, мадам, пожалуйста, зайдите туда и взгляните на негодяя, потому что - вы видите - это все на ваше имя...Ваше имя, мадам.' Она бы побледнела, побледнели бы жабры или упала в обморок? Пожала бы она плечами, как будто это ее не касалось? Заботилась бы она о пытках и боли, которым подвергается согражданин, или нет? Это было сделано от ее имени. И он размышлял дальше, чувствуя, как голод сжимает его внутренности: было достаточно легко подвергать пыткам и причинять боль за границей, но не против тучного мускулистого мальчика из общеобразовательной школы Восточного Мидленда, "выращенного дома". Раньше всегда был самолет, на который нужно было сесть, а обломки оставались позади. Но это было близко, ново.

Он оставил свою машину, пошел посмотреть, что было сделано от имени женщины, которая выгуливала пару желтых лабрадоров. Он шагал под дождем, не обращая на это внимания, и подошел к зданию.

"Это ты, Дикки?"

"Это я, Джо".

Хегнер непринужденно сидел на складном стуле, устраивая пикник. Бонифейс и Клайдесдейл сидели, сгорбившись, на полу и ели, но не на задах, потому что вода была разбрызгана лужами по всей ширине и длине. Заключенный лежал ничком, все еще в капюшоне и связанный, прижавшись большей частью своего веса к задней стене. Над ним висел довольно жуткий мясной крюк, а рядом с ним стояло брезентовое ведро. Его тело было мокрым, а дрожь была конвульсивной. Нейлор понимал, как использовать ведро, видел его достаточно часто и знал его проверенную ценность. Голова мужчины была опущена в наполненное ведро. Он проглотил воду и потек через ноздри, и его удерживали, возможно, секунд десять. Затем его вытащили, он кашлял, брызгал слюной и задыхался, и ему задали вопрос. Ответа дано не было. Голова отправилась обратно в ведро, возможно, секунд на пятнадцать: ответа не последовало. Ведро снова наполнили, и голова снова была вставлена, возможно, секунд на двадцать - и кашель, хрипы и удушье усилились, и было все труднее выводить воду из легких. Снова и снова, через тридцать секунд и тридцать пять. Это была пытка и боль - и это было категорически запрещено в полицейских комнатах для допросов в Паддингтон Грин.

Бонифейс поднял на него глаза. "Просто делаю перерыв, мистер Нейлор, и что-нибудь перекусываю. Это всего лишь MRes, но мы всегда рады тому, что у нас есть.'

Клайдесдейл сказал: "Блюда готовы к употреблению, мистер Нейлор. Я могу приготовить тебе говяжье карри.'

Он увидел маленькие банки в их руках и маленькую пластиковую посуду. В Ирландии или Боснии-Герцеговине всегда были гарнизонные казармы, в которые можно было вернуться. Он никогда не ел из консервной банки, и это зрелище уменьшило его голод. "Не думай, что я соглашусь, но с твоей стороны любезно предложить".

Он увидел, что заключенному не дали еды.

Хегнер злобно посмотрел на него. "Мы приближаемся к этому, Дикки, медленно, но верно. Прежде чем мы остановились на обед, мы продвинулись достаточно далеко, чтобы определить местоположение и приблизительное время. Цель, по его словам, - Бирмингем, а время - наступающее субботнее утро. Это то, что он слышал, но ему не сказали об этом напрямую. Он не знает, где в Бирмингеме и в какой час. Его самого не было в Бирмингеме на рекогносцировке.'

Резкость в голосе Нейлора. "Ты ему веришь?"

"Думаю, что да, не нашел причины не делать этого".

Это нужно было сказать. Нейлор ни за что бы не признался, что является экспертом в искусстве пыток - кровавых, темных - но на его столе оказались бумаги, которые подняли этот вопрос. Психиатры - и одному Богу известно, откуда их откопали, - писали, что мужчины или женщины в предсмертной агонии могли выболтать что угодно, любую чертовщину, чтобы унять боль. Он увидел подергивание в теле заключенного и почувствовал запах, что сфинктер сломался. Об этом нужно спросить.

"После того, что с ним сделали...Ты знаешь, после...Ну, стоит ли полагаться на эту информацию? Если этого не получится, будут тяжелые последствия.'

Раздался небольшой хор тихих жалоб.

"Не похоже, что вы сомневаетесь в нас, мистер Нейлор".

"Нет, не после всех этих лет".

Хегнер сказал: "Я уверен, что ты не захочешь утруждать себя, Дики, и я уверен, что ты захочешь передать то, что тебе сказали. Я прикрываю вам спину, но это прекрасные люди и, похоже, не нуждаются в надзоре...Будет лучше, Дики, если ты выйдешь и не будешь загромождать пространство на полу.'

Он был взволнован. Их спокойная отстраненность от своей работы задела его, но его глаза были прикованы к телу в капюшоне и пробегающей по нему дрожи. "Это только начало, которое ты мне дал. Мне нужно гораздо больше - размер бомбы, что, скорее всего, наденет террорист, цели, о которых говорилось, конспиративная квартира, номера в ячейках и личности, вербовка, то ...

"Убирайся отсюда, Дикки. Я очень четко представляю, что вам нужно знать.'

Банки были сложены в пластиковый пакет, рты вытерты носовыми платками, а пальцы облизаны дочиста. Хегнер откинулся на спинку стула, и двое мужчин - не без доброжелательности - подняли заключенного и снова привязали его руки к потолочному крюку. И он закричал. Нейлор скрылся в сумерках, а призраки суетились вокруг него.

Из своей машины он позвонил в Риверсайд Вилласс и рассказал о том, что узнал.

* * *

В автобусе разразился скандал. Как и все вулканическое, оно кипело и грохотало в течение часа. Когда они были в получасе ходьбы от казарм, это разрушило мембрану, которая скрывала это. Это вырвалось наружу, и катализатором был Питер. Он сформулировал то, что они все знали.

"Я вижу это, и вы можете видеть это, каков график старины Герберта...Для него все в порядке. Чертовски уверен, что он не остановился, чтобы подумать о нас. Защита работает весь день, и я мог бы сделать это, сказать это до обеда. Подведение итогов от Герберта должно было состояться сегодня днем, но он делает это завтра. Итак, вместо того, чтобы выйти утром, закончить все дела к полудню и отправиться домой, мы застряли в этом забытом богом месте на выходные.'

Питер приобретал мантию представителя. Теперь он встал со своего места и продвинулся по проходу так далеко, что добрался до Роба, бригадира ... и Роб, понял Джулс, был достаточно хитер, чтобы увидеть силу ветра, раздувающего паруса Питера, и оставался тихим; вероятно, чувствовал то же самое.

"Легальная публика, они все закончили на неделю. Судья закончил, проведет пару приятных дней дома. Братья сильно потрепаны и никуда не денутся. Это всего лишь мы. На какое время мы смотрим. это будут незабываемые выходные. Мы будем заперты в чертовой казарме с вечера пятницы до утра понедельника. Почему? Потому что адвокаты сами не стали бы торопиться, не подумали о нас. Скажите мне, кто-нибудь счастлив провести три ночи и два дня в полупустом армейском лагере?'

Джулс думал, что Питер умело играл на публику, и не мог его винить. На его стороне была Коренца, которая очень переживала из-за своих потерянных выходных. Куда бы Питер Нытик ни вел, они следовали за ним с хором несогласия. Джулс сидел далеко в хвосте кареты и вел себя тихо, но, оглянувшись на детектива, увидел, что тот, казалось, не слышал, как перед ним кипит революция, и его глаза были закрыты. Вики жаловалась - щеки ее порозовели, что сделало ее еще красивее, а грудь подпрыгивала, натягивая пуговицы, - на потерянный урок гончарного дела. Джулсу это показалось забавным: он знал, где он будет и что он будет делать в выходные, и потребовалось бы нечто большее, чем основной боевой танк и больше, чем взвод охраны, чтобы помешать ему быть там и делать это.

"Это типично. Это показывает полное отсутствие уважения, которое они испытывают к нам. Они не могут провести суд без нас, но они играют в свои игры и надевают свои маскарадные костюмы, а мы просто нанятая прислуга, которая позволяет шоу продолжаться. У них у всех могут быть веселые выходные - но у нас? Мы не имеем значения. Я думаю, что Роб, поскольку он наш мастер, должен сообщить им, что мы думаем, ты собираешься это сделать, Роб?'

Джулс видел, как их бригадир корчился от дискомфорта. Вероятно, подумал он, Роб боялся того дня, когда суд закончится, когда его маленький статус будет отнят. Он не знал, чем занимался Роб - где он продавал свою официозную помпезность, - но он мог быть налоговиком, или управляющим жильем в местном правительстве, или, возможно, контролером качества на фабрике. Но Роб был загнан в угол, загнан спиной вперед. У него было серьезное выражение лица, и он энергично кивнул в знак согласия.

"Ну, продолжай, чувак. Делайте свое дело. Дайте им понять, что мы не готовы терпеть такое обращение. Мы по горло сыты всем этим, и это то, что ты собираешься им сказать - лучше, скажи ему. Или я собираюсь?'

Решающий момент, Джулс мог это видеть. Авторитет и достоинство бригадира были на кону. Отступи, и он потерял бы авторитет. Шаг вперед, и он сохранил достоинство. Джулс снова оглянулся на него. Детектив был в отъезде, погруженный в свои мысли, с закрытыми глазами, но не спал - должно быть, слышал каждый жалобный звон. Бригадир встал со своего места, прошел по проходу и прошел мимо Джулса.

Он сделал паузу, неловко постоял, поколебался, затем выпалил: "Это мистер Бэнкс, не так ли? Мистер Бэнкс, вы должны знать, что среди коллег глубоко укоренилось недовольство тем, что нас заперли на выходные в ... "Скажите моему начальнику завтра"

" - в этом лагере. Общее ощущение таково, что следовало проявлять больше заботы о нашем благополучии и - "У меня нет полномочий прихлопнуть муху без инструкции. Увидимся с моим хозяином утром.'

" - и есть негодование по поводу доставляемых нам неудобств. Как бригадир я протестую самым решительным образом и представляю общее мнение коллег, которые считают ...

"Стоять, когда карета движется, противоречит правилам. Пожалуйста, вернитесь на свое место.'

Браво. Джулсу показалось, что он почти услышал шипение выпускаемого воздуха. Но правила были кислородом для налогового инспектора, чиновника по жилищным вопросам или управления по контролю качества. Мастер пожал плечами перед аудиторией и вернулся на свое место, а Джулс украдкой взглянул ему за спину. Глаза детектива были закрыты - возможно, он не открывал их во время обмена репликами, - его голова была откинута назад, а лоб нахмурен, как будто в его голове взвешивались более важные вопросы, чем неудобства присяжных.

Он услышал несогласие в проходе, посчитал, что перебил его, но ему было все равно. В своем воображении он сконструировал письмо. В какой бы форме он ни написал это в те выходные в своей комнате в блоке, где размещались ворчащие присяжные.

В одиночестве, покачиваясь в такт движению кареты и окруженный газетами, закрывающими окна, он подумал, что, скорее всего, он нацелится на две написанные от руки строки, на то, что осталось от его гордости нетронутым, и он передаст это внешнему помощнику REMF - и он уйдет. Он оставил бы после себя письмо, в котором говорилось: "После тщательного рассмотрения и принимая во внимание недавние разговоры, я увольняюсь из столичной полицейской службы, с немедленным вступлением в силу, искренне ...", а на столе помощника были бы его удостоверение и талон на разрешение на ношение огнестрельного оружия.

Он думал о краткосрочной и долгосрочной перспективе.

В краткосрочной перспективе он убирал квартиру в Илинге и складывал то, что у него было, в свой чемодан и мешки для мусора. Он отвозил их в бунгало на границе Сомерсета и Уилтшира, а то, что ему было не нужно, оставлял далеко за гаражом своей матери...В долгосрочной перспективе он мог бы оставить все это позади и забыть свое прошлое, улетев в Австралию, Новую Зеландию или Канаду. Он не знал, кто именно. Куда-нибудь, где были горы, долины и изоляция. Он мог представить себе краткосрочную перспективу, беспокойство своей матери по поводу изменения направления его жизни, и мог вызвать картину долгосрочной перспективы, свободу от бремени - и карета, накренившись, остановилась.

Они были у барьера возле караульного помещения.

Бэнкс прошел вперед по проходу, встал на ступеньку, и водитель открыл дверь. Он поговорил с часовым, увидел, как сопровождавшие их мотоциклы отъехали, и шлагбаум был поднят. Он напишет письмо в выходные, оставит неудачу позади ... и он никогда больше не встанет в равнобедренную стойку и не выстрелит из оружия. Это было к лучшему.

* * *

"Я не имею права, даже в этой компании, разглашать источник этого материала". Помощнику режиссера было неприятно думать об обстоятельствах, при которых он был получен. Он спустился со своего верхнего этажа в то, что ему нравилось называть "угольным забоем", помещение открытой планировки, где начальник отдела анализировал материалы, затем передавал задания надзорным органам, полицейским связям, интернет-наблюдателям и тем, кто просматривал финансовые отчеты подозреваемых. Его аудитория, возможно, человек двадцать, была молодой, и большинство из них были вдвое моложе его.

"Из проводимой в настоящее время операции мы поняли, что гражданин Саудовской Аравии Ибрагим Хусейн - вы знакомы с подробностями биографии - взорвет себя где-то в Бирмингеме, примерно в субботу. Я сожалею, что эта информация отрывочна, но так все складывается. Это все, что у меня есть, все, что я могу дать тебе для работы. Как мы делали в течение последних нескольких месяцев, мы все должны держать пальцы скрещенными и надеяться на результат, удовлетворительный. Спасибо тебе.'

Он огляделся вокруг, надеясь, что выражение его лица соответствует серьезности и старшинству. Довольно сообразительный малыш, недавний новобранец из азиатской общины в Брэдфорде, работающий в отделе, который следил за воздушными путешествиями мальчиков-мусульман из Великобритании в Пакистан и обратно, спросил, можно ли ожидать дальнейших разведданных, и смело добавил: "Потому что это довольно тонко, Тристрам, и дает мало надежды на перехват". Он грубо ответил, что надеется на большее, но не может этого гарантировать. Он что-то просеивал на углу стола начальника отдела, был в рубашке с ослабленным галстуком. Лица, стоявшие перед ним, были мрачными, застывшими, и он испытывал чувство обиды. Он соскользнул со стола, стремясь уйти до того, как они найдут рупор. Его ботинки упали на пол. Он быстро улыбнулся им и был уже в пути.

"У этого кусочка есть происхождение, Тристрам?"

Он остановился, повернулся. Должно быть, она пришла поздно, должно быть, стояла рядом с ним. "Прости, Мэри, но я бы предпочел не ..."

"Это совершенно прямой вопрос, Тристрам. Есть ли у интеллекта происхождение?'

Это был невинный вопрос. Помощник режиссера не достиг бы своего преосвященства, не распознав опасность. Он бы сказал, что Мэри Райкс - и именно поэтому она заслужила повышение, которое первым делом привело бы ее в кабинет Дики Нейлора в понедельник утром - обладала невинностью стремительной змеи, черной мамбы, и ядом этой рептилии в ее мешочках.

"Это деликатная область, на которую я не готов распространяться, если вы меня извините".

"Я не думаю, что этого достаточно, Тристрам".

Вокруг нее была тишина - только приглушенный писк компьютерных экранов и сдавленный кашель.

"Это то, что у нас есть. Это то, где мы находимся.'

"Это было бы там, где Дики и где Джо - где американец?"

"Мэри, ты подталкиваешь меня к тем областям, которые я не готов посетить"

Он сделал два-три шага к двери, затем понял, что она перед ним, преградила ему путь.

"Могу я подвести итог, Тристрам? У заключенного обнаружены следы взрывчатки, и он находится под стражей в полиции. Затем судебно-медицинской экспертизе отказывают, и полиции дается указание освободить заключенного. Он исчезает в ночи. Дики сегодня не на работе, а американец пропал с радаров. Я позвонил Нейлорам домой - нет, его там нет, он не заболел. Я позвонил в отель американца. Он ушел сегодня в четыре утра. Я предполагаю, что эти двое участвуют в сборе этой информации. Вы можете подтвердить этот вывод или отрицаете его?'

Она стояла прямо, расправив плечи, слегка расставив ноги. В тот момент он подумал, что она довольно привлекательна. Она говорила тихо, но в ее голосе слышалась язвительность. Все остальные головы были повернуты к ней, как будто она была их оракулом, их предсказательницей. Помощник режиссера проработал на Службе более тридцати лет и никогда прежде не сталкивался ни с чем, что было бы отдаленно похоже на мятеж в рядах. Они были будущим Сервиса: все будет в их руках, когда его не станет и когда Дики Нейлор окажется за дверью. У него не было ответа для нее.

"Не подтверждаю и не отрицаю, и не следует делать выводов".

"Видишь, Тристрам, в каком положении я и мои коллеги. Мы остаемся оскорбленными. Мы все офицеры Службы безопасности. Служение - это наши жизни. Это поглощает каждый доступный момент бодрствования...Я предлагаю вам определение оскорбления: мне и коллегам не доверяют, они вне поля зрения. Моя проблема в том, что я понимаю, почему вы довольствуетесь тем, что оскорбляете нас.'

Он был близко к ней, его тела и ее разделяли несколько коротких дюймов. Что он заметил, ее грудь не вздымалась. Она держала себя в руках и говорила без бахвальства.

"Пожалуйста, отойди в сторону, Мэри. Пожалуйста, давайте все продолжим нашу насыщенную жизнь.'

"То, что делает Служба, является позором - позорным, нечестным и незаконным позором".

"Если бы, если бы это было правдой, тогда, я уверен, вы были бы счастливы укрыться за своим невежеством".

"Заключенный подвергается пыткам. Правда или ложь?'

Он мог бы протянуть руку с рукавами рубашки, мог бы схватить ее за плечо и оттолкнуть, расчистив себе путь к двери. Если бы он прикоснулся к ней, его работа пропала бы, и у него было бы десять минут, чтобы убрать со своего стола - он был бы историей.

"Я просил тебя, Мэри, отойти в сторону".

"Сотрудник Службы организовал физическое насилие над заключенным, помогал ему или подстрекал к нему. Правда или ложь?'

"Мне больше нечего сказать. Пожалуйста, уйди с моего пути.'

"Мы спустились в канаву, спустились с возвышенности. Правда или ложь?'

Стилет, который она воткнула в него, лезвие, которое она повернула, вошло глубоко, причинило боль. Ее аудитория цеплялась за ее слова. Она удерживала сцену, удерживала ее слишком долго. Его терпение лопнуло. "Мэри, ты можешь отлично изобразить глупую, малолетнюю сучку. Нет, заткнись и слушай. Я был в соборе Святого Павла, на той поминальной службе. Я стоял далеко позади, потому что лучшие места были зарезервированы, по праву, для тех, для кого обслуживание имело наибольшее значение. Это были осиротевшие родители, вдовы, дети, у которых отняли их матерей или отцов и которые стояли рядом с разбитыми вдребезги бабушкой и дедушкой. Они были живыми - люди с ампутированными конечностями в инвалидных креслах, с лицами, навечно изуродованными огнем, или психологически разрушенными тем, что им пришлось пережить и что они увидели. И за мертвых, и за живых горели маленькие свечи. Я поклялся, в пределах видимости того алтаря, что в мое дежурство это больше не повторится, если я смогу сделать что-нибудь, чтобы избежать этого. Если вы хотите продолжить свою напыщенную речь, я предлагаю вам сделать это после того, как вы сначала навестите родителей, детей и изувеченных, затем приходите ко мне и проповедуйте. Это Бирмингем, сегодня суббота - вам не нужно знать больше. Просто смирись с этим.'

Она отступила назад, давая ему возможность пройти. У двери Тристрам обернулся и посмотрел на стол, увидел ряды голов, склонившихся над своими экранами...все, кроме Мэри Рикс. Тогда помощник режиссера понял, что у него появился враг, такой же неумолимый, как любая змея с ядом в клыках...Что они, блядь, должны были делать? Встать на возвышенность и проиграть? Лечь в канаву и победить? Он захлопнул за собой двери. Боже, его голова была конфискована, висела бы на шесте, если бы Дики Нейлор и его приращения не получили золото.

* * *

Зазвонил мобильный. Нейлор стоял в дверях маленького приземистого кирпичного здания, не мог заставить себя зайти внутрь, быть ближе.

Крики раздавались реже, но были более пронзительными. В его кармане заверещал мобильный, и он потянулся за ним. Он почувствовал, что приближается еще один крик, и крепко зажмурился, как будто это могло послужить защитой от него. В руке у него был мобильный. В моменты после каждого крика он получал чуть больше информации, но цена этого ранила его. Казалось, это не задело американца, который сидел в своем кресле и держал на коленях маленький магнитофон; американец, казалось, обладал достаточно острым слухом, чтобы понимать невнятные слова, срывавшиеся с губ заключенного, но Нейлору самому нужно было их расшифровать. Мобильный был у его лица. Пленник все еще был подвешен, и двое мужчин танцевали вокруг него, как призрачные фигуры. Они работали над его обнаженными гениталиями, и он видел, как негодяй отползал от них как можно дальше; ничто из спасения не было возможным.

Он нажал на кнопку. "Да?"

"Это я".

"Я не могу говорить, Энн, это неудобно".

"Было неудобно сидеть полночи, гадая, вернешься ли ты домой. Вы должны сделать это удобным.'

"Чего ты хочешь? Поторопись с этим.'

'Ты забыл, что разговариваешь со своей женой? Где, черт возьми, ты находишься? Дики? Хорошо, я буду быстр. Во сколько ты будешь дома сегодня вечером?'

"Не будет".

"Во сколько утром ты будешь дома?"

"Не знаю".

"Возможно, вы забыли, что происходит завтра. Мэри - ее голос звучал особенно неприятно - позвонила, чтобы сказать, что машина заедет за нами в пять; привезет нас и отвезет домой...Ты написал свою речь? Альбом Daddy's, когда он ушел, имел большой успех, потому что он написал его в сжатом виде и помнил только счастливые времена, ничего сентиментального.. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь пить, не как тот Барни Уэзерспун, который был маринован и выставил себя полным идиотом. Ты меня слушаешь? Дики, ты-?'

Крик разрывал его уши.

"Боже мой, Дики, что это было?"

- Ничего.'

И крик раздался снова, в агонии.

"Что происходит? Где ты, Дикки?'

"Ничего не происходит. Я нигде. Не могу говорить. Прости, дорогая.'

"Не говори со мной, как -"

Он отключил звонок. Он напрягся, чтобы расслышать ворчание - будь он проклят, если мог их разобрать, но Хегнер включил свой диктофон и что-то нацарапал. от руки в блокноте. Он никогда раньше, за сорок один год супружеской жизни - иногда счастливой, иногда несчастной, иногда сносной - не прерывал свою жену на полуслове.

Он слышал голоса.

"Упрямый джентльмен, Дональд, не так ли?"

"Очень упрямый, Ксавье, достойный джентльмен, преданный своему делу. Но он приближается, медленно и неуклонно.'

Хегнер сказал: "Вот где мы находимся, Дики: дальше цели по дороге нет, но парень будет идти пешком, так что это не заминированная машина. И у нас, пока что, трое в камере. Никакой биографии, краткой информации о профессиях, ничего о наборе. Халид - водитель такси. Сайед готовит блюда быстрого приготовления. Есть девушка, Фария. Вот где мы находимся. Я думаю, тебе следует сообщить об этом по телефону.'

Он не воспринял это как увольнение.

Нейлор сглотнул и сказал: "Просто оставайся с этим, с ячейкой и целью. Он должен что-то знать о цели - торговом центре, станции Нью-стрит, аэропорту, автобусной станции. Черт возьми, в этом городе проживает миллион душ. У меня должно быть место в Бирмингеме и время. Это должно быть их абсолютным приоритетом.'

Он поспешил прочь, в ночь, под дождь.

Он пересек старую бетонную полосу, где были вооружены бомбардировщики "Ланкастера" и ходили призраки. Он зашел в большой ангар "Ниссен", где, как он предположил, самолет ремонтировался после повреждений от зенитных снарядов, и где бродило еще больше призраков, и он нащупал дверцу машины.

Нейлор заперся внутри и подумал, что там он будет в безопасности от ран, нанесенных криками, и он позвонил помощнику режиссера, рассказал ему о том немногом, что удалось извлечь за последние часы: имена и голые подробности занятости. Закончил он словами: "Но ты должен знать, Тристрам, что я самым решительным образом подчеркнул им обоим, что приоритетом - я назвал это "абсолютным приоритетом" - являются место и время. Вот и все. Жаль, что это не больше.'

Он не знал, что Джо Хегнер сказал: "Я бы хотел выпить. Приготовь кофе, черный, без сахара. Я думаю, ребята, что пришло время сменить тактику. Мне насрать на пехотинцев, я встречаюсь с ними слишком много дней в своей жизни, и они меня не интересуют. Я думаю, с ними был человек, у меня нет ни имени, ни фотографии, который заставил их мир вращаться, поставил точку в часах, фасилитатор. Я хочу услышать о нем - нечасто приближаюсь к нему, но сейчас приближаюсь, и упустить такой шанс разозлило бы меня...После кофе, и что бы вы там ни пили, ребята, я считаю уместным подключить провода к соку.'

Она зажгла свечу. До того, как наступил вечер и стемнело, она работала одна, расчищая для них место в задней комнате двухквартирного дома. Мальчик не помог ей, он присел на корточки у стены, его глаза были остекленевшими, пустыми, и он наблюдал за ней, но ничего не сделал. Она отбросила в сторону смятый, покрытый пылью ковер и подняла густые облака грязи. Ей пришлось оттолкнуться, потребовалась вся ее сила, чтобы передвинуть диван в центр комнаты. Она нашла на кухне метлу без ручки и совок для мусора, подмела и сделала еще больше облаков. Мужчина стоял у другой стены, напротив мальчика, и ей пришлось вытащить из-под него край ковра и подмести его ноги. От него также не было никакой помощи. Она расчистила место в доме двоюродного брата друга ее отца, который не посещал его в течение года, поскольку двери и окна были заколочены, фанера и доски прибиты гвоздями, чтобы предотвратить доступ, и не придет - скорее всего - еще год. К тому времени осело бы больше пыли, и следы их присутствия исчезли бы. Она работала добросовестно, как делала бы дома, когда убирала для своего отца, братьев и матери, которая была инвалидом, прикованным к постели. Последним, надежно спрятанным в сумке, завязанной на горловине, она разложила жилет, стараясь не помять его; она оставила его рядом с дверью, поверх грубого коврового рулона. Затем в течение нескольких часов, не говоря ни слова, не двигаясь, без еды и воды для питья, когда темнота вокруг них сгустилась, они сидели в своем молчании и своих мыслях, и ее не поблагодарили за то, что она сделала.

Она принесла свечу из шкафа под кухонным гарнитуром в коттедже. Она чиркнула спичкой, та вспыхнула, и она подожгла фитиль. Пламя ярко вспыхнуло вверх.

Фариа увидел лицо мальчика, моргающее, как будто свет был вторжением в его покой, а затем на нем появилось замешательство, и его глаза были тусклыми, безжизненными. Она вспомнила, что видела на его лице, когда он проползал - подталкиваемый вперед мужчиной - через расшатанную доску внизу задней двери. Тогда, на его лице, она увидела отчаяние, и она старалась не смотреть на это, пока работала над комнатой, но она увидела это сейчас, и то же самое страдание было скрыто за ним...И она увидела лицо мужчины. Это было холодно и безразлично. Она попыталась улыбнуться, чтобы соответствовать слабому теплу пламени свечи.

Мужчина тихо спросил: "Зачем ты это зажег?"

"Был ли я неправ в этом?"

"Тебя пугала темнота?"

Он смеялся над ней?

Она обуздала себя. "Нет, я этого не боюсь. Возможно, это было, когда я был ребенком, но ...

Он прервал, и его голос был отстраненным, как будто он говорил сам с собой, а не с ней. "Тьма - это друг. На протяжении каждого дня я молюсь о тьме. У врага есть очки ночного видения и инфракрасное излучение, которое определяет температуру тела, но я могу свободно передвигаться в темноте. - Он отвел взгляд, как будто обмен словами был бессмысленным, а дыхание, затраченное на них впустую.

Она стояла на коленях у свечи, но затем отодвинулась и села на диван, подушки которого, источавшие запах старости и сырости, прогнулись под ней. Она оперлась на руку и повернулась к мальчику. Ее улыбка стала шире, и шрам на ее лице потрескался. Вязаная кожа зудела. Что сказать? Ему нужна была доброта, поддержка. Что не было пустым? Она не знала.

- С тобой все в порядке, Ибрагим? - Это было сказано как проявление доброты, но пустота эхом отозвалась вокруг нее.

Он смотрел на нее, и его глаза были широко открыты, он смотрел на нее. "Это то, где мы останемся, пока...?"

Она взглянула на мужчину, увидела, как он пожал плечами. Она тихо сказала: "Это то, где мы остаемся".

"Где мне помыться?"

"Простите, где...?"

Он выпалил: "Я должен помыться и побрить свое тело, распылять ароматизаторы, когда оно чисто и выбрито. Где мне это сделать?'

Она посмотрела на мужчину. Фарии показалось, что он закатил глаза. Имело ли это значение? Она вспомнила, что читала: террористы в Ливане и Палестине, мученики, умывались, брились и надушивались духами, прежде чем дойти до контрольно-пропускного пункта или торгового центра или сесть за руль машины. Она увидела это в жестах мужчины и откидывании его головы назад: в Ираке подрывники находились на конвейере, и иногда их готовили - надевали пояс или жилет или приковывали наручниками к рулю автомобиля - в пальмовой роще рядом с орошаемыми полями, и у них не было возможности помыться, побриться и помазаться, и они отправлялись к Богу и в Рай грязными. От них пахло потом, когда они умирали. Мужчине было все равно. Она еще сильнее перегнулась через подлокотник дивана и положила свою руку на руку мальчика.

Она сказала: "Я помогу тебе умыться. Когда я выйду купить еды, я принесу тебе бритву и духи. Я обещаю, что так и сделаю.'

В другом конце комнаты от нее, в тенях на его лице, она увидела, как мужчина кивнул - так коротко, - как будто одобрил ее ответ. Она думала, что хорошо сыграла свою роль, и она извивалась. Если бы его там не было, этого мужчины, она бы взяла мальчика на руки, прижала его к своей груди и поджарила бы, чтобы утешить его своим теплом ... Но он был там и наблюдал. Но она оставила свою руку на руке мальчика. Он был так далеко от своего дома, и так далек от того, что он знал, так долго был отделен от обязательств, данных его вербовщикам - и в. в сумке мужчины, рядом с его коленом, было видео, на котором Ибрагима осудили. Мальчик умрет в чужой стране... Фариа вздрогнула и крепче сжала его руку.

* * *

23 июля 1938

Через три часа мы выступаем.

Мы находимся у реки Эбро. У нас есть баржи и плоты, которые были подняты с наступлением сумерек, и они перевезут нас через реку. Мы не знаем, ожидает ли нас враг и добьемся ли мы внезапности.

Нашему батальону была поставлена цель захватить высоту 421, и мы назвали ее Прыщ. Я посмотрел на нее через реку сегодня днем, когда солнце было за ней и светило мне в глаза, но я увидел, что название у нее удачное. Это ничто: это просто мишень. Я не могу поверить, что, если мы примем это, ход войны изменится ... Но я не сказал этого, мои сомнения, потому что у меня больше нет друзей, которым я бы доверял - сказать это было бы изменой. Позади нас пулеметы. Они будут стрелять не во врага, а в нас, если мы сломаемся и отступим, если повернемся и побежим.

Напротив нас Армия Африки, мавры. Наши комиссары сказали нам, что мы не можем сдаться им, даже если у нас не осталось боеприпасов и мы окружены. Мавры - так говорят комиссары - получили приказ убивать всех заключенных, которые являются добровольцами Международной бригады. Они отрежут наши гениталии, а затем перережут нам глотки. Это ободрение, которое мы получаем от комиссаров: мы не можем отступить и мы не можем сдаться. Мы должны сражаться насмерть или одержать победу.

Итак, мы должны взять высоту 421, или все кончено.

Интересно, дорогая Инид, будет ли это последней записью в моем дневнике.

Весь этот день, с тех пор как нас перевели на стартовую линию, среди наших людей царила великая тишина. Неужели мы обречены? Или проклятый? Я верю в это.

Ночь ясная. Когда мы перейдем реку Эбро, нам обещано, что над водой будет туман, который поможет нам. Этим утром был такой туман, но он был недолгим. Солнце сожгло его за два часа до рассвета. Когда туман рассеется, мавры ударят по нам из своей артиллерии и минометов, немецкая и итальянская авиация полетит против нас, и Прыщ - если бы мы до него добрались - станет для них легким местом, где они смогут нас найти.

Я пытаюсь убедить себя не бояться. Я не испытывал страха, когда Дэниел и Ральф были со мной. Теперь, без них, у меня нет друга, который придал бы мне сил. Я не боюсь смерти, как не боюсь и раны, какой бы ужасной она ни была. Я, однако, боюсь страха. В Брунете, на холме Москито, и на холме Самоубийц, над долиной Харама, были люди, которые застыли от страха; некоторые лежали на земле и плакали, а некоторые побросали свои винтовки и побежали обратно. Мы видели последствия этого страха. Это столб, это сигарета, это повязка на глазах, это приказ целиться и стрелять , отданный отряду товарищей - это самая позорная из смертей.

Свет погас. Я верю, что ни у кого из нас не осталось мужества на этой войне.

Закончить это у столба с повязкой на глазах было бы хуже всего.

Я думаю о мистере Раммедже и его клерках за их бухгалтерскими книгами - и о членах моей Поэтической группы, которые соберутся завтра вечером, - и о тебе, моя дорогая Инид. Думаю обо всем, что было безопасным в моей жизни, где нет холма 421 ... Лучше с ними и с тобой, чем здесь? Я не могу этого сказать.

Нам всем суждено столкнуться с трудностями. У меня, после рассвета, появляется Прыщ.

Он закрыл блокнот. Это было его правилом, какой бы большой провокацией ни было прочитанное, никогда не забегать вперед.

Осталось несколько драгоценных страниц, но дисциплина Дэвида Бэнкса заключалась в том, что он никогда не дочитал до конца.

Ошеломленный прочитанным, он лежал полуодетый на кровати и смотрел на потолочный светильник.

Одержимость зацепила его - зазубрины тройных крючков, подвешенных под медной блесной, которую его отец привязал к леске, когда они вместе отправились на поиски щуки в большой заводи под плотиной. Всегда это волнение, когда его отец готовил снасть, всегда это огромное чувство разочарования и стыда, когда рыбу вытаскивали на берег и обнаруживалось, что крючки зашли слишком глубоко, чтобы их можно было извлечь, и его отец убивал ее ударом молотка по голове, и чешуя теряла блеск, а тушу оставляли крысам или на пиршество цапле.

Он размышлял о переменчивых настроениях, которые вызвала в нем война его двоюродного дедушки: ненависть к Сесилу Дарку и восхищение. Отвращение и очарование. Верность человеку и предательство по отношению к нему. Самоанализ и саморазрушение...На выходных, находясь в заключении, с присяжными в лагере бараков, он прочитывал эти последние страницы - по принуждению - и снова проклинал своего двоюродного дедушку за то, что с ним сделали. Затем он напишет заявление об уходе.

В его воображении был человек, который не был солдатом срочной службы, был добровольцем, был далеко от дома...который столкнулся лицом к лицу со своим врагом, но больше всего боялся страха.

Внезапно Бэнкс перевернулся на живот, уткнувшись головой в подушку. Он пытался отгородиться от образов Сесила Дарка, у которого не было для него лица, но все, что он видел, была река и за ней пологий холм, на который падали снаряды из гаубиц, над которым кружили самолеты, в который попадали пули, поле боя ... и он знал, что не уснет.

Завтра предстоял еще один кровавый день. Еще один кровавый день его собственной никчемности, и он думал, что уважение невозможно восстановить.

Глава 16

Пятница, день 16

Час назад мистер судья Герберт окончательно закрыл свой блокнот, отодвинул его через стол, наклонился вперед, позволил своим локтям принять вес на себя и сказал с отработанной серьезностью: "Леди и джентльмены, нам пора прервать заседание на выходные. Вас доставят обратно в то место, где вы так терпеливо оставались последние несколько ночей. Я уверен, что для вас были организованы развлечения и пикники. Я полагаю, есть много мест, где вы предпочли бы оказаться, но я хочу официально заявить, что ваша зрелость и преданность делу были отмечены, и я уверен, что вы поймете необходимость лишений, которые вам приходится терпеть. Мы продолжим в десять часов утра в понедельник, и тогда вы обдумаете свой вердикт. Желаю вам спокойных и приятных выходных. Спасибо тебе.'

"Всем встать", - крикнул клерк излишне громким голосом. Бэнкс встал, увидел, как судья нырнул в боковую дверь, увидел бессилие и гнев, написанные на лицах братьев, заметил угрюмые, беспомощные выражения на лицах присяжных - все, кроме его доверителя, покинули зал суда восемнадцати, чтобы наблюдать за погрузкой автобуса.

Уолли сказал: "Я тебе завидую, Бэнкси. Мне нужно организовать вечеринку по случаю дня рождения ребенка. Хочешь поменяться? Восемнадцать детей, двенадцатилетних, в Леголенде. Это будет кровавый хаос. Ты счастливчик, и не забывай об этом, укрывшись с этими бездельниками для, как сказал тот человек, "спокойных и приятных выходных".'

Он стоял во дворе, пока мягкий дождь капал ему на плечи, и наблюдал, как братьев вели к фургону Be]marsh, окруженных тюремными охранниками с оружием в форме. Когда они были загружены, и их конвой выехал через открытые ворота, он пошел собирать присяжных и перемещать их.

Устроившись на заднем сиденье кареты, в одиночестве, он закрыл глаза, начал думать о свободе.

"Не возражаешь, если я сяду здесь?"

Офицер охраны не ворчал - не должен был хмуриться, но, вероятно, Бэнкс так и сделал. Он убрал свое пальто с сиденья рядом с ним. Он сказал коротко, минимум вежливости: "Чем я могу быть полезен, мистер Райт".

"Просто у меня есть проблема".

Бэнкс увидел улыбку и пожатие плечами. Его ответ был кратким: "Там, где мы можем, мы пытаемся отсортировать их - где этот на шкале?"

Присяжный был рядом с ним, и Бэнкс посмотрел ему в лицо. Глаза Райт не встретились с его. Язык скользнул по губам. Он сказал: "Проблема в выходных".

"У всех проблемы с выходными".

"Я не могу оставаться там, взаперти, не в эти выходные".

Бэнкс был формальным, отстраненным: "Инструкции судьи были довольно четкими. Вы остаетесь под охраной вместе.'

"Боюсь, это невозможно". Райт крепко скрестил руки на груди, как будто это была поза защиты. "Это моя проблема".

"Мне жаль, но я ничего не могу с этим поделать".

"Видите ли, мистер Бэнкс, - вкрадчиво произнес голос, - это о моих родителях. Они старые и им нездоровится, и у меня есть привычка навещать их каждые выходные. Это то, что действительно важно для них.'

"Ты выходишь в понедельник, внеси свою лепту в комнату присяжных. Из того, что я слышал в суде, это не должно занять слишком много времени - не то чтобы я предполагал, каким будет ваше решение по делу, - а потом вы сможете навестить своих родителей.'

"Вы меня не слышите, мистер Бэнкс. Я езжу каждые выходные навестить своих родителей, потому что они старые и больные.'

Он посещал курс, когда был в CID, прежде чем перейти на огнестрельное оружие, который касался методов допроса. Целое утро была лекция о распознавании уклонений, лжи и полуправды. Поскольку это было интересно, уроки лекции остались с ним. Взгляд направо, а не налево, был признаком того, что была сказана ложь. Более неотразимым, чем глаза, был рот; язык, размазывающий губы, выдавал неправду. Сомкнутые руки на теле были верным признаком уклонения...Мелочи, все это часть языка тела, пустяковые, но говорящие Бэнксу, что его доверитель играет с ним в игры. Затем Райт отвернулся и подставил Бэнксу плечо, что стало подтверждением: лектор назвал это "позой лжеца". Прошло одиннадцать лет с тех пор, как он проходил этот курс, и все, что ему тогда сказали, было кристально ясным.

"Я сочувствую вашей ситуации, мистер Райт, но ничего не могу с этим поделать". Он подумал, что вопрос закрыт, откинулся назад и повернулся лицом к окну, прикрытому газетой.

"Так что последствия будут на твоей совести".

"Какие последствия, мистер Райт?"

"Довольно просто - провал судебного процесса".

- Что - что ты хочешь сказать?'

"Арифметика, мистер Бэнкс. Нас десять. Десять присяжных составляют минимальный кворум. Девять, и суд проваливается. Это следствие.'

"Судья - если вы этого не знали - обладает очень широкими полномочиями, чтобы выступить против любого, простите меня, кто заигрывает со своим судом".

"Боль в животе, попробуй это. Мигрень. Скрюченная спина, не могу сидеть. Я могу придумать несколько других, и это миллионы коту под хвост. Смогу ли я навестить своих родителей или нет?'

Зазвучали тревожные звоночки. Последствия прокручивались в голове Бэнкса. Он мог слышать дознание в восемнадцатом суде. Доводы защиты о том, что дело потерпело неудачу...Ухмылка заключенных...Какое, черт возьми, это имело значение для Дэвида Бэнкса?

"Честно говоря, - сказал Райт, - вам пришлось бы запереть меня в комнате и стоять на страже за дверью, потому что именно туда я и направляюсь. Я собираюсь навестить своих родителей, и если, мистер Бэнкс, вы помешаете этому, я подам заявление о болезни. Что ты на это скажешь?'

"Где они, твои родители?"

Ему сказали. Они жили в бедфордширском городке Лутон.

Бэнкс, казалось, тогда избавился от культуры, навязанной его служебным удостоверением. Когда его письмо, состоящее из двух строк, было написано и передано, он потерял карточку и разрешение на ношение огнестрельного оружия. Было нелепо, что в последние часы своего служения он должен был разыгрывать напыщенного и покорного слугу того, от чего собирался отказаться. Его карьера закончилась; была в последних муках, и его ни черта не волновало, что ему лгали.

Остался последний след той культуры. Бэнкс сказал как ни в чем не бывало: "Не должно было возникнуть трудностей, мистер Райт. Конечно, я должен быть с тобой. Будет приятно познакомиться с твоими родителями. Не говори об этом остальным.'

Присяжный бочком вернулся к проходу в вагоне.

* * *

Ближе к вечеру, когда наступили сумерки, Мухаммад Аджак выполз через щель в задней двери, таща за собой свою сумку. На мгновение он опустился на колени на мокрую бетонную ступеньку, рядом с основанием наклоненного бачка для сбора дождевой воды, и оглянулся. Она была там. Он мог смутно видеть, как на ее лбу появились морщинки от беспокойства, и он просунул руку в отверстие, взял ее протянутую руку и сильно сжал ее, затем вернул сдвинутую доску на место. Когда он встал, он сильно пнул ее так, что она оказалась вплотную к двери. Он оставил их, скользнул во мрак и вышел на дорогу.

Он сказал ей, прошептал ей на ухо так, чтобы мальчик не услышал: "Держи его сильным. Ты один можешь это сделать. Он ослабеет, будет зависеть от вас. Ты делаешь то, что необходимо. Они все напуганы в последний момент. Ты с ним сегодня вечером, и он будет опираться на тебя, а ты придаешь ему мужества. Утром ты будешь гулять с ним, и ты придашь ему смелости. Остальные были идиотами, неспособными, но ты единственный, кто может ему помочь. Ходите с ним, насколько это разумно, пока на его лице не появится улыбка - мы называем это бассамат аль-Фарах, что означает улыбка радости, - пока он не окажется в пределах видимости из области поражения. Когда он улыбается, он доволен тем, что попадает в рай. Скажите ему, последнее, что вы скажете, что он не смотрит в лица тех, кто ему близок, он не должен. Не должен смотреть на лица мужчин, женщин и детей, которые находятся вокруг него, потому что это источник неудач. Тогда ты уйдешь. Ты возвращаешься домой, к своей семье. Я думаю, он будет хорошо ходить. Это мое суждение. Забудь меня, забудь, что мы встречались, забудь мое лицо и мой голос, забудь обо мне все и снова спи.'

Он шел быстро, хорошим, уверенным шагом.

Кепка была низко надвинута на его склоненную голову, а нижняя часть лица замотана шарфом. Он не смотрел вверх - не искал камеры высоко на фонарных столбах. Тем ранним вечером он ушел туда, куда они придут утром.

Дорога была заполнена потоками транспорта, и ему приходилось расталкивать пешеходов на тротуарах. Он проходил мимо широких, ярко освещенных витрин магазинов, торгующих яркими новыми потребительскими товарами. Он воспользовался богатством своего врага, но пустота охватила его. Он чувствовал одиночество, и это нервировало его. На него не смотрели, не замечали водители легковых автомобилей, грузовиков и фургонов, толпы мужчин, женщин и детей, которые спешили к нему и проходили мимо него. Как будто он не имел никакого значения в их жизнях, и они не боялись его. Он плавал среди них. Он слышал смех, хрипотцу и споры, а его игнорировали, как будто он не существовал. Он хотел быть дорогим, уйти. Мухаммед Аджак, следуя маршруту, который она ему указала, спустился по длинному холму и вошел в город, в его мягкое чрево.

Он остановился, колеблясь. Он добрался до площади. День вокруг него заканчивался, ставни опускались, и офисные работники высыпали наружу, толкая его. Он был анонимом. Перед ним, ослепительно освещенные, были витрины над ступеньками и вывески о продаже, начинающейся на следующее утро. Он уставился на цель. Детская коляска врезалась ему в ноги, и азиатская женщина в халате джилбаб не извинилась, а покатила своего ребенка мимо него. Когда он шагнул в сторону, его толкнул плечом мужчина азиатского происхождения, чья борода была испачкана красной краской хной, и снова не последовало извинений. Он пересек площадь и увидел указатель автобусной станции. Когда он приближался к цели в оккупированном Ираке - мечети или уличному рынку шиитов, которых он ненавидел, колонне крестоносцев, которых он презирал, - он был полон решимости, а когда он увидел взрыв бомбы, его охватила гордость. Здесь он ничего не чувствовал.

Он оставил за собой вывеску автобусной станции, площадь, ступеньки и рекламные плакаты. Он говорил это так много раз: ему не следовало приходить. Он так часто мечтал об этом: он жаждал вернуться туда, где, как он верил, ему было место.

Мухаммед Аджак встал в очередь - там, где она ему сказала, - и нарисовал в своем воображении картину стариков в пещерах или на территории вождя племени, и подумал, что они столпились рядом с радио, работающим на батарейках, и ждали. Он верил, что его имя было у них на устах.

Подошел автобус. Он поднялся на борт и нашел свободное место.

Мухаммад Аджак оставил после себя мишень для бомбы-мученика. Он сидел рядом с молодым человеком, который непрерывно жевал резинку. Автобус уехал.

Нейлор стоял в дверях, ничего не говоря, но был замечен.

Ему предложили прессованный торт с фруктовой начинкой из пакетика из фольги, затем кружку чая. Чтобы восстановить контроль, он должен был отказаться от обоих.

Он ел и пил, его рука дрожала, и чай капал из кружки на крошки у его ног. Контроль был утрачен, и он знал это.

Он потерял контроль, введя американца в уравнение. Американец непринужденно сел в предоставленное ему кресло. Блокнот, карандаш и магнитофон лежали у него на коленях, и он с аппетитом ел и пил, как будто обстоятельства не были какими-то особенными.

С все еще набитым ртом Нейлор пробормотал свой вопрос. Такое чертово обезболивающее, всей мощью аптечного обезболивающего. "Итак, как у нас дела, ребята? Где мы находимся?'

Они не ответили. Оба мужчины взглянули друг на друга, затем - как будто это было синхронно - указали на Хегнера, их представителя. Американец не торопился, прочистил горло и тихо сказал: "У нас все хорошо. Как добраться.'

"К чему, конкретно, мы клоним?"

Забавный: "Мы переходим к теме билета".

Заключенный лежал в глубокой тени у задней стены. У него не было формы, он мог быть массой наполовину заполненных, выброшенных мешков. Казалось, что он не двигался, молчал, если не считать редких хриплых стонов. Нейлор пристально вглядывался в темноту и, наконец, разглядел капюшон и плечи, ноги, на которых не было кроссовок или носков. Рядом с ногами свободно лежал клубок кабелей с зажимами "бульдог", и он проследил за ними туда, где они присоединялись к клеммам напольной вилки.

Должно быть, прошло четыре часа с тех пор, как Нейлор в последний раз эвакуировался из своей машины в Ниссене в ответ на более слабый крик из кирпичного здания. В последний раз, когда он пришел сюда, как незваный гость, Нейлор увидел заключенного, подвешенного к потолочному крюку со связанными запястьями, привязанными к пальцам ног, и он задал тот же вопрос: "Где мы находимся?" Ответом были пожатия плечами, и он отвернулся. Не сейчас. Он искал воскресшую власть. "Использование электричества не было санкционировано мной и -"

Непринужденно растягивая слова: "Не хочу тебя смущать, Дики. Не хочу сбивать тебя с твоего высокого положения.'

'- и мне следует рассказать, как далеко мы продвинулись.'

"Что я сказал, так это то, что у нас есть билет. Это упрямый человек.'

"Билет для кого, откуда и куда?"

"Попробуй превратить терпение в добродетель, Дики. Прямо сейчас этот человек больше боится Божьего проклятия, которое приходит с предательством, чем нас. Он воображает, что проклятие причинит ему больше боли, чем мы можем. Мы должны изменить его точку зрения, и именно над этим мы работаем.'

"Чей билет?"

В прошлом в работах Бонифейса и Клайдесдейла было что-то клиническое ... клиническое и быстрое. Избитый араб-адениец из шейха Османа, с разбитой губой и ушибленными глазницами, быстро сказал, где находится конспиративная квартира. Ирландец из Ньютауна Гамильтон или Форкхилл, без ногтей и истекающий кровью, быстро пролил кровь там, где был зарыт пулемет пятидесяти калибров, а затем мог быть освобожден и никогда бы не рассказал о причиненной боли из-за страха, что его предательство станет известно. Лицо боснийского серба можно было избить как мяч для битья - его яички и почки тоже - и он выдал бы секрет о том, где содержался сотрудник гуманитарной организации - во временной тюрьме, подвале...Так почему же этот щелкающий человек был таким чертовски упрямым? Он вспомнил дерзость, которую заключенный проявил в комнате для допросов в Паддингтон-Грин...Он не верил, что уверенность перейдет в грубую отвагу - другого слова для этого, черт возьми, не было, мужество, - перед лицом боли, передаваемой через зажимы bulldog.

"Дикки, когда у меня будет что-то, на что ты сможешь опереться, я расскажу тебе об этом".

"Вряд ли это приемлемый ответ. Мне нужно знать, где мы находимся.'

"Сейчас ты становишься у меня на пути. Если ты не хочешь быть здесь, тебе следует найти себе другое место.'

Нейлор фыркнул. "Чертовски верно".

Он должен был находиться в передней спальне с задернутыми занавесками, загораживающими послеполуденный вид на цветущие вишневые деревья ранним вечером. Это было где-то в другом месте. Следовало бы надеть новую рубашку и лучший галстук с вышитым на нем неброским щитом и девизом Службы, а также костюм, который был возвращен из химчистки. Следовало бы напоследок почистить его ботинки от носков и вокруг каблуков. Должно было пройти чертовски изящно. Это был его последний день, и истекали последние часы , и ящики его стола не были опустошены, как и его сейф, и кабина не была расчищена для Мэри кровавый Рикс в понедельник утром. Но Дики Нейлор не был где-то еще - он был в дверях дерьмового маленького здания, расположенного среди полей с растущими горошинами, и чаша, которую он искал, которая сделала бы его карьеру запоминающейся, все еще была ему отказана.

"Я буду в машине", - сказал он.

"Лучшее место, Дики. Присаживайтесь и, может быть, включите какую-нибудь музыку.'

"Что меня беспокоит - он ..." он указал на фигуру на полу, затем поморщился "... он слишком слаб, чтобы сказать нам то, что мы должны знать? Ты знаешь, что я имею в виду.'

"Все под контролем, Дики. Я скажу вам две вещи: он в порядке, он борется, но он проиграет. Во-вторых, это не стандартный материал. У нас нет времени сидеть сложа руки, играть в интеллектуальные игры и тянуть время до следующей недели или следующего месяца. Мы оставляем это отголоскам. Это то, чем мы занимаемся в тюрьме Баграм за пределами Кабула. Вот как это происходит в Гуантанамо. Может быть, Эхо играет шесть часов подряд, а потом он идет в столовую и ест стейк с картошкой фри, и он верит, что на следующей неделе, в следующем месяце, его парень расколется. Терпение - это роскошь, Дики. Моя жизнь, твоя и жизни мальчиков - это не роскошь. У меня нет следующей недели и следующего месяца, у меня есть следующий час. В течение следующего часа я должен узнать, где будет представлен билет. Все, что у меня есть, это слово "билет", но у меня должно быть больше, иначе время и возможность будут потрачены впустую. Итак, поступи достойно, и найди себе место в этом коте'

Власть, однажды уступленная, не была восстановлена.

Нейлор переступил с ноги на ногу, сцепил руки и хрустнул суставами.

Он увидел, как из кружек выплеснули осадок на бетон и грязь, руки вытерли о бедра брюк. Нейлор увидел, как заключенного подняли, неподвижного. Он видел, как Бонифейс и Клайдесдейл ахнули, крякнули, когда они подняли груз на крюк, а затем позволили ему обвиснуть. Нейлор видел, как они пытались найти концы кабелей, где были зажимы. Он отвернулся, вышел в последний свет своего последнего дня.

Нейлор не видел, как Хегнер сосредоточенно скривил лицо, как будто сложность математической формулы утомляла его, и не слышал его тихого голоса.

"Ребята, я думаю, нам нужно поднять напряжение. Налей мальчику еще сока.'

* * *

Он ждал ее в том, что когда-то было алтарем собора.

"Рад тебя видеть, Мэри"

"Ты хорошо выглядишь, Саймон, очень хорошо".

Она могла бы переспать с ним - пойти в его комнату или он к ней по месту жительства, - но не сделала этого. Он был студентом-теологом и сдержанным в своих амбициях, и они были родственными душами в течение трех лет, но никогда не были больше, чем друзьями.

"Это было слишком давно".

"Слишком много воды утекло под мостом".

Она могла бы выйти за него замуж - в белом, в церкви рядом с домом ее родителей или в городском граде, - но не сделала этого. Она отправилась в Лондон и ускорила поступление выпускницы в Службу безопасности, страстно желая продвижения. Он встал на путь посвящения.

"Я думаю о тебе, Мэри, достаточно часто".

"Спасибо за эту последнюю открытку. Потребовалась целая вечность, чтобы до меня дошло, но это дошло. Я оценил это.'

Оно пришло, любезно предоставленное почтовой службой американских военных в Зеленой зоне иракской столицы, и на нем был изображен безрадостный вид на реку: "Дорогая Мэри, не могу сказать по правде, что я хотел бы, чтобы ты была здесь, но сейчас интересные времена - и трагические времена. С любовью, Саймон.

Карточка находилась в уединении ее спальни, прикрепленная к раме зеркала на туалетном столике. Все его открытки были там - с его трехразовых визитов в Багдад - и они образовывали кольцо вокруг зеркала, и на всех был изображен один и тот же вид на реку Тигр. Он был единственным человеком, с которым Мэри Райкс, обеспокоенная и сбитая с толку, могла бы прийти поговорить. Она покинула Темз-хаус в середине дня, сказав своей помощнице, что с ней можно связаться по мобильному, села на поезд до Ковентри и такси, чтобы ее отвезли в собор, видела, как он ждал ее в руинах, где раньше был алтарь. Она была восходящей звездой в рядах Службы безопасности; он был неизвестным младшим священником в Международном центре примирения при соборе. У нее было мало веры; он жил верой. Она работала в охраняемом здании в предполагаемом безопасном городе; он ездил в Багдад, чтобы поддержать детские благотворительные организации и осажденную церковь. Она верила в сокрушение врагов; он стремился свести противников в диалоге. Мэри восхищалась им, а Саймон считал ее недосягаемой.

"Не могу разговаривать в здании - извините и все такое", - сказала она.

"Тогда мы постоим здесь - я думаю, дождь ослабевает. Прогноз на завтра хороший...Это крест из гвоздей, к которому тебе нужно прикоснуться?'

"Я прикоснусь ко всему, что даст мне руководство".

Мэри Райкс рассказала своей подруге о подозрении. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, внутри старых опускающихся стен кафедрального собора Святого Михаила, которые были сохранены как напоминание о варварстве войны. В ночь на 14 ноября 1940 года на город обрушился дождь из зажигательных бомб, и многовековое здание было разрушено. Она рассказала ему о раскрытом заговоре, о террористе-смертнике, разгуливающем по улицам, о посреднике, приехавшем из Ирака, о заключенном, которого схватили и увезли на юг. Слева от нее был построен новый собор и посвящается прощению и примирению, но она видела только разрушенные стены и их чахлые очертания на фоне сумерек. Она рассказала ему об освобождении заключенного, о ссоре с помощником режиссера, об исчезновении ее начальника в последние и критические часы "Обратного отсчета" и о слепом американце. Через несколько дней после разгрома рейда священник, разбиравший обломки, нашел три длинных гвоздя из кровельных балок и связал их вместе проволокой, чтобы получился крест. Она сказала ему, что, по ее мнению, заключенный теперь подвергался насилию, пыткам...Какой должна быть ее поза?

"Ты, Мэри, из "Жизненно важных принципов морали".

"Я не знаю, что делать".

"Ты можешь быть осведомителем, а можешь подставить щеку".

"Мне комфортно на верхних этажах, а не в канаве".

"Имеет ли значение, что поставлено на карту?"

Она рассказала ему об утре в доме на Темзе, о начале июльского дня, о солнечном тепле на улицах, о том, как потоком обрушились новости о четырех бомбах, нацеленных на жителей пригородных районов столицы. Они начали ходить, расхаживая по блестящим каменным плитам. Она рассказала ему, что в каждом офисе на открытом пространстве, когда они копались в своих файлах и выводили их на экраны, телевизоры показывали изображения мертвых и раненых, и некоторые плакали от увиденного.

На нем была ряса цвета овсянки, и она развевалась, как платье, когда он двигался. Дождь блестел на плечах ее костюма и в волосах, а ее каблуки отдавались эхом рядом с ним. Она рассказала ему о том вечере и всей той неделе, о парализующем чувстве неудачи, которое лишило жизни ее рабочее место.

"Девиз нашего Сервиса - "Защитник Королевства". Сейчас наша единственная работа для трех тысяч из нас - и всех полицейских агентств - защищать наше королевство от нового злодеяния. Саймон, это оправдывает пытки?'

Он ухмыльнулся. "Ты сам знаешь ответ".

"Я должен получить подтверждение этому - я должен знать, что я иду не один".

"Но ты будешь, Мэри, ты будешь ходить одна. Вас будут избегать и подвергнут остракизму. Карьера, которая так важна для тебя, зачахнет. Кирпичные биты и оскорбления будут вашей наградой. Или ты можешь отвернуться и очистить свой разум от того, что ты знаешь.'

"Когда ты был в Багдаде..."

"Мораль - это не фокус-группа, и я не хочу над вами насмехаться. Видение морали зависит от личности. Оправдана ли когда-нибудь пытка? В Багдаде ежедневно происходят зверства неописуемого зла, и.многие говорят, что такому злу следует противостоять крайними мерами, доходящими до отвращения. Если я поеду в аэропорт, где проверяют заключенных, или в тюрьму Абу-Грейб, и буду призывать к уважению к тем, кто изготавливает бомбы и планирует их нанесение, и говорить о религии и достоинстве человечества, мне покажут ворота - возможно, они упадут мне на лицо. Я вижу проблему с другой точки зрения. Я смотрю на свидетеля. Если свидетель хранит молчание, то он или она унижает себя, себя . Этот мужчина или женщина должны жить с этим решением. Я сомневаюсь, Мэри, поскольку ты мой ценный друг, что ты могла бы перейти на другую сторону улицы, отвести глаза, стереть то, что ты знала, и сохранить свою гордость. Но за поддержание твоей гордости придется заплатить высокую цену. Ты это знаешь.'

Она вложила свою руку в его. Их шаги замедлились, и темнота сгустилась вокруг них. Тусклые огни освещали разрушенные стены.

Он рассказал ей о человеке, замешанном в заговоре с целью убийства Гитлера, по имени пастор Бонхеффер, который был повешен в концентрационном лагере Флоссенбург за месяц до окончательного прекращения огня во Второй мировой войне. Он рассказал ей о том, что написал этот человек в своей камере смертников, и извинился за свой пересказ. "Когда они забрали профсоюзных активистов, я не протестовал, потому что я не был профсоюзным деятелем. Когда они схватили коммунистов, я не протестовал, потому что я не был коммунистом. Когда они забирали евреев, я не протестовал, потому что я не был евреем. Когда меня забрали, никто не протестовал, потому что никого не осталось." Он снял ее руку со своей и поцеловал. Она подняла голову, протянула руку и поцеловала его в щеку.

Она видела только тени. "Мне нужно возвращаться". Она отвернулась и быстро пошла к арке выхода, подальше от места, где гвозди были вбиты в крест.

Он крикнул ей вслед: "Я хотел бы сказать, что я здесь, Мэри, всегда. Неправда. Я возвращаюсь в Багдад через неделю, пробуду там, возможно, три месяца. Я призываю вас, заплатите цену, не переходите улицу - не смотрите в другую сторону. Придержи свою гордость.'

* * *

"Послушай, я не ввязываюсь в драку, но я имею право на ответ. Вы звонили в полицию или нет?'

Это был четвертый раз, когда она задавала этот вопрос, и три раза фермер отказывал своей жене в ответе. Прошлым вечером он пожал плечами и сослался на усталость. За завтраком он сменил тему на последнюю анкету министерства по урожайности. За обедом он сказал ей, что она придирается, проглотил его еду и вернулся к своему трактору. Он поковырялся в своем ужине, поел, проглотил и ответил. "Нет".

"Мы договорились, что ты собираешься позвонить в полицию".

"Я передумал. Это разрешено.'

"Итак, за сараем Уилсонов был пожар. В огне были обрывки сгоревшей простыни с такими же узорами, как у Окдина, и полотенца. Мы вместе отправились в коттедж. Мы нашли его пустым, а все следы пребывания наших гостей исчезли. Коттедж был чище - мне не стыдно это сказать - чем после любого скраба, которым я его пользовался, и каждая комната, ванная и туалет, спальни, гостиная и кухня, провоняли отбеливателем. Разве это не то, о чем следует сообщить в полицию?'

"Они заплатили за месяц".

"Заплатил наличными, не забудь, авансом".

"Это были просто постельное белье и полотенца".

Она поморщилась. "Может быть заменен".

"Которые не прошли регистрацию и не были внесены в банк", - сказал он.

Она отвернулась, посмотрела в затемненное окно и на темный силуэт крыши коттеджа Оукдин. "Вопросы заданы".

"Первое, что спрашивает Плод: "Как они заплатили? Прежде чем они украли ваши простыни и испортили ваши полотенца, они платили чеком? Наличные на руках?" Может быть, Плод хочет наложить лапы на банкноты и прогнать их на тесты, я не знаю. Вопросы с трудными ответами.'

"Лучше оставить в покое?"

Лучше оставить там, где Доход не знает. Не то чтобы постельное белье было новым. Банка с червями, если я позвоню в полицию, это мое мнение.'

Она сказала: "Я приготовила отличный сливовый крамбл, твой любимый".

"Это великолепно, любовь моя", - сказал фермер. "Могу ли я считать, что на этом дело закончено?"

"Конец". Она убрала со стола его тарелку и свою. Времени оставалось в обрез. В тот вечер было заседание приходского совета. Он был председателем, а она вела протокол. У раковины она обернулась. "На самом деле, они были очень приятными, те, кого я встретил. Особенно девушка, такая хорошо воспитанная - и мужчина, тот, что постарше, очень красивый, настоящий обаятельный...'

* * *

Она услышала это, затем отдернула занавеску и увидела машину. В Энн Нейлор горела ярость. Она снова набрала номер. Она услышала его голос. Металлическим автоматическим тоном чертовых говорящих часов он сказал ей, что не может ответить на звонок, и попросил оставить сообщение после звукового сигнала.

"Я говорю тебе, Дики, что твое поведение сегодня - никакого контакта, ни слова - абсолютно непростительно. Где ты? Все еще бегаешь вокруг, как будто это вечеринка скаутов, и ты должен быть там, пока не будет снесена последняя палатка, потушен последний костер? Я полагаю, вы думаете, что люди в этом проклятом месте будут восхищаться вами за то, что вы работаете вплоть до одиннадцатого часа одиннадцатого дня - они не будут. Я просто благодарю Бога, что папы все еще нет с нами и он не свидетель твоего жалкого поведения. Я обещаю тебе, что сегодня вечером - и это будет не в тихом уголке - я приклоню к тебе ухо и не буду заботиться о том, кто меня слышит. Ради всего святого, как ты думаешь, чего ты добился этим жалким проявлением детской самоотверженности? К утру понедельника они о тебе забудут. Что касается меня, я не занимаюсь забыванием. Черт бы тебя побрал, ответь на свой чертов телефон.'

Она швырнула трубку.

Ее пальто для вечера было шелковым. Ее покойная мать надевала его на прощальную вечеринку ее отца, когда Служба базировалась в Леконфилд Хаус. Немного устаревший, но элегантный. Перед зеркалом она дотронулась до своих волос - провела по ним пальцами ... и она вспомнила. Ее мать сказала за несколько минут до того, как они вошли в официальный салон губернатора в резиденции Аден: "Ты не обязана этого делать, моя дорогая. Внебрачная беременность - это не конец света. Мы с папой будем стоять рядом с тобой...Не то чтобы он был замечательной добычей. Я уверен, что ты можешь сделать лучше...Ладно, все в порядке. Просто пообещай мне, что не будешь хныкать...И пообещай мне, что ты не пожалеешь об этом. "Боже, в тот вечер она пожалела, что вышла замуж за Дики Нейлора. Она закрыла за собой дверь, дважды заперла ее и поспешила вниз по дорожке.

Шофер придержал для нее заднюю дверь. Он выглядел озадаченным. "Только вы, миссис Нейлор? Не твой муж тоже?'

"Нет, только я", - едко ответила она. "Я встречаюсь с ним там, но домой мы вернемся вместе".

"Я полагаю, он работает", - сказал шофер. 'Забавно это. Большинство из тех, кого я беру на их последнюю вечеринку, жалеют, что не уволились год назад.'

"Я думаю, он привыкнет, выйдя на пенсию, выращивать помидоры в новой теплице".

Шофер мягко закрыл за ней дверь и уехал. Боже - смотри, если бы она этого не сделала - она бы откусила ему ухо, а затем сожгла эту чертову штуку до хрустящей корочки.

* * *

"Дай ему еще".

"Вы уверены, мистер Хегнер?"

"Это то, что я сказал".

"Никогда раньше не поднимался так высоко, мистер Хегнер".

Джо Хегнер сел в свое кресло и задал вопрос ровным голосом, как будто для него это не имело значения, как будто он был школьной учительницей, разговаривающей с младенцами возле Биг-Поркьюпайн-Крик. "Инженер, мой друг, он отправится с ним в путешествие?"

Заключенный висел на крюке, и его тело имело вид туши животного, которое его дед зарезал и оставил истекать кровью. Он не мог этого видеть, но был способен представить это...Брюки были спущены до лодыжек, скомканы и застряли там вместе с грязными трусами; Зажимы для проводов были воткнуты в складки нижней части живота заключенного, рядом с яичками, но не на них. Босые ноги повернулись. Он ожидал, что заключенный, когда будет задан вопрос, напрягется и будет корчиться, попытается вызвать сопротивление, но его тело медленно повернулось наполовину вправо, а затем наполовину влево - и Хегнер понял это по скрипу груза на крюке. Он напрягся, чтобы услышать ответ, но ничего не было.

"Сделайте это, ребята".

Послышался вздох и хрюканье, затем снова воцарилась тишина.

"Сделай это снова, дай ему больше".

Он услышал крик, пронзительный внутри стен и под потолком, и напряжение на крюке взвыло.

"У каждого человека есть точка перелома, в конечном итоге он достигает предела терпимости. Думаю, мы близки к этому. То, что у нас есть, хорошо, но может стать еще лучше. Не думал, что он будет таким упрямым. Он упрям, непреклонен - но и я тоже. Для меня все сводится к тому моменту темноты. Я в столовой, в окружении хороших людей. Я стою в очереди за едой. Я вижу этого человека - молодого араба, в большой, громоздкой армейской форме, и он держит руку в кармане подсумка - стоящего у стола менее чем в двадцати шагах от меня. Я вижу, как он улыбается. Тогда я знаю, что он принадлежит к двадцатилетним, у меня такое чувство. Крик застревает у меня в горле, а затем в моих глазах появляется свет. Такой яркий, такой живой. Я вижу, как падают люди. Я закрываю глаза - как будто их закрытие защитит их. И порыв раскаленного воздуха сбивает меня с ног. Я лежу там, а на мне мужчины. Мне больно, поэтому я знаю, что я жив, и вокруг кричат люди. Я открываю глаза. Сначала я думаю, что ничего не вижу из-за мужчин на мне, но я отталкиваю их. Мои глаза широко раскрыты. В этот момент я понимаю, почему здесь темно. Я моргаю, тру, царапаю свое чертово лицо, там, где находятся мои глаза, и там только темнота. Двадцатилетний сделал это со мной. Я дал обещание тогда, в той темноте, когда на мне была кровь других мужчин, влажность их кишок, когда я слышал их крики и стоны, что я доберусь до него или буду считать свою жизнь неудачей. Что вы сделали, ребята, так это сблизили меня с ним, и за это я искренне благодарен. Сделай это снова, поднажми.'

"Не думаю, что в этом есть какой-то смысл, мистер Хегнер".

"Пульса нет, мистер Хегнер, никаких следов".

"Знаете ли вы, мистер Хегнер, это первый раз, когда мы с Ксавьером теряем заключенного?"

"Тут ты прав, Дональд. Он ушел, мистер Хегнер.'

Позади него, глубоко в темноте, ноги на треснувшем стекле. Он услышал хрип, выдыхаемый сквозь плотно сжатые зубы, затем: "Боже, это чертова катастрофа".

Хегнер резко обернулся. "Неправильно, Дики, неправильно...У нас есть билет, куда и от кого и во сколько. Это не катастрофа.'

Хриплый голос был повышен до крика. "Моя компетенция - если вы, черт возьми, хорошо об этом забыли, которой у меня нет, - это бомба, улица, жертвы, разбросанные по тротуарам. Где мы находимся?'

"Плыви по течению, Дики, и они полюбят тебя". Джо Хегнер рассмеялся. "Все твои люди, которые думают, что ты вчерашний человек, они будут бросать в тебя гирлянды. Дики, наслаждайся поездкой. Вы делаете упор на одной бомбе, но я собираюсь показать вам общую картину.'

* * *

Она стояла позади него. У ее ног стояло ведро, блестящее и оцинкованное. В ведре была вода, которую она взяла из дождевой бочки, замутненная грязью. Она использовала мыло, чтобы вымыть его тело.

Фария верил, что без нее он не смог бы помыться - не смог бы даже раздеться. Он стоял обнаженный и дрожал. Она никогда раньше не видела обнаженной кожи мужских ягодиц и плоского мужского живота. Их освещала одинокая свеча. Она начала с его затылка, оттуда к щетине его бороды на щеках и подбородке, а затем ее руки спустились вниз, скользя по его плечам, к подмышкам и далее к пояснице и небольшой ширине бедер. Она вымыла его во впадине между ягодицами, и она вытянула руки, чтобы дотянуться до его паха ... затем вниз по ногам. Дрожь, сотрясавшая тело, была не от холода. Она почувствовала волоски на его ногах, более тонкие и мягкие, чем у основания живота. Он не извивался, чтобы освободиться от ее рук. Она знала все его тело, вымыла его тайные места и почувствовала биение его сердца.

Когда свеча замерцала, она оставила пузырьки на его коже и наклонилась, чтобы поднять дешевую пластиковую бритву. Она подняла его правую руку и провела лезвием по волосам, затем по левой руке. Она сполоснула бритву в ведре и пальцами пощупала опухоль на его лице, и он позволил ей это. Фария убрал волосы со своей груди. Должно быть, она сделала порез, так как кровь запачкала ее ногти. Но она промокнула крошечную рану водой из ведра и остановила ее. Она подумала о крови, которая хлынет из него, когда жилет разорвет его на части. На ощупь она сбрила спутанные волосы у него на животе и держала его так, чтобы снова не порезаться. Почувствовал, как он напрягся, нежно обнял его и сделал кожу гладкой. Она опустилась на колени и провела лезвием бритвы по его ногам, по бедрам и голеням.

Так и должно было быть сделано ... как это было сделано в Палестине, и в Чечне, и в Ираке. Мужчина или женщина, попадающие в Рай, должны быть очищены, если они хотят сесть за Божий стол.

Она не говорила. То, что она должна была сказать, сохранится до утра, будет сказано, когда они уйдут.

Фария не мог спросить об этом. Как и в видеоролике, были ли мытье и бритье дальнейшим усилением зубчатых колес на нем? Был ли он связан со смертью?

Она вытерла его старой футболкой, вытерла остатки мыла и воды, и ее руки коснулись мягкости его кожи. Она брызнула на него духами популярной марки, которые рекламировались по телевидению для девушек.

Она затянула на нем петлю ... и она помогла ему снова одеться, и он все еще дрожал, и она надеялась, что придала ему сил - как ей было сказано.

Часы прошлой ночи зияли перед ней и перед ним.

Чертовски ужасное движение. Движение в пятницу вечером, едем на север, нос к хвосту, и так чертовски медленно.

Машина была из бассейна, оставленного в казармах для использования полицией. Дэвид Бэнкс вел машину, но не разговаривал: достаточно скоро это сделает его директор. Его директор заерзал на сиденье рядом с ним, казалось, набираясь смелости что-то сказать. Бэнкс не был настроен помогать ему.

Бэнкс включил радио. Зазвучал выпуск новостей, затем прогноз погоды. Хорошо для утра, но не сейчас, и его дворники смывали дождь с ветрового стекла и брызги, которые летели впереди. Он позвонил старшему инспектору, сказал Уолли, что его не будет в лагере в течение следующих нескольких часов, что у Танго Номер один - Джулиана Райта - возникли бытовые проблемы с родителями, и он спровоцировал это, что он сопровождает Танго номер Один из безопасного места, что у остальных достаточно формы, чтобы укрыться в их жилье. Он знал, что сказал неправду, о бытовых проблемах с родителями Tango One, и ему было все равно.

Он съехал с двухполосной дороги, и Лутону был указан левый пеленг, а поворот к аэропорту был сразу за кольцевой развязкой. Впереди показались огни города, янтарное сияние, приютившееся у основания облаков. Он никогда там не был. Знал, что у него была репутация такого же дерьма, как и машина, на которой он ездил. Знал, что там был аэропорт, знал, что там был автомобильный завод, знал, что там была железнодорожная станция, где четверо террористов "Севен-Севен" сели на поезд до Лондона.

"Идите в город. Держитесь железной дороги справа от вас. Вы увидите торговый центр слева. Вывеска будет для городского града. Мы отклоняемся вправо, не доходя до этого. Это Инкерман-роуд.'

Бэнкс не ответил, просто кивнул, как будто он был сотрудником и получал инструкции.

Плевок стал сильнее. "Боюсь, мистер Бэнкс, есть небольшая и несущественная трудность"

Бэнкс не сводил глаз с дороги впереди.

"Нет особого смысла откладывать это, не делиться этим ..."

Бэнкс увидел справа огни железнодорожной станции.

"Я сожалею об этом, но я сказал вам неправду. Глупо с моей стороны, но если бы я этого не сделал, нас бы здесь не было.'

Основная часть внешней стены торгового центра находилась слева от него. Банки следовали по главному маршруту, и ратуша была отмечена стрелкой на указателе.

"Это не мои родители. Они в розовом - возможно, более подтянутые, здоровые, чем я...Знаете, как обычно, в любой уик-энд, когда я могу вырваться, я прихожу сюда, и мои родители являются оправданием. Это то место, где, по мнению моей жены, я нахожусь, и мой ребенок. Слезливая история была дымовой завесой - ну, ложью. Ответ? Конечно, это женщина...'

Не ответил и увидел поворот направо: Инкерманская дорога.

"Вот где мы находимся. Я сказал неправду, чтобы сбежать на выходные потрахаться. И есть еще одна неправда, так что не думайте, что секс - это достойная награда для героя. Я не такой. Лично я бы взял деньги, которые на меня свалили. Сошло бы, если бы моя жена не нашла это в шкафу. Мы на мели, в самом разгаре. Мы в стране конечного спроса, и эти наличные сняли бы напряжение. Моя жена нашла это. Она сказала, что если бы я не сообщил о приближении, это сделала бы она - и я оказался бы в ручье без весла. Моя жена бросила меня, и я не герой с чувством гражданского долга...просто чтобы вы знали - но вошь, мошенник, подонок, а не герой. Но, и я говорю это очень серьезно, если вы меня вернете, то в понедельник меня не будет в суде. Итак, что же делать?'

Инкерманская дорога тянулась вверх по холму, и он увидел вывеску паба, приземистый многоквартирный дом под пабом и ряд домов за ним. Он мог бы рассказать своему директору о курсе для детективов, который определяет язык тела лжеца ... не рассказал. Мог бы сказать своему директору, что этот офицер охраны конченый, бесполезный и на следующий рабочий день подает заявление об увольнении ... но не хотел тратить силы. Он переключил скорость, опустил ногу на педаль тормоза.

"Мистер Райт, мне действительно наплевать. Пожалуйста, просто скажи мне, где остановиться.'

Глава 17

Пятница, день 16

Бэнкс читал газету, изучал почву. Крупный шрифт кричал на него:

Лицо человека должно быть восстановлено после ужасного нападения банды Йоб ДИКАРЕЙ! ".

И "Предупреждение об изнасиловании на свидании с напитками" .

И "Пьяные парни в уличной драке" .

Здесь не было ничего примечательного, что было бы необычным.

И "Женщина-жертва ограбления среди бела дня возле автобусной остановки" .

И "Террор подростков-Йобов обрушился на магазин и хирургию Дока" .

То же, что и везде. Уличный фонарь над ним осветил машину.

Действительно, повезло, что я увидел его в зеркале до того, как он проехал мимо машины. По тротуару ехал на велосипеде парень, на плече у него была большая сумка с логотипом городской газеты "Ньюс". Он опустил стекло и спросил, есть ли что-нибудь местное. Ему достали "Ньюс/Газетт" со дна сумки, через два дня после публикации. Он дал парню за нее фунтовую монету, хотя цена на топе мачты составляла тридцать четыре пенса. Он отправил его счастливым.

Он мог пойти по дороге в паб, где играла живая музыка. Вместо этого он перелистал страницы, отошел от криминала, нашел другой выпуск. В News / Gazette была большая тема расы: "Новое расследование расовой ненависти" и "Начальник полиции в защиту расы" и "Мусульмане города на марше за умеренность" и "Жить вместе или радикальные группы победят" , и он уничтожил статьи.

* * *

Его мужчина позвонил в дверь, бросил на него последний взгляд и ухмыльнулся, как будто ему понравился обман, и женщина - привлекательная, лет тридцати пяти, коротко подстриженная брюнетка, поразительно похожая внешне на жену директора - открыла дверь. Райт, должно быть, дал какое-то сокращенное объяснение машине на улице и мужчине, оставленному в ней, и она посмотрела на него со ступеньки, пожала плечами, и дверь за ними закрылась. Это было частью его жизни - частью, которой оставалось меньше семидесяти двух часов, - оставаться в машинах у дверей. Итак, у Лутона были проблемы с преступностью, связанные с расовой проблемой - итак, Лутон был чертовски обычным. Он прочитал об уличных ограблениях и спорах по поводу подходящей одежды для девочек-мусульманок в школе, и о кампании по искажению рекламы обнаженной натуры, и о наркологических клиниках, которые открылись в городе и были переполнены. Он задавался вопросом, почему хорошие люди, которые не были ворами, активистами или наркоманами, потрудились выложить тридцать четыре пенса и столкнуться с этой литанией страданий, ненависти. Он переворачивал страницы в поисках чего-то другого.

Бэнкс обнаружил еще одну "Смерть от передозировки" и пропустил продолжение. Лучше, намного лучше, "Классы гражданства" были полностью заполнены: "Новые граждане выстраиваются в очередь, чтобы принести присягу на верность" . Футбольная команда боролась за повышение, "The Hatters March On" . Большую часть того, что он знал о двух дюжинах городов, он почерпнул, сидя в машинах и читая местные газеты. Он прошел через страдания первых нескольких страниц мрачных новостей, и залитые солнцем нагорья словно манили его. "Открывается новая Cr èче" , трижды черт возьми, ура. "Выделен дополнительный бюджет на уборку городской площади" , гип, гип, кровавое ура. "Добро пожаловать на субботнюю прогулку по истории города" - стоит подбросить кепку в воздух. Не мог смириться с мелкой рекламой - агентства знакомств, дешевые телевизоры, сдающиеся комнаты - и пробирался через них. Последним был разворот на две страницы: "Выгодные предложения, распродажа монстров, Приходите пораньше, Двери открываются в девять, торговый центр Bonanza" . Это не повлияло на Дэвида Бэнкса, но развеселило его, когда он сел в машину и темнота сомкнулась за его окнами. Он подумал, что, наконец, обрел толику жизнерадостности, и представил, как завтра теплым утром соберутся толпы людей с оптимистичным прогнозом и рассеется уныние, навеянное грабителями, фанатиками и наркоманами.

Проблема с наличием удостоверения-ордера заключалась в том, что оно выводило человека за рамки нормальной жизни, а "Глок" калибра 9 мм в кобуре-блине на бедре был еще дальше за ее пределами. Когда письмо будет доставлено вместе с карточкой и разрешением на ношение огнестрельного оружия, а большая часть его вещей из спальни отправится в аптеку или благотворительный магазин, остальное - в гараж его матери, и он будет в аэропорту на рейс в Окленд, Сидней или Торонто с рюкзаком за спиной, ему не понадобится ничего из того, что мог бы предложить ему торговый центр со сниженными ценами . Казалось, он увидел эти долины и бурлящие ручьи, бесконечные просторы пустыни, огромные внутренние моря, и он отбросил газету за спину. Где-то там он мог бы обрести покой.

Он сунул руку в карман куртки, где она свободно висела поверх кобуры. Его рука сжала блокнот.

Он достал ее, почувствовал в пальцах потертую, огрубевшую кожу обложки. Осталось прочитать всего три страницы. Ему исполнился год.

Дэвид Бэнкс при свете уличного фонаря, падающем внутрь машины, увидел, что почерк был более рыхлым, крошечные каракули - как будто более трудолюбивые - и что бумага была испорчена засохшим темным пятном.

Газета была оправданием, отвлекающим маневром, паллиативом, таким же временным, как аспирин. Его тянуло к странице, как мотылька к проклятому пламени.

Он прочитал.

27 июля 1938

В меня стрелял снайпер.

Я ничего не знал.

Я почувствовал, как на меня навалилась тяжесть. Удар молотком. Меня подняли, затем бросили вниз. Боли не было, поначалу, только онемение.

Наш офицер предупредил о снайпере три дня назад. Затем снайпер выстрелил и убил мальчика из Вулвергемптона. Он не был другом - у меня никого не осталось, - но хорошим парнем, и был заводским машинистом до того, как присоединился к добровольцам Международной бригады, всегда был жизнерадостным. Он возвращался в уборную из траншеи на передовой, когда его ударили по затылку. Но снайпер не стрелял три дня. Я совсем забыл о нем. Меня послали обратно в тыл, чтобы принести передовую еду, и там было место, где бруствер был ниже, где я должен был пригнуться к коленям, но тогда было бы трудно нести всю еду для нашего взвода. Я не пригибался.

Меня ударили в грудь.

Дорогая Инид, другие мужчины - с некоторыми я никогда не разговаривал, все, кого я не любил, - рисковали своими жизнями, чтобы прийти и отнести меня обратно во вторую и третью траншеи, в безопасность.

Меня доставили в полевой госпиталь. Сначала меня несли двое мужчин, один держал меня за руки, а другой за ноги. Вот тогда-то и пришла боль.

Чуть дальше меня посадили на повозку, которую тянул осел. Если бы я был офицером или комиссаром, меня бы привезли в полевой госпиталь на грузовике. Я проделал весь путь, несколько миль, на тележке.

Это склеп, это место Ада. Я думаю, что Ральф умер в таком же месте, как это.

Я должен быть благодарен, что могу писать.

Я жду, когда меня осмотрят. Врачи, один из которых австриец, а другой поляк, проводят процедуру, которая называется сортировкой. Ральф рассказал мне о сортировке, когда раненых забирали с холма Самоубийц. Когда ко мне придут врачи, они оценят мое состояние. Они принимают решение, сортируя. буду ли я жить, или мог бы жить, или нет. Приоритет отдается тем, кто будет жить, и если у них есть время и возможность, они будут лечить тех, кто мог бы жить, и они наносят черное пятно краски на лоб тех, кто не будет жить. Здесь много жертв, и я полагаю, пройдет много времени, прежде чем они доберутся до меня. Медсестра - я думаю, она была француженкой - наложила новую походную повязку на мою рану.

Это трудно писать. Я слабее, и дышать все труднее. Усилие, затрачиваемое на то, чтобы двигать карандашом по странице, почти выше моих сил.

Я думаю о снайпере. Он не выбирал меня. Это была возможность, моя грудь была видна на две или три секунды там, где парапет был низким. Я выбрала его, представила себя. Но в течение этих двух или трех секунд он бы увидел мое лицо, увеличенное в линзе прицела его винтовки. Когда он увидел, как я падаю, он обрадовался? Или стрельба в меня была для него бессмысленной? Я не знаю.

Я не могу ненавидеть его.

Он солдат, как и я. Я не думаю, что из своей винтовки я когда-либо причинил вред врагу, но я пытался.

Я думал о нем...Возможно, он хороший человек, возможно, у него есть семья, возможно, у него нет ненависти ко мне...Возможно, он уже забыл изображение моего лица.

Наш офицер сказал - когда был сбит мальчик из Вулвергемптона. - что снайпер, скорее всего, был немцем. Я думаю о нем так же далеко от дома, как и о Лэме.

Сейчас, дорогая Инид, я не могу больше писать.

Оставалась одна страница. Он закрыл блокнот и сунул его обратно в карман.

Ошеломленный и тихий, не двигающийся, Дэвид Бэнкс не знал, что внешняя дверь блока открылась. Он не видел отблеска света на ступеньках и тротуаре.

В окно постучали. Он был потрясен. Его рука, повинуясь инстинкту, опустилась к рукоятке пистолета, и он наполовину вытащил его.

"Спокойно, ты, глупый ублюдок, не стреляй в меня, черт возьми".

Он ослабил хватку.

"Тебе вряд ли нужна эта чертова штука здесь. Где ты был - Никогда-никогда не приземляйся?'

Он пожал плечами.

"Передай это моей леди. Она говорит, что это нелепо, что ты сидишь здесь на пронизывающем холоде. Она говорит, что ты будешь ужинать с нами.'

"Моя благодарность ей и вам, мистер Райт, но со мной все в порядке".

"Она не потерпит ничего из этого. И я должен сказать вам, что приготовленного достаточно для дополнительной тарелки.'

"Я получаю пособие на еду, и я ее покупаю".

"Боже, мистер Бэнкс, вы делаете из неловкости достоинство. Она также говорит, что мне не разрешается возвращаться в ее постель, если ты застрял снаружи в чертовой машине. Давай, измени себя.'

"Я полагаю, это меняет ход спора. Просто помни, что я сказал. Я не друг.'

"Сегодня вечером сделали хорошую имитацию одного из них. Я благодарен.'

Он проверил свои карманы, затем кобуру. Подумал о бандах йобов из News / Gazette. Вылез и подошел к багажнику, достал сумку с комплектом - магазинами, гранатами "Тандерклап", баллистическим одеялом и средствами первой помощи...Нелегко ребятам из yob получить бонус за украденный автомобиль для увеселительных поездок. Он пересек тротуар, поднялся по ступенькам и вошел внутрь, услышал тихую музыку и почувствовал тепло.

Сказал уголком рта: "Что она знает?"

В ответ раздался шепот: "Присяжные напуганы. У каждого из нас есть офицер охраны, обо мне ничего особенного.'

"Ты всегда так экономно относишься к правде?"

"Предложи это, когда не будет альтернативы, только тогда. История моей жизни, и до сих пор это срабатывало.'

Когда он впервые увидел ее, на ее лице был тщательный макияж, волосы были аккуратно причесаны, а блузка безупречна.

В гостиной, из кухонного алькова, она тепло улыбнулась и протянула руку. "Рад с вами познакомиться. I'm Hannah.'

Косметика у ее глаз, помада на губах были размазаны, волосы менее аккуратны. Белая блузка была помята, и на ней было застегнуто меньше пуговиц.

"Меня зовут Бэнкс. Детектив-констебль Бэнкс.'

Райт ухмыльнулся. "Или, дорогая, ты можешь называть его мистер Бэнкс. В этих вопросах мы соблюдаем формальности, и он не друг, лучше в это поверить.'

"Я приготовила лазанью, ее много. Хочешь выпить?'

"Нет, спасибо".

"Он на дежурстве. Мистер Бэнкс работает.'

Ее смех зазвенел. "Я сомневаюсь, что организованная преступность - головорезы - добирается до этой помойки. Ты собираешься снять куртку?'

Он сделал и подарил это ей. Она повесила его на крючок. Она смотрела на его пояс, на кобуру в виде блина и на рукоятку часов. "Но не это, ты не снимаешь это?"

"Нет".

Она нахмурилась, и в ее глазах мелькнуло озорство. "Я полагаю, вас часто спрашивают об этом - вы когда-нибудь стреляли из этого, становились серьезными?"

"Меня спрашивают об этом очень часто. Я не видел.'

Для него было приготовлено место. Они ели. Лазанья была превосходной, и Бэнкс сказал ей об этом, почувствовав некоторую застенчивость. На столе было белое вино, тосканское, и Райт выпила, но она выпила больше. Бэнкс отпил стакан воды из-под крана. Они поговорили между собой о погоде и политике в ее офисе, еще немного о погоде, проблемах с отоплением в квартале. Ему не было там места. Может быть, ему следовало остаться в холодной машине. Ему принесли черный кофе.

Она наклонилась вперед. Из-за расстегнутых пуговиц он мог видеть форму ее груди. "Джулс сказал, что ты сказал ему, что твои коллеги в подразделении считали тебя бесполезным, что они тебя избили".

Бэнксу стало интересно, обсуждали ли его до, во время или после секса.

Райт взмахнул рукой. "Немного ниже пояса, любимая. Господи, я был всего лишь...

Бэнкс сказал: "Не следовало ему говорить. Но это примерно так.'

"Почему они это сказали?"

Райт допил остатки из своего бокала. "Ты не можешь спрашивать его об этом - Боже..."

"Почему?"

Когда он заговорит об этом снова? Никогда. Когда он снова встретится с этой женщиной? Никогда. Он изо всех сил пытался сформулировать слова, которые путались у него в голове. Он тихо сказал: "Я не думаю, что это подпадает под действие Закона о государственной тайне. Команда, с которой я был, охраняла элиту, главных фигур государства. Они важны не сами по себе, а как символы...Это работа сидя на заднице, не та, когда ты можешь судить, хорошо ты справился или плохо - ничего не происходит...Итак, мы разговариваем. Мы говорим об угрозе на улицах, говорим об этом каждый день, начиная с Seven-Seven. Мы говорим о террористах-смертниках, которые совершали это каждый день, начиная с Двадцать два-Семь и убийства в метро. Мы говорим о том, что бы мы сделали, если бы столкнулись с реальностью, с террористом лицом к лицу - или с предполагаемым террористом.

"Если вы собираетесь застрелить человека, лишить его жизни - сделайте то, чего вы никогда раньше не делали - вы должны верить, что ваше дело доброе, а его - злое. Мы говорим о внушенных подонках и фанатиках и приделываем им рога, чешую и хвосты. Мы в машинах и столовых, фойе отелей и кухнях ресторанов, и мы говорим о том, что мы правы, а они ошибаются, мы храбры, а они трусы, и мы думаем, что сомневаться - это слабость. Быть слабым - значит быть бесполезным. Если вы остановитесь на полсекунды и потеряете из виду подонков, фанатиков и трусов, выстрел не прозвучал и на улице полно жертв. Сомневаться неприемлемо...Я сомневался. Я изрек ересь, сказал, что для террориста-смертника вполне возможно быть храбрым и принципиальным. Если бы мир не рухнул тогда, я бы добавил: "Но неправильно". Предостережение никогда не было сказано. Я потерял уважение и доверие своей команды и недостаточно усердно боролся, чтобы вернуть их. Вот и все - я в ударе, я ухожу и ни о чем не жалею.'

"Ты убегаешь от вынесения такого суждения?"

"Можно сказать и так - отправляюсь туда, где мне никогда не придется выносить суждение". Вокруг него повисла тишина, и он подумал, что испортил их вечер, но она налила ему еще кофе.

* * *

Множество мыслей пронеслось в голове Дики Нейлора, когда он наблюдал за рытьем могилы. Ему не нужно было. Он помахал фонариком и выбрал место в дюжине шагов позади хижины Ниссена, но его люди отправились туда, отказались от этого, вежливо указав, что вокруг здания будет бетонный фундамент, и они не смогут проникнуть глубоко. Они отошли еще дальше, в противоположном направлении, и выбрали место, где из-за дождей, продолжавшихся несколько недель, земля стала мягкой под углом между последней уцелевшей взлетно-посадочной полосой и старой стоянкой самолетов. Они сказали ему, опять же вежливо, что им не нужен фонарик. Это были две неясные темные фигуры. Они кряхтели от напряжения своей работы и тихо переговаривались между собой, как будто его здесь не было.

Его могло вырвать, он согнулся и откашлялся желчью из живота. Человек умер от избытка причиненной боли. Он верил, что его люди, не задумываясь, вернутся на свой остров.

Слышали ли призраки двух мужчин, обоих в яме - теперь в полумраке, отбрасываемом четвертью луны, видны только их плечи, - слышали ли они, когда наблюдали за ними? Призраки были бы из молодых. Рядом с тем местом, где были старые лагерные ворота, был камень, где женщина выгуливала своих собак и не знала, что то, что было сделано, было от ее имени, и они быстро прошли мимо этого, но он увидел выцветшие имена, вырезанные там, и не подумал о них. Возможно, бомба, гротескная канистра весом в пять тысяч фунтов, взорвалась, когда ее загружали в шасси "Ланкастера". Возможно, самолет, жестоко поврежденный зенитной артиллерией на обратном пути от своей цели, не смог выпустить колеса, перевернулся брюхом и загорелся. Возможно, пилот, штурман или тыловой стрелок, потрясенный стрессом от нескончаемого турне, достал из оружейной комнаты пистолет "Уэбли", подошел к деревьям и сунул дуло в рот.

Он думал, что призраки наблюдали за тем, как под покровом темноты делалась грязная работа. Одобрили бы они это? Нейлору давным-давно сказал бывший командир эскадрильи, перешедший в мирные годы на Службу, что экипажи всегда были проинформированы о военной важности целей, никогда не говорили о гражданских лицах, которые будут находиться в подвалах, когда упадут бомбы и вспыхнут огненные бури. Заботились ли они о гражданских лицах, что теперь называется "сопутствующим ущербом"? Сказали бы они: "Я просто выполняю приказы", как сказал бы он? Сказали бы призраки, что огненные бури были оправданы в интересах окончательной победы, как это сделал он?

"Ты доволен этим, Ксавье?"

"Очень рад, Дональд".

"Мы проделали отличную работу".

"Лучшее, что было возможно".

Они выбрались из ямы, помогая друг другу выбраться из нее. Он подумал, что для них это значит примерно столько же, сколько копаться в забитом канализационном стоке, и снова сглотнул, чтобы сдержать желчь. Они бросили его. Нейлор вздрогнул. Они ушли, были потеряны для него. Он подумал об американце. Когда он видел его в последний раз, человек, узурпировавший власть Дики Нейлора, сидел в своем кресле, бесстрастный, как сфинкс, а у его ног лежало тело, завернутое в старые, выброшенные пластиковые сельскохозяйственные мешки. У него зазвонил телефон.

Он увидел светящийся экран, увидел номер, с которого ему звонили, положил его обратно в карман без ответа.

Они принесли тело, сгибаясь под его весом, и сбросили его в яму. Животное было бы похоронено с большим достоинством. Они навалили сверху секции бетона, затем снова засыпали яму землей, выровняли дерн и придавили его лопатой, затем убрали гниющую фанеру, на которой лежали излишки земли, и разбросали ее среди растущих растений гороха.

"Отлично сработано, Дональд".

"Отлично поработал, Ксавье".

"Я думаю, мы хорошо проведем время".

"Нет проблем. Расчистите дороги, и у нас будет достойный пробег.'

Две машины с включенными боковыми огнями на скорости выехали на взлетно-посадочную полосу. Он увидел памятный камень на том месте, где когда-то были ворота, но не замедлился и пронесся мимо них. Нейлору больше не было дела до призраков и их жилища. На главной дороге он включил фары и увидел в зеркале заднего вида фары машины позади него.

"С тобой все в порядке, Джо?"

"Держу пари, со мной все в порядке. И в ближайшие несколько часов все станет лучше, поверьте мне.'

На приборной панели были подсвеченные часы. Он знал, где он должен был быть, и не был бы.

* * *

В качестве помощника режиссера Тристрам был ведущим вечеринки.

Это была свадьба без жениха, спектакль без датского принца.

Он думал, что она великолепна - она была невестой и Офелией в одном лице. Более того, Энн Нейлор была труппой старой школы. Он придвинулся к ней. Если ее характер был отвратительным, если она сдерживала свой гнев, она тщательно его скрывала. По кругу раздавали канапе на тарелках и маленькие треугольнички для сэндвичей. На ней было прекрасное платье, явно новое, купленное по случаю, и если она была вне себя от ярости, то успешно это скрывала. Чего бы он ожидал от дочери легенды холодной войны: у женщины была родословная. Он подумал, что они могли бы обойтись двумя бокалами вина каждый - может быть, немного подлить для тоста после его речи, но пить было бы не так уж много. Как только это будет уместно, он сопроводит Энн Нейлор ко входу на набережную с конвертом ваучеров в ее сумочке, проводит ее до машины и помашет ей на прощание...В ту ночь еще предстояло поработать.

И довольно хорошая явка, учитывая нагрузку на эту работу. Старшая группа современников Дики Нейлора и те, кто помоложе, которые сидели в его кабинете...Мэри приходит в себя среди них. В течение десяти минут после отъезда Энн Нейлор, едва машина проехала Ламбетский мост, зал опустел бы. Прошел бы он эти последние мили, тащился бы те последние часы, вплоть до последнего боя проклятых часов? Был бы он чертовски. Чертовски верно, он бы не стал. Но это было в его речи: Дики Нейлор был "ярким примером для всех самоотверженности, приверженности и долга, надежной парой рук". В его речи не было того, что этот человек был, по мнению Тристрама, кровавым дураком и сговорчивым.

Он стоял за плечом жены. Положив руку ей на локоть, он отвел ее от группы. Он отвел ее в более тихий уголок. "Энн, ты устраиваешь такое потрясающее шоу".

"Я, черт возьми, убью его".

"И принимаю это так хорошо".

"Он пожалеет о том дне, когда он вообще, черт возьми, родился".

"Это момент, когда он, дорогой Дикки, может внести больший вклад, чем любой из нас".

'Чушьсобачья. Я, черт возьми, замахнусь на него.'

"Там тяжелый клапан, Энн. Опасные времена, знаете ли, и все такое. Прямо сейчас он, скорее, важный винтик в работе - не могу сказать, куда поворачиваются эти колесики. Он будет дома утром.'

"Вероятно, обнаружат, что чертовы замки сменились".

"Тогда вы можете пойти куда-нибудь вместе, забыв обо всем, и купить эту теплицу".

"Тогда забаррикадируй его там".

"Я знал, что ты поймешь, Энн. Отличная работа.'

Он ускользнул. Теперь Тристрам ежечасно общался с Дики Нейлором и разношерстными элементами, с которыми он путешествовал - новичками с Внутренних Гебридских островов и агентом из Эр-Рияда. Разумеется, не было никаких письменных записей прошлых разговоров, и он думал о Дики как о кухонной тряпке, подвешенной на веревке во власти стихии. Сам он, черт возьми, ни за что не предложил бы так много заложников...Сам он был близок к завершению блестящей карьеры, а не посредственной. Он увидел, что стаканы снова наполняются, но не обильно, и отошел в сторону. Он огляделся вокруг, на стол, с которого принесли вино, проверил, на месте ли конверт, поискал ложку, которой можно постучать по бокалу и привлечь к себе внимание ... и увидел, что Мэри Рикс приближается к нему.

Она сказала четко и холодно, как замерзший снег: "На личном уровне я хочу, чтобы вы знали, я недовольна тем, как мы проводим мероприятия. Я прошу, что является моей привилегией, о встрече один на один с генеральным директором.'

"Сейчас не время, Мэри, и не место для нас обсуждать твое счастье".

"Просто подумал, что тебе следует знать о моих намерениях, прежде чем ты еще глубже зарываешься в эту выгребную яму".

"Всегда лучше, если мы будем придерживаться одной и той же песни...В силу природы вещей генеральный директор будет завтра утром - я уверен, он впишет тебя и твою совесть в свой график. Спасибо, что доверились мне. Пожалуйста, извините меня, я должен произнести речь.'

Он взял ложку со стола и постучал по стакану.

* * *

Она разложила одежду, которую он будет носить, поместив каждую вещь в пластиковый пакет, в котором был жилет.

Его глаза были устремлены на нее, тусклые и без яркости пламени низкой свечи.

Последней в стопке была белая футболка с изображением плюющегося лебедя спереди, где он мог увидеть его гнев и неповиновение.

Она почувствовала его слабость и знала, что должна сделать.

Она наклонилась, приложила ладонь к пламени, резко дунула на него один раз.

Пламя дрогнуло и погасло. Она ощупью пересекла пол и проползла по смятому ковру, понюхала его и подавилась. Ее пальцы коснулись его. Он отшатнулся от нее. Это должно быть сделано, иначе слабость сокрушит его.

Это было место, где Фария никогда раньше не бывала, и она думала, что и он тоже.

Ее пальцы были на его лице, затем схватили сзади за шею, и она опустила колено ему на ноги. Он не боролся с ней. Она поцеловала его, его рот прижался к ее, его губы увлажнились на ее губах. Она провела языком по его зубам, заставляя его рот шире. Ее язык лизнул его внутренности, и она попробовала еду, которую принесла вместе с ведром. Она еще плотнее прижалась к нему.

Если бы это не было сделано, утром он мог бы повернуться, или замереть, или убежать. Это должно было укрепить его.

Ее руки оторвались от его шеи и заскользили вниз по его телу, такому тонкому и хрупкому, по костям, образующим каркас его ребер, и добрались до пояса. Она расстегнула ремень, затем верхнюю пуговицу его брюк и потянула вниз молнию. Ее руки снова поднялись. Она стянула с него свитер и рубашку. Ей пришлось поднять обе руки, потому что он не помогал ей. Это было сделано так медленно, но слои сошли, и тогда она смогла прикоснуться к поверхности кожи, и она почувствовала, как колотится его сердце. Она использовала свои ногти, чтобы нарисовать узоры на его теперь безволосой груди - те же узоры, которые мужчина нарисовал на ее коже, и в области пупка, как это сделал мужчина. Она сказала тогда: Лидеры никогда не идут на жертвы. Сказал в гневе: Он единственный, у кого есть истинное мужество.Ее дыхание участилось, когда мужчина сделал это.

Она разрушила стереотипы. Фария взяла его руки и направила их под верхнюю одежду к своей груди. Она обнажилась и подвела его руки к крепежным зажимам у себя на спине. Он не знал, как это сделать. На улицах рядом с Дэллоу-роуд были девочки, белые девочки, не достигшие пятнадцатилетнего возраста, которые знали, как раздеться за несколько секунд, извиваясь, и мальчики с Дэллоу-роуд, которым еще не исполнилось пятнадцати, которые могли бы раздеть ее и отстегнуть каждую заколку и каждую шпильку за считанные мгновения ... и ей было двадцать четыре, а мальчику, как она думала, было за двадцать...и ни один из них не знал как. Так они научились.

Они научились. Ее целью в обучении было то, чтобы утром он ходил лучше - не останавливался, не съеживался, не отвергал то, о чем его просили...Они запнулись, один такой же неопытный, как и другой.

Одежда была снята и брошена рядом с ними. Перенеся вес тела на колени, она приподняла бедра, чтобы он мог стянуть с нее джинсы, затем трусики. Она взяла его в руки, погладила, почувствовала, как растет твердость, затем стянула с него брюки. Он был таким нерешительным, но таким нежным. Она направила его, приложила к губам, затем толкнулась к нему. Он ахнул. Теперь его руки были подняты, на ее маленьких, неглубоких грудях, они нашли соски и мягко сжали. Он был глубоко в ней и медленно двигался под ней. Она почувствовала уверенность, его и нее. Она думала, что он двигался медленно, чтобы продлить это великолепие, чтобы оно длилось. Она извивалась, чтобы напрячь свои мышцы на нем...Это не могло длиться вечно, по крайней мере, до утра. Он произносил слова - короткие гортанные выкрики - на языке, которого она не понимала. Она задышала громче, отбросила застенчивость, которая была вбита в нее с юности, задыхалась и кричала. Он въехал в нее, приподнял ее тело, и она почувствовала силу, знала, что отдала ее ему. В конце раздался крик. Фариа не смог бы сказать, его это было или ее. Затем долгий вздох, ее и его.

Она прижала его к себе. Она почувствовала, как его руки сомкнулись у нее за спиной. Его пот был скользким на ее теле, а ее - на его.

Это прокручивалось в голове Фарии. Было ли это просто механизмом, придающим ему силы? Было ли это то же самое, эквивалент произнесения вдохновляющей речи, как у вербовщика по отношению к ней? Она не знала...Она услышала, как его дыхание смягчилось и успокоилось. Она почувствовала внутри себя, что он съежился. Утром, как ей было сказано, она пойдет с ним и приведет его к месту его смерти - она не увидит этого. Она бы отошла от него, когда он делал последние несколько шагов, и направилась бы к Дэллоу-роуд, к своему дому. Задолго до того, как она добралась до боковой улицы, отходящей от той дороги, она услышала бы взрыв, тишина, затем вой сирен. Она откроет входную дверь, поприветствует своего отца - и ничего ему не скажет. Она начинала готовить обед для своих родителей - как будто ее не было шестнадцать дней. Она ничего им не говорила, и они ни о чем не спрашивали, и она поднималась наверх, сидела со своей матерью и придумывала лживые анекдоты о днях, проведенных на компьютерных курсах. Она послушно спрашивала, есть ли новости о ее братьях в Исламабаде, студентах-религиоведах. Из кухни она услышала бы, как телевизор выкрикивает новости о зверстве, и она бы вернулась ко сну...Она не знала, разбудят ли ее когда-нибудь снова. В тот день, и на следующий, и на следующей неделе, и в следующем месяце она вернулась бы к рутинной работе по уходу за своими родителями и, возможно, однажды на рассвете, когда она была в своей постели одна, она услышала бы, как под ней открывается дверь, и ее комната была бы заполнена вооруженными полицейскими в масках, и винтовки были бы направлены на нее, или. возможно, ее оставили бы спать.

Она лежала на нем. Его дыхание было ровным и размеренным.

Она не могла остановить наступление утра, когда она помогла бы ему одеться. Будет ли она проклята Богом или восхвалена за то, что дала ему силу? Она дрожала, но чувствовала его тепло.

Мальчик спал в ее объятиях ... И она задавалась вопросом, думал ли этот мужчина о ней и о том, где были его руки, и вспомнит ли он ее.

* * *

Он сидел на скамейке в компании звезд и лунного света. Час назад к скамейке подсудимых подошел мужчина, посидел с ним меньше двух минут и ушел. Мужчина подошел к скамейке запасных после полуночи. Должны были прийти в каждый из трех предыдущих вечеров. На его лице было облегчение от того, что встреча прошла успешно. Его спросили, хорошо ли все прошло - он пожал плечами, ответил, что утро даст ответ. Он думал, что этот человек был озадачен тем, что не проявлял энтузиазма...Он отдал мужчине видеокассету, видел, как она лежала в кармане, ему пообещали, что все будет продвигаться как можно быстрее. Мужчина поцеловал его в щеку и оставил его. Мухаммад Аджак не проявил энтузиазма, потому что он не чувствовал никакого...Его работа была в другом месте, а те, с кем он был, вылетели у него из головы - были бесполезны.

Перед ним было море. Он услышал рокот волн о столбы пирса, а за причалом была гавань, в которую должен был зайти паром. Аджак видел сны, потому что чувствовал себя свободным, уже недосягаемым.

* * *

Сидевший рядом с ним Нейлор не произнес ни слова.

Они ехали по большим дорогам, пустым автострадам, и Хегнер сидел спокойно.

Близок к концу - достаточно близок для того, чтобы он позвонил в далекий Эр-Рияд, поднял Синди с постели, услышал ее голос, сначала сонный, затем настороженный, попросил ее забронировать столик для его возвращения на следующий вечер. И она спросила его, все ли прошло хорошо? "Просто отлично", - сказал он, и его не волновало, что Нейлор его услышал. Они ушли на юг. В его сознании с детства была фраза. Он принадлежал его деду, использовался в кузнице, где ремонтировалось местное железо и где мехи разжигали огонь для подковывания лошадей. Тогда он был ребенком, все еще недалеко от Биг-Поркьюпайн-Крик, и еще не ходил в среднюю школу в Форсайте, и его дедушка размягчал железо подков в ярком древесном угле и использовал это выражение для обозначения определенного типа лошадей. Лошадь, предназначенная не для верховой езды, а для того, чтобы тащить телегу или легкую борону, которая не была красивой и нелюбимой, была "полезным животным". У "полезного зверя" была цель, и он был готов. Машина на скорости понесла его в сторону "Твентимена".

Ему повезло - и когда он вернется к Синди, он скажет ей - встретиться с "полезным зверем".

Это была лучшая удача, чем уложить женщину в кабинете Нейлора, хорошая, но не великая...Это была его лучшая удача - встретиться с "полезным зверем" и обуздать его.

* * *

Фермер лежал на спине и храпел, а его жена отвернулась от него. Часы в коридоре внизу, прекрасная модель, доставшаяся ему от дедушки, пробили четверть часа после полуночи.

Она позволила ему поспать, потому что вечерний спор был разрешен. Украденное, сожженное постельное белье и полотенца будут заменены. Сразу после завтрака он делал то, что ненавидел больше всего и к чему она его принудила. Они брали Land Rover в город и отправлялись в торговый центр; приходили туда хорошо и пораньше, и покупали новые наборы по распродажным ценам. Может быть, она избила бы его розгой и заставила бы примерить новые брюки.

Странно, что произошло, и она не могла на это ответить.

Куратор поздно сменился с дежурства.

Часы на стене показывали половину первого ночи. Его собака была единственной, кому был разрешен доступ в столовую, и она выжидающе сидела у его стула и выпрашивала лакомые кусочки.

Сержант отнес поднос к столу, сел и скорчил гримасу. "Сдается мне, твоя Мидж не такая знаменитость, как мы думали".

"Что ты имеешь в виду?"

"Разве ты не слышал?"

"Я ничего не слышал".

"Твой джокер - он ушел".

"Не может быть"..

"Сделал. Мазки с рук джокера отправили в лабораторию судебной экспертизы. Сначала они дали положительный результат ...'

"Конечно, они это сделали.. Собака сходила с ума, черт возьми.'

"Была проведена вторая партия тестов - результат отрицательный".

"Это невозможно".

"Услышал это из филиала. У джокера не было следов взрывчатки ни на руках, ни на одежде, поэтому он ушел. Ваша собака ошиблась.'

"Что ты мне говоришь? Ты хочешь сказать, что моя собака никуда не годится? Я этого не потерплю. Боже, на Мидж ушел год тренировок. Реакция не оставила места для этого, ни для сомневающегося. Я не могу в это поверить. Эта собака - альфа Шарп. Я не собираюсь недооценивать Мидж. Если какой-то умник говорит мне, что я не знаю своей работы, что моя собака неправильно разбирается во взрывчатых веществах, то я говорю, что за границей происходит что-то чертовски забавное.'

"Может быть, ты и прав, но я не ожидаю услышать, что здесь смешного".

* * *

Он лежал, растянувшись на диване.

Ему дали одеяло, но Бэнкс не мог уснуть.

Звуки из-за тонкой стены эхом отдавались вокруг него.

Ему солгали, но он не вынес приговора. Он также не вынес суждения о криках из-за стены или скрипе матраса. Ему преподнесли в тот же день: неправду, признание и проклятый акт прелюбодеяния - то, что ребята из "Дельты" называли "отыгрыванием", то, что сделала с ним его жена, - но он считал себя слишком ущербным, чтобы осуждать...Человек был ранен в грудь, человек лежал в грязи на станции выдачи раненых, человек ждал вердикта суда о сортировке, человек написал мелким прерывающимся почерком снайперу, который застрелил его: "Я не могу ненавидеть его...Возможно , он хороший человек...Я думаю о нем как о человеке, находящемся так же далеко от дома, как и я, как о записной книжке-дневнике мужчины, в котором нужно прочитать еще одну страницу. Дэвид Бэнкс не критиковал своего директора, не осмеливался.

Они достигли кульминации, во второй раз, более шумной, чем в первый.

Не могли бы они теперь, пожалуйста, хорошенько, черт возьми, поспать?

Он дрейфовал...Наступили выходные, которые тянули его к утру понедельника, когда он уйдет, забытый, и потеря его не будет оплакана...То, что осталось с ним, бросило его неловко на диван, было милосердием к врагу: я думаю о нем так же далеко от дома, как и я. Бэнкс думал, что благотворительность Сесила Дарка продемонстрировала истинное смирение и отвагу, была благотворительностью храброго и принципиального человека.

Он знал, что не уснет, будет измотан - ни на что не годен - когда наступит новый день ... и это было прекрасно, потому что ему не к чему было быть пригодным.

Глава 18

Суббота, день 17

Прицел был заблокирован. Форма верхней части тела, груди и головы мужчины заполнила объектив телескопа. Палец был снят с предохранителя и лежал на спусковой планке. Сжатие началось с нежного давления...У мужчины не было лица. В поле зрения объектива находилась картонная коробка. Возможно, мужчина остановился на мгновение, чтобы перевести дух, возможно, забыл, что парапет из мешков с песком был там ниже, что он был беззащитен. Снайпер приготовился к отдаче в плечо и ее разрушительной силе. У человека, которого он застрелил бы, не было лица.

Зазвонил его мобильный.

Снайпер был с ним всю ночь. Если он проскользнул в сон, сбежав от стрелка, бой часов в городе вернул его к образу. На диване, со скомканным одеялом, которое едва прикрывало его, он прожил со снайпером несколько темных часов.

Наклонившись, Бэнкс нащупал свой мобильный и обнаружил его под брюками и ремнем, на котором была кобура "блинчик". Он ответил.

"Точно, нашел тебя. Уолли слушает. Бэнкси, где ты, черт возьми?" - Он произнес название города.

"Бэнкси, что происходит? Я не могу уснуть, у меня зудит в заднице. Я называю место, просто проверяю и просто выполняю свою работу - не намереваясь вас будить. Ночной дежурный по локации говорит мне, что все тихо, затем добавляет, что тебя там нет, или лучшее танго...Что, во имя всего святого, ты делаешь за пределами лагеря без моего разрешения? Я дал добро на несколько часов, а не на ночь. Что происходит? Я спрашиваю о чем-то неразумном? Я так не думаю.'

Он солгал, и это не казалось чем-то особенным. Ложь заключалась в том, что недомогания больных матери и отца его директора ухудшились. Призыв к милосердию, и действительно необходимо быть там всю ночь.

Они снова завелись в спальне. Бэнкс мог слышать их через тонкую стену и еще более тонкую дверь - ворчание, стоны, вздымающийся матрас - и он прикрыл ладонью микрофон мобильного телефона, чтобы его старший инспектор слышал только тишину дома больных. Он сказал, что Ли не позвонил, потому что не хотел отвлекать своего начальника от планирования вечеринки по случаю дня рождения ребенка.

"Если это не дерзость, Бэнкси, я не знаю, что это такое. Это чертова щека. Если я не знаю, где мои люди, это отражается на мне. Это делает меня придурком, что мне не нравится, неэффективным придурком.'

Он сказал, что взял на себя ответственность за свое решение, и что этим утром состояние пациентов, казалось, улучшилось, и что он надеется, что вечеринка по случаю дня рождения ребенка пройдет хорошо.

"У тебя проблема с отношением, Бэнкси. Это то, что мне сказали, это то, что я выяснил для себя. Вот факт из жизни: тебя назначили к нам, потому что ты не был нужен для серьезного дела. Объявлена серьезная кровавая тревога. Все оружие в чертовой полиции разгуливает по улицам, это подходящее слово, но не ты. Тебя не хотели видеть, потому что у тебя проблема. Не думайте, что об этом не будет сообщено. Я оказал тебе поддержку, и моя награда в том, что ты насрал на меня...Возвращайся к своему чертову прекрасному сну и, когда это будет удобно, верни своего Танго туда, где ему положено быть, - и не двигайся ни на один чертов дюйм без моего разрешения...Ты там, Бэнкси?'

Стоны матраса превратились в визг, вопли. Он снова солгал, сказал, что врач должен был позвонить, когда начнется рабочий день, и даст мистеру Райту полную информацию о его родителях. Затем он забирал "Танго" обратно на место. Он снова пожелал старшему инспектору всего наилучшего на детской вечеринке.

"Ты болван, Бэнкси, бесполезный болван и-"

Он прервал звонок, бросил мобильник обратно в брюки, в кобуру. И они закончили. Последний вздох, последний крик, и кровавый финал. Он лег на спину, и его мысли вернулись туда, где они были ранее.

Он был со снайпером.

Что было с ним всю ночь, так это расчеты, которые сделал бы стрелок...Четыре года назад они прошли курс обучения с десантниками на Брекон Биконс, и там был сержант-инструктор, который рассказал им о навыках снайпера. Это не имело отношения к Бэнксу, но он прислушался. Это было больше для людей с оружием S019, которые могли носить винтовку и быть посажены на крыши по государственному случаю или попасть в ситуацию осады. До того, как он послушал, он думал, что у снайпера был чертовски отличный "оптический прицел на стволе, который делал свою работу. Он слышал о математике "отклонения ветра" и "падения пули", и ему показали маленькие ламинированные таблицы, в которых были перечислены уравнения. Сержант говорил о необходимости следить за движением флага или изгибом деревьев, и о том, что цель может быть направлена в водосточный желоб на крыше, когда цель находится у двери на первом этаже, на солнце или снегу. Он узнал об опыте и навыках снайпера, которые превзошли карманный калькулятор ... и в цель можно было попасть с тысячи шагов. Ночью он подставил себя заглянул в оптический прицел и увидел, как последние осенние опавшие листья развеваются между выбоинами от снарядов на холме 421 через долину Эбро, а летний ветер уносит обрывки бумаги. Снайпер использовал свои навыки и опыт, такие же, как у сержанта-инструктора, чтобы выпустить пулю в грудь Сесила Дарка. Он не мог видеть лица своего двоюродного дедушки. Снайпер был. Сержант-инструктор, вокруг которого люди притихли и слушали эксперта, сказал, что снайпер - среди своих - был ненавистным человеком. Шрапнель от артиллерийского снаряда, осколки минометной бомбы или пули из проходящего мимо пулемета, случайная смерть. Снайпер всмотрелся в черты лица своей цели, увидел увеличенные глаза, увидел грудь, где бьется сердце и где в кармане лежит фотография любимого человека, принял решение и выстрелил. Мог ли он? Мог ли он посмотреть в лицо незнакомцу через оптический прицел, сделать его знакомым и потратить время на то, чтобы узнать его, а затем убить?

Поиграть в Бога - смог бы он?

Он скатился с дивана.

В квартире было тихо. За тонкой стеной и еще более тонкой дверью они были истощены.

Он нашел, наконец, способ избавиться от образа пальца на спусковом крючке винтовки.

Бэнкс вытащил магазин из "Глока", затем обоймы, которые были в сумке. Он начал, осторожно и методично, опустошать их. Он разложил пули на спине своей рубашки, рядом с брюками, сложив их четырьмя небольшими кучками. Это была терапия, не имевшая никакой цели, кроме как очистить его разум. Затем он перезарядил магазины, прижал каждую пулю к пружине. Это была рутина его трудовой жизни, то, что он делал каждое утро перед выходом на дежурство. Бездумно, механически двигая руками, Бэнкс наполнил четыре магазина и положил три в свою сумку, а один - в пистолет. Он загнал пулю в брешь, проверил предохранитель, убрал часы в кобуру.

Это стоило сделать. Процедура была не для того, чтобы он был защищен от заклинивания спускового механизма, а для того, чтобы очистить свой разум. Сквозь не задернутые полностью шторы пробивался рассвет. Позже он прочитает последнюю страницу блокнота, но ему это удалось, он потерял из виду палец снайпера, который побелел по мере того, как росло давление на спусковой крючок.

В комнате было светлее, но Бэнкс спал.

* * *

Также проснувшись в то утро и готовясь к наступающему дню...

Во второй спальне дома, принадлежащего жилищной ассоциации его матери, в районе Лигрейв города, Ли Донкин дрожал, когда одевался. Дрожь была не от холода: он не вводил брауна в свои вены прошлой ночью или в последний день, по крайней мере, целую гребаную неделю. Он не прошел в ванную, не умылся и не провел щеткой по зубам. Он натянул вчерашнюю толстовку поверх вчерашней жилетки, и вчерашние джинсы поверх вчерашних брюк, и вчерашние носки. Он поднял с пола свою куртку с капюшоном и надел ее, затем сунул ноги в кроссовки. Он не смог сдержать дрожь и выкрикнул непристойность, но его не услышали. Он не знал, где была его мать, из какого паба ее забрал домой игрок. Если бы она была там, она бы прокричала в ответ проклятие из своей комнаты за то, что я разбудил ее...Она не часто бывала там. Он пошел на кухню, достал хлеб из мусорного ведра, не обращая внимания на бледно-зеленую плесень на корках, и проглотил его, но это мало повлияло на дрожь. Он слышал, как пара, которая жила над ними, уже гребла, а ребенок по соседству плакал. Он поднял стул, стоявший рядом с кухонным столом, и ударил ножками по потолку. Теперь он пошел в ванную и засунул руку в рукав своей куртки. Он встал на сиденье в туалете, потянулся к старому бачку высоко на стене и запустил руку внутрь. Он достал нож с коротким лезвием из тайника, в котором он был приклеен. Оно отправилось к нему в карман. Позже, перед уходом, он рылся в мусоре - одежде, пластиковых тарелках из-под фастфуда и шприцы - на полу в его комнате для его перчаток, из легкой кожи. Его руки никогда бы не коснулись рукояти его любимого ножа. Он был слишком умен, слишком возбужден, чтобы оставить отпечатки пальцев или ДНК, если бы его остановили и обыскали на улице. Только что нашел это, не так ли, просто подобрал это на улице и просто собирался отдать, не так ли? У них была операция, у полиции была, и они назвали ее безотказной, но они не поймали его, слишком умного и включенного. Поскольку он жаждал коричневого, Ли Донкину в то утро понадобилось перекусить - по дороге в торговый центр на площади и на распродажу , когда кошельки были набиты, - очень понадобилось.

Аврил Харрис выползла из своей кровати и, спотыкаясь, побрела в ванную. Всю ночь ее гноил гнев из-за того, что ее недооценили, купили машину, которая уже была сломана. Прошлым вечером она ходила за карри с тремя другими девушками из A и E, и она была единственной, кто не выпил пива или трех и подвез двоих из них обратно. Каждый раз, когда она притормаживала на чертовых светофорах, ответный удар прекращался. Адский шум. Не напугал остальных, с пивом внутри, но заставил их истерически смеяться. Они смеялись над ее машиной, когда она должна была быть ее гордостью и радостью. В ванной, под душем, ее гнев ослаб. Она продумала предстоящий день...Встал, вышел и сел в машину, чертова тварь. Поездка в город и на многоэтажную автостоянку около девяти, а через несколько минут - в торговый центр, не вызвала безумной спешки с открытием дверей. На работу к одиннадцати. Если бы не машина - когда она мылась под розовым душем, - этого дня можно было бы ожидать с нетерпением.

Его старомодный будильник со звонком разбудил Стива Викерса. У него был хороший сон без сновидений. Пошел в ванную и включил горячую воду. Он был доволен, настолько близок к счастью, за исключением тех случаев, когда вокруг него была внимательная аудитория. Без ежедневного принятия ванны он был бы - по его мнению - меньшим, нереализованным человеком. Живя один, у него не было очереди за дверью, некому было постучать в нее и призвать его поторопиться. Он лежал среди пены и разговаривал сам с собой, вслух, об истории, которой он поделится этим утром. Он верил, что то, что он сделал для оживления истории, было ценным, не мог представить, что что-либо еще, чего он мог бы достичь, имело большую ценность. Он задержался, включил еще горячую воду, у него было достаточно времени до встречи со своей аудиторией на городской площади.

Сестра Джорджа Мэрриота растолкала его, разбудив. Она посмотрела на него сверху вниз, и он осознал привязанность, которая их связывала. Он предположил, что в пабе - иначе и быть не могло - его жизнь с незамужней сестрой была источником насмешливого веселья. Она была уже одета. Они смеялись в пабе, когда он вышел через дверь и направился домой с палками, чтобы помочь ему, что они были двумя одинокими, потерянными душами, отбросами обычной жизни...Они знали черт возьми все...Она всегда вставала в пять и всегда будила его в шесть. Он мог добраться до ванной без поддержки палок. Была линия, проведенная его руками вдоль обоев в его комнате, вдоль коридора и в ванную. Информатор Таймс, это он должен был воскреснуть в пять, но они ушли. Он пользовался душем, на него всегда лилась холодная вода. Это вернуло его ко временам лагерей в Кандагаре и Джелалабаде, когда рассвет выглядывал из-за гор и бойцы готовились к своему дню, а шрамы на его ногах все еще сморщивались и были темно-синими там, где хирурги исследовали их на предмет осколков. Холод душа взбодрил его, дал простор воспоминаниям о лучших днях...Одно облако, всегда одно кровавое облако на ясном голубом небе. Мелкие замечания о его рубашке - правда, но их не следовало произносить - ранили, были ранами. Когда он съедал свой завтрак из кеджери - яйца, рыбы и риса, она готовила это для него каждый день недели, - он отправлялся в деревню, садился на автобус до города, покупал на распродаже три рубашки и, если повезет, у него оставалась мелочь с двадцатифунтовой банкноты и приносил цветы для нее обратно с собой. Вода стекала по его коже, как это было, когда она капала из бочки с маслом на возвышении, и он охотился на людей ради награды, когда в его жизни была цель. Долго лелеемые воспоминания приносили ему утешение.

"Ему, должно быть, пришлось нелегко выспаться", - сказал Хегнер.

"Джо, я уже на расстоянии светового года от любой власти, которой когда-то владел. Я снаружи. Несколько часов назад карточка, которую я прикрепил к двери Риверсайд Вилл, была признана недействительной. Если мы проиграем это, мне конец. ' Дики Нейлор был бы в любом случае, и он знал это.

Он услышал насмешливое фырканье. "У меня такое чувство, что ты человек, который видит свой стакан всегда наполовину пустым. Взбодрись, Дикки, скажи мне, где мы находимся.'

Его парни, пожилые Бонифейс и Клайдесдейл, сидели в своей машине, и огонек их сигарет освещал их лица, такие пассивные и спокойные, как будто то, что было раньше, было прошлым, ничего не стоящим. Не так с Нейлором. Казалось, он слышал крики, слышал их, пока ехал на юг и запад. Они были такими же пронзительными, как у чаек, которые взлетели с воды, когда на горизонте появились первые проблески рассвета.

Нейлор сказал: "Мы смотрим на море".

"Я чувствую это на себе".

"Примерно в двухстах ярдах справа от нас находится вход в паромный терминал. Два входа, для транспортных средств и пеших пассажиров. Ближайший к нам выход для пеших пассажиров. От терминала ведет коммерческая зона, склады и офисы компании, но все это огорожено. Затем есть скалы, которые выходят на большой мыс. Мы на эспланаде, это дорожка между дорогой и пляжем. Дорога хорошо освещена, но не дорожка. Свет направлен в сторону от него. Там есть скамейки и...

"Это не туристическая брошюра, Дики, придерживайся программы". Спросил с язвительностью: "Во сколько твой рейс?"

"Достаточно времени, чтобы это закончилось - и не волнуйся, Дики, ты станешь героем. Отведи меня налево.'

На пляже был низкий туман, зависший на краю эспланады. Он описал это. Он мог видеть пирс, поддерживаемый столбами, о которые разбивались волны, вокруг него клубилась дымка.

'Я действую тебе на нервы, Дикки? Я не хотел. Я бы отдал свой верный мяч, все, что угодно, в обмен на взгляд двух добрых глаз. Ты мой друг. Как далеко находится пирс и что за ним?'

Нейлор смягчился. Теперь он понял это: рука американца свободно лежала на его руке. Он "не мог представить это, темноту, которая была всегда, и содрогнулся. Он посмотрел вдоль эспланады, прищурился - чертовски устал с дороги, и он так чертовски долго не спал в постели, а завтра у него шестьдесят пятый день рождения, и тогда он был таким же вымытым, как водоросли, поднятые волнами, - и сказал, что здесь есть еще скамейки и хижина-приют. Он рассказал обо всем, что видел.

Руку Нейлора держали более крепко. Голос дрожал, как будто в горле Хегнера был холод. "Он будет плохо спать, можешь быть уверен, но оставался в поле зрения моря. Он должен увидеть, как причаливает лодка, как выгружают людей. Тогда он в пределах видимости безопасности. Не думайте, что он пошел направо, где, как вы говорите, реклама, потому что там будут камеры и охранники, и это будет не то место, где он сможет слоняться без дела. Он захочет казаться бродягой, бродягой, и это скамейка или убежище. Проникни в его разум. Прямо в этот момент прибытие парома является самым важным событием в его жизни. Лодка - это свобода. Он будет путешествовать один...Такой человек, почти никому не доверяющий, считает, что он в безопасности, когда один - пешком. Увидит, как причаливает лодка, увидит, как она высаживает своих людей, придет пешком...Дики, послушай моего совета, и я обещаю расстелить перед тобой красную дорожку, за исключением того, что вокруг нее будет забор, чтобы тебя никто не видел.'

Он был за пределами борьбы, плыл по течению. Он был бюрократом, который принимал приказы. Делал всю свою жизнь, не мог измениться накануне дня рождения.

"У вас нет фотографии, даже описания".

"Это будет то, как он ходит. Сколько пеших пассажиров мужского пола? Дюжина или двадцать? Сколько их в демографическом окне? Пять или десять? Но только он, Двадцатилетний, будет ходить так, чтобы это выдавало его.'

- Перетасовка? Нервничаешь, сомневаешься?'

"Ты в миле от истины, Дикки. Он лидер. Он человек, который пришел, сделал свое дело. Он военный капитан и возвращается на знакомую территорию. Он будет думать не как беглец, а как парень, который тебя облапошил. Он будет действовать как лидер, как капитан. Мы спускаемся отсюда к тому пирсу. Мы сидим там и ждем. Каждый мужчина, который приходит, ты рассказываешь мне, как он ходит. Для меня этого будет достаточно.'

Чайки пролетели над Нейлором, и ветер освежил его лицо. Он осмотрел морской горизонт в поисках парома, но увидел только розовое небо на сером фоне моря. Машина завелась, развернулась на дороге за эспланадой и поехала мимо пустых скамеек и приюта. Он остановился на одном уровне с пирсом. Нейлор шагал за ними, и удары волн о колонны отдавались у него в ушах.

* * *

Огни, когда Аджак впервые увидел их, были размытыми в тумане.

Рассвет становился все смелее. На нем осела влага от ночных часов, и влага повисла на его лице и руках. Для него было слишком рано двигаться, покидать скамейку запасных. Он предпочел бы дождь и низкие тучи над береговой линией и гаванью, потому что серый мрак притуплял человеческие чувства. Он хотел, чтобы они притупились, когда он достиг очереди для пеших пассажиров, когда его паспорт проверяли люди, которые зевали, ерзали и дрожали. За ним проехала тележка для уборки, щетки убирали мусор из канавы рядом с бордюром эспланады. Первые машины этого утра выехали на дорогу. Женщина пересекла его с собакой на поводке и отвела животное к гальке и песку под ним; он наблюдал, как собака присела на корточки рядом с прибоем.

Теперь он мог ясно видеть паром. Его палубы были освещены прожекторами, вспыхивали навигационные огни, сверкали иллюминаторы и панорамные окна. Он неуклонно приближался к сигнальным буйкам гавани.

Изогнувшись, как он часто делал по ночам с тех пор, как мужчина пришел к нему и забрал видеокассету, Аджак уставился на прямую дорогу у себя за спиной. Он смог разглядеть со скамейки ярко освещенную вывеску и полосу света вокруг нее у входа в гавань. Если бы место было оцеплено, если бы они наблюдали за ним, он бы заметил колонны людей, выходящих из фургонов. Когда американцы пришли, чтобы совершить налет на конспиративную квартиру, была задействована половина батальона. Каждый раз, когда он оборачивался, чтобы посмотреть, он видел только несколько легковых автомобилей и еще больше грузовиков дальнего следования, тянущих за собой прицепы...и у них не было его фотографии, он знал это.

Лодка проплыла мимо ближайшего буя, где горел красный свет. Затем он развернулся на свою длину и начал разворачиваться к тусклому свету на крайнем конце волнореза. Он сунул руку в карман, как делал много раз, и почувствовал уверенность, когда его пальцы коснулись тонкой формы билета. Он растянулся на скамейке, выгнул спину. Ему почти пришло время, еще несколько минут, и он мог двигаться.

Он почувствовал сожаление.

Сожалею, что он не потратил больше времени, чтобы закалить разум саудовского мальчика, лучше подготовить его. В стране, где он сражался - и лодка доставила бы его на первый шаг его путешествия, чтобы вернуться туда - он удовлетворился тем, что похлопывания по плечу и всегда одного и того же бормотания: "Бог ждет тебя, Бог любит тебя, Бог подарит тебе девственниц", самого короткого из легких поцелуев в щеки было достаточно. И Инженер, проверяя проводку на ремне или к переключателю на приборной панели, сказал бы идиоту, что сбой будет означать пытки со стороны американцев и еще худшие пытки со стороны коллаборационистов, иракских шиитов. Должен ли он был сделать больше?

Сожалею, что он не организовал занятия в коттедже для the cell. Занятия не по идеологической обработке и вере, а по сопротивлению допросу, процедурам противодействия слежке, изготовлению взрывных устройств, химическим веществам, которые следует смешивать, если невозможно достать коммерческий и военный динамит, выбору целей ... но он считал их идиотами, которым нельзя доверять, за исключением девушки со шрамом на лице и гладкой кожей на животе.

И сожалеть о том, что он не поехал далеко на север и не нашел человека живым или мертвым, что он не подошел к двери маленького дома престарелых и не столкнулся с яростью и насилием со своим отцом, или пошел на кладбище и сбил ногой надгробный камень, не произнес на ступеньке или у могилы имя своей матери. Теперь этого никогда бы не случилось, и это было самым ранящим из сожалений.

Корпус лодки возвышался над волноломом, делая его карликовым. Когда он был на борту, когда береговая линия - и на ней был солнечный свет - исчезала, он находился в отдаленном углу палубы. Он не стал бы пользоваться самообслуживанием в столовой или сидеть в общественном месте. Он находил место, где дул холодный ветер и куда не заходили пассажиры, сидел там наедине со своими мыслями, и сожаления уходили. Должно было пройти два часа после отплытия, когда мальчик вышел на площадь, направился к толпе, ожидающей открытия дверей. Он был бы на палубе, за ним тянулся бы кильватерный след лодки и едва виднелась бы темная линия суши, когда мальчик умер.

Женщина со своей собакой сошла с гальки и песка, используя шаги, которые были рядом с ним. Она прошла мимо него, затем остановилась, улыбнулась. "Я думаю, это будет прекрасный день", - сказала она. "В такие дни радуешься тому, что жив".

И она ушла.

Аджак убил еще несколько минут, и свет осветил тротуарную плитку эспланады, красиво заиграл на морских волнах, и он почувствовал первые следы солнечного тепла.

* * *

Лучи света, словно зебры, пробивались сквозь отверстия в фанере над окнами и щели между досками, прибитыми поперек двери.

Она не спала. Она держала его.

Она не хотела двигаться, будить его.

Он кричал ночью, дважды. Он использовал арабский язык, который она не могла понять. Она не знала, взывал ли он к Богу или к своей семье, но это было не для нее. Каждый раз, чтобы успокоить его, она крепче обнимала его и позволяла своей наготе согревать его.

Теперь он был неподвижен, и его дыхание было тихим. Его голова была прижата к ней, она баюкала его в своих руках. Фария не знала, будут ли ее проклинать или восхвалять. Ей сказали дарить ему любовь, и она это сделала. Он был спокоен.

Она не хотела, чтобы он просыпался, но больше не могла так лежать. Она освободилась.

Пристыженная обманом, без проблеска гордости, она первой переместила руку, которая была у нее над плечом и вокруг шеи. Затем рука, которая легла ей на поясницу, и ладонь на ее волосах. Его глаза не открылись. Так медленно, она отодвинулась от него. Она перекатилась на пол, почувствовала голые доски, и торчащий гвоздь вонзился ей в ягодицу. Она опустилась на четвереньки и отползла от него подальше.

Он не пошевелился, продолжал спать. Он не прикасался к ее шраму - никогда не смотрел на него. Он не показал никаких признаков того, что шрам - автомобильная авария в фургоне двоюродного брата на утреннем гололеде - напугал или вызвал у него отвращение. Все остальные мужчины, которых она знала на Дэллоу-роуд, и все те, кто жил в коттедже, смотрели на это так откровенно, как будто это вызывало у них отвращение. Он, несмотря на шрам, любил ее. За это она считала, что обязана ему больше, чем он ей.

Слезы навернулись на ее глаза. Она содрогнулась, заплакала.. Она была шлюхой, она предала его...Имам, который завербовал ее двадцать месяцев назад, сказал перед тем, как ее отправили спать: "От тебя могут потребовать многого. Только самые сильные и преданные способны делать то, что от них требуется. Ты?" Она поклялась, что была. Ее сила и преданность были в том, чтобы спать, тело к телу, с ним внутри нее, пока она не отдаст то, о чем от нее просили. Она тяжело сглотнула и яростно провела запястьем по лицу, чтобы вытереть слезы. В течение одной ночи она была любима.

Свет, пятна и линии, лежали на его теле.

Она оделась, затем порылась в своей сумке. Она сняла с него черную мантию, джилбаб, которая закрывала бы ее от шеи до лодыжек, затем поискала и нашла темно-серый шарф, дупатту, который скрывал бы ее шею и волосы и был бы натянут на лицо. Но Фариа еще не одевался в джилбаб и дупатту, это не сделало бы их грязными.

Он спал, и ее движения отбрасывали скользящие тени на его кожу. Казалось, он потянулся к ней, но не нашел ее, и его рука ослабла, но он не проснулся. Через два часа его жизнь была бы закончена, уничтожена - и она подумала, что это хорошо, что он спал. Она натянула туфли. Что она должна сказать ему напоследок? Какие были последние слова, которые она сказала бы ему перед тем, как ускользнуть, оставить его? Проснувшись, он держал ее, а она его, она репетировала, что скажет...Она взяла новое ведро и пошла к двери.

Фария поднял расшатанную доску. Оно застонало. Она думала, что он должен проснуться, но он не проснулся.

Она проползла через дыру. Задняя часть ее футболки зацепилась за деревянную щепку, и она извивалась, чтобы освободиться.

Оглядевшись вокруг, на окна домов по обе стороны, в сады за сломанной оградой, Фария увидела, что за ней никто не наблюдает. Она сняла крышку с бочки для сбора дождя, опустила в нее ведро, наполнила его и увидела кружащуюся пену. Она поставила крышку на место и вернулась в темноту и сырость комнаты, через отверстие, и понесла ведро за собой.

Он спал, но скоро она разбудит его - должна.

* * *

"Расскажи мне о том, как ходят мужчины, опиши мне каждый дюйм их лиц."

"Да, Джо - то же самое, что и в прошлый раз, когда ты спрашивал меня".

Низкий солнечный свет играл драгоценными камнями на кепках Wave, но Нейлор сидел рядом с Джо Хегнером в укромном уголке хижины-убежища, куда не проникало солнце. Прошло больше часа с тех пор, как он в последний раз звонил своему помощнику режиссера...Ничего нового добавить не могу. Он также не позвонил домой...Нечего сказать. Они были на месте, как и требовал американец. В сотне ярдов к западу вдоль эспланады был пирс, и прилив, должно быть, достиг своей высшей точки: море омывало верхушки колонн, затем отступало и выбрасывало водоросли. Посреди эспланады, вровень с пирсом, располагалась кирпичная площадь высотой в фут , на которой в парках и скверах были посажены кустарники, а рядом с ней стояли мальчики, Бонифейс и Клайдесдейл, в их "кэт". Еще в тысяче ярдов, по приблизительным подсчетам Нейлора, ниже по эспланаде находился вход в паромный порт, где с носовой рампы большого судна теперь разгружали сочлененные грузовики. К ним подошел мужчина, толкая детскую коляску, в которой кричал ребенок.

"Ему пятьдесят. Может быть, дедушка. Кавказец. Это будет ребенок дочери и хоулинг.'

"Спасибо тебе, Дики. Я тоже не глухой.'

Прошла минута. У него не было разговора, и, похоже, от него этого не ожидали. Хегнер сидел рядом с ним, сгорбленный, настороженный, держа палку вертикально между ног и опираясь на нее подбородком. Пришел еще один человек.

"Маленький парень, ему могло бы быть за сорок, но он весь закутанный. У него на плече рыболовная сумка и...

"Спасибо тебе, Дики".

Пролетела еще одна минута. Нет, Дики Нейлор не сказал бы, что он был близок к панике, он бы отрицал панику. Но его внутренности сжимались, руки сжимались и разжимались, и он постоянно перенес свой вес на планки сиденья в укрытии, и его глаза болели от того, что он смотрел вперед. Пока без паники, но приближаюсь к ней. Мысли метались, перемешиваясь, в его голове. Террорист должен был нанести удар, а он не знал, куда - член ячейки, младший, под пытками предположительно рассказал о билете, о том, где он будет использован и в какое время - гамма высокомерия и эгоцентризма и погоня за наследием карьеры привели его, чертова Дики Нейлора, в руки американца.

"Двое парней, около двадцати. Большие рюкзаки. Один из них европеец, а другой афрокарибец. Выглядят наполовину пьяными ... студенты.'

"Спасибо тебе, Дики".

Если Хегнер и был близок к подобному состоянию паники, он ничем этого не показал. Даже не предчувствие. Он начал напевать мелодию. Одна из тех приторно-сладких, сентиментальных песен, которые крутили по радио в это время, когда Энн готовила ему завтрак с помощью этой станции на своем радио. Раздражение роилось в Нейлоре, его с трудом сдерживали. Мелодичное жужжание продолжалось. Он представлял последствия. Мужчины и женщины из Отдела внутренних расследований с мрачными лицами, не понимающие реальности давления, вышли бы из темных нор, бы изучите журналы на предмет деталей освобождения заключенного, конфисковали бы мобильные телефоны и определили местонахождение источника звонков, раскопали бы землю, убрали бетонные обломки и обнаружили тело, туго завернутое в пластик, проверили бы задание вертолета королевских ВВС и ... Боже, это был кровавый кошмар. Он видел, как в комнате для допросов полицейского участка ему противостояли офицеры отделения - возможно, он знал их, но ни малейшего шанса, что они признают предыдущую связь. Услышал предостережение. Кровавый кошмар, не похожий ни на один другой. Американец сказал, что для него будет расстелена красная дорожка. Нейлор сомневался в этом. Он смотрел вдаль, насколько его глаза могли сфокусироваться, вдоль эспланады. Не верил в кроваво-красные ковры. Увидел пустоту, никто не приближался. Он топнул ногами, выбил тату своими ботинками. Он вздрогнул, когда первые лучи солнца скользнули в угол хижины-убежища и свет отразился от затемненных очков Хегнера. Он снова пошевелился и позволил дыханию, своему разочарованию, со свистом вырваться у него из зубов.

Жужжание прекратилось. "Успокойся, Дики. Он придет.'

"Никто не приближается".

"Думайте о стакане как о наполовину полном. Просто продолжай описывать лица и походку.'

"Время сокращается отлично, они начнут подниматься на борт. Туда, где ты сказал, не придет ни один мужчина.'

Нейлор увидел широкую улыбку, подумал, что это должно было принизить его. "Твоя проблема, Дики, в том, что ты позволяешь своим заботам брать над тобой верх. Поверьте мне, он придет, прямо сюда и прямо мимо нас.'

* * *

Они приближались к последнему повороту с автострады. Затем, с их сиренами и мигалками, они беспрепятственно добрались бы до центра Бирмингема.

"Я имею в виду, это как сказал Дафф, когда мы были там и рисовали снаряжение...Это булавка в чертовом стоге сена. Он - Божье определение великого утешителя.'

"Может, им следовало закрыть все это чертово место".

"Нельзя заблокировать целый город. Итак, центр закрыт, и он, скользкий маленький ублюдок, отправляется куда-то еще, где есть люди.'

"Не вижу, как мы можем победить".

Некоторые тихо разговаривали, некоторые читали свои журналы, но вмешивались. Не было никакой бравады, никаких подшучиваний и колкостей.

"У нас есть фотография, и у нас на футболке эта дурацкая кровавая птица. Но он наденет бейсбольную кепку, а поверх футболки, само собой разумеется, наденет что-нибудь, чтобы скрыть ремень.'

"Помните тот прошлогодний брифинг - я не пытаюсь быть смешным - этот бизнес об улыбке? Израильтяне говорят, что они все, кажется, улыбаются. Они улыбаются, прежде чем уйти трахать этих девственниц.'

"Не могу стрелять в каждого азиатского парня, который находится в центре города и чертовски улыбается. Чертовски нелепо.'

Команда Delta лидировала в транзите, а за ними шли Golf и Kilo.

"Должно быть, выстрел в голову, двойное нажатие и пули с отверстиями в носу. Единственное место, где нет спазма, - это голова. Грудь, даже прямо в сердце, и его рука на кнопке выключателя, и поднимается шумиха.'

"Выстрел в голову из "Глока" с десяти шагов - это чудо. Как ты собираешься использовать H & K, многолюдную улицу и все это дерьмо? Он видит, что ты целишься, и ты должен это сделать, и нажимает на кнопку, и наступает время занавеса.'

"С десяти шагов, если ты не уронишь его, разнеси его чертову башку - и его палец на выключателе, ты пойдешь с ним - но ты не получаешь женщин так, как это делает он".

"Лучшее, на что можно надеяться, о чем можно молиться, это то, что его нет на моем участке тротуара".

Они были бы на улицах, вместе со всем оружием из Уэст-Мидлендс и Мерсии, Уорика, Большого Манчестера и Южного Йоркшира, еще до открытия магазинов и офисов. Крупный мужчина из Дельты, порез на мочке уха которого хорошо зажил, попытался с юмором висельника развеять пессимистическое настроение the Transit . "Вы все неправильно поняли, ребята, вы этого не поняли. Что нужно сделать, так это достать чертовски большой мегафон и кричать в него. Вы кричите: "У кого здесь есть рюкзак или большой тяжелый ремень, выньте руки из карманов и поднимите их над головой, если вы смелый и принципиальный"....Как тебе это?'

"Не упоминай этого мерзкого ублюдка, просто не упоминай".

"Потому что он - история"

Сирены и огни быстро понесли их сквозь поток машин в пригород города.

Первых из руководства и персонала магазина впустили через боковую дверь.

Было плохое Рождество и мертвый Новый торговый год. Немногие не оценили важность распродажи как способа увеличить оборот фирменных магазинов в центре.

Зажегся свет, осветив полки и прилавки, подставки и внутренние витрины.

Менеджеры начали проверять бирки, на которых старые цены были зачеркнуты, а новые выделены. Персонал магазина начал приводить в порядок товары, которые они разложили по местам после закрытия предыдущим вечером.

Был приглашен коммерческий радио-диджей с местной станции, чтобы объявить продажу открытой.

Хотя прошло больше часа, прежде чем наружные двери должны были открыться, небольшая кучка посетителей уже собралась на ступеньках, ведущих с площади, но чувство и надежда руководства и персонала заключалась в том, что к волшебному часу ступеньки будут забиты битком и очереди растянутся до самой ратуши.

"Я чувствую себя хорошо", - сказал исполнительный директор центра всем, у кого было время послушать его, пока он шел по проходам. "Честно говоря, я не думаю, что начало Третьей мировой войны удержало бы их в стороне"

* * *

Он был в ванной, воспользовался душем и нашел бритву в шкафчике над раковиной.

Он оделся. Всегда носил с собой в сумке чистую рубашку в пластиковом пакете и пару чистых носков. Пришлось порыться глубоко в его снаряжении в поисках них. Рубашка была измята после захоронения под гранатными канистрами, аптечкой первой помощи и баллистическим одеялом, но ее все равно не гладили после стирки в прачечной самообслуживания на хай-стрит рядом с его спальней. Надев брюки и застегнув ремень, он дотронулся до кобуры с пистолетом, как это делает мужчина, чтобы убедиться, что у него в кармане есть бумажник или носовой платок, или сигареты и зажигалка...завязывал галстук. Он чувствовал себя прилично, как будто мог встретить новый день. Бэнкс придал диванным подушкам прежнюю форму и аккуратно сложил одеяло, которое ему дали.

За тонкой стеной было движение, и он услышал их низкие голоса за тонкой дверью.

Она вышла, закрыв за собой дверь. "Доброе утро, мистер Бэнкс. Выглядит неплохо. Ты хорошо спал?'

"Спасибо, да. Не могу вспомнить, когда я спал лучше.'

Она застенчиво закатила глаза. "Мы вас не побеспокоили?"

"Нет, вовсе нет. Большой битвы не было бы, выспался отлично.'

На ней была только старая футболка для регби, выцветшие красные обручи на выцветшем синем фоне, трофей, предположил он, и она доходила до верхней части бедер. О, да, и шлепанцы на ее ногах. Прошло слишком много времени, чтобы он мог вспомнить, когда в последний раз видел Мэнди с тем же довольным, хорошо прищуренным взглядом - и усталыми глазами, в которых все еще было озорство, и ухмылкой ... У него не было другой женщины с тех пор, как ушла его жена.

"Я как раз собирался заварить чайник чая".

"Спасибо, мне бы это понравилось".

"И приготовь что-нибудь на завтрак, полный рабочий день".

"Блестяще".

"А чем у тебя заканчивается день?"

"Заберите его туда, откуда мы пришли". Добавил он сухим голосом, но с бесстрастным выражением лица, "Заберите его обратно после того, как он навестит своих больных родителей ..."

"Он лживый ублюдок", - сказала она.

"... затем подайте в суд на то, чтобы сопроводить его с места событий на ночь, поднимаю ноги выше, затем мы все отправляемся на автобусную прогулку во второй половине дня. Это вполне подходящий день.'

"На самом деле, он полное дерьмо", - сказала она как ни в чем не бывало.

Она пошла в ванную. Он сел на диван и потянулся, чтобы взять журнал с приставного столика. Он начал читать о кинозвезде, о которой он никогда не слышал, и о создании фильма, который он никогда не увидит. В туалете спустили воду. Так скучно, так неудовлетворенно, так разбито. Она вышла из ванной на кухню, и он сомневался, что она сожалела о том, что назвала своего партнера по постели дерьмом. Перевернул еще несколько страниц и начал просматривать профиль пары, которая ремонтировала замок в западном Уэльсе, и была моложе его, и потратила полмиллиона на консультантов и строителей. Такой никчемный, такой неадекватный. Он услышал свист чайника и звон посуды. Читайте об отпуске на побережье Барбадоса с гостевыми шале, аренда которых за неделю - без учета перелетов - стоила столько, сколько ему заплатили за семь месяцев работы. Чувствовал себя таким чертовски бесполезным, выброшенным на помойку и запасной деталью. Кружка была поставлена на стол рядом с ним. На кухне начали шипеть сосиски. Он небрежно швырнул журнал на приставной столик, и немного чая выплеснулось из кружки на ее поверхность. Он начисто вытер это своим носовым платком.

И вам очень доброго утра, мистер Бэнкс. Хорошо спалось?'

Его директор стоял позади него, в дверном проеме, одетый только в трусы.

"Очень хорошо".

Высота его голоса не упала. "Говорю вам, без шуток, она набрасывается на это, как чертов тигр. Ладно, сначала я схожу посрать, искупаюсь и приведу себя в порядок.'

"Что во-вторых?"

"Во-вторых, я отправляюсь на свою маленькую прогулку".

"Куда?"

"В город".

"Для чего?"

"Боже, мы играем в профессионалов?" Я выхожу в город после ночи перепихона - всегда по одной и той же схеме - за пачкой сигарет и дневной газетой. Затем, если хочешь знать, она готовит мне завтрак, я ем его и читаю свою газету. Тогда все закончится еще на неделю. Знаешь, не все так плохо.'

"Просто скажи мне, когда будешь готов".

"Тебе не обязательно ехать со мной в город. Со мной все будет в порядке. Пять минут туда и пять минут обратно, ничего особенного. Это только для газетного киоска на площади.'

"Если вы этого не знали, - сказал Бэнкс с нарастающим раздражением, - то именно поэтому я здесь".

"Господи, разве мы не посвященные?"

Глава 19

Суббота, день 17

Он ждал, когда его Директор оденется, чтобы появиться.

Бэнкс мерил шагами гостиную, было слышно, как готовится завтрак. Он открыл окно и освежил комнату.

Он прошелся по всей длине ковра, вернее, по его ширине, варьировал свои шаги, придвинул диван к двери в коридор и окно на кухню. Солнечный свет проникал с Инкерман-роуд, и он хотел быть снаружи, где царила чистота, а не застарелый запах его тела, который все еще витал в комнате. Нет, он не возражал против того, чтобы прогуляться в город и размяться; это было то, что он часто делал, не выходя из спальни, бродил по улицам вокруг Грин в Илинге, чтобы привести себя в порядок, прежде чем отправиться на работу в метро. Давным-давно, с детства, у меня была привычка выводить колли на улицу и обходить по периметру пару полей, заставлять собаку обнюхивать лисьи норы и барсучьи норы, прежде чем забрать свою сумку и идти по дорожке к остановке и школьному автобусу...Когда все закончится, в следующий понедельник утром, и его письмо, карточка и разрешение будут брошены на стол его начальника, он уйдет и сможет гулять до упаду в горных долинах, у великих озер и в пустынных пространствах. Он остановился, и не смог бы сказать почему.

По одну сторону от него готовился завтрак, и он слышал, как она моет посуду после вчерашнего ужина; по другую, за дверью, его Директор, насвистывая себе под нос, одевался.

Бэнкс был один, никем не замеченный.

Не надолго, может быть, в последний раз, он проделал упражнения.

Надетая куртка, монеты и камешки и блокнот в правом боковом кармане, который сильно оттопыривался. Целью была дверь в коридор.

Качнулся на бедрах, откинул тяжесть кармана, правая рука потянулась к "Глоку". Глок из блинчика. Вес на пальцах ног, расставленных в стороны, переместился в равнобедренное положение. Руки вытянуты, ладони сомкнуты на прикладе "Глока", указательный палец правой руки на спусковой скобе. За игольчатым прицелом и V-образным прицелом была дверь - был банковский вор, убийца, парень, держащий ребенка на руках. Делал это снова и снова, и - услышал ее.

"Ради всего святого, неужели это так серьезно?"

Швырнул "Глок" обратно в блин, почувствовал, как его заливает румянец. "Прости, я тебя напугал?" Я просто выставлял себя напоказ. Существует ли такая большая опасность?'

Он почувствовал, как напряжение уходит, а кровь отхлынула от его щек. "Это всего лишь мера предосторожности. Я прошу прощения, вы не должны были этого видеть.'

"Я не дурак, пожалуйста. Я знаю, чего это стоит. Я предполагаю, и вы не будете этого отрицать, что вы обходитесь недешево - что опасность реальна, и угроза.'

"Мы стараемся свести их к минимуму".

"Ты говоришь мне, что люди хотели бы убивать дураков".

Бэнкс сказал: "Деньги были предложены; были взяты, и люди поверили, что взамен было дано обещание. Обещание было нарушено, и о выплате сообщили судье. Мистер Райт нажил врагов на всю жизнь, и теперь их целью будет выследить его, причинить ему сильную боль, а затем убить. Два брата, причастных к делу, получат, если их признают виновными, исключительно тяжелые сроки тюремного заключения, запертые в камерах строгого режима. Мистер Райт станет целью их требования мести, и они будут одержимы этим. У них есть деньги, и у них есть связи. Они позаботятся о том, чтобы мистера Райта выследили. Я должен сказать вам, мисс, что ваша связь с ним выводит вас на передовую линию. Мы рядом, с толпой в руках, до вынесения вердикта и, надеюсь, приговора. После этого мистер Райт, его семья и вы становитесь все более уязвимыми - бюджеты оцениваются и не являются бездонными ямами. Вот о чем это.'

"На самом деле, я выгоняю его".

"Я рассказал все как есть".

"Все кончено, ты тут ни при чем".

"Это, мисс, не мое дело". Бэнкс пожал плечами.

"Хороший секс и никуда не денешься. У меня перевод, шанс начать что-то новое. Как я уже сказал, он лживый ублюдок и еще больше дурачит меня за то, что я слишком долго держался. Я собираюсь рассказать ему после завтрака. Вы бы выстрелили, чтобы защитить его, зная, кто он такой?'

Он сделал паузу, отвернулся от нее, повернулся лицом к окну, и солнце ослепило его. "Пока я получаю свою зарплату, я делаю то, что необходимо в моей работе".

* * *

Аджак пошевелился, покинул скамейку позади себя.

Он не пошел по открытой эспланаде, а спустился по ступенькам, куда ушла женщина со своей собакой.

Его голова была на одном уровне с верхушкой подпорной стенки, которая отделяла дорожку от пляжа. Высохшие камни гальки, выше того места, где прилив гнал прибой, потрескивали, хрустели под его ногами.

Осторожность была ему врожденной. Он проклинал производимый им шум, но шел быстро, прикидывая, сколько времени ему потребуется, чтобы пройти по пляжу, миновать навес впереди, затем подняться обратно к юбке, пирсу, снова спуститься на километр до входа в гавань. Он прибудет, когда пройдет проверка билетов и паспортов пеших пассажиров за последние пять минут до закрытия ворот по расписанию отправления парома. Двигаясь этим путем, по гальке и рядом со стеной, он минимизировал вероятность быть замеченным. Если мужчины , сидящие в машине на противоположной стороне дороги за эспланадой или в кузове фургона, ждали его, он не думал, что его увидят. У него не было причин полагать, что группы наблюдения были на месте, но подозрительность была привычкой, от которой он не хотел отказываться.

Он почувствовал резкий запах моря. Его ноги раздавливали хрупкие ракушки. Он взглянул на светящийся циферблат своих часов, чтобы узнать, сколько минут осталось ему, чтобы добраться до ворот гавани ... не зная, сколько минут осталось до того, как мальчик протолкнется за место в очереди на ступеньках, которые ему показали. Его разум был сосредоточен, очищен от мусора.

Перед собой он увидел крышу приюта, и яркий солнечный свет играл на лицах двух пожилых мужчин. На одном были затемненные очки, и они сидели в тишине. Он отпустил их. Дальше впереди, за укрытием, виднелись черные очертания пирса, и волны разбивались о столбы, к которым был привязан Виид. Рядом с пирсом было еще несколько ступенек, по которым он должен был подняться.

Внезапный страх охватил его. Он хотел убежать. Это был вид пирса и темных глубин под ним, плеск воды о колонны. Он не мог видеть под ним, потому что туда не проникал слабый солнечный свет. Дальше, в конце пирса, волны с силой разбивались и выбрасывали пену. Он ничего не знал о море. В детстве, в северной Иордании, в доме его бабушки и дедушки, его никогда не возили в курортный город Акаба далеко на юге. Море и его сила - его мощь, когда оно разбивалось о столбы пирса, - были ему чужды. Он сдержался.

Мухаммад Аджак презирал страх в других.

Страх развращал.

Он был так далек от того, что знал.

Подойдя ближе к пирсу, почти вровень с навесом над ним, он больше не мог видеть очертания парома, пришвартованного и ожидающего его. Это была его цель, и он жаждал увидеть это. Со страхом наступил хаос. Он стрелял в людей, которые выказывали страх. Страх вскружил человеку голову. Он выбивал ноги из-под людей, которые дрожали, на их лицах была бледность страха, он целился из винтовки им в затылок и убивал их. Страх уничтожил человека. Теперь это захватило его.

Он знал это, он не должен был убегать. Если бы он побежал, подчинившись страху, он добрался бы до касс в порту с потом на лбу и руках, и он не смог бы встретиться взглядом с людьми, которые смотрели на него из-за стойки в кабинке...Страх предал бы его. Он не выказал страха, когда был в кратковременном плену у американцев и использовал поддельную хромоту и поддельные документы, чтобы освободиться. Он глотнул воздуха, чтобы успокоиться.

На мгновение он замер как вкопанный. Он встряхнулся, попытался ослабить напряжение, которое сковало его мышцы и расслабило внутренности. Он сделал обдуманный, уверенный шаг вперед.

Он видел только то, что было перед ним, укрытие, где сидели двое мужчин, и темноту пирса. Его разум был затуманен.

Каждый шаг вперед был тяжелее предыдущего, но он не побежал.

"Он приближается".

"Никто не придет".

"И я говорю вам, он приближается".

"Ты что, не слушаешь? Никто, - сказал Нейлор с резким нетерпением. "Я слышу его".

"Последний раз говорю вам - я вижу на расстоянии четырехсот ярдов, и там пусто. Тебе это ясно? Никто не придет. Что я считаю, так это то, что вы допустили серьезную ошибку в суждениях.'

Дики Нейлор смотрел вдоль эспланады, мимо уличных фонарей и скамеек. Он видел чаек и выдувающиеся пластиковые пакеты. Удивительно, на самом деле, при ярком солнце, но там не было ни одной живой души. Он почесал вокруг глаз, моргнул, посмотрел снова. Конечно, американец хотел верить, что его человек придет: от этого зависела кровавая репутация. Две репутации в реальности. Он взглянул на часы, посчитал.

"Мне так же жаль, как и... тебе, Джо. Я не могу вызвать человека, когда его нет рядом. Эта лодка поплывет без него. Мне есть что терять, как и тебе, может быть, больше.'

"Ты его не слышишь, но я слышу. Я просто собираюсь посидеть и послушать за нас обоих.'

Словно в шутку ребенку: "Что ты слышишь, Джо?"

Его сильно ткнули изогнутой рукояткой палки в ребра. "Я слышу шаги по расшатанным камням".

Нейлор напрягся и выпрямился. Он слышал крики чаек, шум ветра в фонарных столбах и рокот прибоя. Он слышал, как ноги скользят, выбивают гальку и ломают ракушки. Он встал. Он уставился вниз, на пляж, на голову мужчины и плечи, к которым были прикреплены ремни сумки.

"Вот так, Джо..." - задыхающийся шепот. "На пляже, почти вровень, приближается к нам".

'Описание? Быстрее.'

Лет тридцати пяти, араб, но бледный. Может быть, полукровка. У него есть сумка.'

"Еще".

"Как будто он в трансе, далеко, не видит меня".

"Сосредоточься сейчас, подведи меня поближе".

Нейлор взял Хегнера за руку и потянул его вверх. Потащил его. Палка зацепила ноги Хегнера, но Нейлор поддержал его. Он вывел его из убежища к стене высотой по колено на эспланаде. Мужчина был ниже их, на одном уровне с ними.

"Ты уже близко, Джо".

Нейлору казалось, что прошла целая вечность, но это было не так. Хегнер прошептал ему на ухо мягко и конфиденциально: "Я проделал долгий путь, чтобы найти тебя. Теперь я нашел тебя и собираюсь тебя трахнуть. Ты Скорпион...'

Голова повернулась. Нейлор понял, что Хегнер говорил на гортанном арабском. Голова повернулась, как будто ее повернули.

"Отреагировал", - пробормотал Нейлор Хегнеру. "Кровавая секира".

Мужчина сделал два шага, но галька рассыпалась у него под ногами, и он споткнулся. Нейлор увидел, как на его лице появилось замешательство, затем голова затряслась - как будто он прояснял это, его разум работал со скоростью маховика. Такой чертовски простой трюк, такой чертовски примитивный, и Нейлор видел реакцию неуверенности на арабском языке, в тихом разговоре и подергивание головой при слове "Скорпион". Он бы побежал - да, конечно - к пирсу ... но он этого не сделал.

Его руки на стене.

Подъем и толчок, скрежет отшлифованных камней, вылетающих из-под него.

Мужчина подошел и перелез через стену. Нейлор видел его силу, видел, как он извивался всем телом, как будто хотел вырваться. Что ему угрожало? Нейлор оттолкнул Хегнера назад, услышал резкий крик, и Хегнер упал...Что угрожало мужчине, что препятствовало его побегу, так это Дики Нейлор, который мог отпраздновать свой шестьдесят пятый день рождения на следующий день, а мог и не отпраздновать, и слепой Джо Хегнер, который лежал на земле позади него. Мужчина подошел ближе, присел, встал на цыпочки, балансируя, запустил свое окровавленное "я".

В наши дни они могли заниматься выживанием и самообороной с новобранцами, а могли и нет ... но они не занимались освежением для старых воинов.

Удары кулаками в голову и верхнюю часть туловища Нейлора, коленом в пах, яростные пинки по голеням и лодыжкам. Он никогда прежде не сталкивался с избиением - ни в юности, ни в зрелые годы, ни сейчас, когда он состарился. Он почувствовал, как его дыхание с хрипом срывается с губ, он ничего не мог видеть, и боль усилилась. Он рухнул. Падение сделало его более легкой мишенью. Кулаки били его по верхней части головы, когда он оседал на брусчатку, и колено попало ему под подбородок, а удары теперь были в живот. Он не смог защитить себя. Он повалился еще сильнее, почувствовал под собой мягкость тела Хегнера, а разбитое стекло очков рассекло ему щеку, добавив крови, которая текла у него изо рта. Нейлор думал, что именно там он умрет. Старая школа, старый парень, старый воин и видел долг. "Убедился, что он покончил с Хегнером. Вскрикнул один раз, не снова - в нем не осталось воздуха. На него обрушилось еще больше ударов. Исцарапанный рукой - ни черта не готовый умереть. Почувствовал гнев.

Палка была у него в руке, покрытая белой краской, в кулаке.

Мало что помнил из того, что было раньше, но помнил постукивание палкой, историю о том, как у слепого отобрали палку - при проверке безопасности у главной двери, - потому что ее кончик сработал бы на сигнализаторе металлоискателя. Вспомнил это.

У Нейлора была палка, он довел дело до конца. Почувствовал его дыхание, представил момент, когда мужчина приготовился к рубящему удару в шею. Ни черта не готов умереть. Он оттолкнулся палкой одним сильным толчком и почувствовал, как она становится мягкой. Услышал вздох, затем удушье. Где-то мягко, может быть, в горле. Он собрался с духом, но следующего удара не последовало.

Он услышал отрывистый, грубый кашель, затем топот быстро убегающих ног.

И он услышал: "Ты в порядке, Дикки?"

"Не совсем" - Боль пульсировала в нем.

Он поднял глаза. Увидел спину мужчины, пирс и припаркованную машину.

Он попытался подняться, потерпел неудачу, попробовал еще раз, встал на ноги и пошатнулся, как бывает у пьяного, и почувствовал вкус крови. Мужчина побежал к пирсу. Без палки он бы упал. Мужчина отлетел в сторону, и Нейлор увидел, что его рука поднята к горлу, как будто он был сильно ранен там. Кто это видел? Никто. Мимо проехала тележка с молоком, Двое детей поспешили к пляжу, пиная мяч перед собой. Собака бросилась в прибой в погоне за брошенной игрушкой. Никто не видел, как из него делали мешок для пунша.

"Если сможешь, помоги мне подняться..."

Нейлор поднял Хегнера на ноги, затем навалился на него.

"... и дай мне мою чертову палку. Твентимен пошел туда, куда я сказал, что он пойдет?'

"Он добивается своего".

"Поговори со мной. Я ждал так чертовски долго, Дики. Расскажи мне, что происходит.'

Они медленно последовали за мужчиной. Палка была у Хегнера, и он принял на себя вес Нейлора. Солнечный свет падал на его лицо, и он языком слизывал кровь с губ. Он сказал то, что видел.

Мужчина бежал во весь опор, приближаясь к машине. Внезапно его двери быстро открылись. Бонифейс и Клайдесдейл вышли из машины. Укрытие закрыло бы им обзор, и они не узнали бы, что он упал, а Хегнер ничего бы не узнал, пока не увидели, как мужчина бросился к ним по эспланаде, а Нейлор и американец, прихрамывая, преследовали его: но они отреагировали. Мужчина свернул, чтобы не врезаться в ближайшую боковую дверь, и потерял равновесие, когда она врезалась в него. Он упал на небольшую кирпичную стену, за которой росли декоративные кустарники. Бонифейс и Клайдесдейл были на нем; один в верхней части туловища, а другой на коленях. Группа из них упала. Он видел драку. Руки, ноги, ягодицы вздымались вверх, опускались и корчились, как будто это был случайный мусор с игровой площадки. Нейлор не мог сказать, чье тело было сверху, но он видел удары молотком. Он потащил Хегнера за собой, схватив его за руку. Далеко за пирсом две молодые женщины толкали детские коляски и разговаривали, никогда не глядя вперед. А потом все было кончено. Он увидел, как шестерни переходят к поднятым рукам и лодыжкам. Они опустились на него на колени, а сумка мужчины была выброшена.

Нейлор подобрался к Хегнеру вплотную. Он посмотрел в лицо и подумал, что это лицо дикого существа. Глаза, горящие, смотрели в ответ, яростные. В центре горла, около подбородка, уже наблюдалось изменение цвета. Рот был открыт, и дыхание было хриплым. Пластиковые бинты были туго затянуты на запястьях и лодыжках, и вес двух мужчин придавил его...и все же Нейлор не мог поверить, не до конца, что этот человек больше не представлял для него опасности. Это просочилось в его сознание: это было старое школьное стихотворение и тяжело раненный капитан флота - герой елизаветинской эпохи - был на палубе испанского галеона, беспомощный, но его похитители не подходили к нему близко, все еще боялись его. Он рассказал Хегнеру о том, что видел, что было у него на уме. Но Хегнер разжал хватку, удерживающую его рукав, и протянул руку. Именно Бонифаций взял Хегнера за запястье, казалось, зная, чего тот хочет, и направил руку вниз. Клайдесдейл запустил кулак в волосы мужчины, чтобы убедиться, что его голова не может двигаться. Бонифаций так нежно опустил пальцы Хегнера и они остановились на лбу мужчины. Пальцы скользнули по коже от лба к глазницам, от глаз по щекам и по форме носа. Они обошли рот и прошлись по щетине на подбородке. Нейлор понял. Хегнер узнал этого человека, как будто его пальцы на чертах лица сделали для него фотографию.

Хегнер откинулся назад, и Нейлор поднял его на ноги.

Обращаясь не к Нейлору, Хегнер сказал: "Мне нужны его сумка и документы, и я хочу, чтобы его взвесили".

Это было сделано. Бонифейс обыскал карманы, достал билет, паспорт и тонкий бумажник, затем бросил сумку к ногам Нейлора. Клайдесдейл не распустил волосы, но сильно пнул тяжелыми ботинками назад и сломал край грядки с кустарником, чтобы расшатать кирпичи.

Обращаясь к Нейлору, Хегнер сказал: "Не отменяй то, о чем я их прошу".

Нейлор сказал с рвотой во рту: "Я не буду это описывать, черт возьми, хорошо, что не буду".

Обращаясь к Бонифейсу и Клайдесдейлу, Хегнер сказал: "Хорошенько взвесьте его и положите сверху, где поглубже".

Он видел целые кирпичи и битые кирпичи, засунутые в карманы и за пояс брюк, знал, что они будут удерживаться на месте с помощью зубчатых колес на лодыжках. Он задавался вопросом, будет ли этот человек кричать, просить, умолять, в конце концов. Он смотрел в лицо врага, на черты, по которым двигались пальцы Хегнера. Увидел презрение и неповиновение. Тогда его поразила сила этого врага, хуже любого пинка, удара коленом или тычка. Можно ли когда-нибудь победить это, черт возьми? Они подняли его. По одному за каждую руку, шаркающим бегом они потащили его к пирсу. Нейлор отвернулся.

Он наблюдал за приближением молодых женщин. Он прижимал к лицу носовой платок, надеясь скрыть разбитые губы, кровь и кровоподтеки. Они никогда не смотрели на него, не прерывали шага или их разговора. Он услышал их невнятный разговор, когда они проходили мимо него. Было ли это сделано от их имени, чтобы обеспечить их безопасность и младенцев, которых они толкнули? Он прислушался к всплеску, но услышал только волны над глубокой, темной водой, бьющиеся о столбы.

Нейлор сказал: "Джо, если это ради мести, то это постыдный мотив. Это не делает чести...'

Хегнер сказал: "Подключи его к юридической цепочке, и у него будет адвокат, и он не произнесет ни слова во время допроса с соблюдением прав человека, и он станет символом сопротивления, и дети повсюду будут произносить его имя. По-моему, он исчезает. Он исчез из поля зрения, из поля зрения - куда? Создается путаница. Мужчины переезжают, мужчины делают звонки, мужчины заходят на электронную почту. Они должны знать, где он. А если они этого не сделают? Тогда это разрушение и хаос. Это причиняет им боль, причиняет им такую сильную боль, потому что они не знают. Я живу за счет совершенных ошибок. Они меняют коды, меняют конспиративные квартиры, меняют состав ячеек? Они пребывают в невежестве и они барахтаются...Подумай об этом. А теперь, может, пойдем поищем кофе, Дики?'

Он увидел, как Бонифейс и Клайдесдейл возвращаются с пирса, держа в руках короткие отрезки пластиковых стяжек. Они бы порезали их в тот момент, когда оглушили его ударом, а затем опрокинули его...Могла пройти неделя, или две недели, дольше, прежде чем безымянное тело было найдено, и он подумал об ученых и инженерах - новых солдатах передовой в новой войне, - прочесывающих эфирные волны в поисках сообщений, отправленных врагом, который был сбит с толку и расстроен ... и подумал также о мальчике в белой футболке с сердитым кровавым лебедем на ней.

"Ты забыл этого проклятого саудовского мальчишку".

"Я не забыл его, но я расставил приоритеты. Пожалуйста, я хотел бы вернуться и поискать свои очки, то, что от них осталось, затем я хочу немного кофе. Дики, ты позволил парню воспользоваться своим шансом, и ты не знаешь, и я не знаю, что может случиться. Все, что я говорю, это то, что стакан наполовину полон - верьте в светлую сторону.'

* * *

Целями Ли Донкина были те, кто копил в своих кошельках деньги на проезд на автобусе, у кого не было доступной машины, и кто шел пешком по главной дороге в город и не растрачивал деньги, собранные для продажи в торговом центре.

Солнце освещало его бледное лицо.

Его капюшон был поднят, и из-за завязок не было видно ни пряди его волос, ни каких-либо черт лица, мстительных и холодных. Он был в перчатках, а правая рука лежала в кармане, на рукоятке короткого обоюдоострого ножа. Поскольку прошло слишком много дней с тех пор, как он в последний раз делал себе инъекцию, ему было трудно ходить и еще труднее концентрироваться на цели. Однажды он поехал вперед, резко увеличил скорость и приблизился к женщине с коляской, но она, должно быть, услышала шипение его дыхания: она резко обернулась и столкнулась с ним. В кулаке у нее был зонтик, сложенный гармошкой, в качестве оружия, и он отступил.

Боли в его груди и животе были не от голода или жажды, а от страстного желания.

Он увидел другую женщину, впереди и на тротуаре, и снова ускорил шаг, но увидел полицейскую машину, ползущую к нему в потоке машин, и шанс был упущен.

Он смотрел вперед и назад и не мог увидеть одинокую добычу, без людей рядом. Он поклялся...Он достиг любимого места. За последние два месяца там трижды устраивали забеги, и рядом с тротуаром стояли заколоченные туалеты, окруженные разросшейся вечнозеленой изгородью, а затем школьными игровыми площадками. Он прислонился к фонарному столбу.

Должен подождать - и отчаяние захлестнуло его.

* * *

Для чего ему нужна была еда? Ему не нужна была еда, и ей нечего было ему дать.

Она слышала, как урчал его желудок, когда он молился.

Он встал на колени лицом к стене, едва различимой в унылой, темной комнате. Она не знала, что видел его разум, но на его лице было удовлетворение, когда он закончил. Ее собственные губы шевелились, произнося отрепетированную речь, но в тишине. Она взвесила это, решение относительно того, когда она произнесет речь, и было ли это необходимо...Ему не нужно было есть, и Фариа знал, что время пришло.

Она отнесла ему ведро и мокрую футболку, в которой была прошлой ночью. Она снова вымыла его. В подмышках и вокруг шеи, где за ночь собрался пот, а также на руках, ногах и лице. Она брызнула на него этим ароматом. Он посмотрел на нее сверху вниз, когда она присела перед ним на корточки, но она не могла прочитать его.

Он поднял ноги и позволил ей натянуть на них брюки, а она задрала их и высоко затянула молнию, затем застегнула его ремень. Она надела его носки и кроссовки, затянула шнурки и завязала их, и ее руки нащупали это. Он был бесстрастен; она не знала, испытывал ли он страх, поддерживала ли его сила, которую она пыталась придать. Она встала, затем наклонилась, чтобы поднять футболку из аккуратной стопки, которую она сложила. Он протянул руки, и она накинула его на них. Фария увидела лебедя и его открытый клюв, его широкие, распростертые крылья: проклинала ли ее птица в своем гневе? Она пристально посмотрела ему в лицо, затем втянула воздух в легкие.

Она достала жилет из пластикового пакета, почувствовала его вес. Она прихлопнула мух, ползающих по мешкам с дерьмом, привязанным к нему. Ничто в ее жизни не подготовило ее к этому. Ничего дома, когда она ухаживала за своей больной, сумасшедшей матерью, ничего в ведении домашнего хозяйства для своего отца и братьев, прежде чем они уехали в религиозные школы Пакистана, ничего в школе, где она с отличием сдала все экзамены, которые сдавала, ничего в комнате над домом, которая стала культурным центром, где она смотрела видеозаписи, на которых улыбающиеся женщины заявляют о своей вере, а затем видела, как горят автобусы, военные колонны и уличные рынки, где ее завербовали ... ничего за долгие месяцы пребывания в качестве спящей, и в коттедже не было звонка.

Его вес ослабел в ее пальцах. Он протянул руки, и она просунула одну в пространство, затем встала у него за спиной и провела вторую. Она увидела, как жилет равномерно давит на его плечи и почти тянет его вниз - но он выпрямил спину, принял вес. Он держал на ладони кнопочный выключатель, который она купила в скобяной лавке и которым, возможно, пользовалась дома для включения света у своей кровати, снял с него защитный кожух, и она увидела, как провода подводятся к детонаторам, как они прикреплены скотчем к палочкам в кармашках жилета.

Рука, которая держала кнопку выключателя, была засунута в рукав кожаной куртки, затем появилась и снова исчезла в боковом кармане. Когда его рука была там, в кармане, провод был спрятан.

Она хотела уйти. Она торопилась. Отступил от него. Оставил его стоять неподвижно, как статую. Накинула джилбаб на голову, изогнулась и позволила ему упасть, обернула дупатту вокруг шеи, поверх волос и поперек лица. Нужно было уйти от вони этого места, его темноты, сладковатого приторного запаха духов.

Она.подошла к двери, присела у нее на корточки. Он был у ведра. Она видела его наготу, но теперь он отвернулся от нее. Она услышала звяканье о его бок, прежде чем он застегнул молнию. Он не стал бы целовать ее, как делал ночью - губы на губах, языки во рту, зубы нежно касались твердости ее сосков - он отвернулся от нее, чтобы она этого не увидела, и его достоинство не было бы потеряно...Все было кончено. Она сделала то, что ей сказали, сделала его сильным.

Фария сказала резко, без любви: "Пора уходить. Давай.'

Она отодвинула доску, первой вошла в щель. Он последовал за ней, протиснулся внутрь, стараясь не задеть жилет под тяжелой курткой, и зажмурился от яркого солнечного света. Она повела его вверх по стене дома. В конце стены Фариа посмотрел направо, затем налево, остался доволен и быстро вышел на тротуар.

Они были молодым мужчиной и молодой женщиной, заурядными, ничем не примечательными, на пустой дороге, направляющимися к ее концу. На вершине холма они повернули направо и направились к центру города.

Толпы заполнили ступени, ведущие к дверям. Неровные очереди тянулись через площадь и были уже на одном уровне со входом в библиотеку.

Веселые - ели шоколад, курили, сплетничали - предвкушение росло, а солнце поднялось над часовой башней ратуши и согрело их.

* * *

"Это Мэри, не так ли? Есть чай или кофе, как вы предпочитаете. И с сегодняшнего утра вы взяли на себя руководство секцией, которая особенно важна для нас, я прав? Угощайтесь печеньем или круассаном. Мне сказали, что у вас серьезные личные опасения относительно законности и нравственности действий Службы в нынешнее кризисное время. Это основы? Пожалуйста, присаживайтесь. Вы специально просили о встрече со мной этим утром, когда, к сожалению, обстоятельства оставляют мне мало времени в вашем распоряжении, но вы должны знать - и я подчеркиваю это - я очень серьезно отношусь к любым подобным тревогам со стороны самых ярких и лучших наших сотрудников. Ты знаешь это? Мэри, ты полностью завладела моим вниманием.'

Свет хлынул в комнату, проникнув сквозь бомбостойкое стекло окон ... И она уже знала, что напрасно тратит время. На верхнем этаже, в кабинете генерального директора, где она никогда раньше не была один на один, он указал ей на стул, стоящий лицом к окну. Пока она нервно возилась с чашкой чая и блюдцем, он занял позицию, в которой легко облокотился на подоконник. Чтобы посмотреть на него, удержать его взгляд, она должна вглядеться в полную силу солнца. Она была в невыгодном положении и понимала, что ничто не случайно.

Она сказала, что заключенный с доказанными следами взрывчатки был ошибочно освобожден из камер Паддингтон Грин.

"Я лично очень внимательно следил за этим вопросом. Мне сказали, что последующая экспертиза опровергла предыдущие выводы ... но, пожалуйста, продолжайте.'

Она сказала, что, по ее мнению, заключенная была освобождена, а затем похищена ее начальником, который действовал заодно с американцем, агентом по связям Федерального бюро расследований ... и она вспомнила руки на ней и то, как они исследовали не только ее тело, но и лицо, и она запнулась на том, что она сказала - с целью незаконных пыток и издевательств.

"Это крайне серьезное обвинение, Мэри, но - по твоим собственным словам - убеждение, не подкрепленное доказательствами. Несмотря на все это, уверяю вас, я буду следовать по этому следу с предельной тщательностью. Что еще, Мэри, у тебя есть для меня?'

Она собиралась заговорить, когда зазвонил его красный телефон из трех. Он поморщился, как бы говоря ей, что он был обязан ответить, молчаливое извинение за то, что прервал. Он не выказал ни восторга, ни удовлетворения, которые она могла видеть. Он повторил короткие фразы, которые слышал: "посредник", и "оказал сопротивление при аресте и вырвался на свободу", и "потерялся в море", и "предположительно утонул", и "найдена сокровищница документации", и "на террориста ничего нет". Он внимательно слушал еще несколько мгновений, затем положил трубку.

"На чем мы остановились, Мэри?"

У нее больше не было сердца для этого. Она сказала, что рассказала ему все, что знала.

"Могу я освежить вашу чашку, нет? Еще одно печенье, нет? Я думаю, прости меня, это было то, что ты верил, что знаешь, но не мог поклясться...но не сомневайтесь, что я доведу это до конца, как только закончится наше нынешнее трудное время...Позвольте мне напомнить вам, Мэри, что Дики Нейлор был самым верным и преданным слугой нашей организации в течение тридцати девяти лет, приверженцем порядочности, и мне трудно представить, что он вступил бы в царство беззакония. Мы приветствуем присутствие американца, человека с большим опытом в своей области, но я хотел бы напомнить вам о прошлогодней речи государственного секретаря его правительства, когда она отстаивала верховенство закона в обращении с заключенными и самым категорическим образом отрицала, что они подвергались жестокому обращению. Я цитирую: "используй все законное оружие, чтобы победить этих террористов"... Даже если у тебя благие намерения, Мэри, нельзя допустить, чтобы инсинуации очерняли имена хороших людей.'

Она встала, поставила пустую чашку, считая себя наказанной школьницей.

Он сказал: "Вам, конечно, будет приятно услышать, что сегодня рано утром фасилитатор, старший организатор этой банды фанатиков-убийц, был перехвачен при попытке бежать из Соединенного Королевства, вырвался на свободу, но упал в море и предположительно утонул - скатертью дорога, - но он оставил свои проездные документы. Эта информация, Мэри, доступна только в Великобритании, и она нанесет огромный ущерб войне с террором, если его народ узнает о его потере и о том, что мы восстановили....Но, Мэри, само собой разумеется, что я тебе полностью доверяю.'

Ее голова была опущена. Она поблагодарила его за уделенное время. Она была у двери.

"О, последняя мысль, Мэри. В просторечии для такого человека "разоблачитель". На мой взгляд, это не самый мудрый путь для тех, кому следует следовать. Это неизбежно ведет к отставке, концу яркой, процветающей карьеры и очернению со стороны ранее ценимых коллег. Может показаться, что новые друзья превозносят воздуходувку, но это в высшей степени краткосрочно. Их полезность прошла, воздуходувка выброшена, они остались одинокими и нетрудоспособными. Я надеюсь, вы сочли нашу беседу полезной.'

Она радостно сказала: "У меня есть, и я благодарна. Спасибо тебе.'

Это было полезно, размышляла она, и скрывала свою необузданную горечь, потому что она не была профсоюзной активисткой, или коммунисткой, или еврейкой .

Она закрыла за собой дверь.

* * *

Они шли по тротуару к нему, к заколоченным туалетам и теням, отбрасываемым живой изгородью, где ждал Ли Донкин.

Дрожь сотрясала его руки и ноги, и он сильно прикусил язык, нижнюю губу.

На дороге было интенсивное движение в обе стороны, но оно все еще продолжалось. Ни одного пешехода в радиусе ста ярдов от них, позади них. Он проверил спортивную площадку: дети запустили мячом в штанги ворот, на которых не было сетки, но взрослых с ними не было. Ли Донкин думал, что его терпение вознаграждено. Его побег был очевиден.

Мужчина был одет в тяжелую кожаную куртку, его тело выпирало под ней, а руки были в карманах. Выражение его лица было отсутствующим, как будто он был отвлечен, но на его лице играла легкая улыбка. Женщина рядом с ним была одета в черную мантию - то, что Ли Донкин называл "снаряжением для мусора", - у нее на лице был шарф, а на плече висела сумка. Они не разговаривали. Они не смотрели ни направо, ни налево, просто шли. Он бы сказал, Ли Донкин сказал бы, что они ничего не видели ... не увидят его, пока он не ударит их. Он приготовился, отчего дрожь усилилась, напрягся и выгнулся.

Они поравнялись с изгородью.

Ли Донкин быстро вышел из тени, был на них до того, как его заметили. Он ударил женщину плечом, услышал, как она ахнула, увидел шок. Она отшатнулась и чуть не упала на дорогу, когда мимо проезжал грузовик. Он положил руку на ремень сумки и попытался оттащить ее от нее, но она вцепилась. Удар пришелся по мышце на задней поверхности его голени. Его рука опустилась в карман, сжала рукоятку ножа - надо было вытащить его с самого начала. Мужчина схватил его. Женщина держалась за свою сумку и свободной рукой колотила его. Он был злобным, но не сильным. Чертовски проигрывал...Не осознал бы этого, но зависимость подорвала его. Он вцепился в кожаную куртку и попытался подтянуть ее ближе к себе, чтобы сделать удар короче. Дернул и разорвал куртку и был готов нанести удар ножом. Ли Донкин почувствовал, как его руку выкрутили назад - как будто она могла сломаться, и выпустил нож, потеряв его. Услышал, как упал нож...Он вырвался на свободу и сбежал.

Ли Донкин бежал, поскальзываясь, по грязи спортивного поля. Мимо детей и их окровавленного мяча. Не оглядывался назад, не знал, что он сделал. Бежал, пока не упал, не смог дышать, затем упал.

* * *

Она наклонилась, подняла нож. Присев, она бросила это в свою сумку - не смогла бы сказать почему.

"С вами все в порядке, мисс?"

Она подняла глаза и увидела водителя высоко в кабине грузовика. Она кивнула и встала. Ибрагим был рядом с ней и казался отстраненным от всего этого, далеким, все еще улыбаясь, одна рука в кармане.

Грузовик отъехал.

Они пошли дальше вместе, спускаясь с холма по направлению к городу.

Это была оживленная дорога, ничем не отличающаяся субботним утром от любого другого дня, и она вела к выбранному полю битвы новой войны...Не было никаких ущелий и скалистых пиков, как в горах за пределами Джелалабада, никаких укрепленных комплексов, которые можно было бы защитить, как в отдаленных деревнях Вазиристана, никаких дренажных труб, в которые были бы заложены самодельные взрывные устройства, как на пути из Зеленой зоны в Международный аэропорт Багдада.

Новая война нашла новое поле битвы, где люди собирались на площади и не беспокоились о том, что они платили жалованье солдатам и летчикам, платили за пули, снаряды и бомбы, которые использовались от их имени, не думали о последствиях и считали себя далекими от них. В новостях по радио в то утро, если кто-нибудь слушал, сообщалось о новой операции американских войск в труднодоступной горной местности, рейде пакистанских военных против лидера Аль-Каиды, взрыве бомбы в Багдаде, в результате которого погибли трое южноафриканских охранников, но все это было очень, очень далеко.

Он слышал, как готовился завтрак, слышал, как насвистывали гимн через дверь спальни, ждал, чтобы пойти со своим директором купить газету и пачку сигарет.

Дэвид Бэнкс открыл блокнот, перевернул на последнюю страницу.

2 августа 1938

Кому: мисс Инид Дарк, Бермондси, Лондон

От: медсестры Анджелины Калви, 38-й-й полевой госпиталь, фронт на реке Эбро

С сожалением сообщаю вам о смерти Сесила Дарка, добровольца XV Международной бригады.

Он ушел от нас три часа назад. Он был поражен одной высокоскоростной пулей в верхнюю часть грудной клетки, что вызвало пневмоторакс, коллапс правого легкого. Неизбежно было также внутреннее кровотечение в это легкое, которое сдулось. Первоначальная рана была перевязана по указанию доктора i / c, и в легкое был введен троакар, процедура, которая позволяет откачать избыток крови. К сожалению, в условиях полевого госпиталя - в то время поступило много пострадавших - он был подвержен инфекции. Бактерии могли быть занесены через носовой воздушный канал, а из его формы частицы попали в рану от пули. Его температура поднялась до 101 градуса. F, и его частота пульса и дыхания также повысились. Чтобы облегчить боль, был введен морфин. В момент смерти он был без сознания.

Вместе с товарищами он был похоронен час назад. Могила не будет отмечена. Мы уходим сегодня вечером, а завтра фашисты удержат это место; они уничтожат, осквернят любую могилу, которую они обнаружат.

Я разговаривал с ним этим утром, прежде чем он потерял сознание. Он был спокоен, мог говорить шепотом. Вы должны знать, что в конце он проявил мужество и был предан делу, к которому присоединился. Он сказал мне, что хотел бы, когда его будут хоронить, чтобы над его могилой были произнесены слова псалма номер 137: "не разрешается произносить христианские молитвы, комиссары запрещают это". Этот дневник был у него в руке, когда он проходил мимо. У нас есть инвалид, которого репатриируют, и он отвезет дневник в Лондон.

Я думаю, он был человеком, за которого вы должны гордиться.

С уважением, Анджелина Калви.

"Вы готовы, мистер Бэнкс? Боже, ты выглядишь так, будто увидел привидение.'

Сидя низко на диване, его тело скрыло движение, когда он закрыл блокнот, сунул его обратно в карман и позволил ему упасть на рассыпанные монеты и два камешка. Он коротко сказал: "Да, я готов и был готов в течение получаса".

"Не нужно быть колючим". Его директор ухмыльнулся. "Похоже, там довольно приятный денек".

Она крикнула из кухни, что им следует поторапливаться, иначе сосиски превратятся в уголь. Он дотронулся до "Глока" в кобуре на бедре, накинул пальто и последовал за Райтом к выходу.

Бэнкс шел на шаг позади своего директора и на шаг слева от него, удерживая внешнюю часть тротуара. Он задавался вопросом, написала ли итальянская медсестра шестидесяти девяти лет, менее чем за несколько недель до этого, правду о смерти человека. Бэнкс окинул взглядом дорогу впереди и приближающиеся машины, людей на тротуаре, как его научили на тренировках. Он задавался вопросом, чувствует ли себя мужественным человек с дырой в груди и разрывом легкого. Бэнкс видел обыденность вокруг себя и не чувствовал никакой опасности.

Он подумал о предательстве. Это был бы большой день для предательства. Его, потому что его бросила команда, с которой он должен был быть.

Сесила Дарка, потому что он был одурачен делом, которому он следовал. Джулиана Райта, из-за того, что ему скажут после того, как подадут подгоревшие сосиски. Он думал, что предательство - плохое начало дня - любого дня.

"Вы всегда так чертовски несчастны, мистер Бэнкс?"

Проигнорировал его, обошел на шаг сзади и шагнул в сторону. Видел машины, видел лица, видел площадь, открывающуюся перед ним. Увидел толпы вдалеке.

"Ладно, что за история? Что со мной будет?'

Бэнкс сказал спокойно, как будто это был фрагмент беседы: "Суд заканчивается, и вы отправляетесь под охрану. Вы делаете заявление, которое еще не было сделано из-за боязни нанести ущерб делу, которое вы слушаете. Если вам повезет, вас не вызовут в качестве свидетеля на последующее разбирательство, потому что есть куча доказательств поджога из первых рук. Затем вас отпускают. Идите, если у вас есть хоть капля здравого смысла, настолько далеко, насколько это возможно. Смени свое имя, смени свою личность. Ты забываешь все о своем прошлом, включая свою жену и дочь, потому что они становятся слабым звеном. Единственное, что ты помни, это оглядываться через плечо, продолжать смотреть. Никогда не переставай вглядываться в тени, во тьму, в лица незнакомцев. Никогда не думай, что за то, что ты сделал, о тебе забыли. Как вам это, мистер Райт, повод для веселья?'

"Я тебя не понимаю. Я буду скучать по тебе, было хорошо, что ты был рядом, творит чудеса эго.. Да, я буду скучать по тебе - но я тебя не понимаю.'

"Ты не должен пытаться".

Он увидел, как поднимаются забитые людьми ступени, услышал, как часы впереди пробили четверть часа, увидел извивающиеся очереди на площади. Он подумал о предательстве и смерти, и о том, что сделал снайпер, и о невысказанном псалме.

Глава 20

Суббота, день 17

Площадь открылась слева от них. Между ними ничего не было сказано, и его доверитель повел, Бэнкс последовал. Все взгляды, которые проходили мимо него, мужчины и женщины, которые спешили вперед, как будто промедление было преступлением, были прикованы к ступеням и огромному монолиту, которым был торговый центр; громко играла рок-музыка. Он изучил каждую витрину спереди - использовал отражения от них, чтобы проверить свой тыл, - и каждый служебный вход, и каждый переулок между ними, потому что это было его тренировкой.

Он считал, что его тренировки защитили его. Это было не его дело, как один незнакомец закончил отношения с другим. Должен беспокоиться о себе, а не о других, должен запереться в коконе эгоизма. Он заметил, потому что был обучен этому, каждое переднее окно и каждую узкую щель, где стояли мусорные баки, где были бутылки, дерьмо и картонные листы бродяг.

Музыка, лившаяся из динамиков центра, становилась все интенсивнее. Он рассматривал лица, но ни одно из них не было для него важным...Ему стало холодно. Осознал, что находится в тени, отбрасываемой башней ратуши. Вздрогнул. Ускорил шаг. Находясь в тени, почувствовал угрозу. Добрался до плеча своего директора, затем вырвался обратно на солнечный свет. Но это осталось с ним, задержалось на коже его лица, и его рука без причины потянулась к тяжелому карману его куртки - без причины - . и его пальцы нащупали твердость, удерживаемую в кобуре-блине. Не смог бы этого объяснить.

Но Дэвиду Бэнксу сказали, что он бесполезен, он сказал себе, что у него нет будущего.

Он рявкнул: "Мы что, почти дошли, черт возьми?"

Райт остановился, повернулся, посмотрел на него с ухмылкой на лице. "Вы снова видите призраков, мистер Бэнкс?"

"Я просто хочу знать, почти ли мы на месте".

"Ты белый, как чертова простыня. Завтрак - это то, что тебе нужно. Да, мы почти на месте.'

Он не смог бы объяснить, ни незнакомцу, ни самому себе, тот холод, который охватил его, когда он шел по тени, отбрасываемой на тротуар.

Они были "почти у цели": он должен был это увидеть, но не увидел. Там был переулок с большим мусорным баком на колесиках наполовину поперек входа, затем А-образный щит за дверью и окном газетного киоска, который объявлял о торжественном открытии распродажи bonanza в городе, как будто это было самое большое, жизненно важное дело во всем мире. Теперь, прервав тренировку, его взгляд оторвался от Директора и переместился на толпу слева от него, плотную и тесную, с возбужденным гулом, исходящим, как горячее дыхание.

"Терпение, мистер Бэнкс, терпение...Мы на месте". Затем издевательский смех. "Ты действительно видел привидение?"

Бэнкс зарычал, ничего не мог с собой поделать: "Просто, черт возьми, смирись с этим".

Прозвенел звонок, когда его директор открыл дверь. Он увидел, что магазин полон, что пройдет целая вечность, прежде чем Райта обслужат. Дверь закрылась за его человеком, и Бэнкс отвернулся от нее, оглянулся на улицу, откуда они пришли, и стал ждать.

* * *

Теперь она заговорила, сказала то, что отрепетировала. "Там, перед вами, толпа. Ты приближаешься к этому, погружаешься в это. Изо всех сил пробивайся сквозь это. Но ни на кого не смотри.'

Они спустились с холма и прошли мимо мест, которые она знала всю свою жизнь. Оставили большие магазины далеко позади. И поворот на дорогу, где доминировала мечеть - она молилась там, прежде чем перейти в мечеть поменьше, где она посмотрела видео и была завербована - и они пошли по дороге с киосками, на которых были разложены фрукты и овощи, из которых она делала покупки. Аромат специй доносился до нее из открытых дверей на окраине гетто, где жило ее общество, и мягкие шелка для одежды танцевали в солнечном свете на вешалках. Она привела его на площадь. Пока они шли, между ними была тишина. То, что произошло на вершине холма, нападение, прошло, не имело значения; все, что от этого осталось, - нож в ее сумке. Площадь была широкой перед ней. Она не могла проникнуть в его мысли, но улыбка на его лице - широкая и открытая - была детской. Она думала, что он обрел покой, но не верила, что может быть уверена в этом, не тогда, когда он прошел последние шаги.

"Там есть женщины, и дети, и мужчины нашей веры - многие другие. Не смотри на их лица. Посмотрите на них, и вы, хотите этого или не хотите, отождествите себя с ними и будете колебаться. Не смотрите на них своими глазами. Пообещай мне.'

Ответа ей не дали. Он шел в ногу с ней, подстраивался под ее шаг. Если она остановилась, он остановился. Если бы она ушла быстрее, то и он тоже. Она осознала свою власть над ним, его зависимость от нее. Она замедлила шаг, и он замедлился.

"Ты не смотришь на них...Когда ты с ними, когда у тебя в руке кнопка, ты думаешь о Боге и о своей вере - о том, куда ты пойдешь и с кем ты будешь, и о гордости за свою семью. Услышь, как Бог приветствует тебя, хвалу твоей семье и всем тем, кто любит тебя.'

Она не знала, достаточно ли этого, но больше сказать было нечего.

Почти каждый день Фариа проходил через эту площадь. Большую часть недель она поднималась по этим ступенькам и входила в торговый центр. Она указала на это, у нее не было причин, но она указала. Ее рука, свободно запутавшаяся в складках джилбаба, указала на это. Ее зрение было размытым, затуманенным чудовищностью того, что она сделала. Она не видела, из-за тумана в глазах, фигуры мужчины в старом плаще, который держал планшет и оглядывался вокруг, или ожидания и удовольствия на его лице. То, что она увидела, направляя его рукой, были кадры из видео, которые ей показали: заявления мучеников перед камерой, движение толп на уличных рынках, прохождение колонны бронетранспортеров Humvee, оружие врага...не видел, как мужчина в плаще повернулся, отделился от маленькой группы людей рядом с ним и направился к ней.

"Ты как раз вовремя. Я начал, но это не имеет значения", - болтал Стив Викерс. "Вы пришли на историческую экскурсию по центру города...Что ж, вы нашли это. Я делал римский период, но мы можем сделать это снова - никто не будет возражать. Теперь, если бы вы могли просто следовать за мной ...'

Они укоренились. О, люди были такими странными. Молодая женщина явно помахала ему рукой. Увидели его, помахали рукой - он объяснил, что повторить то, что он уже сказал, для него не составит труда, попросил их следовать за ним, но они стояли неподвижно. Это была бы застенчивость, возможно, смущение.

Викерс, историк-любитель, увидел улыбку на лице молодого человека. Так много из них, так часто - и абсолютно он отвергал предрассудки и считал бы стереотипы ниже своего достоинства - были такими защищающимися, такими замкнутыми и незаинтересованными в изучении наследия общества, частью которого они стали. Это была прекрасная улыбка, такая наполненная молодостью, почти счастьем. Женщина была другой, в ее глазах был холод - и ему показалось, что он увидел там отблеск гнева. Его осенило.

'Наши цели пересекаются? Я Стивен Викерс. Я провожу группы заинтересованных людей по городу, чтобы они могли лучше понять, что происходило здесь, где мы находимся сейчас, в прошлых поколениях и столетиях. Я предположил, что вы видели мою рекламу в местной газете и намерены присоединиться к нам. Я ошибаюсь?'

"Да, неправильно", - выплюнула женщина.

Он увидел багровый шрам на ее лице и огонь в ее глазах, но молодой человек рядом с ней просто улыбнулся, как какой-то идиот, и казался достаточно приличным, хотя и отстраненным.

"Тогда я сожалею, что вторгся...Конечно, если вы захотите присоединиться к нам, не имея намерения, пожалуйста, сделайте это. Это захватывающая история, история города. Мы ходим там, где ходили римляне, где саксы, викинги и норманны создавали свои жизни и...

"Оставьте нас в покое", - прошипела женщина.

Он бы сказал, что она была на грани слез, но ее грубость была экстраординарной. Викерс сказал: "Тогда, возможно, в другой раз".

Он раздраженно зашагал обратно к своей группе. Отказ тяжело дался ему. Он не осознавал, не мог иметь, последствий своего подхода к женщине и молодому человеку, важности тех моментов, которые были потеряны для них. И что было бы результатом того, что он задержал их не более чем на полторы минуты. Его лицо раскраснелось от отпора, когда он снова обратился к своей аудитории.

"Приношу свои извинения за то, что бросил тебя. Как я уже говорил, саксам с реки Эльба понравилось то, что они увидели, и они сочли аллювиальную долину реки Леа наиболее подходящим местом для поселения. Прямо здесь, где мы сейчас находимся, они разбили свой первый лагерь...'

Женщина что-то настойчиво говорила молодому человеку. Стив Викерс проигнорировал их, забыл о них.

* * *

"Вы готовы, настало время. Этот человек был дураком...Именно ты будешь творить историю'

Она не знала, слушал ли он ее, понимал ли ее. Ее рука лежала на его руке, рядом с запястьем, рядом с тем местом, где его рука была спрятана в кармане кожаной куртки.

"Я с тобой, не рядом с тобой, но близко к тебе. Мы вместе. Я буду помнить тебя всегда. Мы собираемся начать ходить. Однажды мы встретимся снова.'

Она проклинала влагу в своих глазах. Моргнул, чтобы смахнуть слезы. Она почувствовала жесткую форму жилета под пиджаком и почувствовала запах духов и грязи с поля боя. Музыка кричала в ее ушах, и металлический голос прокричал приветствие толпе. Она оглянулась назад и вверх, увидела циферблат часов, без четырех минут час, и она не считала время, потерянное на плевки и шипение, чтобы избавиться от дурака.

"Мы собираемся начать ходить. Я с тобой, но никогда не оглядывайся назад - и не смотри на лица. Ты в моих молитвах.'

Если бы она этого не сделала, он бы не сдвинулся с места. Она использовала силу своей руки, ее ладонь на его рукаве, и подтолкнула его вперед.

* * *

Он стоял возле газетного киоска. Так чертовски медленно. Несколько человек вышли и несколько вошли, но не его чертов директор. Линия его глаз пересеклась.

Он увидел центр и толпу на ступенях, растекшиеся очереди на площадь. Видел человека, который гастролировал с аудиторией и кричал, чтобы перекричать громкоговорители и шум музыки. Увидел азиатскую пару, задержавшуюся на тротуаре, и женщина хотела пройти вперед, а молодой человек выглядел неохотно, но она толкнула его. Увидели пожилого парня на больничных палочках, идущего за ними ... и пожилой парень обогнул их, как будто это был сложный маневр с его палками, затем остановился, чтобы разинуть рот. Бэнкс нетерпеливо топнул ногой...Ради бога, даже с учетом истории жизни , сколько, черт возьми, времени может потребоваться, чтобы купить газету и пачку сигарет? Увидел шрам на лице женщины и старика, который тяжело опирался на свои палки и пялился. Увидела, как молодой человек отреагировал на ее толчок - у него была глупая улыбка, как у маньяка, - и начал двигаться ... но старик встал поперек их пути.

Бэнкс снова почувствовал холод, но солнце пробивалось сквозь ветви деревьев, и он был далеко от тени башни ратуши.

* * *

Охотник за головами из Афганистана Джордж Мэрриот - у него были раны, подтверждающие это, и осколки, все еще застрявшие в теле, - знал, что видел, и был измотан.

Он был измотан, потому что шел пешком от дома до деревни, а затем, спотыкаясь на своих палках, добрался до автобусной остановки. Он постоял в автобусе, слишком гордый, чтобы принять предложение женщины занять свое место, затем неуклюже вышел с автобусной станции на площадь. Сила покинула его, но не острота и ясность мысли в его уме.

Над Джорджем Марриотом смеялись за его спиной, когда за ним закрылась дверь, посетители паба, где самодовольная задница-. дыры выпили. Он охотился на гордых и способных бойцов в горах Тора-Бора. Он захватил, живыми или мертвыми, лучших людей врага. Но Джордж Мэрриот остался жив. Он распознал опасность.

Джордж Мэрриот, возможно, и не понял бы, с чем столкнулся, если бы не встретил немца в лагере в Джелалабаде. Немец был из GSG9, сил специального назначения и их элиты, и говорил о подготовке подразделения. Врываемся в здание, швыряем светошумовые гранаты вперед, видим врага, съежившегося в шоке, узнаем женщин - убиваем их: "Не валяй дурака, Джорджи, всади в них половину магазина. Сначала стреляйте в женщин, так нас учат. Женщины, Джорджи, смертельно опасны.' У нее было застывшее лицо и поджатые губы, и в ее глазах было, как ему показалось, презрение, когда она толкнула мальчика. У парня была эта чертова улыбка ... У него были причины улыбаться. Джордж Мэрриот знал, что муфтии, муллы и имамы говорили им, мученикам. Отпущенные грехи, место в раю. Никаких пыток в могиле, и рядом с семьюдесятью двумя темноглазыми женщинами. Может привести семьдесят родственников в рай и заслужить Венец Славы. Один ребенок гулял в Кабуле, а другой в Герате, и оба ходили потные, нервные, но люди, которые были достаточно близко, чтобы видеть - те, кто выжил, - говорили, что эти дети все еще улыбались.

У этого была выпуклая грудь и тяжелый живот под пиджаком, но тонкие, как веретено, ноги, судя по очертаниям брюк, и рука, глубоко засунутая в карман, которая не вылезла, когда его пихнули, - этого было достаточно для сравнения с Джорджем Мэрриотом.

Неуверенно удерживая равновесие на одной палке, он бросился на ребенка с другой, но женщина наткнулась на него. Ее рука была в сумке, и затем он почувствовал, как боль накатывает потоками.

* * *

Дэвид Бэнкс увидел, как старик качнулся к паре, как пьяный, когда не в состоянии. Он нацелился на мальчика, но женщина вмешалась своим телом, и ее халат развевался при движении. Старик упал на нее, затем согнулся, упал на живот, распластался.

Мать с коляской и другие родители с детьми, не обращая внимания, прошли мимо, потому что это было не их дело.

В дни тренировок они вдалбливали офицерам охраны, что те не должны покидать станцию. Пробка - объезжайте ее и двигайтесь дальше. Драка на улице или украденная сумка - продолжайте действовать вместе с директором и предоставьте это униформе. Он остался на месте, спиной к двери газетного киоска.

Он мог бы подумать, что это жалко для старика быть взбешенным таким ранним утром ... Но в его жизни не было суждений. Он отвел взгляд, снова перевел взгляд с тротуара, где беспорядочно валялись палки и распростерся старик. Последнее, что он заметил, это как женщина и молодой человек перешагивают через него и начинают подниматься по тротуару. Он оглянулся назад, через стеклянную дверь магазина, и увидел, что Райт был следующим в очереди на обслуживание.

Она не чувствовала любви; от нее ничего не осталось.

Вместе они перешагнули через тело, где был нож. Небольшая струйка крови просочилась из-под груди и изо рта.

"Ты должен идти. Я позади тебя, но не оборачивайся, чтобы найти меня, Знай, что я с тобой.'

На мгновение свободной рукой он сжал ее. Затем Фария толкнула его в плечо, оттолкнув его. В тот момент, когда он, казалось, подпрыгнул, чтобы восстановить равновесие, она подумала, что его улыбка исчезла.

Она последовала за ним на три или четыре шага, не больше, и увидела, как он бредет по тротуару...Она была удовлетворена тем, что он не оглянется назад, не будет искать ее.

Все, о чем ее просили, она сделала.

Она повернулась и начала уходить, туда, откуда пришла. Перед вкусным жареным цыпленком и его стальными ставнями она сделала то, что запретила ему, и уставилась ему вслед. Он шел медленно, как будто шел во сне, и был недалеко от газетного киоска и переулка с мусорным баком, а за ним он переходил дорогу, преодолевая поток машин, и присоединялся к очереди у подножия ступенек. Она не была с ним, не была близка. Она сбежала.

Она бежала, пока не оказалась за углом, недалеко от городского центра - увидела часы, которые показывали без двух минут час, - затем она перевела дыхание и пошла.

Это было сделано.

Она скользнула в узкий переулок. Она была одна. Она сняла джилбаб и бросила его вместе с платком, распустила волосы и вышла из дальнего конца переулка.

Фария хорошим шагом направился домой. И она почувствовала пустоту и комок в горле.

* * *

"Боже, посмотри".

"Не могу, чертовы пробки".

"Это та девушка".

"Какая девушка?"

Жена фермера повернулась на своем сиденье, чтобы посмотреть назад, через заднее окно "Лендровера". "Девушка, которая у нас была".

"Имел где?"

"Ты можешь быть чертовски тупой, дорогая. Девушка, которая была у нас в коттедже.'

"Я не останавливаюсь, или нас выбросят".

'Все равно уже ушли. Знаешь что, она-'

'Что?'

"Не перебивай меня, дорогая. Она плакала навзрыд.'

"Я понятия не имею, где мы сможем припарковаться".

"Послушай, дорогой, она рыдала, как будто ее миру пришел конец. Ну, я думаю, это была она. Нет, она была такой собранной, не могла быть. Это было похоже на нее.'

Он увидел проволочную петлю.

Дэвид Бэнкс видел, как пьяный развернулся к паре, затем ударил их палкой, налетел на них, затем рухнул, и он видел, как его проигнорировали на тротуаре. Пара рассталась, женщина убежала, а молодой человек направился к нему ... и толпа напирала на шеренгу охранников, которые стояли на верхней площадке лестницы.

Мысли проносились в голове Бэнкса. Был ясный день, и пот блестел на коже лица молодого человека, создавая там блеск. Там была улыбка, пустая, по которой теперь стекал пот - но не больше. Улыбка исчезла, ее сменила дрожь губ, его глаза рассеянно смотрели перед собой. Его движения были медленными. При каждом шаге гибкая петля - дюйма на три или около того - натягивалась под подолом кожаной куртки. Он увидел худое лицо с ввалившимися щеками и шею без плоти. Одна рука была глубоко в кармане, но другая безвольно свисала сбоку. Ноги, на которых виднелся изгиб, были узкими и невещественными, а кроссовки - маленькими...И все же тело было таким большим, как будто его накачали таблетками тяжелоатлета, как будто под курткой были слои свитеров. Остальные части тела не соответствовали размеру и объему грудной клетки. И там была проволочная петля.

Бэнкс вспомнил взрыв ехидного смеха в комнате для брифингов за день до прибытия американского президента с его последним визитом в столицу Великобритании. Фотография, выведенная на экран боссом ублюдочного тылового эшелона. Охранник секретной службы, его руки раскинуты в стороны, сжимающий пистолет-пулемет, который был направлен в небеса, пуговицы жилета оттопырились от напряжения, рот открыт, в то время как его президент рушился, застреленный, на тротуар, а надпись на нижней части экрана была недоверчивым криком охранника: "Боже, это происходит на самом деле". Да, это было, Господи, на самом деле происходило.

Одежда была неподходящей, слишком полной и громоздкой для верхней части тела, слишком тяжелой при солнечном свете того утра, и там была проволочная петля.

Вспомнил холод на шее и шерсть в переулке, где они тренировались. Увидел окно и картонную фигуру в нем. Он вращался и мог показать ему пистолет или ребенка на руках, Вспомнил длящееся целую вечность следствие после того, как в вагоне поезда был застрелен бразилец: парень, работающий ради лучшей жизни, а не террорист-смертник ... Вспомнил офицера, которому предъявили обвинение в убийстве за то, что он убил, когда для убийства не было причин ... Вспомнил стрелка, который стрелял оправданно, а теперь превратился в истощенную оболочку. Воспоминания пронеслись в его голове.

За его спиной была цель, движущаяся, текучая масса, муравьиное гнездо активности на ступенях и на площади. Там был молодой человек с потным лицом, телом, которое не было масштабируемым, и проволочной петлей, которая была слишком толстой для кабелей персональной стереосистемы.

Знал это и не мог убежать от этого - это происходило на самом деле.

Он посмотрел в лицо незнакомцу, молодому человеку. Увидел это так, как увидел бы снайпер. Видел дрожащий подбородок и страх в глазах. Принял решение, как снайпер. Вынесли приговор, осудили. Он впервые почувствовал запах духов - какими пользовалась бы девочка-подросток, - и приговор был подтвержден, апелляции не подлежал.

Тогда Бэнкс задался вопросом, пытался ли молодой человек быть храбрым - пытался ли призвать к действию принципы, которые направили его, - но теперь был напуган, его мозг затуманился...Он вернулся к своим многочасовым тренировкам за долгие годы, потому что это происходило на самом деле. Молодой человек поравнялся с переулком, шарахаясь в сторону, чтобы избежать столкновения с мусорным баком на колесах. Рука Бэнкса дернулась к куртке, и вес записной книжки, рассыпавшихся монет и камешков отбросил ее назад. Рука одним движением потянулась к рукояти "Глока", и когда он был выхвачен, палец сдвинул предохранитель.

Оружие поднялось, и его ноги растопырились.

Молодой человек остановился как вкопанный и уставился на него.

Бэнкс принял боевую позу, равнобедренную стойку. Достаточно быстро? Этого не могло быть. Целился в голову, в лоб и виски, но голова, казалось, тряслась, как будто она пыталась убрать реальность момента. Не смог за время, которое составляло доли секунды, зафиксировать прицел над иглой. Задержал дыхание. Увидел, как карман, где была рука, корчится, и понял, что кнопка нажата, и ничего...Его палец сжался, и цель отступила в переулок и отскочила от мусорного бака. Продолжал давить.

* * *

Она переключила скорость, затем нажала на тормоз.

Проклятая тварь сделала это снова. Пришлось бы затормозить, иначе врезался бы в фургон впереди. Как будто прогремели два выстрела, проклятая машина, которую купила Аврил Харрис, казалось, взорвалась с шумом. Это звенело у нее в ушах. Она покраснела, могла бы побагроветь, и мужчина в машине рядом с ней - на внешней полосе - высунулся из окна, скорчил гримасу, усмехнулся и крикнул ей: "Вы хотите, чтобы об этом позаботились, мисс. Это будут коленчатый вал и ремень ГРМ, которые нуждаются в регулировке и -'

"Спасибо тебе. Я знаю, что нужно этой чертовой штуковине.'

Фургон впереди отъехал вперед, и она поехала за ним, мимо площади и огромной колышущейся толпы. Она услышала бой часов на ратуше и увидела, как большие двери наверху лестницы открылись, волна, которая поглотила людей из службы безопасности.

* * *

Он опустил "Глок" обратно в кобуру-блин, опустил ее так, чтобы она была надежно закреплена. Его руки дрожали от отдачи выстрела, а в нос ударил запах кордита.

Его цель была отброшена назад. Бэнксу не удалось разглядеть голову или грудь, потому что они были спрятаны за мусорным баком, но хрупкие ноги и ступни - и проволочная петля - были видны. Он не испытывал никаких эмоций, не знал, должен ли он. Он оглянулся, ожидая увидеть толпу, собирающуюся полумесяцем, но по тротуару шли люди, пара пенсионеров, семья, молодые люди с поднятыми капюшонами, и все они спешили к ступенькам торгового центра, а поток машин проносился мимо.

Он зашел в переулок. Мусорное ведро воняло старым мусором. Он думал, что это такое же хорошее место для смерти, как передовой окоп, по которому бродили крысы. Он посмотрел вниз, сквозь призрачный свет, в лицо. Да, два хороших снимка. Да, лучшее, что мог сделать двойной тап. Отверстия, достаточно широкие, чтобы в них можно было вставить карандаш или кончик дешевой шариковой ручки, находились примерно в дюйме друг от друга, а их средняя точка находилась в центре лба, на полпути между верхней частью переносицы и нижними завитками волос молодого человека. Из них сочилась кровь. В этом не было необходимости, но Бэнкс присел на корточки, пощупал пульс и не нашел его.

Не следовало этого делать, но он осторожно вынул руку из кармана, нащупал в кулаке выключатель лампы и понял последнее намерение своей цели. Он расстегнул куртку - тренировочная работа была выполнена, двойное нажатие, и он был отделен от этого. Он опустился на колени. Он показал жилет, аккуратную прострочку, линию палочек и мешочки, где лежали гвозди, шурупы и шарикоподшипники ... и он увидел, где оторвался проклеенный скотчем переплет, и задался вопросом, как и кем он был оторван. На конце гибкого провода было больше ленты, и он понял, почему устройство не сработало, почему выключатель не соединился с батарейками и детонаторами. Бэнкс не был обучен этому, но это казалось ему таким простым, как тогда, когда он был дома у своей матери, и она попросила произвести небольшой ремонт электрического устройства. Он методично делал это безопасным. Он размотал еще ленту и разорвал связь между батарейками и взрывчаткой. Он стоял, а позади него вход в переулок был пуст, и за ним никто не наблюдал.

На своем мобильном он набрал номер своего REMF, услышал, как он зазвонил, услышал, как ему ответили.

Он сказал тихо, но сдержанно: "Это Янки 4971, Дельта 12, выпущено два выстрела и один рентгеновский снимок поврежден. Один из тех, кого ТЕД обезопасил ..." Он назвал свое местоположение, выслушал поток вопросов, забросанных им, и ни на один не ответил. Бэнкс закончил: "Конец связи", - и повесил трубку. Он был

"Янки", кодовое обозначение "хороший парень", и не почувствовал этого. Лицо, теперь скрытое от его взгляда, принадлежало "Рентгену", который, как говорят в Дельте, был "плохим парнем-, но он дал обещание, что не будет выносить суждений. Он представил себе хаос, последовавший за новостью, которую он лаконично сообщил по телефону, о том, что террорист-смертник мертв, а самодельное взрывное устройство обезврежено.

Он вернулся в переулок в последний раз и оттащил тело глубже в тень. Затем он выдвинул мусорное ведро, передвинул его так, чтобы вход был лучше заблокирован, а труп лучше спрятан.

Бэнкс стоял рядом с ним, его ноги были близко к жилету. Произнесенные мягко слова, похожие на псалом. Он отступил назад и снова оказался на тротуаре.

Его директор сказал у него за спиной: "Боже, интересно, где, черт возьми, ты был. В этом есть немного дерзости, это хорошее начало дня. Затем им пришлось выйти через черный ход и принести еще бумаг, после чего банкомат заклинило. Завтрак будет испорчен. Пора сматываться.'

"Да, давайте убираться из этого проклятого места".

Они ушли быстро. Пришлось выйти на дорогу, потому что парамедики на тротуаре поднимали на носилках мужчину, которого он принял за пьяного, и он увидел яркое пятно крови на асфальте ... и Бэнкс поспешно подумал, что все не так, как кажется.

После этого пришло время распутать клубки, связать свободные концы, вернуть жизни живых и забыть мертвых.

* * *

"Главный констебль там, наверху, очень хороший человек, здравомыслящий, но ему не хватает рыцарского звания. Я думаю, что такая заслуженная награда вполне уместна, если он будет сотрудничать.'

Помощник режиссера сидел в удобном кресле в просторном кабинете своего генерального директора, потягивал кофе и кивал в знак согласия.

"Видишь ли, Трис, нет нужды трубить об этом деле. Едва сдерживаясь, мы избежали катастрофы, которая могла бы обрушить крышу на нас, на всех нас на Службе, но теперь это в прошлом. Что беспокоит меня наиболее остро, так это то тонкое лезвие ножа, на котором в наши дни существуют расовые отношения. Возьмите этот город, Лутон. Этнические предрассудки едва заметны под поверхностью на ежедневной основе. Такого рода бизнес, если о нем кричать с крыш, может разрушить то немногое, что существует в гармонии, возбудить фанатиков и, следовательно, загнать это мусульманское меньшинство, большинство молодежи которого являются совершенно порядочными и абсолютно законопослушными гражданами, в гостеприимные объятия фанатиков, и то же самое касается множества других общин по всей стране. Я буду работать в полную силу и требую того же от всей Службы, чтобы все было тихо, тихо, как в могиле.'

"Очень мудро, если можно так выразиться...Дики Нейлор дома, немного поспит, но позже он отвезет этого американца в аэропорт. То, что он сделал, хорошо согласуется с вашими идеями.'

"Я не думаю, что для меня уместно говорить с ним лично...Я думаю, мы можем просто оставить его заниматься своим делом и наслаждаться началом его выхода на пенсию.'

"Офицер, который произвел выстрелы - отреагировал так быстро, что у этого кровожадного саудовца не было возможности взорвать себя - как мне сказали, надежный парень и не из тех, кто поднимает шумиху".

"Первоклассный человек, Трис, и я надеюсь, с блестящим будущим. Если у этих болванов с Грейт-Виктория-стрит есть хоть капля здравого смысла, его отследят для быстрого продвижения по службе. Он спас нас от острого замешательства.'

"Я передам слово, с осторожностью - ничего не произошло".

"Превосходно, и приходи сегодня вечером выпить со мной немного, рюмочку-другую шерри. Есть повод для тихого празднования. О, женщина из Рикса, она ведь не будет глупой, правда?'

"Уравновешенная девушка".

"Спасибо тебе, Трис. Мы были так близки к тому, чтобы быть растоптанными и сломанными камышами...Самое приятное начало дня, когда ничего не произошло - обязательно приходи ко мне в конце.'

* * *

Казначей сказал стюарду: "В бизнес-классе есть слепой джентльмен, американец, в третьем ряду сзади, у окна по левому борту. Выглядит довольно беспомощно, следите за ним.'

"Грустно, должно быть, портить жизнь, будучи таким зависимым. Мое воображение, или его очки склеены скотчем? Вероятно, врезался в дверь. Конечно, я так и сделаю.'

* * *

Детектив из Специального отдела, проинструктированный и считающийся надежным, был допущен в дом с террасой в городе Восточного Мидленда.

Он сидел в маленькой гостиной напротив матери и дочери, а позади них висела фотография сына, брата, в рамке. Он сказал с натренированным сочувствием: "Проблема заключалась в том, что Рамзи связался с опасными людьми. Мы освободили его и отправили домой и знаем, что он добрался совсем недалеко отсюда. Остальное - предположения...Мы считаем, что он вступил в контакт с этими людьми. Возможно, они пришли к выводу, что мы обратили его после ареста, а затем освободили, чтобы он мог донести на них. Это неправда, но они, возможно, так и думали. Сейчас есть две возможности: возможно, они убили его, или он, возможно, сбежал за пределы их досягаемости. Я вам обещаю, что мы будем работать день и ночь, чтобы выяснить, какие именно, и я настоятельно советую вам оставить эти вопросы в наших надежных руках. Если он все еще жив, ваши собственные расспросы могут поставить под угрозу его безопасность...Я думаю, вы понимаете, и мы будем надеяться на лучшее.'

* * *

"Освальд Кертис, за это отвратительное преступление ты отбудешь двадцать два года тюремного заключения. Оливер Кертис, младший брат и, несомненно, находящийся под влиянием вашего старшего брата или сестры, вы будете отбывать восемнадцатилетнее тюремное заключение. Уничтожьте их.'

Мистер судья Уилбур Герберт, вполне удовлетворенный исходом процесса и качеством своей речи, наблюдал, как их выводили из восемнадцатого суда, их лица покраснели от бессилия и гнева. Он не знал о цепи событий, начавшихся, когда братья наняли Бенни Эдвардса, Благороднейшего, - и звеньях этой цепи, которые с неизбежностью привели Офицера охраны на тротуар перед газетным киоском, выходящим на городскую площадь.

Он поздравил всех присяжных с их мужеством, но его взгляд был прикован к бородатому мужчине в сандалиях, школьному учителю.

"Всем встать", - крикнул его секретарь.

* * *

Секретарь команды по гольфу первым вернулся в бар, на его начищенных ботинках была грязь с церковного двора, а казначей команды по дартсу стоял у него за плечом. Он сделал заказ для них и подождал, пока ему принесут напитки, двойные порции скотча.

"Это то, чего я никогда не забуду", - сказала секретарша. "Я имею в виду, все эти американцы там, рейнджеры и Зеленые береты, и этот вымпел подразделения на гробу старого Джи Джи, и тот рослый сержант, поющий "Боевой гимн" над могилой. Не против признать это, я чуть не разрыдался.'

Пустой стул был рядом с ними.

"Своего рода унижение", - сказал казначей. "Как ты можешь ошибаться? Думали, что он просто грустный старый нищий, который жил своими фантазиями, а все это было реально, и мы издевались. Ты просто никогда не знаешь мужчину, не так ли? Боже, мы будем скучать по Великолепному Джорджу...'

Они подняли бокалы и выпили за свободный стул.

* * *

Спустя больше времени путаницы были приведены в порядок, а концы завязаны узлом.

* * *

Сидя за письменным столом, Мэри Рикс энергично работала в Международном центре примирения при соборе.

Другие дамы, с которыми она делила офисное помещение в здании рядом с новым собором, легкомысленно подумывали о том, чтобы объявить тотализатор - с призом в виде банки шоколадных конфет, - который выиграет тот, кто первым увидит улыбку пришедшей. Они не знали, откуда она взялась и почему - каждый день на ее лице застывал неприкрытый холод, а в ее кабинке не было никаких украшений, кроме старых и новых открыток из столицы Ирака, Багдада. Она не поделилась.

Завуч средней школы сказала своему заместителю: "Я думаю, Джулиан хорошо устроился. Не понимаю его. Не могу представить, почему человек с его квалификацией хочет строить свою жизнь здесь, на задворках Аделаиды - должно быть, что-то вроде землетрясения, которое сбросило его на нас.'

"И вы не получите никаких объяснений ни от него, ни от его партнера".

"Она милая. Вики немного рассеянна, но у нее есть сердце - она делает хорошие вещи на занятиях по рукоделию у пятого класса. Я надеюсь, что они останутся.'

"Я думаю, они будут. Большинство новых мигрантов, у которых было - как вы это назвали, землетрясение? - какой-то чертовски великий переворот, им больше некуда бежать. Мистер Райт и его супруга здесь надолго.'

* * *

Фария ухаживала за своей матерью-инвалидом и никогда не уходила дальше от дома, чем в магазин на углу Ханов.

Халид водил мини-такси в западном Лондоне, Сайед работал в семейном ресторане быстрого питания навынос, а Джамал начал второй год обучения бизнесу.

Никто из них снова не стал бы спящим или не захотел бы, чтобы его разбудили.

* * *

Двое пожилых мужчин, один инженер энергетической компании в отставке, другой -сметчик на пенсии, изучали стенды, на которых были выставлены конкурсные работы Садоводческого общества, и смотрели туда, куда судьи положили розыгрыши призов.

Инженер сказал: "Этого человека, мужа Энн, его никогда раньше здесь не видели - он никогда ничего сюда не клал - и в первый раз он забрал золото своими помидорами.

"У меня сложилось впечатление, что он жил с ними с тех пор, как они были двухдюймовыми растениями, баловал их и суетился вокруг них, вероятно, спал с ними каждую ночь. Нужна абсолютная одержимость, чтобы производить помидоры такого качества, отнимающие всю жизнь.'

'Чем он занимался до того, как уйти на пенсию?'

"Она никогда не говорила, Энн не говорила. Какая-то унылая работенка в Уайтхолле, я полагаю - и променял ее на оранжерею. Он такой чертовски отчужденный ... у него манеры человека, который привык считать себя важным, но, вероятно, это было всего лишь проталкиванием бумаги...Может быть, я ошибаюсь, может быть, это был вопрос жизни и смерти, но нож опустился, и его обменяли на помидоры.'

* * *

"И это ваш англичанин?"

"Это он".

"Твой незнакомец?"

"Теперь я меньше похож на незнакомца. Он пришел к нам весной, сейчас осень.'

Епископ посещал деревню и ее священника только раз в год. День близился к концу, и с севера налетел прохладный ветер, охлажденный высокими вершинами Пиренеев. Листья опадали вокруг них. После летней жары в этом уединенном, неприглядном скоплении домов и его церкви, которое находилось между более крупными общинами Каласете и Маэлла, была обычная жестокая зима.

"И он проводит здесь свои дни?"

"И его вечера, когда он пишет письма - вот почему вы пришли в гости и можете увидеть его своими глазами".

Тело епископа отбрасывало длинную тень, и холодный ветер раздувал плащ, который он носил. Он смотрел через небольшое ущелье на голые обвалившиеся камни и мимо длинного сарая для скота, который теперь пришел в негодность. За ним было плоское пространство тусклой, выжженной солнцем земли, где росли высокие сорняки. Там сидел мужчина, спиной к ним. Если их голоса доносились до него, он не проявлял никаких признаков заботы о том, что они вторглись в его личное пространство.

"Больница была в том сарае?"

"Это было".

"И мертвых хоронили там, где растут сорняки?"

"Они были ... Но трудно сказать точно, где находятся могилы. В деревне нет свидетелей. Все были эвакуированы до начала битвы за Эбро. Они были насильно вывезены или сбежали. Деревня была оболочкой. Когда люди возвращались, у них было слишком много горьких воспоминаний, и они не считали правильным заново переживать те темные дни...Они выбрали не ту сторону, они поддержали проигравших. Естественно, что трупы побежденных не должны почитаться.'

"Это были трудные времена".

Епископ увидел человека, освещенного последними лучами дневного солнца, неподвижно сидящего на твердой земле. Мужчина, подумал он, был хорошо сложен в спортивном ключе и не имел ни малейшего признака дряблости среднего возраста. Его волосы были взъерошены на ветру. Слишком молодой человек, чтобы быть настолько захваченным мертвецами: мужчина в том возрасте, когда жизнь все еще простирается впереди и когда не следует отказывать себе в амбициях на будущее. В папках в его офисе у епископа было семь переведенных писем от этого человека, все подписанные "С уважением, Дэвид Бэнкс", и все написанные четким, сильным почерком.

"И он был на других полях сражений, прежде чем приехать и остаться в вашей деревне?"

"Он отправился в старые казармы в Альбасете, затем в Мадрид. Он ходил по долине Харама и в Брунете, и он спускался к реке Эбро...Он делал все это до того, как пришел к нам и снял жилье в деревне. Он жил здесь очень просто. Он не употребляет алкоголь и вежлив во всех отношениях с нами. Каждый день он покидает деревню и идет вверх - мимо того места, где мы сейчас находимся, - к сараю, где лечили раненых и где некоторые умерли, а затем он идет к месту, где, как говорят, были вырыты могилы. Он был там, когда солнце палило на него безжалостно, без тени, и когда на него обрушился дождь, без укрытия ... и он написал эти письма тебе.'

"И у меня, одного, есть сила освободить его?"

"Я верю в это".

"Тогда это должно быть сделано ..."

Епископ поморщился, затем подобрал подол своей мантии и зашагал прочь. Священник поспешил за ним. Помогая друг другу, они спустились по рыхлым камням и засохшей грязи ущелья. В его яме были старые и ржавые банки, в которых, возможно, хранились пайки, выданные комбатантам. Там были три старых гильзы с сохранившимся на них лишайником. На четвереньках они взобрались на дальний край ущелья. Они пришли в сарай, где на каменных стенах все еще виднелись следы от пуль. Епископ остановился там, у дверного проема, в котором не было двери, заглянул внутрь, и его глаза рассеяли тьму внутри. Он представил, что заглянул в ад скотобойни, и пробормотал молитву за тех, кто умер там почти семь десятилетий назад. Казалось, он слышал стоны раненых и крики тех, кого уже было не спасти. На плоской земле священник держался позади, но епископ топал дальше, сминая сорняки под ногами. Он подошел к мужчине, обошел его, затем опустился, перенес свой вес на камень и оказался перед ним.

"Вы Дэвид Бэнкс?"

"Я". Ему ответили на ломаном испанском.

"Ты написал мне много писем".

"У меня есть".

"И ты носишь с собой дневник старых времен".

"Я верю".

Он видел молодость, но в ней не было покоя. Он ощутил беспокойство обеспокоенного разума, возможно, подвергнутого пыткам. Письма были резкими, по существу, и у епископа не хватило духу на оправдания или проволочки. Он подумал, что пришло время освободить дух.

"В нашем современном обществе мало желания вновь переживать жестокие шрамы ушедших дней. Уроки истории, как я их усвоил, заключаются в том, что древние раны могут быть залечены временем ... Зверства и дикость - это преходящие вещи, которые быстро забываются. Мой дедушка был заколот коммунистами до смерти, но я простил их и их наследников...Я не могу проникнуть в умы тех, кто это сделал, в ненависть, которую они питали. Сейчас я стремлюсь только к тому, чтобы черные дни прошли. Вы просили, чтобы сюда поставили камень, чтобы на нем было вырезано имя, чтобы здесь была произнесена молитва - псалом . Это признание должно быть оказано тем, кто погиб за дело, в которое они верили, за которое они добровольно отдали свои жизни, что они должны иметь достоинство в смерти. Я обещаю, это будет сделано.'

"Спасибо тебе".

Он верил, что снял бремя с их плеч, вернул им силу. Ему была передана пачка банкнот из заднего кармана Дэвида Бэнкса. Ему сказали, что нужно заплатить за камень, и попросили каменщика вырезать на нем силуэт птицы, лебедя, с именем Сесила Дарка и датами его жизни. Он положил банкноты в свой бумажник. И его также спросили, можно ли зарыть несколько предметов в землю под камнем, когда он будет установлен: ему вручили старую книгу в потертом кожаном переплете - почти с неохотой - а затем достали из кармана два маленьких камешка, каждый со швами кварца, проходящими через них, и, наконец, несколько монет валюты, которую он не узнал, но они имели вес.

"Как вы просили, так это и произойдет. Поможет ли это тебе? Это освобождает тебя?'

"Я останусь здесь на ночь, а утром меня не будет".

"Куда?"

"Я не знаю, это не имеет значения..."

Епископ попятился. Он шел быстро, священник шел рядом с ним, а сарай и овраг были у него за спиной. Ему не терпелось отправиться в путь в Барселону до наступления темноты. Он оглянулся один раз через плечо и смутно, в последний раз, увидел человека, который низко присел на корточки среди сорняков, купаясь в сиянии позднего солнца, и поверил, что принес мир в беспокойную душу. Он крепко сжимал старую записную книжку, и камешки позвякивали вместе с монетами в его кармане...Он не понял, о чем его просили и почему, и думал, что мало кто понял бы.

Епископ пожал руку своему священнику и поспешно уехал с места, где, как он думал, старые шрамы оставались незаживающими, а незажившие раны гноились, но он верил, что его обещание исцелит шрамы и очистит раны. Во время его путешествия призраки танцевали в его сознании. Это были фотографии мертвых в их заброшенных могилах и живого человека, который присматривал за ними и который - он надеялся - теперь освобожден, и на свободе.

Неприкасаемый

Джеральд Сеймур

Пролог

"Думаю, я смогу с этим жить - да..."

Генри Арбутнот подумал, что это был момент почти классического символизма - не то чтобы Даббс заметил, и уж точно не Альберт Уильям Пэкер.

Эти слова ознаменовали передачу власти. .. Да -1 не испытываю затруднений с тем, что вы предлагаете. Со мной у тебя не будет проблем.'

Мужчина бочком вышел из комнаты. Они услышали его шаги, спускающиеся по крутой лестнице. Дверь на улицу захлопнулась, и послышался шум удаляющейся мощной машины, затем наступила тишина, нарушаемая только грохотом машин, вращающихся в прачечной самообслуживания внизу. Был погожий день в начале зимы, и окна комнаты на первом этаже были открыты. В пятницу прачечная самообслуживания всегда была занята, и от грохота машин сотрясалось помещение наверху, заставляя пыль с папок и книг в кожаных переплетах плясать на свету. В комнате редко убирались. Арбутнот редко пользовался пылесосом, и он никогда бы не допустил случайный персонал в свой офис.

Трое мужчин пришли в тот день, чтобы посетить помещение, арендованное Генри Арбатнотом, адвокатом. Он ожидал четвертого посетителя, пока не заметил манжеты рубашки Альберта Уильяма Пэкера, выглядывающие из-под рукавов его пиджака. На них была кровь, все еще насыщенно-красная, еще не потемневшая от возраста. Это было свежо, и четвертый посетитель бросался в глаза своим отсутствием.

Пришли трое мужчин и пообещали, что их коммерческая деятельность никоим образом не повлияет на деловые отношения его работодателя. Передачу такой власти - предоставление соперниками контроля над столицей - следовало бы отпраздновать бутылкой хорошего "Вдовы Клико", но это оскорбило бы его работодателя. Даббс сбросил ботинки со стола и ухмыльнулся, затем хлопнул работодателя по спине.

Арбутнот протянул пухлую руку, которую подержали, сжали и опустили. Не было никакого триумфализма.

Окруженный своим бухгалтером и адвокатом, Пэкер слушал, как трое мужчин, шаркая ногами и бормоча, признавали его превосходство.

"Они были на вес золота, не так ли?" - тоненький голос Даббса зазвучал в затемненном кабинете. "Ну, вот и все, не так ли?

Мы управляем Лондоном. Мы добрались туда - мы добрались до вершины дерева... Я зарабатываю деньги, он исполняет закон и поддерживает нас в чистоте, а ты занимайся тем, что у тебя получается лучше всего - поддерживай бизнес на плаву... День, который стоит запомнить.'

И это было все. Это был конец момента победы.

Невысокий, крепко сложенный, лысеющий мужчина с румяным лицом, Арбутнот - за три дня до своего сорок первого дня рождения

- воспользовался возможностью, чтобы поразмышлять о том, что теперь он был законным представителем человека, который осуществлял верховную власть с пугающей безжалостностью. Не в этот день, но через неделю или две он найдет возможность поднять вопрос о повышении вознаграждения перед своим работодателем. Он думал, что теперь он заслуживает как минимум пятидесятипроцентного повышения. Дешево по цене. Его работа на протяжении почти двадцати лет заключалась в том, чтобы сохранить свободу этого работодателя в неприкосновенности, и он не сомневался, что обладает навыками, необходимыми для выполнения той же роли в будущем, но тогда ставки будут выше.

Он потер руки и слабо улыбнулся. Он знал, что должен сказать, но это было бы холодным ударом для остальных, и он колебался.

Он посмотрел на Даббса. Терпеть не мог этого маленького ублюдка. Его разум лихорадочно соображал. Он мысленно называет шимпанзе свежим бананом. Усмешка Даббса раздвинула его узкие губы. Но точно так же, как работодателю со статусом нужен юрисконсульт, ему нужен был человек, заслуживающий полного доверия, который присматривал бы за его активами, а они были значительными. Даббс был невысоким, худощавым, желтоватым и аккуратным, а его волосы, вероятно, крашеные, гладко спадали на лоб. От него пахло острым лосьоном для тела. Он бы не пригласил Даббса, обычное маленькое существо, переступить порог своего дома, какой бы острой ни была необходимость. Но поскольку он был блестящим в своем понимании закона, Даббс был экспертом в своих манипуляциях с деньгами.

Они оба, адвокат и бухгалтер, были одинаково важны для своего работодателя, и хотя их неприязнь друг к другу была взаимной, она скрывалась, подавлялась.

Его взгляд блуждал дальше, пока не остановился на лице его работодателя. Внешность Альберта Уильяма Пэкера была обычной. Он был среднего роста и среднего телосложения, его волосы были тщательно подстрижены, его руки не были ни тяжелыми, ни легкими, его одежда была...

Арбутнот отвел взгляд. Его работодатель не любил, когда на него пялились, и всегда фокусировал взгляд на объекте, который наблюдал за ним. Глаза кобры, подумал Арбутнот.

Если бы его когда-нибудь попросили, и он искренне надеялся, что его никогда не попросят, помочь в создании подходящего к фотографии образа Пэкера, он бы сосредоточился на глазах как единственной отличительной черте этого человека.

Жестокость, которая вознесла его работодателя на вершину славы, была в этих глазах. Они никогда не переставали пугать его.

"Что я хотел бы сказать, прежде чем вы оба уйдете, Криминальный отдел и Церковь, они достаточно скоро услышат о новом порядке вещей. Я бы призвал к периоду консолидации, ничто не вспыхивает слишком рано. Опирайтесь на то, что у нас есть, а затем расширяйтесь. Как бы шаг за шагом.

Следует проявлять большую осторожность... "Арбутнот смотрел на рот, а не в глаза"... потому что с сегодняшнего дня они будут использовать все ресурсы, которые смогут собрать. Теперь ты - их первая цель.'

Даббс хихикнул, но Пэкер промолчал, лишь холодно улыбнулся.

Встреча была завершена.

Арбутнот вывел их на улицу, понаблюдал, как они проверяют, нет ли за ними хвостов, прошли основные, но тщательные тренировки по контрнаблюдению, и они ушли, Даббс повернул направо на тротуаре, Пакер - налево. Медленно, потому что ступени были крутыми, а ковер потертым и расшатанным, Арбатнот поднялся по лестнице. Он дрожал, и у него подкашивались колени.

Ему потребовалась целая вечность, чтобы вернуться в свой офис. Его клиент теперь был королем столичного преступного мира. И он остро чувствовал его последствия. Он заключил договор с дьяволом: он был Фаустом.

Когда дьявол придет за ним?

Он продал свою душу за богатство. Вернувшись в свой кабинет, он использовал грязный носовой платок, чтобы стереть со стола пятна от каблуков туфель Даббса, а затем отодвинул стул, которым пользовался Пакер, перенес его из-за стола на его обычное место у ряда полок, прогнувшихся под тяжестью юридических текстов.

Раздался стук в дверь, и его клерк внес поднос, чтобы убрать кофейные чашки и кувшин с водой, оставил ему вечернюю газету и почтительно удалился. Он добровольно привязался к серьезным деньгам. Он взял газету...

Маргарет Тэтчер в тот день покинула Даунинг-стрит

... Железная леди ушла со слезами на глазах, узурпированная в результате дворцового переворота... Жестокий, но бескровный?

Он перевернул страницы. Эта передача власти имела второстепенное значение по сравнению с той, которая разыгралась в его маленьком кабинете. Он нашел выпуск новостей.

Мужчина с юго-востока Лондона был обнаружен ранним утром в Эппинг Форест. Его ноги были отрезаны тем, что, по мнению полиции, было бензопилой. Смерть наступила из-за шока и потери крови, сказал представитель Скотланд-Ярда, и добавил, что убийство, как предполагается, было еще одним зверством в нынешней войне столичных банд за территорию.

Он положил газету в свое переполненное мусорное ведро.

Мысленно он процитировал,

Звезды движутся по-прежнему, время бежит, часы пробьют, Дьявол придет, и Фауст должен быть проклят.

Не сегодня - не завтра, старина Кокер - никогда. Он был связан с Альбертом Уильямом Пэкером. Пакер был умным ублюдком, главным человеком. Упаковщик присмотрел бы за ним. Конечно, он бы... Свет ускользал.

Комната казалась темнее.

Глава первая

Когда наступил рассвет, тело застряло в ветвях дерева. Не то чтобы в нем было легко узнать труп.

Несмотря на то, что иностранцы попеременно умоляли, угрожали и швырялись деньгами в городские власти, сбор мусора снова не удался.

На многих улицах, отходящих от реки, перед офисными помещениями и у дверей старых жилых домов были высокие кучи мусора. Жители кварталов, обращенных к реке, не веря, что спор между иностранцами, которые номинально управляли делами города, и местными чиновниками вот-вот будет урегулирован, начали бросать свои пластиковые пакеты в воду. Тело было зажато между двумя пластиковыми пакетами и было замаскировано.

Дерево, которое крепко держалось, было высажено на гравийную косу на полпути между двумя мостами, перекинутыми через реку. Над одним мостом возвышалось огражденное строительными лесами здание, в котором до попадания зажигательных снарядов размещалась бесценная Национальная библиотека исторических документов, а второй мост отмечал позицию, занятую Гаврило Принцепсом восемьдесят семь лет назад, за мгновения до того, как он поднял пистолет и выпустил пули, убившие эрцгерцога и эрцгерцогиню, и обрек Европу на пожар невиданных ранее масштабов.

Дороги, идущие по обе стороны реки Миляцка

- Обала Кулина бана на северной стороне и Обала иса-бега Исаковица на южной стороне - уже были забиты легковушками, фургонами, грузовиками и военными джипами и тягачами иностранцев. Ни у одного водителя не было времени тратить впустую, вглядываясь в реку, чтобы заметить дерево. Пешеходы заполонили мосты, куря и спеша, сплетничая и продолжая вчерашние споры, и никто из них, ни молодой, ни пожилой, не остановился, чтобы противостоять потоку движения, посмотреть вниз на грязно-коричневую воду, галечную косу и дерево, выброшенное на берег. Как и во время недавней осады города, люди спешили завершить свое путешествие.

Задержаться и осмотреться вокруг значило обречь себя на верную смерть; в течение четырех лет город называли самым опасным местом на земле, и привычки к выживанию умирали с трудом, но теперь волна бесчеловечности захлестнула другие, более отдаленные берега: Дили в Восточном Тиморе, и Грозный, и Митровицу в Косово.

Над городом было пять ярких весенних дней подряд. Сугробы на тротуарах у реки, утрамбованные бульдозерами в зимние месяцы, наконец-то начали оседать. Высоко над городом, доминируя над ним, где были установлены осадные орудия с прекрасным видом на реку, мосты и улицы, таяли лыжные склоны.

Горные ручьи, стремящиеся сбежать в Миляцку, каскадами стекали с крутых откосов, а река, протекающая через сердце города, вздулась.

Его сила росла. По мере того, как ранний поток пеших тружеников и транспортных средств редел, сила потока воды поднимала тело достаточно, чтобы оно смогло освободиться от ветвей дерева.

В Миляцке не было ничего романтичного или благородного. Это была не Темза и не Сена, не Тибр и не Дунай; возможно, именно поэтому никто не потрудился остановиться и посмотреть вниз на ее движение. Окруженный бетонными и каменными береговыми стенами, шириной в пятьдесят шагов, если измерять человеком, у которого был хороший шаг и который не потерял ногу во время обстрела, разбитый плотинами, он был скорее грязным стоком, чем величественным водным путем.

Продолжая свое путешествие вниз по реке, тело иногда погружалось, подхваченное мощными глубоководными течениями, иногда всплывало на поверхность, прежде чем его снова утаскивало вниз, а иногда над водой выступали только ягодицы темно-серых брюк.

В теле не было достоинства, поскольку его везли через незрячий город.

Позади себя он услышал скрежет открываемого люка-шпиона, затем грохот, когда его опустили на петлю с внешней стороны двери. Он не поднял глаз.

"Кофе, мистер упаковщик. Капучино. Две порции сахара, гранулированного и коричневого.'

Он оттолкнулся от пола, вытер пыль с колен брюк и подошел к двери камеры. Он протянул руку и взял полистироловую пробирку из руки, протянутой через люк. Он не поблагодарил тюремного надзирателя за то, что тот принес ему кофе с двумя мерками сахара, но, с другой стороны, он не просил, чтобы ему его приносили, ни в тот день, ни в любой другой из дней, когда он находился в Центральном уголовном суде.

Он коротко улыбнулся, как будто это было достаточным свидетельством его благодарности. Он мог видеть лицо тюремного офицера через люк, моргающие глаза и блеск зубов, и он знал, что его улыбки было достаточно, чтобы скрасить день тупого ублюдка. Он понял, почему ему принесли кофе, почему этот и другие тупые ублюдки извинились перед ним за грязь в камере и состояние туалета, и почему они всегда морщились, когда надевали на него наручники, прежде чем отвести обратно в фургон для вечерней поездки в HMP Brixton. Они все, до единого, боялись его. Они боялись, что он запомнит грубость, сарказм, насмешку, и они думали, что у него хорошая память. Они также знали, что он мог узнать, где они жили, на какой машине ездили, где работали их женщины, по щелчку пальца. Его репутация опередила его. Что более важно, он собирался уйти, так же верно, как ночь следует за днем, и они все это знали. Ему всегда приносили кофе с сахаром из их столовой, когда его впервые помещали в камеру предварительного заключения перед конвоированием в суд номер 7, и во время перерыва на обед, и вечером после того, как суд поднялся, и перед тем, как его погрузили в фургон.

"Я дам вам знать, как только появятся признаки движения, мистер Паккер".

Он стоял спиной к люку. Он снял крышку с кофе, вылил его в унитаз и вернулся к своей работе на полу. На бетоне были разложены листы бульварной газеты, а на листах - одежда и вещи, которыми он пользовался в течение последних восьми месяцев предварительного заключения с момента его ареста. Его пиджак был повешен на спинку единственного деревянного стула в камере.

В газете был его второй костюм, консервативный серый в светлую полоску, три рубашки на пуговицах, два галстука, три запасных комплекта нижнего белья, пять пар носков и дополнительная пара простых черных туфель. Все они были выстираны, выглажены или отполированы, потому что, когда он шел, он не хотел возвращать принцессе испачканную или помятую одежду. Ни один из его костюмов не был особенно дорогим, не был сшит вручную, с иголочки. Его рубашки были приличными, без монограмм, галстуки - строгими, ботинки - обычными. Ничто в его одежде или внешности не было ярким. Его уверенность в том, что он выйдет на свободу, побудила его отправить домой свои кроссовки, футболки и спортивный костюм, которые он носил в течение долгих месяцев предварительного заключения в Брикстонском крыле строгого режима до начала судебного процесса.

Там не было ни книг, ни журналов, ни фотографий в рамках, только простой пакет для стирки и маленькие радиочасы. Рано утром того дня тюремный персонал был удивлен, когда он очистил свою камеру, загрузил все, что принадлежало ему, в пластиковый контейнер для мусора и отнес это в фургон, который сопровождали в суд и обратно полицейские, вооруженные автоматами "Хеклер и Кох". Судебный процесс был на полпути, обвинение завершило изложение своих доводов, и накануне днем в его брифинге судье было высказано предположение, что у клиента нет аргументов для ответа.

На момент его ареста газеты писали, что его состояние превышало сто миллионов фунтов стерлингов, что он в течение десяти лет возглавлял самую крупную криминальную семью столицы, что он был мишенью Национальной службы криминальной разведки, Национального отдела по борьбе с преступностью, Национальной службы расследований таможенных и акцизных органов, GCHQ, Службы безопасности и Сикрет Интеллидженс Сервис. Но он собирался уйти.

Он был Неприкасаемым. Он знал, что собирается уйти, потому что Орел сказал ему, что так и будет.

Он сел на стул лицом к двери, рассматривая граффити на стенах, написанные провокаторами и Ярди, убийцами и насильниками. Короткое непроизвольное действие, но он по очереди потрогал каждый из карманов своего пиджака, висевшего на стуле. Все они были пусты.

Не было сигарет, потому что он не курил, ключей, потому что они ему были не нужны, бумажника с наличными, потому что крутые парни в Брикстоне выстраивались в очередь, чтобы дать ему все, что он хотел, кредитных карточек или чековой книжки, потому что ни у одной карточной компании или банка не было счетов на имя Альберта Уильяма Пэкера.

"Только что сообщили, мистер Пэкер, судья вернется через пять минут". Лицо снова было у открытого люка.

Он кивнул, затем набрал в легкие побольше воздуха. Поднимаясь по жизненной лестнице, мистер, как он настаивал на том, чтобы его называли те, кто на него работал, и те, кто разговаривал с ним по его постоянно меняющимся мобильным телефонам, научился доверять немногим. Среди немногих был Орел, его адвокат с большим гонораром, его "юридический орел". Орел пообещал ему, что он будет ходить, и он доверял этому предсказанию. До этого момента ему и в голову не приходило, что такое доверие может быть неуместным. Для Орла было бы плохо, если бы это было так. Он ровно выдохнул, затем встал, взял со спинки стула свой пиджак и просунул руки в рукава. Он направился к двери камеры, затем поправил галстук.

Из люка донесся голос: "Хорошо, мистер Паккер, если вы готовы, я отведу вас наверх - о, не беспокойтесь о своей сумке, я прослежу, чтобы ее приготовили".

Он пригладил волосы на голове, когда ключ поворачивался в замке двери, и оставил грязь и убожество последних восьми месяцев позади.

В тематическом ирландском пабе, расположенном через дорогу от Олд-Бейли, The Eagle задержался за своим обедом, состоящим из стейка и пирога "Гиннесс" с гарниром из салата. Какой-то наемный работник окликнул его со знанием дела: "Генри, судья возвращается, собирается вынести решение по этому делу".

Орел просто кивнул. Кроме отрицания вины своего клиента, да и то лишь бегло, он никогда не общался с судебными журналистами и криминальными репортерами. Он считал их паразитирующими отбросами, и его раздражало, что его именем пользуется совершенно незнакомый человек.

На вершине дерева были и другие, до того, как его клиент, мистер Пэкер, забрался на верхние ветви, которым нравилось общество писак и нравилось читать их имена в газетах. Давным-давно он посоветовал своему клиенту избегать газет и их авторов. По мнению the Eagle, газеты были симптомом тщеславия, а тщеславие было опасным. Он продолжал клевать свой пирог.

Его секретарь, стоявший рядом с ним, с мобильным телефоном у уха, пробормотал: "Три-четыре минуты, мистер Арбатнот, и судья вернется".

"Без паники, Джош", - тихо сказал Орел. "Я последую за тобой".

Его клерк, Джош, побежал к двери паба. Орел положил нож и вилку на маленький круглый барный столик, за которым он сидел, затем передумал и подцепил последний кусочек салатного листа. Он был крупным мужчиной, и его зад свешивался с края табурета. Он был одет в старый костюм, на котором виднелись пятна от других блюд, его рубашка была далеко не новой, а воротничок слегка потерт; на галстуке были смятые складки от частого использования. Благодаря тому, что Орел зарабатывал на своей адвокатской практике, и гонорару, выплачиваемому ему Мистером, он мог носил самый хороший костюм и рубашку, какие только можно найти на Джермин-стрит. На ножке табурета под коленями у него были поцарапанные коричневые замшевые туфли. Когда в понедельник утром он покинул свой загородный дом, чтобы приехать в Лондон, на нем была одежда джентльмена, и его первым действием, когда он добрался до своего офиса через прачечную самообслуживания в Клеркенуэлле, было снять одежду с причудливыми этикетками, повесить ее на вешалку в шкафу и переодеться в поношенный костюм, рубашки и галстуки лучших времен и облегчить тяжбы; его последним действием в пятницу днем было обратить процесс вспять. Как будто он поменял личность перед тем, как сесть на поезд до Гилфорда. Его лондонский костюм, рубашки, галстуки и обувь были неотъемлемой частью того, что он проповедовал мистеру: ничто не должно быть ярким, ничто не должно привлекать внимание к богатству, которое нелегко объяснить.

Генри Арбатноту было всего двадцать два, когда он впервые встретил человека, который теперь выплачивал ему солидный гонорар, представленного ему его братом-паршивой овцой Дэвидом, который за мошенничество отсидел двадцать семь месяцев в тюрьме Пентонвилля и там познакомился с Пэкером

- двадцать четыре месяца, ограбление при отягчающих обстоятельствах. За двадцать восемь лет, прошедших с тех пор, его клиент ни разу не был осужден. Он допил свой стакан Пепси с лимонадом, вытер рот бумажной салфеткой и тяжело поднялся с высокого табурета. Будучи двадцатидвухлетним парнем, только что окончившим колледж и получившим ученую степень, изучавшим уголовное право, он был жестоким пьяницей; не больше. Он был "сухим" с тех пор, как встретил мистера. Он был на дежурстве двадцать четыре часа в сутки, днем и ночью. За его гонорар, который увеличивался с каждым годом, от него требовали, чтобы он был постоянно доступен. Мистер был его талоном на питание , а воздержание от алкоголя было ценой, которую нужно было заплатить.

Он вышел из паба и на мгновение притаился в дверях, чтобы оценить силу дождя.

Напротив был главный вход в Олд-Бейли, Центральный уголовный суд. Слухи распространились быстро.

Фотографы собирались у главного входа службы безопасности. Две полицейские машины были припаркованы у тротуара перед входом, и вооруженные люди уже загружали свои пистолеты-пулеметы в безопасные отделения за передними сиденьями, их работа была закончена.

С момента начала судебного процесса по углам здания стояла вооруженная полиция. Он зашаркал через улицу. Из-за своего тяжелого живота он плохо ходил.

Он зашел внутрь и показал свою визитку. Орел знал, чем это закончится, знал в течение нескольких дней.

Дело обвинения первоначально включало идентификацию таможней и акцизной службой - the Eagle называл это Церковью - его клиента в машине, отпечатки пальцев его клиента в машине и показания информатора, также находившегося в машине. Пока мистер находился в предварительном заключении, Орел систематически разваливал дело с помощью силовиков большого человека. Помещение для свидетелей, находящееся под защитой, предположительно было безопасным и засекреченным.

За деньги было куплено местоположение тюрьмы, где содержался PWU, и номер, который был дан внутри блока информатору. За большие деньги был куплен тюремный надзиратель, который испортил еду этого человека.

Промывание желудка спасло ему жизнь, но не решимость. "Если они могут достать меня здесь, - ныл он, - то они могут достать меня где угодно". Он отозвал свои показания, отказался давать показания.

Мистер стоял в дальнем конце коридора, окутанный тусклым светом. Дверь камеры рядом с его клиентом была единственной в блоке, которая была открыта. За его плечом стояли клерк Джош и тюремный офицер, который держал мешок для мусора, как если бы он был гостиничным портье.

Лаборатория судебной экспертизы Министерства внутренних дел находилась в Чепстоу, по ту сторону границы с Уэльсом. Улики с отпечатками пальцев были там. Технику, имевшему склонность к азартным играм за столами рулетки в казино Ньюпорта, предложили выбор: за сотрудничество его долг в девять тысяч фунтов будет выплачен, за препятствование его матери переломают ноги бейсбольной битой с такой жестокостью, что она больше не сможет ходить. Улика с отпечатками пальцев пропала.

"Хорошо, тогда - может быть, мы пойдем?" На губах Орла появилась водянистая улыбка.

Идентификация Церковью его клиента с помощью их группы наблюдения была более сложной задачей. Он не мог купить Церковь и не мог угрожать ей, поэтому "Орлу" пришлось поздно ночью жечь масло, чтобы тщательно просмотреть журналы наблюдения в поисках трещины в этой части дела. Найдя слабое место, он затем отвлек внимание силовиков, the Cards - жестких людей мистера - на покрытый листвой загородный особняк адвоката Королевской прокурорской службы на столе для особых случаев... Все было продумано, это была сила его клиента.

Мистер ни разу не оглянулся. Тюремный служащий передал сумку служащему. Орел повел их обратно вверх по ступенькам. На первой площадке, вместо того, чтобы повернуть налево и подождать у зарешеченных ворот, пока их откроют, и проехать по маршруту до корта номер 7, он повернул направо. У этих ворот он предъявил свой пропуск, как и его клерк, и юноша сунул документ об освобождении под нос охраннику с ключами от "Свободы мистера", большому, грубоватому, краснолицему бывшему гвардейцу, который не принес бы кофе заключенному или не понес бы за него его сумку. Орел почувствовал, что охранник хотел усмехнуться, плюнуть, но не сделал этого.

Они вышли в большой вестибюль здания.

"Ты поймал такси, Джош?"

"Да, мистер Арбатнот, через боковую дверь, как вы и сказали".

"Орел" ни за что не стал бы фотографировать Альберта Уильяма Пэкера крупным планом в компании снэпперов, а затем использовать снимки каждый раз, когда какой-нибудь подонок пишет статью об организованной преступности в столице. Анонимность была тем, чего добивался Орел, для своего клиента и для себя.

Две группы мужчин и женщин наблюдали за ними. Им пришлось бы пройти мимо них по пути к боковому выходу.

"Просто пройдите мимо, мистер, без зрительного контакта".

Первой группой были детективы из Национального отдела по борьбе с преступностью. Как знал Орел, у них был бы инструктаж по наблюдению, потому что цель его клиента была отобрана у них и передана Церкви. Только дураки играли в игры, проходя мимо детективов после того, как обвинение провалилось. Он узнал большинство из них, но позади него Мистер, у которого была самая острая память, с которой когда-либо сталкивался Орел, знал бы их имена, их возраст, их адреса, имена их детей ... И был один, который отвел взгляд, принадлежавший Мистеру.

Орел проковылял мимо детективов ко второй группе, переваливаясь на ногах и слегка запыхавшись от подъема по ступенькам.

"Вы знаете, что говорит Церковь, мистер?" Орел говорил уголком рта ". "Конечно, между ними и нами, Церковью и Отделом по борьбе с преступностью, существует профессиональная зависть. Мы профессионалы, а они завидуют". Так говорит Церковь.'

Возможно, в семье произошла смерть. Прихожане Церкви стояли как вкопанные, недалеко от бокового выхода.

Там был старший офицер по расследованию и те, кого "Орел" посчитал всеми высшими должностными лицами, составлявшими команду по гольфу Сьерра-Квебек, и они выглядели так, словно были слишком разбиты, чтобы их вырвало. Гольф Сьерра Квебек был предоставлен исключительно его клиенту в течение трех лет до ареста мистера. В эти дни все сводилось к бюджетным ведомостям.

Орел мог щелкать цифрами через его голову. По его оценкам, Церковь выделила на расследование минимум пять миллионов фунтов стерлингов, затем все дополнительные расходы Королевской прокурорской службы и судебный процесс в Олд-Бейли. У мужчин и женщин Sierra Quebec Golf были веские основания думать, что почва разверзлась у них под ногами. Он не мог не смотреть на них, когда шел к боковому выходу. На их лицах, мужчин и женщин, читалось отчаяние, глубокая, искренняя ненависть.

Они не были похожи на полицейских. Орел много раз выводил своего клиента из полицейских участков без предъявления обвинений и был крупным планом свидетелем того, как люди смиренно пожимали плечами, просматривая анкету и "что-то делая". Это было другое, личное. Ему приходилось смотреть себе под ноги, когда он проходил мимо них, потому что ненависть сочилась кровью из их глаз. Он вошел в дверь, затопал вниз по узким ступенькам, и за ним послышалась размеренная поступь мистера. Мистер не был бы запуган церковными мужчинами и женщинами.

Такси стояло на холостом ходу у боковой двери. Он нырнул в поисках безопасности на заднее сиденье. Он увидел, как водитель нервно посмотрел на следующего за ним клиента, а затем отвернулся. Все таксисты Лондона знали бы, что скромно одетый мужчина с непримечательным лицом, его клиент, был Альберт Уильям Пэкер. Он назвал таксисту пункт назначения. Орел понял тогда, что Мистер еще не поблагодарил его, не сжал его руку в знак благодарности и не пробормотал ему ни одного доброго слова.

Когда такси выехало из темного прохода позади Центрального уголовного суда, мистер тихо спросил: "Где Кранчер?"

В первый раз, когда сараевским пожарным удалось зацепить тело за крюк и вытащить его из центрального течения Миляцкой реки в более медленные боковые воды, они оторвали рукав его куртки. Их веревка ослабла, и они вытащили ее, чтобы подобрать длину ткани.

Главный пожарный выровнялся, проверил свернутую веревку у своих ног, затем стал быстрее вращать захватным крюком над своим шлемом. Деревья ограничивали длину веревки, которой он мог размахивать, чтобы набрать необходимый импульс. Позади них была толпа, и еще одна на дальнем берегу реки. Фрэнк Уильямс, одетый в светло-голубую форму Международных полицейских сил специального назначения, достаточно хорошо изучил недавнюю войну, чтобы понять, почему на этой части банка росли деревья. Эта точка на реке была линией фронта. Сгоревшие квартиры над водой были домом для снайперских гнезд, которые сидели на корточках со своими оптическими прицелами и смотрели вниз на прекрасный вид на деревья. По всему городу, даже во время самого сильного обстрела, мужчины выходили на улицу с топорами и пилами, чтобы валить деревья ради элементарного тепла и рисковать жизнью. Здесь деревья выжили, потому что смерть была бы не лотереей, а неизбежностью. Он ходил на вечерние занятия, чтобы выучить сербско-хорватско-боснийский язык; он не был особенно умен, формально не интеллигентен, и обучение давалось ему с трудом, но его небольшое знание их языка всегда ценилось местными мужчинами, с которыми он работал. Это сделало невозможную кровавую работу немного менее сложной.

Старательно, но пылко, на наречии с валлийским акцентом он убеждал их: "Давайте, ребята, покончим с этим дерьмовым делом".

Главный пожарный нажал на захватный крюк. Это был хороший бросок. Он сделал умный расчет скорости, с которой река унесла тело. Теперь он лежал на спине, раскинув руки, как будто на досуге плавал в бассейне. Крючок упал в воду ниже по течению от ног тела и зацепился за брюки. Он выдержал напряжение. На дальнем берегу реки раздался шквал аплодисментов, а позади них - одобрительные возгласы.

Фрэнк Уильямс поморщился. Когда тело выходило из Taff или Ebbw, Usk или Tawe, ему, по крайней мере, оказывалась определенная степень уважения, сострадания.

Здесь это было отвлечение, краткое шоу. Тело изогнулось дугой, когда его потащило против течения.

Он перешел, как всегда, когда испытывал стресс, на английский: "Ради Бога, сделай это с немного чертовой осторожностью".

Трое пожарных спустились по камням стены у реки, закрепляясь на опорах, где снаряды раскололи каменную кладку, или под тяжестью пулеметного огня камни раскололись.

Они схватили веревку и перетащили тело через скользкие камни у кромки реки. Фрэнк перегнулся через стену и посмотрел вниз на белое лицо, большие глаза и разинутый рот. Он прослужил тринадцать лет в полиции Южного Уэльса и неделю, не дотянув до семи месяцев, был прикомандирован к миссии Организации Объединенных Наций в Боснии и Герцеговине, и он все еще не научился сдерживать эмоции при виде трупа незнакомца. Тело подняли, подняли к стене, затем небрежно опустили на тротуар, где с него стекала речная вода. За ними подъехала машина скорой помощи. Толпа подалась вперед, чтобы лучше видеть.

Сматывая веревку, начальник пожарной охраны пренебрежительно сказал: "Это иностранец ..."

"Откуда ты можешь знать?"

Фрэнк проезжал мимо двадцать семь минут назад, когда увидел, как кучка уличных ребятишек бросает что-то в воду. Он рефлекторно остановился, как остановился бы в Кардиффе, ожидая обнаружить, что целью детей был лебедь с поврежденным крылом, утка или тонущая собака. Он возвращался на свою базу в Куле, рядом с концом взлетно-посадочной полосы аэропорта, после утреннего рейда по магазинам у медника в старом квартале, где он купил браслет на день рождения своей матери. Он уже опаздывал. Если труп принадлежал мусульманину, погибшему в мусульманском секторе Сараево, то СМПС это не волновало. Если серб погибал в мусульманском секторе, то в этом была замешана СМПС. Если тело принадлежало иностранцу, то причастность была серьезной.

"Посмотри на часы у него на запястье - они золотые. Он либо политик, либо преступник, если есть разница, либо он иностранец.'

***

"Итак, где Кранчер?" - снова спросил он и увидел, как глаза Орла удивленно сверкнули. Но его адвокат никогда не собирался вести себя с ним высокомерно, никогда не позволил бы себе быстрой насмешки. Он знал, что Орел боялся его, и сочетание ужаса и жадности удерживало человека на месте. Жизнь мистера была посвящена власти и контролю, будь то дома, на свободе или в камере. У него было мало привязанностей, но он любил Крушителя. Он вырос с Кранчером, он - в Криппс-Хаусе, а Кранчер - в Эттли-Хаусе, в поместье местных властей между дорогами Альбион и Сток-Ньюингтон. Он учился в школе с Кранчером, потерял его из виду, затем снова встретил в Пентонвилле. Однажды он слышал, как Орел зовет Кранчера, не должен был слышать этого, а

"чертов мальчишка из тачки".

Такси свернуло с Северной кольцевой и выехало на обсаженные деревьями улицы, где уже распускались первые весенние цветы. Он был в максимальной безопасности с последнего дня предыдущего июля, когда на деревьях было много листьев; он скучал по осеннему золоту и рождественской обнаженности. Теперь нарциссы были в полном расцвете под цветущими деревьями, но крокусы увядали. Это было время года, которое нравилось принцессе... Они были на вершине его собственного пути. Дома были широкими, отдельно стоящими зданиями, кирпичными, оштукатуренными или в стиле псевдотюдоров, и на многих из них были наклейки Neighborhood Watch фасадные окна на первом этаже. Неровности на дороге предотвратили незаконное превышение скорости водителями-нарушителями. Это была тихая, респектабельная улица, одна из сотен в столице, точно так же, как его собственный дом был похож на один из тысяч подобных объектов недвижимости. Только дураки привлекали к себе внимание: большинство из тех, кто это делал, находились в Лонг-Лартине или Уайтмуре, или на острове в тюрьме Олбани. За исключением того, что мистер дважды задал вопрос о Кранчере, который должен был быть там, мистер не произнес ни слова во время поездки; он выслушал то, что произошло в его отсутствие - подробности о покупке и продаже имущества и прибыли, слишком чувствительной для кабинок для посещений тюрем, - и тщательно запомнил это в уме.

Орел постучал по экрану позади водителя и указал на дорогу к дому Мистера, затем сказал: "Он должен был вернуться прошлой ночью. Карточки были раскрыты в аэропорту, чтобы встретить его. Его не было на рейсе, он не прошел. Карты позвали меня. Я позвонил в его отель. Они сказали, что он не выписывался, но его кровать не была убрана прошлой ночью. Я позвонила снова этим утром, его все еще не было в его комнате. Извините, мистер, это все, что я знаю.'

Это должен был быть идеальный день. Он смотрел не на двадцать, двадцать пять лет, а на возвращение домой к своей принцессе... но Кранчера там не было.

В голосе Орла слышалось блеяние. "Ты знаешь, о чем я беспокоюсь. Я серьезно, теряешь сон из-за? Однажды ты перегибаешь палку - понимаешь, что я имею в виду - заходишь слишком далеко. Я беспокоюсь... На этот раз все было близко к разгадке.'

Он ударил Орла сжатым кулаком в самое больное место, чуть ниже сердца. Это был короткий тычковый удар, и его адвокат издал небольшой сдавленный вздох. У мистера был детектив-инспектор в центре расследований организованной преступности, тюремный надзиратель, телефонные инженеры в отделениях, где прослушивались прослушивающие устройства, у него был свой человек везде, где он был нужен; он мог наводить ужас на соперников, перебежчиков и адвокатов. Он нанял лучшего из адвокатов на условиях предоплаты и лучшего из составителей бухгалтерских отчетов... так где, черт возьми, был Кранчер?

Подъехало такси. Мистер выскользнул из такси со своей сумкой для мусора, не предложив Иглу зайти с ним. Он не поблагодарил Орла, работа была хорошо оплачена. Он никогда не был бы в долгу - ни перед деньгами, ни за оказанные услуги - ни перед кем, никогда не был бы обязан.

"Здравствуйте, мистер Пэкер, приятно видеть вас снова".

Он улыбнулся молодой женщине, толкающей коляску со спящим ребенком по тротуару. Она была из four doors down, и ее муж импортировал итальянскую модную одежду. "Рад вернуться, Рози".

Женщина подстригала раннюю весеннюю поросль на своей изгороди двумя домами выше. Ее муж владел садовым центром в Эдмонтоне, и ее сад всегда был настоящей картиной. Они поставляли рабочую силу, которая поддерживала в порядке газоны принцессы и травянистые бордюры.

"Добрый день, мистер Пэкер, добро пожаловать домой".

"Спасибо, Кэрол, большое спасибо".

Рози и Кэрол, и все остальные на дороге, отчетливо помнили бы то утро, последний день июля прошлого года, когда дорога была запружена вооруженными полицейскими и криминалистами в белых халатах, когда его уводили в наручниках из Церкви. Все занавески наверху дрогнули бы; все они были бы в своих ночных рубашках и пижамах, глядя на него сверху вниз, когда его провожали к машине и заталкивали внутрь. Он знал от принцессы, что Рози была в то утро, когда полиция и команда криминалистов ушли, с тортом, и что Кэрол принесла цветы. Они были обычными соседями на обычной улице, и они знали, черт возьми, все обо всем.

Он услышал, как такси отъехало позади него, и позвонил в дверь. Вьющиеся розы над крыльцом были в листве, но еще не распустились. Газон был впервые подстрижен. Дверь открылась.

Она была Примроуз Хайндс. Их брак длился восемнадцать лет, за это время он ни разу не прикоснулся к другой женщине. Она была дочерью Чарли "Слэша" Хиндса, у которого была эмфизема легких, вспыльчивый характер и постоянное обращение в медицинской форме, и который был флэшем. От своего тестя он узнал все, что было неправильным в образе жизни. Примроуз была его принцессой. Она знала о нем все, она была такой сдержанной, какой не был ее отец, она была единственным человеком, которому он полностью доверял. Он мог бы купить своей принцессе замок, покрыть ее драгоценностями и вести жизнь знаменитости, как это делали другие. Она никогда не работала с тех пор, как они поженились, на которых гости не фотографировались и не был нанят официальный снэппер. Через год после свадьбы врач сказал ей, что она не может иметь детей.

"Рад видеть вас, мистер, рад, что вы здесь..."

Он поцеловал ее в щеку. Это был поцелуй не преданности, а настоящей дружбы. Позже она даст ему номера новых мобильных телефонов, которые были оставлены Карточками, и когда дом в последний раз проверялся на наличие жучков, и где на дороге стояли фургоны для камер. Она была симпатичной женщиной, примерно на дюйм выше него, у нее была хорошая шея и красивые лодыжки. Он настаивал на том, что она никогда не навещала его в Брикстоне, никогда не приходила в галерею на слушание дела магистрата и не ездила в Олд-Бейли. Он защищал свою принцессу от любопытных, подглядывающих, обнажающих взглядов.

"... Я полагаю, вы хотели бы принять ванну, и как насчет хорошей лазаньи тогда? Боже, как хорошо, что ты вернулся.'

Она закрыла за ним дверь.

Как будто это было его единственным приоритетом, мистер сказал: "Мы не знаем, где Кранчер. Его не было в самолете прошлой ночью. В его отеле не знают, где он... Это нелепо... Кранчер никогда не пропадал.'

Судья сделал паузу в процессе написания своего кропотливого почерка, пожал плечами, беспомощно улыбнулся и сказал, что его дочь обычно печатала за него, но, к сожалению, она была недоступна. Фрэнк Уильямс только что посмотрел на свои часы.

"Это не проблема, сэр", - сказал Фрэнк. "У вас есть мое имя, номер телефона и место работы, да? Мое участие чисто случайно. Я случайно проезжал мимо реки и увидел тело. Это может быть имя иностранца, что сделало бы смерть IPTF бизнесом. По заведенному порядку, сэр, мы должны провести вскрытие, и я начну расследование, чтобы установить личность покойного. Все это довольно прямолинейно, я не ожидаю слишком большого количества землетрясений ... '

Снова был самоуничижительный жест руками. "Именно потому, что это рутина, тебя послали ко мне. Если бы землетрясения ожидались, вас бы направили к кому-то более подходящему, к кому-то более достойному.'

"Мне просто нужна подпись, сэр, для больницы и патологоанатома".

Учитывая возраст, судья заполнил анкету. Дома энергичный, компетентный чиновник выполнил бы эту работу за четверть времени. Он задавался вопросом, откуда они выкопали этого старого дурака, какой камень они подняли.

На теле не было никаких документов, удостоверяющих личность, и никакой карточки безопасности отеля. Его отправной точкой были бы лучшие отели в городе. На одежде были дизайнерские этикетки: итальянский костюм, французская рубашка, итальянский галстук, немецкие туфли и короткие обтягивающие трусы из шелка с лондонским логотипом l a b e l... silk.

Осень 1991

За ним наблюдали. За ним наблюдали весь день, с раннего утра. Был уже поздний вечер, солнце стояло низко над золотыми очертаниями деревьев на холмах к западу от долины, и он повернул свое хрупкое тело на сиденье трактора, чтобы пристально посмотреть на крупного мужчину, который сидел на деревянном стуле у двери в дом. Колеса трактора попали в колею в поле и встряхнули его, сотрясли позвоночник сквозь истонченную поролоновую подушку на железном сиденье. Он потерял из виду суровые глаза, пристально смотревшие на него из-за пастбищных полей, большого тутового дерева и ограды рядом с домом, который он возвел прошлой весной.

Они были двумя старыми, упрямыми и самоуверенными мужчинами, и каждый в момент уединения неохотно назвал бы другого ценным другом, но времена были трудными и менялись к худшему, и в тот день ни один из них не поздоровался и не помахал рукой. Они жили на противоположных сторонах долины, разделенные рекой Буница, и события лета, которые теперь сменились осенью, казалось, усилили различия в политике и культуре; ни взмаха, ни приветственного крика. Каждый бы подумал, что роль другого - сделать первый жест.

Перекрывая шум двигателя, он свистнул своей собаке. Много лет назад он мог бы пешком согнать скот утром и овец днем, но возраст сказался на его коленях и бедрах, и теперь он полагался на трактор и мастерство собаки. Когда собака оглянулась на него за инструкциями, он указал в сторону брода. Утром со своей собакой он пригнал скот с пастбищ, переправился с ним через реку и загнал обратно в огороженные загоны рядом со своими сараями; теперь он привел обратно овец. Трава была истощена, погода приближалась к зиме. Его собака преследовала колонну овец с флангов и загнала их в реку в том месте, где его отец и дед, а также отец и дед его дедушки, свалили телеги с камнями, чтобы создать брод. Хусейн и человек, который наблюдал за ним, за всю свою жизнь были вдали от своих деревень всего два года военной подготовки по призыву, и это было более сорока лет назад.

Он оглянулся на дно долины по ту сторону берега реки. Он увидел хорошие пастбища и пахотные поля, где был собран летний урожай кукурузы, убраны овощи, выращенные полосками, и ровные ряды столбов, соединенных проволокой над срезанными лозами. Он перевел взгляд за пожелтевшие пастбища, вспаханную пашню и заросшие сорняками коридоры между виноградными лозами, мимо тутового дерева, с которого осыпались листья, и дома с невысоким крыльцом, с которого Драган наблюдал за ним, и вверх по холму идите по тропинке, мимо колодца, к другой деревне, где из труб вился дым, и по охристым деревьям, которые впитали последние лучи солнца. Его слух больше не был острым, но ему показалось, что он слышал резкие голоса, доносившиеся с севера и юга, враждовавшие за те несколько секунд, что его трактор заглох. Но с двигателем, который теперь напрягался, чтобы перевезти его на дальний берег, эти звуки были заглушены. Когда колеса разбрызгивали воду и скользили по илистому берегу, он увидел заводь выше по течению и тонкий след длинной лески, которую он оставил для ловли форели.

Это была ошибка радиоприемников. Радио, которое играло в его родной деревне Врака, источало яд, как и радио в другой деревне, Лют. Против двигателя трактора они были мертвы. Он затормозил. Он позволил собаке увести овцу вперед. Он встал во весь свой невысокий жилистый рост. Он снял потертую кепку со своих редких волос. Его рот, полный неровных зубов, обрамлял обветренное лицо орехового цвета под седыми обвисшими усами. По мнению Хусейна, это было нелепо на грани зла, что яд и ненависть радиоприемников разрушили старую дружбу, на которую роптали. Он помахал своей кепкой и крикнул: "Драган Ковач, ты меня слышишь? Хех, я вернусь через два дня, если река не поднялась, чтобы посадить яблони. Хех, можно нам кофе? Может быть, мы возьмем бренди. Хех, увидимся через два дня, если не будет дождя.'

Он подождал, помашет ли его друг в ответ, и напрягся в ожидании далекого оклика в ответ, но не увидел никакого движения, не услышал ответного крика.

На протяжении двух столетий предки Хусейна Бекира покупали землю у предков Драгана Ковача, переплачивали и скупали каждый клочок, каждый сверток, каждый носовой платок. Христианская земля теперь принадлежала мусульманам. Для Хусейна было невероятно, как и для его деда и дедушки его дедушки, что сербская деревня была готова продать драгоценную землю мусульманской деревне ради краткосрочной выгоды.

Он понимал, что сербский народ ценил униформу выше, чем гектары пастбищ и пашни, сады и виноградники. Сербы были водителями автобусов, носильщиками в больницах, служащими налоговой службы, солдатами, таможенниками и полицейскими. Драган Ковач до выхода на пенсию был сержантом полиции.

Они стремились к статусу униформы и гарантированной пенсии, а не к покрытым шрамами рукам и артриту, которые появились от работы на земле. Сам Хусейн купил участок земли прямо под домом Драгана, который включал в себя тутовое дерево и поле, где он надеялся на следующей неделе посадить яблони.

Земли, которую можно было бы купить, больше не осталось, а радио из Белграда, которое слушали в Льюте, каждое утро, днем и вечером сообщало, что мусульмане украли сербские поля.

Радио из Сараево, которое слушали на транзисторах во Враче, каждый день говорило, что сербские танки, артиллерия и зверства в далекой Хорватии не запугают мусульманских лидеров и не лишат их награды за независимость Боснии. Они убили старую дружбу.

Его жена, Лайла, с которой он прожил тридцать девять лет, пожурила его за то, что он не надел пальто потолще для защиты от вечернего холода, а его внуки, маленькие дикие клещи, взволнованно бросились загонять овец. Раздался раскат грома, когда серые тучи скрыли закат.

Первые капли дождя упали на лицо Хусейна Бекира.

Он неуклюже слез с трактора.

Солнце все еще сияло на дальней стороне долины, на земле, которой он владел, которая простиралась от берега реки до покрытых кустарником склонов, которые поднимались к линии деревьев и другой деревне. Он был простым человеком: его формальное образование закончилось в его четырнадцатый день рождения, и он с трудом умел читать и писать. Он утверждал, что политические споры были за пределами его понимания, и он следовал простым инструкциям муллы в мечети. Он знал, как дрессировать собаку. Он знал также, как обрабатывать землю и получать как можно больше урожая с пахотных полей и винограда с виноградника. Он знал, как поймать форель, которой хватило бы на пять человек. Он знал, как выследить медведя и застрелить его ради шкуры, как выследить оленя и убить его ради мяса. Долина была его местом. Ему это нравилось. Он не смог бы выразить словами эту любовь, но она горела в нем. Из-за того, что говорили по радио из Белграда и Сараево, он не знал, каким было его будущее.

Он думал, что Драган, отставной сержант полиции и памятник человеку, отделенному от него политикой и религией, разделял одну и ту же любовь. Он неуклюже поднимался на холм к своему дому. У двери он остановился. Солнце зашло. Дождь усилился.

Красота долины была утрачена, когда по ней пронесся шквал. Красновато-коричневый и охристый цвета исчезли. Хусейн вздрогнул, затем глубоко закашлялся и выплюнул мокроту. Он пинком захлопнул за собой дверь, чтобы больше не видеть свою долину.

Табличка на столе, распечатанная с компьютера и приклеенная к картонной полоске, гласила: "НЕ можешь - сойдет".

Сидя за столом, набивая инструкции двумя пальцами на своей консоли, затем уставившись на экран, молодой человек демонстративно игнорировал хаос вокруг него. Как будто работа, которую он делал, отделяла его от атмосферы угрюмости и горькой душевной боли. Он был единственным членом Sierra Quebec Golf, который не был в суде. Как SQG12, главный пес команды, он был оставлен присматривать за магазином, когда остальные отправились в Олд-Бейли. Когда он нажимал на клавиши и делал пометки в блокноте от руки, он, казалось, отказывался принимать то, что знали все остальные. С командой было покончено. Некоторые упаковывали бумаги в картонные коробки, другие обходили стены и срывали схемы и фотографии с такой яростью, что краска сошла вместе с клейкой лентой, загружали компьютеры и складывали диски, забирали личные радиоприемники из шкафчиков по всей комнате, сверяли серийные номера камер наблюдения с регистрационными листами и с номерами на телеобъективах, затем грубо укладывали их в серебристые металлические чехлы, защищенные пленкой. Старший следователь непрерывно курил под знаком "Курение запрещено". Все было кончено. Дознание началось бы утром, и это было бы некрасиво. Старший инспектор должен был бы прикрывать свою спину, а высшие должностные лица были бы чертовски уверены, что им не придется перекладывать вину на других. Когда начнется следствие, все они, кроме старшего инспектора, либо уйдут в отпуск, который они отложили до окончания суда, либо начнут жизнь в новой команде.

"Не прикасайся к этому..."

Должно быть, он поднял глаза в тот момент, когда последнюю картину на стене собирались сорвать.

Это была фотография в половину натуральную величину, в полный рост, изображавшая мужчину в футболке и кроссовках, в наручниках, которого вели по садовой дорожке. В нижней части картинки одно слово

"Мистер" было написано маркером. Это был яд в голосе, который заставил мужчину колебаться.

"Оставь эту чертову штуку там".

Комната была ритуально убрана, коробки и кейсы заполнены, все компьютеры выключены, кроме одного. Им потребовалось достаточно времени, чтобы городские пабы опустели от посетителей.

Они вышли гуськом. Джоуи мог слышать их фальшивый смех в коридоре. Команда была вместе три года, и все впустую. Это было представление старшего следователя о лидерстве: они шли в паб, чтобы так напиться, что не могли стоять, потом садились в грабительские мини-такси и возвращались домой, а утром у всех умопомрачительное похмелье, они бы ничего не решили и не облегчили боль.

Ему было двадцать семь лет. Он был младшим.

Sierra Quebec Golf, созданная специально для Альберта Уильяма Пэкера, без какой-либо другой цели своего существования, была единственной командой, в которой работал Джоуи Канн. Все эти три года он жил, спал, гулял, гадил с Альбертом Уильямом Пэкером. Он никогда не видел мистера лицом к лицу, только рассматривал фотографии и смотрел видео. Он никогда не слышал чистого голоса этого человека, только слушал его на пленке с телефонных перехватов и направленных микрофонов. И все же он сказал бы, что знал его. В течение трех лет, в комнате на таможне у Темзы, он был погребен под записями, журналами наблюдения, фотографиями, отчетами, результатами судебно-медицинской экспертизы, погребен так глубоко, что иногда ему требовалось глотнуть воздуха. Это произошло без предупреждения. Если SIO знал, что дело вот-вот будет закрыто, или HEOs, или любой из старших EOs, то никто из них не подумал сказать ему. Просто звонок на мобильный, чтобы сказать, что все кончено.

Он взял телефон, набрал номер. "Привет, Джен, это я...

Я собираюсь работать допоздна.'

"Расскажи мне что-нибудь новенькое".

"Ты слышал?"

- По поводу чего? - спросил я.

"О деле, черт возьми, о Упаковщике кейсов".

"Это закончено? Это не должно было закончиться раньше...'

"Это произошло, Джен".

"Прости, я веду себя глупо?" Он опустился? Что он получил?'

"Джен, дело закрыто. Он ушел.'

"Ты его зашил. Из того, что ты мне сказал, это не имеет смысла

... Послушай, сегодня вечер аэробики, ты хочешь, чтобы я пропустил его?'

"Я работаю допоздна".

"Ты не хочешь поговорить?"

"Нет".

Он повесил трубку. Разговор с Джен внес сумятицу в его разум. Плевелы были очищены, когда он прервал звонок.

Упорно, осторожно он снова начал долгую ночь путешествия по делу. В пабе они бы подумали, что то, что он сделал, было бесполезно. Каждый раз, когда усталость сковывала его веки, он сморгивал ее из-за своих больших очков с камешковыми линзами и поднимал взгляд на фотографию Мистера, занимавшую свое почетное место на стене. Одного этого было достаточно, чтобы снять усталость и вернуть его к экрану.

Глава вторая

Перевалило за девять утра, а пальцы все еще отбивают ритм на клавиатуре консоли. Два часа назад он отмахнулся от уборщиков. Комната была гробницей из сложенных коробок вокруг очищенных столов, а дверцы шкафчиков были безумно открыты. Когда он смертельно устал, его голова поникла, вид фотографии на стене заставил его напрячься. Джоуи Канн был близок к концу.

Компьютер загудел, вводя последнюю инструкцию, затем формат перекрестного допроса высветился на экране и заблокировался. Он прочитал.

Вопрос: И вы были одни в машине наблюдения? Ответ: Я был.

Вопрос: Это было после одиннадцати часов той ночью?

Ответ: Так и было.

Вопрос: До этого времени, до одиннадцати часов вечера, сколько часов вы работали?

Ответ: Семнадцать.

Вопрос: Сколько часов вы работали на той неделе?

Ответ: Девяносто четыре.

Вопрос: Вы устали? Ты был отчаянно уставшим?

Ответ: Я делал свою работу.

Вопрос: Сколько часов вы спали на той неделе - приблизительно?

Ответ: Тридцать пять или сорок - я не знаю.

Вопрос: Какая погода была в ту ночь?

Ответ: Я не могу вспомнить, ничего исключительного.

Вопрос: По данным Метеорологического управления, была низкая облачность и периодически моросил дождь - но вы не помните?

Ответ: Я не помню.

Вопрос: Вы ели в ту семичасовую смену для подростков?

Ответ: Обычно мы пытаемся заказать бургер, но я не помню, что я ем.

Вопрос: Я получаю изображение усталого человека и голодного человека - вы знаете, что голод увеличивает усталость?

Ответ: Я полагаю, что да.

Вопрос: Расстояние между вами и транспортным средством, в котором вы "опознали" мистера Пэкера, составляло семьдесят семь метров. Это верно?

Ответ: Я полагаю, что да.

Вопрос: Вы устали, вы были голодны, видимость была плохой, вы находились на расстоянии трех крикетных полей от объекта вашего наблюдения, но вы утверждаете, что уверены, что смогли бы опознать мистера Пэкера?

Ответ: Да, и я являюсь.

Вопрос: Вы сами протирали ветровое стекло своего автомобиля?

Ответ: Нет.

Вопрос: Когда в последний раз чистили ветровое стекло?

Ответ: Я не знаю.

Вопрос: Разве у вас нет записей, которые подскажут вам, записей из автопарка?

Ответ: У меня их нет.

Вопрос: Был ли уличный фонарь рядом с автомобилем, в котором, как вы утверждаете, сидел мистер Пэкер?

Ответ: Было достаточно света, чтобы я смог опознать...

Вопрос: Я спросил, был ли уличный фонарь рядом с этим транспортным средством - был ли?

Ответ: Я не помню.

Вопрос: На плане-карте, который вы нам предоставили, есть уличный фонарь почти прямо над автомобилем, за которым вы наблюдали. Ты знал это?

Ответ: Освещение было удовлетворительным для идентификации.

Вопрос: Согласно отчетам Департамента автомобильных дорог городского округа Харингей, сообщалось, что этот светофор вышел из строя восемнадцать дней назад и не был отремонтирован к соответствующей дате - вас это удивляет?

Ответ: Я опознал мистера Пэкера.

Вопрос: Вы делали фотографии в ту ночь?

Ответ: Да.

Вопрос: Где эти фотографии?

Ответ: Они не вышли.

Вопрос: Не вышел?

Ответ: Правильно.

Вопрос: Я вижу, вы носите очки - они для общего пользования?

Ансивер: Да.

Вопрос: Как долго вы носите очки?

Ответ: С тех пор, как я был ребенком.

Это был публичный снос. Мужчина на свидетельской скамье был так же хорош в наблюдении, как и любой из команды Сьерра-Квебек по гольфу, и в суде его выставили ненадежным любителем. Холодная разумная вежливость мистера КК испарилась из стенограммы

... Джоуи услышал, как открылась дверь, но не поднял глаз.

Он нацарапал свои заметки. Информатор отказался от своих слов, отпечатки пальцев пропали, главный свидетель упал ничком. Это было систематическое и клиническое разрушение трехлетней работы.

Позади него раздался отрывистый кашель.

"Приводящий мир в порядок?"

Он узнал хриплый, гортанный голос старшего офицера по расследованию. Джоуи выключил компьютер, не торопясь, затем повернулся на стуле. "Я искал, что мы сделали не так... "

"Чушь собачья... Я скажу тебе, кто ты, Канн, ты высокомерный маленький засранец.'

"Это я?"

"Высокомерное дерьмо со своим отношением, проблема".

"Это правда?"

Джоуи уставился на него, его взгляд не дрогнул. Он увидел покрытое пятнами лицо и опухшие мешки под глазами мужчины. Он увидел вчерашние туфли, поношенные и поцарапанные, и пару костюмных брюк, которые были брошены на пол. Глаза мужчины сверкнули на него.

"Прошлой ночью мы ходили в паб - я не знаю, сколько пабов мы посетили. Кого-то из нас вырвало, кто-то упал - два паба выставили нас вон. У нас были котенок и банкир, по пятьдесят фунтов каждому, и мы собрали их, когда банкир сказал, что у него мало денег. Мы оставались вместе, пока все мини-такси не выстроились в очередь и не были готовы к отправке. Никто не остался позади. Мы вернулись домой. Мы были командой, всей SQG, кроме тебя. Ты был слишком чертовски высокомерен, чтобы быть частью команды. "Я искал, что мы сделали не так". Ты думаешь, что ты единственный, кому было не все равно. Ты думаешь, что ты единственный, у кого хватает ума знать, что пошло "не так". Это командная игра, Кэнн, и пока ты этого не осознаешь, ты останешься высокомерным маленьким говнюком, у которого нет друга во всем мире. У нас здесь нет героев, нам, черт возьми, не нужны крестоносцы. В этой команде были одни из лучших следователей в бизнесе, но они недостаточно хороши для тебя, и ты мочишься на них. Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь научишься... Тупой ублюдок, нам всем не все равно, мы все отдали три года наших жизней, чтобы убрать Пэкера. Иди домой, иди и копай свой чертов сад.'

"У меня нет сада".

"Тогда твоя чертова витрина".

"У меня нет ящика на окне".

"Тогда почему бы тебе просто не съебать прямо отсюда?"

Он знал, что у SIO было восемь месяцев до выхода на пенсию. Этот человек ушел бы на пенсию с большим успехом, если бы мог ненавязчиво похвастаться тем, что он привлек к ответственности и посадил Альберта Уильяма Пэкера, Неприкасаемого. Открылись бы маленькие двери в хорошо оплачиваемый круг консультантов по вопросам безопасности. Старший инспектор держал большую проблему в своих руках, и он позволил ей пойти коту под хвост.

Джоуи встал, потянулся, затем подошел к стене и осторожно снял фотографию ареста Мистера, медленно отрывая ее от краски, чтобы не порвались уголки, затем он свернул ее и положил в свою сумку.

Старший инспектор наклонился к нему, и толстый палец, блестящий от вчерашних никотиновых пятен красного дерева, ткнулся Джоуи в грудь.

"Ты знаешь, почему мы ненавидим героев и крестоносцев, Канн? Почему мы искореняем их? Почему? Они ставят под угрозу безопасность команды. Они упускают суть того, что мы пытаемся сделать. Они эгоистичны и превосходят коллег. Любой урод с миссией не является командным игроком. Отвали, и когда ты немного поспишь, может быть, тебе стоит подумать о том, что делать с тем, чтобы быть слишком высоким, слишком могущественным, чтобы злиться на остальных из нас.

У тебя здесь нет будущего.'

Джоуи вышел из комнаты и направился по коридору, его сумка стучала по ноге. Он провел своей карточкой по двери, вышел на тротуар, обошел завсегдатаев маленького клатча, выкуривающих свою первую сигарету за день, и направился к станции метро.

Из банка он мог бы сесть на прямой поезд Северной линии на юг, в Тутинг Би и его ночлежку, и он мог бы поспать. Вместо этого он купил билет, чтобы отправиться на север по Северной линии до Кингс-Кросс, а затем пересесть на поезда линии Пикадилли, следующие в пригород.

Прислушиваться к советам, хорошим или плохим, никогда не было особым талантом Джоуи Кэнна.

Он часто пил кофе в широком, усыпанном растениями атриуме, но Фрэнк Уильямс впервые оказался в номере отеля Holiday Inn. Он привел с собой двух местных полицейских, посчитав, что для них будет хорошим уроком понаблюдать за его работой, это даст им шанс освоить базовые полицейские упражнения.

Кровать все еще была заправлена. На столе было пусто, если не считать сумки для канцелярских принадлежностей из отеля. Он нашел два костюма в шкафу, где висели еще две итальянские рубашки, с парой мягких кожаных туфель под ними. Рядом с телефоном лежал блокнот для заметок, и он привычно оторвал две верхние страницы и сунул их в пластиковый пакет. Он искал паспорт, портфель, что-нибудь, что могло бы привлечь внимание к обитателю комнаты, семейную фотографию; но он ничего не нашел. Солнечный свет струился в комнату. Если бы он не был полицейским, он бы почувствовал, что вторгся в частную жизнь. Он уже обращался в "Сарадж", "Гранд" и мотель "Бельведер", но ни в одном из них не было пропавшего иностранца. Это была своего рода базовая полицейская работа, в которой Фрэнк Уильямс был хорош. Он действовал медленно и тщательно, и он заставил местных мужчин надеть перчатки, которыми он их снабдил. Из-за того, что они были молоды, они, вероятно, все еще были честны, но они скоро поймут. Еще шесть месяцев, и они бы не лежали на ковре, не заглядывали под кровать или не взбирались на стул, чтобы заглянуть поверх шкафа, они были бы вне на блокпосту штрафуют автомобилистов, только наличными и без квитанций, за превышение скорости или неисправные фары. Ни паспорта, ни портфеля, ни бумажника, ни личного органайзера, ни чековой книжки, ни кредитных карточек, ни рабочих документов, ни мобильного телефона, ни туристических путеводителей, но комната была снята на имя Дункана Даббса, проживающего в 48 River Mansions, Narrow Street, Лондон E14. Описание обитателя комнаты, вероятно, совпадало с избитым лицом человека из реки, и уверенность пришла быстро.

Что за человек, с каким бизнесом, покинул гостиничный номер, лишенный своей работы, происхождения и индивидуальности? Он думал об этом т... Он увидел вспышку от блеска материала и услышал хриплый смех молодого из местных мужчин - он открыл нижний ящик комода и держал пару трусов, чтобы тот, что постарше, осмотрел их. Фрэнк Уильямс протянул руку и схватил трусы, проверил этикетку и сопоставил. Они были шелковыми... Достаточно дерьмово, чтобы умереть далеко от дома, подумал он, но еще хуже, когда становятся известны твои секреты. 1 шутка для незнакомцев.

Мистер вернулся.

Для двух мужчин, стоявших на вершине его списка приоритетов, известие о провале судебного процесса пришло слишком поздно, чтобы они могли сбежать. Ни у кого из них не было времени сесть на самолет до Майами, Алгарве, Испании или куда-либо еще. Один из них в течение восьми месяцев предварительного заключения мистера допустил просрочку платежа на сумму, превышающую три четверти миллиона фунтов. Другой, в отсутствие мистера, проник в дилерскую сеть и импортировал героин собственного афганского производства и турецкой очистки.

Мистеру было необходимо показать, что он вернулся.

Нарушителя забрали из его квартиры с чемоданом, заполненным лишь наполовину, в суматохе упаковки, слишком быстро, чтобы он успел добраться до пистолета-пулемета "Узи", который хранился на крайний случай под доской пола. В то утро он находился в отделении интенсивной терапии больницы Чаринг-Кросс, где медицинская бригада изо всех сил пыталась сохранить ему жизнь... Качок лежал на кровати в аналогичном отделении больницы Университетского колледжа, увешанный проводами мониторинга и трубками для капельниц.

Когда перед рассветом ему принесли Карты в принадлежащий ему снукерный клуб в Хакни, он не знал, что его охранники ускользнули от передней и задней дверей.

Вольности были допущены, пока мистера не было. Никто не ожидал, что он вернет себе свободу без предупреждения. Мистеру было невозможно сохранить свой авторитет, свою силу после восьми месяцев отсутствия, если только его сила не была продемонстрирована. В ту ночь он отправил сообщение дважды.

Детектив-сержант из больницы Чаринг-Кросс попросил консультанта высказать предположение о том, как у жертвы была оторвана правая нога по колено. Консультант с пепельно-серым лицом предложил детективу пойти и поискать сверхмощный промышленный стриммер, который используют рабочие, нанятые в парках и садах для расчистки легкого подлеска и кустарника. "Сколько бы времени это заняло?"

"Чтобы разорвать это полностью? Не меньше минуты, может, чуть больше.'

Другой детектив сидел в нише рядом с кабинетом в больнице Университетского колледжа, рядом с бесполезной группой вооруженной полицейской охраны, и ему сказали, что жертва получила огромное повреждение брюшной полости от выстрела из короткоствольного дробовика. Врач спросил его: "Кто занимается подобными вещами?"

"Мы называем это "плохо на плохом". Для них это обычная деловая процедура. Мы с тобой могли бы выстрелить из письма адвоката, они делают это с помощью обреза двенадцати стволов.'

Зашитое тело было отправлено на тележке обратно в холодильную камеру.

Патологоанатом снял свои грязные перчатки, а его ассистент развязал сзади шнурки длинного фартука, и он освободился от него.

"Смерть от утопления", - протянул патологоанатом на английском языке с американским акцентом. "Значительное количество алкоголя в желудке и еда - у меня действительно нет времени рассказывать вам, что он ел. Нет никаких признаков преступности. Повреждения, ссадины, соответствуют тому, что случилось бы с трупом после тридцати часов в реке. Нет причин, по которым труп не должен быть отправлен домой семье для захоронения. - Он сделал паузу, чтобы посмотреть на Фрэнка Уильямса.

"А теперь, пожалуйста, извините меня".

Фрэнк думал, что патологоанатом будет зарабатывать, максимум, пятьсот немецких марок в месяц.

Это будет равно примерно сорока фунтам стерлингов в неделю до вычета налогов. Мужчина был обучен, профессионал, вероятно, научился разделывать тела в американском университете. Будучи прикрепленным к IPTF в Боснии, Фрэнк зарабатывал шестьсот фунтов стерлингов в неделю после уплаты налогов и не имел высшего образования. Он не верил ничему, что ему говорил правительственный служащий в Сараево; возможно, не было никаких криминальных травм, возможно, были криминальные травмы, незамеченные патологоанатомом, или, возможно, криминальные травмы, за которые патологоанатому заплатили, чтобы он не идентифицировал. Они находились в подвале больницы Косево, и он мог представить, каково было бы здесь, при свете свечей во время осады, как на бойне, в аду кровавой бойни.

Рядом с ним был молодой дипломат из посольства.

"Это все, не так ли?" Спросил Хирн, дипломат. Он поморщился. "Я впервые был в одном из них, рад, что пропустил обед".

Фрэнк сказал, преувеличив иронию: "Ну, разве это не удобно?" Вы остановились в отеле по делам.

Проблема: в вашей комнате нет ни одной из ваших деловых бумаг. Невероятно, но вы один из пяти туристов Сараево в год. Проблема: в вашей комнате нет ни одного из ваших путеводителей или местных карт. Ладно, ты пьян и неспособен. Проблема: как перелезть через перила на мостах или стены на берегу реки, когда тебе пятьдесят с чем-то, и броситься в воду после того, как потерял бумажник и все остальные документы, удостоверяющие личность?'

Что за...?'

"Ну, этого недостаточно".

"Я пометил это, спасибо. Оставь это мне, и давай посмотрим, к чему это приведет/

Старший офицер встал. Главный следователь сидел за своим столом.

"От этого никуда не деться, Брайан".

"Думаю, я это знаю". Старший офицер вспотел.

"Sierra Quebec Golf в его нынешнем виде демонтирован, и вы - если вы простите мою прямоту - являетесь нештатным игроком".

"Это было больше тридцати лет моей жизни". Он не должен был этого говорить, не хотел, чтобы это прозвучало жалостью к себе. Он знал, что его вызовут, но надеялся, что это произойдет позже и что напиток еще долго будет действовать на его организм.

"Это позор, и вы должны верить, что это искренне м е а н т

... Но фактам нужно смотреть в лицо.'

"Я знаком с фактами. Нам не повезло, вот и все.' Он услышал свой собственный голос и подумал, что он раздраженный.

Ему никогда не было легко с новым человеком, аутсайдером, пришельцем из разведывательного сообщества. Никогда не мог поговорить с ним так, как он разговаривал со своими боссами, когда их повышали из закрытого магазина.

"Ради всего святого, Брайан, будь взрослым. Сейчас не время дуться. Миллионы фунтов были потрачены. Над нами смеялись вне суда... Пакер - самое близкое, что у нас есть в этой стране, к игроку организованной преступности суперлиги. У тебя были все ресурсы, которые ты хотел, все, о чем ты просил.'

"Охота на ведьм, вот что это такое, а я чертова метла?" Он не причесал те волосы, которые у него были. Его голова пульсировала вместе с его гневом.

Новый человек был одет в идеальный костюм, идеальную рубашку и идеальный галстук с каким-то кровавым изображением, на котором старший инспектор не мог сосредоточиться, что-то из времен привидений, как он предположил. А ИТ-директор был из Кембриджа, имел связи и был на слуху у элиты.

'Вас могут либо перевести на последние несколько месяцев в отдел расследований по НДС, либо, если вы считаете это более целесообразным, досрочно выйти на пенсию. Пенсия не пострадает, само собой разумеется.'

"Это удивительно великодушно с вашей стороны". Сарказм никогда не был для него естественным. Его жена, которая была с ним столько, сколько он был в Церкви, сказала, что, когда он пытался использовать сарказм, он унижал себя. Это было проигнорировано.

"Глядя на тебя, Брайан - я не получаю никакого удовольствия, говоря это, - у меня создается впечатление, что прошлой ночью ты спал в живой изгороди. Старшие мужчины, напивающиеся с младшими, редко поступают мудро.'

"Я вывел команду из игры. Черт возьми, ты что, не понимаешь? Это то, что мы всегда делаем, когда дело раскрывается. Эти мужчины, эти женщины, они вложили бы в это свои жизни, все остальное второстепенно, и я. Мы пошли пропустить стаканчик-другой, ну и что?'

"Не та привычка, которой я сочувствую. Я бы подумал, что оценка катастрофы, а это была катастрофа, была бы лучше подготовлена, когда умы были ясными, а не с похмелья ...'

Старший инспектор рассмеялся хриплым смешком.

Ледяные глаза сверкнули на него. "Почему это так смешно?

Просвети меня, пожалуйста.'

"Это сделал Кэнн. Канн остался позади. Он был за компьютером всю ночь. Почему? "Чтобы увидеть, что мы сделали не так". Мы не сделали ничего плохого. Это была система, процесс... '

Директор по информационным технологиям сложил ладони вместе, вытянув пальцы, как епископ в молитве. "Всегда виноват кто-то другой. Я слышу тебя, Брайан. Продолжайте повторять это достаточно часто, и, возможно, это принесет вам некоторое утешение. В любом случае, я боюсь, что это конец очереди.

Извините, здесь не может быть сантиментов, не тогда, когда такой известный человек, как Пэкер, разгуливает на свободе. Итак, каким это должно быть?'

Вечеринки не должно было быть. По почте могут быть отправлены часы для перевозки, а может быть, захудалая тайная посиделка в пабе и передача графина шерри, купленного на скорую руку.

Он тихо сказал: "Я бы хотел до конца дня привести в порядок свои вещи и сказать несколько прощаний".

"Разумный выбор. Сотрудники пенсионного фонда будут на связи.'

Он вспыхнул. Он был на пути к выходу, направляясь к мусорной куче. "Боже, послушай, я хотел его усыпить, я хотел этого так же сильно, как и все остальные".

"Но ты ведь не усыпил его, не так ли? В этом-то и трудность, Брайан. Удачи. - улыбнулся ИТ-директор.

"Прощай. Будем надеяться, что другие справятся там, где я потерпел неудачу.'

"Да, я уверен, что с нужными людьми мы так и сделаем".

Старший инспектор направлялся к двери.

Голос позади него был притворно прозаичным. "О, тот в команде, кто сопротивлялся требованию вашего руководства напиться, назовите мне его имя еще раз".

"Вы не должны беспокоиться о нем - он не командный игрок, но тогда он был всего лишь собирателем, вел архив, содержал бумаги в порядке. Он никто.'

Как зовут "ничьего"?'

'SQG12. Джоуи Кэнн.'

Джоуи свернул на дорогу. Он никогда не был там раньше. У него было около двухсот фотографий этого места; он знал его каждую деталь - когда деревья были в цвету, с листьями или без них, и сады, когда они были срезаны или расцветали.

Это было так, как если бы он жил на этой дороге через объективы камер, спрятанных в брезентовых укрытиях, припаркованных фургонах и брошенных машинах. Дорога обычно была монохромной, но это мало влияло на его способность распознавать ее.

Он был целеустремленным созданием. В мире юридических процессов протокол защиты мог бы разорвать на мелкие кусочки молодого человека худощавого телосложения, с бледным лицом, темными и спутанными волосами, в больших очках и мятых джинсах, который свернул на южную развязку дороги и теперь неспешно шел по ней к игровым полям в верхнем конце. У него не было разрешения находиться там, не было разрешения на навязчивое наблюдение. Простое нахождение на дороге нарушало церковную практику и граничило с гранью законности. Он не мог остаться в стороне.

"Извините", - раздался пронзительный голос позади него.

Его отнесло к краю тротуара, и женщина протащила мимо него детскую коляску. Она повернулась и бросила на него испепеляющий, подозрительный взгляд. Он знал ее по фотографиям как Рози Картью.

Он понимал, что выглядел бы неуместным чокнутым, и она, возможно, почувствовала бы запах его тела. Ее муж привез в страну итальянские женские платья, юбки, блузки и сумочки высшего качества.

Он также знал, что восемнадцать месяцев назад Рози Картью дважды звонила в местную полицию, жалуясь на подозрительные машины на дороге, и дважды операции по наблюдению срывались.

Женщина подметала тротуар от обрезков живой изгороди. По фотографиям он узнал в ней Кэрол Пенберти. За три месяца до ареста мистера, глубокой ночью, Служба безопасности Ответвила

"наблюдатели" закопали камеру "рыбий глаз" в кирпичный столб ворот на подъездной дорожке к дому напротив его дома.

Ничего общего с соседским дозором, но она, должно быть, была беспокойной и стояла у окна своей спальни, пока они работали. На следующее утро "рыбий глаз" заснял, как Кэрол Пенберти вышла из собственного подъезда, прошла по тротуару и подошла к двери магазина "Пэкер" для быстрой беседы шепотом с мистером в халате и тапочках.

Той ночью по дороге проехал ветхий фургон, и последним снимком "рыбьего глаза" было его переднее крыло, прежде чем оно врезалось в кирпичную колонну и уничтожило камеру.

Он сомневался, что обе женщины были в сговоре с Пэкером - просто любознательные и любопытные, с болтающими языками.

Джоуи был снаружи дома. Он видел это на протяжении всех часов, дней недели, недель месяца, месяцев и сезонов года. Он знал расположение и размер кирпичей на стенах, количество стекол в передних эркерных окнах по обе стороны крыльца и расположение глазка в двери, звон колокольчика в холле - за год до ареста микрофон был вмонтирован в кору цветущего дерева у главных ворот; он простоял неделю, прежде чем его вытащили; тогда они пробормотали, что либо мистеру повезло, либо что тот, кто был арестован, был убит. информационный кран снова дал течь - и узоры на занавесках, и сетка на сетке. За дверью и занавесками он знал расположение комнат. Дом был "ограблен" наблюдателями филиала А, в первый раз, когда они были вовлечены. Они были умными кошками, которых ввели туда, куда не могли добраться трудолюбивые полицейские и посредственные церковники: они установили "жучок" за укрытием, где телевизионная антенна входила в стену гостиной, и зонд с булавочной головкой внутри вентиляционной решетки в спальне, и это продолжалось четыре дня. Оба вышли, когда мусор был выброшен в мусорное ведро на тротуаре. Он знал, что мусор был выброшен в понедельник утром. Злоумышленники из филиала "А" находились в доме в течение семи минут и успели сфотографировать каждую комнату. Он знал все о картинах на стенах, прекрасных пейзажах акварелью, но не о мега-деньгах, и обоях, таблетках в шкафчике в ванной и еде в холодильнике. Это было так, как если бы он был гостем в доме.

"Могу ли я вам помочь?"

Женщина выходила из своей машины на подъездной дорожке напротив и двумя дверями дальше. Леонора Гован.

Отделен, продолжает разводиться, двое детей.

Наблюдение показало, что она чаще заходила в дом мистера выпить кофе с принцессой, чем любая другая женщина на дороге.

"Нет", - сказал Джоуи.

"Могу я спросить, что, по-вашему, вы делаете?" В ее голосе звучали обвиняющие нотки.

"Ты можешь спросить, это свободная страна". Джоуи улыбался.

Это был первый раз, когда он улыбнулся с тех пор, как ответил на звонок по мобильному накануне днем. Но он шел дальше.

Что ж, это был хороший вопрос, который взволновал его.

Что, по его мнению, он делал? Он обернулся один раз и посмотрел назад. В углу его поля зрения была женщина, Леонора Гован, стоявшая посреди своих разгруженных пакетов с покупками, все еще глядя на него. Он в последний раз взглянул на дом. Он оживил это на фотографиях, просто пройдя мимо этого.

Джоуи Кэнн не был романтиком; те, кому он не нравился, говорили, что у него не было чувства юмора, те, кто заботился о нем, сказали бы, что он был преданным и сосредоточенным. Полеты фантазии не заполняли его разум. Что, по его мнению, он делал на пригородной дороге северного Лондона, глядя на дом, где единственным признаком жизни было единственное верхнее окно, приоткрытое на дюйм?

Он неподвижно стоял на тротуаре. Перед ним, на игровых площадках, был класс мальчиков, играющих в футбол, а за ними класс девочек, играющих в хоккей. В конце учебного дня они ворвались бы в школьные ворота, пахнущие потом и с грязными коленями, а на улице перед школой были бы торговцы, которые покупали и вырезали у дилеров. Дилеры покупали и сокращали у импортеров. Импортеры сделали доступными героин, крэк, кокаин, Экстази, ЛСД и амфетамины, произведенные в отдаленных уголках мира, и продавали их с целью получения прибыли дилерам и толкачам. Романтик сказал бы, что импортер, обычный мужчина из обычного дома, был воплощением зла. Не то слово, которое использовал бы Джоуи Кэнн. "Обычный человек", живущий в

"обычный дом" был не более и не менее, чем мишенью, чертовски большой мишенью, которая была у Церкви: Цель номер один. Он задавался вопросом, смеялся ли этот ублюдок, Пэкер, когда вышел из суда, освобожденный.

Он слышал смех мистера на кассетах, видел его на фотографиях.

Что он делал? Проходя мимо дома, он придавал жизнь фотографиям и кассетам. Он делал человека реальным. Он покачнулся от усталости и прислонился к забору. Мужчина - мистер, Упаковщик - считал бы себя Неприкасаемым.

Он обернулся. На дороге не было никакого движения.

Он прошептал: "Что вам следует знать, мистер, куда бы вы ни пошли, я с вами, я следую за вами.

Оглянись через плечо, и я там.'

Джоуи громко захихикал.

На балканском столе в министерстве иностранных дел и

Министерство по делам Содружества, они прочитали сигнал, отправленный Хирном из Сараево.

"О, Черт возьми..." - сказала женщина. "Еще одно тело, это все, что нам чертовски нужно. Обшитые свинцом гробы, документы, похожие на телефонный справочник. Это похоже на Interflora, не так ли?

Люди перемещают тела, похоронные бюро, как флористы перемещают цветы, не так ли? На то, чтобы разобраться с этим, уйдет целое утро и половина дня. Семьи всегда говорят "да", а потом отказываются платить за это, верно? Я полагаю, Загреб был бы ближайшим местом для международного похоронного бюро, вы так не думаете?'

Мужчина рядом с ней кивнул. Он читал сигнал в третий раз. Он тихо сказал: "Не похоже, что Хирн слишком доволен этим. Я столкну это с мужчинами в плащах на другом берегу реки. Дайте им какое-нибудь занятие.'

***

Это действовало на него, как будто зуд требовал почесывания.

Где был Крушитель?

В то утро он пошел навестить своего отца. Другие мужчины страдали сильной клаустрофобией в тюрьме или ухудшались физически и умственно, становились отягощенными бременем институционализма, но не Мистер. Он пережил тюремное заключение и теперь считал, что его репутация покрыта золотом. Он победил их. Он ездил на BMW принцессы 5-й серии, трехлетней давности, и у него были опущены передние стекла, чтобы уличный воздух дул ему в лицо. Несколько раз, когда он ехал по Зеленым дорожкам с Северной кольцевой, его территории, прежде чем свернуть к дому Криппса, он ощущал этот своеобразный гул возбуждения, порожденный властью, но каждый раз, когда он достигал пика, зуд - Крушитель отсутствовал.

В доме Криппса было восемь этажей. Поместье было построено в 1949 году и старело, приходило в упадок, но жилищное управление всегда находило средства для нанесения новой краски на двери и окна. Лифт регулярно обслуживался. В этом квартале не было ни грабежей, ни воровства, наркотики не продавались, а шприцы не были оставлены на лестничных площадках. На восьмом этаже, в конце открытого прохода, возвышающегося подобно сторожевой вышке с видом на главную дорогу и парковочные места, находился дом Херби Пэкера, водителя автобуса на пенсии, вдовца, никогда не имевшего проблем с полицией. Элизабет Пэкер, которая, когда работала, убирала номера в отеле "Уолдорф", была мертва уже четыре года. К тому времени, когда Альберту, еще не мистеру, исполнилось двенадцать лет, постоянными посетителями квартиры на верхнем этаже были учителя и социальные работники. Когда ему было четырнадцать, их заменили полицейские в форме и штатском. Припев Херби и Элизабет Пэкер, обращенный ко всем им, звучал так: "Он действительно хороший мальчик, золотое сердце, проблема в том, что он просто попал не в ту компанию."Их нельзя было переубедить в этом, даже когда приехала полиция и арестовала его, и в возрасте пятнадцати лет он провел год в центре заключения для несовершеннолетних в Фелтеме, а в девятнадцать, когда на рассвете взломали дверь и его увезли на два года в Пентонвилл. И все же, как он с гордостью сказал об этом, они отказались обвинять его. Он поднялся на лифте наверх. В любом из других кварталов поместья, названных в честь министров кабинета того времени, он увидел бы граффити на стенах лифтов и контактные телефоны проституток и разносчиков. На полу были бы скрученные бумажные шарики, в которых хранились обертки от героина, и даже днем в душном затененном холле рядом с шахтой лифта существовал бы риск ограбления. Но его отец жил в Криппс-Хаусе, и использование рукоятки кирки и электрических клемм обеспечило безопасность пожилых жильцов, а небольшие суммы денег в простых коричневых конвертах, предусмотрительно переданные в нужные руки, гарантировали, что здание остается чистым и покрашенным, а лифт работает.

Выйдя из лифта, он остановился на дорожке и посмотрел через Альбион-роуд на более отдаленную Хайбери-Гроув. Линия его взгляда прошла мимо Холлоуэй-роуд и остановилась на центральной башне HMP Пентонвилл. Прищурив глаза, напрягшись, он смог разглядеть упорядоченные линии окон камер на задней стороне крыла D. За два года, проведенных там, он установил важнейшие контакты в своей взрослой жизни. В результате времени, проведенного в Пентонвилле, он встретил людей, которые вооружали его, распространяли для него, заключали сделки для него, и Орла, и там его связи с Кранчером укрепились. Он тихо выругался... Его глаза скользнули назад по тусклому силуэту башен, церковных шпилей и дымовых труб. За стеной дорожки находились Далтон-хаус и Моррисон-хаус, затем самый большой из кварталов поместья, Эттли-Хаус. Эттли-Хаус был домом Кранчера.

Он мог положить свою жизнь в коробки. Каждому он выделил разное количество времени и обязательств.

Один придерживался приоритета дисциплины и уважения, и с ним разобрались. Другой коробкой был его отец. Он позвонил в дверь и изобразил улыбку на лице.

Вопрос о пропавшем Кранчере был изолирован в отдельной коробке.

Он держал своего отца в своих объятиях и чувствовал тонкие кости плеч старика. Много лет назад он мог бы купить бунгало для своих родителей на побережье, но его мать всегда отказывалась покидать Криппс-Хаус. Сейчас, на семьдесят четвертом году жизни, его отец был таким же, не приближался к Вики, Алексу, Мэй и Джули, своим дочерям. Он остался на месте: это был его дом. Они вошли в дверь, и мистер продолжал обнимать отца за плечи. В гостиной доминировал огромный широкоэкранный телевизор, и играло мыло с включенным звуком, потому что у старика ухудшался слух.

"Ты хорошо выглядишь, сынок".

"Не так уж плохо, папа, учитывая обстоятельства".

"Я и сам не так уж плох".

"Ты чего-нибудь хочешь, папа?"

"Нет, ничего, я ничего не хочу".

"Тебе просто нужно кричать. Ты это знаешь.'

"Ничего, ты хороший парень... Я рад видеть тебя снова. Без тебя все было не так, как надо.'

"Просто небольшая ошибка, папа. Они складывали два и два вместе, получая пять. Тебе не о чем беспокоиться.'

Это было настолько близко, насколько они когда-либо подходили к разговору о его жизни. Он сидел на диване, который в прежние времена отдел уголовного розыска с Каледониан-роуд раздвигал полдюжины раз в год, его пятки покоились на том же ковре, который столько раз поднимала полиция. Рядом с телевизором находились полка и шкаф, которые никогда не подходили друг к другу должным образом с тех пор, как детективы впервые разобрали их тридцать два года назад. Что бы ни говорили о нем учителя и социальные работники, что он был хулиганом и головорезом, его отец никогда не критиковал его, никогда не поднимал на него руку или голос в гневе. Все, что ему позволили сделать для квартиры, - это новую плиту и холодильник для кухни, модный электрический камин с искусственным углем и широкоэкранный телевизор. В свою очередь, он не разрешил своему отцу навестить его в предварительном заключении по той же причине, по которой принцессе не разрешили приехать в Брикстон или присутствовать на публичной галерее на суде. Они говорили о программах по телевизору, и о новом нападающем из Камеруна, только что подписанном "Арсеналом" в Хайбери, и о погоде, и о детях девочек; в основном он слушал, а его отец рассказывал.

Когда ему пришло время переезжать, он сказал: "Я подумал, что мог бы заехать в больницу Святого Матфея, папа - подумал, что мог бы это сделать".

Они были на дорожке. За плечом его отца маячила громада Эттли-хауса, и он мог видеть заколоченное окно, где ребенком был Кранчер. Он поцеловал своего отца и поспешил прочь.

***

Сигнал дипломата в электронном виде перешел в здание Секретной разведывательной службы на южном берегу реки Темзы. Имя, Дункан Даббс, и адрес, 48 River Mansions, Narrow Street, Лондон E14, были введены в их компьютеры. Им не удалось зарегистрировать след. Сигнал из Сараево был переписан и передан обратно через реку в Темз-Хаус, резиденцию Службы безопасности.

Он попросил позвать надзирательницу.

"Назовите его, пожалуйста?" - коротко спросила секретарша.

"Упаковщик, Альберт Упаковщик".

Администратор была новенькой. Он не видел ее раньше, и его имя ничего для нее не значило. "У тебя назначена встреча?"

"Я только что звонил".

"Я знаю, что она довольно занята сегодня днем".

"Просто скажи ей, что Альберт Пэкер здесь. Спасибо тебе.'

Снаружи это было унылое викторианское здание с высоким фасадом из потемневшего кирпича. Внутри было столько света и тепла, сколько только могут излучать свежесрезанные цветы. Вместе со своей старшей сестрой и отцом он привез сюда свою мать четыре года назад.

Опухоль в ее желудке была неоперабельной. Секретарша говорила по телефону, и он увидел удивление, которое она изобразила. Она сказала ему, что он должен подняться наверх, подразумевая, что старшая сестра уберет для него со своего стола, и он сказал, что знает дорогу. Его мать задержалась на неделю в хосписе Святого Матфея, прежде чем спокойно закончить свою жизнь. Он любил тишину здания и запах его чистоты, свет в коридорах и на лестницах, аромат цветов. Это больше не внушало ему страха.

Старшая сестра встретила его возле своего кабинета, одетая в строгую синюю униформу, всегда украшенную ее медалью от корпуса медсестер британской армии, а на груди у нее висели старые золотые часы. Она была высокой женщиной с изможденным лицом с запада Ирландии. Она была грозной, пока не заговорила, суровой, пока незнакомец не увидел искорку остроумия в ее глазах. Холодным февральским днем четыре года назад, когда он привез свою мать и отказывался принять диагноз врачей, и он впервые увидел старшую сестру, он вызывающе спросил: "Это возможно ли когда-нибудь, случается ли это когда-нибудь, чтобы пациент вышел отсюда?' Глядя ему прямо в глаза, она ответила: "Нет, такого никогда не бывает, это никогда не возможно, и было бы бесполезно думать об этом". Мало кто говорил мистеру правду, без прикрас, без прикрас. На соседней кровати с его матерью была художница, которая выставлялась с лучшими, а по другую сторону от нее был отставной полковник из бригады охраны. Его мать, уборщица отеля, находилась между талантом и статусом, получала равную заботу, равную любовь, равное количество обезболивающих препаратов.

"Рад видеть вас снова, мистер Пэкер. Я хотела спросить... - Она усмехнулась.

"Был ли ты сейчас? Что, надеялся, что плохой пенни не обнаружится?'

Она держала его за руку. Они оба смеялись. Другой рукой он полез в задний карман, достал маленький, плотно набитый конверт и передал его ей.

В конвертах, которые он ей давал, никогда не было меньше двух с половиной тысяч пятидесятками и двадцатками, и редко больше пяти тысяч. Ловкостью рук она опустила его в вырез своей униформы под горлом, затем подмигнула. Она никогда не упоминала о его жизни или о том, что читала в газетах. В первый раз, когда он вернулся, чтобы увидеть ее, через месяц после похорон своей матери, он спросил ее, что ей нужно. Она сказала, что у нее список длиной с ее руку, но сойдет и чек. Он не выписывал чеки, но он выписывал наличные, пока не возникало вопросов. 'Как я могу внести наличные в бухгалтерские книги, если у меня нет имени донора? Должен ли я сказать финансовому контролеру, что Рождество наступило рано?" - спросила она. Он ухмыльнулся. "Ты никому ничего не рассказываешь. Ты немного занимаешься творческим учетом.

Вы покупаете то, что хотите иметь, вам не нужно ждать разрешения от комитета. Это ваше, чтобы тратить, когда и как вы хотите. Я пришлю с тобой человека. Его специальность - творческий учет.'

Кранчер был денежным человеком. На наличные в маленьких конвертах были куплены раскладные кровати, покрашены палаты, установлены новые телевизоры, выплачена половина годовой зарплаты медсестры Macmillan, установлен компьютер, который отслеживал пациентов дневного ухода, помогли организовать достойные похороны для безденежных умерших, автобус для прогулок, комиков для вечеринок и праздников для сиделок. Никто другой не знал о его финансовых взносах в хоспис, и старшая сестра никогда не интересовалась источником денег, которые она с благодарностью потратила. Он держался подальше от публичных мероприятий по сбору средств. Его фотография никогда не была сделана в хосписе. Однажды она сказала ему, что то, чем он занимается, было "грубой, без излишеств благотворительностью", а в другой раз сказала ему, что, когда в одиночестве поздно ночью она боролась с доходами и расходами, она не знала, что бы делала без его щедрости. Тогда он покраснел, и она больше никогда не говорила ничего подобного.

"Что я могу сделать?"

"На самом деле мне не нравится просить тебя..."

"Испытай меня.'

Она закатила глаза. "Вот мистер Томпсон, который только что присоединился к нам. Он может пробыть с нами пару недель, не намного больше. Он принес коробку с книгами о ковбоях, и его глаза не готовы к чтению про себя, и он говорит, что женщины не могут читать ковбойские истории вслух... Я не люблю спрашивать.'

"Нет проблем".

Полчаса спустя мистер закрыл Сансет-Пасс, прочитав две главы из истории Зейна Грея бывшему инженеру водного транспорта, страдающему неизлечимым раком легких.

"Что ж, это интересно, очень интересно".

В доме на Темзе компьютер зарегистрировал след, когда ввел имя Дункана Даббса. Это были трудные времена для Службы безопасности. Окончание угрозы внутреннего шпионажа времен холодной войны и сокращение числа взрывов на материковой части Ирландии положили начало яростной кампании по поиску работы, которая оправдала бы постоянно растущий бюджет. Политик правого толка охарактеризовал Службу как "абсолютно посредственную"; с другой стороны Палаты представителей представитель левых назвал ее "худшей и наиболее высмеиваемой в западном альянсе". Они были

"труженики в серых ботинках", страдающие от "институциональной инертности".

Они были "скучно замкнутыми" и неспособными принести

"интеллектуальные дебаты" об их будущей роли. В качестве извинения за занятость, организованная преступность теперь была свалена на их столы. Компьютер выдал секреты человека, извлеченного из реки Миляцка в Сараево. Расцвел успех, смысл существования.

Линейный менеджер углубился в распечатку.

"Увлекательная штука. Что скажет мистер? Боже мой.

Бедный старый хрыч. Лучшая новость, которую я слышал за весь день, за всю неделю - Кранчер отправился к своему Создателю... но в Сараево. Какого черта он делал в Сараево? Я скажу вам, что - "что" бросит определенный отпечаток на лицо мистера, сотрет всю радость от выхода из Олд-Бейли. Он повернулся к молодой женщине, которая принесла ему распечатку. Кранчер был правой рукой мистера - номер кранчера, поняла, Ирен? - его бухгалтер. Для нас это настоящая победа, то, что он потерял Кранчера. Не могу понять, что бы он думал, что делает в Сараево. Я надеюсь, разнесется слух, что подонок, правая рука мистера, носил шелковые трусики. Хотел бы я, чтобы это я собирался сообщить хорошие новости.'

До полуночи оставалось двадцать пять минут, когда BMW 5-й серии свернул на подъездную аллею. Директор сидел на пассажирском сиденье рядом с Фредди, самым преданным из его руководителей. Медленно, после того как Паккер и принцесса ушли в дом, он сосчитал до пятидесяти. Затем он приподнялся и открыл дверцу машины. Он встал, кашлянул и проверил, находится ли его удостоверение личности в слегка потертом кожаном футляре в нагрудном кармане; у карточки оставалось двадцать четыре минуты срока действия. В окнах горел свет. Он перешел дорогу.

Он прошел по дорожке и позвонил в звонок, услышал звон, когда шаги приблизились к двери. Он встал вплотную к глазку, открыл кожаный футляр и показал карточку.

"Брайан Финч, старший офицер по расследованию таможенных и акцизных сборов. Извините, что беспокою вас, сэр или мэм, но, боюсь, это важно. Речь идет о смерти. Не могли бы вы впустить меня, пожалуйста?'

Дверь открылась на всю длину цепочки, и он снова показал карточку. Цепь была снята.

Он предположил, что на нем была камера видеонаблюдения.

"Добрый вечер, миссис Пэкер. Я пришел повидаться с твоим мужем.'

Мистер стоял в дверном проеме из коридора. Он ослабил галстук и сбросил пиджак. Он казался выше, чем на скамье подсудимых в Олд-Бейли. На его правом глазу, казалось, была гипсовая повязка, потому что веко было ниже левого, и палец коснулся шрама, как будто это был нервный тик. Не особенно большой или особенно могущественный. Никакой демонстрации угрожающих мускулов на его руках или плечах, никакой демонстрации силы в его телосложении. Довольно заурядный, с бледной кожей после месяцев, проведенных взаперти. И это был человек, который, как хорошо знал Брайан Финч, сеял ужас.

"Чего ты хочешь?"

"Пришел поделиться с вами плохими новостями, мистер Пэкер".

- У вас есть ордер? - спросил я.

"Сомневаюсь, что мне нужен ордер на то, что я собираюсь сказать, мистер Пэкер".

"Это вторжение и преследование. Я позвоню своему адвокату.'

"Боюсь, это почти семейная утрата, мистер Пэкер. Они выловили тело из реки в Сараево, на нем были шелковые трусы - в этой жизни бывает всякое. Мы думаем, что это тело вашего очень хорошего друга, мистера Дункана Даббса. Утонул, вероятно, обоссался, никаких намеков на нечестную игру. Нам нужна небольшая помощь, мистер Пэкер, ближайшие родственники, что-то в этом роде ... '

Позже директор по связям с общественностью будет считать это одним из самых необычных моментов в своей профессиональной жизни. Он говорил крупной фигуре в организованной преступности, что его главный помощник, его финансовый гуру, его гений в сокрытии отмытых денег, мертв. Его глаза не отрывались от лица перед ним. Реакции не последовало. Он пытался, своими словами, ударить мужчину ремнем в самое уязвимое место, как если бы он пнул мягкость живота. Ни вздоха, ни мимолетного движения, ни переступания с ноги на ногу, ни прикосновения языка к губам, ни отвода взгляда.

"И еще, мистер Пэкер, мы не можем понять, что Кранчер - извините, мистер Даббс - делал там, в таком опасном месте, как это. Почему он должен был быть в Боснии?'

Дверь закрылась у него перед носом.

Раннее лето 1992

"Кто он такой?"

"Это Хусейн Бекир".

'Что, по его мнению, он делает?'

"Я думаю, он привезет яблони. Он пытался принести их прошлой осенью, но вода поднялась слишком быстро и победила его. Это первый раз, когда вода спала.'

"Скажи ему, чтобы возвращался".

Подразделение регулярной армии вошло в Лют накануне днем, и ранним вечером капитан Вокич использовал это время для разведки местности, ведущей от деревни к естественному барьеру реки. В его приказах говорилось, что он должен подготовить деревню в качестве оборонительной позиции и лишить врага шанса захватить ее и таким образом контролировать дорогу позади. Поздним вечером женщина спустилась с холма к дому Драгана Ковача и приготовила еду для него и отставного полицейского. Затем двое мужчин сидели на крыльце, отмахивались от мух и пили бренди.

Капитан Вокич был профессиональным солдатом Югославской национальной армии; глядя на долину в падающем свете, он был поражен как ее красотой, так и простотой ее защиты. На рассвете, когда Драган Ковач все еще храпел на раскладушке в гостиной, капитан поднялся с кровати своего хозяина, с энтузиазмом предложил ему, умылся, побрился и съел тарелку хлеба, сыра и яблока. Он отправился в деревню и нашел своего старшего сержанта и группу солдат, реквизировал две тачки и проследил за разгрузкой мин из грузовиков в тачки.

Старый трактор, тащивший за собой дребезжащий прицеп, спускался по дороге за рекой, направляясь к броду, где речной поток вскипал и несся по мелким камням. Он приближался к полям перед тем местом, где отставной полицейский теперь стоял рядом с капитаном. В лучах солнца поля блестели от росы, и свет отражался от ярких полевых цветов.

"Он купил поля. Они принадлежат ему. Он купил их, и его дедушка, и дедушка его дедушки.'

"Он не переправляется через реку - скажи ему".

Драган Ковач сделал так, как ему приказал капитан. Он сложил ладони рупором у рта и проревел в ранний утренний воздух: Его другу, Хусейну Бекиру, не разрешили перейти брод, и он должен вернуться. Но трактор продолжал приближаться. Инструкция была проигнорирована. Капитан вглядывался в свой бинокль в ранний утренний свет. Он увидел невысокого, худощавого человечка, склонившегося над колесом трактора. Выхлопные газы оставляли за собой шлейф после медленного продвижения трактора.

Он продолжал приближаться к реке Буница.

"Я думаю, он глухой. Я думаю, он не слышит меня из-за шума трактора.'

Капитан повернулся, указал на винтовку, висевшую на плече солдата, затем протянул к ней руку. Он взял его, взвел, услышал, как пуля вошла в затвор, спустил предохранитель и прицелился.

Полицейский в отставке запротестовал: "Он друг, он глухой, ему принадлежат поля".

Драган Ковач не должен был знать, что капитан целился в грязь и траву на трассе перед трактором. Капитан прищурился над открытым прицелом, затем произвел одиночный выстрел. Его плечо дернулось от отдачи. На гусеничном ходу, в пяти или шести шагах перед трактором, на мгновение возникло возмущение, но высокоскоростная пуля не зарылась, израсходовав силу, в грязь. Пуля ударилась о гладкий камень и срикошетила вверх, в радиатор трактора.

Трактор резко остановился. Выстрел пули эхом разнесся по долине, а затем наступила тишина. Пуля заглушила двигатель. Тишина повисла над ними, и над темными вспаханными полями, сочными зелеными лугами, виноградником, который требовал прополки, и где столбы и провода нуждались в уходе, над водой в реке и над деревнями Лют и Враца.

К тому времени война в Сараево продолжалась уже месяц.

В тот день в Сараево восемь мирных жителей были убиты и сорок девять ранены снарядами, выпущенными из танков и артиллерии; аэропорт был закрыт; родильный дом был обесточен до тех пор, пока бочки с драгоценными двумястами литрами керосина не были заправлены в аварийный генератор; жилые районы подверглись непрерывным обстрелам. В тот день были выписаны штрафы за нормирование основных продуктов питания ... Но это был первый выстрел, прозвучавший над долиной.

В нескольких метрах от брода старик резко выпрямился на своем неподвижном тракторе.

"Ты думаешь, он может услышать тебя сейчас?"

"Я не знаю", - кисло сказал полицейский в отставке.

"Попробуй. Скажи ему, что он должен вернуться. Скажи ему, что если он еще раз приблизится к реке, он будет застрелен. Скажи ему, что эта сторона реки теперь является запретной зоной, находящейся под контролем военных.'

Драган Ковач прокричал в тишину. У него не было сердца к тому, что ему приказали сделать, но он не был достаточно чувствительным человеком, чтобы почувствовать, что один выстрел уничтожил, возможно, смертельно, невинность долины, в которой он провел свою жизнь и которая была домом для Хусейна Бекира. Его друг за рекой выслушал его, затем встал на подножки трактора и погрозил им кулаком, прежде чем попытаться снова завести трактор.

Не было слышно ни кашля двигателя трактора, ни воя при переворачивании. Он наблюдал, как фермер неуклюже спустился, затем повернулся и начал тащиться обратно к своему дому и своей деревне.

"Я не думаю, что я тебе нужен", - мрачно сказал Драган Ковач.

"Правильно, я не знаю. Но есть кое-что, о чем тебе не следует забывать. Мы здесь для вашей защиты. Если нас здесь не будет, они придут ночью и перережут вам глотки, пока вы спите, и если они оставят вас в живых, вы станете слугами их религии. Над вами будут доминировать фундаменталисты.'

"Я полагаю, что с о... " То, что сказал офицер, было всего лишь тем, что они постоянно повторяли по телевидению и радио.

Он увидел удаляющуюся спину Хусейна Бекира и трактор, брошенный у реки, затем вернулся к себе домой.

Капитан руководил установкой мин. Предыдущим вечером он нарисовал подробную карту деревни, тропинку, ведущую к реке, поля, тутовое дерево и берег реки. Две тачки перевозили сорок семь мин, и когда каждую из них закопали, он нарисовал круг, чтобы обозначить место ее захоронения на карте, которая занимала большую часть печатной страницы с пометкой "Минскоэксплозивне препреке" (MEP). Тридцать одна из мин была обозначена как PMA2, остальные шестнадцать были классифицированы как PMR3. Это были противопехотные мины. Сначала были похоронены PMA2. Они были круглыми, окрашенными в коричнево-зеленый цвет и десяти сантиметров в диаметре. Они ложились в неглубокие ямки, выкапываемые лопатками так, что торчала только шестиконечная коронка шириной в три сантиметра. Им потребовалось бы давление в пять килограммов, чтобы взорвать девяносто граммов гексогена / ТРОТИЛА. На расстоянии метра, при взрыве, они считались смертельными; на расстоянии пяти метров они калечили, на расстоянии двадцати пяти метров они были неэффективны. У капитана было шесть мест для них. Они расположились на земле, отметили позицию, затем вооружились. Вокруг них не нужно было ставить никаких минных заграждений : солдаты, которые будут охранять деревню, знали, где они находятся.

PMR3 требовали большей осторожности при размещении. Они стояли в тридцати сантиметрах от земли и были привязаны к деревянному столбу. От каждого солдаты отмотали по двадцать пять метров тонкой проволоки, натянули ее, затем закрепили конец. Натянутая растяжка находилась в шести дюймах над землей. Внутри ребристого металлического контейнера, который должен был разлететься на шрапнель, находился тротиловый заряд. Они могли убить любого в радиусе двадцати пяти метров от взорванного заряда. Расположение каждого из них было отмечено на карте капитана, а также местоположение двух выпускных вечеров и их растяжек.

Когда война протянула к ним свои жадные руки, деревни и долина теперь были заражены.

Глава третья

'Что ты собираешься делать? Идти дальше или отступить?'

"Я думаю".

За несколько минут до пяти часов утра воробьи, синицы и зяблики начали петь, и, когда серая пелена смягчила городские огни, мистер принялся расхаживать по саду за домом. Принцесса теперь была рядом с ним. Она была в постели, проснулась, обнаружила, что его нет рядом с ней - запаниковала, прежде чем ясность взяла верх над усталостью - накинула халат и пришла, чтобы найти его. Большую часть своих размышлений он делал в саду за домом и делал все свои звонки по мобильным телефонам из-за хвойных деревьев, которые закрывали их камеры.

- Ты можешь сделать это без Кранчера? - пробормотала она.

Он был на два года младше Кранчера. В школе он зарабатывал деньги, а Кранчер был его банкиром; он натравливал на детей пугала, и они брали деньги из дома, а Кранчер заботился об этом вместо него и говорил ему, куда их положить; старый добрый консерватор Кранчер, которому тогда было пятнадцать лет, вложил свои первую сотню и первую тысячу в облигации на Нормандском острове, на анонимный счет с номером. Он потерял связь с Кранчером, когда тот попал в тюрьму для малолетних преступников, а Кранчер переехал из Эттли Хаус. Если бы Кранчер был физически сильным и суровым человеком, он бы в конечном итоге захватил фруктово-овощной прилавок своих родителей на Далстон маркет. Если бы у него были деньги, настоящие деньги, он бы пошел в бухгалтерскую школу.

Он не был сильным, у него не было ресурсов, поэтому он снял квартиру к югу от реки и устроился клерком в Сити. По словам Кранчера, управляющий клерк присваивал, и делал это умно, потому что, когда книги отскакивали, вина, казалось, падала к ногам Кранчера. Обвинительный приговор в мошенничестве отправил Кранчера в Пентонвилл, и старая дружба возобновилась. Мистер, и он всегда признавал это, был очарован - в Пентонвилле и впоследствии - энциклопедическими знаниями Кранчера о путях перемещения скрытых денег. На следующий день после того, как его выпустили, за две недели до выхода Кранчера, он отправился на пригородную дорогу Блэкхит, вышиб дверь управляющего клерка, избил его до полусмерти, достаточно хорошо, чтобы тот никогда больше не смог работать, и Кранчер стал его человеком.

"Я никогда не отступал".

"Для тебя это так важно?"

"Похоже на то".

"Но ты никогда не делал ничего масштабного - а это самое масштабное - без Кранчера".

Кранчер организовал сеть банкиров и дилеров, которые игнорировали правила раскрытия информации и выводили деньги в легальную финансовую систему.

Кранчер любил говорить, что размер земного шара был уменьшен до размера экрана компьютера. Счета были открыты на Кайманских островах, Кипре, Панаме, Мексике, Нигерии, Венесуэле и Канаде, и все еще оставались старые джерсийские заначки. Кранчер говорил на языке, достаточно иностранном для мистера, о потоке затрат, франчайзинге, подставных компаниях и офшорах. Полгода Кранчер был в воздухе или шатался по лучшим отелям по делам мистера, переводя деньги и выявляя инвестиции в недвижимость, которые Орел сделал законными.

Если бы были записи, доступные для общественного изучения, а их не было, мистер фигурировал бы в любом списке двадцати самых богатых людей Великобритании. Это была идея Кранчера, что он должен двигаться дальше, взлететь вверх, совершить свою самую большую сделку. Мысль о сделке на протяжении восьми месяцев в Брикстоне поддерживала мистера.

"Тогда мне придется учиться, не так ли?"

"Как будто снова начинаются хорошие дни ...?"

"Лучшие дни".

Хорошие дни, лучшие дни, дни, которые он любил, были ранними, когда он сделал свою территорию священной и подрезал ноги соперникам. Дни фургонов с охраной и заводских ведомостей о заработной плате, наблюдения за конкурентами с целью ограбления их торговли, обеспечения уважения с помощью обрезов и пистолетов "Магнум", покупки первых питейных заведений, первых баров и первой недвижимости в маринах на южном побережье. Он заработал деньги, Кранчер отмыл их, а Орел не допустил его до суда. Лучшие дни, когда он был на подъеме к вершине, а соперники капитулировали, были головокружительными и волнующими... Затем плато.

Более трех лет назад он понял, что идет в никуда. Больше никаких рейдов и грабежей, потому что с середины восьмидесятых, когда мистеру было чуть за тридцать, торговля превратилась в импорт, дистрибуцию и дилерство. Героин принес серьезные деньги, которые Кранчер отмыл. Героин из Афганистана, ввезенный в страну турками из "Зеленых полос" по дороге от Северной кольцевой, приносил большие деньги, и плато было достигнуто, когда конкуренция была уничтожена. Мистер управлял столичными поставками, часть которых шла в Бирмингем, немного - в Ливерпуль и Манчестер, и большая часть - в Ньюкасл. Единственный раз с тех пор, как он был на плато, когда он был на практике, в машине и отвозил мешок с вещами на склад, его опознали и подняли. Ему не нужно было быть практичным, но в машину его загнала скука. В лучшие дни он единолично контролировал ситуацию, и Кранчер и Игл кормились за его счет; на плато ему мало что оставалось делать, кроме как читать балансовые отчеты, которые Кранчер представлял ему, и утверждать контракты, подготовленные Игл - он даже не мог потратить деньги, потому что оба хором заявляли, что яхты, виллы, частные самолеты и доли в футбольных клубах привели к расследованию и краху. За неделю до ареста Кранчер пришел к нему с планом сделки, и скука была подавлена, убита, вычищена из его организма.

Мобильный телефон в его кармане тихо запел. Он надел его. Он выслушал, затем сказал: "Извините, но я не понимаю, о чем вы говорите. Вы, должно быть, ошиблись номером." Он выключил телефон и убрал его в карман. Это было то, что Орел сказал ему, что он всегда должен говорить, когда ему звонит сотрудник Отдела по борьбе с преступностью.

На его лице была тонкая улыбка. "Парень, который пришел сегодня вечером, он уволен. С ним покончено. Его время истекло в полночь. Я по-прежнему Цель номер один, но его команда выбыла из строя.'

Ее пальцы коснулись его лица. "Ты главный человек, ты неприкасаемый. Ты ходишь вокруг них кольцами.'

"Цель номер один", - задумчиво произнес он, перекатывая это на языке.

"И церковная команда закончила... Ничего не могу с этим поделать, не прямо сейчас, но блокнот Кранчера должен быть чистым.'

Мистер знал все о жизни Кранчера. Он знал о трех увлечениях Кранчера: мальчики по найму, роскошь и умение обращаться с деньгами. Он терпел гомосексуальность, позволял роскошь и восхищался мастерством обращения с деньгами. Полиция будет рыскать по дому Доклендов с террасами. Он должен был надеяться, что записи были надежно сохранены в депозитных ячейках небольших частных банков, пароли и номера входных кодов к которым были только у него и Кранчера. Он не думал, что Кранчер, прежде чем уйти, оставил бы улики, которые изобличили бы его или - что еще хуже - привели бы к конфискации его активов.

"Итак...?"

"Я собираюсь согласиться с этим", - сказал мистер. "Это то, чего я хочу".

"Я приготовлю кофе".

"Не думай, что я не сожалею о Кранчере, но я чувствую себя хорошо".

В первом поезде этого дня, который прогрохотал по рельсам к югу от Глазго, высокий пожилой мужчина с сутуловатой походкой возвращался на свое место из вагона-буфета.

Его место было в стандартном классе. Его ранг в таможне

и Акцизы давали ему право на проезд в пуллмане или первом классе, полный английский завтрак в ресторане и дополнительные газеты. Но это был его стиль, когда он требовал минимальных доступных расходов. Эта привычка беспокоила его младших сотрудников и вызывала неодобрение у более старших коллег. Он наслаждался дискомфортом, который причинял. Он бы не признался в этом никому, с кем работал, но он скорее ценил способность создавать дискомфорт. Никто в Национальной службе расследований, будь то пьяный или страдающий галлюцинациями, никогда бы не предположил, что существовала вероятность того, что этот старший следователь -офицер имел свою цену. На практике его считали динозавром из докаменного века, но его неподкупность была гарантирована. Он потребовал, и ему неохотно выдали, квитанцию за единственный стакан кофе. Он устроился на своем месте. Молодая мать кормила грудью рядом с ним. Бизнесмен напротив кричал в свой мобильный.

Он делил пространство для ног со студентом, который разложил учебники на общем столе. Он путешествовал налегке. На вешалке над ним лежали маленькая клетчатая спортивная сумка и вощеное зеленое пальто. Тонкий портфель лежал на столе, рядом с его рукой, как будто это была единственная важная вещь, которую он взял с собой. На нем были элегантные, но поношенные коричневые туфли-броги, рубашка в плотную клетку, неброский галстук с тесьмой и костюм-тройка из серого твида в зеленую крапинку. Старинная золотая цепочка от часов пересекала верхнюю часть его живота. Матери, бизнесмену и студенту было бы трудно найти ему место в обществе. Из внутреннего кармана он достал тонкую старинную фляжку и насыпал щепотку солода в железнодорожный кофе, отхлебнул, удовлетворенно заворчал, затем сунул в рот незажженную трубку.

Он расстегнул молнию на своем портфеле и достал единственный лист бумаги, отправленный ему по факсу предыдущим вечером, после того как его вызвали в Лондон. Это был предварительный отчет об утоплении в реке, протекающей через Сараево.

Конец лета 1992

Когда наступил рассвет, солдаты нервничали и устали после ночи противостояния. Взрыв вызвал тревогу.

Драган Ковач нашел капитана Вокича у колодца. Он увидел мешки под его затуманенными глазами. Полицейский в отставке больше не жил в своем собственном доме: ему сказали, что оставаться там для него слишком опасно теперь, когда в деревню за рекой вторглись бандиты из военизированных формирований, и он поселился у своего племянника, жены племянника и их детей - неудобное соглашение. Капитан теперь спал в одном из двух бункеров из камня и толстых бревен, устроив командный пункт в сыром помещении другого. Ковача стало возмущать присутствие капитана Вокича в общине, потому что он, лидер, был принижен по значимости: все решения, влияющие на деревню и ее жизнь, принимались капитаном. Не то чтобы в деревне была отличная жизнь. Все молодые мужчины были призваны в сербскую армию и были рассеяны по Боснии, а многие из молодых женщин уехали в сердце своего народа, далеко от неопределенности линии фронта войны.

Драган Ковач попросил капитанский бинокль и неохотно получил его. Он уставился в размытое пятно, прежде чем капитан раздраженно показал ему кольцо фокусировки. Пришла ясность. Он смотрел на дом своего бывшего друга, Хусейна Бекира. Когда он разговаривал со стариками и женщинами, которые остались в Льюте, или со своим племянником, или с молодыми солдатами, это всегда касалось врага по ту сторону долины и зверств, которые они совершили бы, если бы когда-нибудь смогли перебраться с силами через реку Буница. Не было никаких контактов с мужчинами и женщинами Враки с тех пор, как солдаты пришли в Лют. Он мог видеть дым, поднимающийся из труб, играющих детей и мужчин с винтовками, праздно сидящих на камнях, курящих или читающих.

Он не видел Хусейна Бекира, хотя и искал его среди крупного рогатого скота и овец, которые копошились на бедной земле по ту сторону реки в поисках корма. Если бы у него не было бинокля, он бы не увидел Лайлу, жену Хусейна, и тогда он не подумал бы о человеке, чей дом напротив его. Он вернул их капитану.

"Что произошло ночью?"

"Взорвалась мина".

"Они пытались пройти, капитан?"

"Я не знаю. Возможно.'

"Солдаты напуганы, как женщины", - пренебрежительно сказал Драган Ковач.

"Конечно, они напуганы... Они не похожи на обычных людей, которые впервые пришли сюда, они даже не призывники. Они деревенские парни. Все, что у них есть от армии, - это форма. Меня всегда просят отправить больше людей для перевода на более важную линию фронта.

Я не думаю, что мы смогли бы противостоять нападению, предпринятому решительно.'

"Как вы придаете им смелости?"

"Я установил еще больше мин. Чем больше мин перед ними, тем они храбрее.'

Позже утром солдаты вынесли вперед два мешка с минами PROM. Капитан беспокоился вокруг них в высокой траве на пастбищах, в сорняках, которые выросли на вспаханных полях, и в заросших виноградниках. Выпускные вечера были более масштабными, более смертоносными. Несколько из них были похоронены в ямах, вырубленных в траве и сорняках, так что были видны только четыре коротких зубца, прежде чем их снова прикрыли растениями, и они были спрятаны; они активировались под давлением в девять килограммов. Другие были прикреплены к коротким кольям и имели растяжку, ведущую от антенны ко второму колью; они также будут спрятаны, когда вырастет трава и сорняки, и активируются трехкилограммовым сильным рывком за провод. Среди военных по обе стороны войны выпускной был самым страшным. При выстреле первый заряд подбросил капсулу со взрывчаткой почти на метр в воздух, затем произошла основная детонация. Осколки вылетали на таком уровне, чтобы попасть в гениталии или мягкую нижнюю часть живота жертвы. Это было смертельно. Если бы у него не было подробной карты, капитан не смог бы вывести своих солдат на поля, где пожухлая трава и пожелтевшие сорняки покрывали ранее посеянный урожай.

Было установлено четырнадцать новых мин, чтобы укрепить моральный дух молодых солдат, и местоположение каждой из них было добавлено на карту капитана.

Загрязнение долины распространилось, и, кроме карты, не было никаких доказательств этого.

"Мы нашли место, где взорвалась мина, но там не было ни крови, ни осколков", - позже сказал капитан Драгану Ковичу. "Я думаю, что это было животное, вероятно, двигавшееся слишком низко, на животе, для попадания шрапнели... Ты должен уйти, ты знаешь, ты должен уйти. Здесь небезопасно.'

"Это мой дом", - сказал полицейский в отставке.

"Я слышал по радио - утром меня переводят в Сараево". Капитан стоял у своего бункера. "У вас не будет профессионала, который защитит вас, только идиот из Foca, несколько необученных детей и минное поле".

По прибытии в аэропорт Хитроу тело было похищено.

Листок бумаги, разрешавший его изъятие, был подписан неразборчиво, но для лондонской фирмы гробовщиков этого было достаточно. Катафалк отъехал пустым от груза, и закрытый фургон отвез облицованный гроб в отделение патологии больницы Западного Миддлсекса. Человек, которого Министерство внутренних дел попросило провести вскрытие, был экспертом по изучению трупов, извлеченных из воды. О нем было сказано, что если бы существовал шанс установить причину смерти - самоубийство, несчастный случай или убийство, - он бы ее нашел. Тихим субботним утром профессор патологии ждал, когда к его рабочему месту подкатят тележку и отвинтят крышку гроба.

В те выходные...

... Выбранные наугад пабы и подсобные помещения кафе, принадлежащих турецкой компании spieler, на зеленых дорожках использовались мистером для встреч. Он вернул свои деловые операции в прежнее русло. На дверях и в переулках позади и сбоку этих зданий были его визитки. Перемещение грузов было санкционировано, и столы были завалены конвертами с банкнотами по мере поступления долгов и обязательств. Вызванные отрывистыми звонками по мобильным телефонам, мужчины пришли, чтобы засвидетельствовать свое почтение мистеру и пожелать ему всего наилучшего. Он говорил мало, но таков был его путь. В настоящее время на койках столичной реанимации находились три пациента - достаточно, чтобы подчеркнуть его ауру власти.

... В течение четырнадцати часов в субботу и еще тринадцати часов на следующий день мужчина в твидовом костюме в крапинку безмятежно и никем не замеченный сидел в маленькой подсобке за кабинетом главного следователя и внимательно изучал документы, анкеты и магнитофонные записи, касающиеся жизни и времени Альберта Уильяма Пэкера.

... Всю субботу, день и ночь, а также воскресенье Джоуи Кэнн вяло сидел на кровати, которая была его домом в южном Лондоне, или урывками спал. Телефон в холле на первом этаже двумя этажами ниже для него никогда не звонил, как и его мобильный. В субботу днем он должен был быть на боковой линии и смотреть, как Джен играет в хоккей, но он не пошел и без объяснения причин отказался от вечерней дискотеки в клубе.

В воскресенье он должен был быть в Сомерсете на обеде в честь дня рождения своей матери, но он позвонил, чтобы сказать, что простудился и не хочет передавать это дальше. Фотография ареста теперь была приклеена скотчем к стене в ногах его кровати.

... У Генри Арбутнота был напряженный график в сельской местности Суррея, где никто не слышал об Орле. Стрельба по голубям субботним утром, вульгарная, но полезная для того, чтобы на практике следить за серьезным вопросом сезона охоты на фазана, минутная передышка перед тем, как провести следующий день с Морин и девочками в гимнастическом зале Чиддингфолдских охотников, где его старший сын сделал ставку на розетку, а затем пара часов уединения в своем кабинете, чтобы подготовиться к ранней поездке в Лондон в понедельник.

... Грузовик благотворительной организации был загружен коробками с шерстью и поношенной одеждой для взрослых и взрослыми игрушками для детей на задворках деревенского церковного зала в Ист-Мидлендс. Двумя месяцами ранее некий мистер Дункан Даббс откликнулся на объявление в местной газете о том, что перевозчик предлагает грузовик для благотворительности, в котором говорилось, что для помощи нуждающимся и несчастным людям в центре Европы будет бесплатно предоставлен не только грузовик, но и водитель, и мистер Даббс сказал организационному комитету, что он надеется дополнить их щедрость одеждой и игрушками, собранными его собственной общиной.

Внезапный шквал снежной бури обрушился на Сараево. Горы были скрыты серо-черными облаками, улицы были ледяными и коварными. В преждевременной темноте мрак и опасность опустились на город, и река, протекающая через него, превратилась в злобный поток.

Осторожно перейдя главную дорогу в город, Фрэнк Уильямс добрался до офиса судьи. Он пропустил мини-футбол на выходных, а вместо этого завершил работу над пакетом отчетов, касающихся извлечения тела из реки Миляцка. Еще одна подпись, и вопрос был закрыт. Кабинет судьи представлял собой беспорядочную кучу бумаг, и мужчина был отвлечен. Ему нужна была еще одна подпись, он получил ее, а затем произошло окончательное сведение концов с концами. Фрэнку были предоставлены показания трех очевидцев, свидетельские показания о трех жителях города, которые сообщили местной полиции, что они действительно видели мужчину, который, пошатываясь, вышел из ресторана ночного клуба на берегу реки, затем в одиночестве перегнулся через перила моста, и последний свидетель слышал глухой всплеск. Молодцы, местные парни, подумал он. Хорошая инициатива, предприимчивость - долгожданное изменение. Взамен он дал судье номер телефона, который был извлечен из блокнота, найденного рядом с кроватью в гостиничном номере; финн, с которым он работал, знал технику покрытия бумаги мельчайшими крупинками черного порошка, чтобы идентифицировать следы письма на нижних листах блокнота после того, как верхние листы были использованы и уничтожены. Они пожали друг другу руки.

Она нашла Джоуи в неосвещенной комнате, он лежал на кровати и смотрел в потолок. Она бы не увидела его, если бы не уличные фонари, которые светили в окно.

Постель не была застелена, и сейчас была середина вечера. Обычно комната была храмом порядка. Ее глаза блуждали по грязным кофейным кружкам, фольговым контейнерам из-под карри навынос, пустым пивным бутылкам и машинописным листам, разбросанным по ковру. У нее были свои ключи от входной двери дома и от комнаты на втором этаже. Все они говорили, девушки из ее команды, что она была сумасшедшей, чтобы поддерживать отношения. Они были правы, а она не слушала. ..

Она увидела фотографию на стене. Это было что-то новенькое, на прошлой неделе его там не было. Ему не следовало приклеивать фотографию к стене. Это было несправедливо по отношению к Вайолет, которая наклеила хорошие дорогие обои для своего жильца.

Обычно она бы сказала, что это чертовски прекрасная комната, просторная и светлая днем, и даже чувствовала себя как дома, когда шторы были задернуты.

Но этим вечером, в тенях, отбрасываемых оранжевым уличным освещением, ей показалось, что в нем таится угроза. Она снова посмотрела на фотографию, как будто это был источник, а не беспорядок на полу и Джоуи, распростертый на неубранной кровати. Комната сговорилась напугать ее.

"Как долго ты здесь находишься?"

Он не ответил. Его глаза уставились в потолок.

"Я обращаюсь к тебе, Джоуи. Как долго ты в таком состоянии?'

Тишина била по ней в ответ.

"Джоуи, я не прошу многого. Разве я не вправе ожидать ответа на гражданский вопрос - имею право или нет?'

Ей показалось, что она увидела жестокость в его лице и что-то жестокое у его рта.

"Джоуи, не обращай на меня внимания, ты ведешь себя жалко. Ты не хочешь, чтобы я был здесь? Ладно, я ухожу.'

Не то чтобы она это сделала. Другие девушки говорили, что она привлекательна и могла бы добиться большего. Между ними не было любви, не той любви, о которой она читала в журналах с подростковых лет, это было просто что-то чертовски удобное, и она научилась существовать рядом с различными проявлениями грубости или безразличия.

Они встретились, когда его послали в школу, чтобы он договорился с директором школы об установке камеры дистанционного наблюдения на крыше над научным блоком, которая будет следить за домом через дорогу от главных ворот школы. У нее был свободный период, и ей поручили показать ему люк на чердаке.

Он сразу понравился ей, и еще больше понравилась мальчишеская застенчивость, с которой он попросил о встрече с ней снова. Боже, земля не двигалась под ними, но они вместе спали, вместе ходили в кино и вместе смотрели телевизор. Последние два года, до и после ареста человека, приклеенного скотчем к обоям, она приходила в "пустое место" - чаще, чем нет

- убирался в комнате, готовил и иногда относил свое белье в прачечную. Все другие девушки говорили, что она идиотка.

Она знала ответ, но спросила: "Ты сегодня не был на работе?"

"Не желанный. Сказали идти домой. Подними мои ноги повыше, сказали они. Расслабься, получай удовольствие, думай о чем-нибудь другом.

Итак, я здесь.'

Она всегда была, ничего не могла с собой поделать, полной идиоткой, когда он казался таким уязвимым. Она сомневалась, что кто-нибудь еще в мире видел его сломленный, слабый аспект. Насколько ей известно, в течение двух лет он был не в состоянии думать ни о чем другом. Когда они были вместе, она делила его с Sierra Quebec Golf - что за дурацкое название. Никаких увлечений, никаких интересов. Некоторые из мужчин, с которыми она работала, увлекались спортом или фотографией, бродяжничеством по холмам, выпивкой или волочением за юбкой. У него была только его команда и его цель. Она не шла в счет против его команды или человека, чья фотография была на стене. Она села на кровать рядом с ним.

- Что в нем особенного? - Она взяла его за руку.

"Почему он так важен?" Большим и указательным пальцами она разминала грубую кожу на тыльной стороне его ладони. "Разве это не просто другая работа, другой день?"

Держа его за руку, она отвернулась от его лица и боли, которую увидела на нем, и посмотрела на фотографию. "Это из-за коррупции?"

Она задела за живое. Его пальцы крепко сжали ее руку, и ногти впились в нее. Его рот расслабился, затем сжался в спазме.

"Он купил свой выход? Это самое худшее, не так ли?

Коррупция вредит больше всего, да?'

Он отпустил ее руку.

"Коррупция - это самое худшее, верно? Вы все смотрите друг на друга, все запятнаны подозрением. Я полагаю, что мужчины приходят и просматривают файлы, просматривают все ваши оценки, заставляют компьютеры взломать ваши банковские счета и посмотреть, на какой машине вы ездите, какова ваша ипотека или арендная плата, копаются в вашей жизни.

На это нет ответа, не так ли? Не могу избавиться от запаха. Доверие исчезло... Мне жаль, Джоуи, поверь мне. Я не знаю, что еще я могу сказать... '

Она знала способ, из того, что он сказал ей - никаких секретов, но основы - что в расследовании участвовали Национальный отдел по борьбе с преступностью, Национальная служба криминальной разведки и, конечно же, Королевская прокурорская служба и Национальная служба расследований.

Свирепость в ее голосе. "Не позволяй никому никогда говорить, что это был ты... Не позволяй никому и никогда говорить, что этот ублюдок купил тебя или напугал.'

Она поднялась с кровати, протопала к двери, включила свет, затем вернулась через комнату к окну, где задернула шторы. Она, казалось, хлопнула в ладоши, как будто пришло время начать все сначала. Она стояла к нему спиной, когда присела на корточки на ковре и начала собирать разбросанные бумаги и складывать их, как попало, в любом старом порядке, в картотечные коробки, затем бросила все это рядом с дверью. Он не протестовал, повернулся лицом к стене. Она подошла к шкафчику под раковиной, достала мешок для мусора и засунула туда коробки из фольги, которые можно было взять на вынос. Она собрала бутылки и тоже бросила их в сумку.

Кружки отправились в раковину. Одежду с пола и обувь она с размаху зашвырнула в дальнюю часть шкафа. Она сполоснула кружки, его нож и вилку, затем со стуком поставила их на сушилку. Она достала пылесос из шкафа рядом с полкой, на которой была сложена его посуда, и провела им по ковру в поисках рисовых зерен, пыли, убирая комнату. Она подошла к кровати, схватила его за футболку и сбросила его с нее на пол. Она застелила кровать, разгладила складки на одеялах, простынях и подушках, затем повернулась лицом к картине на стене. Она потянулась к нему и осторожно, чтобы не повредить обои Вайолет, освободила их от цветочного рисунка. Она держала его в руках, и ее пальцы дрожали.

"Ты не принадлежишь этому ублюдку, Джоуи", - прошипела она.

"Ты оставляешь его там, и этот ублюдок доминирует над тобой, наблюдает за тобой. Не позволяй ему, Джоуи, или он уничтожит тебя. Он может думать, гребаный ублюдок, что может купить кого угодно, напугать кого угодно - но не тебя, Джоуи.

Он кусок дерьма.'

Она плакала, когда разорвала фотографию на кусочки и бросила их в мешок для мусора.

"Как получается, что такие люди могут обладать такой властью?"

Слезы текли по ее лицу. Она натянула пальто. В холле внизу звонил телефон. Она закрыла за собой дверь и, спотыкаясь, спустилась по лестнице с пакетом для мусора.

Домовладелица Джоуи, Вайолет, говорила по телефону. - Вы говорите, на его рабочем месте.. Хорошо, я пойду и приведу его. Это два лестничных пролета, так что это займет минутку.'

Она должна была сделать это сама, должна была вернуться наверх и избавить пожилую леди от необходимости тащиться пешком, но она не могла снова столкнуться с атмосферой обреченности в его комнате. Она вышла на улицу и выбросила мешок для мусора в мусорное ведро. Но она знала, что сила этого мужчины осталась в комнате с Джоуи.

Он неторопливо шел на шаг позади Аткинса, своего оружейника. Для человека, которого трудно удивить, это был потрясающий опыт. Мистер никогда прежде не был ни на чем подобном Международной выставке оборонных систем и оборудования. Весеннее утро на улице оканчивалось дождем. Аткинс подобрал его на станции техобслуживания на северной стороне автомагистрали, огибающей Лондон, и привез на полноприводном автомобиле. Они попали в пробку, когда подъезжали к месту происшествия, и проползли мимо демонстрантов у ворот, окруженных полицейским кордоном, когда те держали плакаты, осуждающие "Супермаркет смерти". То, что он был там, что все было подготовлено, было отражением его уверенности в заверениях the Eagle, что он выйдет из Олд-Бейли. Он редко говорил, но он слушал. Его оружейник знал достаточно, чтобы начинать разговоры, которые, по его мнению, мистеру было бы интересно услышать, но не вовлекать и не представлять его.

Они прошли по проходам между стендами, на которых демонстрировалась гордость военной техники. На выставке было представлено все: от танков и бронированных автомобилей до кабин самолетов с титановым покрытием, вращающихся вертолетных креплений для скорострельных трехствольных пулеметов, защитной одежды для военнослужащих в условиях химической войны, ракет наземного, воздушного и морского базирования.

У главного входа, когда им оформляли пропуска, Аткинс спросил: "Что конкретно, мистер?"

"Именно то, что я получаю", - был лаконичный ответ.

"Через сколько?"

"Не спеши".

В прошлом он водил принцессу на выставку "Идеальный дом" и на автосалон. Не такая уж большая разница. Из-за прилавков выскакивали продавцы, которые цеплялись за любой интерес, и пытались всучить напитки в руки. Но они остались сухими: Аткинс достаточно знал мистера, чтобы понять, что к алкоголю относились неодобрительно. Мистер взял на себя серьезные финансовые обязательства в отношении того, что он получал, но он считал это необходимым для того, чтобы сделка состоялась - сделка была концепцией Кранчера.

Все это было ради "мира", отметил мистер. Поддержание мира, принуждение к миру, поддержание мира были лозунгами того времени. Он не слышал слова "убить" и не читал его. Он держался в стороне, когда Аткинс встретил генерала, под началом которого служил и который знал его отца.

"Привет, привет, как идут дела, теперь, когда ты вышел?"

"С трудом продвигаюсь, сэр, но не так уж плохо, сэр, не могу пожаловаться - это открывает глаза, сэр, но я не видел штыка".

"Все это так чертовски изощренно. Легко забыть, что дракой занимаются мужчины. Чем лучше оборудование, которое вы предоставляете своим людям, тем больше шанс, что оно выйдет из строя. Если он выйдет из строя, он пропал. В реальном бою это человек против человека - но все, чего хотят иностранцы, - это самого лучшего, поэтому они могут пускать в ход слюни и молить Бога, чтобы им никогда не пришлось это использовать. Должно быть, поладили. Рад тебя видеть...'

Они подошли к макету "пограничного поста", где британская армия "сражалась за мир". Он оглядел "Лендровер" с установленным пулеметом, снайпера в костюме Джилли и минометную команду. Перед ним была группа крошечных азиатов, китайцев и тайцев, а над ними возвышались офицеры их сопровождения.

Они смотрели вниз. Глаза мистера опустились, и Аткинс отвел мужчин небольшого телосложения немного в сторону, сделал это осторожно, чтобы никто не обиделся. Распростертые на земле перед "пограничным постом" двое солдат в камуфляже устроили настоящую сцену из приземистого бандитского снаряжения, установленного на неглубокой треноге. Тусклый свет, отраженный от объектива пусковой установки. Сержант рассказывал азиатам о качествах системы противотанкового оружия: "... уничтожает танки, вертолеты и бункеры. Может стрелять до трех раз в минуту. Точка прицеливания - это точка попадания, и она эффективна на расстоянии до 2500 ярдов. Вы можете менять цель во время полета ракеты, и из-за ее низкой скорости запуска вероятность обнаружения и контрмер минимальна. У него двухзарядная боеголовка для проникающего действия, она наносит адский удар ...'

Вопрос мистера был произнесен шепотом: "Это то, что я получаю?"

"Тригат средней дальности - мистер Тригат - вот что вы получаете. Извини, это то, что у тебя есть. Это превосходное оружие, мистер, лучшее в своем роде.'

Он впитал все, что услышал. На пути в Боснию находилось оружие, которое не могло быть доступно на местном уровне, которое было сложным и стало бы ценным символом превосходства. Во время одного из его редких визитов в Брикстон Кранчер сказал ему, что он должен взять с собой снаряжение, от которого будут кружиться головы. Снаряжение было подношением, подарком - так объяснил это Кранчер - чтобы убедить сомневающихся в том, что Мистер был в высшей лиге. Когда мистер приходил с подарками, к нему прислушивались. Он собирался ехать на заднем сиденье мистера Тригата. Это был тяжелый материал, новый по сравнению со всем, что у него было раньше.

Оружейник Аткинс в прошлом снабжал его "Узи" и "Глоками", "Скорпионами", "Хеклерами" и автоматом Калашникова, а также двумя унциями взрывчатки "Семтекс", чтобы взорвать укрепленную дверь склада для протеже. Ему нравился Аткинс, девять лет прослуживший в королевских зеленых куртках в последнем звании капитана; то, что этот человек покинул свой полк после скандала - забеременел от дочери бригадира и бежал от последствий, - а затем устроился внештатным военным консультантом, хорошо вписывалось в планы мистера.

У Аткинса была манерная манера растягивать слова, но он не позволял себе вольностей и добился своего. Аткинс также отсидел срок в Боснии. У мистера не было жалоб. Аткинс предложил способ приобретения четырех пусковых установок MR Trigat и двадцати ракет, а также семи ручных установок и блока управления для созданной ITT усовершенствованной тактической системы связи, сочетающей возможности передачи данных и голосовой связи, а также безопасность. Когда мистер путешествовал, он был нагружен подарками. Он не понимал, как работает противотанковое оружие или система связи, но это не оставляло у него никакого чувства неполноценности. Подарки гарантировали, что он завоюет внимание и уважение

... Кранчер закладывал основу.

"Как насчет ленча, мистер? Вы видели почти все, кроме показов под открытым небом, но вам не обязательно промокать насквозь. Я ожидаю, что это будет стейк из лосося в VIP-ресторане.'

"Почему бы и нет?"

Он мог обойти правовую систему, и он мог купить поставки новейшего, самого ограниченного военного оборудования, и они не могли его тронуть.

"Скажи мне, все это барахло здесь, кто клиенты?"

"Кроме вас, мистер, это правительства.

Вот на каком уровне находится это место.'

У патологоанатома было мало иллюзий относительно технических знаний тех, кто будет читать его отчеты, поэтому он удвоил: один отчет для мужчин и женщин с медицинским и судебно-медицинским образованием, а второй для полицейских, офицеров Службы безопасности, государственных служащих из Министерства внутренних дел и таможенной и акцизной службы. Во втором отчете, для непрофессионалов, объяснялось обнаружение узкого кровоподтекового ушиба в верхней части задней части шеи трупа - Даббса. По мнению патологоанатома, удара, вызвавшего контузию, было бы достаточно, чтобы вызвать смерть или, по крайней мере, полную инвалидизацию. Из этого следовало, что труп не мог, по мнению патологоанатома, затем взобраться на перила или стену и броситься в реку. В промежуточном абзаце говорилось, что травма не была получена во время путешествия трупа вниз по реке. Заключение отчета на полстраницы гласило: "Удар, вероятно, был нанесен тыльной стороной ладони человеком значительной силы и со знанием того, куда наносить удар. Предположим, что он обучен или ознакомился с приемами рукопашного боя, как учат в спецназе. Вывод: Убийство.'

После тревожного телефонного звонка главному следователю государственный служащий согласился пойти по необычному и, возможно, незаконному пути сокрытия результатов вскрытия до смерти. Звание было понижено. У государственного служащего не осталось сомнений относительно важности связей ИТ-директора и его влияния в Уайтхолле, и он избрал разумный курс. Заключение патологоанатома не стало бы достоянием общественности.

Не проходило и месяца, чтобы ИТ-директор не говорил коллегам: "Нет смысла обладать властью, если вы не готовы ее использовать". Последнее выкручивание руки госслужащему, близкое к словесному срыву, было четким сигналом ИТ-директора о том, что результаты представляют собой вопрос национальной безопасности.

Оба отчета, технический и непрофессиональный, были закрыты.

"Ты пришел с целым рюкзаком рекомендаций".

"Я их туда не клал".

Старший следователь Деннис Корк налил чай из серебряного чайника в чашку из костяного фарфора. Он поднял кувшин с молоком, приглашая, но через стол кто-то покачал головой. Он указал на ломтики лимона, но последовал жест отказа. Он передал черный чай своему гостю. Это было передано обратно.

"Я возьму три кусочка сахара, пожалуйста".

В чашку отправились три кубика сахара. Его вернули, затем энергично перемешали. "Спасибо тебе - мой отец всегда так это воспринимал".

"Рекомендации охватывают и защищают значительную репутацию".

"Это пусть другие говорят ... И я не верю, что комплименты, искренние или нет, когда-либо сильно помогали".

Он понравился ИТ-директору. В его офисе была система контроля температуры: новая система, которую он установил после дорогостоящего ремонта в номере, позволила ему носить рубашку с короткими рукавами и чувствовать себя комфортно. Он подумал, что то, что гость все еще был одет в тяжелый твидовый пиджак и жилет на пуговицах с часовой цепочкой, демонстрирует эксцентричность и характер. Это были обращенные к нему яркие глаза, немного слезящиеся с возрастом, но они были жесткими, и когда они были устремлены на него, ему было трудно встретиться с ними взглядом.

"Ты прочитал себя в?"

"Я прочитал столько, сколько смог за два с половиной дня трехлетнего расследования".

"Это ранило нас".

"Когда такой человек уходит, это всегда больно, особенно если приходится отчитываться за расходы".

Если бы ИТ-директор рассчитывал на сочувствие, он был бы разочарован. Он сомневался, что этот человек был силен на сочувствие. Он хотел твердости, леденящей холодности - и лидерства. Он продолжал настаивать. "Вам пятьдесят девять лет, вам грозит выход на пенсию. Вы оказали нам любезность, отправившись на юг в срочном порядке, из-за личных неудобств, и теперь я прошу вас - это просьба провести несколько недель, может быть, месяц, из вашего последнего года с нами, поселиться здесь. Последний раз наклоняюсь к Пакеру, пока утюг еще умеренно теплый, если вы понимаете, что я имею в виду. Если все пройдет гладко, то могут пройти годы, прежде чем я смогу оправдать тот же уровень ресурсов, чтобы нацелиться на него - последний бросок. Сделаешь ли ты?'

Это была мольба о помощи. Он предлагал лучшую и самую ответственную работу в Службе и самую трудную. Если бы не преклонивший кровавое колено, он вряд ли смог бы еще больше позолотить эту конкретную лилию. Гость задумался, не торопясь. Казалось, прошла целая вечность. ИТ-директор небрежно барабанил карандашом по столешнице своего стола. Лоб мужчины был нахмурен; его пальцы были сцеплены вместе и скрипели, когда он разжимал и сжимал ладони. Затем он отхлебнул чаю и принял решение.

"Мой путь, без позволения или препятствий".

"Любым способом, каким ты захочешь, в рамках закона. Я не знаю, как часто ты будешь возвращаться туда... '

"Они все еще будут там, когда я закончу".

ИТ-директор представил себе горы и морские утесы, которые были такими же далекими и негостеприимными, как глаза, которые снова были устремлены на него. В досье говорилось, что этот суровый человек проводил выходные на полуострове на северо-западном побережье от Глазго. Он предположил, полет фантазии, что местность и морской пейзаж, суровые и безжалостные, сформировали характер этого человека. Ответом был вызов.

"Это будет новая команда".

"Согласен".

"Выбранный мной, из-за пределов Лондона, из-за пределов таможни".

"Согласен." Он начал излучать свое обаяние. "Но с одним исключением".

"Я тебя не слышу".

Он не хотел нанимать простого человека, чтобы тот возглавил Sierra Quebec Golf. Он хотел мужчину, который был бы противоречивым, неуклюжим и догматичным, человека, который запугивал.

"Вы получите новую команду из-за пределов Лондона, выбранную вами, за одним исключением".

"Я не участник переговоров". Ответ, прозвучавший в ответ, был незамедлительным.

"В протоколе сказано, и именно поэтому вы здесь, что вы не идете на компромисс. Единственное исключение - я думаю, вам следует рассмотреть его - было описано мной как "высокомерное дерьмо". По крайней мере, познакомься с ним.'

Джоуи Кэнн сидел один в комнате с пустыми шкафчиками, чистыми стенами и пустыми экранами компьютеров и ждал. Он не знал, чего ожидать.

Глава четвертая

Его голова покоилась на руках перед экраном. Он услышал, как открылась дверь и стук тяжелых ботинок по полу. Он чувствовал присутствие человека позади себя.

- Ты Джоуи Кэнн? - спросил я.

"Это верно".

"Для друзей меня зовут Дуглас Гоф - Дуги, но я не спешу заводить их".

Он использовал холодный, дребезжащий голос. Джоуи потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, почему не было тепла. Они не были друзьями, приятелями, корешами, соратниками.

Во время телефонного разговора с ним личный помощник ИТ-директора сообщил ему, что новая команда возобновит деятельность Sierra Quebec Golf, и что он должен встретиться и проинформировать руководителя команды, заменяющего Финча. Он думал, что подшучивание, остроумие и треск старой команды умерли. Он повернулся лицом к Гофу и не увидел никакого приветствия, оказанного ему.

"Я обременен тобой".

"Не жди, что я буду извиняться".

"Мне сказали, что ты мне нужен, потому что ты архивариус".

"Я знаю об этом больше, чем кто-либо другой".

"И что ты высокомерное дерьмо".

"Я делаю свою работу, как могу".

"Лучшее" - это только адекватное. Если тебе не хватает лучших, ты оказываешься на своей шее.'

"Спасибо". Он имел в виду именно это. Джоуи почувствовал прилив благодарности и облегчения. В своей комнате, на выходных, он лежал на кровати, играл с едой навынос, потягивал пиво, но не наслаждался им, и представлял себе жизнь в разводе с Альбертом Уильямом Пэкером. Все, что угодно, думал он, кроме работы с Пакером, было бы второсортным.

Он обратил внимание на вымытый, чистый, как у младенца, цвет лица Гофа, выходящего на улицу; кожа на его щеках с прожилками была такой же, как у его отца в поместье в Сомерсете. Ботинки, начищенные и потрескавшиеся, были такими же, какие носил его отец, и костюм, когда его отец поднялся в дом, чтобы встретиться с владельцами. Раздался чирканье спички, затем лицо расплылось за трубочным дымом.

Тщательно продуманный вопрос. "Как ты сюда попал, Джоуи?"

"Я дошел до метро, пересел на метро от "Тутинг Би" до банка, затем пошел пешком".

"Ты видел каких-нибудь солдат?"

"Нет".

"Вы видели кого-нибудь из полицейских с оружием?"

"Нет".

"Проходили ли вы через какие-либо дорожные заграждения, подвергались ли вас личному досмотру, нужно ли было предъявлять удостоверение личности?"

"Я этого не делал".

"Это просто для того, чтобы мы понимали друг друга, чтобы вы могли оценить, откуда я родом и куда направляюсь. Если бы угроза была терроризмом, аналогичной угрозой, угрозой того масштаба, с которым мы сталкиваемся сейчас, тогда на улицах были бы войска, оружие, блоки и проверки личности. Заголовки в газетах, обеспокоенные лица по телевизору, болтовня экспертов - но это не терроризм. Это преступление... В разгар террористической кампании, убийств и взрывов на железнодорожных станциях, сколько людей получают ранения, гибнут

- десять в год, максимум десять? Что я говорю, Джоуи, терроризм - это моча сосновой куницы по сравнению с угрозой преступления. Там, откуда я родом, где я вырос, у нас есть маленькая церковь, свободная церковь, которая вызывает много смеха у людей, которые нас не знают. Наша церковь верит в силу зла. Мы не оправдываем зло, мы считаем, что его следует вырезать с корнем и ветвями, а затем сжечь. Преступление - это наркотики, наркотики - это зло. Они убивают и они разрушают. Они угрожают нашим ценностям. В борьбе с преступностью нет "залитых солнцем возвышенностей", нет штыковых атак, героизм в этом отсутствует...

Ты понимаешь, откуда я и куда направляюсь?'

"Я так думаю".

"Ты думаешь, я сумасшедший попрошайка?"

"Думаю, для меня было бы честью работать в вашей команде".

"Теперь ты можешь идти".

"Я бы хотел остаться".

"Почему дело закрыли?"

"Все обычные подозреваемые: некомпетентность, запугивание и коррупция".

"Послушай меня внимательно, молодой человек. Мы проигрываем войну с импортом наркотиков класса А. При наших изъятиях мы даже не прикасаемся к товарам заказчика. Мы неспособны создавать дефицит на улице. Мы ограничены судебным процессом, решениями Европейского суда по правам человека, и мы можем пожать плечами и уйти, и сказать, что завтра будет лучше. Этого не будет, это будет хуже.

Я этого не принимаю. Я должен победить, Джоуи, и я переступлю через людей на своем пути, чтобы сделать это. Я перешагну через тебя, если понадобится, и не сбавлю шага. То, что происходит сейчас, объем импорта наркотиков, позорит нас. Это уничтожит нас, это раковая опухоль в нас. Я скажу вам, что мне нравится - когда судья говорит: "Пятнадцать лет. Уничтожьте его ".

Что мне нравится больше, так это когда парень поворачивается и кричит: "Я тебя, блядь, убью, посмотрим, не убью ли". Если вы будете упорно преследовать их, вы лишите их власти. Без власти они - мусор. Ты выбрасываешь мусор. Когда на злого человека оказывается давление, он совершает ошибки. Когда он совершает ошибки, ты должен быть рядом

... Ты можешь быть высокомерным - у тебя могут быть проблемы с отношением - но для меня это ничего не значит, пока ты будешь там и будешь готов, когда ошибка будет совершена.'

Джоуи сказал: "Я хочу быть частью этого существа".

"Сделай мне колесо обозрения".

Джоуи включил компьютер. Колесо телеги было схемой, показывающей организацию преступного предприятия. Он нарисовал прямоугольник в центре экрана. Он напечатал два имени в центре поля: мистер и Принцесса.

"Его всегда называют мистер. Это код на телефонах и то, как он ожидает, что к нему будут обращаться - мы думаем, что это началось с уважения. Он хотел быть мистером Пэкером.

Она Примроуз, ее кодекс, и то, как он называет ее, - Принцесса. Она часть его фирмы, с ней говорили и ей доверяли.

Он не играет, он полностью предан ей.'

Джоуи нарисовал круг вокруг коробки, а затем спицы от коробки к кругу. Он напечатал на конце спицы the Cruncher. "Все главные партнеры - это закодированные имена. Вычислитель, бухгалтер, Дункан Даббс. Он финансирует все важные сделки - в Олд-Бейли его не было.'

Гоф передал ему лист бумаги.

Его брови нахмурились, когда он прочитал отчет патологоанатома, версию непрофессионала. "Я не понимаю, что было для них в Сараево".

"Это сохранится. Продолжай.'

Он набрал другое имя. "Генри Арбутнот - Орел, это юридический орел. Он солиситор на гонораре, и он заключает все контракты.'

Больше имен и больше спиц, и колесо повозки сформировалось. Джоуи сказал, что Аткинс, солдат Томми Аткинс, был Брюсом Джеймсом, бывшим членом королевских зеленых курток, оружейником, который производил оружие, используемое Карточками, Кардменами / Хардменами, которые были силовиками, и он назвал трех главных героев. Затем был Миксер, Mixer / Fixer, который выступал в качестве генерального менеджера фирмы и делал рутинные приготовления.

Он провел последнюю линию спицей и написал угрями. "Угри - это колеса" - это Билли Смит и Джейсон Тайри. Они водят машину ради него. Они оба из квартала, в котором он вырос, и оба из Пентонвилля. Это внутренняя команда. О, и есть имя, которого у меня нет, и код. Это информация, о которой говорили - возможно, мы или криминальный отдел - и это важно. Это внутри.'

Гоф уставился вниз на колесо повозки.

Рисунок представлял плоды жизни Джоуи за последние недели, месяцы, годы. Колесо повозки было одержимостью, которая удерживала его. Он попался на крючок с первого дня, когда ему дали работу архивариуса в Sierra Quebec Golf. Все фотографии и все расшифровки записей были в компьютере, но в этом не было необходимости. Они поселились в сознании Джоуи Кэнна. Запертый в той комнате, за компанию с экраном, он узнал о мистере больше, чем любой из мужчин и женщин, которые отслеживали машины, следили за домом, пытались следить за деньгами и которые могли в конце выйти и напиться до бесчувствия. Он подслушал, как это было сказано, но никогда ему в лицо, что это была одержимость, и печальная. Джоуи подумал, что ему бросили спасательный круг.

"Какое самое слабое звено?"

"Может быть, один и есть, но мы его так и не нашли. Что я хочу сказать... '

"Что ты думаешь, Джоуи?"

"Он считает, что победил нас, и теперь он будет бежать, чтобы наверстать упущенное за свою жизнь - я думаю, что самое слабое звено - это мистер".

Это сорвалось у него с языка, и он пожалел, что сказал это. Он посмотрел на колесо обозрения, которое он сделал, мило смеясь над ним с экрана компьютера, и задался вопросом, считает ли Гоф его глупым.

Он оглянулся, чтобы увидеть, не насмехаются ли над его мнением, но увидел только спину уходящего Гофа.

"Я беру тебя с собой", - сказал мистер.

Голос Орла дрогнул. "Ты уверен? - Это действительно необходимо?'

"Да, именно поэтому я беру тебя".

"Тебе не кажется, что здесь от меня было бы больше пользы?"

"Нет, иначе я бы тебя не взял".

Было два места, где мистер всегда считал, что разговаривать безопасно: первое - офис Генри Арбатнота, адвоката в Клеркенвелле, над прачечной самообслуживания. В соответствии с условиями опубликованного Кодекса практики интрузивного наблюдения, разрешение на установку жучков и прослушиваний в помещениях, где клиент встречался с юридическим консультантом, не могло быть выдано полицейским или таможенником. Параграф 7 раздела 2 требовал, чтобы разрешение исходило от комиссара. В пункте 8 раздела 1 говорится, что комиссар - это "лицо, которое занимает или занимало высокий судебный пост и было назначено премьер-министром сроком на 3 года для выполнения функций, указанных в части III Закона (Закон о полиции 1997 года)". Действующие судьи и судьи в отставке, скорее всего, - Орел поклялся в этом - в большинстве случаев из десяти отклоняли запрос. Офис был безопасной территорией.

Джош, клерк, готовил кофе и никогда не заходил раньше, чем ему постучали и ему сказали войти.

"Мы идем в четверг. Билетами занимается Миксер.'

"Я не уверен, что у меня есть опыт или, действительно, необходимые знания".

"Ты мне отказываешь?"

Орел никогда не спорил с Мистером. В частном порядке, лично, похороненный с глаз долой, он был против этого предприятия с того самого дня, когда Кранчер - мальчик на побегушках

- поднял его. С растущим разочарованием он отметил постоянно растущий энтузиазм мистера по поводу расширения на новую территорию. Он знал, как далеко можно зайти: была черта, за которую он бы не переступил. Когда он впадал в сентиментальность - хуже всего, когда в понедельник утром садился на поезд из Гилфорда в Лондон и оставлял позади уют своей семьи, свою землю и свой дом, - он думал о себе как о жертве. Конечно, он мог бы заключить свою собственную сделку и пойти по свидетельству королевы, но он не сомневался, что никогда не доживет до того, чтобы наслаждаться теми частями своей жизни, которые для него важны - семьей, землей, домом. Он был бы убит безжалостно и мучительно.

Он знал, что делают карты, и он знал, что мистер был более порочным, чем люди, которых он нанимал.

Орел взял деньги и сделал то, что ему сказали сделать.

"Как тебе пришла в голову эта идея? Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой, я иду. Вот так все просто.'

"Всего на мгновение я подумал, что старый Орел подставляет мне плечо".

"Никогда, мистер, никогда из миллиона. Это будет хорошая поездка.'

Он был осторожным человеком и воспринимал путешествие как опасность. В унылой комнате раздался тихий звонок мобильного телефона, донесшийся со стен, увешанных книгами, и с пола, где были сложены папки, с территории грязи и пауков. Ему нравилось работать на своей земле, где он был уверен. Ему нужно было быть рядом с правовой системой, вокруг которой он мог бы вальсировать, где были установлены правила, которые можно было с легкостью нарушать - но он бы не осмелился выступить в открытом противостоянии. Мистер вытащил мобильный из кармана, выслушал без всякого выражения, затем отключил его.

"Мне нужно идти, кое с чем нужно разобраться...

Аткинс будет с нами. Мы поговорим.'

"Да, мистер. Я буду здесь и ждать. Просто дай мне знать, где ты хочешь меня видеть.'

Орел понимал, но не испытывал особой симпатии к новому неугомонному порыву, который он увидел в Мистере. Сам он устал и искал дорогу попроще. Он содрогнулся при мысли о Сараево. Он вспомнил телевизионные изображения тел и обломков, пьяных подростков с оружием.

Осень 1992

С первыми лучами солнца войска начали возвращаться через реку. Он не видел сражения, но он слышал его. Хусейн Бекир позволил своей жене уйти в их комнату и отклонил ее просьбы последовать за ней. Он выключил свет в доме, завернулся в толстое пальто и пошел посидеть на упавшем бревне, которое находилось на полпути между его домом и колодцем, который обслуживал деревню. Это была яркая ночь: был звездный покров и широкая луна. Это была ночь, когда он поставил бы на кон свои шансы, когда был моложе, преуспеть в охоте на оленя.

Войска вышли из-за деревьев за Врацей, прошли через деревню и спустились по дороге к броду. Ранее вечером, перед началом атаки, к нему пришел офицер и ожидал, что он, патриарший авторитет деревни, расскажет, где были заложены мины для защиты Люта. Это было трудно для Хусейна, потому что по ту сторону долины были друзья всей его жизни, и он ссылался на то, что он стар и не может вспомнить, где он видел, как они сеялись.

Он думал, что это худшая проблема, с которой он когда-либо сталкивался, когда говорил, где находятся мины или нет, когда он услышал из темноты треск, отдающийся эхом от взрывов, оглушительный шум, который разносился между стенами долины, и среди стрельбы из стрелкового оружия и криков, и офицерский свисток был ужасным унижающим воплем, как когда собаки поймали лису и не могли убить ее быстро.

В битве не использовались сигнальные ракеты, поскольку его и его друга Драгана Ковача научили ими пользоваться, когда они ушли на военную подготовку.

Он полагался на свой ухудшающийся слух, чтобы следить за ходом боя. Четверых мужчин привезли обратно с дальнего берега реки: один потерял половину ступни; у одного оторвало всю ногу ниже обрывка форменных брюк на колене; другой, когда его несли, держал руки на животе, чтобы не выпустить кишки; у одного была оторвана половина лица. Все они кричали, кроме одного с раной в животе, который тихо звал свою мать, а люди, которые привели их обратно, проклинали шахты.

Со своего места на бревне он узнал по стрельбе, что мусульманские войска достигли деревни, а затем наступила странная, пугающая тишина.

Ему показалось, что он слышал, но не мог быть уверен, крики издалека. Он плотнее запахнул пальто и взял в руку спичку, чтобы зажечь сигарету: он был осторожен, чтобы не выдать свое место свечением сигареты. Темнота никогда в его жизни не вызывала у него беспокойства. Часто, когда он охотился или ловил крупную форель в реке, он думал, что темнота - его союзник, что он больше знаком с темнотой, чем с оленем, кабаном или крупной форелью. Но тишина в долине была тяжела для него.

Он сломался. Битва возобновилась. Хусейн Бекир, старый фермер, но проницательный человек, обладал воображением. Сначала это был бы рукопашный бой, но он ничего не мог видеть, только слышать его звуки, а затем сербские солдаты оттеснили мусульманские войска обратно с холма. Ему не нужно было видеть это, чтобы понять, что произошло.

Они были беспорядочным сбитым с толку строем, сбродом.

Они промокли после купания, их глаза сияли и были широко раскрыты, и Хусейн увидел безумие на их лицах.

С ними было больше раненых, и он снова увидел работу шахт. Вид ран обеспокоил его, потому что он не сказал того, что знал.

На рассвете, в осенний холод, над рекой и полями всегда висел туман, и из него появлялись войска. Они, казалось, благословляли прикрытие, которое оно им давало, и некоторые повернулись, чтобы бесполезно стрелять из своих винтовок сквозь него, обратно в сторону деревни, которую они захватили и потеряли. Они прошли мимо него, и их безумие заставило их выкрикивать непристойности в адрес невидимого врага. Он увидел нож на поясе капрала. Темная кровь окрасила лезвие, и еще больше крови капнуло с него на верхнюю часть брюк камуфляжной формы мужчины.

Хусейн Бекир начал присматриваться к каждому человеку, который проходил мимо него - к мертвым, которых несли на плечах, к раненым, которых приносили обратно на носилках, и к мужчинам, которые не были мертвы и не были искалечены.

Офицер пришел последним.

Хусейн Бекир сел на свое бревно, закурил еще одну сигарету. Когда туман рассеялся, он мог видеть пелену дыма над Льютом, старое золото деревьев за деревней, пожухлую желтую траву на полях, которые он не вспахивал этой весной, и поникшие сорняки на его винограднике, дом его друга Драгана Ковача.

Он спросил: "Для тебя это было тяжело?"

Офицер споткнулся. Он бы упал от изнеможения, но смог рухнуть на бревно, и его дыхание вырывалось тяжелыми вздохами. "Это были мины - потому что мы не знали, где они находятся. Я не знаю, я должен проверить, я думаю, у меня человек двадцать, не больше, убитых или раненых, и мин должно было быть пятнадцать или четырнадцать.'

"Что случилось с народом Льюта?"

"Деревня очищена. Это больше не представляет для вас угрозы", - сказал офицер.

Хусейн подумал о крови, которую он видел на ножах, и о людях из деревни по ту сторону долины, которых он знал.

"Кто-нибудь сбежал?"

"Несколько человек сбежали, потому что бункеры задержали нас на несколько минут. Большинство остались в своих домах, в своих подвалах.'

"И у вас было время найти их, прежде чем вас отбросили назад?" - мрачно спросил Хусейн.

"Мы - взвод, а они были ротой. Когда прибыло подкрепление, это был один человек против троих... Да, мы нашли их в подвалах перед этим.

Если бы я хотел остановить людей, я не смог бы, не после того, как они увидели, что натворили мины.'

Хусейн сбивчиво задал свой вопрос: "Был ли там крупный мужчина - похожий на кабана - он полицейский в отставке - широкие плечи, большой живот, большие усы - лидер? Он сбежал? Он жив?'

"Если он сбежал, значит, он жив. Если нет... - Офицер пожал плечами и с трудом поднялся на ноги. "Я не знаю. Я не видел его - было много людей, которых я не видел, не хотел видеть.'

Когда его жена принесла кофе и тонкий бокал бренди, старый фермер сказал ей, что ночью жизнь в долине умерла. Она придержала его дрожащую руку, чтобы он не пролил кофе, и он залпом выпил бренди. Ему не нужно было говорить ей, потому что она знала это, что это были бы старики, которые прятались в подвалах. Они знали это, потому что в другие утра они вместе смотрели через долину и реку и видели далекие фигуры, идущие по своим делам.

Взошло солнце и отбросило четкие длинные тени от деревьев на дальней стороне долины. Он наблюдал, как сербские солдаты вышли из дыма деревни с тачкой и тяжелыми мешками. Он видел, как они расходились веером, затем собирались небольшими группами и преклоняли колени.

На его полях было засеяно больше мин взамен взорванных ночью, и он пытался заглушить крики и хныканье молодого солдата, который держался за живот и звал свою мать.

Дуги Гоф проделал бы долгий путь ради хороших похорон, если бы они проходили на полуострове Арднамурчан.

Много раз он помогал переносить гроб из Бесплатной пресвитерианской часовни в Килчоане на кладбище, которое было аккуратно вырезано из пастбищного поля. Ему нравилось стоять на этом кладбище, высоко над морем, которое простиралось до Малла, и размышлять о жизни друга и собратья по вере, чувствовать ветер, дождь или солнце на своем лице. Это было лучшее место для временного расставания, и он всегда смотрел на утесы, чтобы увидеть, не охотится ли орел, или на воду, чтобы мельком увидеть тюленя или морскую свинью. Его вера дала ему ощущение фатальности и неотвратимости, которые его не пугали. Он не боялся смерти или жестокого обращения. Отсутствие страха сделало его жестче.

Это, однако, были жалкие похороны, подумал он.

В крематории не было ни достоинства, ни любви, ни уважения.

Гроб с сшитыми останками Дункана Даббса, которого он теперь знал как Кранчера, был вкатан в часовню незнакомцами. Он стоял сзади. За гробом следовала супружеская пара лет семидесяти, и он думал, что они ничего не понимают во взрослой жизни своего сына. Только четыре женщины заняли места перед Гофом, того же возраста, что и родители, и двое молодых людей в свободных безвкусных рубашках без пиджаков. Викарий, еще один незнакомец, поспешил завершить службу посвящения. Гоф подумал, что служитель церкви знал о покойном человеке немногим больше, чем его имя, и поэтому вернулся на знакомую почву. "Дункан был, прежде всего, закрытым человеком, чья преданность была в первую очередь направлена на его любимых родителей, которым он отдавал всю любовь, на которую был способен. Он был популярным членом своей общины, и многим друзьям его будет очень не хватать". Перед закрытием занавеса прозвучал пронзительный гимн, и без силы голоса викария слова были бы заглушены мощной игрой женщины-органиста.

Выйдя на улицу под мелким дождем, в своем вощеном пальто, натянутом поверх твидового пиджака, он отступил назад и соблюдал дистанцию, когда скорбящие остановились возле выставки цветов. Родители, размышлял Гоф, теперь стали бы миллионерами из-за последней воли и завещания их сына, и арендаторы надеялись бы, что внезапность смерти Кранчера не помешала щедрому завещанию. Но он пришел, чтобы увидеть других, и он был разочарован. Ни упаковщика, ни его жены, ни помощников, ни силовиков. Чиновник мягко, но твердо поторопил их продолжать. За низкой стеной с решеткой над ней, поддерживающей вьющиеся розы, формировалась новая похоронная группа. Викарий, укрывшись под зонтиком, ссылался на срочные дела в другом месте и пожимал руки.

Они держались в стороне. На автостоянке родители забрались в большой черный лимузин и затерялись внутри, а молодые люди уехали на скутере. Он оставался на месте, пока машина на дальней стороне автостоянки не отъехала. Он видел объектив камеры. Для криминального отдела было бы обычным делом прислать полицейского фотографа, а он не хотел, чтобы они его сфотографировали и опознали.

Ему было интересно, что Пэкер остался в стороне. Это кое-что говорило ему о холодности этого человека и о том, как он старался не выставлять себя напоказ. Он извлек урок из похорон.

"Он так сказал?"

"Это то, что сказал этот маленький засранец, мистер".

"Расскажи мне еще раз, что он сказал".

"Он сказал, я могу процитировать это, потому что я это слышал: "Мистер ушел, его выбросило на берег, история". Затем он сказал: "Мистер больше не практичен. Тебе не нужно беспокоиться о мистере. Любой, кто платит ему, выбрасывает деньги на ветер. Ты просто игнорируешь мистера." Это все Евангелие. Я слышал, как Джорджи Райли сказал это.'

При интрузивном наблюдении - Кодекс практики, пункт 3 раздела 2 гласит

Любое лицо, дающее разрешение (на навязчивое наблюдение), должно сначала убедиться само в том, что степень вторжения в частную жизнь лиц, затронутых наблюдением, соизмерима с серьезностью преступления... не должно быть разрешено вторжение, несоразмерное совершенному или планируемому преступлению. Это особенно тот случай, когда субъекты дела могут разумно предполагать высокую степень конфиденциальности или когда существуют особые деликатные моменты, например, когда вторжение может повлиять на общение между служителем любой религии или вероисповедания и отдельным лицом, касающееся духовного благополучия этого человека.

Безопаснее, чем офис Орла, была ризница кирпичной церкви начала века в Хакни.

Вместе с викарием, двумя церковными старостами и уборщицей мистер был владельцем ключей от задней двери церкви и ризницы. Он никогда не совершал там богослужений, но его вклад в содержание территории, окружающей здание, и щедрое пожертвование в фонд крыши обеспечили ему доступ в здание, где не было ни малейшей возможности появления жучков и подслушивающих устройств.

"Я ценю то, что ты мне сказал".

В пабе в восточном Лондоне у импортера среднего масштаба, занимавшегося в основном переправкой амфетаминов через Ла-Манш из Голландии, во время приема выпитого изо рта вырвалось слюноотделение. Этот человек, Райли, стоял на ступеньке намного ниже той, которую занимал мистер. В то время он не представлял угрозы коммерческим отношениям мистера.

Мистер знал, как это работает, потому что он сам поднимался по этой лестнице и сбрасывал с нее людей, которые считали себя выше. Это началось бы с разговоров, затем было бы вторжение локтями на территорию мистера, затем он точно так же был бы сброшен со ступеньки. Чтобы удержать свое место на вершине, он должен действовать при первых признаках разговоров - Кранчер бы понял, но, возможно, не Орел. Он знал Райли, думал, что тот умен и осторожен, за исключением случаев, когда был пьян.

Информатор поспешил прочь, возможно, полагая, что он втерся в доверие и что мистер теперь у него в долгу. Было бы ошибкой информатора, если бы он действовал на основании этого убеждения.

Оставшись один в ризнице, мистер сделал несколько коротких, содержательных звонков на свой мобильный, используя постоянно меняющийся код, чтобы скрыть имена и местоположения. Он только что выключил его, когда викарий, наполовину утонувший, вошел следом за ним.

"Здравствуйте, преподобный, как все прошло?"

"Ну, нам бы не помешали еще несколько человек там.

Но я думаю, что те, кто присутствовал, оценили это событие.'

"Я сожалею, что не был с тобой".

"Трудные времена, мистер Пэкер. Там был несчастный фотограф, прятавшийся в машине - я полагаю, искавший тебя, без чувства приличия или по случаю - и один мужчина, которого я не узнал, которого не признали ни семья, ни мальчики.'

Был описан незнакомец с похорон, и викарий сказал, что он был одет не как полицейский, а как будто из деревни: у него была внешность сельского ветеринара. Затем он понизил голос и поморщился. "Жалкий на вид ветеринар, из тех, кто усыпил бы домашнюю собаку и не утешил тебя. Но он хорошо пел, знал все слова гимнов, которые я выбрал, никогда не заглядывал в сборник гимнов."Если бы судебная стратегия Игл не привела к остановке процесса над мистером, викарий был бы выстроен в очередь, готовый занять свое место на свидетельской трибуне и твердо поклясться "говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды", и сказать, что в ночь, когда мистер якобы находился в машине, он на самом деле был в ризнице, обсуждая дальнейший сбор средств на ремонт прогнившей крыши.

"Я ненадолго отлучусь", - небрежно сказал мистер.

"Куда-нибудь в хорошее место?" Викарий сбрасывал свое облачение, потемневшее по подолу от дождя.

"Сомневаюсь, что это приятно, не знаю, тепло ли это. У меня есть небольшие дела в Сараево.'

"Где умер бедный мистер Даббс".

"Он заключал сделку - слишком выгодную сделку, чтобы ее упустить.

В наши дни в бизнесе беда в том, что приходится быстро бежать, чтобы просто стоять на месте.'

"Я бы не знал... но я читал, что Сараево - несчастливое место, довольно жестокое из-за той ужасной войны. Я буду беспокоиться за вас, мистер Пэкер.'

Мистер встал и завернулся в свое пальто

"Не беспокойся обо мне. Я могу позаботиться о себе.'

Дэвид Дженнингс забрал домой каретные часы два года назад. Он предпочел бы, чтобы его прощание с таможней, с командой по гольфу Сьерра Квебек, было отмечено хрустальным графином, но они подарили ему часы. Сейчас он не работал, а ювелир, к которому он его отнес, сказал, что ремонт обойдется дороже, чем он того стоил.

Вынужденный уход на пенсию был для него жестоким ударом: в один прекрасный день опытный исполнительный директор, занимавшийся импортом героина, затем нацелился на Альберта Пэкера, в следующий листал рекламные проспекты в оранжерее и прикидывал, во что обойдется новый задний дворик. Сначала его жена сказала, что это замечательно, что он дома и всегда рядом, чтобы помочь с покупками, но это надоело. Все более вспыльчивый брак поддерживался непиковыми солнечными каникулами.

Все девушки в турагентстве были заняты, поэтому Дженнингс устроился на скамейке у окна, готовый забронировать предлетний отдых на Тенерифе. Ему не нужно было видеть лицо Мастера, чтобы узнать его. В большинстве случаев он видел его со спины, в автобусах, вагонах метро и на тротуарах. Он хорошо его знал. Он бывал с ним рядом в пабах, достаточно близко, чтобы пересчитать волоски у него на затылке, пытаясь "подслушать". В последний год перед выходом на пенсию, когда команда была расширена до отделения, оснащенного микрофонами на теле, с глазным яблоком на Фиксаторе, надеясь услышать, как он говорит непристойности, а не общается по-дружески, он потратил часы, ночи, недели, месяцы на Фиксатора, который был шестой целью. Боже, и он пропустил это. Прежняя жизнь все еще была микробом в его крови.

Когда Монтажник закончил и ушел со своими билетами, тремя из них, Дженнингс занял пустую позицию . волосы на глазах у девушки. Прежние привычки умирали тяжело. Он был хорошим заправщиком, всегда был. Он небрежно спросил, куда собирается его друг из паба, и не взял ли он команду по дартсу, не так ли, ведь приближается четвертьфинал.

"Забавное старое бронирование", - сказала она, ухмыляясь. "Бывает всякое, но... на пароме до Кале, на арендованной машине, затем из Амстердама в Загреб на KLM и далее в Сараево. Я впервые в жизни забронировал там номер.'

"Он не заберет Бренни и Пита - мы никогда ничего не выиграем без Бренни, пожалуйста, скажи мне, что это не Бренни и Пит".

"Мистер Пэкер, мистер Арбатнот и мистер Джеймс - так зовут пассажиров".

"Это, конечно, не Джордж Джеймс? Он не такой вкусный, как Бренни, но он полезен - для нашей второй пары.'

"Брюс Джеймс".

"Тогда, когда они уезжают?"

"Путешествую в четверг, прибываю в пятницу. Теперь тебе нужна помощь или ты хочешь поговорить о своей команде по дартсу?'

Он засмеялся, она захихикала. Он начал объяснять детали отеля во время последней поездки на Тенерифе, и как они хотели, чтобы в задней комнате было слишком шумно, и как можно выше из-за скандала на дискотеке. К тому времени, как он закончил рассказывать об отеле, девушка забыла о своем нарушении конфиденциальности клиентов. Дэвид Дженнингс не забыл, когда старый Target One путешествовал со своим Eagle и своим Atkins, или когда он прибывал. Как он всегда говорил тем немногим, кто был ему близок, и кто мирился с его анекдотами из прошлой жизни, это никогда не выводилось из системы. Лелея свой маленький кусочек информации, он отправился домой, зарезервировав свой солнечный перерыв, и позвонил старому приятелю на таможне.

"Возможно, это ерунда, но я подумал, что ты захочешь узнать ..."

Сообщение было отправлено из spieler, турецкого кафе, в Green Lanes. Кафе было зажато между халяльным мясником и зеленщиком, специализирующимся на ближневосточных овощах. С длинной улицы в Лондоне, которая олицетворяла сердце иммигрантского турецкого населения, оно отправилось по цифровому телефону в район Баскарсия в Сараево. Турецкая община в Зеленых переулках и в Сараево понимала ценность стратегических союзов.

В любое время дня и ночи на этой унылой улице, которую еще предстояло отремонтировать, были припаркованы автомобили и фургоны, в которых сидели эксперты по наблюдению из Церкви, Криминального отдела, криминальной разведки и шпионы.

Любой из этих мужчин и женщин, бездельничающих часами в ожидании следующего жирного бургера и картошки фри, наблюдающих, записывающих и фотографирующих, знал бы статистику, которая доминировала в их работе.

Из каждых десяти упаковок героина, импортируемых в Соединенное Королевство, девять проходили через турецкие руки, и большинство из этих рук были в Грин Лейнз.

След начался на маковых полях фундаменталистского Афганистана. Вереница верблюдов перевезла бы тонну сырых продуктов через непрочную иранскую границу. Из Ирана груз перевезли на грузовике под прикрытием посредников через турецкую границу. В Турции опиум перерабатывался в высококачественный героин, слишком крепкий для человеческого организма, чтобы его можно было проглотить или вдохнуть, и тонна была разделена на партии по сто килограммов, каждая из которых оценивалась в восемь миллионов фунтов стерлингов. Спрятанные в грузовиках для перевозки грузов на дальние расстояния грузы перевозились через Балканы, Германию и Францию, вплоть до узких мест в портах Ла-Манша, где опасность обнаружения была наибольшей для турецких импортеров. Оказавшись в Соединенном Королевстве, турки продали его крупным дилерам.

Мистер купил в "Зеленых дорожках".

Несмотря на все усилия и качество оборудования для наблюдения, проникнуть в клановые сообщества улицы с грязными магазинами и облупленными домами было практически невозможно. Культура секретности не могла быть нарушена. Осведомители были неизвестны.

Распространители сообщений регулярно сканировались с помощью высококачественного оборудования для обнаружения жучков и зондов, и вход в кафе должностного лица Церкви или сержанта уголовной полиции был бы замечен немедленно. Они сидели в своих машинах, наблюдали и ждали госпожу Удачу, но она звонила редко.

Тот же маршрут, от кафе до квартиры в Старом квартале Сараево, предупредил о визите эсквайра Дункана Даббса, Взломщика, и поручился за него.

Ранним вечером переданное сообщение на мобильный телефон в элегантно обставленной квартире в столице Боснии сообщило о скором прибытии Альберта Уильяма Пэкера с двумя спутниками и настоятельно потребовало, чтобы к ним относились с уважением, подобающим важным игрокам.

Проникновение в дом с террасой было быстрым и жестоким.

Мужчина, Райли, был схвачен людьми в балаклавах из-за кухонного стола, за которым он ел со своим партнером и их детьми, и выволок наружу через покосившуюся дверь.

Его везли в кузове фургона, связанного цыпленка.

Он описался. Ему завязали глаза куском липкой ленты.

Его вытащили из фургона, его ноги беспомощно скребли землю, и перенесли в огромное гулкое хранилище, которое он принял за заброшенный склад.

Ему показалось, что в комнате было несколько мужчин.

Стул заскрипел, как будто человек, сидящий на нем, наклонился вперед.

Раздался шепот, и его надежда умерла: "Люди говорят мне, Джорджи, что ты говорил обо мне ..."

"Это должен быть юноша", - сказал Гоф.

- А нет ли какого-нибудь обходного пути? - По щеке главного следователя скатилась капелька пота.

"У меня в комнате полно людей, которые не знают друг друга, не говоря уже о цели".

"Способен ли он на такого рода работу?"

"Придется подождать и посмотреть, не так ли?"

"Вы - источник вдохновения, мистер Гоф. Я могу организовать, чтобы эксперт по наблюдению сопровождал его.'

"Это будет полезно, при условии, что они приличные".

ИТ-директор быстро нацарапал что-то в своем блокноте и назвал имя и номер телефона. "Если он улетает завтра, он должен встретиться с этим парнем сегодня вечером. Мы бы не стали подвергать его опасности, не так ли?'

"Не знаю, ничего не знаю об этом месте".

"Потому что он будет рядом с Пакером, этим животным", - тяжело вздохнул ИТ-директор.

Не очень близко - это будет слежка, наблюдение на расстоянии. Не должен быть опасным, если он разумный,'

Что вы должны понять, мистер Канн, так это то, что это замечательный уголок Европы - можно сказать, что он уникален своим разнообразием и богатством культуры.'

Канн не учился в университете. Он бросил общеобразовательную школу в своем маленьком городке Сомерсет, подал заявление о приеме на службу в полицию, но ему отказали по причине плохого зрения и телосложения. Если бы у школы было больше амбиций в отношении высшего образования, он мог бы получить его, но этого не произошло. Он слонялся по поместью, где его отец был решающим фактором, в нерешительности, вставая на пути своих родителей, острым камнем в их жизни, когда команда таможни и акцизного отдела по уплате НДС приехала, чтобы просмотреть бухгалтерские книги поместья. Он видел, как владелец новых денег, задиристый человек, съежился перед их властью; его мать, которая помогала с книгами, говорила после их отъезда о широте их авторитета. Худощавый, в очках с толстыми стеклами, разочаровавший его отца и обеспокоивший его мать, это показалось Канну своего рода ответом. Он подал заявку и был принят. Человек, который с ним разговаривал, был лектором Школы восточноевропейских и славянских исследований, входящей в состав Лондонского университета.

"Это было создано великими империями, Греческой, затем Римской, затем Карла Великого, а после этого османской и австро-венгерской, и, наконец, коммунизмом. С империями пришла религия - западное христианство, восточная церковь, иудаизм и ислам, затем политический атеизм. Соедините эти истоки вместе, и у вас будет почва для размножения художественного блеска, а также этнической ненависти.

"Конечно, каждый новый режим смешивался с тем, что они находили, но боснийское наследие состоит в том, что на территории сидит иностранная держава и ненавидит ее.

Было небольшое окно независимости, пока они воевали и их разделывали, но теперь - как вы увидите - на них сидит новая иностранная держава. Только не жди, что тебя будут приветствовать как освободителя.'

Было уже больше десяти часов. В Тутинге Бек Джен будет ждать его у кровати, и его сумку нужно будет упаковать. Гоф сказал ему, что это распоряжение главного следователя, что он должен позвонить по указанному номеру и попросить о встрече, в любое время. Он выиграл отступление с первой встречи новой гольф-команды Сьерра-Квебека и сделал, как ему сказали. Встреча была странной и причиняющей боль. Он чувствовал, что на него смотрят как на незваного гостя, единственного выжившего из старого расформированного и опозоренного подразделения. Команда, собранная в тот день, прибывшая с небольшими сумками с поездов и в своих автомобилях, была набрана с северо-запада Англии, запада, Мидлендса, северо-востока, из Шотландии, и один был из Белфаста. Гоф сказал им, что некомпетентность, запугивание и коррупция объединились, чтобы освободить Альберта Уильяма Пэкера. Все они были старше его, девять мужчин и одна женщина, и Гоф сказал, что каждый был выбран за свои навыки, отсутствие страха и честность; затем глаза остановились на нем, как будто он был наименее прочным звеном цепи, к которому нужно относиться с подозрением, терпеть, потому что он был архивариусом.

После вступления Гоф заставил его встать, поговорить через колесо обозрения и рассказать подробную биографию Мистера. В конце все взгляды, устремленные на него, казалось, задавались вопросом, был ли он слабым звеном. Когда он закончил свою сбивчивую речь, Гоф вывел его в коридор и короткими фразами рассказал, куда он собирался пойти этим вечером и куда направлялся утром... Он слушал и задавался вопросом, какое отношение это имеет к делу.

"Возьми карту, посмотри на нее. География состоит из горных хребтов и долин, прорезанных непроходимыми реками.

Распространенной фразой сегодня было бы "страна бандитов". Это не то, чему они научились недавно. Еще во времена правления короля Стефана Твртко они достигли подобия дисциплины, но после его смерти в 1391 году, когда все пошло наперекосяк, французский паломник написал: "Они питаются исключительно дикими зверями, речной рыбой, инжиром и медом, которых у них достаточно, и они ходят бандами из леса в лес, чтобы грабить людей, путешествующих по их стране".

"И с тех самых пор честь и верность своему слову редко были важны. Турецкий янычар, служивший в армии вторжения султана Мехмета, это 1463 год, писал о бегстве короля Стефана Томашевича в крепость в Клюце, в центральной Боснии, где он заключил сделку и сдался под обещание безопасного прохода: "Когда королевские слуги, находившиеся в крепости, увидели, что их господин сдался, они сдались сами. Султан овладел крепостью и приказал обезглавить короля и всех его приближенных. И он взял всю страну в свое владение.Будь осторожен с преступниками, Канн, и будь вдвойне осторожен с обещаниями.

"О, и будь очень осторожен с женщинами. Две тысячи лет назад римляне добывали серебро в Сребренице. Казармы римского гарнизона давно исчезли, но вы все еще можете найти там средневековый замок в руинах на высоком холме к югу от города. Он был построен Джериной, вдовой военачальника, с использованием рабского труда. Когда она занимала замок, у нее вошло в привычку каждую ночь приводить раба в ее спальню, и каждое следующее утро истощенного раба сбрасывали со стен замка навстречу его смерти. .. Краткое содержание: история угнетения, насилия, чумы и воровства, беспощадной жестокости и абсолютной нечестности.'

Они сидели в маленькой душной комнате в квартире на втором этаже на Гауэр-стрит. Единственный свет горел на столе, за которым сидел лектор. В соседней комнате плакал ребенок, и женский голос пытался его успокоить.

Кофе, который ему дали, был слишком горьким для него и теперь остыл. Свет озарил карту. Лектор непрерывно курил.

"Итак, вы говорите мне, что крупная фигура организованной преступности в Великобритании направляется в Боснию, и вы не знаете зачем. Давайте начнем с вкусной цитаты. Нынешнюю иностранную оккупирующую державу, действующую под различными названиями, которые в совокупности составляют Организацию Объединенных Наций, пару лет назад возглавляла Элизабет Рен, специальный представитель Генерального секретаря ООН.

Она сказала: "Если мы ничего не сможем сделать, эта страна превратится в Эльдорадо для преступников". Обычно это не имело бы значения. Взгляните на эту карту еще раз. Посмотрите на позицию Боснии. Раньше это называлось "Балканский маршрут". Это перекресток, развязка. Это естественная точка соприкосновения дорог, соединяющих Ближний Восток, Средиземноморье, Центральную Европу и северные страны континента. Люди, пользующиеся этим перекрестком, испытывали немалые неудобства из-за сорока пяти месяцев боев, но теперь это закончилось, и грузовики снова едут. Что бы вы ни хотели привезти в Боснию, как только вы привезете это туда, у вас будет много вариантов того, куда вы это отправите. Ничего не было сделано, и теперь это Эльдорадо... Нужно ли мне говорить больше?'

Джоуи предположил, что главный следователь -

Бог для него, далекая фигура, с которой он никогда не встречался и которую видел только в презентационной речи, активировал контакт из своего бывшего дома, Секретной разведывательной службы. Он пошевелился.

"Тебе не нужно больше ничего говорить. Прошу прощения, мне нужно собираться, рано вставать.'

"Неужели у вас нет ощущения, мистер Канн, ценности академической истории?"

"Я всего лишь исполнительный офицер, пять лет прослужил в следственной группе, и я ухожу - на сорок восемь или семьдесят два часа - понаблюдать за человеком, написать отчеты и вернуться домой. Они отправляют меня на попечение... Я благодарен за ваше время.'

"Я приношу извинения за то, что задерживаю вас, мистер Канн. Прости меня, но наличие времени на сборы - наименьшая из твоих проблем. Я пытался подарить вам три или четыре снимка, открытки, из Боснии. Насилие и предательство, ненависть к иностранцам и культура контрабанды так же укоренились в этом обществе, как минеральное железо в гранитной породе. Не забывай об этом. Босния - это не Богнор, это не Бирмингем, не Брайтон. Следите за своей спиной, мистер Канн.'

Он почувствовал дрожь в своем теле и впился ногтями в ладони, чтобы остановить ее. Он встал и слабо сказал: "Ничего серьезного. Если бы это было важно, то они бы послали не меня.'

Глава пятая

"Ты звонишь мне каждый день - мне нужно слышать тебя каждый вечер".

Гоф был в сознании, настороже. Джоуи считал его человеком, которому не нужен сон.

"Я хочу полный журнал, куда он ходит и с кем встречается. Они не защищают себя так, как делают это дома. Они становятся неряшливыми. Я собрал команду, которую нужно кормить, у нее должно быть чем перекусить. Я хочу все и ни к чему.'

Сам он был мертв для мира, и последнее, в чем он нуждался, это в том, чтобы Гоф нянчился с ним в Хитроу, с незажженной трубкой во рту и ее запахом изо рта.

"Все зависит от баланса, Джоуи. Если ты найдешь для нас материал для работы, я смогу удержать команду вместе, но не смогу, если ты этого не сделаешь. Церковь похожа на любую организацию в эти печальные дни - результаты, быстрые и яростные, оправдывают баланс. Если это займет слишком много времени, если это будет слишком дорого, если поблизости не будет стука и наручников, тогда мы будем заведены.'

Джоуи приехал на мини-такси, но Гоф, как ему сказали, первым делом сел на два автобуса, чтобы добраться до аэропорта. С его званием Гоф имел право на машину и водителя. Джоуи понял, что это был способ Гофа сказать ему, яростно, что путешествие и работа не были праздником. Джоуи не знал другого старшего офицера по расследованию, который вышел бы в Хитроу без десяти семь, чтобы проводить младшего на рейс. Его сумку зарегистрировали. Он думал, что скоро, если не уже сейчас, новые мужчины и женщины из Sierra Quebec Golf поступят в таможню. Они были жалкой публикой, не такой, как старая команда. Насколько он видел их, среди них не было остроумия. Они выглядели пуританами в своей безмятежности. Съехались со всей страны, так что не было никакой возможности, что они были запятнаны связью, все они были жесткими и лишенными чувства юмора, и подозрение к нему горело в их глазах. Они направлялись в комнату, где были заменены дверные замки, и где позже этим утром будут установлены новые шкафчики с новыми ключами, и в двери уже был глазок и голосовой аппарат для посетителей, которые могли объявить о себе. В течение нескольких дней в комнате воняло, потому что уборщицам не разрешалось заходить внутрь ночью.

"Но, и это "но" важно, ты не подвергаешь себя риску. Вы всегда профессионал, и вы здесь для того, чтобы собирать доказательства. Если то, что вы делаете, незаконно, не может быть использовано, тогда вы не получите от меня похвалы. Я не хочу сумку, полную материалов, в которых адвокат может проделать дырки. Вы всегда законны, и это не подлежит обсуждению.'

Он сказал Джен, что это займет всего два или три дня.

Она ждала его, и его одежда была разложена на кровати. Она постирала все рубашки, пропустила их через сушилку, затем погладила. Она принесла ему, сказала мило, застенчиво, что, возможно, он захочет взять это с собой, полоску из четырех своих фотографий из киоска супермаркета; на одной она улыбнулась, на другой нахмурилась, на третьей сделала серьезное лицо, а на последней показала язык. Она осталась на ночь. Они оба были наполовину бодрствующими, наполовину спящими, после того, как сработал будильник; он забыл бы старые фотографии, если бы она не указала на них, и они были в его бумажнике, прижатом к его заднице. Она не плакала, когда он уходил, но могла бы плакать, когда он закрыл входную дверь и побежал к мини-такси на улице.

"Это она - привилегия леди, опоздание..."

Голос Гофа понизился. "Я хочу его голову. Я хочу, чтобы кровь текла по тарелке, как по подливке ... но легально. Не смей забывать об этом.'

Проследив за взглядом Гофа, Джоуи увидел ее. Он ожидал увидеть женщину в стиле, с которым он работал на Таможне. В стиле были туфли на плоской подошве, квадратные бедра, маленькая грудь, отведенные назад плечи, никакой косметики, коротко подстриженные волосы. Он достаточно часто говорил Джен - и для него это ничего не значило, - что женственность в Церкви - вымирающий вид. Они ругались с мужчинами, пили с мужчинами, имели неудачные браки с мужчинами и мочились в ведро с мужчинами, когда их запирали в фургонах под наблюдением. Он пялился, потому что это было не то, чего он ожидал или к чему привык. Она выглядела как женщина из Кенсингтона или Найтсбриджа. Она оглядывалась по сторонам, направляясь к стойке регистрации авиакомпании Croatian Airways. Когда она встала в очередь, Гоф вынул изо рта кончик трубки и двинулся к ней. Джоуи последовал за ним.

Он услышал, как Гоф сказал: "Вы мисс Болтон? Рад с вами познакомиться. Я Гоф, рад, что ты сделал это... '

Джоуи считал, что опоздание, по мнению Гофа, было серьезным преступлением, караемым смертной казнью. Это был плохо завуалированный отпор, и она проигнорировала его.

Ее акцент был классным. "Нет смысла торчать в этом чертовом сарае. Да, я Мэгги Болтон. Кто он такой?'

Она ткнула большим пальцем в сторону Джоуи. Он не стал дожидаться Гофа. Он сказал: "Я Джоуи Кэнн. Мы путешествуем вместе.'

"С детским садом, не так ли? Не волнуйся, я думаю, мы справимся.'

Очередь двинулась вперед. Джоуи, чувствуя себя наемным работником, потянулся, чтобы выдвинуть тяжелый кейс с металлическими стенками, который она принесла вместе с легким.

"Не трогай это", - резко сказала она. "Я вполне способен.

Тронь это, и я ударю тебя, чертовски сильно.'

Она подвинула тяжелый чемодан вперед, затем изящно поднесла носком более легкий к транспортеру регистрации.

Она сказала девушке, в качестве инструкции, а не для обсуждения, что тяжелый чемодан отправится в салоне вместе с ней, и шлепнула свой билет на стойку вместе со своим паспортом. У нее был усталый вид частого путешественника, как будто жизнь была рутиной. Он задавался вопросом, как ее описание работы было указано в паспорте. Там штамповали и вырывали листки с билетом, и ей выдали посадочный талон.

"Тогда пошли", - сказала она. "Пойдем".

Она была очень хорошенькой, когда подошла к ним, маленькой, элегантной и прекрасно сделанной, как детально проработанная маленькая статуэтка. Крупным планом, выходя из регистрации, Джоуи увидел глубину ее макияжа. Ее тревога, должно быть, прошла на целую вечность раньше его, потому что ее лицо было второстепенным произведением искусства. Возможно, она была на десять лет старше его, но он не мог бы этого сказать, потому что макияж скрывал гусиные лапки и линии рта. Ее волосы, собранные в короткий хвост, были нежно-золотистого цвета, но он не знал, настоящие они или из бутылочки. На ней была яркая сине-зеленая блузка из шелка и темный юбочный костюм с коленом, открывающимся над аккуратными лодыжками, и легкие туфли в пол-роста. На ее шее было старое ожерелье, поддерживавшее золотую подвеску, а на пальцах сверкали маленькие бриллианты, но обручального кольца не было.

Ему сказали, что она техник, эксперт, и он не ожидал, что она бизнесвумен. Она тащила свои сумки к дверям вылета, не торопясь, когда был сделан третий и последний звонок на рейс. Она остановилась, обернулась.

"Хорошо, мистер Гоф, теперь не беспокойтесь. Я присмотрю за ним, прослежу, чтобы он сменил носки, и доставлю его обратно в целости и сохранности. "Пока - о, как поживает Порки?"

"Не думаю, - натянуто ответил Гоф, - что знаю кого-либо с таким именем".

"Я думал, ты работаешь на него. Твой босс, не так ли?

Порки Корк - Деннис Корк. Он никуда не собирался с нами, поэтому перевелся руководить вашей компанией.

Как он?'

Гоф прорычал: "С ним все в порядке. Он счастлив в своей работе, потому что сейчас он делает стоящую работу. Работа того стоит, потому что она влияет на жизни людей.'

"До свидания, мистер Гоф", - и она тронулась с места.

Они прошли через врата. Он увидел паспорт в том виде, в каком он был открыт и передан для беглого осмотра. Она была личным помощником.

Они направились к самолетному причалу. Она боролась с металлической сумкой, но будь Джоуи проклят, если он собирался предложить помощь; на ее лбу была небольшая струйка пота, готовая прорезать небольшой каньон сквозь слой косметики. На пирсе, у двери самолета, она опустила сумку на пол и размяла пальцы.

Джоуи сказал: "Мисс Болтон, почему вы были так грубы со мной и с мистером Гофом?"

"Зовите меня Мэгги - это не та работа, к которой я привык, и вы не из тех людей, с которыми я привык работать, и вряд ли такая цель меня волнует".

Он наблюдал за сожжением своей одежды и тех Карточек, которые удерживали этого человека, в коксовой печи слесаря. Затем он отправился домой.

Мистер принимал душ.

Он долгое время находился под обжигающими струями и использовал жирное мыло, чтобы вымыть каждый дюйм своей кожи и каждое отверстие своего тела.

Он тихо напевал сам себе в ванной. Он почувствовал восторг. Принцесса спала, когда он пришел домой, и все еще будет спать, когда он снова выйдет. Возбуждение бурлило в нем, подпитываемое теплом воды, и предстоящие дни должны были бросить ему вызов. Это было то, чего он хотел, о чем он мечтал.

Жена не хотела говорить. Никто не хотел говорить. Не семья, не соседи и не Джорджи Райли.

И не было бы записано имя человека, ответственного за травмы, нанесенные Джорджи Райли. О его имени и его судьбе не говорили в пабе, где тридцать шесть часов назад он отделался от мистера Альберта Уильяма Пэкера. Соседи его дома с террасой ничего не видели, ничего не слышали и ничего не знали. Жена, склонившаяся над больничной койкой, рассмеялась в лицо детектив-сержанту, затем прорычала, что ему следует "отвалить" и

'проваливай'. Жертва, Джорджи Райли, при всем желании не смог бы назвать имя нападавшего, потому что его язык был отрезан ножом Stanley. Он не мог записать это имя, потому что четыре пальца на каждой из его рук были отрезаны круглым лезвием промышленного камнереза.

Он мог бы прожить, сказал бледнолицый врач детектив-сержанту так, чтобы жена не слышала, двадцать четыре часа, и, возможно, он протянул бы сорок восемь, но он бы не выжил. Ущерб был в травме и в потере крови.

Джорджи Райли пролежал без сознания в канаве на краю тихой дороги, ведущей в Эппинг Форест, примерно семь часов, прежде чем раздался звонок из телефонной будки, когда голос, замаскированный платком или одеждой в трубке, сообщил местоположение и вызвал скорую помощь.

"Как вы можете привлечь существо к ответственности?" - спросил врач.

"Я не знаю, почему это было сделано, и я не мог бы под присягой сказать наверняка, кто несет ответственность", - сказал детектив-сержант. "Это о страхе. Райли - злодей средней руки, он провел больше времени в тюрьме, став взрослым, чем выйдя из нее, но он совершил нечто такое, что вызвало оскорбление. Его не убили сразу, потому что смысл упражнения в том, чтобы посеять ужас и чтобы об этом говорили. Мужчины вроде Райли считают себя большими шишками, и при этом смелыми. Смерть в перестрелке приемлема, первоклассные похороны и букеты цветов - все это прекрасно, и они думают, что войдут в историю... Случилось то, что его унизили и заставили кричать, и он обмочился, и обосрался, и умолял сохранить ему жизнь. В том, как он ведет себя, нет ничего благородного, кусок расчлененного мяса.'

"Неужели кто-нибудь, в конце концов, не донесет?"

"Вероятно - когда человек, который это заказал, возможно, сделал это, больше не имеет власти. Это то, ради чего мы живем, когда иссякает власть. Видите ли, сэр, для такого рода людей выхода на пенсию не существует. Не бывает такого дня, когда у него наступает день рождения, и он идет на почту и получает пенсию, или отправляется на приличную маленькую виллу за пределами Марбельи, чтобы жить на проценты. Они не могут уйти, защитить то, что у них есть, и дожить до старости. Когда их не трогают, с ними покончено, и информация течет рекой. Человек, который это сделал, не отстранен от ответственности, он на ногах и хочет, чтобы его грязный мир узнал об этом.'

"И до тех пор никто не сообщит, люди не встанут?"

"Взять вас, сэр..."

"Я? Как я мог бы вписаться в это?'

"Райли никогда в своей жизни не проводил время суток с полицейским, но он доверился бы вам, не так ли, сэр?

Как насчет этого для сценария? Я предоставляю в распоряжение видеокамеру с прикрепленным микрофоном. Ты приходишь сюда глубокой ночью, когда его жена спит по соседству. Ты сократил дозу успокоительного, и он может слышать тебя и видеть. Вы держите перед ним фотографию, фотографию человека, который, скорее всего, нанес ему эти повреждения. Ты спрашиваешь его, тот ли это человек, который это сделал, и говоришь ему кивнуть или покачать головой... Скажем так, чудо из чудес, он кивает, и это записывается на пленку. Вы со мной, сэр?'

Врач побледнел. "Я действительно не знаю, я должен подумать ... Есть этика ..."

"Очень разумно, сэр", - серьезно сказал детектив-сержант. "Допустим, все это произошло. Конечно, мы бы предложили вам и вашей семье защиту - жена в супермаркете с автоматом "Хеклер и Кох" для компании, дети в школе с пистолетом "Глок" рядом.

Как долго? Попробуй на следующий день после окончания судебного процесса, тогда ты будешь предоставлен самому себе, и будешь до смерти напуган каждый раз, когда жена и дети пропадают из поля твоего зрения, и каждое утро будешь заглядывать под машину в зеркальце. Гораздо лучше, сэр, не вмешиваться, а перейти на противоположную сторону улицы и поспешить дальше, как делают все.'

"Ты заставляешь меня чувствовать стыд".

"Я не собираюсь этого делать, сэр. Возьми меня. Допустим, такой низкоуровневый труженик, как я, соберет компромат на этого человека, и мои доказательства приведут его к падению. Он может заплатить мне и не заметить того, что я буду зарабатывать двадцать лет, чтобы заработать, или он может уничтожить мою семью.'

"Ты знаешь, кто он?"

"Очень справедливая идея. Это не равные условия для игры, сэр. Я захожу в комнату для допросов, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и у меня при себе камера и записывающая меня пленка, и адвокат там, чтобы убедиться, что мои вопросы не являются репрессивными, и, поскольку общество требует этого, у меня есть книга, полная правил, связывающих мне руки. Когда он заходит в комнату для допросов, чтобы поговорить с Джорджи Райли, все, о чем ему приходится беспокоиться, - достаточно ли остро лезвие ножа Stanley и работает ли мотор бетонореза.'

"Ну, ты поймешь, что мне нужно осмотреть палату, полную пациентов".

"Вы назвали его существом, сэр. Это его недооценивает. Если он тот, кем я думаю, то он очень умный, очень коварный человек - само собой разумеется, он на вершине.'

Врач стоял в дверях приемной и был взволнован. "Как ты его прижмешь?"

"Если повезет, сэр".

'Кому повезет?'

"Не я, сэр. Это тот, кто может посмотреть ему в лицо, прямо в глаза и показать, что его нельзя купить, его нельзя напугать. Не знаю, где ты его найдешь.'

Опоздав на девяносто пять минут в Загреб, они опоздали на стыковочный рейс в Сараево, и им сказали, что следующий рейс во второй половине дня отменен.

Они должны были быть в Сараево той ночью, сказал Джоуи.

Тогда ему следует пойти и взять напрокат машину, язвительно ответила она.

Он сделал это. Он подобрал ее возле терминала на маленьком "Форде". Она пошла и купила дорожную карту Хорватии, и выражение ее лица говорило, что это Микки Маус и многое другое из того, к чему она не привыкла. Они выехали из Загреба, свернули на Сисакскую дорогу и проехали через город-призрак Петринья. У нее был руль, а он ориентировался по карте. Только когда он пропустил поворот, он понял, что извиняться не нужно, потому что она это заметила. Она знала дорогу. Затем он надулся и перебросил карту через плечо так, что она упала на ее металлический кейс на заднем сиденье. Через две мили после первого указателя на Двор она резко свернула с дороги, въехала на колею в лес и остановилась только после того, как они скрылись из виду других автомобилистов.

Он наблюдал. Его помощь не была ни запрошена, ни предложена. Она сняла заднее сиденье вместе с металлическими элементами под ним и дверными панелями, затем открыла тяжелый чемодан. Там были датчики, терминалы, множество розеток для освещения, блоки питания и механизмы, которые он не мог распознать. Он думал, что видел все оборудование для наблюдения в комнате, используемой Sierra Quebec Golf, но кое-что из того, на что он сейчас смотрел, было меньше и компактнее, а остальное он никогда раньше не видел. Все это ушло в дверную ручку и под заднее сиденье, затем она восстановила машину. Наконец, она достала половину своей одежды из мягкой сумки и небрежно бросила ее в чемодан. Прежде чем чемодан был закрыт, он увидел пару коктейльных платьев, предметы нижнего белья и пару тяжелых прогулочных ботинок, и они поехали дальше. У него была только его камера с 300-миллиметровым объективом, и это можно было объяснить. У него не было с собой документов.

Граница проходила по реке между Двором и Босански-Нови. Мост через него был военным, железный каркас и грохочущие доски. Старый мост был разрушен и не восстановлен в результате точного удара ВВС США пятью годами ранее. Они пересекли границу, и им махнули рукой, чтобы они останавливались. Притормаживая, она попросила его паспорт.

Она выскочила из машины. Она взяла на себя ответственность.

Она помахала паспортом, и из ее сумочки появилась пачка сигарет, затем еще одна, как будто это были буханки хлеба и рыбы. Таможенники, которые скучали, бездельничали и курили, были вокруг нее. Она была для них сладостью. Она сверкнула улыбкой, и сигареты скользнули в цепкие руки.

Она говорила на их языке, и они смеялись вместе с ней. Она провела мужчину с нашивками сержанта обратно к машине, открыла кейс и свою сумку, затем сумку Джоуи, и снова раздался смех, когда она закатила глаза, когда обнажилось ее нижнее белье. Она вошла в мрачную лачугу из деревянных досок. Ему было интересно, на скольких языках она говорила и где она была, и он знал, по правде говоря, что просто не продумал вопрос прохождения таможенного досмотра.

Когда она вышла, держа паспорта, она протянула руку сержанту. Он принял это официально, послюнявил поцелуй в спину, и они ушли.

"Отличная работа", - хрипло сказал Джоуи.

"Я уверен, что взволнован тем, что удостоен похвалы".

"Ты бывал здесь раньше?" Это казалось бессмысленным вопросом.

"Где ты лучше всего разбираешься?" - спросила она.

"Нигде, только не за границей... " Он думал, что его ответ подтвердил, что он был низкого качества. 'По-деловому? Ну, кусочки Лондона. В моей команде это были бы Зеленые полосы, но последние три года я почти не выходил за пределы Таможни. Да, это, должно быть, Грин Лейнз, это к северу от Сток Ньюингтон и к югу от ...

"Да, да... Есть дюжина мест, которые я знаю лучше всего. Вот один, и тебе не нужно знать остальных.'

Она вела машину быстро. Дважды он закрывал глаза, когда, с опозданием, она сворачивала с пути грузовика. Она бы увидела, что он вздрогнул, и это причинило боль. Казалось, ее не волновали выбоины на асфальте.

Это была унылая местность, усеянная изолированными фермерскими домами, и он видел женщин, которые занимались натуральным трудом и копались в полях. Его разум лихорадочно соображал. Сербская территория, и атмосфера была бедности, от которой не было воспоминаний, и беспомощности. Они проезжали мимо безвкусных, жутковатых придорожных баров, раскрашенных так, что рябило в глазах, и одиноких маленьких заправочных станций. Он думал, что находится на земле покинутых, где люди заплатили коллективную цену за свои преступления.

Направляясь к Приедору, они обходили деревни, где в домах без крыш росли сорняки, а тощие собаки гнались за колесами автомобилей. Ни один живой человек не двигался в этих деревнях, которые были заросшими подлеском. Он видел эти места по телевизору, когда это произошло, но он не видел их с тех пор, как они были разрушены. Ежевика и заросли кустарника выжили там, где не было людей.

Она тихо сказала: "Северо-запад и юго-восток были худшими для очищения. Это их слово, используемое в их армейских наставлениях. Слово "ciscenje" означает "очищать" - как на минных полях, баррикадах, позициях противника. Они просто передали это людям. Они окружили эти деревни, одну за другой, и сказали мусульманам, что они уходят. Сначала они заставили их отказаться от своих прав собственности и отобрали у них все доказательства владения собственностью, затем они разделили их. Женщин и детей отправили в лагеря ООН за хорватской границей. Мужчин отвезли в лагеря неподалеку отсюда. Они убили столько мужчин, сколько смогли, обезглавив, избив, выпотрошив внутренности - называйте как хотите, - и они снесли бульдозерами кладбища, отравили колодцы и взорвали мечети. Они вовлекли множество людей в чистки и убийства, чтобы вина была общей для всех. Вина коллективная, это было мастерство лидеров. Другой частью навыка было уничтожение наследия тех, кого изгнали. Но помните, всегда помните, что среди военачальников не было святых, о какой бы стороне мы ни говорили, только грешники. Я не думаю, что ты чувствуешь голод.

Здесь вы можете легко отказаться от еды.'

"Я не голоден", - сказал Джоуи.

Она рассказала ему, что за пределами Приедора был худший из лагерей, источник изображений человеческих скелетов на телевидении, где произошли худшие из убийств.

"Могли бы мы это сделать?" - выпалил Джоуи. "Могли ли мы делать такие вещи в лагерях, ты и я?"

"Конечно, мы могли бы", - протянула она. "Это об окружающей среде, чувстве выживания и пропаганде.

И это о желании унизить врага. Поцарапайте чью-нибудь кожу, и вы обнаружите спрятанный нарыв скотства. Там, где есть одержимость ненавистью, где ненависть нацелена, где есть желание доказать превосходство, любой из нас может поступить подобным образом.

Поезжайте в Германию, встаньте в очередь к пенсионерам, дорогие старички, и спросите их.'

Он почувствовал растущее ощущение пугающей беспомощности, более острое, чем когда они впервые проезжали через разоренные деревни. На дороге недалеко от Баня-Луки, высоко над городом, он увидел большой металлический комплекс, который, по ее словам, был старым сталелитейным заводом. Он мог различить танки, бронетранспортеры и двухвинтовые вертолеты для перевозки войск, и она сказала ему, что это штаб британского армейского контингента, прикрепленного к СПС в Боснии, и объяснила, что это Силы стабилизации. Она вела машину жестко. За Баня-Лукой дорога ухудшилась. Это была шпилька, вырезанная из скальной стены рядом с быстрой рекой. На дороге были камни, которые она поворачивала рулем, чтобы объехать, и разбитые автомобили, которые качались на утесах над водным потоком. Он думал, что восстановление страны после войны может вызывать гордость, но он не увидел ничего из этого. Там было озеро, где реку перекрыли плотиной, и мужчины ловили рыбу среди обломков плавающих бутылок и мешков для мусора. Он, должно быть, покачал головой, должно быть, показал свое замешательство.

"Ты не можешь просто собрать вещи после войны, Джоуи, как будто ничего не произошло. Никто не спасается, все покрыты шрамами. То, что ты больше не читаешь об этом, не означает, что шрамы исчезли. Все это означает, что остальной мир, которому когда-то было не все равно, чертовски заскучал

... На самом деле не могу сказать, что я виню это.

Бог помогает тем, кто помогает себе сам, если ты со мной. Они не знают, как помочь самим себе.'

Свет угасал, когда они обогнули Яйце. Они обошли город, над которым возвышалась средневековая крепость, примостившаяся на скалистом утесе, и она сказала

- с небрежностью экскурсовода, раздающего лакомые кусочки, - что это место было штабом партизан Тито во время Второй мировой войны, где немецкие войска не смогли до него добраться. Еще история, как будто она тоже считала историю такой же важной, как академик прошлой ночью. У них в машине был включен обогреватель, но холод пробирался внутрь. Он начал дрожать от усталости, голода и яркой вспышки страха. Фары пронзили их насквозь. За пределами сербской территории, на земли, контролируемые хорватами и мусульманами, дорога поднималась. Это была поверхность получше, но на ней был лед. Там были оазисы света, через которые они мчались - Донжи Вакуф, Травник и Витез, с теневыми фигурами, идущими в никуда по унылым тротуарам, кварталам старой социалистической архитектуры и закрытым фабрикам.

Когда она остановилась у придорожного кафе, сзади были грязные туалеты. Они были единственными посетителями, но атмосфера заставляла их чувствовать себя незваными гостями. Трое мужчин и женщина развалились на стойке кафе, глазели на них и никогда не разговаривали и не двигались, кроме как согласовать заказ, затем принести им кофе и кока-колу. Над ними был сломанный потолочный вентилятор без спицы, а вокруг них были выцветшие фотографии автомобилей Гран-при. Он отметил, что она говорила с ними не на их языке, а на английском.

Их взгляды не отрывались от нее. Она курила длинную сигарету в темной обертке, и он пробормотал, что она могла бы закурить в машине, если бы захотела, и она сказала, что это было сделано для того, чтобы сократить то, что она не курила, а не из уважения к нему. Хотела ли она, чтобы он сел за руль, и она положила свою маленькую аккуратную руку на его и сказала, что ей лучше вести... Дорога от кафе вела к горному перевалу. На нем блестел лед, а сбоку были снежные кучи.

Четыре раза он видел места, где аварийные барьеры были пробиты пробуксовывающими автомобилями. Каждый раз, когда колеса на мгновение проскальзывали на льду, он чувствовал, как его нервы еще больше расшатываются. Они завернули за угол на пониженной передаче и боролись, и впереди них и далеко внизу длинный палец был освещен и разложен. Она съехала на обочину, открыла дверцу и вышла. Порыв холодного воздуха встряхнул его, и он последовал за ней, его ноги хрустели в сугробе.

"Вот и все", - сказала она. "Это Сараево".

Холод осел на его носу и губах, и ветер ударил его. Он чувствовал себя далеко от дома, невежественным и неуверенным. Она, должно быть, прочитала его. Она вложила свою ладонь в его руку. "Я надеюсь, он того стоит, твой мужчина".

Он устал, был напряжен, и рука на его руке раздражала его. "Могу я просто кое-что сказать? Пожалуйста, и я вежливо прошу вас, не относитесь ко мне покровительственно... Я никогда не работал с вашей компанией, я не знаю, хороши вы или плохи, или вам безразлично то, что вы делаете, я должен доверять вам. Почему они послали меня?

Потому что они оценивают меня как находящегося внутри кожи цели. Я надеюсь, что этого объяснения достаточно.'

Она сжала его руку. "Я стою наказанный. Что является первоочередной задачей?'

"Мы работаем внутри правовой системы. Я не знаю о вас, чем вы обычно занимаетесь, но для нас правовая система - это Библия. Как офицер таможни, я не могу просто ворваться сюда без местных властей и вмешиваться в то, что называется "навязчивым наблюдением". Мне нужно разрешение. Если у меня не будет такого разрешения, то все, что я обнаружу - извините, мы обнаружим - на Target One, будет признано судом неприемлемым, как и все, что вытекает из первоначальной информации, собранной здесь.

Без полномочий меня бы так сильно оттолкнули, когда я вернусь, что мои ноги не коснутся земли, прежде чем я буду стоять в Дувре, в форме, роясь в чемоданах для отдыха. Кроме того, если я - то есть мы - выйду на улицу и меня заберет местная полиция, а на клочке бумаги не будет подписи, мы окажемся в безвыходном положении.'

"Кто такая "местная власть"? Кто подписывает?'

"Местный судья, магистрат..."

Она смеялась над ним, издевалась. "Ты что, ничего не знаешь об этом месте?"

"К черту все", - сказал Джоуи.

"Это извращенное, коррумпированное. Вы же не говорите мне, что верите, что здешние судьи независимы.

Они принадлежат.'

Он посмотрел вниз на мириады танцующих огоньков, вокруг которых, ограничивая их, были темные пространства высоких заснеженных гор.

"Тогда я должен найти того, кто таковым не является. Это все, что мне нужно - всего один... Вы спросили, стоила ли цель того?' Он мог видеть первую фотографию мистера, которую он подал.

Мистер был одет в коричневые ботинки, светло-коричневые брюки и синюю рубашку поло. Он мог слышать первую записанную им запись голоса мистера. Мистер стоял на пороге своего дома и просматривал, пункт за пунктом, список покупок в супермаркете, который дала ему принцесса. И, что самое жестокое, остальные в старом гольф-клубе Сьерра Квебек даже не подумали предупредить его, что дело закрывается и мистер уйдет. "Он, может быть, не для тебя, но для меня, да, того стоит".

Кранчер был кремирован, исчез. К настоящему времени несколько цветов были бы выброшены или доставлены в больницу. Образовалась дыра, которую требовалось заполнить.

Согласился бы на это парень Эби Уилкса? Это было важное решение, но о молодом Соломоне хорошо отзывались. Даже Кранчер говорил хорошие вещи о Соле Уилксе и использовал его.

Человек, отличный от мистера, был бы сбит с толку разрушением своей деловой жизни. Люди с периферии были отброшены. Но внутренний круг выдержал этот курс. Они были либо членами семьи, либо выходцами из поместья, где вырос мистер, либо доверенными лицами из Пентонвилля.

Все они долгое время были в команде.

Прежде чем отправиться на свидание с молодым Солом Уилксом, мистер отправился в одиночку в центр Лондона, чтобы открыть банковские ячейки, содержимое которых было известно только ему и Кранчеру.

Ему предстояло посетить четыре места. С тех пор, как мистер услышал о смерти Кранчера, он приказал установить наблюдение за четырьмя зданиями, где находились его ящики. Его заверили, что ни за одним из мест не ведется наблюдение, и он также отсканировал улицы, на которых стояли здания, на предмет типа радиосвязи, которую использовали бы наблюдатели. Теперь он был убежден, что Кранчер не оставил в доме ничего, что могли бы найти следователи. Другой комплект ключей, не мистера, был бы передан на попечение адвоката, а не в сейф Орла.

Это была простая процедура. Он посетил каждое здание, открыл ящики и очистил их, загрузил содержимое в свой атташе-кейс, передал ключи и расторг контракты.

Он пришел в лондонский отель в Вест-Энде, не бронируя столик, и снял номер. Он высыпал на покрывало кровати юридическое доказательство своего огромного богатства. Там были банковские выписки, облигации, документы о праве собственности на пять отелей и три самолета, еще документы на жилую недвижимость во Франции, Греции, на Багамах, Кайманах и Гибралтаре, а также стопка компьютерных дисков. Он не мог в гостиничном номере открыть диски, но он быстро прочитал документы, как будто ему нужно было напомнить себе о доступных ему ресурсах. Тот факт, что он не тратил богатство на себя и принцессу, что он копил его и редко выпускал, кроме как для финансирования дальнейших предприятий, ни в коей мере не умалял удовольствия, которое он получал, просматривая цифры и описания имущества с полученным доходом. Богатство было властью - власть, хотя он бы и не признал этого, была наркотиком, который поддерживал его.

Он воспользовался гостиничным номером на пятнадцать минут, затем выписался. Он заплатил за него двести шестьдесят пять фунтов наличными кассиру и анонимно выскользнул на улицу.

Он шел по центру Лондона. Это был его город.

Его богатство дало ему власть, которой он жаждал. Сотни людей, подавляющее большинство из которых никогда о нем не слышали, работали в этом городе, чтобы приумножить его богатство. По вечерам и ночью тысячи бурлящего, движущегося, волнующегося населения города покупали продукт, который он приобрел после импорта, и бочком удалялись в темные, уединенные, потаенные уголки, чтобы сделать себе инъекцию или вдохнуть. Его избивали офисные работники, работающие на дому, продавщицы и туристы, и он испытывал к ним презрение, потому что они никогда, никто из них, не приблизился бы к власти и богатству, которые принадлежали ему.

Он увидел молодого человека, сидящего в задней части кафе на новой площади Пьяцца в Ковент-Гарден.

Сол Уилкс встал, когда он приблизился. Мистер прокладывал путь между столами. Он проверил снаружи на наличие наблюдателей и не увидел ни одного. Войдя внутрь, он зигзагообразным маршрутом направился к столику в задней части кафе. Это дало ему возможность понаблюдать за большинством его клиентов и заглянуть им в уши. У любого из наблюдателей за Церковью, мужчины или женщины, были бы отлитые в форму прозрачные пластиковые наушники.

Это была старая процедура, но полезная. Ему понравился покрой молодого человека. Костюм был хорошим, новым и неброским, рубашка нежно-кремового цвета, галстук не бросался в глаза, а прическа была аккуратной. Газета "Файнэншл таймс" на столе была сложена рядом с полупустым стаканом апельсинового сока; это было хорошее первое впечатление.

"Добрый вечер, мистер Упаковщик".

"Добрый вечер, Сол - ты не возражаешь, если я буду называть тебя так?"

"Вовсе нет, что я могу тебе предложить?"

"Капучино, пожалуйста".

Был заказан кофе. Было что-то привлекательное в том, чтобы пойти за свежей кровью. Мистер подумал, что это говорит о его личной мужественности, если он пошел за молодостью. Не стал бы рассматривать это, конечно, нет, если бы Кранчер не оказался в реке. Но у него был... И, возможно, по мере того, как операция на Балканах расширялась и оживала, настало подходящее время подумать о немыслимом.

Орел был старым. Возможно, Наладчик просто пережил свои лучшие годы. Новые люди и новые идеи, это было то, что нужно было пережевывать и обдумывать, но осторожно. Все должно быть сделано осторожно.

"Я давно знаю твою семью, Сол".

"Так мне сказал мой отец".

Доверял твоей семье, Сол, на протяжении многих лет.'

Так же, как мой отец доверял тебе.'

'Всегда испытывал уважение к твоему отцу.'

"И он для тебя".

"И теперь мне не хватает того, кому я могу доверять и уважать, и кто будет относиться ко мне так же, и кто будет заниматься различными моими делами".

"Следите за своими инвестициями, мистер Пэкер, и смотрите, как они растут".

"Что-то в этом роде, Сол".

"Двигайся туда, где был Кранчер".

"С осторожностью".

"Мой отец прошел бы по горячим углям ради вас, мистер Пэкер. Я бы работал на кого-нибудь, с кем-нибудь, если бы знал, что получу в ответ такую же преданность, какую мой отец проявил к тебе.'

"Конечно".

"Но мой отец был удивлен, что тебя не было на похоронах Кранчера".

В тихом разговорном тоне Сола Уилкса не произошло никаких изменений, но это заявление разорвало разделяющий их воздух. Мистер ушел бы и забрал клан, но Орел посоветовал не делать этого. Орел сказал, что это будет фотограф-вечеринка для криминального отдела и Церкви, и он последовал совету. Он подумал, что у молодого человека есть яйца - усомнился, демонстрирует ли это должную лояльность старому и надежному коллеге, если в конце, на похоронах, к нему отнеслись холодно. Он был потрясен... Молодой человек не испугался его, не так, как Орел. Он не мог сказать Солу Уилксу, что держался подальше, потому что так сказал ему Орел, что он не был сам по себе, когда дело дошло до последнего прощания с другом. Возможно, ему не следовало слушать Орла, но он послушал... На молодом лице не было страха, как прошлой ночью был ужас на лице постарше. Его репутация внушала страх, но Сол Уилкс смотрел ему в глаза, не дрогнув, и ждал ответа.

"Если бы ты работал на меня, Сол, ты бы увидел картину в целом. Ты бы знал больше. Тебе было бы легче выносить суждения. - Он улыбнулся. "Достаточно ли это хорошо для тебя или нет, это то, что ты получаешь".

"Что вы мне предлагаете, мистер Паккер?"

"Чтобы поступить на зарплату".

"С процентом от прибыли, как у Кранчера?"

- Мы бежим прежде, чем научимся ходить? - В его голосе звучала угроза. Он не контролировал разговор.

Его кулак был сжат на столе, как будто в угрозе.

"Если я внутри, мистер Пэкер, то пути назад нет.

Я понимаю это. Это не на короткий срок, это, насколько я могу судить, навсегда... Пять процентов - это моя гарантия лояльности, уважения.'

Их руки встретились. Мистер взял меньший кулак Сола Уилкса в свой, и сделка была заключена. Он сжимал руку до тех пор, пока из нее не вытекла кровь, и он услышал хруст костяшек пальцев, но молодой человек не дрогнул.

Он достал документы и диски из атташе-кейса и передал их через стол. Они были прочитаны быстро, и на лице Сола не было выражения ни удивления, ни восхищения, так же как не было страха.

Двадцативосьмилетний опытный инвестиционный брокер, сын сорокалетнего друга, был приглашен во внутренний круг. Когда документы были прочитаны, они были возвращены вместе с дисками в кейс. Были обсуждены правила ведения боевых действий, затем мистер пустился в описание будущего и торговли через Боснию. Он не счел нужным уточнять, что, если бы его обманули, обвели вокруг пальца, тогда пострадала бы вся семья Уилксов, которые пожалели бы, что они вообще родились, отец и мать, сестры и братья, и особенно юный Соломон; не было необходимости говорить это, потому что Алби объяснил бы это односложными словами своему любимому мальчику. Были достигнуты договоренности о новых сейфовых ячейках. Они встретятся снова, когда мистер вернется из-за границы.

Он вышел в вечернюю толпу. Он чувствовал себя хорошо, воодушевленный молодостью Сола - и он знал, что привлекательность озабоченной суетливости Орла ослабевает: он был большим человеком и верховным.

Идея подняться туда не была идеей Джоуи. Давка тел была повсюду вокруг него, и дым, и громкий смех, и громкий голос, прогремевший над ним,

"Ты Джоуи? Это правда, Джоуи?'

"Да, я Джоуи Кэнн".

"С Мэгги? Ты носишь сумки Мэгги?'

"Что-то вроде этого... А ты кто?"

"Фрэнсис. Мы не были представлены. Франциск. Я здесь ваш хозяин, это моя квартира, я человек ее величества в Сараево. Она замечательная девушка. Почему ты заставил ее вести машину всю дорогу? Она говорит, что ее привезли из Загреба. Неужели ты не мог немного поработать за рулем?'

"Это то, чего она, казалось, хотела".

"Потрясающая девушка, тачки веселья. Ты первый раз здесь, Джоуи?'

"Да".

"Позвольте мне отметить вашу карточку, объяснить, на какой почве вы находитесь".

"Я был бы очень благодарен".

Он предпочел бы свою постель. Что-нибудь поесть, не спеша принять ванну и лечь в постель. Сообщение в отеле было для нее. Вечеринка в резиденции была посвящена празднованию Дня Содружества. Он думал, что она презирала бы его, если бы он сослался на усталость и потребность в еде, ванне и постели. Она была за рулем восемь часов, и она все еще была готова к вечеринке. Он мог видеть ее в дальнем конце комнаты. Она, должно быть, вымылась под душем, надела то маленькое черное платье и подкрасила лицо. Вокруг нее была группа мужчин постарше, она снова соблазнялась сладостями, как делала на таможенном посту в Босански-Нови. Это было короткое черное платье. Мужчины смотрели на нее с вожделением, и Джоуи подумала, что каждый из них считает себя центром ее внимания, у которого есть шанс. Она, должно быть, сказала послу - жизнерадостному, шумному Фрэнсису, - что Джоуи Кэнн был ее обузой на весь день и не был готов ехать через Боснию. Он приготовился к лекции и схватил напиток с подноса официанта.

"Я не собираюсь спрашивать, что ты здесь делаешь, потому что я не хочу знать. Что я обычно делаю, когда люди Мэгги в городе, так это снимаю трубку и уезжаю за город. Не смущай меня, вот хороший парень. Я имею в виду, не наступайте никому на пятки. Последнее, чего я хочу, это мутной воды... Возможно, мы, иностранное сообщество, управляем этим ужасным маленьким заведением и финансируем его, но они чрезвычайно чувствительны к явному вмешательству... Местный талант - создавать препятствия. Мы говорим им, как жить, мы посылаем им все самое лучшее, мы швыряем в них деньги лопатой, но это не работает, ничего не движется. Прямо сейчас они видят признаки того, что, как мы им говорим, является

"усталость от внимания", мы истощаемся. Они решили, что все, что им нужно делать, это сидеть тихо и ждать, пока мы не отстанем от них. Никто не слушает в Лондоне, когда я говорю им, что все это было очень значительным провалом.

Правда в том, что вы не можете заставить людей жить вместе, когда они на самом деле ненавидят друг друга, а затем ненавидят нас почти так же сильно... Могу я пополнить ваш счет?'

Джоуи покачал головой.

"Даже я, Джоуи, а я опытный специалист - я был здесь во время войны, где я встретил Мэгги - я весьма поражен порочностью этого места. Мы даже не начали, даже не начинали начинать, избавляться от этой жестокости. Знаете ли вы, что в регионе Брчко сербы удерживали мирных мусульман на мебельной фабрике. У них там были измельчители, чтобы делать щепки из необработанной древесины

- для древесностружечных плит, вы знаете. Они загружали мусульман в машины для измельчения, делали из сырых тел человеческие чипсы, а затем разбрасывали измельченный материал по полям... Просто чтобы дать вам представление о том, с чем мы столкнулись... Я лучше распространюсь. В любом случае, приятно было с вами познакомиться. Приятного пребывания, и, пожалуйста, не создавайте мне никаких проблем, вы понимаете, что я имею в виду. Выпей еще.'

Джоуи стоял один у стены.

Он наблюдал за ней. В ее руке была маленькая сумочка, кожаная и изящная.

Только что она была в группе, а в следующий момент ее уже не было, и кучка мужчин постарше выглядывала из-за их плеч. Он посмотрел, чтобы увидеть, кто из них выглядел самым обездоленным. Затем она была рядом с ним.

"Давай, пора уходить".

- Только если ты закончил получать удовольствие, - кисло сказал Джоуи.

"Я работал".

"Выглядело так, как будто ты усердно работал".

"Не будь таким чертовски напыщенным".

Они ушли. Она не потрудилась подождать в очереди и поблагодарить своего хозяина. Несколько мгновений спустя они вышли на холодный воздух, шагая по извилистой мощеной улице, а шум вечеринки остался у них за спиной. Ее рука снова оказалась в его руке, и он почувствовал ее аромат. Маленькие магазинчики, мимо которых они проходили, были закрыты стальными и деревянными решетками. Улица была пуста.

"Что это была за работа?"

"Ты хотел имя".

"Извините, я не сосредотачиваюсь - какое имя я хотел?"

'Имя судьи. Знаешь, иголка в стоге сена...'

"Придешь снова?"

"Имя судьи, которому можно доверять - Боже, ты же не думал, что я разговаривал с этими бездельниками ради своего здоровья?" Продолжай, Кэнн. Здесь судьи сотрудничают с политиками и мафией, водят большие машины, живут в больших квартирах, а их дети получают места в университетах. Или судьи не сотрудничают, и они слушают всю чушь, которую несут им иностранцы о святости верховенства закона, и в них стреляют из пулеметов или взрывают машины, и они мертвы. Наименее вероятно, что они маргинализированы и не принимают участия, их не замечают - на самом деле это не "они", это только один... Он натурал, но проблема в том, что если ты хочешь оставаться легальным, он бесполезен. Он остается в живых и живет как нищий. Если ты хочешь "натурала", то Зенжил Делич - твой мужчина.'

- Спасибо. - Они шли быстро. "Что это за место?"

"Это старый рынок, сердце старого города... Сербы обстреляли его из миномета, что стало последней каплей, которая привела американцев. Тридцать восемь убитых и восемьдесят пять раненых.'

Он окинул взглядом убогие каркасы рыночных прилавков, теперь убранных на ночь. Освещенный прожекторами минарет мечети поднимался к низким облакам, коса снежинок прыгала в лучах. "Ты был здесь?

Ты видел это?'

"Ты никогда не спрашиваешь о военных историях в Сараево, Джоуи. Ты получаешь достаточно, не спрашивая.'

"Как близко была линия фронта?"

"Несколько сотен ярдов, может быть, четыреста".

"Как удерживалась линия?"

"Это было задержано, потому что больше некуда было идти".

"Разве они не были героями, командирами, которые держали оборону, спасли город?"

"Не повезло, Джоуи. Здесь все не так, как кажется. Один день они удерживали оборону, на следующий день они заключали сделки через нее на поставку продуктов питания с черного рынка, растительного масла и пуль. Они не были героями, они были головорезами.'

В фольклоре города он был человеком, который сохранил его название, самобытность, его сердцебиение.

У него был титул легенды. Он мог бы расхаживать с важным видом по улицам старого квартала, свободно прогуливаться по улицам Мула Мустафе Басеския, Бранилача Сараева, Обала Кулина Бана, и старые и молодые узнали бы его и уступили бы ему место. Некоторые из старейших пожелали бы прикоснуться к его руке как к своему спасителю, а некоторые из молодых мечтали бы работать на него.

До него дошло сообщение из Лондона, переданное известными фигурами из тамошней турецкой общины турецкой общине в Сараево, о том, что Альберт Уильям Пэкер отправился в свой город на следующий день и что ему и его коллегам следует проявить уважение. В своей квартире, богато обставленной и роскошно обставленной, он обсуждал этот вопрос с заместителем начальника Агентства по расследованию и документации и с племянником политика правящей партии, контролирующего Министерство юстиции. Последнее сообщение пришло тем же маршрутом, что и то, которым две недели назад был представлен первый посетитель - ныне мертвый, извлеченный из реки и отправленный грузом туда, откуда он прибыл.

Легенда называл себя Серифом. Он был Исмет Мухич. В старых полицейских досье значилось, что он родился в 1963 году, воспитывался в сиротском приюте после исчезновения отца и помещения матери в психиатрическое отделение после нервного срыва, но досье давно было снято с полок и уничтожено. Сбежав из приюта, через несколько дней после своего четырнадцатилетия, он присоединился к беспризорным детям, свободно бродившим по городу, и начал воровскую жизнь. В начале его карьеры было две стороны: он также получал богатые вознаграждения, информируя полицию о других детях, которые занимались тем же ремеслом.

Затем, и это не казалось ему противоестественным, он стал полицейским... Он мог очень ясно вспомнить человека, который приходил, и он мог покрутить языком над странно звучащим именем Дункан Даббс. К 1984 году, Олимпийскому году и году больших заработков, он был полицейским телохранителем того же чиновника, который теперь занимал первостепенное положение в Министерстве внутренних дел, и совмещал свои обязанности с прибыльным обеспечением "защиты" тех торговцев, владельцев клубов и рестораторов, которые совершили крупные убийства на Зимних Играх. Когда началась война и хаос охватил незащищенный город, легенда о Серифе улетучилась. Город был на грани разрушения под натиском сербских сил, и у его мусульманской общины не было ни людей, ни боеприпасов, чтобы предотвратить его падение. Масштаб надвигающейся катастрофы поднял, извергнул боевого лидера. Он отправился в старую тюрьму, освободил самых закоренелых заключенных, отвез их на двух грузовиках в Центральный банк и обчистил кассы с наличными, затем отправился в казармы маршала Тито на Змая-од-Босне и бросил банкноты в офицера затем командующий арсеналом регулярных войск вывез все стрелковое оружие, которое можно было погрузить на два грузовика, и они встали в строй. В те первые дни наибольшей угрозой выживанию города было продвижение сербской пехоты из Грбавицы к бывшему олимпийскому комплексу Скендерия. В битве первобытной жестокости линия была выдержана. Это была винтовка против винтовки, граната против гранаты, нож против ножа, кулак против кулака. Он стал пожарной командой. Сначала он действовал в Грбавице, затем участвовал в штурмах холма между надгробиями еврейского кладбища, затем в Добрине для защиты туннеля, соединяющего осажденный город с внешним миром, - и его богатство росло.

К концу войны его власть над городом была абсолютной.

Сериф снова обсудил с офицером разведки и племянником политика предложение, сделанное Дунканом Даббсом две недели назад, как они обсуждали это до смерти посетителя и после нее, потягивая хороший импортный виски. В этом городе было естественным, что "бизнесмен" и чиновник, поклявшиеся защищать безопасность государства, и молодой родственник видного политика встретились, чтобы обсудить достоинства контракта, предложенного посторонним.

'Что он знает?'

"Ничего", - сказал офицер разведки.

"Список свидетелей был передан судье-идиоту Делику, который будет петь ту же песню, и заключение патологоанатома на месте - он ничего не может знать", - сказал племянник политика.

"И поскольку он ничего не знает, он приходит с обещанием подарков", - размышлял Сериф.

Офицер разведки пробормотал: "Подарки всегда следует принимать, и после того, как они были вручены, можно принимать решения".

Они вышли из квартиры, когда его сын, Энвер, его милый мальчик, вернулся с прогулки со своими собаками-ротвейлерами. Они вышли на улицу, где у охранников под пальто были спрятаны пистолеты-пулеметы. Они шли в окружении кордона охранников. Сериф обладал физическим присутствием: он был невысоким, широкоплечим, с гладко выбритой головой и всегда одевался только в черное. В узких улочках Баскарсии ему принадлежали DiscoNite и Platinum City, куда приходили те немногие, у кого были деньги, и заполняли столики, но в каждом из них для него всегда оставалась отдельная комната. Платиновый город был недалеко от реки, и они направились к нему. Именно там он развлекал Дункана Даббса в ночь его смерти. У двери он остановился. "Человек, который пришел, Даббс, он ничего не понимал в нас.

Человек, который путешествует с подарками, который хочет купить нас, к которому нас призывают относиться с уважением, я сомневаюсь, что он больше понимает нас ... '

Зазвонил его мобильный телефон. Это резко прозвучало в ночном воздухе. Он ответил на это. "Да?... Да, да, это тот номер... Кто это?... Кто это?... Вы ошиблись номером? Кто ты? Иди к черту своего отца ... " Он отключил звонок и убрал телефон в карман.

Он пожал плечами. "Просто какая-то женщина, она спрашивает меня, правильный ли у нее номер, и зачитывает цифры, потом ничего не говорит - какая-то сумасшедшая сука".

Они спустились по лестнице и окунулись в пульсацию танцевальной музыки.

День Нового 1993 года

По радио сказали, что война прошла плохо. Им не нужно было говорить. Танки подошли к дальней стороне долины за день до рождественского фестиваля противника. Они не стреляли в день фестиваля, но снаряды попадали во Врацу каждый последующий день. У войск во Враце не было танков, артиллерии и тяжелых минометов для нанесения ответного удара. Возглавляемые Хусейном Бекиром, те жители деревни, которые остались в своих домах, проводили ночи в своих подвалах, а дни прятались в пристройках позади домов, или они перешли жить в палатках под прикрытием деревьев, которые возвышались над деревней. Предполагалось, что в светлое время суток экипажи танков спали или напивались до бесчувствия, но ходить между домами все равно было небезопасно, потому что два снайпера действовали недалеко от реки, и пули из их длинноствольных винтовок могли долететь до Врацы.

И дождь лил с самого фестиваля врага.

В тот день, когда танки пересекли долину, низкие облака покрыли прекрасным снежным ковром две деревни и долину между ними. Из Враки Хусейн смог увидеть следы, которые они оставили, когда пробирались в укрытия, выбранные среди обломков Люта. Он видел, как прибывали грузовики и как выгружали блестящие латунные гильзы. Затем начался дождь. Снег в долине выпадал редко, но дождь лил с особой и жестокой интенсивностью, барабаня по крышам поврежденных зданий и через окна и двери, которые были сорваны с рам. И с дождем пришел холод.

Дым от костров, которые жители деревни разожгли, чтобы согреться, был маяком для танкистов. Даже когда разжигать огонь было безопасно, растопка и расколотые поленья были слишком влажными. В деревне не осталось топлива для отопления; оно было закончено за месяц до снегопада и прибытия танков. Они жили, как животные, днем и ночью, в темноте, завернувшись в мокрые одеяла; их еда и солдатские пайки были близки к истощению. На рассвете, в день Нового года врага, офицер пришел в дом Хусейна Бекира. Он тяжело дышал, потому что бежал из деревни по открытой местности к дому, а затем спустился в подвал.

Не было кофе, если бы она могла его подогреть, который Лайла могла бы предложить командующему войсками. "У меня плохие новости, а может быть, и хуже". Офицер поморщился.

За недели, прошедшие с тех пор, как войска прибыли во Враку, они почти стали друзьями. Хусейн считал офицера хорошим человеком и не считал его ответственным за то, что произошло по ту сторону долины, в Льюте, осенней ночью нападения за рекой. Они никогда не могли быть близкими друзьями, но он уважал честь этого человека, и в ответ к нему всегда относились вежливо. Он был первым из мирных жителей деревни, кому сообщили о военных планах. Офицер был с востока, и город, где жила его семья, его жена и двое детей, были очищены от мусульман, и он не знал, успешно ли бежала его семья или была убита. Офицер разговаривал с ними, Хусейном и Лайлой, как будто они были его собственными родителями.

"Бригада не верит, что Враца имеет достаточное стратегическое значение".

"Что это значит?"

"Что мы уйдем, отступим на более защищенную позицию".

"А и д...?"

"У нас есть информация из тыла с другой стороны, что танки прибыли, чтобы ослабить нашу оборону перед атакой на деревню. Когда это произойдет, это будет не от солдат, а от отбросов Белых Орлов. Они такие же, как преступники Аркана или Шешеля. Когда они придут, уважаемый друг, они убьют каждого мужчину, старого или молодого. Они надругаются над каждой женщиной, старой или молодой, и они уничтожат деревню и сравняют с землей кладбище, где похоронены ваши люди и мои. Они заставят мужчин наблюдать за надругательством над их женщинами, их дочерьми, их сестрами и их матерями, а затем они убьют их. Как главный мужчина деревни, ты был бы выбран для пыток на глазах у всех мужчин, женщин и детей. Это то, что они сделали по всей стране. Военные сражаются, затем приходят отбросы, чтобы поживиться и убить.'

"Из-за того, что ваши люди сделали в Люте".

"Я не могу оправдать это безумие - но не мы начали варварство".

"И ты оставишь нас?"

"Мы сопроводим вас из места, которое больше невозможно оборонять - я несу потери без всякой выгоды. Наша позиция не имеет военного смысла.'

"Разве вы не можете установить мины, как это сделали они?"

"У нас нет шахт, у нас нет заводов в их нынешнем виде - мы должны уйти, Хусейн, и мы заберем тебя с собой".

Старый фермер выпрямился во весь рост, макушка его лысеющего черепа задела балки и размокшую штукатурку потолка подвала. От волнения у него сорвался голос. "Это мой дом. Это мои поля.'

"У всех нас есть дома", - мрачно сказал офицер. "У всех нас есть семьи, и у всех нас есть кладбища, где похоронены наши люди. Мне приказано эвакуировать вас.'

"Куда мы пойдем?"

"Я не знаю... в лагерь или за границу.'

"Что мы можем взять?"

"То, что ты можешь унести - больше ничего".

"Когда мы отправляемся?"

"Сегодня вечером".

Офицер выбрался из подвала. Жена Хусейна держала его, и слезы текли по его щекам. Он почувствовал влажный запах ее одежды. Не говоря ни слова, они прижимались друг к другу в течение нескольких минут, почти четверти часа. Деревня была их жизнью, и была жизнью их родителей, и их бабушек и дедушек, и, пока не пришло безумие, они предполагали, что это будет жизнью их внуков. Она достала грязный носовой платок из кармана своего фартука под тяжелым пальто и демонстративно вытерла ему глаза; она не плакала. Он поднялся по ступенькам, предательским от сырости, из подвала. Она собирала вещи. Она бы лучше него знала, что они, старики, могут вынести.

Он вышел через задний двор, затем попытался убежать к хозяйственным постройкам. Он не мог двигаться быстро, и его лучшим усилием был медленный, напряженный короткий шаг, и он согнул спину, чтобы сделать мишень поменьше. Один выстрел был на высоте.

Он добрался до зданий, где скот мычал в знак протеста, Они были голодны: им не приносили свежий корм в течение трех дней.

Он подошел к главной двойной двери из прибитых досок и распахнул ее. Дождь плевал на него.

Хусейн Бекир посмотрел на долину, всмотрелся сквозь проливной дождь. Мимо его ржавеющего трактора и его полей, погибших от невнимания, мимо его виноградника, где проросли сорняки и покосились столбы, серые потоки воды сбегали с холма из деревни Лют и с возвышенности, которая примыкала к ней. Тропа, ведущая из дальней деревни, представляла собой ручей, но гораздо больше ручьев низвергалось с холмов и устремлялось мимо голых деревьев к разлившейся реке, которая уже вышла из берегов.

Хотя Хусейн Бекир был неглуп, с глубоким опытом работы в сельском хозяйстве и хитростью, когда дело касалось денег и коммерции, у него не хватило ума понять, что минное поле - это, по сути, живой организм, обладающий способностью двигаться.

Его глаза блуждали по тем местам, где он был свидетелем установки мин, и он не знал, что некоторые из противопехотных мин PMA2 теперь были погребены глубоко под илом, который должен был обеспечить защитный слой над ними, и что другие будут подняты силой наводнения и отнесены на несколько метров от того места, где они были установлены. Он также не знал, что деревянные колья, удерживающие на месте PMA3 и PROMs, могут быть вытеснены из земли потоками, поскольку колья, удерживающие растяжки, были смещены. Он не знал , что некоторые точки, которые, как он считал, были отравлены минами, теперь были свободны от них, и некоторые места, где, как он думал, земля была безопасной, теперь были смертельно опасны.

Когда он посмотрел через долину, там не было ничего, что указывало бы на это тайное движение.

Всю вторую половину дня он оставался в хозяйственных постройках и тихо разговаривал со своим скотом, телятами и овцами. Он рассказал им, что он будет делать, и в своей простой манере пожелал им всего наилучшего и сказал, что вернется. Он сказал, что придет снова, и они прижались к нему носами. С последними лучами солнца, оставив главную дверь во флигели открытой, он вернулся к себе домой, где Лайла наполнила две маленькие сумки.

Он кричал на свою собаку. Его голос был достаточно сердитым, чтобы убедиться, что она убежала от него и спряталась. Он не мог взять это или заставить себя выстрелить в него.

Его животные уже вышли на улицу в поисках пищи, когда Хусейн Бекир, Лайла, жители деревни и солдаты в сгущающейся темноте медленно брели прочь от деревни. Он находил лишь минимальное утешение в знании того, что, когда он вернется, он будет помнить, где были заложены мины.

Ее отец, склонившийся над своим столом, этого не заметил.

Долгое время после окончания разговора Жасмина Делич сидела с телефоном в руке. Она помогала своему отцу убирать со стола. Ей пришлось пилить его, чтобы сохранить контроль над бумажной горой, которая покрывала это. Не было ресурсов для найма персонала, который должен был работать на судью. Она взяла одну папку из стопки в углу, где они были сложены, и небрежно открыла ее. Вверху была записка от полицейского СМПС Уильямса, касающаяся утонувшего англичанина, и телефонный номер, извлеченный из прикроватной записной книжки. Она лениво набрала номер. Она слышала голос, она спросила, правильный ли номер, и это было подтверждено. Она узнала голос, слушала его, пока звонок не прервался.

Она положила трубку, закрыла папку, подкатилась к углу и бросила ее на пол.

Ее отец ничего не заметил. Она расскажет ему утром.

Всегда занятой человек, не умеющий терять время, мистер провел еще три встречи между тем, как он покинул кафе "Ковент-Гарден", и своим возвращением домой. На одной встрече он санкционировал оплату при доставке в порту Феликсстоу контейнера, который сейчас находится в Роттердамских доках, в котором находилось героина стоимостью чуть меньше миллиона фунтов стерлингов, расфасованного в декоративные садовые кадки китайского производства; на другой он скрепил печатью соглашение о том, что владелец киоска с новинками, работающего на Трафальгарской площади, будет выплачивать ему чуть больше тысячи фунтов стерлингов в год по сравнению с предыдущей ставкой на семь процентов; на следующей встрече он подписал соглашение о выплате ему немногим более тысячи фунтов стерлингов в год. заключительная встреча он обсудил с архитектором проект застройки четырех гектаров средиземноморского побережья к западу от Кап д'Антиб. Измерялась ли величина прибыли миллионами или сотнями, для него было несущественно. Он презирал лень. Он так же пристально следил за всеми своими сделками. В тот вечер переговоры, которые принесли наибольшее удовлетворение, были с Ленни Перксом по поводу безопасности ларька на Трафальгарской площади, потому что он брал деньги Ленни Перкса в течение двадцати девяти лет, и работа пошла насмарку. Но он никогда не отказывался от клиента, никогда бы не смирился с тем, что теперь он слишком велик, чтобы заниматься прибылью. Прогуливаясь по ночным улицам, он поговорил по мобильному телефону с Альби Уилксом, чтобы подтвердить то, что они оба уже знали, потому что все было тщательно продумано до того, как он обратил внимание на молодого Сола; он также поговорил со старшим инспектором Национального отдела по борьбе с преступностью, и ему сказали, что у следователей нет зацепок в деле Джорджи Райли, который, как ожидалось, не протянет и недели; затем он взял такси домой.

Были аспекты его жизни, в которых он и не мечтал бы действовать без одобрения принцессы. Его платье было одним из них. Он, как и она, никогда не был в Боснии и Герцеговине. Она бы проверила текст по телевизору ранее вечером, чтобы узнать о местной погоде, и это помогло бы ей решить, какую одежду ему следует взять. По его возвращении они вместе упаковали чемодан.

Затем они выпили вместе, шампанского, но только по одному бокалу на каждого, и она подняла тост за него и пожелала успеха предприятию. Он знал, что она смотрела на него поверх стакана, и ему показалось, что он увидел в блеске ее глаз чувство триумфа за него, потому что он был на пути, которым хотел идти, а также опасения.

Но он знал, что не было причин для страха, ни для нее, ни для него. Его ничто не пугало, ничто никогда не пугало. Он поцеловал ее глаза. Его губы коснулись их, и когда он посмотрел снова, он подумал, что избавился от беспокойства. Он был в порядке, сказал он, никогда не чувствовал себя лучше. Впереди были хорошие дни.

Вернувшись в отель, Джоуи позвонил Джен. Он рассказал ей о задержке самолета и поездке. Она сказала, что любит его, и он повесил трубку. Он слишком устал, чтобы разобраться в себе, любит он ее или нет.

На автостоянке отеля, под его окном, легкий снег запекся на пальто Мэгги Болтон, когда она разбирала взятую напрокат машину, забирала свое оборудование, затем переделывала салон машины - и Джоуи не знал, что ее работа еще не закончена.

Он спал. Маленькие кусочки мозаики вставали на свои места, и он был мертв для них, не подозревая об их важности.

Глава шестая

"Я не приду". - сказала она.

"Доставляй себе удовольствие". Должно быть, его голос звучал подавленно.

"Я не таскаюсь повсюду за тобой. Я должен выполнять свою работу.'

"Который есть?"

"Садись во взятую напрокат машину, арендуй фургон - и доедай мой завтрак".

Джоуи сказал, когда он встретится с ней, и во сколько должен быть вылет, и заколебался... "Не думаю, что я беру с собой кого-либо из посольства".

"Я не думаю, что ты понимаешь. Просто убедитесь, что вы надели свои очаровательные ботинки.'

Она вернулась к своему завтраку. Джоуи оставил ее там, в окружении булочек, джема, сыра и кофе. Она даже не пожелала ему удачи.

Он никогда раньше не работал в одиночку.

Но то немногое, что Джоуи Кэнн знал о судьях, это то, что вы не назначаете встречи - вы поднимаетесь рано утром. Комната находилась высоко в здании Министерства юстиции. Лифт был занят, медленно скрипя над ним. Он не стал ждать, а поднялся по постоянно сужающимся пролетам лестницы на этаж под крышей. Здание было повреждено. По стенам текла сырость, а потолок над ним был грубо оштукатурен. Пол по обе стороны от двери судьи был завален картонными папками, которые были туго перетянуты бечевкой и эластичными лентами. Он взял себя в руки. Если бы его вышвырнули вон, захлопнули дверь у него перед носом, тогда у него были серьезные проблемы. Ему нужна была законность разрешения. Он постучал в дверь и тяжело вздохнул. Мэгги пренебрежительно сказала, что она не переводчик и что любой судья говорит по-английски. Он услышал легкий скрежещущий звук, металл по металлу без масла, прежде чем дверь открылась.

Внутри в комнате царил хаос. Это была зона бедствия несостоявшейся организации, пристанище потерянных файлов. Тусклая одинокая лампочка без абажура свисала с потолка, который представлял собой решетку трещин. То, что он мог видеть на стенах, над грудой папок, показывало больше трещин, но более широких.

В дальнем конце стоял стол, и, наполовину скрытый большим количеством папок, которые образовывали баррикаду, маскирующую его грудь, невысокий мужчина смотрел на него поверх очков-полумесяцев.

Над мужчиной, позади него, висела выцветшая фотография в рамке, с линиями паутины на стекле, изображающая мужчину в молодости, красивую женщину и девочку, с красивыми волосами, в вечернем платье, с цветами в руках. Рядом с фотографией, на гвозде, висел календарь с прошлогодней датой, который сейчас перерабатывается, потому что в ящиках для записей дней были свежие чернильные заметки. В углу комнаты, под узким окном, которое было запачкано изнутри в тех местах, где предпринимались неудачные попытки его почистить, и непрозрачным снаружи, стоял стол поменьше, над которым возвышался старый компьютерный экран, что-то из Ковчега или музея. От потолка до пола, от линий трещин и тусклого света до потертого ковра, доски, которые нуждались в окрашивании, и электрокамина, в котором тускло светилась единственная полоска, он осмотрел сцену. Мужчина был одет в пальто, и запах сырости и грязи забился в ноздри Джоуи.

"Здраво... Да?"

Мэгги подсказала ему, что сказать. "Зовем се Джоуи Кэнн. Гаворит ли инглески, молим?'

"Да, я немного говорю по-английски. Моя дочь говорит на нем лучше.'

Джоуи услышал визгливый звук. Он резко повернул голову. Молодая женщина была скрыта открытой дверью. Это была инвалидная коляска, которую нужно было смазать. Он бы не узнал ее, но он знал интуитивно, что это было ее лицо на фотографии. Ее цвет лица был очень бледным, а в глазах была отчаянная усталость. Ему было стыдно пялиться на нее. Ее тонкие светлые волосы были небрежно завязаны на затылке, и он увидел силу ее плеч, которые должны были бы окрепнуть, чтобы компенсировать ее инвалидность. Улыбка была лучезарной.

"Я - Жасмина. Вы пришли повидать моего отца, судью Делика. У нас не так много времени до суда.

Чем мы можем помочь, мистер Канн?'

'Я постараюсь не тратить ваше время впустую. ' Он вспомнил, что ему сказали. "Я исполнительный чиновник британской таможенной и акцизной службы. Я работаю в подразделении, которое называется Национальная служба расследований. Наша работа связана с наиболее серьезными случаями организованной преступности, связанными с импортом в Великобританию наркотиков класса А. Когда мы выезжаем за границу, для того, чтобы любые полученные нами доказательства были юридически приемлемы в нашем суде, мы должны иметь соответствующее разрешение от местного представителя власти, который может быть судьей.'

Он выдохнул, пытаясь расслабиться.

"Мне дали твое имя. Мне нужна твоя помощь. В Великобритании у нас есть цель - Альберт Уильям Пэкер. Он первый среди равных в торговле наркотиками класса А.

Он считал бы себя неприкасаемым. Мы хватаемся за соломинку, поскольку совсем недавно нам не удалось осудить его. Он прибывает в Сараево сегодня днем. Мы не знаем, зачем он приходит сюда, что он пытается устроить или с кем он встретится. Наш опыт показал нам, что когда наши главные преступники находятся за границей, они ведут себя более уверенно. Это когда они совершают ошибки. Я должен сказать, что Упаковщик редко совершает ошибки. Он может открыть для нас небольшое окно, а может и нет. Нам нужно разрешение на то, что мы называем "навязчивым наблюдением". Я прошу у тебя это разрешение.'

Мэгги Болтон рассказала ему, что судья, который сотрудничал с мафией, водил большую машину и жил в большой квартире - и что судья, который не сотрудничал, был расстрелян из пулемета или подорван в машине.

"Он плохой человек, сэр. Его место в тюрьме с выброшенным ключом. Его состояние, полученное от торговли наркотиками, оценивается примерно в сто пятьдесят миллионов американских долларов. Мы считаем его главным врагом нашего общества. Если бы я сделал это должным образом, по уставу, с министерством юстиции Боснии и Герцеговины связалось бы наше посольство и - будучи откровенным с вами, сэр - вероятность такова, что меня перевели бы в кабинет высокопоставленного государственного служащего, напоили чашками кофе и отправили бы в отставку, пока бюрократия медленно переворачивалась, и были бы запросы о дополнительной информации, и я бы дал деру, а наш Объект сделал бы свои дела и отправился домой. Я признаю, сэр, что мы взяли на себя смелость привлечь вас. Я в твоих руках.'

И Мэгги также сказала ему, что один судья был бесполезен, незначителен, не вмешивался, жил в нищете и был судьей, которому можно доверять.

"На прошлой неделе, в день, когда наше дело против Объекта номер один провалилось, тело его финансового партнера было извлечено из реки в Сараево. Он бы готовил почву для своего главного человека. В то время, когда помощник прилетел сюда, Цель номер один находилась под судом, но его сеть запугивания и коррупции в Британии гарантировала, что он будет освобожден. Возможно, это значительная возможность для нас.'

Голос судьи зарычал на него. - Как звали того сообщника? - спросил я.

"Дункан Даббс. Если ты мне откажешь, тогда я вполне пойму. Я плохо информирован о Сараево, но информирован достаточно, чтобы оценить трудности, которые я создаю для вас. В Великобритании мне ничто не угрожает. Я никогда не чувствовал личной опасности. Вы не увидите, что я осуждаю вас, если скажете мне, что не можете помочь и не хотите быть замешанным в расследовании такого рода. Я должен предположить, что наша цель встретится с главной фигурой в сети организованной преступности этого города и будет иметь с ней дело. Это способствует вовлеченности. Я пойду домой. Меня здесь не будет, если будут последствия.'

"Разрешение на слежку от меня?"

"Это то, о чем я прошу, сэр".

Джоуи не знал, одержал ли он победу или потерпел неудачу. Он почувствовал, как тишина в комнате давит на него. Если бы судья приехал в Лондон из Сараево или Загреба, Будапешта или Бухареста, Софии или Праги, его обошли бы по всему министерству иностранных дел и по делам Содружества или по Министерству внутренних дел, затолкали в темные уголки Нового Скотленд-Ярда или Таможни, с ним обращались бы с достоинством, подобающим непрошеному гостю. Судья Делик, нахмурившись, как обеспокоенный человек, рылся в бумагах на своем столе. Затем последовало настойчивое и ритмичное постукивание кончиком карандаша по столешнице. Он посмотрел на свою дочь. Джоуи услышал скрип колес позади того места, где он стоял. Затем она подошла к отцу и протянула ему папку. Джоуи не смел надеяться. Лицо судьи было бесстрастным, когда он открыл файл, но Джоуи увидел ее лицо и то, как выпятилась ее челюсть, словно в демонстрации неповиновения. Листок бумаги в руке судьи был достаточно маленьким, чтобы его можно было вырвать из блокнота, и он был упакован в целлофановый пакетик.

Он долго смотрел на листок бумаги.

Она спросила: "Да?... Не?"

Джоуи сказал, что он поедет домой и не будет там, чтобы увидеть последствия. Он думал, что попросил слишком многого.

Судья Делик кивнул. 'Da.'

Она сказала: "Мой отец говорит "да". Я напечатаю это для вас, мистер Канн, и мой отец подпишет это, разрешение.'

"Спасибо тебе".

Она подкатила себя к маленькому столу у окна, включила компьютер. Спустя целую вечность, пока он нагревался, машинка загремела под ее пальцами. Джоуи нечего было сказать. Судья так и не поднял глаз, но он дрожал под своим пальто.

Джоуи уставился в пол, следуя за вытоптанными нитями ковра, и подумал о человеке, который должен был прибыть в Сараево и который считал себя неприкасаемым.

Она включила принтер и принесла ему страницы. Он наклонился над столом и написал свои имена и имена Мэгги Болтон в отведенных местах, затем она отдала их своему отцу, и он быстро подписал каждый лист, прежде чем оттолкнуть их, как будто они были назойливым сном, который мог ранить его. Она поставила печать на документе о разрешении.

"Благодарю вас, сэр".

"Должен использоваться с осторожностью".

"Конечно, сэр".

Обещание Джоуи Кэнна о благоразумии ничего не стоило. Если бы были найдены доказательства, если бы Цель номер один была задержана, тогда разрешение стало бы достоянием общественности в открытом судебном заседании. Между Лондоном и Сараево были телефонные линии, линии факса, линии электронной почты. Своей небрежной подписью судья Делик скомпрометировал себя и знал бы об этом. Обещание было пустым. Судья отвернулся и уставился на семейную фотографию. Жасмина рассказала Джоуи о телефонном номере в блокноте рядом с кроватью Данкана Даббса в отеле, о том, что на этот номер ответил Исмет Мухич, и она дала ему список трех свидетелей и копии их заявлений в местную полицию. Он чувствовал себя грозовой тучей, опускающейся на их жизни.

У двери Джоуи сказал: "Я благодарен вам, сэр, и вам, мисс, очень благодарен за то, что вы вмешались".

Судья сказал ровным голосом: "Я нарушил правило своей жизни. Правило гласит, что для выживания здесь вы должны оставаться незамеченным. Это правило было дано мне моей матерью из-за смерти моего отца. Мне было полтора года, когда умер мой отец. Мой отец в трудные времена мировой войны и немецкой оккупации счел правильным принять участие в борьбе против партизан Тито. Он был завербован в "Хандзар", который был 13-й дивизией СС, все мусульмане

- это турецкое слово для обозначения изогнутого кинжала нашего народа. Он гордился своим участием и формой, которую они ему дали. Он прошел обучение в Германии и Франции. Чуть позже Тито сформировал 16-ю мусульманскую бригаду. Мой отец перешел не на ту сторону; для него было бы лучше оставаться незамеченным.

Его расстреляли после войны.'

"Тогда почему, сэр, вы нарушили свое правило?"

"Из-за требования крови, из-за крови, которая была пролита - из-за глупости. Это не та история, которую можно рассказать незнакомцу. Будь доволен тем, что у тебя есть.'

Она открыла ему дверь. Джоуи сбежал вниз по лестничным пролетам, через пещеру коридора и выбежал на улицу. Если бы он не сдержался, то с триумфом ударил бы кулаком по наполненному дымом воздуху.

Самолет накренился. Мистер поинтересовался, собирается ли Орел блевать. Адвокат сидел рядом с ним, вцепившись в подлокотники кресла, задыхаясь и кашляя, лицо его было зелено-белым. По другую сторону от него Аткинс смотрел на плотную серую массу облаков. Они попали в сильный боковой ветер, и самолет бросило вбок, заставило снижаться, снова набрал высоту, затем продолжил снижение. Дискомфорт "Орла" заставил мистера почувствовать себя хорошо и избавил от любого беспокойства, которое он мог испытывать.

"Вы привыкли входить таким образом?" Что ему нравилось в Аткинсе, так это то, что бывший солдат никогда не заговаривал, если от него этого не требовали.

"В любую погоду, мистер, и чем грубее, тем лучше.

Это не так уж плохо. Хуже всего была хорошая погода, без облаков.

Мы уже на подходе. Мы привыкли называть рейсы RAF, транспортные самолеты C130, "Возможно, авиакомпаниями". Над горами, а затем "Кхе Санх выпадающий" - Кхе Санх был американской огневой базой во Вьетнаме, где им пришлось столкнуться с тройным А, зенитной артиллерией. Техника пилотов заключалась в том, чтобы входить в штопор с высоты двадцати тысяч футов, что немного беспокоило внутренности. В хорошую погоду они бы стреляли, особенно если бы были в ярости. В плохую погоду они не могли тебя видеть.'

"Неужели не было никакого ответа?"

"Время голубых беретов, мистер, принимайте это за чистую монету. Когда-нибудь я расскажу вам о солдатской службе в Организации Объединенных Наций.'

Они попали в карман побольше. Орел ахнул. Мистер чувствовал себя лучше, чем хорошо. "Ты знаешь, что мы здесь делаем, Аткинс?"

"Я не знаю, но ты скажешь мне, когда будешь готов".

Его голос был еле слышен на фоне грохота двигателей. "Прямо сейчас я готов. Я не могу терпеть скуку, Аткинс, не могу ее выносить. Я никуда не собирался, я делал то, что делал три года назад. Что мне было нужно, так это вызовы - новая сцена, новые упражнения, новый бизнес.

Эту идею подал Кранчер. Афганцы производят это вещество, и Продавец сказал, что они получат X количество, и это не обсуждалось. Турки забирают это и отправляют по всей Европе, затем доставляют в Великобританию, и они взимают Y. Я продаю это, и это Z. Три фактора в уличной цене. X вне моей досягаемости, а Z - это мои деньги в любом случае, так что я добиваюсь Y. Турки доставляют его сюда. Мое предложение

Cruncher's - это то, что я покупаю для доставки в Боснию за Y минус сорок процентов или Y минус пятьдесят процентов, затем отправляю дальше. Я руковожу транспортной организацией из Боснии. Я вступаю в международную лигу... и это, Аткинс, большие деньги. Мы были бы здесь раньше, если бы я не отсутствовал. У тебя есть холодная вода?'

Самолет дернулся в последний раз, затем пробил облачный потолок. В кабину хлынул свет. Он удержал поднос, когда они резко накренились. У него был ясный вид на горы и снежные полосы между сосновыми насаждениями.

"Не для меня, мистер, поливать холодной водой все, что вы выставляете ... Там была Тройная А, и это было, когда они ударили вас, ублюдки, когда вы были беспомощны и собирались войти... Если ты можешь привлечь турок на свою сторону, ты молодец, если ты можешь привлечь боснийских подонков на свою сторону, то ты справился лучше, чем хорошо. Но ты это знаешь.'

"Я плачу вам за то, чтобы вы рассказали мне то, что я должен знать".

"С кем мы имеем дело, из низших слоев общества?"

"Его зовут С е р и ф..."

Шасси соскользнуло вниз. Самолет развернулся. Аткинс показывал в иллюминатор. Мимо проносились многоквартирные дома. Мистеру потребовалось мгновение, чтобы понять, почему на них указали.

Он прищурился, чтобы лучше видеть. Здания представляли собой пустые каркасы: они были разрушены артиллерией, в стенах были пробиты огромные дыры; они были опустошены огнем, вокруг зияющих окон были выжжены пятна; они были изрыты пулями стрелкового оружия и шрапнелью, поражены болезнями и покрыты пятнами от их объема.

Аткинс сказал ему: "Под взлетно-посадочной полосой был туннель от Бутмира на дальней стороне до Добринии, где мы ищем. Это был спасательный круг для мусульман, и сербы не могли прорваться, чтобы закрыть его. Сериф сыграл важную роль в защите ссылки. Армия доставляла свои припасы через туннель, а Сериф доставлял товары с черного рынка. Он заработал на этом серьезные деньги и заключил свои сделки с правительством. Никогда не забывайте, мистер, Serif находится под защитой сверху донизу правительства. Он жесткий - и если бы Кранчер был рядом, он бы тебе так и сказал. Он опасный человек, к которому не следует относиться легкомысленно.'

Они сильно ударились о взлетно-посадочную полосу.

Мистер накрыл одной рукой кулак Орла, сжимающий подлокотник, а другой ударил Аткинса. Он сказал под грохот обратного удара: "Мы его съедим. Ты увидишь, если мы этого не сделаем.'

Старый синий фургон японского производства стоял в задней части автостоянки аэропорта. С того места, где он был припаркован, водителю и его пассажиру через протертое ветровое стекло были хорошо видны два черных салона Mercedes, которые остановились прямо перед внешней дверью прибытия. За рулем был Джоуи. Мэгги говорила кратким кодом в микрофон, прикрепленный к ее блузке.

"Они на месте", - сказал Корк.

- Тебе повезло, что она у тебя есть. - Улыбка Эндикотта была высокомерной. "Она чистокровная".

Деннис Корк, главный следователь, прервал встречу, чтобы ответить на звонок по мобильному телефону в личном кабинете министра внутренних дел. Джайлс Эндикотт был начальником его отдела в Секретной разведывательной службе до перевода в таможенный и акцизный отделы. Перевод принес Корку существенную прибавку к жалованью и повышение в звании на государственной службе, так что теперь он считался равным своему бывшему хозяину, но старые привычки умирали с трудом: он оставался, по мнению Эндикотта, младшим.

Корк раздраженно ответил: "Я просто сообщаю, что мой человек на месте".

И я просто заметил, что рядом с ним первоклассный оператор,'

Министр вмешался: "На прошлой неделе я произнес речь, которую вы, возможно, слышали, а возможно, и нет, в которой я говорил об опустошении, вызванном торговлей наркотиками.

Я сказал: "В каждом городе, поселке и деревне детям угрожает опасность попасть в ловушку наркотиков и преступности". Вы оба знаете, что приближаются выборы. Важной частью плана борьбы этого правительства является наша решимость разорвать связь между наркотиками и преступностью. Я продолжал говорить: "Наркоманы разрушают больше, чем просто свои собственные жизни, они грабят и воруют, чтобы заплатить за следующую дозу. Каждый год потребители героина преступным путем забирают более тысячи миллионов фунтов стерлингов, чтобы избавиться от этой отвратительной привычки, - эквивалент шестидесяти фунтов стерлингов с каждой семьи в стране."Мы хотим действий, джентльмены, нам нужны видимые действия. Ссоры из-за незначительных клочков дерна - это не то действие, которое я ищу. Я, правительство, требую результатов - требую арестов и осуждений, чтобы эти отвратительные наркотики были убраны с наших улиц. Что происходит в случае с Пэкером?'

- Мы послали человека ...

" - и рядом с ним первоклассный оператор".

Служитель, проситель, сложил руки вместе в молитве разочарования. 'Ты что, черт возьми, не понимаешь, что я пытаюсь сказать? Преступник вальсирует из Олд-Бейли свободным человеком. Реакция законопослушного сообщества - послать за ним человека, которому, по вашим словам, двадцать семь лет, следовательно, он неопытен и зарабатывает по ставке, выплачиваемой людям, находящимся на нижней ступени лестницы, минимальный ответ, потому что вы ссылаетесь на ограничения в расходах и неуверенность в успехе. Ты отправляешь вместе с ним женщину с коробкой фокусов. Я хочу громких результатов, я хочу, чтобы люди читали в своих утренних газетах - все те люди, которые до смерти напуганы тем, что их дети и внуки будут вовлечены в эту ужасную торговлю людьми, угрожающую жизни, и которые голосуют за нас, - что мы что-то делаем.'

Эндикотт холодно спросил: "Делаете что-нибудь стоящее, министр, или вообще что-нибудь делаете?"

Корк сказал с легкой грустью в голосе: "Если бы, когда Пакер заключит какую-нибудь деловую сделку, которую он собирался заключить, он вернулся и счастливо упал под колеса автобуса номер семьдесят три, влияние на доступность героина на улицах Лондона было бы более чем незначительным... Это факт.'

"Этого недостаточно".

Эндикотт сказал: "Министр, мы не являемся солдатами в священной войне".

Корк сказал: "Мы имеем дело с реальным и неприятным миром".

"Мне нужен, требую успеха".

Корк сказал: "К сожалению, должен сказать, что так все не работает. Это медленно, утомительно и недраматично. Его зовут Джоуи Кэнн. Он может, при значительной удаче, положить на место один кирпичик, и это только один - но смешно предполагать, что он может завоевать вам эти заголовки, низвергнуть Пэкера.'

Собрание распалось.

Они вместе вышли из кабинета министра на тротуар, под ласковое весеннее солнце.

Они помолчали, прежде чем расстаться.

"Даже для политика этот парень не стоит целого шиллинга", - сказал Эндикотт.

"Если бы я думал, что Канн и Болтон собираются вонзить ножовку в яремную вену Пэкера, подвергнуть себя опасности в этой змеиной яме, они были бы на первом самолете домой".

Взгляд Джоуи был прикован к двери прибытия, прикован к ней.

Он увидел Мистера между Орлом и Аткинсом. Он переключил передачу с нейтральной.

"Это они?" - спросила она.

"Это цель номер один, а толстяк - цель номер два. Третий объект - тот, что помоложе.'

"Счастливые дни", - сказала она, и затвор ее фотоаппарата щелкнул рядом с его ухом.

Фотографии, которые он видел, десятки фотографий, были хороши: он сразу узнал мистера и зачарованно наблюдал за ним. Впервые перед ним был мужчина, плоть там, где раньше были только монохромные изображения. Встречающая группа прислонилась к двум ожидающим автомобилям. Он увидел, как голова Мистера склонилась к голове Орла, и увидел, как шевельнулись его губы. Это был личный момент возбуждения. Он не смог бы объяснить это Джен. Возможно, прошлым летом, когда Финч собирал команду по задержанию, у него была возможность заявить о себе и попросить включить его в состав. Он колебался - команда могла бы посмеяться над ним, ему, возможно, пришлось бы заикаться, почему для него, их архивариуса и основания дерева, было важно быть там, когда наручники наденут на запястья мистера - и момент возможности был упущен. Той ночью, один в своей комнате и зная, что должно было произойти без четверти шесть утра, он в отчаянии взбил подушку. И все же те, кто мог бы отказать ему или посмеяться над ним, все ушли. Он выжил. Этот момент принадлежал ему.

***

"Он должен знать, этот Сериф, кто здесь главный. Вежливый и твердый, но это понятно с самого начала. Мы большие игроки, он маленький игрок, это то, чему он должен учиться сейчас.'

Он собирался двинуться вперед, но рука Аткинса легла на его руку. "Они помешаны на гордости, мистер. Они думают, что выиграли свою войну - это не так, она была выиграна за них, но это то, во что им нравится верить.'

"Я слышу тебя".

Кранчер должен был вернуться в Лондон, чтобы проинструктировать его, и должен был быть с ним на обратном пути, а не Орел. Через дорогу от них стояли четверо мужчин, всем весом наваливаясь на двери и капоты автомобилей, в униформе из черных ветровок, с бритыми головами, в черных рубашках, с татуировками на шеях, в черных джинсах, с золотыми цепочками на шее, в черных ботинках, с сигаретами. Мистер был одет в костюм и белую рубашку.

Орел нес атташе-кейс бизнесмена и был одет в блейзер, брюки, воротничок с галстуком и темно-бордовое пальто. Аткинс был мальчиком-офицером, в брогах, шоколадных вельветовых брюках, спортивной куртке, и был нагружен тремя сумками. Была брошена сигарета, затем еще три. Задняя дверь передней машины была открыта.

"Который из них с засечками?" - пробормотал мистер.

"Его здесь нет, - сказал Аткинс, - если я правильно его помню".

"Черт", - пробормотал Орел. "Это чертовски хорошее начало".

Полицейский с тяжелым пистолетом, висящим в поясной кобуре, подошел к машинам. Золотой знак отличия на его мундире, он хлопал себя по плечам, сжимал кулаки, и ему дали сигарету из американской пачки, как будто он встречался с друзьями, а затем он ушел. Мистер поинтересовался, было ли это организовано для отправки сообщения. Багажник передней машины был открыт, сумки изъяты у Аткинса и занесены внутрь. Пухлая рука с золотыми кольцами на ней указала на задние сиденья автомобиля.

"Где он?" - спросил мистер Аткинс.

- Спросил Аткинс. Мистер увидел, как они все в унисон пожали плечами.

"Они говорят, что не знают".

Орел вздохнул. Он был ближе всего к тому, чтобы сказать, что всегда есть последствия, когда его советом пренебрегают. 'Я же тебе говорил' было бы слишком смело для Орла произнести.

Они были прижаты друг к другу на заднем сиденье "Мерседеса", водитель и надзиратель спереди, второй водитель и второй надзиратель в машине сзади.

Их дернуло к кожаной обивке, когда машина тронулась с места. Вывеска, мимо которой они пронеслись, гласила, что новый терминал аэропорта был построен на голландские деньги. Они прошли мимо охраняемого входа во французский военный лагерь. Водитель не сбросил скорость, приближаясь к барьеру по периметру, но нажал на клаксон. Планка была поднята, машина ускорилась, полицейский приветственно помахал рукой. Американские боевые вертолеты "Апачи" пролетели над ними строем, и мистер вытянул шею, чтобы понаблюдать за ними, прежде чем они исчезли в облаке.

Разрушенные здания предстали перед ними, когда они выехали на главную дорогу - крупным планом видневшиеся обломки того, что он видел при последнем заходе самолета на посадку.

На мгновение он был выбит из колеи, небольшое снижение его уверенности было вызвано отсутствием человека, который должен был встретиться с ним, близостью полицейского к сопровождающим, масштабом военной мощи, масштабом ущерба, нанесенного войной. Аткинс вопросительно посмотрел на него своими глазами.

Хотел ли он, чтобы к нему добавился комментарий? Он покачал головой. Он был поглощен.

Он никогда не видел ничего подобного. Целые улицы были сожжены, расстреляны, без крыш. Дети играли в футбол на дорогах, где заснеженный мусор был убран бульдозером в сторону. И там жили люди

... В разрушенных домах существовали люди, как будто дома были пещерами. Там были покосившиеся балконы, на которых были сложены вялые растения и с которых туго свисали бельевые веревки под тяжестью простыней, рубашек, юбок. Прошло пять лет после войны - почему его не восстановили? Он не знал и не хотел, чтобы Аткинс говорил ему. Потеря уверенности была мгновенной. Он был здесь, потому что это было то, чего он хотел.

На перекрестке стояло массивное рухнувшее здание. Это выглядело так, как будто его взорвали динамитом на базе. Это были пять чертовых лет. Что сделали эти люди? Почему они не прояснили это? Но он не спрашивал Аткинса. Они въехали на оживленные улицы города. Его первые впечатления, а мистер всегда считал их самыми лучшими, заключались в том, что это место было первоклассной помойкой, чаевыми. Они отправляются в долгий, прямой путь. В самолете Аткинс сказал ему, что они прибудут в город по Булева-Месе-Селимовица, восьми полосам движения, которые сливаются в Змая-над-Босне, которую называли Аллеей снайперов. На большой скорости они проехали здание, крыша которого была увешана антеннами и спутниковыми тарелками, и он подумал, что в нем, должно быть, находится штаб-квартира телефонной компании.

За ним он мельком увидел беспорядочно разбросанные хижины-кабинки с указателями, ведущими к ним для Международных полицейских сил, но он ничего не знал о том, чем они занимались. Затем слева показался парк грузовиков, и еще один, и еще. Он увидел ряды такси, трейлеров и контейнеров, еще ряды и склады, некоторые целые, а некоторые разрушенные. В последнем сообщении Кранчера из Сараево был указан адрес, номер склада на стоянке грузовиков в Халиловичах, куда должен прибыть грузовик благотворительной организации. Он задавался вопросом, было ли это там; это должно было быть там тем утром или предыдущей ночью, спрятанное с глаз долой на складе.

Они протаранили мост. Он увидел мутную, землисто-коричневую воду, быстро бегущую, пенящуюся на плотинах. Ему всегда нравился Кранчер. Он никогда не испытывал к Солу Уилксу того, что испытывал к Кранчеру.

"Я хочу знать, где это произошло, где Кранчер упал в реку. Я хочу поехать туда, я хочу это увидеть.'

Аткинс поговорил с водителем. На лице мужчины, казалось, было удивление, но мистер не мог сказать, было ли это от того, что его спросили, или от того, что ему должны были сказать, что делать. Орел резко выпрямился и вцепился в свой атташе-кейс, как будто верил, что его могут вырвать у него из рук... Унылые улицы, унылые люди, унылые магазины. Дети махали машинам, когда те проезжали мимо, и там, где была пробка, они выезжали на встречную полосу и проносились мимо. Однажды машине пришлось свернуть на тротуар, чтобы пропустить их. На перекрестке полицейский остановил машины, разрешающие проезд, и они обогнали джипы, загруженные вооруженными итальянскими солдатами, водители которых, казалось, не замечали их. Когда они резко затормозили, то поравнялись с рестораном, двери и окна которого были отделаны серебристым алюминием. На вывеске было написано, что это называется Платинум Сити. Напротив был узкий, древний пешеходный мост через реку. Машины остановились, двери были открыты. Мистер вытолкнул Орла, затем последовал за ним.

Между тротуаром и берегом реки была низкая стена, а на мосту - перила высотой по пояс.

Пожилая женщина в черном присела на корточки возле ведер с уставшими цветами. Он увидел, что мужчины и женщины в поношенной одежде сошли с тротуара, рискуя попасть в дорожное движение, чтобы не столкнуться с надзирателями. Мистер указал на цветы. Аткинс поговорил с охранником, сидевшим спереди их машины. Мужчина подошел к старой вороне, бросил банкноты ей на колени, и ее лицо поднялось в знак благодарности. Он взял один пучок из ее ведер, и она предложила больше за то, что он заплатил, но он коротко покачал головой. Аткинсу вручили цветы - полдюжины поникших, покрытых смогом хризантем. Аткинс отдал их мистеру, который прошел в центр моста.

Он был человеком, к которому чувства приходили редко. Он посмотрел вниз на стремительную воду. Его не беспокоила история. Он не знал, что находился недалеко от того места, где Гаврило Принцеп держал спрятанный пистолет и поджидал эрцгерцога и эрцгерцогиню в открытой машине, и каковы были последствия произведенных им выстрелов. Он также не знал, что мост, на котором он стоял, был памятником мастерству османских архитекторов, ныне умерших на века.

Он также не осознавал, что, если бы он стоял на том мосту, глядя вниз на воду, семью годами раньше, или восемью, или девятью, снайперский прицел увеличил бы его за несколько секунд до того, как в него выстрелили. Он держал цветы. Он почувствовал холод и силу течения реки. Ни Аткинс, ни Орел не последовали за ним. Он не осознавал, что пространство и тишина вокруг него не были случайными, и не видел, что контролер из второй машины перешел на другую сторону моста и отвлек пешеходов.

Его настроение улучшилось. Люди погибли, не так ли? я мм, она умерла, не так ли? Возможно, это был несчастный случай в "Ира я лгу", возможно, он поскользнулся в душе, возможно, это был нож арендатора, возможно, он разозлился и упал в реку. Жизнь продолжается, не так ли, мой старый друг? Жизнь продолжается, с новыми вызовами. Это было самое близкое, что мистер мог нащупать, к тому, чтобы испытывать сентиментальность по поводу смерти друга. Он бросил цветы в реку и смотрел, как мутные воды поглощают их. Была вспышка цвета, затем они исчезли. Если бы он оглянулся в тот момент, резко повернулся и не уставился в поток Миляцки, он бы увидел лица водителей и надзирателей. Он бы увидел веселье и презрительную гримасу на их губах.

Он быстрым шагом вернулся к машинам.

Его повезли задним ходом по аллее Снайперов к квадратному зданию ярко-желтого цвета, увенчанному логотипом Holiday Inn.

"Когда я смогу его увидеть?"

Через Аткинса он узнал, что Сериф в данный момент занят, но когда он освободится, он увидит своего уважаемого гостя.

Машины уехали. Они взяли свои сумки и прошли в вестибюль.

Орел сказал: "Это, мистер, не в порядке вещей. Это откровенно оскорбительно.'

Аткинс сказал: "Это его нашивка, мистер, и он подумает, что грубое обращение с вами в ответ сделает его большим человеком".

Мистер весело улыбнулся. "Он сделает это однажды, он не сделает этого снова. Это мое обещание ему, и я держу свое слово... Не кажется таким уж плохим местом, учитывая все остальное.'

***

Через открытую площадку, где бетон был пробит артиллерийскими взрывами по щиколотку, тянулся ряд немноголюдных магазинов и баров, где несколько мужчин и молодых людей беспорядочно варили свой кофе в последнюю очередь. Над магазинами и барами располагались квартиры, которые были отремонтированы с использованием лоскутного одеяла из кирпича и цемента. Перед длинным зданием был припаркован синий фургон с облупленной краской, ничем не примечательный, в таком положении, чтобы его водителю и пассажиру была хорошо видна входная дверь отеля Holiday Inn.

"Может быть, это и медленное старое ремесло, - сказала Мэгги, - но, по крайней мере, мы законны".

"Это верно", - ответил Джоуи. "Чернила на бумаге".

"Я думал, у тебя был шанс, но..."

"Он был хорош как золото, этот судья".

"Я думаю, что это первый раз, когда я легализовался - это повод для празднования или слез?" Не знаю... Скажу тебе то, чего я тоже не знаю - почему. Почему судья Делик подписал? Ты же не ломал ему ноги, не так ли? Ты же не бросил ему пару тысяч долларов, не так ли?'

"Я не спрашивал. Он подписал, я воспользовался этим.'

Она откинулась на спинку сиденья, камера устроилась у нее на коленях. Позади нее, в салоне фургона, была аккуратно разложена мастерская по ее ремеслу, украшенная пеной и пузырчатой пленкой.

"Это будет что-то из прошлого - не приписывай этому слишком много заслуг".

Он холодно сказал: "Ты должен был знать об этом, потому что работал в грязных закоулках, которые теперь стали историей. Вы не будете возражать, если я это скажу, но холодная война была полным дерьмом, неуместным, увековеченным шпионами, чтобы сохранить себе зарплату. Это то, что имеет значение.'

"Я работала с мужчинами, я была на острие, мне было 189 лет с настоящими мужчинами", - вспыхнула она. "Все эти разговоры о легальности, это жалко. Они были настоящими мужчинами, лучшими и изысканнейшими.'

"Пыль в прошлом", - сказал он.

Она так сильно ему не нравилась, и он не знал, куда направить луч своей неприязни. Ее макияж и платье были тщательно подобраны, и четкость ее акцента, и тот факт, что она бывала здесь раньше и знала все это, когда он ничего не знал, и академическая точность ее набора в задней части фургона. В каждой ее речи и движении чувствовался класс, привилегия и превосходство.

Для Джоуи пребывание в Сараево и близость к первой цели были приятной вершиной его короткой карьеры. Для нее, как она показала ему, это был утомительный период безвкусной работы, которую нужно было терпеть.

"Да поможет вам Бог, - сказала она, - если вы лучшее, что у них есть".

Тишина окутала их. Она курила. Вокруг них опускался вечер. Когда она сильно потянула и кончик засветился, он смог увидеть ее лицо. Полная спокойная удовлетворенность. Она должна была быть, должна была быть оскорблена его грубостью. Он думал, что для него было устроено испытание, провокация, чтобы заставить его разоблачиться, как будто тогда она могла оценить его ценность, его компетентность. Он выбрался из кабины фургона.

Прежде чем он закрыл за собой дверь, Джоуи печально спросил: "С тобой все будет в порядке?"

"Конечно, я буду", - сказала она. "Почему бы и нет? Это Босния.'

Весна 1993

Два старика, хотя они были далеко от этого, мечтали о долине. Они помнили только лучшие времена, когда первые в году теплые дни прогревали почву и появлялись цветы, и они могли слышать, как река течет через брод, и дружбу, длившуюся более полувека

Новым домом Хусейна Бекира, его жены и внуков стала палатка "Белл" в лагере на окраине города Тузла, примерно в трехстах километрах к северо-востоку от долины. Она отвела малышей в очередь за хлебом, испеченным из муки, привезенной автоколоннами Организации Объединенных Наций. Он делил свой дом с двумя другими семьями, и это существование было для него сущим адом. Простояв в этой очереди, возможно, часа три, она приносила хлеб обратно, а затем снова уходила, чтобы встать в очередь с детьми к наполните пластиковые ведра водой из автоцистерны, которая также была предоставлена Организацией Объединенных Наций. Когда солнце светило ему в лицо, Хусейн сидел снаружи палатки, слишком вялый, чтобы двигаться, и пытался стереть из памяти детали цветов и контуров полей долины. Лагерь был местом грязи, и в нем были ранние признаки эпидемического заболевания. Все более частые предупреждения об опасности распространения бактерий тифа поступали от иностранных врачей. Это было всего лишь попыткой вспомнить долину, более размытую сейчас, чем в прошлом месяце было еще больше тумана, чем зимой, из-за того, что Хусейн остался жив. Были и другие, которые пришли из таких же долин и были перемещены, как и он, которые отказались от борьбы за память и теперь были похоронены или лежали на влажных матрасах у стен палаток, моля о смерти. Хусейн пообещал себе, что вернется с Лайлой и внуками в долину. Он не слышал ничего из радиопередач, которые разносились по аллеям между рядами палаток, что дало бы ему повод поверить, что его обещание может быть выполнено, но его яростная, неуклюжая решимость помогла ему выжить...

... Ветер дул с Остзее и бил в высокие окна квартала.

Драгана Ковача вместе с двумя другими семьями бросили в квартире на двенадцатом этаже на окраине города Грифсвальд. Весь день, каждый божий день, он сидел у окна и смотрел на улицу. В то утро он мало что мог видеть, потому что ветер нес хлопья снега из темных низких облаков. Из-за артрита в коленях, усугубившегося из-за недостатка физических упражнений, ему было бы трудно выходить на улицу, но он страстно желал, несмотря на боль, выйти, спотыкаясь, на чистый воздух, чтобы лучше вспомнить свой дом и деревню Лют. Он был заперт в здании. Двенадцатый этаж был его тюрьмой. Ему, как и другим беженцам, размещенным в блоке, было запрещено покидать его.

Со своего наблюдательного пункта он мог видеть полицейскую машину, припаркованную через дорогу от входной двери. Выхлопные газы двигателя вырывались наружу. Полицейская машина теперь всегда была там. Пищу, в которой они нуждались, им приносили серьезные социальные работники. Заключение Драгана и других беженцев в квартале Балтийского города началось пять недель назад, когда под покровом темноты собралась толпа. Были брошены камни, чтобы разбить нижние окна, затем на стены дождем посыпались зажигательные бомбы с бензином, и молодые люди с бритыми головами выкрикивали ненависть, выкрикивая старые лозунги. В ту ночь - когда крики бритоголовых нацистов били у него в ушах - и каждый последующий день он думал, что было бы лучше умереть в своей деревне, когда напали "фундаменталисты", лучше никогда не покидать свой дом. Но он не остался: он был одним из немногих, кто сбежал.

Он ковылял так быстро, как только позволяли ему его старые ноги, разбитый бегством солдат, прочь из своей долины, не имея времени собрать и унести с собой даже самое необходимое из своего имущества. Его вместе со многими другими посадили в грузовик, который с грохотом въехал в Хорватию, затем в поезд, который проехал в закрытом состоянии с опущенными жалюзи через Австрию в Германию, а затем пересек всю эту огромную страну. Теперь его дом находился - и он плохо понимал, что такое большое расстояние, - примерно в трех тысячах километров к северо-западу от дома с верандой и стулом, откуда открывался вид на ферму его друга. Две семьи, которые делили с ним квартиру, не проявили к нему никакого уважения и сказали, что он ленив и глуп и что он, бывший сержант полиции, несет ответственность за то, что произошло на их земле.

Слезы текли по его щекам, когда снег таял и стекал по оконному стеклу. Ему было так тяжело вспоминать долину, но он думал - пытаясь увидеть ее образ, - что это все еще будет место простой красоты.

Ни один из этих стариков, обреченных жить как статистика, поддерживаемых скупой благотворительностью, защищенных от фашистских банд, не знал о суровых реалиях долины, которая была их талисманом выживания.

Никто из них не помнил, где были заложены мины; никто не мог представить, что эти маленькие смертоносные сгустки пластика и взрывчатки могли переместиться. Они помнили только хорошие времена, до того, как были заложены шахты, когда в долине светило солнце и она была усыпана яркими цветами, а река Буница была достаточно низкой, чтобы ее можно было пересечь, и они могли встретиться и поговорить. Хорошие времена до того, как наступило безумие.

Они воспользовались рестораном отеля. Аткинс спросил мистера, не хочет ли он куда-нибудь сходить, сказал, что администратор порекомендует ресторан, но он отмахнулся от этого предложения. Это была медленная еда, плохо приготовленная и неумело сервированная, но для него это не имело значения. К еде он заказал минеральную воду, и "Орел" последовал его примеру, но у Аткинса было полбутылки словенского вина. Ему не нужно было говорить им, что он устал, что ему неинтересно разговаривать. Ресторан находился в мезонине, тремя этажами ниже его спальни, и был почти пуст. Он использовал время для еды, чтобы обдумать ответ на оскорбление, которое он получил от человека, слишком занятого, чтобы встретиться с ним. Не в характере мистера было подставлять другую щеку. Слабость никогда не уважалась. Аткинс рассказал the Eagle об истории отеля во время войны: это был центр для журналистов и работников гуманитарных организаций, он постоянно подвергался артиллерийским обстрелам; только комнаты в задней части были безопасны для проживания; неделями в здании не было электричества для обогрева, но оно оставалось открытым, персонал и гости вели пещерный образ жизни. Указывая через большие окна из зеркального стекла на широкую улицу, которая когда-то была Снайперской аллеей, на темные неосвещенные башни жилых домов за рекой, Аткинс рассказал the Eagle о стрелках, которые укрылись там высоко и стреляли по гражданским, идущим на работу или стоящим в очереди в хлебных лавках и водопроводных станциях, пытающихся попасть в школу или колледж, и о бессердечном пренебрежении к ним. Лицо Орла показало, что он хотел бы быть где угодно, кроме этого ресторана, в этом городе.

Мистер ел только то, что считал необходимым для поддержания жизни. Каждую тарелку, которую ему приносили, забирали наполовину готовой. Оскорбление и то, что он будет с этим делать, поглотили его. Из оскорбления и его ответа пришла сила. Оскорбление предоставило ему возможность продемонстрировать свою силу. Когда ему было двенадцать лет, учитель назвал его "злобной маленькой свиньей, вором" перед классом; он последовал за этим учителем домой после школы, надел балаклаву, повалил мужчину на землю и пинал его снова и снова; обвинения не мог быть привлечен, учитель не мог установить личность; он стал королем, которого очень боялись, среди двенадцатилетних детей. Став старше, он оставил за собой след того же страха, что и в тюрьме, и на улицах. Человек, управляющий Хэкни и востоком, когда мистер взбирался по ступенькам лестницы, сказал, что мистер - "Маленькое дерьмо без будущего" и теперь ходит на палках, потому что пистолетные пули раздробили его коленные чашечки. Мужчина из Эйндховена, дилер, который небрежно обращался с деньгами покупателей, сбежал голым ночью со своей женой и двумя детьми из дома, который обошелся ему в полтора миллиона голландских гульденов, в то время как вокруг него полыхал пожар, уничтоживший его. Человек, который зарубил его в пабе, у которого теперь не было ни языка, ни пальцев, мог сегодня умереть.

Мистер был опытен в ответе на оскорбления. Он обдумал свою проблему, определился со своим ответом.

Он не стал дожидаться кофе.

В своей комнате он чувствовал себя в безопасности, под контролем. Он не знал ничего, что могло бы заставить его чувствовать себя иначе. Утром его ждал целый день. Вскоре он уснул.

Под его комнатой ночное городское движение рыскало и не беспокоило его.

"Есть еще что-нибудь об этом грузовике?"

Был поздний вечер, и Моника Холберг только что вернулась в свой офис в здании UNIS, башня А, и она была усталой, что было редкостью для нее, и раздражительной, что случалось еще реже. Она была в походный день за городом, к западу от города. Она сбросила свои заляпанные грязью штаны и повесила тяжелую куртку на дверной крючок.

Независимо от того, была ли она в городе и проводила встречи в офисе или в сельской местности, она носила один и тот же анорак и ботинки. У нее не было другой жизни в Сараево, кроме ее работы в Верховной комиссии Организации Объединенных Наций по делам беженцев. Она устала, потому что ее водитель заболел, другого свободного места не было, поэтому она села за руль сама, а на обратном пути - по горной дороге из Киселяка

- прокололась задняя правая шина на полноприводном Nissan, ей пришлось менять ее самой, и сдвинуть гайки было адски трудно. Она была раздражена, потому что деревня, которую она посетила за Киселяком, находилась в нескольких световых годах от того, чтобы быть готовой принять и произвести впечатление на посетителей, которых она будет сопровождать туда на следующей неделе. Она была целеустремленной женщиной. Не в характере Моники было соглашаться с тем, что второго места достаточно, будь то в обслуживании автомобиля или подготовке к визиту. Ее секретарша была по другую сторону тонкой перегородки, разделявшей их кабинеты, варила кофе и делала сэндвич.

"Что это за грузовик, Моника?"

"Грузовик от тех британцев. Как они себя называют? "Босния с любовью"? Разве не так они себя называют? Мне нужен этот грузовик.'

"Возможно, Анки ответила на звонок, когда я был на собрании или за ланчем".

Моника закатила глаза. Ее секретарша не была целеустремленной женщиной. Ее больше всего беспокоило, сколько она получала в виде зарплаты и прожиточного минимума от УВКБ ООН, и на какие жертвы она пошла, и как она ненавидела Сараево. Она была толстушкой на глазах у горожан, и ее волосы всегда были свежевыстрижены. Стол был усеян маленькими квадратиками липких желтых стикеров, прикрепленных там, где оставалось место среди беспорядочно разбросанного бумажного моря. Она склонилась над своим столом, просматривая сообщения секретарши и определяя те, что принадлежали Анки, голландской девушке, которая убрала свой телефон, когда он зазвонил без ответа.

"От Анки нет сообщения о грузовике".

"Возможно, никакого сообщения не было - мы можем поговорить об этом утром?"

Ей принесли сэндвичи и кофе.

Моника ничего не ела с тех пор, как наскоро позавтракала на рассвете, и это была первая чашка невкусного кофе. Ее секретарша исчезла. Но ей нужен был этот грузовик и его груз. Деревня была угрюмой и безразличной.

Послы, функционеры и официальные лица из международного сообщества должны были приехать в деревню на следующей неделе. Если настроение не улучшится, важных персон могут освистать, высмеять или, что еще хуже, проигнорировать и отнестись равнодушно. Две недели назад к ней в офис вальсировал маленький мужчина, щеголеватый и танцующий в дорогих ботинках, фра Андела Звиздовица, который пришел с улицы и предложил грузовик, полный одежды, игрушек, предметов первой необходимости, и говорил о том, что он называл "распродажами", "утренним кофе" и "праздничными коллекциями". Моника Холберг свободно говорила по-английски, а также по-испански, по-немецки и по-итальянски, но это были слова, которые она не могла перевести, исходя из своего опыта воспитания на острове у побережья Норвегии к северу от Полярного круга. Ей нужен был грузовик и его груз, чтобы стереть угрюмую депрессию с лиц жителей деревни перед визитом. Доноры, как она узнала, хотели надежды, им требовался стоический оптимизм, если они собирались снова залезть в свои карманы и глубже, чем в прошлый раз.

Ей обещали грузовик, но ни слова о его прибытии в город.

Она с жадностью проглотила сэндвичи и прихлебнула кофе.

Она поверила обещанию, что содержимое грузовика будет принадлежать ей для распространения. Тридцатитрехлетняя, загорелая, обветренная, светловолосая и безразличная к своей внешности Моника Холберг была еще одним кусочком мозаики, который тихо вставал на свое место, и она также не знала об этом.

Она бросила картонную тарелку для сэндвичей и кофейный стакан в мусорное ведро, промахнулась и начала срывать сообщения со своего стола.

Джоуи сказал на лестнице: "Мы назовем его Кранчер, бухгалтер первой цели. Он был убит.

То, что ты подозревал, доказано. Когда я узнаю, как он был убит и почему, дверь начнет открываться для меня. Тогда я узнаю, для чего здесь наша цель Один.'

"Я сделаю все, что в моих силах", - сказал полицейский и ударил кулаком в дверь. "Не могу сделать больше, чем в моих силах".

Комната и ее жилец были покрыты налетом респектабельности толщиной с сигаретную бумагу. Она была средних лет, продолжая оставаться пожилой, и ее лицо было изборождено глубокими морщинами, но на туалетном столике стояли баночки с пудрой, которые помогли бы ей сбросить несколько лет. На ней был старый халат, который когда-то был ярким, но теперь выцвел, и Джоуи мог видеть аккуратные швы там, где его чинили. Ее волосы были собраны в бигуди.

Ее руки выдавали ее недавнее прошлое. Она видела лучшие времена: теперь они были покрыты шрамами, покраснели и опухли. Она курила во время разговора, зажав короткий мундштук между пожелтевшими зубами. У нее была только одна комната.

Ее имя было первым напечатанным на странице, которую судья Делик дал Джоуи. У него не было выбора, кроме как позвонить единственному официальному звену, связанному с убийством, полицейскому Фрэнку Уильямсу. Полицейский был вовлечен, потому что он вытащил тело из реки и написал отчет. Инстинктам Джоуи противоречило нарушать церковные порядки и доверять полицейскому, даже если этот человек был отделен от мира криминального отдела и криминальной разведки, распиливающей вбитый в бревно гвоздь. Ему сказали, что полицейский должен обсудить свою причастность с вышестоящим начальством и, если это будет достигнуто, уйти, когда сможет.

Он не был бы там без полицейского, у него не было бы шансов найти комнату на чердаке, а получив допуск, он не смог бы найти язык, чтобы выслушать ее заявление. Она села на кровать, с которой ее подняли. Фрэнк сидел напротив нее, за столом под потолочным светильником.

Рядом с его рукой была банкнота в сто немецких марок, которая была предложена, но еще не передана.

Она заговорила.

Глаза Джоуи блуждали по комнате, пока он слушал перевод Фрэнка.

Его учили замечать, слушать и впитывать значимость того, что он слышал и видел.

'... Это то, что я уже сказал полиции, которая приходила ко мне. Я могу сказать то же самое только потому, что это правда. Я могу рассказать вам, что я видел, и ничего больше. Я правдив, я всегда был правдив. Ты хочешь, чтобы я повторил это, я повторю это. Тяжело, когда они вышли на темную, пустую улицу, когда мрак окутал их. Джоуи сказал, что должно произойти на следующий день. У него была карта улиц, и он думал, что до его отеля всего несколько минут ходьбы. Он уже собирался уплыть, когда кто-то схватил его за плечо и развернул к себе.

Певучая мягкость исчезла из голоса Фрэнка.

"Ты же понимаешь, что это могущественный человек, настолько могущественный, насколько это возможно в этом городе".

'Что ты предлагаешь мне делать? Идти домой?'

Глава седьмая

"Удачного путешествия?"

"Никаких проблем, мистер", - сказал Угорь. Джейсон Тайри шестнадцать лет водил за "Мистера", а до него его дядя. "Я пересек границу в Бихаче. На стороне хорватов было два с половиной промаха, а на стороне болельщиков этой команды - семь с половиной. Кладовщик получает сто пятьдесят в неделю. Здесь можно купить кого угодно.'

Угорь был в колонне грузовиков, перевозивших продукты из супермаркетов через границу из Хорватии. Суммы, которые он выплачивал таможенникам по обе стороны линии, были постоянной платой за то, чтобы избежать досмотра и уплаты пошлин, а также за проставление штампов на документах. У всех водителей были при себе пачки немецких банкнот. Грузовик с кричащей надписью "Босния с любовью" на бортах был припаркован в затененной задней части склада. Угорь оставил крышку открытой, разбросал инструменты по бетонному полу. Любознательный или любопытствующий мог бы подумать, что это было там для ремонта. Кладовщик, занимаясь своими делами, вышел на холодный утренний воздух, поливая машины из шланга и сметая озерца воды в канализацию.

"Правильно", - сказал мистер. "Давайте приступим к работе".

У него были Орел, Угорь и Аткинс, чтобы помочь ему.

Аткинс встал рано и был у автодилера. Полноприводная Toyota с окнами из дымчатого стекла была куплена за наличные. Прилагавшиеся к нему документы, которые выдавались за законную покупку, были экономическими по отношению к его истории: в них не упоминалось о его бывшем владении ОБСЕ. "Тойота" была украдена у отеля в Витезе, используемого Организацией по безопасности и сотрудничеству в Европе, ее покрасили заново и сменили номерные знаки - при ближайшем рассмотрении на дверях был бы виден логотип ОБСЕ, но Аткинс сказал, что это не имеет значения. Никто не искал таких вещей. Они проделали туннель в задней части грузовика, мистер и Угорь передавали коробки Иглу и Аткинсу. Они пробрались к переборке, сдвинув с места ровно столько одежды и игрушек, собранных благотворительными организациями, чтобы обеспечить им доступ. В дальнем конце грузовика стояли коробки потяжелее. Мистер был главным и наслаждался этим. Орел вспотел, снял пиджак, ослабил галстук, и когда он подумал, что Мистер не наблюдает за ним, он оставил Аткинса брать на себя нагрузку. Аткинс сложил коробки. Те, за которыми они охотились, были более громоздкими, их было неудобно толкать и поднимать, хотя содержимое было урезано до минимума.

Первая из больших коробок опустилась, переданная Орлу, который прогнулся под ее весом. Аткинс использовал перочинный нож, чтобы разрезать клейкую ленту, удерживающую его, и вытащил первую пусковую установку.

Мистер наблюдал за ним. Он почувствовал теплую гордость. Чтобы уменьшить вес и объем, пусковые установки были перенесены из деревянных ящиков и помещены в картонные контейнеры: Угрю было сказано не ездить быстро и держаться подальше от разбитых дорог.

Аткинс поставил его на бетонный пол, опустился на колени рядом с ним и щелкнул маленьким выключателем. Раздался слабый гудящий звук, и сзади загорелся красный огонек.

Старый добрый Кранчер.

Пока мистер был в Брикстоне, Кранчер - с помощью Аткинса - отдал шесть месяцев своей жизни тому, чтобы заполучить в свои руки четыре пусковых установки Trigat средней дальности. В северной Финляндии проводились учения. Пока мистер томился в своей камере, Кранчер и Аткинс заключили сделку с майором на лапландском полигоне. За пятьдесят тысяч американских долларов купюрами высокого достоинства майор, ответственный за транспортировку четырех пусковых установок с полигона, где они проходили испытания при температуре минус 18 градусов по Цельсию, не учитывая ветра, вернулся в составе колонны на обледенелую дорогу. Он под легким предлогом попросил своего водителя поехать на одном из грузовиков впереди. В тщательно выбранном месте, где дорога между хребтом и казармами вилась над отвесным утесом, который обрывался к глубокому, покрытому льдом озеру, джип съехал с дороги - как говорилось в официальном отчете - резко упал вниз, пробил лед и остановился бы среди зазубренных скал примерно в двухстах метрах ниже уровня замерзшей поверхности. Кранчер и Аткинс собрали четыре пусковые установки и двадцать ракет, взятых из джипа перед "аварией", и увезли их. Перед тем, как они уехали, Аткинс избил майора, нанеся ему травмы, соответствующие тому, что его выбросило из джипа, когда он начал снижаться.

Майора бросили в состоянии театрального шока, заставив пройти восемь километров до казарм пешком. Гордость финских военных определила, что производителям - Euromissile Dynamics Group из Фонтенуа-о-Роз во Франции - была предоставлена ужасающая картина дорожно-транспортного происшествия. О потере забыли, пусковые установки и ракеты списали.

Их погрузили на грузовик, перевозивший древесную массу, которым управлял Угорь, известный своей матери как Билли Смит. Они прибыли в британский порт через неделю после того, как покрытый шрамами, дрожащий майор показал следователям следы шин на утрамбованном снегу и шрамы на льду внизу.

Молодец, Кранчер.

За семь недель до начала суда над мистером Орел сообщил ему, что пусковые установки и ракеты достигли безопасного убежища, и он кивнул, как будто никогда не сомневался в том, что так и будет. Аткинс и Угорь силой перетащили три коробки во внутреннюю комнату в крайней задней части склада, после того как у каждой было изъято по пистолету. Перед тем, как четвертую коробку погрузили в "Тойоту", на ней была расстелена карта.

В увеличенных деталях на нем были показаны улицы старого квартала города. Когда он описывал, что произойдет, Мистер увидел, как Орел перегнулся через плечо Аткинса, чтобы послушать и понаблюдать за его бегающими пальцами; он отметил, как Орел ненавидел все это и ничего не мог с собой поделать. Карта была сложена. Маленький заряженный PPK Walther был заткнут сзади за пояс, а две полные обоймы - в карман куртки. Аткинс уехал с коробкой, с пистолетом Люгер в бардачке. Он сказал Орлу, что они пойдут пешком и найдут такси, не потрудившись предложить ему огнестрельное оружие.

Мистер оставил угря и "Махаров" в кармане куртки присматривать за грузовиком и вышел на улицы Сараево, чтобы уладить дело об оскорблении.

"Я все еще не понимаю, почему я должен это делать".

"Ты делаешь это, потому что это то, что я говорю тебе делать, и ты сделаешь это точно так, как я тебе сказал",

Решительно заявила Мэгги Болтон.

"Это не имеет смысла".

"Все, как я тебе и говорил".

Джоуи пожал плечами и вздохнул, чтобы она могла прочитать его раздражение, и взял футляр у нее из рук. Они в последний раз проверили ее микрофон на кнопке и его наушник, затем его микрофон, прикрепленный к его майке, и ее наушник. В сложенном виде в кармане его рубашки лежало разрешение на навязчивую слежку, подписанное судьей Деликом, напечатанное его дочерью - если бы это было необходимо, если бы он показался, на таможне его скормили бы крысам на илистых отмелях Темзы. У нее была копия, скопированная на автоответчике отеля. Он спорил весь завтрак и всю их прогулку от их отеля до Holiday Inn, и она не обратила на это ни малейшего внимания и продолжила свой инструктаж о том, где в номере следует установить "жучок".

Она была спокойной, деловой. Микрофоны для выступлений были предназначены для прессы. Если речь была невозможна, то аварийным кодом было повторное нажатие на кнопку.

Атриум отеля сейчас был пуст. Пепельницы были наполнены делегатами конференции иностранных доноров, но они уже начали свое собрание, и вялый персонал еще не встрепенулся, чтобы убрать.

Комнатные растения медленно умирали. Снаружи, за зеркальным стеклом панорамных окон, были видны два черных салона Mercedes и капюшоны; они не бездельничали, как в аэропорту, а были возбуждены, много курили, кричали в мобильные телефоны.

"Это не моя работа. Это не моя область знаний". Он знал, что спор проигран.

"Мы можем идти на работу, или так и будем продолжать препираться?" Будь хорошим мальчиком, перестань валять дурака.'

Он спорил, потому что был напуган, не мог ни помочь этому, ни скрыть это.

Он направился к лифту с сумкой. Он обернулся один раз и посмотрел на нее. Она подмигнула, слегка помахала ему рукой и направилась к вращающейся стеклянной двери.

С того места, где был припаркован фургон, ближе, чем прошлой ночью, у нее был бы четкий обзор двери и любого, кто входил в нее, если они пользовались вращающейся дверью, а не входом в кафе. Лифт поднял Джоуи на третий этаж. Он отступил, когда они прибыли в "Холидей Инн", и она направилась к стойке регистрации. Она была турагентом из Лондона, занималась перевозкой деловых пакетов. Она бронировала авиабилеты и отели в коммерческом секторе. Она проверяла объекты размещения в Загребе, Подгорице в Черногории, Приштине в Косово и в Сараево.

Не могла бы она, пожалуйста, осмотреть комнату? Все комнаты были одинаковыми? Бизнесмены, как она узнала, были счастливее всего на третьем этаже, не слишком высоком, если у них были проблемы с головокружением, и не слишком низком, чтобы их беспокоили бары отеля и уличное движение. Ей показали - Джоуи следовал за ней, не будучи представленным, как носильщик сумок, - номер на третьем этаже и заверили, что все номера одинаковые, абсолютно одинаковые, как и положено в политике отеля. В течение нескольких мгновений Джоуи и женщина с ресепшена были вместе в ванной, и он специально осмотрел бутылочки с шампунем и пеной для ванны и увидел вспышку полароидного снимка из-за почти закрытой двери. Когда они вышли, Мэгги горячо поблагодарила женщину и сказала ей, что это отличные номера, затем перешла к ценам и приемлемости кредитных карт. За кофе в атриуме они изучили фотографии, и она рассказала ему, что он должен делать, и где следует установить "жучок". Он поднялся в лифте на третий этаж.

Она показала ему в их собственном отеле, как открыть гостиничный номер с помощью пластиковой банковской карты.

Комната 318. Он закрыл за собой дверь. Горничная была дома, и в комнате было чисто, постель застелена. Пижама была сложена на подушке. Дверцы шкафа были закрыты. Чемодан стоял на полке.

Под ним была пара туфель. Он чувствовал, что комната была ловушкой. Он не знал, сколько у него времени, знал только, что такая возможность может больше не представиться. Он должен спешить, но не так, чтобы он совершал ошибки. У него была фотография, которая служила ему ориентиром. Телефон был слишком очевиден, сказала она, первое место, которое проверят, если обыщут комнату на наличие жучков - следующими будут свет и электрические розетки. Он взял полотенце из ванной, положил его на стул с прямой спинкой от стола, отнес стул к шкафу и сбросил кроссовки. Он стоял на полотенце, без обуви, чтобы не испачкать его, и на полотенце, чтобы не оставить вмятины на стуле. Мэгги определила свободное пространство над шкафом, под потолком, как подходящее жилье. Отверткой он отодвинул верхнюю панель шкафа. В пространство позади него вошел блок питания, черная коробка размером с книгу в бумажной обложке. Он воспользовался подаренным ею шипом с тонкой иглой и резко надавил на него, загоняя до тех пор, пока не почувствовал давление передней части на свой палец.

Он проделал крошечное отверстие в наружной обшивке из окрашенного дерева, вставил в отверстие микрофон - булавочную головку - и обрабатывал его до тех пор, пока головка не оказалась на одном уровне с отверстием. Он щелкнул переключателем на панели управления, увидел, как загорелся зеленый огонек, и взял доску в руку.

Джоуи прошептал: "Проверка - два, три, четыре - проверка ..."

Ему в ухо. "Ты закрываешься?"

"Прямо рядом с ним".

"Они снова вместе?"

"Пока нет".

"Возможно, потребуется настройка громкости. Прежде чем все снова соберется, попробуйте сделать это из окна, затем из-за телефона.'

"Сойдет".

Он грубо поставил доску на место и соскользнул со стула. Он подошел к окну и посмотрел вниз, на тротуар в добрых ста футах под ним. Балкона не было. Он увидел, как такси свернуло с дороги, а затем исчезло под плоской крышей, прикрывающей главную дверь.

Джоуи сказал: "Я у окна. Это обычный уровень речи - второй, третий, четвертый, тестирование из окна... Дай мне "ОК", тогда я перейду на телефонную позицию.'

Тишина в его ушах.

"Мэгги, я у окна. Ты застал меня у окна? Входи, Мэгги.'

Жалобный голос пронзительно прозвучал у него в ухе. "О, Боже.

Он вернулся. Я чертовски скучал по нему. Прошел через дверь. Убирайся, убирайся, убирайся. Цель номер один - пройти через дверь.

Я скучал по нему.'

Он замер. Его кроссовки валялись на полу у стола.

Стул стоял у шкафа, на нем лежало полотенце.

Панель управления все еще была незакрепленной, не на своем месте, и над ней были видны кабели. Усилием воли ему пришлось почти перебрасывать одну ногу перед другой, чтобы заставить себя двигаться. Он, пошатываясь, прошел через комнату к двери. Доска была приоритетом.

Доска, стул, полотенце... Он сидел на стуле, тыльной стороной ладони отбивая доску на место.

Мэгги кричала ему в ухо. Он мог видеть отверстие от булавочной головки в доске, и своей ладонью он сделал последнюю регулировку, посмотрел на нее и прыгнул. Полотенце отнеси в ванную. Он повесил его на поручень, но оно соскользнуло. Еще больше драгоценных секунд ушло на то, чтобы повесить его так аккуратно, как это сделала бы горничная. Вышел из ванной. Он подвинул стул к столу. Он повернулся к двери, и его носок, носок правой ноги, задел ножку стула... Без обуви, без окровавленной обуви. Он ковырнул лопатой по ботинкам.

Голос в его ухе, теперь спокойный, сказал: "У тебя закончилось время, Джоуи. Он на лестничной площадке перед комнатой.'

В коридоре послышались голоса. Он узнал этот единственный голос по многочасовым записям и наушникам.

Дверь была единственным выходом. Кровать стояла слишком низко на полу, чтобы проскользнуть под ней. Он услышал, как карточка номера вставляется в дверной замок. Он подошел к окну, где была капля, которая могла его убить, и прокрался за занавеску. В его ушах повисла тишина, как будто ей больше нечего было ему сказать, больше никакой помощи она не могла предложить. Дверь открылась, затем внутренняя дверь ванной. Он услышал, как мистер помочился, затем смыл воду. Скрип открываемой дверцы шкафа. Мистер насвистывал. Джоуи поймал себя на том, что пытается узнать мелодию, и не смог. Мистер рыгнул.

Посмотрев вниз на свои ноги, Джоуи увидел, что один из развязанных шнурков будет торчать из-за занавески, будет на виду... Из файлов он знал о каждом убийстве, приписываемом мистеру, знал подробности каждой смерти. Все убийства сопровождались болью перед смертью, никогда не были быстрыми. Его распирало от желания намочить штаны.

Он услышал, как закрылась дверь и удаляющиеся шаги.

Джоуи досчитал до пятидесяти, завязал шнурки, затем вышел.

По коридору, в лифт, вниз на лифте, в атриум. Он думал, что она должна была быть там, ожидая, но ее не было.

Два черных автомобиля Mercedes выезжали с парковки отеля и влились в транспортный поток на Змая-од-Босне. Раздался пронзительный звук горна.

Он побежал к синему фургону, который был загнан на привокзальную площадь. Он упал на пассажирское сиденье.

"Вы слышали, как он насвистывал?" - спросил он.

"Как соловей", - сказала Мэгги. Она быстро выехала на дорогу.

'Что это была за мелодия? Как это называлось? Я не мог вспомнить его чертово название, - решительно сказал Джоуи.

"Это был Элвис, давай - или ты слишком молод?"

"Деревянное сердце", записанное во время его службы в армии - разве ты не тогда родился? Это было ясно как божий день. С тобой все в порядке?'

"На самом деле я собирался нассать в штаны. Я полагаю, ты слишком важен, чтобы расставлять свои собственные ошибки по местам. Дай работу мальчику.'

"Кто бы проверил механизм, убедился, что он работает? Ты?'

Это было сказано ледяным тоном; он об этом не подумал. Он утих. Она была на связи, только что, со вторым Мерседесом. Он тупо думал о страхе, который испытал, а ведь он даже не видел этого человека. Он боялся свистящей близости и не знал, как противостоять страху.

Он позволил гневу вырваться наружу. "Ты чертовски опоздал с предупреждением. Меня могли убить, потому что ты опоздал. У меня было чертовски много времени, чтобы привести комнату в порядок из-за тебя. Он убивает людей, ты знаешь это? Он причиняет людям боль, прежде чем убить их. Это не какая-то чертова игра с чертовым дипломатическим иммунитетом.

Ты сам сказал: "Я чертовски скучал по нему". Ты не смог бы предупредить меня меньше, даже если бы, черт возьми, попытался. Мисс гребаное превосходство, кем, блядь, ты себя возомнила?'

У Мэгги Болтон была душа, но очень немногие могли найти ее. Ее отец этого не сделал. Инженер по контролю качества Министерства обороны на аэрокосмическом заводе в Престоне, Ланкашир, признавался коллегам и родственникам, что не мог подойти достаточно близко, чтобы коснуться эмоций своей дочери, которую при крещении назвали Маргарет Эмили.

Восемь лет назад он отправился в крематорий, через два месяца после того, как его объявили уволенным, все еще не зная ее. Горжусь ею, да, но не понимаю. Ее мать тоже держалась на расстоянии вытянутой руки, была рядом в детстве Мэгги, в юности, и оставалась там до сих пор, когда ее дочь достигла среднего возраста, ей звонили раз в неделю, если это было удобно, присылали открытки, если Мэгги была в отъезде, и это не нарушало безопасность, но ей не доверяли. У нее не было школьных друзей, которые продержались бы во взрослой жизни. Дядя-холостяк преподавал в небольшой государственной школе на Западе Страны, и поскольку в школе не хватало девушек, поступающих в нее, он организовал для нее стипендию. Она не интересовалась спортом, как другие девушки, и посвящала свое время лабораториям физики и электроники. Она выиграла место в Университете Сассекса для изучения электронной инженерии, единственная женщина из числа поступивших на этот курс в том году. По прошествии трех лет результаты ее экзаменов разочаровали ее преподавателей: она получила только степень ниже второй. Она провела слишком много своего последнего учебного года, работая над программой исследований и разработок, переданных ее отделу техниками из Секретной разведывательной службы - обычно такие организации обращались к университетам с просьбой модернизировать их оборудование до уровня самых современных стандартов. Впоследствии, несмотря на ее низкий диплом, менеджеры SIS взяли ее нарасхват. Секретность разведывательной работы устраивала ее: это была стена, за которой она могла жить. Она могла бы даже оправдать свое отсутствие общения с родителями: их не было в списке "нужно знать".

Будучи новобранцем, она работала в подвальных мастерских здания, которое они называли "Башни Чаушеску", ниже уровня ватерлинии Темзы. По вечерам она часами общалась с мастерами-техниками лабораторий Имперского колледжа после того, как преподаватели и студенты расходились по домам. Никому в ее жизни не разрешалось приближаться к ней. На вечеринках, дома или в гостях, ее привлекательность, смех, подтянутая фигура и палец без кольца гарантировали, что она была главной достопримечательностью, но, хотя она бесстыдно флиртовала на публике, в постели она была одна.

Ее ногти выдавали ее мастерство, подстриженные до блеска. Пальцы были маленькими и с крепким костяком, идеально подходящими для точности ее работы с микрофонами, передатчиками infinity, маяками слежения и камерами типа "рыбий глаз". В мастерских на цокольном этаже и в лабораториях университета ею восхищались. Бригадир в "Империал" однажды сказал: "Она могла бы засунуть жучок-зонд крокодилу в задницу, и он даже не узнал бы, что его сфинктер щекочут. Ее исследования были сосредоточены на двух конкретных областях, обе одинаково важных для операций SIS: уменьшение размеров оборудования и четкость приема.

Этого не было в ее личном деле, но за свои сорок семь лет она любила только двух мужчин.

Летом 88-го она отправилась в Варшаву, путешествуя по дипломатическому паспорту и со своим снаряжением в дипломатической сумке. Контакт, представленный ей сотрудником станции, был молодым клерком мужского пола, работающим в Министерстве обороны Польши, имеющим доступ в офис постоянного секретаря. Она установила "жучок", он установил его на место. Ей было тогда тридцать четыре, и она была девственницей, а он был на одиннадцать лет моложе, до безумия напуганный тем, на что согласился. Это была своего рода любовь, больше в разуме, чем в мускулах, украденные поцелуи и мимолетные прикосновения к рукам во время тайных ночных встреч. "Жучок" был лучшим из всех, что она когда-либо создавала; его низкая передача сигналов мощности гарантировала, что он не поддавался ежемесячному сканированию офиса постоянного секретаря, и разведданные поступали на антенны на крыше британского посольства. Шесть месяцев спустя, спустя много времени после того, как она вернулась домой, ей сказали, что клерк был арестован, осужден за измену в камере и повешен в центральной тюрьме. Когда ей сказали - ей предложили, и она приняла - розовый джин. Ее самообладание не дрогнуло.

В 94-м она изготовила крошечный микрофонный "жучок" для установки в мобильный телефон иракского чиновника Мухабарата, который ездил на встречу с коллегами-офицерами секретной разведки в Триполи, Ливия. Прелесть устройства заключалась в том, что его можно было активировать для отслеживания как телефонных передач, так и голосовых разговоров, в которых не участвовал телефон. Она провела пять дней на Мальте с обращенным телохранителем из ливийской полиции, которому было поручено установить "жучок" в телефон жертвы. Это сработало, как ей сказали, как "мечта". И ей также сказали два месяца спустя, что телохранителя - милого, очаровательного, вежливого, ранимого и любящего вечерами на веранде отеля с видом на море - держали в плену, пытали и застрелили. Ей снова предложили джин, и снова ее самообладание сохранилось. Если она и плакала, то только в тишине своей крошечной квартирки.

Она была частью старого мира, воином холодной войны.

Она яростно протестовала, когда ее линейный менеджер назначил ее в Сараево, сказал, что ее ежегодное собеседование по оценке будет отложено, дав понять, что последняя норма суточных расходов не должна быть превышена, если только она не готова сама покрыть превышение. Да, она была в Сараево во время войны, но со своими людьми, и в то время, когда линейные менеджеры не взяли под контроль башни Чаушеску, в то время, когда оценки были обязательными для опытных экспертов, когда расходы распределялись без придирок. В кабинете президента были установлены "жучки", в оперативном центре генерального штаба ООН и почти - если бы на это была еще неделя - в штаб-квартире Ратко Младича. Насколько она была обеспокоена, это задание было вульгарной рутинной работой, пустой тратой ее времени.

Будь она проклята, если с легкостью отдаст взгляд своей души Джоуи Кэнну.

"Забудь об этом", - сказала Мэгги. "Это в прошлом".

"Это все, что ты можешь сказать?"

"Слишком правильно, это все, что ты получаешь".

Он погрузился в молчание и позволил ей вести. Она была на курсах, проводимых в Форт-Монктоне в Госпорте. Из старого опорного пункта, построенного для сдерживания наполеоновских идей вторжения, на побережье Хэмпшира с видом на Ла-Манш, она научилась водить машины наблюдения по тесным улицам Портсмута, проселочным дорогам и автостраде в направлении Лондона. Она знала, что делает, но в забитом пробке было трудно поддерживать связь с Мерседесом, и ей не нужен был его праведный испуганный гнев.

"Ты знаешь не так много, как думаешь, не так ли?" - сказала она.

"Что за...?"

"Вы говорите, что знаете все о цели, но вы не - Вы не знали, что ему нравился Пресли для начала. Это всего лишь мелочь, но именно мелочи имеют значение. По моему опыту, лучшие люди в этой игре обладают скромностью.'

Он задумался. Она не жалела, что дала отпор его высокомерию.

Она затормозила. Они были в старом квартале. Машины были припаркованы наполовину на тротуаре в сотне ярдов впереди. Она увидела Пакера, цель номер один, и банду бандитов, и цели номер два и три, а затем она увидела Серифа.

Мистер сказал: "Вас заставили ждать, я приношу свои извинения.

Мне нужно было заняться делом - это так раздражает, не так ли, когда бизнес все задерживает?'

С мобильного на мобильный, из Сараево в Лондон, Кранчер сообщил the Eagle, что Сериф хорошо говорит по-английски.

Сериф сказал: "И я должен извиниться перед вами, мистер Пэкер, потому что мои дела помешали мне встретить вас вчера в аэропорту".

"Все в порядке, без обид - и на этом мои извинения закончились. Хорошо. "Кроме как перед своей матерью, которая была мертва, и перед своим отцом в доме Криппса, мистер никогда не извинялся искренне.

"Я счастлив, и я приветствую вас - как я приветствовал вашего партнера, мистера Даббса".

"То, что случилось с мистером Даббсом, очень печально. Он был надежным другом.'

"Большая потеря для вас и большая боль для меня, что такой трагический несчастный случай произошел в моем городе".

"Мы поговорим об этом... Во-первых, я хочу попросить тебя об одолжении, Сериф - если я могу называть тебя так? Я был бы рад, если бы вы составили мне компанию. Что-то вроде небольшого сюрприза для тебя. "Мистер никогда не просил об одолжениях и редко выражал благодарность.

Как и следовало ожидать, Сериф колебался. Мистер беззлобно улыбнулся ему. Они стояли на тротуаре перед охраняемой лестницей, которая вела в квартиру Серифа в районе узких улочек и переулков с традиционными ювелирными магазинами, маленькими ресторанами, кофейнями и книжными лавками, над которыми возвышалась стройная башня мечети. Рассчитанная улыбка мистера и то, как нежно он взялся за рукав куртки Серифа, затруднили мужчине отказ. Все было так, как он и предполагал.

Они ехали на двух мерседесах. Он делил заднее сиденье с Серифом, и Орел был зажат между ними, его плечо находилось подмышкой Серифа, и впечатление от оружия в кобуре впивалось в него.

Мистер увидел нервное трепетание на лице Орла". Вальтер PPK мистера был прижат к его ягодицам.

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он в гневе выстрелил из пистолета через улицу в верхнюю часть бедра Крисси Диммок; прошло одиннадцать лет с тех пор, как он в отместку выстрелил в упор в затылок полицейскому Айвенго Пилтону. Крисси Диммок и Айвенго Пилтон оспаривали у него территорию. Если бы роли поменялись местами, если бы босниец зашел на его территорию, он бы застрелил его и предоставил Миксеру самому с ним расправляться, умылся и пошел бы хорошо пообедать или поужинать... Дорога поднималась мимо разрушенного пилона горнолыжного подъемника.

Они остановились на куске пустыря. На самом дальнем краю он увидел высокого, выпрямившегося Аткинса. Там были дети, которые присматривали за несколькими тощими козами, разглядывающими машины.

Мистер вышел из машины с Орлом на боку, прикрепленным к нему, как будто они были сиамцами. Он махнул Серифу, чтобы тот догонял его, и направился к Аткинсу. Позади него раздался голос, обращенный к детям, и они побежали. Быстрым шагом он пересек пустырь туда, где на земле стояла пусковая установка средней дальности Trigat, ее ножки-треноги были воткнуты в землю, за ней, рядом с ногами Аткинса, лежал лист пластика. Он был направлен назад, над городом, в неясную массу крыш и окон. Аткинс коротко кивнул ему. Мистер думал, что Аткинс привел класс с собой.

Мистер сказал: "Маленький подарок, Сери, что-нибудь, что выражает мою добрую волю. У тебя есть мобильный?'

"У меня есть мобильный".

"У тебя есть кто-то в твоем адресе?"

"У меня там есть друг".

"Тебе следует позвонить своему другу и сказать ему, чтобы он открыл переднее окно, большое, затем встань там.

Пожалуйста, не могли бы вы сделать это для меня?'

Звонок был сделан.

Мистер сказал: "Поскольку это будет твоим, Сериф, я полагаю, ты хотел бы знать об этом. Мистер Аткинс - ваш человек.'

Сказал Аткинс, как будто он был инструктором на занятиях,

"Это Trigat, многоцелевая система средней дальности для пехоты. Он предназначен для использования против танков, вертолетов и укрепленных бункеров. Дальность полета составляет от двухсот до двух с половиной тысяч метров, а на высоте двух тысяч метров время полета ракеты составляет менее двенадцати секунд, когда она достигнет скорости сто пятьдесят километров в час. Точка прицеливания - это точка попадания, на которую не могут повлиять контрмеры с двойным зарядом для максимального проникновения. В серийное производство он поступит в следующем году. Он будет одинаково хорошо работать при температуре минус тридцать пять градусов или плюс сорок градусов. Это лучший...

Хотите посмотреть, на что он способен?'

"Что, здесь? В городе?' Сериф захихикал.

Мистер сказал: "Возможно, ты захочешь посмотреть, Сериф, что мистер Аткинс выбрал в качестве мишени. Взгляните через прицел.'

Он думал, что это было бы очевидно для Серифа, но мужчина опустился на колени, а затем лег на пластиковую простыню, не сводя глаз с отверстия. Вид через оптический прицел с десятикратным увеличением переносил Серифа над крышами, над рекой и мостами, над другими крышами, к открытому окну, занавески которого развевались на ветру, где стоял мужчина в черной рубашке и черных джинсах, а за ним - самое ценное имущество Серифа, низкопробный капюшон. Если бы ракета была выпущена, ее яркий огненный выхлоп разнесся бы по городу, она взорвалась бы внутри этой комнаты.

Мистер дернул бровью, малейшее движение, но это заметил Аткинс - хороший человек, бдительный.

Аткинс присел на корточки рядом с Серифом и нажал главный системный переключатель. Раздался звук пчелиного жужжания.

Он сказал легко, без злобы: "Это в прямом эфире, с засечками, просто нажми на титьку, и ты увидишь, насколько это вкусно. Только уничтожает цель, все вокруг цели в порядке. Ты готов к этому?'

Сериф отпрянул на пластиковом листе, как будто боялся, что любое скольжение, любое неуклюжее движение против пусковой установки может спровоцировать ее срабатывание.

Мистер ухмыльнулся. Старший детектив-инспектор, которым он владел в отделе по борьбе с преступностью, однажды процитировал ему замечание детектива-суперинтенданта, возглавлявшего тогда поиск улик против него: "Всегда следи за его глазами. Остальная часть его лица может сиять и смеяться. Только не его глаза, это чертовски злые глаза.'

В ту ночь, когда ему сказали это, он стоял перед зеркалом и смотрел на свое отражение. Он не сказал принцессе, как суперинтендант описал его глаза. Он протянул руку, чтобы помочь Серифу подняться, и Аткинс выключил Тригат.

Он держал Серифа за руку, а другой рукой хлопнул его по спине. "Ты найдешь во мне хорошего друга, Сериф.

Я не из тех маленьких человечков, которые обижаются, когда меня встречает в аэропорту парень, у которого есть более важные дела, чем встреча со мной. Он твой, потому что ты мой друг, и к нему прилагаются четыре боеголовки. И это еще не все, откуда это взялось для вас, когда мы закончим торговлю. И там также есть разные подарки. Когда ты со мной, ты будешь чувствовать, что у тебя каждый день день рождения. Давай встретимся завтра, и я посмотрю твою милую квартиру.

Это доставит мне удовольствие.'

"Что это?"

"Это противотанковая установка", - сказала Мэгги, забирая у него бинокль. Она повесила их ремешок себе на шею, рядом с золотой цепочкой и висящим Святым Христофором. В ее камере было отснято пол-рулона пленки.

"Черт возьми", - одними губами произнес Джоуи.

Ему показалось, что он видит без бинокля, как гранатомет загружают в багажник второго "Мерседеса". Она развернула фургон так, чтобы он был направлен вниз по склону и подальше от пустыря.

Она тихо сказала: "Интересно, знает ли наш друг Исмет выражение "Остерегайся незнакомцев, приносящих подарки".

Будут слезы, если его мать никогда не говорила ему этого.'

Они ушли. Когда второй багажник "Мерседеса" был закрыт, они уехали. Они были слишком открыты там, где припарковались.

'Что бы эта штука сделала?' - Спросил Джоуи.

Она была задумчивой. "Дело не в том, что он может сделать.

Обладание этим дает человеку власть, но не такую большую, какая достается мужчине, который ее предоставляет. Это большая игра, для серьезного бизнеса... '

"Разве я не обязан сообщить об этом, рассказать властям, Международным полицейским силам? Разве я не должен?'

"Не будь смешным", - сказала Мэгги. "Не заставляй меня жалеть, что ты не остался в своей коляске".

Они вернулись в "Холидей Инн", припарковались в пределах видимости от главного входа, и Мэгги забралась в заднюю часть фургона и устроилась со своими наушниками и магнитофонами, пока Джоуи ходил искать сэндвичи.

Лето 1994

Его звали "Радо". Новые люди, размещенные в деревне Лют, назвали его этим именем, потому что так звали предыдущее подразделение и подразделение до них. Каждое утро они наблюдали, как он целеустремленно бредет от развалин деревни напротив, вниз по тропинке к броду через реку, которая теперь была низкой, и переходит вброд, затем видели, как его шаг ускорился, когда он выбрался из воды и устроился на дневной кормежке на заросших травой пастбищах. Вечером, когда солнце село, он изменил свой маршрут и вернулся к одинокому сну в хлеву возле колодца в деревне Врака.

В течение долгих дней Радо был единственным местом, где мужчины видели движение в полях перед собой, их единственным источником интереса. Они сделали ставку на его выживание, как делали подразделение до них и подразделение до этого. Солдаты были немногим старше мальчиков, из деревень, где у их родителей были фермы, и, находясь далеко от дома, они каждый день находили утешение в виде Радо, потому что он олицетворял что-то знакомое. Его история была передана в тот день, когда каждое подразделение было освобождено...

В день Нового года, девятнадцать месяцев назад, фундаменталисты покинули деревню за рекой, а домашний скот был брошен на произвол судьбы. Радо, тогда еще безымянный, был недавно кастрированным бычком лимузенской породы. Дойные коровы умерли в страшных муках, потому что их не доили. Овец разбросала волчья стая.

На некоторых охотились, а некоторые бежали в высокие леса за деревней. Куры и гуси были добычей лис. Телки, среди которых преобладал один бычок, пришли к броду весной пятнадцать месяцев назад, когда течение реки замедлилось и ее глубина упала. Они бы почуяли впереди себя хорошую свежую траву и перешли дорогу; каждый из них, в свою очередь, случайно наступил на мину, потревожил ее или сдвинул с места. Прошлым летом все, кроме троих, были убиты. Они вернулись, эти выжившие, каждый вечером в хлеву над рекой, где их ждала собака. Наступила осень, река поднялась, и трем телкам и бычку было запрещено переправляться. Затем снова наступила весна, и они вернулись. Они вернулись для ежедневного кормления на травянистом лугу в первую неделю апреля. К третьей неделе апреля, после двух приглушенных взрывов, от которых поднимался дым, рядом с бычком гуляла только одна телка; потерянные, печальные, тоскующие любовники. В последний день апреля земля взорвалась, превратившись в месиво из шума и взметнувшегося дерна, и бычок был один.

История, передаваемая каждому последующему подразделению, занимавшему бункеры по бокам деревни Лют, заключалась в том, что бычок оставался с искалеченной телкой весь тот день, что он час за часом постоянно лизал голову телки, заглушал ее крики агонии, оставался с ней до самой смерти и освобождения. Затем, когда наступил вечер, он вернулся к броду и перешел его, чтобы поспать в одиночестве.

В течение мая, июня и июля, вплоть до августа, войска наблюдали за ежедневным возвращением Радо, и ему дали его имя.

Это была знакомая аббревиатура "Радован", данное имя их лидера Караджича, чтобы вызвать уважение и восхищение.

В секторе царил мир, в долине не было боевых действий. По приказу своего сержанта солдаты дежурили в двух бункерах каждое утро в течение часа до и после рассвета и каждый вечер за час до и после заката. Тогда у них не было никаких обязанностей, кроме уборки бункеров, своих спальных помещений и своего оружия. Радо был притягательным.

Ставки начались в то время, когда он был назван.

На пастбищах, среди сорняков на непаханых пахотных полях и между упавшими столбами и провисшей проволокой виноградника виднелись очертания скелетов телок. Радо, казалось, не замечал вздернутых, побелевших от непогоды грудных клеток. Время от времени, не чаще одного раза в день, он поднимал свою массивную шею, высоко вскидывал огромную голову и ревел, призывая компанию. Он был обречен, все солдаты знали это, и они держали пари на то, в какой час, в какой день, на какой неделе его огромные копыта переломят растяжку мины PROM, или задели столб , на котором установлена мина PMR3, или перенесли его вес на приземистые наконечники антенн мины PMA2. Он казался неуязвимым, поэтому они зачарованно наблюдали за ним с высоты, и ставки были сделаны.

Сержант был их банком и выдавал квитанции о ставках. Будучи вдумчивым человеком, он понял, что неоплатные долги между его солдатами усилят напряженность между ними. Он приказал, чтобы все ставки были ни на пфенниг не больше одной немецкой марки, единственной валюты, которую они ценили, и чтобы ни один солдат не мог ставить больше двух раз в день. Он установил коэффициенты, собрал деньги и оставил в пластиковом пакете достаточно, чтобы выплатить выигрыш, используя прибыль для покупки небольших предметов роскоши на рынке в городе - сигарет, овощей, кухонной утвари, одеял.

Долгие, жаркие, продуваемые мухами дни сменяли один другой.

Пока солдаты спали, ели, курили, читали журналы или писали домой, один человек всегда назначался часовым, но его настоящей работой было следить за Радо.

Между пастбищами и пахотными полями рос ясень с полной кроной. Было без десяти минут два. Часовой в бункере увидел, как Радо поднялся из тени дерева, сначала вытянув задние ноги, затем опустился на колени на передних ногах, прежде чем выпрямить их. Его хвост щелкнул по спине, чтобы отогнать мух.

Он огляделся вокруг и фыркнул. Возможно, ему нужна была вода из реки или поесть. Радо шел медленно. Высокая трава была раздвинута его опущенным мускулистым животом и примята копытами.

Каждый шаг, который он делал, давя таким весом на землю, казался обдуманным и целенаправленным. Часовой наблюдал, и жужжание мух звенело у него в ушах. Сквозь мерцание жары продвижение Радо, гордого, сильного и высокого, было единственным движением в долине.

Была вспышка света от костра... затем облако серого химического дыма... затем стремительный взрыв...

Огонь погас, трава и земля опали в а к к ... дым начал рассеиваться ... Затем тишина и неподвижность.

Великий зверь опрокинулся. На мгновение его четыре ноги были выпрямлены, видимые над высокой травой, затем они забились. Крик кастрированного быка разнесся по всей долине. Часовой прислонился к горячему металлу своего пулемета, закрыв глаза руками, чтобы ничего не видеть, но он не мог заглушить призыв Радо о помощи. Слезы залили его лицо.

Остальные услышали взрыв, оторвались от еды или сиесты. Бункер, заполненный солдатами. Его оттащили в сторону. С земляного пола бункера он увидел, как сержант прижал приклад автомата к его плечу. В сознании часового был отчаянный топот ног Радо. Один выстрел для прицеливания, затем вспышка огня, и бункер наполнился зловонием кордита и грохотом вылетающих гильз. Оружие было сделано безопасным. Часовой осмелился встать и посмотреть через окно для стрельбы.

Смотреть было не на что, никакого движения в траве у реки.

Он не знал этого, никто из них не мог знать, но пули, которые прекратили боль животного, будут последними, выпущенными в войне над полями долины.

"Привет, не ожидал увидеть тебя здесь... Я пошел прогуляться. В моей комнате слишком жарко ... Не хотите ли чего-нибудь выпить?'

Аткинс пришел с улицы, зашел в бар "Атриум", купил пива и увидел его. Все еще не было одиннадцати часов, и мистер был в своей комнате. В баре восьмиэтажного отеля не было никого, кроме них и скучающего официанта. Орел сидел, безутешный, как исправившийся алкоголик, с недопитым апельсиновым соком перед ним. Ему было одиноко, грустно, и он думал о доме, погруженный в мысли о доме в Чиддингфолде и конюшнях, о Мо и девочках.

"Со мной все в порядке, спасибо".

"Могу я присоединиться к вам?"

"Будь моим гостем".

Он мало знал об Аткинсе, за исключением того, что мистер ценил его. В духе мистера было то, что жизнь и бизнес должны быть отделены друг от друга. Однажды за обедом полицейский сказал ему, что ирландские террористы использовали систему ячеек, чтобы предотвратить утечку информации, если одна ячейка должна быть арестована. Это был тот же принцип. Он знал об Аткинсе так же мало, как о Миксере, Угрях или Картах. Единственный, кого он знал, потому что он составлял юридические контракты для сделок, был Кранчер, который был мертв. Аткинс сорвал с себя куртку и флисовую куртку, затем бросил их рядом со стулом. Из динамиков играла негромкая музыка.

Аткинс посмотрел прямо на него. "Если ты не возражаешь, что я так говорю, и я не хочу показаться дерзким, но ты, кажется, не совсем согласен".

"Это настолько очевидно?" Он слишком устал для отрицаний.

"Забавно, когда я был здесь раньше, дважды, в это время года мы жили как эскимосы. Мы были одеты во все пальто, какие только могли надеть, в Тузле и Сараево.

Там не было топочного масла. Твой нос был наполовину заморожен, когда ты проснулся, ты мог получить обморожение, или чертовски близко к этому, в постели. Не кажется правильным находиться здесь и готовить. Я выключил термостат и открыл окно - по-моему, это довольно очевидно.'

"Я делаю то, о чем меня просят, и когда у меня будет роль, я ее сыграю", - устало сказал он.

Аткинс настаивал. "Что не так с концепцией?"

Орел был осторожен. "Это наводящий вопрос -

Я мог бы признать это недопустимым.'

"Я не блэкджер - полагаю, это просторечие ваших клиентов. Я храню свой напиток, свою воду и свои секреты. Вы образованный, интеллигентный человек, профессионал...'

Он резко прервал. "Никогда не стоит недооценивать его, потому что у него нет обычной профессиональной подготовки.

Он очень умный человек.'

Прожив с этим целую жизнь, Орел понял каждый аспект допроса. Он мог распознать, когда из него выкачивали мнения и те вопросы, которые возникали из-за личного замешательства.

"Но ты не на борту. Это для того, чтобы любой увидел, что ты этого не одобряешь. Кто-нибудь когда-нибудь противостоял ему?'

"Все не так просто. Я даю совет, когда об этом просят. Я держу рот на замке, когда об этом не просят.'

Вопрос был задан снова. "Но кто-нибудь противостоит ему?"

"У некоторых есть. Они либо мертвы, либо искалечены, либо живут за запертыми дверями. Тебе нужно знать?'

"Сегодня это был высокий риск. Это было весело, но чертовски рискованно. Я бы не стал этого делать, но

- Мне не стыдно это говорить - у меня не хватило смелости сказать ему. Он не знает этого места, понятия не имеет об этих людях.'

"Я сказал ему это, и моего мнения во второй раз не спросили. Могила унесла единственного человека, которого я знал, чтобы противостоять ему - его мать. ' Орел не сказал бы этого в своем офисе, в своем доме, не сказал бы этого нигде, что было знакомо. По правде говоря, в огромной пещере бара "Атриум" он чувствовал себя чертовски одиноким. Он говорил тихо, и Аткинсу пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его. "Мы в этом вместе, ты и я. Если мы когда-нибудь выберемся из этого проклятого места, чего Кранчер не сделал, и вернемся домой, и я подумаю, что ты повторил этот разговор, тогда я позабочусь о том, чтобы тебе понадобились костыли, чтобы ходить... '

"Его мать?"

"Она дала ему отпор".

На лице Аткинса отразилось недоверие.

"Он боготворит память о женщине". Ему следовало остановиться и поговорить о погоде. Но его тянуло вперед, он не остановился. "Она была хорошей, порядочной женщиной из рабочего класса, солью земли. Я не покровительствую. Все это выплыло наружу, когда она умерла. Единственный раз, когда он был сентиментальным. Мне пришлось вытерпеть час дерьма, наполненного жалостью к себе. Это была обычная грязная маленькая история.

1981 был годом. Он только начал покупать героин в Грин Лейнс, у турок, и он вторгался на территорию существующего дилера, чтобы продать его. В этой жизни мало сюрпризов, и тот дилер не был счастливым человеком. Он пришел в поисках нашего господа и наставника. Он был убит выстрелом в живот. Единственное, что дилер сказал детективам у своей постели, было "Без комментариев", повторял это снова и снова. Я был на Каледониан-роуд с мистером. Он очень хорош на допросе, юрисконсульт не мог бы требовать большего от клиента. На девять вопросов из десяти он ничего не отвечал и пялился в потолок, но на десятый он заговаривал. "По совету моего адвоката я не могу ответить на ваш вопрос на данном этапе". Это не может быть использовано в суде тогда, когда он отказался сотрудничать, вина за это перекладывается на меня. Он не отвечает на вопросы, потому что ему пришлось бы солгать, а ложь разоблачается. Детективы слышат ложь и двигаются дальше, затем возвращаются к ней двадцать минут спустя с другой серии вопросов. Ложь не работает. Полиция знала, что он был ответственен за стрельбу, но у них не было экспертизы, не было обвинений жертвы и не было лжи. Это было за два года до того, как он женился и переехал из Криппс-Хаус. Полиция обыскала квартиру. По моим словам в то время, это был "мстительный и разрушительный поиск".

Они разгромили это место. Все, что можно было сломать, было сломано. Это был акт разочарованного вандализма. Он вернулся из полицейского участка, самоуверенный и свободный. Его отец был на работе, но не его мать.

"Она отвернулась от него, легла в него, вот что он мне сказал. И он ударил ее кулаком по лицу.

Подбил ей глаз и рассек лоб. Она не пошла в операционную накладывать швы, она сказала его отцу, что врезалась в дверь. Она носила шрам на брови, на которой больше никогда не росли волосы, до конца своей жизни. Его отец не дурак - он бы знал, что дверь не причиняет такого вреда. Об этом больше никогда не упоминалось. Он пытался откупиться от чувства вины, но они не хотели дома престарелых в Пейсхейвене или Брайтлингси. Они остались в доме Криппса, возможно, как напоминание. Они могли бы жить как миллионеры, но у них бы этого не было. В его жизни есть притворство, что его мать и отец всегда поддерживали его, никогда не критиковали, что они придерживались мнения, что "старому Биллу просто повезло", и это было

"плохая компания, которая завела его", и "в глубине души он порядочный парень", обычная старая чушь. Это неправда.

Его разум разделен на части, и то, что он ударил свою мать, ограждено кольцом и вычеркнуто из памяти. Только шок от ее смерти вернул это на час к моему окровавленному плечу. Он вкладывает деньги в хоспис, где она умерла, и в церковь, где были похороны, но на этом все заканчивается. Никто другой никогда не противостоял ему.'

"Почему ты здесь?"

"Попробуй пожадничать, молодой человек. Попробуй это по какой-то причине.'

"Это двое из нас, я полагаю", - тихо сказал Аткинс. Он собрал свой анорак и флисовую куртку и побрел к лифту.

У Игла был загородный дом с лошадьми, за все заплачено; у Аткинса была квартира с двумя спальнями в Фулхэме, которую можно было продать за полмиллиона. У Eagle был BMW coupe 7-й серии в кузове drive и Range Rover по лучшей цене в списке, чтобы Мо мог тащить багажник; у Atkins был спортивный Lotus с мягким верхом. Без мистера Орел был бы борющимся адвокатом, зависящим от поборов за юридическую помощь; без мистера Аткинс был бы еще одним бывшим солдатом-неудачником, подвизающимся в сфере консультирования и зарабатывающим на жизнь болтовней. Конечно, это была жадность, для них обоих... Если бы подливка попала в буферы, она была бы здесь, потому что мистер был вне своей территории. Знал ли Аткинс это, или Аткинс был дураком? Слишком уставший, чтобы отвечать, Орел отправился в свою комнату. Он был виноват в том, что говорил, но Аткинс тоже был виноват в том, что слушал. Боже, он хотел бы выпить, но не осмелился.

"Я просто хочу услышать заявление, а не историю, а затем я хочу уйти", - сказал Джоуи.

История, полностью переведенная Фрэнком, без редактирования, была о повседневной жизни в осажденном Сараево. "Будет лучше, если ты это услышишь. Ты не поймешь правды, пока не услышишь историю, - ответил ему Фрэнк уголком рта, пробормотав что-то одними губами. "Я думаю, ты должен позволить мне разобраться с этим по-своему".

Они были недалеко от того, что Фрэнк называл еврейским кладбищем. Он сказал, что это было место, где шли самые ожесточенные бои, где мусульманская пехота понесла самые тяжелые потери. Фрэнк сказал ему, что кладбище все еще напичкано минами, боеприпасами, неразорвавшимися гранатами и телами, и его еще не расчистили, но особой спешки не было, потому что все евреи отправились в лагеря смерти шестьдесят лет назад. Судя по расположению окон, в здании должно было быть восемь квартир. Только в двух окнах горел свет. Остальная часть здания, по мнению Джоуи, была слишком повреждена, чтобы в ней можно было жить. Это была пустая комната. Самой большой особенностью в нем, более доминирующей, чем кровать, плита, умывальник и пластиковый садовый столик, был металлический книжный шкаф. В нем могло поместиться более пятисот книг в твердом переплете, и он был пуст. Маленький, худой мужчина с впалыми щеками и плохими, неровными зубами сидел на кровати. Его волосы были тонкими, а руки были сцеплены вместе, как будто для того, чтобы они перестали трястись. Пальцы были нежными и тонкими.

"Это была смерть заживо. У нас не было ни электричества, ни воды, кроме как из реки, ни канализации, ни еды, ни транспорта, ни работы. С нетерпением ждали, что у нас было только спасение от смерти. Мы существовали бок о бок со смертью месяц за месяцем. В моем квартале были люди, которые в течение трех лет не выходили за пределы своей входной двери, вообще никуда не выходили. Были такие, кто каждый день надевал галстук и грязную рубашку, а затем шел в город, никогда не бегая, как будто это было нормально. Были и другие, которые бегали повсюду... Те, кто остался, с такой же легкостью могли быть убиты танковым снарядом. Собаки справились хорошо. Если бы тебя убили и не подобрали, если бы было слишком опасно возвращать тебя, собаки схватили бы тебя, попировали бы тобой. Они ели лучше нас. Зимой, когда шел снег и дождь, у нас было достаточно воды. Мы отваривали его и добавляли траву, или крапиву, или листья, и это мы называли сараевским супом. Чтобы нагреть воду, мы сжигали книги. У меня было много книг, я мог разжечь много костров. Я музыкант. Чтобы однажды развести огонь получше, чтобы быстрее разогреть суп, я сжег свою скрипку.'

Мужчина разжал руки и потянулся за стаканом воды, который пролился на пол по пути от стола к его губам и обратно.

"Мне повезло. Ресторан открылся в подвале, в безопасном здании, и меня взяли играть за посетителей. Для иностранцев были открыты рестораны, куда еду доставляли через туннель под взлетно-посадочной полосой в аэропорту. Мне повезло, что меня выбрали там музыкантом, потому что кухня позволяла мне есть то, что оставалось на тарелках, но это было в последний год войны.'

Джоуи слушал с каменным лицом. Он ничего не мог вспомнить о войне. Если бы это показывали по телевизору дома, его отец прервал бы то, о чем он говорил, и пробормотал бы свое презрение к людям такой дикости. Если у его матери был пульт, она переключала каналы. Война не была зарегистрирована в нем. Это было далеко и чьей-то другой проблемой.

"Им не было интересно слушать, как я играю на скрипке, даже если бы я мог найти другую. Я играл на электрогитаре. Я не жаловался. Я бы предпочел сыграть Моцарта, концерт для скрипки, K216, Allegro, но я предпочитал больше есть, поэтому я был аккомпанирующим певцом, поющим Элтона Джона и Эрика Клэптона. Это было выживание... На войне должны быть принесены жертвы.'

Джоуи спросил Фрэнка: "Где он играл?"

Вопрос был задан и на него был дан ответ. Фрэнк сказал,

"Он говорит, что играл в "ДискоНите", и он все еще играет там".

"Спроси его, что он видел".

Фрэнк декламировал. "Мне показали фотографию лица мертвеца. Он был пьян. Он был один и шатался. Я видел, как он пересек Обала-Кулина-Бану, а затем направился к стене над рекой. Он опирался на нее и раскачивался. У меня создалось впечатление, что его могло вырвать через стену. Последнее, что я видел его, он направлялся к мосту. Это все, что я могу тебе сказать.'

Даже через языковые барьеры Джоуи мог распознать отрепетированную речь; не было никаких попыток маскировки.

Фрэнк с сожалением сказал: "Это то же самое, дословно, что и его заявление".

"Кому принадлежит ресторан DiscoNite?"

"Тот же человек, что и в Платиновом городе".

Джоуи пожал плечами. Да, он знал, но ему нужно было это услышать. Не было банкноты для скрипача, который не потрудился скрыть ложь. Они вышли, закрыв за собой внешнюю дверь.

Джоуи сказал: "Если бы я пригрозил сломать ему руки, раздробить пальцы, чтобы он больше не играл на скрипке или электрогитаре ..."

Фрэнк посмотрел на него, покачал головой. "Забудь о незаконности, хорошо? Они прошли через войну.

Они закалены к любой жестокости, которую вы или я способны причинить. Ни ты, ни я не смогли бы этого сделать.'

Джоуи был парнем с фермы. Его отец был фактором в поместье землевладельца. Он видел, как кролики умирали в силках и запутывались в сетях, спасаясь от хорьков. Он видел, как охотники выкапывали лисиц и их детенышей из нор и бросали их собакам.

Он видел, как барсуков душили в запечатанных клетках. Он видел, когда готовился к охоте на владельца, трепещущее падение крылатых фазанов, прежде чем собаки поймали и затрясли их до смерти. Он возненавидел то, что увидел. "Я знаю".

"Прошлой ночью ты сказал: "Когда я узнаю, как он был убит и почему он был убит, тогда дверь начинает открываться для меня". Ты так сказал. - Голос Фрэнка был хриплым, как будто он понял, что идет по не нанесенной на карту дороге. "Если это так важно, если - и ваши руки и мои оставались бы, вроде как, чистыми - тогда их собственные люди могли бы это сделать".

Глава восьмая

Фрэнк провел Джоуи внутрь. Здание было в центре маленькой империи белых сборных коробок. В комнату вошли по тихому коридору, покрытому безжизненным зеленым синтетическим ковром, который заглушал стук обуви. Полицейские и женщины в разноязычной выстиранной униформе с национальными флагами, пришитыми к верхним рукавам, деловито разносили бумаги из кабинета в кабинет, раскладывая их рядом с коллегами, которые трудились у компьютерных экранов. В коридоре пахло свежемолотым кофе и свежими подогретыми круассанами. Не было никаких повышенных голосов. Здесь речь была такой же приглушенной, как и бормотание компьютеров.

Тихий голос ответил на стук Фрэнка. Джоуи провели внутрь.

Это было крошечное рабочее пространство, втиснутое между стенами, которые были немногим больше экранов.

Стены служили подушечками для бумаг с расписаниями отпусков, картами, списками дежурных и фотографиями детей, а также эмблемами полицейских сил со всего мира, от Чешской Республики и Южной Австралии до Мексики. Это представляло братство, частью которого он себя не чувствовал.

"Вы мистер Канн, таможенный и акцизный отдел Соединенного Королевства. Фрэнк рассказал мне о тебе. Чем я могу помочь?'

У Джоуи не было никаких знаков отличия, которые он мог бы предложить. Управление координировало подготовку боснийской полиции по борьбе с угрозой организованной преступности. Это было начало их четвертого дня в Сараево, третьего для "Мистера, Орла" и Аткинса, и был установлен определенный распорядок.

И для Джоуи, и для Мэгги был важен распорядок дня.

Они пришли со структурированной работы, и упорядоченное распределение обязанностей их устраивало.

Мэгги Болтон встала рано и отогнала синий фургон на парковку рядом с отелем Holiday Inn, чтобы настроить аудиооборудование, контролирующее комнату 318.

Джоуи последует за ней позже и присоединится к ней после своего визита в штаб-квартиру специальных международных полицейских сил. Когда их цель покидала отель, они оба следовали за ней, насколько могли, и совместно вели наблюдение в течение дня и вечера. Когда Объект номер один возвращался в отель, Мэгги возвращалась к своей вахте в наушниках, и Джоуи мог свободно бродить.

"У меня не так много времени..."

"Это не сараевская привычка. Боже, человек в спешке, это почти стоит записи в дневнике. Стреляй.'

Фрэнк не вмешивался, предоставив Джоуи объяснять, что от него хотят, и подчеркивать требование безопасности, секретности.

Мужчина, неустанно жующий резинку, носил значок Королевской канадской конной полиции на верхнем рукаве. Он выслушал без комментариев. У него были маленькие, бегающие глазки, которые не отрывались от очков Джоуи. Элегантная форма канадца и до блеска начищенные ботинки выбили Джоуи из колеи в его выцветших джинсах, толстовке, свитере и ветровке. Он... выслушал Джоуи.

"Позвольте мне рассказать вам, мистер Канн, о моем дне. Я из города в Манитобе, вы не знаете его названия, с населением около пятнадцати тысяч человек, которые в основном являются аборигенами. Прямо сейчас, там, поздний вечер, температура около минус тридцати пяти градусов, и это мой дом. Я был отправлен оттуда шесть месяцев назад, и я буду отправлен обратно через три месяца, и я не могу дождаться... Мой день начинается каждое утро в пять, и я выхожу из своей маленькой комнаты в Илидзе - за которую я плачу пятьсот немецких марок в месяц - и иду заниматься в спортивный зал, оборудованный вооруженными силами СПС. Я принимаю душ, а в семь звоню жене, затем завтракаю в американском лагере в Бутмире, где привычная еда и дешево. Я нахожусь в своем офисе к восьми часам и до пяти часов дня перекладываю бумаги из лотка "Входящие" в лоток "Исходящие", а когда лоток "Исходящие" заполняется, я кладу их обратно в пустой лоток "Входящие". Я прерываю это парой встреч, большая часть которых занята переводами, и сэндвичем на обед. После пяти часов я возвращаюсь в свою комнату и готовлю себе еду на кухне, которую делю с двумя шведскими кинологами, и, возможно, немного посплетничаю с ними. После еды я смотрю видео или читаю книгу, а к девяти часам уже в постели.

Так ночи проходят быстрее. Я сожалею о том, что не могу заставить дни течь быстрее. Я напрасно трачу здесь свое время. Я знаю это, и мое правительство знает это. Когда каждый офицер КККП отправляется домой, он не будет заменен.

Дело не в цене, а в отсутствии достижений. Грубо говоря, мистер Канн, мы пинаем мягкие экскременты.

"Это место - перекресток. Здесь проходят все формы преступной торговли людьми. Женщины из Украины, Румынии и России, либо для работы в публичных домах здесь, либо для транзита в Западную Европу.

Просители убежища из Китая, Афганистана, Ирана, откуда угодно, собираются здесь, прежде чем их отправят дальше. Табак поставляется из Италии и перепродается оптом. Утром на улице в Гамбурге или Штутгарте угоняют роскошный автомобиль, на следующее утро он здесь, в мастерской, где спиливают номера, а на следующее утро его везут через Словакию в Москву. Балканский маршрут доставки наркотиков вновь открылся после войны; его перемещают не килограммами, а тоннами. Я хочу домой, обратно в этот невыносимый холод в Манитобе, потому что я ни черта не могу здесь сделать.

"Страна опутана паутиной коррупции. Я не могу бороться с этим. Такие люди, как я, на месте, и люди более важные, чем я, и мы все просто мочимся на ветер. Каждый берет свое. На данный момент мы скрываем коррупцию от посторонних глаз, но канадцы уезжают, и все остальные тоже уйдут, и тогда целая страна в сердце Европы будет передана в руки серьезных гангстеров - турок, русских, албанцев, итальянцев и местных мужчин. Вы слышали о Serif? У тебя есть, хорошо.

Здесь нет ни одного высокопоставленного политика или чиновника с какой-либо властью, который боролся бы с культурой коррупции.

"Мы должны были сделать что-то хорошее, придя сюда, помнишь? Мы собирались научить общество, которое пережило насилие войны, как оставить этот опыт позади. Мы пришли с благородными чувствами и щедростью. Примерно на десятый раз, когда тебе не хватает голени, ты начинаешь понимать смысл. Маленькие люди слишком напуганы, чтобы прийти к нам. Большие люди считают, что мы стоим у них на пути и мешаем их рылам глубже погрузиться в помойные ямы. Сегодня я имею дело с тракторами, прицепами, пресс-подборщиками стоимостью в три миллиона американских долларов, плюс сотней тонн сельскохозяйственных удобрений, плюс восемьюдесятью тоннами семенного картофеля, подаренными ООН, которая является вашими налогоплательщиками и моими, найденными на складе в северной части страны, принадлежащем политику. Он бы продал часть добычи дальше, а остальное раздал бы в качестве щедрости. Это была случайная находка кровожадного патруля финнов, которые пробыли здесь недостаточно долго, чтобы отказаться от этого места. Мы даже не касаемся поверхности.

"Есть проблема посерьезнее, мистер Канн, и она беспокоит меня намного больше. Кто я такой, чтобы судить? Там, откуда я родом, в Манитобе, мы погружаемся в культуру преступности. Дети аборигенов сидят на наркотиках, ЛСД и топливе для зажигалок. Они пьют лосьон после бритья, а взрослые сходят с ума от всякой ерунды класса А. В таком городе, как Виннипег, куда приезжают ваши туристы-пенсионеры, чтобы начать свои автобусные поездки по Скалистым горам, есть то, что мы классифицируем как "серьезная проблема с героином". В Британской Колумбии теперь выращивают лучшую марихуану, чем мексиканцы. На границе с США мы останавливаем, возможно, одну партию из двадцати пяти процентов тяжелых наркотиков. Дело не в том, что мы проигрываем, война уже проиграна. Мы дома в канализации. Итак, кто я такой, чтобы говорить этим людям, что им нехорошо находиться в выгребной яме? Возможно, размышления никогда не помогали сотруднику правоохранительных органов.

"Вы сказали, что вы занятой человек, мистер Канн. Это хорошо, и я надеюсь, вы сможете сохранить свой энтузиазм. Я готов уполномочить Фрэнка Уильямса продолжать поддерживать с вами связь... Я также готов уполномочить четырех офицеров, названных Фрэнком, быть рядом с вами в рамках учений. Вы понимаете меня, мистер Канн, это тренировочное упражнение - и я больше ничего не желаю знать. Удачи.'

"Благодарю вас, сэр".

Джоуи сделал мысленную заметку прислать ему булавку или галстук, когда он вернется, когда закончит. Он бежал от удушающей жары города Портакабин и надеялся, что не опоздал на встречу с Мэгги.

Мистер сказал: "Я хочу склад, на полный рабочий день и на постоянной основе".

"Чего ты хочешь, Упаковщик, так это защиты".

Они сидели вокруг круглого стеклянного стола, мистер, Орел и он сам с одной стороны, а лицом к ним были Исмет Мухич и двое мужчин. Аткинс подумал, что тот, что постарше, крепкого телосложения, с большими кулаками, квадратным лицом и коротко стриженными волосами, мог быть офицером разведки или старшим по званию в полиции, но его не представили, и он не произнес ни слова. У другого мужчины, помоложе, без имени или голоса, были гладкие черные волосы, намазанные гелем, и атмосфера привилегированного общения. Аткинс предположил, что разговор был записан, точно так же, как устройство Eagle было встроено в основание его атташе-кейса. На приставном столике в задней части комнаты, не спрятанный, лежал заряженный автомат Калашникова с двумя скрепленными скотчем магазинами, а сбоку от стола, как любимая новая игрушка, стояла пусковая установка, все еще удерживающая пусковую трубу. Ротвейлеры лежали у двери, растянувшись во сне, время от времени поглаживая друг друга лапами, а затем зевая, чтобы показать зубы. Иногда из-за двери доносился скрипучий кашель одного из охранников. Атмосфера - оружие, собаки, охрана - была предназначена для устрашения. Мистер оставил свой PPK

Вальтер в "Тойоте", и сказал, что "Люгер", отданный Аткинсу, должен быть с ним. Это был первый раз, когда Аткинс был с Мистером на крупных переговорах, увидел его стиль. Мистер, Орел и он противостояли намерению запугать, повесив свои куртки на стул позади них, показывая, что они не вооружены.

"Это не "Упаковщик", это "Мистер". Мне не нужна защита, я хочу сотрудничества.'

"Можете ли вы быть так уверены, что после столь немногих часов, проведенных здесь, мистер Паккер, вам не понадобится защита?"

"Я никогда в жизни не нуждался в защите, но всегда стараюсь найти сотрудничество".

Перед тем, как они вышли из "Тойоты", мистер сказал, что все дело в языке тела. Тело никогда не должно показывать страх. По дороге в Тузлу и из нее, когда Аткинс носил голубой берет и сопровождал продовольственный конвой, он знал, что шум и решительность, а также отсутствие страха были залогом преодоления дорожных заграждений, выставленных пьяными сербами, мусульманами или хорватскими головорезами. На блокпостах стояли папаки, олухи, и они были хулиганами. Он узнал, что показывать страх детям, стоящим на блокпосту, было преступлением. Он думал, что язык тела мистера сам по себе был мастер-классом. Все это было о блефе и присутствии.

"Мистер Даббс использовал это слово много раз. Он говорил о сотрудничестве.'

"Мы поговорим о нем, когда договоримся о сотрудничестве".

"Вы приводите с собой адвоката - в чем ценность адвоката?"

"Мой коллега здесь, чтобы составить документ о сотрудничестве. Я сотрудничаю с вами, а вы сотрудничаете со мной. Это записано на бумаге, и мы подписываем это, мы оба подписываем это. Документ - это наша связь. У тебя есть копия, и у меня есть копия.'

За столом от него, за левым плечом мистера, Орел решительно кивнул при упоминании о его роли в этом деле. Аткинс вспомнил одинокие излияния предыдущего вечера в баре atrium. Он думал, что зависимость Орла от Мистера перевешивает страх перед оружием, собаками и охранниками. Он также подумал, что спокойные ответы мистера смущали Исмета Мухича, и были моменты, когда он колебался и смотрел по сторонам от него, прежде чем задать свой следующий вопрос.

"А если, мистер Паккер, вам следует разорвать связь?"

"Это просто "мистер" - тогда ты ничего не потерял".

"А если я должен разорвать связь, мистер?"

"Я не угрожаю, Сериф. Пусковая установка, нацеленная на вашу прекрасную квартиру, была всего лишь моей идеей небольшой шутки. Если бы вы разорвали связь, отказались от своего слова, вы потеряли бы больше денег, чем можете мечтать. Я хорошо плачу за сотрудничество.'

Голос мистера был низким. Чтобы услышать его, им всем пришлось перегнуться через стол, что придало ему серьезности. Орел сказал, что Мистер был "очень умным человеком". Повестка дня была его, и Исмет Мухич следовал ей.

"Мистер Даббс не сказал, сколько вы заплатите".

"Мне решать, когда мы обсудим сотрудничество".

"Проблема, мистер..."

"Нет никаких проблем. Когда два деловых человека стремятся заключить сделку, тогда нет необходимости в проблемах.'

"Если у вас нет защиты, то, возможно, у вас возникнут трудности с полицией".

Каждое замечание, сделанное Исметом Мухичем, немедленно парировалось Мистером, иногда с небольшим отводящим жестом руки, и уменьшалось.

"Частью награды за ваше сотрудничество является то, что у меня не возникает таких трудностей".

"Без защиты, иностранец здесь, вы могли бы столкнуться с большими трудностями с политическим руководством".

"Ты бы проследил за этим, Сериф, чтобы у меня не было проблем с полицией или политиками. Это то, как вы бы сотрудничали.'

"Стал бы я твоим партнером?"

Это было хитро сказано. Аткинс думал, что Исмет Мухич ожидал отказа, который дал бы ему повод бушевать и занимать высокие позиции. Улыбка мистера была превосходной, как будто он имел дело со старым другом.

"Я думаю, что это направление, в котором мы движемся".

"Мне нужно рассмотреть других партнеров".

"У такого бизнесмена, как вы, Сериф, должно быть много партнеров".

"Есть один русский джентльмен. И итальянский джентльмен с Сицилии -1 час ночи сказал, что это самый красивый остров. У меня партнерские отношения с турками - они очень серьезно относятся к бизнесу. Было бы дороже всего удовлетворить всех моих партнеров.'

"Давай сначала разберемся с собой, Сериф, а с другими потом".

Аткинс увидел, как Орлиный взгляд метнулся к потолку. Это был убийственный удар. Был введен новый сорт. Когда в самолете ему рассказали о планах мистера, это показалось простым, разумным. Масштаб операции, которую сейчас проводит мистер, поразил его, как это было с Орлом, но ответ мистера был мягким, как будто ничто не подстерегало его в засаде и не удивляло.

"Сотрудничество или защита, называйте как хотите, сколько вы платите?"

"Я плачу за то, что получаю". Голос мистера был мягко рассудительным.

"За отсутствие сложностей с полицией, за отсутствие расследований со стороны правительства, за транспорт через границу без задержек со стороны таможни, за аренду складских помещений, за услуги надежных автомехаников и охранников, которые ездят с водителями, потому что в этой стране много бандитов, сколько вы платите?"

"Я мог бы заплатить фиксированную сумму наличными, или я мог бы платить за каждое перемещение транспортного средства, или я мог бы выплачивать процент от прибыли".

"Процент от прибыли?" - Насмешка Исмета Мухича.

Мистер никогда не колебался. "Даю тебе слово, Сериф. Мы говорим в Англии: "Мое слово - это мои обязательства".

Ты никогда не был в Англии, в Лондоне. Если бы вы были там, познакомились с людьми, с которыми я веду дела, тогда вы бы услышали, что моего слова достаточно для любого.

В бизнесе я хороший друг, но если меня обманывают, то я становлюсь плохим врагом.'

"Что такое наличные без залога?"

"Миллион американских долларов на первый год, выплачивается ежеквартально, первый платеж при подписании документа, и я бы предположил, что кипрский банк был бы наиболее удобным. Я не торгуюсь на данном этапе. В конце первого года мы пересматриваем условия, но я гарантирую, что платежи за первый год будут меньше, чем за второй. Таково мое предложение.'

Они сломались.

Мистер, Орел и Аткинс остались в комнате под присмотром Ротвейлеров. Аткинс поднялся со стула и небрежно остановился возле низкого столика, на котором лежал автомат Калашникова. Это было то, за что ему платили.

Орел вытер пот со лба. Он ничего не сказал, потому что мистер закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и заснул, как кошка, как будто не было никаких проблем, только сотрудничество.

Из кофейни они могли наблюдать за выходом здания на улицу. Они пробыли там час, и Джоуи начал нервничать. Они допивали вторую чашку кофе. Каждые десять минут один из мужчин в черном, с татуировками, бритой головой и отвисшим животом, ходил до конца квартала и обратно, и каждый раз заглядывал в магазины, бары и витрины кафе. Они должны были находиться рядом со стеклом, чтобы иметь четкий обзор входной двери. Они были единственными иностранцами там.

Прошло три года с тех пор, как Джоуи выполнял регулярные обязанности по наблюдению. В хороший день в Лондоне весь гольф-клуб Сьерра-Квебек - двенадцать из них - был бы использован для такой слежки и три машины; в плохой день их было бы восемь, и все равно три машины. Итак, их было двое, и фургон был припаркован выше по улице. Последние два раза, когда человек в черном рассматривал их через окно кафе, Мэгги держала его за руку и по-лабрадорски заглядывала ему в глаза, как будто они были любовниками. Дома это называлось Джек и Джилл, мужчина-старший офицер и женщина старший офицер привлекали меньше внимания, чем двое мужчин, и иногда дело доходило от рукопожатия до поцелуев, а иногда от поцелуев до ощупывания, а иногда и до постели в конце смены. Она снова держала его за руку. Тень мужчины промелькнула за окном. Не часто Джоуи заглядывал в глаза Джен и изучал ее лицо. Глаза и лицо напротив него были морщинистыми, постаревшими. В них была холодность. Он думал, что не имеет для нее значения

- у них не было ни светской беседы, ни откровенности. В гольф-фургонах и автомобилях Сьерра-Квебек, и на тротуарах, когда они снимали "Джека и Джилл", и в пабах, и в офисе после этого, все они узнавали о жизни друг друга и вмешивались в нее. Тень прошла снова, и ее рука выскользнула из его. Прикосновение ее пальцев к его руке ничего для нее не значило, и они оба смотрели на входную дверь. Он свирепо уставился в окно и почувствовал ее веселье.

Джоуи отдернула руку и сжала ее. Он думал, что она закричит, но она этого не сделала. "В своей жизни мистер выигрывал каждый раз. Я Джоуи Кэнн, и я никогда не выигрывал, ни черта. Мистер - победитель, а Джоуи Кэнн - неудачник. Дома это не было бы соревнованием.

Мы не у себя дома... Не недооценивай меня. Я думаю, что если он выйдет за рамки своих полномочий, я мог бы просто стать победителем.'

"Я хочу обдумать то, что ты предлагаешь".

"Разумный".

"Интересуюсь деталями, а потом продолжаю говорить".

"Принято".

Они никогда не должны были приходить, Орел убедил себя. Он должен был устраивать давно организованный ужин, выбирать вина из погреба, возиться в фартуке за спиной Мо на кухне, наливать напитки президенту Юридического общества округа, недавно вышедшему на пенсию государственному служащему Министерства внутренних дел, хирургу-консультанту, богатому фермеру и их женам. Теперь в конце стола осталось бы пустое место. Его там не было, потому что без мистера не было бы ни садовника, ни загородного дома, ни самодовольных жирных ублюдков в качестве гостей. Мистер позвал, и Орел прыгнул...

В течение десяти минут в зале раздавался шепот, затем Сериф повел своих людей обратно, и мистер резко проснулся.

"И я предлагаю встретиться сегодня вечером за ужином, чтобы обсудить детали".

"Сериф, боюсь, я не могу этого сделать".

"Я предлагаю вам поужинать в моем ресторане, где подают лучшую еду в Сараево и лучшее вино".

"Я никогда не смешиваю еду с бизнесом".

Собаки скулили у двери. Они спали до окончания собрания, но проснулись в тот момент, когда Сериф покинул комнату. Орел слушал, но его глаза не отрывались от собак и их челюстей.

Ротвейлеры оскалили зубы, когда заскулили, и воздух в комнате и ковры провоняли ими.

Сериф повернулся к двери, хлопнул в ладоши, затем выкрикнул имя. Молодой человек, который вошел, не был в форме охранников. Орел подумал, что выкрикнутое имя было "Энвер". Он был бледным, с гладкой кожей и без татуировок; его рубашка была из бордового шелка, а светлые волосы спадали на воротник; его брюки были узкими и белыми. Немногое ускользнуло от Орла. Молодой человек, Энвер, неторопливо вошел в комнату, в то время как каждое движение охранников было резким. Он нес два коротких плетеных поводка, что-то тихо промурлыкал собакам, пристегнул поводки к ошейникам с шипами и выдержал напряжение, когда они проскочили перед ним через дверь. В сельской местности, за ужином со своими друзьями, Орел употребил бы слово "педик", но никогда в присутствии Мистера. Тяжелый взгляд Исмета Мухича наблюдал за ним и не мог не заметить его облегчения от того, что эти скоты ушли из комнаты.

"Ты не любишь собак? Собаки заставляют вас нервничать? Говорю вам, они очень нежные. Они сильны, но они мягкие. Я называю их Майкл и Руперт. Здесь они были генералами британской армии, возглавлявшими силы ООН. Как и ваши генералы, они демонстрируют агрессию, но не пускают в ход зубы. Они оставили нас сражаться, а сами спрятались за своими мешками с песком.

Это были Село, Како и я, которые удерживали город. Без нас он бы пал.'

Испепеляющий взгляд снова повернулся к мистеру. "Ты не хочешь поужинать со мной?"

"Всегда лучше заниматься бизнесом с ясной головой и пустым желудком".

"Завтра в то же время, это приемлемо?"

"Завтра в то же время, и после того, как с делами будет покончено, я был бы рад поужинать с вами ..."

Мистер сделал паузу. Затем сказал, как будто это была запоздалая мысль,

"Что случилось с моим другом?"

Выражение озабоченности скользнуло по лицу Серифа. "Это было очень грустно. .. Мне все еще грустно по сей день... Я чувствую ответственность.'

"Почему ты чувствуешь ответственность?"

Он был в Mister с 1972 года. За двадцать девять лет он научился распознавать каждую интонацию голоса мистера. Вопрос был задан так мягко, без злого умысла. Что он знал о мистере, вопрос никогда не задавался ради того, чтобы он услышал свой собственный голос. Его вопросы либо искали информацию, либо расставляли ловушку.

"Он был моим гостем, я был его хозяином. Мы ужинали в моем ресторане. Он был очень счастлив. Он много пил.

Он покинул нас. Я предложил ему водителя, чтобы отвезти его в отель, он отказался. Он сказал, что предпочел бы пройтись пешком. Я думаю, ему хотелось подышать свежим воздухом.'

Кранчер никогда не ходил пешком, когда мог ездить верхом, Он брал такси, чтобы проехать всю улицу. Кранчер в душе был мальчишкой-перевозчиком, и его восхищением было то, что им двигали. На заднем сиденье лимузина с шофером он был парнем из Эттли Хаус, который сделал все хорошо... Орел подумал, что для ужина с Исметом Мухичем и остальными мерзавцами из низших слоев общества Кранчер потратил бы целых полчаса на то, чтобы переодеться. Лучшая одежда для лучшего впечатления. Выполняя задание для Мистера, дитя его собственного разума, было немыслимо, чтобы Кранчер клюнул на соус.

"У меня есть друзья в полиции. Было проведено самое тщательное расследование, и было сделано вскрытие.

У тебя есть друзья в полиции? Как бизнесмену это необходимо, вы понимаете. У меня есть копии отчета о вскрытии и заявления свидетелей, которые видели, как он направлялся к реке. Если бы они тебе понравились...?'

"Думаю, я бы так и сделал. Это очень заботливо с твоей стороны.'

Стул был повернут, шкаф из старинного розового дерева был открыт, чтобы показать сейф. Бедра Исмета Мухича скрывали комбинации, которые он поворачивал, чтобы разблокировать его, и снова скрывали их, когда он был повторно заблокирован. Документы были переданы мистеру, который передал их ему. Он бросил четыре листа в свой атташе-кейс.

"Но они не переведены".

"Не волнуйся, Сериф. Я передам их его семье и добавлю ваши соболезнования. Я ожидаю, что его семья найдет кого-нибудь, кто будет переводить для них. Тогда завтра, в то же время - и это доставит мне удовольствие.'

Это было время улыбок, рукопожатий и похлопываний по спине, а затем они спустились и вышли на улицу.

Они шли, трое в ряд по узкому тротуару, к припаркованной "Тойоте" с затемненными стеклами. Мистер сказал им, что он будет ходить, ходить и думать, и он сказал Орлу, что тот должен начать работать над проектом соглашения о сотрудничестве. Он сказал Аткинсу, что к вечеру ему нужен рабочий перевод статей. Перед ними была небольшая лужайка, по которой бродили и принюхивались ротвейлеры, а рядом с ней мужчины в тонких пальто наблюдали за шахматной партией, разыгрываемой на черно-белом тротуаре фигурами высотой по колено, как будто это было лучшее шоу в городе. Молодой человек, Энвер, последовал за шахматами и выпустил собак на свободу.

Мистер сказал: "Если это то, что я думаю, тогда река зовет гребаного красавчика". Засунув руки в карманы, он ушел. Это был момент, в который Орел знал с двойной, черт возьми, уверенностью, что им никогда не следовало приходить.

"Что мне делать?"

"Это твой крик, Джоуи, ты делаешь все, что считаешь правильным".

"Тойота" проехала мимо "Мистера" и уехала в сторону Мула Мустафе Басеския. Он шел и, казалось, ему было все равно.

"Мы разделяемся?"

"Это довольно очевидно".

"Но ты не можешь выследить один на один".

"Как мы говорим в боксе восемь пятьдесят, если станет тяжело, "вам просто придется крутить педали немного сильнее". Попробуй это в качестве совета.'

Она забралась в фургон и уехала.

Джоуи прошел мимо шахматной партии и собак. Он видел, как они выходили из подъезда, и знал, что это собаки Исмета Мухича. Он отвернул голову, чтобы молодой человек с собаками не увидел его лица. Он сократил разрыв. Мистер остановился, поэтому остановился и Джоуи. Мистер разглядывал витрину магазина. То, что они говорили на учебных курсах по наблюдению, о чем всегда следует помнить, заключалось в том, что девяносто пять процентов дней, проведенных объектами, были полностью невинными и законными. Мистер рассматривал витрины. Он разглядывал драгоценности в витрине. Может быть, мистер думал о принцессе

... Он шел обратно. Он приближался...

Джоуи был заморожен. Не знал, что делать. На учениях или в "Зеленых полосах" по-настоящему цель находилась бы в боксе и прикрывалась бы восемью, десятью или двенадцатью сотрудниками; Джоуи вышел бы за пределы оцепления. Он не мог отступить, не тогда, когда был один на один. Пространство тротуара сомкнулось между ними. Его учили, если до него это дошло, что худшее преступление - это выставлять себя напоказ... Мистер был в трех шагах от него. Джоуи мог видеть, как хорошо он побрился, и что его галстук был ослаблен легким рывком, а волосы на голове были подхвачены ветром... Мистер остановился перед другой витриной, где были выставлены итальянские и французские шелковые шарфы.

Блестящее, важное решение дня - часы Cartier bloody или шарф Givenchy bloody, браслет из золота высокого карата или накидка на плечо от Ива Сен-Лорана. Затем мистер повернулся и пошел дальше, как любой другой чертов турист, который откладывал покупку подарков до последнего дня. То, что узнал Джоуи, воодушевило его. Мистер не делал восьмерок, и не делал вырезов в дверном проеме, и не делал двойных защитников. Он был Неприкасаемым, вдали от дома, и не использовал методы борьбы с слежкой, которые были бы его второй натурой, чтобы сжечь "лакея". Такова была уверенность ублюдка, почему это не было "без конкурса".

Джоуи последовал за ним и прильнул к виду подвижных плеч своей цели.

Декабрь 1995

Испанские войска доставили их на последний отрезок пути обратно во Враку. Молодые люди из подразделения, которое было набрано из региона Андалусия, легко сняли хрупкое тело Хусейна Бекира с кузова трехтонного грузовика. Он принял их помощь, но не позволил им забрать у него маленький чемоданчик. Его когтистые руки с прожилками повисли на нем. Затем они сняли Лайлу, его жену и внуков.

Он смотрел на долину и впитывал в себя зрелище того, что было знакомо и запоминалось. Прошло на три года меньше двух недель с того дня, как он ушел.

Он смотрел на реку и поля, на разрушенную деревню над ними и горы за ними, и все время сжимал свой чемодан, потому что в нем было все, чем он владел. Лайла была рядом с ним и держала его за руку; внуки стояли вокруг них.

Это было долгое путешествие.

Тридцать дней назад по телевизору в палаточном лагере в Тузле показали подписание соглашения в военном лагере в далекой Америке, в местечке под названием Дейтон в штате Огайо. Это произошло под крылом огромного бомбардировщика в музейном ангаре. Он не знал, как трудно было американским переговорщикам добиться этого соглашения, и не мог постичь детали карт и компьютерной графики, использованных для определения новых границ, которые должны были решить, кто где должен жить, но карта по телевизору показывала красную линию, проходящую через его долину, и он знал, что может вернуться домой. Возвращение домой было всем, что его волновало.

На следующее утро после объявления из Дейтона Хусейн вывел свое крошечное племя из палаточного лагеря. В глубокую зимнюю погоду они шли пешком, добирались автостопом, ехали на телегах, запряженных буксующими лошадьми, их перевозили на военных грузовиках, они просили подвезти их на автобусах, когда у них не было денег на билеты, и они пересекли разоренную страну. Они спали в заснеженных лесах, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, и в разрушенных домах, и в разрушенных хозяйственных постройках ферм, и среди крупного рогатого скота, и свиней, и в подъездных колодцах многоквартирных домов в городах. Они ели траву и гниющую капусту, которые были соскоблены с покрытой льдом земли, и они просили еды. За неделю до этого они продали кольцо Лайлы, подаренное ей в день их свадьбы, последнее, что у них было ценного, и купили копченой ветчины и картофельного бульона, которых хватило бы на ведро.

В восьми километрах от Враки, в кафе, где в прежние времена они останавливались выпить кофе и бренди по пути на скотный рынок, они обнаружили здание без крыши и взвод испанских солдат. Лайла сказала ему, что прошлой ночью иностранцы дали им кров и одеяла только из-за внуков и пообещали забрать их утром.

Каждый мускул в его теле был напряжен от путешествия. Он стоял и смотрел, как боль пронизывает его насквозь, а она цеплялась за его руку. Было яркое солнечное зимнее утро, и длинные тени, отбрасываемые от голых балок крыш деревенских домов, падали на его лицо, а также на лица его жены и внуков, подчеркивая тонкую кожу, покрывающую их кости, и запавшие глаза. Если бы Лайла не держала его за руку, он бы споткнулся и упал от усталости и голода. Все было так, как он помнил.

Офицер с переводчиком маячили у него за спиной.

Дома пекаря, кузнеца и инженера были такими, какими он видел их в последний раз, - разрушенными артиллерийским огнем, открытыми небесам, демонстрируя обои и ковры в верхних комнатах, где внешние стены были пробиты. Минарет был разрушен прямым попаданием танкового снаряда, точно так же, как и раньше. Сорняки росли на мощеной деревенской улице. Он, пошатываясь, сделал несколько коротких шагов вперед, миновал конец здания, которое было деревенским залом собраний и школой для самых маленьких, прежде чем они стали достаточно взрослыми , чтобы ездить на автобусе, и он увидел свой собственный дом. Дерево, у которого не было листьев, чтобы украсить его ветви, выросло из отсутствующей черепицы на крыше

... Раздался жалобный плач. Теперь его слух стал хуже, и он слабо расслышал звук, а вместе с плачем раздался жалобный скулеж. Пришел кот. Он услышал вздох Лайлы, затем возбужденные крики своих внуков; в течение трех лет он не слышал, чтобы они кричали от счастья. Кот вырвался из тени с белыми, черными и коричневыми отметинами и, продираясь брюхом сквозь сорняки, пополз к ним. Внуки подбежали к нему, и он остановился, выгнул спину, уткнулся носом в их ноги, прежде чем они подхватили его на руки, прижали к себе и передали между собой. Слезы текли по его лицу и просачивались сквозь короткую бороду.

Затем он увидел собаку. Он не мог взять это с собой. Каждое утро или вечер, в адской жаре палатки или на пронизывающем холоде, он думал о собаке и произносил тихие слова извинения; он помнил камни, которые бросал в нее, чтобы она не последовала за ними из деревни. Собака была такой худой, и она подползла к нему, испуганная. Он бросал камни в собаку и кричал, чтобы она убиралась, и он слышал, как она взвизгнула, когда камень попал ей в живот, но она до последнего слушалась его и вернулась в покинутый дом. Он затрясся от рыданий и неловко наклонился, потер рукой его грудную клетку и увидел блох, бегающих по его пальцам.

Через переводчика офицер сказал: "Это то, что мы должны делать, сопровождать людей обратно в их дома. Тебе будет трудно жить здесь. Это против моего решения позволить тебе остаться.'

"Я не уйду. Ты готов застрелить меня?'

"Мы сделаем для вас все, что в наших силах. Мы оставим хлеб, молоко и немного мяса. Мы придем снова с большим количеством.'

"Я говорю вашему Богу, что он должен заботиться о вас".

"Мой двоюродный дед сражался в гражданской войне в моей стране.

Я понимаю, что люди должны вернуться домой, начать все сначала и забыть.'

"Это будет трудно забыть".

"Если ты не забудешь, что это то, что сказал мне мой двоюродный дед, и простишь, тогда никакая жизнь невозможна".

Хусейн посмотрел мимо своего дома, и колодца, и вниз, на дорогу к броду, и через реку. Он увидел свои выровненные пожелтевшие поля, покрытые черным мертвым чертополохом, коричневой мертвой коровьей петрушкой и серой мертвой амброзией, и он увидел поваленные столбы в винограднике. Он искал мотки новой колючей проволоки.

"Это моя земля, они установили мины на моей земле. Ты знаешь, куда они их кладут? Они помечены?'

"Они уехали две недели назад. Сербы сказали мне, что трасса безопасна. Командир сказал, что у него нет записи о том, где были заложены мины, поэтому они не огорожены. Даже если бы они были огорожены, было бы трудно определить их положение. Мины плавают в земле. Это странное слово для употребления, но это то, что происходит. Они могут перемещаться на много метров. Командир не дал бы мне никакой информации.'

"Неужели я забыл это? Прощаю ли я их за это?'

"Если вы этого не сделаете, тогда у вас нет жизни - я могу дать вам немного масла для обогрева и несколько одеял".

"И мне понадобятся спички. Чтобы разжечь огонь, мне понадобится много коробков спичек.'

"У тебя будут спички. Также я могу подарить тебе свечи.'

"Когда в последний раз шел дождь?"

"У нас месяц не было дождя, поэтому река разливается. Используйте реку для получения воды, но прокипятите ее. Я не знаю, наткнулись ли эти люди на колодец и испортили ли его.

Кладбище осквернено. Было бы разумно предположить, что колодец нельзя использовать.'

"Да хранит тебя твой Бог".

Хусейн стоял на вершине дорожки с кучей одеял, картонной коробкой с едой и молоком, пластиковым пакетом из-под спичек, свечами и канистрой с топочным маслом. Ветер дул ему в лицо с запада. Земля под его ногами была сухой, как камень. Собака лизнула его руку, когда он наклонился, скрипя суставами, и пощупала траву и не обнаружила там влаги.

Он вернулся на свою землю, спустился по тропинке и перешел реку вброд. Вода текла выше его колен, а камни под ботинками были скользкими, как стекло, но его воля помогла ему совершить переход. В его руках были канистра с маслом, пакет со спичками и свечи, которые оставались сухими и высоко поднятыми, даже когда он спотыкался. На противоположной стороне брода он посмотрел на дом своего друга и задался вопросом, как у того дела и где он, мертв ли он и лежит ли в безымянной могиле, находится ли он в далеком лагере и все еще видит сны о долине. На трассе, недалеко от дома Драгана Ковача, вода хлюпала в его ботинках, он потянулся, чтобы набрать пригоршни сухой травы, сделал из нее небольшие кучки, а затем пролил на них топочное масло. Ветер сильнее дул ему в спину, и он приветствовал это. Он мог видеть впереди себя грудные клетки своих животных, а над ним кружил ястреб. Когда он сделал дюжину маленьких холмиков из сухой травы, зарыл в них половинки свечей и сбрызнул их маслом, он зажег фитили свечей.

Пожары бушевали, затем опустошили, затем захватили. Он слышал в лагере в Тузле, что огонь уничтожил мины.

Потрескивающая стена пламени медленно продвигалась по его пастбищам и переместилась на землю, которую в прошлые годы он вспахивал для выращивания овощей и кукурузы. Огромная дымовая завеса нависла над его долиной и была отнесена ветром за линию огня. Он верил в то, что ему сказали в палаточном лагере. Доказательство было во взрывах.

Семь раз земля раскалывалась и взлетала вверх от взрывов; и шрапнель свистела над его головой. Ветер поднимал пучки горящей травы и относил их за пределы линии, распространяя огонь. Справа от него, далеко по направлению к линии огня, был островок травы, окруженный черной выжженной землей. Пламя двинулось дальше и оставило остров позади.

Хусейн Бекир слышал в лагере, что на пожаре взорвались мины. Эксперты не сказали ему, что пострадают только ближайшие к поверхности мины; другие будут тлеть, но не взорвутся; у некоторых будут прожжены колья, и они упадут, но не взорвутся; у некоторых расплавятся нейлоновые растяжки, но они останутся на месте, и их антенны будут по-прежнему смертоносны; а у некоторых есть металлическая проволока, которую огонь не разорвет.

Каждый раз, когда взрывалась мина, он испытывал дикое возбуждение, как будто к нему возвращалась молодость.

Молодой кабан в панике убежал с травяного острова. Он побежал обратно по земле, покрытой огнем, и направился к дорожке, где стоял Хусейн.

Он в паническом бегстве преодолел двадцать пять метров, когда его высоко подняла вспышка света и столб дыма. Он увидел, как хлынула кровь, когда оно было в воздухе, и его правая нога свободно отлетела, когда оно падало.

Хусейн Бекир отвернулся. Он думал, что потратил впустую половину топлива для отопления, половину свечей и две коробки спичек. Он вернулся через брод.

Джоуи потерялся в вечерней темноте, отправился на свое рандеву.

Когда она была на улице или в фургоне и тащилась за кем-то, Мэгги одевалась по-рыночному. Когда она припарковалась в фургоне, на заднем сиденье, в компании с наушниками и книгой, она была одета по-домашнему.

Аккуратные юбки, блузки, кардиганы и практичная обувь остались в гардеробе отеля. Она была в черных джинсах, свободном черном свитере с круглым вырезом и черном платке поверх волос. Она была маленькой, мечущейся тенью, когда подошла к полноприводной Toyota, пригнулась и пролезла под ней на спине. Маленьким перочинным ножом она соскребла с днища автомобиля ил, корку соли и лакокрасочное покрытие.

Она сделала квадрат из чистого металла, который был достаточно большим, чтобы вместить магнит устройства. Она назвала устройство, на своем собственном жаргоне, ВЫДРОЙ. Это позволило бы посылать сигнал маяка на два километра в населенном пункте и на расстояние до трех километров в сельской местности. Это был единственный раз - Выбросить оборудование, не предназначенное для извлечения. Когда задание будет выполнено, ей придется установить жучок-зонд в комнате 318 здания, возвышающегося над ней, но маяк будет оставлен.

Она уже узнала из своих наушников, что Target One не пользовался телефоном в отеле и не проводил встреч в номере.

Она слышала, как он принимал душ, одевался, насвистывал себе под нос, и она слышала, как он храпел, когда дремал на своей кровати. Единственный раз, когда она слышала его голос, был, когда он поблагодарил горничную и дал чаевые за возвращение белья. Она зря тратила свое время и хотела бы оказаться дома, с коллегами, которые имели для нее значение, и с работой, которая имела крупицу важности. Она думала, что Джоуи Кэнн - худощавый, напряженный, его очки в камушках, скрывающие половину лица, - не прошел бы дальше этапа первого собеседования для найма в ее мир.

Она услышала, как Объект номер Один кашлянул, чтобы прочистить горло, затем дверь комнаты закрылась, затем наступила тишина.

Сначала мистер прочитал документ, подготовленный the Eagle и распечатанный на его ноутбуке. "Этого хватит", - сказал он.

Он вернул его, и официант подошел, чтобы принять их заказ. Он снова отказался от предложения Аткинса выйти и найти ресторан подальше от отеля. Он сделал свой заказ, позволив остальным сообщить официанту, что они будут заказывать, затем нетерпеливо щелкнул пальцами Аткинсу, ожидая, что ему передадут бумаги. Он просмотрел переведенные свидетельские показания и подумал, что они были удобно аккуратными.

- У тебя есть карта улиц? - спросил я.

Аткинс развернул свою крупномасштабную карту города и разложил ее по их установленным местам. Мистер указал на третье свидетельское показание и адрес уволенного солдата-инвалида. Аткинс перевернул карту и провел пальцем по указателю улицы; он сказал, что улица Хамдие Капразица находится в районе Добриня. "Это примерно то место, которое я показал тебе с самолета, когда мы прилетели. Это старая линия фронта.'

"Не могли бы вы найти это для меня?" - спросил мистер.

"Да - что, утром?"

"Сегоднявечером. Согласно его заявлению, он был последним человеком, который видел Кранчера живым.'

Орел набросился на его булочку.

"У тебя проблема?"

"Нет проблем, мистер, если это то, чего вы хотите".

"Я хотел бы увидеть его и услышать, как это было с Кранчером непосредственно перед тем, как он упал в реку. Он был хорошим другом.'

Официант отнес поднос к их столику.

"Я потерял ногу на войне. Это снимается на колене. Ампутация была проведена не очень хорошо. Это были обстоятельства операции. У меня не может быть искусственного. Пень не позволяет этого. Мы сражались здесь, чтобы удержать вход в туннель в аэропорту. У тебя есть для меня деньги?'

Комната была ямой с грязью. Не было ни электричества, ни огня. В жестоком свете фонарика Фрэнка ему могло быть тридцать или пятьдесят. Лицо было осунувшимся и бледным, волосы поредели, а руки постоянно дрожали. Он лежал на кровати из мешковины, газет и подушек, на которых не было чехлов и торчали перья. Там воняло старыми фекалиями и мочой. Когда луч фонарика блуждал по комнате в поисках его, он пропустил три шприца. Джоуи наблюдал за ним, и Фрэнк перевел: "У меня должны быть деньги. Хочешь знать, что я видел?

Я ничего не говорю без денег.'

Он держал костыль поперек груди, как бы защищая себя. Его глаза потускнели в своих глазницах. Его рукава, обе руки, были закатаны. Джоуи подумал, исходя из того, что он знал об оружии-подушечке для булавок, что этому человеку сейчас было бы трудно разобраться с венами. Джоуи вытащил деньги из кармана и протянул их Фрэнку. Маленькая пачка банкнот была брошена в свет факела на колени мужчины, над обрубком.

Джоуи увидел, как пересчитывают деньги, и в тусклых глазах промелькнуло то, что он считал хитростью.

Записки были спрятаны под кроватью из мешков и газет.

"Иногда я хожу в город за покупками. Если я покупаю здесь, потому что я не могу защитить себя, потому что у меня культя, иногда на меня нападают из-за моих денег. Я иду в старый квартал. Там это дороже, но на меня не нападают. Также в старом квартале я могу попросить денег у иностранцев. Там много иностранцев, и иногда они добры... Хочешь знать, что я видел? И больше денег, когда я скажу тебе ...? Вы джентльмены, я думаю, вы будете добры.

Я рассказал полиции о том, что видел. Он был на мосту. Он перегнулся через перила, и его тошнило. Я думал, что это алкоголь сделал его больным. Он едва мог стоять, и когда его хватка на перилах ослабла, он чуть не упал через них. В ту ночь река была очень высокой. Я отвел взгляд.

Кто-то пришел, и я пошел к ним, чтобы попросить денег. Мне было отказано. Я снова поискал его, но не увидел.

Должно быть, он ушел в реку. Кто-то еще пришел, и они дали мне денег. Я пошел покупать. Два дня спустя, когда я вернулся на мост, полиция остановила меня и спросила, видел ли я что-нибудь, и они показали мне фотографию этого человека.'

Руки, сжимавшие костыль, затряслись сильнее.

Джоуи ледяным тоном сказал: "Не могли бы вы спросить его, пожалуйста, в каком подразделении он был, когда потерял ногу?"

Ответ пришел через Фрэнка. "Я был с бойцами во главе с Исметом Мухичем. Мы должны были удержать Добриню, мы...

Джоуи развернулся на каблуках. В школе был учитель, который пытался вновь ввести латынь в учебную программу. Джоуи был в маленьком классе. Мало что из этого осталось у него. Юлий Цезарь перешел реку Рубикон и сказал: "Iacta alea est. " И они перевели Светония, который цитировал Цезаря:

"Пойдем туда, куда призывают нас знамения богов и беззакония наших врагов. Теперь жребий брошен.'

Шаг был сделан, и отступления от его последствий не было. А на уроках английского языка они читали "Ричарда III" Шекспира: "Я поставил свою жизнь на роль актера, / И я выдержу риск умереть".

Он спустился по лестнице.

Шел легкий снег, но недостаточно сильный, чтобы осесть.

Фрэнк прошел мимо него и направился к задней части маленького грузовика. Его окна были закрашены. Его рука была на ручке двери.

"Это то, чего ты хочешь?"

"Это то, чего я хочу".

"Это нарушает все правила в моей жизни ... "

"И мой", - сказал Джоуи. "Просто смирись с этим".

Фрэнк открыл дверь. Четверо мужчин выбрались наружу.

Они были одеты в серо-голубые комбинезоны, а их лица были скрыты балаклавами. Фрэнк коротко поговорил с ними.

Никто, казалось, не смотрел на Джоуи, как будто он был неважен. Они целенаправленно направились ко входу в квартал. Он не был представлен им, темным, молчаливым, курящим фигурам в задней части фургона, когда Фрэнк забрал его, и они поехали в Добриню.

Фрэнк сказал, что они находятся на границе без опознавательных знаков.

Кварталы на дальней стороне улицы были отстроены заново, дыры заделаны, установлены новые пластиковые окна и уличные фонари. Огни не выдержали ширины улицы, но погасли в центральной травянистой резервации. Они стояли в промозглой темноте. Фрэнк сказал ему, что когда они рисовали линии на карте в Дейтоне, которые положили конец войне и обозначили новые этнические границы, они использовали тупой карандаш. Карандашная пометка на карте была шириной в пятьдесят метров: восточная сторона Хамдие Капрожице осталась на ничейной земле, невостребованной ни мусульманскими властями, ни сербами. Небольшие группы людей проплывали мимо них. В Британии у Джоуи никогда не было даже дубинки, когда он поздно ночью выходил на разведку, только фонарик с длинной ручкой.

Он думал, что ничейная земля - это территория дилеров и толкачей. Единственное, во что он верил из слов солдата-инвалида, так это в то, что здесь, в темноте, на него могут напасть и отобрать деньги, необходимые для героина. Он задавался вопросом, как долго, делая то, что он сам не мог сделать, мужчины будут. Он сказал: "Они не будут ошиваться поблизости, не так ли

- Боже, что за место - твои головорезы?'

"Не бандиты, Джоуи. Я называю их четверкой Sreb. Если вы не знаете историю человека, вы не называете его бандитом.

Когда вы не обременены фактами, лучше всего высказывать свои суждения кратко. Я встретил их в Сански Мост, это крайний запад страны. Когда такие люди, как я, впервые прибывают, нас отправляют куда-то на месяц акклиматизации, прежде чем начнется постоянное размещение. Они были настолько далеко от дома, насколько это возможно, потому что домом был восток. Затем я снова встретился с ними в Сараево. Они двоюродные братья, и все они из деревни Бибичи, которая находится к югу от города. Это была большая семья. Во всех домах в деревне жила семья. Все они были полицейскими. Когда началась война, Сребреница была осаждена, а они, как полицейские, были на фронте, в окопах. Население города выросло с девяти тысяч до войны до пятидесяти тысяч во время осады. Тогда это подходит... Это долгая история, почему он пал.

Я говорю тебе это, потому что ты никогда больше не увидишь этих людей, и тебе будет полезно подумать о них, когда ты будешь лежать дома, уютно устроившись в теплой постели, и твоя самая большая проблема - вспомнить, разыгрывал ли ты новую партию гребаных лотерейных номеров на выходные... Женщины и дети, по их расчетам, будут вывезены под наблюдением ООН, потому что Сребреница была обозначена как

"безопасное убежище". Никто в то время - и меньше всего генералы ООН и политики, которые ими руководили - не обладал достаточным чувством чести, чтобы гарантировать убежище, но о двуличии тогда не знали. Женщины и дети были бы защищены. Мужчины пробивались через горы, через леса.

Предполагалось, что самолеты НАТО нанесут ковровые бомбардировки по сербам, чтобы у мужчин был шанс на побег. Самые приспособленные из мужчин, лучшие бойцы и лучше всех вооруженные, были впереди колонны - четверка Sreb была впереди фронта, потому что они были лучшими. Чего они не знали, так это того, что позади них их отцы, дяди, племянники, дедушки были либо схвачены в Сребренице и убиты, либо были убиты, пойманы в ловушку и попали в засаду. Они считают, что их предали, и я не мог с этим поспорить , не только ООН и НАТО, но и их собственный народ. Что они думают, городу позволили пасть в рамках мирного соглашения в конце игры, им не дали оружие и подкрепление, чтобы удержать его. Мужчины семьи, все, кроме четверых членов Sreb, были убиты. Некоторые из их женщин повесились, чтобы их не изнасиловали, а некоторые задушили своих дочерей, чтобы с ними этого не случилось. Они вышли, и они неразделимы. Они ненавидят сербов за то, что было сделано с их семьями, и они ненавидят мусульманских лидеров за предательство их. Они прошли через ад, прошли через него и вышли с другой его стороны. Вы захотите знать, что я сделал такого, из-за чего они в долгу передо мной - не так уж много, по правде говоря. В Сребренице есть IPTF, и я организовал для себя день там. Я взял цветы и возложил их на складе, где несколько женщин покончили с собой, и на фабрике в Потокари, где были застрелены пожилые мужчины, и в лесу, где поймали молодых мужчин и перерезали им горло. Я сфотографировал, куда я положил цветы. Это все, что я сделал. То, что они там делают, их не беспокоит, после того, что они видели, ни на йоту... Так что, не будь, блядь, мягок со мной.'

Они вышли. Джоуи подумал, что если бы он мог видеть их лица, они были бы невыразительными. Не было напряжения в их телах и смеха в их голосах. Они сгрудились вокруг Фрэнка и тихо рассказали ему о том, что узнали.

Затем один из них вытер руки о сиденье своего комбинезона, пошарил в кармане и передал Фрэнку чистые банкноты. Он вернул их Джоуи.

Джоуи пересек реку.

"Переверните его", - сказал мистер.

Луч света от фонарика-карандаша последовал за ботинком Аткинса, когда тот перевернул мужчину с живота на спину.

Орел, стоявший позади Мистера, ахнул. Мистер мог видеть глаза сквозь опухшие веки и рот сквозь рассеченные губы, но остальные черты лица были потеряны в море крови. Мистер многое знал об избиениях - кулаками, дубинками, ботинками - это было то, что он делал в прошлом, и он чувствовал себя обманутым, потому что он сделал бы это снова, там, той ночью.

"Он ушел?"

Аткинс опустился на колени рядом с мужчиной и пощупал пульс у него на шее. Выпрямляясь, он покачал головой.

"Если он не ушел сейчас, то скоро уйдет", - сказал мистер.

"Мы должны убираться отсюда, мистер", - прошипел Орел.

"Это нездоровое место". Пистолет Аткинса был у него в руке с того момента, как они вышли из "Тойоты", и он оказался у него между ног, как только они въехали в Добриню.

"В наше время. Ты никогда не знаешь, когда за тобой наблюдают, поэтому ты никогда не убегаешь. Ты никогда никому не позволяешь видеть, как ты убегаешь. Дает нам пищу для размышлений - эй, Орел, - кто бы проделал такую шикарную работу... Драка наркоманов или моя подруга со щенками и симпатичным мальчиком? Пойдем, давай ляжем спать.'

Было за полночь, когда главный следователь ответил на звонок Гофа, получил категорические извинения за позднее время и был предупрежден о факсе, отправленном ему. ИТ-директор извинился перед своей женой, накинул халат и спустился в свой домашний офис.

Он прочитал:

От: SQG12/Сараево, Би-Эйч

Кому: SQG1/Лондон

Время: 00.18 15.03.01

Начинается сообщение:

Пункт первый - Цель номер Один в контакте с Исметом Мухичем, он же Сериф. В качестве подсластителя поставляется противотанковая ракетная установка (марка и происхождение неизвестны). В поле 850 установлен гостиничный жучок для Target One, пока результата нет - также маячок определения местоположения на транспортном средстве Target One. Цель номер один постоянно сопровождается целью номер два (Eagle) и целью номер три (Atkins).

Believe (не подтверждено) a-tml привезен в Би-Эйч в сухопутной благотворительной посылке из Боснии с любовью.

Пункт второй - Из полученной информации я узнаю, что Даббс, он же Кранчер, был убит Исметом Мухичем и его сообщниками. Это выбор, восклицатель.

Кранчера отвели в niteclub / ресторан Platinum City, принадлежащий IM. На вечеринке был Энвер - парень-игрушка, партнер IM. Я узнаю, что во время ужина сексуальные предпочтения Кранчера стали очевидны: он протянул руку под столом и сжал яички Энвера - чтобы продемонстрировать, я полагаю, свою доступность. Его хозяин, без сомнения, привыкший сам устраивать упомянутую демонстрацию, обиделся.

Очевидец просил милостыню за пределами Платинум Сити, обычная подача, слышал обвинения, высказанные на улице, когда Кранчера вывели из строя, видел, как я нанес Кранчеру отбивающий удар сзади по шее, видел, как головорезы сбросили Кранчера с моста в реку Миляка.

Сожалею, что очевидец отказался предоставить заявление, сделанное под присягой / подписанное выше.

Пункт третий - Полное разрешение на навязчивое наблюдение от судьи Зенджила Делича, подписанное и заверенное печатью. Бог знает почему, у Меня не нашлось времени спросить Его.

Пункт четвертый - Мое наблюдение: Объект номер один не знает о текущем наблюдении. Мнение разделяется вставкой 850.

Сообщение заканчивается

Он сделал небольшую заметку для себя. Он поговорит с Гофом утром. Прошлый опыт подсказывал ему, что опасность подстерегает, когда пешие люди уверены, что за ними никто не следит.

Глава девятая

Это был весенний день в Сараево, когда ничего особенного не произошло. На рассвете разразилась сильная снежная буря, которая пронеслась по склонам Игмана, чтобы окутать город, затем было ясное, холодное утро, затем яркий, теплый день, затем пасмурные сумерки, а вечером пошел дождь.

Самая длинная очередь в городе, от рассвета до заката, была у высоких, охраняемых ворот посольства Германии на Мейтас-Бука. Каждый день, когда он был открыт, там была очередь. В поисках виз и побега это растянулось вдоль улицы и за углом. Несколько человек за раз были допущены в скрытые здания за стеной. Многие из тех, кто стоял в очереди, не смогли бы добраться до начала очереди до закрытия офисов. Немногим из допущенных внутрь будет дан вход в Землю Обетованную. Ниже по течению реки Миляцка у дверей словенского посольства толпилась более короткая очередь из мужчин , которые также искали выход из обреченной страны.

Не было очередей в ожидании открытия магазинов на улицах Мула Мустафе Басески и Сарачи и

Бравадзилук Халачи. В витрины с дизайнерской одеждой, привезенной с улицы, заглядывали, но на кассах не звонили, и примерочные оставались пустыми. Бутики создавали впечатление яркого богатства, но это было подделкой. Никто не мог позволить себе платья, блузки, юбки и нижнее белье; большинство предметов обошлись бы государственному служащему в годовую зарплату.

Уличные рынки были переполнены с раннего утра, когда были установлены прилавки, до позднего вечера, когда их снесли и маленькие пикапы увезли то, что не было продано. Продукты - капуста, картофель, морковь, фасоль, лук, горох - доставлялись из-за южных границ, потому что в стране все еще стояли зимние морозы. На других прилавках была одежда, которая была ввезена контрабандой, без уплаты пошлины; она была дешевой и тонкой, не защитила бы от утреннего холода или вечернего дождя. Все, что было на рынках, поступало из-за границы, потому что маленькие фабрики через пять лет после окончания войны так и не были восстановлены.

На ступенях зданий, переданных в пользование международному сообществу, собрались иностранные мужчины и иностранные женщины, чтобы выкурить свои сигареты, большинство из которых было куплено на черном рынке.

Сигареты Marlboro, Winston и Camel, привезенные скоростными катерами из Италии или привезенные из Сербии, курились на ступеньках зданий, используемых Комиссией по имущественным претензиям перемещенных лиц, Европейским банком реконструкции, Международным комитетом Красного Креста, Международным бюро труда и Международным валютным фондом... и Управлением Высокого представителя, Управлением омбудсмена по правам человека и Организацией по безопасности и сотрудничеству в Европе... и Детский фонд Организации Объединенных Наций, Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии и Мировая продовольственная программа ... и Агентство Соединенных Штатов по международному развитию и Международная кризисная группа. Мужчины и женщины делали короткие перерывы, затем тушили свои сигареты и возвращались к управлению каждым ударом сердца в стране. Дороги, расписание автобусов, тарифы на почтовые расходы, удаление сточных вод, дизайн банкнот, расписание телевизионных программ

- жизнь города была в руках этих иностранцев, сегодня и каждый день.

Цыганские попрошайки бродили по улицам и жались на углах рядом с искалеченными ветеранами войны, которые показывали свои ампутированные конечности, но их перевернутые кепки и маленькие картонные коробочки оставались незаполненными. У города не было времени на благотворительность.

Министры правительства разъезжали между своими домами и офисами на заминированных автомобилях. Черный мерседес гангстеров мчался по узким улочкам. Итальянские войска, которым было скучно почти до сна, патрулировали в качестве шоу, но не имели права арестовывать и имели приказ избегать провокаций.

В уличных кафе молодые люди готовили наперсток эспрессо или банку кока-колы в течение часа и обменивались сплетнями о лучших способах поступить в австрийский, немецкий или скандинавский университет.

Ничего особенного не произошло.

Угорь повез мистера вдоль Змая-над-Босне, мимо отеля Holiday Inn, к башне А строительного комплекса UNIS на Фра-Андела-Звиздовица.

Отсеки снова управляли его разумом. На задворках его мыслей были отложены и проигнорированы вопросы, связанные с Серифом и сделкой, смертью его друга и залитым кровью лицом наркомана. Когда они спускались по тому, что Аткинс назвал Аллеей снайперов, мимо руин и изрешеченных снарядами кварталов, мистер размышлял о том, какие грузовики из Боснии с любовью могли бы привезти в город, и что они могли бы вывезти. Он был отдохнувшим и хорошо спал, но он хорошо спал в своей камере в Брикстоне. Он хорошо спал, потому что в голове мистера не было и тени неудачи.

Судя по звонкам Кранчера в Лондон, у него было имя.

Он выпрыгнул из кабины грузовика. Идея Кранчера нарисовать слоган "Босния с любовью" на бортах трейлера принадлежала ему. Когда торговля была налажена, грузовик и другие нуждались в узнаваемости. Он увидел три башни. Двое все еще были опустошены огнем и открыты для непогоды. В нижней половине этажей башни А горел свет, а наверху он увидел людей, работавших с опаской. Он вошел в похожий на пещеру коридор, назвал свое имя на стойке регистрации, и ему сказали, на какой этаж ему следует подняться, а также, что он должен подняться по лестнице , поскольку лифт не работал. До того, как Кранчер сообщил об этом, мистер никогда не слышал о Верховной комиссии Организации Объединенных Наций по делам беженцев. После пяти пролетов бетонных ступенек он вышел на площадку. Он поправил свой скромный галстук и пригладил волосы. Он чувствовал себя хорошо. Он спросил о ней на стойке безопасности и сказал, что он принес.

Она вышла через внутреннюю дверь, и ее приветственная улыбка и облегчение поразили его - яркий свет во тьме. "Я Моника Холберг, полевой офицер, но базирующаяся в Сараевском кантоне, а ты мой белый рыцарь. Как тебя зовут?'

"Я упаковщик. Мистер Упаковщик.'

"Я так рад тебя видеть, потому что у тебя есть грузовик, у тебя есть то, что мне нужно".

"У меня есть грузовик, мисс Холберг, и он до отказа набит одеждой, игрушками, всем, что, по мнению людей дома, могло понадобиться в Боснии тем, кому повезло меньше, чем им самим".

Это была лишь небольшая неправда. Грузовик не был

"переполняющий". У переборки в задней части трейлера было пустое место, где раньше находились пусковые установки и ракеты, пистолеты и устройства связи. Она сжала его руку. В бизнесе он имел дело с несколькими женщинами... только принцесса, которой он доверил все. Он пришел к своим сестрам с Орлом, когда их подписи были необходимы для контрактов на недвижимость и покупки облигаций. В доме коллеги он предельно ясно дал понять, что женщин не должно быть в комнате. Он никогда не был уверен в женщинах, за исключением принцессы - никогда не был уверен, что они чувствуют те же узы верности, что и мужчины, и что в комнатах для допросов, поздно ночью, измученные вопросами детективов по очереди, они будут смотреть в потолок и молчать.

Она отпустила его руку, и ее энтузиазм захлестнул с головой.

"Я так благодарен, так счастлив - это то, что, по словам вашего друга, мистера Даббса, вы привезете?"

"Только то, что он сказал. Не хотите ли подойти и посмотреть?'

Она сбежала вниз по лестнице. Ее светлые волосы рассыпались по воротнику куртки. Ему приходилось напрягаться, чтобы не отставать от нее. На ней не было косметики. Все его сестры, которым перевалило за пятьдесят, и девчонки-соплячки, которых они произвели на свет, все носили сумочки, набитые пудрами, соковыжималками для духов и кисточками для туши. Они ковыляли на каблуках. Она спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, в грязных старых прогулочных ботинках. Он изо всех сил старался не отставать. Она ждала его у подножия последнего пролета, ухмыляясь и выгибая брови, а он смеялся. Он не часто смеялся, но забавная ухмылка и поднятые брови заставили его улыбнуться. Они пересекли зал. Выйдя на крыльцо, он свистнул, привлекая внимание Угря в кабине грузовика, и указал на задние двери трейлера. Когда Угорь открыл их для нее, она атлетически вскарабкалась и начала срывать клейкую ленту с первой картонной коробки.

Свитера, куртки, вязаные шерстяные носки, пальто, брюки - все это было выброшено вверх, а затем засунуто обратно. Она посмотрела в глубину трейлера, и ее взгляд остановился на сложенных коробках.

"Они все такие, как этот?"

"Насколько я знаю, они такие и есть - но там есть все.

Это не просто одежда, это еще и игрушки.'

"Фантастика - это изумительно!"

Ее глаза загорелись. Мистер жил в мире, где энтузиазм был запрещен, а благодарность приводила к долгам.

Мистер пожал плечами. "Я рад, что все это поможет".

"Это то, что мне было нужно".

Она выпала из трейлера. Он не протянул руку, чтобы поддержать ее - она бы в этом не нуждалась.

Мистер сказал: "Я рад, что это востребовано. Я, честно говоря, думал, что у тебя будет больше такого рода вещей, с которыми ты не сможешь справиться ...'

Она прервала его, казалось, не думая о том, чтобы прервать его. "Когда-то, да, но не сейчас. Это "усталость донора". Люди за границей устали делать пожертвования Боснии.

Они не видят пользы и не слышат ничего хорошего. Они дают Восточному Тимору и Косово, и немного Чечне.

Для Боснии было окно, и люди заглядывали в него, сочувствовали и давали, но теперь окно закрыто. Беженцы страдают сейчас так же сильно, как и тогда, когда окно было открыто. Потребность столь же велика, но доброй воли не существует.'

"Я рад быть..."

"Раньше у меня были склады, заполненные щедростью людей в Европе, даже в Америке, но сейчас они пусты. Недалеко от Киселяка есть деревня. Мы вернули DPS - перемещенных лиц - обратно, чтобы они жили в своих старых домах. Они жалуются, они говорят, что у них ничего нет. Они говорят, что это хуже, чем лагерь беженцев.'

"Я счастлив, что..."

"Через три дня мы везем послов, администраторов и генералов в эту деревню, чтобы увидеть достижение возвращения этих людей домой. Нам нужны деньги для них, для всех полицейских. Более двух миллионов человек покинули свои дома во время войны. У нас должны быть деньги, чтобы вернуть их домой. Нам нужны международные обязательства, и с каждым месяцем это становится все труднее. Если люди, которых видят VIP-персоны, недовольны, жалуются, посетители не будут писать меморандумы, призывающие их правительства вносить дополнительные обязательства. Это очень маленькая деревня, но это очень важно..." Поток слов стих. На ее лице была невинность и широкая извиняющаяся улыбка. "Простите, я прервал вас - дважды".

Очень мало мужчин и еще меньше женщин, перебил мистер. "Это ничего. Я рад быть полезным - счастлив, что сделал что-то стоящее.'

"Мне нужен грузовик на сегодня днем, чтобы доставить".

"Наверное, лучше, если ты воспользуешься своим собственным водителем, кем-то, кто знает дороги".

"Конечно. Где вы остановились в Сараево, мистер Пэкер?'

Он легко уклонился от вопроса. "Я бы хотел, чтобы вы знали, что я намерен, что это не должно быть одноразовым.

Там, откуда взялся этот груз, есть еще много чего. Я хочу предложить регулярные поставки. Должно быть множество других людей, нуждающихся в той же помощи, что и в вашей деревне. Джейсон, отдай леди ключи. Я не знаю, как часто я сам смогу приезжать сюда, но я обещаю, что вы не в последний раз видели Боснию с любовью. Мне было приятно познакомиться с вами, мисс Холберг. Просто оставьте ключи на стойке регистрации, когда вернетесь, и Джейсон заберет их вечером. Вы должны меня извинить, мне нужно заняться несколькими вещами - и, удачи.'

Он неторопливо удалился. Каждую неделю в Сараево прибывал грузовик, прикрытый ярко раскрашенным логотипом "Босния с любовью" и наполненный любым хламом, до которого мог дотянуться Миксер.

И каждую неделю из Сараево отправлялся явно пустой грузовик со скрытым грузом класса А, который измерялся не в граммах и небольших килограммах, а в больших килограммах до тонны. В паромных портах, на пограничных переходах и на пограничных таможенных постах Босния, совершающая добрые дела с любовью, была бы привычным зрелищем. Ни один ублюдок в форме не остановил бы благотворительный автомобиль, въезжающий или выезжающий из... План Кранчера был в действии.

Он не дал ей названия отеля, в котором остановился.

Она была на пятом этаже, набирая по телефону номер пула водителей, Анки приносила ей кофе, и она лениво смотрела в окно, когда увидела его.

По опыту Моники Холберг, было всего несколько щедрых людей, которые хорошо работали и ускользали от всеобщего внимания, которым не нужны были медали, официальные поздравления и приглашения на международные приемы, которые избегали фотовспышек. Она думала, что мистер Пэкер был одним из них.

Со своего наблюдательного пункта она наблюдала, как он вошел в задний вход "Холидей Инн".

"Он не сможет провести собрание этим утром", - сказал молодой человек по имени Энвер. "Он сожалеет, если это доставляет вам неудобства".

Ответ Орла был резким. "Мистер Пэкер не только важная персона, он занятой человек".

"Собрание состоится во второй половине дня, в четыре часа. Я думаю, у него есть интересные новости для мистера Пэкера.'

"Я говорю за него - он будет там".

Они пили последнюю чашку в кофейне. Молодой человек нашел их там, приведя с собой собак. Орел посчитал, что в любом другом кафе, в любом другом городе мальчика и его собак вышвырнули бы вон. Одна из собак бросилась на тележку с тортами. Это было отвратительно, негигиенично. Орел оставил мистера и Аткинса за их столиком у окна и отправился перехватывать Энвера. Прошлой ночью у него было плохое предчувствие по этому поводу, и перенос встречи усилил его. Он никогда не видел сторону принуждения из бизнеса мистера, был изолирован от этого, но вид изуродованного лица наркомана выбил его из колеи. Между тремя и пятью годами назад мистер руководил небольшим подпольным бизнесом, связанным с правоохранительными органами. Фигура среднего ранга была в долгу у другого работника среднего звена, у которого не хватало мускульной силы, чтобы заставить себя заплатить. Мистер выкупил долг, за вычетом двадцати процентов, и разослал Карточки по кругу. Долг был выплачен - до или после того, как в ход пошли кулаки, дубинки или дробовик, - и норма прибыли мистера составляла один фунт из пяти, или десять тысяч из пятидесяти тысяч. Кранчеру нравилось называть это "диверсификацией", но мистер больше так не делал, потому что десять тысяч фунтов были чушью собачьей. Окровавленное лицо наркомана было спутником Орла во сне, и его характер был на пределе.

Они снова оттолкнули вас, мистер, они обходят вас стороной. Мы долго еще будем сидеть в этой дыре? Вот о чем я спрашиваю себя. Лично... '

Мистер мягко спросил: "Они предлагают другое время?"

"Четыре часа пополудни".

"Тогда это не проблема. Вот когда это так, прекрасно.'

"Итак, у нас есть день, чтобы взбрыкнуть". Орел фыркнул и сел, сбитый с толку. Он ожидал, был чертовски уверен, что увидит, как мистер зарычит от гнева из-за незначительного... но все было прекрасно. Он не понимал. Ранее Орел объяснял движение денежных средств и уведомление, необходимое для перевода значительных денежных переводов, затем необходимость принятия решений о переводе счета на Кайманах из долларов в евро и дальнейшем переводе средств в израильский банк ... и он сдался, потому что не привлек внимания Мистера.

Мистер сказал Аткинсу: "Ты знаешь это место. У нас есть половина утра и половина дня. Покажи мне окрестности. Мы займемся достопримечательностями.'

Орел остался хуже, чем в замешательстве. Он был сбит с толку.

"Ты хочешь, чтобы я сел за руль?"

"Я вполне способен - не обращай внимания на то, что я это говорю, ты сегодня настоящая мизери".

"Это так?"

"Расслабься, ты плохая компания из-за прошлой ночи?"

"Забудь, что я не... Это не твое дело.'

Она переключила передачи. Передача с маяка Toyota представляла собой непрерывный сильный звуковой сигнал. На экране, который она прикрутила под приборной панелью, с неизменной уверенностью вспыхнул огонек. Он произнес это по буквам прошлой ночью, после того, как вернулся в отель и послал свой сигнал. Он пришел в ее комнату, и ей пришлось освободить стул от своего нижнего белья, чтобы он мог сесть. Он рассказал это в пятнадцатиминутном монологе.

Все время, пока он говорил, он ни разу не взглянул на нее или на ее нижнее белье, когда она сидела на кровати в накинутом на плечи халате. Он уставился на задернутый занавес. Она отправила его в его собственную комнату, сказав, что утром все, как всегда, кажется лучше. В башнях Чаушеску был человек, старая гвардия, который изо всех сил цеплялся за работу, потому что в его жизни не было ничего другого, который был новичком в команде Олега Пеньковского, лучшего источника информации из Москвы.

Она была с ним в Бейруте и спросила его, каково было в здании Сенчури Хаус, доме до Тауэрс, когда они сначала услышали, что русский арестован, а затем, когда они услышали, что его казнили. Он сказал за королевскими креветками и бутылкой Бекаа: "Это как когда у тебя хорошая собака. Пока он способен извлекать оружие, он особенный. Когда он не может подбирать птиц, ты говоришь смотрителю, чтобы он этим занимался. Ты слышишь выстрел за конюшнями, и ты даже не моргаешь. Тяжелые вещи случаются, и это признает любой мужчина, который стоит полпуда соли. Она слышала, что старый воин умер через шесть месяцев после того, как они, наконец, выжгли его из здания... С тех пор она воспринимала то, что он сказал, как мантру.

Он был бледен с тех пор, как они встретились. Все время, пока они наблюдали за грузовиком и следовали за ним до лоуэра А, его пальцы были крепко сцеплены.

"Отсюда я могу видеть свою комнату". Мистер присел рядом с огневой позицией, и Аткинс услышал дрожь в его голосе.

"Они использовали форт для артиллерийского наблюдения", - сказал Аткинс. "Они не могли попасть в вашу комнату, не с такого расстояния, из снайперской винтовки, но они могли пробить ее танковым снарядом".

Он привел Мистера и Орла к опорному пункту, расположенному высоко к югу от города, мимо современного мемориала из мрамора цвета сланца, который был выложен покрытыми снегом плитами, а затем вошел в старую крепость. Он не думал, что Орла это чертовски волновало, но очарование Мистера было очевидным. Перед двухэтажным зданием казарм из белоснежных тесаных каменных блоков была небольшая парадная площадка, закрытая нижней стеной с прорезями для оружия. В каждой щели было по две створки, которые закрывались на роликах. Они были сделаны из устрашающего, выкрашенного в черный цвет металла и были пуленепробиваемыми и защищенными от осколков. Все то время, пока Аткинс был в Сараево, служил в штабе генерала и носил голубой берет, он проклинал опорный пункт и открывающийся с него вид на аллею снайперов, "Холидей Инн" и каждое чертово здание, которое имело значение. Город был выложен как мирная картина и стал благожелательным благодаря снегу.

Он с сожалением вспомнил, что думал тогда, что наводчики орудий имеют власть над жизнью и смертью, могут видеть группы людей, охваченных паникой, у водопроводных стоек, группы людей вокруг рыночных прилавков и школьников, и могут решить, на кого направить снаряды тяжелых орудий.

"Ты не смог бы спрятаться от этого, не так ли?" - сказал мистер.

"Только если бы вы заключили сделку, мистер". Аткинс вспомнил, как сильно люди в голубых беретах ненавидели полевых командиров - Како, Село и Серифа. "Некоторые могли, потому что они заключали сделки. Сериф, да, он сражался один день в неделю, и шесть дней в неделю он торговал через линию фронта, особенно до того, как был прорыт туннель. Наркотики, боеприпасы, драгоценности, если их удавалось украсть, еда, алкоголь - все это переправлялось туда и обратно через линию фронта. Это была другая сторона войны... '

"Я правильно тебя понял, Аткинс, боеприпасы?"

"Сербские военачальники продавали мусульманским военачальникам боеприпасы с засечками, из которых стреляли в ответ по их собственным людям. Они достигли власти, удерживая оборону, и разбогатели, торгуя.'

Мистер выпрямился и пристально посмотрел на Аткинса. "Ты говоришь мне не доверять ему?"

"Не так далеко, как ты можешь пнуть его, мистер. Здесь ты никому не доверяешь.'

"Чернила на бумаге?"

"Никчемный... Никто.'

Аткинс увидел, впервые за все это время, задумчивую гримасу, исказившую лицо мистера. Он подстроил это событие.

Они могли бы посетить памятники в городе времен величия Османской Империи и увидеть мечети и галереи, которым было пол тысячелетия. Они могли бы пойти в имперскую кофейню, интерьер которой не изменился со времен австро-венгерского правления. Вместо этого он повел их посмотреть линию фронта и подготовил сообщение, которое хотел передать дальше. Мистер задумался.

Они возвращались с плаца казармы, подальше от оружейных щелей и вида на спальню мистера далеко внизу. Орел шел впереди них, затем свернул с каменных плит, его ботинки увязали в снегу, когда он подошел осмотреть мрамор мемориала. Аткинс сказал им, когда они прибыли, что мемориал посвящен бойцам Тито, погибшим в мировой войне.

Аткинс закричал, давящий, безжалостный вопль: "Остановитесь прямо там. А теперь возвращайся. Вернись по своим следам.

Именно...'

На мгновение Орел застыл, как статуя. Затем он повернулся, на его лице был страх.

"Ставь ноги точно туда, куда ты шел, и двигайся".

Орел вернулся к ним. Под ярким солнечным светом, на свежем ветру пот выступил у него на лбу.

Шаг за шагом, по снегу, пока он не добрался до каменных плит.

Аткинс сказал: "Это была военная позиция, она была бы заминирована. Ты шел по снегу. Вы не знали, что было под этим - могли быть флаги, бетон или земля. Если бы это была земля, там могли бы быть шахты. Здесь вы никогда не пойдете по бездорожью или не сойдете с твердой дорожки - по крайней мере, если хотите сохранить свои ноги. Конечно, это было "очищено", но нет такого понятия, как гарантированный допуск, и не будет в течение ста лет. Просто не ходи без дела.'

Они молча дошли до "Тойоты".

Он повез их по извилистой дороге, прочь от мемориала, которая спускалась в долину. Дорожные знаки теперь были на кириллице; он сказал им, что они находятся на сербской территории. Они прошли мимо пожилых женщин, сидящих на складных табуретках с большими пластиковыми пакетами у колен. Он сказал, что там продавали контрабандные сигареты из Италии по восемьдесят британских пенсов за пачку.

Они повернули налево и поднялись, вышли на гребень холма. Дорога огибала обод. Под ними, опять же, был другой вид на город. Он проехал еще сто пятьдесят метров, затем заехал на то, что когда-то было автостоянкой ресторана-бунгало, но здание было разрушено и изрешечено пулями, а деревянные балки крыши обуглились.

Он выскользнул со своего сиденья и отошел от "Тойоты". Мистер и Орел последовали за ним. Он вспомнил, как наблюдал в бинокль с усилителем изображения, врученный ему французскими военнослужащими, ночную атаку через еврейское кладбище к траншеям, которые теперь были у него под ногами. Он стоял на узкой полоске потрескавшегося бетона. В ту ночь Он приказал тем мусульманским войскам, гражданским лицам в плохо сидящей форме и с устаревшим оружием, карабкаться вверх по холму и наступать под пулеметным огнем из этих траншей. Он прокричал им в темноту о своей поддержке, и они не услышали бы даже шепота того, что он кричал, из-за громкости и интенсивности стрельбы. Он подумал о том, кем он был сейчас, и что он делал сейчас, и он сплюнул желчь из своего горла. Он не планировал это воспоминание или эту мысль.

"Я вижу отель, но не вижу свою комнату", - сказал мистер.

Траншеи были метр шириной и полтора метра глубиной. Там, где были установлены пулеметы, которые отбили ту ночную атаку гранатами и штыками, все еще лежали тяжелые сосновые бревна, уложенные плашмя, чтобы защитить сербских солдат. Вода в яме траншей замерзла, и во льду оказались затупленные ржавые гильзы. Далее, на восток и перед тем, что раньше было обеденной зоной в зимнем саду ресторана, траншея была усилена двадцатиметровой бетонной секцией в форме полумесяца. Он мог бы сказать им, потому что это было то, что ему сказали много лет назад, что раздел взят с бобслейной трассы зимних Олимпийских игр, но он не стал утруждать себя.

Аткинс сказал: "Стрельба уничтожила бы их маленькие огородики. Обе стороны выращивали растения каннабиса прямо перед своими передовыми позициями. Полевые командиры, это Сериф и те, кто на сербской стороне, поощряли посадку каннабиса. Они посчитали, что обкуренные парни не будут слишком много думать о войне, и они также посчитали, что будут сражаться усерднее, потому что не захотят бросать свой урожай.

Можешь ли ты представить, на что было похоже здесь зимой, если бы ты не был пьян или обкурен до безумия? Маленькие человечки дрались, обкуренные, обоссанные и полумертвые от холода, а у больших мужчин - таких, как Сериф, - растолстели спины и тела. Он подонок.'

"Я веду бизнес везде, где могу это найти, если цена подходящая".

- Я подумал, мистер, что вам будет полезно узнать, откуда родом ваш новый партнер. Я подумал, что это могло бы помочь вам узнать, что он за человек и какова основа его власти. Он танцевал на могилах... " Аткинс позволил своим словам затихнуть.

Он повернулся. Ни один из них не слушал его.

Они уже шли обратно к "Тойоте".

Разве он этого не знал? Он был мухой в паутине. Он потрусил за ними к машине.

- С тобой все в порядке, Аткинс? - спросил я.

"Никогда не было лучше, мистер".

"Знаешь что? Я думаю, это туристическая тропа. Они проводят тур по Battlefield... Это не Юта, или Голд-Бич, или хребет Пасхендейл, или тот фермерский дом в Ватерлоо, но он получает сцену Сараево. Ты так не думаешь?'

"Откуда, черт возьми, я знаю?"

"Просто поддерживаю беседу, солнышко... Ты окажешь мне услугу, если выплюнешь это, - сказала Мэгги.

Они были в чистой четверти мили от того места, где была припаркована "Тойота". Джоуи наблюдал за этим в бинокль.

Он сказал, декламируя без чувств: "Я перешел черту. Я нарушил все правила, которые должен соблюдать. Я знал незаконность того, о чем просил, и другие мужчины, которые без зазрения совести делали то, на что я был неспособен. Я хотел, чтобы это произошло.'

Она пожала плечами. "Значит, все в порядке, тогда - прекрати стонать".

"То, что я сделал и оправдал перед самим собой, означало, что я вышел за пределы своей команды".

"Вы один из этих "энтузиастов"?" Мы отсеиваем их у нас дома. Даже если они обманули комиссию по набору персонала, мы их замечаем и увольняем. Их ноги не касаются земли. Пожалуйста, не говори мне, что ты энтузиаст.'

"У тебя хорошая насмешка... Нет, я так не думаю.'

"Но это оправдано, эта отвратительная работа? Верно, верно - у тебя есть сестра, которая умерла от наркотиков, от передозировки?'

"Нет, я этого не делал".

"Что еще за избитая капля требухи - о, да.

"Моему лучшему другу досталось быть продавцом. Вот почему я борец против наркотиков ". Это все?'

"У меня не было лучшего друга на Sierra Quebec Golf",

Просто сказал Джоуи. "Моя лучшая подруга в школе преподает математику в общеобразовательной школе в Бирмингеме".

"Итак, что оправдывало прошлую ночь?"

"Ты меня слушаешь?" Джоуи тяжело вздохнул. Его разум был клубком перерезанных нитей, без узлов. "Это о нем, о том, кто он есть - и обо мне, о том, кто я есть".

"Победитель и проигравший - это то, что ты мне сказал".

"Он - высочайшая гора. Зачем взбираться на гору? Потому что это есть. Это здесь, перед тобой. Он перед тобой, нерушимый, и смеется над тобой, потому что ты такой маленький - пигмей, блядь, маленький. Вся команда Sierra Quebec Golf провела три чертовых года, и они упали с чертовой горы, они - история. Я хочу взобраться на гору, победить ублюдка, сесть задницей ему на нос, потому что это там

... потому что он там. Они говорят, что он бесстрашен, я хочу увидеть его напуганным. Они говорят, что он контролирует ситуацию, я хочу услышать, как он кричит и умоляет. Я хочу - маленький, ничтожный я, и это единственное, чего я хочу в своей жизни - свергнуть гору. Это ответ?'

Мэгги коснулась его руки. "Я думаю, это лучше, чем большинство могло бы дать".

Она подумала, что клерк в Варшаве, в тени, когда он поцеловал ее, сказал бы что-то подобное о горах, если бы она спросила его, и о ливийском мальчике на веранде в лунном свете Валетты. Она оплакивала их обоих. Боже, неужели это было ее будущее - стареть и грустить из-за того, что молодые люди падали со скал в чертовых горах?

Они забирались обратно в "Тойоту", казавшуюся огромной из-за бинокулярных линз, и она подала фургон вперед.

В ее организации и в каждом иностранном сообществе, разбившем лагерь в городе, были другие, кому было все равно. Она ненавидела их компанию.

Вместе с водителем грузовика Моника направилась в деревню за Киселяком.

Она заботилась. Если бы она этого не сделала, то с таким же успехом могла бы, как она часто говорила себе, остаться в Ньюсфорде, защищенном горами и с видом на залив, который был классифицирован ЮНЕСКО как "окружающая среда, достойная сохранения". Залив находился на острове Флакстодоя, одном из Лофотенских островов. Это был дом, который она отвергла. Потому что ей нужна была забота, она покинула Ньюсфорд, повернулась спиной к маленькому коралловому домику, который был ее домом. Она видела в Боснии все, что может предложить жестокость.

Она была закалена к страданиям. Она бы не призналась в этом самой себе - она презирала интровертный самоанализ, - но частью ее характера, которая была замечательной, было отсутствие цинизма, и она не знала отчаяния. Наградой, которую она нашла, была благодарность простых людей - женщины, у которых ничего не было, смеялись вместе с ней и прикасались к ее руке или одежде, дети без будущего щебетали, повторяя ее имя. Все часы сидения в кабинетах чиновников и выслушивания оправданий за проволочки были забыты, когда она стала свидетелем благодарности и услышала пение.

Подпрыгивая на грузовике, когда он лавировал между ледяными покровами на дороге, она была веселой, счастливой.

Мужчина, который привез ей грузовик, поднял ей настроение. Большинство, если бы они приехали на грузовике через всю Европу, захотели бы фотосессии и рекламы за свою щедрость. Она считала его лучшим из мужчин, потому что он ничего не хотел от нее.

Она весело пела в кабине грузовика, не глядя на заснеженные вершины, потому что они напомнили бы ей о доме в Ньюсфорде. Мысли о доме испортили бы ей настроение. В тот месяц, в тот день, если бы море не было слишком бурным, ее отец был бы на своей лодке с ее старшим братом, а ее мать и сестру оставили бы потрошить и обезглавливать вчерашний улов трески.

И все они, когда подошла лодка, отправились бы в послеполуденной темноте на могилу ее младшего брата. Мрачные зимние часы, суровость морей, удаленность острова и агония после самоубийства ее брата заставили ее уехать из Ньюсфорда. Если она смотрела на горы, она вспоминала. Она пела со всем присущим ей энтузиазмом.

Они свернули с покрытой металлом дороги и, пошатываясь, поехали по каменной дорожке в сторону деревни с благотворительным грузом, который принес ей скромный, заботливый незнакомец.

Они вернулись с заседания суда. Во время полуденного перерыва, чтобы сэкономить деньги, они избегали столовой в подвале здания суда и пошли в его кабинет, чтобы съесть бутерброды, которые она всегда готовила дома.

Пока ее отец ел и разбирался с материалами дела, Жасмина бегло просмотрела список полицейских отчетов за ночь. Обычно она не прерывала бы его сосредоточенность на сложном деле, которое подвергало испытанию как его человечность, так и его юридические обязательства. Это было убийство. Обвиняемой была двадцатидвухлетняя женщина, уже мать четверых детей. Жертвой был такой же цыган, отец двоих детей. Оружием был топор.

Защита утверждала, что жертва избила подсудимую и она действовала, чтобы спасти свою собственную жизнь. Обвинение состояло в том, что обвиняемый ударил жертву дубинкой девять раз, потому что тот нашел любовницу помоложе. Самооборона или преднамеренное убийство. Свобода или тюремное заключение. В прежние времена, до войны, ее отцу в зале 118 Министерства юстиции помогало жюри профессионалов, но на такую роскошь больше не было денег; он сидел один.

Он должен решить, виновен он или невиновен. Это было типично для дел, которые ему поручали, без политического подтекста, но обремененное дилеммой.

Пятый пункт полицейского отчета о происшествиях прошлой ночи вспомнился ей со страницы.

Она выкатилась из-за стола в угол комнаты, взяла папку и сняла с нее резинку.

Она порылась в верхних бумагах, выбрала одну, затем подошла к его столу. Он раздраженно поднял глаза, когда она положила отчет перед ним и указала на пятый пункт.

Она подождала, пока он прочтет это, и когда он раздраженно посмотрел на нее, она положила страницу из файла поверх этого.

Казалось, что облако набежало на его лицо. Он прочитал две страницы во второй раз.

Наркоман, инвалид войны, подвергся жестокому нападению в районе Добриня. Соседи ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знали, кроме его имени... Человек с тем же именем и с того же адреса в Добрине сделал заявление в полицию о смерти иностранца, Дункана Даббса, в реке Миляцка ... и заявление было передано молодому британскому следователю с разрешением на навязчивое наблюдение... и СМПС установили связь с Исметом Мухичем, который был главным криминальным авторитетом Сараево, а Исмет Мухич был в центре истории его самого и его дочери.

"Лучше бы я никогда не был вовлечен", - сказал он. "Но я есть, и я не могу отступить от участия...

Есть английское выражение - что они говорят по-английски?'

"Я думаю, что это "Ты пожинаешь то, что посеял".'

Фрэнк и вся команда присутствовали на брифинге для нового человека, прикрепленного к станции Кула. Он был представлен как старший детектив из Дакара, Сенегал. Брифинг проводил начальник станции, офицер разведки из Департамента общественной безопасности Иордании, который использовал указку и классную доску, чтобы подчеркнуть свое сообщение. "Мы не колонизаторы, мы не раздаем инструкций и приказов, мы здесь, чтобы консультировать и помогать местной полиции. Прежде всего, мы должны показать им, что мы безоговорочно верим в важность закона... '

Фрэнк слушал брифинг с рассеянным вниманием, отвлеченный ноющим стыдом. Он метался всю ночь, не мог уснуть и чувствовал, как его самоотверженная репутация полицейского ускользает у него сквозь пальцы. У него не было друзей в Боснии; он занимался своей работой, боролся с ней без поддержки товарищей. Единственными мужчинами, которые тепло приветствовали его в те редкие моменты, когда видели, были двоюродные братья, составлявшие Четверку Sreb - Салко, Анте, Фахро и Мухсин. Он приветствовал возможность установить связь и надеялся, что ему понравится Джоуи Кэнн из Лондона. Но Канн теперь был источником его позора.

Иорданец продолжал монотонно... Фрэнк приехал в Боснию по многим причинам, в основном из-за разрыва с Меган, но среди них было искреннее желание помочь измученному войной сообществу. Он ненавидел преступление, разорившее город, но, как и его коллеги из-за рубежа, не видел способа бороться с ним... Джоуи Кэнн низвергнул его с его прекрасными идеалами... Он не хотел видеть его, слышать от него, снова.

Он начал мечтать - ирландский бар на выходных на вершине Патриотской лиги, жареный завтрак-ланч, надеть красную футболку с драконом, пинту Гиннесса и спутниковую трансляцию международного матча из дома, и стыд прошел... но только если Джоуи Кэнн ему не звонил.

Ноябрь 1996

Фары ударили по пластику, закрывавшему окна, и прервали застолье и празднование. Алия, зять Хусейна и Лайлы Бекир, приехал во Врацу, чтобы взять недельный отпуск после службы в армии.

Их дочь теперь жила с пожилой парой. В течение десяти месяцев она была с ними и сняла с них бремя заботы об их внуках, но было хорошо, что отец малышей был рядом. Он приехал прошлой ночью, его высадил армейский грузовик, и он пробудет с ними неделю.

Семья, воссоединившись, сидела при свечах вокруг стола в единственной комнате дома, которая была сухой и закрытой от холода, и они ели, смеялись, пели и откладывали в сторону несчастья прошлых лет. Прошлой ночью, в своей постели, прижимаясь друг к другу от холода, Хусейн и Лайла услышали хруст ржавых пружин в соседней комнате через стену, ослабленную старым снарядным обстрелом. Они посмеивались и предсказывали появление еще одного внука, и каждый из них по-своему молился, чтобы они были там и увидели его рождение. Было достаточно мало того, чего они ожидали с нетерпением, и многого, о чем они могли забыть.

Половина населения Враки теперь вернулась.

Каждый день слышался стук молотков, скрежет пил и скрежет зубил, придающих форму старым, обожженным камням. В тот год их целью было, чтобы у вернувшихся семей была хотя бы одна комната, защищенная от непогоды. Ни электричества, ни воды, кроме как из реки, но защита от непогоды. Роль Хусейна Бекира как патриарха общины заключалась в том, чтобы решать, кто следующий в очереди за помощью в необходимом ремонте, и распределять рабочую силу. Это была медленная работа.

Те, кто вернулся, были пожилыми людьми; молодые люди не захотели возвращаться. Он сомневался, что если бы молодые не вернулись, их община когда-либо смогла бы жить яркой жизнью - но это было для размышлений на другой день, а не для праздничного вечера с застольем в кругу семьи.

По условиям того, что иностранцы называют грантом на скорую помощь, Хусейну была передана беременная корова, которая должна была родить в феврале следующего года, а в рамках гранта на получение дохода им были предоставлены инструменты, гвозди и мешки с цементом.

Иностранцы принесли им еду, топливо для отопления, пластиковую пленку для еще не отремонтированной кровли и пакеты с семенами овощей. Без подарков они бы умерли с голоду. У коз каждый день нужно было брать немного кислого молока, но, по правде говоря, у них ничего не было.

Они зависели от благотворительности иностранцев. Они пропахали полоски земли рядом с деревней, чтобы посадить семена овощей, но урожай был минимальным.

Хорошая земля была за бродом через реку.

От костра, который Хусейн разжег, чтобы убрать траву, сорняки и мины, не осталось и следа. Он не мог смотреть на долину изнутри своего дома: у него не было стекол для окон, которые были закрыты толстой прибитой пластиковой пленкой. Каждый раз, когда он выходил из своего дома - на протяжении сменявших друг друга сезонов прошлого года, - ему казалось, что его поля за рекой насмехаются над ним. Земля на его стороне реки была плохим пастбищем для нескольких овец и коз, которых его собака загнала в лес, и беременной коровы, и у него не было удобрений для земли, где он посеял семена.

Они ушли тем утром, с первыми лучами солнца.

Под дождем Хусейн - в старом пальто, в котором он жил, перевязанном бечевкой для тюков, - и его зять спустились к берегу реки. Хусейн начал объяснять, где, по его мнению, были зарыты мины, копаясь в своей памяти, но Алия жестом показал рукой, что Хусейну не следует говорить, но пусть он сосредоточится. Если бы ему не указали на это, Хусейн не увидел бы маленькую круглую серо-зеленую пластиковую фигурку, лежащую в иле на пахотном поле в дюжине шагов от дальнего берега. Прямо напротив точки , где всплыла мина PMA2, Алия снял ботинки и одежду, сбросил все, кроме нижней рубашки и трусов.

Затем, казалось, не чувствуя холода, он развязал бечевку на талии Хусейна. Он распутал его, затем связал нити вместе, чтобы получился длинный тонкий жгут длиной более тридцати метров. Он сказал, что знал о минах из своей армейской подготовки. Нити, из которых получилась тонкая веревка, были всем, что он взял с собой, когда спустился к берегу и переплыл ширину темного бассейна.

Хусейн стоял очень тихо и наблюдал. Алия взобралась на дальний берег и заскользила по старой траве и засохшей крапиве к шахте. Хусейн думал, что это бравада и безумие. Лайла и его дочь, слезы его внуков обвинили бы его, если бы мина взорвалась из-за того, что он пожаловался, что у них нет еды, достойной застолья и празднования. Очень осторожно Алия соскреб пальцами илистую землю, в которой лежала мина, затем поднял ее с земли. Хусейн ахнул. Он был таким маленьким. Алия привязала конец бечевки к узкому горлышку мины, между ее корпусом и маленькой заглушенной антенной, и тихо крикнула Хусейну, чтобы он лег плашмя и закрыл уши руками. Он лежал на земле, вжимаясь в мокрую траву, когда Алия небрежно бросила мину в речной бассейн. Раздался оглушительный рев, проникший глубоко в его закрытые уши, затем на него пролилась вода.

Они вернулись в дом с двумя щуками, самая крупная из которых весила более пяти килограммов, и тремя форелями, все тяжелее килограмма. Форель и щука, приготовленные по старинному рецепту, с сочной мякотью, которую нужно вручную отделять от костей, стали настоящим пиршеством ради праздника.

Фары, ударившиеся о пластик, были порезаны, и рычащий двигатель джипа смолк. В деревянную дверь постучали кулаком.

Они всегда приветствовали молодого испанского офицера.

Они стояли вокруг стола достаточно долго, чтобы смутить его. Алие его представили как их благодетеля, и дочь Хусейна предложила ему стул за столом, но он отказался и сел на перевернутый деревянный ящик. Офицер извинился за свое опоздание, но припасы сейчас разгружали в здании, которое раньше было школой. У них не было спиртного, чтобы предложить ему, но Лайла ополоснула тарелку в ведре с речной водой, вытерла руку о фартук, отделила от тушек остатки форели и щуки и поставила перед офицером.

"Я поздравляю вас", - сказал он. "Вы успешные рыбаки".

В деревне у них не было ни лески, ни крючков, ни денег, чтобы их купить. Ему рассказали, как это было сделано.

Его лоб прорезала хмурость. "Это очень опасно. Я не могу поощрять это. Пока все не прояснится, я очень советую вам больше не пересекать границу.'

Хусейн поежился. Он был бы ответственен.

Он бросил вызов: "Мы здесь в ловушке. Долина была нашей жизнью. Как мы можем жить, не перейдя реку, какая у нас жизнь?'

Офицер сказал, как будто он ничему этому не верил: "В Сараево был создан комитет, центр разминирования, и сейчас они исследуют места, где, как известно, были установлены мины. Они составляют список для первоочередной проверки.'

"Где бы я был в этом приоритете?" Хусейн упрямо настаивал.

"Я бы солгал, если бы сказал, что ты был под кайфом от этого. Города на первом месте. Сараево находится на вершине, затем Горажде, затем Тузла. Есть Травник и Зеница, и вся провинция Бихач. Говорят, что в Боснии заложен миллион мин ... Но ты в списке, я обещаю тебе.'

"В основе всего этого?"

"Не в восторге от этого".

"Как скоро мы окажемся первыми в списке?"

"По приблизительным оценкам, существует тридцать тысяч мест, где были установлены мины. Я думаю, пройдет очень много времени, прежде чем ты окажешься первым в списке.'

Хусейн знал, что разрушил удовольствие от вечера, но не мог остановиться. "Как ты думаешь, сколько шахт находится на моих полях?"

"Я не знаю. Ты задаешь мне вопросы, на которые я не могу ответить... Это может быть десять, это может быть сотня, это может быть последний, кто вошел в реку, чтобы убить рыбу... Я не знаю.'

Хусейн ухватился за соломинку. "Возможно, это был последний?"

"Я не могу этого обещать - это возможность, не более".

"Вы благословлены привилегией образования, вы умный человек. На моем месте, что бы ты сделал? Как бы ты жил?'

"Мой долг призвать вас к терпению... У меня есть для вас несколько интересных новостей. Первый из-за долины возвращается на следующей неделе, на другую сторону.

Мы должны сопровождать его.'

"Кто это?"

"Пожилой мужчина, полицейский в отставке. У него дом над рекой, ближайший к вашему дому. Он был в Германии, но немцы вытесняют беженцев. Он будет первым из них.'

Хусейн думал, что это было сказано, чтобы подбодрить их. Офицер не съел ни кусочка рыбы, положенной перед ним. Деревянный ящик со скрипом отодвинулся, и он встал. Он извинялся за свое вторжение. Хусейн на мгновение подумал о возвращении своего друга, о возможности снова спорить, пререкаться и пререкаться, играть в шахматы в тени тутового дерева своего друга - если он следующим летом перейдет брод, когда река будет медленной, и если дорога к дому Драгана Ковача будет чистой, безопастной. Офицер был у двери.

"Возможно, это был последний мой?" Он сказал это так тихо, что офицер не услышал его вопроса и вышел в ночь.

"Как вы устраиваетесь, мистер Гоф?"

"Не так уж плохо".

"Это хорошие новости. Не думаю, что тебе нравится Лондон.'

"Я это переживу".

Ближе к вечеру Дуги Гоф и главный следователь Деннис Корк выскользнули из здания таможни и направились по дорожке вдоль набережной реки. Якобы они покинули здание, чтобы Гоф мог раскурить свою трубку. Невысказанным было желание каждого мужчины убраться подальше от здания, подальше от глаз и ушей, которые могли наблюдать или слушать их. Гоф, с лицом, окутанным трубочным дымом, был одет в свой старый плащ и толстый вязаный шарф поверх твидового костюма. Корк был одет в темное верблюжье пальто, на воротнике которого виднелись брызги перхоти . Светская беседа предназначалась для коридора и кучки курильщиков на ступеньках снаружи. Да, Гоф обустраивался, выживал; это было то, что он сказал своей жене в телефонном разговоре в Глазго. Она не комментировала, редко задавала вопросы о его рабочих обязанностях. Он сказал то же самое своему сыну Рори и невестке Эмме, чью заднюю спальню в их доме на юго-западной лондонской террасе он теперь занимал. Он ненавидел Лондон и жаждал сбежать в

Арднамурчан, но это было позади него. Они шли быстрым шагом.

"Я бы не хотел, чтобы вы неправильно поняли, мистер Гоф, но я не вижу признаков большого прогресса. Я не жалуюсь на то, что вы звоните мне глубокой ночью - последний отчет Кэнна, - но у меня не складывается впечатления, что вы действуете. Можем ли мы немного оживить это?'

"Я никогда не был тем, кто торопит события".

"Создайте дрожь возбуждения. Выведи их из равновесия. Разве это не дорога к ошибкам?'

"Это двусторонняя игра. Спешите, когда вам следует идти, и не только они могут совершать ошибки.

Мы можем совершать ошибки.'

"Я хочу, чтобы Пэкер и его компания чувствовали давление. На мне сидит священник. Мы заняли первостепенную позицию в этом расследовании. Я отодвинул в сторону и криминальный отдел, и криминальную разведку, я отказался делиться с ними. Без результата, и быстрого, я могу не выжить.'

"Таков порядок игры".

"Молодой человек, который у нас есть, Канн - интересно, что он нашел, но это не продвигает нас вперед. Честно говоря, я бы подумал, что к настоящему времени он справился бы лучше. Мы узнали, что это все жир, а не мясо. Я не должен, но я лежу ночью без сна и думаю об этом человеке, Пакере, и он, кажется, поворачивается ко мне, на улице, где угодно, и смеется надо мной.'

"Я хорошо сплю по ночам".

"Там, где я раньше работал, мы верили в евангелие активного действия. Руководящий и доминирующий, а не просто реагирующий". Корк вспомнил, что он выделил минуту, чтобы упомянуть об опасностях чрезмерной уверенности в слежке, но он стер эту минуту.

"Вам не повезло, что вы все еще там не работаете, сэр".

"Черт возьми, Гоф, мистер Гоф, если Пэкера не пригвоздят к скамье подсудимых, я буду признан неудачником.

Ты расскажи мне, что раскопал Канн, что было важного в его сообщениях.'

"Учись быть терпеливым. Вы должны сидеть часами, днями", чтобы увидеть прекрасную собачью выдру у скал в Килчоане или на пляжах под Бен-Хиантом. Нет терпения, нет награды

... "Объект номер один не знает о текущем наблюдении".

Это важно.'

Минута была забыта. "Мне лучше вернуться".

Гоф облокотился на перила над рекой, курил трубку и размышлял. Верблюжье пальто исчезало среди пешеходов. У Дуги Гофа были планы, конечно, у него были, насчет "раздражения" и "давления"

Мистер и клан мистера, но они не стали бы обсуждать и договариваться с человеком, у которого была перхоть на плечах и который беспокоился о будущем своей карьеры. Речь шла о терпении, и решающим в "плодах терпения" был Джоуи Канн, невидимая тень, выслеживающая мистера на улицах Сараево.

"Привет, дорогая. Только что заглянул, не так ли?'

"Подумал, что нужно прибраться и убедиться, что все в порядке".

Подружка, Дженнифер, была довольно хорошенькой, подумала Вайолет Робинсон, и порядочной девушкой, внимательной и исполнительной. Вайолет любила ее. Будучи полноправным владельцем дома в Тутинг Би и домовладелицей, она считала своим долгом знать обо всех приходах и уходах в здании. У нее в подвале жили две молодые женщины, обе городские профессионалки, и она надеялась - для их же блага - что они выйдут замуж и найдут себе собственное место. Джоуи, она всегда питала к нему слабость, занимал комнату на верхнем этаже под карнизом. Когда девочки из подвала съехали, это была ее идея , чтобы Джоуи и его девушка могли взять это на себя. Ей было бы комфортно с ними в ее доме. Она думала, что юная Дженнифер была напряжена, натянута ... Она проверила комнату после того, как Джоуи в той утренней спешке отправился на свой самолет, и подумала, что там пуритански прибрано. Но, возможно, там была глажка, которая была необходима, или какой-то подобный предлог, но более вероятно, что эта маленькая душа была одинока и приехала с Уимблдона просто побыть в своей одноместной комнате.

"Это прекрасно, дорогой. Ты что-нибудь слышал о нем?'

"Он позвонил, чтобы сказать, что прибыл. Не сказал мне многого.

С тех пор он не звонил.'

"Ты же знаешь, что всегда можешь воспользоваться здешним телефоном".

"Он не дал мне номер".

Вайолет Робинсон была вдовой восемь лет.

Ее покойный муж служил в дипломатическом корпусе, и его забрала у нее редкая разновидность лихорадки с непроизносимым названием, которая не поддавалась навыкам врачей американской больницы в Асунсьоне. Перри исполнял обязанности посла в Парагвае, но ночью слег и был слишком болен, чтобы отправиться в лучшие условия в Буэнос-Айресе. С твердостью независимости, ожидаемой от опытной жены из Министерства иностранных дел, она поселилась в доме в Тутинг Би и поделила его между собой. Цокольный и второй этажи она оставила за собой, но подвал и чердак были переоборудованы под съемное жилье. Джоуи был с ней пять лет. Пока в его жизни не появилась юная Дженнифер, она думала, что он все еще будет тем, кем был, когда ее уносила бригада скорой помощи или гробовщик, была почти на грани того, чтобы поверить, что он встретил подходящую девушку - и тогда _ появилась Дженнифер.

"Что ж, позвони ему на работу, попроси их об этом".

"Они бы мне этого не дали, это противоречит правилам".

"Конечно, они бы сделали это в чрезвычайной ситуации. Не волнуйся, я уверен, что с ним там все в порядке.'

"Да... Я продолжаю ждать, что он позвонит из аэропорта. Это всего на несколько дней.'

Это было ее мнение, отчасти из тщеславия, что Джоуи доверял ей больше, чем своей девушке Дженнифер. По крайней мере, раз в неделю, когда он поздно вечером возвращался с работы, она приглашала его в свою гостиную рядом с холлом на первом этаже и усаживала в старое кресло Перри. Она готовила ему крепкий кофе, рагу по-валлийски или омлет, наливала ему крепкого виски и позволяла ему говорить. Она привыкла к осмотрительности. Она знала все о рабочих днях того, что он называл Sierra Quebec Golf, и все о жизни Альберта Уильяма Пэкера. Чтобы скоротать долгие дни и вечера, она смотрела мыльные оперы, но по телевизору не было ничего даже отдаленно такого интересного, как работа SQG и жизнь Мистера. Джоуи сказал ей, что он передал Дженнифер только самую малую часть всего этого. Это придало ей гордости и какой-то небольшой цели - узнать суть истории.

"И мы скучаем по нему, не так ли?"

"Боюсь, что так ... В любом случае, я продолжу".

"Он разумный молодой человек, и, что вам следует помнить, они бы не послали его, если бы с ним там не было все в порядке".

"Конечно, ты прав - и спасибо, что сказал это".

Юная Дженнифер стояла к ней спиной, поднимаясь по лестнице, и она бы не заметила, как Вайолет вздрогнула.

Перри достаточно часто говорил ей, что когда дипломатов, солдат или офицеров разведки высылают за границу, они оказываются далеко от дома, они теряют чувство осторожности из соображений самосохранения. Это была его тема. Мужчины и женщины, на службе и за границей, теряют способность распознавать момент для отступления. Речь шла об изоляции, сказал Перри. Они чувствовали себя неуязвимыми, сбросили броню осторожности и шли близко к краю утеса

- он часто говорил об этом.

Она крикнула вверх по лестнице: "Не беспокойся сам".

Ответ пришел к ней, и сюрприз:

"Почему вы так говорите, миссис Робинсон? Я не волнуюсь.'

"Конечно, ты не такой, и у тебя нет причин быть таким".

"Я ненадолго - просто приведи все в порядок. Я должен вернуться за c a t ... '

Когда она проверяла комнату после его ухода, Вайолет заметила, что фотографии больше не было на стене. Когда она положила свой собственный мешок для мусора в мусорное ведро на улице для мусорщиков, она обнаружила, что он разорван на мелкие кусочки. Это была уродливая фотография уродливого мужчины, как запах в ее доме. Она вернулась в свою комнату. Она надеялась, что Джоуи, худощавый, худощавый, в своих больших очках, не подошел близко к краю обрыва. Высоко над ней, когда ее несли вниз по лестнице, она слышала жужжание пылесоса.

"Это так?"

Для другого человека, более низкого человека, то, что Сериф сказал мистеру, было бы ударом кирки в живот.

Рядом с ним Орел ахнул, и он услышал тихий свист шока, вырвавшийся из зубов Аткинса. Подпись Серифа стояла на документе, составленном Eagle после двух часов споров и поправок. В торгах была нарочитая вежливость, и дважды Сериф выходил со своими людьми в коридор. Мистер был удовлетворен. Согласованная сумма, подлежащая выплате ежеквартально, составляла полтора миллиона фунтов стерлингов, переведенных в американские доллары, выплаченных в Никосии. Под наблюдением Аткинса люди Серифа похитили еще двух о коробочных пусковых установках средней дальности Trigat из "Тойоты" в квартиру и ракетах. Системы связи были переданы, и Сериф внимательно склонился над плечом Аткинса, пока объяснялся принцип работы. Это должен был быть момент для хлопающей пробки, но Мистер, все еще улыбаясь, спросил с прямотой лазера, был ли Сериф ответственен за избиение очевидца из Добрини, последнего человека, который видел Кранчера живым. Сериф отрицал это. Затем Сериф покатил ручную гранату по столу, и она упала мистеру на колени, и Орел ахнул, Аткинс присвистнул, но Мистер и глазом не моргнул.

"У вас есть мое обещание, мистер Паккер, что это правда. За тобой следят.'

"Я слышу тебя".

"Молодой человек, иностранец - я полагаю, из вашей страны. Он маленького роста, в больших очках и одет без всякого стиля. Его пальто зеленого цвета. Он следил за тобой вчера, Энвер видел его. Ты остановилась, чтобы посмотреть в окно, и он остановился. Ты вернулась к нему и встала очень близко к нему, а он отвернулся от тебя. Ты ушла, и он последовал за тобой. Вы находитесь под наблюдением. Это не та ситуация, которую я приветствую

... Я ничего не знаю об избиении наркомана в Добрине. Ищите виновных в другом месте, ищите человека, который следует за вами.'

В глазах мистера не промелькнуло паники. Спокойствие покинуло его. "Я благодарен тебе".

"Я не потерплю расследования моего бизнеса. Ты приносишь мне хорошую торговлю, но также и смущение.'

Пальцы мистера забарабанили по столу. "Я разберусь с этим".

"Но тебе понадобится помощь. Будет лучше, если мы возьмем на себя ответственность.'

"Спасибо, никакой помощи".

"Это мой город".

Решительно сказал мистер, усиливая свой авторитет. "Я помогаю себе сам. Мне не нужна помощь. Если у меня возникает проблема, то я ее решаю. Спасибо, но я не прошу о помощи.'

Он терпеть не мог, когда на губах Серифа играла ухмылка. Они пожали друг другу руки, а затем, в конце концов, он позволил Серифу заключить его в свои широкие объятия и слегка поцеловать в щеки. Он сам решал все проблемы, с которыми сталкивался, которые когда-либо бросали ему вызов, и будет делать это до тех пор, пока не сдастся. Они были на улице и направлялись к "Тойоте". Орел был юристом и разбирался в контрактах. Аткинс был солдатом и разбирался в военном оружии. Аткинс ничего не знал о контрнаблюдении, а Орел знал еще меньше. Он сказал им ехать обратно в отель и ждать его.

Он оставил их у машины и начал медленно прогуливаться, не сводя глаз с витрин магазинов, вдоль улицы Мула Мустафе Басеския.

Он шел в своем собственном темпе, никогда не оглядывался назад, никогда не поворачивал назад, а на большом перекрестке свернул на Косево и поднялся на холм.

Это был день, когда ничего особенного не произошло, и все изменилось.

Глава десятая

Джоуи Кэнн тащился вверх по крутой улице. Хоть убей, он не мог понять, почему мистер вышел из внутреннего города и пошел по улице вверх по холму. Джоуи давным-давно усвоил урок, услышанный от экспертов, что куда бы ни направлялась цель, за ней следует лакей. Задачей лакея было просто оставаться на связи, оставаться невидимым, но поддерживать связь.

Сначала, идя вверх по улице, мимо маленьких пансионатов и магазинчиков поменьше с едва заполненными полками, он думал о себе как о хищнике, а о мистере - как о своей добыче. В детстве, в поместье, где его отец был управляющим, егерь обучил его искусству сталкера. Сторож был молод, только что окончил сельскохозяйственный колледж, из сельской местности Эксмура, и был - так говорил его отец - лучшим из всех, кого когда-либо нанимал владелец поместья. Джоуи, подросток, и сторож, которым было чуть за двадцать, поздним летним утром выслеживали ланей, и он видел, как сторож стрелял в них из винтовки. В разное время года, когда убийство не было приоритетом, их игра заключалась в том, чтобы подкрасться поближе, и Джоуи знал это волнующее возбуждение от того, что он был так близко и за ним никто не наблюдал. Тогда он чувствовал себя хищником и думал об олене как о своей добыче. Мужчина впереди него взял на себя роль жертвы, не выказал ни осознанности, ни страха и пошел дальше.

Хранитель ушел, когда новый владелец забрал поместье, слишком дорогое для новых денег. Синдикат из Бристоля купил права на съемки и нанял человека, работающего неполный рабочий день, у которого не было ни времени, ни желания брать с собой подростка на прогулку.

Талант Джоуи к преследованию до сих пор дремал.

Он сказал, что он проигравший, а мистер был победителем. Но проигравший выследил победителя. Восторг захлестнул его. Он почувствовал силу хищника.

Его мысли были сосредоточены на развороте плеч перед ним и коротком копне вьющихся нечесаных волос. Он не думал ни о Джен, ни о Дуги Гофе, который дал ему шанс, ни о том, почему мистер отправился на окраину города. У него была подпрыгивающая походка.

Впереди него послеполуденный солнечный свет скатывался к тусклым сумеркам, но слабый свет выхватывал из грязи маленькие бетонные столбы ярко-белого цвета. Зачем мистеру приходить в обитель мертвых? На холме над Патриотской лигой и на склоне ниже были плотно уложены белые могильные столбы, не выстроенные в упорядоченные линии, не установленные с геометрической точностью, а втиснутые, сдвинутые вместе слишком близко для приличия.

Куда мистер вел его, он следовал. Над оградой и под ней женщины, мужчины и дети двигались с печальным чувством долга и несли маленькие букетики цветов, подарок на могилы. Джоуи не осознавал масштабов сараевской резни. Он мимолетно вспомнил рассказы по радио и в газетах о ночных похоронах, чтобы скорбящие не попали под артиллерийский и минометный огонь своих врагов. К нижней стороне кладбищ-близнецов примыкало футбольное поле из глины и сланца, не благословленное травинкой, и он также вспомнил, что слышал и читал, что спортивная площадка использовалась как кладбище для пересыпки.

Сквозь ограду на верхней стороне кладбища, вплотную к тротуару, как будто трупы были коротко раздавлены, чтобы вместить отведенное им пространство, просматривались пять белых камней с той же фамилией и той же датой смерти.

Тротуар перед ним был пуст.

Джоуи выругался за то, что позволил кладбищу, погибшим на войне, нарушить его концентрацию.

Его глаза обшаривали запустение вокруг него.

Он увидел мистера и тяжело вздохнул. Напряжение момента покинуло его мышцы. Мистер ходил среди столбов мертвецов. Они доходили до его бедер. На некоторых стояли свежесрезанные цветы, на некоторых были запечатанные стеклянные вазы, защищающие искусственные цветы, на некоторых цветы были давно увядшими, некоторые были заброшены. Он должен был спросить почему, но не спросил.

Мистер медленно направился к большому монументу из серого камня, который возвышался над столбами, темный на фоне света и доминирующий. Казалось, у него было время, чтобы не беспокоиться. Мистер не посмотрел на свои часы, как сделал бы любой мужчина, если бы у него было назначено рандеву там.

Мистер прошел мимо памятника и скрылся из поля зрения Джоуи.

"Я разберусь с этим", - сказал он.

Мистер был одет в свой лучший костюм и хорошие, легкие ботинки. Грязь и снежная каша прилипли к коленям его брюк, запеклись на ботинках. Он опустился на колени. Он находился за беспорядочными рядами белых столбов справа от памятника. Это был первый раз, когда он увидел его.

Он справился бы с этим, потому что таков был его путь. На кону было уважение. Быть в долгу и быть обязанным Исмету Мухичу было немыслимо для мистера.

Молодой человек был рядом с памятником. Он остановился, поколебался и огляделся вокруг. Обводящий взгляд должен был быть небрежным. ..

Ищейка потерял свою цель. Памятник представлял собой поверженного льва, или спящего, и надпись, которую было трудно прочесть, была на немецком языке. Следопыт посмотрел на памятник, как бы демонстрируя свою невиновность, и старался не двигать головой, но его глаза скользили по столбам и могилам. Мистер наблюдал.

Он выглядел как студент. Мистер никогда раньше не выезжал за границу по работе, но он достаточно часто бывал в Испании с принцессой на солнечных каникулах и мог бы гордиться тем, что может распознать стереотипные характеристики иностранцев. Он думал, что следопыт был британцем. Очки были подарком судьбы. Они не были модным аксессуаром, стильными, они были функциональными: он мог видеть большие линзы, которые вспыхивали в последнем свете, когда голова была слегка повернута. .. Полицейский не прошел бы мимо Хендона со зрением, нуждающимся в такой помощи. Находясь низко на мокрой грязной земле с лужами слякотной воды по колено, его точка зрения давала ему самый узкий из коридоров между столбами.

На всем пути в гору, по маршруту, выбранному наугад, он ни разу не оглянулся. Он не удвоил себя и не использовал отражение дверных проемов магазинов.

Перед ним были кладбища, закрытый спортивный стадион и больница высоко на самом дальнем холме. Кладбище верхнего склона, казалось, давало ему наилучшую возможность. Он ждал и наблюдал...

Он искал еще кого-нибудь из них. Ниже по склону, за памятником, были ограды, тротуар и дорога. Он искал мужчин в плащах или кожаных куртках, женщин, у которых не было цели находиться здесь. Все, что он видел, это пожилых женщин, стариков и нескольких детей, медленно идущих к могилам, или сидящих на скамейках и размышляющих, или спешащих прочь, потому что вечер опустился на город. Он не определил команду.

Осознание пришло быстро. Они послали одного человека. Это было проявлением неуважения. Он знал всех женщин и мужчин из криминального отдела полиции, из полицейской разведки, из Таможенной службы расследований, которые были выдающимися в выслеживании, слежке, слежке за ним.

Он знал их ранг, адреса и имена членов их семей. Он знал об их детях, их машинах и их каникулах. С Орлом он прошел мимо них в Олд-Бейли по пути к боковой двери, прошел мимо их страданий и угрюмости. Он не знал этого молодого человека, который сейчас растерянно стоял рядом с памятником.

Начался сильный дождь.

Он видел только белизну камней, маленькие букетики цветов и темно-серые плиты памятника. Лев, изрытый шрапнелью, спал. Это был мемориал немецким солдатам, погибшим в давней войне. Джоуи почувствовал, как в этом месте стало прохладно, а дождь, принесенный усиливающимся ветром, хлестал его по спине и брюкам. В некоторых камнях, установленных в неглубоких углублениях, были вложены фотографии мертвых - молодых мужчин с высеченными датами их жизни. Он не знал, были ли они солдатами или гражданскими лицами, погибли ли они в бою или были убиты осколками снаряда или снайперами. Некоторые из них сейчас были бы его возраста или моложе. Мечтающий... и неподходящее место для мечтаний.

Джоуи Кэнн был неудачником. Пока он стоял рядом с памятником, кладбище вокруг него опустело.

Джоуи, лакей, потерял глазное яблоко.

Он отвернулся. Дождь стекал по его очкам, и он стащил их и сильно протер; без них белые полосы казались неровными пятнами. Он не знал, проявил ли он себя или допустил ошибку. Он не мог сказать, что его видели, или же основная часть памятника - изуродованный артиллерией лев - скрывала мистера, когда он вышел с дальней стороны кладбища и исчез в сети маленьких улочек над ним. В историю Церкви того времени была вписана история, когда двадцать должностных лиц исполнительной власти и высших должностных лиц исполнительной власти были направлены следить за колумбийцем с банковской встречи в Лондонском сити. Пятеро потеряли цель на первой станции метро. Еще больше было разбросано, поскольку цель пересела на другой поезд в своем путешествии. Трое из двадцати добрались с ним до Хитроу. Никто из власти не мог обвинить его в том, что его цель была сброшена, но он винил себя.

Он покинул кладбище. Дождь бил в фары, разбрызгивался по блестящей дороге и промочил его брюки.

Спускаясь с холма, сначала по Патриотической лиге, а затем по Косево, он шел быстро. Затем, внезапно, он пересек небольшой парк, который отделял Косево от Алипасино. Он прошел мимо крепости охраняемого американского посольства, мог видеть только крыши зданий за высокими стенами. Флаг над ними был вялым, а прожекторы ярко горели. Охранники уставились на него, камера повернулась, чтобы сфокусироваться на нем. Джоуи обучался слежке за лакеями, а не контркультуре. Он прошел тесты, добился отличных результатов и похвалы от инструкторов, следуя, а не за тем, чтобы за ним следили. Чувство неудачи захлестнуло его. Неудача, зуд в его сознании не позволили ему отреагировать более прохладно. Слезы жгли его глаза, он не махал такси, не запрыгивал в автобусы. В его ежевечернем отчете перечислялись передвижения мистера, туристическая тропа вокруг старых траншей над Сараево и обед в рыбном ресторане над Пале, а также его поездка на встречу с Исметом Мухичем и выгрузка новых коробок, которые были доставлены в квартиру. Это не говорило бы о неудаче. Он вспомнил, как это было в комнате, занятой новыми мужчинами и женщинами, набранными для игры в гольф в Сьерра-Квебеке; резкое, отрывистое представление Гофа, враждебное подозрение в глазах, которые уставились на него, незваного гостя.

С него капала дождевая вода, он протопал в холл своего отеля, не ответил на дружелюбный вопрос портье о том, хорошо ли у него прошел день, и поспешил к лестнице, в свою комнату и сухой одежде. Он никогда не оглядывался назад, никогда не видел реакции оскорбленного клерка.

Чья-то рука протянула через стол банкноту достоинством в сто немецких марок. Это составляло четверть месячной зарплаты, выплачиваемой портье отеля, и он выиграл ответ. "Джоуи Кэнн, комната 239, из Лондона".

Еще одна банкнота, еще сто марок, скользнула в задний карман портье, и имя было введено в компьютер отеля. Бланк был распечатан, затем передан через стол. Это было отсканировано. Имя, номер паспорта, никакого адреса за пределами лондонского SW17, не указана профессия, заказанная еда и кофе, один звонок, сделанный по телефону в номере.

Последний вопрос, и еще одна мелочь: мистер Канн был один? Он путешествовал с женщиной, в отдельных комнатах, очень умной женщиной - леди. Пожали руки, обменялись улыбками.

Мистер вышел под дождь и сгущающуюся темноту.

Номер мобильного телефона был известен только его владельцу и его казначею. В тот вечер с него было сделано три звонка.

Поводом для звонков был простой запрос информации. Как только звуковой сигнал и вибрация, возвещающие о звонке, прервали разговор в переполненном итальянском ресторане в Виктории, его владелец встал из-за стола и направился в туалет. Он никогда не расставался с этим телефоном, оплата по мере поступления. Он прослушал короткое сообщение, оставленное на фоне шума уличного движения.

Его первый звонок был ночному дежурному в Национальной службе расследований таможенных и акцизных сборов.

Он представился отцом Джоуи Кэнна и попросил разрешения поговорить с ним. Его соединили с добавочным номером, и он повторил то же самое. Ему коротко сказали, что Канн находится за границей, и он смиренно извинился. В устройстве мобильного телефона было скрыто приложение, которое зашифровывало его номер, предотвращая его отслеживание, размещенное там компанией электроники из трех человек с востока Лондона.

Его второй звонок был домой британскому инженеру связи. Инженер работал в здании в центре Бристоля, которое считалось достаточно секретным, чтобы не разглашать его. Из здания осуществлялись прослушивание телефонных разговоров и запросы тайных правоохранительных организаций. Среди его многочисленных ценных возможностей была возможность ввести номер в компьютеризированную систему и получить обратно имя и адрес абонента.

Он ждал в туалете, оставив свою жену и трех коллег и их жен за столом.

Он был старшим детективом-инспектором, прикомандированным к Национальному отделу по борьбе с преступностью. Недавняя статья, которую он прочитал, "Профилирование уязвимости к коррупции в полиции", содержала подробное описание его личности, но он остался неизвестным, и ему доверяли, потому что активный поиск преступников был не в характере отдела. Он знал мистера с 1973 года, когда тот, будучи условно осужденным, избил констебля на Каледониан-роуд и получил первое небольшое "пожертвование". Теперь ему оставалось три года до пенсии, и у него был послужной список с благодарностями за выдающуюся службу и высокий уровень раскрываемости. Коллеги хорошо относились к нему, он успешно служил в отделах по борьбе с наркотиками, тяжкими преступлениями и ограблениями; казалось, у него был нюх на чувство вины.

Те, кто был рядом с ним, считали его высокомерным и дерзким, и это было оправдано. Женщина за столом, ожидающая его возвращения, олицетворяла его третью попытку вступить в брак; его доход от криминального отдела, выплачиваемый ежемесячно, делился между тем, что он оставлял себе, и тем, что он платил двум женщинам от неудачных отношений. Он скрывал свои полицейские методы, редко делился ими, радовался званию "полицейского из полицейских". О нем шептались, что он нарушил правила, но это так и не было доказано. Его должны были назначить детективом-суперинтендантом, но в повышении ему было отказано без сформулированной причины. Вероятно, это было заблокировано, потому что он редко скрывал самонадеянное презрение к своему начальству и их догме политической, сексуальной, этнической и юридической корректности; он был "вором, который берет на себя воровство", а чего хотели боссы, так это "педагога-социалиста, чернокожего и имеющего диплом юриста по криминальной социологии" - это был его привычный рефрен, когда он покупал выпивку для младшеклассников. Без денег, которые мистер заплатил ему, он был бы беден, как бездомная собака.

Он не боялся быть разоблаченным. Его богатый опыт означал, что он знал систему внутреннего расследования и тщательно заметал свои следы. Совсем недавно для Mister он определил местонахождение тюремного отделения для свидетелей, находящегося под защитой, и номер PWU, присвоенный заключенному, и назвал техника в лаборатории судебной экспертизы Министерства внутренних дел, в которую были отправлены компрометирующие отпечатки пальцев.

В течение четверти века его соглашение с Мистером было взаимовыгодным; он получал информацию о конкурентах мистера и устранял их, всегда имея доказательства для обвинения. Он заслужил право на повышение своими успехами. Отрицание этого добавило ненависти к системе, которой он служил, у него не было сомнений в том, что он делал - и деньги продолжали поступать.

Его телефон запищал, щекоча ладонь. Он выслушал и записал то, что ему сказали, ради точности.

Он сделал свой третий звонок. Он услышал отдаленный шум уличного движения.

"Джоуи Канн работает в NIS, Церкви - он сейчас за границей. Абонентом по этому номеру является Дженнифер Мартин, адрес: Квартира на первом этаже, 219A Lavenham Road, Лондон SW18. Понял?' Связь прервалась у него в ушах.

Лист бумаги, разорванный на множество кусочков, был спущен на сковороду. Он вернулся к столу, чтобы снова стать его жизнью и душой.

Он огляделся, не увидел никого, кто, как он думал, наблюдал за ним, и легонько постучал в заднюю дверь фургона. "Я", - сказал Джоуи.

Его впустили. Он влез на ее территорию. Внутри был тусклый свет, как в темной комнате фотографа. Мэгги сидела на корточках на своем табурете перед своей консолью. Он уклонился от ведра, увидел, что оно на четверть полно. Рядом лежали обертки от ее сэндвича, две огрызки яблока и пустая банка из-под пепси. Он посмотрел на экран. Камера, направленная на главную дверь отеля, была прикреплена к верхней части приборной панели и была покрыта вчерашними газетами.

Она поморщилась. "Боже, от тебя приятно пахнет - идешь куда-то, о чем я не знаю?"

"Отмокла, приняла душ, переоделась".

"Чертовски чудесно - я бы сейчас руку отдал за душ и чистые колготки".

В журнале, написанном ее аккуратным почерком, записано, что Объект два и Объект три вернулись сто восемьдесят пять минут назад, что семьюдесятью минутами ранее Объект три вышел и уехал на "Тойоте", что шестьдесят шесть минут назад сигнал маяка был потерян, что четырнадцатью минутами ранее Объект три был доставлен обратно в отель на такси.

"Он вернулся?"

"Я думал, ты должен был знать".

"О чем я спрашиваю - он вернулся?"

"Успокойся - да, он вернулся. Разве я не зарегистрировал это? Его дверь была открыта восемьдесят четыре минуты назад.'

"Мне каждый раз нужно спрашивать дважды? Сделай что-нибудь сложное там, где оно должно быть чертовски простым.

"Он вернулся?" "Да, он вернулся". Спасибо. Теперь, когда мы установили, что он вернулся, пожалуйста, скажите мне, что он делает.'

"Кто укусил тебя этим вечером?"

"Второй раз - что он делает?"

"Не знаю, так что тебе не нужно спрашивать дважды, я не знаю, что он делает".

"Бог... Как ты думаешь, что он делает?'

"Я никогда не был пессимистом - если бы вы попросили меня рассказать вам, не под присягой, я бы сказал, что он передвигает мебель. До этого он простукивал стены и потолок.'

- Дерьмо. - одними губами произнес Джоуи.

"Послушайте сами..."

Она передала ему наушники. Это мог быть стул, протащенный по ковру, или ящики, выдвинутые из комода и упавшие, или дерево, оторванное от клея, на котором оно держалось.

Мэгги сорвала наушники с его головы. "Ты потерял его, не так ли?"

Он сказал, пытаясь вызвать неповиновение: "Контакт был прерван, да".

"Ты, черт возьми, проявил себя, не так ли?"

После чуть более чем полуторачасовых поисков мистер обнаружил ошибку. Он осторожно постучал по стенам комнаты и встал на стул, чтобы постучать по потолку. Это был методичный, тщательный поиск. Он снял все фотографии со стены и открутил вентиляционные решетки и розетки. Он убедился, что стены, потолки, решетки и электроприборы чисты, затем снял заднюю панель с телевизора, снял радиоприемник с прикроватной тумбочки, снял крышку с телефона и вынул его из розетки, чтобы прервать связь передатчика infinity с микрофоном приемника.

Он сбросил с кровати простыни, одеяла, подушки и покрывало, затем поднял матрас и тщательно осмотрел ножки, изголовье и основание.

Он выдвинул ящики из подставок для стола, снял с них свою одежду. Он прошел через ванную комнату с той же точностью, заглянул под ванну, осмотрел отверстия для бритья и фена, снял боковую крышку ванны, просунул руку в образовавшееся пространство и осветил его фонариком-карандашом.

Он обратил свое внимание на гардероб. Его костюмы и лучшие рубашки были на полу, как и его обувь. Он работал со дна гардероба до самого верха.

На востоке Лондона, в Ромфорде, был бизнес из трех человек, с которыми мистер был связан.

Вдумчиво и с прицелом на будущее он выделил стартовые средства для их бизнеса, но связь мистера с ними была хорошо скрыта и не фигурировала в документах их компании. Его небольшое первоначальное вложение окупилось сторицей, но он так и не потребовал возврата долга. Предприятие, расположенное в убогом и невзрачном промышленном парке, поставляло ультрасовременные "жучки", камеры, самонаводящиеся маяки, сканеры и записывающее оборудование в шикарно оборудованный магазин на Бонд-стрит в Вест-Энде.

Он продавал свои товары в основном на ближневосточном рынке Персидского залива; лучшим источником дохода были легкие маяки, которые принцы, шейхи и эмиры прикрепляли к лодыжкам своих охотничьих соколов. Магазин приносил прибыль, и трое сотрудников промышленного парка работали по семьдесят часов в неделю каждый, чтобы удовлетворить спрос.

Мистер никогда не просил, чтобы ему вернули его инвестиции: он требовал, чтобы его держали в курсе последних, самых сложных устройств, которые могли быть использованы против него. Благодаря своим постоянным контактам он знал о большей части оборудования, доступного Секретной разведывательной службе, Службе безопасности, GCHQ, Национальному отделу по борьбе с преступностью, Национальной службе криминальной разведки и Церкви... что предлагалось и где это могло быть спрятано.

Поскольку он стоял на стуле и был близко к деревянной конструкции в верхней части шкафа, поскольку луч его фонарика играл на стыках по углам деревянной ширмы, он увидел слабый скрежет там, где соединение было ослаблено. Дерево заскрипело, и от него посыпались мелкие щепки, когда мистер растащил его на части.

Это было меньше всего, что ему показывали люди в промышленном парке в Ромфорде. Он усмехнулся про себя. "Жучок", как он думал, был самым недавно разработанным и самым миниатюрным, и его использовали против него. Усмешка была потому, что он чувствовал, что к нему проявляют уважение. Его гнев ослаб. Он посмотрел на коробку, провода и подслушивающий зонд, вделанный в дерево, и он подумал... Перед ним были открыты возможности. Он мог оставить его там, где он был, и ввести в него ложную информацию, посадить Орла и говорить загадками, обсуждать фиктивные перемещения, но тогда сообщение не было бы отправлено. Он мог спуститься в коридор третьего этажа, взять рацию Аткинса, включить громкость на полную, поднести рацию к микрофону зонда, нажать кнопку включения и оглушить уши, которые будут слушать в наушниках, но это не передало бы желаемого сообщения.

Он мог бы ругаться по ссылке, богохульствовать и нецензурно выражаться и хрипло смеяться, но это уменьшило бы смысл сообщения.

Он оставил это на месте.

Он привел в порядок свою комнату, разгромил хаос своих поисков.

Он снял костюм, намочив колени от грязи, соскреб запекшуюся глину с ботинок, затем долго принимал душ и переоделся к ужину.

Встав на стул, он снял коробку, провода и датчик, затем плоской стороной ладони забил соединения на деревянном экране на место.

Он забрал "жучка" из своей комнаты и быстро прошел по коридору, спустился на три лестничных пролета, пересек атриум, прошел через вращающиеся двери и вышел в непроглядную ночь. Он спешил, потому что не хотел, чтобы его чистый костюм и чистые ботинки промокли от дождя.

Они смотрели на экран. Яркие огни на крыше веранды отеля осветили изображение и выжгли лицо Первой цели, но когда он вышел вперед, изображение компенсировало это. Он насвистывал себе под нос, усиленный и металлический через громкоговоритель фургона.

Мэгги наклонила джойстик управления, и камера последовала за ним.

Джоуи тяжело дышал. Он был у нее за спиной, мог чувствовать ее тепло, заглядывал через ее плечо.

Он прошел в центр автостоянки. Такси осветило его фарами, но он улыбнулся и жестом показал, что ему это не нужно. Мистер огляделся вокруг и увидел, чего он хотел. Камера последовала за ним к мусорному баку на краю автостоянки.

Он никогда не оглядывался по сторонам и не охотился за ними, как будто они не были важны, как будто он знал, что они были там. Он был рядом с мусорным ведром, его рука дернулась, и коробка, провода и тонкий зонд упали к его ногам. Они несли свой грохот. Коробка подпрыгнула на гравии, но теперь стояла неподвижно, а скрученные провода, лежавшие на начищенном ботинке, были подняты. Мистер дважды поставил печать на коробке. Динамик отозвался эхом один раз, затем вокруг них воцарилась тишина. Мистер наклонился, подобрал обломки коробки и провода, которые отсоединились от. Он разломил зонд пополам и выбросил его в мусорное ведро. Он вытер руки, стер капли дождя с волос, повернулся к двери отеля и исчез внутри.

"Что ж, продолжай... - сказала она.

Джоуи непонимающе посмотрел на нее.

"Разве твоя мать никогда не говорила тебе: "Не растрачивай, не нуждайся"? Я могу восстановить это, так что иди и возьми это.'

Он думал, что она наслаждалась моментом.

"Ты был тем, кто проявил себя, помни - так что просто получи это".

Джоуи слабо сказал: "Я не знаю, где и когда. Я просто не понимаю, в какой момент я проявил себя.'

"Победители и проигравшие", насколько я помню. Это довольно просто.

Ты был недостаточно хорош. Ты переоценил свои возможности. Пожалуйста, просто пойди и возьми это.'

Джоуи выскользнул из задней части фургона и направился к мусорному баку. Он никогда не чувствовал себя таким несчастным, таким никчемным - не тогда, когда в почтовый ящик в коттедже его родителей упало письмо, в котором сообщалось, что результаты его экзаменов были неадекватны для поступления в колледж, не тогда, когда из Олд-Бейли приехала команда по гольфу Сьерра-Квебек. Всегда, раньше, он мог обвинять других. На этот раз вина легла только на него

... Он достал осколки из мусорного ведра и отнес их обратно. В фургоне она изучила их.

Он принес не все: он пропустил отломанную головку зонда. Ему сказали, что он пропустил. Он во второй раз подошел к мусорному ведру, порылся в нем и не смог определить длину сломанного щупа. Он вытащил проволочный каркас из мусорного ведра, вытряхнул его и ползал среди мусора, пока не нашел его.

Он вернул ей фигурку, а мусор оставил разбросанным.

Она улыбнулась, подмигнула ему и положила его в пакет вместе с коробкой и проводами. Она закрыла камеру, выключила аудиосистему и забралась на водительское сиденье фургона. Она ничего не объяснила, пока они ехали по Змае-над-Босне, а затем к Булеварской горе Селимовица.

Они сидели в тишине, и он нянчился с болью. Дождь поднял легкий туман с дороги, складов и затемненных фабрик. Сначала маяк был слабым.

Свет на экране и звуковой сигнал привлекли их. Они добрались до перекрестка для поворота к аэропорту. У здания на углу была массивная башня, которая теперь разрушилась, превратившись в огромные бетонные формы. Маяк был сильнее. Фары фургона осветили лагерь из фургонов, грузовиков и шатров-колокольчиков. Они съехали с дороги на грязную колею. Колеса завертелись, но она справилась с управлением и проехала мимо лагеря.

Свет на экране и звуковой сигнал усилились. Он увидел пожарную машину, людей со шлангами и толпу танцующих, прыгающих сорванцов. Дым от сгоревшего остова "Тойоты" развевался на ветру.

Она пристально смотрела на сцену.

"Неплохо, а? Все еще работаю.'

Он попытался вложить в это сарказм: "Полагаю, вы хотите, чтобы я пошел и забрал это?"

'Это оттер, разве я тебе не говорил? Это один раз -

Выбросить. Что за звезда, все еще гоняется за таким огнем.'

"Мы участвуем в испытании на уничтожение?"

"Мы просто подтверждаем, что вы проявили себя, что цели знают о нашей слежке - взбодритесь, посмотрите на светлую сторону".

"Становится ли хуже?"

"Сомневаюсь в этом. То, что ты показываешься, должно сделать это еще более сложным. Это могло бы быть, наконец, интересно.'

Февраль 1997

Он уже надел свои плотные трусы до икр под пижаму, жилет и толстые шерстяные носки. Он сполз со своей кровати на пол. Ножки кровати были откручены и сожжены для тепла. Он подошел к добротному старому столу, который он никогда бы не порубил для костра, выпрямился, подошел к двери и снял свое тяжелое пальто. Драган Ковач никогда бы не расстался с этим пальто, которому было двадцать пять лет и которое было символом его прошлого. Большинство передних пуговиц все еще были на месте; они потускнели, но все же, если он прищурился, то мог разглядеть выбитую на них голову вздыбленного орла. Пальто напомнило ему о тех днях, когда он был важным человеком, сержантом полиции, точно так же, как стол напомнил ему о благословенных днях до того, как у него отняли жену.

Ночью произошел взрыв.

Без помощи испанских солдат он не смог бы вернуться в свой дом. Они натянули поверх черепицы крыши большое полотнище холста, которое защищало от дождя, но не от сырости. Они заделали окна досками, заменили сломанную дымовую трубу трубой из серебристого металла, но она дымилась, если зимние штормы приходили с востока или юга. Они приносили ему основные продукты питания и керосин для его лампы и ворчали, что это неподходящее место для одиночества пожилого человека. Но он вернулся, и он не хотел превращаться, пока его Создатель не забрал его. Затем он был бы похоронен на кладбище над Льютом рядом со своей женой, под грубо высеченным каменным крестом. Семья, с которой его насильно поселили в Грифсвальде, собрала для него вещи за полные сорок восемь часов до того, как за ним приехал мини-автобус.

Свежее солнце освещало долину.

От двери, посмотрев вниз, он увидел Хусейна Бекира со своим зятем-фундаменталистом. Драган Ковач сплюнул комок слизи на бетонную дорожку, которая вела от его входной двери. Если они носили эту форму, камуфляжные знаки и фуражки, они были фундаменталистами и военными преступниками. Он не сомневался в этом. Его удивило, что такой порядочный человек, как Хусейн Бекир - жадный до земли и денег, но порядочный - позволил мужчине, за которого вышла замуж его дочь, щеголять униформой этого убийцы. Он поговорит об этом с Хусейном, когда преступник-фундаменталист вернется в свое подразделение... Униформа, как ему сказали в транзитном лагере перед его возвращением в Лют, была поношенной одеждой американской армии, а оружие, которым ее выдавали, было

Американцы; их инструкторы были американцами, и у них будут американские советники, когда, наконец, они нападут на беззащитный сербский народ и выгонят его из своих домов. Это было то, что ему сказали, и он поверил этому. Он также верил, что этот солдат-преступник безжалостно убил бы сербских младенцев и сербских женщин; ему сказали об этом.

Хусейн и его зять находились на дальнем берегу реки, подальше от брода.

С тех пор как Драган Ковач вернулся, он дважды разговаривал со своим соседом. Испанские солдаты говорили ему, повторяли это, вдалбливали в него, как будто он был идиотом, что он не должен сходить с тропы, которая ведет к броду или вверх к деревне. Они спросили его, где были заложены мины, но его память была туманной, и он не мог вспомнить, какой сорт был посеян, в каких количествах или где. Драган дважды спускался к броду по твердой дороге, и они кричали друг другу через реку. Каким был Хусейн? Он был в порядке. Как там Лайла? Она была в порядке. Как прошел дом? Это было прекрасно... Это было в первый раз. Второй раз они кричали над водой о погоде, об объеме выпадающих дождей и о том, что это хуже, чем в любой другой год с 1989 года, и о мелочах, и о надежде его друга получить новый трактор... Никакой политики, и ничего о шахтах. Когда уровень воды падал, когда Хусейн Бекир мог перейти брод, он приходил, и они играли в шахматы, и Драган обещал приготовить для Хусейна и налить ему бренди, пока они играли.

Накануне зять перекинул через реку веревку с привязанным к ее концу крюком и натягивал ее до тех пор, пока когти не зацепились за комок ивняка, затем привязал свой конец к корням ольхи.

Возможно, память Хусейна была лучше, чем у него самого, или, возможно, зятю просто повезло, и он обладал высокомерием молодости. Повиснув на веревке, молодой человек перебрался через реку. Даже на таком большом расстоянии Драган заметил беспокойство Хусейна, когда его зять искал мины. Это были те, что были посажены на колья, в которые стреляли с помощью растяжек. Большая часть травы все еще была жидкой после костра, который Хусейн разжег перед возвращением Драгана. Зять нашел четыре осколочные мины, которые испанские солдаты назвали PMR3 , которые, по их словам, были самыми опасными. Огонь мог сжечь нейлоновые провода, но мины пережили пожар. Драган подумал, что это вопиющая глупость, но зять с четырьмя рудниками пошел вдоль берега реки, и он потерял его из виду там, где лес спускался к воде. Час спустя он вернулся без мин... Он наблюдал, как молодой человек пересек реку по веревке, затем пошел вдоль берега реки к линии деревьев.

Ночью произошел взрыв, затем наступила тишина.

Он надел ботинки, небрежно завязал их и зашагал по дорожке. Он крикнул Хусейну, чтобы тот присоединился к нему, и направился к броду. Он держался середины дорожки. Сейчас он чувствовал себя хорошо, но ему казалось, что Хусейн ходит менее уверенно, чем он помнил, и Хусейн был на год и семь месяцев младше его. Он подождал, пока Хусейн дойдет до брода, и почувствовал удовлетворение от того, что тот шел хуже, чем он сам. А еще у Хусейна был плохой слух, поэтому Драгану приходилось кричать, перекрикивая плеск воды, чтобы его услышали.

"Что он..." Драган сплюнул в реку и увидел, как его мокрота заколыхалась, прежде чем ее унесло прочь "... что он делает?"

"Вчера он подобрал четыре мины и переместил их".

"Это работа дурака".

"Он сказал, что мы должны есть мясо - что мы едим слишком много дерьма из сои и макарон, которое привозят военные".

"Я слышал мину ночью", - кисло ответил Драган.

"Соя и макароны для меня достаточно хороши".

"Но не для моего зятя. Он отнес четыре мины с поля к деревьям и поискал следы оленей. Он переместил мины, чтобы убить оленя.'

"Он убил оленя?"

"Он пошел посмотреть, кого он убил. Если это молодой олень, то это хорошо. Это Божий дар. Если это лиса, то риск, на который он пошел, был напрасным - он говорит, что мы должны есть мясо.'

Драган с помпезностью, которую придавало ему полицейское пальто, сказал: "Лучше иметь жизнь и конечности, чем есть мясо".

"Он говорит, что знает о минах".

"Тогда он дурак - тебе следует есть макароны с соей".

"С тех пор, как мы вернулись, мы ели рыбу только один раз.

Нам нужно больше, чем макароны и соя, детям нужно мясо, если они хотят расти... Именно благодаря вашему народу у нас есть шахты на моих полях.'

"Мины были заложены в землю, чтобы защитить нас от варваров-преступников - таких, как ваш зять. Наш офицер назвал их "оборонительными минами".'

Хусейн Бекир раскинул руки, размахивал ими, как бы призывая Бога в свидетели, и бушевал: "Вы обстреливали нас, вы обстреливали наши дома".

"Ты пришел и перерезал нам глотки ночью. Ты бы убил меня". Вены вздулись на горле Драгана Ковача, когда он проревел свой ответный выпад.

"Вы выпустили снаряды по нам, по нашим женщинам и нашим детям".

"Хватит, Хусейн Бекир, хватит - неужели ты не понимаешь, что все кончено, война окончена?"

"Как война закончилась, когда ваши мины все еще на моих полях?"

Драган рассмеялся. "Я знаю, что война окончена, когда ты у меня дома, и мы играем в шахматы, и бренди на столе - и я побью тебя на столе, и я все еще буду сидеть, когда ты будешь лежать на земле, пьяный".

"Ты не умеешь играть в шахматы, ты не умеешь держать спиртное.

Никогда не имел... никогда не мог... никогда не будет. ' Смех разнесся над водой. И над смехом раздался треск взрыва.

Его друг, Хусейн, с более плохим слухом не слышал взрыва. Он все еще смеялся. Драган Ковач, могущественный человек, который был у власти, съежился.

Единственный раз в своей жизни, когда он сбежал от ответственности своего положения в Льюте, был во время нападения, и он пострадал - его Бог знал, что он страдал - был заключен в многоэтажку в Грифсвальде в наказание за побег. Тогда он много раз клялся, что больше никогда не будет уклоняться от своих обязательств. Он указал на дерево. Он ткнул в дерево пальцем. Глаза Хусейна Бекира проследили за тычущей рукой, смех пропал.

Узкий столб темного химического дыма поднимался из сердцевины деревьев, и над дымом кружили и кричали вороны.

Драган увидел, как Хусейн рухнул. Он хрипло сказал,

"Ты не можешь пойти туда, друг. У тебя есть дети, о которых нужно заботиться, и Лайла. Ты не должен уходить.'

Ему пришлось напрячься, чтобы услышать голос. "Что, если он не мертв? Ты сам сказал...'

"Верь, что он мертв". Это было самое близкое, произнесенное с грубостью, к доброте, на которое Драган был способен. "Поверь, это было быстро".

Он наблюдал, как Хусейн развернулся и зашагал по дорожке к своему дому. Вдалеке он мог видеть жену, дочь и внуков Хусейна в суровом виде их разрушенного дома, и другие жители деревни бежали к ним.

Минное поле было активным, появлялось вновь, и его зона действия расширилась, потому что зять его друга передвинул четыре мины, и две взорвались, но еще две теперь были установлены на новом месте, где раньше не было ни одной.

Он думал, что долина, прорезанная рекой между деревнями Врака и Лют, была проклята.

Ветер повалил деревья на Лавенхэм-роуд.

Джен услышала, как хлопнула кошачья задвижка в кухонной двери.

Она не могла уснуть. Она скучала по нему, это была Божья правда. Ей не нужна была домовладелица, Вайолет, чтобы сказать ей, что она скучает по нему. Если бы ей не нужно было возвращаться в свою двухкомнатную квартиру, чтобы покормить кошку, она бы спала в его кровати. Было бы лучше оказаться одной в его постели, чем в ее собственной. Ее кот, Уолтер, был крупным черным длинношерстным кастрированным самцом.

Он был ничейным, требовательным, и немного его нежности окупало то, что она тратила на его еду. Кот никогда не спал на ее кровати. Он был бы желанным гостем, но из-за независимости своего вида он так и не принял приглашение.

Квартира Джен занимала весь первый этаж дома с узкой террасой; она делила входную дверь с парой с ребенком, которые снимали этаж выше, но они были в отъезде, и плач ребенка не беспокоил ее. Джен понравилась бы уверенность кошки на ее кровати и плач наверху. Ее беспокоила тишина в доме. Ветер гулял в деревьях и пронзительно пел в телефонном проводе от столба к дому, и он пронес по Лавенхэм-роуд картонную коробку, которая беспорядочно и шумно подпрыгивала.

Уборка комнаты Джоуи была пустой тратой ее времени, но пребывание там приносило утешение. Конечно, он был бы

"все в порядке"... Она услышала скрип забора в задней части дома, достаточно громкий, чтобы его разнесло по всему зданию, а затем раздался резкий, пронзительный крик, но очень короткий, как будто Уолтер дрался с соперником. Она не думала, что ветер настолько свиреп, чтобы сдвинуть заднюю ограду. Она еще глубже свернулась калачиком на кровати. Она отвечала за забор. Она использовала сад. Столб для забора или часть частокола обошлись бы в целое состояние. Она начала большую дискуссию, которая обычно заканчивалась сном. Попросил бы он ее выйти за него замуж?

Согласилась бы она, если бы он попросил? Если он не попросит к следующему Рождеству или через год, попросит ли она его жениться на ней? Ее мать язвила по этому поводу, говорила о радости своих соседей за внуков, говорила, что скоро станет слишком старой, говорила, что детям нельзя рождаться вне брака. Ветер усилился.

Она услышала пение, скрип. У входа зазвонил звонок, настойчивый и громкий. Стрелки ее часов сказали ей, что было половина первого ночи. Палец остался на кнопке звонка. Она, пошатываясь, встала с кровати. Может ли это быть Джоуи?

Мог ли он вернуться, глупый попрошайка, и не носить с собой свой мобильный? Мог ли он пойти в Тутинг-Бек, а затем прийти сюда, ради нее? Она встала с кровати и надела халат. Звонок был сиреной. Это не мог быть Джоуи, он бы позвонил ей из Тутинг Бек, с телефона в холле на первом этаже. Она прошла в холл, включила потолочный светильник. Сквозь матовое стекло в верхней половине двери виднелись очертания фигуры. Звонок звал ее. Затем наступила тишина, и фигура исчезла с дальней стороны двери.

Дверь была на цепочке. Она открыла его. Она слышала, не видела этого, отъезжающую машину. На коврике лежала картонная коробка.

Джен сняла цепочку, открыла дверцу и подняла верхнюю крышку коробки. Затем она закричала, завыла от ветра.

Дуги Гоф задумался, не слишком ли многого он ожидал от молодого человека, не обладающего необходимым опытом. Еще пара дней, и он мог бы, вероятно, отправил бы Канна домой. Он прочитал отчет во второй раз.

От: SQG12/Сараево, Би-Эйч

Кому: SQG1/Лондон

Дата выхода: 00.10 16.03.01

Начинается сообщение:

Пункт первый - Наблюдал, с коробкой 850, Цель Один / Два / три на объезде бывших городских полей сражений, предположительно, чтобы убить время.

Пункт второй - Соблюден, с графой 850, Цель Раз /два / три посетить квартиру IM. Коробки были внесены в квартиру, но не могу сказать, что в них было.

Пункт третий - Цель номер один посетила кладбище львов, затем вернулась в отель.

Сообщение заканчивается

Он думал, что это чертовски тонко. Он раскачивался от усталости. Он оставался один в гольф-зале Сьерра-Квебека целых два часа после того, как последний член команды разошелся по домам, оставался напрасно.

Он отправился в свою постель на юго-западе Лондона. Он не знал, потому что ему не сказали, что в тот вечер Кэнну позвонили и что отцу Кэнна сообщили, что его сын находится за границей. Он широким шагом направился к автобусу. остановка на маршруте, рассчитанном на всю ночь. Он также не знал, у него не было причин знать, что Дженнифер Мартин жила в дюжине улиц, через две главные дороги, от того места, где он будет спать.

На автобусной остановке Дуги Гоф раскурил трубку и стал ждать - и задавался вопросом, что во времена Сараево от него скрывали.

Гости на ужине в городском парадном зале - черный галстук и мальчишник - допили остатки бренди и портвейна и поспешили к своим шоферам и такси.

Корк сбился со счета, сколько раз министр пытался поймать его взгляд с верхнего стола. Он думал, что находится в безопасности, когда ужин закончился, потому что министр был окружен доброжелателями. На ступеньках, высматривая такси, он оказался в ловушке.

"Подвезешь куда-нибудь, могу я тебя высадить?"

"Боюсь, с дороги - сейчас подойдет такси".

Машина министра ждала с открытой дверцей.

"Я не хочу давить, но госсекретарь проявил интерес. Билли хотел знать, где мы были с Пэкером - '

"Мы никогда не используем имена на тротуаре, министр".

"Итак, я сказал ему, что вы заверили меня, что это существо прилагает максимум усилий - собственный избирательный округ Билли два дня назад вышел на два из самых худших районов страны с героиновой зависимостью, конечно, он обеспокоен, у него жалобы избирателей, засоряющие его операции - с максимальными ресурсами".

"Примерно в точку попал. Я думаю, что я также предостерегал вас от больших надежд на быстрые исправления. Если бы я этого не сделал, я должен был это сделать.'

"Я могу называть его "это существо", да? Билли видит в нем оскорбление всей правительственной политики в области закона и порядка. Он все еще в Сараево?'

"Только не места на тротуаре, пожалуйста".

"Билли сказал, что это невыносимо, что такой человек, как ... э-э ... это существо, может победить систему правосудия. Меня вызовут на следующей неделе, чтобы сказать, где мы находимся, и дать гарантии. Не поймите меня неправильно, я уверен, вы понимаете приоритетность этого.'

"Конечно... Извини, мне нужно идти.'

Он увидел светофор такси в добрых ста ярдах вверх по улице. Он сбежал. Он отскакивал от гостей, которые были ближе к нему и махали ему. Он был в такси. Через окно, когда оно отъезжало, он услышал проклятия тех, кого он перескочил через очередь. Он сделал бы это утром, надрал бы ухо Гофу - привилегия ранга. Был ли он прав, когда форсировал ситуацию, отправив юношу Канна в Сараево? Часы тикали. Возможно, он выпил слишком много, возможно, он слишком небрежно относился к прописанным таблеткам от кровяного давления, но он вспотел, пока такси везло его домой. Гоф говорил о терпении... но это была проклятая роскошь.

'Ты знаешь, что он сделал, что значит "разберись с этим сам"?'

"Ну, мы все поменялись номерами - мы потеряли нашу машину, или вы потеряли, а он выбросил сложное подслушивающее устройство в мусорное ведро. Это то, что я знаю.'

Аткинсу нужно было выговориться. Он чувствовал себя изолированным. Ужин был напряженным. Пока мистер говорил, произнося бессвязный монолог, он также чувствовал страх. Орел съел свою еду, потягивал "Перье" и с регулярностью метронома, примерно каждую минуту, кивал в знак согласия с тем, что было сказано. Зайдя в ресторан отеля, мистер небрежно спросил, устраивают ли его новые номера, и больше не упоминал о наблюдении.

Он нашел Орла, сидящего в углу бара "атриум", наполовину скрытого растениями в горшках, одинокого в его ночной пустоте.

"И это все?"

"Я бы так не подумал".

"То, что произошло в этом конце, показалось немного банальным".

"В мистере нет ничего ручного, или ты этого не усвоил?"

В Королевской военной академии Аткинсу нравились занятия по военной истории, которые он помнил.

На стене одного класса висела репродукция фильма "Отступление из Москвы". Он слушал монолог и видел мрачность и неповиновение Наполеона. Кампания зашла слишком далеко, ему не следовало путешествовать. Червь пожирал его...

Сараево было Москвой Мистера. Фон Гете написал, и лектор повторил это, о Наполеоне:

"Его жизнь была походкой полубога, от битвы к битве и от победы к победе". За ужином мистер непринужденно рассказывал о состоянии программы помощи Боснии и объеме необходимых благотворительных коробок, количестве грузовиков, необходимых для их доставки, предоставляемых возможностях. Это был грандиозный разговор. Он дал им видение будущего, в котором грузовики Боснии с Любовью пересекали страну, привозили отходы и вывозили "продукт". Голдвин Скотт написал о Наполеоне: "Если крайний эгоизм, если безрассудное принесение человечества в жертву собственным интересам и страстям является мерзостью, у истории нет более мерзкого имени". Казалось, ему было все равно.

"Он находится под наблюдением. На него нацелено аудиоустройство. Это тяжело... Я не ожидал этого - во всяком случае, не здесь. Вы близки к нему, гораздо ближе, чем я - конечно, вам нужно знать, какие действия он предпринимает. '

"Я бы не спрашивал и не стал слушать, если бы мне сказали, что это называется "соучастие до факта" или "соучастие после факта", в зависимости - мне это не нужно. Как профессиональный юрист, мой вам совет - сохранять такое же безразличие.'

"Все идет не очень хорошо, не так ли?"

"Что ты думаешь? Спокойной ночи.'

Мистер переключился с грузовиков и их торговли на более широкие горизонты. Он был выше маленького, замкнутого мирка Лондона. Он собирался выйти на международную сцену. Электронные переводы денежных средств проходили слишком быстро, чтобы их можно было отследить. Товары были необходимы в глобальном масштабе, и за них можно было бы платить без мелких ограничений в виде налога на добавленную стоимость и взимаемых таможенных пошлин. Идея заключалась в центре, контролирующем сеть активов. Центр был неприкасаемым.

Наполеон сказал: "Пуля, которая должна убить меня, еще не отлита". Аткинс вспомнил цитату и испугался. Мистер говорил о власти, говорил с высокомерием, и ни он, ни Орел не осмелились ему противоречить. Все шло не очень хорошо, и мистер не узнал этого. Он был мессией, но с ним были только Орел и Аткинс, чтобы играть его учеников.

Аткинс заказал еще пива, проглотил его и заказал еще.

Джоуи сказал: "У нее была истерика, она не могла связать предложение вместе, она ушла".

Мэгги вытирала сонную пыль с глаз. "Начни это снова - начни все сначала".

"Когда она открыла коробку, в ней был пластиковый пакет. Сверху коробки лежал листок бумаги. На нем было написано мое имя, номер комнаты и телефон отеля, даже международный телефонный код Сараево.'

Мэгги приподнялась на своей кровати. Она сгорбилась, прижав колени к груди. Он бешено колотил в ее дверь.

"В пластиковом пакете?"

"Ее кот".

"О, Боже. Скажи мне, ну же.'

"Кота зовут Уолтер".

"К черту его название - что они с ним сделали?"

"Должно быть, они поймали его в саду. Он только что вышел, это охотник. Он выходит наружу и...'

"Избавь меня от саундбитов".

"Она любит кошку, кошка - это..."

"Мы все любим кошек. Все любят кошек, кроме собак.

Что они сделали с котом?'

Он сел на край кровати. Она накинула на плечи одеяло. Она отметила, что в этот момент к нему пришло спокойствие. Комок в его горле исчез. В его голосе больше не было никаких эмоций.

Она достала пластиковый пакет из коробки и открыла его. Ее кот был в мешке. Я не знаю, что они сделали первым. Они отрезали ему голову, а также вспороли живот, так что кишки свисали наружу. Она открыла пакет, и его внутренности и кровь разлились по полу в холле. Кровь была еще теплой, как и тело кошки. Они знали, кем она была. Она учительница, она просто моя девушка, черт возьми. Если бы они убили Джен, тогда я бы просто почувствовал слепую кровавую злость, и они бы знали - он бы знал, что я отправился бы на край света, чтобы последовать за ним. Ему нравится причинять боль. Это все о боли, а не об устранении. Она никогда не забудет, что ее кот был убит из-за меня, что я делаю - он сломал нас. Она кричала, чтобы я возвращался первым рейсом. Она сказала, что Пэкер того не стоил. Вот как он уничтожает людей... Джен никогда не была на Таможне, она не общается там со мной, никто никогда о ней не слышал - откуда он узнал о Джен?'

"Ты звонил ей отсюда?"

- В первый вечер, когда мы только зарегистрировались, я...

- По телефону в номере? - спросил я.

Джоуи кивнул. Слишком больно признавать ответственность вслух. Его голова опустилась. Она не насмехалась над ним, не задела его сарказмом.

"Где она сейчас?"

Он сказал: "Я сказал ей пойти к подруге домой, позвонить утром в школу и держаться подальше от болезни".

'Она говорила с полицией? Разве она не может получить защиту?'

"Я сказал ей не говорить в полицию и не звонить в Церковь".

"Как ты это объяснил?"

"Выдал ей какую-то чушь о доносчиках, зазывалах - о протекающих ситах, о том, что не знаешь, кому можно доверять. Она недостаточно ясно мыслила, чтобы спорить.'

Она взяла его за руку. "Зачем ты это сделал, Джоуи?

Почему ты сказал ей не звонить в полицию или своим людям на таможне?'

"Они позвонили бы мне домой", - просто сказал Джоуи, позволив ей держать его за руку. "Если бы они знали, что я объявился, и что меня опознали по имени, они бы позвонили мне домой".

"Тебе лучше поспать здесь, со мной, но ты на полу".

Она бросила ему одеяло и смотрела, как он устраивается на ковре. Она выключила свет.

Глава одиннадцатая

Они выходили из машины, съезжали с главной дороги, перед воротами со стальными ставнями, когда позади них раздался сигнал клаксона. Грузовик замедлил ход, но продолжал ехать.

Мистер обернулся, увидел Боснию с любовью на обочине и Угря в такси, машущего ему рукой, прежде чем грузовик ускорился вниз по Булевар-Месе-Селимовица, удаляясь от города. Он помахал в ответ. Это был последний раз, когда грузовик возвращался в Лондон пустым.

В следующий раз, когда грузовик направится к границе, он будет перевозить "товар"; на этот раз в сумке, прикрепленной к основанию водительского сиденья, было короткое, нежное письмо принцессе и инструкции для юного Сола о переводе денег со счета на Каймане в кипрский банк в Никосии.

На мгновение, глубоко внутри себя и скрытый от Орла и Серифа, он ощутил легкое ощущение одиночества. В этот момент он почти пожелал сесть в такси рядом с "Угрем" и отправиться домой, к тому, что было знакомо.

Они подошли к воротам, и один из людей Серифа достал ключи, которые открыли ржавый висячий замок. Тяжелая цепь была снята, и ворота со скрежетом открылись. Это была бы его база в Сараево, место, с которого он начал бы свою новую карьеру. Это было сердцем грандиозного замысла мистера. Ему сказали, что когда-то это была транспортная штаб-квартира национализированной электрической компании. Он прошел через ворота вслед за Серифом, сопровождаемый Орлом, затем огляделся.

Комплекс был окружен высокими стенами, которые были бетонированы, за исключением тех мест, где в них попал снаряд. Отверстия были заполнены грубо уложенными цементными блоками или листами старого гофрированного железа. Стены были увенчаны выветрившимися мотками колючей проволоки. Они были достаточно высокими, а окружающие здания достаточно низкими, чтобы не допустить наблюдения за комплексом. В дальнем конце находились три склада со стальными стенами и небольшой кирпичный сарай. Склады сгорели дотла и были обуглены до черноты, но сарай уцелел без прямого попадания.

Был произведен грубый ремонт, достаточный для защиты кровли от непогоды и герметизации стен. С правой стороны комплекса была гора разбитых транспортных средств, как будто их снесли бульдозером после того, как артиллерия и пожары уничтожили их. Щебень, мусор, осколки стекла были разбросаны по территории, и ноги мистера хрустели, когда он шел к сараю. Это было бы его место.

Позади него раздался более громкий, резкий треск, и он обернулся, чтобы увидеть, как Аткинс въезжает во двор. Он был за рулем нового полноприводного белого Mitsubishi. Это были дополнительные расходы в тысячи марок, незначительное вложение по сравнению с тем, что он получит, когда грузовики покатят домой с

"продукт" на борту. Осколки стекла и маленькие брызги бетона брызнули из-под колес. Аткинс поспешил поймать его.

Его привели на первый склад. Когда дверь люка открылась, он заглянул внутрь и моргнул. Насколько он мог видеть, были сложены коробки: телевизоры, стереосистемы и видео всех японских производителей. Второй склад был заполнен наполовину мешками с пшеницей, ячменем и мукой, а наполовину пластиковыми стеллажами с женской одеждой. Третий был пуст. Он заметил пандус для ремонта автомобиля. Это должна была быть мастерская по техническому обслуживанию электрической компании. Один из мужчин подошел к Серифу и что-то прошептал ему на ухо, указал на ворота и был отпущен.

Расположение было правильным, удобства были правильными, но это был не способ мистера проявлять энтузиазм.

Сериф смотрел на него, как будто ожидая возможности заявить о чем-то важном, но откладывая до более подходящего момента. Пошел он, подумал он. Они пошли в сарай. Кофе был приготовлен. По радио играла местная музыка. Электрический камин создавал невыносимый жар. Он снял пиджак, и Аткинс сделал то же самое. Ни у одного из них не было огнестрельного оружия, но он заметил, что Сериф не снял куртку. Он рассказал о принятых им мерах по переводу денежных средств, поскольку сделка была подписана и контракт согласован. Заявление о важности от Серифа, когда оно пришло, было вопросом, который удивил его.

"За тобой следили в Сараево, тебя выследили, кто...?"

"Я сказал, что разберусь с этим - я с этим разобрался".

"Кто следил за вами, из какого агентства?"

"Один человек из таможни в Великобритании. Это не проблема, я справился с этим.'

"Что значит "разобрался с этим"?"

"Они отступят, отправятся восвояси. Ты можешь забыть об этом.'

"Мой вопрос, который меня беспокоит: может ли таможня в Великобритании отправить человека в Сараево и выследить вас, не уведомляя местные власти? Разрешение не требуется?'

Мистер повернулся к Орлу. "Каково положение, когда они действуют за границей?"

Орел сказал: "Это довольно четко изложено.

Не могли просто прийти сюда, как туристы, и действовать тайно. Это было бы по-ковбойски. В Сараево им потребовалось бы письменное разрешение от правительственного министра, высокопоставленного чиновника или судьи.'

Мистер подумал, что это был ответ, которого ожидал Сериф.

Вокруг них повисла тишина. Слова беззвучно слетали с губ Серифа, как будто имена вертелись у него на языке и слетали с него, как будто его разум прокручивал список. Он поднял голову и уставился в потолок, размышляя.

Он, должно быть, верит, что владеет, подумал мистер, всеми министрами в городе, всеми влиятельными чиновниками и всеми важными судьями - кроме одного.

Внезапно Сериф хрустнул пальцами, как будто путем исключения он решал, какие из них ему не принадлежат...

Затем он бросил бомбу.

"Ты сказал, что справишься с этим, справился - но тебя все еще выслеживают, за тобой следят".

Мистер просто закатил глаза, поднял бровь, вопросительно взглянул на это. Сериф поставил свою кофейную чашку, подошел к двери сарая и поманил. Мистер последовал за ним. Орел и Аткинс отодвинули свои стулья и хотели пойти с ним, но он махнул им рукой, чтобы они возвращались. Они прошли через территорию комплекса. Красный туман заиграл в его сознании, но он улыбнулся, как будто это не имело никакого значения.

Он почувствовал редкий, неприкрытый гнев. Они достигли закрытых ворот.

В стальной пластине, на высоте человеческого роста, было отверстие размером с головку большого винта. Серифу пришлось приподняться на цыпочки, чтобы заглянуть сквозь нее, затем он попятился. Он отошел в сторону. Мистер слегка наклонил голову, посмотрел через дыру на изрытую колеями улицу, ведущую от комплекса к главной дороге. Он видел движение - автобусы, грузовики, фургоны, легковушки, джипы - на восьми полосах бульвара Мезе Селимовица. Он увидел пешеходов на обоих тротуарах, медленно идущих против ветра. Он увидел многоэтажки за дорогой.

Он увидел его... Он увидел Джоуи Кэнна.

Канн сидел на бетонном мусорном баке там, где улица соединялась с дорогой, и, казалось, дрожал, когда ветер, дувший с дороги, трепал его куртку и волосы. Мистер наблюдал, как он снял очки, тщательно протер их носовым платком, затем вернул на место... Среди ночи из ярко освещенных комнат Таможни должны были раздаваться телефонные звонки от высокопоставленных лиц Церкви в отель. Звонки должны были передаваться через коммутатор отеля клерком, который клал деньги в его задний карман.

Высшие чины должны были приказать Джоуи Канну выйти из игры, уволиться, бежать. Там должны были быть упакованные сумки, пустые комнаты и давка в аэропорту.

Но Канн сидел на мусорном ведре и даже не делал вид, что прячется. Мистер попятился от глазка. Он снова улыбнулся, но его ногти впились в мягкие ладони, а костяшки пальцев побелели и обескровились от усилий. Он пошел обратно к сараю. Среди тех, кто знал его, тех немногих, кто был достаточно близко, чтобы наблюдать, было немыслимо, чтобы мистер действовал, когда его характер был на пределе. Правила, по которым он жил, редко нарушались. У двери сарая Сериф взяла его за руку. "Что ты будешь делать?"

"Я разберусь с этим сам".

"Это то, что ты говорил раньше".

"Я сам. Я не хочу, не нуждаюсь в помощи. Мы сами, мистер, распахнули дверь сарая. Он махнул коротким, рубленым жестом Орлу и Аткинсу. Он вывел их во двор. Когда он сказал, что они будут делать, его палец выразительно ткнул. Слюна от его ярости попала на лицо Аткинса и Орла. Это было личное, оскорбление. Он не подставил бы щеку к оскорблению, никогда не подставлял.

"Звучит для меня так, как будто этого нет в твоем чертовом драгоценном руководстве", - сказала Мэгги.

Она была припаркована в стороне от дороги. За исключением тех случаев, когда мимо проезжали грузовики с высокими бортами, она могла видеть его. Он был таким маленьким. Он сидел на мусорном баке, и его ноги были слишком короткими, чтобы ступни могли касаться тротуара. Казалось, он побледнел на ветру, который разносил газетные листы и пустые пакеты по тротуару и дороге вокруг него. Он переступил черту, которой не было, и она сказала ему об этом. Он не послушал, но выскользнул из фургона, когда она припарковалась, и пошел обратно к перекрестку дороги и улицы, ведущей к складской комплекс, и он рывком вскарабкался на мусорный бак. Она направила на него камеру, на таком расстоянии это была крошечная размытая фигура, и у нее была прокрученная лента... Она увидела, как Джоуи слез со своего насеста. Он небрежно отошел от этого, возвращаясь к ней. Когда он оглядывался через каждые десять шагов, ветер поднимал его волосы, доставая их до корней, из-за чего он выглядел моложе и без защиты. Она видела, как "Мицубиси" свернул на улицу, за рулем которого был бывший солдат, как сделал бы Джоуи. Тогда он слонялся без дела, но почти сразу после этого устроился на помойке. Он бы сдвинулся с места, потому что ворота открывались, и пошел бы прочь по тротуару к ней. Но это был не Mitsubishi, который появился с улицы и ждал, чтобы присоединиться к движению, это была Цель номер один. Для нее он казался маленькой, незначительной фигурой, сгорбленной в своем пальто.

Он вышел с улицы на тротуар, повернулся и пошел в сторону центра Сараево. Зачем ходить?

Зачем идти одному? Почему бы не прокатиться? Джоуи шел следом, в сотне ярдов позади, и соответствовал быстрому шагу Цели номер один. Она не знала, каким образом это произошло, но она поняла, что была расставлена ловушка для мужчины.

Аткинсу показалось, что он проехался по беговой дорожке, и он не знал, как сойти.

"Это не дискуссия", - сказал мистер Хад и ткнул пальцем в грудь Аткинса. "Я не прошу совета, я рассказываю вам, как это есть. Это не для того, чтобы болтать без умолку, это для того, чтобы делать так, как я это говорю. '

Управляя новым Mitsubishi, он ходил по беговой дорожке. Он сразу купил "Тойоту", но "Мицубиси" заплатил наличными за аренду. Автомобиль был украден за четыре дня до этого с парковки возле апартаментов, занимаемых Международным комитетом Красного Креста, и логотип МККК был закрашен с дверей аэрозольной краской, установлены новые номерные знаки, а дополнительный комплект с другими номерами лежал на полу позади него. Все прошло легко и хорошо. Он вытащил его в транспортный поток. Мистер был на целых триста ярдов впереди него, а хвост - как и у мужчины, был описанный ему - был в сотне ярдов позади мистера. Он заглушил двигатель и осмотрел дорогу впереди. Орел ничего не сказал, не протестовал, не присоединился, когда Аткинс поинтересовался его инструкциями и был сбит с ног. Впереди его ждали плоды усилий, направленных на то, чтобы скрасить путь в город. В траве между дорогой и тротуаром были посажены новые деревья, которые для придания им устойчивости поддерживались штативами из деревянных кольев, а между ними стояли высокие уличные фонари. Он направил машину вперед. Глаза Орла были закрыты, и он тяжело дышал.

Аткинс держал медленную полосу. Он должен был знать об этом, должен был спланировать и отрепетировать это, но это было напрасно, и он не осмелился спорить об этом дальше с мистером. С медленной полосы он разгонялся до "хвоста" и "Мистера", затем выбирал момент, на повышенной скорости проскакивал между молодыми деревьями и уличными фонарями, врезался в тротуар, выпрямлялся, занимал целевую площадь на решетке радиатора, сдавал назад между препятствиями, наезжал на бордюр и сворачивал на скоростную полосу. То, как мистер сказал это, казалось таким простым. Это было за пределами всего, что Аткинс когда-либо делал в своей жизни - и пот струился у него по спине и по низу живота. Каждый промежуток между новыми деревьями и уличными фонарями был не хуже предыдущего, не хуже следующего.

"Сделай это в свое время", - сказал мистер. "Просто сделай это, когда будешь готов".

Он признал, что мистер поддерживал устойчивый темп, чтобы можно было оценить темп и положение хвоста и более точно определить время прорыва через разрыв. Это не могло провалиться, если бы у него была воля ... Это было убийство. В армии он никогда не убивал, никогда не стрелял из оружия в гневе. Босния, военнослужащий "голубых беретов", источник его небрежно рассказанных военных историй, видел его в канавах, когда он прятался за мешками с песком, дрожа и чуть не описавшись, как и все остальные парни. Мистер сделал бы это, не колеблясь, но Мистер сыграл роль приманки, его не было рядом, чтобы заставить его напрячься, и Орел неконтролируемо затрясся рядом с ним. Он был один. Аткинс переключил передачу, скорость резко возросла, и выбрал просвет между новыми деревьями и уличными фонарями, его глаза, как туннель, сфокусировались на голове и плечах, спине, бедрах и размашистых ногах хвоста.

"Не нужно бояться. Просто представь, что я держу тебя за руку", - сказал мистер Хад.

Казалось, это так медленно разворачивалось перед Мэгги.

Она начала бессвязно кричать в микрофон, прикрепленный к ее блузке. Она сказала ему, что если он будет настаивать на проведении этой нелепой, непрофессиональной процедуры наблюдения, она примет в этом участие, только если он будет слушать, и чертовски близко, все время в наушнике. Она закричала, и белый Mitsubishi поехал быстрее и приближался к нему, но скорость его шага не изменилась. Молодая женщина с детской коляской и своими покупками в пластиковых пакетах, балансировавшая на ней, прошла мимо мистера и направилась к Джоуи. Мэгги могла видеть, в какую щель проедет "Мицубиси". Все происходило слишком быстро для это будет потрясающий хит. Расстояние между ее фургоном и Джоуи, чтобы наушник мог уловить ее выкрикиваемые предупреждения, было слишком велико. Он должен отступить, укрыться, нырнуть. Он должен... Она ударила по ван Хорну, ударила по нему сжатым кулаком, снова и снова, выбила им татуировку. Женщина с коляской и покупками была рядом с ним. "Мицубиси" накренился, когда ближние колеса задели бордюр, заскользили по траве, нашли сцепление, затем нацелились на разрыв. В ее такси раздалась какофония гудков, и Джоуи остановилась, обернувшись. Рядом с ним, застывшая, окаменевшая, стояла женщина с детской коляской. Мэгги увидела, как Джоуи бросился на женщину, и она отшатнулась от него, детская коляска опрокинулась, ее покупки рассыпались.

Край крыла "Мицубиси" задел его.

Боли не было, но он почувствовал, как его подбросило вверх, и ему показалось, что он плывет. Ни звука, когда борт машины пронесся мимо него. Он пал. Дыхание вышибло из его тела, и все вокруг него было размытым.

Джоуи лежал на мокрой траве, влага от нее просачивалась под его одежду, и он задыхался.

Женщина поднялась, поправила свою коляску и собрала разбросанные вокруг него покупки. Она никогда не смотрела на него. Когда он прищурился, зажмурился, ему показалось, что он смог разглядеть шок на ее лице. Она не сказала ни слова, просто поспешила прочь, толкая коляску по тротуару. Он думал, что спас ей жизнь, и жизнь ее ребенка, и ее покупки, но ей нечего было ему сказать - и тогда боль пролилась на него.

Мимо него прошел мужчина, направлявшийся в город, и не взглянул на него сверху вниз. Двое курящих молодых людей прошли мимо него, направляясь прочь из города, и, казалось, не заметили его. Был ли он невидим для них, когда они спешили своими разными путями? Пошел ты, одними губами произнес он. Он нащупал в траве свои очки, нашел их - погнутые дужки, но линзы целы. Он надел их, закрепив под клоунским углом на носу. Боль пронзила его ногу и бедро. Далеко по дороге "Мицубиси" замедлил ход, чтобы остановиться, и мистер исчез в нем. Затем это исчезло, затерявшись в скорости движения.

Только следы шин на траве свидетельствовали о том, что произошло. Он подполз к треножнику из кольев, на котором стояло молодое деревце, и попытался подтянуться, но не смог.

Фургон перелетел через бордюр и выехал на траву.

Из окон двух черных "мерседесов" на него смотрели лица - неглубокие очертания на фоне дымчатого стекла окон - и отворачивались, когда он перехватывал их взгляд.

Мэгги выбежала из фургона, подошла к нему и опустилась на колени.

Он иррационально подумал, что ей не обязательно мочить колени и пачкать колготки о грязь на траве.

"С тобой все в порядке?"

"Я думаю, что да - у меня болит нога".

"Я видел, как ты пытался взобраться наверх, прислонившись к дереву".

"Я не мог".

"Если бы ты действительно ушибся, то не смог бы забраться на половину дерева, даже если бы повредил кость".

"У тебя отличный прикроватный способ. Он пытался убить меня.'

"Но он этого не сделал, в том-то и дело".

Она перегнулась через него и запустила руку в дыру на его джинсах, которая тянулась от выцветшего колена до бедра. Ее пальцы вцепились в его кость и плоть, покрывающую ее. Она обладала чувствительностью, подумал он, одного из тех старых, повидавших всякое ветеринарных врачей, которые приезжали в поместье и которых его отец водил посмотреть на хромую телку или прихрамывающую овцу.

Она выпрямилась. "Я не думаю, что что-то сломано - тебе повезло. Я ожидаю, что на нем появится довольно симпатичный синяк.'

Джоуи вспыхнул. "Ты должен был прикрывать мою чертову спину. Мне бы не пришлось быть везунчиком, если бы ты не спал. А как же чертово радио?'

Он увидел небольшое пятно крови на ее руке, когда она вытирала его своим носовым платком.

"Ты что, не слышал меня?"

Он покачал головой. Она огляделась вокруг. На изящном ее лбу появилась морщинка. Ее взгляд приковался к зданию PTT, расположенному дальше по дороге, и лесу антенн на крыше, наклоненным тарелкам с грибами.

Джоуи сказал: "О, это хорошо. Радиопомехи, слишком много шипов и чаш. Тебе полезно знать это, когда ты вернешься. Ты сможешь что-нибудь сделать с этим в лаборатории, не так ли? Очень приятно осознавать, что я внес свой вклад в расширение границ науки. Итак, когда ты порезал руку?'

Полноприводная "Дискавери" съехала на бордюр и примялась за траву позади нее. Мужчина уставился на нее, как будто ища подтверждения.

Она тихо сказала: "Должно быть, сделал это на руле, когда я нажимала на клаксон".

Мужчина был угловатым, желтоватого цвета, и его костюм свободно висел на нем. "Разве это не Мэгги?" Разве это не прелестная Мэгги Болтон, гордость зонда, ужас техников-жучков? У тебя проблемы, дорогой?'

"Простите мой французский, мистер Канн, но такие люди, как вы, здесь просто гребаная помеха, и они вмешиваются". Он представился как Бенджамин Карвин. Она называла его Бенджи.

Джоуи узнала в нем одного из группы оптимистов, окружавших ее на вечеринке в честь Дня Содружества, когда она была в маленьком черном платье. Бенджи пригласил их войти, настоял на этом.

Он работал в здании Миссии Организации Объединенных Наций в Боснии и Герцеговине, расположенном в двухстах ярдах вверх по дороге от того места, где это произошло. Черный кофе и виски, щедро налитые в хрустальный бокал для Джоуи, и место на диване, где он мог осмотреть дыру в своих брюках и почувствовать начало ноющей скованности, и возможность для них сначала пофлиртовать, а затем погрузиться в ностальгию. Это было время старых добрых времен. Игнорируемый и с нарастающей горечью, Джоуи думал, что он был в центре людей, призванных управлять страной, и все это было таким чертовски самодовольным. Они прошли через внешний офис, где секретарши падали в обморок от уважения к герою-толстосуму. Бенджи

Бенджамин - вытер грязь с колен Мэгги, его рука задержалась на ее бедре, и они посплетничали о временах, когда Секретной разведывательной службой управляли офицеры, а не чертовы бухгалтеры, о блестящих днях, когда враг находился за завесой минных полей и заборов, вооруженной охраной и собаками. Он сказал, и она согласилась, что нынешнее представление руководства о хорошем дне заключается в том, чтобы урезать пятнадцать процентов бюджета на развлечения руководителя отдела в Лиссабоне - какой кровавый скандал. Джоуи допил кофе, залпом допил скотч и сильно закашлялся, как будто у него было много работы. Мэгги рассказала Бенджи - Бенджамину - о том, что произошло на дороге, и почему

"Я уверен, что мне полезно знать ваше мнение",

Сказал Джоуи.

"Ты можешь получить это бесплатно. Ты нам здесь не нужен, чтобы мешать кашу. Мы любим, чтобы было красиво и тихо, с плотно закрытой крышкой. Мы хотим этого, чтобы мы могли это контролировать. Мы пришли сюда - нас послали сюда - всех, кто стоит в этом коридоре, чтобы добиться невозможного, восстановления Боснии и Герцеговины как демократического многоэтнического государства, в то время, когда международное сообщество искренне сочувствовало нам. Мы смирились с неудачей. Преступность и коррупция победили нас.

Наше нынешнее задание - потерпеть неудачу так, чтобы этого никто не заметил. Мы не хотим шумных убийств на улицах, и чтобы на нас падал свет прожекторов. Мы хотим ускользнуть незамеченными.'

"Извините, если это неудобно, но Сараево, так уж случилось, является центром крупного расследования".

"Чушь собачья, ничего важного здесь не происходит. Я говорю тебе, что я думаю. Это скучный, неряшливый маленький провинциальный городок. Они верят, что они кто-то, но это не так. Они хотят, чтобы их признали как Анну Франк на Балканах, чтобы все оплакивали их. Прибереги свои слезы. Здесь нет романтики, в Сараево вы не смогли бы наполнить драмой чашку для яиц. Остальной мир потерял терпение по отношению к ним, изо всех сил пытается забыть о них. Это место живет на основе мифа, и чем скорее они это поймут, тем лучше. Что касается тебя, иди домой.'

Джоуи упрямо, как упрямый ребенок, сказал: "Я участвую в серьезном расследовании, как и мисс Болтон".

"Хочешь немного острых ощущений, молодой человек, поезжай в Черногорию, там ты найдешь их полным-полно. Засечка? Он, как и все остальные здесь, из низшей лиги. Нам может не нравиться, как продвигается Сараево, но, по крайней мере, мы понимаем, в чем дело. Затем появляется маленький шутник - вы, мистер Канн, - и, возможно, переворачивает тележку, и это усложняет мою жизнь. Уходи. Проведите свое расследование в другом месте.'

"У меня есть полное разрешение на навязчивую слежку, осуществляемую мисс Болтон и мной, в этом городе от судьи Зенджила Делика. Я законный, и...

При упоминании этого имени Бенджи - Бенджамин - казалось, подскочил на сиденье дивана, где он сидел рядом с Мэгги. Как будто все сказанное ранее было для развлечения. Его взгляд пронзил Мэгги. 'Так вот почему ты хотел это чертово имя? Это все были игры, не так ли, ты, хитрая маленькая сучка? - Он передразнил ее голос. "Бьюсь об заклад, в этом городе нет ни одного судьи-натурала, бьюсь об заклад, что их нет, бьюсь об заклад, что каждый из них согнут". И я дал это тебе... - Он уставился на Джоуи. "И вы обманом заставили его расписаться на пунктирной линии. Иисус. Он - золотая пыль.

Он на черный день, когда что-то действительно имеет значение, он не за какое-то ничтожное расследование по наркотикам. Ты скомпрометировал его? Я сверну твою чертову голову с твоих чертовых плеч, если ты это сделаешь. Ты ведь не скомпрометировал его, не так ли?'

Джоуи тяжело направился к двери.

Скрипучий голос преследовал его. "Убирайся из этого города.

Ты ничего не понимаешь.'

"Орел говорит, что ты выдохся", - спокойно сказал мистер.

У него был час, чтобы подготовить свой ответ. Аткинс отвез мистера и Орла обратно в "Холидей Инн", высадил их там, затем последовал новой процедуре. Он пригнал "Мицубиси" с небольшой вмятиной на переднем крыле к складскому комплексу, его впустили внутрь и оставили там, затем вышел на дорогу и махнул такси, чтобы оно вернуло его в отель. Он думал, что его работа заключалась в том, чтобы сопровождать ракетные установки и коммуникационное оборудование в город, демонстрировать их возможности и выступать в качестве доверенного переводчика. Убийство не было включено в протокол. В отеле он присоединился к Мистеру и Орлу в кафе. Орел смотрел перед собой, поверх плеча Аткинса.

Аткинс выпалил: "Я не знаю, как он может высказывать свое мнение. Он обделался, и его глаза были закрыты.'

"Он всего лишь сказал мне, что он думал. Я плачу ему за то, чтобы он говорил мне, что он думает.'

"Я не разливался по бутылкам".

"Очень рад это слышать, Аткинс".

Аткинс не мог прочитать этого человека. В голосе не было угрозы, никаких интонаций, которые могли бы вызвать страх, мистер говорил так, словно вел нежную беседу. Он представлял себя в комнате для допросов наедине с двумя детективами и крутящимися катушками магнитофона.

Детектив, который вел расследование, сказал бы: "Это была попытка убийства, попытка убить сотрудника таможенной службы и акцизной службы Ее Величества. Если вам не понравилась идея, вас не было на борту, почему вы не отказались?' Детектив, сидящий сзади, для пущей убедительности ударил бы кулаком по ладони и сказал: "Не вешайте нам лапшу на уши о принуждении". Может быть, эти детективы, а может, и все остальные, никогда не слышали, чтобы мистер говорил тихо

... Глаза мистера были гипнотическими. Он не мог избежать их. Он слабо сказал: "Я сделал все, что мог".

"Это было не очень хорошее лучшее, не так ли?"

Он бушевал: "Я держал его на прицеле, я собирался напасть на него. Затем рядом с ним была эта женщина с детской коляской. Он нырнул к ней. Трусливое дерьмо использовало ее, чтобы прикрыться. Я не убиваю женщин или младенцев. Если бы я пошел за ним, я бы сбил женщину и коляску с ребенком.'

"Она вылезла из канализационного люка - откинула крышку и протащила через него коляску?" Был ли канализационный люк в тротуаре? Она всплыла?'

"Я не видел, как она подошла. Я просто искал его.

У меня не было никакой помощи от Eagle. Если бы его глаза были открыты - и он не был занят тем, что мочился - он мог бы позвать женщину и коляску для меня.

Я попал в цель, всего лишь взглядом, но попадание, если бы это было полное попадание, в лоб, тогда я бы вынес женщину и детскую коляску. На моей совести не убийство женщин и младенцев.'

"Я позабочусь о твоей совести, Аткинс. Я забочусь о совести многих людей.'

"Так оно и было". Голос Аткинса походил на пронзительный скулеж.

"Разве я тебя критикую? Успокойся. Возьми печенье.'

Он не хотел печенье, но взял одно, подержал в руке и задрожал. Она треснула в его хватке. Он не хотел смотреть в глаза мистеру, но он не мог отвести взгляд. В глазах не было света; в них было качество смерти. Он знал, что однажды он запнется в объяснении двум детективам в комнате для допросов, и они ему не поверят, и они будут спрашивать, снова и снова, почему он не ушел. Он был игрушкой мистера, а игрушки можно выбросить... Он был расходным материалом. Наполеон сказал Меттерниху в 1810 году: "Вы не можете остановить меня. Я трачу тридцать тысяч человек в месяц.'

"Мне жаль", - сказал Аткинс и презрел себя.

"Ты отправил это?"

"Две вещи, и тебе лучше запомнить их, Джоуи. Я не работаю на вашу компанию, и в мои намерения не входит возвращаться домой в коробке.'

"Ты сказал, что это будет "интересно". Я правильно цитирую?'

Мэгги обуздала себя. "И я был неправ. Я не настолько самонадеян, чтобы не признать, когда я неправ.'

Она выключила маленький экран. Он чувствовал себя преданным.

Она перемотала пленку назад. Картинка на экране - она вывела его из комнаты в фургон и заставила присесть на корточки сзади, рядом с ведром, и смотреть на это - была хорошего качества. Теперь, он верил ей, это было в Лондоне. За этим будут наблюдать, за каждой секундой этого. Белый "Мицубиси", уменьшенный до монохромного цвета, выезжает с медленной полосы, вылетает на траву, сокращая линию в сторону Джоуи, женщины и детской коляски, он бросается на нее, и...

Она сказала: "Тебе не стоит беспокоиться. Они все скажут, что ты настоящий маленький герой.'

Она попросила у него номер Фрэнка Уильямса, и он дал его ей, не спрашивая, зачем он ей нужен.

"Я собираюсь найти бар".

"Это крайне жалко", - обвинила Мэгги.

Он захлопнул перед ней дверцу фургона.

Байкер переправил ленту через Темзу и вдоль набережной, от башен Чаушеску до здания таможни. Посылка была передана в руки ПА главному следователю.

Была дана инструкция, что перерывов быть не должно, и кассета была вставлена в видеомагнитофон Корка.

Он устроился в удобном кресле и смотрел на экран.

Гофу позвонили из зала для игры в гольф в Сьерра-Квебеке. Собрание, на которое пришел вызов, достигло детальной стадии, когда был распределен персонал для рейдов, которые он планировал.

Ордера на обыск были подготовлены для представления магистрату на утверждение. Крупномасштабные карты артиллерийской разведки, прикрепленные гвоздями к стенам, воспроизводили улицы района Фулхэм на западе Лондона, район сельской местности Суррея и участок дорог непосредственно к югу от Северной кольцевой развязки столицы. Но призыв пришел свыше, и собрание было прервано.

Он стоял за удобным креслом. Корк сказал, что он уже дважды видел соответствующую часть записи, но не сказал ему, что там показано. Во рту у Гофа была незажженная трубка.

Просмотр картины дал ему странное ощущение непричастности, отстраненности. Это было чувство, которое Дуги Гоф всегда испытывал, когда просматривал записи с камер наблюдения. Он не был лакеем, никогда им не был. Он был организатором, администратором, человеком, принимающим решения, и стратегом. Начальство считало, что его навыки слишком велики, чтобы он мог колотить по тротуарам или простаивать в машинах. Он отправил мужчин и женщин на задание, выслушал и прочитал их отчеты, когда они вернулись с поля боя, и почувствовал - никогда бы этого не показал - зависть... Он пристально вглядывался в экран. Запись была немая. Вдали от камеры Джоуи Кэнн сидел на мусорном баке и пинал каблуками его бетонные стенки. Он вспомнил молодого человека, нерешительного, но дерзкого, но преданного. Объектив камеры перенес Гофа через половину Европы на широкую дорогу, которая проходила между высотными зданиями и обнесенными стеной складами. Он понятия не имел о Сараево, но объектив перенес его туда, и ему показалось, что сейчас он стоит на расстоянии вытянутой руки от Канна. Мужчины, женщины и дети проходили мимо камеры, включенной спереди и сзади, и Дуги Гоф мог бы протянуть руку и похлопать их по плечам. Его перевезли туда.

Никаких попыток скрыться, Канн сидел у всех на виду, затем поставил мусорное ведро и подошел к глазку камеры. Объектив приблизил его. Дуги Гоф увидел плотно сжатые губы, напряженные мышцы на его щеках, выступающий подбородок и распознал в нем напряжение. Дважды Канн оглядывался назад, но продолжал идти. В третий раз, когда он повернулся, Канн развернулся всем телом и пошел обратно. Камера широко развернулась. Дуги Гоф просмотрел записи с камер наблюдения Альберта Уильяма Пэкера и насмотрелся на достаточное количество телеобъективных снимков своей жертвы. Двое мужчин ушли, разделенные расстоянием около ста ярдов. Он никогда не видел лица Цели номер один. Дуги Гоф почувствовал легкий прилив возбуждения: все, что он читал, что ему говорили, сводилось к тому, что его Объект номер Один использовал хитрость и большую осторожность, чтобы избежать слежки... Камера дернулась, изображение дрогнуло, когда транспортное средство, в котором оно было установлено, двинулось вперед. Обе стороны отказались от элементарных мер предосторожности, но Гоф не понимал почему.

Канн придерживался того же шага, в том же темпе, что и человек впереди. В кадр попала машина, белый полноприводный автомобиль, он увидел его и забыл. Он потерял двух человек, Пакера и Канна, за тремя грузовиками в колонне. Он начал рассматривать высотные здания и сопоставлял их с теми, что находятся на окраине Глазго рядом с автомагистралью М8. Когда грузовики скрыли из виду цель номер один и SQG12, он понял, что платформа для камеры рванулась вперед, обезумев. Он почувствовал, как его зубы сжались на мундштуке трубки. Он хотел закричать, выкрикнуть предупреждение. Белый полноприводный автомобиль съехал с дороги - Кэнн обернулся, Дуги Гоф увидел женщину и детскую коляску - целью был Кэнн. Все произошло быстро, камера потеряла фокус, автомобиль скрыл Кэнна, женщину и детскую коляску, прежде чем ее увезли. Он увидел женщину на земле, Кэнна рядом с ней и перевернутую детскую коляску. Он произнес короткую молитву, умоляющую мольбу. Он мог бы закричать от облегчения, когда увидел, что Кэнн перевернулась, а женщина подтягивалась, затем поправляла коляску. Фокус камеры был восстановлен, когда Мэгги Болтон вбежала в кадр и опустилась на колени рядом с Канном

... За три десятилетия работы в Церкви Дуги Гоф ни разу не терял ни одного сотрудника исполнительной власти, убитого или раненого. Он никогда даже отдаленно не думал, что может потерять человека. Это было так быстро.

Корк отключил изображение, и экран превратился в снежную бурю.

Гоф достал спички и раскурил трубку. Облако дыма скрыло экран.

Корк передал ему единственный лист бумаги. Он прочитал.

Кому: Эндикотт, комната 709, VBX

От: Болтон (техническая поддержка), Сараево Тема: Организованная преступность / AWP

Время: 14.19 (по местному времени) 17.03.01

Гриф секретности: Секретно

Начинается сообщение:

Смотрите прилагаемую запись - мой товарищ по C & E пережил невредимым попытку убийства, организованную сегодня утром Объектом номер один. Использованное транспортное средство, управляемое Объектом номер три.

Вчера, о чем не сообщалось в C & E, мой товарищ вышел на наблюдение за объектом номер один, и последовал телефонный звонок от его подруги, Дженнифер Мартин (адрес неизвестен), сообщившей, что ее кошка убита, выпотрошена и выброшена у ее порога. Товарища беспокоит то, что его позовут домой!

После "показа" мой жучок в гостиничном номере Target One был удален, а транспортное средство, оснащенное моим маяком, было уничтожено. Я беззащитен и лишен элементарной защиты. Я требую немедленного выхода.

Любимая, Мэгги

Сообщение заканчивается

Гоф вернул лист бумаги.

"Не могу сказать, что я доволен таким развитием событий", - нараспев произнес Корк. "Они собираются вернуть ее домой. Это не вопрос для обсуждения, это их решение, и они его приняли. Тебе нечего сказать?'

Дуги Гоф с кислотой в голосе сказал: "Помимо напоминания вам, что это по вашему заказу он путешествовал, не так уж много".

"Он должен вернуться домой, не так ли, пока не стало - ну, ты знаешь - слишком поздно?"

"Если это то, чего ты хочешь..."

"Мне нужен твой совет!" - набросился на него Корк. "Какая альтернатива? Наберите команду из полудюжины человек, разместите рядом с ними отделение спецназа для надежной защиты? Взломать бюджет, которого у меня нет? Боже- у меня за спиной священник. Что мне делать, мистер Гоф?'

"Вы не предлагаете непроизвольного вмешательства".

Корк проигнорировал дерзость - не сделал бы, если бы это предложил любой другой мужчина или женщина в здании. "Доллар остается на моем столе".

"Ты оставляешь руководство операцией на меня".

"Если с ним что-нибудь случится, я буду распят".

"Если мой Создатель простит мне мерзкое богохульство, мистер Корк, я буду ожидать, что буду на кресте рядом с вами. Я хотел бы подумать об этом.'

Он уже это сделал. Гоф вышел из комнаты, и его ноги тяжело затопали по коридору, вниз по лестнице и по другому коридору. Он раскурил свою трубку, сильно затянулся, и клубы дыма поднялись у него за спиной. На лице Дуги Гофа было такое выражение, которое предостерегало любого из старших офицеров, которые проходили мимо него в коридорах или на лестнице, от того, чтобы сказать ему, что Таможня является защищенной зоной, где запрещено курение. Он вернулся в комнату, которую использовала команда по гольфу Сьерра-Квебек. Если бы в тех коридорах были зеркала, если бы он посмотрел в них, он бы увидел отражение изображения, конечно, более старого, лица на пленке: губы Кэнна, мышцы щек, подбородок, напряжение и целеустремленность. Он набрал цифры в блокноте и вошел в комнату. Все они смотрели на него, десять из них, и ждали объяснения, почему его отозвали.

"Итак, джентльмены, леди, на чем мы остановились?"

Декабрь 1997

Лил сильный дождь, и так было каждый день на этой неделе. Он не знал этого, но мины снова пришли в движение, переносимые ручьями, которые сбегали со склонов над его полями.

Некоторые были погребены глубже в нанесенном иле, но другие были вымыты из земли и были обнажены. Хусейн Бекир не знал бы, что он был ответственен за изменение жизни шахт. Подожгв поля два года назад, он уничтожил корни травы, которые удерживали почву; он освободил землю от связывающих корней и облегчил передвижение.

Его внуки, оставшиеся без отца, шли с ним по дороге к вздувшемуся броду вместе с англичанином, который приехал из Мостара.

Они, размышлял он между криками в сторону дома за рекой Буница, были сильными. Прошло девять месяцев со смерти их отца, но они, казалось, оплакивали его всего один день, а не неделями, как он и Лайла, не месяцами, как его дочь. Он позвал своего друга Драгана Ковача, и дети вторили его крикам, как будто это была игра, прыгали и бежали впереди него и англичанина. Иностранец сказал, что его зовут Барнаби, и он говорил на языке Хусейна, но ничего из того, что он сказал, не приветствовалось. Дети были сильными и не разыгрывали роли жертв. Хусейн Бекир надеялся, что однажды его внуки ничего не будут знать о войне и будут обрабатывать его поля в долине.

Англичанин прибыл без предупреждения, приехал во Враку со своим водителем.

Его внуки были такими же, как все жители деревни их возраста. Они были худыми, заросшими сорняками, тощими. На них не было ни мускулов, ни сухожилий на руках. Сила была не в их телах, а в их умах.

Они могли отбросить память о своем отце, но они не могли поднять тюк сена. Когда Хусейн был в возрасте своего внука, он мог работать на улице весь день и каждый день школьных каникул, а также во время семестра до школы и после ее окончания во второй половине дня. Вид их укрепил решимость Хусейна Бекира в том, что он должен бороться - в любое оставшееся ему время - за то, чтобы очистить долину, чтобы там производилось хорошее мясо и овощи, чтобы вырастить тела своих внуков. Если бы их тела не были построены, то они никогда не смогли бы обрабатывать землю. Если бы они не обрабатывали землю, она была бы распродана. То, чего достигли поколения семьи, нажитое с трудом, через час будет продано незнакомцу, возможно, сербу.

На той неделе в Сараево состоялась встреча.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Хусейн Бекир был в Сараево. Затем ему пришлось долго добираться на автобусе в далекий город на свадьбу сына кровной кузины Лайлы. Ему это не понравилось, и он поблагодарил своего Бога, когда автобус выехал за пределы города. А накануне и вечером, на свадебном пиру, кузены Лайлы обращались с ним как с крестьянином. Никто из них не владел землей. Они работали на государственных фабриках. У него было тридцать гектаров, оплаченных, на его собственной стороне реки Буница и девятнадцать гектаров лучших полей на дальней стороне, и два гектара виноградника, также оплаченных.

У него не было долгов. Они считали его личностью, не имеющей ценности. Когда автобус покидал Сараево, он проезжал мимо казарм маршала Тито, и он мог вспомнить их. Барнаби сказал, что встреча состоялась в центре разминирования в казармах.

В качестве последнего средства он позвонил Драгану Ковачу в надежде, что доводы его друга могут изменить сообщение, доставленное из Сараево.

Дождь хлестал на него и прилипал волосами его внуков к их скальпам. Он увидел Драгана Ковача у своей двери, укрывшегося под крыльцом, и услышал приглушенный ответный крик. Он махнул ему, чтобы тот подходил к "форду". Летом они играли в шахматы пять раз. Драган Ковач никогда бы не спустился с трассы, не перешел брод и не пошел пешком к дому Хусейна Бекира. Хусейну всегда приходилось идти к своему дому, переходить вброд и обратно в темноте, с бурлящим в животе бренди. И пять раз дурак - или мошенник - побеждал Хусейна Бекира. Он увидел, как Драган Ковач вышел с крыльца, и на нем было его старое пальто, пальто четников, и на нем была его старая кепка с орлом на козырьке. Дурак, старый дурак, протопал по дорожке к ним. Страна была разрушена войной, долина была заполнена минами, а он носил свою форму так, как будто она все еще придавала ему значимость. Они ждали. Драган Ковач шел медленно, дважды останавливался и опирался на свою палку, прежде чем начать снова. Гусейн Бекир не нуждался в палке, чтобы ходить.

"Это Барнаби. Он англичанин из Сараево. Он из центра по разминированию. Он хочет знать о минах, которые ты заложил на моей земле.'

"Помещен, потому что на нас напали - у тебя что, память подводит, старик?"

"Мы не закладывали никаких мин. Из-за того, что вы устанавливаете мины, я не могу обрабатывать свои поля.'

"Чтобы держать преступников подальше".

"Я сказал ему, что Драган Ковач впал в маразм и ничего не будет помнить".

Они оба плюнули на землю перед своими ботинками, это был их ритуал. Внуки бросали камни в реку. Англичанин смеялся.

Он был крупным мужчиной, Хусейн Бекир казался карликом, и у него была прекрасная осанка, хороший рост и внешность военного. На его шее висел тяжелый бинокль.

Он увидел, как старый дурак вытянулся по стойке смирно, и услышал, как он пролаял приветствие.

"Я Драган Ковач, сэр, я сержант полиции в отставке Ковач. Могу я быть чем-то полезен?'

"Может быть, а может и нет, мистер Ковач. Я объяснял мистеру Бекиру, что вчера у нас была встреча в центре по разминированию, на которой был рассмотрен ряд предложений по разминированию. С самого начала я не хотел вселять ложных надежд. У нас есть список из тринадцати тысяч шестисот минных полей в стране, из которых одна десятая находится в кантоне Неретва, вот. Но мы стараемся наиболее внимательно присматриваться к местам, где непосредственный ущерб причинен загрязненной почвой, где фермер не может работать или где были жертвы.

Поскольку у тебя была смерть, ты здесь, в этом списке.

Сегодня я был в Мостаре, и это было недолгое путешествие, чтобы приехать сюда, просто посмотреть на землю. Я надеялся, что вы, возможно, помните, где были заложены мины.'

"И не хвастайся", - вмешался Хусейн. "Изложи джентльмену факты".

"Я не устанавливал мин". Драган Ковач выпятил челюсть.

"Война окончена. Мы не говорим о вине,'

Сказал Барнаби. "Я работаю с мусульманами, сербами и хорватами в качестве консультанта обоих правительств. Я не признаю флагов - но и мины не признают разницы между солдатами и детьми. Я должен знать, сколько мин было заложено и на какой широкой территории. Если у меня есть эта информация, я могу оценить, только приблизительно, сколько де-майнеров потребуется, сколько времени это займет и сколько это будет стоить. Ты помнишь?'

Драган Ковач покачал головой, посмотрел на дождевые тучи, почесал за ухом. "Это очень тяжело. Меня не было здесь все время, после того, как они напали и пытались убить нас.'

Хусейн Бекир сказал: "Ты видишь? Я говорил тебе, что старый дурак ничего не помнит.'

Англичанин поднял бинокль и окинул взглядом поля. "Я вижу кости крупного рогатого скота там.

Удивительно, как долго сохраняются кости, прежде чем они сгниют, и они оказываются посреди полей. Неудивительно, но это плохой признак. Середина полей - это не то место, где были бы зарыты мины.

Это значит, что они переехали. Такой дождь меняет их.

Люди меняют их местами. Трудно поверить, что лисы подберут маленькое противопехотное устройство, которое выставлено напоказ, унесут его и бросят на расстоянии ста метров. Затем снова идет дождь, и все замазывается. Даже там, где были правильно составленные карты, на них нельзя полагаться. Минное поле - это организм, оно дышит, у него есть пульс. Их могло быть десять, могло быть сто.

Это большая территория, для этого потребовалось бы много людей и много денег, а трудности одного фермера не являются приоритетом.'

"Я не знаю, я хочу помочь, но... " Драган Ковач пожал плечами.

"Когда ты придешь?" Хусейн Бекир дернул англичанина за рукав.

- Не скоро. Я приношу извинения за то, что вытащил тебя из дома в такой отвратительный день. Это, конечно, будет не в следующем году.'

Хусейн Бекир встал во весь рост и пристально посмотрел в лицо англичанину. "Если я и моя жена, моя дочь и мои внуки, все мои соседи, мои животные и моя собака выстроимся в линию, пройдемся по моим полям, если мы все наступим на мину и все погибнем, ты придешь тогда, быстрее?" Это заставило бы тебя кончить?'

"Мы придем, я обещаю это вам обоим, когда сможем. Мы можем сделать только так много ... '

Джоуи поднялся из-за стены пивных бутылок, которая тянулась через его стол. Его ноги были мягкими, как резина, и подогнулись, когда он встал из-за стола. Он схватил юношу за плечо в кожаной куртке, был выруган и оттолкнут. Он нацелился на дверь, ведущую на улицу, и, покачиваясь, двинулся к своей цели. Последний раз, когда он был пьян, ни на что не способен, и с затуманенным разумом было трудно вспомнить это, было в его пятнадцатый день рождения, который совпал в поместье с последним днем сбора урожая.

Трактористы и упаковщики увидели, как это весело, и влили ему в глотку крепкий сидр, с которым они могли справиться, а он - нет. Они привезли его домой к матери, а затем уехали, оставив его наедине с ее пронизывающим гневом, и она не пустила его в дом до того, как его вырвало в силосную яму. Он испортил то, что должно было стать особенным ужином. Он был один, вертелся в своей постели, в то время как его мать и отец ели ужин за его пустым стулом для компании. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и видел, как ссохшийся, согбенный человек прошел мимо стеклянного фасада и исчез за ним. Мужчина толкал инвалидное кресло. Молодая женщина была в инвалидном кресле.

Отрезвил его не ночной холод.

Один мужчина сказал: "Вы ведь не скомпрометировали его, не так ли?"

Джоуи побежал за судьей Деликом и Жасминой. Бежали, пока он не поймал их.

Глава двенадцатая

Он услышал стук в дверь за шумом душа. Обычно в это время возвращали белье из прачечной. Он крикнул из ванной, что будет через минуту. Он вытирался насухо полотенцем. Он мог бы попросить горничную оставить белье за дверью, но он также отдал ей в чистку свою обувь, и он хотел поблагодарить ее и дать чаевые, когда она вернет их. Мистер обернул одно полотенце вокруг талии, а второе накинул на плечи, взял со стола мелочь и направился к двери. Я открыл его и протянул руку с кулаком монет.

"Я удивляю тебя... - Она закатила глаза. "Я прошу прощения".

"Мисс Холберг- я думал, вы горничная". Он покраснел.

"Прости меня".

Он увидел блеск в ее лице, его чистоту и веселье в ней. "Я не в том состоянии, чтобы принимать высокого гостя".

"Это неправильно с моей стороны, что я не позвонил с ресепшена. Я не сделал этого, потому что я хитрый, и я думал, что это даст тебе возможность отказать мне.'

Она сказала, что на следующее утро VIP-посетители отправятся в деревню Вишница. Это было в часе езды от города. Она сочла бы за честь, если бы он согласился сопровождать ее. Она понимала, что он стеснялся личной огласки, и что она уважала это и восхищалась этим. Его имя не будет известно посетителям или жителям деревни, но у него будет возможность лично убедиться в ценности его щедрости, заключающейся в доставке грузовика "Босния с любовью" в Сараево. Это должен был быть важный день для нее, и это было бы еще более исполнено, если бы он сопровождал ее - при условии, конечно, что у него не было более важных дел в городе. Она очень надеялась, что он сможет принять.

"Я бы хотел этого", - сказал мистер. "Я польщен. Я рад принять.'

Она сказала, что заберет его утром, сказала ему, что он должен надеть - не полотенца, ее смех был слегка насмешливым - и пожелала ему хорошего вечера.

Через минуту после того, как она ушла, горничная принесла его белье и высушенные, начищенные ботинки. Он насвистывал, одеваясь. Это были сплошные отделения. Он забыл о принцессе, своей жене, и в глубине его сознания был человек, которого следовало убить на траве рядом с тротуаром.

"У тебя больше нет менталитета таможенника".

"Интересно, было ли у меня это когда-нибудь".

"Вы стали конкурентом", - сухо сказал судья.

"Я Джоуи Кэнн, конкурент, который проигрывает".

Они привели его в свой дом. Он помог протащить кресло через мост и подняться на крутой холм между рядами жилых домов, разрушенных артиллерией, опустошенных огнем и покрытых россыпью пулевых отверстий. Узкая ширина дороги была бы линией фронта. Ни над ними, ни в открытых окнах не было света. Они прокладывали себе путь лучом фонарика, освещая его перед колесами кресла, чтобы не задеть обломки и не встряхнуть ее, и он задавался вопросом, как судья каждый вечер подталкивал свою дочь на этот холм. Они свернули на более узкую улицу, и он увидел тяжелую бетонную массу, которая раньше была фасадом третьего этажа жилого дома, угрожающе нависшую над ними, но она не смотрела на нее, и судья тоже. Луч был направлен на дом. Это было наполовину здание, одноэтажное, наполовину руины. Дверь и окно были целы. Левая сторона дома обвалилась.

Джоуи увидел срезанные стропила и обнаженные обои, на которых все еще был виден узор из розовых цветов. Луч упал на три старых поддона, покрытых листовым металлом, чтобы сделать рампу для стула.

Когда дверь открыли, он остался снаружи и опорожнил пиво из своего мочевого пузыря. Он зашел внутрь. Он должен был заговорить и очиститься.

Комната была освещена масляной лампой. Стены были темными от сырости, по штукатурке бежали трещины.

Там была плита, присоединенная трубой к баллону с жидким газом, и раковина с чистыми тарелками на сушильной доске. У них не было холодильника и электрического камина.

На голых досках лежали потертые коврики. Это было место нищеты. Они налили ему вина из открытой бутылки, и он пил его маленькими глотками, потому что оно было отвратительным на вкус, потому что ему не нужно было пить больше, потому что он думал, что это все, что они могли предложить гостю. Она никогда не перебивала своего отца, а каталась вокруг стола к буфету и обратно и насыпала ему сэндвич. Ему отвели место на диване, который был покрыт одеялом и обложен старыми книгами.

Он думал, что потребность судьи высказаться была больше, чем его собственная.

Судья сидел на низкой кровати. "Мы живем, мистер Канн, в олимпийском городе. Citius, Altius, Fortius. Но был и другой девиз Игр. Мы читали об этом, когда готовились приветствовать мир. В 1908 году

Лондон был хозяином. В вашем великом соборе, соборе Святого Павла, было служение, и епископа Пенсильвании пригласили проповедовать перед конгрегацией. Там сидел, слушая епископа, основатель современной Олимпиады Пьер де Кубертен.

Нам говорят, что услышанное де Кубертеном взволновало его:

"На Олимпийских играх важно не столько победить, сколько принять в них участие".

Не каждый мужчина может победить.'

"Я был неудачником достаточно раз", - сказал Джоуи. Он чувствовал холод вокруг себя, но с его стороны, гостя, было бы невежливо дрожать или жалеть себя. До лета, подумал он, они будут жить в доме в своих пальто. "Я называю его, я же сказал тебе, Целью номер один. Он слишком много раз был победителем.'

"Я неудачник?"

Джоуи просто сказал, сам в это верил: "Ты достойный человек, ты не неудачник".

- А Жасмина, со сломанным позвоночником? У нее нет матери. У нее нет другого опекуна, кроме меня. Неясно, каково ее будущее, когда я умру. Она неудачница?'

"У нее есть самоуважение, она не неудачница".

"Могу я рассказать вам историю о том, что вас преследует, мистер Канн, историю победителя и проигравшего?"

"Я в твоем доме. Ты можешь сказать мне, чего ты хочешь.'

Жасмина дала ему сэндвич. Он не знал, хочет ли она, чтобы ей рассказали эту историю, или нет. Ее бледные щеки, глубоко посаженные глаза и рот без помады были лишены всякого выражения.

"В истории много персонажей, но в конце ее был один победитель и один проигравший ..."

"Это та история, которую не следует рассказывать незнакомцу - о крови?"

"Эта история, мистер Канн. Я нарушил свое правило относительно участия, и вы сказали мне, что из-за вас о моем участии может стать известно, и я должен принять меры предосторожности. Откровенно говоря, возможны немногие... Ты должен знать, почему я вмешался, помог тебе.'

"Пожалуйста". Он напрягся, чтобы слушать и сохранять концентрацию, преодолевая волны тошноты.

"Моя жена Мария, мать Жасмины, была мертва. У нее был закулисный административный пост в отеле "Босния", но когда ее убили, она была еще одной матерью и женой на улицах и в парках, собиравшей мусор. Утром шел дождь, и она пришла на еврейское кладбище, неподалеку отсюда, чтобы добавить к собранным улиткам. Если вы сможете найти достаточное количество улиток и вынуть их из раковин, а также вскипятить воду, вы сможете приготовить суп. Она была убита пулей снайпера. Мы были женаты двадцать один год. Жасмине было девятнадцать. Моя жена, Мария, была похоронена на футбольном поле стадиона. Я мог бы уехать из города, но повернуться спиной к могиле своей жены, уверяю вас, сложно. Я продолжил свою работу преподавателем права в университете. Жасмина, единственная драгоценность, оставшаяся в моей жизни, была моей ученицей. Мы справились. У нее был парень, Мирко, еще один мой студент. Серб, которого мы, мусульмане, называем четником. Во время войны сначала сербским мужчинам удавалось оставаться в Сараево, но позже это стало трудно, и вскоре это стало невозможно. Была истерия, их считали шпионами врага. Жасмина и Мирко были влюблены друг в друга, как когда-то я и ее мать. Они поклялись провести свою жизнь вместе, как и мы. Я благословил их. Я сказал, что они должны уйти, сбежать от безумия.

"Был телефонный инженер, которого до войны я защищал по обвинению в убийстве за рулем.

Моя защита была успешной. Он вышел на свободу. Он был негодяем, его следовало отправить в тюрьму. Он сказал, что если бы мог когда-нибудь отплатить мне, он бы это сделал. Телефонная связь с главным зданием PTT была прервана, когда начались боевые действия, но инженер оставил одну линию открытой для Грбавицы. Воспользоваться линией было возможно, если вы подождали и заплатили. Сначала вы позвонили и попросили сербского оператора передать сообщение, чтобы человек, с которым вы хотели поговорить, пришел на вспомогательный пункт обмена в Грбавице в определенное время в определенный день. Настал день, время, ты заговорил с ними. Инженер теперь состоятельный человек, ему не нужно работать. Мирко на мои деньги сделал звонки и попросил родственников на той стороне помочь ему, если он переметнется, покинуть страну. Гарантия была дана. Но как перейти?

"В аэропорту был туннель. Использовать это было невозможно. Он был у военных, у правительства, и они сдали его в аренду гангстерам - Caco, Celo и Serif. Они платили две тысячи DM в час, чтобы использовать его.

Они ввозили сахар, кофе, сигареты, алкоголь, все для черного рынка, но между военными и бандитами существовала мертвая хватка в отношении использования туннеля. Я слышал, что есть еще один способ.

"Я ходил повидаться с Серифом. Для меня было мукой встретиться с таким человеком. Я должен сказать, что это было потому, что я любил своего ребенка, а она любила своего мальчика. Он назвал цену.

Конечно, у нас не было таких денег. Цена составила пять тысяч американских долларов для него и три тысячи американских долларов для гангстеров с другой стороны. Я продал все, что у меня было, что имело материальную и сентиментальную ценность, драгоценности моей жены, кольцо, которое я подарил ей, и кольцо, которое она подарила мне, даже часы на моем запястье, которые принадлежали моему отцу, и ссуду у родственников, и я заложил свою пенсию.

Все ушло на то, чтобы заплатить бандиту за свободу Жасмины и Мирко.

"Я помню тот вечер. Я никогда этого не забуду. Она взяла маленькую спортивную сумку, а у Мирко был маленький рюкзак. Это было все, чем они владели. Они были так уверены в новом мире, в своей новой жизни, вдали от убийств.

Когда мы приблизились к мосту, мне сказали оставаться на месте. Я поцеловал их обоих. Я увидел засечку. У нее были деньги, все, что мы смогли собрать, и она отдала их ему, а он, казалось, усмехнулся, потому что для него это было так мало, а для нас так много. Я слышал, как он сказал ей, что все приготовления были сделаны. Они ушли во тьму.

Они должны были пересечь реку Миляцка по мосту Врбаня, это была ничейная земля между линиями фронта. Они были в отчаянии, как и я, поэтому мы поверили тому, что нам сказали. Я представлял каждый их шаг к мосту.

"Я слышал выстрелы. Раздались две длинные автоматные очереди, как будто по одной на каждого из них. Сначала меня удерживали люди Серифа, потом приехала полиция, и они помешали мне пройти к мосту. Французские войска подошли к концам моста, но они не пошли вперед, потому что, как я услышал неделю спустя, они сочли это слишком опасным. Они были на мосту, Жасмина и Мирко, всю ночь. На рассвете мимо проезжал капрал украинской армии и увидел их. Он вошел на мост. Французы сказали ему остановиться, но он отказался. Сербы с другой стороны сказали ему вернуться, но он не стал.

Он вернул их обратно, понес их по одному под каждой из своих рук. Я так и не узнал его имени, так и не смог поблагодарить его. Их жизни были спасены в больнице Косево. У Мирко были ранения в живот, его плечо было повреждено, и он не может бегать. Моя Жасмина, мое сокровище, была парализована... Год спустя произошла еще одна стрельба на мосту Врбанья, которую зарубежная пресса назвала стрельбой в стиле "Ромео и Джульетта", когда двое похожих влюбленных заплатили за переправу, и они оба погибли, их предали, но их тела много дней находились на мосту, выставленные на обозрение стихии и иностранного телевидения. Все знают о них, но Жасмина и Мирко были лишь еще одной статистикой пострадавших. Вы захотите узнать, что случилось с их романом... Мирко сейчас в Вене и учился на архитектора. У нас нет драгоценностей, а моя пенсия принадлежит банку.

"Я принял участие, как сказал епископ в Лондоне, что я должен. Я проиграл, и Жасмина проиграла. Да, мистер Канн, пока она была в больнице, пока я не знал, выживет она или умрет, я отправился навестить Исмета Мухича -

С засечками. Он отказался вернуть деньги и отказался взять на себя ответственность за предательство. Он сказал, что, если я еще раз к нему подойду или доставлю ему неприятности, он натравит на меня своих собак и проследит, чтобы я больше никогда не работал. У него была эта сила. Это признак неудачника, возможно, вам будет трудно поверить в это обо мне, но в течение девяти лет я культивировал желание быть отомщенным. В нашей вере есть нечто, что говорит нам, что однажды - каким бы долгим ни было будущее - представится шанс отомстить. Ты вошел, в своей невинности, в мою дверь. Я говорил вам, что человек, найденный в r i v e r... '

- Он был убит, - сказал Джоуи, доедая последний кусок сэндвича. "Его ударили, а затем сбросили с моста".

"... был связан с Исметом Мухич -Серифом. Тогда я впервые за долгие годы подумал, что могу стать победителем... Citius, Altius, Fortius... мог бегать быстрее него, прыгать выше, быть сильнее - мог раздавить его. Я отбросил менталитет судьи.'

"Сбросил форму". Джоуи допил остатки вина в своем бокале.

"Стал конкурентом. Требовал победы.'

"Это очень по-человечески, мы такие, какие есть".

"Чтобы завоевать уважение к себе".

"За счет благотворительности - сейчас не время для милосердия".

"Для меня это страсть".

Джоуи сказал: "Мы узнали об этом в школе. Шейлок, еврей-ростовщик из "Венецианского купца", сказал: "Злодейство, которому ты меня учишь, я приведу в исполнение, и это будет трудно, но я улучшу инструкцию". Я обещаю только самое лучшее - что в конце концов выстоим именно мы.'

Джоуи Кэнн оставил их, спотыкаясь, пошел прочь по улице. Он думал, что отец помогал бы дочери-калеке готовиться ко сну. Он дважды падал, но поднимался и шел дальше, в ночь. Он был унижен. Он пересек мост, где в нее стреляли и мечта была утрачена, и направился к отелю. Он услышал свои собственные слова и задался вопросом, были ли они просто смелой болтовней пива. На нем не было формы, удостоверение личности в его бумажнике, которое он считал бесполезным. Если бы он был проигравшим, он бы не остался стоять, ради них.

Они ели с костяного фарфора. Мистер был их почетным гостем. Его репутация путешествовала с ним от Грин Лейнз до Сараево.

Вилла находилась на склоне холма и выходила окнами на запад, на город. Представления происходили перед пылающим камином. Сериф и люди, которые сидели с ним на переговорах, были там: мужчина постарше со своим начальником, объявленным бригадиром разведывательного управления, молодой человек, проявляющий почтение к своему дяде, политику. Вилла принадлежала политику. Если он и был поврежден войной, то был произведен ремонт: не было никаких признаков войны, только изобилие и влияние. Мистер не был заинтересован в демонстрации богатства, но пока вокруг него крутились разговоры, он взглянул на фотографии на одной из стен, на которых политик, всегда одетый в строгий костюм, встречает гостей города на внешних ступенях зданий, закутанный в бронежилеты и с военными шлемами на головах. Сериф не произнес ни слова, а развалился в кресле резной работы в конце длинного дубового стола, на котором отражалось пламя свечей. Политик и бригадный генерал разговаривали редко, и беседу поддерживали племянник и младший офицер. Не было никакой светской беседы. Мистер слушал, что было его талантом, и он наблюдал и учился, что было его умением. Пока он слушал, он пытался понять отношения между Серифом и политиком: если бы Сериф был подчиненным, он бы высказался, подумал мистер. Он предполагал, что все, что его окружало, роскошь мебели, портьер, картин, стаканов на столе, подаваемой еды, пришло к политику из Серифа. Ему сказали о встрече, которая состоится через четыре или пять дней, где он встретится с партнерами, и что приглашения им были разосланы. Он ответил, пожав плечами, что, если дело важное, у него есть время, чтобы уделить. И ему рассказали о проблеме, и попросили его о помощи, и он сказал, что всегда стремится помочь другу в трудной ситуации. Он ничего не пил... Все они должны были знать о смерти Кранчера, и он задавался вопросом, кто из них санкционировал это, и кто из них пострадает.

Когда они говорили о встрече, он улыбнулся им, и улыбнулся снова, когда они рассказали ему о своей проблеме. Он думал, что находится на вершине таблицы, игрок в лиге, в которой он хотел быть. Он был настороже, но чувствовал, что купается в самодовольном удовлетворении. Он прибыл туда, где хотел быть.

Орел был бы с ним на встрече, и Аткинс мог бы решить их проблему.

К нему относились с должным уважением, и это было для него драгоценно.

Аткинс зашел в ресторан, который был пуст, если не считать столика, за которым сидел Орел. "Я думал, что опоздал, но я опередил его".

"Не присоединившийся к нам".

'Где он?'

"Был уведен, чтобы поужинать с великими и хорошими". Орел поморщился. "Я, к счастью, не был включен в приглашение".

"Я думал, что опоздал... Хочешь что-нибудь получше? В Сараево есть приличные рестораны.'

"Я уже сделал заказ. Ты можешь уйти, если хочешь.'

Но Аткинс сел, и официант подбежал к нему, чтобы предложить меню - то же, что и предыдущим вечером, и позапрошлым, и

... Он выбрал суп и шницель, как и накануне вечером, и позапрошлой ночью... Он лежал на своей кровати, без включенного света, с незадернутыми занавесками, в полумраке, и думал, размышлял о двух или трех дюймах, на которые он промахнулся от ответственности за убийство сотрудника таможни.

"Хороший выбор, то, что у меня есть", - сказал Орел.

"Мы с тобой..."

"Ну и что?"

'Кто собирается сказать ему?'

"Я тебя не понимаю".

"Кто скажет ему, что нам пора уходить?"

Легкая улыбка промелькнула на лице Орла. "Довольно длинная речь".

Аткинс почувствовал безрассудное спокойствие. "Ты скажешь ему?"

"Я не планировал этого".

"Я? Ты оставляешь это мне, новенькому в квартале? Мы были виновны в покушении на убийство.'

Раскрытые ладони Орла были подняты, как бы демонстрируя чистоту невинности. "Я не был, ты был. Я не помню, как управлял транспортным средством.'

"О чем нас попросят дальше?" Как долго мы застряли здесь? Я не рассчитывал на то, что надеру пятки. Внутрь и наружу, вот что я подумал. Христос знает, что будет следующим в его списке для нас.'

"Тогда ты должен сказать ему, что с тебя хватит".

"Ты бы поддержал меня?" Аткинс зашипел через стол.

"Это очень сложный вопрос".

"Ты со мной или против меня?"

Губы Орла поджались, ответ был произнесен шепотом.

"В принципе, с тобой".

"Будь ты проклят... Это не гребаный "принцип". За меня или против?'

"Я должен был бы сказать, что я начинаю чувствовать, что мы злоупотребили очень ограниченным приемом, оказанным нам. Есть ли у меня работа в Лондоне, на которой я мог бы лучше устроиться? ДА. Предпочел бы я быть дома и спокойно ужинать? ДА. Стал бы я затевать драку с мистером, разрушать его идеи в тот момент, когда он верит, что стоит на пороге триумфа? Это ставит сложный вопрос. Я знаю, как это трудно.'

"Ты всегда такой гребаный бесхребетный?"

Орел улыбнулся той же печальной, усталой улыбкой. "Сомневаюсь, что вы видели, как ему перечили. Зрелище не из приятных. Мне говорили, что взрослые мужчины, столкнувшись с подобным зрелищем, склонны терять контроль над своим мочевым пузырем. Бессмысленно ссылаться на "позвоночник". Я ухожу от него, или ты уходишь, или мы оба уходим, и куда мы идем? Домой? Для наших любимых? Вернуться к нашей жизни без него и без его денег? У него длинная рука. Живем ли мы в компании батальона десантников? Ты был бы в канаве, я был бы на мостовой, в крови, от боли.

Он всегда причиняет боль первым, это послание, которое он любит посылать.'

Аткинс, не притворяясь, просто сказал: "Я напуган".

"Разве не все мы?"

"Меня засасывает вниз, как и тебя. Ты поддержишь меня, поддержишь меня? Четкий ответ.'

"Редко бывает подходящий момент, чтобы возразить, мистер.

Если такой момент возникнет, да. Этот момент не сейчас. Как ты думаешь, мы можем попробовать насладиться нашей едой?'

Официант принес суп. Овощи, плавающие в нем, морковь и сельдерей, лук-порей и пастернак, были нарезаны на мелкие кусочки. Аткинс смотрел на них и удивлялся остроте ножа, которым их порезали.

Компьютеры обладали способностью копаться в регистрациях рождений, продажах недвижимости, списках избирателей, декларациях о доходах, списках муниципальных налогов и телефонных номерах. Трассировка была выполнена SQG8 и передана Дуги Гофу.

"Теперь ты можешь идти домой", - сказал Гоф. "Я ценю, что ты остаешься".

"Домом" для SQG8 была одноместная комната в гостевом доме за конечной станцией Кингс-Кросс, вдали от мужа и детей в пригороде Манчестера. Он уволил ее, потому что не хотел, чтобы его звонок был подслушан. Он никому не доверял, даже тем, кого выбрал собственноручно. Он никогда не цитировал это второму лицу, но Дуги Гоф, будучи старшим следователем, жил по принципу ирландского судьи, который сказал в 1790 году: "Условие, при котором Бог даровал человеку свободу, - это вечная бдительность".

Джон Филпот Карран говорил за него.

Он счел разумным предположение, что молодая женщина в ужасе побежала бы не к подруге по работе или коллеге по колледжу, а к своей матери.

Прослушивание записей компьютера SQG8 дало ему номер телефона родителей Дженнифер Мартин. Он подождал, пока комната опустеет, затем набрал номер. Сообщение, просеивающееся в его уме, не должно распространяться.

"Могу я поговорить с мисс Дженнифер Мартин, пожалуйста?" Я приношу извинения за то, что беспокою вас в столь поздний час. Она неохотно отвечает на мой звонок, не могли бы вы сказать ей, что это Дуглас Гоф и что я руковожу командой Sierra Quebec Golf, в которой работает Джоуи Канн. Большое вам спасибо. ' Он ждал. Он почти не сомневался, что Канн рассказал бы своей девушке что-нибудь о подоплеке его работы по расследованию дела Пэкера. Все мужчины и женщины, старшие и младшие, в командах класса А использовали жен, мужей и партнеров в качестве костылей, на которые можно было опереться. Тихий голос ответил на телефонный звонок. Его мурлыкающий ответ был обнадеживающим. "Так мило с вашей стороны подойти к телефону - могу я называть вас Дженнифер? Я могу? Спасибо. Я слышал о вашем питомце и хочу, чтобы вы знали, что я глубоко потрясен и искренне сочувствую.

И Джоуи, и я работаем в темном уголке нашего общества.

Большая часть этого общества игнорирует тьму, не считает, что это их дело - освещать ее или вмешиваться.

Пойдите в любой многоэкранный комплекс в любом городе, и вы можете гарантировать, что там будут представлены кричащие извинения гангстера. Эти фильмы изображают гламурный, мошеннический образ мужчин, на которых мы нацелены. Фильмы оказывают нашему обществу медвежью услугу. Мужчины, которых они изображают, - это не Джек-Парень, они пиявки. Они злые, грязные ублюдки - простите, если мои слова звучат эмоционально, - но Джоуи, должно быть, сказал вам это. Я отправил его на миссию, которую считаю критически важной. Показатель его успеха на данный момент, а миссия еще не завершена, заключается в том, что Пэкер нанес ответный удар по тому, что, по его мнению, принадлежит Джоуи слабое место. Ты. Я беру на себя большую смелость просить вас об этом - вы не сотрудник правоохранительных органов, хотя и являетесь гражданином, - но я хочу, чтобы вы оставались там, где вы есть. Это Шропшир, не так ли? Я хочу, чтобы ты оставался там, не выходил из-под прикрытия, не пользовался телефоном, не связывался с Джоуи. Я прошу тебя быть храбрым. Я думаю, вы готовы к этому ... Я дам вам номер телефона, по которому вы можете позвонить, если у вас есть какие-либо подозрения, что за вами следят, звоните ночью или днем. Ты важна для меня, Дженнифер, и мне нужно твое сотрудничество. Могу ли я на тебя положиться?'

Она говорила то, что его жена назвала бы "порядочной девушкой". Он дал номер своего собственного мобильного телефона.

Он желал ей всего наилучшего.

Он выключил свет в комнате, и дверь за ним закрылась. Те, кто работал с ним, не ожидали бы проблеска сентиментальности от Дуги Гофа. Он не хотел, чтобы звонки испуганной подружки в Сараево отвлекали Джоуи Канна от текущей работы. Он не говорил ни о попытке убийства, ни о выводе Секретной разведывательной службой половины партнеров Канна.

Он шел по пустому коридору и вспомнил фотографию Канна из видео, где тот в жесте кровожадного неповиновения бил пятками по бетону мусорного бака. Именно Канн сказал, что самым слабым звеном является мистер Альберт Уильям Пэкер, и ему понравилось то, что он услышал... Он распознал одержимость и счел ее ценной, если направить ее в нужное русло, но опасной, если нет. Он верил, что вместе с Канном стоит на пороге успеха.

Была ли навязчивая идея достаточно сильной, чтобы удержаться?

Он должен проверить его силу. Он не испытывал стыда за то, что ублажал молодую женщину, и он снова солгал бы, прежде чем ночь закончится.

Он лежал на спине на своей кровати и думал о лице Жасмины.

Он проходил мимо комнаты Мэгги, и темная полоска под дверью подсказала ему, что у нее не горит свет, он остановился и услышал, как она ворочается в постели, и он пошел в свою комнату.

Записка была на подушке.

Джоуи,

Моя толпа вытаскивает меня. Они, и я, говорим, что это не стоит свеч - извините. Ты должен быть со мной. Для Загреба это ранняя пташка в 7.15. На нем есть места. Где ты был сегодня вечером? Я подождал, мы должны были поговорить об этом. Гордость никогда ничего не выигрывала. Я ухожу ровно в 6.00. Будь там!

Милая, Мэгги.

Он думал о ее силе и о том, через что она проходила каждый день, чтобы сохранить эту силу. Он был унижен ею. То, что он сделал бы, было ради нее. Он хотел покатать ее в инвалидном кресле по парку, среди цветов, где пели птицы, и разделить ее силу.

Он пошел бы ради нее, куда бы ни вела дорога, куда бы она ни привела.

Май 1998

Солнце освещало долину. Сцена перед Драганом Ковачем была картиной красоты. Для него было невозможно, глядя с крыльца своего дома, вспоминать войну. Деревня Лют была позади него, и он не мог видеть обломки домов.

Над полями и рекой от Враки поднимались небольшие столбы дыма, но его зрение было слишком слабым, чтобы он мог различить, какие здания были отремонтированы, а какие заброшены. Он увидел ковер-одеяло из цветов, которые были признаком наступающего лета, крапинки, карманы и просторы голубого, розового, желтого. Солнце упало на него и согрело его кости.

Он был дотошным человеком. Как сержант полиции, суть его жизни была основана на тщательном планировании и тщательной подготовке. Он встал рано. Он застелил свою кровать и подмел комнату, которая одновременно служила и для жизни, и для сна, прибрался в ней, а затем вынес маленький столик изнутри и поставил его на каменные плиты под крышей веранды. Позже будет жарко. Он поставил стол так, чтобы его закрывала тень от крыльца, а затем принес два крепких деревянных стула и поставил их на неровный камень так, чтобы они были прочно установлены. Он вернулся за шахматным набором и доской, принес их. Он расстелил доску и разложил фигуры. Он всегда чувствовал легкое мерцание удовольствия, когда прикасался к ним. Они были вырезаны его отцом из дуба; наследие, перешедшее к нему со смертного одра отца, переданное ему через семь месяцев после того, как его отец вернулся домой от партизан с гноящейся раной на ноге от пули немецкого пулемета. Ему было двенадцать лет, и он пообещал своему отцу, что будет ценить этот набор. Король, ферзь, слоны, пешки - все это каждый год заново окрашивалось льняным семенем на протяжении пятидесяти пяти лет. Самые большие предметы, имеющие наибольшую важность, были высотой двадцать сантиметров, наименее ценные - десять сантиметров. Это был прекрасный набор, и его беспокоило, что будущее их владения еще не определено.

У внука его друга было хорошее детское лицо, умное, серьезное. У Драгана Ковача не было ни собственного сына, ни племянника, ни одного ребенка, который, он мог быть уверен, уважал бы шахматный набор. Он разложил осколки, затем поставил на стол старую стеклянную пепельницу. Она пролежала на его столе в полицейском участке более двадцати лет и исчезла оттуда вечером, когда он вышел на пенсию. Он выпил два последних оставшихся, не разбитых, бокала для бренди. Все это было сделано с точностью и гордостью. Он посмотрел на реку, и на ней уже было мерцание жары. Каждый день предыдущей недели напряжение спадало, и он наконец смог разглядеть серебристый отблеск "форда". Старый дурак легко перешел бы границу, и они сыграли бы свою первую игру этим летом... В то утро у него болела грудь - скорее ноющая, чем занозой, - и это беспокоило его. Он думал, что воспользуется возможностью в тот день, чтобы поговорить со старым дураком, своим другом, о внуке и о шахматном наборе.

У него не было очков. Ему было бы трудно читать, но у него не было книг. Его зрения было достаточно для его нужд. Он не узнал этого, но, как ни странно, его слабеющее зрение помогло ему. В то утро он видел только красоту долины, как будто война обошла ее стороной. Дорога к броду и за ним была пуста. Неужели старый дурак собирался опоздать? Его приготовления были продиктованы графиком. Он принюхался, почувствовал запах тушеного кролика.

Он поспешил внутрь. Он подбросил еще дров в печь. Плита, как и он сам, пережила войну.

Когда испанские солдаты привезли его обратно в дом, перед тем как покинуть его, они убрали полные ведра обломков штукатурки с потолка и вымыли варочную панель. Дважды в неделю он ходил в почти заброшенную деревню Лют со своей лучковой пилой и, не торопясь, распиливал древесину из упавших стропил и отвозил ее обратно в тележке. На прошлой неделе солдат принес топор и нарубил достаточно поленьев, чтобы обеспечить свои потребности в приготовлении пищи на месяц. В деревне одичали кошки.

Они передвигались стаями среди высохших руин. Он изучил их охотничьи привычки, как будто это была незначительная операция военизированной полиции, узнал, куда смотрят чаны с убитыми ими кроликами. Они были созданиями рутины. Местом приема пищи, кладбищем костей, был сарай для инструментов в задней части церкви. Кот поймал прекрасного кролика, зажал его, визжащего, в челюстях и гордо прошествовал с ним в сарай. Он ждал накануне в тени сарая, слышал его предсмертный крик и гордый вой кошки. Он бросил камень в кошку, промахнулся, но кролик был отброшен. Он принес его домой, освежевал и выпотрошил и повесил на балку над своей кроватью. Теперь кролик был в горшочке, и огонь в плите хорошо горел. У него была только картошка, которую ему приносили испанские войска, и горошек из пакетов, чтобы тушить с ним. Это была бы трапеза не для императора, а для настоящего друга, старого дурака. Он посмотрел на свои часы. Хусейн Бекир опоздал на двадцать семь минут.

Он услышал движение снаружи и лай собаки. Он встал, приобрел облик сержанта полиции в отставке и направился к двери, готовый отчитать своего гостя.

Это была дочь, вдова преступника, мать ребенка. По ее словам, она пришла сказать ему, что у ее отца простуда. Она думала, что он отсутствовал слишком долго, слишком поздно, две ночи назад, с козой и болезненным ребенком. Это было несерьезно, но ее отец слег в постель. Он видел, как она с завистью почуяла аромат тушеного кролика. Она была бледной, взволнованной.

Драган Ковач гордился тем, что понимал менталитет мужчин, и, безусловно, разум Хусейна Бекира. Он думал, что это больше о полях и шахтах, которые лежат в них. Возможно, было прохладно, но также возникало нежелание идти к броду и переходить его вброд, затем подниматься по тропинке мимо пастбища, где не было скота, и пахотной земли, которая не была вспахана и засеяна, и мимо виноградника, где сорняки поглотили лозы.

Он дал ей дымящийся горшок. Он сказал и выразил надежду, что послание будет передано обратно, что Хусейн Бекир должен прийти, как только будет достаточно здоров, и что он должен привести ее сына, и что вместе он и его друг должны научить ребенка тайнам своей игры. Она кивнула.

Драган Ковач убрал шахматные фигуры, сложил доску и отнес стол внутрь. Взошло солнце и заиграло на долине и цветах.

"Я разбудил тебя, Джоуи? Очень сожалею. Это Гоф. Где я? Я пересекаю Кингстон-Бридж, затем Хэмптон-Уик, затем Теддингтон и моя кровать. Я поговорил с Дженнифер, она в порядке, очень поддерживает. Я организовал для нее круглосуточную охрану, но осторожную. Она этого не увидит. Не волнуйся за нее...

Я уверен, что ты волновался, но у тебя нет для этого причин. Ты нужен мне там, Джоуи. Я хочу, чтобы ты была у него на спине. Я хочу, чтобы он прижался. Чего я ищу, Джоуи, так это ошибок, серьезных, тех, которые его прижмут.'

Черный "Мерседес" высадил мистера у дверей "Холидей Инн". Они сидели на диванчиках в баре atrium, близко друг к другу. Он увидел, что они ждали его возвращения.

Он ничего не пил в течение вечера, был трезв как стеклышко. Перед Аткинсом стояли пивные бутылки, а на столе перед Иглом - банки из-под безалкогольных напитков.

Он направился к ним. Они встали. Он распознал признаки кризиса. Он не спешил приближаться к ним, потому что это показало бы сомнение или слабость. Когда он был рядом с ними, он улыбался. Орел не встретился с ним взглядом, но Аткинс покраснел, а его пальцы теребили край кармана брюк. Мистер знал, что проблема, в чем бы она ни заключалась, заключалась в Аткинсе. Разделите оппозицию, затем контролируйте ее. Это было то, чему он научился с детства.

Он ухмыльнулся Орлу. "Тогда все в порядке? Тебе не обязательно было подсиживать ради меня.'

Сквозь болезненную улыбку: "Да, все в порядке, мистер. Ты хорошо провел вечер?'

"Приятный вечер, наводящий мосты, по которым мы можем ходить... В чем дело, Аткинс?'

"Мы разговаривали..."

Орел пожал плечами. Сообщение понятно. Аткинс говорил, а Орел слушал. Они уже были разделены, он знал это.

"О чем вы говорили, Аткинс?"

Это хлынуло потоком. "О том, чтобы быть здесь. Как долго мы здесь? То, что мы здесь делаем, это было то, о чем мы говорили. Как долго и что... И о попытке убийства... '

"Я слушаю, Аткинс, но я не вижу в твоих словах особого смысла. К чему все это ведет?'

"Уходи. Нам пора завязывать.'

"Согласен ли ты, Орел, что нам пора уходить?" Нет?

Потерял голос? Давай, Орел, я всегда тебя слушаю. Что-нибудь законное, и я весь внимание. Разве я не слушаю тебя, Орел? Нечего сказать?'

Он использовал резкие, отрывистые вопросы, чтобы обыграть Орла. Всегда срабатывало, всегда заставляло его съеживаться.

Он мог запугивать Орла, как пинать собаку, зная, что она всегда возвращается, чтобы скулить у его ног.

Он не отрывал своего пристального взгляда от Орла, непоколебимый.

Он ласково обратился к Аткинсу. "Тебя кое-что беспокоит, мой друг. Мне это не нравится. Я люблю, когда все открыто. Не торопись.'

Мистер не слышал этого раньше, хрипотцы в голосе Аткинса. Они бы обсудили это за ужином, не так ли? Он повернулся на диване, уделил Аткинсу все свое внимание, а Орла проигнорировали, как будто он не имел никакого значения.

"Я пришел выполнять работу, но вы не сказали, что эта работа была убийством - и эти люди убили Даббса. Таким людям не доверяют ни на йоту.'

"Суть высказана, Аткинс. Я думаю, что знаю это - и я не выполняю должностные инструкции. Ты знаешь это. Мы видим возможность и мы двигаемся. Мы видим препятствие и устраняем его.'

"Я пришел не за этим. Я хочу уйти.'

"Справедливость есть справедливость. Я слышу тебя.'

"Это не моя игра".

Он протянул руку. Выражение, застывшее на его лице, было озабоченным. Видимость была. 1 сочувствие, искреннее. Это был маленький жест, не тот, что делают взрослые мужчины, но он протянул руку, взял руку Эткинса в свою и нежно сжал ее.

"Верно, это выходит за рамки системы. Ты не будешь возражать, если я кое-что скажу?'

"Я принял решение - я ухожу".

"Да, да... Видишь ли, Аткинс, ты не найдешь в Лондоне человека, который назвал бы себя большим, чем я. Я на вершине кучи. Я тот, на кого они смотрят. Почему это? Это потому, что у меня есть амбиции. Для меня нет заводей. Я на вершине, на скоростной полосе. Как я там оказался? Потому что я выбираю достойных мужчин. Множество людей хотят работать на меня. Глупо думать об этом, но если бы я объявил вакансию, работающую на меня, то очередь растянулась бы за угол. Множество людей, которые могли бы организовать оборудование для меня. Меня интересует только лучшее, понял? Самый лучший. Меня интересует только качество.

В поисках лучшего, ради качества, я попросил вас принять мое предложение о работе... Всегда ли все идет по плану? Конечно, это не так. Он облажается, падает ничком. Причина, по которой в большинстве случаев это срабатывает, в том, что рядом со мной лучшие люди, качественные мужчины - не гориллы, а люди с интеллектом. Я не боюсь поднять руки, когда я неправ. Думаю, я должен перед тобой извиниться, Аткинс. Почему? Я принимал тебя как должное. Я не держал тебя в поле зрения. Это упущение с моей стороны.

Ты хочешь уйти, потому что думаешь, что тебя не ценят

... Ты есть, искренне ты есть. Кто последним говорил тебе, что ты качественный, лучший? Твой отец?'

Он держал руку Аткинса и большим пальцем массировал костяшку. Его голос был низким, и Аткинсу пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его. Он знал обо всех людях, которых он нанимал, и их семьях. В Уилтшире жил бригадир в отставке, который в дни своей военной службы получил от королевы орден "За выдающиеся заслуги" и Военный крест. Из того, что мистер узнал, бригадир считал никчемным сына, которого с позором выгнали из армии.

Он знал, что Аткинса не было дома на прошлое Рождество. Если он не поехал домой на Рождество, то только для того, чтобы спастись от надменного оскорбления. Он держал руку и видел, как мрачно качается голова.

"Это то, что я тебе говорю, ты качественный и лучший. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Я ценю тебя, Аткинс.

Все будет в порядке, я обещаю. Всего несколько заминок, но все образуется. Ты ничего не хочешь сказать?'

"Нет, мистер, ничего".

"Больше никаких разговоров об уходе?"

"Ни один".

"Хорошо сказано. Сказано человеком, на которого я могу положиться, человеком, от которого я бы зависел. Ты хочешь пойти и немного поспать. Эта рука... "Мистер выпустил его".. . Я бы отдал свою жизнь в эту руку и знал, что это безопасно".

Он смотрел, как Аткинс ковыляет к лифту.

Он еще больше наклонился через стол. Без предупреждения, джебом с короткой дистанции, он ударил Орла по предплечью, целясь в дряблое место, где было бы больно. Он рассмеялся, как будто это было его представление о развлечении.

"Хнычущий маленький крысеныш... Скажи мне, что это была не твоя идея, Орел, не ты подтолкнул его к этому. Нет, нет... '

"Вы хорошо поработали, мистер", - сказал Орел. "Но, значит, ты всегда это делаешь".

Он рассказал Орлу о своем ужине, о том, что узнал и на что согласился. Он сказал, где он будет рано утром, и где он будет в течение дня, и чего он хочет от Орла и Аткинса, пока его не будет.

"Мне кажется, неплохо, мистер".

Они неторопливо направились к лифту, и его рука легла на плечо Орла. "Я думаю, мы снимаемся".

Глава тринадцатая

Для мистера день начался хорошо.

Над ним было чистое небо с заходящей четвертью луны. Солнце еще не поднялось над крышами города, но отблеск его приближающегося света проскользнул в переулок, где он стоял. Его позиция, наполовину в дверном проеме бутика со стальными ставнями, давала ему удобный обзор площади и ее кустарников, покрытых мусором, принесенным ветром, ступеней отеля, внутреннего фойе и стойки регистрации.

У него было расписание рейсов. Он встал рано и ожидал, что будет вознагражден за это. Он видел, как они вместе вошли в фойе и направились к стойке регистрации. Он понимал, как они работали, управляли в Церкви.

Они отступили. В этом была разница между ним и ними. Состоялась бы встреча, и на встрече были бы представлены варианты - остаться и усилить или отступить. Он чувствовал себя превосходно.

Она вынесла легкий чемодан из фойе и спустилась по ступенькам отеля. Молодой человек, Канн, последовал за ней, нагруженный тяжелым чемоданом из серебристого металла и спортивной сумкой поменьше. Она не была похожа ни на кого из Церкви, кого он видел раньше - слишком миниатюрная, слишком умная - и к тому же не из полиции. Она была бы ошибкой e x p e r t ... но он проводил ее. Она развернулась на тротуаре и пошла к дальнему концу здания отеля, Канн тащился за ней.

Под уличным фонарем мистер увидел их лица. Ее рука была напряженной, его - подавленной. Они исчезли из поля его зрения, завернув за угол гостиничного квартала. Мистер ждал. Он видел достаточно, но им управляли врожденная заботливость и чувство осторожности.

Старый синий фургон быстро выехал со стороны отеля и проехал мимо ступенек в фойе, затем шумно затормозил на светофоре. Она была за рулем. Более слабый человек, чем он сам, свистнул бы и помахал им рукой или показал бы им палец. Они ушли. Он посмотрел на часы, чтобы произвести быстрый подсчет. Они вылетали по расписанию.

Его походка была подпрыгивающей, когда он покидал боковую улицу. Это был бы хороший день для него.

Она хранила молчание всю дорогу по старой аллее Снайперов, мимо разрушенного здания газеты, мимо руин того, что когда-то было линией фронта, защищавшей коридор аэропорта, и мимо лагеря французских солдат. Она ничего не сказала, и Джоуи не испортил ей настроение.

Она припарковалась, заглушила двигатель, затем бросила ему ключи.

"Удачи", - сказала она.

"Увидимся внутри".

"Тебе не нужно - я в состоянии самостоятельно вылететь рейсом авиакомпании".

"Я понесу твой чемодан".

Она надулась. "Джентльмен до последнего".

Не то чтобы Джоуи видел много, но он подумал, что это похоже на любой аэропорт ранним утром где угодно. Она заняла свое место в очереди на регистрацию. Впереди и позади них были сотрудники международного сообщества. Поднялся шум и посыпались шутки на самых разных языках. Они выбирались, их вышвыривали из этого места навсегда, или у них было меньшее спасение в виде недельного отпуска. Полицейские, солдаты, работники Красного Креста, официальные лица Организации Объединенных Наций, все они рассказывают персоналу при регистрации, что они думают о бронировании места на "Серебряной птице свободы". Мэгги Болтон не была частью них. Она была суровой, холодной, как будто это было ее защитой. Смех звенел вокруг нее, над ней. Когда ей не хватило одного места до начала очереди, она повернулась к Джоуи. Она ничего не сказала, но указала на свой билет, ее глаза задавали вопрос: он придет? Он покачал головой. Она ничего не знала о грохоте телефона у его кровати. Чего я ищу, Джоуи, так это ошибок, серьезных, тех, которые его прижмут. Прошло много времени, когда бой множества часов нарушал ночную тишину, прежде чем он снова заснул.

Мэгги посмотрела на него, как будто он был далеко, затем ткнула локтем ему в ребра.

"Точно, вот и все, это я на борту".

Обе ее сумки отправятся с ней в каюту.

Она покинула регистрацию и направилась к дверям вылета, предоставив ему нести более тяжелый чемодан с жучками.

"Что будет, когда ты вернешься?" - спросил Джоуи.

'Это должно быть чертовски саркастично?'

"Это всего лишь простой вопрос, заданный из вежливости".

Она остановилась у дверей и встала против потока.

"В Хитроу около половины двенадцатого, если связь с Загребом работает. Машина, чтобы встретить меня и отвезти в Лондон - не потому, что я важная персона, а из-за сумки. Подведение итогов - если меня спросят, почему вы не поехали, я скажу, что вы ждали возвращения из химчистки. Не волнуйся, я не буду продавать тебя.'

Джоуи тихо сказал: "Мои инструкции таковы: оставаться, продолжать без тебя, насколько это в моих силах".

Ее самообладание сломалось. "Что? Это хуже, чем просто чертовски глупо.'

- А когда у тебя будет отчет? - спросил я.

'Проверьте ошибку в мастерской, посмотрите, не прошла ли она помощь. Иди домой. Посмотри на почту, позвони моей матери. Как обычно. Тогда подними мои ноги. Затем

... Мы все терпим неудачу, ты знаешь. Мы не размышляем об этом. Научись принимать неудачу.'

"Хорошего полета".

Она отвернулась от него, влилась в поток и прошла через двери.

"Это чаевые", - сказал Аткинс.

"Правильная дорога, правильный номер".

"Не может быть r i g h t..."

"Это то, что сказал мистер", - пробормотал Орел. "Ты собираешься ныть, или ты собираешься делать то, что он сказал тебе сделать?"

"Ты ублюдок".

"Ест из его рук. Пара маленьких комплиментов - Боже, ты дешево отделался.'

Аткинс покраснел.

Они направились к наполовину целому, наполовину разрушенному дому. Там, где жили его родители, в Уилтшире, в таком месте не держали бы сухую корову или бесполезного хромого мерина. В этом здании жили. Там, где обрубки стропил находились ниже всего от угла крыши, того, что от нее осталось, была подвешена бельевая веревка, и она доставала до нижней ветки голого дерева. На веревке сушилось на солнце тонкое женское нижнее белье, а вперемешку с ним лежал потрепанный ассортимент длинных мешковатых штанов, толстых жилетов, рубашек в плотную клетку и заштопанных носков старика.

Когда-то здесь был сад. На обломках торца дома лежал клубок проросших розовых присосок, пытающихся проползти к открытому, оклеенному обоями интерьеру. То, что раньше было внутренней дверью, было забаррикадировано прибитыми досками. Аткинс подумал, что это жалкое место, а не дом судьи, только не через пять лет после окончания войны. Он увидел почти погребенную крышу автомобиля. Если бы он не осматривал здание, не переворачивал его своим наметанным глазом, он бы этого не увидел. Он был бы припаркован рядом со зданием, когда артиллерийский снаряд попал в цель. Часть крыши и вся внешняя стена обрушились на него вместе с остатками грязного зимнего снега. Были узкие следы колес, образующие трамвайные пути к пандусу, ведущему к главной двери, и от него. Это был правильный адрес, следы колес подтвердили это. Дверь, с облупившейся краской, была плотно закрыта. За двумя оставшимися окнами, которые были закрыты двойными слоями целлофана, не горел свет; он не мог заглянуть внутрь... Он был лучшим, качественным. Мистер сказал это. Он повернулся спиной к дому судьи Делика.

За завтраком и перед отъездом в туманно объясненный пункт назначения мистер описал отъезд Кэнна и женщины, удиравших со своими сумками из центрального отеля - без криков, - а затем Аткинсу рассказали о "маленькой проблеме", которую мистер хотел уладить. Он посмотрел поверх дома. Он осмотрел склон холма в поисках места возвышения, где можно было бы установить треногу, до которого можно было добраться по асфальту.

Он думал, что это место будет рядом с еврейским кладбищем.

Аткинс отправился на поиски, и Орел пыхтел за ним.

"Мисс Болтон? Я Рутин, Эдди Рутин. Я приехал из Вены." Она подумала, что он выглядит пустым молодым человеком, с прядью волос, падающих на лоб из-под фетровой шляпы, худощавым под огромным макинтошем Burberry.

"Для чего?"

Она вошла в зал ожидания в Загребе.

Она чувствовала себя несчастной. На нее повлияла не турбулентность, которая повлияла на полет, а мрачные мысли в ее голове. Она вышла, Канн все еще был внутри. Она нашла этому оправдание и ушла, бросила его. Она даже не чмокнула его в щеку, а вместо этого прочитала ему проповедь о неудаче.

"В Лондоне подумали, что после того, через что ты прошел, дружелюбное лицо могло бы помочь".

"Неужели они?"

"Ну, твоя жизнь была в опасности, не так ли? Итак, чем я могу помочь?'

"Сколько мне здесь осталось?"

"Боюсь, что нужно убить три часа до лондонского рейса. Я полагаю, также, они не хотели, чтобы ты таскал все свое снаряжение в одиночку. Могу я взяться за это дело?'

"Я вполне способен".

"Что ж, давай найдем стул, куда бы тебя усадить.

Как насчет кофе?'

Мэгги села в кресло и повернулась лицом к окнам с зеркальным стеклом. Она подвинула тяжелый чемодан под бедра и за голени, посмотрела на взлетно-посадочные полосы и увидела далекую линию холмов на западе.

За холмом была граница, а за границей был Джоуи Кэнн. Кейс с оборудованием, которое могло бы ему помочь, холодил ее голени и бедра.

"Я бы хотел, пожалуйста, если вы можете попросить их приготовить это, розовый джин"

Гоф слушал. "Итак, ты пришел повидать старину Финча, посмотреть, как выживают старые попрошайки, и поковыряться в старых мозгах. Выжить, на самом деле, не так уж и плохо, с небольшой помощью десятилетнего солода. Ты знаешь самый тщательно хранимый секрет на таможне? Снаружи есть жизнь. Представьте себе это. Моя жизнь сейчас - это сад и газеты, и я занимаюсь домашним хозяйством, потому что Эмили все еще работает, и я. немного времени, чтобы подумать. Тебе будет интересно, не ожесточен ли я и не извращенец ли я. Могу ответить на это достаточно легко - я есть. Что меня больше всего раздражает, напрягает сильнее всего, так это то, что Cann все еще работает в Sierra Quebec Golf. Раньше я жалел его, почти сочувствовал ему. теперь я его просто ненавижу. Я иду к стене на рассвете, закрыв лицо повязкой, и остальные мои люди получают церковную версию Сибири, но Канн выживает.

Хочешь знать, что я думаю? Он один из тех пустых людей, которые трахают все, что в нем есть. Нет жизни и, следовательно, нет сбалансированного взгляда, в поисках причины. Причиной мог быть Бог,, мог быть чертов футбольный клуб "Челси", могли быть фуксии в оранжерее. но это был Пакер. Такому пустому человеку нужна кровавая причина, что-то, чтобы заполнить пустоту.

У ублюдка не было ни на йоту этики правоохранительных органов, не такой, как у меня и остальных моих людей

- и посмотри, к чему это нас привело. Это было больше похоже на жалкую самоотверженность тех больных существ, которые преследуют знаменитостей, фотографируют их, стоят возле их домов и роются в их мусоре, все это завернуто в какое-то дерьмовое оправдание того, что он был единственным, кто заботился о работе. Я руководил хорошей командой. Мы работали друг для друга. Он этого не сделал. Для других парней, девушек он был занозой. Он хотел быть один, не был частью нас, у него была своя миссия. Его миссия сделала его большим мальчиком, дала ему смысл жизни. Люди с миссией, они срываются, не знают, когда остановиться. Тебе не следовало посылать его туда, не в Боснию. Разве это не было бы тем местом, где вам нужно было бы знать, когда остановиться и отступить?'

Гоф оставил Брайана Финча в его оранжерее с первым за день бокалом в руке. Он услышал то, что хотел услышать.

"Это обрыв мира, которого я не знаю". Признание мистера в невежестве прозвучало как извинение.

"Я обещаю вам, что нет места более прекрасного, более чистого, мистер Пэкер, или более печального. Возможно, однажды ты отправишься туда, да?'

"Может быть. То, как ты это рассказываешь, может быть, мне и следовало бы - но не для того, чтобы увидеть печальную часть.'

Моника Холберг не была похожа ни на одну женщину, которую он когда-либо знал. Но, с другой стороны, Лофотенские острова, к северу от полярного круга, были местом, о котором он никогда не слышал. Когда она рассказывала ему о своем доме и жизни, связанной с возделыванием небольших полей и вытаскиванием трески из моря, он мрачно подумал, что они не выращивают мак на своих полях или кусты коки, у них нет лабораторий, производящих таблетки Е или амфетамины, им нечего ему купить, нечего ему продать. Не лучшая плодородная территория для торговли. Она не была похожа ни на одну женщину, которую он знал, потому что она говорила. С того момента, как она забрала его со своим водителем, сидя на заднем сиденье джипа УВКБ ООН, она едва переводила дыхание, Он знал о ее родной деревне Ньюсфорд на острове Хакстодоя. Он знал о ее родителях, Хенрике и Хельге. О ее брате и сестре, Йохане и Хульде. Он знал клички их коров, которые восемь месяцев в году жили в отапливаемом хлеву, и годовой вес трески, которую они вылавливали сетями.

Он знал о брате Кнута, который повесился в возрасте шестнадцати лет, двенадцать лет назад, спасаясь от демонической депрессии зимней тьмы.

Она рассказала ему все и ни о чем не спросила. Ее жизнь обрушилась на него каскадом. Для него было такой редкостью, когда к нему относились с таким доверием, с такой личной откровенностью. Затем, когда она закончила с Лофотенскими островами и повешением своего брата, она без особых усилий переключилась на свою карьеру, работая с беженцами в Сомали и Восточном Тиморе, Мозамбике и Косово; он знал, где находится Косово, имел смутное представление о том, где расположены Сомали и Мозамбик на африканском континенте, но никогда не слышал о Восточном Тиморе. Он не любил демонстрировать свое невежество, думал, что это унижает его. Он не хотел быть маленьким в ее глазах.

Они свернули с главной дороги, и джип начал подпрыгивать на ухабистой колее. "С вами все в порядке, мистер Паккер?"

"Я в порядке, я действительно наслаждаюсь собой".

"Я не слишком много говорю?"

"Ты вовсе не очаровываешь меня. Ты заставляешь меня думать, что я вел очень уединенную жизнь... Все называют меня мистер. Я бы хотел, чтобы ты, пожалуйста.'

Она скорчила гримасу, затем хихикнула. "Это очень странное имя, но это то, что ты хочешь... Мы почти на месте. Деревня называется Вишница. Ты будешь помнить это? Вишница в Опстине Киселяк.'

Мистер сказал, не подумав об этом: "Для меня они все звучат одинаково, эти имена".

"Но вы должны помнить имя и районный мистер. Конечно, когда вы вернетесь домой, вы скажете благотворительным организациям, которые сделали подарок, куда ушла их щедрость. Это важно, несомненно.'

"Да", - сказал мистер. "Это важно".

На пожелтевшей траве между трассой и небольшой речкой скопились тяжелые следы от припаркованных военных машин. Он увидел бронетранспортеры с немецким флагом, машину скорой помощи и джипы. За ними, над рекой, над деревьями, где был разбросан снег, зависли два тяжелых вертолета, затем снизились.

"Типично для немцев брать совершенно не ту ноту. Мы пытаемся сказать напуганным людям, что возвращаться в свои дома безопасно. Люди стали жертвами войны, возможно, самой жестокой, которую когда-либо видела Европа, и мы говорим им, что опасность миновала. Но это зона ответственности немецких военных, и к ним на вертолетах прибывают важные персоны, и им необходимо устроить шоу. Они такие неуклюжие, такие бычьи... В Норвегии у нас нет хорошего опыта общения с немцами.'

Она оставила водителя с джипом. Они вошли в деревню, длинную ленту разбросанных зданий, которая тянулась вверх по холму по обе стороны трассы. Позади них вертолеты извергли генералов, мужчин в костюмах и женщин в элегантных платьях. Некоторые дома не пострадали от войны, в сараях позади них мычал скот, а из труб валил дым. Но большинство из них были разрушены, их крыши провалились между четырьмя высокими стенами, вокруг и внутри них был высокий подлесок. У некоторых были новые яркие черепичные крыши и новые стены из красного кирпича или бетонных блоков, новые окна и двери, а перед ними висело белье. Мужчины, женщины и дети прошли от них к дорожке и образовали тонкую линию приветствия.

"Деревня до войны была домом для хорватов и мусульман. Легко, мистер, поверить, что войну развязали только сербы. Хорваты были такими же плохими, как и сербы, Они ждали, пока мусульмане не станут беззащитными, а затем напали на них. До войны здесь проживало триста мусульманских семей и шестьдесят хорватских семей, затем была этническая чистка. Мусульмане были изгнаны, их дома были разрушены - не с помощью освещения, а с помощью взрывчатки после того, как они ушли.

Большинство уехало в Германию, но их снова изгнали, поэтому они пытаются вернуться в свои старые дома и жить рядом со своими старыми соседями, которые стали их врагами. Из трехсот семей к нам вернулись первые двадцать. Они обнаруживают, что их дома были разграблены, все ценное было взято и теперь находится в домах, которые не повреждены - телевизоры, печи, ванны, лампочки, даже электрические провода, а также крупный рогатый скот, овцы и козы. Это нелегко, но моя работа заключается в том, чтобы помочь восстановить отношения между соседями.'

Женщины с маленькими детьми и младенцами и старики С потускневшими шнурками стояли кучкой перед квадратным зданием, у которого не было крыши, стекол в высоких окнах и широкой дыры там, где должна была быть дверь, Они стояли спиной к руинам, как будто их не существовало, Женщины носили старые пальто от холода, и дул сильный ветер. на их головных платках; мужчины носили береты и толстые свитера, у них были обветренные лица, которые ничего не выражали, а дети смотрели на мистера в ответ и безвольно держали игрушки. На поле рядом со зданием были короткие, свежевыкрашенные белые колышки.

"Могло быть и хуже, мистер. Если бы не ваша щедрость, я не думаю, что они вышли бы из своих домов, чтобы увидеть важных персон. Пальто, шарфы, свитера и игрушки были привезены из Боснии с любовью. По крайней мере, они теплые, и малышам есть чем развлечь их. Прошу прощения, ожидать от них улыбки - это слишком, но, по крайней мере, они пришли

... Здание - это их мечеть. Это не было военной целью, это было разрушено их соседями в результате акта вандализма, а кладбище, все камни были разбиты кувалдами и кирками. В таких обстоятельствах требуется большое мужество и решимость, чтобы вернуться домой. Если я спрошу хорватов, которые живут здесь, которые сегодня скрываются, кто разрушил мечеть, они скажут мне, что пришли посторонние, криминальные отбросы, находящиеся под контролем полевых командиров. Возможно, в Сараево вы слышали о мусульманских отбросах - Caco, Celo, Serif. У хорватов были Тута и Села. У сербов было много преступников - Аркан и Сельджек. Я не должен ненавидеть, это не соответствует принципам УВКБ ООН, но я ненавижу этих подонков - они высасывали кровь из хороших, порядочных, простых людей.'

Позади них раздались отрывочные хлопки. Она взяла его за руку, сделала это естественно и непреднамеренно, и развернула его. Униформа, костюмы и женщины с элегантным стилем с радостью протягивали руки вверх по дорожке и через деревню. Женщинам кивали, мужчин хлопали по плечам, младенцев щипали за щеки в знак солидарности. Он наблюдал за камерами. Это было событие. Завязались серьезные разговоры, которые длились достаточно долго, чтобы их можно было записать и засвидетельствовать на пленке. Перед важными персонами возникла небольшая потасовка, и сержант немецкой армии с красным лицом попытался оттеснить камеры и микрофоны, преуспел, затем был обойден справа, оттеснил правых назад и был обойден слева. Дважды, когда он думал, что объектив направлен на него, что он будет фигурировать на заднем плане фотографии, мистер делал то, что было для него рефлекторным, и поворачивался к ним спиной.

"Мы должны пригласить их сюда, потому что нам нужна реклама, чтобы разойтись по всему миру. Потребность этих людей в деньгах должна быть усилена фотографиями и интервью - но это унижает достоинство. Они отнимают достоинство у людей. Как люди могут честно говорить о своей ситуации, когда у них в одной ноздре камера, а в другой микрофон?

В средствах массовой информации нет дисциплины. Они как лягушки, скользкие лягушки, и вы собираете их в ведро, но когда вы кладете одну в другую, она выскальзывает.'

Они оба смеялись. Это был их собственный момент, и личный. Она взяла его за руку. Она держала его за руку, когда они смеялись, и их лица были близко, и он видел чистоту ее зубов и загар ее кожи. Она повела его дальше в гору.

Мистер позволил ей взять его за руку.

Затвор щелкнул на автомате. Через видоискатель с 300-миллиметровым объективом Джоуи наблюдал, как они смеются и держатся за руки. Восемь кадров, или девять, а затем их вид заслонило здание старой мельницы над ручьем. Он лежал на животе, сминая листья прошлой осени, и съежился за камерой.

"Каким еще благотворительным организациям, мистер, вы помогаете?"

"Ну, по крупицам".

"Ты можешь сказать мне - я восхищаюсь твоей скромностью. Слишком много людей хвастаются. Скажи мне.'

"Я кое-что делаю для хосписа. Вы знаете, что такое хоспис? Да? Я помогаю им... Я построил крышу на церкви

"Это ваша жизнь, мистер?" Помогать в Боснии, помогать в хосписе, помогать церкви?'

"Ну, не совсем".

Она сжала его руку. Он почувствовал тепло ее улыбки.

"Давай".

Вдалеке он услышал, как начали вращаться вертолетные винты. Они едва пробыли на земле полчаса. Важные персоны скользящей колонной возвращались своим путем через деревню, а средства массовой информации садились в автобусы. Жители деревни сошли с трассы и небольшими группами направились к нескольким восстановленным домам. Он был удивлен, что визит был таким коротким, и она, должно быть, прочитала его мысли. Она сказала ему, что важно, чтобы посетители не скучали, были полны энтузиазма, вернулись в свои офисы и написали отчеты, которые принесут больше пожертвований от их правительств.

Дети теперь окружили их двоих, когда они шли по утоптанной в грязи дорожке. Одной рукой она держала руку мистера, другой - ребенка. Он видел, как они прикасались к ней, щипали за рукав ее пальто, хватались за подол ее куртки, и он видел любовь к ним на ее лице. Они направились к узкому дощатому мосту, перекинутому через ручей. Он почувствовал легкую щекотку в протянутой руке и резко посмотрел вниз. Маленький мальчик потянулся, чтобы взять тянущуюся руку. Мистер собирался отвергнуть его, вырвать свою собственную руку. Он никогда не позволял детям своих сестер приближаться к нему. Его сестры всегда ругали своих детей, если они подходили к нему близко, и говорили им, чтобы они не "беспокоили" их дядю. Он ничего не знал о доверии детей. Он позволил маленькому мальчику взять его за руку, когда они шли по свободно закрепленным доскам моста. Маленькая девочка подошла к мальчику сзади и взяла его за свободную руку, чтобы перейти мост, и мистер увидел перевернутую бирку на ее куртке: Marks & Spencer, выброшенная. Когда он спускался с моста, все еще держа за руку маленького мальчика, Моника посмотрела на него и подмигнула. Она одобрила. Он не мог вспомнить, когда в последний раз его переполняли радость и гордость из-за такой мелочи. Она привела его в дом.

"У них нет электричества, только керосин для растопки и газовый баллончик для плиты. Каждый месяц им дают немного парафина для освещения. Если мы вернем больше людей, построим для них больше домов, мы сможем оказать давление на власти, чтобы они потратили деньги и восстановили электроснабжение. Здесь живут три семьи, девятнадцать человек. На первом этаже работа закончена, но наверху еще не закончена, потому что они ждут, когда привезут больше строительных материалов. Они не могут сами покупать материалы, потому что у них нет ни работы, ни денег, но, по крайней мере, они, опять же, у себя дома. .. Сколько спален у вас в доме, мистер?'

"Пять".

"Сколько человек?"

"Моя жена и я".

Они вошли внутрь. Он маячил у нее за спиной, и ее приветствовали как настоящего друга. Он увидел в полумраке две распакованные коробки, на которых было нацарапано "Босния с любовью". Ведущий к единственному столу, на голом бетонном полу были пятна грязи. Старик сидел на стуле рядом со столом и курил; на его пуловере была выткана эмблема Эдинбургской шерстяной фабрики и скрещенные клюшки для гольфа под вышитой надписью, и он курил так, как будто это была оставленная ему роскошь.

Там был ряд больничных кроватей с металлическими каркасами и тусклыми одеялами. Маленькая девочка рванулась прочь и запрыгнула на кровать, но маленький мальчик продолжал держать мистера за руку. Женщины были всех возрастов, но в комнате толпились только старики. Ребенок хотел, подумал мистер, держать за руку своего отца

... В его доме у Северной кольцевой дороги всегда пустовали четыре спальни. Его отец иногда навещал его, но не оставался на ночь. Его мать никогда не спала в его доме. Ни у него, ни у принцессы не было друзей, которых они пригласили бы, ни у ее отца и матери. Они никогда не принимали гостей в столовой с большим столом из красного дерева и соответствующим набором из восьми стульев. Если было необходимо развлечься, по делам, он шел в ресторан, Миксер устраивал отдельную комнату в задней части зала, карточка лежала на кухне, а другая стояла у двери отдельной комнаты. У него было так много спален. У него были гостиничные спальни, спальни для обслуживающего персонала и спальни с разделением по времени.

У него было больше спален на Кипре, юге Франции, на побережье Испании и в Карибском бассейне и

... У него были деньги, чтобы восстановить деревню и вернуть туда каждого мужчину, женщину и ребенка, и одеть их всех в Armani или Yves St Laurent, провести к ним электричество, прочистить канализацию, положить доски и ковры им под ноги и занавески на окна, построить для них фабрику и завести им племенное стадо. Если бы он сделал это, он бы не заметил потери.

Ему подали кофе. Мистеру оно показалось горьким, и осадок на дне крошечного стаканчика застрял у него между зубами. Это был кофе Green Lanes, который он пил в кафе spieler с турками, и он был опытен в том, чтобы скрывать свое отвращение, когда пил. Набор карточек с загнутыми углами был вырезан. Ставками в игре были использованные спички, извлеченные из заполненной пепельницы и обмятые для удаления табачной пыли. Ему было нелегко играть, и дважды он скорчил Монике гримасу, маленький мальчик держал его за руку, не отпускал ее. Он играл, и время ускользало. Он позаботился о том, чтобы никогда не стать победителем. Дома, в Лондоне, он никогда не был бы неудачником, а не проигравшим в старом городе Сараево, когда он играл в игру с высокими ставками с Серифом, которого она называла криминальным отребьем. Он проиграл матчи, которые ему дали. Она была в дальнем конце комнаты, с женщинами, и она посмотрела на него, провела пальцем по циферблату своих часов.

Они вышли в сумерки. Только когда они ушли, мистер понял, что в комнате и за дверью собралась толпа, чтобы посмотреть, как он проигрывает в карты, и вот он рядом с ней. Она расцеловала множество щек, он пожал множество рук, прижавшихся к нему.

На скользкой дорожке он взял ее за пальцы, чтобы она не упала. Это был предлог. На ней были хорошие ботинки для ходьбы, на нем - туфли на гладкой кожаной подошве.

Они перешли мост, уцепились за поручень, который представлял собой провисший кусок веревки, и пошли по тропинке вниз через деревню. Остовы сгоревших домов оставались в темноте. Более яркие огни сияли в неповрежденных домах, где глухо гудели генераторные двигатели и где в незакрытых окнах мелькали телевизионные картинки

... Он услышал топот ног, которые следовали за ним.

"Почему бы им не вернуться и не забрать их, телевизоры?"

"Потому что они побежденные люди, мистер, у них больше нет духа сражаться".

"Тогда у них нет будущего".

"Другое будущее - это снова начать войну, мистер. Конечно, ты зол - я зол, - но насилие, преступное насилие, ничего не решает. Это путь варвара. Место для преступников не во главе армий головорезов и воров, оно в тюрьме, где есть решетки и где нет ключа.'

Они добрались до ее джипа. Двигатель был включен, и ее водитель спал в герметичном тепле. Он услышал низкий, сдавленный, отрывистый кашель позади себя. Он повернулся. На мгновение маленький мальчик съежился, стал удаляющейся теневой фигурой на пустой трассе. Он протянул руки, и ребенок подошел к нему. Он поднял маленького мальчика и прижал худенькое тельце к своей груди. Моника была с ним. Вместе они держали ребенка. Он поцеловал лицо ребенка, а Моника поцеловала его. Он опустил маленького мальчика на землю и смотрел, как тот уходит в темноту.

"Если бы посетители сделали то, что сделали вы, они узнали бы в десять, в сто раз больше. Я благодарю тебя.'

"Ни за что".

Они забрались в джип, их увезли из деревни. На сиденье между ними ее рука покоилась на его.

Июнь 1998

Трижды Хусейн Бекир признавал поражение за последние пять часов. На лице Драгана Ковача трижды читалось удовлетворение покровительственного победителя.

Каждый раз, когда он проигрывал, в то время как отставной сержант полиции наливал еще бренди, рыгал своим обедом и называл его старым дураком и человеком без разума, Хусейн немедленно ставил резные деревянные фигуры обратно на доску, и они играли снова. Он сыграл последнюю партию, и следующая должна была быть такой же, с отчаянной интенсивностью, от которой морщился его лоб, которая заставляла его руку дрожать, когда он поднимал фигуру и ставил ее на новое место. Он был сосредоточен на своих собственных ходах, и он ожидал, что будут ходы Драгена Ковача, но прежде всего он искал признаки жульничества своего противника. Пока что он не мог найти такого знака, и это его сильно смущало. Если его противник не жульничал, Хусейну был ясен подтекст, он сам был ниже... Конечно, Драган ковач жульничал. Он услышал далекий голос, зовущий его по имени, но проигнорировал его. Внук и собака также были проигнорированы и выскользнули за дверь в поисках развлечений.

Когда горлышко бутылки зависло над его стаканом, Хусейн неловко прикрыл его рукой и преуспел только в том, что опрокинул стакан. Его голова была склонена над доской, и он ничего не видел из полей под крыльцом, и он не поднял глаз, чтобы найти голос, зовущий его по имени, и он не взглянул на тутовое дерево за покосившимся забором из колючей проволоки, и он не увидел, как собака гонялась за мячом, который бросил ей его внук. Он попытался, теряя концентрацию, составить план защиты своего епископа, и ему показалось, что Драган Ковач с ненужной показухой вытер пролитый бренди со стола.

Пока она не подошла к нему, он не знал о приближении Лайлы по дорожке.

Когда он смотрел на доску в поисках ответов, он краем глаза заметил ее резиновые сапоги, вымытые в реке, которые доходили до верха ее мускулистых голеней. Когда он собирался вернуться домой? она спросила: он возвращался домой, когда игра была закончена. Кто собирался доить коз? она попросила его подоить коз, когда он закончит игру. Что было важнее, доить коз или пить и играть в игры? Где был его внук? Он не знал. Она насмешливо фыркнула на него, и он услышал смешок Драгана Ковача. В ее голосе послышалось хихиканье, и он потерял нити своей защиты. Он поднял глаза. Он трепетал от гнева. Он огляделся вокруг. Ребенок был высоко на тутовом дереве за забором. Собака сидела под развесистым деревом с мячом во рту, и с ее челюстей капала слюна. Считал ли он ответственным позволить ребенку залезть на дерево, с которого он мог упасть, и даже не знать, где он находится? Считал ли он ответственным быть пьяным, когда отвечал за ребенка, своего внука? Вполголоса, обхватив голову руками, он выругался.

Если он хотел вернуть свою холодность, сказала она, это его дело, но она не позволит ему бросить ее внука на опасном дереве. Если бы к нему вернулся озноб из-за его собственной глупости, когда он должен был доить коз, тогда это была бы не она, которая ухаживала за ним. Он раздраженно дернулся, и Драган Ковач, ухмыляясь, потянулся за бутылкой.

Хусейн Бекир видел, как его жена Лайла топала прочь от него в своих блестящих резиновых сапогах. Она была полной, сильной для своего возраста, плотного телосложения. Казалось, она продирается сквозь длинную нескошенную траву под крыльцом к покосившемуся забору перед тутовым деревом. Она оседлала забор, зацепилась юбкой за проволоку, высвободилась, оставив нитку на колючках, когда переваливалась через заднюю ногу, затем ушла в тень под листья дерева. Он увидел углубляющиеся морщины на лбу своего друга, а его глаза превратились в узкие щелочки. Его рот приоткрылся, как будто он пытался прояснить небольшой момент из далекого прошлого и не мог. Затем язык его друга лениво прищелкнул, но слов не последовало. Она звала ребенка вниз.

Хусейн не знал, какие воспоминания просочились обратно в разум Драгана Ковача, и что пытался сказать его друг.

Ребенок был бледным, худым, как тощая собака, скользящая по обожженной земле под деревом, на нем не было мяса, и он был легким.

Его женщина, Лайла, была прочной и грузной.

Она отошла под дерево, чтобы лучше поддерживать ребенка, когда он спрыгнет к ней, и ее голос был резким, когда она отдавала приказы, как будто у нее не хватало терпения.

Драган Ковач прошипел: "Вот где они это сделали - засунули их, я помню, вот где ..."

"Положить что?"

Мина взорвалась у нее под ногой.

Для Джоуи это было путешествие из ада.

Кошмар начался после того, как он увидел, как мистер и женщина покидают деревню в ДЖИПЕ ООН.

Было трудно отследить их в конце, в неудачном свете. Он держался от них на расстоянии, но видел, как мистер поднял ребенка и обнял его, а затем маленький мальчик пробежал по дорожке мимо него. Джоуи прошел еще милю по длинной полосе деревни, туда, где синий фургон был спрятан в деревьях на берегу реки. Когда он приближался, спотыкаясь об упавшие ветки, он услышал крик об их побеге.

Они бы убежали, когда услышали его приближение. Двери фургона были открыты. Он поклялся.

Он залез внутрь, нащупал приборную панель и нашел оборванные провода от радио. Его нога, когда он стоял у двери, задела кирпичи. Он поклялся вслух, что обошел машину со стороны пассажира, обнаружил, что карман открыт, а фонарика там не было. Мори -кирпичи на его руке со стороны пассажира - кирпичи, чтобы поддержать фургон, потому что там не было ни окровавленных колес, ни шин. Он снова в ярости выругался. Конечно, он видел бедность деревни, крайнюю нищету, но он никогда не думал, что хоть немного от нищеты можно избавиться, купив его шины, его чертовы колеса. Он начал ходить.

Он потащился вверх по лестнице отеля. Мужчина сидел, курил, перед ним стояла пустая кофейная чашка, рядом со стойкой администратора, и хмурый ночной портье, не сводивший с него глаз, дал ему ключ. Он поднялся на свою лестничную площадку.

Мужчина, развалившийся в кресле на верхней площадке лестницы, казалось, раздевал Джоуи своим пристальным взглядом. Он тоже был одет в форму человека в фойе - джинсы, сигарета, коротко подстриженные волосы, черная кожаная куртка. Короткоствольный пистолет-пулемет с двумя магазинами, скрепленными скотчем, лежал у него на коленях. Джоуи знал это лицо, но не мог найти ему места. Это смутило его, но в своем изнеможении он не остановился.

Он прошел мимо двери комнаты, которая раньше принадлежала Мэгги; под ней горел свет, слышались тихие голоса, доносился аромат сигаретного дыма.

Он вошел в свою комнату, бросил сумку на кровать и достал камеру.

Открыв свой ноутбук, он написал свой отчет, его пальцы стучали по клавишам.

Он вышел на главную дорогу, затем пошел по ней на запад. Он цеплял каждую машину и грузовик, которые проезжали мимо него, но ни одна не остановилась, а некоторые чуть не подрезали его. Он добрался до деревни и увидел огни кафе. Он погрузился в это. Было ли такси в деревне? Пожимал плечами в ответ, такси не было. Был ли у Киселяка телефон, чтобы вызвать такси?

Телефон был сломан. Он направился прочь, продолжая идти.

Отчет был напечатан на машинке. Он устал, так чертовски устал. Ему было холодно, он был влажным, он был голоден. Он выхватил провода из своей сумки. Его пальцы дрожали. Это происходило медленно, и его гнев был на пределе - должно было занять у него тридцать секунд, но ему потребовались минуты, - и он подсоединил кабели к своему ноутбуку и мобильному телефону и нажал клавиши с кодом передачи. В первый раз, из-за его неуклюжести, это не прошло, во второй раз получилось.

Он шел полтора часа, чтобы добраться до Киселяка. Ни такси, ни автобусов. В полицейском участке он наполовину опустился на колени и показал им свое удостоверение личности. Полицейская машина доставила его в Раковицу, на полпути к Сараево, и водитель жестом показал, что дальше ехать нельзя, что ему запрещено выезжать за пределы своего района. И снова он ушел. Грузовик с пьяным водителем довез его до Блазуя, а затем бросил. Он шел в темноте еще час, почти плача от разочарования, к всегда далеким огням города, своей цели.

Джоуи подключил цифровую камеру к своему мобильному телефону и набрал номер. И снимки с камеры были загружены в Лондон. Сообщение на экране мобильного телефона сообщило ему, что они получены.

Он вошел в Илидзу. Ни одного такси в Киселяке, Раковице или Блазуе, и полсотни чертовых такси в пригороде Илиджи. Его отвезли в отель, Он, пошатываясь, вошел в дверь, в яркую светлую грязь на своих ботинках, брюках и пальто.

Он вспомнил, узнавание просочилось в его разум, где он видел этих людей... Они были в кузове грузовика. Когда его забрали в грузовик и открыли для него дверь, в салоне загорелся свет. Они были в тылу - Анте и Мухсин. Он видел их лица -

Салко и Фаро - до того, как он устроился на переднем сиденье и захлопнул дверь грузовика, и свет погас. Когда они вышли из грузовика и зашли в квартал для наркоманов, на них были балаклавы, и он не видел их лиц. Он видел их лица, когда они выходили из квартала, закончив работу, прежде чем они снова опустили капюшоны.

"Отличная еда", - сказал мистер и отодвинул свой стул от стола.

Орел подумал, что это была одна и та же еда, которую они ели каждый вечер, но это был первый раз, когда мистер похвалил еду. Он говорил, сбивчиво, о своем дне, о войне и бедности, о ненависти, и Орел и Аткинс были его аудиторией. Если бы было жарко, невыносимо жарко, он бы поставил мистеру диагноз "солнечный удар", но никакого палящего солнца не было... Она не была упомянута. Орел начал думать о немыслимом.

Словно спохватившись, мистер повернулся к Аткинсу.

"Ты сегодня все сделал правильно?"

"Все прошло хорошо, мистер".

"Ты получил место?"

"Мы провели рекогносцировку дома и нашли позицию, с которой он находится в свободном поле зрения, в свободном поле обстрела".

- А асфальт? - спросил я.

Асфальт и замерзшая земля. Земля гладкая.'

"Это здорово, молодец".

Орел думал, что Аткинс был чертовым щенком, упивающимся похвалами.

"Это то, чем мы займемся завтра - должно быть немного особенным. Я имею в виду, увидеть, как это действительно сработает, это будет своего рода захватывающе... Спокойной ночи, ребята.'

Мистер отошел от стола, оставил их, и его насвистывание эхом разнеслось по ресторану. Это было, конечно, немыслимо, и он знал мистера двадцать восемь лет, а принцессу восемнадцать из них - немыслимо.

Гоф передал фотографии по кругу вокруг центрального стола, чтобы они были подвергнуты тщательному изучению командой.

"Выбор - я бы сам хотел немного il", - сказал SQG3.

"Не то, чего я ожидал от него, обмакивая свой фитиль, не от того, что оставил нам на нем Блестящий, не от персонажа, которого нарисовал Кэнн", - сказал SQG8.

"Глупый старый попрошайка, у которого в его возрасте появляются румянцы, и его принцессе это не понравится, она не будет счастливой девушкой, если увидит их", - сказал SQG5.

"Она увидит их, в свое время", - прорычал Гоф. "Чего бы я хотел, с завтрашнего дня мы начнем наращивать давление с обеих сторон. Из-за давления происходят ошибки - всего лишь небольшое отвлечение, и теперь мы можем, пожалуйста, сосредоточиться.'

Он собрал фотографии своей жертвы Номер один и неопознанной молодой женщины, запер их в своем ящике, и они снова приступили к первому из поисков, которые должны были начаться утром, что усилило бы давление, вынудило бы к ошибкам. Имя Канна и то, что он сделал, не заслуживают другого упоминания. Они были слишком заняты своими собственными планами, чтобы думать о нем.

Он закрыл за собой дверь и пошел по коридору. Он помахал своим удостоверением перед человеком на лестничной площадке, подумал, что это Салко, и увидел, что обе его руки были на пистолете-пулемете. Он оставил свое пальто и повернулся, чтобы показать, что у него за поясом нет оружия. За дверью ее комнаты тот, кого он принял за Мухсина, кисло поздоровался с ним, и Джоуи подумал, что ему неохотно позволили подойти к двери.

Он постучал и услышал за дверью скребущее движение. Он назвал свое имя. Дверь открылась на цепочке, затем снова закрылась, затем была полностью открыта.

"Заходи", - сказала она. "Присоединяйся к вечеринке".

Она лежала на кровати, одетая, с наполненным стаканом в руке и сигаретой. Фрэнк Уильямс, полицейский в форме, сидел в кресле у окна. Последние двое из тех, кого он назвал четверкой Sreb, скорчились на ковре - в джинсах, кожаных куртках и с сигаретами, с автоматами на коленях в пределах быстрой досягаемости - один у изножья кровати, а другой у шкафа. Джоуи предположил, что это были Фаро и Анте. Он увидел металлический ящик на полу под окном, рядом со стулом.

"В этом преимущество транзитного зала - беспошлинной торговли.

У меня есть Chivas Regal и Courvoisier.'

"Ты пьян".

"Нужно быть пьяным или невменяемым, чтобы вернуться сюда".

"Почему ты обернулся?"

"В Загребе меня встретил приятный молодой человек. Он думал, что я в смертельной опасности. Он купил мне три розовых джина

... Итак, я пришла к выводу, что тебе нужен кормящий.'

"Почему бы тебе не отвалить?"

"И нуждался в присмотре. Я подумал, что было довольно подло бросить тебя. Я был в трех часах езды от дома. На допросе они бы все обругали тебя, и они бы извинились за то, что отправили меня с ребенком, любителем. Ножи были бы у тебя в спине, Джоуи, и насмешки по телефону там, где ты работаешь. Я бы пошел домой, один.'

"Я не просил тебя оставаться".

Она выплюнула: "Боже, ты все усложняешь!"

"Я не хочу тебя, ты мне не нужен".

"Речь, у нас будет речь. Пожалуйста, не прерывайте мою речь.'

"У тебя есть что-нибудь поесть?"

- Будь ты проклят. - Она пошевелила попкой. Подол ее юбки поднялся по бедрам. Она вытащила из-под себя две упаковки арахиса и швырнула ими в него. 'Я собирался сказать...'

"Я буду виски".

"Ты упрямый, высокомерный ублюдок. Я пытаюсь помочь тебе.' Она потянулась за бутылкой и швырнула в него. Он поймал его, затем пластиковый стакан, который последовал за ним. Фрэнк прикрыл рот рукой, как будто сдерживал смех. Люди с оружием были бесстрастны. "Мы все пытаемся помочь тебе. Я выследил Фрэнка из аэропорта, он отвез меня сюда, затем вызвал кавалерию. Мы все пытаемся, черт возьми, помочь тебе.'

"Я не хочу тебя, никого из вас. У меня все в порядке.'

- Я переступил ту же черту, что и ты. Я...

"Я сомневаюсь в этом - неужели там нет ничего, кроме арахиса?"

"Заткнись, послушай меня - ради Бога, окажи мне эту любезность". Хрипотца исчезла из ее голоса, и жало осы. "Ты показал мне черту, которую нужно пересечь, и я последовал за тобой. Я сказал шутнику, который встретил меня в Загребе, что понял, что забыл свои лучшие черные туфли, и возвращаюсь за ними - хех, не смотри так чертовски раздраженно, это должно быть забавно.

Твоя цель Номер один, он твой враг. У меня дома у нас нет врагов. Мы не ненавидим нашу оппозицию, не презираем ее, мы играем с ней в гребаную игру.

Где сейчас КГБ, а также венгры и поляки? Они на наших семинарах или читают нам лекции, а потом мы идем в бар и обмениваемся старыми историями, обсуждаем оборудование, которым мы пользовались, и смеемся над бедными ничтожными ублюдками, которые верили в нас, которых они пытали и расстреливали. Мы умираем, ты жив. Тебе чертовски повезло, что у тебя есть враг. Итак, я вернулся.'

Он допил виски. Он отправил в рот то, что осталось от первого пакетика с арахисом, а второй сунул в карман.

"Увидимся утром".

Глава четырнадцатая

Сосед знал, что Брюс Джеймс в отъезде. Его не было почти неделю; она видела, как он уходил со своими сумками. Она услышала топот шагов на лестнице, затем на площадке, на которой она жила, затем поднялась на последний пролет. Очень немногие люди звонили, чтобы навестить его в любое время дня и ночи, но она не могла вспомнить, когда кто-нибудь приходил без четверти шесть утра. Она думала, что их было четверо или пятеро, и все мужчины, судя по тяжести их поступи. Она подошла к своей двери и слушала, как они поднимаются по последним ступенькам, Ее нос сморщился; она почувствовала запах трубочного табака.

Ей нравился Брюс Джеймс. Она считала его вежливым и хорошо воспитанным. Ее собственный внук служил на флоте, инженером на борту фрегата, служил в Персидском заливе. Иногда он упоминал о ее должности, и тогда они разговаривали, и он рассказывал ей о своих днях в армии. Она присматривала за его маленькой квартиркой наверху лестницы, под карнизом здания.

Она услышала звяканье ключей, затем металлический скрежет и негромкие непристойности. В тот момент, когда она поняла, что четверо или пятеро мужчин пытаются отпереть дверь в комнаты мистера Джеймса, она услышала глухой удар, а затем треск ломающегося дерева.

Она поспешила к своему телефону. В наборе были запрограммированы номера, которые она считала самыми важными, и среди них был номер полицейского участка Хаммерсмит. Она использовала фразу, которую слышала по телевизору:

"Злоумышленники в помещении".

Она услышала, как под потолком передвигают мебель и раздаются шаги. Это был тонкий потолок.

Мистер Джеймс был исключительно внимателен, и его музыка никогда не звучала громко. Она ждала. Она услышала сирену приближающейся полицейской машины.

Она встретила их на лестничной площадке, молодого констебля и женщину-полицейского постарше. Она указала на последнюю ступеньку, на дверь, сорванную с петель. Шум просачивался через дверной проем, и голоса. Они сказали ей закрыть дверь и запереть ее, и она увидела, как они сняли с ремней свои дубинки и маленькие газовые баллончики; она знала о газе из телевизионных программ. Она считала их очень храбрыми.

Она заперла свою дверь на засов и цепочку.

Джоуи проспал. Когда он проснулся, его тело болело, но голова была хуже. Было несколько секунд, когда он не мог понять, где находится, и он лежал в полумраке своей комнаты, но боль в голове, теле и ногах заставила его насторожиться. Шторы были задернуты, но небрежно. Полоска золотого света прошла между ними и отбросила луч на его кровать. Он увидел время на своих часах, выругался и скатился с кровати. Он окунулся в душ, позволил тепловатой воде окатить себя.

Он был наполовину мокрым, наполовину сухим, когда одевался. Он натянул те же брюки, что были на нем накануне, с той же грязью на коленях, и ту же рубашку. Он не смог найти чистых носков в своей сумке, только использованные пары, и ему пришлось спуститься на пол, чтобы найти те, что были на нем вчера и которые он разбросал, когда раздевался, выпив виски. Он не брился, не смотрелся в зеркало. Он вышел из своей комнаты и остановился у ее двери. Он постучал. От Мэгги Болтон не было ответа, только затхлый запах сигарет и ни одного мужчины на лестничной площадке. Он поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Они были в дальнем углу зала для завтраков. Было четверть десятого.

"Хорошо, что ты пришел", - сказала она.

"Почему ты меня не разбудил?"

"Дикие лошади не стали бы". Она усмехнулась. "Вы молоды, у вещей нет выносливости".

Он ссутулился в кресле. Все четверо из Sreb курили. Сигареты были такой же частью их униформы, как джинсы, ботинки и дешевые кожаные куртки.

Чтобы добраться до кресла, ему пришлось перешагнуть через две спортивные сумки. Он не мог видеть их оружия и предположил, что пистолеты-пулеметы были в сумках. Фрэнк Уильямс был рядом с ней и, казалось, безжалостно улыбался Джоуи. Он налил себе кофе из кувшина в ее чашку и повернул ее так, чтобы не пить с той стороны, которая была помечена ее бордовой помадой. Кофе унял головную боль. Он схватил с тарелки булочку и разломил ее, крошки рассыпались по скатерти, когда он ее раскатывал. Она передала ему лист тонкой бумаги.

От: Эндикотт, комната 709, VBX

Кому: Болтон (техническая поддержка), Сараево

Тема: Организованная преступность /AWP

Время: 27.02 GMT 19.03.01

Гриф секретности: Секретно

Начинается сообщение:

Если вы решили сыграть дикого гуся, он же глупый педераст, удачи. Мы настаиваем на том, чтобы у вас была серьезная защита - организуйте ее. Вы не имеете права, повторяю, не имеете права подвергать свою личную безопасность риску. Мы требуем, чтобы вы завершили работу в течение 48 часов, а затем немедленно вернулись в Великобританию. Всегда помните, что мы являемся службой высшего звена; вы не должны следовать инструкциям младшего звена.

Не становись туземцем,

Эндикотт

"Я должен поблагодарить тебя?"

"Это не обязательно. Я не хочу переходить на личности, но на самом деле от тебя воняет. Я надеюсь, ты наполнил мешок для белья.'

Джоуи покончил с булочкой и кофе. Он пытался казаться твердым, решительным, но думал, что у него не получилось. "Не могли бы мы, пожалуйста, распределить приоритеты на день, а потом я займусь стиркой?"

Она невинно спросила, что он имел в виду под

"приоритеты".

Он был слишком уставшим и слишком взволнованным, чтобы распознать ловушку, которую она расставила для него. Он сказал: "Ну, нам нужны колеса.

Нам нужно оценить цели и обнаружить их, решить, можем ли мы вернуться к интрузивному наблюдению, а затем как мы собираемся разделить зоны ответственности.'

Ее маленькая ручка зависла перед ртом, как будто для того, чтобы скрыть зевок. Уильямс, ублюдок, с невозмутимым лицом прошептал перевод на ухо человеку из Sreb Four, сидевшему справа от него, и сообщение было передано между ними. Они были бесстрастны и ничего не сказали ему о ловушке.

"Ну, разве это не профессиональный подход?"

Джоуи вспыхнул. "У тебя есть идея получше?" Однажды меня назвали "упрямым, высокомерным ублюдком", но я не соревнуюсь.

Ты на несколько световых лет впереди.'

Она повернулась на стуле и потянулась к жалюзи, закрывающей окно. Она нажала на одну планку и подняла другую, сделала разрез. Окно выходило на заднюю парковку отеля. Он наклонился вперед, над чашками и тарелками. Он увидел синий фургон. Солнце отразилось от новых колпаков ступиц и заиграло на новых шинах. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

Она сказала: "Не растрачивай, не нуждайся, это то, что моя мама всегда говорила мне, до сих пор говорит мне. Мне это скорее понравилось. В фургоне я чувствовал себя как дома. Мне жаль, что ты потерял мое ведро.

Фрэнк и двое парней, Мухсин и Салко, отправились за ним этим утром и позаимствовали новые колеса. Пока они это делали, я пошел с другими ребятами выслеживать тот "Мицубиси", на котором они пытались тебя сбить. Теперь на нем есть маяк. Это было проще, чем я думал, что это будет. Там спали двое парней, таких же пьяных, как ты, в сарае сбоку. Мальчики хорошо обращались с собакой, сделали из нее настоящего друга - все дело в языке тела, не так ли? Я хорошо разбираюсь в замках, поэтому мы проверили склад, затем вернулись тем же путем, каким пришли, через стену. Это было лучшее время в моей жизни - большие сильные руки держали меня там, где не должны были, поднимали меня и помогали спуститься.

В общем, потом мы заскочили в старый квартал.

Они повели меня по крышам, в место, которое они знали. Чертовски скользкие плитки были, и чертовски большие грубые пальцы на моей талии, поддерживающие меня

- неплохая компенсация. Оттуда мне была видна квартира Исмета Мухича, и я распаковал одну из своих самых отборных коробочек с фокусами. Это передатчик бесконечности. Через дорогу от моей будки его окно, а за его окном его телефон. Моя коробка совершает прыжок. Он использует микрофон телефона для передачи разговоров в комнате. У нас в коробке еще один ролик, и он отправляется в комнату, которую сняли ребята, и там крутится магнитофон с голосовой активацией. Довольно умный, да? Мы не разбудили тебя, потому что думали, что ты устал. Извини за это.'

Он попытался проявить вежливость. "Что ты предлагаешь мне делать со своим днем?"

"Если ты не возражаешь, что я так говорю, то, судя по твоему виду, я бы подумал, что ты бесполезен ни для человека, ни для зверя. Отдохни остаток дня - после того, как постираешь белье и побреешься.'

"Чертовски большое спасибо".

"Пожалуйста, извините меня, мне нужно заняться работой.

Подними ноги, Джоуи. Давайте, парни.'

Она мило улыбнулась Джоуи, когда он рухнул. Они последовали за ней из зала для завтраков, неся свои сумки, и образовали фалангу вокруг нее. Большие мужские ботинки заглушали стук ее каблуков. Фрэнк Уильямс последним поднялся из-за стола. Джоуи схватил его за руку, притянул ближе. "Я не думал, что ты будешь частью этого".

"Часть чего?"

"Унижает меня - она выпендривается за мой счет перед "своими мальчиками"".

"Возьми выходной. Такой, какой ты есть, ты бесполезен.'

Он убрал руку Джоуи со своего рукава и наклонился ближе.

"Знаешь, что она мне сказала? Она сказала, что ты потерял чувство страха, а без страха тебе будет больно - поэтому она обернулась. Она пошла на риск ради тебя, и я пошла, и мальчики. Ты это заслужил, возьми выходной.'

Фрэнк Уильямс побежал, чтобы поймать ее.

Гоф добрался на метро до Тутинг-Бека. Он выпил чашку хорошего крепкого чая, сел в старое кресло и стал слушать.

"Я задавался вопросом, придет ли кто-нибудь повидаться со мной, но я надеялся, что этого не произойдет. Я знал, что если кто-то придет и задаст этот вопрос, то это будет для того, чтобы оценить, насколько хорошо или насколько плохо он выдержит давление экстремального стресса - потому что он был в опасности, я знаю его лучше, чем кто-либо, понимаете, лучше даже, чем юная Дженифер. Он обычно приходил сюда по вечерам, поздно, и садился там, где сидишь ты, в кресло Перри, и рассказывал мне о своем дне. Не считайте меня тщеславным, пожалуйста, но я полагаю, что я так же хорошо проинформирован, как и любой другой, об этом ужасном человеке, Пэкере. Перри служил в дипломатическом корпусе, а до этого я была женой военнослужащего.

Я видел, что стресс может сделать с молодыми людьми... Это началось как посвящение. Казалось, был смысл - могу я использовать слово, которое вышло из моды в эти времена? должным образом. Я думал, это была проницательность. Я видел много подобного у молодых офицеров и вторых секретарей. Для меня чуткость, долг, преданность - все это достойно восхищения. Вы искали улики против Пэкера, а Джоуи работал круглые сутки, и он казался совершенно счастливым.

У него была девушка, милая душа, и он строил для себя взрослую жизнь и гордился тем, что он сделал.

Потом все изменилось. Я не распознал этого в то время, но я вижу это сейчас. Он сидел в том кресле, где вы находитесь, было около полуночи, и он сказал мне, что оперативный сотрудник службы наблюдения опознал Пакера в машине с этими ужасными наркотиками, и этого было достаточно, чтобы оправдать его арест. Это больше не было посвящением, это была скорее одержимость. Дайте ребенку игрушку, любимую игрушку, затем скажите ребенку, что на выходных ее у него заберут. После ареста Пэкера казалось, что свет ушел из его жизни. Он был задумчив. Раньше я слышал, как он в своей комнате читал вслух протоколы наблюдения и улики, а поздно ночью он проигрывал записи телефонных перехватов, и я слышал, как он ходит по своей комнате и задает вопросы людям, допрашивающим Пэкера. Пакер стал смыслом его существования. Пэкер обладал властью, даже в своей тюремной камере, авторитетом. Джоуи начал чувствовать себя никчемным, и это было тогда, когда ушла преданность делу и пришла одержимость. Я не хочу говорить о нем плохо, но я начал думать о Джоуи как о пустой оболочке, как будто он не мог жить без Пэкера. Это довольно пугающе, не так ли, одержимость? Это меняет людей. Это жестоко обошлось с Джоуи. Это породило в его характере своего рода жестокость, которой я никогда раньше не видел, довольно неприятную жестокость - он стал жестоким с Дженнифер, а она ничего не сделала, чтобы заслужить это. Это как темное облако на солнце - вы не часто видите это, но когда оно есть, у вас мурашки по коже. Он все еще в Боснии, все еще преследует Пакера? Он будет драться нечестно, чтобы победить, чтобы достичь того, что им движет, он будет драться очень грязно. Прошлой ночью у меня была неприятная мысль, она меня очень расстроила. Когда он вернется, если он победит, если он уничтожит Пэкера, тогда он не будет тем молодым человеком, которого я хочу знать... Выдержит ли он стресс? Он будет, очень хорошо - жестокость поддержит его.'

Гоф поставил чашку с блюдцем и извинился. Это было больше из того, что он надеялся услышать.

Старший детектив-инспектор вышел из подъезда. На виду у сотрудников службы безопасности на стойке регистрации он закурил сигарету. Половина здания, где находится Национальный отдел по борьбе с преступностью, выскользнула наружу во время рабочего дня, чтобы затянуться, кашлянуть, отдышаться. За углом, на небольшом отрезке тротуара, где камеры были слепы, он полез в карман за мобильным телефоном с возможностью оплаты по мере поступления. Последовал отрывистый ответ, и он услышал движение на заднем плане. Он сообщил о том, что знал. Он предложил, что он будет делать дальше, и это было санкционировано.

Когда камера снова поймала его, мобильный был у него в кармане, а сигарета почти выкурилась. Он вернулся, пройдя проверку безопасности, и поднялся на лифте на четвертый этаж.

Он стоял перед командиром в сером костюме. Его жизнь была прожита на краю, он ходил по тонкому, как бритва, и ненадежному канату. Его банковские счета, которые хранились в тайне от клиентов на Нормандских островах, доказывали это. Он знал коммандера двадцать лет службы в полиции, ему доверяли и он был другом, но всегда был корректен.

"Я подумал, вам следует кое-что знать, сэр".

"Прекрати это дерьмо с обращением "сэр" - в чем дело?"

"Хаммерсмиту поступил звонок "злоумышленники в помещении" от представителя общественности. Они отправились по этому адресу и обнаружили, что он напичкан Церковью, перестраивающей это место, с ордером и всем прочим. Это имущество является домом Брюса Джеймса, консультанта по безопасности и бывшего военного. Он также, что делает его интересным, указан как сотрудник Packer. Мы, как я понимаю, должны быть полностью осведомлены о любой таможенной операции, проведенной против Пакера. Разве это не было оговорено, согласовано? На мой стол ничего не попадало. Это не та ситуация, которой я доволен , сэр, если мы делимся с ними, но они не делятся с нами. Откровенно говоря, это делает жизнь чертовски невозможной, и это пятно. Нам нельзя доверять. Я не могу представить, чтобы вы, сэр, принимали это ложно... Просто подумал, что ты должен знать.

Он толкал инвалидное кресло. Он переоделся в более чистую одежду, заполнил список белья и выбросил сумку за пределы своей комнаты. Затем он побрился и отправился в Министерство юстиции, где осмотрел зал суда по делу ее отца. Он вошел внутрь, на цыпочках прошел между скамьями публики и столами адвокатов, прошел мимо стенографистки и обвиняемого. Он подошел к приподнятому столу, за которым сидел ее отец, прошел у него под носом к краю помоста. Он снял замки с колес кресла и вытолкнул ее из зала суда. Никто не произнесни слова, споры по делу продолжались, никто не вмешался. Он выкатил ее на солнечный свет.

На тротуаре Джоуи сказал: "У меня сегодня выходной, так мне сказали. Я незнакомец, нуждающийся в проводнике.'

Жасмина сказала: "Правила ведения боевых действий запрещают обсуждать прошлое, войну - настоящее, преступников".

"Чтобы осмотреть достопримечательности, - сказал он, - в какую сторону нам идти?"

Прошел час с тех пор, как они отправились в путь. Он, как мог, защищал колеса от разбитых тротуаров и вел ее по улицам, где горел свет, но движение рядом с ними угрожающе застопорилось. Она показала ему запертые двери старой православной церкви и провела его внутрь собора с двумя башнями; они посмотрели на синагогу через реку Миляцка, и она сказала ему, что все евреи уехали из города. Она махнула ему, чтобы он прекратил подталкивать ее, когда она выбрала вид на Али-Пасину Дзамиджа, и она сказала, что эта мечеть - лучший образец исламской священной архитектуры в Европе. Там были библиотеки, общественные здания, олимпийские объекты и мост, на котором наемный убийца убил эрцгерцога.

Они не говорили ни о войне, ни о настоящем.

Она ничего не показала ему, и никакая история, которую она рассказала ему, не могла заставить их смеяться. То, что было недосказано, было повсюду вокруг них. Разрушенные здания и скрежещущий визг инвалидной коляски были союзниками в его отчаянии.

Он купил ей цветы.

Она села в кресло, и ее руки сжали стебли, из которых был сделан букет.

Они были в парке. Она указала на старые надгробия средневековых времен и сказала, что они называются стекаки, и рассказала ему, как будто она была его гидом. "Нас учат, что стекаки - это памятники периода нашей истории, не проникнутого пониманием, светом. Для нас они хранители секретов. Если вы не знаете камни, то вы не знаете нас. На одном из них высечена эпитафия: "Я стоял, молясь Богу, не желая зла, но меня насмерть поразила молния". Мы можем быть печальными людьми, и мы живем во тьме, удача не светит нам, Джоуи. Мы мало что можем предложить незнакомцам, только наши страдания. Ты хочешь смеяться, я хочу смеяться. Над чем мы можем посмеяться?'

На них светило солнце. Он посмотрел на старые камни.

"Почему ты пришел за мной, Джоуи, сегодня?"

"Быть с тобой", - просто сказал он. "Потому что я хотел быть с тобой. Я не собираюсь покровительствовать тебе. Дело не в том, что мне тебя жаль. Я просто хотел быть здесь, рядом с тобой.'

Он увидел, как ее пальцы напряглись на цветочных стеблях. У тебя дома есть девушка, Джоуи?'

"Я сделал".

"Она перестала любить тебя или ты перестал любить ее?"

"Я пришел сюда. То, что я сделал здесь, причинило ей боль. Из-за меня она прошла через боль. После того, что я причинил ей, я сомневаюсь, что она полюбит меня снова.'

"Не жалей меня, Джоуи, потому что для меня это было бы хуже, чем все, что ты принес своей девушке.

Ты отвезешь меня обратно к моему отцу?'

Они были противоположностями, Джен и Жасмина. Он отодвинул стул и мысленно сопоставил их друг с другом. Один был подтянутым, здоровым, другой был искалеченным, бледным. Какими бы ни были физические сравнения, у одного было будущее, у другого - прошлое. Он чувствовал ужасный стыд, гложущую, всепоглощающую вину. Он купил девушке цветы, он убил с ней время, оказал ей благотворительную помощь своей компании. Он поднимался на свой самолет. Он поднимался по ступенькам, по которым инвалидное кресло не могло проехать. Она будет все более тусклым воспоминанием, пока ее не выбросят из головы.

Они добрались до Министерства юстиции.

Джоуи сказал: "Я не знаю, как далеко мы зашли, но без помощи твоего отца и твоей собственной я бы не смог встать на этот путь".

Наконец она улыбнулась. Это была тонкая, мимолетная, слабая улыбка, и он подумал, что она прекрасна. Она отъехала от него и поднялась по пандусу в здание. Прежде чем мрак министерства внутренних дел поглотил ее, он увидел последнюю яркость цветов у нее на коленях.

"Здравствуйте, коммандер, вы пытались поговорить со мной на минутку?"

Министр наслаждался воспоминаниями об аплодисментах.

Он был последним оратором перед обеденным перерывом.

Аудиторией были полицейские, редакторы, руководители социальных служб и эксперты в области образования. Это была его речь о наркотиках - бархатная рука сочувствия, протянутая жертвам злоупотребления торговлей, кулак в кольчуге архитекторам страданий. Он сказал своей аудитории, что выступает от имени правительства, приверженного оказанию помощи эксплуатируемым и сокрушению эксплуататоров ... и они, по его словам, столкнутся с ресурсами правоохранительных органов, объединенных и преданных своему делу. В тот момент своей речи он сложил руки вместе, чтобы продемонстрировать единство целей агентств. Он процитировал любимую фразу, когда говорил о межведомственном единстве, из книги Иезекииля 37: 22: "Я сделаю их одним народом", и он сказал, что это было его обещанием премьер-министру, когда ему была оказана честь, привилегия получить это назначение.

Злые люди, сказал он, обнаружат, что они могут бежать, но не прятаться, когда за ними охотятся организации, объединенные целью и делом.

Тем утром ему сообщили об обыске в квартире, принадлежащей Брюсу Джеймсу, и его гнев усилился.

"Это потому, что они не доверяют нам, министр, что они ввязываются, не поделившись информацией - это вызывает разногласия, чертовски оскорбительно и, что хуже всего, это полностью противоречит теме вашей превосходной речи и политике правительства. Если вы хотите результатов, тогда их нужно обуздать. Могу я оставить это у тебя?'

"Чертовски верно, ты можешь".

Июль 1999

"Это был PMA2. Это самая распространенная мина, которая была заложена. Это противопехотное оружие, предназначенное для ранения, а не для убийства. В нем сто граммов взрывчатки, которая детонирует при давлении в пять килограммов.'

"Но вы упускаете суть, герр Барнаби".

В своей переносной каюте, в центре разминирования, в казармах маршала Тито в Сараево англичанин думал, что это противоречит природе немецкой женщины - позволить ему закончить предложение с объяснениями.

Барнаби - он никогда не уточнял, было ли это данное имя или фамилия - имел опыт отражения тактики запугивания, используемой руководителями международных благотворительных организаций. Точно так же, как он никогда не спешил при зачистке минного поля, он никогда не повышал голос и не выходил из себя. "Какой момент я упускаю, фрау Бирхоф?"

"Вы упускаете из виду тот факт, что женщина, женщина Бекир, была последней, кто пострадал - это было тринадцать месяцев назад".

"Суть продолжает ускользать от меня".

"За тринадцать месяцев ничего не было сделано".

Фрау Бирхоф, вы имеете какое-либо представление о масштабах проблемы?' Он задал вопрос без риторики подсчета очков. Фрау Аннелиз Бирхоф, подумал Барнаби, была женщиной, не привыкшей к подробным опровержениям. Будучи директором (полевые операции) World in Crisis из Гамбурга, имея миллионы DM для траты, она была мощным нападающим. Он представил, как она подавляет свою волю на бесконечных заседаниях комитета, диктуя политику, несмотря на колебания тех несчастных, которые боялись удара ее пера в их адрес или ее буравящего взгляда.

Она была крупной женщиной с плечами, подчеркнутыми подкладкой ее жакета. "Позвольте мне, пожалуйста, когда они появятся в этом кабинете, рассказать вам о фактах жизни, которые необходимо принять во внимание".

"Я знаю факт жизни, герр Барнаби. Вы услышите "факт", который я признаю. Сегодня в Германии у нас двадцать три семьи из мусульманской деревни Врача, и у нас есть восемнадцать семей из сербской деревни Лют. Силы по стабилизации НАТО сообщают в Берлин, что в долине Буница царит мир и в ней нет межэтнической напряженности. Наше правительство хочет, чтобы эти люди вернулись на свои места жительства. Они отказываются возвращаться, пока в местности все еще есть мины. Мины должны быть обезврежены. Начало должно быть положено. Прошло тринадцать месяцев с тех пор, как фрау Бекир стала инвалидом, а это начало так и не было положено. У мира, переживающего кризис, есть деньги, которые ждут, чтобы их потратили, на ремонт их домов и инфраструктуры их деревень - например, на электричество, - но мы должны знать, что мины были обезврежены. Когда это произойдет? Почему было позволено истечь тринадцати месяцам?'

Он сказал тихо, несмотря на нарастающее крещендо ее голоса: "Потому что есть другие места, которые имеют более высокий приоритет".

"Это не тот ответ, который можно считать удовлетворительным." Она сделала паузу, отпила воды из бутылки, которую принесла с собой.

Что ж, удовлетворительный или нет, это был ответ, который ей пришлось бы принять. Из своего портативного кабинета он координировал работу полутора тысяч разминировщиков, но компьютерная база данных содержала местоположения многих тысяч минных полей... Барнаби провел одинокую жизнь на минных полях большую часть последних двадцати лет. Единственной легкой работой за эти двадцать лет была зачистка в Кувейте десятилетием ранее. Красивые прямые линии противотанковых мин, ПТРК, TMA и TMRP, проложенные с точностью картофеля на ровном поле; найдите конец линии и продолжайте движение до сумерек.

Кувейт был единственным местом, где было легко, и в Кувейте не было недостатка в деньгах, если бы фрау Бирхоф была менее конфронтационной, менее антагонистичной, он мог бы посочувствовать ее затруднительному положению. Он знал, поскольку доказательства этого каждый день лежали на его столе, что на беженцев оказывалось давление с целью изгнать беженцев из европейских убежищ и отправить их туда, откуда они прибыли.

Прошло тринадцать месяцев с тех пор, как мина, которую он классифицировал как разновидность "неприятности", PMA2, была взорвана под правой ногой Лайлы Бекир на ее семьдесят третьем году жизни, и прошло одиннадцать месяцев с тех пор, как он был в долине и видел ее. Она была дома из больницы неделю. И ей повезло

... Если бы женщина такого сложения, такого веса приехала откуда-нибудь из Великобритании и жила спокойной жизнью, она бы умерла. Она приковыляла к нему на своем костыле, настояла на том, чтобы приготовить для него кофе, и угостила сладким пирогом с начинкой из тертого миндаля. Она сказала ему, пренебрежительно отзываясь о мужчинах, которые были там, что она кричала на них, что они не должны выходить вперед, чтобы помочь ей, не должны подвергать риску свои собственные жизни. После взрыва она положила ребенка на спину и подползла к безопасному забору. Она сказала ему, что, по ее расчетам, ее тело защитило бы ребенка, если бы она взорвала вторую мину. Она была жесткой, как старый сапог. По его опыту, это было чудом, что газовая гангрена не началась. Пяточная кость была разрушена в таранной кости, где сходятся большеберцовая и малоберцовая кости, и она никогда бы не стала ходить на этой ноге без посторонней помощи. Лечившие ее врачи приняли решение не ампутировать ногу до середины икры. Они не верили, что женщина такого возраста справится с протезом ноги.

В углу ее кухни стояло инвалидное кресло, но по блестящей новизне рамы и чистым шинам он понял, что им не пользовались, и он не думал, что им когда-нибудь воспользуются. У него не было веской причины поехать и повидаться с семьей, но воспоминание о красоте той долины вернуло его обратно. Она была одной из немногим более тысячи сотен убитых или раненых в результате подрыва на минах с тех пор, как замолчали орудия.

"Вы действительно были там, фрау Бирхоф?"

"Я знаком с тамошней ситуацией".

"Простите- вы стояли в безопасности на трассе, которая соединяет Лют и Врацу, и смотрели на долину?"

"У меня нет времени стоять в каждой разрушенной деревне. За каждую минуту моего дня говорят.'

Он не сказал фрау Бирхоф, что бюджет на разминирование, которое он координировал для правительства Боснии и Герцеговины, превышал двадцать пять миллионов американских долларов. Он также не рассказал ей о количестве "несчастных случаев" с людьми, работавшими под его руководством, которые были небрежны, у которых не было достойной пенсии; он также не рассказал ей о мужчинах, убитых или покалеченных в "инцидентах" - шутка, используемая для описания попыток самоубийства, чтобы снять стресс с работы. Он подошел к своему картотечному шкафу и вытащил пачку фотографий. Как карточный дилер, он перебрасывал их, увеличенные, монохромные или цветные, через свой стол.

Он рассказал ей о долине Буника.

Каждый раз, когда она прерывала его, он делал легкий жест пальцем, постукивал по губам, затем продолжал.

Он говорил до тех пор, пока она больше не вмешивалась, перенося долину в душную жару переносной кабины, и его голос был тихим на фоне журчания вентилятора на оконной полке рядом с его столом.

Он говорил до тех пор, пока она не полезла в карман своей куртки с подкладкой на плечах, достала носовой платок и промокнула глаза.

Он сказал, есть тысяча таких долин. Я играю Бога. Я председательствую в комитетах, которые решают, в каком порядке они должны быть очищены. Некоторые отвратительно уродливы и испорчены фабричными комплексами, некоторые так же прекрасны, как этот. Что у них общего, так это то, что все они разрушают жизни... Когда я смогу оправдать это, долина будет очищена.'

"Яички были ущипнуты, мистер Гоф, и это было больно".

"Я уверен, что так и было, мистер Корк".

"Встреча один на один с министром - что бы мы ни думали о значимости наших политических хозяев - это не самый счастливый опыт. Это было похоже на взрыв бомбы с зажигательной смесью. Он был сильно зол. Единство - это его текст на сегодняшний день.'

"Чего хочет министр, мистер Корк? Он хочет единения или он хочет, чтобы Пэкер оказался за решеткой?'

"Он хочет отчета".

"Мы, конечно, обыскали собственность и не нашли ничего важного, но тогда мы и не ожидали... Скажите ему, мистер Корк, в вашем отчете, что речь идет о том, чтобы выгонять лис из укрытий, подгонять их к оружию.'

"Единственная лиса, которую он когда-либо видел, была на Уондсворт Коммон".

"Чего ты ему не говоришь, так это того, о чем я прошу тебя сделать. Я хочу провести тотальную проверку, чтобы идентифицировать любой звонок на мобильный телефон этим утром из лондонского района Пимлико в Сараево. Это не должно быть так сложно, но мне нужна помощь вашей старой компании, а также GCHQ и Агентства национальной безопасности.'

"Мы переходим от лис к гнилым яблокам?"

"Раздражаете их, мистер Корк, создаете ошибки".

"Я сделаю это - и что мне сказать, потому что на моей стороне нет времени, мой уважаемый министр?"

"Дай ему слово, что в будущем между командой Сьерра-Квебек по гольфу и Национальным отделом по борьбе с преступностью будет полное сотрудничество".

"Когда начнем? Я должен сказать ему, когда.'

"Перед Рождеством".

"Черт возьми, сегодня девятнадцатое марта!"

Он услышал от двери раскатистый смешок Дуги Гофа, а затем старший следователь остался один в своей комнате. Целую минуту он расхаживал по ковру. Образы проносились в его голове.

Деннис Корк никогда не был на полуострове Арднамурчан, но он знал Малла, Морверна и Мойдарта.

Он увидел темные холмы, усеянные гранитными уступами и неровными склонами. Оружие ждало. Старые фермеры и почтальоны, работники поместий, ловцы крабов и Дуги Гоф с зажженной трубкой выстроились в пикет. Они были на склоне холма, чтобы убить паразитов, которые забрали ягнят. Вниз по склону спускались загонщики со своими собаками, бегущими на свободе. С загонщиками был молодой человек в очках с толстыми линзами, изо всех сил старающийся не отставать... Канн. Большая собака Фокс выскочила из торфяной канавы и попыталась обогнуть загонщиков, но спаниели, лабрадоры и лурчеры развернули ее. Ошибка собаки фокс заключалась в том, что она побежала к оружию. Это было прекрасное животное, сильное и здоровое, любитель ягнят. Теперь Канн был первым среди загонщиков, преследовавших его. Собака-лисица выделялась ярким цветом на темном склоне, заросшем примятым папоротником. Дуги Гоф приставил дробовик к плечу, прицелился, выстрелил, и Пэкер упал. Загонщики и пистолеты не потрудились забрать тушу, они оставили ее как падаль для ворон.

Изображения исчезли.

Деннис Корк набрал номер комнаты 709 на перекрестке Воксхолл-Бридж. Он подключился к сети "Олд Бойз" и попросил передать задание на траление через GCHQ и далее через пост прослушивания Агентства национальной безопасности США в Менвит-Хилл на Йоркширских пустошах, где огромные тарелки поглощали импульсы передач мобильных звонков. Он настаивал на приоритете драгоценных ресурсов компьютеров.

Он перешел неопределенную черту.

Он был разоблачен. Он сделал второй звонок, главному личному секретарю министра. Могущественные враги столкнулись с ним. Он пообещал, что скоро начнется полное сотрудничество с Национальным отделом по борьбе с преступностью.

В своей карьере он полагался на сурового Гофа и молодого человека Канна, а также на события в далеком месте, которые он не мог контролировать.

"Все в порядке?" Орел искал утешения.

"Все в порядке".

"С ним все в порядке?"

"Он великолепен".

"Вы сказали ему это, мистер?"

"Я сказал ему".

Не в наши дни, конечно, а давным-давно, когда Орел учился в школе-интернате и проявлял интерес к юриспруденции, мастера классической литературы проповедовали ценность изучения латыни и греческого, говорили о "расширении разума" и "интеллектуальной дисциплине". Орел, которому тогда было шестнадцать лет, приступил к двухгодичному обучению, о котором сейчас мало что помнили. Борьба была самой интересной частью для подростка, описание войны и генералов, которые ею руководили. Греческий генерал и историк, писавший за четыре столетия до рождества Христова, определил самый надежный способ завоевать лояльность.

Ксенофонт писал: "Самый сладкий из всех звуков - это похвала". Старый греческий военачальник и писатель был впереди в управлении людьми, и Мистер научился тому же искусству.

'... Я сказал ему, что он незаменим. Я дал ему всю вкрадчивость, в которой он нуждался.'

"Вам следует присматривать за ним, мистер".

"Он не пердит без моего ведома. Да, я наблюдаю за ним.'

"Он не один из нас".

"Оставь это, Орел. Я слышу тебя. Ты "один из нас", не так ли?'

"Ты знаешь, что я такой. Ты... '

Это был путь мистера, Орел признал это, добиваться от учеников, послушников, неистовых, брызжущих слюной заявлений о лояльности. Это унижало их, это давало ему власть над ними. Он посмотрел в тусклые глаза мистера, когда тот высказывал свой протест. Его голос затих. Орел был оставлен на углу улицы над домом, в то время как мистер и Аткинс поехали вверх по холму на открытую площадку, где они обнаружили линию обзора днем ранее. Теперь мистер ушел назад, оставив Аткинса, "Мицубиси" и гранатомет там.

На город опускались сумерки.

Мистер небрежно сказал: "Сегодня утром в его заведении все перевернули вверх дном - заведение Аткинса было отремонтировано Церковью".

"Он сказал тебе?"

"Он не знает".

"Он собирается узнать?"

"Не уверен..."

"Кто тебе сказал?"

Отдел по борьбе с преступностью - между Отделом по борьбе с преступностью и Церковью накаляется добела. Церковь не делится.'

"Я не хочу знать о "друзьях" из криминального отдела, но когда они тебе сказали?"

"Много вопросов, Орел... Я узнал об этом сегодня утром.'

"Разве ты не должен был сказать мне? Я ваш юрисконсульт, мистер.'

'Что ты собираешься с этим делать? Ты здесь, они там. Это сохранится.'

"Мистер, я говорю вам, как ваш доверенный советник, мы отсутствовали слишком долго. Будь осторожен.'

"Ты слишком много беспокоишься. Я плачу тебе за беспокойство, но не за передозировку.'

Огни, разбрызгивающиеся под ними, были разрезаны темной линией реки, которая, в свою очередь, была разделена пополам лучами фар, пересекающими мосты крест-накрест.

С вечером пришел холод, но не холод заставил Орла поежиться. Темная линия была бездной, в которую упал Кранчер. Орел никогда бы не сказал или не подумал, что ему нравится Кранчер. Иногда он говорил себе, что Крушитель был мальчиком на побегушках, иногда маленьким засранцем низкой жизни. Крушитель всегда соперничал с ним, вмешивался в дела, которые его не касались. Контракт был составлен, но Кранчер хотел проверить каждый параграф и каждый подраздел. Дни чертовой работы, и мистер порвал бы его из-за яда, который ему в ухо влил Кранчер. У Орла никогда не было такого слуха мистера, как у Кранчера. Но это не помешало Кранчеру исчезнуть в темной полосе, которая была рекой, прорезающей огни города внизу. Он услышал отдаленный визг колес, скрежет несмазанных металлических деталей. Он сильно дрожал. Он вспомнил Кранчера, когда видел его в последний раз, в офисе в Клеркенвелле над прачечной самообслуживания, и его ноги, как всегда, на столе Орла, небрежно положив пятки в файлах его тело, откинувшееся на спинку стула, сигарета с монограммой в руке и аромат, самомнение, когда он говорил о своем плане на будущее мистера в Сараево, его видение: Вы бизнесмен, мистер... любой бизнесмен, занимающий видное положение в Великобритании, расширяет свои интересы, выезжает за границу, не сидит сложа руки, ищет более широкие горизонты. Кранчер провел в реке половину ночи, день и еще одну целую ночь, как утонувшая дворняга, прежде чем его вытащили. Это была собачья смерть.

"Когда вы собираетесь это сделать, мистер - сделать что-нибудь с Кранчером?"

"Ты думаешь, я забыл о Кранчере?"

- Я не говорил, что ты забыл...

"Ты думаешь, я боюсь что-то сделать с Кранчером?"

"Я не говорил, что ты боишься".

"Ты когда-нибудь знал, что я забываю что-нибудь о неуважении? Ты когда-нибудь видел во мне страх?'

"Я только спросил, когда".

"Это случится, Орел, когда я буду готов. То, что я сказал, Орел, ты слишком много беспокоишься. Мужчина с твоим умом, твоим блеском, тебе не о чем беспокоиться.'

Визг колес приближался, он был за пределами круга света, отбрасываемого единственным высоким фонарем на улице. Самый сладкий из всех звуков - это похвала. Он не был человеком насилия; его собственное оружие заключалось в его высочайшем понимании закона... И все же он заключил сделку с дьяволом. Он никогда в жизни не бил человека; он превратил взрослого мужчину, опытного руководителя службы надзора - посредством поощрения, данного QC - в бормочущую, неуклюжую развалину, уничтожил его более эффективно, чем если бы его ударили рукояткой кирки, сломал его. С его криминалистическим интеллектом, это был Орел, который избавил Мистера от суда. Но ... но... но, несмотря на всю его щепетильность, жестокость, присущая Мистеру, странным образом завораживала Орла. У него было место там, рядом с хулиганом. Его приютил хулиган. И это очаровало его. Когда он думал о насилии, его бросало в горячий пот от возбуждения. Он хотел увидеть, как выстрелит гранатомет, потому что это был ответ мистера судье, который осмелился выступить против них ... и у него были мозги, он знал это, потому что мистер сказал ему об этом, и блеск. Они поднялись на холм, в озеро света, и город был под ними. Мистер видел их.

Визг колес пришел вместе с ними.

Орел сомневался, что это был труд любви, думал, что это труд долга. Он не думал, что с его весом, желудком и сердцем смог бы толкать инвалидное кресло вверх по склону. Они остановились на ближайшем краю бассейна, и мужчина оперся на ручки, в то время как женщина держалась за колеса, как будто боялась, что соскользнет обратно вниз по склону. Из груди мужчины вырвался хрип. Если у него не было машины, то это потому, что он был дураком. "Орел" не знал ни одного судьи в Бейли, ни в Снэрсбруке, ни в Белмарше, ни в Аксбриджском королевском суде, который ценил бы принципы больше, чем черную машину и водителя. Он увидел, как колеса задели камень и кресло качнулось, но оно продолжало двигаться, приближаясь к ним. И он не знал судью, который жил бы в лачуге в качестве платы за защиту своих принципов - конечно, не его собственный чертов отец, для которого статус, мантии, чертов протокол были всем, что имело значение.

Когда они поравнялись со своим домом, тем, что от него осталось, и наполовину освещенным единственным уличным фонарем, Орел почувствовал удар кулаком в поясницу, и Мистер выступил из тени. Орлу не нужно было следовать за ним. Он был вуайеристом, простым наблюдателем.

"Судья Делик?" - приветливо спросил мистер. "Я понимаю, ты говоришь по-английски, так говорят мои друзья. А вы мисс Жасмина Делик? Я бы хотел сказать пару слов, пожалуйста.'

Судья напрягся. Его дочь съежилась, затем выпрямилась, и ее челюсть выпятилась. Орел не мог видеть лица Мистера, но он, должно быть, улыбался. Он всегда улыбался, когда пробивал себе дорогу в жизни людей.

"О чем? Кто ты? - Слова были почти неразборчивы из-за его тяжелого дыхания.

Там была гордость и дух, но не было силы.

"По одному вопросу за раз, судья. О прошлом и настоящем... Я Альберт Пэкер, мистер Пэкер, мистер.

Я являюсь объектом, уполномоченным вами, приказа о навязчивом наблюдении, выданного Джоуи Канну из Таможенного и акцизного управления в Лондоне, и это причинило мне серьезные неудобства. Вот о чем это, и вот кто я такой.'

Голос всегда был тихим, и им пришлось бы напрячься, чтобы услышать его, как это сделал Орел, и, несмотря на улыбку, они бы подумали, что попали под пристальный взгляд хорька. На улице не было машин, другие работники не спешили домой, и они бы знали об этом. Мистер направился к ним, не торопясь, размеренным шагом.

"Чего ты хочешь от нас?"

Орел подумал, что судья пытался придать ему храбрости. Мистер в своем пальто показался бы им огромным, и они бы увидели размер его рук, и Канн рассказал бы им историю болезни. Они бы знали все об этом человеке, о важности Цели Церкви Один... Мистер обратился к ним. Орел увидел, как его руки опустились на подлокотник кресла и сжали его. Кресло затряслось, мягко раскачиваемое мистером. Для него было бы так легко опрокинуть это, выкинуть ее на улицу, и он бы улыбался.

"Я бы хотел, чтобы вы, судья, и мисс Жасмина вышли со мной на короткую прогулку - не слишком далеко, всего на несколько минут".

"У нас есть выбор?" - спросила она.

"Я бы не хотел, чтобы ты чувствовал угрозу, это не входит в мои намерения, искренне... Давай, Орел, подойди и протяни руку помощи.'

С мистером он толкнул кресло вверх по склону и погрузился в одеяло темноты. Улица шла параллельно боковой стене еврейского кладбища. Над ними была черная линия деревьев, увенчанная ясным вечерним небом с россыпью звезд. В разрушенных зданиях, мимо которых они проходили, не было огней, не было ушей, которые услышали бы его, если бы он закричал о помощи. Судья не смог защитить свою дочь, но и не захотел оставить ее. Они покорно пошли вместе. Мистер и Орел подвинули стул, но судья подошел вплотную к нему сзади, протянул руку вперед, и она удержала ее. Он удивлялся их достоинству, тому, что они не кричали и не боролись, как бы безнадежно ни было кричать, бороться, Если бы Мо знала, что он сделал, она оставила бы его, ушла через час, как и девочки. Он почувствовал запах пота от поношенной одежды на теле судьи и мочи в сумке его дочери. Они достигли небольшого участка ровной земли, где раньше стоял сарай, где была припаркована "Мицубиси". Деревянные стены сарая исчезли, их снесло ветром, когда дом был пробит, но его бетонное основание осталось.

Боковые огни машины были включены и отбрасывали достаточно света, чтобы они могли видеть Аткинса, стоящего рядом с пусковой установкой, низко закрепленной на треноге. Мистер и Орел швырнули ее на бетон, покатили кресло к пусковой установке.

"Все готово?" - спросил мистер.

"Все на месте, мистер", - ответил Аткинс.

Пальто Аткинса было аккуратно сложено за пусковой установкой. Это то, что делало мистера особенным, все было продумано с особой тщательностью, было спланировано, вплоть до коврика для коленей. Мистеру не нужно было больше ничего говорить, но он похлопал судью по плечу и указал на сложенное пальто. Аткинс поддержал его, когда он упал на нее. Видоискатель был инфракрасным / изображение усиливается, судья смотрел бы на монохромное изображение крыши своего дома. Ему было бы достаточно детализации видоискателя, чтобы разглядеть каждую плитку, кирпичи дымохода, провисший желоб. Судья хныкал, бормоча ей слова на своем родном языке.

Это был снимок всего, чем они владели: половины дома и друг друга. Она пыталась подняться со стула, но не смогла этого сделать. Мистер схватил судью за пиджак, оттащил его назад, подвел к креслу и развернул его так, чтобы он был лицом к своему дому.

"Продолжай с этим, Аткинс".

Аткинс присел за пусковой установкой. Одна рука покоилась на треноге, другая перебирала переключатели. Раздался негромкий, но пронзительный свист. Орел закрыл уши.

Они были зажжены в момент выстрела, затем огненная вспышка исчезла. Яркая линия с громовым раскатом вырвалась из огня. Очередь спустилась с холма, миновала два разрушенных здания, затем врезалась.

Крыша раскололась под ними.

Как будто он был на дежурстве, демонстрируя свои навыки и играя в военную игру, Аткинс разобрал пусковую установку, стреляную гильзу и треногу и погрузил их в заднюю часть автомобиля.

"С мисс Жасминой у вас все будет в порядке, не так ли, судья Делик?" - тихо спросил мистер. "Отсюда все идет под откос".

Воздух вокруг них провонял порохом, разряжающим заряд. Аткинс вел машину, Мистер был рядом с ним, а Орел сидел сзади, цепляясь за удерживающий ремень. Колеса скрипели по битым плиткам, которые были мусором на улице. Внизу, где она соединялась с главной дорогой, два черных мерседеса обогнали их и помчались вверх по холму.

"Отличная работа, Аткинс", - сказал мистер. "Знаток и профессионал".

Она прочитала ответное сообщение.

Дорогой "Мистер" (!),

Завтра утром я должен ехать в Горажде. Я за рулем сам (мой водитель болен, другие водители уже распределены). Если ваша деловая работа позволяет это, не согласились бы вы составить мне компанию?

Это было бы интересно и, возможно, приносило бы удовлетворение. Я прошу прощения за короткое уведомление. Я зайду в отель Holiday Inn завтра в 8 утра и буду искать тебя в вестибюле. Это невозможно, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

С наилучшими пожеланиями, Моника (Холберг).

PS: Мне очень понравился мой день в Вишнице.

Она прошла от столика в атриуме сквозь толпу людей к ошеломленным клеркам на стойке регистрации, Одна женщина оторвалась от обслуживания, к очереди, ожидающей регистрации, взяла свое сообщение, сунула его в ящик для хранения, одарила ее измученной улыбкой и вернулась к заполнению карточек.

Обогнув рентгеновский аппарат и арку металлоискателя, она вышла через вращающиеся двери.

Моника слышала взрыв, но ночью в Сараево часто раздавались взрывы.

Итальянским войскам СПС потребовалось более сорока минут, чтобы обнаружить источник взрыва.

Некоторые из тех, кого они спросили, сказали, что звук исходил изнутри еврейского кладбища, некоторые сказали, что он был на линии деревьев выше, некоторые сказали, что они ничего не слышали и захлопнули двери перед носом солдат. Местная полиция не знала ни о каком взрыве, о нем не сообщалось в местную пожарную команду, местная скорая помощь не вызывалась.

В конце концов, их джип обнаружил разрушенный дом на полпути вверх по круто наклоненной улице. Они увидели два припаркованных лимузина Mercedes и обнаружили старика и молодую женщину, которая была в инвалидном кресле, и группу мужчин. Один из этих людей - бритоголовый, одетый в черное, с тяжелой золотой цепью на шее - вежливо объяснил марешальо, что улица была линией фронта во время войны, что боеприпасы обычно хранились на крышах таких зданий, но затем, к сожалению, были забыты. Возможно, что балки крыши сдвинулись и при этом взорвалась минометная мина. Старик и молодая женщина-инвалид не разговаривали. Марешалло поблагодарили за внимание к этому вопросу, но с вежливой твердостью сказали, что его присутствие не требуется. Джип уехал.

Джоуи слышал это. Окна в его комнате были с двойным остеклением, но сила взрыва, прогремевшего на холме за рекой Миляцка, была недостаточной, чтобы выбить стекла. Звук был приглушенным, больше похожим на прерывистый хлопок, чем на четкую детонацию. Он снова погрузился в сон. Мэгги запретила ему идти в "Холидей Инн", сидеть в фургоне и смотреть. Как будто, подумал он, на один день он отступил за черту, забрал жребий, надел форму, забыл о мистере, который был его целью Номер Один... Он думал о Жасмине, она была сном в его сознании, пока он дрейфовал, и о едва различимых словах, вырезанных на камне штечак пять веков назад: "Я стоял, молясь Богу, не имея в виду ничего дурного, и все же меня насмерть поразила молния". Его пальцы скользили по покрытым лишайником бороздкам надписи. Слова на камне были для него талисманом.

Что бы мужчина или женщина ни делали, как бы хорошо они ни прожили свою жизнь, молния могла поразить, сжечь их.

Раздался легкий стук в его дверь. Было названо его имя.

"Иду, Мэгги". Он открыл дверь.

"Ты все еще привлекателен, Джоуи, но это уже улучшение".

"Я чувствую себя лучше... Какой у тебя был день?'

"Я слышал историю жизни валлийского героя. Я думаю, он хочет запустить руку мне под юбку. Он довольно милый

... Его жена выгнала его. Его дети тоскуют по нему. Обе пары родителей на стороне Меган. Да, мило и грустно, но я думаю, что у него начинают чесаться руки, Большая часть того, что я слышу, это то, что молодой человек разговаривает с собаками или сидит на полу, играя с ними и обнимая их. Сегодня вечером было какое-то рандеву, на которое вышли Исмет Муджи и его гориллы, но тогда не было объяснения, послезавтра должна была состояться встреча, я не знаю где. Звучит как большая встреча, где территория ограничена. Итальянец приближается.

Все разговоры зашифрованы.'

"Грязный разговор? "Она подняла брови - "непристойные разговоры" на церковном наречии означали разговор с криминальным подтекстом, "светский разговор" - о походе в супермаркет или магазинчик на углу за сигаретами, или о том, чтобы сказать жене, что новая прическа ей идет. "Разговор о кодексе - это криминальный разговор, верно?"

"Я думаю, что приедет итальянец, и есть другие. Я думаю, что это встреча, которая имеет значение.'

Она приберегла мясо напоследок, дразнила его. Если встреча была назначена на завтра, где-нибудь, тогда она была в пределах срока, установленного ее собственными людьми, Она думала, что была на парапете, над пропастью, так же, как и он; если она упадет, это будет его, Джоуи Кэнна, кровавая вина.

"Спасибо".

"Приятных снов, Джоуи-о", - бросила она, как будто это была запоздалая мысль, - "ты много знаешь об итальянцах?"

Он печально усмехнулся. "Нет, не так уж и много".

Она думала, что находится в безопасности, думала так, потому что вера в свое выживание облегчала жизнь, но прошло уже два года с тех пор, как она отвергла vita blindata и уволила своих полицейских телохранителей. Она отвергла защитный экран и сказала своему мужу: "Когда мафия полна решимости отомстить, она всегда найдет способ". Она всегда шутила со своим мужем. Кто захочет платить за секс с женщиной сорока девяти лет, которая была толстой, с тяжелыми, отвисающими грудями и грубыми лодыжками? Но прошлой ночью слово prostituta было намалевано краской на белой наружной стене их дома.

Она была Джованной. Она была на своем втором сроке в качестве синдаки горной деревни Сан-Джузеппе-Джато на западной стороне острова Сицилия. Это было женское голосование, которое снова избрало ее в мэрию. Когда ее заместитель Лучано обнаружил бомбу, заложенную под ступицу переднего колеса его автомобиля, он подал в отставку, и она не смогла найти человека на его место. Ее билетом на переизбрание было: отказ от пути насилия и смерти "Коза Ностры". Она не придавала себе достаточного значения, чтобы в случае ее убийства быть занесенной в список "прославленный труп", но она верила, должна была верить, что раздражает Семью, которая контролировала деревню. Она разозлила их настолько, что четыре месяца назад у нее на пороге был обнаружен сквартато от полиомиелита. Она нашла выпотрошенного цыпленка, подняла его и пошла с ним по главной улице. Женщины кричали ей из своих окон: "Браво, Джованна", и она осторожно положила окровавленную птицу на ступеньку прекрасного дома рядом с церковью, который был главной резиденцией Семьи. Этот жест, больше, чем что-либо другое, что она могла сделать, гарантировал, что женщины придут к ней, расскажут ей о секретах Семьи.

В тот вечер ей шепотом сообщили по телефону, что самый доверенный племянник Семьи, Марко, получил от своего дяди важную миссию, отправился с упакованным чемоданом в аэропорт Мессины, направлялся на важную встречу.

Джованна считала Марко красивым мальчиком, имеющим значение для будущего семьи, умным мальчиком, но попавшим в ловушку из-за яда в крови семьи, мальчиком с загубленной жизнью, мальчиком, который однажды может убить ее.

Мислтер прошел дюжину шагов мимо конца вереницы черных универсалов, все с окнами из затемненного стекла, мимо кучки сплетничающих водителей, когда резко остановился. Он стоял лицом к вращающимся дверям отеля. Шум сотни голосов, гнусавых и громких, раскатистых и американских, поразил его. Его глаза сузились. Он заглянул в двери. Он повернулся одним размашистым движением и оказался лицом к лицу с Аткинсом. Он сунул руку за пояс, вынул из него пистолет и протянул его Аткинсу.

"Оставь это в машине, - сказал он, - и это твое, и пригони машину к складу - сейчас же".

Он подождал, пока Аткинс уедет.

"Ладно, Орел, давай посмотрим, по какому поводу вечеринка".

Они прошли через дверь, сняли свои пальто и положили их на ленту транспортера, питающую рентгеновский аппарат. Они прошли через металлоискатель, и их пропустили из-за монет в кармане мистера и металлического футляра для очков Eagle. У машины и арки стояли мужчины с коротко подстриженными волосами и в длинных бесформенных пальто, с проводами телесного цвета, намотанными между воротниками рубашек и ушами. Через них прошли. Все места в баре atrium были заняты. Каждый стол был заставлен пепельницами, пивными бокалами, кофейными чашками и банками из-под пепси. В дальнем конце бара женщина обратилась к небольшому лесу микрофонов. Операторы забрались на сиденья с мягкими подушками, чтобы лучше видеть. Там был бедлам.

На стойке регистрации они забрали свои ключи, и мистеру передали записку из его ячейки.

Игл спросил секретаря в приемной: "Кто все эти люди?" Что происходит?'

Она сказала the Eagle, что американский госсекретарь должен прибыть в отель через два часа, совершая перелет из Парижа и Вены, последнюю остановку перед возвращением в Вашингтон. Это был всего лишь передовой отряд.

Мистер слышал, что она сказала, но почти не слушал. Он снова прочитал записку и почувствовал легкое волнение, лучше, чем при выстреле из гранатомета.

Орел повторил то, что сказала ему секретарша.

"Да, да, я услышал это в первый раз..." Он тихо рассмеялся. "Был бы выбор, если бы я прошел, не задумываясь..."

"Но вы всегда думаете, мистер, не так ли?"

Мистер улыбался. "Завтрашний день свободен, по крайней мере, до вечера, и только послезавтра имеет значение. В любом случае, я уеду из города в небольшое путешествие.

Вы с Аткинсом можете забыться, не так ли, до вечера?'

"Здесь много дел", - сказал Орел. "Впереди море веселья".

Ему показалось, что в голосе Орла прозвучала хрупкость. Если бы не послание, он мог бы пнуть Орла по голени, но он его прочитал. Они подошли к лифту. Орел, как всегда, нажал для него внешнюю кнопку и отступил в сторону, чтобы позволить ему войти первым, затем нажал внутреннюю кнопку их этажа. Мистер не сразу распознал сарказм: это было слишком далеко в его жизни, чтобы он мог вспомнить последнего человека, который говорил сарказм ему в лицо.

Глава пятнадцатая

Генри не оставил контактного адреса. Он был расплывчатым, возмутительно тупым в отношении того, где с ним можно связаться, когда он был за границей. "Может быть в нескольких отелях - я буду в разъездах. На самом деле было бы не очень хорошей идеей, если бы ты позвонил мне или я позвонил тебе - это всего на несколько дней." У Мо Арбутнот никогда не было привычки расспрашивать мужа о его работе, и она оставила это в покое. Он поцеловал ее в щеку и сказал, что позвонит из Хитроу, когда вернется в страну.

Три часа назад, когда она и девочки спали, машины заскрипели по перцовому гравию подъездной дорожки. Собаки на кухне проснулись первыми, потревожили Мо, и она увидела в полудреме свет фар на занавесках своей спальни. Она слышала лай собак и пение птиц на деревьях сада, хлопанье дверей, шарканье ног по гравию и звон колокольчика. Она спустилась по лестнице, кутаясь в халат, и заглянула в глазок входной двери. Они включили сигнальные огни.

Они были хорошо освещены: группа мужчин и одна женщина на ступеньках; лицо одного было скрыто за шлейфом трубочного дыма. Она крикнула, что они должны представиться, и к глазку были поднесены маленькие карточки. Она открыла дверь. Четверо мужчин и женщина протиснулись мимо нее, не сказав ни слова, но тот, что с трубкой, самый старший, откусив от ее черенка и пыхтя, как чертов дымоход, нараспев произнес текст санкционированного ордера на обыск ее дома, а затем протянул ей листок бумаги, как будто она могла захотеть проверить, не была допущена ошибка. Она не потрудилась прочитать это, но она утверждала, настаивала, что там должна была быть ошибка. "Я сомневаюсь в этом", - прорычал мужчина постарше. "Мы совершаем очень мало ошибок, мэм". Полицейская машина была припаркована позади их машин, но двое мужчин в форме остались в ней, как будто это было не их дело. Она потребовала назвать имена злоумышленников, но была проигнорирована. Когда пожилой мужчина отступил в сторону в холле, чтобы пройти мимо нее, она заявила со всей надменностью, на которую была способна, что она не разрешает курить в своем доме.

Он улыбнулся леденящей душу трещинкой в уголке рта, затем вернулся на внешнее крыльцо, где выбил трубку о поднятый каблук своего начищенного ботинка, и тлеющие угли упали на затертые цементом кирпичи. Он оставил их сияющими там и ушел мимо нее

... Без надлежащих точек соприкосновения Мо Арбутноту не к кому было обратиться, не к кому было взывать о помощи

... Она думала, что ее дом осквернили. Двое из них находились в кабинете ее мужа, его внутреннем святилище в дальнем конце гостиной. Одна из них была в столовой и вытащила ящики и книги из антикварного письменного стола розового дерева, где она вела записи по домашнему хозяйству. Другой выбрал дубовый сундук, якобинский, в гостиной. Для нее это было как рана.

Но худшей из ран было не посягательство на ее личную жизнь и не безмолвный шок на лицах ее дочерей, которые прижались друг к другу на верхней площадке лестницы, а женщина и домашние собаки. Женщина ушла на кухню и оставила дверь открытой. Собаки должны были наброситься на нее или подобраться к ее ногам и вцепиться в лодыжки. Она лежала на ковре из толстой ткани на кухне, почесывая животы, напевая им: она купила их привязанность. Затем она начала обыскивать каждый шкаф, каждую полку, открывать каждую кулинарную книгу, которая лежала на комоде.

Мужчина постарше, сунув теплую трубку в карман, протопал вверх по лестнице. Она увидела вежливость, с которой он попросил девушек отойти в сторону и дать ему дорогу. Он зашел в ее спальню. Вне поля ее зрения он бы рылся в ящиках ее туалетного столика, и это тоже было больно; но ничто не ранило так жестоко, как предательство ее собак.

Мо Арбутнот мало знала о творчестве своего мужа.

Он был адвокатом по уголовным делам, всю неделю работал в Лондоне и почти ничего не приносил домой.

По выходным он не обсуждал с ней свою загруженность делами.

"Я пришел сюда не за этим", - говорил он. "Здесь, внизу, для того, чтобы уйти от всего этого". Иногда, воскресным вечером, он закрывался в своем кабинете на час, а она с девочками сидела в гостиной перед телевизором, тогда он доставал свой портфель и оставлял его у входной двери, чтобы рано утром в понедельник уехать. Она всегда была заперта. На званых обедах или вечеринках, дома или у друзей, если Генри спрашивали о работе, он отвечал общими фразами и без особых усилий уходил от разговора. "Юридических материалов, всего, что попадется под руку, достаточно, чтобы заработать c r u s t... Как дела у команды по крикету этим летом?' Доход от "корочки" - она не была глупой, она умела считать - превышал двести тысяч фунтов в год, а также имелся портфель акций и пенсионная схема. О ней заботились, как и о школах для девочек, и о лошадях.

Немногие из женщин, которых она знала в деревне, с ее статусом, держали руку на пульсе финансов своих мужей... Она так мало понимала о его жизни и никогда не настаивала, чтобы ей рассказали. Не часто, от случая к случаю, не чаще раза в календарный месяц, звонил телефон, и Генри был в саду или на конюшне, и она брала трубку, и очень тихий голос говорил: "Миссис Арбатнот? Извините, что беспокою вас, надеюсь, это не доставляет неудобств - могу я поговорить с ним, пожалуйста? Это мистер..."Она подходила к входной двери, или к кухонной двери, или к французским окнам столовой, и кричала, что его разыскивают и кто его разыскивает, и Генри всегда прибегал. Мистер был, по словам Генри, "просто еще одним клиентом".

Они ушли, Они ничего с собой не взяли, пошли с пустыми руками к своим машинам.

Она ненавидела их., но больше всего их начальника. "Ты видишь?" - ядовито сказала она. "Ты совершил ошибку. Как проявление грубости, в это невозможно поверить. Ты вламываешься в мой дом, ты беспокоишь меня, ты пугаешь моих девочек, и в конце отл упражнение было без малейшего оправдания.'

Пожилой мужчина сказал, раскуривая трубку: "Что вам следует запомнить, мэм, и сказать своему мужу по его возвращении, так это то, что, как однажды заметило более неприятное существо, чем я: "Нам повезло только один раз, вам же нужно быть удачливой каждый раз". Добрый день, мэм.'

Она подошла к телефону, а не к своим дочерям. Это был шестой раз, когда она звонила по номеру их офиса - она была слишком напряжена, чтобы обдумать это, что предыдущие пять раз, когда она набирала номер, никто из мужчин, ни женщина, не возражали, что они не пытались помешать ей распространить информацию об их поиске - и она была вознаграждена.

"Джош? Слава Богу, у меня есть ты... Это Мо Арбутнот... Я посреди кошмара...

Нет, нет, я серьезно. Наш дом, домашний очаг, мы, мы подверглись вторжению людей из таможни. У них был ордер. Они прошли через каждый уголок и трещину... Конечно, я пытаюсь быть спокойным... Я не знаю, где Генри... Я не знаю, о чем все это, они никогда мне не говорили. Они были здесь три часа, они только что ушли... Где он? Я хочу, чтобы его нашли. Найди его и скажи ему, что его дом и его семья подверглись кошмарному вторжению

... Меня не волнует, что он тебе сказал. С нами обращались как с преступниками, и я не знаю почему.'

"Все было в порядке, мистер Гоф?" - спросила его женщина, SQG8.

"Это было потрясающе".

"Мы ничего не нашли".

Они выехали из переулков и достигли объездной дороги, огибающей Гилфорд.

"Это было более чем удовлетворительно. Вдали от дома и панический звонок по телефону, рыдания и вопли, это будет день Орла. Я думал, все прошло хорошо, и вчера... Знаешь ли ты, моя дорогая, тебе или мне пришлось бы работать тридцать лет - без вычетов налогов, пенсионной системы и национального страхования, и не трогать нашу зарплату, только откладывать ее - чтобы позволить себе этот дом?

Возможно, это скоро появится на рынке... Ты не возражаешь, если я вздремну? Сомневаюсь, что позже у нас будет много возможностей поспать.'

Записка была доставлена из рук в руки. Оно было опущено в почтовый ящик, и прозвенел звонок, чтобы предупредить ее о его присутствии на коврике. Принцесса, урожденная Примроуз Хайндс, отнесла конверт обратно в свою постель.

Она откинулась на пуховые подушки и вскрыла конверт.

Моя дорогая принцесса,

Я скучаю по тебе.

Все идет хорошо, но медленно. Я надеюсь уехать 22-го, самое позднее 23-го. Надеюсь, у тебя все хорошо.

С любовью, мистер ХХХХ

Письмо от мистера было редким сокровищем. Она поняла, почему он никогда не пользовался телефоном и почему она никогда не должна ему звонить. Даже когда он был в предварительном заключении, в Брикстоне, и ей было запрещено навещать его, он ни разу не написал. Устные сообщения передавались между ними через Eagle. Прошло бы пять или шесть лет с тех пор, как он в последний раз писал из Амстердама. Она была бы с ним в Амстердаме, если бы не грипп.

Она поцеловала письмо, затем на несколько мгновений откинулась на кровать, обняла подушку и подумала о нем.

Затем она пошла в ванную комнату, разорвала страницу на мелкие кусочки и спустила их на сковороду, как он бы и хотел, чтобы она это сделала.

Через большие окна отеля на первом этаже Джоуи увидел дуговые светильники, которые горели над госсекретарем. Телеграфные службы и спутниковые новостные программы передавали бы его слова: "Общество здесь должно избавиться от разъедающей коррупции. Граждане Боснии и Герцеговины, вы должны противостоять экстремистам и преступникам, вы должны повернуться спиной к прошлому.'

Американский офицер прерывал великого человека, прерывал его на полуслове и говорил в микрофон: "Боюсь, леди и джентльмены, у нас закончилось время, если мы хотим успеть на наш рейс".

Джоуи наблюдал за паническим бегством цирка вокруг великого человека, когда они выходили с ним через вращающиеся двери. Госсекретарь был окружен телохранителями, офицерами военной связи, советниками, стенографистками и его собственными разъездными журналистами, и все они спешили к длинной веренице универсалов, руководствуясь иерархией важности. Они не могли достаточно быстро снять это место, не могли примчаться в аэропорт и слишком быстро сесть в боинг 747.

Войска отмахнулись от них, сирены сопроводили их по Змая-над-Босне, которая была Снайперской аллеей.

Казалось, что желто-шоколадное здание отеля погрузилось в тишину, как будто все внутри него затаили дыхание, вздохнули, поникли

... Джоуи увидел, как белый грузовик УВКБ ООН остановился на том месте, где раньше стояла колонна универсалов. Она выскользнула из машины. Он узнал ее.

Она была только на полпути к вращающимся дверям, когда мистер вошел через них. Они были как дети, встретившиеся в парке. Никаких поцелуев, но их рукопожатие было больше похоже на прикосновение и удержание, чем на формальное приветствие. Он не мог слышать их смех, но видел немое удовольствие на их лицах.

Когда они уехали, Джоуи последовал за ними в фургоне.

У нее был руль, мистер был рядом с ней.

Они проехали мимо нового лагеря американской штаб-квартиры на дальней стороне аэропорта, и вдоль дороги тянулись маленькие деревянные лачуги, закрытые на ключ.

Она сказала: "Это небольшая часть черного рынка. Позже в тот же день они будут открыты. Они продают все компакт-диски и видео, о которых вы когда-либо слышали, все незаконно записанные.

Они не платили за них никаких пошлин, никаких авторских прав. Кроме рынка обслуживания иностранцев, единственной отраслью является черная. На дороге в Тузлу еще хуже. В хижинах по дороге в Тузлу нет компакт-дисков и видеозаписей, это женщины, молодые женщины, некоторые из Боснии, но большинство из-за пределов - Румынии, Болгарии, Украины.

Когда они прошли "обучение" здесь, их отправляют в публичные дома в Западной Европе - это отвратительное, эксплуататорское ремесло. Как всегда, мистер, здесь побеждают преступники... Мне жаль, это мрачно - но такова реальность.'

Они взбирались по крутым виражам и пришли в деревню Творно. У дороги лежал тусклый снег, но лед на нем красиво блестел в лучах раннего солнца. Ряды домов на подходе были опустошены, без крыш и сожжены, зажатые между дорогой и бурлящей рекой. За рекой были поросшие лесом холмы, затем горы, занесенные снегом, грозные и величественные. Он смотрел на обломки.

Она сказала: "Мы называем их домами-кабриолетами. Ты понимаешь? Это дома без крыш... Мне жаль, возможно, вы не считаете это смешным. Я обещаю вам, мистер, что иногда необходимо иметь черный юмор, если вы здесь работаете. Если ты слишком серьезен, то ты бы заплакал. Это очень красиво, да?'

Дорога спускалась с возвышенности в широкую сельскохозяйственную долину, оставляя за собой снег и лед. Она съехала с дороги, достала видавший виды термос и налила им кофе. Они стояли рядом с ее автомобилем и смотрели вниз на долину и большую реку, протекающую через нее, и на город за рекой, где были тесно посаженные дома и трубы промышленных предприятий. Он искал повреждения. Все, что он увидел, был разрушенный мост, который был перекинут через реку и соединял город с главной дорогой. Вода теперь переливалась через мост.

Она сказала: "Это Фока. Я туда не хожу. Это место зла. Я должен пойти туда. Я мог бы отправиться с войсками СПС, но я не желаю этого. Там есть страдание, такое же, как и везде, но я не совершенен. Ты считаешь неправильным меньше заботиться о страданиях одних, чем я забочусь о других? Я бы не стал спорить, если бы вы так думали, мистер. Вы видите мужчин на рыбалке? У них нет работы, и они ловят рыбу, чтобы поесть. Заводы остановились, химикаты просачиваются в реку - это река Дрина. Я бы не стал есть рыбу, но они в отчаянии... Я хожу в Фока не потому, что это место где разгуливают военные преступники. Все знают их имена, кто такие звери. Вы могли встретить их на улице в Фока точно так же, как в Сараево вы могли встретить Исмета Мухича. За шесть лет только однажды СПС осмелились попытаться схватить одного из них - Янко Джанджича, массового насильника и очистителя масс. У него на животе был вытатуирован орел, а на шее - надпись "Убей меня". Каждую минуту каждого дня у него на горле висела ручная граната, и он выдернул чеку, когда немецкие войска пришли, чтобы забрать его. Насильник и убийца в Фока был героем. Многие тысячи пришли на его похороны. Я сам - и такой хороший человек, как вы, мистер, мы не знаем, как разговаривать с такими существами.'

В этот момент он поцеловал ее, сначала в щеки, затем в лоб, затем в глаза, затем в губы.

"Как долго ты пробудешь здесь?"

"Еще всего пару дней".

"Но ты вернешься?"

Я приведу еще грузовики, но это будет не так важно, как вернуться, чтобы увидеть тебя. Мистер прижал ее к себе, обнял. Он не так обнимал свою принцессу. Он цеплялся за нее, как будто был заражен страданием, о котором она говорила. Я вернусь, не посылая людей, которые могли бы сделать это вместо меня, я вернусь, потому что ты здесь...Я мало говорю - Моника, ты лучший человек, которого я когда-либо встречал." Он увидел открытость ее лица и доверие. Сначала он думал о ней как о связном, инструменте, который нужно использовать, возможности, которыми можно воспользоваться. "Они были одни у дороги, и его руки крепко обнимали ее. Она смотрела вниз. По тому, как он держал ее, она могла видеть его левую руку, Она смотрела на его руку и тяжелое золотое кольцо на его безымянном пальце, кольцо, которое подарила ему принцесса.

"Давай, мистер Благотворитель, давай ударим по Горажде".

Она высвободилась. Ее лицо раскраснелось. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как он женился на своей принцессе, и за это время он не прикасался к другой женщине.

Они ехали вдоль реки Дрина, миновали обломки линии фронта и продолжили путь через выровненную пустоту ничейной земли.

Гораз. де был маленьким городком, зажатым между холмами.

Мистер никогда не перегибался через нее и не смотрел в зеркало, никогда не видел, что за ним следят. Он бы переспал с ней. После встречи он спал с ней всю ночь, прежде чем отправиться в аэропорт и сесть на самолет домой. Потому что он переспит с ней, а потом, он знал, был уверен в этом, он будет верховным на встрече.

Методичный человек, имеющий за плечами долгую подготовку контрразведывательных операций, Шандор Дизо сумел выжить. Восемнадцать лет своей профессиональной жизни он провел на службе в Управлении государственной охраны 111/111, но в 1990 году он без особых усилий сменил место работы - не стол, кресло или рабочее время - и стал руководителем Управления национальной безопасности. У него был тот же вид на крыши Будапешта, из той же комнаты, что и до краха социализма. Тогда он работал над подавлением внутреннего инакомыслия, теперь он применил те же стандарты интеллекта к борьбе с ростом влияния организованной преступности в новой демократической Венгрии. Он забыл методы, которым его обучали инструкторы КГБ, и усвоил методы Управления по борьбе с наркотиками Соединенных Штатов и Службы безопасности Соединенного Королевства. Он был сегодняшним человеком.

Работой того дня, как и многих других прошлых и грядущих, было его наблюдение за передвижениями русских, которые были активны в преступной группе "Воры в'законе". Если бы Шандор Дицо имел в своем распоряжении сегодня полномочия принуждения, которыми он пользовался до 1990 года, возможности прежних времен, на территории Венгрии не было бы российских преступников, но эти полномочия были отозваны. Теперь он был правительственным созданием с помощью компьютера, предоставленного американцами, и полевой техники, которой научили британцы. Вместо сломанных носов и шей он следовал новым правилам и обеспечивал распечатки, в которых перечислялись приезды и отъезды русских, и заполняли файлы их фотографиями. Для Шандора Дизо не было неожиданностью, что русские теперь процветают в Будапеште. Они занимались проституцией, контролировали клубы, перевозили и продавали наркотики, отмывали деньги через недавно открытые банки, руководили мафией страны, занимающейся распределением нефти; они стояли за каждым мошенничеством государственных и частных предприятий, они торговали оружием и они убивали. Будучи точным человеком, Сандор Дицо мог бы перечислить каждое из ста шестидесяти убийств, покушений на убийство и взрывов бомб на улицах своей столицы с тех пор, как он поступил на службу в Управление национальной безопасности. На пальцах одной из своих пухлых рук он мог сосчитать минимальное количество арестов и обвинительных приговоров виновных. Не вмешиваясь в их операции, он получил исчерпывающие знания о российских группах.

Никки Горников покинула Будапешт тем утром. Он был сфотографирован выходящим из своей квартиры на улице Пратер, и снова сфотографирован на линии 2 метро. Затем было замечено, как он воспользовался классической процедурой предотвращения слежки - нырнул в такси, был замечен в аэропорту и проследил за вылетом в Вену. К тому времени, когда эти обрывки информации были разложены по полочкам на столе Сандора Дицо, Никки Горников мог бы проехать сотню миль от Вены или сесть на любой из дюжины рейсов. Он иронически называл его, когда думал о нем, Малыш Никки, потому что он был сорокадевятилетний мужчина, похожий на медведя, с лицом, обезображенным оспой и поножовщиной. На малыша Никки была пятнадцатистраничная компьютерная распечатка, и досье толщиной в четыре сантиметра было передано американскими и британскими кураторами демократической разведывательной службы, он отметил отъезд малыша Никки Горникова из группы "Воры в'законе" из Будапешта, вложил в досье еще одну страницу и выразил надежду, что этот человек - куда бы он ни направился - может поскользнуться, оступиться, попасть под удобный трамвай или троллейбус. Местом для такого человека, такого садиста, жестокого и порочного человека, как Никки Горников, был тюремный двор на рассвете.

Покончив с утренними делами, Сандор Дицо позвал свою секретаршу в приемную, чтобы та принесла кофе и немного печенья, если таковые найдутся.

"Это было их кладбище, но когда мусульман выгнали из их домов, сербские мальчики использовали его как футбольное поле".

После ее смерти в хосписе Святого Матфея, после заупокойной службы в церкви, тело его матери было кремировано. Ее прах сейчас покоится в дубовом гробу в Саду памяти крематория. Это был прекрасный сад, чисто подстриженный и величественный зимой, пестрящий цветами летом. Если бы дети пришли в тот сад, прямо через Северную кольцевую от того места, где он жил, чтобы поиграть в футбол над ее гробом, мистер направил бы на них дробовик, или рукоятку кирки, или промышленный стриммер, или бензопилу. Ни один из маленьких придурков не был бы в состоянии снова пнуть футбольный мяч - ни у одного из маленьких ублюдков не хватило бы коленей снова ходить, не говоря уже о беге. Но это был не ответ Моники.

"Я не виню сербских детей", - сказала она. "Они больше ничего не знают. Им никогда не показывали другого пути.'

"Разве в деревне нет подходящего поля, где могли бы играть все дети?"

"Был, но это был парк для танков. Он был уничтожен. Здесь нет подачи.'

Он стоял рядом с ней и смотрел через кладбище, которое было футбольным полем

Она зашла в местное отделение УВКБ ООН в Горажде, оставила его менее чем на пять минут, которые показались ему вечностью. Затем они проехали через город и выехали из него. За пределами старой ничейной земли они добрались до деревни, где большинство домов были нетронутыми, красивыми, расположенными на склонах холмов, и были поля, где скот щипал первую весеннюю траву. Деревня называлась Копачи, сказала она.

Он увидел надгробия, низкие, старые и с плохой резьбой, которые использовались как стойки ворот. Другие камни, которые были рядом с штрафными площадками, по обе стороны от штрафных площадок и поперек средней линии, были вырваны с корнем и отброшены в сторону. Они отметили боковую линию поля. Она изменила его, он знал это, Несколько детей стояли со своими родителями, бабушками и дедушками у двух домов. Семьи вернулись из ссылки в свои бывшие дома, чтобы обнаружить, что их кладбище представляло собой футбольное поле, сильно изношенное и на нем часто играли, травы на нем не было , но ботинки и кроссовки превратили его в расплющенную мокрую грязь.

"Я собираюсь встретиться с ними, ты идешь со мной?"

Он покачал головой. "Больше кофе с ложечкой каши, больше проигрываешь в карты? Нет, спасибо.'

Четверть часа их нужно успокаивать. Если они сдадутся, вернутся в Горажде, то пять лет потрачены впустую. Важно провести с ними время, хотя бы несколько минут... '

"Я буду здесь", - сказал мистер. "Далеко не уйдет".

Он начал спускаться по тропинке на склоне холма, Тепло было на его лице и спине. Он напевал своего Элвиса. Он дошел до конца дорожки, где она соединялась с дорогой. Он прогуливался, и ему было все равно. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ходил по загородной трассе, если вообще ходил

... Из-за тепла он снял пальто и нес его на руке. Он был спокоен. Он посмотрел на дорогу, прикидывая, как далеко ему следует идти и что он может увидеть ... и он увидел синий фургон.

Он был припаркован в сотне ярдов выше по дороге и обращен к перекрестку. Солнце, отразившееся от ветрового стекла фургона, на мгновение ослепило его, но когда он подался вперед и еще сильнее изогнулся, он смог видеть сквозь ветровое стекло.

Он увидел маленькое бледное личико, взъерошенные волосы и большие линзы очков.

Мистер думал, что голова отвернется, пригнется, попытается спрятаться, но этого не произошло.

Раздался вой клаксона. Грузовик разминулся с ним на фут, могло быть и меньше. Мистер почувствовал, как по его телу выступил пот. Он увидел палец на руке, торчащий из окна, и презрительный жест водителя грузовика. Он что-то крикнул в ответ, пустое, бесполезное, в хвост грузовика. Он видел, как они выходили из отеля - Канн шел за женщиной, неся сумку и кейс - видел, как они уходили вовремя, чтобы успеть на утренний рейс. Он посмотрел в обе стороны, вверх по дороге и вниз по ней, и там не было припарковано никаких других машин, только синий фургон.

Он повернулся к этому спиной и пошел прочь по дороге.

Был ли мистер напуган? Он никогда не был напуган.

Кто когда-либо видел его напуганным? Ни у кого не было. Он шел в хорошем темпе. У него не было цели. Он шагал по дороге и знал, что за ним следят.

У него появилась цель, она должна была быть. Он шел быстрее. Впереди него овцы и козы паслись у дороги, за ними наблюдали пастух и дети.

Над животными, вверх по склону, было кладбище.

Он остановился рядом с пастухом, который опирался на длинную палку, похожий на пугало в своей просторной одежде. Дети прекратили свою игру, сбились в кучку и уставились на него. Он повернулся, посмотрел назад на дорогу.

Он побежал к фургону, но тот развернулся.

Когда он бежал быстрее, оно быстрее отступало от него. Когда он замедлился, это замедлилось. Он остановился, фургон остановился. Расстояние составляло сотню ярдов. Он знал, что показал свой гнев... Христос, и показывать свой гнев было ниже его достоинства. Он ускорил шаги, по которым пробежал, а затем пошел, и синий фургон последовал за ним.

Он коротко кивнул пастуху, затем попытался улыбнуться детям, несмотря на свой гнев. Он сел на траву. Пастух и дети наблюдали за ним, а животные паслись вокруг него. Сколько мог, он старался не поворачиваться, но принуждение победило его... Канн сидел на камне рядом с синим фургоном, скрестив ноги, как карликовый чертов пикси. Если бы он побежал к нему, он не преодолел бы и десяти шагов, прежде чем Канн вернулся в фургон, а не двадцати, прежде чем фургон отъехал... и он бы потерял самоуважение. Из того, что он знал о Церкви и криминальном отделе, величайшим преступлением слежки было показать, что оу т - бу у т Канн сат находится там, где его могут увидеть. Мистер не понял. Почему маленький ублюдок не испугался его?

Она стояла на вершине склона, на краю кладбища, и махала ему рукой. Вокруг нее было несколько детей из двух семей.

Канн был на скале, статуей.

Он подошел к ней, вскарабкался по склону. Дважды он поскользнулся, и грязь измазала его штанины. Она смеялась и сказала, что он сумасшедший. Она держала его за руку.

"Мы должны уйти, мистер", - сказала она. "Нам нужно миновать Творно до наступления ночи. Мы не должны быть на льду в темноте.'

"Нас здесь ничто не держит".

Мистер обнимал ее за бедро, когда они шли к ее машине. Она помахала детям и пожилым людям на кладбище, пастуху и детям с ним. Она была за рулем. Она поцеловала его в щеку. Они уехали в сторону Горажде.

Свет начал меркнуть, когда они миновали город-палец и начали набирать высоту, и ее рука оставалась на его руке, за исключением тех случаев, когда она переключала скорость. Его лицо было отвернуто от нее, чтобы она не увидела переполнявшую его ярость... Ни один мужчина не противостоял мистеру, а затем уходил.

Август 2000

Это было их четвертое утро, и в то утро шел дождь.

Для Хусейна Бекира это было невероятно. Ему пришлось порыться в памяти, чтобы вспомнить, когда в последний раз шел дождь в тот летний месяц. Тучи собрались предыдущим вечером, и в сумерках начался шторм.

Гром эхом отозвался в долине с запада, молния осветила долину, как будто была середина дня, и поднялся ветер.

Всю ночь бушевали штормы. К утру, четвертого числа, шторм прошел, оставив после себя лишь мелкий дождь.

Когда в первое утро пришли саперы, Хусейн немедленно вышел из дома, отказался от завтрака, проворчал своей жене, когда она ковыляла за ним по дороге, что он не задержится, и перешел брод. Он подстерег их там, где они разбили свой дневной лагерь - потрепанный фургон, вонючий переносной туалет и парковочное место для их трех пикапов и двух машин скорой помощи, вверх по дороге от дома Драгана Ковача.

С тех пор он каждое утро задавал бригадиру один и тот же вопрос.

Он спросил это снова. "Когда ты собираешься начать расчищать мои поля?"

И он получал один и тот же ответ на протяжении четырех последующих утренних сеансов: "Сначала мы делаем пилоны. Ваши поля появятся после установки пилонов и восстановления электроснабжения.'

"Мои поля важнее электричества".

"Твои поля в следующем году, если будут деньги".

В первые три утра Хусейн, шаркая ногами, добирался до дома Драгана Ковача, стучал в дверь и требовал свежего кофе и заменителя завтрака. Затем он начал критиковать бригадира и шестерых разминировщиков, и он осудил приоритет опор электроснабжения, но он не завоевал сочувствия. Его друг, праздный дурак Драган, проявлял к полям так же мало интереса, как они проявлялись.

В то четвертое утро он не собирался навещать Драгана Ковача. Предыдущим утром, когда он начал жаловаться на то, что его полям не уделяется достаточного внимания, его друг - старый дурак - заметил, что Хусейн сейчас слишком стар, слишком слаб, чтобы работать на полях; Драган сказал, что это мечта, не более чем фантазия, что Хусейн с его иссохшими мускулами когда-нибудь сможет посадить новый яблоневый сад, который в конечном итоге соберет его внук; Драган сказал, что поля - это его история, что его настоящим должна быть игра в шахматы, место на солнышке и сад, в котором он будет выращивать яблони. стакан бренди домашнего приготовления или два бокала. Предыдущим утром, смаргивая слезы и выкрикивая проклятия, он вышел из дома Драгана и перешел вброд брод.

В дверях фургона стоял бригадир. Позади него мужчины читали газеты, курили и пили кофе. В машинах скорой помощи медики положили ноги на приборные панели, а их радиоприемники включали громкую музыку. Всю свою жизнь Хусейн Бекир работал на своих полях во время штормов, ливней с градом и жары, от которой его кожа покрывалась волдырями. Для Хусейна Бекира бригадир, его люди и медики казались ленивыми и самодовольными, не выказывали понимания его необходимости вернуться на свои поля.

На другой стороне трассы от перекрестка, где были припаркованы караван и грузовики, находился бункер, который защищал правый фланг деревни Лют. Прислоненный к каменной стене, рядом с входом в пещеру, был новым знаком. На выкрашенном в красный цвет фоне был изображен белый череп со скрещенными костями позади него и одно слово: Мина. На всем протяжении трассы, с обеих сторон, в землю были воткнуты маленькие столбики, а между ними натянута желтая лента. На его полях не было ленты, только узкий коридор к ближайшему из пилонов, с которого свисали силовые кабели. Он не разговаривал с Драганом Ковачем, пока не получил униженных извинений за оскорбление, что он был слишком стар, слишком слаб, и разочарование подпитывало его гнев.

"Ты не работаешь, если идет дождь?"

"Скоро все прояснится. Мы будем работать, когда прекратится дождь.'

"Неужели у тебя нет чувства срочности?"

"Что у меня есть, так это пять пальцев на каждой ноге, четыре пальца с большим на каждой руке, глаза на голове и два яйца. Они у меня, старина, потому что я не спешу.'

"Если бы вы использовали эти машины, я видел их по телевизору, вы могли бы очистить мои поля. Почему бы тебе не принести машины?'

Бригадир терпеливо сказал, как будто разговаривал с идиотом,

"У нас есть цепы, прикрепленные к передней части транспортного средства, которая усилена броневыми листами. Они не расчищают территорию в соответствии со стандартом, необходимым для получения сертификата о допуске.

Мы используем их только для того, чтобы сократить расходы на уборку.'

"А как насчет тех вещей, которые ты носишь с собой, которые находят металл? Ты мог бы двигаться быстрее, если бы они у тебя были.'

"У нас есть металлоискатели, но в данной ситуации они практически бесполезны по двум причинам. Во-первых, в шахтах PMA и PROM минимум металла, они сделаны из пластика. Во-вторых, в земле, в слоях горных пород есть минералы, которые загрязняют сигнал, также есть опорные кабели, которые сбивают машину с толку.'

Хусейн Бекир фыркнул. Его загнали, и он знал это, в тупик, из которого не было выхода. Его голос повысился в резкой атаке. "Как же тогда ты - однажды, когда тебе будет удобно - очистишь мои поля?"

"Возможно, мы привезем собак, но большая часть работы будет выполнена на руках и коленях, вручную с помощью зонда. Мы можем воткнуть зонд на четыре дюйма в землю. Вот как мы это делаем.'

Тихие возражения формана казались такими же оскорбительными, как и насмешка Драгана Ковача о том, что он слишком стар и слишком слаб.

"Я не знаю, как вы можете расчистить землю, если вы не можете даже установить столбы, которые переживут штормовую погоду на одну ночь", - сказал Хусейн.

"Что ты имеешь в виду?"

"Дальше за домом Ковача ваши столбы уже снесло ветром, потому что вы не утопили их достаточно глубоко".

"Земля очень твердая".

"О, земля твердая. Летом слишком тяжело, зимой слишком влажно. Мне жаль, что вы не находите идеальную почву, не твердую, не влажную. Я работаю на своих полях, когда жарко, когда холодно... '

"Я посмотрю на сообщения. Сделай мне одолжение, иди домой.'

"Когда я показал тебе столбы, которые ты не можешь воткнуть в землю, потому что она слишком твердая?"

"Я пойду с тобой".

Чтобы избавиться от Хусейна Бекира, бригадир, словно принося великую жертву в интересах мира, выбросил остатки своего кофе и направился к ближайшему из пикапов. Когда он появился снова, в руках у него была небольшая кувалда. Они молча шли по дорожке. Облака рассеивались над возвышенностью на западе, и на пределе видимости Хусейна виднелись небольшие участки голубого неба. Он думал, что через час появится радуга, а затем день прояснится: у них больше не будет повода укрываться в своем фургоне. Несмотря на моросящий дождь, птицы пронзительно кричали. Дрозд улетел с трофеем в виде извивающегося червяка к кусту бузины, за воробьем гнались вьюрки, и был небольшой ливень краснокрылых, кружащих строем. Ночная буря покрыла зеленью его поля. Если бы у него был скот, он бы благословил дождь, который дал жизнь полям, выжженным солнцем, но у него не было скота, и теперь была желтая лента, отделяющая поля от трассы.

Если бы у него был урожай кукурузы, пшеницы или овощей - штормовой дождь привел бы его к пику перед сентябрьским сбором урожая, но поля не были вспаханы, и у него не было урожая.

Своей раскачивающейся походкой, с болью в бедре и колене, Хусейн поспешил к господу, и сапоги бригадира глухо стучали позади него

Внизу было два столба, не более чем в двадцати пяти сантиметрах от выщербленных камней дорожки.

Кассета лежала на обочине, заросшей густой травой. Конечно, Хусейн Бекир мог бы сделать один шаг на траву, поднять две стойки, вставить их обратно в отверстия и натянуть желтую ленту. Он мог бы сделать это, когда шел по дороге полчаса назад, чтобы подразнить мужчин в их фургоне.

Но он высказал свою точку зрения. Как они могли говорить об очистке его земли, занимающей более двухсот пятидесяти тысяч квадратных метров, если они не могли обезопасить два поста? Он стоял торжествующий.

Бригадир рявкнул: "Ты привел меня сюда из-за этого?"

Хусейн пошел дальше.

Он услышал глухой удар кувалды позади себя. Он остановился, оглянулся и хитро усмехнулся про себя. Был опубликован один пост. Бригадир ступил обратно на рельсы, прошел по ним полдюжины шагов и остановился у второго упавшего столба

"Я не люблю, когда мое время тратится впустую", - крикнул ему вслед бригадир.

Хусейн собирался повернуться. Краем поля зрения он увидел левый ботинок бригадира на рельсах, но когда мужчина наклонился вперед, чтобы поднять второй столб, он поставил свой правый ботинок на полметра за пределы рельсов. Когда он наклонился и потянулся, его вес переместился на правую ногу.

Громкий хлопок отдался в ушах Хусейна Бекира, яркость вспышки, казалось, ослепила его, ветер подхватил его, и он услышал крик бригадира.

Когда Орел вышел из лифта отеля, Аткинс увидел его лицо: оно было бледным, покрытым смертельной бледностью, и на нем был написан шок. Его глаза потускнели, а рот отвис.

Они убили день на очередную туристическую поездку, но Игл не был заинтересован. Они снова поехали в сторону Пэйла и вернулись обратно после обеда.

В приемной в ящике для бумаг "Орла" было шесть листков с сообщениями, и он отнес их наверх.

"В чем проблема? Видел привидение?'

"Мы опаздываем".

Они опоздали на назначенную встречу с Исметом Мухичем. Они поехали в сторону старого квартала. Голова Орла была склонена.

"Ты хочешь поговорить об этом?" - Спросил Аткинс.

"Поговорить о чем?"

"Поговори о том, в чем заключается твоя проблема".

"Это проблема", - тихо сказал Орел. "Уникальная проблема в моем опыте. Мой клерк звонил мне по телефону. Под страхом смертной казни через удавку мой клерк не должен связываться со мной, пока мир не рухнет.'

"Это упало внутрь?"

"На мой дом был совершен налет. этим утром рассвело. Церковь пришла толпой с ордером, все законно, и передала это дело. Поднял мою жену с постели, разбудил детей, обчистил квартиру

'Что они нашли?'

"Они ничего не нашли, они ничего не отводят".

Аткинс попытался улыбнуться, успокоить. "Тогда нет никаких проблем".

"Ты очень мало знаешь, Аткинс. Ты прыгаешь, когда должен стоять на месте. Церковь - Боже, отдай им должное за то, что они хоть немного разумны, знают, что в моем доме ничего нет, и в моем маленьком грязном офисе ничего нет.

Я не настолько чертовски глуп... Что имеет значение, так это безопасные депозиты и моя голова. Они не ожидали ничего найти.'

"Итак, что в этом такого особенного?"

"Отправив мне письмо, ты ставишь меня на место. Мужчина сказал моей жене: "Нам должно повезти однажды, тебе должно везть каждый раз". Таков был текст сообщения: Жена Аткинса травмирована, девочки в шоке, соседи гадают, что, черт возьми, происходит, на рассвете, в доме старого доброго Генри, Крутят чертов винт, сжимают до боли. Выбираем слабое место, затягивая проволоку до предела... В этом моя проблема.'

"Ты сможешь справиться?"

На губах Орла заиграла ледяная усмешка.

"Возможно, не намного лучше, но лучше, чем ты".

"Что это значит?" Аткинс повернулся и в замешательстве уставился на Орла. Не видели пешехода, который кричал, сердито махал на них палкой.

"Пожалуйста, следите за дорогой - Церковь записала ваше вчерашнее обращение".

Аткинс прошипел: "Почему мне не сказали? Господи! Ты мне не сказал.'

"Решение мистера, потому что ты только на испытательном сроке".

"Это так чертовски оскорбительно".

Орел указал на пробел в автомобилях, припаркованных на узкой улице, над которой нависали узкие балконы.

"Там есть пространство, ты можешь войти в него. Ты был на беговой дорожке, ты мог бы сойти, ты этого не сделал, так что не ной. Я был на беговой дорожке двадцать с чем-то лет. Это происходит быстрее. Слезай, и ты упадешь на свое окровавленное лицо.'

Они вышли из "Мицубиси", оба мрачные. Они позвонили в колокольчик, их впустили и сопроводили вверх по лестнице. Они услышали, как собаки царапают внутреннюю дверь. Они увидели большие зубы и оскал челюстей. Их проводили в спальню. Кровать, подумал Аткинс, была достаточно большой для семьи. Энвер лежал на животе, и простыня съехала вниз, обнажив его загорелую спину и ягодицы. Сериф был одет в футболку, и простыня прикрывала его пах. Сериф сказал, что они опоздали, и они оба извинились. Он взял лист бумаги, положил его на журнал, нарисовал для них карту, сказал, где они должны быть на следующий день и в какое время, и они оба поблагодарили его. Вопрос Серифа: где был мистер? Ответ Орла: занимался угандийскими практиками. Каковы были обычаи Уганды? "О, извините, просто вырвалось, прошу прощения, угандийские обычаи - это выражение, которое мы используем в Лондоне для установления деловых контактов". Они были уволены.

На тротуаре Аткинс спросил: "Если бы я спрыгнул с беговой дорожки, что бы я получил?"

"Грязь на твоем лице. Если бы я представлял вас, я бы настоятельно призвал вас к защите. От семи до десяти лет. Но я бы не представлял тебя, я был бы рядом с тобой и выглядел бы от двенадцати до пятнадцати. Вот почему мы не прыгаем.'

Разговор шел в спальне, когда пришли посетители, а не в гостиной, И после того, как они ушли, разочарование Мэгги возросло, потому что разговор остался в спальне. Хихиканье. вздохов и скрежета пружин было достаточно, чтобы включить микрофон в телефоне в гостиной, но разговор был слишком приглушенным, в нем слишком доминировали звуки любви и покачивания кровати, чтобы она могла понять, что было сказано. Она отдала наушники Фрэнку, и выражение его лица исказилось в презрительной усмешке. Он передал наушники каждому из четверки Sreb . Фрэнк был ближе всех к ней в съемной комнате, и иногда его рука лежала на ее бедре. Теперь она знала имена каждого из выживших в резне в Сребенице: Салко и Анте, Мухсин и Фаро. Они бы увидели руку Фрэнка на ее бедре, но они не показали никаких признаков этого. быть с ними, чувствовать давление его руки, смягчало разочарование

... Затем телефонный звонок. Затем шлепанье босых ног. Ее карандаш был наготове.

Она нацарапала,

Da?

Засечка?

Da.

(Русский язык) Это Никки, я приду завтра, согласованное расписание.

(Русский язык) Ладно, Никки, я встречаю тебя. Я беру тебя.

(Русский язык) Все в порядке?

(Русский язык) Все в порядке.

Звонок был прерван. Она услышала удаляющиеся шаги, затем запели пружины и послышался отдаленный смех.

Мэгги Болтон свободно говорила по-русски. У нее были итальянец, пришедший на встречу, и русский, но она еще не знала места встречи. Совершенно сознательно она убрала руку Фрэнка со своего бедра и положила ее себе на бедро.

Огни были в зеркале через Устиколину, и когда они ехали в никуда, сворачивая к разбомбленному мосту Фока, на открытых дорогах до и после Милиевины, и когда они поднимались по ледяной поверхности к ущелью, которое вело в Творно. Огни всегда были с ними, сохраняя свою интенсивность, потому что расстояние между ними не увеличивалось и не сокращалось.

Каждый раз, когда мистер смотрел в зеркало, он видел огни синего фургона.

Она ничего не говорила. Дорога и ее лед привлекли ее внимание. Она больше не держала его за руку. У нее был руль и ручка переключения передач, и она искала впереди более длинные и толстые участки льда. Вода стекала по камням рядом с дорогой и выливалась на асфальт.

Свет всегда был с ним и с зеркалом.

"Не мог бы ты остановиться, пожалуйста?"

- Что? - спросил я.

"Прости, Моника, не могла бы ты остановиться, пожалуйста?"

"Для чего?"

"Я просто прошу тебя остановиться, пожалуйста".

"Ах, я понимаю. Ты хочешь перестать писать. Можно и так сказать.'

"Пожалуйста, остановись".

Она остановилась очень мягко, не нажимая на ножной тормоз, но переключая передачи на меньшую скорость. Он вышел.

Его ноги соскользнули, и он удержался, прислонившись к транспортному средству.

Фары сильно светили на него, и мистер пошел навстречу огням. Если бы госсекретаря не было в отеле, если бы в вестибюле отеля не было арки металлодетектора, если бы его пистолет не был оставлен в "Мицубиси", оружие было бы у него в руке. Свет перестал двигаться, и интерьер осветился, когда открылась дверь. Канн вышел вперед и встал черным силуэтом перед светом, Маленький ублюдок повернулся к нему лицом. Мистер моргнул, когда подошел ближе к свету. Если бы у него в руках было оружие, он использовал бы его. В его сердце была ненависть, люди, которых он не ненавидел, были погребены в бетонных фундаментах, были похоронены в Эппинге, были взвешены на морском дне или ходили на палках. Канн стоял впереди огней, его тело уменьшалось из-за их размера

"У вас проблемы, мистер?"

Он не мог видеть рта, но свет падал на оправу больших очков.

"Что такая милая девушка делает с таким куском дерьма, как ты?"

Он прошел через вопрос. Мистер посмотрел в лицо своему преследователю. Он возвышался над темной фигурой перед ним. Свет бил ему в лицо, вызывая слезы на глазах.

"Вы же не собираетесь поплакаться на мне, мистер?"

Мистер набросился. Удар правым кулаком, низко, короткой рукой.

Кулак погрузился в небольшой живот. Тело, пронзенное складным ножом, упало бы, если бы кулак не зацепил воротник пальто. Он потащил Канна за борт синего фургона, к задней части. Он отшвырнул Канна к дверям, затем ударил его снова, сначала в солнечное сплетение, а когда голова откинулась, нанес верхний удар в челюсть. Канн упал. Мистер пнул его. Продолжал пинать его. Чуть не упал на лед. Должны были быть ботинки потяжелее, должны были быть ботинки, которые надевали Карты, когда они выходили на удар, со свинцовыми или железными колпачками. Он наклонился, нашел пальто, вытащил тело наверх. Никакого сопротивления. Руки, пытающиеся защитить верхнюю часть тела, ладони прикрывают лицо. Он бил, пока не заболели руки, уложил Канна, затем пинал, пока не заболели пальцы ног в его ботинках ручной работы. Мистеру было трудно разглядеть маленькую фигурку на дороге позади фургона.

Он ушел.

Голос был тихим позади него. "Это была ошибка, мистер, ошибка".

Мистер вернулся к фургону. Она сказала, смеясь, что это была долгая остановка в туалет. Костяшки его пальцев кровоточили, и он спрятал их от нее.

Джоуи добрался до своей комнаты. Он знал, что она вернулась. Анте была в вестибюле, а Мухсин бездельничал на лестничной площадке возле ее двери. Он дважды съезжал с дороги, но ему везло: один раз трактор вытащил его из заноса, а во второй раз пикап вытащил его на буксире. Он дважды попадал в снег, потому что у его очков были сломаны дужки, а когда оправа слетела с носа, он свернул в сторону. Не было ни одной части его тела, которая не испытывала бы боли.

Он пошел в ванную. Он держал очки, и его рука дрожала. Зеркало показало ему его лицо

- кровь, царапины, поднимающиеся вены. Он справился с пиджаком, рубашкой и жилетом, но боль в животе не позволила ему наклониться и расстегнуть шнурки кроссовок, он спустил брюки и трусы до лодыжек. Он стоял в душе, держась за хромированную подставку. Без этого он бы рухнул, Вода текла по нему и пропитала его брюки, кальсоны, носки и образовала лужу в кроссовках.

Он услышал, как открылась дверь комнаты.

"Ты вернулся?"

"Да".

"Хороший день?"

"Полезный день", - прохрипел Джоуи.

"Мне нужна была новая пара трусиков и чистые колготки".

"Хороший"

Должно быть, в его голосе было рыдание. Он крепко держался за опору, которой она была в дверном проеме ванной. Занавес не был задернут. Она смотрела на него. Вода реками текла по его очкам.

"Что с тобой случилось?"

Сквозь линзы ее лицо было размытым. Он не знал, волнует ее это или нет. Он поморщился, но это причинило боль его рту, челюстной кости, щекам и мозгу.

"Я вошел в дверь".

"У двери были сапоги и кулаки или только ботинки?"

"Если бы у двери был пистолет, я думаю, все могло быть гораздо серьезнее".

Она вошла в ванную и опустилась на колени рядом с душем. Уолер выплеснулся из его тела на нее.

- Упаковщик? - спросил я.

Он кивнул.

Она развязала шнурки его кроссовок и стянула их с его ног, затем промокшие носки, затем трусы и брюки, и бросила все это в ванну, вода облепила ее аккуратно уложенные волосы и сделала ручейки ее более аккуратного макияжа. Она села на край ванны, сняла с вешалки полотенце и вытерла волосы и лицо.

"Ты не самое красивое зрелище в мире - есть ли кровь в твоей моче?"

"Не знаю".

"Ты собираешься жить?"

"Я надеюсь на это".

"Сюда идет русский".

"Куда направляешься?"

"Иду на встречу, на завтрашнюю встречу".

"Где это должно быть?"

"У меня нет местоположения... Чистые колготки не имеют значения, в отличие от трусиков. Я должен вернуться. Тебе нужен врач?'

"Значит, завтра я последую туда, куда он поведет. Мой окровавленный бампер против его выхлопной трубы - нет, никакого доктора.'

"Мы идем на поводу у толпы, Джоуи. Я не принимаю возражений по этому поводу". Она сказала это так, как будто была его матерью, тетей или учительницей.

"Это мое шоу".

"Мы выступаем в большом количестве - дело не в том, чье это шоу".

"Да, мэм, три мешка, черт возьми, полные, мэм".

"В руках толпы, с оборудованием, с надежной защитой. Я бы не хотел выглядеть так, как выглядишь ты... Просто чтобы вы знали - женщина, она Моника Холберг. Она норвежская любительница обниматься с деревьями. Она делает добрые дела для несчастных по линии УВКБ ООН. Вы найдете ее в Ново-Сараево, третий этаж, квартира H, Фойницкая 27. Было бы обидно, не так ли, Джоуи, если бы она не знала, кем был мистер, что он делал? Не было бы позором, если бы, когда она научилась этому, она держала ноги вместе, и мистер не получил бы от тебя за это по заслугам?'

"Могло быть".

"Ты хочешь, чтобы я тебя высушил?"

"Я справлюсь".

Она закрыла за собой дверь.

Джоуи, пошатываясь, подошел к кровати. Он был насквозь мокрый. Он рухнул на нее. Он мог бы потерять сознание, если бы не боль и воспоминания. Он вернулся на землю, корчась на обледенелом асфальте, чтобы стать меньше, когда на него посыпались ристалище и бутсы. Это была ошибка, Мислер, ошибка. Удары молотком, в его теле и голове, были по двери.

Он крикнул: "Да?"

"Ты можешь. Таможня и акцизы?'

Он сполз с кровати, оперся о стену, а затем о шкаф, чтобы не упасть, провел полотенцем по своим интимным местам и открыл дверь. Мужчина был одет в серый костюм, был примерно на пять лет старше Канна, на нем была хорошая рубашка и красивый галстук. Он посмотрел на Канна с презрением, точная копия сыновей землевладельца, которым его отец управлял, демонстрируя превосходство, скрытое под запекшимся налетом вежливости.

"Извините, что беспокою вас, мистер Кэнн - клянусь Богом, вы были на войнах. Не говори мне, дай угадаю, ты споткнулся на нескольких ступеньках, не так ли? Я Херн, из посольства. Меня попросили передать вам сообщение, которое пришло к нам через Министерство юстиции. Я приношу извинения за неудобства, связанные с тем, что звоню вам так поздно, но мы подумали, что это вопрос такого рода, который не следовало передавать, опасаясь недоразумений, по телефону.

У вас было письменное разрешение судьи Зенжила Делика на "навязчивую слежку" за гражданином Великобритании Альбертом Уильямом Пэкером во время визита этого джентльмена в Сараево. Теперь вы можете идти домой, мистер Канн, что, возможно, убережет вас от еще одного несчастного случая. Судья Делич информирует нас через Министерство юстиции, что он получил такое разрешение. Он отменил это. Здесь нет ошибки. У меня есть это в письменном виде, доставленное курьером в посольство, поверх его подписи.'

Джоуи подавился: "Но это невозможно".

"Боюсь, что нет... " - Он сделал паузу. "У нас есть список врачей, если вы захотите получить медицинскую помощь. Если бы ты прошел через нас в первую очередь, тогда все могло бы быть по-другому, но ты решил не делать этого...

Разрешение на вашу деятельность здесь отозвано. Спокойной ночи.'

Рентгеновский аппарат исчез, а арка металлодетектора. Они шли, окружая мистера, через пустой бар в атриуме.

Мистер снова сказал: "Я не хочу об этом говорить".

Аткинс настаивал: "Его квартиру перевернули вверх дном, обыскали, как и мою".

"Я говорю не об этом. Ты что, не слушаешь?'

Он указал рукой перед лицом Аткинса, сделал режущее движение поперек горла Аткинса.

Они вышли через двери, и порыв ночного мороза, принесенный ветром, застал их врасплох. Они пошли вдоль стены отеля, направляясь к городу и старому кварталу.

"Он был моим другом", - сказал мистер. "Мы никогда не забываем, что он был моим другом".

Кранчер не был другом Орла, и Аткинс его не знал. Мелочь, подумал Орел. Было достаточно того, что Кранчер был другом мистера. Аткинс не понял бы, был напуган, не знал бы, когда нужно закрыть рот и держать его крепко закрытым. Они быстро шли, заполняя тротуар пустой улицы. Аткинс видел бы порезы на костяшках пальцев, когда мистер поднес кулак к его горлу.

"Что вы сделали со своей рукой, мистер?"

"Я ничего не сделал со своей рукой".

"Кожа вся порвана, это... "

Мистер остановился. Он повернулся к Орлу. Он держал свои руки под носом у Орла. Шрамы были злыми, ноющими, там, где была рассечена кожа. "Ты видишь что-нибудь не так с моими руками, Орел?"

Орел тихо сказал: "Я не вижу ничего плохого в ваших руках, мистер".

Он был человеком мистера. Тогда он не был и никогда не осмеливался быть кем-то другим, Они прошли мимо магазинов с опущенными стальными ставнями и скамеек, где парочки безнадежно обнимались на холоде, мимо кафе, где официанты мыли полы и ставили стулья на столы, Они вышли в маленький парк. Вокруг травы росли густые кусты, без листьев, но достаточно густые, чтобы отбрасывать тени на траву. Они видели мальчика. На его красивой головке были наушники, и он кружился в такт музыке, которую слушал. Собаки улыбались траве, блуждали в тени, их поводки были прикреплены к их ошейникам и волочились по земле за ними. За ним наблюдали, а он не знал об этом.

Аткинс отклонился вправо. Орел последовал за Мистером влево, чтобы быть позади мальчика, как ему было сказано. Он всегда делал то, что ему говорил мистер. Это было о Кранчере, которого Орел ненавидел, и о чести Кранчера, которой никогда не было.

Они остановились на мальчике Энвере, который был потерян в своей музыке.

Ч а п т е р С и х т е е н

Он шел, каждый шаг давался с трудом, в агонии. Он мог бы взять синий фургон

Оправданием, которое Джоуи придумывал для прогулок, было то, что физические упражнения расслабили бы суставы на бедрах, коленях, лодыжках, притупили бы синяки на грудной клетке, хрипы в легких и смягчили боль за глазами. Оправдание было просто тактикой затягивания. Он шел пешком, поскольку не торопился добраться до места назначения, он сначала поднялся на третий этаж, в квартиру H, по адресу Фойницкая, 37. Ответила молодая женщина, одетая в длиннополую мужскую рубашку, и он спросил, кто такая мисс Холберг. Она подошла к двери, завернутая в тяжелый халат, и использовала пальцы, чтобы выдавить сон из глаз, Джоуи предал ее мечты, рассказал свою историю. Когда он закончил, уничтожил ее, она, заикаясь, задавала ему вопросы, Кто ты? Откуда ты это знаешь? Почему ты пришел сказать мне это?' Не ответив, он сбежал вниз по лестнице и вернулся в ночь.

Темнота и холод этого были близки ему.

Из Ново-Сараево он проследовал вдоль реки Миляцка мимо черных башен жилых домов, домов снайперов, затем пересек реку по мосту Врбаня. Это было место, где в нее стреляли, где были Жасмина и ее мальчик, которых, в свою очередь, предали. Машины пересекались там, где она лежала. Масляный жир был размазан там, где у нее текла кровь. Его тянуло к холму, к крутому подъему, к месту, где он не хотел быть.

Он сказал: Но это невозможно. Он знал их истории, то, что они перенесли, и их силу...

Это было невозможно.

Теперь не было больше машин, не было людей, спешащих домой по неосвещенной дороге. Чем быстрее он поднимется в гору, тем скорее узнает правду об этом. Без луны, полной и яркой, он бы ничего не увидел после последней лужи, освещенной уличным фонарем. С кладбища донесся крик совы. Он продолжал. На его часах стрелки перевалили за полночь. Это был уже день встречи. Без разрешения на навязчивое наблюдение, подписанного признанным судьей, любые доказательства, полученные с помощью телеобъектива камеры или направленного микрофона, которые находились в стальной коробке Мэгги Болтон, были неприемлемы в суде. Он мог видеть старые, изношенные, снисходительные лица новых мужчин и новой женщины, которые составили команду по гольфу Сьерра-Квебек, и он мог слышать критикующий, безжалостный скрежет голоса Гофа... Он не думал, что это может быть правдой, это было невозможно.

Джоуи понял, что было по-другому.

В конце изрытой колеями дороги из окон дома, вокруг которого был установлен каркас из строительных лесов, лился свет. Свет отразился на гладком лакокрасочном покрытии черного салона Mercedes и отразился от экрана радиатора. Сбоку от того, что было всего лишь залом, залитого светом дома, были сложены груды бетонных строительных блоков и стояли две бетономешалки. Свет, льющийся из окна, падал на плиты недавно выложенного внутреннего дворика между строительными лесами и припаркованной машиной и отражался вверх, показывая Джоуи чистые новые балки крыши, которые выглядывали из-под расстеленного брезента.

Джоуи направился к свету. Он увидел через окно голую лампочку, свисающую с нового гибкого трубопровода.

Раньше в комнате стояла грязная, неполированная, неадекватная, вонючая масляная лампа, скромная, но она излучала сияние старой гордости. Он прошел мимо "Мерседеса" и забарабанил в дверь сжатым кулаком, бил до тех пор, пока боль реками не разлилась по его телу.

Орел отступил. Он, конечно, был слишком опытен в вопросах уголовного права, чтобы полагать, что отстранение, фактически не принимая участия, каким-либо образом смягчит его вину. Книги, доказывающие вину, выстроились на полках в офисе над прачечной самообслуживания; главной среди них была книга Арчболда "Арчболд", толщиной в три дюйма, из тонкой индийской бумаги, с мелким шрифтом, в кожаном переплете, которую ему возвращали в январе за триста двадцать пять фунтов. Его обвинили бы, даже если бы он признал, что воздержался от "совместных действий" с мистером и Аткинсом. Если бы он хныкал, что не знал, что должно было произойти, он все равно был бы виновен как "пособник убийства" За "совместные действия" или за то, что был "пособником убийства", приговором было то же самое пожизненное заключение. Но это была семантика

... Один Бог знал, какое наказание назначат в Сараево, скорее всего, дефенестрация, а затем филетирование... Именно его брезгливость, которую мистер презирал, заставляла его оставаться глубоко в тени. Он был им не нужен. Божья правда, он им вообще не был нужен. l l...

Аткинс прикончил собак. Все шоу, вся моча и ветер, собаки были. Его собаки, дома с Мо, могли притворяться свирепыми, но стеснялись этого. Аткинс проскользнул в кусты рядом с травой, сел, ворковал с ними, и скоты показали, что их зубы и угроза были притворством. Аткинс держал собак, а мистер рубанул тыльной стороной ладони по шее симпатичного мальчика, повалил его, засунул ему в рот платок, которым он давился, и заломил ему руки за спину. Аткинс зацепил собачью привязал их к стойке парковой скамейки - это задержало бы их на несколько минут, прежде чем они вырвались на свободу, - затем побежал за ними, мимо бегущего Орла, чтобы помочь мистеру оттащить Энвера по боковой аллее, которая вела из парка к реке. На тротуаре остались капельки влаги и запах. Сначала отказал мочевой пузырь, затем сфинктер. Последние несколько шагов, от переулка до моста, мальчик знал, что его ждет, и боролся за свою жизнь. Аткинс, в том последнем паническом бегстве, прошипел: "Не смей, черт возьми, кусать меня, ублюдок."Борьба и то, как его руки были заведены за спину, означали бы, что они были наполовину вывихнуты из плечевых суставов.

Орел поморщился. В конце он не мог удержаться, чтобы не посмотреть. Мистер поднял руку и снова рубанул, со всей силы, по задней части шеи мальчика. Они были на середине моста. К нему поворачивала машина, но фары еще не отъехали достаточно далеко, чтобы осветить ограждение. Мальчик осел под силой удара. Может быть, он был без сознания, может быть, просто ошеломлен. Все это было одним движением. Мистер и Аткинс подняли его, как будто он был мертвым грузом, и перевернули, как будто он был выброшенным мусором. Раздался всплеск. Огни машины освещали их, когда они шли обратно к тому месту, где их ждал Тагл. Мальчик был бы неспособен выжить, когда он вошел в воду, которая текла последней, темной, глубокой, под перилами моста. Они подошли к нему. Мальчик утонул бы. Утопление не помогло бы Кранчеру, ни арендаторам Кранчера, ни родителям Кранчера в их бунгало в Торбее. Речь шла об уважении к продавцу и достоинстве мистера. Когда они подошли к нему, Аткинс снимал перчатку и смотрел на свою руку, Орел услышал, как мистер сказал,

"С тобой все в порядке, кожа не поцарапана - нет ничего лучше пары хороших перчаток, Ты молодец, Аткинс, блестяще". В худшем случае это было "действовать сообща", в лучшем - так

"соучастник убийства". Они не стали его ждать.

Орел согнулся так, что его голова оказалась на коленях, и его вырвало его гостиничным ужином.

"Я не Фальконе"

Джоуи покачал головой: "Я не знаю, кто такой..."

"Я тоже не Борселлино", - мягко сказал судья

"Я не знаю, о ком ты говоришь".

Она прервала, заговорив резко: "Джованни Фальконе был мировым судьей на Сицилии, он арестовал многих членов мафии и преследовал их, посадил в тюрьму. Он был убит бомбой в водопропускной трубе вместе со своей женой и телохранителями. За ним последовал Пауло Борселлино, который преследовал мафию с такой же самоотверженностью.

Борселлино был убит в результате взрыва заминированного автомобиля вместе со своими телохранителями. "Они выстояли против течения".

Комната была строительной площадкой. Они были странствующими, путешественниками, сидевшими на корточках в своем собственном доме. Поперек стола слоями лежали газетные листы: поперек газеты был песчаный берег пыли. С двух из четырех стен была снята штукатурка, чтобы обнажить старый камень. Это была комната, какой он ее помнил, грязной, неуютной, когда ее освещали масляные лампы, но новое электричество придавало комнате ослепительный блеск. Вместо прогнивших деревянных рам, которые теперь были прислонены к стене, блестели новые пластиковые оконные рамы. Джоуи примостилась на краю стола лицом к отцу, который сидел на кровати в рубашке без пиджака, рядом с электрическим камином мощностью в три бара. Она набросилась на них с беспокойством животного в клетке зоопарка, кружила вокруг них в своем кресле.

"Я не герой. Они были мучениками за репутацию юриспруденции. Я - это не они. Они заглянули в бездну, как это сделал я. Они прыгнули, я отступил.'

Она сказала с презрением, как бы поддерживая своего отца,

"После убийств в Палермо прошли большие демонстрации, многие тысячи вышли на улицы, чтобы осудить мафию. Мафия все еще жива, но Фальконе и Борселлино мертвы.'

"Ты сказал, что помог мне, чтобы вернуть себе самоуважение".

Когда масляные лампы осветили комнату, на лице судьи было выражение прежнего достоинства. В новом свете на лице отразилось поражение. Джоуи не имел права находиться там, он был их критиком.

Судья устало сказал: "Это был сон... Знаете ли вы, у кого были самые пышные похороны в Сараево во время войны и после? Мусан Топалович. Для людей на улицах Сараево он был героем и мучеником. Он называл себя Како. Кто убил героя?

Он был застрелен мусульманскими правительственными войсками во время нескольких дней подавления преступности в последний год войны, чтобы продемонстрировать иностранным державам хоть каплю респектабельности. В первые дни осады он держал оборону вместе с тем, что он назвал Десятой горной бригадой, формированием крыс из канализации. Он был мясником до того, как стал героем и мучеником, он перерезал горло сербам, которые остались в городе, после того, как он ограбил их, и он сжег их тела. Он был человеком зла... Четыре года назад его тело выкопали и пронесли на плечах по улицам, к новой и более респектабельной могиле. Магазины опустели, и кафе, и бары. Я вижу это в своем воображении, поклонение тех, кто наблюдал. Я очнулся, Джоуи, от сна. Жители Сараево не хотели меня - они хотели видеть своим героем и мучеником человека, который был мясником, Како. Они не захотели бы меня, который был ничтожной имитацией Фальконе и Борселлино... Все, что я тебе сказал, было всего лишь сном.'

Слова судьи затихли. Неделю назад Джоуи Кэнн сочувственно кивнул бы и понял бы. Но прошла долгая неделя.

"Итак, что случилось?" Джоуи упорствовал. "Что тебя обратило?"

Судья поднял на него взгляд, и его тусклые глаза заморгали от яркого света, падающего с потолка. "На стол было вынесено два предложения. Предложение быть убитым,

... Восемнадцать человек пришли к дому этим утром, с первыми лучами солнца, с грузовиками, бетономешалками, блоками, древесиной. Они работали весь день, пока не стемнело, и они будут здесь снова через несколько часов. Во время обеда приехал "Мерседес". Во второй половине дня нам доставили каталоги. У нас будет ванная комната по нашему выбору со специальным душем для Жасмины, кухня, которая подойдет ей, и холодильник с морозильной камерой, а также оформление комнат. Что ты на это скажешь '

Джоуи, ветеран Сараево недельной давности, сказал со злобой: "Я говорю, что весь город узнает, что ты заплатил свою цену".

"Это Сараево, Джоуи, город будет аплодировать мне, дурак стал разумным... Вечером пришел чиновник из пенсионного департамента Министерства финансов. Он вернул мне документ, который я отдал девять лет назад Исмету Мухичу в качестве частичной оплаты за то, что Жасмина поехала на мост Врбанья. Вместе с документом была выписка со счета, схема была оплачена. Я принадлежу им, они купили меня, и мир может это знать. Разве у тебя нет цены, Джоуи?'

Вопрос ранил, ранил глубоко, и он заколебался. Она была позади него, обходя их. Колеса хрустели по осыпавшейся штукатурке и визжали. Он не мог видеть ее лица. Он купил ей цветы. Любой, кто захотел бы посмотреть с тротуаров или из своих машин на улицах этого дерьмового города, увидел бы, что девушка в инвалидном кресле несет его цветы. Вопрос был под его контролем.

"Я не знаю, было ли это о ком-то, кого я любил ..."

"Я не думал, что у меня есть цена. Я призываю вас, молитесь своему Богу, чтобы вам никогда не пришлось пить из чаши дьявола ". Судья посмотрел в глаза Джоуи и просто спросил: "Кто бы присмотрел за ней?"

"Папа, хватит болтать", - отрезала она. "У него нет сочувствия к тому, что ты говоришь - посмотри на него. Он вовлек нас, папа. Ты не должен оправдываться. ' Она обошла стол, поставив стул между отцом и Джоуи.

"Если бы это было о ком-то, кого я любил, у меня могла бы быть цена. Я не выношу суждений. Надеюсь, у меня нет такого самомнения.'

"Ты уйдешь?" Ты расстраиваешь моего отца. - Он увидел, как в ее глазах вспыхнул гнев, а на щеках вспыхнул румянец.

"Отзыв разрешения на навязчивую слежку, Джоуи, усложняет ли это для тебя задачу?"

Тонкий голос судьи просочился из-за ее спины.

"Если бы я носил форму, имел менталитет униформы, для меня было бы невозможно продолжать".

"Каков поступок целеустремленного человека без униформы? Чем ты занимаешься, |эй?'

Из-за того, что он вошел в их жизни, достоинство покинуло их. Он задавался вопросом, будут ли они проклинать его, когда он уйдет. Любовь, которая дарила цветы, закончилась. Он возвышался над ними, и они ждали его ответа. Он не знал себя, и никто, кто знал его, не узнал бы Джоуи Канна

Он сказал с яростью: "Я иду к концу дороги, следуй туда, куда меня ведут. Я думаю, что это закончится завтра.

Завтра ты узнаешь, не был ли ты куплен слишком дешево, не поступился ли ты своей гордостью слишком быстро... Смотри и слушай.'

Он вышел из комнаты в ночь. Они могли бы проклинать его, они могли бы рыдать в объятиях друг друга или забыть, что он вообще появился в их жизни. Через несколько часов все было бы закончено. Он спустился с холма, оставив строительную площадку и Мерседес позади себя, с присущей ему порядочностью.

Она передала наушники Салко, который начал что-то писать на листе бумаги. Когда разговор закончился, он отдал лист Фрэнку. Фрэнк написал перевод и протянул его Мэгги.

"Извините за это, мальчики, на мгновение возникла небольшая паника", - подхватила она. "Турецкий язык не входит в число моих талантов... Если бы я был умен, чего я, конечно, не делаю в это время Богом забытой ночи, я бы предпочел, чтобы прозвучал лимерик. Это становится довольно многонациональным, тебе не кажется? Строка первая: "Жили-были русский, Глазастик и турок". Тогда у нас есть "перк", "кирк",

"кинжал" и "л у р к"... Я слишком чертовски устал. Ты знаешь что-нибудь о турках, Фрэнк? - Она откинулась на спинку стула напротив него, ей нравилось его прикосновение.

"Массовый оборот героина".

Она усмехнулась. "Знаешь, что я думаю?"

"Раскройте себя передо мной, мисс Болтон". Фрэнк ухмыльнулся ей.

Она оттолкнула его, но ей понравился его соус. В комнате было холодно, как в смерти. В комнате на полу горела единственная маленькая лампочка, сильно затененная. Она снова надела наушники на голову.

"Мистер думает, что это будет его встреча - я думаю, ему грозит серьезная опасность нырнуть в пруд и обнаружить, что он не в своей тарелке".

"Зачем ему это делать?" - спросил Айвор Джоветт в трубку. Его жена с застывшим от ярости лицом металась рядом с ним. Он выслушал, поблагодарил звонившего и повесил трубку. Он выключил прикроватную лампу и лег на спину в темноте.

Айвор Джоуэтт был офицером по связям с наркотиками при командировке из таможни в британское посольство в Анкаре. Прикомандирование индейки было хорошим. В посольстве, Сехит Эрсан Кад. 46 / Будучи Канкая, он был сиреной раннего предупреждения о крупных случаях импорта героина в Соединенное Королевство. Будучи амбициозным расследователем, с информацией, которой его снабжали полицейские в городах и джандармы в сельской местности, он был бы замечен и быстро продвигался по службе. Вещество проходило через очистительные заводы и вытекало через Босфор и через всю Европу к Британскому каналу и портам Северного моря. Без контактов, телефонных звонков глубокой ночью, Айвор Джоветл барахтался бы бесполезно. Жаль, что звонки поступали, добрая половина из них, в его квартиру в ночные часы, а не в его офис в рабочий день. Каждую неделю ему присылали газетные вырезки из отдела по связям с общественностью таможни, в большинстве случаев арест в Харвичских доках, или Феликсстоу, или Дувре, или в порту Саутгемптон приписывался "посвящению и настойчивость и тщательность сотрудников в форме; цифры взлетели до миллиона фунтов стерлингов, уличная стоимость перехваченного героина была обычным делом, десять миллионов фунтов не были редкостью. Айвор Джоуэтт, бывший игрок команды "Сьерра Квебек Джульетта", был с т а р... Его жена перевернулась и прижалась к его руке. Ее звали Глория, ранее ол Сьерра Квебек Роджер, на таможне говорили, что внутренние браки были единственными, у кого был шанс.

"Хочешь кофе?" - спросил я.

"Я бы не возражал".

Основным препятствием для заключения браков был отказ офицеров доверять женам, которые не были членами семьи. Он мог бы рассказать Глории. Она работала секретарем в офисе посольства, но все еще ворчала и жаловалась на недостаточную занятость. Что он скажет ей, когда она принесет кружки с кофе?

Им был Фуат Сельчук, предположительно сорока восьми лет. Он был из деревни на реке Арас недалеко от Эрзурума. Его территория простиралась вдоль старой советской границы, ныне Грузии и Армении, от Артвина и Карса на севере до горы Арарат и горы Тендурек на юге. Именно там у него были нефтеперерабатывающие заводы, где он нанимал лучших молодых химиков из университетов. Продукт, которым он торговал, опиум-сырец, производился на маковых полях Афганистана. В мешках, привязанных к спинам мулов, груз был доставлен на север из пункт сбора в Талукане затем был переправлен через реку Пяндж, где был заменен эскорт из пулеметов, затем перевезен по суше через Таджикистан и отправлен по ширине Каспийского моря, выгружен в азербайджанском порту Сумгайыт, затем перемещен к пограничным постам вблизи Игдыра и Ардахана. Там Фуат Сельчук дождался прибытия груза и заплатил за него наличными, долларами. Деньги, отрезанные, отрезанные и отрезанные - как и груз, - возвращались по пути и расплачивались с водителями грузовиков, посредниками, паромщиком экипажи, пограничники, пулеметчики, лидеры талибов в Афганистане и фермеры, которые выращивали мак на своих полях. Его никогда не обманывали. Груз никогда не крали в пути, мешки никогда не падали с кузовов грузовиков или мулов. Его рука протянулась от западной Турции до горных полей Афганистана. Обмануть его было бы то же самое, что привязать тяжелый камень к шее и перейти вброд реку Пьяндж. Химики не обманули его ни на нефтеперерабатывающих заводах, ни в грузовиках сошли с паромов через Босфор, чтобы отправиться в долгое путешествие на север через Европу и конечные пункты назначения в Голландии, Германии, Франции или Грин Лейнс на севере Лондона. В молодости, когда его репутация честного бизнесмена еще не была подтверждена, специальностью Фуата Сельчука было отрезать мужчине яички и заглушить крик, помещая их в рот жертвы, а затем скрепляя его губы вместе, чтобы их нельзя было выплюнуть. Он также был человеком милосердия: он строил больницы и школы, и он платил за ремонт мечетей.

Звонок ночью, который разбудил Айвора Джоветта, был сообщением шепотом. Люди, с которыми он имел дело, всегда понижали голос, когда говорили о Фуате Сельчуке, потому что знали, до чего дотягивается его рука. Тем утром Фуат Сельчук покинул Эрзурум на легкомоторном самолете и вылетел в Анкару. В аэропорту яркий, отважный молодой человек, дежуривший по наблюдению, рискнул своей удачей и подошел достаточно близко, чтобы

"подслушано". Цель The spark встретила партнера из Анкары и сказала: "Это будет чертовски тяжелый день. Проделал весь этот путь, чтобы встретиться с ублюдком из Англии, который думает, что он лучший ублюдок. Я съем его. .. " и сотрудник сказал: "Или он съест свои гребаные яйца ... " и они ушли за пределы слышимости слушателя.

Фуат Сельчук вылетел дневным рейсом в Дамаск, затем с вечерней пересадкой в Цюрихе - так ему сказал звонивший.

Зачем ему это делать?

Она принесла чай, и Айвор Джоветт рассказал своей жене о звонке.

Ее брови изогнулись. "Чертовски рискует, не так ли, британец, имея дело с таким человеком?"

Мэгги склонилась над диктофоном, напряженно слушая, прижимая телефоны к ушам. Ее лоб слегка нахмурился. Фрэнк наблюдал за ней.

Салко и Анте оттолкнулись от дальней стены и неторопливо направились к ее столику. Ее глаза были крепко зажмурены, она сосредоточилась, затем пожала плечами. "Я не могу разобрать это".

Она передала наушники Фрэнку. Он слушал, почесывая под подбородком. "Есть проблема ... что-то с парнем с персиковыми задницами".

Фрэнк раздал наушники мужчинам; они были надеты каждому по очереди.

Салко сказал: "Сериф потерял мальчика, Энвера. Он выгнал собак. Они вернулись, но не мальчик.'

Анте сказал: "Он говорит о несчастном случае. Они собираются позвонить в больницу Косево. Такого раньше не случалось.'

Фаро сказал: "Вы можете слышать, как он беспокоится".

Фрэнк перевел, и Мэгги записала то, что они сказали. Подобные моменты всегда приносили ей легкую радость. Она совала нос в жизни своих жертв. Она слышала их счастье, и она была с ними в кризисе.

На другом конце провода она почувствовала панику. Первая поисковая группа ушла. Она представила, как они, в своих черных джинсах, черных футболках и черных куртках, с золотыми цепями на шеях, возвращаются и сообщают о неудаче - их снова выслали. Она была свидетелем растущего хаоса. Все дни, проведенные в подвальной мастерской в башнях Чаушеску, и вечера, проведенные с мастерами-техниками в Имперском колледже, ночи, свернувшиеся калачиком в ее кресле со своей собакой и журналами по электронике, имели ценность , когда она играла роль вуайериста. Ее не интересовало местонахождение мальчика, для нее не имело значения, лежит ли он ничком на больничной койке, или ушел гулять, или напивается до бесчувствия в баре, или лежит в морге на плите. Это было ее положение незваного гостя, которое приводило ее в восторг, волновало сейчас и волновало в прошлом. Это была ее сила проникать под кожу своей цели, Те, кто контролировал ее, шли вслепую без ее навыков.

У нее был аккуратный почерк от руки, как от копирки.

Мой дорогой мистер,

Сегодня вечером ко мне пришел мужчина. Он сказал мне, кто ты такой. Он описал твою карьеру как важного преступника. Я спросил его имя и откуда он знает такие вещи и почему он рассказал мне об этом, но он не дал мне ответов.

Я ненавижу преступность и ее эксплуатацию слабых, и сам ее эгоизм. Поэтому, мистер, я должен ненавидеть вас (я не вижу причин, по которым посетивший меня человек должен был лгать), но...

Но я думаю, что для меня невозможно ненавидеть тебя.

Мужчина сказал, что вы искали меня как получателя благотворительных товаров, чтобы создать подлинное алиби в виде добрых дел; вы использовали меня; вы хотели создать респектабельность для вашей Боснии с помощью грузовиков Любви, которые возвращались в Великобританию, загруженные наркотиком класса А - героином. Это причина для меня ненавидеть тебя, но...

Но я хорошо разбираюсь (надеюсь) в настоящих мужчинах.

Я вижу многих, кто приходит сюда с неискренностью.

Каковы бы ни были ваши первоначальные мотивы для того, чтобы привести грузовик к зданию UNIS, башня А, я хочу верить, что они были заменены духом настоящей дружбы и привязанности.

Я не был с преступником в деревне Вишница. Преступник не стал бы играть в карты в деревне со стариками и придавать им достоинство, и не стал бы держать за руку ребенка, оставшегося без отца, и одаривать его добротой. Преступник не поехал бы со мной в Горажде и не проявил бы такого сочувствия к участи несчастных. Я был с человеком, который заботился, у которого была любовь к ближним - таково мое суждение, и оно дорого для меня.

Возможно, мистер, когда вы пришли сюда, вы не принесли с собой сочувствия и любви. Возможно, ты научилась им здесь, в моей компании (если я ошибаюсь, то я простая и глупая женщина, но я думаю, что здесь ты обрела мягкость, с которой не путешествовала)

... Я думаю, ты хороший человек. Куда бы я ни пошел, каким бы ни было мое будущее, я буду помнить тебя и твою доброту. Я надеялся - пока этот человек не пришел и не рассказал мне о вас - видеть вас каждый раз, когда вы посещаете Сараево, проводить с вами время и становиться ближе к вам. Ты бы зажег свет там, где царит тьма, от лета к зиме, принес надежду там, где царит отчаяние. Ты должен гордиться тем, что ты сделал, своей порядочностью.

Мы больше не встретимся,

С любовью, и пусть Бог хранит вас,

Моника (Холберг)

Она запечатала письмо в конверт.

Март 2001

"Ты встретишься с ним через минуту, старшина, Пять-Д."

Англичанин Барнаби спустился с холма к бункеру и перекрестку, где поворот вел к деревне Лют. Его гость, внимательный молодой человек, поспешил к нему. Огни смело сияли в отремонтированных домах ближайшей деревни и казались яркими точечками по всей долине, за рекой, во Враце.

В течение четверти часа сила солнца погасит электрическое сияние в новых окнах домов деревень-близнецов. Незадолго до того, как осенняя непогода обрушилась на долину, в прошлом году, пять с половиной месяцев назад, был выдан сертификат о допуске на участок земли под линией опор электропередачи, и инженерные бригады выехали на место. В течение следующего месяца, до ноября, команды работали внутри узкого коридора с желтой лентой, подняли опоры и кабели и восстановили подачу электроэнергии. Больше никаких происшествий не было. Питание было включено. Свет вспыхнул, засиял, засиял в каждом доме в двух общинах, которые были вновь заселены. Лампочки никогда не выключались. Немецкая благотворительная организация World в кризис оплатила счета.

В двух случаях, когда Барнаби был в долине, чтобы спланировать основную операцию по разминированию, у него сложилось очень отчетливое впечатление, что мусульмане во Враче и сербы в Льюте держали свои фонари включенными весь день, светило солнце или нет, и всю ночь, бодрствовали они или спали. Не ему было говорить жителям деревни, что немецкая помощь и щедрость на исходе.

Поскольку все доноры теперь изо всех сил пытались отвернуться от страны, а финансирование банд, занимающихся разминированием, иссякало, Барнаби привез журналиста в долину. Фентон из лондонской газеты с ежедневным тиражом менее четырехсот тысяч читателей был лучшим адресатом, которого Барнаби мог найти. Работа едва началась, финансирование на разминирование требовалось еще как минимум на два десятилетия. Ему нужны были журналисты из газет с массовым тиражом, и ему нужны были политики, которые прошли бы по этому пути и тысяче других, но они были вне досягаемости. Вместо этого у него был Уилф Фентон. Он всегда старался быть веселым, когда приводил гостя на минное поле.

"Почему ты называешь его Файв-Ди?"

По словам Барнаби, на сотне сайтов было пять Ds. Это была обычная часть его вступительной речи. Из-за своей упрямой настойчивости в поиске финансирования он знал, что анекдоты лучше воспринимаются журналистами, чем статистика.

"Все сержанты. Он был сапером, и его взорвали, и ему чертовски повезло. Он стал водителем, возил других по округе, но не пошел в поле. Ему стало скучно, и он вернулся к разминированию. Снова был взорван, ему повезло еще больше, он не потерял ногу. Снова начал работать водителем. Не смог побороть скуку, так что он снова за это, разминирует. Это пять сержантов - понял?'

Фентон вздрагивал на ходу и подозрительно поглядывал на желтую ленту, оставаясь на воображаемой линии, которая проходила точно по центру дорожки. "Мне было бы достаточно одного раза".

"В нем так много шрапнели..." - Это была еще одна строчка из обычной скороговорки Барнаби. Все бригадиры поддержали его рассказ "... что мы всегда проверяем новый металлоискатель, прикладывая его к его заднице. Свет вспыхивает, и зуммер работает на полную мощность.'

"Боже- и это предел того, что ты должен охватить, не так ли?"

"Да, это долина. Это долина реки Буница.'

Это было разложено перед ними. Ястреб завис над примятыми сухими сорняками на старых пахотных полях, вспорхнул, чтобы поохотиться на тусклой, побитой непогодой траве на старых пастбищах, затем поднялся в воздух на легком ветру и полетел к упавшим столбам и проволоке старого виноградника. В этом не было никакой красоты.

Зеленая поросль новых побегов травы появится в следующем месяце, а цветы покроют свой ковер еще через месяц. Как будто это место потеряло свою душу, подумал Барнаби. Была длинная, кажущаяся бесконечной линия желтой ленты, которая отмечала протяженность полей, идущая вдоль края лесистых склонов.

"Сколько времени тебе потребуется, чтобы очистить его?"

"Семь месяцев, восемь. Это двадцать человек, работающих пять дней в неделю.'

"Сколько здесь мин?"

"Мы не знаем, записей не существует".

"Не могли бы вы дойти туда пешком?"

Барнаби решительно покачал головой: "Я бы ни на дюйм не переступил через ленту. Мне пятьдесят шесть лет, и двадцать четыре из них я работаю на шахтах. Я научился уважать их.'

Он рассказывал истории о бригадире, бабушке и зяте, а Фентон деловито записывал.

Они добрались до бункера. Желтая лента была повсюду вокруг приземистого сооружения из камня и влажных стволов деревьев. Краска на красном обрамлении потрескалась и отслоилась от формы черепа и скрещенных костей. Барнаби завел Фентона внутрь, и журналист чиркнул зажигалкой Marlboro, выкрутил ее до отказа. На стенах были нацарапаны мелом номера - остатки старого занятия. Знал ли Барнаби, что они означают? Он этого не сделал. Фентон сказал, что они выглядели как списки букмекеров, которые можно найти прикрепленными к стене в букмекерской конторе. Последняя дата, где меловая линия перечеркнула список шансов, была назначена на летний день семью годами ранее, а над долиной было слово: Rado.

Я не могу тебе помочь, - сказал Барнаби. "Я не знаю, что это значит".

"Жаль, в некотором роде интересно, не так ли? О призраках.'

Они вышли на солнечный свет и заморгали. Свет в окнах Люта и булавочные уколы на другом берегу реки теперь выгорели. Колонна разминировщиков топала по дорожке перед ними, тяжесть их ботинок глухо стучала по камням.

"Что это за ботинки? Они выглядят довольно солидно.'

"Предполагается, что они защищают от противопехотных мин, или того, что мы называем минами-помехами".

"Это утешает".

"Не совсем - у них жесткие подошвы. Они хороши на равнине, но они помеха на каменном склоне. Ты падаешь в них, протягиваешь руку, чтобы смягчить падение, и тогда все твое давление приходится на твою руку и твой вес. Требуется пять килограммов давления, чтобы взорвать PMA2. Если они работают с уклоном, как the vineyard, они снимут с себя верхнюю одежду.'

"К р и с т... Почему они это делают?"

"За деньги, чтобы они ели и их семьи ели".

"Как вы поддерживаете боевой дух после несчастного случая?"

Голод делает свое дело. Обычно, когда подрывник ранен или убит, по крайней мере двое из них подключаются к делу - они не едят, и их семьи тоже.'

"Ты показываешь мне кровавый - прошу прощения - жестокий мир".

"Не стесняйтесь цитировать меня".

Они последовали за разминировщиками до брода. Вода переливалась через него. Барнаби указал на отдаленный фермерский дом и рассказал о недавней семейной истории: пожилая женщина, которая передвигалась на костылях, и молодой человек, чье костлявое тело не будут заново покрывать до конца лета из-за того, где оно находилось, и о старом фермере, который пережил старость, веря, что он восстановит свои поля и будет их обрабатывать.

Он еще не встал со своей постели - и это было большим милосердием.

Они стояли на обочине трассы, недалеко от реки.

От трассы в поля тянулись параллельные полосы желтых лент, каждая из которых была достаточно широкой, чтобы двое мужчин могли идти рядом друг с другом. Между этими чахлыми коридорами были широкие просторы травы и сорняков, но двое мужчин в каждом коридоре не шли, они стояли на коленях, опустив забрала. Они прощупывали тонкими заточенными стальными пиками. Фентон сказал, что это было похоже на наблюдение за высыханием краски. Барнаби сухо сказал, что вероятность потерять ногу при отделке дома невелика. Фентон увидел собаку, и его лицо осветилось. Крупная немецкая овчарка с лохматой шерстью находилась в самой высокой траве в коридоре между желтой лентой и в двадцати пяти ярдах от трассы. Длинный тонкий шнур связывал собаку с проводником.

"Это то, что мне нужно". Фентон поднял карманную камеру, нацелил на собаку. "Расскажи мне о нем".

"Он мальчик. Девять лет. Он лучший, главное достояние. Сначала он прошел обучение в американской компании по разминированию. Они работали с ним в Анголе, затем в Руанде и Хорватии. Они продали его нам. Он собирается отработать здесь свое время. Он чует взрывчатку... Не все доверяют собаке. Если он пропустит мину, он не взорвет ее, но это сделает следующий за ним куратор. Многие предпочитают доверять тому, кто их подталкивает. Мы спорим об этом. Но мальчик особенный. Когда собака выполнила свою полезную работу, ее пристреливают. Мальчика не будет, его куратор заберет его домой.'

"Это замечательно. Могу я подойти ближе?'

"Извините, нет. Мистер Фентон, вы должны понимать, что у нас первая неделя сезона. Люди заржавели. Они не были на поле боя четыре или пять месяцев. Это время максимальной опасности для них.'

"Теперь у меня есть точка зрения, я собираюсь написать что-нибудь позитивное", - с энтузиазмом сказал Фентон. "Что-то о храбрых мужчинах и Мальчике, которые работают, чтобы вернуть нормальную жизнь двум общинам в долине. Мне это нравится, у меня есть кайф - долина, где мир больше никогда не будет нарушен.'

"Не хотите ли вы все чашечку чая?"

Это было то, что мать принцессы всегда делала каждый раз, когда старый Билл приходил с визитом на рассвете в их Илфордский дом, когда она была ребенком.

"Для меня это не проблема, достаточно просто поставить чайник".

За исключением того времени, когда ее отец сидел за решеткой, старый Билл был регулярным посетителем рано утром. Ее мать, Кларри Хиндс, всегда варила в большой кастрюле и убирала из буфета кружки для подноса; если среди них был мужчина постарше, она обычно нарезала лимон, на всякий случай. Она всегда ставила тарелку с печеньем на поднос, открывала для них свежую упаковку.

Как мать, так и дочь. Ее мать сказала, что это помогает сделать неприятный опыт более приятным, а также сказала, что чай с печеньем и разговоры о погоде - будет дождь или нет? - отвлекал ищущих.

Это были мрачные ребята. От чая отказались, от печенья отказались, светскую беседу проигнорировали.

Прошло девять месяцев с тех пор, как в последний раз кто-то "посещал" дом принцессы. Тогда они были достаточно вежливы. Никаких кувалд, никаких криков, никаких синих мигалок и никаких сирен, когда они увозили мистера прочь. Ему дали по меньшей мере десять минут, чтобы одеться, и они были осторожны, когда выводили его через парадную дверь. Только впоследствии она услышала от Рози Картью, Кэрол Пенберти и Леоноры Гован, что дом был окружен вооруженными полицейскими, притаившимися в их садах; принцесса их даже не видела. В прошлый раз мистер ушел так, как будто несколько друзей по гольфу отправили его на далекое поле - но мистер не играл в гольф. Эти люди были холодными, корректными, молчаливыми.

Они знали этот дом. Они бы работали по фотографиям, сделанным, когда дом был "ограблен" год назад. Каждому из них была отведена отдельная комната. У самого старшего из них во рту была зажата незажженная трубка. Она видела, как он оглядывался по сторонам с того момента, как вошел через парадную дверь. В доме принцессы не было пепельниц. Она думала, что он жаждал достать свои спички и разжечь пламя, но он не просил ее. Старина Билл всегда спрашивал, можно ли им покурить, и ее мать всегда доставала для них пепельницу. Этот мужчина бродил между комнатами, взяв на себя роль надзирателя, и принцесса следовала за ним. Они прошли на кухню, в гостиную, в гостиную, в ее уютную комнатку, где она занималась своим постом, в столовую, которой никогда не пользовались, и вверх по лестнице в спальни и ванные комнаты. Она выслеживала его, как подозрительная собака.

Когда женщина, которая обыскивала столовую, забирая все из буфета, а затем ставя каждую тарелку и каждый стакан на прежние места, встретила мужчину с густой бородой, который прошел через гостиную с аккуратностью мелкозубой расчески, принцесса была наверху лестницы. Женщина и бородатый мужчина были в холле внизу.

"Вы знаете, что забавно в этом месте, немного жутковато, оно не обжито. Это как шоу-хаус в "Идеальном доме". Здесь нет ничего неуместного - и это не книга. Ты нашел здесь хоть одну книгу? Я этого не делал. От этого у тебя мурашки по коже. Или это как гостиничный номер, убранный для следующего гостя.'

Затем они увидели ее наверху лестницы, и принцесса не слышала больше ни слова, сказанного между ними, пока они не ушли.

Они вышли гуськом. Много лет назад Кларри Хайндс сказала, что ты никогда не показываешь им злости, никогда не срываешься, никогда не кричишь, потому что они говорили об этом в столовой за поздним завтраком, и слово дошло бы до подонков, информаторов, которым они заплатили. Накричать на них, поплакать в углу - это унизило бы ее достоинство, уменьшило бы самоуважение мистера. Они ничего не взяли с собой.

"Благодарю вас за сотрудничество, миссис Пэкер".

В тусклом свете вспыхнула спичка пожилого мужчины.

Она не ответила. Машины выезжали на дорогу. Обычно, в доме ее матери или у нее самой с тех пор, как она вышла замуж за мистера, когда полиция или Церковь приходили с ордером, обыскивали и уходили с пустыми руками, без вещественных доказательств в пакете, на лице старшего мужчины появлялось раздражение. Она не видела гнева, но была медленная улыбка, которая могла означать презрение или удовлетворение. В этом не было ничего особенного. Она расскажет мистеру об этом, когда он вернется, завтра или послезавтра. Их домашнее правило, которое она никогда не нарушала, заключалось в том, что она не звонила ему, когда он был в отъезде. Это сохранится до его возвращения. Они были партнерством. По-своему странный, нескрываемый, ее господин любил свою Принцессу.

Он не ползал по ней, не прикасался к ней, когда они гуляли, не осыпал ее комплиментами перед незнакомцами, но он любил ее. Оно было возвращено.

Между ними было доверие. Когда он вернется, она расскажет мистеру, где они были, как искали, как выглядели. Он слушал бы ее, никогда не перебивая, и каждая деталь этого была бы сохранена в его разуме, в его памяти. Когда она заканчивала, он говорил: "Молодец", или "Это хорошо", или, если он был экспансивен, "Можно было подумать, что у них есть дела поважнее ..." и жизнь продолжалась. Она никогда не заглядывала в будущее, не думала о нем. Давным-давно, когда они только поженились и мистер был на подъеме, она боялась, что его найдут в канаве или в сгоревшей машине и что Билл в форме придет сопроводить ее в морг, чтобы взглянуть на его тело.

Она больше не испытывала такого страха. Теперь он был неприкасаемым; как она шутила с ним, "Бог не посмел бы". Она не спросила его, каким было будущее, и ей было все равно.

Когда машины отъехали, она увидела через дорогу, что Леонора стоит у ее калитки в халате и изображает перед ней шараду, в которой нужно наполнить чайник и выпить чашку, но она покачала головой, улыбнулась - потому что в этом не было ничего особенного, - и закрыла за собой дверь.

Один момент смутил ее. Не было никакого предупреждения. В ночь перед своим арестом мистер знал, что они придут за ним утром. Она скажет мистеру, что его сеть не предупредила ее... Она пошла на кухню. Она приготовила себе колли и положила хлеб в тостер. Она отнесла тост и кружку в гостиную и включила телевизор.

Ее глаза блуждали по столу, от кружки и тарелки, по комнате. Не было никаких признаков того, что Церковь толпой ворвалась в дом, все было странно прибрано и нетронуто. Она была почти в конце обхода своим взглядом акварелей, украшений, графина и бокалов, камина, когда увидела конверт.

Он стоял на низком столике рядом с сундуком, где она хранила свой гобелен. Она не клала коричневый конверт большого размера на тот стол.

Она задавалась вопросом, что они оставили позади.

Она поставила свою чашку и тарелку на скамеечку для ног рядом со своим стулом, подошла к столу и взяла конверт.

Клапан не был запечатан, был загнут внутрь. На нем не было ни логотипа, ни какого-либо почерка. Она открыла его и достала пачку фотографий размером с тарелку.

К обратной стороне верхней фотографии была прикреплена наклейка с сообщением. "Комната 329, Holiday Inn, Сараево. Телефон: (00 387 32) 664 273.' Она перевернула фотографии. Она посмотрела.

Ее глаза закрылись, она ударила ногой. Пушистая розовая туфелька ударилась о табуретку рядом с ее стулом. Тост лопнул, маргариново-мармеладная сторона упала на ковер, а чашка с кофе разлетелась. Принцесса сорвала прикрепленную к письму записку, промаршировала на кухню и схватила телефонную трубку.

Он одевался, надевал свой лучший костюм, лучшую рубашку и лучшие туфли, и тут рядом с кроватью зазвонил телефон.

Мистер убрал трубку подальше от уха и услышал напыщенную речь.

"Они не моя проблема, они могут приходить в любое время, когда захотят, раз в неделю, если захотят, по предварительной записи или без нее - вы моя проблема, мистер. Кто она? Ты - моя проблема. Кто она? Не прикидывайтесь дурачком со мной, мистер, и, черт возьми, не говорите мне,

"О, она просто никто... О, она просто друг, кое-кто, с кем я познакомился, О, она просто быстрый секс." В открытую, черт возьми, как будто ты какой-то ребенок в парке, кто она? Потерял свой чертов голос, мистер? Вы потеряли брюки, мистер? Тебя должны называть "Мистер", не так ли? потому что это касается твоего чертова самоуважения. О каком самоуважении может идти речь, когда посреди кровавого дня ты выходишь на Улицу с обнимашками и коровьими глазами перед церковной камерой? И не говори мне: "Я не видел камеру, я не знал, что они там были", ты бы не увидел Лакк вообще, за исключением ее сисек, ты бы не увидел камеру, если бы они ткнули в тебя ею.

Чертовски хороший смех для Церкви. Я потел ради вас, мистер, я был здесь, когда вы хотели меня, я прикрывал вам спину, я прожил чертову половину жизни - и что я с этого получаю? Это фотография, защищенная авторским правом "кровавой короны", на которой ты с рогом в руках цепляешься за какую-то ерунду, достаточно молодую, чтобы быть твоей чертовой дочерью, если бы ты был способен произвести дочь. Я доверял вам, мистер, а теперь вы...

Он положил трубку на рычаг.

Он закончил одеваться, выбрал хороший галстук и посмотрел на себя в зеркало.

Они ждали его в вестибюле. Каким он был? Он был в порядке, он с нетерпением ждал хорошего дня, он был лучшим в игре.

Глава семнадцатая

Это разваливалось на части? Он сидел рядом с Аткинсом, который вел машину, с Орлом позади него. Они думали, что это треск, раскалывание, и оба молчали, это было на всем пути от города до Ябланицы и начала ущелья, которое вело к реке Неретва. Ничто в жизни мистера никогда не разваливалось на части.

Он устал. Он сказал устало, мягко: "Хорошо, Игл, хорошо, Аткинс, позволь мне рассказать тебе, как я это вижу, потому что" ты спрашиваешь, и у тебя есть на это право: "Это разваливается?" Справедливый вопрос. Заслуживает честного ответа.

У нас есть позитив и негатив, актив и дебет. Я перейду сначала к отрицанию, к дебету... Мы собираемся встретиться с Марко Тарди из семьи Бруска, и Никки Горниковым из группы vory v'zakone, и Фуатом Сельчуком, которому принадлежит половина западной Турции. Это лучшие люди Лиги, они путешественники, они пересекают Европу и Ближний Восток, проникают в Азию и даже в Штаты. Я не встречал таких людей раньше. Я встречаюсь с парнями в Лондоне, и если светит солнце и день хороший, я добираюсь до Манчестера, Бирмингема или Ньюкасла, а если что-то особенное, я добираюсь до Глазго. Я имею дело с ярдами, китайцами и парнями, которые называют меня мистером, потому что до смерти меня боятся. Я самая большая рыба в маленькой луже. Я не знаю, каким я буду, когда встречу этих людей сегодня. Я не знаю, собираюсь ли я упасть ниц, если они решат, что я не стою того, чтобы со мной возились.

Это новая почва для меня - готов ли я к этому? Это минус.'

Они оставили позади озеро Ябланико Езеро, где были деревянные рестораны и рыбаки, неподвижные, как отшельники, которые держали свои удочки и смотрели в сине-зеленую глубину воды. Теперь они были в ущелье. Солнце пронзило его насквозь.

Дорога была быстрой и сухой, заснеженные холмы остались далеко позади. Они шли мимо полей, где пахали тракторы. Это были трое элегантно одетых мужчин, направлявшихся на деловую встречу. Его голос был нежным, без страсти.

"С тех пор, как мы здесь, Церковь постоянно следит за нами. Это не большая команда, это может быть просто символическое шоу одного человека. Я сделал то, что сделал бы обычно. Я сделал предупреждение и устрашил, и теперь я выбил из него все дерьмо. Я не знаю, там он все еще или его уже нет... Они, должно быть, узнали о складе, который мы выбрали, и о грузовике для благотворительности. По правде говоря, каждая деталь, которую мы внедрили на этой неделе, была потрачена впустую. Это дебет.'

Все они были одеты в свое лучшее. Костюм мистера был светло-серым. Орел был одет в официальный костюм цвета древесного угля, который он взял бы из гардероба для ужина в юридическом обществе в Гилфорде, когда хотел произвести впечатление, его галстук был неброским, иностранным и шелковым, и он провел бы время в своей комнате, чистя обувь, прежде чем они ушли. Аткинс выбрал коричневые брюки, спортивную куртку и галстук полка. Мистер говорил, размышлял, как будто важной аудиторией был он сам.

"И не только с этой стороны Церковь оказывает давление. Адрес Аткинса переписан, дом Игла разгромлен, а мой. Меня обыскивают.

Принцесса позвонила мне этим утром. Она знает больше, чем это, и она нарушила самое основное правило, которое у нас есть. У меня не было ни слова об этом до того, как они пришли, и у меня не было ни слова о том, что они занимались твоим, Аткинс, и твоим, Игл. Они как будто переступают через растяжку, потому что знают, что она есть. И это может стать хуже. Там была моя фотография, сделанная, когда я поехал в дерьмовую маленькую деревушку, где были выброшены вещи "Босния с любовью". Церковь оставила его принцессе. Это такой момент, красивая девушка и я, и мы близки. Господи, я не знакомлюсь с такими девушками. Ничего, черт возьми, не произошло, пока нет, но на фотографии все выглядит так, будто я ее целую. Принцесса надрала мне уши. Она не может с этим справиться, она рыдает, и их записывающие устройства включают это, это негативы. Вот почему справедлив вопрос, разваливается ли он на части?'

Он не мог видеть Орла, но слышал, как тот ерзает на сиденье позади. Глаза Аткинса не отрывались от дороги.

"Должен ли я развернуться, сократить свои потери и убежать?"

Они оба молчали. Ни один из них не произнес ни слова с тех пор, как началось путешествие. Он думал, что они оба были жалкими, но не показывал, что он думал.

"Это справедливый вопрос, ты имеешь право задать его".

Его голос заставил меня замолчать.

"Я никогда не убегал, никогда... Когда я был ребенком в школе, я не убегал. Раньше, когда я делал свой патч, из меня выгоняли черт знает что. Большие дети, более сильные, взрослые, пинали и колотили меня, и я возвращался домой с окровавленным лицом и шатающимися зубами, и я возвращался каждое следующее утро, до того дня, когда я мог вернуть удары ногами и кулаками. Я правил в той школе. Я правил, имел контроль. Я был бы никем, если бы проявил страх, просто еще один срыв и был бы сбит с ног... Когда они забрали меня из школы, когда я открывал свой собственный магазин, бизнес, четырнадцати лет от роду и защищал их - люди хотели, чтобы я сократил свои потери и сбежал.

Были кулачные бои и поножовщины, в меня бросили бомбу с бензином. Я пошел за ними. Я был ребенком, но я преследовал их в их пабах и в их притонах, преследовал их до тех пор, пока они не отступили. Сначала мне пришлось выбить соперников из "Сток Ньюингтон", затем из "Айлингтона" и "Холлоуэя", затем из "Далстона" и "Хэкни". Был хороший выбор, и конкуренция не хотела меня - это были дробовики и стрелки... Я зашел внутрь. Я получил две вещи из Пентонвилля. Я получил уважение, но мне пришлось бороться за это, и с уважением пришли контакты. Микшер пришел из Пентонвилля, и Карты, и Кранчер, и ссылка на тебя, Орел. Если бы я не стоял на своем, не боролся, в том возрасте, в котором я был, я бы просто закончил как еще один ребенок, который был развлечением для старых извращенцев... Я вышел. Я пришел в Green Lanes и начал покупать, начал заключать сделки, начал продавать дальше.

Больше территории, на которую можно перейти, и больше сражений. Я мог бы обратиться тогда. Это было о воле, о решимости, о вере. Если бы у меня не было воли, если бы решимости хватило ненадолго, тогда я бы пошел ко дну. Нужно было делать большие деньги, и слишком много рыл в кормушке, и в кормушке хватало места только для одного, моего. Я отправил людей в больницу, но они не поговорили с CID, потому что у них не хватило духу, и никто из них не вернулся за добавкой. Я хочу сказать, что уважение дается нелегко, его нужно заслужить. Я заслужил это. Я сидел на вершине дерева, потому что я не повернулся, не убежал и не задавал вопросов ... А годы идут. Я сижу на вершине этого дерева, и я думаю. Куда мне идти, если я не развернусь, не побегу и не уволюсь? Пойти можно только в одно место - найдите дерево побольше, залезьте на него и заберитесь выше. Кто-нибудь говорил, что это было легко? Нелегко было в школе, нелегко заставить владельцев магазинов раскошелиться в Сток-Ньюингтоне или очистить территорию в северном Лондоне, нелегко было в Пентонвилле, нелегко было добраться до Грин-Лейнз. Но у меня была воля... Итак, теперь у меня проблемы.'

Он откинулся на спинку удобного сиденья. Он презирал их.

'Для чего проблема? Это для решения. Проблемы для низов, они не для мистера. Продолжаю, я никогда не отступал ни от чего, чего хотел. Я хочу этого... Кто-нибудь из вас, вы хотите выйти? Хочешь прогуляться?

Ты собираешься стоять на обочине дороги и ждать автобуса? Едешь в аэропорт? Я не слышу тебя, Орел.

Ты что-то не договариваешь, Алкинс.'

Он услышал шелест бумаг позади себя и подумал, что Орел спрятался в них, и глаза Аткинса оторвались от дороги только тогда, когда он посмотрел в зеркало. Они вышли из ущелья Неретвы.

"Ну, вот и все, тогда, может быть, поскольку я думаю, что мы опережаем график, мы можем остановиться и перекусить. День может быть долгим.'

Мистер закрыл глаза и почувствовал, как солнце светит ему в лицо. Он думал только о встрече. Моника и Принцесса были забыты, и Орел, и Аткинс, которые были мусором, и Канн, который был укусом блохи. Он был неприкасаемым и высшим, и встреча докажет это.

Они вышли на плоскую равнину, и знаки указывали на Мостар. Джоуи был за рулем синего фургона. Он потерпел неудачу. Его выбросило на берег, как плавник на берег.

Мэгги была рядом с ним, ее ноги лежали на рычаге переключения передач, юбка задралась, а позади нее на переднем сиденье сидел Фрэнк Уильямс. Его рука была у нее за шеей, ее волосы касались его щеки. Они оба спали, имели на это право. Они не спали всю ночь, чтобы следить за нарастающей паникой, криками и отрывистыми приказами, передаваемыми им передатчиком бесконечности. Мальчик, Энвер, не был найден. Полиция Сараево разыскивала его, больницы его не приняли. Только когда Исмет Мухич оставил свою вахту ради парень, и покинул квартиру, чтобы отправиться в аэропорт, чтобы встретить первый утренний рейс из Загреба, если бы они вернулись в отель, имея время принять душ и переодеться, и отправиться в Holiday Inn на микроавтобусе. Джоуи был тем, кто спал, кто будет вести. Он наблюдал, как "Мицубиси" отъезжала от отеля, и как только она оказалась на открытой дороге, он отступил назад и позволил потеряться визуальному контакту. Он ориентировался по маленькому мигающему огоньку маяка, иногда яркому, иногда слабому, на экране перед ее растопыренными коленями.

Он потерпел неудачу, потому что у него не было разрешения на навязчивое наблюдение. Он не смог собрать никаких доказательств, потому что разрешение было отозвано. Он мог определить момент, когда профессионализм, которым он гордился, превратился в одержимость, а церковная культура была утрачена. Это было, когда мистер шел на кладбище, когда он увидел его раскатистую, уверенную походку, и его перехитрили, перехитрили мысли; это был провал. Все, что было с тех пор, было слабой, второсортной попыткой выкарабкаться из провала. Джоуи Кэнн, и это врезалось ему в память, был неудачником - всегда.

Маяк вел его, и он позволил ей уснуть, и Фрэнку.

Два пикапа последовали за ним. Четверка Sreb разделилась на пары. На задней части второго пикапа была проволочная клетка. В клетке был Насир. Не то чтобы Джоуи было наплевать на историю жизни этого грубияна, но его звали Насир Мухсин, который назвал ему имя и историю, как будто это была важная информация перед тем, как они покинули Сараево, информация, которую нужно развивать. Насир Орич был командиром, удерживавшим линию периметра в Сребренице, который был отозван по приказу правительства, которого не было рядом, когда пал анклав, когда были перерезаны глотки. Когда свет маяка потускнел, он нажал на педаль акселератора, чтобы выжать из фургона максимальную скорость.

Джоуи почувствовал себя покинутым, наедине с единственной навязчивой идеей составить компанию.

Маяк заставил его повернуть направо на главном перекрестке, в сторону Мостара - впереди, перед тем как он повернул, в дымке мерцала низкая линия холмов. Он не знал ни их названия, ни названия долины, в которой они прятались, и он потерял из виду землю, которая поднималась навстречу неумолимому, залитому солнцем небу.

Хусейн Бекир спустился к броду, но вода была слишком глубокой, чтобы он мог перейти ее. Он носил ту же защиту от солнца, что и от зимнего холода. Его пальто, доходившее ему до колен, было туго перетянуто бечевкой на животе, и на нем были тяжелые резиновые сапоги. Его кепка-берет защищала его голову от солнца.

Саперы сидели на дорожке, где ясень отбрасывал тень, а их собака растянулась, прислонившись к его стволу. Они ели хлеб и пили из кокеток, Хусейн спустился к броду, чтобы посмотреть, как далеко продвинулись их коридоры с желтыми лентами в ходе утренней работы - один, по его оценкам, продвинулся на пять метров вперед, другой - на семь метров, ни один из них не был больше десяти. Его поля были более тысячи метров в длину и на несколько шагов больше двухсот пятидесяти метров в ширину. Он кричал на них через дорогу. Почему им нужно было останавливаться, чтобы поесть и попить? Разве они не должны работать быстрее? Сколько им платили за то, чтобы они сидели в тени и не работали? Они проигнорировали его, ни одна голова не повернулась в его сторону.

Он повернулся. В долине снова воцарилась тишина. Это было место Бога, и оно было отравлено. В мареве жары поля уплывали от него, были окутаны тишиной.

Место, выбранное Исметом Мухичем, было сделано из уважения к итальянскому языку. Марко Тарди прилетел из Мессины в Бари на материковой части Италии, затем на легком самолете в Сплит на хорватской территории. Когда его забирали, его отвезли в Мостар.

Это были сплошные сложности. Это было сделано из уважения к итальянцу, потому что он был крупнейшей фигурой в деловой жизни Исмета Мухича. Русский сказал, что они должны встретиться в Брчко, недалеко от рынка в Аризоне, где у него были партнеры. Турок хотел Сараево, базу своих союзников. Фуат Сельчук первым добрался до аэропорта Сараево и все тридцать пять минут, пока он ждал прибытия самолета Никки Горников, жаловался. Турок и русский не хотели ехать в одной машине, каждый настаивал на том, что их телохранители должны быть с ними все время.

Колонна из аэропорта в Мостар состояла из трех машин, и к ней присоединилась четвертая. Все это было дерьмом... Он звонил по мобильному одиннадцать раз, но мальчик, Энвер, так и не был найден.

Он договорился о встрече. Он наблюдал, как русский и турок, не выходя из своих машин, с отвращением разглядывали итальянца в его машине. Летом на сухих холмах между Мостаром и побережьем можно было встретить маленьких скорпионов, и у местных мужчин была привычка ловить их, не надевая перчаток из-за боязни повредить, затем строить для них маленькую тюрьму из бетонных блоков, позволять им сражаться и ставить большие деньги на исход...

Исмет Мухич не поставил бы на англичанина.

Его машина шла впереди, а их машины, окутанные пыльным шлейфом, следовали за ней.

Мистер шел, а Аткинс держался на расстоянии позади него.

В "Мицубиси" вернулся Орел, который сказал, что у него болят ноги в ботинках. Они оставили его без обуви, массируя ступни. Аткинс, увидев тонкие белые лодыжки Орла, задался вопросом, как этот человек справлялся с грубой стрельбой по полям, что, по его утверждению, ему удавалось. Машина была припаркована возле большого современного отеля, безупречно чистого, щедро оплаченного, около единственного здания, которое Аткинс видел в Мостаре, которое не пострадало от войны. Он так и не добрался до Мослара, когда отбывал свои двойные туры в ООН.

Мистер вел, а Аткинс пошел за ним.

Мистер отправился в мусульманский квартал в восточной части города, по мощеным, тенистым улицам под нависающими балконами, и он надолго остановился у большого разрыва, где был Старый мост. Аткинс мог вспомнить, когда он был разрушен взрывчаткой - во время своего второго тура. Хорваты обвинили мусульман в акте международного вандализма; мусульмане обвинили хорватов в военном преступлении на объекте всемирного наследия. Там было двое рабочих, и табличка гласила, что мост восстанавливается итальянскими мастерами при финансировании ЮНЕСКО. Мистер посмотрел вниз, на бурлящую воду под проломом, через который был перекинут старый мост. Аткинсу показалось, что его лицо было безмятежным, спокойным. Был таким с тех пор, как они прибыли в город.

Глаза мистера не отрывались от воды Неретвы.

Аткинс сказал: "Вы знаете, мистер, дети прыгали здесь для туристов, ныряли со старого моста, затем выползали обратно и получали за это деньги".

Мистер прервал, его голос был тихим: "Могу я сказать тебе, что ценно, Аткинс? Пришло время... время сосредоточиться и подумать... Пойми меня, Аткинс, мне насрать на то, что здесь прыгали дети. Мне насрать на это место, на все, что с ним связано, на все, что связано с их войной. Ты еще когда-нибудь перебьешь меня, и это будет в последний раз, потому что я вырежу твой тявкающий язык изо рта. Ты со мной, Аткинс?'

Аткинс пошатнулся. Лицо мистера никогда не менялось. Спокойствие осталось.

Мистер облокотился на перила и еще минуту смотрел на воду. Он повернулся с приветливой улыбкой на лице.

"Хорошо, Аткинс, я думаю, мы опоздаем туда, и это в самый раз. Пусть ублюдки подождут, я всегда говорю. Пусть они убивают нас... С тобой все в порядке, Аткинс?'

"Конечно, мистер".

Маяк вывел их из Мостара. Они проезжали через деревню, отмеченную на карте как Ходбина, место с разбросанными домами, небольшими ухоженными полями и пасущимся скотом, а женщины работали мотыгами и лопатами на овощных грядках. Это было в стороне от главной дороги на юг, к побережью. Дым шел из труб, но рассеивался в чистом небе. Дорога, частично асфальтированная, частично обработанная паровыми катками, вела их вперед, пока пульс маяка не вывел их на колею, сворачивающую прямо с дороги, и они увидели свежие следы шин. Это была дикая местность; возделанные поля остались позади. Старые камни были разбросаны по земле, а колючий кустарник пустил неглубокие корни. Солнце палило прямо на него. Джоуи замедлился. Два пикапа проехали мимо него. Они остановились впереди, затем повернули и въехали задним ходом в небольшой березовый лесок, используя изрытую колеями тропинку. Он последовал за ними и припарковался рядом. Мэгги Болтон подошла к задней части фургона, открыла дверцу, подмигнула Фрэнку, затем опустила юбку до лодыжек. Она запустила руку внутрь и порылась, вытащила пару своих старых джинсов и натянула их.

Собаку Насира освободили из клетки и позволили побродить по деревьям, задрать лапу, затем посадили на поводок.

Они ушли в глубину деревьев.

Пистолеты были взведены. Салко, Анте и Фахро носили автоматы Калашникова, а у Анте на верхней части ствола был привинчен ночной прицел. У Мухсина был пистолет на поясе, большая бутылка с водой и поводок в руке. У собаки во рту была высушенная непогодой кость. Они были впереди.

Фрэнк притащил коробку с фокусами Мэгги. Она гуляла с Джоуи. Они пошли к яркости, где солнце освещало последнюю линию деревьев. На опушке леса они посмотрели вниз и увидели дом.

Трасса с отметинами шин сбегала с холма перед ними и достигала зеленого оазиса. Вокруг дома был богатый сад, вырванный когтями из камня и кустарника. Разбрызгиватели прошлись по нему и образовали маленькие радуги. Четыре автомобиля Mercedes были припаркованы на подметенном гравии перед зданием, наряду с белым Mitsubishi. Это было в стиле испанской гасиенды, со стенами из белой штукатурки и закрытыми ставнями на окнах. Над ним парил ворон-падальщик и пронзительно кричал. Двое мужчин, одетых в черное, работали над автомобилями - но не над Mitsubishi, - счищая дорожную пыль.

Фрэнк был рядом с ним и пробормотал: "Теперь, когда мы здесь, могу я кое-что спросить?"

"Спрашивай дальше".

"Для чего мы здесь?"

Джоуи подумал, прежде чем заговорить, как будто немедленный ответ ускользал от него. Затем сказал: "Чтобы заставить совершать ошибки".

"Да, да - О'кей, очень забавный человек. Я буду говорить медленно - чего мы надеемся достичь, находясь здесь?'

Джоуи медленно покачал головой. "Я не знаю".

"Подожди минутку, успокойся", - спокойно сказал Фрэнк. "Если ты хочешь сыграть в это до конца, не делай мини! нас здесь шестеро, и ты. У тебя должно быть представление, к чему это ведет?'

"Независимо от того, пришли бы вы, любой из вас, я был бы здесь".

Фрэнк уставился на него, нахмурив брови, и в его голосе послышался скрежет. "Скажите мне, если вы будете так добры, что там такого, что я должен знать?"

"Все, что вам нужно знать прямо сейчас, это то, что судья Делик отозвал разрешение на интрузивное наблюдение за объектом номер один".

Шипение. "Значит, это что-то незаконное, хоть что-то из этого? Иисус - ты выбрал прекрасное время...'

Джоуи отвел взгляд, возвращаясь к дому и мужчинам, убиравшим машины.

"Ты что, тупой, идиот? Кто ты такой? Никакой законности, не могу собрать доказательства, не могу ничего передать в суд, нет времени на наручники. Почему мы здесь?'

"Потому что я дал обещание следовать за этим человеком, куда бы он ни повел", - сказал Джоуи, как будто этого ответа было достаточно.

Они спустились по склону к забору, который окружал зелень оазиса. Джоуи заметил, что собака никогда не выпускала кость из рук. Солнце было в зените и отбрасывало их тени под их тела. Они приблизились к забору. Когда из-за одного из их тел или собачьих лап посыпались мелкие камешки, они все замерли, а затем продолжили, когда увидели, что двое мужчин не оторвались от работы по уборке машин. В дюжине шагов от забора был овраг, и они провалились в него. Мухсин осторожно влил уолер в горло собаки. От дома их скрывал плоский камень, разглаженный штормом.

Внизу, на земле, прижавшись к нему, Фрэнк пробормотал: "Знаешь что? Одержимость опасна для здоровья вашего и нашего.'

"Я дал свое обещание", - сказал Джоуи с открытым лицом.

Это был, Орел признал это, звездный час Мистера.

Он не извинился за свое опоздание. То, что они ждали его, было очевидно по использованным тарелкам и грязным ножам и вилкам на столе, чашкам и стаканам colter рядом с пустыми бутылками из-под воды. Не было и намека на извинения. Он без особых усилий создал атмосферу равенства между партнерами. Они бы ерзали, ругались, они бы поинтересовались распоряжениями Исмета Мухича, они бы прислушались к хрусту гравия под колесами автомобиля опоздавших. "Не преклоняйте перед ними колена", - сказал мистер, когда перед ними открылась входная дверь. "Пусть они знают, что встретиться с нами - их привилегия". "Это был высокий риск", - подумал Орел, но Мистер всегда выигрывал, потому что он всегда рисковал. Они вошли внутрь, в тусклую прохладу просторной гостиной, и мистер, официально, но с очарованием, пожал им руки. "Я мистер, а это мой юрисконсульт Игл, и я также привел с собой своего помощника Аткинса. Они прекрасные люди, оба, и так же, как и я, привержены принципам честного ведения бизнеса". Исмет Муджич спросил его, не хочет ли он поесть, и он резко отказался. Затем он унизил Исмета Мухича. "Итак, Сериф, эта комната была просканирована?" Этого не было... Брови мистера слегка приподнялись от удивления, а остальные уставились на него с некоторым подозрением. Мистер кивнул Аткинсу. Аткинс вышел из комнаты. На первом этаже здания и наверху начали реветь радиоприемники. Мистер ничего не сказал, пока не вернулся Аткинс, затем мистер указал на стереосистему в комнате; она была включена, увеличена громкость. "Теперь мы можем приступить к работе". Затем он щелкнул пальцами Орлу и Аткинсу и указал на стол. Они начали убирать со стола, итальянец начал помогать, затем русский и последним турок, а Исмет Мухич кричал в сторону кухни своим людям, но к тому времени, когда они пришли, тарелки были сложены, а столовые приборы собраны вместе, и Исмет Мухич был еще больше унижен.

"Друг мой, нам нужна тряпка, чтобы вытереть стол".

Когда со стола было убрано и протерто, мистер сел. С Иглом и Аткинсом он занял одну сторону стола, превратив гостиную в зал заседаний, где он играл роль главного исполнительного директора.

Мистер сказал последнее, что они сказали перед тем, как упасть на гравий перед домом: "Мы находим комнату со столом, садимся с одной стороны от него. Мы не снимаем пиджаки и не ослабляем галстуки. Мы не развалились в мягких креслах. Мы контролируем ситуацию - им чертовски повезло, что мы у них есть". Они сели напротив. Они были небрежны в одежде и позах, с них стекали драгоценности. Контраст был впечатляющим, как и хотел мистер.

Это было самое близкое, к чему он мог бы прийти, извинение в тот звездный час. "Я сожалею, что не говорю по-итальянски, по-русски или по-турецки. Мои коллеги тоже. Я надеюсь, мы справимся на английском языке.'

Они бесстрастно смотрели на него.

"Значит, это занято. Две вещи, которые я хочу сказать в первую очередь. Я благодарен тебе, Сериф, за то, что ты сделал эту встречу возможной. Я ценю, что для вас было нелегко собрать вместе трех джентльменов с разным графиком, все важные. У тебя есть, Сериф, моя искренняя благодарность.' Орел задался вопросом, пронесли ли они в дом оружие. Аткинсы оставили свое оружие в "Мицубиси", как проинструктировал мистер, и каждый из них во время представления небрежно откинул свои куртки, чтобы показать, что они не вооружены, как приказал мистер. "Я работаю по одному сильному принципу, который не подлежит обсуждению. Мое слово - это моя связь.

Я заключаю сделку и гарантирую, что, насколько это в моих силах, сделка будет выполнена, и "насколько это в моих силах" - это хорошо. Сериф скажет вам, что я заключил с ним сделку и что обещанные деньги теперь переведены на его счет в Никосии, как я и говорил, так и будет. У всех вас будут партнеры в Лондоне. Вы должны были посоветоваться с ними. Вы, должно быть, спрашивали обо мне. Вам наверняка говорили, что я серьезный игрок. Итак, джентльмены, прошу вашего внимания к моим предложениям?'

Орел не мог решить, у кого из них самые жестокие глаза.

"Вы позволите мне дать вам свою оценку общего фактора, влияющего на всех вас троих. В Лондоне вы не реализуете свой бизнес-потенциал - вы далеко отстаете от того, чего могли бы достичь. Вот где я могу помочь, где я могу повлиять на вашу прибыльность.'

У итальянца были самые молодые глаза, но в них не было блеска, соответствующего его улыбке.

"Марко, ты привозишь товар из Венесуэлы и Колумбии, но твоя трудность заключается в том, чтобы доставить его на европейский рынок. Я предлагаю вам отправить судно напрямую в порты Черногории, а затем выбрать ряд вариантов.

Вы можете доставить товар самостоятельно и воспользоваться Адриатическим мостом в Италию, или вы можете воспользоваться сетью грузовых перевозок, которую я создам в Боснии. Его можно использовать для перемещения вашего продукта на восток или север. Если вы этого пожелаете, и ваш продукт поступит в Великобританию, я предоставлю вам доступ к инфраструктуре дилеров и дистрибьюторов, которая у меня уже есть. Вы не встретитесь с конкурентами, вам не придется вести войну за территорию, потому что я буду вашим союзником, и ни один человек в Лондоне не будет сражаться против меня. Рынок будет очищен для вашего использования. Это то, что я предлагаю тебе, Марко, и я бы хотел, чтобы ты тщательно это обдумал.'

У русского были узкие глаза-щелочки, а мешки под ними были вздутыми.

"Насколько я понимаю, Никки, ты и твои коллеги зарабатываете много денег, но именно здесь начинаются твои трудности. Что делать с деньгами? Я предвижу, что вам будет все труднее пользоваться услугами российских банков в Нью-Йорке, на Кипре или в Венгрии. Эти банки попадут под пристальное внимание правоохранительных органов. Чтобы максимизировать отдачу от вашей с трудом заработанной прибыли, вам необходим доступ к законному банковскому обслуживанию. Это Лондонский сити. Я могу предоставить вам, за самую разумную плату, возможность прогуляться по городу, представившись друг другу. Больше никаких седых волос, банковское дело без стресса

... Кроме того, вы занимаетесь торговлей людьми, но это хаотично и по-дилетантски, и слишком много ваших партий людей сорвалось из-за того, что у вас нет опыта в. 1 британский партнер. Я могу быть полезен

- а также я могу помочь с вашей торговлей автомобилями и оружием. Лондон - это не просто крупный уличный рынок, это также. имя. Лондон - это респектабельность. Имя Лондона открывает двери, в чем вы убедитесь, если воспользуетесь моим предложением, по всему миру.'

У турка были маленькие, близко посаженные глаза, и они щурились.

"Спасибо тебе за твое терпение, Фуат. Ты большой мужчина. Там, где ты работаешь, ты король, за исключением одной области. Я занимаюсь вашим продуктом. Я в конце очереди, но на Зеленых полосах. Я покупаю продукт, который вы приобрели, доработали, а затем отправили для импорта в Великобританию. Импорт - это когда ты не король, далеко не так. Я читаю свои газеты, так же, как, я уверен, вы читаете свои. Не проходит и месяца без перехвата партии товара в британских портах. Естественно, вы полагаетесь на турецкий транспорт -

Турецкие грузовики и турецкое судоходство. Грузы на таких грузовиках и морских контейнерах привлекают наибольшее внимание. Оплата производится при доставке, поэтому, если импорт сорван, вы не получите деньги. Я предлагаю, чтобы вы доставили в Сараево, что Сараево является перевалочным пунктом для нас обоих. Слепой осел может доставить товар в Сараево, любой грузовик с любыми номерами может проехать, и именно там вам заплатят. Для вас, конечно, это дешевле, чем прямой импорт в Великобританию, но это меньший риск. Я могу использовать грузовики с британской регистрацией, за рулем которых сидят владельцы британских паспортов, и им машут рукой, когда ваш транспорт останавливают и досматривают. При всем уважении к вам, ничто так не привлекает внимание таможенника, как штамп "Продукт Турции" на грузовой партии керамической плитки, или апельсинов, или чего вы хотите. Что вы приобретаете, так это деньги, что вы теряете, так это головную боль и хлопоты. Это мое предложение к тебе.'

Дым их сигарет образовал стену вдоль середины стола, и у них слезились глаза, но они смотрели на мистера не мигая.

"Я выполнил свою сделку с Serif, и я очень доволен согласованными условиями. Я могу с уверенностью предсказать, что он будет мне хорошим другом, как брат... Каждый из вас троих, джентльмены, имел влияние на управление этой страной, и я верю, что это влияние будет расти по мере ухода иностранных держав. Я намерен действовать здесь, и я прошу вашего сотрудничества, вашего партнерства в наших общих интересах... Сейчас я хотел бы сделать перерыв. В перерыве у вас, Марко, Никки и Фуат, есть возможность подумать над тем, что я сказал, и решить, стоит ли продолжать. Если кто-то из вас решит не делать этого, тогда, пожалуйста, не стесняйтесь отступить и уйти. Если вы чувствуете, что хотите двигаться вперед, в те новые области рентабельности продукта, которые я описал, тогда я расскажу о деталях и процентах. Пятнадцатиминутный перерыв вас устроит? Я хочу решить это на этой сессии, я хочу подвести к этому итог.'

Он встал, коротко улыбнулся, затем направился к двери, Аткинс и Орел последовали за ним.

Это был звездный час мистера, мастер-класс. Он, конечно, слышал все это раньше, но это был не просто попугайский рассказ о видении Кранчера. Это было мягкое убеждение, и никто его не перебивал, никто не зевал. Это были слова Кранчера, но только мистер мог произнести их в жестокость этих глаз.

"Как я справился?"

Они были придворными. Аткинс сказал ему, что он хорошо поработал. Они знали свои реплики и имели их в виду. Орел сказал, что он был великолепен.

"Господи, как бы мне хотелось подышать свежим воздухом, подальше от этого чертова сигаретного дыма".

Собака, Насир, заигралась, заскулила, и Мухсин попытался ее успокоить. Джоуи не знал, зачем они это принесли. Он сел, скрестив ноги, на плоский камень перед оврагом. У него на шее висела камера с прикрепленным к ней большим объективом, а рядом с ним была тарелка с антенным зондом, но Мэгги сказала, что все, что она могла слышать, это музыку, по крайней мере, из четырех источников звука, а радио загромождало любую возможность услышать голоса. Она сказала, что если бы она была в своей мастерской, то, возможно, смогла бы убрать музыку с дорожки и услышать голоса, а он сказал, что она была не в своей чертовой мастерской, а на чертовой горе в Боснии, и она сбросила наушники с головы.

Солнце садилось за холмы на западе. Когда наступила темнота, Джоуи забрался на плоский камень, как будто это было спасением от них и от собаки. Он не знал, когда Фрэнк сказал ей, не слышал, как он прошептал имя судьи Делика.

Собака извивалась на спине позади него, и Мухсин что-то прошептал ей, и Джоуи услышал, как его пальцы царапают собачий живот.

Джоуи знал все об этой собаке и ее кличке. Мухсин думал, что ему будет интересно, когда они были в овраге, узнать историю животного и его название, и Фрэнк нудно перевел.

"Он был лучшим бойцом из мусульманской Боснии, лучше любого из тех, кто был генералом или бригадиром, лучше Серифа. Насир Орич удерживал Сребреницу в течение трех лет. Если бы его там не было, это произошло бы за месяцы до конца, возможно, за годы до этого. Он был прирожденным лидером, ему было всего двадцать шесть лет, когда он принял командование нами. Он был телохранителем Милошовича в Белграде, но вернулся к нам, когда война стала неизбежной. Он называл своих людей "маневренным подразделением", а его собственным оружием, которое он носил сам, был пулемет пятидесяти калибров.

Сербы были в ужасе от него. Он вышел за пределы нашего периметра в их деревни...'

Мэгги перебила: "К черту историю с лохматым псом. То, что ты сделал, непростительно. Продолжать, не сказав нам, как будто ничего не произошло, когда разрешение было отозвано - рассказать Фрэнку сейчас, это гребаный позор. Это предательство. Мы вне закона. Что это за чушь насчет обещаний?'

Он проигнорировал ее, не стал выслушивать ее придирки и попросил Фрэнка продолжить историю, рассказанную Мухсином.

"Когда в анклаве распространился слух, что Насир Орич отправляется в ту ночь во главе маневренного подразделения с пятидесятикалиберным пистолетом, люди в той части линии фронта, куда он отправлялся, оставляли афродизиак из разбавленного медом, смешанного с толчеными грецкими орехами, в банках возле своих домов, и он пил, а затем отправлялся убивать сербов. Они отказались от афродизиака не для того, чтобы он мог лучше трахаться, а чтобы он мог лучше убивать... И я назвал пса Насиром... '

Мэгги сказала: "Черт, мои люди снимут с меня скальп, если узнают - после всего, что я для тебя сделала".

С наступлением темноты и прохлады было труднее заставить собаку замолчать, и большое животное потеряло интерес к кости, и ... Свет хлынул из двери перед ним. Джоуи со скалы помахал рукой, призывая к тишине внизу, в овраге.

Он увидел их троих, мистера, Орла и Аткинса, стоящих во весь рост.

Они покинули дом Драгана Ковача. Это становилось ритуалом, и желанным.

В конце дня, когда из-за сумерек они не могли работать в своих заклеенных скотчем коридорах, несколько из них - и бригадир - пришли к нему домой, сели с ним на крыльце и выпили его сливовицы. бренди. Он думал, что им нужен алкоголь из-за выполняемой ими работы. Солнце давно скрылось за холмом к западу от долины, когда они, пошатываясь, двинулись вверх по дороге к перекрестку, где их пикапы были припаркованы у фургонов.

Бригадир крикнул в ответ, исчезая в вечерней темноте: "Спасибо тебе, Драган, и спокойной ночи".

Он громко рассмеялся. "У меня их достаточно, чтобы знать их слишком хорошо. Все это тихие ночи.'

- Они думают, что все идет по его плану, - пробормотала Мэгги. "Звучит так, как будто была преамбула, а теперь перерыв. Подробности последуют, если остальные решат вмешаться... Орел говорит, что мистер хорошо поработал, но он говорит, что другие враждебны, подозрительны и настороженны, но им нравятся предлагаемые деньги.

Деньги хорошие, но - это Eagle - они все еще осторожны. Мистер говорит, что это будет зависеть от процентов

... Боже, неужели никто из вас не может придушить это чертово животное?'

Она сидела на плоском камне рядом с Джоуи, на голове у нее были наушники, и она наклонила тарелку с шипом антенны так, чтобы она была направлена на троих мужчин, которые стояли на гравии между дверью дома и припаркованными автомобилями. С ней был Фрэнк, а также Анте и Фаро.

За камнем, в овраге, Мухсин и Салко легли на извивающуюся собаку, почесали ей живот и взъерошили шею.

"Итальянца, это Марко, попросят заплатить пятнадцать процентов от стоимости кокаина, поставляемого сетью Мистера в Великобритании - нет, это пункт переговоров. Они снизятся до двенадцати с половиной процентов, это Орел, он говорит, что это итог...

Никки, банкир из русского города, Лондонский сити, отмывает деньги. Десять процентов - это минимум, но начиная с одиннадцати с половиной процентов от всех денежных средств, отмытых через подставных лиц Мистера. Они перешли к большему проценту - все еще с Никки, но это торговля людьми... Боже, они говорят о больших деньгах.

Корпоративные штучки... Господи, придуши это или заткни рот, но заткни это.'

"Торговля оружием, мистер - я предлагаю начать с не слишком сложного", - сказал Орел в знак уважения.

"Лондон - это канал для торговли, мистер. Лучшее место, где он мог работать вне доступа в Африку и на Ближний Восток." Это был первый вклад Аткинса: он чувствовал себя отверженным, отодвинутым на второй план. Его проигнорировали.

"Начните с шести и трех восьмых, с первого миллиона, и снижайтесь до пяти и семи восьмых", - уверенно сказал мистер. "Девять процентов от второго миллиона, десять от того, что будет сверх этого, если он воспользуется нашими связями".

"Звучит примерно так", - пробормотал Орел. "Теперь турок, это какой-то злобный ублюдок".

Мистер злобно ухмыльнулся. "Я думаю, его мать любит его".

"Турку мы платим тридцать пять тысяч фунтов стерлингов с доставкой в Сараево за очищенный продукт за килограмм, по сравнению с сорока пятью, которые вы платите сейчас".

"Значит, я бы получал, максимум, тридцать шесть за килограмм?"

Где-то в темноте над ними залаяла собака. Это был, Это был резкий, лающий, гортанный лай.

"Три целых шесть десятых миллиона за сто килограммов. Думаю, я смогу с этим жить. Если это не грузовики, я начал думать обо всех этих регатах в Северном море ... '

Послышался второй лай, но он резко оборвался, затем низкий скулеж, затем ничего.

Регаты в Норвегии, Швеции, Голландии, Бельгии, Франции, все эти клубы приезжают, чтобы посоревноваться. Ты умеешь плавать, Аткинс? Не можешь? Попробуй научиться. Я собираюсь пописать. Пятнадцать минут, должно быть, почти истекли. Хочешь пописать, Орел? Я позову тебя, когда ты мне понадобишься, Аткинс.'

Это было мастерски со стороны мистера. Аткинс услышал лай и понял, что это лай сторожевой или атакующей собаки. Это был лай собаки, используемой Королевской военной полицией для охраны периметра или для охоты на человека. Он услышал, как за ними закрылась дверь.

Рядом с такой собакой должен быть дрессировщик, оружие и - его разум лихорадочно соображал - подслушивающий зонд. Собака залаяла за падением света вокруг двери. Мастерство мистера заключалось в том, что он закончил свое предложение о маршруте регаты, а затем предложил пописать, как будто он был слишком туп, чтобы быть предупрежденным, если бы их слушали. Он вздрогнул. Он услышал, как дверь позади него снова открылась.

Позади него, в холле, зажегся свет.

Его луч, мощность которого, возможно, в двести раз превышала мощность свечей, прошел мимо него, через зеленые, хорошо подстриженные и поливаемые газоны, через кустарники и забор высотой в человеческий рост, увенчанный колючей проволокой, в кустарник, на серо-белый плоский камень в пятидесяти ярдах от него. Аткинс увидел человека, которого он пытался убить, задавить. Свет выхватил большие очки, слишком большие для его лица, и худые плечи, и выступающие колени, когда он сидел, скрестив ноги, неподвижно. Рядом с ним была женщина с тарелкой и пожилой мужчина в форме. Затем фонарик осветил двух мужчин в темных комбинезонах, и их винтовочные стволы ответили на луч. Другой мужчина с другой винтовкой, на которой был прицел с усилителем изображения, поспешил присоединиться к ним. Он не мог видеть собаку, но лай был неистовым, и шум окутывал его.

Свет погас. В дверях дома было столпотворение... Он думал, что вся чертова охрана была в доме, самодовольно сидела на чертовой кухне - ни один из праздных ублюдков не перелезал через забор собственности.

Аткинс начал ходить. Он подошел к концу.

Его походка была неуверенной, колени подкашивались, и ему хотелось помочиться, но он бодро пошел по лужайкам и через кустарники. Он услышал, как его окликнули по имени, но не обернулся. Позади него завелись двигатели, послышались вспышки фар, хлопанье дверей и скрежет шин по гравию. Выкрик его имени был подобен удару ножом в спину, затем,

"Оставь ублюдка, гребаный желтый ублюдок!" Он услышал лай собаки и рев двигателей.

Он поднял флаг - белый флаг, униженный, капитуляция.

Аткинс крикнул: "Я иду к тебе. Пожалуйста, не стреляйте.

Пожалуйста, не надо.'

Он перепрыгнул через высокий забор. Она брыкалась, раскачивалась, выдерживала его вес. Он не почувствовал боли, когда проволока полоснула его по рукам. Он перекатился через это, как его учили делать. Он пробрался сквозь колючие кусты к собаке. Он был повержен.

Руки прошлись по его телу, проникли между ног и в подмышки. Его перевернули, руки завели за спину, и наручники туго защелкнулись на его запястьях. Его утащили.

Камни попали ему в голени. Он подумал о стальной преданности своей матери, если бы она пришла навестить его, и о том, как мальчик боролся, когда его поднимали на перила моста, и о презрении, которое было бы на лице его отца. Они были в лесу с густо растущими деревьями. Дважды он ударился о стволы деревьев и почувствовал, как из носа у него потекла кровь. Они не позволили ему замедлить их. Его бросили на заднее сиденье пикапа. Дверь клетки со скрежетом закрылась. Автомобиль дернулся вперед. Рядом с ним, отгороженный от него сеткой клетки, было горячее дыхание рычащей собаки.

Он думал, что он свободен. Он больше не был Аткинсом.

"За которым из них мы следуем?" - Спросил Фрэнк.

"Мистер, цель номер один".

- А как насчет остальных? - спросил я.

"Для меня это не имеет значения", - сказал Джоуи.

"А парень на заднем сиденье?"

"Он твой, не мой".

"Я могу вызвать помощь, кавалерию".

"Мне не нужна помощь, ни от кого".

"Как ты думаешь, Джоуи Канн, куда мы направляемся?"

"Куда бы он нас ни привел".

"Он перейдет к королеве, не так ли? Он будет петь, свидетельствовать.'

"Я с ним разберусь. Орел, ты слишком много беспокоишься.'

"Прямо сейчас я беспокоюсь сверхурочно".

"Просто веди машину".

"Вы лучший водитель, мистер".

"Если я за рулем, я не могу стрелять. Думай, Орел, включайся.'

Орел знал Мистера, когда попадал в структурированные ситуации. Он знал его по конференциям и собраниям, и когда перед ним на столе в офисе над прачечной лежала повестка дня. Это, однако, было в новинку. Он не знал мистера в кризисе. Он не участвовал в других собраниях, где изучались карты и заряжалось оружие; он был в безопасности от них. Два пистолета теперь были извлечены из бардачка.

Один покоился между бедер мистера, другой был в его правой руке, оба были взведены. Судя по тому, что он мог видеть по лицу мистера и по его голосу, паники не было. Это было так, как если бы он обрел долгожданную самореализацию.

Окно было опущено, холодный вечерний воздух обдувал их лица. Мистер часто поглядывал в зеркало, но огни оставались позади них. В суматохе отъезда они оба попытались сесть в машину русского, и их вышвырнули. Пистолет был направлен им в животы. Машина турка уже отъехала. Орел никогда не водил машину для побега. Огни позади были постоянными, но огни, за которыми он следовал, уменьшались,

"Игл" следил за задними фонарями, как мог, но "Мицубиси" не обладал такой мощью разгона, как парк автомобилей "Мерседес" впереди. За его спиной всегда горел яркий свет. Он хотел отлить, и ему было бы все равно, даже если бы он испачкал брюки. Для мистера все было в порядке, он нашел бы другого чертова адвоката. Внезапно огни впереди исчезли.

Они пытаются оторваться от нас, ублюдки.'

"Продолжай искать".

"Как вы думаете, мистер, впереди есть дорожные заграждения?"

"Я не знаю - просто посмотри на их огни".

"Они будут знать выход, Сериф будет знать чертов способ, что это?"

Орел мог бы поклясться, что далеко вверх по дороге, сразу за первым указателем на деревню Годбина, мелькнул сигнал торможения, но перед ним не было фар.

Он думал, что колонна "мерседесов" выключила фары, чтобы "Мицубиси" не смогла следовать за ним. Конечно, на дорогах были бы заграждения и чертовы пулеметы. Его мастерство заключалось в чтении страниц Арчболда, а не в обходе дорожных заграждений и кровавых пулеметов. А если они обойдут дорожные заграждения, что тогда? Куда тогда? Он замедлялся.

Он бы поклялся - на своей Библии, на Арчболде, положил руку на гладкую кожу тома и дал клятву, - что огни торможения снова вспыхнули на дороге в Мостар, поднимаясь и поворачивая направо. Он принял решение. Он увидел поворот. Высоко поднималась луна. Он крутанул руль и выключил фары.

"Что ты делаешь?"

"Ты сказал следовать за ними".

"Ты уверен, что это были они?"

"Конечно, мистер".

"Абсолютно уверен?"

"Они свернули, потому что на дорогах будут заграждения.

Они знают форму.'

Трасса, по которой они ехали, была хорошей на протяжении первых полумилей. Орел начал расслабляться. Он принял решение и стоял на своем, и его решение было принято... Его решение, не мистера. У него на спине начал проступать пот. Ему пришлось ехать медленнее, переключать передачи, так как покрытие трассы ухудшилось. Каждую минуту или около того он видел, как перед ним мигают огни торможения, все выше и выше. Его глаза теперь привыкли к вождению при лунном свете. Он наклонился вперед над рулем и, сосредоточившись до предела, смог разглядеть большинство колей, достаточных, чтобы избежать большинства из них... Затем пришло всепоглощающее отчаяние. Это пришло в его нутро, в его сердце и в его разум. Сначала он не осмеливался взглянуть в зеркало. Это было его решение. Мистер был тих рядом с ним, как будто он разделил ответственность.

Низкое шасси седанов Mercedes зацепилось бы на изрытой колеями трассе.

Он посмотрел в зеркало, и свет двух фар, сливаясь в нем, ослепил его. Тормозные огни ярко вспыхнули, затем погасли. Когда они поравнялись, Орел увидел трактор и двух мужчин, разгружающих тюки.

Когда они, пошатываясь, проезжали по изрытой колеями трассе мимо трактора, в сером сиянии луны Орел увидел, что его передние фары разбиты. Он принял решение, и оно было неправильным. Унижение и страх поселились на нем. Он повернулся к мистеру. "Что мы собираемся делать?"

Ледяное спокойствие в ответе. "Отправляйся по суше, уходи отсюда... Кто ты, Орел? Кто ты, блядь, такой?'

"Не очень умно, мистер".

"Я вытащу тебя - кем ты будешь тогда?"

"Благодарен, мистер".

Огни позади, в зеркале, горели более яростно, и расстояние сокращалось по мере того, как они приближались все ближе. Орел думал, что в этом конфликте была неизбежность. Он знал это с тех пор, как увидел оружие и услышал собаку, и когда фонарик осветил молодого человека, сидящего, скрестив ноги, на плоском камне и разглядывающего их через толстые очки. Мистер сказал, что с молодым человеком "разобрались". Он вспомнил, что сказал на дороге возле дома мистера месяц назад, с блеянием в голосе: "Знаешь, о чем я беспокоюсь?" Я серьезно, теряешь сон из-за? Однажды ты перегибаешь палку - понимаешь, что я имею в виду - заходишь слишком далеко. я беспокоюсь...

И он мог вспомнить удар мистера чуть ниже своего сердца и боль. Он съехал на обочину, и "Мицубиси" съехал в неглубокий кювет.

"Вы не оставите меня, мистер?"

"А я когда-нибудь?"

Они были на вершине холма. Трасса, становившаяся все более грубой, уходила от них. Внизу слева виднелись огни и очертания близко расположенных зданий. Вдалеке появилось еще больше огней и послышалось журчание воды. Между двумя группами огней была черная дыра, в которую Орел заглянул и ничего не увидел. Он выбрался наружу. Он свалился в канаву, вода покрыла его ботинки, и холод сковал ноги. Он обошел "Мицубиси" спереди.

Силуэт мистера вырисовывался на фоне луны. Он слышал гул машин на трассе позади них, и через несколько мгновений их фары поймают его в ловушку.

"Ты идешь или нет?"

"Иду, мистер".

Анте приставил винтовку к плечу. Его вес тела был прижат к капоту синего фургона. Он целился. У него была вся верхняя часть груди Первой цели в его

сфера охвата. Он оттянул назад рычаг взведения, поскреб по нему, пока он не встал на место. Он успокоился. Фрэнк взмахнул рукой вверх. Его запястье попало бы в нижнюю часть ствола сразу под концом линзы прицела, и цель устремилась бы к Луне. Фрэнк отчитал Анте. Джоуи осознал гнев Салко и Фаро.

Мухсин вытащил собаку из клетки, и она помочилась на колесо фургона.

"Ты поступил правильно", - сказал Джоуи.

"Спасибо, но это не для тебя. Он собирался взорвать его. Я уполномоченный офицер по огнестрельному оружию, иногда я руководитель группы. Этот человек под моим контролем. Я несу ответственность за его действия, и его цель - гражданин Великобритании. Я был бы до дисциплинарного взыскания, полного расследования. Я знаю правила, ничья жизнь не была в опасности. Это было бы убийство, и если бы я не вмешался, я был бы соучастником.'

"Я поддерживаю то, что ты сделал".

"Я благодарен за это, Джоуи".

"Я поддерживаю то, что ты сделал, потому что мистер мой".

Джоуи собрал их. Мухсин должен был вести собаку, и Анте должен был быть рядом с ними. Джоуи был бы в дюжине шагов позади, с Салко и Фаро.

Джоуи сказал Фрэнку: "Ты должен присмотреть за заключенным.

Пожалуйста, не стесняйтесь зачитать ему его права, и вы можете предложить ему адвоката. Вы можете заверить его, что у него будет финансирование юридической помощи для подачи апелляции в Европейский суд, если это будет необходимо, и позаботьтесь о том, чтобы ему было тепло, накормлено и комфортно, и ...

Но Джоуи не закончил. Он поспешил прочь, в темноту, и вокруг него раздавался топот сапог и собачий лай.

Мистер ран.

Орел заковылял за ним.

Казалось, что каждая колючка цепляется за куртку и брюки Орла, и он, казалось, спотыкается о каждый камень, иногда они натыкались на тропинку, и тогда они могли идти быстрее, но каждая тропинка уводила в более густые заросли колючек. При падении глубже, чем на половину роста своего тела, его швырнуло вперед, он запыхался и закричал о помощи мистера, но помощь не пришла, и он заставил себя подняться и последовал за грохотом, рвущимися звуками полета Мистера. Его подгонял шум погони собаки. Он не знал, как они потеряют собаку.

В деревне были люди, его друзья и друзья Мо, которые заплатили семьсот пятьдесят фунтов за собаку, которая была немногим больше щенка, и они говорили о своих собаках, говорили обо всем, черт возьми, кроме их собак - говорили о запахе земли и воздуха. Запах земли исходил от его обуви, а в воздухе - от пота, когда он, тяжело дыша, следовал за мистером.

Они сказали, его друзья и друзья Мо, что "Самое трудное в этой хорошей жизни - это ускользнуть от хорошо обученной собаки".

Каблук его правого ботинка оторвался.

"Вы здесь, мистер?"

"У тебя все хорошо получается, Орел, продолжай в том же духе".

Он увидел тень мистера, а затем она исчезла.

Там были деревья потолще. Мистер ушел в них.

Затем путь. Он был на тропинке и сошел с нее, когда услышал, как ноги мистера ломают сухое дерево. Мистер не рассказал ему о пути, не предупредил его о нем, не направил его по нему. Он попытался бежать, но был способен только на медленную, переваливающуюся рысь. Его дыхание участилось, а объем живота подпрыгивал на ремне. Он споткнулся. Лунный свет не проникал сквозь кроны деревьев над ним. Он упал ничком. Падение вышибло воздух из его легких. Его пальцы нащупали опору, чтобы подняться. Собака была ближе, и отрывистые голоса подгоняли ее. Его пальцы нашли гладкие формы. Длинный тонкий очертания, затем более широкие, но все еще гладкие, затем очертания замыкающих суставов, затем более узкие крестообразные очертания, затем зубы, и его пальцы скользнули в глазницы и дальше на округлую пластину черепа. Орел захныкал. Скелет лежал поперек дорожки. Он не мог этого видеть, но мог чувствовать это, прикасаться к этому и понимать это так же ясно, как читатель Брайля. Он заставил себя подняться. Лай собаки подгонял его. Он сделал еще двадцать коротких шагов, когда понял, что его левый ботинок снят. Шипы, мелкие камни, стебли ежевики, сломанные ветки дерева порезали его ногу. Он ковылял за мистером и всхлипывал от боли. Мистер был на опушке леса. От луны исходил слабый серо-белый свет, а перед ними была пустота, перерезанная темной линией, где с шумом бежала вода, затем еще больше пустоты, затем огни. Огни были граалем. Мистер наступил ногой на тускло-желтую ленту.

"Я потерял свой ботинок, а другой сломан".

"Чист, ты мое бремя".

Орел перешагнул через ленту. Мистер прошел мимо него. Ноги Орла утонули в густой траве.

Мэгги направила свой фонарик на карту.

"Думаю, я нашел, где мы находимся. Деревня, та, что слышит, это Лют, а вон та, дальняя, это Врака... Фрэнк, если ты посмотришь в моей сумке, сзади, там есть фляжка. Не будет жарко, но лучше, чем ничего.'

Она включила свой мобильный и набрала номер.

Мухсин с собакой и Анте остановились у линии деревьев. Джоуи добрался до них вместе с Фаро и Салко.

Собака натянула поводок, но Мухсин удержал ее.

Джоуи мог видеть темные фигуры, разделяющиеся, ускользающие в сторону темного разреза. Он шагнул вперед: он последует туда, куда его поведут. Руки схватили его, ладони вцепились в его пальто. Он изо всех сил пытался освободиться.

Куда бы ни вела дорога, он последует за ней. Анте поднял кассету, и Салко пригнул голову Джоуи так, что его глаза оказались в нескольких дюймах от нее.

Фаро произнес это слово, и Мухсин повторил его.

'Mina... mina.'

552

Глава восемнадцатая

Часы на левом запястье Орла остановились в одну минуту одиннадцатого.

В десять часов мистер взглянул вниз, увидел, что стрелки его собственных часов ярко сияют, глядя на него, втянул в себя воздух и оглянулся. Он посчитал, что достиг середины пути на открытой местности между линией деревьев, через которую он прошел, и черной полосой, которая была его целью, где слышался рокот быстро текущей воды. Он повернулся спиной к далеким огням. За поясом на талии у него был "Вальтер PPK", а "Люгер" висел в кармане пиджака.

В деревне были бы колеса, где были огни, и, убедив ППК и Люгер, он взял бы машину. Если собака подходила близко, он стрелял в нее из PPK или "люгера".

Он не знал, почему собака, следующие за ней люди и Кэнн не вырвались за пределы леса...

Затем он вспомнил о винтовках. Он понял, какую цель выбрал, и присел на корточки, роса на траве пропитала нижние части его брюк. Мистер увидел неуклюжее, задыхающееся приближение Орла, примерно в сорока ярдах от себя. Орел направился к нему извилистой походкой пьяного. Как долго он будет ждать его?

Полминуты? Орел остановился. Он покачивался на одной ноге. В свете луны мистер мог видеть, что Орел широко раскинул руки, как будто он был человеком на трапеции, идущим по канату. Казалось, он не решался поставить другую ногу, с которой был потерян ботинок, и покачивался. Он не вернулся бы за ним. Но мистер считал себя хорошим, добросердечным человеком, верным человеком, и он дал себе небольшое обещание: когда они доберутся до реки - и, судя по звукам, там будет злое течение, с которым придется бороться, - он перенесет Орла через нее. Орел сидел бы у него на спине или под мышкой, и он перенес бы его через реку. Остаток пути он мог бы пройти пешком, к огням, где стояла бы машина - конечно, там была бы машина.

Он думал, что подождал полминуты.

"Давай, Орел, сдвинь это".

Он не чувствовал страха. Река не пугала его, как и мысль о винтовках, которые могли быть направлены на него.

Не испытывал он страха и перед молодым человеком в больших очках, который преследовал его. Ощущение было чистым волнением. Он был брошен вызов, испытан. Возбуждение пробежало в нем как напряжение, которое было

- не то чтобы мистер знал слово "заразный". От любого брошенного ему вызова, любого испытания, которому его подвергали, он был

- всегда был - победителем. И когда они переправятся через реку, доберутся до светофора и сядут в машину, Орел будет свидетелем.

"Давай - или ты хочешь, чтобы собака тебя поимела?"

Одна минута одиннадцатого.

"Иду, мистер - и спасибо, что подождали".

Мистер собирался развернуться и поспешить дальше, к темной полосе и реке, но он наблюдал. Орел запрыгнул на его ботинок, танцевал, как цирковой клоун, раскачивался, затем вытянул ногу, на которой не было ботинка, опустился на нее. Вспышка была золотистой по своей интенсивности.

Орел был охвачен пламенем, затем поднялся вверх, как будто его дернули за тонкую проволоку. После того, как из пламени повалил дым, и в ушах мистера раздался гром. Он почувствовал порыв ветра против себя, и на мгновение ему показалось, что его опрокинет, но он покачнулся на коленях, и ветер прошел мимо него. Вспышка стерла его зрение. Вокруг него была только черная тьма.

Наступила тишина.

Мистер стоял неподвижно, как статуя. У него не было глаз, и в ушах у него звенело от взрыва. Это не было похоже ни на что, что он когда-либо видел или слышал. Затем раздался голос.

"Вы находитесь на минном поле, мистер".

Голос прогремел в его сознании.

"Вы вступили на минное поле, мистер".

Голос был гнусавым, как будто он был синтетическим, и усиленным.

"Перед вами, рядом с вами и позади вас будут мины - фактически, повсюду вокруг вас, мистер".

Голос доносился из-за деревьев, и он подумал, что его выкрикивали через сложенные чашечкой ладони.

"Вы попали на минное поле, когда перешагнули желтую ленту, мистер".

Голос был ровным, без удовольствия или триумфа, и это убрало звон из ушей мистера.

Он опустился. Он перенес вес своих ягодиц на мокрую траву, где раньше были его ботинки, а затем поджал ноги так близко к ягодицам, как только мог

... Это началось как хныканье... Он только однажды прежде слышал этот голос, но узнал его. Было произнесено семь слов голосом, затем тихим, не гнусавым и усиленным. Слова звенели у него в ушах: Это была ошибка, мистер, ошибка... Из хныканья вырвался низкий всхлип... Он крепко обхватил себя руками за тело. Легкий ветерок прошелестел в траве рядом с ним, колыхнул ее. Из-за того, что он был низко на земле, огни казались дальше, чем раньше, там, где была бы машина, за рекой, которую он бы переплыл... Там, где, как он думал, лежал Орел, рыдания превратились в пронзительный крик, который пронзил череп мистера... Канн не кричал, когда мистер избивал его. Он сидел, сгорбившись, в траве и не мог избежать крика Орла. Крик был ножом, который вонзился в него, звуком умирающего животного. Он отнял руки от груди, закрыл ими уши и прижал ладони к черепу, но не мог перестать слышать этот звук. Крик клубился в траве вокруг него, зарывался в землю под ним, он был вокруг него - как и мины.

Мистер не знал, как выглядит мина. Должно быть, он видел их по телевизору, но если и видел, то не помнил этого. На ярмарке, на которую он поехал с Аткинсом, не было никаких рудников. Он не знал, были ли они квадратными или круглыми, черными, зелеными или белыми...

Боже, неужели крики не прекратятся? Наконец, это произошло.

Это стихло до всхлипывания, а затем до хныканья. Он убрал руки от ушей.

"Мистер, вы здесь?" Скажи мне, что ты там.'

"Я здесь, Орел".

"Ты можешь подойти поближе?"

"Мы на минном поле, Орел".

Голос сдавленный: "Я не чувствую свою ногу, мистер".

"Я ничего не могу поделать".

"Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, мистер. Боль повсюду, кроме моей ноги - C h r i s t... '

"Я не могу пошевелиться. Я не могу прийти.'

"Близко, так что обними меня - я так чертовски напуган, мистер, и боль..."

"Ты что, не слушаешь, Орел? Это минное поле... "Он сказал это так, словно разговаривал с идиотом. Его голос был тихим.

Он всегда был спокоен, когда в нем поднимался гнев.

Когда он злился, людям приходилось наклоняться вперед, чтобы услышать его. "Если я приду к тебе, меня самого могут взорвать".

"Да, М и с т е р... кровавый черт ... Конечно, мистер. Я ваше бремя - не так ли, мистер?'

Мистер знал, что говорили о нем в Церкви, в Отделе по борьбе с преступностью и в Службе криминальной разведки: они говорили, что он был осторожен. Это было неохотно, но о нем было сказано "осторожный" с кислой похвалой. Он не играл в азартные игры. Все было спланировано до того, как он переехал. Только дураки играли в азартные игры. Он владел клубами, в которых были большие доходы от игры в рулетку, но сам никогда не играл. Он никогда не ставил на лошадей или собак, если ему не были гарантированы имена победителей... В прошлый раз, когда он не был осторожен, совершил действие, которое не было взвешено, он прошел от машины Моники Холберг к синему фургону и отвел Канна к его задним дверям и пинал, бил маленькое слабое существо, пока у него не заболели ноги и руки не пошли кровью, и тихий голос с земли назвал это его ошибкой. Передвигаться по полю в темноте означало бы рисковать.

"Что вы собираетесь делать, мистер?"

"Я не знаю".

"Мистер, вы мне нужны... пожалуйста.'

"Я не могу тебе помочь".

"Нет, мистер, вы не должны рисковать собой..."

В лунном свете, над колышущейся травой, он мог видеть только очертания бедра и плеча Орла, в двадцати ярдах от него или, может быть, в тридцати. Орел был на его стороне, спиной к Мистеру. Боль, должно быть, пришла как спазм. Раздался низкий стон, и верхняя часть руки дернулась. Нога Орла в болевом спазме была приподнята у бедра. Ноги не было. Мистер моргнул. Штанина на поднятой ноге была разорвана до колена. Мистер не знал, как выглядит мина, но он знал, что она делает. Ему нужно было подумать. Он был за пределами всего своего опыта, и у него не было инстинкта, который руководил бы им. Он посмотрел на свои часы. Было пятнадцать минут одиннадцатого.

Было по меньшей мере восемь часов темноты, чтобы укрыть его. Он надеялся, что к полуночи будет знать, что ему следует делать и как далеко ему следует зайти в игре.

Фрэнк пробрался сквозь деревья. Они услышали его приближение, и Салко посветил фонариком, чтобы указать ему направление, а собака зарычала. Он нашел их.

- Что случилось? - спросил я.

Джоуи указал вниз перед собой. На уровне его колен была желтая лента. Фрэнк присвистнул, втянув в себя воздух. "Мы слышали взрыв - какой это? Затем крик... Бог.'

Джоуи потянулся и похлопал Анте по руке. Он жестом попросил, чтобы ему дали винтовку. Он положил приклад на плечо, навел прицел и перевел взгляд на литой наконечник ночного прицела. Он никогда не был метким стрелком. Егеря в поместье были опытными, но Джоуи таким не был. Прошло двенадцать лет, когда он был подростком, с тех пор, как Джоуи в последний раз приставлял огнестрельное оружие к плечу. У автомата Калашникова был клинический вес, и он становился тяжелее из-за вида. Перекрестие дрогнуло. Если бы он выстрелил, то промахнулся бы, потому что не мог держать цель ровно, но он мог видеть. Изображение было серо-белым, и он попытался навести перекрестие на более близкую форму с распростертыми углами. Вторая цель была полностью белой - лицо, тело, одежда, и лежала ничком. Он сместил прицел, и изображение в прицеле расплылось. Он пролетел над деревьями на берегу реки, взмыл вверх, осветил огни дальней деревни и сгорел дотла.

Он опустил прицел, провел по земле и затем увидел свою цель Один. Мистер сидел, обхватив руками колени, опустив на них голову, но Джоуи не мог удержать прицел. Он передал оружие Фрэнку.

Он видел, как руки Фрэнка умело двигались по нему в почти полной темноте, чтобы проверить его, затем он оказался у его плеча, зафиксированный там, как будто это была часть его самого.

"Не утруждай себя расспросами", - сказал Фрэнк, и в нем была мрачность, которой Джоуи раньше не слышал.

"Да, я справился с одним, и я уволил одного. Ты видел свою вторую цель? У него не хватает ноги.'

"Я не смог бы так хорошо это выдержать. Я не знал, что у него нет ноги.'

' Оно снято чуть ниже колена. Должно быть, на это был наложен полный арест.'

Фрэнк уставился в прицел винтовки, и Джоуи показалось, что он загипнотизирован тем, что увидел.

"Что происходит?"

Фрэнк сказал: "Ничего не происходит, ничего не может случиться.

Здесь темно, если ты не заметил. Любой человек, который разгуливает по обозначенному минному полю в темноте, подлежит сертификации. Мы могли бы позвать людей, но они бы только потеряли свой прекрасный сон - если бы соизволили прийти. Они не двинутся с места до рассвета. Похоже, он в обмороке или что-то в этом роде, так будет лучше для него. Адвокат, верно?'

Джоуи взял винтовку. Он заглянул в него в последний раз, затем вернул его Анте. Луна была в своей высшей точке и была самой яркой, но ему было трудно разглядеть кого-либо из мужчин на поле перед ним. "Выживет ли он?"

"Чего ты хочешь, наилучшего поведения у постели больного или правды?"

"Мне наплевать, выживет он или нет".

"В тебе, Джоуи, полно человечности... Я был с добытчиками, некоторыми из иностранных. По выходным они ходят в ирландский бар рядом с больницей Косево, они злятся и разговаривают. Попробуй остановить их. Вы должны быстро перевезти пострадавшего. Прямо сейчас в ране химические вещества от взрыва, полтонны земли и шрапнель, которая была в земле пять-семь лет, а также старое коровье дерьмо, овечье дерьмо, лисье дерьмо, кроличье дерьмо. Это все из-за раны. Он должен быть в больнице через два часа, но его там не будет.

В течение восьми часов не будет светло. Когда становится светло, они должны проложить к нему путь - сколько это, восемьдесят метров, может быть, сто? Им приходится ходить на четвереньках с зондами. На это уйдет весь завтрашний день

... Могу я рассказать вам историю? Это не из первых рук, но мне рассказали ребята со всего участка, когда я приехал, они были там, Одиннадцать месяцев назад на окраине Сараево было минное поле, которое находится не в лесной глуши, это столица этой забытой Богом страны - и оно было отмечено знаками, но не огорожено. Эма Алик

- Мне сказали это имя, и я не забыла его, никогда не забуду - была маленькой девочкой, одиннадцати лет. Она была с двумя мальчиками, обоим по двенадцать лет, и они вышли поиграть.

Один из них подорвался на мине. Мальчики были убиты сразу. Она выжила. Она прожила два часа. Она махала рукой, призывая на помощь, и кричала о помощи. Толпа наблюдала за ней и слушала ее, но они были слишком напуганы, чтобы рискнуть пойти туда, куда пошел ребенок. Сараево, верно, и сейчас середина дня.

Они могут обезвредить майнеры в два раза быстрее. К тому времени, как они добрались до нее, вышли в коридор, она перестала махать руками и кричать... Они не спешат даже ради ребенка. Ты спросил, выживет ли он.'

Ровным голосом Джоуи спросил: "Чем занимается мистер?"

"Мой вопрос, каков его дух?"

"Дома, Фрэнк, у него есть поддержка".

"Теперь он один".

Джоуи подумал о часах, неделях, месяцах, годах жизни с Мистером. Никогда не приближался, никогда не мог прикоснуться - до сих пор. В его жизни не было никого, кому он мог бы описать свое чувство непреодолимого восторга - ни Джен, ни своей матери или отцу, ни Дуги Гофу. Восторг был его собственным, и он оберегал его.

Уныло сказал Джоуи: "Дома у него есть Картежники для принуждения, у него есть бухгалтер и адвокат, у него есть Миксер в качестве главы администрации, у него есть Угри для перевозки, у него есть принцесса - у него есть правовая система, которую он презирает из-за ее коррупции и некомпетентности. Он восседает на троне империи.'

"Один, Джоуи. Вот почему все по-другому.'

"Он сломается и убежит?"

В темноте Джоуи показалось, что Фрэнк Уильямс, вооруженный полицейский, заерзал, казалось, задрожал.

"А ты бы стал? Стал бы я? Я бы не стал. Если бы он встал и ушел - я не знаю местности и могу в лучшем случае предположить - у него было бы девять шансов из десяти добраться до реки, возможно, это девяносто девять шансов из ста. Но остается один из десяти или один из ста. Он бегает, ходит или ползает? Он закрывает глаза и просто идет, или он проверяет каждый шаг?

Он будет оглушен взрывом, у него нет опыта в этой ситуации, он травмирован, потому что он знает, что его товарищ потерял ногу, он пытается сейчас ясно мыслить, но это очень трудно для него. Он не пришел на помощь своему товарищу, и это правильное решение, потому что любитель, который пытается спасти, почти всегда становится второй жертвой'

Ветер гулял в деревьях над ними, зефиры шевелили оголенные ветви, тот же ветер, который дергал мистера, который был один.

"Мне нравится, что ты говоришь", - сказал Джоуи.

"Чего ты от него хочешь?"

"Я хочу, чтобы он был сломлен".

"Это худшее место, где может быть мужчина". - В голосе Фрэнка послышалась дрожь. "Он в ловушке на минном поле".

"Я хочу услышать, как он кричит от страха".

"Существует юридический процесс".

Он сказал: "Я хочу, чтобы его уничтожили".

"Ты болен? Я думаю, ты болен.'

Фрэнк Уильямс оступился. Джоуи сидел с собакой. Он прислонился к дереву, и его ноги оказались под желтой лентой. Он почесал собаке живот, и она лизнула его в лицо, и он засмеялся. Он кричал в ночь, чтобы слышала вся долина. "Хех, мистер, оглянитесь через плечо, и я там".

И Джоуи Кэнн засмеялся громче.

Полночь...

... помогая ей раздеться и готовя ее ко сну в развалинах, которыми был их дом, судья Делик спросил свою дочь: "Ты думаешь о нем? Он когда-нибудь выходит у тебя из головы?' Жасмина Делик сказала: "Я стараюсь этого не делать, я пытаюсь думать о машине и новой кухне, которая у нас будет, и о нашей новой жизни". Он думал, что она солгала, но у него не хватило духу сказать ей, что он распознал ложь.

... Исмет Мухич добрался до своей квартиры в старом квартале города. Он оставил турка, русского и итальянца в аэропорту с частным пилотом, который должен был их вывезти. Он был опозорен, унижен, и он в ярости кричал вверх по лестнице: "Вы нашли его?"

Один трусливый человек сказал ему, что его друга не нашли, и его мир еще больше разрушился.

... тело, которое было зацеплено за затонувшие ветви деревьев в реке Миляцка, вырвалось на свободу и всплыло на поверхность, было унесено течением мимо Красно и многоквартирных домов Ченгич-Вилы, под мостами и перекатилось через плотины.

... ее день и вечер в здании Unis, башня А, закончились, и по пути домой в Ново-Сараево Моника Холберг распахнула стеклянные распашные двери отеля Holiday Inn. Она подошла к стойке регистрации. Она увидела свое письмо в почтовом ящике, нетронутое, непрочитанное, поджала губы и вышла обратно в городскую тишину.

... в помещении, занимаемом командой по гольфу Сьерра-Квебек в здании таможни, было получено защищенное факсимильное сообщение от Эндикотта, комната 709. Пересечение Воксхолл-Бридж. Это было дано Гофу. Они все были там и наблюдали за ним. Гоф сказал: "Пэкер был на своей важной встрече - она прервалась, когда появился Канн

- не было никаких электронных доказательств - Объект номер три, Брюс Джеймс, находится под стражей СМПС - Пэкер и Арбутнот уехали через всю страну, и Канн преследует их. Впрочем, это не имеет значения, местное разрешение на интрузивное наблюдение было отозвано. Я думаю, что он победил нас, Пэкер победил. Я слишком многого требовал от Канна.

Я думал, и я рискнул с ним, что Канн сможет его победить. Я просил слишком многого.'

Они начали убирать со своих столов и снимать свои

...Эндикотт, находясь в своей комнате в VBX, позвонил домой командиру Национального отдела по борьбе с преступностью. "Не перебивай меня, пожалуйста, и не спрашивай, кто дал мне задание.

У вас произошла утечка информации из вашего здания к Альберту Пэкеру. Позавчера утром был сделан звонок в Сараево с тротуара возле вашего офиса в Пимлико. Мы можем быть такими конкретными.

Звонок был сделан в десять девятнадцать и закончился в десять двадцать одну. Если бы вы проверили свои наружные видеокамеры, вы бы увидели, кто звонил, кто вышел из здания по обе стороны от этого окна.

Действуй в соответствии с этим, пожалуйста." Эндикотт повесил трубку. Предатели, перебежчики, предательницы были частью истории его организации; Он понимал, как злокачественно заражено их присутствие.

... священник зашел в спальню своей жены в их доме милосердия, чтобы выключить свет и поцеловать ее в щеку. Он сел рядом с ней. "Ты помнишь, когда мы были в оппозиции, что ты делал, твои добрые дела. Ты бродил по восточному Йоркширу, чтобы собрать деньги для помощи беженцам в Боснии. Ты наводил страх на карманников, ты запугивал, пока не получил свои чеки.

Я опаздываю, потому что читал об этом месте. Тебе не нужно было беспокоиться. Мечта исчезла. Это коррумпированное убежище для преступности, и оно тонет, и будет еще хуже.

Конец сна всегда печален, свет гаснет и остается темный, грязный угол." Он держал ее за руку и надеялся, что она спит и не слышала его.

"Вы здесь, мистер?"

"Я здесь, Орел".

'Который час?'

"Если это имеет значение, то уже минута первого после полуночи".

"Я знаю, где я".

"Молодец, Орел".

Да, он знал, где он был, и он знал, что произошло. Был момент, блаженство, счастливый момент, когда он не знал, где он был или что с ним случилось. Это не могло быть сном, но он мог упасть в обморок. Не было бреда или чего-то, что было сном, только пустая, бесчувственная тьма в его сознании. Он прошел сквозь ту темноту и вспомнил, как открыл глаза, и попытался повернуться всем телом, но боль остановила его. Он чувствовал слабость, и его тошнило. У него не было сил. Его руки шарили по его телу, насколько это было возможно, лежа на боку. Каждое место, к которому он прикасался, причиняло боль все сильнее, и на пальцах было липкое тепло. Жидкость испачкала их, когда он коснулся своего живота и бедер.

Только когда он лежал совершенно неподвижно, боль притупилась. Он стоял спиной к мистеру, не мог его видеть и не стал бы испытывать боль, пытаясь повернуться и посмотреть на него. Там, где лежала его голова, на предплечье, не было никаких огней, на которые он мог бы смотреть, но лунный свет освещал участок поля, а затем черную линию деревьев.

"Кто-нибудь знает, что мы здесь?"

"Кэнн знает. Он на деревьях. Он близко. Он знает.'

"Он послал за помощью?"

"Темно, Орел, и мы на минном поле. Никто не придет и не поможет.'

"У меня не так много времени, мистер, если мне не помогут

... Вы не могли бы подойти ко мне поближе, мистер?'

"Ты что, не слушаешь, что я тебе сказал? Это минное поле.'

"Не подойдете ли вы ко мне поближе, мистер?"

"Мины - так сказал Канн - повсюду вокруг меня. Я не могу пошевелиться. Я думаю... '

Орел думал, что он свободен. Это было так, как будто цепь оборвалась. Он не мог видеть глаза мистера, которые проникали в мужчин и заставляли их дрожать. Он стоял спиной к мистеру. Теперь он не боялся мистера, и ему больше не нужны были награды, которыми Мистер купил его. Свобода была прохладным бризом, который овевал его лицо, который успокаивал боль. Он был в безопасности от страха.

"Мистер? Вы меня слушаете, мистер? Я был с тобой более двадцати пяти лет. Я знаю вас, мистер, как знаю свою руку. Я хочу рассказать тебе, что я узнал о тебе.'

Ему было трудно повысить голос. В его горле булькала слюна. Боль усилилась, когда он попытался заговорить.

У Орла не было сил кричать, и он не думал, что у него было много времени. Он хотел, чтобы он мог повернуться так, чтобы он мог видеть в глаза мистера. Он наслаждался своей свободой и знал, что ее у него не отнять. Он надеялся, что мистер услышал его.

"Ты - зло, Альберт Уильям Пэкер. Ты самый злой человек, которого я встречала. Бог мне свидетель, мне стыдно за то, что я был частью вас. Я надеюсь, когда те, кого я люблю, произносят молитвы над моим телом, что я очищен от грехов моего общения с вами.'

Он не мог поднять голову, которая лежала на его упавшей руке. Он говорил в стену из стеблей травы и чувствовал запах свежевспаханной земли и едкий запах химикатов.

"Ты хулиган. Ты причиняешь боль, страдание. После того, как вы умрете - когда угодно, где угодно - вас будут ненавидеть, презирать. Не думайте, что огромная колонна людей последует за вашим гробом, это не так. Гроб проедет мимо, и люди захлопнут свои двери и задернут шторы, потому что ты мерзкий, мутация человеческого существа. Но я благодарю тебя, я благодарю тебя от всего сердца за то, что ты привел меня в это место.

Здесь я научился свободе у тебя. Спасибо вам, мистер.'

Он хотел, чтобы мистер мог видеть его лицо и видеть правду, честность, которую он чувствовал. Его голос упал, и он не знал, был ли он услышан. Он больше не заботился о боли, но попытался придать своему голосу.

"И спасибо тебе за то, что дал мне взглянуть на тебя в последний раз.

Вы напуганы, не так ли, мистер? У меня нет никакого страха, больше нет. Ты напуган, я чувствую это. Откуда мне знать, что ты напуган? Потому что ты не сбежал. Вы не можете купить шахту, мистер, не так ли? Не могу это испортить. Мину не обезвредят, потому что такой извращенный ублюдок, как я, проповедует от твоего имени в каком-то чертовом Королевском суде. Это не суд присяжных, вы не можете запугать его - это шахта.'

Он услышал позади себя легкое, очень незначительное движение.

"Ты видишь мою ногу, поэтому ты боишься бежать?"

Движение было похоже на скрежет металла, смазанный рычаг под нажимом большого пальца.

"Покажи мне, что ты не боишься. Беги. Пробежи двадцать ярдов или пятьдесят, а потом скажи мне, что ты не боишься.'

В последний раз он повысил голос.

"Это Канн подвел тебя?"

Первые три выстрела прошли мимо него. Они были громом вокруг Орла, и земля обрушилась на него. Четвертый выстрел попал в его приподнятое плечо и расплющил его, пригвоздив к траве, как будто в него молотком вбили гвоздь. Он сглотнул.

"Неужели Кэнн...?"

Он нажимал на курок снова, и снова, и снова... нажимал на него до тех пор, пока щелчок не заменил выстрел, и магазин не опустел.

Голос был далеко, через поля, от линии деревьев.

"Орел был твоим последним шафером. Это была еще одна ошибка. Кто теперь защитит вас, мистер? Ты собираешься баллотироваться?'

Он позволил "Люгеру" выскользнуть из пальцев и крепче обхватил себя руками, чтобы уменьшить пространство мокрой травы, на которое приходился его вес. Было еще шесть часов темноты. У него было еще шесть часов, чтобы принять решение. Вы собираетесь бежать, мистер? Если бы он повернулся, то мог бы увидеть темную линию реки в сотне ярдов от себя, мог бы услышать ее.

За рекой виднелись огни деревни, и там должна была быть машина. Потребовалась бы сотня беговых шагов, чтобы добраться до реки, сто раз его ноги топнули бы по траве и земле, сто шансов на риск... Он закрыл глаза, защищаясь от ночи.

Взрыв разбудил его, но именно крики вытащили Хусейна Бекира из постели. Он сидел на большом ясеневом бревне возле своего дома. Он был закутан в пальто, но это было слабой защитой от морозного холода. Взрыв разбудил его, а затем он почти снова уснул, прижавшись к теплой спине своей жены. Затем начались крики, оживленные его поврежденным слухом, звук этого врезался в него. Он не мог игнорировать это: это потащило его наверх, вытолкнуло за дверь. Он знал звуки, которые издавали животные , когда испытывали сильную боль. Крик принадлежал не животному. Это был шум, который проник в его сердце - и затем он затих, затих. Спустя долгое время после того, как прекратились крики и в долине воцарилась тишина, раздалась стрельба. Выстрелы были слабыми для его ушей, но он их услышал.

Пришли другие. Они приходили в таких же пальто, как у него, или с шерстяными одеялами на плечах, и они стояли рядом с ним и позади него. Из-за его положения патриарха Враки никто не стоял перед ним.

Ему не мешала черная пустота полей за рекой, но он не мог различить никакого движения, и хотя он напрягал слух, он ничего не уловил. У некоторых мужчин, собравшихся вокруг него, были двуствольные охотничьи ружья, но если бы он принес свои собственные, это не защитило бы его от криков. Был третий час ночи, когда Лайла принесла кофе. Он держал чашку в руках и чувствовал ее тепло на своей коже.

Он провел бдение и дождался рассвета.

Когда начались крики, Драган Ковач вскочил со своей кровати, снял с крючка шинель, оставшуюся с тех времен, когда он был сержантом полиции, и свою фуражку. Он вышел на улицу к сараю сбоку от дома, где хранились дрова для печи, и шарил ощупью, пока не нашел свой топор.

Он прислонился к дверному косяку, слушал крики и крепко держался за рукоять топора. Это были самые устрашающие крики, которые он когда-либо слышал. Он думал, что был жестким человеком, приученным к страданию от боли. Долгое время после того, как крики сменились тишиной, он оставался на своем крыльце с топором наготове в руках. По ту сторону долины виднелись огни, и огни его собственной деревни позади него, и огни автомобиля были на вершине холма, где дорога поднималась на гребень, прежде чем спуститься к Льюту, но он не мог видеть в темноте. Затем Драган Ковач услышал выстрелы. Он подсчитал количество выстрелов и знал, что был израсходован полный магазин. Выстрелы загнали его обратно в дом.

Он запер дверь на засов, затем повернул тяжелый ключ в замке и просунул под ручку стул из прочного дерева. Он сел на кровать, не снял ботинки, пальто и кепку, не мог выбросить из головы звуки криков. Он держал топор и ждал первого света.

Они предложили ему фляжку, но он отказался. Он не мог говорить с ними, а они с ним, но когда Анте поставил фляжку перед ним, он покачал головой.

Он чувствовал запах бренди. Он задавался вопросом, удержало ли их бренди на ногах и в борьбе, когда они вышли из Сребреницы, или веру, или отчаяние

... и он задавался вопросом, как все прошло с мистером и есть ли у него вера, на которую можно опереться, или растет отчаяние.

Он не знал, чем это закончится, но он думал, что приблизился к концу пути, как и обещал. Когда они покончили с фляжкой, он протянул руку назад, похлопал Анте по руке, указал на винтовку, и она была отдана ему. Он посмотрел через оптический прицел.

Он увидел Мистера, сгорбленного, неподвижного, а затем на самом краю туннельного видения было скользящее движение, которое приблизилось к Мистеру.

Это была серо-темная тень на серо-белом поле.

Тень промелькнула в лунном свете.

Он появился из-за спины мистера и осторожно обошел его.

В течение двух лет, возможно, больше, в саду его дома возле Северной кольцевой дороги не было лисы, роющейся в мусоре. Отключив лучи, фокс отключил освещение системы безопасности и подал звуковой сигнал на консоли в холле и в спальне. Несколько раз мистер и принцесса были предупреждены звуковыми сигналами и стояли у окна, наблюдая за взрослой мегерой. Осторожное создание, которое нравилось мистеру - и без страха, которое мистеру нравилось больше. Алек Пенберти сказала, что у нее было гнездовье прямо за забором школьных игровых площадок. Ночью в саду она выглядела великолепно. Он узнал тень.

Это обошло его широким полукругом.

Это дало ему пространство, но не казалось запуганным.

Прошло три часа дня.... Лиса была для него спасением.

Он сказал себе, что в три часа, когда его наручные часы покажут ему это время, он примет решение, возьмет на себя обязательства, начнет действовать. Конечно, он бы переехал. Он был мистером. Он не знал страха. Он разводил руки, опускал их в траву, использовал их, чтобы подняться, а затем шел твердыми шагами к реке. Он установил для себя крайний срок - три часа - и теперь минуты тикали, а стрелки часов все дальше отходили от часового. Он наблюдал за лисом, и это было его оправданием, чтобы не двигаться. Оно наблюдало за ним.

Пройдя мимо него, такая легкая и такая безопасная от опасности, она остановилась перед ним, села. Он мог видеть силуэт его тени. Когда это продолжалось, он заставлял себя подняться. Это было обещание мистера самому себе. Когда он давал обещание, оно всегда выполнялось; его слово было его узами. Когда лис менялся, он уходил. Он сказал себе, повторил это в уме, что несколько минут не имеют значения. Лиса, казалось, изучала его, как будто он вторгся в ее пространство. Затем оно проигнорировало его и поцарапало. Он ударил когтями задней лапы по своей шее, затем под передней ногой. Внезапно он встряхнулся, затем его шея поднялась, а ноздри заострились. Он принюхался. Чтобы добраться до места, где лиса сидела на задних лапах, ему пришлось бы приподняться, перенести свой вес на землю, затем сделать десять шагов. Он услышал его грубое фырканье, затем оно поднялось. Он потрусил прочь. Он думал, что земля и трава под его ногами едва ли были бы примяты. Он остановился, снова принюхался, а затем его спина низко опустилась, и он пошел вперед.

Лиса обнаружила Орла, падаль.

Это начало кружить вокруг него. Тень скользила по траве, и каждый круг становился все меньше. Он застрелил Орла, заставил его замолчать. И голос прогремел над ним ночью с линии деревьев, и он съежился. Если бы не голос, насмехающийся над ним - Вы собираетесь бежать, мистер? - он бы уже ушел, начал с того, что сделал сто шагов к реке. Это было то, чего хотел Канн, чтобы он сбежал. Канн хотел, чтобы его ноги, обувь, его вес обрушивались на землю и траву поля. Канн хотел вспышки и раската грома, хотел услышать крик. Канн был на деревьях, ожидая его, напоминание о последствиях переезда: нога приземлилась на антенну мины. Лиса была близко к телу Орла.

Он не мог отвести глаз.

Тело Орла было едва видно мистеру. Лис, подумал он, исследовал тело. Он услышал треск рвущейся ткани. Лиса нашла рану. Он натянул порванную штанину, затем начал беспокоиться о ноге. Ему больше не нужен был пистолет "Люгер", больше не было магазина, чтобы его наполнить. У него за поясом был пистолет PPK Walther. Он увидел, как тень лисы потянула Орла за ногу. Мистер швырнул "Люгер" в лису. Он мог бы зацепить лису за заднюю лапу или нижнюю часть живота, и она пронзительно взвизгнула, но не отступила. Он пристально смотрел на мистера. Они уставились друг на друга. Если бы лиса тогда отошла, мистер опустил бы руки в траву, оттолкнулся бы и побежал или пошел к реке. Он не отступил: вместо этого тень метнулась вперед. Это было размытое пятно на фоне травы. Мистер увидел, как что-то подбросили в ночной воздух. Лиса поймала то, что ее вырвало, затем стала пугливой и побежала по узким квадратам с чем-то во рту.

Лиса поиграла с нижней частью ноги Орла.

Он подпрыгнул к ноге и облаял ее, отбросил и отпрыгнул от нее. Потом все утряслось.

Мистер услышал хруст и раскалывание кости. Он не мог выстрелить из PPK Walther в лису. Ему понадобились бы все патроны в пистолете, когда он убегал, когда он шел в деревню, где горели огни, искать машину, которая увезла бы его отсюда, подальше. Камень... он искал камень. Он слышал каждый звук из челюстей лиса. Он опустил руку на траву рядом со своими ягодицами. Он разорвал г р а с с и разбросал его перед собой. Он очистил от травы участок размером с носовой платок в своем кармане, поскребывая землю пальцами. Он сломал ногти и проник глубже. Это была мягкая земля, мелкого помола. Он не знал, что размолотая и обработанная мягкая земля была унесена дождевыми потоками с края поля.

Он зарылся рукой, проложил себе путь в земле, чтобы найти камень. Он был еще более неистовым. Он убегал, когда лиса уходила, когда он находил камень и прогонял лису с ноги Орла.

Он почувствовал твердую гладкость. Маленькая яма, которую он выкопал, была темной, слишком глубокой, чтобы лунный свет мог проникнуть внутрь. Он начал скрести сбоку от того, что открыл, и почувствовал симметрию формы. Он подумал, что то, к чему он прикасался, было такого же размера, как бакелитовая крышка двухсотграммовых баночек с кофейным порошком, которые купила принцесса. Его пальцы скользнули от края фигуры к ее вершине, и он убрал еще больше налипшей земли, пока не нащупал первую из шести точек, образующих маленькую звездочку. Мина находилась в девяти дюймах от его ягодицы, погребенная под шестью дюймами почвы и корней. Это было то место, куда должна была попасть его рука, где давление было бы сконцентрировано, когда он поднимался и готовился бежать.

Голос, холодный и лишенный выражения, донесся до него из-за деревьев. "Время идет, мистер. Я бы подумал, что к этому времени ты уже сбежал.'

Когда голос растворился в темноте, мистер остался со звуком зубов лисы на ноге Орла, а в его волосах хрустел иней.

Первые лучи рассвета мягким пятном легли на холмы за деревней Лют.

Глава девятнадцатая

Низкое солнце позолотило долину. Золото было нарисовано на холмах и на голых деревьях. Блеск падал на поля и задерживался в траве и в мертвых стеблях чертополоха и амброзии; он гнездился на столбах виноградника и блестел на проволоках между ними. Маленькие яркие отблески света окрасили щетинистую спину свиньи, которая вышла из-под прикрытия деревьев, чтобы поискать мордой еду. Мягкость золота была нанесена на поля и леса и играла узорами на дыме, поднимающемся над деревнями-близнецами.

Дым в первых лучах солнца приобрел охристый оттенок, когда поднимался из труб и рассеивался. Солнце создавало ослепительные отражения в реке, где вода бежала по мелким камням между более глубокими заводями.

Джоуи Кэнн наблюдал за наступлением рассвета. Перед ним расстилалась долина. Он покачивался от усталости и моргал, пытаясь вычистить путаницу из своего разума.

Если он искал мистера, он смотрел на солнце, которое выжигало иней. Он мог быть терпеливым. Солнце поднималось все выше в небо, и тогда он видел Мистера, знал, как прошла для него ночь. Он сел на землю, вытянув ноги и дотянувшись до желтой ленты, и приподнялся на локте. Мужчины вокруг него тихо храпели, а собака лежала рядом с ними. Он думал, что мистер убежал бы в темноте, набрался бы смелости и пошел к реке, обманул бы его. Далеко слева от себя он увидел колонну пикапов и машин скорой помощи, медленно спускавшихся по извилистой дороге, и они остановились недалеко от деревни.

Он увидел, как из парадной двери уединенного дома дальше по дороге вышел старик, одетый в форменную шинель и кепку, символизирующую власть, и с топором в руке. На другом берегу реки, в другом доме, который был отделен от своей деревни, дети ворвались в дверь, и женщина заковыляла за ними на костыле.

Они пошли к мужчине, который сидел, склонившись, на старом бревне.

Взошло солнце.

Джоуи увидел Мистера и понял, что его не обманули. Над полевой травой он увидел согнутые колени мистера, его порванный пиджак, галстук, сбившийся набок у горла, и руки, которые держали его лицо, и волосы на голове. Улыбка появилась на губах Джоуи. Он сложил ладони вместе, и его крик нарушил покой, казалось, вот-вот рассыплется золотая пыль, которая упала на долину.

"Вам следовало бежать, мистер, пока было темно.

Ты был слишком напуган, чтобы убежать?'

Он резко проснулся. Он не знал, как долго он спал, или где.

"Что тебя остановило?"

Он задрожал. Дрожь пробежала по его телу. Он сидел, и ему показалось, что он падает. Он почувствовал, как его вес соскользнул, и протянул руку, чтобы удержаться. Его рука нащупала мокрую траву и перепачканную землю и скользнула в яму. На мгновение он не смог контролировать его скольжение. Он посмотрел вниз. Он вцепился в землю, в поисках опоры. Его рука была на полдюйма выше шести точек антенны, которые должны были взорвать мину. Его мышцы были напряжены... Он знал, где он был. Он узнал голос, но не мог видеть Канна. В животе у него заурчало от голода, а в горле пересохло. Рядом с ним, зубы скребли по кости. Он посмотрел вниз на шахту в маленькой выкопанной яме и увидел пятна грязи на зеленой краске. Он засунул руку себе под мышку, зафиксировал ее там. Ночью деревья вокруг рева реки образовали темную линию. Теперь сквозь них светило солнце. Он мог видеть каждую ветку, растущую из стволов деревьев. Река была в безопасности, в сотне шагов от нас. Мистер никогда не знал страха. Он вынул руку из подмышки, провел ею по животу и нащупал пистолет у себя за поясом. Затем он запустил руку под сиденье своих брюк и приподнялся. Он чуть не упал из-за негнущихся коленей. Он встал и начал массировать свои бедра, колени и лодыжки.

Когда он поработал над плотью, размял суставы и связки под кожей, он встал в полный рост, выгнул спину дугой и вытянул руки. Он бежал - возможно, он закрывал глаза - к деревьям у реки. Мысленно он расставил коробки по местам. Он бы побежал к реке. Дорожка из серого камня вела от реки к деревне, где он должен был найти машину; у него был PPK

Пистолет "Вальтер". Он приготовился. Он думал, что досчитает до десяти, а потом убежит. Ему не следовало этого делать, но он посмотрел на землю между собой и рекой. Каркас с костями был выбелен добела, был вычищен на солнце, как будто на нем была свежая краска. Сквозь грудную клетку проросла трава...

И голос вторгся еще раз.

"О чем вы должны думать, мистер, так это о том, когда это произойдет: ваш первый шаг, или ваш последний, или один из промежуточных шагов. В начале, в конце или между ними - ты не знаешь, не так ли? И ты не знаешь, закричишь ли ты, как кричал Орел.'

После того, как он увидел первый скелет, мистер насчитал еще шесть. Некоторые лежали на спине, некоторые на боку, а другие просто рухнули, как будто у них подогнулись колени и головы упали вперед. Два остова из белой кости находились прямо между ним и рекой.

Еще трое были справа, а двое - слева.

Для них не было образца. Должен ли он бежать кратчайшим путем, петляя влево или вправо, или зигзагом? Он уставился на кости.

"Давай, мистер, беги. Беги, чтобы я мог слышать твой крик.'

Его ноги были негнущимися, мертвыми. Он не мог сделать этот шаг.

Мистер остановил подсчет. Ему не хватило последнего номера. Ветер играл с травой, покрывавшей землю, и шевелил мертвые темные стебли сорняков. Он услышал крик ворон над собой и скрежет лисьих челюстей о кость ноги. Он был налит свинцом. Свет и тепло были на его лице. Он стоял один в поле.

"Боже, вы меня разочаровываете, мистер. Неужели страх настолько силен?'

Они проснулись, они разделились. Для Мэгги Болтон земля не сдвинулась с места, но шасси синего фургона сдвинулось.

Они делали это три раза. Она позволила Фрэнку сделать то, чего не было позволено ни польскому мальчику, ни молодому арабу. Она не смогла бы сказать, какой из трех раз был лучшим, но она могла бы рискнуть, какой из них был худшим. Ей шел сорок восьмой год.

Для нее это было в первый, второй и третий раз - и другого не будет. Она сомневалась, что даже пятнадцатилетний подросток, находящийся в состоянии течки, предпочел бы потерять девственность на заднем сиденье синего фургона, на подстилке из пальто и пледов, рядом с новым ведром. Если бы это было с кем-нибудь из мужчин на Воксхолл-Бридж-Кросс - они достаточно старались - кровать обошлась бы им, по крайней мере, в двести пятьдесят фунтов в отеле Вест-Энда. Фрэнк Уильямс лежал рядом с ней, и щетина на его щеке покалывала ее грудь.

"Так вот из-за чего весь сыр-бор?"

"Ты, Мэгги, потрясающая дурочка".

"Я так не думаю - ты, конечно, не такой".

Он отвернулся от нее. Повернувшись к нему спиной, она оделась... С Джоуи было бы лучше. У него были гладкие руки и длинные пальцы, но он не предложил. Она застегнула свой лифчик. Свет непрозрачно сочился через задние окна фургона, и она обнаружила свои трусики на ребристом полу фургона. Они были порваны - когда он их сорвал. Она влезла в них, и в свои колготки, и натянула джинсы.

Она хотела быть одна в своей постели. Она задавалась вопросом, будет ли он рассказывать о ней людям в каком бы баре он ни пил, попадет ли ее имя в список.

"Ну, давай, продолжай в том же духе".

"Продолжать с чем?"

"Присмотри за своим заключенным - выясни, что происходит".

"Ты великолепна, Мэгги - не навреди себе".

"Я женщина средних лет и так отчаянно нуждаюсь в этом, что я оригинальная "изи лэй". Не волнуйся, я благодарен

- ты излечил мое любопытство.'

"Я думал, что у нас может быть будущее".

"Из Боснии ничего хорошего не выходит - никогда не было и никогда не будет. Избавься от них.'

Она указала за спину. На колесной арке, тщательно сбалансированные, лежали три завязанных узлом презерватива. Она натянула блузку и свитер, затем вытащила анорак из-под него. Она открыла металлическую коробку и достала видеокамеру и сломанный штатив. Он надевал свой жилет, который часто стирали, и на нем красовался выцветший дракон. Она достала мобильный телефон из встроенного в чехол зарядного устройства. Его носки, сползавшие на ноги, были протерты на пятках. Она подсоединила кабели телефона к видео. Надев ботинки, он схватил презервативы и наклонился , чтобы поцеловать ее. Затем он пошел проведать своего заключенного, а Мэгги достала из фургона видеокамеру, штатив и мобильный телефон,

Она прошла несколько шагов по дорожке, которая была огорожена желтой лентой. Она нашла выгодную позицию. Она задавалась вопросом, будет ли она другой, когда вернется в "Башни Чаушеску", узнают ли это люди, с которыми она работала. "Знаешь что, я думаю, что эта дразнящая сучка наконец-то раздвинула ноги... Я думаю, наконец-то у нее получилось." Она установила треногу, затем поискала камни внутри ленточного ограждения и прикрепила их к ножкам треноги. Было бы лучше, во всех трех случаях, если бы она думала о Джоуи Кэнне. Она прикрутила видеокамеру к головке штатива. Она так и не дозвонилась до Джоуи Кэнна. Она держала мобильный телефон в руке, отступила назад, чтобы позволить ветру зацепить штатив и камеру, и она была довольна, что изображение будет устойчивым. На нем не было униформы, но она не могла сбросить свою ... Она никогда бы не добралась до него. На трассе Фрэнк оживленно беседовал с командой по разминированию, люди в бронежилетах и шлемах с козырьками казались гротескными.

Ветер донес до нее ровный тон выкрикнутого голоса.

"Я думаю, что страх еще хуже, мистер. Каждая минута, которую вы откладываете, бегство, будет усложнять задачу, мистер. Я хочу видеть, как ты бежишь, мистер, и я хочу слышать, как ты кричишь.'

Она посмотрела на залитую солнцем долину... За заброшенным виноградником, на полпути между линией деревьев и рекой, вдали от желтой ленты, посреди обширного поля стояла Цель номер один. Вороны кружили над ним. Рядом с ним было тело Цели номер два, а рядом с ним - пятно какого-то цвета, которое она не смогла идентифицировать. На ее взгляд, все это было так красиво...

Джоуи привел ее туда... такой красивый и такой жестокий.

Она никогда не достучится до него.

Она навела камеру и набрала номер.

Пятеро мужчин неуклюже продвигались вдоль небольшого промежутка между линией деревьев и желтой лентой. Фрэнк был впереди них, ничем не обремененный. В конце очереди была немецкая овчарка на веревочном поводке, крупнее Насира и старше.

Когда они подошли ближе, Джоуи посмотрел им в глаза.

Чувствовалась усталость, отупение, которые соответствовали медленной скорости их приближения. На них были уныло-серые комбинезоны и тяжелые ботинки, толстые бесформенные жилеты с отворотом, который свисал на половые органы, и луковичные шлемы с поднятыми забралами из немытого плексигласа. Они несли тонкие металлические щупы и садовые ножницы, а у одного была маленькая ручная пила. У другого на плече висел металлоискатель, а у того, кто держал собачью веревку, под мышкой был рулон желтой ленты.

Насир, рычащий, был уведен Мухсином обратно в деревья.

Фрэнк представил их друг другу.

Бригадир спросил Джоуи - на хорошем английском - о его оценке.

Джоуи нахмурился. "Двое мужчин, оба граждане Великобритании, отправились на поле незадолго до десяти часов прошлой ночью. В одну минуту одиннадцатого мина была взорвана беглецом, ближайшим ко второй цели, как мы его называем. Он немного поревел, затем затих После полуночи, Цель номер два начала говорить, но цель номер Один застрелила его. Цель номер один - одинок. Он чуть не сдвинулся с места на рассвете. Он встал и приготовился к движению, но затем передумал.

Он не двигался с тех пор, как встал.'

Он ненавидел повторять каждое слово бригадиру. Мужчина вошел в свое пространство, остальные с ним и их собака.

"Итак, - сказал бригадир без энтузиазма, - у нас есть один труп и один невредимый человек - это верно?"

"Правильно. Какова плотность шахт?'

"Мы не знаем. Мины устанавливались в долине в течение почти четырех лет, но это не было спорной линией фронта. Здесь нет заградительного минного поля. Когда-то у того, где они были похоронены, должна была быть цель, но время и, главным образом, дождь, изменят это.

Они могут быть где угодно. Их может быть десять, сто или пятьсот. Мы всегда должны исходить из того, что нам придется работать через скопление мин.'

"Вы используете собаку?"

"Я думаю, что нет. Собака слишком ценна. Если бы пострадавший был все еще жив, то на нас оказывалось бы большое давление, чтобы мы действовали быстрее. Я думаю, мы не используем собаку.'

"Чем ты занимаешься?"

"Мы делаем коридор шириной в полтора метра", - сказал бригадир. "Это происходит очень медленно. По моей оценке, до него сто тридцать метров, это работа целого дня... Этот человек - преступник? Он застрелил человека, который был с ним, вы это сказали?'

Фрэнк тихо сказал: "У него есть по крайней мере одно оружие с полным магазином. У нас есть заключенный. Заключенный сказал, что в их машине было два огнестрельных оружия. Я обыскал автомобиль, и в нем нет огнестрельного оружия. Сколько бы выстрелов он ни использовал для убийства, у него есть второе огнестрельное оружие, PPK Walther, с полностью заряженным магазином.'

Джоуи сказал: "Человек, который мертв, адвокат, не стал бы прикасаться к оружию. Какой бы план вы ни составили, вы должны исходить из того, что Цель номер один вооружена.'

"Вы знаете о разминировании?" - спросил бригадир.

Джоуи сказал, что он этого не делал.

"Необходимо быть очень осторожным. Мы концентрируемся только на работе. Мы становимся на четвереньки и исследуем. Все наше внимание приковано к земле в нескольких сантиметрах перед нашими телами. Мы носим средства индивидуальной защиты, но от них мало пользы человеку, который подрывает мину. Второй мужчина или третий, если он находится в нескольких метрах от вас, воспользуется преимуществами одежды. Есть полный бомбовый костюм из Канады, но он весит тридцать килограммов, и вы не можете работать в нем, не на коленях. У вас в поле зрения преступник, вооруженный беглец... Вы думаете, я должен попросить своих людей подползти к нему - и забыть, что он преступник, вооруженный, скрывающийся - и прощупать мины, и никогда не смотреть на него? Я не могу.'

"Я не критикую тебя", - сказал Джоуи.

"Если бы он не был вооружен, если бы это было доказано, если бы он подавал явные признаки того, что хочет сдаться, тогда я бы передумал". Бригадир пожал плечами.

'Если бы он сбежал, каковы были бы его шансы подорвать мину?' - Спросил Джоуи.

"Это было бы в руках Божьих".

"Он не сломлен, пока нет", - сказал Джоуи. "Он будет".

Они ушли, забрав с собой свои ножницы, зонды, металлоискатель, рулон желтой ленты и свою собаку. Всходило солнце и заливало поля долины. Они поплелись вдоль линии деревьев, и Фрэнк оказался рядом с бригадиром. Джоуи думал, что это было так, как он хотел, чтобы это было. Он улыбнулся четверым мужчинам, которые были с ним, но никто не поймал его взгляда.

Он сел, Собака Насир подошла к нему. Она лежала у его ноги, и его приподнятое колено отбрасывало на нее некоторую тень. Четверо из Sreb немного сбились в кучку и сели поодаль от него. Перед ним, охваченный силой солнца, стоял мистер, и Джоуи не видел, как двигался ни один мускул его тела. Он бы ослабел, Джоуи знал это. Истощение, голод, жажда и подкрадывающийся страх перед окружающими его минами подорвали бы мистера. И тогда мистер сбежал бы... Он сложил руки рупором.

"Здесь были люди, мистер, у которых хватило мастерства добраться до вас и вывести вас, но я сказал им, что вы вооружены и убили, и кто вы такой. Они решили, что ты не стоишь риска. Все, что вам остается, мистер, это бежать и надеяться.'

Полдень...

... Судья Делич, отложив заседание до позднего вечера, выкатил Жасмину из "Мерседеса" к дверям бутика на Ферхадиджа, наклонил кресло над уличной ступенькой и втолкнул ее внутрь. Они больше не рассматривали витрины. Она знала, какой брючный костюм ей нужен, черный, профессионально сшитый из Милана.

Машина была оставлена на обочине, в зоне, где парковка запрещена, но полиция не стала вмешиваться в черный Mercedes. А на холме, над рекой, рабочие перебирались через свой дом и разбирали его.

... пожарные натянули веревку, положились на крюк, чтобы удержаться, и вытащили тело на крутой, покрытый камнями берег Миляцки. С него капала вода, когда его вытащили на берег. Вокруг белоснежной шеи тела была золотая цепь. Пожарный потрогал его и прочел надпись на перекладине: "Дорогому Энверу, с любовью, с засечками". Он вытер руки о комбинезон и включил рацию.

... Исмет Мухич сидел в своей квартире с задернутыми шторами, мрачным выражением лица, его мир рухнул, и ждал телефонного звонка. И пока он ждал, он проклинал тот день, когда человек с Зеленых переулков в Лондоне позвонил ему, чтобы убедить принять незнакомцев, стремящихся сделать ему деловое предложение.

... Никки Горников отсыпался после ночного путешествия в своей собственной будапештской кровати, а Марко Тарди дремал в римском транзитном зале перед тем, как был вызван вспомогательный рейс в Палермо, а Фуат Сельчук храпел в салоне первого класса рейса Austrian Airlines в Дамаск.

Пройдя каждый своим путем, вернувшись в свои базовые лагеря, каждый из них поклялся, что они - поодиночке или коллективно - никогда больше не будут иметь дела с Альбертом Уильямом Пэкером. Он был мертвым мясом, с таким же успехом его можно было повесить на крюке мясника.

... Моника Холберг, забросив свой стол и экран компьютера в здании Unis, вошла в атриум отеля Holiday Inn, подошла к стойке администратора и увидела свое письмо в ячейке для хранения ключей.

Она попросила, чтобы ей его вернули. Она разорвала его на мелкие кусочки и отдала клочки обратно клерку, чтобы тот выбросил их в мусорное ведро за стойкой. Когда она толкнула двери отеля, она почувствовала, что на нее обрушивается катастрофа. Это было то же чувство, которое она испытала, вернувшись в свой дом в Ньюсфорде, на острове Флакстодойя, когда ей сказали, что ее брат повесился в хлеву для скота.

... мужчины и женщины из Sierra Quebec Golf стояли вокруг экрана компьютера Гофа на центральном столе и в изумлении смотрели, лишившись дара речи, на изображение, представленное им.

... старший детектив-инспектор потянулся к своему телефону, чтобы сделать обычный звонок, и обнаружил, что его линия отключена. Он поднял глаза и увидел, что зона открытой планировки, где он работал на верхнем этаже офисов Национального отдела по борьбе с преступностью в Пимлико, была пуста. В тот момент, когда первая капелька пота выступила у него на шее, он услышал, как дверь позади него распахнулась, и чьи-то руки легли ему на плечо и воротник, и его подняли со стула.

... взглянув на часы, чтобы убедиться, что его звонок совпал с событиями двумя этажами ниже, командир Национального отдела по борьбе с преступностью позвонил личному секретарю министра. "Я думаю, что теперь мы в состоянии поделиться. Гнилое яблоко выброшено из ведра ". Затем он поговорил с автопарком и сказал своему водителю, в какое время они отправятся на таможню.

... Кларри Хиндс сказала своей дочери убираться домой и перестать ныть, а юный Сол выключил экран последнего компьютерного диска и восхитился своей удачей в том, что его выбрали, и Микшер ждал звонка, чтобы предупредить его об обратном рейсе, чтобы он мог послать Угря ему навстречу, а по всей столице мужчины, которые занимались бизнесом и продвигали бизнес, ворчали на неудобства, вызванные отсутствием мистера.

... солнце ярко освещало долину Буница.

Это обожгло его лицо и руки. Это жгло ему глаза, отражаясь от травяного ковра.

Мистер знал, что ему нужно оставаться на ногах. Если бы он соскользнул на утоптанную землю под своими ботинками, то он никогда бы больше не поднялся, никогда бы не побежал. Пот стекал по его волосам, по лбу, в глаза и делал их умными. От пота, заливавшего его глаза, деревья на берегах реки танцевали и затуманивались. Если бы он обернулся, то увидел бы Канна, и крики ранили бы глубже. Он пытался смотреть прямо перед собой, на темные заводи реки и разделяющие их серебристые волны. Если бы он посмотрел вниз, то увидел бы яму, которую выкопал, и шахту. Каждый раз, когда голос насмехался над ним, холодно поддразнивая, мучая и истязая, страх был сильнее. Мистер не знал, сможет ли он уничтожить страх. Позади него была лиса.

На лодыжке и голени Орла не осталось мяса; его зубы соскребали голую кость. Он начал считать, но знал, что, когда дойдет до десяти, он изменит цель на сто, а затем на тысячу. Он не мог выставить ноги перед собой и пуститься наутек.

Высокое солнце палило на него, и пот струился по нему, и сила исходила от него.

"Это дуэль".

Они встретились у брода. Вода над камнями была слишком высокой, слишком быстрой, чтобы старик мог ее пересечь.

"Это глупые разговоры", - отозвался Хусейн Бекир.

"Ты говоришь, что это глупо, потому что ты не читал книг. Это потому, что ты, как старый дурак, не умеешь читать книги?'

"Я умею читать".

Драган Ковач самодовольно скривился. "Тогда, возможно, ты, как старый дурак, забыл, что читал, или забыл, что говорил тебе твой учитель в школе. Это вошло в историю послушай, старый дурак - в истории есть истории о дуэлях. Чемпионы сражались в одиночном бою, мужчина против мужчины, до смерти или пока один из них не покорится.'

"Это идиотские разговоры".

"Ты никогда не слушаешь, я разговаривал с бригадиром разминировщиков. Они говорят со мной, потому что я человек опытный и важный. Они разговаривают с тобой? Это то, что Ли говорит мне, бригадир. Это похоже на времена Бан кулина, или когда Великий хан пришел с востока, или на времена короля Стефана Твртко, или когда Мехмед прибыл с юга и началась тирания мусульман. Споры разрешались в единоборстве, до смерти или капитуляции.'

Хусейн сплюнул на землю.

Драган настаивал: "Вот почему бригадир вернулся сюда, чтобы расчистить ваши поля - не то чтобы ты, старый дурак, когда-либо их обрабатывал".

"Этой весной я посажу свой новый яблоневый сад, пятьдесят деревьев, и я буду здесь, чтобы собрать первый урожай... Ты серьезно, это дерьмо насчет единоборств?'

"Это то, что сказал бригадир".

"Я этого не понимаю". Хусейн устало покачал головой.

"Потому что ты старый дурак и не слушаешь.

Бригадир - умный человек, поэтому он доверяет мне. Преступник из Британии, страны мистера Барнаби, приехал в нашу страну по какой-то коррупционной причине. За ним следит британская таможня, наши люди и международная полиция. Он бежит от них, и с ним его адвокат. Они сходят с дороги и спускаются по холму...'

"Где мой зять мертв", - мрачно сказал Хусейн.

"И отправляйся в поле. Адвокат взрывает м и н е... '

"Я слышал, как он кричал - как дети в аду".

"... взрывает мину. Преступник стреляет в него.

Поскольку у преступника есть пистолет, и он убил, саперы не двинутся с места, чтобы добраться до него. Это нравится таможеннику. Его зовут Джоуи

... '

"Это глупое название", - усмехнулся Хусейн. "Как имя девушки".

"Не перебивай, старый дурак. Он молод, является младшим, он ничто. Преступник - большой человек. Это не было бы соревнованием, единоборством, если бы они были в Лондоне. Но их нет, они здесь - а преступник на минном поле и...

Хусейн торжествовал. "Который заложил твой народ, который загрязняет мои поля".

"И минное поле делает их равными. Джоуи насмехается над ним, что он боится бежать через поле, рисковать, проходя через мины. Если преступник не осмеливается бежать, его дух покидает его, тогда он теряет достоинство...'

Пока они препирались, давние друзья -

Хусейн Бекир и Драган Ковач - смотрели на поля. Рядом с ними разминировщики работали в своих заклеенных коридорах, склонившись над своими зондами. Вдалеке, трудно различимый в солнечном свете, стоял одинокий мужчина, и вокруг него была пустота.

"Кого волнует достоинство на минном поле? Неужели Лайла?

Сделал ли мой зять?'

"Сделал ли первый мастер? Ты рассказал ему об упавшем столбе, ты послал его починить его, и он никогда больше не будет ходить... Достоинство для преступника - это все. Отправляйтесь в Мостар, найдите Тулу и Стелу, достоинство - это единственное, что у них есть. Если они унижены, показывают страх, умоляют о пощаде, тогда у них ничего нет. Этот человек, там... Он пытается сохранить свое достоинство, а молодой человек пытается отнять его у него. Полиция может застрелить его, но тогда он умрет достойно и счастливым, и он станет легендой. Хочет ли он, чтобы его помнили за его достоинство или за его страх, который заставил его сдаться? Это тонко, но вам этого не понять. В данный момент он не знает, что делать...

Я верю, что он страдает.'

"Я думаю, что это глупые разговоры". Снова Хусейн Бекир сплюнул.

"Когда человек находится на минном поле, что для него значит достоинство?"

Изображение на экране было пастельного, размытого цвета. Мистер в своем костюме стоял в поле. В пользовательском зале Sierra Quebec Golf команда, за исключением SQGI2, стояла за спиной Гофа. Их рабочие места были заброшены, столы завалены документами и фотографиями. Над единственным прибранным местом, где компьютер был выключен, висела табличка: "НЕ могу сделать - СДЕЛАЮ". Картина, представшая перед Гофом, опутала их, и ни у кого не хватило воли вырваться из нее.

Изображение было их целью.

Всем им предстояло свернуть бумажные горы, но работа была отложена, как только поступил звонок с Воксхолл-Бридж-Кросс, и SQG8 была вызвана к компьютеру Гофа, пошуршала клавишами, нашла сеть и загрузила картинку. Гоф не смог бы, потому что был слаб в новой науке, но SQG8 был волшебником. Их работа в то утро и после обеда должна была привести их на заключительные стадии планирования рейдов, которые должны были обрушиться на дома Миксера, двух Карт, Угря, который управлял грузовик и склад, где находился грузовик - "Босния с любовью" - в гараже. В намерения Гофа входило, что, когда мистер вернется, он обнаружит, что его организация разрушена, ведется микроскопическое расследование, а его помощников одолевают сомнения ... Но работа по планированию была прекращена. Этот образ очаровал их. Угол камеры никогда не менялся, и объектив никогда не увеличивался. Это был бы стоп-кадр, если бы не редкие взмахи ворон и шум облаков на ветру.

Мистер не пошевелился. Казалось, он не перенес свой вес с правой ноги на левую, он не вытянул руки, чтобы потянуться или согнуться, его рука не потянулась ко лбу, чтобы вытереть его. Дождь барабанил по окнам, выходящим на Лоуэр-Темз-стрит, но ливень не был для них реальностью. Солнечный жар на голове и плечах мистера был реальным; они могли это почувствовать. Поскольку Гоф раскурил свою трубку, в вопиющее нарушение внутреннего указа, сигареты были включены, и SQG4 выпускал дым от маленькой сигары. Комната была забита. Они наблюдали за мистером, и каждый в своих мыслях проигрывал свою дилемму и задавался вопросом, что бы они сделали, столкнувшись с его ситуацией. Крики, тонкие и металлические, раздававшиеся из динамиков рядом с компьютером Гофа, заставляли их извиваться, но все они были наркоманами.

Дверь открылась. Головы на мгновение повернулись. Взгляды, брошенные на незваных гостей, выдавали их чувства. Главный следователь представил командира Национального криминального отдела. Среди них были такие, и Гоф мог бы возглавить, которые подошли бы к стенам и резко сорвали листы, на которых было изображено колесо повозки в Китае, и планы следующей программы рейдов, но их удерживал экран.

Корк произнес нараспев: "Я подумал, вам следует знать, что сегодня днем офицеры CIB3 вошли в офисы Национального отдела по борьбе с преступностью и арестовали старшего инспектора, который был основным источником утечки информации о расследовании дел Альберта Уильяма Пэкера. Утечка устранена. Я проинструктирован - да, проинструктирован - соответствующим министром Короны, что мы сотрудничаем, делимся с командующим и его людьми плодами нашего расследования. Мне сказали, что, объединившись, мы неизмеримо увеличим шансы на успешное судебное преследование Пэкера и развал его империи.'

Если его и услышали, это не было показано; глаза команды оставались прикованными к экрану.

"Первоначально я намереваюсь прикомандировать одного из SQG к криминальному отделу, и чтобы вы пригласили сюда одного из их опытных офицеров, и чтобы вас приветствовали. Когда Пакер вернется, все ресурсы обеих организаций будут направлены против него. Упаковщик, он возвращается? У нас есть рейс?'

Гоф указал на экран. Неохотно SQG3 и SQG9 отошли в сторону и позволили злоумышленникам занять небольшое пространство за креслом Гофа. Директор по информационным технологиям и командир вытянулись вперед.

"Боже милостивый, это случайно не Пакер? Где он?'

"Он в поле, коммандер, он стоит в поле", - сказал Гоф с сухой вежливостью. "Он стоит в поле, и прямо сейчас его мысли далеки от покупки авиабилета. Поле находится в долине, которая находится примерно в десяти милях к юго-юго-востоку от Мостара.'

"Почему? Почему он стоит в поле?'

"Это не обычная сфера. Его не засевают пастернаком или картофелем. Его урожай - шахты. Он на минном поле. Откуда он знает, что находится посреди минного поля? Он знает, потому что Арбутнот - Орел, наша Цель, Дважды наступил на одного и теперь мертв. Он пойман, в ловушку, на минном поле, и его маленький разум работает сверхурочно.'

- А как насчет спасения?' Голос командира был хриплым. "Разве нет обученных людей, которые могут вывести его?"

"Это долгая история/ Гоф уклонился от ответа. "Слишком долго на данный момент

... Это Арбутнот.'

Подбородок командира и челюсть старшего офицера по расследованию находились на плечах Гофа, когда он показывал им труп, и они вглядывались в темный силуэт в траве, который был маленьким, незначительным и уменьшался из-за масштаба полей.

"Что это?" - спросил я. Ноготь командира заменил ноготь Гофа. Точка, которую он выбрал, была за пределами фигуры стоя и близка к фигуре лежа. Под его ногтем была красноватая клякса, неясного цвета.

"Не знаю", - сказал Гоф.

"Что ж, займись этим".

Гоф заколебался и покраснел. "Это немного выше моего понимания".

"Должен ли я позвонить своей внучке и попросить, чтобы ее перевезли сюда?"

SQG8 вошла сама, опустилась на колени рядом с ногой Гофа и поработала мышью. Она выделила красноватую каплю, щелкнула и увеличила, подтащила ее ближе и четче.

Корку не было необходимости говорить. Они все могли видеть то, что видел он. Корк выпалил: "Господи, это чертова лиса... Что в нем есть? В нем есть кость. Он чистит свои окровавленные зубы о кость... Что это на конце кости? Я не хочу верить в то, что я вижу. Это туфля. Это ботинок Арбутнота. Лиса съела его окровавленную ногу, всю, кроме того, что в ботинке... Христос всемогущий.'

Дым от сигарет и маленькой сигары, а также от трубки Гофа поплыл над экраном. Зум исчез, затем SQG8 взял центральную точку спины мистера, и его потянуло, дернуло ближе к наблюдателям. Они могли видеть серебристые струйки пота на его висках.

Голос раздался из динамиков. Они были невероятно тихими, когда слушали.

"Вы собираетесь бежать, мистер, или вы собираетесь умолять о помощи, чтобы прийти и забрать вас?" Позволь мне рассказать тебе о мольбах. Сначала выброси пистолет, затем разденься, сними все до последнего стежка, затем умоляй. Ты голый и умоляешь, и весь мир знает, что ты конченый и неудачник... или ты бежишь. Это ваши варианты, мистер... Давай. Давай.'

Голос исчез. Легкий ветерок повредил микрофон камеры.

"Кто это?" - рявкнул командир.

"Его зовут Кэнн, он SQG12", - решительно сказал Гоф.

"Он наш самый младший исполнительный директор".

"Это пытка, психологическая пытка", - отрезал Корк.

"В чем его проблема?" Он бросает ему вызов рисковать своей жизнью на минном поле. Пакер - настолько, насколько это, черт возьми, не имеет значения - находится под стражей, если вам есть в чем его обвинить. То, что ты делаешь, непристойно. Даже у Пэкера есть права. Я никогда не одобрял такое поведение. Все, что я санкционировал, было слежкой.'

"Тогда вы не знали своего человека", - сказал Гоф. "Чего вы хотели, мистер Корк? Вы хотели комплексного юридического процесса или устранения нашего целевого? Я думал, что знаю, чего ты хочешь.'

"Уберите его. Это приказ, мистер Гоф. Убрать запрет.'

"Проще сказать... Если вы не заметили, мистер Корк, то это поле, и эта долина, и Пэкер, и Кэнн находятся далеко от меня. Но я сделаю все, что в моих силах.'

- Это приказ, мистер Гоф.'

"Как вы думаете, мистер, сколько здесь мин?" - спросил я.

Фрэнк прислушался к безжалостному звону голоса Джоуи. Ему показалось, что плечи мистера там, на поле, были ниже, и он задался вопросом, были ли колени мистера близки к тому, чтобы подогнуться. Фрэнк приехал в Мостар и бросил своего заключенного в полицейской камере под наблюдением СМПС, а затем купил в супермаркете холодную еду и воду. Он вернулся на вершину холма, затем звонок по телефону Мэгги заставил его спуститься по тропинке с едой и водой мимо скелета несчастного, который по указанию из Лондона зацепился за провод мины PMR2A. Мужчины стояли спиной к Джоуи Кэнну. Он присел на корточки рядом с ними и слушал, что ему говорили, пока они ели и пили. Фрэнк Уильямс был профессиональным полицейским, и он верил в строгость правоохранительных органов и в процедуры уголовного кодекса. Он выслушал Анте, их представителя, а затем отрывистые замечания Салко, Фаро и Мухсина, у которого в руке был намотан собачий поводок. Он видел изображение на мониторе с видеокамеры и слышал насмешливый крик на другом конце долины. То, что он видел и слышал, было пародией на правосудие, каким он его знал. Когда они закончили, сказали, что хотели, он подошел и встал позади Джоуи Кэнна, принес хлеб, сыр, яблоко и то, что осталось в бутылке с водой.

Голова не была повернута, глаза были прикованы к спине в темном пиджаке, который возвышался над затуманенным зноем полей.

"Ты меня слушаешь?"

"Я тебя слышу".

"Лондон хочет, чтобы ты убрался".

"Неужели они?"

"Указание, которое должно быть передано вам, было дано лично мне Дугласом Гофом, действующим от имени Денниса Корка, главного офицера по расследованию. Не завтра или послезавтра, а сейчас. Выйти и уволиться.'

"Это то, что он сказал?"

"То, что ты делаешь, - варварство. Мэгги подстроила видео, и оно воспроизводится на мобильном. Они смотрят это в Лондоне. Они знают, что ты делаешь, и, как и я, им противно твое корыстолюбивое высокомерие. Ты опускаешься до его уровня, мистера, возможно, опускаешься ниже него. Если ты не веришь тому, что я тебе говорю, выходи и завязывай, тогда воспользуйся своим мобильным и позвони своему Гофу. Продолжай.'

Джоуи переместил свой вес и снял мобильный с пояса. Он достал его из потертого кожаного футляра, откинул заднюю крышку и вынул батарейку. Батарейка перекочевала в его нагрудный карман, а мобильный телефон был прикреплен обратно к поясу.

Фрэнк заговорил стальным голосом: "Те люди, которые стоят за тобой, они называют тебя Назир. Они дали тебе собачью кличку

... Мухсин сказал вам, что Насир Орич, защитник Сребреницы, их военный лидер, был героем. Салко только что рассказал мне, что, когда город пал, люди бесчинствовали и мародерствовали в последние часы перед приходом сербов, и они обнаружили склады, доверху забитые безвозмездной едой, но это были не бесплатные подачки. Это было для продажи на черном рынке, и это было преступлением... Анте рассказал мне, что Насир, которого правительство вывело в Тузлу перед падением Сребреницы, возглавлял колонну из ста семидесяти человек, которые пробились через сербские позиции, чтобы соединиться с прорывающимися боевиками, в рукопашной схватке, несмотря ни на что, и это был героизм... Фаро говорит мне, что сегодня Насир Орич - богатый человек, неплохой для бывшего полицейского телохранителя, у него ресторан, приносящий доход, на озере в Тузле, и он не хочет говорить об источнике стартовых денег.'

"Почему они называют меня Назиром?"

"Героем была только одна его сторона. Другая его сторона была... хорошим человеком и плохим убийцей. Вот какую неразбериху порождает это место, и у тебя все плохо получается.

Итак, я говорю тебе сейчас, я не хочу в этом участвовать, ни Мэгги, ни они... Я оставляю тебе еду? Мы не хотим участвовать в том, что вы делаете.'

"Он не ест, поэтому я не ем". Теперь он повернулся.

Фрэнк увидел мальчишескую искренность, озарившую его лицо, и улыбку. "Я собираюсь победить, ты знаешь. Он проигравший, я победитель.'

"Какой ценой?" - кисло спросил Фрэнк. "Какой, черт возьми, ценой?"

Улыбка сползла, хмурый взгляд был над большими очками. "Мне нужно от тебя только одно одолжение.

Пожалуйста, попроси их, чтобы собака осталась со мной. Я привезу его обратно в Сараево, живым и невредимым, это обещание, но я был бы признателен, если бы смог удержать его. Еда и вода подойдут для собаки, если нет ничего лучше.'

Это была всего лишь собака. Фрэнк отправил запрос. Всего лишь еще одна собака. Фрэнк ушел с четверкой Sreb. Прежде чем уйти в гущу деревьев, он остановился и посмотрел. Джоуи накормил собаку хлебом, затем налил ей в рот воды. Он начал идти, торопясь догнать идущих впереди него людей, и солнце осколками упало между деревьями.

Это был мягкий призыв. "Поблагодари Мэгги за то, что она сделала для меня - передай ей мою любовь".

Он был слабее.

Солнце светило мистеру в спину. Улыбка исчезла с его лица, и это принесло небольшое облегчение. Он стоял и не двигался. Он бормотал цифры, но в них не было ни последовательности, ни ритма, и у него не было целевого номера. Числа были случайными, решение было отложено. Он не знал, который час, но сила солнца сошла с его лица и с макушки головы и теперь была у него на спине.

Он тонул.

Цифры в сотнях, десятках и тысячах заполонили его разум. Когда он потерял их, они ускользнули от него. Затем он подумал о Канне. В перерывах между перебором цифр я увидел лицо Канна.

Большие очки, широкий лоб, вьющиеся волосы без расчески, маленький рот - клерк, разносчик бумаг в Sierra Quebec Golf. В этом возрасте он был бы немногим больше, чем стажером. Ребенок присосался к нему, как пиявка. Почему? Мистер мог купить полицейских, и судей, и банкиров, и государственную службу, и... Какова была цена Канна? Мелочь, десять тысяч, карманные расходы, пятнадцать тысяч, достаточно для первоначального взноса за квартиру. Орел сказал: "Знаешь, о чем я беспокоюсь?"

Я серьезно, теряешь сон из-за? Однажды ты перегибаешь палку - понимаешь, что я имею в виду - заходишь слишком далеко. Я беспокоюсь... Бедный старый Орел, старый добрый мальчик, и снова прав, всегда. Он больше не мог видеть деревья у реки, потому что на них отражалось солнце, а его глаза слишком устали, чтобы сфокусироваться на них. В голосе Канна не было уважения, когда он кричал. .. Он не знал, сколько еще сможет стоять и не двигаться. Если бы его избили и он стал бы умолять, это было бы скоро.

Он ускользал.

Он играл в игру с человеческим разумом и с человеческой жизнью.

Джоуи был наедине с собакой. Он накормил его хлебом и сыром, и яблоком, чтобы мякоть хрустела, и всей водой, которая у них осталась. Он слышал рокот двигателя фургона, когда тот отъезжал от трассы, и пикапы. Иногда до него доносились голоса, приносимые ветром, саперов, работавших на трассе у реки, но они были немногим громче шепота, и он не мог их различить.

Он сказал псу, которого назвали в честь героя и убийцы: "Меня не беспокоит, Насир, если я окажусь с ним в грязи и буду драться грязнее, чем он умеет. Он проигрывает, я выигрываю. Чего я хочу, так это держать его в своих руках и сокрушить его. Он всегда выигрывал, я всегда проигрывал, но не здесь. Ты можешь это понять, Назир?'

Его голова затряслась, голод и жажда усилились, и он не мог откашлять слюну, которая текла по его языку.

Перед ним, на солнечном свету, мистер Фелл.

Джоуи прохрипел свой крик: "Не обманывай меня, ублюдок. Не умоляй, не плачь. Встань... '

"Встань, ты, мошеннический ублюдок. Я хочу, чтобы ты бежал, бежал среди шахт, и я хочу, чтобы ты кричал.

Вставай.'

Звук в динамиках померк и затерялся в потоке машин на Лоуэр-Темз-стрит; изображение угасало. SQCH сказал, что в мобильном телефоне сел аккумулятор или разрядился блок питания камеры. Она отметила, что была удивлена, что камера и мобильный телефон, оставленные мисс Болтон на наблюдательном пункте, когда она уходила, как было приказано, прослужили так долго. Все они в комнате смотрели, не прощая, на Дуги Гофа.

"Не говори этого, ты не обязан мне говорить. Я беру на себя ответственность. Я думаю, что они собираются вступить в то, что эвфемистически называется ближним боем. Это будет уличная драка в канаве, Горбалс. Я спрашиваю себя, может ли Канн победить там, внизу - и тогда имеет ли значение, кроме как для Канна, кто победит, а кто проиграет? Боже, последи за ним.'

Последнее изображение на экране, перед бурей, было изображением лисы, уносящейся прочь с костью, и упавшего человека, пытающегося подняться.

Глава двадцатая

Небо было ясным, и ветер унес несколько облаков над холмами на востоке. В ту ночь над долиной будет еще один мороз, тот же легкий иней.

Но в последний час дня, когда солнце балансировало на гребне холма, оно все еще несло силу и дарило последнее ограниченное тепло. Она попала в спину молодого человека, который сидел в глинистой грязи на кроссовках, в грязи на джинсах и в пятнах грязи на куртке, и она отскочила от внутренней стороны линз его очков на его грязное, небритое лицо. Это придавало яростные цвета шерсти пса, который играл, грызя свой кулак. Он танцевал на плечах пожилого мужчины в поле, который пытался подняться, и потерпел неудачу, и попытался снова, и от его безуспешных усилий остались тени. Он жеманился над упавшим телом, но все еще обладал способностью поджаривать его плоть и поднимать от нее зловоние.

Солнце освещало заросшие сорняками поля, которые когда-то были вспаханы, и щекотало высохшие семенные коробочки сорняков, и питало цветочные коробочки, еще не готовые распуститься, и оно покоилось в конце дня на пастбищах и на костях телок и быков, которые паслись там, и оно просачивалось на столбы и проволоку, и на сгнившие корни виноградника, и оно раскинулось над участком земли, который однажды мог бы стать яблоневым садом. Солнце зашло, красный цвет сменился золотым, тени удлинились и ласкали ржавую раму брошенного трактора. Он сверкал на вздувшейся реке и отражал каждую волну через скрытые камни брода, и он ложил решетчатые отражения обнаженных ветвей деревьев на темные глубокие водоемы, где охотились форель и щука. Это ослепило глаза отставного сержанта полиции и уставшего от жизни фермера, одного на стуле на крыльце с бутылкой перед ним, а другого на бревне перед его домом с грубо скрученной сигаретой, свисающей с верхней губы.

Это мелькало на ветровых стеклах пикапов, которые везли людей вверх по холму в бронированных жилетах, шлемах с забралами, ботинках и с острыми стальными наконечниками. Когда солнце село, в долине воцарилась тишина, и мужчины, которые использовали молотки и дрели для ремонта своих домов, спустились со своих стремянок, а женщины, которые сплетничали, смеялись и выкрикивали оскорбления в адрес своих детей, в то время как их руки от жары загорели до орехового цвета, теперь поспешили снять белье с веревок, в последний раз подмести метлой пороги своих домов, закрыть двери и разжечь огонь.

Ночь обещала быть холодной, потому что небо над долиной было чистым, солнце утратило свое золото и стало сердито-красным.

Гребень холма на западе отрезал первый маленький кусочек от солнца.

Пришли призраки, сначала спектральные группы, маленькие тени. Оси их тачки скрипели из-за нехватки масла, и они проклинали тяжесть мешков, которые они несли, с лопатами и кирками на плечах. Лица призраков были молодыми, и они были одеты в полевую форму зелено-синего или боевого камуфляжа. Они разошлись по назначенным местам. Тишину вокруг них нарушил звон лопат, ударяющихся о закопанные камни, и глухой стук отбрасываемых в сторону комьев земли. Призраки были отравителями. Встав на руки и колени, они положили пластик, химикаты и металлические детали в вырытые ими ямы и открутили винты, которые заставляли яд действовать, и обложили яд землей и мелкими камнями, и засыпали ямы, выровняли землю. И призраки отмерили длину проволоки и использовали плоские формы своих лопат, чтобы вбить колышки, к которым проволока будет натянута и привязана. Позже пойдет дождь и смоет призраков, и потоки ила унесут яд с лесных тропинок и перед бункерами, из ворот и путей, и потоки заберут яд и рассеют его случайным образом, без формы, по полям - и призраки исчезнут.

Солнечный луч, проглоченный гребнем холма, придал долине спокойствие. Теперь было слишком низко, чтобы найти проволоку, над которой росла трава для защиты.

Золото исчезло.

Он знал, что это будет его последняя попытка.

Мистер перенес свой вес на руки. Они примяли траву. Он толкнул себя на колени, а затем сделал глубокий вдох, толкнул снова, его колени протестующе заскрипели, и он встал. Поднимаясь на ноги, он развернул свое тело. Он покачнулся.

Он ослабел и сказал себе, что это было последнее усилие. Он стоял и раскачивался, и его ноги онемели. Больше половины солнца скрылось за горизонтом; то, что осталось, было низко над его глазами, и ему было трудно разглядеть за деревьями, но ему показалось, что он разглядел широкие очки и бледность лба Канна. Это была его последняя попытка: он собрал все силы, которые у него оставались. Пять раз он пытался подняться и пять раз опускался на корточки. Он напряг мышцы пальцев ног. Кровообращение остановилось , и мышцы были напряжены, но его равновесие сохранилось, и уверенность вернулась.

"Отличная работа, мистер, хорошая попытка... А теперь, приготовь мне Рождество и беги. Не бросайте меня сейчас, мистер.'

Прошел час с тех пор, как голос в последний раз кричал на него, целый час с тех пор, как он подстрекал его. В течение часа он сидел, в перерывах между попытками подняться, и долина вокруг него погрузилась в тишину. Он думал о прошлом и настоящем, об Орле и шахтах, о Кранчере и шахтах, о Принцессе и шахтах, о Миксере, Картах, угрях и шахтах, о кафе "Спилер" на Грин-Лейнз, о грузовиках, проезжающих через доки Феликсстоу и гавань Дувра, о "пауэр" и шахтах

... Это был резкий запах Орла, как будто он уже гнил, который удерживал мины в его мыслях.

Но он стоял... к черту прошлое и настоящее. Он бы не убежал, он бы шел навстречу будущему. В его голове царил беспорядок: все дело было в солнце и голоде. Мистер жаждал будущего...

Затаись, веди себя тихо. Юный Сол на месте Кранчера, может быть, сын Дэйви Хендерсона на месте Орла. Принцесса вернулась к нему - конечно, она была бы. Новый Кранчер, новый Орел и та же Принцесса - и по пабам, барам, клубам разнеслась бы весть о том, что мистер прошел по минному полю, у него хватило наглости выложить свой гонорар, втоптать его в землю, усеянную минами. Никакого страха. Никакого кровавого страха... Он был мистетом, ни один ублюдок не позволял себе вольностей с ним.

Тени деревьев на холме ощупью приближались к; нему.

Он повернулся всем телом, но ноги его остались на примятой траве. Ветер налетел небольшой волной, взъерошил траву и донес до него запах Орла. Казалось, это прилипло к нему. Он мог победить мины, он был Неприкасаемым. Впереди него было какое-то движение. Голова его тени колебалась далеко перед ним на участке земли, который был голым или поросшим редкой травой. Мистер увидел, как змея выскользнула из тени его головы. Его кожа была насыщенного коричневого цвета какао, но на ней были более бледные пятна, похожие на лужицы воды в нефтяном море. Оно , должно быть, спало на нагретой солнцем земле в последние дни дневной жары, но затем он, наконец, встал, и тень охладила место, где оно отдыхало. Место змеи было на прямой линии, по которой он бы пошел, кратчайшим путем, по которому он бы пошел, к берегу реки. Он не боялся змей, насекомых, пауков. Он наблюдал, как змея извивается по участку. Он увидел его голову, игольное ушко и высунутый язык. Он собирался сделать первый шаг, не бежать и не вслепую с закрытыми глазами, идти, чтобы сохранить самоуважение. Змея ушла в более густую траву, которая окружала участок покрытой коркой земли. Он посмотрел на это в последний раз. Он приготовил ногу для первого шага. Он тяжело дышал, втягивая воздух в горло, в легкие. У него не было страха. Это было так, как будто кризис миновал. Его тень была дальше, чем там, где спала змея. Он следовал за своей тенью к реке и оставлял ребенка, Кэнна, ревущим и вопящим позади него. Он коснулся рукояти пистолета над своим поясом. Пытаясь проследить за последним изгибом змеиного хвоста, мистер увидел проволоку.

Если бы не змея, он бы не увидел проволоку.

Проволока не имела глянцевого блеска змеиной кожи. Он был покрыт грязью. Он последовал той линии, которую это заняло. Местами над ним прорастала трава, а затем оно появлялось снова, затем оно снова скрывалось. Ему не следовало искать конец провода, который проходил на высоте чуть выше узла мужского шнурка. Он знал, что должен был зажмурить глаза, запретить себе видеть это и шагнуть вперед. Трос увел его влево, мимо старой ветки дерева, за которую он зацепился, а затем его подняли выше.

Он мог видеть кол, на котором оно стояло, и его выкрашенный в зеленый цвет корпус с выцветшими трафаретными знаками, на которых было приземистое скопление антенн, остриями чуть ниже человеческого колена, с кольцом над ними, к которому был прикреплен провод. Дыхание со свистом вырвалось из его тела... его колени подкосились, а вместе с ними и мочевой пузырь.

Моча потекла по ноге мистера, когда он падал. Когда он стоял на четвереньках в траве, он не мог этого видеть.

Последние лучи солнца поднялись над гребнем холма, и более высокие деревья были оплетены им. Небо разлило кроваво-красный свет по долине, смыв с нее яркость дня.

Он был сломлен. Его голова лежала на коленях, а пальцы прикрывали глаза, но слезы текли, и моча текла по его ноге. Раздался голос Джоуи.

"Боже, мистер, вы меня разочаровываете...

Не собираешься убегать? Рождество отменяется? Что ты собираешься делать, сидеть там всю ночь? Над "Сток Ньюингтоном" и "Далстоном", Хэкни, Хокстоном, Харрингеем будет много смеха. Вы не сможете услышать, как вы придумываете Зеленые дорожки, со всем этим смехом... Какой следующий большой план?'

Он зарыдал, и свет померк вокруг него. И ночью запах Орла и мочи становился сильнее, и провода подходили к нему все ближе, сжимались вокруг него все плотнее.

"Знаете, что я собирался сделать, мистер, если бы вы сбежали?" У меня здесь есть большая собака, овчарка. Я собирался подпустить тебя поближе к реке - если бы ты не наступил на мину - и я собирался послать его за тобой. Ты можешь потерять ногу из-за мины, но этот зверь плохой, с ним ты бы лишился глотки. Что же делать, мистер?'

Он был загипнотизирован этим голосом, и слезы текли по его покрытым солнечными волдырями щекам, а ветер в спину, казалось, стал еще холоднее. Он знал этот страх.

"Приди и забери меня".

"Это шутка, мистер, это забавный разговор?"

"Приди и вытащи меня отсюда".

"Что? Войти туда?'

"Пойми меня... Я не могу провести еще одну ночь, не здесь... Вытащи меня отсюда.'

"Разве твоя мама никогда не учила тебя, что говорить?"

"Пожалуйста... черт возьми, избавь меня от... Пожалуйста... '

"Нужно придумать что-то получше этого, мистер, намного лучше".

Он кричал в сгущающуюся тьму, которая окружала последний солнечный свет: "Я умоляю тебя - ради милосердия, ради милосердия - помоги мне. Пожалуйста, помоги мне.'

"Это конец, мистер? Я выиграл, а ты проиграл?'

"Я проиграл, ты выиграл... Все кончено.'

Голос изменился. Издевательская усмешка сменилась отрывистым грохотом инструкций. "Вы подпишете заявление, в котором своим почерком перечислите все уголовные преступления, совершенные вами с момента вашего освобождения из тюрьмы Пентонвилля... Вы будете признавать себя виновным на каждом последующем судебном процессе, который вам предстоит... Вы назовете всех сообщников преступника... '

"Что угодно, блядь, но только не еще одну ночь здесь".

"Твое слово - это твоя связь?"

"Доверься мне - и помоги мне".

"Вы вооружены, мистер. Выбросьте любое огнестрельное оружие подальше от себя.'

Он снял с пояса PPK Walther. Он взмахнул рукой и высоко подбросил ее. Он увидел это на фоне красноватого сияния, прежде чем оно упало на темный склон холма.

"Я сделал это".

"Я видел, как вы это делали, мистер. Раздевайся. Я хочу, чтобы с тебя сняли всю одежду, носки и обувь.

Все. Тогда встань. Тогда я приду и заберу тебя.'

"Спасибо тебе. Спасибо тебе, Канн.'

Он сорвал с себя пиджак, и его пальцы теребили галстук. Он разорвал рубашку и бросил ее на траву, затем ремень.

В падающем свете Джоуи наблюдал, как мистер на поле встал и скинул брюки.

Он снял мобильный телефон с пояса и аккумулятор из кармана, соединил их и набрал цифры.

Он был жестким и далеким в ее ухе. "Это как если бы я убил его, я уничтожил его. Я знаю, что я сделал. Чтобы попасть туда, Джен, я опустился ниже, чем он. Я был более жестоким, более безжалостным, более порочным. Я высасывал из него силу. Он был неприкасаемым, он не знал страха, сейчас он стоит в поле и наклоняется, чтобы снять обувь и носки, и тогда он будет совсем голым - я сказал ему раздеться. Он сказал, Джен, мне:

"Пожалуйста". За то, что я сделал, ты бы не захотел меня знать. Два дня назад он избил меня, а я даже не вскрикнула. У него была важная встреча, я сорвал ее. Я сверг его, я отобрал у него его людей. Он пошел в поле. Я нахожусь на краю поля. Я дразнил его, смеялся над ним, я вселил в него страх, которого у него никогда не было - у такого хорошего человека, как ты, не должно быть времени на меня. Ты спросила меня, Джен: "Как получается, что такие люди могут обладать такой властью?" Я забрал у него силу, я обменял ее на страх. Он обнажен, он у меня на ладони... У меня нет идеологии, Джен, я здесь не служу какому-то делу, я не крестоносец - речь шла о том, кто остался стоять, он или я, ни больше, ни меньше. Это не потому, что я хороший, а он злой. Я хуже его, опустился ниже. Я как будто заражен им и тем, что меня окружает... Я должен пойти и забрать его, Джен, и я не могу показывать страх, я должен вывести его. Там, где он, Джен, это минное поле... '

Бессвязный голос исчез, и у нее в ушах осталось только мурлыканье тона.

Он был раздет, был голым. Ветер овевал его кожу, и мистеру казалось, что он исцеляет его, смягчает ожоги и вытирает губкой пот. Он вытянул руки по швам и изобразил из себя крест.

Солнце зашло, но оставило свой слабый отблеск на гребне холма, и огни двух деревень сияли вдали и ярко.

Он увидел движение у линии деревьев. Канн пришел за ним с собакой на коленях, чтобы вывести его.

Драган Ковач наблюдал за происходящим со своего крыльца, а Хусейн Бекир - с бревна перед своим домом. Это была их долина, и в нее вторглись чужаки. У них было право смотреть.

Он перешагнул через желтую ленту.

Джоуи направился к Мистеру. Он чувствовал связь с собакой. Собака не испытывала страха, и вес ее тела ощущался на ноге Джоуи, и это было утешением. Собака придала ему смелости. Он спросил: каковы были бы его шансы продать шахту? Ему сказали: это будет в руках Божьих. Лапы собаки скользили по траве, но Джоуи топтал ее с каждым шагом.

Он знал все о человеке, который стоял перед ним с протянутыми руками: когда он ел, когда принимал душ, когда занимался сексом, когда чистил обувь. Он знал маховик своей организации, высоту своего голоса, походку и скрытые активы, которые делали мистера первым среди равных.

Только Джоуи знал, что вселило страх в разум мистера и сокрушило его. На таможне, если бы они увидели мистера голым и протягивающим руки в знак капитуляции, они бы подняли шумиху, чтобы положить конец всем запоям. Только Джоуи владел моментом. Он не чувствовал восторга, а просто полное отсутствие удовлетворения. Никакого трепета, никакого триумфа. Он дошел до конца дороги, последовал туда, куда она его привела, и кругозор был пуст.

Он не смотрел вниз.

Джоуи добрался до тела Орла. Он понюхал это, и собака понюхала это. Он повернулся влево и начал описывать широкий полукруг, который должен был привести его лицом к лицу с Мистером. Вокруг него сгустились сумерки. Собака, находившаяся рядом с Джоуи, тихо зарычала и оскалила зубы, когда они обошли ягодицы мистера, затем его бедро, затем пах.

В полумраке мистер Кат выглядел жалкой фигурой, но сострадание давным-давно покинуло Джоуи. Он увидел мольбу в глазах мистера и понял, что победил. Он повернулся к мистеру.

Он не мог проникнуть в будущее.

Он отводил своего пленника к деревьям, вел его по тропинке мимо скелета на вершину холма, и он разрешал ему одеться, за исключением ботинок и носков, и сажал собаку рядом со своим пленником. Утром, когда прибывали машины, он реквизировал - просил или брал взаймы - поездку в аэропорт Сараево, и он улетал обратно в Хитроу. Там он передаст своего пленника под опеку команды SQG, а сам вернется на кровать на верхнем этаже дома в Тутинг-Беке и уснет. Он не думал, что когда-нибудь снова вернется в Таможню. Он оставил форму позади, он не был частью культуры. Это была цена, которую он заплатил - похищение мистера обошлось недешево - он был бы изгнан. Он осмотрел тело мистера. Не было ни силы, ни угрозы. У него не было видения будущего.

Джоуи вышел вперед, чтобы взять мистера за руку и вывести его.

Его первый шаг был на спутанную траву и стебель чертополоха, который сломался под его кроссовкой. Его второй был на участке земли, который был голым. Он смотрел в лицо мистеру. Его третий шаг был затруднен.

Джоуи почувствовал сдержанность и пнул ногой вперед, чтобы сломать препятствие.

Барнаби хранил мины на полке в своем сборном кабинете в казармах маршала Тито - и когда у него были посетители, потенциальные доноры программы разминирования, он всегда снимал их и без эмоций объяснял их механизмы.

"Это противопехотная осколочная мина, которая зарекомендовала себя как самая смертоносная из всех, которые использовались в боснийской войне. У него есть либо функция отключения, либо функция, активируемая давлением, но она более распространена в режиме отключения. Мы называем это выпускным. Как вы видите, дамы и господа, у него стальной корпус в форме бутылки, а предохранитель находится в горлышке бутылки. Внутри бутылки есть внутренние канавки, которые лучше способствуют распространению шрапнели, фрагментации. Но это хитрая мина. При срабатывании или давлении его первой реакцией является срабатывание небольшого заряда черного пороха, который подбрасывает вверх основной заряд, удерживаемый тросом, еще на двадцать пять сантиметров. Это "ограничивающий" фактор. В нем девятьсот граммов взрывчатки, и основной заряд детонирует - не на уровне лодыжек - чтобы нанести максимальный ущерб верхней части бедер, гениталиям и жизненно важным органам нижней части живота. Смертельный радиус составляет двадцать пять метров; мина PROM привела к большему количеству жертв среди нашего персонала, чем любая другая мина.

Этим вечером в вашем отеле, когда вы закажете хорошее словенское красное, посмотрите на бутылку, которую приносит официант, и вспомните другую бутылку, которую я вам показывал, "Выпускной", точно такого же размера, но убийственного.'

Барнаби поставил обезвреженную мину обратно на полку.

Лица его аудитории, как он и предсказывал, были вялыми. Он сомневался, что многие закажут вино в тот вечер к ужину.

Посетительница остановилась у двери и оглянулась на полку. Он спросил ее, не хочет ли она провести выпускной. Легкая дрожь пробежала по ее лицу, но она кивнула. Он снял его и передал ей.

Она держала его так, как будто не была уверена, что он был сохранен.

Он сказал тихо, потому что беспристрастное описание фактов работало лучше с потенциальными донорами, чем мелодрама: "Механизм привязи, прыжок перед рассеиванием шрапнели, - вот что делает его особенно эффективным. Когда он на растяжке, требуется всего лишь трехкилограммовое усилие, чтобы он сработал. Если ваша нога зацепится за проволоку, вы вряд ли это почувствуете.'

Ее пальцы дрожали, когда она возвращала его ему.

Октябрь 2001

Дуги Гоф записал имя в свой блокнот: Драган Ковач. Он поднял ручку и стал ждать перевода.

" Я сержант полиции в отставке, и поэтому я знаком со стилем высказывания, которого ожидал бы такой уважаемый джентльмен, как вы... Воспоминания о том дне очень ясны для меня... Теперь я знаю, что мужчину постарше звали Пэкер, а молодого - Канн. Мужчина, Пакер, снял с себя одежду, он сдался. Битва между этими двумя была окончена. Пакер подчинился. Это был последний свет.

Канн пришел с собакой, чтобы вывести его с минного поля - то, что он вышел на поле, стало последним признаком его победы. Пакер был голым, и собака была рядом с ним, охраняя его, и Канн взорвал мину. Это был выпускной, с растяжкой. Канн упал. У меня был прекрасный вид на это с крыльца моего дома. Пакер схватил кое-что из своей одежды и убежал, как будто у него было чувство свободы. Он побежал к реке. Когда Паккер был почти у реки, собака поймала его. Я вышел из своего дома, спустился по тропинке к берегу реки и позвал собаку - я знаком с полицейскими собаками. У меня был с собой мой топор с длинной рукоятью. Становилось темно, но света было достаточно, чтобы я увидел, что собака была ранена несколькими осколками мины и что собака укусила Пакера за руку. Я забрал их, Пакера и собаку, обратно к себе домой. Собака охраняла его, а у меня был мой топор, и я ждал, когда придет помощь. Затем он закричал, как и Канн, на поле.

Собака это услышала. Он захромал прочь, вернулся на поле. Меня оставили с заключенным. У меня был топор, но я старый человек, я много лет был на пенсии.

Я не мог удержать пленника - я не был виноват в его побеге. Пес вернулся на поле и с того момента, как добрался до Канна, больше не кричал. Вы должны мне поверить, я не смог бы удержать пленника.'

Сейчас он был на пенсии, "ушел рано". Но в бунгало на окраине Килчоана позвонили самому главному следователю, и была сделана просьба, чтобы он присутствовал на небольшой церемонии в качестве представителя таможни. Молодой дипломат Хирн встретил его в аэропорту и отвез в долину. Он был не в состоянии понять речи и ушел. Это была его жена, которая предложила ему взять свои прогулочные ботинки. Он сел на берегу реки и сменил броги на сапоги, затем использовал самые высокие камни, чтобы пересечь реку. Он шел по вспаханному полю, недавно вспаханному, но еще не засеянному, и через пастбище, где его наступление разбросало коз, овец и двух сухих коров.

Он прошел мимо скелетов. Ему не нужно было указывать, куда идти. Целью, которая влекла его вперед, была пирамида камней высотой по пояс. Это была похожая страна, и он чувствовал себя комфортно, маленькие поля, лесистые склоны и далекие горы, с той, которая ограничивала дорогу, ведущую к его дому на полуострове Арднамурчан. Он тихо стоял у камней и смачивал место с изображениями, и он произнес ту же тихую молитву, которую он мысленно произносил каждое воскресенье в тишине часовни в Килчоане. Когда церемония закончилась, плывущая процессия последовала за ним к пирамиде. Дипломат перевел слова грубого, грубоватого, корыстолюбивого человека, который носил старую форменную шинель и полицейскую фуражку. Он знал, что должен играть роль губки для их историй. Был официальный отчет, который был составлен посольством полгода назад, но на его машинописных страницах не было души. Полицейский в отставке отдал ему честь и отступил назад. Старик с порезами на щеках от бритья в знак важности церемонии в деревне вышел вперед, чтобы занять место Ковача, а рядом с ним, прихрамывая, стояла немецкая овчарка с оторванной у колена левой передней ногой.

Он написал следующее имя: Хусейн Бекир (фермер).

"Я вышел из своего дома и перешел вброд брод, и я думал, что меня унесет течением, а затем я пошел по дороге мимо дома Ковача - старый дурак ныл, что это не его вина, что заключенный сбежал от него - и я последовал за разминировщиками, которых вызвали. Мы пошли по тропинке, которую они проложили между своей лентой и деревьями на дальней стороне моих полей. У них были с собой большие лампы. Они работали так быстро, как только осмеливались, чтобы создать коридор через поле. Когда они прошли половину пути, свет от ламп показал его. Мне сказали, что его называли Джоуи - глупое имя. Он лежал на земле, на боку. Тогда он был жив. Они двигались быстрее, я думаю, они здорово рисковали. Они нашли одну мину, маленькую, как та, что покалечила мою жену, и растяжку, но она была отсоединена от PROM или PMR2, и тогда они остановились. Почему? Из-за собаки. Собака была рядом с Джоуи. Это охраняло его.

Даже там, где я стоял на деревьях за лентой, я мог слышать - а у меня плохой слух - рычание собаки. Люди были больше напуганы собакой, чем минами. С каждым метром, который они продвигались по коридору, прежде чем остановиться, рычание собаки становилось все более угрожающим. Они сказали, что не пойдут дальше, пока собака не будет застрелена, и одного из них послали в деревню Люль, чтобы найти оружие, чтобы убить собаку - у сербов много оружия, они не изменились. Я всю свою жизнь работал с собаками, хорошая собака так же важна в моей жизни, как мои дети или моя жена. Я прошел по коридору туда, где были мужчины с лампами и железными палками. Я разговаривал с собакой. Из Люта привезли винтовку, но я дал слово, что собака не причинит вреда саперам. Я спас собаку. Мы добрались до него. Собака была рядом с ним, и Джоуи обхватил ее рукой, он держал собачью шерсть. Это хорошая собака. От этого мало пользы для работы, но это друг... Сегодня вечером должно быть празднование, из-за сертификата мы должны пить бренди, пока не сможем больше стоять - празднования не будет. Для всех нас большая честь, сэр, что вы пришли.'

Фермер пожал ему руку, ушел с собакой и был заменен в начале очереди.

Он не смог расслышать имя, поэтому написал: Форман (разминировщик).

"Он потерял большую часть живота и одну из рук, а его правая нога была очень серьезно повреждена.

Была травма и большая потеря крови. Если бы мы смогли вернуть его быстро, в течение тридцати минут, то, возможно, спасли бы ему жизнь, но ему все равно потребовалась бы ампутация ноги. Я также думаю, что он, возможно, был ослеплен, но я не видел никакого отчета о вскрытии... Он сбил меня с толку. Ранее в тот день я встретил его и отказался приблизиться к человеку, который был пойман в ловушку на поле, и объяснил все опасности, и он выслушал все, что я сказал. Почему он тогда вышел на поле? Почему он подождал, пока мы все уйдем и стемнеет, прежде чем отправиться в поле? Я не могу сказать, что толкнуло его на поле... Его жизнь ушла, когда мы добрались до него. Мы сложили эту груду камней на том месте, где он был.'

На церемонии, прежде чем он покинул ее и направился к полю и пирамиде из камней, бригадир по разминированию вручил Ковачу и Бекиру сертификат расчищенной территории, и дипломат прошептал ему на ухо, что сертификат годен для десяти сантиметров глубины - пока достаточно. Пара представилась ему. Он вспомнил ее по аэропорту: "Я с детским садом, не так ли?" - спросила она. Либо она постарела, либо не пользовалась косметическим покрывалом, которое он видел использованным в последний раз, и четверо местных полицейских мрачно стояли позади них.

Он записал два имени: констебль Фрэнк Уильямс (полиция Южного Уэльса), Маргарет Болтон (консультант по надзору, SWC).

"Мы чувствовали, что должны были прийти. Мы были частью этого, понимаете, частью того, что он здесь сделал. И мы нашли друг друга здесь, Мэгги и я. Мы бросили его, и мы унесем это с собой в могилы. В конце я сказал ему, что нам было противно то, что он делал. Я назвал его высокомерным. Я сейчас с машинами вооруженного реагирования. Я отрабатываю свою смену, сдаю оружие обратно в оружейную комнату в конце своего дежурства и иду домой, но я не беру свою работу с собой. Я не говорю о победе и поражении, как это делал он. Добился ли он чего-нибудь, победил ли?'

"Знаете, мистер Гоф, какими были его последние слова Фрэнку, когда Фрэнк бросил его?" Они были "Передай Мэгги мою любовь"... Если бы я был здесь, если бы я остался, если бы мне пришлось, черт возьми, сесть на него, я бы остановил его, когда он выходил на поле, но я не остался. Теперь я консультант. Я читаю лекции о методах наблюдения и разрабатываю оборудование, затем я иду домой к Фрэнку, и мы немного ужинаем, и мы не говорим о том, что здесь произошло. Но он с нами. Я вижу эти чертовски большие дурацкие очки и его детскую ухмылку... Что хуже всего, он не хотел, чтобы мы оставались с ним... Мы были просто на пути. Это было личное, это было между ними двумя. Я рад, что это было здесь, в довольно милом месте.'

У человека, который прошел вперед, на лице было раздражение, как будто он не привык терпеливо стоять в очереди

... Он чувствовал себя скорбящим родственником у ворот часовни. Он почувствовал, что это скорбящий, который приехал из Сараево больше из-за дневника вялого дня, чем из-за степени потери. Это имя было произнесено в его адрес. Предполагалось, что он должен был это знать? Он этого не сделал. Он написал: Бенджамин Карвин (SIS, прикреплен к Миссии Организации Объединенных Наций в Боснии и Герцеговине).

"Я слышал, они выгнали тебя после фиаско. Ну, все это было довольно по-детски, не так ли? Я бы подумал, что организация, подобная вашей, должна была бы знать, как держать своих людей в узде... Я сказал ему, что он, цитирую, "чертовски мешает здесь", без кавычек, и вмешивается - я сказал ему провести расследование в другом месте, потому что он опрокидывал тележку... Империя Серифа все еще существует, и его репутация подкрепляется слухами о том, что он обладает противотанковым оружием НАТО и системой связи, которую мы не можем расшифровать. Его щупальца все еще проникают в политическое тело, он все еще владеет правительством, но нам сложнее отслеживать его сделки... Не весь мрак. Я был в Лондоне на прошлой неделе и слышал последние новости о твоей бывшей цели. Очень далек от уныния. Ты сейчас не в курсе, так что не будешь в курсе. Пакер добрался до Сараево, по пути угоняя машины под дулом пистолета, затем отсиживался там пару дней с какой-то женщиной из ООН, прежде чем двинуться дальше - она обработала несколько отвратительных собачьих укусов на его руке. Теперь он живет как траппист на северном Кипре. Я бы подумал, что "Скорабс" или "Уондсворт" были бы предпочтительнее. Мы следим за ним там. Он на вилле на холме между Киренией и Айос-Амровизиос, любезно предоставленной турками-киприотами - говорят, это обошлось ему в пять миллионов, чтобы обустраивать их, и этому ужасному бандиту с материка, Фуату Сельчуку.

Он несостоявшийся флеш. Его жена приехала, чтобы присоединиться к нему, пробыла месяц, затем отправилась домой - сейчас она со своей матерью. Говорят, что его основными темами для разговоров, когда он может найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, являются цены на помидоры, качество водоснабжения и частота отключений электроэнергии. Я слышал, что его жестоко обобрал его новый взломщик номеров... не весь мрак. Он за большим забором, сиренами, электроникой и огнями - должно быть, чувствует себя как в тюрьме. Не поймите меня неправильно, мне скорее понравился ваш мужчина - педант, но у него было мужество.'

Была предложена рука для пожатия, но он продолжал делать свои заметки и не принял ее. Он изобразил безразличие, когда ему рассказали о ситуации Альберта Пэкера.

Что он узнал с тех пор, как покинул Церковь, так это то, что самая высокая и толстая стена, которую только можно вообразить, отделяла служащих офицеров от бывших офицеров. Его статус исчез вместе с удостоверением личности. В обмен на текущие отчеты и оценки он получил каретные часы, набор графинов и достаточно наличных, чтобы купить передвижную косилку. В свой последний день на таможне, перед тем как выпить шерри с ИТ-директором и посидеть в пабе с Sierra Quebec Golf, он возглавлял встречу, на которой адвокат Королевской прокурорской службы холодно облил перспективой успешного судебного преследования "Аткинс" без свидетельства Джоуи Кэнна (покойного). Небольшая очередь закончилась, и он убрал блокнот и закрыл ручку колпачком. Он повернулся и положил руку на груду камней. Дипломат отступил назад, как будто понимая его настроение. Похороны в Западной части Страны были частными; семья попросила, чтобы Церковь не присутствовала, и это не было оспорено. В вестибюле таможни не было бы таблички с именем SQG12 и его датами:

"Явное нарушение инструкций, не могу допустить, чтобы...

Нарушил все правила в книге, высмеял м а н у а л

... Навлек это, давайте не будем гадать, на свою собственную голову... Установите мемориал, и мы отправим сообщение будущим поколениям о том, что мы наказываем персонал, действующий вне закона... Это была вендетта, неприемлемое поведение. "В долине остались бы только камни. Он услышал приближающийся автомобиль, и дипломат коснулся его руки. Приближался лимузин "Мерседес", объезжая утоптанные колеи, вырытые колесами трактора. Двери открылись. Холеный пожилой мужчина помог молодой женщине сесть в инвалидное кресло и подтолкнул кресло к пирамиде. Он не видел их на деревенской церемонии. Она держала маленький букет цветов. Он почувствовал изнуряющую грусть. Шел проливной дождь.

Он снова достал свой блокнот и записал их имена: судья Зенжил Делич, Жасмина Делич.

"Нам нужно было сделать выбор, настоящее или будущее.

Мы решили защитить будущее.'

"Он купил мне цветы... Прежде чем мы отвергли его, я показал ему старые могильные камни в Сараево. На одном было написано: "Я стоял, молясь Богу, не имея в виду ничего дурного, но меня насмерть поразила молния". Хорошо, что они положили камни здесь, где ударила молния... Я возвращаю его цветы.'

Она подарила ему букет живых ярких цветов. Он наклонился вперед и поцеловал ее в щеку, затем положил цветы к подножию пирамиды. Он уставился на груду камней. На некоторых была засохшая земля, а некоторые были покрыты лишайником. Он услышал, как машина отъезжает через поле. Он чувствовал сокрушительный груз ответственности. Все они говорили ему, что он не несет ответственности - это сказал ИТ-директор, и команда настаивала на этом, и его жена пыталась убедить его в этом, - но он знал, что натворил... Или там, в той долине, произошло самореализация молодого человека?

Дипломат кашлянул, затем тихо сказал: "Если вы хотите успеть на этот рейс, мистер Гоф ..."

Он огляделся вокруг. Он увидел поля, вспаханные и пасущиеся домашним скотом, и виноградник с новыми столбами и новой яркой проволокой, и лесистые склоны, и золото листьев на большом тутовом дереве, и дым из деревенских труб, и реку, и он подумал, что это идеальное место, место покоя. Он достал из кармана маленький нож, которым чистил внутреннюю поверхность чаши для трубки, открыл ее и опустился на колени рядом с пирамидой. Он выбрал большой камень, нацарапал на нем слова и задался вопросом, как долго они продержатся против непогоды.

НЕ можешь сделать - СДЕЛАЮ.

Слова, написанные над цветами, отразились на нем. Он повернулся на каблуках.

Джеральд Сеймур

Неизвестный солдат

Пролог

У меня была жизнь. Это было не самое лучшее, не самое худшее, но это была жизнь. Это было тяжело, борьба, но я не жаловался, потому что это была жизнь, которую дал мне Бог. У меня было счастье.'

Голос срывался. Иногда он затихал, терялся в шуме двигателя фургона, иногда был чуть громче шепота.

"Я был благословлен. Мою жену звали Муна. Нашему сыну было три года, нашей дочери было около года. Они были прекрасными детьми. У девушки были красивые глаза цвета летнего неба ранним утром, и она была бы прекрасна. Мы жили в деревне с родителями моей жены, а через четыре дома от нас жили мои родители. У ее отца были поля для коз, а у моего отца был фруктовый сад с яблоками и персиками. После нашей свадьбы ее отец сказал, что больше не хочет водить такси, и он отдал его мне. С его стороны было великодушно дать мне такси, и я подумал, что однажды у меня будет достаточно денег, чтобы купить вторую машину и нанять водителя. Это было то, на что я надеялся. Человек с двумя такси - это человек состоятельный.'

Калеб подумал, что водитель говорил, чтобы не заснуть. Остальные спали.

В микроавтобусе воняло выхлопами двигателя и маслом, которое они использовали для чистки оружия. Никто из них не мылся больше недели. Калеб не мог уснуть, потому что был тесно прижат к водителю, и каждый раз, когда водитель крутил руль или тянулся к рычагу переключения передач, локоть упирался ему в грудную клетку и тряс его. Трое его друзей втиснулись на задние сиденья со своими винтовками, реактивным гранатометом и рюкзаком с ракетами; еще трое были сразу за ним, прижимая к себе ржавый старый. Пулемет пятого калибра, изъятый одиннадцатью годами ранее у российского десантного взвода. Его собственное тело отделяло чеченца от водителя, которого слушал только Калеб.

"Мы не думали, что война придет к нам. Мы думали, что война была за города - за Кабул, Кандагар, Джелалабад. Когда-то рядом с деревней был лагерь для иностранцев, но им не пользовались в течение двух лет, и мы не думали, что станем мишенью. Почему мы должны быть? Это было раннее утро, как и любое другое. Я молился на рассвете в мечети, и имам поговорил с нами, а затем я пошел за дровами для моего отца и для отца моей жены, и я набрал воды из колодца и вымыл окна такси и его тело, и я измерил количество масла, а затем сказал своей жене, когда вечером буду дома. Мы беспокоились за нашего сына, потому что он кашлял, но я сказал своей жене, что попытаюсь днем в городе достать лекарство. В тот день мой отец собирался выбрать козу для забоя, потому что приближался день рождения моей жены, а отец моей жены собирался срубить сухостой с деревьев во фруктовых садах. Это было как в любой другой день, и война была далеко. Я попрощался со своей женой, и я держал своего сына, пока он кашлял у меня на плече, и я поцеловал свою девочку. Боже, прости меня, но я резко разговаривал со своей женой, потому что мокрота моего сына испачкала мою рубашку, и это было бы нехорошо, если бы я поехал в город надеяться на пассажиров в моем такси. Я оставил их. Я проехал мимо мечети и мимо полей моего отца, где паслись его козы, и мимо садов отца моей жены, и когда я спускался с холма, очень медленно, потому что дорога не асфальтированная, а щебеночная, я увидел следы самолетов в небе.'

Для чеченца, у которого над правым глазом была кожаная повязка на резинке, а вместо левой руки была хромированная металлическая клешня, Калеб был Абу Халебом. Он и другие мужчины сражались на севере и на равнине к югу от Кабула, а затем к северу от Кандагара, сражались и бежали, когда катастрофа была близка к тому, чтобы сокрушить их, затем снова сражались и снова бежали. Целую неделю они не отдыхали, почти ничего не ели. Каждому из них, втиснутому в фургон-такси, было трудно смириться с поражением. Теперь они были на плоской равнине, безликой, без деревьев или холмов, без укрытия, и их целью были горы, где, если бы таков был их приказ, они, наконец, встали бы и сражались из пещер, ущелий и возвышенностей ... если бы они достигли гор.

"Я спускался с холма из деревни, очень осторожно, чтобы не повредить ямы под машиной, и следы от трех самолетов приближались ко мне. Они были очень высоко, и я не мог видеть сами самолеты, только следы, которые они оставляли за собой. В нашей деревне мы мало знали о войне. Все, что мы знали, пришло от имама, у которого был радиоприемник и который слушал передачи руководства из Кабула, но мы были далеко от Кабула. Я помню, что был зол на пыль, поднявшуюся с дороги , потому что я только что вымыл окна. Меня не интересовали самолеты. Это было доброе утро, и светило солнце... Я думал, что я благословлен Богом, и я думал о празднике в честь дня рождения моей жены. Я пожалел, что резко высказался с ней по поводу моей рубашки.'

Его голова качнулась, подбородок опустился. Даже если бы Калеб мог уснуть, он бы этого не сделал. Локоть врезался ему в грудную клетку. Но водитель такси, который пользовался только боковыми огнями своего фургона, дважды сворачивал на неровный гравий рядом с асфальтовым покрытием, и каждый раз Калеб хватался за руль, переворачивал его и не давал им съехать с дороги. В пикапе Toyota, с . с пулеметом 5-го калибра, установленным над кабиной, они находились в хвосте колонны из пяти автомобилей, направлявшихся в горы. Это была случайность, везение, что первые четыре пикапа свернули и проложили путь через старое дорожное заграждение из залитых бетоном бочек с нефтью и не задели мотка незакрепленной колючей проволоки. Их пикап заснял это. Они поехали дальше, услышав скрежет спутанной проволоки, и подумали, что потеряют ее. Они этого не сделали. Сначала лопнула передняя левая шина, затем задняя правая. Через километр две покрышки были разорваны в клочья, и они были отделены от колонны, а холод до вечера сгущался вокруг них. Между ними произошел спор. Под гул голосов Калеб сказал, что они должны оставаться у дороги, и чеченец поддержал его. Он был любимцем чеченца.

Четыре часа спустя на дороге появился фургон такси. Еще один спор, когда его остановили под дулом пистолета. Они находились за пределами той части Афганистана, которую знали, они были там чужими. Калеб сказал, что они должны использовать водителя, и, опять же, чеченец поддержал его. Три часа спустя, и Калеб печально улыбнулся при мысли об этом, он узнал водителя, ближайших родственников водителя, дальних родственников водителя и деревню водителя. В жару в машине он сбросил камуфляжную тунику - широкие брюки, рубашка с длинными рукавами и шерстяная шапка без козырька обеспечивали достаточное тепло.

"Я видел своего друга, Омара. Он спустился по дороге из деревни, чтобы посмотреть, есть ли пастбище ниже по склону. Он хороший человек.

Мы обычно разговаривали и пили кофе вместе, когда я не был в городе на такси. Я замедлялся, когда мне показалось, что мир взорвался.

Такси было убрано с дороги. Если бы я не увидел Омара и не притормозил, чтобы поговорить с ним, такси съехало бы с дороги. Я был бы убит, лучше, если бы меня убили - но на то не было Божьей воли. Я был в двух километрах от деревни, или, может быть, чуть больше, и шум был похож на гром, но сильнее всего, что я когда-либо слышал раньше. Я затормозил, я выбежал из машины и лег в канаву с Омаром, мое лицо в воде. Я думал, что гром разорвет мне уши

... Затем это исчезло. Когда я осмелился посмотреть вверх, я увидел удаляющиеся следы самолетов. Но я не мог видеть нашу деревню. Над ним было огромное облако, облако пыли. Облако было из лагеря, который не использовался в течение двух лет, прямо к моей деревне и мимо нее.

Старый лагерь и деревня были скрыты облаком. И наступила тишина. Вы хотели бы увидеть фотографию моей семьи?'

Калеб кивнул. Он знал, чем закончится эта история. Ему передали бумажник, и он открыл его. Он увидел удостоверение личности за хрупким пластиком. Фавзи аль-Атех. Он увидел дату рождения. Водителю было двадцать пять лет, на четыре месяца старше его самого.

Там была фотография водителя - выцветшая, черно-белая, вероятно, сделанная в день его свадьбы, - но с растрепанной бородой и тонкими усами. Палец водителя ткнул в фотографию рядом с удостоверением личности. На нем Фаузи аль-Атех стоял во весь рост рядом с худощавой женщиной, которая была одета в темную чадру. Калеб не мог видеть ее лица. Водитель прижимал их сына к плечу, а жена прижимала их дочь к своему бедру. Он держал бумажник на коленях так, чтобы его освещали огни приборной панели.

"Они все были мертвы. Моя жена, мой сын и моя дочь были мертвы.

Мои родители были мертвы, как и родители моей жены. Имам был мертв.

Семья Омара была мертва. Днем над городом пролетел вертолет, но не приземлился. Мы похоронили всех погибших, которых смогли найти, но были еще те, до кого мы не добрались, но кого мы могли учуять. Я думаю, Бог был добр ко мне, потому что мы похоронили мою жену, моего сына и мою дочь, а также родителей моей жены, но мы не нашли моих отца и мою мать. Прошло шесть дней, прежде чем пришла помощь, иностранцы в солдатской форме. Они были американцами, и они дали деньги Омару и мне. Я сохранил свои деньги, да простит меня Бог, но Омар бросил их деньги обратно к их ногам, и они избили его, а затем увезли на своих грузовиках. Меня бросили. Там был я, несколько собак и коз, которые были на полях. Я поехал на такси в город. Я...'

Перед ним вспыхнул прожектор, его луч отразился от пыли, покрывшей ветровое стекло.

Он увидел очертания человека, гротескно отброшенную вперед тень, винтовку у бедра, руку, высоко поднятую над симметричной формой шлема.

Возможно, водитель запаниковал. Возможно, ужас сковал его ногу на акселераторе. Возможно, он никогда не сталкивался с полуосвещенным силуэтом американского солдата.

Микроавтобус пронесся мимо солдата. На мгновение все было свободно от него.

Бумажник, зажатый в руке Калеба, был невидим, не ощущался. Позади него раздались крики пробужденного смятения, и в его руку впился коготь, когда чеченец пытался удержаться на ногах. Когда фургон развернуло на дороге, боковые огни осветили распростертые фигуры мужчин в камуфляжной форме рядом с асфальтовым покрытием. Калеб услышал крики, затем первые выстрелы попали в фургон.

Он мельком увидел ужас в широко раскрытых глазах на лице водителя, а затем - секундой позже - почувствовал тепло, когда кровь мужчины брызнула ему на щеки и в бороду.

Фургон, потеряв управление, съехал с дороги, один раз перевернулся с боку на крышу, затем остановился. Дверь резко распахнулась, и Калеба швырнуло поперек туловища и головы водителя, дыхание вырвалось из легких. Стрельба продолжалась. Пули пробили каркас фургона. Крики врываются в его уши. "Следите за ублюдками - не подходите, блядь, близко - осторожно, ребята, осторожно - бейте ублюдков". Еще один бесконечный грохот автоматической стрельбы прошелся по фургону. Калеб прижался к земле между камнями, которые смягчили его падение с двери. Прошло более двух лет с тех пор, как он слышал слова на этом языке.

Это было из его прошлого, из отвергнутой культуры. Мгновение тишины, затем низкий стон изнутри фургона. Последний грохот выстрелов заглушил стон.

Он лежал на земле, его зубы стучали, рот был набит сухой землей. Луч прожектора осветил фургон. Он видел людей, когда они были при смерти, измученные лица людей в окопах, когда над ними пролетали вертолеты, людей, которых вели через футбольное поле к перекладине ворот, где висела петля, людей, которые последовали за Северным альянсом и израсходовали все свои боеприпасы, все свои гранаты, а теперь столкнулись с беспощадными захватчиками. Луч прожектора оторвался от фургона и приблизился к нему, казалось, прижался к нему, затем удержал его. Если его должны были расстрелять, то это был подходящий момент. Они хотели пленного? Или еще один труп?

Он услышал молодой голос, пронзительный от волнения: "Сержант, один живой. Вон там, один из ублюдков жив.'

Он ждал выстрела. Единственной частью его жизни, промелькнувшей в его сознании, были последние два года - потому что давнее прошлое было забыто.

Он услышал ответный крик, более далекий и встревоженный. "Следи за ним, малыш, следи за ним поближе. Он шевелит руками, стреляйте в него. Я иду. Будь осторожен, не рискуй.'

Калеб был его прошлым, и стертым. Он был Абу Халебом, и это был его подарок. В его руке был раскрытый бумажник с фотографией водителя такси, его жены и детей, удостоверение личности Фаузи аль-Атех. Его мозг со скоростью маховика работал ради его будущего и выживания, и его спасательным кругом была фотография, которая почти соответствовала его лицу.

Глава первая

Самолет сделал вираж на последнем круге, затем его нос опустился, и он начал снижение.

Голос над ним был громким, перекрикивал возросший шум двигателя. Я говорю вам, это было путешествие из ада.'

Голос рявкнул в ответ: "Вы хотите делать это каждую неделю, сэр, тогда вы вроде как привыкнете к аду".

Это ведро с дерьмом, не так ли? От этого запаха я не могу избавиться.'

Я бы сказал, сэр, что необходимость подтирать им задницы хуже, чем запах.'

Его игнорировали, возможно, его вообще не существовало. Он был таким же грузом, как и ящики, загруженные с ними в транспортный самолет после того, как он и четверо других были закреплены на стальном полу. Возможно, прошло четыре дня, или пять, с начала путешествия. Он не знал. Они приземлялись три или четыре раза для дозаправки.

Теперь самолет спикировал. Он знал, что это был последний этап. Если бы не удерживающие его ремни, он бы соскользнул по полу фюзеляжа, а затем врезался в препятствие. Он не двигался, не мог. Он сидел на маленькой подушке из тонкой пены, но заклепки на полу были слишком заметны, чтобы подушка могла защитить его зад. И подушка была влажной от мочи, которую он пролил во время плохой охраны - это тюрьма Пол-и-Чарки, - и вы собираетесь бросить их туда. Это не подлежит обсуждению.'

"Может быть, вы не понимаете, капитан, но я был с этими оборванцами последние четыре дня, всю дорогу от Гуантанамо. Мне нужна раскладушка.'

"Вы что, не слышите, лейтенант? Ты оставляешь этих неудачников в Поле-и-Чарки, затем возвращаешься сюда и находишь раскладушку. Понял это?'

"Да, сэр".

Завязался вторичный спор. - Сержант, я веду этих людей в город. С них были сняты наручники. Я хочу, чтобы их надели обратно.'

"Не могу сделать, сэр".

"Это приказ. Наденьте на них наручники.'

"Извините, сэр. Как старший сержант-заряжающий, я имею право распоряжаться всем снаряжением ВВС. Такое оборудование не покидает моего поля зрения, не покидает этот самолет. Наручники, цепи, ушные вкладыши, маски для рта, защитные очки и подушки являются собственностью ВВС.'

"Черт возьми..."

"Извините, сэр. О, и одиннадцать сотен часов - это взлетное время. Тебе лучше вернуться к тому времени, если хочешь, чтобы тебя подвезли. Удачи, сэр.'

Он знал эту книгу. Он находился под стражей в течение двадцати месяцев. Он знал, как была написана книга. Аргументы не позабавили его, и он сидел неподвижно, опустив голову. Когда с его глаз сняли защитные очки, он держал их закрытыми. Он не подал никакого знака, что понял хоть слово из споров, происходивших в его присутствии. Подъехала машина, маневрировала рядом с открытым хвостом, и дверь открылась. Чьи-то руки подняли его. Теперь его глаза были открыты, но он не смотрел по сторонам. Спотыкаясь, он соскользнул с хвоста, и свежесть воздуха подхватила его. Он помнил, как впервые вдохнул свежий воздух с тех пор, как был с чеченцем, его другом и остальными на длинной прямой дороге, где у пикапа лопнули шины. В фургоне такси не было чистого воздуха, и когда его выбросило из засады, его окутала вонь кордита, затем смрад врага в бронетранспортере и запах следственной тюрьмы, которую сменили на ведро с дерьмом из самолета. В лагере не было чистого воздуха, даже в тренировочном комплексе.

Он втянул воздух. Его должны были отвезти в Кабул и бросить в Пол-и-Чарки. Он знал тюрьму: он водил туда заключенных для допроса, людей из Северного альянса, которые сражались против "Аль-Каиды" и талибана, - но это было давно. Глубоко в тайниках его памяти, разделяемой с Пол-и-Чарки, было смутное видение дороги с базы в Баграме в город. Если бы он добрался до Поля-и-Чарки, он был бы мертв ... И он вернулся домой не для того, чтобы умирать. Его подняли в фургон с закопченными окнами. Водитель зевал, используя предплечье, чтобы стереть сон с глаз. Морской пехотинец был сзади с винтовкой, сердито освобождая место для заключенных. Когда офицер занял переднее пассажирское сиденье, водитель ухмыльнулся и протянул ему плитки шоколада с нугой. Они уехали, а за ними последовал открытый джип с пулеметом, установленным на кронштейне позади водителя.

Он помнил базу как место призраков и руин. Он помнил его заброшенным и разграбленным. Не поворачивая головы, он увидел новые сборные блоки и палаточные городки, затем ворота, увенчанные колючей проволокой, обложенные по бокам мешками с песком, охраняемые людьми в боевой форме. Он воспрянул духом. Двадцать месяцев он существовал в вакууме времени и информации. Это изменилось. Ворота охранялись, что говорило ему о том, что все еще существует вероятность враждебных действий на пятидесяти километрах дороги - через плоскую и безликую сельскохозяйственную местность - между базой Баграм и столицей Кабулом. Когда часовые подняли засов на воротах базы, пулемет на джипе с шумом взвел курок. Они оставили дуговые фонари и проволоку по периметру позади, и водитель включил радио, поймал программу "Силы" и широко улыбнулся, видя дискомфорт офицера.

Насколько он помнил, потребуется самое большее час, чтобы добраться до окраин города. Его единственной надеждой была открытая местность. Они проезжали деревню. Офицер проигнорировал табличку "не курить" в кабине и закурил сигарету. Водитель поморщился.

Если бы он был в Поле-и-Чарки, если бы его допрашивали афганские службы безопасности - крутые ублюдки из Северного альянса, - он бы провалился.

Он был бы мертв. Воспоминания о дороге залили его разум. Деревня, какой он знал ее более двадцати месяцев назад, промелькнула в свете фар. Справа виднелись два разрушенных соединения, выпотрошенных при более раннем освещении. Там были открытые поля и кустарник...

Тогда, если ему не изменяет память, по обе стороны дороги росли деревья. Его пальцы играли с острым краем пластикового браслета на запястье. Он кашлянул, был проигнорирован и кашлянул снова. Офицер раздраженно обернулся, и сигаретный дым окутал его лицо.

Он выглядел жалким и съежился, затем указал вниз. Глаза офицера проследили за тем, куда он указал, на свой пах. Водитель тоже обернулся, чтобы посмотреть.

"Черт, чувак", - заскулил водитель. "Не здесь, не в моей машине. Я не позволю ему мочиться в мою машину.'

Водитель не стал дожидаться согласия офицера. Он резко затормозил, съехал на гравий, остановился.

"В этом автомобиле я везу однозвездных генералов. Я не позволю, чтобы в него писали.'

Офицер вышел, бросил сигарету и открыл заднюю дверь. Он выбрался наружу, и рука офицера поддержала его. Он благодарно улыбнулся. Он отошел к обочине дороги и знал, что за ним наблюдают люди в джипе, у которых был установленный взведенный пулемет. Он сошел с дороги в кустарник. Он возился с застежкой-молнией спереди на своем комбинезоне. Позади него от чирканья спички зажглась еще одна сигарета. На его спине играл свет факела. Он был скручен, напряжен. Он не знал, сможет ли бежать после четырех дней в самолете и месяцев в лагере. Если бы он добрался до Пол-и-Чарки, он был бы мертв... Он убежал. Факел отражался от него, когда он плел. Его ноги налились свинцом. Он уже задыхался, когда добрался до первого из деревьев. В его ушах прогремел одиночный выстрел. Он услышал крики и голос офицера.

"Нет, не надо - он не стоит того, чтобы его убивать..."

Он бежал, тяжело дыша, хватая ртом воздух, пытаясь дрыгать ногами вперед.

"... он всего лишь водитель такси".

Он потерял свет и почувствовал свободу. Он бежал, пока не упал, затем оттолкнулся и побежал снова.

Над горами взошел рассвет, и горные вершины на востоке образовали острые воронки солнечного света. Свет пронзил спиральную проволоку по периметру ограды Баграма - обширной военной базы, первоначально построенной советами, в часе езды на запад через равнину к Кабулу

- и полоснул по ночному туману, блеснул на ярких крышах из гофрированного железа отремонтированных зданий, поймал бледные лица солдат, бредущих во сне в душевые, разжег дым, поднимающийся в неподвижном воздухе из кухонных труб, осветил тусклый камуфляж транспортных самолетов, припаркованных на перронах, затем отбросил тени вниз от углов крыльев и хвостовых оперений двух маленьких самолетиков, выкрашенных в белый цвет, которые с трудом разбирали и выкатывали из-под брезентовых навесов.

Они были как игрушки в мире мужчин. Группы людей, не в военной форме, навалились всем своим весом на небольшие крылья и направили самолеты к проселочной дороге, ведущей на главную взлетно-посадочную полосу. Они пригнули головы, когда мимо них на полной взлетной мощности пронесся бомбардировщик. Эти два самолета отличались от всего остального, взлетевшего с взлетно-посадочной полосы Баграма. Длина: двадцать шесть футов и восемь дюймов. Размах крыльев: сорок восемь футов и шесть дюймов. Высота над измазанным маслом асфальтом: шесть футов и один дюйм. Ширина фюзеляжа: (в самом широком месте) три фута и восемь дюймов, (самое узкое место) один фут и одиннадцать дюймов. Они казались такими хрупкими, такими деликатными - танцовщицы балета по сравнению с бригадой в тяжелых ботинках, которая с визгом неслась по подиуму. Каждый из самолетов был оснащен одним двухлопастным винтом с изменяемым шагом, способным развивать максимальную скорость 127 миль в час и медленную скорость семьдесят пять миль в час, когда требовалась экономия топлива. Что посторонний на базе, несведущий в современных технологиях, первым делом заметил бы в этих двух самолетах, так это то, что передняя часть, где должно было быть стекло кабины для обзора пилота, была покрыта сплошной белой краской. Чего он не мог знать, так это того, что самолеты, беспилотные летательные аппараты, считались теми, кто знал, самым грозным оружием в арсенале оккупирующей державы. Они казались такими невинными в своей ярко-белой раскраске, такими безобидными, но их звали Хищник.

Свет рассвета упал на молодого мужчину и молодую женщину, быстро удаляющихся от замаскированного трейлера, припаркованного рядом с брезентом, с которого наземная команда выкатила "Хищников", обозначение MQ-1. Они прошли мимо спутниковой тарелки, установленной на втором прицепе, прицепленном к закрытому фургону без опознавательных знаков.

Марти был одет в мешковатые коричневые шорты и футболку с изображением бурого медведя из Йеллоустонского парка и шлепанцы. На ней были джинсы с потертыми краями и заплатками на коленях, свободная однотонная зеленая толстовка, которая была мятой, как будто она спала в ней, и пара старых кроссовок.

Его глаза были скрыты толстыми линзами в металлической оправе, его кожа была бледной, а волосы представляли собой массу неопрятных, мышиного цвета кудряшек. Его телосложение было тщедушным. Лиззи-Джо была выше, но полнее из-за веса, так и не сброшенного после родов. Ее темные очки были закреплены на макушке растрепанных каштановых волос, собранных на затылке экстравагантной желтой лентой. Незнакомец, увидев их, не узнал бы, что вдвоем они контролировали Хищника.

По темпераменту они не могли быть более разными: он был тихим, замкнутым, она была шумной, буйной. Но два общих фактора связывали их в их отношениях: оба были наняты Агентством, получали приказы из Лэнгли и не подчинялись военному режиму, который контролировал базу; оба поклонялись, по-разному, силе и подлости Хищника, версии MQ-1. Первоначально, когда их направили в Афганистан, на базу Баграм, они находились во внутреннем комплексе, используемом Агентством, и имели жил бок о бок с командами Агентства и федералами, которые управляли изолятором за двойным внутренним забором из колючей проволоки с собственными помещениями для сна, приема пищи и отдыха - кокон апартеида для элиты, который отделял их от людей из ВВС и подразделений морской пехоты. Сначала они не были частью общей жизни огромной базы. Но война подходила к концу, цели Аль-Каиды было все труднее найти, и старые дисциплины были отброшены.

Лучшие завтраки в Баграме подавались в лагере морской пехоты. У морских пехотинцев были лучшие повара, лучшее разнообразие блюд, лучший кофе. И хорошего завтрака им хватило бы на весь день в удушающей жаре Наземного пункта управления.

Он носил свое удостоверение личности, прикрепленное к поясу. Ее, более вызывающий, был прикреплен к ее футболке между грудей. После того, как часовой пропустил их через ворота на территорию комплекса морских пехотинцев, они присоединились к очереди в столовой.

Перед ними лейтенант ворчал на сержанта-заряжающего. Они слушали, закатывая глаза друг на друга, развлекаясь.

Лейтенант, смертельно уставший и невнятный, как будто он почти не спал, сказал,

"Я просто чувствовал себя таким чертовым идиотом. Я никогда не думал, что этот маленький ублюдок заставляет меня бежать. Что я должен делать? Прикончить маленького ублюдка? Это казалось неправильным... Он был на свободе - бесполезен для нас, ничем не рисковал, но у меня было его имя в деле, и мне было поручено передать его в Пол-и-Чарки. Я говорю вам, моя единственная удача, люди, которые были там, в тюрьме, они даже не прочитали имен, не провели подсчет, просто затолкали внутрь тех четверых, которых мы привели. Я просто почувствовал себя таким дураком, попавшись на этот старый трюк с желанием пописать. Просто какой-то простак, и на свободе - после того, где он был, в клетке в Гуантанамо, зачем ему хотеть сбежать?'

"Не беспокойтесь об этом, сэр - я имею в виду, он не был бен Ладеном, не так ли?

Вы сказали, просто какой-то таксист.'

Они оделись скромнее, Марти и Лиззи-Джо, чтобы подчеркнуть, что они не военные. Неприятности в армии всегда были занимательными.

Это было хорошее начало дня.

Полчаса спустя, когда "Заря" набрала полную мощность и рассеяла туман, на Наземном посту управления Марти увел "Хищницу" - первую леди - с взлетно-посадочной полосы, управляя маленьким джойстиком для компьютерной игры на скамейке над его коленями. "Девушка с карнавала", второй корабль, был резервным и останется на земле, если не понадобится. Лиззи-Джо забарабанила пальцами по клавишам консоли и наблюдала, как замелькали первые картинки, а затем остановились на экранах над ней. Миссия в тот день заключалась в разведке над горами Тора-Бора на юго-западе. Птица поднялась в оптимальных условиях при слабом северо-восточном ветре на высоту пятнадцать тысяч футов. Она протянула руку, похлопала его по плечу и указала на центральный экран, который показывал изображение с камеры на животе в режиме реального времени. Она хихикнула. "По пути в гараж, чтобы забрать свое желтое такси ... а?"

Под камерой, четко и четко сфокусированная на серовато-коричневой осыпи, фигура в оранжевом комбинезоне бежала, но медленно. Марти скорчил гримасу - не их дело. Хищник охотился на более мясную добычу.

Фигура в оранжевом костюме споткнулась, упала и побрела дальше. Затем поле зрения камеры переместилось вперед, и он пропал.

"Как ты думаешь, на что это похоже в Гуантанамо?"

"Не знаю, и мне все равно", - пробормотал Марти уголком рта.

Я поднимаюсь на высоту семнадцать тысяч футов, которая будет нашей начальной высотой... Ладно, ладно, я полагаю, Гуантанамо было бы немного страшновато.'

Лагерь Рентген, залив Гуантанамо.

Это был конец первой недели, и он учился. Он не провалил самое тяжелое испытание. Труднее всего было не реагировать, когда ему в ухо прокричали приказ на английском. Никакого движения, никакого повиновения, пока приказ не будет переведен на пушту или не будет сделан жест, указывающий, что он должен сделать.

Число прибывающих в лагерь было настолько велико, что им потребовалась неделя, чтобы обработать его. Чьи-то руки схватили его, поставили вертикально перед белым экраном. Кулак взял его за подбородок, приподнял его, и он уставился в камеру.

Вспыхнул свет. С ним снова грубо обошлись и повернули так, что его голова оказалась в профиль к объективу, и свет вспыхнул еще раз. Кулаки схватили его за руки, и его выволокли через дверь и поставили перед столом. Цепи туго стягивали его лодыжки, а руки были скованы за спиной; кандалы были прикреплены к цепи, обвитой вокруг его талии. Они снова закрыли ему рот маской. Солдат плотного телосложения, с раздутым животом и бритой головой, взглянул на номер, написанный несмываемыми чернилами у него на лбу, затем порылся в куче папок на столе. Рядом с ним сидела женщина средних лет, ее седеющие волосы были прикрыты свободным шарфом.

"Хорошо, парень, мы начнем с самого начала. Имя?'

Он смотрел прямо перед собой и увидел первый проблеск нетерпения в глазах солдата.

Женщина перевела на пушту.

Чеченец сказал, что, если они попадут в плен, американцы убьют их. Они пытали их, а затем расстреливали. Они насиловали бы своих женщин и закалывали штыками своих детей. Чеченец сказал, что лучше умереть с последней пулей и последней гранатой, чем попасть в плен к американцам.

Я Фаузи аль-Атех. Я водитель такси. Я-'

"Ты отвечаешь только на мои вопросы. Мне нужны только ответы на то, о чем я спрашиваю. Понял меня?'

Она быстро перевела.

Его избили в первом лагере, куда его привезли. Ему не дали уснуть. На него посыпались вопросы с кулаками. В его ушах ревел шум, из динамиков доносились пронзительные, воющие звуки. Ему в лицо светили фонари, и если он падал в изнеможении, его пинками возвращали в вертикальное положение и заставляли снова стоять. Затем его посадили в самолет. Он не знал, до сих пор не знает, места назначения. В течение недели он находился в проволочной клетке, в блоке клеток, и если человек разговаривал через проволочную сетку к заключенному, сидевшему рядом с ним, подошли охранники, закричали и грубо увели свою жертву. В клетках были молитвенные коврики и ведра. Он многому научился, наблюдая за людьми, которых привели в лагерь вместе с ним, и от тех, кто уже был там. Некоторые дрались, сопротивлялись, плевали в охранников, и их за это пинали. Некоторые потеряли сознание, потеряв ориентацию, и их погрузили на носилки на колесиках, привязали ремнями и увезли, он не знал куда. Его обыскали, он стоял голый, пока пальцы в пластиковых перчатках залезали ему в уши, рот и задний проход, но он не сопротивлялся. Когда ему было труднее всего, каждый раз, когда было хуже всего, он перебирал в памяти каждую фразу, каждое слово из истории таксиста, каждую деталь и каждый факт из жизни таксиста.

"Послушай сюда, мальчик. Вы являетесь пленником Соединенных Штатов Америки. Вы содержитесь в лагере Рентген в заливе Гуантанамо. Вы, вероятно, не знаете географии, но залив Гуантанамо - это военная база под контролем Соединенных Штатов на острове Куба. Вы классифицируетесь не как военнопленный, а как участник незаконных вооруженных действий. У тебя нет никаких прав. Вы будете содержаться здесь до тех пор, пока мы будем считать вас угрозой для нашей страны. Вас будут допрашивать здесь, чтобы мы могли узнать всю степень вашей причастности к Аль-Каиде. Мой совет вам - сотрудничать со следователями, когда вы предстанете перед ними. Отказ от сотрудничества приведет к суровым мерам наказания.

В лагере Рентген ты забытый человек, ты исчез с лица земли. Мы можем делать с тобой все, что захотим. Ты можешь думать, что все это дурной сон, мальчик, и что ты скоро отправишься домой - забудь об этом.'

Голос переводчицы гудел у него в ухе, как будто это была привычная рутина, как будто слова ничего для нее не значили.

Позади себя он услышал топот сапог, затем почувствовал, как что-то пристегнуто к его правому запястью.

"Уведите его".

Его отвели обратно в блок клеток. Мухи играли на его лице, но он не мог отмахнуться от них, потому что его руки были прикованы. Цепь на его лодыжках ограничивала его шаг, и охранники тащили его так, что ему приходилось подпрыгивать, чтобы не поцарапать пальцы ног о гравий. Его привели по коридорам из проволоки, покрытым зеленой пленкой. Он не имел представления о размерах лагеря, но со всех сторон он слышал стоны людей, у которых помутился рассудок. Он понимал невнятные слова охранников, что они будут есть в этот день, какой фильм они хотели бы посмотреть вечером, но он не подавал никаких признаков своего понимания. Он думал, что если они узнают, что он был Халебом, который стал Абу Халебом, его вытащат на рассвете и застрелят или повесят.

Он думал, что все будет так, как сказал чеченец: следователи, когда он предстанет перед ними, будут пытать его. Его единственной защитой было имя водителя такси и жизнь водителя такси - каждая деталь того, что ему рассказали, когда он устало раскачивался в передней части фургона, была защитой от страха.

Его привели в его клетку. Он осознал ненависть охранников. Они ничего так не хотели от него, как того, чтобы он дрался, пинался, плевался и давал им повод избить его. Цепи были сняты с его лодыжек и талии, а наручники на запястьях были расстегнуты. Его грубо втолкнули в клетку. Он присел на корточки, прижавшись к задней стенке рядом с ведром, и немного ветра с моря просочилось сквозь проволоку по бокам клетки. Он держал свое правое запястье перед глазами. Он увидел свою фотографию на пластиковом браслете, регистрационный номер US8AF-000593DP, его пол, рост, вес, дату рождения и его имя.

Он попытался вспомнить все о Фаузи аль-Атехе. Это была единственная нить, за которую ему приходилось цепляться.

Рассвет становился все шире.

Впереди Калеб увидел серо-голубую полосу - горы. Горные вершины отделяли от небес участки снега, увенчанные пучками облаков.

Его непосредственной целью была возвышенность. Он пересек пустыню голой земли, разбитой низкими выступами скал. До пленения, до двадцати месяцев в камерах Гуантанамо - сначала в так называемом лагере Рентген, а затем перевода в недавно построенный постоянный лагерь Дельта - он гордился своей способностью бегать или передвигаться форсированным маршем. Когда он с гордостью служил в бригаде 055 вместе с саудовцами и йеменцами, кувейтцами, египтянами и узбеками, он был одним из самых приспособленных. Двадцать месяцев в клетках - Фаузи аль-Атех, водитель такси - имел вытянул силу из его ног, сжал емкость его легких. Если бы он не был дома, если бы ему не нужно было возвращаться в ряды своей семьи, он не смог бы передвигаться с такой скоростью по голой, усыпанной камнями земле. В тренировочном лагере чеченец, который завербовал его, всегда заставлял его первым проходить курсы рукопашного боя, снижающие выносливость, потому что чеченец знал, что он преуспеет и установит стандарт для других новичков. Афганистан был единственным домом, который он знал, а бригада 055 была единственной семьей, которую он признавал. Все, что касалось жизни до тренировочных лагерей, было изгнано из его сознания; этого не существовало. В течение двадцати месяцев его выводили на два занятия в неделю по пятнадцать минут. Его ноги были скованы, его шаги были спотыкающимися и короткими в пределах длины цепи. Охранник держал каждую руку, и его сандалии ступали по утоптанной грязи автодрома во дворе. За эти двадцать месяцев его девять раз провожали за сто ярдов до блока для допросов. Мышцы его ног атрофировались, но он все равно бежал.

Он рыдал от боли. Перед другим человеком - инструктором в тренировочном лагере, арабом в бригаде 055, охранником или дознавателем в лагере Рентген или лагере Дельта - он никогда бы не показал, какая боль причиняла ему боль. Он был один. Боль была в ногах, в мышцах икр и бедер. Казалось, что неработающие мышцы кричат, когда он рванулся вперед. Когда он много раз падал, он ободрал кожу на коленях и локтях, и кровь запачкала хлопок его комбинезона.

Воды не было, и в горле пересохло. Его легкие втягивали все более теплый воздух. Он остановился только тогда, когда вышел на изрытую колеями дорогу и лег в кустарнике рядом с ней, вдыхая аромат полевых цветов в нос. Он подождал, пока его сердцебиение утихнет, чтобы прислушаться к автомобилю, или человеку, или козьему колокольчику. Когда он ничего не услышал, только шум ветра, он пересек дорогу и пошел дальше.

Где-то перед ним, у подножия линии гор, была семья, по которой он тосковал.

За афганскими горами, иранским массивом суши и пропастью Оманского залива тот же рассвет вставал над бескрайней пустыней соляных равнин и острых, как бритва, дюн из охристого песка. Пустыня, самая большая песчаная масса на Земле, граничила на севере с провинцией Саудовской Аравии А1 Неджд, на востоке - с богатым нефтью регионом Аль-Хаса, основанным на нефтеперерабатывающем комплексе близ города Ад-Даммам и штатов Объединенных Арабских Эмиратов, на юге - с холмами Омана и Йемена, на западе - с саудовскими горами хребта Асир. Подхлестываемые ветрами пески пустыни постоянно перемещались, образуя новые вершины и узоры, а огромная территория шириной в тысячу километров и глубиной в шестьсот километров была постоянно выжжена свирепым солнцем. Кочующие племена бедуинов, которые одни могли существовать в лишениях пустыни, называли это место Руб аль Хали, Пустой квартал.

Рассветный свет, упавший низко, заиграл на крыльях красного дерева охотящегося орла. Он осветил темную верхнюю шерсть крадущейся лисицы и выделил следы тушканчиков, которые могли бы стать пищей как для лисицы, так и для орла. На нем блестел все еще влажный комок мокроты, выплюнутый верблюдом, который прошел мимо два дня назад. Свет упал на точку черной тьмы между расщелинами скал, где возвышенность возвышалась над западной частью песков.

За исключением нескольких минут, когда на востоке взошло солнце, вход в пещеру был скрыт. Из него вышел человек и заморгал, когда яркий солнечный свет ослепил его после ночи, проведенной в полутемном помещении. Позади него, в глубине темноты, заработал бензиновый генератор и кашлянул, прежде чем двигатель заработал. Он выплюнул отходы между зубами и закурил первую сигарету за день.

Окинув взглядом пространство, он увидел одинокого часового, сидящего на корточках в расщелине под входом в пещеру, винтовка свободно лежала у него на коленях. Он затушил сигарету, затем положил окурок в маленькую жестяную коробку; позже он отправится вместе с другими отходами в яму, вырытую в песке, а затем будет засыпан. Он свистнул часовому, который повернул голову, мрачно улыбнулся, затем покачал ею. Им противостояла только пустыня, а не опасность.

Он тихо позвал обратно в пещеру.

Появились другие.

Когда пещеру обнаружили впервые, когда было принято решение, что она достаточно глубоко углублена в склон для их нужд, для определения направления на священный город Мекку использовался компас. В памяти каждого из них запечатлелась строка, когда они в полумраке вышли из пещеры на небольшой участок утоптанной земли между камнями. В унисон они опустились на колени.

Среди пяти столпов их веры было требование молиться пять раз в день. Фаджр был первой обязательной молитвой на рассвете. Они молчали, стоя на коленях, каждый был погружен в свои мысли, но общим для них была мольба к своему Богу о том, чтобы им была дана возможность отомстить, шанс нанести ответный удар по всеохватывающей мощи их врага. И обычным явлением среди них также был внешний вид загнанных людей, с осунувшимися лицами, худощавым телом, измученных духом.

Очень немногие знали о пещере. Внутри него был спутниковый телефон, но он покрылся пылью и не использовался. Генератор был способен заряжать батареи портативного компьютера, но он также оставался бездействующим. Раз в неделю или реже, если ситуация с безопасностью была сложной, через пустыню приходили доверенные курьеры с сообщениями, едой и водой. Все те, кто был в пещере, за кем охотились, изводили и приговаривали, знали, что их фотографии и биографии были занесены в список самых разыскиваемых на интернет-сайтах, и они знали размер - миллионы проклятых долларов - вознаграждения, которое будет выплачено за информацию, которая точно укажет местоположение их логова, за их поимку или за их смерть.

Через несколько минут, когда взойдет солнце, тень от входа в пещеру исчезнет.

Много часов спустя взошел тот же рассвет, на этот раз медленно разгорающийся свет, который просачивался сквозь темное облако из оружейного металла, достаточно плотное для второго сильного снегопада. Это был последний день аренды коттеджа, и через три часа Джед Дитрих должен был погрузить машину и повернуться спиной к диким озерам Висконсина. В этом году было слишком поздно надеяться подцепить приличного муски, но это было то, о чем он мечтал последние восемь месяцев службы далеко на юге. Он взял с собой Арни-младшего и оставил Бриджит собирать сумки и убираться в салоне. Ночной холод оставил после себя первый снегопад в виде замерзшей слякоти на земле, а вода вокруг понтонных причалов, где были пришвартованы лодки, покрылась тонкой коркой льда.

Он проверил спасательный жилет своего сына, затем свой собственный и увидел, что пятилетний ребенок дрожит от холода. Они недолго отсутствовали, но он не мог упустить последний в этом году шанс на хорошую рыбу.

В лодке Джед ободряюще улыбнулся сыну, завел двигатель и устремился на глубину, лед потрескивал на носу.

Там, где работал Джед Дитрих без сопровождения Бриджит и Арни-младшего, было солнечно, теплая вода и идеальные условия для ловли спортивной рыбы, но патрулирующая береговая охрана не разрешала прогулочным лодкам выходить из гавани, а пляжи были недоступны для военнослужащих и гражданских лиц, поскольку береговая линия была закрыта инфракрасными лучами наблюдения и теплонаведением. Там он мог только смотреть на море, а не ловить в нем рыбу... они пытались завести еще детей, брата или сестру для Арни-младшего, но им не повезло - достаточная причина, чтобы взять с собой ребенка для каждого в те драгоценные часы это было возможно. Он сбавил обороты двигателя чуть больше, чем на холостом ходу, выбросил приманку и выпустил с ней леску, чтобы она ушла на глубину. Затем он бросил маленькую блесну, без особой надежды на то, что вобла, окунь или сосунок окажется голоднее мускуса, и ободряюще подмигнул мальчику. Пока они плыли по озеру под густыми и темными облаками, они разговаривали на рыбьем наречии - так, как разговаривал с ним Арни старший, когда он был ребенком, - о большеротых монстрах с рядами острых зубов и рекордным весом, затонувших рифах и скальных стенах, где могут собираться муски, об их привычках и образе жизни. Маленькому мальчику понравился разговор. Когда Джед был в отъезде, и у него была только фотография Бриджит и Арни-младшего для компании, и телефонные звонки, когда малыш казался вечно косноязычным, он смаковал воспоминания об этих моментах.

На данный момент Джед Дитрих был спокоен. Ему было тридцать шесть лет, он был специалистом по HumInt в штате Разведывательного управления министерства обороны.

На солнце, у чистого Карибского моря, где он не мог ловить рыбу, тот же покой ускользал от него.

Он был высоким, хорошо сложенным, следил за собой, и он думал, что Арни-младший скоро наберет форму после него, будет полезен в футболе или софтболе и вскоре сможет самостоятельно управлять такой лодкой, как эта.

Арни-младший был его постоянной навязчивой идеей, точкой фокусировки в рабочей нагрузке, которая теперь была утомительной, бессмысленной, занудной. Слишком часто, там, на далеком юге, когда голос переводчика завывал у него в ухе, он думал о своем ребенке и обнаруживал, что его внимание ускользает от цели.

Оказавшись на воде, в тишине, которую окружали только детская болтовня и шум двигателя, он почувствовал, как напряжение покидает его. Он чувствовал себя хорошо. Неважно, что там не было рыбы ... А потом его сын завизжал, его удочка выгнулась дугой. Они оба смеялись и кричали, и вытащили девятидюймового окуня с мелким ртом, а затем вернули его в воду, потому что Джед научил своего мальчика уважать добычу. Они рыбачили еще час. Больше никаких дублей, никаких укусов, но это не имело значения - мир был тотальным. Они полетят в округ Колумбия и поживут несколько дней у Арни-старшего и Вильгельмины, затем Бриджит вернется в квартиру с одной спальней, которую они снимали недалеко от Пентагона, а он отправится вспомогательным рейсом в Пуэрто-Рико и далее в Гуантанамо.

Бриджит нарушила мир. Она стояла на причале в своей ветровке, махала рукой и подзывала их... Праздник закончился. Впереди его ждал лагерь, заключенные, монотонность, пресмыкающиеся ответы и застоявшаяся рутина хождения по земле, которая уже была измотана. Лагерь, казалось, звал его, и он отвернулся от сына и тихо выругался, но ребенок не увидел бы его раздраженно нахмуренного лица или не услышал непристойности. Лагерь Дельта вытащил его обратно.

*

Прошел день и ночь. Еще один рассвет, еще один день, еще одна ночь, а затем выглянуло солнце.

Он проснулся. Калеб почувствовал, как кто-то резко дернул его за рукав комбинезона, дергая и настойчиво. Горячее дыхание коснулось его щек. Он открыл глаза и замахал руками.

Собаки отступили. Они были худыми, но их глаза блестели от возбуждения, шерсть встала дыбом. Зубы угрожали ему. Он перекатился со своего бока на ягодицы, и они отступили еще дальше, все время рыча на него. Один, более смелый, чем остальные, метнулся к его левой лодыжке и зацепил кожу под подолом комбинезона, но он сделал выпад, и тяжелая сандалия ударила его в челюсть достаточно сильно, чтобы он потерял мужество. Затем самая старая из собак с пожелтевшими клыками и поседевшей шерстью запрокинула голову и завыла.

Ночью он увидел тусклые огни деревни. Он, пошатываясь, добрался до ближайшего здания в сотне ярдов, а затем рухнул. Он лег на грязь и камни, рядом с изгородью из срезанных колючих кустарников, услышал голоса и понял, что у него не хватит сил пройти последние сто ярдов от изгороди до ближайшего здания - и он заснул. Сон унял боль, которая пронзала каждую мышцу его тела. Если бы не собаки, тянувшие его, Калеб проспал бы до самого рассвета, пока солнце не поднялось высоко.

Он мог видеть дюжину низких домов из сырцового кирпича с плоскими крышами за лабиринтом небольших огороженных полей. Собаки наблюдали за ним, опасаясь его, и на предупреждающий вой никто не ответил: двери оставались закрытыми. В стороне от домов общины, отделенный от них, находился комплекс, обнесенный стеной из камней и кирпичей - новых, как ему показалось, - а над стенами на шестах развевались яркие флаги белого, красного и зеленого цветов, и Калеб знал, что это недавно построенное кладбище, усыпальница для людей, похороненных как мученики.

Если он хотел найти свою семью, Калебу нужна была еда, вода и одежда, и ему нужна была помощь.

Он заставил себя подняться, но колени подогнулись, и он снова растянулся на земле. Во второй раз, когда он попытался, он смог встать. Его ноги были в агонии, а руки, плечи и грудь.

У него не было выбора, кроме как приблизиться к деревне. Он наклонился, поднял камень и запустил им в самую старую собаку, вожака стаи. Его решение было принято: он должен подойти к деревне. За всю жизнь, которую он знал - два года, а затем двадцать месяцев, - решения никогда не давались ему с трудом. Он был слишком слаб, чтобы обойти деревню, чтобы оттянуть критический момент контакта. Он должен был верить и надеяться.

Он знал, что его прибытие вызовет панику. В лагере Рентген и лагере Дельта следователи сказали ему, что сила А1

"Каида" была сломлена, навсегда, в Афганистане, и он поверил им, и что лидеры его семьи были в бегах; это была история, которую они рассказали, чтобы побудить его признаться в причастности и контактах

... но он был всего лишь водителем такси, Фаузи аль-Атех, и он ничего не знал.

Чтобы вернуться к своей семье, он должен отправиться в деревню и надеяться на помощь.

Собаки выследили его. На полпути к деревне, пошатываясь, не в силах идти ровным шагом, он увидел женское лицо в окне ближайшего дома. Она увернулась, и чем ближе он подходил к дому, тем громче становилась какофония лая. Открылась дверь.

В дверном проеме появился мужчина, полуодетый, разбуженный ото сна, с винтовкой, поднятой к плечу.

Жизнь Калеба в тот момент висела на волоске.

Он знал, что в некоторых деревнях арабов из бригады 055 ненавидели, считали высокомерными иностранцами. Теперь его могут застрелить, или его могут связать и продать обратно американцам. Он выпрямил спину и улыбнулся. Он говорил на языке, который он выучил, на языке, который он использовал в лагере Рентген и лагере Дельта, на языке Фавзи аль-Атех.

Он поприветствовал человека, который направил на него винтовку. "Да пребудет с вами мир".

Ответ был подозрительным и неохотным. "Да пребудет с вами мир".

Калеб знал оружие. Он мог снять его с завязанными глазами при дневном свете или в темноте и собрать заново. Предохранитель был снят, палец был на спусковом крючке, а не на предохранителе. Он стоял на своем и протягивал руки, исцарапанные от бесчисленных падений; он показал, что у него нет оружия. Ствол винтовки опустился, затем опустился. Он склонил голову, поза смирения, но он не выказал страха. Подобно собакам, человек ассоциировал бы страх с обманом. Калеб тихо попросил гостеприимства, приюта и помощи.

Не отрывая глаз от Калеба, мужчина выкрикивал указания ребенку постарше. Калеб понял его. Ребенок вел, а Калеб следовал за ним, мужчина за ним. Складской сарай был кирпичным, обмазанным грязью. Ребенок открыл тяжелую дверь, затем убежал. Калеб вошел внутрь. Он увидел коз и их корм, лопаты с длинными ручками и... Дверь за ним захлопнулась, темнота сомкнулась вокруг него, и он услышал, как запирается дверь. Окон не было. Снаружи мужчина теперь сидел на корточках со своей винтовкой, наблюдая за дверью, пока ребенок ходил приводить деревенских старейшин.

Он сидел на ковре из сена, и козы терлись об него носами. Они могли бы убить его и похоронить его тело на деревенской свалке, или продать его, или они могли бы помочь ему.

Он спал.

Позже Калеб проснулся от звука открывающейся двери.

Он, пошатываясь, вышел на яркий солнечный свет и сел, скрестив ноги, на землю перед подковой деревенских мужчин. Самые пожилые мужчины были в центре. Он рассказал свою историю. Они могли ненавидеть арабов из Аль-Каиды, они могли сражаться бок о бок с ними. Он говорил правду такой, какой знал ее. Его голос был мягким, нежным и без колебаний. Их лица были бесстрастны. Пока он говорил, высоко над головой пролетел вертолет. Его присутствие угрожало деревне. У деревни было бы богатство, о котором и не мечтал ни один из соплеменников, если бы они продали его. С того момента, как он протянул правую руку и показал им пластиковый браслет со своей фотографией на нем и именем Фаузи аль-Атех, а также ссылкой US8AF-000593DP, он знал, что ему поверили. Он был высок для араба, но у него была смуглая кожа, и за время, проведенное в их стране, он хорошо выучил их язык. Они слушали, были заворожены, но только в конце его рассказа, когда он наклонил голову, чтобы показать, что признает, что его жизнь находится в их руках, что он знал, что его не застрелят и не продадут.

Самый старый житель деревни подошел к нему, поднял его, затем проводил до кладбища.

За год до этого боевики были убиты в дне ходьбы от деревни, захваченные вертолетами пешком и на открытом месте. Молодые мужчины деревни на мулах привезли сюда их тела. Они были похоронены с почестями... Бойцами были Шухадаа, мученики во имя Бога. Их тела лежали на кладбище, их души были в Раю.

В тот день посыльный покинул деревню с именем Абу Халеб, которое он запомнил вместе с именем чеченца, чтобы отправиться в горы к лагерю полевого командира.

В тот вечер был убит ребенок, выпотрошенный и освежеванный, и был разожжен костер. Калеба накормили и напоили соком.

В ту ночь его оранжевый комбинезон был брошен в догорающий костер, и он ярко горел. На нем была одежда молодого человека из деревни.

На той неделе он был защищенным гостем деревни, пока старейшины ждали инструкций о том, как можно совершить путешествие, чтобы вернуть Калеба его семье. И он не знал, каким долгим будет это путешествие, или куда оно его приведет, или к какой судьбе - но он знал, что совершит это путешествие.

Глава вторая

Тело и лицо Калеба были залиты светом. Люди вокруг него разбежались.

Неделя в деревне пролетела быстро. Он отдохнул, затем напряг свои силы и отправился в горы над деревней, чтобы потренировать мышцы ног и расширить легкие. Он хорошо питался и знал, что жители деревни использовали драгоценные запасы мяса, риса и муки, чтобы накормить его. Когда он покидал деревню, его сопровождали вооруженные люди; он никогда не терялся из виду. Он знал, что кодексом этих людей был пухтунзвали, и в нем было два принципа: обязанность проявлять гостеприимство к незнакомцу, без надежды на ответную услугу, была мальмастия; обязанность сражаться насмерть, чтобы защитить жизнь незнакомца, который нашел убежище среди них, была нанавати.

Дважды за эту неделю группы вертолетов пролетали высоко над ними. Однажды вдалеке он увидел движущееся облако пыли и подумал, что это боевой патруль вражеских бронетранспортеров. Соплеменники оставались ближе к нему - они будут сражаться насмерть, чтобы спасти его жизнь, потому что он был их желанным гостем. Слепой старик, сидевший верхом на осле, которого вел мальчик, пришел в деревню во второй половине седьмого дня с ответом на послание. В ту последнюю ночь в деревне они снова пировали, израсходовав больше своих драгоценных запасов. Никакой музыки и танцев, но двое мужчин постарше рассказали истории о боях против русских, а он предложил свои истории о боях против американцев. Пламя костров осветило их, и старик, слепой путешественник, прочитал боевую поэму, которую слушали в тишине. В конце последнего вечера, когда костер догорал, он понял, что все взгляды были прикованы к нему, и он видел в тени украдкой движения женщин и знал, что они тоже наблюдали за ним. Ему дали белоснежную мантию, и он встал и поднял ее через голову, через плечи, и позволил ей упасть так, что она окутала его. Он не знал собственной ценности для семьи, но деревенские мужчины признали это, и женщины, и они смотрели на него, когда он стоял в халате, в то время как последние языки пламени показывали их благоговейный трепет перед ним. Каждый из деревенских мужчин подходил к нему, обнимал его, целовал в щеки. Он был избранным.

На следующее утро старик отвел Калеба на полдня ходьбы от деревни. В точке, где тропа к горному перевалу поднималась вверх, он держал руку Калеба хваткой скелета. Слезы потекли из его мертвых глаз, и он оставил его. Он целый час сидел на камне, а затем наблюдал, как небольшая колонна людей и мулов выходит из ущелья. Несколько сказанных слов, несколько кислых жестов, и он продолжил с ними. В течение девяти дней он был с ними, когда они с большой осторожностью уводили его из деревни на запад. Они обнялись с предгорья, но также поднялся выше, где ночной воздух был морозным. С самого начала он знал, какой груз они охраняли в набитых мешках, привязанных к спинам мулов. Он чувствовал запах семян опиума. Они были злодеями, он не видел никакого милосердия в их лицах. У них на поясе были кривые ножи, которыми они могли бы изувечить его. С момента их неохотного приветствия Калеб сомневался, что они признают кодекс пухтунвали. Они неохотно делились едой, они не разговаривали с ним и не проявляли никакого интереса к его личности. Если бы он отступил, он не думал, что они стали бы его ждать. Он никогда не жаловался, никогда не сбивался с темпа марша, никогда не боялся их.

Но на восьмой день он заметил малейшее размягчение - во время вечернего привала ему бросили дополнительный кусок сушеного мяса сверх его собственного рациона, и ему передали флягу с водой, только что наполненную горным потоком; позже в его сторону бросили дополнительное одеяло, когда он лежал между камнями, пытаясь укрыться от дождя со снегом. Он почувствовал, что прошлой ночью он завоевал их уважение. Когда серый свет под облаками с мокрым снегом рассеялся, он увидел, что четверо из них наблюдали за ним, как и жители деревни - как будто что-то выделяло его. Он не знал, кем он был выделен или по какой причине. В то девятое утро он почувствовал напряжение среди них. Во второй половине дня они двигались медленнее, и один из четырех был на четверть мили впереди, на самом дальнем расстоянии, на котором можно было услышать его пронзительный, отчетливый свист. В тот вечер они взвели курки винтовок и с новой нервозностью рассказали о предстоящих опасностях, поскольку они приблизились к иранской территории.

С величайшим подозрением они приблизились к границе, где должно было состояться рандеву, за доставку которого им заплатили, где часто проходили хорошо вооруженные пограничные патрули.

Они находились в овраге, двигаясь медленно, чтобы стук копыт мулов был тише, когда вспыхнул свет и осветил их.

Калеб поднял руки. Луч отразился от белой одежды, теперь испачканной потом, грязью и кровью от царапин на его руках.

Голос позвал его из-за источника луча - сначала на пушту, затем на арабском, ему было дано указание выйти вперед.

Калеб не мог видеть дальше света. Он шел, высоко подняв руки. Позади себя он услышал шаги людей и мулов. В голосе была властность - команда отбивала стены оврага вокруг него. Перед собой он должен вытянуть правую руку так, чтобы было видно его запястье. Свет скользнул по пластиковому браслету и фотографии и высветил напечатанное имя водителя такси. Его вытащили вперед и приказали лечь. Он лежал на камнях на дорожке. Прозвучала последняя команда на языке, которого он не знал. Краем глаза он почувствовал, как луч фонаря двинулся дальше, блуждая все дальше... Затем загрохотал пулемет.

Трассирующие пули пронеслись над ним, шесть-семь выстрелов, затем секундная пауза, затем снова стрельба. Раздались два ответных выстрела, взрыв одной гранаты из гранатомета и тишина.

Ответил пулемет. Люди, которые сопровождали его последние девять дней, оказались в ловушке между стенами оврага. Калеб извивался всем телом, чтобы сделать вид, что зарывается в камни и грязь тропинки. Мимо него пронеслись сапоги, энергичный марш силы, и он услышал последние выстрелы, которые должны были прикончить людей и избавить мулов от дальнейшей боли.

Сапоги вернулись за ним. Сзади в мантию врезался кулак, и его подняли на ноги. Кто-то схватил его за правую руку, и он почувствовал пальцы на пластиковом браслете.

"Не за что". В голосе не было заботы.

Не в упрек, а на самом деле, Калеб сказал: "Они относились ко мне с уважением, с вежливостью, они делились со мной своей едой. Они привели меня.'

Теперь он увидел человека, который приветствовал его, офицера в аккуратной форме с начищенным ремнем. К поясу была прикреплена кобура. Он почувствовал запах кордита. Офицер был щеголеватого телосложения, а на его верхней губе виднелись подстриженные усы. Судя по отметинам на его погонах, Калеб подумал, что он, по меньшей мере, майор, возможно, полковник. Офицер провел его мимо войск к двум грузовикам и автомобилю Mercedes с затемненными стеклами. Водитель выскочил из "Мерседеса" и обежал сзади, чтобы открыть заднюю дверь. Офицер щелкнул пальцем, призывая Калеба следовать за ним.

"Мерседес" отъехал.

Подпрыгивая на сухой колее, на пониженной передаче, они покинули овраг и направились к равнине за ним. Была предложена пачка сигарет, но Калеб отказался. Офицер зажег сигарету, затем поддерживал пламя зажигалки горящим. Его тонкие пальцы подняли запястье Калеба, и он осмотрел пластиковый браслет. "Кто такой Фаузи аль-Атех?"

"Он был водителем такси. Он мертв.'

"Ты взял его имя?"

"Я сделал".

"Тебя привезли с его именем в американский лагерь в Гуантанамо".

"Да".

"Следователи в Гуантанамо не опровергли вашу версию о том, что вы были водителем такси?"

"Они этого не сделали".

"Это замечательно". Его смех отразился на лице Калеба. "Итак, я рассматриваю две возможности. Ты победил лучшего из следователей в Гуантанамо. Тебя выпустили шпионить. Я вешаю шпионов, я хороший друг тех, кто побеждает американцев... Что мне в тебе сразу нравится, так это то, что ты не задаешь вопросов без приглашения. Я приглашаю вас.'

"Почему они были убиты?"

Голос стал жестче. "Их убили не потому, что они были торговцами наркотиками, преступниками, они умерли, потому что были свидетелями. То, что их осудили, свидетельствует о важности, с которой к вам относятся, - я не знаю, кто вы, почему вас так ценят. Они видели твое лицо.'

"То же самое сделали жители деревни, где я пробыл неделю".

Сигарета была раздавлена. Офицер откинул голову назад, и его дыхание выровнялось. Калеб думал, что через несколько минут он уснет... Он подумал о деревне и доверии ее жителей.

Этот офицер анонимно передавал название деревни американским агентам, и над ней кружили бы бомбардировщики, и смерть обрушивалась бы дождем с высоких небес - потому что там они видели его лицо. Он подумал о слепом старике и помолился своему Богу, чтобы старик, который не мог видеть его лица, был жив.

"Куда мы направляемся?"

Офицер пробормотал: "Вы отправляетесь туда, где от вас будет польза, если вы не шпион".

"Я боец".

"Мерседес" увез его далеко в Иран, и ночь была почти на исходе, когда они добрались до виллы с высокими стенами, где тяжелые ворота из листовой стали открылись, чтобы впустить его внутрь.

Он был на запятнанный кровью шаг ближе к своей семье.

Ночь опустилась на далекую пустыню. Взошла луна, испещренная звездными узорами, и тишина была абсолютной.

Два верблюда, на одном из которых сидел бедуин, двигались по песку пустыни, быстро удаляясь от склона и входа в пещеру. Было доставлено сообщение и отправлен ответ.

Далеко в глубине пещеры, при свете свечей, потому что генератор выключался на ночь для экономии топлива, мужчина работал над внутренним убранством нового чемодана Samsonite, который был куплен семь недель назад на открытом рынке в районе Бир-Обейд в Сане, столице Йемена; на пограничных блокпостах солдаты хрипло смеялись, когда обнаружили, что новенький блестящий чемодан забрал домой бродячий туземец из пустыни, и позволили ему пройти и уехать в Руб-аль-Хали. Мужчина, работающий над чемоданом, устанавливая печатную плату за подкладкой футляра, не обращал внимания на тихие разговоры вокруг него. Он обладал знаниями, полученными в результате получения университетской степени в области электронной инженерии в Праге.

В полумраке салона у него заболели глаза. Он ничего не знал о том, куда отнесут чемодан, когда его работа будет закончена, но генерал-эмир, который кашлял рядом с ним, потому что у него воспалилась грудь, сказал ему, что человек, который понесет чемодан, начал свое путешествие, чтобы добраться до них. Ему также сказали, что опасности этого путешествия, которые все еще лежали перед этим человеком, были огромными.

Но времени было мало - все в пещере знали это. За ними охотились, они отступали. Время утекало, как песок сквозь их пальцы.

"Здравствуйте, мне сказали, что вы доктор Бартоломью. Это правда?'

Он стоял на краю комнаты, больше похожий на вуайериста на вечеринке, чем на участника. Он не заметил ее приближения. Он редко присоединялся к духу вечеринки, предпочитая оставаться на краю, прислушиваясь к разговорам, но не внося в них свой вклад. Его стакан был рядом с его рукой, но стоял на книжных полках. Он расплескал саудовское шампанское, когда его трясли за руку, оставив на дереве запачканное кольцо. Кольцо волновало его так же мало, как саудовское шампанское. На вечеринках для экспатриантов в Эр-Рияде его всегда подавали рано - смесь яблочного сока, американского сухого имбиря и свежих листьев мяты; ломтики огурца плавали с кубиками льда. Он мог бы ходить на вечеринки, подобные этой, каждый вечер недели, если бы захотел, мог бы смешаться со знакомой толпой работников аэрокосмической отрасли, нефтяников, медиков и их жен, а также медсестер, которые присутствовали там для украшения. Разговоры вокруг него были обычной ошеломляюще нудной чепухой - стоимость аренды многоквартирных вилл, качество местной рабочей силы, жара, стоимость импортной еды.

Он не заметил, как она подошла.

"Доктор Сэмюэл Бартоломью, или Барт, для многих, кто меня знает, и для очень немногих, кто меня любит".

Он понял, что она заманила его в ловушку. Припертый к стене, он был свободным агентом на вечеринке, теперь он столкнулся лицом к лицу. Система Hi-fi воспроизводила громкую музыку, как будто сочетание ее ритма и безалкогольного шампанского могло заставить гостей поверить, что они получают удовольствие... Она отличалась от медсестер и жен.

Она блокировала любой побег, и ее поза, с немного расставленными ногами, почти напугала его. И это был перерыв. Как он всегда делал на вечеринках, он внимательно прислушивался к крохам информации. Он втягивал в себя мелочи нескромности, был рассказчиком историй и секретов, и его скрытое существование было единственным удовольствием, которое он получал от жизни: это давало ему силу. Ему было сорок семь лет. При крещении его назвали Сэмюэлем Алджерноном Лейкером Бартоломью - его отец брал двухнедельный отпуск в год, один для "Гилфорд фестиваль крикета, один для ежегодного контрольного матча "Овал", и его третье имя, данное в честь игрока в крикет, который что-то сделал австралийцам в год своего рождения. Будучи школьником, с пухлыми щеками и отвисшим животом, он ненавидел организованный спорт. Его максимой, тогда и сейчас, было не бегать, если он мог ходить, не ходить, если он мог ездить верхом. Другие участники вечеринки бегали трусцой по тротуарам вокруг стен комплекса ранним утром, пока жара не стала невыносимой, или занимались в спортзале с кондиционером. Его покойный отец верил, что крикет дает человеку кодекс достойной дисциплины на всю жизнь - он бы перевернулся в могиле, если бы узнал, что его сын предал оказанное ему доверие.

"Я Бетани Дженкинс".

"Рад познакомиться с вами, мисс Дженкинс".

Барт всегда использовал манеры старого света... Это было началом его третьего года работы врачом общей практики в Королевстве. Он выступал связующим звеном между пациентами с реальными или воображаемыми симптомами и дорогими иностранными консультантами в Медицинском центре имени короля Фахда, Специализированной больнице и исследовательском центре имени короля Фейсала или глазной больнице имени короля Халида. Он передал их дальше и получил часть гонораров, проложил путь и был вознагражден. Он потерял нить разговора справа от него: двое мужчин из подразделения аэрокосмического программного обеспечения британской компании на полном серьезе обсуждают отказ радара в полете на ударном самолете "Торнадо", проданном ВВС. Он попытался переключиться на разговор, но она протянула ему руку.

Он вяло пожал ее, но она держала его за руку слишком крепко, чтобы он мог ее проигнорировать.

"Я договорился о встрече с вашим секретарем на пару дней. Я приехал с юга, собираюсь завтра в Бахрейн, немного пройтись по магазинам, а потом зайду повидаться с тобой, прежде чем отправлюсь обратно.'

"Я буду с нетерпением ждать этого, мисс Дженкинс".

Не похоже, чтобы с ней было что-то не так. Она отличалась от других женщин в комнате: она была сильно загорелой, ее ноги и лодыжки, руки и запястья, ее лицо под коротко остриженными светлыми волосами было обветрено ветрами и солнцем. Под тридцать, подумал он, но очевидная жизнь на свежем воздухе состарила ее кожу. Другие женщины в комнате спасались от воздействия солнца, мазались защитными кремами, когда им приходилось выходить на улицу, носили платки и зонтики. И она отличалась также своей одеждой - другие женщины носили коктейльные платья, но на ней была чистая, но не отглаженная блузка и бесформенная джинсовая юбка, которая висела у нее на бедрах. Она была коренастой, но он подумал, что под блузкой и юбкой не было дряблости, только мускулы. Другие женщины носили золотые цепочки, кулоны и браслеты, купленные на базаре, но у нее не было украшений.

"Не возражаете, если я кое-что скажу, доктор Бартоломью?"

"Барт, пожалуйста, не стесняйся". Он прервал разговор из-за сбоя радара в полете. Он мило улыбнулся. "Пожалуйста, говорите, что хотите, мисс Дженкинс".

"Хорошо, Барт." Она посмотрела прямо на него, одного из тех несчастных людей, у которых не было маскировки. Он ненавидел честность. Она протянула руку и взяла его стакан, достала из кармана юбки носовой платок и вытерла основание, затем сильно потерла кольцо на книжной полке.

Его усмешка была такой же вялой, как и его рукопожатие. Ему не нравились женщины, которые фиксировали на нем свет своих глаз. Он был кроликом. Он перетасовал. Люди Торнадо разделились и двинулись дальше. Он боялся женщин, особенно тех, которые, казалось, раздевали его, оставляли голым. Прошло много времени, так много времени с тех пор, как он был близок с женщиной - тогда были слезы, его, и споры, ее, и подавляющее чувство личной неудачи. Он не знал, где сейчас Энн, где она жила с детьми, и щит, который он использовал, чтобы защитить себя от этой неудачи, заключался в том, что ему было все равно.

"Ты не похож на человека, которому нравится быть гостем Королевства".

Это было необычное замечание. Она ничего не знала - ничего о его прошлом и ничего о его настоящем... Он нахмурился, затем допил содержимое своего стакана и поставил его обратно на книжную полку. - Это так, мисс Дженкинс...

"Меня зовут Бет".

"Для меня, мисс Дженкинс, почти привилегия быть скромной частью этого средоточия утонченности и технологического совершенства Саудовской Аравии. На самом деле, я ненавижу это чертово место и всех, кто плавает в нем - вас, конечно, исключая.'

Ее брови изогнулись. Она раскатисто рассмеялась, как будто наконец-то он заинтересовал ее. Она последовала за потоком вопросов. Когда он пришел сюда?

Зачем он пришел? Каковы были его увлечения? Где он жил? Как долго он оставался? Его ответы были отрывистыми. Он отклонял ее ответы, которые были грубыми в своей краткости, но она, казалось, не осознавала этого. Он боялся близкого допроса. В сообществе экспатриантов он избегал бесконечных дискуссий о семье, условиях работы, сроках службы, обо всем, что могло бы разоблачить ложь, с которой он жил.

"Ты не хочешь обращать на меня внимания, Барт. Там, где я живу, на юге, у меня не так уж много возможностей поговорить с людьми. Это как один из тех монастырей с обетом молчания.' Она коснулась его руки, улыбаясь

... Затем пришло своего рода спасение...

Он не видел прибытия Броутона, не видел его среди гостей. Пальцы Броутона потянули его за рукав, его голова указала на дверь. Никаких извинений за то, что прервал, но Эдвард -

Эдди своим подругам - Броутон так и не извинился, он бы, черт возьми, не знал, как это сделать. Барт неуклюже отошел от молодой женщины, последовал за Браутоном в холл и спустился на кухню.

Броутон прислонился к стене. Затем его палец ткнул в татуировку на груди Барта. "Ты прервал нашу последнюю встречу, Барт".

"Я был занят".

"Ты не отказываешься от встреч со мной".

"Просто давление работы".

"Я ждал два часа, два часа потратил впустую".

"И мне нечего было тебе дать".

"Тогда просто крути педали чуть сильнее, черт возьми".

"Прости за это, Эдди".

"Для вас мистер Броутон. Понял меня?'

"Это больше не повторится, мистер Броутон", - заныл Барт.

"Послушай меня - я не хочу, чтобы меня здесь трахали. Это неприятно, поверь мне, но я держу тебя за твои маленькие сморщенные яйца, и я буду сжимать, и я буду выкручивать и ...

"То, что я только что слышал, есть проблемы с бортовым радаром самолета "Торнадо", который у них есть".

- В какой эскадрилье? - спросил я.

"Не знаю".

"Господи, ты бесполезный кусок дерьма. Ты вообще слушал?

Тебе придется играть лучше, или я буду сжимать и выкручивать.'

Броутон исчез.

Барт стоял в коридоре и ахал. Легкие струйки дыхания пузырились на его губах. Он вытер пот со лба. Когда он взял себя в руки, когда его дыхание стало ровным, он пошел обратно по коридору. Шум из комнаты обрушился на него. Хозяин рявкнул ему в ухо: "У тебя нет стакана, Барт? Еще шампанского? Или ты собираешься немного поболтаться поблизости и заказать что-нибудь получше?'

Кивок и подмигивание... Барт слабо улыбнулся. Он искал хозяйку. Гостья, женщина в ярком платье в цветочек, попыталась перехватить его, и он начал выслушивать ее вопрос о лучших профилактических таблетках от диареи, но он сунул ей свою визитку, указал номер своей приемной и пошел дальше. Он увидел Бетани, мисс Дженкинс, которая, положив руку на бедро, разговаривала с нефтяниками.

Хозяйка сказала: "Ты еще не уходишь, Барт, конечно, нет? Это только разогревается." Он сказал, что у него срочный вызов, приукрасил оправдание случайным упоминанием сепсиса и поблагодарил ее за замечательную вечеринку, просто прелесть.

Барт проехал милю назад, к своему поселению, к собственной вилле с тремя спальнями, годовая аренда которой обошлась ему в двадцать две тысячи фунтов в риалах и которую он мог себе с комфортом позволить. Днем он пользовался машиной с шофером, но ночью, совершая короткое путешествие в условиях легкого движения, он вел машину сам. Охранники у ворот узнали его "Мицубиси" с полным приводом, помахали ему рукой и пропустили. Еще две вечеринки гремели над лужайками комплекса. Он вошел в затемненную виллу. Ничто из его жизни не украшало его дом, ни картины, ни фотоснимки, ни украшения, ни памятные вещи из его прошлого. Даже кошка, единственный центр привязанности в жизни Барта, взаимная любовь, не смогла помочь ему сбежать из ненавистного места.

Броутон ушел. Он знал, что о нем шепчутся как о сексуальном козле, но он не стал бы приставать к медсестре с ужасным акцентом Фолкерка или Ист-Килбрайда. Его победы были с женами, достаточно зрелыми, чтобы сохранять благоразумие. Репутация так и не была доказана. Он направился в свою холостяцкую квартиру в дипломатическом квартале. Эдди Броутону, как начальнику резидентуры при посольстве, был выделен бронированный Land Rover Discovery с пуленепробиваемыми окнами, но пластины внутри кузова и усиленное стекло рядом с ним, через которое он смотрел на пустынную дорогу, заметил бы только эксперт.

Он презирал таких людей, как Сэмюэл Бартоломью; одной из трудностей его жизни в качестве старшего офицера Секретной разведывательной службы было требование иметь дело с отбросами первой степени. Но, несмотря на трудности, были яркие моменты, когда он гордился своей работой. Саудовская Аравия была классной командировкой, интересной интеллектуально, сложной и, прежде всего, ступенькой к большим свершениям.

Он всегда покидал вечеринку экспатриантов до того, как подавался алкоголь.

Он ушел до того, как закончилось "шампанское", до того, как был предложен самогон или налит "коричневый чай" - обычно демонстративно

- из фарфорового чайника, чаще всего Jack Daniel's, но иногда Johnnie Walker, и всегда в чистом виде. Для его карьеры было бы плохо, возможно, смертельно, если бы на вечеринку, на которой он присутствовал, где был доступен алкоголь, совершили налет мутавва, фанатики Комитета по пропаганде добродетели и предотвращению порока.

Он всегда рано уходил домой... Если ему нужно было выпить, бутылки стояли в серванте в гостиной его квартиры, помещения, защищенного дипломатической неприкосновенностью, и в сейфе его посольского офиса.

Немногие знали его. Только жены, с которыми он спал, самые ценные агенты, с которыми он работал, и его единственный друг в столице Королевства могли вынести серьезное суждение об Эдди Броутоне. Он предстал карикатурой на англичанина за границей и сыграл на этом поверхностном образе. Днем и ночью, на работе, за обеденным столом посла, в качестве гостя принцев правящей семьи или во время экскурсии за город, он носил льняной костюм кремового цвета, который всегда был отглажен и без складок, блестящую белую рубашку, завязанный шелковый галстук и начищенные коричневые туфли-броги. Он носил темные очки, в помещении или на улице, в палящий солнечный день или в вечернюю прохладу. Немногие знали силу этих глаз и распознали бы в них черты характера.

Они были яркими, безжалостными, сверкающими, насмешливыми. Они были жестоки... Он был умным человеком и знал это.

На кухне своей квартиры, в микроволновой печи, он разогрел себе карри на одного, затем вымыл руки.

Что касается Сэмюэля Бартоломью, то у него были две отчетливые уверенности: он доминировал над ним, и в какой-то момент в будущем это доминирование окупится по-крупному. Микроволновка пискнула. Он знал историю болезни доктора, прочитал ее в конфиденциальном досье, отправленном ему, когда негодяй прибыл в Эр-Рияд. Он подал еду и отнес ее на подносе к своему любимому креслу. Он считал этого человека жалким, знал, что тот натворил в Палестине, считал его недостойным презрения

- но потенциально такой очень полезный, однажды.

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Это был только конец первой недели, а он уже сыграл свою роль.

Барт вышел из деревянной хижины и спрыгнул с порога на толстый слой гравия, который образовывал дорожку через море грязи. Он повернулся, поднял свою медицинскую сумку и сердито замахал ею на мужчину, который теперь прислонился к дверному косяку. Это была его первая встреча с офицером Шин Бет, его куратором. "Знаешь что? Вот что я тебе скажу. Ты позоришь человеческую расу.

Ваше поведение просто выходит за рамки дозволенного, - прокричал Барт.

Его проводник зажег сигарету, бросил погасшую спичку в грязь и равнодушно посмотрел на него в ответ.

"И я скажу тебе кое-что еще - и сотри эту улыбку с твоего надменного личика. Ты, блядь, позоришь свою нацию.'

Ему скорее понравился куратор. Он ожидал увидеть мужчину, умеющего манипулировать людьми и бесцеремонного, но вместо этого увидел чувствительного, хрупкого молодого человека, возможно, на пятнадцать лет моложе его. Не хочет ли он кофе? Как он осваивался в деревне? Были ли знаки хорошими? Ему доверяли? Можно ли что-нибудь сделать, чтобы помочь ему? Обработчик, Джозеф, работал и спал, готовил и ел в хижине рядом с контрольно-пропускным пунктом. Конечно, Джозеф был одет в военную форму с теми же знаками отличия, что и у солдат, контролирующих контрольно-пропускной пункт.

"Я собираюсь заявить на вас за грубую обструкцию. Как гражданин Великобритании, занимающийся гуманитарной деятельностью, финансируемой моим правительством, я могу поднять бурю. Я надеюсь, что шторм обрушится на твою отвратительную маленькую голову. Остановка доктора медицины, выполняющего свою работу, позорит вашу форму. Ты видишь, не поднимаю ли я волну.'

В хижине, за кофе, Барту показали фотографии местных лидеров Исламского джихада и ХАМАСа. Он внимательно изучал карту деревни и ее населенных пунктов-спутников. У него была хорошая цепкая память. Брифинг Джозефа о местной ситуации с безопасностью был превосходным - спокойным, подробным и без политической риторики. Джозеф был профессионалом... В альбоме с потертой обложкой у него были фотографии последствий нападений смертников на автобусы Хайфы, рынок Иерусалима и кафе Тель-Авива, но Барту уже показывали похожие альбомы в Тель-Авиве и в Иерусалиме, где начался этот этап его путешествия - и с самого начала этого путешествия у него никогда не было шанса отказаться, сойти с беговой дорожки. Когда он уходил, хрустя гравием, дождь забрызгал его, и грязь, просачивающаяся сквозь камни, запеклась на его ботинках.

"Не забывай мое имя! Это Сэм Бартоломью, ты ублюдок", - крикнул Барт через плечо. "Но ты пожалеешь, что вообще это слышал, к тому времени, как я закончу с тобой".

Солдаты закончили обыскивать его машину - он услышал, как хлопнула дверь. К тому времени, как он добрался до нее, дождь намочил то, что у него осталось от волос, стекал по лицу и пропитал одежду. Капрал, нахмурившись, открыл для него дверцу машины, но Барт плечом отодвинул его в сторону, как будто он отказывался принимать запоздалую любезность от члена израильских сил обороны. Стоя под дождем, около сорока палестинцев были задержаны на контрольно-пропускном пункте. Очевидно, Барту потребовалось двадцать пять минут, чтобы пройти проверку на блокпосту, но палестинцам потребуется полдня, чтобы пройти, если им повезет, и полдня, чтобы вернуться, если нет. Их лица, мужчин, женщин и детей, были угрюмыми, когда он вышел из хижины.

Но они слышали его оскорбления, и те, кто понял это, перевели для тех, кто не понял. Когда он садился в свою машину, украшенную красными полумесяцами

- палестинский символ, эквивалентный красному кресту, - на боковых дверях и на крыше раздался шквал аплодисментов, и он увидел, как на их лицах вспыхнули лучики удовольствия. Все было так, как задумывалось. Он уехал.

Его голова поникла. Линия его глаз была едва выше края приборной панели.

Он был в ловушке, он мог сказать себе, у него не было выбора. Если бы его отец узнал, где утонул его сын, он бы задушил его, но его отец был мертв. Он поехал в сторону Дженина, где собирался посетить клинику, завести друзей и забрать те немногие основные лекарства, которые были доступны. Он выбросил из головы своего отца и необходимость в лекарствах, чтобы лучше запомнить карту, которую ему показали, и фотографии разыскиваемых людей...

Джозеф сказал ему, что он должен остерегаться неуверенности в себе, что он не должен ненавидеть себя, что прежде всего он не должен позволять себе роскошь совести. Если бы Джозеф только знал, совесть Сэмюэля Бартоломью давно покинула.

Они добрались до причала в Садиче. Карта, показанная ему, подсказала Калебу, что они находятся на южной оконечности иранского побережья.

Темный морской пейзаж перед ним был Оманским заливом. Он чувствовал необузданное, нарастающее возбуждение, потому что собирался сделать еще один шаг в своем путешествии.

Офицер говорил по-арабски: "Ты, мой друг, для меня загадка.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мужчина удивлял меня. Ты добился того, что я считал невозможным, путаницы в моем сознании. Я называю тебя "мой друг", потому что я не знаю твоего настоящего имени или имени твоего отца. Мое правительство поручает мне задания величайшей деликатности, и мне доверяют по той причине, что у меня репутация человека, проникающего в тайны человеческих умов, но после одиннадцати дней в вашей компании я потерпел неудачу. Вы не водитель такси - и я также считаю, что Абу Халеб - это лишь временный флаг удобства. Прежде чем я передам вас дальше, кто вы такой?'

Это был, конечно, не город, скорее, деревня. Они оставили "Мерседес" и водителя на автостоянке рядом со зданием кооператива, который упаковывал рыбу и складывал лед в коробки до прибытия грузовиков. У причала стояли торговые дау, рыбацкие лодки и маленькая флотилия из полудюжины катеров с большими двойными подвесными моторами, все слабо освещенные высокими огнями. Налетел сильный ветер и запел в такелаже дау, раскачивая катера у причалов. Калеб смотрел на море, не отвечая на вопрос офицера, как не делал этого последние одиннадцать дней и ночей.

Некоторые из тех дней пролетели быстро, некоторые медленно. Некоторые ночи он спал, другим не было конца. Полковник допрашивал его на закрытой вилле с закрытыми ставнями, но большую часть часов между приемами пищи он смотрел иранское телевидение и занимался с отягощениями и гребным тренажером, которые ему предлагали; он попеременно отдыхал и набирался сил. Он воображал, что сообщения отправлены, что ответы получены, но он не знал, куда были отправлены сообщения или откуда они были возвращены. Чему он научился за те долгие дни и еще более долгие ночи, так это тому, что его важность и востребованность для своей семьи получили дальнейшее подтверждение - как это было в то время, когда он ждал в деревне в далеком Афганистане. Морской удар взметнул его длинную мантию, и важность придала ему гордости - не то чтобы он мог этим похвастаться.

'Нужно ли мне знать вашу истинную личность? Нет ... Но мне нравится связывать распущенные нити. У тебя такой акцент. Арабский, на котором я говорю, родом из Ирака. Я выучил арабский иракский от пленных их армии, захваченных в боях на полуострове Фау, но я не знаю египетского арабского или йеменского, сирийского или саудовского. Я пытался подшутить над тобой...

Ты помнишь утро, когда я разбудил тебя криком, приказом на английском, но ты не ответил? За обедом, два дня назад, без предупреждения я заговорил с вами на немецком языке. Пять дней назад, когда мы гуляли в саду, это был русский... Ты человек большого таланта, мой друг, потому что ты не предавал себя. У тебя нет имени, у тебя нет происхождения -1 думаю, в этом твоя ценность.'

Он посмотрел за волнорез из нагроможденных валунов, за навигационный фонарь, установленный на ржавых стойках, и он увидел взбитые белые гребни набегающих волн. Он почувствовал холод ветра. На вилле за стенами и окованными сталью воротами у него отобрали халат и постирали. Теперь ветер облепил им контуры его туловища и ног.

"И у вас нет истории - возможно, потому, что вы ее стыдитесь, возможно, потому, что это для вас не имеет значения, возможно, потому, что вы это отрицаете. Вы появляетесь в Ланди Хотале, на пакистанской стороне общей границы с Афганистаном, около четырех лет назад, чуть меньше, а до этого ничего не было, только темнота. Ты расстраиваешь меня.. .

Вас завербовали, обучили, направили в бригаду 055, взяли в плен и путем обмана - я обещаю вам, я восхищаюсь этим обманом - освободили.

Передан слух, что вы сбежали от американцев, и на самом высоком уровне даны инструкции о том, что вам следует двигаться дальше

- твоя ценность на вес золота. Это не мое дело, я знаю, я всего лишь выполняю инструкции, данные мне по секрету, но вы ценный человек. Я не знаю, кто вы, или какова ваша история, или чего, как надеются, вы достигнете. Я говорю тебе совершенно честно, мой друг, когда ты уйдешь, я буду просыпаться по ночам, и это невежество будет подобно камню в моем ботинке.'

На неровном бетоне причала в тусклом свете мужчины работали над починкой сетей, а другие спускались по приставным трапам к катерам. Он услышал глубокий горловой рев заводящихся подвесных моторов.

"Они пересекают залив к оманскому берегу - уходят пустыми, а возвращаются с коробками американских сигарет. Мы разрешаем торговлю. Полезно иметь маршрут из страны и в страну, который не соблюдается

... Ты должен уйти, мой друг... Время зовет. Могу я сказать еще кое-что?... Я уверен в тебе. Если бы я сомневался в тебе, я бы повесил тебя. Я не понимаю вашей мотивации, вашей приверженности, но я верю в ее стальную прочность. Вы нанесете мощный удар по общему врагу - я не знаю, когда и где, но я удовлетворен тем, что сыграл скромную и незначительную роль в вашем ударе, и я буду слушать радио и смотреть телевизор, и когда это произойдет, я буду счастлив, что сыграл свою роль. .. Да пребудет с вами Бог.'

Офицер положил свою руку на руку Калеба, и они вместе направились к катерам.

"Война идет плохо. Были неудачи. Имейте в виду мощь врага и его машин - только самый твердый человек может добиться успеха

... Ты смотришь на людей, которые перенесут тебя через Пропасть, и они наверняка видели твое лицо. Не беспокойтесь. Они вернутся с сигаретами, их заберет таможенная полиция, и они отправятся в тюрьмы на севере. Они не могут предать тебя.'

Он стоял над лестницей. Пять катеров уже входили в гавань за волнорезом; последний был привязан к трапу.

"Вы видели мое лицо, а я видел ваше. Мой друг, я уже забыл тебя, даже если я просыпаюсь ночью, и я не боюсь твоего предательства. Вы никогда больше не попадете в плен. Вы вкусите сладкую свободу или еще более сладкую смерть. Да хранит тебя Бог.'

Калеб спустился по лестнице. Он почувствовал, как ночь сомкнулась вокруг него, и холод.

"Какого черта, чувак, я спал. Который час?'

Марти заморгал от света на потолке.

Дежурный офицер, который обеспечивал ночную связь в загоне Агентства, стоял над ним.

"Время примерно через десять минут после того, как самые лучшие и сообразительные закончили вкусный обед в столовой для старшего персонала в Лэнгли. Они считают, что сейчас самое подходящее время, чтобы поплатиться жизнями пехотинцев низкого ранга. Местное время, если оно вам нужно, в десять после полуночи. Прочти это, Марти, и внутренне перевари... Кажется достаточно ясным, даже для притворяющегося пилота.'

Марти прогнал сон с глаз, протянул руку, взял предложенный лист и прочитал. Он перечитал это еще раз. Дежурный офицер осматривал маленькую комнату с низким потолком и стенами из оргалита. Он прочитал это в третий раз, как будто надеялся, что это пройдет, но этого не произошло.

"Черт... Кто это видел?'

"Джордж - ну, это у него будет болеть голова. Я чувствовал, что он должен быть первым.'

Джордж Ху, технический сотрудник миссии, родившийся в Китае, отвечал за обслуживание первой леди и девушки с Карнавала и их оперативную готовность. Дальше по коридору, сквозь тонкую дверь и тонкие стены комнат, Марти услышал, как хлопнула дверь, затем стук удаляющихся ботинок, и он услышал крик протеста против беспорядка.

Джорджу было бы все равно, не теперь, когда он получил приказ Лэнгли.

"Итак, что сказал Джордж?"

"Это действительно хорошая картина, то есть, довольно клевая... Ничего такого, что я хотел бы повторить.'

Там была фотография его родителей в рамке возле их домика на холмах к северу от Санта-Барбары. Но дежурный офицер зачарованно смотрел на большую фотографию в золотой рамке, гордость и радость Марти. Он увидел это в Интернете, предложенное фирмой в Лондоне, и оно прибыло в Баграм шесть недель назад. Надпись под ним гласила "Последняя битва 44-го полка при Гандамаке, 1842". На нем были изображены четырнадцать британских солдат, собравшихся в небольшой круг с поднятыми винтовками и примкнутыми штыками; у пары из них были обнажены сабли, и еще много британцев лежало вокруг группы, мертвых или раненых, а туземцы поднимались по холму к ним. Казалось, что у британцев не осталось ни одного патрона между ними. Позади соплеменников были покрытые снегом горы. Это был Уильям Барнс Воллен, родившийся в 1857 году, умерший в 1936 году.

"Это действительно классная картина".

Марти крякнул и поднялся с кровати. Это была первая картина, которой он когда-либо владел, и она обошлась ему в семьдесят пять долларов за печать, девяносто долларов за рамку и 110 долларов за пересылку, но она пережила транспортировку. Перед людьми, которые шли на смерть и знали это, стоял офицер с мечом в одной руке и револьвером в другой, с прямой спиной, какими и должны быть все британцы, и на нем было замшевое пальто с меховой подкладкой. Под плащом у него было обернуто украшенное золотом знамя его полка, которое стоило защищать.

Офицера, лейтенанта Саутера, пощадили, потому что афганцы считали его слишком важным - у него был флаг - чтобы кастрировать и убивать, поэтому за него был выкуп. Марти провел исследование в Интернете, но он не сказал дежурному офицеру.

"Лиззи-Джо уже проснулась?"

"Я думал, что доставлю тебе это удовольствие..."

Дежурный офицер оставил его. Марти отпил воды из своей бутылки и выплюнул ее в раковину, затем снял халат с дверного крючка.

Он постучал в дверь Лиззи-Джо, услышал ее, вошел. Она села на своей кровати и, казалось, не беспокоилась о том, что ее пижамный верх расстегнут.

Марти сказал: "Нас перемещают. Мы выезжаем утром, направляясь в Саудовскую Аравию, не знаю, надолго ли... Джордж - Боже, и я не хотел бы быть рядом с ним - ушел собирать птиц в гробы. Готовится самолет, который заберет нас.'

Она выслушала его, затем сказала ему выключить потолочный свет и повернулась к стене. Он вышел. Только Лиззи-Джо могла снова заснуть перед лицом такого безумного вторжения в рутину их работы - потребовалось бы землетрясение, чтобы измотать ее.

Когда ночь закончилась, флотилия нарушила строй. Пять катеров отклонились к югу, его понесло прямо вперед. Прощание проходило на большой скорости, и прощальные крики, обращенные другими экипажами к нему, потонули в шуме двигателей и бьющемся о волны корпусе. Он наблюдал, пока не исчезли следы пятерых, затем снова забился в угол низкой каюты, куда он втиснулся. Его дважды тошнило, и на плечах у него были синяки в тех местах, где его швыряло о переднюю переборку каюты и ее боковую стенку.

Съемочной группой были двое детей в джинсах и ветровках с длинными волосами. Он не стал бы с ними разговаривать, если бы они этого хотели, но они этого не сделали.

Он был таким же грузом, как коробки из-под сигарет, которые они привезут обратно. Он предположил, что офицер разведки щедро заплатил им за его транспортировку, и не подозревал, что, когда они вернутся в гавань на южном берегу Ирана, их арестуют, а затем оставят гнить в тюремных камерах. Над двигателем он услышал крик. Тот, что был за рулем, приложил руки ко рту чашечкой, затем указал. Он увидел волнение на перепачканном брызгами лице парня. Он заглянул в иллюминатор каюты.

Он увидел огромную тушу.

Крошечная носовая волна расступилась, когда авианосец приблизился к старту. Он был серым на фоне серого моря и серого неба. Он увидел его огромную мощь. Другой парень передал ему бинокль, и он выпрямился, упершись локтями в выступ под иллюминатором, сосредоточился и посмотрел.

Изображение танцевало перед его глазами. Он видел моряков на палубах, прогуливающихся, как будто они были в парке, как в Джелалабаде или у зоопарка в Кабуле.

Он увидел самолеты, сложенные у края палубы, у некоторых были сложены крылья. Парень за рулем резко увел их с намеченного курса и сам откатился в свой угол. Они бы подумали, прогуливаясь по палубе авианосца, что их сила непобедима. Он обхватил голову руками.

Пересекая залив, одетый в белую льняную одежду, которую ему дали, Калеб почувствовал сложность плана, направленного на то, чтобы приблизиться к своей семье. Он приехал в деревню, жалкий в своей слабости, и теперь- находясь в море и мчась к далекой суше, он понимал, какие огромные усилия были приложены, чтобы вернуть его в семью.

Это лежало на нем как бремя, которое мог нести только он.

Глава третья

Катер врезался в прибрежный прибой и рванулся вперед, как будто на встречном курсе с пляжем. Последняя четверть солнца балансировала на гребнях далеких холмов. Калеб наблюдал за приближением из иллюминатора каюты. На протяжении всего путешествия через залив дети не разговаривали с ним и не кормили его. Его единственный контакт с ними произошел, когда у входа в хижину было сброшено брезентовое ведро, наполненное морской водой. Он понял его назначение и смыл рвоту со своей одежды, затем руками вымыл пол в каюте. Большую часть времени они наблюдали за ним, но когда он поднял взгляд со своего места у переборки, они отвели глаза, как будто поняли, что - безоружный, один - он представлял для них опасность... Когда солнце опустилось за холмы, Калеб не заметил никакого движения на берегу. В трех или четырех милях справа, когда они были дальше в море, он увидел то, что, как ему показалось, было рыбацкой деревушкой, но когда они подошли ближе, она исчезла.

Внезапно парень за рулем резко повернул его. Калеба швырнуло на пол. Его плечо с глухим стуком врезалось в дальнюю стену, и брызги окатили его через открытую дверь кабины. На четвереньках он подполз к жесткому стулу, который был привинчен, и крепко вцепился в него. Затем парень, который был за пультом управления, заглушил два подвесных мотора, позволив волнам отнести раскачивающийся катер поближе к пляжу. Парень за рулем мотнул головой, жестом показывая Калебу выйти из салона. Он едва мог стоять, и он использовал стул, затем край стола и дверной проем, чтобы поддержать себя.

Он мог видеть пляж, где разбивался прибой, и он слышал легкую рябь звука, когда море набегало на песок и гальку, а затем отступало.

Они быстро схватили его за плечи и руки и подтолкнули к борту катера. Он не только не был моряком, он никогда не плавал. Он не сопротивлялся.

У них было время изучить каждый контур его лица. Они могли бы описать форму его носа, разрез челюсти, цвет его глаз.

Он мог бы рассказать им о судьбе четырех мужчин, торговавших опиумом, которые также видели его лицо.

Они подняли его, его живот оцарапало о борт катера.

Он ничего им не сказал.

Если бы они остановились, в последний момент оттянули его голову за волосы назад и вгляделись в его лицо в угасающем свете, они бы увидели суровость его черт - но они этого не сделали.

Калеба выбросило за борт. Он увидел два ухмыляющихся лица, а затем ушел под воду. Удар воды вышиб воздух из его легких. Он пошел вниз, в черноту. Он барахтался ногами, брыкался, соленая вода попала ему в рот, в ноздри, а давление на грудь было свинцовым. Его ноги коснулись морского дна.

Когда он вынырнул на поверхность, задыхаясь и кашляя, катер был уже на полной мощности, стрелой удаляясь от пляжа. Пределом его памяти были несколько дней в Ланди Хотале и свадебная вечеринка - до этого не было ничего, та же чернота, что и тогда, когда он ушел под воду, а после этого были воспоминания об Афганистане и еще больше воспоминаний о лагерях в заливе Гуантанамо.

Ничто в этом оборванном воспоминании не подсказывало Калебу, как плавать. Он был человеком, который мог сражаться с мастерством, с решимостью, человеком, который мог путешествовать и терпеть ограничения тюремной клетки, построенной для уничтожения души заключенного, но он никогда не плавал. Он хлестнул по воде. Удары его ног и рук, а также сила волн подтолкнули его к пляжу. Он не чувствовал вины за то, что не рассказал им об их судьбе. Его разум был таким же холодным, как и его тело в воде. Его ноги коснулись дна. Его сандалии остались на ногах. Он встал во весь рост, и волны разбивались о его спину. Он направился вброд к берегу.

Выбравшись из воды, Калеб опустился на корточки, затем перекатился на спину, и мелкие камешки впились ему в позвоночник.

Над ним низкий луч лунного света оторвался от воды и накрыл его.

Его жизнь, какой он ее знал, началась на свадебной вечеринке на окраине города Ланди Хотал, а до этого была такая же тьма, как и тогда, когда он упал в воду с катера.

У него не было желания рассеивать тьму, потому что старые воспоминания угрожали ему. Лежа на спине, глядя на звезды, он увидел человека с повязкой на глазу и хромированным когтем, который всегда наблюдал за ним. Тогда он почувствовал, что единственный глаз не отрывается от него. Вечеринка продолжалась, еда была съедена, и когда наступил вечер, человек с повязкой на глазу и когтем сидел рядом с ним. Освещенный фонарями, в которых танцевали мотыльки, он увидел шрамы, расходящиеся из-под повязки на глазу и вверх по запястью, к которому был привязан коготь.

Это было началом жизненного пути Калеба.

Среди деревьев вспыхнул огонек, подмигнув ему.

Его сандалии скользили по песку. Он направился к нему. Целую минуту вспышки направляли его, но когда он достиг обломков, оставленных наивысшей точкой прилива, свет погас. Он неуклюже двинулся вперед в темноте и лавировал между стволами деревьев. Шипы впились в его одежду.

Его одежда промокла, и холод наступающей ночи окутал его... Калеб не стыдился страха. После свадьбы он много раз испытывал страх. Чеченец сказал, что страх не имеет значения, что контроль над страхом - это талант бойца... Если он хочет вернуться к своей семье, он должен делать каждый шаг, полагаясь на доверие.

Он тащился сквозь деревья. Он стянул халат, когда тот зацепился.

Калеб контролировал свой страх, потому что лагеря в Гуантанамо закалили его. Он был выжившим... Он прошел мимо ствола пальмы. Его схватили за руку, и свет упал на пластиковый браслет на его правом запястье. Затем его руку развязали. Страх ушел.

При слабом освещении фермеры осторожно приблизились к трупу.

Они сошли с тропы, пробравшись между скал, потому что почувствовали зловоние тела. Трасса пролегала от йеменского города Мариб через границу и на северо-восток до саудовского города Шарура. Они оставили своих ослов и овец у дороги, где сгорел изуродованный пулями автомобиль. Они подошли к трупу. Голова была отрезана от шеи, а руки - от запястий. По туловищу ползали мухи, и лисы уже оторвали часть плоти. Прижимая подол рубашки к носу, один из них подошел достаточно близко к телу, чтобы дотянуться и проверить карманы, но они были пусты, а когда он закатал рукав, часов не было. Фермеры окружили труп и забрасывали его камнями, пока не соорудили пирамиду из камней, чтобы накрыть тело. Затем они побежали, оставляя за собой запах и камни.

"Это правда, что мы выпустили некоторых?"

"Всего пять, всего пять... Речь шла о давлении, имидже. Итак, в чем проблема? Это были пятеро парней, почему это имеет значение?'

Через стол на него сердито посмотрел начальник. На взгляд Джеда, он выглядел изможденным в неоновом свете, падающем на его лицо. Это подчеркивало напряжение у его рта и мешочки под глазами. Если бы Джед не получил удар по голове, он вернулся бы в Гуантанамо неделей раньше. К тому времени, когда он вернулся с Бриджит и Арни-младшим в квартиру рядом с Пентагоном, у него текла кровь из носа, в горле першило, и его душил кашель. Он отложил свое возвращение в Гитмо. В руке он держал список имен. Дни, когда Джед Дитрих, в свое время работавший в Разведывательном управлении министерства обороны, ссылался на болезнь, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ему, добросовестному человеку, было больно поздно возвращаться из отпуска, и растущее чувство вины подпитывало его вспыльчивость.

"Это важно, Эдгар, потому что двое из них в моем рабочем списке".

"Черт возьми, это имеет значение - и, как я уже сказал, давление и имидж сыграли свою роль. Возможно, эти факторы не имеют значения на твоем уровне, Джед, но они имеют значение на моем. Появление на моем столе - это давление с целью улучшить имидж этого забытого богом места. Итак, мы проговариваемся, и давление ослабевает, изображение улучшается. Теперь, может быть, это конец дня, но у меня все еще есть . дохрена работы предстоит сделать. ' Надзиратель хитро ухмыльнулся. "И я полагаю, Джед, ты захочешь позаботиться о своей простуде. Собирай свою добычу, чтобы больше не терять здесь времени.'

Это было увольнение. Его начальник был на пятнадцать лет старше Джеда и имел три степени превосходства. Возможно, потому, что холод на голове утомил его, возможно, потому, что стыковка из Сан-Хуана запаздывала, возможно, потому, что побед в Кэмп-Дельта было мало, Джед упорствовал.

Этого не должно было случиться, никаких имен в моем списке. Их не должны были освобождать, не без консультаций. Они только что появились из шляпы?'

"Ради бога, посмотри на это". Надзиратель махнул рукой на свой поднос с входящими. "У меня есть работа, которую нужно сделать".

"Вы санкционировали освобождение? Это было ваше решение?'

Нескольким коллегам посвящается Джед Дитрих. Для большинства коллег он был трудягой. Ему нравилось, когда все делалось правильно... Он почти, почти вычеркнул два имени из списка, но "почти" и

"почти" было недостаточно хорошим для него. На его лбу появилась морщинка.

Он знал, как бы все сложилось в его отсутствие. У Бюро и Агентства были полномочия; DIA был внизу лестницы, на нижней ступеньке.

Джед сказал: "Слепой, у меня с ним нет проблем, но этот парень - Фаузи аль-Атех - он был незаконченным делом".

"Что ты пытаешься сказать?" - пригрозил ему надзиратель.

"Я просто говорю, что это непрофессионально. Это безумие - оправдывать парня, Эдгар, когда допрос еще не закончен.'

"Сегодня утром ты в ударе". Улыбка надзирателя была мрачной.

"Это не безумие, это был приказ".

"Я думал о нем".

"А ты? Что ж, позвольте мне сказать это - когда я буду в отпуске, я не буду думать ни о ком из них, ни о чем, что связано с этим местом. Он был простым водителем такси... Расслабься. Забудь о нем. Все, что тебе нужно помнить, это то, что его больше нет. Это ваш новый состав.'

Надзиратель вручил Джеду распечатку его обязанностей по проведению допросов на предстоящую неделю. Джед держал его в одной руке; в другой был список из пяти имен людей, освобожденных, когда его не было в Гитмо.

В первую неделю его отпуска имена и схемы допроса сверлились у него в голове; к тому времени, как он добрался до домика в Висконсине с видом на озеро, они были вычищены. Но, увидев имя в списке, зуд и раздражение вернулись. Должно быть, он хмурился.

"Черт возьми, Джед, ты что, там рыбы не поймал?"

Он встал и вышел на вечерний воздух. Молитвы Магриба транслировались по громкоговорителям. За проволочными заграждениями, залитыми светом дуговых ламп, он услышал приглушенный ответ шестисот человек, гудящий крик, подобный пчелиному рою.

Он миновал блок для допросов, свое рабочее место, где горели потолочные светильники, и подошел к сборному деревянному зданию, которое было его рабочим домом. Он ненавидел это место, потому что здесь трудно было одержать даже маленькие победы. Перед ним было бетонное здание - не из сборного дерева, - где располагались Агентство и Бюро: они забирали сливки заключенных; они отсеивали лучших, из которых можно было выжать больше побед. Они были королями Гитмо.

В своей каморке, едва достаточной ширины, чтобы вместить одну вытянутую лодочную удочку, и достаточной длины для одной поплавочной удочки для ловли с берега, Джед изучал список допросов на неделю. Были имена, которых он не знал, которые должны были быть переданы ему, потому что другие следователи закончили публикацию в Gitmo. В лагере Дельта существовали ритм и рутина, которые лишь усугубляли общий результат неудачи. Он поклялся... Позже он расписывался у ворот комплекса, садился на автобус-шаттл до парома и отправлялся через залив на главную базу Корпуса морской пехоты. Из своей скудно обставленной комнаты он звонил Бриджит и говорил ей, что все было шикарно, прекрасно, но сначала у него была работа.

Его пальцы забарабанили по компьютерной консоли. Сообщение было адресовано разведывательному управлению министерства обороны на аэродроме Баграм в Афганистане. Можно ли провести проверку Фаузи аль-Атех, регистрационный номер US8AF-000593DP? Может ли быть отправлен ответный отчет о возвращении Фаузи аль-Атех в свою общину? Если бы его спросили о причинах запроса, Джед не смог бы ответить сколько-нибудь связно. Возможно, это была просто досада, что с ним не посоветовались. Возможно, это было чувство глубоко внутри него.

Пройдет месяц, если ему повезет, прежде чем Баграм ответит. Он послал сигнал. морской пехотинец смотрел на него так, словно он был незваным гостем, которому не рады.

Эдди Броутон улыбнулся в ответ, оставив висеть в воздухе свое мнение, похожее на метеоризм, о том, что враждебность капрала морской пехоты не имеет значения. Посыльный из приемной посольства оставил его у ворот. Офисы, используемые Центральным разведывательным управлением, находились высоко в здании. Внешние стены были укреплены, окна были небьющимися, а внутренние двери были покрыты сталью. Морской пехотинец наблюдал за входом в номер через решетку. Броутон назвал свое имя и показал свой паспорт. Прежде чем морской пехотинец успел позвонить за инструкциями, из внутренней комнаты выбежал Хуан Гонсалвес . Ворота были открыты. Броутон был принят.

Его имя вошло в бухгалтерскую книгу. Они обнялись. Гонсалвес провел Броутона через рабочую зону открытой планировки, территорию младших сотрудников и секретарей. Глаза следили за Броутоном, повторяя враждебность капрала морской пехоты. Очень немногим американским сотрудникам посольства, редко даже послу и никаким другим негражданам, разрешался доступ в это святилище, куда не могли проникнуть жара и пыль Эр-Рияда. Урчали кондиционеры. Что знал Броутон, Хуану Гонсалвесу было насрать.

Эдди Броутон был единственным иностранцем, допущенным на территорию Агентства. Они прошли мимо стола, и младший неловко наклонился вперед, чтобы спрятать свои бумаги. Секретарша нажала кнопку, чтобы выключить экран. Они пошли дальше. Броутон был в своем льняном костюме и отглаженной белой рубашке, галстук завязан поверх пуговицы; на Гонсалвесе были выцветшие джинсы, низко сидевшие на его широких бедрах, а подол рубашки выбился из-под ремня. Они были противоположностями, но у них было взаимное доверие, потому что они подпитывали друг друга, и у них был общий враг. Это был, однако, неравный пир.

Самой большой проблемой Эдди Броутона на его службе в Эр-Рияде было обеспечение достаточного количества еды на стол. Слишком часто - и это его раздражало - все, что у него было, было горстью крошек. Его провели в боковой кабинет.

В комнате был беспорядок. Броутон знал, что три месяца назад из Лэнгли выезжала инспекционная группа, и он предположил, что его друг приложил усилия, чтобы убрать хаотичные груды папок с пола, со стола и стульев, вымыть кофейные чашки и бокалы для вина и убрать их в шкаф, убрать упаковку от фаст-фуда, наклеить титульный лист на обновленные наиболее востребованные фотографии, запереть сейф - но прошло уже двенадцать недель с тех пор, как команда уехала домой, и стандарты снова упали. Его собственным офисом, в британском посольстве, руководила помощница, чопорная пожилая женщина с волосами, туго собранными в пучок на затылке.

Она содержала комнату в чистоте, как будто боялась спровоцировать его критику.

Броутон осторожно прошел между папками, снял со стула коробку с бумагами, выбрал наименее грязную кофейную кружку, поднял ее и заглянул в переполненную глубину открытого сейфа. Над ним, когда он сел, злобно смотрели лица наиболее разыскиваемых, у некоторых на щеках были нарисованы кресты с датой их захвата или смерти; на большинстве все еще не было опознавательных знаков. Тарелка с оставленным на ней полумесяцем пиццы лежала рядом с дымящимся чайником Гонсалвеша. Ему сварили кофе и передали старую жестянку из-под печенья. Доминирующим на самых разыскиваемых фотографиях был образ Первого беглеца. Длинное лицо, прикрытое белой тканью, которая скрывала линию роста волос, яркие, искрящиеся глаза, выдающийся нос, ряд неровных, но белых зубов, усы, которые тонкой струйкой пробивались над смеющимся ртом и переходили в растрепанную бороду, середина которой была седой, а кончики - темными. У горла была застегнутая на все пуговицы коричневая верхняя рубашка. Над головой Первого беглеца юношеским почерком было написано: "Смерть мученика за объединение всех людей ради дела Божьего и Его слова - самая счастливая, лучшая, легкая и добродетельная из смертей": средневековый ученый". Броутон думал о людях, которые менее трех лет назад поднялись на борт пассажирского самолета, и задавался вопросом, знали ли они эти слова. Гонсалвес тяжело опустился на свой стул, наклонил его, закинул ноги на стол, разбросав бумаги, и расплескал кофе.

"Ладно, Эдди, могу я выстрелить?"

"Огонь".

Гонсалвес лениво указал на Самого разыскиваемого и Первого беглеца, отхлебнул кофе, затем выстрелил.

"Они облажались. В беде. На него охотились. У них проблемы. Они в замешательстве. Они оглядываются через плечо. Не способен, прямо сейчас, на большой успех. Они ранены. Но...'

"Но они целы, Хуан".

"Но они целы. В яблочко, Эдди, прямо во внутренний круг. Итак, при отступлении командир ищет новую линию обороны, где он мог бы спрятаться и ...

"И перегруппируйся, Хуан".

"С Афганистаном для него покончено. В Пакистане для него жарко и трудно. Иран - это...'

Иран готов к тихому сотрудничеству, полезен в качестве транзитного пункта и кратковременного убежища.'

"Иран - это не место для долгосрочного базового лагеря. Чечня, забудь об этом.

Сомали и Судан для него в прошлом, игра продолжается.

Мы слышим разговоры откуда-то еще... Что ты знаешь, Эдди, о Пустом квартале?'

Эдди Броутон мог бы сказать, что все, что он знал о Пустом квартале, это то, что он был пуст, мог бы сказать, что это не та часть Саудовской Аравии, куда Хуану следовало бы свозить свою Терезу и племя детей в поход на выходные, мог бы сказать что-нибудь шутливое - но не стал. Когда он ел со стола своего друга, он отпускал остроумные шуточки.

"Конечно, я пролетал над этим. Раньше этот майор служил у меня в пограничной охране, вы, наверное, помните его, но сейчас он на службе на севере. Я очень мало знаю об этом.'

"Это не Siglnt, и не EIInt, и это, безусловно, не юмор, это просто слухи. Я все равно немного почитал. За исключением какой-то горы в Гималаях, прямо на вершине, Пустой квартал кажется настолько отдаленным, насколько это возможно. Это огромная территория, как и следует из названия, но у меня есть подтверждение, что оттуда не было спутниковой связи или радио, и ...

"Не было бы, если только они не самоубийцы".

"- и все, на что я могу опереться, это слухи о курьерах, проходящих через северный Йемен и направляющихся к границе, и людях, возвращающихся обратно. Три дня назад это стало довольно интересным.'

История Гонсалвеса была подобна воде, пролитой на линолеум, она извивалась, но продолжала течь. Это не утонуло быстро в песке.

Без крупиц информации Агентства работа самого Броутона была бы сложнее, а его будущее - мрачнее.

"У нас нет людей в северном Йемене, не на местах, но у нас есть йеменские военные, которых мы обучили. Три дня назад нашему офицеру связи в Сане принесли картонную коробку, как будто это был подарок, такого размера коробку, в которую кладут продукты. Вокруг стояли парни и хихикали, и его пригласили открыть это. Там была отрезанная голова и две руки, все отпиленные ножом, и там было какое-то вязкое дерьмо - я серьезно. Парень подъехал к блокпосту, увидел военных, выскочил и оставил свой автомобиль, затем побежал в укрытие среди скал. Они хорошо поработали, военные, но недостаточно хорошо. Перед тем, как его застрелили, было видно, как он что-то проглотил - Хорошо, хорошо, он мертв. Итак, что они сделали, Эдди, они выпотрошили его. Они проникли в верхние отделы его кишечника, в нижнюю часть горла, и вытащили оттуда клочок жеваной бумаги, из которой делают самодельные сигареты. Затем они оторвали голову и руки - вы понимаете, для опознания. Я думаю, наш связной обращается за консультацией, возможно, за переводом. Я серьезно, они вспороли ему живот и вытащили трубки, затем разрезали их. Господи, у нас появились союзники... То, что осталось от бумаги, вернулось в виде изображения в лабораторию в Лэнгли, но мы не можем расшифровать, что там было написано. Все, что мы получаем в итоге, - это курьер, доставивший сообщение, настолько крошечное, что его могли и не найти, настолько важное, что стоило проглотить и умереть, чтобы защитить его, и у нас нет удостоверения личности, и в Йемене нет банка данных, который мог бы сопоставить отпечатки пальцев с рук. Другое дело - ранее военные на блокпосту видели небольшой караван верблюдов, ожидающий на трассе, ближе к границе. Мы хорошо обучили этих мальчиков, они умны и увлечены. Как только они наполнили картонную коробку, они побежали обратно по дороге туда, где были верблюды и два бедуина. Звуки стрельбы далеко разносятся по этим холмам и пескам - ни верблюдов, ни бедуинов. Что вы думаете?'

"Я бы сказал, что это многообещающе, возможно, интересно".

Что мы делаем, Эдди - это между тобой и мной, это между друзьями, или в следующей картонной коробке окажется моя голова - мы собираемся положить несколько игрушек в пустую четверть, мы ...

"Игрушки для больших детей?"

"Можно сказать и так. Все, что ты услышишь...'

"Главное в моей повестке дня. Ваши игрушки, каков будет их статус у местных?'

Пятнадцать угонщиков вышли отсюда. Они финансируются отсюда. Семьи башен-близнецов подают здесь иски о возмещении материального ущерба. Затем идет война, тоска. Я бы не доверял ни одному последнему ублюдку. Они узнают общую сумму "Будь все проклято". Я был бы признателен вам за помощь. Мы говорим о том, что есть признаки того, что Пустой квартал может быть просто хорошим местом для перегруппировки.'

Эдди Броутона вывели, и капрал морской пехоты захлопнул за ним калитку. Он вспомнил свой единственный полет над безлюдной, выжженной жаром дикой местностью. Его походка была развязной - Боже, он хорошо питался со стола Агентства.

Распухшие пальцы, где плоть выпирала над золотыми кольцами, взяли его за руку.

"Не смотри мне в лицо", - сказал Калеб. "Не вспоминай меня".

Голова мужчины опустилась, как будто он сосредоточил взгляд на грязи и гравии в центре пересечения двух путей, но его толстые, как слизняк, пальцы скользнули по руке Калеба и дальше, к запястью. Они неуклюже распутали ткань, затем запястье осторожно потянули вперед, а голову повернули, чтобы посмотреть на браслет. Тихим голосом мужчина назвал имя Фаузи аль-Атех и справочный номер, данный в лагере Дельта. Запястье Калеба было отпущено.

Мужчина вразвалку вернулся к своей машине и наклонился, чтобы достать что-то из сейфа под пассажирским сиденьем.

Он был посылкой, и его передали дальше. Фургон с затемненными окнами встретил его на оманском побережье и отвез вглубь страны. Он сидел сзади, сбоку, вдали от поля зрения водительского зеркала. Он был оставлен на обочине дороги недалеко от города Ад-Дари, на дальней стороне горного хребта. Поток машин проносился мимо него, пока японский полноприводный автомобиль не выехал на грунтовую обочину дороги, обдав его пылью. Через открытое окно был осмотрен его браслет на запястье. Его увезли, снова на заднем сиденье, и увезли за вади Рафаш. Его высадили на перекрестке, где деревья в листве отбрасывали приятную тень. Он ждал там час или больше, а затем приехала Ауди, и мужчина с чрезмерным весом выбрался из машины и подошел к нему.

Пластиковый браслет из лагеря Дельта был его удостоверением личности, таким же важным, как и код доступа, который использовали охранники, когда его доставляли из тюремных блоков в зону для допросов.

Мантия мужчины развевалась на легком ветру. Он принес небольшой, но тяжелый шелковый мешочек, горловина которого была туго перетянута плетеным ремешком. Он забылся и на мгновение уставился на Калеба, затем вспомнил и опустил голову. Он отдал мешочек Калебу.

Калеб присел на корточки. Его одежда, высохшая на солнце, накрахмаленная от соленой воды, была туго натянута между бедер и образовывала таз, в который можно было вылить содержимое сумки. Золотые монеты каскадом посыпались на его одежду. Они мерцали на свету. Калеб отсчитал целое состояние в деньгах, затем аккуратно положил каждую монету в мешочек и положил его во внутренний карман своей мантии. Мужчина старательно отводил взгляд, вверх по пустым дорогам.

Его голос был мягким, как звучащая музыка. "Я не знаю твоего имени, незнакомец, или чем ты занимаешься, или куда ты идешь. Вы человек, которого чрезвычайно ценят ваши друзья... Да пребудет с вами Бог, куда бы он вас ни повел. Как у хавалдара, у меня нет глаз и нет памяти.

Мне кажется, вы не из Омана, вы слишком высокий и слишком крепко сложенный, и я не думаю, что вы родом из Персидского залива. 1 занимайтесь операциями с наличными - десять долларов или миллион долларов. Мне не нужно ваше имя, потому что мне не нужна ваша подпись. Хайуал - это название профессии. На нашем языке, в Омане и странах Персидского залива, это слово означает доверие. Бумажного следа не осталось. Я говорю, что вы получили деньги, и те, кто являются вашими друзьями, поверят мне. Доверие абсолютное. Вместо того, чтобы предать тебя, я бы сошел в могилу. Вместо того, чтобы предать тех, кто послал вам деньги, я бы отрезал себе язык.'

Он посмотрел вниз, в лицо Калебу. Там была искренность и верность. Казалось, он впитывал черты лица Калеба, наедался. Он присел на корточки рядом с Калебом. "Я говорю тебе, мой юный незнакомец, что разведывательные службы американцев и британцев ненавидят, отвращаются, гнушаются системой "хавал". Денежные переводы осуществляются закодированными сигналами, и они не могут загрузить сообщения в свои компьютеры и таким образом идентифицировать меня, вас и ваших друзей. Они богохульствуют в отчаянии. Ссылки являются секретными, и вам не следует бояться.'

Калеб наклонился вперед и поцеловал мужчину в щеки. Он увидел восхищение в глазах мужчины и был смущен.

"Да пребудет с вами Бог, пусть вашим местом назначения будет Рай. Поэт Хасан Абдулла аль-Кураши писал: "Слава в жизни полна для того, кто умирает за принцип, за идеал, за песчинку". Я безгранично восхищаюсь вашим мужеством и вашей готовностью пожертвовать собой. Я знаю, что ты очень важен, если бы тебя не было, не было бы предпринято усилий, чтобы переместить тебя. Для меня большая честь помочь вам. Ты как яркая звезда в ночи, самая яркая.'

Мужчина заставил себя подняться и пошел к своей машине. Пыль взметнулась за ним, когда он отъезжал.

На перекрестке, где сходились следы, где удлинялись тени, Калеб сидел, склонив голову. После того, как автомобиль исчез, тишину нарушал только щебет птиц. С каждым шагом, который он делал с тех пор, как сбежал с дороги между базой и тюрьмой, он стремился только к тому, чтобы вернуться к своей семье. Но каждый человек, которого он встречал, который двигал его дальше, проявлял такое же восхищение, благоговейный трепет перед ним. Почему?

Вдалеке облако пыли сошло с северной трассы и приблизилось.

Был ли он уже отмечен смертью? Выбрала ли семья его для смерти? Слова молотом отдавались в его голове: "Слава в жизни полна для того, кто умирает за принцип, за идеал, за песчинку". Напевность поэта исчезла.

Старый, покрытый пылью пикап остановился, затем дал задний ход и, подпрыгивая, умчался прочь. Его отвезли на север, и он сидел рядом с блеющим ягненком между двумя стреноженными козами.

Барт работал допоздна. Операция проводилась при боковом повороте с улицы Аль-Имама Абдул Азиза ибн Мухаммеда. Найти здание со стеклянными стенами было легко, оно находилось на полпути между Центральной больницей и музеем Эр-Рияда.

Он заверил немецкого банкира, что его боли в животе вызваны язвой в нижней части кишечника, а не раком кишечника, прописал необходимые лекарства и проводил благодарного мужчину до двери. Банкир заплатил бы своему секретарю в приемной, и гонорар был бы щедрым.

Ни один иностранец не использовал свои собственные деньги: они были либо из страхового полиса, либо из компании, нанявшей его. Банкир пожал ему руку в знак благодарности за диагноз, затем направился к администратору и порылся в кармане в поисках либо чековой книжки, либо бумажника с кредитными карточками. Барт злобно улыбнулся ему вслед, затем закрыл дверь. Он вымыл руки над раковиной, затем уставился в окно, сквозь жалюзи, на вечернее движение. Утром награда за его диагноз, а не опасная для жизни опухоль но обычная язва была бы переведена электронным способом на номерной, безымянный банковский счет в Женеве, а затем ее след распространился бы через Лихтенштейн и Гибралтар на Каймановы острова... Это были его сбережения - но куда бы он их потратил? Он предполагал, что однажды, когда Броутон больше не будет в нем нуждаться, его бросят и позволят улететь, но он не знал, где проведет свои последние дни. Тогда, где бы он ни был, он был бы один, во власти совести. О, да, у Сэмюэля Алджернона Лейкера Бартоломью недавно проснулась совесть: по ночам она его грызла - он просыпался в поту, - а днем она колола его. Он вытер руки. Зазвонил его зуммер.

Ее привела медсестра из Малайзии.

Барт просиял. "Добрый вечер, мисс Дженкинс. Я надеюсь, вы не слишком долго ждали.'

"Это Бет, помнишь? Нет, не слишком долго.'

"Как прошли покупки в Бахрейне?"

"Купил пару пар джинсов, немного пончиков, немного макарон, новую пару песочных ботинок. О, я немного почитал, немного поплавал - вырубился, на самом деле.

Было просто приятно почувствовать море.'

Ее голос, подумал Барт, был голосом денег - образованных денег и денег класса. Он чувствовал, что она была одной из тех молодых женщин, у которых в жизни была только определенность, для которых все происходило потому, что она этого хотела. В ней была та же уверенность, которую он видел на вечеринке. Она была, он осознал это, небольшим дуновением свежести в повседневной рутине, которая окутала его в опечатанном кабинете для консультаций.

"Хорошо, рад, что все получилось", - рассеянно сказал он. "Ну, чем я могу вам помочь?"

"Я надеюсь, ты вообще не можешь мне помочь".

Она раскачивалась на ногах, глядя на него в ответ. Возможно, она мягко издевалась над ним. На ней были те же юбка и блузка, что и на вечеринке. Он задавался вопросом, осталась ли она на

"коричневый чай", но сомневался в этом. На взгляд Барта, она не была эмигранткой, которой для выживания в Королевстве нужны были "Джек Дэниелс" или "Джонни Уокер".

Барт сказал: "Очень немногие люди приходят ко мне просто поболтать".

Она засмеялась. "Извините, извините - я здесь всего два года, не дотянув.

Я никогда не проходил обследование. Я живу на юге, и я единственная женщина там. Шарлатан привык иметь дело с людьми, падающими с буровых платформ. Я просто хотел убедиться, что со мной все в порядке, прежде чем возвращаться. Надеюсь, я не зря трачу ваше время.'

"Очень мудро, проверка. Ты не тратишь мое время. Тебя что-нибудь беспокоит?'

Он был рад, что ему не пришлось просить ее раздеться: ее прямота напугала его. Он измерил ее кровяное давление. Он слушал сквозь материал ее блузки биение ее сердца. Женщины, которые ловили его взгляды и удерживали их, всегда пугали его - Энн, и старший партнер по практике в Торки, и его мать. У нее было хорошее кровяное давление и нормальное сердцебиение. Он похлопал ее по груди, слегка ткнул в нее пальцем и почувствовал твердую стенку мышц ее живота.

С ее рефлексами все в порядке. Мышцы живота говорили ему, что она сильна как бык, и он увидел, что ее бицепсы выпирают под манжетами блузки с короткими рукавами. Он просмотрел свой контрольный список.

Проблемы с менструацией? У нее их не было. Боли в почках? Нет.

Десять минут спустя он отступил от нее. "Не о чем беспокоиться".

"Спасибо, просто я не знаю, когда в следующий раз буду здесь, в цивилизации".

Что-то в ней обезоружило его осторожность, как это было на вечеринке.

Осмотр закончился, медсестра оставила их.

"Не то чтобы я хотел противоречить вам, мисс Дженкинс, но у нас разные представления о цивилизации. Я бы подумал, что нужно только что выбраться из пещеры, чтобы считать это место цивилизованным. В моей книге строительство глянцевых зданий, широкие дороги и экстравагантная расточительность, граничащая с непристойностью, не соответствуют цивилизации. Здешняя культура основана на коррупции - это общество сливщиков, наладчиков и посредников, одна чертовски большая семья, наживающаяся на нефтяных ресурсах. Я здесь, как и любой другой эмигрант, чтобы утолить алчность.'

Она спросила со свойственной ей прямотой: "Так почему ты остаешься?"

Барт побледнел. - Не у всех нас есть выбор, мисс Дженкинс, - пробормотал он, запинаясь. "Хорошо, если возникнут какие-либо проблемы, и вы, не колеблясь, звоните мне.

О, если это не покажется дерзким, как вы узнали обо мне?'

"Я был в посольстве, регистрировался у новых людей. Я разговаривал с одним из вторых секретарей и спросил его о докторе, о проверке. К нам подошел еще один парень, должно быть, он услышал, о чем я просил. Он назвал мне твое имя.'

"О, я должен поблагодарить его. Всегда приятно знать, что сплетни работают. Кем он был?'

Она сделала паузу, казалось, роясь в своей памяти, затем улыбнулась. "Понял. Броутон, Эдди Броутон. Вот кого ты должен поблагодарить.'

Барт напрягся. Она сделала его безрассудным. Он едва знал ее, но она ослабила всю защиту, которую он выстроил вокруг себя.

"Он паразит. Он питается за счет людей. Нет, я ошибаюсь, он хуже, чем паразит. Броутон ядовит, как гадюка". Он взял себя в руки.

"Счастливого пути назад, на юг".

Позже, когда его комната ожидания опустела, а медсестра и секретарь ушли, он просмотрел бумаги, которые она заполнила.

Ей было двадцать семь лет. Ее почерк был похож на ее личность - б о л д. Он скорее надеялся, что больше никогда ее не увидит. Ее адресом был почтовый ящик, c / o Saudi ARAMCO, в Шайбе. Он знал, где Шайба, и этот маленький кусочек знания утешал его - он больше не увидит ее и не услышит о ней. Он вызвал такси, и ему показалось, что когда он прикоснулся к ней, к ее груди, мышцам и органам, он прикоснулся к опасности - и когда он посмотрел на нее, в блеск ее глаз, он заглянул в глубины опасности.

Прежде чем солнце скрылось далеко на западе за горами Асир, пилот позвал Марти и Лиззи-Джо вперед, усадил их в откидные сиденья и второго пилота и показал им вид с высоты птичьего полета. Они летели над пустыней, и карта, лишенная узнаваемых черт, зелени растительности или каких-либо признаков жилья, лежала на коленях Лиззи-Джо. Красный песок, освещенный заходящим солнцем, был изуродован только дюнами и тем, что пилот назвал их "скользкими поверхностями", и он говорил о "крестообразном дюны", "звездные дюны", "дюны рыболовного крючка" и "линейные дюны", и определил все странные и естественно созданные формы на глубине двадцати восьми тысяч футов под ними. И он указал на сабхи, покрытые соляной коркой песчаные поляны между дюнами. Он сказал им, его сухой техасский голос отчетливо звучал в их наушниках, что Руб-эль-Хали занимает площадь - около - четверти миллиона квадратных миль, и что попытки нанести на карту особенности дюн были потрачены впустую, потому что они перемещались, подталкивались и изменяли форму ветрами. Он сказал это прямо сейчас, там, внизу, под палящим солнцем, течение температура земли была намного выше 100 градусов по Фаренгейту. Три года назад самолет F-A18 "Хорнет", пролетавший над Руб-эль-Хали, упал у черта на куличках, и песчаная буря помешала вертолетам с танками дальнего действия попасть внутрь. Спасательная группа с авиабазы Принц Султан в Аль-Хардж, на северной окраине пустыни, наконец добралась до места крушения, используя полноприводный Hummer, но было слишком поздно. "Это было так, как будто солнце сожгло его до смерти, обезвожило его, высосало из него все соки до последней капли, а он был тренированным парнем, и в последний день, когда он был жив, считалось, что температура достигла ста сорока градусов, мэм". Затем свет исчез, и они начали постепенный спуск.

"Ребята, вы водите "Хищник"?" Пилот был на ручном управлении, но нашел время поговорить. Он хотел поговорить: беспилотники находились в своих гробах за переборкой, вместе с наземной станцией управления и прицепами, на которых были размещены спутниковые тарелки. Возможно, он подумал, что молодой человек в искажающих очках, со взъерошенными волосами и в коротких брюках не похож ни на одного пилота, которого он, военный, когда-либо знал. Или, возможно, он подумал, что молодая женщина в короткой юбке не похожа ни на одного оператора сенсоров, которого он когда-либо встречал.

"То, что мы делаем, как и во всех делах Агентства, классифицируется как засекреченное".

Сказал Марти.

"Просто спрашиваю - не хочу совать свой нос куда не следует".

Лиззи-Джо сказала: "Он пилот того, что у нас есть, MQ-ls. Я сижу рядом с ним и занимаюсь модными вещами - по правде говоря, меня должно быть двое, но парень, который должен быть ...

"Лиззи-Джо, это секретно", - отрезал Марти.

Она проигнорировала его. "...должен быть рядом со мной, находится в Баграме с амебной дизентерией. Мы должны обходиться.'

Пилот был почти достаточно взрослым, чтобы быть отцом Марти. "Где ты летал, сынок?"

Марти сказал, что он летал в Неллисе, штат Невада, для своего обучения, и из Баграма, и он вызывающе посмотрел на пилота. В Неллисе были пилоты-ветераны, а в Баграме - из ВВС США, и все они были скупы на слова, но не скрывали своего презрения к его возрасту и внешности. Полет для них был убийственной игрой, когда "Хеллфайры" находились в капсулах под крыльями Хищника. Для Марти полет был такой же интеллектуальной задачей, как управление машинами в детской аркаде. Он нахмурился и ждал саркастической реплики от пилота по поводу его неопытности. Он этого не понял.

"Возможно, вы все это знаете - в таком случае вы так и скажете. Чувствуете турбулентность? Здесь это стандартно. У нас над дюнами сильный ветер, сорок или пятьдесят узлов. Насколько я слышал, Хищник не любит ветра.'

"Это может справиться", - сказал Марти.

"Мы не сможем взлететь даже при боковом ветре, превышающем пятнадцать узлов", - сказала Лиззи-Джо. "И довольно сложно получить приличные изображения на экране, если это грубо на высоком уровне".

"Дует сильный ветер, а над песком стоит жара. Когда вы поднимаетесь, мы обнаруживаем, что существует барьер между плотностью и высотой, это то, что делает жара. Даже если бы не было песчаной бури, когда мы пытались достать того пилота ВМС на сбитом "Хорнете", вертолетчики не стремились летать. Я хочу сказать, что это трудная территория для авиации. Это требует понимания. Ничто не движется, ничто не живет, вы могли бы назвать это смертельной ловушкой. Там, внизу, чертовски недружелюбное место, это...

Пилот замолчал. Он крепко сжимал свою палку. Второй пилот подошел к Лиззи-Джо сзади и сказал ей освободить место. Он заменил ее, пристегнулся и потянулся, чтобы сомкнуть руки на руках пилота, помогая ему удерживать ручку управления и бороться с ветром, достаточно сильным, чтобы сбить большой транспортер с линии. Пилот не ослабил хватку на рычаге управления, но кивнул головой влево.

Лиззи-Джо потянула Марти за руку и указала на окно кабины по левому борту.

Темноту под ними разорвала вспышка света. Первый свет, который они увидели с тех пор, как зашло солнце. В Руб-эль-Хали не было ни проблеска света, кроме того сияния, к которому самолет теперь накренился. Свет был подобен внутреннему морю, а вокруг него была стена черноты, а затем ничего. Подойдя ближе, огни нарушили свой плотный строй, и Марти узнал огни взлетно-посадочной полосы, дорожные фонари, огни комплекса и периметра, а также огни зданий.

"Боже", - сказал Марти. "И это все?"

"Вот и все", - сказала Лиззи-Джо. "Это наш новый дом. Как долго ты тут торчишь?'

Пилот поморщился. "Примерно через полминуты после завершения вашей разгрузки я буду заряжен".

Они пошли ко дну. Их тряс ветер. Пилот был хорош и вывел их на взлетно-посадочную полосу. Они вырулили, но пилот не выключил двигатели, когда затормозил. Далеко сзади они услышали металлический скрежет открываемого хвоста.

Пилот отхлебнул из своей бутылки с водой, затем улыбнулся им. "Поверьте мне на слово, это ад на земле. Я надеюсь, то, что ты собираешься сделать, стоит затраченных усилий.'

Марти сказал: "Любая миссия, на которую нас посылают, стоит усилий ..."

Лиззи-Джо вмешалась: "Мы не знаем, в чем заключается миссия, но я ожидаю, что кто-нибудь скажет нам, когда им будет удобно".

Они вернулись в фюзеляж и собрали свое снаряжение. Две сумки для нее, одна сумка и его гравюра в рамке для Марти. Он был подавлен. Все, что пилот сказал о турбулентности ветра и высокой температуре, прокрутилось в его голове. Он немного нервничал.

Они спустились в хвост, и у Джорджа Ху уже была команда технического обслуживания на работе. Они отнесли свои сумки в сторону и бросили их, но Марти держал свою фотографию подмышкой. Гробы катили в хвост на их прицепах.

Пилот сдержал свое слово. Через полминуты после того, как было выгружено последнее снаряжение, двигатели заработали на полную мощность.

Они направились к грунтовой площадке в конце взлетно-посадочной полосы, где в течение получаса Джордж начал руководить возведением палаточного городка.

Они съехали с трассы, когда без предупреждения пикап вильнул влево. Ягненок закричал, и коза упала в живот Калебу, а затем лягнулась стреноженными копытами, чтобы освободиться от него. Впереди виднелось единственное низкое здание - ни деревни, ни хижин, ни составных стен.

Калеб подполз к хвосту пикапа и прыгнул. Загорелись боковые огни, пикап уехал. Лунный свет падал на здание. В одном окне была полоска света, а другая - под дверью.

Калеб сжал кулак и забарабанил по деревянным доскам. Он назвал свое старое имя, то, которое дал ему чеченец.

Болт был отодвинут, выскочив из гнезда. Дверь со скрежетом открылась.

Калеб вошел. На земляном полу в центре комнаты горела аварийная лампа, отбрасывавшая тусклый свет и вонь керосина.

Рядом с ним стояли три тарелки с мясом и рисом, а на одной - недоеденное яблоко. За пределами света лампы, в тени, стояла груда упаковочных ящиков из оливково-зеленого дерева, но он не мог прочитать надпись, нанесенную на них трафаретом. Там были скомканные одеяла, выброшенные пачки сигарет, ботинки, покрытые старой грязью, и... Из более глубоких теней луч света упал на ствол винтовки, нацеленный ему в грудь. Когда он медленно и очень осторожно поднял руки, кончик ствола оружия был сильно прижат к задней части его шеи. Затем он услышал дыхание рядом с собой и почувствовал дыхание позади себя. Вдали от винтовки послышалось торопливое движение, а затем лампа была поднята. Мужчина держал в одной руке ручную гранату с выломанной из нее чек, а в другой держал лампу.

Калеб сказал по-арабски: "Если ты уронишь гранату или бросишь ее в меня, все в комнате погибнут, я и ты - ты должен вставить чеку обратно".

Он услышал негромкий нервный смешок с той стороны, где была винтовка. Мужчина поставил лампу, затем порылся в кармане брюк и вставил на место чеку ручной гранаты. Калеб увидел лицо мужчины, старое, усталое и худое... Оружие оставалось у его шеи, но правая рука Калеба была вывернута вниз. Он нащупал полоску ткани, оторванную от пластикового браслета. Свет был поднят. Его рука была отпущена, и оружие выпало из его шеи.

Каждый по-своему, трое мужчин смотрели на него. Один из них сунул пистолет за пояс своих брюк. Один из них прислонил винтовку к стене. Старший поморщился и опустил гранату в карман пальто. Затем они ели, но все еще смотрели на него - не с благоговением или зачарованностью, не с изумлением. В их взглядах был неподдельный интерес, и они, казалось, раздевали его догола до нитки. Это было так, как если бы каждый сопоставлял свою внешность с той ценностью, которую ему придавали. Он понял, что это был первый контакт с внешними слоями его семьи. Они назвали Калебу свои имена, но говорили невнятно, потому что все ели так, как будто еды было мало. Он думал, что старший, у которого была ручная граната, называл себя Хосни; тот, у кого была винтовка, был Фахд. Человек, который приставил пистолет к его шее и который осматривал его запястье, сказал, что его зовут Томми. Они с жадностью поглощали еду, пока тарелки не опустели, затем вытирали тарелки и обсасывали пальцами остатки риса и соуса. Калеб сидел сбоку в тени, прислонившись к сложенным ящикам, и в животе у него урчало.

Он мог бы назвать свое собственное имя или любое другое имя, но не сделал этого.

Калеб спросил: "Куда мы идем?"

Томми прочистил горло и ядовито сплюнул на пол. Фахд пронзительно рассмеялся, как будто от страха. Старший, Хосни, сказал без выражения: "Мы будем в руках Божьих. Мы отправляемся в пески.'

Глава четвертая

Он был потрясен.

Калеб плохо спал. Кашель, храп и хрипы предотвратили это.

Фахд стоял над ним, дергая его за плечо.

В комнате все еще было темно, но свет снаружи проникал через окно, к которому не подходила фанерная крышка.

В тот момент, когда Калеб был разбужен, он находился в беспокойном мире грез, который подтолкнул его к пределу его памяти, привел его к пропасти, но не позволил ему шагнуть в пустоту.

Хосни потянулся, и Калеб услышал, как скрипнули его суставы. Томми сел на свое одеяло и без всякой цели провел пальцами по своим коротко остриженным волосам, как будто это был его ритуал пробуждения.

Они вышли на улицу помолиться. Фахд встал в очередь за ними и опустился на колени. Остальные последовали за ним. Первые лучи заходящего солнца осветили вершины невысоких пограничных холмов вади, а далеко за ними виднелся Священный город Мекка. В первом тренировочном лагере недалеко от Джелалабада он сказал: "Ла илаха илья Аллах, Мухаммадиин расула Аллах". На древнем языке, задолго до того, как память погрузилась в пустоту, он знал, что он сказал: "Нет истинного бога, кроме Бога, и Мухаммад - Посланник Бога". Он сказал, стоя перед стрельбищем и полосой препятствий, что он верил, что Священный Коран является буквальным словом Божьим, ниспосланным им, верил, что Судный день был истинным и наступит, как обещал Бог, принял ислам как свою религию, не будет поклоняться ничему и никому, кроме Бога. Он произносил молитвы, которым его научили, и наблюдал за другими. За пределами его мечты, куда не проникла его память, Бога не было. Хосни молился тихо, как будто пришло время обрести личное достоинство. Фахд раскачивался вперед и назад, и его лицо исказилось, как будто неспособность человека соответствовать требованиям его Бога причиняла ему боль. Вокруг Калеба были перешептывания, бормотания и крики преданности. Он думал, что фанатиком был Фахд, и отметил это в своем сознании. В окопах были фанатики, и они были мертвы. В клетках было больше фанатиков, и они были доведены до безумия. Верил ли Калеб словам, которые он произносил беззвучно? Он не смог бы ответить. Молитвы закончились, когда солнце осветило их лица.

Он сидел в грязи у глинобитной стены и наблюдал, как муравьиные коридоры подбираются к нему, переползают по лодыжке и проходят дальше.

Ему сказали, что они переедут через час, сказали, что придет транспорт.

Сон вернулся. Его глаза были закрыты, когда он смотрел на солнечный свет.

Сон был ясным... свадьба. Веранда из деревянных досок перед небольшой виллой с белой росписью на стенах, сад с цветами, лужайки с сухой травой, стулья и коврики, разбросанные среди кустарников. Острый умом. Невеста была двоюродной сестрой Фарука. Жених был троюродным братом Амина. Калеб был аутсайдером. Праздник. Празднование. Приветствовали, потому что он был другом Фарука и другом Амина, проявил истинное и теплое гостеприимство. Чувство освобождения, потому что он совершил великое путешествие - но его память больше не принимала того, откуда он пришел, от чего он был освобожден. За ним наблюдал мужчина, сидевший на скамейке позади веранды, среди зарослей кустарника, и который был одет в черный тюрбан, длиннополую черную рубашку и свободные черные брюки. Гости подходили к мужчине и тихо говорили ему на ухо, и все, кто подходил к нему, почтительно склоняли головы, но единственный глаз мужчины был прикован к Калебу.

Он осознавал только то внимание, которое было приковано к нему там, на свадебной вечеринке. Он не знал, что это внимание привлекли к нему, когда из далекого города Ланди Хотал пришло сообщение о том, что Фарук и Амин везут своего друга в этот отдаленный уголок северо-западной границы Пакистана. Границы Пакистана. Не мог знать, что с момента его прибытия за ним наблюдали, за ним следили, его отслеживали и отмечали. Он также не мог знать, что интерес, который он вызвал в дни, предшествовавшие свадьбе, был достаточным для того, чтобы сообщение было отправлено через границу в Афганистан.

Того, что о нем узнали и передали в сообщении, было достаточно, чтобы человек с повязкой на глазу и хромированным когтем приехал, чтобы лично увидеть его на праздновании. Ястребиный глаз был прикован к нему, и он был в неведении об этом.

Однажды, когда жених нес мужчине поднос со стаканами, наполненными абрикосовым соком, коготь зацепил его за локоть и потянул вниз. Был задан вопрос, коготь указывал на Калеба, и жених ответил на него. Два ямба были убиты во время пира и ребенок. На вертеле над огнем поджаривались только остатки рубленых дров, но аромат мяса вместе с дымом достиг носа Калеба - и мужчина наблюдал за ним. С наступлением сумерек молодые люди разошлись, и пока Калеб пытался быть понятым родственниками из деревни Амин и Фарук, были выстрелы за садом. Мужчина подошел к нему. Фарук прошептал Калебу на ухо, что этот человек из Чечни, герой войны с русскими, но Калеб ничего не знал ни о какой войне. Мужчина был рядом с ним и наклонился. Коготь поймал руку Калеба и поднял его. Ни улыбки, ни приветствия, ни теплоты. Фарук попытался последовать за ним, как будто беспокоился о своем друге, но ему отмахнулись. Мужчина из Чечни подвел его к забору, который отмечал границу возделанного сада. Там были четверо мужчин с винтовками. Они стреляли.

Целями были банка из-под чечевицы у основания высохшего тернового дерева, а чуть дальше - банка из-под растительного масла, зажатого между камнями, и далеко за ней - бочка из-под топлива. Некоторые пули сотрясали мишени, некоторые вызывали небольшие брызги пыли рядом с ними и свист рикошетов. Мужчина и Калеб не могли говорить, у них не было общего языка, но другой подошел к Калебу и с гортанным акцентом перевел слова героя и ответы Калеба.

"Ты стреляешь?"

"Я никогда не пробовал, и никто никогда не показывал мне".

"Это дар от Бога, а не преподанный. Человек, который стреляет, - это человек, который уважает себя. Вы уважаете себя?'

"Я никогда не делал ничего ценного, чтобы заслужить уважение".

"Человек, который хорошо стреляет, - это человек, который может сражаться. Боец обладает высочайшей самооценкой. Его ценят друзья, ему доверяют товарищи, его любят.'

- Я бы не знал...

"Ты бы не узнал, потому что тебе никогда не давали шанса быть оцененным, заслуживающим доверия, любимым... Мне был дан такой шанс.'

- Чтобы стрелять?'

"Сражаться. Я узнал это недалеко отсюда, против Советов. Мы побежали, они последовали за нами. Мы побежали дальше, а они все еще следовали за нами. Мы спрятались среди скал, они потеряли нас. Мы вели себя тихо, как мыши, они прошли мимо нас. Они остановились. Мы могли бы стрелять им в спины. Мы убили их всех - мы убили их всех, потому что мы были бойцами и рождены для этого ... И тогда нас ценили, нам доверяли и любили. Моя история пугает вас?'

Глубокий вдох. "Я так не думаю - нет".

"Иметь самоуважение - это драгоценно. Вы бы стали искать это?'

Дыхание со свистом вырывалось из его легких. "Да".

Калебу дали винтовку. Он никогда не держал в руках огнестрельное оружие. Переводчик ускользнул. Ему показали язык жестов когтя, как его держать. Четверо мужчин отступили назад. У забора были только Калеб и чеченец. Прицел был отрегулирован всей рукой. Он выстрелил. Приклад винтовки глухо стукнул его по плечу. Банка опрокинулась - его дыхание было ровным. Дальность прицела была изменена. Калеб видел, как жестянка из-под растительного масла пляшет в слабеющем свете - его нажатие на спусковой крючок было постоянным. Изображение было изменено. Бочка с горючим качнулась

- он опустил винтовку и повернулся, чтобы получить похвалу. На лице чеченца он увидел мрачное одобрение. Далеко за оградой сада, намного выше целей, на склоне холма были видны валуны, изрезанные небольшими оврагами, а на вершине была ненадежно нависающая скала.

У чеченца была винтовка, и он направил на нее ствол.

Калеб понял. Он сбросил пиджак и ослабил галстук. Он порвал заднюю часть брюк о колючую проволоку, когда перелезал через забор. Он сбежал. На нем были блестящие ботинки, начищенные к свадьбе, которые скользили на поверхности камня, не давая ему зацепиться. Сначала над ним раздались выстрелы.

Он прижимался к скалам, заползал в расщелины. Стрельба стала реже. Брюки его костюма были разорваны на коленях, рубашка пропиталась потом и грязью. Он достиг вершины, ярко освещенный последними лучами солнца. Возбуждение захлестнуло его. Он стоял на нависающей скале, раскинув руки, в триумфе ... И он спустился, скользя, спотыкаясь и создавая небольшие лавины камней. Сон был близок к моменту пробуждения, когда Фахд убил его. После сцен сна он больше никогда не надевал костюмные брюки, пиджак, чистую рубашку с галстуком, начищенные ботинки. Он был избранным человеком. У забора, когда он добрался до него, коготь чеченца вцепился ему в плечо и прижал к себе, и он знал, что - посторонний - он был человеком уважаемым и желанным.

Весь тот вечер он просидел у ног чеченца; Фарук и Амин не подходили к нему близко. Утром, до рассвета, он ушел вместе с ним. Он был человеком чеченца. Это было началом.

Его призвали. Сон закончился. Он был членом семьи, а семьи раньше никогда не было.

Он помог Фахду поднять коробки из задней части единственной комнаты здания.

Они кряхтели под их весом, и их тела были близко, когда они боролись друг с другом через дверь.

"Как нам тебя называть?"

Калеб сказал, что у него было много имен - имело ли значение имя?

"Какое первое имя тебе дали?"

Калеб сказал, что это был "Аутсайдер", но ему сказали, что это имя не означает, что ему не доверяют.

"Тогда ты Аутсайдер, не принадлежащий к какой-либо группе, вере или племени, но имеющий ценность. Если бы не эта ценность, нас бы здесь не было. Мы называем себя именами наших врагов, лучше помнить их.'

Ящик был поставлен на пол. "Кто твой враг?"

"Я саудовец. Фахд был королем, когда я был благословлен Богом и принят в Аль-Каиду. Его состояние было гротескным - оно составляло двадцать тысяч миллионов долларов. Когда он отправился в отпуск в Европу, он взял с собой три тысячи слуг. Он впустил в Королевство солдат неверных, крестоносцев Америки. Он лицемер, идолопоклонник, отступник, позволивший американцам войти в Святую Землю Двух Городов.'

"А Хосни?"

"Он египтянин. Его враг - Хосни Мубарак, который следует за американцами, является их платным слугой, который пытает и вешает истинно верующих.'

В комнате Хосни сложил одеяла, вымыл тарелки после вчерашнего ужина, приготовил завтрак из хлеба и фруктов.

"А кто враг Томми?"

"Ты что, не знаешь об Ираке?"

"Я ничего не знаю об Ираке с тех пор, как меня забрали в Гуантанамо".

"Вы не знаете, что произошло в Ираке?" - голос Фахда свистел от изумления.

"Нам ничего не сказали в Гуантанамо", - просто сказал Калеб.

"Вы не знали имени Томми Фрэнкса?"

"Я не слышал этого имени".

"Пусть он тебе скажет".

Томми не помогал им, а сидел на корточках на солнце, чистил оружие и не смотрел на них. В его глазах была кислая сосредоточенность. Они ставят последнюю из коробок.

"Вы здесь - и Хосни, и Томми - из-за меня?" - спросил Калеб.

"Из-за тебя мы ждали здесь двенадцать дней".

Она вылетела ранним рейсом из международного аэропорта имени короля Халида в Эр-Рияде, который, по утверждению Королевства, является самым совершенным в мире, и прибыла в оазис из стали и бетона до того, как на песках вокруг него установилась жара. Она оставила покупки в своем двухкомнатном бунгало, переоделась и продолжила бежать. Бет опоздала на свое первое занятие за день на десять минут.

За ее спиной была классная доска, перед ней - рабочие из Саудовской Аравии, Йемена, Пакистана и Филиппин, она преподавала английский язык. Большинство ее учеников были старше ее. Они были инженерами, химиками, руководителями строительства и геодезистами, и английский, которому она их учила, не был языком вежливой беседы, но позволил бы им лучше просматривать руководства и выполнять техническую работу. Рабочие были сливками нефтяного персонала Королевства; участок, где они добывали сверхлегкую нефть из ста двадцати пяти скважин , был назван самым передовым в мире и получил высокую оценку как самый амбициозный.

Они были хорошими учениками, полными решимости учиться.

Кроме трех медсестер в медицинском центре, Бет была единственной женщиной в Шейбе. Стоя перед своим классом, она была одета в длинное простое темное платье, которое скрывало ее лодыжки, очертания тела, запястья и шею; ее волосы покрывал шарф. Если бы не покровительство заместителя губернатора провинции, ее бы там не было ... Но у нее было это покровительство. В Эр-Рияде, Джидде, Ад-Даммаме или Табуке для одинокой женщины было бы неприемлемо учить мужчин - или водить автомобиль, или питаться и пользоваться библиотекой в клубе комплекса, - но место первопроходцев в Шайбе, глубоко в пустыне Руб-эль-Хали, был вне досягаемости мутавва. Религиозная полиция Комитета по пропаганде добродетели и предотвращению порока не имела полномочий в Шайбе, и всему поселению было известно, что Бет пользовалась покровительством заместителя губернатора. Работа преподавателем английского языка нефтедобычи позволила ей найти любовь всей своей жизни. Любовь заключалась в изучении геологии метеоритов, и далеко в песчаных дюнах от Шайбы, но достижимым было место падения метеорита в Вабаре, которое ученые считают самым замечательным на поверхности земли. Работа и покровительство позволили Бет реализовать свою страсть.

Не считая медсестер, Бет Дженкинс была единственной женщиной среди примерно семисот пятидесяти мужчин. Комплекс находился в двухстах пятидесяти сухопутных милях от ближайшего жилья. Жилые помещения, офисы, клуб, высотные сооружения установок по разделению газа и нефти, башни трубопроводов и аэродром занимали сорок пять гектаров пустыни. Добыча превысила полмиллиона баррелей в день. Шейба была жемчужиной в короне Saudi ARAMCO. Статистика была устрашающей: было вывезено 30 миллионов кубометров песка; 638 километров трубопровода доставили сверхлегкую нефть на нефтеперерабатывающие заводы на севере; было залито 200 000 кубометров бетона; было отгружено 12 500 тонн готовой стали для изготовления 735 километров соединительных труб. Бет считала, что ей повезло быть там. Мужчины, которых она учила, приходили и уходили, работали недолго вдали от своих семей, летали на шаттлах, когда могли, сетовали на суровость климата и условий. Бет не жаловалась.

Она бы сказала, что больше ничего не хотела от жизни. Она бы заявила, что может преодолеть жару и изоляцию.

Она бы опровергла самое мягкое предположение о том, что она была изолирована. Она была бы озадачена, узнав, что за ее спиной ее называли жестоко грубой и отчужденной. Вдали от классной комнаты, в своем маленьком бунгало, где была разбросана ее одежда, она хранила свои книги и учебные работы на месте падения метеорита Вабар, все, что ее заботило. Однажды Бет Дженкинс напишет окончательный документ о месте, где черное стекло и белый камень обрушились дождем со взрывной силой примитивного атомного взрыва на то, что наука назвала "полем выброса".

Она заставила класс декламировать в унисон, как будто они были детьми из монастырской школы в Аскоте, фразы "доказанные запасы", "Сила тяжести API", "установка для сжатия газа", "устье скважины", "стабилизация и разделение" и... Она выглянула в окно. Туман сгущался. Взлетно-посадочная полоса, которая соединяла Шайбу с внешним миром, была нечеткой, и на ней было трудно сосредоточиться. В дальнем конце, глубоко в дымке, виднелась небольшая коллекция палаток и транспортных средств, две спутниковые тарелки, установленные на прицепах, и широкие брезентовые тенты. Она не видела их, когда прилетел самолет, спала, пока ее не разбудили при приземлении. На мгновение она задумалась, почему они оказались там, в самом конце взлетно-посадочной полосы, у ограждения по периметру.

Затем она начала задавать своим ученикам задания, которые должны быть выполнены до того, как она встретится с ними в следующий раз.

Они гуськом вышли. Пришел еще один класс.

Нет, она не была одинокой и неадекватной. Да, она была благословлена.

Очередь не сдвинулась с места. Барт зашипел, переступил с ноги на ногу, разочарованно присвистнул сквозь зубы, кашлянул, но очередь не сдвинулась. Ему нужна была новая икама. Пришло время продлевать его вид на жительство. У него было с собой то, срок действия которого истекал, его водительские права, справка от коллеги об удовлетворительном анализе зрения и крови, документ, подтверждающий трудоустройство его местного спонсора в больнице, и еще куча бюрократического дерьма. Перед ним, рядом и позади него, загнанные в узкий коридор, по бокам которого была натянута декоративная веревка, стояла группа иностранцев, получивших королевский шиллинг, и к ним относились за их усилия со всем уважением, которое проявляют к собаке, страдающей чесоткой... Боже, он ненавидел это место.

Но не было никакого способа обойти очереди, избежать их.

Ключевым словом было терпение. Барт знал все истории об эмигрантах, которые заполнили свои анкеты и послали приспешника в министерство, чтобы избежать очереди. Ублюдки за столами всегда находили ошибки и отправляли их обратно. Высокопоставленные и низкоранговые узнали, что единственный способ продлить вид на жительство - это отстоять чертову очередь.

Вокруг него о необходимости набраться терпения говорили на дюжине языков - арабском и немецком, урду и голландском, бенгальском и английском. У нескольких, более важных, были телохранители, которые бездельничали на стульях подальше от очереди. Телохранители были барометром ухудшения ситуации с безопасностью в послевоенное время. Барт только на словах заботился о безопасности в дневное время, но никогда бы не пошел по улице ночью, и уж точно не в тех районах, где новая реальность экономической депрессии в Королевстве породила нищих и женщин, совершавших набеги на мусорные баки в поисках пищевых отходов.

Слуги Королевства, купленные на нефтедоллары, шаркали и хрипели, наблюдая за мучительно медленным продвижением к прилавкам.

В конце очереди было четыре стола. Два были заняты мужчинами в традиционных ниспадающих белых тобе. На голове у каждого была гутра, удерживаемая на месте веревкой, игал, который в прежние времена - когда все они были в песке, а не в бетонных и стеклянных безумствах - использовался для стреноживания верблюда; теперь они ездили не на спине верблюда, а в шевроле. Мужчины работали за двумя столами. Два других были пусты.

Почему столы не были заняты, когда очередь тянулась обратно к чертовой двери? Барт вскипел. Некоторые из экспатриантов иногда носили тобе и думали, что этот жест произвел впечатление на их хозяев. Сделал это, черт возьми!

Дни, когда экспатрианты были избранной элитой Королевства, давно прошли - даже ходили разговоры о том, что может быть введен подоходный налог для экспатриантов. Они были никому не нужны, их только терпели, и их заставляли стоять в очереди.

Но в тот день Бог благоволил Сэмюэлю Бартоломью, доктору медицины. Пять часов в очереди, терпение вознаграждено, и во главе очереди как раз перед перерывом на обед.

Он изобразил маслянистую улыбку, предъявил свои документы, заметил на своем сносном арабском, какой чудесный день на улице. Он был хорош во лжи: его жизнь была ложью. Он с детства хорошо умел лгать.

Сын Алджернона Бартоломью, бухгалтера, и Гермионы (урожденной Уолтем) Бартоломью, домохозяйки, он достаточно часто лгал о счастливом детстве в любящем доме в сельской деревне недалеко от суррейского городка Гилфорд и поддерживал ложь о довольной жизни в школе-интернате. В школе, на Западе Страны, так далеко, как они могли себе позволить отправить его, убрать с глаз долой и из головы, он усвоил закон выживания: никогда ничего не объяснять, никогда не извиняться, никогда не доверять. Плохой в играх, нелюбимый и одинокий до слез, он утешал себя ложью. Это сослужило ему хорошую службу. Когда он шел обратно вдоль строя, печать на его обновленной икаме, легкая улыбка появилась на его губах.

Калеб видел это, но не мог слышать.

Спор был из-за коробок. Он сидел на одном из них. На старой оливково-зеленой краске была выведена по трафарету надпись: Министерство обороны

FIM-92A. (1.) Была дата, семнадцать лет назад, когда он был ребенком, теперь вычеркнутая из его памяти. Он знал, какое оружие загружено в ящики, недолго держал в руках одно из них в тренировочных лагерях, чувствовал его вес на своем плече и видел, как из одного стреляли в окопах, но он не знал его устройства и системы наведения.

Там было шесть коробок, и они вызвали спор. Калеб сидел с Хосни и Томми и наблюдал за спором между Фахдом и фермером. Вдали справа, едва различимая, была деревня с окружающими ее орошаемыми полями, зарослями финиковых пальм и полосами яркого белья. Выше по течению, не принимая участия в споре, мужчина и мальчик присели на корточки у ног шести верблюдов.

У Фахда и фермера было еще три верблюда, и цена за них была оспорена.

Шести верблюдов было достаточно, чтобы доставить проводника, его сына, Фахда, Томми, Хосни и Халеба, с едой и водой, к месту назначения.

Но шесть верблюдов не могли также нести шесть ящиков. Для этого требовалось больше верблюдов. У фермера было больше верблюдов и цена за них. Фахду понадобились дополнительные верблюды, но он был обуздан ценой - фермер был "вором" и "вымогателем". Каждый раз, когда его оскорбляли, фермер уходил, и Фахду приходилось гоняться за ним. Они больше часа просидели с коробками в разгар дневной жары. Калеб уставился на верблюдов, которые были необходимы. Он сказал: "Почему именно он ведет переговоры?"

Хосни пожал плечами. "Потому что мы близки к Саудовцу, потому что он саудовец, потому что он говорит на том же языке, потому что это его работа".

"Но он терпит неудачу".

Хосни поднял камешки, бросил их вниз. "Каждый из нас несет ответственность в этом вопросе. Он принадлежит Фахду.'

"Почему не ты?"

Хосни хихикнул, как будто вопрос был идиотским. "Я из Каира, из большого города. Я ничего не знаю о верблюдах. В детстве я играл в клубе "Гезира". Верблюды были для крестьян. Я бы не отличил хорошего верблюда от плохого, хромого от целого. Я не беру на себя ответственность.'

"Почему не он?" Калеб посмотрел на Томми.

Хосни фыркнул. "Откуда он пришел, что он делал, он мог бы увидеть верблюда только из-за закрытого окна салона "Мерседеса"".

"Куда поведут нас проводники и верблюды?"

"В пески и через них".

"Что такое Пески?"

Египтянин вздрогнул. Он был старшим среди них. У него были хрупкие, костлявые плечи, и не было никакого веса в его руках или на животе. Его клетчатый пиджак, порванный на локтях и обтрепанный на манжетах, свободно висел на нем, а борода была редкой и неухоженной. Калеб предполагал, что клуб "Гезира" в Каире предназначен для богатых, и он думал, что египтянин пошел на большие жертвы и отказался от комфорта во имя "Аль-Каиды", и что эта жертва ослабила его.

"Ты найдешь этот ответ".

"А что находится по ту сторону Песков?"

Когда Хосни заговорил, у него перехватило дыхание. "По ту сторону песков, если мы сможем пройти через них, находятся люди, которые ждут нас, которые позвали нас. Особенно они ждали и звали тебя.'

"Спасибо тебе... Почему мы не застрелим фермера и не заберем его верблюдов?'

"Тогда вся деревня знает, что мы были здесь. Они объявляют нам кровную месть. Они посылают за солдатами и полицией... Тогда мы мертвы, и ты не доберешься до тех, кто тебя ждет.'

Калеб подумал, что это хороший ответ. Он встал и потянулся, и его обдало жаром. Вес мешочка был во внутреннем кармане его мантии. Он ушел от Хосни и Томми. Он подошел к проводнику, который сидел, как будто безучастный, и его рука взъерошила волосы ребенка, и он сказал, что ребенок был прекрасным мальчиком, мальчиком, которым можно гордиться, и он спросил, способны ли верблюды совершить путешествие. Проводник кивнул, но ничего не сказал. Калеб вернулся вниз по течению к фермеру, Фахду и стреноженным верблюдам. Он отвел Фахда на несколько шагов в сторону, так чтобы фермер не услышал их голосов, и сказал ему пойти и сесть у ящиков. Он посмотрел в глаза Фахда, в их блеск и ярость. Он собрался с силами, схватил Фахда за руку и оттолкнул его обратно к ящикам. Они еще не отправились в путешествие - путешествие, которое заставило Хосни содрогнуться

- и Калеб знал, что ему придется путешествовать с неумолимым врагом. Фахд отшатнулся от него.

Калеб сел рядом со стреноженными копытами верблюдов, понюхал их и погладил ногу одного из них. Затем он достал мешочек из внутреннего кармана и высыпал на плоский камень все золотые монеты, которые дал ему хавалдар по доверенности. Он сказал фермеру, что хочет купить трех верблюдов, и попросил фермера взять столько монет, сколько они стоят. Состояние лежало рядом с узловатой, мозолистой рукой фермера. Солнечный свет танцевал на монетах. Доверие имело значение, доверие свидетельствовало о дружбе. Рука зависла над монетами, поклевала их, поднимая и роняя. Доверяй. Фермер взял три монеты, затем посмотрел в бесстрастное лицо, стоящее перед ним. Он взял еще три монеты, переложил золото в карман брюк, затем протянул руку. Калеб забрал его.

В своей жизни, насколько он помнил, Калебу никогда не было трудно руководить.

Он собрал оставшиеся монеты с плоского камня и опустил мешочек обратно в свой потайной карман. Фермер поцеловал его и начал снимать с верблюдов путы. Калеб махнул гиду, чтобы тот подошел к нему.

Час спустя, нагрузив всех верблюдов, они отправились в путь.

Лагерь Рентген, залив Гуантанамо.

Он забился обратно в нишу клетки.

Каждый день забирали других. Несколько часов спустя, даже день спустя, некоторые вернулись, дрожа, некоторых бросили в клетку и они съежились, уткнувшись головами в колени; некоторые плакали или звали своих матерей - один плюнул в охранников, когда они возвращали его, его снова утащили и снова заковали в цепи. Калеб не видел его с тех пор.

Он дождался своей очереди, и страх усилился.

Трое мужчин и женщина столпились в клетке. Они были огромными в своей форме и возвышались над ним. Цепи были для его лодыжек, талии и запястий. Враждебные лица, покрасневшие от солнца. Казалось, он прочитал во всех них, но особенно в женщине, что они хотели, чтобы он сражался. Он думал, что провел в клетке три недели, но в несколько дней, когда сгущались сумерки и дуговые фонари становились ярче, он забывал поцарапать ногтем маленькую отметину на задней бетонной стене, чтобы отметить уходящий день.

Страх был сильным, хуже, чем шок от захвата, хуже, чем избиения или дезориентация. Страх сковал его, когда большие руки, и руки женщины, потянулись вперед, схватили и подняли его на ноги. До сих пор они вытаскивали его из клетки только для первой обработки и фотографирования, для еженедельных упражнений и принятия душа ~ но он тренировался и принимал душ накануне. Страх скрутил его желудок, и он понял, что маленькая рутина, которой он научился, была нарушена. Цепи были туго стянуты на его лодыжках и запястьях, а другие цепи были соединены с той, что охватывала его талию. Затем ему завязали глаза.

Они вывезли его.

Он был водителем такси. Страх был в его разуме и теле. Его звали Фаузи аль-Атех. От страха у него лопнул мочевой пузырь. Жена Фаузи аль-Атех и дети, его родители и ее, были убиты бомбардировщиком, оставившим следы в небе. Теплая влага пробежала по внутренней стороне его ног, и он услышал издевательский смех. Он был из деревни на холмах над городом, куда ездил на такси.

Его отвели в здание. Повязка на глазах осталась. Его ноги были раздвинуты пинками. Его толкнули вперед, ударив в поясницу, и пальцы прижали его вес к бетонной стене, а когда его ноги придвинулись ближе к стене, чтобы уменьшить вес, ботинки врезались в его лодыжки, чтобы отбросить их назад. Его вес был между пальцами ног. Визгливый звук заполнил его уши. Он был водителем такси. Звук ворвался в него, проник в его череп и разум. Его звали Фаузи аль-Атех. Он не мог убежать от шума, и боль в его пальцах рук и ног усилилась. Звук обжигал его, но он снова и снова повторял беззвучные слова, которые одни могли спасти его. Он боролся с воем шума. Он не знал, сколько часов он простоял у стены.

Затем тишина.

Затем новый голос протянул: "Хорошо, отдайте его".

Он попытался упасть, но руки схватили его за комбинезон, и его отбросило назад, и он снова перенес вес на пальцы ног, и его мочевой пузырь снова лопнул.

"Назови мне свое имя". Требование было на английском. Он чувствовал кончиками пальцев каждую крупинку бетона. Он прикусил язык.

"Я сказал, назови мне свое имя". арабский. Он закрыл глаза под повязкой и сильнее прикусил язык.

"Как тебя зовут?" - На пушту с акцентом, как будто из классной комнаты, без мягкости, присущей людям, которых он знал.

"Я Фаузи аль-Атех".

"Чем вы занимаетесь?"

"Водитель такси".

"Откуда ты родом?"

Он назвал деревню, город, провинцию. Вопросы на пушту были плохо сформулированы, как будто допрашивающий изучал базовый язык на кратком интенсивном курсе. Немного страха было утрачено. Все, что он узнал в фургоне, он рассказал. Он запинался в своих ответах. Пауза. Он услышал, как в стакан наливают воду, затем ее выпили.

Голос произнес на том же тягучем английском: "С этими оборванцами никогда не знаешь, врут они сквозь зубы или выбалтывают правду. Станцуйте с ним еще один танец, и я позову его обратно - станцуйте с ним еще. Жертва обстоятельств или убийца - откуда мне знать? Боже, принеси мне пива.'

Дверь закрылась. Шум начался снова. По меньшей мере дважды он падал, и каждый раз его поднимали, и он чувствовал запах дыхания и пота людей, которые поднимали его и отбрасывали к стене. Шум стоял вокруг него, и он не мог его заглушить.

Во второй раз были заданы вопросы. Они были на пушту, и он дорожил этой маленькой победой.

Обмякшего, поддерживаемого их кулаками, неспособного размахивать скованными ногами, его отвели обратно в клетку. Он рассказал всю свою историю. Это был Фаузи аль-Атех, водитель такси, он ехал ночью один, когда его фургон был захвачен вооруженными людьми. Он никогда раньше не видел этих людей. Он гнал их под дулом пистолета. Если бы они не были так уставшими или если бы они знали эту часть провинции, они бы убили его и поехали сами.

Дверь клетки открылась, и он упал внутрь. Некоторые дрожали, некоторые съежились в задней части клетки, некоторые плакали, а некоторые оплакивали любимого человека... Калеб лег на матрас и уснул.

Потому что впервые он немного избавился от страха и смог уснуть.

Окрашенная в белый цвет двухмоторная "Сессна" сделала один круг, затем выровнялась для медленного захода на посадку.

Марти наблюдал, как его раскачивает встречный ветер. Тот же ветер, развевавший его волосы, поднял песчаную завесу с краев взлетно-посадочной полосы.

Все, что пилот рассказал ему на транспортнике, запечатлелось в его памяти, хотя он не верил, что летчик ВВС мог понять, как глубоко он впитал эту информацию. Боковые ветры, жара, создающая барьер между плотностью и высотой, и верхняя турбулентность - все это прокручивалось в его голове всю ночь; он почти не спал. Лиззи-Джо: она не брала на себя ответственность за поддержание первой леди и девушки с карнавала в рабочем состоянии. Лиззи-Джо вернулась на Наземную станцию управления, проверяла камеры и спутниковые системы после путешествия. Позади себя он мог слышать, как Джордж Ху читает лекцию наземному экипажу под натянутым брезентом, в то время как крылья были прикреплены обратно к фюзеляжам его девочек. Он наблюдал за посадкой, видел, как "Сессна" дрогнула перед посадкой. Здесь, на этой нефтяной свалке, у него не было бы мудрой головы, чтобы питаться, когда он летал с девушками. В Неллисе или в Баграме всегда был пилот-ветеран, которого можно было отвести в угол и расспросить об условиях. То, что он не спал ночью, было признаком его беспокойства. "Сессна" вырулила.

Он подошел к двери Наземного поста управления. Он постучал в дверь.

"Лиззи-Джо- главный босс ранен".

Мужчина неуклюже выбрался из люка "Сессны". Он был большим, обрюзгшим, и полы его рубашки выбивались из брюк на ветру. Он был небрит, вытирал лоб уже на протяжении нескольких коротких ярдов, которые он прошел по асфальту, и цеплялся за портфель, как будто в нем были его сбережения, прижимая его к груди. Он подошел к небольшому гетто из палаток, навесов и транспортных средств, которое Джордж Ху устроил ночью в самом конце взлетно-посадочной полосы.

Джордж усердно работал с людьми, и шум беспокоил Марти почти так же сильно, как беспокойство по поводу условий полета.

"Ты Марти?"

"Да, это я, сэр".

Мужчина вопросительно посмотрел на него. Этого не было сказано, но у мужчины возникло ощущение, что он ожидал, что Марти, пилот, будет на десять лет старше или на пятнадцать - не похож на студента, только что окончившего среднюю школу; именно так на него смотрели другие ребята из Агентства и военнослужащие ВВС, когда он впервые приземлился в Баграме. Он начал привыкать к этому, но это все еще раздражало его.

"Я Хуан Гонсалвес - Боже, летать - это сука. Нас швыряли, как крыс в мешке. Хотел бы я научиться летать так, как ты.'

"Каков мой вид пилотирования, сэр?"

"Просто сидел в кабине с кондиционером - никаких воздушных ям и никакой турбулентности... Эй, я не предлагаю тебе не делать настоящих вещей.

Послушайте, где мы можем поговорить, где нет ушей? Я имею в виду отсутствие ушей.'

"Там люди из наземного управления. Там, в палатках, спят люди, сэр. Я бы сказал, что здесь нет ушей, сэр.'

Марти широко помахал рукой вокруг себя. Они находились в сотне ярдов от палаток и тентовых укрытий, где крылья Первой леди и Девушки с Карнавала переходили на фюзеляжи. Солнце стояло высоко, на вершине, и его тень была вокруг его ног. Лиззи-Джо вышла, спрыгнула по ступенькам. Он представил ее, и Гонсалвес оторвался от вытирания, чтобы пожать ей руку, затем достал из портфеля карту, расстелил ее на земле и по углам обложил маленькими камнями.

"Ты бывал в такой жаре раньше, Марти?"

"Нет, сэр".

"Мы смотрим на сто двадцать градусов. Господи, знаешь, что меня бесит, Марти, больше, чем жара?'

"Нет, сэр".

"Его называют "сэр". Зовите меня Хуан. Возможно, я не красивее тебя, сынок, но я твой начальник. Забавно, что грейт Темпл, наш общий работодатель, дал тебе работу, с которой я не справлюсь, а мне работу, с которой ты не справишься ... Так что сегодня это делает нас примерно равными. Приятно познакомиться, Марти, и как поживаешь, Лиззи-Джо? Что еще вам нужно знать обо мне, так это то, что любовь всей моей жизни - Тереза и наши дети, а ненависть всей моей жизни - Аль-Каида. Я хотел бы сказать, что я живу и сплю с Терезой и детьми, но я этого не делаю. Я живу и сплю Аль-Каидой. Каждый раз, когда мы прижимаем одного из этих арабов, у меня встает... Знаешь, ничего личного, не то чтобы с кем-то из моих знакомых что-то случилось, но мной управляет навязчивая идея. Что я говорю любому, кто поднимает бровь, думая, что я долбаный псих, так это "Если мы не задушим эту организацию прямо сейчас, то мы наверняка окажемся в дерьме, а их сапоги наступят нам на горло", вот что я говорю.'

Марти разинул рот от напряжения. Теперь по лицу мужчины струился пот, и он прищурился, когда солнце снова поднялось над землей и картой.

Его редеющие волосы были мокрыми. Гонсалвес продолжал настаивать: "Я технофоб и офицер разведки. У меня нет электрической дрели, но я разбираюсь в тонкостях системы ячеек Аль-Каиды. В моем доме Терезе приходится менять лампочки, но я знаю, как работает разум "А1 Каиды". И никогда не пытайтесь ослепить меня наукой о ваших машинах. Мне все равно... Давайте сделаем карту.'

Марти увидел, что ногти были короткими, но под ними все еще была грязь, а первые два пальца правой руки были в пятнах от никотина. Рука вытянулась и провела по карте южного квартала Саудовской Аравии.

"Что я предсказываю, и вот где я собираюсь рискнуть своей шеей, так это то, что это следующая большая зона боевых действий. Забудьте Афганистан, особенно забудьте о том, что было в Ираке, вы смотрите на новую арену.

Это Руб аль Хали, что по-арабски означает "Пустой квартал" - это то, что бедуины знают просто как "Пески". Это больше, чем ты или я можем себе представить, амиго, это так же враждебно, как и где бы то ни было на Земле милостивого Господа... Видишь ли, это то место, куда я бы дополз, если бы получил сильный удар и упал, и начался отсчет, за исключением того, что я собираюсь побить счет, и я хочу звонок, мне нужно забиться в свой угол, отдышаться и сосредоточиться. Я бы пошел в Руб-аль-Хати. Это то, где я был бы, и я уверен, что знаю их мысли... Поверьте мне, это то, где они находятся, и я ставлю на это свою рубашку.'

Он поморщился.

"Я не беру всех с собой в Лэнгли. Они все еще хотят, чтобы десантники, горные силы и рейнджеры бродили по землям пакистанских племен и афганским горам, но я говорю, что это история. Что я говорю, так это то, что они прямо здесь, прямо сейчас. Они ранены, обижены, опасны, как покалеченный медведь. Их снабжают курьеры, у них нет телефонов и электроники... И вы думаете, я могу обратиться к саудовцам за помощью? Черт возьми, нет. Во-первых, они с подозрением относятся к тому, что кто-то говорит им, что делать, во-вторых, они не способны этого сделать, в-третьих, чувак, они такие неуверенные, я ничего не говорю им, и они ничего не говорят мне... Ну, я стучал в дверь храма достаточно часто, чтобы люди из Лэнгли устали от меня, вы знаете, они хотят заставить меня замолчать. Доберись до меня тихо и незаметно, поэтому они послали тебя.'

"Что мы ищем?" Лиззи-Джо была подавлена и смотрела на обширную карту, теперь покрытую пленкой песка.

"Хотел бы я знать".

Марти сказал: "Мы должны знать, что мы ищем. Это целое игровое поле, больше карточек, чем мы когда-либо пытались охватить. Мы должны знать.'

Возраст, усталость, казалось, легли на лицо Гонсалвеса. Марти вытянул шею, чтобы лучше его слышать. Он говорил так, как будто знал, что его слова неадекватны. "Ну, не колеса... небольшие группы в караванах ... не на дорогах, потому что их нет - есть только одна тропа, которая никуда не ведет. .. Небольшие группы, может быть, три или четыре парня и три или четыре верблюда. .. туда, где ничего не существует... Булавочная головка в мусоровозе с грязью. .. Может быть, верблюды везут снаряжение, а может быть, и нет. Люди там, где их быть не должно. Это убежище не для подонков, а для руководства - они должны отправлять и получать сообщения и сохранять контроль. Лишь немногие, кого ценят, будут вызваны в свою нору в земле, люди, которых им нужно увидеть... Больше ничем не могу помочь.'

Лиззи-Джо сказала: "Мы сделаем все, что в наших силах".

Он приподнялся и стряхнул песок с карты, затем сложил ее и, устроив из этого беспорядок, отдал Марти. Он рассказал им, каким будет их прикрытие, и сказал, что вернется, как только будет возможно, но пока он будет выступать каждый день. Гонсалвес направился обратно к "Сессне", опустив голову, как будто знал, что ему не удалось убедить. Он остановился. "Это хорошо, это снаряжение, которое у тебя есть?" Он небрежно махнул рукой птицам под навесами.

Марти сказал: "У нас есть лучшее. Если они где-то там, то мы их найдем, сэр.'

Лиззи-Джо сказала: "Наши два, Первая леди и Девушка с карнавала, являются самыми старыми беспилотниками, которые были развернуты Агентством. Они почти готовы для музея.

Это взывает к Global Hawk или к RQ-4. У нас есть MQ-1 - так оно и есть.'

Марти терзал ее своим взглядом.

Гонсалвес, не останавливаясь, набросился на него своим хриплым голосом: "Но ты принес адское пламя?"

Марти кивнул. "Да, мы принесли адский огонь".

"Тогда давайте надеяться, что вы сможете использовать это в... Есть последние вопросы?'

Марти тихо сказал: "Как ты думаешь, что за парень придет в эту дыру дерьма?"

"Человек, который им нужен. Человек, который может навредить нам больше всего, с экипировкой.'

Гонсалвес направился к "Сессне", цепляясь за свой портфель. Они смотрели, как самолет взлетает и улетает низко над бесконечными песками. Ни Марти, ни Лиззи-Джо не произнесли ни слова. Казалось, не было ничего разумного, что можно было бы сказать. Затем она ударила его по руке и сказала, что пойдет сварит кофе.

Новая идея генерального директора, the new broom, заключалась в том, чтобы подвергнуть старших офицеров лондонской штаб-квартиры Службы безопасности воздействию внешних мнений и поощрять более нестандартное мышление.

Майкл Лавджой сидел в заднем ряду аудитории; он всегда выбирал задний ряд, когда не вызывался добровольно. Сидя за сложенной газетой, он прервал разгадывание кроссворда, зевая, но слушал, просматривая подсказки.

Психолог из северо-восточного английского университета крепко вцепился в кафедру. "Что мы должны понять - тревожная и неприятная правда, но, тем не менее, это правда, - так это то, что лидеры террористов лучше понимают "профилирование", чем люди, которым поручено противодействовать политическому насилию. Со своей стороны, дамы и господа, вы ищете очевидные и наивные стереотипы - не так с вашей оппозицией. Они - в частности, Усама бен Ладен и его лейтенанты

- усовершенствовали навык выявления молодых людей разного социального происхождения и экономических преимуществ, которые готовы пойти на величайшие жертвы ради общего дела. Они ищут людей, которые, возможно, готовы умереть, возможно, захотят умереть в качестве платы за успех атаки, но независимо от того, склонны они к самоубийству или нет, эта атака приведет к успеху. Мы любим использовать слово "промыли мозги" в отношении нашего врага. Это неуместно и ошибочно. Они терпеливы и работают, постепенно продвигаясь к стадии, когда человек готов врезаться на авиалайнере в общественное здание, заложить бомбу в переполненном пронесите чемодан, наполненный взрывчаткой и смертоносными химикатами или микробами, в центр города. Они ведут его к этой цели. Они не спешат. Они ставят перед ним все большие препятствия для преодоления - и все это время он погружен в семейную культуру. Изолированный в тренировочных лагерях или в дикой местности запустения, он теряет контакт с любым миром, кроме того, который ему близок. Семья становится единственным обществом, которое он знает, и он будет испытывать сильную гордость за это объединение. Они лучше распознают нужного человека, чем вы.'

Перед Лавджоем послышался небольшой судорожный вдох. Он был опытным солдатом на Службе. Оскорбления больше не беспокоили его.

Психолог проявил свой интерес - и через пятнадцать минут "Патриций из Кориолана", восемь писем, остался без ответа. Это был всего лишь краткий кроссворд в газете.

"Вы смотрите на террористические группировки, и на Аль-Каиду в частности, как на паразитов, которые заманивают молодых людей в свои ряды. У вас есть универсальное слово "одиночка". Я представляю, как вы просматриваете файлы вашего специального филиала в поисках этих "одиночек". Ваши цели - одинокие и неадекватные мальчики, которые впечатлительны, бродяги, и поэтому их легко можно склонить к совершению террористических актов. Ты хорошо поработал? Я так не думаю... Аль-Каида совершила качественный скачок перед вами. "Одиночки" могут подойти в качестве пехотинцев, достаточно хороши, чтобы мыть тарелки в Афганистане, но совершенно не подходят для войны, которая, я гарантирую, растянется у вас на годы вперед. Ищите простой стереотип и, пожалуйста, поверьте мне, вы потерпите неудачу.'

Психолог сделал паузу, злобно посмотрел на свою аудиторию, затем отхлебнул воды из стакана, стоявшего на столике рядом с кафедрой.

Лавджой представил, как раздраженные хмурые брови ложатся на лбы молодого поколения, занявшего передние места: профилирование одиночек преподавалось как кредо в отделении D. Он думал, что ему скорее нравится покрой академика.

"Я отнял у вас большую часть обеденного перерыва, и я знаю, что вы занятые люди, но могу я оставить вас с заключительной парой мыслей? Недавно мне написал отставной солдат, и его блокнот был озаглавлен вместе с адресом: "Проторенный путь - для побитых мужчин". Стереотип "одиночки" - это проторенный путь, и если вы пойдете по нему, вы будете избитыми мужчинами и избитыми женщинами. Я призываю вас поискать в другом месте.

Где? За качество, за способности, за лучшее - потому что именно таких молодых людей ищут лейтенанты бен Ладена. Представьте также волнение от того, что вы являетесь частью этой избранной семьи беглецов, представьте личную самооценку, вызовите в воображении ощущение приключения и цели. Нет, нет, я обещаю вам, молодой человек, который может повредить нам, ранить нас за живое, наслаждается этим волнением - его истинной религией - и приключениями, которые преподносит ему жизнь. Благодарю вас.'

Когда перед ним раздались тихие, вежливые аплодисменты, Лавджой написал

"Менениус" через пятнадцать минут внизу.

Река была далеко позади них. Они карабкались по более крутому склону, и теперь, на вершине, ветер хлестал их, и их тени распластались за его пределами. Солнце зашло.

Фахд молился. Он закричал, словно взывая о помощи, и его глаза были закрыты, как будто вид впереди ошеломил его. Саудовец был высоким и нескладным, и казалось, он взывал к своему Богу, как будто только Бог мог спасти его. Рядом с ним на колени опустился гид, мальчик рядом с ним. Томми не делал вид, что поклоняется, но снял свои старые армейские ботинки и носки и помассировал ступни. Он застонал. Хосни не молился, а сидел на камне рядом с верблюдами, которые кромсали слабо растущие колючие кусты. Калеб сидел рядом с египтянином и думал, что не слышал такой страсти в молитве с первых дней в "Рентген" и "Дельте", когда отчаяние было самым сильным.

Он смотрел перед собой.

"Как далеко мы заходим?"

"Только проводник знает - возможно, тысяча километров".

Калеб сказал: "Уже поздно спрашивать об этом, но почему бы нам не поехать?"

"Там, где есть дороги для транспортного средства, есть блоки и проверки.

У военных есть блоки и проверки... Они ждут нас, вас, тех, кто призвал нас, в месте смерти, где нет дорог, нет глаз, чтобы наблюдать за нами. Это место смерти, но также и место мечтателей и дураков.'

"Ты мечтатель?"

Хосни пробормотал: "Я думаю, что я дурак".

Проводник собрал верблюдов, и Томми поспешно натянул носки и ботинки. Они спустились по обратному склону холма, мимо груды камней, которая была границей. Перед ними, безграничная, уходящая в бесконечность сумерек, была пустыня, которую солнце окрасило в красное золото. Калеб увидел Пустой квартал, где его ждала семья.

Глава пятая

Рашид, проводник, был впереди и шел рядом с ведущим верблюдом.

Ехали египтянин, саудовец и иракец, затем шли вьючные верблюды с палатками и водой, а за ними следовали три верблюда, каждый из которых нес по два ящика. Сзади, шагая, шли Калеб и мальчик, Гаффур.

Шел третий день с тех пор, как они вошли в пустыню.

Солнце палило прямо на него. Жар пронзил гутру, которая обматывала его голову и обвивала рот и челюсть. Огонь обжег его открытые щеки и нос, и отраженный блеск отразился в его глазах... и мальчик заговорил. В его ушах звучало тихое пение легкого ветра, приглушенный стук копыт верблюдов по песку и стонущее бормотание саудовца. Они оставили за собой дорожку из разбитого песка, изрезанную следами копыт и подошв, но даже слабому ветру хватило силы сдвинуть рыхлый песок в маленькие ямки, которые они проделали. Когда он оглянулся, насколько он мог видеть, их след был уже заметен, потерян. Мальчик допросил его так же тщательно, как любой из следователей в "Рентген" или "Дельте". То, что он видел впереди, прищурившись, было бесконечным песчаным ландшафтом до горизонта. Калеб поставил перед собой цель. каждый горизонт, гребень дюны, который встречался с небом, на котором не было ни единого облачка, и когда они достигли этого горизонта и гребня, перед ними предстал другой. Высокие частоты вопросов были подобны вниманию мухи, отвлекали, но не раздражали, и он проигнорировал это, как проигнорировал бы муху у своего носа.

Кем он был? Откуда он пришел? Какова была его цель?

Почему он путешествовал? Возможно, это были вопросы следователей. Затем он опустил голову и тихо повторил историю жизни таксиста. Теперь он отмахивался от вопросов улыбкой или оскалом, который был скрыт его гутра. Они обходили более высокие дюны, где могли, но некоторые были настолько обширными, что их невозможно было обойти, а затем Калеб и мальчик помогли перетащить спотыкающихся животных на подветренную сторону, где она была самой крутой, а по пути вниз они отпускали верблюдов, так что их изогнутые ноги выделывали неуклюжие па, когда они спускались. На вершине каждой дюны, подгоняемые ветрами, были острые гребни, которые при разрушении образовывали небольшие лавины. В основном Калеб смотрел себе под ноги, потому что тогда он не видел горизонта и меньше ощущал прискорбную медлительность их продвижения и расстояние до вершины следующей дюны... Это было только начало. Прошлым вечером они остановились у колодца, и верблюдам позволили напиться досыта, и он слышал, как проводник, Рашид, сказал египтянину, что это последний колодец на их маршруте. В то утро, после молитвы, до того, как накалилось солнце, они покинули колодец, который представлял собой всего лишь небольшую коробку из глиняных кирпичей с перекладиной из сухого дерева поперек и веревкой, тянувшейся к подвесному ведру - вода была солоноватой, затхлой, вонючей: он знал это, потому что отхлебнул ее, а затем выплюнул. Его собственные вопросы крутились в его голове и отражали вопросы мальчика. Кем он был? Откуда он пришел? Какова была его цель? Почему он путешествовал? Он не смог бы на них ответить.

Они остановились в середине дня - не для того, чтобы поесть или попить, а чтобы помолиться. Они поели и напились перед тем, как отошли от колодца, и не собирались делать этого снова, пока не остановятся и не поставят палатки. Идя в хвосте каравана, с мальчиком, Калеб отдалился от своих невыбранных спутников. Последним вечером, перед тем как они уснули, Фахд коротко, с насмешкой, рассказал ему о катастрофе в Ираке, о падении режима, о том, что американские танки не спеша проехали по широким проспектам Багдада. Затем взгляд Томми остановился на Фахде, и рассказ остался незаконченным... Перед ним, верхом на верблюдах и взгромоздившись на горбы, все они страдали.

Саудовец кричал от боли, и дважды египтянин падал на песок. Рашид поднял его без всякого сочувствия, затем хлопнул верблюда по спине, чтобы заставить его снова двигаться. Он постоянно ощущал в своем сознании негодование, которое они затаили на него, потому что ждали его прибытия двенадцать дней.

Они взбирались, карабкались, спускались, и каждый по-своему молился бы о другой покрытой соляной коркой равнине, которая образовывала плато перед следующей линией дюн, и жара была неумолимой

... и это было только начало. Вопросы начались снова, писклявый голос требовал ответов.

"Нет", - сказал Калеб. "Ты должен ответить мне".

- Что? - спросил я.

Он увидел торжество на лице мальчика: ответ был получен.

"Как долго мы будем путешествовать?"

Озорство осветило лицо мальчика. Он ухмыльнулся. "Как быстро ты можешь идти? А остальные? Я думаю, мы идем медленно.'

"Сколько дней?"

"Верблюды напились этим утром".

"Сколько дней могут идти верблюды после того, как они напьются?"

"На восемнадцать дней".

"Восемнадцати дней достаточно?"

"Как быстро ты будешь идти?"

"Что происходит через восемнадцать дней?"

"Верблюды умирают", - сказал мальчик Гаффур, и его глаза сверкнули. "Но нам нужна вода".

"Сколько дней мы можем прожить без воды?"

"Два дня, потом мы умрем". Мальчишеская улыбка озарила его лицо.

"Ваш отец раньше ходил этим маршрутом?"

"Я так не думаю. Не со мной. Он этого не сказал.'

В голове Калеба возникло еще больше вопросов. У всех была одна и та же суть.

Как проводник, Рашид, узнал, куда он направлялся? Какими маркерами он пользовался? Какими указаниями он руководствовался? Они не были произнесены. Они едва начали, это было только начало... На животах у каждого верблюда были козьи шкуры, набухшие от питьевой воды. Через два дня после того, как вода иссякнет, они умрут от жажды, а через восемнадцать дней верблюды умрут. Калеб не видел ничего, что говорило бы ему, что люди и звери проходили этим путем раньше. Пески были чистыми. Там, где побывали копыта или ступни, не было протоптанных троп, и он не думал, что существует какая-либо возможность, какой бы отдаленной она ни была, что транспортное средство могло пропахать мягкий, зыбучий песок дюн. Дважды за время того утреннего марша проводник останавливался и смотрел вперед, казалось, принюхивался к воздуху, и его концентрация была полной. В первый раз он повернул направо, сделав крутой поворот под углом, а во второй - налево, сделав поворот помягче. Но мальчик сказал, что его отец никогда раньше здесь не был.

Он понял это: их жизни зависели от инстинктов проводника, который шагал впереди них, вел их дальше в песчаную пустыню.

Калеб спросил: "Кто-нибудь сюда приходит?"

"Бог здесь".

Он зашагал быстрее. От ремешков его сандалий у него на пятках образовались волдыри. Он не увидел ничего, что поддерживало бы жизнь, только дюны - ни тропинки, ни кустарника, ни сухостоя, ни тропинки. Если бы он не был важен, то ему не было бы дано задание пересечь дикую местность, но он не знал, почему он был важен... Он зашагал быстрее, но его ноги налились свинцом, а изо рта беззвучно потянуло водой. Мальчишка резвился рядом с ним, насмехался над ним.

Он пошатнулся. Мальчик схватил его за руку, но Калеб сердито оттолкнул его, и горизонт был размыт из-за пота, заливавшего его глаза. Казалось, он мысленно видит кости мертвых, у которых закончилась вода, и кости побелели от песка и ветра. Он моргнул, затем яростно вытер пот с глаз. Он угодил в ловушку жалости к самому себе, как это делали люди в "Рентген" и "Дельте".

Он закричал, и звук этот впитался в стены дюн и безоблачное небо.

Он проверил свой список допросов на третий день.

Все они были бы отбросами. Бюро и Агентство управляли Объединенной оперативной группой 170, а Управление по борьбе с наркотиками занимало жалкую треть, нижнюю часть списка. В своей каморке Джед просмотрел свои ночные электронные письма - ничего такого, что не могло бы подождать, - затем обратился к файлам троих мужчин. Бюро и Агентство работали с заключенными, которые смотрели в потолок и беззвучно повторяли аяты Священного Корана, или выкладывали фрагменты дезинформации, или смотрели в ответ на задающего вопросы с молчаливым презрением. Бюро и Агентство затеяли грандиозную игру, пытаясь нарушить молчание или ложь, и это было хорошо, стимулирующе работа. Люди, переданные АСВ, были безнадежными, несчастными на грани нервного срыва. Утром он увидит кувейтца, который сказал, что он работник гуманитарной помощи в Джелалабаде. Во второй половине дня приводили афганца, который сказал, что его отец нанес оскорбление вождю племени в провинции Пактия, и поэтому вождь донес на него. Ранним вечером через стол сидел владелец немецкого паспорта из Туниса, который утверждал, что пакистанцы передали его, когда он был всего лишь студентом арабского языка. Это было жалко.

К настоящему времени любая польза от отпуска Джеда Дитриха была сведена на нет. Он бы не сказал своему отцу, Арни-старшему, но работа в Гуантанамо наскучила ему. Несколько раз он испытывал непреодолимый гнев по отношению к своим целям, людям, с которыми сталкивался, но в армейском руководстве по проведению допросов были четко обозначены границы, которые он не должен пересекать: ему разрешалось использовать "психологические уловки, словесный обман или другие ненасильственные уловки"; его предупреждали, что "допрашивающий должен обладать исключительной степенью самоконтроля, чтобы избежать проявления подлинного гнева"; и абсолютно запрещено было "применение силы, психологические пытки, угрозы, оскорбления или подвергание неприятному или бесчеловечному обращению". Возможно, если бы он отреагировал на этот гнев и выбил из них все дерьмо, жизнь в Гуантанамо, возможно, не была бы такой унылой. Этого бы не случилось... Он полагал, что то, что удерживало его в здравом уме, то, что удерживало человека, покупающего лотерейный билет, или то, что удерживало парня в дождливый день, идущего по грязевым полям с металлоискателем, было тем, что однажды что-то может просто подвернуться. Он начал читать материалы дела кувейтца, который утверждал, что занимался благотворительностью в Джелалабаде.

Служащий принес ему сигнал.

Он расписался в получении, посмотрел, как клерк закрывает дверь, и прочитал письмо. На самом деле у него не было времени обдумывать это, если он не собирался закончить с кувейтцем утром. Он прочитал это во второй раз. Он прикусил нижнюю губу и впился ногтями в ладони, но не смог побороть разочарования.

От: Лебедь, Карен. ДИА, Баграм.

Кому: Дитрих, Джед. АСВ, лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Тема: Фавзи аль-Атех. Ссылка на US8AF-000593DP.

Надеюсь, светит солнце и купаться хорошо. Что касается вышеупомянутого человека - никто не может помочь. Гражданин Афганистана Фаузи аль-Атех совершил побег (восклицатель). Он сбежал от сопровождения морской пехоты США по маршруту Баграм-Кабул. Беспорядок (двойное восклицание). Объект должна была забрать афганская служба безопасности (да **** да ****), но входящий рейс был отложен, и они отправились домой - поверьте мне. Субъект сослался на зов природы, и ему разрешили выйти из транспорта, но он не спустил штаны, а просто побежал.

В любом случае, у меня есть запрос? Разве объект не был освобожден? Родная деревня субъекта недоступна для нас, разве что силами батальона, страна бандитов. Низкий приоритет означает, что последующая оценка невозможна. Ладно, ладно, значит, он ушел домой пораньше. Желаю вам счастливого дня.

Лучшие,

Лебедь, Карен

Он поморщился. С тех пор, как его начальник сообщил ему об освобождении таксиста, раздражение охватывало его спазмами. Это не было аккуратным завершением. Он мог мысленно вернуться к первому дню каникул, в домике на берегу озера, когда лица за его столом были четкими образами. Он обнаружил нечто загадочное в этом субъекте: высокий молодой человек с мягким голосом, никогда не потрясенный своим рассказом. Все остальные, кто заявлял о своей невиновности, как таксист, пытались доказать свою непричастность к Аль Каиде, называя имена людей, которых они "встречали", или людей, о которых они "слышали", которые были в бригаде 055, или людей, которых они "видели". Этот человек, водитель такси, никогда не встречал члена Аль-Каиды, никогда не слышал о нем, никогда не видел его. Это был такой незначительный момент, такой тривиальный, и на второй день на озере Висконсин он забыл об этом. Это не воскресло бы в его памяти, если бы Бюро и Агентство не прошлись большими сапогами по его начальнику... Это вызвало смутное подозрение. Он подал сигнал.

Он пошел на работу. Он прошел между блоком, где находился его офис, и блоком, используемым для допросов. Он мог видеть пляж. От этого повеяло ветром. Это должно было быть прекрасное место, но этого не было.

Это было место заборов и клеток, вопиющего страдания и неудачи. Более пяти месяцев назад он жаловался Арни-старшему на невыносимую скуку допросов, но Арни-старший отбывал призывной срок в Центральном нагорье Вьетнама, где допросы были "надежными": "Посадите их в вертолет, троих, поднимитесь на высоту до тысячи футов, заставьте двоих совершить пеший переход, а затем задайте третьему несколько вопросов. Никогда не подводит." Глаза Арни-старшего остекленели, что-то вроде маниакального, и Джед больше никогда не говорил о своей работе с отцом.

Переводчик был из Питтсбурга, американец во втором поколении сирийского происхождения, и Джед невзлюбил его, не доверял ему. Переводчик развалился и подстриг ногти. Стул напротив стола был пуст; они ждали, когда приведут кувейтца. Джед трижды разговаривал с водителем такси, сидя в том же самом кресле. Он нашел его готовым к сотрудничеству и идеально подобранным к слову в своей истории. Каждый раз, когда он проделывал старейший из трюков, чему их учили на курсах подготовки следователей, внезапно возвращаясь к факту, данному часом ранее, но каждый раз рассказ таксиста совпадал, и трюк его не поймал.

Это правда, и он ни за что не признался бы в этом даже Бриджит, ему скорее нравился этот молодой человек, и история о гибели семьи от бомбардировщиков отчасти задела его... Он поднял глаза.

Закованного в цепи заключенного между охранниками ввели в комнату. Его мысли о водителе такси - где он был и по какому участку он шел - были изгнаны из его головы.

Он посмотрел в умоляющее лицо кувейтца.

Птицы взлетели.

Она летала на сапсане, шахине, он летал на соколе-балобане, хурре. Они были высоко, пятнышки в небе.

Бет и ее хозяин, заместитель губернатора, отправились на однодневную спортивную прогулку на четырех автомобилях и в сопровождении свиты водителей, смотрителей за соколами и слуг, чтобы установить навес, когда они прервутся на пикник; там были телохранители с винтовками и следопыт из племени мурра, который доставит их обратно в Шайбу, если система GPS выйдет из строя. Она бы предпочла, чтобы были только она и он, одна машина с полным приводом и две птицы.

Этого не могло быть: заместитель губернатора, принц Королевства, нуждался в таких последователях как символ своего ранга.

Птицы, достаточно высоко над ними, чтобы заставить ее выгнуть шею и с трудом следить за их полетом, искали добычу.

Если бы они были одни, два человека в песчаной пустыне, она бы испытала то, что любила: одиночество, тишину и безмятежность. Пустыня пленила ее. Три четверти века назад Лоуренс написал, что "эта жестокая земля может околдовать", и она поняла его. Она была очарована пустотой и бесконечностью горизонтов. Она знала, что этот отпечаток останется в ее памяти до конца ее дней.

Она высматривала пикирующее крыло "сапсана", ожидая, что оно высмотрит дрофу, которая будет осуждена.

Они находились в дюжине миль от дороги, идущей на север вдоль трубопровода; место падения метеорита в Вабаре находилось в ста двадцати милях к западу. Заместителя губернатора хватил бы удар, если бы он знал, что она отправилась одна на место выброса, нашла маршрут для своего "Лендровера". Он полагал, что она путешествовала туда только тогда, когда он разрешал водителям, резервному транспортному средству и слугам для лагеря, которые у нее должны были быть, с поваром, соплеменником из племени мурра и солдатами пограничной охраны; в этой толпе она чувствовала себя стесненной и под наблюдением, несвободной. Она не боялась пустыни, которую Лоуренс назвал "жестокой". Раз в месяц Бет ускользала одна, чтобы прогуляться среди черного стекла и белых камней, нанести их на карту и изучить, и раз в два месяца она брала с собой эскорт заместителя губернатора. Бедуинский торговец, приехавший в Шайбу, рассказал ей о другом месте, к югу от Вабара, где с небес падали стекло и камни, и указал ориентиры, возможно, место, где никогда не ступала нога человека. Она была бы там, одна, в тишине - если бы ее "Лендровер" мог доставить ее туда.

Птицы искали, но пока не нашли добычу внизу.

Она была там, потому что написала письмо в посольство Саудовской Аравии в Лондоне и запросила визу для научного исследования мест падения метеорита. Она, конечно, преувеличила свою академическую квалификацию и преувеличила свой полевой опыт. Ее мать и отец читали ей лекцию о том, что Королевство не реагирует на иностранцев, незваных гостей. Три месяца спустя она возликовала, когда в почтовый ящик опустился положительный ответ, подписанный лично заместителем губернатора, в котором ей предписывалось обратиться в посольство, где ей будет выдана виза. Все, кого она знала в Лондоне, говорили, что это было чудом, что она получила допуск для продолжения учебы.

Птицы снизились, но не в пике, чтобы нанести удар.

Их бегство обратно к скоплению транспортных средств было безумным и полным страха.

Над ними, отчетливый и угрожающий, парил орел. Спорт был закончен: дрофа не будет взята. Сапсан и сокол-балобан не полетели бы снова, если бы в небе господствовал орел. Пикник был накрыт, и птицы в страхе дрожали в своих клетках. Она наблюдала за орлом, чувствовала его присутствие, убийцу над песками, опасность там, где раньше ее не было.

Он последовал примеру гида, Рашида, и мальчика.

Он должен пользоваться уважением Рашида. Калеб заметил, оглядывая караван, что, когда Рашид оглянулся, на его лице не было никакого уважения к людям, которые ехали на верблюдах.

Он остановился, наклонился и расстегнул пряжки своих тяжелых сандалий. Он погрузил босые ноги в песок, затем пристегнул ремешки сандалий к поясу. Он сделал первый шаг. У него должно быть уважение, он был вынужден найти его. Жар песка обжег плоть на подошвах его ног, песчинки забились между пальцами.

Второй шаг, а затем он карабкался по подветренному склону дюны, и каждый шаг обжигал кожу под ногами, которая была розовой и защищенной между мозолями и новыми волдырями, но его хватка была лучше, чем в сандалиях; пальцы ног зарывались в рыхлый песок, и он не падал. Жжение распространилось от его ступней к лодыжкам и до бедер. Калеб ахнул. Его зубы сомкнулись на губе. Он бы не закричал. Они покатились вниз по обратному склону дюны. Он упал, но не закричал, когда усилилась боль.

Мальчик, Гаффур, исчез. Калеб был один, брошенный в паническом бегстве каравана вниз по обратному склону. Он с трудом поднялся на ноги.

Он увидел, как мальчик уверенной поступью пробежал мимо вьючных верблюдов и мимо верблюдов, на которых сидели Фахд, Хосни и Томми, словно спасая свои жизни.

Он тащился за ними, разрыв увеличивался, а боль обжигала. Мальчик догнал своего отца во главе каравана и потянул его за рукав. Рашид, казалось, слушал своего сына, затем повернулся. На глаза Калеба навернулись слезы. Его босые ноги врезались в песок. Сквозь затуманенные глаза он увидел момент бескорыстного презрения на лице Рашида, услышал слабый кашель и плевок, затем Рашид возобновил свое шествие во главе каравана.

Следующая линия дюн была по меньшей мере в миле впереди. Это было так, как будто бульдозеры соскребли слой песка, содрали с него скальпы до поверхности песка и расколотых камней. Рашид повел верблюдов на новую землю.

Мальчик ждал его.

Каждый шаг по обожженному песку и острым камням был настоящей агонией, Мальчик ждал и наблюдал за ним.

Собственное стремление Калеба к уважению заставило его повесить сандалии на пояс. Если бы сейчас он сбросил сандалии на землю, сунул в них ноги и снова застегнул пряжки, он не смог бы завоевать уважения. Перед ним простиралась панорама, и он начал считать цифры, чтобы отвлечься от приступов боли.

Взгляд мальчика метался между влажными глазами Калеба и его ногами. Он думал, что мальчик понял. Ноги мальчика были твердыми, как старая кожа, и Гаффур стоял и ждал его. Калеб считал каждый шаг. Он подошел ближе к мальчику - и расстояние до конца каравана и последнего верблюда, везущего два ящика, увеличилось. Он добрался до мальчика, продолжая считать, прошел мимо него и продолжил идти, и с каждым шагом боль становилась все сильнее.

"Что ты скажешь?" - пропищал голос.

"Я считаю".

"Что ты считаешь?"

Калеб проворчал: "Я считаю каждый свой шаг".

"Я никогда не слышал о таких цифрах", - сказал мальчик и покачал головой.

Он сосчитал следующее число... и понял. Боль и жара, песок и камни под ногами вытолкнули его за пределы пропасти, которая была пределом его памяти. Он тихо выругался. Древний язык просочился в его разум, в его прошлое. Он растоптал воспоминание и пошел дальше.

Калеб выстоял.

У основания следующей линии дюн, где должен был быть мягкий песок, Рашид объявил привал. Фахд молился, но египтянин и иракец сидели на корточках в тени своих коленопреклоненных верблюдов. Калеб добрался до них.

Томми усмехнулся: "Кем ты хочешь быть, солдатом или крестьянином?"

Когда молитвы саудовца были завершены, они продолжились. Мальчик оставался рядом с ним, не сводя с него глаз, потому что мальчик слышал доказательства того, что жизнь Аутсайдера среди них была ложью. Кем он был? На вопрос мальчика почти был дан ответ. Калеб смог выдержать темп, заданный Рашидом.

Движение было ожесточенным.

Сумасшедшие разбрасывали машины, фургоны и грузовики вокруг салона Барта с шофером. Его водитель, любимец экспатриантов в лагере, был медлителен на гнев и редко обращался с дорогами так, как если бы они были обычными автомобильными трассами, осторожно маневрировал среди опасностей, был синонимом спокойствия, и поэтому пользовался спросом. Они только что вышли из супермаркета на северной окраине центрального Эр-Рияда, где Барт наполнил тележку едой на одного. Для экспатрианта всегда было рискованно вести машину самому: на месте аварии неизбежно считалось, что иностранец виноват. Европейский иностранец мог быть выдоен за богатую добычу, если саудовец был ранен или его машина помята: без доступа к адвокату и без помощи посольства. Он сидел на заднем сиденье Chevrolet, верил рекламным заявлениям компании о прочности автомобиля и был расслаблен.

Он собирался за покупками. Супермаркет был всего лишь его первым звонком, и его последним звонком будет англоязычный книжный магазин, но следующим на очереди был магазин мужской одежды с пакистанским персоналом.

Там, по крайней мере, к нему отнеслись бы вежливо, дали почувствовать, что его ценят - и таким, по их ценам, он, черт возьми, и должен быть. Маленькая роскошь пришла к Сэмюэлю Бартоломью поздно в жизни: ничего дома в детстве, ничего в школе, где его отец неохотно выплачивал карманные пособия, ничего в студенческие годы в Лондоне. Он искал пару галстуков, шелковых, и пару рубашек, из лучшего египетского хлопка.

Студенческие годы Барта и предварительная подготовка были бесконечным скупым существованием. Всего девять лет, и всегда его бумажник был легким. На протяжении доклинического и клинического периода, в течение года предварительной регистрации, в течение которого он шесть месяцев работал домашним врачом в больнице и еще шесть месяцев домашним хирургом, и в течение последних трех лет работал младшим хирургом в приемной врача общей практики в восточном Лондоне и снова вернулся в больницу южного Лондона, он страдал от непрекращающейся нищеты. Наследием этого стало то, что сегодняшняя покупка рубашек и галстуков имела большое значение. Возможность ходить по магазинам, когда у него было настроение, даже сейчас была небольшим признаком личного достижения.

Движение плело интриги вокруг них. Звуки клаксонов и рев набирающих скорость двигателей проникали в кондиционированный салон.

Впереди, через плечо водителя, он увидел, как к обочине подъехал "Лендровер Дискавери". Светловолосая женщина, довольно молодая и европейская, вышла, и дети высыпали с заднего сиденья.

Он мог видеть затылок молодого человека, откинутый назад на подголовник водителя. Араб с пластиковым пакетом в руках остановился у ближайшей боковой двери, в нерешительности остановился на тротуаре.

Его собственный водитель замедлял ход: светофор впереди был против них. Около своей машины он услышал визг тормозов. Боже, хуже кастрации для этих людей была бы потеря клаксона их автомобиля.

Араб присел, его скрыла находка, а когда он снова встал, у него больше не было пластикового пакета.

Свет изменился, и внезапно араб побежал.

Водитель ничего не видел, сосредоточившись на потоке машин, движущихся к перекрестку. Пластиковый пакет был наполовину под задней дверью "Дискавери". В переднее окно, на которое опирался загорелый локоть, вилась струйка сигаретного дыма.

Барт знал. Каждые три месяца, группами, экспатриантов вызывали в посольство для встреч с офицером безопасности, и Эдди Роутон обычно появлялся без предупреждения и без представлений и стоял сзади, пока офицер безопасности инструктировал аудиторию банкиров, бухгалтеров, геодезистов и инженеров по оборонному оборудованию о мерах предосторожности, которые следует предпринять, где находились запретные зоны и какие опасности. Во время войны, когда телеканалы "Аль-Джазира" и Абу-Даби ТВ круглосуточно транслировали изображения разрушений и увечий в Ираке, экспатриантам советовали оставаться дома, держаться подальше от улиц и бойкотировать работу. Теперь семьи вернулись, но "всегда следует проявлять осторожность", - сказал офицер безопасности на последнем брифинге, на котором присутствовал Барт. Обычные маршруты должны быть разнообразными, и транспортные средства не следует оставлять на улице; было разумно проверять под машиной каждое утро. Барт понял, что он видел. Он сидел, выпрямившись, на заднем сиденье машины.

Они передали Находку.

Он ничего не сказал. Он увидел молодого человека, расслабленно развалившегося на водительском сиденье, ожидающего, пока жена и дети осмотрят ювелирный магазин. Сквозь зеркальное стекло магазина он увидел мелькнувшие волосы молодой матери и детей рядом с ней. Его собственный водитель прибавил скорость. Затем они обогнали бегущего араба, и его тоба вздымалась у его ног, когда он бежал. Его лицо было близко к Барту . Казалось, что он декламирует, его губы шевелились, как в молитве, глаза скрывались за очками, щеки были чистыми, а усы подстриженными

- он был похож на любого другого молодого человека, который шествовал по тротуарам и больничным коридорам и сидел за министерскими столами. Его водитель набирал скорость. Араб пропал из поля зрения Барта. Он повернулся на заднем сиденье, не поддаваясь ремню безопасности, и, оглянувшись на "Дискавери", смог просто увидеть лицо молодого человека: сначала он работал за границей, зарабатывал столько денег, сколько не мог надеяться получить дома, жил на вилле со слугами и бассейном для детей, и... Находка была в сотне ярдов позади них. Они прошли через перекресток.

Он мог бы отвернуться и вместо этого посмотреть через плечо своего водителя, но не сделал этого.

Он увидел вспышку, ее ослепительный свет.

Он увидел, как оторвалась дверь и, пролетев по тротуару, врезалась в стекло витрины ювелира. Затем шляпа. Открытие, казалось, было поднято ввысь, а когда оно опустилось, вокруг него поднялась пыльная буря. Раздался раскат грома. Его водитель затормозил. Все машины вокруг них затормозили. Их выбросило поперек дороги, загромоздив ее.

Барт представил... Его собственный водитель повернулся всем телом и поднял медицинскую сумку - черную кожаную с тиснеными инициалами S.A.L.B. - с переднего сиденья и передавал ее на заднее... Барт представил, как кровь хлещет из разорванных артерий, ноги ампутированы, потому что они всегда попадали во взрыв автомобиля, голова разбита о разбитое ветровое стекло. Едва отвернувшись от того, за чем он наблюдал, Барт оттолкнул медицинскую сумку. Он представил себе молодую женщину, замерзшую в ювелирном магазине, порезанную стеклом, и детей, цепляющихся за ее ноги. Он представил себе тихие стоны молодого человека при обнаружении, когда бледность легла на его лицо, потому что смерть от взрывов транспортных средств всегда наступала позже, в результате несчастных случаев и чрезвычайных ситуаций. Он знал это, потому что видел это, когда его жизнь была еще большей ложью.

Он повернулся к своему водителю, который все еще цеплялся за медицинскую сумку, в которой были морфий и шприцы, которые снимали боль, когда смерть была неизбежна. То, что он должен был сделать, в чем он практиковался и в чем стал экспертом до переезда в Королевство, было санацией.

Если бы был хоть малейший шанс спасти жизнь, там, на дороге, пока пациент стонал от шока и боли, он мог бы вырезать раны и убрать щипцами - они были у него в сумке - самые тяжелые из осколков взрыва: пластик с приборной панели, матерчатый материал с сидений, одежду, старые методы, разработанные наполеоновскими хирургами и все еще действующие.

"Поезжай дальше", - сказал Барт.

Изумление и растерянность отразились на лице водителя. Барт был квалифицированным врачом, сдал экзамены и был принят в Королевский колледж врачей общей практики. Он дал клятву, названную в честь отца медицины Гиппократа, следовать этике и обязанностям, которые требовались от него. Он был, он знал это, грязью

... Волновало ли его это? Большая часть его жизни была предательством. Ему было все равно.

"Не ввязывайся, не попадайся" было мантрой экспатриантов в Королевстве. "Не суйся не в свое дело, потому что никто тебя не поблагодарит, а вместо этого тебе его откусят"... К черту рубашки, к черту этику, к черту галстуки и к черту обязанности... Присяга была дана слишком давно. Он ненавидел себя, и отвращение корчилось в нем.

"Куда, доктор?" - спросил водитель.

"Думаю, обратно на виллу. Благодарю вас.'

Когда движение пришло в движение, когда на дороге завыли сирены, они уехали.

У Барта были основания ненавидеть себя.

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

У пациента была острая диарея.

Ему позвонил отец пациента. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как он был внедрен в палестинскую общину, и доверие к нему росло.

Барта сопроводили в спальню. В лозовом свете другие члены семьи окружили стены, но только мать была рядом с кроватью, где лежала девочка. Четыре месяца назад от этого запаха Барта вырвало бы; теперь он к нему привык. Мать держала свою дочь за руку и говорила ей мягкие, утешающие слова.

Что поразило Барта, так это то, что вся деревня не лежала ниц от острой диареи. Та часть деревни представляла собой трущобы из домов, сколоченных из гофрированного железа, холста и досок для упаковочных ящиков. Нет канализации или водопровода. Когда он вышел из своей машины, он увидел, что в этом уголке деревни используется открытая канализация.

Девушка была бледной и слабой от обезвоживания. Он уже узнал, что госпитализация не была вариантом для общины трущоб. Дома - в том, что он все еще считал домом, - его ждала бы срочная поездка на скорой помощи в Королевский Девон и Эксетер. Его не было дома, и вряд ли когда-нибудь будет. Чистая питьевая вода, забота и любовь были лучшим, на что могла надеяться девушка. У него была вода, а родители дарили бы заботу и любовь. Из описания отцом симптомов своей дочери Барт знал, что как и следовало ожидать, он принес с собой четыре цво-литровые бутылки воды Evian и сказал матери, сколько нужно давать девочке с ложечки и как часто; он настоятельно рекомендовал ей мыть ложку в кипяченой воде. На стене висела фотография Арафата, а рядом с ней - другая, на которой был изображен молодой человек с мертвыми глазами лани и красной тканевой повязкой, туго повязанной на лбу. Барт никогда не говорил о политике в деревне, никогда не говорил о борьбе людей Арафата, никогда не комментировал мученическую смерть террористов-смертников. Ему не пришлось. Вся деревня, район трущоб и дома вокруг центральной площади, знали о его резком осуждении военных на блокпосту за пределами деревни. Он был червяком в сердцевине яблока. Дверь в задней части комнаты была открыта. За ней была пристройка для приготовления пищи со столом и мисками для мытья, а от плиты исходил запах влажных, горящих дров. Было недостаточно тепло для дождя, недостаточно холодно для снега; погода была с мокрым снегом. Все одеяла, которые у них были, были сложены на кровати девочки, и он подумал, что другие дети и родители будут спать холодной этой ночью, если они будут спать. Девочка была беспризорницей, страдавшей тяжелой диареей, но он тепло улыбнулся и предсказал, что с ней все будет в порядке. В задней части кухонной зоны была еще одна дверь, и из нее тянуло сквозняком.

Главная дверь за спиной Барта, которая выходила в грязный переулок, где проходила открытая канализация, со скрипом отворилась, и внутрь ворвался ветер. Он увидел, как мать подняла глаза и вздрогнула. Барт никак не отреагировал. Это было то, что они сказали ему: он не должен ни на что реагировать, каким бы незначительным или каким бы значительным оно ни было: реагировать означало выдавать себя, предательство означало смерть. Он говорил, когда придет в следующий раз, в какое время следующим вечером. Он услышал топот сапог. Мать вздрогнула, когда вошел первый мужчина, но при виде второго или третьего на ее лице отразилось кратковременное облегчение, сменившееся беспокойством. Барт увидел, как на лице больного ребенка промелькнула улыбка. Трое молодых людей пересекли комнату, и последний на мгновение обнял отца и улыбнулся девушке; третий мог бы быть сыном, братом. Лицо третьего молодого человека было на краю поля зрения Барта: хорошее лицо, сильное лицо, лицо бойца. Барт говорил о следующем визите и о необходимости тишины для девочки, как будто это было возможно в лачуге, где семьи были разделены - беженцы после разрушения внутренней части Дженина, когда танки вошли семь месяцев назад, - и он держал руку матери в своей, как утешение для нее. Трое молодых людей прошли через зону приготовления пищи и вышли на небольшой двор с навесом из сколоченной фанеры и досок.

Они исчезли внутри него. Он узнал лицо сына, брата. Последний раз, когда он видел его, был в альбоме с фотографиями, спереди и в профиль, монохромный, с написанным под ним серийным номером.

Мать вцепилась в его руку. Поверила ли она ему? Можно ли арестовать упадок ее дочери?

Он улыбнулся в ответ своей лучшей улыбкой. "Доверься мне".

Он оставил их.

Не делай ничего, что вызывает подозрения, сказали они ему. "Если ты что-то заподозришь, Барт, за тобой будут следить. Если вы совершаете малейшую ошибку, когда за вами наблюдают, вы осуждаете себя. Осужденный - это мертвый человек", - сказали они ему. Он задержался у наружной двери с отцом, крепко держал его за руку и запомнил черты лица сына отца. Он поехал к другой пациентке, у которой были симптомы гепатита, пожилой женщине, и в дом маленького ребенка с синдромом посттравматического стресса, а затем поехал к блокпосту.

Он кричал на солдат, израильтян того же возраста, что и трое молодых палестинцев, орал на них, когда они приказали ему выйти из машины. "Ах, да?

Что ты ищешь на этот раз? То, как ты ведешь себя, преступно.'

Его быстро втолкнули в хижину - большую и теплую, чем та, что стояла во дворе дома в трущобной части деревни. Джозеф приготовил ему кофе.

Когда кофе согрел Барта, альбом с фотографиями был извлечен из сейфа. У него была хорошая память, отличное воспоминание. В течение пяти минут, после восьми страниц, он опознал молодого человека. Джозеф был невыразителен, не поздравил его и не сказал ему, какое значение придавалось молодому человеку. Восхищался ли Джозеф своим агентом, или он считал его подонком? На самом деле это несущественно - ни восхищение, ни презрение офицера Шин Бет не освободили бы Барта от беговой дорожки, по которой он ходил. Джозеф проводил его до двери.

Вернувшись на улицу, Барт крикнул: "Просто подожди, твое время придет.

Правосудие настигнет тебя. Вы такой же преступник, умышленно препятствующий работе доктора медицины, как и любой из тех сербов в Гааге. Интересно, после того, что ты делаешь, как ты можешь спать по ночам - ни один порядочный человек не стал бы спать.'

Он уехал через хитросплетение бетонных блоков, и угрюмые глаза солдат провожали его.

*

Марти впервые взял первую леди на руки у Шейбы.

Он не мог видеть ее, когда она мчалась по взлетно-посадочной полосе: окна наземного пункта управления выходили на их палаточный лагерь.

"Хищнику", MQ-1, потребовалось тысячу шестьсот метров взлетно-посадочной полосы, чтобы подняться в воздух. Лиззи-Джо назвала варианты встречного ветра, но они были внутри того, что было управляемым - чего не было днем ранее.

Первый полет с тех пор, как ее извлекли из гроба и собрали обратно, займет час, не намного больше, но они достигнут предельной высоты и будут двигаться на максимальной скорости и медлить, и они запустят камеры первой леди и инфракрасные системы, все оборудование.

Они проверяли спутниковую связь с Лэнгли и то, что на этаже Агентства в Эр-Рияде есть изображение в режиме реального времени. Взлет был прекрасным. Камера переднего обзора показала, как забор по периметру исчезает под ними, а затем был песок, только песок. Его место было на Наземном посту управления с джойстиком в руках и экранами перед ним, но где бы он хотел быть, так это снаружи, с рукой, прикрывающей глаза, наблюдая, как она уходит. Она была самым красивым существом, которое он знал. Вернувшись в Баграм, Марти всегда хотел знать, когда другие птицы Агентства или MQ-l ВВС США поднимутся в воздух. Как птица, такая грация... Худшее, что он знал, это полет на "Черном ястребе" и видение под вертолетом обломков "Хищника ВВС", который упал с обледенением крыльев; сломанная птица, разбитая вдребезги, разбросанная среди камней. Его "Первая леди" имела максимальный радиус действия в пятьсот морских миль и время автономной работы в двадцать четыре часа, но в первом полете они совершали чуть больше часа, преодолевая около семидесяти пяти морских миль.

Лиззи-Джо сначала поговорила с Лэнгли. Да, они хорошо ее читали. Да, снимки были хорошими. Она переключилась на Эр-Рияд.

Они улетели подальше от диспетчерской вышки и от скопления офисных зданий и жилых блоков. Диспетчерский пункт должен был быть проинформирован об их присутствии и обо всех перемещениях в полете: там был листок бумаги с расплывчатыми формулировками с базы принца Султана в Аль-Хардж: испытательный полет, оценка характеристик в условиях экстремальной жары - абсолютный минимум.

Зум на камере, расположенной на животе, показывал широкие пейзажи, затем размытые, пока они не сфокусировались на отдельных кромках дюн. Марти подумал, что в этом месте есть красота, но слова пилота все еще причиняли ему боль. Парень, который прыгнул с парашютом с военно-морского корабля "Хорнет", поступил правильно, остался у обломков и умер от жажды и теплового удара. Он размышлял о том, что красота не обязательно должна быть доброй: красота может быть опасной. Она нашла куст, куст, который был десяти футов высотой и, возможно, шести футов в поперечнике, и у него была Первая леди на высоте двенадцати тысяч футов, набиравшая высоту с наземной скоростью семьдесят три морские мили в час. Лиззи-Джо нужно было показать кустарник Эр-Рияду. На экране был виден куст, все его ветви и большая часть листьев, которые на нем были.

"Это мило", - сказала она в микрофон бара, закрепленный у ее рта.

"Вот вы где, мистер Гонсалвес - фантастика! Жизнь кипит в Пустом квартале. Вау...'

Голос вернулся в наушниках Марти. "Невероятно, я никогда такого раньше не видел. Необыкновенный. Вы могли бы узнать человека, одного человека. Я в восторге...'

Но ветер на такой высоте подхватил Первую леди и подбросил ее, как будто она была детской моделью, и куст был потерян, а картинка, несмотря на весь гироскопический набор, раскачивалась.

"Поправка, я был в восторге - это ветер?"

Марти сказал: "Это был ветер, сэр. Поймите меня, я здесь не оправдываюсь, но вылететь из этого места будет нелегко.'

"Дело в том, где находимся мы, где находишься ты. Не могу базироваться во французском Джибути, слишком большое расстояние. Если это было в Принсес Султан, мы рассказываем миру, враждебному миру, где мы находимся и на чем мы находимся... Речь идет о безопасности. Ты должен жить с ветром. Ты должен научиться летать по ветру. Безопасность превыше всего. У них здесь есть поговорка: "Ты хочешь отправить сообщение, тогда расскажи его - и поклянись ей хранить тайну - своей невестке". Вы ни с кем не разговариваете за пределами своего периметра и, самое главное, вы никому не разрешаете входить. Вы привлекаете к себе как можно меньше внимания. Как будто эти люди, которые ненавидят нас, прижали уши к рельсам. Я говорю вам, поверьте, безопасность имеет значение

... Но ты можешь долететь туда без проблем, верно?'

Марти сказал: "Мы можем летать здесь".

Лиззи-Джо пробормотала: "Я не собираюсь обещать, насколько эффективными мы будем".

Марти сказал: "Не волнуйся. Мы отправим шоу в турне.'

"У меня встреча - спасибо, ребята".

Марти отрезал: "Ты не сказал нам, когда был здесь, внизу - если мы найдем цель, каков статус?"

"Когда вы начнете действовать, на крыльях у вас будет адский огонь. Я опаздываю на свою встречу... Если я прав в том, что предсказываю, и это курьерский маршрут, тогда вы отслеживаете, но если у вас заканчивается запас топлива и вы не можете оставаться и отслеживать, тогда цель - "стрелять на месте". Прощайте, друзья.'

В наушниках Марти вспыхнули помехи. Он щелкнул выключателем и прервал связь. Он почувствовал волнение и посмотрел на нее. Лиззи-Джо подмигнула ему большим карим глазом. Стрелять на месте.

Они все молились, даже Томми.

Калеб счел признаком жестокости, царившей вокруг них, то, что, когда они достигли точки дневной остановки, когда свет падал на дюны, они выстроились в линию и опустились на колени. Затем они с мальчиком отправились на поиски пищи и оставили Рашида разбивать ночной лагерь и устанавливать палатки.

Это поразило его. За весь дневной переход он не видел ни одного дерева - ничего живого и ничего даже давно мертвого. Боль пульсировала в подошвах его ног, даже когда песок остыл, и он был поглощен своим дискомфортом и стремлением к уважению. Три раза там, где Калеб видел только охристый песок, мальчик присаживался на корточки и шарил руками, как кролик, роющий нору, и с триумфом добывал высушенные корни.

Корешки были возвращены, сломаны и подожжены. Рашид использовал старые способы - провел руками под самым маленьким и узким из стволов, провел кремнем по лезвию своего ножа, снова и снова, пока от искры не появился дым, а затем пламя. Огонь затемнил пустыню за пределами небольшого круга его света и очертаний палаток.

Калеб наблюдал. Ему еще многому предстояло научиться.

Там, где разгорелся костер, Рашид проделал ямку под расширяющимися углями, казалось, не чувствуя боли. У него была металлическая миска, наполненная мукой, и он посыпал ее солью, затем осторожно полил муку водой и придал месиву небольшие формы. Когда он обработал их и остался доволен, он поместил формы в отверстие и засыпал их песком. Их глаза встретились.

Рашид, гид, уставился на ноги Калеба. Калеб попытался прочитать его.

Был ли он впечатлен? У Рашида было лицо волка. Под его головным платком, свободно удерживаемым на месте веревкой, его лоб был изборожден морщинами, его прищуренные глаза свирепо изучали то, на что падал их свет, а нос выдавался крючком. Тонкие губы были выше и ниже пожелтевших, неровных зубов, а вокруг них спутанные волосы образовывали усы и бороду. Никаких комментариев предоставлено не было. Рашид шел дальше, скрывая свои чувства. Не было никаких признаков уважения.

Когда солнце зашло, еще до того, как взошла луна, и когда темнота скрыла их за пределами досягаемости маленького костра, Гаффур достал хлеб из ямки, стряхнул песок и передал каждому из них по два кусочка. Рашид отмерил порцию воды, налил полную чашку. Они съели хлеб, отпили из чашки и передали ее обратно. Затем им дали три свидания. Калеб держал их во рту и сосал, пока на косточках не осталось фруктов.

Он тихо сказал египтянину: "Что ты здесь делаешь?" Почему ты со мной? В чем моя значимость?'

Хосни улыбнулся, и тени от огня заиграли на его лице.

Он моргнул, и Калеб увидел матовый блеск в его глазах.

"Возможно, утром..."

В прохладе палатки боль в ногах Калеба наконец утихла.

Он так мало знал. Если бы воспоминания пересекли пропасть, он знал бы больше. Он спал без сновидений, его разум был темным, как ночь за пределами палатки.

Глава шестая

Крик пронзил утренний воздух.

Пораженный, Калеб огляделся. Он увидел проводника, Рашида, который вместе со своим сыном Гаффуром грузил коробки на вьючных верблюдов. Фахд неуклюже складывал палатки. Хосни засыпал песком то, что осталось от ночного пожара, чтобы скрыть следы пожара.

Крик был ужасом, исходящим из глубин человека.

Он видел иракца, Томми. Томми никогда, с тех пор как они отправились в пустыню, не помогал с погрузкой ящиков или со складыванием палаток, как будто это было ниже достоинства, когда-то принадлежавшего ему. Томми ушел после того, как они съели последний кусок хлеба, испеченного накануне вечером. Как только началась работа по отходу, он отошел на пятьдесят или шестьдесят шагов от лагеря и присел на корточки, чтобы испражниться. Закончив, он сел в стороне от них и наблюдал за ними, как будто он не был их частью.

Крик взывал о помощи.

Когда Калеб увидел это, иракец сидел, заведя руки за спину, чтобы поддерживать свой вес, вытянув ноги перед собой. Он застыл, словно не смея пошевелиться, уставившись на кожу между ботинками и подолом брюк.

Гид отреагировал первым. Рашид побежал короткими, стремительными шагами к Томми, и Гаффур последовал за ним. Хосни посмотрел вдаль, в направлении крика, но, казалось, не смог определить его источник. Фахд попытался поймать проводника, но когда он был у плеча бедуина, его резко оттолкнули. Калеб медленно пошел за ними, но задержался.

Он посмотрел мимо Рашида, пристально посмотрел на иракца. Он уставился в глаза, которые были расширены, он прошелся по груди и расстегнутой куртке, затем по брюкам, все еще расстегнутым, и вокруг паха, затем вниз к дрожащим лодыжкам. Калеб увидел скорпиона.

Солнце, еще не поднявшееся высоко, упало на спину скорпиона, обозначив каждую отметину на ней. Он был маленьким, поместился бы на его ладони. Его голова была спрятана в складке штанины, но хвост был виден. Она была выгнута дугой на спине, а под ней была зловещая краснеющая выпуклость с дыркой от прокола в центре.

Слезы катились по щекам Томми, его губы дрожали. Скорпион был неподвижен, но хвост был поднят, готовый нанести второй удар, и Калеб мог видеть иглу на его кончике. Рашид позволил выйти вперед только своему сыну Гаффуру.

Мужчина и мальчик стояли по обе стороны от ног Томми. Каждый опустился на колени, затем каждый медленно приблизился к ногам, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от лодыжек и скорпиона. Калеб слышал, как Рашид что-то бормотал иракцу, но не мог разобрать, что он сказал. Затем он с большой нежностью заговорил со своим ребенком. Калеб видел, как Гаффур так медленно раскачивался взад-вперед, как будто готовился нанести удар со скоростью скорпиона. Отец и сын держали свои тела и головы низко, почти у песка, чтобы их тени не падали на ноги и скорпиона.

Отец не сказал сыну, когда и как, доверял ему, как будто знал, что реакции и движения его сына будут быстрее его собственных, он нанесет удар лучше, чем он сам. Дрожь распространилась от головы Томми к груди и бедрам; если бы он не мог контролировать это, если бы существо было еще больше потревожено, в него было бы впрыснуто больше яда.

Рука Гаффура метнулась вперед.

Калеб ахнул.

Большой и указательный пальцы, нежные, хрупкие и незащищенные, поймали хвост в полудюйме от ядовитого кончика ... А затем мальчик ухмыльнулся и поднял извивающееся маленькое существо. Иракец, казалось, был в обмороке. Гаффур подошел со скорпионом сначала к Фахду, который отшатнулся, затем подержал его перед потускневшими глазами Хосни, а затем передал Халебу. Скорпион забился, и его клешни, конечности, тело и голова поползли по руке Гаффура; с кончика иглы посыпались небольшие струйки яда. Калеб на мгновение увидел гордость на лице отца, прежде чем маска сползла обратно. Мальчик выхватил нож из-за пояса и одним резким движением, таким же быстрым, каким был его удар, отрезал хвост от тела. Скорпион упал к его ногам, корчась, затем мальчик небрежно перекинул хвост и его кончик через плечо.

Рашид провел ногтем по укушенной ране.

Желтоватое тело, ноги и более темные клешни скорпиона были неподвижны, мертвые в песке.

Ноготь Рашида скользнул к центру опухшего места, где был булавочный укол, выталкивая яд обратно из конечностей к отверстию.

Рашид рявкнул что-то своему сыну.

Калеб последовал за Гаффуром. Мальчик вернулся к верблюдам, наклонился поближе к ним и начал заново закреплять стреноживающие веревки.

"Что говорит твой отец?"

"Мой отец говорит, что этот человек не в состоянии путешествовать, что мы потеряем полдня, прежде чем он будет достаточно здоров, чтобы двигаться. Мой отец говорит, что мы должны подождать, пока он не окрепнет.. Это плохо.'

"Ты хорошо с этим справился".

"Там, откуда вы родом, нет скорпионов?"

Калеб поморщился, он был осторожен с вопросом. В "Рентген" и "Дельта" были скорпионы, только однажды был укушен охранник, в коридорах и клетках было много скорпионов, и охранники наступали на них своими тяжелыми ботинками, или заключенные раздавливали их своими сандалиями. Он солгал: "Я никогда раньше не видел скорпиона".

Мальчик пожал плечами. "Убить их легко... Но мы можем потерять полдня, и это разозлит моего отца".

Далеко на песке, возле стены дюны, Рашид оторвал полоску ткани до ширины бинта и обвязывал ею голень иракца, чуть ниже колена. Он снова начал водить ногтем по припухлости.

Калеб отправился к египтянину. "Мы потеряем полдня пути.

Мы не можем двигаться, пока он не поправится. Это было отвратительное существо.'

"Любая змея отвратительна", - с горечью сказал Хосни.

"Да, любая змея". Калеб уставился в потускневшие глаза и понял.

"Я плохо это разглядел, я остался в стороне. Я видел, как мальчику оторвало голову.

Это была гадюка?'

"Я не знаю змей", - сказал Калеб. "Прошлой ночью я спросил тебя - почему ты путешествуешь со мной? Почему я важен?'

"Важный? Из-за того, откуда ты родом. Подумайте об этом, откуда вы пришли. Они говорят мне, что ты неверующий - для нас ты посторонний. Это то, что вы должны учитывать, когда спрашиваете о своей значимости. Можете ли вы признать это, откуда вы родом?'

"Из бригады 055 - из Гуантанамо".

"А до того, как тебя завербовали?"

Калеб взял в руки песок и позволил крупинкам просыпаться между пальцами. До свадьбы и его вербовки была тьма, которую он навязал. Он вспомнил, как прибыл в своем костюме вместе с Фаруком и Амином на празднование после свадьбы, и вспомнил, как чеченец наблюдал за ним, а затем устроил ему испытания; все до этого было погружено во тьму. На следующее утро он покинул - и он отчетливо помнил это - Ланди Хотал до рассвета; чеченец сказал ему, что он должен забыть своих друзей, Фарука и Амина. Пикап перевез его через границу и через последний из узких проходов, и его доставили в Джелалабад, а затем прямо в лагерь. В лагере, два дня спустя, ему подарили две открытки. Ему не показали картинки на обратной стороне открыток, но он прочитал слова "Оперный театр" и

"Айерс Рок", и он написал два вежливых сообщения о том, что у него все хорошо - и на каждом он написал имя и адрес, но имя и адрес теперь стерлись из его памяти. Легкая усталая улыбка заиграла на лице египтянина.

"Ты Посторонний, ты отделен от нас - я не обижаюсь. Для нас Аутсайдер - самый ценный. Он может пойти туда, куда мы не можем. У него есть доступ туда, куда у нас нет. Он может ходить незамеченным там, где нас замечают. Кто мы такие? Низшие существа. Какая от нас польза? Маленький, ничего стратегического. Мы будем смотреть, как вы уходите, и мы будем молиться за вас после того, как вы исчезнете во тьме, но мы будем слушать радио и будем надеяться узнать, что оказанное вам доверие не было ошибочным.'

Один раз иракец вскрикнул, единственный звук на фоне шепота египтянина и беспокойного хрюканья стреноженных верблюдов.

Пальцы Хосни, обрубленные и морщинистые, коснулись лица Калеба, и они прошлись по его чертам, как будто узнавая их, пробежались по носу и подбородку, по волосам вокруг рта, и прошло много времени, прежде чем они отпали.

"Не надо меня стесняться - что ваша мисс Дженкинс сказала в свое оправдание?"

Эдди Броутон всегда менял места встреч с Сэмюэлем Бартоломью: книжный магазин, музей, вестибюль отеля... Отель был роскошным, оснащенным по самым высоким стандартам коврами на мраморных полах, освещением и мебелью. Он заказал апельсиновый сок, украшенный ломтиками лимона, но Бартоломью к своему не притронулся.

"Она заплатила за консультацию, не так ли? Сильный, как хорошая гнедая кобыла, я бы сказал. Итак, что она сказала?'

Напротив него, сгорбившись, сидел Бартоломью, обхватив пухлую голову пухлыми руками. В вестибюле была прохладная, комфортная температура, но Бартоломью вспотел.

"Давай, давай... хорошо, я тебе напомню. Она дружит с заместителем губернатора провинции, достаточно дружна, чтобы ей разрешили там жить - о чем он говорит на ночь глядя? Разве она не немного посплетничала? У вас такие замечательные манеры, как в кабинете для консультаций... - Роутон источал сарказм. "Несомненно, вы обменялись несколькими незначительными откровениями, пока вы крутились вокруг нее. Пока по ней ползали твои отвратительные пальцы, наверняка ходили какие-нибудь сплетни. Будь хорошим парнем, раскошелись.'

Он знал, что напугал этого человека, что тот лежал на спине. В возрасте сорока одного года Броутон был слишком молод для должности начальника резидентуры в таком престижном месте, как Эр-Рияд. Две его последние зарубежные базы были в Сараево и Риге, но теперь он был в высшей лиге. В его жизни произошла одна непреодолимая катастрофа, облако, которое омрачило солнечную славу: у него не было денег. Он жил на свою зарплату, тратил наличные только на то, что было видно, был нищим за уединением своей входной двери. В Лондоне не было инвестиционного портфеля, который тикал бы, только клетка для кроликов в квартире на неправильной стороне Пимлико. Его бедность скрывалась так же, как и его проницательность и интеллект: роль богатого денди, шута, сослужила ему хорошую службу... Но раздражение из-за нехватки личных денег только приглушалось его загруженностью. Он жил ради работы.

"Я не навязываю вам бизнес по доброте душевной. Я ожидаю расплаты. Мисс Дженкинс там, внизу, в песках, в месте, где не выжил бы и святой. Разве ты не крутил педали чуть быстрее, совсем чуть-чуть? Она уникальна там, где она есть, возможно, это самый интересный уголок во всем этом отвратительном месте - она уходит в пустыню. У нее глаза на макушке, не так ли? О чем вы говорили? Ее менструальный цикл?'

Деньги, продвижение по службе, статус на службе никогда не имели значения ни для отца Броутона, ни для его деда. Он происходил из династии - не финансовой династии, но династии, основанной на заповеди о том, что благодарному населению должно быть позволено спокойно спать в постели. Его отец отбывал срок в Москве и Праге во время холодной войны; его мать работала в библиотеке, просматривая, подшивая и комментируя до его рождения. Его дед был прикомандирован к МИ-5 после эвакуации из Дюнкерка, а затем провел хорошую войну, сдавая агентов абвера, сброшенных с парашютами, и заставляя их передавать ответную дезинформацию; его Двоюродный дед выследил военных преступников после Дня ПЯТИ, и на рассвете их хватило бы, чтобы заполнить маленький автобус, и они отправились пешком к виселице. На протяжении всего его детства за воскресными обедами проповедовалась слава разведки и контрразведки. Нет шансов, что он мог пойти в другое место. В юности его готовили для Секретной разведывательной службы. Для Броутона Бартоломью был более жалким, чем агенты, которыми руководил его отец за железным занавесом, более жалким, чем обращенные немцы, спасавшие свои шкуры, более отвратительным, чем повешенные мясники.

"Иногда мне кажется, что ты забываешь о своем положении - не так ли? Если мы бросим тебя на произвол судьбы, а потом пустим слух по кругу, ты пропавший человек. На этих милых маленьких счетах, приносящих низкую процентную ставку, но безопасных - копилка на будущее, - средства можно вывести одним нажатием кнопки. У нас есть множество людей, которые специализируются на этом. Разве ты не знал? С твоей историей, тихим словом от меня, и твое будущее спит под картоном рядом со станцией Ватерлоо. Просто иногда я думаю, что необходимо напомнить тебе... Если она когда-нибудь вернется к тебе из этой непроходимой глуши, убедись, что она выжата досуха - это хороший парень.'

Чтобы подкрепить это, подчеркнуть свой аргумент, Броутон сделал маневр с акцентом правой ноги, затем сильно ударил по левой лодыжке Бартоломью. Броутон никогда не верил, что он нравился своей матери, не говоря уже о том, чтобы любить его, или что его отец уважал его. В день его первого вступительного собеседования на Службе его дедушка дал ему строгий совет поискать работу в Сити, но Эдди Броутон никогда не отступал от того, чтобы наказать этого отталкивающего человека. Большая часть его работы заключалась в просеивании публикаций, меньше всего - в общении с саудовской элитой, как им нравилось, чтобы их считали, немного - в сожительстве в канаве с отбросами общества. Бартоломью был подонком. Лучше всего это было с Хуаном Гонсалвесом, его другом. Лучшие получили похвалу из Лондона, уверенность в продвижении по службе и вероятность увеличения зарплаты.

"Если она придет и увидит тебя снова с чем-то вроде прыща на ее милой маленькой голени, тогда ты выпотрошишь ее и разделаешь на филе, и ты, черт возьми, узнаешь кое-что о том, что происходит в этом чертовом месте. Не хнычь. Там происходит многое, и она это поймет. Я не думаю, что ты силен в угрызениях совести, так что это не должно быть слишком сложно.'

Он пнул еще раз, затем встал. Он посмотрел на Бартоломью сверху вниз.

Броутон достал из кармана листок бумаги. На нем было написано имя и адрес. "Пойдите и навестите ее, найдите время. Подари ей немного нежной и любящей заботы, в чем ты так хорош. И узнайте что-нибудь - что она видела, что, если что-нибудь, было выкрикнуто, любое предупреждение или любой донос. Затем доложите о возвращении - конечно, вы это сделаете.'

"Где ты будешь?" Голос пискнул между ладонями.

"Уехал на пару дней, потом я получу от тебя весточку... Весь этот пот, из-за него ты выглядишь старым и отвратительным. Сделай что-нибудь с этим... Ты не допил свой сок. Стакан стоит тридцать риалов, не тратьте его впустую.'

Броутон мило улыбнулся консьержу, который придержал для него входную дверь. У него не было совести, когда он, как хулиган, косился на Сэмюэля Бартоломью. С детских лет за воскресным обеденным столом он усвоил, что отношения между куратором и агентом должны быть хозяином и слугой: никаких эмоций, никакой привязанности, никаких взаимоотношений. Подобно собакам, они должны быть под каблуком и послушными.

*

Из-за недостаточной тяги двигателя первая леди была отстранена от работы. Четырехцилиндровый толкающий двигатель Rotax 912 работал с перебоями. Джордж хотел потратить на это время, полдня.

Они уже приглашали "Карнавальную девчонку" однажды, но она была запасной - так что у Джорджа будут свои полдня, а Лиззи-Джо сможет взбрыкнуть.

У нее была своя проблема.

Это была не та проблема, которую стоило обсуждать с Марти, и уж точно не с кем-либо из остальной команды. Марти находился в палатке рядом с наземной станцией управления, у вентилятора, который распространял вонючий горячий воздух, задрав ноги, и читал номера международного рейса.

"Я собираюсь пойти поискать магазин", - сказала она ему, но он был слишком поглощен журналом и прошлогодними статьями, чтобы ответить чем-то большим, чем ворчание.

"Мне нужно поискать магазин", - крикнула она Джорджу, и он оторвал взгляд от деталей двигателя и кивнул.

"Мне нужно сделать кое-какие покупки, это ненадолго", - сказала она оружейнику, который сидел лицом к месту, оставшемуся в колючей проволоке, натянутой по периметру. На нем был жилет цвета хаки с множеством карманов, под которым скрывались наплечная кобура и кольт. На его лице была низко надвинута бейсбольная кепка, и он пожал плечами.

Здесь должен быть магазин.

Лагерь находился в самом конце взлетно-посадочной полосы. За их собственной проволокой был одножильный забор, затем пустыня, а в песках на близком расстоянии виднелись посадочные огни полосы.

На полпути вверх по стрипу, на дальней стороне, была группа зданий, которые, как она предположила, были жилыми блоками для рабочих: там должны были быть клуб, тренажерный зал, клиника - и магазин.

Она шла быстрым шагом. Будучи жительницей Нью-Йорка, она быстро ходила повсюду. Температура на термометре, подвешенном к опорному столбу ее палатки, показывала 98 ╟ по Фаренгейту, в тени. Ради приличия, местных чувств и тому подобного дерьма на ней была блузка поверх футболки, она натянула длинные свободные брюки и повязала на волосы платок. Она обогнула конец взлетно-посадочной полосы, посмотрев вверх, чтобы убедиться, что не прибывает самолет, который мог бы, если бы колеса были неисправны, снести ей голову.

Эгоизм привел Лиззи-Джо в Шайбу. Специалист по электронике была эгоистичной женщиной; она сделала карьеру на эгоизме с тех пор, как ВВС направили ее на курсы операторов сенсорных систем.

Она была с Хищником с самого начала.

На дальней стороне полосы она развернулась и отправилась в долгий путь к зданиям - она могла бы взять колеса, но ограничения на их передвижение вдали от лагеря означали бы самые полные объяснения о ее проблеме оружейнику и Джорджу и Марти... Ее проблема была не их.

Она отсидела срок в ВВС, затем увидела объявление о наборе персонала для беспилотных летательных аппаратов, размещенное Агентством. Она уволилась из ВВС и была принята на работу в Агентство, а затем эгоизм взял верх. Рик был с ней в лагерях ВВС, и Клара, но Агентство не сопровождало женатых. Рик продавал страховые полисы сейчас в Северной Каролине, а в прошлом году его компания была признана лучшим продавцом года в штате; его родители заботились о Кларе. Они развелись, когда она была в Тасзаре, Венгрия, где работала оператором сенсоров для полетов над Косово, длительный развод, который избавил ее от встреч в офисах адвокатов. И она не была, это было ее оправданием эгоизма, родной матерью. Чего Рик хотел от жизни, так это продавать клиентам пособия в случае смерти; чего она хотела, так это найти снимки на камерах первой леди.

Тепло отражалось от выкрашенных в серый цвет зданий впереди, и солнечный свет отражался от окон зданий, а за ними был город труб и контейнеров, кранов и штабелей.

Она видела, что у Марти была его старая фотография с афганской войны, прислоненная к металлическому шкафу рядом с его койкой; у Лиззи-Джо была своя маленькая палатка, привилегия женщины, а рядом с ее кроватью складной приставной столик с фотографией Рика и Клары - она предположила, что у Рика была ее фотография рядом с кроватью. Не то чтобы это имело для нее значение. Она писала им, не больше страницы, каждые три или четыре месяца, в дни рождения и на Рождество, и раз в год она писала своим родным в Нью-Йорк; она знала, что ее родные не одобряли развод, были ревностными христианами и не одобряли того, что она бросила Клару. Это было тяжелое дерьмо, для всех них. Она хотела быть в команде "Хищник" и считала, что восемнадцать месяцев операции "Несокрушимая свобода" в Баграме были лучшим временем в ее жизни. Она не считала себя эгоисткой, просто профессионалом. Это имело значение для нее.

Она была ближе. Лиззи-Джо смогла разглядеть то, что она приняла за здание для отдыха, перед которым была веранда. Она прибавила шагу.

Там была вывеска магазина, и она проследила за стрелкой.

Она вошла внутрь, и прохладный кондиционированный воздух ударил в нее.

Она шла вдоль полок, лавируя среди мужчин - некоторые в мантиях, некоторые в брюках и рубашках, - которые несли проволочные корзины или толкали тележки.

Там была еда, замороженные подносы, овощи и фрукты. Кондитерские изделия из шоколада и вареных конфет. Одежда, для мужчин. Туалетные принадлежности для мужчин и косметика для мужчин. Соки любого оттенка и вкуса. Канцелярские принадлежности и программное обеспечение. Музыкальные DVD и компакт-диски... Затем она нашла аптечный отдел. Таблетки от головной боли, кремы от солнечного удара, средства от насекомых. Глаза были прикованы к ней. Когда она встречала их, они опускали глаза или отворачивались, но она чувствовала, что как только их взгляды снова оказывались позади нее, они снова устремлялись на нее, цеплялись за нее.

Но на проблему нужно было найти ответ.

Это была частично ее собственная вина, а частично вина Агентства. Инструкция о путешествии и вылет из Баграма дали ей слишком мало времени. Слишком много из нескольких часов, имевшихся в распоряжении между заказом и вылетом, было занято загрузкой компьютеров и проверкой загрузки снаряжения; это были ее компьютеры, ее снаряжение, и она суетилась над ними, не позволяя техникам свободно распоряжаться тем, что принадлежало ей, - и она не была в магазине базы.

Она встала в очередь к кассе. Мужчина перед ней, в мантии, отодвинулся от нее, оттолкнул мужчину впереди, чтобы между ней и ним могло быть расстояние. О, сладкий Иисус... У кассы пожилой мужчина с кухонным полотенцем на голове, усами и толстыми щеками, резким голосом повторял все, что спрашивали у него покупатели.

Она была рядом с главой очереди. Клиент перед ней заплатил за пакет фруктов и тюбик мыла для бритья. Она повторила это снова, про себя, и почувствовала, как пот выступил у нее на спине. Кассир посмотрел на нее, затем отвел глаза.

Лиззи-Джо сказала это вслух, как она сделала бы в нью-йоркской аптеке. "У вас есть тампоны?"

"Тампоны?"

"Это то, что я сказал. Тампоны. Если они у тебя, я не могу их видеть.'

"Тампоны?"

"Это довольно простой вопрос - что ваша жена..."

Кассир за стойкой покачал головой, изобразив великолепное движение.

Голос за спиной Лиззи-Джо был четким, на чистом английском. "Нет, они этого не делают".

Лиззи-Джо развернулась. Глаза опустились, повернулись, оторвались от нее. Шестой в очереди была женщина, моложе ее самой, и она поймала эту ухмылку, как будто она была заразительной. "У них нет тампонов?"

"Нет- это не лучший призыв для них здесь. Послушай, почему бы тебе не подождать снаружи или у двери? Я с тобой разберусь.'

Лиззи-Джо прошла мимо молодой женщины и увидела, что в ее корзинке находятся спрей от насекомых, противовоспалительный крем и крем для загара.

Итак, Лиззи-Джо встретила Бет, которая привела ее в клуб. Они сидели на веранде в тени настольного зонтика. Они выпили лимонного сока со льдом, и она узнала, что Бет Дженкинс была единственной женщиной, проживающей на нефтедобывающем заводе Шайба.

"И я предполагаю, что вы из тех маленьких самолетов. Я видел, как один взлетел, симпатичная маленькая штучка. Почему здесь?'

Лиззи-Джо сказала быстро, слишком быстро: "Просто тестовые полеты, оценка эффективности в условиях жары над картированием пустыни".

Лоб молодой женщины слегка нахмурился: она бы подумала, что существует около миллиона десяти мест, которые легче поддаются оценке, и сто тысяч десять мест, которые являются более приоритетными для картографирования. Объяснение не было запрошено.

"В любом случае, не могу остаться. У меня урок английской литературы, моя лучшая группа.

Мы ставим Диккенса, Оливера Твиста. Им нравится это, скотское английское общество, заставляет их чувствовать себя хорошо. Мне нужно идти. Сколько у меня времени? Ты в отчаянии?'

"Не сейчас. Я буду к концу недели.'

"Я занесу немного к... Не волнуйся, мой язык не ворочается, я ничего не увижу.'

Возвращаясь по краю взлетно-посадочной полосы, Лиззи-Джо размышляла о том, что она плохо справилась с обеспечением безопасности миссии, но, возможно, только однажды безопасность отошла на второй план. Тампоны считались.

Поворачиваясь в конце полосы, она также подумала, что молодая женщина, которая пригласила незнакомца выпить, когда у нее было мало времени и она опаздывала на занятие, была одинока - не одна, а именно одинокая.

Лиззи-Джо не снималась в "Одиночестве", но мысль об этом пугала ее.

Джордж и его техники вернули кожух на двигатель и стояли в стороне от первой леди. Свет упал на носовую часть фюзеляжа, чистую и девственную. Она вспомнила слова, громко прозвучавшие в ее наушниках. "Стрелять на месте".

Они потеряли полдня. Хуже, чем потерянные часы, была израсходованная вода. Калеб смотрел, как котел доводят до кипения. И побольше сухих корешков, которыми Гаффур поддерживал огонь. Рашид достал промокшие растения из горшка, сжал их в руке и, казалось, не почувствовал никакой боли, когда обжигающая вода просочилась между его пальцами. Растения попали на воспаленную лодыжку Томми, иракец вскрикнул, затем их обвязали тряпками. Томми корчился.

От гида не последовало сочувствия. Калеб почувствовал беспокойство Рашида: что делать с водой? Ждать, пока остынет? Прошло еще больше времени. Выбросить это на песок?

"Что это?" - спросил Калеб.

Ответ был кратким. "Это рам-рам".

"Это старое лекарство?"

"То, что использовал бы мой отец и мой дед".

"Скажи мне".

"Мы учимся на песках. Там есть ящерицы. Их не кусают змеи, не кусают скорпионы. Мы смотрим, учимся и передаем то, что знаем. Ящерицы едят растение рам-рам и валяются в нем, где бы они его ни нашли. Это защита от яда.'

Это было сказано как ни в чем не бывало, без чувства. Сначала большая часть яда была выведена поглаживающими ногтями, теперь припарка удалит то, что осталось. Старые обычаи и старые времена.

В лагере Дельта, когда охранника ужалил скорпион, зазвонила тревога, на место происшествия выехали медики, приехала скорая помощь с воем сирены, началась паника, и в течение двух дней охранника вернули в блок. Это был новый путь, но старый путь Рашида был тихим, невозмутимым и компетентным.

Рашид взмахнул ногой, опрокинул горшок, и вода на мгновение окрасила песок. Затем он крикнул Гаффуру, чтобы тот поднял горшок и убрал его. Проводник взвалил Томми на плечо, отнес его к коленопреклоненному верблюду и водрузил его в седло на горбу.

Снова Томми закричал, снова его боль была проигнорирована. Караван двинулся дальше. Струйка дыма от костра осталась позади них.

Калеб шел рядом с Хосни, который перекатывался в седле. Дважды Калеб протягивал руку, чтобы поддержать египтянина; это было путешествие не для человека его возраста. Вопрос вырвался у него наружу. "Что первое, что я должен знать?"

Голос прохрипел: "Ты должен знать, что твоя единственная верность - это твоя семья, мы и те, кто тебя ждет".

- А вторая вещь? - спросил я.

"Твой долг перед твоими братьями, нами и теми, кто ждет тебя".

Он снова задал вопрос. Что он должен знать?

"У тебя нет национальности, это позади тебя. Ни у кого из нас нет страны. Мы отверженные. Томми был бы схвачен американцами или их марионетками и предстал бы перед военным трибуналом или фиктивным судом их марионеток, и он был бы казнен...

Фахд, если бы его арестовали здесь, был бы подвергнут пыткам со стороны полиции, затем доставлен на площадь в Эр-Рияде перед Центральной мечетью и обезглавлен. Я, если бы меня задержали, был бы доставлен самолетом в Каир, и если бы я выжил на допросе, меня бы повесили в тюрьме. И ты, ты был бы

... - Голос Хосни затих.

"Что бы со мной случилось?"

Ответа нет. Вопрос был проигнорирован. Египтянина охватил новый пыл. "Вы - драгоценность для нас. Мужчины отдадут свои жизни, чтобы ты жил... Разве этого недостаточно? В выбранное время вы вернетесь туда, откуда пришли, или в Америку. Ты будешь слугой своей семьи и своих братьев, и ты воскресишь память о себе. Ты нанесешь удар, на который способен только ты... Хватит.'

Глаза Хосни, как будто они причинили ему боль или разочаровали его, были закрыты.

Калеб отступил.

"Если бы только он пошел со мной", - всхлипывала она. "Если бы этот глупый педераст пошел со мной, с ним все было бы в порядке - но он этого не сделал. Ему было неинтересно.'

Ее поведение, гнев в нем, были предсказуемы для Барта. Он знал эту схему по дорожно-транспортным происшествиям в Торки и по тому времени, когда работал домашним врачом в Лондоне. Вспышка гнева Мелани Гарнетт была такой, какой он и ожидал. Если бы его вызвали раньше, сразу после того, как это произошло, он бы услышал испуганное описание взрыва бомбы под Land Rover Discovery.'

"Нет, его не интересовало это ожерелье. Он сказал, что мы экономили деньги, так и должно было быть. Мы здесь только из-за ипотеки -

Боже, по какой еще причине кто-то мог быть здесь? У него не хватило смелости сказать мне, что я не могу этого получить, поэтому он остался в "Дискавери".'

Самым ясным в сознании Барта был образ мужчины за рулем, высунувшего локоть в открытое окно, и клуб дыма от его сигареты. Она была более тусклым изображением, размытым за стеклом ювелирной лавки. Ему стало интересно, где сейчас дети - о, да, они, должно быть, у соседей, разложили конструктор Lego на кафельном полу. Вчера был бы ужас, сегодня был бы гнев, завтра - чувство вины. С гневом было легче справиться...

Даже если бы он остановился, выполнил свой долг врача, он не смог бы спасти этого человека.

"Он хотел накопить на ипотеку, чтобы мы могли жить где-нибудь шикарно, когда эти три года ада закончатся - где-нибудь вроде Биконсфилда или Чалфонтов. И это убило его. Будь он проклят! Я имею в виду, чего стоит полуподвал с тремя спальнями в Биконсфилде? Стоит того, чтобы за него убили?'

Пожилая женщина делила диван с Мелани Гарнетт, вдовой.

Она была бы многолетним матриархом общества экспатриантов и знала свое дело. У нее все было хорошо, она успокаивающе подставила плечо для прослушивания и не перебивала... Энн бы перебила. Энн никогда не умела держать рот на замке. Барт осмотрел ее. Он бормотал короткие вопросы, не для того, чтобы успокоить ее, а чтобы выкачать из нее информацию. Что она видела? Что она слышала? Были ли какие-либо угрозы? Ничего, ничего и нет - ничего не видел, ничего не слышал, никаких угроз. Это был бы негативный отзыв для Броутона, но он задал вопросы. Пока он измерял ее пульс и сердцебиение, он огляделся вокруг. Обстановка была скудной, декорации минимальными; ощущение дома отсутствовало, за исключением кучи игрушек в углу и детских книг на столе. Он искал признаки знакомой аферы экспатриантов, продажи алкоголя в ботинках. Тогда была бы ослепительная роскошь, но не было никакой... Энн просто купила бы окровавленное ожерелье, списала бы деньги с его карты, и первое, что он узнал бы о нем, было, когда она его надела. Он мог бы обвинить во всем Энн. Размер ипотеки, масштаб овердрафта, плата за частную школу, которую дети должны были отправляйся в, два отпуска за границей в год, и все лекарства, на которые он опустился, были направлены на Энн... Его мать пришла на свадьбу, ведя себя едва ли вежливо, но его отец - нет. Его мать сказала ему, театральным шепотом в сторонке, на протяжении всего приема, что Энн была заурядной и неподходящей, а ее родственники были откровенно вульгарными - и, слава Богу, Гермиона Бартоломью не прожила достаточно долго, чтобы прокричать ему, что она была права. В Королевстве все смерти экспатриантов от бомб или пуль списывали на алкогольные войны за территорию; эта была бы такой же, но Барт знал лучше.

Он прописал диазепам, максимум десять миллиграммов в день, две таблетки. Он достал из своей открытой сумки бутылку и отсчитал, что ее хватит на три дня. Под профессиональной внешностью он должен был испытывать серьезную симпатию к Мелани Гарнетт. Что она сделала, чтобы заслужить встречу с террористом? Она была ни в чем не виновата. Он был почти шокирован своей реакцией, настолько близок к тому, чтобы быть пристыженным, насколько это было возможно для него. Он положил таблетки в конверт и нацарапал дозировку на этикетке.

"Я действительно хотела это ожерелье - хотеть его не было преступлением. Если бы он пошел со мной... если бы он пошел со мной, просто чтобы присмотреть за детьми. Он не пошел со мной, дети спорили, и он мертв. Что я в нем ненавижу, последний раз, когда я его видел, по-настоящему видел, у него было каменное лицо и он доставал сигареты. Не поцелуй, не "люблю тебя", не объятия, а кислый вид. Это последний раз, когда я его видел, черт бы его побрал.'

По его мнению, восстание в Королевстве было живым, и скоро, моли Бога, все это вонючее здание рухнет. Барт всегда был хорош в заучивании реплик, но, с другой стороны, его талантом было играть роль - роль лжеца. Несмотря на рыдающую от гнева вдову, он смог мысленно процитировать, прекрасно запомнив: "Меня зовут Озимандиас, царь царей: / Взгляните на мои творения, могущественные, и отчаивайтесь!" Башни из стекла и бетона, аэропорты и роскошные отели, широкие автомагистрали и люди с таким ошеломляющим высокомерием плавали на нефти, и здание рушилось. Бомба здесь и стрельба там, работа на палача на площади Чоп-Чоп, дрожь страха, проникающая во дворцы. Каждый раз, когда он читал или слышал о зверстве, Барта охватывало легкое волнение. "Вокруг распада / этого колоссального обломка, бескрайнего и голого, / Далеко простираются одинокие и ровные пески". Он надеялся, черт возьми, что все еще будет там, чтобы увидеть, как распад приносит плоды, сможет учуять его.

"Его мать вылетает сегодня вечером. Что я собираюсь ей сказать? Если бы ее драгоценный сын не был так чертовски груб со мной, своей женой, он был бы все еще жив. Должен ли я сказать ей это?'

Завтра вдове будет еще хуже. Рядом с ней была бы его мать, которая организовывала бы ее, и у нее была бы своя вина. Синдром посттравматического стресса распял бы ее чувством вины. Если бы она не хотела заполучить окровавленное ожерелье, ее муж был бы жив, у ее детей был бы отец. Чувство вины вихрем закружилось бы в ее голове - бедная маленькая корова. Энн никогда не чувствовала вины, даже когда поставила его на колени. Он пошел на кухню, где съежилась горничная, налил стакан воды и отнес его обратно в комнату. Матриарх положила таблетку в рот Мелани Гарнетт, затем дала ей стакан.

Барт подождал, пока она успокоится, затем ушел. Там, в лагере, за которым следили соседи, частичка независимости покинула его.

Он пошел к своей машине, готовясь к тому, что скажет Эдди Броутону. Он боялся Броутона и знал это. Он плюхнулся на заднее сиденье машины, и водитель увез его. Он был податлив, как замазка, и он не знал пути к бегству, никакой тропинки, которая могла бы освободить его.

Он был взбешен, но его опыт последних лет научил Эдди Броутона скрывать ярость. Если бы он выкрикнул оскорбление в адрес оманского полицейского, он бы потерял его.

Его отвезли примерно на сотню километров к западу от столицы в Ад-Дари, торговый город по пути в глубь страны. Он должен был быть в полицейском участке, в комнате для допросов. Вместо этого он дрожал - от гнева и от холода - в холодильной камере больничного морга. Британский сотрудник в Маскате был зеленым, ему настолько не хватало опыта работы с Секретной разведывательной службой, что Броутон, услышав об аресте, вылетел из Эр-Рияда первым попавшимся рейсом.

Человек, которого он должен был допрашивать со смаком и энергией, теперь был трупом, застывшим намертво. Смерть наступила в приступе боли, который сохранила холодильная установка. Санитары даже не закрыли мужчине глаза, которые были широко раскрыты и пристально смотрели.

"Остановка сердца, мы ничего не могли поделать", - нараспев произнес оманец.

Да, черт возьми, так и было. Его могли должным образом обыскать при аресте, в камере были головорезы, а руки скованы за спиной.

Вскрытие состоится завтра, - произнес сотрудник нараспев, как будто думал, что это его неудача. "Не знаю, что они найдут".

Броутон мог бы составить список ядов, подходящих для самостоятельного применения, которые действовали быстро, но причиняли боль, пока выполняли свою работу.

Он отвернулся. Ему больше не нужно было смотреть вниз на тележку и тело. Мужчине было под пятьдесят или, возможно, начало шестидесяти, но его возраст будет подтвержден за чашечкой кофе в кабинете полицейского. Его имя и род занятий имели первостепенное значение, особенно род занятий, из-за которого Броутон поспешил покинуть самолет. Последним, что он увидел при виде этого человека, были его толстые пальцы и ширина двух золотых колец, по одному на каждой руке, над которыми выпирала плоть.

Они шли по коридору к кабинету.

"Это был слух, мистер Броутон, основанный на полученной нами информации.

Мы немедленно отреагировали на это", - сказал полицейский, заискивающий и пристыженный. "Мы слышали, что этот известный хавалдар несколько дней назад отправился в путешествие по стране. Он был богатым человеком, известным в своей профессии, и он отправился туда, где есть только бедность. Мы сказали, и я обсуждал это с вашим молодым коллегой, что он должен быть немедленно арестован.'

Сотрудник вздрогнул, потому что теперь вина была общей...

Броутон понял. Западные члены Целевой группы по финансовым мероприятиям регулярно и предсказуемо выбирали государства Персидского залива мишенью для перемещения денег, которые шли на пользу "Аль-Каиде". Был жест действия, и это действие привело к катастрофе. Система hazval была кошмаром, деньги перемещались без бумажных или электронных следов. И не понадобились большие суммы - инвестиции в 350 000 долларов, разумно потраченные на уроки пилотирования, тренажеры и дешевые мотели, обошлись бы американцам в 200 миллиардов долларов на восстановление башен-близнецов и экономические потери после угонов самолетов. Что требовалось , так это деньги, чтобы следовать, выслеживать. Проникновение в сети "хавал" было самым важным приоритетом, который существовал в жизни Эдди Броутона - и этот человек был мертв, ублюдок был трупом. Вина была доказана. Человек, который принял таблетку после всего лишь беглого допроса, был человеком, скрывающим большую тайну, человеком, который скорее умер бы, чем подвергся углубленному допросу.

"Я уверен, что вы поступили правильно", - сказал Броутон без всякого милосердия.

Конечно, можно было бы поработать с записями мобильных и стационарных телефонов, но он сомневался, что они покажут что-нибудь, кроме несущественных сделок.

Они сидели. Первый кофе был налит в чашечку-наперсток. Он почувствовал, как в сотруднике нарастает нервная энергия. Они говорили о связях хавалдара, о его связях, они взломали его специальный файл филиала... Прошел почти час, прежде чем энергия сотрудника вырвалась наружу.

"Есть еще кое-что, что вам следует знать, мистер Броутон. Недавно сюда прибыл вертолет ВМС США с эвакуацией пострадавших. Члену экипажа требовались удобства, которых у них не было на борту авианосца. Я встретил штурмана с вертолета. Он только что рассказал глупую историю - мы говорили о контрабанде. Вы знаете, сигареты отправляются отсюда в иранские рыбацкие деревни на быстроходных катерах. Может быть, это была не такая уж большая история.'

"Ну, если это "глупо", покороче, пожалуйста".

"Да, конечно. Штурман объяснил, как они регулярно отслеживают скоростные катера, держат их на радаре - из-за нападений смертников.

Они следовали за этим строем, когда он распался. Один быстроходный катер отделился от основной группы и взял курс, который должен был подвести его вплотную к авианосцу. Вертолет штурмана был приведен в состояние готовности к немедленному вмешательству. Все было вооружено, ракеты готовы к стрельбе. Им не нужно было убегать. Единственный скоростной катер направился прочь, и они проследили за ним. Он направился прямо к побережью Омана, затем вверх по береговой линии и присоединился к остальным. На обратном пути их было столько же, сколько и в первоначальном составе. Я это объяснял? Ну, это было за день до того, как слухи отправили ростовщика за границу, где у него не было ничего, что мы могли бы идентифицировать. Я подумал, тебе следует знать.'

Броутон не поблагодарил его, не похвалил его. Он скрывал участившийся пульс в своем сердце.

Он попросил карту. Это было разложено по столу. Он спросил, где скоростной катер из Ирана врезался в побережье Омана, и он нарисовал крестик в этом месте карандашом. Затем он спросил, куда, по слухам, занесло хавалдаров в глубь страны, и он сделал вторую пометку. Не могли бы они, пожалуйста, принести ему линейку? Когда ему дали линейку, Броутон провел линию, которая соединила побережье и дорожную развязку, продолжил линию и проследил ее прямо до границы с Саудовской Аравией.

Он был в хорошем настроении. Труп и разочарования были забыты. Он сказал полицейскому и его сотруднику, чего он хотел с утра, и в какое время им следует уйти. В уединении своего гостиничного номера Броутон мог позволить себе большую выпивку, чертовски уверен, он изучал карту и мечтал о том, что скажет ему линия.

Гид, Рашид, задавал ускоренный темп. Калеб думал, когда они подошли к стене дюн, возвышающейся перед ними, почти отвесному склону, что они остановятся там на ночь. Солнце стояло низко, полумрак был коварным. Рашид тихо, но жестко отдавал свои приказы. Его сын надулся, но подчинился. Только Томми был исключением, но только на этот один вечер. Верблюды были разгружены. С них сняли бурдюки с водой и ящики. Двигаясь по двое за раз, Рашид вел верблюдов вверх по почти вертикальному склону, их копыта брыкались в поисках опоры, но не находили ее, а Томми карабкался за ним на четвереньках.

Фахд нес бурдюки с водой. Хосни боролся с пакетами с едой.

По очереди Калеб и мальчик забирали коробки. С помощью веревок они дотащили их до гребня дюны, хватали ртом воздух, были встречены сердитым взглядом Рашида и вернулись вниз за добавкой. От Рашида не было ободрения, только презрение на его тонких бескровных губах.

Калеб трижды поднимал коробку на гребень, затем съезжал обратно вниз по склону. Когда он был там в последний раз, у подножия дюны больше не было коробок, но Хосни был там с двумя последними пакетами с едой.

Он не думал, что Хосни видел его, пока тот не оказался рядом с ним. Калеб повесил на плечо последние две сумки и, схватив руку Хосни, положил ее на пояс его одежды и почувствовал, как напряглись пальцы.

Они поднялись вместе - это была семья, они были братьями. Он не сделал бы этого ради Фахда или Томми, только ради египтянина.

Дважды, на последнем подъеме, песок с дюны каскадом уходил у него из-под ног, и он падал назад, врезался в Хосни и сбил его с ног. Дважды он поднимался, каждый раз осознавая, что пальцы все еще сжимают его ремень, и они поднимались обратно. Он отвел Хосни на горный хребет.

Он упал, и Хосни рухнул рядом с ним. Оставалась всего четверть солнца, и пустыня, темнея, простиралась под ними, внизу, у подножия более пологого склона дюны, Томми держал спутанные поводья верблюдов, а Рашид грузил коробки им на спины.

Они начали спускаться.

Рашид, опять же, задавал темп.

Мальчик, Гаффур, был рядом с Калебом. Калеб шел, мертвый, ничего не видя. Он не знал, откуда у мальчика взялся веселый смех.

"Смотри, смотри".

Мальчик схватил его за рукав, потянул за него, привлекая внимание, затем указал.

В тридцати ярдах от того места, где они шли, слева от себя Калеб увидел причудливо очерченные белые фигуры. В полумраке он не мог их опознать, но мальчик потянул его за руку и увел с тропы, оставленной копытами верблюдов.

"Ты видишь их? Да, ты знаешь.'

Он мог разглядеть позвоночники, черепа и грудные клетки, наполовину занесенные песком. Кости ног были покрыты там, где их занесло песком, но четыре набора костей были чистыми. На грудных клетках лежали сплющенные пустые шкуры того же размера, что и те, в которых хранилась вода, которую Фахд нес на дюну. Черная кожа шкур лежала на белизне костей.

"Найдем ли мы кости тех людей?"

'Нет. ' Калеб высвободился из рук мальчика.

"Если верблюды погибли, погибли и люди - разве вы не хотите их найти?"

"Нет", - буркнул Калеб через плечо.

"После того, как верблюды сдохли, люди допили свою воду.

Сначала они надеялись, что их найдет другой путешественник.

Но когда вода закончилась, а путешественник не появился, жажда уничтожила бы их, и они попытались бы уйти. Их кости будут где-то здесь.'

Вопреки своему инстинкту, Калеб обернулся. Темнота надвигалась быстро, но кости были подсвечены.

Он услышал свой собственный голос, хриплый, встревоженный. "У нас достаточно воды?"

"Только Бог знает".

Они поспешили догнать его; свет небольшого костра помог им ориентироваться, когда они больше не могли видеть след верблюдов. Калеб чувствовал боль в каждом суставе своего тела. Он опустился на землю. Ему передали воду, его отмеренную долю. Он выпил ее до последней капли, затем провел языком по стенкам кружки. Он представил себе путешественников, которые допили свою воду и на которых светило солнце. Каждый сустав его тела был полон боли.

Он ждал, когда его накормят, съежившись у огня, на котором готовился хлеб, и почувствовал, как его пробирает холод.

Глава седьмая

Жара высасывала жизнь, энергию из Калеба. Солнце было еще не высоко, но все еще обжигало его. Рашид не допускал слабости, не предлагал никакой поддержки, никаких заверений, но он замедлил темп. Даже Гаффур утратил жизнерадостность и держался поближе к отцу. Верблюды тащились дальше, но пружинистость в их походке исчезла.

Томми предпочитал идти в тени верблюда, а не ехать верхом и быть незащищенным от солнца.

Час назад они прошли мимо небольшого квадрата запекшегося черного песка

- там, где предыдущие путешественники развели костер, - но не было следов копыт или подков, никаких признаков того, когда они были здесь, неделю или год назад.

Калеба вырвало, и головокружение заставило его вцепиться в ремни, удерживающие коробки на боку верблюда. Он думал, что упадет.

Он был обратным маркером. Если бы он пал, узнал бы кто-нибудь из них?

Неужели они пойдут дальше и не поймут, что он пал? Они не оглядывались назад. Верблюды не закричали бы, если бы он упал. По крайней мере, еще два часа до остановки для молитвы зур. Каждый шаг был тяжелее, каждый шажок чуть короче. Восходящее солнце возвышалось над ним.

Внезапно его подняли.

Вокруг его глаз запекся песок, твердый, как бетон, от слез, но он видел это.

Слева от него, на одном уровне с ним, было зеленое пятно. Перед ним предстала живая, сочная, влажная зелень. Казалось, это взывало к Калебу. Если бы он отпустил ремень, пошел по песку, пошел слева от борющейся колонны, продолжал идти, тогда зелень и прохлада были бы ближе. Он услышал журчание падающей воды, почувствовал ее запах и увидел, как колышутся ветви, тяжелые и склоненные листьями...

Это был не Афганистан. В своем воображении он видел прыгающие, танцующие картинки. Он схватился за ремень, и его голова покатилась. Зелень парка и крики детей, пинающих мяч, фонтан из старого камня, где вода по спирали поднималась вверх, а затем падала обратно в бассейн, наполненный обломками пакетов из-под картофельных чипсов и... Калеб схватил пластиковый браслет, сжал его так крепко, что его пальцам стало больно от давления на его края. Сжимая браслет, он закрыл глаза, и корка песка уколола их. Он закрылся от этого. Там был парк с зеленой травой, где дети играли в футбол под дождем; там был фонтан в честь старой королевы, на голову и корону которой гадили голуби, и вода из фонтана стекала в грязную лужу. Он уничтожил это. Только когда воспоминание о парке и фонтане исчезло, Калеб ослабил хватку на браслете и открыл глаза.

Он пошел дальше.

Мираж был разрушен, бред был побежден, память умерла.

Он заставил себя шагать вперед, быстрее и дольше. Они бы вернулись за ним, если бы он пал. Они были там из-за него, из-за его важности.

Колонна растянулась впереди, и он последовал за ней. Он думал, что увидел свою слабость, и это зрелище причинило ему боль.

"Извините, мэм, но я не могу вас впустить".

Бар был напротив входа, и мужчина стоял перед ним.

Он выглядел так, как будто его решение было принято. Бет высунулась из открытого окна своего автомобиля и одарила его милой улыбкой, той, которая обычно открывает двери или калитки, поднимает решетки.

"Это всего лишь посылка, которую я обещал привезти для Лиззи-Джо".

Мужчина стоял перед баром, скрестив руки на груди.

Она могла видеть выпуклость у него под жилетом. Маленький самолет, выкрашенный в белый цвет, часом ранее скользил по взлетно-посадочной полосе, затем поднялся в воздух.

Он медленно поднимался и направился к Руб-эль-Хали.

Поднималась жара, и она потеряла ее за дюнами, в дымке.

Мужчина сказал с нарочитой и неискренней вежливостью: "Тогда я позабочусь, чтобы она получила это, мэм".

Она упорствовала. "Это займет всего минуту. Я был бы признателен, если бы вы сказали ей, что я здесь.'

"Не могу сделать, мэм. Но, будьте уверены, она получит это, посылку.'

Он подошел к ее окну и протянул руку. Она, черт возьми, конечно, хотела осмотреть это место, услышать о нем. Планку не собирались поднимать. Женщину, Лиззи-Джо, не собирались увольнять с какой бы работы она ни работала. Мужчина не собирался меняться. Сочетание колючей проволоки, комплекса в конце взлетно-посадочной полосы, самолета, который летал без пилотов, и выпуклости под мышкой мужчины - все это пощекотало ее воображение - ладно, к черту все это. Она схватила пластиковый пакет и выбросила его в окно. Он взял его, вежливо кивнул и повернулся к ней спиной, как будто она была настолько незначительной в распорядке его дня, что он уже забыл о ней.

Он снова опустился на свой стул, и то, как он сидел, стул откинут назад, выпуклость была узнаваема безошибочно. У его ног стояла спортивная сумка, которая, по ее мнению, была достаточно длинной, чтобы вместить винтовку со сложенным прикладом. Она завела двигатель, выполнила самый крутой из быстрых трехочковых разворотов.

Она наскребла грязное облако шинами. В боковом зеркале она увидела, как его скрывает облако. Она сделала паузу, прежде чем отстраниться. Он появился из облака на своем стуле и не вытер лицо и не проклял ее - он просто проигнорировал ее. Она уехала.

Вернувшись в свое бунгало, она начала собирать то, что ей могло понадобиться.

Из спальни, стоя на цыпочках у окна, она могла разглядеть отдаленный комплекс. Раздражение росло. Она должна была быть полностью сосредоточена на путешествии, в которое она отправлялась.

Все остальное должно было вылететь у нее из головы. Если бы путешественница-бедуинка сказала правду, узнала камни и стекло, указала ей правильное направление и ориентиры, на следующий день она шла бы по полю выброса, где раньше не ступала нога ни мужчины, ни женщины. У нее был список одежды и снаряжения, которые должны были гарантировать ей выживание. Если описание бедуином масштабов того, что он нашел, было правильным, если единственный камень и кусок черного стекла, которые он принес ей, были образцами большей рассеянной массы, тогда статья, которую заместитель губернатора поручил ей написать, сделает ее ученым доказанной ценности.

Бет могла, конечно, отправиться в пески с эскортом

- водители, повар, слуги, чтобы разбить ее палатку, и охрана - но эскорт убил бы восторг одиночества.

Слишком много раз Бет отрывалась от своего контрольного списка, бросала лист бумаги на кровать, возвращалась к окну, вытягивалась и вглядывалась в смутные очертания далеких верхушек палаток. И солнце палило в маленький внутренний дворик ее бунгало за окном и на крышу ее "Лендровера", и ни один ветер не шелестел листьями пальм.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Когда заключенный был на полпути по коридору, Калеб узнал его.

Прошло шесть дней с тех пор, как их, закованных в кандалы и с завязанными глазами, вытащили из клеток в рентгеновском центре, погрузили в автобусы и отвезли в новый лагерь. Их провели по новым коридорам, они почувствовали запах нового бетона и новой проволоки, и они были ближе к морю. Когда цепи были сняты и с глаз снята повязка, Калеб изучил новую клетку. Под высоким решетчатым окном, через которое дул морской ветер, был таз с проточной водой, а рядом с ним приземистый унитаз с краном для смыва.

Здесь не было ничего временного. Они были из переделанных грузовых контейнеров, и эти блоки были построены на века.

Он знал этого человека.

Он видел эмирского генерала всего один раз. Окруженный своими телохранителями, генерал-эмир посетил второй тренировочный лагерь, чтобы посмотреть, как новобранцы проходят курс assatdt с боевой стрельбой. Этот человек, с худым, изголодавшимся телом и глазами, которые никогда не отдыхали, был слева от генерала эмира. Он снова увидел этого человека через неделю после начала бомбардировок. Калеб и другие из бригады 055 охраняли контрольно-пропускной пункт, и через него проехала колонна пикапов. Боковые задние окна третьего пикапа были занавешены, но конвой остановился, и чеченец забрался в него. Телохранитель стоял сзади, а на крыше кабины был установлен пулемет. Они обменялись репликами, Калеб и телохранитель, ничего не сказали, затем чеченец вышел из пикапа, и конвой двинулся дальше.

Клетка рядом с клеткой Калеба была не заперта. Там было на два охранника больше, чем обычно сопровождают заключенного. Телохранитель был брошен внутри. На Рентген их перемещали каждые четырнадцать дней и помещали в клетки, где по обе стороны от них были незнакомцы. Калеб понял: они не позволили отношениям завязаться. Охранники вошли вслед за ним, и двое из них угрожающе держали дубинки, когда с заключенного снимали цепи. Казалось, они ожидали, что он будет сражаться, казалось, хотели, чтобы он это сделал. Этот человек не дал им никакого оправдания. Они бросили его. Калеб думал, что они пошли неохотно, обманутые.

Он чувствовал, что это был статусный узник.

Охранники теперь проходили по коридору каждые две минуты. До прибытия телохранителя это происходило каждые десять или двенадцать. Но все в них было предсказуемо. Калеб сидел, прислонившись к стене, а телохранитель лежал на его кровати, оба молчали и игнорировали друг друга, пока не настало время молитвы. Охранники не проходили по коридорам во время молитвы, не шпионили за ними. Когда по новым громкоговорителям Delta раздался звонок, телохранитель опустился на колени и повернулся лицом в направлении iv, где, как им сказали, находился Святой город, прижав рукав рубашки к проводу. Калеб подошел совсем близко. Они оба стояли на коленях. Их слова были произнесены тихо, но не были словами Священной Книги.

"Откуда ты пришел?"

Голова телохранителя не повернулась. "Из того, что они называют "кулером", из изоляционной камеры. Я разговариваю с братом, подбадриваю его, затем возвращаюсь к холодильнику.

Через несколько дней меня забирают из холодильника и сажают в другую клетку.

Я говорю еще что-то ободряющее, затем возвращаюсь к холодильнику. Если я останусь в одной клетке, я могу лишить себя шанса обрести брата.'

"Шанс на что?"

"Свободы. Они знают, кто я такой. Я - приз для них. Кто ты такой?'

"Я был в тренировочном лагере, я видел тебя. Я также видел вас на дорожной проверке, которую мы устроили за пределами Кабула. Мы поговорили.'

"С ракетной установкой, у блока. На штурмовых курсах в лагере.

Каждый раз о тебе говорили... Что они знают о тебе?'

"Я водитель такси".

"Кто может донести на тебя?"

Калеб пробормотал: "Все мужчины, с которыми я был, и чеченец, были убиты, когда меня захватили американцы. Когда меня допрашивают, я говорю им, что я единственный выжил, я водитель такси. Я не верю, что они знают обо мне что-то еще.'

"А ты сильный?"

Не пытаюсь быть.'

Калебу пришлось напрячься, чтобы расслышать телохранителя. "Дай обещание за меня".

"Что я могу обещать?"

"Если тебя когда-нибудь освободят, ты никогда не забудешь. Ты помнишь своих братьев. Вы помните мучеников. Ты помнишь зло крестоносцев.'

"Я обещаю, что никогда не забуду, всегда буду помнить".

В этом человеке было великое спокойствие. Он был худым, без доминирующего роста, и его лицо было ничем не примечательным, но его глаза горели.

"И ты будешь сражаться. Какие бы барьеры ни стояли перед вами, вы их преодолеете. Ты пройдешь сквозь огонь. Ты будешь сражаться.'

Молитвы закончились. Охранники протопали по коридору. Телохранитель больше ничего не сказал, Калеб тоже, и они сидели так далеко друг от друга, как позволяли границы клетки. Когда принесли еду, когда москиты с жужжанием приблизились к потолочным лампам, когда дверь клетки телохранителя была открыта, он набросился со своим дурачком и зацепил колено охранника, несущего его поднос с тележки, рассыпав еду. Подошли еще охранники. Дважды его били дубинкой, завязывали глаза, а затем утаскивали.

Калеб почувствовал новую силу. Он больше не был напуган. Он был закален, ожесточен этой встречей. Он был водителем такси, но он дал свое обещание.

Это произошло быстро, без предупреждения.

Тишина, затем повышенные задыхающиеся и измученные голоса.

Калеб соскреб корку песка с глаз. Саудовец Фахд, высоко поднявшись в седле, ударил ногой по плечу Томми, сбив его с ног. Когда Томми снова встал, Фахд развернул верблюда так, чтобы тот мог вернуться и снова ударить; он целился в голову Томми, но промахнулся; от усилия тот чуть не выпал из седла. Томми схватил его за ногу и пытался стащить вниз, но он ослабил хватку и откинулся назад.

Сверкнуло лезвие.

Нож был у Томми. Фахд смотрел это. Томми придвинулся ближе, подняв нож, готовый нанести удар.

Гид, Рашид, появился из-за спины Томми и со скоростью змеиного удара схватил руку Томми с ножом, удержал ее, затем заломил за спину Томми, пока лицо мужчины не скривилось от боли. Нож был извлечен. Когда он падал, Томми нанес ответный удар свободной рукой и попал Рашиду в верхнюю часть щеки. Рука была вывернута сильнее, и Томми упал на песок. Рашид наклонился, чтобы поднять нож, взял под уздцы верблюда Фахда и повел его в начало колонны. Шествие возобновилось.

Мальчик был рядом с Калебом. "Ты понимаешь?"

"Что я должен понять?"

Лицо мальчика сморщилось, как будто от муки. "Он ударил моего отца. Он ударил моего отца. Потому что он ударил моего отца, он мертв. Ничто другое не возможно.'

"Но твой отец ушел, он не убивал его".

"Он сделает это по своему собственному выбору. Это было худшим оскорблением - ударить моего отца.'

Калеб жестко задал вопрос: "Из-за чего они подрались?"

Мальчик сказал: "Один назвал другого убийцей правоверных.

Другой назвал первого трусом и дураком. Это то, что они сказали, и теперь другой осужден.'

Калеб оттолкнул мальчика, мягко, но с усталой твердостью. Он думал, что смерть теперь тащится с ними. Его гнев расцвел. Там, где они путешествовали, не было маяка надежды. Жизнь не существовала, не могла существовать. Солнце сожгло и раздавило их. Аргумент привел безумие. Невозможные трудности придавили их, и теперь на их плечи легло новое бремя спора, и один из них был осужден.

Он мог бы взвыть от гнева.

Чаще всего на обед Джеда Дитриха подавали багет в упаковке, тунец с майонезом и банку кока-колы в его офисе. Он воспользовался перерывом в полдень, чтобы записать оценку утреннего допроса - все меньше замечаний казалось уместным - и подготовиться к дневному заседанию. Министр обороны назвал людей, которых он допрашивал, "закоренелыми, хорошо обученными террористами"; генеральный прокурор сказал, что они были "исключительно опасны". Но ни секретарь, ни адвокат не присутствовали при разговоре с Джедом. В "Дельте" было шестьсот заключенных, и, возможно, сотня из них были "закоренелыми" и "опасными", и Бюро и Агентство позаботились о них. Джед никогда их не видел.

Он снял обертку со своего багета, осушил банку, смахнул крошки со стола. Когда минутная стрелка поднялась до часовой, раздался стук в дверь, как по сигналу.

Привели заключенного.

Джед сомневался, что он вообще был "пехотинцем". Одному Богу известно, какие вопросы он найдет, чтобы задать этому человеку. В досье говорилось, что заключенный был родом из маленького городка в английских центральных графствах, имел бенгальское этническое происхождение, был одним из пяти процентов тех, кому врач "Дельта" прописал антидепрессивные препараты, изучал арабский язык и Коран в религиозной школе по дороге из Пешавара и попал в сеть, был передан людьми из пакистанской разведки, которые, вероятно, посчитали, что им нужно проявить желание и заполнить квоту. Если бы Джед, рыбак, вытащил этого из озера в Висконсине, он не стал бы утруждать себя фотографией или весами, выбросил бы его обратно - он никогда не был в Англии, ничего не знал о "Срединных землях".

Джед был осведомлен о растущем волнении общественного мнения за пределами Штатов, которые требовали либо предъявления уголовных обвинений заключенным, либо их освобождения. Он также знал, что суды на родине не заявляли о своей юрисдикции в отношении лагеря Дельта. Это было не его дело, у него не было своего мнения. Если бы он вышел из своей комнаты на обед и обсудил это с рядовыми, он обнаружил бы полное безразличие. Люди из Агентства и Бюро хотели, чтобы все заключенные до единого были заперты навечно. Сотрудники Красного Креста, если бы они когда-нибудь признались в своих истинных чувствах, осудили бы Дельту, раскритиковали бы концепцию лагеря, но он не пошел на обед.

Никого из британцев раньше не приводили в комнату Джеда.

В случае с британским пленным, по крайней мере, переводчик не требовался. Переводчики уничтожили шанс следователя продемонстрировать свои навыки.

Мужчина прошаркал в дверь. Ну, не мужчина - скорее мальчик. В досье говорилось, что ему было двадцать три года. Ему было бы двадцать, когда он попал в плен, его двадцать первый день рождения был бы в камере Гуантанамо... Джед думал о нем как о мальчике.

Цепи были сняты, и охранники отступили. Мужчина сел. Он положил руки на крышку стола - согласно приказу, руки заключенного должны быть видны все время, когда с него снимают кандалы. Руки дрожали. Джед предположил, что они были бы потрясены сильнее, если бы не антидепрессанты... Боже, был ли этот парень, классифицированный как "участник незаконных вооруженных действий", настоящим врагом?

Он повторил то, о чем спрашивали этого человека на предыдущих допросах. Почему он отправился в Пакистан? Кого он встретил в Пакистане? Чему его научили в Пакистане? Кто финансировал его учебу в Пакистане? Проходил ли он когда-либо военную подготовку? Был ли он когда-нибудь в Афганистане? Ответы были те же, слово в слово, как и на каждом допросе. Перед ним лежали протоколы допросов, и страницы были подписаны допрашивающими. Иногда Джед пропускал ответы мимо ушей; иногда он перебивал, и тон его был жестоким; иногда он улыбался и смягчал свой голос, задавая вопрос; иногда он повторял дважды. Поскольку мальчик отрицал, что когда-либо был в Афганистане, он вернулся к финансированию исследований. Джед так и не раскусил его, в рассказе нет расхождений, но в глубине его сознания зрела мысль.

Он не мог определить, откуда это взялось. Кого он встретил в Пакистане? Проходил ли он когда-либо военную подготовку? Он почувствовал укол узнавания.

Джед сделал паузу. Он собрался с мыслями. Они были мякиной, мешаниной. Большая часть его внимания была сосредоточена на вопросах, которые он задавал, немного это касалось его семьи и прошедшей недели.

Он отсекал плевелы.

Целую минуту он сидел молча. Он наблюдал, как корчатся пальцы, как прерывается дыхание, и позволил своему инстинкту управлять.

Голос Джеда был мягким, он говорил по-английски. "Друг, ты говоришь на пушту?"

Лица двух охранников были бесстрастны. Он использовал слово

"друг". Охранники говорили об этом позже. Охранники ненавидели заключенных. Охранники знали, что любое братание с заключенными запрещено, что приведет к побегу, если их ботинки не коснутся асфальта. Охранникам было известно, что бригадный генерал, командующий лагерем Дельта, был в срочном порядке уволен и что "источники в министерстве обороны" утверждали, что он был слишком "мягок" с режимом, который он приказал. В Дельте с разрешения бригадного генерала были вывешены таблички, напечатанные МККК, информирующие заключенных об их правах. Когда бригадный генерал посетил камеры заключенных, он приветствовал их по-арабски: "Мир вам". Он был уволен... но следователь имел право называть заключенного "другом".

Мужчина напротив за столом, "друг", кивнул.

По-английски, потому что Джед не говорил на этом языке: "Это будет хороший пушту или только немного пушту?"

"Я могу говорить на урду..."

- Нет, нет. - Джед наклонился вперед. "Ты говоришь на пушту?"

"Немного, совсем немного, в колледже были афганцы. Я...'

Джед жестом показал рукой, что ответа достаточно. Он воспользовался своим настольным телефоном, чтобы позвонить в центральный офис. Он потребовал немедленного присутствия переводчика с пушту. Были сомнения относительно того, был ли он доступен. Он не повысил голос, но в нем прозвучало достаточно угрозы для клерка. Он опустил "просьбу", заменив ее "требованием": переводчика с пушту к нему в комнату немедленно - не завтра, не через полчаса. В ящике на его стороне стола включился магнитофон, и в стол были встроены микрофоны, с его стороны и со стороны заключенного. Он выдвинул ящик и остановил пленку. Он ждал. В комнате повисла тишина. Мужчина напротив сидел прямо и неподвижно, если не считать движения его рук.

Джед быстрыми каракулями от длинного почерка записал ответы, которые запомнил. Ответы были не дословными, а такими, какими он их запомнил. Десять минут спустя, когда переводчик вошел в комнату, он передал ему две страницы, теперь густо исписанные его почерком. Он попросил переводчика перевести их на бумаге на пушту. Снова воцарилось молчание, пока переводчик присаживался за стол и записывал перевод.

Он не мог быть уверен, куда это его заведет. Когда перевод был завершен, страницы на пушту были положены перед заключенным, и Джед включил магнитофон. Заключенного попросили прочитать вслух.

Его хозяин поставил Барта в конец очереди.

Они спустились в паддок, чтобы осмотреть участников первого забега, затем поднялись обратно на трибуну. Они устроили вечеринку из восьми человек и ждали начала пяти тридцати пяти в Эр-Рияде. Банкир написал книгу. Ни тотализатора, ни William Hill, ни букмекерской конторы на ходу, банкир записывал их небольшие ставки. Десять или двадцать риалов были пустяками. Никакие деньги не переходили бы из рук в руки на суде, никакие выигрыши или проигрыши не выплачивались бы публично, но вознаграждения и долги были бы улажены за ужином на вилле человека, занимающегося оборонными закупками.

Большая часть ряда мест перед Бартом была пуста, а ряд позади него был заполнен лишь частично. Не так, как в старые времена, до войны в Ираке: тогда вся трибуна была бы забита экспатриантами.

"Угроза терроризма" и "личная безопасность" были ключевыми фразами того времени. Остались только несгибаемые. У него не было бинокля, и, когда он смотрел вдоль трассы до старта, ему было трудно разглядеть рубашку с разрезом на четвертинки и кепку, которые он поддерживал, и он прислушивался к разговорам в ряду, простиравшемся от него. Здесь, по крайней мере, была возможна неосторожность.

"Что я говорю, так это то, что это место раскалывается. Я думаю, это смертельно.'

"Забери слуг, это новая дерзость. Я бы назвал это тупой наглостью.'

"Более важным является саудизация - это реальное слово? Ты знаешь, что я имею в виду. Они запихивают ленивых некомпетентных людей на работу, с которой те не могут справиться.'

"Я никогда не выхожу ночью, не сейчас, даже с водителем. Раньше это был самый безопасный город на земле, не больше.'

"Ужасно то, что случилось с юной Гарнетт - такая милая девушка, эта Мелани, прекрасные дети".

"Все это стало таким нечестным, коррумпированным. Этика здесь сейчас почти криминальная. Я... '

Они ушли, вдалеке виднелись маленькие фигурки лошадей и жокеев поменьше. Барт не мог разглядеть свою лошадь, и ему было чертовски все равно. Его пригласили не потому, что он особенно понравился хозяину: однажды он мог пригодиться для экстренного вызова поздно ночью.

Все это вернулось к Энн. Ему было интересно, где она, трахается ли она все еще с владельцем демонстрационного зала франшизы Saab, как там дети... Энн требовала частных школ, двух каникул в год, которые не были обязательными. Долги росли: нераспечатанные конверты с окончательными требованиями были завалены домом Торки, а платежи по ипотеке были просрочены. К 1995 году - да, он мог вспомнить дату ясно, как чертов кристалл - она начала насмехаться над тем, что у него не хватило смелости противостоять партнерам по практике и потребовать, чтобы они переложили на него частных пациентов. Он столкнулся с разорением, и он столкнулся с ее подстрекательством... Затем Барт ответил.

В апреле того же года он пришел к решению проблем. Джош, настоящий маленький проныра, был в кабинете для консультаций и посеял семя. Джош был пациентом Национальной службы здравоохранения, там ему залатали лицо после избиения. Джош был дилером. Джош оставил адрес в приюте для бездомных в неправильном конце города. У Джоша в заднем кармане была пачка банкнот, толстая пачка. Джош расплатился на месте, наложенным платежом ... и Барт доставил. Таблетки алкалоида морфия были валютой, за которую Джош расплачивался наличными, а также героином и кокаином.

Любому пациенту из книг Барта, который был неизлечимо болен, или любому пациенту с хронической болью из-за травмы спины, могли прописать таблетки морфина - и всегда, начиная с весны 1995 года, он прописывал big. Шкафы в ванных комнатах его пациентов ломились от бутылочек с таблетками морфия... И когда случалась смерть, или когда боль в спине ослабевала, он собирал то, что оставалось, и уносил это. У Джоша были оставшиеся таблетки, а наличные из пачки банкнот в заднем кармане Джоша к концу лета 1995 года начали уменьшать количество неоплаченных счетов. Так просто... Героин и кокаин использовались, чтобы незаметно помочь тем, кто был на своем пути, когда до конца жизни оставалось чуть больше двух недель. Родственники были благодарны за избавление их любимого человека от страданий. Барт назвал это смесью Бромптона: коктейль из джина или хереса с добавлением жидкого героина или порошкообразного кокаина; когда он подписывал свидетельство о смерти, и до того, как позвонили гробовщики, Барт убрал неиспользованные излишки. Партнерство с маленьким пронырой, ублюдком Джошем, могло бы длиться вечно - не каких-то восемнадцать месяцев, до катастрофы.

На скачках в Эр-Рияде не было билетика, который можно было бы порвать. Его предсказание оказалось верным: его лошадь последней пересекла рубеж. И снова разговор вдоль ряда кресел зашумел, как будто гонка была незначительным отвлечением от основного дела - сплетен и жалоб.

"Я действительно не знаю, должны ли мы все выйти, срезать и бежать. но что я думаю - там, дома, - никто не хочет нанимать банкира моего возраста.'

"Эта Аль-Каида, это раковая опухоль, и Ирак отвел взгляд от главного зала. Мы все теперь мишени, вот что я чувствую.'

"Если Королевство рухнет, мы окажемся в большой беде, настолько большой, насколько это возможно. Мы пакуем сумки, мы все готовы к отъезду, но если бы это случилось внезапно, без предупреждения, как бы мы добрались до аэропорта? Кто бы защитил нас? И можете ли вы представить, как вы отправляетесь в Хитроу всего лишь с чемоданом на каждого? Это при условии, что мы добрались до аэропорта.'

"Все это так несправедливо. Что ты думаешь, Барт?... Барт, я обращаюсь к тебе.' Жена банкира дернула его за руку, заглянула в лицо.

Он заставил себя отвлечься от мыслей о Джоше, таблетках, коктейле и Энн. "Разве не опаснее переходить дорогу в Эр-Рияде?"

"Это все, что вы можете сказать о ситуации с безопасностью?"

Он был ободрен. "Если хотите знать мое мнение, власть "Аль-Каиды" преувеличена".

"У тебя есть планы на быструю вылазку, Барт?"

Для выразительности Барт ударил сжатым кулаком по другой ладони. "Нет, не видел".

Это была ложь - конечно, у него был постоянно упакованный чемодан. Воспользуется ли он когда-нибудь этим - другой вопрос. Разрешил бы когда-нибудь Эдди Блади Броутон - создатель марионеток - использовать его? Ему некуда было идти без санкции Эдди чертова Броутона.

"У меня нет планов убегать. Угроза Аль-Каиды, вероятно, минимальна. Несколько фанатиков в пустыне или высоко в горах, жующих финики, страдающих амебной дизентерией. Я не оцениваю их, нет.'

Потрясенно замолчав, другие гости в ряду переминались с ноги на ногу и рассматривали свои гоночные карточки. Барт не думал ни о ком, кроме себя самого и Эдди Броутона.

Вмешалась жена ведущего: "Ну, хватит об этом. Я думаю, нам пора возвращаться в паддок.'

Навоз был высушен, иссушен.

Линия, проведенная на карте, хорошо послужила Эдди Броутону. В каждой деревне, расположенной рядом с линией, обозначенной карандашом, они останавливались, и Броутон оставался в машине, заставляя полицейского проходить между домами из сырцового кирпича. Рутинная работа привела их в последнюю деревню, затем к единственному изолированному зданию. Там были следы недавнего использования и костер, который был зажжен. Он сфотографировал интерьер, затем новый засов и новый замок на внутренней стороне двери.

Ни один пастух или скотовод не стал бы так тщательно заделывать окно, а затем разводить огонь внутри, или использовал бы новый замок и засов на двери сарая. Они пошли дальше, следуя карандашной линии на карте, используя все более неровные тропы.

Носок его башмака с акцентом почистил крышку навозного стула, который рассыпался в виде порошкообразной пыли. Но он работал носком, пока не обнажил нижнюю часть табурета, где все еще была сырость. Неделя, возможно, чуть больше, но не месяц. Судя по навозу, он решил, что более полудюжины, меньше дюжины верблюдов были там, ждали, испражнялись. Рядом с руслом реки были следы шин, но на грунтовой дороге; Броутон не смог бы сказать, были ли они недельной, месячной или полугодовой давности. Вдали, справа, виднелось скопление зданий, из которых вился дымок от готовящейся пищи, и были орошаемые поля. Это сообщество было бы сосредоточено на колодце. Полицейский был там и вернулся с опущенной головой, как будто ему было стыдно сообщать, что его вопросы наткнулись на стену молчания. Если бы ему дали время, если бы Броутон позволил полицейскому забрать двух пожилых мужчин из деревни и отвезти их в камеры в участке, расположенном дальше по дороге, вопросы все равно остались бы без ответов, поэтому он не разрешил этого. Стена молчания отрицала, что незнакомцы были там в течение последних нескольких дней. Соплеменники и фермеры, как подсказывал ему опыт их тяжелой жизни, не реагировали на причиняемую боль.

Медленно, не торопясь, Броутон огляделся вокруг. Его глаза были затенены темными очками, и он мог смотреть на землю, от которой отражалось солнце. Когда он был удовлетворен тем, что выпил, и не увидел ничего, что его заинтересовало, он повернулся и начал снова. Он искал ошибки, которые совершали люди. Выброшенная обертка, раздавленный наконечник сигаретного фильтра: люди, которые думали, что их меры предосторожности были тотальными, всегда совершали одну ошибку. Большая часть жизни Броутона была продиктована бумагой: бумага, скопившаяся на его столе, была выброшена шифровальными машинами и его компьютером. Из бумажной горы приходили подсказки к идентификации и значимости добычи, на которую он охотился, но очень редко. Он снова повернулся, посмотрел на возвышенность на правой стороне русла реки и увидел движение.

Рога шевельнулись, затем уши, голова, а затем козел исчез. выступ над правой стороной русла реки.

Броутон пристально посмотрел на уступ и увидел, что он ненадежно доходит до участка зеленой и желтой травы, и что целей было больше. По словам его отца, деда и двоюродного деда, лучшая работа офицера разведки заключалась в наблюдении с близкого расстояния

- возможно, они не сочли его подходящим для того, чтобы последовать за ними, не думали, что он сможет сделать из этого карьеру, но он помнил. Там, где были козы, должен был быть мальчик. Он оставил жителей деревни офицеру полиции, но это было для него самого.

Он вскарабкался по расшатанному камню. Он цеплялся за ветви маленьких кустов, которые росли в расщелинах скал. Его лучшие ботинки были поцарапаны, льняной костюм испачкан пылью, а белоснежная рубашка пропитана потом, но он добрался до выступа. Не глядя вниз, он двинулся вдоль каменной стены туда, где открывалось небольшое плато. На нем, как ни странно, была трава. Возможно, из верхних скал бил крошечный родничок. Там были козы, и мальчик сидел на траве среди их экскрементов. У него перехватило дыхание. Случаи, когда волнение охватывало его, были достаточно редки, чтобы он мог пересчитать по пальцам одной руки. Мальчик наблюдал за ним, пока он приходил в себя. Он говорил по-арабски с мягкостью, с которой он бы обращался к детям своего друга Хуана Гонсалвеса.

Двадцать минут спустя Эдди Броутон покинул плато, вернулся по уступу, затем начал спуск к руслу реки. Чтобы смягчить падение, он ухватился за низкорослые кусты, заскользил на спине в лавине пыли и камней. Те, кто купил верблюдов у фермера, не посмотрели вверх и не заметили высоко над собой козла. Его пиджак был порван на локтях, брюки на коленях и сиденье.

Это ничего не значило. Мальчик видел мужчин, и до него слабо доносились их голоса. Они были незнакомцами. Верблюды ждали в русле реки и сбрасывали свой навоз, пока шел спор о цене еще трех верблюдов, необходимых для перевозки ящиков, шести ящиков. Десять из двадцати минут, проведенных с мальчиком, были заняты его расспросами, которые он задавал так мягко, о размере, форме и цвете коробок. Пять из двадцати минут касались деталей внешности и телосложения молодого человека, который завершил переговоры.

Неузнаваемый для тех, кто его знал, немытый и в неизменной одежде, Эдди Броутон сел на последний рейс этого дня из Маската. На заднем сиденье почти пустого самолета он подумал о многовековой тропе, которая была маршрутом торговцев ладаном полвека назад. Его карандаш провел линию за рекой, через холмы, в Пустой Квартал. Девять верблюдов, проводник и его сын, четверо мужчин и шесть ящиков с оружием были теперь на тропе. У него было много поводов для веселья, но особое место занимало описание мальчика молодым человеком, не похожим ни на одного араба, которого он видел раньше.

На экране на мгновение вспыхнуло изображение "Лендровера" и исчезло; затем камера снова начала движение по песку.

Лиззи-Джо не указала на "Лендровер", выкрашенный в синий цвет с двумя ярко-зелеными полосами, идущими по диагонали по бокам и над крышей.

Марти делал крутой левый поворот. Она не хотела беспокоить его, пока он выполнял маневры, чтобы доставить первую леди в состав для посадки. Она была в "Лендровере", на нем ее отвезли из магазина в клуб, где ей прочитали лекцию о метеоритах; Лиззи-Джо поморщилась. Марти склонился над своей палкой, и его глаза, увеличенные толщиной линз, сосредоточенно щурились.

Бывшие пилоты ВВС, для которых она выполняла сенсорную работу в первые дни работы в Агентстве, летали на новеньких Predator MQ-ls так, как если бы они водили машины по тихой проселочной дороге на окраине штата, но у Марти всегда был такой взгляд, будто это вопрос жизни и смерти.

Он совершил хорошую посадку.

Она всегда хлопала, когда он подводил первую леди или Девушку с Карнавала. Это было ее обычным делом с тех пор, как они впервые вместе вылетели из Баграма. Звук ее хлопков эхом разнесся по Наземному посту управления. Он покраснел, как и в первый раз. Она протянула руку и сжала верхнюю часть его плеча, как будто могла расслабить напряженные мышцы.

Он подрулил к ней обратно. Он выключил двигатель толкателя. Они летели с первой леди восемь часов, преодолев около шестисот морских миль. Камера снимала песок, и еще раз песок, и ничего, кроме песка: плоский песок, крутой песок и пологий песок. На рабочем столе, между ними, лежала большая карта с нанесенными на нее квадратами, и она поставила китайский крестик поверх еще двух. Теперь на них было шесть квадратов с крестиками, и девяносто четыре без них. Большой человек из посольства говорил о тысячах летающих картографических коробок, но это было потому, что он не понимал возможности Predator. Лиззи-Джо разделила пустыню на сотню квадратов. У нее болели глаза от пристального взгляда на экран. Она встала и выгнула спину.

Она открыла дверь трейлера. Жара ворвалась в кондиционированный салон. Это окутало ее, казалось, высасывало из нее жизнь. Пластиковый пакет, поджаренный, лежал на ступеньке. Никому из наземной команды не был разрешен вход в трейлер. Она заглянула внутрь, затем издала негромкий возглас благодарности и подумала о "Лендровере", который видела камера. Она пробормотала слова благодарности, а затем побежала в туалет.

Пять минут спустя она побрела обратно к трейлеру. Она прошла мимо навеса, где Джордж и его команда уже снимали капот с двигателя Первой леди. Он окликнул ее: "Как она ушла?"

"Хорошо".

"Проблем с тягой нет?"

Марти был на верхней ступеньке у двери трейлера и ответил за нее:

"Без проблем, она была милой. Восемь часов сегодня, двенадцать или тринадцать завтра - не думаю, что мы с Лиззи-Джо выдержим больше этого.'

Лиззи-Джо сказала: "Да, мы можем сыграть двенадцать или тринадцать завтра, потом, может быть, возьмем "Карнавальную девчонку" послезавтра и ..."

Джордж решительно покачал головой. "Не завтра, не через тринадцать часов или один. Прогноз - это пиздец. Завтра ты никуда не пойдешь. Лучше поверьте в это - нигде.'

Они с Марти подошли к навесу. Им была передана распечатка прогноза. Приказы были строгими, настолько строгими, насколько это было возможно: Хищник не должен подвергаться опасности в экстремальных погодных условиях, за исключением случаев крайней оперативной необходимости. Спора не было.

Она была озадачена. Она подумала о "Лендровере", снятом камерой, когда он направлялся прочь от комплекса Шайба в пустоту. Она держала упаковку тампонов подмышкой и бормотала себе под нос: "Если прогноз был настолько плохим, почему ты думаешь, что она уедет в это никуда?"

Верблюд взревел и повернул шею. Калеб был позади Томми, который прижимался к боку верблюда, словно цепляясь за тень его тела. Движение верблюда отбросило Томми в сторону, и изо рта у него потекла вода.

Еще больше воды каскадом полилось на бок верблюда. Его огромный язык размахивал, чтобы поймать капли. Гаффур кричал, зовя своего отца. Рашид отбежал назад, верблюд фыркнул, и Томми присел на корточки.

Правда дошла до Калеба. Иракец шел рядом с верблюдом не из-за его тени: он был там, потому что его голова была прижата к бурдюку с водой. Все они боролись с изнеможением: все их головы были опущены, их ноги и верблюды тащились с трудом. Они ничего не знали о том, что воду украли, но верблюд почуял ее. Возможно, когда Томми посасывал горловину бурдюка с водой, немного капнуло у него изо рта на верблюжий бок. В течение нескольких дней животное не пило, медленно расходуя свои запасы из колодца в начале Песков. Вода, прозрачные, незапятнанные кристаллы ее, упали на песок.

Хватит на одну чашку или две, затем на три чашки и больше... Шея верблюда выгнулась дугой, когда его язык в отчаянии пытался дотянуться до капель.

Рашид вставил тампон в шейку кожи, затем снова затянул вокруг нее ослабленный ремешок.

Он ничего не сказал, но его взгляд на иракца подтвердил, что Томми был осужден.

Калеб подумал, что из-за обвисшей кожи было потеряно по меньшей мере два дня воды. При виде этого сухость в его горле усилилась.

На ночной остановке иракец сел подальше от них. Только мальчик приходил к нему с едой, сырым хлебом, потому что не было кореньев для костра, и мерной чашкой воды, но Фахд и Хосни сидели к нему спиной.

Когда опустилась темнота, Калеб отполз от остальных, подошел к Томми и сел рядом с ним. Его голос прохрипел: "Тебя назвали

"убийца правоверных". Кого ты убил?'

В этом был вызов, почти гордость. "Я был палачом. В тюрьме Абу-Грейб виселица была моей. Я мог бы повесить трех мужчин за раз или трех женщин. Сначала я был помощником, потом я был палачом, потом я был надзирателем. Я повесил лидеров шиитов, которые восстали в 1991 году, и я повесил агентов Америки на севере в 1996 году. Я вешал мужчин или женщин, которые были шпионами, которые замышляли заговор против режима, которые рассказывали шутки, высмеивающие президента. Я мог повесить их так, чтобы смерть была мгновенной, или повесить их так, чтобы смерть была медленной, это зависело от приказа, который я получил. В приказе о казни всегда была пометка, в которой говорилось, как это должно было произойти. Эшафот был моим местом, там я работал. Утром я надевал чистую форму, всегда вычищенную и отглаженную, и мой водитель отвозил меня в тюрьму. Несколько дней я бездельничал, несколько дней я был занят. В конце каждого дня я возвращался домой к своей жене и детям.'

Голос смягчился, из него немного ушла гортанность.

"После того, как я повесил курдов, которые следовали инструкциям ЦРУ, в 1996 году, я покинул Абу-Грейб, тюрьму в Мосуле и тюрьму в Басре, и мне дали новое назначение. Я стал офицером безопасности подразделения республиканской гвардии "Навуходоносор". Я отказался от своих веревок, шестеренок и капюшонов, оставив их людям, которых я обучил в качестве своих помощников. В дивизии я был офицером, который ничего не говорил и все слышал. Если возникало сомнение в лояльности человека, я отправлял его к тем людям, которые были моими помощниками. Затем началась война. Затем появился Томми Фрэнкс. Затем произошла катастрофа. Я сбежал. Я взял свою жену и своих детей и повез их проселочными дорогами к сирийской границе. Я был одним из первых, кто ушел. Позже маршрут был закрыт. Сейчас моя жена живет в двухкомнатной квартире в Алеппо, и мои дети, и у них есть гражданство, и они никогда больше не увидят меня и не будут говорить обо мне. Если бы я остался в Ираке, если бы шииты или курды, или семьи офицеров и охранников дивизии Навуходоносора поймали меня, меня бы повесили на фонарном столбе или на дереве.'

Голос дрогнул.

"Не хватай наглости судить меня. Я смотрел в глаза людям, надевал на них капюшон, веревку, нажимал на рычаг. Не могли бы вы?

Ты можешь? Я не знаю, в какое время или в каком месте вы посмотрите в глаза мужчине, или женщине, или ребенку и нажмете на рычаг. Именно поэтому ты избран... Вот почему вы идете с нами в это гребаное богом место, в тайне, чтобы сохранить вашу безопасность. Если вы судите меня, тогда вы должны судить себя. Я вернусь в Ирак и убью американцев, нескольких... Ты посмотришь в сотни глаз, возможно, тысячи глаз, избранный человек...'

Голос понизился. Вызов и гордость улетучились.

"Спасибо, что посидели со мной".

Глава восьмая

Это зашипело на них, ворвалось с внезапной силой, которая опустошила их.

Буря разразилась над стеной дюн за разбитым лагерем каравана. В полутьме рассвета ветер бушевал над краем. Предупреждение о его приближении было кратким, несколько секунд, затем оно поразило их.

Калеб был снаружи своей палатки, спал урывками, потягивался и массировал мышцы ног и плеч, встречая первые лучи восходящего солнца, когда услышал свистящий звук, как будто открылся клапан шины. Он обернулся. Облако песка пронеслось над дюной и ударило его. Он покачнулся, не мог стоять, опустился на колени. Мгновение он смотрел на облако, которое последовало за ветром, затем крупинки попали ему в рот и нос и пронзили глаза. Если бы он уже не стоял на коленях, его снесло бы ветром. Шум оглушил его. Песок оцарапал кожу на верхней части его щек и вокруг глаз, на запястьях и. лодыжки, и разорвал на себе халат. Это накатывало волнами, которые, казалось, выбивали из него дух. Калеб увернулся от него и вцепился в рыхлый песок, чтобы его не унесло штормом.

Мимо него пронеслась палатка, преследуемая постельными принадлежностями.

Он услышал крик саудовца.

Стреноженные верблюды пытались спастись от силы ветра, но не могли.

Другая палатка следовала за первой. Его купол зацепился, и он поплыл, затем затонул, промчался по поверхности песка, снова был поднят и разорван. Вслед за постельными принадлежностями отправились котелок и тарелки, кружки, из которых они пили воду, и одежда. Рюкзак, развеваемый ветром.

Сквозь прищуренные глаза Калеб наблюдал за разрушением ночного лагеря, когда от него разлетались обломки. Томми выкрикивал оскорбления в адрес Рашида. "Ты дурак, идиот. Ты не знал, что это произойдет? Разве вам не заплатили за то, чтобы вы знали?'

Верблюды пытались спастись от шторма и сгущающихся облаков, которые теперь закрывали солнце. Калеб услышал их пронзительный рев. Они не могли бежать: их удерживали веревки. Они прыгали, падали, катались, и их длинные ноги дергались, прежде чем они смогли снова встать. Наблюдая за ними, Калеб осознал масштаб катастрофы, обрушившейся на караван. Пока остальные еще спали, Рашид и Гаффур начали нагружать верблюдов. У некоторых за спинами уже были прикреплены ящики, у других по бокам были привязаны мешки с водой и едой.

Калеб заставил себя подняться, его швырнуло вперед и он упал, затем пополз к двум темным фигурам перед ним, идущим нетвердыми шагами вслед за верблюдами.

Без воды они были потеряны. Кости в песке. Без верблюдов они были потеряны. Согнувшись пополам, Рашид и Гаффур преследовали верблюдов. На четвереньках Калеб последовал за ними.

Иногда облако взбитого песка было слишком плотным, чтобы он мог их разглядеть. Иногда он мог ясно видеть их, отца и его сына, бредущих, пошатываясь, за верблюдами, которые везли мешки с водой. Верблюды, которые везли ящики, были проигнорированы. Вода была источником жизненной силы путешественников в пустыне. Всякий раз, когда он вставал, подтягивался, Калеба немедленно бросали лицом вниз, и он съедал песчинки.

Он крикнул им, что идет, следует, но расстояние между ними и ним увеличивалось.

Ветер налетел с новой силой, сильнее, ударяя сильнее. Его крик резанул по ушам, и зерна осыпали его тело. Он не знал, как долго он полз. Он больше не мог видеть Рашида и Гаффура или разбросанных верблюдов. Тьма окутала его. Единственным источником света в его сознании были выбеленные кости верблюжьей грудной клетки.

Это исчезло так же внезапно, как и появилось. Его глаза были закрыты, песок был рыхлым под его руками и коленями. Его мантия упала обратно на ягодицы и бедра. Солнце, такое же палящее, как и в любой предыдущий день, било по его лицу и векам.

Калеб вытер песок с глаз. Он выстоял, и его не снесло ветром. Солнце ослепило его. Облако было вдалеке.

К нему подошел Рашид с каменным лицом и гневно сверкающими глазами, ведя за собой трех верблюдов, за которыми следовали еще два. Справа от гида мальчик принес еще. Два мешка для воды, спущенные и пустые, лежали на пути Калеба. Он увидел, как Гаффур наклонился и поднял другого, услышал торжествующий крик, означавший, что повязка на шее выдержала.

Калеб крикнул вслед Рашиду: "Сколько мы потеряли?"

В ответе послышалось рычание, донесшееся из-за плеча гида:

"Слишком много. Мы потеряли слишком много.'

Буря нависла над горизонтом.

Калеб нашел ящик, лежащий почти погребенным. Он разгреб песок вокруг него, схватил крепежную веревку и потащил ее за проводником, его сыном и верблюдами.

Несчастные, в лагере, они искали то, что можно было вернуть. Они потеряли воду, четверть того, что оставалось, и еды, которой хватило бы на четыре дня; один верблюд сломал ногу.

Калеб отвернулся, когда сверкнул нож Рашида, а Гаффур держал длинные волосы над горлом зверя. Они потеряли день марша. Когда Калеб нашел Хосни, египтянин лежал на животе, его глаза были бледными и слезились. Нижняя часть его тела была занесена песком, а плечи сотрясались в непрекращающихся конвульсиях.

Все то утро, по мере того как солнце припекало все сильнее, Калеб помогал гиду и его сыну искать остатки с территории лагеря, но они больше не нашли наполненных мешков с водой. Когда солнце стояло высоко, Калеб был рядом с мальчиком. "Это плохо?"

"Мой отец говорит, что слишком много людей для слишком малого количества воды", - просто сказал мальчик.

Джордж Ху взял на себя ответственность. Жилые палатки вытекали из-за колючей проволоки, огораживающей их внутренний периметр; одежда и постельные принадлежности ушли дальше и держались за колючки на ограждении в дальнем конце взлетно-посадочной полосы.

Он волновался всю ночь из-за прогноза. Каждый час, с точностью до часа, его карманный будильник пищал на полу рядом с его походной кроватью. Он не разделся, даже не сбросил ботинки. Его единственной уступкой ночи было то, что он оставил шнурки развязанными. В течение пяти минут каждого часа он беспокойно расхаживал вокруг натянутых навесов, укрывавших первую леди и девушку с Карнавала, затем возвращался в свою постель. Он лежал на спине, смотрел в потолок палатки и ждал, когда снова раздастся звуковой сигнал. Ему повезло. Первый удар шторма пришелся на то время, когда он, сгорбившись, лежал на своей походной кровати, собираясь с силами, чтобы соскользнуть с нее и отправиться в инспекционную поездку.

Это пришло ошеломляющей ударной волной, с внезапностью, которая парализовала бы другого человека в нерешительности.

По его приказу, который он выкрикивал против ветра и сыпал ругательствами, у первой леди и Девушки с Карнавала были сняты двойные пары крыльев.

Их бросили без церемоний. Затем тенты были сброшены, чтобы свободно висеть на фюзеляжах двух самолетов.

Через тенты были переброшены веревки. Каждый мужчина и Лиззи-Джо, получив инструкцию, кричали с такой громкостью и страстью, что это напугало их больше, чем шторм. Некоторые держались за веревки.

Другие, вместе с Лиззи-Джо, цеплялись за другие веревки, которые охватывали крышу наземного диспетчерского пункта и трейлер со спутниковой тарелкой. Пока их вещи, которых было совсем немного, мчались, чтобы зацепиться за проволоку по периметру, они держали веревки против ветра.

Джордж Ху слышал, как они кричали, вопили, ругались, и он проигнорировал их страх. Он думал, что это было похоже на бой - но не было никакого врага, никакого враждебного наступления. Один, на той же веревке, что и Лиззи-Джо, качал кровь

- стул ударил парня по лбу рядом с левым глазом.

Он был бы в полуобморочном состоянии, но его хватка на веревке ни разу не дрогнула; ни у Лиззи-Джо, ни у остальных.

Джордж не знал до шторма такой свирепости. Ничего подобного в Чикаго, Городе Ветров, где он вырос. Или в Неллисе, где он проходил подготовку, или в Баграме. Он двигался, как мог, среди них, и каждый раз, когда он возвращался мимо них, он богохульствовал хуже, высмеивал их усилия и проклинал сильнее. Он был почти без разницы вдвое старше пилота Марти и на целых пятнадцать лет старше Лиззи-Джо, и он испытывал к каждому из них такие чувства, как будто они были его детьми. Его собственные дети вернулись в Чикаго со своей мамой и мамой их мамы.

Без издевательской агрессии Джорджа Ху они бы не справились, не держались бы за веревки до тех пор, пока их ладони не ободрались до крови.

Поскольку он думал о Марти и Лиззи-Джо, как о своих детях, он страдал, плакал за них и болел вместе с ними. Если бы первая леди развернулась, поехала по спирали к периметру, уничтожая камеры реального времени и инфракрасные датчики, тогда прощай, черт возьми, вдвойне быстро, с миссией. Джордж Ху знал, что Агентство никогда честно не сбрасывало с себя ответственность за провал.

Неудача есть неудача - никакие оправдания не допускаются. У неудачи был запах, от которого у человека выворачивало нутро. Провал вонял, был жесток. Если бы самолет упал, дерьмо полилось бы дождем, ведрами, на Марти, пилота, и на Лиззи-Джо, оператора сенсора.

И это продолжалось.

Ветер стих, и песчаная дымка рассеялась. Если он был слаб, то все они были слабы. Он отдавал приказы. Ребята, идите, снимите палатки и тенты с колючей проволоки по периметру. Ребята, идите, приделайте крылья на место первой леди и девушке с Карнавала. Ребята, Марти и Лиззи-Джо, пойти протестировать электронику в наземном управлении и спутниковой связи. Ребята, приготовьте что-нибудь на завтрак. Ребята, готовьтесь к получению медицинской помощи. Ребята, чтобы пойти и получить... Он чувствовал себя таким чертовски усталым и таким чертовски старым, и у него не было времени думать, что он все сделал правильно.

И он сказал оружейнику пойти проверить ракеты "Хеллфайр".

Он посмотрел туда, где раньше стояли палатки, и увидел Марти, который, казалось, копался в том, что там осталось от мусора, и он увидел, как он поднял фотографию, которая была его гордостью и радостью. Даже на таком расстоянии Джордж мог видеть, что стекло "маленьких чудес" было целым, и широкая улыбка озарила лицо ребенка.

Грубоватая жестокость Джорджа Ху растаяла. Лиззи-Джо стояла в стороне от команды, собравшейся внутри и снаружи наземного пункта управления. Он видел, как она вытерла руки о брюки, просто пижамные штаны, в которых она спала. Она смотрела на пустыню, и ее взгляд, казалось, следовал за исчезающим хвостом бури. На брюках, там, где она вытерла руки, была свежая кровь. Боже, они были хорошими детьми, все они.

Он стоял позади нее.

Лиззи-Джо растерянно сказала: "Эй, ты знаешь, там есть девушка.

Действительно милая девушка. Мне понадобилось несколько тампонов, и она раздобыла их для меня. Она поехала туда, и я так и не увидел, как она вернулась, прежде чем я повернул. Она там, в этой буре - она бы ни за что не избежала этого... Извини, Джордж, я знаю, что это не твоя проблема, я знаю, но - послушай

- она совсем одна.'

Это было похоже на белые снежные бури, которые она видела в Шотландии и Норвегии.

Она сидела на песке, прислонившись поясницей к кожуху переднего колеса "Лендровера".

Никаких слез, конечно, нет. Бет Дженкинс могла злиться на себя и могла размышлять о будущем, но она не стала бы плакать.

У нее было очень мало средств к существованию, и слезы уничтожили бы то немногое, что еще оставалось. Песок с ближней стороны был насыпан на обшивку колес; со стороны водителя он был выше... Было безумием отправиться в пустыню, не оставив в своем бунгало записки с подробным описанием маршрута и пункта назначения на карте. У нее не было спутникового телефона, и у нее не было занятий в течение трех дней, и она часто отсутствовала, и могло пройти четыре или пять дней, прежде чем ее хватились, и неделя или больше, прежде чем были организованы поиски

... В своем стремлении оказаться подальше от бунгало она не выполнила самую фундаментальную, чертовски очевидную задачу - проконсультироваться с диспетчерской вышкой аэродрома о прогнозе погоды.

Она была брошена. Она ехала с включенными фарами, ориентируясь по своему GPS, петляла между дюнами и по просоленным равнинам и находилась, по ее подсчетам, в восьми милях от места выброса, о котором ей говорили. Двигатель объемом четыре с лишним литра прекрасно справлялся с грунтовой местностью - до тех пор, пока не разразился шторм, когда она уже собиралась выключить фары и использовать естественный свет рассвета. Боже, и это попало. Казалось, что ветер сотрясает тяжелую раму "Лендровера", а песчаные тучи захлестнули дворники. У нее хватило ума развернуться и направить хвост машины навстречу надвигающемуся шторму - пожалуй, единственная умная вещь, которую она сделала. Она, возможно, проехала сотню ярдов, прежде чем сцепление с дорогой пропало, кабина наполнилась песком, проникшим через закрытые двери и окна, а педали были закрыты. Через минуту или две после того, как колеса начали вращаться, никуда не двигаясь, двигатель заглох. Она сидела в такси, пока не утих шторм.

Когда он уехал, Бет распахнула свою дверь - пришлось прижаться к ней плечом - и она поскользнулась и споткнулась, обходя "Лендровер".

Сзади песок насыпался высоко над задней дверью. Она не могла видеть задние колеса. Спереди были видны только верхушки шин. Она подняла капот и увидела слой песка на деталях двигателя. Затем она забралась на заднее сиденье "Лендровера" и порылась в пленке песка, чтобы достать свою лопату.

С восходом солнца и повышением температуры Бет два часа разгребала песок вокруг передних колес. Это был сизифов труд. В течение двух часов, при температуре выше сорока градусов, Бет выгребала песок из ближнего переднего колеса, и каждая выброшенная ею лопата немедленно заменялась более мягким сухим песком, который засыпался в образовавшуюся ямку. Покрышка все еще была спрятана. Два часа ничего не дали. Потом она выпила воды. Она подсчитала, что зарядила достаточно, на три дня. Половина того, что она зарядила, теперь была выпита. И даже если бы ей удалось очистить от песка одно колесо, вплоть до оси, пришлось бы обнажить еще три шины - и даже если бы ей удалось очистить от песка все четыре шины, оставался двигатель, который требовал бы демонтажа и чистки. Она сидела, прислонившись к кожуху колеса, а солнце стояло слишком высоко, чтобы кузов автомобиля давал тень.

Бет Дженкинс понимала, что с ней произойдет.

В один далекий день высохшее, одетое тело будет найдено и отправлено домой. Над могилой был бы установлен камень. Бетани Диана Дженкинс. 1977-2004. Неудача, идиот, жизнь оборвалась из-за высокомерия.

Старая дева. Она подумала о мальчиках и юношах и о любви, которой она не знала. Она достаточно часто говорила себе, что ее работа важнее, чем поиски любви. Уйма времени для любви позже. Теперь времени больше не было... Она никогда не встречала мужчину, которого могла бы полюбить, и никогда не полюбит. Другие молодые люди, представленные ее матерью, из гвардейских полков и городских брокерских фирм, отошли от нее, когда она с энтузиазмом рассказала о камнях, которые изучала. Офицеры гвардии и городские брокеры не были сильны в граните, вулканах и метеоритном стекле - их глаза остекленели, и они отправились на охоту в другое место. Ее бросали, слишком много раз, на середине предложения... Любовь никогда не предлагалась.

Солнце обожгло ее.

Она выпьет воду, то, что осталось. Она не стала бы копить это.

Она боролась за жизнь не больше, чем пациенты в отделении интенсивной терапии, которые ничего не знали о лекарствах в их кровотоке и трубках в их венах.

Бет крепко скрестила руки на груди, и солнце, казалось, высасывало влагу из ее тела. Ее прошиб пот, и она обхватила себя руками, как будто это могло дать ей представление о любви.

Еще один обеденный перерыв, и программа лекций продолжилась.

Пакет с бутербродами Майкла Лавджоя, купленный в утреннем магазине, ждал его на столе. Его газетный кроссворд , к сожалению , задержался из - за сложностей , связанных с пятью проигранными:

"Граучо на Айке", три, четыре, шесть, семь и еще семь букв. И, не то чтобы он хотел это показать, лектор заинтересовал его, отвлек от подсказок.

У них был русский из контрразведки- прилетевший из Москвы, молодой и сообразительный, с безупречным знанием разговорного английского, и он прибыл с достаточным багажом, чтобы оправдать ожидание креветок и капустного салата. Суть того, что я хочу сказать, заключается в том, что нас слишком легко можно ввести в заблуждение, когда мы ищем змею с намерением обезглавить ее. Мы слишком легко смотрим на очевидное, а затем удивляемся, когда в утренних телевизионных новостях нам показывают новейшее злодеяние... и никогда не забывайте, что мы истекаем кровью в наших городах от тех же зверств, что и вы. Слишком охотно вы, дамы и господа, и мы в Москве, Санкт-Петербурге и Волгограде, пытаетесь атаковать мусульманина, которого мы можем классифицировать как фанатика, - и бомбы продолжают убивать и калечить наших невинных.

Послушай моего совета. Когда вы стоите и смотрите на мусульман, которые, по вашему мнению, несут Священную книгу в одной руке и заряд взрывчатки в другой, остановитесь, подумайте, затем повернитесь на сто восемьдесят градусов. Повернись лицом в другую сторону. Подумайте, что вы сейчас видите?'

Через четыре места от Лавджоя сидел военный историк, уволенный из армии и из аналитического центра стратегических исследований, ныне отбывающий срок в отделе слежки; скромного вида пожилой гражданин в клетчатой спортивной куртке был незаметен в публичной библиотеке или в переполненном поезде.

"Что ты видишь? Сначала вы никого не видите. Нет мусульманина, нет кулака, сжимающего Священную книгу, нет пальца на выключателе электрической цепи. Вы ищете в нужном месте? Вы в замешательстве. Вы не хотите следовать моему совету, но вы колеблетесь. Появляются мужчины - но не те, что нужно. Они такие же люди, как вы, и как я. Вы видите белые лица. Вы видите кавказцев и англосаксов. Не мантии и бороды, а костюмы и чисто выбритые щеки. Позвольте мне вернуть вас к неточной аналогии, но это укажет на направление, в котором я двигаюсь. Я полагаю, что правильно назвал имена - Омар Хан Шариф и Асиф Мухаммад Ханиф, о которых вы никогда не слышали до того, как они пересекли границу Израиля через самые строгие пограничные проверки на границе с Иорданией, проехали через Израиль в сектор Газа, покинули сектор и отправились в Тель-Авив на разведку, затем надели

пояса "воинов-мучеников" и пытался убить евреев в ирландском баре.

Что было наиболее значительным в этой неточной аналогии? Они использовали британские паспорта. Они требовали защиты Ее Британского Величества - не египетских паспортов, или саудовских, или марокканских, или алжирских, но британских паспортов. Это моя отправная точка, и именно туда вы не будете смотреть, если будете зашорены. Я пойду дальше.'

Наклонившись, Лавджой без извинений похлопал историка по руке, передал ему газету и постучал карандашом по подсказке до пяти вниз... Хан и Ханиф все еще были мусульманами, даже если у них были британские паспорта.

"Верьте в невероятное, вот к чему я призываю вас. Что, если люди, завербованные Усамой бен Ладеном и его помощниками, или множество лоцманских организаций, которые плавают с этой акулой, были белокожими и не имели никакого отношения к вере ислама? Где же мы тогда? У них британские или американские, французские или немецкие паспорта, они одеваются как вы и я, они говорят с нашим акцентом, и у них есть доступ. Молодой человек, хорошо одетый и явно узнаваемый как один из вас, один из нас, несет наплечную сумку с ноутбуком. Почему ему должно быть отказано во входе в любое переполненное общественное здание? Почему его должны останавливать, когда он спускается по эскалатору в метро или на станции подземки? Почему ему должны препятствовать пройти в первый ряд толпы, которая приветствует выдающуюся фигуру? Почему к нему следует относиться с подозрением?

Я слышу, дамы и господа, ваше молчание. Я не слышу твоих ответов.'

Мужчины и женщины сидели неподвижно, как статуи. Но краем глаза Лавджой видел, что историк что-то деловито пишет... Так что же нам делать? Запирать всех, кто слишком мал, чтобы находиться в доме престарелых?

"Ему не обязательно быть мусульманином, не обязательно быть завербованным в мечети, не обязательно быть азиатом. Все, что требуется от него акуле, это то, что он должен ненавидеть... Не просите его обсуждать тему ненависти, потому что он вряд ли даст вам вразумительный ответ. Где-то, в его душе или его опыте, будет источник ненависти. Он ненавидит вас, меня и общество, которому мы служим - он презирает нас. Он - новая опасность. В ноутбук может быть встроена радиоактивная грязная бомба, микробиологические агенты или химикаты в форме аэрозоля. Он реален, он ходит среди нас, его власть над нами разрушительна. Как его остановить? У меня есть ответ? К сожалению, я этого не делаю. Можно ли его остановить? Мы должны поверить в это, или нас ждет катастрофа.

Извините, если я вас задерживаю, но я хочу сказать еще только одно.'

Газета была возвращена.

"Моя последняя мысль позитивна. Я спрашиваю, верит ли этот человек, один из нас, мутация нашей собственной культуры, пропитанный горечью от действительной или воображаемой ошибки, в семьдесят девственниц, ожидающих его в Раю. Он мученик? Планирует ли он совершить самоубийство или выжить? Мы не можем знать... Мое собственное ощущение таково, что он хотел бы напасть и остаться в живых, чтобы увидеть результаты своей мести. У нас больше шансов остановить человека, который хочет жить. Я предлагаю немного утешения. Спасибо, что выслушали меня.'

Когда русский отступил от кафедры, Лавджой прочитал заметку, нацарапанную на полях газеты. "Это был не оригинал Граучо: он снял деньги с сенатора Керра из Оклахомы". Затем, когда вокруг него прокатились приглушенные аплодисменты, он записал ответ на пять "против". Единственный живой неизвестный солдат. Он вздрогнул.

Как уместно - "неизвестный солдат", который был "одним из нас".

Он пошел за своим запоздалым бутербродом на ланч. "Один из нас". Это заставило бы его жевать креветки и салат из капусты с глубокомысленной озабоченностью.

Калеб сидел, сгорбившись, на одной из коробок. К середине дня, когда небо прояснилось, а солнце припекало песок, шторм превратился бы в воспоминание, в кошмар, если бы не его последствия. Верблюды, все еще травмированные, держались близко друг к другу, тело к телу, как будто были огорожены проволочным загоном. Рашид и Гаффур были в трех отдельных экспедициях от разрушенного лагеря в поисках оставшихся запасов и имущества, которые были разбросаны. После того, как они вернулись с третьего поиска, Калеб ожидал, что Рашид погрузит животных и прикажет им двигаться; он думал, что осталось по крайней мере три часа дневного света, и, возможно, они смогут продвинуться дальше в сумерках и ранней ночью. Гид не дал никаких объяснений. Его кислое лицо, тонкие враждебные губы под крючковатым носом, казалось, запрещали допрос.

Когда они были маленькими фигурками, Калеб услышал негромкий возглас восторга и увидел, как Гаффур поднял металлическую кружку. Хосни спал, распростершись ничком на песке. Калеб услышал, как Фахд, скользя, приближается по рыхлому песку; температура должна была составлять сто градусов, а ветер сейчас был минимальным. Когда Калеб повернулся к нему лицом, он увидел, что мужчина дрожит. Все они были старше, мудрее, напуганы. Когда саудовец собирался опуститься рядом с ним, Калеб встал.

"Пойдем, у нас есть работа". Он сказал это резко, инструкция, которая не подлежала обсуждению.

Он увидел, как вытянулось лицо мужчины.

"Да, у нас есть работа", - отчеканил Калеб.

Ответ был пронзительным. "Теперь ты скажешь мне, что я должен делать?"

"Я говорю тебе".

Калеб взял Фахда за руку, сжал ее и повел его к куче припасов и постельных принадлежностей, палатки, фляжек с водой и мешков, которые были собраны проводником и его сыном. Сначала саудовец стоял рядом с Калебом, скрестив руки на груди и бездействуя, пока Калеб присел на корточки и начал просеивать, разделять и упаковывать. Внезапно, когда рука Калеба была вытянута, чтобы взять последнюю из тарелок и сложить их, Фахд протянул руку и схватил его за запястье. Его пальцы костлявыми тисками сжали пластиковую идентификационную бирку. "Вы были в Гуантанамо?"

"Я был".

Пальцы погладили фотографию, напечатанное имя, Фаузи аль-Атех, и прошлись по идентификационным номерам.

"Потом они отпустили тебя?"

"Спустя почти два года они освободили меня".

"Почему? Почему они освободили тебя?'

"Потому что они мне поверили".

Саудовец освободил его запястье. Он стоял над Калебом и смотрел на него сверху вниз. Его плечи и руки все еще дрожали, а губы подрагивали от озноба. "Люди, более известные, чем я, более умные, чем я, выбрали вас для удара, который принесет огонь, мор американцам и союзникам американцев. Они выбрали тебя, но еще предстоит решить, доверяют ли тебе. Хосни говорит, что вам следует доверять, потому что вы были умны и обманули американцев в Гуантанамо. Томми никому не доверяет - Томми говорит, что постоянная цель американцев - внедрить среди нас информаторов, шпионов. Что касается меня, то я не знаю, доверять тебе или нет...'

Калеб тихо сказал: "Доверяешь ты мне или нет, ты можешь помочь мне упаковать то, что здесь". Он подтолкнул кучу присыпанных песком постельных принадлежностей к ногам Фахда. "Встряхни это, сложи это, сложи это... Должен ли я доверять тебе?'

Рот саудовца скривился от гнева. "Ты Посторонний, я нет. У меня нет другого дома, кроме того, куда меня забирает Организация. У меня нет семьи, кроме Организации... Организация заботится обо мне, и Бог заботится обо мне. Бог - это...'

"Ты не можешь уйти?"

"За мной охотятся. Моя фотография есть в полицейских участках Королевства.

Если меня возьмут живым, мне будет причинена боль, а вместе с болью будут и наркотики. Я молюсь Богу, если меня схватят, чтобы я был сильным и не предал свою семью. В конце боли, если меня схватят, будет палач и меч палача. У меня ученая степень по математике, я мог бы быть учителем... но я работал садовником. Я был садовником в американском комплексе Аль-Хамра. Я подстригал траву и поливал цветы, и надзиратель накричал бы на меня, если бы я оставил сорняк в земле. Я выполнял работу йеменцев и пакистанцев. Поскольку я верил в Организацию и в Бога, я выполнял работу иностранного рабочего - и я наблюдал. Я был за стеной и охраной. Я воспользовался газонокосилкой, шлангом, совком и метлой и наблюдал. Я сосчитал охранников и вспомнил об их оружии. Я видел, где жили важные американцы. Я работал до поздней ночи, подстригая и поливая, пропалывая и подметая, и я наблюдал. Когда в прошлом году мученики въехали на двух автомобилях на территорию комплекса Аль-Хамра, они использовали карту, которую я нарисовал для них. Они умерли, они в раю, но другие жили и были похищены. Их пытали, и у них не хватило сил - они выдали имена многих. Мне сказали, что на мой дом был совершен налет, мои родители подверглись насилию. Вот почему я не могу покинуть Организацию. Если меня схватят, мое будущее - это меч.'

"Я доверяю тебе".

Фахд вытряхнул песчинки из спального мешка, затем аккуратно свернул его. Затем он поднял одеяло и отбросил его. "Я осужден, и Томми, и Хосни. Мы все мертвецы... О чем я сожалею, я никогда не смогу нанести такой сильный удар, как ты, Аутсайдер, которому повезло... Поскольку вы благословлены, вы также осуждены.'

Песок полетел в лицо Калебу. Он моргнул.

Гид и его сын вернулись к ним, и каждый из них снова собрал по охапке мусора, оставшегося от лагеря. Рашид не похвалил их за то, что они разобрали эту кучу. Когда верблюды были нагружены, и солнце, наконец, село, они двинулись в путь.

Калеб был замыкающим звеном. Его лицо было застывшим и мрачным. Он отмахнулся от мальчика и пошел один по следам копыт последнего верблюда.

Пациентка спустила ноги с кушетки для осмотра и разгладила юбку. Муж пациентки поднялся со стула.

Из таза, в котором он небрежно мыл руки, Барт нараспев излагал подробности единственного приемлемого рецепта от острой депрессии, нервов и стресса. Старый добрый диазепам. Где бы он был без диазепама? Вверх по кровавому ручью, без весла. Он мог бы сказать им, чтобы они возвращались домой, садились в аэропорту на "большую птицу свободы" и направлялись в Ромфорд, Рейслип или Ричмонд, но они этого не сделали. Сообщество экспатриантов было в упадке с тех пор, как бомбы в поселениях Аль-Джадавель, Аль-Хамра и Виннел уничтожили иностранное сообщество. Те, кто остался, кто не мог смириться с жизнью в лондонском пригороде, где они боролись бы за работу и были бы без слуг, бассейнов и мизерных зарплат, теперь были заключенными внутри компаундов, их жизни зависели от бдительности охранников у ворот. Немногие, те, кто был с ним на скачках, делали вид, что жизнь не изменилась; большинство съежилось под охраной своих домов и зависело от диазепама, который он выдавал.

Для них все сводилось к деньгам... Из окна, расположенного рядом с раковиной, открывался хороший вид на улицу с высоты. Ветер рвал белые одежды мужчин на тротуаре внизу и сминал черные одежды женщин на их телах. Поднималась чертова буря. Проблема с бурями заключалась в том, что они несли песок. Это было бы по всему его автомобилю, это всегда было худшим в штормах, надвигающихся из пустыни

... Все о деньгах. Барт знал о деньгах, об их отсутствии.

Они приходили в шесть двадцать пять утра. Двое в невзрачной форме, констебль в штатском с усталым видом человека, близкого к отставке, и женщина с лицом, похожим на буравчик, представившаяся сержантом детективной службы и одетая в нелестный черный брючный костюм. В шесть двадцать пять утра у него на подъездной дорожке стояли патрульная машина и салун, и все до единого чертовы соседи раздвинули бы занавески, подняли сетки и глазели.

Энн ничего не знала. Когда они вышли в холл, Энн прошипела театральным шепотом: "Что вы наделали?" - Она туго закуталась в халат, как будто ее собирались изнасиловать. Энн знала только, что в холле были новые ковры, на столе в столовой лежали праздничные брошюры, а на письменном столе в офисе лежали школьные счета со штампом "Большое спасибо за своевременную оплату".

"Ничего не сделал", - пробормотал он. "Иди на кухню и приготовь чайник чая".

Он привел их в гостиную. Знал ли он некоего Джоша Райкса? Да, у него был пациент с таким именем. Знал ли он, что Джош Райкс был торговцем наркотиками класса А? Нет, он этого не делал. Был бы он удивлен, узнав, что Джош Рикс назвал его, доктора Сэмюэля Бартоломью, основным поставщиком? Да, он бы так и сделал, и это была проклятая ложь. Он продолжал опровергать, придерживался их. Он узнал, что Джош Райкс, арестованный предыдущим вечером, назвал его источником таблеток алкалоида морфина, жидкого героина и порошкообразного кокаина, которые были найдены при его обыске с раздеванием. Отрицать, отрицать, отрицать - его слово против слова презренной маленькой крысы; необоснованное обвинение, которое было плохой благодарностью за его усилия от имени еще одного наркомана Торки. У них был ордер на обыск в доме и еще один - в операционной. Они просмотрели стол, облицованный ореховым деревом, - банковские выписки и налоговые декларации. Каждый раз, когда Энн заходила в гостиную между кормлением детей и сбором их в школу, она выглядела как союзница полиции, с подозрением косясь на него. Лучшее, что он сделал, это передал ей домашнее хозяйство из наличных Джоша, так что ковры, каникулы и плата за учебу списывались с банковского счета и относились на счет его зарплаты... Затем в операционную. Полный зал ожидания для него, чтобы пройти через него со своим эскортом. Изучил записи о количестве прописанных им таблеток алкалоида морфина, жидкого героина и порошкообразного кокаина, а затем понял, что они тралили деньги, и не имел ни малейшего представления о том, как доказать, что неизлечимо больные, которым давали смесь Бромптона, или страдающие от болей в спине оставили ему излишки для сбора.

Он проявил наглость. Слово профессионала против слова наркомана. Он понял, что стоит на твердой почве, когда детектив-сержант прорычала своими маленькими пухлыми губками: "Я, черт возьми, доберусь до тебя, Бартоломью. Ты гребаный позор - врач, который является основным поставщиком. Я добьюсь, чтобы тебя отправили в отставку, посмотрим, черт возьми, не сделаю ли я этого.'

Они отвели его в участок, держа за руки, как преступника, и он продиктовал заявление о невиновности - и знал, что они не поверили ни единому его слову.

К тому времени, когда его освободили, через семь часов после звонка о пробуждении, его партнеры встретились и высказали ему свое взвешенное мнение о том, что он должен уйти из практики, не на следующей неделе и не на следующий день, а в течение следующего часа. В течение месяца, на следующий день после того, как его снова допросили в полицейском участке, и за день до того, как его должны были допросить в Лондоне юристы Британской медицинской ассоциации, Энн с детьми переехала из семейного дома в дом парня, у которого была франшиза на "Сааб", по дороге из Торки.

В Соединенном Королевстве он был безработным, у него не было друзей, и вскоре он развелся; дом был продан, и девять десятых выручки ушло ипотечной компании. Но у него должна была быть еда в желудке, рубашка на спине и стакан в руке, и в журнале профессии он увидел рекламу... Если он думал, что то, что произошло раньше, было самым крутым падением под гору, он сильно ошибался.

Если бы они только знали правду о его жизни, пациентка и ее муж, возможно, почувствовали бы к нему жалость. Он отсчитал тридцать таблеток даазепама, разлил их по бутылкам и написал дозировку на этикетке. Он был в большей ловушке, заточении, чем они. Он проводил их. Все их проблемы были связаны с деньгами, но проблемы Барта были далеко за пределами этого уровня простоты. Он закрыл за ними дверь.

Деревня АЙ Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Барт затормозил.

Если бы он не нажал ногой на педаль, вдавив ее в пол, не вильнул и не остановился со скрежетом, когда выходил из бокового поворота, он врезался бы прямо в бронетранспортер.

За тем, с которым он не столкнулся, было еще трое.

Они прогрохотали по улице, но пулеметчик на последнем повернул крепление и держал ствол направленным на него, пока они не ушли. Он сел за руль, и с него градом лил пот. За пределами полноприводного автомобиля было достаточно холодно, чтобы пот застыл. Он больше не мог их видеть, но слышал скрежет гусениц грузовика, и улица была изрыта там, где они только что были. Куда они ушли? Он знал. На той улице пациент, ребенок, страдал от острой диареи, и в доме пациента была задняя кухня и двор за ней. Во дворе был сарай... Иисус. Он услышал выстрелы. Он сидел, обхватив голову руками, и пытался заглушить звуки, которые отдавались у него в ушах.

После стрельбы раздались взрывы гранат.

Мужчины и дети бежали по улице перед ним. Еще выстрелы. Его узнали. Новые взрывы. Его дверь была открыта, его вытащили, схватив за руки, и его сумку схватили с сиденья рядом с ним. Его подтолкнули вперед. На другой стороне улицы перед ним был подбит бронетранспортер, и тот же пулемет теперь был направлен на него.

В тот день на нем поверх анорака была белая куртка без рукавов с символом красного полумесяца спереди и красным крестом сзади. Ему сунули в руку его сумку. Из-за транспортера раздались два выстрела в воздух. Толпа расступилась, но Барт двинулся вперед. Дуло автомата было направлено на него. Раздался крик, сначала на иврите, затем на английском. Он должен был остановиться, или его застрелили бы. Он был один на улице. За бронетранспортером произошло внезапное движение. Солдаты ворвались из переулка, таща то, что могло быть мешком с зерном, но у мешка были ноги и болтающаяся безжизненная голова. Барт увидел голову, только на мгновение, когда она отскочила от уличной грязи. Двигатели взревели, солдаты попрыгали к задним дверям авианосцев, и они исчезли.

Крики заполнили улицу. Он увидел светлеющий синяк на скуле матери и кровь, сочащуюся из пореза на лбу отца. Он задавался вопросом, пытались ли они заблокировать ввод войск, или они пытались удержать мертвое тело своего сына и были отбиты прикладами винтовок. Бог мог бы простить Барта, ни один другой ублюдок не простил бы. Он подошел к двери, и толпа за его спиной сгустилась. Он сделал то, что было необходимо, промыл синяк и зашил порез, а вокруг него раздавались жалобные вопли. Он понял это: ему доверяли как другу.

Три часа спустя он был на контрольно-пропускном пункте, и пока его машину методично обыскивали, и пока делался вид, что его допрашивают в хижине, он выпил кружку крепкого кофе.

Джозеф тихо сказал: 7 не думай, что ты военный, Барт, - как человек медицины, ты человек исцеления и мира, - но, я обещаю тебе, то, что мы делаем, направлено на сохранение мира. Террористы - это паразиты, которые питаются людьми. Мы должны уничтожить этих паразитов, иначе исцеления никогда не будет.

Вы видели тело. Тело было беззащитным. Вы видели, но вы не поняли. Он сделал ремни и жилеты, которые используют террористы-смертники. Вы видели разрушенные автобусы, вы видели рынки, где они убивают себя, вы видели кафе, где они взрывают бомбы. Он был хорош в своей работе. То, что ты сделал, Барт, это спас жизни. Иногда террорист-смертник убивает, может быть, десять человек, но число погибших достигает тридцати, и на каждую смерть приходится еще пять невинных людей, которые теряют зрение, конечности или подвижность. Благодаря тебе многим невинным людям был дан шанс прожить целую жизнь. Вы должны чувствовать себя хорошо, вы устранили главного игрока в том, что они называют своей вооруженной борьбой. Я приветствую вас.'

Он не хотел, чтобы ему отдавали честь или поздравляли. Когда-нибудь, по решению других - и это было обещано ему - его жизнь начнется заново, но только тогда, когда другие позволят это.

Барт тяжело сглотнул. Он выпалил: "Я видел его. Я был в доме. Наверняка будет проведено расследование службы безопасности. Откуда было известно, что он вернется к себе домой, что он пользовался своим домом? Я был там. Слишком много людей знают, что я был там. А как насчет меня?'

Джозеф улыбнулся, и его рука ободряюще легла на плечо Барта. "Мы очень заботимся о тебе. Вы для нас драгоценность, такая драгоценная. Не бойся.'

Он оставил свой кофе недопитым. Его выкинуло из хижины, и его ноги заскользили по грязи. Когда он обрел равновесие, он размахнулся и крикнул солдатам у двери хижины. Палестинцы, ожидавшие оформления на контрольно-пропускном пункте, наблюдали за ним, и он услышал аплодисменты, горячие хлопки.

Некоторые скандировали его имя.

Он уехал.

Они говорили о сложном и запутанно переплетенном мире, в котором они обитали.

"Ты не морочишь мне голову, Эдди?"

"Вы можете на это рассчитывать. Я был там. Я нашел главного очевидца. Он бы не знал, как лгать. Тело казначея, я видел это, на плите. Это настолько далеко от дерьма, насколько ты можешь понять.'

Они сидели за кухонным столом. Хуан Гонсалвес и Эдди Броутон разделили стол со своими детьми, их цветными рисунками и пиццей пепперони, только что приготовленной в микроволновке. Дети ели и рисовали, Тереза пыталась отделить листы бумаги от еды, Броутон говорил, а Гонсалвес делал заметки.

Оторванный от своей работы, Гонсалвес мог смеяться, но он никогда не смеялся, когда работал. Броутон понимал, какое давление сейчас ложится на плечи каждого сотрудника Агентства на местах: катастрофа неудачного анализа разведданных перед 11 сентября диктовала, что каждый фрагмент должен быть записан, передан дальше и оценен. Жизнь человека из Лэнгли, который проигнорировал предупреждение, была дешевой жизнью. Давление на Броутона было незначительным, подумал он, по сравнению с этим.

В караване были бедуин, его сын и четверо незнакомцев. У меня нет точного количества верблюдов, но на них было достаточно воды и еды для долгого перехода в Пустой Квартал. Они достаточно важны, чтобы использовать для пересечения границы самый отдаленный участок, какой только есть. Никаких оманских или саудовских пограничных патрулей, и верблюды, а не грузовики и пикапы.'

"Кто бы пошел пешком или заработал язвы на верблюде, если бы мог ездить в транспортном средстве?"

"Люди исключительной ценности. Для Организации было бы серьезной неудачей, если бы люди такой ценности были перехвачены по обе стороны границы.'

У них была хорошая дружба, таково было убеждение Броутона. Большинство политиков в Лондоне обманывали себя, у них были особые отношения с Белым домом ... Но здесь, за кухонным столом Гонсалвеса, отношения действительно были особенными. Отчет Броутона о его путешествии в глубь страны, в Оман, сейчас изучался в Лондоне; через неделю, когда "кабинетные воины" перепишут его, пересмотренный отчет отправится в Вашингтон; еще через неделю отчет будет передан в дочернее агентство в Лэнгли; неделю спустя, после дальнейших доработок и переписывания, версия будет отправлена в зашифрованном виде обратно в Эр-Рияд и попадет в офис Гонсалвеса. Настоящие отношения между двумя преданными своему делу профессионалами пролегали через кучу карандашей и бумаги и были продиктованы под гул возбужденных детских голосов.

"Он совершенно определенно сказал, что верблюды были нагружены шестью упаковочными ящиками, ящиками, чем угодно - они были выкрашены в оливково-зеленый, военный цвет. Размеры приблизительны, но, по-видимому, это размах рук очевидца, обеих рук. Пулеметы не были бы в ящиках. Вес ящиков является препятствием для въезда в пустую четверть, поэтому мы рассматриваем то, что не может подвергаться воздействию непогоды, а также то, что требует амортизации.'

"О чем мы говорим?"

"Я бы предположил, что мы говорим о бронебойных ракетах или ракетах класса "земля-воздух". Если бы мне пришлось держать пари, я бы сказал, что мы говорим о "земля-воздух". Попробуй "Стингер".'

Гонсалвес поморщился.

"Я немного поработал над этим сегодня. С присущей вам щедростью вы отправили в Афганистан около девятисот "Стингеров"; моджахеды сбили, по оценкам, двести шестьдесят девять советских самолетов и вертолетов, использовавших их. В конце войны, когда Советы ушли, двести человек числились пропавшими без вести, все еще на свободе.

Ваши люди пытались выкупить их обратно, но ушли с пустыми руками. Они могут взорвать военный самолет в небе или гражданский авиалайнер...

Чего мы не знаем, так это срока годности. Спустя восемнадцать лет после их доставки, они все еще функционируют? Они деградировали? Не знаю. Мое собственное мнение, чего бы это ни стоило, проблема не в ящиках. Проблема серьезнее. Я думаю, что люди важны, четверо незнакомцев - это приоритет.'

Их самой большой трудностью, как офицеров контрразведки, было отделить относящееся к делу от отбросов. В основном их ремесло основывалось на электронных перехватах разговоров, засосанных со спутников, проглоченных компьютерами, а затем выплюнутых в виде грубого словоблудия. Броутон и Гонсалвес назвали это "болтовней". Их боссы назвали это Ellnt. Но это был самый редкий товар, с которым они имели дело: слова очевидца.

"Верно, четверых мужчин везут через Пустой квартал в условиях величайшей секретности - они имеют значение. Очевидец уверен, что был спор из-за цены на верблюдов. Затем вмешивается один из мужчин. Он принимает власть. Он молод. Он высокий. Он не подходит по телосложению и комплекции - очевидец отмечает это. Он отличается чертами лица от других - носит их одежду, но сам не такой. Молодой лидер, обладающий властью, вот что у меня есть - но это все.'

Все лучшие материалы, высококачественные и редкие, были обменены через кухонный стол. Детям нравился Броутон. Он рисовал карандашом контуры, чтобы они раскрашивали их лучше, чем их собственный отец, и после еды они выходили на залитый светом двор, где он бросал мяч в старшего ребенка и делал это лучше, чем Гонсалвес, а позже он читал детям в их кроватках, и его акцент нравился им больше, чем у их матери. В Лондоне и Вашингтоне случились бы сердечные приступы и ярость из-за близости двух мужчин.

"Хуан, они перегруппировываются там, внизу, привлекают новых людей, свежую кровь. Я чувствую это по запаху.'

"Убей ее".

Голова Калеба была опущена, когда он взбирался на дюну. Он увидел, как сыпучий песок просачивается сквозь его обожженные пальцы. Рядом с ним боролся верблюд.

Он держал его за поводья и помогал ему сохранять равновесие. Они поднялись вместе. Голос принадлежал Томми.

"Я говорю это, убей ее".

Он поднял глаза, и низкое солнце ударило ему в глаза. Все они были на вершине дюны, и их силуэты вырисовывались в падающем свете. Их тени и тени верблюдов падали вниз по склону дюны в сторону Калеба. Он слышал только голос иракца.

"Потому что она видела нас, убейте ее".

Казалось, они не слышали его позади себя. Они смотрели вперед и вниз. Калеб добрался до них. Он протиснулся мимо Хосни и Фахда, мимо мальчика, который повернулся и посмотрел на него широко раскрытыми глазами, мимо проводника, который цеплялся за багаж на своем верблюде и держал руку на винтовке. Он стоял за плечом Томми, палача. Он посмотрел вниз.

"Потому что она видела нас, может опознать нас, убейте ее".

Она стояла. Солнце отразилось в золоте ее волос, которые были спутаны и пропитаны потом. На ней была грязная блузка неярких тонов, выцветшие джинсы и тяжелые ботинки. Ее руки, лицо и одежда были испачканы маслом. Она смотрела на них снизу вверх, раскачиваясь, как будто у нее больше не было сил стоять прямо. В ней было спокойствие, похожее на безразличие. Она не отшатнулась от Томми... и Калеб увидел "Лендровер", застрявший в песчаных наносах. Он задавался вопросом, какая слабая, ничтожная математическая случайность бросила ее на их пути.

"Если ты этого не сделаешь, я убью ее".

У гида была винтовка. Быстрым, грохочущим движением рук он привел его в действие. Калеб посмотрел в лицо Рашида, увидел нерешительность. Морщины прорезали его обветренный лоб. Калеб понял.

Это был способ бедуинов предложить помощь, все, что было в их силах, путешественнику, попавшему в беду. Так поступил бы любой житель деревни в Афганистане... Ему предложили помощь, именно помощь, когда он полз к деревне. Всколыхнулись глубокие воспоминания. Они пришли из-за пропасти, которую он создал, чтобы блокировать их. Слова застряли у него в горле: "Мы бы разрушили культуру Песков. Мы бы опозорили себя.'

Томми рассмеялся над ним, и изо рта у него потекла слюна. Мокрое пятно осталось на лице Калеба. "Культура, это гребаный мусор. Бесчестье, что это такое? Ты этого не сделаешь, это сделаю я.'

"Она видела, как мимо проходил караван. Она ничего не видела...'

Они бы знали, все они, что его слова были пустыми.

В свою очередь, они насмехались над ним.

Калеб проигнорировал их. У Рашида была винтовка. Он пристально посмотрел на Рашида. Он удерживал взгляд. Он не моргнул, не дрогнул. Он уставился на Рашида. Он слушал бы только Рашида... Он сам был избранным человеком. Он был тем, за кого остальные боролись в Песках. Разве он не был достоин доверия? Рашид замолчал, отвел взгляд, затем начал убирать винтовку под сумки на боку своего верблюда.

Калеб сказал Рашиду: "Ты прекрасный человек, мужчина, которого я люблю... Иди, пока не станет слишком темно, чтобы идти дальше. Разожги огонь. Там я найду тебя.'

Они ушли. После короткого спора, после которого Калеб отвернулся, гид повел их глубоким полукругом вокруг женщины, как будто своим взглядом или присутствием она могла отравить их. Калеб смотрел им вслед. Когда солнце впервые коснулось дюн на горизонте, когда он больше не мог их видеть, когда его тело ныло от усталости, голода и жажды, он тяжело спустился по склону к ней.

Она полезла в задний карман. "Ты собираешься попытаться изнасиловать меня?"

Когда она заговорила на чистом арабском, ее рука скользнула в защитную позицию. На фоне грязи и масляных пятен на ее блузке Калеб увидел четкие очертания открытого лезвия перочинного ножа.

"Ты собираешься убить меня?"

"Нет", - сказал Калеб. "Я собираюсь тебя откопать".

Глава девятая

В сокрушающем кости, сводящем мышцы с ума изнеможении он почувствовал свободу.

Калеб копал в последних лучах солнечного света, в сумерках, в то время, когда пустыня купалась в серебре. Он очистил колеса. С того момента, как она дала ему лопату с короткой ручкой, он не произнес ни слова, как будто разговоры еще больше растратили бы его энергию, и она, казалось, осознала ценность молчания. Он использовал ящики на крыше от "Лендровера", чтобы соорудить перегородку рядом с колесами, чтобы, когда он отбрасывал в сторону груз с лопаты, "санчи" не соскальзывали обратно в вырытую им яму. С каждым колесом расчищать его было все труднее; с каждым, его силы иссякали, а усталость росла. Она не могла ему помочь. Когда каждое колесо было освобождено, он позволил ей протаранить следующий ящик на место для следующей стены, и она принесла ему воду, которая поддержала его. Она наблюдала за ним в сумерках и ночью, бросаясь вперед только для того, чтобы перетащить коробки на место и принести ему воды.

Мальчик вернулся ночью, сел в стороне от них и присматривал за своим верблюдом и верблюдом Калеба.

За эти часы, копая и глотая воду, которую ему дали, Калеб познал новую свободу. Связи были разорваны, бремя сброшено. Он больше не был новобранцем в тренировочном лагере, больше не был членом бригады 055, был вдали от окопов и бомбежек, был далек от лагерей Рентген и Дельта, не жил ложью, не путешествовал, чтобы воссоединиться со своей семьей. Чувство свободы расцвело.

У нее был фонарик, и в его свете Калеб перешагнул ту пропасть в своей памяти. Он поднял капот над двигателем Land Rover, затем закрепил его вертикально. Пальцами, а затем используя свой головной платок - гутру - в качестве венчика, он очистил излишки песка, покрывавшие детали. Со времени свадьбы и его вербовки он никогда не делал такого шага в свое прошлое, никогда не демонстрировал своих знаний о рабочих частях двигателя автомобиля. Она порылась в сумке в поисках чистой блузки, разорвала мягкий хлопковый материал на полоски и передала их ему. Полоска для фильтров, две полоски для карбюратора, полоска для насоса, полоски для каждой части двигателя, в которую попали песчинки. Когда погас свет факелов, зашла луна, он работал на ощупь, по памяти.

Свобода не продлилась бы долго. С наступлением утра он возобновит свой марш, чтобы вернуться к своей семье.

В конце он воспользовался лопатой с короткой ручкой и, собрав то немногое, что осталось от его силы, колотил лезвием по деревянной обшивке одного из ящиков, пока тот не развалился на части, затем он плотно прижал четыре куска дерева к обнаженным шинам, чтобы обеспечить ценный ярд сцепления. Он сел на водительское сиденье, повернул ключ зажигания и нажал на педаль. Двигатель заглох, затем он выключил его.

Он взобрался на гребень пологой дюны, рухнул на песок и начал стирать воспоминания. Без воспоминаний Калеб был арабом, он возвращался к своей семье, был человеком, который ненавидел, был избранным человеком. Позади себя он мог слышать тихие звуки беспокойных верблюдов и успокаивающий голос мальчика.

Она была рядом с ним, и он знал, что должен быть осторожен, иначе воспоминания захлестнут его, а вместе с ними придет слабость.

Ее вопросы были потоком.

"Кто ты такой?"

"Откуда ты родом?"

"Куда ты идешь?"

Вопросы задавались на арабском. Он смотрел на звезды, теряющие блеск, на луну, теряющую яркость. Он чувствовал ночной холод, боль в ногах, руках и плечах, пустоту в голове. Она склонилась над ним. Должно быть, это была последняя полоска от ее разорванной блузки и остатки воды, которые она использовала, чтобы смочить его лоб и рот. Он чувствовал ее запах, не духов из пульверизатора, а ее пота. Ее пальцы двигались по его коже и губам. Он боялся говорить, опасаясь, что его язык сорвется и выдаст его.

"Ты не бедуин - слишком высокий, слишком сильный. Откуда вы путешествовали? Вы знали двигатель "Лендровера" - где вы этому научились?'

У него были последние полоски ее блузки, последние капли из контейнера с водой и последний из ее сэндвичей - горячих, свернувшихся и подсохших на жаре прошедшего дня - и он подумал, что его сейчас вырвет, но вместо этого с трудом сглотнул.

Она была ближе к нему, лежа на спине. Она погрузилась в молчание, но ее пальцы играли узорами с волосками на его правой руке. В Калебе проснулись старые чувства, забился пульс. Пальцы прошлись по его предплечью, затем остановились на материале, которым был покрыт пластиковый браслет.

Они остановились там, как будто это был барьер. Браслет был обнажен, затем включился фонарик, и его слабеющий луч упал на его запястье.

Калеб дернулся от нее, но она схватила его за запястье и попыталась направить его в луч. Она была мускулистой, но не изящной. Они боролись, но его рука была под его телом. Она отпустила его, опустилась на колени рядом с ним. Луч двинулся дальше. Она попала в подошвы его ног. Он услышал потрясенный вздох, затем изображение снова изменилось и светило прямо ему в лицо. Он внезапно ударил ее по руке, удивив ее, и факел выпал.

Она откинулась на спинку стула, протянула руку и выключила фонарик. "Время поговорить".

Он отвел взгляд.

"Кто ты такой?"

"Ты не смотришь мне в лицо. Ты не читаешь, что у меня на запястье.

Ты меня не знаешь, пожалуйста, и ты меня забываешь.'

Она смеялась. "Он говорит, у него есть голос. Тайна растет. Голос, который не саудовский, не бедуинский, ноги, которые натерты. Кто ты? Я Бет Дженкинс, учительница и геолог. Я работаю на маслоэкстракционном заводе в Шайбе. Мне двадцать семь лет. Я был в пустыне, потому что мне рассказали о месте падения метеорита, которое никогда раньше не изучалось. У меня нет спутникового телефона, и я нахожусь вне зоны действия любой мобильной связи. Я не оставил записки о том, где я нахожусь, пройдут дни, прежде чем начнутся поиски, и тогда они не будут знать, где искать. Ну вот - ты знаешь обо мне все. Итак, что насчет тебя? Ты спас меня от обезвоживания и смерти, или от винтовки и смерти. В Шайбе есть арабы всех национальностей, но вас я не могу определить. Твои ноги говорят мне, что впервые в твоей жизни ты идешь без обуви или сандалий.

Почему? Из-за моего долга перед вами, я имею право знать, кто вы такой.'

"Ты никогда не видел меня. Шторм скучал по тебе. Утром ты идешь дальше и никогда не вспоминаешь обо мне.'

Сидя рядом с ним, скрестив ноги, она сказала: "Те люди с тобой, потому что я видела их лица, хотели убить меня, убили бы. Я услышал тебя. Знай, что я благодарю тебя.'

"И вы никогда не помните меня - я забыт".

Ответа нет.

Ее тепло было рядом с ним. Он почувствовал, как боль ослабила хватку в его мышцах. К нему пришло великое спокойствие. Ее дыхание было замедленным, ровным. Она спала. Если бы он двигался неуклюже, он бы разбудил ее.

Она знала о нем все. Она знала, что он носил пластиковый браслет на запястье, как будто это был жетон заключенного, что он тайно пересек Пески, что его личность была скрыта, что его бизнес стоил того, чтобы убивать, чтобы защитить, что его акцент отделял его от региона, что шрамы, волдыри и рубцы на его ногах означали, что он был незнакомцем и аутсайдером. Он услышал от подножия дюны отрывистый кашель мальчика, звуки шевеления верблюдов и их хрюканье, когда они отплевывались.

Если бы он пошевелился, то разрушил бы чары ее сна. Она пошевелилась, не просыпаясь, и ее голова оказалась у него на груди, а горло - на его плече. Его рука шевельнулась. Его пальцы коснулись ее горла. Они царапают ее горло от трахеи до задней части шеи, пока не запутались в ее волосах. Она могла бы вернуться туда, откуда приехала, и она могла бы пойти на полицейский или армейский пост. Она могла предать его. Его пальцы были на ее горле. Она спала и была беззащитна. Он убрал пальцы с ее горла. Она спала, потому что доверяла ему.

Первый луч солнца ударил в него.

Он услышал, как мальчик свистнул ему.

С большой осторожностью, с нежностью Калеб приподнял ее голову и отвел руку, затем опустил ее голову обратно на песок. Ее глаза не открывались. Он отодвинулся от нее, почесал лицо, вздрогнул, затем заставил себя подняться. Мальчик, ничего не выражая, наблюдал за ним. Он оставил ее и соскользнул вниз по дюне.

Калеб взял повод верблюда. Они быстро зашагали, оставив позади себя женщину и "Лендровер". Мальчик вел его. Он прошел пятьдесят шагов, шестьдесят, и легкое тепло солнца согрело его спину.

Позади него отчетливо раздался крик, разнесшийся над песком: "Спасибо.

Ты спас мне жизнь, и я благодарю тебя. Если это когда-нибудь будет возможно, я отплачу тебе.'

Он не повернулся, но сложил руки рупором и прокричал на песчаное плато вокруг себя: "Вы никогда не встречали меня, меня никогда здесь не было... Ты никогда не видел моего лица.'

Они пошли дальше.

Мальчик сказал: "Иракец перерезал бы ей горло. Мой отец застрелил бы ее.'

"Но он этого не сделал".

"Ты сделал моего отца мягче. Я думаю, это потому, что ты отличаешься от нас - мой отец не может этого объяснить. Никто из нас тебя не знает.'

'Что ты делал? Поднимаешь слишком много ящиков с боеприпасами?'

Барт отступил от дивана и снял резиновые перчатки.

"Не коробки с боеприпасами, нет".

Пациенту было за сорок, он имел избыточный вес, в прошлом служил в Корпусе материально-технического обеспечения, дослужился до уоррент-офицера и рассчитывал на более высокое вознаграждение, чем армейская пенсия. Они говорили через плечо друг друга.

"То, о чем я думаю, это грыжа". Лицо Барта озарилось успокаивающей улыбкой врача общей практики.

"Вы не заставите этих парней из САНГА что-либо поднимать, по крайней мере, если они смогут вывернуться и поручить это кому-то другому, какому-нибудь другому идиоту. В основном это были патроны с CS-газом и пластиковые пули, больше, чем живые.'

"Я собираюсь передать вас специалисту-консультанту, но я почти уверен, что боль и шишка означают паховую грыжу".

"Большая часть того, что мы делаем с САНГОМ в эти дни, - это подавление беспорядков и контроль толпы".

"Я полагаю, вы беспокоились о раке простаты, из-за опухоли и симптомов. Это я могу совершенно определенно исключить - так что для тебя это был неплохой день.'

У бассейна, сняв перчатки и убрав их в мусорное ведро, Барт мыл руки, пока бывший уорент-офицер, ныне проходящий программу подготовки в Национальной гвардии Саудовской Аравии, рассказывал о деталях своей повседневной работы.

Только когда он закончил говорить что-нибудь полезное, когда он встал с дивана, застегнул молнию и пояс на брюках, снова надел кроссовки, Барт начал торопить его.

"Выздоравливание неплохое, две недели, прежде чем ты сможешь водить машину после операции. Никакой тяжелой работы в течение этого времени. На самом деле, это анестезия - если у вас есть полная - определяет время восстановления. Я сделаю все приготовления, назначу встречу и, пожалуйста, передам моему секретарю детали вашей политики прикрытия... Было по-настоящему приятно познакомиться с вами.'

Когда пациент ушел, улыбнувшись и пожав Барту руку в знак благодарности, он сел в свое кресло и сделал свои записи. Ничего о паховой грыже. Все, что касается текущего графика тренировок Национальной гвардии, да: все классифицировано как совершенно секретно, все тщательно охраняется лидерами Королевства. Хорошая штука, лучшее, что у него было по крайней мере за два месяца. Он был на содержании, игрушечным мальчиком у Броутона.

Он был на содержании с тех пор, как откликнулся на объявление, был принят на работу на основании его тщательно отредактированной биографии, прилетел на Кипр, оплатив свой проезд, и доехал до Никосии на такси, которое обошлось в небольшое состояние. Энн за его спиной и дети, за всех них отвечает ублюдок с франшизой Saab и подписанными документами о разводе. Начать заново, и новое начало при солнечном свете. Он не заполз в воду, он прыгнул. За последний месяц до того, как он вылетел из Великобритании, не имея адреса для пересылки сержанту-детективу с кислым лицом в Торки или напыщенному придурку-адвокату из Британской медицинской ассоциации, он начал ускоренный курс русского языка.

Из того, что он прочитал, на острове Кипр было больше российских банков, чем где-либо еще, кроме Москвы. Там были бы россияне с проблемами сердца, печени, почек, и были бы британские туристы с солнечным ударом и алкогольным отравлением. Проще простого, наконец-то встал на ноги.

После хорошего ужина и отличного сна, тщательно побрившись, затем облачившись в свой лучший костюм и темный галстук, он прошел пешком от своего отеля до квартала, где работала практика, к которой он собирался присоединиться. Заставил ждать двадцать пять минут, ни кофе, ни печенья. Ушел, чтобы остыть, прежде чем его вызвал измученный мужчина с лицом, на котором было написано, что к нему пришла смерть. "Я сожалею, доктор Бартоломью, что предложение, сделанное вам в письменном виде, больше не действует. У нас на острове хорошая репутация, которой я и мои коллеги не пожертвуем.' Момент свинцовой тишины, пока мужчина смотрел в пол, а Барт разинул рот. Ему было передано письмо, озаглавленное

"Британская медицинская ассоциация". В нем подробно рассказывалось о полицейском расследовании незаконной продажи наркотиков класса А, которое еще не завершено, и о расследовании BMA, которое еще не завершено. Мужчина пожал плечами, затем почти побежал к двери, чтобы открыть ее. "Вы понимаете, доктор Бартоломью, что у нас нет альтернативы".

Он вышел, ошеломленный, на солнечный свет. Его голова была склонена, поэтому он увидел сигарету, брошенную на тротуар, а затем раздавленную начищенным ботинком. Чей-то голос произнес на безупречном чистокровном английском: "Что я всегда говорю, в те дни, когда ты просыпаешься и светит солнце, ты выходишь на улицу без зонтика и начинает моросить дождь. Понимаете, что я имею в виду? Сейчас идет дождь, не так ли? Пойдем, выпьем и посмотрим, сможем ли мы разогнать облака обратно. Давай". Его вели, и он последовал, как поступил бы любой содержанец.

Когда записи были закончены, Барт позвонил Браутону, чтобы договориться о встрече во время ланча, затем позвонил следующему пациенту.

Бет стояла там, где раньше не стоял ни один мужчина или женщина. Она должна была испытывать трепет возбуждения, должна была хотеть прыгать, подбадривать и бить кулаком воздух.

Воспоминания о той ночи захватили ее. Она огляделась вокруг, затем начала идти вперед. Кратер был прямо перед ней. То, что ей сказали найти, было высокой стеной песка, самой высокой в этой части пустыни, а в четырехстах шагах от правой стороны стены был идеальный круг кратера. Ее должно было удивить, что ее информатор-бедуин мог быть настолько точен в описании места и, без GPS, так уверен в маршруте, по которому она должна следовать. Она проехала всего одиннадцать и три десятых мили от того места, где ее застал шторм, и через четыре - когда сомнения рассеялись - она увидела стену, которая возвышалась выше всех остальных. Кратер был шириной в дюжину шагов, его край был хорошо виден, а рядом с ним были другие, меньшие, круглые формы и россыпь темно-серых камней.

У кратера была приподнятая кромка. Пятьсот лет назад, или пять тысяч, или пять миллионов, с небес обрушилась каменная глыба. Взорвав атмосферу, он сдетонировал при ударе.

Жар при входе расплавил бы внешние части породы, превратив их в почерневший шлак, расплавив железную руду, которая была его визитной карточкой, и создав сильный жар, достаточный для превращения песка в стекло.

Много лет назад в этой части Песков произошел бы взрыв, эквивалентный пяти килотоннам тротила. Возможно, поблизости были люди, возможно, пустыня была такой же пустой, как сейчас, но все живое в радиусе сотен метров от поля выброса было бы убито. Ее разум механически производил расчеты и прикидывал размер метеорита, в то время как ее мысли были о молодом человеке, который спас ее, который сказал ей со стальной властностью: "Ты никогда не встречала меня, меня никогда здесь не было... Ты никогда не видел моего лица.'

Бет восемь раз была на полигоне Вабар, девятом по величине в мире, с главным кратером диаметром четыреста метров, образовавшимся в результате падения железного ядра массой три тысячи тонн. Самый большой известный находился в Аризоне, тысяча четыреста метров в диаметре, но для Бет это было скучное туристическое место, и она там не бывала. Не побывала она и на раскопках в Чиксулубе, на побережье мексиканского Юкатана, возраст которых насчитывает шестьдесят пять миллионов лет: там скала, по слухам, размером с Эверест, ударилась о поверхность земли со скоростью, возможно, шесть тысяч миль в час и вызвала такие сейсмические толчки, что уничтожила популяцию динозавров и незначительно сместила орбиту Земли - туда ездили грузовые вагоны, совершенно скучные.

Его пальцы были на ее горле, и она не чувствовала страха. На протяжении многих лет мужчины пытались произвести на нее впечатление, надевали павлиньи перья

... Он этого не сделал. Мужчины, которых она знала в университете и в ее общественной жизни в Лондоне, а также во время поездок на места, пытались создать ей долг, покупали ей ужин, водили в театр, демонстративно носили ее сумки, пытались вкрасться... Он этого не сделал.

Были мужчины, которые заставляли ее смеяться, и мужчины, которые продемонстрировали свой ум интенсивными и серьезными разговорами... Он отказался отвечать на ее вопросы. Мужчины рассказывали ей истории своей жизни

... Она ничего о нем не знала.

В мире не было ни одного человека, никого из ее знакомых, кому она рассказала бы о встрече в дюнах, даже своей матери. Он ничего не хотел от нее. В нем были спокойствие, сила и нежность, когда он убрал ее руки, чтобы встать и ускользнуть, пока она притворялась спящей.

Что смутило ее больше всего - в Шайбе она встретила арабов из всех стран Ближнего Востока, йеменцев, египтян, кувейтцев и иорданцев, а также рабочих из Пакистана, но она не могла определить или сопоставить его акцент.

Каждый аспект ее жизни был основан на уверенности, кроме него. Ни имени, ни отправной точки, ни пункта назначения. Она выругалась вслух.

Ее голос, выкрикивающий непристойности, донесся до нее из песчаной стены. Рассерженная, как будто он наблюдал за ней, она бросилась обратно к "Лендроверу", схватила свою камеру, сумку с образцами и планшет. Она начала работать там, где раньше не ступала нога ни одного человека, но она не могла убежать от него.

Впервые Калеб поехал верхом. Он бы не стал этого делать, но Гаффур настоял. Гаффур заставил его ехать верхом, кричал на него своим высоким голосом и показал ему. Гаффур сказал, что если они хотят догнать караван, то Калеб должен научиться, и что если он упадет, ему следует снова сесть в седло. Ему пришлось ехать верхом, потому что они должны были присоединиться к каравану до наступления темноты.

Мальчик назвал верблюда Красивым.

Калеб катился, раскачиваясь на горбу. Красавица пошла своим путем со своей скоростью. Калеб не мог ее контролировать. Он сидел на седле из мешковины и цеплялся за поводья или за ее шею и прижимался бедрами к ее бокам, но он выжил, не упал... Он снова пересек пропасть. Воспоминание было из далекого прошлого, дождь на его лице, темнота и яркие огни вокруг него, и тишина Песков сменилась хриплым шумом: это была ярмарочная площадь, и он катался на американских горках. Мальчики кричали, а девочки визжали... но вокруг него была пустыня и тишина. Это было что-то из прошлого, ворвавшееся в его память, и он оседлал горб и стер это.

Красавица пересекла песок длинными, усталыми шагами. Он видел, как Рашид обращался со своими верблюдами; вспыльчивый по отношению к людям, которых он сопровождал, но ласковый с животными - почти любовь. Мальчик часто оборачивался, как будто ожидая увидеть, что его сбросили с ног, но на юном лице не было обычного озорства. Они выиграли время. Калеб понял, что мальчик заразился от своего отца новым подозрением в своей решимости, а также заразился этим от Хосни, Фахда и Томми: все они - без его вмешательства - убили бы Бет Дженкинс и оставили бы ее тело на растерзание ветру и песку, на растерзание солнцу.

Дважды они находили следы каравана, каждый раз рядом с оврагом между дюнами, где песок был защищен от резкого ветра. Каждый раз, когда они проходили через овраг, следы терялись. Поверхность песка, казалось, плыла, и он заполнял отпечатки копыт. Калеб удивлялся, что мальчик мог с уверенностью идти за караваном, когда он сам не видел никаких следов.

Они не остановились, чтобы отдохнуть, поесть или выпить. Он взгромоздился на горб, подпрыгивал на нем, не хотел падать. Он забыл ее, она не была частью его, долгая ночь осталась позади, и ветер донес ее запах от его одежды.

"У меня есть цель". Гонсалвес раскраснелся от волнения у двери наземного диспетчерского пункта. Им нужно было волнение, которое он предлагал: дверь была приоткрыта не более чем наполовину, и он лишь мельком увидел затылок пилота и профиль оператора сенсоров, но плечи и поза спины подсказали ему, что волнения не хватает. "У меня есть для тебя реальная цель".

Он был пристегнут в Cessna для полета вниз, ни разу не расстегнул ремень. Теперь он мерил шагами крошечное пространство за их верстаком. Он думал, что пилот отчаянно хотел поверить ему, что оператор сенсора с подозрением относился к подаркам, которые могли быть украдены.

"То, что я тебе говорю, это правда. Такое случается нечасто, но это юмор, это свидетельство очевидца. То, что я сказал тебе, остается в силе. За ними охотятся, они перегруппировываются, они чертовски стараются снова обрести свою форму. Что у нас есть, так это караван верблюдов, и он пересек оманско-саудовскую границу и направился в Руб-эль-Хали. Пройдя нелегкий путь, они говорят нам, что с ними по крайней мере один человек исключительной ценности, но у них также есть современное оружие, которое мы считаем менее важным, но все же значительным.'

Он достал из своего портфеля ксерокопированный лист. Он потянулся вперед и швырнул его на скамью между консолью, которой пользовался оператор сенсора, и джойстиком, на котором были пальцы пилота.

"Это коробка от жала. Как мне доложили из вторых рук, они, по крайней мере, похожи на те, которые, как видел ГумИнт, грузили на верблюдов.

"Стингер" - это ракета класса "земля-воздух", запускаемая с плеча, она...

Женщина сказала: "Я думаю, мы знаем, что такое Жало, мистер Гонсалвес".

Обескураженный, Гонсалвес сказал: "Их шестеро, навьюченных парами на трех верблюдов".

На рабочем столе, прикрытая для защиты целлофановой пленкой, лежала крупномасштабная карта Руб-эль-Хали. Поверх простыни были нарисованы квадраты, и на нескольких жалких были крестики с датами и временем.

Женщина говорила за себя и пилота. - Где караван пересек границу? - спросил я.

Гонсалвес сверился со своей собственной картой, затем ткнул карандашом в их. Точка упиралась в ломаную линию международной границы.

"Очень хорошо", - тихо сказала она. "И когда, по словам Гумлнта, караван пересек границу?"

"Эти люди расплывчаты. У них нет расписания дней месяца, как у нас.'

- Когда? - спросил я. Ее вопрос был ледяным спокойствием.

"Больше недели, может быть, дней десять, максимум две недели. Нам повезло, что мы получили так много.'

Разочарование омрачило лицо пилота, его глаза потеряли надежду.

Гонсалвес мог видеть их через толстые линзы очков.

Она говорила за него.

"Мы должны были бы оценить, мистер Гонсалвес, что караван верблюдов может двигаться со скоростью двадцать пять сухопутных миль в плохой день, тридцать пять миль в хороший день - что-то среднее в обычный день".

Она использовала черную китайскую графику и нарисовала на целлофане три полукруга, каждый из которых занимал больше квадратов коробки, чем предыдущий. Он понял. Большой участок пустыни был окружен внешним полукругом, и его радиус от карандашной отметки на границе составлял чуть меньше пятисот сухопутных миль.

Он сказал опустошенно: "Это лучшее, что у меня есть. Что ты пытаешься мне сказать?'

"Об иголках и стогах сена. Взгляните, мистер Гонсалвес.'

Она указала на ряд мониторов. Он увидел песок, его мили. Песок, который был без горизонта. Плоский песок, бугристый песок, ребристый песок и песок дюн. Он увидел истинную пустоту. Затем ее палец оказался на карте, внутри самого широкого из полукругов.

"Сегодня мы летим на "Девушке с карнавала". Позади тебя есть ведро для мочи. Мы не уходим отсюда, когда летит птица. Марти и я, мы как кулак и перчатка, мы вместе. Он хочет помочиться, он стоит над ведром. Я хочу отлить, я сажусь на корточки над ведром. Почему? Потому что, если бы один из нас вышел помочиться, а голова другого покачивалась, мы бы пропустили, по большому счету, любой караван, не говоря уже о нескольких верблюдах. Нам приносят бутерброды и воду. Мы здесь до тех пор, пока птица в воздухе. У нас должна быть по крайней мере еще одна смена сменщиков, но мы этого не делаем. У нас должен быть дежурный оператор-сенсорик, но у нас его нет. Зачем я вам это рассказываю, мистер Гонсалвес? Итак, вы понимаете, что это большой стог сена, а иголка, которую вы нам даете - "лучшее, что у меня есть" - крошечная. Не обижайтесь. Вы пытаетесь, и мы пытаемся. Вы делаете все, что в ваших силах, и мы тоже.

Я надеюсь, что вы удачно долетели обратно.'

Он уставился на песок на экранах, смотрел до тех пор, пока картинка не исказила его зрение. Он думал, что пилот и оператор сенсора должны получать смену каждые два часа, если они хотят сохранить концентрацию, и он думал, что они были пленниками в наземном управлении в течение двенадцати или пятнадцати часов за раз. Кошмар, собирающийся в его голове: они пролетят на беспилотнике "Девушка с карнавала" прямо над караваном верблюдов, который перевозил шесть важных ящиков и по крайней мере одного важного человека, и они не увидят ни звериного следа, ни этого человека.

"Делай, что можешь", - слабо сказал Гонсалвес. На мгновение, по прибытии, он поднял их. Теперь их плечи снова опустились.

Он вышел.

На него обрушился жар, казалось, у него перехватило дыхание.

Он направился к джипу, который должен был отвезти его обратно к "Сессне". Это была жизнь, которую он знал... Офицер контрразведки сталкивался с редкими взлетами и частыми падениями. Он сражался в том, что на родине в умных журналах о текущих событиях теперь окрестили войной без конца. Клиенты ожидали чертовых чудес. Он вспомнил, что было сказано после прошлогодних нападений в Эр-Рияде:

"Они говорят: "Мы можем достать вас в любое время и в любом месте"." Это была хорошая информация, но она была незаметно уничтожена, поскольку они показали ему фотографии пустыни и полукруги на карте, и все это время его враг перегруппировывался... Он в ярости пнул камень со своего пути к джипу.

Было названо его имя. Он повернулся, пошел обратно, поднялся по ступенькам в наземное управление.

Она указала на экран.

Он увидел две крошечные фигурки. Сбоку на экране была крыша автомобиля, а в центре - крошечная фигурка. Она сыграла свою шутку, началось увеличение. Он опознал "Лендровер", затем женщину. "Зум" потерял "Лендровер", когда тот приближался к женщине. Она наклонялась. Он мог видеть планшет на песке рядом с ней и яркие камешки, отражающиеся в нем, затем она присела. У нее были светлые волосы - черт возьми, он мог видеть цвет ее волос и блузки.

"Я просто хотел, чтобы вы знали, мистер Гонсалвес, что сделал механизм, если мы сможем найти цель".

"Кто, черт возьми, ты думаешь, она такая?"

Оператор сенсора ухмыльнулась, приблизив снимок чуть ближе. "В ней два человека. Она эксперт по метеоритам, ученый. Она также является моим поставщиком тампонов. И она также единственный живой человек, существо, которое мы видели за весь день.'

"Разве она не помашет?"

Пилот сказал: "Она не знает, что мы наверху. Мы задерживаемся на высоте двадцати четырех тысяч футов, это четыре целых пять десятых четыреста миль. Она нас не слышит, а если бы она посмотрела вверх, то не смогла бы нас увидеть.

Почему мы хотели показать ее вам, мистер Гонсалвес, если там есть верблюды с военными ящиками, мы можем их опознать.'

"У тебя включен "Адский огонь"?"

Она сказала, что они этого не делали.

"Никогда больше не летай без Hellfire, никогда".

"Они занимаются подавлением беспорядков, мистер Броутон. Пять дней в неделю тренировки по борьбе с беспорядками и подготовка к противодействию нарушению закона и порядка, это правда.'

Броутон никогда не делал заметок в присутствии информатора. Точная стенография заставила бы информатора поверить, что его информация была интересной, важной. Его лицо выражало полное безразличие. Они находились в вестибюле небольшого отеля, которым редко пользовались эмигранты, и стулья, которыми они пользовались, и столик с их соком были отгорожены растениями в горшках от вращающейся двери и стойки регистрации. В любом случае, его запонка была микрофоном, а диктофон был у него под курткой на пояснице. Боже, этот негодяй обошелся дешево.

"Каждый солдат и офицер Национальной гвардии, который не выполняет первоочередных обязанностей, в настоящее время направляется на подготовку по борьбе с беспорядками.

Они наложили в штаны - с вашего позволения, мистер Броутон. На данный момент это газ и пластиковые пули, но подразделения SANG теперь имеют доступ к боевым патронам. Я знаю, что это всего лишь небольшая деталь, но у всех бронетранспортеров в казармах Национальной гвардии всегда должны быть полные топливные баки. Как будто они знают, что это место рушится.'

Некоторые кураторы полюбили информаторов, относились к ним как к непослушным детям, притворялись, что они были чуть ли не важной частью процесса сбора разведданных. Эдди Броутон никогда бы не совершил такой ошибки. Сэмюэль Бартоломью был существом, которое он презирал. Добрым словам, ободрению, если они не были приправлены сарказмом, не было места в отношениях.

"Я так понимаю, это доносится из мечетей. Не крупные компании, там правит партийная линия, а мелкие, чьи клиенты сильно пострадали от новой жесткой экономии. Американцы ушли, их войска ушли, но мой пациент говорит, что яд из небольших мечетей теперь направлен на членов королевской семьи. Это из-за падения уровня жизни, говорит мой пациент - о, да, бронетранспортеры по полной загружены газом и пластиком, но на них также установлены тяжелые пулеметы. Они бегут в страхе. Надеюсь, это ценно для вас, мистер Броутон. Я был очень предан вам, мистер Броутон, не так ли?'

Губы Броутона скривились. Он думал, что знает, что последует, и отодвинул свой почти пустой стакан с фруктами на дне.

Он слабо улыбнулся, затем встал.

"Пожалуйста, пожалуйста, просто выслушай меня". Затем выпаливание. "О чем я думаю, мистер Броутон, ваши люди могут получить доступ к зданиям, не так ли? И файлы, не так ли?'

Они сделали. "Я не понимаю тебя, Барт".

"На меня есть досье. Я-'

"Досье на всех нас, Барт", - поддразнил его Броутон.

"Мои файлы в полиции Девона и Корнуолла и в BMA, мне интересно ..."

Броутон сыграл идиота. "Чему ты удивляешься?"

"После всего, что я сделал, вы знаете, всей помощи - ну, разве они не могли просто потеряться?"

"Потерян", - передразнил его Броутон. "Потерялся? Вы предполагаете, что мы могли бы ограбить помещения полиции и офисы Британской медицинской ассоциации и изъять файлы, касающиеся уголовных расследований? Ты на это намекаешь?'

Негодяй съежился. "Думаю, я отсидел свой срок. Я хочу уйти. Я хочу начать все сначала, без этих чертовых файлов, блокирующих меня. Это разумно, конечно, это...

Всегда доминируй над информатором, держи его под стальным башмаком. Броутон сказал: "Ты уходишь, когда я так скажу. Файлы отправятся гулять, когда я так решу - и это не сейчас. Ты идешь, Барт, в никуда.'

Небольшая струйка слюны появилась у рта Барта.

Гнев, который Броутон мог бы уважать. Драка, к которой он мог бы привыкнуть.

Доктор сдался. "Да, мистер Броутон".

В этом человеке не было позвоночника. Он отмахнулся от него, смотрел, как тот пересекает вестибюль и выходит за двери. Затем он увидел ее. Если бы он не видел, как Бартоломью выходил из отеля, он бы не увидел женщину. Довольно элегантный - немного полноватый - хорошо одетый.

Шелковая блузка и юбка. Не молодой, но ухоженный. Она переворачивала страницы журнала, но ее внимание было приковано не к страницам. Он поймал ее взгляд... Эдди Броутон был экспертом в распознавании фактора скуки у женщин среднего возраста. У нее на пальце было обручальное кольцо. Замужние женщины всегда были лучшей мишенью - с ними всегда было скучнее. Она поймала его взгляд и удержала его. Он думал, что она соответствует его собственным интересам. Он встал, выдержал приличную паузу, затем направился через вестибюль к ней.

Четверть часа спустя, когда он узнал, что она бельгийка, что ее муж работает на севере страны, и номер ее домашнего телефона, он оставил ей ее журнал.

*

Джед шатался, как пьяный. Он сошел с парома, который соединял зону размещения с администрацией корпуса морской пехоты из лагеря Дельта, и подумал, что может упасть. Он знал, что глаза каждого гражданского, офицера и рядового, которые плыли на пароме, были прикованы к нему.

Из-за простуды на голове у него поднялась температура, и он был прикован к постели. Целых два дня, две ночи и часть третьего дня он метался под влажной от пота простыней, накачанный таблетками, извиваясь, ругаясь.

Затем разочарование заставило его подняться и надеть рабочую одежду. Он был небрит, неуверенный, сможет ли трясущейся рукой управиться с бритвой. Неуклюжая тень самого себя, Джед сошел с парома и направился к автобусу-шаттлу.

Задание, которое он поставил перед 011, зацепило его. Он проглотил еще таблеток, одет небрежно; щетина на лице и нечесаные волосы придавали ему вид бродяги. Он услышал смешки. Он ничего не сказал, но тяжело поднялся по ступенькам автобуса, затем плюхнулся на ближайшее сиденье.

Его высадили в лагере Дельта. Он показал свою карточку у выхода. "С вами все в порядке, сэр?"

"Все в порядке, спасибо, капрал". Он не был "просто в порядке", он чувствовал себя чертовски скверно. Пошатываясь, он направился к складскому помещению, далеко не в ту сторону от квартала, где находился его офис. Это была территория афроамериканского сержанта гигантского телосложения, человека, к которому следовало относиться с уважением, иначе стальные ставни перекрыли бы любой шанс на сотрудничество.

Он назвал имя Фаузи аль-Атех. "Какова классификация, мистер Дитрих?"

Он сказал, что классификация не подлежит продолжению, и что субъект был освобожден. "Вы многого от меня требуете, мистер Дитрих - чтобы я нашел NCW, которого здесь даже нет".

Он спросил, были ли файлы NCW измельчены, и его голос был почтительным. Ему сказали, где они находятся, в пристройке. Он поблагодарил сержанта. Он не предлагал мужчине отложить в сторону журнал или двухлитровую бутылку пепси или подтянуться и забраться в пристройку. Он сказал, что был бы счастлив сам отправиться на поиски того, чего он хотел.

"Не обращайте внимания на то, что я говорю вам, мистер Дитрих, но вы выглядите не лучшим образом".

Он прошел через дверь за столом сержанта и закрыл ее.

Джед прошел мимо стеллажей, на которых хранились текущие файлы с расшифровками, дискетами и аудиокассетами. Перед ним была деревянная дверь, которая заскрипела, когда он открыл ее. После более чем двухлетнего пребывания в лагерях Рентген и Дельта пристройка все еще мало использовалась. Он щелкнул выключателем, и зажегся тусклый свет на потолке. Не подлежащие продолжению файлы и кассеты были в мешках на полу, не разделенные ни в какой алфавитной системе. Он делил пристройку с тараканом, большим количеством пауков, чем он мог сосчитать, и путешествующими караванами муравьев. Он вскрыл пятнадцать мешков, прежде чем нашел дату в папке, которая совпадала с датой, когда Фаузи аль-Атех был доставлен автобусом из Кэмп-Дельта на аэродром. Он проверил девять конвертов, тонких коричневых мешочков, используемых на государственной службе, прежде чем откопал стенограммы и аудиозаписи разговора водителя такси. Он сунул конверт под мышку и оставил пристройку в еще большем беспорядке, чем он ее нашел. Пройти между магазином и офисным зданием было непросто, и однажды ему пришлось остановиться и прислониться к столбу ограждения.

Он проходил мимо офиса ФБР. Из-за открытой двери донесся голос,

"Привет, Джед, я думал, ты должен был заболеть ..." Он улыбнулся лицу за обувью на столе и поблагодарил агента за его беспокойство. Он бы убил их.

В своей комнате он вставил аудиокассету с Фаузи аль-Атех в свой кассетный проигрыватель и надел наушники. Он послушал, затем нажал на кнопку. Из ящика своего стола он достал кассету с голосом британского заключенного, который утверждал, что был всего лишь религиозным студентом в Пешаваре и который прочитал переведенный текст на пушту. Снова и снова Джед проигрывал обрывки двух голосов, пока они не зазвенели и не слились в его сознании. Его голова поддерживалась руками, которые были зажаты поверх наушников... Он чувствовал себя слабее... Тяжесть его головы росла... Он осел.

Он открыл глаза. Он знал, что потерял сознание, потому что запись закончилась.

Но он получил то, что хотел.

Калеб и Гаффур с трудом преодолели жару и догнали караван ближе к вечеру.

Когда они добрались туда, Гаффур оставил его, погнал своего верблюда быстрее и прошел мимо путешественников, чтобы присоединиться к своему отцу во главе. Атмосфера в последний час дня, перед тем как они остановились, была тяжелой от подозрений и споров; Калеб был причиной этого. Он видел, как Гаффур болтал со своим отцом, но Рашид, казалось, игнорировал мальчика. Когда проводник оглянулся, окинул взглядом тех, кто ехал позади него, Калеб увидел, что злобный взгляд был направлен не на него, а на иракца. В тот день было жарче, чем в любой другой; жара, решил Калеб, и потеря воды были причинами вспыльчивости Рашида. Из-за того, что его верблюд шел быстро, Калеб окоченел, у него все болело, и там, где его бедра соединялись с ягодицами, выросли воспаленные волдыри.

Затем Красавица ускорила шаг, удлинила его без команды. Она прошла мимо Фахда, который отвернулся и не хотел встречаться взглядом с Калебом, и двух быков, которые несли ящики, и поравнялась с верблюдом Хосни.

Казалось, египтянин едва замечал Калеба. Его глаза были водянистыми, без блеска и смотрели только на поводья и шею верблюда. Одежда на нем висела свободнее, чем когда они начинали, но даже тогда она свисала с худощавого тела.

Без тени, под палящим солнцем, без достаточного количества воды, Калеб понял, как быстро силы пожилого египтянина убывали. Его собственные боли были сильными, и волдыри разрастались, но Калеб скрывал их, потому что боли и язвы Хосни были бы еще сильнее. Должно быть, это было его дыхание, слегка прерывистое, когда Красавица покачнулась, а грубая седельная сумка расширила самую большую из язв, из-за чего голова египтянина немного приподнялась.

"Спасибо тебе, Фахд, за то, что поехал со мной. Я не упаду, я...'

Калеб посмотрел в тусклые влажные глаза. "Это я, Хосни, я снова с тобой".

"Ах, благородный. Тот, у кого есть совесть. Чего ты добился?'

"Я откопал колеса, я почистил двигатель".

"Она поблагодарила тебя?"

"Она поблагодарила меня".

"Как она тебя отблагодарила?" - в голосе Хосни звучала насмешка.

Калеб сказал твердо, спокойно: "Она сказала мне, что благодарна за то, что я сделал".

Египтянин, как будто это стоило ему больших усилий, откинул голову назад и насмешливо фыркнул: "Она сказала, что благодарна. Неужели мы все теперь в опасности, потому что ты откопал у нее колеса и почистил двигатель?'

"Я не подвергал тебя риску, я обещаю это".

"Обещаешь? Это прекрасное слово, "обещание". Я бы убил ее, мы все бы убили. - Судя по измученной слабости его лица, его голос звучал ясно и сильно. "Вас попросят встать в месте, где движется большая толпа. Тысячи мужчин, женщин и детей пройдут перед вами, будут толкаться позади вас, будут игнорировать вас или будут улыбаться вам. Старики, хорошенькие женщины и милые, смеющиеся дети пройдут мимо вас - и если вы выполните свой приказ, все обречены... Можем ли мы теперь доверять тебе? Я не уверен, Фахд не уверен, Томми уверен, что мы не должны ...'

"Я сделаю то, о чем меня просят. Я принял решение, я живу по нему.'

"Если бы это был мужчина, такой же грубый, как Томми, такой же уродливый, как Фахд, такой же старый и слабый, как я, вы бы остановились, чтобы откопать его и почистить двигатель, или он был бы сейчас мертв?"

"Я живу своим суждением", - сказал Калеб.

"Но это была красивая женщина..." Хосни сплюнул в песок, и копыта стерли его слюну. Кашель сотрясал его горло. "Поскольку ты едешь со мной, поскольку ты не из наших, представляющий большую ценность, но новый для нас, я расскажу тебе об ошибках, совершенных людьми из "А1 Каиды".

Слушайте внимательно... Много ошибок, и все они были совершены людьми, у которых была вера и преданность делу, но которые были беспечны или глупы... Рамзи Юсеф умрет в тюрьме, потому что коллега оставил свой портативный компьютер на столе в квартире в Маниле, а вся стратегия Рамзи была на жестком диске. Беспечный и глупый, и ошибка... Арабские бойцы позировали для праздничных фотографий на броне подбитых советских танков в Афганистане, а десять лет спустя один боец сохранил копию фотографии и был схвачен ЦРУ. Все его ближайшие товарищи опознаны. Неосторожность и ошибка... В Найроби, приближаясь к американскому посольству, которому нужно пройти через охраняемый барьер, чтобы оказаться поближе к зданию, тот, кого выбрали для стрельбы в охранника, осознает, когда грузовик с бомбой тормозит, что он забыл свой пистолет, оставил его на конспиративной квартире. Глупо и ошибка... Организатор планирует нападение до мельчайших деталей, на подготовку к удару уходят месяцы, и за час до того, как бомба будет доставлена, он садится на самолет домой, в Пакистан. К тому времени, как он приземляется, бомба уже взорвалась, служба безопасности в Карачи начеку. Организатор показывает свой поддельный паспорт на стойке регистрации. Он бородат, фотография в по паспорту изображен чисто выбритый мужчина. Ошибка... Мужчина везет шестьдесят килограммов взрывчатки в багажнике своей машины на канадскую сторону границы с Америкой, и сейчас середина зимы, на земле снег, а на дороге лед, и он весь в поту. Ошибка, которая глупа и неосторожна... Фургон проезжает под Всемирным торговым центром в 1991 году, первая атака, в результате которой не были обрушены башни. В шести тысячах тонн мусора американцы находят VIN-номер двигателя фургона и прослеживают его до компании по прокату, и человек, который нанял его, назвал свое имя для их записей и свой собственный адрес. Ошибка, которая является неосторожной и глупой... Каждая ошибка, использование Интернета, спутникового телефона, мобильного телефона, стоит свободы многим и жизней многим. Ты меня слушаешь?'

"Я слушаю".

"За неделю до того, как вы пришли к нам, я прочитал в оманской газете, что на границе Пакистана и Афганистана были найдены тела двух мужчин; оба мертвы. Их горла были перерезаны, а рты набиты долларовыми банкнотами. Они потеряли доверие... Вы требовали от нас, чтобы женщина жила. Было ли это ошибкой?'

Калеб сказал: "Я не совершал ошибки".

Глава десятая

Было не время прерываться за водой или для молитв. Рашид остановил шествие, поднял руку в качестве сигнала для них, поставил на колени своего верблюда, спешился и пошел вперед один. Мальчик побежал обратно пешком и поймал поводья каждого из верблюдов; они стояли неподвижно. Солнце светило на них, и Калеб раскачивался на Прекрасной. Волдыри на его бедрах, ниже ягодиц, затихли ночью, но теперь снова открылись во время верховой езды.

"Почему мы остановились?" Калеб спросил Гаффура.

Мальчик пожал плечами.

"Как долго мы будем останавливаться?"

Мальчик отвел взгляд, не желая встречаться взглядом с Калебом.

Он огляделся вокруг. Он чувствовал, что верблюды были беспокойными, даже самый Красивый из них, самый спокойный среди них. Некоторые высоко подняли головы и, казалось, принюхивались, некоторые ревели, некоторые выплевывали жвачку.

Они были осведомлены, Калеб не знал о чем. Вокруг него была широкая песчаная равнина, не похожая ни на одну, которую они пересекали раньше. Казалось, что она покрылась коркой под слоем рыхлого песка, и с тех пор, как они прошли через лощину между дюнами, вокруг копыт верблюдов запекся более грубый песок.

Калеб прищурился. Солнечный свет, отражаясь от песка, казалось, обжигал веки его глаз. Сколько времени прошло, подумал он, с тех пор, как он видел след скорпиона или змеи, маленькую бороздку мыши, скачущую саранчу или муху, живой куст или травинку? Казалось, что здесь ничто не могло выжить. Ни существ, ни насекомых, ни растительности.

Он не знал, как далеко они зашли, как далеко им еще предстояло пройти. Это казалось местом смерти. Ему было трудно видеть так далеко, как Рашид. Очертания тела гида задвигались, замерцали. Но он увидел сообщение.

Калеб моргнул.

В шаге перед гидом и немного сбоку от него из песка торчал кусок старого дерева без коры, и его отломанный кончик был на уровне колена гида. Это не могло оказаться там по какой-либо случайности природы. Рашид приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза, и уставился наружу, как будто что-то искал.

Затем они двинулись. Это было неожиданно. До этого, на марше, они выбирали прямые линии, за исключением тех мест, где их блокировали стены дюн и их нужно было обходить. Рашид повернул направо. Мальчик, стоявший позади него, сбил их всех в кучу, и вьючных верблюдов, и быков, тащивших ящики. Когда Гаффур поравнялся с Калебом, он не смотрел ему в лицо и не говорил, но он хлопнул Красавчика по бедрам, чтобы заставить его приблизиться, и Калеб понял, что порядок, который они приняли, изменился.

Его больше не было сзади.

Был сформирован новый орден. Рашид, Гаффур, Калеб. За Калебом стоял Хосни, затем Фахд. Место Калеба в хвосте каравана досталось иракцу Томми. Ни разу с тех пор, как они отправились в путь, пересекли границу и углубились в Пески, Томми не занимал позицию в тылу.

Калеб увидел лицо Рашида, когда тот обернулся, чтобы проверить, что у него за спиной, и увидел лицо мальчика - почувствовал нарастающее напряжение, но не мог определить его, не мог найти ему причину, но оно не отпускало его.

Этот марш отличался от любого другого дня, когда мы пересекали пустыню. Там был второй указатель. Кусок дерева выступал менее чем на полфута из песка, и обожженные глаза Калеба пропустили бы его, но у этого указателя Рашид проложил новый курс влево от себя.

Жара притупила его. Слишком уставший, чтобы прокричать вопрос Рашиду или мальчику, он вцепился в седло, и Красавица последовала за верблюдами впереди, медленно и вяло, каждое копыто увязало в следах тех, за кем она следовала. Жар был сильнее, волдыри были еще сильнее. Пройдя, как ему показалось, четыреста ярдов, они повернули налево, а через, как ему показалось, еще двести ярдов - направо. Затем они выпрямились, и верблюды понюхали теплый воздух, а быки заревели, но Калеб подумал, что песок вокруг них ничем не отличается от того, каким он был каждый день. Ракурсы, которые выбрал Рашид, смутили его, но Калеб не мог избавиться от ощущения нарастающего напряжения.

Он едва заметил это, когда Рашид остановился.

Гаффур занял лидирующую позицию. Калеб последовал за мальчиком. Он прошел мимо Рашида. Он попытался сфокусироваться на лице Рашида, чтобы прочитать это, но не смог, его взгляд дрогнул и не мог зафиксироваться. Ни приветствия, ни объяснения, ни слова. Прекрасная неуклюже двинулась дальше. За ним шли вьючные животные, затем Хосни и Фахд, и последним иракец. Он не понимал напряжения, которое сейчас сковывало его.

Калеб повернулся, изогнувшись на седле из мешковины. От движения боль усилилась в бедрах: раны открылись шире. Теперь Рашид был позади Томми, его верблюжья шея находилась на одном уровне с верблюжьими бедрами Томми. Калеб посмотрел вперед. Он выбрал точку для глаз в центре спины Гаффура. Теперь мальчик повернул своего верблюда вправо, и зигзагообразный рисунок продолжился.

Его глаза были закрыты. Он тосковал по следующей остановке, по четверти кружки воды. Его глаза были зажмурены от яркого солнца. В горле у него пересохло. Песок колол ему лицо. Он покатился, думая, что может упасть, забыв обо всем, что происходило позади него.

Посольство посоветовало не ездить в одиночку.

Барт поехал один и выбрал кратчайший маршрут.

Посольство рекомендовало совершать поездки в пятницу в Эр-Рияд даже с шофером с особой осторожностью.

Была пятница.

По рекомендации посольства, никогда в пятницу иностранец не должен приближаться к Большой мечети и широкой пешеходной площади между мечетью и Дворцом правосудия.

Поступил вызов, это была чрезвычайная ситуация, и, поскольку была пятница, не было свободного шофера, чтобы отвезти Барта. Он отбросил совет посольства, и его разум наметил самый прямой путь от его резиденции к тому месту, откуда поступил тревожный телефонный звонок. Он ехал по улице Аль-Малика Фейсала, стрелка его спидометра была на пределе, не замечал движущихся толп людей, молодых и старых, не думал о том, во сколько должна закончиться молитва в Большой мечети, и, когда впереди показались старые восстановленные стены города, он свернул направо на улицу Аль-Имама Торки Ибн Абдуллы, и ему пришлось сбавить скорость, потому что толпа сгустилась и заполнила дорогу. Затем, ползая, Барт понял, где он был.

Пешеходная зона, ограниченная с севера мечетью, с юга зданием правосудия, с востока сувенирными магазинами и с запада торгово-развлекательным центром Souq Deira, была известна экспатриантам. Это был неиссякаемый источник восхищения, сплетен, предположений и леденящего ужаса. Сотрудник службы безопасности посольства в самых решительных выражениях посоветовал всем эмигрантам никогда не находиться вблизи этой части города в пятницу после утренней молитвы. Для экспатриантов этот участок был "площадью Чоп-Чоп". Без предварительного объявления в газетах или в телевизионных выпусках новостей, после пятничной утренней молитвы на площади Чоп-Чоп были приведены в исполнение смертные приговоры Королевства. "Никогда не хочу таращиться, никогда не поддавайся искушению... Это место крайних эмоций во время обезглавливания... Держитесь подальше. Обходите это место как можно дальше

... Не рискуйте там", - посоветовал экспатриантам сотрудник службы безопасности посольства. Но Барта вызвали по срочному делу, и он не был сосредоточен на лекциях в посольстве. Теперь ему пришлось замедлиться, и толпа окружила его. Он мог видеть сквозь движущееся море одежд, за стеной мечети и на площади.

Это была чрезвычайная ситуация, а за чрезвычайные ситуации хорошо платят. Пятница, на вилле "Компаунд" нет прислуги: в главном осветительном приборе кухни перегорела лампочка. Жилец, американский адвокат, у которого не было слуги, который мог бы сделать это за него, поставил стул под блоком, забрался на него с целью поменять лампочку. Стул опрокинулся, адвокат упал, и с нарастающей истерикой его жена обзвонила всех перечисленных американских врачей... Пятница, и они играли в гольф, теннис или в гости, и ей дали номер Барта.

По ее рассказу, в панике у ее мужа была серьезно повреждена рука. Смог бы он прийти? Как сейчас. Примерно полчаса назад. Барт не играл в гольф, не играл в теннис, не наносил светских визитов. Он зачерпнул полную миску еды для кота из консервной банки, схватил свою сумку и поспешил вон. Экспатрианты, американцы и европейцы, боялись несчастных случаев и смертельно боялись ехать в одиночку в саудовскую больницу скорой помощи; Барт был бы хорошо вознагражден за то, что приехал в пятницу в середине дня.

Толпы отказались расступаться с его пути. Он крутился среди них. Почему он был там? Дорога Сэмюэля Алджернона Лейкера Бартоломью вела прямо в тот день, когда он, спотыкаясь, вышел из операционной в Никосии, а мужчина ждал его на тротуаре и пригласил выпить. Человека, который так ненадолго вошел в его жизнь, звали Джимми: ни второго имени, ни адреса, ни номера телефона, но бумажник и минимальная щедрость, проявленная в том, что в десять двадцать пять утра он поставил на столик в углу бара двойной "Джеймсон" - без воды. "Человек повержен, и весь чертов мир становится в очередь, чтобы ударить его - чертовски несправедливо. Этот остров мертв для тебя. Посмотри на это с другой стороны, я всегда говорю, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Так случилось, что я знаю, где высококвалифицированный врач общей практики, обладающий большим опытом, может делать действительно хорошую работу и быть оцененным по достоинству. Как бы я выразился, такого рода работа, которая позволила бы высококвалифицированному и опытному врачу запихнуть эти недоказанные обвинения в шею ублюдкам, их выдвигающим.

Позвольте мне рассказать об этом вам ..." Вернувшись домой без работы, с опустошенным банковским счетом, брошенный на произвол судьбы на Кипре, Барт фактически поблагодарил этого человека за его доброту. Это распространялось на оплату его счета за отель в Никосии, предоставление мелких денег на питание и авиабилет на короткий перелет в Тель-Авив. Два дня спустя - и больше никогда не увидеть Джимми -

Барт был в Израиле. Боже, такой наивный, такой невинный.

Он нетерпеливо ухнул. Он посмотрел в ту сторону, где тела подходили ближе к дверям машины. Он видел лица, которые были полны эмоций, и гнев вокруг него, казалось, нарастал. Он мог бы находиться в кондиционированном коконе, но гнев, эмоции, казалось, нарастали. Не стоило, черт возьми, улюлюкать. До того, как он заулюлюкал, толпа, казалось, едва замечала его. Теперь лица были прижаты к стеклам, а тела образовали стену перед капотом. На фоне шума кондиционера, сквозь закрытые окна и запертые двери он мог различить медленное пение.

Внутри, казалось, потемнело по мере приближения массы тел.

Затем Барт узнал одно слово. Это звучало бесконечно, повторяясь с нарастающей силой.

"Усама... Усама... Усама... Усама...'

Теперь руки были на его автомобиле. Это потрясло, они раскачали это. Голоса соответствовали лицам, гневу и эмоциям. Он подпрыгнул на своем сиденье.

Без ремня безопасности его голова ударилась бы о потолок.

Он чувствовал легкое головокружение, но не страх. Он катался, и пение достигло нового уровня интенсивности. Затем раздался вой сирены.

Толпа растаяла. Когда улица очистилась, по ней на скорости проехал полицейский фургон. Невероятно, но солнце светило в окна, и свет омывал Барта. Еще несколько секунд, если бы сирена не заставила толпу разбежаться, он бы почувствовал страх - он не был героем. Он посмотрел в сторону, без особой причины, просто проверяя, ясно ли ему, что нужно ускоряться. Он мог видеть дальше Большой мечети. Черный фургон отъезжал от центра площади.

Мужчина высыпал опилки из мешка, бросил их на землю, затем пошел дальше, набрал еще горстей и сделал это снова. Он думал, что палач уже почистил бы свой меч, уже ушел бы. Он уехал.

Головы трех мужчин были отделены от их тел. Тела и головы теперь были бы в черном фургоне. Толпа скандировала имя иконы. Осужденные не были бы насильниками, убийцами или наркоторговцами. Толпа скандировала имя Усамы.

Барт чувствовал, не мог скрыть от этого, подкрадывающееся чувство возбуждения.

Близость смерти, имя Усамы бен Ладена, сила толпы вызвали в нем это возбуждение. Он ненавидел это место, режим, страну, жизнь, которую он вел, кровь, теперь покрытую опилками, фургон, скандирование и руки, которые раскачивали его транспортное средство. Он был сбит с толку, и адреналин запульсировал - дал ему дикое сообщение. Это взволновало его. Всем, что он ненавидел, он делился с этой толпой. У него не было привязанностей, он идентифицировал... Барт ахнул. Он ехал быстро. Но голос эхом отдавался в его голове: "Ты уходишь, когда я так скажу

... Ты идешь, Барт, в никуда.'

Он пошел навестить мужчину, который упал со стула, когда менял лампочку.

Для Хуана Гонсалвеса телефонный звонок был лучшим средством решения проблемы, чем электронное сообщение. Электроника оставила неизгладимый след и навечно поселилась в записях мужчины или женщины. Он позвонил Уилбуру Шварцу по защищенной линии в шесть тридцать утра по вашингтонскому времени, округ Колумбия, и его уверенность в том, что Шварц будет на своем рабочем месте, оправдалась. Шварц руководил контртеррористическими операциями Агентства в Королевстве из кабинета без окон в Лэнгли, был близок к отставке, и нам будет не хватать его самоотверженности.

Гонсалвес доверял ему.

"Уилбур, я не жалуюсь. Это неофициально, и я не хочу, чтобы это было формально. Ты отправил команду с "Хищниками" в Шайбу - пока все в порядке? Кажется, принято считать, что они проводят испытательные полеты для изучения экстремальной жары над пустыней... Да, да, это какая-то пустыня. Проблема в том, что у них короткое замыкание. Один пилот и один оператор сенсора. Эти ребята замечательные, но у них мало топлива, и у них нет поддержки. Они работают круглосуточно, и еще кое-что. Вчера я был внизу, а они едва держались на ногах. Вы должны понять эту пустыню. Не зря его назвали "Пустым кварталом". Он пуст. Ты хочешь песка, ты его получишь. Ничего другого у тебя нет. Они часами просто смотрят на песок. Я полагаю, что в первый день песок выглядит красиво, не после этого... Поймите меня правильно, я не говорю, что они уже неэффективны, это слишком громко сказано. Я говорю, что от меня требуют слишком многого. Не мне говорить вам, какого рода помощь им нужна, или что возможно в бюджете. Я говорю вам о том, что, по моему мнению, они могут допустить ошибку, что-то упустить.

Они обыскивают сто тысяч квадратных миль всякой хуйни... Я не хочу предсказывать здесь катастрофу, но, на мой взгляд, именно к этому мы и движемся. Уилбур, мы можем здесь что-нибудь сделать? Первое, что я должен был сделать, когда вчера был подавлен, это поднять их боевой дух - нелегко. Ты понял меня, Уилбур, не мог бы ты проанализировать некоторые цифры и придумать что-нибудь, что облегчит нагрузку? Попробуй...'

Калеб опустился на колени. Он не мог сравниться с криками Фахда, или простой преданностью Хосни, или достоинством и верой в Бога Рашида и его сына, но он пытался. Истощенный, обожженный, страдающий от боли в язвах, прося силы, Калеб чувствовал утешение в своих молитвах.

Только иракец, Томми, сидевший поодаль от них, скрестив ноги, спиной к ним, не был их частью.

Когда молитвы были закончены, когда солнце стояло прямо над ними и единственная тень была между их ногами, гид отмерил им полуденный рацион воды. Наливали с большой осторожностью, Гаффур держал кружку, а Рашид опрокидывал пакет с водой на кружку.

На внутренней стороне металлической кружки не было никакой линии, нарисованной или поцарапанной, но Калеб почувствовал точность, с которой Рашид распределил ее.

Ни кусочка, больше или меньше, ни для кого из них.

Когда они все выпили, голос разнесся над песком.

"Ты, сюда, ты иди сюда".

Рашид был рядом с верблюдом Томми. Голос был приказом. Рука Рашида указала на иракца, который выругался, затем сплюнул на песок рядом с собой.

"Ты подчиняешься мне, ты приходишь сюда".

Калеб вспомнил напряжение, которое молитвы, вода и его собственная усталость вытеснили из его сознания. Иракец теперь был объектом гнева гида.

"Ты должен повиноваться мне, и ты должен прийти ко мне".

Томми поднялся, отряхнул песок с брюк и медленно, безразличной походкой направился к Рашиду и его верблюду. Фахд наблюдал за ним, Хосни и мальчиком.

Калеб напряг слух.

Голос Рашида был тихим, но с ядом. "Сколько у тебя с собой мешков с водой?"

Угрюмый, неохотный ответ. "У меня их четыре".

"Сколько человек на верблюде?"

- Четверо, конечно.'

"Сосчитай их, покажи мне, что их четверо".

Калеб увидел, как Томми пожал плечами, как будто имел дело с идиотом. Он считал вслух, обходя верблюда. "Вот один, вот два ... Вот три, а вот..."

Грубое вмешательство. "Где четвертый?"

Плечи поникли. "Я не знаю, где четвертый".

"Вы несете ответственность за сумки с водой, которые вы носите".

"Я несу ответственность... Я не знаю, где это. Все крепления, прежде чем мы начали, были надежными.'

"Я покажу тебе, где четвертый мешок с водой".

"Я проверил все крепления". Затем неповиновение. "Если ты знаешь, где пакет с водой, тогда зачем спрашиваешь меня? Я не знаю.'

Рашид указал рукой туда, откуда они пришли. Калеб изо всех сил старался следовать линии руки на их зигзагообразном пути. Солнечный свет отразился от песка. Ему показалось, что он увидел пятнышко, темное на красном песке, но сначала не мог понять, обманули ли его глаза. Он провел над ними руками, затемнил их, раскрыл шире, всмотрелся и снова увидел пятнышко. Ветер шевелил песок на поверхности, казалось, создавая легкий туман над поверхностью пустыни. Он ясно видел это, держал в течение нескольких секунд, но затем блеск в его глазах и боль в них заставили его отвести взгляд. Он не понимал, как мешок с водой мог упасть с верблюда Томми четыреста ярдов назад или больше. Он моргнул, зажмурил глаза, чтобы избавиться от боли.

"Вот твой четвертый пакет с водой".

"Я вижу это".

"Иди, подбери это, принеси нам".

В иракце не было склонности к борьбе. Он не мог кричать, или буйствовать, или умолять.

Поступить так означало бы лишить его достоинства, уничтожить его гордость.

Калеб увидел, как он протянул руку и схватил волосы на шее своего верблюда, запустил в них пальцы, затем попытался опустить их вниз, в положение стояния на коленях.

Калеб вспомнил, как был изменен порядок марша тем утром. Он больше не брал с собой бэк-маркер, его заменил иракец в конце марша. И он вспомнил, как Рашид остановился, позволил остальным проехать мимо него и отступил назад, пока не поехал рядом с Томми, затем быстро поднялся, чтобы занять свое место во главе их.

"Ты не берешь верблюда".

Иракец выплюнул свой ответ. "Должен ли я идти пешком?"

"Ты не должен тратить силу верблюда, ты иди пешком. Верблюд не потерял мешок с водой.'

"Пошел ты".

"Это ваша ответственность. Ты возвращаешься и забираешь пакет с водой.'

"Я не буду".

"Вы подберете это и вернете нам, а затем мы продолжим".

Тон голоса Томми повысился. "Я важный человек. У меня есть роль в этом гребаном идиотском путешествии - тебе платят за то, чтобы ты сопровождал меня.'

Голос Рашида затих, Калебу было трудно его расслышать. "Если ты не вернешься, забери мешок с водой и принеси его нам, тогда мы оставим тебя. Мы садимся на верблюдов и едем дальше. Ты пробежишь за нами сотню шагов, затем отступишь. Мы скроемся за горизонтом, и ты останешься один. Какой путь ты выбираешь?'

Развернувшись на каблуках, песок шуршал у его ног, Томми повернулся к каждому из них. Кто поддержал его? Никто не сделал. Кто говорил за него?

Никто не сделал. Не Хосни и не Фахд. Калеб уставился на него в ответ. Жестоким пинком Томми засыпал ноги Рашида песком, затем начал ходить.

Он выбрал прямую линию, а не зигзагообразный путь направо и налево, по которому Рашид повел их после того, как нашел первый из двух маркерных столбов.

Калеб спросил мальчика: "Твой отец оставил бы здесь мужчину, ушел бы от него?"

Мальчик сказал: "Если бы у нас не было к нему любви, не было доверия к нему, тогда, да, мы бы оставили его".

Ритм напряжения нарастал. Томми шел прямо, и в его походке чувствовалась качка. Хосни опустил голову, как будто его глаза больше не могли следить за ним. Жар опалил их всех. Фахд, казалось, задрожал. Песок вокруг Томми замерцал. Они ушли далеко вправо по зигзагу, и когда они свернули налево, они не были рядом с прямой линией, которую выбрал Томми, когда он топал, никогда не оглядываясь назад, к пятнышку, которое было упавшим мешком с водой. Рашид не оглядывался через плечо, но его лицо было близко к голове верблюда Томми, и он шептал нежные слова ему на ухо и гладил волосы на его шее. Томми был на полпути к мешку с водой, спеку. Калеб не знал, что произойдет, знал только, что Пески были местом смерти, жестоким местом, местом, в котором было так же мало милосердия, как в сарае для палачей. Томми шел по прямой.

Калеб понял, что он был единственным, кто не знал, чем все это закончится. Он отсутствовал в лагере целую ночь и отсутствовал на марше большую часть дня. На протяжении всего этого утреннего марша, после указательных столбов, каждый поворот, который делал Рашид, был спланирован, и он вернулся бы в хвост каравана и ехал рядом с иракцем, и иракец был бы мертв для всего мира верхом на верблюде, солнце светило ему в затылок, и оцепенение от бесконечной панорамы песчаного моря притупило бы его. Иракец не мог знать, что пальцы гида вытащили пакет с водой из багажа, а затем отбросили его в сторону, оставили лежать на песке, оставили там, где его можно было просто увидеть, когда была объявлена остановка для воды и молитв.

Крик вернулся к ним, донесенный ветром.

Калеб считал Томми человеком поменьше ростом - низкорослым, обрезанным, низкорослым.

Мальчик негромко взвизгнул. На мгновение, когда Калеб увидел это, иракец встал и попытался идти, но не смог и упал. Вокруг него песок был чистым, без следов. Это было место, где зигзагообразный след не пересекался. Крик превратился в вопль. Калеб вспомнил: "Потому что он ударил моего отца, он мертв... Ничто другое невозможно.' Иракец попытался встать, но Калеб не мог видеть его голеней или коленей. Руки взмахивали, и с каждым сопротивляющимся движением иракец тонул.

Первым криком был шок, затем гнев. Последним криком, самым громким, был крик ужаса.

Он подошел к Гаффуру, схватил мальчика за руку, держал ее так, чтобы мальчик не мог вырваться. "Вы знали о зыбучих песках?"

"Мой отец знал".

"Это не случайно, что мы проходили мимо этого?"

"С тех пор, как он ударил моего отца, мы изменили маршрут. Мы прошли этот путь с определенной целью.'

"Убить человека".

"Он ударил моего отца".

"Сколько времени мы потеряли, чтобы убить человека?"

"Возможно, день - полдня".

Он освободил мальчика. Крик раздался снова, громче и пронзительнее. В Афганистане были болота: однажды он увидел козу, тонущую в грязи, услышал ее блеяние, но тогда травяной ковер, покрывающий болото, был более глубокого, яркого и предательски зеленого цвета. Затем один из арабов, сопровождавших Калеба, произвел одиночный выстрел из своей штурмовой винтовки, и пуля раздробила череп козла. В него стреляли не для того, чтобы положить конец его страданиям, а чтобы прекратить блеяние. Калеб никогда бы не подумал о зыбучих песках, таких же, как болото, в пустыне, где могло не быть дождя десять, пятнадцать лет. Носы верблюдов уловили бы запах влаги, скрытой под поверхностью песка, а проводник знал назначение указательных столбов. .. это было спланированное убийство, к которому готовились, как к любой казни.

Он увидел грудь иракца, его голову и руки.

Мужчина боролся. Калеб думал, что Томми боролся, чтобы быстрее утонуть, быстрее покончить с этим.

Он огляделся. Рашид поставил верблюдов на колени и махал им, чтобы они присоединились к нему. Калеб теперь стоял спиной к Томми. Он прошел мимо Фахда, взгромоздившегося на горб, пока его верблюд неловко стоял, и услышал насмешку саудовца. "Вы хотите помочь ему, как помогли той женщине?" Он понял больше. Он тоже прошел испытание. Его сила, или его слабость, подверглась испытанию. Он вскарабкался в седло и мягко отдал команду, которую слышал от проводника, и Прекрасная покачала его, встряхнула и встала.

Ветер донес крик. Верхняя часть плеч Томми, его шея, голова и руки все еще были выше уровня песка, но Калеб не обернулся. Крик был о пощаде, и о помощи, крик был обращен к нему.

Они уехали. Теперь ими управлял гид. Они были в его руках, зависели от его навыков. Иракец, их брат по оружию, был осужден, и никто из них - ни Хосни, ни Фахд, ни Калеб - не боролся с проводником за свою жизнь. Он ехал рядом с Рашидом.

Калеб мрачно спросил: "Когда ты брал мешок с водой из "кэмела" Томми, он был полон?" Чтобы убить его, ты потратил мешок воды?'

Рашид сказал: "Он был наполнен песком. На таком расстоянии, если бы он не был заполнен, его бы не было видно. Я не тратил воду впустую.'

Последний крик вырвался у них за спиной, звал его, затем был подавлен и затих. Было слышно, как ветер треплет одежду Калеба, как шуршит сыпучий песок, который он сдувал, и глухой стук шагов верблюдов. Он никогда не оглядывался назад.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Охранники с важным видом шагали за санитаром, который толкал тележку с едой по коридору тюремного блока. Он был в задней части камеры, и на его лице была написана трогательная благодарность. Ранее оттуда доносились звуки игры и пения военного оркестра, и ветер с моря доносил до квартала радостные возгласы. Шло второе четвертое июля с тех пор, как его привезли в лагеря. Судя по масштабам музыки, пения и приветствий, он подумал, что парад был более масштабным, чем в прошлом году, когда его держали в Рентгене. Опустив глаза, он увидел агрессию охранников и подумал, что музыка и их любовь к своей стране были подогреты днем.

Трогательная благодарность была актом, которым Калеб овладел.

Он впитал рутину. Дни его недели определялись тренировками, которые он проводил через два дня, и посещением душа через три дня. Его не допрашивали двадцать девять дней, и единственным перерывом в рутине было бы, если бы его вызвали снова. Некоторые мужчины в квартале были уничтожены рутиной, она вскружила им голову, или они хныкали из-за этого, или кричали от разочарования, которое это приносило. Он сыграл роль образцового заключенного, чье заключение было ошибкой.

Пластиковый поднос с едой просунули через люк в основании зарешеченной двери в камеру. Он склонил голову в покорной благодарности. Мужчины с красными шеями и бритыми головами, огромные в своей униформе, возвышались в коридоре. Двое из четверых были вооружены деревянными дубинками, а рука одного, который стоял в стороне от тележки, беспокойно теребила кобуру пистолета.

Калеб глупо улыбался и ждал, когда они двинутся дальше; затем он полз по полу к подносу.

Охранник громко сказал: "У нас есть День независимости, сынок, чтобы отпраздновать.

Сегодня тебя накормили по-особенному. Ты, сынок, наслаждайся этим днем так же, как и мы ...'

Голос понизился до разговорного. "Чертов гук не понимает ни единого чертова слова. Чертовски жалкие, не так ли? Чертовы куски дерьма.'

Калеб дорожил несколькими часами, проведенными рядом с телохранителем, и все еще питался силой, данной ему. Охранники и тележка с едой двинулись дальше; он был выше их, верил в это, презирал их. Успех обмана доставил ему неприкрытое удовольствие. Его голова склонилась, он выразил свою благодарность. Их презирали, и их ненавидели.

Сила придавала ему внимание к деталям. До этого мог пройти год, или два, или пять лет - до его свободы, - но он подготовился к этому. Через проволочную сетку по бокам клеток просочился слух, что четверо мужчин, первые, были освобождены.

Его жизнь в клетке была поглощена деталями.

Первостепенным в деталях было удаление, подчистка всех следов в его сознании прошлой жизни; окончательное низведение национальности, культуры, воспитания, работы - все исчезло. Вторым было создание двух отсеков для его жизни: в уединении своей души он был Абу Халебом, бойцом 055

Бригада, и в глазах охранников, которые кормили, тренировали и сопровождали его, он был Фавзи аль-Атех, водитель такси. Но деталь глубоко проникла в суть обмана. Он молился пять раз в день. Когда он шепотом рассказывал заключенным в соседних камерах, это было о погибшей семье и разбомбленной деревне, и детстве среди садов; он предположил, что среди заключенных, вращающихся вокруг клеток, должны быть "подставные лица", информаторы. Он также предположил, и это убеждение породило паранойю, что микрофоны были встроены в заднюю стену камеры и что за ним наблюдали скрытые камеры. Он полностью соответствовал созданному им образу - таксиста. Если бы в отношении него возникло подозрение или если бы на него донесли, его подвергли бы жестокому допросу, но этого не произошло. Отряд защищал его.

Охранники двинулись дальше, и тележка с визгом подкатила к концу коридора. Затем они вернулись, и один из них весело присвистнул. Они не могли заглянуть в его сердце, не могли прочитать ненависть.

Он жил во лжи, делал это хорошо, и второе, четвертое июля его заключения померкло, когда наступили сумерки и яркие огни осветили квартал.

- Что-нибудь подвернется, - мягко сказала Лиззи-Джо. - Ты выглядишь такой напряженной. Всегда что-нибудь подвернется.'

Он склонился над верстаком, и его пальцы играли с джойстиком. Мышцы на его плечах были напряжены, а шея напряжена так, что вены и горловые трубки вздулись. В его глазах за толстыми линзами очков были уколы боли.

Марти решительно сказал: "Давайте просто надеяться на это".

Он использовал предплечье, вытер пот со лба. На ручном управлении первая леди разместила ячейку, ближайшая точка которой к наземному управлению в Шайбе находилась в трехстах двадцати сухопутных милях.

На высоте четырех с половиной миль она пересекла пустыню со скоростью восемьдесят четыре мили в час. Но когда она была там, наверху, тихая, скрытная и хрупкая, встречные ветры были жестокими. Турбулентность в верхних слоях воздуха диктовала, что Марти должна управлять самолетом вручную, а дополнительная нагрузка в виде двух ракет "Хеллфайр" - двести тринадцать фунтов весом - по одной на каждое из хрупких крыльев, сделала ее вялой к командам. Если бы ветер, с которым столкнулась первая леди на такой высоте, дул через взлетно-посадочную полосу или вниз по ней, она все еще была бы под навесом и приземлилась. Ему приходилось пилотировать ее, и каждый раз, когда сильный ветер подбрасывал ее, а картинка переворачивалась, раскачивалась и дергалась, Марти слышал резкий вдох Лиззи-Джо, ее раздражение.

"Знаешь что? - Босния и Афганистан были прогулками в парке по сравнению с этим местом.'

"Были ли они?" Его руки были на джойстике, его глаза были прикованы к каскаду цифр скорости ветра, направления ветра, силы ветра перед ним, и экрану над ним, который показывал песок, проклятый песок. Пот струился у него по спине и животу. "Это утешает".

"Но мы здесь. Здесь, в этом проклятом ужасном месте. Мы должны заставить это сработать.'

"Ты говоришь, Лиззи-Джо - прости меня - как будто ты набита дерьмом из отдела кадров или администратора. Они прислали тебе эту речь?'

Самое сложное в споре с Лиззи-Джо или оскорблении заключалось в том, что она просто смеялась. Она громко рассмеялась. Ему всегда было интересно, спорил ли с ней когда-нибудь ее мужчина, вернувшийся сейчас и присматривающий за ребенком, или оскорблял ее за ее решимость поставить работу в агентстве выше воспитания ребенка и сервировки ему обеда на стол, когда он вернется после продажи полисов страхования жизни и смерти. Вероятно, так и было, и она, вероятно, посмеялась над ним.

Когда ее смех затих, она скорчила гримасу - свою серьезную. Это лицо делало ее по-настоящему хорошенькой, а пот, блестевший на нем, делал ее еще красивее. "Нам дали трудное задание, настолько трудное, насколько это возможно. Мы делаем все, что в наших силах. Что еще мы можем сделать? Что не помогает нам изо всех сил, так это то, что ты дуешься, как ребенок без крема.

Расслабься, Марти, расслабься и выкладывай.'

"Что выплюнуть?" Он знал, что играет неуклюже. Он обошел первую леди на постепенном развороте по левому борту, и изображение песка под камерой реального времени стало размытым. Каждый раз, когда он вносил поправку, продиктованную скоростью ветра, и отклонялся от прямой линии полета, носовой платок с песком под объективом не попадал ... и, возможно, носовой платок был достаточно большим для верблюдов с ящиками, для людей, для мишени. Но если он не летел навстречу ветру, когда он был средней силы, он рисковал повредить птицу, как парни в Баграме потеряли одну, и она упала на землю, сломанная и раздавленная, зрелище, от которого у человека слезятся глаза. Инструктор в Nellis сказал, что Predator, MQ-1, с "Хеллфайрами" под крыльями, был похож на бабочку под дождем - мог летать, но не был счастлив. "Чего ты хочешь от меня?"

"Дай мне тощий. Что бы тебя ни бесило, скажи мне.'

Он подарил это ей. "Ну, во-первых, спускается главный шишка, распространяет дерьмовые разведданные, расширяет зону поиска... Мы в безвыходном положении, это мой ...

"Это то, с чем нам приходится работать. Следующий.'

Марти запнулся, заикаясь: "Моя фотография. Я выложился за это. В него попал песок, шторм, песок попал между стеклом и отпечатком - и на нем образовался конденсат, жаркие дни и холодные ночи. Это единственная картина, которую я когда-либо хотел, и, возможно, она просто испорчена.'

Она сказала, нежно: "Мне жаль. У меня никогда не было фотографии. Может быть, когда мы выберемся отсюда, его можно будет починить... Мне жаль. Следующий.'

Он сплотился. "Кондиционер выходит из строя. Это вполсилы.

Мы оба промокли насквозь.'

Рядом с ней раздался звуковой сигнал, и замигал зеленый огонек.

"Просто подумай об этом, если кондиционер выйдет из строя, нам крышка.

Мы собираемся испечь.'

Она нажала на клавиши, оживив пустой экран, на котором замерцало сообщение.

Температура на улице сто двадцать градусов, мы собираемся готовить. У нас невыносимый...

Лиззи-Джо коротко сказала: "Что у нас есть, Марти, так это посетитель. Я иду на восьмой канал.'

Сквозь скрежещущее урчание отказавшего кондиционера донесся ясный, спокойный голос, переданный по спутнику с другого конца света. Голос принадлежал Лэнгли.

"Привет, Марти, и приветствую тебя, Лиззи-Джо. Мой позывной Оскар Гольф, так вы меня узнаете. Возможно, вы оба чувствуете себя в безвыходном положении, но это изменится. Все время, пока Первый полицейский и Девушка с Карнавала находятся в воздухе и передают материалы с камер и в инфракрасном диапазоне, мы будем следить за результатом. Вы не одиноки, мы прямо за вами. Если вам нужны комфортные перерывы, перерывы на еду, отдых, а Хищники не дремлют, мы здесь и готовы вмешаться. Это то, что я хотел сказать, снова и снова.'

Звуковая трансляция была прервана. Марти резко обмяк. Его руки были оторваны от джойстика и держались за голову.

"Они не думают, что мы способны", - сказал он, его голос был тихим сквозь пальцы. "Как будто мы не профессионалы. Черт, и это все, чего я хотел, попасть, победить ...'

- То, чего мы оба хотим, Марти, мы оба. - Ее кончики пальцев коснулись его шеи сзади и скользнули в поту к тугому узлу мышц плеча. Она была из Бронкса, как в баре для дальнобойщиков. "Пошли они нахуй".

Там была неиспользованная тарелка, и в кружку было налито на одну порцию меньше воды.

Когда они остановились, мальчик искал целый час, но не нашел ни сухостоя, ни корней. Когда солнце зашло и наступили холода, у них не было тепла от костра, и хлеб нельзя было испечь. Путешественники ели сырое тесто и сушеные финики, пили воду в тишине, были подавлены, но Рашид тихо заговорил со своим сыном с дальнего конца круга, который они образовали, и его голос был слишком неразборчив, чтобы Калеб мог расслышать. Прохлада окутала его тело, и ему показалось, что он услышал крик человека, которого унесли зыбучие пески. Это звенело у него в ушах, взывало о помощи.

Калеб нарушил тишину. "Это была игра, каждый ход был спланирован. Была сыграна игра, и Томми был убит. Почему это должно было быть игрой?'

Он услышал хихиканье Фахда. "Вы хотите, чтобы вам рассказали? Это важно?'

"Важно знать, почему один из членов нашей семьи был убит во время представления".

Вокруг них пел ветер, и слова Хосни были слабыми на его фоне. "Он ударил гида. Это осудило его. После того, как он ударил бедуина, Томми был мертв... Я договорился о смерти. Какую бы ценность Томми для нас ни представлял, для Фахда, тебя и меня, он был мертв. Если бы мы попытались защитить Томми, гид со своим сыном покинули бы нас. Долг Фахда и меня, и особенно вас, довести наше путешествие до конца. .. вас в частности, из-за вашей ценности. Ты понимаешь?'

"Я не понимаю, почему это было игрой, развлечением".

Снова Фахд усмехнулся, снова Хосни ответил. "Он был твоим другом, ты разговаривал с ним, ты слышал о жизни палача, и ты отождествил себя с ним ... и ты остался с женщиной, которая видела нас и которая подвергала нас опасности, и ты помог ей. Это было не развлечение, у этого была цель. Мы наблюдали. Ты бы пошел, чтобы спасти его? Не могли бы вы пробежать к нему по песку? Не могли бы вы лечь на живот, где песок размягчился, и дотянуться своей рукой до его руки?

Мы очень внимательно наблюдали за вами. Ты не смотрела на него. Ты повернулась к нему спиной. Он звал тебя. Он столкнулся лицом к лицу со смертью и позвал единственного среди нас, кто, как он думал, мог ему помочь. Томми решил, что ты недостаточно силен для того, что от тебя требуется. Он позвонил тебе. Ты повернулся к нему спиной и ускакал - ты показал нам свою силу.'

Калеб хрипло прошептал: "Если бы я помог ему, если бы я вытащил Томми из зыбучих песков, если бы я вернул его обратно, что бы тогда произошло?"

Голос Хосни был резким. "Проводник застрелил бы вас обоих, но ты первый. Мы бы получили наш ответ. Поскольку от тебя не было бы никакой пользы для нас, проводник застрелил бы тебя. Это было согласовано.'

Калеб долго сидел в темноте. Он увидел узоры звезд и лунных гор, и он почувствовал свежесть ветра на своем теле. Он дрожал, сидел, сгорбившись, обхватив себя руками

... Рашид рассказал своему сыну историю о воине из истории бедуинов, и мальчик, прислонившись к его колену, с восхищением слушал.

Он подумал о человеке, чьи крики он проигнорировал, и о смерти этого человека в тонущем песке. Голоса кружились вокруг него, ветер трепал его одежду, а язвы под ягодицами зудели от боли. Он подумал о своем обещании, о том, что он не совершил ошибки, помогая женщине, и об испытании, уготованном ему.

Хосни наклонился и ткнул пальцем в грудь Калеба.

"Завтра новый день. Это день, когда мы начинаем вспоминать ваше прошлое, заставлять жить старую жизнь.'

Калеб сказал: "Я убил старую жизнь, забыл ее".

Старое тело содрогнулось. В голосе Хосни была острота ножа.

"Подыши на это, верни это".

Глава одиннадцатая

Калеб не мог избавиться от сна. Его тянуло к пропасти. "Вспомни прошлое... верни это." Голос был у него за спиной, пропасть была перед ним. Каждый раз, когда он смотрел в пропасть, он колебался. Каждый раз, когда он колебался, голос позади него был более требовательным. В последний раз, когда он приближался к пропасти, его шаг ускорился. Он побежал, рванулся, дрыгая ногами.

Он повис в воздухе. Казалось, его охватил холод. Он не достигнет противоположной стороны пропасти. Казалось, оно расширилось. Свет луны колебался на дальнем краю. Он услышал свой собственный крик о помощи. Его руки были раскинуты, пальцы растопырены. Он падал. Пропасть расширилась. Он схватил.

Сон воспроизвел ему каждый момент его прыжка, затем каждый момент его падения.

Пальцы ухватились за край. Кончики и ногти его пальцев цеплялись за траву и рыхлую землю, за камни и корни деревьев. Его босые ноги не имели опоры. Трава исчезла у него в руках, и земля осыпалась. Он скользнул назад. Как бы сильно он ни боролся за опору, вес его тела тянул его все дальше в пропасть. Отколовшиеся камни пролетели мимо его лица, разбили его и ударились о ноги, затем упали. Его удерживал единственный корень. Он услышал, как камни отскакивают от края пропасти. Он ухватился за корень и подождал звука последнего удара камней о дно пропасти - ничего, только более слабый шум падения камней. У пропасти не было дна. Он не знал, сломается ли сухой корень в его кулаках. Если бы это сломалось, он бы упал. Он подтянулся. Корень удерживал его.

Он перегнулся через край одной рукой, и корень послужил опорой для его колена, а пальцы вцепились в землю и траву. Он подполз к краю. Он бы никогда не вернулся. Он лежал на траве, и дыхание со всхлипом вырывалось у него из горла. Он оглянулся назад, через пропасть, и не смог увидеть Хосни, только туман. Казалось, ветер треплет его одежду. Он увидел террасы домов. Он прошел через дверь, холл, кухню и выглянул во двор. За низкой стеной была буксирная дорожка к каналу. Он знал, что никогда не вернется назад, через пропасть. Он плакал.

Калеб проснулся. Он не знал, где он был, не знал, кем он был.

Мальчик стоял над ним, темный силуэт на фоне звезд.

"Ты кричал".

"Неужели я?"

"Ты разбудил верблюдов, и это разбудило меня. Потом я услышал твой крик.'

"Мне жаль. Это был сон.'

"Что это был за сон?"

"Ничего - что-то о прошлом".

"Тебе было так плохо, что ты закричал?"

"Это был всего лишь сон. Это было не по-настоящему... Сколько времени осталось до рассвета?'

"Достаточно времени, чтобы снова уснуть".

"Командир ушел".

"Я надеюсь, ты снова уснешь и тебе не приснится сон".

"Я вожделею тебя, Гаффур.'

"Я никогда не вижу снов", - сказал мальчик и растворился в темноте.

Калеб лежал на боку и, как будто теперь он был уязвим, его колени были подтянуты к груди. Образы, вызванные из прошлого и восстановленные, проносились в его сознании, но его глаза были открыты. Он был слишком напуган, чтобы спать. Если бы он заснул, его могло бы снова толкнуть к пропасти, возможно, пришлось бы снова перепрыгнуть ее, возможно, он снова почувствовал бы, как трава, земля и камни отваливаются, когда он цепляется за них, и пустоту под ногами. Он пересек пропасть, пути назад не было, память о нем жила.

Калеб лежал на песке и ждал первых лучей солнца на востоке.

Мутно-бледный рассвет наступил, когда Бет, наконец, вернулась в свое бунгало, смертельно уставшая, голодная и измученная жаждой. Хотя ее фары осветили машину, она не заметила этого, пока ей не пришлось свернуть, чтобы пропустить ее. Он был припаркован на неубранной дороге за воротами, которые вели к гаражу рядом с виллой. Она знала "Мерседес", лучший в своем классе, и она поклялась. Она не торопилась. Возле своей входной двери, которая была приоткрыта, она разгружала "Лендровер". Во внутреннем дворике она бросила свой холодильник, канистры с водой, которые были пусты, свой спальный мешок, планшет и наполненный пакет для образцов. Она чувствовала себя разбитой. К ее лицу прилипал песок, удерживаемый там потом, на ее руках и блузке были масляные полосы, а под ногтями запеклась грязь.

Она хотела полежать в ванне, наесться из холодильника, а потом уснуть. Чего она не хотела, так это посетителя. Усталость охватила ее, когда она толкнула дверь шире. На мгновение она прислонилась к косяку, затем вошла внутрь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Заместитель губернатора сидела на диване в своей гостиной.

Как долго он был там? Ответ был в пепельнице на подлокотнике дивана, наполненной измельченными фильтрами... Боже.

"Привет", - сказала она, изображая естественность и терпя неудачу. "Какой сюрприз".

Ответ был горьким, выпад, который не скрыли вежливость и мягкость голоса. "Где ты был? Я пришел вчера утром, вчера вечером. Утром горничная сказала мне, что вы упаковали еду и воду, как будто для пустыни, а вечером бунгало все еще было пусто. Через два часа, если бы ты не вернулся, я собирался вызвать следопытов, были бы организованы твои поиски... Я волновался. Ты не оставил записки, никаких указаний на то, куда ты пошел. Пока тебя не было, в Песках разыгралась буря. Вы можете легко понять мое беспокойство.'

"Я была в ознакомительной поездке, это заняло больше времени", - сказала она и поняла, что объяснение было неадекватным и пустым.

"Была буря, и ты был один. Я разочарован, мисс Бетани, тем, что вы отказались принять предложение, которое я всегда делал вам, предоставить вам эскорт с надежными транспортными средствами для поездки в Пески - исключительно разочарован. Такому человеку, как вы, выдающемуся ученому ... находящемуся под моим покровительством и поддержкой, нет необходимости путешествовать в одиночку со всеми сопутствующими рисками, которые это создает.'

Он действительно был, и Бет понимала это, ее покровителем и сторонником.

Без этого покровительства и поддержки ее виза ничего не стоила. Она должна была вылететь из Эр-Рияда следующим ночным рейсом.

"Мне жаль, искренне жаль", - сказала она. "Я просто не думал, будучи эгоистом, что кто-то будет беспокоиться".

Она все еще могла чувствовать его прикосновение. Она думала о нем, безымянном, всю ночь, когда она натыкалась, мчалась и петляла, всегда в поисках твердой солончаковой равнины впереди, лучи фонарей стрелами прочерчивали песок и направляли ее. Он был с ней. Он бросил ее. Он пробудил чувства в ее бесстрастной, лишенной любви жизни.

И все же он не принадлежал ей. У нее было все, что она хотела, кроме него. Он ушел от нее, ушел в Пески, ушел за пределы досягаемости. Заместитель губернатора, принц королевства, владел ею. Она была его собственностью.

"Я искренне извиняюсь. Это был эгоизм. Что еще я могу сказать? Я думал только о себе. Я очень уважаю и благодарен, что вы беспокоились за меня.'

Ну, если не считать того, что она опустилась на колени, сорвала с себя блузку и подставила спину для чертовски хорошей порки, больше она ничего не могла сделать. В монастыре, когда у нее были небольшие неприятности, она узнала, что покаянный подход смягчает гнев, уменьшает наказание. Бет опустила голову.

"Вы лучше, чем любой иностранец, понимаете опасности Песков. Вы знаете их, как знают бедуины. Ты знаешь их так же, как знаю их я.'

"Я верю".

"Это базовая процедура: если вы отправляетесь в Пески хотя бы на полдня, вы оставляете карту своего маршрута".

"Так и есть".

"Я боялся за тебя".

Пепельница сказала ей, что он был на ее диване всю ночь.

Его одежда была мятой от долгого сидения в тишине ее бунгало... Она задавалась вопросом, где был человек без имени - где был маленький караван верблюдов. Он уже переехал, потому что наступил рассвет, вместе с мужчинами, которые хотели убить ее и его? Ей ничего от него не принадлежало. Он не был ни бедуином, ни арабом, она не знала, откуда он родом, или каков был его пункт назначения, или цель его путешествия. Он ушел в тайне - другие, чтобы сохранить тайну, убили бы ее. Ее жизнь была спасена его доверием к ней... Она улыбалась, мечтала.

"Вы легкомысленно относитесь, мисс Бетани, к моему беспокойству и к вашей опасности?"

"Нет, нет... Я могу только извиниться.'

Вкрадчивый голос стал жестче. "Шторм, мисс Бетани? Аэродром здесь был закрыт. Я не смог вернуться из Эр-Рияда из-за шторма. Здесь ничего не двигалось. Из-за шторма я беспокоился о вашем благополучии.'

Ложь пришла легко: "Я пропустил это, без проблем. Я видел, как это приближается, присев на корточки в укрытии. Вокруг колес был какой-то налет, но я его откопал.'

Когда она в последний раз лгала? Бет не могла вспомнить. Лгать было не в ее характере. Все, чему она научилась в монастыре и дома, говорило ей о том, что неправда преследует лжеца.

Вопрос тихо выскользнул из него. "Вы видели кого-нибудь, мисс Бетани, в Песках?"

Она выпалила: "Нет... Кто?'

- Есть какие-нибудь путешественники, торговцы?

"Почему ты спрашиваешь?"

"Я просто спрашиваю, потому что, если бы нам пришлось искать вас, мисс Бетани, интересно, встретили бы мы путешественников или торговцев, которые видели вас и указали бы нам, где вы находитесь".

"Нет". Это была вторая ложь. "Я никого не видел".

"Настали трудные времена... ходят слухи... Говорят, что в Песках путешествуют мужчины, которые являются незаконными и опасными... только шепотом, у меня нет доказательств этого.'

Ложь сорвалась с ее языка. "Я же сказал тебе, там никого не было".

"Обещай мне, что ты больше не пойдешь один в Пески".

"Я никого не видел... Но я хочу рассказать вам, что я действительно видел.'

Она рассказала заместителю губернатора о поле выброса, куда упали осколки железной руды, и выбежала на улицу. Она положила пакет с образцами на пластиковый столик во внутреннем дворике, и камешки и осколки стекла зазвенели и покатились по поверхности стола. Его руки были сложены чашечкой, и она положила в них самые крупные кусочки. Его пальцы поглаживали их. Она сказала ему, что когда она напишет свою статью, когда она будет представлена с картами, фотографиями и образцами в американское общество, которое занимается сопоставлением метеоритных находок, она даст месторождению его название. Она увидела удовольствие на его лице и радость, с которой его пальцы нерешительно коснулись осколков. Он испугался за нее

- не он владел ею, она владела им. Был один мужчина, который ей не принадлежал.

Пока он с любовью разбирал осколки, Бет услышала тихий гул в воздухе и посмотрела вниз со своего внутреннего дворика на яркое низкое солнце. Она увидела, как маленький самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы. В нем не было грации, которую она видела раньше, но, казалось, он раскачивался и неуклюже боролся за высоту. Там были трубки цвета хаки, по одной под каждым крылом...

Самолет набирал высоту. Она увидела, что ее покровитель поднял глаза, наблюдая за медленным, болезненным набором высоты самолетом, затем его взгляд вернулся к камням, сияющим от очарования ими.

Она солгала, она уклонилась от обещания. Она позволила заместителю губернатора оставить два предмета для его коллекции, а затем проводила его до ухода.

Бет наполнила ванну и разделась... Она не осознавала, насколько сильно сказанная ею ложь изменила ее.

Высоко в диспетчерской вышке рядом со взлетно-посадочной полосой заместителю губернатора выдали бинокль. Он поднял их и изучил палаточный лагерь у дальнего края ограждения по периметру, и на его лбу появилась морщинка. Красота стекла и камней выскользнула у него из головы.

Хозяин передал бокал саудовского шампанского. Это было сделано неуклюже, и сильно перевязанное запястье мужчины ограничивало любую плавность движений. Барт улыбнулся, взял стакан. Он думал, что его хозяин предпочел бы перевязь, как если бы это была лента в виде пурпурного сердца, но Барт постановил, что подойдет туго обернутая повязка. Это было всего лишь растяжение. В качестве награды за то, что он пересек Эр-Рияд со скоростью, соответствующей чрезвычайной ситуации, его пригласили на общеамериканский пикник. В парке дипломатического квартала не разрешалось готовить барбекю, но жена хозяина приготовила бифбургеры на кухне своей виллы, тщательно завернула их в фольгу, и они были еще теплыми. Разговоры кипели вокруг него, и Барт подумал, что от него ожидали, что он будет выглядеть и чувствовать себя привилегированным от присутствия.

"Я не знаю, куда катится эта страна, разве что вниз. Я не вижу здесь будущего. Как только они вбили это в свои тупые головы, что они могут обойтись без нас, без американцев, когда они вбили это заблуждение в свои головы, они никуда не денутся, кроме как на дно.

"Что действительно отстойно, так это отсутствие благодарности. Я провел здесь целых десять лет, на одиннадцать приходится День Благодарения, и я никогда не слышал, чтобы саудовец говорил, что он благодарен за то, что мы сделали в их стране.

Ладно, у них есть нефть. Хорошо, итак, нам нужна нефть. На каждом этапе мы показывали им, как использовать и продавать этот актив. До прошлого года мы размещали здесь лучших молодых мужчин и женщин из наших вооруженных сил, пусть они живут там, в пустыне, для защиты режима. Я спрашиваю вас, вы когда-нибудь слышали благодарность? По-арабски означает

"спасибо", я использую его с утра до ночи, - это шукран, и я не часто слышу, чтобы это говорили мне. Вы знаете, в девяносто первом мы вели войну, чтобы это место не превратилось в пригородную станцию Багдада, и мы не получили благодарности.'

Барт редко встречался с американцами. Они жили в своих собственных поселениях. Они использовали свою собственную торговую палату, у них была своя отгороженная секция трибуны на скачках. Изолированность была названием их игры. Эти люди, как признал Барт, не были дураками.

Напыщенно, да. Высокомерный, да. Глупо, нет.

"Они живут в отрицании. Их головы спрятаны в песок. Они источник Аль-Каиды, они финансировали эту банду фанатиков, фанатиков, психопатов. Я прочитал отчет аналитического центра из дома. Цитата:

"В течение многих лет частные лица и благотворительные организации, базирующиеся в Саудовской Аравии, были самым важным источником средств для "Аль-Каиды", и в течение многих лет саудовские чиновники закрывали глаза на проблему". Не цитирую.

Подожди, пока дело по закону девяти / одиннадцати наберет обороты. Вы помните, как тот докладчик из Пентагона назвал это добродетельное и следующее Богу Королевство: он назвал его "ядром зла". Что я говорю - кому нужна Саудовская Аравия? У нас есть Ирак, нам не нужны эти люди. Мы - сила, они - ничто. Они засеяли поле, пусть убирают урожай.'

Его мысли блуждали. Осуждения и критические замечания разнеслись по льняной скатерти. Рты были полны еды, лучшей, которую можно было купить в супермаркетах торговых центров Эр-Рияда.

Он думал, что они обсуждали это каждый раз, когда встречались, но все еще сохраняли пыл к этому. Если место было таким дерьмовым, зачем оставаться? Барт считал, что они остались, потому что деньги были хорошими, и потому что они, все до единого, были слишком горды, чтобы считать, что толпа Аль-Каиды - фанатики, фанатики, психопаты - могла заставить их сбежать в аэропорт. Почему он остался? Барт чуть не подавился концом своего бургера. Возможно, потребовалось больше мужества, чтобы убежать. Барт мог порвать авиабилет, не успеть на рейс до Тель-Авива, мог отказался сесть в ожидавшую машину, не мог зарегистрироваться в отеле "Дан" и поселиться в номере с видом на пляж. Чтобы противостоять ветру, потребовалось больше времени на бутылку, чем на то, чтобы плыть вместе с ним. Первым пришел англичанин, поблагодаривший его от имени медицинской благотворительной организации, чье имя и прошлое, как предположил Барт, были собраны воедино на прошлой неделе. У англичанина была экзема на запястьях и признаки чрезмерно высокого кровяного давления - Барт хорошо разбирался в симптомах - и гнусавый голос. "Насколько я слышал, ты искал способ вернуться к респектабельности, старина. Я могу направить вас по этому маршруту, но обещаю, что путешествие по нему может быть неровным... В моей работе я торгую.

Я оказываю другу услугу, и я знаю, что получу услугу в ответ. Давай назовем тебя одолжением. Ты - услуга, которую я оказываю другу". Барт мог бы тогда уйти, но для этого потребовалось бы больше мужества, чем у него было. Через час после того, как англичанин оставил его, когда он наблюдал за пловцами на пляже, раздался стук в дверь. Он встретил Ариэль. Ариэль была веселой, жизнерадостной, обладала счастливым энтузиазмом, благодаря которому проблемы исчезали. Нужен был человек получше Барта, чтобы отказать Ариэль. После бургеров, запитых поддельным шампанским, жены нарезали порции яблочного пирога, украсили их шариками ванильного мороженого из холодильной коробки, и злоба вокруг него набрала силу.

"Чего я не выношу, так это коррупции - ничего прозрачного - сливы, откупы, подставные лица и сокращения посредников".

"Я могу с этим жить. Камень в моем ботинке - это расточительство, экстравагантность - вы знаете, чего это стоило, когда старый король в последний раз ездил на летние каникулы в Испанию? Три миллиона долларов в день, поверьте мне.'

"Если они не научатся, и быстро, смирению, однажды они проснутся и обнаружат, что нас больше нет. Затем вы услышите крики.'

Жена ведущего улыбнулась ему, как будто это было вне церкви и все чувствовали себя хорошо. "Вы мало что сказали, доктор Бартоломью".

Он многое мог бы сказать, но Барт выбрал легкий путь: "Слишком наслаждался собой. Великолепная еда, фантастическое гостеприимство, лучше и быть не могло.'

*

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Он увидел, как капает кровь, и почувствовал вину.

Лучший дом в деревне, на центральной площади, был более старым зданием. Он был построен до Второй мировой войны, возможно, купцом, и представлял собой давно ушедшее в прошлое процветание палестинской общины. До того, как Барт приехал работать в деревню, здание стало мишенью для израильских танковых снарядов во время вторжения бронетехники. И вот, что удивительно, семья, которая давным-давно покинула Западный берег и заработала деньги в Соединенных Штатах Америки, направила средства на восстановление здания и передала его деревне в качестве центра местной администрации, образования для взрослых и места для общественных собраний.

Первым этапом расходования пожертвованных денег было возведение строительных лесов, чтобы здание можно было обезопасить от разрывов снарядов. За те недели, что он был в деревне, Барт наблюдал за возведением лесов, но видел, что там было проделано очень мало работы, и он думал, что благотворители получили чертовски мало прибыли за свои деньги. Тело свисало с лесов.

Он был врачом, который был знаком с юго-западом Англии, округом Торбей графства Девон, городом Торки. Там, откуда он родом, его могли вызвать чаи со сливками, холмистые поля, на которых пасся скот, семьи, отдыхающие на пляжах, дома престарелых для мужчин и женщин на закате их жизни... Тело жертвы линчевания было подвешено к ржавым опорам строительных лесов. К горлу подступила рвота. Он понимал, знал, как низко он пал.

Ноги больше не брыкались, но веревка между столбами и шеей скручивалась под легким ветром и проливным дождем; тело ритмично вращалось по спирали. Дворники смахивали капли дождя с ветрового стекла. Барту была хорошо видна жертва и толпа внизу.

Он не смог бы сказать, были ли ножевые порезы, из которых вытекла кровь, нанесены до того, как жертва была повешена, или когда он был повешен, но все еще жив, или после того, как жизнь была прервана. Дождь сильно лил на тело, и футболка мужчины промокла на груди и спине, и от потока воды кровь легко текла. В тусклом свете он увидел блеск ножей и мясницкий тесак, поднятый над головами скандирующей толпы. Барт въезжал на площадь, увидел толпящуюся толпу, затормозил. Только когда он остановился, он увидел объект ярости толпы - тело под веревкой и капли крови.

Дети были у его окна. Они постучали по нему. Их лица были полны возбуждения. Один был одет в футболку немецкой команды. Это была не игра, за которой дети наблюдали в качестве зрителей, не гол, который привел их в восторг: это было убийство путем линчевания. Их голоса что-то бормотали на ломаном английском, их лица были искажены дождем, стекавшим по окну водителя.

Ему не нужно было говорить.

"Он был информатором... Он был предателем, оплаченным израильтянами. .. Он получил свою награду за то, что забрал их деньги... Его информация убила героя вооруженной борьбы.'

Сэмюэлю Бартоломью было необходимо сыграть свою роль, подавить рвоту. Он взял свою медицинскую сумку, запер машину и пошел вперед.

Он был Крысоловом - дети бегали за ним вприпрыжку. Джозеф в хижине на контрольно-пропускном пункте сказал ему: "Мы очень заботимся о тебе. Вы для нас драгоценность, такая драгоценная. Не бойся... "Чтобы спасти его, был принесен в жертву информатор меньшей важности. Было бы передано слово, был бы открыт канал дезинформации. Он убил активиста, которого мог оправдать. Барт видел фотографии последствий нападений террористов-смертников. Он мог сказать себе, что смерть активиста от его руки была приемлемой - не смерть информатора, который мог быть защищен. Толпа поредела, ножи и мясницкий тесак были опущены, голоса приглушены. Он шел по средней линии: он не стал бы ни осуждать, ни потворствовать.

Сказал Барт, немного заикаясь в голосе, я думаю, было бы лучше, если бы его сняли. Не могли бы вы, пожалуйста, сократить его?'

Мужчина с закрытым маской лицом проворно взобрался на строительные леса, отстегнул веревку, и промокшее тело упало. Оно рухнуло на тротуар рядом с ногами Барта. Он чувствовал слабость. Он подумал, не подогнутся ли у него колени... Он увидел женщину, которая съежилась, вся в черном, в дверном проеме здания. Толпа поредела, и дети. Женщина наблюдала за Бартом, ее взгляд переместился с тела на него.

Каркающим старческим голосом через перевод юноши женщина сказала Барту: "В 7 утра его мать. Я пришел. Его жена не пришла, его дети не пришли. Его жена сказала, что он опозорил ее семью. Его дети сказали, что он, их отец, предал их. Когда его забрали, его жена ударила его, а дети плюнули в него. Только я пришел. Кто его похоронит?'

Барт наклонился, ощупал шею и запястье тела и не обнаружил пульса.

"Что мне делать? Похороню ли я его в одиночестве?... То, что он сделал, было ради его семьи.

Он взял деньги у израильтян, но это было для того, чтобы накормить свою семью, у которой не было еды. Израильтяне убили его, и я проклинаю их... Они не будут хоронить его.

Кто это сделает?'

"Ты ничего не сказал". Голос Хосни звучал умоляюще.

"Ты похож на человека, которого пытают", - сказал Фахд.

Египтянин отступил, а саудовец вышел вперед.

Они ехали по обе стороны от Калеба. Была середина дня, солнце стояло высоко, и он не приветствовал их.

"Ты обрел свою память?"

"Вы вдохнули в него жизнь, как сказал Хосни, вы должны были?"

Он смотрел вперед, смотрел на спину проводника, когда тот перекатывался в такт движению своего верблюда. С каждым днем они продвигались все медленнее, и с каждым часом было пройдено все меньше земли. Он чувствовал, что они либо близки к своей цели, либо марш провалится. Он не спросил проводника, сколько им еще ехать, но в то утро и на полуденном перерыве в кружке было меньше воды. Щелчок давно исчез из шага верблюдов. Они шли тяжело, и с них пришлось снять ящики, прежде чем они попытались взобраться на склон, с которым неделю назад они справились бы без необходимости разгрузки. Если они потерпят неудачу, они умрут в песках. Первыми погибли бы верблюды, затем Хосни и Фахд, затем Халев. После его смерти настанет очередь Гаффура, мальчика, и последним умрет отец мальчика, проводник. Калеб не боялся смерти в пустыне. Страх был вызван его возвращенной памятью.

"Если у тебя нет памяти, ты ничего не стоишь".

Память подсказала ему террасу домов из красного кирпича и парадную дверь, выкрашенную черной краской, с перекошенным номером, потому что из основания второй пластиковой цифры выпал шуруп. Он прошел по узкому коридору, где обои облупились, а рисунок ковра на лестнице стерся от времени. Он прошел через кухню, где воняло застарелым жиром для жарки, и через двор, заваленный мусором. В глубине двора, у низкой стены, лежала на боку брошенная стиральная машина. Они вернулись, образы, которые выдали бы его следователям. Он чувствовал себя ослабленным.

"У тебя должно быть прошлое, и ты должен жить с ним. Ты не араб.

У нас есть армия арабов...'

Калеб сказал: "Там, откуда я родом, никто - ни один из моих знакомых - не продержался бы и дня в этом месте. Никто бы не смог, не более чем на день. Я могу выжить, потому что я забыл. Прошлое для меня ничего не значит.'

Скажут ли они ему, чего от него хотели? Он не мог спросить.

Фахд отступил, а Хосни пнул своего верблюда по бокам и пошел вперед. Он понял, что Хосни никогда не смотрел ему в лицо, и ему стало интересно, насколько сильно повлияла слепота на пожилого египтянина...

Затем песок поглотил его мысли, и боль от волдырей поглотила его.

Караван двинулся дальше.

"Это Оскар Гольф... Ваш последний поворот на правый борт из-за изменения направления ветра на северо-северо-западный означал, что мы пропустили. У нас не получилось сфотографироваться у подножия той дюны. Мы потеряли из виду район, который, по нашим оценкам, составляет ноль целых девять десятых мили на ноль целых три десятых мили.

Не могли бы вы вернуться, пожалуйста? Не могли бы вы повторить по этому поводу, пожалуйста? Оскар Гольф, аут.'

Это был третий раз за те пять часов, что первая леди не спала, когда голос, всегда такой рассудительный, просачивался в их наушники.

Лиззи-Джо ответила, что не доверила бы Марти. "Вас понял, мы проведем этот маневр".

"Это Оскар Гольф. Очень признателен. Похоже, условия полета не из легких. Оскар Гольф, аут.'

Марти нажимал на джойстик, и Лиззи-Джо назвала ему координаты нового курса на обратный курс, который позволил бы Первой леди совершить повторный заход по песчаной полосе длиной ноль целых девять десятых мили и шириной ноль целых три десятых мили. Она почувствовала, что Марти сгорел. За всем, что они делали и говорили, теперь наблюдали и слушали. Чувство, ее и Марти, заключалось в том, что им больше не доверяли, и каждый раз, когда голос источал вежливость, это чувство росло. Не было ничего необычного в том, что фотографии в реальном времени транслировались в прямом эфире в Лэнгли, у нее было такое в Боснии и Афганистане, но высота бестелесного голоса, казалось, ставила под сомнение их мастерство. Марти воспринял это тяжелее, чем она. После второго звонка он убрал правую руку с джойстика и нацарапал в своем блокноте: "Такое ощущение, что трое в постели", - Она скорчила гримасу, без тени юмора, наклонилась и написала:

"Хуже - как у его матери на моей кухне". Все подслушивалось, каждое движение отслеживалось, за ними шпионили ... Но Лиззи-Джо пришлось бы признать, что поворот по правому борту срезал участок пустыни. Площадь равнялась четверти квадратной мили плоского песка золотисто-красного цвета, и они пропустили его из-за турбулентности в верхних слоях воздуха.

Они вернулись обратно. Камера осматривала пустой песок. У Лиззи-Джо заболели глаза, когда она всмотрелась в экран. Голос Оскара Гольфа, когда он звучал в наушниках и вторгался в их мир, всегда мог быть оправдан. Чтобы заставить замолчать этот чертов голос, она стремилась к совершенству. Песчаный ландшафт был бесконечным, безграничным, и ничто не двигалось там внизу. Ее череп пронзила острая боль от концентрации на изображениях в реальном времени. В той глуши караван верблюдов был нагружен шестью ящиками, сопровождаемый примерно шестью мужчинами. Она видела только песок и пологие дюны, возвышенности и плоские пространства.

Она искала верблюдов, людей, следы... Там ничего не было.

Лиззи-Джо включила прогноз. Она выругалась.

Голова Марти качнулась в изнеможении. Его глаза закрылись, затем открылись. Она ударила его кулаком в поясницу. Она сказала,

"Не унимается, не так ли? Прогнозируется усиление западного ветра на завтра. Если прогноз верен, мы ни за что не полетим завтра...'

Лиззи-Джо была всего на несколько лет старше Марти, но с тех пор, как они приехали в Шайбу, она все чаще чувствовала себя его тетей, а он - ее маленьким племянником. Она любила его все больше, немного больше с каждым днем, с тех пор как они разделили Наземный контроль, только они вдвоем.

Она надеялась, что скорость ветра там, в четырех милях над пустыней, усилится, и тогда ребенок сможет уснуть. Она заботилась о нем, хотела, чтобы он выспался и сбросил усталость.

Он печально улыбнулся, и ее рука, которая подпоясывала его, легла на кожу его предплечья и...

Голос сказал: "Это Оскар Гольф. Мы вылетаем завтра, мы летаем каждый день. Если вы этого не знали, это приоритет, Мы игнорируем инструкции руководства о том, что возможно. Пока эта цель не найдена, мы летим на пределе. Оскар Гольф, аут.'

"Вы уверены? Ты хочешь сказать мне, парень, что ты уверен?'

"Конечно, и не спорю. Все завязано.'

Его начальник, Эдгар, покинул Гуантанамо на два дня, вернувшись в Пентагон для занятий по подготовке к отставке.

У Пентагона была хорошая программа по подготовке сотрудников Разведывательного управления министерства обороны с большим стажем службы к шоку от холодного душа, когда просыпаешься в понедельник утром и тебе не на что идти на работу. Джед наблюдал, как глаза его начальника подергиваются, а пальцы ерзают. С таким же успехом он мог бы бросить ручную гранату чеком наружу через стол своего начальника.

Может быть, Джед должен был почувствовать оттенок сочувствия к этому человеку. Физические реакции были достаточно четкими признаками того, что его начальник принял во внимание серьезность сообщения Джеда. Эти два дня, пока начальнику читали лекцию о пенсионном доходе, налоговых последствиях неполной занятости в гражданском секторе, психологии перехода с государственной службы на поле для гольфа, были потрачены не зря. Аудиозаписи голосов предполагаемого водителя такси и британского "участника незаконных вооруженных действий" были смонтированы совместно, и сходство гнусавости невозможно оспорить.

"Вы говорите..." Голос надзирателя отдалился, как будто он не мог переварить чудовищность истины, которая теперь обрушилась на него.

Джед сказал: "Я говорю, что мы освободили не того человека. Я говорю, что Фаузи аль-Атех, водитель такси, был поддельным удостоверением личности. Мы освободили человека, который был достаточно умен, достаточно интеллигентен, чтобы обмануть нас.'

"Его доставили самолетом обратно в Афганистан, так в чем проблема? Окружите его, верните обратно. Это легкая прогулка.'

Джед подтолкнул через стол сигнал из Баграма, от Карен Лебедь. Глаза просматривали это, а пальцы не могли твердо держать бумагу. Последовал долгий вздох, как будто это была личная боль.

"Боже Всемогущий, заслужили ли мы это?"

"Не могу сказать, но это то, что у нас есть. Предполагается, что мы освободили заключенного британского происхождения, который, скорее всего, никогда в жизни не водил афганское такси... Я предлагаю вам взглянуть на это с другой стороны.'

Надзиратель был ошеломлен. "Я бы хотел, но где мне искать?"

В голове Джеда промелькнули все случаи, когда Агентство и ребята из Бюро давали ему понять, что они избранный народ. Каждое маленькое оскорбление, каждое унижение, каждая насмешка, каждая покровительственная колкость пролетали мимо него. Возможно, он и сожалел о дискомфорте своего начальника, но не о том дерьме, которое выплеснулось на Агентство и Бюро. Джед ухмыльнулся. "Я думаю, что другие парни приняли это решение. Я бы сказал, что мы чисты.'

Мрачный ответ надзирателя: "Я присутствовал".

"Только для того, чтобы поставить штамп. Я не хочу показаться оскорбительным, но вы бы не были в курсе.'

Лицо надзирателя просветлело. "Это был просто список имен, положенный передо мной. Они уже составили список... Джед, ты в курсе потенциальной развязки всего этого?'

"Я знаю, это будет плохой день для Бюро и Агентства".

Кулак надзирателя сжал карандаш, который он держал. "В мире есть вещи поважнее, Джед, чем войны за территорию. Посмотри на это... Последствия освобождения человека, который приложил столько усилий, чтобы скрыть свою личность, означают для меня, что он преданный активист. Мы не смотрим на какого-то парня, который просто стремится попасть домой. Мы говорим о самоотверженности, обязательстве. Это отличный человек, человек, способный причинить максимальную опасность. Могут быть последствия, Джед, действительно плохие последствия.'

"Но они не на нашей территории".

"Господи, это более масштабная картина". Плечи надзирателя опустились, как будто с него свалилась тяжесть. "И эта фотография - подтвержденная угроза родине. Боец, родившийся и воспитанный в Британии, с дерьмовым маленьким сердцем, наполненным ненавистью, может отправиться туда, куда не может араб

... Без имени.'

"Тогда мы идем искать имя".

Карандаш надзирателя был воткнут рядом с лицом Джеда. "Я бы не хотел, чтобы это было расклеено по всем стенам".

Джед бросил свою последнюю карту, туза: "Разве я не должен сесть на самолет?"

"Дай мне время".

"Я думал, у нас не так много времени".

"Предоставь мне делать это, Джед, по-своему. У меня нет ситуации, когда мои последние дни здесь пройдут в зоне конфликта с Бюро и Агентством, это не так.'

Джед отодвинул свой стул назад. Сквозь стиснутые зубы он откусил,

"Не хорони это. Если вы собираетесь хоронить..."

"Я не такой. Мне нужно двадцать четыре часа времени.'

"Через двадцать четыре часа я должен быть в самолете. Не думай, что это можно похоронить, и не думай, что от этого можно избавиться. Это мое.'

Он оставил папку и аудиозаписи на столе своего начальника. Он закрыл дверь и оставил своего человека разрабатывать стратегию. Он шел обратно в свой офис и слышал шум лагеря вокруг него; солнце светило на него, и он чувствовал запах моря. Он не знал, куда приведут его совпадающие голоса, если ему разрешат сесть в самолет. Он чувствовал гордость, как будто наконец-то в своей профессиональной жизни он достиг чего-то ценного. Он прошел мимо открытых дверей команды Агентства и мимо дверей сотрудников Бюро.

Он вошел в блок для допросов, где его ждали заключенный, конвойный и переводчик, и подумал о хаосе, который он развязал. Он сидел перед заключенным, йеменцем, но там было другое лицо. Черты йеменца исчезли, слились с чертами более высокого мужчины с волевым носом и мощной челюстью, которые не могли скрыть раболепные заверения в невиновности, и он подумал о мастерстве человека, который обманул их всех.

Женщина была забыта, как и Томми. Опасность была забыта.

Значение имело только выживание. Его разум был омертвевшим, а память исчезла.

Солнце светило в глаза Калебу. Сухой воздух царапал его горло, а усиливающийся ветер поднимал песок с копыт верблюда Хосни, который колол ему лицо. Его глаза были зажмурены из-за зерен. Если бы он открыл глаза, моргнул, он увидел бы спину Хосни, низко склонившуюся над его седлом. Он качался на горбу Красавицы и думал, что только ее мужество вело ее вперед. Она двигалась свинцово-медленными шагами по мягкому песку. Чаще, чем в любой другой день, он думал, что упадет, и тосковал по вечеру и по меньшей порции воды, которую его язык проглотит во рту, и по ночному холоду, сырому тесту, горсти фиников, а затем по сну. Он слышал, как Фахд упал позади него, и крики мальчика, но он не остановился, позволил мальчику посадить Фахда на своего верблюда. На последней остановке, когда солнце было самым ярким, когда они снова сели на коленопреклоненных верблюдов, Рашид обвязал веревкой талию Хосни и привязал ее к седлу.

Его выживание зависело от него самого.

Гнев закипал в нем.

Калеб узнал это, понял это.

Гнев накатывал резкими волнами... Это был тот же гнев, что и в лагерях. В "Рентгене" и "Дельте" целью гнева были охранники. Охранники заключили его в тюрьму... Фахд и Хосни были его тюремщиками. У них были ключи и дубинки, и они были вокруг него. Его разум блуждал на свободе. Он был их пленником. Он ненавидел их, как и охранников. Его горло, лишенное воды, кололо от боли, глаза болели, волдыри разъедали его. Предположительно, он был единственным, кто обладал силой, и он раскачивался, скользя.

Калеб упал, потерял хватку.

Он упал на бок Красавицы, его сбросили на песок.

Он упал лицом вперед.

Он услышал пронзительный смех позади себя.

Красавица остановилась и возвышалась над ним, и огромные карие глаза смотрели на него сверху вниз. Это был смех Фахда.

Фахд наклонился, и Калеб взял его за руку. Фахд поднял его, и Калеб поймал поводья, которые висели на шее Красавца.

Он карабкался, боролся, заставил себя снова сесть в седло.

"Ты собираешься подвести нас? Мы не ожидаем, что мул подведет нас.'

Калеб сплюнул песок. "Так вот кто я, мул?"

"Мул - благородное, вьючное животное".

Он провел языком по губам, позволил ему собрать песок, затем соскреб его пальцем с языка. "Так вот кто я для тебя, мул?" - повторил он.

- Что еще? - спросил я. Весь смех исчез с лица Фахда. Это было мрачно, закрыто. "Мул важен для нас, потому что он несет то, что мы взваливаем ему на спину. Он идет туда, куда мы хотим, чтобы он шел, несет то, что мы хотим, чтобы он нес. Нам необходимо использовать мула, но если бы мы думали, что он нас подведет, мы бы пристрелили его. Мы бы не стали тратить на это еду и нашли бы другого мула. Ты мул - вьючное животное. Ты понесешь то, что мы взвалим тебе на спину.'

Калеб поехал к своей семье.

Он инстинктивно огляделся вокруг, не обращая внимания на песок, летящий ему в лицо. Он осмотрел дюны и кончики песчаных валов, высматривая опасность, но ничего не увидел. Один раз, мельком, он посмотрел в голубое небо, но затем низкое солнце обожгло ему глаза.

Глава двенадцатая

Он подумал о дожде, прохладном, целебном и сладком, разбрызгивающемся по стеклам окон.

В ту последнюю ночь он спал, без сновидений, проснулся таким же измученным, как и тогда, когда лежал на песке. Утром они снова отправились в путь. Дважды верблюд-бык, нагруженный двумя ящиками, падал, отказывался идти вперед, и каждый раз Рашид возвращался с фронта, брал голову быка в руки, приближал к ней свое лицо, гладил и успокаивал его мычание, и что-то шептал ему. Дважды верблюд-бык откликался на доброту проводника, демонстрировал ему свою преданность и снова отправлялся навстречу силе ветра.

Было уже далеко за полдень, когда они остановились, но не для того, чтобы разбить лагерь. Гид сказал, что они ненадолго остановятся, а затем пойдут дальше.

Калеб сидел, прислонившись к телу стоящей на коленях Красавицы, и чувствовал ритмичное дыхание зверя у себя за спиной.

Если бы он пошел туда, куда привела его память, он бы стоял с раскинутыми руками, запрокинутой головой и расстегнутой рубашкой, и он позволил бы дождю хлестать на него каскадом. Когда он промок насквозь, и его одежда прилипла к нему, он бы танцевал и пел, наслаждаясь этим. Он бы не съежился, как женщина, которая катила своего ребенка в коляске по тротуару, или не съежился от этого, как мужчина на тротуаре, который тащил на поводке свою крошечную собачонку-крысу. Он тосковал по дождю, который остудил бы сжигающий его жар и успокоил волдыри, от которых на губах остались бы сладкие капли.

Гид налил воду из горлышка мешка для воды в металлическую кружку, которую держал Фахд. Фахд отнес кружку Хосни.

Возможно, Хосни не разглядел кружку отчетливо. Возможно, его подвело зрение, возможно, он был слишком сбит с толку истощением, солнечным ударом. Хосни протянул руку, схватил кружку, промахнулся и, поймав запястье Фахда, вывернул его. Кружка опрокинулась. С него капала вода, как дождь.

Капли воды из кружки заискрились, вырвав Калеба из его фантазий.

"Идиот... дурак", - закричал Фахд.

Хосни захныкал.

"Ты зря потратил воду, идиот".

Хосни держал кружку в своих тонких когтистых пальцах и потянулся за ней. Через край перелилось еще больше воды. Когда Фахд отпустил кружку и Хосни откинулся назад, пролилось еще больше воды.

"Я принес тебе воды. Чем ты занимаешься? Ты выбрасываешь это на песок.'

Калеб наблюдал, ничего не говоря. Кружка была бы на треть полна, когда Фахд предложил ее протянутым рукам Хосни. Теперь влага осталась бы только на дне кружки.

"Ты больше ничего не получишь. Ты тратишь воду впустую, ты обходишься без нее", - в ярости закричал Фахд, и его тело задрожало. "Нам не следовало брать тебя с собой".

Он увидел, как Хосни наклонил кружку так, чтобы последние капли попали ему в рот, а затем провел языком по стенкам и основанию.

Влажные глаза Хосни, казалось, умоляли Фахда, когда он забрал кружку из его пальцев.

"Для тебя больше нет воды. Я не собираюсь делиться с тобой своей водой.'

Фахд забрал кружку. Калеб увидел, как Хосни, склонив голову, счищает слой песка с того места, куда упала вода, чтобы извлечь потемневший песок. Он взял его в ладони, отправил в рот, затем подавился. Гид налил Фахду порцию, и Фахд выпил ее до последней капли.

"Ты запомнишь это в следующий раз, ты не выбрасываешь воду",

Фахд закричал.

Без воды они погибли. Мальчик сказал, что верблюды могут продержаться без воды максимум восемнадцать дней, а потом они умрут

- Калеб давно потерял счет тому, сколько дней они провели в Песках. Мужчины не могли восемнадцать часов обходиться без воды. Сумки на Красивой были все пустые. Калеб не был уверен, сколько наполненных сумок осталось на верблюде проводника; он надеялся, что одна или две... Вода снова налилась в кружку, и Фахд принес ее ему. Калеб взял кружку.

Он посмотрел вниз, на воду. Он был зеленого цвета, мертвый. Он почувствовал сухость в горле, шершавость во рту.

Он помнил дождь и то, как он успокаивал. Он осторожно держал кружку, когда встал и подошел к Хосни.

Он засунул палец в рот Хосни, провел им по языку и углублениям в горле мужчины, достал песок и размазал его по его одежде. Затем Калеб поднес кружку к губам Хосни и наклонил ее.

Когда кружка опустела, он отнес ее обратно Рашиду.

"Мы везем двух дураков", - прорычал Фахд Калебу, его лицо исказилось от гнева.

Сжигающий их жар и песок, и небо, которое было чистым, голубым и безжалостным, просторы пустыни, уничтожили их. Калеб знал это.

Они сели в седла и уехали, и занесенный ветром песок скрыл все следы их прохождения.

Еще один обеденный перерыв, еще одна лекция. Кроссворд на последней странице газеты Майкла Лавджоя еще не был начат. Сложенная страница лежала у него на коленях, а карандаш был в руке, но он прочел не больше первого вопроса, один поперек: Женщине, которая стремится выглядеть как мужчина, не хватает... (Граффито, Нью-Йорк) восемь букв. Лавджой занял свое обычное место в конце зала. Он спустился рано, закончив утреннюю встречу, и оставил газету на любимом стуле. Так же хорошо. Они сидели на ступеньках у прохода и стояли в дверях.

Говоривший имел вид старомодного учителя начальной школы. Он был настолько мягким на вид мужчиной, насколько можно было себе представить: жидкие седые волосы, которые не были причесаны, клетчатая рубашка с поднятым воротником, тканый галстук, который не был туго затянут, кожаная куртка на локтях, брюки, которые не были выглажены, и поношенные ботинки. Человек, заполнивший лекционный зал в Темз-Хаус, на северной набережной реки, пришел с репутацией. Офицеры из всех подразделений Службы безопасности прервали обед, чтобы послушать ученого, который, как говорили, был лучше осведомлен в своем специализированном предмете, чем любой другой мужчина или женщина в Соединенном Королевстве. Тема была "Грязные бомбы".

"Я не считаю, что существует большой риск, связанный с микробиологическими или химическими источниками. Взрыв, разбрасывающий споры сибирской язвы или оспы или распространяющий нервно-паралитический газ в форме аэрозоля, будет иметь незначительный эффект даже в ограниченном пространстве системы подземных железных дорог.

Данные из Соединенных Штатов Америки, сибирская язва, и из Японии, нервно-паралитический газ, такой как зарин, говорят мне, что результат больше в мгновенных заголовках, чем в реальности причиненного ущерба. Нет, меня беспокоит настоящая Грязная бомба, радиоактивная бомба. Давайте рассмотрим, во-первых, наличие необходимых материалов для этой бомбы... '

Раздался сдавленный кашель помощника директора филиала "С", в остальном - нервное молчание. Лавджой читал оценки, но сдержанность оратора и тихий его голос придали его сообщению уникальное пугающее качество. Он был известен многим своим молодым коллегам - когда они были вежливы с ним - как

"ветеран". Ветеран контрразведывательной работы времен холодной войны и марксистов в профсоюзах, а также ветеран двадцатилетней ирландской партизанской войны, он также знал более раннюю историю Службы безопасности. Он уже подумал, что это самая мрачная лекция о кошмарном будущем, которую он слышал с тех пор, как поступил на военную службу. На самом деле, и его разум блуждал, единственным сравнимым моментом был бы момент, когда Службе сообщили, шестьдесят четыре года назад, о неизбежности немецкого вторжения.

"Мы начнем с чемодана. Любой чемодан такого размера, который мужчина или женщина использует для недельного проживания в отеле. Встаньте в аэропорту Хитроу, у выхода на посадку любого из терминалов, и вы увидите, как пассажиры наводняют зал чемоданами такого размера. Провода и устройства синхронизации доступны в любых магазинах скобяных изделий и электроники. Террористу понадобится десять фунтов семтекса, или военной взрывчатки, или того, что используется в карьерах, и ему понадобятся детонаторы - все, что пока есть в наличии. К сожалению, и я призываю вас поверить мне, необходимый радиоактивный материал можно найти без труда. Хлорид цезия подошел бы. Огромные количества этого вещества разбросаны по сельской местности и хозяйственным постройкам бывшего Советского Союза. Он использовался для измельчения семян в виде порошка при высоком давлении, что делало их более продуктивными после посева. Нам не обязательно обращаться к сельскохозяйственным предприятиям Беларуси или Украины. Радиоактивные материалы управляют рентгеновскими лучами. В медицинских инструментах для лечения рака шейки матки используется цезий. Радиоизотоп цезий-137, срок службы которого при разливе составляет тридцать лет, широко используется в радиотерапии. Мы купаемся в нем, но я собираюсь остаться с хлоридом цезия, тем, что вы могли бы держать в одной руке, не более - покупается в смертельных количествах практически за бесценок. Хлористый цезий упакован вокруг взрывчатки и покрыт одеждой, книгами, мешками для стирки, подарками, и только самый бдительный сотрудник службы безопасности в аэропорту, наблюдающий за регистрацией и только что закончивший обеденный перерыв, заметит что-нибудь подозрительное.'

Все они в комнате должны были стать последней линией обороны для налогоплательщиков, которые раскошелились на свои зарплаты. Он не знал, где можно провести эту линию обороны, и повисшая в комнате тишина подсказала ему, что никто из остальных, ни новички, ни старожилы, не имел ни малейшего понятия... и он вспомнил молодого русского с прошлой недели, и психолога с позапрошлой недели, и их сообщения. В тот вечер он шел домой к своей жене Мерси, а не заходил в паб, где, как они думали, он работал в службе социального обеспечения, и он обсуждал это с ней, потому что она была единственным плечом, на котором он мог поплакать, которое у него было.

"Человек выходит с этим чемоданом, а не с обременительной ношей, на Трафальгарскую площадь в Лондоне или Таймс-сквер в Нью-Йорке, или он приближается к главному перекрестку в центре Парижа. Он ставит чемодан и уходит, и прежде чем поднимается тревога, чемодан взрывается. Большой, очень большой взрыв. В телевизионных новостях той ночи мы видим горящие автомобили, поврежденные здания - все это очень очевидно - и нам говорят, что три человека были убиты и тридцать ранены. Мы не видим и не слышим облако, частицы хлорида цезия. Облако поднимается в воздух, нагретый детонацией, затем оно перемещается по ветру. Скорость невероятная - полмили за одну минуту, пять миль за тридцать минут. Частицы попадают в более холодный воздух, дальше от места взрыва, и они падают. Они падают на траву, в сады, на жилые здания, в которых проживают тысячи офисных работников, и они просачиваются в канализацию и через воздухозаборники вентиляционной системы метро. Двадцать четыре часа спустя террористы используют веб-сайт ближневосточного происхождения, чтобы объявить, что бомба грязная, город заражен. Тогда, леди и джентльмены, что вы делаете?'

Иди и живи в пещере в центре Уэльса. Отправляйтесь и арендуйте фермерский дом в Йоркширских долинах. В файлах библиотеки не было ни имен, ни лиц, и Лавджой сомневался, что в файлах Федерального бюро расследований содержалось что-либо ценное. Они шли ощупью в темноте. Он почувствовал в комнате сдерживаемое желание выйти наружу и посмотреть, поохотиться, и соответствующее разочарование от того, что не было цели для поиска.

"В зависимости от близости к месту взрыва частицы могут быть опасны для человеческой жизни на срок до двухсот лет - что для большинства из нас навсегда. Риск быстро развивающегося рака невелик, но в долгосрочной перспективе этот риск возрастает. Теоретически миллионы, рожденные и нерожденные, сталкиваются с кошмаром быть убитыми отвратительными опухолями.

На самом деле, большей проблемой для правительства является распространение паники.

Паника. Уродливое слово для обозначения уродливого образа. Создание паники - главная цель террориста, и я гарантирую вам, что он преуспеет. Подумайте о психологическом воздействии, гораздо более серьезном, чем недавняя вспышка атипичной пневмонии, затем представьте панику в масштабах, невиданных прежде в наших западных обществах, и беспрецедентное прекращение коммерческой деятельности. Видите ли, дамы и господа, гражданские лица, пострадавшие под тяжестью немецкого блица или англо-американских бомбардировок Гамбурга, Берлина или Дрездена, могли видеть, чувствовать, прикасаться, слышать эти атаки

- но это облако движется невидимо, быстро, бесшумно. Паника была бы тотальной. Какой ответ может дать правительство?'

Драгоценная малость - это свалилось бы с ясного голубого неба. Взрыв, паника обрушились бы с того неба, вероятно, без предупреждения. И наводка на личность такого человека, который нес чемодан, который также появился бы с того же самого безоблачного неба. Старое доброе чистое голубое небо было и адом, и раем для офицеров контрразведки.

"Уборка после разлива одной пригоршни радиоактивного материала в бразильском городе, не разбросанного взрывчаткой и не унесенного ветром, потребовала удаления трех с половиной тысяч кубометров земли и щебня. Мой сценарий - бомба в центре города и невозможность зачистки зданий, туннелей, садов и парков. Это заняло бы годы, а не месяцы - и куда тогда вы сбрасываете эту гималайскую кучу грязного материала? Стоимость была бы непомерно высока. Рискну предположить, что ответом будет массовая эвакуация, а затем оставление внутренних районов города... Вызванная паника положила бы начало новому Темному веку. Я могу предложить вам только одну ничтожно малую область комфорта.'

Лавджой определился с ответом на one across.

"Если бы человек, который принес чемодан в тот многолюдный центр города, никогда не открывал его, никогда не прикасался к хлориду цезия и был совершенно чист, когда он взорвался, он бы выжил. Я не могу сказать то же самое о создателе бомбы. Я бы оценил, что неизбежный контакт изготовителя бомбы с порошком ограничил бы его жизнь несколькими неделями после завершения работы над устройством. Он умрет медленной и самой неприятной смертью. Это единственное утешение, которое я могу вам предложить, дамы и господа. Спасибо за ваше внимание.'

Раздалось 110 смешков облегчения над судьбой создателя бомбы, и никаких аплодисментов, когда ученый отступил от кафедры. Ни один стул не сдвинулся с места. Лавджой писал: Амбиции. "Женщине, которая стремится быть похожей на мужчину, не хватает амбиций". Это дало бы ему шанс выиграть три, пять и шесть. На мгновение кроссворд стал защитой для Майкла Лавджоя от ужаса послания.

Когда он добрался до своего офиса и съел сэндвич, на его столе лежала записка от директора филиала.

Майки,

Прилетающий завтра рейсом American Airlines 061 из Флориды Джед Дитрих (Разведывательное управление министерства обороны). Его люди стесняются причины его поездки в Великобританию, но они просят о сотрудничестве. Вы, пожалуйста, встречайте, сопровождайте и нянчите.

Борис.

Чистое голубое небо - чертовски маловероятно. Он выглянул из своего окна на Темзу. Облако было низким, пепельного цвета и несло дождь.

Голос был тихим, невозмутимым и звучал в наушниках Марти. "Это Оскар Гольф. Мы понимаем, что условия неблагоприятны, но мы думаем, что у нас - у вас, извините - все хорошо. У тебя хороший контроль, и нам нравится то, что ты делаешь.'

Он коротко признал.

"Если не произойдет значительного ухудшения силы ветра в верхних слоях атмосферы, мы считаем, что нам - еще раз извините - вам следует держать птицу в воздухе.

В этом суть. Мы полностью доверяем тебе, Марти, но если ты слишком устанешь, тебе нужно отдохнуть, тогда мы возьмем верх. Мы отслеживаем все результаты, пока Лиззи-Джо спит, все на первом месте. Это качественный полет при такой силе ветра, и мы идем на пределе дальности. Оскар Гольф, аут.'

Лиззи-Джо занимала все пространство за ним. Она принесла свой спальный мешок, использовала его как матрас. Ее голова была прижата к стене, а ноги находились у двери. Джордж заходил днем и довел их обоих до безумия стуком молотка и скрежетом гаечного ключа, но ему не удалось завести мотор кондиционера. На ней были короткие шорты и блузка расстегнута до самого низа. Его мать, вернувшись в Калифорнию, поджала бы губы и сказала, что это неприлично. Если бы он повернулся, Марти смог бы увидеть темно-коричневое родимое пятно на белой коже ее нижней части живота, груди Лиззи-Джо и вдавленные соски. Вернувшись в Лэнгли, где находился Оскар Гольф, они выполнили работу Лиззи-Джо и отслеживали изображения с камер реального времени. Ему не понравилось, что она спит. Оскар Гольф и его компания не были настроены на пустыню - не так, как она. Он дал бы ей еще десять минут. Он сидел очень неподвижно в своем кресле, только его пальцы двигались с джойстиком. Он задавался вопросом, снилась ли ей ее дочь и ее муж, который продавал страховки в Северной Каролине. Несколько раз, когда он смотрел на нее, Марти думал, что Лиззи-Джо выглядит хорошо.

Но он смотрел не часто.

Это был тяжелый полет. Если бы не приказ из Лэнгли, Carnival Girl не поднялась бы на ноги. На него оказывали давление. Отказ не был вариантом. При хороших погодных условиях, без предельных скоростей ветра в верхних слоях атмосферы, Оскар Гольф и его люди могли бы контролировать ситуацию. При хорошей погоде, с учетом того, что показывали приборы, "Девушка с Карнавала" могла быть доставлена самолетом из Лэнгли, все команды передавались с расстояния - чем бы это ни было - в шесть тысяч миль. Но погода была отвратительной.

И поскольку погода была отвратительной, с сильным ветром, Марти совершил редкую вещь, навязал Джорджу свою волю.

На карнавале полетела бы девушка, а не первая леди. Поднялся бы в воздух потрепанный "Хищник", а не лучший самолет. Первая леди была слишком ценна, чтобы погибнуть, сбитая с ног этими ветрами, как стрекоза со сломанными крыльями. Он думал, что с тех пор, как они переехали из Баграма, он за неделю или десять дней узнал о полетах в неблагоприятных погодных условиях больше, чем за годы пилотирования до этого. Его руки болели на маленьком джойстике, но он крепко держал ее, и она ела землю и передавала снимки. Скоро наступит ночь, и тогда они перейдут от камеры реального времени к инфракрасным изображениям... Ни за что, блядь, он не позволил бы Оскару Гольфу захватить контроль над Carnival Girl. Она принадлежала ему, если бы она погибла, это была бы его вина, никакая другая задница.

Он повел ее над пустотой песка.

Она проснулась. Он услышал, как скрипнул пол. Он почувствовал ее руки на своих напряженных плечах, на напряженных мышцах.

В ее голосе все еще слышался сон. "Как там, наверху?"

"Дерьмово", - сказал Марти.

"Ветер все еще сильный?"

"Становится хуже - повернул на юго-юго-запад, сорок узлов".

"Что приемлемо?"

"Мы вышли за рамки допустимого, в руководстве говорится, что мы наказаны...

Мы на грани.'

Она скользнула обратно на свое место. Она сказала Оскару Гольфу, что была "на посту". Ее блузка все еще была расстегнута, как будто это не имело значения. Между ее грудями и вниз к пупку стекала струйка пота. Он мог чувствовать сквозь пальцы на джойстике силу штормового ветра, который обрушился на Carnival Girl... Затем Хищник отскочил и упал. Стрелки циферблата дергались прерывистыми движениями.

Замигали огни. Раздался предупреждающий вой. Она погрузилась. Лиззи-Джо молчала. Марти пришлось отпустить ее. Казалось, она стремительно падает, и изображение с камеры в реальном времени показало песок пустыни, летящий на них. Это было то, ради чего они тренировались на тренажере в Неллисе, воздушная яма - низкая плотность воздуха. Сквозь пальцы он почувствовал напряжение на крыльях, уже отягощенных Адским Пламенем. Она падала минуту и двенадцать секунд, и все это время Марти держал носовой обтекатель опущенным и молился, чтобы она не пошла на снижение и штопор. Казалось, она ударилась о пол в воздухе, затем он овладел собой. На протяжении трех сухопутных миль он вел ее горизонтальным полетом и проверил все приборы на предмет повреждений, затем снова поднялся на нее и вернулся в сильный термический ветер. Марти вздохнул. Рука Лиззи-Джо была на его руке, и она сжала ее, как будто это был способ сказать ему, что он все сделал хорошо. Он подсчитывал, сколько топлива было израсходовано на тягу двигателя, чтобы удержать корабль при снижении, и сколько еще ушло на набор крейсерской высоты, и сколько времени полета было потеряно.

Она сказала с застывшим лицом и выпяченной челюстью: "Мы достанем их - кем бы они ни были и где бы - у меня такое чувство, что мы их достанем".

Лиззи-Джо не застегнула блузку, и он не думал, что она собиралась это делать.

Свет угасал.

У Барта не было выбора. Более храбрый человек давно бы ушел - он не был храбрым и смирился с этим. Никогда не был и никогда не будет - никогда не противостоял своему отцу или своей жене. В тот вечер он сидел в приемной компании по аренде недвижимости и ждал, когда маленький педант внутри будет настолько любезен, что примет его. Он был пунктуален на встрече, педант - нет.

Его делом там было добиваться продления договора аренды виллы. На прошлой неделе ему снова не удалось противостоять кровавому Эдди Броутону. "Ты уходишь, когда я так говорю. Файлы отправятся гулять, когда я так решу - и это не сейчас. Ты идешь, Барт, в никуда". И

'going nowhere' потребовал продления договора аренды.

Единственный способ, которым он мог отвоевать свободу у Эдди кровавого Броутона, был тогда, когда он предоставил информацию такой ценности, что она сделала тривиальными все сплетни, слухи и намеки, которые были товаром в торговле, которым он торговал. Тогда он мог бы все бросить, сбежать в этот чертов аэропорт.

Он также не противостоял Ариэль. По крайней мере, Ариэль заставила его почувствовать себя желанным, а не угрожающим. Один вечер в отеле "Дан" на берегу моря, один день, проведенный в машине и офисе в Иерусалиме, одно утро, гуляющее по центральным улицам Тель-Авива. Ариэль ухаживала за ним, была усердной. В течение вечера Ариэль говорил об угрозе миру во всем регионе, которая была делом рук трех организаций: ХАМАСА, "Бригады Аль-Акса" и "Хезболлы". "Они ненавидят мир, они воюют с миром", - сказала Ариэль. Ариэль отвез его в Иерусалиме на рынок фруктов и овощей и в автобусная станция, и ему сказали, где террористы-смертники взорвали свои жилеты, и он попытался представить бойню в местах, которые теперь восстановлены. "Фанатики убивают многих, но еще сотни тех, кто выжил или похоронил своих близких, до конца своих дней будут страдать от фанатизма этих убийц", - сказала ему Ариэль. В пустом офисе, в здании, на двери которого не было таблички с названием, ему показали книги с фотографиями, сделанными сразу после взрывов, и он видел, как люди выносили из дыма и огня обломки оторванных рук, ног, туловищ, голов мужчин, женщин и детей. "Те, кто планирует и вербует, затем вооружает детей взрывчаткой и отправляет их на смерть, - это люди, на которых мы нацелены - они не "жертвуют" собой, они не выглядят мучениками, они прикрываются заблуждениями детей. Они убийцы, которые уничтожают шанс на мир.

Мы нацеливаемся на них, чтобы убить их", - пробормотала Ариэль ему на ухо, пока он переворачивал страницы книг. В Тель-Авиве его прогуливали по улице Бен-Иегуда и вдоль набережной, и он видел рестораны, кафе и дискотеки с охраной возле них. "Если нам повезет, в последний момент, когда террорист заколеблется и соберется с духом или вызовет подозрения, потому что он носит пальто, чтобы спрятать свою бомбу, а на улице жарко, охрана может вмешаться вовремя, но нам нужна большая удача - если мы знаем планировщика бомбы, его передвижения и его фабрику, если мы нанесем по нему удар, тогда нам не нужна удача. Мы ценим интеллект больше, чем удачу. Если вы поможете нам, доктор Бартоломью, вы были бы гордым служителем мира, и вам оказали бы честь", - прошептала Ариэль ему на ухо, когда они пробирались между толпами на тротуаре. Он не был храбрым человеком, ни тогда, ни сейчас.

Когда его вызвали, через сорок минут после назначенного времени, он не встретился со своим домовладельцем. Вилла принадлежала принцу крови, а грязную работу по переговорам выполнял наемник, педант в белом халате и красной клетчатой гутре, который подстриг ему ногти хромированной пилкой и небрежно указал ему на стул.

В тот вечер Барт удивил самого себя.

Правила не храбрость, а кровожадность. Все, что они проповедовали в посольстве и Торговой палате о терпении, было отброшено. Он начал с вопиющей лжи: "Я не против посидеть в приемной сорок потерянных минут, но мои пациенты возражают. Я опаздываю на домашние вызовы к двум пациентам, которым нездоровится, которым нужно мое внимание. Вы имеете дело с занятым человеком.

Теперь я прошу о продлении срока моей аренды на шесть месяцев. Я отмечаю, что пять вилл в моем комплексе в настоящее время пустуют из-за ситуации с безопасностью. Если шестая вилла не присоединится к ним, не принося арендной платы, то я требую скидку в размере двадцати процентов на это полугодие. Я считаю, что это должно быть приемлемо, или я пойду в другое место.'

Он наклонился вперед. Выражение его лица, тщательно продуманное и фальшивое, выражало озабоченность. 'Вы недавно обращались к врачу?

Мне кажется, твоя шея немного распухла. У вас болели железы на шее, болевые ощущения? Я не говорю, что вам следует беспокоиться, но я действительно советую вам записаться на прием к вашему врачу и попросить его провести осмотр. Неприятные вещи, когда они идут не так, железы. Лучше всего поймать пораньше.'

Мастерски, и маленький педант побледнел. Его пальцы были под воротником гутры и массировали естественно пухлую шею.

"Хорошо, у меня еще две встречи, так что я пойду. Я рассматриваю продление на шесть месяцев с двадцатипроцентным снижением арендной платы - и, конечно, мои искренние наилучшие пожелания Его Королевскому высочеству.

Я могу увидеть себя снаружи.'

Он вышел в вечер. Резкий ветер подхватил его брюки. Шофер включил фары. Когда Барт шел к ожидавшей его машине, он подумал, что - наконец-то - он отстоял свой угол... не в чем-то, что имело значение, но он чувствовал себя лучше из-за этого.

В его походке чувствовалась пружинистость. Кровавый ветер подхватил его галстук, перекинул его через плечо.

Бет услышала, как ветер бьется в окна. Снаружи задрожали листья пальм. Она подняла книгу. "Все поняли, Восьмой сонет? Я начну с первых двух строк, затем с каждой из вас, до точки или двоеточия, справа. "Должен ли я сравнить тебя с летним днем? Ты более прекрасен и более сдержан". Н е х т... '

Перед ней, прислушиваясь к ее словам, стояли четверо ее самых продвинутых учеников. Для них Шекспир, а не технический язык добычи нефти. Ее палец дрогнул в сторону химика из Пакистана.

С ее стороны было рискованно выбрать сонет о любви: это было на пределе религиозной корректности. Однажды, когда ее билет на самолет будет забронирован и подтвержден, она, возможно, просто зайдет в "Венецианский купец" и передаст им "Плач Шейлока". На данный момент любовь была достаточным испытанием, и ее научила женщина.

Она подала сигнал инженеру-трубопроводчику. Мужчина прочитал и, заикаясь, остановился. "Мисс Бетани, я этого не понимаю".

Мужчины засмеялись, она усмехнулась. Она могла бы сыграть с ними "Лира", или речи в Азенкуре, или поставить им "Кориолана".

Она выбрала любовь. Монахиня, вечная девственница, в монастырской школе заставила класс выучить сонет наизусть. Не прошло и часа дня, чтобы она не думала о нем ... И ветер снаружи теперь взбивал песок, и она задавалась вопросом, где он укрылся, съежился, и как тяжело это далось ему.

"Ты поймешь, когда мы с этим покончим. Ладно, поехали... - Она указала на диспетчера аэродрома.

Он не бросил ее. Он был с ней в душе утром, когда не было времени на ванну, и когда она проглатывала свой завтрак.

Сейчас он был с ней. Она слышала его прерывистое дыхание, когда он копал лопатой. Она видела, как он пристально смотрел на людей, которые хотели убить ее. Его голос был с ней, когда он ушел с мальчиком:

"Вы никогда не встречали меня, я никогда не был здесь... Ты никогда не видел моего лица". Он никогда не отходил от нее.

Предупреждение заместителя губернатора было ошибочным, решила она. Она бы этого не приняла. Он сказал, что в Песках бродят незаконные и опасные люди. Она солгала, она сказала, что никого не встречала, никого не видела. Но предупреждением было лезвие пилы на дощатом гвозде, и она не могла избежать этого.

"Правильно, отлично - вопросы".

Инженер-трубопроводчик спросил: "Это очень хорошо, мисс Бетани, но о чем пишет Шекспир? Это похоть? Это увлечение? Это любовь?

Как мы можем прочитать мысли Шекспира? Это о любви?'

"Прочти это своей жене, когда в следующий раз будешь дома, и спроси ее", - сказала Бет. "Что касается меня, я думаю, что это не увлечение или похоть. Нет, это о любви.'

Ветер снаружи был хуже, свирепее - там, где он был.

Они были в темноте. Лишь слабый свет падал с луны. Он думал, не был уверен в этом, что маршрут марша больше не был прямым, а изгибался по линии полумесяца.

Его глаза были прищурены от песка, которым его забрасывал ветер, и иногда - при самых сильных порывах - он приподнимал ткань, которая закрывала его рот и защищала глаза. Когда он ослеп или когда он вглядывался вперед, он мог различить только круп верблюда Гаффура перед собой. Он не мог видеть Рашида, но почувствовал, что гид повел их по большому отрезку в четверть круга, затем скорректировал, затем выбрал другой изогнутый курс.

Проводник потерялся?

Он думал, что Фахд спит, а Хосни. Оба мужчины были привязаны к своим седлам. Три раза, после того как они возобновили марш, когда луна была в зените, Калеб терял Гаффура из виду, и мальчик выходил вперед и, должно быть, разговаривал со своим отцом, но каждый раз он отступал и снова занимал место перед Калебом, а затем

- каждый раз - маршрут превращался в очередной плавный, длинный и изгибающийся поворот.

Что, если они были потеряны?

У гида не было ни карты, ни инструментов, и в темноте он не мог разглядеть очертания больших дюн - если таковые вообще были.

Его разум погрузился в воспоминания. Он видел комнату.

Там была неубранная кровать, а на полу валялось смятое зеленое покрывало. Ковер был тонким и светло-коричневым, а разбросанные журналы покрывали его вместе с покрывалом. Мотоциклы и автомобили были фотографиями в раскрытых журналах. Девушки - широкие бедра, маленькие плавки, большая грудь - были на стенах. Комната исчезла из головы Калеба.

Он попытался вспомнить, с какой стороны на него обрушился песок, не знал, был слишком сбит с толку, слишком устал, слишком хотел пить, был голоден и измучен дневной жарой, а теперь продрог ночью. Каждый шаг Прекрасной приближал ее к обмороку. Он вбил себе в голову, что они заблудились, что они вернулись на песок, засыпанный накануне или позапрошлым днем. Он прохрипел вопрос: "Знает ли он, куда направляется, Гаффур, знает ли твой отец?"

Мальчик, казалось, зашипел на него, чтобы он замолчал.

"Твой отец бывал здесь раньше, когда-либо прежде?"

Шипение было громче, резче.

"Это безумие - двигаться в темноте..."

Шипение просвистело над ним, ранило его.

Он мог смутно видеть, что Гаффур высоко сидит в седле. Его голова была поднята. Ветер рвал одежду мальчика. Было естественно ехать навстречу ветру, низко наклонив тело и сведя к минимуму мишень для ветра. Гаффур как будто принюхивался к ветру или прислушивался.

Он напрягся, чтобы лучше разглядеть мальчика, но не смог. "Гаффур, скажи мне - мы заблудились?"

"Мой отец знает, где он, куда мы идем. Он знает все о Песках.'

"Почему мы не идем прямо, по прямой линии?"

"Только Бог знает больше о Песках. Мой отец в ответе за тебя. Он выбирает маршрут, и вы следуете.'

"Почему ты идешь вперед и разговариваешь с ним, а потом каждый раз, когда мы поворачиваемся?"

Мальчик окликнул его в ответ, слабым голосом, сбитым ветром,

"Из-за того, что я слышал".

"Я ничего не слышу".

"Мои уши самые лучшие, мой отец говорит, что это уши леопарда, который живет в горах. Это шум двигателя. Издалека, но мне показалось, что я это слышал.'

"Что за двигатель? В воздухе или на земле? Где это было?'

"Я не знаю. Каждый раз, когда ты говоришь, я не могу слушать.'

Халев слышал только поступь верблюдов, храп Фахда и Хосни, и темнота сомкнулась вокруг него, и ветер пронзил его.

Ночью ветер сменил направление и стал дуть с севера, и с этой переменой пришла еще большая свирепость.

В песках Руб-эль-Хали люди ложились на тела своих верблюдов, чтобы найти укрытие, и только их проводник знал цену ветра.

Над песками, раскачиваемый, подбрасываемый и трясущийся, Хищник летел и охотился, в тайне и тишине, и под каждым крылом было по ракете "Хеллфайр".

Свет зари улегся на крыльях Хищника и осветил покрытые песком спины верблюдов.

"Словами из одного или двух слогов, перестань меня трахать".

"Извините, мистер Броутон, сэр, но у меня нет полномочий впускать вас".

"Молодой человек, меня ждут".

"Я так не думаю, мистер Броутон, сэр".

"У меня была назначена встреча".

"Да, сэр, но не здесь".

В полумраке, когда город просыпался, Броутон покинул постель жены агронома - бельгийки, крупной и не совсем хорошенькой, но опытной - и поехал на территорию Гонсалвешей.

Иногда он приходил туда, когда Тереза поила детей чаем и ждала возвращения Хуана, иногда это было на завтрак, прежде чем Хуан поехал в посольство. Агроном должен был вернуться в Эр-Рияд из Лейлы, к западу от большой пустыни, в тот вечер. Если бы не назначенная встреча с Хуаном, его другом, Броутон наслаждался бы еще тремя часами, или четырьмя, если смог бы продержаться, в постели агронома - внутри жены агронома; мужчина был в Лейле, чтобы изучить возможности выращивания урожая клубники на краю большой пустыни - чертов дурак. Тереза сказала, в ночной рубашке, в окружении орущих вокруг нее детей, что Хуан уже отправился в посольство, его не было час.

"Просто, пожалуйста, подойди к телефону и скажи ему, что я внизу. .. или это чертовски сложно?"

"Он знает, что вы здесь, мистер Броутон, сэр".

Тереза, стоя у своей входной двери, зевнула, затем скорчила гримасу и подмигнула. "Большой взмах, Эдди. Панический звонок. Он одевался, когда вел машину.' Морской пехотинец, дежуривший в посольстве, дозвонился, и молодой человек спустился. Броутон знал его как пятого из пяти в иерархии Агентства в Эр-Рияде. Встреча за завтраком, за кухонным столом, была просто рутиной и возможностью обменяться фрагментами, но для Броутона это было важно.

В этот день каждого месяца он приступал к своему отчету, регулярному, как его кишечник, о переходе через Воксхолл-Бридж. Многое, слишком многое в его ежемесячном отчете было собрано из крошек с кухонного стола Хуана и Терезы. Большой переполох, панический крик, ему нужно было знать подробности этого. Он был заблокирован, и его гнев усилился.

Броутон замахнулся кулаком в сторону внутреннего телефона на столе перед охранником морской пехоты. "Просто соедините его с телефоном - я поговорю с ним".

Он думал, что у этого молодого человека есть будущее в рассмотрении жалоб клиентов в телефонной или электрической компании - такой спокойный, и его голос никогда не выдавал гнева. "Он сказал, что ты будешь рядом. Он сказал, когда ты придешь в себя, я должен был спуститься и сказать тебе, что он слишком занят - как-нибудь в другой раз. Он бы позвонил. Это то, что я должен был вам сказать, мистер Броутон, сэр.'

Молодой человек пожал плечами, затем бочком отошел, прошел через внутренние ворота с кодовым замком.

Броутон в ярости обернулся. Какова цена этих особых гребаных отношений? Он протопал к вращающимся дверям, где за ним бесстрастно наблюдали морские пехотинцы. Громкий хлопок, панический крик, и Эдди Броутон оказался вне игры. Он бы не поверил в это, ни в особые отношения, ни в своего друга. Он все еще чувствовал исходящий от него запах бельгийской женщины, и он пошел домой сменить рубашку ... И весь его проклятый мир перевернулся с ног на голову, был отброшен в сторону.

"Ради Бога, сколько еще времени им нужно?"

В течение пяти минут, больше часа, Хуан Гонсалвес смотрел на экран. На нем был микрофон, а гарнитура была зажата в его нечесаных волосах. Он мерил шагами зону связи. Его рубашка выбилась из брюк, а на жилете были отпечатки рук от вчерашнего детского питания, но его глаза, налитые кровью и усталые, не отрывались от экрана. Не часто он проявлял неподдельный стресс.

Ему не разрешили прямую связь с наземным управлением в Шайбе. Хижина на прицепе в конце взлетно-посадочной полосы, рядом с ограждением по периметру, была закрыта для Гонсалвеса. Ему сказали, что там, внизу, слишком опасно. Что это значило, им не нужен был резиновый воротник через плечо. Рядом с ним, прислонившись к закрытой двери, стоял Натан, новенький из Лэнгли, и он получил сигнал от молодого человека, что посетителя в вестибюле отослали. Были вещи, которыми Гонсалвес поделился бы, и вещи, которыми он не стал бы. Живое изображение с расстояния четырех с половиной миль над Руб-эль-Хали - с целью - не подлежало распространению.

Изображение на экране в режиме реального времени менялось, переключалось на мягкую фокусировку, возвращало цель, теряло ее, находило снова. Натан подошел к автомату с кофе. Через наушники Гонсалвес услышал заверения Лэнгли и растущее напряжение парней в Шайбе. Разговор был зашифрованным, техническим, и Гонсалвес мог понять только мелочи. Какого черта они не нанесли удар? Изображение на экране, транслируемое с "Хищника", колебалось и переходило к растянувшемуся каравану верблюдов. Оператор сенсора пытался получить четкие изображения груза, который несли три верблюда. Больше раз, чем он рассчитывал, изображение верблюдов уменьшалось, становилось размытым из-за увеличения, но затем изображение было потеряно. Он видел людей, пятерых из них, растянувшихся на длину, которая могла достигать двухсот метров. Они медленно описывали длинные дуги. Камера попыталась еще раз снять крупным планом грузовой ящик, но фокус не удался. Ракурс изменился. Гонсалвес представил, как высоко над караваном, подгоняемый штормовым ветром, кружит Хищник.

Натан угостил его кофе. Он выпил, не заметив вкуса. Он швырнул стакан в мусорное ведро, промахнулся, и кофе пролился на пол. Он взял со стола фотокопию коробки оливково-зеленого цвета, в которую мог поместиться переносной ракетный комплекс "земля-воздух" "Стингер". Он знал, что ветер достиг нового уровня на высоте "Хищника" и на уровне пустыни, потому что изображение раскачивалось сильнее, и, казалось, над верблюдами и людьми был туман, который, как он думал, образовался от занесенного песка. В своей трудовой жизни Хуан Гонсалвес не сталкивался с таким высоким уровнем стресса. Он нажал кнопку передачи речи на своих наушниках.

"Сколько еще - когда мы сможем отправиться?"

Голос был сдавленным, тихим: "Это Оскар Гольф. Междометия тех, кого мы считаем зрителями, прерывают и отвлекают нас. Вкратце, мы не уничтожаем цель, пока она не будет идентифицирована с уверенностью

- идентификация в процессе. Это трудные условия. Мы находимся прямо на максимальной высоте, где в настоящее время летает беспилотник, и практически невозможно найти устойчивую платформу. Погода ухудшается, и у нас заканчивается топливо. Так что, пожалуйста, больше не перебивайте.

Оскар Гольф, аут.'

Он был унижен, чувствовал себя как отруганный ребенок. Он смотрел на экран, видел, как караван неуклонно движется под камерой реального времени.

Он чувствовал себя слабым, больным.

- Еще четыре минуты на посту, - сказал Марти.

"Еще через четыре минуты мы не сможем вернуть девушку с карнавала",

Сказала Лиззи-Джо.

Вернулся голос Оскара Гольфа, такой спокойный. "Читаю тебя, слышу тебя".

Марти нажал на джойстик, руководствуясь своим решением, и опустил Carnival Girl на целых шесть тысяч футов высоты. С каждым футом спуска платформа камеры становилась все менее устойчивой. Он отодвинул ее, поехал на запад, уменьшил угол обзора объектива. Лиззи-Джо последовала за ним. Они были похожи на танцоров в такт. Камера прошлась вдоль растянувшегося по всей длине каравана. Ему не нужно было с ней разговаривать. Они двигались вместе, лучше в тот день, чем в любой другой. Он погнал девушку с карнавала из хвоста каравана в переднюю часть. Вычисления произвели компьютеры. Джордж порхал за их спинами и постоянно доставал бутылки с водой. Марти не мог пить, не смел разжать пальцы с джойстика. Его завораживало, что внизу, на верблюдах, они не знали, что за ними наблюдает глаз объектива. Он был на полпути вдоль фургона, и палец Лиззи-Джо ткнул в цифры, высвечивающиеся в нижней части экрана - две минуты и сорок секунд.

Отступят ли они по приказу Оскара Гольфа или пожертвуют "Девушкой с карнавала" и позволят ей разбиться в пустыне с израсходованными топливными баками? На мгновение возникло изображение большого нагруженного верблюда, затем голос в наушниках.

"У нас заморозка - переждите. Мы смотрим на стоп-кадр.' В голосе нет волнения, без страсти.

Марти поднял глаза, посмотрел на экран справа от основного изображения. Стоп-кадр был похож на неподвижную фотографию. На картине были изображены два верблюда. Он увидел четкие линии упаковочной коробки. Он, голос, не выдавал ничего, никакого волнения, как будто это был механизм. "Бей их. Прямо сейчас.'

Он услышал вопрос Лиззи-Джо. "Один удар или два?"

Ответ. "Отдай им оба. Мочи ублюдков.'

Он пришел в себя и направился к каравану. Это было то, ради чего они тренировались, чего они добивались на практике. Лиззи-Джо не нужно было говорить ему, что ей нужно. Это было бы без предупреждения. Там, внизу, медленно передвигающиеся по песку, они не получили бы предупреждения. Встречный ветер бил по карнавальной девушке.

"Левый борт, ракета уничтожена", - пробормотала Лиззи-Джо.

На экране, удаляясь от него и уменьшаясь, был огненный шар.

Двенадцать секунд или тринадцать, на такой высоте, от выстрела до столкновения.

Камера снова задрожала от потери веса.

"Правый борт, ракета уничтожена".

Две концентрированные огненные массы, сжигающие твердое топливо, устремились вниз. Каждая ракета оснащена боеголовкой весом в двадцать фунтов взрывчатого вещества осколочного качества с ударными взрывателями. Он наблюдал. Лиззи-Джо вела их, и он услышал, как она тихонько взвизгнула, цедя сквозь зубы. Они были почти повержены, он молча считал, когда верблюды бросились врассыпную. Через несколько шагов объектив уловил панику. Они поворачивались, убегали, а затем пламя охватило их. Он увидел, как верблюды прорвали линию, затем над ними разорвалось облако и вспыхнул огонь. Потолок из пыли и песка заполнил изображение на экране.

Марти сказал ровным голосом в свой лицевой микрофон. "У меня закончилось время полета.

Верну ли я ее или потеряю?'

"Верни ее - и окажи ей хорошую, любящую заботу. Никто не выживет после этого. Приведи ее домой. Оскар Гольф, аут.'

Марти повернул ее, и в объектив исчезло облако.

Он ничего не слышал.

Мальчик был на краю дюны, и его руки были сложены рупором у рта, плечи вздымались от усилия кричать.

Калеб не мог его слышать.

Он не знал, как долго он был наедине в Песках с Прекрасной. Она обратилась в паническое бегство. Он цеплялся за нее. Она бросилась бежать за несколько секунд оглушительного шума перед первым взрывом. В момент второго взрыва она шла полным ходом. Он повис у нее на шее. Она шла до тех пор, пока не выбилась из сил, затем остановилась, дрожа. Он сделал то, чему научился у гида. Когда он видел, как это делал Рашид, он прижался лицом к губам Красавицы, его носом к ее зловонному дыханию, и он нашептывал ей нежности. Он унял дрожь. Они брели дальше, поодиночке и вместе. Он не знал, куда он пошел - верблюд выбрал курс. Его уши были мертвы, а разум онемел, и сила солнца возросла.

Вдалеке, высоко на дюне, ветер развевал балдахин из одежды мальчика. Уши Красавицы приподнялись, навострившись, как будто она услышала его, когда Калеб не мог... Все они были его семьей, мальчик и Красавица, и мужчины, которые ждали его в конце его путешествия. У него не было другой семьи. Верблюд ускорил шаг, приближаясь к мальчику, который искал его и нашел.

Глава тринадцатая

Они поехали дальше.

Много раз Калеб поднимал голову и искал опасность. На ярко-синем небе не было ни облачка. Он смотрел вверх до боли в глазах, ничего не видел и не слышал.

Они образовали неровную линию, их следы были заметены движением песка, нанесенным ветром. Рашид был впереди. На верблюде-быке, уже нагруженном двумя ящиками, находилось тело Фахда. Чуть дальше был Хосни, затем Халев, затем еще один бык. Последним в очереди был мальчик, Гаффур. Калеб не видел их, но за горизонтом остались туши животных Фахда, а также туши одного, который нес ящики, и другого, в котором была еда.

Он подумал о Фахде, фанатике, который настаивал, чтобы они каждый раз останавливались для необходимых молитв, подумал о человеке, у которого не нашлось ободряющего слова ни для него, ни для кого-либо из них... Его глаза увлажнились, но теперь в них больше не было влаги, и в них была агония каждый раз, когда он поднимал голову и пытался осмотреть небо, заглянуть в его голубые глубины.

Ветер трепал одежду Калеба и срывал головной платок, который закрывал его рот, скальп и уши. Он не знал, был ли Фахд убит первым взрывом или вторым, было ли у него время подумать о Рае. Думал ли он - на одну-две секунды или на те полминуты, которые разделяли взрывы, - о Райском саде? Все арабы в бригаде 055 клялись в своей вере, что они верили в Сад, куда ходили мученики, где бежали прохладные ручьи, где лежали корзины со свежими фруктами, где их ждали девушки. Он мог видеть труп Фахда, его ноги, свисающие с одной стороны верблюжьих боков, а голова - с другой. Затылка Фахда не было, но кровь из него и мозговая ткань давно вытекли и были втоптаны в песок следующими верблюдами. Калеб смотрел в небо, в чистоту синевы, в то время как Прекрасная неуклюже протискивалась сквозь остатки крови и мозга, которые вытекли из вскрытого черепа. Приветствовал ли Фахд смерть в последние секунды своей жизни? Верил ли он в Райский сад? Калеб не знал, не мог знать. Калеб пересек пропасть в свой старый мир, отвергнутый ранее, что омрачило уверенность в Райском саде. Повернувшись в седле, глядя вверх, Калеб почувствовал печаль от того, что последним, что он запомнит о Фахде, был гнев на лице саудовца и его визгливый голос... Этот человек тоже был его семьей.

Он крепче сжал поводья, наклонился, и его голос прошептал нежные слова на ухо Прекрасной. Он замедлил шаг, и вид головы и ног Фахда отдалился еще дальше. Песок, потревоженный верблюдом Хосни, больше не попадал ему в лицо, и вьючный бык прошел мимо него. Калеб ждал, когда мальчик подойдет к нему.

"Ты поговоришь со мной?"

"Мой отец говорит, что разговаривать - значит тратить силы".

"Твой отец тоже говорит, что быть одному - значит бояться?"

"Мы никогда не бываем одни в песках. Бог с нами, говорит мой отец.'

"Ты испугался, Гаффур?"

"Нет". Мальчик покачал головой.

Он вспомнил себя в возрасте Гаффура и детей, с которыми он связывался. Калеб был бы, они были бы, в ужасе, когда пламя обрушилось, огненные шары, с неба, которое было чистым, голубым и пустым. Он поверил мальчику.

"Скажи мне".

"Мой отец говорит, что это самолет без пилота. Он управляется командами - я не понимаю как, - которые отдают ему люди, которые сидят далеко. Они могут быть в неделе езды на верблюдах от этого, или больше. Мой отец услышал об этом от бедуина из Йемена. Был человек из города Мариб, его звали Каид Суньян аль-Харти, и за ним охотились американцы, но он был в пустыне и считал себя в безопасности, и он поехал на автомобиле к нефтяной скважине, где работали американцы. Он сделал бомбу... Его предали. Они знали, когда он переедет и на какой машине.

Не было никакого предупреждения. В него попали с неба. Мой отец говорит, что в самолете есть камеры, и американцы могли наблюдать за машиной, на которой он ехал. Он был убит с неба, и все люди с ним. Бедуин поверил бы, что бомба, которую он нес, взорвалась, но полиция сказала бедуину, что американцы хвастались своим самолетом в небе... Ты был напуган?'

Калеб прикусил губу, и песок застрял у него на зубах. "Надеюсь, я не трус -1 признаю, что был напуган... Твой отец говорит, как мы можем убежать от этого?'

"Только с Божьей помощью, и Он дает нам ветер".

"Если ветер будет слишком сильным?"

"Если это то, чего Он желает", - торжественно сказал мальчик. "Бог пощадил тебя

- У него есть великая цель для тебя.'

Он пришел против шторма. Из своего окна Бет видела, как он предпринял первую попытку приземлиться, но это была неудача.

Она считала невероятным, что самолет должен был летать в таких условиях. Он находился примерно в пятидесяти футах над крайним концом взлетно-посадочной полосы и, казалось, был поднят, как будто невидимой рукой, а затем отброшен в сторону. Регулярный рейс из Эр-Рияда в то утро не прилетел, а это был бы "Боинг-737", тяжелый и устойчивый. Этот самолет был крошечным по сравнению с ним, легкой игрушкой. Он поднялся, дрожа, как будто его ударили, и пока он приходил в себя со второй попытки, Бет вышла во внутренний дворик. Для нее не имело смысла, что они должны лететь, для оценки и составления карт, в такую погоду.

Он снова выровнялся над посадочными сигнальными огнями, которые были в песке за ограждением по периметру. Все в жизни Бет Дженкинс, до этих последних нескольких дней, было основано на уверенности. Она прильнула к стволу пальмы и увидела, что изменилось. Под крыльями не было трубок. Когда она в последний раз видела, как взлетает самолет, под крыльями были трубы.

Она была сбита с толку, не знала ответов, слышала только вопросы.

Его унесло ветром. Это было над взлетно-посадочной полосой, казалось, остановилось, как парящий шахин, на котором летел ее покровитель. Он неуклюже накренился - она помнила изящество его взлета. Крыло опустилось, оно потеряло равновесие. В плохую погоду ее покровитель не стал бы рисковать жизнями своего драгоценного шахина или своего хурра. Он заплатил - и сказал ей, что деньги были потрачены не зря - сто десять тысяч долларов за дрессированного сапсана и восемьдесят тысяч долларов за сокола-балобана, и она подумала, что эта птица, должно быть, оценивалась во многие миллионы долларов.

Зачем им так рисковать? Это не имело смысла. Бет думала, что точка возврата пройдена, нужно было спускаться.

Правое крыло поднялось, оно выровнялось, было покалеченной птицей и хрупким. Левое крыло опустилось.

Пилота нет. Единственной жизни, которая была в опасности, была жизнь самой птицы. Кончик левого крыла задел асфальт. Оно побежало дальше, остановилось, затем повернуло. Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу и, как будто его двигатель был заглушен, медленно и нерешительно остановился. Из маленького лагеря выехал джип и помчался к нему.

Она вернулась в бунгало и снова начала работать над своим отчетом о поле выброса, но не могла сосредоточиться... Ни в чем не было уверенности, правили сомнения. Он был с ней. "Вы никогда не встречали меня, я никогда не был здесь... Ты никогда не видел моего лица." Она ударила по клавишам ноутбука, но демоны танцевали, и она не могла оторваться от них. Бет не могла уловить связь между самолетом и ним, но чувствовала, что она существует.

Она хотела закричать, выкрикнуть предупреждение, но не смогла, и тишина окутала ее.

Он увидел высокого, атлетически сложенного, загорелого мужчину, одетого не по английской погоде того утра.

Майкл Лавджой шагнул вперед, но не пружинистым шагом, потому что наследием зимы была усиливающаяся боль в его тазобедренных суставах. Мужчина написал имя Лавджоя большими буквами на листе бумаги и поднял его. Рейс был ранним, а Лавджой опоздал. На мужчине были тяжелые замшевые ботинки, выцветшие джинсы и хлопчатобумажная рубашка в яркую клетку. У его ног стояла сумка, когда он огляделся вокруг, нетерпеливая гримаса была крупно написана на загорелом лбу. Лавджой играл в шарм.

"Мистер Дитрих - мистер Джед Дитрих? Я Лавджой, меня попросили встретиться с вами. Приношу искренние извинения за то, что заставил вас болтаться без дела. Движение было ужасным.'

"Рад с вами познакомиться. Я только начал задаваться вопросом...'

От его рукопожатия у Лавджоя хрустнули пальцы. "Я уверен, что ты был.

В любом случае, все хорошо, что хорошо кончается, разве ты не знаешь? Боже, это место - кошмар. Машина снаружи, боюсь, придется немного прогуляться.'

Лавджой редко встречался с американцами. Те, кого он убил, были из юридического отдела посольства. Это были сотрудники Федерального бюро расследований, мужчины с остриженными скальпами, в начищенных ботинках и галстуках-бабочках или женщины с плоской грудью, в брючных костюмах и коротко подстриженными волосами. Как порода, он был врожденно подозрителен к ним. Когда они заходили на его территорию, всегда казалось, что они ожидают его немедленного и неделимого внимания, а когда он заходил на их территорию, всегда казалось, что они заняты и не заинтересованы. Он опоздал не из-за ужасного движения, а потому, что они с Мерси задержались за завтраком.

Он привез свой собственный автомобиль, шестилетний Volvo универсал, который был хорош для перевозки внуков.

На многоэтажной автостоянке, пройдя так быстро, как ему позволяли тазобедренные суставы, он открыл автомобиль. Он ожидал, что американец прокомментирует детские сиденья сзади. Двоюродные братья из-за океана, обоих полов, обычно любили поговорить с детьми и достать фотографии из своих бумажников. Не было никаких замечаний по поводу сидений или детского беспорядка на передних сиденьях из-за школьной пробежки, которую Мерси провела на прошлой неделе. Они вышли.

"Я вижу, вы побывали на солнышке, мистер Дитрих. Вы не найдете здесь многого из этого... Итак, вы прибыли из Флориды. Это ваше рабочее место или конец отпуска?'

В тот год у Майкла и Мерси Лавджой не было отпуска. Новая оранжерея за их домом поглотила все свободные деньги. Из-за нехватки средств они не смогли провести обычные две недели в арендованном коттедже в Корнуолле, и его летний отпуск был потрачен на украшение столовой и гостиной. Когда Лавджой упоминал праздники других людей, в его тоне часто слышалась колкость.

Ответ был четким. "Я работаю в Гуантанамо".

Напоследок, перед тем как покинуть дом и отправиться в аэропорт, когда Мерси поцеловала его в щеку, Лавджой сказал ей: "Бог знает, чего хочет от нас их Разведывательное управление министерства обороны. Что я всегда понимал, так это то, что это "вечный огонь", который, знаете ли, никогда не гаснет.

Проводят дни, застряв в бункерах, пытаясь разобраться в радиопереговорах и - я полагаю - рассматривая снимки с высоты птичьего полета с помощью увеличительного стекла в поисках бочки с сибирской язвой в пригороде Багдада.

Сочувствуй мне, дорогая, это будет ужасно". Он был надежной парой рук. Что более важно, поскольку след финансирования Аль-Каиды становился все холоднее, был покрыт льдом, в Лондонском сити его отсутствие на рабочем месте не имело бы большого значения. Мерси поморщилась и снова поцеловала его.

"Я следователь в лагере Дельта".

"О, неужели ты? Что ж, это довольно интересное место. ' Он надеялся, что небольшой резкий вдох остался незамеченным. В доме на Темзе на третьем этаже был письменный стол, который занимался заливом Гуантанамо и восемью британцами, содержащимися там. Было совершено пять посещений лагерей Рентген и Дельта, но он ни разу не видел, чтобы оттуда возвращалось что-либо хотя бы отдаленно относящееся к делу, или, по крайней мере, не попадало на его стол. Он знал, что судьи Высокого суда отказались признать задержание британцев без предъявления обвинения и суда незаконным по международному праву; он знал также, что соответствующие правительственные министры упрямо отказались поднимать шум или махать руками. Британцы были, как понимал это Лавджой, в Черной дыре.

Вся трудовая жизнь Майкла Лавджоя, двадцать восемь лет прослужившего офицером разведки в Службе безопасности, а до этого пятнадцать лет служившего армейским офицером в "Зеленых куртках", определялась Библией Необходимости знать. После женитьбы только Мерси нужно было знать - не людям, которых он встречал в пабе, или другим гостям на званых обедах и, достаточно часто, не коллегам. Сам Лавджой, если бы он только что сошел с рейса в Нью-Йорке или Вашингтоне, тщательно охранял бы свои секреты, сказал то, что было необходимо, и ни одним чертовым словом больше. Он слушал.

"Единственное, что завораживает в лагере Дельта, это то, что он увяз в колее - то есть, в адской колее, похожей на то, что колесо трактора оставляет в грязи. Мы просто выполняем предписания. Даже дюжину раз за два года - после первого всплеска разведданных - мы не узнали ничего нового или важного. Мы идем на работу, разговариваем с людьми, перечитываем стенограммы и засыпаем. Мы ничему не учимся. Затем это происходит, и мы дрожим. Это случается.'

"Гром среди ясного голубого неба" - это, я полагаю, клише.'

"С этого ясного голубого неба грянул удар грома. Понял меня? Мы освободили человека. На нас оказывается сильное давление, чтобы мы нашли несколько невинных и отправили их обратно с помпой, по полной программе. Мы освободили человека, которого считали водителем такси, из Афганистана... '

Лавджой ждал - он редко проявлял нетерпение.

"Я был в отпуске в Висконсине со своей женой и ребенком и собирался порыбачить перед наступлением зимы. Водитель такси, он попал в мой список - меня не было там, когда они решили его сместить.

У нас есть Объединенная оперативная группа 170, которая состоит из Бюро, Агентства и нас, но ею управляет Бюро, Агентство, мы родственники по стране. Они приняли это решение. Его вывезли самолетом. Его везли в Кабул, он попросил остановиться с комфортом и побежал. Если бы он был просто водителем такси, кого это волнует?'

"Тебе не все равно". Еще одним талантом Лавджоя была его способность с очевидной искренностью льстить. Зажатый между грузовиками и фургонами, он вел машину в устойчивом темпе, всегда стремясь расслабить своего информатора...

Боже, что бы он делал, когда вышел в отставку? Каким человеком он был бы? Он боялся этого дня. "Итак, вы вернулись из отпуска и обнаружили, что водитель такси исчез".

"Со мной был британец. Какой-то подонок, никто. Я задал вопросы, которые должен был задать - на прошлой неделе. Ты знаешь, как это бывает, это внутреннее чувство. Вы получаете спичку. Это был его акцент... Когда я начинал, я был специалистом по холодной войне, затем я попал в бюро на Балканах, теперь я в Гуантанамо. Я слышал все чертовы акценты, какие только есть - русский, польский, северокорейский, сербский, боснийский и хорватский, йеменский, египетский, саудовский и кувейтский. У меня акцент выходит из задницы. Британец, который был у меня, говорил с тем же акцентом, что и водитель такси.'

"Сделал ли он это сейчас?"

"Для меня это был тот же акцент - потом я немного испугался того, на что я смотрел ..."

По уважительной причине. Руки Лавджоя крепче сжали руль.

Небольшие фрагменты трех лекций, прочитанных во время ланча, просочились в его сознание. Психолог сказал: "Я призываю вас поискать в другом месте. Где? За качество, за способности, за лучшее - потому что лейтенанты бен Ладена ищут именно таких молодых людей". Офицер российской контрразведки сказал: "Где-то, в его психике или его опыте, будет источник ненависти. Он ненавидит тебя, меня и общество, которому мы служим". Один ученый сказал: "Мы начнем с чемодана. Любой чемодан такого размера, который мужчина или женщина использует для недельного проживания в отеле ..." Напуган по уважительной причине. Он вспомнил ошеломленную тишину в той комнате в Темз-Хаус за день до этого. Человек, у которого хватило умения помешать процессу допроса, был человеком, которого следовало уважать... Забавная вещь, уважение. Это часто звучало в честь старого врага - уважение к Роммелю, или к Во Нгуен Гиапу, или к аргентинским пилотам в южной Атлантике, - но он никогда не слышал, чтобы уважали нового врага. Ни на одном этаже Темз-Хаус он не ожидал услышать об уважении к террористу-смертнику или к бойцу армии нового порядка. Если врагу не оказывали уважения - учитывая только статус вредителя, - этот враг представлял возрастающую опасность.

"У вас есть записи допросов британца и водителя такси?"

Он увидел, как голова кивнула.

"Сколько у вас времени, мистер Дитрих?"

"У меня есть время до вчерашнего дня - и, пожалуйста, зовите меня Джед".

Дождь, барабанивший по ветровому стеклу, усилился. "Вы путешествовали налегке - вы взяли с собой зимнюю одежду?"

"Я получил разрешение и вылетел из Гитрно, как летучая мышь из ада.

Я знаю, если бы Бюро и Агентство действовали сообща, мне бы перезвонили. Это может разрушить империи, может разрушить большие карьеры ... Но на данный момент это мое, и я сохраню это. Я иду к концу пути, мистер Лавджой, и...

"Майкл, пожалуйста".

"- и если я ошибаюсь, меня скормят воронам. И если я прав, вероятно, то же самое. Я не выиграю конкурс популярности. Мне похуй.'

Лавджой достал свой мобильный из кармана пиджака и позвонил Мерси. Она была бы наверху, стелила постели детям, приходила бы той ночью. Он сказал ей, что будет в отъезде, извинился, затем попросил ее достать свитер, который его невестка подарила ему два Рождества назад, на размер больше и который он никогда не носил, и старую зеленую вощеную непромокаемую куртку, которой он не пользовался пять лет. Он сказал, что заедет за ними через час, но останавливаться не будет. Затем, управляя рулем одной рукой и блокируя руль коленями при переключении передачи, он пролистал контактную книгу, которая была заполнена именами и номерами. Он набрал цифры на телефоне и назначил нужную ему встречу.

После двух слушаний профессор фонетики Королевского колледжа Лондонского университета сказал: "Ну, вы ошибаетесь. Прости, что разубеждаю тебя. Это не предмет спора, а факт. Акценты не из одного и того же места. То, что вы назвали Tape Alpha, британец, читающий на пушту, для тренированного слуха совсем не похоже на Tape Bravo. Я сожалею о любом разочаровании, которое может вызвать у вас, но факты есть факты. "Лента Альфа" - Бирмингем, лишь незначительно похожий на "Ленту Браво".

Лента "Браво" - это Черная страна. Теперь, вы должны меня извинить, у меня есть учебник.'

Они были на улице, спешили под проливным дождем через автостоянку, и американец с трудом натягивал старое вощеное непромокаемое пальто.

Лавджой сказал: "Не смотри так чертовски несчастно. Черная Страна находится не в Кандагаре, или Пешаваре, или в Йемене. Забудь этого педантичного шута. Черная страна находится непосредственно на северо-западной границе города Бирмингем. Ты молодец. Максимум в пятнадцати милях от Бирмингема. Ты очень хорошо справился.'

Он стоял в дверном проеме, нажал на звонок и ждал, когда ему откроют.

Горничная, филиппинка, повернулась к нему лицом.

Эдди Броутон прошел мимо нее, вошел в гостиную. Бельгийка смотрела видео в домашнем халате и красила ногти вишневым цветом, который сочетался с помадой.

Он пошел на кухню и налил себе сока из холодильника. Для человека, которого считали умным, сообразительным и хитрым, он пошел на огромный риск, вернувшись на виллу при дневном свете, когда его могли увидеть шпионящие соседи и сплетничающие слуги. Три раза он пытался дозвониться Хуану Гонсалвесу, и три раза ему говорили, что мистер Гонсалвес "на встрече" и перезвонит ему.

Мобильный Броутона не звонил.

Из кухни он слышал, как горничной раздавались указания по покупке. В Риге служил офицер по имени Пенни, у которой рядом с кроватью была его фотография. Она рассказала ему о фотографии в одном из своих многочисленных неотвеченных писем. Он не думал ни о Риге, ни о риске, только о жене агронома. Он услышал, как закрылась входная дверь.

Если бы его друг Гонсалвес перезвонил ему, Броутон не оказался бы на кухне агронома, не был бы разочарован, идя на риск. Он задавался вопросом, высохла ли краска на ее ногтях, не размажется ли помада у нее на губах. Его имя было произнесено не из гостиной, а из спальни.

Он жаждал стереть унижение вестибюля под этажом Агентства.

Его обувь и одежда были разбросаны по кафельным полам кухни и гостиной, и он был голым, когда добрался до спальни, за исключением его затемненных очков. Он ненавидел, когда его глаза были видны: они могли выдать его унижение.

В перерыве между приемами пациентов регистратор принес Барту распечатку контракта на продление, предложенного ему компанией по недвижимости.

Он победил.

Предложение заключалось в снижении ежемесячных выплат на восемнадцать процентов.

Это была победа.

Когда она вышла, ожидая следующего пациента, Барт удивил самого себя: он неуклюже сплясал небольшую джигу. Он переступал с ноги на ногу в такт свистку, срывавшемуся с его губ. Он одержал победу своей смелостью - Христос! Убегая, он думал о многих, кто переступил через него: в частности, об Эдди кровавом Броутоне - не то чтобы он получил свободу от Броутона, но победа была моментом успеха, которым нужно было насладиться.

Немецкая пациентка смущенно говорила о проблемах с храпом; Барт говорил об осложнениях с лимфатическими узлами, жена пациента говорила о нарушении ее ночного сна; Барт говорил о консультанте, который был очень приличным греком в отделении уха, горла и носа Медицинского центра имени короля Фахда. Они почувствовали облегчение и благодарность.

"Я назначу встречу, мистер Зейтц, я обо всем позабочусь.

Предоставь это мне. Ты не рассказал мне о своих делах в Королевстве.'

"Я досрочно уволился из люфтваффе. Сейчас я тренирую авиадиспетчеров для ВВС Саудовской Аравии.'

Барт записал свои заметки. "А ты сейчас понимаешь? Это, должно быть, увлекательно.'

"Полный хаос, это сводит меня с ума".

Не отрывая взгляда от записей, с нарочитой небрежностью Барт спросил: "Что конкретно вы находите стрессовым в своей работе?"

Он был червяком в сердцевине яблока - победа за его счет или нет, он все еще был человеком кровавого Эдди Броутона.

Калеб ехал вместе с Хосни. Он почувствовал, что ветер ослаб, но запах стал еще хуже. Тело Фахда раздулось от солнечного жара, и ветер доносил до него зловоние, сладкое и тошнотворное. Он вспомнил запах тел в окопах после того, как над ними пролетели большие бомбардировщики.

Песчинки были облеплены вокруг глаз старого египтянина.

Они были тусклыми, как будто жизнь покидала их, и голова Хосни ни разу не повернулась к нему. Он поехал с ним из-за доброты. Он подумал о том, как это, должно быть, было, когда упали ракеты.

И как бы это было, в полумраке, когда верблюды разбежались, когда люди Хосни обратились в паническое бегство, а их пассажир был пристегнут ремнями, потрясенный, трясущийся, оглушенный и ничего не понимающий. Из прошлой жизни всплыло воспоминание... Был старик, который шел рядом с каналом, в солнце или дождь, с палкой, и дети кричали на него, и он размахивал палкой вокруг себя, но не видел их.

Калеб был одним из детей. Он подумал о старике у канала, его палке и насмешках, и он поехал с Хосни.

Хосни был таким хрупким, таким слабым, и Калеб думал, что его мужество было источником вдохновения.

"Что, Хосни, ты видишь?"

"Я вижу то, что мне нужно видеть. Я вижу песок, я вижу солнце.'

"Доктор может что-нибудь сделать?"

"Год назад, возможно, что-то было. Два года назад врач наверняка мог что-то сделать. На нас охотились, сначала в Тор-а-Бора, затем в пещерах на границе. Я не мог поехать в Кветту или в Кандагар, чтобы найти врача. Я был с эмирским генералом. Если бы я пошел искать врача и меня забрали... Я слишком много знал, чтобы ехать в Кветту или Кандагар. В Омане я был у врача.'

"Неужели он ничего не мог сделать?"

Голова поднялась, и улыбка расколола лицо; с него посыпался слежавшийся песок. "Он мог бы что-нибудь сделать. Он мог бы рассказать мне. У меня есть диагноз от доктора. Это не поддается лечению, это необратимо, это ухудшается.'

- Что? - спросил я.

"Может быть, я умывался в грязной воде. Может быть, я переходил вброд ручей, который был загрязнен. Это могло быть давным-давно, еще в те дни, когда мы сражались с Советами и я был рядом с эмирским генералом. У доктора было прекрасное название для этого заболевания - онхоцеркоз, и еще более изящное название для паразита - Onchocerca volvulus. Врач в Омане был очень образованным и начитанным человеком. Паразит - это червь, который может жить в организме четырнадцать лет. Самка попадает в организм через любое повреждение, поцарапанное колено или порезанную ступню, когда вы проходите через грязную и загрязненную воду, и в ней размножаются личинки. Вскоре ваше тело становится домом для многих миллионов червей, и они бродят по вам. Некоторые, их не обязательно должно быть много, совершают долгое путешествие к глубине ваших глаз.

Они живут там, маленькие червячки, едят там и размножаются там. Диагноз - окончательная слепота.'

"Сколько у тебя времени?"

"У меня достаточно времени, чтобы сделать то, что я хочу сделать. Не бойся за меня.'

"Скажи мне".

"Я не доживу до того, чтобы ослепнуть".

"Объясни".

"Есть чемодан или сумка, которую готовит брат. В сумке лежат материалы. Я справляюсь с ними, я работаю с ними. Я сказал, что сделаю это.

Прикоснуться к материалам - значит уйти от жизни. Когда сумка или кейс запечатаны, их можно безопасно перевозить. Я мечтаю об этом. Мечта поддерживает меня в этом аду. И я мечтаю о молодом человеке, который будет нести чемодан или сумку, и он мой друг.'

"Я твой друг, Хосни".

"Ты достаточно ненавидишь?"

Запах тела Фахда играл в его носу. В ушах Калеба стоял раскат грома, и он увидел огненный выхлоп ракеты, струящийся с неба.

"Я достаточно ненавижу. Я понесу чемодан или сумку.'

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

День учений... Прошла еще одна неделя. Тренировка, затем его душ.

Его вывели на грязный двор. Это был второй раз, когда его привели на тренировочный двор и он увидел новые стойки ворот.

Его руки были скованы. Цепь тянулась от наручников к его талии, окруженная другой цепью. Еще одно звено цепи свисало с его талии и доходило до кандалов на лодыжках. Охранники отпускают его руки. "Иди, парень, вставляй свои микросхемы".

Футбольное поле находилось в центре двора, на засохшей грязи были нанесены белые линии. Вокруг поля шеренга мужчин ходила по кругу на расстоянии двадцати шагов друг от друга, их шаги были ограничены длиной цепи между скованными лодыжками, и прислушивались к крикам с поля, где двадцать или двадцать пять заключенных гоняли футбольный мяч. Самым последним указом в "Дельте" заключенным предлагалось обращаться за дополнительной физической нагрузкой. Калеб был сбит с толку этим. Он не знал, стоит ли ему идти добровольцем, поможет ли это обману или скомпрометирует его. Если бы он принял приглашение, должен ли он был бы тогда сообщить о других заключенных?

Он не назвал своего имени. У него впереди было пятнадцать минут упражнений, но футболисты целый час гонялись за мячом.

Крупный американец в спортивном костюме правил полем со свистом. Он ненавидел их, всех их, ненавидел их, независимо от того, носили ли они спортивный костюм и хвалили, носили ли они яркие рубашки от солнца и допрашивали, была ли у них камуфляжная форма и замочные брусья от кандалов.

Он совершил свой обход. Когда был забит гол, американец дал свисток и зааплодировал. Он посмотрел на игроков, танцующих, потому что мяч был в задней сетке, и попытался запомнить лица. Если бы кого-нибудь перевели в камеру рядом с его, он был бы более осторожен, остерегался бы малейшей ошибки.

В конце его последнего обхода его сопровождающий жестом подозвал его.

Его держали за руки, когда его выводили со двора. Он не будет заниматься спортом еще неделю.

"Ты мог бы заниматься этим, парень, играя в футбол. Тебе нужно только спросить.'

Он не понимал. Он нервно улыбнулся охраннику. Он выучил свою роль.

Его отвели в душевую.

С отвращением было презрение. Он чувствовал превосходство над людьми, которые сопровождали его, сняли с него наручники, которые смотрели, как он раздевается, которые проводили его в кабинку, где на него лилась вода. Он обошелся недешево. Они не обратились бы к нему с предложением сыграть в футбол. Он обманул их. Уверенность в своем превосходстве придавала ему сил.

Ему бросили полотенце.

Марти лежал на спине на походной кровати. Рядом с ней, прислоненная к стулу, на котором висела его одежда, стояла картина, его единственное ценное имущество. За стеклом, забрызганным песчинками и запотевшим от конденсата, был герой Марти; герой в Гандамаке, который обернул вокруг груди цвета 44-го полка.

Лейтенант Саутер сто шестьдесят два года назад пережил последний бой своих войск и отправился домой, чествуемый.

Марти стремился к героизму, и не знал, как он этого достигнет.

Если бы он все еще был в Баграме, Марти сейчас был бы в Офицерском клубе. Он был бы в центре внимания. Пиво продолжало бы поступать. Вокруг него были бы люди из Агентства, пилоты, операторы сенсоров, следователи и аналитики, и банки продолжали бы поступать бесплатно. Он совершил запуск, видел, как исчезли "Хеллфайры", наблюдал, как поднимается облако, похожее на гриб. Это было бы его время вечеринки, его момент героизма, если бы он был в Баграме.

Но его не было, он был в этой дыре дерьма.

В Баграме у Марти была бы аудитория с руководителями и высокопоставленными агентами, которые поддерживали бы его. Ему бы пели дифирамбы. И разговор перешел бы к тому, что он привез Carnival Girl домой, когда баки были пусты, а ветер дергал ее, когда она приземлялась. Он был чертовым героем, но никого не было рядом, чтобы сказать ему.

Ветер трепал стенки палатки. Песок просочился между закрылками и листом грунта, и крыша вздымалась. Одиночная бутылка пива, подаренная ему Джорджем, была наполовину скрыта на стуле его одеждой, которая была закреплена на спинке. Марти не потянул за кольцо банки.

Последнее, что он услышал от Оскара Гольфа, было требование

"самая срочная" информация о возможном повреждении кончика крыла по левому борту самолета Carnival Girl при заходе на посадку. Не было ни приветствия героя из Лэнгли, ни поздравления от чертова Гонсалвеса, ничего. Он, пошатываясь, вышел из наземного управления, был близок к тому, чтобы упасть на песок у подножия трапа трейлера, и Джордж дал ему пиво, которое достали не из холодильника.

Джордж уехал на джипе, чтобы отбуксировать птицу с взлетно-посадочной полосы. Лиззи-Джо лежала, мертвая для всего мира, на своем конце верстака. Ему следовало бы уснуть, но он не мог. Снова и снова, прокручиваясь в его сознании, он видел, как платформа накренилась, когда первый Адский огонь ушел от Девушки с Карнавала, огненный шар опустился, и верблюды нарушили линию своего марша, затем облако - и вторая ракета вошла в это облако. Не мог уснуть.

Входной клапан палатки был откинут. Ветер налетел на нее сзади. Песок разлетелся вокруг нее, осыпая его ноги, тело и лицо.

Она опустила клапан.

Она села на кровать. Ее бедра в узких коротких брюках касались его колен. Он мог бы прикрыться, мог бы потянуться за боксерами или майкой, но он этого не сделал. Слишком усталый, слишком мертвый, слишком обманутый, чтобы беспокоиться. Кровать прогнулась под ее весом.

"Прекрасное зрелище", - сказала Лиззи-Джо и подмигнула. "Может напугать девушку в Каролине, но не жительницу Нью-Йорка".

Она не застегнула блузку. Ее рука покоилась на волосах у него на груди.

"Ты спал?"

"Нет. Пытался, не получилось.'

"Ты хочешь новости?"

Ее пальцы теребили волосы, дразнили их.

"Какие новости?"

"Ты выглядишь так, будто тебе нужно взбодриться..."

В течение нескольких месяцев Марти работал с Лиззи-Джо, делил с ней рабочий стол. Она была хорошей, он был грубым. Ребята сказали в Баграме, что ей поручили присматривать за ним. Половина пилотов в Баграме отдали бы месячную зарплату, чтобы работать бок о бок с Лиззи-Джо. Он достаточно часто задавался вопросом, жаловалась ли она на то, что ее поместили с ним, потому что он был новичком и ему поручали грязную работу, он не был летчиком ВВС, у него были прыщи и очки с толстыми линзами. Он не знал ее - знал о Рике, который продавал страховку, и о Кларе, за которой присматривали родители Рика в течение рабочего дня, знал о распавшемся браке, знал о ее преданности ... и ничего о ней самой.

"Лэнгли говорит, что вылет из Шайбы был техническим достижением высочайшего качества, что он был осуществлен в самых неблагоприятных условиях, что видеозапись полета и запуска ракеты будут использоваться в учебных программах в будущем. Это то, что сказал Лэнгли.'

Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам.

Она склонилась над ним, ее груди свисали близко к его груди, где ее пальцы играли с волосками. "И Гонсалвес приехал из Эр-Рияда. Он сказал, что гордится нами. Если бы ты остался в трейлере, ты бы услышал, что он сказал.'

Он покраснел, почувствовав себя ребенком. Это было похоже на то, как когда у него были хорошие оценки в средней школе - и он думал, что завалил экзамен, хотя это было не так.

"Я бы сказал, что пришло время вечеринки".

Она склонилась над ним, потянувшись за банкой. Он не знал ее, не знал, что она чувствовала к нему... И ее палец был в кольце и дергал его. Пивная пена окатила его, потекла по животу. Она наклонила банку, чтобы он отпил, и пиво выплеснулось у него изо рта, когда он проглотил. Он думал, что выпил половину банки, затем она поставила ее. Она слизнула теплое пиво с его груди, взяла в рот волосы, затем ее язык оказался на его животе.

"Ты готов повеселиться?"

Марти кивнул и закрыл глаза. Она сбросила шлепанцы и выскользнула из узких коротких брюк. Ее лицо было серьезным, застывшим - как будто дело было важным, - когда она встала и стянула трусики, затем ее вес оказался на нем. Презерватив был у нее в кармане, и она зубами сорвала обертку и натянула ее на него.

Он отвернул голову, чтобы не видеть ее лица... и он не знал почему, что ей от него нужно, делала ли она это подобным образом со страховым агентом. Пот ручейками стекал между ее грудей к нему, смазывал их и скреплял вместе. Последний раз это было с девушкой в Неллисе, из администрации столовой базы, и у нее были очки толще, чем у него, и она весила больше ста пятидесяти фунтов.

Она надеялась, что он женится на ней. Потом он уехал в Баграм, а она так и не написала.

Он убил. Наградой для него, за убийство, был секс дважды за полчаса. Возможно, она делала это много раз в Баграме, в своих собственных сборных квартирах или в пилотской, но для него это не имело значения. Он наслаждался ощущением ее и во второй раз еще глубже вошел в нее. Он слышал ее негромкие крики и учащенное дыхание, и он вцепился в нее, как будто боясь, что это закончится. Он не смотрел в ее глаза, не знал ее. Он прижался своими бедрами к ее. В последний момент он закричал, задохнулся и разрыдался , благодаря ее. Она завизжала... Он задавался вопросом, многие ли из техников или обслуживающего персонала слышали ее, слышал ли Джордж. Он не мог зайти глубже. Его ногти вонзились ей в спину, с нее капал пот, он был у него во рту, и он почувствовал его соленый привкус вместе с пивом.

Лиззи-Джо сняла с него вторую, завязала ее узлом и бросила рядом с кроватью.

Она поцеловала его в щеку, как будто была его тетей.

Она опустилась на колени на кровати над ним, и ее голова была поднята. "Знаешь, в чем разница?"

Марти тяжело дышал: "Ты и я, мы? Это было фантастически, это было...

"Ты тупая задница", - резко сказала она. Она не проявляла страсти. Ее лицо было таким же, серьезным и застывшим, каким оно было, когда она увеличила камеру для стоп-кадра и когда она запустила. "Это ветер".

"Я не слышу никакого ветра".

"Ты дурак. Вот в чем разница.'

Он посмотрел на стенки палатки, затем на ее крышу. Палатка тряслась на ветру, но не так, чтобы она могла рухнуть. Он слышал пение ветра, но больше не его вой. Она снова надела трусики, натягивала короткие обтягивающие брючки и натягивала блузку. Ветер стих. Теперь он не заносил песок под закрылки и на подстилку. Она склонилась над ним, и он попытался поцеловать ее, но ее лицо отвернулось, и она только наклонилась, чтобы поднять два завязанных презерватива, которые отправились к ней в карман... Он ничего не понимал в ней. "Зачем ты пришел сюда, ко мне?"

"Я думал, мы заслужили вечеринку, не так ли?"

Она вышла через клапан, и он откинулся. Марти оттолкнулся от кровати. Он медленно оделся. Чистая рубашка, боксеры и футболка из его сумки и старые джинсы. Его мать и отец, жившие в домике с видом на Санта-Барбару, никогда не спрашивали его, есть ли у него девушка, казалось, ожидали, что однажды у него появится девушка; он не знал, как они отнесутся к такой женщине, как Лиззи-Джо. Он писал им раз в месяц, должен был, но он не рассказывал им о своей вечеринке. Он допил остатки пива, несвежего и выдохшегося, и выплеснул воду на лицо. Он не пошел в душ, не хотел смывать с себя ее запах.

Снаружи палатки на него упало солнце.

Небольшой ветрозащитный клапан слетел со столба на дальней стороне прицепа со спутниковой тарелкой; он был снят, но не жесткий.

Небольшая группа мужчин работала у крыла Carnival Girl по левому борту, а Джордж и Лиззи-Джо закрывали ему вид на носовую часть фюзеляжа. Он направился к ним. Джордж повернулся к нему, отступил в сторону и отвесил притворный поклон уважения. Он был черным на белом фоне фюзеляжа. Марти пристально посмотрел на череп и скрещенные кости под ним, сжал кулак и поднял его над головой. Это было подтвержденное убийство.

Марти чувствовал себя на вершине мира.

Она сказала бесстрастно, как будто ничем с ним не делилась: "Мы возвращаемся завтра. Ты выглядишь так, будто тебе нужно немного поспать. Взлет за час до рассвета. Пройдите над местом удара, получите оценку ущерба, затем отправляйтесь за любым из ублюдков, которых мы упустили. Понял это?'

Живой, тело было худым. Мертвая, она была распухшей и гротескной.

Когда они остановились в сумерках, когда солнце село, они провели погребение, прежде чем взять свою долю воды.

У них не было камней, чтобы сложить пирамиду из камней и накрыть труп Фахда. Рашид, Гаффур и Калеб разгребали песок кулаками, копали ногтями и сделали ямку. Хосни прочитал молитвы.

Ногами они засыпали его песком, засыпали то, что осталось от его головы.

После того, как песок унес его, зловоние от тела осталось с ними. Калеб подумал, что она прилипла к его одежде. Затем они выпили свою воду, по четверти кружки каждый, и двинулись дальше.

Ветер только трепал их одежду, а не рвал ее. Он знал о растущей опасности. На них охотились. Мальчик сидел неподвижно и прямо на своем верблюде, ехал и слушал. На них опустилась темнота, и пришла прохлада.

Хосни сказал: "Я спросил тебя - достаточно ли ты ненавидишь?"

Калеб прошептал свой ответ. "Я же говорил тебе, это недостаточно изменилось -1 ненавижу".

"Без ненависти ты потерпишь неудачу".

"У меня есть ненависть. Сначала было волнение, затем появилась гордость.

После гордости пришла ненависть.'

"Объясни мне".

"Когда я поехал в Ланди Хотал со своими друзьями, все было странным, разноцветным, новым. Я прошел испытание, затем я был избран. Я никогда не знал, откуда я пришел, этого волнения. Я прошел через тренировочные лагеря, меня приняли в бригаду 055, меня назначили командиром отделения. Конечно, была гордость - я никогда не был обучен или принят, никогда раньше не руководил. В лагерях, Рентген и Дельта, было два выбора, две дороги. Я мог бы сдаться, как сделали многие, и покориться, или я мог бы сражаться с ними и ненавидеть их.'

"Там, откуда вы родом, разве нет любви к этому месту?"

"Никаких. Вся моя любовь - к семье, в которую я возвращаюсь в конце этого путешествия.'

Смешок был низким, сдавленным, рядом с ним. Храбро сказано. Каким было бы ваше будущее, если бы вы не поехали на свадьбу в Ланди Хотал?'

"Я бы никогда не познал волнения, гордости и ненависти", - просто и тихо сказал Калеб. "Я был бы мертв, и без любви. У меня не было бы ничего. Я бы задохнулся от скуки... Я жив потому, что верю в любовь семьи - тебя и Фахда, даже Томми, и в любовь людей, которые помогли мне связаться с тобой, и в любовь тех, кто ждет нас.'

"Вам оказано огромное доверие и то, чего вы можете достичь".

Калеб сказал: "Я надеюсь, что не обману это доверие".

"Скажите мне, те, кто были вашими друзьями там, в вашем старом доме, если вы добились того, о чем мы вас просим, что они скажут о вас?"

"Они бы не поняли - они живут, не живя, без любви".

"Если бы они плюнули на твое имя?"

"Они забыты, они мертвы. Мне было бы все равно.'

Он почувствовал, как тонкая, костлявая рука коснулась его бедра. Казалось, он ползет по ней, затем обнаружил его кулак на поводьях. Его держали крепко, как в тисках. Это был его друг, а не мальчики из школы, или дети на тротуаре у канала, или мужчины в гараже. Это была его семья, а не его мать. Он поднял кулак. Он поцеловал руку Хосни.

Глава четырнадцатая

"Это неправильно", - сказал Калеб. "Мы должны измениться".

Он бросил вызов гиду.

На рассвете эта мысль сформировалась в его голове, когда они снова отправились в путь, и в первые часы утра. Когда солнце стояло высоко, убежденный, что Рашид ошибался, он подтолкнул измученную Красавицу вперед, быстрее. Они стояли в длинной очереди, проводник далеко впереди, а мальчик далеко сзади. Он дошел до плеча гида. Красавица споткнулась от усилий.

"Это неправильно, потому что мы делаем слишком большую цель. Мы должны измениться.'

Он говорил на языке, которому научился у арабов в 055

Бригада - чему он научился, когда они смеялись, и когда они кричали в гневе, и когда они плакали от страха. Он был с ними в хорошие времена и в аду, когда над ними пролетали бомбардировщики.

"Мы должны верить, что он выстрелил, затем был отозван из-за ветра. Ветер стих. Мы должны верить, что он вернется, чтобы искать нас.'

Он не смог бы сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как разразился сильный шторм и девушка, и с тех пор, как Томми ушел в песок.

За все те дни это был первый раз, когда он ехал во главе каравана, рядом с проводником.

"Если мы так рассеяны, то им, камере, легче увидеть одного человека или одного верблюда, чем видеть нас всех".

Пустыня изменилась, теперь это были небольшие холмики из покрасневшего песка. Некоторые были вдвое выше его, когда он ехал на Прекрасном. Здесь ветер описал идеальные круги по холмам, а между ними были плоские участки, где песок был счищен.

Но формирование каравана обеспокоило его. За все бесчисленные дни ему и в голову не пришло бросить вызов гиду.

"Мы должны сомкнуться, держаться вместе. Мы должны создать как можно меньшую мишень. Мы должны усложнить им жизнь.'

Теперь гид повернулся. Он не произнес ни слова, не воспользовался поводьями, чтобы замедлить своего верблюда. Его лицо представляло собой рыхлую, нестриженую бороду, тонкие губы, которые были сухими и потрескавшимися, сильный, выступающий нос, прищуренные глаза, которые блестели, и глубокие морщины на лбу. Он был человеком, которого следовало бояться. На поясе у него были изогнутые ножны и притупленная потертая рукоятка его ножа. Рядом с его руками, которые держали верблюжьи поводья, пристегнутые к седлу, была винтовка. Блеск сиял в его глазах.

"Если они пройдут над нами, у них будет пять шансов увидеть нас, или шесть. Мы должны дать ему только один шанс.'

Калеб говорил спокойно, с терпением. Но его разум был решен, решение было принято. Он возглавлял подразделение 055-й бригады.

Решение было для него таким же ясным, как тогда, когда он сидел на корточках в клетках Рентгена и Дельты и пообещал себе, что будет сражаться. Чеченец с мертвым глазом за повязкой разглядел качества лидера - следователи, охранники и конвоиры этого не видели. Если бы ему это было нужно, доказательство его способности мыслить самостоятельно было у него на запястье: пластиковый браслет с регистрационным номером: US8AF-000593DR, который он не обсуждал с гидом, не спрашивал мнения гида. Он произнес это так, как будто был старше, но сделал это с вежливостью. Он не стал бы спорить, он бы повел.

"Вы скажете, что если мы будем близко и они обнаружат нас, то одна ракета усыпит нас всех. Я говорю, что если мы будем близко, то шанс, что они найдут нас, будет . мейлер. Я уважаю тебя как своего брата, но, пожалуйста, сделай это.'

Калеб продемонстрировал свое терпение. Он отстал и в течение получаса ехал рядом с ведущим верблюдом-быком. Он мог прочитать номер партии производителя, название фабрики, с которой оно было выпущено, и обозначение оружия на языке, который, как он думал, он потерял, на деревянном ящике, который оно перевозило.

Через полчаса проводник поднялся в седле и махнул Хосни, чтобы тот вышел вперед, и его сыну тоже, чтобы они подвели верблюдов поближе.

Они были вместе. Жар обжег их. Солнечный свет, отраженный от песков, был жесток в их глазах. Тени казались крошечными под грохочущими копытами. Калеб не поднял глаз. Исследование небес привело бы к ослаблению его решимости. Каждый мог прикоснуться к другому. Он был сильным.

Барт говорил, а Броутон слушал.

"С пилотами все в порядке, вот что он говорит. Пилоты прекрасные, очень профессиональные, но им не доверяют. Они знают это и возмущены этим.

Конечно, они знают это, и это причиняет боль. По его словам, моральный дух во всех Военно-воздушных силах оставляет желать лучшего, но особенно среди пилотов. Ему сказали - один из них выложил ему все, - что недостаток доверия проистекает из их обучения. Они отправляются в Калифорнию или Аризону, они отправляются в страну свободы, где они знакомятся с тем, что, по-моему, называется "быстрые самолеты". Они живут среди американцев, и это принижает их в глазах режима как потенциальных зараженных. Они находятся вне досягаемости великого теократического государства во время обучения, подвержены влияниям. Хорошие пилоты, да - но насколько надежные? Это полезно?'

Броутон кивнул, но Барту показалось, что его внимание было далеко.

Они были на знакомой территории, на низких сиденьях за пальмами в углу вестибюля отеля. Обычно Броутон менял место их встречи, не создавал шаблона, и Барта озадачило, когда было названо это место. Это был первый раз, когда Барт делал репортаж о Военно-воздушных силах, и он ожидал более острой реакции... Барт впервые увидел, чтобы Броутон выглядел изможденным - усталым, осунувшимся, его галстук не застегивался на пуговицу воротника, а ботинки не были безупречно начищены.

"Полезно, но я думаю, мы все это слышали раньше".

"Теперь понял? Ну, а как насчет этого? Вооружение. Я полагаю, это следует из того, что я рассказал вам, что слышал от человека из Национальной гвардии - вы помните, парень обучал их борьбе с беспорядками, да? Если они практикуются в бомбометании, то летят на север. На севере они загружают бомбы, но у них есть ограничения на топливо. У них недостаточно топлива, чтобы долететь до Эр-Рияда с бомбой, только для того, чтобы добраться до полигона и выпустить ее. Затем им придется снова приземлиться, но на севере.'

"Я полагаю, что наш военно-воздушный атташе знал бы это".

"Стал бы он? Я могу предложить только то, мистер Броутон, что мне сказали. Когда они летят в пределах досягаемости дворцов, они не вооружены. Извините, если вы уже знали это. Конечно, есть опасения, что пилот мог быть психологически отравлен во время обучения в Америке. Мой пациент говорит, что есть два вида яда. Возможно, знакомство с Америкой, ее культурой - McDonald's, Coca-Cola и порнографией - толкнуло его в объятия фундаменталистов... Может быть, он осознает, что Королевство отсталое, живет с устаревшим мышлением и что бомба, брошенная в трубу королевского дворца, заставит это место двигаться вперед. В любом случае, никакого оружия.'

"Как я уже сказал, ничего нового там нет".

Броутон поднялся со своего места. Барту было интересно, что произошло в жизни этого ублюдка. Он был рад, что тот пришел, отложил две встречи и увидел, что его мучитель обеспокоен. Броутон бросил банкноту на банкноту.

"Я просто пытаюсь помочь, мистер Броутон",

"Оставайтесь на связи".

Оставшись один, Барт допил свой сок, залпом допил то, что оставил Броутон, затем неторопливо пересек вестибюль. У вращающихся дверей он понял, что банкноты, оставленной для покрытия стоимости двух соков, хватило бы на пять долларов и приличные чаевые. Необычно, пройдя через двери, он встал на ступеньку и посмотрел на своего водителя. Перед ним был припаркован красный седан Toyota с работающим на холостом ходу двигателем и европейцем за рулем. Броутон быстро уехал в своей находке с пластинками компакт-дисков, и - Барт мог бы поклясться в этом - красный седан ускорился, выехал вслед за ним, затем пристроился в переулке на две машины позади Броутона. Оно могло настичь и не настигло. черт возьми, за Эдди чертовым Броутоном следят. Барт был уверен в этом.

В прошлом Барта обучали тому, как распознать слежку и "хвост".

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Боже, если бы только было больше таких людей, как ты, Барт. Если бы только.'

Он шел в конце маленькой колонны на центральную площадь. Она была австрийкой. Она пробудет в Аль-Мазане всего двадцать минут, по пути из Дженина в Наблус. Колонна была заполнена этими представителями мюнхенской медицинской благотворительной организации и сопровождающими их палестинцами. Когда Барт услышал, что они должны были приехать в Дженин на утреннюю учебу, а затем отправиться в Наблус, он предложил организационному комитету, что посещение деревни, каким бы кратким оно ни было, было бы желанным.

"Я делаю, что могу. К сожалению, я мало что могу сделать.'

"Скажите мне еще раз, каковы основные жалобы ваших пациентов?"

"Ну, их основная жалоба - это жестокость военной оккупации. Все трудности проистекают из этого. Препятствия на каждом шагу со стороны израильских сил обороны, отказ разрешить ввоз медикаментов, преследование врачей, медсестер и бригад скорой помощи, даже меня ... Но это не то, что вы имели в виду.'

Она была симпатичной, серьезной, и на ее лице читалась озабоченность. Два палестинских врача находились позади них, в пределах слышимости. Впереди шел чиновник Палестинской администрации. Ее коллеги по делегации были еще впереди, рассыпаясь веером по площади.

"У меня здесь свирепствуют бактериальные заболевания. Кишечная палочка, сальмонелла, тиф, постоянная угроза вспышки холеры - вы называете это. Я лечу амебную дизентерию и токсоплазмоз. Есть гепатиты А и В. Затем у меня болезни, переносимые насекомыми, о которых вам, вероятно, рассказывали в Дженине, - лихорадка денге, филяриатоз и особенно мощный штамм шистосомоза, при котором паразиты оседают в кишечнике, прямой кишке и печени. Здесь, на оккупированном Западном берегу, мисс Харденбергер, мы смотрим на то, с чем столкнулись бы ваши предки в Вене пятнадцатого века. В этом нет необходимости. Без жестокости Оккупации все они были бы уничтожены.'

Каждое сказанное им слово было услышано, должно было быть. Строительные леса все еще были подняты. За прошедшие семь недель он больше не видел женщину, чей сын был повешен на том верхнем поперечном столбе. За семь недель он трижды приходил в хижину на контрольно-пропускном пункте и разыгрывал свою шараду с оскорблениями в адрес военнослужащих, которые обыскивали его машину. Ему нечего было сообщить Джозефу, и в прошлый раз он почувствовал дрожь нетерпения.

"Я не думаю, что знаю, доктор Бартоломью, о шистосомозе - я специализируюсь на акушерстве. Ты понимаешь?'

"Конечно, конечно. Все, что я пытаюсь сказать вам, мисс Харденбергер, это то, что, когда вы вернетесь в Вену, пожалуйста, встаньте на крыше и расскажите всему этому городу о том, что вы видели. Пожалуйста, сделай это.'

"Я сделаю. Божья правда, я это сделаю.'

Это произошло быстро. Он смотрел ей в лицо, немного очарованный чистотой ее кожи, без косметики, когда мимо проехала машина. Машина ехала быстро, и двое мужчин позади них, врачи, довольно грубо, с настойчивостью оттолкнули Барта и австрийскую женщину с середины улицы.

В этот момент, когда машина - ржавый фиат светло-зеленого цвета - проезжала мимо них, пассажир на заднем сиденье посмотрел в их сторону. Лицо с фотографии.

"Скажите мне, доктор Бартоломью, поскольку ваша приверженность унижает меня, от чего вы отказались в Англии, чтобы приехать сюда?"

Его мысли блуждали. Все фотографии были хорошими. Это были не стандартные полицейские фотографии, спереди и в профиль, а снимки с незащищенных камер наблюдения. В них была естественность, они были узнаваемы. В хижине Джозефа фотографии были расставлены в порядке чувствительности, и ему чаще всего показывали самые чувствительные. Он знал лицо человека на заднем сиденье "Фиата". Машина пронеслась через площадь.

"Обычная практика". Барт ухмыльнулся. "Ну, ты знаешь, грыжи и бедра, беременность и простата".

"Ты от многого отказался".

"Говорю вам, мисс Харденбергер, если вы здесь и испытываете искушение предаться жалости к себе, вам стоит только оглянуться вокруг. Здесь жалость к себе - не вариант.'

"Я надеюсь, что Бог хранит тебя", - тихо сказала она.

Он улыбнулся ей... Что более важно, подумал он, наблюдало ли за ним подразделение быстрого реагирования, расположенное на холме у контрольно-пропускного пункта? Все, что он говорил, было выслушано. Они прошли мимо строительных лесов, где дети стояли в очереди, чтобы подарить цветы делегации, и с фронта раздался крик, что им следует поторопиться, если они хотят посетить медицинский центр, сарай для переноски.

Он позволил ей идти вперед, сказав что-то о том, что не хочет ее домогаться. Она шла с мужчиной из Палестинской автономии. Один, не отвлекаясь на ее болтовню, он мог бы получше присмотреться к "Фиату", чтобы еще раз увидеть его.

Он увидел его в боковой аллее, едва достаточной ширины, чтобы он мог припарковаться и пропустить другой автомобиль. Переулок находился по правую сторону от более широкой улицы, которая вела к медицинскому центру во дворе сельской школы.

Напротив переулка он заметил хороший ориентир - рухнувший телефонный столб, срубленный маневрирующим танком месяцами ранее и не поднятый снова.

Вернувшись к своим машинам, когда делегация загружалась, австрийская женщина подошла к Барту, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он почувствовал мягкий аромат цветов, которые она держала.

Два часа спустя, в хижине на контрольно-пропускном пункте, за кружкой кофе и сладким кексом с тмином, он рассказал Джозефу о лимонно-зеленом "фиате", и фотография была на второй странице - вверху - среди самых чувствительных беглецов, и он описал сплющенный телефонный столб в конце переулка.

"Вы уверены?"

"Уверен".

"Нет никакой возможности ошибки?"

"Ни одного".

Джозеф сказал: "Я думаю, чтобы использовать это, у нас мало времени. Недостаточно времени, чтобы сложно отделить вас от цели. 1 не хочу вас пугать - будьте очень осторожны, будьте исключительно осторожны.'

Барт поехал домой. Он покормил кошку. Он сидел в своем любимом кресле, солнце било в окна, и он дрожал.

Урок закончился.

"Шу-исмак?" Как тебя зовут?

'Мин уэйн инта?' Откуда ты?

В то утро недели, последнее перед обеденным перерывом, у Бет было самое большое занятие. Ни истории, ни литературы, ни подробного языка руководств по добыче нефти. Это было для основы.

"Ана аф-хам". Я понимаю.

- Сказал мутарджем. - Мне нужен переводчик.

Класс, обслуживавший работников из каждой секции комплекса Шайба, всегда был полон. Каждый раз, когда она зачитывала арабскую фразу, за ней следовал хор голосов, затрудняющихся с переводом на английский.

"Миш мушкила". Нет проблем.

"Уэйн аль-фундук?" Где находится отель?

На любой другой неделе она бы наслаждалась классом из-за его энтузиазма. Она не думала, что кто-то из них, поскольку она говорила по-арабски, а они отвечали по-английски, понял, что ее сердце не с ними, ее сосредоточенность исчезла. Класс двинулся к двери с какофонией разговоров и скрипом стульев. Одним из последних, кто ушел, собрав ксерокопии листов, которые она отдала им для частного изучения, был начальник охраны. Она дочиста вытирала классную доску.

Она назвала его по имени. Она попросила, пожалуйста, не мог бы он задержаться на минутку.

Комната опустела.

- Да, мисс Бетани? - спросил я.

Она поколебалась, затем выпалила: "Есть кое-что, чего я не понимаю".

"Если я могу быть чем-то полезен".

Она чувствовала себя глупо. Ей следовало отступить - но она так и не отступила. Это был не ее путь. Она попыталась изобразить притворную небрежность в своем вопросе. "Кто-то сказал мне, что Руб-эль-Хали вокруг нас - опасное место. Это правда?'

Он взглянул на свои часы, как будто не желая задерживаться. "Верно, и ты это знаешь. Экстремальная жара, обезвоживание, удаленность - это очень жестоко.'

"Извините, я не объясняюсь - опасность из-за людей, которые передвигаются по Пескам".

"Ложь". Снова его взгляд скользнул к часам, и озадаченный взгляд нахмурился. "На вашем языке вы называете это Пустым кварталом.

Так оно и есть. Там только бедуины. Древняя культура торговли дала им знания о Песках. Они могут выжить там, никто другой. Бедуины не воры, у них есть традиции доброты и великодушия. Я знаю, что вы отправляетесь в Пески, мисс Бетани, когда ищете метеориты, и вам следует опасаться природных условий, но не преступников. Там только бедуины, ни один другой человек не сможет выжить в таком месте. Незнакомец, который пытается идти по Пескам, он осуждает себя - он мертв.'

Спасибо. - Она опустила голову.

Он просветлел. "Теперь я понимаю... Вы слышали, мисс Бетани, слухи - о чем бы они сплетничали на верблюжьем рынке - о террористах в Песках. Нет, нет. Эти люди находятся в Эр-Рияде, Джидде и Ад-Даммаме, а не в пустыне. Они бы умерли там. Извините меня, пожалуйста.'

Ее оставили в опустевшей комнате.

Она стерла последние строки на своей классной доске. Мин уэйн интал и шу-исмак? Она стерла написанные мелом слова.

Откуда ты? Кто ты?

В коробках находятся ракеты "Стингер". Вы знаете о ракетах "Стингер"?' Хосни положили поперек шеи его верблюда, и его голос был тонким, слабым шепотом.

Калеб склонился в седле, чтобы услышать его. "Однажды я видел одного, но не близко".

"Они старые. Мы не знаем, влияет ли на них возраст. Но они важны.'

Они двигались плотной группой, человек рядом с человеком, верблюд задевает верблюда, и он чувствовал запах пота проводника и мальчика, египтянина и себя, зловонное дыхание верблюдов.

Его колено ударилось о край ящика на боку вьючного быка.

"Я видел одного, когда мы пытались удержать линию за Кабулом, но бомбардировщики были слишком высоко", - сказал Калеб. "Из него не стреляли".

"Стингер" повернул войну для нас против Советов. Советы очень боялись их.' Хосни закашлялся, попытался сплюнуть, как будто старая память о враге требовала этого.

"Меня никогда не учили стрелять из пистолета".

"Мы проводим их через пустыню, доставляем их, затем их отправят дальше, туда, где есть цель ... но мы не знаем, будут ли они действовать. Томми открыл коробки, и внутри были руководства. Они были написаны для американцев, а Томми не умел читать по-американски.'

"Должны ли мы оставить их позади?" Калеб изменил порядок марша. Он ожидал, что его выслушают. "Убьет ли их вес верблюдов?"

"Ты для нас чужак. Мне сказали сопровождать вас. Мне сказали привести вас к сердцу семьи. Я не знаю, откуда ты пришел, кем ты был. Я не спрашиваю. Двое уже потеряны, но четверо остаются. Если я спрошу, можете ли вы прочитать американское руководство по применению "Стингера", тогда вы расскажете мне что-нибудь о себе. Мое невежество - ваша защита.'

"Я спрашиваю вас, стоит ли их вес жизни верблюдов, замедляют ли они нас?" Что важнее? Ты и я или "Стингеры"?'

Он знал ответ, ожидал, что ему расскажут то, что он знал. "Скажи мне".

Он не знал, что увидели эти бледные, слезящиеся глаза, но они пронзили его взглядом, и голос стал громче. "Я думаю, ты демонстрируешь невежество. Возможно, только "Стингеры", если они сработают, помогут нам, тебе и мне, добраться до тех, кто нас ждет.'

"В следующий раз, когда мы остановимся, я открою коробку, возьму инструкцию..."

"И прочитал это?"

"... и прочти это. Я сделаю это, потому что я важен", - сказал Калеб.

На мгновение Хосни попытался подняться в седле, но шестерни удержали его. Калеб увидел человека, который сражался с Советами, который отдал свою жизнь борьбе эмирского генерала, увидел сдерживаемый гнев.

"Я предупреждаю тебя, невежество, на котором ты будешь учиться - тщеславие погубит тебя. С тщеславием приходит высокомерие, с высокомерием приходит неудача...

Представьте себе. Движутся караваны, движутся колонны людей, движутся караваны мулов.

Мужчины пробиваются не только через эту пустыню, но и через горы, через перевалы, по улицам и переулкам базаров, они приходят от дверей мечетей и от входов в пещеры. Ты всего лишь один человек. Вы верите, что организация генерала эмира зависит от одного человека, чье прошлое придает ему значимость? Нас много. Сотня человек двинется с места - кого-то убьют, кого-то возьмут в плен, кого-то убьют - и их заменит еще тысяча. В механизме вы - один зуб в одном винтике. Я прошу тебя, никогда больше не показывай мне свое тщеславие,'

Калеб вздрогнул. Мальчик, стоящий рядом с ним, услышал бы нападение, а проводник впереди. Это было так, как будто его ударили. Он чувствовал себя маленьким, карликом рядом с этим худым, как игла, стариком, руку которого он поцеловал в любви.

"В следующий раз, когда мы остановимся, я прочитаю инструкцию".

Дюжина мужчин и женщин сидели в две шеренги, разделенные компьютерами.

Две линии по шесть, лицом друг к другу, разделенные экранами и клавиатурами.

Капли дождя, оставшиеся после пробежки между автостоянкой и входом в библиотеку, были на плечах пальто Лавджоя и навощенной непромокаемой куртке, одолженной американцу. Небо за окном было пепельным, и по прогнозу весь день шел дождь, затем была неспокойная неделя - ни одного ясного голубого неба на горизонте.

Он тихо обратился к главному библиотекарю. Он позвонил ей утром, и ему сказали, во сколько по расписанию заканчиваются занятия по Интернету. Он не совершал туристических поездок. Они остановились в отеле недалеко от центра Вулвергемптона, рано легли спать, потому что американец казался измотанным ночным перелетом. За завтраком Лавджой сделал свои звонки, кульминацией которых стал не слишком откровенный разговор с главным библиотекарем. Это был первый шаг. Он не повел американца кататься по достопримечательностям Вулвергемптона, а убил время в вестибюле отеля. Первый шаг всегда заставлял Майкла Лавджоя нервничать, и его оправдание похода в Библиотеку было кратким.

Библиотека находилась в трех милях к юго-западу от Вулвергемптона, в девяти милях к северо-востоку от городских площадей Бирмингема. После восьми телефонных звонков Лавджой поговорил с главным библиотекарем и услышал то, что тот хотел. Это была женщина средних лет, представившаяся как Эгги, которая тщательно следила за своей внешностью и излучала энтузиазм. Для нее Лавджой был лектором из Бирмингемского университета. Американец, усложняющий историю на обложке, не был представлен, ему сказали ничего не говорить, просто улыбаться.

"Хорошо, ребята, молодцы, время вышло... Голос Эгги прогремел в тишине библиотеки.

Это отражало ее усилия. Интерьер был ярким, жизнерадостным и чистым. В дальнем конце была секция для чтения журналов и газет. Там была пристройка для детей, окруженная книжными полками с картинками и коробками с игрушками. Подальше, у дальней стены, стоял двойной ряд компьютеров. Возможно, она обращалась к подросткам, но те, к кому она обращалась, были в преклонном возрасте: "Не могли бы вы, пожалуйста, отключиться, закрыться. Вы делаете большой прогресс, я очень доволен.'

Лавджой держал аудиокассетный проигрыватель, а у американца кассета была в кармане.

"Я хочу попросить вас познакомиться с Майклом - он из Бирмингемского университета, и ему нужны морские свинки для проекта по повышению социальной осведомленности". Она говорила медленно, как будто ее могли не понять, и громко, потому что большинство из них носили слуховые аппараты. Ранее она объяснила по телефону, что ее курс ознакомления с Интернетом для пожилых людей, начинающийся в одиннадцать, дал ему возможность встретиться с пожилыми членами сообщества в группе. В тот день, и он проверил это, не было назначенного собрания пожилых людей ни в клубе рабочих, ни в Британском легионе. По его мнению, это был наилучший шанс встретиться с мужчинами и женщинами, чья жизнь была связана с этим районом, родившимися и выросшими там, работавшими там и вышедшими на пенсию. Они подняли на него усталые глаза, увеличенные очками, и ему показалось, что он увидел ожидание интереса после борьбы за овладение компьютерными хитросплетениями и Интернетом, который теперь был им навязан. "Я прошу вас очень внимательно выслушать то, что говорит Майкл, а затем помочь ему. Он полагается на тебя.'

Она махнула им, чтобы они оставили свои пустые экраны и следовали за ней к креслам в секции для чтения журналов. Они брели за ней, живые мужчины и семь женщин, все этнически белые, все с бледными, постаревшими лицами; двое использовали деревянные трости, а у одной была металлическая больничная нашлепка. Она расставила стулья так, что они образовали полукруг за столом, и они сели. Лавджой поставил кассетный проигрыватель на стол и потянулся к американцу, чтобы передать ему кассету; он вставил ее в проигрыватель. Он чувствовал скептицизм американца за своей спиной.

До сих пор они почти не разговаривали. Это было долгое путешествие от карибского солнца залива Гуантанамо до публичной библиотеки в трех милях к юго-западу от Вулвергемптона.

Он повысил голос: "Дамы и господа, я очень благодарен вам за уделенное время. Вы эксперты, и вы можете мне помочь. Эгги говорит мне, что все вы прожили здесь всю свою жизнь. Ты будешь знать акценты, ты сможешь расставить их. Для моего проекта по повышению социальной осведомленности мне нужно проверить ваши знания о том, откуда берется акцент, из какого сообщества он происходит. Я собираюсь прокрутить вам кассету. Вы не поймете язык, используемый на пленке, и это не должно вас беспокоить, но я хочу посмотреть, узнаете ли вы, из какого района доносится этот голос. Пожалуйста, не угадывай. Мне нужно, чтобы ты был уверен.'

Он использовал свою обаятельную улыбку. Мерси Лавджой любила говорить, что эта улыбка, выработанная за более чем два десятилетия работы офицером контрразведки, успокоила бы разъяренного быка в посудной лавке, открыла бы ему доступ к секретам любой жизни. Улыбка, осуждающая и почти застенчивая, всегда очаровывала.

"Вы услышите голос на американском, проигнорируйте его, затем голос, женский, на языке, который вы не поймете, также проигнорируйте его, затем вы услышите мужской голос, и это тот, который интересует мой проект".

Его палец завис над кнопкой "воспроизвести". Лишь очень редко Майкл Лавджой, офицер Службы безопасности, отвечающий за защиту Королевства - безопасность этих пожилых мужчин и женщин, их детей и внуков - встречался с обычными людьми. Его рабочие дни проходили в блуждании по электронному и кибернетическому миру записей Национальной службы здравоохранения, номеров взносов национального страхования и статистики личных банковских счетов. Противостояние обычным людям, которые ничего не знали о его мире, бросило вызов его характеру. Он почувствовал легкую дрожь возбуждения. Он нажал кнопку "воспроизвести".

Голос американца звучал приглушенно, как будто вдали от микрофона.

"Люди в твоей деревне, Фаузи, что они думают об американцах?" - голос мужчины позади него был протяжным, скучающим.

Лавджою сказали, что запись была сделана на одном из последних допросов, когда надежда на живую разведку была мертва, выполняя график, в котором говорилось, что заключенных должны допрашивать раз в месяц. "Можете ли вы сказать мне, как люди в вашей деревне относятся к американцам?"

В довольно плохом свете, подумал Лавджой. Прошлой ночью он прочитал досье в своей комнате, и в досье говорилось, что семья Фаузи аль-Атех, водителя такси, предположительно была стерта в порошок бомбами с самолета В-52 ... за исключением того, что водитель такси был поддельным и приехал не из забытой Богом деревни в Афганистане, а отсюда. Перевод женщины был аналогичным образом искажен.

Голос звучал в тихом уголке библиотеки. Они напряглись, чтобы услышать это. Они наклонились вперед, и один полез под куртку, чтобы настроить управление слуховым аппаратом. Он считал их всех скромными, порядочными, щедрыми людьми. Их новую одежду купили бы в благотворительных магазинах, а их старую одежду починили бы с помощью иголки и нитки. Он зависел от них. Целью микрофона был голос, он был резким. Одна женщина, глубоко сосредоточенная, протянула руку через стол и сделала изгибающий жест, и Лавджой увеличил громкость. Лагерь Дельта затопил часть библиотеки. Голос затих вдали.

Последовал вопрос. "Фаузи, до несчастного случая, и мы очень сожалеем о несчастных случаях - несчастные случаи неизбежны в современной высокотехнологичной войне, - приветствовали ли жители вашей деревни вмешательство Соединенных Штатов против репрессий Талибана и терроризма Аль-Каиды?" Это ты...?" Он выключил магнитофон, сосредоточившись на лицах, и не предполагал, что запись перейдет ко второму вопросу.

"Дамы и господа, это первая пьеса, и я могу сыграть ее столько раз, сколько вы захотите. Откуда он? Откуда этот молодой человек?'

Некоторые были уверены в том, откуда он не был родом.

"Он не из Моксли".

"Ничего страшного, я бы поклялся в этом".

"Не от Дадли".

"И я скажу вам кое-что еще - он говорит по-азиатски, но это не так.

Может говорить по-азиатски, но он им не является.'

"Верно, азиаты Альфа не могут изобразить букву V, не могут обвести это вокруг пальца.

Азиаты говорят "wehicles", они говорят "wery", не могут сделать V... И это не Типтон и не Аппер-Горналь.'

"И не Нижний Горналь тоже - ты прав насчет того, чего азиаты не могут сказать, Альф".

"Но это к югу от Вулвергемптона".

Лавджой вмешался так тихо, что это едва было замечено. Он рассчитывал - сделал ставку на то, что не зря потратил свое утро, - что пожилые люди, прожившие жизнь к юго-западу от Вулвергемптона, застрявшие в бетоне своих улиц, замурованные в своих сообществах, будут остро, как нож, распознавать незнакомцев. Они бы знали, откуда пришел незнакомец. Он прервал: "Позвольте мне воспроизвести это для вас еще раз. Можете ли вы сказать мне, откуда, по-вашему, он родом?'

Они, как завороженные, слушали голос, и он почувствовал начало узнавания.

"Это больше похоже на Дипфилд".

"Вы имеете в виду Вудкросса?"

"Я думаю, это что-то вроде Эттингсхолла".

А как насчет Лейнсфилда? Что ты думаешь, Альф?'

В любой группе всегда был лидер. В группе по ознакомлению с Интернетом лидером был Альф. Плотный мужчина, лысый, его брюки стянуты под животом широким кожаным ремнем. "Это не Эттингсхолл и не Лейнсфилд, но это близко. Я полагаю, это по Спин-роуд от Коузи, но не так далеко от Эттингсхолла. Там твоя кузина, Эдна, та, что с голубями.'

Чудесные птицы, чемпионы - так много розеток.'

Он не хочет знать о голубях, Эдна. Он хочет знать, откуда этот молодой парень. Я говорю, что он из района между Коузи и Эттингсхоллом.'

"Я думаю, ты прав, Альф, между Коузи и Эттингсхоллом".

"Ты угадал, Альф - забавно, что он говорит по-азиатски, но не является им. вот и все, между Коузи и Эттингсхоллом. Определенно.'

Лавджой взял кассетный проигрыватель, вынул кассету и передал ее американцу. Он улыбнулся в знак благодарности, затем сказал им, как сильно они помогли его проекту. Он пожал Эгги руку и оставил их радостно болтать о голубиных гонках кузины Эдны.

Американец последовал за ним и вышел на автостоянку. Они побежали под дождем, нырнули в "Вольво", и Лавджой выхватил недавно купленную карту из бардачка и начал листать страницы.

"Это было научно?"

"Нет", - сказал Лавджой. "Это было лучше, чем наука могла вам дать. Если они так говорят, я в это верю. Белый и не азиат.'

"Который собирается снести крышу Дельте - Иисусу Христу".

Палец Лавджоя нашел страницу, затем указал на имена и постучал по ним. "Эттингсхолл и Козли, примерно в полутора милях друг от друга.

Вот откуда твой мужчина. Поставь на это свою пенсию.'

"Я могу рассказать тебе, Эдди, только то, что он сказал мне". Тереза прислонилась к двери, и двое ее детей, самый младший, повисли у нее на юбке. Двое других кричали внутри. "Он не гордился этим, тем, что ты получил поворот в вестибюле, но были вещи - то, что он сказал мне

- это было слишком грандиозно, чтобы вмешивать тебя.'

"Я понимаю".

"Ради бога, Эдди, наверняка есть вещи, которыми ты не поделился бы с Агентством, даже с Хуаном".

"Может быть".

"Он спит там, внизу. Натан, его напарник, зашел за запасными частями. Когда Хуан позвонит, передать ему, что ты звонил?'

Броутон спокойно сказал: "Я бы не хотел беспокоить его, не хотел бы беспокоить его".

Она не могла видеть за его затемненными очками, но ей показалось, что его глаза должны были сверкнуть. "Давай, Эдди, ты знаешь, на что это похоже".

Он, казалось, не слышал ее, уже повернулся спиной. Она смотрела, как он быстро идет прочь через лужайку мимо пакистанского садовника. Она не была готова разжигать вражду, поэтому осталась в дверях и помахала ему, другу, когда он отъезжал с агрессивной скоростью. Она все еще была в дверях, когда он прошел через охраняемые въездные ворота и влился в поток машин. Она увидела, как красная машина Toyota подъехала к нему сзади, затормозила, а затем последовала за ним прочь. Она смотрела и махала рукой, пока Эдди не ушел.

Крики детей внутри превратились в вопли. Она закрыла входную дверь и пошла на кухню, чтобы поиграть в миротворца - ее расстраивало, что между ее мужем и его лучшим другом не было мира, и она не знала, что было слишком важным, чтобы делиться между ними.

Он слышал голос в своих наушниках, как будто он ласкал его. "Нет лучшего времени, чем настоящее. В вашем собственном темпе, ребята. Оскар Гольф, аут.'

Прошло четырнадцать минут с тех пор, как камера, прикрепленная к животу первой леди, обнаружила их. Внутри Наземного управления их испекла жара. Отрывочные разговоры между Марти и Лиззи-Джо прекратились. Джордж был позади них с водой. Экраны были впереди. о них, и их внимание было сосредоточено на центральной картине, переданной им лучом.

Тактика цели изменилась.

С высоты двадцати трех тысяч футов и путевой скорости семьдесят один узел изображение было передано на средний экран, самый большой. Марти уверенно держалась - оптимальные погодные условия - на проходах восьмеркой над целью, и она выполнила программы, которые сменили наблюдение на обнаружение цели, вода, которую Джордж вылил ему на голову, которая стекала по спине и животу, охладила его. Он чувствовал себя хорошо, имел на это право.

Марли могла бы встать рядом с бывшими пилотами ВВС, которые летали на Агентство из Баграма. Поскольку он убивал, он считал себя ветераном.

Она не говорила о сексе, не прикасалась к нему, не касалась его - как будто она дистанцировалась от него. Ее мышка снова была расстегнута до талии, и он видел, как вода стекала к складкам ее живота... Она держала цель перед камерой, следовала за ней и не выпускала ее из виду, пока он делал пасы восьмеркой и думал, что она выглядит старше, чем раньше, более здравомыслящей, чем он ее знал.

Когда ты собираешься уходить?'

"Следующий заход", - сказала она. "У меня нет проблем".

Его пальцы были мягче на джойстике, чем в прошлый раз. Тогда ему пришлось сражаться с ветром. Она сняла это под широким углом. Камера поймала цель, когда она двигалась, маленького извивающегося жука, по песчаному пространству. Что изменилось, цель была закрыта. Шел девятый час с тех пор, как он забрал первую леди наверх. Через два часа полета они сделали круг над местом первого ракетного удара, и он увидел два почерневших кратера и тушу верблюда, а затем они начали охоту. Он запечатлел первую леди на перекрестье узоров на пустынном полу. Безжалостная погоня за беглецами, у которых не было никакой надежды, вот о чем он думал.

Неизбежно. Он не сомневался, что камера Лиззи-Джо найдет их. Ничего пронзительного в ее голосе, когда она это делала, никакой вспышки волнения - только жест ее руки, затем палец, указывающий на правую верхнюю четверть экрана. Она включила камеру, и цель переместилась в центр экрана. Четырнадцать минут спустя он вернул Первую леди на круги восьмерки, и Лиззи-Джо проходила процедуру увольнения.

Жук двигался так медленно. Они были тесно связаны. Он задавался вопросом, осматривали ли они небеса, смотрели ли на солнце и выжигали ли себе глаза. Они потерпели бы неудачу. От песка вокруг них поднималась дымка жара, искажавшая картинку, но она оставалась достаточно четкой, чтобы он мог видеть их, наблюдать за тем, как они ползут вперед. Он увидел четырех человек. Он не знал их, они не были для него личностью. Он вспомнил, что сказал Гонсалвес. Это эхом отозвалось в его голове: "Самый твердый человек, самый сильный. Человек, который им нужен. Человек, который может причинить нам боль больше всего. Человек без страха."Он увидел четырех человек, не увидел ни угрозы, ни опасности, ни шанса на риск - четырех мужчин, на верблюдах, в пустыне.

Она сказала: "Когда ты повернешься за ними, я запускаю".

Марти хотел бы знать их, хотел бы видеть угрозу, которую они создавали.

"О чем они думают?"

Она бросила на него быстрый взгляд. "Боже, я не знаю".

"Разве это не имеет значения - что они думают?"

"Думаю о воде, о чау-чау, думаю о душе - я не знаю. Думает о нас.'

"Что они думают о нас?"

"Нашли ли мы их, я полагаю - откуда, черт возьми, мне знать? - преодолели ли мы их.'

Он увидел их на экране, нажал на джойстик и развернул Первую леди так, чтобы она выстроилась позади них для удара. "Это не ответ - что они думают о нас?"

"О ненависти к нам, о презрении к нам... ты хочешь быть их психиатром, Марти? Забудь об этом. Думай о своем долге перед нашей страной и делай свою работу. Забудь это дерьмо - я не знаю, о чем они думают, и мне все равно.'

Марти тихо сказал: "Мы летим на запад-северо-запад, скорость ветра восемь узлов, наша воздушная скорость ..."

"Я получил все это... Заходим через пять.'

Он не знал о них, и это причиняло ему боль.

Шепот: "Уничтожен левый борт".

Его пальцы сжались на джойстике, и он компенсировал луч Первой леди. Судно подбросило под углом, правый борт накренился. Он услышал тихий вздох раздражения рядом с собой: он медлил с выполнением команд, которые удерживали ее неподвижной на центральном экране, огненный шар, казалось, замешкался, прежде чем начать свое управляемое снижение. Он держал ее ровно и ждал следующего прыжка первой леди, которого не последовало.

"Ты стреляешь?"

"Я держу... Посмотри на них, Марти, посмотри, как они убегают. т) на большом экране, центральном, жук под огненным шаром распался.

"ублюдки".

Марти увидел паническое разбегание верблюдов. Они выстроились в безумные шеренги, как будто разорвали узел, который их связывал.

На такой высоте и с наклонным углом обстрела "Хеллфайр" летел бы семнадцать секунд... На полпути вниз... По огненному шару он видел небольшие корректировки, которые она вносила, управляя им, и он наблюдал, как верблюды двигались вместе и порознь. Он наблюдал за их паникой. ложь была вуайеристом. Он был тяжело дышащим юношей в тени автостоянки над океаном, куда студенты университета приводили своих девушек. Он остановил паническое бегство верблюдов. Ракета ушла в песок.

Адский огонь предназначался для танка. Стреляя из "Хеллфайра" в Неллиса, оператор сенсора должен направить бронебойную боеголовку в танковую башню с двадцати четырех тысяч футов, должен добиться попадания на дистанции в пределах одного ярда от точки прицеливания. Инструкторам нравилось считать, что они могут попасть с расстояния в полфута в неподвижную башню танка... Никто в Nellis никогда не думал о том, что цель в виде бегущих верблюдов может быть поражена осколочной боеголовкой. Поднялось облако пыли.

Облако приблизилось к объективу камеры. Марти потерял верблюдов, не знал, были ли они под ним или сбежали от него. В центре облака была тьма, затем в его сердце вспыхнул огонь.

Красное пламя расцвело из облака. Они попали в артиллерийский снаряд. Новый огонь прорвался сквозь облако и поднялся вверх, затем потух. Дым, темный и ядовито-черный, заменил огонь.

Голос прозвучал у него в ухе, массируя его, как это делали ее пальцы.

"Отличная работа, ребята. Вторичные взрывы докажут, что вы попали в золото. Пожалуйста, посмотрите на свои экраны, крайний слева. Я вижу пустые "кэмелы" справа, на десять часов, но вам следует смотреть на крайний левый, на четыре часа. Сосредоточьтесь на этой цели и захватите ее. Оскар Гольф, аут.'

В одиночестве по пустыне бежал одинокий верблюд. Марти был к десяти часам, четыре верблюда вместе - как будто они были связаны - без всадников. Затем Лиззи-Джо провела пальцем по картинке, переходя к четырем часам и увеличивая масштаб. Изображение было выведено на крупный план, и она подправила потерянный фокус. Одинокий верблюд бежал по песку, петляя между холмами.

Марти преодолел это. Верблюд споткнулся, как будто у него больше не осталось сил бежать, попытался еще раз, затем остановился. Экран был заполнен верблюдом. Он остановился, как будто его дух был сломлен. Он затонул. Колени подкосились под ним. Технология, которую наблюдал Марти и над которой работала Лиззи-Джо, показывала верблюда, бегущего до изнеможения и падающего. Он увидел вес, с которым верблюд больше не мог бежать.

Рвота стояла у него в горле.

Он был представителем расы господ. В четырех с половиной десятых повторяющихся милях под камерой на спине верблюда лежал старик.

Рядом с ним Лиззи-Джо издала трель изумления. "Это просто замечательная экипировка, невероятная - как будто он прямо под нами".

"Хищник" стоимостью восемь миллионов долларов по заводским ценам объехал старика на верблюде, а против него выстроились сто тысяч долларов "Адского пламени" с осколочной боеголовкой. Он мог видеть лицо старика и пятно седеющих волос, и старик, казалось, поверни он голову и посмотри вверх, и он бы ничего не увидел и не услышал. Марти не знал, почему старик не спрыгнул с коленопреклоненного верблюда, почему он не ушел от него. Он был растянут поперек верблюда от горба до шеи. Знал ли он? Должно быть. Он поднял руку. Сначала Марти подумал, что это было похоже на приветствие. Неправильно. Рука была вытянута, указывая вверх на первую леди: "Пошла ты". Ему показалось, что поднятая рука сказала ему: "Пошла ты".

Лиззи-Джо выпустила второй Адский огонь.

В течение дюжины из шестнадцати секунд полета огненного шара Марти смотрел на экран, затем отвернулся, закрыв глаза. Он не наблюдал за его попаданием.

Он развернул свое кресло и сорвал наушники. Он оттолкнул руку Джорджа и направился к двери. Он услышал, как Лиззи-Джо пробормотала в микрофон во рту, что ее пилот покинул станцию. Он стоял в дверях, над ступенями.

Рвота каскадом стекала с его склоненной головы.

Когда он был в сознании, он мог чувствовать теплую влажность крови. Но Калеб дрейфовал.

Когда он пришел в сознание, он мог чувствовать боль. Это были глубокие волны.

Он был в сознании, но не знал, как они сделали носилки и как они цеплялись за нижнюю часть верблюжьего брюха, свисая со скрытых седельных ремней.

Носилки, три мешка, были подвешены низко между Красавицей и верблюдом Рашида. Он был опоясан ногами животного и раскачивался от движения их походки. По другую сторону от него был мальчик. Отец и сын, задыхаясь, прижимались к животам верблюдов, а за ними был последний из быков.

Когда пришла боль и запах крови, он смог вспомнить. Мальчик выкрикнул предупреждение. Огонь обрушился на них. Удар, сопровождаемый горячим ветром и раскатами грома, свалил его с ног. Они схватили его, отец и сын.

Он был спрятан, как и Рашид и Гаффур.

Последнее, что он увидел, был верблюд, привязанный Хосни . пересекая его, убегая от них.

Он молился, чтобы уснуть, чтобы избавиться от боли.

Глава пятнадцатая

Ткань у него на голове была мокрой и холодной. Здесь воняло затхлостью. Голос сказал: "Не пытайся заговорить". С большой нежностью он вытер салфеткой его лоб, область вокруг глаз и щеки. Немного капель из него осталось на его губах - это защипало ему глаза.

Он попытался пошевелиться, перенести вес на спину, но усилие вызвало боль - он ахнул - и на мгновение ткань оказалась у него во рту.

"Ты не должен кричать".

Как долго он был без сознания, спал, мертв, он не знал.

Боль была в его ноге и сбоку от головы. Когда он попытался повернуться, боль в ноге была невыносимой, а в голове пульсировала.

"Если тебя увидят, услышат, это будет напрасно. Вы не должны быть найдены.'

Ткань на его лице успокоила его.

Двигались его глаза, а не голова.

Вокруг них была ночь. Рашид склонился над ним, положил тряпку в ведро, поднял его, выжал из него воду, затем распределил ее, охлаждающую и возвращающую жизнь, по его горлу и верхней части груди. Он лежал на тех же мешках, из которых была сделана подстилка, и в носу у него стоял запах дерьма и мочи - его. Над ним жужжали мухи. Рядом с ним были копыта верблюдов. Как будто ее насторожили его слабые движения или приглушенный голос гида, Красавица выгнула шею, и ее ноздри коснулись его. За верблюдами горели костры. Он услышал бродячие голоса, смех и скрежет упряжи. Он чувствовал запахи готовящегося мяса, приносимые ветром, и специй, смешанных с кипящим рисом, мог распознать их по вони верблюдов и собственных экскрементов. Он прищурился, чтобы лучше видеть, и по кострам пробежали тени - когда тень приблизилась к ним, Рашид потянулся за винтовкой и насторожился, но тень проигнорировала их и пошла дальше. Они были отделены колючими кустами от большого скопления людей и животных. Когда вода достигла его губ и он высосал ее, вода была грязной, старой. Его вырвало, он не мог ничего произнести, и удушье в горле и кишечнике вернуло боль в ноге и молоток в голове. Рашид баюкал его.

"Я думал, ты мертв, хвала Господу". Голос хрипло прошелестел у него в ухе. "Три дня и три ночи я думал, что ты на волосок от смерти. Только Бог мог спасти тебя... Я послал Чаффура за помощью. Я попросил его отправиться одного в Пески, и его жизнь с Богом... Вся вода, которая у нас была, предназначалась для тебя, и однажды ночью она закончилась. Теперь мы в самом разгаре. Это плохая вода, здесь много лет не было дождей, но это та вода, которую дал нам Бог. Если тебя найдут здесь, найдутся люди, которые увидят твои раны и поймут, что ты Чужак в Песках, и они попытаются продать тебя правительству, или они убьют тебя и продадут твою голову правительству и попросят за это денег. Мы пришли ночью, и мы уйдем ночью, под Божьей защитой.. Тебе следует отдохнуть. Смерть все еще рядом с тобой. Если Бог забудет тебя, тогда ты мертв.'

Слова застряли в горле Калеба. "Вы послали своего сына?"

"Я отправил своего сына в Пески, чтобы ты мог выжить. Мы всего лишь двое мужчин, И то, что мы живы, - это благодаря египтянину. Он ускакал от нас. Он забрал у нас око в небе. Глаз последовал за ним.

Я услышал взрыв, когда мы убегали. Он отдал свою жизнь за нас, за вас. Ты должен жить, это твой долг перед ним.'

И вашему сыну...'

Его глаза закрылись. Его власть над тем, что было вокруг него, ослабла. Такой усталый, такой слабый. У него не было сил думать о ране в ноге или о ране в боковой части головы. Он дрейфовал. Он был у канала, на тротуаре, рядом с выкрашенной в черный цвет дверью, пинал мяч во дворе и целился в стекло люка перевернутой стиральной машины... Он был ничем, никем. Он перестал чувствовать боль, перестал ощущать прохладное, исцеляющее прикосновение влажной ткани. Он потерял образ мальчика, его яркие озорные глаза, посланного отцом и одинокого в Песках.

В "Хаммере" громко играли Вилли Нельсона. Уилл вел машину, а Пит занимался спутниковой навигацией. Песня "Помоги мне пережить ночь" вышла из системы воспроизведения компакт-дисков. За ними последовали еще два "хаммера" с арабами. Уилл никогда не доверял арабу водить его, а Пит никогда не думал, что кто-то другой, кроме него самого, справится с навигацией лучше. Оба оценили Hummer, гражданскую версию армейского Humvee, как лучшее, что было на колесах, и способное доставить их туда, куда не смог бы вертолет, из-за высокой плотности из-за жары. Они были одного возраста, прошли через та же образовательная линия Галвестона, жила на соседних участках в пригороде Хьюстона и выполняла ту же работу. Это были два геодезиста на месторождении по добыче газа. Братья по крови. Путешествие, в ходе которого между ними не было сказано ни единого ехидного слова, уже привело их через более чем шестьсот миль песка - но теперь составление карты было завершено. В ту ночь, если бы "Хаммер" с тремя тоннами груза на борту выдержал - и "Хаммеры" с арабами позади них - они бы опоздали на самолет обратно в Эр-Рияд. Они числились на счету Exxon-Mobil, зарабатывали хорошие деньги - и мир, из-за того, где они находились, был у них в долгу.

Время ускользало, две с половиной недели этого. В течение восемнадцати дней они ехали, разбивали лагерь, работали в Пустом квартале, не видя никакой человеческой компании, кроме арабов, которые ехали позади них; максимальная температура там была подтверждена 124 ╟

Fahrenheit. Хаммер возил их куда угодно, куда они хотели, вверх по дюнам и вниз по ним, по рыхлому песку.

"Так, так, посмотри-ка сюда..."

Уилл представлял себе сочный бургер, который он съест по возвращении в отель "Эр-Рияд".

"Эй, без дураков, взгляни".

Уилл сказал: "Что ж, я буду. На тебя смотрят какие-то ястребиные глаза. Я бы проехал мимо.'

"Я не думаю, что мы должны. Посмотри, он всего лишь ребенок.'

В сотне ярдов, чуть больше, справа от того места, где они спустились с дюны, были ребенок и верблюд. Верблюд стоял, а мальчик сидел в его тени. На таком расстоянии, через забрызганные песком окна, они могли видеть, каждый из них, изможденную покорность на лице мальчика. Верблюд, замерший на ногах, даже не повернулся в их сторону, когда они подошли ближе.

"Как будто они просто ждут смерти".

"Это одно гребаное место зла".

"Я думаю, верблюд только что остановился, больше не сделает ни шагу. Ты пойдешь и купишь себе розочку, Пит, это одно доброе дело за день.'

Пятнадцать минут спустя они двинулись дальше. Ребенка уложили на вершине багажной горы во втором Хаммере. Верблюд был мертв, начальник лагеря выстрелил ему в голову. Они были двумя суровыми мужчинами, которые восемь месяцев в году проводили вдали от дома в Хьюстоне, усердно играли и доводили себя до предела. Никто из них не произнес ни слова. У Пита были мокрые глаза, а Уилл подавился бы любыми словами. Малыш держал верблюда, мягкие руки обнимали его за шею, в то время как ствол винтовки упирался ему в голову, и большие мутные карие глаза были прикованы к малышу. Когда была выпущена пуля, брызнула кровь - свежая кровь на старой одежде парня. Старая запекшаяся кровь покрывала одежду ребенка... Он не хотел говорить об этом. Начальник лагеря пытался, но не получил ответа - это была не кровь ребенка. То, что сказал парень, переведено начальником лагеря, он должен был добраться до мисс Бетани в Шайбе, и больше ничего.

Уилл подумал о фруктовых автоматах, в которые он играл, когда мог их найти, - подумал, что у него больше шансов выиграть джекпот раз в год, чем у парня, которого заметили там, на песке.

Пит полагал, что Кто-то там, в чистом голубом небе, должно быть, заботился о мальчике, должно быть, присматривал за ним, потому что, если бы он спустился с дюн, направляясь налево, они бы его никогда не увидели.

Хаммер направляется к Шайбе, ночной вылет и бургеры в Эр-Рияде.

*

Дженнифер проводила заместителя губернатора до выхода.

Прежде чем внешняя дверь закрылась, посол прижал внутренний телефон к своему лицу.

'Гонсалвес, это ты? Посол здесь. Спуститесь ко мне, пожалуйста, с определенной степенью срочности.'

Он задумался. Власть переместилась с его стола. Эвакуация военного персонала с большой авиабазы к югу от столицы нанесла серьезный ущерб его статусу. Война в Ираке еще больше повредила его. Незавершенные судебные процессы, в ходе которых юристы в Нью-Йорке обсуждали миллиарды долларов в качестве непомерно большого ущерба от имени жертв Башен-близнецов, против членов правящей элиты, Королевской семьи, привели к подрыву драгоценного доверия. Теракты в комплексе в Эр-Рияде были гвоздем в крышку гроба. До эвакуации, войны, предъявления иска и нападения террористов-смертников он бы сказал - с изысканной вежливостью - заместителю губернатора, чтобы он сам набивался. Мир двигался дальше, и Королевство больше не было его вотчиной. Еще год, и он бы преподавал в Йельском университете.

Дверь открылась после стука, и Дженнифер провела человека из Агентства внутрь.

Он начал: "Гонсалвес, это не критика. У меня нет претензий по поводу связи, которую вы имели со мной. Вы сказали мне, и я признаю это, что вы приводили команду Predator на полевую базу Шайба для, насколько я помню, наблюдения за Руб-эль-Хали - под предлогом составления карты, а также для проверки работы в экстремальную жару. Что ж, у нас проблема.'

Посол был человеком, для которого личная внешность имела значение. Он менял рубашку дважды в день и трижды, если у него было важное вечернее мероприятие. Он всегда носил галстук, никогда не затягивал узел и не расстегивал пуговицу на воротнике. Напротив него, развалившись и появляясь на грани сна, сидел Гонсалвес, одетый в джинсы, грязный жилет и расстегнутую рубашку. Его лицо было заросшим щетиной, волосы растрепаны, как у какого-нибудь чертового федерала в глубоком укрытии в Маленькой Италии, подходящий наряд для того, чтобы прислоняться к фонарному столбу.

"Местные власти здесь относятся к нам все с большим подозрением. Нарастают препятствия. Все сводится к желанию пустить нас под откос. Только что из моего кабинета вышел заместитель губернатора провинции, в состав которой входит эта большая глыба песка, и Шейба. Нам здесь не рады. Самолеты Predator больше не приветствуются в Шайбе. За нами наблюдают маленькие любопытные глазки, вы знаете это лучше меня, которые пытаются размять давно не используемые мышцы. Я полагаю, что есть другие места, куда вы можете пойти - Джибути или Дохар, - но дверь в Шайбах закрыта. Две альтернативы: отправляйся и улыбайся, вмешайся в разговор и расскажи им, что ты делаешь... Я знаю, на что бы я пошел. Лично я бы не доверил последней живой крысе в Королевстве подробности какой-либо секретной операции против "Аль-Каиды". Я думаю, вам следует поговорить со своими людьми. Я выиграл тебе немного времени, вероятно, около трех дней, но не больше.'

Не так уж много облаков скрыло солнце Эр-Рияда. По лицу Гонсалвеша пробежала тень. Он встал и направился к двери, как будто ему под зад воткнули штык.

"Это была слежка, не так ли, Гонсалвес? Просто наблюдение?" от двери на лице сотрудника Агентства появилась детская улыбка. "Да, мы наблюдали за ними. Вплоть до того момента, как вспыхнули Адские огни. Мы наблюдали за ними, когда прогремели вторичные взрывы боеприпасов. Если вы когда-нибудь устанете от телевизионных фильмов, просто позвоните мне, и я пришлю вам видео.'

"Три дня".

Улыбка исчезла. "Это основной маршрут туда, где они находятся".

Было похоже, что они опасались друг друга.

Были зоны, которые были под запретом.

Свет для него погас, подумала Лиззи-Джо.

Три дня и три ночи назад Джордж вылил ведро воды на ступеньки наземного контроля, но на ступеньках все еще оставались царапины от его засохшей рвоты. Он привел ее, совершил удачную посадку для первой леди, затем отправился в свою палатку. Он не изучал видео на следующее утро, не так, как в первый раз, не видел во второй раз увеличенное изображение старика, склонившегося над верблюжьей шеей. Он не вышел посмотреть на дело рук Джорджа на фюзеляже "Первой леди" - новый трафарет с черепом и скрещенными костями. Не ел с ней, не разговаривал с ней. Для чего, по его мнению, все это было? Подростковая игра в аркадном стиле? Остаешься участвовать в компьютерной войне, потому что на улице шел дождь? Между ними не было веселья или смеха.

Три дня и три ночи. Этого было достаточно.

Она отвела взгляд от экрана, щелкнула выключателем, который обеспечивал голосовую связь с Оскаром Гольфом. "Ладно, значит, он был похож на твоего чертова дедушку

- ну и что? Вы думаете, Аль-Каида выплачивает им пенсии, не делая дедушкам?

Не будь слабаком - ты ребенок, который хочет поиграть с игрушками больших мальчиков. Повзрослей. В следующий раз, когда ты захочешь проявить мягкость, я позабочусь о том, чтобы весь мир услышал, и ты будешь мертв на свалке.'

Она переключила переключатель обратно, восстановила голосовой контакт с Лэнгли.

Песок скользил по ее экрану, как это было в течение большей части часов трех дней и трех ночей, все время, пока первая леди летала. Когда они приземлят ее, еще семь часов и до глубокой ночи, она будет заземлена для технического обслуживания. На следующий день они должны были заняться Девушкой с Карнавала, старой леди. Она начинала ненавидеть этот гребаный песок.

На экране было пусто, это было за все их налетные часы, распределенные на три дня и три ночи, и камера реального времени днем и электрооптическая / инфракрасная в темноте ничего не показали.

Заработал телетайп.

Они были в новых коробках. Они обошли вокруг того места, где был старик, лежавший поперек коленопреклоненного верблюда, прежде чем Адский Огонь превратил его в пыль, и оставались там на посту, пока не рассеялась дымовая пыль. Когда облако рассеялось, после того, как они увидели маленький кратер, он вернул ее обратно к месту первого попадания и к кратеру побольше. Затем они отправились на поиски. На экране четыре верблюда без всадников. Четыре связанных верблюда, без людей, следовали в течение получаса, затем им разрешили идти дальше. Если бы они поискали еще раз, достаточно усердно, подумала она, они нашли бы одного верблюда убитым, а остальных стоящими и неспособными выбраться, или двух верблюдов убитыми ... умирающими на песке, под солнцем.

Лучше всего, что им дали новый набор коробок для работы.

Лиззи-Джо вырвала лист из телетайпа. Она чувствовала себя неловко из-за словесного оскорбления, которое она ему нанесла, но не знала альтернативы.

"Послушай", - сказала она. "Чуть меньше семидесяти часов, и мы выберемся отсюда. Саудовцы закрыли нас. Если это и есть Баграм, то мы возвращаемся домой. Эй, ты стреляешь, ты выигрываешь - мы уничтожили плохих людей и их дедушку, растратили их впустую.'

Он вышел из супермаркета. Он ненавидел это место, маленький уголок Лондона или Нью-Йорка, но все произошло быстро. Все быстрее и быстрее, потому что так много экспатриантов, для обслуживания которых он был разработан, выписались из Королевства, вернулись туда, откуда они приехали.

Он хотел бы прогуляться по уличному рынку, купить все местное, но ситуация с безопасностью запрещала это.

В двух пластиковых пакетах Эдди Броутон нес нарезанную буханку хлеба, два литра молока и три охлажденных блюда на одного, которые можно было разогреть в микроволновке, килограмм яблок, выращенных в Новой Зеландии, и два контейнера воды, предположительно разлитой в Шотландии. В тот вечер, если бы все было нормально - но это было не так, - он должен был поесть за кухонным столом Гонсалвесов, а затем поиграть в софтбол на их заднем дворе.

Он пересек автостоянку. Там было достаточно яркого света, чтобы увидеть его собственный автомобиль, но они отбрасывали тени. Он не видел красную "Тойоту" или человека, который слонялся рядом с ней. На мгновение свет упал на его льняной костюм и застиранную белую рубашку; шелк его галстука заблестел и образовал звездочки на темных стеклах его очков. В его голове всплыло старое воспоминание. Семейный воскресный обед, а на следующий день он собирался в Сенчури Хаус на вводный курс для новобранцев. Там были его отец, его дед и его двоюродный дед - старые воины разведки - и разговор перешел от того, как ему следует вести себя со своими экзаменаторами, к приятной ностальгии. Старые кампании переосмыслились - и портвейн прошел, сигары закурили, а кость была любимым блюдом для пережевывания... американцы.

"Никогда не доверяй им, Эдди, никогда в жизни".

"Величайший грех для американца - проиграть - не забывай об этом, Эдди, не надо. Убедитесь, что вы на другой планете, если они проигрывают, не подходите близко.'

"Один парень однажды сказал: "Америка - это большая счастливая собака в маленькой комнате, и каждый раз, когда она виляет хвостом, она что-нибудь ломает". Они даже не замечают, Эдди, какой ущерб они наносят. Будь сам себе хозяином, а не их пуделем.'

Он думал, что Хуан Гонсалвес был его другом... Он добрался до своей машины, щелкнул замком, затем тень накрыла его. Он открыл заднюю дверь, чтобы выгрузить сумки.

Это мистер Броутон, мистер Эдди Броутон?" - заныл голос, говоривший на английском языке с иностранным акцентом.

Он обернулся. Мужчина вышел из тени, высокий и жилистый, средних лет, с проницательным взглядом.

Он коротко сказал: "Да, это я".

Это тот ублюдок, который трахает мою жену?'

Отступать некуда. Его автомобиль был позади него. Мужчина был перед ним. При ярком освещении он увидел сжатые кулаки, исцарапанные камнями ботинки, исцарапанные песком, и отвращение на губах.

Броутон напрягся, почувствовал омертвение в ногах и руках, не смог бы убежать. Мог бы закричать, мог бы вызвать охрану у главных дверей, но его горло сжалось: из этого ничего бы не вышло. Он увидел, как правый ботинок качнулся назад. Удар пришелся в голень, в кость, и боль разлилась рекой. Он рухнул. Его голова опустилась, и сжатый кулак ударил его сбоку в челюсть, по краю щеки. Еще удары, несколько в бедро, и целью стал его пах. Еще несколько ударов кулаком, и его голова превратилась в панчбол. Он был повержен. Люди из Королевской военной полиции пришли в форт на южном побережье - за пределами Портсмута - и преподавали самооборону. Последний раз он проходил курс семь лет назад, перед отправкой в Ригу. Он пытался защитить свою голову - не смог защитить голову и яички. Тот или другой. Это было сделано хладнокровно. Ледяной яд. Не обезумевший и не размахивающий руками. Это было нападение уличного бойца. Где окровавленный бельгийский агроном научился тактике уличного бойца? Ничего не сказал, ни слова. Мужчина даже не запыхался. Броутон почувствовал кровь во рту. Он не собирался умирать, он знал это. Мужчина был слишком спокоен, чтобы убить его, намереваясь только унизить. Затемненные очки исчезли, и он услышал хруст наступившего на них ботинка, затем чья-то рука ухватилась за его галстук, ухватилась за шелк и вместе с ним задрала ему голову. Дважды, когда он задыхался от затянувшегося узла, кулак попал ему в лицо, один раз в нижнюю губу, другой раз в переносицу. Мужчина плюнул ему в лицо.

Галстук был отпущен. Броутон отступил. Тень отодвинулась от него. Кровь была у него на подбородке и во рту. Оно обволокло его зубы и потекло в горло. Когда топот сапог затих, ему удалось невероятным усилием приподняться на одном локте.

Брызжа кровью, Броутон прокричал: "Жаль, что ты не смог удовлетворить ее - она сказала, что ты паршивый придурок".

Ботинки ушли, шаг так и не сбился.

Он подтянулся, используя дверную ручку, и осел на сиденье, затем выехал со стоянки.

Броутон достаточно разбирался в личной медицине, чтобы понимать, что если бы у него было сломано одно из ребер, запястье или челюсть, боль была бы слишком сильной, чтобы он мог вести машину. Что было задето, так это его гордость. Он шел по пустынным улицам. То, что было отброшено ногами и кулаками, было его драгоценной самооценкой. Он добрался до лагеря и показал охраннику свое удостоверение, его лицо было отвернуто.

Внутри он снял с себя одежду, постанывая от усилий расстегнуть ремень, молнию и пуговицы. Его льняной костюм был порван на коленях и локтях и измазан грязью с автостоянки; рубашка была в пятнах крови. Выбросив костюм, рубашку, носки, обувь и нижнее белье, он прополз по полу, вытащил телефонную вилку, затем выключил свой мобильный. Эдди Броутон не смог противостоять миру. Обнаженный, он сидел в своем кресле и позволил затемненной комнате сомкнуться вокруг него.

Она лежала на каменном патио. Она думала о любви.

Далеко, под бунгало, она услышала пронзительный рев работающего двигателя.

Для Бетани Дженкинс любовь была живой.

Увлечение, нет. Похоть, нет. Любовь, да, черт возьми. Это поглотило ее. Любовь была кожей, ее можно было ущипнуть, поцарапать, оцарапать, но нельзя было сбросить - жесткая кожа на ее ногах и руках, мягкая кожа под волосами на бедрах, загорелая кожа на ее лице. Она не могла забыть его.

Ее мать сказала ей однажды, за третьей порцией джина с итальянским, что она видела своего отца через переполненную ложу на скачках в Ньюбери - до того, как они встретились, до того, как они заговорили, - и поняла, когда их взгляды встретились, через плечи и между головами, что он мужчина, с которым она проживет свою жизнь.

Любовь не была, как считала Бет, результатом знакомства бабушек, тетушек и лучших подруг. Дело было не в чертовой пригодности. Любовь не была разумной. Любовь случилась, и к черту последствия.

Любовь была случайной встречей на верхней палубе ночного лондонского автобуса, в вагоне поезда, отправляющегося с Кингс-Кросс на север

... Любовь была связана не с перспективами заработка в городе, не с приличными семьями и жирным наследством.

Это было неконтролируемо. У него не было повестки дня. Была поднята винтовка, в руке был нож, и мужчина держал в своих руках ее жизнь. Она не знала его, он не знал ее. Он отложил винтовку, заслонил ее от ножа - защитил ее. Она не поверила ему. Она сказала: "Ты собираешься попытаться изнасиловать меня... ты собираешься убить меня?' Она держала маленький открытый перочинный нож с двухдюймовым лезвием. Он сказал: "Нет... Я собираюсь тебя откопать". У него было. И она любила его.

"Ну, я, черт возьми, ничего не могу с этим поделать", - сказала она мотылькам. "Это не моя вина, виноваты чертовы гормоны".

Лучи поднимались по дорожке к ее бунгало.

Бет сказала бы, что сейчас, во внутреннем дворике, она помнит его с большей ясностью, чем через час после того, как он исчез за гребнем дюны... Поймет ли ее мать? Потребовалось бы больше, чем три джина и итальянки - если бы Бет когда-нибудь встретила его снова, - чтобы ее мать заключила дочь в объятия и воскликнула: "О, это замечательно, дорогая, я так рада за тебя". Любовь пришла с ясного голубого неба...

Большая машина остановилась на дорожке перед ее маленьким зеленым садом, и еще больше мотыльков заплясало в ее фарах. Окно опущено.

Чей-то голос окликнул ее: "Это резиденция мисс Бетани?" Вы мисс Бетани, мэм?'

"Так и есть. Я такой и есть.'

Ближайшая к ней дверь открылась. Она увидела, как большие руки подняли сверток над телом пассажира, как это было над рычагом переключения передач, затем его опустили. Она увидела мальчика.

На его одежде запеклась кровь.

"Вы простите за вторжение, мэм. Мы нашли его в Песках. Его верблюд был прикончен, и он был чертовски близок к тому, чтобы уйти. Мы наполнили его водой. Он назвал нам твое имя. Откуда он взялся, я не знаю. У меня нет времени на игры, мэм, нам нужно успеть на самолет. Он не ранен. С ним все в порядке, кроме его языка. Все, что я знаю, это то, что он назвал твое имя. Итак, я могу отвести его обратно к охране у ворот и бросить, или я могу оставить его здесь - и мы опаздываем на наш самолет. Мэм, это ваше решение.'

"Оставьте его здесь", - сказала она.

Мальчик был частью его. Она вспомнила мальчишеский свисток, резкий, сквозь пальцы у маленького рта, говорящий ему, что пришло время покинуть ее. Она увидела темное пятно крови на его одежде и более светлые брызги, которые окружали его. Она чувствовала себя такой чертовски слабой.

Мальчик произошел от него, она знала это, и она знала, что темное пятно крови было его.

"Ты когда-нибудь слушаешь, мам? Тебя никогда не волновало, что я говорю, чего я хочу? Тебе-то какое дело?'

Он не слышал собственного голоса, его гнева.

"Это всего лишь деньги. Мне нужны деньги на проезд и на расходы. Неужели это так важно? Я хочу денег, понял? Я хочу денег, чтобы выбраться из этой дыры дерьма. Это дерьмо здесь, дерьмо. Это конец этого чертова мира здесь. Всю мою жизнь, ты хочешь, чтобы я был здесь? Чертовски замечательная жизнь, прожитая здесь - о, да, о, да. Вершина проклятого мира, не так ли? Каковы границы мира? Эттингсхолл и Козли, Вудкросс и Брэдли? Рукери-роуд и чертова Дейзи-стрит? Это все, на что способен мир? Не переходите железнодорожную ветку, лучше не переходите мост через канал - может , черт возьми, упасть с конца света.

Я хочу в своей жизни большего, чем есть у этой кучи дерьма. Я имею в виду, что здесь есть? Лото, фишки и работа, кино и последний автобус, девушки, которые хотят быть парикмахерами - что здесь есть? Я хочу немного острых ощущений, я хочу, черт возьми, жить - не запертый здесь, не в этой чертовой клетке.'

Он не знал, когда кричал от гнева, что древний язык правил, вернулся из-за пропасти.

"Ты получил деньги. Что ты должен сделать? Просто подойди к созданию общества, нарисуй его. Для чего нужны деньги? "На черный день, Калеб". Здесь каждый чертов день идет дождь. Я хочу что-нибудь на память. Я не хочу стареть в этом чертовом месте, никаких кровавых волнений. Когда еще мне выпадет такой шанс? Посмотри на это место, оно полно ходячих мертвецов. Когда вы в последний раз слышали, чтобы кто-нибудь смеялся? Я хочу смеха и солнечного света, и, мама, я хочу волнения. Я хочу дышать... Я умираю здесь, я собираюсь стать ходячим мертвецом... У меня есть этот шанс, и я должен им воспользоваться.'

Он не видел, что проводник-бедуин склонился над ним и использовал мокрую тряпку, пытаясь утихомирить сбивчивый бред.

"Они хорошие парни. Они убегают отсюда каждые два года.

Они мои лучшие друзья. Это правильное приглашение, мам. Все, что мне нужно сделать, это найти плату за проезд. Вы имеете что-нибудь против них, моих лучших друзей? Так они пакистанцы - это твоя проблема, мам? Мои лучшие друзья - пакистанцы. Ну, это же то место, где ты, черт возьми, живешь, не так ли? Вы - мы - живем среди азиатов. Это твой выбор. С ними все в порядке, они справляются, черт возьми, лучше нас. Фарук и Амин - мои лучшие друзья. Они позаботятся обо мне. Я буду с их семьями... Всего раз, две недели, я попаду в место, где никогда не был. И я получу немного кровавого возбуждения.

Продолжай, мам. Пожалуйста.'

Он не чувствовал ни прохлады ткани, ни жара от охватившей его лихорадки.

"Объясни мне прямо, мам, я ухожу. Я хочу этого. Мам, если мне придется отвести тебя в строительное общество, я сломаю тебе руку, черт возьми, делая это, я так и сделаю. Я ухожу. Это будет как свобода, две недели быть чертовски свободным, вырванным из этого места. Ты будешь скучать по мне, мам? Ты собираешься плакать в подушку, мам? Ты что, блядь. Нет, ты пойдешь в лото.

Мама, ты когда-нибудь слышала о Хайберском перевале? Это история. Вы когда-нибудь слышали о Северо-Западной границе? Я был в библиотеке, это фантастика. Я хочу быть там, дышать этим, чувствовать это... Тогда я буду дома, и чертова дверь закроется за мной. Мама, не плачь. Мама, я ненавижу, когда ты, черт возьми, плачешь... Ты не должен был этого говорить, не должен был. Я не высокомерный, не жадный. Никогда больше так не говори, мам. Я хочу где-нибудь побывать. Я хочу быть кем-то.'

Он не почувствовал вкуса салфетки у себя во рту, но это успокоило его.

Она почувствовала странное успокоение. У нее в руке был телефон, она набрала номер и услышала, как он зазвонил. Прошла целая вечность, прежде чем на него был дан ответ.

- Да? - спросил я. Она услышала сдавленный зевок. "Сэмюэль Бартоломью - кто это?"

Она с трудом сглотнула. "Возможно, ты помнишь меня, Бет Дженкинс".

"Я помню тебя - подтянутый, как блоха".

"Извините за потраченное время".

"Не проблема. Что я могу для вас сделать?'

Перед ней была нарисована линия. Мальчик был позади нее, наевшись еды и воды из ее холодильника. Она допрашивала его, это была смесь бесцеремонного допроса и мягкого прощупывания. Она знала, что произошло, и что он был ранен... Мальчик описал глубокую рану на голове и порезанную ногу, и кровь в качестве доказательства была на одежде мальчика. Мальчик с простотой описал ранения, слабость, потерю сознания. Возможно, он уже мертв.

Потерян и ушел, мертв. И мальчик описал трассу, и она сняла крупномасштабную карту с полки над своим столом, расстелила ее на кафельном полу и опустилась на колени рядом с телефоном. Перед ней была проведена черта. Это было похоже на глубокую вмятину, оставленную шинами землеройного гусеничного трактора. Это нельзя было пропустить или избежать. Он простирался, в любом случае, перед ней. Очередь преградила ей путь. Она распознала этот момент, не обманывала себя: этот момент определит ее жизнь. Она могла переступить через это, она могла повернуться к этому спиной.

"Ты все еще там?" Я спросил, что я могу для вас сделать, мисс Дженкинс.'

Она не знала, к кому еще она могла бы обратиться, только к этому толстяку-слизняку на другом конце междугородной телефонной линии - не к доктору в клинике Шайба из Эмиратов... Она сделала шаг, пересекла черту.

"Ты нужен мне здесь, в пустыне".

"Извините, но я в Эр-Рияде. Разве там, где вы находитесь, нет медицинского персонала?'

"Боюсь, ты мне нужен".

"Я считаю разумным с моей стороны, мисс Дженкинс, потребовать объяснений".

Он был единственным врачом, которого она могла вызвать.

"Это друг..."

"Да".

"... который ранен в Песках".

"Тогда вызовите вертолет, мисс Дженкинс. Вызовите вертолет, чтобы забрать его.'

"Это невозможно", - сказала она, и спокойствие не покинуло ее.

"Я тебя не понимаю. Что он сделал - перевернул свою машину?'

Она чувствовала, что мальчик неподвижно стоит позади нее, не сводя с нее глаз, не понимая ее. Мальчик был в пустыне три дня и три ночи. Он рисковал своей жизнью, чтобы прийти к ней.

Бет решительно сказала: "Я не могу послать за вертолетом, я не могу воспользоваться услугами местного врача. Мой друг был ранен в военных действиях.'

"Боже! Военные действия? Я действительно это слышу?'

"В результате ракетного обстрела, доктор Бартоломью, у моего друга ранения в голову и ногу. Я думаю, у него очень мало времени.'

"Ты хоть немного понимаешь, о чем просишь меня?"

"Да, потому что я прошу об этом самого себя".

"Враг режима, это твой друг?"

"Он просто мой друг".

"Я веду легкую жизнь, мисс Дженкинс - то, о чем вы просите, это ..."

Она слышала только его хриплое дыхание. Она подумала о нем в смятении и о поте, струящемся по его шее. Она перешла черту.

Она ждала, но не помогла ему. Она позволила повиснуть тишине.

"Боже, помоги мне - почему я это делаю? Где, ты говоришь, ты был? Куда я прихожу?'

Когда она рассказала ему, когда она закончила разговор, Бет вывела мальчика в свой внутренний дворик. Она указала. Она показала ему далекие огни в комплексе. Под одним из ярко освещенных навесов находились фюзеляж и распростертые крылья самолета, но пространство под ближайшим навесом было пустым. Мальчик назвал это "глаз в небе". Он рассказал ей о "Хищнике", который нес две ракеты, его не было слышно, его не было видно, и он обнаружил их дважды. Ее рука лежала на плече мальчика, и она покоилась на более темном пятне крови. Составление карты.

Оценка работы в условиях экстремальной жары. Сука.

Лживая сука.

Она вошла внутрь, мальчик последовал за ней, и она освободила шкафы от того, что ей нужно было взять.

"Я не думаю, что смогу вам помочь". Директор школы откинулся на спинку своего вращающегося кресла. Джед наблюдал за ним. "Не поймите меня неправильно, мистер Лавджой, я здесь не чиню препятствий. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь, все, что в моих силах, - и я вполне понимаю, что в вопросе национальной безопасности вы расплывчаты до непрозрачности в отношении причин вашего визита, - но, и я не хочу препятствовать, я просто не в состоянии помочь.'

У ног Джеда стояло ведро, в которое каждые пятнадцать секунд монотонно капала дождевая вода. Стены тоже были влажными, и с них слезли плакаты. Он не думал, что директор школы, чье лицо было бледным от тяжелой работы, лгал. Фотография, которую он привез из Гуантанамо, лежала на заваленном бумагами столе.

"Вы заслуживаете объяснения моего отрицательного ответа. Вы полагаете, что мужчине, чью фотографию вы мне показали, приблизительно двадцать четыре года, и, следовательно, он покинул Аделаиду минимум шесть лет назад. Я здесь уже два года, и сомневаюсь, что вы найдете хоть одного члена моего персонала, который преподавал бы здесь более четырех лет. Грубо говоря, мы не продержимся долго. Общеобразовательная школа Аделаиды - это школа-раковина. Поверьте мне, это тяжелая работа. Это высасывает из тебя энтузиазм - мне не стыдно это сказать. Мы сгораем здесь, и быстро.

Если нам повезет, мы переедем куда-нибудь еще, где стресс особенно острый. Если нам не везет, мы записываемся к врачу и принимаем нашу неудачу. Мы пытаемся подготовить наших студентов к взрослой жизни, дать им небольшое образование - иногда мы даже достигаем высот сдачи экзаменов, - но будущее большинства - за угонами автомобилей, мелкими кражами со взломом, торговлей наркотиками, беременностью несовершеннолетних, вандализмом... Правда в том, что юношеские амбиции - за исключением склонности к преступлениям - действительно редки.'

Джед увидел, как внезапная улыбка исказила лицо директора.

"Я должен сказать, что видение того, как бывший ученик общеобразовательной школы Аделаиды становится серьезным игроком против безопасности государства, кажется мне почти смехотворным. Амбиции редки, скука эндемична, фатализм заразителен. Они не видят надежды. Чего они ищут, окончательного? Хорошие льготы, разогретый автомобиль с антисоциальными динамиками на полную мощность, а не разрушение Соединенного Королевства. Смотрите, этот район, из которого поступает информация в мою школу, входит в дюжину самых неблагополучных районов Британии.'

Джед понял намек. Лавджой встал и взял фотографию. Директор школы пожал плечами. Больше сказать было нечего.

Они вышли сами, оставив избитого мужчину позади себя.

Дождь все еще лил. Не очищающий дождь, подумал Джед, а грязный, загрязняющий дождь. Он принял Майкла Лавджоя на веру. Весь восторг, который он испытывал, распутывая ошибку Всемогущего Бога в Гуантанамо, был смыт с него английским дождем.

Позади них была аллея закрытых классных комнат, теперь затемненных, где ничему не учили в тот день и не собирались учить на следующий. Они были в "Вольво", темным вечером, когда он услышал крик трубы.

Вода стекала на плечи директора школы без рукавов и на лист бумаги, который он держал.

"Я был неправ. Возможно, мы просто сможем вам помочь. Попробуй Эрика Парсонса.

Он на пенсии, но в "Аделаиде" он что-то вроде иконы. Он ушел за два года до моего приезда, но - не спрашивайте меня, как - он продержался здесь шестнадцать лет.

Преподавал математику, но играл в футбольной команде и драматическом театре. Возможно, он просто твой мужчина. У меня есть его адрес и номер телефона для тебя. Эрик стоит попробовать'

Статья была передана Лавджою.

В "Вольво" Лавджой воспользовался своим мобильным телефоном. Телефон звонил, пока автоответчик не ответил жестяным голосом: "Эрик и Вайолет не могут ответить на ваш звонок, пожалуйста, оставьте сообщение после гудка". Он этого не сделал, он отключил его.

Джед резко обмяк. "Наверное, в отпуске - Боже, как раз то, что мне было нужно.

Черт... черт...'

Лавджой мрачно сказал: "Моя жена всегда говорит мне, что крики на чайник никогда не заставляли его кипеть быстрее".

Они выехали через тяжелые ворота, которые представляли собой высокую баррикаду из близко посаженных стальных столбов с натянутой между ними сеткой и мотками колючей проволоки поверх. Это не подходило Джеду. Они ушли по улицам, освещенным тусклыми огнями, где окна были забиты фанерой, где мокрая трава в палисадниках была по колено высотой, где были старые промышленные трубы - силуэты на фоне ночи - без дыма и фабрик, чьи крыши рухнули. Это не укладывалось - в обычном мышлении Управления военной разведки в Пентагоне - в то, что это было откуда пришел боец, который был достаточно умен, чтобы трахнуть систему в лагерях Рентген и Дельта. Джед Дитрих не знал, способен ли он на эксцентричное мышление, но решил, что пришло время попробовать.

"О чем ты думаешь?"

Лавджой сказал, не отрывая глаз от дороги и пряча лицо в тени: "Я думаю, что наша цель соответствует шаблону - и шаблон вызывает у него головную боль".

На стационарный телефон невозможно дозвониться, а на мобильный приходит голосовое сообщение.

Барт выругался. Он никогда не знал, что телефоны-близнецы Броутона, домашний и мобильный, недоступны и выключены. Но он приготовил себя к путешествию. Пакет с капельницами для внутривенного вливания, две упаковки полевых перевязочных материалов из ворса, его набор для наложения швов, пластиковая коробка, в которой хранились скальпели, ножницы, зажимы, щипцы и тампоны, средства для очистки ран, антибиотики и местные анестетики, были сложены аккуратной стопкой на полу. Он сверил каждого со своим списком. Последним был морфий, обезболивающее.

Когда все они были разложены, он снова попробовал набрать цифры. Ответа нет.

Черт возьми, это была его свобода, но чертовы телефоны были недоступны и на автоответчике. Он не оставил сообщения. Это был чертовски большой. Это был шанс стереть все безразличие с лица Эдди кровавого Броутона, затолкать усмешку ему в глотку. Это была причина, по которой он сказал глупой корове, что поедет ночью в проклятую пустоту пустыни.

Барт пошел в камеру хранения рядом с подсобным помещением, где его горничная стирала и гладила его одежду и хранила свои ведра, за большими бутылками с водой и пластиковыми канистрами из-под бензина. После терактов в городе у всех экспатриантов был такой запас. Вода и топливо понадобились бы, если бы вспыхнули гражданские беспорядки и аэропорт был закрыт, для бегства на север в Табук, или Сакаку, или Арар, а затем к иорданской границе - в восьмистах километрах от Эр-Рияда.

Он перенес медицинские сумки, пакеты и коробки в "Мицубиси" снаружи, затем воду и топливо. Снова оказавшись внутри, он изучил карту. Путешествие должно было привести его по главному шоссе 513 в Аль-Хардж и далее по покрытой металлом дороге, шоссе 10, в Харад. Затем ему было приказано использовать грунтовую дорогу на юг, в Руб-эль-Хали.

Это был единственный путь в пустыню, и ему предстояло пройти по нему минимум триста пятьдесят километров... Черт возьми, безумие.

Но - возможно - из безумия пришла свобода.

Он в последний раз попытался дозвониться до Броутона. Он жаждал рассказать своему мучителю о человеке, раненном в пустыне - близком к смерти - в результате военных действий.

Он поднял свою кошку, поцеловал ее, положил в стеганую корзинку. Он закрыл за собой входную дверь.

Он думал, что должен быть там к рассвету, где она сказала, что встретит его.

Они поднялись с песка и пересекли рельсовую дорожку.

Поскольку Рашид заставил верблюдов идти быстро, а носилки с мешками встряхнули его, Калеб увидел далекие огни между ног животного. Полдюжины маленьких огоньков так далеко, насколько он мог видеть, до самого горизонта. Затем они ушли.

Он перекатился на подстилке из мешков. Мухи жужжали у него в ушах, совершали свои круги, возвращались к его голове и ноге. Ничто не отгоняет мух. У него не было сил, и он не мог прихлопнуть их.

Они пересекли рельсовую дорожку и направились прочь от огней.

Калеб знал, что ускользает. Жара, мухи и грязь в ранах обрекли его. Он знал это... Он вернулся через пропасть, откуда пришел и где не знал Бога, которому можно было бы молиться. Верблюды вокруг него воняли, но в носу у него стоял новый запах: разложившегося мяса, гниющей плоти - там, где мухи отложили яйца. Он сам.

Благодаря воде и корму у колодца, верблюды теперь шли быстрее, и с каждым толчком Калеб скользил все дальше.

Это было милосердием для него, когда он дрейфовал без сознания.

Глава шестнадцатая

Все еще разговаривают, бормотание на старом языке, но слабее. Он больше не видел проводника. Он не знал, что Рашид сидел отдельно от него, что он был один под навесом, расстеленным между двумя коленопреклоненными верблюдами.

"Я был никем, пока не встретил чеченца - никем. Мужчина смотрит на тебя, раздевает тебя, читает тебя насквозь. Ты знаешь, что он осуждает тебя.

Ты дерьмо или от тебя есть польза? Для любого другого, кто когда-либо смотрел на меня, я был дерьмом. Не смотрел на меня, как на кусок мяса, и повесил трубку, а как на человека. Я поднялся на тот холм, они стреляли боевыми патронами. Это было его испытание. Если бы я потерпел неудачу, я бы на следующий день уже летел домой на самолете - и я бы вернулся в эту кучу дерьма, и я был бы никем.'

У него не было сил отгонять мух от раны на ноге или приподняться и увидеть темную плоть, обрамляющую рану.

"Чеченец - боец. Он не сказал мне, но я слышал это - он был одним из тех, кто лежал в траншеях и позволил танкам пройти по траншее, затем вышел, был позади них, где они были мягкими, и разбил гусеницы гранатами, или положил гранаты в люки.

Он сделал это - чертовы танки. Он был под танками, их было пятьдесят тонн, и он не испугался. Он был моим героем, и он заботился обо мне - как о моем отце.'

Лежа на спине, вокруг него жужжали мухи, он не знал, что проводник отправил его сына - его единственного сына - в пустыню за помощью. Он был за пределами этого уголка его памяти.

"Чеченец сделал меня кем-то. Снова в этой куче дерьма. "Ты хочешь спуститься по каналу? У тебя достаточно для бодрости? Хех, ты встретил ту пташку с Принсес-Роуд, кто тебе отсосет за пятерку? Шевели своей задницей, потому что в парке у станции стоит "Бимер", а радио - Blaupunkt - тебе это нужно?" Там они никогда не знали такого человека, как чеченец. Он заставил меня почувствовать себя важной персоной, которую никто другой никогда не... хотел.'

Он не знал, что в жару, истекая кровью, он был на пути к смерти.

"Среди этих детей никто из них никогда не встречал никого, похожего на чеченца, потому что они живут в куче дерьма. Я всем обязан ему.

Я даю тебе обещание, чеченец - ты никогда не пожалеешь, что выбрал меня.

Но ты мертв, не так ли? Ты похоронен во всей этой гребаной грязи... Ты слышишь меня, чеченец, ты можешь? Я твой мужчина...

Боже, это чертовски больно, чеченец.'

Все еще говорит, но угасает.

В слабом свете рассвета распространяющееся облако пыли достигло поселения. Он приближался, подумал Барт, к глухомани - единственной остановке за едой или топливом на единственной трассе, ведущей на юг в пустыню. На его карте "нигде" было присвоено название Бир Фейсал.

Возвращаясь на север - в Эль-Хардж и снова в Харад, - где все еще была дорога с металлическим покрытием, он съехал на обочину и воспользовался своим мобильным телефоном. В обоих городах, высоко в ночной темноте, на вышках были установлены антенны для передачи его сигнала, но ни с одного из телефонов Броутона по-прежнему не было ответа, оба были выключены. Три раза за семь часов езды по трассе после Харада ему приходилось сворачивать на выложенные камнями обочины, чтобы избежать столкновения с грузовиками - ублюдки, ехали прямо на него, не уступая ему дорогу, используя центр трассы - и однажды он съехал с трассы и камней, клевал носом, чтобы уснуть, и маневрировал, возвращаясь на трассу, пересекая утрамбованный песок. Чтобы не заснуть, он нашел станцию по радио, но там были помехи.

Ни телефонного сигнала, ни радио - только его мысли, чтобы составить ему компанию.

Взволнованные мысли. Мысли об освобождении. Свобода отправиться в аэропорт со своей кошачьей коробкой, зная, что он заплатил свой долг и что файлы были уничтожены. Мысли о том, что бы он сказал Эдди чертову Броутону.

Шины "Мицубиси" подняли облако пыли позади него.

Перед ним были разбросанные серые бетонные здания. Он замедлил шаг.

Он не думал, один в своей машине и борясь с усталостью, о том, во что он - по собственной воле - вляпался. Теперь он сделал. Эта мысль громыхала в его голове, когда он осторожно проезжал мимо здания, над которым на столбе безвольно свисал флаг. Перед полицейским участком мужчина в тренировочной форме цвета хаки развалился на стуле и смотрел, как он проходит мимо. Пришлось бы немного повозиться, если бы полицейский был начеку, вскочил со стула, махнул ему рукой, чтобы он замолчал, и получилась бы чертовски хорошая история. После полицейского участка он подошел к заправочной площадке, затем к группе низких зданий, окруженных колючей изгородью... Полицейский, возможно, и не был, но Барт был начеку. Он опустил окно, выключил кондиционер и отчетливо услышал блеяние коз за живой изгородью. Впереди была пустыня. Где она была? Он прошел мимо последнего из зданий. Женщина в черном с головы до ног увернулась, ребенок с энтузиазмом помахал рукой, и ... вспыхнувшие фары осветили бок его Mitsubishi.

Это было безумие.

Свет падал ему в лицо из оврага за последним зданием.

Это не было бы безумием, если бы он мог говорить по стационарному телефону или по мобильному. Он не разговаривал с Эдди кровавым Броутоном. Возможно, ему никогда не следовало выходить из своего лагеря.

Он увидел, как "Лендровер" выныривает из оврага, пытаясь набрать тягу. Она вела машину. Рядом с ней был мальчик. Она прошла мимо него, разбрасывая песок, затем он увидел взмах ее руки, указание, которому он следовал. Как чертов наемник, не так ли? Он следовал за ней целую милю, пока поселение не осталось позади, затем она затормозила "Лендровер" и съехала на камни, он остановился позади нее. Ее дверь распахнулась, и она направилась к нему. Что ей сказать?

Он вспомнил сияние ее лица на вечеринке, его блеск в его операционной, и все это ушло. Она была осунувшейся, бледной и, казалось, раскачивалась, как будто изнеможение вот-вот одолеет ее. Песок покрывал ее, был в ее волосах, на лице и вокруг глаз; он лежал на ее блузке и брюках. Он представил в уме, что он скажет.

Она прислонилась к его двери. "Спасибо, что пришли. Большое вам спасибо.'

Он намеревался ответить с едким сарказмом. Затем он увидел неподдельную благодарность на ее лице и в ее глазах, покрасневших от усталости, напряжения и песчинок. О, Боже, такая искренность исходила из одного источника, только из одного. Черт возьми, это была любовь. Мир создал достаточно проблем в жизни Барта и без вмешательства любви

... он был бы счастливым человеком, предметом ее любви.

Он сказал как ни в чем не бывало: "Доброе утро, мисс Дженкинс, похоже, вы собираетесь навлечь кучу неприятностей на мои ботинки".

"Возможно, у меня есть..."

Это был еще один из мимолетных моментов, когда он мог - должен был - повернуть назад.

"Ты захватил свое снаряжение?"

"Да... Если это не самонадеянно, кто мой таинственный пациент, получивший ранения в ходе военных действий?'

"Я не знаю. Честно говоря, я не знаю ни его имени, ни откуда он пришел, ни куда направляется. Это правда.'

Он поверил ей. Это был последний раз, когда он мог повернуть назад. В конце дня он был бы в Эр-Рияде, в своей резиденции. И он бы себе этого не простил. Он посмотрел ей в лицо. Все это было безумием. Жизнь Барта была историей о том, как он оказался в ловушке и никогда не поворачивался.

"Хорошо, тогда нам лучше поторопиться".

Она сказала ему следовать за ней. Она сказала, что мальчик-бедуин, который был с ней, поведет их. Она ушла, пошатываясь, вернулась к своему "Лендроверу".

Он держался поближе к ней. Она провела его еще милю по дороге, затем повернула направо и поехала на запад. Он съехал с трассы, и колеса заскрежетали по щебенке, затем просели на песке. Он использовал пониженную передачу для езды по пересеченной местности. Он никогда раньше не ездил по песку.

Он чувствовал, что мальчик, который смотрел на него из "Лендровера" с выражением подозрения на лице, направлял ее. Много раз они останавливались, и песок перед "Лендровером" и "Мицубиси" Барта казался лишенным каких-либо черт, бесконечными холмами цвета охры, на которых не было ни кустов, ни деревьев, ни скал, ничего, что Барт мог бы узнать или запечатлеть в памяти; они останавливались на несколько секунд, затем сворачивали вправо или влево. Он обнаружил, что его рулевое управление было вялым и не реагировало. Никто из тех, кого Барт знал в Эр-Рияде, не ходил в пустыню, даже с их огромными размерами четыре на четыре. Парка дикой природы, расположенного в нескольких километрах за чертой города, было достаточно. Поездки по асфальтированной дороге, пересекающей пустыню на пути в Джидду или Ад Даммам, было достаточно для любого, кого он знал, чтобы поверить, что они пережили испытание на выживание. Если не считать натужного шума двигателей "Лендровера" и "Мицубиси", вокруг них царила тишина. Он не видел ничего живого. К концу второго часа, съехав с трассы и проехав двадцать восемь миль, он почувствовал, как его охватывает страх. Он не мог повернуть назад: он потерял чувство направления. Не знал бы, поехал ли он в сторону безопасности трассы, параллельно ей или в сторону от нее

... хуже, чем страх, и он вспотел. Его разум играл с ним в игры, издевался над ним. Он вспомнил школьную пьесу. Его отец и мать в зале. Местом действия был блиндаж времен Первой мировой войны. Он был трусом среди офицеров, ожидавших Большого удара. Герой спросил, размышляя, знает ли червь, когда он прокладывает туннель в земле, идет ли он вверх или вниз, и предположил, что червю не повезет, если он пойдет ко дну, когда он думал, что поднимается.

Его отец сказал, что он не должен был позволять выставлять себя трусом. Он вцепился в следы шин, оставленные "Лендровером", и увидел в зеркало, что позади него резкий ветер поднял песок и засыпал колеи от шин. Страх заставил его задрожать.

Сначала сквозь дымку, поднятую "Лендровером", это выглядело как низкорослая иголка. В начале третьего часа Барт понял, что их ларжет представлял собой каменную колонну, выветренную и вылепленную ветром, с заостренным наконечником.

Бет наблюдала.

"Он довольно далеко ушел по дороге".

Позади Бет мальчик присел на корточки рядом со своим отцом, чьи руки свободно держали винтовку на коленях.

"Я думаю, что я как раз вовремя, но я ничего не могу обещать. По всем правилам он должен был умереть вчера. Необычайная стойкость.' Доктор говорил так, как будто от него требовался комментарий. Игла была в вене предплечья, и он прикреплял пакет, соединенный трубкой с иглой, к поперечной веревке, которая поддерживала тент. Затем он склонился над раной на ноге. "Сначала о главном. Сделайте обезвоживание, влейте ему как можно больше физиологического раствора из капельницы как можно быстрее. Видите ли, большая потеря крови. Все дело в жидкостях в организме. Сначала, чтобы противостоять потере от обезвоживания, организм ворует из кровоснабжения, затем из внеклеточного пространства, и последний резерв - из внутриклеточного пространства. Когда это истощается, это смерть от обезвоживания. Я удивлен, что он все еще с нами.'

Ее чуть не вырвало. Доктор взял другую руку, на которой не было капельницы, и сильно ущипнул кожу чуть выше повязки из грязной ткани на запястье. Когда его пальцы разжались, зажатая плоть все еще стояла торчком.

"Это ушло бы вниз, туда, где я ущипнул, если бы в организме было достаточно жидкости. Он не упал обратно, потому что там нет жидкости. Это старый трюк.'

Бет думала, что доктор заговорил из-за своего страха.

Он потянулся к ткани на запястье и начал распутывать ее.

"Мы вряд ли собираемся создавать стерильную зону, но, по крайней мере, мы можем попытаться - давайте для начала избавимся от этой грязи".

Бет увидела пластиковый браслет. В песке, ночью, она нашла это, попыталась изучить. Его сила помешала ей. Она увидела, как доктор посмотрел на него сверху вниз. Она наклонилась ближе и разобрала напечатанный номер ссылки. Фотография была ей понятна. Рядом с ним, под номером и заполненными пробелами для роста и веса, ниже пола, было написано "Выпущено: Delta". Она подавилась.

Доктор повернулся к ней. "Ты знал об этом?"

"Нет, я этого не делал. Нет."

"Ты знаешь, что такое "Дельта"?"

"Я думаю, что да".

"Подумайте, мисс Дженкинс? Неужели ты не можешь придумать ничего лучше, чем думать? Позволь мне помочь тебе. Дельта - это название лагеря в заливе Гуантанамо, лагеря для террористов. Боже милостивый, во что я вляпался?'

"Я не знал".

Доктор, казалось, ахнул, сделал большой глоток воздуха. "За помощь этому человеку я - и вы, мисс Дженкинс - могли бы отправиться на площадь Чоп-Чоп. Могу я предположить, что ваше невежество ограничивается тем, что вы не знаете, что такое площадь Чоп-чоп?'

Казалось, она вздрогнула, ничего не могла с собой поделать. "Я знаю, что такое площадь Чоп-чоп".

Доктор продолжал - как будто он выбросил из головы площадь и ритуал публичной казни после пятничной молитвы - ровным монотонным голосом. "Вы видите, его язык и его рот, они будут пересохшими.

Не беспокойся, потому что капельница все исправит. У него, вероятно, был сильный шок от взрыва ракеты, и это вызвало выброс адреналина, что еще больше усугубило процесс обезвоживания. На первый взгляд, ранение в голову вызвало сильное сотрясение мозга, но не более того. Нога - это большая проблема, и в результате потеря крови. В теле десять пинт крови, и, по моим оценкам, ...

"Ты собираешься спасти его?"

"По моим оценкам, он потерял по меньшей мере две пинты пива - я ничего не обещаю. Есть потеря крови и признаки прогрессирующей гангрены. Вы хотите, чтобы его спасли?'

Она посмотрела вниз. Он лежал на старых мешках. Его глаза были закрыты, а дыхание было медленным, неглубоким. Рана на голове представляла собой длинный порез, ниже лба и над правым ухом, и волосы были срезаны с него проводником. Как только они прибыли, доктор забросал ее вопросами для перевода: Что для него было сделано? Что, если вообще что-нибудь, ему было дано? Какой была реакция пациента? Проводник ножом срезал волосы с раны на голове, затем смазал ее. Он вытер десну от мурра до краев раны. Бет перевела это как

"мирра", и доктор пробормотал: "Коммифора молмол", и не критиковал использование бедуином древней целебной смолы. Она увидела, как первый пакет для капельниц постепенно стекает в его руку. На его паху лежала тряпка. Рана на ноге была с левой стороны - вокруг нее были мухи. По длине рана была короче, чем на черепе, но шире, глубже, а плоть вокруг нее уже почернела. На взгляд Бет, он не выглядел угрозой. Ей казалось, что он покоится в измученном покое. Она подползла ближе к нему и взяла его за руку, накрыв его пальцы обоими кулаками.

Доктор освободил для нее место, затем встал и сменил капельницу. "Я ничего не могу сделать с ногой, пока он не наберется сил. Меня беспокоит нога. Может быть, через час я смогу приступить к этому.'

Чего она хотела от него? Все. Как далеко она готова зайти, чтобы помочь ему? До конца дороги, до площади. Что она знала о нем? Ничего.

Она сидела и держала его за руку. Отец и сын уставились на нее, не сводя с нее глаз. Верблюд ткнулся головой в ее руку, соревнуясь с ней за право прикоснуться к нему. Доктор опустился на колени перед его сумками и свертками и проверил опись. Она смотрела не на его рану на ноге, а на его лицо. Никогда прежде Бет не держала мужчину за руку с такой заботливой мягкостью. Капельница сработала. Она подумала о засохшем цветке, который полили и расправили. Она почувствовала, как его пальцы шевельнулись в ее хватке. Дыхание участилось. Доктор прервался, подошел ближе.

Губы шевелились. Доктор присел, чтобы послушать. Глаза открылись. Она увидела, как глаза доктора остановились на нем, когда он напрягся, прислушиваясь.

Голос прозвучал слабо, но отчетливо: "Не смотри мне в лицо, не надо".

Ее пальцы сжались в кулаки. "Не смотри на мое лицо, никогда". Казалось, он осунулся. "Не надо..."

Она пошатнулась, вцепилась в его пальцы, но дрожала.

- Это все, что мне, черт возьми, нужно, - прохрипел доктор рядом с ней. "Он англичанин - такой же англичанин, как вы или я. Он говорил по-английски, как я, как ты. Отличная работа, мисс Дженкинс - это становится все лучше и лучше.'

"Вы можете стоять здесь сколько угодно, но пока я не увижу документы, вы не войдете", - сказал Эрик Перкинс. Он был за своей дверью, открытой настолько, насколько позволяла цепочка безопасности, а его жена была у него за спиной. "Ты можешь стоять у меня на пороге все часы, которые даст Бог, но ты не войдешь, пока я не увижу, кто ты такой".

Учитель математики в отставке был сморщенным, маленьким, и его щека была порезана после бритья, но он, казалось, обладал упрямством, которое пришло с возрастом, и кровожадностью, и он был за своей входной дверью, как будто это была опускная решетка его замка. Дверь за ними была закрыта, и в течение десяти минут на них капал дождь. Лавджою было противно раскрывать свою карту. Он снова позвонил в звонок.

Он показал удостоверение личности, по которому можно было пройти через электронные барьеры в доме на Темзе, и американец показал, чего было достаточно для лагеря Дельта, далеко на Кубе.

"Э, это было не так уж сложно, не так ли?" - сказал Эрик Перкинс, затем повернулся. Вайолет, любимая, у нас посетители из Службы безопасности в Лондоне и того, что называется Разведывательным управлением министерства обороны в Америке - и они наполовину утонули, не то чтобы это была моя вина. Они хотели бы выпить чашечку чая, дорогая, и я думаю, что немного торта могло бы их обрадовать.'

Цепочка была снята с замка. Их куртки были развешаны в шаре, а под ними была вчерашняя газета, чтобы защитить ковер.

Они сидели в гостиной.

Возможно, подумал Лавджой, им следовало снять обувь.

Комната была девственно чистой. Перкинс поднес фотографию к своему лицу. Он потребовал подержать его, обращаться с ним, и Дитрих продемонстрировал плохо скрываемое нежелание передавать его ему. Дитрих закрыл верхнюю часть головы и все тело руками, но учитель на пенсии настоял.

Перкинс усмехнулся. Фотография была близко к его глазам. Внизу был выбит номер ссылки на лагерь для заключенных. Он хихикал, пока не закашлялся. Свет в его глазах танцевал. "Раньше я занимался математикой. Основой математики является решение задач. Мне интересно, джентльмены, не нуждается ли ваша проблема в решении в том, что вы не знаете, кто он такой.'

"Я не думаю, что вам нужны объяснения, сэр", - кисло сказал Дитрих. "Мы . мы просто расследуем предысторию, чтобы...

Жена, Вайолет, стояла в дверях, держа поднос. Рука ее мужа была поднята, как у полицейского на дороге в старые времена. "Прости, любимая, это пустая трата твоего времени и сил. Они не останутся. Они не доверяют мне, любимая.'

Лавджой изобразил свою обаятельную улыбку и сказал: "Просто чтобы у нас не было недоразумений, и я напоминаю вам, мистер Перкинс, о строгостях Закона о государственной тайне, этот человек был заключенным, признанным незаконным участником боевых действий в Афганистане, в заливе Гуантанамо. Он был освобожден, потому что тамошние власти сочли его водителем такси из Герата в этой стране. Когда его переводили с авиабазы в Кабул, он сбежал. Мы не знаем, кто он, но считаем, что он из этого района. Если он отсюда, то, скорее всего, поступил бы в общеобразовательную школу Аделаиды. Мистер Перкинс, мы ищем вашей помощи.'

Его лицо светилось от того, что ему оказывали доверие, и он смеялся до тех пор, пока его щеки не покраснели.

"Я снова ошибся, Вайолет, они остаются. Поздний забег на почту, перебирающийся через рельсы. Скажите Вайолет, хотите ли вы сахару, джентльмены. Да, я знаю его.'

Был налит чай и розданы пирожные.

Не то чтобы он был силен в математике. Если бы я судил о нем исключительно по умению умножать и делить, складывать и вычитать, мне было бы нечего сказать. Я отвлекся. Большинство мальчиков, проходящих через мои выпускные классы, были бы способны подсчитать прибыль от продажи наркотиков или вычесть дни наказания, которые осталось отбыть в колонии для малолетних преступников. Примерно так. Общеобразовательная школа Аделаиды не известна своими блестящими успехами, но за время моей работы у меня было несколько таких. Для этого парня, ну, я смог кое-что предложить - назовем это мотивацией. Да, есть маленькие победы, которые можно одержать, даже в общеобразовательной школе Аделаиды.'

Он замолчал. Он позвонил на кухню, чтобы поблагодарить жену за чай.

Лавджой видел, как в американце нарастает нетерпение: в трясущихся руках задребезжали чашка и блюдце, а к торту на тарелке у него на коленях так и не притронулись. Он поймал его взглядом: жди своего часа, парень.

"Был мальчик, над которым издевались, азиатский ребенок. С мальчиком было две проблемы: заикание и богатый отец, наличные в заднем кармане ребенка. Вы немного узнали о районе, из которого школа набирает учеников. Деньги и дефект речи сделали этого ученика предсказуемой мишенью - таков реальный мир. Я убедил вашего человека здесь стать другом ученика. Он это сделал, и, без сомнения, ему за это заплатили, а издевательства остались в прошлом. Мотивация была более сложной. Он, естественно, встал на сторону меньшинства.

Он пошел против большинства - я полагаю, не по какой-либо альтруистической причине, не для какой-либо защиты инвалидов в жестоком мире, а потому, что ему доставляло удовольствие бежать против течения. Ты со мной? Ты начинаешь понимать его?'

"Только мельком вижу", - сухо сказал Лавджой.

"Второй раз было интереснее. Наш тогдашний уважаемый директор школы, прежде чем сбежать в более спокойный мир инспекций местных органов образования, хотел, чтобы был объявлен конкурс на публичное декламирование. Ученики, стоящие на сцене и декламирующие перед своими сверстниками, таков был план директора школы. Большинство мужчин едва могли общаться, кроме как отстаивать свои права в полицейском участке в пятницу вечером. Директор школы был очень увлечен. Мне поручили организовать это. Это было фиаско? Этого не было. Почему бы и нет? Потому что этот мальчик согласился участвовать. Что я выбрала для него? На той неделе я был на похоронах в Вест Бромвиче. Было прочитано Первое Послание Павла к Коринфянам, глава пятнадцатая, начиная со стиха пятьдесят четвертого. Вы знаете это, джентльмены?'

Лавджой этого не сделал, но он увидел, как губы американца рядом с ним шевелятся.

Они соблюдали ритм декламации.

"Он стоял на сцене, перед школой, и он заставил замолчать болтовню, остановил движение. "Итак, когда этот тленный облечется в нетление, а этот смертный облечется в бессмертие, тогда сбудется написанное изречение: Смерть поглощена Победой. О смерть, где твое жало? О могила, где твоя победа?" Он сделал это, сделал это хорошо. Видите ли, сделав это, он показал, что может выстоять в одиночку. Это не имело ничего общего с духовностью слов, их уникальностью. Опять же, ему просто нужно было бежать против течения

... Хотите еще чаю или еще одно пирожное?'

Лавджой терпеливо покачал головой, и американец последовал его примеру.

"Он мне понравился настолько, что я предпринял небольшую попытку найти ему работу, когда он ушел от нас, - гараж, автосервис Харрисона, в промышленном районе за Хай-стрит. Я не знаю, продержался ли он там.

Иногда я вижу учеников, которых я учил, на улице и слоняющихся без дела, иногда я читаю их имена в газете, взятых под стражу или выпущенных под залог. Я не видел его с того дня, как он ушел из школы.

Что в нем отличалось, так это отчаянное, неудовлетворенное беспокойство, и здесь не было ничего, что могло бы его удовлетворить, и ответом на мои тривиальные усилия был минимальный ответ на симптомы. Я должен верить, поскольку вы пришли ко мне, что он теперь считается опасным для общества. Я полагаю, что обученные люди попытаются убить его прежде, чем он сможет убить других - и я бы не стал с этим спорить. Где бы он научился ненависти? Вероятно, из вашего лагеря в заливе Гуантанамо, мистер американец. Нет, я не буду с вами спорить и не буду подбадривать вас - мне скорее понравился этот мальчик. Вам придется извинить меня, потому что Вайолет записана на прием к дантисту.'

Он встал. Он в последний раз взглянул на фотографию. "О, да. То, за чем ты пришел. Его имя. Я полагаю, что с его именем будет легче найти и убить его.'

Американец сказал: "Будет легче найти его и остановить на месте, прежде чем он сможет убивать невинных".

"Конечно, конечно... Он из того поместья рядом со школой, у канала. Возможно, я недооцениваю его, возможно, он больше, чем я. нарисовал его." Его челюсть выпятилась, а кулаки сжались. "Всегда интересно услышать, как продвинулись бывшие ученики. Он Калеб Хант.'

Калеб не знал, что из третьего пакета в его руку через трубку и иглу капнул физиологический раствор.

"Они услышат мое имя, не так ли? Ублюдки это услышат. Слушайте это громко. Они ходячие мертвецы, у них ничего нет - все, что у них есть, это радиоприемники из "Бимеров", сосет и курит, у них ничего нет. Они на самом деле не живые. Я жив. Все услышат мое имя.'

Калеб не знал, что Бет смотрела на него с мрачным выражением лица.

"Ребята, где вы? Что ты делаешь? Я сделал кое-что еще.

Ты будешь жить, умрешь, блядь, никто не узнает, ты ничто. Что у тебя есть? Ты нихуя не понял.'

Калеб не знал, пока он бессвязно болтал, пока капельница придавала ему сил, что Барт приготовил скальпель, ножницы, зажимы, щипцы и стерильные тампоны и слушал, или что Бет закусила губу.

"Это самая большая пустыня в мире, в ней жара хуже, чем где-либо в мире. Я иду по нему. Я в нем босиком. Ты бы не продержался в нем и дня, даже полдня. Я прохожу через это, потому что моя семья ждет меня... Это настоящая семья. Я принадлежу своей семье.'

Барт набрал в шприц лигнокаина, местного анестетика.

"Когда вы услышите мое имя, все вы, ублюдки, это будет потому, что я сделал то, чего хочет от меня моя семья. Что угодно...'

Калеб обнажил свой разум, сделал его таким же обнаженным, как рана на его ноге.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

"Это он?"

"Это аль-Атех, водитель такси".

"Мы прикончили его?"

"Нет, Агентство его не допрашивало. Бюро отсутствовало восемь месяцев. АСВ прикончило его восемь месяцев назад. Это их стенограммы.'

Он стоял, склонив голову в знак покорности. Перед ним стояли двое мужчин, которых он раньше не видел. Он хорошо научился не подавать виду, что понимает, о чем они говорят.

'Кто прикончил его последним, из АСВ, кто из этих подонков?'

'Dietrich. Ты знаешь Дитриха, Джеда Дитриха?'

Я его не знаю. Что он говорит, Гарри?'

"Он ничего не говорит - он в отпуске. И ничего не скажет - не вернется до истечения срока, если этот придурок уйдет.'

Цепные кандалы впились в его запястье, а кандалы - в лодыжки. Он уставился в пол, сделал из своих ног мишень и не следил за ними, пока они перекладывали бумагу между ними. Рядом с ними стоял переводчик, араб, и его уважение к ним говорило Калебу об их важности.

"Это квота, вот что имеет значение. Двое стариков, парень средних лет и молодой парень, чтобы составить квоту минимум из четырех - если они чисты.'

"Слишком многие из них чисты".

"Я слышу тебя, Уоллес. Постарайся не думать об этом... Ты идешь сегодня вечером в клуб, на концерт?'

Духовой оркестр морской пехоты - не пропустите... Ладно, давайте допросим этого парня.'

Переводчик перевел. Тот, кого звали Гарри, сказал ему, что Соединенные Штаты Америки не имеют претензий к невиновным, Соединенные Штаты Америки ценят свободу личности, Соединенные Штаты Америки привержены только искоренению виновных. Тот, кого звали Уоллес, сказал ему, что возвращается домой, в Афганистан, к своей семье, затем проверил, как будто абзац в досье о похищении семьи бомбардировщиком B-52 был на мгновение забыт. Он собирался вернуться к шансу начать новую жизнь со своим такси.

Через переводчика Гарри спросил: "Надеюсь, молодой человек, вернувшись в Афганистан, вы не расскажете никакой лжи о пытках?"

Кроткий ответ. "Нет, сэр. Я благодарен, сэр.'

Через переводчика Уоллес спросил: "У вас нет жалоб на обращение с вами здесь?"

"Нет, сэр. Со мной хорошо обращались, сэр.'

Через переводчика они оба: "Вы хорошо заботитесь, молодой человек, о предоставленной вам возможности... Вы помогаете строить новый Афганистан...

Удачи... Да, удачи.'

Руки охранников были на его руках, и поясная цепь была оттянута назад.

Он услышал, как Гарри сказал: "Жалкие, не правда ли, эти придурки? Ему повезло, что он выбрался. Я думаю, крышка скоро сорвется с этого места.'

Его выводили через дверь. Уоллес сказал: "Слишком верно - дисциплина расшатывается, больше попыток самоубийства и больше неповиновения. Когда . начинаются трибуналы, и когда эта камера казни заработает, крышка может открутиться с размаху. Во сколько концерт?'

Его утащили, цепи звенели на его лодыжках.

Он презирал их, избивал их. Он слышал их крики, где бы он ни был. Когда он возвращался к своей семье, он слышал, как они кричали от ужаса.

"Думаю, я собираюсь попросить вас помочь мне".

"Конечно".

"И будет лучше, если я ознакомлю вас со своим снаряжением".

"Да".

Она последовала за Бартом из-под низкого навеса, потянулась и встала во весь рост. "Что я должен знать?"

Он прошипел: "Не то, что тебе следует знать, а как насчет того, что я что-то знаю? Когда вы поняли, что этот человек был полноценным террористом, и британцем? Можем ли мы начать с этого?'

"Чего ты хочешь? Исповедь?'

"Правда помогла бы".

"То, кем он является и что я знал, определяет ли это, какое лечение вы ему назначаете?"

"Мое решение, мисс Дженкинс, не ваше".

Она рассказала ему, запинаясь, что привело ее в этот не нанесенный на карту уголок величайшей пустыни в мире и чем она обязана этому человеку. Сам он думал, что ничего не должен. "Вот и все - ты собираешься уйти?"

Кем бы он ни был, Барт не был идиотом. Если бы он отошел, вернулся к навесу, собрал свои коробки и свертки, перенес их в "Мицубиси" и зарядил, винтовка на коленях пожилого бедуина доставала бы до плеча и была бы нацелена. Глаза, скрывающиеся за прицелом, будут гореть ненавистью, и он услышит лязг оружия; он умрет на песке. Он размышлял обо всех тех, кто разрушил его жизнь, переступил через него.

"Примерно через полчаса, - сказал Барт, - я начну обрабатывать рану на ноге".

"Я доверяю тебе".

С неба на него обрушился жар, пот струился по его телу и скапливался в складках живота. "Это хорошо, потому что ты должен".

*

Гонсалвес позвонил в звонок.

Броутон проверил его в глазок, затем открыл дверь. Он держал руки на своих интимных местах.

Гонсалвес зашел внутрь, наполовину обошел черный мусорный мешок, затем остановился у него, поставил свой портфель и сбросил окровавленную одежду на пол.

"Твои люди, когда я позвонил им, они сказали, что у тебя была доза гриппа.

Когда я спросил, снимает ли телефон с крючка средство от гриппа, ваши люди не знали.'

Броутон сказал: "Казалось, легче сказать "грипп", чем "я вошел в дверь".

Он не мылся. Синяки на его теле, самые толстые в паху, представляли собой цветной парад из черного, лилового и желтого. Кровь засохла вокруг его носа и на рассеченной нижней губе. Он убрал руки от своих интимных мест, подальше от того места, где он был съежившимся, потому что скромность, казалось, не имела значения.

"Ты мог бы помочь мне, Эдди, ты мог бы сказать мне, где искать на твоем лице отпечаток дверной ручки, потому что я его не вижу. Была ли у дверной ручки жена?'

"Я не жду цветов или извинений - мой отец говорил мне, никогда не объясняй и не извиняйся, - но я ожидаю, что меня вмешаются/

"Где твоя горничная?"

"Когда она подошла к двери, я сказал ей, чтобы она проваливала".

"Я приготовлю чай".

Гонсалвес пошел на кухню, а Броутон тяжело опустился на стул. Голос прогремел сквозь дребезжание кружек и открывание и закрывание дверей буфета. "Думаю, я правильно тебя расслышал. "Вмешаться?" Ты слышишь меня. Вы младший партнер в нашем начинании. Мы используем вас, когда вы нам нужны, мы игнорируем вас, когда вы нам не нужны. У тебя появились грандиозные идеи, потому что Тереза готовит для тебя пиццу, а ты для детей дядя Эдди? Не следовало этого делать. Снаружи суровый мир. Ты умеешь брать, Эдди, но тебе не так уж много можно отдать. Вот почему я вычеркнул тебя . Мы проводили секретную операцию в Руб-эль-Хали.'

"По-моему, ты говорил мне, что у тебя там были "игрушки для больших мальчиков",'

"В Руб-эль-Хали у нас происходило нечто особенное, и ..."

"И я рассказал вам - "не так уж много, чтобы дать", я уверен - о караване, идущем из Омана, и о маршруте следования". И у нас были подняты беспилотники Predator с заряженными "Хеллфайрами". И мы провернули аферу с саудовцами - вот почему это было безопасно, и почему тебя не подключили, и ...

"Пошел ты".

"Это то, что было написано на дверной ручке? Мы нанесли два удара и не смогли обеспечить безопасность, а теперь саудовцы вышвырнули нас вон. У нас там осталось полтора дня, затем более жирные коты, чем я, должны решить, запускать ли беспилотники из Йемена, Джибути или Дохара и рискнуть нарушить воздушное пространство Саудовской Аравии. Мы выходим через полтора дня.'

Гонсалвес внес поднос, поставил его, налил чай, дал кружку Броутону.

Допив чай, Гонсалвес полез в свой портфель.

"Хочешь посмотреть, на какие фокусы способны "игрушки для больших мальчиков"?"

"Я не умоляю, не чертов пудель и не дриблингую".

"За что я люблю тебя, Эдди..." Гонсалвес держал в руке папку с фотографиями и разложил их на кофейном столике вокруг кружки Браутона.

Он ничего не мог с собой поделать, почувствовал, как его возбуждение усилилось. На трех цветных снимках размером восемь на шесть были изображены обведенные черным воронки в песке цвета охры. Они были сырьем, о котором офицер разведки мог только мечтать. В центре одного из них был мертвый, перевернутый верблюд.

Не электронные перехваты, не анализ радиопотока, собранного с помощью тарелок. Он схватил важнейшую фотографию, всмотрелся в нее и задержался над ней.

"Не возбуждайся, Эдди, сделай мне одолжение. Ладно, это перед первым ударом. Путешествуют трое мужчин. Два проводника ведут их. Три вьючных верблюда с ящиками и "Стингерами" - предположение не хуже любого другого.

Теперь взгляните на крупные планы трех... Разве это не так сексуально, как кажется?'

Броутон держал в руках три фотографии, испытывая благоговейный трепет перед технологией, которая увеличила их до точки узнаваемости с высоты четырех миль.

"Этот". Палец Гонсалвеса ткнул в фотографию. "Мы идентифицируем его как Джебрана аль-Вафу, двадцати семи лет, причастного к взрывам в комплексе в Эр-Рияде, гражданина Саудовской Аравии". Палец двинулся дальше. "Он, это Мухаммед Шериф, пятидесяти девяти лет, был в Афганистане во время советской войны, с бен Ладеном в изгнании в Судане, вместе с ним вернулся в Кабул, но исчез перед освобождением, теперь стратег. Гражданин Египта и приговорен к смертной казни в его отсутствие.' Палец замешкался.

"Этот, у нас его нет. Компьютеры ничего не могут исправить.'

Броутон пристально посмотрел на фотографию. Он увидел тело молодого человека, сидящего прямо на верблюде, с высоко поднятой головой. Он напрягся, чтобы разглядеть черты, но пиксели сбили его с толку. Ему показалось, что он увидел сильный подбородок, но... "Ну и что? Разве он не мертв?'

Гонсалвес сказал, что оператор сенсора дважды прицелился в конкретные цели, когда верблюды разбежались. Двумя целями двух ударов были Саудовская Аравия и египтянин.

"Так что, возможно, вы упустили его, несмотря на все ваши чертовы технологии...

И я вмешиваюсь, потому что ты не знаешь, кто он, верно?'

Коротко сказано, Эдди. Я увижу тебя.'

После того, как Гонсалвес ушел, Эдди Броутон сел в свое кресло, держа фотографию перед собой, и попытался прочитать выражение лица.

Лиззи-Джо выругалась. Послание Джорджа было емким, без прикрас. Необходимость технического обслуживания управляла его жизнью. Техническое обслуживание было обязательным, а не необязательным. Хищник, первая леди, теперь превысил все установленные ограничения на техническое обслуживание. Количество часов налета в оптимальных условиях было превышено, но она также летала в наихудших условиях.

Она была наказана - без возражений - подтверждение того, что он сказал днем ранее. Ей нужен был продезинфицированный ангар для необходимого технического обслуживания, и единственный продезинфицированный ангар, который она увидит, был в Баграме. Он вышел из наземного управления, тяжело спустился по ступенькам, как будто его выбило из колеи проклятие Лиззи-Джо.

Рядом с ней Марти летала Карнавальной девушкой, делала новые коробки. Когда они привезли ее обратно перед рассветом, пока они с Марти украдкой спали, баки "птицы" были заполнены так, что топливо вылилось наружу.

Девушка с карнавала, старый боевой конь, боец из Боснии и Косово, из Афганистана - с первым изображением черепа и скрещенных костей, нанесенным по трафарету на ее фюзеляже, - поднялась через двадцать минут после полудня для своего последнего вылета из Шайбы, не самой красивой погони по взлетно-посадочной полосе, с грузом топлива и бременем "Адских огней" под крыльями.

Ящики на карте находились на восточной стороне трассы. Они поставили перед собой задачу, и Оскар Гольф не спорил об этом по ссылке, чтобы . поднимите его на полную двадцатичетырехчасовую выносливость на высоте четырех миль и на минимальной скорости. Завтра, ближе к концу полета, они должны были сделать небольшую часть картографических коробок на западной стороне трассы. Они еще не добрались до трассы, но было бы хорошо, если бы они это сделали, отвлеклись бы от наблюдения за чертовым песком.

Он склонился над джойстиком. Она пыталась встряхнуть его, но он заговорил тогда, когда должен был, не иначе. Она хотела вернуть ему жизнь. Он безошибочно управлял карнавальной девушкой, но как будто шел во сне.

Она солгала...

Лиззи-Джо сказала: "В последний раз, когда я была в Нью-Йорке, я была в баре - навестила свою маму и собиралась в Северную Каролину на последнюю размолвку, но у меня было время убить. Бар находился за Пятой авеню. Я был один, этот парень был один. Что я сделал? Не было особой очереди для общения. Я был в Афганистане. Я причинил боль этим ублюдкам? Настоящий яд в его вопросе. Я пытался. Он сказал мне, почему он надеялся, что я был.'

Она отправилась прямо из квартиры своей матери на такси в аэропорт на рейс. Она никогда не была в баре за Пятой авеню.

"Его напарник работал высоко в Северной башне. Это был день, похожий на любой другой. Ничего особенного в одиннадцатом сентября.

Сам он не пошел на работу из-за приема у оптика.

Он был в комнате ожидания, был следующим в очереди на вызов. Телевизор был включен. Место, где работал его напарник, находилось выше точки попадания самолета American Airlines. Все это было на экране телевизора перед ним, и он мог видеть окно, ближайшее к столу его партнера. Я слушал.'

Она говорила без эмоций, не выступала перед галереей, смотрела на свои экраны.

Двадцать минут спустя, когда он видит это по телевизору, самолет "Юнайтед" врезается в Южную башню. То, что он мне говорит, он наблюдает не за Южной башней, а только за Северной башней и окном, ближайшим к столу его партнера. Вы знаете, что он видит - там дым и огонь. Вы хотите знать, что он видит из окна, ближайшего к столу его партнера? Они прыгают. Люди начинают прыгать. Огонь подступает к ним, и им некуда идти, и некоторые из них прыгают.

Они на девяностом этаже, и они прыгают. Он видит, как люди прыгают с того этажа, из тех окон. Он видит падающие крошечные фигурки муравьев. Это . все по телевизору. Прыгнул ли его напарник? Там много людей прыгнуло.

Теперь, внезапно, но с опозданием, он начинает проявлять активность. Подходит к столу, звонит по телефону своему напарнику. Это не снято. Он хочет думать, что его напарник прыгнул, что падение с девяноста этажей, раскинув руки и ноги, было более быстрой смертью, чем ожидание, пока огонь доберется туда - или обвал. Он сказал, что его напарник был единственной любовью в его жизни, и он думает, что видел, как его напарник прыгнул с девяностого этажа... Это ужасный способ умереть.

Из-за плохих людей ты вот так умираешь. Я купил ему выпить и сказал ему, что мы изо всех сил преследовали людей, которые заставили его напарника прыгнуть, чтобы причинить им боль. Затем я направился, чтобы успеть на свой рейс.'

Краем глаза она увидела, как слезы струятся из-под очков Марти и текут по его щекам. Она не испытывала стыда за слащавые эмоции лжи, материал для дневных ток-шоу. Она стала резкой. "Как у нее дела?"

"У нее все хорошо", - выдавил он. "Девушка с карнавала отлично летает. Она - бомба.'

Калеб почувствовал, что к нему возвращаются силы, но боль была агонией, и она волнами накатывала к его ноге и поднималась по бедрам и животу. Поднятие правой руки вызвало бурю боли. Он жестом пригласил Рашида подойти к нему. Когда гид приблизился к нему, наклонив ухо ко рту, Калеб прошептал, что он хочет, чтобы ему принесли. Он слышал другие голоса, неясные - мужской и женский, - но не мог разобрать, что они говорили. Верблюды жевали жвачку по обе стороны от него, а между ними был натянут тент, который создавал для него тень. Удар молотком по металлу. Дерево заскрипело, ломаясь, и петли заскулили. Ему принесли руководство.

Страницы были серыми, сухими и потрескались в его руке, а крупный шрифт на обложке выцвел.

К трубке, которая свисала над ним, в его левой руке, была прикреплена игла, вставленная непосредственно над пластиковым браслетом, который больше не был закрыт. Он попытался приподняться, чтобы осмотреться, но это было выше его сил.

Голос был на древнем языке. "Не делай этого, пожалуйста, не надо.

Теперь давайте установим основные правила. Я врач британского происхождения, сэр, я здесь по просьбе вашей подруги, мисс Дженкинс. Я не говорю по-арабски, и мне это не нужно. Когда вы были, сэр, в растерянном состоянии - естественном после травмирующего опыта ваших ранений - вы говорили по-английски. Ты был бессвязен и бессвязно болтал, и я ничего из этого не понял. Понял меня? Но, насколько я понимаю, вы такой же британец, как и я... Я называю вас "сэр" не в знак уважения, а потому, что ни мисс Дженкинс, ни я не знаем, кто вы, и нас это не интересует.'

На титульном листе руководства было напечатано: Raytheon Electronic Systems FIM-92 Stinger loiv - семейство высотных систем класса "земля-воздух". Мужчина материализовался над ним.

Пухлое, заплывшее жиром лицо. Рубашка прилипла от пота к жилету. Брюки, удерживаемые узким ремнем. Он увидел этого человека. Женщина была позади мужчины.

"Тебе не следовало приходить", - еле слышно сказал Калеб.

"Я сказал, помните это: "Если это когда-нибудь будет возможно, я отплачу вам". Это было возможно. Я привел врача, который собирается ...

"Который видел мое лицо".

"Который собирается тебе помочь - не будь таким чертовски глупым. Он врач, а не чертов полицейский.'

"Зачем ты пришел?" - проскрежетал Калеб.

"Мальчика послали найти меня. Почему?'

"Я забыл тебя - ты должен был забыть меня".

Он увидел, как она покачала головой, словно в личном кризисе. "Не имеет значения, почему. Я здесь, и он здесь. Этого должно быть достаточно.'

Доктор сказал: "Все это очень мило, но вряд ли имеет отношение к делу. Я думаю, нам следует покончить с этим, или я не буду чистить вашу ногу, сэр, я буду ее снимать. Итак, ты хочешь, чтобы я остался здесь или отвалил?'

Калеб почувствовал, как улыбка озарила его лицо, и он услышал свой собственный тихий голос: "Я очень благодарен тебе. Не смотри на мое лицо. Я благодарю вас за то, что пришли. Выкинь мое лицо из своих мыслей. Я ценю то, что вы делаете для меня.'

"Я собираюсь рассказать вам об этом, о каждом этапе этого. Ваше ранение в голову чистое, прямое попадание шрапнели, но под вашей головной повязкой. Не так с раной на ноге. Он грязный, зараженный, на ранних стадиях гангрены.

В ране песчинка, возможно, мелкие камешки, возможно, осколки снаряда, наверняка в ней глубоко застряли кусочки от вашей одежды. Это должно быть очищено, и весь мусор должен выйти. Я намерен использовать цетримид в качестве чистящего средства, и я введу местную анестезию - .

Лигнокаин - в мышцу вокруг раны. Она расположена удачно, слишком низко для повреждения нерва и не на той стороне ноги, где проходят основные артерии, а мышца защитила кости от расщепления. Позже, когда я обработаю рану, я введу тебе антибиотики, ампициллин - это то, что у меня с собой. Я вижу, у вас есть материалы для чтения. Я советую вам использовать это. Несмотря на лигнокаин, это будет чертовски больно. Вы готовы?'

Вопрос, должно быть, был в глазах Калеба.

"Что меня беспокоит больше всего - не кто или что вы, сэр, - так это этот чертов предмет в небе, который охотится и ищет. У нас есть ее машина и моя, и для них нет прикрытия, что является достаточно веской причиной для продолжения. Должен ли я начать?'

Калеб кивнул. Он поднял руководство, слова на странице заплясали у него перед глазами, и он почувствовал, как первая игла вонзилась в его плоть. .

Глава семнадцатая

Лицо над Калебом было бесстрастным. Он увидел это над руководством, которое крепко сжимал в руках. Он попытался читать. Читать, думал он, означало бежать от боли и - что было хуже боли - от своей зависимости от врача.

Он прочитал о пусковой установке в сборе с ракетой, рукояткой, запросчиком IFF и блоком охлаждения аргоногазовой батареи. Слова промелькнули в его глазах, которые затуманились. Адаптивная схема наведения на цель, покрытие по азимуту... это был их мир. Их технология, их мастерство, их мощь... Он был человеком, который сражался из рвов и траншей, из пещер и вырытых в грязи ям, из клеток тюремного блока. Их технология, их мастерство делали его карликом, а их мощь могла сокрушить его. Лицо нависло над ним, и боль пронзила каждый нерв в его теле. Он мог только сражаться, ему больше ничего не оставалось: сражаться или умереть, сражаться или быть забытым. Его слезящиеся глаза остановились на строке подписи: "Процедура вступления в бой". Влага в его глазах ослепила его, и он отвел взгляд от страницы.

Последнее, что он прочитал, прежде чем туман закрыл его зрение, было

"Для обучения требуется 136 часов инструктажа, прежде чем дается квалификация владения оружием". У него не было часов, не было инструктора, не было знаний. Он поднял глаза.

"Как тебя зовут?"

Сэмюэль Бартоломью - я бы не стал утверждать, что у меня есть друзья, но знакомые зовут меня Барт. Это ненадолго, лигнокаин действует быстро.'

"Ты достаточно долго смотрел на мое лицо, чтобы запомнить его?"

Он увидел, как доктор вздрогнул.

"Я никогда не помню лица - что бы это ни была за чертова книга, просто прочтите ее".

Позади доктора, сидя на корточках в тени навеса, женщина закусила губу. Он так мало понимал, не понимал, зачем приходил доктор, не понимал, почему она так заботилась о том, чтобы привести его. Они не были частью его, ни один из них.

"Можешь вытереть мне глаза?"

Она сделала.

Калеб прочитал еще раз. Сначала систему взвалили на плечо, затем в рукоятку вставили аккумуляторный блок охлаждения, затем развернули антенну IFF. Цель, если она была видна, была опрошена системой AN-PPX-1. Переключатель IFF нажат и фиксируется на цели. Нажмите на переключатель генератора импульсов, и газообразный аргон под давлением 6000 фунтов на квадратный дюйм поступает в ИК-детектор. Имело ли это, черт возьми, значение?

Имело ли для него значение, как работала их технология? Что имело значение, так это то, выстрелила ли эта чертова штука. Он снова уставился в лицо доктора. "Кто я для тебя?"

Он увидел, как на губах доктора появилась медленная улыбка.

В третий раз стрелка была поднята. Руководство - это все, что у него было. Если самолет вернулся - охотился за ними и нашел их - и мальчик услышал это, он должен использовать оружие и знать процедуры руководства. Он снова начал читать мелкий шрифт под заголовком - включить систему, вставить блок охлаждения аккумулятора, развернуть антенну IFF, нажать на переключатель генератора импульсов, прослушать звуковой сигнал, сообщающий о захвате цели. Он почувствовал нарастающую омертвение в ноге и притупление боли. Пухлые белые пальцы сжали шприц, держа его наготове.

Он мог видеть за доктором, за ней и за гидом, что мальчик сидел один, склонив голову набок. Он думал, что мальчик слушал: он сидел, скрестив ноги, выпрямив спину и вздернув подбородок. Если самолет охотился за ними и нашел их, мальчик был первой линией обороны. Если Калеб хотел добраться до своей семьи, мальчик был нужен ему так же сильно, как он зависел от доктора. .

Калеб не знал, выстрелит ли оружие, истек ли срок его годности. Его семья ждала его. В одноэтажном здании из бетонных блоков или в пещере они ждали. Ему казалось, что он видит, как люди поднимаются, и их руки были протянуты, и они держали его и обнимали; они оказали ему прием, который был сердцем семьи. Он попытался закричать, как бы говоря своей семье, что он пришел, но у него не было голоса

... Он ушел из семьи, о которой заботился, частью которой был. На нем был костюм и чистая рубашка с галстуком, а его ботинки были начищены, и он прошел сквозь огромное скопление людей - никто из них не видел его, когда они обтекали его - и он нес чемодан, или саквояж, или дорожный рюкзак, закинутый на плечо, и он жаждал похвалы своей семьи, и он молился, чтобы услышать крики ужаса тех, кого ненавидела его семья.

Он прочитал страницы, запомнил их. Игла опустилась. Женщина попыталась взять его за руку, но она не высвободилась из страниц руководства. Он почувствовал боль от укола.

Общая доза местного анестетика, разделенная на три инъекции, составила

- и Барт тщательно отмерил дозу - двадцать миллилитров однопроцентного лигнокаина.

Он мог, так легко, убить его.

Как была застрелена бешеная собака, так и Барт мог оборвать жизнь человека, в чье лицо он заглянул, имени которого не знал.

Он мог бы сказать, что это животное было жестоким фанатиком, охваченным желанием убивать. Он осторожно ввел иглу в плоть с левой стороны раны, где почерневшая гангрена захватила глубже всего. Общая доза в сорок миллилитров двухпроцентного лигнокаина усыпила бы бешеную скотину. У собаки случился бы спазм, а затем начался бы необратимый процесс, ведущий к смерти. Вместо этого Барт отмерил то, что было необходимо, чтобы избавить собаку от боли. Слишком многие переступали через Барта. Он не был их слугой. Он подумал, что молодой человек красив. В нем было что-то такое, подумал Барт, что щетина на его лице, спутанные волосы над глазами, их яркость и грязь, запекшаяся вокруг рта, не маскировали. В его разуме промелькнул его собственный мальчик. Мальчик, который любил свою мать, любил Энн. Мальчик, который принял владельца франшизы Saab за отца по доверенности. Мальчик, который ни разу не взглянул ему в лицо после утреннего визита полиции. Он мог оправдать себя. .

Он использовал чистящее средство, цетримид, плеснул его в рану и начал промокать корпией. "Это будет больно, будет еще больнее, когда я продолжу. Я использовал все болеутоляющее, какое только было возможно.'

Он почувствовал, что голова за руководством кивнула. Он не думал, что этот человек закричит. Возможно, свистящий вдох, возможно, сдавленный вздох... Он глубже прорезал раневую ямку, влил туда еще цетримида, протер тампоном, затем провел щипцами над первыми кусочками песка и камня и вынул их. Рука женщины лежала на кулаке мужчины, но его глаза не отрывались от напечатанной страницы. Барт пошел глубже. Он разрезал, взял мазок, извлек. Он опустился на колени рядом со своим пациентом, и с него капал пот. Ему показалось странным, что мужчина не закричал, но он знал, что тот не закричит.

Она крепко держала его за руку. Барт мог бы сказать ей, что она не служила никакой цели, что этот человек не нуждался в ней как в утешителе. Он нашел застрявшие кусочки хлопка и вытащил каждый из них, но ему пришлось разрезать их снова, чтобы найти их корни. Любой другой мужчина, которого знал Барт, упал бы в обморок. Сам, вероятно, его сердце остановилось бы...

Хирургическая обработка была позаимствована из полевой хирургии наполеоновских войн, когда пациенты либо теряли сознание от шока, либо накачивались бренди, либо кусали деревянный или кожаный колышек. Ни вздоха, ни шипения при вдохе. Он поискал еще хлопкового волокна, камня, песка, фрагмента снаряда и услышал шелест переворачиваемой страницы. Ни один мужчина, которого Барт когда-либо встречал, не смог бы вынести этого без протеста. Барт рассчитал, что ему, возможно, придется встать на колени на лодыжках своего пациента и попросить женщину придержать одну руку, а пожилого бедуина - другую, сжать его так, чтобы он не мог сопротивляться, когда скальпель войдет внутрь и лорцепс будет прощупан. В этом нет необходимости.

"У тебя хорошо получается", - пробормотал он. "Мы добираемся туда". Он был весь мокрый от пота.

Он пошел работать над гангреной. Это не было ни красивой, ни деликатной работой. Ни в медицинской школе, ни, конечно, на практике в Торки, ни даже в деревнях вокруг Дженина он раньше не проводил такой примитивной операции. Он руководствовался старыми воспоминаниями о книгах, прочитанных давным-давно, и своими инстинктами. Барт надрезал плоть, срезал с нее куски, затем отвел лезвие скальпеля в сторону, выбросил его за спину. Женщина покраснела. Кусок плоти, плохо срезанный, упал ей на лодыжку. Ее глаза были прищурены при виде этого. Она бы почувствовала его болезненную влажность на своей коже. Он снова нанес удар. По-прежнему не было ни крика, ни шипения дыхания. Ближе к ране плоть была черной. Вдали от раны все потемнело.

Слой за слоем он срезал его. Он протянул руку, снял осколок с ее лодыжки и бросил дальше. Плоть, разбросанная позади него, привлекла мух в неистовстве поедания. Он разрезал до розовой мякоти и очистил кожу.

Он был слаб, когда закончил. "Отличная работа".

Ответ, произнесенный шепотом сквозь стиснутые зубы: "Я ничего не делал".

"Молодец, что не мечешься".

"Это сделало бы это медленнее, причинило бы больше боли мне и усложнило бы тебе".

Барт сделал то, что было запрещено, посмотрел в лицо. Он был разорен.

Глаза смотрели в никуда, лоб прорезали глубокие морщины, а мышцы на шее вздулись. Он думал, что чего бы ни хотел достичь этот человек, террорист, бешеная собака или борец за свободу, он преуспеет в этом.

"Я не могу дать тебе больше лигнокаина, потому что это убило бы тебя.

Я собираюсь закрыть это, не полностью. Поверхностные швы, чтобы удерживать края кожи, но они должны быть открытыми, чтобы гной мог откачаться. Позже мы сделаем инъекцию антибиотика, и если к вечеру боль станет невыносимой, я попробую укол морфия.'

"Почему я все еще жив?"

Барт поморщился. "Действительно, почему..."

Деревня Аль-Мазан, недалеко от Дженина, оккупировала Западный берег.

Вертолет выпустил ракету. Он сделал один заход, медленный круг над деревней, затем выровнялся и выстрелил. Позади ракеты вспыхнуло пламя, ярко выделявшееся на фоне облака. Он запирал свой автомобиль, когда услышал и увидел это. Он наблюдал за ее кружением и знал, что последует за этим. Пламя взметнулось к деревенским крышам.

Барт не мог видеть свою цель, но знал ее. Ракета - затем другая, затем третья - спикировала, взорвалась, разрушила и выбросила грибовидное облако грязи, пыли и щебня.

Он убежал. От него ожидали, что он должен бежать. Его прикрытие требовало от него, чтобы он бежал.

Он перебежал площадь и, выбежав на широкую улицу, направился к медицинскому центру во дворе сельской школы. Он знал, что найдет в переулке, напротив рухнувшего телефонного столба. Он не смотрел вверх, не видел, как вертолет отворачивает. Он нашел бы дыру, которая дымилась и горела, а вокруг нее были бы обвалившиеся обломки. Дыра была бы похожа на черный провал, когда выпадает зуб. Ракеты с вертолета всегда были выпущены с высокой точностью. Толпа хлынула из переулка, как осиный шторм. Кулак, там, где толпа была самой плотной, поднял мобильный телефон. До него донесся крик толпы. Он увидел ее... Десятки рук схватили ее и вцепились в нее. Она лежала на спине и не сопротивлялась. Он думал о ней лет тридцати, не больше сорока. Чьи-то руки сорвали шарф с ее головы. Он не знал, была ли она агентом, менее важным, чем он сам, или она была просто невинной девушкой, которая воспользовалась своим мобильным телефоном, когда вертолет делал свой первый круговой заход. Агент или невиновная, она была обречена. Истерика убила бы ее. Он не знал, была ли она женой, матерью. Она пошла с толпой, и Барта оттолкнули в сторону, наполовину вдавив в дверной проем. Ее повели в сторону площади. Барт увидел ее глаза. Она была осуждена, но в ее глазах был покой. Он благодарил своего Бога за это. Он думал, что шок от ее пленения уничтожил страх. Момент, когда их взгляды встретились, длился долю секунды, а затем она исчезла в центре ревущей толпы.

Он пошел дальше.

У рухнувшего телефонного столба Барт свернул в переулок. Отсутствующий зуб был домом, а теперь превратился в кратер, и два этажа домов по обе стороны от него были обнажены. Были открыты спальные комнаты. Кровати наклонно нависали над кратером, и в переулке было еще больше обломков. Светло-зеленый "Фиат" был покрыт пылью. Люди копали и ползали в воронке. Он услышал низкий, пронзительный стон и понял, что здесь нет работы для врача.

Первых двух детей вынесли.

Труп женщины следовал за ними.

С почтением было поднято тело мужчины.

Он увидел застывшее лицо человека, который сидел на заднем сиденье "Фиата".

Это было на второй странице, в верхней строке, среди наиболее чувствительных беглецов. Теперь лицо было как у циркового клоуна, покрытое белой пылью от штукатурки внутренних стен. Пыль превратила лицо в маску, и смерть не исказила ни одной черты. Ни одна рана не потревожила его: на нем была написана сила, и он воображал, что в нем была честность. Барт отвернулся и прижал руку к горлу, чтобы подавить рвоту.

Он не осмелился пройти обратно через площадь. У него не хватило смелости пройти мимо строительных лесов, возведенных перед главным зданием площади.

Час спустя Барт слез со стула.

Он опустился на пол хижины, и кофе, который он держал в руках, пролился на доски.

Он плакал.

Только Джозеф видел его.

Стоя на коленях и на локтях, дрожа всем телом от слез, он слышал ритм слов Джозефа. "Ты молодец. Для нас вы - драгоценность. Человек, который был убийцей, был ликвидирован благодаря вашей храбрости. Вы ответственны за спасение многих жизней. Послушай, Барт, мы сожалеем о смерти двух детей и женщины в доме. Мы также сожалеем о том, что толпа линчевателей убила женщину, которую они считают виновной в предательстве их общества. Двое детей и две женщины поставлены на чашу весов против жизней многих. Ты для нас герой. Я говорю тебе, Барт, рядом с горой Герцля в Иерусалиме находится мемориал Яд Вашем, где мы вспоминаем наши собственные и их страдания, а также вспоминаем уважаемых иностранцев, которые помогли нам выжить, и твое имя ...

"Я не хочу этого гребаного дерьма", - всхлипнул Барт. прошло 7 утра. Мне конец.'

Я благодарю вас за то, что вы сделали.'

Вернувшись к себе домой, он собрал вещи. Один чемодан для его одежды, медицинская сумка, картонная коробка для кошки и пластиковый пакет с консервами для нее. Он написал записку и приколол ее к двери. "Мать серьезно больна в Англии.

Возвращаюсь туда. Да хранит тебя Бог. Твой друг, Сэмюэль Бартоломью.'

Он пришел на неправде, жил на неправде и ушел на неправде. Он исчез до того, как на деревню опустились сумерки, ведя машину с мокрыми глазами, и две патрульные машины незаметно сопровождали его по тропинкам и вдоль дорог, и он освободился от них только тогда, когда проехал через контрольно-пропускной пункт. Всю дорогу до Тель-Авива в его сознании был запечатлен образ покрытого пылью лица, умиротворенного бойца, которого он убил.

Книга выпала у него из рук. Бет увидела, как его пронзила боль.

Она огляделась вокруг. Если бы он закричал, это помогло бы ей, но он этого не сделал. Он лежал на спине и задыхался. Поодаль, рядом с коленопреклоненными верблюдами, наблюдал проводник, а рядом с ним стоял вскрытый ящик, из которого было извлечено руководство. Лицо было в тени, и она не могла видеть глаз или рта и не знала, о чем он думал. Если бы луч прожектора упал на его лицо, она сомневалась, что узнала бы, о чем он думал. Еще дальше, прямой, как статуя, стоял мальчик. .

Имело ли значение, что кто-то думал? Бет, будучи подростком и взрослой, никогда не интересовалась советами, наставлениями. Она знала, что у нее на уме: ее не напрягало, если дорога или улочка текла мимо нее и выражала неодобрение, если толпы большого города осуждали ее суждения.

Она была самостоятельной личностью, и врожденное упрямство характера не терпело никакой критики. Она была рядом с убийцей, чьи глаза были закрыты.

Она выскользнула от него, из-под навеса, и пошла на гул храпа.

У его машины, где доктор лежал на полностью продавленном сиденье, она резко открыла дверь. Его рот был открыт, широко разинут, и от храпа у него потекла слюна. Рубашка прилипла к его телу, а на коленях лежала обертка от плитки шоколада, которой не поделились с остальными. Она ударила его по руке. Он всхрапнул, забился в конвульсиях, а затем проснулся.

"Боже- зачем ты это сделал?"

"Ему больно", - сказала Бет.

Рука стерла пот с его лица. "Конечно, ему больно. Такая огромная дыра, как эта, плоть, которую я вытащил из нее, и ее глубина, чего ты ожидаешь, если не боли?'

"Вы говорили о морфии".

"Сегодня вечером говорили о морфии. По моему опыту, мисс Дженкинс, боль редко убивает. Морфий часто действует.'

"Он не кричит", - сказала она с ноткой замешательства.

"И дальнейший опыт подсказывает мне, мисс Дженкинс, что реакция на боль объясняет больше о пациенте, чем о травме".

"Я не понимаю, о чем ты говоришь". Она была неуверенна, ее голос звучал тихо, ее бдительность была ослаблена.

Он напал. "Это дорого - как мой любимый рождественский подарок. Вы представили меня жертве войны, которая в бреду и замешательстве говорит о массовых убийствах. Ты заставляешь меня спасать жизнь этого существа. И вы не знаете, кто он, не знаете, какой хаос он планирует учинить - не знаете ничего, кроме того, что у вас зуд, который вы хотите почесать. Как вы думаете, что он собирается делать, когда я поставлю его на ноги и он, прихрамывая, пойдет вперед? Собирается ли он поцеловать тебя с любовью? Заставить тебя обхватить бедрами его шею? Или уйти от тебя, как будто тебя никогда не существовало?'

Она дрожала. "Сколько морфия вы бы ему дали?"

Он сжал ее руку, и она почувствовала скользкую влажность его ладони. .

"Ни одного, если мне это сойдет с рук. Если я решу, что он должен спать, но не может из-за боли, тогда я введу ему от десяти до двадцати миллиграммов.'

"Не больше, если боль сильная?"

"Это уравнение, мисс Дженкинс - все дело в правильном подсчете.

Слишком мало, и боль продолжается. Слишком много, и дыхание смертельно замедляется, а миокард, то есть сердечная мышца, сдавливается, перестает функционировать, и наступает смерть.'

"Да".

"В мои намерения не входит давать ему передозировку морфия".

"Нет".

"Если для вас это не проблема, я хотел бы продолжить свой отдых".

Его глаза были закрыты, голова отвернута, подбородок отвис, рот открыт. Она бросила его. Она прошла мимо мальчика, который не взглянул на нее, оставаясь сосредоточенным. Она посмотрела вверх и увидела только чистое голубое небо, и она разгребала его, пока ее глаза не обожгло солнце. Отец мальчика вынырнул из-под навеса, но не встретился с ней взглядом. Она поняла это: она была одна. Она обошла верблюдов и наклонилась, чтобы пройти под навес. Он сидел, опираясь на спинку кресла, и на коленях у него были части и руководство. Когда он увидел ее, он отмахнулся от нее, как от мусора.

У него была инструкция и части. У него на коленях лежала пусковая труба со вставленной ракетой и батарейный блок охлаждения; он поискал глазами щель, в которую ее можно было бы вставить. Рядом с ним, на мешковине, лежал поясной ранец, в котором размещалось устройство для проведения допросов IFF, а затем он должен был найти разъем в рукоятке, куда выходил его кабель.

Он победил боль.

Рана сочилась, но не кровоточила.

Он видел, как разочарование омрачило ее лицо. Она его не интересовала. Он не видел, куда она пошла, где она сидела. Она была ему не нужна.

Когда Калеб нашел гнездо для подключения к розетке, он отрепетировал процедуру стрельбы. Его взгляд метался между рукояткой и руководством.

Его палец лег на переключатель генератора импульсов, затем на кнопку, управляющую панелью разблокировки искателя. Затем он мягко нажал на спусковой крючок.

Он прочитал о времени реакции менее двух секунд между нажатием на спусковой крючок и запуском ракеты. Он представил себе огненную вспышку и накренившуюся первую ступень выброса ракеты из трубы, затем взрыв второй ступени, затем набирающую высоту охоту за целью.

Снова и снова, сдерживая боль и не разжимая пальцев, Калеб репетировал приготовления к стрельбе. Без ракеты он не добрался бы до своей семьи... но он не знал, разложилось ли оно от времени, завернутое в промасленную оболочку.

Добраться до своей семьи было его целью, его причиной выживания.

Курьер был и ушел. Часовой, спрятавшийся в скалах перед входом в пещеру, осматривал просторы пустыни.

Курьер добрался до пещеры после первых молитв на рассвете и ушел до молитв в полдень. Он принес с собой запечатанный, заключенный в свинцовую оболочку контейнер - размером с ведро для воды - и унес с собой тонко скрученную папиросную бумагу, на которой мелким почерком были написаны зашифрованные сообщения.

Песок перед часовым отливал от жары, но он, прищурившись, смотрел вперед и высматривал их.

Во время полуденной молитвы из пещеры, моргая, вышли мужчины, и один из них поднял компас, чтобы направление на Мекку было точным, а не приблизительным. Они помолились, затем вернулись в темные закоулки.

Часовой наблюдал, как курьер входил, наблюдал, как он выходил и удалялся по пустоте песков, и не молился. Он прятался среди скал, всегда держа в руке винтовку и прижимая к колену пулемет, заряженный поясными патронами. Во время молитвы орел кружил высоко над откосом, где находилась пещера. У часового заболели глаза, когда он искал признак их приближения.

Если бы они пришли при дневном свете, он бы давно предупредил о них.

Он видел пятнышко движения, затем материализовывались очертания небольшого каравана. Если бы они пришли в темноте, он увидел бы их с расстояния трех или четырех километров в бинокль ночного видения, российский военный, который висел у него на шее. Они опоздали.

Они опоздали на четыре дня.

Но четыре дня мало что значили для часового и для людей в пещере, которых он охранял. Войне не было конца. Он не сомневался, что они придут, но горячо надеялся, что они придут во время его долгой вахты, а не после того, как его сменят. Его глаза шарили по пескам, и маленькие образы танцевали в его сознании, маленькие галлюцинации, но он не видел караван. Их значимость должна была измеряться испытанием, которое они перенесли, пересекая Пустой квартал в целях секретности и сохранения своей безопасности. Он хотел быть первым, кто поприветствует их.

Он ждал их, как ждал каждый из четырех дней, прошедших с тех пор, как они должны были появиться. Он обыскал пески, которые были безграничны для каравана. Но он видел только пустыню и дюны, слышал только тишину... Они придут, он был уверен в этом. Их значение в бесконечной войне было слишком велико, чтобы они могли провалить путешествие ... И самым важным, он слышал, как об этом шептались, пока он отдыхал в глубинах пещеры, был тот, кто понесет чемодан, когда он будет загружен содержимым контейнера, доставленного курьером этим утром. Это был человек, которого нужно приветствовать.

Малыш Билли сказал: "С ним было все в порядке, когда босс привел его. Тогда он был в порядке, но он изменился. Тогда он был дерьмом. Когда он изменился, у него не было времени суток для нас. Не ожидай, что меня это будет волновать, даже если у Калеба Ханта неприятности на пороге.'

В полушаге позади Лавджоя Джед стоял и впитывал. Путь Лавджоя, о котором говорилось в лекции в "Вольво", заключался в том, чтобы начинать снизу и продвигаться вверх. Это было объяснение того, почему они не стучались в парадную дверь и не брали интервью у семьи, а вместо этого находились в мастерской грязного авторемонтного предприятия. Он видел заброшенный газовый завод в правой части комплекса, построенный на заброшенной фабрике, и некогда прекрасную церковь с левой стороны, с граффити, нанесенными поверх фанеры, закрывающей окна. Джед подумал, что это место провалилось.

Но теперь плоть растянулась на скелете, который был Калебом Хантом, - и на водителе такси Фаузи аль-Атехе, который сидел за столом напротив него в "Дельте", в его комнате для допросов, и который трахнул его.

Винни сказал: "Мы помогли ему, когда он начинал. Когда он не отличал карбюратор от сцепления, мы прикрывали его и обращались с ним так, как будто он был одним из нас. Он учился, он был хорош, а потом все пошло наперекосяк. Однажды с ним все было в порядке, а потом оказалось, что мы недостаточно хороши для него.'

Они вышли вперед по очереди, окликнули из-под кузова . шасси и из экзаменационной ямы, и они говорили с тем, что он считал предельной честностью - и замешательством - и почти с примесью грусти. Это было так, как если бы они были отвергнуты и все еще носили следы этого. Каждый, называя свое имя, подходил, неловко переминался с ноги на ногу и говорил о человеке, который обманул лучших в лагере Дельта, и о нем. Джеду было тяжело слушать.

Уэйн сказал: "В конце, в тот день, когда он уходил, он сказал нам, что работа наскучила ему, и что босс наскучил ему, и что мы наскучили ему. Ты знаешь, я поделился с ним бутербродами и своим полотенцем, разделил с ним все, что было окровавлено, но мы были дерьмом - мы были ниже его. Он дал нам понять, не смеясь над нами, а высокомерно - типа, мы были второсортными, а он нет.'

Они перешли во внутренний офис. Папки и рабочие листы были сброшены со стульев для них. Он вспомнил послушного, скромного молодого человека - светлокожего, но такими были многие афганцы, - который был водителем такси, и он подумал, что это замечательно, что ложь выдержала все давление, оказанное на него Кэмп Дельта. Джед никогда раньше не участвовал в полевых расследованиях: его жизнь проходила за письменным столом, перед ним был подозреваемый или экран компьютера. Он восхищался мастерством Лавджоя в спокойной речи, который заводил людей на разговор и никогда их не прерывал. Засвистел чайник, в кружки был разлит растворимый кофе, налита вода и добавлено молоко из бутылки. Джед знал, что плоть на скелете теперь приобретет черты лица.

Босс сказал: "Я дал ему шанс, потому что Перкинс попросил меня об этом. Перкинс научил меня и мою жену и научил нашу девочку. Перкинс дал ему шанс. Это не верхушка дерева, но это начало. Если парень хочет работать и учиться, тогда я дам ему чертовски хорошее ученичество. Заплатят ему немного, но начало есть начало, а опытный механик по двигателям - это работа на всю жизнь. Два с половиной года он был на вес золота, и дошло до того, что я отдавал ему своих лучших клиентов, моих постоянных клиентов, за услуги и мотивы, и он отрабатывал все положенные Богом часы... Не цитируй меня, но я собирался назначить его главным над этой партией. У него было то, что нужно, - умение руководить. Он мог брать на себя ответственность, казалось, ему это нравилось. Умеет ладить с клиентами.

Он им понравился, потому что он прямо сказал им об этом - знаете, "Ваш мотор неисправен, сэр, и мы, чиня его, просто выбрасываем хорошие деньги за плохие", или "Нет, мы можем это сделать, сэр, сделайте это в выходные - я приеду в субботу и воскресенье и сделаю это". Люди начали спрашивать о нем. Будь то поломка двигателя или выбивание вмятины на переднем крыле из-за шунта, люди обычно говорили: "Я бы хотел, чтобы это сделал Калеб". Затем все пошло наперекосяк. Двое парней начали увиваться вокруг него. Сначала они были снаружи, потом они заходили и сидели вокруг, разговаривали с ним, пока он работал. Я должна была сказать им отвалить, но я этого не сделала - предположим, я думала, что Калеб бросит меня. Не стоило беспокоиться. Он сделал. Они были пакистанскими мальчиками.

Не поймите меня неправильно. Я не помешан на расовой принадлежности - здесь много таких, но я не один из них. Они держали его в руках. В конце они появлялись, а он просто бросал инструменты - что бы он ни делал - и уходил. Больше никаких выходных и воскресений тоже, а половину пятниц его не было. Был этот вторник, и они пришли за ним. Я все равно собирался уволить его в тот вечер, сделал бы это месяцем раньше, если бы не старина Перкинс. Они пришли поздним утром, и он ушел, вытирая руки - а мы были заняты до чертиков - и он сказал мне, как будто мои проблемы не имели для него значения, что он уедет на пару недель. Я сказал ему, что он может уехать на пару месяцев или пару лет, потому что здесь не будет работы, когда он вернется. Оба пакистанца смеялись надо мной, но не Калеб. Я повернулся к нему спиной и пошел в офис. Он последовал за мной. Больше никто этого не видел. Он держал этот гаечный ключ в руке, и его пальцы были совсем белыми вокруг него. Бог мне свидетель, я думал, он собирается пристегнуть меня ремнем, я подумал, что он сорвался - тогда он положил гаечный ключ. Вы знаете, что это было? Я сказал, что его уволили. Он не контролировал себя, и он не мог этого вынести. То, что я увидел в его глазах, когда у него был этот гаечный ключ, он убил бы меня и просто ушел, как будто ничего не произошло... Я не знаю, почему вы интересуетесь Калебом Хантом, и не думаю, что вы сказали бы мне, если бы я спросил.

Нет, конечно... О, парни, которые приходили за ним, одного зовут Фарук, и у его отца ресторан в их поместье.

Амин - это имя другого, не знаю, чем он занимается. Видите ли, очень немногие белые мальчики близки к азиатам, но все они родом с одной улицы. Извините, джентльмены, но мне нужно бежать по делам.'

Они вышли на улицу, где небо, казалось, сливалось с грязью старой кирпичной кладки.

"Это была столица старой машиностроительной промышленности страны",

Лавджой сказал. .

"Что у нас есть?" - Спросил Джед.

"И все это ушло, машиностроительная промышленность. Вы знаете, прямо по дороге отсюда они сделали якорные цепи "Титаника"... Что у нас есть? Я бы сказал, что у нас есть достаточно поводов для потери сна.'

"Много спал?"

'Убедительное лидерство и гордость, жестокость и тщеславие, преданность делу и мужество - разве это не приводит к бессонной ночи? Пойдем, я голоден.'

Они быстрым шагом направились к машине, но Джед еще не закончил. "Я вижу его, ясно, как вчера, в своей комнате".

"Но его там нет, не так ли? Он потерян, и его нужно убить. Его нет в твоей комнате. Вы едите карри?'

Марти запустил коробки с картами. Схема на рабочей поверхности лежала между его джойстиком и клавиатурой ее консоли. Каждый раз, когда они накрывали коробку, она дотягивалась до нее ручкой Chinagraph и рисовала на ней черный крест. В Баграме были ребята, которые занимались разминированием, и они использовали картографические коробки площадью не в милю, а в десять квадратных ярдов, и они зачеркивали участки карты, которые, по их мнению, они расчистили. Ребята сказали, что секции не будут подходящим местом для пикника, потому что они никогда не могли быть уверены, что не пропустили ни одного. То же самое было с ячейками на карте: они могли промахнуться мимо цели и улететь дальше. Под новой линией черных крестиков были красные восклицательные знаки, которые она сделала, четыре в двух квадратах, по одному знаку за каждый запуск "Адского огня". Он думал, что, когда он привезет Карнавальную девушку в последний раз - поздним утром завтрашнего дня, - он проведет ее над восклицателями и сам в последний раз посмотрит на кратеры, освежит их в памяти, прежде чем заберется в большой транспортный самолет.

Ветер создавал хорошие условия для полета; единственной проблемой было тепловое излучение, поднимавшееся от песка, из-за которого "Девушка Карнавала" не могла выполнять команды. То, что он узнал и что он расскажет им на допросе в Баграме, жар от земли убивал инфракрасное излучение, но камера в режиме реального времени показывала приемлемые снимки, на которые она могла смотреть... Они были одни.

На этот раз с ними не было Лэнгли. За два часа до этого Оскар Гольф отключился, сказав им, что собирается принять душ и поесть. Смогут ли они справиться сами? Он видел, как Лиззи-Джо улыбнулась, и слышал чистый хриплый ее голос. Да, они могли бы справиться сами.

Возможно, рука Марти соскользнула, джойстик вспотел. Возможно, его пальцы онемели от того, что он держал палку. Изображение карнавальной девушки дернулось, она выругалась, и картинка нырнула.

"Ты в порядке?"

"Я в порядке".

"Я имею в виду, с тобой действительно все в порядке?"

"Я действительно в порядке".

"Без шуток?"

"У меня все хорошо, и я благодарен - большего не могу сказать".

Она потянулась, коснулась его руки на джойстике, и ее ногти впились в вены на тыльной стороне его ладони, которая на мгновение дрогнула, и Carnival Girl опустилась еще на двести футов. Она хихикала, как девчонка, и Марти почувствовал, как его лицо расплывается в улыбке. Он был благодарен за то, что у него вспыхнула вспышка, благодарен за то, что она сильно ударила по этой вспышке. Он должен был поблагодарить ее. Это было между ними. Он был уверен, что падение его боевого духа после того, как он полетел в погоню за стариком, было историей, которую она никогда не расскажет. И он никогда бы не сказал , что она пришла в его палатку и уложила его на койку. Он возвращался в Баграм, и гробы с транспортера распаковывались, а техники и наземная команда стояли вокруг и восхищались символами в виде черепа и скрещенных костей, украшающими первую леди и девушку с карнавала, а его собственная команда и его собственные техники рассказывали истории об убийствах, истощении бойцов Аль-Каиды в пустыне Руб-эль-Хали. Он мог бы даже дать им понять, что в Баграме летать было нелегко.

Вяло, вот как она летала. Девушка с Карнавала полезла в ответ на команду джойстика, без энтузиазма. Рядом с ним, как будто она поняла, что он прошел через депрессию, у нее была расстегнутая блузка, и она свободно висела, но он почти не смотрел на нее, больше на экран над флешкой. Если бы он что-то нашел в Песках, она бы предупредила его и увеличила изображение, и он нарисовал бы над ним восьмерку, но она этого не сделала, и на экране были только чистые, обдуваемые ветром очертания дюн и пустота - абсолютная пустота. Пару часов назад, когда Оскар Гольф ушел принять душ и поесть, она спросила его, не нужна ли ему таблетка, чтобы поддерживать силы, пока он не приведет "Карнавальную девчонку" обратно на следующий полдень. Он не хотел таблетку, он мог продержаться.

Он думал, что они могли бы, поскольку она была старой и одряхлевшей, поместить "Карнавальную девушку" в музей. Полезная жизнь ушла, лишившись всего ценного, но выставленного напоказ. Школьники могли бы окружить ее с учителями и держать в руках карты Косово, Афганистана и Саудовской Аравии.

Дети собирались у передней части фюзеляжа, где по трафарету были нанесены череп и скрещенные кости, и учитель рассказывал о мужчинах и женщинах, которые защищали Соединенные Штаты Америки, и об охоте на врагов страны. Он мечтал...

"Так мы летим или нет?"

На экране он увидел погружение и остановил его - затем скривился.

"Извините".

"Хватит разыгрывать из себя тупицу. Говорю вам, мы летим до последнего часа, до последней минуты, пока не закончится топливо. Мы не даем ей спать всю ночь и до завтрашнего утра. Мы идем, пока не иссякнут баки. Так оно и есть. Всегда есть еще одно поле карты - это закон Мерфи, всегда следующее поле, где происходит действие. Мы будем с этим до конца.'

"Попался".

Он подумал о мужчине, с которым она пила в баре за Пятой авеню, и о телефоне, который звонил без ответа на верхнем этаже Северной башни, и о телах прыгунов, которые, казалось, парили, но продолжали падать. Затем он очистил свой разум и отправил Девушку с Карнавала к следующему ящику с картой. Когда день подходил к концу, они добирались до боксов вдоль трассы, отмеченной на карте, ночью обходили ее с восточной стороны, а к рассвету были над трассой. Затем время для западной стороны и последней очереди ящиков над пустыней, прежде чем он повернет ее домой.

Вдали от него, но под его командованием линза Хищника пожирала Пески.

Он прождал час на автостоянке, но ублюдок так и не появился.

Это был первый раз, когда проныра Бартоломью подвел его.

В течение часа он сидел в своей машине, в дальнем углу автостоянки, и ожидание было бесплодным.

Он приехал в операционную, протопал через пустую комнату плача и столкнулся лицом к лицу с регистратором. Где он был? Предыдущим утром на автоответчике было сообщение . просил ее отменить все назначенные встречи на три дня, но она не знала, где он был. И, глядя на шрамы на его лице, она сказала ему, что он может либо записаться в книгу на три дня, когда будет время, либо она может назвать ему имя другого врача, если его жалобы будут срочными. Он выбежал из дома.

Никогда раньше Бартоломью не покидал город без предупреждения.

Держа палец на кнопке дверного звонка, Эдди Броутон стоял на ступеньке у входной двери виллы рядом с пустым навесом для машины. Пришла горничная.

Он протиснулся мимо нее. Кот, очевидно бездомный, стоял на своем в коридоре, выгнул спину и вызывающе зашипел. Он ударил по нему ногой, промахнулся.

Где он был? Горничная нахмурилась, враждебная, как кошка, затем пожала плечами. Она не знала.

Его обучали проверять комнату, виллу. Служанка последовала за ним, но не смотрела, что он делал, - только уставилась на его лицо.

"Со мной что-то не так, не так ли?" - прорычал Броутон.

Она вырвалась, убежала на кухню.

В его уме была инвентаризация не того, что он нашел, а того, чего там не было.

Медицинская сумка Бартоломью - пропала. Он силой открыл шкаф с лекарствами в спальне - нижняя полка была наполовину опустошена. Он взломал шкаф рядом с кабинетом - там не было операционного набора, а пакеты с корпией и бинтами были перерыты, как будто что-то было взято в спешке. Из кухни, переступив через предательски мокрый пол, который мыла горничная, он направился в подсобное помещение; он помнил с того единственного раза, когда был на вилле, что Бартоломью хранил там воду и топливо. Ни канистры с водой, ни канистры с горючим.

Вернувшись в гостиную, рядом со стулом, на котором укрылся кот, Броутон поднял телефонную трубку и набрал ответный вызов.

Ответ пришел арабскими цифрами на последний номер, с которого звонили.

Он собирался записать это в блокнот рядом с телефоном, когда спохватился и нацарапал это на тыльной стороне ладони вокруг ссадины, которая теперь покрылась коркой. Он оторвал верхний лист и осторожно сунул его в нагрудный карман своего последнего льняного костюма.

Он позвонил в свой офис в посольстве, дал инструкции своей помощнице, сообщил ей номер телефона. Откуда исходил этот звонок?

Броутон огляделся вокруг, увидел скудость жизни Бартоломью. Там не было ничего личного. Арендованная мебель, нанятая фурнитура - как будто его душа была искоренена. Как могло быть по-другому? Это было для него как сокрушительный удар, такой же сильный, как любой из пинков агронома: он сам выдернул телефонную вилку из розетки, он выключил свой мобильный, когда сидел голый в своей комнате, среди взятой напрокат мебели и нанятого оборудования.

Выходя из гостиной, проходя мимо дивана у двери, он поднял подушку и бросил ее в кресло, на котором сидела кошка, но когда она приземлилась, кошка исчезла.

Броутон захлопнул за собой входную дверь.

Он спросил на новом для него языке: "Как долго?" Под навесом сгустилась темнота. Он едва мог видеть лицо доктора.

Голос из скрытого рта был четким. "Давай не будем придуриваться. Ты говоришь по-английски королевы так же хорошо, как и я. Я не имею ни малейшего представления, о чем вы меня спрашиваете. В твоем состоянии, и если тебе нужна моя дальнейшая помощь, я бы посоветовал тебе закончить этот фарс. Ты англичанин - если хочешь получить ответы, говори по-английски. Итак, давайте начнем сначала.'

Калеб задрожал. Ему показалось, что доктор опустился на колени над инструкцией и что его бедро прижало гранатомет к здоровой ноге Калеба. Насколько он помнил, последний раз он говорил по-английски в такси по дороге на свадьбу. По пыльным улицам Ланди Хотал, трясясь на заднем сиденье такси, зажатый между своими друзьями и нервничающий, он говорил по-английски - но не с тех пор.

Как будто он шел по новой дороге, он заговорил с мягкой нерешительностью: "Как скоро я смогу двигаться?"

"Так-то лучше, было не так уж и сложно, а? Ты говорил по-английски, когда тебе было очень больно. Как долго? Зависит от того, чего вы хотите достичь. Если вы хотите снять эти вонючие негигиеничные мешки и пойти отлить, потому что вы осушили четыре пакета с физиологическим раствором для капельниц, вы, вероятно, могли бы сделать это сейчас. Я уверен, мисс Дженкинс поддержит вашу руку, пока вы будете это делать.'

"Как скоро я смогу уехать?"

"Если вы едете в машине мисс Дженкинс, я полагаю, вы могли бы уехать сразу после того, как пописаете" . .

"На верблюде?"

"Все тот же искатель приключений. Я верю, что мог бы заставить тебя ковылять по утрам. Если бы это было необходимо, и вы выспались, вы могли бы сесть на коня и отправиться туда, где будет закат - да, утром. .. Боль сильная?'

"Я принимаю боль".

"Я могу дать вам от этого морфий".

"Нет. Когда я заговорил, что я сказал?'

"Если вы намерены завтра покататься на верблюде, я предлагаю ввести вам сейчас внутривенно ампициллин, антибиотик, затем еще одну дозу в полночь, еще одну на рассвете и еще одну, когда вы отправитесь в путь. Кроме того, я дам вам все шприцы, которые у меня есть, потому что вы должны принимать по четыре шприца в день в течение трех дней.'

"Что я такого сказал?"

"После этого, поскольку ваша рука превратится в подушечку для булавок, вы можете принимать его перорально - опять же, по пятьсот миллиграммов в дозе четыре раза в день".

"Ты видел мое лицо?"

"Трудно не иметь, молодой человек, когда я склоняюсь над тобой и соскребаю это дерьмо с твоей ноги - трудно не видеть твоего лица и трудно не слышать, что ты сказал. Ладно, давай вколотим это в тебя.'

Его рука была поднята, и пальцы держали его запястье чуть ниже пластикового браслета. Он почувствовал прохладную влажность тампона, затем увидел движение, почувствовал укол иглы.

Иглу извлекли. Он услышал кряхтение, когда мужчина тяжело поднялся.

"Тебе нужно поспать. Я снова уколю тебя в полночь, но ты должен проспать это. Сладких снов, мой безымянный друг.'

Калеб услышал, как его ботинки шаркают по песку. Он бы не спал и не видел снов. Он не знал, что сказал, знал только, что доктор видел его лицо. Он дернулся, и боль в ноге усилилась. Он вспомнил людей, которые видели его лицо, и все они исчезли. Увидеть его лицо означало умереть. И он вспомнил старика, который ехал на осле, который привел его к контрабандистам опиума, - который был слеп и не видел его лица, - и он подумал, что безжизненные глаза, возможно, спасли старика.

Увидеть его лицо означало быть осужденным. У доктора был.

Калеб вздрогнул, и боль пронзила его. Как и женщина.

Глава восемнадцатая

Это было началом последнего дня. Калеб был разбужен ото сна. Чья-то рука подняла его руку. Это был беспокойный сон, без успокоения. Тампон смочил кожу. Инстинктивно, из-за того, что к нему прикоснулись, он вздрогнул и попытался разорвать хватку.

"Полегче, молодой человек, полегче. Не сражайся со мной.'

Голос доктора был мягким в его ухе. Затем игла вошла внутрь. Он поднял глаза и увидел очертания лица мужчины, а над ним темный потолок навеса.

"Ты долго спал?"

Калеб кивнул.

"Это хорошо. Забавно, но сон - лучший целитель, чем любое лекарство. Хорошо, что ты выспался, и ты должен снова уснуть.'

Иглу извлекли. Его рука была мягко опущена.

Он вспомнил, о чем думал до того, как его сморил сон.

"Почему ты помогаешь мне?"

Фигура возвышалась над ним. "Вопрос, молодой человек, становится повторяющимся. Ты не хочешь называть мне свое имя, а я не хочу обременять тебя рассуждениями о моих действиях. Следующую инъекцию ты получишь на рассвете. Возвращайся ко сну.'

Калеб встрепенулся, попытался приподняться на локтях повыше, приподнять спину. "Этого недостаточно".

"Недостаточно того, что я не знаю твоего имени, не знаю, откуда ты родом, не знаю, куда ты направляешься и каковы твои намерения, когда ты туда доберешься. Не указывайте мне, молодой человек, что "достаточно хорошо", а что нет.'

Он ушел. Калеб обмяк. Корпус гранатомета был прижат к его ноге. Когда он спал, он забыл об этом и о боли в ноге, и он забыл, что увидеть его лицо означало быть осужденным.

Доброта врача и преданность женщины, которая оказала ему помощь, не могли соперничать с требованиями и его обязательствами перед семьей. Было бы слабостью, если бы он не уничтожил их. Он лежал на спине под тентом и чувствовал пульсирующую боль в ноге и учащенный пульс от инъекции антибиотика. Доктор и женщина были мелочью по сравнению с важностью семьи: они видели его лицо. Они были осуждены. Они стояли между ним и его долгом. Он позволил своей руке упасть рядом с собой и за край кровати из мешковины, его пальцы подняли щепотку песчинок, и он поднял руку над грудью, и песок посыпался с нее на него - не одна песчинка, а тысяча. Огромная толпа, не один человек, а тысяча, прошла мимо него, и среди них были доктор, который был добрым, и женщина, которая была преданной. Он не мог выделиться из толпы, сквозь которую шел с чемоданом, или ручной сумкой, или рюкзаком, не мог сказать, что кто-то был его врагом, а кто-то нет - не мог выделить доктора и женщину из толпы. Поступить так было бы предательством по отношению к семье, проявило бы слабость.

Утром, когда доктор придаст ему сил встать и когда женщина поддержит его первые ковыляющие шаги - такие же неуверенные, как тогда, когда на его лодыжках в лагере Дельта были кандалы, - он пойдет к проводнику, заберет у него винтовку, вооружит ее и сделает то, что было необходимо, чтобы доказать мертвым, Хосни, Фахду и Томми, что он не был слабым.

Он снова погрузился в сон.

Он был спокоен, потому что силы не покинули его. Он не чувствовал стыда, потому что не узнал бы человека, которым был раньше. Он был человеком своей семьи.

*

"Расскажи мне о нем". Это была не просьба Лавджоя, а инструкция.

Они сидели за столом рядом с тем, за которым ели Лавджой и американец. Отец Фарука принял их заказ, и Пароук обслужил их. Они медленно поели, затем задержались за чашечкой ароматного кофе, пока вокруг них в ресторане было пусто, а отец, сын и другие официанты протирали столы и сдвигали стулья. Тени сомкнулись над ними, и только их скатерть, чашки и пустые стаканы были освещены. Лавджой мог изображать вежливость, а мог изображать доминирование. Когда последние посетители расплатились и вышли в дождливой ночью, когда там были только они, Лавджой поднял руку и властно щелкнул пальцами, привлекая внимание. Отец поспешил к ним. Лавджой сказал: "Мы можем сделать это здесь, или мы можем сделать это по дороге в полицейском участке в соответствии с антитеррористическим законодательством. Мы можем сделать это с комфортом здесь или после того, как они проведут ночь в камерах. Я хочу поговорить с вашим сыном и с другом вашего сына, Амином. Если вы попытаетесь запугать меня присутствующими адвокатами, это приведет прямиком в полицейский участок. Ты делаешь это прямым способом или ты делаешь это сложным способом... и мы с моим коллегой хотели бы еще кофе. Спасибо."За другом послали, он выглядел так, как будто его подняли с постели.

Молодые люди, Фарук и Амин, дрожали, когда сидели за соседним столом, а отец Фарука завис на краю света, прежде чем Лавджой махнул ему рукой, чтобы он уходил. Он играл в доминирование. Он был резок на грани грубости, потому что это был молочный напиток, который он выбрал. Он мог слышать, очень слабо, легкий визгливый вой крутящейся ленты, которая была на колене американца, скрытая скатертью. Рука его товарища была вытянута, лежа, по-видимому, небрежно, на ткани, но близко к тому месту, где сидели молодые люди. Микрофон был бы у него в манжете.

Лавджой сказал: "Я хочу только правду. Если ты солжешь, то отправишься прямиком в камеру. Если вы будете честны со мной, вы будете спать в своих собственных кроватях после того, как я закончу с вами... Я начну с тебя, Амин. Расскажи мне о Калебе Ханте, расскажи мне о нем до того, как ты отправился в Пакистан, все о нем.'

Ответ был неуверенным и испуганным.

Он узнал о юбилейном комплексе домов, построенных в память о первых пятидесяти годах правления королевы Виктории, и о том, каким образом.

Азиатские семьи жили во всех домах на десяти улицах, но была одна улица с террасами, где жили четыре белые семьи. Он услышал о белом школьнике, который впервые пошел в школу с азиатскими школьниками и перешел с ними в общеобразовательную школу Аделаиды.

"Калеб был нашим другом. У нас не было других белых друзей, только он. Но тогда у него не было белых друзей - мы были его друзьями. Он был рядом с Фаруком, когда над ним издевались. Не имело никакого значения, цвет кожи. У большинства детей в Аделаиде не было друзей-азиатов. Мы держались особняком, но Калеб был с нами.'

Лавджой почувствовал, что с него снимают слои кожи.

"У нас были царапины, ничего особенного", - сказал Амин. "У нас были проблемы - граффити, а иногда и автомагнитола, и случались драки, - но он был с нами, а не с ублюдками-скинхедами. Мы все делали вместе. Да, мы бездельничали, нам было весело - но не так уж и плохо. Мы не заходили в его дом. Ему это не понравилось, или его маме не понравилось, но он пришел к нам домой. Мы закончили школу, и тогда все было по-другому.'

Лавджой допытывался. Чем это отличалось?

"Я поступил в колледж, чтобы получить пятерки по курсу права. Фарук пришел сюда работать на своего отца, а Калеб пошел в гараж. Это началось примерно год спустя, после того, как я получил пятерки и хотел продолжить заниматься юриспруденцией. Мы начали все сначала, но мы были старше, более осведомленными. Я имею в виду, вы ходите в мечеть, и иногда там бывают приглашенные имамы, и они рассказывают вам об Афганистане и о Чечне, обо всех местах, где ислам и где он борется против угнетения, и он обычно брал по пятницам выходной. Он не был мусульманином, нет.

Если бы мы пошли в мечеть в Бирмингеме, где его не знали, то все, что ему нужно было сделать, это следовать за нами, делать то, что делали мы, и слушать. Видишь ли, мы изменились. Я полагаю, когда мы были детьми, Фарук и я, мы восстали против Веры. Мы курили и пили алкоголь, немного пограбили - но с этим покончили. Он поднялся на борт вместе с нами, сделал то, что сделали мы. Мы были единственными друзьями, которые у него были, и это было похоже на то, что мы были его семьей, а не его мамой. Мы проводили вечера вместе, и если в Бирмингеме выступал какой-нибудь важный имам, мы забирали его с работы и ехали туда на машине Фарука. Мы слышали о войне в Афганистане и видели видеозаписи о ней, и было еще больше видеозаписей о Чечне и о том, что русские делали с мусульманами. Пожалуйста, вы должны мне поверить, мы с Фаруком просто слушали и пытались быть лучшими мусульманами и иметь больше веры - но он выходил из мечети, Калеб выходил, и он был весь напряжен. Больше всего он напрягся, когда увидел видео боя.'

По мере удаления каждого слоя кожи Лавджою казалось, что он приближается к скрытой покрасневшей массе, содержащей яд.

"Он говорил, что ему было так скучно, говорил, что сражаться - это настоящее волнение. Да, мы говорили об этом, но не воспринимали это всерьез. Он ненавидел это место, вот что он сказал нам. Он приходил ниоткуда и уходил в никуда. Все произошло быстро. Мы слышали, как этот имам говорил об Афганистане и о том, что там нужны бойцы, и в конце беседы пара парней поднялись и пошли вперед. Они не были мальчиками, которых мы знали, и впоследствии Калеб сказал, что им повезло, потому что они собирались испытать настоящее волнение.

Я ничего не думал об этом, о том, что он сказал. Пару дней спустя мой отец получил приглашение на эту свадьбу. Я полагаю, мы говорили об этом. Должно быть, мы сказали ему, что мы с Фаруком уезжаем, и он был таким удрученным, как будто его лишили чего-то, чего он хотел.

Я полагаю, мы говорили о том, куда мы направлялись, о горах и диком месте... Фарук сказал, что он может пойти с нами, почему бы и нет?

Фарук сказал, что может понести наши сумки, пошутил. Прошло всего две недели.

Он действительно хотел прийти.'

Лавджой сказал: "Спасибо тебе, Амин. Прими это, Фарук, и только правду.'

"Я никогда не видел его таким счастливым. Однажды он надевал свою одежду, на следующий день он брал нашу - мой топ и брюки Амина. Ему нравилось гулять с нами по уличным рынкам в Ланди Хотале. Там царит хаос. Здесь шумно, грязно и вонюче, и Калеб сказал, что это было фантастически.

Люди знали, кем он был. Члены семьи знали, что он не мусульманин, и знали, что он белый - казалось, это не имело значения, потому что он не был белым, не сильно белым. Он слился, он смешался. Лучшим в нем было то, что он был скромным. Он сказал, что нам повезло, повезло больше, чем мы думали, иметь такую семью, как у нас - он садился с нашей семьей за стол и ел то, что перед ним ставили, и он изо всех сил пытался подобрать слова, чтобы сказать, как он благодарен. Я никогда не видел, чтобы он так много улыбался, был таким счастливым. Но это подходило к концу.'

"Свадьба, а потом перелет домой - потом снова сюда?"

"На следующий день после свадьбы мы должны были сесть на автобус до Исламабада, а затем вылететь вечерним рейсом. В тот последний день, на свадьбе, он . был весь подавлен. На нем был костюм, чистая рубашка и галстук; это было похоже на заявление о том, что он едет домой, и мы немного поговорили в такси по дороге на свадьбу, но ему особо нечего было сказать - я это помню. На свадьбе, в нашей семье, все мужчины знали, что Калеб был чужаком, что он не принадлежал к нашей семье - как бы его ни приветствовали, он был вне нашей семьи. Сначала я этого не заметил, этого интереса к нему. Это было только тогда, когда его позвали... '

"Его заметили, его выбрали", - подтолкнул Лавджой.

"Часть семьи из-за границы, из Джелалабада в Афганистане. Теперь мы думаем, Амин и я, что весть о Халебе в Ланди Хотале достигла Джелалабада до дня свадьбы. Мужчина наблюдал за ним. Я никогда не забывал этого человека. В конце свадебной вечеринки мужчина позвал к себе Калеба. Мы считаем, что он уже был выбран, но ему было дано испытание. Это дикое место на границе, место оружия и бойцов... Говорю вам, сэр, я готов пойти в мечеть в Бирмингеме и послушать наставления имама, но я не был бы готов отправиться в те горы и сражаться.

Испытание состояло в том, что он должен был выстрелить из винтовки, а затем взобраться на холм и использовать укрытие из кустов и камней на нем, в то время как мужчины стреляли в него боевыми патронами. Он хорошо стрелял и достиг вершины холма - но он уже был выбран. Тест подтвердил выбор. Это было решение человека, который призвал его вперед.

Нам сказали, что мы должны сказать.'

"Что тебе сказали?"

"Мы должны были отправиться домой, вернуться сюда, в поместье Джубили, и мы должны были сказать, что Калеб решил путешествовать дальше. Упоминался Таиланд, затем конечный пункт назначения - Австралия. Это то, что нам сказали сказать. Он прошел испытание, установленное для него, был выбран.

Он был с тем человеком. У него забрали костюм, ботинки и рубашку. Я видел, как ему выдали одежду члена племени, затем его одежда и обувь отправились на костер. Я видел, как они горели, и я видел лицо Калеба в свете костра. В этом было счастье, которого я раньше не видел. Вскоре после этого он ушел. Он уехал на заднем сиденье пикапа и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на нас, помахать нам на прощание. На следующее утро мы отправились на автобусе домой. Мне больше нечего тебе сказать.'

"Кто был тот человек, который выбрал его?"

"Зверь, человек, который наводил страх".

"Как он вызывал страх?"

Амин ответил на вопрос Лавджоя. "То, что он сделал, и его внешний вид, внушали страх".

Четыре года, меньше месяца назад, и Лавджой увидел, что страх все еще правил так же остро, как и в тот день. "Скажи мне".

"Когда Калеб поднялся на тот холм, используя прикрытие из кустарника и камней, он стрелял не только в воздух. Он целился, когда стрелял. Он пытался застрелить Калеба. Он пытался убить Калеба. Он был из Чечни, у него была повязка на глазу и коготь, он был грубияном. Он забрал у нас нашего друга.'

Лавджой, сидевший за столом напротив него, увидел, как американец напрягся.

Заговорил американец: "Благодарю вас, джентльмены, я думаю, мы услышали все, что нам нужно было услышать".

Лавджой оплатил счет, дал приличные, но не щедрые чаевые и положил квитанцию в карман. Они покинули затемненный ресторан и вышли в промокшую под дождем ночь. Они пошли, не быстро, вверх по улице к тому месту, где был припаркован "Вольво". Дитрих рассказала Лавджою о связи, которая теперь установлена. Многие из тех, кого допрашивали в лагерях Рентген и Дельта, говорили о чеченце, которого можно было узнать по повязке на глазу и искусственной руке. Он был убит в засаде, устроенной американскими войсками 10-й горнострелковой дивизии, умер в реквизированном такси. Такси вел Фаузи аль-Атех, недавно освобожденный из тюрьмы Гуантанамо.

"Мы считаем, что любой, кто связан с чеченцами, безусловно, любой, кто был выбран чеченцами, относится к элитному классу", - сказал Дитрих.

"Господи, чувак, ты что, следишь за мной? Таков масштаб катастрофы.'

Был уже второй час ночи нового дня. Лавджой позвонил в Темз-Хаус со своего мобильного телефона с подключенным шифратором, поговорил с оперативным центром. Он был старым боевым конем, ветераном Службы, но ему было трудно подавить дрожь в голосе, когда он делал свой доклад. Он на мгновение ощутил возбуждение, затем тягостное, ноющее предчувствие. Он думал, что шел с беглецом, но не знал, по какой дороге или куда его вели.

"Вы получите за это благодарность?" - спросил Дитрих.

"Я бы так не подумал - скорее всего, меня пнут. По моему опыту, мало кто из наших хозяев благосклонно относится к посланцу, несущему плохие вести - настолько плохие, насколько это вообще возможно, вы согласны?

Как - я говорю с уверенностью, Джед - ты узнаешь из первых рук.' .

Глубокой ночью из дома на Темзе на северном берегу реки в штаб-квартиру сестринской службы на перекрестке Воксхолл-Бридж на южной стороне прошел электронный сигнал.

Ночной дежурный офицер прожевал свой бутерброд, отхлебнул кофе и позвонил на домашний номер помощника режиссера, разбудил его, мрачно улыбнулся в ответ на запинающийся ответ и подумал: Возможно, ты сейчас не в сознании, старый пердун, но через пятнадцать секунд ты будешь активен, как десятилетний ребенок в истерике. Он знал, что все ассистенты режиссера испытывали отвращение к разорвавшейся бомбе, падающей с ясного голубого неба, за исключением того, что ночное небо над Лондоном было затянуто облаками и извергало дождь.

Он назвал имя, историю и родословную Калеба Ханта.

Сон пропитал его потом, но он не мог проснуться, не мог избавиться от него. Растянувшись на передних сиденьях своего Mitsubishi, Барт ворочался во сне и умолял - умолял о побеге. Даже глухого удара его подбородка о рулевое колесо, заставившего его вздрогнуть, было недостаточно, чтобы нарушить сон и грезы.

Покинутый своим посольством, забытый Эдди Броутоном, доктор медицины - Сэмюэл Алджернон Лейкер Бартоломью - был снят через задние двери черного фургона. Его мочевой пузырь пустел, сфинктер ослабевал. Его руки были связаны за спиной, и как раз перед тем, как открылись задние двери, ему завязали глаза. Но ткань на его лице соскользнула, и он почувствовал, как яркий солнечный свет сменил полумрак внутри фургона. Он споткнулся, но руки удержали его, и он не упал. Как волны на гальке пляжей Торки, донесся ропот множества голосов. Он был одет в тюремную робу, а не в брюки Austin Reed, которые были его обычной одеждой в кабинете для консультаций, или рубашку той же марки, которую накрахмалила и выгладила его горничная, и халат был прижат к его телу ветерком, который доносил голоса. Никто не вступился за него, у него не было друга. От жары его лицо покрылось волдырями выше и ниже головного убора.

Он прошел - ноги в сандалиях царапали землю, но держались - дюжину шагов, затем был остановлен как вкопанный. Он почувствовал, как тяжесть рук давит на него - не так, чтобы он распростерся ниц, а так, чтобы он преклонил колени. Его вес давил на кожу на коленях, голоса стихли, и он услышал тишину.

Сон скользнул назад во времени, но Барт не проснулся.

Вылет из аэропорта Эр-Рияда. Он стоял в очереди.

Вокруг него были семьи, взрослые ворчали и жаловались, дети дулись и ныли. Он подвинулся к столу и носком ботинка выдвинул вперед свою сумку. Беспосадочный перелет домой был полностью забронирован, и Барт встал в очередь на самолет KLM до Амстердама. Он думал только о побеге, и медленное продвижение очереди к стойке регистрации подогревало его страх и нетерпение. Женщина позади него, согнутая образом жизни с сумками, пыталась рассказать ему, как плакали ее слуги перед ее отъездом в аэропорт, но он проигнорировал ее. Конторка придвинулась незаметно ближе, и за конторкой оказался выход на посадку, затем холл, переход, дверь салона самолета. Он вспотел, не мог скрыть нарастающий страх... Это было почти облегчением.

За ним шли люди. В нос, на английском с акцентом, у него спросили его имя, и руки подняли его сумку, другие руки были на его плечах.

Он был вне очереди. Он ушел. Побег провалился.

Сон был безжалостен.

Он съежился. Послышалось шарканье ног по бетонному полу коридора за стальной дверью. Низкое солнце отбрасывало от зарешеченного окна темные тени по всей длине камеры. Они всегда приходили за ним ранним вечером. Когда зашло солнце, начались избиения. Они опоздали за ним: он уже мог слышать крики, которые пронзали его голову. За два дня до этого он видел человека через открытую дверь, когда его вели на собственный допрос, подвешенного к столбу за запястья и лодыжки, как свинья на вертеле

- и услышал крик мужчины, когда его тащили дальше по коридору. Дверь открылась. Барта повели по коридору, но не в комнату для допросов. Ярко освещенная комната с мягкими креслами и полированным столом, и Эдди Блади Броутон: "Ты признался, мы ничего не можем поделать, ты рассказал им все. Ты спустился в пустыню. Ты сам застелил себе кровать, Барт, и теперь мы ничего не можем сделать, чтобы помешать тебе лечь на нее. Тебя будут судить закрытым судом, осудят, а потом казнят. Мы не можем тебе помочь.

Когда дело дойдет до конца, попытайся устроить хорошее шоу, постарайся ходить с достоинством... Это будет быстро. Чего я не понимаю, Барт, так это почему ты был таким невероятно глупым". Его отвели обратно в камеру, и он слушал крики других.

"Сон был кругом, который был проложен от площади к вестибюлю аэропорта, к тюремному блоку и обратно к площади. .

Он опустился на колени в тишине. Он представил, что тысячи глоток затаили дыхание в предвкушении. Он почувствовал запах свежих опилок. Казалось, он видел машину, которая измельчала древесину и превращала опилки, которые сыпались из машины в горловину мешка. Он не мог видеть мешок, но в нос ударил запах опилок. Он сгорбился. Солнце и легкий ветерок ласкали кожу на задней части его шеи. Он пытался сделать пространство, кожу между затылком и верхней частью плеч, настолько маленькой, чтобы палач не нашел места, по которому мог бы нанести удар его меч. Он втянул шею в плечи. Он не спал ночью. После бесконечного ожидания наступил рассвет.

Прежде чем его отвели к черному фургону, с него сняли тюремную форму и одели в халат, который стал жестким от многочисленных стирок и, несмотря на них, был в пятнах. Его затылок прижимался к верхней части плеч, и он не был мишенью для палача. Он почувствовал булавочный укол в основании позвоночника, там, где он соединялся с ягодицами. Укол был острой болью, трюк палача с острием меча. Барт ничего не мог с собой поделать.

Он дернулся вперед. Его шея вытянулась.

Сон закончился.

Он был не на сиденьях Mitsubishi, а на полу, его лицо было расплющено о педали акселератора и тормоза.

Над ним, хромированный, освещенный луной, ключи были в замке зажигания.

Барт мог бы подняться, мог бы сесть на свое сиденье, вытереть пот с лица и из глаз, мог бы - одним движением - повернуть ключ зажигания и уехать в песок в надежде найти след, мог бы вернуться в Эр-Рияд ближе к вечеру. Возможно, он снял бы телефонную трубку и сказал: "Мистер Броутон, это Барт, я должен сообщить вам нечто действительно довольно необычное. Когда и где мы можем встретиться?' Должен был спастись сам.

- Пошел ты, - пробормотал Барт. "Пошли вы все. Я надеюсь, что он, кем бы он ни был и что бы он ни делал, причинит тебе боль.'

Барт посмотрел на свои часы. Еще три часа ночи до следующей инъекции.

Он избавился от мечты. Он спал.

Это был риск, но необходимый.

Сначала Калеб вставил батарейный блок охлаждения в рукоятку, затем. он нажал на выключатель генератора импульсов - как велела инструкция. Он был в темноте, не мог видеть, мог только чувствовать и слышать. В руководстве говорилось - он прочитал его и выучил наизусть, - что охлаждающий газообразный аргон под давлением 6000 фунтов на квадратный дюйм... Ему не нужно было запоминать жаргон ученых, но нужно было слушать и наблюдать. Вой нарастал, но красный огонек подмигивал ему. В руководстве говорилось, что спорадическое мигание красного огонька указывает на низкий уровень заряда батареи. Когда он был исчерпан, красный свет горел непрерывно. В руководстве рекомендуется перезаряжать или заменять аккумуляторный блок охлаждения при мигании красной лампочки - только в исключительных боевых условиях следует пытаться выстрелить из "Стингера" во вражескую цель при мигании красной лампочки. Он перебил выключатель, вой стих, и красный свет погас. Возможно, Калеб израсходовал остатки заряда батареи, когда проводил тест: последний шанс выстрелить мог быть упущен.

Он упал на спину, пусковая установка покоилась на его теле.

Все зависело от мальчика, от свежести и молодости ушей Гаффура. Без слуха - если бы глаз Хищника был над ним - он не преуспел бы на последнем этапе своего путешествия обратно к своей семье.

Он должен был знать, что ракета выстрелит, вылетит из пусковой трубы, найдет цель.

Калеб лежал на спине. Усилие, с которым он поднимал трубку "Стингера", вернуло пульсирующую боль в его ноге.

Он отдыхал, был расслаблен. Его беспокоило не то, что он будет делать утром, когда рассветет, когда он встанет и, прихрамывая, подойдет к проводнику, Рашиду, и возьмет свою винтовку: в его голове крутилась мысль о том, что батарея, питающая "Стингер", разрядилась.

У них была девушка с карнавала над дорогой, которая шла с севера на юг. На полях карты она должна была вылететь из Эль-Убайи в северной точке и снизиться над Бир-Файсалом и Турайкой до Каламат-Хавр-аль-лухайш на юге.

Поскольку они выследили грузовик, они оба не спали. Марти снизил скорость Carnival Girl до минимального предела, и они не отставали от грузовика и его прицепа. На инфракрасном изображении в реальном времени грузовик был виден на экране четким темным силуэтом. Возможно, они были готовы задремать, возможно, им требовалось больше кофеина, чтобы оставаться в вертикальном положении, но грузовик отвлек их от поникания. Это был не первый. грузовик на трассе, но все остальные двигались с юга на север, что представляло собой практически прямую линию, проходящую через центр прямоугольников карты. Что перевозил грузовик с прицепом ?

Марти сказал: "Это охлажденное пиво, и в нем много холодного рутбира".

"Я бы хотел".

"Или там есть биг-маки, и кетчуп, и чили, и картошка фри".

"Тупица".

Марти сказал: "Моя последняя попытка, в нем есть вентиляторы и кондиционеры".

"Я скажу вам, что в нем есть, - усмехнулась Лиззи-Джо, - в нем есть песок. Здесь недостаточно песка, поэтому они везут его с севера, что ты думаешь?'

В приглушенном свете внутри наземного пульта управления - легче видеть экраны - появление Джорджа не было замечено. Они оба смеялись: Лиззи-Джо думала, что смех нужен им как отвлечение, чтобы не заснуть и продолжать работать.

Джордж сказал: "К вам пришел посетитель".

Он рассказал им. Смех стал холодным. Она резко выпрямилась, выслушала все это, затем позвонила в Лэнгли. В наушниках звучал "Оскар Гольф". У Джорджа не было полномочий бросать вызов посетителю. Марти управлял девушкой с Карнавала. Лиззи-Джо сказала, что сделает это, вызов, и Оскар Гольф возьмет на себя управление сенсорным оператором через спутниковую связь. Переход без усилий. Оскар Гольф сказал ей взять с собой парня с барной стойки у ворот.

"Лиззи-Джо, будь осторожна. Не начинайте войну и не отступайте ни на шаг.'

"Слушаю тебя, Оскар Гольф. выходим".

Она сделала глоток из бутылки с водой, застегнула пару нижних пуговиц на блузке и последовала за Джорджем вниз по ступенькам, в ночь. Он работал над "Первой леди". Крылья были сняты, двигатель демонтировался, камеры уже были извлечены.

К тому времени, как рассветет, первая леди будет готова для своего гроба.

Транспортный самолет должен был прибыть в десять ноль-ноль и был запланирован на взлет в двенадцать десять часов, и для того, чтобы "Девушка Карнавала" была спрятана и загружена вовремя для взлета, затем ее сестру крафт нужно было упаковать и поместить в ящик в гроб. Люди Джорджа столпились вокруг первой леди.

Джордж оставил ее, когда они добрались до оружейника, у которого поперек спины на ремне висела короткая винтовка, но его рука была отведена назад и удерживала ее.

Оружейник указал вверх, за ворота в колючей проволоке, затем вручил Лиззи-Джо свой ночной прицел. Бинокль был тяжелым в ее руке, и ей потребовалось время, чтобы правильно сфокусироваться. "Мерседес" был припаркован в двухстах ярдах от решетки на воротах, со стулом у передней пассажирской двери. На нем сидел араб. Он был средних лет, с аскетичным худым лицом и подстриженными усами, был одет в темную верхнюю одежду, белую нижнюю одежду, достаточно блестящую, чтобы затмить ее очки, и головной платок, удерживаемый на месте плетеной веревкой. На его шее, на ремнях, висел его собственный бинокль. За его креслом задние двери "Мерседеса" были открыты, и трое мужчин стояли рядом с кузовом. Она вернула очки ночного видения оружейнику.

"Ты думаешь, у них есть оружие?"

"В спину - да, мисс. На расстоянии вытянутой руки.'

"Что у тебя есть?"

'М4А1. Мы называем это оружием ближнего боя, мисс. В нем используются шариковые боеприпасы, и к нему прилагается гранатомет M203. И я получил- '

"Господи, это что, будет гребаный Додж Сити?"

"Это их решение, мисс, каким оно должно быть".

"Где ты собираешься стоять?"

"Я буду, мисс, прямо за вами".

"Не обращайте внимания на то, что я это говорю, но я бы предпочел, чтобы вы были на ярд правее или вот налево. Не хотел бы оказаться на пути оружия ближнего боя, - сухо сказала Лиззи-Джо.

Оружейник поднял для нее планку. Она пошла вперед. Лиззи-Джо была оператором сенсоров, а не дипломатом, переговорщиком или солдатом. Она почувствовала прохладу ночного воздуха, легкое дуновение ветерка, на своих обнаженных бедрах и голенях, на руках и лице. Мужчина встал, когда она приблизилась, и парни с ним, казалось, придвинулись на дюйм ближе к открытым дверям. Сквозь звук своих шагов, очень тихий, она услышала позади себя щелчок смазанного металла и поняла, что оружие оружейника заряжено. Мужчина немного отодвинулся от своего стула и жестом предложил ей сесть.

"Нет, спасибо, сэр".

"Не хотите ли воды?"

"Сэр, нет, спасибо. Что я хотел бы знать, так это почему в семнадцать минут четвертого утра вы направили на нас бинокль.'

"Тебе следует застегнуть блузку. В ночной стужи можно заразиться гриппом или простудой на голове, если человек недостаточно укрыт. Я принц Королевства, я заместитель губернатора этой провинции.

Каждый раз, когда я нахожусь в Шайбе, с тех пор как ты пришел, я наблюдаю за тобой, но раньше издалека. У меня тоже к вам вопрос: почему вы летите в семнадцать минут четвертого утра?'

Она сказала, как попугай: "Мы составляем карту и оцениваем летные качества над пустынными землями, как мы заявили, когда нам было предоставлено разрешение".

Она услышала насмешку в его голосе. "С военным самолетом?"

Возможно, Лиззи-Джо была корпоративным записанным сообщением. "General Atomics MQ-1 Predator имеет двойное назначение - военное или гражданское".

"Для составления карты и оценки эффективности вам нужно иметь при себе, без разрешения Королевства, ракеты класса "воздух-земля"?"

В темноте он бы не увидел, как она качнулась. "Я думаю, вы, должно быть, перепутали дополнительные топливные баки, расположенные под крыльями, с ракетами".

"Когда вы прилетели, на фюзеляжах двух ваших самолетов не было опознавательных знаков. На переднем фюзеляже разбираемого самолета теперь изображен череп со скрещенными костями - когда-то символ пирата, а теперь предупреждение о смерти или опасности. Я спрашиваю, почему такой символ должен быть на самолете, готовящем карты и оценки?'

"Сэр, я могу направить вас только в наше посольство в Эр-Рияде".

"Конечно".

"И я уверен, что в рабочее время на любой ваш запрос будет дан ответ. На самом деле, сэр, мы уйдем меньше чем через девять часов.'

"Когда вы закончили составление карты, ваша оценка эффективности завершена?"

"Нет, сэр", - вспыхнула Лиззи-Джо - не следовало этого делать, но сделала. "Не завершено - потому что какой-то придурок сунул свой нос и все нам испортил".

Он уставился на нее. Она услышала шипение его дыхания между губами.

В темноте казалось, что его тело сотрясается.

Слова были леденящими. "Может быть, вы из военно-воздушных сил, может быть, из разведки министерства обороны, может быть, из Центрального разведывательного управления - может быть, вас никогда не учили одеваться корректно и пристойно, никогда не воспитывали в добродетелях правдивости и ценностях смирения ... но вы американец, и как может быть по-другому?

Вы лжете нам, потому что не доверяете нам. У вас нет смирения, потому что вы верите в свое превосходство над нами. Когда вас исключат, менее чем через девять часов, заберите это сообщение обратно. Мы боремся с терроризмом. Аль-Каида - наш враг. Мы не кормилица фанатизма бен Ладена. Вместе и с доверием вы смогли бы выполнить свою миссию. Ваше высокомерие уничтожает эту возможность. Вот почему вас ненавидят и почему вас презирают, и почему за ваши деньги нельзя купить привязанность или уважение. Забери это послание домой с собой.'

Она прикусила губу. Любой, кто знал Лиззи-Джо - знал ее в Нью-Йорке или на базе в Баграме - не поверил бы, что она могла удержаться от ответа. Она повернулась на каблуках. Она вернулась к оружейнику и продолжила путь. Она прошла мимо Джорджа и его команды, которые пытались погрузить в ящики двигатель "Первой леди", и мимо ее палатки, которая теперь была сложена вместе с ее пожитками, и мимо палатки Марти - и мимо коробок с "Хеллфайрами", которые теперь были бы не нужны. Единственными нетронутыми, потому что Carnival Girl все еще летала, были Наземный пульт управления и прицеп, прикрепленный к нему, на котором была спутниковая тарелка. Она поднялась по ступенькам.

Плюхнувшись рядом с Марти, она позвала Оскара в Гольф. "Лиззи-Джо слушает. Это был просто какой-то местный придурок, ничего особенного. Я беру управление на себя, но спасибо за помощь.'

Марти сказал, улыбаясь: "Мне стало скучно смотреть на этот грузовик. В нем был не песок. Я думаю, это были крендельки.'

Она огрызнулась: "Просто следи за своим гребаным экраном - следи за ним, пока мы не закончим".

Это было так, как если бы он строил стену из информации. Когда Эдди Броутон пытался разобраться в разведданных, он всегда делал вид, что возводит стену из цветных кирпичей. Он сел на пол, скрестив ноги, отодвинул ковер, чтобы обеспечить себе твердую поверхность, и разложил листы бумаги. Он использовал свои фломастеры, чтобы обвести каждый лист красным и зеленым, белым, синим и желтым.

Он начал строить стену.

На красном кирпиче был выбит номер телефона, по которому звонили домой Бартоломью. Код номера идентифицировал его как исходящий с крайнего юго-востока Королевства, и в результате неопровержимой работы его помощника было установлено, что он был указан на имя Бетани ... Дженкинс. Он помнил ее по вечеринке - высокая, воплощение здорового стремления, мускулистая, загорелая - и по случайной встрече в посольстве. Что-то о метеоритах и что-то о маслоэкстракционном заводе в Шайбе. Она позвонила Бартоломью поздно вечером, и он ушел, исчез.

Он провел мелкими гранулами темного песка по листку с отступами, который взял из блокнота Бартоломью, лежащего рядом с телефоном.

Довольно простое, чему учили на вводных курсах для новобранцев, примерно такое же сложное, как ручки с невидимыми чернилами, - и они все еще читали лекции о том, как ими пользоваться. Нацарапанные слова ожили после того, как гранулы были отделены от отметок отступа. "Военные действия... ракетный удар

... ранение в голову и в ногу... Шоссе 513. Маршрут 10. Харад, юг. В Бир Фейсал (заправочная станция).' Это был зеленый кирпич.

Белый кирпич был Шайбой, откуда люди Гонсалвеса управляли беспилотными летательными аппаратами Predator, которые были вооружены двумя подвесками для ракет Hellfire.

Синий кирпич возвел стену выше. Броутон потянулся за фотографиями, сделанными камерой Хищника в режиме реального времени.

С помощью увеличительного стекла - мог бы сделать это на компьютере с увеличением, но предпочел старые способы и проверенные практики - он изучил тех, кто был идентифицирован как мертвый, и того, кто не был опознан. Молодой человек, голова поднята и выпрямлена, и увеличительное стекло - на размытом краю его мощности - казалось, показывало сильный подбородок. Он разложил фотографии на синей простыне.

Дважды два не равняется пяти. Худшим грехом офицера разведки было делать поспешные, непроверенные выводы. У выводов всегда должны быть основания, говаривал его отец, как и у любой стены. Что он знал... Бетани Дженкинс позвонила Сэмюэлю Бартоломью из Шайбы. В Шайбе была проведена операция Агентства по поиску и уничтожению, в ходе которой был произведен поиск и уничтожение, но цель все еще не была установлена. Бартоломью уехал ночью с топливом и медикаментами, после того как ему сообщили о пациенте, раненном в "военных действиях". Глупость женщины - Дженкинс - поразила его. Участие Бартоломью привело его в замешательство

- и затем его собственное чувство вины окутало его. Это вернулось к нему, когда струпья на его лице и теле зачесались. Телефонная вилка выдернута, мобильный выключен. Но Бартоломью все равно мог оставить сообщение на голосовой почте. Его голова опустилась. Почему не было оставлено сообщения? . Раздался стук.

Броутон угрюмо позвал: "Иди сюда".

В его присутствии его помощник всегда нервно подергивался, как будто ожидал упрека. Он не знал, что она все еще была там. Тридцать пять минут пятого утра. На что она уставилась? Она смотрела в никуда. Разве она никогда не видела царапин от того, что натыкается на дверь? Она не заметила никаких царапин. Чего она хотела? Подумала, что мистеру Броутону, возможно, понадобится кофе и горячий сэндвич с говядиной - и она поставила кружку и тарелку на стол перед ним.

Когда Броутон прорычал подтверждение, без всякой любезности, она осторожно сказала: "О, и это только что пришло - это общее уведомление для всех станций. Возможно, это не стоит того, чтобы вы смотрели на это прямо сейчас, но ...'

"Я пытаюсь, если вы этого не знали, работать".

Бумаги и фотографии были разложены на столе рядом с кружкой и тарелкой, и она убежала.

На четвереньках Броутон подошел к столу, снял кружку и отхлебнул из нее, затем с тарелки и откусил большой кусок сэндвича. Ставя тарелку на место, он сдвинул бумаги и фотографии. Они упали перед ним на колени. Он начал читать.

Калеб Хант. 24 года. Описание: этнический европеец, но с желтоватой кожей, без отличительных знаков, а также его рост и вес. Адрес, 20, Альберт-Парад, и название города, зажатого между агломерациями Бирмингема и Вулвергемптона; адрес его места работы в качестве механика-стажера в гараже. Вербовка, Ланди Хотал, Северо-западная граница Пакистана, апрель 2000 года известным специалистом по выявлению талантов из "Аль-Каиды". Арест, захваченный американскими военными в засаде к югу от Кабула, декабрь 2001 года. Обман, присвоивший имя и личность Фаузи аль-Атех, с профессия водителя такси. Содержание под стражей в лагерях Рентген и Дельта, залив Гуантанамо, по категории "участник незаконных вооруженных действий" до возвращения в Афганистан в рамках программы освобождения тех, кого считают невиновными в причастности к терроризму. Сбежавший, во время комфортной остановки по пути из Баграма в город Кабул для размещения и согласования с афганской разведкой, сбежал и впоследствии не был пойман. Статус: чрезвычайно опасен, исключительно профессионален и высоко мотивирован. Его успех в обмане следователей в Гуантанамо выделяет его как... Его смех разнесся по комнате и нарушил ночную тишину. Далее последуют более подробные сведения. Он отодвинул бумаги на пол, снова посмотрел на кирпичи - и верхняя фотография привлекла его внимание.

Броутон тяжело дышал.

На верхней фотографии была школьная группа, фотография выпускников, с кругом, нарисованным вокруг одного лица. Нижняя фотография представляла собой подборку фотографий заключенного, анфас, левый профиль и правый профиль.

Он положил документы из "Воксхолл Бридж Кросс" на лист с желтой каймой, затем фотографии. Изображение потерянного беглеца, сделанное перед ударом Хищника, не соответствовало Гуантанамо, смиренному и запуганному. Он посмотрел на школьную фотографию - мальчик был выше остальных, с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Лицо, подумал Броутон, показывало отстраненный и беспокойный ум, а глаза смотрели сквозь него и дальше. Это было там, где должен был быть Калеб Хант, в дикой местности Руб-эль-Хали. Он был ранен, а Сэмюэл Бартоломью оказался настолько идиотом, что его убедили служить ему. Он подошел к двери, просунулся сквозь нее.

"Я хотел бы поблагодарить вас за кофе и сэндвич. Я очень ценю, что вы работали всю ночь.'

Это была первая приличная вещь, которую он сказал своей помощнице за несколько месяцев, и он увидел, как она разинула рот.

Вернувшись на пол, вглядываясь в бумаги и фотографии, он понял, что среди множества несомненных фактов была одна область, вызывающая сомнение.

Почему она была вовлечена? Почему Бетани Дженкинс - качественная, с классом, богатством и образованием - оказалась в пустыне и помогала этому человеку?

Почему...? Сомнения были стерты.

"Потому что, мисс Дженкинс, вы наивны, эгоцентричны и позволили миру пройти мимо вас". Фотографии и распечатки, воображаемые кирпичи были свидетелями Броутона, когда он говорил. "Вы отрезали себя от реального мира и копались в песке в поисках метеоритов, не слушали радио, не смотрели спутниковое телевидение и не читали газет. Тебя не волновали Башни-близнецы, или Бали, или Найроби, или сотни бомб по всему миру. Вас не волновали ряды гробов и плач близких жертв . Ты не знал о ненависти, потому что ты закрыл свой разум для всего, кроме своих собственных требований. Потребуется некоторое время, чтобы выбраться из того, мисс Дженкинс, куда вы себя загнали. Если ты не очень умен - умнее, чем ты когда-либо был, - тебе суждено стать жертвой, и ты будешь звать людей на помощь, но они не прибежат.'

Она увидела их через оконное стекло. Ей снился сон. Они были вместе, и она ехала рядом с ним, покачиваясь на верблюжьем горбу, а перед ней простиралась пустыня. Она не чувствовала жары, или сухости в горле, или изнеможения, и она осознавала только свое счастье быть с ним в прекрасном и свободном месте, и это было ее будущее и его.

Раздался выстрел. Она услышала треск винтовки, затем звон бьющегося стекла.

Она больше не видела себя ясно, и не видела его.

Голос звучал у нее в ухе, заменив звук выстрела.

Бет проснулась, моргнула в темноте.

Мальчик возвышался над ней, его лицо вырисовывалось на фоне заходящей луны.

"Пожалуйста, мисс Бетани, не издавайте ни звука".

"Что... что?" Она лежала на песке, завернувшись в единственное одеяло, рядом с колесом "Лендровера".

"То, что говорит мой отец..."

"Что говорит твой отец?"

"Мой отец говорит, что ты должен уйти".

- Уйти? - пробормотала Бет, запинаясь. "Уйти? Куда?'

"Мой отец говорит, что ты должен уйти, и уходи, уезжай".

"Да, утром. Еще уколы. Когда он сможет стоять, ездить верхом, когда он уйдет...'

"Уходи, говорит мой отец, уходи сейчас".

"Я дала обещание", - мрачно сказала Бет. "Я дал свое слово. Я не могу нарушить свое слово.'

"Мой отец говорит, что ты должен уйти".

Мальчик ускользнул. Она слышала шелест упряжи верблюдов, их бесконечное чавканье и храп Барта.

Она чувствовала себя маленькой, испуганной и понимала, насколько сильно переоценила себя. Она дала слово, дала обещание.

Она больше не будет спать, ей больше не будут сниться сны... Не было бы счастья, не было бы места красоте, и она думала, что простота любви была украдена.

Бет завернулась в одеяло, выругалась, легла на живот, снова выругалась и ударила кулаками по песку.

Он спал. Он ничего не слышал, не видел никаких движений. Большое тело Прекрасной, рядом с ним и близко к нему, успокаивало его сон.

Калеб спал, потому что боль отступила, спал с первыми лучами рассвета.

Глава девятнадцатая

"Вы хотите морфий?"

"Нет".

Ему сделали укол в руку. Калеб лежал на спине, пока врач осматривал рану на ноге, а затем заменил повязку из ворса.

"Вы можете получить морфий внутривенно или в ампулах, для обезболивания".

"Я не хочу морфий".

"Это свободный мир". Доктор мрачно улыбнулся. "Ты принимаешь это или уходишь".

Он не хотел морфия, потому что думал, что наркотик затуманит его разум. Дома, в старом мире, который он стремился забыть, были героиновые наркоманы - мир все чаще возвращался к нему, уютно устраивался рядом с ним, беспокоил его - и летом они спускались по тротуару канала к мосту, который соединял Бирмингем с Вулвергемптоном, и они съеживались во мраке под арками моста и кололись. Чтобы прокормить его, они воровали, грабили и разбойничали. Идя в школу, направляясь в гараж, направляясь на машине в Бирмингем к мечети, он видел их неуклюжими, бледными, потерявшими рассудок. В тот день ему больше всего нужен был контроль. .

Доктор навис над ним, протирая глаза, как будто усталость переполняла его. Калеб спал. Пот стекал со лба доктора и стекал по щетине на его щеках... Доктор спас его, но видел его лицо.

"На самом деле, я довольно доволен этим".

Слабый свет просачивался под навес, который раскачивался и дергался из-за растущего беспокойства стреноженных верблюдов. Через час он, Рашид и Гаффур уйдут, веревки будут развязаны, животные нагружены, и они двинутся в путь.

Морфий нарушал его рассудок, когда ему нужна была ясность.

"Все чисто, нет признаков инфекции. Сочится, это ожидаемо, но гноя нет. Тебе нужно подумать о том, что произойдет дальше.'

Только наметанный глаз мог обнаружить транспортные средства, и то случайно. Их могут не найти в течение недель, месяцев, года. Если бы разразился шторм, в любое время в течение недель или месяцев, контуры дюн изменились бы, и транспортные средства были бы погребены - и тела.

"То, что у тебя есть сейчас, временно. При чистых повязках это продлится три или четыре дня, но затем - если вы не допустили заражения - вам придется туго зашить рану. Я буду с вами откровенен. Скорость вашего выздоровления от травмы и обезвоживания меня поражает. Ты хорошо поработал, или тебе повезло. Но для накладывания швов вам понадобится профессионал.'

Он не стал бы хоронить тела. Он оставил бы их гнить на солнце и разлагаться, и одежда пришла бы в негодность, и плоть сгорела бы на костях, но первая же буря похоронила бы их.

Его сила была бы сохранена.

"Я собираюсь сделать тебе дополнительные перевязки и оставлю восемь шприцев с ампициллином, их хватит на два дня, а потом столько же в таблетках - просто проглоти их. Двадцати таблеток хватит вам еще на пять дней. Тебе понадобится надлежащий уход через неделю. Я также приготовлю немного морфия и два шприца лигнокаинового анестетика, если вам придется поднести к ране перочинный нож - я не думаю, что вы это сделаете. Я мало что еще могу для тебя сделать, но я приложил к тебе все усилия.'

"Почему?" - спросил Калеб.

Доктор хихикнул над ним, затем стер улыбку. "Я не думаю, что нам нужно говорить об этом. Я все это подготовлю и упакую. Нет. резкие движения, без усилий, не ходить без посторонней помощи, и когда вы едете верхом на одном из этих чертовых существ, вы должны поддерживать темп ровно и медленно. Ты, мой друг, хрупкий лепесток.'

Он смотрел, как доктор уходит. На краткий миг в нем пробежала дрожь гнева из-за того, что на его вопрос не было ответа. Краткий миг. Это не имело значения. Он наклонился, выпрямил спину и выглянул из-под навеса. Он увидел, как доктор направился к своей машине. Женщина сидела, прислонившись к колесу "Лендровера", подтянув колени к груди и опустив на них голову, прислонившись к колесу там, где он с трудом выкапывал песок. За проводником, который сидел, сгорбившись, с винтовкой, положенной на колени, мальчик стоял, не поднимая головы, и слушал. Он провел рукой по покрытой шерстью коже над носом, и Красавица потерлась носом о его руку. Он ухватился за ее ремни безопасности и подтянулся. Боль пронзила его тело. Он стоял, упершись головой в потолок навеса, используя гранатомет как костыль, его рука крепко сжимала рукоятку приклада.

Он медленно, шаг за шагом, вышел из-под навеса и направился к гиду.

Лагерь Дельта, залив Гуантанамо.

Они сели в автобус. У всех них были завязаны глаза, а цепи были на их запястьях, лодыжках и вокруг талии. Он слышал голоса охранников из-за окон автобуса, стук молотков строительных рабочих и стук бетономешалок. Солнце било в крышу автобуса, проходили минуты.

Может быть, там была тень от дерева или здания, но охранники снаружи автобуса подошли ближе, и Калеб смог услышать. Это был протяжный, неторопливый разговор.

"Что касается меня, я бы никого из них не выпустил. Что касается меня, я бы оставил их всех здесь, здесь для сарая.'

"Три недели, как я слышал, на подготовку к началу трибунала".

"Мы собираемся повесить их, сделать инъекции или поджарить в сарае?"

"Каждый из них слишком хорош для этих ублюдков".

"Сделай это, и не будет никаких шансов на сожаления, своего рода финал... Я имею в виду, кто сказал, что эти придурки невиновны и должны быть отправлены домой?'

Я думаю, это сказали высокие и могучие, и, как обычно, их разговоры, вероятно, дерьмо.'

Двигатель завелся, и он больше не слышал голосов. Пели птицы, и. в открытую дверь автобуса повеяло соленым воздухом, и он услышал, как перед ними открылись ворота, а затем со скрежетом закрылись за ними. На колене у него был маленький пластиковый пакет, подарок Объединенной оперативной группы, Гуантанамо.

В нем была смена трусов, свежие носки, кусок мыла, зубная щетка и маленький тюбик пасты. Он не знал, что рядом с воротами, которые теперь закрылись за ними, была большая доска с надписью "Честь обязывает защищать свободу".

Они поехали к парому и аэродрому на дальней стороне залива. Он ничего не хотел от них, носил с собой только браслет на запястье, на котором было написано его имя, Фаузи аль-Атех. Когда автобус проезжал через новые контрольно-пропускные пункты, мимо новых охранников, он положил пластиковый пакет на пол автобуса и пнул его обратно под сиденье. Он ничего не хотел от них, кроме того, чтобы они пострадали от его руки.

Муха вернулась, села ей на губу. Бет снова яростно ударила по нему. Она видела его.

Короткими, спотыкающимися шагами, всем весом опираясь на оружие, он выбрался из укрытия и направился по песку. Его мантия была застегнута на поясе, солнце играло на белизне новой повязки, а его тень растянулась перед ним. К ней пришел мальчик-проводник, сказал, что она должна уйти ночью, и она рассказала о своем кровавом обещании. Ей следовало пойти ночью к храпящему, ворочающемуся с боку на бок Бартоломью и сказать ему, приказать ему принять большую дозу, чтобы прогнать сон. У нее не хватило смелости. Он добрался до гида.

На таком расстоянии Бет не смогла бы расслышать слов, произнесенных между ними. Она прищурила глаза, чтобы лучше видеть, и не подумала, что произнесла какие-то слова. Он перенес свой вес на оружие, которое поддерживало его, наклонился к коленям гида и поднял винтовку. Гид не протестовал, не боролся за винтовку. Он стоял над гидом, держа оружие как костыль обеими руками. Она услышала - как эхо, разнесшееся по песку - скрежет металла о металл, когда он взвел курок.

Он держал винтовку в одной руке и повернулся, перенеся свой вес на оружие и длину его трубки, так что его лицо смутно было обращено к ней. Он двигался. Она навалилась всем весом на шину и наблюдала за ним. Его лицо было искажено. Вены вздулись у него на шее, морщины прорезали лоб, а глаза были почти закрыты, как будто это могло сдержать боль. Она увидела первую струйку крови из его губы, там, где он ее прикусил. Он подошел к ней ближе, и песок рассыпался у него из-под босых ног. Гид все еще сидел, и она не могла прочитать его мысли, а дальше и выше мальчик был на пологой дюне. Она извивалась, прижимаясь спиной к покрышке, но та была неумолима. Затем она поняла. Он не приближался к ней. Его цель находилась под небольшим углом от нее.

Бет покачала головой.

Хвост "Мицубиси" прошел мимо переднего крыла "Лендровера".

Барт стоял к нему спиной, не видел его, запихивал упакованные шприцы, скатанные бинты и флаконы с таблетками в пластиковый пакет. Он не знал, что его преследовали.

Винтовка была выставлена вперед, но Бет видела, как дрогнул ствол, закачался, словно подхваченный ветром.

У Барта была небольшая коробка-холодильник, и он открыл ее. Он положил в нее пластиковый пакет. Он сунул руку в багажник "Мицубиси" и достал бутылку с водой. Сначала он вытер лицо носовым платком, затем отхлебнул из бутылки.

Винтовка была поднята. Казалось, что его ствол дрожит. Ей показалось, что он изо всех сил пытался держать его ровно и прицеливаться. Он был в дюжине ярдов позади Барта .

Бет закричала. Никаких слов предупреждения, только мучительный крик, который пронзил тишину.

Она увидела, как Барт вздрогнул, увидела его потрясение, увидела, как он уставился на нее, затем проследил за ее взглядом. Он уставился на ствол винтовки, затем, казалось, съежился.

Она услышала голос Барта. "Ты не обязан этого делать, мой друг. У тебя нет причин беспокоиться из-за меня. Донести на тебя? Нет... нет. Сдать бойца? Был там. Я видел твое лицо - это не имеет значения. Вроде как принял решение прошлой ночью. Я бы скорее сошел в могилу, чем сдал другого бойца, сделал это давным-давно... Я благодарен тебе. Приехать сюда и поставить тебя на ноги было отчасти важно для меня - как будто цепи сняты, мой друг. Я хочу сказать, что...'

Она увидела, что дуло винтовки было неподвижно. Она прижалась к покрышке. Она увидела, как палец скользнул с предохранителя на спусковой крючок. Она судорожно вдохнула и побежала.

Бет увидела, как он поднял голову от этого зрелища. Ее ботинки топали по песку, когда она скользила ближе к Барту.

На мгновение на его лице отразилась нерешительность. .

Винтовка упала.

Бет добралась до Барта . Она стояла перед ним, тяжело дыша, ощущая тяжесть его груди у себя за спиной. Она была для него щитом.

"Ты не обязана", - голос Барта дрожал у нее над ухом.

"Я верю".

Образы каскадом проносились в голове Бет. Его контроль над людьми, которые хотели убить ее, его пот, с которого капали капли, когда он вытаскивал занесенные песком колеса, его благодарная улыбка, когда она передавала ему воду, его озабоченный и терпеливый взгляд, когда он чистил двигатель, его спокойствие, когда он спал на песке рядом с ней, звезды и луна над ним... Ствол был поднят, нацелен. Она смотрела в его лицо и искала страсть, отвращение, безумие, но увидела только странное спокойствие. Ей показалось, что в его глазах была пустота смерти, как будто из них ушел свет.

"Я видел твое лицо. Я помню это. Будь героем, будь убийцей. Разве это не то, чего ты хочешь?... Ты знаешь, что ты сказал перед тем, как сработала капельница? Я скажу тебе: "Они услышат мое имя, они узнают его...

Все услышат мое имя... Когда вы услышите мое имя, все вы, ублюдки, это будет потому, что я сделал то, чего хочет от меня моя семья ".

Твоя семья, большое дело, сделала из тебя животное. Обычный британский отброс - вот кто ты есть и всегда им будешь - и тщеславный, как гребаный павлин

... Я видел твое лицо и я этого не забуду.'

Она посмотрела в ответ на дуло винтовки и поняла. Сквозь прицелы он должен посмотреть ей в глаза. Она не отводила взгляда, никогда не отводила его глаз. Палец был на спусковом крючке.

Она не видела, как он подошел. Только что она смотрела на ствол, а в следующее мгновение перед ней был мальчик. Мальчик защищал ее.

Она чувствовала дрожь его небольшого жилистого тела у своего живота, а за ее спиной был Барт. Мог ли он стрелять? Чтобы спасти его, мальчик был близок к смерти в пустыне. Чтобы спасти его, мальчик отправился к ней. Теперь, поверх головы мальчика, она видела боль на его лице, и это была не боль от раны. Солнце сверкнуло на браслете у него на запястье, и она подумала, что, когда его надели на него, он не ослабел. Теперь он сделал. Краем глаза она замечает еще какое-то движение. Отец мальчика прошел мимо длинной тени, и мимо него, ни разу не взглянув на него, и мимо поднятого ствола. Отец мальчика сплюнул на песок, затем повернулся и встал перед своим сыном. Бет знала, что он не будет стрелять. Они выстроились в неровную линию, тело к телу, и повернулись к нему лицом.

Она больше не насмехалась над ним, в этом не было необходимости.

В тот момент, когда Бет увидела это, в нем чувствовались уязвимость и одиночество, и резкими движениями тренированного человека ствол винтовки был поднят к посветлевшим небесам, раздался лязг механизма, когда его отвели назад и пуля вылетела. Пуля с блестящей гильзой вылетела из винтовки по дуге и упала, а его палец был на спусковом крючке. Раздался щелчок предохранительного рычага. Винтовка была протянута, и проводник отошел на дюжину шагов и взял ее. Она задавалась вопросом, был ли он сломлен - если бы она изолировала его, убила его.

Он ушел от них, опираясь на оружие, изо всех сил пытаясь идти.

Барт тихо сказал у нее за спиной: "Как он собирается прославить свое имя, убить полгорода, если он не может взорвать нас?"

Проводник был у трубящих верблюдов, опустился на колени, чтобы ослабить их стреноживающие веревки, а мальчик поплелся на возвышенность, чтобы возобновить свою вахту. Бет прильнула к Барту, держала грубого, потного мужчину в своих объятиях, чувствовала, как он дрожит рядом с ней.

"Я не беру вину на себя. Ни в коем случае я им не являюсь. Я сделал для него все, чего он никогда не хотел. Один быстрый секс - извините меня - и это с вами на всю оставшуюся жизнь. С таким же успехом можно было повесить камень мне на шею. Хочешь услышать об этом?'

Джед Дитрих счел за честь присутствовать на мастер-классе Майкла Лавджоя. Он знал, что женщине сорок три года, но по внешнему виду ей было лет на пятнадцать больше, как минимум.

"Ну, ты собираешься... Я, Люси Уинтроп и инспектор Маки, нам всем по восемнадцать, все работают упаковщиками, и сегодня вечер пятницы.

Двадцать пять лет назад, и это как вчера - было бы потому, что это испортило мою жизнь. Мы были в "Короне и якоре", это Вулвергемптон, но сейчас там автостоянка. Жаркая ночь, летняя ночь, слишком много выпивки. Трое парней... Они были итальянцами, все эти нежные разговоры.

Итальянцы в Вулвергемптоне, чтобы установить новый печатный станок или что-то в этомроде. Время закрываться, увольняюсь. Господи, у них руки, как у окровавленных осьминогов, у многих из них. Мы в переулке, и это работа, от которой дрожат колени. Я в центре, и мы все беремся за дело - и мы взбешены. Мой зовут Пьер-Луиджи, и он с Сицилии. Что еще я знаю о нем? Немного. О, да - он был большим и это . ранен. Они застегнули молнии, и мы подтянули наши трусики. Мы пошли домой, они пошли куда угодно... Ди в порядке, и Люси в порядке, но я в клубе. Проблема в том, что я не узнаю об этом, пока не станет слишком поздно отказаться от этого. Мой отец пытался найти его, но это была кирпичная стена. Мы назвали его Калебом - не спрашивай меня почему, это был выбор отца. Пять лет спустя папа и мама переехали на юг, купили бунгало. Правда была в том, что они хотели, чтобы в нас стреляли. Итак, я остался с маленьким ублюдком. Они ненавидели его, говорили, что он разрушил их жизни. Теперь они мертвы, они оба. Мы не пошли на похороны. Они бы не хотели, чтобы мы были там, ни один из них. В младенчестве он был темноволос, он был другим.'

Они были у двери рано. В домашнем халате она открыла на стук Лавджоя. Он был таким очаровательным, таким нежным. В прихожей он обратил внимание на обои- "Какой красивый узор, мисс Хант, какой удачный выбор" - и он протиснулся на кухню, и, казалось, не заметил заполненную раковину и вчерашнюю тарелку, и он остановился на увядающем растении в горшке - "Мне всегда нравились эти, мисс Хант, на самом деле, я бы сказал, что это мое любимое" - и он поставил чайник.

"Мне повезло получить это место. У папы был друг в ратуше, жилье. Это была его цена для меня за переезд на юг. Папа поднял мое досье, тогда он мог бы пойти и умыть от меня руки. Мы здесь, как на острове, вокруг нас одни азиаты. Я не жалуюсь - некоторые люди жаловались бы, не я - они хорошие люди и хорошие соседи, так что все его друзья были азиатами, должны были быть. Он начал обвинять меня в том, что я не азиат и у меня не было семьи, как у его друзей, - но я не беру на себя никакой вины. Я ни в чем не виноват.'

Сказала так тихо и с улыбкой, которая покорила: "Мисс Хант, вы похожи на женщину, которая заботится о себе. Я колеблюсь - будешь ли ты сахар, если я возьму?" Лавджой разлил чай по чашкам, которые достал из буфета, и она почти замурлыкала. Дитрих размышляла о том, что женщина понятия не имела о разрушениях, которые вот-вот обрушатся на ее убогий, сырой маленький дом, а Лавджой не собирался ей говорить; без особых усилий было установлено, что комната наверху была нетронутой, неубранной с того дня, как ушел "маленький ублюдок" - комната станет центром бури, но только когда Лавджой закончит.

"Я скажу вам, кого я виню больше всего ... Этого Перкинса из школы. Поднял слишком много шума из-за Калеба, заставил его делать вещи, которые были для него неестественны. Выступая перед классом, будучи особенным, выделяя его.

Калеб стал таким, что его ничто не удовлетворяло. Я был грязью. Никакого уважения ко мне, его матери. Никакого уважения к людям на его работе не было. Всегда мечтал о чем-то, чего не мог иметь. Почему у него не могло быть семьи, как у Фарука, как у Амина? Почему он не мог принадлежать? Он хотел только азиаток - у него даже не было милой белой девушки. Могла бы быть Трейси Мур или Дебби Биннс. По правде говоря, девушки пугали его, и он убегал от них за чертову милю. Затем поступило предложение. Пилить, пилить, пилить, деньги, деньги, деньги. Он так и не вернулся, как и мои деньги.'

Выглянув в кухонное окно - и Дитрих не думал, что его убирали в этом году, - он увидел заваленный мусором двор, стиральную машину, опрокинутую на бок у низкой стены, а над ней дорожку, которая, как он знал из карты, проходила рядом с каналом. Группа бездельничающих детей бродила по ней, и он увидел, как старик со сгорбленной спиной, у которого на поводке натягивался терьер, отошел в сторону, чтобы дать им проход. Казалось, он понимал, что это место, из которого можно сбежать. Лавджой провез его через поместье по пути на утренний постук. Маленькие улочки, маленькие дома с террасами, маленькие продуктовые магазинчики, и повсюду маленькие ярко раскрашенные коробочки с системами безопасности. Единственными солидными зданиями в поместье были новая мечеть и новый мусульманский общинный центр. Это было гетто, не то место, которому Калеб Хант мог бы принадлежать, и Джед понимал, почему оно не смогло обеспечить этого человека тем, в чем он нуждался. Все так отличается от вычищенных комнат для допросов в лагере Дельта, где он встретился с врагом, - но здесь он узнал больше, чем там.

"Они пришли повидаться со мной, Фарук и Амин, и они не были откровенны со мной, но они придерживались этого - Калеб отправился путешествовать. Они сказали, что я получу от него весточку, но он отправился путешествовать.

Он взрослый, а я продолжаю жить своей жизнью. Пришли две открытки, одна через два месяца и одна через пять. Оперный театр в Сиднее, и тот большой камень посередине. Прошло более трех с половиной лет с тех пор, как вышел последний. Ничего на мой день рождения, ничего на Рождество. Я полагаю, он забыл меня.'

Слезы текли по ее морщинистым, преждевременно постаревшим щекам. Она посмотрела вверх, мимо Дитрих, на Лавджоя.

"От кого, вы сказали, вы были?"

- Я этого не делал. - Лавджой встал. "Спасибо за чай, мисс Хант".

Они вышли из парадной двери на тротуар.

Два больших фургона с окнами из дымчатого стекла были припаркованы, по одному в каждом конце короткой улицы. Они прошли мимо фургона наверху, и Лавджой постучал по его окну ладонью. Они пошли дальше, за угол, туда, где был припаркован "Вольво". Лавджой был не из тех, кто зацикливался на уродливой стороне своей работы. Они были бы уже далеко, мчась по дороге на юг, когда детективы высыпали из фургонов, забились внутрь локтями, разнесли дом с террасой в поисках доказательств жизни, времен и мотивов Калеба Ханта. Не то чтобы Дитрих думал, что осталось что-то, что можно было бы узнать.

Они дошли до машины.

Лавджой резко спросил: "Ты счастлив, готов закруглиться?"

Дитрих сказал: "Готов закончить, да. Счастлив, нет.'

- Открытки? - спросил я.

"Открытки говорят, что с самого начала они отметили его как человека с высоким потенциалом для проникновения, создали прикрытие. Они считали, что у них в руках высококачественный материал. Мы справились хорошо, но мне не хочется аплодировать или открывать бутылку - полагаю, это потому, что я думаю, что знаю его.'

"Я посажу тебя на дневной рейс - у моей внучки сегодня день рождения, и я успею к концу вечеринки, которая порадует Мерси. Я нахожу, что в нашей работе не часто есть повод для аплодисментов... Никогда не кажется вполне уместным.'

Они уехали из поместья, переехали канал и оставили позади место, которое сформировало прошлое, настоящее и будущее Калеба Ханта.

Папка была у него под мышкой. На нем было написано имя.

"Я хочу, чтобы мистер Гонсалвес был у телефона, и я хочу его сейчас. Пожалуйста.'

Охранник морской пехоты и секретарша в приемной уставились на шрамы на лице Эдди Броутона.

"Вы должны сказать ему, что я владею информацией, за которую он отдал бы все свои силы, и если вы будете препятствовать мне, я гарантирую, что спущу кожу с ваших спин. Хочешь снова сидеть удобно, тогда сделай это.'

Был сделан звонок. Секретарша пробормотала что-то в трубку и устремила на Броутона взгляд, полный искренней враждебности. Кто-нибудь скоро будет с ним. Не хочет ли он присесть? Он ходил взад и вперед, крепко сжимая папку.

Молодой человек спустился по лестнице, прошел через барьер безопасности и направился к нему. "Извините, мистер Броутон, но мистер Гонсалвес на совещании, и мне поручено передать любое сообщение, которое у вас есть для него".

Броутон увидел его скривленные губы, усмешку.

"Соедините меня с Гонсалвесом, если он хочет это увидеть". Театральным жестом Броутон поднес папку к очкам молодого человека.

"Жди здесь".

Он снова помахал папкой, насмехаясь над ней, когда трубку настольного телефона сняли.

"Извините, ребята, в правом нижнем углу экрана, не так ли? Мы потеряли это.'

В их наушниках раздался спокойный голос Оскара Гольфа, вмешательство из Лэнгли.

"Нет, сейчас этого там нет. Мы прошли мимо... Ты что-нибудь видел?

В правом нижнем углу экрана на четыре или пять секунд.'

Прошло чуть меньше двух часов с тех пор, как они в последний раз получали известия от Оскара Гольфа. Марти застыл. За ними как будто наблюдали, проверяли, шпионили. Он увидел, как губы Лиззи-Джо шевельнулись, когда она выругалась себе под нос.

"По нашим расчетам, у вас на четырнадцать минут больше времени, чем у вас сейчас. Давайте воспользуемся временем, ребята, вернувшись назад. Как это звучит?'

Он посмотрел на Лиззи-Джо. Она высунула язык, как будто была ребенком, презирающим взрослого. Затем она провела указательным пальцем по губам - не время для драки.

"Я верну ее. Мы вернемся к работе.'

Оскар Гольф, развалившийся на вращающемся стуле в затемненной комнате в Лэнгли, не был мишенью для драки. Возможно, у Оскара Гольфа было шесть пар глаз рядом, чтобы помочь ему. Марти скорчил гримасу Лиззи-Джо, и она пожала плечами. Он ничего не видел в правом нижнем углу экрана, она тоже, и... Он услышал оглушительный рев, проникающий в его наушники и доносящийся через открытую дверь. С того места, где он сидел, ему не было видно окна наземного контроля, а дверь находилась под неправильным углом. Она наклонилась ближе, сняла с его уха наушники и прошептала, что это приземлился транспортник, их птица свободы.

"Оскар Гольф, я собираюсь изобразить восьмерку, и давайте надеяться, что мы найдем то, что, как вам кажется, вы видели".

"Ценю это. Оскар Гольф, аут.'

На экране был только песок - сверху слева до нижнего правого угла.

Красный песок и желтый песок, охристый песок и золотой песок, и там были песчаные холмы, песчаные горы и плоский песок. Трасса была вне поля зрения, слишком далеко к востоку от последних карточек, которые они пролетели. Усталость навалилась на Марти. Накануне, в начале последнего полета и до того, как на него навалилась усталость, он с негодованием отклонил бы любую просьбу вернуться и посмотреть еще раз. С помощью джойстика он накренил Carnival Girl и развернул ее на правый борт перед корректировкой на левый. Пыль вихрем влетела в открытую дверь наземного контроля, и ему не нужна была Лиззи-Джо, чтобы сказать ему, что транспортник вырулил со взлетно-посадочной полосы и приземлился на утрамбованную землю рядом с воротами комплекса.

Пыль заполнила Наземный центр управления, осела на его голове и плечах и распространилась по схеме картографических ящиков. Она поперхнулась.

Он услышал, как она сглотнула, а затем она взяла его за руку.

"Хех, Марти, видишь это? На что мы смотрим?'

Броутона привели в империю Гонсалвеса.

Все столы были пусты. Все экраны в открытой планировке мерцали, но на них никто не смотрел. Он проходил мимо конференц-зала и через дверь увидел брошенные портфели и оставленные открытыми папки.

Броутона доставили в центр технологий и электронного управления. Он вошел. Над плечами, спинами и головами был ряд экранов. Он увидел Гонсалвеса в ужасной рубашке в цветочек.

Он сказал: "Я сорвал куш, Хуан, и я делю его с тобой".

Это должно было стать моментом триумфа для Эдди Броутона. В тронном зале империи он поднял папку и был готов похвастаться тем, чего он достиг. Он не добился никакой реакции, за исключением того, что Гонсалвес, не оборачиваясь, махнул ему рукой, жестом приказывая закрыть рот. Он посмотрел на экран, который они все смотрели. И он услышал голос, металлический и далекий, из высоких динамиков.

"Это хорошо, Марти, и молодец, что вернул нас обратно. У вас есть еще одиннадцать минут летного времени на станции... Лиззи-Джо, пожалуйста, не могла бы ты увеличить изображение, совсем близко? Я думаю, это цель... Удачного полета, ребята. Оскар Гольф, аут.'

Барт вынес холодильную коробку из багажника своего "Мицубиси", шел хорошо и уверенно. Машина была заправлена, и он выбросил пустые канистры за хвост.

Он почувствовал почти легкое разочарование в молодом человеке: как он собирается прославить свое имя, убить полгорода, если он не может взорвать нас? Не то чтобы он хотел быть мертвым, его грудная клетка была разорвана, спинной мозг сломан, легкие и сердце пробиты пулями, выпущенными из полуавтоматического оружия, не то чтобы он хотел, чтобы его кровь сворачивалась на песке, а мухи слетались в стаи. Он осознал масштаб неудачи, и это оставило в нем след печали... Двое мужчин в деревне, на которых указал Барт, они бы застрелили его, не потерпели бы неудачу. Он увидел справа от себя, что проводник и мальчик погрузили своих животных. Он не был уверен, чья жизнь склонила чашу весов, помогла ему выжить. Он подошел к молодому человеку, который нес гранатомет на плече и, казалось, нерешительно ждал у своего верблюда, как будто ожидая, что ему помогут взобраться на него.

Он подошел к нему, поставил коробку-холодильник, в которой хранились лекарства, шприцы и перевязочные материалы, и посмотрел в лицо.

"Могу я вам заплатить?"

Барт покачал головой. Из-за нарисованной улыбки на лице появилось очарование, которого он раньше не замечал. Боль, которая скручивала его, прошла. Барт выразительно покачал головой, как будто простое упоминание о вознаграждении обесценило его. Он увидел очертания подбородка, изящную форму носа, и, казалось, в глаза вернулся блеск. В тот короткий миг перед Бартом возник образ дикости, свободы, великолепия. Бредишь, старина, подумал он. Бредит и становится чертовски глупым. Этот ублюдок должен был прикончить тебя

... И это было то, что она видела, маленькая мисс Бетани Дженкинс.

Он отвернулся. Он мимолетно заметил, что мальчик-проводник отошел на несколько шагов от своего отца, и морщинка прорезала молодую кожу его лба.

Она перехватила его, подошла к нему, и песок отлетел от ее ботинок от стремительности ее шага. В ней не было ничего милого, и ее рот был скривлен в подавленном гневе. Она встала перед ним, преградила ему путь. "Ты мог бы его усыпить".

Застенчивая улыбка, пожатие плечами.

"Он бы не узнал - вы могли впрыснуть в него полгаллона морфия".

Но он этого не сделал. Он подлатал его, поставил на ноги

- и столкнулся со своей винтовкой.

"Почему ты этого не сделал?" .

Он рявкнул на нее: "Мисс Дженкинс, никогда не смейте заглядывать в разум мужчины, копаться в нем и обнажать его. Упражнение может привести к тому, что вы уткнете свою нежную головку между колен и вас стошнит.'

"Это жалко".

- Это то, что ты собираешься получить и ...

Раздался крик, пронзительный, разнесшийся по песку, укоренивший его. Он увидел мальчика, одной рукой зажимающего ухо, а другой указывающего вверх. Голова Барта дернулась к небу, ясному голубому, и он ничего не увидел. Он ничего не слышал. Мальчик выкрикнул предупреждение.

Барт запинался: "Что он говорит - говорит что - что?"

"Самолет, там, наверху - рассредоточиться - убраться подальше".

Руки гида замахали. Справа и слева, перед ним и позади.

Теперь мальчик побежал, и проводник, и она, пригнув голову, бросились на открытый песок, и верблюды запаниковали, за исключением одного.

Мужчина, его пациент, стоял на коленях рядом со своим верблюдом и крепко держался за его натянутую упряжь, на плече у него была пусковая установка. Барт был один.

Он в последний раз взглянул на небо, а затем солнце ударило ему в глаза, и он заморгал, ослепленный. Он был один и, спотыкаясь, шел к своей машине, ощупью приближаясь к ней. У него не было прикрытия. Казалось, он видел себя гротескно увеличенным, пойманным в ловушку устремленным взглядом. Он неуклюже направился к кабине автомобиля, добрался до нее, распахнул дверь.

Возился, хватался за ключи, крутил их, давил на сцепление, затем на акселератор - кричал от страха. Он чувствовал силу под собой. Колеса завертелись, заскулили, затем застопорились. Он не знал, вышел ли он на трассу и направился к ней, или пошел прочь от нее.

Он не подумал о том, сможет ли он, неуклюже пересекая пустыню, скрыться от глаз самолета. Он не взглянул на спидометр, который сказал бы ему, что его скорость по зыбучим пескам составляла не более двадцати пяти миль в час. Барт шел небольшими скачками по слежавшемуся песку, затем замедлился в рыхлых сугробах. Его глаза были запотевшими от пота, и солнечный свет отражался от капота "Мицубиси". Он не мог видеть, куда он шел, что было перед ним.

Вцепившись в руль, он уехал, дернув рычаг переключения передач, и ни разу не оглянулся назад, ни разу не взглянул в зеркало на песчаное облако позади себя, ни разу не подумал о следе, который он оставил для высшего глаза.

Он понятия не имел о расстоянии, возможно, прошел милю... Он был в дрейфе.

Не стена, не барьер, а неуклонное движение вниз. Двигатель заработал, заскулил, и стрелка на циферблате спидометра опустилась с двадцати до десяти, потом до пяти. Идем медленнее... Он сильнее нажал на акселератор, крутанул руль, выжал сцепление и переключил вниз, снова нажал, и рыхлый песок сугроба осел вокруг шин.

Что делать? Барт не знал.

Он не знал, стоит ли выбираться из машины и пытаться бежать в палящем зное. Не знал, стоит ли давать задний ход. Он не знал, стоит ли выбираться, идти на задний двор, брать лопату и копать.

"Он попал в дрейф. Постройте его, ребята. В свое время возьмите его.

Оскар Гольф, аут.'

Это было похоже на плавник, выброшенный на берег. Марти сделал восьмерки плотнее, когда преследовал транспортное средство. Не знали, не с "Девушкой с карнавала" на высоте и на бездельничающем натиске, как - там, на песке - они внезапно осознали присутствие Хищника. На экране были две машины, верблюды и люди.

Затем они сломались. Он был сосредоточен на полете, а не на деталях экрана. Лиззи-Джо, сидевшая рядом с ним, не включала зум в фокусе и вблизи, пока из задней части машины не начал валить дым. Конечно, это и было целью. Поначалу машина действовала хорошо, отделилась от группы, и на экране была видна только крыша ее кабины и столб пыли, поднимавшийся за ней. Это была своего рода мишень, которую они делали в Неллисе для тренировки новобранцев, медленная и легко видимая, затем это стало легко - слишком легко. Это прекратилось.

Он задавался вопросом, выйдет ли парень и убежит. Он наполовину надеялся, что парень сбежит. У него была машина, брошенная на произвол судьбы и никуда не направляющаяся.

"Сколько у нас времени?"

Она сказала, что у них было ровно четыре минуты на станции.

"Как ты хочешь, чтобы я вошел?"

Она хотела, чтобы он сел со стороны водителя, и сказала, что заберет "Адский огонь" через водительскую дверь.

Марти не думал о дедушках - ни о своих собственных, с которыми он ходил на охоту на уток, ни о старике, привязанном к спине верблюда и лежащем на горбу. Он не видел человека на экране, поскольку мужчина побежал к автомобилю. Он не видел лица и не хотел искать разум ... но у него была цель.

Конец его восьмерки привел его к пассажирской стороне автомобиля, и он накренил ее, опустив крыло, чтобы сделать полукруг и попасть в огневую точку напротив водительской двери. Он не понимал, почему парень не побежал.

Он слышал, как Лиззи-Джо повторяла про себя контрольные вопросы и давала себе контрольные ответы на предмет готовности к запуску.

Марти крепко держал девушку с Карнавала, и изображение с камеры было на уровне водительской двери. Это было так, как если бы она парила, как ястреб, за мгновение до того, как спикировать на добычу. Рядом с ним Лиззи-Джо прошептала команду, затем ее палец нажал на светящуюся кнопку. Экран затрясся, как будто Carnival Girl попала под турбулентность. Марти сжал кулак на джойстике и наблюдал, как пламя отклоняется в сторону. Огненный шар спикировал, как падающий ястреб.

За несколько секунд до взрыва "Адского пламени" Марти сказал: "Мы пойдем посмотрим на то, что осталось позади, на остальных, а потом вернем ее обратно".

"Да, отвези ее домой".

"Мы гордились ею".

"Она замечательная девушка - тогда очередь домой".

Удар пришелся по водительской двери. Вспышка пламени, затем первый дым, поднимающееся облако обломков, скрывшее цель.

По мнению Броутона, вокруг него было возбужденное восклицание.

Он мог бы сказать им, что выбранной целью был не Калеб Хант, террорист, авантюрист или боец, мог бы сказать им, что автомобиль принадлежал жалкому доктору медицины, что водитель был жалким и безобидным. Люди Гонсалвеса улюлюкали, визжали и зааплодировали. Они висели друг на друге, цеплялись друг за друга. Он думал, что смерть Сэмюэля Бартоломью, сплетника и шпиона, сделала для них праздник Марди Гра. Он знал, что если бы его телефон не был отключен от сети, и если бы он не ввел код на своем мобильном телефоне, который предотвращал запись сообщений, Барт, его марионетка, позвонил бы ему. Он держал папку, и шум празднования достиг низкого потолка центра управления, и Броутон знал, что его не услышат.

Проигнорированный, он тихо сказал: "Идиоты, вы никого не убили. Вы выбрали не ту цель.'

*

Огненная вспышка, запуск "Хеллфайра", указала Калебу точку прицеливания.

Он стоял, он был один. Красавица ушла, как и другие верблюды. Вдалеке, отчетливо видимое на фоне песка и неба, виднелось облако дыма. Он не знал, где были проводник и мальчик Гаффур, где она, и он не искал их. В его памяти запечатлелась точка в голубом небе, откуда пришла вспышка.

Он сделал это так, как узнал из руководства.

Антенна наведения на дульном конце трубы была развернута.

Крышка от тюбика была сброшена и лежала у его босых, истертых песком ног. Открытый прицел был поднят, а поясная сумка висела у него на талии. Выключатель генератора импульсов был нажат его пальцем.

Калеб сделал это так, как говорилось в руководстве, без ста тридцати шести часов инструктажа, как того требовала инструкция. Он услышал вой аудиосигнала, изо всех сил попытался выдержать вес пусковой установки и стоял - твердо и прямо, - обе его ноги одинаково переносили нагрузку: ни опоры, ни костыля. Боль пульсировала в ране, которая была свежей и не зашитой швами. Он нажал на спусковой крючок в рукоятке приклада. В инструкции сказано, что от нажатия на спусковой крючок до зажигания двигателя прошла одна и семь десятых секунды. Ракета вылетела из трубы, и огонь опалил песок позади него. Он увидел это так отчетливо, неуклюжий полет трубки изо рта, и на мгновение ему показалось, что она упадет назад и покатится перед ним по песку. Хвостовые плавники раскрылись, и- как и говорилось в руководстве, двигатель выталкивателя отвалился. Вспышка, когда заработал двигатель второй ступени, и она была далеко.

Он опустился на колени. Песок позади него, обгоревший от выхлопных газов и паров зажигания, резким запахом бил ему в нос. Он бы упал, если бы у него не было трубки, чтобы поддержать его.

Он быстро исчез за низкой линией горизонта. Он наблюдал, как огонь, питавший его, отходит от него, уменьшается на фоне голубого неба.

Он зависел от их технологий, их электроники, их магии и колдовства.

Оно летело свободно, вне его контроля. Дважды он блуждал, как будто потерял цель из виду, и охотился, чтобы найти ее снова, и дважды возвращался обратно. Он вгляделся туда, куда вела его траектория, поближе к солнцу, но ничего не увидел. Он не знал, где могли быть люди, которые управляли этим кораблем, но он представлял себе все возрастающий хаос вокруг них, когда они ныряли в аппарат, или взбирались на него, или бросали его в сторону, пытаясь избежать приближающегося потока огня. Удар был таким внезапным. Он метнулся, резко изменил курс, как будто его последняя команда запоздала. Высоко, близко к солнцу, где горели его глаза, небольшая яркая вспышка, но слабая на фоне солнечного света.

Это не был чистый удар. Взрыва не было. Небольшая вспышка, а затем огонь переместился дальше, взмыл выше и взорвался.

Долгое время Калеб смотрел вверх. Он смотрел до тех пор, пока его глаза не наполнились слезами, пока он не заморгал, пока он больше не мог смотреть на солнце, и жара давила на него, и мухи облепляли повязку на ноге, и боль захлестнула его, и он был один.

Это была падающая крупинка, и ему показалось, что он услышал детский голос, поющий.

Это была лебединая песня. Дальний край левого крыла был поражен, в нем образовалась огромная дестабилизирующая дыра.

Хищник, ослепительно белый от кончика носа до хвоста, от левого крыла до правого крыла, вращался вниз.

Контроль был потерян, смерть неизбежна, падение, ветер хлестал по крыльям - пока обломки не рассыпались по песку, пока огонь не превратился в погребальный костер.

Если бы он заговорил, кто-нибудь ударил бы его. Все они видели, как падал "Хищник". Если бы он заговорил, указал, что предупреждал о ящиках, которые везли верблюды, его бы ударили. Тишина была подобна остановленной жизни. Изображение на экране, нетронутое, представляло собой белую метель. Они все еще шумно праздновали, без стыда и без мысли об обгоревшем трупе в машине, когда камера отследила движение назад по песку, и была вспышка далеко внизу. Поначалу небольшое замешательство:

"Что это?... Что у нас есть?' Тот, кого громкоговорители звали Оскар Гольф, никогда не терял спокойствия. Раздался женский голос, слившийся с голосом Оскара Гольфа, ровный монотонный, как будто это было просто учебное упражнение и инструкторы поставили задачу. Самолет отклонился, совершил резкие маневры, но огненный шар, показанный объективом, закрылся. Она падала, вращаясь по спирали, и объектив показал безумное изображение желтого, покрасневшего. сэнд мчится ей навстречу. Голос Оскара Гольфа пропал, оборванный на полуслове - сработал выключатель. Кто хотел дознания по факту неудачи?

Черт возьми, это был всего лишь кусок металлического хлама с заводского цеха, а не смерть друга. Когда зрители, ссутулившись, вышли, а Гонсалвес в этой отвратительной рубашке подошел к нему и ударил кулаком в верхнюю часть груди, Броутон открыл папку и показал фотографии Калеба Ханта, школьника, заключенного лагеря Дельта и беглеца Руб аль Хали.

"Вот кого ты не достал, вот твоя цель". Броутон усмехнулся.

"Что это с вами, люди? Такой чертовски покровительственный. Вы ведете записную книжку о набранных очках?'

Они оба смеялись, обнимались и цеплялись друг за друга, и смеялись, как будто им было все равно, что это зал ожидания похоронного бюро, смеялись до боли ... и это действительно было больно, потому что была упущена важная цель.

Он не оглянулся на нее.

В последний раз, когда он видел ее, она сидела на песке на дюне, опустив голову.

Если бы он пошел к ней - сбитый с толку, косноязычный и оглушенный взрывом гранатомета, - он не знал, что бы сказал ей.

Ни проводник Рашид, ни мальчик Гаффур не помогли ему взобраться в седло на горбу Красавицы. Он был за пределами ощущения боли от раны. Он с трудом подтянулся, затем перекинул ногу через седло.

Они были впереди него, а она была позади него, и далеко за ней виднелись последние струйки двух столбов дыма. Калеб не оглянулся, не помахал рукой, не - в последний момент, когда его голос мог бы долететь до нее - крикнул свое прощание.

Он уехал, последовав за проводником и мальчиком в пески, которые простирались до далекого горизонта. Все, что имело для него значение, думал он, это то, что теперь он был рядом со своей семьей, с их любовью.

Глава двадцатая

Она встала. Она прикрыла глаза рукой. От нее удалялись три точки размером с муравья, почти поглощенные пустыней.

Она смотрела, как они уменьшаются, исчезают в далекой дымке.

Дым пошел от сбитого самолета и уничтоженной машины. Ее мечта о нем тоже рухнула. Она была рада, что он не заговорил с ней. Когда он ушел, между ними не было никаких контактов. Она не хотела слышать его голос, видеть его лицо: она боялась, что они сломают ее решимость. Он не оглядывался назад - как будто не признавал, что вошел в ее жизнь, прошел мимо нее ночью.

Она пошла к своему "Лендроверу". Тишина этого места, его красота и пустота нахлынули на нее. Она достала из "Лендровера" два полотенца, которые взяла с собой, запасную блузку и ярко-красное одеяло, которое, как она думала, может понадобиться в ночной холод, но которым она не воспользовалась. Она отнесла их обратно к дюне, с которой наблюдала за ним.

Туман вокруг них сгустился.

Она сделала наконечник стрелы таким, чтобы он указывал на него, и крошечные точки по обе стороны от него. Ветра не было. Песок был неподвижен.

Она отогнула одеяло для острия, на песке алела кровь. На каждом конце, чтобы удлинить наконечник стрелы, она положила полотенца. Он ушел в туман, был поглощен им, но она отметила маршрут, который он выбрал. За острием, словно для того, чтобы заострить его, она свернула блузку, положила ее на песок.

Она отметила его.

Бет никогда больше не услышит его голос, не увидит его, не почувствует его прикосновения. Она не оправдала бы свое предательство по отношению к нему тем, что оно было ради блага человечества: она отметила его как часть личной мести. Прилетали самолеты или вертолеты, и они видели стрелу, которую она вылепила. Они будут преследовать его, пока не убьют... Любовь была мертва.

В качестве запоздалой мысли она сняла блузку - открыв белизну своей кожи солнечным лучам - и это тоже, она туго свернула и использовала это, чтобы сделать острие стрелы более отчетливым, более точным.

Она спустилась с возвышенности, оставив стрелу позади себя.

Она прошла мимо брошенного тюбика, опустошенной коробки и выпавшего руководства. Она увидела колонну насекомых, которые уносили кусочки плоти из его раны. У "Лендровера" она накинула на плечи шарф и завела двигатель.

Солнце ударило в него, и боль усилилась. Иногда его глаза были закрыты, а иногда они не могли видеть ничего, кроме поводьев в его руке и шерсти на шее Красавицы. Жара была безжалостной, и Калеб не знал, как долго он ехал один.

Он остановился, натянул поводья и прошептал Прекрасной то, что слышал от мальчика. Они были перед ним, но их там больше не было. Он посмотрел направо и налево, но увидел только песчаную гладь и пологий подъем дюн. Он ахнул, заставил себя повернуться еще дальше, чтобы посмотреть назад.

Их верблюды преклонили колени. Они стояли перед ними, и рука отца обнимала плечи его сына. Калеб не знал, было ли это для защиты или для того, чтобы утешить мальчика. Он не мог видеть их ясно, не был способен прочитать их, потому что усталость и боль сыграли злую шутку с его зрением.

Он понял их намерение. .

Он бы продолжал, блуждая в своих мечтах и фантазиях, обожженный солнцем, наполовину мертвый, наполовину живой, и не знал бы, что они отступили, оставили его. Теперь они были в сотне ярдов, если не меньше, от него. Через час он не смог бы их увидеть.

Он понял, что они больше не хотят иметь с ним ничего общего.

Ты мне нужен", - крикнул Калеб.

Они направлялись в свою деревню. Гид рассказывал историю.

Мальчик скорее сошел бы в пустынную могилу, чем опроверг ложь своего отца. Вернувшись в свою деревню, они рассказывали о смертях от ока в небе и о требовании раненого путешественника, без имени и без дома, идти дальше в одиночку. Они вернулись бы в свою деревню, и ни один мужчина не смог бы опровергнуть их историю.

Его крик разнесся над песком: "Мне нужно, чтобы ты отвез меня к моей семье".

Вместо ответа гид указал далеко вперед, далеко за Калебом, в сторону дымки и горизонта.

"Ты хочешь денег? Я могу дать тебе денег. - Его пальцы заскребли по ремню на талии. Он ослабил застежку и поднял мешочек. "Я заплачу тебе, чтобы ты вел меня".

Они не подали никакого знака, что услышали его. Он видел, как они садились в седла, затем верблюды поднялись. Проводник потянул за голову своего верблюда и двинулся под прямым углом к маршруту, по которому они вели Калеба. Мальчик последовал за ним. На деньги из кошелька можно было купить колодец для деревни, грузовики-пикапы для жителей деревни, это было такое богатство, о котором они и мечтать не могли. Уходя, они не смотрели на него. Калеб бросил мешочек в их сторону.

Он высоко подбросил его. Оно выгнулось дугой в полете, и шея открылась. Монеты блестели, когда они падали.

"Я доберусь туда без тебя".

Золотые монеты лежали на песке, были разбросаны по всему мешочку.

Они прошли под поднятой решеткой, через щель в свернутой колючей проволоке.

Сумки были закреплены у них на плечах, и Марти нес свою фотографию.

С хвостового трапа самолета Джордж крикнул: "Давайте, ребята, вы нарушаете график взлета".

Но они не спешили. Это место было частью их самих, где они жили и где они убивали. Позади них была пустота лагеря. Сваленные коробки из картона и пластиковые пакеты, набитые мусором. С колючек проволоки свисали обрывки разорванной бумаги. Она потянулась и взяла его за свободную руку. Они ушли вместе.

Марти почувствовал робость, но не убрал руку. Они летели в своем собственном темпе, как будто график взлета для них не был важен.

У подножия рампы, на глазах у Джорджа и его людей, Лиззи-Джо ухмыльнулась, затем подняла голову и поцеловала его в щеку - раздались кошачьи выкрики и свист сквозь пальцы, а также аплодисменты с топотом ног. Марти покраснел. Они поднялись по трапу и вошли в полумрак зоны хранения. Два гроба везли обратно в Баграм, один загруженный и один пустой, за исключением упакованных запасных частей и инструментов для технического обслуживания. Марти покраснел, потому что подумал, что потерпел неудачу. Первая леди была в своем гробу, но Девушка с Карнавала была в пустыне, сломленная и потерянная. Пока лагерь был разорен, а он паковал свою сумку, Лиззи-Джо прочитала ему лекцию об успехе миссии. Еще один шанс причинить боль человеку, который сбил Девушку с Карнавала, - это все, о чем он мог просить, но ему было отказано.

Марти пробрался вверх по борту фюзеляжа, перешагивая через ноги и колени людей Джорджа, мимо гробов и спутникового оборудования, сложенных палаток и кухонного инвентаря, и они нашли маленькие брезентовые сиденья, где их ноги упирались бы в колеса трейлера наземного управления. Они были рядом с переборкой, рядом с дверью люка в кокпит. Он сел, застегнул удерживающие ремни. Он думал не о Лиззи-Джо и будущем, а о девушке с Карнавала, которая была подавлена, оплакана и одинока...

Протяжный техасский говор прервал его мысли. "Рад видеть вас, ребята".

Он был далеко, там, где была Девушка с Карнавала, на песке. Он поднял глаза и порылся в своей затуманенной памяти.

"Ты не помнишь меня? Я привел тебя сюда - ты выглядишь грубо.

Ты не спал? Как все прошло?'

"Все прошло нормально", - сказал Марти.

Вмешалась Лиззи-Джо. "Он летал хорошо, далеко за пределами допустимого. Мы потеряли одного, но у нас есть хорошие убийства - у нас есть убийства Аль-Каиды.'

Пилот сказал, сияя улыбкой: "Точно. Ты должен быть рад, что мы вылетаем сегодня, прогноз на завтра отвратительный - штормы и ветры, которые будут дуть с порывами до семидесяти узлов - хорошо, что у нас сегодня есть окно, я подойду и поговорю после того, как мы взлетим.'

Просьба застряла в горле Марти, когда он расстегнул застежку ремня безопасности. Пилот наполовину просунулся в люк, а трап уже был поднят. Второй пилот запустил тяжелые двигатели.

Марти пришлось кричать: "Извините, сэр, но могу я попросить вас об одолжении?

Много значит для меня.'

Он объяснил, прокричал это в ухо пилоту, перекрывая нарастающий вой по мере того, как набиралась мощность.

Транспортник, загруженный по максимуму, использовал всю длину взлетно-посадочной полосы, и даже тогда шасси, казалось, скользило по периметру аэродрома. Пилот должен был немедленно выполнить разворот по правому борту, чтобы проложить траекторию полета к оманской границе, затем пересечь горы Джебель Ахдар, но вместо этого при взлете повернул влево. Марти дал ему координаты на карте, которые были переданы навигатору, на карте были нарисованы карандашом линии и был установлен курс отклонения. Он вцепился в спинку кресла пилота, и транспортер затрясся и подпрыгнул, набирая высоту. Лиззи-Джо присела на корточки рядом с ним, ее рука поверх его пальцев, вцепившихся в сиденье. Он думал, что она понимает его потребность. Они пересекли песчаные плато и дюны, а также горы пустыни. Они перешли через рельсы

- диспетчерская вышка запросила их, и пилот сухо сказал, что навигационное оборудование вышло из строя, дорабатывается и будет исправлено в ближайшем будущем - оставил его позади них. Штурман молодец.

Она лежала в двух милях под ними. Распростертый, изломанный, мертвый. Пилот повел их по наклонной траектории. Марти прижался носом к стеклу бокового окна кабины. Он увидел белое крыло длиной в двадцать футов и обломки фюзеляжа. Он не знал, как произносить молитву, но слова уважения застряли у него во рту. Лиззи-Джо крепко держала его за плечо, но это был его момент. Он скорбел... Ее ногти вонзились в его футболку, а затем она похлопала пилота по руке и указала за обломки.

Они увидели стрелу. Он был на возвышенности и направлен на открытый песок. Марти показалось, что наконечник стрелы ярких цветов был выложен так, чтобы его можно было увидеть с воздуха. Штурман произвел вычисления, затем нацарапал в своем блокноте точное направление по компасу, в которое был обращен наконечник стрелы.

Лиззи-Джо сказала: "Кто-то оставил отметку - кто-то хочет, чтобы их поимели. Спасибо за отвлекающий маневр, сэр. А теперь давайте отправимся домой.'

Когда они поднимались, направляясь к оманской границе, к горному хребту Джабаль Ахдар и к широкому морю Оманского залива, Лиззи-Джо включила связь и передала координаты контрольных точек и пеленг по компасу - и они вернулись к своим брезентовым сиденьям.

Марти спал, положив голову ей на плечо.

Поднялся ветер, и они вошли в зубы, в пасть шторма.

Его глаза были закрыты от брызг песка. Если бы его глаза были открыты, он был бы ослеплен. Волны накатывали на него, били по нему, угрожали стащить его с седла, сбросить на дно пустыни. Прекрасная вела его. Калеб не мог направить ее. Он отпустил поводья и вцепился в седло, и когда на него обрушился самый сильный порыв ветра, он обнял ее за шею и взялся за длинные волосы. Он знал, что если они остановятся, найдут защищающую их дюну и спрячутся за ней в поисках укрытия, они никогда не вернут направление своего пути. И, если Красавица вздрогнула от бури, отвернулась от нее, они были мертвы. Сила шторма обрушила на него горячий, обжигающий воздух, прижала его одежду к телу. Песок был в его закрытых глазах, зажатых ноздрях и рту, и он попал в рану, приподнял ворсистую повязку и попал в полость, которая не была зашита. Он не мог пить, не мог есть. В горле у него пересохло, в животе было пусто и ноюще. Упрямый, каким он всегда был, Калеб цеплялся за жизнь.

Снова и. и снова - его рот был закрыт, потому что открыть его значило бы впустить песок бури - он мысленно прокричал, что жил не для того, чтобы потерпеть неудачу сейчас. Упрямство придало ему сил. Если бы он упал, на песок и прижался к телу Прекрасной, его жизнь была бы потрачена впустую ... еще не начавшись. Он не видел скелетов в песке, побелевших тел человека и верблюда, истлевшей одежды и потертой кожаной сумки из мешковины от седла. Он не знал, как быстро Прекрасная несла его, или как далеко она могла унести его против порывов ветра.

Он был наедине со своим Богом, со своей целью.

*

Прошел день. Автобус ждал в конце паромного причала.

Это привело Джеда в лагерь Дельта. Он показал свою карточку, и охранник пропустил его через турникет. Он удачно долетел до Майами, затем переправил подкрепление в Пуэрто-Рико, затем военная поездка в Гуантанамо. Он оставил свою сумку на стойке регистрации офицерской каюты, не зарегистрировался обратно, а отправился на паром, взяв с собой только заполненное досье.

Джеду показалось, что охранник как-то странно посмотрел на него, когда он представал перед воротами для проверки, но его удостоверение, которое он стащил, пропустило его. Возможно, охранник был новичком, вызванным из резерва, взятым с гражданской улицы, и не знал его. И он не видел, как, направляясь к администрации, освещенный солнцем и прекрасным бризом с моря, охранник поднял телефонную трубку в своей будке. Солнце и ощущение ветра привели его в хорошее настроение. Если бы у него не было папки под мышкой, Джед мог бы быстро забыть, где он был; мог бы забыть дождь в том месте и его темноту, грязь на улицах и своего рода отчаяние от этого.

Он поднялся по ступенькам в здание, и парни за стойкой отвернулись от него, как будто они его не видели. Он прошел по коридору и направился в свой кабинет, хотел надежно спрятать файл в свой сейф. Он прошел мимо закрытых дверей, не взглянув на них. В конце коридора, когда он шел по нему, он увидел большой пластиковый пакет, наполненный.

Это было у его двери. Он дошел до двери. Его имени на нем не было. Это было напечатано на липкой бумажной полоске, но полоска была соскоблена, как будто лезвием перочинного ножа. Он достал свой ключ из кармана и вставил в замок, но ключ не подходил к замененному замку. Он развязал верх пластикового пакета и увидел фотографию в рамке, на которой были Бриджит, Арни-младший и он сам на лодке по озеру в Висконсине.

Он повернулся и протопал обратно по коридору к комнате своего начальника.

Теперь были открыты две двери - одна в комнату, которую использовало Бюро, и одна в комнату Агентства. Это было сделано так, как будто все было синхронизировано. Сотрудник Агентства был перед ним, а сотрудник Бюро - позади.

Их голоса гремели вокруг него.

'Ты ищешь Эдгара, своего начальника? Вы его не найдете.'

"Вчера Эдгару стало плохо, его вывезли из Гуантанамо".

Джед думал, что он понял, думал, что он знал, в чем будет заключаться их задача заблокировать его.

Человек из Агентства, стоявший перед ним, сказал: "И он был не один. в полете. Уоллес пошел с ним - за исключением того, что Уоллес не был болен.'

Человек позади него, от двери бюро, сказал: "И Гарри был на том же самолете - и Гарри тоже не был болен".

Джед вспомнил Лавджоя. Забавная и непринужденная шутка: По моему опыту, мало кто из наших хозяев благосклонно относится к гонцу, приносящему плохие вести - настолько плохие, насколько это вообще возможно, вы согласны? Лавджой сказал ему, что он узнает это из первых рук - перед ним и позади него.

"Предположим, ты считаешь себя умным и героем, а не полным мудаком.

Ты трахалась с Уоллесом, а Уоллес был хорошим человеком.'

"Что я думаю, ты, ублюдок, ты не годишься для того, чтобы вытирать ботинки Гарри. Вы разрушили служение его жизни, опозорили его.'

Он подумал о Лавджое и его доброте, и о проселочных дорогах, по которым он ходил... подумал о стариках в библиотеке, и директоре школы, и мужчине, который увидел потенциал ребенка, о парнях в ремонтной мастерской, которые были недостаточно хороши, чтобы удовлетворить амбиции ребенка кем-то стать. .. подумал о двух молодых азиатах, которые ушли, когда ребенок этого не сделал . .. подумал о женщине, матери, от которой ребенок отвернулся

... подумал о том, к чему это привело, и об опасности, которую представлял парень, Калеб Хант.

"Уоллес, скорее всего - из-за вас - предстанет перед дисциплинарной комиссией, может лишиться пенсии".

"Эти собрания пожилых людей, уволенных с работы, но удостоенных чести

- Гарри никогда там не будет. Ты опозорил его, сломал его, как гребаную веточку. За что?'

"Ради твоего эго, придурок?"

"Чтобы растоптать репутацию хороших людей и принизить их?"

"Итак, была допущена ошибка - большое дело".

"Надо было держаться поближе. Ты рыбачишь, Дитрих, не так ли? Хорошо.

У тебя есть все месяцы в году для рыбалки.' Сотрудник Бюро позади него бочком вернулся к двери.

Сотрудник Агентства отошел в сторону от коридора. "Ты сломал жизнь двум прекрасным мужчинам. Мы сломаем тебя.'

Джед повернулся, вернулся и поднял черный пластиковый пакет. Он положил папку сверху, прикрыв фотографию Бриджит, Арни-младшего и себя. Он понес сумку по коридору, мимо закрытых дверей. Он подумал о панике, охватившей город, и крики зазвучали у него в ушах. Сквозь слезы он увидел пятна крови на тротуарах... и он задавался вопросом, где был Калеб Хант, который мог посеять панику.

Прошла неделя... Пилот большого двухвинтового вертолета "Чинук" сказал им в их наушниках, что шторм такой интенсивности и продолжительности в пустыне Руб-эль-Хали был необычным, а не исключительным, но полет теперь возможен, хотя и некомфортен. Он добавил, что температура земли в настоящее время составляет 134 ╟ по Фаренгейту, 56,7 ╟ по Цельсию, и пожелал им всего наилучшего.

Все время, пока они были на ногах, Броутона тошнило, а Гонсалвес дважды воспользовался предложенными им бумажными пакетами.

"Чинук" перевозил взвод национальной гвардии, заместителя губернатора провинции Гонсалвеса и Броутона. Погода прояснилась настолько, что два бомбардировщика F-15, пилотируемые саудовской Аравией, нанесли удар по пещерному комплексу накануне днем; "Чинук" вылетел, чтобы подтвердить успех или провал удара.

Броутон знал, что ему повезло быть на борту. Гонсалвес, союзник, имел право быть там. Броутон был под подпиской о невыезде, в декларации, потому что у него был файл и имя в файле. Гонсалвес предоставил координаты на карте, где была оставлена отметка, и направление стрелки по компасу.

По прямой линии от пеленга компаса, в сорока восьми сухопутных милях от координат карты, бомбардировщики обнаружили крутой скальный откос, и среди камней они увидели вспышку света, солнце на хромированном металле, и на их третьем заходе был замечен вход в пещеру. В него попали. Шесть пятисотфунтовых фугасных бомб с лазерным наведением были сброшены на вход в пещеру.

Броутон сказал это, Гонсалвес поверил ему, что пещера должна была стать местом назначения Калеба Ханта.

Они отправились, чувствуя себя больными и будучи больными, на поиски тела - и тел командиров, к которым он пересек пустыню, чтобы воссоединиться.

Согласно координатам на карте, "Чинук" снизился. Они оба чувствовали, что пилот изо всех сил пытался удержать вертолет в воздухе. Они видели, прижавшись лицами к иллюминаторам, одежду, одеяло и полотенца, разбросанные на протяжении полумили. Выжженное место, где сгорела машина, было закрыто песчаным ковриком, и торчала только крыша. Все, что они увидели на сбитом "Хищнике", - это часть хвостовых крыльев и толкающий винт, остальное было занесено песком.

Ориентируясь по компасу, они искали тела и туши верблюдов, но пустыня под ними представляла собой чистый, продуваемый ветром песок.

Они приземлились у основания откоса.

В ушах звенело, его походка была нетвердой из-за стремительного полета "Чинука", когда Броутон направился к куче каменных обломков. Гонсалвес, потея и жалуясь, последовал за ним. Он чувствовал запах смерти.

Порывистый ветер принес сладкий, приторный запах мертвых. Он услышал, как Гонсалвеша снова вырвало, но не знал, как у этого человека осталось что-то, что могло бы вырвать. Он чувствовал себя в ладу с самим собой. Прошлой ночью, используя весь вес своих посольских полномочий, он сопроводил Бетани Дженкинс в аэропорт, к стойке регистрации, к выходу на посадку и благополучно вывез ее оттуда в знак благодарности за оказанные услуги, прежде чем вокруг нее сомкнулись вопросы, даже не спросив ее лондонский номер телефона. Она могла отправиться в тюрьму или на площадь Чоп-Чоп... Он чувствовал себя комфортно, пока его не пропитал запах.

Броутон ступил между камнями у основания откоса и поднес носовой платок к носу. Небольшая часть входа в пещеру была свободна, но она находилась высоко над ним; Броутон ни за что не стал бы карабкаться по расколотым камням, надевая свой последний льняной костюм. Свет поймал это. Он наклонился и поднял жестяную коробку - на что упал солнечный свет, что увидели пилоты бомбардировщиков - и осторожно открыл ее. Пепел и окурки высыпались наружу. Его носового платка было недостаточно. У Броутона перехватило дыхание. Погребенный под камнями, видны только голова, рука и ствол винтовки, часовой вонял.

Броутон тихо сказал: "Не повезло, сэр. Ты делал все это осторожно, держал жестянку для своих сигарет. Ты был милым, аккуратным и профессиональным.

За исключением того, что летчик на высоте десять тысяч футов, четыреста миль в час, не может видеть окурки, но может видеть металлическую банку, когда на нее попадает солнце. Это не я когда-либо говорил, что жизнь справедлива, сэр.'

Солдаты Национальной гвардии заползли - как хорьки, подумал Броутон, - ко входу в пещеру. Тела были спущены с откоса или выброшены. Они еще не распухли, но, по его мнению, зловоние было хуже всего, с чем он сталкивался в Боснии, у братских могил. Он знал зловоние смерти. .

Солдаты выстроили тела в ряд, шестерых из них.

Долг манил. Этого нельзя было избежать.

Он поправил воротник своего пиджака поверх носового платка у носа.

Гонсалвес приставил камеру к глазу, прошел вдоль строя и сфотографировал погибших.

Без опознавательных знаков. На всех трупах не было ран, царапин или ссадин. Он представил, как они все съежились в глубине пещеры, и как взрывная волна проникает внутрь, находит и убивает их. У Броутона была фотография из Гуантанамо и фотография школьной группы. Он смотрел на них сверху вниз. Все в мире, люди-тряпичные куклы.

"Вроде бы выглядят безобидно, не так ли? Как у любого соседа, вы бы не сказали?'

"Я бы сказал, Хуан, что тебе следует сменить улицу".

"Пошел ты. Твоего человека здесь нет. Вероятно, шторм унес его, и песок похоронил его. Ты видел, над чем мы пролетали...'

Теперь солдаты вынесли из пещеры коробки с одеялами, книгами, кастрюлями и тарелками, папки, пишущую машинку и наполненные мешки.

Броутон тихо сказал: "В чем ты стоишь, Хуан?"

"То, над чем мы пролетали, было просто невозможно. Он был тяжело ранен, прошел через все виды дерьма. Кто бы там продержался, если бы не был бедуином? Никто. Это место - зло. Никто извне не мог в нем жить. Он должен был быть невероятным, чтобы выжить. Скатертью дорога, держу пари, что он этого не делал. Вы видели это место...'

Мимо Броутона пронесли коробку, и, возможно, его тело образовало точку, вокруг которой подул ветер, и из нее вырвался кусочек яркого ламинированного картона, который упал рядом с начищенными ботинками Броутона.

"Хуан, ты стоишь в верблюжьем навозе - не в старом навозе, в свежем навозе.

Вы видели труп верблюда? Вы видели куски верблюда? У меня нет.'

Он поднял картонную карточку. Он подошел к офицеру взвода, прервал его глубокий разговор с заместителем губернатора, показал ему листок и задал свой вопрос. Это было опровергнуто. Был ли он уверен? Это было несомненно. Он вернулся к Гонсалвесу.

"Посмотри на это. Это торговая бирка. Это для дела Samsonite. Дело называется "Представительский путешественник", и это будет непростое дело. Это не было обнародовано. Листок новый, а не старый хлам. Дело закрыто . вот. Я говорю тебе, Хуан, что человек приехал на верблюде, и верблюд нагадил, и верблюд исчез, и чемодан пропал, и Калеба Ханта здесь нет.'

Гонсалвес использовал обломок камня, чтобы соскрести навоз с протекторов своего тренажера.

"Как я понимаю, Хуан, ситуация уже вышла за пределы нашей досягаемости. Чемодан - это оружие. То, что внутри чемодана, - это то, с чем мы боремся. Чемодан, его содержимое пугает нас до полусмерти, но когда чемодан пропадает, он уже вне нашей досягаемости... Будущее не в наших руках. Будущее за бдительностью таможенника в конце десятичасовой смены, или девушки из иммиграционной службы, перед которой очередь растянулась на пятьдесят шагов, или подозрительностью офицера полиции, находящегося на испытательном сроке. Мы зависим от них, они - наше будущее, оно в их руках - проедет ли чемодан мимо них, остановят ли они его, помашут ли им рукой или попросят открыть. Если не тот случай, то другой - и еще один.. .

Это чертово будущее, и оно как бы раздавливает тебя, когда ты видишь его вблизи.'

Они уставились друг на друга, каждый был отягощен чудовищностью происходящего, каждый искал в будущем утешения и не находил его.

"Ты прыгаешь, делаешь слишком много выводов, действуешь слишком быстро для меня".

"Я знаю, что я такой, но я чувствую их нутром".

Тела в мешках отправляли в брюхо "Чинука" вместе с коробками и мешками. Заместитель губернатора помахал им рукой, как будто он был гидом, а прогулка опаздывала. Броутон подумал, что Гонсалвес думал о своих детях и о том, пройдут ли они когда-нибудь мимо чемодана, брошенного на улице с включенным предохранителем, или что он думал о детях каждого. В Боснии он встретил молодых людей, красивых и полных дружбы, которые очистились с помощью жестокости. В Латвии он встречал стариков, которые обладали достоинством и обаянием и опирались на палки, и ходили слухи, что они работали в концентрационных лагерях. По ожиданиям Броутона, Калеб Хант был бы красивым и достойным, дружелюбным и обаятельным...

Он испытывал, как никогда раньше, отчаянное чувство стыда за то, что однажды позволил себе, в порыве ревности, подбодрить молодого человека, который будет нести чемодан. Он был утомлен и считал себя запачканным, неадекватным. .

"Хочешь зайти вечером, Эдди, съесть пиццу, а потом поиграть в софтбол?"

"Спасибо вам".

Пустыня Руб-эль-Хали редко раскрывала свои секреты.

На протяжении тысячелетия только глупые, храбрые или фанатичные -

Чужаки и незнакомки - ушли в пустыню песка, дюн и пологих гор, которые покрывают четверть миллиона квадратных миль пустоты. Они прошли сквозь огонь солнечного зноя, неприветливые и нежеланные. Вокруг них были кости погибших людей и животных, а также обломки транспортных средств и самолетов, которыми пользовались те, кто верил, что технология обеспечивает безопасность, и ошибался. Только счастливчики выжили во враждебности пустыни. Несколько аутсайдеров и незнакомцев, которым улыбнулась удача и которые прошли через огонь, говорили, что Руб аль Хали оставил у них шрамы на всю оставшуюся жизнь: они изменились людьми. Они не нуждались в имуществе или какой-либо идеологии, не нуждались в друзьях или деньгах, не нуждались в любви или принадлежности. Подобно ветрам пустыни, шрамы лишили их всего, кроме решимости существовать - сделать еще один шаг вперед и еще один, чтобы достичь далекой, скрытой цели. Но Аутсайдер или незнакомец, которому посчастливилось выбраться из песков, доказал свою ценность.

Пустыня Руб-эль-Хали, дом костей и обломков, придала огромную и скромную силу тем немногим, кто пережил ее трудности, отделила их от своих братьев и семьи. Они прошли через смерть, и она не внушала им страха.

Джеральд Сеймур

Портной-подмастерье

1

Весь день они предоставляли его его собственным мыслям, его собственному настроению.

Как будто солдаты и полицейские нервничали из-за него и считали, что должны дать ему место, как будто они думали, что его нарастающий гнев может выплеснуться на них.

Он стоял в одиночестве посреди переулка и все это время пристально смотрел на поднимающуюся вверх по усыпанной горшками дороге, ведущей к гребню холма. В середине дня, как и накануне, ему предложили кружку горячего кофе и бутерброд, завернутый в пищевую пленку, и оба раза он отказался от возможности поесть или согреться напитком. Утро было добрым, приглушенное мечтательное зимнее солнце и резкий ветер, достаточный для того, чтобы высушить тяжелое промасленное пальто, плотно облегавшее его тело, которое промокло после проливного дождя предыдущего дня.

Уже светало, и пелена дождя собралась над далекой горной вершиной, которая была за горизонтом в верхней части переулка. Холод проникал сквозь защиту его пальто и хлестал по штанинам брюк. Он вздрогнул. По обе стороны от него, за нескошенными живыми изгородями из терновника, остролиста и орешника, простирались пропитанные дождем поля.

В живой изгороди сидели певчие птицы, лакомились ягодами и искали червей. Далеко в полях, среди тростника, который рос на болотах, не обращая внимания на овец, коротко скосивших траву, черные вороны и высокомерные сороки расхаживали в поисках падали. Над переулком, время от времени скрываемый низко летящими облаками, парил вертолет.

Вертолет находился в воздухе весь предыдущий день и весь этот день, и большую часть ночи он пронзал темноту полосы мощным лучом прожектора. Шум двигателя вертолета заглушил радостное щебетание птиц в живой изгороди, заглушил низкие голоса солдат и полицейских.

Он медленно огляделся вокруг. Молодые солдаты из стрелкового полка стояли на коленях в заполненных водой канавах рядом с дорогой, направляя свои винтовки и пулеметы в сторону дальних изгородей, которые теперь были размыты первыми дождевыми порывами шквала, налетевшего им навстречу. Там были полицейские, одетые во всепогодную одежду, сжимавшие в руках свои планшеты и записные книжки со сценами преступлений и что-то настойчиво говорившие в свои радиоприемники. Дальше вверх и дальше вниз по на склоне холма, с закрытыми входными дверями и торфяным дымом, струящимся из труб, где фермеры, их жены и дети ответят, что они ничего не видели, ничего не слышали и ничего не знают. Двое мужчин, огромных размеров, в бронежилетах, которые они носили под камуфлированной военной формой, шли обратно по дорожке, и один передал другому яркую пачку сигарет, бросил целлофан и золотистую бумажную обертку на асфальт и взял у своего коллеги коробку спичек. Он все это видел и все это ненавидел.

Солдаты и полицейские впереди и позади него зашевелились.

Холод пробрал его до костей. Он туго обмотал шарфом нижнюю часть лица и надвинул плоскую шапочку на лоб, не из-за погоды, а для того, чтобы священник, которому ранее разрешили пройти вперед по дорожке, прошептал Последние обряды и Акт покаяния на ухо покойному, не увидел его личность и черты лица.

Прошло три дня с тех пор, как на его стол попал отчет об обнаружении тела. Он ненавидел все, что его окружало. Он, конечно, знал имя человека, который лежал мертвым на полпути между тем местом, где он стоял, и линией горизонта. Поля по обе стороны дороги уже давно были подметены электроникой, которую использовали военные, а живые изгороди были объявлены свободными от мин-ловушек и командных проводов. Наблюдательный пункт вертолета гарантировал, что возвышенность справа от полосы движения и впереди была свободна от снайперов, и теперь саперы, неторопливо спускавшиеся обратно по полосе, пропустили тело как безопасное для осмотра.

Тело принадлежало его мужчине. Он чувствовал, что необходимо быть там. Впервые в своей жизни он осознал ответственность за смерть человека.

Он не пожелал бы оказаться где-нибудь еще.

Вокруг него раздавался топот ног, чтобы согреться, и пронзительный смех, чтобы притвориться, что это не имеет значения и что жизнь продолжается для живых, и кашель, и отхаркивание мокроты, чтобы прочистить легкие перед походом на холм, чтобы осмотреть тело, которое не было подключено к детонатору, нажимной пластине и взрывчатке.

Им оставалось пройти двести ярдов по дорожке.

Он быстро вышел. Впереди шел армейский майор, а за ним двое полицейских и их фотограф. Дождь был не на шутку. Она стекала с козырька его кепки, капала на шарф, стекала по воротнику пальто, прилипала к брюкам, извивалась в ногах.

Прошло восемнадцать дней с тех пор, как он в последний раз видел своего плейера. Встреча, подобная большинству других за последний год. Темная сторона автостоянки, довольно далеко от главного входа в отель, по крайней мере, в дюжине миль от района проживания игрока. Игрок был в порядке, курил одну сигарету за другой, но это было нормально, разговаривал и даже отпускал то, что сошло за шутку, - а это было ненормально. У него не было ничего драматичного, ничего, что могло бы выиграть войну, но и ничего, что указывало бы на какую-то особую тревогу. Игрок забрал его деньги. Он хлопнул своего игрока по спине, как делал всегда, чтобы придать ему уверенности. Он отмахнулся от бедняги, увидел, как задние огни его машины исчезают в темноте.

Когда они подошли к нему вплотную, почти вплотную, он увидел белую плоть плеча и блестящую черноту мешка для мусора.

А потом, десять дней назад, он больше двух часов сидел в машине со своим коллегой и проклинал игрока за то, что тот не пришел, и старался не вспоминать, что впервые за год его игрок не явился вовремя на встречу. Он был вспыльчив из-за собственного страха. Он сидел в своей машине, его оружие было заряжено и взведено, и по прошествии нескольких минут он задавался вопросом, не скомпрометированы ли он и его коллега, и не осмеливался спросить вслух, не проиграл ли игрок. Ужасные два часа, пока он не бросил полотенце и не убрался ко всем чертям. И всю обратную дорогу он нутром чувствовал ужасный страх, который исходил от его чувства ответственности за своего игрока.

Из камеры вырвались огненно-белые вспышки, поразительные в наступающих сумерках. Дождь хлестал его по лицу. Фотограф отступил назад.

Тело было наполовину на заросшей травой обочине дороги, наполовину в канаве.

Голова тела, спрятанная в мусорном мешке, который был неплотно завязан у горла оранжевой бечевкой от тюка, находилась глубоко в канаве и перекрывала поток дождевой воды. Тело было обнажено по пояс. Брюки были мокрыми. Лодыжки были перевязаны еще одной бечевкой, и босые ноги оказались на дороге.

Когда ему это было нужно, он мог достать полицейскую или армейскую форму. На следующее утро после той неудачной встречи он был с поисковой группой войск, которые совершили налет на дом игрока. Маленький дом с террасой, полный орущих детей, на краю бесплодного жилого массива. Он стоял рядом, когда лейтенант, возглавлявший поисковую группу, допрашивал жену игрока. Он знал все об этой женщине. Он знал, что ей подарили на день рождения и что ей должны были подарить на Рождество.

Он знал имена всех ее детей. Он знал, где капает с крыши и какой радиатор центрального отопления протекает. Где сейчас ее мужчина? Когда он в последний раз был дома? Когда он собирался вернуться? Кто заходил за ним? Хорошая женщина, жена игрока, хорошая женщина, потому что она думала, что была замужем всего лишь за добровольцем из подразделения действительной службы Временного крыла Ирландской республиканской армии, и она ни за что не собиралась произнести ни единого слова, чтобы предать Организацию. Тоже крутая женщина. Она ничего не ответила, но ее покрасневшие от слез глаза рассказали половину истории, и сержант, который был семейным человеком, вытянул из семилетней девочки, стоявшей на лестнице вне поля зрения, что ее отца вынесли из дома, который дрался, брыкался и плакал, спасая свою жизнь. И это было началом времени ожидания.

К тому времени, когда женщина увидит тело своего мужчины, она будет знать, кем он был, что он перенес.

Он опустился на колени на краю асфальта и осторожно перевернул тело. Игрок казался хрупким мужчиной, когда они встречались на автостоянках, позади пабов, на железнодорожных станциях и супермаркетах. Но теперь он был мертвым грузом. Ожоги от сигарет ярко выделялись на бледной груди среди редких рыжеватых волосков. Обработчик вздрогнул. Он был у них целую неделю, хорошую, ясную неделю с тех пор, как здоровяки в военных куртках и балаклавах ворвались в его дом. За неделю до этого они надели на него капюшон, связали бечевкой, положили в багажник автомобиля или заднюю часть фургона и отвезли на место убийства.

Он увидел, что руки были связаны вместе у запястий и, казалось, сжимали его половые органы, как будто даже в момент смерти он вздрогнул от очередного удара ногой. Он услышал нетерпеливый вздох майора позади себя и засуетившихся полицейских. Он не мог винить их, не мог винить никого за то, что они хотели убраться с этого проклятого ужасного холма до наступления темноты.

Со временем игрок мог бы стать серьезно важным. Как бы то ни было, он был только полезен. Он хотел понравиться. Это было худшим в нем. Трогательно стремится угодить. Возможно, они поторопили его. Он достаточно часто говорил игроку, что его жизнь священна, что его безопасностью нельзя рисковать. И он никогда не узнает, как был обнаружен его плеер. Это могло быть из-за того, что он знал о перемещении двух автоматов Калашникова в машине, которая была остановлена месяц назад на, по-видимому, случайном контрольно-пропускном пункте, на котором были арестованы двое добровольцев. Это могло быть из-за того, что он просадил свои деньги в баре, когда все знали, что он не выходил на работу с тех пор, как вышел из тюрьмы. Это могло быть из-за того, что он выпил и адреналин от двойной жизни вынудил его сделать какое-нибудь неосторожное замечание. Какова бы ни была причина, игрок был мертв, и ответственность за его жизнь лежала на нем.

Они всегда надевали капюшоны. Они всегда снимали обувь; в этом сообществе умереть босиком было величайшим позором. Он взял черный пластик в руки и разорвал его. Он увидел кровоподтеки на лице, заплывший левый глаз и отсутствие переднего зуба. Он увидел кровавое месиво из входного отверстия пули.

Он кивнул. Это был его плеер. Он поднялся с травы.

Когда он отошел, они уже вносили носилки вперед, и несколько мгновений спустя криминалисты начали проверку земли, на которую было сброшено тело. Это случалось раньше, это случится снова. Обработчик посмотрел вниз на изуродованное и измученное лицо своего игрока, а затем лицо исчезло из его поля зрения из-за разрезанной молнии мешка для трупов.

Он быстро зашагал обратно по переулку к группе солдат и полицейских. Никто с ним не заговаривал. Он был куратором, который потерял своего человека из-за врага на неделю. Его человека избивали, пинали ногами и жгли, пока он не выкрикнул свое признание на медленно вращающиеся катушки их магнитофона. Враг знал бы о нем все, что знал Эдди Дигнан под кодовым именем Толбой.

Пройдя через ворота фермы, он укрылся за изгородью от ветра.

Он хотел вылететь первым вертолетом с майором, старшими офицерами полиции и телом информатора. Он считал себя суровым человеком, и слезы текли по его щекам. Он никогда больше не стал бы работать в провинции. Никогда больше не разыгрывай из себя Бога, храни в своей безопасности жизнь доносчика. Скатертью дорога. Пришлите какого-нибудь другого ублюдка, и удачи тебе, солнышко.

В казарме, где приземлился вертолет, он сразу направился к своей машине. Ему пришлось ждать у главных ворот безопасности, потому что часовые пропустили катафалк раньше. По пустой дороге, в темноте, он поехал обратно в Белфаст, чтобы написать отчет, упаковать сумку и сесть на самолет домой. Два с половиной года работы подходят к концу, а его плеер валяется в канаве.

"Там был один проповедник, возможно, с Пейсли, а возможно, и нет, настоящий торговец "красным адским пламенем", и, черт возьми, он прочитал им двухчасовую проповедь, напугав их до полусмерти. Впервые за два часа он переводит дыхание, вытирает лоб, потеет, как будто идет дождь. "Есть какие-нибудь вопросы?" Маленькая леди, вцепившись в свою прическу сзади, трубит,

"У ангелов есть крылья?" Крупный парень впереди, быстрый как молния, говорит: "Они что, черт возьми ...", А проповедник кричит в ответ: "По одному вопросу за раз

... " Понял?"

Джон Джо громко рассмеялся. Он всегда смеялся над этой историей, независимо от того, слышал ли он ее или рассказывал сам.

Он подумал, что водитель весь напрягся и ему нужно успокоиться.

Водитель пропустил последний сигнал светофора, проехав прямо на красный. Шутка заключалась в том, чтобы успокоить водителя. А за следующим поворотом была полицейская машина, просто проезжавшая мимо. Даже Джон Джо, у которого было трудно поднять температуру, почувствовал, как учащенно забилось сердце, когда они проезжали мимо полицейской машины после того, как целую минуту прятались за ней, пока полицейская машина не притормозила. И на протяжении следующей мили полицейская машина сидела у них на хвосте.

"Я это уже слышал", - пробормотал водитель сквозь стиснутые зубы.

"Ты сделал это сейчас?"

"И в прошлый раз это было рассказано лучше".

"Это было сейчас?"

И тут до них донесся вой полицейской сирены, водитель застонал и нажал на тормоза, но полицейская машина проехала мимо них, мигая синими огнями, и они несколько минут сидели неподвижно с выключенным двигателем, ничего не говоря.

Он никогда раньше не видел водителя. Ему сообщили по телефону цвет и марку машины, ее регистрационный номер и в какое время она заедет за ним на стоянку такси у станции метро, когда он сойдет с последнего ночного поезда. Он похлопал водителя по плечу, чтобы подбодрить его. Водители были не так хороши, как годом ранее, как и курьеры.

"Так что просто смотри на дорогу".

"Я так и сделаю".

У водителя был дублинский акцент. Джон Джо Доннелли не оценил этих молодых людей с юга. Если бы у него был выбор, а у него его не было, у него были бы парни из его собственного заведения, но теперь они прислали ему водителей и курьеров с юга, потому что именно их не было в файлах с отпечатками пальцев.

У Джона Джо на коленях была расстелена карта, и он использовал фонарик, чтобы проследить их маршрут вглубь местности за Уимблдоном. На нем были розовые пластиковые перчатки для мытья посуды. Последнее, что он сделал перед тем, как опознать машину, было натянуть тонкие, липкие перчатки. Был уже второй час ночи. Он думал, что водитель был напуган до смерти. Он спокойно давал указания и пытался вернуть парню уверенность. Они выехали на дорогу, в свете фар высветилось название дороги.

"Отличная работа, это здорово".

Водитель не ответил.

Дорога была плохо освещена, длинные полосы темноты между уличными фонарями. На аллее домов в стиле псевдотюдоров очень в немногих все еще горел свет наверху, а в одном горел только свет на первом этаже. Пригород спал. Он спустился по дороге и завернул за правый поворот прямо перед домом жертвы, утром предыдущего дня. Он шел быстро и не сбавлял скорости, когда проходил мимо дома, который его интересовал. Дому требовалась новая водосточная труба сбоку над гаражом, и он заметил машину, припаркованную у входной двери, и он увидел блестящую новую коробку охранной сигнализации высоко над окнами на первом этаже. Теперь в доме не было света.

Они проехали по проспекту, а затем нарисовали восьмерку на улицах в конце. Ни одна машина не проехала мимо них. Они снова вернулись на дорогу.

В двух улицах отсюда находилась железнодорожная станция, с которой по ночам периодически отправлялись поезда от Ватерлоо. Водитель припарковался там, подальше от огней. Это было ночное время, когда отцы, братья и парни поджидали возле станции, чтобы забрать девушку, чтобы спасти ее от возвращения домой пешком. Джон Джо отрепетировал водителя в его роли, а затем сказал,

"Десять минут, может быть, пятнадцать, но ты подожди меня".

"Желаю удачи".

"Не мне будет нужна удача. Подожди, ты не вылетаешь из машины, пока на моей улице не завыли сирены, ты меня слышишь?"

Водитель сказал: "Забирайте свинью".

"У тебя просто есть машина, исправная и готовая". Джон Джо выключил внутреннее освещение машины, убедился, что парковка пуста, и выскользнул через дверь. Он тихо закрыл ее за собой. На мгновение он увидел лицо водителя. Такой чертовски молодой. Он отошел от машины, неся темно-коричневую сумку для покупок, очень тяжелую.

Он прижался к тени. Ночь была его другом с тех пор, как он себя помнил.

Он был ростом чуть больше шести футов, широкоплечий и сильный, потому что всю свою жизнь занимался физическим трудом. Он выглядел еще более внушительно из-за стеганого анорака цвета древесного угля, который он носил, и черной шерстяной шапочки, которая была надвинута, чтобы скрыть линию роста волос. Темная одежда, ничего такого, что могло бы привлечь внимание женщины, выпускающей свою кошку, мужчины, выводящего свою собаку на последнюю прогулку, водителя такси, бездельничающего, чтобы заплатить за проезд.

Он перешел дорогу цели. Он был очень спокоен. Он знал это по ровному ритму своего дыхания и по тому, что у него не было стеснения в ногах.

Дом был удачно расположен для него, почти точно на полпути между двумя уличными фонарями. На подъездной дорожке за низкими коваными воротами был припаркован белый "Метрополитен". Машина стояла задом к выкрашенным в зеленый цвет гаражным воротам. Он бесшумно двигался по тротуару в своих поношенных старых кроссовках. Оказавшись за пределами досягаемости уличного фонаря и все еще не доходя до дома жертвы, он опустился на колени и снова завязал шнурки на ботинках. Он повернулся, и его взгляд скользнул по дороге позади него. Ни собак, ни кошек, ни такси. Он снова встал и посмотрел на дорогу. Он стоял у забора, а над ним - живая изгородь. Он стоял очень тихо.

Он услышал, как открылась дверь.

Он услышал: "Давай, ты, маленький засранец, продолжай в том же духе".

Он услышал, как захлопнулась дверь.

Джон Джо вышел вперед. Теперь он двигался быстро. Он подошел к кованым железным воротам, перекинул ногу и сумку, удержался на ногах, затем перекинул другую ногу и легко спустился на асфальтированную подъездную дорожку. Он присел на корточки, ожидая. Ни звука. Нет света. Он отошел в более глубокую тень прохода между домом и гаражом.

Машиной цели был "Вольво". Это должно было быть внутри гаража. Метро будет принадлежать жене. Было бы так же больно бросить жену, жену очень влиятельных людей британского истеблишмента, и если бы они потеряли кого-то из себе подобных, это могло бы поднять панический крик еще выше. Но целью был водитель "Вольво". В сорок раз труднее добраться. И Военный совет спустил бы с него шкуру, если бы он выбрал легкий путь, метро.

Он полагал, что объект поверил бы, что ему угрожает опасность, и что были бы приняты меры предосторожности. Лучшее место для электронного луча внутри гаража было напротив дверного проема. Он думал, что именно туда они порекомендовали бы его поместить. Он использовал короткую тяжелую отвертку, чтобы открыть маленькое окно в гараж, расположенный высоко в проходе. Наблюдение показало, что окно было достаточно большим для него. Он взял пакет с покупками в зубы, так что, казалось, это наполовину оттягивает его челюсть, и он поднялся на ридж, одной рукой придерживающий окно открытым, балансируя, а другой тянущийся внутрь, чтобы опереться на руку. Его анорак зацепился за застежку окна, и он полагал, что шум, который он производил, поднял бы на ноги половину дороги. Его пальцы нащупали рукоятку лопаты. Потребовался его вес. Он перевалил через гребень и спустился вниз, его нога зацепилась за коробку газонокосилки и перевернула ее. Он держался за окно и опускался дюйм за дюймом, пока его ноги не стали твердо стоять на земле. Он прислушался к ночной тишине, эхом отдающейся в его ушах.

Ему было мало места для передвижения между газонокосилкой и автомобилем. Он опустился на колени спиной к окну и достал из пластикового пакета коробку, в которой когда-то было два литра мягкого мороженого со вкусом ванили. Она была туго перевязана клейкой лентой, а под лентой на крышке были два круглых магнита. Зажав фонарик в зубах, он открыл коробку. Его пальцы, неловкие в пластиковых перчатках, теребили резиновую трубку, закрывавшую контактный штифт. Он установил часы с кухонного таймера на тридцать минут. Он проверил проводку детонатора, зажимы на батарейке, провода к ртутному переключателю наклона, который лежал поперек массы взрывчатки. Он снова намотал ленту на коробку.

Раздался резкий звук магнитов, ударяющихся о днище автомобиля. Он проверил, ничего ли не уронил.

Через тридцать минут стрелка часов кухонного таймера остановилась бы на контактном штифте. Бомба весом в четыре фунта из семтексового взрывчатого вещества была бы боевой. Детонация должна была последовать сразу после того, как ртутный переключатель наклона был сдвинут и цепь с питанием от батареи замкнулась. Он собрал всю ленту, коробку, которую смял, и пластиковый пакет и положил их в карман своей куртки вместе с фонариком и отверткой. Он поставил коробку для газонокосилки вертикально и начисто протер оконную задвижку - бездумный инстинкт, ненужный, потому что он носил резиновые перчатки, заботясь о своем образе жизни, - а затем неподвижно замер у окна, прислушиваясь. Когда в течение минуты он ничего не слышал, он вылез обратно и опустил окно в закрытое положение.

Джон Джо вернулся тем же путем, которым пришел, в тени. Машина была такой, какой он ее оставил. Он плюхнулся на пассажирское сиденье. Водитель вопросительно посмотрел на него, и Джон Джо кивнул. Волнение придет позже, в тот момент он чувствовал только крайнюю степень истощения.

Они уехали.

Он никогда не видел свою цель, даже фотографии. Все, что он знал о нем, - это его род занятий, адрес и марку его машины. Профессии было достаточно, чтобы сделать его мишенью.

Улицы были безжизненны. Они прошли по мосту Патни и через центр Лондона. Он задремал и сквозь туман услышал тихое пение возницы. Это была ирландская песня о героях и мучениках Организации, песня, которую он мог слышать в любом из баров, расположенных на склоне горы, которая была его домом. Так давно, почти целый год, с тех пор, как он в последний раз был дома. Машина остановилась у входа на главную железнодорожную станцию.

Он открыл свою дверь, затем в шутку ударил кулаком по плечу водителя.

"Спасибо, с тобой все было в порядке".

Слова хлынули потоком. "Вы Джон Джо Доннелли, верно? Мы все говорим о тебе. Ты чертовски гениален. Без таких, как ты, эта война окончена.

Для меня было честью познакомиться с вами, мистер Доннелли ..."

Слова были сдавлены. Он держал водителя за горло своей рукой.

"Никогда больше не произноси мое имя. Даже не думай небрежно обращаться с моим именем. Ты когда-нибудь сделаешь это, и я выпущу тебе кишки".

Он хлопнул дверью и ушел в тень, на ходу снимая перчатки. Он покинул станцию через выход с другой стороны и прошел восемь кварталов, чтобы найти мешок для мусора, чтобы запихнуть в него свою сумку и перчатки, затем более медленно вернулся на станцию и вышел в вестибюль, чтобы найти скамейку, еще не занятую ночлежкой, где он мог бы растянуться до отхода первого утреннего поезда.

Придя на дежурство, он сразу почувствовал, что в кабинете начальника отдела царит атмосфера незначительного кризиса. Должно быть, Уилкинсу пришлось нелегко, раз он задержался на работе до девяти, и там были его личный помощник, а также Картью и Фостер. За закрытой дверью послышался звон бокалов. Затем все было кончено, Картью и Фостер ускользнули, как призраки в ночи, ПРОКУРОР выбросила пустую бутылку из-под виски в мусорное ведро и ушла, как будто на пару часов отказалась от свидания в ресторане. Уилкинс только что сказал, натягивая пальто, что был бы дома, если бы поступило "срочное" сообщение. И на этом все закончилось. Кризис, должно быть, удалось локализовать, потому что никаких следов не пролилось на дежурство ночного дежурного.

Два факса на защищенной линии из Белфаста, ни один из них удаленно

"приоритет", телефонный звонок из SO 13 в Ярд с просьбой разыскать строительного рабочего из Лимерика, обычная работа по подготовке сиделки к столу начальника отдела, когда он придет без одной минуты девять.

Первая девушка из машинописного отдела прошептала что-то неразборчивое второй девушке, и та посмотрела на него и хихикнула. Офисное помещение начало заполняться. Чайник был включен, начали звонить телефоны.

Было утро пятницы.

Голоса звучали вокруг Брена. Он наполнил свой портфель. Только коробка для его сэндвичей, фляжка и кружка, которые он вымыл, когда брился, и конверт от Персонала с листком о пенсиях Службы безопасности. Он слышал все, что было сказано, но знал, что он посторонний.

Началась болтовня.

Разговор шел о выходных.

"Будь осторожен у Арчи. Все, для чего он собирает туда людей, это для того, чтобы два дня чистить свои чертовы конюшни. Это рабский труд. Первое, что тебе дадут, это вилы, все упражнения, которые ты получишь, - это возить навоз ..." "Мы с Сибил собираемся в Будапешт. Нет, только на выходные, уеду сегодня вечером, вернусь в "спарроу-фарт" в понедельник утром. Она говорит, что мы купим там все рождественские подарки за половину того, что стоит на Риджент-стрит ..." "Да, с Родди, где-то в Нортансе. Это двадцать первое платье его сестры. Мне пришлось купить новое платье, четыреста чертовых фунтов. Какой-то Ди Джей. чувак из "Биб" устраивает дискотеку..." "Нет, правда, мы в походе. Фиона увлекается такого рода вещами. Эксмур в ноябре, Господи! Я сказал, что буду спать в кальсонах со спальным мешком, завязанным на шее. Она крутая маленькая мегера... "

Брен никуда не собирался на выходные. Он никуда не собирался, потому что его никуда не приглашали.

Он был у двери. Казалось, никто не заметил, что он уходит. Брен посторонился, чтобы дать дорогу начальнику своего отдела.

"Значит, ты уже уходишь, Брен?"

Ну, он был в дверях в плаще и с портфелем в руке... "Только что вышел, мистер Уилкинс".

"Ты мне не позвонила".

"Не поступало ничего, что было бы приоритетным".

"Благодарю за это Господа".

"Я просмотрел статистику, сэр. Это первая неделя за последние десять, когда у нас не было ни стрельбы, ни взрыва, ни даже провала.

Тогда доброе утро, мистер Уилкинс."

Он оглянулся на свой стол, чтобы убедиться, что он убран, что все листы бумаги, которые он озаглавил "ДОННЕЛЛИ Джей Джей", отправились в измельчитель. Мистер Уилкинс слегка нахмурился бы, если бы оставил на столе следы своей ночной работы. Это было то, чего он хотел, к чему он готовился, быть принятым в команду, работающую над ДОННЕЛЛИ Джей Джей. Он потратил два с половиной часа после трех часов ночи, пытаясь извлечь из компьютерной базы данных какую-либо закономерность в нынешней кампании нападений. Это было практически все, что он придумал , что в течение семи дней не было ни стрельбы, ни бомбежек, что является самым длительным ясным периодом за последние десять недель.

"Ты будешь дома на выходных?"

"Да, мистер Уилкинс". Рядом с его квартирой был тренажерный зал, и если он уходил из дома на выходные, он шел туда, качал тяжести; в субботу он два часа боролся с тяжелой сумкой, а в воскресенье пробегал полумарафон.

"Не сбежишь в деревню?"

"Нет, мистер Уилкинс".

"Спасибо тебе, Брен..."

Старики, которым в жизни больше нечего было бояться, вышли, чтобы пройти за катафалком в приходскую церковь, и женщины, которые натянули свои покупательские пальто, спасаясь от жестокого ветра, и несколько детей с ними. Не более 150 душ взяли на себя смелость сопровождать семью Эдди Дигнана, информатора, на заупокойную мессу. Большая часть этого сплоченного сообщества в жилом комплексе оставалась дома или собиралась у своих главных ворот. Он был человеком, который предал своих. Эдди Дигнан забрал золото короны. Его вдова, которую очень любили соседи, гуляла со своими детьми рядом с ней, и те, кто знал ее лучше всех, говорили впоследствии, что на ее лице было больше стыда, чем горя. Они шли за катафалком, вдова зазывалы, дети зазывалы, друзья зазывалы. Небольшая волна жестких, искаженных болью лиц медленно прошла мимо камер новостей и поднялась по ступеням в церковь.

Стоя над простым гробом, над маленькими букетиками свежих цветов, над головами вдовы и ее маленьких детей, над склоненными плечами немногих присутствующих в огромной церкви, священник сказал: "... Эдди оказался в ловушке между двумя группами беспринципных людей, одна из которых - тайные агенты государства - имеет маску респектабельности, маскирующую темную коррупцию. Они тоже работают незаметно, выискивая жертв вроде Эдди, которыми они могут манипулировать в своих собственных целях..."Пока они ждали, когда вдова и ее дети уедут на большой черной машине от места захоронения, поговаривали , что большая вина лежит на ублюдке британце, который использовал Эдди Дигнана, а не на бандите из Прово, который застрелил его.

Это была более приятная мысль.

Он спал на скамейке на железнодорожном вокзале Паддингтон, а затем пошел к оставленному багажу и забрал дорожную сумку со своей одеждой и брезентовую подставку для столярных инструментов. Он купил билет, заплатив наличными, и сел на ранний поезд, отправляющийся на запад.

Джон Джо стоял на платформе в Ньютон Эббот. Было около девяти часов. Холодный утренний воздух, казалось, дул с Дартмура и вихрем проносился по открытому пространству вокзала. Он сошел со скорого поезда, а медленный опаздывал. Было почти девять часов. После убийства в Лондоне у него нашлась комната, которой он мог бы воспользоваться, в Хакни. В викторианском доме, разделенном на спальные комнаты в Гилфорде, для него всегда был доступен другой. Для него также была арендована третья комната в Рединге, к западу от Лондона. Эти комнаты были выбраны и оплачены оперативниками под глубоким прикрытием. Комнату в летнем курортном городке Пейнтон в Девоне он нашел для себя сам. Именно там он чувствовал себя в наибольшей безопасности.

Джон Джо взял у него из рук плеер. Он методично распутал провода и настроился на гул радиостанций, пока не уловил девятичасовой бой курантов. Там был сокращенный выпуск новостей. Залив, торговые показатели, штормовые ветры, приближающиеся к северо-западу, все еще безуспешные поиски пропавшего ребенка, рекордный футбольный трансфер центрального защитника... Вступление к телефонной трансляции о равных возможностях... Он сорвал наушники и снова зажал плеер в руке - Что, черт возьми, произошло? Каждое утро, зимой и летом, объект уходил на работу в двадцать минут восьмого. Отчет о наблюдении был однозначен на этот счет. Если бы выдалбливание окна его отверткой было s p o t t e d... Или если объект так сильно сел на водительское сиденье, что магниты стряхнулись, и при падении не сработал переключатель наклона. Я... Но дорога, ведущая к целевому дому, была бы кишмя кишит полицией. Там все еще должно было быть: "Поступают новости о ..."

Впервые с тех пор, как он себя помнил, впервые с тех пор, как он пересек реку, он почувствовал, как пот от страха неудачи выступил у него на спине.

Платформа была переполнена. Мужчины, женщины и школьники толкались, чтобы попасть в двухвагонный поезд, идущий на юг и запад, в прибрежные города. Джон Джо был среди них, между зубами у него белела нижняя губа.

Его помощника послали с пригоршней мелочи в магазин через Керзон-стрит, чтобы купить сэндвичи и две большие бутылки "Перье".

Они разговаривали во время обеденного перерыва, потому что Уилкинс знал, что Картью уедет в три, чтобы встретить свою жену в аэропорту, а Фостер захочет уехать пораньше, чтобы успеть выехать на трассу М4 до того, как она остановится в начале его поездки в Эксмур. Картью, безусловно, стеснялся работы, и Фостер мог бы просто подойти, если бы намеревался разбить палатку от непогоды в это время года.

"Значит, это Бреннард, не так ли, пока мы не сможем вернуть Ферди?"

Фостер сказал: "Он очевиден, по нему нам будет меньше всего не хватать".

Картью сказал: "Он маленький колючий попрошайка".

Фостер сказал: "Колючий - это мягко сказано".

Картью сказал: "Знаешь, когда он впервые пришел, и я назвал его Гэри, я подумал, что он собирается совершить со мной уголовное нападение".

"Он тот, кого я считаю наиболее подходящим", - тихо сказал Уилкинс.

"Мне приходило в голову перевести его в команду Доннелли, дать ему что-нибудь покрепче, на чем можно было бы порезаться. Я бы сказал, что он немного помешался на мясе, довольно торопился, о да. Он заслуживает шанса ... но я был бы не совсем честен, если бы не выразил своего разочарования реакцией других членов нашей секции ... "

Фостер сказал: "Я думал, у Билла будет коронарный ..."

Картью сказал: "Никто в здравом уме на самом деле не хочет идти..

Фостер сказал: "Проблема с Чарльзом в том, что у него есть подушка безопасности, на которую можно опереться. Я думаю, если бы его назначили, он бы уволился. Было бы напрасной тратой времени, если бы мы слишком сильно на него надавили ".

Картью сказал: "Ольстер вряд ли подходящее место для человека, находящегося в стесненных обстоятельствах ..."

Фостер сказал: "Единственный, о ком я мог подумать, был Арчи.

Проще говоря, он отказался. Я полагаю, это потому, что он занял это место в деревне. Проблема в том, Эрнест, что никто из тех, кто может вести хотя бы наполовину нормальную жизнь, не станет претендовать на должность в этой ужасной стране."

Картью сказал: "Бреннард особенно хорошо одет ..."

Объективно, конечно, было неудовлетворительно нанимать неопытного молодого человека, но это было временно. Фостер проверил бы положение Ферди Пенна, когда тот сможет восстановиться после учебной программы, которую он проводил в Найроби. Может быть месяц, может быть два...

Бреннарду не нужно было бы говорить, что это всего лишь временное явление, потому что это демотивировало бы.

Они жевали свои бутерброды. Уилкинс задумчиво произнес: "Это жизнь, к которой никто из нас, мужчин постарше, не был подготовлен. Хорошо, у нас есть свои наблюдатели, и мы делаем это хорошо, но по большей части мы являемся агентством по подбору персонала. Все это шастанье по канавам, ношение огнестрельного оружия, использование источников, это новая наука... Ты же не думаешь, что Бреннард нас подведет?"

- Будет работать под началом Паркера, не так ли? - спросил Фостер.

Картью сказал: "С Паркером во главе вы могли бы послать младенца на руках".

И вот, за бутербродами с говядиной и салатом и минеральной водой начальник отдела и два его главных высших должностных лица согласились, что Гэри Бреннарду следует предложить себя для назначения в подразделение Службы безопасности, работающее в провинции Северная Ирландия. Далее было решено, что приглашение должно быть сделано быстро, чтобы вакансия, оставленная скомпрометированным Фабрикантом, была заполнена как можно скорее. Возвращение Фабера, какой бы прискорбной ни была его причина, принесло бы пользу Бюро.

"Не беспокойтесь о молодом Фабере", - сказал Картью. "Он крепок, как старые сапоги. Заставьте его сразу приступить к работе, вот мой совет. Дай ему хоть какую-то передышку, и ты не окажешь ему никакой услуги ".

Уилкинс продолжал рассказывать о трудностях с финансами. Картью защищал качество стекла, которое можно было купить в Венгрии.

Фостер вспомнил, что каждый стежок его и Марджори запасной одежды был украден прошлым летом с турбазы близ Ниццы. Они были цивилизованными людьми. Они наслаждались обществом друг друга и беседой.

Ирландия, нарыв, который управлял их жизнями, была временно забыта. Смех был теплым.

В дверях стоял его личный помощник.

"Бомба в Мотспур-парке, вероятно, ирландская. Одна женщина, двое детей, обе девочки, со смертельным исходом."

Он был знакомой фигурой.

Командир SO 13, антитеррористического отделения Нового Скотленд-Ярда, той долгой осенью побывал на месте четырех перестрелок и пяти взрывов. Он думал, что его должны видеть присутствующим на месте каждого зверства. Он рассматривал британскую общественность как свою последнюю и лучшую надежду на победу над террористическим бедствием, которое теперь обрушилось на родные страны.

Хозяйка дома, сдающего комнаты внаем, любопытная соседка за кружевными занавесками, любознательный продавец на складе подержанных автомобилей - Коммандер считал их своими самыми надежными союзниками. Если он не мог побеспокоиться о том, чтобы отказаться от своего графика и выйти на улицу, то он не мог ожидать, что бдительные и любопытные позвонят в полицию со своими подозрениями.

Он все еще испытывал шок, как от удара кувалдой. Он думал, что всегда будет. Он мрачно оглядел сцену. По дороге вниз ему сказали, что Джеймса Теннисона, бывшего сотрудника Отделения в Северной Ирландии, а ныне в Министерстве торговли и промышленности, предупредили, что его имя было в списке, переданном из Дублина девять месяцев назад, и сказали также, что местный офицер по предупреждению преступности побывал у него дома, чтобы дать рекомендации по системе безопасности, которая не съедала бы половину зарплаты старшего государственного служащего. И ему сказали, что мужчина был болен, слишком болен, чтобы пойти в офис в тот день, что его жена взяла "Вольво", а не свою маленькую машину, чтобы поехать с их двумя детьми, чтобы забрать других на урок музыки. Теннисона отвезли в дом брата в Кенте.

Это было жалко, они были такими голыми, эти мужчины и их семьи. Командир стоял один. Он был высоким, с прямой спиной. Он постоянно дергал себя за густые усы.

Автомобиль, серый металлик, был просто узнаваем как Volvo. Две боковые двери были полностью закрыты. Крыша с расколотым люком на вершине превратилась в зазубренную пирамиду. Капота нигде не было видно, а переднее колесо с дальней стороны отсутствовало. Рядом с оконной рамой были очерчены мелом контуры маленького тела, туфли с пряжкой и половинки скрипичного футляра.

Машина выехала на проезжую часть, вероятно, ее отбросило в канаву, и она была почти посередине дороги, когда взорвалось устройство. Садовая изгородь была расплющена обратно на цветочную клумбу, ворота были сорваны с петель и искорежены, голое вишневое дерево было вырвано с корнем. Передние окна дома были выбиты ветром, но занавески теперь были задернуты и развевались на ветру. Он знал возраст девушек и имя жены Теннисона... Он даже не был важной персоной. Когда-то он был государственным служащим, занимавшимся тем же, чем занимаются государственные служащие, но в Белфасте.

Соседи через дорогу уставились на него. Они стояли, вызывающе скрестив руки.

За его плечом стоял старший инспектор.

"В гараже была сигнализация, и он мог этого ожидать. Он все еще ходил в гараж. Он был готов пойти на адский риск. .

"Так он был глупым?"

Теперь раздавался скрежет лопат, собиравших осколки стекла и металлическое месиво с проезжей части, чтобы отправить их в мусорные баки.

Они перешли на тротуар, чтобы пропустить эвакуационную машину с лебедкой, которая втаскивала Volvo на прицеп.

"Я бы сказал, безжалостный, полный решимости сделать все правильно. Он использовал тяжелый инструмент, чтобы открыть окно гаража ... "

Командир сказал: "Похоже на него".

"Наверное, большая отвертка".

"Это моя старая любовь, Джон Джо, снова рисковать".

Когда он не мог уснуть, а он не спал последние десять недель, когда жена выгнала его из дома и он оказался в комнате для гостей в задней части их дома, тогда лицо, которое занимало мысли Командира, было лицом Джона Джо Доннелли.

"Бреннард? Надеюсь, я тебя не разбудил. Эрнест Уилкинс слушает...

Кое-что произошло, что я хотел бы обсудить с вами. Я не могу говорить об этом по телефону. Надеюсь, у вас нет ничего, что нельзя было бы поменять в понедельник утром... Скажем, до того, как начнется хаос, часов в восемь.

До свидания, и хороших выходных".

2

Это была история, которую ребенок любил больше всего, история, у которой не было конца.

"Они звали его Шейн. Он был из семьи Доннелли, и у них был небольшой замок в том месте, которое тогда называлось Баллидоннелли, который был построен рядом с рекой Торрент, где был брод. В этом месте люди могли перейти вброд реку, так что это было подходящее место для замка. Шейн был одним из молодых людей в семье Доннелли. Его отцом был Патрик Модарда, забавное имя, потому что оно означает, что его звали Патрик Мрачный. Все это началось 350 лет назад. Они были католиками, им принадлежала земля, а англичане поставили перед собой цель изгнать их с этой земли только потому, что они католики, и поселить на этой земле своих собственных людей, головорезов и отбросов общества...

"Патрик повел своих людей в атаку на замок лорда Шарлемонта в Моем. Они разграбили замок, прогнали англичан. Это было, когда Патрик был молодым человеком, и до рождения Шейна. Шли годы, и на какое-то время Доннелли в замке Баллидоннелли были предоставлены сами себе. Родился Шейн. Он вырос и стал прекрасным молодым человеком, добрым к своим соседям, добрым к арендаторам семьи. Даже будучи маленьким, он научился ездить верхом, стрелять и охотиться, чтобы жить за счет земли на горе Альтмор. Когда ему было всего двадцать лет, англичане пришли снова. Англичанами руководил сэр Тоби Колфилд, который был суровым человеком. Англичане пришли с превосходящими силами, и они убили Патрика Модарду, и они захватили замок в Баллидоннелли. Шейн боролся, сколько мог, а затем ускользнул и забрался высоко на гору Альтмор. Оттуда он мог видеть поджоги, грабежи и воровство английских солдат и "гэллоугласов", которым платили за то, чтобы они сражались за них. В тот первый вечер, когда он увидел далеко внизу под собой поднимающийся дым от дома Доннелли и их коровников, Шейн поклялся себе, что отомстит англичанам за то, что они сделали. Сначала он присоединился к раппарийской банде Редмонда О'Х аниона из Арма, которого звали Террор немногих, а затем, когда Редмонд был убит, он сформировал свою собственную банду свободных людей. Он жил в дикой местности в горах вместе с ними. У него выпали все зубы, и он был известен как Шейн Беарнах, что означает Шейн беззубый. Во всей группе он был самым могущественным человеком, и о нем говорили, что его беззубые десны могли прокусить тонкую железную пластинку так, словно это был пряник. Банда Шейна Беарнаха стала самой известной группой бойцов сопротивления во всей Ирландии. Внизу, в долине, Баллидоннелли теперь переименован в Каслколфилд, а сэр Тоби Колфилд жил в замке Шейна и забрал всю землю, которая принадлежала семье Шейна...

"Месть Шейна Беарнаха свершилась в горах, но страх перед ним распространился повсюду. Некоторые англичане, трусы, заплатили Шейну Беарнаху деньгами, говядиной и хлебом в надежде, что он оставит их в покое. Он жил в горных пещерах, и там, недалеко от главной автобусной дороги, которая проходила между Данганноном и Омахом, он был счастливее всего. На самой вершине горы была груда камней, которая по сей день называется сторожевой будкой Шейна Беарнаха...

"Его друзья в Данганноне зажигали костры, когда кареты под покровом темноты отправлялись из Данганнона в Омаху.

Они думали, что ночь поможет им, но они ошибались. Шейн мог видеть Данганнон и костры, которые были зажжены для него, и он и его люди остановили бы кареты и забрали у англичан то, что было украдено у ирландского народа. Англичане боялись его больше, чем любого бойца на всем острове. Они построили казармы на склоне горы, недалеко от вершины, и разместили там гарнизон из своих солдат, а казармы и солдаты были там только для того, чтобы преследовать Шейна Беарнаха. Они охотились за ним, и они преследовали его, потому что он был самым храбрым свободным человеком во всей Ирландии ..."

"Они поймали его, ма?"

Это была история, у которой не было конца.

Она сказала ему, что им пора идти вместе кормить стадо в сарае.

Голос, произнесенный шепотом в диктофон.

Машинка плотно прилегала к руке в перчатке и прижималась к губам. Другая рука двигала двумя дюймовыми джойстиками, которые управляли увеличением камеры и фокусировкой.

Камера находилась в 200 ярдах от укрытия и была установлена в живой изгороди над полем с крутым склоном. Камера была хорошо установлена. На крупном плане можно было наблюдать за фермерским домом, а на широкоугольном - за бунгало Ньюджента. Бунгало, расположенное недалеко от узкой дороги, ведущей в гору к Инишативе, к западу от деревни, было на шестьдесят шагов ближе к месту съемки, чем маленькая ферма и ее ржавые металлические пристройки.

На установку камеры и кабелей, которые управляли функциями масштабирования и фокусировки, ушло две недели. Он был в эксплуатации уже месяц. Это было лучшее, что смогла изготовить служба технической поддержки. Камера длиной двадцать пять дюймов с функцией ночного видения была спрятана в старом бревне, которое под покровом темноты сняли с живой изгороди, отвезли обратно в казармы на Маон-роуд в Портадауне, выдолбили и вернули на место до рассвета. В течение еще шести ночей кабель управления был закопан. Земля под живой изгородью была выровнена с помощью инструмента, который обычно используется для подстригания газонов, лезвия в форме полумесяца, а затем щель была тщательно заделана вручную. Только после этого, вернувшись на горный склон, была выкопана шкура и установлена командная панель.

Расположение камеры без ее армейских серийных номеров считалось главным оперативным приоритетом.

Днем и ночью, крупным планом и в широком ракурсе, камера следила за приходами и уходами, а также за передвижениями на ферме Доннелли и в бунгало Ньюджентов.

Было легче говорить в диктофон, чем вести журнал в тесной дыре без света, которой была шкура.

Слабый голос: "Аттракта и Кевин, везут тюк из сарая в коровник, ноль девять сорок три".

Раздался щелчок выключения диктофона, затем слабый шелест разворачиваемого листа оловянной фольги.

Перочинным ножом, который она достала из кармана фартука, она разрезала бечевку, которой был перевязан тюк, а затем просунула руку через перила, чтобы разрыхлить сено. В сарае было восемь волов. В здании по соседству, еще до рассвета, она уже подоила четырех коров, а затем вручную перевернула маслобойку на своем основании по центру дорожки, где асфальт не был разрушен шинами трактора, и оставила ее для заправщика на перекрестке с дорогой. Предстояло совершить еще одно путешествие за другим тюком для трех коров, которые телились в заливе за откармливающимися быками. Ей нужна была помощь Кевина.

Аттракта не знала, где был ее мужчина. Она знала, где он был, потому что видела новости накануне вечером. Кевин давно уже спал, она была одна в маленькой гостиной, сидя рядом со стулом, который пустовал почти год. Она как раз собиралась подбросить еще поленьев в камин, когда начались новости. У нее были хорошие сосновые поленья, хорошо выдержанные, которые ее отец расколол для нее. Она видела разбитый "Вольво", свадебный портрет жены и школьные фотографии двух детей. Младший из двоих был ровесником Кевина. Она выключила телевизор и легла спать. Это была кровать, в которой она родилась, кровать, в которой она была одна почти год.

Взрывы или стрельба происходили каждую неделю еще до наступления осени. Теперь была зима. Она поплелась обратно через залитый грязью двор за вторым тюком. Это была мужская работа - убирать грязь со двора. Полиция и армия пришли после третьего убийства и обыскали ферму, и назвали ее мужчину убийцей-пиздой. Позже они перекрыли дорогу по обе стороны от переулка, остановили ее, когда она везла Кевина в школу в деревне, обыскали ее и машину так тщательно, что ребенок опоздал на занятия на сорок минут.

Они назвали ее шлюхой Прово, и они назвали ее сына бастардом Прово.

Она никогда не говорила о войне, на которой сражался ее муж, ни со своей матерью, ни с Шивон Ньюджент, которая была ее единственной соседкой, ни с женщинами на мессе, ни с матерями, которые собирались днем у школьных ворот.

Даже в самые одинокие времена, когда Кевин спал, а ветер свистел в дымоходе и пел в электрическом кабеле, она никогда не критиковала своего мужчину и то, что он делал. Она изолировала себя тишиной.

С сыном, пытающимся помочь, она перенесла второй тюк из сарая в коровник.

Если бы они, наконец, поймали его с пистолетом в руке, то наверняка убили бы его. Если бы они выследили его и он сдался с поднятыми руками, то они наверняка заперли бы его до тех пор, пока из него не выжмут всю его молодость и средний возраст, пока он не состарится.

Бормотал голос, теряясь в шуме ветра в красновато-коричневых зарослях папоротника вокруг шкуры.

"Мосси пошел вон. Направо и еще раз направо, на деревенскую дорогу, тринадцать ноль четыре."

Экран в чехле, рядом с коробкой, на которой при необходимости можно было сделать видеозапись снимка, расплывался при смене фокуса. Бунгало Ньюджентов исчезло, его место занял фермерский дом Доннелли, видимый с конца. На экране четко виднелась собака, свернувшаяся калачиком в своей конуре. У него были хорошие зубы и постоянный тявкающий лай. Если собака гуляла во дворе или рыскала по дорожке, ведущей к фасаду дома, тогда было невозможно подойти ближе чем на пятьдесят ярдов и остаться незамеченной.

Из-за собаки пришлось воспользоваться камерой наблюдения. Собака считалась чертовски неприятной. Из-за этой собаки было двое полицейских из Данганнона, которым пришлось наложить швы на руки и сделать противостолбнячные уколы в зад.

Угол наклона дома к камере означал, что можно было видеть задний двор и хозяйственные постройки, а также дорожку перед домом и дорожку через маленький и аккуратный палисадник. Это был всего лишь последний ярд или около того до входной двери и кухонной двери во двор, которые были замаскированы.

В крошечном тесном пространстве "тайника" диктофон лежал рядом с кнопками управления камерой и блоком записи, рядом с заряженным пистолетом.

Чарли Номер один был "Остановись и обыщи". Автоматически, нет смысла с этим спорить.

Выходит из машины, на обочину дороги, снимает куртку, ботинки, а армия или полиция, или и то, и другое вместе, обыскивают его машину.

Мосси могла бы с этим смириться. Он давно знал, что его причисляют к категории "Чарли Один".

Блокпост находился на холме, ведущем вниз, в деревню. Он не мог сказать, были ли они британцами или полком обороны Ольстера. Если бы это были британцы, он мог бы уехать через десять минут, если бы это был U.D.R., то он мог бы уехать через час. У них было его лицо, и у них была регистрация его машины. Это было лицо, которое запоминалось на каждом инструктаже патруля, и номер его старой "Кортины".

Он прошел мимо пулеметчика, лежащего на животе и целящегося обратно на дорогу. Он прошел мимо стрелка, стоявшего на коленях в канаве по пояс в воде и целившегося обратно в гору. Там была цепь с шипами, разрывающими шины, на случай, если бы он попытался разогнаться. Это сделало бы их день лучше, если бы они купили "Чарли". Он подумал, что они выглядели взволнованными, они всегда были такими, когда требовали остановить и обыскать, они не могли поверить, что найдут под пассажирским сиденьем что-то меньшее, чем ракетную установку и боеголовку. Лицо было в окне, щеки и лоб вымазаны маскировочным кремом.

Британский акцент. "Здравствуйте, мистер Ньюджент, перекинемся с вами парой слов, хорошо?"

"Почему бы и нет?"

Мосси выбрался из машины. Лучше всего так, лучше всего выбраться без того, чтобы они его вытащили. Поскольку была суббота, у него не было на борту его рабочего снаряжения. За шесть недель до этого у него было его рабочее снаряжение, банки с краской, и он не спешил выбираться, и они высыпали все банки до последней в канаву, и чертовски смеялись, и сказали, что дно банки с краской - это просто довольно очевидное место для перемещения огнестрельного оружия или боеприпасов... Он снял пальто и рубашку. Они оказались на грани. Солдат наклонился и стянул с него ботинки. Другой разговаривал по рации, другой был внутри машины и что-то искал, третий поднял капот и заглядывал в двигатель.

Сержант усмехнулся: "Пошел в паб, чтобы напиться?"

"Нет, я не такой".

"Это рисовый уик-энд, не так ли, когда тебя облапошивают..."

"Я не пью, я за рулем".

"... Потом, когда ты весь взбешенный, весь надутый, весь храбрый, выходишь и убиваешь нескольких детишек, нескольких маленьких девочек. Это гребаные выходные в Пэдди, да?"

Это был провал, ничего нового.

"Я иду в магазин".

"Вы настоящие храбрые ублюдки, не так ли? Взрывает маленьких детишек.

Смотрели это в новостях, не так ли, Пэдди, с женой и всеми твоими собственными маленькими детишками? Настоящие гребаные герои, дерьмо из Прово".

Мосси Ньюджент был слишком стар, чтобы заводиться. Ему было тридцать семь лет. Двадцать лет назад он мог бы пристукнуть сержанта.

Именно то, что они хотели. Нанесение тяжких телесных повреждений или преступное нападение, все, что им придет в голову. Он держался за швы своих брюк, опустив руки. Холод пробирался сквозь его хлопчатобумажный жилет, а сырость просачивалась в носки.

К тому времени, когда Пакки Хенти приехал со своим трактором и грузом силоса, им стало скучно, и они отпустили его. Он одевался. Он сел обратно в свою машину и поехал дальше.

Мосси Ньюджент был офицером разведки базирующейся в горах роты, которая была движущей силой бригады Восточного Тайрона.

Люди с горы Олтмор диктовали все, что происходило в Восточном Тайроне. И офицер разведки никогда не был бы настолько глуп, зная, что он и его машина - "Чарли Один", чтобы перевозить оружие, взрывчатку, боеприпасы или документы. Он собирался встретиться со своим командиром. Теперь они были осторожны, все они, офицеры и добровольцы на Альтморе. Слишком много блокпостов, слишком сильное военное присутствие. Он собирался поговорить. Больше нет, ни разу после того, как он проехал пункт проверки транспортных средств.

Он поехал в магазин в деревне. Он купил три банки печеных бобов, нарезанный батон и фунт сосисок.

И его снова остановили и снова допросили по пути домой. Когда его пропустили, он помахал Пакки Хенти, трейлер sileage которого все еще обыскивали.

Командир выпрямился в своем кресле, чашка чая стояла на столе рядом с ним.

"Что я могу вам сказать, сэр, так это то, что все доступные мне ресурсы в настоящее время задействованы в поисках этого человека. В SO 13 абсолютно нет самодовольства. Все сводится к терпению...

"... За последние три года мы восстановили четыре списка целей, и в общей сложности в них было 210 человек и мест. В настоящее время у меня есть 172 из них, находящихся под той или иной формой наблюдения. Как я уже говорил вам в то время, когда был убит ваш коллега по парламенту, он присутствовал на публичном собрании, не уведомив нас. Две из более ранних бомб были направлены против целей, которые не фигурировали ни в одном из предыдущих списков. Мистер Теннисон был в одном из списков, но ему не была предоставлена защита, потому что считалось, что он не является приоритетом для нашей компании ... "

Премьер-министр со свистом втянул воздух.

Командир с радостью мог бы дать себе пинка. Последнее, чего он хотел, это чтобы премьер-министр упрекнул его за то, что он не считает жизни Теннисона и его семьи "приоритетом".

"... У них есть терпение, мы должны продемонстрировать то же качество.

Поскольку он умен, он будет знать, что его шансы на выживание уменьшаются с каждым попаданием. Он уже совершил одну ошибку

... "

Ошибка была во время второго нападения. Жертва, мишень, бедный ублюдок, который не сделал ничего, за что стоило бы умереть, был главным редактором бульварной газеты и поздно ночью открыл дверь в квартиру своей любовницы. С расстояния трех футов он был отброшен назад через коридор пятью выстрелами, произведенными полуавтоматически из автомата Калашникова. "Места преступлений" собрали все воедино довольно удачно. Он подобрал выброшенные гильзы. Он был бы в перчатках, его руки были бы неловкими. Осмотр места преступления показал, что он засунул гильзы, вероятно, в задний карман, и, вытаскивая руку обратно, он принес с собой банкноту в 5 фунтов стерлингов. Вероятно, в его заднем кармане, потому что он не видел, как сложенная записка упала на пол. У всех в квартале сняли отпечатки пальцев, у каждого обычного торговца, и нетронутый отпечаток большого пальца отправили через воду в R.U.C.

"... У нас есть имя, у нас есть доказательства, у нас есть фотография четырехлетней давности. Это всего лишь вопрос времени, премьер-министр."

Командир увидел усталое и изможденное лицо премьер-министра.

Он спокойно потягивал свой чай.

"Просто мы кажемся такими беспомощными".

"О, мы его поймаем. Когда-нибудь, в каком-нибудь месте."

Лицо премьер-министра исказилось от гнева, кровь заструилась по венам на его щеках, на лбу вздулись вены. "Когда ты его заберешь, где?"

Коммандер вернулся одиннадцать дней назад из Белфаста. Его взяли на прогулку на вертолете. На высоте трех тысяч футов, передвигаясь рысью, вне досягаемости 12,7-мм крупнокалиберного пулемета, ему показали маленькие фермы, тесно расположенные деревни и унылый, пронесшийся сквозь шторм пейзаж.

"Когда? Когда он приходит домой... Где? Откуда он родом, с горы Олтмор."

От Эрнеста Уилкинса не было жалоб, просто личная печаль. Было так трудно найти подходящего человека, которого можно было бы прислать. Он считал этого человека идеальным, и печаль пришла от осознания того, что он ошибался. Он слушал.

"Вы можете это понять, мистер Уилкинс. Это не то, что я должен был сказать... Мне было небезразлично, что с ним случилось ".

Уилкинс понимал достаточно хорошо, и если он казался рассеянным, то, вероятно, потому, что пытался представить Бреннарда на месте этого опытного человека. Это была адская работа для заполнения. Он внимательно слушал, но ничего не сказал.

"Большую часть времени, в первые дни, он был так напуган, что его трясло, когда я встречал его. Он боялся нас больше, чем своих собственных, и больше всего на свете боялся вернуться внутрь. Он любил этих детей. Вот к чему все свелось. Я думаю, он бы превзошел себя, если бы вернулся в дом. Деньги были просто подливкой, именно угроза вернуться в дом удерживала его от нас. И тогда у него начало получаться довольно хорошо. Это была не очень качественная работа, потому что он был всего лишь мойщиком бутылок, волонтером, но он знал, что происходит и он немного поехал для них, перевозя вещи. Вот когда это начинает становиться по-настоящему кровавым, когда ему есть что тебе сказать. Видите ли, это моя вина, я отправил отчет в группу координации задач. Паркера там не было. Одному богу известно, где был Паркер. Итак, я отдал отчет чертову Хоббсу, и Хоббс швырнул его на стол T.C.G. Они собирались сделать хит. Эдди знал, что оружие перемещается, но он не знал цель. Это не обсуждалось должным образом, все произошло слишком быстро. На следующий вечер они перевозили винтовки, и был создан VCPP. Полиция хотела арестов. Должно быть, это было что-то сказанное одним из детективов, которые допрашивали их в Gough R.U.C. Кто-то допустил ошибку, потому что, как только они увидели адвоката, по системе снова разнесся слух, что это был не просто несчастный случай. Началась охота на зазывал. QM знал, что они перемещают огневую мощь, и Эдди знал, потому что он забрал их из тайника и двух парней в машине. Все указывало на Эдди

... Знаешь, что сказал Гоббс? Извини, но он такой придурок, этот человек.

Он сказал, что Эдди был не более чем террористом, и не стоит над ним плакать ".

Поздний субботний полдень. На улице горят фонари. Керзон-стрит опустела.

Он наблюдал из окна верхнего этажа Леконфилд-хауса, как Фабер вышел из главного входа и пошел прочь, чтобы сесть на автобус или поезд метро.

Он натянул свою куртку. Как трудно, думал Эрнест Уилкинс, найти людей, которых работа в Белфасте не унижала и не вызывала отвращения.

Он вышел из своего кабинета, закрыл дверь и запер ее, и прошел мимо чистого, убранного стола Бреннарда. Так необычайно трудно найти мужчин, которые могли бы справиться с работой в Белфасте и не покрыться шрамами.

В тот вечер он играл в вист, и ему следовало поторопиться, если он не хотел пропустить первый роббер.

"... Что мне было велено сказать, так это то, что здесь есть сильный гнев по этому поводу. По радио говорят о том, что им стыдно быть ирландцами. Военный совет, начальник штаба, никому это не нравится."

Женщина звонила, потому что мужчина, который в противном случае сделал бы это, считал, что находится под пристальным наблюдением. В Организации сомневались в способности телефонных инженеров, работающих на Five, отслеживать звонки, сделанные с телефонов-автоматов.

Там была очередь, ожидающая, чтобы воспользоваться коробкой. Она повернулась к ним спиной, чтобы не видеть их нетерпения.

"... И мне сказали сказать, что в следующий раз они ожидают, что вы будете вдвойне уверены, что это цель, а не его жена и не его дети. Они просили передать вам, что собираются поместить извинения в Фоблахт. Они сказали, что ты должен знать, что им не нравится делать то, что ... "

Она не знала ни лица, ни имени этого человека, и он не сказал ничего, кроме кодового слова.

"... Они также сказали, что то, что ты делал до этого последнего, было просто блестящим... О, и поступают новые деньги, и они сказали, типа, не могли бы вы потратить их немного медленнее. Это трудно найти. Это все, что я должен был тебе сказать ".

Она положила телефонную трубку, и ручка трубки заблестела.

Она почувствовала, как вспотели ее ладони. Она была никем в Организации, но ее брату шел двенадцатый год пожизненного заключения, и она была счастлива, что ее использовали. Она вспотела, потому что ей пришлось целых две минуты ждать звонка на другом конце провода, прежде чем трубку сняли, прежде чем ей дали кодовое слово, а затем ей пришлось повторить сообщение, которое они ей передали. По ее мнению, любой мужчина, работавший на материке, был героем. Она считала совершенно неправильным, что его следует поносить за то, что он сделал.

Она ушла по Андерсонстаун-роуд в Западном Белфасте.

Его врагами были пенсионеры и пожилые люди, которые прогуливались по эспланаде со своими комнатными собачками, укутанными от морской непогоды в маленькие пальто с монограммой, и подростки, которые разбивали то, что не могли украсть, и рыбаки с траулеров, которые ждали, когда откроются двери баров, и водитель, который ехал на пустом автобусе из Торки в Бриксхэм, и мужчина, который стоял рядом с кипами своих воскресных газет, прикрытых от брызг пластиковой пленкой. Все они были его врагами. Он выбрал этот несезонный курортный городок, и это было единственное место, где он чувствовал себя в безопасности.

Видит Бог, он никогда не был по-настоящему в безопасности, и среди своих врагов он никогда не был бы доволен. А по воскресеньям всегда еще более одинок, еще острее скучает по своему Кевину и его Аттракте. Слишком долго он не получал вестей от своей Аттракты, не слышал ее голоса.

Он чувствовал такую тоску по дому, страстное желание быть со своим мальчиком и его Аттрактой, что это была физическая боль.

Продавец газет дружелюбно улыбался ему. Он указал на нужные ему бумаги и достал из кармана ровно столько мелочи. Он говорил так редко, как только мог, и никогда не вступал в разговор с кем-либо, кого не знал. Он мог изменить свое лицо, прическу и одежду, но свой акцент он изменить не мог. Продавец газет, его враг, пожелал ему доброго утра и поблагодарил его, а также сделал замечание по поводу проясняющейся погоды с запада. Он прочитал заголовок газеты сверху и увидел фотографию разбитого "Вольво". Под этим была цитата отставного госсекретаря, одного из худших ублюдков: "Эти террористы помешаны на приключениях и острых ощущениях от убийства".

Его пальцы были крепко сжаты. Они ничего о нем не знали, пенсионеры и малолетки, водитель автобуса и продавец газет, и они бы лакали дерьмо, что он "пристрастился к приключениям и острым ощущениям от убийства". Они ничего не знали... И они мало что знали в Дублине и Белфасте, ублюдки, у которых была девчонка, разговаривали с ним по телефону, как с маленьким сопляком, который испачкал штаны в первый день в школе, и монахини подали жалобу его матери, а он был человеком в их бизнесе, за которым охотился каждый полицейский в их вражеской стране, все местные власти. детективы антитеррористического отдела и Особого отдела, а также безликие ублюдки из М.И. 5. Это было близко к удовольствию, осознание того, что все они охотились за ним и потерпели неудачу. Он никогда не был бы самодовольным, нет. Но если он не был самодовольным и никогда не был беспечным, тогда он считал себя неприступным.

Но говнюки в Дублине, они были чем-то другим. Итак, дети были поражены... В чем было дело? Законная тактика войны - сеять страх во враге. Пусть они покажут ему армейского офицера, государственного служащего, который не съежился бы перед утренней газетой, или жену или мать армейского офицера или государственного служащего, которые не были бы потрясены тем, за что зомби в Дублине и Белфасте собирались принести извинения... Господи!

Одинокая фигура, окутанная дымкой морского тумана, мокрая от брызг набегающих волн, разбивавшихся о морскую стенку, возвращается в комнату, которую он снимал за открытым бассейном, который осушали на зиму. Это была терраса старых домов. Вывески "Постель и завтрак" и "Вакансии" раскачивались на ветру. Боже, и он упустил свою привлекательность... Он сам вошел. Когда он закрывал дверь, она вышла из кухни в задней части холла. Она была маленькой, ее бы унесло прочь пощечиной. Она была его квартирной хозяйкой.

"О, мистер Робинсон, я так рад, что вы вернулись. Не могли бы вы оказать мне услугу? Это задняя дверь, совершенно новая этим летом, и я полагаю, что она перекошена. Я был бы бесконечно благодарен ..."

"Я возьму свои инструменты", - сказал Джон Джо.

"Вы очень добры. И есть кое-что, что я хотел бы тебе сказать. Эта история в газетах, об ирландцах, о бомбах и прочем. Я просто хотел сказать, как мне жаль всех вас, хороших и порядочных ирландцев. Я не сваливаю вас всех в одну кучу. Я испытываю огромное уважение ко всем вам, трудолюбивым ирландцам, которые готовы приехать сюда в поисках работы, чтобы вы могли содержать свои семьи, очень искреннее уважение. Для меня они настоящие ирландцы, а не эти ужасные партизанские создания. Я просто хотел, чтобы ты это знал ".

"Я принесу свои инструменты вниз".

У каждого в горах был брат, двоюродный брат, друг, сосед, который был опытным каменщиком, или спарки, или чиппи, или художником-декоратором. Деньги никогда не были замешаны. Брат, двоюродный брат, друг, сосед выполнял работу, которая была его ремеслом, и за эту работу платили натурой. Мосси Ньюджент был художником-декоратором. Он отремонтировал и перекрасил две большие спальни и гостиную на ферме и надеялся, что к Рождеству закончит с комнатой маленького Кевина. В морозильнике, в гараже рядом с бунгало, у него хранилась большая часть четверти бычка из запасов Аттракты Доннелли, и каждую неделю Шивон приносили яйца, выращенные на свободном выгуле. Это был путь сообщества.

У Шивон была своя яичница, и если ей не нравилось, что он ходит, почти каждый воскресный день в этом году, на ферму Доннелли, то она могла идти к черту сама.

Она была замечательной девушкой, привлекательной и все еще хорошенькой, и ей не хватало денег, потому что ее мужчина был на другом берегу. Поднимаясь по своей стремянке, отдирая обои, он слушал ее тихую песню, пока она мыла тарелки и кастрюли после обеда.

"Человек, объявленный вне закона в заброшенной стране, Он презирал возможность развернуться и бежать, Но он защищал дело свободы высоко в горах".

Он считал ее замечательной девушкой с того дня, как закончил отделку первой комнаты, ее спальни, и она взобралась на стремянку, встала над ним и потянулась, чтобы снова повесить занавески. Лодыжки, колени и задняя поверхность бедер, а также блузка, задравшаяся до поясницы.

И он знал Джона Джо Доннелли всю свою жизнь. Джон Джо учился в школе лучше. Джон Джо был в гэльской команде, всегда ездил на автобусе на выездные матчи, когда Мосси в свое время выходил на замену на боковой линии, и заслужил больше похвал от Отца. Джон Джо был важной фигурой в Организации с тех пор, как бросил школу и устроился на ферму из-за артрита своего отца, когда Мосси был в Кеше и отсидел два с половиной года за хранение огнестрельного оружия, и заслужил больше похвал от больших людей, чем когда-либо Мосси. И у Джона Джо была Аттракта, которая была отличной девушкой, а у Мосси была Шивон, которая была жесткой сукой.

"Конечно, Брен, это твое решение".

"Да".

"На вас абсолютно никто не давит, чтобы вы согласились". "Нет, мистер Уилкинс".

"Для тебя это действительно неплохая возможность карьерного роста". "Понятно".

"Это такое место, где на молодого офицера обращают внимание". "Я ценю это".

"Каждый мужчина старше пяти лет, который находится на подъеме, молит Бога, чтобы он мог повернуть годы вспять и заняться настоящей работой, подобной этой".

"Неужели они?"

"Вы были бы откомандированы от нас в Белфаст-энд. Всем там заправляет Хоббс... Изо дня в день ты бы работал с Паркером ..."

"Я не знаю Паркера".

"Вы были бы напрямую связаны с нашим исходным подразделением, что означает, что вы управляли бы информаторами, временными работниками, которым мы платим за информацию. Это требует очень значительной самоотдачи. И, я повторяюсь, тебя бы заметили, Брен."

"У меня нет опыта..."

"Мы позаботимся об этом, а Паркер введет вас в курс дела".

Брен задумался, кто такой Паркер. В соседнем офисе работали мужчины, мимо которых он проходил несколько раз в день в коридоре, и он не знал ни их имен, ни того, чем они занимались. Возможно, если бы его пригласили на выходные за город, он бы знал, кто такой Паркер.

"Если ты думаешь, что я х а в е... "

"Никаких сомнений. И позвольте мне сказать вам: в этом отделе слишком много людей, которые преувеличивают опасность работы там. О да, послушайте половину старых театральщиков в этом офисе, и у вас сложится впечатление, что вам достаточно высунуть нос из входной двери вон там, чтобы его снесло ветром. Это r u b b i s h. ... Толковый офицер, тот, кто держит себя в руках, не только получит удовольствие в Ольстере, но и, безусловно, не нанесет никакого ущерба своей карьере. Но позвольте мне ответить на ваш вопрос. Я совершенно уверен, что у вас есть качества, чтобы создать очень хороший кулак для операций в Северной Ирландии ".

"Я сделаю все, что в моих силах".

Уилкинс улыбнулся и пожал Брену руку. Он сказал, что позвонит Хоббсу тем же утром. Он предложил Брену взять отгул на сорок восемь часов, привести в порядок свои дела, сделать что-нибудь со своей квартирой. Он сказал, что организует ускоренный курс переподготовки с обучающей секцией, его личный помощник даст Брену указания. Он должен явиться в среду утром.

"Хорошо, тогда это все".

"Большое вам спасибо, мистер Уилкинс, за то, что подумали обо мне".

3

Миссис Фергюсон услышала хруст автомобильных шин на подъездной дорожке. Она была наверху, в восточном крыле дома, и заправляла кровать в одной из одноместных комнат. Теперь, когда четыре грузовика со свежим гравием были рассыпаны по всей длине подъездной дорожки, скрыв большую часть сорняков и травы, она всегда слышала приближение новоприбывшего. Она прошла по узкому коридору, соединявшему восточное крыло с главной лестничной площадкой, и резко позвала Джорджа, чтобы предупредить его. Джордж был в библиотеке, красил плинтуса. Она услышала его одобрительное ворчание, эхом отозвавшееся далеко внизу. На ней было новое платье и новый фартук, и это были новые простыни и наволочки, которые она положила на кровать, и Джордж, даже в комбинезоне, который он надевал для рисования, был умнее, с чем согласился бы любой из посетителей, которые встречались с ним всего год назад. Сам дом был сильно изменен, потому что Сенчури Хаус, дом шесть, с крайней неохотой согласился делить помещение с Керзон-стрит, дом пять, и люди, в чьих руках были кошельки, приняли решение и протолкнули его , несмотря на противодействие Секретной разведывательной службы. МВД-6 в одиночку больше не могло позволить себе содержание здания, поэтому МВД-5, Служба безопасности, теперь была наполовину партнером в управлении домом. Дорожку посыпали свежим гравием, в общих комнатах поменяли краску и обои, на кухне - новый газовый котел Aga, на кроватях - новые простыни... Но миссис Фергюсон, экономка, осталась. Джордж тоже пережил циклон, был мастером на все руки и садовником. Ротвейлера, постаревшего и еще более темпераментного, все еще нужно было запереть за прочной кухонной дверью, когда появился новичок.

Мужчины, которые приходили сейчас в дом, были другими. Миссис Фергюсон сказала бы, что она немного менее изысканна, чем мужчины из Century - они даже подали официальную жалобу на ее стряпню, - но, поскольку она еще не была готова уйти на покой, она хранила спокойствие. Собака услышала машину, и стук за кухонной дверью донесся по широкой лестнице. Она смотрела вниз из окна верхнего этажа, когда машина остановилась возле "Сьерры" мистера Ронни. И это была еще одна вещь, которая ей не нравилась в этих пяти людях, они никогда не называли ей своих полных имен, поэтому их звали мистер Ронни, мистер Фредерик и мистер Эрнест ... Ну, это было просто ребячество.

Она была приятно удивлена. Приятный на вид парень, хорошо сложенный и такого же роста, как ее покойный муж, когда ему было столько же. Аккуратные темные волосы с ровным пробором. Серый костюм и практичный макинтош для этого времени года. Ей назвали его имя. В прежние времена ей бы просто позвонил милый мистер Картер и все приготовления были бы сделаны по телефону, теперь ее инструкции приходили заранее с помощью факсимильного аппарата. Все было расписано, кто прибудет и когда, как долго они пробудут, какую комнату им предоставить, какое питание потребуется. К входной двери подошел мистер Гэри, но ее предупредили, что его следует называть мистер Брен.

Они были в гостиной. Краска была новой, а диваны - старыми. Они сели по обе стороны от недавно разожженного камина. Ронни остановился на середине предложения. Крупный пожилой мужчина, немного сутулый в плечах, шаркая, вошел с новым ведром угля, высыпал его в ведро, захрипел и, пятясь, вышел. Ни слова. Дверь за ним тяжело закрылась. Брен улыбнулся, и Ронни беззвучно выругался.

Ронни сказал: "Я приведу в порядок это чертово место, даже если это будет последнее, что я сделаю... Они привыкли к анютиным глазкам Сикс. Я засуну им в задницы чертову гранату... На чем я остановился?..."

Брен не ответил, это был его стиль - молчать, когда он не знал, что сказать полезного. Он думал, что миссис Фергюсон похожа на любую другую бабушку, жившую на улице его родителей. Он слышал собаку, ее скулеж за кухонной дверью, а затем топот ее лап.

Он встретил Джорджа, который сразу сказал, что ему всегда следует стучать, прежде чем заходить на кухню, и что ему не следует разгуливать по территории после наступления темноты, если он не уверен, что собака заперта.

"... Да, верно, теперь, когда позвонил наш любезный угольщик ... Там идет самая отвратительная и грязная маленькая война низкой интенсивности, в которую вы когда-либо имели несчастье ввязаться. Допустишь одну ошибку, и твой информатор будет застрелен. Если ты умнее и допустишь одну большую ошибку, то в штрафную попадешь именно ты. Тебя посылают - я говорю

"послали", потому что, если ты вызвался добровольцем, значит, у тебя помутился рассудок - после того, как была допущена небольшая ошибка и информатор попал в руки оппозиции.

Он отсутствовал неделю. Его пытали, мы предполагаем, что он рассказал им все, что знал о своем кураторе, затем его застрелили и бросили.

Обработчик, скорее всего, был скомпрометирован, и мы его вытащили. Много усилий и времени ушло впустую из-за одной маленькой ошибки."

Он родился в ноябре 1963 года, и в тот день, когда его мать выписалась из больницы, был убит президент Соединенных Штатов Америки. Он вырос на маленькой улице с домами в Бристоле, недалеко от заводов в Филтоне, которые сейчас занимала British Aerospace. Его отец и мать были из аэрокосмической отрасли.

Его отец восемь часов в день, пять дней в неделю водил микроавтобус по заводскому комплексу, в то время как его мать в те же часы и те же дни работала на кухнях столовой. Они так мало понимали своего сына, единственного ребенка, что сводили точки соприкосновения к минимуму. Так мало понимания, так мало точек соприкосновения, но на протяжении всего его обучения они так старались помочь ему и подбодрить его книгами. Теперь они едва ли были частью его жизни.

"Почему я?" Сказал Брен.

"Бог знает. Предположительно, более квалифицированных людей нет на месте."

"Я не жалуюсь".

"Ну, это, черт возьми, звучит не совсем так ... И не надо, пожалуйста, поскольку времени мало, перебивать меня снова...

"Информаторы - это наши глаза и уши. Без информатора я сомневаюсь, что мы бы все еще были там, брыкаясь. Мы это знаем, и они тоже. Вот насколько это важно. Но осведомители не растут на деревьях. Возьмем несколько цифр ... Мы обращаемся к сотне мужчин, на которых у нас есть какие-то рычаги влияния, мы очень усердно работаем над ними, дергаем за все ниточки, и все же мы можем получить только пятерых, которые повернутся в нашу сторону. Поработайте над пятеркой, и мы, возможно, если нам чертовски повезет, получим двоих, которые хотя бы наполовину полезны. Поработайте над этими двумя, и, возможно, мы получим того, кто со временем окажется рядом с центром производства. Это ценный товар".

Он раздобыл эти книги, прошел скаутов и CFC, и он получил все необходимое после экзаменов. Гэри Брен-нард выиграл прием в Университет Суррея в Гилфорде. Там были мальчики из Эшера, Хейвордс-Хит и Уотворта, и девочки из Хоршема, Чима и Виргинии Уотер. Он встретил деньги. У "Гэри" не было доступа к деньгам. Деньги выделяли ребят, которые далеко продвинулись, потому что у них была стартовая площадка для общения и возможностей. В течение трех недель после начала своего первого семестра, когда его специальностью была современная история, он дал понять всем, кто хотел с ним заговорить, что его зовут Брен. "Гэри" был похоронен, дом с террасой в Филтоне пошел коту под хвост, отец, который работал водителем микроавтобуса в British Aerospace, и мать, которая загружала посудомоечную машину в столовой, были под запретом. Он вступил в Клуб консерваторов, работал чертовски, чертовски усердно и все реже и реже возвращался домой.

Он еще больше отдалился от своих родителей, виделся с ними все реже, не знал, как с этим справиться, не гордился отчуждением.

"... Мертвый информатор нам ни к чему, черт возьми. Ваша задача - сохранить ему жизнь. Очень трудно представить обстоятельства, из-за которых стоит пожертвовать зазывалой на месте... Само подозрение в отношении живого человека вызывает высокую степень хаоса и деморализации. Временные работники параноидально относятся к тому, что они называют зазывалами. Когда у них идет охота на зазывалу - всегда проводимая специальным подразделением худших убийц, - тогда все остальное отбрасывается. У них это навязчивая идея. Червь въедается в арестованного террориста. Он не может выбросить из головы, что гниет в тюрьме из-за человека, которого считал своим братом по оружию. Доброволец, который отправляется на склад, чтобы забрать свое оружие или бомбу, парень, который направляется к дому сотрудника U.D.R., работающего неполный рабочий день, или полицейского, он не знает, попадет ли он под удар спецназа. Предательство изнутри действительно причиняет им боль.

Это, пожалуй, единственное, что делает... "

Он никогда не был до конца уверен, как его завербовали. Его лектор-самоучитель имел к этому какое-то отношение. Замечание Брена за чашкой кофе о государственной службе, еще что-то о министерстве внутренних дел, туманный намек на то, что ему нужна стоящая работа. Он сдал экзамен на государственную службу, и по почте в общежитии только что пришло письмо с приглашением на собеседование. Подчеркнул скаутов, Объединенные кадетские силы и Консервативный клуб, подчеркнул желание служить в областях, которые могли бы принести пользу его стране.. . Это невероятно просто. Впоследствии он предположил, что они, должно быть, только что согласовали программу оживления приема, привлекая больше выпускников и меньше офицеров из армейской разведки, которые хотели мирной жизни.

"... Иногда, когда вы передвигаетесь по земле, вы будете один, иногда вы будете с коллегой. Будут длительные периоды, когда вы будете вне досягаемости сил быстрого реагирования. Если вы попадете в беду, вам одному придется из нее выпутываться. Теперь, на всякий случай, если в наших маленьких головках есть какая-нибудь чушь о правилах Куинсберри, вспомните двух капралов, которые въехали в похоронную процессию в Андерсонстауне. Их пинали, били, раздевали, размахивали пистолетами и расстреливали. Вот что они сделают с вами, если вам когда-нибудь не повезет или вы будете достаточно глупы, чтобы предоставить им шанс. Но помни, временные захотят твоей смерти, армии на тебя наплевать, а полиции ничего так не хотелось бы, как увидеть, как ты упадешь ничком... И все время у тебя на уме превыше всего одно: твой информатор - золотая пыль. Ну что, ты готов к этому?"

Брен почувствовал нарастающее возбуждение. "Не понимаю, почему бы и нет".

"Я покрасил его в черный цвет, потому что так оно и есть".

За пять минут до одиннадцати часов утра, первого утра.

Ронни подошел к буфету, открыл его ключом, который достал из кармана, пробормотал, что если бы напитки не были заперты, то старый нищий в доме убрал бы их, налил хороший стакан, не предлагая воды, протянул его Брен.

"Спасибо".

"Я напугал тебя, но пока ты не испугаешься там и не научишься этому чувству выживания, ты не победишь. Ты все поймешь, просто послушай, что тебе говорит Паркер ".

Он тихо спустился по лестнице. Ему нравилось иметь возможность приходить и уходить без ведома своей квартирной хозяйки. Приходилось вести себя чертовски тихо... Джон Джо держал пальцы на ручке.

"Отправляешься обратно в Лондон?" Она была в дверях кухни.

"Пора возвращаться к работе".

"Когда ты вернешься?"

"Зависит от того, что я найду. У Дока все еще есть немного. Может быть, неделю, будем надеяться, что две или три."

"Я проветрю кровать и поменяю простыни... о, и дверь намного лучше."

"Тогда до свидания, миссис".

Он вышел сам.

Пока его не было, она меняла простыни и тщательно просматривала все, что принадлежало ему. Она была такой женщиной.

Но она ничего не найдет. Он построил это заведение, когда она ходила по магазинам. Его планы, его карты, его списки были под ковром и под старым деревянным полом, в коробке, которую он сам сделал. Если только она не отодвинет ковер, не возьмет тяжелый джемми и не покопается немного под полом, она ничего не найдет.

Он нес свою дорожную сумку и плотницкие инструменты. План, карта и имя в списке, которые он держал в уме.

На второе утро, еще не было восьми часов, и он подумал, что, возможно, ему удастся заняться каким-нибудь серьезным умиранием. Именно вид другого мужчины удержал его на ногах.

Часом ранее, за завтраком в одиночестве и в своем спортивном костюме, который Ронни велел ему надеть накануне вечером, миссис Фергюсон представила его. Экономка называла его мистер Терри. Этот человек был садистом, мучителем и инструктором по физической подготовке, напыщенным маленьким ублюдком с яблочно-красными щеками и без единого волоска на голове, и к тому же Джорди. Он был по меньшей мере на пятнадцать лет старше Брена, и выглядел так, словно ему могло просто нравиться причинять боль.

Брен откинулся на спинку садового кресла. П.Т.И. Терри лежал на траве рядом со скамейкой, катаясь по хрустящему инею, и ему было легче умирать. Он бы не сделал этого с ним, если бы глупый маленький человечек не испытал его судьбу.

Ему разрешили съесть три тоста и выпить две чашки чая с апельсиновым соком. Никто не говорил ему, что он подкрепит свой завтрак четырехмильной пробежкой по пересеченной местности.

Его легкие тяжело вздымались. Он услышал стон П.Т.И. Терри, и яблочно-красный цвет щек мужчины сменился серо-белым. Брен не был любителем командных игр, но он пробегал двадцать-двадцать пять миль каждую неделю и ежедневно тренировался с отягощениями, а по выходным часто дважды в день. Он не говорил об этом в офисе, поэтому этого не было в его досье. П.Т.И. Терри не знал бы, что Брен в хорошей форме, и Брен не сломил бы маленького ублюдка, если бы не обмен после завтрака, явно и намеренно, чтобы он услышал, между П.Т.И. Терри и мистером Ронни.

"Выглядит не очень, не так ли, мистер Ронни? То, что я бы назвал жалким

..."

"Молодые люди в наши дни не следят за собой".

"Я развяжу его, провожу по четырехмильной трассе, а потом он будет у тебя до конца утра, если от него что-нибудь останется.

Ваш современный молодой человек, мистер Р о н н и е... Я полагаю, они думают, что в режиме ожидания всегда есть вертолет с подогревом. Я не думаю, что ты рассказал ему, что происходит, когда провианты начинают преследовать его по холмам. Крепкие молодые парни, привыкшие к жизни на свежем воздухе, бегут за нашим маленьким другом со старым А.К., готовым прихлопнуть его, если он не продолжит бежать ".

Ронни ухмыльнулся: "Хотел бы я знать, из чего он сделан ..."

Брен позволил P.T.I. Терри задавать темп, просто сидел у него на плече всякий раз, когда он пытался включить обогрев, и он знал, когда P.T.I. Терри повернул домой на полпути, что человек работает, поэтому он прошел мимо него и прислушался к хрипам в задней части его шеи. Брен обернулся и улыбнулся: "Пришло время отправить тебя на пенсию из... " Он ускорил шаг и повернул снова, когда показались ворота дома. "Это то, что я бы назвал жалким, П.Т.И. Терри." Он снова увеличил скорость, пока ехал по подъездной дорожке, и позволил коротышке догнать себя, а затем потребовал отжиманий, приседаний толчками, сгибаний в коленях. "Если, конечно, ты не предпочтешь пойти и солгать

вниз... "

Ронни ткнул пальцем в грудь Брен: "Очень умная, очень хорошенькая.

Рассказывает мне о тебе больше, чем дюжина листов бумаги."

"Только то, что мне не нравится, когда меня принимают за придурка".

П.Т.И. Терри рвало у него за спиной.

Ронни сказал: "Все в порядке, сынок. Паркер с тобой разберется".

С изображением серого тумана усилитель изображения следовал за машиной вверх по холму от бунгало. Это была ясная ночь, яркие звезды, маленькая луна, лучшая ночь для усиления изображения. Слова, которые регистрировали движение, были произнесены шепотом в диктофон. Где-то наверху, на одном из немногих деревьев, уцелевших после зимних штормов, сидела сова. Там была лисица, которая кашлем звала собаку-лисицу. Машина тронулась с места по дороге, на которой уже блестели первые следы вечернего инея. Машина выехала за пределы поля зрения камеры.

У них была карта артиллерийской разведки в масштабе 1: 25 000 и план полей, нарисованный от руки на листе бумаги. У Мосси был оперативный план. Одобрить или отклонить это должен был операционный директор.

Они встретились в небольшом фермерском доме, одном из немногих сохранившихся старых зданий на плато на вершине горы Альтмор. Это был обычный способ. Входная дверь была оставлена незапертой, а на кухне громко работал телевизор. Гостиная принадлежала им, на подносе был чайник с чаем и тарелка с печеньем.

Мосси объяснил. Инспектор полиции, три года проработавший в казармах Коалиленда, восемнадцать лет в Королевской полиции Ольстера, пристрастился к ударам по мячам для гольфа на поле за своим домом. У него была собака, спаниель, которая могла добывать дичь, и теперь была обучена приносить ему мячи для гольфа. Чаще всего субботним утром, рано, сразу после рассвета, полицейский инспектор выходил на поле со своими клюшками, мячами и собакой и добрых полчаса отбивал свои удары, прежде чем отправиться играть на поле Данганнон.

Они говорили тихими голосами. На своем подробном плане Мосси набросал, где будет ждать резервная машина. Это должно было быть в 200 ярдах от рощицы серебристых берез вдоль двух живых изгородей, мимо полуразрушенного коровника, огибая последнее поле, прежде чем достичь огневой позиции. Дистанция для стрельбы должна была составлять 40 ярдов. Мосси сказал, что они будут в машине до того, как женщина полицейского и его дети выйдут из дома посмотреть, что случилось, а затем вернутся внутрь, чтобы позвонить или связаться по рации.

Это была работа Мосси - находить цели, координировать разведку и составлять простой тактический план. Он один работал над планом. Никто, кроме операционного директора, не будет решать, следует ли продолжать и кто должен быть вовлечен. Только квартирмейстер мог знать, какое оружие следует использовать, где оно в данный момент спрятано. Именно система камер гарантировала их безопасность.

На карте не было пометок, она должна была вернуться в бардачок машины операционного директора. Он расстегнул ремень, молнию на брюках и позволил им упасть. Он уронил свои трусы. Он встал, вытянув белые ноги перед камином, и аккуратно сложил план, а затем прикрепил его полоской эластопласта к внутренней стороне паха.

Операционный директор задрал его трусы и брюки. Он застегивал свой пояс. "Ты счастлив?"

"Если они уберутся достаточно быстро".

"Оно тесное?"

"Я сам видел его в прошлую субботу, но я слышал, что в таком виде он отсутствовал последние четыре субботы".

На лице операционного директора появилась мрачная улыбка. "Они сделали все как положено, в стиле Каслвеллана фекера".

"Да".

"Но слишком хорош для него, слишком быстр".

"Ублюдку Дигнану следовало пострадать сильнее", - сказал Мосси.

Все семьи на горе знали цифры. Девять добровольцев были арестованы годом ранее, еще одиннадцать задержаны армией и полицией в том году, и год еще не закончился.

Каслвелланский зазывала служил в бригаде Южного Дауна. И восемь месяцев назад в Восточном Белфасте был найден мертвым зазывала. А восемнадцать месяцев назад другой зазывала из Дерри Бридж умер... В Восточном Тайроне никогда не было зазывалы. Зазывала охотится, да... Каждый мужчина в бригаде под подозрением после засады в Лафгалле, женщины тоже. В Восточном Тайроне никогда не было зазывалы, которого можно было бы идентифицировать с уверенностью.

"Лично я, - сказал Мосси, - если бы мне когда-нибудь попался в руки зазывала, содрал бы с него шкуру. Его крики услышали бы в гребаном Лондоне".

Они пробежали тот же маршрут, но с менее бешеной скоростью, и П.Т.И. Терри держал на ладони секундомер, и на протяжении всех отжиманий, приседаний и приседаний он стоял над Брен и подбадривал ее криками. Все было так, как и должно было быть в первое утро. В конце сеанса не было ни похвалы, ни критики. Брен мог бы с этим смириться.

Джослин пришла накануне ближе к вечеру. Первое, что он сделал после того, как просунул голову в дверь гостиной и объявил о своем прибытии Ронни, было найти Джорджа и потребовать хорошую садовую лопату. Джослин пропустила ужин, и половину вечера в саду за огородом был луч фонарика. Все то время, что Ронни и Брен были в гостиной, Ронни разговаривал, а Брен слушал, на грядке с овощами горел свет. Когда он, наконец, вернулся в дом, Джослин, с зачесанными назад песочного цвета волосами, сразу отправился в ванну и больше не появлялся.

После часа, проведенного с П.Т.И. Терри, Брен все еще тяжело дышал, все еще потел.

Ему сказали натянуть поверх спортивного костюма пару плотных рабочих штанов. Его повели на огород. Дела с капустой шли хорошо, и скоро можно было собирать ростки, а пастернак был почти готов к уборке. Брен разбирался в овощах, потому что весь задний сад его родителей был отдан под овощи. Мистер Джослин открыл деревянную коробку, которую он принес. Брен увидел два табельных пистолета, вставленных в литые чехлы, и когда он поднял глаза, огляделся вокруг, он увидел две мишени в форме человека, одну в тридцати ярдах от себя, наполовину за дубом, вторую за грядкой с овощами и почти скрытую зарослями ежевики вдоль старой каменной стены. Перед Бреном была аккуратно вырытая яма, не более десяти дюймов в поперечнике, а сзади, у стены, ближе ко второй мишени, стояли девять наполненных мешков с удобрениями.

У Джослин должен был быть доступ к его досье. Брен проводил боевую стрельбу на полигоне в последний день курса наблюдения за сельской местностью. Он занимался боевой стрельбой и наблюдением за сельской местностью после рукопашного боя, до электронного прослушивания, после арабского языка, до наблюдения за городом. Все участники курса, и Брен заразился настроением остальных, относились к стрельбе боем как к шутке.

Джослин кратко рассказала Брену об упражнении.

Дыра была началом. За ямой Джослин опустилась на колени и приподняла дерн. Дерн был уложен на доски. Под деревом была траншея размером шесть футов на два и глубиной восемнадцать дюймов, застеленная старым ковром. Это была шкура. Ему сказали, что земля и камни были выкопаны, наполнив девять мешков с удобрениями; ему придется отнести по меньшей мере девять мешков земли и камней на расстояние чистой мили от вырытого укрытия, а затем разложить их там, где их никто не заметит. Он опустился на свободное место, и Джослин заменила деревянные планки и снова накрыла его дерном. Он лежал на боку своей грудной клетки и опирался на локоть, а лоб его головы выглядывал из торцевого отверстия и возвышался над уровнем земли. Джослин схватила его за волосы, удерживая голову ровно, вымазала его лицо и волосы землей с грядки, затем забросала листьями. Его спросили, удобно ли ему, и его ответ, похоже, не имел значения. Ему сказали, что минимум, который ему придется провести в такой должности, составляет двадцать четыре часа, а максимум - семьдесят два часа. Его не спросили, справится ли он, просто сказали быть настороже и оставаться невидимым. В конце первого часа, после того, как онемели ноги, после того, как началась боль в плече, принявшем на себя его вес, после того, как он чуть было не решил помочиться в траншее, после того, как две мишени растворились в стволе дуба и зарослях ежевики... Господи, черт... рука в его волосах... кулак, вытаскивающий его из дыры... его кожа головы ожила от боли, и он не мог заставить себя поднять руки, чтобы защитить себя...

"Проснись, молодой человек, или ты проснешься мертвым".

Брен скривился от отвращения. Он не получил ни малейшего предупреждения о приближении Джослин.

Ему сказали, что это будет стрельба боем. Его взгляд был прикован к ботинкам Джослин. Он поднял глаза и увидел, как были взяты пули из выполненных боевых стрельб на полигоне в последний день курса наблюдения за сельской местностью. Он проводил боевые стрельбы и наблюдение за сельской местностью после рукопашного боя, прежде чем залезть в карманы Джослин и зарядить магазины одного из служебных пистолетов. Он мог бы это сделать, хотя его одежда теперь была грязной. Ему вручили пистолет,

"Имитация нападения на твою шкуру, где ты, поверь мне, уязвим... Без предупреждения я побегу в укрытие, ты откроешь оборонительный огонь по двум неподвижным целям, и быстро. И ты не забудешь, моя дорогая, что это боевые патроны. Две неподвижные мишени представляют смертельного врага. Я не пытаюсь совершить самоубийство, я просто пытаюсь создать реальную ситуацию, так что просто будьте немного осторожны. Не морочь мне голову. Когда я начну убегать, ты будешь стрелять, спасая свою жизнь. Достаточно просто?""

Джослин отошла в сторону. Онемение в ногах, казалось, беспокоило его меньше, и боль в плече была забыта. Его окружал густой затхлый запах земли. Он наблюдал, как малиновка клюет червяка. Он слышал, как Джордж отдавал приказания собаке, отвратительной скотине. Он был осведомлен о случайном движении на дороге за воротами. Он крепко сжимал пистолет. Он увидел, как миссис Фергюсон подошла к веревке, протянутой от задней двери к стволу платана, и развесила белье. Он видел все, что двигалось. Он увидел, как Ронни вышел из парадной двери с ведром воды и начал намыливать Сьерру. Он увидел, как П.Т.И. Терри вышел на лужайку с четвертью буханки хлеба и начал раскидывать ее птицам и белкам. Он понял. Их всех послали, чтобы отвлечь его, одного за другим. Где был этот ублюдок?

Пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть две фигуры мишени, а за ними был только серый фон стены и более темный фон деревьев, Время бежало незаметно. Где был этот ублюдок?

Ладно, хорошая игра, игра становится скучной. Сколько, черт возьми, еще?

Джордж, бросающий мяч собаке, лучше держи злодея подальше от грядки с овощами, иначе ему скоро не хватит одной собаки. Миссис Фергюсон приносит обратно свое белье. Ронни пылесосит в глубине Сьерры. Две белки и четыре скворца соревнуются за хлеб П.Т.И. Терри. И затем он увидел его... Он должен был увидеть его.

Фигура в объемной военной куртке, пробирающаяся сквозь деревья. Он ненавидел этого проклятого м и н Бога, этого ублюдка. Пистолет up, пистолет на линии его глаз, пистолет на движущуюся фигуру, а затем на следующую цель.

Вспоминая, что ему сказали. Движущаяся фигура проходит мимо мишени, обходя ее стороной. Пристрели ублюдка. Дуло пистолета у него в ухе. Чем дальше цель, движущаяся фигура, тем ближе цель. Удар пистолета, как будто он мог вырвать его руку из плечевой впадины. Чем ближе цель, движущаяся фигура, тем дальше цель.

Ужасная тишина вокруг него. Его палец все еще сжимал спусковой крючок. Выброшенные футляры были у его лба.

Собака рвется с поводка, Джордж рявкает на нее, чтобы она вела себя тихо.

Миссис Фергюсон оставляет свою корзинку и проворно направляется к кухонной двери.

Ронни уже залег на дно.

Джослин возвышался над ним, в его глазах было презрение. Указательный палец его правой руки указал на дыру в оттопыренном боку его боевой туники.

"Ты настоящий маленький придурок, ты знаешь это? У вас есть одно попадание в цель А, не в положение остановки. У вас есть три попадания в цель B, одно из которых, учитывая презумпцию невиновности, могло свалить человека. Ближе всего к настоящему попаданию было вот это ..."

Палец Джослин ткнул в аккуратную дырочку. Три дюйма правее, и это был бы настоящий удар.

"Рад, что хоть в одной чертовой вещи я разобрался правильно", - сказал Брен.

Брен подумал, что он действительно напугал этого человека.

Джослин сказала: "Мой совет, если предстоит настоящая съемка, предоставьте это Паркеру".

У него был единственный ключ от комнаты в доме в Хакни, наверху, с видом на задний двор. Внутри комнаты к нижней стороне матраса были приклеены ключи от "Эскорта". Была молодая пара, приехавшая из графства Корк больше года назад, которая снимала дом и использовала переднюю комнату наверху и весь первый этаж. Комната принадлежала Джону Джо, а когда ему это было нужно, и машина.

Можно было бы оставить винтовку и взрывчатку по адресу в Хэкни, но в Организации в эти дни говорили, что огнестрельное оружие и взрывчатку нужно хранить в тайниках. Если супружескую пару из графства Корк перевернули, то, по крайней мере, фурнитура осталась нетронутой.

Его основной тайник был спрятан в лесном массиве между Кроуторном и Бэгшотом.

Это было время величайшего риска. Сам тайник был великолепен. Крышка мусорного бака находилась на три дюйма ниже уровня земли, и это было под раскоряченным и опрокинутым холлом деревом падуба. Ему потребовалось три дня, чтобы выкопать его, дважды ему не везло с корнями, когда он забирался далеко в яму. Это была хорошая позиция, но однажды он увидел человека, выгуливающего собаку, менее чем в пятидесяти ярдах от себя, а крышка мусорного бака была открыта, и он, Господи, застыл. А осенью, когда было еще тепло, ему пришлось на часок отойти от тайника, потому что рядом с падубом трахалась пара мужчин. Там он был наиболее уязвим, потому что сотня полицейских могла окопаться в радиусе 200 метров от того места, где был зарыт его мусорный бак.

Он обошел тайник, в первый раз в радиусе 300 ярдов. Пройдя долгий путь по неровной лесной дороге, он увидел спину наблюдателя за птицами. Во второй раз он подошел ближе, на расстояние 100 ярдов от тайника. Каждый раз это был риск. За тайником на побережье Уэльса в течение семи недель следили более восьмидесяти полицейских. и двое хороших людей были схвачены, отправлены за решетку на тридцать лет. В Пэнгборне был обнаружен тайник, и еще несколько человек отбывали срок,

Они могли бы кричать, они могли бы просто стрелять, вероятно, они бы кричали на земле, приставив револьвер к его уху, надев наручники на запястья, они, вероятно, не стали бы стрелять.

Тридцать лет, на которые он смотрел, каждый раз, когда приходил к тайнику.

Джон Джо счистил землю и плесень с листьев. Между крышкой и мусорным ведром был крошечный кусочек черной изоляционной ленты, Он точно знал, где он должен быть. Таким образом, он мог бы узнать, не было ли взломано хранилище. Иногда, если обнаруживался тайник, они встраивали в оружие самонаводящееся устройство, или обезвреживали его, или заменяли взрывчатку безвредным, похожим на нее составом, или портили детонаторы. В основном они поднимали или убивали любого, кто приходил за оружием.

В мусорном ведре в отдельных пластиковых пакетах, запечатанных у горловины, были две заминированные машины, бомба большего размера для здания и автомат Калашникова A.K. 47. На дне мусорного ведра лежали шесть заряженных магазинов к винтовке. Хех, и мусорное ведро было заполнено, когда он отправлялся в путь десять недель назад... Это было похоже на кладовую в конце недели.

Он достал винтовку и два магазина.

Он поставил крышку на место, снова заклеил ее черной изоляционной лентой. Он убрал землю и сухие листья.

Джон Джо наблюдал и слушал четверть часа, прежде чем выполз из-под раскидистого дерева падуб.

Винтовка с откинутым назад прикладом, прилегающим к механизму, была в подсумковом кармане его пальто.

Брен вышел из парадной двери. Это была идея Ронни. Ронни сказал, что для него не составит труда вырваться на пять часов.

Два часа езды в одну сторону и час в маленьком доме в районе Филтон в Бристоле. Ронни сказал, что поддержка крепкой семьи помогает мужчине переносить стресс.

Так мало, что он, их сын, мог сказать Арту и Сэди Бреннард. Его отец отменил вечернюю встречу с группой садоводов, а мать пропустила пятничное вечернее бинго.

Он молил Бога, чтобы тот не приходил

Они выпили полдник с булочками и пирожными, и когда ему почти пришло время снова уходить, уходить из их жизни, он сказал, что его не будет некоторое время. Это была дурацкая шутка, потому что прошло более четырех месяцев с тех пор, как он в последний раз был дома. Когда они все сели, у него создалось впечатление, что его мать ожидала какого-то важного объявления, как будто он встретил девушку. Он сказал им, что его направили в Белфаст. Его мать, Сэйди, выглядела так, словно вот-вот расплачется. Его отец, Арт, он только что прожевал свою еду и наклонил голову поближе к тарелке.

По словам Брена, то, чем он будет заниматься, будет просто довольно скучным перекладыванием бумаги по столам. Конечно, ничего о ". source units " или маскировках для наблюдения, огнестрельном оружии или игре с человеческими жизнями, или о том, что за ним присматривает Паркер и держит его за руку, конечно, нет. Он ушел, когда увидел, что никто из них не поверил ни единому его слову. Мать поцеловала его на пороге, а отец взял его за руку и пожал ее, и голоса у них обоих застряли в горле.

Он попытался улыбнуться им в ответ. Он помахал рукой из своей машины. Должен был сказать им, не так ли, что в Белласте был человек по имени Паркер, которого считали суперзвездой, Настолько покровительственно они все относились, Уилкинс, и Ронни, и П.Т.И. Терри, и Джослин. Все играют мелодию кровавого Паркера. К тому времени, когда он добрался до автострады и присоединился к огромной толпе своих соотечественников, которым было наплевать на Северную Ирландию и ее войну, Брен дал себе очень важное обещание. Он не стал бы пассажиром кровавого Паркера. Он не собирался быть разносчиком мужских сумок.

Еще одна ночь, и он отправился бы в путешествие.

Шивон Ньюджент стояла у окна своей кухни и смотрела на фермерский дом. Она была похожа на вдову, эта Аттракта Доннелли, а вдовы собирали к себе мужчин.

Шивон Ньюджент подумала, был ли ее Мосси там, у чертовой вдовы Доннелли. Если бы его там не было, то он был бы где-то с дикими парнями, плохими парнями с горы. Она знала, уверена. Все жены и матери на Альтморе знали, были ли замешаны их мужчины.

Под ее бунгало, ниже фермы Доннелли, виднелись рассеянные огни домов жителей Альтмора. Во многие из этих домов еще до рассвета пришел священник. Это всегда был священник, которого посылали сообщить новость о застреленном другом человеке.

Все они погибли или были заперты.

Возможно, было бы лучше, если бы ее Мосси была у чертовой вдовы Доннелли.

"Где он сейчас?"

"Миссис Фергюсон поит его чаем, мистер Уилкинс. Тогда ему остается только собрать свои вещи наверху, - сказал Ронни.

"Я собираюсь вернуть его машину в гараж в Лондоне", - сказал П.Т.И. Терри.

"Она мягкая старушка, эта миссис Фергюсон. Я полагаю, из-за Сикс она привыкла видеть героев, отправленных за границу. Она немного сентиментальна", - сказала Джослин.

Уилкинс поставил свой стакан с виски и тихо прошел через холл к двери в столовую. Брен стоял к нему спиной. Миссис Фергюсон сидела напротив него и снова наполняла его кружку чаем. Джордж сидел рядом с ним и рассказывал какую-то кровавую историю из своей солдатской службы на Кипре. Ротвейлер присел на задние лапы, на челюстях у него текла слюна, в глазах светилась любовь, и он деликатно взял половинку ломтика бекона, который предложил ему Брен.

Уилкинс знал, что миссис Фергюсон была мегерой, от услуг которой следовало отказаться, когда "Ковчег" причалил к берегу, и что Джордж был упрям и глуп, и у него не было вежливого языка в голове, а собака была потенциально злобной и обузой. Молодой человек пробыл там всего четыре дня и пленил всех троих.

Он вернулся в библиотеку.

"Ну, и каким он был?"

Ронни сказал: "Он неопытный, но он хочет учиться. С ним все будет в порядке. На самом деле он довольно жесткий."

П.Т.И. Терри сказал: "Временных ждет довольно неприятный сюрприз, если хотите знать мое мнение, сэр. Это очень подтянутый джентльмен. Хорошая длительная работа в Ольстере должна подойти очень хорошо ".

Джослин сказала: "Он стреляет не очень метко, и у него нет чувства юмора. Думаю, через три недели я смогу предложить вам достаточно компетентный..."

"У меня нет трех недель, Джослин. У меня есть примерно три минуты."

Ронни пожал плечами: "Ну, это ведь всего лишь короткое пребывание, не так ли?"

Уилкинс получил факс из Найроби тем утром. Чертов Ферди Пенн боролся за свой угол. Половина курса в Найроби, дорогостоящие усилия потрачены впустую, и в Министерстве внутренних дел поднялся бы настоящий вопль гнева, если бы его уволили, а работа не была выполнена.

"Я не совсем уверен. Ваши отчеты о нем довольно многообещающие. Я думаю, нам придется рассматривать вакансию как бессрочную ,, в любом случае, на данный момент ... "

Миссис Фергюсон вышла на крыльцо и стояла, съежившись от холода, пока они загружали в машину Уилкинса чемодан и сумку Брен.

Ронни, П.Т.И. Терри и Джослин пожелали Брену всего хорошего, похлопали его по спине, пожали руку. Джордж помахал им рукой, когда они отъезжали. Собака пробежала всю дорогу, хрипло лая на шины автомобиля.

"Так легко упустить из виду общую картину, Брен. Временные работники в данный момент находятся под огромным давлением. Участились аресты и прекратились нападения. Мы знаем, что некоторые из их политических кругов хотели бы сесть за какой-нибудь стол переговоров. Что сдерживает любое существенное продвижение к политическому диалогу, так это жесткие люди, военные активисты.

Наша самая важная работа на данный момент - проникнуть в суть их убийц. Уничтожьте их, заприте подальше, и тогда мир, возможно, получит крошечный шанс вздохнуть. Это критическое время ".

Они опоздали в Хитроу, потому что Эрнест Уилкинс никогда не превышал скорость.

"Не думай о большинстве. Большинство из них - порядочные люди, чрезмерно дружелюбные, трудолюбивые и законопослушные. Ты концентрируешься на меньшинстве, одном из ста или, может быть, даже одном из тысячи, смертельном меньшинстве..."Брен схватил свой чемодан и саквояж и побежал.

Уилкинс упустил возможность пожелать ему Скорейшего выздоровления.

4

Самолет постоянно сотрясался от ветра силой 8. Брен едва заметил. Он сидел, пристегнутый ремнями, очень неподвижно, отказываясь от еды и выпивки. В его голове снова и снова прокручивалось то, что Ронни сказал ему... Он направлялся на войну, в которой традиции динозавров управляли и уничтожали более мягкую и разумную эпоху. Безжалостная война, ничем не примечательная в контексте того, что было раньше. Все было как всегда; могильщики были заняты, и каждый раз, когда они останавливались, чтобы перевести дух, война вспыхивала снова, чтобы привести на кладбища новых солдат, новых патриотов и новых невинных. Война пугала постороннего человека, не в последнюю очередь потому, что была непостижима по своей жестокости и кажущейся неуместности для двадцатого века. Он думал, что только местный житель мог бы понять это, слабый шанс для призванного незнакомца попытаться помочь положить этому конец.

Брен дернулся на своем сиденье, когда самолет с грохотом приземлился на взлетно-посадочную полосу Олдергроув.

Самолет вырулил. Он почувствовал быстрый трепет возбуждения. Он был младшим исполнительным офицером Службы безопасности. Больше всего на свете он хотел быть достойным этой должности. Шаг за шагом... И первым шагом был Паркер. Паркер, как ему сказали, встретит его в аэропорту.

Он расстегнул ремень. Он встал и размял затекшие колени. Он не имел ни малейшего представления, когда в следующий раз увидит внутренности самолета, который направлялся обратно в Лондон. Он тяжело дышал. Он шел по проходу.

А я такой нормальный.

Он шел в кавалькаде бабушек с младенцами на руках, сломанными колясками и молодыми людьми, которые были на футбольном матче в Лондоне. Жизнь любого другого маленького аэропорта, где угодно, кружилась вокруг него. Мимо него текли обычные, счастливые, испытывающие облегчение и возбуждение люди, мимо вооруженных полицейских и антитеррористических плакатов, такие же, как в любом другом маленьком аэропорту. Но он был другим, потому что он был младшим исполнительным офицером из пяти, и с этого момента от него зависела жизнь человека, и с этого момента на кону была его собственная жизнь. Он почувствовал прилив приятного возбуждения, наслаждался им.

На самом деле она была не девушкой, а скорее женщиной. Вероятно, это была фотография, которую она прятала в своей ладони. Она посмотрела вниз, а затем снова вверх на поток пассажиров. Она вышла вперед. Она выделила его из толпы. Он остановился, поставил свой чемодан.

"Это Гэри, да?"

"Меня зовут Брен", - отрывисто сказал он.

"Радуй себя".

"Мне сказали, что Паркер встретит меня".

Он думал, что она смеялась над ним. Она не была хорошенькой, определенно не была красивой. Единственный блеск был в ее глазах. Он считал, что ее акцент говорит о деньгах, классе.

"Я Кэти - это чертовски ужасный перелет, верно?"

"Они сказали, что это будет Паркер". Он услышал резкость в своем голосе, удивляясь, как он мог быть таким идиотом.

"Сделали ли они это сейчас?"

"Прости, я не хотел быть грубым".

На ней были кроссовки и джинсы, протертые на коленях, и стеганая куртка-анорак, потертая на локтях.

"Тогда давайте отправимся в путь".

"Верно". Брен наклонился, чтобы поднять свой чемодан. Она опередила его в этом, он знал, что это тяжело. Она бросила на него уничтожающий взгляд. Она ушла, неся чемодан, и он последовал за ней.

Ее голова едва доставала ему до плеча. На шее у нее был бледно-голубой шарф. У нее были маленькие руки, и он подумал, что под курткой скрывается только хрупкое тело. На ней не было косметики, и ее щеки горели блеклым румянцем. Ее золотисто-рыжие волосы были коротко подстрижены.

Она повела меня к выходу через двери. Когда он бежал на рейс в Хитроу, ему пришлось передать чемодан из рук в руки из-за его веса. Она не переходила из рук в руки. Они пробирались через автостоянку.

Она открыла старую "Астру". Борта и колеса были забрызганы грязью. Она бросила его чемодан в люк. Предположительно, люди, которых она собирала для Паркера, не должны были приносить с собой свой костяной фарфор. Она открыла для него пассажирскую дверь. Он положил свою сумку на заднее сиденье.

Она устроилась на водительском сиденье. Брен пристегивался. Она расстегнула куртку и достала из внутреннего кармана радиоприемник. Брен не понял ни слова из того, что она говорила в микрофон. Затем она вытащила автоматический Браунинг из-за тесного пояса своих джинсов. Она положила пистолет на сиденье, между ног, затем сняла куртку и перекинула ее через колени, чтобы спрятать оружие. Она выехала со стоянки, подальше от огней.

Он увидел ее усмешку в свете фар проезжающего грузовика. "Я Паркер", - представилась она. "И поскольку ты так чертовски заботишься о своем статусе, можешь называть меня "мэм". В остальном я просто Кэти ".

Посыльный был рад уйти.

Операционный директор наблюдал, как юный Пэтси Риордан убегает в темноту прочь от дома, и слышал бешеный рев его маломощного мотоцикла. Он вернулся внутрь, захлопнув за собой входную дверь. Его жена все еще была на кухне, а ребенок заплакал, услышав стук закрывающейся входной двери, и она не посмела пожаловаться.

К середине утра он знал, что полицейский, отбивавший свои чертовы мячи для гольфа, не был застрелен. К обеду ему сказали, что его добровольцы вернулись в безопасное место на горе. Только сейчас, поздно вечером, он услышал причины неудачи.

Это был третий раз за столько месяцев, когда юная Пэтси принесла ему известие о сорванной миссии.

Передняя машина, чистая, без оружия на борту, как обычно, была на четверть мили впереди машины А.С.У. Они увидели первое дорожное заграждение и перезвонили по радио Си-би-эс. К цели было два пути. Они попробовали второе. Снова контрольно-пропускной пункт для транспортных средств. Они бы уволились. Первая машина проехала по узким улочкам через все небольшие поселения вблизи озера. Ну, это могло быть просто случайностью. Весь этот чертов район кишел ублюдками, не только вокруг дома полицейского инспектора.

Почему в то утро, в то утро, когда на него должны были напасть, путь к дому старшего инспектора не был открыт?

В ту ночь, когда его жена поднялась наверх, чтобы успокоить ребенка, а затем лечь спать, операционный директор сидел перед угасающим камином, и гнев захлестнул его разум.

Прихожане высыпали из часовни. Десятичасовая месса больше не была центром общественной жизни, не так, как это было когда-то, хотя машины и фургоны были припаркованы на протяжении целых 200 ярдов по обе стороны дороги. Отец заметил, что в его пастве были пробелы, как спереди, так и сзади. Его проповедь была направлена на тех самых пропавших подростков и молодых людей; он говорил о молодежи в их обществе, которая была ошеломлена телевидением, развращена погоней за материальными целями. Это была любимая тема отца. Он никогда не говорил о насилии. Война, прово, последствия их действий никогда не были частью его воскресных проповедей. Он был грузным мужчиной с проникновенным голосом, но он никогда не использовал свой рост, чтобы проповедовать против войны. Если бы его спросили по существу его проповедей, он бы сказал, что его прихожане умны, они могли бы составить собственное мнение о морали кампании подразделений активной службы. И в уединении своего епископского кабинета он сказал бы, что его работа в горном приходе привела к одинокой жизни, которая была бы еще более одинокой, если бы он осудил временных. Он женился на суровых людях, он крестил их детей. и если они попадали в засаду армии, он хоронил их на республиканском участке на кладбище. Он уже сказал своему епископу, что только его изучение живописи французского Возрождения и общение с книгами по этому предмету сохранили ему рассудок и веру.

Они вышли на матовый солнечный свет.

Они были бизнесменами, богатыми; безработными, бедными, они были фермерами, торговцами и квалифицированными рабочими; они были добровольцами Временного крыла Ирландской республиканской армии. По мнению Отца, и его информация была бы по меньшей мере такой же полной, как у старшего офицера специального отдела полицейского участка Данганнон, в любую ночь его могли вызвать, чтобы сообщить семье любого из двадцати пяти мужчин, что их любимый был застрелен на действительной службе. С его точки зрения, с кафедры, он мог бы насчитать по меньшей мере четырнадцать из двадцати пяти человек, служивших мессу вместе с ним в то воскресное утро.

Мосси видела Аттракту Доннелли со своим Кевином и ее родителями. Ему пришлось бы перейти дорогу, чтобы заговорить с ней. А потом были и другие, которые останавливались, чтобы поговорить с ней. Мосси ждал. Его скорбные глаза держали Патрика за руку, удерживая его на тротуаре. Его Фрэнсис нес на руках маленькую Мэри. Его Фрэнсис, восьмилетний и самый старший, был мальчиком, которым можно было гордиться. Шивон и его мать поговорили с давним другом его матери, экономкой отца. Его дети были хорошо подготовлены, одеты лучше, чем большинство, в хорошую одежду и хорошую обувь.

Внезапно позади него ребенок, тот, что выл во время мессы, закричал в знак протеста. Мосси обернулся. Операционный директор выносил ребенка.

"Что, черт возьми, вчера произошло?"

"Нам не повезло". Мосси проигнорировал ярость шипящего шепота.

"В этом заведении было полно их".

"Это то, что я слышал".

"... Повсюду были полиция и армия".

"Это плохо".

"... Они ждали этого...?"

"Откуда тебе знать?"

"... Наши мальчики, им пришлось вырезать ..."

"Лучшая вещь".

"... Были ли у полиции, армии, информации...?"

"Я только что услышал, что мальчики не смогли дозвониться".

"... Вокруг были блокпосты..."

"Лучшее, что они выкроили".

"... Я хочу знать, кто знал, все, кто знал ... "

"Их было немного, и не могло быть".

"Все до единого, кто знал, потому что если у меня есть зазывала..."

Слова операционного директора потонули за ревом его ребенка, и он ушел вдоль ряда припаркованных машин туда, где ждала его жена.

Разум Мосси оцепенел, в животе у него похолодело. Он крикнул через дорогу Шивон и своей матери. Он забрал маленькую Мэри у Фрэнсиса. Он щелкнул пальцами, призывая Долуреса и Патрика следовать за ним.

Он направился к своей старой "Кортине". Мосси Ньюджент был высоким и худощавым, с округлыми плечами под тонкой шеей. На мессу он всегда надевал свой лучший костюм. Очки в тяжелой черепаховой оправе подчеркивали бледное, изможденное лицо. Его волосы были аккуратно причесаны, а за правым ухом виднелись пятна кремовой краски. Он бы признал, что у него не было друзей в Альтморе, но таков был путь для тех, кто поднялся высоко в Организации. Никто из собратьев по вере, кроме О.К., с ним не разговаривал.

Немногие подходили поболтать с человеком, который, как известно, глубоко связан с Организацией. Они столпились вокруг него, они ждали его улыбки и приветствия, прежде чем подойти, чтобы пожать ему руку или похлопать по спине. Если бы он поймал взгляд мужчины, если бы тот холодно посмотрел на него в ответ, тогда этот человек вздрогнул бы. В этом была сила Организации. Но он утверждал бы, что его любят, и старики, для которых он выполнял неоплачиваемую работу, воспевали бы его хвалу, и молодые люди с гор, мальчики Девитт, Бранниган и Риордан, не смогли бы скрыть своего восхищения им. Молодые люди, они бы признали, что он сражался на войне дольше, чем большинство, с большей самоотдачей, чем большинство. Человек, который мало что мог предложить в дружбе, но который завоевал уважение за свою доброту к невовлеченным и восхищение его стойкостью с теми, кто принадлежал. Немногие, кто знал, говорили, что он был лучшим, самым тщательным офицером разведки бригады Восточного Тайрона с тех пор, как снова вспыхнула двадцатилетняя война. Это было так, как он хотел бы, чтобы он был одиноким человеком в горном обществе. Его походка была раскачивающейся, неуклюжей, последствие падения с лестницы, повреждения, которые уже не поддаются восстановлению. Прошло всего четыре года с тех пор, как он вернулся в Альтмор Маунтин, а до этого он шесть лет провел на материке, четыре года - на Юге, три года находился в предварительном заключении и по приговору суда. В своем собственном сообществе, где он родился, вырос, получил образование, он был кем-то вроде чужака.

Мосси не терпелось уйти. Он снова крикнул своей жене и матери, чтобы они поторопились.

Они были занятой парой. Этому их научила жизнь на службе, и выход на пенсию ничего не изменил.

Воскресенье не было для них исключительным днем, не днем отдыха, это было время, когда они разбирались с оставшимися без ответа письмами за неделю и другой бумажной работой.

Сесили Бек разложила на обеденном столе квитанции от местного отделения Красного Креста, ежемесячные счета и рассчитывалась со всеми ними, прежде чем приступить к рутинной работе, которая ей так нравилась, - написанию еженедельного письма своему сыну, который сейчас летает на реактивном самолете Jump Jet Harrier в Белизе.

Деревня, расположенная к северу от города Эйлсбери в Бакингемшире, была окружена великолепными буковыми деревьями, которым, несомненно, было более ста лет, рядом с церковью. Они ежегодно жаловались, что большая часть листьев, казалось, падала в их саду, на их газоны и цветочные клумбы. Питер Бек сгребал листья и не собирался заканчивать, пока не стало слишком холодно и темно, чтобы дольше оставаться на улице. Затем он работал над речью, которую произнесет на следующей неделе на ужине в честь Британского легиона. Было неизбежно, что человека, командовавшего пехотным батальоном, пригласили, когда он вышел в отставку, в деревню, стать председателем клуба Британского легиона.

Он остановился, переводя дух. Он смотрел в окно, его жена склонилась над столом, Он на мгновение оперся на грабли.

За живой изгородью из бирючины он мог разглядеть голову мужчины, идущего по их дорожке. Была прекрасная погода для прогулки. Он вернулся к своим граблям. Он взялся за уборку травы и клумб с розами, прежде чем закончить на сегодня.

Она резко постучала и вошла в его комнату прежде, чем он смог ответить

Было позднее утро. На ней была тонкая футболка, которая в тот день была помятой и не свежей, и она наполовину торчала из ее джинсов. Брен увидел красноватое пятно на белой части ее шеи и подумал, что она, должно быть, поцарапалась от укуса насекомого.

"Ты хорошо спал?"

"Прекрасно".

"Кровати сделаны для мучеников".

"Я хорошо спал".

"Я не знаю, что ты собираешься делать с собой сегодня... извините, я не о том."

"Встреч не будет?"

"Не будь слишком увлечен..." Опять то, что он видел прошлым вечером, яркая насмешка в ее глазах.

"Неужели я ни с кем не познакомлюсь?"

"Сегодня вечером, Хоббс. Не раньше этого вечера."

"Я бы хотел съездить в город, прочувствовать это место".

"Для тебя не будет водителя. Только не в воскресенье."

Она сказала, во сколько он должен вернуться домой, и во сколько она заедет за ним. Он сказал, что найдет такси дальше по дороге в отеле, или, может быть, если он хочет быть спортивным, то может пройти весь путь пешком.

"Пожалуйста, не уходи слишком далеко". Улыбка сошла с ее лица.

Поскольку, когда он приехал, была ночь, он знал только, что дом находится на Малоун-роуд. Квартира, в которой он спал, состояла из одной спальни, одной гостиной с кухонной нишей и крошечной ванной на втором этаже. Она ушла.

На нем была старая куртка с капюшоном, слаксы и хорошие прогулочные ботинки.

Брен спускался по лестнице дома, и из одной из комнат первого этажа доносилась музыка. В холле первого этажа он прошел мимо мужчины, который выглядел так, словно вышел из картонных городов внутреннего Лондона. У мужчины была четырехдневная щетина, волосы были спутанными, руки в грязи, одежда рваной и грязной, и мужчина игнорировал его.

Тридцать минут спустя Брен стоял на центральной площади старого Белфаста.

Такой обычный.

Солнце скрылось за огромным зданием мэрии. Он увидел баннер, развешанный высоко на здании, где написано "Нет". Мимо него проехал "лендровер", выкрашенный в камуфляжно-зеленый цвет, и солдат, высунувшийся из-за крыши, на мгновение прикрыл его коротким стволом своей винтовки. Он прошел через круглые ворота безопасности, гремя стальными прутьями, когда толкал их перед собой. Он шел по широкой торговой улице. Все они были знаменитостями с Хай-стрит.

Некоторые магазины были заколочены досками, на фанере были нанесены идентификационные граффити и рекламные объявления о концертах. Здесь были магазины одежды, мебели, телевизоров и косметики, точно такие же, какие он нашел бы в любом другом месте. Он видел эту улицу только по телевизору, когда горели пожары и пожарные бежали вперед со своими шлангами, а владельцы магазинов стояли на тротуаре в шоке или в слезах. Он никогда не видел Королевскую авеню по телевизору пустынной, тихой и заурядной. Он повернул направо, мимо магазинов со специальными предложениями и турагентств с скидочными предложениями и кафе с горячими булочками, которые были закрыты на висячие замки и ставни. Впереди у него были суды. Он увидел молодых солдат и их армию из мешков с песком. Он находился за фасадом центра и шел по улице, где большинство зданий были заброшены, а на дверях, укрепленных прибитыми досками, он увидел ржавые таблички с именами адвокатов и бизнесменов, которых бомбили в новых помещениях.

На Керзон-стрит, с тех пор как он присоединился к ирландскому отделению, он никогда добровольно не высказывал своего мнения о войне. В прошлый раз Чарли сказал: "Предоставленные самим себе, мы могли бы закончить это за неделю, отправив их всех в клуб Underground". Арчи сказал: "Нельзя рассчитывать на борьбу и победу, если у тебя связаны руки за спиной, нужно бороться с огнем огнем". И мистер Уилкинс, бормоча себе под нос, проходя мимо стола Брена, сказал: "Любой, у кого есть решение проблем Северной Ирландии, либо сумасшедший, либо просто плохо информирован". У него самого было бы свое мнение, однажды , когда он вернулся. Он хотел учиться, чтобы составить достойное мнение, Он ходил по городу и пробовал его на вкус, нюхал.

Двадцать минут спустя он обнаружил, что перед ним высятся многоквартирные дома, в четыре-пять этажей, измазанные бетоном, исписанные лозунгами, пострадавшие от пожара. Группа молодых людей на углу первого квартала, курят, наблюдают, бездельничают. Они были одеты в униформу: ботильоны с высокой шнуровкой, выцветшие и залатанные джинсы, джинсовые куртки с логотипами поп-групп, нацарапанными от руки на плечах и рукавах, коротко подстриженные волосы. Он колебался. Он посмотрел через широкую дорогу на молодых людей, и молодые люди уставились на него через дорогу. Сзади по улице проехал "лендровер". Машина затормозила, свернула к тротуару. Выходят два солдата. Солдаты направились к юношам. Брен наблюдал. Он видел их неповиновение. Они не отступили, они не выпрямились, и один из них прочистил горло и сплюнул. Он не видел, как второй "лендровер" подъехал к нему сзади.

"Ты!"

Он резко обернулся.

"Ты... Вон там..."

Он увидел пригнувшихся солдат и направленную на него винтовку. Он подошел к солдату. Без пота, без проблем, он был...

"Шевели своей задницей..."

Он встал перед солдатом. На лице солдата было презрение.

"Имя...?"

"Все в порядке, я..."

"В последний раз, назови..."

Брен сглотнул. Он покачал головой.

"Твое имя, засранец..."

Брен посмотрел ему в лицо и посмотрел в дуло высокоскоростной винтовки.

"Я англичанин. Я государственный служащий, и я не могу отвечать на ваши вопросы ".

Если ты из бригады Длинноволосых, приятель, помоги нам Бог. Брен посчитал солдата на десять лет моложе его. Солдат ухмыльнулся. "Лендровер", стоявший через дорогу, загружался. и молодежь была предоставлена возможность курить, смотреть и бездельничать, и в центре их внимания был Брен. Солдат сказал: "Это, старина Кокер, самый нездоровый конец города. Если тебе здесь нечего делать, послушай моего совета, проваливай." Спасибо" Брен развернулся и начал уходить.

Он услышал смех, а затем рев двигателя второго "лендровера". Он поднял воротник своей куртки. Он продолжал идти, всю обратную дорогу через центр города, к Малоун-роуд.

Остаток дня, не большую его часть, потому что в его комнату быстро опускались сумерки, он лежал на кровати и ждал, когда Кэти Паркер, черт возьми, заберет его.

Объект использовал два куска фанеры, по одному в каждой руке, чтобы сгребать листья и складывать их в тачку. Штурмовая винтовка, сложенный трубчатый стальной приклад, все еще была во внутреннем кармане Джон Джо. Журнал был у него во внешнем кармане. Он наблюдал из-за изгороди.

Переулок позади него был пуст. Он знал, что цель не рассматривалась как приоритетная. Приказ состоял в том, чтобы избегать приоритетных целей, которые слишком хорошо охранялись.

Объект выругался, потому что сухие листья снова высыпались из тачки на лужайку.

Он услышал далекий зов из коттеджа.

"Давай, Питер, чай готов. Ты там подхватишь свою смерть".

"Уже иду, дорогая", - ответил объект. "Последняя партия".

Объект начал толкать тачку через лужайку к углу сада, где сквозь кучи листьев дымился костер.

Джон Джо оглянулся направо, вверх по переулку, и налево, вниз по переулку. Переулок был пуст. Опускаются сумерки, завершая ноябрьский воскресный день. Машина была в полных 150 ярдах от нас, припаркованная у открытых полевых ворот и скрытая живой изгородью. Он жил в верхнем конце деревни, на возвышенности над церковью и единственной главной дорогой, вокруг которой столетия назад сформировалась община. Из труб валил дымок, который заслонял заходящее солнце.

Он достал винтовку из подсумка...

Цель была установлена в Дублине. У них были хорошие ребята, которые сидели в библиотеке Тринити или читальных залах Дублинского университета, просматривая английские газеты.

Быстрое движение! и металлический щелчок магазина, вставляемого в нижнюю часть A.K. 47. Цель остановилась, как вкопанная ...

В библиотеке Тринити были собраны все до последней книги, периодического издания, брошюры, которые были доступны студенту. Подполковник, недавно вышедший в отставку, бывший офицер, командовавший батальоном легкой пехоты, написал в "Таймс" в знак протеста против того, что документальный фильм Би-Би-Си несправедливо раскритиковал операции сил безопасности в Северной Ирландии. Он писал, основываясь на собственном опыте. Его последнее назначение было в Белфаст. Письмо и адрес были отмечены.

Шлепок плечевого ремня, который откидывается назад и фиксируется.

Цель узнала звук, повернулась, чтобы убежать, врезалась в тачку, на долгое мгновение запуталась в ее ручках и в рассыпавшихся листьях. Винтовка была у плеча Джона Джо...

Подполковник. Питер Бек, автор письма, командир батальона легкой пехоты, во время своей последней поездки самым энергичным образом защищал действия своих солдат после того, как они застрелили двух подростков, восемнадцатилетнего мальчика и шестнадцатилетнюю девушку, которые врезались в дорожный блокпост. Он сказал тогда, и его процитировали на первой странице "Белфаст телеграф", что дети были не "увеселителями", а "угонщиками автомобилей, не более чем обычными преступниками, которые подвергают опасности жизни как гражданских, так и солдат". Он стал бы популярным хитом, потому что больше тысячи последовали за гробами тех детей на кладбище Миллтаун.

Цель бежала в туманный дым от его костра. Джон Джо взвел курок винтовки. Двадцать шагов, продолжаю двадцать пять. Объект, спотыкаясь от страха, пытался ткать, пытаясь вспомнить все, что когда-то было для него обычным делом...

Джон Джо нажал на спусковой крючок. Штурмовая винтовка на полуавтомате.

Кто-то потрепал его по подбитому войлоком плечу. Через прицел foresight и V цель колебалась, падала, ползла. Он ничего не слышал. Он видел, как пули выбивают каменную шрапнель из стены дома, видел, как они попадают в цель.

Грачи слетели с верхних ветвей буковых деревьев.

Цель была повержена, все еще смертельно опасная, почти в пределах досягаемости от задней двери дома.

Джон Джо Доннелли побежал вверх по переулку, разбирая винтовку, в конце переулка перешел на шаг, направляясь к ожидающей машине

Она поехала в машине скорой помощи со своим мужем.

Все произошло быстро, и это была удача. Бывшему там хирургу на пенсии повезло больше. Он узнал звук выстрела из скорострельной винтовки на окраине деревни и побежал, насколько мог, к источнику звука. Хирург и санитар скорой помощи работали над телом под ними, чтобы сохранить жизнь.

Казалось, она не слышала сирены. Она знала, что оставила входную дверь незапертой, а заднюю нараспашку, и что на кухонном столе был чайник с чаем. Она говорила тихо, как будто не ожидала, что двое мужчин, склонившихся над ее мужем, будут ее слушать.

"Он знал, что рискует, но что мы могли с этим поделать? Вы не можете просто ожидать, что правительство будет присматривать за нами с помощью телохранителей. В стране множество людей в гораздо большей опасности, чем были мы, они не могут допустить, чтобы у входной двери каждого сидел вооруженный полицейский. Мы все обсудили, приняли разумные меры предосторожности, например, заперли гараж, когда машина была у них, а потом нам просто нужно было продолжать жить своей жизнью. Это все, что ты можешь сделать, не так ли?"

"Миссис Бек, не могли бы вы поплотнее укутать одеялом его ноги и держать их неподвижно?" Благодарю вас." Нежные ворчливые указания человека, чье внимание было отвлечено другим.

"Он такой милый мужчина. Просто невозможно поверить, что кто-то мог ненавидеть его настолько, чтобы так с ним поступить ..."

"Заткнись, Сесилия, и слушай..." Слабый, булькающий голос с носилок.

Она наклонилась вперед. Они разрезали ножницами старый пуловер и разрезали его рубашку сзади. В его груди были огромные дыры. Голос сочился из кровавого месива его челюсти и рта.

"... Крупный мужчина, выше среднего. Видел его дважды. Днем, во второй раз, когда он прицеливался. Синий анорак с красными плечами..."

"Не напрягайся". темные волосы, коротко подстриженные, вьющиеся. Неестественно бледное лицо. Глубокие глаза, глубоко посаженные.

Не побрился."

Она забыла свою сумочку, У нее не было ни ручки, ни бумаги. Мужчина из скорой помощи держал наготове шприц. У них уже были капельницы, плазма крови и физиологический раствор. Она вытащила авторучку из прорези на плече санитара скорой помощи.

"... А.К. 47, уверен в этом..."

Шприц был приставлен к предплечью ее мужа. Он был так ужасно бледен, и его дыхание было прерывистым, принужденным, как будто от большого усилия. Больше он ничего не сказал.

Она записала все, что он сказал, на тыльной стороне своей руки.

В больнице медсестра поймала ее, помешала пройти до конца в рентгеновское отделение для пострадавших. Ее усадили на стул.

Ей принесли чай, от которого шел пар, с сахаром, и когда к ней подошел полицейский, она смогла продиктовать от руки описание нападавшего на ее мужа и оружие, которое он использовал.

Брен запер за ним дверь.

Кэти подняла на него глаза. Она выпрямилась на носках. Ее волосы были в беспорядке. Она преградила ему путь к лестнице.

"Сначала мы просто покончим с этим".

Она пришла к нему в комнату, когда и обещала, с точностью до минуты.

"Что?"

"Ты был просто ужасен сегодня днем, и это больше не повторится".

"Прошу прощения?"

"Ты уходишь отсюда. Ты бродишь по городу. Вопреки моему совету, вы отправляетесь побродить за пределами центра города и оказываетесь рядом с Unity Flats. Ты не в чертовом Богноре, ты знаешь, это Белфаст. "Я государственный служащий, я не могу назвать вам свое имя и адрес ..." Насколько напыщенным ты можешь стать? Этот солдат был всего лишь мальчиком, делающим свою работу, тебе не нужно разговаривать с ним, как с Христом Всемогущим в государственной школе. Вы возвращаетесь сюда и снова не принимаете никаких мер предосторожности.

Ты продолжаешь так себя вести, и ты станешь серьезной, черт возьми, обузой ".

Ему было больно, но он это сказал. "Это больше не повторится".

"Я велел следить за тобой. Я хотел посмотреть, стоит ли с тобой работать.

В сегодняшнем отчете говорится, что ты - катастрофа ".

"Это больше не повторится".

Она пристально посмотрела на него, взвешивая, стоит ли он таких усилий.

"Давай".

Командир стряхнул с головы сон.

"Это чертовски хорошее описание".

Голос в трубке был спокоен. "На самом деле, это не так уж много, но все четыре особенности: рост, волосы, глаза и бледность - все это характерно для Доннелли".

"Моя машина движется?"

"Буду у вас через пятнадцать минут".

"Но это Джон Джо Доннелли?"

"То, что у нас есть. Все это ему подходит".

Командир положил телефонную трубку. Он снова произнес это имя. Джон Джо Доннелли... и снова... Джон Джо Доннелли... Он любил поспать воскресным днем, это был единственный раз за неделю, когда он надеялся вырваться из мира Джона Джо Доннелли. Он надел галстук и костюм и спустился вниз, чтобы сказать своей жене, чтобы она что-нибудь придумала, любой чертов предлог, чтобы отпугнуть людей, которые должны были через час пойти выпить. По воскресеньям он прилагал чертовски тщетные усилия, чтобы держать свою работу подальше от дома.

Он ждал в холле свою машину.

Его жена услышала, что он сказал, приглушенный голос. "Напрягайся, Джон Джо, старая любовь, слишком сильно, слишком быстро. Беспечность, старая любовь, и беспечность прикончит тебя... "

Окно запотело от пара. Горячий кран включен. Джон Джо разделся рядом с ванной. Наконец, он снял со своего правого плеча эластопласт, который удерживал прокладку из вспененной резины на месте. Он почувствовал воду, поморщился. Он заглянул в бумажный пакет, из тех, в которых продавалось полцентнера картофеля. Там была газета и кубики от зажигалки. Он выключил кран с горячей водой.

Он запихнул всю свою одежду в бумажный пакет: ботинки, носки, брюки, нижнее белье, рубашку, свитер, куртку с капюшоном, где, черт возьми, была его шерстяная шапочка? Господи, и он не надел свою шерстяную шапочку. Как он мог забыть надеть свою шерстяную шапочку?...

Последним в сумку был наплечник, чтобы выдержать удары штурмовой винтовки по плечу, когда он стрелял из полуавтоматического оружия. Два года назад был схвачен хороший человек, причем чистый, но у него был синяк цвета радуги на плече, и чертова полиция вызвала медика, который поклялся под присягой, что синяку было четыре дня, а четыре дня назад был нанесен удар. На его бледной коже не было никаких отметин там, где была подкладка. Он постучал в дверь ванной. Он услышал шаги на лестнице. Он передал бумажный пакет через дверь. Он забрался в ванну и заставил себя опуститься в обжигающе горячую воду. Джон Джо мыл свое тело и волосы с мылом, каждый дюйм своего тела, снова и снова, и снова свои волосы. Он удалил со своей кожи и скальпа все следы газов, которые могли бы вылететь из автомата Калашникова при выстреле, тонкую пленку, которую мог обнаружить судебный эксперт. К тому времени, когда он вылез из ванны, завернувшись в полотенце, он мог видеть отблески огня через запотевшее окно. Пожар разгорелся на заднем дворе и уничтожил всю одежду, которая была на нем. Утром, еще до рассвета, он покидал наемный экипаж и отправлялся в лес между Кроуторном и Бэгшот. Он закопал бы штурмовую винтовку. Он пригонит машину обратно на Паддингтонский вокзал. Молодой человек из Корка или его жена забирали машину. Он снова сядет на поезд и отправится на побережье Девона.

В своей комнате он начал одеваться, затем посмотрел на часы и включил радио у своей кровати. Начался выпуск новостей. "... все еще проходит операцию. Представитель больницы в последние несколько минут описал состояние полковника Бека как "критическое, но стабильное" ..." Он больше не слушал. Его кулак ударил по подушке. Пятнадцать выстрелов, может, больше, как жил этот ублюдок? Его глаза были крепко зажмурены. В нем роилось разочарование.

"Ты всегда найдешь меня откровенным до жестокости, Брен. Я думаю, что в этом театре военных действий это правильно, что каждый мужчина и женщина, которые работают на меня, точно знают, о чем я думаю. Возможно, в Лондоне все не совсем так ... " Хоббс расхаживал перед газовым камином. На нем были ковровые тапочки, без галстука и кардиган цвета примулы, который был расстегнут. Все еще были выходные. Дом находился в деревне за Бангором, менее чем в ста ярдах от округа на побережье.

Брен слышал, как волны бьются о скалы. Кэти сбросила туфли и растянулась на диване. Она позволила Хоббсу приготовить кофе в кружках.

"... Так что вы не будете возражать, если я скажу, что я удивлен, что они послали вас. Я попросил конкретных людей, и они струсили от меня. Ты - то, что мне было послано, и я должен смириться с тобой - другими словами, Кэти должна научиться жить с этим. Не зевай, перед тобой милая женщина. Люди, о которых я просил, были обучены стандартам, которые я требую, а вы не соответствуете этим стандартам ... Очень быстро вы должны научиться тому, что от вас требуется. Ты следишь за мной?"

Он смутно слышал, как имя Хоббса произносили в офисе на Керзон-стрит давным-давно, когда тот работал в Ближневосточном отделе в Ливане.

Только отдельные фрагменты, и, будучи новичком, он не хотел, чтобы думали, что он цепляется за имена, упоминаемые в разговорах, которые не были адресованы ему. Кризис, Ирак, создание атомного оружия в Олдермастоне.

Было множество случаев, когда имя Хоббса использовалось старшими сотрудниками бюро, но это было более двух лет назад, и с тех пор он не слышал этого имени. Этот мужчина был его боссом и боссом Кэти. С того момента, как его вежливо приветствовали в доме, он понял, что она признает его старшинство. Они проговорили двадцать минут, показавшихся такими долгими, прежде чем его внимание переключилось на Брен.

Они работали на крупномасштабной съемке боеприпасов и перемешивали аэрофотоснимки, и дважды он уходил в другую комнату, чтобы принести снимки людей, сделанные с камер наблюдения. Она проявляла уважение к его рангу, потому что каждый раз, когда делала заявление, она поднимала голову и вопросительно поднимала брови, убедила ли она его своими аргументами.

Когда это было их делом, они оба были тихими, близкими, как будто не желали тратить слов, как будто их умы были связаны уважением. Теперь все по-другому, и Брен не знал, почему она должна изображать скучающую и легкомысленную, а он должен изображать большого мужчину, которому нужно что-то сообщить.

Брен сидел прямо. Он баюкал кофе в руках. "Да".

Хоббс сказал: "Завтра мы решим, где тебе жить, лучше всего подальше от военных объектов. Мы определим для вас профессию прикрытия, обычно это Департамент охраны окружающей среды, автомобиль, личное оружие, разберитесь со всем этим утром, Вам предстоит многому научиться за очень короткое время, которое также начнется завтра... Пожалуй, единственное, что тебя отличает, это то, что ты, как мне сказали, не извивался, когда тебе делали предложение ... "

"Я с нетерпением жду начала работы".

"Пожалуйста, не перебивай".

Это был невысокий мужчина, еще не достигший средних лет, с низким голосом. В этом голосе был холод. Он не думал, что этот человек когда-либо в жизни смеялся.

"Мы рассмотрим некоторые основы, наши основные правила. Ты работаешь на меня, ты работаешь на Кэти. Ни один клочок вашей информации не попадет в полицию или в армию без того, чтобы я не одобрил это, чтобы Кэти разрешила это. Мы проводим здесь собственное шоу, у нас есть собственное подразделение по пошиву. Война, которую ведут полиция и армия, - это совершенно отдельная война, совершенно далекая. Меня не интересуют краткосрочные результаты. Здесь для тебя нет медалей, Брен, нет герограмм, нет благодарностей главного констебля и ничего не упоминается в депешах. Мы идем своим путем, насколько это физически возможно и безопасно ..."

Кружка с кофе в его руке была холодной. Он увидел, что Кэти уставилась в потолок, следя за траекторией полета мухи.

"Это понятно", - сказал Брен.

"Подходишь ли ты для этой работы - твое дело. Мне сказали из Лондона, что ты трудный, неуклюжий, упрямый, что у тебя какая-то проблема, которая наиболее явно проявляется в нелепом имени, которым ты себя называешь. Это все к лучшему. Мне нравятся люди трудные, упрямые и неуклюжие. Если ты когда-нибудь станешь хотя бы наполовину таким же несносным и кровожадным, как наша милая мисс Паркер, то у тебя все получится очень хорошо ..."

Ему нечего было сказать, и ничего из того, что от него ожидали услышать.

"Ты будешь работать с Кэти", - отрывисто сказал Хоббс. Казалось, что вступление было закончено. "Ты будешь делать в точности то, что она тебе скажет, и через несколько недель поймешь мудрость этого...

Мы называем этого человека нашей "Певчей птичкой". Его кодовое имя Певчая птица, потому что это позывной, который он использует каждый раз, когда звонит нам на встречу. Он должен использовать это кодовое имя. Он очень четко помнит, что он принадлежит нам. Он в нашей клетке и поет для нас. Он верит, и мы поощряли это убеждение, что если он перестанет петь, попытается покинуть клетку, то мы вышвырнем его к его друзьям. Они, скорее всего, убили бы его, и немного покалечили бы в процессе.

Но наша цель - сохранить певчую птицу. Чтобы все двенадцать других источников продолжали петь. У нас в провинции совсем небольшой хор, но ваша исключительная забота, пока мы не решим иначе, - помогать мисс Паркер с "Певчей птицей ".

Страх крошечными волнами прокатился по Брен. Ему было интересно, кто из них в Лондоне отказался от Белфаста.

5

Кэти работала с ним безжалостно. Каждый раз, когда она выпускала его из дома, он думал о свободе, но не спорил, а делал, как ему говорили.

Он знал, когда он превратится в государственного служащего Департамента окружающей среды, но это произошло не сразу. Она держала его пленником в квартире на втором этаже на Малоун-роуд.

Ему разрешали выходить на зарядку каждое утро. До центра города было четыре мили.

Она пошла с ним в первое утро. Всю обратную дорогу в гору, и угарный газ от автомобильных выхлопов, застревающий в горле, проникающий в легкие, все это время она уютно трусила трусцой у него на плече. Однажды он ускорил шаг и не произвел на нее никакого впечатления. Они вернулись в дом. Брена немного подташнивало, и его ноги снова затекли, но это было из-за того, через что заставил его пройти P.T.I. Терри. В первое утро он поплелся вверх по лестнице, один раз остановился, чтобы опереться на перила.

В свою комнату. Он плюхнулся в единственное мягкое кресло.

"Принеси мне полотенце", - сказала она.

Брен вернулся в гостиную квартиры, и она стояла обнаженная в центре комнаты, ее спортивный костюм, футболка и лифчик были свалены в кучу на полу у ее ног.

Спасибо", - сказала она.

Она сильно вытерлась. Она обмотала полотенце вокруг бедер, и вверх по животу, и по груди, и под мышками, и по горлу, и по шее, и по голове, и она бросила полотенце обратно ему и снова оделась.

В первое утро она оставила ему пачку бумаг, все, что ему нужно было знать о Департаменте окружающей среды Северной Ирландии.

На обед он сделал себе сэндвич, а на ужин поджарил несколько сосисок.

Он ничего не знал о Кэти Паркер. Он видел мышцы ее тела, бицепсы и бедра, а также подтянутую нижнюю часть живота. Она знала бы о нем все, потому что видела бы его досье. Он видел тонкие тускло-золотые ручки распятия, которое низко висело на цепочке и покоилось между ее грудей. Все о нем было в досье, которое должно было быть отправлено из отдела кадров на Керзон-стрит, его детство, образование и более ранняя работа. У нее были большие соски на неглубоких грудях, а на ребрах - синяк размером с его ладонь. Он ничего о ней не знал.

И на второе утро было то же самое - пробежка, вытирание полотенцем, и она передавала ему еще бумаги для чтения, а затем оставляла его убивать с ними день.

Он никогда раньше не встречал женщину, даже отдаленно похожую на Кэти Паркер.

"Ты не нашел работу?"

"Нет, я прибыл туда на день позже. Просто промахнулся."

"Но это были выходные". Хозяйка была в замешательстве.

"Есть мои друзья, они знают, что вокруг, они сказали, что больше ничего нет".

"Ты так надеялся найти работу".

"Так оно и есть, в следующий раз мне повезет больше, когда я попробую ..."

Она подумала, что у него очаровательная улыбка.

"Надеюсь, я не вмешиваюсь, но не лучше ли вам поискать работу на дому?"

"Там их нет".

Он носил обручальное кольцо. Она заметила, что, когда он впервые постучал в ее дверь в ответ на объявление, которое она разместила в

Вестник и Эхо. Она подумала, что он, должно быть, был женат несколько лет, потому что с тех пор, как он впервые выбрал кольцо, его руки, должно быть, утолщились от работы, и плоть вокруг кольца теперь обвисла так, что оно было тугим, слишком тугим, чтобы снять его, если бы он захотел тщательно вымыть руки. Она была очень наблюдательной.

"Ваша жена, должно быть, ужасно скучает по вам",

Она увидела, как он вздрогнул, как будто она задела скрытый нерв: "Она понимает".

"Похоже, она очень хорошая женщина".

"Она знает, что нужно делать..."

Ей не следовало упоминать о жене, она это понимала. Ей так понравились эти короткие беседы со своим жильцом. Она боялась, что испортила что-то, что было для нее дорого. Ей бы очень хотелось сказать ему, что она защищала его национальность от назойливого соседа, но он уже взбежал вверх по лестнице.

Позже, из кухни, она услышала, как он снова вышел.

Третий день недели. Брен был готов, ждал в своей комнате, переоделся и смотрел вниз, на боковую улицу, которая вела к Малоун-роуд. Из высокого переднего окна он увидел, как ее "Астра" вильнула поперек транспортного потока, заставив двух автомобилистов затормозить и чуть не столкнуться. Он услышал звон их рожков, но она, казалось, не обращала на них внимания, не сбавляла скорости, пока не остановилась у дома.

Она выглядела ужасно, когда вошла в его дверь.

На ее лице и руках была грязь. На ней был слишком большой для нее костюм-котел темно-синего цвета, на материале которого не было пятен грязи.

"Я опоздал? Извините..."

Брен сказал: "Сейчас всего пара минут девятого".

"Извините..."

У нее была спортивная сумка, и она уронила ее на пол.

Она начала вылезать из комбинезона.

"Мои вещи там", - она указала на спортивную сумку.

Она снимала ботинки, и грязь с них была размазана по ковру в его комнате. Она сняла комбинезон, стянула свитер, а затем джинсы.

"Чертовски холодная старая ночь", - сказала она.

Он держал рукоятку открытой. Первой в его руках оказалась винтовка "Хеклер и Кох" со сложенным прикладом. Вторым в его руке были два журнала, приклеенных друг к другу перевернутыми скотчем. Третьим в его руке был личный радиоприемник.

Он положил их на пол.

"Довольно сильный мороз", - сказала она.

Он нашел ее брюки от спортивного костюма, футболку и кроссовки для бега.

Он положил их на пол рядом с ней, а затем наклонился, чтобы подобрать грязь, которую она размазала.

"О, ради бога", - одними губами произнесла она. "Имеет ли это значение...?"

Он не спросил ее, где она была, что делала, и он не думал, что она рассказала бы ему. В канаве или в яме, подобной той, что выкопала Джослин. На склоне холма или в сырости на болотистом поле. И он спал, довольно хорошо проспал всю ночь. Оружие было старым, его краска была поцарапана, но смазка на нем была свежей. Он посмотрел на нее сверху вниз. Он увидел, где был стерт серийный номер. "Хеклер и Кох" был орудием убийства. Он почувствовал, как страх рассеивается у него в животе.

"С тобой все в порядке?"

"Конечно, со мной все в порядке..."

"Честно говоря, Кэти, не лучше ли тебе часок отдохнуть?"

"Пошли", - сказала она и направилась к двери.

Они не разговаривали, когда бежали, и компенсировали время, на которое она опоздала, тем, что бежали быстрее.

Из своей машины, вернувшись домой, она передала ему его досье за день.

Она была в его ванной, и она не закрыла дверь. В первый день у него было досье о работе Департамента окружающей среды в провинции. На второй день у него было досье о состоянии войны во всех шести графствах Северной Ирландии с грифом "СЕКРЕТНО".

Папка была помечена как "Бригада Восточного Тайрона". На нем был штамп "НЕ ВЫНОСИТЬСЯ ИЗ ОХРАНЯЕМОГО ПОМЕЩЕНИЯ". Это был еще один СЕКРЕТНЫЙ файл. Он увидел, что там было девяносто три страницы, аккуратно напечатанные, а затем переплетенные отдельно, внутри внешней папки были фотографии мужчин и женщин, зданий и сельской местности, а в конце папки была сложена крупномасштабная карта. Это был мир, в который он попал.

"Не хотите ли кофе?"

Она пробормотала из ванной: "Будь великолепен, побольше сахара".

Он поставил чайник. Он был напуган, не мог этого скрыть, не мог не признать этого. Он думал, что благодаря мастерству, вкрадчивым разговорам и мягкому мылу таких людей, как мистер Уилкинс, они могут обманом заставить молодых людей вроде него вступить в армию в полном неведении. В досье, которое он прочитал вчера, он полагал, что там, на Керзон-стрит, они не знали и половины всего. Это место привело его в ужас, и все, что он сделал, это прочитал.

Это заведение держало его на крючке, Он варил кофе. Он осторожно постучал. Ответа нет. Он отнес его в ванную.

Она растянулась в наполненной ванне, вода заливала ей уши и рот. Она спала. Она выглядела такой чертовски уязвимой.

Он вылил кофе в кухонную раковину.

После того, как она оделась, спустя долгое время, ушла, оставив грязь на ковре, Брен занялся файлом. Он изучал дайджест, лица, фермерские дома и сельскую местность Альтмор Маунтин. Имена офицеров бригады были напечатаны на машинке. Человек, который был О.К., и человек, который был квартирмейстером, и Мосси Ньюджент, который был офицером разведки. И молодые люди, которые обучались ремеслу, были зачислены добровольцами. Имена подающих надежды, курьеров и наблюдателей... и та же фотография Джона Джо Доннелли, которую он видел на столе мистера Уилкинса на Керзон-стрит. Он работал до тех пор, пока его глаза не затуманивались от усталости. Он снова был пленником в квартире на втором этаже и будет им до утра, пока она снова не придет за ним.

"Он будет жить?"

"В больнице говорят, что он вне опасности, сэр".

"Это небольшая милость", - сказал премьер-министр.

Командир сказал: "Полковник Бек был довольно бодр перед тем, как лечь под наркоз. Он дал нам хорошее описание."

Тон голоса премьер-министра повысился. "Итак, в чем конкретно заключается ваше расследование?"

Эрнест Уилкинс, стоявший у окна, чувствовал себя свидетелем допроса, но не его частью, что ему нравилось. Последние пятнадцать лет он был гостем на Даунинг-стрит и получал свою долю удовольствия.

"Насчитывается 125 000 полицейских, которые видели и изучили фотографию Доннелли, сделанную менее двух лет назад в Гофе. Аналогично таможне, аэропортам и портам. За всеми адресами, которые у нас есть, конспиративными квартирами, симпатичными пабами и так далее, за всеми ними ведется наблюдение ... "

"Почему вы не публикуете фотографию?"

"Мы бы его отпугнули, сэр. Он исчез бы с лица земли.

Или эта его узнаваемая версия могла бы. Мы могли бы приостановить его деятельность на год, но он вернулся бы с новым прикрытием и новым методом работы ".

"Итак. Что дальше?"

"Терпеливое стремление, сэр, так будет лучше всего. Утомительное прочесывание мест, где можно побывать, и возможных сообщников. Это приносило плоды раньше и принесет снова. Каждый проходящий день увеличивает шансы на то, что он избежит поимки или предательства.

Я уже говорил вам раньше, премьер-министр, что на него оказывается давление

..."

"Вы не должны забывать о давлении, под которым находится мое правительство, коммандер, даже если я не недооцениваю бремя, которое несете вы лично".

"Благодарю вас, премьер-министр, но страдает Доннелли. Казалось бы, он работает в одиночку. Вероятно, живет один.

Одно за другим его убежища будут закрыты для него. Его оружие становится все более и более недоступным. Насколько нам известно, его контакты становятся все менее и менее надежными, то есть его курьеры, его посланники. Некоторые из них почти дети. У нас есть доступ к одному или двум из этого набора и ... Что ж, нам полагается немного удачи, сэр."

Премьер-министр стоял очень близко к командиру. "Я не верю в подход "подожди, и небеса откроются". Я бы настоял на более позитивном отзыве о вас, коммандер. На нашей последней встрече мы планировали разрешить охоту в Альтмор Маунтин. Это то самое место?"

Командир колебался. "Действительно, сэр".

Премьер-министр сказал: "Я бы хотел, чтобы он отправился домой, ваш мистер Доннелли, коммандер".

"Прошу прощения, премьер-министр". Тактическое вмешательство было одним из главных достижений Эрнеста Уилкинса. Он вырос в суровой школе. Он был заведующим отделом. "Это в высшей степени интересное предложение, премьер-министр. Это подход к проблеме, который мы разрабатывали. Еще немного поработаю, и я подумаю, что ж, предоставьте это мне, премьер-министр ".

Последовал легкий поклон. Он выразил удовлетворение премьер-министра. Он проигнорировал кинжальный взгляд Командира. Собрание закончилось.

"Он всего лишь один человек, и он наводит порядок в нашей стране". "Совершенно верно, сэр". Эрнест Уилкинс улыбнулся. "Я буду работать над этим, будьте уверены, доставлю Джона Джо Доннелли домой ..."

Он поужинал, вымыл тарелку, выбросил пустую банку из-под ирландского рагу и банановую кожуру. И у него не было кофе.

Музыка полилась потоком через пол и стены.

Картины, лучшие в Ист-Тайроне, были разложены на ковре, все личные снимки, все фотографии полицейского участка. У него были фотографии каждого из их домов рядом с каждым лицом, на котором отражался шок от ареста, неповиновение и презрение. Он отделил от остальных лицо Джона Джо Доннелли. Не совсем уместно, потому что он был над водой, но фотография опекуна отличалась от других, дерзкая и контролируемая... Он не смог бы выжить, если бы не пил кофе... Весь день и весь вечер она была в его мыслях. Жемчужная белизна ее тела в его ванне, тяжелый вес ее "Хеклер энд Кох" на его полу.

У нее был острый язык и яркие смеющиеся глаза ... Теперь, не глядя на надпись на обратной стороне фотографий, он мог назвать имена большинства из них, и рейтинг почти для стольких же, и историю предыдущих судимостей для некоторых из них. Там было восемьдесят две фотографии. Чтобы сопоставить все фотографии с именами, адресами и "предыдущими", он не спал полночи, но не мог обойтись без кровавого кофе... Все то время, пока он не мог сосредоточиться на фотографиях и биографиях, она была в его сознании, ее лицо, ее тело, ее голос и ее глаза...

Он спустился по лестнице, неся пустую банку из-под кофе.

Это был Дебюсси, играли громко.

Он постучал в дверь.

Дверь на цепочке распахнулась. Его быстро осмотрели. Дверь закрылась, а затем широко распахнулась.

Это был картонный горожанин. "Да?"

"Извините, что беспокою вас, я хотел спросить, есть ли у вас кофе ...?"

"Кофе, ради всего святого?"

Мужчина был в халате. Кровать была неубрана. Проходя мимо него, Брен увидела открытую книгу на кровати. Полное собрание сочинений Уильяма Шекспира, одна из универсальных антологий с печатью, подобной телефонному справочнику. Он, должно быть, принял душ с тех пор, как Брен видел его в последний раз, потому что волосы на его плечах и борода отливали каштановым.

"Только на пару чашек, пожалуйста".

"Войдите".

Он вошел внутрь. Это была квартира размером с его собственную. Мужчина прошаркал босиком к себе на кухню. Должно быть, с верхней полки упала жестяная банка, потому что раздался удар, а затем ругательство.

Ему подали кофе.

Он начал отвинчивать крышку. Он намеревался налить из кувшина мужчины в свой собственный.

"Не утруждай себя, возьми это. Джин - мой яд..."

"Ты уверен?"

Он увидел винтовку на дальней стороне кровати, прислоненную к стене. Винтовка должна была находиться в шести дюймах от руки мужчины, когда он спал. На верхней части ствола винтовки находился выпуклый ночной прицел. В комнате пахло одеждой, которая была свалена в кучу у открытого окна, как будто это могло унести часть их вони. На столе лежал пистолет, стопка счетов и конверт из налоговой инспекции

...

Мужчина, должно быть, проследил за его взглядом. "Эти мерзавцы найдут тебя где угодно... Ты новый парень Паркера?"

"Да".

"Она уже выставила тебя за дверь?"

"Боюсь, что так".

Мужчина протянул: "Как ты ее находишь?"

"Я ничего о ней не знаю. Полагаю, я был удивлен, обнаружив женщину, ну, вы знаете, выполняющую такого рода работу ".

Мужчина посмотрел в лицо Брена. "Ты достаточно хорош, чтобы работать с ней?" "Почему бы и нет..,?"

"Я не знаю, кто ты, сквайр, и я не знаю, что тебе известно, но я тебе кое-что скажу. Здесь есть мужчины, готовые пройти сквозь стены ради этой женщины, понял меня?"

"Да, я только имел в виду..."

"И пройти сквозь огонь... Ты знаешь "Генриха IV", часть 2?"

"Нет".

"Я тоже, так что будь хорошим парнем, отвали и позволь мне заняться этим...

Тебе повезло, сквайр, и я надеюсь, ты это понимаешь, работать с Кэти Паркер.

Мосси вспомнил тяжелую коробку в Фоблахте.

"... Неважно, как долго человек работает на врага, если он выйдет вперед, ему не причинят вреда. Любой, кого поймают за рекламой, будет казнен!..."

"Мы пройдемся по этому вопросу, один за другим... Кто знал?"

Их машины были припаркованы у ворот фермы рядом с Бэллигоули-роуд.

Ворота находились на повороте и крутом спуске дороги. Там была хвойная роща, которая скрывала ворота со стороны склона холма выше.

Операционный директор почти каждый день заставлял фермера проверять рощу со своими собаками, чтобы они могли быть уверены, что среди деревьев не прячется армейский наблюдательный пункт. Это было место, где О.К. и Мосси Ньюджент часто встречались.

"Я знал", - сказал Мосси.

Раздался легкий хриплый смешок О.К. "Ты знал, потому что это был твой план. Я знал, потому что одобрил твой план. Кто еще знал?"

"Квартирмейстер".

"Знал, что он должен предоставить, только это".

"Дети, которые перевозили оружие".

Они знали, где им нужно было их забрать, а где бросить. Это все, что они знали ".

"Дети, которые водили переднюю машину".

"Мой маленький брат, его девушка. Я бы в могилу пошел ради них ".

"Были и другие, с семьей в организации, они рекламировали. ,

Не мой брат, Мосси, никогда, черт возьми, не говори, что это мой маленький брат, Кто же еще?"

Те, кто собирался нанести удар ".

"Сын Джерри Браннигана и сын Девитта. Они подвергались наибольшему риску, Им грозило десять лет, кто еще?"

Мосси заговорил, так медленно, так тихо. "Я провел одну разведку. Мальчик Риордан дежурил там четыре недели подряд."

"Он маленькое дерьмо".

"Если есть предложение, мы могли бы также упаковать его. Не могли бы вы позвать людей со стороны ...?"

Они были суровыми людьми. Они пришли бы из-за пределов горной общины. Они должны быть из Дерри или Белфаста. Они допросили бы каждого мужчину и женщину в Организации. Они будут наблюдать, возможно, неделями, может быть, месяцами. Подразделение будет отключено, пока они будут анализировать ответы, которые им были даны, прежде чем указывать пальцем или называть подразделение чистым. Они допросили бы О.К., и И.О., и младшего брата О.К., и девушку его брата, и К.М.н., и сына Джерри Браннигана, и Девитта. Люди со стороны отнеслись бы с подозрением к каждому из них до последнего. У каждого добровольца в подразделении была бы причина для страха, если бы люди извне пришли на гору.

Операционный директор пожал плечами. "Я не хочу".

Мосси сказал: "Лучше тебе этого не делать. Лучше, если ты будешь держать это при себе. Люди со стороны, они настраивают каждого человека против его друга ".

Раздалось шипение операционного директора: "Я говорю вам, чего я хочу ..."

"Что это?"

"Молю Бога, чтобы Джон Джо вернулся сюда".

Они проговорили еще полчаса. Они говорили о большом устройстве, которое собирали в сарае фермерского дома, о настоящей технике, с опорной плитой из стали в кузове грузовика с плоским верхом и люлькой, приваренной к опорной плите, на которую помещалась бочка для масла, лежащая на боку, и патрубком, который наполнялся взрывчатым порошком и подбрасывал бочку для масла достаточно высоко в воздух, чтобы переправить ее через забор казармы, а бочка для масла могла вместить около четырех центнеров смеси удобрений с пятифунтовым зарядом Semtex, чтобы придать ей ударную силу. Делалось раньше, и подходит время сделать это снова. Еще не готов, готовлюсь. И они говорили о повторении блестящего случая трехлетней давности, одного из лучших, когда они взяли тележку для навозной жижи с фермы и трактор, чтобы тащить ее, и поливали тележку из шланга, и наполняли ее дизельным топливом, и отвозили к казармам в Стюарт-Тауне, и обрызгивали стены и крышу, и установили достаточно автоматического огня и гранатомета R.P.G., чтобы воспламенить дизельное топливо и масло. Чертово волшебство и Джон Джо Доннелли в R.P.G. пусковая установка, последняя, которую он сделал перед отъездом на юг, чтобы отдохнуть и дать жаре отойти от спины. Чертовски блестящий, Джон Джо с ракетной установкой R.P.G. за плечами.

Они пошли разными путями.

Брен открыл файл с грифом "СЕКРЕТНО" и пометил ИСХОДНУЮ ЕДИНИЦУ.

Он думал, что открыл дверь Кэти Паркер, которую видел за фасадом картонного городского человека. В верхней части папки был справочный документ, четыре довольно неаккуратно напечатанных листа. Вероятно, набрано человеком из пяти с исправленными ошибками в biro.

Раннее утро было таким же, как и прежде. Кэти Паркер, прибывающая в восемь часов, выглядящая так, как будто ее протащили через изгородь, выглядящая так, как будто она не спала, бегает с ним, дает ему новую папку и забирает ту, которую НЕЛЬЗЯ БЫЛО ЗАБРАТЬ Из

ОХРАНЯЕМОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. Он уже дорожил тем часом, как никогда больше, когда она бегала с ним, вытирала у него на глазах пот, разговаривала с ним. Он мечтал об этом все то время, что сидел взаперти со своей папкой, кофе и собственной унылой стряпней.

Статья была клинической.

Он прочитал о давлении, которое может быть применено, чтобы настроить человека на доносительство против его собственного. Это было изложено резко. Деньги для юноши, чья девушка была беременна, и им негде было жить, и которого можно было убедить выпить в барах, где встречались мужчины организации.

Угроза потери средств к существованию для водителя такси, которого подобрали пьяным, который боялся потери своих прав и который мог сообщить о мужчинах, которые пользовались его такси, и о мужчинах, которых он видел на перекрестках улиц ночью, когда он путешествовал. Угроза тюремного заключения для человека, который пытался порвать со старой жизнью, которого могли отправить обратно в A.S.U.s с родословной тюремного заключения, чтобы повысить его перспективы продвижения. Уверенность в увечье, коленке или локте, для увеселителя, который будет держать глаза и уши открытыми или знать, что его имя будет незаметно передано в карательный отряд Прово, И это была война, для которой он был выбран? Он вспомнил слова мистера Уилкинса о том, что он знал, что Брен обладает необходимыми качествами, был уверен в этом.

Второй документ в досье был озаглавлен "Исходное подразделение /Оперативные процедуры".

Боже, и это просто было нереально...

Другая пишущая машинка и другой почерк для исправлений.

Это была стандартная процедура, согласно которой у всех Обработчиков было подразделение мобильной поддержки дивизиона, патруль или армейская секретная группа в этом районе, когда они встречались со своим игроком... На встрече всегда должны присутствовать два помощника, оба вооруженные, оба в состоянии максимальной боевой готовности, максимальной физической подготовки... В своих отношениях с игроком Обработчики всегда должны стремиться доминировать... Игрок должен быть защищен в любое время, если только он не убил. Игрок может продолжать, его следует поощрять, принимать участие в деятельности P.I.R.A., но не до такой степени, чтобы убивать. Нельзя было терпеть игрока, который убил... Игроку никогда нельзя было доверять... Обработчики никогда не должны ставить себя в ситуацию, когда Игрок может контролировать их безопасность.

В доме вокруг него было тихо. Он сел на ковер, где стояла Кэти, когда вытиралась, и углубился в папку. Брен чувствовал, как в нем нарастает напряжение, когда он переворачивал страницы. "Исходная единица/оборудование". Там было название и фирменный номер электронного жучка, который мог быть спрятан в запасе оружия, которое Игрок приносил из тайника с оружием. Игрок должен был использовать миниатюрную камеру для фотографирования документов, к которым у него был доступ, карт, целевых планов, оценок персонала. Там был световой луч, который Игрок должен был поместить в тайник и который будет активирован, когда Квартирмейстер придет за оружием или взрывчаткой. Там был звуковой сигнал, размером с те, что носят больничный врач или инженер связи. Частота звукового сигнала будет контролироваться в течение двадцати часов.

Он не мог представить, почему какой-то мужчина или женщина могут стать доносчиками, без сомнения, они должны были быть влюблены в смерть.

Он не мог себе представить, как у обработчиков хватало смелости или простой жестокости пасти и загонять бедных ублюдков, но он научится.

В его комнате сгустилась темнота.

Он нашел это внизу папки. Семь листов, скрепленных вместе, с пометкой "ПЕВЧАЯ ПТИЦА". Ни имени, ни адреса, ни фотографии.

Совещание Группы по координации задач закончилось. Майор из Специальной воздушной службы быстро ушел вместе с главным суперинтендантом из Особого отдела. Полковник из армейской разведки направлялся в столовую для старших офицеров вместе с помощником главного констебля.

Они остались только вдвоем, Хоббс и этот чертов суровый ольстерец.

"Они сильно ударили тебя по запястью?"

Говард Ренни был великим выжившим. Гоббс знал историю. Часть войны с самого начала. Сержант в 1969 году, когда все только начиналось, инспектор, когда британцы впервые послали своих ковбоев топтать мало-мальски приличную тайную работу, старший инспектор, когда прови были на грани исчезновения из-за программы "Суперграсс", где он отвечал за то, чтобы заманить информаторов на свидетельскую скамью, представить доказательства, которые осудили жирных котов, пока судьи не отвергли систему как слабый закон. Теперь он был суперинтендантом в Специальном отделе. Он работал в тесном контакте с подразделением Королевской полиции Ольстера, которое носило название E4. Прово, его враг, знал все о E4. Не многие другие так поступали.

То, что Говард Ренни поднялся до ранга суперинтенданта, было чудом, потому что на пути наверх он не искал никаких поблажек. В Северной Ирландии не было другого человека, которого Хоббс предпочел бы иметь на своей стороне, чем огромного широкоплечего жителя Ольстера, от которого было трудно, чертовски трудно добиться вежливого слова.

"Мне было жаль, что ты потерял свой плеер".

"Вода утекла с моста, Говард".

"Не пропал бы, если бы я управлял им".

"Я в этом не сомневаюсь".

Это была улыбка Ренни, а не улыбка человека, которого забавляет, если бы Ренни добился своего, тогда Хоббс и ему подобные были бы на шаттле, летящем домой, Там было бы только одно подразделение Источника, его, Королевской полиции Ольстера. Нет игроков, с которыми справляется Пятерка или армейская разведка...

"Я полагаю, вы отправили этого Фабера? Я его не оценил ".

Хоббс собрал свои бумаги. "Однажды ты меня удивишь. Да, мы отправили его обратно ".

"И ты заменишь его?"

"У нас уже есть", - коротко ответил Хоббс.

"На что похож твой новый малыш?"

Хоббс посмотрел в серые глаза полицейского. "О, обычное дело, еще одного англичанина, который не отличит своей задницы от локтя, послали вмешаться в войну, которой R.U.C. руководит так успешно, что она длится уже более двадцати лет ..."

"Пошел ты, Хоббс". По спине Хоббса был удар.

Эта история была частью фольклора полицейского управления. Ренни, новичок в E4 и впервые встречающийся со своим коллегой из армейской разведки. Военные хвастались, что они управляли сотней игроков. Ренни, весь такой смиренный, говорит, что у него было только десять ... а затем очень спокойно перечисляет армейский список из ста человек, указывая на тех, кто был мертв, и на нескольких, кто сидел в тюрьме, и на одного, который был в Австралии... Все в штабе полиции рассказали Хоббсу эту историю, кроме Ренни.

"Напомни мне, Говард, откуда Джон Джо Доннелли?"

"Он из Восточного Тайрона. Сеет там нотку паники, не так ли?

Подправляешь хвост старому льву, да? На гору Олтмор. Несколько маленьких бомб, несколько попаданий, это слишком печально. Расскажи им, что происходит здесь каждый день. Там его жена..."

"Приставание к ней, вернет ли это его обратно?"

"Сомневаюсь в этом. Скорее заставь его бомбить посильнее, стрелять поярче. Они там крутые люди, с них легко смывается нервотрепка ".

"Для начала, однако..."

Ренни стояла в дверях. "Не пытайтесь давать мне указания, мистер Хоббс".

"Всего лишь просьба, Говард, и сделай это хорошо, без лишних хлопот".

"Боже Всемогущий, ты не в чертовой страховой компании..."

Ее одежда была старой и грязной. Он надел хорошо отглаженные серые фланелевые брюки, начищенные ботинки, клетчатую рубашку с расстегнутым воротником, свитер из овечьей шерсти, который мать прислала ему на прошлый день рождения, и анорак.

"Мы ведь всего лишь собираемся прокатиться, не так ли?"

"... "всего лишь собираюсь прокатиться", Господи! Там, внизу, они нюхают все, что не на своем месте. Они знают лица и машины, которые имеют право там находиться. С этим я ничего не могу поделать. Но я могу помочь, чтобы ты не выглядел так, будто пытаешься продать полис в выходные. Сними это". И она ушла.

Он почувствовал запах одежды в тот момент, когда она вернулась через дверь.

На ее лице была озорная улыбка. "Надень это".

"Снизу?" Брюки были заляпаны грязью.

"Правильно".

"Его там нет". Под мышками на свитере все еще виднелись пятна пота.

"Замок второго класса", - сказала она.

"Разве в Тайроне нет ванных комнат?" Анорак был порван на рукаве, слишком велик для него, похоже, был вывалян в овечьем помету.

Она отступила назад. "У тебя так мокро за ушами, что мы могли бы подстрелить из тебя бекаса. Боже милостивый." Улыбка вернулась на ее лицо, и она протянула руку и взъерошила пальцами его волосы, нарушая пробор. Это было единственное утро, когда она не позвонила, чтобы пригласить его на пробежку. Он не думал, что она спала ни в одну из предыдущих ночей. Он увидел, как она прикусила губы, как будто это был способ вернуть себе контроль над собой.

Возле дома стоял пикап Subaru. Это было грязно. Сзади были свободно привязаны два тюка сена.

"Тогда что это? Местный колорит?"

Она велела ему сесть за руль. Она открыла машину и передала ему пистолет Браунинг из отделения для перчаток и магазин, велев положить это в куртку. Она показала ему карту и сказала, куда идти.

Она уснула еще до того, как они выехали из Белфаста.

6

Это была история, которую ребенок любил больше всего, история, у которой не было конца.

"Вдоль и поперек Ирландии, везде, где люди стремились к свободе, произносили имя Шейна Беарна Доннелли. Англичане оставили в живых достаточно мало священников, и их бросили в грязные тюрьмы и морили голодом, а многих пытали, а затем повесили. Там была ходячая виселица. Огромный мужчина, англичанин, раньше ходил по Ирландии. На плечах у него была сбруя, на которой можно было повесить четырех человек одновременно. Но священники были храбры в своей вере и молились за безопасность Шейна Беарна...

"Год за годом Шейн бродил по горе Олтмор. Англичане постепенно охотились и убивали сопровождавших его людей, но Шейна им так и не удалось поймать. Еще больше солдат было отправлено в казармы Альтмора, которые сейчас находятся в зарослях папоротника и деревьев там, где проходит дорога на Померой, где мы собираем ежевику...

"Шейн отобрал скот у англичан и спрятал его в пещерах на Олтморе, и пещеры до сих пор называются конюшнями Шейна Беарнаха. Шейн обычно наблюдал за солдатами, которые искали его с высоты, и некоторые пожилые люди, такие как твоя бабушка, называли это креслом Шейна, а иногда Будкой часового Шейна. Теперь у Шейна была жена и прекрасный маленький мальчик. его жена бросила свой дом и переехала жить к своему мужчине в горы, разделяя с ним опасности. Он был величайшим патриотом, который когда-либо приходил с гор, и никогда не забывай, что он был Доннелли. Он был дерзок с английскими драгунами, он играл с ними в игры, и все, что они могли сделать, это проклинать его на расстоянии..,

"Английские фермеры горько жаловались английским солдатам; как мог один человек так долго перехитрить всех их солдат? Итак, из Англии был прислан новый офицер для охоты на Шейна. Его звали Черный Джемми Гамильтон. Он был самым жестоким из всех офицеров, когда-либо приезжавших в Альтмор. Он пытался запугать коренных ирландцев, чтобы они предали Шейна Беарна, но они так и не узнали, где он был. Одним из трюков Шейна было раскрасить шкуру своей лошади так, чтобы они его не узнали. Однажды, когда черный Джемми Гамильтон со своими всадниками отправился на поиски, Шейн спустился в неохраняемые казармы, и жены английских солдат накормили его. Он брал все, что хотел. Казалось, что жены английских солдат были пристыжены тем, как их собственные мужчины вели себя с угнетенным ирландским народом.

Гамильтон и его солдаты вернулись с очередного потраченного впустую дня в горах, усталые и злые, и обнаружили, что их кладовые пусты. Его ярость была ужасна. Все жены были избиты, и Гамильтон поклялся, что не успокоится, пока Шейн Беарна Доннелли не будет схвачен и повешен ..."

"Они когда-нибудь поймали его, ма?"

Это была история, которая никогда не заканчивалась... Она сказала ему, что им пора идти пасти скот.

Эрнест Уилкинс делал это раньше, и он сделает это снова.

Вторая половина дня в выходные дни была хорошим временем, чтобы связаться с помощником премьер-министра. Главный личный секретарь всегда мог убедиться, что короткое сообщение дошло до его подчиненного.

Он приехал в Лондон из своего дома.

"... Премьер-министр сделал отличное предложение на нашей последней встрече. Я хотел бы, чтобы он знал, что это уже выполняется.

Этим вечером мы начинаем довольно насыщенную программу. Ты позаботишься о том, чтобы ему об этом доложили? Я очень благодарен

..."

Проделал весь путь в Лондон на выходные, в почти заброшенное здание на Керзон-стрит, чтобы сделать один безопасный телефонный звонок. Так он продвинулся до должности заведующего отделом. Через десять минут после входа в здание он выходил из него.

Был холодный, серый день, над долиной висел туман. В воздухе висела крупица мокрого снега. Они смотрели вниз с вершины горы Альтмор.

Брен больше не чувствовал запаха своей одежды, равно как и запаха Кэти.

В анораке картонного горожанина ужасно холодно, в карманах нет перчаток. Он мог видеть деревни и дальше, вплоть до дороги на Бэллигоули, и на краю его поля зрения, прежде чем облако заволокло город, виднелись башни и дымная дымка Данганнона. Это был конец путешествия, это было место, где его вызвали работать. Под ними папоротник и вереск спускались длинной дорогой к сельхозугодьям внизу; золотисто-коричневый цвет мертвого папоротника и тусклая темно-зеленая поросль вереска. В верхней части горного склона не было никаких признаков жизни. Там были деревья, которые были согнутыми и низкорослыми. Его взгляд переместился ниже. Фермы на возвышенности были самыми маленькими, дома и поля казались еще меньше. Брен ничего не смыслил в сельском хозяйстве, но не нужно было быть наметанным глазом, чтобы понять, что это плохая земля. Он увидел мужчину, прогуливающегося с собакой по краю поля. Он увидел машину, несущуюся по узкой дорожке. Кэти передала ему бинокль, вроде того, который орнитолог носит в кармане во время прогулки на выходных.

Его взгляд скользнул дальше по склону, к большим фермам, большим домам, большим полям. Он нашел деревню, затем другую с высоким шпилем, с кладбищем за церковью, и он мог видеть черный мрамор камней и разноцветное мерцание цветов.

Она обвила рукой его талию. Он почувствовал исходящее от нее тепло, Она почесала пальцем его бедро, как будто дразнила его, как щекотка под подбородком кошки. "Не паникуй", - сказала она. "Это только на случай, если за нами наблюдают".

У него за поясом был автоматический пистолет Браунинг, а у нее в руке был "Хеклер и Кох", спрятанный под курткой. "Здесь совсем как дома", - сказал он.

"Это правда?" Она улыбалась ему. Ее голова лежала у него на плече.

"Глупо, но я не чувствую угрозы".

"Сосредоточься и слушай".

Она говорила, а бинокль упирался ему в глаза. "Деревня, самый верхний... Был человек из U.D.R., который разносил молоко, не думал, что кто-то знает, что он работал солдатом ночью, Однажды он заболел гриппом, к счастью для него, потому что в тот день его собирались убить, обход делал другой человек

Он умер на улице возле магазина. Видишь барную стойку? Магазин рядом с баром. Впрочем, все было в порядке. Они извинились за то, что убили не того человека... Идите в верхний конец деревни, где находится поворот. Именно там мужчина из S.A.S. разбил свою машину. У них был парень, который лупил его буквой A.K., торчащей из-под солнцезащитной крыши их мотора, настоящие штучки с Дикого Запада. Было очень остроумно загнать его машину в кювет, это дало ему прикрытие и две свободные руки. Он действительно хорошо справился, он закрыл их своим пистолетом, напугал их, попал по крайней мере в одного из них. Мы знаем, что он ударил одного из них, потому что девять месяцев спустя за ним наблюдали, устроили засаду, и у одного из них, который был убит, остались шрамы на животе... Есть небольшая дорога, пересекающая нас с севера на юг? Мост достал? У них там была самодельная бомба, восемь мусорных баков со смесью удобрений.

Они выслали туда армию и привели в действие вторичную бомбу-убийцу, которая вывела из строя целую группу солдат... Возвращайся в деревню, на дальнюю сторону дороги, рядом с баром, флагштоком и кучей камней, это памятник участнику голодовки, умершему до того, как ее отменили... Деревня ниже по склону, крошечное местечко, за ним церковь и кладбище. Большой кельтский крест, это республиканский заговор, там полдюжины их лучших работ... Идите дальше по дороге, подальше от деревни, именно там они убили трех полицейских, в водопропускной трубе заложена бомба, отсюда не видно нового асфальта... Парни, которые делают тяжелые вещи в Европе, они отсюда, и на материке тоже. Забудь о Белфасте, вот где самое неприятное. Нам пора уходить. Убери бинокль.

Пробыл здесь слишком долго. Просто обними меня на мгновение. Постарайся выглядеть так, как будто тебе это нравится. Откинься назад и подумай об Англии, Брен."

Жар ее тела нашел его. Он чувствовал нарастающий страх, растущее возбуждение. Брен посмотрела на горный склон через ее плечо. Он увидел дым из труб одиноких фермерских домов, усеянных точками. Он услышал, очень слабо, крик человека, выгуливающего собаку, а собака была в двух полях от него и прыгала в погоне за чем-то слишком маленьким, чтобы Брен мог разглядеть. Джон Джо Доннелли был родом оттуда, из дома человека, фотографию которого он мельком видел на столе мистера Уилкинса. Он задавался вопросом, как человек отсюда, из необработанной сельской местности, мог выжить в любом городе.

"Они наблюдают за нами?"

"Может быть, а может и не быть... в третий или четвертый раз, если бы нас снова узнали, если бы транспортное средство вошло в привычку, тогда бы нас узнали. Тебя это пугает?"

"Здесь нет ничего такого, чего стоило бы бояться".

"Когда ты что-то видишь, возможно, уже слишком поздно. Ну же, от тебя отвратительно пахнет."

Ее рука была далеко от его талии. Он стоял на своем. "Где он?"

"Кто?"

"Где певчая птичка?"

"Где-то там, внизу".

Она добралась до него, посеяла в нем страх. "Во имя всего Святого, как он это терпит?"

"Я не знаю, и мне все равно. Для меня важно только то, что он продолжает петь ".

Она схватила его за рукав. Она утащила его прочь.

Он впустил ее в Субару. "Это то место, куда ты приходишь, когда тебя нет дома по ночам?"

"Давай", - сказала она. "Давайте выпьем по чашечке чая".

Брен вел машину.

В деревне, на углу у бара, недалеко от мемориала голодающим, группа молодых людей смотрела, как они проходят мимо. Мимо небольшой и хорошо построенной школы с асфальтированной игровой площадкой и гэльским полем.

Процветающие бунгало на окраинах деревень. И Кэти была настороже рядом с ним. Он не видел ничего необычного. Она показала ему, где полицейский резервист, управлявший грузовиком, попал в засаду и был застрелен. Он свернул на Данганнон-роуд, и она кивнула на низкую стену, сказав ему, что они спрятались за ней, когда ждали, чтобы застрелить полицейского инспектора.

Она направила его через Данганнон. Они проползли в пробке по Ирландской улице и свернули у большого школьного здания, а затем снова у второй церкви.

Маленький городок где угодно. Переполненные тротуары загружены. Яркие огни магазина.

Люди склонились со своими сумками для покупок,

Она сказала ему, куда обратиться.

В армейской крепости нет ничего обычного.

Высокие железные экраны, насколько он мог видеть, и высоко над железными экранами были сторожевые башни. У часовых был номер машины, и Кэти показала карточку. Цепь с шипами, протянутую через дорогу к казармам, оттащили назад, и им махнули, чтобы они проходили.

На ее лице появилась внезапная усталость.

Она сказала ему, где припарковаться. Она привела его к открытой яме с песком для оружия, очистила свое оружие, подождала, пока он сделает то же самое.

Полковник обнял Кэти своими большими руками и поцеловал ее в лоб, как будто она была его любимой кузиной. Адъютант принес чай, его взгляд задержался на Кэти, как будто она была Богом, и неохотно удалился. Брен был представлен, небрежно, как приличный человек и ничего более, и жестом пригласил сесть у стены, самой дальней от электрического камина.

"Бедная старая любовь, как ты?"

Кэти развалилась в кресле, широко расставив ноги в коленях. "Вот что я тебе скажу, на этой чертовой горе по ночам чертовски холодно".

"Надеялся, что ты позвонишь..."

"Показывал моему новому мужчине сельскую местность".

"А другой парень...?"

"Ушел домой. Игрок, получивший удар головой, был его. Напрашивался на неприятности, если бы он остался. Сегодня днем ты там очень мило выглядишь

..."

Брен думала, что она изо всех сил старается держать глаза открытыми. Полковник сел на ковер перед камином, снова наполнил кружку Кэти и размешал сахар.

"Как поживает твоя мать?"

"Не слышал, по крайней мере, за последние пару недель. Она больше не ездит верхом. Полагаю, она окаменела."

"Да, ну... Твой отец управляющий?"

"Это его угнетает. Я сказал ему нанять менеджера. Он получил бы там лучшего человека. Но он и слышать об этом не хочет. Ты знаешь, в чем проблема, я знаю это. Он все еще думает, что однажды я соберу все это и возьму верх ".

"Однажды,"

"Неподходящий день, не так ли? Ты можешь представить, что уйдешь отсюда?"

"Никогда не выходит у меня из головы. Я мечтаю о милой старой Шотландии. Никаких газет, паршивый телевизионный прием, прогулки, рыбалка и выслеживание. Ты должен приехать в августе."

Кэти грустно улыбнулась: "Я бы с удовольствием".

"Как они себя чувствуют, когда ты возвращаешься домой?"

"Они смотрят на меня большими глазами спаниеля, умоляющими. Ты знаешь Руперта, конечно, знаешь, Руперт нанес ущерб. После простатита в прошлом году он поехал туда отдохнуть и проболтался. Тупой придурок, рассказал им, что я сделал. И все же..."

"Ты мог бы сделать и похуже".

Кэти фыркнула. "Конечно, быть завсегдатаем Бата и Запада, носиться рысью по всей западной части страны с быком Шароле, изо всех сил пытаясь снова стать лучшим представителем породы? Это убило бы меня... Ты можешь гонять своих куропаток по Кромарти и укладывать плитку в стиле Джона Макнаба. Я мог бы сделать это примерно, ну, один раз, а потом мне становится ужасно скучно ... "

"Их потеря, наша выгода".

"Ради Христа, не размякни".

"Хорошо, ХОРОШО... когда ты вернешься обратно?"

"Он использует шкуру..." Она ткнула большим пальцем себе за спину. "познакомьте нового мальчика. Познакомься с игроком и так далее ".

Полковник заставил себя подняться на ноги.

"Сегодня вечером мы готовим в "Доннелли плейс"..."

Ее глаза заблестели, она, казалось, отбросила расслабленность "О? Почему?"

Приказы свыше."

Она ничего не сделала, Аттракта."

"Заказы".

"Почему никто на Керзон-стрит никогда не спрашивает меня, почему нас ненавидят в этом проклятом углу. Боже, я мог бы рассказать им. Так уж случилось, что она замужем за этим мужчиной ".

"И отсутствовал долгое время. Так что теперь мне платят за то, что я издеваюсь над женщинами и детьми. "Есть несколько правильных придурков, ради которых мы должны работать, Джонни,,"

Полковник сказал: "Он был у меня здесь однажды. Патруль задержал его на Чарли-Один. Он был здесь в течение часа, прежде чем приехало отделение, чтобы отвезти его в Гоф. Он мне скорее нравился. Это было его отношение, которое меня пощекотало. Я имею в виду, он презирал меня, у него, вероятно, был небольшой план на мой счет, он был бы очень рад увидеть, как я сдулась, все же... Казалось, он считал себя равным мне. Два офицера, две армии. Как будто... ну, если бы мы встретились в баре где-нибудь за тысячу миль отсюда, мы бы хорошо поболтали, обсудили нашу общую тактику, открыли бутылку. Что я думал в то время, из него вышел бы очень хороший старший сержант роты в хорошем полку. Он не испугался меня, и я не против это сказать, я рад, что он стал чьей-то головной болью ".

"Отличная кружка чая. Спасибо. Пойдем, Бреннард, меня нужно отвезти домой в кип."

Она направилась к двери. Брен последовал за ним. На короткое мгновение рука полковника обняла ее за плечи, провожая к двери.

За дверью она снова повернулась к нему. Это была великолепная обаятельная улыбка.

"Знаешь, что о тебе говорят?"

"Кто? Керзон-стрит?"

"Нет. Дети на Олтморе. Мы подцепили его на одном из жучков.

Они говорят: "Что последнее, что придет в голову полковнику Джонни?" Это их фишка".

"Что последнее, что придет мне в голову?"

" Они говорят, что это пуля А.К.". Пока, солнышко."

"Корова".

Так и думал, что ты получишь это."

Она не оглянулась. Был только ее приглушенный смех в воротник куртки, который она плотно прижимала к лицу. Полковник Джонни поймал Брена за куртку, когда тот хотел последовать за ней.

"Присмотри за этой леди. Даже не думай позволять себе вольности в отношении ее безопасности. Если что-то, что ты сделал или не сделал, подвергло ее опасности, тогда я сломаю тебе хребет, "

Офицер, командующий бригадой Восточного Тайрона, знал, знал и его офицер разведки. Но к тому субботнему полудню весть об опасности распространилась по горам, по бунгало, фермам и жилым домам представителей исполнительной власти. Слухи о новых рисках для людей, давших клятву, распространились слишком быстро, их губы шептали напряженному слуху, Каждый мужчина и женщина в Альтморе были бы в состоянии процитировать Конституцию Оглаи на хАйреанн, знали бы Общий приказ 5, часть 5 ... "Ни один доброволец не должен поддаваться на уговоры, шантаж или попытки подкупа... Добровольцам, признанным виновными в государственной измене, грозит смертная казнь".

Среди бунгало, фермерских хозяйств и жилых домов исполнительной власти было мало таких, кто мог бы отрицать свою причастность, сильную или незначительную, к Организации. Там были сыновья, племянники, двоюродные братья, дети соседей, которые были мертвы, или заключены в тюрьму, или "в отъезде", или активны. Такова была жизнь в горах на двадцать втором году нынешней войны, когда ни один мужчина и ни одна женщина не знали, кому они могли доверять.

Правил страх. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не знать - таков был порядок выживания. Мужчины находили утешение в деревенских барах, их женщины чаще обращались за помощью к валиуму и либриуму. Но выпивка и успокоительные приносили только шумное или наркотическое утешение. Сообщество было вовлечено добровольно или потащено с криками. На Олтморе жила семья. .. сын, застреленный тайными силами специального назначения, отец, интернированный в пятидесятых, дед, действовавший в двадцатых и тридцатых годах, прадед, стрелявший до тех пор, пока ствол его винтовки не раскалился докрасна в Дублине в 1916 году, прапрадед, входивший в закрытую группу, добивавшуюся самоуправления за целое столетие до того, как молодой человек был похоронен под серыми облаками и золотисто-зелеными склонами горы. Где был побег? Побег был невозможен.

За закрытыми дверями, закрытыми окнами и закрытыми умами община Альтмора приготовилась к угрозе доносчика.

О. Си начал, и она сказала ему, что, черт возьми, самое время установить новые приборы на кухне его жены.

Она наблюдала за ним, Она была рядом с ним на кухонном линолеуме, и она отмечала карандашом места для его дрели, чтобы освободить место для шурупов, и она передавала ему в руки дверцы и рамы из упаковки, Она знала, какая тревога охватила его, и это привело его холодным и жестоким в ее постель. Она знала, что он командовал бригадой, и она знала также, что человек перед ним был застрелен в армейской засаде и получил пулю в лоб; она видела бледность лица в гробу и маленькую, аккуратно подкрашенную дырочку. И мужчине до этого шел двенадцатый год в Кеше, и ему предстояло вытерпеть еще много лет; она знала, что каждое воскресное утро жена этого человека и его ребенок садились на автобус из Данганнона в тюрьму, чтобы немного поболтать с птицей в клетке.

Она сделала отметки и передала материалы.

Она ничего не могла поделать.

Его дочь знала, когда он был в напряжении. В дверь вошел квартирмейстер, ноги у него были в грязи. Прямиком к буфету у камина, прямиком за виски.

Ее мать была в Данганноне, ехала на автобусе в магазин выходного дня. Ее матери пришлось ехать на автобусе, потому что ее отец уехал на машине. Девушка вышла на улицу, вынула ключи из замка зажигания, выключила боковые огни и заперла машину. Он снова наливал, когда она вернулась в гостиную.

Ей было семнадцать. Она работала официанткой в отеле в Данганноне. Если ее отца снова арестуют, снова предъявят обвинение, снова отправят в тюрьму, тогда она может потерять работу. Работа была ее спасательным кругом, жизненно важным для нее. Ее отец проработал в Кеше четыре года. В возрасте от восьми до двенадцати лет она видела его только по тем выходным, когда ее мать толкала и однажды ударила ее в автобус для посетителей тюрьмы.

Они были замечательными ребятами, с которыми она познакомилась, работая в отеле, и руководство отправило ее ночью домой в горы на такси. Она не могла знать, что он был квартирмейстером бригады, но она знала, что он снова был вовлечен.

У него не было работы, у ее матери не было работы. Она была старшей из четырех и единственным кормильцем семьи. Она подарила?30 долларов каждую неделю своей матери... Если она потеряет работу..

Стакан задрожал от дрожи его руки, Он бросил ей вызов критиковать его, Она не могла знать, ходил ли он перевозить оружие, была ли это разведка, было ли это покушение. Он был дома. Он чувствовал себя в безопасности в своем доме. Напряжение было вызвано пребыванием за границей по делам Организации. Она не знала, был ли это страх быть застреленным или страх быть поднятым, что заставило его напиться, как только он вернулся в это безопасное место.

Вся деревня знала, что это было плохое лето и еще худшая осень для "мальчиков".

Миссис Девитт подавила в себе шок от того, что обнаружила причастность своего мальчика. Никто из ее семьи никогда раньше не был в лапах, как она бы выразилась, Организации. Возвращаясь на автобусе из Данганнона ранним вечером, после того как выполняла обязанности хозяйки ужина в Академии Святого Патрика, она нашла его в ванной. Горячая ванна во вторник днем и кипятильник, работающий как масло, были бесплатными.

В ольстерских телевизионных новостях были фотографии обломков бомбы, галантерейного магазина в Кукстауне. Она не рассказала ни своей матери, ни сестре, и между ними никогда не было секретов, ни отцу Винни, ни даже священнику.

Он лежал на своей кровати. Был субботний день, и он был прекрасным крупным парнем, и для него могла бы найтись работа на одной из ферм, если бы он потрудился повернуться задом и поискать ее, Она прибрала вокруг кровати.

Ее сын уставился в потолок. Сейчас ему больше нечего было ей сказать.

Ночью приходили люди, звали его. Она знала некоторых из них, но не знала большинства. Он был бледнее, чем раньше. Она бы не знала, что ему сказать, она никогда не спрашивала его.

В прошлую субботу она услышала, как он уходил, еще до рассвета Она услышала скрип входной двери, в то время как ее муж захрапел, допив свой напиток в пятницу вечером. С прошлой субботы он был напряжен больше, чем раньше, как будто давление возрастало. Каждое воскресенье она приносила цветы на могилу своего брата, у которого случился коронарный приступ, и проходила мимо республиканского участка, где были похоронены мужчины. Четкие прекрасные фотографии всех них в лучших костюмах того времени, запечатанные в камне. У ее Винни был лучший костюм, а на каминной полке в гостиной стояла его четкая, красивая фотография, сделанная на свадьбе его двоюродного брата с белой гвоздикой на лацкане.

У нее была целая охапка его рубашек и носков. Его лицо разбило ей сердце. Жена Джерри Браннигана была тем, кого на горе называли "святой порядочной женщиной". Джерри Бранниган был тем, кого в полицейских казармах Дангэннона называли "кабинетным республиканцем". Она пыталась оградить их младшенького от участия в Организации, он дал мальчику возможность поболтать и те слова, которые подтолкнули его вперед.

Джерри Бранниган хотел бы, чтобы его допустили к секретной службе армии провизионалов, но ему отказали, потому что он пил. Трое его старших сыновей были в отъезде, в Англии, на стройке, его дочь была в Глазго, работала секретарем в адвокатской конторе. В течение трех лет Джерри Бранниган испытывал нечто вроде гордости, потому что его младший сын был вовлечен в это дело. Мать мальчика хотела, чтобы он "сломал палку", как говорили на Альтморе, обрезал свои путы, но он не обратил на нее внимания.

Джеральд Сеймур

Портной-подмастерье

Они держали домашнюю птицу в саду за домом. Там был курятник, который они сделали сами, сколоченный из запасного дерева, и хороший забор вокруг него, чтобы не подпускала лиса. Они оба были там, Джерри и его жена, искали яйца в последних лучах субботнего дня, чтобы приготовить яичницу-болтунью на воскресный завтрак после ранней мессы. Он увидел, как его жена подняла глаза. Она была хорошей женщиной, аккуратной и бережно относилась к своим деньгам. Он увидел печаль на ее лице. Он проследил за направлением ее взгляда. В кухонном окне появилось лицо их мальчика. Он выглядел загнанным. Он поощрял мальчика, научил его песням и рассказал ему фольклор. И теперь, когда Джерри Бранниган увидел лицо мальчика, он съежился. Он мог видеть, как нарастает давление на его неуклюжего, вспыльчивого, кровожадного младшего сына. Он чувствовал огромную вину; Джерри Бранниган чувствовал опасность, которая царила на Олтморе.

Священник обратился к парализованному Риордану.

Он приходил каждую субботу зимой, когда мальчик обычно был в пристройке к гаражу, когда Пэтси чистил заглушки или полировал хром своего мотоцикла, священник стоял в дверях и разговаривал с его матерью, и он мог слышать их голоса.

Священник приходил каждую субботу, чтобы спросить, присоединится ли Пэтси на следующий день к гэльской команде в возрасте до 19 лет. Он разговаривал с матерью Пэтси, заручался ее поддержкой, а затем шел в гараж и со своей лучшей улыбкой говорил мальчику, что в его команде по-прежнему нужен хороший защитник, и что вакансия для мальчика остается открытой. Священник видел, как этот юный Простак смотрел на него в ответ, как будто хотел поймать брошенную ему удочку, как будто он был просто беспомощен. У мальчика был большой потенциал, целеустремленность и физическая форма. Священник верил, что мальчик сможет играть за команду округа Тайрон в возрасте до 19 лет. В эту субботу, как и в прошлую субботу, и в предыдущие субботы, мальчик просто покачал головой, пробормотал невнятные слова, отвернулся от священника и склонился над своим мотоциклом. В глазах священника юный Пэтси был просто глупым мальчишкой.

Возможно, если бы он присел на заляпанный маслом пол гаража, провел час, два часа, разговаривая с мальчиком, тогда священник, возможно, смягчил бы его враждебность, но ему нужно было навестить больных и собрать свою команду.

Священник знал, что, по слухам, в Альтморе был осведомитель

...

Он мог только гадать, сколько времени пройдет, прежде чем войска и полиция нападут на "Риордан". " дом и отведи взгляд от глупого мальчишки.

Она потеряла серьгу.

Это была не дорогая серьга, но она была золотой, и в ней была настоящая жемчужина, которую подарила ей мать. Серьга была важна для Шивон Ньюджент.

Он был у Аттракты Доннелли, где он всегда бывал по выходным, где, по его словам, занимался покраской и поклейкой обоев. Она не могла вспомнить, когда у нее в последний раз была эта серьга, Нелепо, но прошло целых два дня с тех пор, как она в последний раз, насколько она помнила, замечала серьгу. Она была раздражена, пока искала ее, потому что в магазине заметили бы, что она вышла оттуда "только с одной серьгой, о которой сплетничали и не указали ей. И его мать не сказала ей, но тогда она ничего не видела. Его матери днем не было дома, иначе она бы мешала Шивон и критиковала ее за беспечность. Она сняла покрывало с кровати. Она взмахнула простынями, но ничего не выпало. Переделав кровать, она пошла в маленькую ванную и достала плетеную корзину, в которой хранилась грязная одежда семьи. Фрэнсис помогал ей, Долурес, Патрик и Мэри смотрели телевизор в другом конце зала. Возвращаемся в спальню. Она начала со всей одежды, платьев и пальто, которые носила за последние два дня.

В гардеробе был приподнят фальшпол.

"Мог бы спуститься сюда, ма".

На краю фальшпола была трещина. Это был тот тип гардероба, который приходилось собирать из комплекта, и эти комплекты никогда не были должным образом удовлетворительными. Ее Фрэнсис нашел это. Умный маленький мальчик ее Фрэнсис. Она посмотрела вниз. Она увидела, как его пальцы скользнули в трещину, зазор. Фальшпол сдвинулся, когда мальчик потянул его вверх.

Ее Фрэнсис показал то, что он нашел под фальшивым полом гардероба.

"Что это, ма?"

Он никогда не говорил с ней о той роли, которую играл в Организации. Она думала, что это незначительно. Она знала, что он был в тюрьме до того, как они встретились, задолго до того, как они поженились, потому что его мать сказала ей. Его мать почти все рассказала ей о своем муже, она могла выпытать у старого козла ответы на свои вопросы. Его мать считала, что это вина Шивон в том, что Мосси, ее золотой мальчик, все больше погружался в себя, как будто тяжесть гранита Олтмора все больше вытесняла из него дух. Его мать думала, что Шивон виновата в том, что редкий смех, редкое веселье теперь покинули ее любимого.

Он был в отъезде, у "вдовы" Доннелли...

Маленький Фрэнсис передал ей бухгалтерскую книгу Строительного общества.

Крик затих у нее в горле. Она перевернула страницы.

"И вот еще что, ма".

Маленький Фрэнсис передал ей простую стальную коробочку размером с пачку сигарет с красной пластиковой кнопкой, утопленной в лицевой стороне.

Джон Джо прогуливался по мысу. Это было место, куда он пришел, когда не мог больше оставаться в маленькой комнате в доме своей квартирной хозяйки.

Трудно, невероятно трудно поверить в то, что он прочитал в газетах, что цель была жива и уже классифицировалась как "стабильная".

На мысе он был ближе всех к своей Аттракте и к своему Кевину.

Сумерки на мысе, серый свет, сливающий серое облако с серым морем.

Было приятно любоваться морским пейзажем. Он думал, что это свело их вместе. Они были на другом берегу от него, далеко на западе. Он наблюдал за кружащимися чайками, ныряющими бакланами, кайрами, сидящими на разбрызганных камнях.

Он хотел бы, чтобы его рука держала руку Кевина, а его рука была привлекательной. Он бы попытался подарить им свою любовь. Он хотел, чтобы они тоже были здесь.

Тысячи его врагов, полицейских и солдат, те, кто изучал досье, не стали бы недооценивать его интеллект. Он предполагал, что давным-давно у них был доступ к школьным записям в Академии Святого Патрика, которые определили бы его как яркого, с хорошим потенциалом. Возник вопрос об университете, о чем директор однажды сказал его матери. Не суждено было случиться, его отвлекли.

Джон Джо знал, что приезжать на мыс, смотреть на море и думать о своей Аттракте и своем Кевине - это просто баловство...

Он был горным созданием, родился и вырос там. Но тогда таким же был и его брат. Война в горах не была войной его брата. Он выбрал быть человеком, который сдвинет камень в гору, чтобы продвинуть ход войны. Он верил в будущее для своего народа, и это будущее должно было быть заработано войной, а также жертвами. Он подошел к краю обрыва, чтобы помечтать о своих близких и подумать о будущем. В тишине, красоте и относительной безопасности мыса он мог начать примиряться с истиной, которая в других местах, в еще большем одиночестве большого города, была близка к тому, чтобы подавить его: что только в самом конце войны он будет в мире с Аттрактой на горе.

Как долго...?

Господи, как долго...?

Он повернулся, вытер мокрое пятно на лице. Он проводил вечера со своими планами, картами, которые были под половицей в его комнате. Это никогда не было сделано, это никогда не было закончено. Только после того, как ублюдки соберут вещи, уйдут со своими иностранными солдатами и тюрьмами, это будет сделано и доведено до конца.

"Что он имел в виду...?"

Они почти вернулись в Белфаст.

"... Твой полковник Джонни, что он имел в виду...?"

Встречные огни били ему в глаза. Она поерзала на своем сиденье, показывая ему, что проснулась.

"... Что он имел в виду, говоря "ему платят за то, чтобы он приставал к женщинам и детям"?"

"Разве это имеет значение?"

Он думал об этом всю обратную дорогу из Данганнона. Он ждал, когда она проснется. "Просто мне показалось, что это довольно странные слова".

"Он хороший человек", - сказала Кэти.

"Что значит...?"

"Это значит, что везунчику повезло, что он все еще сохранил хоть каплю порядочности в этом свинарнике. Это значит, что он может видеть разницу между плохим мальчиком и семьей плохого мальчика. Он все еще человек, приносящий "

"Продолжай". Сон покинул ее голос. Ее лицо было совсем близко к его лицу. На его лице ощущался теплый шепот ее дыхания.

" Все, кто приходит сюда, думают, что это их не коснется, но это так. Это трогает всех, кроме старого доброго полковника Джонни, и в конце дня он тоже делает то, что ему говорят, спросил Брен: "Тебя это трогает?"

"Не будь занудой, Брен",

Он поехал дальше. Он пришел по Малоун-роуд.

Кэти сказала: "Завтра вечером ты познакомишься с Певчей птицей".Мальчик не плакал, а Аттракта не кричала на них.

Они держали Мосси наверху, в спальне Кевина, вместе с его пыльными простынями и баночками с краской. Он сидел на полу рядом с лестницей, и все это время за ним наблюдал ствол винтовки. Из своего собственного дома Мосси видел два предыдущих раза, когда армия и полиция приезжали на ферму Доннелли.

Он думал, что это было по-другому. Было как будто холодно. Они казались ему просто клиническими. Никаких ругательств, никаких быстрых разговоров. Как будто они были запрограммированы. Его Шивон подняла бы крышу, его дети ревели бы, а маленький Фрэнсис, возможно, пытался содрать кожу с голеней солдата.

Неужели у нищих не было милосердия?

Как будто это была просто работа, как будто то, что они ломали, не было домом женщины и ребенка.

Мосси сел на пол и спросил солдата, можно ли ему закурить, и за каждым движением, которое он делал, доставая пачку, вынимая сигарету, чиркая спичкой, кладя спичку в пепельницу, убирая пачку сигарет, следовал ствол винтовки.

Шум от разрушения дома было бы легче переварить, если бы он мог услышать их протесты, Аттракты и Кевина, или их ругань, солдат и полицейских. Только звуки ломающейся мебели и скрип поднимаемых половиц.

После того, как они ушли со своими пистолетами, джемми и кувалдой, после оглушительного грохота вертолета, уносившегося с поля за сараем для скота, Мосси помог Аттракте устранить повреждения. Они собрали все, что было сломано, из гостиной, кухни и столовой, и она выбросила это через заднюю дверь под дождь. Маленькие столики, стулья, телевизор со снятой задней панелью, электрический камин со снятой передней панелью, тарелки с кухни, виниловый рулон с пола в столовая, которую разобрали, чтобы добраться до половиц, и все это под дождем. Мосси принес одеяло сверху, откуда его вытащили из шкафа для проветривания, стряхнул перья с разорванного валика кровати и использовал его, чтобы прикрыть порезы на обивке дивана. Мальчик стоял на коленях, сметая стекло в совок для мусора. Она не произнесла ни слова, ничего, и ребенок не плакал. Мосси сошел бы в могилу за них обоих. В руке у нее была фотография в рамке. Она осторожно собрала осколки рамы и поставила ее обратно на каминную полку, Он наблюдал. Ее губы коснулись изуродованного лица ее мужчины с мягкой сосредоточенностью. Он увидел гордость на ее лице и то, как ее сын подошел к ней и обнял ее. Только идиоты-британцы могли поверить, что смогут сломить ее.

Она сказала, что приготовит ему чай, но у него больше не было дел в доме.

Его бы никогда не полюбили, не так, как Джона Джо любила Аттракта Доннелли. Он думал, что сейчас она полагается на него больше, чем раньше. Казалось, у нее всегда была другая небольшая работа, которую он мог выполнить по дому.

Но о Джоне Джо никогда не говорили. Она была сообразительной, она могла сложить цифры вместе и прийти к ответу. Джон Джо был человеком, за которым охотились.

Они никогда не прекращали охоту на убийцу, за ним будут охотиться вечно.

Шивон называла ее "вдова Доннелли". Шивон все сделала правильно. Аттракта и лицо на фотографии ничего не предвещали.

Он извинился.

У него не было своего ключа в двери до того, как Шивон открыла ее.

Она схватила его за воротник и повела в свою спальню.

Он увидел дикий гнев на ее лице.

"Ты ублюдок, чем ты занимаешься?"

7

Она увидела, как он отшатнулся от нее.

Шивон Ньюджент поднесла книгу Строительного общества к своему лицу, прямо к его глазам.

"Что это?" Ее рука дрожала от гнева.

Это был всего лишь сдавленный шепот, потому что дети были в гостиной через холл. Был момент, когда она подумала, что он может попытаться вырвать его, а потом она увидела, что он боится.

"Я не могу..."

"У тебя, черт возьми, все получится".

"Не спрашивай меня".

"Что это? Это 500 фунтов стерлингов в месяц, первого числа каждого месяца. Проценты выплачиваются каждый год. Два года с лишним..."

"Не спрашивай меня".

"Это деньги, о которых мы и не мечтаем. Это больше четырнадцати тысяч чертовых фунтов. Когда у нас было четырнадцать тысяч чертовых фунтов?

Когда у нас было по 500 долларов в месяц, как по маслу?"

"Шивон, не спрашивай меня".

"Поправка, не "мы"; когда у Мосса Алоизиуса Ньюджента было четырнадцать тысяч фунтов и больше?"

"Это не для разговоров".

"Я хочу знать, я имею право знать. Я штопаю пятки твоих носков. Я отворачиваю воротнички ваших рубашек, чтобы вы могли продолжать их носить. Я покупаю дешево. Черт бы тебя побрал, я до смерти беспокоился о деньгах, а тут четырнадцать тысяч чертовых фунтов... Кто это оплачивает?"

"Тебе не нужно знать".

"Почему они это платят?"

Шел двенадцатый год их брака. Ее собственная мать, упокой господь ее душу, сказала ей, что она могла бы добиться большего. Новая жизнь, хорошая жизнь, в Англии, шесть лет такой жизни, а потом он настоял, чтобы они вернулись в чертову Ирландию. Еще почти шесть лет он жил в тесноте в бунгало своей матери, потому что у них не было денег на собственное жилье, а список управляющих жильем растянулся над ними, потому что они были в отъезде и потеряли места на служебной лестнице.

"Я хочу знать, черт бы тебя побрал". Она встала во весь рост. Она почувствовала, как ее губы коснулись ее зубов.

"Лучше ты никогда не узнаешь".

"Это твое последнее слово?"

"Тебе нельзя говорить. Знание вам не поможет, поверьте мне."

Она услышала, как повышается ее собственный голос. "Во что я верю?" Я нахожу книгу Строительного общества, которую держали в секрете от меня, за четырнадцать тысяч чертовых фунтов. Чему я должен верить...?"

Раздался щелчок входной двери. Послышался голос его матери, детский лепет и громкий смех из телевизора. Она увидела, как его лицо просветлело, как будто пришло спасение. Он протянул руку и взял у нее книгу строительного общества.

Его лицо, казалось, говорило, что он в безопасности, что он проводил ее, что она не повысит голос теперь, когда его мать вернулась. Он сунул книгу Строительного общества в задний карман брюк. Ее рука была в кармане брюк. Ее пальцы обхватили форму коробки. Его мать позвала их, чтобы сообщить, что она вернулась, что она ставит чайник. Он пошел, чтобы пройти мимо нее. Она стояла перед закрытой дверью спальни. Его рука лежала у нее на плече, и она почувствовала легкое давление, когда он слегка повернул ее в сторону.

"А это что такое?"

Она поднесла его к его лицу.

Они были очень близко, почти соприкасались

Она держала перед ним маленькую стальную коробочку размером с пачку сигарет.

"Тогда что это такое?"

Кровавый румянец отхлынул от его лица. "Отдай это мне".

Ее большой палец лег на красную кнопку, утопленную в коробке.

"Скажи мне, что это?"

"Не надо, ради любви к Христу, пожалуйста, черт бы тебя побрал, не надо..."

В комнату снова проник голос его матери, сообщавший им, что чай будет готов через минуту.

Она почувствовала свою силу.

"Что произойдет, если я нажму на это ...?" Ее большой палец лежал на красной кнопке.

"Не надо..."

"Это переключатель бомбы ...?"

Он покачал головой. У него как будто умер голос, и ему никогда не хватало слов.

"Это предупредительный звонок ...?"

Она увидела страх в его глазах.

"Они прибежали? Кто придет? Неряха, за которого ты, черт возьми, ухватился? Мальчик Девитта? Слабоумный парень Риордан? Маленький ублюдок Брэнниган...?"

Он снова качает головой. Гладкость красной кнопки ощущалась под ее большим пальцем. Он бы понял, что не сможет вырвать его у нее, не раньше, чем она нажала на кнопку.

"Кто прибежит, когда малыш Мосси нажмет на кнопку ...?"

Его мать была за дверью. Шивон прислонилась к ней. Его мать сказала, что чай был налит. Дверь толкнули ей в спину.

Вес Шивон выдержал давление. Она позвонила любящей невесткой вкрадчивым голоском, что они выйдут через минуту. Она услышала удаляющиеся шаркающие шаги.

"Кто прибежал?"

"Пожалуйста, Шивон, ты не можешь знать".

"Или я нажимаю на эту чертову штуку..."

"Не надо!"

"Я нажимаю на это".

Она держала стальную коробку прямо перед его лицом, там, где она заполнила бы его глаза. Он тяжело дышал. Его лицо было белым.

"Ты не знаешь..."

"Я нажимаю на это",

Он навалился на нее, прижимая к двери. Стальная коробка была воткнута ему в щеку. Она уничтожила его. Она не знала, как и почему. Ее руки обвились вокруг его шеи. Она прижала коробку к потертому воротнику его рубашки.

Его голос звучал у нее в ухе, в ее волосах.

"Это прибежит армия или полиция. Я принадлежу им, я принадлежу им..."

Долгое время она держала его, боясь за себя, боясь за него. Его дыхание замедлилось и выровнялось.

"Ты зазывала?" сказала она, все еще не веря в это. "Ты рекламируешь для британцев?"

"С давних пор". Она задавалась вопросом, был ли он когда-нибудь близок к тому, чтобы рассказать ей.

В ней больше не было гнева, только страх.

"Господи, Мосси, тебя убьют за рекламу".

Шивон вернула ему стальную коробку. Она вложила его ему в руку и сомкнула его пальцы вокруг нее. В тот вечер она видела, как вертолет приземлился в поле между ее домом и домом Аттракты Доннелли. Она видела, как солдаты, низко пригнувшись под вращающимися роторами, бежали к фермерскому дому. Шкатулка была связующим звеном между ее мужем и теми солдатами. В деревне жила женщина, и ее сын, не более чем на десять лет старше ее, Фрэнсис, и мальчик был застрелен армией. И она знала эту женщину и заводила с ней светскую беседу после мессы или в очереди к кассам супермаркета Данганнон. В деревне жила еще одна женщина, ее муж был убит собственной бомбой, взорванной армейской электронной зачисткой. Она знала эту женщину, и считала ее милой и смелой, и разговаривала с ней у школьных ворот, прежде чем Долорес и Патрик вышли.

Ее руки соскользнули с его шеи.

"Эта книга - твой подарок. Ты идешь на риск с книгой ".

Сказал Мосси. "Мы ездим в Белфаст четыре раза в год, верно? Мы все ходим, ты, я и дети; это известно, ты рассказываешь всем, кто готов слушать, что мы ездим в Белфаст четыре раза в год в большой магазин, и я покупаю свои новые кисти... Все знают - И я покидаю вас, потому что вы с детьми не хотите покупать кисти для рисования, верно? Я покупаю кисти и делаю пометки для записей в книге

"Ты чертовски глуп, Мосси, что держишь книгу здесь".

"Мне это нужно".

"Это идиотские разговоры, Мосси. Почему книга не в банковском сейфе, почему она не в Белфасте?"

"Это все, что у меня есть. Это будущее. Коробка с сигналкой, это чертов подарок.

Это будущее, которое имеет значение. Твой, мой, самых маленьких".

"Ты унесла все это с собой, бедная любовь".

"Я думал, ты бы возненавидел меня, если бы знал".

"Боже, почему?"

"За то, что ты обращаешься, за то, что ты обращен".

Она сверкнула на него глазами. "Ты думаешь, я Прово? Ты думаешь, они важны для меня? Неужели ты ничего обо мне не знаешь?"

"Я не думал, что ты захочешь, чтобы тебе сказали, что твой мужчина был зазывалой".

"Если мы собираемся куда-нибудь сегодня вечером, нам лучше переодеться", - сказала она.

Все эти дни, месяцы и годы брака он жил в страхе, скрывая свою тайну. Он все еще привалился к двери. ..

Просто безумие, но она могла бы хихикнуть. Из всего, что она знала, она могла бы жить с растлителем малолетних, или прелюбодеем, или насильником.

Могло быть и хуже, ее муж был всего лишь предателем своего сообщества. Она захихикала, потому что вспомнила историю Энн Флаэрти, которая ушла с Мейв, которая была ее подругой, чтобы увидеть, как ее мальчика приговорили к восьми годам в суде в Белфасте за хранение взрывчатки и похищение людей. Восемь лет, и ему только исполнилось девятнадцать, и Энн Флаэрти, выходящая из здания суда и вытирающая глаза, и ее подруга Мэйв, которая ехала с ней на автобусе из Данганнона, сказала: "Не расстраивайся, дорогая, могло быть хуже, мог бы получить восемнадцать месяцев за воровство...Весь Олтмор знал, что Энн Флаэрти рассказала ее подруга Мейв.

Ей следовало бы заплакать, но ее глаза были сухи.

Его мать присматривала за детьми.

Они сидели в тени бара, укрытые от музыки и смеха. Он надел свой костюм, а Шивон - свое лучшее платье. Она поделилась секретом своей Мосси. Иногда, в течение долгого вечера, она протягивала руку и нежно касалась его грубых рук.

Он выпивал пинты Гиннесса, быстро. Она медленно поигрывала джином с горьким лимоном.

Мужчины бочком пробирались сквозь шум оркестра, подходили, чтобы наклониться поближе к уху ее Мосси, игнорировали ее, что-то шептали ему и уходили.

Секрет теперь принадлежал ей, и тяжесть его сковывала ее. Если бы об этом стало известно, то Шивон осталась бы без мужа, а Фрэнсис, и Долорес, и Патрик, и Мэри остались бы без отца.

Напиток разливается быстрее, музыка становится громче, а смех - яростнее. Это было место, где они родились и где им было место.

Ее секрет заключался в том, что ее Мосси был предателем.

Она наклонилась вперед. Ее губы были у его уха. Шум стеной окружал их.

"Нам не нужны их деньги".

"Они никогда меня не отпустят".

"Скажи им, что хочешь уйти".

"Ты скажи этой сучке".

"Это просто женщина, которая держит тебя на крючке?"

"Однажды я попытался..."

"Что случилось?"

"Это не место для разговоров... Что случилось? Сука, она не отпускает..."

Играл оркестр. Это были "Горы Померой", это была песня о горе Олтмор. Это был праздник разбойника с большой дороги из далекого прошлого, у которого не было зубов. Песня Шейна Беарна Доннелли... Она потянула его за руку, подняла на ноги и повела на площадку, где не было столов для танцев.

"Не бойся, не бойся, милая", - кричал он,

Не бойся врага ради меня,

Ни одна цепь не упадет, что бы ни случилось,

На руке, которая была бы свободна!

О, оставь свою жестокую родню и приходи

Когда жаворонок в небе;

И я буду охранять тебя своим пистолетом,

В горах Помероя

Она пела, танцуя. Она пела так, чтобы он услышал ее голос.

"Человек, объявленный вне закона в заброшенной стране, Он презирал возможность развернуться и бежать, Но защищал дело свободы высоко в горах".

Она утащила это у него. Она должна жить с его тайной. В своих объятиях она чувствовала его страх и его слабость. Секрет стучал в голове Шивон Ньюджент. Она думала, что знает каждого мужчину и женщину, юношу и девушку в баре. Она выросла вместе с ними, она жила с ними каждый год своей жизни, за исключением шести, которые она провела с Мосси за морем. Она знала ограниченность общества, которое было ее домом. А ее Мосси был зазывалой...

Дело было не в том, что он сказал, а во взгляде этого человека. Это было в середине воскресного дня, и они были одни в вагоне метро на кольцевой линии. Это было место, где они могли поговорить и знать, что их никто не подслушивает, и где у них был наилучший шанс увидеть, нет ли за кем-нибудь из них хвоста. Курьер не думал, что здоровяк спал, по крайней мере, две ночи, Он был изможденным, небритым и сутулился в плечах, мальчик из Лимерика впервые был в Англии. Он был потрясен с того момента, как впервые увидел крупного мужчину, ковыляющего к нему по платформе. Он всю ночь ехал на поезде от парома.

Раньше он боялся только того, что ему придется проходить мимо офицеров особого отдела в Холлихеде. И он прошел прямо мимо них и направился к ожидающему поезду. Это был внешний вид мужчины, который нервировал курьера. На этого человека словно охотились, словно на него давило давление. Ему, конечно, не сказали имени этого человека, сказали только, где он должен с ним встретиться.

Когда курьер прибыл на главный железнодорожный вокзал Юстона, он позвонил в Дублин из телефона-автомата. Ему сказали, что еще он должен сказать мужчине, когда он встретил его, Он как можно дольше откладывал то, что лжи было велено сказать мужчине.

Курьер вручил ему четыре конверта. Курьер наблюдал, как мужчина трясущимися грязными руками вскрывает конверты и покрасневшими глазами просматривает из первого пачку банкнот, из второго свежеприготовленное свидетельство о рождении, из третьего длинный список имен и адресов и из последнего написанное от руки письмо.

Это было то, для чего его послали. Позже курьер должен был остаться на ночь у своей замужней сестры в Уондсворте, чтобы укрепить свое прикрытие, а затем отправиться обратно на паром.

Курьер сглотнул, глубоко вздохнул.

"То, что мне велели тебе сказать... в том, что вчера вечером в вашем доме снова был ремонт, армейцы провели обыск. С вашей женщиной все в порядке, и с вашим мальчиком все в порядке, сказали они, но вашему дому был нанесен серьезный ущерб. Они сказали, чтобы ты не звонил домой."

Он был слишком молод, чтобы сказать, что сожалеет о случившемся.

Он видел гнев в глазах мужчины, горящий сквозь усталость.

И затем они подъезжали к станции, и мужчина встал и сказал,

"Спасибо за письма. Счастливого пути домой, сынок."

А потом большой человек исчез, затерялся на платформе, пока поезд уносил курьера дальше.

Говард Ренни подумал, что Кэти, должно быть, ходила по магазинам, Она предпочла бы сопровождающих из того, что он называл "Херефордским оружейным клубом", Если бы могла их нанять. Должно быть, ей отказали, иначе она не пришла бы к нему.

Она была с ним достаточно откровенна, чего он и ожидал от нее. Он был прав. Специальная воздушная служба провела полную программу наблюдения, не смогла доставить... В воскресенье днем они стояли на пороге дома Ренни, его жена намазывала хлеб маслом к чаю. Он был в своих ковровых тапочках и потерявшем форму кардигане, а его трубка уютно устроилась на ладони. Он возвышался над девушкой. Он бы починил запасной вариант, конечно, починил бы, но только потому, что это было для нее. Чертовски удачный способ для нее провести воскресенье. Она бы побродила среди херефордской толпы, а потом поднялась бы к И. исберну в штаб и попыталась бы заполучить машину-другую "детишек" из армейской мафии, тех, кто был отстранен от выполнения особых обязанностей, и они нашли бы еще дюжину отговорок. Пять никому не нравились.

Пятеро были занозой в заднице в провинции. Пятый был незваным гостем, который не поделился, слишком чертовски высокомерен. Хоббсу было пять лет, и Хоббс был их типичным примером. Но если Кэти попросит Ренни, тогда она получит ее поддержку.

Она выглядела чертовски ужасно. Ей нужно было принять ванну, отдохнуть и провести полдня в парикмахерском кресле. Они вдвоем стояли на пороге его дома.

Не было никакого смысла приглашать ее на чай с его женой и дочерьми. Он все равно спросил ее, и она ответила "нет" за них обоих. Конечно, ей не следовало приходить к нему домой. Она только что сказала, что приедет, и повесила трубку, а он достал свой пистолет из ящика в гостиной, сунул его под пальто и дошел до конца тупика, вернулся и перекрыл дорогу. Она не хотела выходить в холл, не заходила в дом с рождественского утра, а потом в течение получаса и одного бокала шерри. Она отказалась от места за обеденным столом. Он не знал, где она ела свой рождественский обед.

Она сворачивала карту. У нее была потрясающая улыбка.

Когда темнело, он сидел перед телевизором, вероятно, спал и, возможно, храпел, его жена вязала, а Кэти Паркер была в чертовых джунглях, чтобы встретиться со своим зазывалой. Его дочери могли бы остаться дома и пойти к друзьям, а Кэти Паркер болтала бы с тем куском свиного дерьма, который они называли Певчая птица.

"Тебе нужен чертовски хороший отпуск, убирайся к черту. Давай, отойди ненадолго. Дай себе передышку."

"Ах да, мистер Ренни, и где же?"

"Куда-нибудь подальше. В любом месте вы можете забыть о нас.

"Кажется, никогда не бывает подходящего времени", - сказала она.

Он играл пожилого мужчину. "Ты не можешь выиграть это в одиночку ..."

Она рассказала ему немного назад, она не утаивала от него, на что это было похоже, когда она в последний раз была дома, и ее мать пригласила несколько местных семей получше выпить шерри. Кэти сказала ему, что это была просто сверхмасштабная катастрофа. Он сомневался, что она говорила со многими другими не так, как она говорила с ним, доверительно. Она рассказала ему о воскресных утренних выпивках в английской сельской местности за морем. Все тихо, припарковались в углу и наблюдают за каждым новым дураком и его женой, заходящими внутрь, и удивляются, зачем им нужно было так громко кричать и так много смеяться. Она стояла в стороне от окна и лицом к двери, ее учили. Мать потащила ее встречать гостей. Какой она была? Где она работала? У нее все шло хорошо, не так ли?

Она ничего не могла ответить ... и ничего из сказанного ее матерью и отцом после ухода гостей, просто их несчастье и тревога выставлялись напоказ перед ней.

"Предоставьте это вам, ублюдки, и мы никогда не выиграем", - сказала она.

Он рассмеялся вместе с ней и закрыл дверь. В ящике в прихожей был защищенный телефон. Он договорился о двух запасных машинах.

На самом деле он не думал, что это женская работа, но тогда он был всего лишь старомодным копом. Он устроился в конце своего стола и выпил свой чай.

Она ходила за ним по всему бунгало. Все, что он сказал ей, это то, что вечером его не будет дома. Она повсюду следовала за ним, как будто знала, что он собирается встретиться с продавцом. Он мог бы пересчитать слова, которые она сказала ему в тот день, на пальцах одной руки, и его мать не переставала блеять, а Фрэнсис пнул Долуреса по колену, как бы показывая, что на него подействовало напряжение в отношениях между отцом и матерью.

Если он шел в спальню, то она следовала за ним. Если он заходил в гостиную, чтобы сесть в свое кресло, то она маячила у него за спиной. Если он выходил в сад за домом, чтобы наполнить корзину дровами для камина, значит, она ждала его на полпути по дорожке.

Она как будто не верила ему, ждала, что он скажет, что это было не по-настоящему, просто гребаный кошмар.

Мосси как раз зашел в спальню, чтобы сменить обувь и надеть чистую рубашку, когда раздался звонок в дверь. Он услышал голоса, и его позвали по имени.

В дверях стояла Пэтси Риордан.

Мальчика всегда использовали для сообщений.

Вот как это закончится, он знал это ... Это закончится вызовом на собрание, Это было то, что они всегда делали.. Они вызывали зазывалу на собрание, и они пинали его внутрь, и они надевали капюшон на его голову, голову зазывалы, и бечевку на его запястья, запястья зазывалы, и начиналось избиение... Вот как это должно было закончиться.

"Да, без проблем, скажи ему, что я сейчас спущусь".

Через несколько минут он вышел в ночь, и Шивон последовала за ним прямо к машине.

Ее отец работал дрелью, чтобы вернуть полки на стены.

Ее мать с помощью иголки и прочной нитки чинила порванную ткань на стульях. Мелвин был там и ушел, убедившись, что проводка на крыше не повреждена. Миссис Ри с дальнего конца деревни привезла новые тарелки и кружки, свои собственные запасные части. Джерри Бранниган сильно вбил половицы в том месте, где их поднимали, и все время бормотал, что, да поможет ему бог, "мальчики" заставят ублюдков заплатить за это. Помощь хлынула к ней через дверь, компания Аттракты была утешением, и священник после мессы держал ее за руку дольше обычного, а затем положил ту же руку на плечо Кевина и назвал его прекрасным молодым человеком и улыбнулся матери и сыну.

Теперь Аттракта рассмеялся.

Это был первый раз, когда она засмеялась, даже улыбнулась, с тех пор, как были солдаты.

Весь Олтмор смеялся вместе со старым Шоном Хегарти.

Два пластиковых тазобедренных сустава, и переваливаясь, Хегарти влетел на ферму, наполовину скрытый телевизором, который он нес. В своем сарае на гребне горы Хегарти хранил достаточно бытовой техники, чтобы оборудовать половину нового жилого комплекса.

"Плита работает, миссис, эти придурки сломали плиту?"

"плита в порядке, Шон".

"Потому что у меня есть кухонные принадлежности, когда они тебе понадобятся".

"Не в этот раз, Шон".

Если бы ей понадобилась сушилка для белья, ей стоило только попросить. Если холодильник был поврежден, ей нужно было только сказать. Хегарти бы сказал, что она громко рассмеялась.

Хегарти, без сомнения, был самым популярным человеком в горах. Он мог принести из своего сарая самую старую и грязную плиту, и если бы его попросили, у него были навыки, чтобы заставить ее искриться, как будто это смертельная ловушка. Не в прошлом году, было бы годом раньше, Хегарти носил с собой свою гордость и радость, свою самую худшую кухонную плиту. Четырнадцать семей приобрели кухонную плиту за один год, а затем отправились в Департамент социального обеспечения в Данганноне и потребовали, чтобы инспектор вышел, и получили субсидию на новую кухонную плиту. Инспектор понял, увидев плиту всего дважды, но он не хотел, чтобы его машину подожгли, поэтому подписал документы на получение гранта. Оригинальная плита на месте, Хегарти возвращается в горы со своей мерзкой плитой; деньги на бар и лошадей или на депозит за новую машину.

Говорили, что Хегарти был самым начитанным человеком в горах и ни дня не учился в колледже, и что, когда его можно было побеспокоить, он шел в дом священника и обыгрывал этого человека в шахматы.

Она приготовила чай для всех, кто был в доме и помогал ей.

Имя Джона Джо никогда не произносилось. Аттракта была удивлена, что добрый Мосси Ньюджент в тот день не вернулся.

Когда на гору опустилась темнота, она жестом отослала их всех от своей двери. Ее родители, а также миссис Ри и Джерри Бранниган. и Шон Хегарти. Хегарти ущипнул ее за щеку своими острыми пальцами.

"Они будут ответом за это, миссис, долг будет выплачен". Она поцеловала его в жесткую щетину на щеке.

Аттракта закрыла дверь, она прислонилась к ней спиной, ее глаза были закрыты. Кевин был рядом с ней, не прикасался к ней и не плакал. Кевин никогда не плакал с тех пор, как ушел его отец. Она жаждала возвращения Джона Джо... Да простит ее Бог, и она тосковала по телу солдата, мертвому, истерзанному, истекающему кровью, принесенному к ее двери в качестве платы.

Они были в сарае за домом Риорданов, где Джимми Риордан держал свои консервные банки в клетках.

Операционный директор ходил взад-вперед, пока говорил, и дважды, когда он отвернулся.

Ньюджент украдкой взглянул на часы на своем запястье, потому что время поджимало.

Операционный директор говорил быстро.

"... Если здесь есть зазывала, то они подумают, что мы ляжем. Они подумают, что мы залегли на дно. Сейчас самое подходящее время поразить их, ты со мной, Мосси? Скоро поступит модель 50-го калибра от Монагана. Посмотри на карту, видишь, мы можем войти в дом, и мы прямо напротив казарм. Они обедают в большом доме в казармах.

И вся прелесть в том, что дом находится прямо в центре поместья, во что они собираются стрелять в ответ? Мы с тобой знаем, никто другой нищий.

Больше ни у кого нет такой фотографии, Мосси. Парни, которые стреляют, водители, у них не будет цели и маршрутов, пока я не скажу.

Ты будешь отвечать за дом, Мосси. Только ты и я, Мосси, мы единственные, кто будет знать. Тугой, как утиная задница, вот как это будет. Ты со мной?..." Дверь открылась.

Вошла Пэтси Риордан. Он улыбнулся. Он держал две кружки с чаем. Он поставил кружки на скамейку, где его отец держал канареечное семя. Он вышел сам.

Операционный директор бросил свирепый взгляд на закрывающуюся дверь. "Как долго этот маленький ублюдок был там ...?"

Пятнадцать минут спустя Мосси был уже далеко, ехал быстро, потому что опаздывал.

За ним были закреплены две машины без опознавательных знаков, по три человека в каждой машине. Теперь они были припаркованы. Неподалеку от угла Маккриди, недалеко от Арма-роуд, был заброшенный карьер. Радиоприемники обеих машин были настроены на предоставленную им частоту. Они знали, что к чему. Одна машина находилась к северу от каменоломни в направлении Блэкуотертауна, вторая машина свернула с извилистых переулков в сторону Балли-тродена, на запад. Полицейские, облаченные в плотные анораки и непромокаемые куртки, курили в машинах. Никаких разговоров. Поговорить могло означать пропустить вызов на радиочастоте.

Они думали, что добыча безопасна. Они проезжали мимо него дважды, каждый из них, и они объехали все переулки и не увидели ничего подозрительного. Это было частью твоей работы. 4 раздел R.U.C. о том, что они должны обеспечивать поддержку для обработчиков, выходящих ночью на встречу с игроком. Двигатели тихо заработали. Одной машине потребовалось бы четыре минуты, чтобы добраться до карьера, если бы сработала тревожная кнопка у обработчиков, второй машине потребовалось бы на сорок секунд больше. Напряженный, тихий, ожидающий.

Брен слышал шум машины издалека, она приближалась на большой скорости.

Этот ублюдок так и не появился. Поскольку Брен был напуган, то Певчая Птица был ублюдком. Он ненавидел бояться, делал это всю свою жизнь.

Брен вытащил Браунинг из кармана, проверил предохранитель. Темная и холодная ночь, в воздухе дождь, и рука Кэти легла на его запястье, и она пробормотала, что это машина Сонг Берд, она знала, что это машина Сонг Берд, потому что она могла слышать проблему с распределителем и отсутствие двигателя. Машина слишком быстро въехала в карьер и затормозила, и на мгновение фары осветили его и Кэти. Он съежился, а она выругалась, когда луч света нашел их. Фары погасли, двигатель был заглушен.

Она ушла вперед, Брен остался возле их собственной машины. Он почувствовал, как напряглась его рука, державшая Браунинг.

Она была в десяти, двенадцати шагах от него. Брен мог видеть очертания их тел. Этот мужчина казался Кэти карликом. Рука Брена была неподвижно прижата к боку, браунинг был зажат в его руке. Он не мог слышать, что было сказано. Ветер налетел с сухого папоротника над карьером.

"Иди сюда, давай".

Ее четкая команда.

Он пошел вперед.

Он был ослеплен светом ее фонарика. Луч был направлен прямо ему в лицо. Пистолет он держал за спиной. Затем снова темнота, и он моргнул, чтобы восстановить зрение.

"Это он, запомнил лицо? Это Гэри. Гэри, это Певчая птица."

Брен не смог бы пожать руку, если бы это было уместно, потому что у него в руке был пистолет Браунинга.

Кэти тихо сказала: "Ты хочешь меня, а меня нет на линии, тогда ты получишь Гэри".

"Если ты так говоришь".

"Это то, что я говорю... Из-за чего это чертово беспокойство? Тебе нужно отлить, а потом продолжай ".

Мягкий ирландский деревенский голос. "Я хочу получить ответ, я хочу знать, как долго".

Кэти мягко сказала: "Пока я говорю, Певчая птичка, вот сколько времени".

"Это моя шея..."

Кэти прошептала: "Трахни меня, и я обещаю, что это будет твоя шея".

"То, что я сказал Шивон, ты жестокая стерва".

Кэти усмехнулась: "Ты всегда умела подбирать слова, не так ли, Мосси?"

"То, что я сказал Шивон ..."

"Заткнись, Мосси..." Она повернулась к Брен. "Он плакал на плече у своей жены. Хорошая вещь или плохая? Найдите время, чтобы рассказать. Она, должно быть, сказала ему уволиться ..."

"Вы что, ничего не понимаете, мисс?"

Кэти подняла руку перед его лицом. Брен наблюдал. В ее голосе слышалась резкость. Она загибала очки на пальцах. "Во-первых, тебе некуда идти без моего разрешения, так что, если ты все бросишь и сбежишь, они найдут тебя и свалят с ног. Во-вторых, тебе чертовски хорошо платят, и тебе будут продолжать хорошо платить, и у тебя все готово к будущему, когда я соглашусь, что вы сможете расстаться. В-третьих, ты напортачишь на меня и попадешь в суд на Крамлин-роуд, а офицерам разведки P.I.R.A., как правило, светит минимум двенадцать лет. В-четвертых, ты пропустил амнистию и не забывай об этом, ты идешь и просишь защиты у своей собственной толпы и говоришь им, что сожалеешь, что не продержался бы и недели, и когда ты будешь собирать маргаритки, милая Шивон и твои дети будут подвергнуты остракизму с пятном предателя.

Пять..."

Она дернула себя за большой палец: "... Пятый, ты знаешь, что я позабочусь о тебе, Мосси, ты знаешь, что со мной ты в безопасности".

Он был застенчив, она выбила из него дух. "Так что же мне делать?"

"То, что я сказал тебе сделать, только это. И ты носишь окровавленную одежду, которую я велел тебе надеть."

Брен слушал. Он понял лишь немногое из того, что было сказано. Они обсуждали имена и места, острые вопросы Кэти, бессвязные ответы Певчей птички. Он мало что мог сделать из этого. Их звали Аттракта Доннелли и Винни Девитт, и Пэтси Риордан с кружками чая, и малыш Брэнниган. Ходили разговоры о том, чтобы выкопать тайник, в котором можно было бы разместить огнемет, если бы они смогли достать его с юга ... Она доминировала в "Певчей птице". Она могла заставить его смеяться, и она могла заставить его съежиться. Певчая птица была марионеткой Кэти...

Он был у нее как на ладони. В конце этот ублюдок поблагодарил ее.

Он уехал, его машина, кашляя, уехала в темноту.

В двух милях вниз по дороге, когда она сказала ему, Брен воспользовался радио, чтобы остановить резервные машины.

Брен сказал: "Ты был довольно строг с ним".

Она отвернула голову, как будто не хотела его слышать. "Просто пытаюсь сохранить ему жизнь".

8

Он наблюдал, как майор откинулся на спинку стула. Карта с планом операции, которую он нарисовал, была оставлена на мольберте. Помощник заместителя госсекретаря знал все их имена, кроме одного. Хоббс, почесывающий одну сторону своего лица. Помощник главного констебля делает свои записи.

Полковник армейской разведки, чистящий ногти. Говард Ренни, пристально смотрящий в окно. Молодая женщина была единственной посторонней, и она все время смотрела в потолок.

Помощник заместителя секретаря Отделения по Северной Ирландии наклонил голову, чтобы лучше видеть карту через свои бифокальные очки.

Специальная авиационная служба всегда рисовала хорошие планы. Там была Киллиман-роуд, там, где она заканчивалась из Данганнона в сторону Магери.

Под дорогой была нарисована сеть улиц жилого комплекса.

Над дорогой была заштрихованная линия, обозначающая забор по периметру, а квадратный блок красным цветом обозначал старый дом, вокруг которого были построены казармы. Это была хорошая карта, и это был краткий инструктаж.

Вопрос, стоявший перед Группой по координации задач, заключался в том, санкционировать ли этот план. Окончательное утверждение оставалось за помощником заместителя секретаря.

Молодая женщина не внесла никакого вклада в собрание, и ей дважды пришлось скрывать зевки. Ренни начал выковыривать миску из своей трубки и использовал кофейное блюдце для мусора. Майор терпеливо сидел, скрестив руки на груди. Помощник главного констебля и полковник, хитрые и опытные люди, довольствовались тем, что прислуживали помощнику заместителя секретаря.

Отдел кадров перетасовал свои бумаги. Теперь все их взгляды были прикованы к нему.

"Разве нет другого способа...?" Его голос был высоким, свистящим, Они не оказали ему никакой помощи. Это был всего лишь четвертый раз, когда он присутствовал в группе по координации заданий. Они, казалось, издевались над ним, помощник главного констебля и полковник, как будто он был просто брезглив. Майор встретил его вопросительный взгляд и ничего не ответил, как будто его работа была завершена. Каждый раз, когда стреляли из засады, его госсекретарь был вынужден занимать оборонительную позицию. Ренни, выпуская клубы дыма из своей только что набитой трубки, заслонился. Недавно общественный работник сказал ему, что засады Специальной воздушной службы - лучший сержант-вербовщик, который был у временных. Человек из Пятой группы, Хоббс, оглянулся на него, сквозь него, как будто не существовало никакой возможной альтернативы предложенному действию.

За мужчиной из Пятого сидела молодая женщина.

"... Ведь всегда есть альтернативный способ, не так ли?" Помощник заместителя секретаря уставился на нее. Она снова зевала. Он думал, что она зевнула, потому что устала, а не потому, что ей было скучно. Она была ужасно одета. Слишком короткая юбка, отвратительная лиловая блузка, слишком большой кардиган и сумочка, в которой он мог бы удобно спрятать свой портфель. Он не был представлен в начале встречи. Явно не секретарша, потому что у нее не было ни бумаги, ни карандаша, только довольно милая улыбка, сопровождавшая зевок.

Как его собственная племянница, которая вернулась в Австралию, которая не могла терпеть...

Она посмотрела на часы и решительно сказала: "Нет, не существует".

"Прошу прощения..."

Она резко сказала: "Другого выхода нет".

Чего он хотел, так это чтобы начались дебаты. Дебаты, на которые он мог повлиять. Он отвернулся от нее. "Я думаю, мы могли бы рассмотреть альтернативные варианты. В конце концов, мы смотрим на ситуацию, в которой жизни ... "

"Послушай...".

Он резко повернулся к ней лицом.

"Пожалуйста, не перебивай меня..."

Я сказал, чтобы ты выслушал."

Он увидел, что ее глаза были очень бледного оттенка голубого. Он думал, что ее волосы были действительно золотистыми. У нее был чистый голос, негромкий и не раздражающий. Он почувствовал, что боится ее.

Она сказала: "Я то, что называется куратором, я управляю информатором. Ты со мной? Мой информатор всегда в опасности, и мой главный приоритет - защитить этого человека. Завтра будет атака из крупнокалиберных пулеметов на казармы Данганнон. Мой информатор будет участвовать в этом нападении. Его босс - это офицер, командующий бригадой Восточного Тайрона, - знает точное время и место. Мой информатор также знает время и место. В бригаде Восточного Тайрона есть сильное подозрение, что в их рядах есть информатор ... поэтому О.К. не будет информировать остальных членов подразделения активной службы до последнего момента. Чтобы защитить себя, мой информатор должен пройти через нападение.

"Итак, изучите ваши альтернативы нашему предложению... Мы ничего не можем сделать.

Мы можем позволить P.I.R.A. захватить дом 71-летней женщины и взорвать дневной свет в лагере, и заставить их смеяться до упаду над нашей неподготовленностью. Или мы можем установить блокпосты вокруг города. Это заставит их прервать расследование, провести еще одно, проверить, кто знал, выявить и устранить моего информатора. Или мы можем наблюдать, как они проникают в дом, окружают его. осадите его, морите голодом и арестуйте их всех, после чего мой информатор отправится в тюрьму, где от него будет мало пользы для меня . Или мы можем пустить все на самотек, как описано вам. Я не могу согласиться ни на что, что подвергает опасности моего информатора ".

Помощник заместителя секретаря оглядел стол в поисках поддержки и не нашел ее. Он увидел свежую кожу на лице молодой женщины и глаза, в которых не было сомнений. Он предположил, что она использовала такую большую сумку, чтобы лучше прятать огнестрельное оружие. Он полагал, что видит молодую женщину с совершенно пугающей уверенностью, и что все мужчины за столом наблюдали за ним в поисках его слабости и его силы.

Он сказал: "Вы хотите моего благословения на убийство трех или четырех молодых людей ..."

Никаких эмоций, никакой драмы. "Я хочу гарантии, что мой информатор не будет подвергнут риску, то есть не будет опознан как таковой, подвергнут пыткам, чтобы узнать все, что он знает, и застрелен. Любая альтернатива, которую вы выберете, подойдет именно для этого. Стоило ему жизни, а службе безопасности - бесценного имущества ".

Его голос был шепотом, Он увидел, как Ренни, рослый полицейский, которого он считал честным человеком, наклонился вперед и приложил ладонь к уху. Ему стало совсем плохо. "Я никогда не думал, что у меня будет такая ненавистная сила. Да будет так".

Ренни несла поднос с кофе, который он налил.

Он передал чашку с блюдцем и сахар.

Хоббс сказал: "Я думал, что все прошло довольно хорошо... Спасибо тебе, Говард

... На самом деле, очень хорошо. Такая перемена, когда мы не вцепляемся друг другу в глотки ".

Ренни сказала, лукаво улыбаясь: "Не обманывай себя. Тебе не повезло, потому что там присутствовал общий враг. Если бы там не было большого человека из Стормонта, я бы уложил тебя на пол, вопя о пощаде. С нашей стороны не любят ваши ковбойские операции, мистер Хоббс. Лучше тебе это запомнить. Просто такой идиот, как парень Стормонт, замыкает ряды... и Кэти. справился хорошо... "

"Я сказал ей, что она не должна приходить в костюме землекопа. Дерзкая молодая женщина".

"Она - твое сокровище, возможно, лучшая причина, по которой мы тебя терпим

"Как вы думаете, какова перспектива, - спросил Хоббс с нарочитой вежливостью, - того, что вы сможете приготовить, например, печенье?"

Помощник заместителя госсекретаря отчитался перед своим государственным секретарем. Госсекретарь ожидал, что ему сообщат, когда будет введено крупное наблюдение.

Она была совершенно необыкновенной, на самом деле. Всего лишь небольшая деталь.

Дословно, она подняла меня, встряхнула, затем мягко усадила обратно на стул. Я постараюсь думать об этом как о части моего учебного процесса. Когда я работал в торгово-промышленной палате, если бы какая-нибудь молодая женщина, вообще любая женщина, заговорила со мной подобным образом, то позже в тот же день она бы искала новую карьеру. Она рассказала мне о мире осведомителей.

Всю обратную дорогу сюда я думал о том, что какой-то бедняга там, в этой жестокой пустыне, является пешкой в руках той молодой женщины.

Его жизнь, должно быть, один долгий ужас... Она, конечно, напугала меня, и я на той же стороне, по крайней мере, я так думаю. Я не горжусь собой, но я согласился ..."

Это был третий раз, когда Джон Джо Доннелли прочитал письмо.

Подписи не было, только напечатанная на машинке легенда, имя человека, который отправился на виселицу в британской тюрьме более пятидесяти лет назад. В первый раз он просто прочитал это, едва ли восприняв. Во второй раз он вскипел от гнева, с трудом удержался, чтобы не порвать и не сжечь страницы. В третий раз он почувствовал только всепоглощающее одиночество. Люди внизу, молодая пара из Корка, смотрели телевизор. Не могло быть и речи о том, чтобы он спустился вниз и поговорил с ними, искал их общения.

Он был один. Это был новый способ, мужчины действовали в одиночку, контроль риска.

Они не имели гребаного права, только не из Дублина, писать эту первую страницу, эту первую часть.

"... Мы должны требовать, чтобы все операции, выполняемые от нашего имени, выполнялись с большей осторожностью. На операции внутри материковой части Великобритании выделяются очень большие ресурсы, что требует сокращения средств для выполнения многих обязательств, которые нас обременяют. Семьи мужчин, находящихся в заключении в двадцати шести округах, страдают от значительных лишений, и важно, чтобы эти семьи верили, что деньги, выделяемые подразделениям Организации, проходящим действительную службу за рубежом, - это не потраченные впустую деньги.

"Мы расцениваем теракт в Южном Лондоне как катастрофу. Смерть двух маленьких девочек вызвала у нас дома широкую критику и дала нашему врагу мощный пропагандистский ход. Он не может мириться с такими ошибками. Мы понимаем трудности работы на материке, но требуем гораздо большей осторожности при нанесении удара по назначенной цели.

"К сожалению, у нас появился еще один повод для жалоб. Съемка Бека была неудовлетворительной. Каждый раз, когда нам не удается казнить члена королевских вооруженных сил, мы предоставляем врагу возможность высмеять нас. Мы ожидаем большей решительности при совершении нападений, силы короны, угнетающие наш народ в шести графствах, безжалостны в убийстве добровольцев. Мы должны быть не менее решительными, когда наносим им ответный удар ..."

У людей в Дублине не было большего беспокойства, подумал Джон Джо, чем о том, потеряли они полицейский хвост или нет. Они ничем не рисковали. Они никогда не носили огнестрельного оружия. Им никогда не приходилось быстро счищать следы взрывчатки со своих тел. У них были свои женщины, которые ждали их. У них был бар на углу. Ни один мужчина в Дублине не был так одинок, как он.

"... Что касается целей: каждая цель должна иметь национальный профиль. Казнь офицера-вербовщика в армии забыта британской общественностью в течение нескольких часов. Британцы - самодовольная и аполитичная раса, если они не шокированы, им это неинтересно.

"Брайтон они не забудут. Даунинг-стрит запомнится на долгие годы. Будущие цели будут выбираться на основе их способности нанести ущерб системе безопасности противника. Приоритетное внимание должно уделяться железнодорожным станциям, аэропортам и оборонительным сооружениям

... Мы расследуем дальнейшие поставки минометов и R.P.G. 7. Достигнут прогресс в использовании лазеров для подрыва заранее заложенных взрывчатых веществ...

Могилы многих мучеников плачут и так далее, и тому подобное".

Это было просто коровье дерьмо. Некоторые цели в списке были откровенно самоубийственными. Они хотели его смерти? Это то, чего они хотели? Он в коробке и большая толпа, идущая позади к церкви на Олтмор? От него было больше пользы, когда он был мертв, не так ли?

Они хотели написать песню о нем, не так ли?

"По радио сказали

Был застрелен еще один

И он умер с пистолетом в руке,

Но там не было сказано, почему

Билли Релд должен был умереть...

Он умер, чтобы освободить Ирландию ".

Билл В. Рид, волонтер, был застрелен 15 мая 1971 года, и каждый год в память о Билли Риде устраивалась группа памяти Билли Рида. В честь смерти Джона Джо Доннелли был бы оркестр флейты и свирели Джона Джо Доннелли.

Просто невозможно, большая часть из того, что требовалось в списке. Секретная разведывательная служба, Сенчури Хаус. Служба безопасности, Керзон-стрит. Министерство обороны, главное здание. Для Джона Джо это просто невозможно. Генеральный директор, G.C.H.Q., Челтенхэм. Начальник Генерального штаба. О, да, конечно.

Должен быть в состоянии справиться с этим. Для одного из них не должно быть больше, чем двадцатичетырехчасовой охраны в двенадцать человек. Комиссар столичной полиции. Глава государственной службы. Возможно для придурка, который сидит в Дублине и пишет коровье дерьмо...

Один в своей комнате в доме на северо-востоке Лондона, в непривлекательной, неуютной комнате. Аттракта была в его мыслях, и его мальчик.

Он встал, выключил свет и раздвинул занавеску. Он увидел ее и подумал, что она бледнолицая и слишком гордая, чтобы плакать, когда дом, который они создали вместе, был разрушен. Он увидел, что она прижимает к себе маленького Кевина. Это было то, что он навлек на нее. Разгром ее дома.

Джон Джо работал над списком, чтобы найти то, что было возможно.

Это был второй день Брена в офисе. Офис был ответвлением Департамента окружающей среды. Ему выделили комнату на втором этаже в задней части нового здания, которое называлось Progress House. Комната 2/63/B была защищена замком Чабба в дополнение к йельскому замку. Хоббс представил его менеджеру, объяснив, что мистер Бреннард был новым представителем отдела аудита и контроля за движением денежных средств из Лондона. Любой файл, который он пожелает просмотреть, будет предоставлен. Менеджер явно стремился не иметь с ним ничего общего. Он бросил на него быстрый взгляд, в котором смешались враждебность и нервозность, и закрыл за ним дверь. Второй день Брен изучал новую канализационную систему Даунпатрика и предлагаемое расширение двухполосной дороги за пределами Страбейна, а также предлагаемый пересмотр структуры заработной платы канцелярских работников в главном офисе Департамента.

Его комната была образцом спартанской гражданской службы. Его стол, его стул и еще два стула под венецианской шторой, которая была опущена на окне. Всю стену занимала карта Северной Ирландии, рядом с дверью, над стенным сейфом высотой по пояс, висел календарь. На полке за его стулом стояли три телефона: один черный, один зеленый и один белый. Реплика певчей птицы, реплика коммутатора и третья, которая мурлыкала ему.

"Да?"

"Я, выйди из главной двери, поверни налево, примерно 150 ярдов, та же сторона, автобусная остановка. Я заеду за тобой через двадцать минут, "Астра".

Брен достал из сейфа пистолет Браунинг и засунул его сзади за пояс. Он снял свою куртку с крючка на двери.

Он снова сел в свое кресло. Каждые пять минут он проверял свои часы. Это было то, чего он хотел больше всего на свете - быть с Кэти Паркер.

Через двадцать минут после ее звонка, с точностью до минуты, она подъехала к автобусной остановке. Он удивленно улыбнулся ей. Она выглядела потрясающе.

Он закричал: "Где мой красный пиджак?" Прошлой ночью оно висело на крючке у входной двери, сейчас его там не было.

Его мать была рядом с ним, готовила старших детей к школе. Она посмотрела на него. Должно быть, подкалывал ее, чувствуя, что между ними двумя назревает кризис, и не зная его причины.

Шивон крикнула: "Это грязно".

"Я хочу это".

"Это для стирки".

"Черт, женщина, я хочу свое красное пальто".

Он увидел, как Фрэнсис с сумкой за плечами отступает от него, а Долурес наблюдает за ним с холодностью, потому что она была дочерью своей матери и приучена презирать непристойности.

Шивон вышла из кухни. Она несла мятую красную куртку с капюшоном, на которой были пятна грязи и краски.

"Вот твое пальто, если для тебя важно выглядеть как: тинкер

..."

"Так и есть".

Прошло то время, когда он обычно уходил на работу, так что она должна была знать, что он отлынивает, и он сказал, что не отвезет детей в школу.. Она бросила ему пальто, чтобы он поймал.

Шивон пронеслась мимо него и накинула свое собственное зимнее пальто, взяла на руки маленькую Мэри и вытолкнула Фрэнсиса, Долуреса и Патрика за дверь, захлопнув ее за собой. Его мать пошла на кухню. Он прислонился к стене в коридоре, и эмоции вскипели в нем. Он услышал, как снаружи неохотно завелась машина Шивон.

Он не знал, увидит ли детей снова, и он не попрощался с ними.

Страх и беспомощность захлестнули его. Эта сука поймала его в ловушку. Он мог вспомнить первый раз...

Они провели в Англии четыре года. Родился Фрэнсис и скорбит. Патрик начал. Неплохой маленький бизнес, начинающийся с чистого листа, и больше в плюсе, чем показывается в доходах. Художник-декоратор в Акокс-Грин в Бирмингеме. Делает свое дело, а также привлечен крупными строителями, много работы и прошлое похоронено. Возвращался поздно, выпил и отмахнулся от гребаных копов. Анализ крови, анализ мочи, три раза подряд. У него был банковский кредит на фургон и закладная на их кирпичный дом с двумя спальнями и садом на заднем дворе, и он был идеален.

Он мог понять, что произошло. У них в камере был Пэдди, и они ввели его имя в компьютер. Привлек его к ответственности за пьянство, затем привлек к ответственности за предотвращение терроризма. Все раскрыто компьютером. 1974, пять лет, хранение пистолета Люгера и пистолета-пулемета Томпсона, Королевский суд Белфаста. 1979, три года, заговор с целью причинения вреда. взрывы, Специальный уголовный суд Дублина. "Менее чем откровенно", - сказали они в строительном обществе. Не совсем честно, сказали ему в банке. Большие неприятности... Ему грозил запрет на вождение, аннулирование его ипотеки, прекращение его кредита плюс приказ об исключении. Она пришла в камеру на третий день. Очень спокойный, просто деловой, без развязности и хулиганства детективов.

На ней был темно-синий костюм. У нее в руках был напечатанный приказ об исключении и документы на имя главного пьяницы. Она встала перед ним, порвала их обе, пошла в туалет и смыла их. Он до сих пор помнил это, то, как он, черт возьми, изливал ей свою благодарность. Он бы ел из рук этой сучки, тогда, сейчас. Они вышли из полицейского участка, оставив позади детективов и дежурного сержанта, и она посмотрела на них так, как будто они были ниже ее презрения. В кафе дальше по улице, за двумя чашками чая, за которые она заплатила, она сказала ему, что свяжется с ним, сказала, что увидится. Легкая улыбка на ее лице, как будто она знала, где его найти.

Винни был за рулем.

Джеко из Помероя сидел на пассажирском сиденье, а Мэлаки из Коалисленда сидел сзади с Мосси.

Винни считал совершенно идиотским надевать ярко-красное пальто, которое не могло не броситься в глаза. Но он был всего лишь Винни Девиттом, водителем, а Мосси Ньюджент был большим котом... Не Винни спрашивать почему.

Сначала они поднялись на гору, к заброшенному сараю, который был укрыт хвойной плантацией. Никаких разговоров в машине, разговоры начнутся, когда все закончится, и тогда придет время для смеха, одобрительных возгласов и расстегнутого восторга.

В сарае они забрали оружие у командира и квартирмейстера. Это было для Джеко, и Мэлаки должен был заправлять ремень. Винни было достаточно легко увидеть, что Джеко и Мэлаки знают толк в оружии, чертовски большая и тяжелая штука... Винни, а также Джеко и Мэлаки первыми узнали об этом плане. Операционный директор обговорил это с ними.

В сарае было старое покрывало для кровати, розовые цветы на желтом, в него завернули 50-й калибр и отнесли обратно в linear.

Все они притихли в машине, когда Винни выехал обратно на дорогу, которая спускалась с горы из Олтмора.

У одного из них была борода, закрывавшая его шею. У одного из них были длинные засаленные волосы до плеч. Один из них, похоже, был с островов Тихого океана, возможно, фиджиец. Одним из них был картонный горожанин. Они все знали Кэти.

Брен наблюдал за происходящим из кабинета полковника. Это был ее мир, а не его.

В комнате не было напряжения, полковник ушел, потому что это тоже был не его мир, План лежал на столе полковника вместе с кофейными чашками, тарелкой с печеньем и пепельницей, которая уже была заполнена.

Она не говорила об этом в машине, просто велела ему ехать в Данганнон, сказала, во сколько их ожидают, позволила ему продолжить работу по доставке в казармы по ее расписанию.

Они планировали убийство. Это был их мир, и Кэти была его частью. Мир состоял из Кэти и спокойного света ее глаз, а также из четырех мужчин, одетых в громоздкие черные комбинезоны и шерстяные шапочки, которые складывались и могли быть спущены вниз вместо балаклав.

Никакой суеты и никакой спешки. Время налить еще кофе.

Брен знал, что они пробыли в кабинете полковника несколько часов, потому что комната была затуманена сигаретным дымом. На полу, среди больших оливково-зеленых рюкзаков, валялась полная антология полного собрания сочинений Уильяма Шекспира, открытая сейчас во втором акте, Сцена вторая, "Король Лир".

Брен увидела, что ее не прерывают. Она была частью их территории, как будто по праву... Брен задавалась вопросом, было ли это просто потому, что она была женщиной, или как так получилось, что она заслужила уважение этих суровых мужчин. Тяжело? Конечно, они были чертовски жесткими. Они собирались убивать без лишней суеты, чем Брен, когда отправлялся в магазин на углу мистера Манджрекара со списком покупок на выходные. Он задавался вопросом, имел ли мистер Уилкинс хоть малейшее представление о том, что было запланировано на это утро, и сидел ли Хоббс у телефона и ждал новостей.

Он просто хотел быть частью ее мира и делиться светом и теплом, как это делали эти четверо мужчин.

Кэти сказала: "... На нем красное пальто, это то, о чем мы договорились. Ему было бы чертовски лучше, ну, лучше, чтобы он носил это. Он сонный разгильдяй, но я думаю, он принял это во внимание. Так что просто не портите мне день, есть хорошие, дорогие, просто не забывайте, что это красное пальто, и если, да поможет нам Бог, они появятся в костюмах с розовыми пантерами, мой мужчина тяжелый, он крупный, ему под тридцать, сзади он лысеет, и он хромает. И мы не стреляем хромающих куропаток, не так ли? в любом случае, не по сезону, а, Дэвид?"

Ничего яркого, не театрального, никакой руководящей ерунды и ничего, что могло бы служить оправданием женской мягкости. Она была среди своих.

Кэти тихо сказала: "Удачи".

Двухквартирные побеленные дома поднимались на холм к западу от Киллиман-роуд. Казармы на дальнем холме, через дорогу, на пересеченной местности, за стальным забором по периметру, доминировали над поместьем. Дым от каминов в гостиной валил из дымоходов. Ребенок играл на дороге перед своим домом с трехколесным велосипедом. Врач поспешил обратно к своей машине. Младенец, плотно укрытый одеялом в коляске, орал здоровыми легкими. Женщина поставила свою тяжелую сумку с покупками, потянулась за ключами от дома. Молодой человек шел к газетным киоскам за сигаретами, шел медленно, потому что ему нужно было убить время, а идти на работу было некуда. Поместье игнорировало солдат, которые смотрели на них сверху вниз со сторожевых вышек казарм, не разговаривало с солдатами, когда они патрулировали задние улицы.

Миссис Бирн развесила выстиранное белье и не придала большого значения шансам, что оно высохнет.

В дверях стояла женщина Доннелли.

Шивон заставила себя улыбнуться и взяла яйца. Она сказала, что с ее стороны было так любезно снова подумать о них в качестве свежих яиц, они были намного вкуснее, не так ли, чем яйца из магазинов. Она заботливо поинтересовалась, был ли в доме ремонт. Она сказала ей, что ее Мосси был занят, очень занят, вот почему его не было рядом, чтобы помочь ей с ремонтом дома.

Шивон не пригласила ее внутрь. Она взяла яйца на пороге. Она была одна в доме, и все было так, как она хотела. Бабушка ушла выгуливать Мэри в коляске. Шивон Ньюджент была слишком смущена, чтобы пригласить соседку на чашку чая и посплетничать о том, чья дочь беременна, чей сын нашел работу, чей отец заболел, чей дядя обанкротился... Слишком большое замешательство из-за ее мужа... Она закрыла дверь.

Она вернулась в дом в слишком большом для нее смятении. Ее Мосси - зазывала, и ее Мосси сегодня пропал без объяснения причин. Вернувшись из школы, Шивон прослушала все выпуски новостей на Би-би-Си ... Ближе к часу дня. Однажды это должны были показать по радио...

Двое лежали в канаве на восточной стороне Киллиман-роуд, где по берегам росла ежевика, скрывая их. В машине, припаркованной между двумя блоками гаражей в верхней части поместья, было двое.

Все мужчины могли видеть входную дверь дома миссис Бирн, в первом ряду домов, выходящих окнами на казармы.

Ни разговоров, ни сигарет.

Они были готовы, пистолеты были наготове.

Двоюродный брат матери Мосси Ньюджент жил на второй линии дома хауса. Он подумал, что Шивон, возможно, захотела бы жить в таком поместье, если бы они не были так далеко в списке топ-менеджеров, если бы им не приходилось жить с его матерью.

Винни Девитт был за рулем... Они проделали долгий путь, спустились в Эдендорк, затем вернулись в Данганнон по проселочной дороге, которая привела бы их на Киллиман-роуд, примерно напротив дороги, ведущей в поместье. Джако не мог перестать болтать, тявкая все громче и быстрее, чем ближе они подъезжали к поместью. Мэлаки дышит тяжелее, как будто у него закупорка. Винни пропустил два переключения передач, как будто он впервые сдавал экзамен по вождению. Мосси делил заднее сиденье с Джеко и пистолетом 50-го калибра, завернутым в старое покрывало с розовыми цветами на желтом фоне...

Девитт, ведя машину как маленький засранец, которым он и был, сворачивал в поместье.

Довольно тихо, потому что было время обеда. Время обеда в офицерской столовой через дорогу Киллиинан и вверх по холму.

Мосси вытащил из кармана короткоствольный пистолет и приставил его к своей груди. Его руки вспотели в тонких резиновых перчатках.

"Ты прав, Мэлаки? Винни?"

Джеко тихо, Малахи тяжело дышит. Винни Девитт нажимает на тормоз.

Дюжина шагов от машины до входной двери миссис Бирн. Номер 17.

Мосси почувствовал, как его плоть задрожала под стеганой курткой. Он выбрался наружу. Он прошел на негнущихся ногах от машины к двери миссис Бирн. На тротуаре, за ее дверью, у молодого вишневого дерева, он посмотрел направо, потом налево и никого не увидел. Было время обеда. Он держал пистолет, спрятанный под курткой. Он оглянулся назад. Три белых лица в машине, смотрящие на него в ответ... Черт, и по дороге, может быть, в 100 ярдах от нас, ехала машина, которая должна была появиться и скрыться из виду к тому времени, как она выровнялась. Вспоминая , что эта сучка сказала ему. Не знал когда, не знал откуда. Пытаясь вспомнить каждое последнее слово, которое эта сучка сказала ему...

Он позвонил в колокольчик. Господи, и он хочет отлить. Они приоткрыли обе двери позади него, готовые выбежать, когда он ворвется внутрь, и он мог видеть наполовину высунутые ноги Джеко и торчащий кончик старого покрывала на кровати, розовые цветы на желтом. Подождите, пока машина проедет мимо, вы, придурки, отнимаете у нее время, миссис Бирн, черт возьми. Он глубже засунул пистолет в карман куртки и повернулся спиной к дороге. Он бы закутал ее обратно. Его работа - присматривать за чертовой миссис Бирн, пока Девитт оставался в машине, пока Джеко и Мэлаки устанавливали 50-й калибр в передней спальне.

"Кто меня хочет?"

Он крутанулся, она была крошечной женщиной, для нее ничего не значащей, в стороне от дома, держа большую пластиковую корзину с бельем.

Именно потому, что он повернулся, потому что он смотрел на дорогу, ведущую в поместье, он увидел, как двое мужчин выпрыгнули из машины, остановившейся на площадке.

Застывший момент...

Мосси посмотрел на дорогу: двое мужчин вываливались из машины, черные комбинезоны, черные балаклавы, черные короткоствольные винтовки. Джако, спиной к мужчинам, согнувшийся под тяжестью старого покрывала, и на полпути вокруг машины к Мэлаки, чтобы помочь ему. Мисс Бирн пайпинг, Чего вы хотите,,,?"

Он снова обернулся, там были еще двое мужчин, одетых в темное, они поднимались по дороге, угрожая, в поместье, вооруженные.

Первые снимки.

Ньюджент крутит колесо, прядет

Ветровое стекло перед Девиттом покрылось инеем, затем в нем появились дырки, а затем и вовсе исчезло. Голова Винни Девитта исчезла.

Он держал пистолет перед грудью, а миниатюрная женщина запустила в него корзиной для белья. На его плечах была рубашка, зацепившаяся, а из-под красной ткани его анорака выпала пара трусиков. Он швырнул пистолет в миссис Бирн и убежал.

Джако лежал на спине и корчился, а покрывало, наполовину закрывавшее его, и вес тяжелого пулемета пригвоздили его к месту. Он никогда не видел Мэлаки.

Выстрел с грохотом ударил в каменную кладку над ним. Он пробежал мимо фасада следующего дома. Еще один снимок. Он наполовину споткнулся о низкую проволоку, разделяющую два палисадника, споткнулся, восстановил равновесие. Свист рикошета, отскакивающего от тротуара и пролетающего мимо него. Он свернул на дорожку между домами. Его уши были оглушены. Его глаза были затуманены. Он, скользя, бросился через вскопанный огород. Больше никаких выстрелов, с тех пор как он нашел укрытие в домах. Он бросился на заднюю ограду сада, пробился сквозь нее. Перед ним был открытый пустырь.

Мосси бежал так быстро, как позволяло его поврежденное бедро.

Он бежал, спасая свою жизнь, и красная куртка развевалась на его теле.

Брен видел все это со сторожевой башни.

Он отошел от огневой точки, за часовым. Кэти стояла рядом с ним, приподнявшись на цыпочки, чтобы набрать нужную высоту, и смотрела в бинокль.

Брен слышал выстрелы.

Перед ним была живая картина. Это был вид с трибуны. Он почувствовал себя так, словно его ударили кулаком в живот.

У него был просто привкус желчи во рту.

Он посмотрел прямо сквозь разбитое ветровое стекло автомобиля и увидел поникшую голову водителя. Он посмотрел за боковую часть автомобиля и увидел молодого парня в джинсах и джинсовой куртке, неподвижно лежащего на животе. Он посмотрел мимо ближнего борта машины и увидел размахивающие руки третьего человека, Он посмотрел мимо машины и увидел двух солдат, которые легко спускались по склону холма, их оружие на плечах, Без спешки, без спешки. И еще двое солдат бежали вверх по дороге, чтобы встретить их, один кружил, _ все еще трусцой, пятясь, чтобы прикрыться позади них. Но, казалось, нигде в поместье не было никакого движения, даже не хлопнула дверь.

Один из солдат склонился над человеком, лежащим на земле у машины, затем поднял ткань рядом с мужчиной, судя по виду, снял ее с тяжелого пулемета. Солдат снова склонился над мужчиной. Брен услышал выстрел.

Вертолет уже был в воздухе, низко пролетая над сторожевой башней, оглушая тишину.

Брен крикнул: "Ты доволен ...?"

Кэти не повышала голоса. "Это было сделано для защиты источника".

"Какой-нибудь источник стоит этого, скажи мне, черт возьми?"

Она опустила бинокль. Она посмотрела ему прямо в глаза. "Источник стоит всего".

Вертолет приземлился на травянистом участке рядом с дорогой Киллиман.

Четверо солдат вприпрыжку направились к открытой двери. Тела, которые они оставили после себя.

Борьба покинула его. Он покачнулся на ногах. Он почувствовал ее руку на своем локте. Кэти поддержала его.

"Как далеко ты зайдешь, чтобы защитить источник?"

"Настолько, насколько это потребуется", - ответила Кэти.

9

Сквозь стену за изголовьем кровати он услышал покашливание матери.

Этой зимой ей стало хуже с грудью. В ногах кровати он услышал, как их маленькая Мэри ворочается во сне.

Он лежал на спине. Он уставился в темноту. Лучшие годы их жизни, его и Шивон, были до того, как эта сука впилась в него ногтями. Это были хорошие годы в Бирмингеме. В той же кровати, которую отправили обратно со всей их мебелью, он сказал своей Шивон, что им необходимо вернуться в Ирландию. Она плакала и покорилась. Он думал, что она вернулась с ним, потому что у нее не было другого выбора. Она крепко прижалась к нему, его рука мягко обняла ее за плечо.

"С тобой все в порядке...?" Он думал, что она спит.

"Конечно, я чертовски хорош".

"Ты жив..."

Он был жив, потому что был игрушкой этой сучки. А Винни Девитт, которого там не было, был в морге Южного Тайрона (Генерал) Больница, с Джеко и Мэлаки.

"Почему они тебя не застрелили?"

"Я драгоценен, потому что я драгоценен для этой сучки".

"Ты думал, они тебя пристрелят?"

"На мне было красное пальто".

"Тебя застрелили не потому, что тебе сказали, что надеть?"

"Почему у меня должно было быть красное пальто".

"Ты важен для них?"

"Это то, что говорит эта сучка".

"Ты получишь еще денег?"

"Я получаю сто двадцать пять фунтов в неделю. Я получаю пятьсот фунтов в месяц. Я получаю шесть тысяч фунтов в год. Это то, что я получаю ..,"

"Как долго ты получаешь деньги?"

"Пока я не стану больше бесполезен для этой сучки, пока ловушка не захлопнется".

"Сколько это длится?"

"Черт возьми, я не знаю..."

"Ты будешь будить Мэри. Почему их убили сегодня?"

Его мать снова подавила кашель. Он слышал, как угасает огонь в гостиной, как потрескивают последние отсыревшие дрова.

"Чтобы защитить меня".

"Трое мужчин...?"

"Чтобы сохранить мне жизнь".

"Сохранить тебе жизнь?"

"Итак, я выживаю, это то, ради чего погибли трое мужчин, поэтому я живу, чтобы рекламировать еще один день".

"Ты напуган, Мосси...?"

Страх всегда был с ним. Страх подкрался вместе с ним к кровати. Страх преследовал его, когда он клеил обои и красил. Страх терзал его, когда он ходил на встречи со своим операционным директором и когда он ходил на встречи со своими помощниками. Страх был с ним, когда он пинал пластиковый футбольный мяч на лужайке за домом для Фрэнсиса, и когда он одевал кукол, и когда он обнимал Патрика, и когда он нарезал для маленькой Мэри еду. Он никогда не был лишен страха.

"Я не знаю, как от этого избавиться, от страха..."

"Оставить это за собой?"

"Я не знаю, как".

"Ты больше боишься своего собственного народа или их?"

"Никакой разницы, оба истекают кровью, и пути назад нет".

"Когда ты мог вернуться?"

"Не имеет значения, слишком давно..."

Да, отлично, Мосси Ньюджент могла бы послать рыжую к чертовой матери... Его могли отстранить от вождения, отозвать ипотеку и аннулировать банковский кредит, могли посадить на паром с приказом об исключении. Без машины и не мог работать, банковский кредит отозван и задолженность погашена, ипотека отозвана и банкротство, приказ об исключении исполнен и отправлен домой на север, где каждый мужчина знал, что имена тех, кто получил приказ об исключении по Закону о предотвращении терроризма, были переданы в отделы убийств Продди. Он думал об этой сцене снова и снова. Он думал, что получит взбучку и обнаружил, что благодарит эту сучку. О да, это было слишком давно.

Он пошел домой, сказал Шивон, что это была ошибка, и все уладилось.

Три месяца спустя, зайдя в магазин за сигаретами, поначалу не узнал ее: старые джинсы и потрепанный анорак. Все, что ей было нужно, это чтобы он пил в определенном пабе, чтобы он наблюдал за определенным мужчиной. Регулярные встречи, а затем предложение о том, что он должен все продать, забрать свою семью домой... тогда слишком поздно возвращаться. Вернулся в Альтмор-Маунтин, столкнулся с ней на Айриш-стрит, и передал записку с ее нацарапанным номером телефона и деньгами... тогда слишком поздно возвращаться.

"Хочешь, я приготовлю тебе чайник чая?"

"Это было бы здорово".

"Я с тобой, Мосси. Теперь будет легче".

Он крепко держал ее, прижимая к себе. В течение шести лет он жил этой ложью.

Его голос был тихим в ее волосах. "В прошлом году я пытался порвать с ней.

Длилось три месяца. Я сокращаю встречи. Когда я был в Портадауне в прошлом году, работая над новым муниципальным помещением, она догнала меня. Я никогда не видел ее, но она наблюдала за мной. Для меня были оставлены письма, ни один нищий, похоже, не помнил, чтобы видел их оставленными, но на них было мое имя. Там была фотография Джоуи Фентона, которого застрелили за рекламу, это было первым. В следующем месяце, когда я сорвал вторую встречу, была пуля. На третий месяц, после того как я сорвал третью встречу, она прислала мне записку, написанную ее рукой, адресованную операционному директору, в ней я был назван зазывалой... Если бы они думали, что ты знаешь, они бы и тебя убили... "

Он почувствовал, как ее губы коснулись его лба. Она сказала, что пойдет и приготовит чай.

Ему никогда не было так холодно. Влага просочилась сквозь края шкуры и растеклась лужицей по пластиковому полу. От холода у него онемели ноги, болели ягодицы, плечи сотрясались, единственная часть его лица, которая была открыта, между шерстяной шапочкой, надвинутой на лоб, и шарфом, замотанным вокруг рта и горла, саднила от холода. Она как будто испытывала его. Они пришли в убежище, когда сгустились сумерки. Они пробирались вдоль живой изгороди и ползали в дроке, было достаточно светло, чтобы он всегда мог видеть Кэти, когда она шла впереди. Он был холоден как лед и не жаловался. Его зубы стучали, отвлекая внимание на фоне приглушенного гула электроники.

Он почувствовал, как ее локоть ткнулся ему в ребра. Она повернула ему голову и скормила пачку жевательной резинки. Рядом с ним раздался ее смешок, очень тихий. Его зубы стучали о жевательную резинку, и стук прекратился.

В задней части бунгало зажегся свет.

Ослепительный белый свет осветил телевизионный экран.

В шкуре едва хватало места для них двоих. Тело Брена внизу, а Кэти наполовину на нем сверху. Ее нога была на его бедре.

Так много, что он хотел узнать о ней...

"Брен..." Ее голос был резким.

"Да".

"Я съел слишком много сосисок".

"Да".

"Ты, глупый ублюдок, я хочу обосраться". "Меня это устраивает, мисс Паркер".

Он видел ее накануне, с ней обращались как с равной люди Специальной воздушной службы, ее принял как друга человек, который мог убить, а затем съесть с ней тарелку сосисок, фасоли и чипсов, прежде чем они сделают свои сухие заявления сочувствующим детективам и высокомерным ублюдкам из Специального следственного управления армии". Он был с ней накануне, в сторожевой башне, и видел, что она ни разу не дрогнула во время стрельбы, в результате которой погибли трое мужчин ... и прострелена голова тому, чьи ноги все еще дрыгались.

Она вывернулась из его рук.

Она наполовину склонилась над его ногами, согнувшись вдвое.

Она выругалась, и он подумал, что ее пальцы слишком замерзли, чтобы расстегнуть пуговицы на брюках.

Она снова выругалась, пытаясь развернуть фольгу.

Брен уставился перед собой. Он увидел, как погас свет на кухне бунгало. Единственные уличные фонари были далеко слева, деревенские огни. Гора была закутана в черный плащ,. Его окружала темнота.

Она извивалась, боролась в ограниченном пространстве.

Она бы закрыла фольгой, запечатала это.

Она бы подтянула брюки обратно к талии, застегнула их.

Она лежала рядом с ним, ее нога была перекинута через его ногу, и он чувствовал сладкое тепло ее дыхания на своем затылке.

"Извини за это", - сказала она.

Они ушли за полчаса до первых проблесков рассвета, и она взяла с собой обернутую фольгу. Она не сказала ему, что он прошел какое-либо испытание. Он думал, что она сказала бы ему, если бы он потерпел неудачу.

Опаздывает, всегда опаздывает, история всей его проклятой жизни.

Большой "Мустанг" с левосторонним управлением свернул с Киллиман-роуд на территорию поместья. Он опоздал, очень опоздал, опоздал на целых двадцать четыре часа, но это потому, что весь прошлый день он был на задании на северном побережье, и прошло уже две недели с тех пор, как на парковке в центре Белфаста отказало радио в "Мустанге", и он ни черта не слышал о деле до вечерних новостей.

С колотящимся сердцем он увидел женщину с ведром, приближающуюся по тротуару.

И он был бы там на рассвете, с первыми лучами солнца, если бы ночной дождь не просочился в электрику под капотом, и, конечно, был бы там к середине утра, если бы гараж, негодяи там, принял его чек за бензин.

Восемнадцать стоунов и диета, пытаясь, он вытянул ноги. "Подождите, мадам. Дай мне время".

Она остановилась. Это была миниатюрная женщина, в одной руке она несла пластиковое ведро, а в другой - кухонную швабру.

"Придержите свою хорошую работу, мадам, двух минут будет достаточно".

Она уставилась на него.

"Кровь, мадам, дайте мне две минуты на кровь".

Водительское сиденье у него было наклонено вперед. Сбруя зацепила ремень безопасности. Он выругался и вытащил ремень безопасности.

"Должна быть кровь, мадам, не может быть истории убийства без крови".

Он использовал две камеры, и в этом была прелесть сбруи. Сбруя представляла собой каркас поперек его груди, поддерживаемый на плечах. Камера справа от кадра и камера слева, а также общий микрофон, установленный между ними, который записывал звук для обоих. Звук, на который все чаще обращали внимание его клиенты, часто был немногим больше, чем хриплым дыханием, когда он напрягался.

Она наблюдала. Глупая маленькая женщина, не нужно было пялиться.

"От кого у тебя такие новости?"

Он подергал себя за волосы на нижней части подбородка, где седые бакенбарды переходили в верхнюю губу. Это был его привычный жест.

Из садов и домов выходили дети, ужасного вида беспризорники.

"Перегрин Форстер - это имя, мадам, корреспондента телекомпании N.H.K. в Японии и бразильского канала Globo, известного в профессии как "Перри", хорошо известного... Теперь, если вы будете так любезны, отойдите от крови..."

Это был сильный английский акцент, выработанный за шесть лет службы офицером Королевских военно-воздушных сил, сначала в бухгалтерии, а затем переведенный на кухню. У меня всегда были проблемы с тем, чтобы вставить кабельные провода в нужные гнезда под давлением, под присмотром. Собирались уличные мальчишки, акулы, выплывающие из глубины на запах потрохов крупного рогатого скота; он отсидел срок в Сингапуре и знал об акулах, больше об акулах, чем о фотоаппаратах.

"Они заинтересованы в тех местах ...?"

Лгать или не лгать, всегда лучше лгать... "Интересно? Сегодня вечером они оставят открытой вакансию ведущего в своих выпусках новостей. .. Но кровь должна быть."

Его голова склонилась влево. Его левый глаз уставился в видоискатель японской сети N.H.K. network. Кровь почти засохла на тротуаре и стекала в канаву. Был один хороший дриблинг, за которым он мог уследить. Его голова склонилась вправо, а правый глаз приковался к видоискателю бразильского канала Globo. Картины будут отправлены самолетом в Лондон, и им повезет, чертовски повезет, если они доберутся дальше.

Жаль, что не было цветов. Жаль, что все его наличные ушли на бензин, и он не мог сбегать за парой душераздирающих букетов. Дети были повсюду вокруг него.

"Очень тихо, пожалуйста, и держись подальше от крови..."

Он снимал. Пятно крови, мадам с ведром и шваброй, потеки крови, широко раскрытые глаза и грязные лица детей.

Очень профессионально. Перегрин Форстер, опоздавший с продажей страховых полисов, еще более опоздавший с выпуском поздравительных открыток и очень опоздавший в Королевские военно-воздушные силы, три года назад обосновался в Северной Ирландии... этим я зарабатывал на жизнь.

Он отступил назад. Снова включились камеры. Импульсные огоньки вспыхнули у него в правом глазу и в левом глазу. Он побежал вперед. Он шел впереди хорошей рысью. Он резко остановился и переводил взгляд с одного видоискателя на другой, на пятно крови и потеки крови.

Маленькая женщина позвала. "Мистер, вы снимаете то, чего не происходит ..."

"Реконструкция, мадам, придает трагедии дополнительную остроту".

Он начал снимать сбрую со своих плеч. Он положил камеры обратно на заднее сиденье "Мустанга". Маленькие негодяи окружили его со всех сторон, хихикая.

"Разве вам не следует проявлять больше уважения, мистер?"

"Военные потери, мадам, вчерашнее горе и сегодняшняя статистика...

Проваливайте, вы, маленькие ублюдки..."

Дети убежали. Он слышал их живой смех, когда они уходили. Только когда он сел обратно в "Мустанг", он понял, что эти ублюдки выпустили воздух из его заднего правого колеса. К тому времени, как он поднял машину домкратом, сменил колесо и спустил машину домкратом, женщина уже ушла, а тротуар и водосточная канава были начисто вымыты.

Не видно ни единого пятна крови.

Что ж, возможно, Перри Форстер сказал бы, так умело заполняя свои расходные ведомости: "Нам всем приходится зарабатывать на хлеб, а инструменты моего ремесла - это старая кровь на асфальте".

Это были последние похороны Винни Девитта за день. Мосси ушел. Он был далеко позади в процессии мужчин, женщин и детей, которые шли от дома Девиттов к церкви. Их вел волынщик, Мосси держался подальше от похорон Джеко и Мэлаки.

Обе их семьи сказали временным работникам, выложили им все начистоту, а затем захлопнули перед ними семейную входную дверь, что они не хотят участвовать в розыгрыше. Ни трехцветного флага, ни черного берета, ни черных перчаток на обоих гробах.

Похороны Девитта прошли со всеми почестями. Ночью люди в масках стреляли недалеко от дома Девиттов. В середине дня, когда дождевые тучи скрыли гребень горы, волынщик провел процессию за милю до церкви. Маршрут был узким переулком. Причитания волынщика были заглушены гулом вертолета над головой, и перед волынщиком выстроилась фаланга полицейских, следовавших за скорбящими, и еще больше полицейских с трезвыми лицами шли рядом с процессией, так что жители Альтмора были окружены мужчинами в шлемах с козырьками, которые несли дубинки для разгона беспорядков.

Это был хороший результат.

Мужчина из Белфаста Шинн Фейн над открытой могилой говорил о герое и об уверенности в окончательной победе.

Дважды Мосси встречался взглядом с О.К. в церкви и по ту сторону могилы, холодным и горьким. Что слышал Мосси, парень Джерри Браннигана сбежал, спасаясь от Республики, сбежал после того, как сказал, что бригада Восточного Тайрона надежна, как гребаное сито.

Он думал, что охота на зазывал начнется, когда последняя лопата земли покроет гроб, и ему гарантировали, что он будет защищен.

Это были последствия убийства, а не его планирование.

Помощник заместителя секретаря держался в стороне от Группы по координации задач. Полковник армейской разведки занял кресло справа от роты.

Первое дело от майора - тайник на Лимавади-роуд из Лондондерри, за которым наблюдали уже двенадцать дней, но безрезультатно

- как долго еще можно было бы задействовать рабочую силу? Отчет помощника главного констебля о полицейском подходе к добровольцу из Северного Антрима - первые дни, но многообещающие. Расследование, проведенное Ренни, по факту появления "плохого парня" из Андерсонстауна на пресс-конференции Шинн Фейн, где маленький ублюдок завизжал, что к нему обращались, предложили деньги, и пошел прямиком к своему адвокату, а затем к суду за причинение ущерба, и урок состоял в том, что обработчики действовали слишком быстро. Запрос от полковника, увеличивающееся количество "следов" на человеке из южного округа Даун, предположительно поднимающемся по служебной лестнице в Организации - вопрос о том, подходящее ли это время, чтобы перевести его в казармы Гоф, Арма, и позволить ребятам из отдела по борьбе с преступностью Южного региона держать его в течение семи дней по три сеанса в день.

Согласен.

Последнее блюдо перед кофе, и Хоббс нарушил молчание.

"Дангэннон, по-моему, был хорош".

Майор сказал: "Это была первоклассная информация, все было довольно просто.'

Полковник сказал: "Хороший пример того, чего можно достичь, когда мы все работаем вместе".

Помощник главного констебля сказал: "Бесценный источник, ваша певчая птичка, если бы таких, как он, было побольше, но я бы сказал, что нам это сошло с рук с трудом. Демонстрация их оружия имела решающее значение. Но до меня дошли слухи, что один из команды ушел незамеченным ".

Майор тихо сказал: "Домохозяин был прямо за мишенью. Это был очень ответственный контроль за огнем ..."

Ренни раскурил свою трубку.

Хоббс улыбнулся. "Да, Говард".

Дым окутал Говарда Ренни. Он позволил им подождать. Он закашлялся из глубины своего горла. "Если безопасность Певчей птицы, личность которой мистер Хоббс не желает раскрывать, была сохранена, то стрельба была оправдана. Если риск для Певчей птицы был повышен, значит, операция была неудачной. Время, джентльмены, покажет нам, уместно ли самоудовлетворение ".

Хоббс прикусил губу. "Спасибо, Говард, я учту это".

Он поставил бутылку с молоком на кухонный стол миссис Бирн. Бензин в прозрачной бутылке был янтарного цвета. Он положил коробок спичек рядом с бутылкой.

Операционный директор сказал: "Это хорошая кухня, миссис".

Она рассказала ему о том, что видела.

Она заговорила из-за угрозы попадания на ее кухню разлитого бензина и брошенной спички. И она поговорила с О.К., потому что брат жены ее племянника находился под стражей в тюрьме на Крамлин-роуд, и потому что двоюродный брат ее соседа два года находился на психиатрическом лечении в Белфасте после четырех дней в изоляторе Каслри. И она заговорила, потому что видела, как солдаты зарубили троих молодых людей, без предупреждающего крика, без шанса сдаться, даже священника не подпускали к ним в течение часа. Она заговорила.

"Вы уверены в этом, миссис...?"

"Иисус искал его. Он прошел мимо двери миссис Хилтон, чуть не свалился на ее забор, затем мимо двери миссис Смит, затем он упал со стороны двери миссис Смит, я не знаю, как они его упустили, Бог мне свидетель, один из них был не более чем в десяти футах от него. Я думал, что он мертв, так быстро я молился за него. На нем было яркое пальто, но они как будто его не видели. Определенно, за ним присматривал Иисус, и у него была больная нога, и он не бегал так быстро. Это была просто бойня, то, что было сделано с остальными ..."

У кухонной двери стояла наполненная корзина для белья. Миссис Бирн порылась на дне, и там была ее немного озорная улыбка, и она протянула О.К. короткоствольный пистолет, который был брошен в нее.

"И этого они тоже не видели, солдаты..."

Он извинился перед ней, и это было искренне, и он забрал с собой свои спички и бутылку из-под молока, которая была наполнена бензином.

Операционный директор вернулся к себе домой, чтобы написать письма для вручения, отправить сообщение для встречи.

Последовал жгучий удар кулаком по щеке Мосси.

Операционный директор прорычал ему в лицо: "Трое мужчин мертвы".

"У тебя нет оснований обвинять меня". Слезы наворачиваются на его глаза.

"Они позволили тебе сбежать".

"Кто тебе сказал?"

"Мне сказали".

"Кто?"

"Женщина, она все это видит". "Ты веришь ей на слово, не моему слову?"

"Она говорит, что они позволяют тебе бегать".

"Ты обвиняешь меня в том, что я сбежал?"

"Почему они позволили тебе сбежать?"

"Что я должен сделать, чтобы проявить себя? Обязательно заставлять себя трахаться?" Мосси заорал на него в ответ.

"Она говорит..."

"Ты тайком увивался за ней, не так ли? Позор, это то, что у тебя должно быть ".

"То, что она говорит, было..."

"И ты бы, блядь, не узнал, что случилось, потому что тебя там не было, потому что ты никогда там не бываешь, слишком, блядь, важен, чтобы быть ..."

Операционный директор схватил его за горло. Операционный был меньше Мосси и тянулся, чтобы схватить его за кожу под подбородком.

Колючка попала в цель. Ненависть и нерешительность. "Операционные системы никогда не работают, каждый ублюдок это знает".

"Я пошел, я был там, мне повезло".

Гнев в Мосси сменился страхом. Хороший номер, сыграно хорошо, потому что страх был настоящим. Руки убрали с его горла. Он не знал, поверили ли ему. Если бы ему не поверили...

Операционный директор мрачно сказал: "Там было застрелено трое мужчин. Был один, который сбежал. Тот, кто бежал, не может идти быстро. Тот, кто бежал, был прямо на виду у солдат, за двумя домами. Ты скажи мне, Мосси, потому что ты был там, ты скажи мне, почему один, только один смог убежать от солдат. Скажи мне, Мосси..."

Лучше, когда они кричали лицом к лицу, проще смотреть друг другу в глаза.

У него было пять лет, чтобы подготовиться к ответу на обвинение. Пять лет обдумывал этот вопрос в уме. Был ли он зазывалой? Пять лет, чтобы подготовить ответ, и никогда не знать, когда возникнет вопрос. Он только что бежал, запаниковав, даже не увидел ублюдочного солдата, только услышал треск пули о стену, а затем визг рикошета. Вопрос был к нему...

"Я не знаю".

"Ты остаешься здесь. Ты останешься, пока меня не будет. Ты думаешь о бегстве, и ты думаешь, куда ты пойдешь. Беги сейчас, и это мой ответ ".

Мосси встал во весь рост... сражайся, чтобы сражение было лучшим, сражаясь за свою жизнь.

"Ты не годишься для руководства, ты мусор. Если бы Джон Джо Доннелли был здесь ... Ты не подходишь на место Джона Джо ".

Он увидел ненависть в глазах операционного директора. "Мой вопрос, почему они позволили тебе освободиться? Только ты, почему? Ты бежишь, а я получаю свой ответ, и Джона Джо здесь нет ".

Мосси оставили в сарае. Бежать было некуда и никогда не было.

Операционный директор вернулся в сарай в середине дня, ведя свой трактор с прицепом, трясущимся позади. Трактор с открытым верхом и без привода на четыре колеса принадлежал его семье еще до его рождения. Он впервые сел за руль, когда был слишком мал, чтобы сидеть на сиденье и дотягиваться до руля и педалей. В трейлере были тюки сена.

Позади него, держа его за плечи, стоял человек, который прибыл из Ларгана в ответ на вызов. Операционный директор был продуманным и осторожным, потому что он всегда предполагал, что за ним наблюдают. Он также всегда предполагал, что его враг установил за ним наблюдение с помощью камер, солдат взвода непосредственного наблюдения и полиции из отдела E. 4. Он раньше не встречался с человеком из службы безопасности, у него никогда не было повода. Мужчина носил очки в массивной оправе с прозрачными стеклами, чтобы скрыть свое лицо. Если бы они находились под наблюдением, то не сочли бы необычным перекладывать тюки сена.

Они шлепали по луже в дверном проеме, под сломанным водосточным желобом. Мосси сидел лицом к дверному проему, прижав колени к груди и обхватив их руками.

Операционный директор и мужчина из Ларгана сбросили вниз тюки сена, которые они внесли внутрь.

"Итак, ты - Мосси Ньюджент..."

У человека из Лургана голос шел откуда-то из глубины горла.

"Так и есть".

Операционный директор наблюдал. Мосси прижался к стене позади него. Это было не дело операционного директора, он позвонил в секцию безопасности. Он стоял в стороне, пока они топтались в бригаде.

Он закурил сигарету. Это было своего рода унижением, которое он испытывал, потому что, пока не был найден зазывала, пока Бригада не была очищена, он передал свой контроль над войной.

"Я из службы безопасности, Мосси, я из службы безопасности, потому что у меня нюх на крыс. Что я говорю, Мосси, так это то, что в крыс лучше всего стрелять. В прошлом месяце у нас была крыса, и мы ее застрелили. Для меня зазывалы - это крысы ".

Он считал Мосси Ньюджента великим, прекрасным и осторожным офицером разведки. Он не знал, как работает бригада "Саут Даун" или бригада "Мид Ольстер", но однажды он участвовал в нападении на Деррийскую бригаду и думал, что офицер разведки Деррийской бригады - это просто дерьмо, сплошные разговоры. Хорошие времена у него были с Мосси. Не могу его винить. Он увидел, что Мосси посмотрел человеку из Ларгана прямо в глаза.

Мосси сказал: "Я не зазывала".

"Разве я говорил, что ты был, Мосси? Ты слышал, как я обвинял тебя?"

"Я слышу, ты говоришь о зазывалах. Я не зазывала."

"Моя должность определена приказом Совета армии. Я процитирую это для вас, чтобы не было недоразумений. "Мы хотим подтвердить нашу заявленную позицию в отношении информаторов. Неважно, как долго человек работает на врага, если он выйдет вперед, ему не причинят вреда. Любой, пойманный на рекламировании, будет казнен. " Трудно этого не понять, а, Мосси? Я собираюсь задать тебе вопрос ..."

"Идите к черту, вы оба. Я получил все, что мне было нужно от этой шутки.

Уходи и играй где-нибудь в другом месте".

"Просто послушай мой вопрос, Мосси. Тебе может понадобиться время, чтобы подумать об этом, потому что это всего лишь один шанс, Мосси. Как гласит Армейский совет, зазывала выходит вперед, зазывале не причинят вреда. Но Военный совет также говорит, что зазывала лжет, а потом выясняется, что зазывала мертв. Я даю мужчине единственный шанс заявить о себе..."

"Я запомню тебя, ублюдок, не думай, что не запомню".

Операционный директор наблюдал. Он думал, что человек из Ларгана внушает ужас, и он видел, как глаза Мосси не отрывались от лица этого человека.

"Я еще не задал вопрос, Мосси", - мягко произнес голос на,

"потому что я честен с тобой. Не могу сказать, что я несправедлив. Такой шанс больше никогда не представится, вот почему вы, возможно, захотите подумать над своим ответом. Я говорил тебе, Мосси, у меня нюх на крыс."

Мосси ничего не сказал, только уставился на мужчину. Напряжен, костяшки его кулаков побелели. Готов к весне.

Операционный директор почувствовал дрожь в своем теле. Его пугает, что из-под крана льется мужской голос Ларгана. Он знал Мосси с тех пор, как себя помнил. Он был в школе для маленьких детей, когда Мосси впервые попал в тюрьму.

Голос рядом с ним был холодным, тихим. "Один и только один шанс ... Мосси, ты зазывала?"

"Иди к черту сам".

"Вы что, зазывала?"

"Нет, я не зазывала. Я офицер разведки этой бригады

..."

Голос рядом с ним стал жестче. "Ты был единственным, кто знал".

"Неправда".

"Ваш операционный директор знал, и вы знали".

"Неправда".

"Кто еще знал?"

Мосси ткнула в него пальцем. "Спроси его".

Операционный директор вздрогнул.

Мужчина из Лургана медленно, точно для крупного мужчины, повернулся к нему. "Ты сказал мне, что были только он и ты. Кто еще знал?"

Операционный директор выпалил: "Больше никто не знал".

Он снова увидел палец, указывающий на него. "Ты лжешь. Что ты сам сказал? Ты спросил: "Как долго этот маленький ублюдок был там?" Когда малыш Риордан принес чай. Я отдал свою жизнь Организации. Я отсидел за это дело. Прежде чем ты обратишься ко мне, тебе следует пойти и поговорить с этим маленьким ублюдком ..."

Человек из Лургана выплюнул: "Ты мне не сказал".

Он сказал слабым голосом: "Я не помнил ..."

Мосси, визгливо: "Иди посмотри на Пэтси Риордан. Пойди посмотри на кого-нибудь еще, кого он забыл."

Они отпустили Мосси, позволили ему вернуться домой пешком. Операционный директор поговорил с человеком из Лургана о парне, у которого не было полного шиллинга, которого просто использовали для рассылки сообщений, у них на устах были имя и история парня, который мог бы хорошо играть в гэльской команде до 19 лет. Пэтси Риордан.

"У меня не было выбора".

В ее голосе слышалось изумление. "Ты назвал им его имя?"

"Я назвал им его имя, или я ушел".

Он накричал на малышей, чтобы выгнать их из комнаты. Он хлопнул дверью перед своей матерью. Мосси сидел на кровати и сжимал в руках бутылку виски. Он почувствовал дрожь в своем теле.

Шивон стояла над ним. Он отпил из горлышка бутылки.

"Она замечательная женщина, миссис Риордан..."

"Ушел. Они не закончат, пока не вытянут это из тебя. Ты не можешь противостоять им. Неужели ты не понимаешь, что это пытка, это избиения

... Мне пришлось."

"Он всего лишь простой, глупый мальчик..."

"Я был мертв".

"Он никогда не делал тебе ничего плохого..."

Медленно, стараясь сдержать дрожь в голосе, он объяснил ей, что нужно сделать.

Он рассказал ей, как, по его мнению, это должно было быть. Он выиграл себе время, вот и все. Он все еще был подозреваемым, и за ним будут следить.

Был шанс, вполне возможный, что служба безопасности могла подключиться к телефону.

Он не осмелился бы воспользоваться телефоном дома, как не осмелился бы и поехать в Данганнон и воспользоваться телефоном-автоматом. За ним бы следили.

"Тебе следует использовать более громкую штуку?"

"Тебе нужно ускользнуть, естественно, не на чертовом вертолете, чтобы об этом знала вся гора". Это была бы смерть при жизни. Это будет пять лет, десять лет, двадцать лет жизни с опекунами и со страхом за плечом. Нажать на звуковой сигнал было последним средством.

"Что ты хочешь, чтобы я сделал?"

Он глубоко вздохнул. Он вовлек ее.

"Ты отправляешься в город. Ты ведешь детей, как будто это просто гости..

Он написал номер на внутренней стороне своей сигаретной пачки и снова завернул номер в фольгу.

"... Ты звонишь по этому номеру. Ты звонишь столько, сколько потребуется. Может быть мужчиной, может быть женщиной. Они могут заставить вас позвонить им дважды. Ты должен сказать им, что это для Певчей птицы, что тебе нужна встреча, не придуривайся, прямо сейчас. Они скажут тебе, где. Ты идешь туда, куда тебе говорят. Расскажи им, что со мной случилось, и скажи им, что я назвал Пэтси Риордан ".

"Что будет с Пэтси Риордан?"

"Не моя забота".

Он тяжело опустился на кровать. Он лежал в темноте и чувствовал запах виски на своей рубашке спереди. Он слышал, как Шивон собирает детей, говоря его матери, что она берет их с собой, собирается в гости.

Не волнуйся Мосси, что случилось с Пэтси Риордан.

Видели, как она уезжала. Ее опознали, когда она свернула с проселка на дорогу, ведущую из Агнагата в деревню. Было видно, что дети были с ней. Мужчины возобновили наблюдение за бунгало. Шторы не были задернуты. Они увидели, как Мосси Ньюджент входит в бунгало, его силуэт вырисовывался на фоне огней.

Люди из отдела безопасности, собравшиеся на Альтморе, приехали из Ларгана и Арма-сити, из южного округа Даун и из северного округа Антрим, из деревень Уэст-Тайрон и ист-Дерри. Они пришли, потому что их позвали на охоту за товаром.

По ту сторону горы они также наблюдали за домом Риорданов, видели, как мужчина вышел покормить птиц в клетке, видели подростка в гараже, работающего с двигателем мотоцикла.

Он поднял зеленую телефонную трубку. Он позволил звонку прозвенеть целых полминуты. Он стоял у двери, в пальто, с портфелем в руке, когда раздался звонок.

Нерешительно: "Да, могу я вам помочь?"

Женский голос. "Привет, я хотел спросить ..."

Энергичный. "Я думаю, вы ошиблись номером".

"Это для Певчей птички".

Господи... Тянется за ручкой из внутреннего кармана, за бумагой.

"Да?"

"Я Шивон Ньюджент, его жена. Он сказал мне позвонить тебе..."

Телефон был для Брена связующим звеном с джунглями. Он услышал отчаяние женщины. Он пытался быть нежным. Он услышал сдавленные нотки в ее голосе. Она должна была перезвонить. Он прошел через процедуру. Ровно через десять минут она должна позвонить снова.

Сейчас в бешенстве. Звонит по номеру Кэти, будит ее этим звуком, ему указывают место встречи, говорят, когда она заедет за ним, дают номера, по которым можно вызвать подкрепление. Спрашивал Ренни в казармах Лиснашарра, связаться не удалось. Спрашивал о специальности в штаб-квартире Лисберна, сказали, что нет свободного персонала. Прошу помощника главного констебля в R.U.C.на Тук-Роуд, услышав сухой смешок, сообщающий ему, что настало время паники, сообщающий ему координаты, сообщающий, что в этом районе будет находиться подразделение мобильной поддержки дивизии, и код радиосвязи, по которому с ними можно связаться, пресмыкающийся перед помощником главного констебля. Поднимаю трубку зеленого телефона после первого гудка.

Это был страх, который она передала ему, это был ее страх, который все еще был с ним все время, пока Кэти не пришла за ним.

Она думала, что молодая женщина была замечательной, та, которую Мосси назвал сукой. Такой спокойный, и такое милое лицо...

"Тебе абсолютно не о чем беспокоиться. Я обо всем позабочусь. Просто поверь мне, Шивон..."

Позади нее стоял молодой человек, и когда она отвернулась, он подошел к ее машине и открыл для нее дверцу, как джентльмен. Лица ее детей были прижаты к заднему стеклу.

"Замечательные дети, Шивон, ты, должно быть, ими очень гордишься. Теперь не беспокойся, я позабочусь о твоей безопасности, это я обещаю ..."

10

Брен наблюдал.

Хоббс побледнел.

Кэти объяснила.

"Это то, что должно быть сделано. Другой альтернативы нет ..."

Они были в доме Хоббса, они приехали в это привилегированное сообщество на побережье северного округа. Они были на кухне в задней части дома, и в панорамном окне виднелись маленькие огоньки прибрежных грузовых судов в заливе Белфаст. Раковина была доверху завалена тарелками и кухонными принадлежностями, которые должны были оставаться там до

"Дейли" пришла на следующее утро. Стол был завален использованными стаканами с обеденного стола, пустыми бутылками и коробками из-под льда. На кухне пахло соусом виндалу. Гости Хоббса все еще были в столовой, и Брен слышал их смех.

Брен подумал, что Кэти наплевать на то, что она помешала званому обеду Хоббса.

"Это снимет с него подозрения. Это даст ему передышку. Он действительно хорошо соображал на ногах. Если бы он не был сообразителен, то его ждали бы капюшон и пуля. Просто он слишком хорош, чтобы его потерять..."

Здесь жили все они, лучшие и ярчайшие представители британской администрации, прикомандированные к Северной Ирландии, в больших домах на узких улочках, которые вели к пляжам и скалистым берегам озера Лох.

Это была зона разъезжающих автомобилей R.U.C., камер наблюдения и множества систем сигнализации. Это была территория помощников заместителей секретаря и старших должностных лиц исполнительной власти, и считалось, что она находится за пределами досягаемости Временной Ирландской республиканской армии. Где были хорошие поля для гольфа и хорошие комплексы для игры в сквош, а также хорошие рестораны и хорошие расходы, чтобы оплачивать счета. В них был напиток, первый и самый лучший, и их болтовня и шутки разносились из столовой в кухню, которая была ярко освещена неоновой лентой.

"Я думаю, он стал сильнее теперь, когда рядом Шивон. Если мы сможем направить его в течение следующих нескольких дней, если мы сможем отразить их, тогда мы спасли его. Это так важно. Я хочу, чтобы это продолжалось, мистер Хоббс."

Брен наблюдал.

Хоббс вычистил осадок со дна каждой бутылки на кухонном столе, налил его в использованный бокал, быстро выпил, и красное вино потекло из уголка его рта.

Кэти твердо стояла в центре кухни, скрестив руки на груди, смотрела на него, словно провоцируя его отказать ей.

Он раскачивался на каблуках. Брен подумал, что он в шоке. Это было решение Хоббса. Брен думал, что у него есть право быть в шоке. Решение не зависало бы ни на тщательно подготовленном документе, ни в комитете, и не могло бы повиснуть в воздухе для недельного размышления. В нем не было ни капли высокомерия, которое он видел в Хоббсе раньше. Хоббс был бледен, слишком часто дышал, слишком быстро пил. Он думал, что Кэти была великолепна, и благодарил Бога, что с ним случалось нечасто, за то, что он был просто сторонним наблюдателем. Он думал, что Кэти была великолепна , потому что она просто, ясно изложила факты, а затем вбила их домой, как молоток по шляпке гвоздя. Не было паники, меньше эмоций. Факты были такими простыми. Это была жизнь Мосси Ньюджента, жизнь Певчей птицы

... это была смерть Пэтси Риордан, смерть ничего не значащего ребенка. Для Хоббса не было спасения.

Она играла на жизнь, и она играла на смерть. Брен не знала, где она черпала силы.

Хоббс сказал: "Вы не оставляете мне выбора".

Кэти сказала: "Спасибо".

Хоббс сказал: "Я чувствую, что меня сейчас вырвет".

Кэти сказала: "Делайте что хотите, мистер Хоббс".

Хоббс сказал: "Это просто чертовски ужасная работа".

Кэти сказала: "И заламывание рук не сделает эту работу лучше".

Хоббс покачивался, когда вел их в холл. Однажды он ухватился за нижнюю часть перил. Они прошли мимо открытой двери столовой.

Смех и разговоры обрываются. Брен увидел глаза, уставившиеся на них через дверной проем. Мужчины носили костюмы, женщины были хорошо одеты. Он подумал, что некоторые из сидящих за обеденным столом должны были бы знать в общих чертах, в чем заключалась работа Гоббса, и им было бы любопытно. Они позволили бы своему воображению разгадать причину, по которой молодой человек и молодая женщина, небрежные и неряшливые, увели своего хозяина из-за стола на кухню. Это была настоящая война, такого рода дерьмо, которое вторглось на частную вечеринку, Брен думал, что это было такое дерьмо. Хоббс оставил их стоять в холле, а сам прошел в гостиную, которая была хорошо обставлена по стандартам государственных закупок, и он отодвинул небольшой сундук в сторону, рядом с камином, и открыл настенный сейф. Он достал из кармана ключ, отпер сейф, достал тонкий конверт и передал его Кэти. Он снова запер сейф и снова придвинул сундук вплотную к стене.

Ему больше нечего было сказать.

Хоббс проводил их до двери.

Они пошли по подъездной дорожке под яркими огнями системы безопасности.

Кэти усмехнулась: "Остаток вечера он будет огненным шаром, жизнью и душой вечеринки".

Брен остановился у машины. Это нахлынуло на него. "Чем ты занимаешься, тебе все равно?"

"Ради Бога, это не такое уж важное решение. Это не имеет стратегического значения. Для этого не обязательно идти на Керзон-стрит или в Кабинет министров. Это просто день за днем ... Послушайте, молодой человек, вы всего лишь маленький винтик, как и я. Восточный Тайрон, Певчая птичка, здесь работает всего одна операция, а за каждым холмом есть другая.

То, что мы делаем, не выигрывает войну, может быть, это не дает нам немного проиграть.

Учись, молодой человек, что ты не центр вселенной... Карри, которое он приготовил, пахло отвратительно."

Был только ветер в крыше, и пение у телефонного провода, и стук дождя по окнам.

Ее голова покоилась на сгибе его руки.

Она прошептала ему на ухо.

Он неподвижно лежал на спине, и казалось, что по его телу пробежал холод.

"Она была просто замечательной. Она была великолепна. В ней нет никакой стороны. Она сказала, что мне не о чем беспокоиться, что я должен все предоставить ей.

Забавное слово, которое она использовала, она сказала, что я не должен был "волноваться". "Я обо всем позабочусь", - вот что она сказала. Она сказала, что я должен доверять ей. Она прекрасно умеет обращаться со словами, эта. Она сказала, что дети выглядели так хорошо

..."

"Что она собирается делать?"

"Просто сказала, что ты будешь в безопасности, это было ее обещание".

"Ты раздавал ей деньги?"

"Я этого не делал". Шивон прошептала: "Я ей доверяю".

Она услышала горькие хрипы в его голосе. "Она зацепила тебя, как зацепила меня, сучка".

Для Ренни это было безумием. У любого другого, любого, кто не был Кэти Паркер, сорвался бы язык. Он был на пороге своего дома, и ветер унес листья в коридор позади него, а дождь забрызгал штанины его пижамы под халатом. Звонок разбудил его жену, потревожил дочерей, и он прихватил с собой пистолет, спускаясь по лестнице, и держал его наготове, чтобы выстрелить, прежде чем узнал ее через глазок. Она выглядела наполовину утонувшей. Молодой парень стоял позади нее, но с отвернутыми плечами, как будто он прикрывал ее спину. Было безумием приходить и стучать в двери, когда часы в его холле показывали за полночь. Больше никого, только Кэти. ..

Он спустил бы кожу со спины с любого из своих людей, который пришел бы и держал палец на звонке, пока вся его семья не проснулась ото сна. Он не стал спорить. Он хотел, чтобы они ушли. Он согласился. Давным-давно, до того, как у нее сдали нервы, его жена разводила собак для показа. Так давно, еще до того, как началась нынешняя фаза войны, до того, как он перешел в особый отдел, до того, как ему стало небезопасно одному гулять по полям и лесам рядом с тем местом, где они жили со своими лабрадорами. Сейчас это было бы безумием , как и двадцать лет назад. Это была цена, которую он заплатил за то, что собаки исчезли. Это была цена, которую заплатила его жена с тех пор, как в их дом ворвался подонок с автоматической винтовкой. Была фраза из тех дней, очень давних, когда он выгуливал лабрадоров, а его жена водила их на выставки. Иссиня-черная сука, ныне мертвая, была названа ветеринаром их альфа-самкой. Лучшая сука, которая могла утихомирить поток щенков рычанием... Он думал, что Кэти была альфа-самкой. Он слушал ее, и он видел, как молодой парень смотрел на нее в ответ, тот, с идиотским именем. Она была лучшей сукой, и по тому, как он смотрел на нее, было очевидно, что этот глупый ублюдок был мягок с ней.

Ренни сказала: "Я сделаю все звонки, я вернусь в постель, я попытаюсь заснуть, и я увижу тебя завтра. А теперь, пожалуйста, отвали..."

Если бы он был в возрасте этого молодого парня, то, возможно, сам был бы мягок с альфа-самкой, чертовски надоедливой женщиной.

Он все еще не спал, когда сообщение было получено по защищенной линии телетайпа.

Он часто не спал и бродил по казармам далеко за полночь.

Когда он впервые приехал в провинцию, два десятилетия назад, молодым лейтенантом, то это был день военного правления. Теперь, в его восьмой командировке, акцент сместился. Это было время первенства полиции. Сообщение на батальонном телетайпе было не просьбой, а требованием, чтобы он предоставил подкрепление для операции на следующее утро. Во время третьего и четвертого походов акценты изменились, и он помнил негодование, которое тогда испытывали все солдаты. К настоящему времени это было принято.

Полковник Джонни провел большую часть ночи, слоняясь между операционным залом, своим кабинетом и Столовой, где был разливной кофе. Большая часть его оперативной работы была выполнена под покровом темноты. Ночью больше патрулей, больше блокпостов, больше групп наблюдения, чем днем. Он жил в сумеречном мире дремотного сна и отдыха во сне. Поскольку задание на утро было требованием, а не просьбой, он немедленно приступил к выполнению заказов. Он записал имя подозреваемого и где его должны были арестовать. Он изучил полицейский план. Он должен был обеспечивать защиту. Даже при дневном свете требовалась большая бдительность. Полковник Джонни научился этому у Альтмора: всегда проявлять максимальную осторожность. Две секции должны быть на месте до рассвета. В первом отсеке, который должен был находиться к северу от пикапа, должен был быть установлен крупнокалиберный пулемет, во втором отсеке на нижней площадке к югу должна была находиться 66-мм противотанковая ракетная установка. Он попросил ночного дежурного офицера принести ему фотографии перекрестка, где будет произведен арест.

Он всегда был скрупулезен. Полковник Джонни терпеть не мог военных похорон, которые были отличительной чертой командиров, не отличавшихся тщательностью.

Когда два отделения ушли, потопали из казарм в темноту, нагруженные своим оружием и сигнальным оборудованием, он мог задаться вопросом, почему операция была организована в такой короткий срок, чтобы задержать парня, который вряд ли фигурировал в досье его офицера разведки. Но не прошло и десяти минут после того, как две его секции исчезли из света казармы, как он уже спал в своем кабинете, растянувшись на диване, мечтая об оленях, которых нужно выслеживать, тетеревах, которых нужно загонять, о мире.

"Я мертва", - сказала она.

Брен подумал, что ему следовало бы предложить подвезти. На дороге было мало машин, но он повернулся, чтобы посмотреть на ее лицо, когда к ним подъехала следующая машина. В свете фар приближающейся машины она была бледна как мрамор.

"Где мы находимся?"

"Недалеко от моего дома..."

"Я поймаю такси".

Она подавила зевок. "В это время ночи такси ездят вечно".

"Тогда я..."

"Ложись у меня", - сказала Кэти.

Следующая машина мчалась к ним, и он снова посмотрел на нее. Она была невыразительной, бесстрастной. И свет быстро исчез с ее лица. Он неловко поерзал на своем стуле. Она быстро вела машину. На дорогах не было ни полицейских заграждений, ни военных блокпостов. Он задавался вопросом, было ли так же с его предшественником, человеком, который был скомпрометирован и ушел в себя. У нее в машине было включено отопление, и всю ночь тихо играла радиостанция. По радио выступал Джим Ривз, и это было как раз то, что нужно для Ольстера в то время. Задаваясь вопросом все время, пока она вела машину, задаваясь вопросом, была ли она просто одинока, задаваясь вопросом, будет ли он просто дозой или другим шприцем. Она свернула с боковой дороги. Она проехала через открытые ворота и остановилась у двухэтажного дома с современными квартирами. Она перегнулась через него, и ее локоть задел его колено, и она достала свою личную рацию из отделения для перчаток и засунула пистолет из-под бедер в джинсы.

Брен нащупал дверную ручку, прежде чем смог взяться за рычаг пальцами. Он поспешил обогнуть машину сзади и открыл для нее дверцу. Когда она вышла из машины и заперла дверь, было так очевидно, что она уязвима. Такая маленькая, так съежившаяся в просторах своего анорака. Он вошел в здание на шаг позади нее. Золото ее волос было перед ним. Он думал, что она такая драгоценная, и боялся прикоснуться к ней. Это был элегантный квартал, хорошо отделанный. Вверх по лестнице. В ее двери был глазок, который был слишком низок для него, как раз для ее роста. Он не знал, когда ему следует прикоснуться к ней. Два замка, два ключа.

После того, как она открыла тяжелую дверь, перед ней вспыхнул свет.

Она вошла внутрь, и Брен последовал за ней.

"Это неплохо..."

Она указала на широкий трехместный диван.

"... Я принесу тебе подушку и одеяло".

Кэти отошла в другой конец комнаты, и за ней закрылась дверь. Он сел на диван. Он мог бы смеяться, а мог бы и плакать. Она не была одинока, не нуждалась в его помощи. Она просто слишком устала, чтобы ехать всю дорогу по чертовой Малоун-роуд и высадить его. Его голова была у него на руках. Он мог бы поцеловать ее в затылок, когда она открывала дверь... Он мог бы обнять ее за мгновение до того, как она включила свет. Что бы она сделала, если бы он прикоснулся к ней? Вероятно, она бы оторвала ему коленные чашечки.

Брен сел на диван и снял ботинки, он скинул куртку и стащил свитер.

Он сунул руку в карман своей куртки, достал Браунинг, отсоединил магазин от приклада и передернул затвор.

Он ждал, хороший маленький терпеливый мальчик, когда говорящий неправильно принесет ему подушку и одеяло.

Она вошла через внутреннюю дверь с подушкой и клетчатым одеялом.

На ней был синий махровый халат.

"Ты в порядке...?"

"Я в порядке..."

"Извините, вы хотели что-нибудь поесть?"

"Нет".

"Еще раз извини, ты хотела в ванную?"

"После тебя".

И он ненавидел себя, потому что было просто чертовски, чертовски очевидно, что она устала. Он встал. Она положила подушку на место. Она наклонилась, чтобы поправить для него одеяло. Она сделала из этого рукав. Она склонилась над диваном, халат распахнулся, и он мог видеть белую выпуклость ее грудей, и ему показалось, что под халатом она обнажена. Она могла бы только дать ему пощечину, если бы он прикоснулся к ней, она могла бы смягчиться в его объятиях. Невозможно знать...

"Спасибо", - сказал Брен.

В ее руке был конверт, тот самый, который Хоббс достал из своего настенного сейфа.

"Дай мне знать, что ты об этом думаешь", - сказала Кэти.

Прежде чем за ней закрылась дверь, она показала ему ванную и сказала, где на кухне он может найти что-нибудь выпить.

Он заставил себя прочитать, что было в конверте.

Надо было поцеловать ее в затылок... Статья была от Эрнеста Уилкинса. Статья была озаглавлена "ДОННЕЛЛИ Дж.". Статья представляла собой протокол встречи в Лондоне и призывала к участию в ней представителей Белфаста.

Следовало бы поцеловать ее, снимая усталость ... Но в его воображении был вид фермерского дома, видимый с земли в увеличенный бинокль, видимый с высоты горы Альтмор.

Его разбудил фургон для уборки улиц. В его комнате по-прежнему темно, если не считать полосы оранжевого света между занавесками от высоких натриевых ламп на тротуаре. Джон Джо проспал не более двух часов. Ему всегда было трудно спать в лондонском доме. Ублюдок был в том, что сон был нарушен и так долго не приходил. После того, как фургон для уборки улиц уехал, он лег на спину и уставился на потолочный светильник. Когда он не мог уснуть, когда он был в Лондоне, тогда его мысли о стране и горах, которые принадлежали ему, были самыми острыми. Маленький Кевин и Аттракта должны были быть на его фотографии. Но они кружили вокруг него. На них были костюмы для рабочего дня, они несли свернутые зонтики, сумки с инструментами и кейсы-атташе. Они были одеты в школьную форму, они сжимали в руках коробки для ланча, а их ранцы были перекинуты через плечи. Они были повсюду вокруг него в своих ярких платьях для рабочего зала и более строгих юбках и пальто для офиса. Они были школьниками, они были девочками , а также мужчинами и женщинами, направлявшимися в столицу. Он мог ясно видеть железнодорожную станцию, которая была вокруг них. Он не мог видеть их лиц.

Это были лица врага, и они были скрыты от него. Он видел, во что они были одеты и что несли, и они всегда были рядом с мусорным ведром в конце кассы. Каждый мужчина был рядом с мусорным ведром, каждый ребенок, каждая девочка или женщина. Они были его врагами... Он был в Лондоне, потому что жители Дублина верили, что он может ненавидеть мужчин, детей, девушек и женщин, которые проплывали мимо красного мусорного бака. Святой Боже, вспышка света, раскат грома ... поток шрапнели и стеклянных осколков ... Крик, плач, зов... Святой Боже... Он лежал на спине, в его ушах звучали звуки ночной улицы, в его глазах были фигуры без лиц мужчин, детей, девушек и женщин.

Он никогда раньше не задавался вопросом, способен ли он достаточно ненавидеть.

Лисы сбежали с рассветом и искали безопасности в своих берлогах.

Совы укрылись в продуваемых ветром сараях.

Вороны взлетели высоко, чтобы найти падаль, оставленную на полях хищниками, для которых рассвет наступил слишком рано.

В укрытии, под простынями, замаскированными быстро вырванным папоротником, в канавах, окаймлявших промокшие поля, два отделения солдат осматривали местность позади себя в поисках опасности, а перекресток впереди - в ожидании прибытия молодого человека, который будет ждать, когда его подбросят в Данганнон. В трех машинах и в фургоне ехали люди, которые не спали всю прошедшую ночь, и они выдавливали из горла сигаретную жижу, и ругались на холод, и следили за бунгало и домом, как им было сказано, и тихо говорили о своих домах в Лурган-тауне и Арма-сити, южном округе Даун и северном округе Антрим, западном Тайроне и восточном Дерри.

Священнику рассказал мужчина, который принес молоко. Пий Блэйни сказал священнику, что на горных тропах были незнакомцы в машинах и фургоне. Пий Блейни сказал священнику, когда тот проверил свой счет и оплатил его наличными, что на Олтморе были незнакомцы, не солдаты и не полиция. Он взял сдачу, которую вытащил из старого кожаного кошелька Пия Блейни, он положил квитанцию в карман, он закрыл дверь перед Пием Блейни. Это было то, чего он ожидал, что в его приходе начнется охота на зазывал, что незнакомцы придут, чтобы выследить жертву.

Священник не знал ни о какой помощи, которую он мог бы найти. Он мог дойти пешком или доехать на машине до дома командира, или квартирмейстера, или офицера разведки. Он знал их всех, и знал также, что его способность вмешаться была ничтожно мала. Все они были бы вне споров, вне веры, все, кроме того, кто был обречен умереть за информирование. На прекрасном острове, в Ирландии, никогда не было иначе. Он мог молиться, и его молитвы были бы произнесены в уверенности, что жизнь зазывалы не будет спасена.

Мосси отъехал от бунгало.

На заднем сиденье его машины были его стремянки, жестяные банки, пыльники и щетки.

Сначала он этого не заметил. Он был на полпути к Данганнону, прежде чем смог убедиться, что машина в двадцати ярдах позади него следует за ним.

Он заехал на стоянку, где работники муниципалитета хранили песок на случай заморозков, и машина не проехала мимо него.

Ему было неудобно на своем месте. Звуковой сигнал был прикреплен скотчем к внутренней стороне его бедра.

Его прошибал холодный пот, когда он вел машину, каждый раз, когда он смотрел в зеркало и видел машину с хвостом. Он боялся, но к страху всегда примешивалось волнение. Он мог жить со страхом, он не мог жить без волнения. Азарт был его топливом ... Мосси Ньюджент был большим человеком. Мосси Ньюджент был важной персоной. Сучка, она нуждалась в нем... Машина следовала за ним до города Данганнон.

За ее землями, поднимаясь по склону, были поля Махони. Они были пожилой парой, которую Аттракта почти не видела. Они держали овец и несколько голов крупного рогатого скота. Раз в неделю они ходили в мастерскую. Они жили только для себя. Их дети уехали, поженились и работали на материке. Махони были частью земли, но они отрезали себя от сообщества. Папоротник заползал обратно на их землю, а заросли дрока были гуще.

Она шла по дорожке с яблочным пирогом и буханкой содового хлеба, которые она испекла для себя и маленького Кевина.

Махони должны были знать, что ее Джон Джо уехал с Организацией, и они должны были видеть военные вертолеты, которые доставили войска и полицию к ее дому. Она не знала, примут ли они ее, жену бойца из Прово, или захлопнут дверь у нее перед носом.

Она пошла вверх по тропинке, чтобы спросить Махони, возможно ли, что она могла бы пасти своих быков на их верхних полях, возможно, месяц, у нее не хватало корма, чтобы пережить зиму. Травы на их полях немного, но ее хватит на месяц.

Аттракте не пришлось бы просить об одолжении Махони, если бы Джон Джо был дома, если бы протекающую крышу сарая починили, если бы он не потерял четверть ее зимнего корма, сгнившего из-за протечки, если бы она не была достаточно проницательна, чтобы поверить, что ее Джон Джо теперь никогда не вернется домой.

Когда у него было свое жилье, всякий раз, когда ему разрешали съезжать из ночлежки на Малоун-роуд, тогда в горшках были цветущие луковицы, на кухонном подоконнике росли травы. Там были бы книжные шкафы, кипы газет, картины на стене. Одна стена полностью пробковая для его "доски памяти": все фотографии Мэрилин и особенно постер с изображением Ла Монро, завернутой в полотенца, на зимнем пляже, который он видел в магазине за Роял-авеню, и тысяча открыток старых мастеров, мозаика с его изображением. Может быть, его вес. Кот - ему определенно понадобится компания. Когда у него было свое собственное заведение, он выгравировал на нем свой знак. Его комнаты будут принадлежать ему. На случай, если он заблудился на этой богом забытой работе и ему нужно было напомнить себе, кем он был. В этой комнате о ней ничего не говорилось ... Если бы не меморандум мистера Уилкинса и вопросы, которые в нем содержались, то разочарование от того, что он так мало знает о ней, могло бы просто заставить его обыскать каждый дюйм квартиры в поисках улик. Мистер Уилкинс сохранил рассудок.

География сделала это настолько очевидным. Фермерский дом на склоне холма, а дальше - побеленное бунгало.

Фермерский дом, принадлежащий активисту P.I.R.A., а рядом с ним стояло бунгало, в котором жил активист P.I.R.A., ставший информатором. Ему не нужно было 2,1 балла в современной истории, чтобы засунуть этот в угловую лузу.

Брен сложил клетчатый коврик. Дверь ее спальни все еще была закрыта. Певчая птица была решением. Мистеру Уилкинсу нужно было быть большим простаком, чтобы не надеть хлопчатобумажную одежду. Хоббс... ну, предположительно, он собрал это воедино. Небольшая академическая проблема, не более того, чтобы отвлечь внимание от Мосси Ньюджента.

Небольшая головоломка, как переложить давление на Пэтси Риордан.

Христос...

Ничто из того, что Брен делал в Лондоне, не подготовило его к этому. Он подтолкнул бумагу. Он работал в группах наблюдения для арабского отдела и для ирландского отдела. Он никогда не играл в Бога. Никогда не был подробно описан для этого. Но он шел по этому пути, взбираясь по служебной лестнице, записываясь добровольцем в Белфаст, потому что там его ждала блестящая перспектива получить звание старшего исполнительного офицера. Он задавался вопросом, как бы он объяснил своей матери и отцу, каким был его реальный мир. Возможно, он мало что знал о Кэти Паркер, но, клянусь небом, он знал, что она была достаточно сильной для реального мира..,

Христос...

Он постучал в ее дверь. Ответа нет. Более решительно. По-прежнему нет ответа. Он подумал, что если откроет его, то ему может просто снести голову.

"Кэти", - сказал он. Ответа нет. Он открыл дверь.

Свет из окна падал на нее. Это была еще одна анонимная комната. Одна кровать, один шкаф, один комод, один стул, одежда на полу. Кроватью был матрас на полу. Она сбросила с себя простыню и одеяла. Она держала подушку в руках.

Ее груди упирались в подушку, белые руки обнимали подушку. На ее лице полное спокойствие. Ему хотелось опуститься на колени рядом с матрасом и поцеловать лицо женщины, которая спала спокойно, как ребенок. Ее пистолет лежал рядом с кроватью на ковре, в пределах легкой досягаемости, если бы она отпустила подушку.

Он оставил для нее записку, страницу, вырванную из его блокнота, на сложенном клетчатом коврике.

Он был аутсайдером, и эта мысль редко покидала голову детектива-сержанта Джозефа Брауна, и каждый раз, когда он ехал в Олтмор, эта мысль была все ближе. Это была та же страна, что и его дом.

Он был из графства Дерри, которое округ Колумбия Макдональд назвал бы Лондондерри. Фермеры в Альтморе были такими же, как и его семья. На Альтморе люди ненавидели R.U. C

Он проехал через Донахмор и проехал мимо старого кельтского креста, символа его культуры.

За землями его родителей была гора с папоротником, дроком, вереском и согнутыми ветром деревьями. Пребывание на Альтморе разбередило рану. Прошло более четырех лет с тех пор, как он разговаривал со своим отцом. Для своей матери он был мучением, потому что больше не мог возвращаться домой в безопасности, а их встречи могли быть только в Белфасте. Для своих братьев он был предателем.

Д.С. Джозеф Браун был редкостью в полиции, потому что он вырос дома и получил образование в школе как католик. Его точкой соприкосновения с мужчиной рядом с ним, на восемь лет старше, была работа.

Когда они были вместе, когда они были автомобильной командой или парой для допроса, тогда работа была единственным фактором, который их связывал.

Он считал себя истинным католиком в специальном подразделении станции Данганнон, округ Колумбия, вызывающим всеобщее негодование у протестантов и пресвитериан, с которыми он служил. Он предположил, что считалось, что его продвижение по службе связано как с его религией, так и с его компетентностью.

Машина была бронирована в надежде, что ее двери и окна смогут выдержать атаку из высокоскоростного оружия, а шасси было усилено, чтобы защитить экипаж от взрывоопасных предметов. Они носили свою одежду, он и Д.С. Макдональд, и у него в кармане куртки был пистолет, а Д.С. Макдональд держал заряженный "Стерлинг" под плащом на коленях. Им сказали, в какое время они должны прибыть на пункт выдачи. Им показали точное место на карте. Им показали фотографию юноши, которого они должны были поднять. Накануне номерные знаки были свежими, но это было слабым утешением, потому что то, как броня давила на шины автомобиля, говорило больше, чем новый набор номерных знаков.

Это было то, что он хотел сделать.

Кровожадный, самоуверенный, упрямый, он знал, что является всем этим, когда сказал своей семье, что его приняли в R.U.C., и его отец вышел из комнаты, и его мать плакала, и его братья обрушили на него свои оскорбления.

Он превратил их жизни в кошмар, и этого он не хотел.

Он замедлил ход машины. Это было чертовски ужасное место, чтобы ошиваться поблизости.

Они были на перекрестке, где сходились дорожки, идущие между высокими живыми изгородями. Облегчение вырвалось у Макдональдса, округ Колумбия. Юноша появился, вышел из-за угла, беззаботно ступая, с рабочими инструментами в сумке на плече. Ему сказали, что местность вокруг перекрестка наводнена армией; если они и были там, он не мог их видеть. Он резко развернулся в боковую полосу, а затем, когда юноша проезжал мимо него, снова выехал на дорогу, по которой приехал.

"Пэтси Риордан?"

"Кто хочет знать?"

Округ Колумбия Макдональд показал свою карточку, и там был баррель стерлингов, чтобы подкрепить это.

"Это R.U.C."

Пылающий страх.

Д.С. Браун видел это.

"И что?"

"Так что залезай", - прорычал Макдональд.

Джозеф Маллинс был сержантом детективной службы и служил в полиции, чтобы показать, что в Королевской полиции Ольстера не было дискриминации в отношении католиков.

"Без проблем, парень, просто залезай", - спокойно сказал он.

Он услышал, как за ним закрылась дверь. Он отстранился.

Он взглянул на свое зеркало... В конце переулка, позади них, остановилась машина.

11

Это была история, которую маленький мальчик любил больше всего, история, у которой не было конца. .. Все это время они перебрасывали все больше войск на гору, чтобы охотиться на Шейна Беарна. Из Шарлемона вместе со своими семьями в казармы Альтмора доставили мужчин, которые были даже хуже драгун, их называли 34-м пехотным. Не было ни одного хорошего ирландца, который был бы в безопасности от английских солдат и гэллоугласов, это были наемные люди, которые пришли с ними. Если мужчина помогал Шейну, кормил его, давал кров своей жене и малышу, то над головой этого человека сгорала крыша, его урожай распахивался, а скот угонялся.

Но, несмотря на все страдания, среди порядочных людей не было обиды на то, за что выступал Шейн. Он воплощал свободу, к которой стремился его народ. Бедняки остались верны Шейну Бирнаху.

"Прибыло больше войск, больше кавалерии. Они сделали все, что могли, чтобы запугать людей и заставить их рассказать им, где они могут найти патриота.

Каждый прошедший день делал жизнь Шейна более опасной. Конечно, он мог бы уйти. Было много католиков, которые уехали за границу в изгнание и безопасность, но это был не путь Шейна Беарна.

"Однажды Шейн гулял со своей женой, такой же хорошенькой и светловолосой, как любая женщина в горах, и своим сыном, который был замечательным малышом, и солдаты на своих лошадях увидели их. Он велел своей жене и сыну спрятаться, а сам побежал по открытому пространству, чтобы солдаты последовали за ним. Он спас свою жену и сына и отвел драгун. В своих ушах он мог слышать грохот копыт их лошадей, и он мог слышать, как они кричали от возбуждения, как будто он был лисой, за которой они гнались. Он вел их дальше, через вересковые пустоши, через леса и все время они его догоняли. Когда они были рядом с ним, когда дыхание застревало в его легких, когда передовые солдаты были чуть больше, чем на расстоянии удара сабли от него, Шейн достиг ущелья. В сотне футов под ним горная река разбивалась об острые камни.

Склоны ущелья были слишком крутыми, чтобы он мог спуститься. Шейн подпрыгнул. С ним был Иисус и Мать Марии. Он перепрыгнул ущелье, и ущелье было слишком широким для лошадей драгун, чтобы следовать за ними, но Шейн Беарнах перепрыгнул его. Он ушел в лес, оставив их проклинать свой гнев. Если вы знаете, где искать, если вы пойдете в ущелье, говорят, есть место, где вы можете увидеть высеченный в камне след ботинка Шейна Беарнаха, с которого он прыгнул, чтобы расчистить ущелье ... "

"Они когда-нибудь поймали его, ма?"

Это была история без конца.

"Тебе пора спать, Кевин".

Голос Ронни был тихим, как будто подозрение, что его подслушивают, всегда было с ним, даже в центре Специального отделения в центре казарм Лиснашарра. Брен сидел, прислонившись к задней стене, и слушал. Кэти Паркер сидела перед столом Ренни, выпрямив спинку жесткого стула, иногда уделяя ему свое внимание, а иногда рассеянно глядя в единственное окно. Ренни говорила тихо, но настойчиво.

Парализованный Риордан был взят под стражу полицией. Сначала в полицейские казармы Данганнона, а затем в комнату для допросов в региональном центре временного содержания в казармах Гоф, Арма. Его задержат на ночь и будут допрашивать.

К настольному телефону Ренни при помощи путаницы проводов был подсоединен маленький магнитофон. Рядом со столом стояли черно-белый телевизор и радио, оба на столике на колесиках, рядом с которым находилась компьютерная консоль. Там было два картотечных шкафа, каждый с висячим замком, идущим сверху донизу, который не позволял их открывать.

На следующее утро его должны были отвезти обратно в Данганнон и освободить.

"Вот и все..." Ренни полез в ящик стола за своей трубкой.

"Благодарю вас.'

"кофе?"

"Нет, спасибо".

"Может быть, ваш коллега хочет кофе?"

"Он бы не стал, нет".

Трубка была набита, раскурена. "Хех, перестань быть на высоте, Кэти".

"Спасибо, мы не хотим кофе".

Ренни наклонился еще дальше вперед, отгоняя дым от трубки. Больше не полицейский из особого отдела, больше не пытающийся разыгрывать холодного человека, которому неведомы эмоции. Сейчас пытаюсь разыграть друга.

"Кэти, ты понимаешь, к чему ты клонишь? Ты знаешь, во что ты ввязываешься...?"

"Мне не нужно рассказывать".

"Ты знаешь, что произойдет?"

"Я не дурак".

Резкое, отрывистое. "Хех, Кэти, это игра для больших мальчиков".

"Не надо относиться ко мне снисходительно".

"Это речи, Кэти, это не для тебя".

На ее лице был румянец, Брен видел это. Она казалась ему такой маленькой, и он мог видеть, как ее глаза сверкнули в ответ на большого детектива, а подбородок вызывающе вздернулся.

Больше спичек, больше табачного дыма.

"Я сделал то, о чем меня просили".

"И я благодарен".

"Я не прошу чертовой благодарности. Я хочу расплатиться натурой ".

"Что это значит?"

"Я хочу певчую птичку".

Она фыркнула. "Иди прыгай..."

Ренни стукнул кулаком по столу и сказал так тихо, что Брен едва расслышал его: "Я хочу имя Певчей птицы и я хочу частичный контроль".

Она сунула блокнот в сумочку. Сумка была внушительной, из тяжелой кожи, она обращалась с ней как с оружием. Она поднялась со стула.

"Ни за что, ни за что, черт возьми".

"Ты у меня в долгу..."

Брен наблюдал.

Она повернулась к нему: "Давай".

Ренни прошипел: "Оставайся там, где ты, черт возьми. Паркер, ты самая большая заноза в моей заднице. Не разыгрывай передо мной высокомерную английскую мисс

..."

Она улыбнулась. Брен увидел, как улыбка медленно расползается по ее лицу, как будто она любила этого жесткого полицейского. "И не доводи себя до инфаркта, Говард". "Я хочу его".

"Что ж, вбейте в этот толстый ольстерский череп, что он вам не достанется".

"Я пойду к Гоббсу..."

"Зря тратишь свое время".

"Я тебя отключу".

Ее смех был звенящим. "Тогда я обойдусь без тебя".

Ренни поднялся со своего стула. Он расхаживал по комнате, его сжатый правый кулак стучал по ладони левой руки для пущей выразительности. "Ты не можешь продолжать, как будто ты единственный, кто сражается в этой войне... Вы должны разделять давление... Продолжай в том же духе, Кэти, изображай чертову королеву, а мы все будем танцевать для тебя, и у тебя не останется ни друга, ни чертового рядового, ни копа, ты останешься одна. .. не все мы грязь, Кэти, не все мы идиоты. И у тебя нет Богом данного права заходить на наш задний двор и мочиться на нас. Если ты одна, Кэти, тогда тебе конец..."

Она встала. "Да будет так".

Ренни подошел к ней, положил руки ей на плечи. "Пойми меня, ты не сможешь сделать это в одиночку".

"Ты кричишь, Говард".

Он встряхнул ее, как бы изгоняя раздражение. "Ты спал прошлой ночью?"

Она убрала его руки со своих плеч. "Почему бы и нет?"

Будь ты проклят, из-за мальчишки Риордана..."

Она направилась к двери. Она жестом пригласила Брен следовать за ней. "Я свяжусь с Говардом, и спасибо за помощь"

Они продержали его двадцать четыре часа. Его трижды приводили к ним на допрос. Для Д.С. Макдональда это была просто рутина. Большинство имен из Прово в округе появлялись по крайней мере раз в год, иногда дважды. Д.С. Браун сказал бы, что Пэтси Риордан, курьер, наблюдатель, мальчик на побегушках, преуспел. Преуспевал в том, что застегивал пуговицы, смотрел в потолок и отказывался отвечать на какие-либо вопросы, кроме имени и адреса. Их научили, как это делать, и научили хорошо. Очень редко можно было заставить Прово изобличить себя во время допроса.

Д.С. Брауну и Д.К. Макдональду не было предоставлено никаких оперативных оснований для того, почему мальчика следовало выделить для допроса.

Через двадцать четыре часа после того, как они подобрали его, они высадили его на Рыночной площади Данганнона. Джозеф Браун любил рыбалку.

Особенно ему нравилось охотиться за крупной щукой. Когда он зацепил их, поиграл ими, подсоединил и взвесил, затем он осторожно опустил их обратно в воду. Казалось, им потребовалось мгновение, чтобы осмотреться, затем они нырнули под прикрытие зарослей тростника. Он подумал о щуке, когда они выпускали Пэтси Риордан из машины.

Мгновение колебания, затем парень побежал к Айриш-стрит, скрывшись из виду.

В конце дня она услышала, как его ключ поворачивается в двери.

Миссис Риордан спросила своего мальчика, где он был.

Пэтси сказал своей матери, что его подняли.

Она спросила его, почему.

Он сказал ей, что если она хочет знать почему, то ей следует спросить ублюдочную полицию.

Был ли он в беде ...?

Он мог с этим справиться...

Она сказала ему, что за ним приходили мужчины.

Кто звал его?

Она почувствовала неприятный привкус во рту. Она не любила говорить о них. Они были ей незнакомы. Они дважды подходили к двери дома, как будто имели на это право. Даже ранним утром.

"Я не знал, кто они такие. Они были не отсюда. Вчера, когда они пришли, мы пили чай, а сегодня утром они пришли снова и разбудили нас, и мужчина сказал, что они вернутся за вами сегодня вечером.

Кем они были?"

"Я не знаю, кто это был".

"Зачем ты им нужен?"

"Ты слишком много беспокоишься, ма, ты беспокоишься, когда беспокоиться не о чем".

Он бросил ее. Он оставил свою сумку с инструментами в холле. Она смотрела, как он уходит в гараж. Позже она услышала вой двигателя его мотоцикла.

Она была на кухне и переворачивала сосиски, когда раздался звук тормозящей машины. Она собиралась обмакнуть чипсы в жир, когда раздался шум хлопающих дверей. Стол был накрыт. Ее мужчина был в ванной и смывал грязь с фермы, где он помогал два дня в неделю, стесняясь работы и думая, что это полная занятость. Она вышла в холл. У главных ворот была припаркована машина, и ее выхлопные газы выбрасывали клубы дыма в вечер. Она могла видеть форму головы водителя, но не черты его лица. Был мужчина, который шел прочь по подъездной дорожке от гаража, а ее Пэтси следовала за ним, и был третий мужчина, который шел позади Пэтси и близко к нему. Падал свет. Ей было трудно разглядеть кружева на мужчинах. Мужчина, который шел позади Пэтси, держал руку на локте ее сына. Она хотела закричать, прокричать ему предупреждение, но крик застрял у нее в горле. Она не могла видеть лица Пэтси, только его сгорбленную спину. Она не знала, улыбался он или испугался.

Он сел в кресло поближе к огню.

Кресло стояло настолько близко к огню, насколько это было возможно, не обжигая ножки. Операционный был наклонен вперед, чтобы согреться. Его жена смотрела телевизор, а его малыш играл на ковре с игрушкой.

Он не слышал телевизора, он не видел своего ребенка, Он смотрел на прыгающие языки пламени в камине и чувствовал холод на спине и в паху, Ему сказали, что видели, как мальчик Риордан садился в полицейскую машину без опознавательных знаков, и что мальчик Риордан отсутствовал целых двадцать часов, а затем вернулся на работу в Данганнон.

Он больше не правил на горе. Олтмор был захвачен незнакомцами.

Сорок минут езды. Никаких разговоров в машине. Ничего не сказал Пэтси и ничего не было сказано между ними. Объяснение было прервано в гараже рядом с его домом, где они нашли его склонившимся над двигателем мотоцикла. Его должны были отвести на собрание. В машине он не был излишне встревожен. Он видел указатели, освещенные фарами. Путешествие вывело их за пределы Помероя в сторону Каррикмора. В деревне, как раз перед тем, как они остановились, он увидел освещенный над плечами водителя знак, который был подвешен к фонарному столбу. На вывеске был изображен силуэт добровольца с головой, скрытой под балаклавой, и с очертаниями винтовки Armalite в руках. Лозунг на вывеске гласил: "Неосторожные разговоры стоят жизней". Он все еще думал о вывеске и лозунге, когда машина остановилась. В Коалис-ленде, Кукстауне или Данганноне, даже в деревнях у горы Олтмор, армия и полиция сорвали бы плакат с изображением Прово. Он был на нейтральной полосе, где армия и полиция решили не патрулировать. Передний пассажир и мужчина, который молча сидел рядом с ним на заднем сиденье машины, подвели его к входной двери затемненного дома. Они отперли дверь. Пэтси вошла внутрь, в темноту.

Дверь за ним закрылась. Последовал удар по затылку, и его ноги были выбиты из-под него, и когда он падал, последовал сильный удар ногой в грудную клетку.

В тот обеденный перерыв Мосси поехал домой.

Для него было необычно возвращаться с работы домой на обед.

Он пошел домой, потому что третья и четвертая ступеньки его стремянки треснули, а запасную лестницу он держал в сарае сзади. После травмы он всегда боялся нового падения, которое могло полностью вывести его из строя.

Он был в двух милях от деревни, когда увидел ее.

Одинокая женщина, идущая против ветра.

Он сбавил скорость, чтобы не забрызгать ее дождевыми лужами на дороге, когда проезжал мимо нее. Воротник ее пальто был поднят, а пластиковая шляпа от дождя туго завязана под подбородком. Ее лица почти не было видно. Только оказавшись на ней, он узнал миссис Риордан. Это был момент, быстро прошедший, но времени было достаточно, чтобы он разглядел ее лицо.

На лице была боль ... И он прошел мимо.

Она была порядочной женщиной, и ее сын не причинил ему никакого вреда.

В то утро за его машиной не было слежки.

Он въехал в ворота фермы. Гора, темная, простиралась далеко над ним. На расстоянии, маленький, он мог видеть свой собственный дом. Он мог видеть побеленные стены, где были Шивон и его мать. Он заглушил двигатель. Он ссутулился на своем сиденье... Кто был бы его друзьями? Если бы он уволился и сбежал, кто был бы его друзьями? Если бы он остался, кто остался бы его хоронить...? Так много было похоронено. В тот день, когда он вернулся на пароме "Хейшем-Белфаст" с Шивон и родившимися тогда детьми и загруженной машиной, в тот день, когда эта сука отправила его обратно, это был день, когда Чарли Маклмюррей, водитель такси из Белфаста был найден застреленным на границе. День, когда он впервые нашел работу, был днем убийства Томми Уилсона. Магуайр последовал за ним, а также Маккирнан и Макнами. День, когда Шивон легла в больницу, чтобы родить ему маленькую Мэри, был днем, когда Джо Фентона отправили на покой, а день рождения его Фрэнсиса был днем похищения Джона Макналти перед пытками, убийством и захоронением. Он мог вспомнить тот день, пронзительно холодный и пронзительно пугающий, когда он услышал о виноградной лозе , через которую шепотом просочилась информация о том, что Паддв Флуд, доброволец из Дерри, был увезен из своего дома для допроса службой безопасности. Кто похоронил бы его, если бы он остался? Теперь в дело была вовлечена Шивон, и это было его слабостью. Она была в такой же ловушке, как и он сам. Они застрелили Джерри Махона, зазывалу, и они застрелили жену Джерри Махона, сообщницу.

Шивон была не в большей безопасности, чем он сам. Кошмар распространился в нем. Если бы его втянули. Если бы над ним работала служба безопасности, то рано или поздно он бы раскололся, и когда он раскололся, он назвал бы свою Шивон сообщницей таута... Кто будет держать детей за руки на церковном кладбище? И если бы он сбежал, то его друзьями, скрывающимися от правосудия, были бы стерва и ее наставник. У него не было бы других друзей...

Мосси завел двигатель. Он поехал домой, чтобы забрать вторую лестницу. Он не мог выкинуть из головы искаженное болью лицо миссис Риордан, идущей по дорожке против ветра.

У него были завязаны глаза. Его раздели догола. Он был связан по рукам и лодыжкам. Он лежал на кровати.

Они обыскали его интимные места, его ноздри, уши и рот, а также промежность между ягодицами, и он почувствовал холодное прикосновение к своей коже, и онемевший разум Пэтси Риордан сказал ему, что они использовали металлоискатель над его телом.

Его подняли с кровати.

Его провели через всю комнату. Он почувствовал тонкий ковер под ногами.

Его толкнули на стул.

Голос звучал у него в ухе. "Ты знаешь, кто мы такие, Пэтси?"

Так трудно говорить. Страх заглушил слова. "Да".

"Ты знаешь, почему ты здесь, Пэтси?"

"Я ничего не сделал".

"Ты зазывала, ублюдок, Пэтси".

"Нет... нет..."

"И ты собираешься сказать мне, Пэтси, что ты зазывала ублюдка

..."

Голос звучал в его ушах.

Он очищал свой разум. Его внимание привлекло мусорное ведро.

После взрыва в Виктории они убрали все мусорные баки, но станции стали такими грязными, и пятнадцать месяцев спустя, когда нападения на станции главной линии прекратились, они тихо, без шума, снова установили мусорные баки. Мусорные баки вернулись, но он не знал, как часто их опорожняли и как часто их проверяли, и он не знал, где на станциях установили новые камеры слежения. Он нарисовал план, чтобы лучше определить, где могут быть размещены камеры, чтобы он мог изучить возможные поля обзора, которые могут иметь камеры...

"Привет, там, как у тебя дела?" Его мысли вылетели из мусорного ведра.

"Мы хотели сказать..."

"Просто скажи ему", - отрезала женщина.

Это был мягкий акцент, это была настоящая пробка, пребывание в Лондоне ему не повредило. Молодой человек выпалил: "Мы хотели, чтобы ты ушел ..."

"Ушел", - сказала она.

"У меня есть работа, скоро родится еще один ребенок..."

"Мы не хотим, чтобы это продолжалось ..."

"Мы не позволим разрушить наши жизни".

Он встал. Под его ногами была расшатанная половица. Под половицей был пистолет, устройство синхронизации, боеприпасы, детонаторы и печатная плата. В нем поднимался гнев.

Молодой человек сказал: "Итак, мы были бы рады, если бы вы ушли ..."

"К завтрашнему дню".

Он встал во весь рост. Он стремился доминировать с помощью своего телосложения, и он почувствовал, как его ударили.

Молодой человек сказал: "Это средние показатели, на самом деле, рано или поздно они тебя заполучат. Если у них есть ты, значит, у них есть мы ..."

Всегда его жена, она поддерживала его. "Начало и конец всего этого в том, что мы выросли из ваших игр. Они нам больше не нужны ".

Гнев клокотал в нем. Он сказал: "Подожди, подожди, полегче, полегче... Не приходи сюда, черт возьми, и не говори мне, что тебе идет ..."

"Здесь не нужны выражения", - сказал молодой человек. ,, Не думай, что ты можешь, черт возьми, давить на меня. Не думай, что можешь просто вышвырнуть меня на улицу, Что с тобой будет, ты подумал об этом?

Что будет, когда в Дублин вернется информация о том, что хнычущий маленький засранец, бойкая маленькая сучка, выставила меня на улицу? Ты думал...?"

Джеральд Сеймур

Портной-подмастерье

"Не угрожай мне", - сказал он.

"... ты подумал, что произойдет, когда я передам слово?"

Она посмотрела на него. Он мог видеть, что она не боялась. "Это все, на что ты способен, нагнетать страх? Я скажу тебе кое-что, это не дом, это не то место, где ты всем заправляешь. Что ты собираешься делать? Ты собираешься застрелить нас, потому что мы хотим, чтобы ты убрался? Это совсем другое место, это не твое место. Твое место там, где твой чертов дом. Ты делаешь то, что тебе, черт возьми, нравится, там, где твой чертов дом. Я хочу, чтобы ты ушел к завтрашнему дню... "

"Или что?"

Она пристально посмотрела на него в ответ. Она встретилась с ним взглядом. Доннелли отвел взгляд, Он отвернул свое лицо от ее глаз. Он услышал ее голос.

"Испытай меня".

Он услышал, как закрылась дверь. Он сел на кровать. Он наклонился и отодвинул ковер, а затем с дикой силой потащил расшатанную половицу вверх. Звон голоса в его ухе. Голос брата. Голос брата, который ушел; далеко. Теперь нет даже рождественской открытки от брата, которого не было девять лет.

Он достал сложенный лист бумаги, план, из тайника. Голос младшего брата, который теперь жил за пределами Альбукерке в Нью-Мексико, и который был крупным мужчиной и руководителем в компании по производству электроники, с женой, бунгало, бассейном и двумя детьми.

Звон голоса, я ухожу, и я не вернусь, из-за таких людей, как ты, Такие люди, как ты, превращают мир в дерьмо для всех, Ты думаешь, что ты большой умный ублюдок, но ты просто мусор, и я ухожу туда, где таких людей, как ты, просто раздавили бы существованием. Тебя не любят. Все, что у тебя есть, это страх перед твоим гребаным пистолетом. Я презираю тебя, Джон Джо, и мне стыдно быть твоей семьей... " Он попытался прочитать его план, но по лицу Джона Джо Доннелли текли слезы.

"Что мы могли бы сделать, мы могли бы подвесить тебя за ноги, вниз головой, и мы могли бы отрезать тебе яйца. Ты можешь болтать все, что хочешь, никто тебя не услышит. Мы выбьем это из тебя, ублюдочный маленький зазывала..."

"Я не рекламировал".

"Зачем ты был в казармах?"

"Они втянули меня".

"Почему они прислали за тобой машину?"

"Чтобы поднять меня".

"Почему они тебя отпустили?"

"Не знаю".

"Кто они были?"

"Не назвал их имен".

"Ты им звонил?"

"Я и не думал".

Голоса вокруг него. Обвинения, грохочущие в его голове. "Почему за тобой прислали машину... Откуда взялись деньги на твой велосипед... Сколько раз ты их встречал ...?"

Крик Пэтси. "Нет... нет... нет..."

Самый тихий голос. "Ты знала, Пэтси, ты знала, что было запланировано в Данганноне. Хорошие люди, Винни, Джеко и Мэлаки. Их подстроили, Пэтси. Их перестреляли, как собак. И ты получил деньги на велосипед, и за тобой прислали машину.

Ты говоришь, что они просто подняли тебя. Почему они должны тебя поднимать? Почему они не взяли с тебя плату?"

"Я не знаю..."

Я знаю, Пэтси, я знаю, потому что чувствую запах зазывалы, когда нахожусь рядом с ним."

Он сел на стул. Его окружала тьма из-за повязки на глазах.

Теснота повязки разрезала его запястья и лодыжки. Пэтси Риордан не знал, как заставить их поверить ему.

Она пошла к Шону Хеггарти.. Хегарти сидел в жестком дубовом кресле, и дым от его трубки смешивался с ароматом торфяных брусочков на камине, а его сестра принесла чай, а затем юркнула в безопасное место на своей кухне.

Я такой же, как и все остальные в Олтморе, миссис Риордан. Я ничего не знаю, ничего не вижу и ничего не слышу. Я не хочу ничего знать, ничего видеть, ничего слышать. В горах обитает зло, миссис Риордан, и я живу своей жизнью вокруг этого. Я не одобряю убийство, поверьте мне, но я также не одобряю и рекламирование. Если полиция задержала вашего мальчика, запустила в него свои когти, тогда мне просто жаль. Мне жаль вас, не его, я не могу сказать вам ничего, что могло бы помочь, миссис Риордан. Мне просто жаль тебя..."

Она пошла в дом человека, которого знала как командира бригады Восточного Тайрона.

Дежурный не пускал ее дальше кухонной двери.

"Я не знаю, зачем вы пришли сюда, миссис, это не мое дело. Вы тут начинаете орать, говорите, что я участвую в вооруженной борьбе, тогда у вас настоящие проблемы, миссис. Я не знаю, кто забрал Пэтси, я не знаю, почему они забрали его, я не знаю, что он мог сделать. Нет смысла вам, миссис, приходить ко мне и просить, чтобы я вступился за вашего Козла отпущения, потому что я не знаю, кто его похитил, почему, что он мог натворить ... Единственное, что я скажу вам, миссис, если найдется зазывала с этой горы, и он мертв, то вы не найдете в этом ничего печального для меня ... "

Она шла под дождем по забрызганной тракторной грязью дорожке к дому человека, который дважды за последние три месяца заходил к ней домой за Пэтси.

Квартирмейстер отвел ее в заднюю часть своего гаража.

"Это не мое дело, миссис Риордан, и вы создаете себе проблемы, приходя сюда. Это дело Организации, и я ничего об этом не знаю. Вам лучше спросить у них, миссис Риордан, но не спрашивайте меня, где вы их найдете. Понятия не имею.

Миссис Риордан, мне бы и в голову не пришло. Но вот что я тебе скажу: если твой мальчик чист, с ним ничего не случится ".

Ветер сильно раздувал ее пальто, когда она подходила к фермерскому дому, расположенному далеко на склоне горы.

Аттракта Доннелли была в своих сараях и убирала навоз с бетона, а ее сопляк подметал то, что она пропустила.

"С вашей стороны дерзко, миссис Риордан, приходить ко мне. Что я должен делать? Если твой сын зазывала, скатертью дорога. Зазывалы уничтожили прекрасных мужчин отсюда. В этом доме не будут хныкать из-за смерти зазывалы, если хочешь пожаловаться, что ж, не жалуйся мне.

Отправляйся в казармы Данганнон и подай жалобу тамошнему главному инспектору, ублюдку Бранчу, пожалуйся ему на то, что хороших мальчиков заманивают в ловушку для шпионажа против их собственного сообщества. Я не знаю, что, по-вашему, я мог бы сделать, и я не знаю, откуда у вас возникла идея, что со мной можно поговорить. Люди, с которыми я общаюсь, миссис Риордан, патриоты, они скорее умрут, чем донесут сами. И тебе доброго вечера..."

Она сидела в своих мокрых туфлях в кабинете священника.

Он приготовил ей чай, и она держала чашку обеими руками, чтобы унять дрожь, а торт, который он принес ей, остался нетронутым.

"Я говорю с вами очень откровенно, миссис Риордан. Я говорю, зная, что вы сохраните то, что я скажу, в тайне. Я здесь человек, которому удобно. Я крестлю детей, я женюсь на взрослых, я хороню мертвых. Это то, что от меня требуется, - быть функционером. Осмелюсь сказать, что я не имею никакого влияния в тех областях зла, которые поражают наше общество. Я могу стоять за своей кафедрой и требовать, или я могу обратиться, чтобы твоего Козла отпущения освободили. На меня бы не обратили внимания. Меня бы проигнорировали. Мне больно говорить это тебе, но я так же беспомощен, как и ты. Мужчины, которые держат твоего Козла отпущения, не побоялись бы Божьего гнева. Они окружают себя броней, состоящей из невежества и ненависти. И, миссис Риордан, я должен сказать вам то, что вы уже знаете, что это сообщество питает сильные чувства к тем, кого полиция убедила донести на людей, совершающих насилие. Я могу только молиться, я могу только призвать вас молиться ..."

Она не знала, что еще она могла сделать. Миссис Риордан шла домой пешком.

Она не должна была знать о друге священника, который вырос вместе с ним в деревне в Антриме и который теперь занимал высокий пост в администрации гражданской службы в замке Стормонт, и который был на слуху у помощника заместителя секретаря, координатора по безопасности. Она не могла знать, что священник позвонит своему другу.

Она могла пойти домой только для того, чтобы приготовить своему мужчине чай, подождать и помолиться.

Государственный служащий, школьный друг священника, стоял рядом с помощником заместителя секретаря, координатором по вопросам безопасности. Он услышал неистовый гнев, когда англичанин кричал по телефону главному констеблю

"... В этой провинции верховенство закона, мне все равно, что говорит Пятый. Я не дам и медного гроша за реальную политику мистера Хоббса или за то, как он оправдывает свои грязные, бесчестные операции. Я возлагаю на вас ответственность за поиск и спасение этого мальчика ..."

"Пэтси, я твой друг

Голос в его ухе.

"... Я хочу помочь тебе, Пэтси

Голод был в нем, и усталость, и, подавляющий все, страх.

"... Послушай, что я говорю, Пэтси

Снизу доносился запах готовки.

"... У тебя есть полчаса, Пэтси. У тебя есть время подумать об этом.

Через полчаса я дам тебе бумагу и ручку, и ты напишешь все свои контакты и все деньги, которые они тебе дали, и все операции, о которых ты им рассказал. Если вы все запишете, мы отведем вас на пресс-конференцию, и вы зачитаете заявление, а затем будете свободны идти ..."

Дыхание у его уха отдавало несвежим табаком.

"... Если ты будешь продолжать свою ложь, через полчаса тебя отдадут другим мужчинам. Мы не обращались с тобой плохо, Пэтси, по-честному, ты бы это увидела. Все будет по-другому, если тебя передадут другим мужчинам. Они животные, Пэтси. На тебе были бы сигареты, было бы электричество. Я бы не хотел думать, что они сделают с тобой, Пэтси.

У тебя есть полчаса, чтобы подумать над этим ..."

"Подожди",

"Ты собираешься говорить? Это разумно ".

"Спроси Мосси...?"

"О чем спросить Мосси?"

"Мосси расскажет тебе, что я работал у Мосси. я не зазывала, Мосси поймет, что я не зазывала. Иди к Мосси, спроси Мосси, Мосси скажет за меня...Мосси - великий человек, он скажет вам, что я не зазывала.."

Голос прошептал совсем рядом с ним. "Это Мосси дал тебе имя".

Мягкие шаги, удаляющиеся по ковру. Его оставили сидеть на стуле, и он думал, что его мочевой пузырь лопнет, а кишечник разорвется.

Было несколько случаев, когда ему рассказывали все, и несколько раз, когда ему не говорили ничего. Чаще всего полковнику Джонни сообщали частичную правду.

Он принимал в своем кабинете главного суперинтенданта из отдела и Говарда Ренни из Белфаста и филиала. Большую часть времени он работал рука об руку с главным суперинтендантом из отдела, но познакомился с Ренни только во время предыдущей командировки, когда тот служил в разведывательном отделе Штаба Северной Ирландии. Он думал, что главный суперинтендант из отдела присутствовал ради проформы. Он слушал Ренни. Он помнил Ренни как жизнерадостного и серьезного человека, и он был ошеломлен холодностью офицера особого отдела.

"... Вопреки нашему здравому смыслу, за последние сорок восемь часов были отданы определенные приказы - сейчас предыстория не имеет значения - мальчик по имени Риордан был арестован, допрошен, освобожден. Теперь я понимаю, что это было ошибкой профессионального суждения, и я не горжусь тем, что изменил свое мнение. Ваши и наши разведданные указывают на то, что в горах ведется охота на информатора. Ваши и наши последние разведданные указывают на то, что мальчик Риордан был похищен подразделением безопасности P.I.R.A. Ему наверняка грозят пытки, и, скорее всего, ему грозит смерть. Риордан никоим образом не может быть информатором, он в худшем случае курьер низкого уровня. Теперь я признаю, что то, что мы сделали, было неправильно, тактически и морально. Я хочу, чтобы этого мальчика нашли до того, как его подвергнут пыткам. В Белфасте разворошили осиное гнездо, и требуются результаты. Мне нужно, чтобы ту гору обыскали чисто, и я хочу, чтобы этого мальчика нашли живым ".

Он отдавал приказы о передвижении своей дежурной роты и своей резервной роты. В приемной его адъютант звонил Королевским ВВС.

Олдергроуву за вертолетную поддержку... Слабонервные за границей, подумал он... Ее рука будет там, он не сомневался в этом, рука Кэти.

Зазывалы, доносчики, предатели, там, в горах, это была территория Кэти. Полковник Джонни был слаб на словах, но хорошо умел слушать и оценивать. Это было то, чему научило его воспитание на шотландских вересковых пустошах, что слова оправдания обычно были прикрытием для полуправды. На этих высоких, поросших вереском холмах было сказано всего несколько ценных слов. "Мне кажется, он слишком много протестует". В тот день полицейский, служащий филиала, говорил о морали, ну... Он подумал, что это была досада, он подумал, что Говард Ренни, возможно, перешел дорогу.

Кэти была на горе. Ее радиосигнал, ее кодированный позывной, объявляющий о ее присутствии, был зарегистрирован в системе связи.

"Пять минут, Пэтси... Признание, подписанное. Пресс-конференция, и ты свободен... Или... тебя передадут другим мужчинам. Каким он должен быть? Осталось пять минут из получаса, Пэтси..."

"Я ничего не знаю".

"Да поможет тебе Бог, если ты пойдешь к другим мужчинам. Время идет, Пэтси."

"Не знаю, не могу сказать того, чего не знаю ..."

Откуда-то снизу, из дома, откуда доносился запах готовящейся еды, донесся телефонный звонок.

Они лежали во влажной шкуре. Они пробыли в укрытии, по наблюдениям Брена, более пяти часов. Они слышали, как над головой проносились вертолеты, навигационные огни терялись в низкой облачности. Это было так, как они были в шкуре раньше, ее половина на нем, а ее нога закинута между его бедер. Они поочередно наблюдали за бунгало через объектив прибора ночного наблюдения. Вокруг них свистел ветер и время от времени раздавалось блеяние быков, которые перебегали через дальнюю сторону поля и жались к укрытию колючей изгороди на дальней стороне поля перед ними.

Брен прошептал: "Ньюджент - ключ к разгадке, не так ли?"

"Это то, что мы скажем Хоббсу".

"Певчая птица - это сокровище?"

Такой мягкий у нее голос, такой спокойный. "Всегда был, всегда будет".

"Чтобы вернуть Джона Джо Доннелли? Он был здесь звездным исполнителем, он был лучшим, что у них когда-либо было, не так ли? "

"Он - материал их фольклора, их кровавой истории. Как будто они были потеряны, когда он ушел ".

"И мальчик Риордан спасает Певчую птицу?"

"Верно".

Уравнения крутились у него в голове и выплескивали вопросы, и в ногах появилась омертвение, там, где на него давил ее вес.

"Потому что Джон Джо Доннелли такой важный ...?"

"Сейчас Доннелли враг общества номер один в Лондоне. Ты это знаешь."

Он услышал собственный хриплый шепот. "Ты сможешь смириться с тем, что случилось с мальчиком Риордан?"

"Это просто моя работа".

"Это то, что они всегда говорили, люди, которые управляли нацистскими лагерями, охранники в сталинской России, палачи Саддама... Они просто делали свою работу..."

"Моя совесть не задета".

"Так и должно быть?"

"Тигр терроризирует деревню, это людоед. Жители деревни вызывают стрелка. Он привязывает козу. Козла приносят в жертву. Лучший момент для стрелка - это когда тигр загоняет козу. Тигра застрелили, но для козла это академично. Жестко с козлом ..."

"Ты в это веришь?"

Она изменилась. Ее лицо было рядом с его лицом. Он ничего не мог от нее разглядеть. Он мог чувствовать тепло ее тела и дыхание из ее рта.

"Хочешь мою Библию?"

"Отдай это мне".

" Есть невинные люди и хорошие люди, и их душат убийцы. На этой горе есть люди, которые ничего так не хотят, как вести достойную жизнь, Агония - это роскошь.

Наша работа - избавить их от удушья. Это просто вопрос приоритетов, это некрасиво и неприятно, но это работа, за которую мне платят. Окончание речи...Если у меня будет еще один чертов вопрос от тебя, тогда я вышвырну тебя отсюда, и ты сможешь идти домой пешком. Понял меня?"

"Еще один вопрос".

"Один, только один".

"Что она с тобой сделала, эта работа?"

Он не знал, что бы она ответила. Задняя дверь бунгало открылась. Была его очередь включать прибор ночного наблюдения. Он увидел, как Мосси Ньюджент вышел из кухонной двери и направился в укрытие за сараем, и на линзе вспыхнула маленькая спичка. Он увидел, как Певчая птица курила сигарету на ветру и под проливным ночным дождем. Хех, певчая птичка, ты хорошо себя чувствуешь?

Должно быть, ты чувствуешь себя хорошо, потому что где-то есть бедный молодой ублюдок, который обеспечивает твою безопасность, пройдя через три пинты ада. Хех, мистер Ньюджент, вы будете в безопасности, потому что мисс Всемогущий Бог Паркер дала вам свое обещание.

"Я ничего не могу написать..."

"Это твои друзья, Пэтси, они рассказали нам эту историю. Тебя ищут с вертолетов. Они обыскивают дома. У них блокпосты по всему Олтмору. Стали бы они это делать, если бы ты не принадлежал им? А они бы стали, Пэтси? Нам сказали, Пэтси, что ты зазывала..."

"Это чушь собачья. Я не зазывала."

"... Они послали армию, чтобы найти тебя, Пэтси, и это говорит о многом. Это твои гребаные друзья, Пэтси, сказали нам, что ты зазывала."

12

При солнечном свете, в дождь, снег, в шторм он выводил свою черно-белую суку породы кросс-колли в горы. Шерсть собаки никогда не чистили, но от беготни и ныряния в ежевику и по кроличьим тропкам в дроке шерсть стала блестящей и прилизанной. На звере не было ни унции лишнего веса. У старой Хегарти был собачий нос, ее жилистая стройность и такая же пытливая внешность с яркими глазами. Они были неразлучны. В сообществе говорили, что на утренней прогулке Хегарти разговаривал со своей собакой больше, чем когда-либо обменивался словами с любым живым существом; его сестра, конечно, давно смирилась с тем, что собака занимает первое место в его привязанности. Прогулка была быстрой. Семьдесят два года не замедлили поступи старого Хегарти, и собака все это время рыскала по окрестностям.

Когда они сидели на корточках с подветренной стороны большой скалы или отдыхали вместе на подстриженной траве на лесной поляне, он делился с собакой печеньем из жестянки своей сестры и лакричным ассорти из деревенской лавки и рассказывал существу все, что узнал в Библиотеке. К настоящему времени собака знала не все, но многое из того, что можно было знать о пяти великих архитекторах Древней Греции, основных моментах кампаний Ганнибала и Наполеона, и, вероятно, могла бы процитировать про себя лучшую часть работы Сэмюэля Тейлора Кольриджа... хорошо обученная гончая, сука породы кросс-колли.

Этим утром они были на вершине холма Лог, к западу от вершинного плато Альтмор, недалеко от телекоммуникационной вышки. Собака была впереди него, и он постоянно видел белое пятно на груди собаки, которое терялось среди дрока, папоротника и ежевики.

У него было прекрасное зрение. Очки ему были нужны только для чтения. В пятидесяти ярдах перед ним собака присела на корточки, прижавшись брюхом к земле, облизывая языком нижнюю челюсть. Это была поза, которую приняла бы собака, если бы обнаружила пасущегося оленя, или неосторожную лису, или фазана. Старый Хегарти научился передвигаться так же бесшумно, как и любое из обитателей гор. Он быстро вышел вперед. За тем местом, где присела собака, перед ними виднелась темная стена густо посаженного хвойного леса. Дорожка, которой пользовались лесничие, мимо телекоммуникационной вышки и в близко посаженные деревья, была справа от них. Он бесшумно подошел к своей собаке. Если бы это был олень, и его движение потревожило его, то, когда они приехали на следующую остановку и разделили печенье, он бы извинился.

Он ничего не мог поделать с запахом своего тела или пальто, но он мог контролировать свои шаги. Он осторожно опустился на колени рядом с собакой. Хегарти знал большинство машин, которые ездили по горным дорогам. Он не знал этого... Машина, должно быть, проехала по посыпанной гравием дорожке мимо башни в сторону лесного хозяйства, а затем свернула. Машина, съехавшая с трассы, была спрятанной машиной. Как будто собака знала, что машина была тайным бизнесом, и ее челюсть была прижата к земле, а глаза были прикованы к зеленому, забрызганному грязью кузову.

Они ждали и наблюдали.

Хегарти был человеком, который говорил то, что чувствовал. В юности его острый язык сделал его непопулярным и одиноким. В старости у него была репутация безобидного чудака. Эти слова все еще звучали у него в голове. Позже он мог бы оправдать их перед сукой породы кросс-колли.. . "Если полиция задержала вашего мальчика, запустила в него свои когти, тогда мне просто жаль. Мне жаль тебя, не его." Машина съехала с трассы и была спрятана, и там пропал мальчик. Лес был местом, куда они могли забрать мальчика. Впереди был ясный день. Его книги должны были вернуться в библиотеку. У него была только библиотека , которая беспокоила его, и женщина там, которая давала ему палку, если его книги запаздывали. Но Библиотека еще не была открыта. Если бы он нашел мальчика... или нашел тех, кто держал мальчика... Ну, это было что-то другое... Гора вокруг него была тихой... Если бы он нашел мальчика, да, у него была бы его палка и у него была бы его собака... Не сказать, что он вмешался бы, не сказать, что не стал бы, но Хегарти гордился тем, что он знал все о горе Альтмор... Серовато-коричневый цвет его пальто сливался с покрытыми инеем стеблями папоротника. Он поднял воротник до ушей. Он сел на землю рядом с собакой.

Они появились между зарослями подлеска и снова скрылись. Они были осторожны.

Он никогда не видел лица женщины, только отблеск золота в ее волосах.

Хегарти увидел лицо молодого человека, измазанное грязью, и он увидел пистолет, который тот носил, и замаскированный небольшой рюкзак. Он увидел, что женщина несла обрезанный автомат.

Он наблюдал. Его собака тихо зарычала, и его рука, лишенная плоти и прожилок, опустилась на голову собаки, чтобы пригладить мех и успокоить ее. Когда они были в пятидесяти ярдах от машины, мужчина и женщина разделились. Мужчина подошел к нему вплотную, не более чем на дюжину шагов, а женщина обошла машину кругом, направляясь к дальней стороне. Он видел, как молодой человек лег на спину и что-то искал под машиной.

Он услышал резкий английский акцент.

"Ты поведешь машину".

Хегарти, который знал все о жизни горы Альтмор, осознал, как больно знать больше, чем ему следовало знать, о том, что в Альтморе была тайная команда. Он наблюдал, как мужчина медленно выезжал обратно на трассу, он наблюдал, как девушка пыталась стереть следы шин ветками и слегка раздвигала папоротник, чтобы замести путь, проделанный машиной. Он оставался там, где был, еще долгое время после того, как затих последний звук отъезжающей машины.

Она не оставила Брена в коридоре, а подошла к двери кабинета полковника Джонни, и в ответ на ее стук он подошел к двери, и между ними произошел короткий обмен словами, а затем он повел ее, Брен следовала за ним, в кабинет адъютанта. Брен не слышал, что было сказано.

Кэти набрала номер, подождала несколько гудков, затем положила трубку. Брен показалось, что она медленно считает до десяти. Она снова набрала номер, подождала, пока он зазвонит, положила трубку. Еще одно ожидание. Она набрала номер в третий раз...

Вот что приводило его в ярость, когда не было никаких объяснений.

Они вернулись с горы. Они подъехали к казармам.

Они разошлись, чтобы принять душ и переодеться. Они пришли в офицерский корпус, чтобы воспользоваться телефоном. Ему не сказали, кому она звонила, почему она звонила три раза. С тех пор, как он увидел, как Мосси выкуривает свою последнюю сигарету у задней двери, между ними прошло семь часов непрерывного молчания, за исключением основных моментов наблюдения, прежде чем они вышли в полумраке. И все, что она сказала тогда, это велеть ему сесть за руль...

Они были в коридоре, и Ренни вышел из кабинета, и полковник Джонни был с ним.

Она стояла рядом с Брен. Они трое казались ей карликами. Казалось, она встряхнулась, чтобы подготовиться к предстоящему испытанию, которое она предвидела. Ренни был большим мужчиной, она была маленькой женщиной. Там, где она стояла, она преградила Ренни путь по коридору.

Брен мог только восхищаться ею. Это был ее путь, прямо скажем.

"Боже милостивый, посмотри на это, Брен... Это Вечный огонь, полицейский, который никогда не гаснет. Боже мой, мистер Ренни, вы же не собираетесь испачкать грязью свои ботинки, правда?"

"Мисс Паркер, вы по уши в дерьме".

"Поместил меня туда, не так ли?"

"И меня не будет рядом, чтобы вытащить тебя".

"Мы же не рассказывали сказки за пределами школы, не так ли? Я бросил это в четвертом классе..."

"У вас мало времени, мисс Паркер, и не говорите, что вас не предупреждали ..."

Кэти стояла поперек коридора, вытянувшись вчетвером, крошечная и неумолимая, усталая кровожадность, которая была присуща только ей, противостояла растущему темпераменту Ренни.

"... Не дави на меня, ни на дюйм дальше".

Она передразнила его акцент. "Ты бы не упал?"

Она отошла в сторону. Она позволила им пройти. Ренни и полковник зашагали прочь, а затем повернули к операционному залу.

В Брене все оборвалось. "Это просто потрясающе, Кэти. Чертовски замечательно.

Это человек, который за тебя на стенку пойдет. Не обращайте на меня внимания, я не имею значения, я здесь просто для того, чтобы делать работу по дому. Но этот человек что-то бормочет, и вы его потеряли. Клянусь Богом, я многому учусь сегодня, действительно сложным, первоклассным оперативным вещам. Ради всего святого, Кэти, перестань быть такой высокомерной."

Она ушла от него. Она покачнулась один раз, и он подумал, что она, возможно, просто наполовину спала.

Они были снаружи блочного здания, оглушенные падением вертолета на посадку. Солдаты со своим снаряжением и оружием стояли на коленях в шеренге, готовые подняться на борт. Ее голос был приглушен, но она кричала на него.

У них было время, чтобы убивать.

Сколько времени нужно убить?

Шесть часов, семь.

Что он должен делать?

Они собирались есть, спать, пить в Ист-Тайроне, он должен был узнать об этом месте.

Как это сделать?

Начните с того, с чего начинают все, - с библиотеки

Где она собиралась быть?

Она собиралась вернуться в Белфаст, она бы выкатила его через шесть часов на Рыночной площади.

Разве он не должен быть с ней?

"Слоняешься за мной, как чертова овца во время течки? Нет, спасибо."

Она могла бы ударить его.

"Увидимся", - сказал Брен.

Два препятствия на его пути на работу. Поскольку его звали Чарли Первый, Останови и обыщи, оба раза он выходил из машины и наполовину раздетым стоял на обочине дороги, и оба раза все принадлежности, которые он брал с собой на работу, банки, пыльники, щетки, стремянки были вывезены с заднего двора для осмотра. Если бы на обоих блокпостах не было полицейского констебля в форме, солдаты могли бы избить его. Горькие, рычащие насмешки солдат, как будто они пытались надуть его, как будто лучшее, на что они могли надеяться, это то, что его характер даст трещину. "Хех, ты, задница-калека, почему ты развязываешь войну со своим собственным народом, а?" '"Вы, должно быть, гребаные извращенцы, пытаете какого-то маленького детишку ради удовольствия " У вас в штанах зазывала, не так ли? Рассказывает подноготную, не так ли?"

"Успокойся, Сар'нт, лучше будь повежливее с этим, может, он один из наших".

"Не-а, этот - мучитель детей ..." Это было то, чего они хотели, чтобы он отбивался, и тогда они могли бы отвести его за изгородь и задать ему настоящего пинка, крепкого ремня. Это был секрет Мосси, и он умел держать себя в руках. Вся горная община знала, что блокпосты окружили деревни. Дома, под фальшивым полом гардероба, рядом с бухгалтерской книгой Строительного общества, был звуковой сигнал. Не смог бы пристегнуть пищалку между ног, если бы его остановили и обыскали армия и полиция. Это был его секрет, которым он поделился с этой сукой.

Итак, он опоздал на работу. Он пробыл там час, когда пришло сообщение, что его просят к телефону.

Шивон сказала ему, что было три звонка, почти одновременно, дважды она брала трубку, голоса не было.

Он сказал ей, что будет поздно дома.

Это был первый раз, когда он мог вспомнить, как эта сучка использовала свой код экстренной помощи, чтобы вызвать его на встречу.

У человека из Ларгана были отчеты. На горе было больше войск, чем накануне вечером, было обыскано больше полицейских кварталов, заброшенных зданий, в домах были проведены обыски. Отчеты поступали по телефону и с курьером. Это было подтверждением того, о чем он думал ранее.

Дом, где они держали мальчика Риордана, находился за пределами оцепления, которое было выставлено вокруг Альтмора. Он знал, как работают армия и полиция. Сначала они убедились бы, что мальчик не попал в их нынешнюю сеть, а затем расширили бы ее. Он считал, что у него осталось не так уж много времени.

Если 500 солдат и полицейских при поддержке вертолетов прочесывали гору, то это было из чувства долга. Они потеряли одного из своих. Человек из Лургана не испытывал ни угрызений совести, ни сострадания.

Много лет назад, когда Пэтси Риордан, которая сейчас была наверху, с завязанными глазами и связанная, была в детской. в школе мужчина из Лургана проходил собеседование с психиатром. Он находился под стражей по обвинению в убийстве. Психиатр объявил, что у него нет психических заболеваний, он не зависим от алкоголя, эмоционально стабилен и обладает средним интеллектом. Улики судебной экспертизы против него оказались несостоятельными. Мужчина из Лургана был вполне нормальным, вполне любящим в компании своей семьи и друзей, которых он признавал, которые не были временными. Он мог без особых усилий справляться с несовместимыми сторонами своей жизни... Он предпочел бы признание от мальчика. Он хотел бы записать это на пленку, чтобы ее можно было показать семье зазывалы.

Но время было против человека из Лургана.

По телефону он назначил встречу и попросил принести на место пистолет.

"Ты хочешь уйти?"

"Я не знаю".

"Ты хочешь, чтобы тебя перевели?"

Кэти сказала: "Все, что я хочу знать, это то, что ты будешь на моей стороне".

Хоббс считал ее великолепной. Он думал, что она из тех молодых женщин, которых можно встретить на испытаниях охотников или за работой в собственном большом поместье, или которые очень редко находят свободное время, чтобы выпить по воскресеньям в деревне, где его жена так счастливо чувствует себя дома, а он - полный чужак. Дорогая Шарлотта наотрез отказалась присоединиться к нему в Белфасте, сразу после его перевода заявив, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее в провинции.

"Будь ты проклят за то, что думаешь, что тебе вообще нужно спрашивать". Она ухмыльнулась. "У них сдают нервы".

"Это то, чего вы ожидали, полицейские, государственные служащие, политики. Я всегда буду стоять на твоем углу".

Он никогда не понимал, откуда она черпала свои силы. Она показалась ему измученной. Она, очевидно, нуждалась в отпуске и, вероятно, действительно нуждалась в переводе. Он также не мог понять, что, казалось, было ее побуждением остаться в Северной Ирландии. Возможно, в его обязанности не входило понимать, просто быть благодарным за то, что она была у него на зарплате.

Он руководил шестью командами в провинции, тремя в Белфасте, тремя на остальной территории. Она была уникальна. Она больше никогда не удивит его, не после рождественской вечеринки в позапрошлом году, на которой собрались все команды. Маскарадный костюм. Кэти, единственная женщина там, на столе. Кэти танцует танец живота под неистовые хлопки мужчин вокруг нее. Лучшая рождественская вечеринка, которую кто-либо мог вспомнить. Она не пришла в прошлом году, на самом деле даже не ответила на приглашение...

Ее бы не перевели, им понадобилась бы паяльная лампа, чтобы переместить ее.

Он не понимал, что было принуждением.

"Будь осторожен".

"А ты держи этих ублюдков подальше от меня - пока Доннелли не будет здесь, пока я его не зашью".

Он проводил ее до выхода. Он вернулся к своему столу, сел рядом с телефоном и стал ждать, когда "Тройной А", зенитная артиллерия, начнет взрываться вокруг него.

Миссис Риордан осталась дома. Ее мужчина был в отъезде на ферме. Для него было слишком напряженно сидеть с ней у маленького камина и коротать неопределенные часы. Никто из соседей не навещал ее. Если бы она пошла в деревенский магазин, все разговоры прекратились бы, пока она делала покупки и расплачивалась за них, и не начались бы снова, пока она не вышла бы обратно через дверь магазина. Это было не больше, чем она ожидала, что ее соседи будут избегать ее, бросят ее. По ту сторону горы стало бы известно, что ее Козла отпущения забрали для допроса как зазывалу. Так запутался... Она знала, что он был младшим среди провизионалов, но из-за боли, мучительных мыслей о своем сыне, кричащем от страха, она не могла придумать ничего, что могло бы подсказать ей, что он жил двойной жизнью, не могла, не могла, не могла в это поверить. Она так и сказала своему мужчине. Она зашла так далеко, что сказала, что юный Пэтси не подходит для этого, недостаточно умен, но ее мужчина избегал встречаться с ней взглядом, не мог заставить себя произнести имя мальчика. Она была так одинока, что думала, ее сердце просто разорвется.

Весть об обнаружении тела принес бы священник.

Там не было никакой записи, стенографистки не было. Помощник заместителя секретаря был откомандирован из Лондона. Главный констебль был переведен из подразделения на севере Англии. Они были неудачниками. Конкурирующие голоса, потому что каждый мужчина стремился сохранить святость своего положения.

"Осталось пять. Пятый думает, что это может обойти нас стороной. Они необъяснимы. Им здесь не место..."

"Они требуют поддержки и удобств, но ничем не делятся".

"Меня бесит высокомерие их народа, постоянный намек на то, что никто другой не готов вести войну с достаточной безжалостностью ..."

"На этот раз они зашли слишком далеко".

Помощник заместителя секретаря сказал: "Но в этом замешаны ваши люди.

Ваши люди арестовали мальчика Риордана, направили на него подозрение..."

Главный констебль сказал: "Не в моем звании, не на уровне моего заместителя или моих помощников главных констеблей - намного ниже этого".

"Все, о чем они говорят, Пятый, это о победе в войне, они понятия не имеют о победе в мире..."

"это должно быть остановлено. Их нужно выставить отсюда. Они - досада и препятствие. Что я слышу, не от них, конечно, мне ничего не сказал этот ужасный маленький Хоббс, что я слышу, так это то, что все это фиаско может быть вызвано всего лишь слабостью девушки ".

Помощник заместителя госсекретаря сказал: "Если мой госсекретарь отступит перед ними, я передам это на Даунинг-стрит ..."

Главный констебль сказал: "Ты сделай это. Ты заслужишь благодарность каждого старшего офицера в моих силах, просто избавь нас от них ".

Голос помощника заместителя секретаря понизился: "Я правильно вас расслышал? Ты сказал, девушка...?"

Брен сидел в библиотеке на городской Рыночной площади.

Он находился на втором этаже, в просторной, хорошо освещенной комнате, которая служила справочным отделом. Это была библиотека такого типа, которую редко можно было найти дома.

Вероятно, бомба сработала для его предшественника, этот был новым, чистым и теплым. Большая часть площади снаружи, вокруг кенотафа, была недавно застроена, как будто старый центр Данганнона сдуло ветром, кусок ушедшей в прошлое истории.

Он начал с подшивок местной газеты. Перед ним расстилался весь жизненный гобелен. Смерти на дорогах, местные кражи, запреты на вождение в нетрезвом виде, несчастные случаи на производстве, нападения, вандализм. Надежды Джобса и отчаяние Джобса, показы мод, реклама рождественских меню в отелях и ресторанах, продажа недвижимости. Совсем как дома... Чушь собачья.

"... он умер после того, как был застрелен боевиками, когда работал в гараже друга на окраине ..."

"... председатель районного совета далее выразил соболезнования семье и близким ..."

"... он призвал R.U.C. принять меры после поджога в U.V.F. ..."

"... пресвитерия Тирона выражает свою глубокую озабоченность в связи с кампанией жестокого террористического насилия, которая продолжается безостановочно ..."

"... двое полицейских испытали легкий шок, когда машина, в которой они ехали, была ..."

Истории, спрятанные без особой огласки в местной газете. Он обратился к текущим ценам в фермерском магазине и организованной однодневной экскурсии, чтобы продемонстрировать новый двухэтажный дом для отъемышей для свиноводов. Он проверил результаты местного гэльского футбола и цены на недвижимость. Убийствам, поджогам и засадам не придавалось особого значения. Все для него в новинку, и все такое. старый, вызывающий отвращение и обычный для людей сообщества...

Он поднял глаза. Она была симпатичной девушкой. Она несла четыре тома старых книг. Она пожалела, что не действовала быстрее. Они будут освещать историю Данганнона и историю Тайрона. На ней была яркая одежда и тщательный макияж. Он задавался вопросом, как она закрыла свой разум от убийств, поджогов и засад. Она забрала переплетенные подшивки газет. В комнате было пять столов. Три были сделаны шестиклассниками, тихими и увлеченными чтением.

Dungannon...Dun-genan...Дам был крепостью на холме, Генан был сыном Катбада, друида. Генан, сын Катбада, построил свой опорный пункт на холме, который находился над Рыночной площадью. Он распотрошил страницы, Святой Патрик построил здесь религиозный дом. Брен, время пролетело незаметно. Шейн О'Нил, со своей резиденцией в Данганноне, поднял восстание против Елизаветы Первой в Англии, потерпел поражение в битве, попал в ловушку, убит, его голова стоит 1000 фунтов стерлингов. Мелкий шрифт, напрягающий зрение. Хью О'Нил, некоронованный король Ирландии, правящий из Данганнона, побеждает англичан в битве при Желтом Броде. Шаркающие к нему по паркетному полу ноги . Хью О'Нил, уничтоженный армией английского короля Якова Первого, и начало плантации. Стул за его столом со скрипом отодвинулся. Хорошие земли, заселенные английскими и шотландскими поселенцами, и ирландцы дангэннон, изгнанные на склоны гор Олтмор, построенные замки и укрепленный Дангэннон, а мятежные речи караются смертной казнью. Запах был несвежий, насыщенный, от немытого тела и одежды. Восстание сэра Фелима О'Нила и резня англичан в Данганноне и Таллихоге; поле битвы Кромвеля; место кампании Вильгельма Оранского и свергнутого Якова Второго; на вершине Рыночной площади, под стенами замка, была высокая виселица. Раздался гортанный кашель, а затем звук мокроты, сплевываемой в носовой платок. Он прочел имя Шейна Беарна Доннелли, обездоленного, человека без зубов, чьи десны были достаточно крепкими, чтобы прокусить жестяную тарелку, за которым охотились английские драгуны, и который...

"Это прекрасные книги".

Брен поднял глаза. Он увидел волевое деревенское лицо и тонкий подбородок, не выбритый в тот день. Позади мужчины был знак, требующий "Тишины". На старике было непромокаемое пальто, под которым был серый пиджак, затем рубашка без большинства верхних пуговиц, а затем пожелтевший жилет с высоким воротом.

"Да"

"Это книга, которая мне нравится здесь больше всего".

"Неужели?"

Это, книга, которая лучше всего рассказывает о несправедливости, совершаемой по отношению к нам ".

"Неужели?"

Рука с грязными ногтями и бескровными костяшками протянулась над столом, Старик придвинул к себе книгу.

"Итак. Ты читаешь Шейна Беарнаха ...?"

"Так и есть".

"Подарил англичанам великолепный танец. Они построили целую казарму для солдат, которые охотились на него в горах. Ты англичанин?"

"Да".

Раздался сдавленный смех. "У тебя не очень хорошо подвешен язык".

Брен почувствовал, как краска заливает его лицо. Книга была пододвинута к нему обратно. "Ну,..."

"Итак, что привело англичанина в Данганнон, чтобы прочитать историю Шейна Беарна Доннелли, бунтаря и патриота?"

"У меня было время, чтобы убить. Я всегда интересовался историей."

"Вы не будете возражать против меня, конечно, не будете, какое у вас дело?"

Брен все испортил. "Департамент окружающей среды".

"Ах..." Как будто это многое объясняло.

"Просто узнаю об этом сообществе ..."

Они были прозрачными и бледно-голубыми, глаза смотрели на Брена. Брен подумал, что это было похоже на игру на поверхности глаз, и только безрадостный холод за ними. Уйти сейчас означало бы привлечь к себе внимание. Это было достаточно безобидно. Глаза следили за Бреном, когда он повернул голову.

"Ты нашел здесь хороший прием?"

"Только начинаю".

"Вас ждет великолепный прием. Мы дружелюбные люди ".

"Да".

"Даже дружелюбен к англичанину из Департамента окружающей среды".

"Приятно знать".

"Тебя бы не приветствовали, но ты бы знал это, если бы думали, что ты из Вооруженных сил Короны".

"Департаменту окружающей среды нечего делать..." Сказал Брен.

"Войскам короны здесь не рады, равно как и их шпионам".

Я бы не знал", - сказал Брен.

"Здесь есть способ показать людям, что им не рады, если они шпионы".

Его страница была размыта перед ним. "Это трудные времена".

"Они недолговечны, молодой человек, эти шпионы".

Брен поднял глаза и увидел, что четыре девочки за соседним столиком, аккуратно одетые в школьную форму, казалось, ничего не слышали.

"В этом городе, вон на той горе, есть нюх на шпионов.

Шпионы пахнут."

"Если вы меня извините,,"

Внезапная улыбка озарила обветренное лицо. "Опять слишком много болтаешь, вечная проблема Хегарти, слишком много болтаешь. Тебе наверняка захочется вернуться к своему чтению."

Брен встал. Он собрал книги со стола. Старик склонился над дневной газетой. Брен вернул книги симпатичной девушке внизу. Он подумал, что, возможно, заболел. Он вышел через широкие стеклянные двери Библиотеки в конец рабочего дня. На него налетел ветер, и холодный пот выступил у него на спине. Глупый старый пердун, просто болтливый старый пустозвон... Чтобы они долго не продержались, шпионы. Он подумал о Кэти, уставшей, милой и прелестной Кэти. Кэти, которая будет там завтра, и в следующем месяце, и в следующем году, в городе и на горе. Он все еще мог терять время, поэтому быстро зашагал прочь из Библиотеки, заставляя себя не оглядываться на окна первого этажа, и ему казалось, что все глаза на Рыночной площади устремлены на него.

На стройплощадку были доставлены две тяжелые упаковки гвоздей, шурупов, болтов и inns. Ничего необычного. Неизвестный Мосси водитель фургона зашел в кабину бригадира за подписью. Чиппи-стажера отправили обратно к фургону, чтобы забрать доставку.

Ничего, что могло бы потревожить Мосси, пока он работал с Innslini)", подшерсток на свежей штукатурке. Но он видел угрюмое выражение лица подмастерья. В следующий раз, когда он проходил мимо, он тихо позвал мальчика, не привлекая к себе внимания, и спросил его, почему ты такой сердитый, парень. Мальчик выплюнул его. Водитель был самым дерзким на контрольно-пропускном пункте три ночи назад, когда парня высадили из его старой машины, а его девушку обыскали по самые яйца, после разговора, который всегда был самым грубым, когда U.D.R. Люди, работающие неполный рабочий день, щеголяли в своих пуленепробиваемых бронежилетах и высокоскоростных винтовках.

Мальчик узнал в водителе солдата, который унизил его перед его девушкой. И Мосси обратил внимание на шикарный новый логотип на боку фургона.

Он рано ушел с работы. У него не было проблем с тем, чтобы уйти пораньше, потому что он был на сдельной работе и у него уже был счет за день, за который ему заплатили,

Он сидел в своей машине. Он был дальше по дороге от ворот до магазина строителей. Он видел, как фургон возвращался, сверил номерной знак со своей памятью. Он ничего не записал. Память сослужила ему хорошую службу. Он узнал водителя. Это была его задача, задача офицера разведки бригады Восточного Тайрона, определять цели для подразделений действительной службы. Он был далеко от безопасной территории, он проезжал мимо Стюарт-Тауна, и это было опасно, особенно для человека, которого звали Чарли Первый, Остановись и обыщи. Он наблюдал, как мужчина, сменивший комбинезон, выезжал со двора в темно-синем автомобиле-салоне. Он осторожно последовал за ней. Чаще всего он бы доверил эту работу молодому добровольцу, ребенку, даже девушке, которая была на грани деятельности Организации, которая проходила тестирование. Не всегда. Мосси думал, что привлекать детей можно только иногда, но всегда наступало время, когда ему приходилось самому рисковать. На дальней окраине Стюарт-Тауна он увидел, как машина остановилась у небольшого, чисто выкрашенного бунгало. Это было тогда, когда он сдерживался. Солдат, работающий неполный рабочий день в полку обороны Ольстера, был бы проинформирован, если бы ему вбили это в голову, что он подвергался наибольшей опасности из-за засады, когда выходил из дома и когда возвращался к себе домой. Когда мужчина был внутри, через парадную дверь, Мосси проехал мимо бунгало. Он мог сделать это однажды, только один раз. Он увидел пожилую женщину, из-под плаща которой выглядывал край фартука, сметающую листья с дорожки перед домом, он увидел сердитый взгляд, который мать неполного рабочего дня из U.D.R. приберегла бы для любой машины, медленно проезжающей мимо ее дома.

Это была крупица информации. Это было начало. Не было никакой гонки за убийство человека, который работал на полставки в U.D.R. критический момент уже прошел, звено цепи, идентификация ублюдка.

Он уехал. Он искал поблизости соседей, работающих неполный рабочий день, и укрытие, которое могли бы обеспечить зимние живые изгороди, и падение деревьев обратно через первое поле на дальней стороне дороги. Могут потребоваться недели, даже месяцы, чтобы изучить привычки солдата, независимо от того, всегда ли он уходил из дома и возвращался домой самостоятельно, забирал ли его иногда коллега по работе или сослуживец по службе. Он узнавал, в каком пабе он пьет, где поклоняется, как проходит его смена в казармах. Он узнает, всегда ли его мать считала своим долгом быть в саду, когда он уходил и возвращался, и быстро ли он уезжал, и надежно ли запиралась машина в гараже на ночь. Он находил имя солдата и историю солдата. И он никогда бы не заговорил о нем с мальчиком-подмастерьем за работой.

Мужчина был отмечен.

Только когда он был вполне удовлетворен, он представлял свой план операционному директору, чтобы Кэти могла затем отказаться от плана, потому что он добросовестно докладывал обо всех этих делах своему куратору, для него это не имело значения. То, что Мосси Ньюджент мог жить с разделенной жизнью, превратилось в чудо.

Он был незнакомцем, и он топтал тротуары города.

Два великих религиозных здания и соответствующее им великолепие, подчеркивающие обособленность общины: церковь Святой Анны для протестантов и церковь Святого Патрика для римско-католиков. Два великолепных школьных комплекса, призванных усилить разделение общины: Королевский для протестантов и Академия для римско-католиков. Две главные торговые улицы, чтобы показать противостояние. культуры, Шотландская улица для протестантов и Ирландская улица для римских католиков. Два обширных спортивных комплекса, в которых население города было разделено: регби-клуб на востоке для протестантов и гэльские площадки на западе для католиков.

Брен шел по городскому сообществу, которое было разделено, расколото.

Он был незнакомцем.

Он был шпионом...

Старик напугал его.

Он шел, потому что был напуган странным хрипом старика. Боже, и он не стал бы рассказывать Кэти Паркер, что сбежал, поджав хвост, от старика в библиотеке. Они собрались на каждом углу Рыночной площади, мужчины, которые наблюдали за ним.

Он мог бы поклясться, что все взгляды были прикованы к нему. Старики и молодые люди, приложив ладони к лицу, чтобы прикурить сигареты, прислонились к стенам на углах, где Айриш-стрит, Скотч-стрит и Черч-стрит выходили на площадь. Глаза пронзают его и раздевают.

Он был обучен передвигаться по улице, не привлекая к себе внимания.

Это было просто идиотизмом, что он должен испытывать страх.

Он думал, что обучение - это ничто, реальность заключалась в пристальных взглядах с каждого угла Рыночной площади.

Это был отделенный и расколотый город. Не было высоких барьеров из рифленого железа, разделяющих гетто каждой общины. Пока он шел, он познал невысказанные границы. Солдаты патрулировали улицы, отведенные под дома римско-католиков, нагруженные рюкзаками, радиоприемниками и пулеметами, отмечали территорию римско-католиков. Молодые люди, выполняющие заказы на наречии севера Англии, допрашивающие и обыскивающие детей на языке, который был иностранным и враждебным для города. Полиция контролировала дороги и проспекты протестантов. Подтянутые, в пуленепробиваемых жилетах, с мощными карабинами и автоматами, с аккуратно завязанными галстуками под застиранными воротничками... С каждым шагом, который он делал, он чувствовал, как растет страх.

Сообщество, разделенное историей, скрепленное огневой мощью, разделенное подозрительностью. Он думал, что мог бы сам прочитать "Год в Лондоне" за час. Город, в котором не было места чужакам.

"... Они недолговечны, молодой человек, эти шпионы... Для шпионов нет безопасности ..."

Когда это случилось?"

"Это было два дня назад, они были здесь четыре часа".

На улице все еще было светло. Свет просачивался сквозь цветное стекло старой двери и увеличивал рисунок на спине Джон Джо. Он подумал, что мужчина, должно быть, наблюдал за подъездом его машины, потому что дверь открылась еще до того, как он достиг крыльца.

Его втолкнули внутрь, и дверь немедленно захлопнулась.

"Там нечего было искать"."

"Но они пришли...Я не знаю, как долго они наблюдали за домом, и я не знаю, наблюдают ли они до сих пор за нами. Вчера вечером я разговаривал с друзьями, они на другом конце Гилфорда, они единственные ирландцы, которых я знаю в городе, их тоже вернули два дня назад."

"Это ненадолго".

Джон Джо увидел, как мужчина покачал головой. "О, нет ... нет, нет ... не поймите меня неправильно, это было делом моей семьи более века; я поддерживаю это; но, мой друг, ты не вернешься... Возможно, это просто потому, что они ищут повсюду, откуда мне знать? Вы не возвращаетесь в дом, который только что подвергся обыску. Это не подходит тебе, это меньше, чем подходит мне. Пришли не просто люди в форме, это были детективы. .. Чья была пустая комната? Для любого члена семьи из-за моря... Кого-нибудь ждали? Не только сейчас... Зачем было свежее постельное белье, если никто не ожидался? Всегда чистое постельное белье

... Если никого не ждут, почему комната остается свободной, разве мне не нужны деньги?

В любое время кто-нибудь из семьи может решить прийти... Когда в последний раз приезжал кто-то из семьи? Трудно запомнить... .

Они усердно искали. Я не знаю, может быть, это была просто рутина, они четыре часа осматривали помещение. Джон Джо, послушай меня, у меня нет для них причины возвращаться ". У меня должно быть место ".

"Ты должен разобраться с этим сам, а Джон Джо..."

"Тебе совсем не стыдно?"

"послушай, черт возьми, они показали твою фотографию... они показали это англичанам, которые поселили..."

Он покачивался на фоне обоев в коридоре.

Я видел фотографию, то, что они показывали. Это был ты.

Я не назвал его, но это была твоя фотография ..."

Он испытал шок и последовавшую за этим болезнь. "Мне жаль, Джон Джо".

Он не помог этому человеку. Он не сказал, что понимает. Он весь был напряжен, как петля на шее, как наручники на запястьях.

"Джон Джо, мой совет, убирайся отсюда, возвращайся домой, возвращайся туда, откуда ты родом ..."

"Я мог бы, я мог бы, просто..."

Его хотели уволить, и он ушел. Только в горах он мог найти друзей.

Они забрали Пэтси Риордана, когда стемнело, они выключили свет, вынесли его через парадную дверь и положили в багажник машины, которая была припаркована вплотную. Они одели его наверху. Жилет, рубашка, свитер, трусы, брюки, носки, анорак. Мужчина в пластиковых перчатках отнес его кроссовки в машину.

Это был старый ирландский обычай из темного прошлого. Человек, у которого отняли обувь, - человек опозоренный.

Его запястья были связаны за спиной. У него были завязаны глаза. У него во рту был кляп. Повязка на глазах была снова затянута и завязана узлом.

Он был молодым человеком, который шел навстречу своей смерти, и вокруг него не было ни любви, ни утешения.

Над ним захлопнулась крышка багажника. Он брыкался, корчился и пытался кричать. Не было никого, кто бы его услышал. Его отбросило к запасному колесу, и он отскочил, когда машина ударилась о край тротуара, сворачивая с подъездной дорожки и направляясь к проселочным дорогам.

I Он изо всех сил пытался освободиться, привлечь к себе внимание, пока не стал слишком слаб, чтобы снова двигаться. Он молился, бормотал слова, которые были приглушены кляпом, о звуке голосов английских солдат, о знании того, что машина наехала на дорожный блокпост. Он знал, что они ехали по извилистым дорогам с выбоинами. Временное крыло Ирландской республиканской армии было всем, чем он восхищался, всем, частью чего он стремился быть. Он не слышал разговоров в машине, только музыку со станции в центре города. Он потерял всякое чувство направления. Он начал терять чувство времени. Повязка на его глазах была мокрой от слез. Он ничего не сделал, на нем не было вины.. его должны были убить как зазывалу.

Пэтси Риордан был уже мертв, его разум помутился от ужаса, когда машина остановилась.

Его вытащили из багажника.

Ему на голову натянули прокладку для мусорного ведра, и он лежал на мокрой, холодной траве у обочины дороги, когда руки полезли под мешок, чтобы вытащить кляп и завязать глаза.

Он услышал голос. "Сделай это".

Он услышал стук дождя по пластиковому пакету для мусора, который был надет у него на голову. Он услышал, как взводится пистолет.

Темнота была повсюду вокруг него. В пояснице у него ощущался вес ботинка, как будто для того, чтобы удержать его на месте.

"Они застрелили парня Риордана".

Брен поморщился.

Кэти сказала: "Это не твоя проблема".

"У маленького негодяя не было никаких шансов".

Брен был просто опекуном, а человек с оружием - защитой.

Кэти сказала: "Не проливай по мне крокодиловых слез, Мосси. Я не хочу слышать "это прогнивший старый мир". Ты в безопасности, и тебе платят ".

"Тело лежит у границы".

Брен держал "Хеклер и Кох". Пистолет был установлен на полуавтоматический режим, и его палец лежал рядом со спусковой скобой.

Клэти сказала: "Это прошло, и это в прошлом, и это никогда не было твоей проблемой, я сказала твоей жене, что присмотрю за тобой. Я выполняю свои обещания, не забывай об этом ".

"Ты чертовски ужасная женщина".

Брен почувствовал, как напряглись мышцы на его руках. Если Певчая птица дотрагивался до Кэти, он пристегивал его рукояткой этого оружия, ночью через затылок. Это было просто смешно. Примерно за полсветового года до того, как он смог бы попасть к зазывале, она бы уложила его ничком... Он мог слышать музыку из бара. Они оставили машину на стоянке, на просторе

Пропалывая гравий, они ушли в темноту за баллоном с пропаном, в задней части бара.

Кэти сказала, что если у тебя было время поныть, Мосси..."

Он ничего не сделал, этот простофиля."

Брен был вуайеристом, Он просто наблюдал за ней за работой, Жестким и мягким, кнутом и пряником. Он был у нее на ладони, и она знала это, и ее руки опустились с его плеч, поскольку ей больше не нужно было возвращать ему твердость. "Ты, черт возьми, не ребенок, Мосси, ты лучший мужчина, который у меня есть. Ты просто чертовски гениальна, Мосси, и ты в безопасности. Понял меня?"

"Чего ты хочешь?"

Брен взглянул на свои часы. Время близится к закрытию.

Кэти сказала: "Я хочу, чтобы Джон Джо Доннелли вернулся в горы ..."

Бар был придорожным заведением между Портадауном и Лурганом. Бар находился на главной дороге, и на месте не было запасной. Группа высыпала из бара, и Брен подошел к краю стены, которая отделяла бензобаки от автостоянки. Он наблюдал за мужчинами, выходящими из бара, и один из них пошатывался, а двое помогали ему. Он стоял спиной к Кэти и ее певчей птичке. Он мог слышать только короткие обрывки того, что говорилось у него за спиной. Он нырнул обратно за стену, когда дуга фар осветила автостоянку, когда автомобиль поворачивал. Она говорила о деньгах, больших деньгах для Певчей птицы. Он сказал ей, что Джон Джо Доннелли был героем на Альтморе. Это было то, чего они хотели, сказала она, чтобы Доннелли вернулся домой. Он сказал, что в Бригаде только и говорили о том, что Джон Джо был нужен.

Брен слушал. На автостоянке снова было тихо. Она доминировала над ним, взгляд без колебаний с его стороны. Она сказала, что они хотят, чтобы Доннелли вернулся как можно скорее, и он сказал, что операционный центр поддержит это. Она сказала, что я должен был родиться не через месяц, а через неделю, и он сказал, что операционный директор поедет в Дублин и попросит об этом, чертовски уверен. Из бара выходили еще мужчины. Да поможет тебе Бог, Мосси Ньюджент, потому что никакой другой ублюдок не смог бы.

Кэти снова заговорила о деньгах, она всегда возвращалась к деньгам.

Затем Мосси ушел, обогнув бензобаки за мусорным баком, направляясь прямиком к огням автостоянки, застегивая молнию на брюках и ступая нетвердой походкой. Вернулся в свой реальный мир. Его реальным миром были зазывалы, и пуля в голове, и деньги, которые он не мог потратить, и мать Пэтси Риордан, и его страх за Шивон и детей, и встречи в темноте на задней парковке бара.

Она была очень близка. Он увидел, что она ухмыляется. Он чувствовал, как в нем нарастает напряжение, возможно, она видела это, и это ее забавляло

"Как долго, Кэти?"

"Как долго что?"

"Сколько еще ты будешь продолжать в том же духе?"

"Что это за бред такой?"

"Это не может продолжаться".

"Ты становишься мягкотелым".

"Как сегодня, без подстраховки".

"Теряешь свою бутылку?"

"У тебя нет поддержки, потому что ты напакостил Ренни, и ты слишком горд, чтобы просить об этом военных. Ты болтаешься на конце чертовой ветки, Кэти, и ты собираешься упасть. Удача отвернется от тебя, потому что ты выбираешь короткие стрижки. Сегодня вечером подкрепления не будет. Прошлой ночью на горе не было подкрепления."

"Почему бы тебе просто не сесть на самолет и не улететь?"

"Ты начинаешь совершать ошибки, Кэти. Приходить на встречу без поддержки - ошибка. Было ошибкой потерять Ренни. И, самое главное, ошибочно думать, что ты можешь работать здесь в одиночку ".

"Я думаю, нам придется сказать маленькому мистеру Уилкинсу, что ты не совсем готов к этому, почему бы и нет?"

"У тебя заканчиваются друзья, Кэти..."

"Ты закончил?"

Брен встал во весь рост. Это была его ошибка. Он стоял спиной к автостоянке. Он посмотрел на нее сверху вниз. "Ты продолжаешь в том же духе и возвращаешься домой в коробке. Это то, чего ты хочешь? Мы играем в маленькую героиню? Неужели мы слишком умны, чтобы принять меры предосторожности, которые принимают все остальные?"

Она смотрела мимо него. Она прошипела: "Позади тебя..."

Он замахнулся. Он дергал рычаг взведения оружия, Его глаза скользили по пустоте автостоянки. Послышался ее смешок.

"Когда я буду готов, Брен, тогда я пойду домой".

Брен решительно сказал: "Ты долго не протянешь".

Она все еще смеялась. "Смотри на меня..."

Мосси тихо закрыл за собой дверь. Его машина могла бы разбудить их всех, его Шивон, его мать и детей, но он остановился на цыпочках в холле бунгало. В холле горел свет, который оставили включенным, чтобы дети не боялись.

Правильно, что я оставил его включенным на всю ночь, потому что детям не нужно было бояться... У Бога ... у его детей нет причин бояться. .. Мать Марии ... Как будто они испугались бы, если бы знали половину своего отца. Он вошел в гостиную и закрыл за собой дверь, подошел к окну и раздвинул соединенные занавески, достаточно, чтобы видеть, что происходит снаружи. Он оглядел переулок в поисках огонька спички, слабого огонька сигареты. Из гостиной он прошел на кухню, снова закрыл за собой дверь и остановился в темноте, чтобы окинуть взглядом поля за бунгало. Был слабый лунный свет. Он мог бы заметить движение, если бы оно там было, а мог и нет. Он ничего не видел, никаких признаков того, что за ними все еще наблюдали, что у его детей были причины бояться... Иисус... Ему стало интересно, спит ли миссис Риордан в своем доме.

Он снял обувь в прихожей и в носках прошел в их спальню. Он разделся в темноте. Он молча положил свою одежду на стул. Он осторожно достал свою пижаму из-под подушки со своей стороны кровати. Как и в любую другую ночь, когда он возвращался поздно, а его семья спала. Он лег рядом с Шивон.

Она не спала. Он прошептал, что они хотят вернуть Джона Джо Доннелли.

"Это плохой мальчик", - тихо сказала Шивон.

"Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть его".

Она обнимала его за руку у себя на плече, теснее прижимаясь к нему. "Она заносчивая женщина, его".

"Он бомбит и убивает по ту сторону океана. Они не могут найти его там, поэтому они хотят, чтобы я привел его обратно и отметил для них ".

"Ты делаешь это для нее, что она сделает для тебя?"

Она была прижата к его телу. Он крепче прижал ее к себе. "Она сказала, что у меня будет больше денег".

"Что бы мы сделали с деньгами?"

"То, что мы с этим делали до сих пор, ничего".

"Сколько денег?"

"Она не сказала".

"Ты не спросил ее?"

"Она только что сказала, что если я верну Джона Джо, у меня будет больше денег".

"Я бы хотел знать, сколько денег... Я никогда не мог смириться с Аттрактой Доннелли ..."

Он приподнялся всем телом на локте. Он сердито посмотрел на нее. "Значит ли это, что все правильно? Еще денег? Что тебе не нравится Аттракта Доннелли?"

"Делает это достаточно правильным для меня".

Нет выхода и нет пути назад. Он не сказал ей, что знал о Пэтси Риордан. По его телу струился пот. Труп лежал на обочине переулка. Руки были связаны, а на голове был капюшон. На трупе была его собственная одежда, одежда Мосси. Не сон, потому что сон был далек от него. Голова трупа, которая была накрыта пластиковым пакетом, свисала в канаву с дождевой водой, а тело, на котором была его одежда, лежало на траве, а ноги, с которых сняли обувь, были распластаны на асфальте.

Тело Мосси.

"Рысь" сделала круг на высоте трех тысяч футов.

На экране камеры они увидели черный пластиковый пакет, желтую рубашку, серый пуловер и зеленую куртку-анорак. Джинсы на трупе были бледно-голубыми. На ногах белые носки, и член экипажа вертолета недоумевает, зачем они сняли обувь с тела.

Они взлетели с первыми лучами солнца, в течение часа после первого сообщения.

Член экипажа отвел взгляд от экрана и посмотрел на голову пилота в шлеме. Он щелкнул переключателем внутренней связи.

Вот что я тебе скажу, Барри. Видя, что они делают со своими, у меня сжимается член при мысли о том, что они сделали бы с нами, если бы мы попали в их любящие руки ".

Искаженный голос в его ухе. "Лети высоко, распродажа на лету - лучшее решение проблемы, пусть ублюдки режут друг друга, чем быстрее, тем лучше, чем больше, тем веселее".

Когда они сфотографировали тело, они обратились к другому оборудованию, которое у них было, инфракрасному, которое могло показать им путь от закопанного командного провода к мине-ловушке рядом с телом, и они включили высокочастотные радиосигналы, которые взорвали бы бомбу, заложенную для спасательной команды.

Они были на ногах уже час, и с этой выгодной позиции они могли видеть через холмы, крутые склоны гор, луга, разбросанные фермы, деревни и крошечные шпили, которые были совсем немного ближе к Богу...

Член команды сказал: "Забудь о теле, Барри, там внизу довольно милое место".

Голос потрескивал у него в ухе.

"Послушай, моя дорогая...

МакДонах и Макбрайд И

Коннолли и Пирс Сейчас и в будущем, Где бы ни носили зеленое, Меняются, меняются совершенно; Рождается ужасная красота.

Для тебя это был мистер Йейтс. "Рождается ужасная красота", но это злая красота. Эту красоту лучше всего увидеть на высоте".

Вертолет сделал круг, и его тень промелькнула над выброшенным телом.

Священник рано пришел в дом Риорданов. Именно священник приносил новости, когда доброволец погибал в бою или от взрыва его собственной бомбы, именно священник звонил, когда казнили изгоя.

Священник сидел в кресле, которое обычно занимал отец Пэтси, отец Пэтси, закутанный в старый халат, тяжело опустился на диван на месте, которое принадлежало матери Пэтси. Мать Пэтси стояла на четвереньках перед камином, чистила его и разжигала, и отказывалась игнорировать это.

"Они думают, что это милый мальчик, но печаль нынешних времен в том, что они пока не могут приблизиться к нему. Это в Арме, священник уже был у него, это должно вас немного утешить.

Мы пока не можем быть уверены, потому что военные пропустили вперед только местного приходского священника, и то ненадолго, и я боюсь сказать, что я ... сообщил, что может пройти много времени, прежде чем его действительно смогут найти и идентифицировать. В это место могут быть заложены бомбы для военных, каждый содрогается от порочности этих дней, в которые мы живем, Мы должны быть храбрыми и мы должны быть терпеливыми

..."

Отец Пэтси закурил свою третью сигарету за утро. "Мы опозорены, верно, отец? Мы все делали для мальчика. Его мать из кожи вон лезла ради этого маленького ублюдка. Чем он ей отплачивает? Он рекламирует... Как я снова буду высоко держать голову, человек, который стал отцом зазывалы, как...

Священник сложил руки на груди. "Мы не должны испытывать горечь, Донал". Бог со временем должен судить всех нас... Я предлагаю вам эту мысль. Сегодня многие будут нести бремя вины. Те, кто подло убил дорогую Пэтси. Те, кто цинично подверг его смертельной опасности. Сжальтесь над ними за их убожество

..."

"Британские придурки".

"Пусть они живут со своей совестью, те, кто склонил дорогого Пэтси отречься от своего народа ради их фальшивого золота".

Когда миссис Риордан разжигала камин, священник уже спешил прочь.

Его разбудил звук ломающихся веток, шуршащих мокрых листьев, голосов и собак.

Шкура, которую он сшил, представляла собой изогнутую полоску темно-зеленой подстилки, привязанную камнями и зеленой садовой проволокой к низкой ветке.

Послышались голоса, а затем лай собак. На подстилке лежали сухие ветки. Джон Джо лежал очень тихо. Он затаил дыхание. В нескольких дюймах от его руки был автомат Калашникова.

Голоса придвинулись ближе.

Его предупредили, чтобы он держался подальше от конспиративной квартиры в Хакни, категорически отказавшись от убежища в Гилфорде. Это был первый раз, когда он почувствовал настоящую угрозу. Он был более чем когда-либо прежде одинок. В темноте он направился к тайнику с оружием. Раньше был человек, один из лучших, человек, который довел войну до сердца ублюдков, и он был отвергнут, когда борьба была жестокой, и он был достаточно одинок, чтобы направить свое оружие на самого себя... Джон Джо отправился в тайник, потому что альтернативы не было... Он еще не принял решения относительно того, вернется ли он на раскопки в Торбей.

У них была его фотография, они проверяли везде, где были ирландцы. Не время принимать решение.

Он сшил шкуру в дюжине шагов от того места, где был зарыт мусорный бак с оружием и взрывчаткой.

Он проспал пять часов. Между решетками верхних ветвей деревьев падал ясный свет. Винтовка была в пределах досягаемости, магазин был заряжен. Он часто плохо спал. За несколько недель до того, как он уехал в Англию, когда на него охотились в Альтморе, он сделал это обширное лесное пространство своим домом, и только в темноте пробирался на ферму, ускользая от наблюдения... когда он был моложе, до женитьбы, до своего первого ареста и заключения в Кеше. Он мог жить в суровых условиях не хуже любого солдата. Теперь голоса и движения были ближе. Он придвинул свое тело к передней части шкуры.

Он увидел сапоги, и яркие чулки, и вельветовые брюки, и непромокаемые пальто. Он увидел мужчин и женщин. Он увидел крепкие трости для ходьбы. Он увидел собак на поводках. Благодарю Господа. Он засунул винтовку сбоку под простыню, чтобы спрятать ее.

"Боже Всемогущий, посмотри на это... Это не разрешено, не так ли, рейнджер закатил бы истерику ... Возьмите одного, и у нас будет целый лагерь таких людей... следующим делом они будут разжигать костры, сокращая путь к мега-проблемам... Кто ты, черт возьми, такой? Какого черта, по-твоему, ты здесь делаешь?"

Его мысли лихорадочно соображали. Казалось, его язык прищелкивал, губы шевелились, но голоса не было. На его лице была идиотская улыбка. Заговорить означало выдать себя. Его руки двигались вместе с его ртом, как будто это было его сообщением. Показать страх было бы катастрофой, показать агрессию было катастрофой. Он хорошо думал. Ирландский акцент, испуганный, агрессивный, прячущийся глубоко в лесу... Он одарил всю компанию безумной ухмылкой и ничего не сказал. Их было семеро.

Одна из женщин говорила так, как будто он не мог ее слышать, как будто он был слабоумным.

"Это действительно просто возмутительно, эти люди должны быть под присмотром. Они закрыли все заведения, где должны были находиться эти люди.

Они просто выброшены на улицу, чтобы постоять за себя. Это преступление.

Мы, наверное, напугали беднягу до полусмерти.

Иногда я смотрю на новое лицо Британии, и мне становится стыдно ".

Они сделали коллекцию. Там были монеты в 50 пенсов и фунты, и женщина отдала их Джон Джо, и он сложил ладони вместе, чтобы принять их от женщины.

"Но ты не имеешь права находиться здесь". Она говорила медленно и громко. "Мы не ожидали увидеть вас здесь снова".

Они ушли. Они оставили его дрожащим, съежившимся под простыней.

Они встретились в доме, который находился на плато горы, по дороге в Померой. Только Ньюджент и операционный директор, в задней спальне наверху. Тепло операционной окутало Мосси. Ни слова о том, что произошло в сарае. Это было в прошлом, забытое О.К.

Что заметил Мосси, так это количество раз, когда операционный касался его. Они вместе выпили по чайнику. Они говорили о человеке из U.D.R., который водил школьный автобус днем, и о новом маршруте, который ему дали.

Они говорили о полицейском, который, по слухам, был католиком и поступил на службу в Специальное подразделение в Данганноне. Они посмотрели на карте на то, что казалось обычной зоной посадки вертолетов, где войска высаживались или забирались после сорока восьми часового патрулирования. Пэтси никогда не упоминала, и его тело остывало на обочине дороги в Южной Арме.

Человек из Ларгана никогда не упоминался и отправился домой в свой родной город.

"Мы должны показать им, что мы живы", - сказал операционный директор. "Мы должны причинить им боль, чтобы они знали, что ничего не выиграли ..."

Мосси глубоко вздохнул. "Нам нужно, чтобы Джон Джо вернулся".

Он прервал операционного: "Что это?"

"Джон Джо был лучшим из всех, кто когда-либо был на Альтморе. Они поймут, что ничего не выиграли, если Джон Джо будет здесь, чтобы ударить их ".

Операционный директор уставился на задернутую занавеску. "Он был великолепен, лучший из всех, кто когда-либо был ... Помнишь, когда он схватился с полицией на Рыночной площади?... помнишь, когда он был на большом пулемете калибра 12,7, русской работы, и он взял вертолет?"

И Мосси не думал, что это будет так просто. "В Арме сейчас не самая большая сцена, они просто играют на том, о чем говорят в Белфасте.

Дерри ушел, потерял душу. Бригада Восточного Тайрона, равных нет, но с возвращением Джона Джо ..."

"Как мне это сделать?"

"Ты был бы лучшим котом, но у тебя был бы Джон Джо для удара... Ты приезжаешь в Дублин и говоришь им, что это то, чего ты хочешь. Ты говоришь им."

"Его опознали, то, что они сделали с его домом, показывает ..."

"Джон Джо знает горы лучше, чем кто-либо другой".

"Над этим стоит подумать..."

"Стоит действовать", - сказал Мосси и дружески сжал руку операционного директора.

Он не был таким тихим и элегантным, как у Кэти; Хоббс жил не там, но Брен считал, что это прекрасно.

Это была одна спальня и столовая / гостиная с кухней, ванная комната и лужайка снаружи. Там была пожилая женщина, которая показала ему квартиру, затем заставила пересчитать каждую последнюю тарелку, стакан, кастрюлю и вилку, а затем расписаться в описи. Когда она ушла, когда он остался один, он сел в мягкое кресло, и от него исходило сияние удовольствия. Ушел с Мэлоун-роуд, не оглянувшись, даже не проверив, был ли картонный городской житель в его комнате.

Квартира 3, Криг Хаус, 43/49 Амстердам Гарденс, Лисберн, Колорадо, внизу ... по-домашнему, с мягким креслом. Собственное заведение. Встаю со стула.

На кухню, чтобы еще раз проверить все, что принадлежало ему в шкафах. Он должен был пробыть дома два года. Возвращается в спальню, чтобы распаковать свои чемоданы, снова складывает рубашки и аккуратно раскладывает их по ящикам, вешает два своих костюма в шкаф, брюки и блейзер, вешает галстуки на крючки. Центральное отопление

... Он был теплым. Он чувствовал себя комфортно. Он потянулся к пульту дистанционного управления рядом с телевизором и стал переключать каналы.

Брен увидел фотографию. Это был телеобъектив с изображением извилистой аллеи.

"...предположительно, принадлежит Патрику Риордану, восемнадцати лет, из района Данганнон, предположительно похищен из его дома три дня назад. В течение последнего часа представитель полиции сказал, что пройдет по меньшей мере еще день, прежде чем территория вокруг тела будет объявлена безопасной от мин-ловушек и тело можно будет найти ..."

Брен развалился в мягком кресле. Он мог слышать праведный звон собственного голоса. "... удача отвернется от тебя... У тебя заканчиваются друзья, Кэти..." Это была не однодневная поездка, это были два чертовых года.

Сколько удачи ему понадобится на два чертовых года?

Он выключил телевизор.

Он запер за собой входную дверь и направился к своей машине, чтобы поехать в торговый центр, чтобы купить продуктов, молока и ярких комнатных растений для своего дома.

"Я говорю вам, что их нужно обуздать ..."

Государственный секретарь Северной Ирландии был последним вице-королем сокращенной империи. Он радовался своей крошечной вотчине. Были коллеги по кабинету министров, которые отказались от должности, другие, которые ранее отправились в Белфаст, обиженные и в плохом настроении. Но ему это нравилось, и его жена обожала это. Они были большими рыбами в маленьком пруду. Он был маленьким человеком и, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, расхаживал взад-вперед по ковру в кабинете министра внутренних дел, тыкая пальцем, как проповедник из адского пламени.

"... Я не позволю Службе безопасности устраивать беспорядки по всей провинции..."

Министр внутренних дел почесал подстриженные усы. "Я надеюсь, вы позволите мне, как старому другу, сказать, что ваша реакция, возможно, несколько чрезмерна".

"Умер молодой человек. Он был все равно что убит Пятью. Это недопустимо".

"Мы все должны стремиться в одном направлении, даже если разные руки по самой своей природе, по самой своей специализации используют разные методы".

Номинально министр внутренних дел считался ответственным за Службу безопасности. Первые встречи, когда он впервые пришел на прием, запечатлелись в его опыте. Двое мужчин, генеральный директор и заместитель генерального директора, сидят в его кабинете, пьют его шерри, давая ему понять, что у них за плечами сорок два года службы и мудрости, ясно давая понять, что за два-три года, которые он может провести на посту министра внутренних дел до поражения на выборах или министерских перестановок, ему не будут рады на рабочем месте. Сделано с большой вежливостью, тихим спокойствием, хлопанье дверью по ноге.

Он не поднял шума там и тогда, и, как ни странно, по прошествии месяцев обнаружил, что, ну, внутренняя работа действительно, возможно, была менее интересной, вызывала меньше неотложных беспокойств, чем многое другое, лежащее у него на столе.

"Я хочу, чтобы они вышли, исчезли".

"Я понимаю ваши чувства, но сомневаюсь, что это возможно".

"Я пойду по этому поводу к премьер-министру".

"Я не уверен, что это разумно".

"Я не позволю молодой женщине бегать по Северной Ирландии от имени этого правительства, решая, кому жить, а кому умереть ..."

"Я не думаю..."

"Ты никогда не делал... Я передам ваш отказ премьер-министру.

К концу года у меня будет пять заказов, а у той молодой женщины - к концу недели ".

"Мне жаль, что ты чувствуешь..."

"Я буду бороться с вами и я выиграю", - сказал госсекретарь.

Юный Кевин сменил школьную форму на фермерскую одежду.

Когда он вернулся на ферму, было темно, и его вел ясный луч фонарика.

"С ними все в порядке, ма, они находят хорошую траву на вершине".

Она считала его отличным парнем. В тот день она была слишком занята, чтобы отправиться на поля Махони, чтобы проверить говяжий бульон. Аттракта Доннелли ходила по магазинам, заштопала юбку, порванную о колючую проволоку, когда пыталась починить кусок сломанного ограждения, и вымыла всю свою кухню. Он был великим мальчиком, раз пошел вверх по горному склону на поле, где паслись быки. Он был мальчиком, которым Джон Джо гордился бы, Каждый день, когда она испытывала удовлетворение, она думала о Джон Джо, и это приводило ее в отчаяние.

Он сделал свои загадочные звонки, его ждали. Он быстро вел машину по извилистым улочкам, направляясь к открытой дороге, которая должна была привести его через границу на юг. Он все равно был бы О.К., он верил в это, иначе он бы не поощрял это. Он сказал Мосси Ньюдженту, что встреча была назначена. Выезжая в ночь, он чувствовал, как внутри него разгорается теплое сияние... если бы Джон Джо Доннелли вернулся, гора снова ярко горела бы.

Уилкинс убирал бумаги на своем столе на ночь, когда ему позвонили. Его охватило раздражение, но не из-за звонка, который задержал бы его поездку домой, а из-за того, что вопрос дня остался нерешенным. Это должен был быть прямой заказ, как Пенн исполнял его из Найроби. Время для предложений и просьб ушло. Мужчина тянул время. Прошел еще один день, а решение все откладывалось. Решение заключалось в том, требовать ли немедленного возвращения Пенна из Кении и далее требовать его скорейшего перевода в Белфаст.. это было бы позором для молодого Бреннарда.

Звонок поступил из приемной генерального директора, не мог бы мистер Уилкинс быть так любезен и уделить пять минут?

Его собственный район был безлюден. Картью уже ушел, и Фостер. В тот день он скучал по Биллу, но потом Билл стал нерегулярно приходить, Чарльз заболел, а Арчи с раннего утра рассказывал всем, кто хотел слушать, что у него есть билеты в Национальный театр и ему нужно уйти до того, как тележка с чаем доберется до их конца коридора. Чаще всего после семи вечера, когда он убирал со своего стола, запирал все бумаги в сейф, Бреннард, по крайней мере, все еще работал бы. Хороший молодой человек, который.

Хоббс был у нас на следующей неделе и сделал пометку поинтересоваться, как там дела у Бреннарда. У Арчи была какая-то совершенно необычная история о том, как Бреннард сбил П.Т.И. Терри с ног и фактически выстрелил в Джоселин и распорол его боевую куртку.

Это выпустило бы часть горячего воздуха из их пары...Он поднялся по затемненной лестнице на верхний этаж.

Генеральный директор быстро нарисовал картину. Пятый был на войне. R.U.C. на уровне главного констебля требовали крови. На государственной службе в ранге помощника заместителя секретаря требовался руководитель. А старый госсекретарь, казалось, слонялся по Уайтхоллу, скучный маленький человечек, проповедующий мораль. Пятый стоял спиной к стене.

"Эти чертовы люди, Эрнест, они идут в премьер-министре.

Какую защиту мы предлагаем?"

Уилкинс стоял перед столом генерального директора, сложив руки на животе. "Молодые люди, которых я отправляю в Северную Ирландию, и я включаю Хоббса, все полностью посвящают себя тамошней работе. Эти молодые люди, сэр, - лучшее, что может предложить Служба. Иногда я чувствую себя скромным, привилегированным, зная их

..."

"Эрнест, я знаю эту речь. Не могли бы мы побыстрее перейти к сути?"

Это была его обычная поза. Его жена говорила ему, и не однажды, а часто, чтобы он не выглядел как официант, выполняющий заказ. "Я просто хочу указать, сэр, что они находятся на самом переднем крае. Мы должны доверять им в интерпретации доказательств так, как они видят их на местах. Они вынуждены принимать исключительно точно просчитанные решения. Это касается как их собственных жизней, так и жизней других людей ..."

"Спасибо, но я могу повторить это почти слово в слово. Я хочу, чтобы вы признались в убийстве невинного молодого человека.

Скажи мне правду ".

Итак, Уилкинс рассказал ему все, что знал, и что было поставлено на карту.

"Вам придется убедить премьер-министра..."

"К сожалению, не очень крепкий орешек".

"Тебе лучше быть готовым сделать это. Мне нравится фраза о том, что присматривать за очистителями канализации можно, только если ты готов спуститься в туннели самостоятельно. Сведи проповеди к минимуму, а молодая женщина, ты можешь спасти ее?"

Уилкинс покачал головой. "Спасти Кэти Паркер? Я не знаю, сэр, и не узнаю, пока не попробую. Я могу сделать только самое лучшее ".

Джон Джо сидел в пабе на Харроу-роуд, и ему передали запечатанный конверт.

Он прочитал сообщение с одобрением.

Утром он убрал свою шкуру и спрятал подстилку в более глубоком подлеске, подальше от закопанного мусорного бака. Он оставался в укрытии весь день и вышел из леса только с наступлением ночи. В пабе он чувствовал собственный запах, промозглую влажность своей одежды и грязь своего тела. Курьер возвращался последним рейсом. Доннелли сказал девушке, возможно, восемнадцати лет, что теперь ему отказано в двух конспиративных квартирах. Девушка была из графства Арма, и он уловил мягкость ее акцента, и в нем чувствовалась тоска по родному дому. Когда она ушла, спеша в Хитроу, он разорвал послание с одобрением на мелкие кусочки, бросил их в пепельницу и отнес к открытому камину паба, чтобы сжечь. Она возвращалась с запечатанным конвертом. Он долго писал письмо, которое в нем содержалось.

У него было разрешение на установку бомбы на железнодорожной станции.

Запахи окутали Брена. Пахло натертым полом, и свежевыкрашенными стенами, и ремнями на мужчинах, которые проходили мимо него в коридоре, и влажной их униформой, и печеными бобами, разогретыми рядом с ним, и всегда запахом сигарет.

Звуки казармы звучали вокруг него. Вертолеты, набирающие высоту, и треск стрельбы с освещенного стрельбища из стрелкового оружия, и отрывистые приказы на улице, и невнятные разговоры гражданских клерков и санитаров-сержантов, чьи голоса становились еще тише, когда они выходили в коридор, где ждал Брен.

Он уже час торчал в коридоре перед кабинетом полковника Джонни.

Он прибыл без предварительной записи, ему сказали, что полковник занят и что его подгонят, когда это будет возможно. Он прочитал статью в журнале Soldier о танковой войне и уроках Первой бронетанковой дивизии в Персидском заливе и отбросил ее как совершенно не относящуюся к делу. Это был импульс, который привел его из его новой квартиры в казармы в

Дангэннон, и с каждым движением стрелок своих часов он считал этот порыв все более глупым.

Дверь в конце коридора открылась.

Полковник Джонни выводит женщину средних лет.

Полковник, тихо разговаривающий с ней, ведет ее по коридору туда, где сидел Брен. "Не извиняйся, пожалуйста, ни в коем случае. У тебя было полное право прийти сюда."

Тихий голос: "Вы были добры..."

"Хотел бы я сделать больше. Мы сделали все, что могли, чтобы найти его и спасти. Мне очень жаль, что у нас ничего не получилось ".

Брен встал. Полковник смотрел сквозь него. Женщина проигнорировала его и доставала из сумки шляпу от дождя.

"Мне помогает знать, что ты пытался ..."

"Итак, как ты доберешься домой?" Любезно сказал.

"Мой мужчина в баре в городе, на Ирландской улице. Я оставил его там, потому что он не отвез меня в казарму, сказал, что это неправильно ".

Они были у дальней двери коридора, откуда она выходила на плац.

"Спокойной ночи... Мне жаль, что мы не смогли сделать большего. Благополучный дом, миссис Риордан ..."

Брен повернул голову. Его взгляд скользнул по коридору. Он увидел спину женщины, когда она спускалась по ступенькам, и вой ночного шторма приветствовал ее. Он видел ее лицо, когда она на несколько секунд повернулась, чтобы пожать полковнику руку, а затем ее лицо исчезло, а на голове была непромокаемая шляпа, и она последовала за солдатом сопровождения прочь... Господи... Она была тем мусором, который он разбросал, который они с Кэти Паркер перекинули через плечи, Он стоял на своем и смотрел полковнику в лицо. В нем не было теплоты, только четкое узнавание. Полковник махнул ему, чтобы тот следовал за ним обратно в офис.

Ему указали на стул.

Брен сказал: "Я хотел с тобой поговорить".

"Ну, я здесь, ты здесь, так что говори".

"Насчет Кэти..."

"А как насчет мисс Паркер?"

Сочувствия не было. Брен сказал: "Просто я был нужен

... Не думаю, что это имеет значение. Забудь об этом. Я просто беспокоился о ней ".

"Что за способ волноваться?"

"Такая, какая она есть... ты видел ее. Это похоже на людей, когда они начинают совершать ошибки ... "

"Ошибки, о, это очень хорошо. Собирается совершать ошибки, не так ли?

У нас это входит в привычку - совершать ошибки. Полицейский инспектор, которого я знал, совершил ошибку, отправившись в церковь воскресным утром со своей семьей, это была ошибка, потому что его застрелили на ступенях церкви, глупая ошибка, когда он шел на поклонение. Один из моих солдат в прошлом году допустил ошибку, прошел через открытые ворота между двумя полями, когда он должен был протиснуться через колючую изгородь, ошибка, потому что в воротах была нажимная пластина, элементарная ошибка, проходя через ворота, когда там была совершенно хорошая изгородь, через которую можно было протиснуться . Два года назад, в мою первую неделю здесь, маленький ребенок допустил ошибку, подобрал коробку, оставленную в канаве, не знал, что у нас был вызов, и не двинулся с места, не увидел проволоку от коробки к бомбе, глупый маленький ребенок, чтобы совершать такую ошибку. В ошибках нет ничего особенного, они становятся профессиональным риском, когда ты слишком долго остаешься без дела. Остановить мисс Паркер от совершения ошибок тоже невозможно. Ошибки - это часть работы ..."

"Как я могу ей помочь?"

"Сомневаюсь, что ты сможешь", - сказал полковник Джонни. "Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас сможет. Это то, что делает ее особенной для нас, для всех нас, что она не ищет чертовой помощи, и ее сила в том, что она не боится совершать ошибки ".

Брен встал: "Спасибо, что уделили мне время".

14

Это был рассвет.

Начало нового дня.

Рассвет стал началом 342-го дня с тех пор, как Джон Джо Доннелли вылетел рейсом Aer Lingus в Париж и два часа находился в пути в Бан, а затем был доставлен рейсом Lufthansa в Мюнхен, а затем сел на самолет British Airways в лондонский аэропорт Хитроу.

С рассветом пошел дождь.

Оно тяжело ударилось о верхние ветви леса.

Дождь барабанил по крыше из цокольного листа. Над его головой стучали капли дождя.

Джон Джо сидел под своим одеялом.

Он сидел, скрестив ноги, и его руки были сложены на животе.

Рядом с ним валялась разорванная оберточная бумага от пакета с печеньем. Он съел всю пачку песочного печенья.

Возможно, это было из-за дождя, но птиц, возвещавших о приходе рассвета, было немного, только малиновка, которой он бросил последние крошки от печенья. Малиновка его не боялась, она важно подошла к шкуре и предложила ему еще песочного печенья. Он наблюдал за малиновкой. Он увидел гордеца, надвигающегося на него. Он задавался вопросом, если бы он не проглотил печенье с жадностью, если бы он набил руку крошками и протянул руку, хватило бы у птицы смелости прилететь и взять крошки с его ладони.

Это было так, как если бы он стремился обрести покой для себя.

Он был. и все же. Он сидел совершенно неподвижно. Малиновка танцевала перед ним.

В течение 250 дней с тех пор, как он приехал в Лондон, он готовился к кампании, которая была его собственной. Он нашел конспиративные квартиры, он купил машины, за которые платили наличными. Он собрал документацию, поступившую от фальсификаторов в Дублине.

Он получал партию оружия, и устройства синхронизации, и детонаторы, и взрывчатку, которые иногда перевозились вручную на пароме через Ла-Манш, а иногда высаживались с рыбацкой лодки на отдаленном участке северного побережья Корнуолла в бухте недалеко от Головы Гурнарда. 90 из этих дней он вел свою войну. Он сидел без движения, чтобы снова обрести силу, которая была необходима солдату. Он взял свою силу, высосал ее из дома, который был его, и женщины, которая была его, и мальчика, который был его. Он взял силу, высосал ее из горы, которая была его. Никто из них не узнал бы, из массы, которая текла бы через железнодорожную станцию главной линии, о его доме, и его женщине, и его ребенке, и его горе.

Только шум дождя вокруг него и жизнерадостная походка малиновки.

Он подумал о баре в деревне, где пели и где были его друзья. Он подумал о земле вокруг маленькой фермы, где папоротник и утесник были выкорчеваны сначала его дедом, затем отцом, а затем им самим. Он подумал о церкви в деревне, где он совершил свое первое причастие, и где он неловко стоял в своем костюме с тугим воротничком и держал маленького Кевина на руках для крещения. Он подумал о соседях, которых он знал, которые никогда не оставляли его в одиночестве, хороших людях и женщины, миссис Риордан, и миссис Девитт, и миссис Наджент, и Пий Блейни, который возил тележку с молоком и никогда не ругался, даже когда на склоне горы лежал снег, и упрямый старый хрыч, которым был старина Хегарти. Он подумал о хороших временах, когда Армалит колотил его по плечу, когда он наблюдал в бинокль, как дорога в Агнагар поднялась под полицейской машиной без опознавательных знаков, когда они захватили дорогу из Коалисленда в Стюартстаун, и их было больше двадцати, и они обстреляли казармы в Стюартстауне из пулеметов и R.Гранатомет PG7 и обрызгал крышу соляркой и бензином, чтобы разжечь большой пожар ... хорошие были времена. Это было его место, они были его людьми. Это был дом Джона Джо, место захоронений его семьи. Это был дом Джона Джо, дом войны.

Сила росла в его теле, Умиротворение воцарилось в его разуме.

Впервые с тех пор, как забрезжил рассвет, он сдвинулся с того места, где сидел. Он присел на ровной земле, прикрываясь своей шкурой. Среди мертвых раздавленных листьев, среди стеблей травы он нашел еще крошек и бросил их малиновке, пожелав, чтобы птица нашла их там, где они были разбросаны.

Он отодвинулся от шкуры.

Три раза, между укрытием и тайником, он останавливался и замирал, прислонившись к стволу дерева, прислушиваясь к шуму дождя в лесу. Он прислушивался к голосам, шагам и звуку командного свистка собаки. Был слышен только стук дождя, падающего с верхних ветвей.

Он определил местоположение тайника. Вырванное с корнем основание дерева и вдали от него мертвый вяз, обезображенный плющом. Именно так он всегда находил падуб, под которым был зарыт мусорный бак. Он копал руками, отодвинул мульчу, а затем и почву. На его руках были легкие кухонные перчатки, он осмотрел взрывчатку "Семтекс", и детонатор, и проводку, и таймер из мусорного ведра, и коробку из-под мороженого, и клейкую ленту. Было трудно работать на сборке в перчатках. Он был слишком осторожен, чтобы когда-либо снимать перчатки; Джон Джо мог бы наматывать их, имена людей, которые делали бомбы и которые не носили перчаток, и которые гнили в тюрьмах на материке.

На изготовление бомбы у него ушло пол-утра.

Он сгреб землю и мульчу обратно в мусорное ведро. Он использовал сухую ветку, чтобы стереть свои следы и следы веса своего тела с земли рядом с тайником.

Дождь прекратился.

Она не позвонила ему, и он не стал ей звонить.

У нее был номер квартиры и его офиса в задней части здания Департамента окружающей среды, и она не воспользовалась ни одним из них.

Если она не хотела ему звонить, это ее проблемы. Если она думала, что он не подходит для этой работы, так тому и быть.

Все то время, пока Брен одевался и ел свой завтрак, он смотрел на телефон в квартире, желал, чтобы он зазвонил, проклинал его за молчание.

Все то время, пока он сидел в своем кабинете, переворачивал папки с документами, варил кофе, изо всех сил пытался разобраться в тонкостях проектов с двойной кареткой и программы реструктуризации заработной платы для канцелярских работников, он ждал, когда зазвонит какой-нибудь из его телефонов. Вокруг него царила тишина. Ничего на приемнике, который был подключен к коммутатору здания, ничего на телефоне, которым могла бы воспользоваться Певчая птица, ничего на линии, которая принадлежала только Кэти. Всегда разговоры и всегда движение в комплексе офисов на Керзон-стрит, где размещалось ирландское подразделение. Это было кроваво. Застрять в комнате в задней части здания, куда никто не заходил и где не звонил телефон, было для него чем-то вроде ада. К середине дня он раскололся. Он позвонил Хоббсу. Он пометил Хоббса, высокомерный ублюдок, и он, безусловно, не собирался рассказывать Хоббсу, что мисс Кэти Паркер его исключила. Пытаюсь быть непринужденным. У него было свободное время. Есть предложения относительно того, куда он мог бы пойти, что могло бы быть полезным?

Хоббс не говорил так, как будто ему было все равно, и не звучало так, как будто он был удивлен. Просто коротко. Ему следует попробовать Махон-роуд. Он должен сам добраться до Портадауна. Его бы ждали. Ему дали имя. Хоббс говорил так, будто у него был кризис, которым он не был готов поделиться, а Портадаун был тем местом, где можно было бросить скучающего ребенка. он сделал, как ему сказали. Он поехал в Портадаун, в казармы на Махон-роуд, и всю дорогу по автостраде пытался стереть Кэти Паркер из памяти, и неудача причинила ему боль.

Высокое ограждение из ржавеющей стали. Сторожевые башни, выкрашенные в черный цвет. Экраны из мелкоячеистой сетки, которые преждевременно взорвали бы бронебойную ракету. Звонок на опережение от неразговорчивой полиции при проверке на входе.

Ему было указано, где он должен припарковаться.

Стоянка, куда он отправился, была отделена от основной массы транспортных средств. На большой площади стояли начищенные до блеска кавалеры, сьерры и сопровождающие, полицейские машины для поездок на работу и с работы. Там, где Брен припарковался, была свалка. Старые фургоны без боковых окон и с удобной грязевой маскировкой номерных знаков, и побитые "Форды", которые были поцарапаны и помяты, и то, что могло быть грузовиком для вывоза мусора, и телекоммуникационный фургон, и еще один, на котором был логотип пекарни с доставкой на дом. Он подошел к оружейной яме, очистил свой Браунинг и снова положил его в карман. От ворот ему указали на двухэтажное здание с унылой кирпичной кладкой.

Брен вошел во внешнюю дверь. Его остановили. Мужчина был моложе его самого и одет небрежно, а на столе лежал короткоствольный пистолет-пулемет. Идентификация... Еще один телефонный звонок через... Скончался.

Он поднялся по лестнице, мимо голых стен. Он вышел на большую открытую площадку. Он огляделся вокруг. Полдюжины мужчин и три женщины склонились над компьютерными консолями. Двое мужчин и две женщины у радиооборудования, курят, читают газеты и тихо разговаривают, сдвинув головы на уши. Квартира пятого, задняя комната пятого.

"Привет всем..."

Тихий голос рядом с ним. Брен развернулся на каблуках.

Он увидел картонного городского человечка.

"Еще раз здравствуйте".

"Джимми пришлось выскочить, я сказал, что выставлю тебя".

"О, я понимаю..."

Рядом с картонным городским человеком сидели еще двое. Они все трое развалились на стульях в дальнем конце большой комнаты от пультов и радио, их пепельницы были полны, а низкий столик рядом с ними был завален их ботинками и использованными кофейниками.

Брен увидел оружие, разложенное на полу. Они подошли бы для работников фермы, любого из них.

На стене над их стульями и столом висела печатная табличка.

"Херефордский городской клуб. Вход воспрещен. Нарушители будут расстреляны".

Брен чувствовал их запах за пять шагов.

"Я представлю вас друг другу. Уродливый - Джоко, по-настоящему уродливый - Херби... Не ешьте его, черт возьми, ребята, это последняя новинка Кэти

..."

"Рад со всеми вами познакомиться, я Брен".

Он пощупал болванку. Он стоял в своих брюках и куртке и смотрел сверху вниз на троих мужчин, у которых были заляпанные грязью джинсы и грязные рубашки. Он чувствовал глупость имени, которое он себе дал, мог бы уползти

Человек из картонного города сказал: "Джимми будет через час или около того. Для него сейчас неподходящее время, он имеет тенденцию выскакивать куда-нибудь в укромный уголок посреди дня. Как долго вы работаете?"

"У меня ясный день..."

"Когда Кэти заедет за тобой"

"Я не собираюсь с ней встречаться".

Он увидел недоумение на лице картонного горожанина. "Ты не..."

"Я не знаю, где она".

После замешательства хмурый взгляд. Брен увидел, как ожесточилось его лицо.

"Она была здесь четыре часа назад, наполовину утонувшая после того, как всю ночь отсутствовала.

Переоделся и снова оттолкнулся... Ты с ней не встречаешься?"

"Это то, что я сказал". Ему следовало остаться в офисе в Белфасте. Он должен был толкать бумагу.

"И вы не знаете, где она?"

"Она мне не сказала", - сказал Брен, пытаясь скрыть унижение.

"Я думал, ты присматриваешь за ней".

"Когда мне позволят".

"Господи, старина Саншайн, ты с ней не церемонишься, черт возьми.

Ты не можешь позволить ей просто так, черт возьми, бродить там одной. Ты, черт возьми, приковываешь себя к ней наручниками. Ты здесь, чтобы присматривать за этой женщиной ..."

Двое других, того, кого звали Джоко, и того, кого звали Херби, уставились на Брена так, словно он был недостоин презрения.

Человек из картонного города сказал: "Когда Джимми покажет тебе свой набор фокусов, мы покатаем тебя по окрестностям, покажем достопримечательности, Кэти к тому времени вернется. Как я уже сказал, ты привязываешь себя к ней. Ты не можешь мириться с ее дерьмом. Ты следи за ней. Ты не позволяешь ей выходить туда одной, никогда."

Я бы хотел прокатиться, - сказал Брен.

Операционный директор был и ушел предыдущим вечером.

Четверо мужчин и женщина остались в городе Каван, переночевали на том, что было предложено, встретились снова утром, обсудили предложение, которое привезли им из графства Тайрон,

"Он - главное достояние там, где он есть, его следует оставить в покое", - сказала женщина.

"Ему будет труднее вернуться на Север, но там он знает".

"Проявить милосердие означало бы сказать, что он отсидел там свой срок, и сделал это хорошо".

"В последнее время все сделано не так хорошо, как раньше, я думаю, что он соскальзывает".

"Если он не справляется, значит, ему нужно выйти, это то, что мы были бы ему должны".

"Никто не говорил, что там будет легко, почему его выбрали, понадобятся месяцы, чтобы найти другого на месте", - сказала женщина.

"Джон Джо не из тех, кто кричит, никогда не жалуется, но нагрузка на него должна быть жестокой".

"Ты слишком долго удерживаешь человека на месте, и он сгорает, исчезает навсегда".

"Оставь его там подольше, чтобы он обгорел, и его тоже поднимут".

"У него был бы полковник, если бы он был свежим, и не было бы детишек, если бы он не зачерствел".

"Если ты вытащишь его, то потеряешь то, что он выиграл", - сказала женщина.

"Я говорю, что он готов к выходу".

"Бомба на железной дороге, это последняя".

"Пусть он вернется".

"Стоит золота, чтобы заставить его бить там, где он знает".

Она боролась с этим до конца. Она никогда не встречала Джона Джо Доннелли. У нее была степень по социологии, полученная в Университетском колледже в Корке. Она происходила из богатой, известной юридической семьи Голуэя. Ее никогда не принимали полностью. Она была женщиной. Организация состояла из мужчин. У нее был интеллект и рвение, и она поднялась в звании благодаря качеству своего планирования, ей приписали создание оружейной команды в немецком городе Ганновер, которая могла бродить по автобанам в поисках свободных от дежурства британских солдат. Она увидела уязвимость компьютера специального подразделения, установленного в полицейском участке Монагана, и арендовала дом на противоположной стороне улицы, и нашла человека с дизайнерскими навыками для создания сканирующего оборудования, которое могло бы отслеживать передачи компьютера. У нее хватило безжалостности поехать в Белфаст, взять сиделку, поискать солдатский бар, привести с собой взводного по обещанию и выстрелить ему прямо между глаз. Но она была женщиной, а Организация состояла из мужчин.

"Джон Джо отсидел свой срок".

"После железной дороги будет ад".

"Для него слишком жарко, ему лучше остыть".

"Ему следует дать отдохнуть после железной дороги".

Женщина сказала: "Ты напуган, ты боишься настоящей войны. Итак, Джон Джо вернулся... Итак, это будут британцы, которые благодарят вас...

Надеюсь, никто из вас не ищет легких путей, бесед и диалогов? Неужели никто из вас не считает, что переговоры о взрывах в Лондоне - дерьмо? Среди вас не было бы ни одного ослабленного...?"

"Это разговоры о государственной измене".

"В этом нет необходимости".

"Мы сильны, как никогда, чтобы продолжать бороться".

"Это заслуга Джона Джо".

Он сидел в кофейне. Он вертел кружку в руках. Он мог видеть прямо через вестибюль, где текла толпа. В вестибюле было двое полицейских в форме, и он наблюдал за ними.

Они шли, и они стояли, и они отвечали на вопросы туристов, и они проверили юношу, который, по мнению Джона Джо, мог сбежать из дома в столицу. Он подождал, пока они уйдут. Он мог видеть мусорное ведро, и он мог видеть толпы, которые увеличивались у кассы, по мере того как день приближался к вечерней суете.

Он чувствовал себя умиротворенным.

На полу лежал пластиковый пакет, который он крепко держал вертикально между лодыжек.

Женщина спросила его, не будет ли он так любезен передать ей соль и перец, которые были у него на столе, для ее сэндвича, и он улыбнулся и сделал ей одолжение.

Они расстались в городе Каван.

Женщина отправилась на запад, к дикой береговой линии Слайго, которая была ее домом.

Двое мужчин отправились прямо на юг, в ирландский мидлендз.

Двое оставшихся ехали по Дублинской дороге. Так уж устроена Организация, что возраст мало что значит. Самым молодым на собрании был житель Белфаста, которому еще не исполнилось двадцать четвертого дня рождения. Он закладывал бомбы в своем родном городе и в Голландии, а также дважды ездил в восточные штаты США, чтобы приобрести более сложное электронное оборудование. Самый молодой был пассажиром в машине, направлявшейся в Дублин... Он возненавидел женщину на встрече с тех пор, как впервые понял, что она хочет переспать с ним, и он считал ее волосы отвратительными, а нижнее белье грязным , потому что чувствовал этот запах, и ее зловонное дыхание, и ее покровительственную политику ... Джон Джо вылетел у него из головы. Джон Джо позвонил бы после взрыва бомбы на железной дороге, и ему сообщили бы решение собрания. Его беспокоила более серьезная проблема.

Под его руководством Организация пережила месяцы успеха.

Успех пришел потому, что они использовали для подрыва бомб комбинацию радарного пистолета, который был стандартной выдачей дорожной полиции в Соединенных Штатах, наряду с устройствами обнаружения, которые предупреждали автомобилистов об использовании оружия и которые можно было купить в любом магазине Radio Shack, хорошем и дешевом. Армия могла бы блокировать их сейчас... Это был тот лазер, который был нужен. Армия могла бы соответствовать длинам волн; двое убитых, их машина взорвана, чтобы доказать это, и ликование пресс-службы штаба Лисберна по поводу очередного "автогола". Лазерный сигнал от команды "спрятаться" к бомбе, мгновенный взрыв

... Реальная проблема, и та, которая беспокоила его теперь, когда дело Джона Джо Доннелли было улажено.

По его мнению, война дома имела значение. По его мнению, война в Лондоне была второстепенной. Его намерение, если эта сучка из Слайго когда-нибудь снова обвинит его в том, что он испугался, сбежал, он отшлепает ее, сломает ей челюсть. Его сомнение в том, что войну, где бы она ни была, можно выиграть в любое время... он задремал. Что бомба была заложена между лодыжек Джона Джо Доннелли в кофейне в

Лондонского вокзала было недостаточно, чтобы оторвать его от сна. * Он написал короткую записку.

"Эрнест, премьер-министр примет вас сегодня в 4:45 пополудни. Насколько я понимаю, государственный секретарь N, которого я пригнул к уху этим утром. Вероятно, требуется жестяная шляпа. Никаких уступок., пожалуйста, Д.Дж.'

Генеральный директор Службы безопасности обычно посылал таких людей, как Эрнест Уилкинс, встретить зенитный огонь на Даунинг-стрит. Он редко посещал себя сам. Не трусость, конечно, нет. Он верил, и был прав, что операции на Керзон-стрит лучше всего защищали те, кто знал о них больше всех. Премьер-министр ничего бы не знал, государственный секретарь перефразировал бы данные ему инструкции. Эрнест Уилкинс, возможно, поставил бы их в тупик деталями. Возникла трудность, дело мисс Паркер и мальчика, замученного до смерти, было , безусловно, трудностью. Но тогда Уилкинс был настолько совершенен в искусстве правдоподобного отрицания. Достаточно преуспел? Это будет зависеть от настроения премьер-министра, и было жаль, что у этого человека пока не было никаких узнаваемых признаков стали.

А если Уилкинс потерпит неудачу? Что ж, тогда время для дальнейшего размышления. Его брат знал родителей мисс Паркер, хороших землевладельцев. Он бы встал и сражался за будущее развертывание Пяти в Северной Ирландии, но молодая женщина... Для мисс Паркер всегда был хороший дом, в который можно было вернуться.

Он позвонил своей секретарше, попросил ее отнести сложенную записку в Уилкинс, Ирландское бюро.

Джимми был лыс, с монашеским пучком волос, зажатым между начищенной кожей головы и ушами. Он носил очки с толстыми стеклами, и Брен подумал бы, что он работает в университетской лаборатории. Не тот мужчина, которого Брен встретил на Керзон-стрит. Джимми вкратце рассказал о работе на втором этаже отдельно стоящего здания на Махон-роуд, как будто делиться секретами с простым куратором было чем-то неудовлетворительным. Компьютеры зарегистрировали "следы". Следы оставлены полицией и военными в форме. Кого видели, с кем , когда и где. Джимми сказал, что компьютеры создают модели поведения, партнеров и распорядок дня. Радиоприемники контролировали издаваемые звуковые сигналы. Сигналы передавались информаторами и оперативниками. Каналы прослушивались двадцать четыре часа в сутки, и экстренная передача осуществлялась немедленно, необходимая информация передавалась в полицию и армейские казармы для быстрого реагирования.

Джимми сказал, что в другом районе они контролировали удаленные камеры, а также подслушивающие жучки, которые были установлены в известных тайниках с оружием и где, как предполагалось, могли проходить встречи; он, похоже, не хотел брать Брена в этот район, и Брен не настаивал. Это был мир мужчин из подсобных помещений. Брен спросил Джимми, выходил ли он когда-нибудь в поле, и у него сложилось впечатление, что потребуется половина отряда Специальной воздушной службы для сопровождения, прежде чем это академичное и расплывчатое существо хотя бы подумает о том, чтобы испачкать свои ботинки коровьим дерьмом . Он обвел взглядом комнату. Ему было интересно, кто из техников прослушивал аварийный сигнал Кэти Паркер...

Он ушел с человеком из картонного города и остальными, которых звали Джоко и Херби.

Кузов автомобиля был грязным, ржавым, с вмятинами и царапинами. Двигатель урчал, работал ровно.

Ему дали плоскую шапочку для ношения, и ему указали, что чем скорее он отрастит длинные волосы, тем счастливее они будут. Он снял галстук, спрятал его в карман и завернулся в куртку с капюшоном. Херби сел за руль, зарядил пистолет и положил его на сиденье под бедрами. У картонного горожанина и здоровяка Джоко были Хеклер и Кокс.

Они выехали на улицу.

Джоко сказал с акцентом уроженца Северной части Страны: "Мы не привыкли к пассажирам, мы не занимаемся путеводителями. Ты не разговариваешь, пока тебя не попросят, и ты не делаешь ничего, что могло бы отвлечь нас ..."

Они обогнули берег озера Лох-Неа.

Они ехали ровными и прямыми полосами. Они миновали небольшие огороженные поля, поросшие болотным тростником. Они двигались небольшими изолированными сообществами бунгало и жилых домов для представителей исполнительной власти. У них были дождевые дворники, убиравшие воду с ветрового стекла...

Человек из картонного города сказал: "Нас вызывают на разведку, но у нас может не хватить времени провести разведку так, как нам хотелось бы. В идеальном мире у нас было бы три-четыре дня, чтобы познакомиться с землей. В большинстве случаев мы получаем не то, что хотели бы, а сплошные хлопоты". Мы проводим как можно больше времени в путешествиях, знакомясь с обстановкой. Это то, чем мы занимаемся сегодня

..."

Проезжаем мимо пары двухквартирных бунгало, за каждым из которых есть сарай для скота.

Джоко сказал: "Дом по правую руку, двое парней, одному стукнуло пятнадцать, а другому восемь лет. По соседству двое приличных ребят, никаких проблем, никогда.

Левая сторона не допустит насилия, но они не стали бы вмешиваться, даже не подумали бы снять трубку Конфиденциального телефона ... "

Проезжаю мимо женщины за рулем мчащегося мини-автомобиля, вижу, как быстро падают на плечи ее прекрасные черные волосы.

"... Чертовски тяжелый чемоданчик, вот этот. Начинал подростком у ворот казармы, собирая регистрационные данные автомобилей детективов, перешел к отправке сообщений, к замене оборудования. Она убьет. Она плохая и будет становиться еще хуже. Она выдержит остановку, эта ..."

Проезжаю мимо большого дома, нового, выкрашенного в белый цвет, с гаражом на две машины.

Джоко сказал: "Шесть раз за последние десять лет у них отбирали машину для наезда на PIR A. Звонит в организацию, чтобы потребовать его обратно, устраивает им разнос, никогда бы не позвонил в полицию. Если бы он позвонил в полицию и машину остановили, а парней забрали, его бы окрестили коллаборационистом.

Сотрудники сходят с ума. Кто бы мог винить его..."

Проезжаю мимо молодого человека, который гнал корову с тремя телятами по проселку и который даже не взглянул на машину, пока она ждала, пока освободится дорога.

Джоко сказал: "Он отсидел девять лет за покушение на убийство и хранение взрывчатки, отсидел свой срок и вернулся домой. Сейчас он один из лучших в округе, чертовски хорошо работает с детьми-инвалидами. Он больше никогда не участвовал. Они оставляют его в покое, потому что знают, что он ненавидит их за то, через что прошел ради них, но он не перешел бы дорогу ради тебя, меня или полицейского, даже если бы мы были полумертвыми в канаве с огнестрельными ранениями ... "

Проходим мимо бара с вывеской "Арфа" над дверью, камерой наблюдения и большими камнями во дворе, чтобы машины не врезались в наружную стену, и плотными сетками на окнах.

Джоко сказал: "В него попали протестанты, он вошел и застрелил двух провокаторов. Парням с места преступления и детективам не разрешалось заходить внутрь. Мужчина из U.D.R. был застрелен в отместку. Они сделали это по-своему. Они навсегда запомнят, что здесь были убиты двое их парней, они бы забыли, что на следующий день после этого был убит сотрудник U.D.R. ... "

Иду по перекрестку, где сходятся переулки с высокой изгородью.

"История на этом не заканчивается. Истории ничего не теряют от того, что их рассказывают.

Истории передаются из поколения в поколение, от отца к сыну, от семьи к семье фанатично, тесно, как лягушки в канализации. Послушай... Любой скажет вам, что на этом перекрестке вспомогательные силы застрелили католического почтальона в 1922 году ... "

Проезжаю мимо фермерского дома, в трехстах ярдах дальше.

"... Двое парней, один с фермы, в лучшей воскресной одежде, идут проверять склад оружия, наши парни сделали из него пюре, середина 1970-х ..."

Проезжаю мимо рощицы, и дорога уходит в сторону кладбища, пестрящего белыми надгробиями и свежесрезанными цветами.

"... Это лес, где были пистолеты, это кладбище, где они находятся, и с ними там сбежавший из тюрьмы, застреленный в начале 1980-х ..."

Направляюсь прочь от кладбища к мосту, где переулок соединяется с главной дорогой и где внизу грязно журчит быстрый ручей.

"... Протестанты пришли, чтобы сжечь здешнюю часовню R.C., была адская драка, и около дюжины католиков были забиты до смерти.

Они называют это битвой при Черном мосте. Они знают это так, словно это было вчера, но вчера был 1829 год ..."

Проезжаю мимо магазинов на главной дорожной развязке.

"... Был мужчина из U.D.R., водил школьный автобус, застреленный здесь несколько лет назад. Никто не помнит, когда, потому что никому нет дела, когда, но они скажут вам день и час, когда был застрелен почтальон, и мальчишки в тайнике, и парень, сбежавший из тайника, и они скажут вам, было ли мокро или мелко в день битвы при Черном мосту ..."

"Ты пытаешься угнетать беднягу?" Хитрая ухмылка картонного горожанина.

Джоко весело сказал: "Лучше, чтобы он знал, безопаснее".

Брен сидел, съежившись, на заднем сиденье машины. Он задавался вопросом, где Кэти. Они отсутствовали более двух часов, прежде чем Херби ускорился, направляясь на домашнюю базу. Он задавался вопросом, почему она не позволила ему быть с ней. Они быстро отъезжали от низменных заболоченных мест рядом с озером. И он задавался вопросом, как это возможно выжить, на земле, в одиночку, там, снаружи, и он думал, что гора Альтмор была хуже того, что они ему показали.

Они вернулись на Махон-роуд.

Кэти так и не появилась.

Брен спросила, может ли он подождать ее.

Они думали, что это то место, куда она вернется. Он должен радовать себя.

Уилкинс встал.

Он считал этого человека слабым. Он был избит языком премьер-министра.

Уилкинс был наказанным лабрадором, и избиение было жестоким.

Он думал, что сможет принять это, именно поэтому его послали. Он бы никогда, никогда не ответил мне тем же. Вот почему его отослали с Керзон-стрит - выдержать словесную взбучку.

"... Я должен сказать вам, Уилкинс, что я ожидал увидеть вашего генерального директора. По вопросу такой важности я не счел необходимым предусматривать присутствие генерального директора. Чего мне, безусловно, не требуется, так это шаблонной и неточной лекции о работе Службы безопасности в Северной Ирландии "Золотой лепесток". Я нуждаюсь не в обобщениях, а в некоторых очень четких деталях. Обвинение, выдвинутое моему вниманию против деятельности Службы безопасности в провинции, относится к самому серьезному типу. Для меня это попахивает полное пренебрежение со стороны старших должностных лиц к тщательному надзору за младшими. Обвинение, выдвинутое против вас, и на которое должен был ответить Генеральный директор, заключается в том, что был подставлен молодой человек, как я полагаю, на правильном народном языке, чтобы Временное И.Р.А. могло счесть этого молодого человека информатором. Он не был доносчиком, никогда им не был и вряд ли станет им в будущем. Молодой человек был совершенно непосредственно подвергнут самой ужасной опасности, от которой он, к несчастью, не выжил. Это невыразимо отвратительное поведение со стороны ваших младших сотрудников. Мне сообщили, и поскольку это не опровергается, я должен предположить, что информация достоверна, что младший офицер, женщина, в настоящее время разъезжает по Северной Ирландии, определяя политику в отношении копыта, принимая на себя решение, что жизнь молодого человека не важна. Начинаешь ли ты понимать, Уилкинс, колоссальное высокомерие такой позы? Я не потерплю этого, такого возмутительного поведения, и я намерен отдать приказ о выводе Службы безопасности из провинции ..."

"Я действительно думаю..." Тихий голос, Эрнест Уилкинс?, такой мягкий.

"У тебя будет шанс защитить то, чему нет оправдания, когда я закончу. Окажите мне любезность, Уилкинс., выслушайте меня. Если Служба безопасности считает, что она не подотчетна, как полиция и армия, то это очень грубый шок..."

Школьник, идущий домой. Он потерял свой абонемент на игровой площадке. Его директор дал ему деньги, чтобы купить необходимый билет на поезд. Мальчик прокричал через люк название станции, где он жил.

Секретарша средних лет, едущая навестить свою мать и требующая обратный билет, чтобы вернуться в столицу утром. Она была завалена подарками, которые должны были закрепить успех маленькой семейной вечеринки по случаю дня рождения. Она стояла позади школьника.

Молодой менеджер по работе с клиентами, работающий в крупном рекламном агентстве в центре Лондона. Он направлялся на север на ужин с клиентом и утром должен был провести предварительную презентацию. В одной руке он держал закрытый портативный компьютер, в другой - мобильный телефон и выкрикивал жене новости о том, где он находится. Он ждал за спиной секретаря средних лет.

Отставной армейский офицер, которого утром подбросили в город, и теперь он самостоятельно возвращался в деревню. Он развернулся на каблуках. Огромная сила воли, чтобы оторваться от компании коллег, достойный обед и открытый бар в кавалерийском клубе. Он посчитал, что если школьник, женщина средних лет и яппи не переоденутся, если он не получит свой билет и как можно скорее не сбежит к писсуару, то обмочит штанину.

Мальчик из Вест-Индии, ярко выделяющийся на своем костюме для отдыха французского производства, выбросил упаковку от бифбургера в мусорное ведро...

Нетерпеливая очередь. На табло отправления высвечивается новое время отправления.

Никто из них не хотел видеть, как разрушается мусорное ведро.

Вспышка света.

Никто из них не услышал бы удара молотка при взрыве.

Раскаты грома.

Вспышку и рев увидели бы и услышали толпы на дальней стороне станции и на средней площадке вестибюля, прежде чем взрывная волна прижала бы их к стенам и земле.

Они были жертвами на поле боя.

Они были школьником, секретарем, менеджером по работе с клиентами, отставным армейским офицером и молодым человеком из Вест-Индии.

Они были врагами.

Они были сломаны, расколоты, изуродованы.

После вспышки света и раската грома последовал муссонный дождь стеклянных осколков, а затем боль утихла.

На другом конце вестибюля пыль осела на бомбу Джона Джо Доннелли.

"... Службе безопасности может показаться, из-за весьма расплывчатого характера ее полномочий в Северной Ирландии, что ей дали добро и подмигнули вмешаться в те области, где полиция и армия, совершенно справедливо, чувствуют себя стесненными в действиях. Если Служба безопасности чувствует это, значит, она поставила себя на зыбучий песок, на ложные основы. Я склоняюсь к тому, что настало время для получения сурового урока ..."

Премьер-министр замолчал. Раздался слабый стук в дверь, который Эрнест Уилкинс едва расслышал. Ботинки помощника бесшумно скользили по ковру. Была передана записка. По лицу премьер-министра пробежала гримаса раздражения, это был не тот человек, которого можно было прервать. Он прочитал сообщение, и дверь за помощником закрылась.

С него сошел румянец.

Его глаза на мгновение закрылись.

Казалось, он был потрясающим.

Эрнест Уилкинс прислуживал ему.

"О, Боже..."

Промолчал.

"... злобные ублюдки..."

Дал ему время.

"... Бомба в Мэрилебоне, по меньшей мере трое погибших, много раненых, без предупреждения, без шансов..."

Эрнест Уилкинс намеревался дать шторму утихнуть, прежде чем пуститься в путь..Он позволил бы гневу премьер-министра утихнуть, прежде чем выступать в защиту деятельности Службы. Он понял намек.

Его голос был мягким, таким рассудительным. "Это, должно быть, Джон Джо Доннелли, сэр.

Вы, наверное, помните, когда в последний раз упоминалось это имя, и предложение поощрить этого человека вернуться к себе домой, потому что там у нас было бы больше шансов поймать его в ловушку. Я сказал тогда, что буду работать над этим, что вы должны оставить это в моих руках. В Северной Ирландии есть молодая женщина, не думаю, что разумно называть вам ее имя, одна из моих лучших. Доннелли родом из горной страны Тайрон.

Говорю вам, сэр, по величайшей секретности, у нас есть осведомитель внутри этого сообщества. Он наш информатор, сэр, не армейский и не подотчетный полиции. По нашему наущению были проведены встречи внутри Временного И.Р.А., на уровне бригады Восточного Тайрона и Армейского совета, которые, как мы надеемся, должны привести к отзыву Доннелли на родину. Информатор, я не думаю, что вам нужна личность этого человека, расскажет нам о возвращении Доннелли и сообщит местонахождение его тайника.

Эта молодая женщина, сэр, которую так сильно критикуют плохо информированные люди, подвергла себя серьезному риску своей личной безопасности, до сих пор предоставляя нам информацию

... О, да, что вам следует сказать, нашему информатору, жизненно важному для нас, на прошлой неделе угрожали разоблачением. Мы сочли необходимым, для большего блага большего числа, отвести угрозу ..."

"Я хочу, чтобы этот ублюдок, это животное Доннелли, был мертв ..."

"Конечно, сэр. Я никогда не сомневался в этом, сэр."

Эрнесту Уилкинсу показалось, что он испытывает боль. "Боже, это чертовски ужасное место..." "И гораздо хуже там, сэр, когда это не оставляют профессионалам".

"Делай то, что необходимо".

"Если можно так выразиться, сэр, очень мудрое отношение".

Снаружи, в коридоре, Эрнест Уилкинс остановился, чтобы вытереть первые капли пота со лба. Он думал, что справился хорошо, действительно довольно хорошо.

Вечером гробовщик привез домой тело Пэтси Риордан.

Открытый гроб был установлен на козлах в передней комнате. Лицо мальчика было вымыто, но кусок больничной марли прикрывал ту часть его челюсти, из которой вышла пуля убийцы.

Его мать сидела с каменным лицом и сухими глазами у изголовья гроба.

Его отец стоял у двери с наполненным виски стаканом в руке. Пришли несколько соседей, взяли чай или маленький стаканчик и смущенно пробормотали соболезнования. Их было немного.

Пэтси Риордан была казнена за рекламу.

Немногие выразили свое почтение, большинство собралось в деревенском баре.

"Она уже должна была прийти?"

Картонный горожанин пристально посмотрел в лицо Брена.

"Ты работаешь с ней, я - нет".

"Пожалуйста, мне не нужен никакой чертов сарказм. Я повторю свой вопрос.

Она должна была уже прийти?"

Человек из картонного города сказал: "Я бы ожидал, что она вернется час или два назад, но по ней нельзя сказать наверняка".

Они играли в карты, картонный горожанин, Джоко и Херби. Ночное дежурство взяло на себя управление компьютерами и радиооборудованием. Снаружи дождь барабанил по стеклам, и ветер завывал в телефонных проводах.

Брен ждал. И он пообещал, что никогда больше не позволит Кэти Паркер, одной, разгуливать там снова.

Они гребли весь вечер. Шивон наконец последовала за Мосси в спальню, чтобы прошипеть сдавленным голосом, что для нее было правильным пойти в дом миссис Риордан.

У него было слабое чувство к тому, что он считал правильным; иногда чувство к тому, что, как он знал, было неправильным. Он думал, что это неправильно, что это неправильно, что его Шивон должна быть далеко, в доме Риорданов.

"Ты не можешь, не после того, что было сделано".

"Это уважение к ней".

"Ты был бы притворщиком".

"Это уважение к семье".

"Я не пойду с тобой, у меня не было бы такого лица".

"Я никогда не просил тебя быть со мной".

"Я не знаю, какое у тебя было бы лицо".

Шивон хитро заметила: "Это вызвало бы больше разговоров, если бы я этого не сделала, а она хорошая и порядочная женщина".

Это был обычный способ, которым они спорили. Они нашли уголки бунгало, подальше от его матери, вне пределов слышимости детей.

За чаем они молчали: он попросил детей попросить их маму передать ему коричневый соус, она попросила его маму спросить его, не хочет ли он еще чипсов. Его мать и дети не могли знать, что они спорили о том, следует ли Шивон посещать "Дом зазывалы".

Он сел на кровать. Борьба покинула его. Он посмотрел на нее в поисках утешения.

"Простят ли нас когда-нибудь за то, что мы сделали?"

Он увидел, как плотно сжат ее рот, для нее это был новый рот.

"Нам платят, не так ли?"

Он повторил то, что она сказала, с горечью в голосе. "Нам платят, не так ли?"

"Ты подождешь снаружи, они не ожидают таких, как ты, там не будет таких, как ты... и мы пойдем после и выпьем".

Предложение было принято. Он никогда не смог бы сразиться с ней и победить. Единственный раз, когда она не добилась своего, был, когда они возвращались из Бирмингема в бунгало его матери. Только один раз. Каждый раз, когда они дрались, она побеждала. Они вышли из спальни, и он позволил ей обнять себя за талию, как будто это был знак детям и его матери, что скрытая проблема решена. Если бы застрелили его, если бы Мосси Ньюджент был убит за рекламу, тогда, по его расчетам, миссис Риордан выразила бы ему свое почтение. Ложь тяготила его, ему казалось, что тяжесть лжи возрастает с каждым днем, когда он просыпается.

Он дал ей время переодеться, платье, которое она часто надевала на воскресную мессу. Он помогал своей матери мыть тарелки и противни, а потом резвился с детьми и мастерил кубики для Мэри.

Мосси подъехал к дому Риорданов.

Если бы мальчика застрелила армия, если бы он погиб при перевозке бомбы, тогда дорожка перед домом была бы забита машинами. Машины должны были растянуться на четверть мили перед домом. Он был казнен своими же. У дома Риорданов было припарковано шесть машин. Если бы его убила армия или его собственная бомба, если бы он был добровольцем, "трагически погибшим на действительной службе", тогда соседи вывесили бы черные флаги из окон своих верхних этажей. Соседи показали то, что они думали: шторы в гостиной раздвинуты, горит свет, ревут телевизоры. Он припарковался подальше от дома. Он позволил Шивон пройти сотню ярдов. Он сидел один в машине и курил сигарету.

Черт, а он был сам по себе. Черт, и он смеялся над ними всеми. Никто из них не знал, все они пребывали в неведении, что Мосси Ньюджент был самостоятельным человеком. Улыбка заиграла на его губах. Это было, когда он мог справиться лучше всего, когда он был наедине с самим собой, и ночь была вокруг него, когда он смеялся над всеми ними. В окно его машины постучали.

Он увидел ухмыляющееся лицо операционного директора. Он опустил окно.

"Сюрприз..."

"Миссис ушла, я нет. Мы собираемся выпить после. Ты не собираешься заходить?"

"Я не такой. Просто смотрю, кто это, хотел бы знать."

"Она уважаемая женщина..."

"Вы слышали это сегодня из Лондона?"

"Большая бомба, без предупреждения, я слышал".

"Джон Джо идет",

Мосси тихо спросила: "Это правда?"

"Послали за Джоном Джо".

"Это хорошо".

Лица в окне не было. Она поспешила по дороге к машине, перепрыгивая через дождевые лужи. Она осела на сиденье, и у нее перехватило дыхание. Шивон сказала, что с мальчиком творились ужасные вещи и что его подбородочная кость была наполовину оторвана.

Мосси ей не ответил. Она сказала, что миссис Риордан была храброй женщиной, а ее муж был подонком, пьяницей и поносил своего сына. Мосси завел машину. Она сказала, что деньги ее не волнуют. Он развернулся и поехал вверх по переулку к перекрестку. Она плакала и спросила его, как долго это будет продолжаться, убийство. Он велел ей вытереть лицо, а сам поехал в деревенский бар.

Бар был полон, как будто это был вечер пятницы или субботы. Он протолкался сквозь толпу, а Шивон держала его за руку, позволяя ему вести. Если бы Пэтси Риордан был застрелен армией или взорван собственной бомбой, тогда бар был бы пуст, а выпивка была бы выпита в доме Риордана. В баре праздновали, потому что гробовщик привез тело зазывалы.

Громкая музыка из динамиков и постоянный перезвон фруктового автомата, громкий смех и крики. Он нашел угол скамейки, место для Шивон, и если она толкнет, то место и для него, когда он вернется из бара. Он протиснулся вперед, к барной стойке.

Он был важной персоной в Организации, и это было известно каждому мужчине и женщине в баре, не то, что он делал, а то, что он был важен. Его похлопали по плечу, пожали руку, его радушно приняли.

Пинту пива для себя, джин с горьким лимоном для нее и напиток для Берни за стойкой. Вернулась туда, где она сидела. Место, созданное для него, чтобы сидеть. Бар наполнился шумом и дымом.

Матерь Божья. Это была она.

Сидит в дальнем конце бара.

Он увидел ее, а затем расстояние между телами скрыло ее.

Он увидел ее снова. Казалось, перед ней была карта.

Она отпила из бокала Гиннесса.

Он ткнул в живот молодого человека рядом с собой.

"Девушка за стойкой, кто она? дж"

Чуть не пропал, разозлился. "Австралиец, - сказал Берни, - машина сломалась, жду, когда механик выйдет, если повезет..." Господи, она не имела права... Не должен был там быть...

Он почувствовал, как по его телу пробежала холодная дрожь, а в ушах зазвучали музыка и смех.

Он увидел рыжее золото ее волос.

15

Это был момент, когда музыка смолкла.

Это был момент между взрывами смеха.

Это был момент, когда щель между телами открылась, и он смог заглянуть через стойку. Он мог видеть ее лицо довольно отчетливо, и у нее были мешки под глазами, и ее плечи были сгорблены, как будто она не спала.

Это был момент, когда Берни из бара крикнул ей через весь бар,

"Хех, мисс, никаких признаков механика, которого вы обслуживаете ..."

Мосси сидел, поставив перед собой пинтовый стакан, в котором было выпито не больше дюйма. За стойкой бара сидел операционный директор, рядом с ним - квартирмейстер, а на табурете - Хегарти с собакой, свернувшейся у его ног.

Мосси увидел ее. Она подняла глаза. Казалось, она моргнула, как будто была где-то далеко.

"... Никаких признаков его присутствия".

Она крикнула в ответ: "Неважно, он будет..."

Взгляды, обращенные к ней, скользящие по ней, и богатый английский акцент, подчеркивающий ее акцент, висящий в баре.

Ее голос, как будто пластинка изменилась, как будто она прикусила язык, как будто она проснулась и насторожилась. У нее голос, как у австралийцев из телевизора. "Да, ну, это ненадолго. Он сказал, что придет, но спасибо..."

И заиграла музыка. Из динамиков машины доносились звуки кантри и вестерна. Но никакого смеха под музыку. Никто в баре не смотрел на нее, даже Мосси, который не осмеливался смотреть на нее через стол. Он увидел, как пошевелился операционный директор. Старший помощник был рядом с квартирмейстером. Операционный директор что-то настойчиво зашептал на ухо интенданту. Квартирмейстер выскальзывал из бара, бросив пить, и держал за руку молодого парня и что-то настойчиво ему говорил. И Хегарти потянул операционного за рукав, и его острый палец ткнул в ее сторону.

Мосси тихонько зарылся в волосы, упавшие на ухо Шивон. "Ничего не говори, ничего не делай".

"Они знают?"

"Просто закрой свое лицо".

Операционный стол двигался. Он прогуливался вдоль стойки. Короткий обмен репликами, быстрые неуслышанные заказы. Черт, и почему она не пошевелилась? Он наблюдал за операционной, ради Бога, почему она не ушла? Он посмотрел на дверь. Двое мужчин, с которыми разговаривал операционный директор, стояли по другую сторону двери. Ее колени были бы сведены, а разум отключился, она была бы слишком напугана, чтобы двигаться или думать. Он почувствовал биение своего сердца. Операционный директор разговаривал только с теми, на кого мог положиться, с теми, кто выполнял его приказы. Ничего не видеть, ничего не слышать и ничего не знать - кредо Альтмора. Все остальные, кто ничего не видел, не слышал и не знал, попятились от пола бара к стенам, к столам, скамейкам и стульям сбоку, и все, кто мог, стояли спиной к молодой женщине с золотисто-рыжими волосами...

Операционный директор склонился над плечом Мосси. "Она из британской армии, слежка, Хегарти видел ее в горах".

Мосси сказал, пожав плечами: "Хегарти - это не полный шиллинг. Я бы никому не свернул шею из-за того, что этот придурок так сказал ".

Операционный директор настаивал: "Видел ее на холме Лога, с оружием, и с ней был солдат".

Мосси встревоженно сказал: "Будь осторожен. Если она британка, у нее будет поддержка ".

Берни за стойкой бара орал, что пришло время, когда до закрытия оставалось двадцать минут, и накидывал тряпки, которыми вытирали стаканы, на ручки для подачи пива, и вопил, что хорошим людям пора возвращаться домой, и протягивал руку, чтобы щелкнуть выключателем, который выключил музыку. В баре воцарилась тишина, и операционный директор оглянулся на Мосси и кивнул головой, чтобы Мосси следовал за ним. Все произошло быстро... Командир, квартирмейстер и двое молодых парней, с которыми командир разговаривал, сильные и суровые, за столом, за которым она сидела.

Мосси не могла ее видеть. Звон бьющегося стакана и скрежет опрокидывающегося стола. Мосси увидел, как Хегарти облокотился на стойку бара, и его лицо ничего не выражало, а собака спала у его ног, как будто ничто не могло помешать этому. Пятьдесят мужчин и женщин в баре, склонившихся над столиками у стен и ничего не видящих, ничего не слышащих и ничего не знающих. Он увидел золотисто-рыжие ее волосы среди их массы, и они потащили ее к двери.

Брен мерил шагами комнату.

Зазвонил телефон. Джоко лениво поднял его, сначала назвал свое имя и прислушался. Он положил трубку.

Джоко сказал: "Губернатор в Дууганноне. Она уже должна была убраться с его территории, но не перезвонила. Вот и все."

Картонный горожанин развалился, его стул накренился, его ботинки на столе. "Мы останемся..."

Ее держали старший сержант и квартирмейстер, а также двое молодых парней. Казалось, она легко сдается.

Шивон была белой, как полотно, рядом с ним. "Что ты собираешься делать?"

"Подожди здесь, любимая. Не двигайся."

Для Мосси это произошло автоматически. Его жизнь состояла из отсеков. На горе он был человеком Организации. Он был ее мужчиной, Кэти Паркер, он был Певчей птицей, в темноте автомобильных парковок за пределами района, в ночной темноте ворот ферм и дорожных развязок вдали от своего дома. Его позвали. Он начал подниматься с сиденья, и рука Шивон на его колене была такой сильной, как будто она пыталась удержать его. Ему было необходимо принадлежать, он выживал, потому что был частью их. Он знал, что причинил боль своей Шивон, но убрал ее кулак со своего бедра. На ее лице была мольба, и боль скривила ее рот. Ничего не сказано. Когда он убрал ее руку со своего бедра, она была безвольной. Его ладонь поцарапалась о единственный маленький бриллиант в кольце, которое он подарил своей Шивон на их помолвку. Она бы никогда не поняла. Он шагнул вперед. Он протиснулся мимо мужчин и женщин, которые ничего не видели, не слышали и не знали. Она схватила его за пальто, и он вырвался из ее хватки, он направился к двери. В его уме была молитва о том, чтобы это было быстро. Если бы это не было быстро... Если бы это не было сделано быстро, Кэти Паркер, мисс Паркер, сучка, заговорила бы... Если бы она заговорила... Он покачал своей бедной ногой. Он прошел мимо старого Хегарти, который сидел на своем табурете, потягивал пиво и бросал хрустящие хлопья своей собаке.

Он вышел в ночь.

Они были в задней части парковки... Подкрепления не было. Христос. Теперь он мог только молиться, чтобы это было быстро... Они стояли за машинами, рядом с теневыми очертаниями трактора, гротескными фигурами, танцующими в ярком свете, падающем с остроконечного торца бара.

Квартирмейстер и один из парней держали ее, и Мосси увидела, как ее голова откинулась назад, когда операционный директор ударил ее. Где, во имя всего Святого, был тот молодой человек, который обращал на нее внимание и ничего не говорил?

Ее руки были заведены назад, и удары приходились на нее. Они не выкрикивали вопросы, как будто она была недостаточно смягчена, и она не кричала им в ответ о своем прикрытии, как будто в этом не было смысла. Он стоял у двери бара. Это было то место, где сливались фрагменты его жизни. Он был Мосси Ньюджентом, офицером разведки, и он был Мосси Ньюджентом, Певчей птичкой, и он знал, что не пошевелит ни пальцем, ни повысит голос, чтобы помочь ей.

"Ты не собираешься помочь мальчикам?" скрипучий голос старого Хегарти у него за спиной.

Мосси сказал: "Им не нужна помощь. Их четверо и немного девчонка."

"Она британская шпионка".

"Так ты сказал..."

Удары, проникающие в нее, и удар ботинком по колену или голени. Ему было интересно, видела ли она его. Он был укоренен. Раздался резкий свист старого Хегарти, и собака поднялась с травы и бросилась наутек. Он знал, что в доме Хегарти за последние двадцать лет и во время предвыборной кампании до этого чаще проводились обыски, чем в любом другом доме в Олтморе, и он знал, что пятнадцать лет назад Хегарти сильно, очень сильно избила полиция и он был тогда стариком.

"Она была просто идиоткой, что оказалась здесь", - сказал старый Хегарти и ушел вверх по дороге, не дожидаясь конца.

Мосси наблюдал. Он подумал, что она вот-вот упадет. Если она упадет, ей конец. Последовал удар в живот, который, казалось, согнул ее, и он подумал, что если бы ее не держали, она упала бы. Он сказал себе, что ничего не может поделать. Ей никогда не следовало быть там... Когда он понял, что она вот-вот упадет, она, казалось, закрыла лицо рукой Квартирмейстера. Его крик прорезал ночной воздух.

Квартирмейстер выпустил ее из рук, отшатнулся, сжимая укушенную руку. Движения такие быстрые. Ее свободная рука замахивается коротким крючком на горло того, кто держал ее за другую руку. Операционный директор бросился к ней. Луч высшего света поймал их. Они бились, катались, боролись на земле, и все это время О.К. замахивался на нее, чтобы снова ударить ее головой о гравий. Опять так быстро... Операционный был опрокинут на живот. Ее колено уперлось ему в поясницу.

Его правая рука была вывернута к плечу, раздался треск ломающегося запястья, а затем его стон от боли.

Толпа была за спиной Мосси. Они вывалились из двери. Они бы увидели то, что увидел он. От нее попятился молодой человек, и в его глазах сверкнул страх перед ней. Там был О.К., корчившийся. Там лежал мужчина, и его ноги беспорядочно отбивали удары о гравий. Там был квартирмейстер, склонившийся над болью в руке и обнимающий теневую безопасность края света.

Молодой человек, пятясь, крикнул, какая это ее машина, и у него была власть над толпой, и толпа медленно продвигалась к зеленой "Астре", пока ее не окружили. Она покачнулась на ногах. Мосси подумала, что силы покинули ее. Он стоял рядом с Шивон и наблюдал за ней. Она сунула руку под пальто и потянула за свитер, и мелькнула ее белая кожа и внезапно темные очертания пистолета.

Мосси увидел, как крышка бензобака автомобиля взлетела над головами толпы, вспыхнула спичка, толпа отшатнулась, и пламя перекинулось через машину, пробежав по салону зеленой Astra.

Он мог видеть ее лицо, он мог видеть линию ее подбородка.

Она подошла к нему и небрежно прижала пистолет к шву джинсов. Позади нее горела машина. Никто не преградил ей путь.

Из ее губы сочилась кровь. Ее силуэт вырисовывался на фоне пламени. Он думал, что только сила воли удерживает ее на ногах.

Она шла неторопливо, как будто каждый шаг был вызовом. Она смотрела в лицо каждому мужчине и женщине, которые сталкивались с ней. Она смотрела сквозь Мосси. Он видел кровь, стекающую по ее подбородку, и боль на ее лице, и силу, которая несла ее дальше, на дорогу.

Она шла, медленно, никуда не торопясь, прочь по дороге и в ночь.

Радист наклонил голову, мгновенно сосредоточившись. Женщина что-то нацарапала в своем блокноте.

Наушники сняты. "Чрезвычайная ситуация, сигнал 242 ..."

Мужчина позади нее на стойках радиоприемника, поворачивающий перед собой циферблаты.

Джоко и Херби хватают оружие с пола, бегут к двери. Топот ног по лестнице.

Второй оператор, спешащий через площадь, сует бумагу с координатами в руку картонного горожанина.

Брен потащил, затем столкнул вниз по лестнице, в ночь, бегущую к машине, где уже взревел двигатель.

Вертолет поднялся в воздух с площадки казарм Данганнон.

Ужин, оставленный членом экипажа незаконченным. Стихотворение, оставленное непрочитанным пилотом "Рыси". Брошенная тарелка и раскрытая книга на обеденном столе.

Офицер никогда не должен быть замечен в том, что им руководят люди, которыми он командует.

Полковник Джонни шагал по коридору из своего кабинета в операционную.

Херби был за рулем. Он был экспертом. Вдоль автострады и обгон снаружи и внутри. Через город, мимо затемненных магазинов, вверх по Черч-стрит, огибая площадь, сворачивая на Айриш-стрит, а затем прочь через жилой район, мимо городского поля для гольфа и поднимаясь в гору. Брен ничего не ответил. Рядом с ним сидел человек из картонного города, а Джоко, сидевший впереди, подключил наушники к оборудованию в бардачке и время от времени бормотал Херби кодовые сигналы, которые для Брена были тарабарщиной. Не доходя Донагмора, они завизжали на углу и промчались мимо мужчины, выгуливавшего своих борзых, и собаки бросились к обочине, а через Донагмор им пришлось свернуть, чтобы объехать шатающегося пьяницу, и они были достаточно близки к тому, чтобы врезаться в него, чтобы Брен прикрыл глаза. Машина дернулась, покатилась на скорости... Он думал о ней. Она была молодой женщиной, которая была закрытой, тайной, спрятанной от него. Он бы сказал, что мог бы понять, в некотором роде, каждого мужчину и женщину, с которыми он работал на Службе. Он мог распознать жадность, тщеславие, амбиции; он мог локализовать мотивацию; он мог определить храбрость и трусость. Жадность, тщеславие, амбиции постоянно присутствовали в витринах офиса в Керзон-Сириет. Мотивация - это то, что, как он думал, он создал для себя, и он видел других на семинарах для новобранцев, у которых этого было больше, чем у него, мужчин и женщин, которых он иногда встречал в коридорах, иногда сидел с ними в столовой. Трусость и мужество, которые он видел на курсах выносливости, которым подвергалась новоприбывшая... В ней не было жадности, тщеславия, амбиций, которые он видел. Ее мотивация была скрыта от него. Он считал ее лишенной трусости, и смелость была тем, над чем она бы посмеялась... Он задавался вопросом, мертва ли она... Он задавался вопросом, была ли она схвачена.

Страх, кувыркающийся в его сознании. Если бы она была мертва, если бы ее схватили, они содрали бы с него кожу, картонный городской житель, и полковник Джонни, и Хоббс, и мистер Уилкинс, даже Ренни, который холодно отнесся к ней.

Человек, который потерял Кэти Паркер. Страх за нее передался ему. Машину понесло по дороге. Джоко поднес наушник к голове, затем повернулся и жестом показал картонному городскому человеку посмотреть вперед. Они оба наклонились, картонный горожанин и Брен, склонив головы друг к другу и вглядываясь в ветровое стекло.

Он увидел вертолет. Вертолет был высоко над ними, и был виден приглушенный луч его прожектора и красные вспышки навигационных огней.

В машине не было сказано ни слова, и был слышен стук картонного городского человека и Джоко, заряжающих свое оружие.

Херби замедлил шаг. Окна были опущены, оружие торчало в ночной воздух. Раздался оглушительный рев двигателя вертолета, забрызгавший салон машины.

Дорога петляла. Кролик нырнул в безопасное место перед их колесами.

Брен увидел ее.

Она находилась на переднем крае света, который падал вниз узким конусом с зависшего вертолета.

Она шла по середине дороги. Белый свет был позади нее. Свет упал на дорогу и живые изгороди и исчез в полях. Толпа шла в ногу с ней, казалось, сдерживаемая самым дальним краем света. Толпа словно уводила ее прочь от своих домов и своей горы. Голос, отрывистый, усиленный, бил по ушам Брена. "... Держись подальше. Не подходи ближе. Если ты подойдешь ближе, я открою огонь. Не подходи..." Позади нее был свет вертолета, а за светом была толпа. Брен понял.

Свет ослепил бы толпу, выжег бы им глаза, она была бы лишь расплывчатым силуэтом для толпы, которая следовала за ней. "... Держись подальше. Вы были предупреждены. Я открою огонь. Отойди...", металлический резонанс голоса наверху. Никто из них в машине не произнес ни слова, когда они приблизились к ней. Однажды ее колени, казалось, подкосились под ней, и она наполовину наклонилась вперед, а затем ей пришлось подтягиваться. Ее лицо было в тени, но свет падал на ее волосы. Машина остановилась. Херби резко развернулся, въезжая в ворота, и колеса забуксовали в грязи, когда он включил трехточечный разворот. Она была в тридцати ярдах от них. Послышалось ворчание Джоко, а затем он заговорил, приглушенно, в радиомикрофон.

Картонный горожанин выходит, и Брен спешит за ним.

Он подбежал к ней.

У нее во рту была кровь. Ее правый глаз был почти закрыт. Ее рот был в синяках, на виске виднелась царапина. Он забрал у нее пистолет. Картонный горожанин с одной стороны и Брен с другой, и он тащит ее прочь, убегая с ней спиной к ожидающей машине.

Брен обнял ее за талию, чтобы принять на себя ее вес, и это ничего не значило.

Она упала на заднее сиденье машины. Брен с одной стороны и картонный горожанин с другой. Она была зажата между ними, опустив голову.

Брен оглянулся один раз. Он мог видеть очертания толпы, удерживаемой световым барьером. Они быстро ушли, и, прежде чем он закрыл окно, он услышал, как двигатель вертолета набирает мощность для набора высоты. Он почувствовал дрожь ее тела, прижатого к его. Боже милостивый... он думал, что, возможно, нашел ее мертвой.

Человек из картонного города сказал: "Ничего серьезного".

Она покачала головой.

"Ты немного не в себе..."

Ухмылка расплылась на ее лице. "Некоторые из них еще хуже".

Брен держал ее за руку, как будто надеялся, что это утешит ее.

Херби ехал, как будто завтрашнего дня не было, в военный госпиталь в Масгрейв-парке на окраине Белфаста.

Ночью распространился слух об инциденте на горе.

Хоббсу рассказали. "Хорошо, спасибо. Скажи ей, что я поговорю с ней утром ..."

Полковнику Джонни рассказали. "Добрый Господь улыбается ей. Скажи ей, что мы так рады ".

Ренни рассказали. "Становлюсь слишком старым, начинаю быть сентиментальным. Скажи ей, чтобы она больше не была такой чертовски глупой ".

Ночью распространился слух о побеге с горы.

Квартирмейстер смазал его укушенную руку антисептиком. "Я не виноват ... Но надо отдать должное этой маленькой корове, отдать должное ее твердости".

Операционный директор почувствовал потоки боли, когда врач из Омахи перевязывал сломанное запястье. "Это была наша вина, потому что мы, черт возьми, играли с ней, как будто она была просто чертовой женщиной".

Молодой человек лежал в больнице в Монаган-тауне, и слова со свистом вырывались из глубины его разбитого горла. "Почему они не принесли пистолет быстрее? Ты должен застрелить такую женщину ".

Мосси сидел с Шивон перед догорающим камином. "Было похоже, что они все ее боялись. Даже до того, как прилетел вертолет, было похоже, что они не осмеливались подойти к ней близко. Она бы перестреляла их до последнего патрона..."

Она спала на спине.

Брен сидел рядом с кроватью на стуле с жесткой спинкой и все время, всю ночь, держал маленькую ручку в своей.

Он держал ее за руку, даже когда медсестры и врач вошли в маленькую комнату, чтобы осмотреть ее. Он проигнорировал неодобрение в их взглядах и их враждебность, когда их взгляды остановились на пистолете, который он положил на низкий столик рядом с ним.

Первые серые лучи пробились сквозь жалюзи на окнах. Он услышал, как Военный полицейский с кашлем плюнул в дверь. Он посмотрел на ее лицо, умытое и спокойное. Ее рука покоилась в его руке, не отвечая.

Он думал, что потерял ее.

В дневной газете писали, что детективы антитеррористического отряда совершали набеги на известные места обитания ирландцев. Более двадцати ирландцев были взяты под стражу для допроса. В нем говорилось, что по всей стране хозяйки квартир и владельцы пансионов и гостевых домов расспрашивали об ирландских постояльцах. Согласно полицейским источникам, личность главного подозреваемого была известна, и началась самая крупная охота, когда-либо проводившаяся в рамках нынешней террористической кампании. В газете говорилось, что школьный футбольный матч был отменен в связи с гибелью ученика. Секретарша, направлявшаяся на вечеринку по случаю дня рождения своей престарелой матери, была мертва; мужчина, его жена на седьмом месяце беременности, были мертвы. Флаг в лондонском Кавалерийском клубе приспущен в память о погибшем бывшем Крысе Пустыни, многократно награжденном ветеране; 22-летний социальный работник из Вест-Индии, находящийся в реанимации, боролся за свою жизнь.

Джон Джо перевернул страницы газеты.

Фотографии разрушенного зала ожидания. Осуждение убийств со стороны политических и религиозных лидеров в Великобритании и в Республике.

Он всегда читал газеты после нападения. Он услышал шлепанье ее ног по тротуару. В двери заскрежетал ее ключ.

Жалобный голос ее соседки.

"Здесь была полиция. Я сказал, что ты был на занятиях по плетению корзин."

Джон Джо подходит на ногах в носках к окну.

"Для чего?"

"Вчера по радио передавали, что они хотят знать, где все ирландцы. Я позвонил им насчет вашего жильца...?"

"У тебя не было бы призвания делать это '

"Но тебя здесь не было, когда они пришли. Я сказал им, что он был | здесь, ушел, снова здесь. Они прождали час у меня на кухне.

Они сказали, чтобы я передал тебе, чтобы ты позвонил им, как только придешь"

"Я никому не буду звонить".

"Они вернутся",

Он услышал, как хлопнула входная дверь.

Он откинул ковер, поднял расшатанную доску в полу и достал все: свои списки, паспорта, веопон, боеприпасы. Он опустошил каждый ящик и гардероб. Он работал так тихо, как только мог, потому что прислушивался к звуку тормозов автомобиля и звону колокольчика. Он наполнил свой чемодан и сумку с инструментами. Она была слишком хрупкого телосложения, чтобы он услышал, как она поднимается по лестнице, устланной толстым ковром. Все они были смазаны, вся дверная фурнитура в доме. Когда позади него открылась дверь, он увидел свет с лестничной площадки, он стоял на коленях перед комодом, на руках у него были перчатки, и он протирал каждый дюйм дерева тряпкой, которую держал в сумке с инструментами для мытья рук, он обернулся.

"Пора мне уходить, миссис".

"Уходишь, не сказав мне?"

Широкая и яркая улыбка, которую она любила, о которой она говорила. Соображает быстро. "Слышал от приятеля с Континента, что все это разыгрывается в Лондоне. План работы - Германия или Голландия".

Звонила полиция, они проверяют везде, где есть ирландские жильцы. Что мне им сказать?"

"Просто выполняя их работу, ты рассказываешь им то, что знаешь".

Она посмотрела на него, на упакованные сумки, а затем на газету на кровати, на фотографию счастливого школьника.

"Если бы я спустился вниз, позвонил в полицию..."

"У вас нет причин бояться меня, миссис, я бы и волоска не тронул на вашей голове".

"Почему у школьника должны были быть причины бояться?"

"Потому что... потому что... какой длины нитка, миссис? С чего это начинается? Это похоже на то, когда ты идешь по болотистому полю. Тебе это не нравится.

Сначала это лодыжки, затем колени, затем бедра, затем ваша талия. Это унижает тебя".

Она опустилась на колени на пол рядом с ним. Его голова лежала у него на плече. Слезы текли из его глаз на ее блузку.

Его голос дрогнул, он спросил ее, не приготовит ли она ему чашку чая.

Он закончил протирать комнату.

Чайник свистел на ее плите, когда он вышел через парадную дверь. Он шел по тротуару со своим саквояжем, чемоданом и сумкой для инструментов, не оглядываясь.

Государственный секретарь взорвался: "Но вы дали мне слово".

Премьер-министр покраснел: "Я высказал вам предварительное мнение".

"Ты поклялся мне, что выпьешь за них"

Я узнал о новом мире, о котором ты не позаботился сообщить мне."

"Ты отказался от своего..."

"Прежде чем вы окончательно встанете на путь отставки, наберитесь терпения и позвольте мистеру Уилкинсу поделиться с вами некоторыми свежими разведданными, некоторыми другими аспектами общей картины. Мистер Уилкинс."

Итак, настала очередь Эрнеста Уилкинса.

"Там было несколько штрихов кистью для украшения. Начинал с Джона Джо Доннелли. Все оправдано поимкой Джона Джо Доннелли, или если бы поимка была невозможна... пониженный голос, вопрос, не требующий объяснений. История молодой женщины. О да, женщины должны были сыграть свою роль. Молодая женщина, прошедшая все курсы выносливости на горном хребте Брекон, доведенная до тех же пределов, что и любой мужчина Молодая женщина, которая была подвергнута тем же испытаниям на меткость в Олдершоте и рукопашном бою , что и любой мужчина. Молодая женщина, которая была обучена самым высоким уровням процедур наблюдения и противодействия наблюдению. Молодая женщина, воспитавшая самого ценного игрока в программе Source

... Он объяснил, двигаясь медленно, как будто разговаривая с дураками, что молодая женщина может перемещаться в районах, где для мужчины было бы самоубийством пытаться следовать за ней. Он перечислил служебную родословную молодой женщины.

Подбор персонала, проверенный опыт, храбрость, которые никогда не будут и не должны признаваться. Молодая женщина, которую в течение следующих двух часов должны были выписать из больницы. Он перечислил раны, ушибы, ссадины. Он рассказал о слухах, которые распространяла вайн, об укушенной руке, сломанном запястье и поврежденном трахейном горле, а также о толпе, которую сдерживала одна молодая женщина, забитая до полусмерти ногами, которая весила 8 стоунов 3 фунта и имела рост 5 футов 4 дюйма.

Эрнест Уилкинс, неуверенно разводя руками, сказал: "Это ваше решение, джентльмены. Тебе нужен Джон Джо Доннелли или нет?"

Государственный секретарь с сомнением в голосе сказал: "Я предупреждал вас..."

Премьер-министр сказал: "Натрави на него стаю. Загоните его на землю ".

Эрнест Уилкинс поспешил обратно на Керзон-стрит, чтобы отправить необходимые сигналы в подтверждение утвержденной программы.

Перезвонил. Заказывал на дом.

У него в носу ощущается горный привкус. Прикосновение его жены к его телу. Ощущение руки его мальчика.

Джон Джо сел на поезд на запад, в Плимут, чтобы пораньше отплыть на пароме в испанский порт Сантандер.

Пистолет выброшен, сверток со взрывчаткой выброшен, коробка с проводами, таймерами, детонаторами и бумагами выброшена, позвонил домой. Заказал обратно.

След его профессии остался за ним, рассеявшись, когда он заменил телефон в телефонной будке на станции. Радости было достаточно, чтобы он закричал... Возвращаюсь в Олтмор...

Она чопорно присела на краешек стула. Ей показали фотографию, как показал ее констебль, когда он позвонил. Она подтвердила, что фотография и ее жилец - одно и то же лицо. Это оказалось проще, чем она думала. На ней был шерстяной кардиган плотной вязки, и она застегнула его до горла, чтобы допрашивавшие ее детективы не заметили влажных пятен от слез, которые были выплаканы у нее на плече. Она повторила то, что он сказал ей, что он поедет в Лондон, полетит в Голландию или Германию, поищет работу. Они назвали ей его имя, и они рассказали ей, что он сделал. Он был прекрасным человеком по отношению к ней, и он мог бы убить ее, и она попыталась выкинуть из головы образ улыбающегося школьника, сфотографированного в первом выпуске дневной газеты... Как будто это было вчера, ясное и свежее воспоминание для нее, но это было пять недель назад, и он был в ванной, и она пришла в комнату, чтобы принести чистое постельное белье, и фотографии были на столике у кровати. Красивая женщина и маленький мальчик.

Мальчик на фотографии был моложе мальчика из газеты, а позади женщины и мальчика простирался горный пейзаж. Она продолжала задавать свой вопрос до конца, пока детективы не собрались уходить.

"Такой хороший и порядочный человек, такой услужливый для меня и такой жизнерадостный, как он мог так сильно ненавидеть?"

И никакого ответа ей не дали.

"Она должна пойти домой", - сказал Брен.

Джеральд Сеймур

Портной-подмастерье

"Об этом не может быть и речи".

"Она измучена. Она была измотана до того, как это случилось. Она совершила ошибку."

"Есть работа, которую нужно закончить", - сказал Хоббс.

"Она не в форме. Она была чертовски близка к смерти."

"Бреннард, когда мне понадобится твой совет по управлению моим отделом, я обращусь к нему. И, возможно, вам будет полезно узнать, что в последнем лондонском выпуске Джон Джо уже в движении ".

"Здесь целая чертова армия, это не обязательно должна быть она..."

Вспышка гнева у Хоббса. "Ты ничего не понимаешь, не так ли? Мы сделали работу - не армия, не Филиал, не E4 - и мы ее закончим. Ты меня понял?"

Брен разыграл главную карту. "Она должна вернуться домой, она скомпрометирована".

Хоббс положил руку на плечо Брена, как отец. Он спокойно сказал: "Это я должен решить, кто скомпрометирован. Это мое решение относительно того, когда риск становится невыносимым. Я не могу сменить жокея в середине забега. Просто будь благодарен, что важные решения принимаешь не ты ".

Они были в коридоре, подальше от двери в ее комнату. Они были за пределами слышимости. Она вышла из двери, миновав охрану военной полиции. С ней были две медсестры и доктор. Брен увидела это: медсестра коснулась ее локтя, как бы желая поддержать, но от помощи отказались. Винтажный "Паркер". Она была в той же одежде, в которой ее нашли на дороге под горой Альтмор. Она шла скованно. Хоббс подошел к ней, Брен задержался. Хоббс легко поцеловал ее в щеку, как будто он был дальним родственником. Она не попрощалась с доктором, она не поблагодарила медсестер. Хоббс вел, Брен следовал за ним. Она неуклюже поплелась между ними к входной двери здания. Она была бледнее обычного, и румянец вокруг ее лица становился ярче.

Он увидел грязь на ее джинсах, и грязь на ее футболке, и прорехи на ее куртке. Они вышли на улицу. В свете позднего вечера они стояли на автостоянке, и она спросила о своей машине, и ей сказали, что ее вернули ночью, что радиоприемник был уничтожен пожаром, никаких проблем. Хоббс сказал ей, что Лондон считает, что Доннелли возвращается. Брен не увидел никакого удовольствия на ее лице, только усталость, бледность и цвет синяков. Хоббс сказал Брену отвезти Кэти домой и пошел своей дорогой.

Он отвез ее обратно в квартиру,

Он стоял у открытой двери.

Она прошла через гостиную в свою спальню.

Он задавался вопросом, знала ли она, пока спала всю ночь и утро, что он держал ее за руку. Он все еще чувствовал нежность ее спящей руки.

"Забери меня утром", - сказала она, и дверь спальни закрылась за...ней.

16

Это была история, которую маленький мальчик любил больше всего, история, у которой не было конца ".... Когда он перепрыгнул ущелье, когда он спасся от драгун, Шейну Беарнаху пришлось проделать долгий путь вокруг горы Олтмор, чтобы избежать встречи с солдатами. Они были в ярости от того, что им не удалось поймать его в ловушку, и они сожгли амбары с кормом и перерезали ноги тому немногочисленному скоту, который был у католиков. Послали за новыми войсками из Армы и из Омахи, и они прочесали всю гору. Но огромная гора и дикая земля позади, по обе стороны дороги в Померой, хранили свою тайну. Находиться рядом с ним большой группе мужчин больше не было безопасно. Некоторые дезертировали, некоторых он попросил уйти, потому что не мог их прокормить."Тяжелые времена для Шейна, его жены и его маленького сына. Ему было труднее приносить им еду, для него было опаснее разжигать огонь, чтобы приготовить то немногое, что у него было.

Теперь он не мог останавливать кареты, которые поднимались в гору из Данганнона по долгой дороге в Померой и Омах, а затем отказывать, потому что все кареты сопровождались драгунами. Они жили в основном за счет употребления лесных ягод, для него было большим удовольствием найти заблудшую овцу, зарезать ее и приготовить. У него выросла борода, он был горным дикарем. Его жена и его маленький сын никогда не жаловались на свою жизнь, и в те времена, когда Шейн пытался убедить ее спуститься с горы к ее семье, его жена отказывалась. Бедняки из города иногда поднимались на гору с едой и свежей одеждой для его жены и сына, но при этом они сильно рисковали. Если бы их поймали, то их дома были бы сожжены, а мужчин бросили бы в тюрьму в Арме."Вознаграждение за информацию, ведущую к поимке Шейна, было увеличено, но люди остались ему верны, потому что они верили, что он был последним человеком во всей Ирландии, выигравшим битву с англичанами, которых они ненавидели. Но англичане были терпеливы, они ждали предателя.

Внизу, под вершиной, были люди, которые знали, какими пещерами пользовался Шейн Беарна, под какими скальными утесами он укрывался со своей женой и маленьким сыном. Англичане ждали...

"Было два портных-подмастерья. Они ехали по дороге из Дублина в Дрини. Они могли бы чинить платья прекрасных дам в их особняках, они могли бы шить великолепные костюмы для английских джентльменов.

Они были не из Альтмора... Была зима, на горе лежал снег. Ягод, которые можно было бы съесть, не было. Не было ни одной заблудшей овцы, которую нужно было убивать, потому что всех их отвели на фермы в низине. Шейн умирал с голоду. Он оставил свою жену, которая была худой до костей, и своего маленького сына, который плакал по ночам от голода. Он пошел на большой риск, выйдя на дорогу, чтобы найти для них еду. У портных-подмастерьев были лошади и осел, которых они вели за собой и которые везли ткани, из которых они шили костюмы и платья, а также их иглы и нитки. Они давали ему еду, но в их сердцах было зло. Они дали ему немного поесть и накормили ласковыми словами. Они сказали, что вернутся через час с добавкой, которой ему хватит, чтобы отнести жене и сыну. В их сердцах была жадность. Они ничего не думали о патриоте. Они думали только о золотых и серебряных монетах, которые они заработают у англичан.

"Они прибыли на контрольно-пропускной пункт, где драгуны обыскивали всех путешественников. Черт бы их побрал... Они рассказали драгунам, где видели Шейна, и те сказали, что пообещали ему вернуться в течение часа. Злые люди, низшие из низших, предатели... Драгуны нашли Шейна, и они свернули с дороги на своих лошадях, чтобы преследовать его и сбить с ног. Поначалу ему удавалось сдерживать их. У него был длинноствольный мушкет, из которого он был отличным стрелком. Он останавливался и стрелял, и бежал, и снова заряжал, и стрелял, и снова бежал. Они были напуганы, английские драгуны, им не за что было умирать, они были далеко от своих домов. Но чтобы удержать их на месте, он должен был стрелять, и каждый раз он стрелял по ним, поэтому маленький мешочек, где он хранил мушкетные пули, был легче.

". Весь день они преследовали его. Усталость нарастала в нем. Он был без еды, без воды и убегал от людей на лошадях. Он сделал свой последний выстрел и убежал. С каждым разом, когда он стрелял, они приближались к нему. У него больше не было патронов для мушкета... Шейн оторвал пуговицы от своего пальто. Теперь он вдавил пуговицы в ствол мушкета. Это были всего лишь пуговицы, которыми он стрелял в них, но они все равно боялись его, они не осмеливались приблизиться к нему. Он расстегнул последнюю пуговицу на своем пальто. Он стоял на высоком валуне. Он был один на своей горе. Они окружили его. Драгуны окружили его со всех сторон. Он мог видеть дорогу вдалеке, а на распятии были портные-подмастерья, которые ждали своей награды, он больше не мог защищаться ..."

"Они убили его, ма? Этот ублюдочный англичанин убил патриота?"

"Тебе пора выключить свет, если ты хочешь утром хорошо подготовиться к школе".

Ронни, уже собиравшийся войти, услышал голоса, остановился, убрал руку с двери и прислушался.

Чарльзу предстояло дежурить в первую ночь, Биллу - во вторую, затем Арчи - в третью, затем снова Чарльзу...

Чарльз протестует: "Мы устраиваем вечеринку в честь старшей дочери, ее дня рождения".

Билл жалуется: "Идет концерт в колледже, и Гарри играет на виолончели".

Арчи спорит: "Давняя встреча за ужином, о которой договаривались целую вечность".

Он услышал Эрнеста Уилкинса, человека, которого обошли, человека, чей характер всегда был спокойным.

"Я не думаю, что в его нынешнем настроении, учитывая важность операции, которую в настоящее время запускает Служба, ваш генеральный директор благосклонно отнесся бы к отступлению, но вы вольны судить его... Хорошо, превосходно. Мы займемся операционной через час, когда прислуга все вычистит ".

Джорелин услышал и выглянул из своего кабинета, чтобы проверить это, Эрнест Уилкинс шагал по коридору и насвистывал тему для

"Карусель", и там были две дамы со швабрами и ведрами, чистыми простынями и выстиранными подушками, работающие в комнате экстренных операций, и там был инженер с Керзон-стрит, приносящий в операционную радиоаппаратуру, которой хватило бы на оснащение фрегата, а за ним подмастерье, увешанный телефонными трубками и кабелями.

Прошло бы четыре года, а может, и больше, с тех пор, как аварийные операции проводились круглосуточно.

"Что я слышала, - сказала Джослин Ронни, - это звездный час Эрнеста. Он устроил вечер, из-за него Чарльз, Билл и Арчи спят на работе ..."

"Когда они этого не делали?"

"Это не чертова шутка... Бедный старый мистер Доннелли, я бы сказал, что он не подходит для страховки."

Они пошли по коридору. Они заглянули в операционную, где инженеры тестировали радио и проверяли телефонные линии. На стене над одной из двух кроватей с железным каркасом висела фотография Джона Джо Доннелли в натуральную величину в полный рост, а на подушке этой кровати лежала пара сложенных, выглаженных пижам.

На верхней палубе большого парома Джон Джо облокотился на поручни. Соль была у него в легких, ветер прочищал горло, воздух обдувал щеки. Зимние звезды над ним и зыбь вод Бискайи под ним. Он почувствовал свободу и любовь, которую испытывает мужчина, возвращаясь домой после тяжелой работы.

Рассвет еще не сменился днем, когда смерть снова пришла на гору.

Он попал в засаду на полпути между деревней Донагмор и началом подъема в гору. Смерть наступила от очереди из пистолета-пулемета Sterling и двух прицельных выстрелов из винтовки F.N.

Тележку с молоком перевернуло поперек дороги. Окно водителя было разбито. На руле лежало тело. Кровь просочилась в кабину. Нога уперлась в педаль акселератора, и ведущие колеса бешено завертелись в дождевой канаве.

Автомобиль, украденный сторонниками протестантских паравоенных формирований, позже был найден сожженным на месте пикника на Лох-Неа, а еще позже было опубликовано заявление от имени

U.V.F. утверждающий, что мертвый мужчина был известным республиканским активистом.

Мертвый в кабине своей тележки с молоком был человеком, который верил, что у него нет живых врагов.

Вдова Пия Блейни, спотыкаясь, ошеломленная, бродила по кухне, чтобы приготовить чай для священника. Она убеждала его, чтобы никто не знал, что она не желает возмездия, что Пий, мягкосердечный человек, которого только можно найти во всей Ирландии, не пожелал бы никакого возмездия.

Труп в морге еще не остыл, вскрытие выбитых следов от пуль еще не завершено

Операционный директор встретил Мосси Ньюджента.

В нем разливается нетерпение, глаза блестят. "Мне нужна мишень".

Мосси тянет время. "Не лучше ли тебе подождать Джона Джо, а не торопиться?"

"Я хочу цель и быстро".

"Я подумаю над этим".

"Ты сделаешь больше..."

"Это требует настройки..."

Они сели в машину операционного директора. Операционный директор прервал его по пути на работу. Пальцы под пластырем на его запястье, лежащие на руле, распухли и болели.

"У тебя проблемы, Мосси?"

"У меня нет проблем".

"Зачем эта чертова холодная вода, зачем этот чертов лед"

"Я просто говорил..."

"Почему ты убиваешь то, что я хочу, Мосси?"

Глаза изучали его. Те же глаза, тот же обыск с раздеванием, что и в сарае.

"У нас с тобой нет причин ссориться, Мосси... Мы подождем несколько дней, и гора скажет, что Организация слабая. Ты позволил этим придуркам-провокаторам убить Пия Блейни на горе без немедленного ответа, в который мы можем втянуть всю войну. Мне не нужно возвращение Джона Джо, чтобы сказать мне это. Укажи мне цель, Мосси, и быстро."

Мосси сказал: "Там есть ублюдок из U.D.R., он водит автобус из Стюарт-Тауна. У него есть пистолет, но он никогда не дотянется до него ..." "Слишком маленький.

Для Пия Блейни люди хотели бы чего-нибудь получше ". "Есть место, где они выставили патрули из "Пумы". Вертолет использовал ту же площадку два раза в прошлом месяце. Могу поклясться ..."

"Нужны шесть человек, нужен крупнокалиберный, вы могли бы ждать вечно. Я хочу сейчас".

"В Специальном отделении в Данганноне есть католик. Он Браун..." "Сделай нам приятное".

Он назвал адрес. Он перечислил два комплекта автомобильных номерных знаков.

Детектив-сержант Джозеф Браун. Он назвал имя, адрес и марку машины. "Как ты это сделал?" "Тебе-то какое дело, Мосси?"

Глаза резали его. Мосси выходил из машины. "Просто спрашиваю

... просто разговариваю." Мосси одарил своего командира широкой ухмылкой. "И я бы не хотел увидеть еще одну катастрофу, подобную той маленькой женщине".

Он был ведущим группового собрания по координации задач. У них не было выбора, Хоббс был в кресле. Майор и помощник главного констебля, и полковник, и Ренни из отдела, и помощник заместителя секретаря, они могли только слушать.

"... Это пять операций, которыми мы будем руководить. Когда нам понадобится помощь, мы ее попросим. О любом недостатке сотрудничества будет немедленно сообщено в Лондон, а затем в канцелярию премьер-министра. Мы считаем, что Джон Джо Доннелли уже покинул материковую часть Великобритании. На наш взгляд, он довольно скоро вернется на свою родную территорию, на гору Альтмор. С полуночи район в радиусе пяти миль от его дома будет объявлен тактическим запретом. В этом районе не будет никаких военных или полицейских передвижений без моего специального разрешения. Общее руководство операцией против Доннелли будет осуществляться с Керзон-стрит. У меня будут мои люди в горах, и у них будет незаметная поддержка. Они будут ждать Доннелли, и когда придет время, туда будет переброшен ударный отряд. Вот как это будет в вопросах ...?"

Брен, сидя позади Хоббса, наблюдал за лицом. И пристальные взгляды, и никаких вопросов. Не закончен, не совсем, связывающий последнюю кровь.

"... В Лондоне хотят голову Джона Джо Доннелли, и я намерен отдать ее им".

Он сложил свои бумаги вместе. Брен увидел ухмылку на его лице.

И он увидел сухую улыбку майора, который обеспечивал поддержку, и ущемленную гордость помощника главного констебля, и сдерживаемую ярость полковника, и волнение помощника заместителя секретаря, который уже знал, что его хозяин был отклонен. Ренни затянулся своей трубкой, закрыл портфель и наклонился к Хоббсу, вне пределов слышимости остальных

"Ты засранец, Хоббс, и, отправляя ее обратно в Олтмор, ты становишься просто еще большим засранцем

Он провел на верхней палубе всю ночь. Он чувствовал, что морской воздух прогнал воспоминания, страх перед материковой Британией.

Он воспользовался одним из британских паспортов, чтобы пройти иммиграционный контроль в порту. Он оставил паром позади, хотя на его фоне рыбацкая флотилия, сгрудившаяся под прикрытием стены гавани, казалась карликовой. Доннелли сел на автобус из Сантандера в аэропорт Бильбао. Он чувствовал свободу в пределах своей досягаемости, свою привлекательность и своего Кевина, и он чувствовал, как в нем растет радость, которую испытывает мужчина, возвращаясь домой после тяжелой работы.

Они стояли у машин.

Хоббс сказал: "Просто подойди к ней, и вы оба начнете двигаться".

"Она сказала мне забрать ее этим утром, я думаю, ей следует дать отдохнуть ..."

Когда ей понадобится няня, я уверен, она сама ее попросит. А пока посмотри на себя, добавь немного драйва в свою систему ".

Хоббс отошел от него. Брен пошел к своей машине. Радио включилось, когда он включил зажигание. Водитель службы доставки молока, католик, застрелен боевиками-протестантами... Господи, быть участником какой кроваво-ужасной войны... Все похороны, прокручивающиеся в его голове, которые ежедневно транслировались по местному телевидению. Кинолог и его овчарка, трусящая за катафалком с полицейской шинелью на спине. Солдат, флаг союза и его берет на гробу, который несет группа носильщиков из его взвода. Маленький эскорт за семьей Пэтси Риордан, скрытный, как будто они надеялись, что их присутствие не оскорбит тех, кто отнял у него жизнь. Водитель такси в Белфасте, его кортеж состоял из такси его коллег-протестантов-рабочих. Английский монтажник строительных лесов, убитый за работу в новом полицейском участке в Страбейне, и его жена на успокоительном, на восьмом месяце беременности, на содержании семьи, которая не знала, где был Страбейн... Война, в которой он участвовал.

Некоторых предупредили, что они являются мишенями, большинство лишь в общих чертах знало, что они в опасности.

Детектив-сержант сидел с другими полицейскими в штатском. Он сидел напротив мест для прессы, рядом со свидетельской трибуной, боком к скамье подсудимых, наполовину лицом к лорду-верховному судье, и он уже кивал.

На Крамлин-роуд, в суде No 1, всегда было включено центральное отопление, как будто лорд-главный судья был привезен с Карибского моря, а не из Каррикфергуса. Он был там, чтобы увидеть, как Брейди падет, и желательно за десятку. Некоторые из тех, кого он видел в промежутках между моментами, когда он опускал голову, были бы предупреждены о конкретной опасности, другие просто согласились бы на общий риск для своей жизни. В судей стреляла P.I.R.A., в адвокатов защиты стреляли протестанты, тюремных офицеров, охранявших скамью подсудимых, одинаково ненавидели... Он был человеком, который повернулся спиной к своей истории, к своей семье. Он работал на протестантов. Его жена, воспитанная католичкой, прожила с восьмимесячным ребенком три года среди соседей-протестантов.

Детектив-сержант Браун носил пистолет под пальто. Полицейским разрешили носить оружие в суде.

Он дремал, потому что не выспался, зубы младенца, а рядом с ним была скамья для вещественных доказательств по делу против Брейди, и на скамье лежали автомат Калашникова, и винтовка Ремингтон, и пистолет Люгер, и патроны к ним, все завернутые в пластиковые пакеты, оружие для убийства.

Он услышал по радио в машине об убийстве Пия Блейни, водителя тележки с молоком. Последует возмездие, детектив-сержант Браун знал это. Это было неизбежно.

Он проехал через офис Департамента охраны окружающей среды. Сообщение было на автоответчике. Он переписал это, а затем позвонил Кэти. Он поговорил с ее записывающей машиной, которая ему не ответила, выслушала его.

Брен вошел в центр города, прошел через ворота безопасности и спустился по Ройял-авеню, зашел в цветочный магазин и выбрал четыре дюжины янтарных и золотых хризантем.

Он поехал к ней домой. По радио сообщили, что Пию Блейни было шестьдесят четыре года, он был человеком, который публично и всю свою жизнь отвергал насилие, которого уважали как покупатели-католики, так и протестанты. Он поймал себя на мысли, что они сказали бы это, не так ли, и решил спросить полковника Джонни, когда он увидит его в следующий раз, какова правда о Пие Блейни. И скажет ли кто-нибудь однажды то же самое о Джоне Джо Доннелли, фермере, уважаемом всеми соседями, преданном семьянине, насилие для которого - анафема... Мистер Мосси Ньюджент, художник-декоратор, столп общества, не известная ассоциация...

"Ответственность за убийство мистера Блейни взяла на себя..."

Брен выключил радио. Отгородись от безумия, которым был реальный мир. Не был готов к этому реальному миру. Еще не выучил код.

Мистер Гэри Бреннард не имел известных связей Мистер Гэри Бреннард, Брен для своих близких, нуждался в известных связях. Для начала, это было нужно в одной или двух сотнях световых лет от Белфаста.

Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, неся цветы и гадая, примет ли она их.

Брен позвонил в звонок, Он ждал. Он снова позвонил в звонок. Мужчина в тонкую полоску и с атташе-кейсом вышел из квартиры на той же лестничной площадке и уставился на Брена, казалось, вопрошая его. Он мог бы быть Пятым человеком, или 14-м сотрудником разведки, или сотрудником Специального подразделения военной разведки. С другой стороны, он мог бы быть бухгалтером, торговым представителем, заместителем управляющего банком и, возможно, всю свою жизнь отвергал насилие... Должна была быть другая жизнь, другой мир. Верили ли бухгалтеры, торговые представители, заместители менеджеров банков, что в этом мире есть надежда? Мужчина улыбнулся ему и спустился по лестнице. Он держал палец на кнопке звонка.

Чисто рефлекторно он дернул за ручку. Дверь перед ним открылась.

Он назвал ее по имени. На полу валялись ее куртка с капюшоном, туфли, джинсы и свитер - не очень прямой путь в ее спальню.

Он пересек комнату.

Брен толкнул дверь спальни.

Занавеска не была задернута, она была оставлена открытой. Комнату залил свет.

Она лежала на кровати.

Она прижимала к себе подушку. Ее глаза были открыты. Она уставилась на подушку и стену перед собой. Постельное белье было наполовину прикрыто складками.

Брен опустился на колени рядом с кроватью. Он положил ее раскрытую ладонь на цветы и сомкнул ее пальцы на стеблях. Цветы делили с ней подушку.

Он убрал другую ее руку с подушки и зажал ее между своими.

Он увидел кроваво-красные ее глаза и розовое лицо. Он подумал, что если она спала, то плакала, пока не уснула. Рядом с ее рукой, рядом с цветами, рядом с подушкой стоял низкий столик, на котором горела лампа, лежало написанное от руки письмо и ее пистолет. Твердая женская рука, он думал, что это будет письмо от ее матери, он думал, что оно будет таким же безопасным, как письма его собственной матери, все, что мать, напуганная до полусмерти, могла написать своему ребенку, который скрывался в Северной Ирландии. Он опустил пистолет на пол, чтобы она могла видеть цветы, а не пистолет.

"Ты ублюдок..." - сказала она, "за то, что пришел сюда, нашел меня".

В ее руке не было силы. Он увидел налитые кровью глаза и синяки. Он увидел шрамы у нее на виске. Брен нежно обнял ее за шею, приподнял ее голову и плечи и прижал к себе. Он попытался нежно поцеловать синяки и поцарапанные шрамы.

Ее голова лежала у него на груди.

Тихий голос. "Я не был так напуган с тех пор, как был ребенком.

Кот принес на кухню кролика. Кролик был жив. Кот держал кролика за горло. Что меня напугало, так это страх на морде кролика, это было большое животное, почти такое же большое, как наша кошка, но оно было так напугано, что просто позволило коту убить себя

..."

Его пальцы были в ее коротко подстриженных волосах. Он поцеловал ее в губы, туда, где рука стерла кровь с ее губы.

"... Я сражался с ними только тогда, когда думал, что вот-вот умру. Я сдался, и я не знаю, откуда это взялось. Это был мой последний шанс. Все дело в страхе... Я не должен был быть один, это была моя вина. Это была не твоя вина... Кэти Паркер, ни единого нерва в ее теле, она никуда не денется, ни единого нерва в ее чертовом теле. Я живая, ходячая, говорящая кровавая легенда. Это то, с чем я живу, они узнают, что Кэти Паркер просто до смерти напугана. Я ходил туда сам. Это была всего лишь чушь собачья, это было для того, чтобы показать себе, что я могу это вынести, справиться с тем, что я так чертовски напуган , что могу обосраться. Страх неудачи - вот что движет тобой дальше. Ты должен продолжать доказывать это, испытывать это, что ты не боишься. Ты сказал, что я совершу ошибку. Я сделал это, чертов дурак, я показал им свой голос. Я просто так устал ... И кровавая легенда будет продолжаться ... "

Он крепко прижал ее к себе. Он поцеловал ее в щеку там, где кулак, на котором было кольцо с печаткой, сжимал ее.

Ты понимаешь?"

"Должна быть надежда".

"Они не должны знать".

Брен сказал: "Для нас должен быть свет".

"Я бы этого не пережил, если бы они знали, что легенда - это кровавый окорок".

"Я хочу, чтобы у нас было будущее".

"Ты бы не сказал им, Хоббсу, полковнику Джонни и мальчикам?"

Он думал о них. Хоббс, который накладывал жгут для снятия давления, и который говорил о шоу Файв, и который только пожал ей руку и поцеловал в щеку без эмоций. Полковник Джонни, грустный, заботливый и любящий ее, как дядя любимую племянницу. Мальчики, грубовато поклоняющиеся ей и едущие в гору в сдержанном молчании, не зная, направляются ли они прямиком в засаду, где могут устроить стрельбу, картонный городской человек, Джоко и Херби.

"Не их, это наше дело".

У ее разбитого рта было что-то, чего он раньше не видел. Это был след застенчивости. Ее глаза, красные, набрякшие, зажатые между яркими синяками, опустились. Она поцеловала его в ответ.

Брен сказал: "Если нет надежды, нет света и нет будущего, тогда нет смысла, вообще никакого, черт возьми, смысла в том, чтобы мы были здесь ..."

Она поцелуем забрала у него эти слова. Затем она мягко оттолкнула его назад. Она сняла пальто с его плеч и стянула свитер через голову. Она расстегнула его рубашку, стянула ее с его рук. Она расстегнула его ремень, она потянулась, чтобы снять его ботинки и носки. Она потянулась к занавескам, задернула их и неуклюже стянула с себя футболку. Она взяла цветы в руки и легла с ними.

Он снял свои брюки и шорты. Она протянула ему руку.

Она притянула его к себе. На простыне чувствовался влажный холод стеблей. Ее плечо раздавило цветы хризантемы, янтарные и золотые. Лепестки слились в ее волосах, золотых и красных. Ее нагота, прижатая к нему.

"Я люблю тебя, Кэти Паркер..."

Ее ноги смыкаются вокруг его, удерживая его. Ее губы касаются его губ, приветствуя его.

Позже она приготовила ему чай. Позже она пошла в гостиную, и, когда он лежал на спине, он услышал свое сообщение ей, что Певчая Птица хотела встретиться. Позже она собрала помятые цветы, поставила их в кувшин с водой и отнесла обратно, к своему матрасу. Позже, когда она одевалась, он услышал звуки металла о металл, когда она вставляла магазин в свой пистолет. Позже он позвонил ей, что на Керзон-стрит есть отделение неотложной помощи и что, как предполагалось, Джон Джо Доннелли возвращается в горы.

Он сказал ей, что любит ее, а она не ответила. Но она поцеловала его после того, как сделала все звонки, зарядила пистолет и выслушала его,

Она стояла в дверях спальни. На ее лице снова появилось спокойствие.

"Я люблю тебя, Кэти. Я никогда больше не оставлю тебя одну. Я верю в надежду, свет и будущее за пределами этого проклятого места ".

"Давай, мой красавчик, пойдем на работу".

"Он возвращается, мы его прижимаем, ты отправляешься домой".

"Давайте просто делать это шаг за шагом".

Рейс в Женеву вылетел из аэропорта Бильбао, доставив Джона Джо Доннелли, путешествующего под именем Джеймса Макчарга, по широкому маршруту обратно в гору.

Командир сказал: "Вы говорите, он ушел... что ж, все, что я могу вам сказать, это то, что паромные порты Ла-Манша и восточного побережья приведены в состояние повышенной готовности, а также все аэропорты и все ирландские маршруты, но о нем нет ни слуху ни духу ".

Уилкинс был закрытой дверью. "Это так?"

"Его квартирная хозяйка была непреклонна в том, что он направлялся в Германию или Голландию ..."

"Конечно, то, чего я и ожидал".

"Я собираюсь проверить Дублин, на случай, если он окажется настолько глуп, чтобы обратиться напрямую ..."

"Интересно, разумно ли это. Я так не думаю. Где они сейчас, их переводимые вратарские позиции, по вопросу экстрадиции? Недалеко от линии хайвея? Я бы не счел необходимым привлекать наших ирландских коллег. Я рекомендую решить этот вопрос на наших собственных основаниях ".

"Это твои похороны..."

Эрнест Уилкинс улыбнулся. "Мои похороны или моя вечеринка, нам придется подождать и посмотреть".

Он презирал старших полицейских и прятал свои чувства под покровом смирения и вежливости. Они были такими разными мужчинами. Он думал, что полицейский, командир антитеррористического отделения, уйдет на пенсию в зал заседаний крупной промышленной компании и увеличит хорошую пенсию с жирной зарплатой. Он сам, и офисные часы, и посиделки с хересом для коллег в кабинете генерального директора манили, ускользнут после тридцати двух лет службы в корнуоллский коттедж, в забвение.. Там не будет банальных анекдотов от Эрнеста Уилкинса, только скрытые воспоминания молодых мужчин и молодых женщин, которых он отправил в поле.

С подобострастной вежливостью он сопроводил командира к боковому выходу из здания, затем поспешил обратно, не дожидаясь лифта, вверх по лестнице в комнату экстренных операций. Ему сказали, что Певчая птица позвонила и договорилась о встрече. Ему сказали, что Паркер и ее няня уезжают. Он почувствовал редкий прилив возбуждения... он возненавидел бы корнуолльский коттедж и забвение.

"... они собираются совершить покушение на полицейского".

Кэти проницательна. "Его имя?"

"Браун. Детектив-сержант."

"Работаете вне?"

"Казармы Данганнон, особое отделение".

"Когда?"

Она оседлала его, грубо взяв под свой контроль.

"Я не знаю".

"Что вы имеете в виду, говоря, что не знаете?"

"Мне не сказали".

"Почему тебе не сказали?"

"Они держат все чертовски крепко".

"Тогда где?"

"Этого я тоже не знаю".

"Что ты знаешь, Мосси?"

"Я назвал тебе его имя".

"Скажи мне, когда".

Мосси сказал: "Хочу сделать это быстро. Хочется ударить его, пока гнев накаляется до предела. К Пию Блейни было много любви ".

Брен видел, что Мосси не мог отвести глаз от ее лица. Он стоял на краю каменоломни, немного в стороне от них. Некоторое время он внимательно слушал, а большую часть времени наблюдал за дорогой у входа в карьер и краем крутого берега. Подкрепление было где-то дальше по дороге, с трудом удалось дозвониться Ренни.

"Хех, мисс, вы там неплохо поработали. Но, Господи, ты напугал меня. Не могли бы вы сейчас пойти выпить в какой-нибудь другой бар?"

Он услышал ее легкий смех. "Как они, наши друзья?"

"Ты сломал запястье командиру и наполовину откусил руку интенданту, парень в больнице..."

Она дала ему новый номер телефона. Брен наблюдал. Лиса пробиралась по верху стены карьера. Он услышал имя Доннелли. Лис остановился и уставился на него, незваного гостя. Он слышал, как упоминалась сумма денег. Лиса метнулась прочь.

"Мисс, если там есть патрули и все такое, если очевидно, что их рекламировали... это может вернуться ко мне ".

Она хлопнула его по плечу. "Просто отправляйся домой, Мосси. Я позабочусь о тебе ".

Машину Мосси, в которой не горел свет, пока он не отъехал далеко на дорогу, занесло.

Он небрежно положил руку ей на плечо. Она оставила его там всего на мгновение, затем сбросила его.

Брен услышал, как она пробормотала: "Черт, какого черта ему понадобилось рассказывать мне?"

17

Она была сама собой, замкнутой и отстраненной. Когда они вернулись со встречи с Певчей птицей, она сказала ему, что ей нужно поспать, и, чмокнув его в щеку у ее двери, сказала, когда заедет за ним. Она была полна утренних хлопот, а он метался всю ночь, один в своей постели, где слова надежды, света и будущего пронзали его разум.

Они сидели вокруг кухонного стола Хоббса, уминая кукурузные хлопья, тосты и кофе.

"Это просто проблема, без которой мы могли бы обойтись, но она никуда не денется, и ее нужно решать".

Кэти сказала: "Суть всего этого в физической безопасности Певчей птицы".

"Суть этого - позвольте мне выразить это немного по-другому - в том, что, защищая полицейского, мы подвергаем опасности нашу Певчую птицу?"

Кэти сказала: "Наполните пространство вокруг полицейского, и вы с таким же успехом можете запустить воздушный шар заграждения с сообщением "Войдите, Мосси Ньюджент, ваше время почти истекло".

"Не думаю, что я правильно тебя расслышал, Кэти".

"Ты сказал, что это проблема, я не возражал".

За столом воцарилась тишина. Неоновый свет падал на них сверху вниз.

На улице все еще было серо. На сушильной доске лежала коробка из-под карри навынос и пустая бутылка из-под вина. В тишине Брен задавался вопросом, насколько Хоббс был недоволен тем, что его жены не было здесь с ним.

"Ты хочешь сказать, что полицейский - не более чем досадная помеха ..."

Кэти сказала: "Нет, я этого не говорю. Я говорю, что в тонко рассчитанной расстановке приоритетов, которую я, клянусь Богом, не устанавливал, Sony Bird стоит на первом месте

Это была жизнь полицейского, жизнь мужчины.

Брен был готов взорваться. Гнев смешивался с его усталостью.

"Чертовски жаль, что он сказал тебе ..."

Кэти сказала: "Но он сделал, и я сказала тебе ..."

Брен поочередно ткнул пальцем в Хоббса и Кэти. Переломный момент пройден. "Господи, это не чертова настольная игра, это просто чертовски глупо. Это жизнь мужчины ..."

Хоббс прервал его. "В чем твоя трудность?"

Брен закричал, потеряв контроль. "Это не трудность, это жизнь мужчины".

Кэти сказала: "Но это жизнь Певчей птицы".

Брен стукнул кулаком по столу. "Дело не в том или другом. У вас нет выбора, кроме как защищать Д.С. Брауна. У тебя нет выбора, кроме как защищать Певчую птицу. Это твоя обязанность. Ты не Бог, восседающий на кровавом суде..."

"Успокойтесь, молодой человек".

Кэти сказала: "Закрой это, Брен".

"Извини, Кэти, это не из тех вещей, на которые закрывают глаза. Я был участником того, как облапошили Пэтси Риордан, я научился, и это больше не повторится. Я не отмою своих рук от крови полицейского".

Хоббс посмотрел на него, даже не потрудившись рассердиться. "Ты такой же, как вся их унылая команда в Лондоне. Никто не хочет признавать, что здесь идет война. Они просто ходят вокруг да около. Убийство на пути настоящего боя... Это должно быть чертовски деликатно."

Кэти, казалось, поняла, что он имел в виду, казалась удовлетворенной тем, что был достигнут компромисс. Он не знал, не мог знать, спас ли он жизнь полицейскому в Данганноне или просто выставил себя еще большим идиотом, чем раньше. Она спала одна в постели, где он любил ее. Кэти отхлебнула кофе. Она смотрела мимо него на разгорающийся день. Он был в ее постели и любил ее, и он ничего не знал о ней, кроме того, что попало в его руки в момент слабости.

Хоббс звонил Ренни, договариваясь о встрече для них.

Ветер с подиума дул ему в лицо, и он радовался этому.

Они заходили на посадку над морем к северу от города, кружили над береговой линией деревень, заливчиков и крошечных гаваней, прорвались сквозь нижнюю часть низкой облачности, чтобы увидеть резкую зелень полей, затем сделали вираж к аэродрому, его не было почти год.

Пассажиры столпились вокруг него, спеша прочь к автостоянке. Главная... Там были Аттракта и маленький Кевин. Рука на его рукаве. Это была девушка, которая встретила его. Он думал, что она нервничает из-за него. Она вела машину. Она ехала по окружной дороге на окраине города и смотрела в зеркало достаточно часто, чтобы сдавать экзамен по вождению. Он думал, что ей было сказано не разговаривать с ним. Она отвела его в дом в поместье Таллахт. Это было то, что он ненавидел, - серые дома на серых улицах под серым небом. Там, где раньше была трава, теперь были детские велосипедные дорожки, лошади ремесленников и грязь.

Она указала на дом. Она исчезла прежде, чем он подошел к двери. Они ждали его в доме. Приветствия были на ирландском. Молодой человек и мужчина постарше. Он встречал их раньше, но не знал их имен. Ему сказали, что девушка ушла за бензином. Ему рассказали о новой команде, отправляющейся на материк... Война идет тяжело в шести графствах... Новая кровь нужна на материке, и новая кровь нужна на Севере... Ему рассказали о разладе в Организации, о пропасти между теми, кто хотел продолжать борьбу, и теми, кто хотел все бросить и сесть за стол переговоров...

"Это то, над чем работают британцы, разделяя нас, расщепляя нас, ослабляя нас. Мягкие слова, чтобы ввести в заблуждение, и есть некоторые, идиоты, которые им верят ", - сказал мужчина постарше.

"Говорят, что если мы не выигрывали двадцать лет, значит, никогда не выиграем. Я говорю, что если британцы не выиграли за двадцать лет, то они никогда не выиграют. Они проигрывают, и я бы сказал, что они начали осознавать это.

Сделай им больно, Джон Джо, они так кричат", - сказал молодой человек.

Ему сказали, что в тайнике на Олтморе есть крупнокалиберный пулемет и что ему может пригодиться другой. Там была R.P.G. 7, так и не выпущенная, и восемь боеголовок. Семтекса было 83 фунта, а когда требовалось, и больше. Там были автоматические винтовки, снайперские винтовки и пистолеты. Там было то, что ему было нужно, и были люди, которые последуют за ним. Он должен был жить в суровых условиях, и он мог это сделать, потому что он был Джоном Джо Доннелли, и гора принадлежала ему. Джон Джо рассказал им о проблемах на материке, и ни один из них не захотел знать, сказал, что для него все это в прошлом. Он жаловался на сообщения, на критику, но они похлопали его по спине и сказали, что он проделал прекрасную работу, не стоит беспокоиться о недавних промахах, они не собираются ставить ему в вину. Его накормили бутербродами и напоили. Он должен был поджечь гору, это было сейчас, и год в Англии закончился.

Но он задал вопрос. Этот вопрос не выходил у него из головы всю последнюю ночь в Женеве, в течение всего полета через Цюрих в Дублин.

"Я так понимаю, в Альтморе нет зазывал?"

"Был один..." - сказал мужчина постарше.

"... и он был потрясен", - сказал молодой человек. "Альтмор чист".

Джон Джо сказал: "Вы услышите, как они кричат, всю дорогу сюда, вы увидите пожар, если не будет зазывал".

Он работал в позднюю смену, с полудня до восьми.

Он поцеловал свою жену и лобик их ребенка.

Машина стояла на подъездной дорожке. Он уже вывел машину из гаража и поехал за ней по аллее в магазин. Он всегда был осторожен. Детектив-сержант Браун проверил под своей машиной в начале дня. Он держал половик в своем гараже и лампочку на удлинителе. Он постелил коврик на бетон, встал на него коленями и просунулся под шасси. Он заглянул под середину автомобиля, а затем под скрытые места под колесами. Он заглянул за колеса с другой стороны.

Они держались особняком в жилом районе, католики среди протестантов, и лишь кивками обменивались со своими соседями. Все бы знали, что он был полицейским. Он выбрал такую жизнь, и она решила разделить ее с ним. Дверь за ней уже закрылась, когда он вставил ключ в замок зажигания. Она никогда не смотрела, как он уезжал. Однажды она сказала ему, не недавно, а вскоре после того, как они поженились, что иногда идет в ванную, услышав шум отъезжающей машины, и ее тошнит в унитаз.

Он тщательно следил за своим распорядком.

Детектив-сержант Браун приступил к работе.

Миссис Уилкинс отреагировала на решение своего мужа спать в отделении неотложной помощи регулярными сообщениями для его личного помощника о погружном нагревателе и, по-видимому, бесконечных поисках сантехника.

Уилкинс положил перед ней телефонную трубку, грохнул ею в неуправляемом нетерпении. Его личный помощник был у двери. С какой стати она переадресовала этот звонок? Его хотели видеть в операционной. Он поспешил по коридору. Боже, откуда ему было знать, где можно найти надежного, а не грабителя-сантехника?... Арчи передал ему защищенное факсимильное сообщение.

Он уничтожил отчет Хоббса. Через открытое окно, открытое потому, что Арчи курил, а Чарльз жаловался, доносился ровный гул уличного движения в центре Лондона. Известно, что жизнь полицейского в опасности, его преследует P.I.R.A., более или менее прикрытие информатора на другом конце той же самой качели в опасности. На подоконнике стояло изящное вьющееся растение - знак домашнего уюта, установленный Биллом. Риск, стоящий на пути всего этого чертова бизнеса. Глаза Арчи вопрошали его. Эрнест Уилкинс был человеком, который пообещал премьер-министру... Он никогда не был в поле. Он был человеком с Керзон-стрит. И он был слугой в Leconfield House до того, как они переехали дальше по улице в новое помещение. Скорее добытчик, чем охотник.

"Может разрушить все это", - сказал Арчи. "Мог бы засунуть нас в дыру для затычки".

Он чувствовал, как возраст подкрадывается к нему. Он посылал молодых людей, мужчин и женщин, в поле. Он так мало понимал из того, с чем на самом деле им пришлось столкнуться.

Арчи сказал: "Хоть убей, не могу понять, почему они не держали рты на замке, не пускали все на самотек".

Уилкинс сказал: "Я не думаю, что Служба смогла бы пережить это, если бы что-то пошло не так".

Арчи пробормотал: "Любая война влечет за собой жертвы, разумеется. Я полагаю, они стали туземцами и подошли слишком близко к вещам. Это то, что обычно происходит ".

Уилкинс сел за стол. Он начал затачивать карандаши своим перочинным ножом. Он сокращал время, оценивая ценность жизни полицейского.

Ренни взорвался. "Спросите любого, кто знает, не в вашем жалком маленьком подразделении, зарабатывающем очки, любого солдата, который отсидел здесь положенный срок. Он скажет вам, что только R.U.C. должны иметь дело с информаторами. У нас есть навыки, у нас есть терпение. Мы не ищем кровавого парада победы. Возможно, нам придется ждать ареста два года, чтобы собрать доказательства, которые будут представлены в суде, но мы можем подождать. Мы не герои быстрого ремонта ..."

Брен подумал, что каждый детектив на этаже, должно быть, слышал его, и это, без сомнения, было его намерением.

"Чем скорее ты уберешься отсюда, тем больше я доволен.

Во имя Христа, что, по-твоему, ты делала, Кэти? Ты четырнадцать часов сидишь на полицейской мишени - четырнадцать чертовых часов. Я, такой, как я, я мог бы стучаться в парадную дверь его жены.

Четырнадцать часов вы сидели над информацией о том, что жизнь офицера полиции в опасности. Что я должен был сказать? Я не знаю, где я найду милосердие, чтобы простить это с твоей стороны... Для начала, когда мы доберемся до Данганнона, я встану в очередь к тебе, чтобы объяснить Д.С. Брауну, что четырнадцать часов ты бесился из-за его жизни. Посмотрите, понимает ли он вашу точку зрения. Посмотрим, проявит ли он больше милосердия, чем я могу себе представить...

Это наша война, мы знаем, как с ней бороться, и мы не хотим, чтобы умные ублюдки играли нашими жизнями. Вы мертвы в этой провинции, мисс Паркер

..."

Она посмотрела ему прямо в лицо. "Мы оплачиваем счета..."

"Не думайте, что вы можете дергать за ниточки за моей спиной, юная леди.

И не думай, что мне было не все равно, когда я услышал, что ты пропал, что ты, черт возьми, чуть не погиб. Не думай, что я волновался ..."

Кэти коснулась его руки. "Спасибо".

В казармах Дангэннон двум констеблям было поручено обеспечить сержанту Брауну непосредственную охрану в ближнем бою. Они ждали его. Его начальник, детектив-инспектор особого отдела, который принял звонок Ренни, организовал процесс перевода Д.С. Брауна, его жены и ребенка.

Два детектива в штатском, женщины, вооруженные, незаметно проскользнули в дом, как друзья, заехавшие на утренний кофе, чтобы охранять ее и ребенка и помочь ей с упаковкой предметов первой необходимости.

Почему Д.С. Брауна не было на радио в его машине, спросил детектив-инспектор у Д.С. Макдональда? Сообщалось о неисправности, в ремонте, завтра должен быть в рабочем состоянии.

Мотоцикл был украден ранним утром в поместье Крегган в Дерри, далеко на западе. Его не было видно на автостраде, соединяющей Лисберн с Данганноном, но теперь он был на широкой кольцевой развязке в конце автострады, между Деррикриви и Мойгашелем. Многие автомобилисты и водители грузовиков видели мотоцикл на обочине дороги в Доннидиде и видели двух мужчин в черном кожаном снаряжении и защитных шлемах, склонившихся над деталями двигателя. Сообщения приходили к ним по портативному радио. Первое, что машина свернула с проспекта на главную дорогу. В ту секунду, когда машина сворачивала на автостраду. Третье, что машина не воспользовалась альтернативным маршрутом от поворота с автострады в Тамнаморе, хотя она ехала безопасным и быстрым путем. У них была марка и цвет машины, а также регистрационный номер. Водитель фургона, перевозивший строительное оборудование, видел, как двое мужчин закончили ремонт, оседлали 500-кубовый мотоцикл и запустили двигатель. Машина. неуклонно приближался к кольцевой развязке. Мотоцикл рванулся вперед, поравнявшись с полицейской машиной.

Впереди виднелась темная линия возвышенности. Они находились к востоку от Кроссмаглена и к западу от Форкхилла. Девушка сказала, что это был хороший маршрут, и это был тот, который она знала лучше всего. Сам он отправился бы далеко на запад, почти к Атлантическому побережью, прежде чем пересечь границу, но он не мог придраться к выбору девушки. Не было ни патрулей, ни блокпостов на дорогах. Граница была всего лишь ухабом и наклоном от машины.

Они пересекли то место, где армия прорыла ров десять лет назад, где на десять лет меньше, пару дней назад местные жители снова засыпали ров. Крен машины подсказал Джону Джо, что он дома.

Он увидел вертолет вдалеке, высокое пятнышко. Он увидел сторожевые башни британской армии на вершинах холмов. Он увидел темно-пурпурный цвет пожухлого за зиму вереска, старое золото папоротника и выцветшую зелень полей. Он откинулся на спинку сиденья. Он опустил окно, и холодный воздух ударил ему в лицо. Напряжение покинуло его. Джон Джо Доннелли снова был среди своих.

Автомобиль оставил следы от двух шин на травянистой обочине и вниз по склону. Брен стоял у окна водителя. Стекло вылетело вместе с выстрелом. Он стоял и смотрел на лицо пришедшей, а она посмотрела на мертвое, холодное лицо и вернулась к своей машине, которая была припаркована позади машины Ренни. Водитель Ренни вышел из своей машины и вовсю курил.

Затылок был разбит к чертям и исчез, но лицо можно было узнать. Лицо молодого человека с усами, которые, казалось, нужны всем полицейским в провинции, его галстук все еще был аккуратно завязан у горла, а рубашка пропиталась кровью. Брен стоял в нескольких футах от него, а Ренни была у него за плечом. Он отступил, потому что на месте преступления мужчины, мужчины в белых комбинезонах, уже были на работе, и фотограф. Повсюду приглушенные голоса. Необходимые сведения о ракурсах съемки и стреляных гильзах, одна из которых откололась и, о да, потеряла форму, застряв с внутренней стороны передней пассажирской двери.

Они съехали с автострады, неотступно следуя за машиной Ренни, пронеслись по кольцевой развязке, мимо футбольных полей, не доезжали до регбийного клуба, когда увидели вращающиеся синие огни на машинах и полицейских "лендроверах". Полицейский отдал честь, наклонился, что-то объясняя Ренни, и Ренник вышел из своей машины и быстрым шагом направился к ним. Им может быть интересно, они могут захотеть последовать за ним. Кэти шла по берегу вслед за Ренни и выдержала его ужасное молчание, не отвергая его ярости, не отрицая вину, которой он был полон решимости ранить ее.

Она осознала это и пошла обратно вверх по склону к машине. Брен не знал, что сказать стоящего. Казалось, вокруг него не было гнева. Слишком рано для этого. Слишком много всего, с чем нужно справиться. Это были не они, на этот раз это был другой бедняга. Он думал, что они видели все это раньше и сделают все это и увидят все это снова. Он оставался до тех пор, пока люди в черных костюмах неуклюже не спустили простой деревянный гроб с крутого берега.

Он отвернулся. Он не хотел видеть, как тело вытаскивают из машины.

Он стоял на вершине насыпи и жадно глотал воздух.

Кэти, скрестив руки на груди, наблюдала за ним.

"Мне жаль", - сказал Брен.

Голос Ренни был совершенно безжизненным. "Это очень хорошо. Я очень рад, что ты сожалеешь. Мне было бы жаль, если бы я просидел на чем-нибудь четырнадцать часов и не подумал о последствиях. Мы могли бы поехать обратно в Лисберн, и ты мог бы сказать то же самое молодой женщине, что тебе жаль, и ты мог бы помочь ей переодеть ребенка, и ты мог бы сказать ей, что четырнадцать часов ты спал, обдумывая небольшую информацию, которая произошла на твоем пути. Ты хотел бы это сделать?"

Ему стало интересно, собирается ли Ренни ударить его, собирается ли большой кулак пристегнуть его ремнем. Мимо него прошли мужчины в черных костюмах, на их начищенных черных ботинках была грязь. Брен покачал головой. "Я не думаю, что у меня хватит сил..."

"Чтобы столкнуться с последствиями? Нет, не многие так делают. Они оставляют это другим людям ". И, даже не взглянув на Кэти, он направился к своей машине, хлопнул дверцей и уехал.

Кэти мягко сказала: "Ты должен это исправить, Брен. Другого пути нет".

Он увидел вызов на ее лице.

Он не видел в ней любви, только ее силу. Он любил ее и чувствовал свой страх перед ней.

Он всегда был настроен на радио Би-би-си "Ольстер", когда работал. В Би-би-си не было хорошей музыки, но там были новости по часам. В новостях прозвучали осуждения:

Госсекретарь - "зверское и бессмысленное преступление..."; им.П. -

"... это ужасное убийство молодого человека, у которого хватило смелости встать на ноги и быть посчитанным ..."; епископ - "... каждый порядочный человек будет возмущен этим убийством, этим отвратительным сектантским убийством ..."; и главный констебль - "... силы, которыми я имею честь командовать, ни на мгновение не отступят от своего долга перед людьми насилия, которые охотятся на наше общество ..."

Мосси слышал их все. Его рука дрожала, и мазки кисти колебались. Эта сука позволила полицейскому сдуться, чтобы удержать его на месте. В этом нет сомнений. У нее была целая ночь и утро, чтобы убрать полицейского с наряда, и полицейский был мертв. У него дрожали руки, и он сказал мастеру, что заболел гриппом и что он укладывает его на день.

Дети еще не вернулись из школы. Его матери не было дома, слава Христу. Мэри спала в своей кроватке.

Он рассказал Шивон о своей силе и увидел, как шок отразился на ее лице.

"Они бы сделали это для тебя ...?"

"Чтобы я достал им Джона Джо".

"Тебя это пугает?"

"Наполовину вылезший из своей кожи".

Джон Джо Доннелли был большим человеком на горе. Он был мужчиной, о котором шептались дети, и на которого смотрели девочки. Он был человеком, за которым охотились солдаты. Когда Джон Джо был на горе, ни один полицейский и ни один солдат не чувствовал себя в безопасности.

Мосси знал все сказки. Доннелли с крупнокалиберным пистолетом, и с трубной бомбой, и с длинноствольной снайперской винтовкой. В Южном Дерри был застрелен крупный мужчина, и еще один в Фермане, и еще один из Каллиханны, недалеко от границы, в Арме, все они были застрелены, и там был Джон Джо Доннелли. Это был материал для историй.

"Сколько они тебе дадут?"

"Не знаю".

"Это были бы тысячи?"

"Обязательно буду".

Как будто у стен были уши, они сидели друг против друга на диване, они шептались друг с другом. С каждым ее вопросом чувство вины все сильнее распаляло его, и она держала его за руку обеими руками.

"Если он так важен для них ..."

"Они только о нем и говорят".

"Чтобы это стоило потери одного из них, их должно быть тысячи".

"Зарабатывай прилично".

"Когда мы выберемся из этого гребаного места?"

"У зазывалы никогда не бывает выхода..."

Он рассказал ей, что такое жизнь. Он знал, что случилось с другими.

Это всегда начиналось быстро. Вспышка звукового сигнала. Перехват сбитой машины. Войска и полиция окружают дом, и у Милы совершенно нет времени, чтобы собрать вещи и собрать детей вместе или вытащить их из класса, и паническое бегство из этого района. В конечном итоге в Англию, преследуемый через военную часть Олдергроува и севший на транспортер королевских ВВС. Пара полуподвальных домов в каком-то захолустном городке в Англии. Сиделки, спящие по соседству и проводящие часы бодрствования, свои дежурные смены, всегда с семьей, всегда отвечающие телефон, когда он звонил, всегда читали любую почту, всегда с оружием. Отправляйтесь за покупками, а няни поведут машину. Пойти выпить, а прислуга купить. Одному Богу известно, как дети получили образование. Не может работать, потому что этого не позволяют смотрители. Не могу грести, потому что смотрители разобьют его. Живущие друг на друге, задыхающиеся. Они все хотели вернуться, сказал он ей. Все они закончили одинаково, написав письма священнику, умоляя разрешить им вернуться. И, рано или поздно, все они возвращались, и все они заканчивали в канаве с мешком для мусора на голове...

"Так на что же нужны деньги?"

"Это для того, чтобы она могла лучше владеть мной".

Это было его решение, и она согласилась с ним, что машина должна быть минимум на четыре мили дальше от того места, где они в последний раз были в убежище. Машина съехала с дороги в лесничестве на полпути к Померою. Им потребовалось два часа и двадцать минут, чтобы добраться до укрытия, быстро продвигаясь по пересеченной местности, в темноте.

Она тихо говорила ему на ухо, но она была бессвязной, не той Кэти, что раньше.

"... если бы это был не Браун, это был бы кто-то другой. У них есть все намеченные цели. Если бы мы заблокировали Брауна, была бы только другая цель. У них никогда не бывает недостатка в целях... Они такие чертовски умные. Он бы поискал бомбу под машиной, и он бы поискал незнакомый автомобиль на своей дороге, и он бы не стал использовать проселочные дороги. Он бы все сделал правильно ..."

Он не хотел слышать. Он слишком ясно видел белое лицо мертвого полицейского. Он хотел, чтобы она успокоилась.

"... Так чертовски хорош в неожиданностях. Они ударили его там, где он просто не мог предвидеть, и нет никакой защиты для одного человека за рулем машины против двух мужчин на мотоцикле. Вот где мы проигрываем, разве ты этого не видишь? Мы - процедурные работники. У нас есть списки дежурных, компьютеры и у нас есть установленный порядок ведения дел. Они этого не делают.

У Provo нет программной системы, у них нет банков библиотечных папок, они создают это по ходу дела. Мы никогда не находили ничего, похожего на архивную систему, однако есть люди, которые знают о том, как действует батальон полковника Джонни, столько же, сколько он сам. У них нет операционных, телексов и факсов, они почти никогда не пользуются телефоном. У них нет руководств. Это вещи каменного века, и они доводят нас до изнеможения ".

"Оставь это, Кэти".

Скот был в движении в поле под живой изгородью, где они были окопаны. Он думал, что она говорит, потому что силы покидали его.

"Ты должен это понять, потому что тогда ты знаешь, как с ними бороться. Ротные формирования, батальонные подразделения, бригадные группы, все с поддержкой, гражданские канцелярские работники, отдел кадров и электроника, это не тот путь. Это структура, которая задействует половину ваших сил для охраны объектов, возведения заборов и сторожевых вышек и отрезания себя от войны. Одному Богу известно, каков процент людей здесь, которые просто индексируют войну.

Вы не можете индексировать war и идти в ногу с этим, так же как вы не можете индексировать fog. Я не думаю, что Клаузевиц сказал это, но если бы он был в Северной чертовой Ирландии, он бы сказал это правильно ".

"Кэти, может, ты заткнешься?"

"Мы должны учиться, и учиться остро. Мы должны сражаться тело к телу, в ближнем бою..."

"Я хочу, чтобы ты заткнулся, чтобы я мог сосредоточиться".

Он почувствовал, как она напряглась вдали от него, но деваться ей было некуда. Они лежали вместе в шкуре. Скот колонной двигался по полю к месту съемки. Это были темные очертания, корабли в ночи, в серой дымке экрана. Он снова увеличил объектив, чтобы видеть приближающийся скот. Он выгнал скот.

Он обыскал живую изгородь возле фермерского дома. Он максимально сосредоточился на хозяйственных постройках. Он задавался вопросом, какой бы она была, если бы у нее отняли легенду. Он задавался вопросом, продержится ли она час, день, неделю, если ее силы иссякнут. Скот шел вперед. Он снова прочесал изгороди и хозяйственные постройки. Он оглядел движущуюся фигуру-тень. Шел небольшой дождь. Капюшон его куртки был поднят, но вода начала стекать ему на лицо. Это было то, за что ему платили, это была его чертова работа. Картина была потеряна, затем найдена снова. Послышался слабый перестук копыт по полю, на экране появилась объемная фигура быка. У него были большие глаза, а затем раздулись ноздри. Он увидел, как язык вытянулся, чтобы охватить изображение на картинке. Он уставился на экран, на размытое пятно. "Черт..."

Картинка снова исчезла. Он мог выйти из укрытия, он мог выйти в поле и прогнать животных подальше от камеры...

"Это чертов предел..."

В вонючей шкуре, под проливным дождем, желая воспользоваться пластиковой бутылкой и помочиться, в стране смерти самого Бога, и окровавленный язык окровавленного быка лизнул объектив прибора ночного наблюдения, размазав его...

"В это невозможно поверить..."

Ее губы коснулись его щеки. "Постарайся не быть напыщенной, Брен, это тебе не идет".

Она снова прижалась к нему.

"Их привлекает именно шум. Ты ничего не можешь с этим поделать. Овцы еще хуже. Скот пойдет дальше, овцы будут стоять вокруг вашей камеры весь день.

Попросите любого фермера в Олтморе найти шкуру, и они выведут овец в поле, через три часа они будут знать, где она находится. Скоту становится скучно".

Он повернулся всем телом. Они были запутаны. Он почувствовал исходящий от нее запах чистоты и естественности. Ни зубной пасты, ни чеснока, ни табака, потому что они были в шкуре.

"Что с нами будет, Кэти?"

"Это не сейчас".

"Каково наше будущее?"

"Это после Доннелли. До тех пор у нас нет будущего ".

Она вылезла из шкуры. Он услышал слабые звуки, когда она удалялась вверх по живой изгороди. Они бы не поняли, толпа с Керзон-стрит, даже мистер Уилкинс, никто из них не понял бы, что это такое - лежать в укрытии и наблюдать, как мужчина возвращается домой к своей жене, и знать, что этот человек предназначен для убийства или захвата в плен. Это был мир Кэти, и она, черт возьми, не разделяла его.

Справа от него раздавалось мычание вола. Скот двинулся дальше, в поисках звука. И затем изображение снова стало четким.

Яснее, чем раньше. Кэти Паркер, полировщик линз прибора ночного видения для Ее Величества. Когда она вернулась, она вжалась в шкуру. От ее прикосновения к нему исходило сладостное тепло.

Брен прошептал: "Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы он умер, или ты хочешь, чтобы он был жив?"

Ответа нет.

Ответа нет.

Он уставился на затемненный фермерский дом и черные очертания хозяйственных построек.

Все было так, как он оставил. В проволоке, которую он помнил, была щель, перевязанная бечевкой. В изгороди была дыра, где выброшенное тракторное колесо сломало колючку. За сараем была болотная грязь. Он дважды обошел ферму.

Главная.

Он подошел к зданиям очень медленно, согнувшись пополам, Он спустился с горы, где устроил себе место для сна. Ползет вдоль изгороди за полем, которая примыкает к зданиям.

Он промок до нитки. В холле был тусклый свет, где он всегда горел по ночам. Снова проползая мимо сарая и низкой каменной стены, которая защищала участок, где Аттракта выращивала свои овощи, он мог оставаться вне зоны действия света. Он прошел мимо каркаса качелей, которые он забетонировал на заднем дворе для Кевина. Он пришел без звука.

Внезапно из конуры донесся хриплый и сердитый лай. Джон Джо тихо присвистнул. Лай стих. Собака подошла к нему. Он опустился на колени в кромешной темноте и потер рукой горло своей собаки, а собака легла на спину и забила хвостом.

Ключ от кухонной двери был в конуре, где он был всегда.

"Собака залаяла", - сказала Кэти. "Собака Джона Джо". "Ты это имел в виду?" "Что я имел в виду?"

"Что это должно быть тело к телу, на близком расстоянии?" Она насмехалась над ним. "Ты собираешься быть поблизости?"

18

Она плохо спала с момента первого обыска в доме и почти не спала с тех пор, как они прилетели в последний раз на вертолете. Собака залаяла, и это вырвало ее из того сна, в который она погрузилась. На светящихся радиочасах у ее кровати был уже третий час.

Аттракта знала каждый звук в доме. Она знала, где на крыше гнездятся летучие мыши, где мыши бегают по стенам и какие половицы скрипят под давлением, еще хуже с тех пор, как солдаты их вырвали.

Она услышала скрежет ключа в кухонной двери.

Она выпрямилась в своей постели. Послышался негромкий голос, который мягко донесся вверх по лестнице. Она держала под кроватью небольшой пучок сучковатого терновника, и ее рука потянулась к нему. Послышался скребущий звук собачьих когтей по кухонному линолеуму. Она спустила ноги с кровати, перенесла свой вес на ступни и встала рядом с кроватью, крепко держась за оружие. Снова шепот, похожий на команду, а затем устойчивые приближающиеся звуки на лестнице. Сон покинул ее. Она была одна в доме, с маленьким мальчиком, только с терновой палкой. Если бы она закричала, то ее мог услышать только Мосси Ньюджент, а его бунгало находилось в сотне ярдов от нее. Она повернулась лицом к другому концу комнаты и посмотрела на полосу тусклого света с лестничной площадки, которая проникала через открытую дверь...

Собака была первой. Собака прыгнула на нее от удовольствия. Темная фигура пришла за собакой.

"Это я, любимая".

Голос, который она знала, она любила Голос, который был в ее снах, голос, который звучал в ее голове, когда она ехала в школу, в магазин, в сарай за кормом для скота. Страх выплеснулся из нее. Терновник с грохотом упал на пол. Собака взволнованно прыгнула на нее, затем повернулась обратно к фигуре в дверном проеме. Она чувствовала, что ею овладевает лишь огромная слабость.

Он держал ее в своих объятиях. Она отшатнулась от него, когда мокрая грязь его одежды прилипла к ее ночной рубашке, но он притянул ее обратно и прижал к себе. Его лицо было грубым, несколько дней небритым. Собака прислонилась к ее ногам. Только в первый момент она сдержалась, затем прижалась к нему, к скользкой грязи на его одежде. Тоска покинула ее. Она поцеловала его в губы, она почувствовала движение его языка между своими губами и зубами.

Она держала его голову в своих руках. Она взглянула в тень, отбрасываемую лицом ее мужчины.

"Сколько у тебя времени?"

"До каких пор?"

"Прежде чем тебе придется уйти?"

"Я пришел домой..."

"Как долго?"

"Я вернулся домой. Это должно остаться".

Она держала его за щеки, а его руки были на ее бедрах, и их тела были раздвинуты. Влага и холод грязи пропитали ее кожу. Она покачала головой. Конечно, он знал? Он был таким, каким она его помнила. Возможно, похудевший, возможно, с меньшим весом в руках. Для нее все было так очевидно.

"Ты не можешь остаться, Джон Джо. Они обыскивали дом три раза за два месяца. Они будут прослушивать телефон. Должность занимает целую вечность. Я думаю, они вскрывают письма. Они присматривают за тобой".

"Я, пожалуй, прилягу".

Для тебя здесь небезопасно."

Я буду лежать на горе".

Она отпала от него. Она чувствовала исходящие от него любовь, тепло и страстное желание. Она села на кровать. Она обхватила руками озябшие плечи. В этой самой спальне были солдаты, их насмешливые и враждебные лица. Три раза ее дома насиловали. А в комнате маленького Кевина здоровенные ублюдочные скоты в защитных доспехах, со своими пистолетами, кувалдами и ломами.

"Ты не можешь вернуться..."

Она почувствовала, как он вздрогнул.

"... Просто глупо думать, что ты можешь. Через день они узнают, что ты здесь, все узнают. Ты думаешь, здесь есть секреты? Джон Джо, нет, нет.

Ты никак не сможешь вернуться..." Она почувствовала, как его руки легли на ее плечи. "... Я не мог этого вынести, Джон Джо, узнать, что ты вернулся ".

"Я вернулся к тебе, любимая".

Она так старалась не плакать. Она услышала, как прошептала свои слова.

"Я мог бы взять это, когда тебя не было, потому что я не знал, где ты был, не каждый час, не каждый день. Я знал, что ты сделал. Я знал, что ты сделал, потому что пришли солдаты. Это было ужасно, но я мог это вынести

... Если бы ты был на Олтморе, тогда я бы беспокоился каждую прожитую минуту ...

Они бы не застрелили тебя на материке, здесь они бы тебя застрелили.

Я не мог этого вынести, Джон Джо. Разве ты не понимаешь...?"

Он сказал: "Это все, о чем я мечтал, вернуться домой к тебе и Кевину ..."

"Тебе было лучше уйти, это Божья истина, тебе было лучше уехать. Хочешь знать, я тебе расскажу... Мальчика Девитта застрелили солдаты, с ним еще двое, его похоронили меньше двух недель назад. Его расхваливали. Мальчика Риордана взяли, юного Пэтси, и он был убит за рекламу.

Это был идиотизм. Пэтси Риордан был простаком, он ничего не знал... Ты слышишь, что я говорю, Джон Джо. На горе есть зазывала. Вот почему тебе лучше быть подальше ..."

"Они сказали мне, что Альтмор был чист".

"Что они знают такого, что могло убить Пэтси Риордан? Я был на поминках мальчика-девианта, Джона Джо. Они застрелили его, но прикончили пулей в голову. Я видел рану, все видели. Они хотели, чтобы мы увидели рану... То же самое будет и с тобой. Джон Джо, армия пристрелит тебя, как собаку, и прикончит пулей в голову, и тебя убьет слово зазывалы. Это Божья истина..."

"Если есть зазывала, я его найду". . Она сказала: "Тебе лучше уйти". Она ненавидела себя.

"Я думал, ты захочешь, чтобы я вернулся".

Она обдумывала это так много раз. Джон Джо возвращается домой.

Он вернулся на ферму, и она любила его. Ее мужчина снова у себя дома, и их любовь, и их смех. Она никогда не думала, что скажет ему, что ему лучше всего находиться вне дома, далеко-далеко. Казалось, он пошатнулся от нее. Она не знала, как могла бы сказать это более любезно.

Он вышел из ее спальни и не оглянулся на нее. Пес лежал у ее ног и смотрел на нее, его хвост был поджат между ног, неуверенный.

Джон Джо держал мальчика на руках. Мальчик что-то бормотал в страхе, как будто все еще находился во власти ночного кошмара.

"Тебе не следует быть здесь, Па ... Если портные-подмастерья увидят тебя, Па... они расскажут драгунам... они отправятся в горы за тобой, папа... Все твои патроны будут израсходованы... драгуны выследят тебя и настигнут..."

"Где он взял это дерьмо?" - зарычал он на нее.

Все страдания, переполняющие ее, вся боль. Она думала, что мальчик просыпается, что его сну придет конец.

"Это история..."

"Это просто дерьмо".

Она закричала: "Я пыталась сказать нашему сыну, что человек может умереть за то, во что он верил. Тебя не было здесь, чтобы сказать ему. Я был здесь, я был с ним, я ждал звонка священника. Я пытался рассказать ему, по-своему, о будущем его отца ".

Он передал мальчика ей. Она увидела только огромную печаль в глазах Джон Джо. Маленький Кевин прильнул к ней.

Она сказала категорично: "Кто бы это ни был, они возьмут деньги за то, что назовут тебя Джон Джо, как они всегда делали на Альтморе ..."

Он исчез за дверью.

Она осталась в тишине ночи с испуганным проснувшимся ребенком у нее на руках и съежившейся собакой у ее ног.

"Ты что-нибудь видел?"

"Я не могу быть уверен ..."

"Либо ты что-то видел, либо нет".

"Я не знаю".

"Где, по-вашему, вы могли что-то видеть?"

"Мне показалось, что у стены сарая что-то шевельнулось".

"Но не уверен?"

"Если там что-то и было, то сейчас оно точно не движется. Вероятно, он умер от переохлаждения".

Он поводил камерой взад-вперед по серому туману полей и медленно переместил изображение вдоль темных очертаний живой изгороди.

Он не видел никакого движения. Невооруженным глазом Брен мог видеть свет, горящий на ферме, и еще один огонек подальше, в бунгало. Ему стало интересно, спит ли Мосси Ньюджент. У него начали стучать зубы.

"Ты прав", - сказала Кэти. "Боже, как холодно".

Он мог бы обнять ее, он мог бы согреть ее. Но он не отрывал взгляда от экрана, медленно шел по полю и обратно, медленно, по дорожке между бунгало и фермерским домом, и обратно. Он ничего не видел.

Картонный горожанин сложил карту. Херби затушил свою сигарету. Джоко снял с головы наушник, свернул его и положил обратно вместе с рацией в отделение для перчаток. Они находились в двух милях от фермы, по самой прямой дороге. Отвратительное место, чтобы отсиживаться долгую ночь на Олтморе. Звонок не поступил. Ночная вахта закончилась. Херби уехал на машине.

Эрнест Уилкинс проснулся от звука будильника. Он отсутствовал тридцать лет, заново переживая ссору между Пятым и Шестым из-за операции по наблюдению за домом Питера Крогера ... Чертовски хорошая операция, тем более что Шестой хотел войти, и его проводили. Не их дело... Было восемнадцать минут седьмого.

Арчи сидел за столом, покуривая "Собрание" в подстаканнике, на плечах у него было пальто, а на шее шарф. Электрический камин был включен, горели оба бруска.

"Никаких звонков?"

"Ничего".

"Ну, это только начало".

"Если ты так говоришь".

Это была его первая мысль наяву: никому на Керзон-стрит не было до этого дела, кроме него самого. Сначала он не мог найти тапочки, которые спрятал под кроватью. Он полез в свою дорожную сумку за набором для стирки.

"Неужели ты не понимаешь, Арчи?"

"Я понимаю, мистер Уилкинс, что происходит в Северной Ирландии. Признаюсь, мне еще предстоит понять, почему в самом сердце центрального Лондона мы должны разбивать лагерь, как бойскауты ..."

Уилкинс надел халат и терпеливо сказал: "Паркер и Бреннард проследят за своим игроком до его встречи с Доннелли. Этот Доннелли - психопат, который убьет без колебаний, если подумает, что ему грозит опасность. Паркер и Бреннард подберутся достаточно близко, чтобы опознать его.

Где они его найдут, я не могу, и они не должны знать. Они могут обратиться в резерв, а могут и нет. Если нет..."

"Господи, ты на самом деле не сказал Паркеру ...?"

Уилкинс остановился в дверях. "Паркер сделает то, что необходимо".

"Это не наша игра, мистер Уилкинс, это работа Оружейного клуба".

"Если что-то пойдет не так, то это будет ограничение ущерба в срочном порядке".

Арчи сказал: "Если все пойдет не так, то Паркер и ее игрушечный мальчик окажутся в довольно плачевном состоянии".

"Молодец, Арчи, ты наконец-то понял это".

Он пошел по коридору в умывальную, побриться и постирать носки. О да, если бы что-то пошло не так, Паркер и Бреннард были бы в довольно плачевном состоянии. И да, был бы огромный потенциальный ущерб, который нужно было бы ограничить. Они как раз сейчас должны были спускаться с горы. Если бы они могли заметить этого человека в его доме и сообщить военным, тем лучше. Если бы им пришлось использовать Певчую птицу, чтобы добраться до самого Доннелли, тем хуже.

Вчера он пожаловался в коммунальные службы на отсутствие горячей воды. Он снова был тепловатым. Он тщательно побрился, они уже должны были благополучно вернуться в Данганнон.

Она резко свернула в ворота на Маон-роуд

Казармы. Брен показал часовому свою идентификационную карточку, но Кэти просто помахала рукой, солдат приветственно улыбнулся, и шлагбаум был поднят. Он последовал за ней в Пятый корпус, вверх по лестнице. Комната уже ожила, мужчины и женщины за компьютерами, а радисты склонились к своим циферблатам. Мужчина, Джимми, шел через зал с подносом, уставленным кофейными кружками, он улыбнулся Кэти и подставил свою щеку для страстного короткого поцелуя. Брен увидела это, свою принадлежность. Джимми отнес кофе в угол, и Брен увидел, что подкрепление опередило их и вернулось домой, Джоко и Херби лежали в своих спальных мешках на полу. Картонный горожанин, как обычно, развалился в кресле, положив огромные ноги в носках на стол. Он наблюдал за дикой жизнерадостностью, с которой они приветствовали Кэти. Картонный горожанин вскочил на ноги, с грохотом отодвинув стул, и обнял ее так, словно она вернулась с другой стороны Бог знает откуда. Херби выползал из своей сумки, в обвисших боксерских трусах и с белыми ногами, и сжимал ее руку.

Джоко поднимался на ноги, его сумка все еще висела у него на поясе, а Кэти, хихикая, расстегивала ему молнию. Все смеялись. Брен отступил назад. Она была среди своих. Он был чем-то для нее, когда она была напугана до полусмерти. Теперь он ей был не нужен.

Брен сказал, что принесет кофе, а она, казалось, его не услышала.

Он вышел в коридор, к шкафу наверху лестницы, где стояли холодильник и чайник. Снова смех из-за вращающихся дверей. Джимми стоял рядом с ним.

"Тебе понадобится поднос, она сама, и ты, и я, и еще парочка по радио. Ты хорошо провел ночь?"

"Ради бога, кто они такие? Мы видели, как все пошло к черту".

"Твоя подмога? Разве они тебе не сказали? Нет, у них не самые лучшие манеры общения ".

Брен спокойно сказал: "Кажется, мне не так уж много рассказывают ..."

"Это придет, не настаивай... Бродяга - сэр Дэвид Уэйн-Райт, баронет, гвардейский гренадер, за что-то получил Военный крест по дороге в Насирайю в Персидском заливе, богат как Крез, военная служба - просто хобби

... Херби в шестом турне здесь, дома пятеро детей, все они дети из Северной Ирландии, когда его отправят обратно, будет еще один, супер-садовник, завоевывает здесь все призы со своим луком. Джоко получил военную медаль из Омана в своем первом зарубежном турне. Он большой талант в своих акварелях, единственный недостаток в том, что все они сделаны из брекона. У меня дома есть пара таких."

Чайник закипал. "А ты кто такой?"

Брен сказал: "О, я никто. Я просто повсюду таскаюсь за мисс Паркер ".

"Это из добрых побуждений".

Брен разлил ложкой кофе по кружкам: "И кто она?"

"Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас знает, что ..."

Он налил кипятку.

"... и я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас оставит попытки выяснить ..."

Он взял поднос.

"... Тебе повезло, что ты работаешь с ней".

Брен отнес поднос обратно в рабочую зону. Картонный горожанин подался вперед в своем кресле. Херби все еще был в одних боксерских трусах, а Джоко вернулся в свой спальный мешок, на колени, и они смотрели на карту, разложенную на низком столике. Кэти сидела между ними, скрестив ноги, а Джоко держал руку у нее на плече. На карте были нарисованы красным карандашом квадратики, и в каждом квадратике была буква. Он передал ей кружку кофе.

Она говорила, и на ее лице сияла улыбка. "... у него будет при себе сигнал тревоги, и это дойдет до нас. Джимми '11 присмотри за этим, но это только на случай, если мы его потеряли. Мы надеемся быть ближе к делу, чем вы. Если все пойдет хорошо, мы увидим Певчую птицу и Доннелли

... Спасибо, Брен... Если это возможно, мы вас впустим. Если нет

..."

Ей не нужно было заканчивать это. Брен стоял, держа чашку с кофе обеими руками. Если бы не было возможности привлечь огневую мощь, тогда это зависело бы от них двоих. Он мог видеть это на всех их лицах. Они его не оценили.

"Проблем быть не должно", - сказал Брен.

Кэти сказала, что идет в душ, а он заснул в позаимствованном спальном мешке еще до того, как началась их карточная игра в три руки.

Так он работал с самого начала. Он один знал, где это было. Тайник был хорошо сделан. Внутри мусорного ведра было абсолютно сухо. В мусорном ведре лежали пластиковые фермерские пакеты, завязанные на горловине. Внутри сумок были

Автомат Калашникова, сильно смазанный, коробки с патронами и магазинами, два ручных пистолета, самодельная граната, черная балаклава, камуфляжные джинсы, пара ботинок, которые он смазал маслом перед тем, как положить в мешок, и которые теперь были мягкими на ощупь, и термоспальный мешок. Все они были сухими, все так, как он оставил их в мусорном ведре, которое он заклеил клейкой лентой. Джон Джо быстро переоделся в камуфляжные джинсы и натянул свои старые, знакомые ботинки, а затем, взяв то, что ему было нужно, переупаковав остальное, он снова закрыл контейнер и восстановил крышку над ямой. Работал быстро, призывая к срочности, потому что так можно было подавить мучительное разочарование от возвращения домой.

Сначала, сказал он себе, узнай зазывалу. Во-вторых, сказал он себе, убей ублюдка, убей убийцу сына старой миссис Риордан, Винни Девитта. Ему доставило бы удовольствие убить зазывалу. А потом, потом они оторвали бы свои задницы от работы в Дублине. Небо над Альтмором было бы, клянусь Богом, в огне.

Старик Хегарти, неподвижно сидевший в кустах дрока со своей собакой, видел, как Доннелли засыпал яму, укладывал камни поверх мусорного бака, видел винтовку в его руке, видел, как он скользнул в укрытие.

Он позавтракал, он сидел на унитазе, ему дали коробку для ланча. Его мать все еще была в своей спальне, а дети окружали ее со всех сторон и ссорились. Шивон открыла дверь спальни. Он стоял на коленях, наполовину в гардеробе. Должно быть, это были звуки драки детей, которые были усилены внезапно открывшейся дверью. Она увидела лысину у него на макушке, заляпанный белой краской комбинезон; затем испуг на его лице, когда он резко обернулся.

"Что ты делаешь, Мосси?"

Он показал это, коробку с сигнализатором, для объяснения.

"Но ты не берешь это".

Она увидела, как он задрожал, прикусив зубами нижнюю губу.

"Ты думаешь, он вернулся?"

Она смотрела, как он, пошатываясь, опускает пол гардероба.

"Ты приведешь их к нему?"

У него были расстегнуты пуговицы на комбинезоне, и он возился с ремнем и молнией, а рядом с ним лежал эластопласт.

"... Боже, если бы он знал..."

Он прикрепил коробку с сигналкой высоко под своим костылем.

"Он бы убил тебя. Он убил бы нас обоих, если бы знал."

Она последовала за ним из спальни и дальше по коридору. Она смотрела, как он идет к машине с коробкой для ланча в руке. Это было за деньги, которые они не могли потратить. Он не попрощался со своими детьми.

Он не сказал ей ни слова. Он уехал без таблички.

Она была в ванной и мыла ребенка. Операционный сказал ей, что он уходит. Она никогда не спрашивала почему, и она никогда не спрашивала, куда он собирается. Он сказал ей, что не знает, когда вернется. Он мог бы сказать ей, но не сказал, что у него было дело с человеком в Коалисленде. Он закрыл за собой дверь и запер ее на засов. Он поставил новые замки на все двери с лета, с тех пор как протестанты побывали в деревенском баре со своим оружием, и теперь он всегда держал свою машину в гараже, и на двери гаража был новый замок. Это были не такие уж большие меры предосторожности, которые он сам мог предпринять против протестантских боевиков. Одна мера предосторожности уже была принята, сообщение, переданное членом совета-националиста члену совета-протестанта, давало железную гарантию ВВС, что каждый из них в их командной структуре будет выделен, расстрелян, их дома сожжены над головами их шлаков и их сопляков, если хотя бы волос упадет с головы кого-либо из офицеров бригады Восточного Тайрона пострадает.

И его личный договор заключался в том, что до тех пор, пока он командует Восточным Тайроном, ни один офицер ВВФ сопоставимого ранга не станет мишенью.

Он отпер откидную дверь гаража, распахнул ее. Он включил свет.

"Сними это".

Он замер.

"Выключи это".

Он увидел Джона Джо Доннелли в камуфляжной форме и шерстяной шапочке, надвинутой на лоб. Это был приказ, и он ему подчинился. Он выключил свет. "Опустите дверь".

Дверь заскрипела на полозьях, когда он потянул ее вниз. Операционный директор стоял на своем. В темноте блеснула спичка, загорелась сигарета и запахло табаком.

Он сказал это нервно: "Здорово, что ты вернулся, Джон Джо".

"Рад вернуться".

"У тебя все хорошо, Джон Джо?"

"У меня все хорошо".

"Тебе что-нибудь понадобится...?"

"Я слышал, в Олтморе был зазывала", - Голос был ледяным, сигарета горела и колебалась перед операционным столом.

"Я сделал то, что от меня ожидали, я привел гарантию, я передал ее им".

"Ты не слышал, чтобы я тебя критиковал, не так ли? Просто говорю, что мне сказали, что в Олтморе есть зазывала."

"Охрана задержала парня Риордана, они прикончили его".

"В чем он признался?" "Не знаю".

"Вы не видели, в чем он признался?"

"Мне ничего не показывали и я не слушал кассету?"

"Вы думали, это был парень Риордана?"

"Я не знаю".

Он увидел, как сигарета хлопьями упала на пол. Он услышал скрип ботинка по бетонному полу гаража.

"Когда вы вызвали охрану, вы сказали им, что считаете Пэтси Риордан зазывалой?"

Слабый голос. Никаких эмоций, ни удивления, ни сожаления. Он только однажды был на операции с этим человеком, и он не знал, что он будет там до последней минуты, и у него был пистолет 50-го калибра, чертовски невероятный, а не чертов ублюдочный солдат, осмелившийся показать свое лицо через стену на мосту Алтаглушан.

" Я не't...it это было после того, как спецназовцы застрелили мальчика Девитта, а также Джеко из Помероя и Мэлаки из Коалисленда. Только Мосси Ньюджент освободился... Должно быть, это был рекламный ролик".

"Когда вы вызвали охрану, кто, по-вашему, был зазывалой?"

"Это было сделано Пэтси".

"Что ты об этом подумал?"

Он выпалил: "Я думал, это Мосси".

"Кто назначил Пэтси в службу безопасности?"

Операционный директор тихо сказал: "Это сделал Мосси ... Но я говорю вам, что Мосси не зазывала. Вчера мы сделали полицейского, служащего филиала. Я сказал Мосси накануне вечером, и мы сшили его на следующее утро, поздно вечером. Его не предупредили.

Это не мог быть Мосси ... но когда застрелили мальчика Девитта, Джеко и Мэлаки, я не понял, как

Мосси мог убежать от пушек, он с больной ногой ..."

Он услышал голос в темноте впереди себя.

"Важный человек, зазывала в Олтморе. Они сделали бы большие ставки ради важного человека ".

"Чего ты хочешь от меня?"

"Чтобы ты придержал свой язык".

Послышалась легкая поступь сапог. Раздался хлопок задней двери гаража. Он подождал, пока не стихли звуки, остался только шум ветра на крыше гаража.

Он увидел, что задняя дверь была взломана. Он был в доме и ничего не слышал.

У него отняли командование восточными

Бригада Тайрона. Мосси сказал ему, что он все еще будет в порядке после возвращения Джон Джо, но командование было снято с него. С Джоном Джо Доннелли никогда не было никаких споров. Он захлопнул сломанную дверь.

Пока они составляли контрольный список, Джимми суетился вокруг них, а картонный горожанин, Джоко и Херби приводили себя в порядок. Термобелье, легкие ботинки, камуфляжные джинсы, балаклавы, рукавицы. Они промыли свои рты, и сигарет больше не будет, и мыло не использовалось. Их лица были вымазаны камуфляжным кремом, который нарушал контуры и притуплял цвет кожи.

Брен почувствовал, как на него все сильнее давят Пластиковая бутылка, серебряная фольга и бутерброды, завернутые в пищевую пленку.

Короткоствольные скорострельные винтовки "Хеклер" и "Кох" с дальнобойными прицелами и усилителями изображения; тяжелый браунинг калибра 9 мм с наплечными кобурами; рация, которая поместилась бы в рюкзак; сотовый телефон; магазины с патронами, по четыре снаряженных к каждой из винтовок и по три заряженных к каждому браунингу; бинокль; медицинские наборы, которые она не выделила им раньше. Он подумал о своих матери и отце, сидящих зимой у камина, с включенным телевизором, она вяжет, а он читает вечернюю газету, и они не знают, чем занимается их сын, и как они справятся с визитом мистера Уилкинса, если ничего не получится. Его джинсы были влажными после вчерашнего ночного купания в грязи, они еще не полностью высохли даже после дневного перерыва на батареях отопления, рубашка была грязной, свитер вонял.

Брен поднял глаза. На противоположной стороне площади находился ряд телевизоров. Вторая справа, третья стойка снизу, вид на фермерский дом и бунгало. Подкрепление было готово к отъезду.

Мужчина, Джимми, сказал: "Всем удачи, не беспокойтесь об этом и просто знайте, что мы будем здесь всю ночь. И если это сегодня вечером, тогда подари плохому мальчику что-нибудь от нас ..."

Квартирмейстер выругался, сказал своей женщине, что напьется, не сможет водить. Его женщина сказала ему, что раньше это не имело ни малейшего значения, что он должен пойти и забрать девочку у ее друга, что любой порядочный отец больше подумал бы о том, чтобы забрать свою дочь в такую ночь, чем набивать себе живот выпивкой.

Он жил на краю деревни. Его гараж был заполнен новым линолеумом, который он должен был постелить на кухне, и новыми приборами. Его машина стояла на дороге, потому что, возвращаясь домой, он не потрудился выйти, открыть ворота и завести ее на подъездную дорожку. На дороге было темно, потому что солдаты следили за тем, чтобы не горели уличные фонари, и это делало дорогу чертовски опасной для женщин, детей и стариков... Только слабый свет из щели в занавесках в передней комнате.

Фигура быстро появилась из тени живой изгороди напротив. Он увидел массивное тело мужчины, его темное лицо и одежду.

Ему показалось, что он вот-вот обмочится. Если бы он все еще не окаменел, его мысли были заняты протестантами, тогда он бы повернулся, чтобы убежать.

Он услышал легкий смешок, как будто человек в темноте знал, что он напуган до полусмерти.

"Хех, это я, это Джон Джо".

"Черт, ты..."

"Это Джон Джо, и я вернулся".

Квартирмейстер вытер пот со лба, почувствовав резиновую слабость в ногах. "Господи, ты даешь мне шанс... Джон Джо, чертовски здорово, что ты вернулся, большой человек."

"Хорошо, что ты это сказал".

"Как ты, как Джон Джо?"

Квартирмейстер знал, что Джон Джо Доннелли был на тринадцать лет моложе его. Он мог вспомнить свое собственное медленное продвижение по Службе в Организации, и он мог вспомнить падающую звезду, которой был молодой Джон Джо до того, как тот ушел. Со дня своего найма шел своим путем. Требует, чтобы ему принесли оружие или взрывчатку, никогда не обсуждая и не оправдывая своего собственного человека. Квартирмейстер не осмелился бы так сказать, но то, как Джон Джо Доннелли обращался с окружающими, было похоже на грязь.

Однажды ему сказали, что Джон Джо отправился застрелить сотрудника U.D.R. на противоположной стороне Гэннона, и по пути на место происшествия он увидел полицейского, который в свободное от дежурства время выгуливал своего ребенка на обочине дороги, и вместо этого он выстрелил в него и нанес удар между глаз, когда ребенок был наполовину над ним. Гребаный перевозчик, и мир стал безопаснее с ним на материке.

"Я слышал, в Олтморе был зазывала".

Квартирмейстер сглотнул. "Я ничего не знаю ... Но они забрали мальчика Риордана".

"Как ты думаешь, Пэтси Риордан могла бы сделать рекламу?"

"Честный?"

Я спрашиваю, что ты подумал."

Я думал, что мальчик был идиотом", - выпалил квартирмейстер. Дождь хлестал по плечам его куртки и штанинам брюк. Вокруг них было тихо, Он мог слышать телевизор из соседней комнаты. Он думал, что если бы Джон Джо Доннелли вернулся, тогда убийств было бы больше, и в армии сидели бы тяжелее, и что офицеров бригады чаще вытаскивали бы из их домов в камеры в Центре содержания Гофа. Он ненавидел камеры, и детективов, и поток вопросов, и завитки сигаретного дыма, и стук запирающихся дверей, и высокие решетки на окнах.

"Ты хранишь молчание".

"Тебе не нужно беспокоиться обо мне, Джон Джо".

"Я бы никогда не стал беспокоиться о тебе ..."

И он ушел. У квартирмейстера задрожали колени. Он развернул машину и ударился о противоположный бордюр, и дождь забарабанил в ветровое стекло, и дважды он срезал обочину, когда ехал забрать свою дочь от ее подруги.

Хегарти подошел к нему через стойку. Собака последовала за старым ублюдком туда, где в одиночестве сидел Мосси. Мосси сочла вопиющим позором, что собачью шерсть не почистили щеткой, чтобы избавить ее от заусенцев и сучков. Хегарти перегнулся через стол, обдав лицо Мосси запахом табака.

"Он вернулся, Мосси, я видел его", - прошептал он.

"Кто вернулся?"

"Джон Джо вернулся".

"Это небезопасный разговор".

"Я видел его на горе. Я видел его там, где он оставил свое оружие перед тем, как уйти."

"Тебе не идут на пользу эти разговоры".

"Я не боюсь. Просто говорю тебе, что он вернулся", - и он поплелся обратно к бару и своему напитку.

Вспыхнул свет. Брен извернулся, чтобы натянуть наушники на уши. У него была зажигалка для карандашей, его авторучка и блокнот с бумагой. Это был Джимми.

Певчая птица позвонила, что Джон Джо Доннелли вернулся, и ему пришлось туго на Олтморе. Кэти была наполовину поперек его тела, читая послание.

"Чертовски вовремя", - пробормотала она.

Брен подумал о том, как один за другим Хоббс услышит, Ренни услышит, и Уилкинс услышит, и он, возможно, даже хлопнет в ладоши и скажет, что все идет по плану. И там, в этой промокшей, замерзающей шкуре, на пороге великого Божьего плана, подумал Брен, больше всего его волновало ощущение ее сладкой тяжести, прижимающейся к его правому боку. В левой части его тела, где до них можно было дотянуться, были винтовки, поставленные на предохранитель. Дублер думал, что он будет для нее просто чертовым оруженосцем. Он не знал, были ли они правы.

"Когда это закончится..."

"О, ради всего святого".

"Ты выходишь отсюда..."

"Только не снова".

"Даже если мне придется выслушивать, как ты брыкаешься и кричишь ..."

"Да отвали ты".

"Я собираюсь сделать так, чтобы вы были в безопасности и чтобы у вас была нормальная жизнь. Я собираюсь сделать это, пока для тебя не стало слишком поздно. Я люблю тебя..."

"Смотри на чертов экран", - сказала она.

Он уставился на фермерский дом на экране, на свет, льющийся из верхнего окна на задний двор. Он не видел никакого движения. Он задавался вопросом, стала бы она думать о нем больше, если бы он застрелил Джона Джо Доннелли.

19

Он лежал на спине.

Он ощущал жар и влажность ее тела, прижатого к его.

Джон Джо Доннелли и его Аттракта после краха занятий любовью.

Это было то, о чем он плакал все эти месяцы вдали. Она прижалась к нему. Он вернулся, и он был дома.

Это должно было быть красиво.

Она не говорила с ним об опасности, она не требовала от него, когда он уходил. У него был новый маршрут к фермерскому дому, в тени навеса, где были сложены бревна, и через окно кладовой, которое она оставила незапертым, протиснулся внутрь. Если бы за домом наблюдали, то его бы не заметили, потому что ему не нужно было пользоваться черным ходом и парадной дверью, которые были очевидны. Она не расспрашивала его об Англии, ни о школьнике, ни о двух школьницах.

Это должно было быть замечательно.

На горе никогда не было зазывалы. Зазывалы были и в Белфасте, и в Дерри, и в Ньюри, и в Ларгане. На Альтморе никогда не было опознанного зазывалы... Когда он был дома, перед тем как уехать в Англию, дважды приостанавливались операции из-за tout fear. После обыска за домом старого Хегарти, в миле от него, где был найден тайник с R.P.G. 7 и двумя винтовками, и ничто, кроме информации, не могло привести солдат в тот угол поля. После контролируемого взрыва бомбы в водопропускной трубе в Баллигавли дорога, на месте три дня, и никаких военных действий до прилета вертолета, повторные зачистки, с электроникой, была вторая охота за покупателями. Это было четыре года назад, и это было два года назад, и каждый раз посторонних вызывали на гору для сбора улик. Ничего не решено, ничего не доказано, но подразделение каждый раз закрывалось на месяц, и посторонние люди появлялись среди добровольцев со своими острыми вопросами...Кто знал о какой операции? Кому было сказано? Кто знал расположение о тайниках и личности целей его самого допрашивал лысый ублюдок с прищуром и деррийским акцентом. На горе никогда не было зазывалы. Он знал толк в зазывалах. Не было бы никакой схватки, чтобы очистить юнит от зоны, не так, как обработчики направляли своего игрока. Они взломали действующее подразделение, мужчину здесь и мужчину там, подняли, оружие здесь и самодельную бомбу там, нашли... Он знал о деньгах, и он знал об угрозах. Он знал, что людей заманивают в ловушку с деньгами и запугивают угрозами. Он знал, как обработчики получают своих игроков, И не знал пощады к зазывалам. Там не было никаких сантиментов, Touts был за убийство.

Он лежал на спине, а она крепко прижималась к нему и спала, и яд зазывалы на горе заполнил его разум.

"Тебе не спится, Джон Джо?"

Он поцеловал ее.

"Размышляю".

"Тебе не обязательно уходить, пока нет".

"Думаю над тем, что ты сказал".

"Что я такого сказал?"

"Ты сказал, что на горе был зазывала, ты сказал, что именно поэтому мне лучше быть подальше ..."

"Кто знает, что ты вернулся?"

" Их всего двое. Одобрение и QM, это все."

"Если это была не крошка Пэтси, то кто бы это мог быть?"

Ее пальцы играли с волосами на его груди. Ее ногти впились в его кожу. Некоторые брали женщин, когда были в отъезде, а один отправился в Лондон к шлюхам. Были такие, кто трахал девушек, которые были в A.S.U.s над водой. Он никогда не встречал женщину или девушку, которые соответствовали бы его привлекательности. Никогда не хотел. Он почувствовал мягкую черноту ее волос на своем плече.

"Мосси Ньюджент был осмотрен. Это Мосси назвал Пэтси."

В ее голосе слышалось тихое изумление. "Мосси был нам хорошим другом. Он сделал для нас всю покраску и оклейку бумагой. Плюс электрика, когда все перегорело. Я даю ему яйца, и Шивон, потому что Мосси не возьмет у меня денег ..."

"Это на Мосси указывают".

"Я бы отдал свою жизнь Мосси и знал, что это безопасно. Я бы отдал ему твою жизнь..."

"Я просто рассказываю тебе то, что я слышу".

"Что ты собираешься делать, Джон Джо?"

"Это неправильно, об этом не стоит говорить".

На его коже чувствовался гнев ее дыхания. "Он был моим другом".

Он встрепенулся. Он приподнялся на локте. Он посмотрел на нее сверху вниз. "Что это значит?"

"Когда тебя здесь не было, и мы с Кевином были одни чертовы месяцы подряд, Джон Джо, он был моим другом".

"Но..."

"Но ничего - ты бы убил его, Джон Джо, мой друг?"

"Если бы это был он..."

"Ты бы убил его за рекламу, или ты бы убил его, потому что, когда тебя не было, он был моим другом?"

Ее пальцы крепко вцепились в волосы. Боль ужалила его. Он был мальчиком, когда Мосси Ньюджент впервые попал в тюрьму. Он был ребенком и впервые научился выбивать гэльский мяч из рук и размахивать клюшкой Херли. Он помнил, когда Мосси сел за хранение, и он помнил разговоры в деревне, когда Мосси снова арестовали в Свободном штате. Он был волонтером, дети висели у него на коленях, а старики угощали его выпивкой в баре, когда Мосси Ньюджент вернулся из Англии. Умный, сообразительный, хорош в своем деле, а Джон Джо считал его бездельником.

Ловок в настройке, точен в разведке, хорош в планировании и ловкач, потому что он всегда хотел, чтобы его хвалили

... Он не мог вспомнить, когда за три года Мосси Ньюджент стрелял из винтовки и когда Мосси Ньюджент взорвал бомбу... И теперь Мосси Ньюджент был офицером разведки и знал каждое движение и каждую цель. Мужчина был в своем уме, с неуклюжей походкой после ранения, которая всегда служила оправданием для того, чтобы не стрелять, не взрывать.

Джон Джо сказал: "У него больная нога".

"Он упал с лестницы, все это знают".

"И он сбежал от придурков из S.A.S., которые застрелили мальчика Девитта, Джеко и Мэлаки ..."

"Ты бы убил его? Не имело бы значения, что я сказал?"

Он тяжело сказал: "Зазывалы предназначены для убийства. Не имеет значения, кто они, не имеет значения, какие у них друзья, они за убийство... Время, когда меня не было."

Когда он встал с кровати, он снова натянул на нее простыни и одеяла. Страх перед зазывалой сломил любовь. Он одевался в темноте и почувствовал, что она отвернулась от него. Одевшись, он поднял ее ночную рубашку, отнес ее к кровати и положил под постельное белье, чтобы согреть для нее. Он поцеловал ее, но она не ответила. Напоследок он поднял с ковра автомат Калашникова и, свободно держа его в руке, стоял в дверях и смотрел на нее.

Он подошел к кровати Кевина, опустился на колени и поцеловал мальчика в щеку, а затем вышел через кухню, где взял еду, которую она ему приготовила, через окно кладовой, в тени фермерских построек, под прикрытием живой изгороди, в гору. Он ложился спать, а после сна думал о встрече с Мосси Ньюджентом.

Он слушал Хоббса по защищенному телефону. Голос был далеким и лишенным эмоций. Он учил Гоббса. Хоббс был его творением.

"... Да, я подтверждаю это, они вернулись и опустили головы. Погода? Ну, это отвратительно, как и всегда. У них подходящая одежда, они хорошо зарекомендовали себя. Я понимаю, что это не пикник, но это то, для чего их готовят, Эрнест. У них запланирована встреча с Певчей птицей, где-то в середине дня. Они всю ночь держали камеру на ферме, ничего не видели, ни звука о нем. Собака даже не залаяла. Он где-то там, это несомненно. Это только вопрос времени ".

Уилкинс стоял в приемном покое и крепко прижимал телефонную трубку к уху. Он побрился, принял душ и оделся.

Его уступка кризису заключалась в том, что его пиджак висел на вешалке за дверью, а жилет был расстегнут и удерживался цепочкой от часов.

"Ты не слишком на них давишь?"

"Они знают, что получат от меня хороший пинок, если не справятся с бизнесом, Эрнест. Она в отличной форме, как и следовало ожидать. Она довольна Бреннардом, говорит, что он хорошо держится. На самом деле, это все равно что получить от нее "Оскар" ..."

"Есть запасной вариант".

"Это наше шоу, Эрнест, и если мы сможем справиться с ним самостоятельно, то так оно и будет, вот что я ей сказал. Честно говоря, я надеюсь, что мы помочимся на этих полицейских ".

"Безопасность должна быть на первом месте".

Он положил трубку. Билл нес дежурство и опоздал со всеми знакомыми отговорками о дорожных работах на эстакаде Хаммерсмит... Если бы что-то пошло не так, если бы безопасность не была превыше всего и все провалилось, тогда, клянусь Богом, о да, Хоббс был за прыжок, о да ... и за себя, если бы что-то пошло не так, за Корнуоллский коттедж, и бесконечную сырость, и забвение.

"Он вернулся, Мосси, и я рискую своей шеей, рассказывая тебе".

"Почему это?"

"Он как бешеный бык, весь взвинченный. Он не тот Джон Джо, которого я знал ".

"У меня нет причин его бояться".

"Он говорит о зазывалах, он спрашивает о Пэтси Риордан".

"Это было улажено".

"Он спрашивает, была ли Пэтси Риордан настоящей".

"Какое мне до этого дело?"

"Он на горе, это как будто гноится в нем, что есть зазывала.

Он не сдвинется с места, пока не будет удовлетворен."

"Зачем ты мне это рассказываешь?"

"Это дружеский разговор, Мосси. Убирайся отсюда ко всем чертям, если есть вещи, на которые ты не можешь ответить. Следи за собой, Бог знает, откуда он придет, но не будь там, если ты не можешь отвечать на вопросы ".

"Я могу ответить на что угодно", - сказал Мосси.

Он пошел обратно к своей машине. Оператор поднял окно и отъехал. Наджент забрался обратно в свою машину. Девушка Рейли ехала на тракторе своего отца позади него, заполняя дорогу прицепом. Он помахал ей рукой. Старине Рейли всегда хотелось мальчиков, и он предпочитал девочек, и все они водили трактор так, как будто это был гребаный

Феррари. Она протиснула трактор с прицепом мимо него. Операционный директор ждал его. Все они знали, когда он уходил на работу, в какое время, и все они знали маршрут, которым он следовал. Дорога шла круто вниз, и старина Рейли никогда не утруждал себя триммером для живой изгороди, а терновник и остролист росли высоко по обе стороны. Операционный директор выбрал место, чтобы перехватить его, где его не увидит ни один наблюдатель на горе. Он сидел в своей машине. Он почувствовал, как его охватывает страх. Завтра был день ежемесячной выплаты жалованья. Пятьсот фунтов на счет Строительного общества, открытый на имя Мосси Ньюджента.

Но если эта сучка не помогла ему сбежать, тогда ему некуда было бежать.

Он поехал в отдел реконструкции жилищного фонда в западной части Данганнона. Страх в нем был винтиком, который затягивался.

Сцена Гоббса.

Группа по координации задач выслушала.

Он чувствовал враждебность за столом и наслаждался этим.

"Он на горе, джентльмены, он там, где я и говорил, что он будет. Теперь требуется только терпение. Рано, надеюсь, не позже, он призовет мою Певчую птичку, и это поведет моих оперативников вперед, при поддержке подкрепления... Я не хочу никаких причудливых идей о военной или полицейской операции в Альтморе. Вам понадобился бы полет вертолетов и две бригады пехоты, чтобы обыскать это место, и вам пришлось бы наступить на него сверху, чтобы найти его. Мы делаем это правильно, джентльмены.

Возможно, сегодня, возможно, завтра, он будет у нас. Есть какие-нибудь вопросы...?"

Ренни сказал: "Он хорош, этот Джон Джо. Ты натыкаешься на него и загоняешь в угол, и он будет драться как черт. Я надеюсь, мистер Хоббс, вы рассказали это своим любителям. Нет, у меня нет никаких вопросов, потому что мне нужно успеть на похороны... " * Она повела его вниз по лестнице Пятого этажа. Он спал после душа, не знал, спала ли она. Он думал, что она выглядела великолепно, независимо от того, спала она или нет. К ее щекам вернулся румянец, синяк под глазом заживал в последнюю очередь, а в волосах был пышный румянец. Он думал, что она выглядит великолепно и что это не имеет значения, не для него.

Они вышли через дверь. На них обрушился холод. Это был его рефлекс - взять ее за руку и повести вокруг лужи с дождевой водой. Это было то, что любой молодой человек делал для любой молодой женщины. Она посмотрела на него. Прошло несколько дней с тех пор, как он видел это, следы застенчивости.

"Ты в порядке, Брен?"

"Я в порядке".

"Ты немного поспал?"

"Конечно, казалось, что навсегда".

Кэти сказала: "Ты не должна принимать это близко к сердцу, Брен ..."

"Шкура носорога, мисс Паркер".

"Просто это..."

"Об этом не стоит говорить".

"Ты понимаешь?"

"Начинаю".

"Это никогда не срабатывает..."

Брен открыл машину и придержал дверь для Кэти. "Руководство по служебному роману, только для службы безопасности (вниманию сотрудников на местах), страница 29, параграф 8, раздел 3, подраздел С: Не следует. Полная точка зрения. Понял вас, мисс Паркер, громко и ясно."

Она наклонилась к машине. "Это мешает", - сказала она.

Он наклонился. Он поцеловал ее в щеку. "Мы можем поговорить о чем-нибудь другом...?"

Это был отель выше по дороге, за кольцевой развязкой, где был застрелен сержант Джозеф Браун. Джимми забронировал номер. Прикрытием должны были стать люди Ренни. Он думал, что на автостоянке будет команда... Он рассчитывал, что в вестибюле отеля будет вторая команда, наблюдающая за входными дверями и коридорами, ведущими к спальням... Он въехал на парковку отеля. Номер был забронирован, курьер был отправлен вниз, чтобы произвести регистрацию заезда и забрать ключ, а ключ был передан Брену. Он снова взял Кэти за руку и поспешил с ней через автостоянку.

Они были парой, симпатичным парнем и красивой женщиной, спешащими в гостиничный номер с табличкой "НЕ БЕСПОКОИТЬ" на двери.

Запястье операционного пульсировало под гипсовой повязкой.

В течение четырех часов он ждал в своей машине возле террасы домов, которые ремонтировала жилищная администрация.

В час ночи в церкви Святой Анны на Черч-стрит, когда рабочие на стройке собирались перекусить бутербродами и бутылками, он увидел, как Мосси Ньюджент сел в свою "Кортину", снял комбинезон и уехал.

Он не знал, что искал.

Он последовал за ним, как когда-то следовал за ним на работу.

Время обеда, и парковка отеля была забита машинами и фургонами доставки, но он нашел место, откуда мог видеть машину Мосси.

Было так много объяснений. Возможно, проверял, нет ли работы. Мог бы заказать семейный обед. Мог бы быть...

Он устроился в своей машине, чтобы наблюдать за главными дверями, которые захлопнулись за спиной Мосси Ньюджента.

Она сыграла стерву. У нее за спиной были задернуты занавески, а молодой человек, сопровождавший ее, стоял в дверях комнаты. Он сидел на кровати. Она вела себя как стерва, потому что была выше него, смотрела на него сверху вниз, и все время за спиной был парень... Он был всего лишь зазывалой, всего лишь наемным работником...

"У вас есть сигнализатор, мы можем найти сигнализатор. Три сигнала означают, что вы находитесь в движении, и мы можем это отследить. Два сигнала - когда вы встречаете его, держите его прямо здесь, рядом с собой, и тогда мы двигаемся вперед. Вам решать, когда, по вашему мнению, нам следует закрыться, и это еще один более длительный сигнал. Это можем быть мы, которые закрывают, или это может быть запасной вариант, зависит от обстоятельств. Когда мы закрываемся, если вы видите нас, вы не подаете никаких признаков узнавания ".

Он был напуган, и она не дала ему ничего, чтобы поддержать его. Отрывистые инструкции.

Он говорил тихо, заглушая музыку радио, которое было настроено, когда он вошел в гостиничную спальню.

"Он могущественный человек. Он может быть дьяволом".

"С тобой все будет в порядке, Мосси, и я буду присматривать за тобой. Надень свой красный пиджак".

"Если я не вернусь домой, если меня вызовут с работы", опустив голову, застенчиво,

"это дома..."

"Рабочая одежда, красный анорак или твой белый комбинезон. Больше ничего."

Он сидел на кровати, склонив голову. Он сделает так, как она ему скажет ...

"Да, верно, но как мне подать тебе сигнал, неважно?"

"Где это?"

Он почувствовал, что краснеет. Он указал. У нее была веселая улыбка.

"У тебя руки чешутся, не так ли? У тебя чертовски жуткий зуд, верно? Нужно почесать яйца, да?"

Он встал. Она наблюдала за ним. Казалось, он забавлял ее. Он опустил руку в карман, и его пальцы нащупали носовой платок, мелочь и ключи от машины, и он надавил на материал кармана. Он почувствовал холодный контур на своей коже, а затем поднятую пуговицу.

Мосси спросил: "Сколько денег?"

Это был его последний бросок. Это было то, чего он заставил себя требовать от нее. Не мог вернуться, не к Шивон, не мог вернуться и сказать ей, что не знал, сколько будет денег. Для нее все в порядке, богатая сучка. Однажды он делал дом в бирмингемском Эджбастоне, он был в команде декораторов по субподряду, и в доме был холл, который по площади был больше, чем все бунгало, где он жил сейчас с Шивон, своей матерью и четырьмя малышами, и там была дочь хозяина дома, которая говорила так же, как эта стерва.

Казалось, она смеялась над ним.

"Ты получаешь много".

Храбрее, потому что он засунул бы Шивон себе в задницу. "Сколько?"

"Ты получаешь десять тысяч", - сказала она, и это прозвучало так, как будто эта цифра не была для нее большой.

"И я выйду, верно?"

"Кто знает, Мосси, кто знает".

Он услышал, как дверь позади него со щелчком открылась. Он обернулся. Мужчина позади него высунулся из двери и проверял коридор. Он услышал жужжание пылесоса.

Мужчина сказал: "В путь, певчая птичка".

Эта сучка сказала: "Чеши их сильно, почаще".

Он вышел в коридор, пустой. Сука, она даже не пожелала ему удачи.

Она сказала, что собирается пройтись по магазинам. Его мама ходила по магазинам накануне. Она сказала, что снова собирается за покупками в Данганнон. Он знал секрет. Весь тот день в школе он хранил в секрете, почему его маме пришлось снова пойти купить еще еды. Ему понравилось, что мама доверила ему секрет. Она сказала, что он был замечательным парнем и что ему следует, опять же, отвезти корм на поле Махони для быков.

Всю предыдущую ночь он пролежал в своей постели, высоко натянув одеяло на голову, и все же услышал приглушенные шаги на лестнице.

Но он бы спал, если бы к нему пришел его отец... Он сказал, что отнесет тюк сена для быков на поле Махони, и он почувствовал рассеянный поцелуй своей матери в лоб.

Он увидел, как Мосси Ньюджент вошел через вращающиеся двери. Он бы выехал вслед за ним, если бы не то, как его офицер разведки дважды посмотрел направо, а затем налево, словно проверяя, а затем поспешил к своей машине.

Он низко опустился на сиденье. Он надвинул кепку на лоб. Он мог видеть сквозь грязь в нижней части ветрового стекла. Он был осторожен. Он смотрел, как Мосси отъезжает и сворачивает на дорогу, ведущую в Данганнон.

Это были волосы на голове женщины. Это было красное золото. Она быстро вышла из дверей отеля, и молодой человек почти бежал, чтобы не отстать от нее.

Волосы цвета красного золота. Он увидел ее, и он узнал ее. Он увидел ее в полумраке автостоянки бара, где они держали ее, где он бил ее кулаками, пинал ногами. Линия его глаз была поверх капота его машины. Она побежала к своей машине, и ветер и проливной дождь трепали ее золотисто-рыжие волосы, и она ни разу не оглянулась по сторонам. Он увидел ее такой, какой она бросилась к нему. Когда она толкнула его, когда он упал, боль взорвалась в его запястье, когда он перекатился и увидел пистолет в ее руке. Их машина быстро выехала со стоянки. Фургон двинулся с места внезапно, быстро, фургон выезжал, и он заметил, что никто не подошел к фургону, Мосси исчезла, и молодая женщина с рыжевато-золотистыми волосами исчезла, а фургон, уехавший за ними, должно быть, был прикрытием. Из отеля выходили еще двое. У них были свежие лица, подстриженные волосы и подстриженные усы, они были свиньями и никогда не могли спрятаться.

Он был свидетелем срыва собрания.

Операционный откинулся на спинку сиденья.

Чудовищность этого опоясала его.

Встреча, игрок и куратор, зазывала и британец с поддержкой.

Срань господня...

Он ждал целых десять минут. Он уехал, проехал через Дангэннон, миновал ремонтную площадку жилищного управления, увидел машину и понял, что Мосси Ньюджент вернулся к своей работе.

Джимми подошел к плечу женщины, которая следила за стойками с телевизионными экранами.

"Что, черт возьми...?"

"Это скот. Они повсюду вокруг этого. Фокус совершенно неправильный, это не стволы деревьев, это их ноги. Они были прекрасными созданиями, когда жили дальше, это помесь Лимузена с Херефордами ".

Свет только что включили.

За окнами сгущалась серая мгла, искаженная противовзрывным покрытием.

Кэти спала в углу кабинета полковника Джонни. Брен смотрел на телефон. Херби сидел на корточках на полу, прислонившись спиной к стене, и ничего не говорил, а перед ним был каталог семян для чтения, и каждые несколько минут, как будто это было важное решение в его жизни, он брал карандаш, лизал его и вводил новый заказ в лист продажи. У Джоко на коленях лежал небольшой альбом для рисования, он сидел на стуле с прямой спинкой и рисовал Кэти. Брен не мог видеть работу, только тонкие короткие штрихи карандашами, и на его лице было скучающее выражение, которое говорило, что с таким же успехом это могла быть миска с яблоками. Картонный горожанин в одежде более старой, рваной и грязной, чем Брен видел их раньше, снял правый ботинок и правый носок и тщательно, увлеченный работой, заштопал пятку носка.

Вскоре они должны были уехать.

Он сидел и смотрел на телефон. Он думал, что он неполноценен. Он не мог спать, он не мог выращивать овощи, он не мог рисовать, чтобы спасти себя, он не мог штопать, потому что его никогда не учили. Иногда он ходил взад-вперед, иногда смотрел в окно на дуговые фонари по периметру казарм, в сторону площадки, куда прилетали и улетали вертолеты, всегда смотрел на телефон и ждал, когда он позвонит.

В чек-листе появился новый пункт. Их снаряжение стояло в углу, у плеча Кэти, и вместе с оборудованием теперь была коробка сигнальных ракет и пистолет, чтобы ими стрелять.

Он задавался вопросом, были ли они напуганы, кто-нибудь из них...

Собака обошла его кругом и зарычала. Он ударил по нему ногой. Он видел ненависть маленького дикаря, но тот не подходил ближе, пока видел его сапог.

Дежурный постучал в дверь. На ферме не было света. Он стучал молотком и ждал. Он не слышал ни голоса, ни шагов, только собачий лай.

Он выкрикнул ее имя, и он выкрикнул имя мальчика. Он снова ударил в дверь здоровым кулаком, а затем, поскольку она подалась ближе, он снова пнул собаку.

Аттракта, несомненно, сказала бы ему, где он мог бы найти ее мужчину.

На горе над ним сгущалась тьма. Он отвернулся. Он выругался на собаку и попятился к главным воротам, а когда он закрыл их за собой, собака бросилась на ворота. Он поехал обратно по дорожке и увидел, что машины Мосси еще нет на подъездной дорожке перед бунгало

Скот был собран у верхней изгороди, где поле переходило в горный склон. Он остановился. Он опустил тюк и подождал, чтобы перевести дыхание. Он крикнул писклявым голосом, чтобы волы шли к нему. Его мама всегда говорила, что он должен не просто сбросить тюк, разрезать бечевку и разложить сено, он должен приучить к нему животных, чтобы они съели его до того, как пойдет дождь. Он почувствовал холод. Сгущалась тьма. Он перекрикивал ветер, призывая животных. Он мог видеть их на вершине поля. Он стиснул зубы. Он задавался вопросом, где был его отец, наблюдал ли за ним его отец. Он снова взвалил тюк на свое худое плечо, и туго натянутая бечевка врезалась в ладони.

Он пошатнулся под тяжестью тюка. Впереди, в серой мгле, виднелись очертания крупного рогатого скота. Он надеялся, что если его отец смотрел, то его отец гордился им. Он, хлюпая, пересек поле. Он поскользнулся на свежем навозе, упал на колени, поднялся, снова поднял тюк.

Маленький Кевин пересек поле. Дыхание со всхлипом вырывалось из его легких. Ветер обдувал его лицо, трепал волосы. Он снова поскользнулся на гладком камне, которого не заметил. Он с трудом продвигался вперед. Если бы его отец наблюдал с горы, то его отец не должен был видеть, как он плачет.

Он добрался до них.

Он разрезал бечевку. Он пинал и вытаскивал прессованное сено из формы тюка. Буллоки проигнорировали его. Он прокладывал себе путь, используя всю свою силу, и он их не боялся, в самое сердце толпы волов.

Он разлучил их. Он увидел, где они собрались.

Последний луч света отразился от линзы.

Он стоял на четвереньках, и мокрая трава проникла сквозь его одежду, и он был измазан грязью, которая взметнулась из-под копыт быков. Он пополз вперед. Он увидел линзовое стекло, вделанное в середину старого, покрытого мхом бревна, которое всегда находилось в живой изгороди, сколько он себя помнил. Его палец переместился, чтобы коснуться стекла, и в ушах раздался приглушенный гул питания, как в лампочке дома, как когда его мама сказала, что лампочка садится и ее нужно заменить. Он заполз в изгородь, порылся в земле под колючей изгородью и нашел кабель, который вел к самому дальнему концу бревна. Изо всех сил, все, что у него оставалось, он потянул за кабель, двумя руками, он вытащил кабель и вилку.

Он побежал в конец поля, к огням Махони. Впереди виднелись очертания фермерского дома и бунгало, за которыми наблюдал скрытый глаз в бревне в живой изгороди.

Он бежал так, словно спасал свою жизнь и жизнь своего отца. Он бежал так, как будто драгуны гнались за ним, задыхаясь, всхлипывая, убегая.

"Черт..."

Джимми поспешил к ней.

"... Я только зашел пописать. Это как будто отрезано".

На экране в центре стойки с телевизионными картинками была снежная буря.

Джимми тихо сказал: "Это неловко, оставляет нас довольно слепыми".

Она услышала стук кулака в дверь и крик мальчика. Она готовила чай для детей, а тарелка Мосси стояла рядом с плитой, и еда была накрыта, ожидая его возвращения.

"Я иду, я иду..." Она вытерла руки.

Она направилась к входной двери.

Он был таким маленьким, мальчик Аттракты. Он схватил ее за рукав. Он не мог говорить. Он промок насквозь и был в разводах грязи. Его дыхание вырывалось из великолепных штанов. Большую часть времени он был гордым маленьким попрошайкой. Он был жалок.

Она вывела его в коридор. Шивон присела перед ним на корточки.

"Итак, в чем дело, Кевин?"

Мальчик что-то лепетал. Она пыталась уловить суть. Она кое-что понимала, но не все.

"... У них есть камера... они смотрят на нас...Я пошел рассказать Махони, я прокричал им через почтовый ящик, они заперли за мной дверь... там, наверху, есть камера... скот нашел это меня, они были вокруг этого, оно в бревне, оно смотрит на нас ... Я сломал это, я оборвал провод к нему. Камера следит за нашим домом в поисках моего отца. Моя мама ушла в горы за едой для моего отца

... Это для того, чтобы они могли прийти за ним, это для того, чтобы драгуны могли выследить его. Портной-подмастерье скажет им, где они его видели, и тогда глаз камеры найдет его, и драгуны придут за ним. .. Так они находят всех патриотов, с зазывалами, портными-подмастерьями ..."

И ее Мосси опоздал домой к чаю, и Джон Джо Доннелли был на горе, и камера была направлена на фермерский дом, и маленький мальчик, заикаясь, рассказывал историю о зазывалах. Ее дети дрались у нее за спиной, а ее Мосси поздно возвращался домой, и разговоры о маленьком мальчике сводились к тому, что она стучала в дверь его матери. Она прокричала через пульт, что сейчас не время отдыхать, и она должна позаботиться о чае для малышей. Она надела пальто. Его мать стояла в дверях своей комнаты, полуодетая, с выбитыми зубами. Присмотрит ли она за детьми?

Шивон мягко сказала мальчику: "Я отвезу тебя домой. Я подожду с тобой дома, пока твоя мама не вернется."

Маленький Кевин сказал, измученный: "Портные-подмастерья будут зазывать его, это зазывалы достанут моего отца ..."

Она вывела его в ночь. Она крепко держалась за его руку. Ветер с горы дул против них. Чувство вины и стыда пронзило ее, словно налетевший ветер. Это было ради денег. Она повела мальчика обратно по дорожке. Это было только за деньги. Когда мальчик споткнулся в изнеможении, поднял его и понес.

Брен завел машину.

Кэти бежала, а мальчики за ней.

Херби садится в свою машину, и двигатель сладко урчит.

Пистолеты у нее на коленях и рюкзак. Маскировочный крем на ее лице. Дикая радость и возбуждение в ее глазах.

Картонный горожанин стоял у ее окна. "Ты в порядке, Кэти?"

"Великолепно".

"Просто дай нам слово".

Она сжала его руку.

"Не придуривайся, Кэти".

Картонный горожанин, бегущий, чтобы присоединиться к Херби и Джоко.

Он выехал из казармы, свернул, чтобы избежать столкновения с часовыми. Кэти вставила наушник в ухо.

Кэти сказала: "Вот что нового... Мы получали тройной сигнал уже четыре раза. Они засекают его. Им потребовалось время, глупым задницам, чтобы все исправить как следует. Они с этим разобрались. Теперь у них хороший сигнал.

Первые сигналы были чертовски ужасными. Он поехал вверх по Донагмор-роуд, затем на Гортавой-бридж, это Коррикроар... им придется что-то сделать с этим чертовым сигналом, он недостаточно хорош, нет надлежащего сигнала... Он свернул налево в Коррикроаре. Он сам не торопится. Ну, сомневаюсь, что я бы на его месте ..."

"Куда это его приведет?"

"Вершина горы".

"Как далеко?"

"Три мили, три с половиной".

"Мы можем найти его там, наверху, по звуковому сигналу?"

"Надеюсь на это".

"Ты обещал ему".

"Пришлось... Он бы не ушел, если бы я этого не сделала ".

Он повернулся к ней, бросив быстрый взгляд. "Это не игра, ты знаешь..."

Кэти сказала: "В первый раз все боятся, Брен".

Он свернул через деревню Донагмор. Близкие деревенские огни остались позади, впереди была только темнота за пределами его фар и виднелись крошечные очертания фермерских домов и бунгало, раскинувшихся по склонам, а над ними темная масса, которая была дикой местностью и местом убийства. Кэти закинула рюкзак на заднее сиденье. На коленях у нее лежала раскрытая карта, а поверх карты она заряжала магазины в две винтовки.

20

Мосси пошел по проселочной дороге за выступ горы. Он ехал по дороге, которая была изрыта колеями в зимнюю погоду, он медленно перепрыгивал через выбоины. Он проехал поворот на Корнамадди и мимо проселочной дороги на Инишеньи. Это было место, где он играл мальчиком, среди деревьев и разрушенных стен того, что когда-то было крепостью англичан. Коробка от пищалки врезалась ему в пах.

Дважды ему сигналили сзади, и однажды он увидел, как водитель, проезжая мимо, обернулся, чтобы показать ему средний палец за то, что он едет так медленно.

Были времена, когда Мосси чувствовал возбуждение, прилив крови, когда он выступал перед сукой. Ради нее он мог ходить по воде.

Были времена, когда он испытывал восторг от двойного поворота своего мира. Он мог свернуть горы. Теперь волнение было похоронено. Он пошел по тропинке, которая круто спускалась по склону, к Кранногу, где ручей впадал между озерами-водохранилищами. Он ответил на звонок, как эта сучка и предполагала.

Мастер пришел из офиса portacabin, расположенного за рядом домов, которые ремонтировались для управляющей компании по жилищному строительству. Он бы отругал любого другого работника за то, что тот сделал личный звонок в офис на стройплощадке, но он знал, что Мосси дважды сидел в тюрьме, и он знал, за что. Он не знал, была ли палка сломана или мужчина все еще был вовлечен, но он видел уважение и настороженность тех его работников, которые происходили из того же сообщества, что и Мосси Ньюджент.

Мастер не собирался перечить человеку, который, возможно, был старшим в Организации.

Он сказал, что встретит тебя у Заднего моста, в Олтмор Форест, где-то в начале седьмого, сказал, что ты знаешь, кто он такой, не назвал мне имени, самоуверенный ублюдок. Он сказал, что ты делал кроликов с лампами. Он сказал, чтобы убедиться, что ты был там ..."

Он продолжал рисовать. Он ушел в обычное время. Он не позвонил Шивон и не набрал номер, по которому можно было бы связаться с людьми этой сучки. За ним могли наблюдать, а могли и нет. Мужчина был скорее нетерпелив, чем любопытен. Неплохое оправдание. Прекрасные кролики в Олтморе, и в деревне за них можно достать денег. Было разумно предположить, что за ним могут наблюдать, за ним следят.

Он нажал на кнопку, сильно, три раза, когда покидал рабочее место, и еще раз, прежде чем миновал Гольф-клуб, снова проезжая через Донагмор и снова у моста Скиабы. Черт возьми, чуть не нажал кнопку через коробку, когда он свернул с Померой-роуд в Коррикоре, и начался дождь. Ил как будто кричал и не мог услышать ответа. Он мог только надеяться, что они услышали.

Мосси не раз видел огни на дороге позади себя. Он не был уверен, но ему показалось, что огни сохраняли дистанцию между ними. Он выругался про себя, потому что из заднего окна текли грязь и вода, а дорога петляла и поднималась. Он не мог быть уверен. Он пришел на перекресток. Его дворники работали изо всех сил, стряхивая воду с ветрового стекла. Мастер сейчас сидел бы у своего камина, дождь бил бы по его окнам, и он думал бы, что это была чертовски ужасная ночь для того, чтобы заниматься огнестрельным спортом.

Он нажал кнопку на перекрестке и повернул налево. Это была дорога мимо глубокого водохранилища, ведущая к Заднему мосту. Он снова нажал на кнопку.

Ему больше некому было доверять, только этой стерве.

"Прямо". "Вы сказали, что он повернул налево". "Делай, как я тебе, черт возьми, говорю".

Брен перешел перекресток. Джимми сказал по радио, что по следам на машине Сонг Берд видно, что она свернула налево на перекрестке.

Он посмотрел один раз, но задние фонари пропали.

"За этим углом остановись. Выключите свет. Повернись сюда. Вернулся, как крыса в канализацию. Шевелись, Брен."

Адреналин бурлил в нем. Это было бы ее маленькой игрой.

Фары выключаются, при повороте он задевает камень сзади, отскакивает от него, царапая шины. Он склонился над рулем и вглядывался сквозь пелену дождя.

Он понял. Любой, кто наблюдал за приближением автомобиля Певчей птицы, увидел бы огни позади, и видел, как они ехали прямо, и потеряли их за очертаниями холма, который они называли Будкой Часового. Он опустил стекло и поехал по правой обочине, двигаясь как можно плавнее и тише в третьем ряду, молясь, чтобы никто другой не воспользовался этой дорогой. Они снова оказались на распутье. Он повернул направо.

Кэти наклонилась вперед, зажав уши руками, она прошептала: "Он остановился".

"Как далеко?"

"Они считают, что меньше мили... Господи..."

Брен бросил руль на... Какой-то псих со своей собакой... Он не знал, как ему его не хватало. Он, черт возьми, чуть не отправил человека в канаву. Он заметил длинное пальто, шерстяную шапочку, собаку, жавшуюся к ногам мужчины, и они пронеслись мимо него, когда мужчина споткнулся и выругался, и Брен мгновенно понял, что это был ловец шпионов из Библиотеки в Данганноне.

"Хорошо налево, солнышко", - сказала Кэти.

Послышался ее легкий смешок. Он подумал, что его скорее стошнило бы, чем он смеялся. Она протянула руку назад и вытащила рюкзак через пространство между их сиденьями. Она положила одну из винтовок ему на колени.

Она полезла в рюкзак, и он услышал щелчок выключателя. Это было бы сигналом самонаведения для подкрепления. Он слышал ее дыхание, спокойное и контролируемое, как будто так ее учили.

"Достаточно далеко", - сказала Кэти. Она взялась за ружье.

У них закончилась кошка, она бросила ему рюкзак, не помогла его надеть. Она была в разъездах.

Это были люди, которые ждали.

Хоббсу позвонил Джимми, сказал, что они продвигаются вперед, что Певчая птица близка к его встрече с Доннелли. Он налил себе второй стакан. В такие моменты он называл это "виски директора". .

Ренни все еще был в своем кабинете. Он сказал, что позвонит Дангэннону и переведет "Места преступлений" в режим ожидания, как только закончит счищать с ботинок могильную грязь.

Полковник Джонни протопал по коридору, чтобы предупредить взвод быстрого реагирования и попросить двух пилотов вертолетов, приписанных к нему, немедленно начать подготовку к взлету.

Эрнесту Уилкинсу позвонили с пятого этажа Керзон-стрит, высоко над вечерним потоком машин, из-за которого он спешил домой, и он отодвинул в сторону поднос, с которого ел салат "Стилтон", принесенный Биллом из столовой, и почувствовал себя старым и усталым человеком.

Это был следующий звонок, которого они ждали ... чтобы сказать Хоббсу, что он выиграл или потерпел неудачу, сказать Ренни, что он был прав или неправ, сказать полковнику Джонни, должен ли он обнять эту милую супер-девочку или тихо помолиться за нее, сказать Эрнесту Уилкинсу, была ли Даунинг-стрит в триумфе или офис генерального директора в провале.

Каждый мужчина на своем месте, притихший и ожидающий телефонного звонка.

Мосси остановил машину и выключил фары. Он выбрался из машины и захлопнул дверцу. Дождь на ветру брызгал ему в лицо. Холод пробирался сквозь хлопок его рабочего комбинезона. Он вгляделся в темноту. Он напряг слух. Он мог видеть парапет моста и деревья вокруг. Он слышал вой ветра, свое учащенное дыхание и плеск потока на камнях под мостом. Он оставил свою ветровку в машине. Он ни в коем случае не собирался скрывать свой белый комбинезон. Он вложил обе руки в его карманы брюк, одна рука просунута в разрез на бедре комбинезона и опускается в карман брюк за носовым платком и мелочью, а палец лежит на кнопке звукового сигнала. Ему показалось, что эластопласт расшатался. Прежде чем покинуть стройплощадку, он сходил в туалет и попытался подправить эластопласт, чтобы он лучше держался. Рулон эластопласта был дома. Он не знал, где она, сучка, была. Он не знал, были ли получены тройные сигналы. Это был его инстинкт - держаться подальше от машины. Выйти из машины дало ему...

Луч света упал ему на лицо.

Мосси зажмурился, затем моргнул, затем отвернулся от света. Он снова посмотрел на свет, в слепоту. Свет отразился от него и осветил машину.

"Это ты, Джон Джо...?"

Свет вернулся к нему, поддержал его. Он вытянул левую руку, чтобы прикрыть глаза.

"... Это прекрасно, что ты вернулся, Джон Джо... Это ты, Джон Джо?.."

Не отходя от него, держа его, как кролика, которого, как думал мастер, он пришел подстрелить.

"Хех, ты не мог бы снять с меня этот чертов фонарь, Джон Джо...?"

Дождь бил ему в лицо. Его палец был на кнопке. Он думал, что движение его пальца будет замечено.

"Отложи это дело, Джон Джо".

Свет погас.

Мосси нажал на кнопку. Он дважды нажал на нее.

"Где ты, Джон Джо? Ты прекратишь свои игры? Где ты сейчас?"

Только темнота перед ним.

"Я был твоим другом, Мосси..." Позади него.

Мосси обернулся. Ветер теперь покалывает ему затылок.

"Моих друзей нужно сохранить, Джон Джо".

Он двинулся вперед, на голос.

"Ну, у меня проблема с этой дружбой".

"У тебя нет проблем со мной..."

Теперь перейдем к нему сбоку, к голосу.

"Оставайся там, где ты есть, Мосси... Есть люди, которые рассказывают мне о Пэтси Риордан ".

"Что они тебе говорят?"

"У этой Пэтси Риордан никогда не хватало ума зазывать".

"Служба безопасности сказала, что да".

Перед ним. Мосси снова развернулась лицом к голосу.

"Как долго он у них был?"

"Ты говоришь мне, Джон Джо, ты слушал разговоры".

"Что они с ним сделали?"

Голос такой угрожающий, такой тихий. Он напряг слух. "Откуда, черт возьми, я знаю? Меня там не было."

"Как ты думаешь, что они с ним сделали?"

"Немного поколотил его..."

"Ты думаешь, Мосси, это то, что они делают с зазывалами? Они ослабли в вопросах безопасности, не так ли? Просто избил его?"

Голос кружил вокруг него. Голос слева от него, затем позади него, а затем справа от него. Он больше не поворачивался к нему лицом. Он стоял на своем. Его палец был на кнопке звукового сигнала. Он напуган больше, чем когда-либо в жизни. Он не знал, были ли они где-то там, были ли они близко, или они пили чертов кофе в чертовом Белфасте. У него было только ее слово.

"Я бы сказал, что они сильно на него подействовали, Мосси".

"Почему бы тебе не спросить их, как там было?"

"Если бы они обошлись с ним жестоко, Мосси, что бы он сделал?"

"Я не знаю, Джон Джо, и..."

"Ты многого не знаешь, Мосси. Что бы ты сделал?"

"Я не зазывала, я не могу сказать ..."

"Допустим, они причиняют тебе боль, Мосси. Боль сильная, и они говорят тебе, что это для начала. Боль будет еще сильнее, это только начало. Затем они говорят вам, что если вы покашляете, если вы расскажете им то, что знаете, тогда, возможно, это будет улажено. Это то, что они делают, Мосси. Тебе дают и жестко, и мягко, но чем жестче, тем хуже, пока ты не начнешь громче плакать из-за мягкости. О чем я говорю, когда тебе причиняют сильную боль, они предлагают тебе выход. Ты согласен со мной, ты бы хотел найти выход?"

"Это не мне решать".

Рядом с ним, прямо за его спиной. Мосси наполовину прыгает. Кулак на его плече, затем холодное дуло оружия на его коже.

"Он бы заговорил, Мосси, ты так не думаешь? Он бы пачкал свои штаны и он бы говорил. Разве не этим бы ты занималась, Мосси?"

"Я не..."

"Но он этого не сделал. От Пэтси Риордан не было никакого признания ".

Дуло пистолета было у его шеи. Кулак был далеко от его плеча. У него свело живот, колени задрожали. Ему не следовало приходить, и он не знал, была ли она, сука, близко.

"Возможно, он не признался, потому что ему не в чем было признаваться. Ты умный человек, Мосси, тебе это кажется разумным? Что ты ищешь, Мосси? Я здесь, я перед вами. Я не отстаю от тебя... Ты ищешь своих друзей, Мосси?"

"Это просто глупые разговоры".

"У тебя какие-то проблемы, Мосси?"

"Чертовски верно. Ты - моя проблема. Все твои умные речи - моя проблема. .. С меня хватит этого дерьма. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне о мальчике Риордане.

Я рассказал человеку из службы безопасности. Я был чист, незапятнан."

Тихий голос в темноте. "Это то, что я слышал".

"Что ж, послушай и это тоже, Джон Джо. Мы тут ругались, возможно, вы не читали наши газеты, когда были в Англии. У нас здесь тяжелая война. У нас на уме нечто большее, чем долбаные тупицы из английских полицейских. У нас здесь настоящая война, а не война против женщин и детей ..."

"Я слышал. Я слышал, у тебя все хорошо... И я слышал, что были похороны."

"Войны - это тяжело. Здесь мы сражаемся, мы не прячемся".

"Вот чему я в тебе не верю, Мосси. Я думаю, ты многое скрываешь.

Если бы я тебя немного поколотил, Мосси, если бы я тебя слегка шлепнул, ты бы снял что-нибудь из того, что ты прячешь?"

Он ушел. Он знал, что его больше нет.

Он ждал удара, тычка, пистолетного ствола. Это было у него в голове, когда эта сука пришла в полицейский участок и порвала обвинительный лист, и он ждал кулака. Он думал о встречах с ней, о бездельниках, автостоянках и карьере у Арма-роуд, и он ждал загрузки. Он убегал от солдат, а мальчик Девитт, Джеко и Мэлаки оказались на тротуаре и в канаве позади него, и красная куртка-анорак, которую он носил, развевалась на ветру.

Он ждал. Он не знал, обходил ли Джон Джо его, был ли он позади него или перед ним.

"Для чего нужны зазывалы, Мосси?"

Он всхлипывал при этих словах. "За то, что убиваешь, зазывалы - это за то, что убиваешь".

Позади него - дикий холод. "Вынь руки из карманов, Мосси..."

Его палец скользнул по кнопке. В нем не было силы. Он мог нащупать пуговицу. У него не было ни сил, ни доверия, чтобы нажать на кнопку.

"... Вынь руки из карманов, Мосси, и положи их на макушку..."

Мосси сделал, как ему сказали. Он всегда так делал.

"... Встань на колени, Мосси..."

Он опустился на колени, и мокрое было у него на коленях, и слезы были у него на лице, и коробка врезалась ему в пах, и дуло пистолета уперлось ему в затылок.

"Как долго ты занимаешься рекламой, Мосси?"

Он мог видеть, но не мог слышать. Брен мог видеть сквозь усилитель изображения на "Хеклере и Кохе". Он был слишком далеко, чтобы слышать. Он видел, как Джон Джо Доннелли кружил вокруг Певчей птицы, теперь он мог видеть Певчую птицу, стоящую на коленях, и серо-зеленые очертания мишени над ним. Перекрестие было нацелено на цель. Голоса были шепотом, смешанным с шумом ветра, дождя и журчанием ручья, слишком неразборчивым, чтобы он мог расслышать. Это должна была сделать Кэти... Ради Христа, женщина, сделай это... Время летит по спирали, возможности утекают коту под хвост. Он не знал, почему она не стреляла. Он лежал на животе.

Его окружали деревья. Коленопреклоненная фигура и стоящая фигура, четко видимые в объективе с расстояния пятидесяти шагов на поляне, недалеко от дороги и моста.

Сколько, черт возьми, еще она хотела?

Ее голос.

Шипящая настойчивость.

"Я заблокирован, ублюдочные деревья, не могу прицелиться, у меня только 20 процентов цели ..."

Его палец был внутри спусковой скобы. Его большой палец снял предохранитель. Приклад был прижат к его плечу. Он приставил оптический прицел к глазу. Перед ним все так ясно. Он мог видеть лицо цели... Его палец лег на спусковой крючок. Где были мальчики? Когда это была их работа, где они были? "Сделай это..."

Джон Джо слышал, что он сказал.

Мосси сказала сквозь слезы: "Это то, что они мне сделали. Они сделали меня зазывалой..."

Он приставил дуло пистолета вплотную к шее Мосси Ньюджента. Вопросы, они были простыми. Ответ пришел так чертовски сложно.

"... Ты не знаешь, каково это, когда тебя загоняют в ловушку. Ты бы не узнал, Джон Джо. Ты в ловушке, и они вцепились в тебя когтями.

Ты никогда не сможешь отступить ".

Ответ дался ему с таким трудом. Ответ был сложнее, чем все, что он знал. Мосси Ньюджент, хнычущий ублюдок, заезжал к своей Аттракте. Так или иначе, сейчас его уже не было, но ответы все исправили. Ответы исходили от пресмыкающегося мужчины, и он взывал о пощаде.

"Это твои собственные друзья. Что для тебя что-нибудь значило? Ты взял их деньги, Мосси...?"

"Не убивай меня... Я уйду и никогда не вернусь".

Холод снова охватил Джона Джо. "Не могли бы вы зазывать меня?"

"Я в ловушке, разве ты не видишь?"

"Ты будешь рекламировать меня?"

"О, Господи. Они хотели заполучить именно тебя, особенного ".

Он услышал мольбу в голосе. Это был крик о прощении. Он не слышал крика ни от двух школьниц, ни от школьника, покупающего билет на железнодорожной станции.

Пистолет дрожал в его руках. Он понял. Задерживаешься слишком долго. Не следовало приходить, не следовало оставаться. Должен был уже быть в пещерах. Должен был уйти.

"Я не причиню тебе вреда, Мосси. Я буду..."

Он стрелял и убегал. Дуло упиралось в шейную кость...

Джон Джо почувствовал, что воодушевился. Он возвращался назад. Штормовой ветер измотал его. Он попытался удержаться на ногах и упал, попытался встать снова и поскользнулся. Вокруг него ни звука, и никакого движения. Пытался ползти, но у него не было сил. И боль пришла, взорвавшись в нем.

Брен лежал на животе. Удар отдачи пришелся ему в плечо. От резкого шума у него заложило уши. Он следил за целью сквозь дымку усилителя изображения. Его цель снова встала, снова упала и поползла. Брен не мог пошевелиться. Она была у его уха.

"Господи, ты прекрасно скроил..." Он увидел Певчую Птицу, скрючившуюся перед ним, обхватив голову руками и склонив ее к коленям. Она трясла его за плечо, а потом ударила по нему кулаком. "Чертовски хороший выстрел, Брен. Отличная работа..." Она стояла над ним. Он ничего не услышал, но увидел вспышку света позади нее. Вспыхнула сигнальная ракета, ярко вспыхнув красным в ночном небе. Свет сигнальной ракеты отразился от низких облаков. "Давай, старина, не лежи просто так". А затем по радио раздается ее четкий голос.

Они стояли у дверей фермерского дома.

Они услышали выстрел, гулкий, эхом отдавшийся от горы на ветру. Они увидели яркий кровавый цвет вспышки.

Маленький Кевин прижался к ноге Аттракты. Они стояли у двери, а Шивон была на дорожке за ступенью. Они наблюдали, как, кувыркаясь, гаснет факел.

Аттракта сказал: "Мой Джон Джо, он там, наверху".

Вкус чая остался во рту Шивон, и тепло кухни все еще витало вокруг нее.

Голос мальчика лепетал, приглушенный юбкой, прижатой к ноге матери. "Портные-подмастерья заставят драгун убить патриота. Его заполучат зазывалы. Ма, это конец истории?"

Шивон Ньюджент отправилась в Аттракту Доннелли. Руки жены Мосси обвивали шею жены Джона Джо. Она поцеловала лицо своего соседа. Она пробежала всю дорожку перед домом.

Зазвонил телефон, Чарльз первым подошел к телефону. Уилкинс наблюдал...

Чарльз прижимал телефон к уху, и на его лице была сухая, насмешливая улыбка.

"Я передам ему, он очень хотел услышать... До свидания".

Это был момент триумфа или момент поражения. С Чарльзом никогда нельзя было сказать наверняка, он приводил в бешенство.

"Великолепные новости, Эрнест... твоя жена, наконец-то пришел сантехник, погружение снова работает. Она подумала, что ты захочешь знать, чтобы не волноваться ..."

Он бы убил ту женщину. Да поможет ему бог, он бы отбыл за нее пожизненное заключение. Он привалился к стене. Его голова была рядом с фотографией Джона Джо Доннелли в натуральную величину. Зазвонил телефон. Чарльз снова опередил его.

"Инцидент на Альтморе. Инцидент? Это лучшее, что ты можешь сделать? Мне кажется, мистеру Уилкинсу не помешало бы немного больше деталей

...

Ах да, спасибо тебе, Джимми, инцидент со стрельбой. Это больше похоже на правду.

Что мне ему сказать? Триста кроликов, как полагают, серьезно пострадали

...? Ты вернешься, если получишь точное количество человек, благослови тебя господь, Джимми ". Чарли положил трубку. "Ну, ты слышал, что сказал этот человек, Эрнест. Довольно запутанная картина в Альтморе на данный момент."

Он хотел его смерти. Он пристально посмотрел на фотографию. Слишком чертовски стар для всего этого. Стыд захлестнул его. Он хотел его смерти, убил.

Он услышал голос, командный выкрик.

"Стой спокойно. Не двигайся, Мосси."

Прицел ночного видения был направлен на фигуру. Фигура ползла по нескольку дюймов за раз к дальней линии деревьев. Фигура изо всех сил пыталась убраться с поляны. Он сделал это. Он отрезал фигурке ноги, заставил ее ползти в попытке к бегству. Тени плавали вокруг него. Приближается быстро и бесшумно. Он никогда не отводил прицел ночного прицела от целевой фигуры, но он видел, как они бегут, тени, сгорбленные. Тень слилась с ней, затем двинулась дальше. Они были разложены, их было трое. Две тени, с противоположных сторон, окружают поляну. Третий отскочил от нее, а затем направился к все еще стоящей на коленях Певчей Птице, склонившись над ним. Защита прибыла. Он наблюдал за тенями, иногда он терял их в очертаниях деревьев, иногда он видел их четко. Мелькающие тени, которые сомкнулись на целевой фигуре. Он почти мог крикнуть упавшему человеку, что опасность нависла над ним. Брен смотрел в усилитель изображения. Слишком поздно, чтобы предупредить цель. Они были чернокожими в прицеле, один высокий, другой низенький, один рисовал акварелью, а другой выращивал лук. Это было из-за того, что он сделал, и из-за того, что она сказала ему сделать. Заходит мужчина пониже ростом, выхватывает оружие из руки жертвы. Никакого сопротивления. Вторая фигура движется вперед. Это было очень быстро. Удар ботинком по пояснице мишени, оружие направлено вниз. Это был момент, когда Брен закрыл глаза, и момент, когда грохот одиночного выстрела отдался у него в ушах ... А затем он услышал первое шевеление винтов вертолета.

Свет лился с вертолета вниз. В ночной прицел поляна казалась огромной, но свет с вертолета уменьшал ее размеры. Брен встал. "Хеклер и Кох" висели у него на ноге.

Это был картонный город, который ушел в Певчую птицу. Он накричал на Брена.

"Береги свое оружие".

Они были профессионалами, и их там не было...

Он больше не хотел в этом участвовать. У Кэти поверх кружева висел радиоприемник.

Тело Джона Джо Доннелли лежало на дальней стороне поляны, и в луче с вертолета Брен увидел дыру на плече туники. Картонный горожанин потащил Певчую Птицу к краю поляны. Херби и Джоко склонились над фигурой мишени, и винты взметнули их камуфляжные халаты, когда приземлился первый вертолет.

Из вертолета выпрыгивали солдаты, убегая под низкий грохот несущего винта. Он вытащил журнал. Он прочистил казенную часть.

Он положил в карман боевой патрон. Он увидел, как Кэти подошла к Певчей птице и картонному городскому человеку. Ей пришлось кричать в голову Мосси. Брен мог просто слышать ее.

"Отличная работа, Мосси. Извините, что мы оставили это так поздно."

Брен увидел мольбу на его лице, точно такую же, как тогда, когда он умолял сохранить ему жизнь.

"Ты не ранен? Это хорошо. Шевелись, Не иди сразу домой, остановись и налей себе пару пинт. Сделай это естественно. Я могу организовать вам долгий медленный поиск, если вам нужно алиби на последние полчаса. Дай мне знать, если понадобится, но, ради всего святого, не высовывайся следующие два-три дня в безопасности дома, Мосси, - Она похлопала его по плечу, Брен наблюдал. Мосси удалялся с каждым шагом, и сила возвращалась в его ноги. Кэти не смотрела на него через плечо.

Кэти была напряжена в разговоре с картонным городским человеком и полковником Джонни, и полковник положил ей руку на плечо, но она быстро убрала ее и указала на Брен. Чертовски хорошо, надо отдать должное, Он увидел, как Мосси вышел из зоны действия фар, устало направляясь к своей машине. Это было то, чему они учили новобранцев на семинаре Source Unit, что между игроком и куратором никогда не должно быть эмоций, независимо от того, насколько ценными были разговоры игроков. Все по чертовой книге, все эмоции подавлены, придушены, выброшены из чертового окна.

Джоко был рядом с ним "Хорошая попытка. Совершенно адекватный снимок, учитывая обстоятельства."

Он взял винтовку у Брена, и Брен отдал ему магазин и последний боевой патрон

"... Ты хорошо справился, но это должно зависеть от нас. Видишь ли, тебя не существует."

Джоко держал Брена за одну руку, а Кэти за другую, и они потащили его к открытой двери вертолета.

Брен почувствовал дрожь, когда оно оторвалось, вылетело из леса.

Эпилог

Он бы сказал ей об этом еще тем утром.

Брен сказал бы Кэти, что он решил.

День начался бодро, было очень холодно. Дороги от Белфаста до Данганнона были неровными, но тропинки, ведущие в горы, были коварными, и последние несколько миль он ехал медленно. Он никогда раньше не проезжал через деревню по направлению к фермерскому дому и бунгало. Ему не нужна была карта, потому что вертолеты, рассекающие низкую облачность над головой, ориентировали его. Он не чувствовал усталости, хотя и не спал. Он сидел в маленькой гостиной квартиры, где провел всю ночь, все еще одетый, когда она позвонила. Он ушел в темноте. Он прибыл с первыми бледными лучами солнца.

Он был ошеломлен гневом, который испытывал.

На контрольно-пропускном пункте в 200 ярдах от бунгало Брен показал свое удостоверение, и его пропустили. Он вглядывался в намазанные камуфляжным кремом лица солдат и гладко выбритые физиономии полицейских, как будто мог прочесть в них объяснение вызова Кэти, которое ему ничего не сказало, а отсутствующие выражения лиц не дали ему никакой подсказки. Он ехал дальше, пока не оказался совсем рядом с садом бунгало, и там ему помахали рукой и велели припарковаться у живой изгороди.

Он выбрался наружу. Он чувствовал боль в том месте, где его плечо было ушиблено отдачей автоматической винтовки.

Перед бунгало находилось старое поместье Кортина. Он был развернут поперек дороги перед низкими железными воротами, и водительская дверь была широко открыта. Покрывало для пыли было там, где и всегда, скрывая инструменты Мосси. Он заглянул в машину через открытую переднюю дверцу и увидел ключи в замке зажигания и иней на сиденье. Он понял. Брен мог создать картину в своем воображении. Машина подъезжает к воротам с включенным двигателем, оставив дверь открытой, когда он пошел открывать ворота. Возвращается с пинты пива в Данганноне, которую ему велели выпить, возвращается после уничтожения Джона Джо Доннелли, и люди поджидают его и хватают

Полицейский отступил в сторону.

Кэти стоял на крыльце И чувствовал грязь на своем теле. Она бы вернулась к себе домой, после того как все закончилось, и она бы приняла душ и поспала, и. она была в чистых джинсах, и он мог видеть воротник красивой блузки поверх ее свитера, на ней была кожаная куртка до бедер, которую он раньше не видел, а ее волосы были почти полностью скрыты шарфом. Ее машины не было на полосе, и он предположил, что она прилетела из казарм на вертолете. Ее спокойствие подогрело его гнев.

"Скользкие были дороги.-'"

Волновало ли его состояние дорог'

Так, по сути, и затем тем же низким, ровным голосом она сказала:

"Когда Мосси вернулся домой, они ждали его. Они, должно быть, уже раскритиковали его, не хватило бы времени, чтобы оплакать это в ответ на то, что произошло прошлой ночью."

"С Шивон все в порядке?"

"... Здесь повсюду следы в грязи на обочине и два комплекта следов шин, оставленных, когда они были припаркованы и ждали ..."

"Как Шивон?"

Кэти посмотрела ему в лицо. Он не мог прочитать ее. Она ничего не сказала.

Она провела его через холл в сторону кухни. Он перешагнул через детские игрушки, пластмассовый автомат и полуодетую куклу. Он прошел мимо фотографии Иоанна Павла Второго в рамке. Его плечо задело шеренгу пальто, висевших на крючках, и там был красный анорак, заляпанный краской и оторванный на локте. Он прокручивал в голове, что он скажет Шивон, как он посмотрит ей в лицо, будет ли он придерживаться кредо хэндлера о том, что не должно быть эмоциональной привязанности к игрокам... Он пошел на кухню вслед за Кэти.

Они сидели вокруг стола, дети и их бабушка.

Дети были в ночных рубашках, а их бабушка была одета. Мытье посуды после вчерашнего ужина не было закончено.

Кэти сказала: "Миссис Наджент, это моя коллега. Не могли бы вы рассказать ему, пожалуйста, о Шивон."

Он почувствовал, как холод охватил его, пробежал по телу.

Бабушка детей подняла глаза от стола. Она закурила сигарету. Пепельница перед ней была наполовину заполнена. Дым попал в лицо малышке, которая сидела у нее на коленях. "Божья правда, она была для меня женщиной без любви, которая сделала его несчастным. Я не горжусь этим, но у меня не было на нее времени, но она боролась за него... Она была такой нервной, неугомонной. Она сказала, что на горе была стрельба. Она была в доме женщины Доннелли. Отродье женщины Доннелли было здесь, несло какую-то чушь о фотоаппаратах, портных-подмастерьях и зазывалах. Шивон отвезла его домой, а сама осталась, чтобы поговорить с женщиной Доннелли, а потом в Олтморе началась стрельба.

Она ждала, когда Мосси вернется домой, как будто знала, что там была опасность. Она была на кухне, когда мы увидели огни машины Мосси. Она направилась к входной двери. То, что я увидел, было сначала из кухни. Она открыла дверь. Я мог видеть сквозь нее. Вокруг моей Мосси были мужчины.

Он вышел из машины, и они пытались его унести. Она мне никогда не нравилась, и мне за это стыдно. Она кричала: "Ты забираешь его, и ты забираешь меня

..." Это то, что она крикнула первым. Они наставили на нее пистолет, и она пошла прочь по тропинке. Я видел, как она пнула по ноге мужчину с пистолетом.

Я увидел лицо моей Мосси. Я никогда не видел такого страха у своего сына. Она пнула того мужчину с пистолетом и попыталась ударить другого из них, а Мосси боролся так, словно это было для его жизни. Она кричала на них,

"У тебя его не будет..." Она боролась за моего Мосси. Она пинала их и колотила кулаками все время, пока они не выбили у нее охоту драться.

Мосси, был момент, когда у него освободилась от них рука, он попытался оттолкнуть ее... Они забрали их обоих..."

Рука Кэти лишь на мгновение опустилась на плечо бабушки детей. "Спасибо вам, миссис Наджент", - сказала она.

Брен попытался запечатлеть, неизгладимо, остатки этой семьи. Он кивнул в знак благодарности пожилой леди, он посмотрел сквозь слезы, навернувшиеся на глаза, на трех молчаливых детей, уставившихся на него пустыми глазами. Он, спотыкаясь, вышел в холл. Его руки нащупали крутые перила лестницы, ведущей на чердак. Он держал его для поддержки. Рев вертолета собрался над домом.

Он направился к входной двери. С вертолета, извиваясь, спускались веревки и цепь, и полицейские и солдаты протягивали цепь и канаты под шасси старого поместья Кортина. Они хотели побыстрее избавиться от улик. Они хотели уйти, солдаты и полицейские. Склоны горы Олтмор были именно таким местом. Единственной машине было разрешено проехать вперед. Брен наблюдал. Он был припаркован рядом с тем местом, где нестриженая живая изгородь прогибалась под нисходящим потоком роторов. Он увидел священника, крупного мужчину с хорошей походкой, который даже не потрудился взглянуть на зависший вертолет, ни разу не взглянул на людей с веревками и цепью. Священник прошел по дорожке перед домом и подошел к двери. Он встал перед Бреном и предложил ему отойти в сторону. В глазах священника было презрение к нему и упрек. Он отступил в сторону. Ему стало интересно, что бы священник сказал матери зазывалы и детям зазывалы.

Машина Мосси покачивалась под вертолетом. Вертолет накренился и улетел.

Под ним хлопнула открытая дверь поместья Кортина, дверь Мосси.

Кэти закричала: "Там, на границе, два тела. Они еще не идентифицированы, но это мужские и женские."

Он хотел быть подальше от нее.

Брен прошел половину дорожки перед домом. На цветочных клумбах были сорняки, а на траве - зимний мусор. Он обернулся: "Кэти..."

Она подошла к нему, она встала перед ним. Она посмотрела ему в глаза.

Шарф на ее голове соскользнул с красно-золотистых волос.

Брен сказал: "Мы не должны были позволять ему..."

"Это был его лучший шанс".

"Полагаю, вы бы сказали, что приобретение Доннелли сделало это стоящим".

"Ничто не делает потерю певчей птицы стоящей".

"Я иду домой".

Это чувство росло в нем в течение ночных часов, когда он был один в своей квартире. Он заставил себя принять решение. Возможно, он надеялся, что она сможет сопротивляться ему...

Кэти пожала плечами: "Прости, я имею в виду, что...У тебя было все, что нужно ".

"У меня ничего не было, и я ухожу, потому что мне нечем пожертвовать. Ты же не думаешь, что останешься...?"

"Я никуда не собираюсь".

Он вспыхнул. "Включайся, Кэти, я здесь, потому что потерялся продавец, а потерянный продавец разговаривает. Наш парень пошел на компромисс. Меня прислали как временное решение для быстрого решения. Мосси потерян, Мосси наверняка проболтался, иначе они бы его не убили, они бы выпили из него всю кровь, прежде чем убить. Неужели ты не понимаешь этого, скомпрометированный...?"

"Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Уилкинсу",

"Они знают твое лицо, твою работу, и они знают твой стиль.

Нигде для тебя не безопасно. Уязвимый, ты что-нибудь слышишь?"

"Не твоя забота... Спасибо за заботу. Я справлюсь".

Он задавался вопросом, не обманывает ли он себя, не станет ли она уговаривать Хоббса, не заставит ли Уилкинса подчиниться, останется ли она. Он задавался вопросом, не обманывает ли она себя, встретит ли он ее в коридоре на Керзон-стрит в течение месяца, кивнет ли она ему, улыбнется и поделится кофе-машиной, проигнорирует ли она его. Он посмотрел ей в лицо.

Он посмотрел вниз на красно-золотистую прядь волос, выбивающуюся из-под шарфа. Конечно, она была скомпрометирована, конечно, она должна вернуться домой.

Он думал, что она была вне досягаемости его любви.

Он никогда не забудет...

Кэти сказала: "У нас все шло хорошо, со временем из нас получилась бы хорошая команда".

Брен тихо произнес одними губами: "Я иду домой, пока меня не уничтожили ..."

"... Для тебя это будет не так уж много, Брен, не после того, как ты выйдешь отсюда, но потом ты все обдумаешь ..."

Брен сказал: "Я возвращаюсь домой, пока меня не уничтожили, пока я не узнал наверняка, что нет ни света, ни надежды, ни будущего. Я бы не хотел знать этого наверняка."

Он потянулся, чтобы пожать ей руку. Она поцеловала его в щеку.

Брен пошел прочь к своей машине. Он мог видеть переулок. Во дворе за фермерским домом мальчик нес из сарая тюк сена. Яркий солнечный свет заливал горный склон, освещая мертвый папоротник.

Он обернулся. Он оглянулся, ища ее. Она стояла на своем у ворот. Она помахала ему рукой.

Он возвращался на квартиру, собирал вещи и отправлялся в аэропорт. Он должен был быть в Лондоне к концу дня. Он открыл дверцу своей машины. Он был недостаточно силен для жизни без света, надежды и будущего. Это был ее мир, мир Кэти Паркер, перед ним, позади него, вокруг него

Он сел на свое место и наклонился вперед к рулевому колесу.

Он наблюдал за кружащим в вышине ястребом. Он не понимал, почему ястреб не испугался зависшего над ним вертолета "Рысь".

Он знал, где она будет, позже в тот же день Она была в поле его зрения. Она была бы окружена своими мужчинами, своим народом. Там был бы картонный горожанин, а также Херби и Джоко. Там было бы оружие, которое они носили, чтобы защитить ее. Рядом с ней, но с предупреждением не подходить слишком близко, будут солдаты и полицейские.

Он видел, как она шла вдоль холма, направляясь к середине дорожки между голыми изгородями. Там были бы тела в канаве, выброшенные. На головах тел были бы мешки для мусора, бечевка от тюков перерезалась на запястьях тел, и были бы голые и безжизненные ступни тел. Когда мешки были срезаны с голов тел, она смотрела вниз, в лица своей Певчей птицы и женщины ее Певчей птицы. Она бы не постеснялась произвести опознание. И она ушла бы с переулка, ушла от последствий своей работы. Это было то, что Брен себе представлял...

Он уехал. Он в последний раз оглянулся через плечо в поисках ястреба. Птица парила, парила, покрытая перьями.

"Да хранит тебя Господь, Кэти..."

Ястреб нырнул, чтобы убить, сверкая в тусклом зимнем солнечном свете, без страха.

Мальчики славы

Джеральд Сеймур

Теперь в машине было тихо, внимание было приковано к двум фарам далеко позади в темноте. Мужчина на заднем сиденье развернулся, вытер запотевшее заднее стекло и пристально вгляделся в пустоту удаляющейся дороги. Пассажир на переднем сиденье также развернулся, пытаясь проследить за движением огней, в то время как водитель смотрел в наклоненное зеркало перед собой. Дорога не была прямой, и на крутых поворотах, где высокие живые изгороди подступали вплотную к асфальту, они теряли огни, а затем находили их снова, когда их маршрут выравнивался.

Для троих мужчин напряжение началось примерно в пятнадцати километрах назад. Водитель заговорил первым, но это было задолго до того, как его товарищи заметили, что он постоянно и торопливо поглядывает в зеркальце. Он говорил на медленном, высоком диалекте чистокровного палестинского араба.

"Это было с нами долгое время, машина позади. Я поднимался три раза, увеличил скорость на семь или восемь километров в час.

На него это не влияет - он просто сохраняет ту же дистанцию. У большой фермы, возле леса, ты помнишь, я тогда замедлился. Прямо сейчас, сократи примерно на двадцать. Он не закрылся.'

Это было тогда, когда они начали обращать на себя внимание. Поднял два мощных луча вдалеке, начал немного потеть, позволил нервной тишине взять верх.

Передний пассажир открыл крышку для перчаток и порылся в пластиковом конверте с картами, которые прилагались к машине. Он нащупал в кармане зажигалку, а затем с картами и маленьким огоньком согнулся вдвое, сбросив бумаги на пол и заслонив свет своим телом. Он быстро пробежал глазами страницы, на которых в подробном и запутанном виде была изображена дорожная система северной Франции. Он замешкался на одной из карт, его палец с трудом проводил линию в мерцающем, дрожащем свете.

"Мы только что проехали Бетьюн - это был последний город.

Еще два или три километра, и будет поворот налево. Проходит через несколько деревень. Auchy... Эстрис. На это трудно смотреть вот так. Похоже, что дорога вьется вокруг деревень, обходным путем. Это прерывистая линия на карте, не для грузовиков. Мы сможем пройти этот путь и все равно успеем на яхту вовремя. У нас есть время?'

"У нас достаточно времени". Мужчина на заднем сиденье заговорил, его слова донеслись до двух других, поскольку он продолжал осматривать дорогу позади. "Он все еще там. Я потерял его на мгновение, но он снова здесь.'

Теперь дорога была прямой. Четко и быстро, высокие деревья по обе стороны, фары проносятся мимо высоких стволов и тают в ночи над полями. Изредка попадался освещенный коттедж или фермерский дом, но и только. Три часа ночи, и бездушный холод ранних часов прочно обосновался в сельской местности. Мужчины в машине дрожали, страх, который они чувствовали, усиливал холод. С заднего сиденья донеслась просьба включить обогреватель, отклоненная водителем.

"Мы только что очистили запотевшие окна. Я не хочу этого снова. Я хочу иметь возможность видеть все окна. Я хочу иметь возможность видеть все вокруг.'

Словно для того, чтобы подчеркнуть это, он опустил стекло в своей двери, позволив горькому ночному воздуху хлынуть в салон. Раздался протестующий вой, когда ветер и сквозняк ворвались из пространства над стеклом.

"Не волнуйтесь", - крикнул водитель, стараясь перекричать шум. "Теперь очень скоро конец. Тогда он уйдет. Ищите знаки и запоминайте названия этих деревень."Оптимизм, как они все этого хотели.

Мужчина рядом с ним сказал: "Оши и Эстрис , это те двое, которые нам нужны".

Они слишком быстро подъехали к перекрестку, и водителю пришлось резко затормозить, чтобы не выехать на узкую дорогу, которая сворачивала вправо. Машина яростно протестовала, когда ее разворачивало, шины врезались в гравийную крошку. Мужчину на заднем сиденье швырнуло поперек широкого сиденья. Чтобы не упасть, он вцепился в тяжелую сумку, которая делила с ним сиденье. Когда он посмотрел снова, двойные огни исчезли.

Теперь это был извилистый, затягивающий путь. Неровная поверхность, изрытая тракторами и тяжелой сельскохозяйственной техникой.

Сено с полей обнаружилось высоко на нависающих деревьях, где его стащили с телег за ветки. Скорость снизилась. Водитель все-таки вернулся к зеркалу, но увидел только темноту.

"Мы еще некоторое время не узнаем. Изгибы слишком быстрые

... он должен был бы быть у нас по самые уши, чтобы мы знали, что он был там. Прямо сейчас.'

Он рассмеялся, и остальные присоединились к нему. Слишком громко, чтобы притворяться, что они все еще спокойны: предчувствие проявилось в последовательном хихиканье. Это была долгая поездка, уже прошло три дня, по сотням километров итальянских и французских дорог. Осталось так мало расстояния. До паромного порта меньше двух часов, намного меньше. А теперь первый кризис, начальный момент неожиданности.

Шли минуты, пока водитель осторожно прокладывал свой путь по центру дороги. Мужчина на заднем сиденье позволил своему взгляду блуждать, принуждение от его бдения у заднего окна ослабло.

"Можем мы сейчас закрыть окно?" Я замерз здесь.

Для вас, ублюдков, все в порядке, но здесь я умру от холода.'

"Еще несколько минут. Пока мы не будем уверены, что будем поддерживать приток воздуха и чистые окна. Вы не должны чувствовать это так сильно. Ты сказал, что проводил зимы в горах Иордана, тогда ты познал холод, снег на холмах - '

"Не горы Иордана, горы Палестины".

Смех разнесся по машине. Водитель обернулся, его лицо расплылось в улыбке.

"Принято. В Хайфе не было снега, не было гор, на которые он мог бы упасть. Палестина, Хайфа. Там нет простуды.'

"Что вы можете знать о Хайфе? Слишком давно, когда вы ушли, чтобы у вас остались воспоминания о том времени.'

Водитель сказал: "Нет, у меня есть слабое воспоминание об этом. Мне было четыре года, когда мы ушли. Есть воспоминание, хотя и смутное. Никто не знает, насколько важна память, а насколько образ того, что ему рассказывали в лагерях прошлой жизни.'

"Я был в Хайфе", - перебил его передний пассажир.

"Я поехал на грузовике, чтобы поработать там на стройке. Проект.

Они ежедневно забирали нас из Дженина. Должно быть, когда-то это было красиво. Они покрывали землю бетоном, когда мы пришли. Это была временная работа до того, как я поехал учиться в Бейрут, просто чтобы заполнить время, пока я ждал.'

Они съехали по пологому склону в сплоченную, уютную деревню. Большая церковь, гражданское здание, рынок справа и полоса домов. Несколько огней. Серое, враждебное, закрытое сообщество ежей, закрытое на ночь, чтобы отпугивать незнакомцев, никакого движения, за исключением длинноногой собаки, которая убегала с их пути. Они снова засмеялись, увидев, как животное скрылось в тени. Это было уединенное место, не предлагавшее убежища посетителям. Дорога пролегала прямо сквозь, без колебаний. Там был мост, а затем они миновали деревню и снова поднимались.

Водитель все еще улыбался, когда снова посмотрел в зеркало заднего вида. Два ярких круга света, идеально и симметрично обрамленных хромированной фурнитурой. Он пристально смотрел, наблюдая за их продвижением вниз по тому же холму, через который они проезжали по пути в деревню. Он ничего не сказал, но мотнул головой между видом перед собой и зеркалом. Мужчина на заднем сиденье заметил его движения и тяжело повернулся на своем сиденье.

"Это все еще там", - сказал он. "Этот ублюдок все еще с нами.

Сейчас въезжают в деревню, возможно, в трехстах-четырехстах метрах позади нас. Иди быстрее, пока он шатается по деревне, держись на некотором расстоянии между нами.'

Машина рванулась вперед, мощь двигателя тянула ее по дорожному покрытию. Теперь не было никакого внимания на рытвины и выбоины. Шасси тряслось и подпрыгивало, когда колеса волнообразно скользили по неровному асфальту, кренясь там, где более глубокие ямы были наполовину засыпаны камнями. Теперь водитель был полностью сосредоточен, его руки были высоко подняты на руле, ноги чередовались между тормозом и акселератором, тело глубоко вжато в сиденье. Новая скорость передала его беспокойство пассажирам.

"Проложи мне маршрут", - рявкнул он, не отводя глаз от экрана. "Мы не хотим оказаться запертыми на каком-нибудь жалком фермерском дворе. Мне нужны все варианты и хорошее уведомление перед поворотами.'

У переднего пассажира карты снова были разбросаны по полу, и он боролся с зажигалкой. я не могу этого сделать, ни из-за ветра, ни из-за грохота. Я ничего не вижу, масштаб слишком мал.'

"Ты можешь поднять окно, но я не могу замедлить его, не сейчас. Что там сзади? - он прокричал последний вопрос через плечо.

"Он все еще там. Огни на мгновение исчезли, как раз когда он выходил из деревни, но они снова появились.

Вы можете увидеть их сами, теперь мы на гребне холма и на открытом месте. Остаетесь с нами. По мере того, как мы ускорялись, ускорялись и они.

Как ты думаешь, кем они могли бы быть? Какие же они ублюдки?'

Сомнение, отсутствие решения.

Это разозлило водителя. "Не тратьте себя на беспокойство из-за такого рода ерунды. Не имеет значения, кто такие ублюдки. Сейчас важно то, что мы знаем, на каком пути находимся и куда он ведет. Заткнись обо всем остальном.'

мужчина с картами мучительно вычертил путь.

Он сложил листы так, чтобы была видна только та часть области, которую они пересекали. Это образовало небольшую площадь.

Его глаза были очень близко к бумаге, но прошло некоторое время, прежде чем пламя зажигалки, ставшее сильнее после того, как были заведены окна, позволило ему определить маршрут, по которому они ехали. Каждое движение машины отрывало его палец от линий, которые он для них вычерчивал. Он осознавал, что внутри машины нарастает разочарование, пока его коллеги ждали от него информации, но они просили его разобраться в сети проселочных дорог и второстепенных. Он не торопился. Возможно, нет возможности исправить ошибку: одна ошибка была бы катастрофической. Пусть они подождут, пока он не будет готов и уверен.

Когда, наконец, он был удовлетворен, он достал конверт из внутреннего кармана своей куртки и начал писать. У него были проблемы с правописанием деревень, шрифт был таким миниатюрным, и несколько раз ему приходилось снова просматривать и медленно разбирать более длинные слова. Он щелкнул зажигалкой, закрывая ее.

"Это будет последний раз, когда мы можем управлять этим в течение такого долгого времени. У пламени немного больше силы. Я думаю, у нас все хорошо.

Мы на пути в Фокемберг. Сначала мы должны проехать через Эстрис, но, похоже, это та же дорога. В Фокемберге есть три дороги, которые разделяются прямо над деревней. Мы берем самую северную, ту, что справа. После этого перейдем к Лиане, а значит, и к Самеру. Булонь должен быть подписан там.'

"Как далеко до Эстриса?" - спросил водитель.

"Два, может быть, три километра. Мы идем напролом. Тогда Fauquem... Его голос затих, когда он снова попытался прочесть свои каракули в полумраке подсветки приборной панели.

"Теперь ты уверен? Нет сомнений относительно маршрута?'

"Вообще никаких", - огрызнулся в ответ пассажир.

Он почувствовал раздражение. Мы едва знаем друг друга, подумал он, мы вместе уже несколько дней, но у нас нет личного контакта. Никогда не встречались до планирования этой миссии. Говорили только в самом общем и поверхностном ключе; так и было задумано. Каждый зависит от другого, нуждаясь в полном доверии к мастерству и решимости своих коллег, но без глубоко укоренившейся уверенности, которая проистекает из многолетних знаний и дружеских отношений.

Водитель вильнул на повороте, едва не сбив их с асфальтированной поверхности на приподнятую, поросшую густой травой обочину. Озабоченность и беспокойство отвлекли его от главной роли - управления двигателем. Последовали бы трения, усиленные человеком, который сидел рядом с водителем, тихим и обиженным на недостаток веры, проявленный в нем. Третий мужчина на заднем сиденье смотрел в окно на огни, удерживаемые, словно резинкой, на том же неубывающем расстоянии.

Это было стандартным в этих операциях, трое мужчин знали, что штурмовая группа соберется вместе только на заключительном этапе, что они были бы набраны из разных лагерей и разного происхождения. Их проинструктировали не допрашивать своих товарищей о личных историях. Из вовлеченности следуют срывы и обморок при допросе. Знайте только кодовое название, что еще вам нужно знать? они сказали. Но без понимания друг друга напряжение в невзгодах было намного больше, подпитывая опасения внутри машины.

Водитель нажал ногой на тормоз. Стрелка спидометра опустилась с отметки более ста километров до отметки ниже сорока. Оба его пассажира вцепились в свои места.

Поперек дороги была расседлана сплошная, непреклонная масса фризского стада. Возможно, по пути на дойку, возможно, их переводят с одного поля на другое подальше, возможно, собирают для продажи, возможно...

"Черт возьми, что, во имя матери шлюхи, нам с этим делать?"

"Трубите в рог. Попросите старого дурака впереди подменить их.'

"Машина сзади, она быстро закрывается".

"Используйте траву на обочине дороги".

"Чертов крестьянин с ними, на фронте..."

"Ложитесь на траву, это единственный обходной путь".

"Машина позади нас, она меньше чем в ста пятидесяти метрах. Он замедляется, но все еще приближается к нам.'

Внутри машины послышались крики. Впереди стадо казалось невозмутимым. Грустные и тяжелые глаза посмотрели на машину, затем снова на черно-белую собаку, которая кусалась и визжала у коровьих копыт.

"Заткнись! Заткнись! Прекратите, черт возьми, болтать, - заорал водитель.

Он резко развернул машину и выехал на траву. В какой-то момент колеса начали вращаться, затем вонзились в мягкую землю.

"Езжай спокойно, медленно, или мы застрянем". Дополнительные инструкции для водителя. Но он единственный из троих оставался невозмутимым, закрывая свой разум от криков.

Машина двинулась дальше, подпрыгивая на рыхлой земле, выкопанной из канавы, которая проходила за травой и не доходила до изгороди поля. Бампер оттолкнул в сторону корову, отправив ее бодаться среди безопасности своих собратьев. Огромные темные фигуры, фыркающие и скребущиеся телами о лакокрасочное покрытие автомобиля.

Их запах проникал в запечатанный салон, вызывая у мужчин внутри перекошенные гримасы.

"Он прямо на нас. Менее чем в шестидесяти метрах отсюда... Крик сзади оборвался, когда яркий свет фар преследователей осветил салон машины. Пассажиры пригнулись, только водитель остался стоять прямо.

"Все в порядке. Хорошо. Мы уже почти закончили. Он тоже должен пробиться сквозь эту толпу." Прежде чем он отделился от стада, он менял скорость, переключал передачи, петлял, чтобы избежать столкновения с ведущими животными, прежде чем вырваться обратно на открытую дорогу. Он мельком увидел фермера, который гордо и прямо шел во главе своего стада.

Машина рванулась вперед. Впереди дорога уходила в пустоту за пределы досягаемости их огней. Именно тогда трое мужчин услышали, все вместе, первый вой сирены, когда автомобиль позади них попытался выбраться из шатающейся баррикады. Пронзительный, певучий вой усиленного вызова проникал через окна, двери и крышу машины, наполняя ее шумом, и они могли видеть, как среди беспорядочного скопления спин и голов коров вспыхивал синий вращающийся полицейский фонарь.

Мужчина на заднем сиденье потянул рукоятку на себя, отодвинул застежку и запустил руку в груду рубашек, носков, трусов и книг, прежде чем нащупать рукоятку пистолета "Люгер". Часть содержимого рукоятки высыпалась на кожаное сиденье, зацепившись за выступающий мушку пистолета, когда он вытаскивал его из чехла. Журнал был на месте.

"Вот твой ответ", - тихо сказал он. "Теперь мы знаем, кто бежит с нами".

Ответа с фронта не последовало. Он взвел курок пистолета.

Из своего кабинета в полицейском управлении Сент-Омера, в двадцати пяти километрах к северу, человек, который отдавал приказы в течение последнего часа, мог точно определить местоположение убегающей машины. Его размеры, не гротескные, но огромные, противоречили эффективности его работы. Большая настенная карта, на которой помощник постоянно передвигал цветные значки, демонстрировала это. Местоположение машины, постоянно обновляемое по радиосвязи с преследующей полицейской машины, было отмечено желтым маркером; его собственные люди, едва отделенные друг от друга, - красным. Впереди пути трех арабов тянулась почти непрерывная линия синих значков, пересекавшая второстепенные и главные дороги, которые вели к побережью и порту Булони.

Он не ожидал, что машина свернет с главной прибрежной дороги, на которой были сосредоточены его основные силы, но в качестве меры предосторожности он разместил одиночные полицейские машины, в каждой из которых было по два офицера, на всех параллельных маршрутах B. Он намеревался, чтобы заинтересовавшая его машина не знала о том, что за ней ведется наблюдение, до того, как ее остановят в любом из шестнадцати кварталов, которые сейчас существуют.

Использование сирены и фонаря машины преследования изменило это.

Это был тяжелый рабочий день с тех пор, как телетайпное сообщение с инструкциями из Парижа предупредило его о необходимости привести в готовность крупную операцию. Ближе к вечеру, в то время, когда он обычно думал о доме и своем ужине, парк черных "ситроенов" начал подъезжать к скромному двору позади его штаб-квартиры. Он пожал нескольким руки. Мужчины из министерства, из служб безопасности. Был один, который не носил галстука, был одет в мятый пиджак и брюки, и которому все было передано. Этот говорил по-французски адекватно, но не бегло, с центральноевропейским акцентом и с серебряной шестиконечной звездой Давида на шее. К нему относились с чем-то близким к почтению.

Местному мужчине мало что сказали, его проинформировали лишь о части предыстории события, но он установил, и принудительно, что если машина пересекает его личную территорию, то предпочтительнее иметь у нее на хвосте своих людей.

"Эти переулки поглотят вас", - сказал он с уверенностью сокровенного знания. "Если у вас нет местного опыта, вы потеряете их легко, как блоху на ковре".

Точка зрения была принята. Один из самых хитрых из его водителей взял управление на себя из-под наблюдения служб безопасности, которые следили за машиной на двух третях территории Франции. Все шло хорошо, заслужив поздравления от больших людей из парижского отдела контрразведки, пока сердитые отрывистые реплики по радио не предупредили о вмешательстве коров. Но мало что, размышлял он, было потеряно. Людей, на которых он охотился, все еще загоняли в мелкоячеистую сеть, которую он для них расставил.

'Когда они достигнут точки блокирования на их нынешнем маршруте?' Он поговорил со своим помощником.

"От четырех до пяти минут, сэр. Не дольше. На дальней стороне Фокемберга, на перекрестке дорог. Где находятся заправочная станция и кафе.'

"Двое мужчин?"

- Двое, сэр. Робен и Миниукс. Мы поддерживаем с ними связь.

Они предупреждены, и им сказали, что им нужно подержать федаинов всего несколько минут. Более крупные силы уже направляются к цели.'

"Скажи им, чтобы они действовали осторожно", - сказал он, добавив как бы в сторону - потому что он тоже теперь был охвачен беспокойством - "Не предполагалось, что только двое должны совершить перехват".

Это был водитель, который заметил красный свет в центре дороги.

Им медленно махали вверх и вниз, международный знак остановиться. Когда он сокращал дистанцию, флуоресцентная повязка жандарма сверкнула ему в ответ в свете фонарика. Он крикнул остальным.

"Там, впереди. Полицейская проверка. Они машут нам, чтобы мы останавливались.'

Это был момент, когда один из троих взял ситуацию под свой контроль.

Мужчина на заднем сиденье отреагировал первым, возможно, потому, что именно у него было единственное огнестрельное оружие в машине. Кто-то должен был вести. В предыдущие несколько минут было слишком много нерешительности, слишком много голосов, среди которых был и его собственный. Он наклонился вперед, голова и плечи нависли над спинкой переднего сиденья. Его голос был пронзительным, но чистым и повелительным.

"Пронеслись прямо мимо него. Не колеблясь, совсем не замедляйся.

Идите налево от него и ускоряйтесь, когда мы проезжаем мимо. Он будет вооружен, так что держитесь как можно ниже ... совсем низко. Не сомневайтесь ... и когда подойдете совсем близко, выключите передние фары, затем снова включите.'

Машина мчалась к одинокому полицейскому, приближаясь к нему со скоростью около двадцати семи метров в секунду. Водитель мог видеть белизну его лица над темной формой и дождевиком, мог видеть форму фонаря, луч которого теперь колебался, и движение освещенного армрестлинга с лямкой через правое плечо. Водитель мог видеть, как страх заполняет лицо, глаза становятся большими. Его ноги приросли к земле, как у кролика, прикованные к месту.

"Выключите свет!"

Команда была пролаяна с заднего сиденья машины, и водитель инстинктивно выполнил указание. Раньше на его плечи было возложено слишком много инициативы; теперь он был способен только подчиняться, реагировать. В пятидесяти метрах перед ним полицейский исчез в темноте.

Почти сразу же поступил следующий заказ.

"Снова зажги свет".

Водитель завизжал от ужаса. В десяти шагах от передней части машины стоял полицейский, прямо на их пути, его автомат был прижат к бедру и направлен прямо в ветровое стекло. Он так и не выстрелил.

Радиатор машины врезался ему в верхнюю часть бедер.

Его тело взметнулось в воздух, как складной нож. Машина дернулась от удара, затем снова содрогнулась, когда полицейский подрезал крышу, прежде чем по спирали перелететь через верх машины. Водитель свернул направо, поздно и с усилием, просто избегая синей патрульной машины, припаркованной под углом и заполнившей дорогу. Мужчина рядом с ним почувствовал, как тошнота поднимается глубоко в кишечнике и подступает к сжатой трубке в горле.

Третий мужчина закрыл глаза как раз перед тем, как хрупкую, похожую на игрушку фигурку отшвырнуло в сторону, пытаясь отгородиться от видения разинутого, недоверчивого рта полицейского.

Когда Робен ударился о дорожное покрытие, раздробив позвонки и уничтожив тот слабый источник жизни, который у него еще оставался, Миниукс открыл огонь.

Из машины они увидели полицейского, который отошел с дороги и приблизился к канаве. У его плеча был стальной приклад от squat MAT 49. В магазине было тридцать два девятимиллиметровых патрона, и он выпустил их все по машине, убрав палец со спускового крючка только тогда, когда грохот оружия утих. Пули пробили себе дорогу сначала в двигатель автомобиля, затем проложили свой путь обратно к салону. Первым погиб передний пассажир, четыре снаряда попали ему в грудь. Водитель тоже был поражен, чувствуя, как боль распространяется от его левой руки, а затем переходит в рваные раны в боку. Но человек сзади, защищенный кузовом и сиденьями автомобиля, пережил распыление на низкой скорости.

Машина сначала свернула влево, затем проехала по центру дороги, пока водитель пытался сохранить направление, несмотря на противоречия поврежденной системы рулевого управления. Его голова опустилась один раз, но он резко поднял ее вверх, снова приняв очертания дороги, живых изгородей и полей. Возможно, еще несколько метров, но не путешествие. Он был неспособен на это, он знал. Достаточно сильные, чтобы избавиться от ужасного шума пуль, и запаха, который они приносили, и ужаса, который последовал за разрушением ветрового стекла и боковых стекол.

Он проехал еще триста метров по дороге, затем с огромным усилием перенес ногу на тормоз. Потребовалось столько сил, чтобы остановить машину.

Алая кровь, его собственная кровь, вздымалась и разливалась по его коленям и стекала в лужу на резиновом коврике у него под ногами. Это была смерть, он мог это распознать.

Не было никакого способа остановить этот жизненный поток. Он смотрел на это, отвлеченный, желание отдохнуть превыше всего. Задняя дверь открылась, и он увидел лицо в своем окне, а затем свою собственную дверь, распахнутую настежь. Он почувствовал, что выскальзывает наружу, грубая земля идет ему навстречу. Чья-то рука остановила его падение и удержала его в вертикальном положении. Голос - знакомый, но он не мог вспомнить, как его назвать, - был совсем рядом с его ухом.

'Дэни, Дэни, ты меня слышишь? Мы должны бежать отсюда. Бучи мертв, он должен быть - он так спокоен. Сирена приближается. Но я могу помочь тебе... '

Водитель покачал головой, очень медленно, очень обдуманно.

"Вы идете одни." Он сделал паузу, казалось, втягивая воздух, который не могли принять его вырезанные легкие. "За Палестину, за свободную Палестину. Вы вспомните это, когда встретитесь с ним.

Вспомни Палестину и вспомни меня, когда встретишься с Человеком-Грибом.'

Его глаза моргнули. У него больше не было сил смеяться, хватило только на то, чтобы пошевелить нежными коричневыми веками, и он умер.

Сирены не приближались. Должно быть, остановились у квартала, подумал выживший, залезая в заднюю часть машины и разжимая сцепление. "Люгер" теперь был у него в кармане. Он подбежал к задней части машины, отвинтил крышку бензобака и сунул руку в карман брюк за пачкой сигарет. Он смял коробку настолько, чтобы она удобно поместилась в отверстие для заправки. С помощью спичек он поджег плотную бумагу, бросил ее в отверстие и побежал в комфортную темноту. Он услышал взрыв позади себя, но не обернулся.

Служебный черный автомобиль доставил офицера израильской секретной службы на перекресток. Робен все еще лежал на дороге, на его лице была накинута полицейская куртка, а машина ползком объезжала его. Дальше была припаркована патрульная машина с группой людей в форме вокруг нее. Они поили Миниукса бренди из фляжки. Далеко за этим, трудно различимым четко, был дымящийся остов сгоревшей машины.

"Сколько мы здесь нашли... из них? - израильтянин указал вниз по дороге.

"Мы нашли двух мужчин. Они все еще внутри - неузнаваемые, конечно. Будут проблемы с идентификацией.

Машина заехала так далеко, полицейский, который стрелял по ней, говорит, что после того, как она остановилась, она загорелась. Этого можно было ожидать: на это ушло много пуль.'

Израильтянин оглянулся на детектива, который говорил, затем направился к короткому горизонту, который вскоре должен был обозначиться первой карандашной линией рассвета. Он сказал: "Это очень странно. Их всего двое. Информация, которую мы предоставили в Париже, заключалась в том, что путешествовали трое. Возможно, мы потеряли одного. Потеряли его где-то по дороге.'

ДВОЕ

Единственной заботой молодого араба было увеличить дистанцию между собой и преследователями. Он пробежал первые несколько сотен метров, пока промокшие поля и взбитая грязь сельскохозяйственных животных не лишили его сил. Его ноги погрузились в размягченную землю, заставляя его поднимать и тянуть, чтобы вытащить их. Вскоре он перешел на более мягкую рысь - не для того, чтобы сохранить свою силу, а просто потому, что он не был способен двигаться быстрее. Он пробивал себе дорогу сквозь густую живую изгородь, порвал пальто о проволоку, один раз упал , когда пытался сохранить инерцию и расчистить пересохшую канаву. Но все это время он продолжал свой путь.

Он рассудил, что, если ему повезет, обыска при дневном свете не будет, и что жандармы удовлетворились бы обломками машины. Они рылись бы среди обугленных тел и не нашли бы особого оправдания в том, чтобы начать за ним охоту. Это было, если ему повезет. Если они ехали за ним сейчас, это означало, что следующая машина заметила их троих, когда фары осветили салон за секунду до того, как они пригнулись, чтобы избежать яркости и узнаваемости.

Или тот, кто стрелял с обочины дороги, тот, кого они никогда не видели, что, если бы он увидел их силуэты, когда они проносились мимо него? Если бы он насчитал троих, то они бы сейчас собирались вместе со своими собаками, кордонами и крупномасштабными картами. Сумка, которая тянула его вниз своим весом - это было бы его спасением.

Это была жизненно важная смена одежды, проездных документов, возвращение в общество, когда он прибыл в паромный порт.

Однажды, когда он проскользнул мимо затемненного фермерского дома, старого, прямоугольного и чужого, раздался лай, но в остальном его путешествие было безмолвным. В этой мокрой и липкой сельской местности ему бы никто не помог. Он должен продолжать идти, несмотря на то, что боль в животе от сильного напряжения без еды замедляла его. Было бы трудно двигаться, когда солнце взойдет позади него - там, где стояла машина, где лежали Бучи и Дани, - но до тех пор он должен продолжать бежать.

Это было то, ради чего все тренировки были. Вот почему они подгоняли и избивали новобранцев на мягких сланцевых холмах Фаталенда, вот почему они кричали и пинали их до полного изнеможения, заставляли их действовать, когда они падали, а затем, когда они больше не могли двигаться, оставляли их искать свой собственный медленный путь обратно к палаточным лагерям. И на следующее утро было то же самое, и на следующее... и на следующее... Они продолжали доводить молодых людей до тех пор, пока их желудочные сухожилия не затвердели, легкие не превратились в каверны, а мышцы бедер не заиграли рябью от напряжения. После этого, и только после этого, они обучили их стрельбе с оружием, мастерству пребывания на открытой местности. Затем пришли изощренности маскировки и сокрытия.

Когда он впервые прибыл в свой лагерь, он был грубым, привлекательным и умным молодым человеком, но они заметили горечь и превратили его ненависть к Израилю в навязчивую идею. Это не заняло у них много времени: семи недель интенсивного курса оказалось достаточно. После этого продукт был готов к использованию. Решимость обострилась, злобность отточилась: клеймо убийцы. Это была роль, которую они придумали для Абдель-Эль-Фами. Они были довольны тем, что увидели, и уверены в успехе, когда отдавали ему приказы.

Человек, который сейчас с трудом прокладывал себе путь по полям северной Франции, прижимаясь к живой изгороди, чтобы укрыться от глаз деревенских жителей, которым вскоре предстояло подняться со своих постелей, был очень маленькой пешкой в сложной игре власти на Ближнем Востоке. Индивидуально он был незначительным, заурядным. Под своим именем он фигурировал в одном из десятков тысяч личных файлов, хранящихся израильскими и западноевропейскими разведывательными службами.

Вернувшись в Наблус, раскинувшийся в долине городок на оккупированном израилем Западном берегу реки Иордан, он бросал камни в израильских солдат, которые каждый день незадолго до часу дня собирались у школьных ворот. В этом не было ничего особенного. Все старшеклассники сделали это, все на каком-то этапе были пойманы в клещевые сети бегущих еврейских солдат, их били дубинками по голове и плечам, увозили на грузовиках на территорию с колючей проволокой и оставляли остывать на несколько часов. Он прошел через этот процесс, знал, что когда офицер и "политический советник" пришли взять у них интервью, было не время для дерзости. Тогда он промолчал, и его отправили домой - с армейским ботинком на заднем сиденье джинсов, чтобы помочь ему в пути.

Никто не заполнял документы о таких мальчиках; это связало бы бюрократию на всю жизнь.

Но обычное послеобеденное метание камней и бег назад, в безопасное место, в лабиринт переулков и глухих магазинов на касбе, повлияли на молодых людей по-другому.

Некоторые переросли это, научились контролировать свою неприязнь к оккупационным силам, и с возрастом и увеличением ответственности смогли сосуществовать с новым порядком. Немногие, очень немногие, остались со шрамами от пережитого. Абдель-Эль-Фами был одним из таких, и полусознательно уклонился от пассивного принятия. В восемнадцать лет он покинул Наблус, сел на автобус, который петлял по долине реки Иордан, и четырнадцать часов полз по иорданским и сирийским равнинам, прежде чем спуститься по извилистым ливанским холмам в Бейрут. В университетах, ориентированных на Палестинцев, всегда были места для выходцев с оккупированного Западного берега. Тех, кто жил под израильским правлением и отказался от него, чтобы выйти, традиционно превозносили. Он записался на курс изучения английского языка, был хорошим учеником, но на протяжении всего обучения сталкивался с совершенно новой наукой, которую военный губернатор фактически уничтожил в Наблусе: наукой революционной политики.

Долгими жаркими днями после занятий студенты сидели в кафе на набережной Корниш, обсуждая путь к восстановлению Палестины. Они задыхались от выхлопов огромных "фордов" и "кадиллаков", которые шествовали парадом перед туристами и приезжими по городу. В нескольких сотнях ярдов вниз по дороге вырисовывалась громада комплекса посольства Соединенных Штатов Америки, укомплектованного тяжеловооруженными бронетранспортерами с ливанскими военнослужащими.

Открытые джипы ополченцев отделения I6 с их изогнутыми малиновыми беретами и игрушечными винтовками Armalite проезжали мимо молодых людей, разглядывая их, не давая им усомниться в том, что они находятся в чужой стране, без прав и привилегий. Они были чужаками; их терпели, но не приветствовали. Они могли позволить себе только тонкие вертикальные бутылки пепси-колы, которые им приходилось пить терпеливо и сдержанно, чтобы их хватило надолго. И пока они сидели и наблюдали за изобилием и высокомерием другой страны, они спорили и препирались о том, как восстановить свое собственное государство. В старые времена это было ясно, что ответ кроется в насилии, и они собрали свои пиастры, чтобы купить газеты - на арабском, французском и английском языках, - в которых публиковались длинные и подробные отчеты о деятельности "Черного сентября" и Народного фронта освобождения Палестины. Двух бутылок хватило на весь день в придорожном кафе, где они устроились со своими газетами и транзисторным радио, чтобы послушать новости о нападении на Олимпийскую деревню в Германии. Пятое сентября 1972 года.: это был напряженный и героический день. Они чтили федаинов, погибших на перроне аэропорта Фюрстенфельдбрюк, поносили то, что они называли "предательством" немецкой полиции, устроившей им засаду, радовались смерти одиннадцати израильских спортсменов.

Но из насилия Мюнхена родилась способность уважать палестинское дело; и лидеры, как говорили молодые люди в кафе, начали предвкушать обитые кожей сиденья вокруг столов для совещаний, запах огромных черных официальных автомобилей, которые доставят их туда, захотели потрогать ручки в золотом корпусе, которыми подписывали и парафировали договоры. Споры в яркую жару, когда море мерцало до самого пляжа, становились все более ожесточенными, все более разделенными. Были некоторые, кто сказал, что любое палестинское государство это было лучше, чем ничего, каким бы маленьким оно ни было, каким бы упражнением в дипломатической геометрии, где бы ни были проведены линии. Были и другие, которые считали достаточным только полное возвращение на свои прежние земли, аргумент без компромиссов. Таково было мнение Абдель-Эль-Фами. Он понимал, что споры за столом только подорвут его решимость и желание отомстить. Его присутствие в кафе становилось все менее и менее частым, поскольку он искал людей, не запятнанных слабостью, которые были готовы сражаться независимо от любых шагов руководства сообщества палестинских беженцев в направлении полумира.

Он вступил в Главное командование Народного фронта освобождения Палестины, небольшой, но смертоносный орган так называемого "Фронта отвержения". Он стал одним из пятидесяти пяти молодых людей в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, давших торжественную клятву посвящения, которые знали, что их пошлют на миссии с небольшой перспективой возвращения или выживания. Все было так, как он хотел.

Всего восемь дней назад его вызвали с утреннего парада и проинструктировали явиться в палатку руководителя Главного командования. Когда он открыл откидную дверь, внутри было еще трое, их лица были в тени от рассеянного света, проникавшего через серую брезентовую крышу. Кроме человека, который руководил операциями Главного командования, единственными фигурами, которых он знал, были "Бучи" и "Дани" - новоприбывшие, распределенные по разным учебным секциям и, следовательно, фактически незнакомые. Им сказали, что они отправятся в Лондон, что их миссия заключалась считается чрезвычайно важным для всего арабского движения. Им дали кодовое имя, и оперативный план для работы, и цель для поиска. Абдель-Эль-Фами больше не был беженцем без гроша в кармане из голого бунгало на холме над рыночной площадью Наблуса. Его существование обрело новую цель, и, подобно горностаю, жаждущему крови кролика, его было нелегко сбить с толку. Его угроза шаткому миру на Ближнем Востоке была огромной, и если бы он преуспел, отзвуки его действий почувствовали бы миллионы людей по всему западному миру.

Семья лежала высоко среди тюков на крыше сарая.

Было уже больше восьми, и он отдыхал там более двадцати минут, но все еще дышал с трудом, и пот крупными реками стекал с блестящих, влажных волос по лицу и на плечи.

Он снял с себя одежду, кроме желтых трусов, и лежал ничком на жесткой, раздражающей поверхности утрамбованной соломы. Он прикинул, что проехал двадцать пять километров. Четыре часа. Еще одно такое усилие, и он был бы в Булони и готов к отправке на паром. Он решил, что лучше прибыть в Англию на день позже и тащиться через всю страну к паромному порту, чем рисковать всем в надежде найти автобус и попутку на дорогах сразу после перехвата. Он оставался в сарае весь день, выходя только тогда, когда на поля снова опускалась тьма.

Он услышал, как вдали играют дети, до него доносились пронзительные голоса, и когда он подошел, чтобы заглянуть через дыру в деревянном настиле, он увидел их, ярких в школьной одежде, с ранцами за спиной, прыгающих и играющих, когда они уходили вверх по дороге.

Безобидные и невидящие, они не представляли угрозы. И он начал отдыхать, распластавшись всем телом на тюках. Однажды его разбудил ото сна резкий собачий лай, и с той же выгодной позиции он наблюдал за продвижением фермера по его земле, а собака шла далеко впереди по следу. В остальном ничто не могло нарушить спокойствие, в котором он нуждался. Во сне он был далеко; на холмах над городом, где он родился, играл на склонах и скатывал камни в невозмутимых козлов, играл в футбол на пыльном школьном дворе, работал рядом с отцом по субботам в их ветхом гараже.

Возможно, дело было в приближении вечера, когда солнце зашло, и тепло покинуло старые бревна его убежища, но его сон резко сменил настроение со счастливого детства на день сразу после его четырнадцатилетия, когда большие танки с грохотом прорвались на площадь в Наблусе. Он вспомнил эхо пулеметной и винтовочной стрельбы, вой машин скорой помощи Красного Полумесяца и страх на лицах людей, сгрудившихся в дверных проемах со стальными ставнями. Это был первый раз в его жизни, когда он увидел ужас на лицах взрослых мужчин. Он бы этого не забыл. Он спал недолго, быстро проснувшись, но затем обнаружив, что сбит с толку и ему нужна минута, чтобы разобраться в своей ситуации, где он был и почему.

В сарае было темно, когда он отправился. Поначалу было трудно идти, так как скованность и сырость предыдущей ночи, казалось, сковали гибкость его коленей. Это снова будет трудный переход, но на рассвете, если он еще раз заставит себя двигаться, он будет рядом с лодкой, готовый избавиться от испачканной одежды и заменить ее драгоценной, чистой одеждой, которую он нес в своих руках. В выстиранной одежде он мог бы окончательно установить свою личность и взять имя Салех Мохаммед, алжирский номер паспорта 478625, родился 22 августа 1953 года в Оране.

В Сидоне есть ресторан, специализирующийся на рыбных деликатесах, из которого открывается вид на море. Это примерно на полпути между Бейрутом и гнездом палаток далеко на юге, где располагалась штаб-квартира Главного командования. До того, как палестинцы перенесли свою войну в Израиль, и до ответных авиаударов и рейдов коммандос, которые неизбежно последовали, это было место, от которого туристы приходили в восторг. Но туроператоры обнаружили, что отдыхающие с пакетом услуг не стремились к какому-либо особому волнению, когда они выплачивали свои доллары, франки и марки. Они были готовы к тому, что возможное волнение в зоне боевых действий будет очень широко распространено. Полеты израильских "Фантомов" так далеко на север были редкостью, но зрителям нужно было больше убедительности.

Итак, ресторан почти опустел, а квадратный крейсерский замок, который стоит прямо перед белыми скатертями, больше не страдает от армий стилето и сандалий. Терраса - такое же удобное и сдержанное место для обсуждения конфиденциальных вопросов, как и любое другое в городе.

Глава Главного командования редко приезжал в Бейрут. Его независимая позиция нажила ему много врагов внутри палестинского движения в целом, а его присутствие в столице Ливана сделало бы его уязвимым для внимания израильских агентов, которые за несколько часов могли вызвать из-за моря отряды убийц своей страны. Он был первым в их списке погибших, возможно, учитывая рейтинг под третьим номером после Джорджа Хабаша и Абу Ийяда. В середине утра ему позвонили по секретному номеру, не внесенному в список, в маленькой деревушке недалеко от его палаточного лагеря, убеждая его прийти на рандеву. Сообщение было от журналиста, который симпатизировал политике Главного командования и который состоял в штате одного из крупнейших ежедневных изданий Бейрута с его офисами и типографиями на шикарной, состоятельной улице Хамра в самом сердце самой фешенебельной части ливанской столицы.

Выковыривая мякоть из маленькой кефали с косточками, журналист передал мужчине с напряженным взглядом, сидящему напротив него, копию информационного агентства, вырванную из телетайпа в его офисе, на котором были исключительно репортажи Агентства Франс Пресс. Он был осведомлен об основных деталях деятельности организации и осознал важность истории из восьми строк. Это была первая новость, которую Главное командование получило об успехах своего подразделения с тех пор, как оно вылетело из Бейрута в Афины, и они начали свое сухопутное путешествие в Лондон.

На них можно положиться, на это агентство? - спросил руководитель Главного командования с набитым рыбой ртом.

"Им нужно верить. Они берут только основные моменты из всех французских источников, но большая часть этой истории взята непосредственно из заявления Surete. Было бы мало места для ошибок. Но другие агентства, Associated Press и UPI, сообщают примерно то же самое. Менее подробно это было передано также зарубежной службе Би-би-си.

Факты не оспариваются.'

"Это говорит о дорожных заграждениях. Их останавливают дорожные заграждения.

О машине, по которой стреляли из пулемета. Итак, в это время утром, почему на дорогах перекрыты дороги, почему сельской полиции выдано оружие размером с автоматы? Есть только одна интерпретация, я думаю, вы согласитесь. Есть только одно объяснение тому, что в подобных обстоятельствах следует принимать такие меры предосторожности.'

Журналист кивнул и отпил воды из стоящего перед ним стакана на узкой ножке. Он тихо сказал: "Это должна быть израильская служба. Наши люди были скомпрометированы. Французы ничего не сделали бы сами по себе. Если бы наши люди ехали прямо через Францию, им было бы разрешено это сделать. Израильтяне подтолкнули французов, подтолкнули их к действию. У них было оружие?' Это был смелый вопрос с его стороны; обычно он не был посвящен в такие мельчайшие детали миссии.

Лидер улыбнулся. "Не так уж много, возможно, пистолет, не больше одного. Ни гранат, ни взрывчатки, ни винтовок. Их ждет дальнейший путь: их нужно собрать. Но это не для вашей газеты. Возможно, вы могли бы сообщить из "высокого источника в мужском движении", что они не были вооружены. Но не идентифицируйте группу. Да?'

"В этом нет никаких трудностей. "Двое безоружных палестинцев застрелены французской полицией" - это будет хорошее чтение. Возможно, парижское отделение нашей газеты сможет договориться о привлечении израильской секретной службы, и эти двое смогут пожениться. " Журналист начал делать быстрые пометки в своем карманном блокноте о форме слов, которые он будет использовать.

Двое мужчин набросились на еду, вытаскивая пальцами кости покрупнее, выплевывая кости помельче и макая руки в поставленные миски. Терраса была совершенно пуста, за исключением двух посетителей за этим столиком. Закончив, коммандос наклонился вперед. В радиусе нескольких ярдов не было никого, кто мог бы подслушать, что он сказал, но от старых привычек трудно избавиться.

"В отчетах говорится о двух мужчинах, найденных в машине.

В этом одном факте не могло быть сомнений?'

"Никаких сомнений. Это общее для всех историй.'

"А если бы они захватили пленного, третьего человека, обнародовали бы они эту информацию?"

"Скорее всего", - ответил журналист. "Это не то, что они собираются держать в секрете. Для них нет причин.'

Снова улыбка заиграла на губах лидера Главного командования, немного задержалась там, а затем исчезла.

Он был не из тех, кто склонен к обычному юмору. Этого нельзя было ожидать ни от человека, который был ответственен за утреннюю бойню в блестящем современном римском аэропорту Фьюминчино, в результате которой погиб тридцать один человек, ни от человека, который приказал своим подчиненным отправиться в северное израильское поселение Кирьят-Шмона, где была проведена операция, в результате которой было заполнено семнадцать гробов. Но ирония позабавила его. И было бы иронично, если бы смерть коллег этого человека повысила его собственную безопасность. Роль журналиста в движении не входила в то, что он должен был знать о таких интересах.

Лидер сказал: "Мне было бы интересно услышать, будут ли какие-либо дальнейшие аресты, или наблюдения, или ... " Он позволил этому затихнуть. Он сказал достаточно. Журналист махнул рукой в сторону отдаленной фигуры, которая маячила у входа на кухню, сделал руками жест, означающий, что ужин окончен и что он хотел бы принять счет.

"Прежде чем вы уйдете, я хочу, чтобы вы передали мне сообщение. Это чувствительно. Я хочу, чтобы это передали только мужчине, чье имя я вам назову. Это в Бейруте, и должно быть доставлено ему сегодня днем. ' Лидер достал пачку бумаг из-под своей военной куртки цвета хаки, на мгновение обнажив полированную светло-коричневую наплечную кобуру, которую он носил все свое рабочее время, и шариковой ручкой начал писать. Если бы он посмотрел, официант, который принес счет за еду, не смог бы увидеть, что было написано, поскольку лидер защищал сообщение руками. Ручка двигалась поспешно и смелыми штрихами по бумаге, арабские символы были твердыми и решительными.

Пока банкноты разбирались в кассе, Тилль сказал: это должно быть отправлено прямо сейчас коммерческому секретарю посольства, которого я назвал на сложенной бумаге. Я скажу вам, что там написано; вы захотите открыть это, если я вам не скажу, и я бы не хотел, чтобы это доставлялось так, как будто это было на полпути через базар в Багдаде." Он засмеялся, а журналист смущенно переминался с ноги на ногу и бормотал свои протесты. "Нет, я знаю вас, вы все одинаковые. Это просто говорит о том, что мы продолжаем, как и раньше, но с меньшей силой. Вот; это говорит вам все или ничего. Что касается тебя, мой хороший друг, я думаю, это тебе ни о чем не говорит. Ничего. И вы должны быть счастливы таким образом.'

И он ушел, шагая между столиками внутри ресторана к автостоянке, где ждал его Fiat.

Однажды он поднял правую руку над плечом, окончательно прощаясь со своим информатором за ланчем. Один из его телохранителей остался у входной двери здания, и теперь он пристроился сзади. В машине сидели еще двое. Как только лидер устроился на своем месте, водитель включил передачу, и они тронулись с места.

"Мы должны немного потерпеть", - сказал он. "Двое мужчин, участвовавших в европейской операции, были перехвачены.

Они мертвы. О третьем нет ни слова, равно как и о том, знают ли французы вообще о его существовании. Если бы нашелся тот, кто выжил и мог продолжить выполнение задания, кого бы вы выбрали?' Он разговаривал с мужчиной, который сидел рядом с ним, пожилым мужчиной, мнению которого он доверял.

"Из этих троих?" другой остановился на мгновение, чтобы подумать. "Это был бы тот, кого мы назвали под кодовым названием "Салех".

Салех Мохаммед. Тот, который называет себя "Фами".'

"Это хорошее суждение. Молитесь Богу, чтобы это был тот, кто живет. Все они были прекрасными мальчиками, но он был лучшим.

Самые молодые, но все еще превосходящие. Это большая проблема, с которой он сталкивается, тот, кто выжил, если это действительно так.'

Его спутник погладил гладкий стальной ствол винтовки Клашникова, которая лежала у него на коленях, его глаза смотрели на машины, которые проносились мимо них. Лидер говорил тихо, наполовину сам с собой, и его никто не прерывал.

"Многое будет зависеть от людей, которых он там встретит.

Эти ирландцы, они представляют собой неизвестный фактор, и один человек в одиночку, должно быть, зависит от них больше, чем мы планировали. Сейчас требуется нечто большее, чем простое наличие оружия, взрывчатки, транспорта и конспиративной квартиры. Иностранцы должны привнести другое измерение.

Они должны быть вовлечены.'

Он молчал. Другой мужчина сказал: "Они обеспечат это?""Это непостижимо", - сказал лидер. "Возможно, но я не могу сказать с уверенностью. В Триполи они были достаточно дружелюбны. Тогда они хотели сотрудничать - стремились купить оружие. Тогда они делали жест в нашу сторону. Такова была концепция плана. Они много раз убивали в своей собственной борьбе, но всегда были напуганы масштабом миссий, которые мы готовы организовать. Возможно, за их дело стоит только сражаться, но не умирать. В Триполи были обещания, бесконечные обещания. Как я уже сказал, нам придется набраться терпения.'

Снова улыбка.

После купания молодой человек и девушка взяли свои полотенца, расстелили их на траве подальше от бассейна, рядом с высоким деревянным забором, который отделял его от дороги и автостоянки, и растянулись на них. В тот вечер в юго-западном пригороде Лондона было жарко, и помещения были перегружены. Но мало кто хотел быть в тени, вдали от воды, и поэтому пара нашла уединение, которое они искали.

В пяти с четвертью милях вниз по дороге находились главные взлетно-посадочные полосы аэропорта Хитроу, и каждые несколько секунд голоса пары тонули, проигрывая конкуренцию двигателям Rolls-Royce, Pratt и Whitney, которые шумели над головой. Но в перерывах между какофонией было время поговорить, не о чем-то особенном, ничего пьянящего, просто о тех вещах, которые бесконечно повторялись другими парами, которые делили с ними траву, но были вне пределов слышимости.

Ей было семнадцать с половиной, звали ее Нора, и она работала на кассовом аппарате в супермаркете с восьми тридцати утра до пяти пятнадцати пополудни. Она жила дома и думала, что мальчик, которого она встретила у бассейна прошлым вечером, был самым интересным из всех, с кем она сталкивалась за весь свой ограниченный опыт. На ней было прошлогоднее бикини, которое подходило для Бенидорма и десяти дней концентрированной испанской средиземноморской жары, но теперь казалось тесным и стесняющим, как будто она не могла справиться с событиями предыдущих двенадцати месяцев. Хотя, казалось, ему это нравилось; он редко отводил от этого взгляд. Большую часть времени они лежали на спине, вытянувшись и расслабившись, соприкасаясь пальцами, его коротко подстриженные ногти выискивали линии на ее запястье, впадинки между пальцами, мягкие чувствительные места на нижней стороне костяшек. Он поцеловал ее прошлой ночью, тихо и нежно в переулке за ее домом, после кино и того, как бросил ее подругу.

Он держал ее свободно, без каких-либо безумных усилий, к которым она привыкла, из серии парней-друзей, которые водили ее на кофе, танцы или в кино, а затем считали своим правом терзать и исследовать ее впоследствии в качестве должной компенсации за потраченный фунт.

На этот раз все было по-другому. Ни одно бедро не давило сильно между ее ног, ни одна рука не шарила у нее под блузкой, ни одна не пыталась залезть в джинсы. Парень поцеловал ее, долго и легко, казалось, думал, что это то, чего они оба хотели, было правильным, сказал ей, что увидит ее завтра, в том же месте.

Она пришла к бассейну, и он был там, где и сказал, что будет, выглядел достаточно счастливым, чтобы увидеть ее снова.

Она провела большую часть бесед прошлой ночью и снова сегодня днем. Казалось, он хотел этого, не перебивал, выглядел заинтересованным. Он сам говорил очень мало, когда она болтала о своем отпуске, своих друзьях, матери и отце, своей работе, ценах в магазинах, телевизионных программах, которые она смотрела, когда была дома, фильмах, на которые ходила по вечерам. Он не ответил взаимностью. Прошлой ночью, в своей постели в задней части двухквартирного дома в полутора милях отсюда, она винила себя за это.

"Конечно, он ничего не сказал, не дал ему особого шанса вставить слово", - сказала она себе.

Скоро на траве должна была появиться роса, и вечерняя прохлада начинала обволакивать ее обнаженные плечи. Она слегка вздрогнула и потянулась за футболкой, которую принесла с собой. На этот раз она подготовилась к тому, чтобы провести допоздна на свежем воздухе, не зная, что принесут следующие несколько часов, но взволнованная и выжидающая.

"Я поймаю свою смерть, вот так, без одежды", - хихикнула она и повернулась к мальчику, ожидая, что он улыбнется ей в ответ. Но сейчас он сидел прямо, его голова была откинута назад, шея напряжена, длинные светлые волосы прижаты к лопаткам, глаза пристально смотрели на огромный уничтожающий остов "Боинга-747" в трех тысячах футов над ними.

"Ты опоздал, большая птица", - беззвучно сказал он сквозь рев самолета. "Не опаздывайте на следующей неделе, не на сбор Грибного Человечка".

"Что ты сказал?" - крикнула она, придвигаясь ближе к нему, чтобы услышать его ответ.

"Ничего, ничего. Только то, что они вылетают поздно вечером.'

Ее ухо было близко к его рту, и он говорил тихо, со своим тонким ирландским акцентом, придававшим оттенок словам.

"Что это за самолет?" - спросила она, глядя через его плечо на огромную воздушную массу, почти красивую с белым фюзеляжем и темно-голубой ливреей по всей длине, с поднятым хвостом, увенчанным простой звездой на чистом фоне.

"Это, моя маленькая девочка, Boeing семь-четыре-семь, изготовленный в Сиэтле, в штате Вашингтон, США. Он оценивается чуть более чем в пятнадцать миллионов фунтов, и этот флаг символизирует цвета Израиля. Эль Аль, и снова опоздали.'

Он поднялся с травы и начал натягивать брюки поверх высохшего купальника. Прежде чем он накинул рубашку на плечи, она снова увидела покрасневшее обезображивание зажившей раны, диаметром чуть больше карандаша, низко на левой стороне его груди. Она спросила об этом за день до этого, и ей рассказали о том, как много лет назад она споткнулась, когда несла вилы на ферме.

"Мы что-нибудь делаем сегодня вечером?" Она упомянула об этом нерешительно, хотя уже сказала матери, что задержится дома у подруги.

"Мне жаль", - сказал он, видя, как ее лицо вытянулось от разочарования. "Мне жаль, правда жаль, но я не могу сегодня вечером.

Я должна встретиться с мужчиной ...'

"О собаке", - сказала она.

"Нет, это реально. Сегодня вечером я должна встретиться с мужчиной. Это планировалось давно, и он приезжает из-за границы, чтобы повидаться со мной. Действительно. Мне нужно сделать кое-какие дела, на это уйдет несколько дней. Тогда я увижу тебя снова. Определенно. Определенно.

Пойдем, я провожу тебя до автобусной остановки.'

Она была близка к слезам, когда он оставил ее, ожидая красного двухэтажного автобуса, который отвезет ее домой рано вечером.

В течение двух часов Кьяран Маккой стоял у табло отправления поезда на станции Ватерлоо, ожидая, когда человек, с которым он должен был встретиться, выйдет вперед и представится.

Он выполнил все свои инструкции. Красный галстук, светлый плащ перекинут через правую руку, в руке знак "Авис Рентакар". Мимо него проносились бесконечные лица, бегущие, чтобы успеть на свои поезда, убегающие от них, все стремящиеся не оставаться ни минутой дольше в чреве огромного терминала, чем это было необходимо. Это было бесполезно и разочаровывало. Его били, толкали и пихали те, кто видел в нем препятствие на своем пути, но никогда не замечал, не признавал. Ближе к полуночи он прошел через теперь уже почти пустой вестибюль к батарее телефонных будок и набрал семизначный номер, который ему дали.

На его звонок ответил коммутатор, расположенный глубоко за фасадом в эдвардианском стиле, где размещалось посольство Северной Африки по элегантному адресу SW7 с видом на любимый Роттен-роу и Гайд-парк. Маккой попросил продлить разговор, был удивлен, когда оператор не возразил, что в это время там никого не будет, и был еще более удивлен, когда на звонок быстро ответили.

Он не мог вспомнить слово, которое должен был произнести.

Слишком долго ждали, слишком взвинчены, чтобы помнить об этом.

Чертово иностранное слово, и он не знал, что оно означает. это Маккой здесь. Кьяран Маккой. Мне сказали позвонить по этому номеру. Наш друг так и не появился.'

Голос на другом конце провода был спокойным, обнадеживающим, на безупречном английском. Не обращая внимания на отсутствие кодового слова.

Произошла задержка. Ситуация была неопределенной. Проект может быть отменен, а может и нет. Развития событий ждали. Он должен позвонить снова завтра вечером, но не так поздно. Голос пожелал ему спокойной ночи, и звонок был прерван.

Через пять секунд после того, как Маккой положил трубку на место, магнитофон остановился. Это была стандартная процедура, согласно которой все звонки на этот номер автоматически отслеживались; и так было с тех пор, как добавочный номер был получен от второго сотрудника этого посольства в обмен на молчание Министерства иностранных дел о его пристрастиях к алкоголю. Дипломат преуспел в сделке; консервативное мусульманское правительство, которое он представлял в Лондоне, плохо отнеслось бы к его поведению.

Запись должна была стать одним из десятков разговоров, записанных той ночью, которые будут воспроизведены машинистками с короткой рукой, работающими в подвале солидного здания на Керзон-стрит, Мэйфейр, всего в миле от посольства.

ТРОЕ

Дэвид Сокарев всегда носил пистолет Маузер в бардачке своей машины. Он лежал там, поверх карт и упаковки вареных конфет, которые купила ему жена, чтобы помочь бросить курить. Поверх пистолета была спрятана тряпка, которой он вытирал ночную влагу со своего ветрового стекла. Пистолет был заряжен, но с предохранителем, и использовался только два раза в год, когда он ходил на стрельбище к востоку от Беэр-Шевы. Предоставленный самому себе, он бы положил его в ящик стола и забыл о нем, но ему было приказано иметь пистолет, и поэтому было проще просто оставить его в машине. Если бы представился случай, когда ему пришлось бы стрелять в гневе, он, вероятно, промахнулся бы. Его массивные очки в железной оправе свидетельствовали о его плохом зрении. Пистолет никто не трогал, он был отвергнут, как и вареные конфеты, но, как и они, не имел достаточной важности, чтобы из-за него подняли шумиху.

Высказывалось предположение, что из-за работы он стал слишком чувствительным человеком, чтобы самому ездить на работу, и ходили разговоры о том, что ему следует попросить водителя забрать его из дома, отвезти в лабораторию, а затем поздно вечером отвезти обратно в Беэр-Шеву. Он отругал это как абсурдное, спросил их, так ли много трудоспособных мужчин без надлежащей работы, что они могут выделить одного для такой бесплодной деятельности. Он выиграл свое дело и сам сел за руль.

Он был осторожным и методичным человеком и, в отличие от многих своих соотечественников, вел машину медленно и осмотрительно. Ему потребовалось от сорока семи до пятидесяти минут с того момента, как он покинул свою квартиру на третьем этаже квартала, до предъявления удостоверения личности у ворот Димоны. Коллеги, следовавшие тем же маршрутом, проносились мимо него, гудели клаксонами и весело махали старине "Черепахе", как они его прозвали. Это была скучная поездка, которую он совершал большую часть дней в неделю и большую часть недель в году в течение последних шестнадцати лет, но его разум редко заботился о другом движении. Проблемы плутония, подкритических масс, деления, разделения изотопов, нейтронов - вот что окутывало его, пока маленькая машина тащилась взад и вперед двадцать четыре мили по пустыне Негев.

Он тоже читал, пока вел машину, положив книгу на руль. По-видимому, он был способен воспринимать печатное слово, успешно избегая быстро меняющихся опасностей, которые разделяли его путь; но мало кто из его коллег легкомысленно принял предложение подвезти.

Когда он начал работать в Dimona, проект был на вершине секретного списка Израиля. Он не смог рассказать ни друзьям семьи, куда он ходил каждый день, ни о характере своей работы. Здания, спрятанные среди песчаных холмов и расположенные далеко от дороги, были описаны внешнему миру как текстильная фабрика, и никто из тех, кто его знал, не мог понять связь между Дэвидом Сокаревым и искусственными волокнами.

Но бедуины, которые обычно проходили мимо, вяло погоняя своих верблюдов между дюнами, сообщили военному губернатору египетского города Эль-Ариш новости о кранах, бульдозерах и оборудовании для производства цемента через границу. В Каир пришло сообщение об огромных строительных работах глубоко в пустыне Негев, о проволочных заграждениях, о патрулировании вооруженных войск. Озабоченность в Каире была передана американскому Государственному департаменту в Вашингтоне. Там тоже была выражена тревога и приведена в действие надежная система международного шпионажа.

С базы ВВС США на севере Ирана вылетел самолет U2 с приказом пролететь над Димоной и сфотографировать новый комплекс. Пилот нарушил воздушное пространство Израиля на высоте немногим более пятнадцати миль. На аэродроме ВВС, на котором лежала особая ответственность за Димону, они могли только наблюдать за появлением на радаре американского самолета-разведчика и сдерживать разочарование из-за того, что это было за пределами их собственного оперативного потолка. Когда были сделаны фотографии, стоял ослепительно жаркий октябрьский день 1960 года. Сокарев работал в своих временных, готовых деревянных офисах, ожидая выполнения обещания директора о том, что он занимает первое место в списке на более подходящие и постоянные помещения. Он, как и все остальные, кто корпел над картами, диаграммами и формулами, не знал о картинах, записываемых в верхних слоях стратосферы.

После того, как Uz приземлился в Турции, рулоны пленки были доставлены в условиях строжайшей секретности прямо с камер в носовой части самолета на другой самолет, готовый и заправленный для полета в Вашингтон. Они показали маленькую деревянную хижину, где работал Сокарев, или, по крайней мере, ее крышу, но это вызвало небольшой интерес по сравнению с громоздкой фигурой, различимой в сотне ярдов на песке и окруженной грузовиками, которые были необходимы для доставки материалов. Мужчина, специалист по интерпретации высотных снимков, идентифицировал ядерный реактор среднего размера, неотъемлемую установку, необходимую для производства плутония, который является основой атомного взрыва.

Когда Димону вынесло на чистую воду, новости внесли небольшие коррективы в жизнь Сокарева. Степень безопасности, которая окружала само существование проекта, была ослаблена. Израильское правительство выступило с заявлениями о необходимости использования ядерной энергии в мирных целях, начиная от электроэнергии и заканчивая продлением срока службы овощей на прилавках магазинов. Сокарев был доволен.

Все меньше его друзей смотрели на него с таким любопытством. Жизнь стала более нормальной.

В безмятежные дни после июньской победы 1967 года, когда оборона страны казалась надежной, а арабы отделались окровавленным сломанным носом, были отброшены далеко от израильских поселений, через огромные буферные зоны Синая, долины реки Иордан и Голанских высот, тогда Сокарева мало беспокоили темпы его работы.

В сорок один год он был молодым человеком для своей работы, на подъеме, которого коллеги считали блестящим, и он направлял свою энергию на то, что его руководитель проекта беспечно называл "агроядерными комплексами": восстановление пустынных земель с использованием тысяч миллионов галлонов морской воды, дистиллированной с помощью ядерной энергии. Проект просуществовал недолго.

Война на истощение по ту сторону Суэцкого водного пути унесла жизни как людей, так и хрупкой израильской экономики. Новая напряженность усилилась вдоль египетской и сирийской границ. И в тот октябрьский день 1973 года, когда Сокарев и его семья были на молитве, в день Йом Кипур, арабские армии прорвали огромные оборонительные рубежи, которые пролегали вдоль канала и которые пересекали Голаны. На этот раз мир был с трудом завоеван; ни один из трубных звуков 1967 года не последовал за прекращением огня. В зарубежную прессу просочились сообщения о новых советских ракетах дальнего действия, размещенных на равнинах за Дамаском и защищенных гнездами зенитных ракет, ракет, которые могут достичь любого израильского города, будь то с обычной фугасной боеголовкой или с локализованным ядерным устройством. Сокареву и многим из его команды было ясно, что пришло время серьезно, хотя, возможно, и с опозданием, задуматься о том, что называлось в общих залах по всему миру, где люди специализировались в физике,

"ядерный вариант".

Дни в Димоне начались раньше, закончились позже. Сокарев и команда, которая была создана вокруг него, боролись с проблемами сокращения времени и затрат на создание бомбы. Добыча урана из фосфатных руд Негева была увеличена, поскольку завод поглощал более двадцати пяти тонн в год. Некоторые из самых способных сотрудников департамента были отправлены в Соединенные Штаты, а затем в Западную Германию для обучения в Европейском ядерном центре. В результате была разработана дорогостоящая ракетная система "Иерихон" с дальностью действия более трехсот миль, являющаяся собственным и независимым средством доставки в стране.

Политики начали говорить. "Не следует исключать возможность появления ядерного оружия на ближневосточном театре военных действий", - сказал Моше Даян. Президент Израиля с гордостью объявил, что его страна собрала знания и оборудование для создания бомбы.

И из реактора в пустыне поступали крошечные количества плутония-239, чуть более восьми килограммов в год, в массе размером с фрукт из оранжерей Беэр-Шевы, но способные произвести взрыв мощностью в двадцать килотонн. Бомбы, эквивалентные по разрушительной мощности тем, что были сброшены более тридцати лет назад на Хиросиму и Нагасаки, не могли быть испытаны, но, по крайней мере, их запасы начинались.

Для Сокарева это были жестокие двадцать месяцев, полные ожесточенных часов, бесконечных споров из-за государственных денег, которые никогда не доходили до минимального бюджета, который, по его мнению, должен был быть у его отдела, чтобы исследования продолжались. Вечером он забирал свои бумаги домой, но они все чаще покрывались столбцами цифр, которые представляли финансы программы и были выражены в валюте раздутой израильской лиры. Он тосковал по тем дням, когда его работающий мозг был перегружен только горизонтальными символами уравнений, которые он стремился составить, а затем опровергнуть, и, если он не мог найти изъян, то радовался осознанию совершенства.

То, что он устал, было заметно. Его лицо посерело и приобрело бледную желтизну, которая возникает из-за постоянного искусственного освещения, отказа от солнечного света и навязчивого беспокойства. Брюки сидели на нем плохо и растянулись, а рубашка оттопыривалась на животе; в теннис, в который он играл два раза в неделю и который был его основным развлечением, теперь ему было отказано.

Но охранник, который остановил его в тот четверг утром у первых ворот периметра безопасности и который знал персонал, который приходил и уходил с завода, отметил, что обычно изможденное лицо Дэвида Сокарева было немного ярче, немного живее. Когда он заглянул в витрину scientist'а, ожидая предъявления удостоверения личности, сделанного на полароидном снимке, он увидел почти искру узнавания в глазах другого мужчины. Обычно не было подтверждения, но сегодня был наклон головы, близкий к приветствию.

"Вы сегодня хорошо выглядите, профессор", - сказал охранник, возвращая карточку с пластиковым покрытием ожидающей руке.

"Так и должно быть. Уезжаем отсюда на несколько дней. Мой последний день, а потом я ненадолго уеду.'

"Каникулы?" - спросил охранник, прежде чем отойти назад, чтобы поднять красно-белый шлагбаум с надписью "Стоп", который блокировал продвижение.

"Из моды. Несколько дней в Лондоне, затем в Нью-Йорк и, возможно, после этого в Сан-Франциско. Последнее еще не завершено. Несколько лекций, чтобы встретиться со старыми друзьями. Что-то вроде праздника, да.'

Еще дважды машину останавливали охранники в серо-коричневой форме. Каждый раз они закидывали свои автоматы за спину и шли вперед, чтобы проверить карточку. Все трое мужчин, которые разговаривали с профессором, когда он прибыл тем утром, должны были заметить частичный отскок, который поднял его.

"Я опаздываю", - сказал он своей секретарше в приемной.

"Задержался, разговаривая с мужчиной на воротах". Она ничего не сказала. Была одна минута девятого.

"Что у нас сегодня?"

"В основном встречи. Директор тоже хочет вас видеть, желательно во второй половине дня. Утром два подкомитета, так что это вполне подойдет. И несколько минут назад был звонок из Министерства иностранных дел. Они хотят приехать из Иерусалима, чтобы повидаться с вами, но они хотели бы, чтобы мы назначили время на вторую половину дня и перезвонили им. Я бы предложил около четырех, после того, как вы увидите режиссера.' Она была симпатичной девушкой, высокой, с прямой спиной, в приковывающей взгляд мини-юбке, высоко задранной на загорелых бедрах.

Также эффективна, и в офисе царил хаос каждый раз, когда она отправлялась на военную службу.

"Чего они хотят в Иерусалиме?" Теперь он был за своим столом, сгребал бумаги со своего подноса и разбрасывал их по деревянной поверхности.

"Это был отдел безопасности Министерства иностранных дел.

Отделение защиты. Они сказали, что хотят поговорить о твоей поездке.'

Было ближе к шести вечера, и многие работники Dimona уже направлялись домой, прежде чем рабочий стол Дэвида Сокарева стал достаточно чистым, чтобы он почувствовал себя в состоянии оставить свою работу на три недели своего визита в Европу и Северную Америку. Больше не нужно было подписывать письма, проверять графики, делать пометки на полях отчетов. Больше никаких оправданий, чтобы помешать ему увидеться с двумя мужчинами, которые ждали в его приемной.

Он увидел, что они оба были молоды, когда вошли в дверь. Подтянутые и симпатичные. Они пожали ему руку. Он не извинился за то, что задержал их так надолго, да и они, похоже, не ожидали этого. Джозеф Маккович пришел поговорить, Гад Элкин - послушать.

Маккович сказал: "Я рад, что вы смогли увидеть нас, профессор.

Мы оба будем сопровождать вас на протяжении всего вашего путешествия. Мы всегда будем очень близки к вам. Во время таких визитов лучше всего знакомиться с людьми, которых мы сопровождаем, перед отъездом, а не встречаться в аэропорту, просто видя друг друга за несколько минут до вылета. Я думаю, у вас мало опыта сопровождения в зарубежных поездках?'

"Я не уезжал несколько лет. Это было давно, и тогда я путешествовал только со своим секретарем." Он увидел, как Элкин улыбнулся, сидя в кресле. "Не тот, который у меня есть сейчас, могу вас заверить. Гораздо более грозная леди. Когда я предложил Анне заняться моей перепиской, напечатать мои выступления и тому подобное, мне было отказано. Мне сказали, что ей не хватит денег, чтобы уехать. Я не ожидал, что если они не смогут наскрести лир для Анны, они смогут послать двух джентльменов, таких как вы. Я смирился с тем, что буду путешествовать в одиночку.'

"О вашем наборе текста позаботятся; посольства найдут для этого девушку". Мацкович никак не отреагировал, он был не из тех, кто способен даже на самый мягкий юмор. "У нас есть места, которые вы посетите, и мы будем контролировать вашу программу. Чего мы хотим на данный момент, так это гарантии того, что вы окажете нам содействие и самым серьезным образом отнесетесь к нашим советам.'

Профессор пристально посмотрел на молодого человека, поправил очки, затем сдвинул их обратно на переносицу.

"Я бы никогда сознательно не отказался сотрудничать".

"Это, профессор, отличные новости. Не все, кто находится в таком положении, как ваше, рады, что мы находимся в такой близости. Некоторые говорят о позоре для своих иностранных коллег. Я могу заверить вас, что если возникнет смущение, это то, что мы должны вытерпеть.'

"Я не придавал себе такого значения", - медленно произнес профессор с оттенком грусти в голосе. "Я также не осознавал, что могу подвергаться риску. Это не та ситуация, которую кто-то рассматривает.'

Мацкович сказал: "Мы не считали наших спортсменов в Мюнхене политически важными или подверженными риску. Мы знали, нам сказали, что нападение арабов со стороны группировки "Черный сентябрь" произойдет примерно в это время где-то в Европе, на каком-то международном мероприятии. Никто не подсчитал сумму, и нашим людям не была предоставлена охрана. Они умерли беззащитными, и это больше не повторится. Одинокий теннисист, или пловец, или бегун, если они представляют Израиль, то они защищены. Все это было заложено в ходе реорганизации, последовавшей за Мюнхеном. Это неизбежно и для политика, дипломата или ученого вашего статуса.'

Анна внесла поднос с кофе. Без молока, слишком дорогое, с сахаром грубого помола и слишком крупными гранулами.

Мужчины перестали разговаривать, пока она была в комнате и раздавала кружки. Профессор поблагодарил ее, сказал, что пришлет открытку и увидится с ней по возвращении. Она должна идти домой, сказал он ей. Он мог бы запереться. Она легким женским жестом помахала рукой в сторону двери, закрывая ее за собой.

"Джентльмены", - сказал Сокарев. "Я всего лишь ученый, возможно, всего лишь техник. Не сведущ в жизни за пределами Димоны.

Я читаю газету, не часто, но я ее читаю, и вечером я слушаю радио. Хотя я и не представлял себе этого раньше, я могу принять возможность угрозы. Но я бы не стал воспринимать это как нечто великое, всего лишь небольшой риск. Итак, я задаю себе эти вопросы. Во-первых: почему вы пришли сюда сегодня вечером, проделали долгий путь - и мы до сих пор не обсудили ничего важного? Во-вторых, я спрашиваю: зачем нам нужны двое мужчин, чтобы присматривать за мной? Почему это не могут сделать наши собственные люди из посольств, когда я выхожу из самолета, или полицейские силы стран, которые я посещаю?'

В комнате воцарилась тишина. Сокарев продолжал пристально смотреть на Мацковича, ожидая ответа. Он смотрел, как тот неторопливо прикуривает сигарету, терпеливый к своему невежеству. Вдалеке послышался шум заводящейся машины. Другие ученые скоро уйдут, и уборщики отправятся на обход. Комнату наполнил еле слышный стон далекого электрического генератора.

Муха играла вокруг носа профессора, пока он не прихлопнул ее.

На этот раз говорил Элкин, предполагалось, что там будет только один из нас. Ситуация изменилась, и мы должны меняться вместе с этим. Правительство рассматривает вас как категорию высокого риска. Благодаря вашей работе здесь у вас много специальных знаний. Вы возглавляете важную команду. Все эти вещи делают вас важной целью, но все это мы знали несколько недель назад, когда был зарегистрирован ваш маршрут. С тех пор произошли движения - информация, - которые подсказали нам, что ваша защита должна быть усилена. Нашу работу, в некотором смысле, можно считать, возможно, такой же деликатной, как и вашу. Вы бы не хотели, чтобы я говорил больше.'

"Вы ничего не сказали", - парировал Сокарев.

"У нас есть посты прослушивания", - вмешался Макович. "У нас есть люди, которые слушают нас, и у нас есть люди, которые интерпретируют то, что они слышат. Это сложный, затяжной процесс, и много раз мы ошибались. Часто в воздухе одновременно находятся несколько факторов; редко они приземляются вместе. Но из того, что мы узнаем, мы пытаемся сформировать форму, предугадать их действия. Это то, чем мы занимаемся в данный момент. В данном случае схема еще не завершена, но у нее есть форма, контур.'

"Конкретно, есть угроза для меня?" Сокарев был озадачен, его уверенность вот-вот иссякнет.

"Мы пока не можем зайти так далеко", - сказал Элкин. "Мы знаем, что отряд одной из палестинских террористических группировок движется на север через Европу. По нашему совету французские власти перехватили их. По крайней мере двое из них умерли. От наших информаторов мы полагали, что их было трое. Если это так, то один из них еще не учтен. Они были на дороге в Булонь, когда их заблокировали. Исходя из этого маршрута, разумно предположить, что их пунктом назначения был паром через Ла-Манш и Британия. В следующем месяце у нас в Британии не будет ни политических лидеров, ни военных. Только вы сами, профессор.'

Сокарев был тихим, подавленным и несчастным в присутствии этих леденящих душу молодых людей, и его все больше возмущало сообщение, которое они принесли. Тишину, долгую и ощутимую, вплоть до шарканья ног, нарушил Макович. "Вы не читали об этом, и вам не нужно будет это повторять. Шесть ночей назад та же группа, которая представляла наш интерес в Европе, совершила рейд со своей передовой базы в Ливане через забор в направлении Рамот Нафтали, к югу от Кирьят-Шмона. Они попали в засаду, устроенную армейским патрулем.

Всего их было пятеро, и мы поймали одного. Остальных мы убили в бою. В заявлении ЦАХАЛА в тот вечер сообщалось, что одному из террористов удалось сбежать, хотя на самом деле он был в наших руках. На допросе он заговорил с нами. Знаешь, они часто так делают. Мы отдали ему его жизнь по бартеру. Он бы выжил, но забрал бы с собой радиопередатчик. Он мог бы дать нам дополнительную информацию об операциях. Таково было соглашение, которое мы заключили. Сообщений не было, и он мертв. У нас много глаз и ушей в Фатхланде, и вчера нам сказали. Он умер не красиво, а от боли и удушья, потому что его яички закупорили трахею. Из того, что я говорю, вы увидите, что информацию нелегко получить, и когда у нас есть доступ, мы прислушиваемся к тому, что нам говорят.'

Сокарев почувствовал, что его тошнит. Он неуверенно поднялся со стула и пересек комнату. У двери он включил свет, прогоняя расползающиеся тени, заливавшие офис от флуоресцентной панели, подвешенной к потолку. Кроме единственной фотографии и таблицы, которая показывала, кто из членов его команды оформил ежегодный отпуск или находился на продолжительном больничном, стены были голыми. Как он и хотел, его офис - незамысловатый. На фотографии были изображены трое его детей; две девочки в армейских брюках и темно-синих свитерах с V-образным вырезом, а между ними его сын, на голову выше и в легком летнем хаки военно-воздушных сил, с крыльями пилота на груди. Вместе отправились домой на "шаббатный" отпуск, и завтра у них была бы такая же возможность снова быть вместе. Они ожидали, что будут сражаться, могли понять современную войну, которую вели, ползая на брюхе за границами своей страны. Но для Сокарева темные и зловещие образы, которые двое сотрудников службы безопасности представили в его офисе, были враждебными и чуждыми.

"Вы, по-видимому, собираетесь рассказать мне, что сказал этот террорист на допросе?" Он остался у двери.

Макович и Элкин встали. Макович сказал: "Он сказал нам, что они планировали нападение в Европе. Он не знал местоположения, он не знал цели. Он знал только кодовое слово для операции. Под жесточайшим допросом он отдал это нам. Главное командование НФОП является террористической группировкой, и они дали этой операции название "кима". Это арабское слово, из палестинского диалекта. В переводе это "гриб". Не маленькое, в форме пуговицы, растение для кухни, а более крупное, свободно растущее растение, которое увеличивает и расцветает. Вот почему мы считаем, что мужчина из Димоны находится в группе риска. И почему двое из нас будут рядом с вами, когда вы будете путешествовать.'

После того, как они ушли, Дэвид Сокарев еще долго сидел в комнате.

Затем он собрал бумаги, которые ему понадобятся в поездке, уложил их в старый, потертый портфель и запер за собой дверь. В офисных зданиях и лабораториях горело всего несколько огней, но повсюду были ярко освещенные проволочные заграждения. С наступлением темноты на сторожевых вышках дежурили люди, и, когда он шел к своей машине, он мог видеть людей высоко на платформах на сваях, а под ними кинологов с проверенными боевыми овчарками. Это был оазис, который он знал, безопасный, приносящий удовлетворение, изолированный.

Когда он потянулся за ключами, он обнаружил, что его руки дрожат, что ему было трудно выбрать правильный ключ, чтобы открыть дверь. Он сел и посидел на сиденье несколько минут, чтобы успокоиться и унять одышку, которая так на него подействовала. Затем он выехал за ворота, на дорогу и домой. На трех контрольно-пропускных пунктах охранники выкрикнули приветствие, но на этот раз ответа не последовало.

Он поехал домой быстрее, чем обычно, приехав в квартиру на целых восемь минут раньше, чем позволяла его установившаяся привычка. Его жена заметила осунувшееся выражение его лица и напряжение в глазах. Впервые за свою взрослую жизнь он испытывал страх. Это был страх перед неизвестностью. О странном городе с миллионами людей, но где у одного человека, или двух, или трех, или четырех, была одинокая и непреклонная цель - уничтожить Дэвида Сокарева, самого себя. Он видел фотографии этих людей в "Джерузалем пост" и дневной газете "Едиот Ахар-онот"; они лежали на спине, сломленные и измученные, искалеченные выстрелами, окруженные каким-то кружком ликующих солдат. Они всегда умирали, всегда, казалось, заканчивали свои миссии, когда их тащили за лодыжки к армейскому джипу, бросали на окровавленные носилки с почтением мешка с репой.

Мусор. Но, по мнению Сокарева, не было никаких причин полагать, что их самоотдача будет хоть сколько-нибудь ослаблена в иностранной столице.

Она принесла ему еду. Немного печенки, деньги на нее достала из хозяйственного кошелька, и смотрела, как он играет с мясом, ест, чтобы доставить ей удовольствие. Он ничего не сказал ей о Маковиче и Элкине и о том, что они говорили в офисе.

ЧЕТВЕРО

Город - уязвимая, вялая цель для террористического акта.

Огромные, озабоченные и безразличные - идеальное место для охоты, и тем более, если сталкеры - это небольшая, мотивированная группа мужчин, число которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Во время войны город может быть мобилизован, организован и одет в форму с конкретными задачами для выполнения. Но когда царит мир, он поглощает опасность, подставляет другую щеку, у него слишком много забот, чтобы волноваться из-за крошечной раковой опухоли, которая вольно течет в его теле.

Временная ИРА убедительно доказала, насколько беззащитен великий международный капитал. Сто сорок восемь бомб за двадцать два месяца, и могучая туша едва ли знала, что на нее напали. Машины, начиненные гелигнитом, разлагающиеся в толпах покупателей, спортивные сумки, взрывающиеся на оживленных железнодорожных платформах, изуродованные тела, увозимые на машинах скорой помощи. Но в следующий раз, когда завыли сирены, толпы все еще собирались посмотреть, иногда забавляясь, всегда интересуясь, но никогда не вовлекаясь.

Там, где восемь миллионов человек собрались вместе на площади около четырехсот квадратных миль, каждый - чужак. Для террориста здесь анонимность, возможность слиться с любым фоном, который он выберет. Если у него есть средства, он снимет шикарную квартиру - в Мэйфейре или Белгравии, - где швейцар отдаст честь, когда он будет выходить, но не будет задавать вопросов. В противном случае он может обратиться к множеству маленьких отелей за крупными железнодорожными терминалами Северного Лондона, заплатить при регистрации и остаться в полном уединении. В большом городе должен выжить человек, который осторожен и терпелив и искусен в искусстве партизанской войны.

Он может винить только себя, если потерпит неудачу.

Силы, выставленные против него, ничтожны. Главный и наиболее очевидный бастион, которого он должен избегать, - это гражданская полиция со штаб-квартирой в Скотленд-Ярде, недалеко от вокзала Виктория. Столкнувшись с растущими проблемами обычных преступлений, серьезных и незначительных, общественной апатии и нехватки рабочей силы, столичная полиция была вынуждена пройти ускоренный курс борьбы с международным насилием. Они начинали без опыта, и это был трудный путь наверстывания упущенного, когда роскошь времени была недопустима. Сама концепция борьбы с таким врагом была далека из мыслей чиновников, когда они переносили свои офисы, архивы и лаборатории в высокое здание со стеклянным фасадом, настолько уязвимое для подрыва заминированных автомобилей, что полицейским приходилось патрулировать тротуар снаружи, чтобы предотвратить парковку любого автомобиля без присмотра в радиусе пятидесяти футов от его стен. Но из сотен детективов, которые снуют туда-сюда через главные вращающиеся двери, сверкая своими ордерными удостоверениями перед полицейскими в медалях, относительно немногие участвуют в антитеррористических операциях. Те, что есть, принадлежат к Особому отделению, крылу, сформированному около ста лет назад, чтобы противостоять угрозе ирландских фениев.

Ирландская проблема по-прежнему доминирует в их работе - они принуждают людей к длительному наблюдению за зданиями, встречами, пабами, аэропортами и домами, наряду с постоянным поиском надежных информаторов.

Сотрудники Филиала также должны заботиться о потенциале подрывной деятельности и держать в курсе своих документов о маргинальных анархистских группах, наиболее воинственных из фоновых профсоюзных деятелей, деятельности дипломатов блока "Железный занавес". Они отвечают за защиту главных британцев, начиная с премьер-министра и ниже, а также иностранных высокопоставленных лиц, прибывающих в страну. Они не щедро обеспечены средствами или рабочей силой. Меньше пятисот человек, и страна, которую нужно охватить.

Они были проинформированы о запланированном визите Дэвида Сокарева в Великобританию, но за четыре дня до его прибытия в аэропорт Хитроу они не знали о его чрезвычайной важности для Израиля и о масштабах угрозы в его адрес. На более позднем этапе должна была состояться беседа по телефону между ближневосточным отделом и атташе по безопасности в израильском посольстве, вероятно, в ночь перед прилетом профессора. При обычном порядке вещей решение о необходимости защиты было бы принято тогда, с учетом наличия офицеров и более неотложных приоритетов.

Но для выживания Дэвида Сокарева во время его путешествия по Лондону была другая группа людей, гораздо более важная, чем офицеры Особого отдела. Они работали в малоизвестном помещении в одном из самых фешенебельных районов столицы. Рядом с клубом Playboy, Лондон Хилтон и отелем Лондондерри находится приземистое пятиэтажное здание. Он нуждается в свежей краске, наведении указателей и общем ремонте. Окна в единых рядах с металлической оправой, столь любимых архитекторами двадцатых и тридцатых годов, защищены кружевные занавески; те, что на нижних этажах, защищены стальными сетками гармошкой толщиной в полдюйма. Боковые входы в квартал были заложены кирпичом, как и верхние окна по углам здания, в которых до сих пор видны прорези для прицеливания винтовок, наспех установленные в 1940 году. На стенах рядом с главным входом нет таблички, которая указывала бы на род занятий тех, кто работает в здании. Парковочные счетчики, установленные на тротуарах перед главным входом, скрыты красными пластиковыми колпаками, чтобы случайный автомобилист не оставил там свою машину . Над дверным проемом надпись "Леконфилд Хаус", требующая внимания уборщиков. Здание не несет никакой другой визуальной идентификации. Это нервный центр самой секретной организации страны, отвечающей за глубоко законспирированный контршпионаж и контртеррористические операции; отсюда работает британская служба безопасности.

Через одиннадцать часов после завершения записи разговора Кьярана Маккоя с арабским дипломатом катушки оказались на столе человека, который пользовался небольшим кабинетом на втором этаже Леконфилд-Хаус. Стенограмма была сделана дежурными клерками, которые первыми прослушали воспроизведение, и она тоже лежала на полированной дубовой поверхности. Комната, которую занимал Филип Уиллоуби-Джонс, была пуста до неприличия. Стандартный квадрат ковра, определяемый его классом государственной службы, покрывал центр пола и был окружен старыми, хотя систематически полировал линолеум. Дверь в комнату находилась напротив единственного окна; на третьей стене висел календарь, присланный фирмой, которая специализировалась на почтовых продажах садовых луковиц; у четвертой стоял стальной шкаф для хранения документов. Перед столом полукругом стояли четыре стула, обрамленные металлическими трубками, с сиденьями, обтянутыми желтым пластиком, предназначенными не для комфорта, а для работающих мужчин, которые покинут их по завершении своих дел. Кресло за письменным столом предложило лишь небольшую уступку в виде двух подлокотников с неопределенно мягкими подлокотниками.

Джонс - он терпеть не мог фамилию через дефис, которую его отец взял на вооружение после того, как его приняли в масонский орден небольшого промышленного городка в Восточном Мидленде, - был невысокого роста и худощавого телосложения. У него был острый нос чайки, который выступал над щеточкой усов, наследие его дней в Королевских ВВС. Его худые щеки, сливающиеся с формой его костной структуры, не имели ни румянца, ни живости и свидетельствовали о человеке, который большую часть времени проводил в закрытом помещении. За его волосами, тонкими и седеющими, каждое утро ухаживали поспешно и небрежно, и они оставались в форме только до тех пор, пока вода, использованная для его расчески, поддерживала порядок. Блеск был в его глазах; узких, глубоко посаженных, но внимательных и живых. Это была его нижняя челюсть, которая отличала его от других мужчин, то, как кожа, лишенная морщин и волос, была перенесена с его правой ягодицы, чтобы покрыть обожженный слой, который он потерял много лет назад.

Замена не имела блеска или анимации, и в тот момент, когда новая кожа была привита к старой, это раздражало. Джонс отвечал за общее наблюдение за деятельностью ближневосточных посольств, расположенных в Лондоне.

Дагган из отдела по делам Ирландии спустится через пятнадцать минут, чтобы поговорить с ним, вместе с Фэйрклофом из отдела по делам арабов (Палестинцев). Прежде чем они пришли, было время еще раз просмотреть досье на посольство в Принсес-Гейт. Большая часть его работы была выполнена на основе файлов; наиболее тщательный и успешный план действий неизменно вытекал из записи мелочей - таково было убеждение генерального директора и то, как он ожидал, что его подчиненные будут действовать. Джонс отпер второй из трех ящиков шкафа и откатил его назад. Сотни напечатанных отчетов предстали перед ним. Наблюдения, оценки, личные биографии, стенограммы записанных телефонных разговоров. В конкретном посольстве прослушивались несколько телефонных линий, для каждого добавочного номера требовалась отдельная коричневая папка. Он пролистал их, пока не нашел тот, который был ему нужен, и вытащил его. Там несколько листов. Номер был известен совсем недавно, и было отмечено, что через него проходило мало трафика. Вернувшись за свой стол, он начал читать, быстро и умело, время от времени записывая несколько слов аккуратным тренированным почерком в блокнот для запоминания. Было время для трубки, пока не пришли остальные, и он закурил, глубоко затягиваясь обугленным деревом чаши.

Подожди, пока не будет большой вечеринки, тогда переезжай, сказали они ему.

Абдель-Эль-Фами отложил прохождение французской таможни и иммиграционной службы, ожидая, пока студенческая группа не затопит чиновников в синей форме. Он слился с ними, в один момент на их периферии, в следующий прямо среди них. Но проверки в Булони были случайными, руководствуясь только сообщением из Сент-Омера о том, что они должны следить за кем-то, забрызганным грязью и, вероятно, небритым.

Тактика затягивания Famy была ненужной. Его настоящая защита заключалась в оранжевой рубашке, которую он теперь носил, которая была аккуратно выглажена и не пострадала от времени, проведенного в чехле; и в его застиранных джинсах и темно-синей вельветовой куртке длиной до бедер. Он тоже побрился, так что не подходил ни под одно из описаний, которые были выданы полиции порта. Пистолет и испачканная одежда были погребены под опавшими прошлой осенью листьями в лесу к востоку от города. В конце концов, они будут найдены - но намного позже, чем он выполнит поставленную перед ним задачу.

На переправе Семья предприняла сознательную попытку поговорить с частью группы. Его знание французского было переменным, но достаточным, чтобы позволить ему завязать разговор, Это было начало праздника, и поэтому настроение было приподнятым; не было недостатка в молодых людях, с которыми можно было смеяться и шутить. Лектор, присматривавший за студентами в течение восьми дней их пребывания в Лондоне, смутно осознавал, что высокий смуглый мужчина, немного старше остальных, а теперь среди них, не был на вокзале в Париже. Это озадачило его, но он знал лишь немногих из группы, и у него было мало времени на отрезке пути из Парижа в Булонь, чтобы сблизиться с ними. Он отмахнулся от этого; возможно, друг из дома или из школы...

Семья увидела белую ленту утеса, когда лодка повернула влево, начиная свой путь к длинному причалу. Не чистый белый цвет, которого он ожидал, не грозный барьер, о котором он читал в университете в Бейруте, но неглубокий, с полями, спускающимися к морю. Его взгляд привлек замок, мощный, приземистый и старомодный. Он улыбнулся про себя, наслаждаясь этим; это был его враг, теперь усталый, устаревший, неспособный конкурировать в новом и современном мире, к которому он стремился, неспособный осознать поражающую силу палестинского движения, неспособный защититься от новой философии революции и нападения.

Две девочки из Орлеана и мальчик из Сент-Этьена долго собирали свой багаж после сложного процесса стыковки. Семья была терпелива, остальные члены группы - в меньшей степени. От преподавателя и других студентов донеслись крики, призывающие троих поторопиться.

Это меня вполне устраивало. Из-за задержки возникло бы беспокойство по поводу железнодорожного сообщения с Лондоном, а это означало бы сосредоточенную, возбужденную спешку у таможенных и иммиграционных барьеров.

И вот как это было. Когда таможенники допрашивали первых четверых участников вечеринки, лектор начал кричать и размахивать папкой с железнодорожными билетами. Другие студенты присоединились, все они получили огромное удовольствие от представления. Официальные лица были достаточно добродушны, и вечеринка состоялась. Фами передал белую иммиграционную карточку, должным образом заполненную, на стойке регистрации и о чем-то оживленно беседовал с двумя девушками, когда они проходили мимо мужчин из специального отдела портовой стражи. Он не удостоил их ни единым взглядом. Его паспорт все еще был у него во внутреннем кармане, невостребованный, непроверенный.

Для Семьи наступил момент нерешительности. Его приказы, приказы для них троих, когда они покидали Бейрут, были конкретны относительно следующего этапа путешествия. Инструкция заключалась в том, что они ни при каких обстоятельствах не должны были путешествовать по прямой железной дороге Дувр-Лондон. Если по какой-либо причине вас заподозрят, сказали они, у властей есть два с половиной часа отсрочки, чтобы принять решение и перехватить вас на терминале в Виктории. Его люди были непреклонны в этом вопросе и достаточно скрупулезны, чтобы составить расписание движения автобусов , которое позволило бы отряду проехать вдоль побережья, а затем пересесть на поезд, не связанный с перевозками через Ла-Манш.

Фами рассудил, что, хотя он на целый день отстает от графика, расписание останется неизменным. Он чувствовал себя в безопасности с группой и не хотел покидать их, но его приказы не допускали личной инициативы на данном этапе. Когда девочки оглянулись в поисках его, он исчез.

Бесконечные ожидания на автобусных остановках чередовались с утомительными этапами путешествия. От Дувра до Фолкстона семь миль. От Фолкстона до Эшфорда семнадцать миль. От Эшфорда до Мейдстоуна восемнадцать миль. И за все это время никто, за исключением билетных кассиров, не сказал ему ни слова

- ни приветствия, ни улыбки, ни единого слова в разговоре.

В Мейдстоне, скучном маленьком городке, как ему казалось, когда он шел по улицам, заполненным покупателями в пятницу днем, он вернулся к железнодорожной системе и медленно останавливающемуся поезду до Лондона. Садясь в экипаж, он с удовлетворением подумал о том, что находится в часе езды от места назначения и улиц, на которых, как было установлено, погибнет Дэвид Сокарев.

Это была трудная встреча в Леконфилд-Хаус - трое мужчин вокруг одного стола, рядом со своими копиями стенограммы, пытаясь прочесть в плохо напечатанных словах больше, чем они могли найти. Было много пауз, и они были вынуждены прервать заседание из-за необходимости для Даггана и Фэйрклоу вернуться в свои офисы, чтобы поискать что-нибудь, что могло бы пролить свет на единственный короткий разговор, который им был дан. После часа спарринга вокруг проблемы Джонс почувствовал, что пришло время для подведения итогов и анализа.

"Давайте просто остановимся на минутку", - сказал он, желая вернуться к конкретике. "Давайте разберемся, что у нас есть из нашего собственного материала, прежде чем начнем ходить в другие места и подбирать материал других людей. Во-первых, номером, по которому звонил наш друг Маккой, пользуются редко, но он считался важным, иначе этот маленький ублюдок, который дал его нам, не выглядел бы так, как будто он думал, что делает нам одолжение. Когда мы говорили с ним в последний раз, он, казалось, думал, что мы извлекаем выгоду из этого. Итак, это чувствительно. Это подтверждается нашей второй точкой отсчета, самим призывом. Это отличается от других звонков по линии, по номеру. Они были в каком-то коде, но у нас пока недостаточно информации об этом, и он не сломан.'

Он полез в свои бумаги, взяв из одной из папок четыре листа с иллюстрациями, на каждом из которых было напечатано всего по три строки.

"Что-то вроде этого. В этом нет особого смысла, но это то, что у нас есть. "Размещение один-семь-три, шесть-пять, один-шесть-два". Это было добавлено более трех дней назад, небольшая преамбула, не так уж много. Английский акцент, вероятно, замаскированный.

На следующий вечер что-то похожее, в том же стиле. "Встреча, как и договаривались, семь-семь, один, шесть". Оба раза информацию получают по входящим звонкам. Перейдем к вчерашнему посланию. На мой взгляд, это свидетельствует о провале rendezvous - это ясно и глухому, в этом умозаключении нет ничего примечательного. Но где нарушается схема, так это в том, что, хотя голос тот же, что и в первых двух звонках, на этот раз он использует имя. Представляет себя. Не использует кодовое слово, врывается прямо внутрь.'

Фэйрклаф заговорил. "Попробуй самый простой способ пройти.

Маккой, имя, которое у нас есть и которое, возможно, подлинное, он ошивался поблизости прошлой ночью. Остывает в ожидании кого-то. Сыты по горло. Хочет знать, что происходит, и звонит по номеру, контактному номеру, который ему дали.

Пользуется телефонной будкой. Но он, должно быть, зол, чертовски зол. Слишком зол, чтобы помнить, какую муштру ему преподали.

Какое кодовое слово использовалось в первых двух звонках?' То, что он не мог вспомнить это, раздражало Фэйрклоу; лаконичный, организованный человек, он любил, чтобы все было у него под рукой.

"Кажется, только одно слово", - сказал Джонс. "Просто слово

"Гриб", затем сразу переходим к сообщению, и что бы это ни значило. Никаких задержек; очень профессионально. Нет возможности отследить звонок такой длины, который они использовали.'

"Чертовски невозможно", - вмешался Дагган, которому не нравилось, как развивались события - выстраивался шаблон. Слишком зловеще, слишком сильно это попахивало планированием, и кто это был, что планировал даже такие незначительные детали?

"Вернемся к сцене, вернемся к фактам". Джонс знал, как встреча может превратиться в отвлекающий маневр, в теорию, и в итоге утро пропало.

"Мы устанавливаем, что для вчерашнего ночного звонка код не использовался. Мы также установили, что наш маленький дипломат считает, что стоит просидеть половину вечера в своей жалкой каморке в ожидании поступления, еще долго после того, как толпа, с которой он работает, ушла потягивать шербет и томатный сок на карусели. Когда мы смотрим на него, на то, что у нас есть на него, там, черт возьми, все. Новенькие здесь, в течение последних нескольких месяцев. Якобы небольшая работа - визы и паспорта. Нефтяники и несколько бизнесменов, не так уж много, но у него есть собственная телефонная линия и добавочный номер, которого нет в их справочнике. Принимает звонки в любое время, либо по договоренности, либо спит там.'

Он сделал паузу. Он слишком много болтал, снова изображая школьного учителя. Не следовало так вести себя со своими коллегами, но он заразился дурнотой Даггана и не хотел, чтобы это распространялось. Даже среди друзей сомнения и опасения разъедают. Но чертовски глупо, не так ли? Трое взрослых мужчин, разгадывают школьные загадки, работают над головоломкой.

Забавный этот, потому что они порвали ответы, не скажут вам, правы вы или нет. Могут ли они изменить вопросы на полпути, не так ли, просто когда вы разогреваетесь? Их инициатива, всегда одинаковая, инициатива всегда у ублюдков. И они втроем были там, нагнетая обстановку, ища очередное оправдание очередным потерянным выходным. Следовало бы проверить свою голову, работать до изнеможения, восьмидесятичасовая рабочая неделя, еще один напряженный телефонный звонок домой. Чертовски глупые.

Продолжай, Джонси, они все ждут.

"Итак, мы подходим, наконец, к осложнению. Загадочный ирландский голос, волшебный акцент, от которого нам всем по ночам снятся сладкие сны. Дагган выглядел огорченным; Фэйрклоу улыбнулся.

Джонс продолжил: "Что делает Маккой - ждет свою пару и, когда свидание вслепую не назначено, звонит по конфиденциальному номеру посольства? Что думаете, джентльмены?'

Он закончил. Пусть другие собирают кости с этой партии. Остался неприятный запах, пока не слишком ощутимый, но достаточный, чтобы насторожить его.

Очередь Даггана. Пока что он мало что внес. Область, которую он охватил в своей работе, сильно отличалась от области двух других мужчин. Они были дальновидны, работали над гипотезами, имели дело с возможным, но маловероятным. Его беспокоила вероятная, точная и известная угроза, которая шла под инициалами "ПИРА" - Временной Ирландской республиканской армии. Когда он проскользнул в свой офис ранее, он сверился со своим собственным списком подозреваемых и перекрестными ссылками, ища любые упоминания о Кьяране Маккое. Ни одного не существовало. Он позвонил в штаб военной разведки в Лисберне, графство Даун, в Северной Ирландии. Они начинали свои поиски, вводили его запрос в компьютер. "Отрицательный" или "Положительный" будет на телексе самое раннее к обеду, самое позднее к середине дня. если мальчик - ПИРА, это трудно объяснить. У них были контакты с этим правительством. Покупали там оружие. Клаудия и Клашниковы, которых мы перехватили, они были из этого источника. У них там были встречи, обсуждения, но их политика отличается друг от друга на ширину Сахары.

Если у них есть связь, то это было бы прямой необходимостью. Это сделать что-то одно, а потом забыть об этом. Они не могли держаться вместе ни для чего продолжительного. Но мы должны знать об этом мальчике, мы должны установить его местонахождение.'

"Это то место, с которого мы должны начать", - вмешался Фэйрклаф.

Единственное чертово место, с которого мы можем начать, это с Маккоя, с которого мы начинаем собирать кусочки воедино. Но если они говорят о соединении, то мы недалеки от зрелищности.

После рандеву они не зависают над вязанием, они переходят к target. Это арабский путь - то, о чем мы должны думать, если верим, что связь существует. Они приходят поздно, бьют и меняются местами. Мюнхен - лучший пример. Толпа, которая вошла в олимпийскую деревню, прибыла за два или три дня до нападения. Но они все спланировали, и со всей тщательностью. Возвращайтесь снова в Мюнхен: они готовили это семь месяцев назад.'

"Не знаю, почему мы беспокоимся", - сказал Дагган, решив приуныть.

"Возможно, они вообще не могут прийти", - пробормотал Джонс, на его губах заиграла улыбка, немного искривленная по линии пересадки и подчеркивающая возрастные различия кожи. "Ты видел утренние газеты. Перестрелка возле Булони. Двое мужчин думали, что арабы порезались на дорожном заграждении.

Но от "Фирмы" пока ничего.'

"Хорошая мысль", - согласился Фэйрклаф.

Раздался тихий стук в дверь. Вошедшая девушка была высокой, немного полноватой, со светлыми волосами, спадающими на плечи. Ее юбка была на дюйм длиннее, а свитер на дюйм тесноват. Слишком много выпуклостей. Ее звали Хелен Андерсон, и последние восемь лет она была личным секретарем Джонса.

"Извините, что прерываю, сэр", - тихо сказала она.

Нет, черт возьми, вы не такие, подумал Дагган. Вы управляете этим чертовым офисом, приходите и уходите, когда вам заблагорассудится. Прости, моя задница.

Она повторила: "Извините, сэр, я не соединила вас, но для мистера Фэйрклоу пришло сообщение из Министерства иностранных дел. Израильтяне установили контакт с нашими людьми на Кипре. Отчет поступит по телеграфу позже. Когда они пропустят это через мясорубку, найдут правильную кодовую книгу, это будет отправлено. Они сказали, что это важно, что вы должны дождаться этого.'

Она кивнула головой, признавая, что сообщение было понято, и ушла.

"Вот и прошел этот чертов вечер для многих из нас", - сказал Фэйрклаф. "Вы будете с напряженным вниманием ждать этого телефонного разговора, Дагган - прослеживания, а я буду разгребать эту кучу".

Они все рассмеялись. Они скулили и стонали каждую пятницу вечером, когда работа заваливала их столы, и они всегда оставались.

Лишь очень немногие из бизнесменов, которые заглядывали на минутку со своими женами, секретаршами или любовницами в "Белый слон" или клуб "Керзон Хаус" на другой стороне улицы, имели хоть какое-то представление о работе мужчин, у которых до поздней ночи горел свет в мрачном здании напротив.

Израильтянин, который прилетел на базу королевских ВВС Акротири на юго-западе Кипра, путешествовал по прямым указаниям директора военной разведки в Тель-Авиве. Он приехал анонимно, единственным пассажиром в старом девятиместном самолете Aero Commander. Большая часть обмена информацией между различными подразделениями израильских служб безопасности и британской секретной разведывательной службой - SIS или "Фирмой", как это называлось в торговле, - проводилась в огромном, раскинувшемся лагере королевских ВВС. Встретиться с ним должен был один из постоянной британской команды, который проехал семьдесят пять миль от Никосии в ответ на телефонное сообщение из израильского посольства там британской Верховной комиссии. Британцы приняли к сведению предупреждения, которые передавались в Лондон с острова; по крайней мере, в половине случаев, когда войска вводились в аэропорт Хитроу, это было сделано в соответствии с информацией, полученной на суровом, отражающем солнце асфальте в Акротири.

В тот вечер двое мужчин не теряли времени даром, и израильтянин снова был в воздухе менее чем через двадцать пять минут после начала их разговора. Ему было достаточно набрать пять очков. Во-первых, группа палестинских убийц была перехвачена на пути через северную Францию. Во-вторых, представитель израильской службы безопасности в Париже был недоволен дальнейшими действиями французских властей в связи с инцидентом и сомневался в том, что все члены банды были привлечены к ответственности. В-третьих, израильтянам стало известно, что операция носила кодовое название "Гриб". В-четвертых, ведущий, но практически неизвестный ученый-ядерщик его страны в следующий понедельник уедет из Тель-Авива в Великобританию, чтобы выполнить давнее обязательство выступить. И, в-пятых, его правительство отреагирует крайне неблагоприятно, если какой-либо инцидент помешает визиту. Преуменьшение было в стиле этого человека, но он повторил последние три раза.

"Он важен для нас - очень важен в определенных областях, которые мы считаем жизненно важными для нашей национальной обороны. Вы поняли, что я сказал?'

Англичанин посмотрел на наземный экипаж, стоящий рядом с самолетом - вне пределов слышимости, но с любопытством наблюдающий за двумя мужчинами.

Он спросил: "Если он такой важный и угроза существует, почему бы не отменить визит и не забыть об этом?"

"Если бы мы делали это каждый раз, когда была угроза, мы были бы замурованы, стерилизованы. Мы не преклоняем колена перед этими ублюдками и рассчитываем на поддержку ваших агентств в Соединенном Королевстве.'

"Есть что-нибудь еще, что могло бы нам помочь?" - спросил англичанин.

Подумал он, маленький засранец, он наслаждается этим. Всегда так делают, когда могут втянуть кого-то еще в свои нескончаемые проблемы.

"Ничего больше. Просто держитесь крепче вокруг него, нашего профессора. Как ты бы сказал, тугие, как задница морской свинки.'

Всегда одно и то же, подумал англичанин. Они упиваются этим - остальной мир выполняет их кровавые приказы.

У него тоже был бы испорчен вечер, когда он писал, а затем кодировал свой отчет, но, в отличие от мужчин в Лондоне, он бы выжимал из коктейльной вечеринки. Большая девочка из канцелярии ... сделала бы тебя чертовски больным.

Информация, которую запросил Дагган, была доставлена из подвального хранилища телетайпов в четыре часа.

Он внимательно прочитал газету, хмурость на его лбу усилилась, когда он пробирался сквозь строки с синими заглавными буквами.

Хронометраж: 15.52. часов. Пятница, 28/6.

Тема: Маккой, Кьяран Патрик Алоизиус.

Адрес: Ballynafeigh fm, nr Кроссмаглен, Сарма, штат Нью-Йорк.

Возраст/ДОБ: 22 года, 14.3.54.

Досье безопасности: Последние три года Маккой был членом Crossmaglen Bn PIRA... Через год поступило сообщение о подразделении активной службы I / C, действующем в районе Каллиханна. Считался опытным стрелком из винтовки, прирожденным лидером. Арестованы силами Sec 8/12/74. ICO и приказ о задержании. Служил в ЕЕ королевстве в тюремном лабиринте, где стал комендантом клетки ПИРА. Освобожден по распоряжению Министра юстиции штата 3/7/75. С тех пор активно занимается политической деятельностью и снова вернется к насилию, если ситуация ухудшится. Последнее - это оценка Mil Intelligence и SB. Считается ответственным за инциденты со стрельбой в районе Сарма, в частности, в патрульной машине Королевской полиции 17/8/74 и снайперском обстреле десантника, убитого 10/10/74. Далее следуют фото и распечатки.

Предыстория: Нижеприведенное является личной конфиденциальной информацией штаба военной разведки 3BDE, Лурган, Нью-Йорк и не подлежит разглашению за пределами вашего департамента.

Мы были поражены освобождением Маккоя, и протесты были направлены через командующего сухопутными войсками в соответствующие политические ведомства. Ответ заключался в том, что, поскольку Маккой единственный задержанный из этого района и реагирует на требования местного PIRA в существующей ситуации с прекращением огня, его освобождают. Восклицатель. Считается высококлассным специалистом и исключением среди коллег в том, что имеет хорошие образовательные стандарты с полным средним образованием из города Арма. Обманчивые манеры и могли хорошо сойти в любой компании.

Ваши конкретные запросы:

1. Последний раз видели в этом районе примерно 10/12. дней назад.

2. Никаких известных визитов в Лондон, но сестра когда-то работала в приюте Святой Марии, Паддингтон, Лондон

СЗ.

3. Обладал бы значительными возможностями маскировки, был бы свидетелем длительного периода перед подбором.

4. Последний раз допрошен майором Иэном Стюартом, оперативный отдел внутренних войск, адрес доступен Министерству обороны (Личный состав).

Апсаммер: Трудный мальчик. Желаю удачи.

Дагган трижды скопировал документ. Один для Джонса, один для Фэйрклафа, один для главы его департамента.

Оригинал он положил в новую папку, помеченную именем Маккоя снаружи, и которая до этого содержала только стенограммы телефонных звонков в посольство.

Он снова прочитал информацию, интерпретируя официальный текст сообщения. Последствия были устрашающими.

Высокопоставленный человек в первоклассной временной структуре, лидер подразделения активной службы, арестован, получил ордер на временное содержание под стражей, затем ордер на заключение под стражу, а затем освобожден каким-то кровавым политиком, чтобы сохранить режим прекращения огня, когда все знали, что ублюдки стояли на коленях и просили мира. Ответственны как минимум за две смерти. Бедняги, застрелены, и даже не испытывают удовлетворения от того, что их мужчина проведет остаток своих дней за решеткой.

Даже генерал не смог отменить решение.

Заставило тебя захотеть упаковать это.

Так что же делал малыш Маккой, бегая по Лондону, обзванивая посольства, теряя свои связи? Дагган поспешил к лифту и на этаж ниже, где находился офис Джонса.

ПЯТЬ

Жена Сокарева заметила озабоченность, охватившую ее мужа. Была его вялость, нежелание вносить что-либо в разговор, желание просто развалиться на стуле, книги на его столе нераспечатанными. Часто бывали моменты, когда его работа, казалось, подавляла его, буквально сгибая плечи под давлением скорости, сложности и изящества, необходимых для изучения ядерного действия.

В предыдущих случаях признаки крайнего истощения и депрессии были четко обозначены, и они смогли обсудить их, тем самым уменьшив нагрузку. Но не в этот раз. Ее нежные попытки получить информацию были проигнорированы, и она осталась разочарованной и неадекватной. Она надеялась, что прибытие позже в день

"детей", как она все еще называла их, было бы достаточно, чтобы разбудить его.

Сам Сокарев постоянно думал о том, что рассказали ему сотрудники службы безопасности, задавался вопросом, почему они сочли необходимым посвятить его в свою тайну, сожалел, что сделали это. Он не привык к страху и не мог припомнить подобного ощущения такой интенсивности. Как младенец, боящийся остаться один в незнакомой комнате, он за последние двадцать четыре часа пришел в ужас от своего визита в Лондон.

Когда, незадолго до наступления сумерек, его жена предложила им прогуляться вместе, он отрицательно покачал головой. Он услышал, как она разочарованно вздохнула, теребя тряпку для вытирания пыли за его стулом.

"У нас есть время, - сказала она, - пока не пришли дети. Мы могли бы спуститься к новому бассейну, всего в нескольких сотнях метров, на несколько минут. Мы вернемся задолго до них.'

Он снова покачал головой, и она оставила это.

Он посидел в одиночестве еще несколько минут, затем резко встал.

"Я бы хотел прогуляться", - тихо сказал он. "Я бы хотел пойти сам. Я ненадолго. - Ее лицо омрачилось, и он увидел, какую боль причинил ей. Ее челюсть, казалось, напряглась, глаза немного закрылись. "Есть проблема. Я должен подумать об этом. В нем нет места для тебя. Это ненадолго. Я решу это очень скоро. Мне жаль.'

На улице стояла теплая, сухая жара. Дети играли на тротуаре в футбол, но они уступили дорогу профессору. Когда он шел, до него доносились горячие ароматы специй из кухонь, смешиваясь с ароматами цветущих деревьев, которые были посажены при строительстве многоквартирных домов. Раздался шум: высоко над ним парочка выкрикивала оскорбления друг другу, яростно сражаясь.

Ему было трудно сосредоточиться на вопросе, который доминировал в его мышлении - слишком много посторонних взглядов и чувств овладело им. Он прошел чуть больше полумили, затем повернулся и медленно пошел обратно.

Когда он добрался до входа на первом этаже, который вел в его квартиру, он увидел припаркованный снаружи Mini, на котором ездил его сын, и он пошел вокруг к задней части здания, где находились гаражи. Он открыл дверь своего собственного гаража, а затем дверь машины, со стороны пассажира, и скользнул на сиденье.

Его рука на мгновение дрогнула, прежде чем он открыл отделение для перчаток. Под пыльником, где он всегда был, покоился пистолет Маузер. Сокарев взял его в руку, взвешивая, чувствуя, как черная твердая форма приклада давит на его ладонь. Магазин был закреплен на нужном месте. Боевые пули - сила убивать или защищать.

Они тянут тебя ко дну, старик, сказал он себе.

Втягивают вас в свою собственную яму, где грубое, бесчувственное насилие решает все. Какие знания, какие мысли, какие интеллектуальные способности требуются, чтобы ослабить жесткий металлический рычаг предохранителя и превратить простую конструкцию в орудие убийства? Такие вульгарные, такие чуждые. Для мужчин, которые должны были сопровождать его в Лондон, пистолет был бы таким же знакомым, как шнурки от ботинок, зубная паста, ремни, удерживающие брюки на бедрах.

Он забрал бы это с собой. Нравится им это или нет, этим двум молодым людям придется смириться с этим - частью своей судьбы, которую он будет держать в своих руках. Он положил пистолет обратно в отделение и снова накрыл его тряпкой.

Когда он остановился у двери своей квартиры, роясь в кармане в поисках ключа, он услышал разговор своей жены, ее взволнованный голос и более спокойный тон его сына.

Но теперь он чувствовал себя спокойнее, уравновешенным. Когда он вошел внутрь, на его лице была приветственная улыбка.

На вокзале Виктория араб проталкивался сквозь толпы спешащих домой пассажиров, пока не добрался до телефонных киосков. Он дождался своей очереди, и когда ложа перед ним освободилась, кивнул в знак благодарности человеку, который придержал для него дверь, и вошел внутрь. В сырой кабинке воняло. Возможно, мужчину там вырвало. Взглянув на табло над телефоном, Фами прочитал инструкцию, нашел двухпенсовую монету и набрал номер, который он запомнил. На звонок ответили, и раздался вибрирующий шум звуковых сигналов, инструктирующих его ввести свои деньги в соответствующий слот.

Монета скользнула через механизм, появляясь в маленьком лотке внизу. На мгновение он запаниковал, нащупал монету, а затем снова опустил ее в автомат. Пауза, затем голос, отвечающий. Он назвал номер добавочного номера, который они ему дали, и услышал щелчок, обозначающий повторное соединение. Другой голос объявил номер, который он только что попросил, подтвердив это за него.

Семья сказала: "Гриб, один прибыл".

С другого конца провода отрывисто и торопливо: "То же рандеву, как если бы вы были здесь прошлой ночью. Ты знаешь это?'

Семья сказала: "Да, я запомнила это, я ..."

Линия была отключена, голос сменился мурлыкающим постоянством гудка набора номера. Нужно убить три часа. Время быть потерянным, испарившимся. Семья вышла на поздний вечерний солнечный свет и зашагала по лондонским тротуарам. Перед ним был киоск для туристов. Юнион Джексы, куклы в форме гвардейцев, открытки с изображением Букингемского дворца, картонные копии "Туалета для джентльменов" и "Пикадилли".

Его голос казался неуверенным, когда он спросил пожилого мужчину, сидевшего на табурете у его стойки: "Извините, извините меня. Интересно, у вас есть лондонская книга от А до Я? Карта под названием от А доЯ?'

Мужчина посмотрел на него, сверля взглядом его лицо - не по какой-либо причине, просто манерность. Он передал книгу Фами.

"От А до Я", - покровительственно сказал он, повторяя это. На его лице было выражение презрения. "Тридцать пенсов, это тебе дорого обойдется".

Семья отошла с книгой. Через быстротекущую дорогу он увидел знак. "Сэндвичи и закуски", - гласила надпись. Он чувствовал себя голодным и уставшим. Он подождал, пока у светофора соберется группа пешеходов, и присоединился к ним, когда они торопливо пересекали широкое пространство. Один в поле не воин. Он посмотрел на огромные дома с белыми фасадами и портиками на Нижней Белгрейв-стрит. Это было то, что он мог себе представить о Лондоне: грандиозный, величественный, привилегированный. В кафе итальянский официант принес к его столику кофе, и он также заказал немного хлеба и салата. Он пролистал книгу, изучая запутанную сеть строк и слов, из которых состоял район Большого Лондона.

Когда принесли его еду, он достал из кармана пальто тонкий ежедневник, который носил с собой, и среди нагромождения цифр в разделе для счетов в конце выбрал верхнюю строку. Там было написано "77.1.6". Ему не следовало записывать эти цифры в свой дневник. Приказ состоял в том, чтобы выучить их наизусть. Дэни и Бучи, они бы не написали их на бумаге. Но Фэми нервничала из-за того, что могла забыть. Он осознал, что впервые нарушил инструкцию миссии. Чувство вины, хотя и слабое, охватило его, когда он начал работать с кодовой системой, которую ему дали.

Он обратил внимание на цифры, крупно напечатанные черным шрифтом в верхних концах каждой страницы, и внимательно прошелся по книге, пока не дошел до страницы 77. Под ним была цифра "1", напечатанная помельче, обозначающая серию квадратов. Он пересчитал свой алфавит, выученный много лет назад в школе, в поисках буквы, которая равнялась числу 6. На пальцах он дошел до буквы F. Он внимательно вгляделся в страницу 77, направив взгляд на квадрат, отмеченный сбоку цифрой 1 и вертикально буквой F. В квадрате была заштрихованная область диаметром в четверть дюйма, отмеченная

"Ватерлоо". Они сказали, что встреча будет на станции. Если по какой-либо причине, - продолжил его брифинг, - это место не подходит для встречи, вам следует сразу отправиться в отель. Но это было нежелательно.

Он сверился с цифрами для кода размещения.

'173.65.162'. На этот раз он обратился к заднему указателю карты, нашел страницу 173 и начал продвигаться вниз по крайней левой колонке названий улиц. Шестьдесят пятая в порядке убывания гласила: "Энглфилд-роуд, N. 1. 4C 46". Адрес проживания был 162, Энглфилд-роуд, на окраине Ислингтона и Далстона в Северном Лондоне.

Стенограмма звонка семьи в посольство была поспешно доставлена в офис Джонса.

"Нет никаких шансов на след", - сказал человек, который принес это. 'Длился около четырнадцати секунд, все это, и это включает в себя возню с деньгами и получение перевода. Там, откуда исходит звонок, довольно много фонового шума, вероятно, это общественное место, но именно там находится большинство телефонных будок. В любом случае, это не внутри здания.'

"Определенно, мы не можем ответить на такой звонок?" - спросил Джонс.

"Не кот в аду. Ни в коем случае. Нужно намного больше, чем это.'

"А голос?" - настаивал Джонс.

"Нужно больше времени на это. Иностранцы, и мы можем пойти немного дальше этого. Не из США, не из Северной Европы, не из Африки, не из Азии. Я бы сделал ставку на Средиземноморье, не Латинское, а восточное.'

"Спасибо", - сказал Джонс, и мужчина направился к выходу из офиса.

В отделе были люди, обученные работе с фонетикой и речью, которые могли бы точно указать происхождение звонящего или, по крайней мере, регион, в котором он провел достаточно времени, чтобы это повлияло на гласные и согласные конструкции слогов. Это не займет у них много времени, но Джонс был уверен, что, что бы они ни придумали, это будет просто профессиональным подтверждением того, что в его собственном сознании он уже знал.

Итак, он прибыл, их маленький друг. Пропустил свою первую встречу, но теперь был на месте и готов наверстать упущенное время для встречи. Правильное кодовое слово, правильная часть света, и готовы встретиться с этим гребаным маленьким Прово.

Джонс потянулся к своему белому телефону, тому самому, на котором был записан основной номер департамента и добавочный. Телефон рядом с ним был красного цвета и содержал отдельный номер, оставленный открытым для входящих звонков. Он набрал девять для внешней линии, а затем свой домашний номер.

"Я опоздаю, дорогой. Нет, это только что всплыло. Обычная старая история, не так ли? Я говорю, что буду поздно, но вполне возможно, что я вообще не вернусь сегодня вечером. Мальчики в порядке? Хорошо. Мне жаль... Я всегда это говорю. Но я имею в виду именно это. Люблю тебя. "Пока, дорогая".

Теперь там было два файла. Один для звонков в посольство, один для Маккоя. Он взял их обоих с собой, когда спускался в подвал. В кабинках сидели мужчины, которые прослушивали звонки, которые Генеральный директор разрешил как подходящие для мониторинга. Он пододвинул стул к мужчине, который прослушивал номер, который его интересовал.

Мужчина молча поприветствовал его, подключил отдельную пару наушников и передал их ему. Он предложил Джонсу сигарету, от которой тот отказался. Затем они ждали, концентрация нарастала, металл наушников впивался в плоть Джонса, пока он ждал следующего звонка.

Он размышлял о том, что среди его маленькой команды не было самоуспокоенности. Они были слишком взрослыми для этого, слишком сведущими.

Каждый из них ценил, что они начали поздно, за несколько часов выполнив домашнее задание, на подготовку которого у врага ушли недели, возможно, месяцы. В этом бизнесе никогда не было достаточно времени для поблажек. Всегда бежали сзади, с ограниченными возможностями, догоняя уходящий календарь.

Майор из разведывательного корпуса смог рассказать Дуггану о Маккое немного такого, что еще не было очевидно. Он наслаждался своей отставкой и вознаграждением, которое ему давала армия.

Он полностью посвятил свое внимание, когда-то направленное на допрос, своему розовому саду. Он был там в полумраке, когда Дагган звонил в коттедж в Уилтшире, и разум бывшего офицера был больше настроен на проблемы зеленой и черной тли и ее опасность для его цветения, чем на молодого ирландца, с которым он познакомился много месяцев назад.

"Он был жестоким маленьким засранцем", - вспоминал он. "Очень классные, их трудно поколебать. Будьте выше обычных парней с цементом между ушами. У нас было больше, чем одно занятие.

Его это вообще не тронуло с места. К тому времени для них все стало довольно просто; к тому моменту, как он попал в наши руки, у clamps было мало информации о том, что мы могли сделать. Он нам ничего не сказал.'

Дагган прочитал ему первый раздел отчета разведки Северной Ирландии.

"Я не заметил никаких серьезных политических пристрастий. Так мало кто из них это сделал, - сказал майор. "Он реагирует на приказы, как и большинство из них. Но он жестче, еще жестче. В них много ненависти. Терпеливый.

Один из тех, кто целыми днями залегал на живой изгороди, готовый взорвать бомбу под бронированным грузовиком.

Планы хорошие - мы знаем это по некоторым его операциям.

Они крепкая порода там, в Южной Арме, крепче, чем где-либо еще в этом чертовом месте.'

Он сделал паузу, подыскивая что-нибудь еще, что могло бы пригодиться.

"Одна вещь. Если вы ищете его в Лондоне. У него была сестра, немного старше, возможно, на пару лет. Работал в больнице, где-то в Лондоне... '

Дагган подсказал ему.

"... Ну, девушка немного не в себе. Маккой подумала, что поступила неправильно, просто придя. Нам сообщили это из других источников. Он не думал, что ей следует работать на материке. Казалась вполне нормальной девушкой, видимо, затем связалась с кучей хиппи.

Взяла на себя заботу о ней и уехала жить к ним. Он этого не одобрял. Они очень пуританская компания, крутые провокаторы. Я пытался поговорить с ним об этом, пытался немного встряхнуть его, разозлить. Не сработало. Вода с утиной спины.'

"Это могло бы быть очень полезно", - сказал Дагган.

На машине прибыл курьер с расшифрованным отчетом о встрече в королевских ВВС Акротири. Фэйрклоу пришлось спуститься в вестибюль здания, чтобы лично расписаться за простой желтый конверт, на котором снаружи было написано только его имя.

Он подождал, пока не вернется в свой кабинет, прежде чем взглянуть на содержание, а затем прочитал отпечатанные листы с вниманием к деталям. Это было очень тщательно, но тогда SIS в Никосии были хорошо известны своей точностью.

Он набрал добавочный номер Джонса, не получил ответа и попробовал позвонить в приемную. Хелен не ушла домой.

"Он внизу. Подслушивали. Сказал, что его не будет некоторое время. Он попросил меня остаться. Сказал, что, возможно, нужно будет кое-что напечатать, составить несколько отчетов.'

Раздражение захлестнуло его. Его собственная девушка исчезла несколько часов назад. Девушка Джонса всегда была там, никогда не уходила домой, наблюдала за ними все время, когда они работали допоздна, развлекаясь за их счет.

"Передайте ему сообщение", - сказал Фэйрклоу. "Как только он разберется с делами внизу, нам нужно его увидеть - мистеру Даггану и мне. Скажи, что, через какое бы время он ни прошел, мы будем ждать.'

Когда он повесил трубку, он тоже позвонил себе домой, чтобы предупредить о позднем уходе с работы. Дагган уже сделал то же самое.

"Начинается, сэр", - сказал мужчина, сосредоточенно сгорбившийся в кабинке, наклоняясь всем телом ближе к оборудованию.

Джонс мог слышать усиленные звуковые сигналы в своих наушниках. Он вздрогнул от шума.

Мужчина отреагировал на это, не оборачиваясь. Они должны быть на полную катушку. Они умеют шептаться, и ты многое теряешь, пока меняешь громкость.' Он включил магнитофон, два колесика которого вращались ровно и без нетерпения. За ними шел третий мужчина, прижимая ко рту трубку открытого телефона, соединяющего их с центром групповой политики, ближайшим к посольству.

"Это Маккой", - пробормотал Джонс, когда послышался голос ирландца. Мужчина сзади что-то настойчиво говорил в телефон. Джонс услышал, как кто-то переключился на внутренний номер в посольстве, услышал произнесенное кодовое слово и единственное предложение в ответ, прежде чем связь прервалась.

Это было короче, чем предыдущий звонок, на две-три секунды.

"Ни на что не надеясь, - сказал мужчина, стоявший сзади, - им практически не над чем работать".

- В любом случае, я мало что сказал, - Джонс выплевывал слова.

"Два часа ждали этого. Использовали кодовое слово, хотя

- вот и все.'

В его блокноте было несколько наспех нацарапанных слов.

"Гриб - то же, что и вчера, но подтверждено".

Хелен стояла у внешней двери подвала, когда он появился. Она сказала: "Мистер Дагган и мистер Фэйрклоу хотят вас видеть. Они сказали, что подождут, пока ты не покончишь с чем угодно... '

- Отведите их в мой кабинет, и быстро. - И он прошел мимо нее, торопясь по коридору, не дожидаясь лифта, устремляясь к широкой центральной лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз.

Из толпы у передвижной чайной тележки семья наблюдала за Маккоем. Ирландец стоял перед высокой деревянной доской, на которой были указаны пункты назначения и время отправления поездов со станции Ватерлоо. На нем была подходящая одежда - правильная рубашка, правильное драпированное пальто, правильная вывеска. Нервничал, так и должно было быть. Не скрытные, а встревоженные. Пассажиры вертелись вокруг светлой головы ирландца, пока он осматривал вестибюль, ища признания и контакта с ним. Пока он ждал, Фами размышлял о том, что для него это был совершенно новый уход. У него не было контактов с иностранными группами в лагере: у старших, более влиятельных мужчин в движении были, но не у Famy.

Если бы все произошло так, как планировалось, Бучи был бы тем, кто пошел бы вперед. Но Бучи был в морге.

Фами пил свой чай, его руки были обожжены через хрупкую стенку пластикового стаканчика. Его глаза никогда не отрывались от ирландца, но периодически они отвлекались, чтобы осмотреть остальную часть зала, высматривая любого другого мужчину, который мог бы задержаться слишком надолго. Ему потребовалось много минут, чтобы успокоиться, затем он начал продвигаться вперед.

Он двигался ловко, прокладывая себе путь сквозь бегущих пассажиров, избегая конфронтации. Маккой увидел его примерно в пятнадцати футах от себя и напрягся. На этот раз дыхание ирландца немного участилось. Контакт с ним был всего в нескольких секундах - фигура хрупкого телосложения, с темно-шоколадной кожей, короткими, ухоженными волосами и ярко одетая. Незнакомец, нечто отдельное. Маккой наблюдал, как он покачивает бедрами и пробирается сквозь толпу, видел, как голова один раз повернулась для уверенности и посмотрела назад, а затем он оказался рядом, сделал паузу, а затем заговорил.

- Грибы - это... - Фэми замолчала. "Я думаю, вы здесь, чтобы встретиться со мной?" В его голосе звучал вопрос.

Слово, которое они велели ему произнести, как глупо и идиотски оно звучало, произнесенное взрослым мужчиной в хаосе железнодорожной станции.

Маккой просто сказал: "Давай. Не нужно слоняться без дела.

Давайте двигаться". Затем, как запоздалая мысль: "Вы говорите по-английски, понимаете по-английски?"

Семья кивнула. Как и все эти британцы, они никогда не верили, что кто-то знает что-то, кроме них самих. Маккой был в движении, араб на полшага позади него. Ирландец проложил себе путь к ступенькам, которые вели вниз, к автобусной станции на улице ниже. Почти снова оказавшись на открытом месте, он ускорил шаг и сказал через плечо: "Где остальные?" Это всего лишь я", - сказал Фами.

В том, как Маккой наклонил голову в сторону другого мужчины, был оттенок подозрения. "Это не то, что они мне сказали", - отрывисто отчеканил он. "Они сказали, что вас будет трое. Они сказали мне, что я встречусь с тремя мужчинами. "Это всего лишь я", - повторила Фами.

'Что случилось, чтобы это изменить?' - прошипел вопрос Маккой, снова торопясь, сбитый с толку.

"Почитайте ваши сегодняшние газеты. Читайте о событиях на севере Франции. Когда вы это сделаете, все станет просто.'

Маккой покачал головой, его непонимание было ошеломляющим. Они стояли на автобусной остановке, улица была плохо освещена из-за фонарей наверху. Фами продолжил: "Была стрельба, у дорожного заграждения. Вчера в начале. часы.

Мои друзья не выжили, только я сам.'

Маккой быстро развернулся, его тело было близко к Фами.

Ниже ростом, чем араб, он посмотрел ему в лицо. - Мертвы? - одно слово, очень тихо.

"Они не выжили", - сказал Фами. значит, это отменяется, все кончено? Закончили, план?'

Маккой говорил быстро, но старался, чтобы его голос звучал приглушенно. это не конец. Нет никакой возможности отказаться от плана. Мы были запущены. Неудачи случаются нередко. Но об этом здесь не стоит говорить.

Позже мы сможем поговорить.'

Маккой пожал плечами. Он хотел сказать больше, но это было трудно из-за незнакомой логики, прозвучавшей в странно высоком голосе другого мужчины. Маккой заметил, что он связал свои слова воедино - и очень точно, очень ясно.

Как в каком-то учебнике, ненатурально.

Они молча ждали приближения большого двухэтажного автобуса. Что это за игра такая? подумал ирландец. Команда разлетелась на куски, а этот маленький засранец продолжает вести себя так, как будто ничего не произошло. Безмозглые, чертовски безумные.

Он увидел лицо другого мужчины - в маске, без эмоций

- смотрят на дорогу. Этот ублюдок и те, кто все это подстроил, сошли с ума, черт возьми. Чего может один человек, чего могут достичь двое по сравнению с четырьмя? Четверо было минимальным числом, все согласились и были заперты, это было. Должно было быть больше, если бы не проблемы с перемещением группы большего размера. И теперь это вдвое меньше, а этот идиот говорит, что это продолжается. Боже Всемогущий, вложи немного здравого смысла в головы этих тупоголовых педерастов. Он произносил клятвы одними губами, беззвучно обводя их языком, смакуя слова, которые каким-то образом разбавляли гнев, который он чувствовал. Когда подошел автобус, он кивком головы показал, что они должны сесть на него, и поднялся по лестнице на верхнюю палубу. Пара сидела посередине, а двое мужчин заняли передние сиденья, Фами просунул свой захват под колени.

"Мы можем поговорить здесь", - сказал Маккой.

"Нет проблем, мой друг", - сказал Фами, его голос был нежным и мелодичным, когда он произносил эти слова. В его словах не было спешки, только спокойствие. "Нас двоих достаточно. Есть план? Мне сказали, что есть план, который можно осуществить. Это верно?' Маккой кивнул, его охватило оцепенение вместе с осознанием того, что он больше не контролирует ситуацию, что высокий незнакомец принял командование, если есть план, мы можем его выполнить', - сказал Фами.

Он замолчал, когда кондуктор автобуса подошел к их местам.

Маккой заплатил и положил в карман тонкие белые бумажные полоски, которые получил взамен. Семья продолжила. "Он всего лишь один мужчина, тот, кого мы ищем. Его будут охранять, но не тщательно. Если мы полны решимости, то никаких трудностей возникнуть не может.'

Больше разговоров не было, пока автобус трясся от остановки к остановке, оставляя сердце Лондона далеко позади и взбираясь на холм за Кингс-Кросс к Айлингтонс-Энджел. Верхняя палуба заполнилась, приняв на себя подростков, вышедших из кинотеатров. Время от времени Маккой искоса поглядывал на араба и понимал, что мужчина, который сидел рядом с ним, не проявлял никакого интереса к путешествию, что его глаза никогда не отрывались от их расслабленного невидящего взгляда прямо перед собой. Яркие фасады ресторанов, рекламные щиты, игровые автоматы, кинозалы - все это проходило мимо него. Группа пьяных, шумных вест-индусов, громких и агрессивных, не получила никакой реакции. Он как поезд, подумал Маккой, на курсе, все сигналы зеленые, и ему наплевать на все остальное. Ирландец попытался поставить себя в такую же ситуацию. Новый город, связной, которого он никогда раньше не встречал, близко к своей цели, половина прикрытия позади него мертва, а этот ублюдок даже не поворачивает головы. У него ни капли пота на голове, ни капли пота вокруг яиц, из-за чего брюки становятся слишком тесными, так что ему приходится извиваться для удобства. Просто расслабился, как будто он на прогулке с тренером.

Момент, когда он застрелил десантника, был очень ясен Маккою. Он мог вспомнить, как его затошнило, когда солдат в десантной форме и красном берете появился в поле зрения. Он так долго ждал его, но когда солдат пришел, он едва смог сфокусировать взгляд на гладком, хрустящем стволе Armalite. Пот ручьями стекал у него под жилетом, оставляя ледяные дорожки от движений на коже.

Затем солдат обратился к сержанту, патрулировавшему перед ним, с замечанием, которое Маккой пытался подслушать, и в этом усилии осознал, что его концентрация ускользает. Тогда он выстрелил, увидел, как солдата подбросило и он схватился за себя, увидел неверие, которое приходит перед болью и смертью. Тогда он побежал, подгоняемый адреналином, бурлящим в его венах, и в течение нескольких часов после этого, даже в утробной безопасности сарая, где он отлеживался после заданий перед возвращением на ферму, он задыхался от волнения, близкого к возбуждению, в тот момент, когда он выстрелил. Почти оргазмическое движение освобождения, когда приклад винтовки с глухим стуком врезался ему в плечо, его палец сжался на спусковом крючке; он мог переживать это час за часом.

Но этот ублюдок, сидящий рядом с ним, был чем-то другим. Это по-звериному, когда тебе все равно, подумал Маккой, неестественно, когда ты не чувствуешь напряжения. Недочеловеки.

Ирландец читал об этих людях, когда они отправились в Израиль. Отряды самоубийц, камикадзе, чтобы убивать и быть убитыми. Возьмите с собой как можно больше. Он видел по телевизору фотографии, на которых они тренировались со взрывпакетами, пристегнутыми к поясу.

Безумие или мотивация - Маккой не знал, что именно.

И мужчина рядом с ним с пустыми, довольными глазами - был бы он одним из них? Должен был быть, не так ли? Могли бы быть уверены в этом. Один из жестких, подлых ублюдков.

"Мы выходим здесь. Следующая остановка, - сказал Маккой. Двое мужчин, держась за спинки сидений, пробирались по центру автобуса к лестнице. Они ждали на верхней ступеньке, пока автобус не остановился. Они зашагали по тротуару, Фэми немного отстала от Маккоя. Через сотню ярдов Маккой повернул налево, затем понял, что араба рядом с ним нет. Он обернулся и увидел его прижатым к стене паба на углу.

Чертова игра, сказал себе Маккой и пошел дальше. Он прошел еще пятьдесят ярдов, прежде чем бегущие ноги настигли его. Объяснение не замедлило прийти.

"Удостоверяется, что за нами не следят. Подождать минутку на углу, когда кто-то пойдет дальше. Хвост услышит шаги, и ему придется продолжать идти. Таким образом, вы его заметите.

Никто не следит", - сказал Фами.

Улица состояла из четырехэтажных викторианских домов с террасами. Еще пятьдесят лет назад это были дома среднего класса, в которых служанка и повар работали на кухне в подвале и спали в спальнях на чердаке; дорогие и востребованные. Но эти семьи уже давно отказались от домов, как от призрачных, дорогостоящих белых элементов, и бежали в более дешевые, более территориально безопасные пригороды. Дома распались на многоквартирные дома, принадлежащие домовладельцам, которые жили далеко от помещений. Маккой остановился возле дома в дальнем конце улицы.

"Просто несколько слов для пояснения", - сказал он. "Мы немного подумали об этом там, где нам предстояло отсиживаться. На этот раз мы попытались найти совершенно новую территорию. Ни одно из убежищ, которыми пользуются наши люди, не обычные общежития. Это то, что мы называем

"общайтесь" здесь. Молодые люди, которым просто было наплевать на все это и они бросили учебу, освобождают себя от крысиных бегов, говорят они. Это место выставлено на продажу, один владелец недвижимости продает другому, и оно пустует. Дети въехали, вселились, пока не будет приказа о выселении, пока их не вышвырнут. Но это безопасно, безопасно для нас. Люди приходят и уходят в любое время дня и ночи. Никто не задает никаких вопросов. Просто не связывайся с ними - не задавай вопросов, не давай ответов. Просто держитесь особняком, и никто вас не побеспокоит. Я попросил их освободить для нас комнату, хотя я думал, что их четверо. Просто не позволяй им беспокоить тебя, и помни, всем здесь наплевать, кто ты такой.'

Они поднялись по мощеным ступеням к входной двери.

Маккой нажал на ручку, и дверь распахнулась. Их встретил поток хард-роковой, визгливой музыки.

В дипломатической сумке, отправленной из посольства той ночью, была зашифрованная записка, зашифрованная кодом и в запечатанном конверте с высокой степенью безопасности. На следующее утро самолет должен был вылететь в столицу Северной Африки. После получения конверт будет снова отправлен в Бейрут. Затем был бы сделан телефонный звонок в редакции газеты "Аль Нахар". Звонок будет личным, от коммерческого секретаря посольства в столице Ливана конкретному писателю. Сообщение о том, что человек с кодовым именем "Салех Мохаммед" сейчас находится в Лондоне, было бы тогда всего в нескольких минутах езды от замаскированной палатки лидера Главного командования НФОП. К вечеру воскресенья он будет знать, что его план все еще в действии.

Под резким флуоресцентным светом папки перед тремя мужчинами, сидевшими вокруг стола, начали увеличиваться в размерах.

Примерно каждые полчаса Хелен приносила кружки с кофе, на которых, казалось, существовал отдел. Мужчины были без пиджаков, их галстуки были ослаблены на воротниках, а волосы растрепаны. Дважды секретаршу вызывали, чтобы напечатать оценки, которые Джонс без слов передавал ей. Теперь они все устали, измученные напряжением, которое началось более двенадцати часов назад, но понимали, что ни о каком сне не может быть и речи, пока не будет подготовлен план на следующий день.

Джонс знал опасность истощения, видел, как оно истощает мужчин, делает их уязвимыми. Так было на войне, последние полдюжины рейдов перед концом тура, но тогда он был немногим больше, чем мальчишкой. Более тридцати лет спустя, когда он приблизился к установленному пенсионному возрасту, от него все еще ожидали подобной нагрузки. Но обойти это было невозможно. Нет смысла мобилизовывать имеющиеся в их распоряжении силы - полицию, детективов, армию - пока не будет плана, чего-то, что могли бы сделать массы. И это была проблема, которая, как он знал, стояла перед ним: определить форму угрозы. Тогда, и только тогда, можно было бы привлечь большие батальоны. Он все чаще стал задаваться вопросом, на что будет похож выход на пенсию, что он будет чувствовать на следующий день после того, как ему подарили серебряную ручку, или набор для графинов из граненого стекла, или блестящий набор для садоводства: утром не нужно садиться на поезд, готовиться к конференциям, никаких проблем... он не знал, будет ли он приветствовать это или нет. Но в тот вечер это было неуместно.

После полуночи Джонс набрал домашний номер генерального директора. Ему редко звонили домой, не говоря уже о том, что в такой час. К главе департамента, одному из триумвирата, который заседал в Объединенном комитете по разведке, Джонс обращался с уважением. Он набросал наброски документов, которые стояли перед ними. Записанные разговоры, идентификация и прошлое Маккоя, прибытие и встреча с неизвестным мужчиной, предупреждение Израиля. "Генеральному директору" нравилось, чтобы его трусы были короткими, и он слушал, не перебивая , сидя в пижаме на краю своей кровати, а его жена, с которой он прожил тридцать один год, спала рядом с ним.

"Предложения?" - спросил генеральный директор на другом конце линии.

"Возможно, вы могли бы прийти завтра утром, сэр",

Ответил Джонс. "Устройте с нами конференцию. Тогда, я думаю, нам следует встретиться со Специальным отделением с целью охоты на ирландца. Нужно будет привлечь израильского атташе по безопасности - заставьте линии немного гудеть о новичке.

Нам придется проверять карты в аэропортах и на паромах, хотя, вероятно, это ограничится только портами Ла-Манша. Этот израильский профессор приезжает в понедельник, во второй половине дня. У нас не так много времени.'

"Верно. Спасибо тебе, Джонс.' Ветры Сассекс-Даунс обрушились на его дом, центральное отопление давно отключили с приходом весны. Генеральный директор вздрогнул. "Я зайду чуть позже восьми. Дайте мне несколько минут, затем вы трое приходите в половине девятого. А пока поспи немного. - Он повесил трубку.

Джонс повторил инструкции. Дагган и Фэйрклоу сложили свои бумаги вместе.

"Не стоит предпринимать особых действий в это время ночи", - сказал Дагган. "Я переночую в офисе". Фэйрклаф согласился. Когда они уходили, вошла Хелен, встревоженная скрежетом стульев по линолеумной кайме ковра.

- Во сколько утром? - спросил я. Она сказала это небрежно, как о факте.

"В восемь тридцать, любовь моя. Мы смотрим "DG". Вы могли бы также сделать это тогда. Куда идти сегодня вечером? Или у Джимми, не так ли?

Он счастливчик?'

Не было и следа румянца, только легкий смешок. "Джимми сказал, что посидит, приготовит мне какао".

Счастливчик, подумал Джонс. "Скажи влюбленному, чтобы он не жег свечу слишком сильно. Возможно, он понадобится им в скором времени. Все здоровы и бодры в бою. Скажи это Джимми.'

И она ушла, оставив его наедине с задачей установить кровать из брезента и металла, которая так удобно помещалась в нижнем ящике его картотечного шкафа, и на то, чтобы сделать ее пригодной для сна, ушло столько лет.

ШЕСТЬ

Музыка звучала всю ночь. Он пробил себе путь сквозь стены, доски пола и под дверью, наконец, слившись в комнате вокруг двух мужчин.

Фами ворочался в своем спальном мешке, раскидывая его по узкому брезентовому шезлонгу. Они находились высоко в здании, со стенами, выступающими под углом к крыше, но шум все равно преследовал его, вырывая из сна. В нескольких футах от них Маккой лежал неподвижно, невосприимчивый к шуму, его дыхание было ровным и тяжелым. В течение первого часа, после того как он разделся до трусов и залез в свою сумку, похожую на конверт, араб искал убежища, зарывшись головой под подушку, которую дал ему Маккой. Но от выцветшего материала исходил застарелый запах пота.

Его ноздри раздувались, и он швырнул подушку через всю комнату, а затем попытался найти утешение, забравшись в мешок так, чтобы его уши были закрыты. Сумка, по крайней мере, была чистой. Новый, с ценником, который все еще на нем.

На окне не было занавесок, и луна заливала комнату достаточным светом, чтобы Семья могла разглядеть ее пустоту. Грубые, непокрытые доски, вмятины от гвоздей, облупившиеся обои в цветочек. С низкого потолка свисает скрученный гибкий провод; лампочка, но без абажура.

В углу раздутый пластиковый пакет, а вокруг него россыпь апельсиновых корок, газет и окурков. Кроме шезлонгов, их одежды и сумок, там больше ничего не было. Его плечи ощутили холод огромного неотапливаемого дома.

Когда он приехал, они предложили ему поесть, говорили о бобах, тушеном мясе и хлебе. Он отказался и наблюдал, как ирландец накладывает себе из едва вымытой тарелки. Позже он смягчился настолько, что выпил чашку молока, налитого из полупустой бутылки. Это было все, что он позволил себе.

Он ждал в холле, когда они впервые пришли в дом, в то время как Маккой вошел в комнату на первом этаже, и за музыкой заставил себя услышать. Семья не смогла разобрать слов. Группа, группа собирателей пищи, пришла посмотреть на него, изучить посетителя.

Сам того не желая, он улыбнулся им, когда они стояли у двери. Они не подходили ближе, просто наблюдали и оценивали. Длинные, влажные волосы, падающие прямо на плечи, мальчики отличаются от девочек бородами и усами, но оба одеты в униформу из обтягивающих джинсов, спортивных рубашек и свитеров. Некоторые были в сандалиях, другие были босиком. На одежде были вышиты бисером и значки. Семья смогла заглянуть через их плечи в остальную часть комнаты и в свете свечей разглядела других, сидящих на полу или развалившихся на стульях, все внимание которых было приковано к нему. Маккой повел его не внутрь, а вверх по лестнице в комнату.

В Наблусе не было такой жизни, как эта. Некоторые могли жить немытыми и в одежде, которая была немногим больше, чем лохмотья, но не по собственному выбору. Никто не стремился к такой деградации и не превращал ее в целенаправленный образ жизни. В лагере на холме на Иерусалимской дороге, где существование сочеталось с открытыми водосточными трубами, где крыша была из гофрированного железа, а стены были сделаны из деревянных или картонных упаковочных ящиков, не было удовлетворения от ужаса. У нас просто не было выбора. Те, кто жил там, приехали в 1948 году, вырастили там своих детей, построили свои лачуги, и когда девятнадцать лет спустя израильское наступление продвинулось еще дальше, движение было слишком быстрым, чтобы они могли снова идти дальше и искать новое убежище в новой грязи на дальней стороне разделяющей реки Иордан. Танки опередили их.

Но ирландец сказал, что оставаться здесь безопасно. Этого было достаточно, пока операция продолжалась.

Под полом было какое-то движение. Двери открывались и закрывались; он услышал крики на лестничной площадке. А затем волнообразное и контролируемое покачивание кровати, начинающееся мягко, через несколько минут переходящее в неистовство. Он слушал, почти пристыженный, его разум вызывал в воображении лица и формы девушек с оливковой кожей, которых он знал в Бейруте, чьих рук он касался, их нежная кожа была чувствительна к его пальцам. Он напрягся, прислушиваясь, привлеченный ровной, движущей настойчивостью звука. Полусон покинул его. Воображение погружается в фантазию; сплетенные тела, поиск, страсть и близость, разыгрываемые в соседней комнате. Ему было почти тошнотворно представлять что-то настолько ценное в этой вони, в этой грязи. В лагере были девочки

- их было немного, и они спали в своих собственных палатках. Они присоединялись к смеху и веселью, участвовали в тренировках, но ночью оставляли мужчин спать одних на их плотно набитых козлах. В его студенческие годы тоже были девочки, красивые, непревзойденные, но с матерями, ожидающими их, когда город погрузился во тьму. Он никогда не спал с девушкой, никогда не знал реальности своего воображения, и теперь рядом с ним два этих существа, с их пятнами и волосами, соединились. А затем звук стих, и в доме воцарился покой.

Уже почти рассвело, когда в комнату начал проникать слабый серый свет, и его насторожил поворот дверной ручки. Если бы он мог снова погрузиться в сон, он бы не заметил этого действия, поскольку все было сделано тихо и с осторожностью.

Он лежал очень тихо, напряженный, глаза как щелочки, наблюдая за входом в комнату. Он увидел, как его пальто и брюки, висевшие на металлической вешалке, двинулись к нему, когда открылась дверь. Дверь была тяжелой, и петли издавали редкий, скребущий звук. Фами контролировал свое дыхание, делая его таким же ровным, как у Маккоя, и наблюдал, как темная фигура беззвучно скользит в комнату и пересекает доски. На мгновение на фоне окна возник силуэт, и он смог разглядеть длинные волосы и очертания пальто, наброшенного, как шаль через плечи, затем фигура растворилась в темноте дальней части комнаты и вышла за пределы его видимости. Маленький луч света - ручной фонарик? - на краю поля его зрения, и он почувствовал, как чьи-то руки разжимаются и шарят внутри его сумки. Затем свет погас, и звук шагов по доскам пола стал приглушенным, как будто они не были уверены, куда дальше им следует отправиться. Фигура прошла через комнату, обратно к двери, колеблясь там, у своей одежды, той, что не была рядом с ним. Раздался щелчок, когда застежка его ремня была сдвинута, и гладкая нарезка о руке, засунутой ему в брюки. А затем снова раздался звук защелкиваемой задвижки, дверь закрылась. Тем не менее, не было слышно никакого движения шагов от двери немедленно. Он оставался неподвижным в своем спальном мешке. Жду, чтобы увидеть, возбужден ли я, сказал он себе. Как крыса, которая приходит за сыром и задерживается у своей норы, чтобы посмотреть, вышли ли собаки и не учуяли ли их. Прошло пятнадцать секунд, возможно, больше. Затем шум на лестничной площадке, шарканье босых ног, наконец, затерялся, растворился в огромности дома.

Семья обнаружила, что он вспотел, холодная влага выступила на складках его живота, волосы на затылке стали влажными. Он бы все отдал за компанию Дани и Бучи, за присутствие своих друзей из лагеря, кого-то, кому он мог довериться, кого-то, кроме незнакомца в другом спальном мешке по ту сторону доски.

Дурак сказал, что это безопасное место, место, где он может расслабиться, где не будет необходимости сохранять бдительность двадцать четыре часа в сутки. Прошло полночи, и оба его имущества и одежда были тщательно и систематически обысканы. Должен ли он был вмешаться?

Набросился на незваного гостя? Но как бы он это сделал? Сумка представляла собой смирительную рубашку, так как же создать элемент неожиданности? Этого не могло быть достигнуто, сказал он себе. Он лежал в своей сумке, ожидая, когда Маккой проснется и наступит утро.

На его часах было начало восьмого, когда ирландец начал пробиваться ко сну. Фами наклонился к нему и крепко потряс за плечо, передавая его нетерпение. Маккой проснулся, его глаза мгновенно сфокусировались.

"Что это? В чем, черт возьми, дело? - спросил он.

"Здесь кто-то был, кто-то был в комнате". Фами сказал это настойчиво, стремясь произвести впечатление своей информацией.

"Ну и что? Люди приходят и уходят в этих местах. Ищу, где бы переночевать, немного отдохнуть.'

"Не такие. Кто-то побывал на обыске - сумки и одежду. Чтобы исследовать.'

Маккой пристально посмотрел на него через стол. "Заходили сюда, чтобы осмотреть нас?"

"Я не спал", - сказал Фами. "Я не мог уснуть, и кто-то вошел, пошарил по карманам. Я не двигался, притворился спящим. Ничего не было найдено. Это было около двух часов назад, как раз перед тем, как начало светать.'

Маккой заставил свои веки еще больше открыться, ударив по ним движением руки, и сел. Его белая кожа казалась странно слабой и без жил, пока тело не повернулось, и Фэми не увидела покрасневшее, сморщенное месиво от пулевого ранения на левом боку Маккоя, чуть ниже грудной клетки.

"Наверное, просто какой-нибудь бродяга, попрошайничающий в поисках пары пенсов

... '

Семья перебила его, взволнованная, быстро говоря: "Ничего не было украдено. Я не мог видеть всего, что было обыскано, но ни звука о том, что забирали деньги. Карманы моих брюк, их осмотрели, деньги остались. Это неподходящее место для нас здесь, не то место, которое я ожидал, не знакомое.'

"Ну, это здесь вы, черт возьми, зря остаетесь". Маккой был близок к тому, чтобы закричать. "Ты останешься там, где я, черт возьми, скажу, и это здесь. Это уединенное, тихое место, где не возникает вопросов. Если какой-то ублюдок разгуливает посреди ночи, пугая тебя, я ничего не могу с этим поделать. Не должны верить в чертовых фей.'

"А если ты ошибаешься?" - Спросила Фами. если я ошибаюсь? Что, черт возьми, это значит? Я хочу сказать, что здесь нам лучше, чем с обычной толпой, с теми, кто, возможно, захочет узнать о нас - о нашей кровавой судьбе.'

Он внезапно успокоился, осознал, что тревога искренняя, и стал стремиться развеять ее. "Я поспрашиваю внизу, добавлю немного тепла, но аккуратно. Всякие педерасты просто слоняются по этим местам в поисках ночлега или чего-нибудь, чтобы пощипать. Ничего необычного в той ночи не было. Помните, что вы сейчас в Лондоне, и сегодня суббота, и мужчина, который вам нужен, будет здесь в понедельник, как бы вы его ни называли ...'

"Аль Кима".

"Что бы это ни значило". это человек, который выращивает грибы. Человек-гриб. Мои друзья хотели бы, чтобы я с ним познакомился. Они бы поверили, что я отомщу за них.'

Кризис миновал, маленького засранца успокоили, есть шанс еще поспать. Маккой отвернулся от Семьи лицом к стене.

"Сегодня особо нечего делать. Ложись. Завтра мы начинаем работать. Сейчас мы хотим поспать, сегодня у нас нет ничего, кроме прогулки по университету. Завтра становится интереснее.'

Ирландец не мог видеть блеск в глазах другого, яркость, которая исходит от эротического и навязчивого предвкушения; мечта о грохоте выстрелов, пятнах крови на бетоне, международных заголовках и восхищении в палатках далеко в Фатхланде.

Когда Фами снова посмотрел на пол комнаты, он увидел, что Маккой спит, закинув левую руку за голову, чтобы закрыть свет, так что было видно пулевое ранение ниже. Мысль об этом ранила араба.

Тот, кто зашел так далеко и кто теперь взял на себя руководство, был девственником и не достигшим цели, никогда не знал реальности конфликта. Он не мог знать, как это повлияет на него, момент, когда это наступит. Фами лежал на спине, уставившись в потолок, в то время как глубоко в спальном мешке его ноги дрожали.

Джонс шел по коридору первого этажа в задней части Леконфилд-хауса по пути к кухонным помещениям столовой. Они были бы пусты, но он мог бы разогреть там чайник и приготовить себе чашку чая из чайных пакетиков, которые он хранил в ящике своего стола. Он был без обуви и носков, постирав носки в последнюю очередь перед тем, как лечь спать.

Они все еще были влажными, и он продолжал надевать их до последней минуты, перед тем как подняться по лестнице на раннее утреннее собрание. После чая он побреется, приведет себя в презентабельный вид. Так, как это должно было быть в департаменте.

Когда он стоял лицом к окну, набирая воду из кранов в чайник с открытой крышкой, он увидел, как "Хамбер" генерального директора поворачивает к узкому въезду на подземную автостоянку, опускная решетка поднята, поскольку автомобилем умело управлял молодой человек впереди. Сзади особо смотреть было не на что, развернутая газета скрывала фигуру, глубоко сидящую на своем сиденье.

Звонок будильника, яростный, требующий внимания, разбудил Хелен.

Она потянулась вперед, прижимаясь одной рукой, а другой протягиваясь через Джимми к прикроватному столику и вызывающим часы, пока не нашла кнопку и тишину. Он не двигался всю ночь, ублюдок. Распростертый на спине с плотно закрытыми глазами, открытым ртом, в пижаме, застегнутой для защиты до шеи. Чертовски хорошее развлечение на выходные ты устраиваешь, Джимми. Огромная морская свинья на пляже, без надежды на очередной прилив. Она предприняла еще одну согласованную попытку вдохнуть немного жизни в брошенную тушу рядом с ней, просунув руки под материал и работая ногтями по его груди, медленно и внимательно вырисовывая маленькие узоры на коже. Джимми продолжал спать.

"Ты чертовски безнадежен", - сказала она ему, приблизив губы к его уху. "Пойми, безнадежный, огромная свалка мусора.

Давай, просыпайся! Пошевеливайтесь!'

Ответа нет. Она переместила руки ниже, очерчивая линию, где начало его живота спускалось к бедрам. Затем началось движение. Конвульсивно, тотально, когда его руки поднялись и обхватили ее, сжимая лопатки, притягивая ее к себе. Его глаза на мгновение открылись, затем снова закрылись, а руки расслабились.

"Лучше, Джимми, немного лучше. Один из десяти за попытку, ноль за все остальное.'

Он не видел бритвы ни днем раньше, ни за день до этого, и его подбородок был близко посажен, зарос густой щеткой волос. Он впился в ее кожу мириадами игл.

"Не так быстро, любовничек, или у нас будет чертов департамент, требующий подробного отчета, если я вернусь с половиной лица, оцарапанного твоей бородой".

Он заговорил впервые, но так, как будто это было выше его сил, предельная борьба, сегодня суббота, ты сегодня не пойдешь, и во сколько, черт возьми, ты пришел сюда прошлой ночью? Я сижу здесь половину чертового вечера, ожидая тебя.'

"Я собираюсь участвовать сегодня, и я собираюсь сейчас. Особая просьба Джонса. Объявляется шумиха, всем занять места. Она выскользнула из его хватки и свесила ноги с кровати. На ней не было одежды. Принимаешь желаемое за действительное, глупая сука, сказала она себе. Оставь его после полуночи, и ты навсегда останешься в проигрыше.

Джимми начал проявлять интерес. Не по мне, подумала она, помахать ему сиськами и задом, но это займет второе место после отдела. Он был наполовину поднят, почти сидел.

"Что происходит, в чем проблема?"

"Не волнуйся, любовничек, ты включен в актерский состав.

Несколько наездников добрались до внутренней базы с хорошим сливом. Идишеры нацелены исключительно на себя, а второй, третий и четвертый этажи бегают по кругу, как будто это день объявления войны. Достаточно большой, чтобы генеральный директор прибыл до завтрака, затем полномасштабный саммит в ноль восемь тридцать часов по точному ходу.'

Он все еще пытался сосредоточиться на ней: округлая, розовая, но еще не четкие линии. Стремление к концентрации. "Какой путь это для меня?"

Хелен поднялась с кровати к стулу, на котором висела ее одежда, и начала натягивать ее. "Пока не знаю.

Джонс упомянул о тебе, как раз когда я уходил на рассвете. Сказал, что ты, возможно, ему понадобишься. Все здоровы и бодры в бою. Ему чертовски повезет, не так ли? Это было все, что он сказал, и я уже был в пути. Это был не социальный чат, я тогда был в пути.'

"Он больше ничего не сказал?"

"Совсем ничего".

Чертовски хорошее послание для субботы на рассвете. Что я должен делать? Сидеть здесь все выходные, повиснув на телефонной трубке, ожидая, когда он позвонит?'

"Это то, что вы делаете каждые выходные. Боже, эти колготки пахнут. Не то чтобы кто-нибудь заметил. Они все проспали.

Джонс, унылый старина Дагган, Фэйрклаф, все вносят свой вклад в бойскаутство, разгуливают по помещениям. Они все будут под кайфом, от них будет вонять до потолка. Я буду в хорошей компании. Она поправила юбку и поморщилась, посмотрев на себя в зеркало.

"Выглядят как кровавая развалина", - сказала она.

Джимми позвал с кровати напротив: "Но он больше ничего не сказал?"

"Терпение, любовничек, терпение. Они будут на связи. Просто вчера началась адская паника. Сборища, чаты, встречи, файлы для меня, чтобы я печатал, отправлял гонщиков, бомбящих из ФО... Боже, я опаздываю. Никогда не ловите такси в это чертово время, а я сказал, что буду дома. Придется взять машину. А теперь будь хорошим парнем, спокойно возвращайся ко сну и сбрось часть этого груза, чтобы твой голос звучал мило и трезво, когда за тебя вступится старик.'

"Еще раз", - сказал он. "Поцелуй нас и расскажи мне еще раз, что все это значит. Давай. - Он сказал это тихо, твердость его голоса испарилась.

Она наклонилась ко мне. Позволь ему поцеловать ее в горло. Он был достаточно тактичен, чтобы не испортить ее макияж. "Я многого не знаю. Действительно. Но к нам приезжает погостить израильтянин, приедет как-нибудь на следующих выходных, и они подсели к паре парней. Одного зовут АЙРА, в другом они не уверены, но фонетика говорит, что он, вероятно, с Ближнего Востока. Кодовое слово, которое они используют, - это что-то, связанное

"Гриб", и человек, из-за которого они поднимают шумиху, - ученый-ядерщик. Кажется, это простое уравнение. Довольно симпатичное маленькое кодовое имя, лучше, чем все эти греческие божества, в честь которых мы вечно называем наши fiascos. Но не говори Джонсу то, что я сказал тебе. Пусть это дойдет до девственных, соответственно удивленных ушей. Увидимся вечером - я постараюсь больше не опаздывать, и мы что-нибудь приготовим.'

Хелен быстро подошла, помахала распростертой фигуре и направилась к выходу из квартиры. Достаточно рано, чтобы не встретить соседей на лестнице, глупые окровавленные взгляды, которые они бросали на нее. Два года она уже приходила. Первый раз после вечеринки в департаменте, и Джимми был слишком пьян, чтобы заметить, что она отвезла его домой, и, проснувшись утром, не торопился вспоминать, кто она такая. А потом вошло в привычку, и она стала приходить чаще, и стала убирать, и мыть его зад, и готовить ему еду. Департамент руководил их жизнями, и несколько шансов связаться с людьми, которые не разделяли существование, регулируемое Законом о государственной тайне, обеспечили ограниченный кругозор друзей. Они начали принимать друг друга настолько, чтобы заниматься любовью в небрежном и неуклюжем стиле, который удовлетворял насущные потребности Джимми в той же степени, что и Хелен. Не было никаких разговоров о браке.

Шторы все еще были задернуты. Джимми выключил прикроватную лампу, погрузив комнату в темноту. Будь этот день проклят, подумал он, ожидая телефонного звонка с вызовом. Будь рядом весь день на случай, если Джонс позвонит, как и говорила Хелен, так же, как он всегда делал, когда в департаменте что-то грохотало. Не выходили на улицу, даже чтобы пополнить запасы в кладовой, даже не по лицензии. Виски было разбавленным, выпито после вчерашнего вечера. Он мог видеть бутылку на столе, у дивана в гостиной части комнаты. Остался едва ли дюйм, а он был на две трети полон к тому времени, когда она должна была вернуться прошлой ночью.

На столе больше почти ничего не было; только пепельница, большая, из граненого стекла, доверху набитая окурками, затушенными и задушенными до полного исчезновения, и кувшин для воды. Он помнил, что начал с того, что смешал его с водой, но последние два дюйма они были аккуратными. Постоянные подливки, как обычно получалось, когда он засиживался допоздна в одиночестве. Нужна еще одна бутылка, если есть возможность провести еще одну позднюю ночь. Но не мог оставить телефон, если Джонс собирался позвонить. Теперь в его голове была невыносимая боль, раскалывающая ее из стороны в сторону, и глубокая пульсация где-то глубоко внутри и за висками.

Джимми лег на спину, пытаясь отгородиться от боли. Так все и получилось. Грандиозная сцена в департаменте, все на высшем уровне, лучшие мужчины болтают друг с другом, крутят свои трусики, а в конце дня находят место для Джимми где-нибудь на съемочной площадке. Уже четыре месяца ничем не занимался, с тех пор как стал членом парламента, мелким пресмыкающимся торговцем. Представляли шестьдесят тысяч шахтеров, их семьи и когорты в Западном Райдинге. Самодовольный маленький ублюдок, которому слишком много нужно сказать, пока они не разберутся со звеньями, с венграми, как он позволил лондонская квартира, места встреч, что он мог предложить от Специального комитета по расходам на оборону. Нашли это только после того, как Джимми выскользнул из кухонного окна во время пребывания Division Bells в доме, открыл замок ящика в своем рабочем столе и положил в карман переполненный, кратко документированный дневник. Должно быть, пропустил это, маленький засранец, но он никогда не сообщал об этом. Просто выглядел удрученным, как будто он мог расплакаться, когда они зачитают обвинение. Попросил позвать его адвоката - это пошло бы ему на пользу.

Но с тех пор жизнь была тяжелой. Слуги департамента не зашли так далеко. Существование Джимми на задворках департамента началось давным-давно.

Набор был случайным, по нескольким фиксированным схемам и зависел в основном от личных рекомендаций.

Своими связями со службами безопасности Джимми был обязан своим действиям в великолепную лунную ночь 24 августа 1944 года. Ему было девятнадцать лет, он имел почетное военное звание сержанта авиации (тылового стрелка) в бомбардировочной эскадрилье "Ланкастер". Он взлетел на "Чарли Эппл" с одной из тех вечных бетонных взлетно-посадочных полос, которыми усеяна равнинная местность Линколншира. Весь экипаж из восьми человек, включая офицера, жаловался на полет той ночью.

"Следовало бы осмотреть их чертовы головы, этих канцелярских ублюдков", - сказал пилот.

"Подставляться, черт возьми, под все, что они пришлют", - таков был вклад навигатора.

Джимми не был ни достаточно стар, ни достаточно опытен, чтобы публично добавлять к осуждению, но он понял, что проклятия были фальшивыми из-за страха. Они были более чем в ста пятидесяти милях от цели, когда ночной истребитель был наведен на них. Джимми мельком увидел это до того, как началась стрельба, достаточно времени, чтобы выкрикнуть предупреждение и пустить в ход свои пулеметы. Затем пушка начала обстреливать корпус "Ланкастера". Вскоре последовал огонь, а затем приказ покинуть самолет. Джимми потребовались, казалось, бесконечно растянувшиеся минуты, чтобы осознать, что тяжелый навес, через который он должен был совершить свой индивидуальный побег, не двигался. Был еще один выход; он прополз более шестидесяти футов по брюху самолета до того места, где ревущий ветер пробил вход через передний аварийный люк. Шестеро мужчин уже прыгнули в ночь, которая простиралась более чем на три мили внизу. Когда Джимми собирался протиснуться в отверстие, он увидел движение за хлопающей дверью кабины. Затем пилот, пробирающийся к нему. На лице офицера было выражение удивления, и он прокричал что-то вроде: "Я думал, они все ушли", и его внимание отвлеклось от усилий при движении и боли от огня, который охватил верхнюю часть его летной туники. Но Джимми его не слышал. Слова потонули в шуме ветра и рвущегося металла, поскольку надстройка самолета изо всех сил пыталась удержаться на месте перед лицом его неестественного и искривленного снижения.

Они прыгнули практически вместе. Сначала Джимми, потом офицер. Для заднего стрелка это было впервые: до этого только башня и симулятор. Он испытал момент абсолютной паники до того, как потянул за металлический обруч, прикрепленный к ремню безопасности поперек груди, а затем последовал за решающим и последовательным ощущением толчка от раскрытия парашюта, толчка вверх, когда он раскачивался, бесшумного спуска, а затем ужаса, когда земля катапультировалась ему навстречу. Офицер приземлился менее чем в ста ярдах от них, огонь на его теле был потушен воздушным порывом из-за скорости его падения.

Они едва успели распутаться со шнурами и лямками своих парашютов, когда немецкий солдат подбежал к ним, выкрикивая инструкции и зовя своих коллег через поля. Не фронтовик, но средних лет, резервист. Джимми жестом указал на среднее расстояние позади солдата, и когда мужчина по своей неопытности повернулся, тяжелый летящий ботинок Джимми врезался ему в промежность. Немец нанес удар складным ножом, и одновременно твердое внешнее лезвие правой руки Джимми опустилось на обнаженный дюйм шеи мужчины, между шлемом и утолщенным воротником пальто. Немец умер мгновенно и без единого стона, дав Джимми и офицеру время скрыться в убежище и тени деревьев. Когда на следующее утро забрезжил свет, Джимми увидел лицо пилота, увидел свежие, размятые повреждения, наследие прилипшего масла в кабине пилота. Это зрелище не слишком расстроило его. Он был сочувствующим, заинтересованным, не более того.

Пилота звали Филип Уиллоуби-Джонс. Он был на два года старше тылового стрелка, и ему никогда не забыть скорость и безжалостность, с которыми был убит немец. Он никогда не выбросил бы из головы свежее удовольствие, которое заиграло в глазах Джимми, отраженных лунным светом, прежде чем они достигли деревьев, ни восхищение успехом, которое охватило его юный пуховый рот. Через французское Сопротивление их контрабандой переправили на испанскую границу, и после возвращения домой они потеряли связь

- были разные назначения, разные станции.

После войны, когда Джонс стал штатным референтом в департаменте, он дал понять, что существует человек, который может убивать без зазрения совести.

Его оценка Джимми не была опровергнута.

Ближайший полицейский участок на Энглфилд-роуд находится примерно в шести улицах к северу, за перекрестком Далстон и недалеко от Боллз-Понд-роуд. Это неприветливое здание из серого кирпича, темное и в общем аварийном состоянии.

Внутри были предприняты попытки украсить похожие на пещеры проходы и комнаты для допросов большим количеством краски; они были в основном безуспешными.

Констебль полиции Генри Дэвис, кинолог-эльзасец, девять лет в полиции, уходил со службы. Это само по себе не повлекло за собой большой работы, он просто подписал табель учета рабочего времени, подтверждая, что его ночные отчеты были завершены и готовы к дневному дежурству инспектора. Это была тихая ночь: никаких драк в пабе, никаких взломов помещений. Теперь пора домой - в свою квартиру на первом этаже, чтобы проспать дневные часы, а Зеро - в конуре рядом с ящиком для угля.

Когда Дэвис проходил мимо главного стола в конце холла с собакой на поводке, голова которой была прижата к его левому колену, сержант, пожилой и жизнерадостный, несмотря на окружающую обстановку, заговорил с ним.

"Тогда поехали домой, Генри? Не слишком много для вас сегодня было.'

"Ни черта подобного, сержант".

"Встречаешься с Дорис в эти выходные?" Ему это понадобилось бы для его досье, он знал каждую чертову вещь обо всех, старина.

Дэвис остановился возле двери. "Ни за что, она останется здесь на сегодня и завтра. Не выйдут до понедельника.'

"Тогда нужно хорошенько помыться и все такое", - сказал сержант. "Я не знаю, как ей это удается. Милая чистоплотная девушка, живущая со всей этой грязью.'

Констебль улыбнулся. "Кажется, она не возражает. Немного углубляется во все это, говорит, что в этом суть полицейской работы.

Смеется надо мной за то, что я таскаю с собой этот кусок собачьего мяса.'

"Ну, я бы не смог этого сделать. Могли бы справиться, если бы было с девяти до пяти, с понедельника по пятницу. Но не жить среди них двадцать четыре часа в сутки, по выходным и все такое.'

Сарказм был мягким и доброжелательным. "Никто не собирается просить вас смешаться со сценой хиппи, не так ли? Не в твоем стиле, сержант. Но если серьезно, она говорит, что все приезды и отъезды будут в выходные. Когда она была в заведении за Ангелом, они получили толкача на выходных.

Вы должны быть там все время - часть обстановки.'

Пожилая дама двинулась через зал к столу, отвлекая внимание сержанта. Скорее всего, потеряла свою чертову кошку, подумал Дэвис. Он слегка дернул поводок собаки, и овчарка поднялась с задних лап. Они вместе пошли к его фургону.

Он сказал Дорис, но без особого энтузиазма, что ему не очень нравится, когда она живет в коммуне, и она отмахнулась от этого - сказала ему, что это чертовски интересное зрелище, чем разъезжать с собакой за компанию.

Но он увидит ее в понедельник, когда она выйдет из полумира, в который она проникла, когда она выйдет, чтобы подать свой отчет дважды в неделю.

СЕМЬ

Именно лорд Деннинг написал в своем отчете после скандала с Профумо: "Служба безопасности в этой стране не учреждена законом и не признана общим правом. Даже Закон о государственной тайне не признает его существования. " С момента его создания в конце шестнадцатого века департамент настаивал на том, что его действия и практика окутаны полной секретностью. В течение многих лет это было успешно, и Служба безопасности оставалась окутанной тайной, а ее операторы могли поздравить себя с тем, что нашли почти божественную формулу для работы из департамента. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и та самая секретность, которую когда-то так ревностно охраняли, теперь привела Службу безопасности к трудным временам. Политики, стремившиеся к экономической экономии в 1960-х и начале 1970-х годов, нашли знакомого козла отпущения, который взвалил на себя бремя финансовых сокращений; мало кто из них понимал, что происходило в Леконфилд-Хаус, а тех, кто хотел выяснить странные действия тамошнего персонала, активно отговаривали от продолжения расследования.

Число мужчин, занятых в департаменте, сократилось по мере того, как им направлялось меньше средств. Последовало еще худшее, когда их политические хозяева решили, что автономия службы должна быть урезана, и назначили ответственным карьерного государственного служащего. Только недавно, после серии публично осуждаемых неудач, премьер-министр вернулся к традиции и назначил высокопоставленного человека из самой службы на должность генерального директора. Его личность была неизвестна основной массе населения, и на нее было наложено уведомление на букву "D" с просьбой к средствам массовой информации сохранять это в тайне.

Нынешний генеральный директор провел большую часть своего рабочего дня, борясь с бюджетом, который был разрешен парламентом Службе безопасности, стремясь поддерживать боеспособность своих сил, в то же время оставаясь платежеспособным. Это была работа, разрушающая душу, и он ненавидел ее. Ему также не слишком много заплатили за его старания - чуть меньше, чем в среднем по Флит-стрит для обозревателя среднего ранга. Но внутри отдела новый человек поднял моральный дух просто потому, что его подчиненные знали, что человек, который теперь контролирует их, понимает их работу, сочувствует их проблемам и всегда доступен. Ирландская проблема также сыграла свою роль в повышении темпа на Керзон-стрит. Вместо того, чтобы почти полностью исключить все остальное, заниматься деятельностью посольств за железным занавесом и огромного советского торгового представительства на Хайгейт-Хилл, в работу было привнесено дополнительное измерение. В довершение всего по всей Европе прокатилась более свежая волна арабского терроризма. Генеральный директор мог с удовлетворением отметить, что здание больше не работало по пятидневной рабочей неделе и что многие руководители ключевых секций были на своих рабочих местах в выходные дни, даже в разгар лета.

Генеральный директор был невысоким, крепко сложенным мужчиной.

Разбросанный по своему столу, время от времени прерываясь, чтобы набросать карандашом несколько слов в блокноте, он просматривал файлы, оставленные ему для переварки, его глаза были всего в нескольких дюймах от бумаги. Там была монументальная концентрация, голова была совершенно неподвижна, они искали недостатки в аргументах, важные места в информации. Он полностью верил в бумажную работу, требовал, чтобы она была короткой и ясной, но требовал, чтобы все относящиеся к делу факты были изложены в файлах. Он повесил пальто на спинку стула и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, в то время как его твидовый галстук свободно свисал с шеи. Он курил беспрерывно, одну из самых крепких марок сигарет без табака, глубоко затягиваясь до тех пор, пока у него едва оставалось достаточно свернутой бумаги, чтобы держать ее, не обжигая пальцы.

Ровно в половине девятого раздался стук в его дверь, и Джонс, сопровождаемый Фэйрклоу и Дагганом, вошел в ярко освещенный офис на первом этаже. Генеральный директор жестом предложил им придвинуть стулья и продолжил читать последние страницы досье на Кьярана Маккоя. Руководители секций образовали полумесяц, усаживаясь по другую сторону стола и ожидая, когда он закончит. Офис был пуст, но не до такой степени, чтобы выглядеть по-спартански: там был портрет королевы - гравюра Аннигони; ваза с фруктами, выполненная акварелью; стол, заваленный вчерашними газетами; ковры от стены до стены (как того требовала его должность ); и тяжелые простые шторы, отдернутые, чтобы впустить солнечный свет. Не на что было смотреть, но все они чувствовали последствия только что прошедшей ночи, и ни у кого не было настроения мечтать наяву или пялиться на неуместные вещи.

Закончив, генеральный директор закрыл дело Маккоя, аккуратно сложив его вместе с другими. Он быстро пробежался глазами по сделанным им заметкам, а затем посмотрел на троих мужчин, стоявших перед ним. Он мог видеть их усталость. Потребовалась короткая встреча.

"У нас не так много времени, джентльмены", - начал он. Голос спокойный, непринужденный, свободно говорящий из-за его валлийского происхождения. "Наш гость здесь в понедельник вечером, его публичное выступление во вторник, и вылет не определен между средой и четвергом. Вероятно, мы сможем гарантировать, что он уйдет в среду. Учитывая то, что мы имеем в нашем распоряжении, угроза кажется достаточно реальной. Есть один фактор, который мы должны рассмотреть, прежде чем давать рекомендации в Министерство внутренних дел. Если бы это было просто дело ИРА, защита от насыщения, вероятно, довела бы нас до конца. Им, как правило, нравится добираться домой целыми и невредимыми, поэтому, если они видят, что шансы сильно не в их пользу, они предпочитают попробовать еще раз, когда условия будут более благоприятными. Но есть дополнительный фактор участия на Ближнем Востоке. Другие люди, другая философия, более подготовленные идти к цели. Если другая половина команды - арабо-палестинцы, тогда мы должны признать, что он готов умереть вместе с нашим другом-ученым. Это делает операцию защиты бесконечно более сложной.

У убийцы-самоубийцы всегда все складывается в его пользу.

Для нас это означает, что мы должны увеличить число вовлеченных людей и установить гораздо более широкий экран, чем я бы рекомендовал в противном случае. Это означает полицию в форме и CID. Что думаете, джентльмены?'

Заговорил Дагган. "Этот Маккой - жесткий оператор. Устроил им долгую погоню по воде, но здесь он на чужой территории. Разумно предположить, что ему понадобится безопасное место, где он сможет укрыться с другим мужчиной. У него есть две альтернативы. Он может пойти с обычной толпой.

Болельщики "Прово", вот кто. С другой стороны, он может пойти в другое место, куда-нибудь прямо за пределы нормы. Единственная ниточка, которая у нас есть на этот счет, может быть как-то связана с его сестрой. Ее больше нет в Лондоне, она вернулась в Республику, но она пережила период в коммуне, одной из тех, что на севере Лондона, но она дрейфует. Сообщалось, что Маккой был настроен неодобрительно, но это могло бы дать ему контакт.'

"Половина рейдов, которые проводит Специальное подразделение, нацелены на коммуны", - сказал генеральный директор. это хорошее предложение, но потребуется время, чтобы проверить, и это дело полиции".

"Предполагая, что палестинец присоединился к Маккою - и мы должны верить в это из сообщения о рандеву, - сказал Фэйрклоу, - тогда мы можем почти гарантировать, что он зависит от Маккоя в плане размещения и, вероятно, оружия тоже. Мы получили французский отчет за ночь, и в машине, которая была обстреляна и сгорела дотла, не было обнаружено огнестрельного оружия. Если третьему парню удалось выбраться из машины, маловероятно, что он мог иметь при себе необходимое огнестрельное оружие, взрывчатку или что-то еще для троих мужчин. И имеет смысл, что арабы предоставили бы атакующей команде, провизионалам, те местные знания, которые им были необходимы. "Странно, что они тогда выбрали Маккоя. Никакой истории, никаких прошлых операций в Лондоне или где-либо еще за пределами его маленького участка. Но с его связями не было проблем с огнестрельным оружием, если бы он захотел - широкий доступ, все можно было бы починить. Никаких проблем. ' Генеральный директор размышлял вслух, тщательно и медленно подбирая слова.

Огнестрельное оружие было бы частью Маккоя. Но мы должны учитывать вот что. Если первоначальная команда уничтожена, а единственный человек хочет продолжать в том же духе, как далеко Маккой заходит?'

"Он убийца", - решительно заявил Дагган, без колебаний или сомнений, это ясно из досье. Он подумает об этом, он попытается убедиться, что он выйдет из этого, но он убийца. Он не отступит, если только шансы не будут прямо против него.'

"И он понадобится нашему неизвестному другу?"

"Он необходим", - сказал Дагган. "Араб, кем бы он ни был, нуждается в нем - и сильно. Но эти двое представляют собой огромную угрозу. Их немало.'

"Чтобы стать более общим", - легким взмахом руки генеральный директор прервал разговор, - "углубиться в теорию нападения: что объединяет этих двоих?

Нет общей идеологии... '

"Только по необходимости", - сказал Дагган. Как протеже главы Службы безопасности, и тот, чья карьера была четко спланирована, и его будущее намечено, он был уверен, что говорит то, что думает. "У палестинцев должно быть жилье и транспорт, и если это предоставляется на месте, то маршруты могут быть намного лучше освещены. С их точки зрения, это бесконечно более удовлетворительно, особенно если они также могут путешествовать без огнестрельного оружия. То же самое для временных: они будут вовлечены благодаря преимуществам, которые придут к ним. Они достаточно старались заполучить в свои руки системы вооружения "Железного занавеса"

... Европа сложна как источник поставок; напрямую ничего не поступает - там не хотят знать. Американский рынок неадекватен, и его трудно восполнить. Но Ближний Восток предлагает им большие возможности. Если они проведут это дело в гармонии, то это будет гарантией того, что автоматы Калашникова, гранатометы RPG 7, возможно, даже ракеты SAM 7 появятся на границе с мальчиками в Южной Арме и Тайроне. Я бы назвал это прямым обменом - немедленная помощь со стороны организаторов, и в ближайшем будущем они получат первоклассное оборудование. И поговорите с любым армейцем, не из штаба, а с парнями на местах, и спросите их, как бы они отнеслись к тому, чтобы иметь в наличии такое снаряжение для противника.'

"А этот человек, Сокарев?..." важен для палестинцев, большой переворот, если они его сбросят. Не имеет отношения к ирландцам. Если мы потеряем его - не дай бог!

- скорее всего, Провос даже не стали бы претендовать на него, равно как и на их участие в этом.'

"А эта бомба, которую израильтяне так часто держат в секрете и которую приписывают нашему мистеру Сокареву, в каком состоянии она находится?"

"Американцы называют это государством "отвертки". Это хорошее описание. Возможно, не собранный, но далеко не дизайнерский стенд. Просто нужно собрать воедино.'

Было достаточно разговоров, решил генеральный директор. Он выпрямился в своем кресле. "Я думаю, нам лучше закончить следующее сегодня утром. Подробности о Маккои во все полицейские участки Лондона, особое упоминание о коммунах. Проведите проверку всех иммиграционных форм, прибывших вчера на паромах из Булони, это для портового подразделения специального отдела. Поддерживайте связь с израильтянами, атташе по безопасности - но не здесь. Назначьте встречу с ним в домашнем офисе и не позволяйте ему думать, что он заправляет всем. Джонс, я бы хотел, чтобы ты координировал. Заключительный момент. Я бы хотел, чтобы рядом с этим профессором днем и ночью был мужчина, не просто из особого отдела - они могут сами о себе позаботиться, - но один из наших. Итак, мы знаем, что происходит.'

Джонс заговорил впервые, с притворной нерешительностью, с улыбкой на лице. 'А вот и Джимми.' он на бутылке или уже не на ней в данный момент?'

"Примерно на полпути. Он подойдет для этой работы.'

"Есть много других", - сказал генеральный директор.

"Он лучший из них". Таково было мнение Джонса. Никто из других мужчин в комнате не был готов сделать из этого проблему.

По разным причинам и Фэйрклоу, и Дагган не одобряли этот выбор, но ни один из них ничего не сказал. Преданность Джонса людям, которые на него работали, была знакома его коллегам. Было признано, что между руководителем секции и Джимми существовала личная связь; подробности этого им никогда не объясняли. Но критиковать суждение, которое Джонс вынес о своем человеке, было бы бесполезно, и оба промолчали.

Генеральный директор кивнул. Он знал Джимми, знал его долгое время, ему нравились его результаты, но он оставался в неведении о его методах.

Он сказал: 'Сегодня утром я собираюсь встретиться со Служителем. Я вернусь к обеду. Если я тебе нужен, попробуй примерно без четверти час. Вот и все, джентльмены. Помните, у нас очень мало времени.'

Из приемной Хелен позвонила на домашний номер командира, отвечающего за специальное подразделение, и соединила его с Джонсом. Копии досье Маккоя вместе с папкой с отпечатками пальцев и фотографиями, которые к настоящему времени прибыли из Северной Ирландии, были отправлены на мотоцикле в Скотленд-Ярд. Беседа также способствовала активизации поиска иммиграционных формуляров, которых насчитывалось тридцать девять тысяч, что соответствует числу лиц, переправившихся в Великобританию на паромах из Булони накануне.

Хелен также позвонила в израильское посольство, представилась как Министерство внутренних дел, оставила номер - прямой на стол Джонса - и попросила, чтобы атташе по безопасности перезвонил, как только его найдут, с целью организации срочной встречи в середине дня. Затем она проследила за помощником комиссара по борьбе с преступностью до гольф-клуба в Северном Хартфордшире. Он договорился встретиться с Джонсом в его офисе в Скотленд-Ярде сразу после обеда. Это положило бы начало анализу десятков отчетов и наблюдений, сделанных детективами отдела по борьбе с наркотиками под прикрытием, которые работали в коммунах. Разговор с Джонсом был достаточно впечатляющим, чтобы он отвлекся от игры в четыре мяча, которую он организовал, принес извинения своим партнерам и поехал домой, чтобы утром поработать по телефону, прежде чем отправиться в Лондон.

Наконец она подняла Джимми, все еще ожидающего возле приемника, но уже одетого. Его брюки были помяты на коленях, на клапане пиджака сзади были вырезаны большие полосы, а рубашка была не совсем чистой. Но он был одет. Придет ли он в половине пятого? Конечно, он, черт возьми, хотел бы. И что после этого? Она не знала.

Ведут себя как кучка маньяков, сказала она и повесила трубку.

Министр кабинета, который радовался званию "Государственного секретаря по внутренним делам", любил поддерживать связь со своими избирателями. По утрам в субботу он проводил "хирургическую операцию", где избиратели, которые возвращали его в Вестминстер на протяжении последних восемнадцати лет, могли прийти к нему со своими проблемами. Его оппоненты утверждали, что это была просто показуха, и что, поскольку он выделил каждому из своих "пациентов" всего четыре минуты, за это время мало о чем можно было эффективно поговорить. Засоренные канализации и опоздания школьных автобусов - это , пожалуй, все, с чем можно было справиться. Такие детали, как арендная плата за муниципальный дом или сокращения на местном заводе по производству автомобильных кузовов, не могли быть рассмотрены, к облегчению министра, в ограниченное время его графика.

Он имел дело с пятнадцатью избирателями за тот час, который сам себе назначил, и готовился к поездке через всю страну в зал заседаний, где ему предстояло съесть сэндвич с верующими и произнести короткую речь, когда генерального директора Службы безопасности соединили по телефону в кабинете его агента на первом этаже штаб-квартиры избирательного округа. По вопросам государственной безопасности генеральный директор имел прямой доступ к премьер-министру, но были случаи, когда это было неприемлемо.

Слишком быстро подняться по служебной лестнице, а затем не оставить никого из старших, кто мог бы отступить, если бы первоначальные контакты с правительством пошли наперекосяк. Генеральный директор любил оставлять свои варианты открытыми, но для него было редкостью добиваться собеседования со своим министром вне обычной рабочей рутины - достаточно редким случаем, чтобы министр был озадачен и пребывал в замешательстве после того, как он договорился, что они встретятся в холле и поговорят за чаем и едой.

Когда генеральный директор прибыл в середине утра, его провели в комнату за сценой зала, и он ждал там среди сваленных в кучу стульев и старого реквизита для декораций, когда войдет министр.

"Извините, что беспокою вас", - начал он.

"Я уверен, вы бы не сделали этого, если бы не считали это важным". Министр настороженно относился к другому мужчине. Безопасность была чревата водоворотами в политическом океане; когда все шло хорошо, от них никогда ничего не было слышно; они всплывали только тогда, когда дул шторм.

"Я думаю, мы столкнулись с некоторыми проблемами, о чем вам следует услышать".

Министр согласился. Генеральный директор мог видеть, что он нервничал, не был уверен в том, что должно было последовать, и боялся последствий, и его голос был приглушенным, когда он объяснял ситуацию.

Министр почувствовал себя в ловушке. "Что ты хочешь, чтобы я сделал?" - спросил он. это не столько тот случай, когда нужно что-то делать, сэр. Вопрос в том, знаете ли вы, что происходит, какова ситуация.'

"Насколько важен этот израильтянин?" Вопрос был отрывистым, отрывистым.

"Один из их закулисных людей, не очень известная личность. Его зовут Дэвид Сокарев. Они считают его критически важным для их ядерной программы. Он работает не на электростанциях, а в гражданских программах. Он с другой компанией, с теми, о ком они не говорят. Чувствительный мужчина, чувствительная работа. " Это важная встреча?"

"Насколько нам известно, нет. Мы еще не видели список гостей - он начал формироваться только со вчерашнего вечера.

К вечеру у нас будет нечто подобное. Но нет ничего, что указывало бы на то, что это потрясает мир ...'

"Что было бы, если бы ублюдки добрались до него." Он помедлил, концентрируя свой разум на проблеме. Проблемы всегда создает безопасность, никогда никаких хороших новостей, всегда тоска и душевный поиск. И теперь, когда в радиусе пятидесяти миль нет ни одного из его государственных служащих, а премьер-министр совершает поездку по Ланаркширу, необходимо принять поспешное решение.

Я знаю, чего хочет этот негодяй, подумал он, могу прочитать его за милю. Хочет, чтобы я сказал ему, что он проделывает великолепную работу, позволил ему сбежать и взять ответственность на себя, а когда произойдет фиаско, когда разразится скандал, тогда он сможет сказать комитету, заседающему под руководством ученого судьи, "при закрытых дверях", что министр был в курсе ситуации с самого начала. Ты так легко меня не заполучишь.

"Премьер-министру следует сообщить об этом. Он проявляет большой интерес к израильским делам. Он хотел бы знать. Я сделаю это. Моя первая реакция заключается в том, что израильтянам следует отменить визит. Если это не важная встреча, не важная личность, тогда какой смысл рисковать им?'

"Вам это будет не так-то просто, сэр", - сказал генеральный директор. "Министерство иностранных дел попыталось это сделать, но по более извилистым каналам, а не через посольство. Получил прямой отказ от предложения. Но я согласен, что это было бы самым простым решением нашей проблемы. Я был бы признателен, если бы кто-нибудь мог сообщить мне, как воспринято это предложение.'

Священник пожал руку другому мужчине и вернулся в зал. К этому моменту тарелки были пусты, а чай остывал. Его слов ждали. Он гордился тем, что говорил без обиняков, без записки, но к настоящему моменту его разум был затуманен разговором, который только что закончился. Это была бы плохая речь.

Когда солнце взошло в то субботнее утро, оно переместилось за пределы мансардного окна в комнату, где жили Фэми и Маккой. Пока его яркость и тепло струились сквозь стекло, араб оделся, натягивая свою одежду скрытно и с застенчивостью, которая исходила от того, что он никогда раньше не разлучался со своим народом. Натягивая брюки, он повернулся спиной к ирландцу, который все еще лежал в своем спальном мешке, выковыривая грязь, скопившуюся у него под ногтями. Маккой крикнул ему, чтобы он не беспокоился о бритье. "Не хочу выглядеть здесь красиво. Не вписывается в остальную обстановку". А затем тихий смех. После того, как он оделся, Фами прошелся по комнате, оценивая ее длину за несколько шагов, постоянно подходя к окну, чтобы посмотреть вниз, на улицу внизу, затем снова шел. Он ждал какого-нибудь движения от другого мужчины, и ему не хотелось выходить за дверь одному. Улица очаровала его, неясные голоса доносились до высоты кирпичной кладки, когда он напрягся, чтобы расслышать, о чем говорят. Собаки, которые бегали на свободе, задирая лапы за фонарные столбы, чернокожие мужчины, женщины и дети, дом справа, где старый фасад был выкрашен в ярко-алый цвет, деревянная оконная фурнитура и дверь в ярко-желтый - все это было странным и выходило за рамки его опыта.

Под ним было больше звуков - музыка заиграла снова. Это было не так оживленно, как когда они приехали, сказал он себе. Это было зарезервировано для ночного времени.

Перед его мысленным взором неотступно стоял образ темной фигуры в плаще, которую он видел в комнате. Он испытал чувство разочарования из-за того, что ирландец не отнесся к его словам более серьезно, и почувствовал себя оскорбленным небрежностью, с которой были встречены его откровения. И когда солнце зашло, а Маккой по-прежнему не выказывал никаких признаков движения, Фэми просто присела на корточки на спальном мешке и ждала, когда он встанет.

"Вы можете спуститься вниз, если хотите", - сказал Маккой.

Фами покачал головой, раздраженный собственным нежеланием.

"Они тебя не съедят, ты же знаешь. Они просто обычные дети.'

"Я буду ждать".

"Доставляйте себе удовольствие", - сказал Маккой. Он зажег сигарету, задумчиво выкурил ее, пока Семья молча наблюдала, последовательно стряхнул пепел на пол, а затем, когда он был израсходован, растер кончик о доски. Затем он выбрался из мешка.

Стоя в трусах и жилетке, он уставился прямо на Фами.

"Вы делали что-то подобное раньше?" - спросил он, не намного громче шепота, но требуя ответа.

Фами колебался, избегая взгляда другого мужчины, неохотно, обиженный.

"Нет. Нет, раньше у меня такого не было. Планировалось, что я должен был переехать в Израиль, что я должен был сражаться там, миссия за забором на Севере. Затем у них появилась информация о Сокареве и его визите, и для меня все изменилось. Меня отвлекли от первоначального плана.'

"Вы были в действии раньше?" Я имею в виду, вы стреляли из пистолета - в гневе?'

"Только на тренировке. Я никогда не дрался.'

Фами изо всех сил пытался контролировать то, что он считал неадекватностью своих ответов. будет трудно подобраться к ублюдку, ты знаешь это?'

"С подготовкой всегда есть выход".

"Вы не можете делать такие вещи, принимая желаемое за действительное". Маккой продемонстрировал свое нетерпение. "Вы должны знать, что вы делаете. Вы не можете просто так ворваться... "нет необходимости разговаривать со мной как с ребенком". Фэми оборвала Маккоя на полуслове. Его речь была ясной, мягкой, почти певучей. Ирландец отступил.

"Не поймите меня неправильно. Я не предполагал... '

"Ну, не говори со мной так, как будто я дурак. Если вы не хотите участвовать в остальном, скажите об этом сейчас. Мы можем расстаться - твоя роль забыта.'

"Об этом не может быть и речи". Маккой остановился. Голоса и музыка доносились до них. Ни один из них не произнес ни слова в течение четырех, пяти, шести секунд. Затем Маккой сказал: "Я говорю, что об этом не может быть и речи, я подчиняюсь приказам. От Совета армии. Они приняли решение, и они будут придерживаться его. Они не отступят от этого. Наш начальник штаба дал свое слово. ' Он слабо улыбнулся уголком рта, чувствуя холод на коже.

Облегчение захлестнуло семью. Он протянул руку и похлопал Маккоя по плечу, по-девичьи, но этот жест означал привязанность и благодарность.

"Что мы делаем сегодня?" В его голосе слышалось волнение.

"Я подумал, что сегодня днем мы могли бы взглянуть на университет. Не могу сделать это в воскресенье, все студенты вернулись в свои берлоги, в свои жилые дома. Их будет не так много, но несколько. Вчера было бы лучше, если бы вы пришли вовремя. Не волнуйся, я тебя не виню. Вы были чертовски гениальны, что вообще добрались сюда. У меня есть машина, и завтра мы отправляемся за город. Где оружие. У меня есть несколько гранат.

Мы не часто ими пользуемся, но мне сказали принести их.'

"Мы знаем о них", - сказал Фами.

"Мы попытаемся нанести удар на собрании. Это общественное место.

Должны вселять надежду.'

"В Ливане они подумали, что могут быть две возможности. Встреча и в аэропорту - не когда он прилетает, а когда он уезжает.'

Маккой сказал: "Аэропорт будет оцеплен, там сложно. Лучший шанс должен быть на собрании. Как близко вам нужно подобраться к нему?'

"Так близко, как это необходимо".

"Должен быть выход".

"Мы пришли сюда не для того, чтобы сбежать. Мы пришли, чтобы убить Сокарева.'

Маккой возился со своими носками, выворачивая их наизнанку, пытаясь решить, какой из них к какой ноге. Он почувствовал холод момента. Мог бы снова посмотреть фотографии.

Эти выгибающиеся тела, вываливающиеся из окон квартир в Бейт-Шеане, рассыпающиеся внизу на тротуаре, которых встречали ножами, топорами и канистрами с бензином, а затем дымом и пламенем; мешкообразная фигура, извлеченная из-под обломков тель-авивского отеля Savoy.

Палестинцы, которые подошли "настолько близко, насколько это было необходимо".

"Должен быть способ, который оставляет нам шанс на спасение", - сказал Маккой.

"Возможно", - сказал Фами, и ирландец оставил это там. Он был сумасшедшим, этот араб, торговец-самоубийца. Что ж, удачи ему, черт возьми. Но что с этим делать? Не могли отступить, не могли исчезнуть из этого. Приказы слишком неявные.

Как раз в то время он сдерживал его. Тогда дайте почувствовать его присутствие, а когда начнется стрельба, делайте это с некоторым мастерством, прицельным выстрелом, а не с близкого расстояния и стреляйте поверх открытых прицелов.

Но они не были командой, и оба мужчины жаждали общения сами по себе.

Когда он оделся, Маккой повел его вниз по лестнице.

Они никого не видели, пока не добрались до главного коридора, когда Маккой открыл дверь в главную комнату, которая выходила окнами на улицу. Разговор в комнате, продолжавшийся отдельными группами, продолжался без перерыва, но глаза, головы и тела повернулись, чтобы посмотреть на них. Как в чертовом зоопарке, подумал Маккой. Он стоял перед открытой дверью, оглядываясь назад, ожидая, когда кто-нибудь заговорит.

У них было мало решимости противостоять его пристальному взгляду, и один за другим сидящие, стоящие, приседающие молодые люди вернулись к своим собственным группам. Все, кроме одной девочки. Семья заметила ее раньше Маккоя, затем ее увидел ирландец. Не симпатичные, скорее некрасивые, подумал Маккой. Длинное свободное черное платье и плотный шерстяной свитер, накинутый на плечи, бесформенный, защищающий от холода, но не более того. Уродливая одежда ведьмы, подчеркивающая тусклость ее кожи - без макияжа, лишенная чего-либо женственного.

Дорис Лэнг заметила, что двое вновь прибывших были не на своем месте с того момента, как они вошли в дверь дома прошлой ночью. Она была обучена наблюдать и делать выводы из того, что видела. Эти двое не соответствовали образцу, которым руководствовались другие молодые люди в коммуне. Она видела цвет лица ирландца - слишком яркий, слишком деревенский, слишком здоровый для жизни среди недоучившихся - заметила, что его рост и осанка отличались от таковых у заядлых хиппи.

В его лице было слишком много командования, чтобы он мог принадлежать к тем, кто не мог справиться с давлением внешней жизни. Этот, как она решила, был исключительно транзитным путешественником, проездом и использовал коммуну с определенной целью.

Она также чувствовала нервозность и неловкость в движениях гибкого темнокожего мужчины, который стоял на шаг позади. Ему тоже там было не место. Его руки, должно быть, вспотели, потому что он дважды вытер их о штанины брюк. У него были холодные, целеустремленные глаза, которые блуждали, не останавливаясь на другом конце комнаты, всегда возвращаясь к ней. Ее удивило, что прошлой ночью она не нашла в их вещах ничего, что могло бы хоть как-то указать на их дела в доме.

Она почувствовала, как двое мужчин впились в нее глазами, и отвернулась, не желая показаться слишком любопытной. Из дальнего конца комнаты доносился дым марихуаны, прохладный и нежный. Курить сегодня начали рано.

ВОСЕМЬ

Машина израильского посла подъехала к задней двери Министерства иностранных дел.

Это был Mercedes с низкой посадкой колес из-за бронированного покрытия, которое было стандартным для высокопоставленных членов дипломатического корпуса страны. В отличие от основного транспорта других посольств, на номерном знаке не было никаких указаний на личность пассажира. К задней части кузова сбоку от багажника была прикреплена большая радиоантенна, которая поддерживала связь со зданием посольства, расположенным в стороне от частной улицы Кенсингтон-Пэлас-роуд. Большинство послов, аккредитованных при Сент-Джеймсском суде, путешествовали только с шофером для компании, но в этой машине было еще двое молодых людей, оба из которых получили лицензии Министерства внутренних дел на ношение автоматов "Узи". Они лежали на полу, один спереди рядом с водителем, другой сзади рядом с послом и были прикрыты от неосторожного взгляда пальто. Когда "Мерседес" пробивался сквозь поток машин, за ним следовал мощный "Ровер" объемом три с половиной литра без опознавательных знаков, в котором сидели двое мужчин из Отдела охраны особого отдела.

Когда машина остановилась, телохранитель в передней части машины остался на своем месте, его рука была в нескольких дюймах от спрятанного "Узи". Мужчина, который ехал на заднем сиденье вместе с послом, отпер дверцу, выбрался наружу, осмотрел тротуар, идущий от Бердкейдж-Уок к Параду всадников, и кивнул. Посол быстро вышел, и его провели через узкую дверь в считанные секунды. И он, и его телохранитель проигнорировали сотрудника Особого отдела, который также ступил на тротуар. Лондонский детектив, прикомандированный к израильскому посольству, привык к этому, привык к тому, что с ним обращаются как с ненужным свидетелем, находящимся там, чтобы подсчитывать цифры, но не для того, чтобы с ним советовались.

В течение рабочей части недели там должен был находиться чиновник в ливрее, чтобы сопроводить посла в кабинет на втором этаже, где теперь ждал заместитель госсекретаря, который специализировался на делах Ближнего Востока. Но на выходных был просто мужчина в темном костюме. Широкие проходы были затемнены, электричество отключено, чтобы сэкономить деньги, в результате чего портреты великих британских министров иностранных дел, которые украшали стены, были таинственными и темными.

"Спасибо, что пришли, ваше превосходительство", - сказал заместитель госсекретаря, когда за послом закрылась дверь. Израильтянин ничего не сказал.

"Министр хотел бы иметь возможность увидеть вас лично. Прискорбно, но он в отъезде и не может вернуться в Лондон за то время, которое, по нашему мнению, было доступно."Лжец", - подумал посол. Скорее всего, по бедра в ручье с форелью где-нибудь в его любимом Йоркшире.

"На основе информации, которую смогла предоставить нам ваша собственная служба безопасности, и из-за дополнительной информации, полученной нашими собственными ведомствами, министр попросил меня обратиться к вашему превосходительству с просьбой о дальнейшем рассмотрении вопроса о визите в Великобританию профессора Сокарева".

Посол сказал: "Вы сказали "дополнительная информация".

С какой целью?'

Изложите это словами из одного слога, подумал заместитель госсекретаря. Боже, защити нас, они - бестолковая компания.

"С целью, ваше превосходительство, решить, должен ли визит продолжаться, как запланировано, перед лицом того, что ваша служба и наша расценивают как серьезную угрозу".

"Вы просите меня рекомендовать Иерусалиму отменить визит?"

"Я ни о чем тебя не прошу. Я просто предполагаю, по указанию моего министра, что вы, возможно, захотите пересмотреть ценность визита.'

"Есть только одно стечение обстоятельств, которое заставило бы меня сообщить моему правительству, что, по моему личному мнению, профессору Сокареву следует отменить свою лекцию во вторник вечером и обойти Великобританию".

Заместитель госсекретаря склонил голову, и посол продолжил. если бы я полагал, что полиция и другие ведомства Великобритании были неспособны обеспечить необходимую защиту профессору Сокареву, тогда я бы предложил моему министерству иностранных дел отменить визит.'

Хитрый лис, сказал себе заместитель госсекретаря.

"Об этом не может быть и речи. Мы обеспечим защиту...'

"Тогда нам больше нечего обсуждать". Голос посла был холоден. "Когда вы будете отчитываться министру о нашем разговоре, я был бы признателен, если бы вы могли передать мнение моего правительства. Мы не готовы к тому, чтобы к нам относились просто как к надоедливому ребенку, как к помехе - какой-то проблеме, которая исчезнет, если перед ней закрыть дверь.

Профессору Сокареву было предложено гостеприимство ученой и прославленной организации в вашей столице. Мы намерены убедиться, что он соблюдает помолвку. Остальное, мой дорогой друг, в твоих руках.'

Заместитель госсекретаря сдержался. "Вы должны понимать, что я передавал просьбу моего министра".

Посол улыбнулся, но без дружелюбия, слегка прищурил глаза и сказал: "И я передам моему министру, что британское правительство предоставит - какое слово вы использовали?" - да, "адекватная защита". Возможно, вам следует знать, поскольку, похоже, вас не проинформировали, что, пока мы обсуждали целесообразность визита, атташе по безопасности в моем посольстве разговаривал с соответствующими людьми с вашей стороны по самому вопросу безопасности профессора Сокарева. В такие моменты, заместитель госсекретаря, необходима связь.'

Он развернулся на каблуках и самостоятельно вышел из комнаты.

Вскоре после полудня Маккой вывел Фами из дома к машине, припаркованной в пятидесяти ярдах от дороги на дальней стороне.

"Я не принес ее в участок прошлой ночью", - сказал он, она украдена, а это слишком людное место, чтобы оставлять ее валяться без дела. На такой улице, как эта, все в порядке, половина здешних чертовых моторов отделилась от своих бортовых журналов.'

Это был двухдверный "Форд Эскорт", выкрашенный в зеленый цвет и без царапин, с регистрацией "М". "Я получил это на "Уэмбли", это на дальнем конце Лондона, в пригороде, позавчера вечером. Идет нормально, хотя немного маловат.'

Фами равнодушно посмотрел на машину и подождал, пока для него откроют пассажирскую дверь. Вскоре они проезжали Ислингтон-Грин и остановились на светофоре, щелкнув указателем, готовые повернуть направо по Пентонвилл-роуд, а затем в главный университетский комплекс. И пока они ехали, Маккой осознал, до какой степени он был вовлечен. Все началось просто и без осложнений; предоставление поддержки. Съемки во Франции изменили это и гарантировали, что если он продолжит работу в "энтерпрайзе", то уже как равноправный партнер.

От этого ублюдка нет никакой чертовой помощи, подумал он про себя. Говорит судорожно, затем замолкает, просто смотрит в кровавую вечность, как будто больше никого не существует. Им наплевать, выйдем мы из этого или нет. Другая война, действия в живой изгороди, которые он довел до совершенства на полях Южной Армы. Политическое убийство ... нечто такое, о чем его Подразделение действительной службы никогда не задумывалось.

Солдат, или полицейский, или член местного городского совета, это было другое. Это было истощение.

Это была совершенно новая концепция для него; убийство в таком грандиозном масштабе, что ударные волны заполнили бы заголовки мировых газет в течение недели. Одно дело было бросить парализатора, взорвать Вулвортса, убрать полицейского, но это...

И он был втянут в это, он осознавал это и даже сейчас думал, что точка отступления уже потеряна. Он был опытен, познал напряженность партизанских боев на холмах вокруг Кроссмаглена, стрелял из громоздкого гранатомета РПГ-7 по огороженному жестью, экранированному и забаррикадированному полицейскому участку на окраине своего города, отдавал приказы, приказывал людям следовать за ним. И все же этот другой мужчина, который ничего этого не знал, направлял его, контролировал его - и поддерживал его в обязательствах.

Возможно, это была ненависть. Он слышал об этом, читал об этом, о простой ненависти, которую палестинские крутые парни испытывали к израильтянам, и он знал, что ему не сравниться с ней. Даже в клетке в Лонг-Кеше, когда он расхаживал вдоль колючей проволоки по внутреннему периметру и наблюдал за солдатами в камуфляжной форме на их сторожевых вышках, обходящими свои пулеметы и глумящимися над людьми внизу, даже тогда он не мог ненавидеть за исключением всего остального. Когда эти люди взрывали своих заложников, бросали гранаты без колебаний, без угрызений совести в кинотеатры, они ставили себя за пределы понимания Маккоя. Его люди никогда не смогли бы этого сделать. У убийства должна была быть цель. Каждая жертва должна знать, почему он умер от руки Маккоя. Но просто ради этого, просто ради жеста ... этого было недостаточно.

В конце Юстон-роуд, на последнем круге перед университетом, он спросил: "Почему этот человек? Почему Сокарев?'

В ответе не было никакой срочности. Семья сказала: "Три раза арабы сражались с израильтянами и были опозорены. На их Судный день мы снова сражались с ними и удивили их нашей техникой и нашей храбростью, но мы не победили. В следующий раз, когда мы будем драться, мы добьемся большего успеха, а в следующий раз у нас будет больший успех. Однажды в будущем они будут близки к поражению. Тогда у них не будет выбора, тогда они будут угрожать своим абсолютным оружием. Они расскажут миру о своей бомбе, о том, как они будут использовать ее, чтобы выжить. Сокарев - архитектор этой бомбы.

Для нас он представляет собой символ того, что могло бы стать их последним броском в отчаянии. Мы чувствуем, что, убив Сокарева, мы продемонстрируем, что ничего от них не боимся. Если мы сможем устранить человека, который в такой степени находится в центре всей их основы национального выживания, тогда мы добились великой победы.'

"Будут другие, другие, которые знают столько же, сколько этот человек", - сказал Маккой.

"Это неважно. Сокарев не знает, что мы будем им отказывать. Это символ, на который мы нападаем. Для "Рабсилы" Израиля ничего не значило потерять своих спортсменов в Мюнхене, ничего не значило потерять своего атташе в Вашингтоне, человека здесь, в Лондоне, которого мы схватили с помощью письма-бомбы. Это символ, который имеет значение. Что мы можем доказать им, что мы на войне, что мы можем нанести удар, где и когда нам заблагорассудится.'

Маккой все еще молча повторял про себя "Кровавые маньяки", когда проезжал мимо здания Студенческого союза и остановился у массивного мавзолея, который отмечал административный и академический центр Лондонского университета.

"Просто расслабься. Успокойся. Если кто-нибудь спросит, вы оставили какие-то записки, возвращаетесь за ними. Но не выглядите скрытно, выглядите так, как будто вы принадлежите, - сказал Маккой, когда они поднимались по большим цементным ступеням в здание.

Фами тихо спросила: "Ты знаешь, каким входом он воспользуется?"

"Нет, их целая куча. Это главное, естественное решение, но есть альтернативы.'

В голосе араба было почти спокойствие, как будто он принадлежал человеку, который отлично отдохнул и проснулся отдохнувшим. Его дыхание было расслабленным, неторопливым, когда он оглядывался по сторонам в гулком коридоре с высоким потолком.

"Но комната, мы знаем, какую комнату он будет использовать?" это указано в приглашении. Маккой вытащил свой бумажник из внутреннего кармана. Он достал оттуда квадратную карточку с тиснением и, улыбаясь, показал ее Фами. это настоящая вещь", - сказал он. Араб узнал имя Дэвида Сокарева, написанное витиеватыми медными буквами в центре открытки, за которым следовала цепочка инициалов. Он также увидел надпись "Лекционный зал D, первый этаж, Четвертый вход направо после входа в главный коридор".

"Где ты это взял?" - Спросила Фами.

"Приобрели это. Долгая история. Я расскажу тебе как-нибудь.'

"Во сколько он прибывает?" И когда он выступит?'

"Он придет примерно за пятнадцать минут до выступления.

Там прием, шерри и сэндвичи - он, вероятно, прибудет в конце этого. Он должен выступить в восемь.'

Но Фэми не слушала, просто осматривала коридор, рассматривая колонны и различные темные входы, которые вели из коридора в офисы и другие лекционные залы.

Он оценивал укрытие, комнату, которая ему понадобится, скорость, с которой человек может перемещаться по площади, угол, необходимый для того, чтобы видеть его, если он будет окружен охраной и встречающим комитетом. Не видя аудитории, он уже решил, что не будет никакой возможности получить прямой доступ на лекцию, особенно с громоздким огнестрельным оружием, которое потребуется для убийства. это должно быть извне, - сказал он неопределенно и самому себе.

Семья повернулась и пошла обратно по коридору, а затем вышла на свет. Он пошел налево через автостоянку к краю здания, затем двинулся вдоль его стены, его внимание было приковано к окнам, которые были установлены чуть выше уровня его головы. Массивное, функциональное и пугающее своей серой мощью здание возвышалось над ним сужающейся колонной до самой верхней точки, откуда можно было обозреть половину Лондона. Крепость, в которую Сокарева должны были доставить. Но ведь был способ, не так ли, проникнуть в каждую цитадель? Кирпич, камень и цемент сами по себе не обеспечивают защиты, подумала Фами. Будет разрыв, хотя бы один, вызванный ошибкой человека.

Конструкция нижних этажей была в форме гигантского и сплющенного креста, главные двери в северном конце, лекционный зал на западной оконечности выступающего рукава. Фами поспешил от начала к стене, где должны были располагаться окна лекционного зала, и в его походке чувствовались легкость и волнение. Они научили его искусству того, что они называли "использованием мертвой точки", перемещаясь по местности, которая была недоступна для зрения врага. Те, кто стоял у главного входа, не увидели бы окон, которые он хотел; выступающий угол лишил бы их доступа. И где бы они собрали людей из службы безопасности, которые пришли бы с Сокаревым? Они были бы с ним внутри, и они были бы у дверей... Он завернул за угол, Маккой слепо, но непонимающе последовал за ним, и снова были окна, а под ними машины, все тесно припаркованные у стены. Он отметил это и остался доволен.

Он огляделся вокруг, впервые проявив признаки беспокойства, затем вскарабкался на капот темного салуна. Это дало ему возможность заглянуть внутрь лекционного зала, через ряды скамеек, похожих на церковные скамьи, и к кафедре, на которой во вторник вечером будут лежать напечатанные заметки Дэвида Сокарева. Он выпрыгнул из машины.

"Не могли бы вы зайти внутрь, - сказал он Маккою, - и, если там есть занавески, задернуть их на этом окне, среднем из трех?" Маккой стоял на своем, сбитый с толку. "Просто сделай это", - сказал араб, повысив голос. "Просто это окно и плотно задерни их. Чтобы я мог видеть, где они встречаются.'

Он ждал целых две минуты после ухода Маккоя, затем занавески со свистом опустились на широкое окно. Он отметил, что когда они закрывались, они были полностью вместе, не позволяя свету проникать из комнаты.

Он поспешно наклонился, поднял с гравия маленький камешек, поцарапал стену в том месте, где сходились занавески. Почти сразу же шторы снова открылись.

Пока он ждал Маккоя, он повторил царапину на стене поверх своей первоначальной метки. На этот раз он нарисовал шестиконечную звезду чуть больше четырех дюймов в поперечнике от кончика до кончика. Он все еще улыбался по этому поводу, когда Маккой присоединился к ним.

"Нам нужно раздобыть перчатки", - сказала Фами. "Толстые, которые выдержат битое стекло, закрывают кисть и запястье".

В голове Абдель-Эль-Фами план убийства был завершен. Красиво и абсолютно просто.

Наркотическая сцена в Лондоне, как и в любой другой крупной столице, является жестокой. Скрытый рак, невидимый до тех пор, пока не будет соскоблена кожа общества. Молодые детективы, такие как Дорис Лэнг, которые пытались проникнуть на рынок и предоставить доказательства, требуемые судами, чтобы осудить

"толкачи" прошли обширную и тщательную подготовку, прежде чем отказались от своей обычной опрятной одежды в пользу подростков и бросивших школу, среди которых им теперь предстояло вращаться.

Она прошла трехнедельный курс по изучению медицинской стороны угрозы, чтобы ее научили искусству выживания в инопланетном обществе, и провела два дня в спортивном зале с инструктором, который преподавал самооборону.

Она была способной молодой женщиной, привыкшей заботиться о себе, и детектив-инспектор, которому она отчитывалась, мало опасался за ее личную безопасность. Чего он ждал от нее, так это, прежде всего, терпения, и, когда это было вознаграждено, подробностей.

Она видела, как Маккой и Фами выходили из дома, а затем провела двадцать пять минут, читая и сплетничая случайно и несущественно со своими новыми друзьями, прежде чем она извинилась и ушла. На лестничной площадке на этаже непосредственно под комнатой, занимаемой двумя новоприбывшими, она целую минуту стояла неподвижно, прислушиваясь к звукам здания, убеждая себя, что на верхних этажах дома она будет одна.

Она была разочарована своими предыдущими поисками в предрассветные часы. Она использовала время на часах, которое подсказывало ее обучение, сразу после 4 утра, когда, по словам психиатров, человеческое тело наиболее уязвимо и стремится к глубокому сну. Но она понимала, что этот поиск мог быть лишь поверхностным, хотя и оценивала шансы на то, что ее обнаружат, как незначительные. При дневном свете она могла быть медленнее, более наблюдательной.

Ни один из замков в комнатах не был снабжен ключом, и она смогла повернуть ручку и войти. В ее левой руке был маленький блокнот для запоминания и огрызок карандаша. Она двенадцать минут рылась в мужских вещах.

Большая часть времени была потрачена на перестановку одежды в сумке араба и старом чемодане Маккоя, чтобы они не обнаружили ее руку среди носков, нижнего белья и рубашек. Она не нашла документов, принадлежащих ни одному из мужчин, ни паспортов, писем, водительских прав; никакого намека на их личность.

В одежде, на которую она посмотрела и которая лежала в витрине, не было ничего примечательного. Ее очаровало содержимое сумки-саквояжа. Одежда сама по себе была обычной, за исключением того, что все бирки производителя и инструкции по стирке и чистке были удалены. Не растащили, а добросовестно расстегнули.

Она записала это в блокноте, под временем прибытия и отбытия, и описаниями, которые она взяла у двух мужчин. Она почувствовала разочарование, вызванное неспособностью объяснить их присутствие в коммуне. Возможно, подумала она, их сегодняшняя поездка даст ей что-нибудь, возможно, когда они вернутся, там будут бумаги, которые она сможет найти, если придет снова в холодные, пустынные часы перед рассветом.

В Скотленд-Ярде Джонс увидел помощника комиссара по борьбе с преступностью в его кабинете рядом с операционным залом на пятом этаже здания. В результате встречи будут запущены в действие две значительные и широкомасштабные программы. Сначала заманивают в ловушку, чтобы попытаться найти, а затем арестовать Маккоя и его неизвестного партнера. Во-вторых, объединение сил безопасности, необходимых для защиты израильского профессора, когда он посещал Лондон. Это был первый план, который отнял у них большую часть времени. Джонс кратко изложил информацию, собранную департаментом за предыдущие двадцать четыре часа, в некоторых случаях с использованием скрытых источников, но позволив полицейскому получить подробную картину обстоятельств, связанных с угрозой Сокареву. Он подчеркнул слабую, но возможную связь между ирландцем и коммунами Северного Лондона.

"У вас тут сразу возникли трудности", - сказал помощник комиссара. "У нас есть несколько человек под наблюдением - снаружи. Я могу запросить информацию такого рода в любое время. Если ваши люди находятся в одном из них, мы можем очень быстро идентифицировать их по журналам регистрации. Но есть и другие, где у нас есть люди, живущие внутри. Я разговаривал по телефону этим утром, и мне сообщили, что есть семнадцать мест, где это применимо. Обычно они выходят в свет по утрам в понедельник. Было бы немало возражений, если бы вы попросили меня раскрыть все эти прикрытия и вывести офицеров сегодня днем или завтра. Вы цените, что по этим каналам поступает большое количество подробных запросов. Я думаю, что для оправдания такого поступка мне понадобилось бы гораздо больше позитивной информации, чем вы смогли мне предоставить.'

Служба безопасности - это сила без полномочий. Это может быть только просьба. Джонс выглядел огорченным, немного капризничал. На лице застыло разочарование.

"Мне жаль, мистер Джонс. Скажи мне, что это важно, назови мне адрес, дай мне что-нибудь ясное, и мы сможем действовать. Я думаю, это разумно. " неужели нет другого способа вытащить их, кроме как разрушить их положение - положение ваших людей?"

"Какое у тебя предложение?" Помощник комиссара бросил ему это обратно. Как и многие другие, кто редко контактировал со службами безопасности, он не доверял им, оставаясь неубедительным в их эффективности.

"У меня его нет", - сказал Джонс. "Еще не готовы". Он чувствовал усталость, нарастающий гнев на человека напротив за столом, который был настолько неспособен осознать масштаб проблемы - больше озабоченный марихуаной и кокаином, чем политическим убийством.

"Я подумаю об этом, поспрашиваю вокруг", - сказал помощник комиссара. Это была уступка. Пустяки, подумал Джонс. И прошла еще половина дня, и ничего нового за это не видно.

Атташе по безопасности посольства Израиля задержался в Министерстве внутренних дел. Плохому настроению Джонса не помогло отсутствие каких-либо извинений. Но он понимал, что были моменты, когда нужно было клюнуть на это, а не устраивать сцену, которую ему бы хотелось. И израильтянин принес информацию - расписание перемещений Сокарева, номер отеля и комнаты, список приглашенных на выступление.

"И с ним будут двое мужчин из нашего собственного отдела охраны Министерства иностранных дел. Я могу назвать вам их имена. Джозеф Маккович и Гэд Элкин. Вы знаете, что такова наша политика, мистер Джонс. После Мюнхена мы стали лучше осознавать опасности. На них возложена прямая ответственность за безопасность профессора.'

Это была лучшая новость дня, подумал Джонс. Если тележка с яблоками уедет, то эти два ублюдка будут забирать груз вместе со мной. Приятно быть в числе.

Он рассказал атташе все, что было известно о Маккое. Израильтянин сказал: "При всем уважении, я бы предположил, исходя из моих наблюдений за вашими собственными проблемами и моего знания наших, что нам следует опасаться не ирландца. Если другой мужчина - палестинец, то это существо, от которого мы должны быть начеку.'

Слишком верно, сказал себе Джонс. И ни имени, ни описания, ни отпечатков пальцев, ни досье, вообще никакой кровавой истории.

"Мы должны встретиться снова завтра. В то же время и здесь?'

Израильтянин согласился, и Джонс поспешил к своей машине и быстро поехал обратно на Керзон-стрит. Его нетерпение подогревалось полным отсутствием знаний о том, каким должен быть его следующий шаг. Его работа редко требовала такой бешеной реакции, как требовалось сейчас. Это было ощущение, которого он не испытывал раньше, и он поймал себя на том, что смотрит на свои часы так, как будто те самые ускользающие минуты были драгоценны и не должны быть потеряны. Это была новая форма ведения войны, в которую он был вовлечен, где его враг был незначителен по росту и силе, не имел ни капли силы и интеллекта, которыми обладала его собственная сторона, и все же был врагом, который доминировал и перехватывал инициативу. Впервые за почти три десятилетия работы в департаменте он испытал чувство страха и беспомощности.

Как раз перед тем, как в квартире погас свет, мальчик сказал, что ему пора отправляться в путь. Дэвид Сокарев не был удивлен. Это была долгая, изнуряющая поездка между Беэр-Шевой и базой истребителей ВВС по дороге за Афулой.

Он знал, что его сын будет на дежурстве в летном костюме, ожидая в боевой рубке эскадрильи в половине шестого утра в воскресенье по трехминутному предупреждению. Ему нужно было выспаться, а поездка заняла бы три часа, даже в настроенном Mini.

Когда мальчик встал со стула на балконе, с которого открывался вид на город, Сокарев тихо сказал ему: "Есть дело, о котором я хочу с тобой поговорить. Не могли бы вы зайти в мою комнату? Это не займет много времени.'

И когда они были вместе в комнате, Сокарев заговорил со своим сыном, застенчиво, без уверенности.

"Не перебивай меня, пока я не закончу. И я не сказал об этом твоей матери. Когда я еду в Лондон, мне угрожают. Два дня назад ко мне приходили двое мужчин из Министерства иностранных дел. Они должны охранять меня, и они сказали мне. Это не важный визит. Я с нетерпением ждал этого. Всего одна речь и шанс встретиться со старыми друзьями и поговорить. Поговорите с разными людьми. Но это то, что можно отменить, и мир не рухнет. Я не знаю, как реагировать на ситуацию. Если бы существовал риск, я бы предположил, что министерство, правительство, само отменило бы визит. Но они этого не сделали.

Они только что прислали людей сказать мне, что меня будут охранять.

Это все, что есть. Но что мне делать?'

Он посмотрел на мальчика с мольбой, ища уверенности.

Но его сын ответил ему достаточно предсказуемо на языке военнослужащего, который выполнял приказы, верил в нерушимый авторитет своего командира. если бы они не думали, что это безопасно, они бы не позволили тебе поехать. Ты слишком дорог для всех нас, отец, чтобы они рисковали тобой, если бы существовала реальная опасность. Если они не предлагали тебе отменить, то тебе не стоит бояться.'

Сокарев поцеловал своего сына в обе щеки, ему стало легче на душе, он отбросил мысль о телефонном звонке директору Dimona, и они вместе вышли из офиса. Но пистолет, он бы взял его в любом случае.

Джимми побрился, надел чистую рубашку, костюм и старый эскадронный галстук. Наконец, он почистил свою обувь, а затем направился в Леконфилд Хаус. Он просидел в приемной за дверью Джонса более получаса, обмениваясь светской беседой с Хелен, пока она печатала, пока он ждал, когда состоится назначенная встреча.

Джимми было за пятьдесят, и он был седовлас. На его лице было не так уж много плоти - годы жизни и заботы только о себе привели к этому. На его щеках были темные пятна, яростные и красные, не такие сильные, как до того, как он попал в клинику, но все еще заметные. В его левом глазу лопнул кровеносный сосуд, оставив малиновый оазис в дальнем углу, ближе всего к переносице. Он был высоким и без лишнего веса - отчасти потому, что занимался в частном спортзале, отчасти потому, что его образ жизни не позволял ему регулярно питаться. Хелен могла видеть, что он был не в своей тарелке, почти нервничал, поскольку постоянно менял позу на стуле. Давай, подумал он, не заставляй меня, черт возьми, слоняться без дела весь день. Это было время, которое он ненавидел. Время, прошедшее до того, как его проинструктировали, до того, как он снова вернулся в команду и стал частью новой операции, когда в его голове проносились необоснованные идеи. Оставляет тебя, как овощ, в подвешенном состоянии.

Вошел Джонс, кивнул Джимми, но сначала заговорил с Хелен.

"Есть какие-нибудь сообщения, что-нибудь новое?"

"Ничего", - сказала она. Генеральный директор хотел бы видеть вас до шести. Он дозвонился. Ничего сверх этого.'

Джонс скрыл свое разочарование. Он прошел в свой офис, открыл дверь и попросил Джимми следовать за ним.

Внутри он предложил ему стул, а затем прошел к своему собственному за его столом. Джимми мог видеть стопку тонких картонных папок на столе.

Джонс был экспертом в изложении сути проблемы. Он ознакомил Джимми с информацией, которая уже была доступна. Он потратил впустую несколько слов, и никто его не перебивал.

"Это предыстория. Не все, что у нас есть - вы сможете найти это в документах, когда мы закончим.

В идеальные времена мы бы сосредоточили основные усилия на том, чтобы обезвредить ублюдков до того, как они нанесут удар, но, как вы увидите из отчетов о ситуации, которые мы делали, мы равнодушны на этот счет.'

Именно так, как этого хотел бы Джимми, подумал Джонс. Когда остальные из нас устанут и захотят держаться подальше от крупных игроков, Джимми будет аплодировать с верхней башни.

Подходящая работа для него, одна, чтобы обложить его налогом, другая, чтобы испытать его. Мы разные люди. Джонс смирился с этим - один разыгравшийся и пытающийся избежать скандала, другой прыгающий, как школьник. Не совсем улыбка от Джонса. "Мы должны быть готовы к настоящей атаке, и я хочу, чтобы ты, Джимми, был рядом с нашим израильским братом. Прилипала-рядом, не спускай с него глаз, за исключением тех случаев, когда он надежно заперт в чертовом туалете. С ним будут его собственные люди, стадо крупного рогатого скота из Особого отдела, все будут наезжать друг на друга и оспаривать протокол, но я хочу, чтобы вы держались за него чуточку крепче, чем за любого из других. Обычно мы бы до сих пор не были замешаны в подобном деле, это была бы обычная полиция, но последствия слишком велики, если что-то пойдет не так. Чтобы у тебя не было сомнений в своей позиции, Джимми, я изложу это по буквам. Если ты видишь что-то, что тебя беспокоит, ты действуешь. Если ты увидишь пистолет рядом с ним, стреляй. Не беспокойтесь о чертовой бумажной волоките или своде правил.'

Джонс выглядел задумчивым. Нужно было быть сильнее этого, нужно было продумать, не оставить у него сомнений, сделать это ради человека на острие. "И если ты собьешь какого-нибудь бедолагу на прогулке в парке с его собакой, мы тебя прикроем".

"Ты всегда так говоришь", - сказал Джимми.

Стал бы он прикрывать?... Хотел бы он, черт возьми. Но это была просто форма слов. Ни черта не значит, подумал Джимми, - то, что они чувствуют, они должны сказать. И если воздушный шар наполнится, какова тогда цена иммунитета? На кортах, как и любой другой педераст, и вдвойне быстр.

- То, что мне нужно, Джимми, - продолжал Джонс, игнорируя его, - лучший способ общения с Джимми. "Что мне нужно, так это очень четкое понимание того, что я буду проинформирован о каждом движении, которое делает Сокарев.

Я не хочу этого через израильское посольство, я не хочу этого через Скотленд-Ярд, я хочу этого от вас. " Если все крутят свои трусики с такой скоростью, почему визит не отменяют?"

"Одному Богу известно. Если кто-то еще и знает, то они не сочли нужным сказать мне. Израильтяне в течение нескольких дней знали о риске, они не решили отменить.'

Джимми оставил это там. Он мог видеть, что другой мужчина был близок к концу своего терпения, не готовый к нежной беседе на теоретические темы.

Джонс сказал: "Я сообщу ваше имя израильтянам и Специальному отделу, и это будет поддержано Министерством внутренних дел. Вам понадобится некоторое время, чтобы разобраться с бумагами.

Завтра я хочу, чтобы вы были со мной, когда я увижу израильтян.

Они захотят управлять всем этим чертовым делом. Генеральный директор слегка обеспокоен, что этого не произойдет таким образом. Вам нужно немного потренироваться с оружием - приготовьте это на утро. Вам лучше сейчас вернуться к себе домой и забрать какую-нибудь одежду. Фэйрклоу, Дагган и я спим в. Вам лучше присоединиться к нам. Ты можешь занять комнату Хелен.'

Проходя через приемную, Джимми остановился у стола Хелен.

"Сегодня опять не повезло, милая. Мы все вкалываем на работе.'

ДЕВЯТЬ

После того, как они покинули здание университета, Маккой поехал по артерии Тоттенхэм Корт Роуд и в лабиринте боковых улочек позади больницы Миддлсекс нашел небольшой индийский ресторан. Они долго сидели за едой.

Они обсуждали абстрактную подоплеку своей жизни - в основном ирландцы, а Семья слушала, пока они выбирали и вытаскивали чапати, поигрывали рисом, соусами и мясом и разламывали попадумы на крошечные, долговечные кусочки. И затем они выпили кофе, а после этого еще пива, поскольку вечер проходил незаметно.

Маккой говорил о Кроссмаглене и Каллиханне. Он говорил о резко поднимающихся холмах, с фермами, которые едва поддерживали жизнь, о больших семьях, об экономических трудностях. Он рассказал о свирепой независимости людей, которые там жили, о том, как они перенесли свою старую вражду к таким обычным фигурам, как таможенники и сборщик налогов, на солдат британской армии. Он рассказал историю Мика Макверри, убитого во время нападения на полицейский участок Киди, о том, как они окружили здание девятью вооруженными людьми и ракетой пусковая установка, и как Макверри был сбит, когда он подложил бомбу под здание, от которой при взрыве полностью снесло крыло. Он сказал, что тогда сам был в "Кеше", иначе он был бы там. Фами вопросительно поднял глаза, когда Маккой упомянул Кеш, и ирландец пустился в рассказы о тюрьме, где его держали, - о том, как они, заключенные, управляли помещениями. Как они устраивали свои суды и наказывали тех, кого считали виновными. Как они организовывали свои комитеты по побегу, рыли туннели, работали с посетителями. Как они проводили занятия по оружию и взрывчатым веществам. Как они издевались над губернатором, когда он совершал свой обход. Как они бунтовали и как они объявили голодовку. Как они доминировали над католическим мнением в провинции за пределами the wire.

Семья слушала, не понимая и не веря.

Он пытался намекнуть, что это было то, чего израильтяне никогда бы не потерпели за высокими желтыми стенами тюрьмы строгого режима в Рами, где они содержали федаинов. Было так много того, что сказал Маккой, что поразило мою семью. Никаких санкций в отношении семей и имущества тех, кто арестован по обвинению в терроризме. Подробные приказы по управлению огнем для отдельных солдат. Лист бумаги, на котором каждому солдату были указаны обстоятельства, при которых он мог стрелять. Сотня десантников, запертых в полицейском участке Кроссмаглена, чью еду и боеприпасы доставляли только вертолетом, потому что ездить туда на грузовиках было слишком опасно - слишком много заминированных дорог на дорогах, слишком много проводов управления в канавах. Но что поразило его больше всего, так это то, что Маккой был там, сидя за столом напротив.

"Почему, когда они поймали тебя, когда ты совершил эти вещи, почему они отпустили тебя?"

И Маккой только улыбнулся, и засмеялся, и знал, что невозможно объяснить жесты государственного секретаря по Северной Ирландии человеку, чьи знания о партизанской войне были основаны на том, что он сражался против такого жесткого и непримиримого врага, как израильтяне.

Маккой хотел поговорить, а Фами был отведен для пассивной аудитории. Перейдем к политике Ирландской республиканской армии, временного крыла. Затем он рассказал о шести округах, и двадцати шести округах, и тридцати двух округах, и об Ольстере, который, по его словам, теоретически состоял из девяти округов. И регионализм, и федерализм, и Фианна терпят неудачу... Араб был потерян. Когда его мысли отвлеклись от медленно заплетающейся речи Маккоя, он подумал, что в его собственном деле не было ничего сложного, ничего, чему нельзя было бы научить ребенка, ничего, что не могло бы быть понято самыми простыми в лагерях.

Поскольку мы знаем, чего хотим, подумал он, мы готовы идти на жертвы ради нашей победы. Не в жалком ковбойском мире с минимальным героизмом, не в том, чтобы застрелить одного солдата и объявить это победой, убить одного полицейского средних лет и поверить, что это изменило политическую стратегию; это не способ сражаться. Возможно, из-за того, что они не знают, за что борются, они не могут заставить себя совершить поступки, которые потрясут по-крупному. Но этот ирландский мальчик научится. Он поймет, что такое убивать, когда дипломаты каждой крупной столицы мира отреагируют. Он узнает, что значит заслужить ненависть одной половины мира, благодарность и преклонение другой.

Но Фами наслаждался этим, чувствовал безопасность ресторана вокруг себя, понимал, что на него никто не смотрит, что он принадлежит сцене, и его забавлял заговорщический шепот, с которым Маккой продолжал свой рассказ о подвигах. Только когда Маккой расплачивался с подобострастным официантом, Фами снова подумал о темной фигуре, которая прошлой ночью обыскивала его комнату, и о девушке, которая смотрела на них, когда они покидали большой дом в середине дня.

Когда они были в машине, Фами говорил об этом.

"Сегодня мы будем спать в разных местах. Ты иди к дальней стене, а я буду рядом с дверью. Если кто-то придет снова, им придется отойти вглубь комнаты, а я буду позади них.'

Она видела, как они вошли через открытую дверь гостиной. Они остановились на несколько мгновений, как будто не решались, присоединяться к основной группе или нет, и она услышала их голоса, неразличимые на фоне проигрывателя.

Затем она услышала, как они направились к лестнице, и звук их шагов, когда они поднимались. В начале ночи, каждые полчаса или около того, она отрывалась от своей книги, чтобы посмотреть на часы, ожидая, пока подойдет время. Постепенно комната опустела, поскольку поодиночке или парами люди потянулись к своим матрасам и спальным мешкам в комнатах выше. Когда почти все разошлись, и больше не было музыки и разговоров, чтобы составить ей компанию, она почувствовала холод. Если она ложилась спать рано, отсутствие отопления в доме никак не проявлялось, но к рассвету дневное тепло исчезало, рассеиваясь в высоких комнатах и старых стенах. Немногие в здании разговаривали с ней, но это был стиль жизни, который они выбрали. Если бы она хотела поговорить, она бы нашла людей, готовых слушать. Поскольку она этого не сделала, она была предоставлена самой себе.

Она извивалась под жесткой шерстью своего свитера, прижимая мышцы ближе к телу, борясь за сохранение личного тепла, которое, казалось, неуклонно ускользало от нее.

На одном из верхних этажей плакал ребенок; обычно так было большую часть ночи. Его мать мало что могла дать ему, кроме смутной животной привязанности. За те дни, что Дорис Лэнг жила в коммуне, она возненавидела эту женщину за ее некомпетентность и беспечность в обращении с двухлетним ребенком. Она жаждала вмешаться, и каждый раз отвергала такую возможность, поскольку ее обложка была вырвана из контекста. Наверное, голодный, бедный маленький ублюдок, пытающийся вырасти на тостах и подогретых банках с фасолью и спагетти.

Без нескольких минут четыре последний из тех, кто сидел с ней в комнате, потянулся и, пошатываясь, как во сне, направился к лестнице. Она привыкла к недостатку сна и смогла за считанные мгновения восстановить концентрацию, которой она позволила угаснуть и покинуть ее. Она хотела документы, указывающие на личность, на цель - причину, по которой эти две невероятные фигуры, не вписывающиеся в другие части мозаики коммуны, пришли проводить здесь свое время. Ее часы показывали чуть больше четырех, когда она выскользнула из комнаты и медленно, с большой осторожностью, проверяя каждый шаг, направилась на чердак.

На ней были теннисные туфли на резиновой подошве. У них был грязный внешний вид, долгое время не было отбеливателя, но они были абсолютно эффективны для бесшумного передвижения. Одной рукой она подобрала свою длинную юбку, чтобы она не задевала ступени. За дверью на чердак она снова остановилась, прислушиваясь к ночи, к звукам уличного движения, к тяжелому дыханию глубокого сна, к далекому пению машины скорой помощи по экстренному вызову. За дверью стояла тишина. Полная тишина. Она положила руку на округлую ручку двери, приоткрыла ее на дюйм, подождала и снова прислушалась, затем вошла.

Семья не слышала ее ни на лестнице, ни на лестничной площадке.

Но движение дверной ручки насторожило его, самый незначительный из звуков, когда засов был выдвинут внутрь старого, не смазанного маслом замка. Из полусна его глаза мгновенно сфокусировались на белом носовом платке, который он привязал к ручке с внутренней стороны двери. Он мог видеть это, каким бы размытым и серым оно ни было в почти полной темноте. Он увидел, как она сдвинулась, сначала немного, затем развернулась, открываясь в комнату. Затем его взгляд затуманился, когда мимо него прошла силуэтная фигура. Он почувствовал, как пот выступил у него на ногах, и липкая приторная влага потекла по его коже, находя убежища в подмышках, в паху, под коленями. Он боролся, чтобы контролировать регулярность своего дыхания.

Они не торопятся, подумал Фами. Ждут своего времени, ждут, когда свет станет естественным, легче. Затем снова послышалось движение, а вместе с ним и мягкое шуршание материала по полу. Это сказало Фами, что его незваный гость - девушка, и когда он напрягся, вглядываясь в пустоту комнаты, он представил ту, на которую смотрел внизу, с бледным белым лицом, и волосами, которые не были причесаны, и в громоздком платье, которое доставало до пола. Его собственная часть комнаты была самой темной, но уличный свет вырисовывал неясные очертания в том конце, где спал Маккой. Он ясно видел очертания девушки, когда она подошла к его спальному мешку, увидел, как она наклонилась и открыла его чемодан, услышал, как ее руки роются в его одежде.

То, что она не нашла ничего из того, что искала, он мог понять по тому, как неторопливо, невозмутимо она опустила крышку футляра. Затем была нерешительность, замешательство. Она ищет меня, маленькая шлюха, подумала Фами. Помнит, где я был прошлой ночью, ищет глазами, но ей понадобится фонарик здесь. Он крепко зажмурил веки, не желая рисковать непроизвольным морганием, если внезапно включится свет. Шаги приближались к нему, осторожно, выискивая почву, проверяя податливость досок. Они были очень близко, когда остановились, и он почувствовал на своем лице тонкий луч фонарика.

Он поднес сумку поближе к голове и почувствовал ее дыхание на своем лице, когда она низко склонилась над ним, старательно расстегивая застежку. Она переместила ногу, оставив ее всего в трех или четырех дюймах от спального мешка, затем ее руки оказались внутри мешка, следуя линии фонарика.

Когда она выпрямилась, чтобы отойти, Фами высунул руки из-под чехла сумки и схватился за ногу, которая была ближе всего к нему.

На мгновение его пальцы потерялись в складках юбки, пока, едва не запаниковав, он не почувствовал твердость ее лодыжки. Весь его вес последовал за ней, выводя ее из равновесия, толкая ее вниз. Факел с грохотом упал на доски пола, а затем направил свой луч в сторону от них. Сюрприз был полным. К тому времени, как она осознала, что произошло, она лежала на досках лицом вниз, ее правая рука была вывернута высоко за спину, ее сжимал Фами, чье колено врезалось ей в поясницу. Шок был слишком велик, чтобы она могла кричать.

"Маккой! Маккой! Идите сюда. - Он прошипел команду, и другой мужчина зашевелился в дальнем конце комнаты.

- В чем дело? - низкий голос донесся с другого конца зала.

"У меня есть маленькая сучка, она у меня здесь".

Послышалось какое-то движение, и Маккой пополз сквозь темноту, пока не наткнулся на массу, которая была девушкой и Семьей. Его рука потянулась за фонариком, которым он осветил бледное, охваченное страхом лицо. Она попыталась отвернуть голову от света, но он схватил ее за волосы, и когда она вскрикнула, он втянул ее обратно в луч.

"Убери от меня свои гребаные руки", - она выплюнула в него эти слова, и свободной рукой он сильно ударил ее по губам, и металл батарейного отсека задел ее губу, оттопыривая и краснея, пока кожа не лопнула, и струйка, подчеркнутая мягкостью ее кожи, не потекла вниз к горлу. Затем она начала сопротивляться, не чувствуя боли в голове, когда Маккой вцепился в ее волосы, и не обращая внимания на онемевшую боль в руке, которую Фэми заломила ей за спину. Другой рукой она потянулась в пустоту за светом, и ее ногти нашли плоть на лице Маккоя. Она услышала, как он вскрикнул от смеси боли и изумления, когда она провела ногтями по его щекам. Рука отпустила ее волосы, и прежде чем она смогла ослабить хватку на спине, нога Маккоя врезалась ей в голову. Она попыталась отвернуться, но снова наступила нога, направляемая теперь светом.

Точный и порочный, удар по длинным волосам, которые не защищали ее ухо.

Затем Маккой оказался на коленях рядом с ней, снова запустив руки в ее волосы, и на этот раз сопротивления не было. Она повернула голову к нему, следуя его воле, и увидела длинные рубцы на его лице, увидела его глаза, полные ярости.

Фами сильнее сжал ее руку, так что она забилась в конвульсиях, а затем замерла, борьба закончилась.

Семья сказала: "Она обыскала твои вещи, потом мои".

"Переверните сучку". Маккой тяжело дышала, и они толкнули ее так, что она легла на спину. Араб перенес свой вес на ее ноги, высоко на бедра, и он прижал ее руки к полу над ее головой. Она закрыла глаза и почувствовала, как Маккой начал ее обыскивать. Он начал с ее шеи и быстро и умело прошелся по ее телу, пробежался по ее грудям, вниз по талии, грубо и беззаботно, пока они не остановились на записной книжке в кармане на ее бедрах. Пальцы проникли под складку материала и вытащили подушечку. Она слегка приоткрыла глаза и увидела, что он вглядывается в ее мелкий, четкий почерк, переворачивает страницы, держа фонарик близко к бумаге.

"Что там написано?" - спросил Фами, нетерпение которого росло по мере того, как другой мужчина концентрировался.

"Она чертова зазывала", - сказал Маккой.

"Что это?" - спросил Фами, повысив голос.

- Доносчик. Шпион. Здесь указаны имена, люди, живущие в доме, время и даты прибытия. Мы тоже здесь, когда мы пришли, когда мы вчера уходили. Она умная маленькая корова. На твоей одежде нет ни бирки, ни клейма производителя, верно?'

"Мы расправились с ними перед тем, как пришли".

"Ну, это записано здесь".

Маккой ждал, его большие глаза впились в молодое лицо под ним. Она могла почувствовать холод в его голосе, ужасный и безжалостный.

Он сказал: "Кто вы? Скажи мне, зачем ты пришел. ' Остекленевшее, наполненное страхом лицо рассеянно смотрело на него и дальше.

"Кто ты, ты, корова?" Он ударил ее снова, на этот раз ребром ладони, нащупав кончик ее подбородка, откинул ее голову назад, ударив ею о доски. Она по-прежнему ничего не говорила, и он сильно ударил ее кулаком в мягкость под грудной клеткой. Она хватала ртом воздух, пытаясь протолкнуть его в легкие, пыталась вытащить колени из-под араба, чтобы защитить свое беззащитное тело.

"Ты получишь это снова".

Она попыталась заговорить, но сначала не было никаких звуков, только усилие. Ее грудь вздымалась и корчилась, прежде чем прозвучали слова. Был заключительный акт неповиновения.

"Отвалите от меня, свиньи. Я офицер полиции. Убери от меня свои поганые лапы.'

Мысль в голове Фэми возникла мгновенно. Всего двумя днями ранее на дороге в Булонь их поджидала полиция. Теперь здесь, в предполагаемом "безопасном доме", полиция снова была рядом с ним.

"Как они узнали?" - крикнул он. "Как они узнали, что мы будем здесь?"

Маккой увидел ее реакцию на то, что сказала Фами, движение ее головы вперед, чтобы посмотреть на лицо в тени над ней. Это было то движение, которое укрепило его решимость.

Его руки опустились, остановились на ее горле и напряглись.

Она пыталась говорить о наркотиках и хиппи, но ей уже не хватало воздуха. Потом не было ничего, только погружение, давление рук и чернота, когда она пыталась что-то увидеть.

Когда Маккой закончил, он понял, что Фами больше не было рядом с ним. Это было легко. В мире, в котором он двигался и сражался, наказание за зазывал было четким. В дальнем углу послышался кашель.

"Возьми себя в руки, тупой ублюдок", - сказал он. "Собери свои вещи в сумку. Мы съезжаем.'

В доме царила тишина, покой, когда они спускались по лестнице, входили в дверь и выходили на улицу.

Пока Маккой вел машину, быстро и с нарочитой сосредоточенностью направляясь на юг, к реке, Фэми неподвижно сидела рядом с ним, как камень. Ум араба работал в темпе. Это был первый раз, когда он столкнулся с насильственной смертью, и скорость, с которой жизнь была вырвана из девочки, поразила его своей простотой, своей внезапностью. И сомнения, которые он испытывал по поводу Маккоя, исчезли за эти несколько секунд. Когда пришло время, ирландец тоже был готов убивать. Фами знал, и это было чувство, которого он раньше не испытывал, что теперь они были командой. В темноте спальни на чердаке связующие звенья между двумя мужчинами были безвозвратно соединены, и с этим исчезли его последние сомнения в успехе его миссии.

"Куда мы теперь идем?" - Спросила Фами.

Маккой не отрывал глаз от дороги впереди.

"Вниз, в холмы к югу от Лондона. В Суррей, где оружие.'

"И где мы будем спать?"

"Сегодня и завтра мы будем крепко спать. Мы должны выбросить эту машину, взять другую. Возвращаются в Лондон во вторник, возможно, поздно. Этой машины нам хватит еще на несколько часов, но когда воздушный шар взлетит, нам понадобится другая.'

"Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем они найдут ее?"

"Через некоторое время, не сразу. И когда они это сделают, у них на руках будет чертова коммуна. И они не добьются большого прогресса с ними. ' Было необходимо убить ее.' Фэми сказала это тихо, но как утверждение.

"Конечно, это было, черт возьми.'

"Она знала, кто мы такие?" Снова вопрос.

"Не должен так думать". Маккой почувствовал удивление другого мужчины его ответом. Он продолжал. "Наверное, там, на наркотической сцене. Могли бы быть саперами и охотиться за Прово. У тебя есть две альтернативы. Блефуйте с этим, или с другим. И когда ты начинаешь выбивать дерьмо из девушки, это сужает круг поисков до другой.'

"Как далеко нам нужно зайти?"

"Еще примерно полтора часа. Немного поспите". Это была инструкция. Маккой хотел вести машину без болтовни на ухо.

Фами закрыл глаза. Ирландец, подумал он, сможет уснуть. Но с ним самим это было невозможно. Пока машина тряслась на дороге, бесконечно повторявшийся образ представлял девушку с выпученными и умоляющими глазами и твердые мозолистые пальцы на ее шее.

Но убийство Дорис Лэнг не осталось полностью незамеченным.

Женщина, которая кормила своего ребенка грудью, пока он спал этажом ниже, сама не смогла уснуть. Она лежала с широко открытыми глазами, уставившись в потолок. Звуки, которые она услышала, сначала сбили ее с толку. На досках наверху были удары, полузадушенный крик, узнаваемый как таковой, хотя короткий и оборванный. Послышались торопливые шаги по полу, затем шум борьбы, затем крики, слишком приглушенные, чтобы разобрать. Была потасовка, неопределенная, за которой трудно было уследить, а затем наступила тишина, прежде чем за ее дверью торопливо раздались шаги.

Хлопнула входная дверь, послышался шум на тротуаре и звук заводящейся и отъезжающей машины.

Она прижималась к спящему ребенку, не готовая пойти и увидеть своими глазами, что было оставлено в комнате. Было светло, когда она собралась с духом, и к тому времени мужчины ушли почти два часа назад. Когда она ушла, ее ребенок, оставшийся на матрасе, все еще свернулся во сне, как эмбрион, ее крики, истеричные и пронзительные, разбудили здание.

Генри Дэвис пил чай в столовой полицейского участка. Оно было густым, крепко заваренным, приправленным сахаром и горячим. Он мог пить его только маленькими глотками, но всегда считал свою утреннюю чашку незаменимым способом закончить ночное дежурство. Он уже отключился, но обычно проводил пятнадцать минут в столовой, ожидая, когда придут работники дневной смены, чтобы перекинуться с ними парой слов о сплетнях и полицейских разговорах.

Он услышал по радио о закрытии на дальней стороне территории, охваченной станцией, но собака не потребовалась, и он методично продолжил патрулирование, проверяя двери фабрик, магазинов и складских помещений.

Он сидел один, когда вошел сержант.

"Парень, инспектор полиции был на радио. Хочет, чтобы ты ехал по Энглфилд-роуд. Номер один-шесть-два. Хочет, чтобы вы были там как можно быстрее". Это была стандартная шутка в участке, что он называл всех моложе сорока "парнями".

"Зачем?" - спросил Дэвис.

"Я не знаю", - солгал сержант, но сделал это хорошо, и Дэвис не смог этого прочесть. "Он спрашивал конкретно о тебе. Проскользни туда, парень.'

Они сообщили по рации заранее, когда он выезжал со двора участка, и детектив-инспектор ждал его на ступеньках дома. На обочине улицы были как попало припаркованы три полицейские машины и небольшая кучка полуодетых зевак. Дэвис вышел из машины. Констебль, который стоял на тротуаре и который знал его, отвел взгляд.

Затем инспектор подошел к нему, небритый, поднятый с постели воскресным утром.

"У меня плохие новости, Генри. Мне очень жаль... Это Дорис.

Какой-то ублюдок убил ее.'

Он остановился, давая словам осесть. Он увидел, как маска откровенного самообладания скользнула по лицу полицейского констебля.,

"Когда это случилось?" Дэвис сказал.

"Сегодня рано утром. Нам позвонили около сорока минут назад. Я опознал ее. Ты хочешь пойти и посмотреть на нее, Генри?'

"Там будут все камеры, отпечатки. Вся эта чертова атрибутика. Я не хочу видеть ее такой. Не тогда, когда они все работают вокруг нее. " Есть ли место, куда ты можешь пойти?"

"Я бы хотел поехать к ее маме. Ей сказали?'

"Пока нет".

"Тогда я хотел бы пойти туда. Спасибо вам, сэр.'

"Я попрошу кого-нибудь подвезти тебя. Фред может приехать и забрать твой мотор, и забрать твою собаку домой, и накормить ее. Вы можете забрать его завтра.'

"Ты знаешь, кто это сделал?"

"Я думаю, да. Но они давно ушли. Их двое. Они немного рассказывают нам о том, что происходит внутри. Больше, чем они обычно делают.'

Жителей коммуны согнали в главную гостиную на первом этаже, в то время как гроб с телом Дорис Лэнг несли вниз по лестнице к катафалку без опознавательных знаков. Детектив-инспектор посмотрел, как это происходит, затем вернулся в комнату. Он заметил представителя группы, старше большинства, хрупкую и дерзкую фигуру. Он позвал его и пошел с ним в комнату позади, используемую как спальное помещение. Одеяла были разбросаны по полу в том положении, в котором их оставили, когда начались крики.

"Вы были полезны, весьма полезны, до того, как меня вызвали. Я хочу, чтобы так продолжалось и дальше.'

Другой мужчина посмотрел на него, не отвечая.

"Женщина, которая нашла тело, она говорит мне, что двое мужчин ушли после того, как она услышала шум наверху. Где-то после половины пятого. Кто эти двое мужчин?'

Мужчина ничего не сказал, но вместо этого растопырил пальцы и запустил их в волосы.

"Так, не морочь мне голову, солнышко. Это расследование убийства. Мы быстро теряем терпение.'

"Мы знали одного из них".

"Который из них?"

"Один из них был ирландцем".

"Я сказал, и я сказал это ясно, не морочьте мне голову. Я не собираюсь весь чертов день играть в игры.' Их два лица, одно бородатое и со следами прыщей, другое заросшее щетиной и усталое, находились менее чем в футе друг от друга. Мужчина из коммуны отвел взгляд, затем сказал:

"Раньше здесь жила девочка. Айлиш Маккой.

Один из мужчин был ее братом. Его зовут Кьяран. Я знаю, потому что она однажды показала мне его фотографию в чем-то вроде униформы. Забрали обратно в Ирландию. Он появился здесь всего неделю назад, попросил комнату, сказал, что к нему придут какие-то люди. Сказали, что им нужно...'

Инспектор сказал: "Где-нибудь в тихом месте, где можно прилечь?"

"Что-то вроде этого".

- А другой, второй по счету? - спросил я.

"Мы никогда не слышали его имени".

"Он был ирландцем?"

"Нет".

"Послушай, парень, в последний раз, не морочь мне голову".

"Я бы сказал, что он был арабом".

"И никакого имени, Маккой его как-нибудь называл?"

"Они не общались с нами. Они были либо на улице, либо в комнате. Второе пришло только позавчера вечером.

Там не было имени.'

"Ты говоришь, Маккой сказал, что к нему "придут какие-то люди"?"

"Он сказал мне, что было еще трое, но появился только один".

В комнату вошел детектив. В его руке, осторожно зажатой между большим и безымянным пальцами, была записная книжка размером четыре на два дюйма. все закончилось в углу. Остались позади. Это почерк Дорис Лэнг, в этом нет сомнений. Я видел это на станции. Журнал ее приходов и уходов за неделю. Кажется, она обыскивала комнату этих ублюдков в пятницу вечером, снова вчера днем. Здесь немного о том, что она нашла, и описание двух мужчин. Надлежащий подробный отчет.'

Инспектор вышел за пределы слышимости в коридор и сказал детективу: "Свяжись с отделом, скажи им, чтобы позвонили в Специальный отдел и передали все материалы на Маккоя.

И скажи людям наверху, чтобы поторапливались, к обеду здесь будет половина чертова Скотланд-Ярда.'

Когда час спустя он вернулся в свой офис в полицейском участке, дежурный сержант был там, чтобы поприветствовать его.

"Тебе звонил человек по имени Джонс.

Один из шпионов из Службы безопасности. Говорили что-то о блокноте. Хочет подняться и повидаться с вами, как только у вас будет десять минут, чтобы уделить ему. Номер у тебя на столе.'

"Мы поднимаемся в этом чертовом мире, не так ли?" - сказал детектив-инспектор, входя в свой кабинет.

ДЕСЯТЬ

Подобно набегающему океанскому приливу, который прокладывает себе путь в скалистых ущельях, имя Кьярана Маккоя пронеслось по многим подразделениям Скотленд-Ярда. Секция фотографии, секция отпечатков пальцев, Специальный отдел и его ирландский отдел, Отдел убийств, Криминальные досье, Региональный отдел по связям с преступностью. Это имя было сообщено по телефону командиру, отвечающему за специальное подразделение, и помощнику комиссара по борьбе с преступностью. Собрания были созваны в спешке, и в центре их были надлежащим образом отредактированные файлы, переданные из Леконфилд-хауса предыдущей ночью.

Фотография Маккоя была быстро воспроизведена и разослана во все полицейские участки столичного региона.

Команда фотомонтажников начала работу над подборкой черт лица неизвестного араба, используя главным образом письменное описание Дорис Лэнг, сделанное умелой рукой, а также более схематичные описания его внешности, данные жителями коммуны. Сообщения с телетайпа из штаб-квартиры Королевской полиции Ольстера на Нок-роуд в восточной части Белфаста содержали дополнительную информацию об ирландце. Было принято решение выпустить фотографию Маккоя во время обеда для независимой телевизионной программы текущих событий , которая должна была выйти в эфир в это время, и для новостной ленты Би-би-си.

Это было, когда Нора увидела фотографию.

Ее отец всегда настаивал на том, чтобы телевизор был включен во время официального поедания воскресного жаркого, потому что ему нравились фермерские передачи. После того, как музыка стихла, а изображение молотильной машины в конце заголовка скрылось за холмом, экран стал черным, а затем появился символ "Newsflash". Трое людей за столом, Нора, ее мать и ее отец, все перестали есть и обратили свое внимание на сервиз, еда все еще была на их вилках. Передача длилась минуту или около того, первые сорок секунд были заняты фотографиями людей, приходящих и уходящих с Энглфилд-роуд. В коммуне была найдена женщина-полицейский. Мертвы, задушены.

"Ублюдки", - пробормотал себе под нос отец Норы. "Кровавые ублюдки".

Полиция стремилась разыскать молодого ирландца. Имя -

Кьяран Маккой. Затем появилось изображение и оставалось на экране в течение двадцати секунд. Половина этого времени прошла, прежде чем Нора узнала парня, с которым она лежала рядом в бассейне, парня, которого она поцеловала, и который так внезапно покинул ее в прошлый четверг вечером. Она могла видеть, что это была полицейская фотография, мужчина, только что взятый под стражу, агрессивный и запертый в клетке. Но это был все тот же мужчина, линии рта, сжатые в гневе или в дружбе, меняются мало, только внешне.

"Маленькая свинья", - сказал ее отец. "Мы должны вздернуть их. Единственное, что они понимают.'

Нора ничего не сказала. Она опустила голову и приблизилась к еде, чтобы ее родители не увидели слез, которые навернулись у нее на глаза. Она заперла свою еду, придумала предлог и выбежала через парадную дверь. Она бесконечно гуляла в тот день, осознавая непреодолимое чувство стыда, что ее каким-то образом запачкали.

Когда Джонс вернулся из полицейского участка, он принес с собой фотокопии и расшифровки записей из блокнота.

Дагган и Фэйрклоф ждали его в кабинете.

Дагган сказал: "Он все испортил, не так ли, наш маленький мальчик?"

Потерял свой безопасный дом, потерял свою базу. К сегодняшнему вечеру его фотография будет расклеена повсюду, по всему телевидению и на первых полосах завтрашних газет. И теперь он убегает, озабоченный собственным выживанием. Не то, что вы бы назвали благоприятным началом для того, чего он добивается.'

"Что это значит?" - спросил Джонс.

"Что для него это вполне может закончиться. Сейчас он сосредоточен на том, как оставаться свободным. Пойдет ли человек в его положении через полицейский кордон, предупрежденный кордон, кордон с описанием? Неужели он, черт возьми! Он остается в стороне.

Упаковывает это.'

"Это одна точка зрения". Джонс признал аргумент, но выглядел скептически.

"Другая точка зрения ведет другим курсом", - присоединился Фэйрклаф. если мы посмотрим на палестинца, или араба, или кем бы он ни был, мы можем дать другой ответ.

Он уже проходил через кризис раньше, во Франции в четверг, и он все еще в разъездах. Посмотри на это с его точки зрения. Если он не пойдет дальше, к чему он вернется? Они не примут его с распростертыми объятиями в его лагере.

Он был бы жалким неудачником. Фиаско. Это когда менталитет самоубийцы прорывается наружу. Чем труднее становится продвигаться, тем больше он будет готов рисковать собственной жизнью, чтобы добиться успеха.'

"И какой из этого вывод?" - спросил Джонс.

"Вывод из этого таков, что араб сейчас чрезвычайно опасен. Тигр в высокой траве с половиной выпущенных кишок. Он все еще убийца, даже больше, единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в этом. Но он в невыгодном положении, и это позитив и утешение для нас.'

"Фотография одного из них, подробное описание другого. Доступно каждому мужчине в окружении Сокарева. Это немного перевешивает шансы против наших двух друзей." Джонс смог улыбнуться, что было редкостью за последние два дня. "Но если араб хочет продолжать, как насчет Маккоя?"

И снова это был Фэйрклаф, наклонившийся вперед на своем месте, используя руки, чтобы подчеркнуть высказанные им замечания. "Один из них убил этим утром, но они оба замешаны в этом вместе. Решающий фактор заключается в том, разваливаются ли они, насколько крепка связь, которую они создали. Из того, что я читал о Маккои, я думаю, что он останется в команде до самого конца, при условии, что он считает, что есть шанс пережить это.'

Джонс удивлялся, как он может быть так уверен, и завидовал молодому человеку за определенность его мнений. Но это было не время для сарказма или академической дискуссии. Так много из них прошли через департамент за эти годы, зная ответы на все вопросы, имея объяснение каждой полуправдивой ситуации. Те, кто остался, были теми, кто осознал, что в бизнесе нет простых ответов. Проблема заключалась в том - и Джонс это прекрасно понимал, - что это была не та операция, с которой были знакомы руководители секций, неопытные в запутывании краткосрочных дел. Они были довольно хороши, когда у них было пространство, чтобы раскрыться, пробиться изнутри, выиграть время для создания общей картины. Но это был спринт, и на самом деле он не зависел от таких людей, как он сам.

Не могли особо внести свой вклад. Когда не было времени, все опустилось до уровня Джимми. Кто стреляет лучше - мы или они? Вот почему он привлек Джимми к работе. Ему отдаленно нравился этот человек, он испытывал к нему смутную симпатию, но зависеть от него, осознавать, что он может предложить сейчас больше, чем сам Джонс, - это оставляло привкус во рту.

Джимми очень бережно относился к своему огнестрельному оружию.

Для работы в охране он отдавал предпочтение пистолету PPK (Polizei Pistolen Kriminal) Walther. И это был пистолет, который он достал из оружейной, расположенной за укрепленными стенами в подвале Леконфилд Хаус, сразу за территорией, используемой группой наблюдения. PPK был небольшим оружием, изготовленным с большим мастерством рабочими завода имени Карла Вальтера в Ульме на Дунае в Западной Германии.

Его длина была немногим более шести дюймов, а вес - чуть больше фунта. Оно было не новым, изготовлено в 1938 году и попало в коллекцию департамента после войны, но оружейник относился к нему с нарочитым вниманием, зная, что это, среди всех прочих, было тем оружием, о котором Джимми просил во время своих случайных посещений подземной комнаты. В большинстве случаев пистолет возвращался неиспользованным, но несколько раз оружейник замечал, что в магазине больше нет семи патронов и что ствол нуждается в чистке.

Двое мужчин говорили о выборе Джимми в то время, когда газеты были полны сообщений о том, как PPK, используемый королевским детективом, заклинило во время попытки похищения, и как он был изъят из употребления телохранителями. Ни оружейник, ни стрелки не были впечатлены обнародованными причинами перехода на "Смит и Вессон" британского производства, традиционное оружие полиции. Преданность Джимми была непоколебима.

С подписанным пистолетом и двумя дюжинами патронов к нему Джимми поехал на север, к полицейскому полигону, расположенному в старом здании на дальней стороне вокзала Юстон. Там были полицейские, члены клуба по стрельбе из пистолета, в джинсовых комбинезонах и наушниках, стрелявшие по мишеням в двадцати пяти метрах на полу от нарисованной белой линии, которая пересекала один конец тира.

Джимми показал инструктору свое удостоверение личности, и полицейских отозвали обратно в тень, подальше от линии стрельбы. Они смотрели, как Джимми заряжает магазин, затем встал, явно расслабившись, лицом к ним и в стороне от мишени в форме человека, пистолет направлен в пол, свободно прижат к брюкам. Инструктор уронил коробку спичек. К тому времени, когда он дважды подпрыгнул и остановился, Джимми изогнулся, тело согнулось, колени согнуты, две руки вытянуты вместе и обе на рукоятке пистолета, и его первый выстрел попал в цель.

За ними последовали еще трое.

"Примерно шестидюймовая группа", - сказал инструктор, и Джимми признал, что без выражения. Где еще они ожидали увидеть кровавых тварей? Он подошел к боковой стене, рядом с дверью, подождал мгновение, пока у него ослабнут ноги, затем бросился вперед на пол, все время перекатываясь, прежде чем на мгновение обрел равновесие и дважды выстрелил.

"Примерно в восьми дюймах друг от друга, оба в области груди", - сказал инструктор.

Джимми выпустил все двадцать четыре патрона. Кто-то в почти полной темноте, кто-то с ярким светом, светящим ему в лицо, кто-то в движении, кто-то неподвижен. Все попали в цель, у каждого сморщенное отверстие в области туловища.

"Чертовский выпендреж, не так ли?" - сказал один из наблюдавших полицейских, но его шепот был услышан инструктором, который прошел к нему через комнату.

- Смотри, парень. - Его голос был раскатистым, результат глухоты, накопленной за восемнадцать лет работы в подземном диапазоне. "Есть небольшая вероятность, что он может промахнуться. И есть небольшая вероятность, что ты можешь попасть. В этом разница между вами и им.'

Джимми был очень доволен утренним занятием, и оно закончилось достаточно быстро, чтобы он успел выпить перед возвращением в департамент.

Они вдвоем спали в машине.

Маккой лежал на боку поперек передних сидений, голова как раз под рулем. Фами свернулся калачиком на заднем сиденье, сняв пальто и прикрывая им плечи. Машина была припаркована в глубине заросшей травой поляны, далеко от дороги и видна сквозь высокую летнюю листву только тому, кто приближался к ней на расстояние нескольких ярдов. На линии Суррейских холмов между Гилфордом и Доркингом было много таких мест, которые перекрывали путь в Лондон.

Позже они стали пристанищем для воскресных прогулок и пикников, но ранним утром поляна была в полном распоряжении двух мужчин.

"Мы должны поспать сейчас, в любое время, когда, черт возьми, сможем это сделать", - сказал Маккой.

Они пропустили начало рассвета, когда темнота уступила место полумраку, а затем солнце начало отбрасывать на траву укорачивающиеся тени. Они не видели кроликов, которые приходили поесть и прихорашиваться, или лис, которые торопили их вернуться в свои норы. Их разбудил детский шум. Два мальчика, немногим больше десяти лет, прижались лицами к запотевшим окнам машины, вглядываясь в них, и, хихикая, убежали прочь, когда Маккой очнулся ото сна. Он неслышно выругался и попытался собраться с мыслями, оглядываясь вокруг. Всегда есть момент сразу после пробуждения, прежде чем вспоминаются плохие новости предыдущей ночи. Маккой не мог сразу понять, почему он оказался в машине. Это пришло к нему достаточно скоро, и с осознанием пришло воспоминание о событиях пятичасовой давности.

Он пожал руку Фами. "Давай, любовничек. Пора отправляться в путь.'

"Что происходит? Где мы?' Семья тоже проснулась в замешательстве.

Гуляли за городом, наслаждаясь солнечными лучами.

Помнишь?'

Фами медленно, обдуманно, понимающе наклонил голову.

Ни один из них не видел двух мальчиков, которые лежали в густой траве папоротника, наблюдая за мужчинами, когда они терли глаза, потягивались и щипали траву, избавляясь от скованности, которая сопровождала их неловкий, скрученный сон.

Маккой поманил их рукой, резким жестом, и двое начали идти вдоль поляны к тропинке, которая извивалась среди сосен, берез и подлеска. это честная прогулка, и я не хочу слоняться без дела, - бросил Маккой через плечо, направляясь вперед. Ни один из них не носил обувь для загородных прогулок, и оба поскользнулись и оступились там, где дождь сделал поверхность грязной.

Они шли в тишине более двадцати минут.

Затем семья заметила, что Маккой замедлил шаг, ища знак. Когда он нашел это, то остановился, довольный собой, рядом со старым, проржавевшим шасси детской коляски.

"Это первый указатель", - сказал он, отсюда достаточно легко найти место. Теперь мы проходим пятьдесят шагов по тропинке. Измерьте их, и мы будем почти на месте.'

Семья позволила дистанции между ними увеличиться, поскольку Маккой, чей шаг подчеркивался осторожностью, которую он проявлял, обозначал дистанцию.

"Дома, - сказал Маккой, когда досчитал вслух до пятидесяти, - мы должны прятать наше оружие. Мы держим их в сельской местности, но где-нибудь вы можете достать их днем или ночью, поэтому вам нужны маркеры, чтобы вы могли найти их на тропинке в темноте. Должно быть прямым и очевидным для человека на пикапе, но ничего не выдающим британцам.

Теперь посмотрите, а какое самое заметное дерево рядом с нами? Должно быть, это тот, у кого на нем плющ, легко заметить, появился бы при свете факела. Это главный признак. Теперь нам нужно поискать что-то еще, что находится в стороне от пути, но столь же ясно ... выделяется так же сильно. Вы ходите вокруг елки, пытаясь совместить ее с чем-то, что выделяется.

Верно? Если вы проведете линию между этим деревом и тем большим, вон там, в которое ударила молния, вы пойдете дальше и войдете в банк. По всему склону и вдоль берега есть кроличьи норы. Что ж, то, что мы ищем, это дыра по прямой за двумя деревьями.'

Он прошел вперед мимо ветвей, покрытых плющом, мимо мертвого дерева. "Британцы слишком чертовски нетерпеливы, чтобы решать все таким образом. Но однажды по телевизору показывали парня, и его люди назвали его "Нюхач". Он нашел больше нашего оружия, чем любой другой солдат в провинции. И что эти жукеры с ним сделали? Сначала отправили его в Лондонский Тауэр на дежурство в охране, затем отправили на Кипр на девять месяцев.'

Маккой все еще смеялся, когда его руки погрузились в кроличью нору. Семья зачарованно наблюдала, как они снова появились, сжимая в руках побелевший пластик фермерского пакета.

"Мне пришлось немного выкопать яму", - сказал Маккой. "Но кто заметит свежую землю в кроличьей норе?"

Он вытащил сумку на берег, осмотрел тропинку в обоих направлениях, мгновение прислушивался, а затем, убедившись, что они одни, начал разматывать клейкую ленту, которой была заклеена крышка. Из сумки он достал три винтовки, маленькие, узкие, кажущиеся неэффективными из-за самой их аббревиатуры. Каждый был лишь ненамного больше двух футов в длину, со стальным каркасом плечевого упора, отогнутым назад вдоль ствола. Он положил их на пластик, обращаясь с ними деликатно и заботливо, и вместе с ними два объемистых матерчатых пакета.

"Кто они?" - спросила Фами. это версия Mi carbine. Вторая мировая война, американская. Это те, что для десантников, со складным прикладом. Они не дали мне Armalites, ублюдки, сказали, что три - это слишком много. Они старые, но это не значит, что с ними что-то не так. Они были испытаны десять дней назад на другом берегу, затем разобраны и вымыты...'

Фами прервал его с тревогой в голосе. "Там не было автоматов Калашникова?"

"Мы никогда не видим кровавых вещей. Они пытались привлечь их, но к нам никто не обращался. Наши вещи - американские. Одной из причин, по которой наши большие люди ввязались в это, была попытка гарантировать поставку автоматов Калашникова.'

"Для вас это прозвучит смешно, но я никогда не тренировался ни с каким другим видом винтовки", - сказал Фами.

"В этом нет ничего плохого. Они упаковали достаточно гробов. Триста дистанций, больше, чем нам нужно.

Магазин на пятнадцать патронов - если нам понадобится больше трех, нам все равно крышка. Маленькие, легкие - всего около шести фунтов. Янки унесли более трех с половиной миллионов из них во время войны. Их невозможно отследить.'

"Почему только трое? Нас должно было быть трое, а потом ты.'

Маккой доставал заряженные журналы из одной из матерчатых сумок. Он поднял глаза и посмотрел в лицо Фами. "Вы собирались устроить стрельбу. Сделка заключалась в том, что я присматривал за жильем и мотором. Ты позаботился обо всем остальном.'

"А теперь?"

Маккой разложил журналы рядышком, двенадцать штук. "Ну, одному это не под силу, - сказал он, все еще глядя прямо на Фами, - поэтому нам понадобятся двое из них, и у нас будет один запасной".

На лице Фэми появилась широкая улыбка, когда напряжение последних нескольких часов покинуло его. Боже, этот ублюдок страдал, подумал Маккой. У него было достаточно кровавых намеков, и он им не поверил. Маккой открыл второй пакет.

"Возможно, мы не очень хорошо справились с винтовками, но с гранатами у нас все в порядке. Мы получаем много наших товаров через дилеров в Голландии. Они голландские, называются "V 40

Мини", меньше половины размера обычной гранаты. Небольшая, но сенсационная речь о продажах. Вылетают четыреста кусков, стопроцентные потери гарантированы на высоте десяти футов. Это то, что мы хотим, что-то для работы с близкого расстояния, не чертовски мощную бомбу, которая разнесет половину аудитории, но такую, которая может приземлиться красиво и рядом с вашим мужчиной, и вывести его из строя.'

Их было двенадцать. Он держал один в руке, удобно устроившийся на ладони, менее полутора дюймов в диаметре, и смертоносный. Маккой упаковал гранаты и магазины обратно в их отдельные сумки и бросил их в большую пластиковую. Винтовки последовали за ним, и он снова заклеил крышку скотчем, а затем они оба пошли по дорожке к машине. Теперь разум Маккоя был настроен на следующую порцию проблем. Транспорт.

Куда девать его нынешний мотор, где взять другой?

И где спать, где отлеживаться следующие два дня?

Семья видела, что он думал, и не сделала ничего, что могло бы нарушить ход мыслей другого. Он чувствовал полную уверенность в ирландце, который носил под мышкой жизненно важное оружие, которое будет использовано против Дэвида Сокарева.

Премьер-министр прервал свои шотландские выходные и вылетел на Нортхолт, столичный военный аэродром. Его неожиданный ход вызвал мало слухов в прессе среди журналистов, освещавших его вылазку на север. В официальных кругах обычно считалось, и этого не отрицали, что к сокращенному графику привело тяжелое экономическое положение страны. За пределами его ближайшего окружения было менее известно, что работа служб безопасности и разведки, которые в конечном счете были подотчетны ему, восхищала и воодушевляла главу правительства. В своем кабинете на первом этаже с видом на безукоризненно украшенные цветами сады его резиденции на Даунинг-стрит он встретился с генеральным директором Службы безопасности.

Премьер-министр был готов выслушать изложение проблемы и услышать о результатах и действиях, которые последуют из серии встреч, которые продолжались в течение всего утра между полицией и должностными лицами департамента. Он проявил заботу о том, чтобы на данном этапе операции не произошло утечки информации в прессу, он потребовал максимально подробной информации о двух потенциальных убийцах, но уже знал о замечаниях, которыми обменялись израильский посол и Министерство иностранных дел.

Когда генеральный директор закончил, премьер-министр отвернулся к окну, подыскивая нужные слова, взвешивая их, прежде чем заговорить, с серьезным и сосредоточенным лицом, вертя в пальцах карандаш.

"Тогда есть шанс, что массивный экран вокруг мужчины сдержит любую атаку. Когда я был в Германии на футболе несколько лет назад, они приняли эту политику. Полное насыщение. Ничего не произошло, и были ли они успешными или нет, мы не можем знать. Но я думаю, из того, что вы говорите, вы не верите, что это вероятный вариант развития событий, сдерживающий фактор. Генеральный директор, теперь мы перейдем к тому, что называется "ночными размышлениями", и это не относится к этому зданию. Я хотел бы думать, что должны Араб, если это тот, кто он есть, должен быть взят в плен, арестован, что он будет яростно сопротивляться таким действиям, и что при попытке к бегству он должен быть застрелен. У нас была одна группа заложников на борту VC10, отсиживающаяся в пустыне Иордании, у нас был еще один VC10, потерпевший крушение в аэропорту Схипол, у нас был еще один, которого держали под дулом пистолета в Тунисе. Я не хочу четвертого. Я не хочу отдавать этого человека под дулом винтовки, когда на карту поставлено множество жизней, и именно это произойдет, если этого человека схватят и предадут суду. Ирландец в этом контексте неважен.'

Премьер-министр пожелал Генеральному директору удачи, мрачно улыбнулся ему, когда они пожимали друг другу руки, и проводил его до двери.

В своей маленькой спальне Сокаревы оба были вовлечены в упаковку его чемодана для поездки в Европу и Соединенные Штаты. Пока его жена забирала одежду, складывала ее и раскладывала на кровати, Сокарев аккуратно уложил ее в свой старый чемодан. Он пожурил ее за то, что она дала ему слишком много рубашек, и заговорил об услугах прачечных отеля, но она сказала, что ее это не касается, и поступила по-своему. Обувь, рубашки, нижнее белье и носки, пижама и халат, толстый трикотаж - все отправилось в витрину перед двумя его костюмами. У него было только два костюма, один из лучших, для произнесения речи, другой для ношения в течение дня. А для путешествия она выбрала его куртку и пару брюк и повесила их на край шкафа. Когда они закончили, кейс раздулся, и им обоим пришлось сильно надавить на него, чтобы защелкнулись замки. Этот чемодан значил для него что-то особенное, и он хорошо заботился о нем с тех пор, как тридцать девять лет назад он привез в Израиль гораздо меньшее количество своих вещей во время долгого путешествия из Франкфурта. Им редко пользовались и относились к нему с уважением, и он приобрел особую важность для Дэвида Сокарева, потому что его отец купил его для него, отнес на станцию и передал в поезд, прежде чем помахать на прощание. Его отец исчез из виду, когда поезд отошел от платформы, затерявшись в клубах паровозного дыма, а затем вернулся домой, чтобы уладить семейные дела. Он был полон обещаний и заверений, что он последует за своей женой и сыном в Израиль, когда это будет завершено. Дэвид Сокарев больше никогда его не видел.

Ключ, которым запирался кейс, давным-давно был утерян, и Сокарев воспользовался широким кожаным ремнем, чтобы удерживать крышку на случай, если застежки выйдут из строя во время путешествия.

Она суетилась вокруг него в тот вечер в спальне. Для него было редким событием отсутствовать дома дольше, чем на одну ночь, но она могла видеть, что тревоги и переживания, которые угнетали его две и три ночи назад, теперь остались в прошлом. Они смеялись друг с другом и много улыбались, и иногда он обнимал ее за плечи и говорил о друзьях, которых он собирается навестить в Лондоне, о мужчинах, с которыми он встречался во время предыдущих визитов или которые приезжали в Израиль, и с которыми он переписывался. Когда с упаковкой было покончено, он пошел в свой кабинет поработать над черновиком своей речи, в то время как его жена отправилась на кухню готовить ему ужин; это будет что-нибудь легкое с сыром, как он любил.

Он написал речь длинным, как у паука, почерком, часто зачеркивая то, что он уже записал, и внося исправления более мелким почерком сверху. Он говорил о потребности его страны в атомной энергии, чтобы обеспечить самодостаточность в области сельского хозяйства и промышленности и уменьшить потребность в нефти. Это не будет хорошей речью, он знал это. Он разделял проблему многих блестящих людей в том, что ему было трудно и неловко переводить свою подробную лабораторную работу на язык лекционного зала. Он набросал то, что он сказал бы - неудовлетворительно, но лучшее, что он мог придумать. Не будет упоминания об энергии атома, когда она будет направлена на военные цели, и в хорошо воспитанной и профессиональной группе, перед которой он будет выступать, не возникнет вопросов на этот счет. Это было понято.

Принято.

Он проработал больше часа и все еще сожалел, что Анна не будет сопровождать его и что он будет зависеть от машинистки из посольства в Лондоне, когда зазвонил телефон.

"Мацкович слушает", - произнес далекий голос после того, как Сокарев назвал номер. Мысли о нейтронах, атомных установках и реакторах покинули его, когда его разум прояснился. На их месте не было ничего. Затуманенные, пустые и нерешительные.

- Чего вы хотите? - в его голосе слышалось негодование, которое он испытывал из-за вторжения другого мужчины в личный оазис его кабинета.

"Я просто звонил, чтобы убедиться, что завтра у вас все будет хорошо".

"Проблем нет", - сказал Сокарев.

"Вам не нужно бояться визита в Лондон. Британские власти предпринимают множество шагов, чтобы гарантировать, что инцидента не произойдет.'

"У меня нет страхов". Сокарев говорил резко.

На другом конце провода повисла пауза. Что еще вы хотите сказать? подумал Сокарев. Зачем обременять меня в моем доме? В течение следующих десяти дней вы будете рядом, чтобы держать меня за руку, диктовать мои движения, управлять моими поступками.

"Я сам заеду за тобой завтра..."

"Но я заказал такси. Все устроено. В этом нет необходимости". Он был близок к гневу. было решено, что я отведу вас к Бен-Гуриону.

Элкин будет со мной. Вы можете отменить заказ такси.'

'Кто это решил?' Это было решено в Министерстве, начальством в нашем департаменте.'

Сокарев откинулся на спинку стула, все еще прижимая телефон к уху. С ними не было борьбы; они взяли инициативу в свои руки.

Депрессия снова захлестнула его. Он снова был слабым, податливым в руках молодых людей, которые будут сопровождать его, игрушкой, переходящей из рук в руки.

Младший из двух мальчиков, игравших на поляне ранним утром, увидел и узнал фотографию Маккоя, когда ее снова показали по телевизору во время чаепития. Его отец позвонил деревенскому полицейскому.

За этим наблюдением последовала серия звонков, и из окружного штаба в Гилфорде, примерно в двенадцати милях отсюда, была послана собака-ищейка. Офицеры особого отдела приехали из Лондона, и в сумерках собака нашла кроличью нору, где Маккой прятал винтовки и гранаты. Лабрадору потребовалось много времени, чтобы обнаружить тайник, но в конце концов он встал у входа, нетерпеливо поскуливая. Полицейские двигались с осторожностью, чтобы не потревожить следы на свежей почве. Они снова вернутся в понедельник утром для более детального осмотра, но тем временем площадь в десять ярдов перед ямой была закрыта пластиковой пленкой, и констеблю пришлось провести ночь в одиночестве, чтобы предотвратить вмешательство в улики.

Из Скотленд-Ярда отчет об идентификации и последующем обнаружении был передан Джонсу вместе с выводами, которые были сделаны на основании находки в лесу. Итак, Фэйрклоу был прав, а Дагган ошибался в своей оценке. Ублюдки не убегали, они все еще держали курс и посещали тайник. Что-то коллекционируют.

И только для одной вещи им понадобилось бы такое укрытие.

Теперь у них было бы оружие, подумал Джонс. Он посмотрел на фотографию Маккоя на своем столе, с распухшим лицом, которое он пытался исказить, когда на армейской камере щелкнул затвор - старый трюк, чтобы попытаться сделать официальную запись бесполезной. Жесткое, злобное лицо, подумал Джонс. Теперь у него была с собой фотография араба, только что вышедшая из печати, а рядом с ней - оттиск художника в полупрофиль.

Джимми вошел в офис, через пару секунд после своего стука. Джонс мог видеть хорошо вымытые подбородок и щеки, яркие и сияющие, знал, что это признак того, что во время обеда их было слишком много, и голова была под краном. Холодная вода, чтобы восстановить контроль. Джонс подтолкнул фотографии через стол к Джимми и сказал: "Это наши маленькие мальчики. Пусть эти окровавленные лица останутся у тебя в памяти.'

ОДИННАДЦАТЬ

Сидя за рулем, Элкин наблюдал, как Мацкович вышел из дверей "Флэтс" с чемоданом профессора в руках, а в нескольких шагах позади него появились Сокарев и его жена. Он видел, как ученый крепко поцеловал свою жену в обе щеки и прижался к ней на несколько секунд, прежде чем вырваться и почти побежать к дверце машины, которую открыл для него Макович. Она стояла и махала еще долго после того, как машина уехала по дороге, но в зеркальце Элкин мог видеть, что пассажир на заднем сиденье так и не повернул головы. Лицо позади было напряженным, растянутым от эмоций, это многое, что Элкин смог разглядеть, прежде чем вырулить на длинную извилистую дорогу к аэропорту Бен-Гурион.

Во время поездки было мало разговоров: Мацкович несколько раз пытался завязать разговор, но был отвергнут Сокаревым. К тому времени, как они проехали Кирьят-Гат, почти половину пути, он сдался и тихо сел рядом с Элкином, предоставив пассажира любым мыслям, которыми тот хотел себя занять.

Двое охранников не были непривычны к этому. Часто мужчины, которым требовалась защита телохранителей, возмущались присутствием тех, кого посылали обеспечивать их безопасность. Если мужчина не хотел говорить, то это его забота, подумал Мацкович; у них с Элкином было достаточно забот.

Они и раньше выезжали за пределы Израиля по этому заданию, но всегда в более многочисленной команде, однажды с тогдашним премьер-министром Голдой Меир, когда отряд состоял из девяти человек, однажды с Аббой Эбаном в его бытность министром иностранных дел, когда было еще четверо. Это была другая ситуация - только они двое, что делало их успех или неудачу более зависимыми от эффективности сил, полностью находящихся вне их контроля. В частности, когда они путешествовали с премьер-министром, их было достаточно, чтобы организовать вокруг своих подопечных полноценную охрану.

Они не были обязаны полагаться на департаменты стран, которые они посетили. Но когда они были просто парой, они были вынуждены принимать руководство и знания британской полиции. Это был не тот способ, которым им нравилось действовать.

Их выбор для присмотра за маленьким, полным мужчиной, который развалился на заднем сиденье автомобиля, не был случайным. Оба были опытными стрелками из ручного оружия, и оба были тщательными и кропотливыми. Когда об угрозе стало известно, у них было два очевидных выбора.

Глава отдела охраны Министерства иностранных дел не сомневался, что среди людей, находившихся под его контролем, Мацкович и Элькин были самыми эффективными и профессиональными. Они путешествовали налегке, всего две холщовые сумки в багажнике рядом с сумкой профессора побольше. В них было несколько смен одежды, в то время как костюмы, которые они носили в машине, пригодились бы им на публичных мероприятиях. В одном пакете были файлы с пометкой "секретно", которые содержали всю доступную израильской разведке информацию об угрозе, и полное досье на Сокарева, начиная с его группы крови и заканчивая подробностями о его семье и его финансовых механизмах. В другой сумке, завернутые в рубашки, были личные двухсторонние радиоприемники, которые будут изменены на длины волн израильского посольства постоянным экспертом по связи и радиосвязи, а также выданное огнестрельное оружие.

Они выехали в семь и свернули на подъездную дорожку аэропорта семьдесят пять минут спустя, что оставило им чуть больше часа до взлета. Сокарев чувствовал, что двое мужчин в передней части машины понимают его враждебность к ним. Он был во власти чувства изоляции и одиночества и неспособности общаться с двумя мужчинами, которые были с ним. Они были намного моложе, такие уверенные. С ними не о чем было поговорить, не было взаимной симпатии. Убийцы, решил он: так насколько же они отличались от мужчин, которые ждали его - если опасения были правдой? Окутанные законностью, с печатью одобрения, насколько они были отделены от террористов? Обе группы убивали из чувства долга, обе действовали без колебаний, быстро, как хорьки. Он осознал, что боялся мужчин, которых ему дали в попутчики.

Только пистолет мог придать ему уверенности, его собственный пистолет, неиспользованный Маузер, и это был шаг в их мир, которому он никогда не мог посочувствовать, едва понимал.

Он лежал в кармане его пальто, рядом с футляром для очков, неуклюже, выдавив материал пиджака, единственный журнал во внутреннем нагрудном кармане, помещенный в складку его бумажника.

Проверка багажа заняла полчаса. Тридцать минут перетасовки дел дюйм за дюймом, пока он стоял за крокодилом из женщин-туристок в синих мундирах, которые даже в это раннее утро были резкими в своих рассказах о исках об алиментах, потерянных мужьях и необходимых истерэктомиях. Он был удивлен, что его не провели через боковую дверь и не избавили от рутины, но ни Макович, ни Элкин не предприняли никаких шагов, чтобы предположить, что это возможно.

Когда они пришли к молодому человеку в оранжевой куртке, который рылся в чемоданах, был открыт только чемодан Сокарева. Когда все было проверено, снова закрыто и нацарапано мелом, его телохранители предъявили свои удостоверения личности, обменялись парой слов с сотрудником службы безопасности аэропорта, и им разрешили проследовать к билетной кассе. Сокарев почувствовал унижение, почти унизительность этого.

Элкин увидел выпяченный подбородок и тонкогубый гневный рот и сказал - не напыщенно, но с долей доброты - это рутина, профессор Сокарев. В тебе нет ничего личного. Всех пассажиров обыскивают. Все, то есть, кроме нас. Мы перевозим документы и оборудование. Возможно, им не подошло бы, чтобы их видели другие, стоящие в очереди. Итак, мы проходим. Если вас это утешит, нас всех обыскивают, когда мы покидаем Хитроу.'

Сокарев замялся с ответом, встревоженный точностью, с которой собеседник истолковал его мысли.

Выйдя из билетной кассы, они втроем направились к лестнице, которая вела в зал вылета. Теперь Сокарев заметил, что Мацкович был справа от него, а Элькин слева. Не из моей собственной страны, а они уже заняли свои позиции, подумал он, ведя меня, как заключенного под конвоем. Они затмевали его, их глаза уже были настороженными и вращались по дуге. Куртка Элькина была застегнута, и Сокарев мог видеть выпуклые очертания пристегнутой к ремню кобуры. Они прошли паспортный контроль, чиновник, едва взглянув на них, пролистал паспорта, поставил на них печати и вернул их обратно.

Элкин сказал: "Сейчас вы должны пройти личный досмотр, профессор. Мы снова извиняемся за это. Мы заберем вас на дальней стороне.'

Впереди был длинный ряд кабинок с занавешенными фасадами, где время от времени появлялся молодой мужчина или женщина, также в оранжевой куртке. Как шлюха, ожидающая обмена, подумал Сокарев. И следующий клиент заходил внутрь, и занавес отдергивался. Однажды смуглого мужчину вывели обратно из камеры, его лицо выдавало смущение, когда он шел в носках, а сотрудник службы безопасности позади него держал его ботинки на вытянутых ногах, когда они шли к стойке, где стояло рентгеновское оборудование.

Смущение на лице жертвы заставило Сокарева вспомнить о весе в его кармане. Это была ситуация, которую он не рассматривал. Он не продумал, как пронесет Маузер на борт самолета; он смутно предполагал, что его сопровождающие будут с ним и воспримут это как свершившийся факт, на мгновение выглядел огорченным, возможно, пожал плечами и позволил ему продолжать. Занавес снова открылся, мужчина жестом пригласил его выйти вперед.

Он стоял, расставив ноги и вытянув руки на уровне плеч. Теперь был страх. Страх разоблачения. Страх, который приходит к маленькому мальчику, пойманному на воровстве, прогуливающему школу. Руки начали с его воротников, ощупывая материал, проверили область под мышками, на мгновение задержались на форме его бумажника в нагрудном кармане. Сокарев подумал, что его сейчас стошнит. Он наблюдал, как бумажник был вынут и открыт. Журнал лежал там, нетронутый, не принадлежащий его бумагам. Охранник напрягся, его лицо вытянулось, мышцы на верхней части запястий напряглись.

"У вас есть пистолет к этим боеприпасам?" - спокойно спросил охранник.

Сокарев кивнул: "в кармане", - сказал он, все еще держа руки на расстоянии. Руки нащупали там маузер и резко выхватили его. Был момент, когда охранник отвел от него взгляд, когда он проверял затвор пистолета, убеждаясь, что он не заряжен.

"Я профессор Дэвид Сокарев. Я ученый-ядерщик.

Я работаю в Димоне. Мой рейс в Европу... Волны отчаяния захлестнули его, и его голос затих.

Теперь его глаза были прикованы к полу, не желая видеть проницательный взгляд мужчины, который стоял рядом с ним в кабинке.

Когда он достаточно овладел собой, он продолжил, его речь была едва слышна. "Со мной путешествуют двое мужчин из Министерства иностранных дел. Они должны охранять меня. Они ждут на дальней стороне. Я не сказал им, что беру оружие.'

Через десять минут после того, как они доставили Сокарева в офис службы безопасности аэропорта, Маковича провели внутрь. Его лицо было спокойным, не выдавало никаких эмоций, и он разговаривал в тесноте со старшим офицером. Он ни разу не взглянул на Маузер, который лежал на столе, и на единственный прямоугольный магазин рядом с ним. Какое бы дело ни велось, Сокарев не принимал в нем участия. Затем Маккович подошел к двери, открыл ее и подождал, пока ученый пройдет. Когда они остались одни в вестибюле, Макович сказал: с вашей стороны было неразумно пытаться пронести пистолет. Есть важная вещь, которую мы должны сейчас установить. Ни я, ни мой коллега не сочли бы себя вправе судить о вашей работе, в которой вы являетесь экспертом. Мы ожидаем, что вы отнесетесь к нам с такой же щедростью. Мы не ожидаем, что вы будете выносить суждения по вопросам безопасности. Если вы не доверяете Элкину и мне, вы вольны, как и с тех пор, как мы добрались до Димоны, позвонить в Иерусалим и изложить свои возражения нашему начальству.'

Голос пробился сквозь защиту Сокарева. Он покачал головой, пораженный собственной глупостью.

"Мне жаль, - сказал он, - это было большое напряжение с тех пор, как вы пришли ко мне".

"Мы несем ответственность за вашу безопасность. Мы имеем право требовать от вас полного сотрудничества. Повторения этой ситуации не будет. Не тогда, когда вы на нашей попечении.'

Голова Сокарева была опущена на грудь, когда он ковылял вслед за своим похитителем к креслу для отдыха, где сидел Элкин.

Трое мужчин сидели в полной тишине, пока не объявили рейс, охранники читали газеты, профессор пустым взглядом смотрел в окна на летное поле. Он чувствовал, что хочет отказаться от всего путешествия, вернуться домой к своей жене и в свою лабораторию и навсегда отгородиться от кошмарного мира оружия, обысков и террористов. Когда рейс был вызван, Макович поднялся первым, атлетически поднявшись на цыпочки, затем он наклонился, взял профессора за руку и помог ему выбраться с низкого кожаного сиденья.

Элкин сказал: "Я думаю, мы должны помнить, профессор, что мы собираемся быть вместе какое-то время. Что бы ни случилось, это в прошлом. Это не должно продолжаться.' И он улыбнулся. Сокарев снова попытался извиниться, но Элькин покачал головой. это в прошлом. Забыты.'

Они вместе спустились по ступенькам, прошли мимо молодого солдата с автоматической винтовкой за плечами и вышли в палящую жару августовского утра в Израиле. Солнце било в глаза Сокареву, заставляя его смежить веки, чтобы не видеть того самого блеска, который исходил от асфальта. Впереди, выполняя роль гигантского отражателя, находился реактивный Боинг 747, его белое днище и крыша поблескивали в резком свете. Теперь пути назад нет, подумал ученый.

Выхода нет. Что бы ни случилось сейчас, это вне моего контроля.

Сокарев поднялся по трапу в самолет. Маккович и Элкин были на шаг позади него.

По коридору от диспетчерской и высоко в башне Скотленд-Ярда они захватили главный лекционный зал для проведения в понедельник брифинга всех тех детективов и старших офицеров в форме, которые участвовали в охоте на Маккоя и его коллегу и в защите Дэвида Сокарева.

Джимми сидел сзади, далеко за рядами аккуратно подстриженных шей, наблюдая за происходящим сверху вниз. Если бы кто-нибудь повернулся, чтобы посмотреть на него, они бы заметили слегка скучающее, незаинтересованное лицо - лицо человека, который уже проходил через все это раньше. Не то чтобы Джимми когда-либо чувствовал себя совершенно непринужденно в компании полицейских. И они не очень хорошо отреагировали на присутствие рядом с ними того, кто был фактически внештатным оператором, не подчиняющимся их кодексу дисциплины и сводам правил.

Зачитанные подробности, касающиеся времени и мест проведения визита, не смогли привлечь его внимание. Говорил крупный мужчина в форме. Как улика в деле об опасном вождении, подумал Джимми. Солидный, монотонный, унылый.

Никогда не добьешься успеха на сцене, у тебя не получится, брат. Рисовать на доске ненамного лучше. Все эти прекрасные цветные мелки. Как они обожают это, как переодеваться для пантомимы. Зеленые линии, красные круги и синие кресты.

Что за способ идти на войну. У Маккоя есть большая карта, он тычет в нее пальцем, как чертов Роммель? С этими ублюдками не сразишься с помощью карт и диаграмм, старый солдат.

Хорошо выглядит, звучит, но так не работает. Есть только одно место, где вы сможете увидеть мастера Маккоя и его маленького друга, и это рядом с Сокаревым. Это единственное место, где эти ублюдки покажутся. Тратите свое время со всеми этими кортежами и всеми сопровождающими всадниками. Там такого не бывает.

Случается, когда он на тротуаре или на выступлении.

Само собой разумеется, если вы планируете подобное шоу на дюжину недель, вы не собираетесь рисковать всем из-за того, что вам может повезти с розыгрышем во время кавалькады. И когда старый беспилотник закончил, пришло время подняться в университет, и посмотреть, и вернуться через отель, и у нас еще есть несколько свободных минут до прибытия самолета. Надо было вчера провести разведку, Джимми, а не торчать в той пьянке половину дня. Следовало бы осмотреть это место, а не делать это в спешке. Это должно было быть продумано, Джимми.

Он знал это, ему не нужно было спорить по этому поводу, и он утешал себя только мыслью, что он будет рядом с Сокаревым. Человеческая стена и никаких пенсионных прав. Но, возможно, это был надежный старый номер, несмотря ни на что. Кто-нибудь слышал о телохранителе, поймавшем его? Кеннеди, RFK, вплоть до Фейсала; у всех была охрана, кто выжил, чтобы подать отчеты о том, что пошло не так, и у них все еще было время, чтобы пойти на похороны.

Сорок человек в комнате, все из начальства, и сколько выполняют приказы ... еще триста, четыреста?

И их всего двое. Какой реальный шанс у них есть?

На этом мысли Джимми остановились. Под ним, приколотые сбоку к доске, были фотографии Маккоя и мужчины, чье имя они все еще искали. Мерзкие, неотесанные ублюдки, сказал себе Джимми, очень жесткие, очень серьезные люди. И что мы имеем против них? Эта толпа, привлеченная после расследований убийств, ограблений банков и демонстраций воскресным днем на Трафальгарской площади. Его взгляд обвел комнату. Многие офицеры делали заметки, все внимательно слушали, следуя за оратором, пока он медленно знакомил их с картами и диаграммами. Если эти два ублюдка решат подойти вплотную, подумал Джимми, то эта компания окажется в другой лиге. Они пожалеют, что вообще встали с постели.

Большой реактивный самолет пролетел над морем, глубоким и далеким под ними. Сокарев видел пляж в Герцлии, мог различить людей на песке, которые смотрели на барахтающегося гиганта, набиравшего крейсерскую высоту.

Четыре с половиной часа должны были доставить их в Лондон, на высоту тридцать одна тысяча футов и крейсерскую скорость шестьсот миль в час, мчась через Средиземное море, затем итальянское побережье и огромные просторы Франции перед спуском и береговой линией Британии.

Элкин сел у окна, его подопечный рядом с ним, а затем Макович на сиденье у прохода. Сокарев дремал, пока голос Мацковича не заглушил смутные мысли, которые его занимали, и он не открыл глаза. Мужчина, разговаривающий со своим охранником, был похож на точную копию, подумал ученый. Та же уверенность, сила, уравновешенность и легкость движений. И носил ту же самую толстую куртку, даже в душной атмосфере салона, чтобы скрыть свой пистолет от чувств пассажиров.

Мацкович повернулся к Сокареву. "Раньше мы работали вместе, этот бездельник, Элкин и я. Затем он выбрал легкую жизнь. Он просто летает с авиакомпанией. Нарабатывает больше часов, чем пилоты.'

Сокарев сказал: "Я не знал, что вы, ребята, были на борту ..."

"Двое, иногда четверо. Всегда двое. У нас нет выбора.

Приказы предельно ясны. Наши самолеты не должны летать в арабские страны. Если будет попытка хай-джека, все, что вы можете сделать, это стрелять и надеяться.'

"А герметизация, что, если она нарушена?"

"Пилот будет нырять. Он попытается вывести террориста из равновесия. Он также попытается опуститься ниже десяти тысяч футов. Если он потерпит неудачу и произойдет перелом, тогда произойдет катастрофа - он ничего не сможет сделать. Итак, он падает по двум причинам: чтобы справиться с проблемой давления, но также и для того, чтобы сбить с толку мужчину или женщину, дать нам время действовать. Все это было отработано.'

"А пассажиры, что с ними?" - спросил Сокарев с нетерпением в голосе. если они израильтяне, они поймут. Если они не

... потом они летят другой авиакомпанией.'

"Но оружие, которое у вас есть. В тот момент, когда вы выстрелите, вы пробьете фюзеляж.'

"Скорость пуль ограничена. Вам не нужно бояться, профессор, все это было продумано.'

Итак, они были на войне. Даже в похожем на утробу корпусе авиалайнера они находились в состоянии конфликта. Не великие армии, просто крошечные фрагменты взводов. Но такие же смертоносные, такие же способные причинять страдания, как и большие батальоны.

Сокарев подумал, что линия фронта теперь была менее чем в двух часах езды. Это может быть в машине на трехполосной автомагистрали, ведущей в столицу, это может быть тротуар перед отелем, это может быть лекционный зал, битком набитый выдающимися учеными. Это была новая война, столь же незнакомая ему, сколь и обычная для мужчин, которые сейчас отдыхали с закрытыми глазами и расслабленно приоткрытыми ртами по обе стороны от его сиденья.

Джонс долгое время смотрел на фотографии-близнецы, которые лежали на его заваленном бумагами столе. Они нашли путь к вершине кучи файлов и карт центрального Лондона, а также к плану университетского комплекса и прилегающих улиц. Он предполагал, что от него ожидали, что он будет ненавидеть эту пару, испытывать к ним сильную и всепоглощающую ненависть, но так никогда не получалось. Прежде чем они подтолкнули его к "Ближнему Востоку", он дюжину лет проработал в бюро Советского блока (Чехословакия)- где, по словам тогдашнего генерального директора, была сделана настоящая работа. Не трудно вспомнить атташе, торговца каким-то описанием, которого они подобрали после нескольких месяцев слежки. Считался крупным мужчиной -

"неисчислимый ущерб национальным интересам" - вот что сказал судья, но он не казался таким грозным в комнате для допросов полицейского участка, в который они доставили его после подъема. Довольно заурядный, больше озабоченный тем, чтобы кто-нибудь дал ему сигарету, чем чем-либо другим. Конечно, ничего не сказали, просто извиняющимся тоном улыбались на их вопросы, смущенные тем, что им приходилось играть в такие игры. Отдел использовал значительную квоту рабочей силы, чтобы выследить его, классифицировав это как "приоритетную" операцию, и Джонс был одним из тех, кто принимал в ней непосредственное участие. После этого это был просто антиклимакс, неважный, лишенный стимула.

Он задавался вопросом, насколько разными он нашел бы Маккоя и его друга, будут ли они более устрашающими лицом к лицу, чем тихий маленький человек из Праги. Маккоя было легче оценить; его фотография была сделана в заключении, а его глаза и рот демонстрировали всю агрессивность человека, попавшего в ловушку. Но другая картина, именно она вызвала интерес Джонса. Довольно приятный рот, которым наградили его Фотограф и художница, и большие глаза, в которых не было страха. Трудно видеть в нем что-то особенное, что-то, что нужно уничтожить, потому что угроза, которую он нес, была настолько заразной. Не выглядел как бешеный лис, к которому его причислили. На самом деле, просто мальчик, и в его чертах лица нет ничего, что выдавало бы его потенциал.

Хелен вошла без стука, прошла через комнату и заглянула через его плечо на фотографии.

"Это та умная пара, из-за которой весь сыр-бор?"

"Это те самые".

"И ты натравил на них большого, плохого Джимми?"

"У него соскользнул ошейник, верно".

"И насколько они хороши по сравнению с нашим Джимми-боем?"

"С ними все будет в порядке. Они устроят ему хорошую пробежку, ему не придется беспокоиться об этом. Он получит от них сполна.'

"И тогда они отправят его домой целым и невредимым?"

"Возможно", - сказал Джонс. Прежде чем она вернулась в приемную, он увидел, как побелели ее щеки. Следовало отнестись к этому более мягко. Но это был единственный момент, который не давал ему покоя, беспокоясь о своем самообладании относительно того, побьет ли Джимми этих двоих в ближнем бою, где, он был уверен, они встретятся. Было трудно поверить в опасность, когда он смотрел на лицо с плотной сеткой завитых волос, которые придали ему полицейский художник и очевидцы.

Чтобы найти настоящего мужчину, ему пришлось обратиться к досье, а оно было все еще скудным и лишенным плоти, чтобы опереться на скелетную информацию, которую они к настоящему времени накопили.

Он достал из ящика стола чертежную булавку и использовал ее, чтобы повесить фотографию араба на стену рядом со своим картотечным шкафом. Где он мог увидеть это в любое удобное для него время, где он мог изучать это, извлекать из этого уроки, понимать это.

Воздействие на Маккоя было менее жестоким, чем на Фами. Араб с плохо скрываемым ужасом смотрел на фотографии, красовавшиеся на первых страницах газет. Они стояли возле небольшого газетного киоска на юго-западе Лондона, рядом с автобусной остановкой, где они надеялись сесть на транспорт, необходимый им для возвращения во внутренние пригороды. Фотографии были сильно раздуты, и в приземистых популярных газетах занимали половину первой полосы. Были заголовки баннеров, кричащие им через тротуар:

"Убийцы", "Самые разыскиваемые люди в Британии", "Вы видели этих людей?"

"Не пялься на них, черт возьми", - прошипел Маккой на ухо Фами. это была та записная книжка. Тот, который мы оставили позади, вот откуда они его взяли ", - сказал Фами.

"Чушьсобачья. Они, должно быть, поговорили в коммуне. Там появилось мое имя. Это моя фотография из Северной Ирландии, сделанная, когда меня украли. У них есть художник, который сделает твой портрет по всем описаниям. Это не особенно хорошо, твое". этого достаточно для них, чтобы отказаться от многих мужчин. Они указали рост и вес, общие детали. Недостаточно для положительной идентификации, но достаточно, чтобы приблизиться. И у них есть одежда, брюки и рубашки, которые мы все еще носим... '

"Отойди, не можешь? Для кого-либо нет лучшего места, чтобы заметить тебя, чем если ты будешь плотно прижат к этой чертовой штуковине.'

"У них нет моего имени", - сказал Фами, отходя от витрины магазина, и двое мужчин заняли свои места в конце очереди.

Фами снова почувствовал неуверенность, которая преследовала его на протяжении первых часов в Лондоне. Это не должно было происходить таким образом. Они должны были быть в безопасности в доме, им не нужно было выходить на улицу, они зависели от ирландца в своих поставках. Не должно было быть и речи о том, чтобы они слонялись по людным улицам; на этот счет были конкретные распоряжения. Каждый раз, когда мужчина, женщина или ребенок поворачивались к нему, он представлял, как его узнают, и переминался с ноги на ногу, безуспешно пытаясь сохранить небрежный, расслабленный вид. Как люди добиваются признания? он задумался. Как они могут воплотить нечто столь далекое от их жизни, как фотография в газете "Разыскиваемый", в плоть и кровь людей, стоящих рядом с ними на улице? Это трудный и долгий шаг, который нужно сделать, сказал себе Фами. Потребовалась бы большая уверенность, потребовавшая бы от человека вглядываться снова и снова, чтобы убедить себя, что он был прав, и что было нечто большее, чем сходство с картиной, на которую он просто взглянул.

Для Маккоя это был менее потрясающий опыт. Он привык иметь свою фотографию в переднем кармане бутылочно-зеленой униформы RUC и камуфляжных туник британских солдат. Он был знаком с жизнью в бегах, избегая поимки на глазах у людей, которые изучали его черты. Но он осознал фундаментальную опасность в их нынешнем положении. Газеты соединили двух мужчин, определили их как партнерство, и именно так они путешествовали, в тандеме, связанные друг с другом.

Но изолированные, двигающиеся как одиночки, насколько безопаснее они были бы. Это прокручивалось у него в голове, когда одноэтажный зеленый автобус подъехал к остановке, и очередь двинулась вперед. Они должны расстаться, но куда? Для него это было достаточно легко, но что делать с арабом? Не мог допустить, чтобы он бродил по улицам в одиночку, неуверенный в себе и склонный к панике. Так что с ним делать? Немедленного ответа не последовало, только смутный план, медленно обретающий форму.

Маккой купил билеты у водителя автобуса, и они направились к задним сиденьям, где они были бы позади других пассажиров, где их лица были бы видны меньше всего. У семьи была сумка, в которой были как их одежда, так и винтовки, магазины и гранаты. Она была тяжелой, и ремешки на ручках натянулись на металлических обручах, которые крепили их к каркасу сумки. Его собственный чемодан был оставлен в багажнике "Эскорта", набитый кое-чем из его собственной одежды, кое-чем из Фаминых. Сам автомобиль съехал с дороги в лесу, который окружал город Эшер в графстве Суррей. Это было бы трудно найти, и он сорвал номерные знаки, забросив их далеко в подлесок. Земля была твердой, следы от шин незначительными, и в любом случае они задели землю молодыми побегами орешника, оставив легкую царапину, покрывающую следы колес.

Пока автобус ехал в сторону Хэмптон-Корта, двое мужчин сидели в тишине, Маккой обдумывал свой следующий ход, Фами страдала от напряжения, вызванного тем, что увидела фотографию и рисунки. К тому времени, как они влились в транспортный поток, Маккой заговорил, тихо и прямолинейно, уголком рта и близко к уху Фэми.

"Сегодня мы должны расстаться. Опасность заключается в том, что мы вместе.'

На лице другого было испуганное удивление, блеск в глазах, который наводит на мысль о чувстве предательства.

Маккой видел это.

"Вам не о чем беспокоиться. Но мы должны расстаться хотя бы на сегодня. До темноты осталось еще восемь часов, когда мы должны встретиться снова.'

Фами повернул голову, плотно сжатые губы предупреждали о его подозрениях. "Куда бы я пошел? Что мне делать?" - сказал он.

"Я еще не знаю. Мы можем поговорить об этом. Но мы должны расстаться. Мы двое вместе - это слишком большой риск.'

"Мы могли бы остаться с машиной в лесу..."

Маккой врезался в него, беспокоясь, как бы он не потерял контроль и не отдал инициативу арабу. это было бы возможно. Но мы не смогли взять там другую машину, и нам пришлось поменять двигатели. Нам нужно взять машину в городе. В сельской местности они могут заблокировать вас слишком легко; об этом стало бы известно быстрее.'

Семья не ответила.

"Послушай, ты, глупый ублюдок, - Маккой говорил быстро, настойчиво, - я сказал тебе, что я в этом с тобой. Вам не нужно беспокоиться. Я не сбегаю от тебя. Это мое решение, и оно необходимо. Я собираюсь бросить тебя сейчас? Подумайте об этом. После девушки, после того, как я отвез тебя к оружию, я собираюсь свалить отсюда?'

Семья кивнула. Он был измотан четырьмя ночами без достаточного сна; в нем не было сил спорить.

"Где мы выходим?" - спросил араб.

"Дальше есть город - примерно еще пятнадцать минут. Там есть метро и поезда, кинотеатры. Все, что ты захочешь.'

"А ты, куда ты пойдешь?"

Семья видела колебания и обладала способностью чувствовать ложь.

"Я просто отключусь на несколько часов, - сказал Маккой, - пока не закончится ночь. Пока мы не сможем встретиться и взять машину.'

И снова у араба не было ответа. Чувство одиночества и изолированности нахлынуло на него. Насколько он мог доверять ирландцу? Теперь он не был уверен, уверен, что была еще одна причина для разрыва, уверен, что ему не доверяли. Что он мог сделать? В автобусе, где уши хлопали бы и оживлялись, если бы он повысил голос? Он был бессилен.

Через пять остановок Маккой поднялся со своего места и пошел по проходу. Фами понял намек и последовал за ним. Затем они оказались на тротуаре, среди людей, которые спешили мимо них, занятые своими делами. Двое мужчин постояли мгновение, прежде чем Маккой увидел чайный бар дальше по дороге и через дорогу, и направился к нему.

"Сразу за углом и вверх по главной улице, вот где кинотеатры. Там есть один, который показывает три фильма, в разных кинотеатрах, все разделено. Это потеряет тебя на какое-то время, и там темно, с тобой все будет в порядке. Мы снова встретимся в чайном баре. Восемь часов. Теперь не ходите просто так, найдите что-нибудь вроде кинотеатра и, черт возьми, оставайтесь там.'

Семья смотрела на него, когда они входили в дверь кафе, испытующе глядя на Маккоя, пытаясь понять истинность решения другого мужчины. Он не нашел ответа.

Когда Маккой ушел, сумка и ее содержимое остались у семьи. "С тобой безопаснее, - сказал он, - в кинотеатре, поджав под себя ноги. От греха подальше, это лучше, чем мне таскать их повсюду.'

Он выскочил на солнечный свет и исчез за дверью, поспешив по тротуарам, отступая в сторону, чтобы избежать толпы покупателей в обеденный перерыв. Свободны от педераста, подумал он про себя. Наконец-то свободны без нянькиного жернова на моей шее, который тянет вниз.

Облегчение от того, что он снова сам по себе, текло через него, как река, которая прорвала плотину и снова находит сухое каменное русло, ее выражение безудержно и безудержно. Он почти бежал, когда добежал до супермаркета.

Маккой вошел внутрь через стеклянные раздвижные двери с электрическим управлением. Кассовые аппараты, целый банк, где девушки нажимали на клавиши и брали деньги, находились в дальнем конце. Он взял корзинку, положил в нее одну плитку шоколада, что-нибудь такое, что утолило бы мучительную боль голода, и прошел мимо прилавков и полок к выстроившейся очереди за привилегией заплатить. Он наблюдал за девушкой, как она ловко обращалась с пакетами, упаковками и жестяными банками, никогда не поднимая глаз на клиента, которого обслуживала, всегда на то, что она брала из проволочных корзинок и ставила на плоскую поверхность рядом с собой, в то время как ее руки перебирали цифры на машинке. Ее лицо было застывшим, невыразительным, посвященным задаче извлечения нужных денег, выдачи нужной сдачи.

Когда он поставил корзинку, тонкая рука мгновенно оказалась рядом, вытаскивая шоколад, в то время как девушка одними губами назвала количество, указанное на ее автомате, когда из механизма высунулся крошечный ряд торговых марок.

"Привет, Нора", - сказал он очень тихо, чувствуя, что люди позади него суетятся и нетерпеливы из-за того, что их задерживают.

Она подняла на него глаза. Было испуганное узнавание, затем страх, как у кролика, потому что она сидела, а он нависал над ней. Напряженные, широко раскрытые глаза впились в него. Желание что-то сказать, но нет голоса.

- Я должен тебя увидеть. - Он произнес эти слова под таким углом, чтобы подчеркнуть зависимость, и подождал ее реакции.

"Что ты здесь делаешь?" Недоумение, но также и заговор, приглушенный, чтобы слова не разнеслись дальше них двоих.

"Я должен увидеть тебя", - повторил он слова, только с большей настойчивостью. "Выйди на улицу, придумай какой-нибудь предлог. Я должен быть с вами сегодня днем. Я буду снаружи и подожду. ' Он опустил две десятипенсовые монеты, сумму, указанную в банкомате, взял шоколадку и вышел обратно на улицу.

На дальней стороне улицы он ждал. Минут двадцать, наверное, потом она была там, выискивая просвет в потоке машин.

Блузка и джинсы вместо комбинезона, который она надевала на работу. Как раз перед тем, как она увидела возможность перейти, она посмотрела туда, где он стоял. Его улыбка не была возвращена, и тогда она сосредоточилась на машинах и грузовиках.

Он взял ее за руку. Мягкие, маленькие, умещающиеся в его кулаке. Он поцеловал ее без нажима в щеку и почувствовал, как она отстранилась от него.

"Ты не сказал мне там, внутри. Что вы здесь делаете?'

"Я пришел повидаться с тобой". Неадекватный, нуждающийся в большем, чем это.

"Вы видели фотографию. О вас пишут в газетах, показывают по телевизору.'

"Я знаю".

"Ну, и зачем вы сюда пришли?"

"Я хотел увидеть тебя, девочка. Я хотел быть с тобой. Я хотел. ..' Он не закончил. Что он мог ей сказать, что ему нужно было уйти от этого? Что он был не просто машиной, орудием убийства. Что был необходим перерыв, чтобы уйти от ужаса бегства, от сокрытия, погони и окончательной конфронтации. На ферме недалеко от Калли-Ханны жила девушка, и было место среди дрока и папоротника на горе Малляш, куда она ходила с ним и позволяла ему разговаривать с ней, любить ее и расслабляться с ней, пока не приходил сон и понимание. Тогда он мог бы вернуться на свою войну.

Но как сказать маленькой продавщице из юго-Западного Лондона, что мужчина, который сражается, должен однажды заснуть в объятиях, которые не представляют опасности? Что наступает время, когда компания мужчин становится отталкивающей и отвергаемой? Еще один день рядом с этим окровавленным мужчиной, и он возненавидел бы его, и не по вине араба. Маккой знал, что в нем не было вины. Но это не уменьшило потребность сбежать и снова существовать в мире, в котором он себе отказывал.

"Мне нужно было поговорить с тобой где-нибудь, где мы могли бы побыть наедине", - сказал он.

Они вместе прогулялись по городу и вышли на обширное открытое пространство Королевского парка. Там были дороги, которые пересекали ландшафт, оставляя большие участки девственной земли, покрытые прорастающей травой, и изящной формы листьями папоротника, на которых светило солнце.

И там были леса, где березы и дубы пропускали свет и отбрасывали дымку тени. Все было так, как он хотел. Он нашел то, что искал.

Они углубились в папоротник по тропинке, по которой ходили только большие благородные олени, которые разбегались и прыгали при их приближении, успешно спасаясь бегством. Он положил свое пальто на сломанные стебли, и они сели рядом. Не было горизонта за непосредственной стеной зелени, которая окружала их, скрывая от всех глаз. Маккой опустился на спину, протягивая руки вверх и притягивая девушку к своей груди. Ее голова покоилась у него под подбородком, и у своего рта он чувствовал пряди ее волос, и от них исходил аромат, свежевымытый и чистый. Они долго лежали так, и его мысли были о горных фермах, и другой девушке, которая была темноволосой и более крепко сложенной и которая понимала переполнявшую его потребность в освобождении, и о канюках, которые будут кружить и пикировать над ними над холмами округа Арма.

Это Нора разрушила чары, это за тобой они охотятся? Это была ваша фотография по телевизору, которую мы видели? - Испуганный, тихий голос, и его мечтательный ответ не смогли развеять ее страх. это был я. Я тот, кого они ищут. Они далеко позади меня, и они меня не найдут.'

"Но вы убили девушку, задушили ее, вот что там говорилось".

'Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что ты хочешь, чтобы я изобразил?' Он перевернулся на живот и оперся на согнутый локоть над ней, его свободная рука в ее волосах, поглаживая, придавая им форму, это не имеет никакого отношения к твоей жизни. Это нечто отдельное. Я не скажу вам, что я этого не делал, и вы бы мне не поверили, если бы я сказал. Я ничего не могу сказать, ничего, что вам следует знать.'

Его рука опустилась с ее волос, и ноготь небрежно щелкнул по пластиковым пуговицам ее блузки, прикрепленным тонким хлопком к материалу. Он увидел подступающие слезы, напряжение мышц возле ее глаз и отражение влаги, которая текла возле ее носа, и нашел дорожку, которая огибала полноту ее щеки, а затем терялась на траве. Он наклонился к ее губам и поцеловал ее, и у нее не было возможности отступить. Она почувствовала, как ее тело сильно прижалось к неровной земле. И его руки начали высвобождаться и искать места, которые они искали. Когда они расстегнули застежку у нее за спиной и сняли мягкое защитное покрывало с ее грудей, она обвила руками его шею и, рыдая, притянула его голову ближе к себе. Она не могла объяснить свои действия, не могла оправдать нежность, с которой она провела руками по жесткой щетине под волосами на его затылке, не могла объяснить, почему она медленно раздвинула ноги в надежде, что его рука найдет свой путь. Когда она открыла глаза , его лицо было очень близко, и он поцеловал веки, закрывая их, и была только темнота, и ощущение, и знание, что руки снова двигались, требуя владения, ища новую территорию. Пуговица на поясе ее джинсов соскользнула, и она извивалась, когда его руки опускали их ниже ее колен, и все еще была темнота и отчаянное требование к нему двигаться дальше. Он задержался на едва очерченной линии, которая вела вниз к нежности мягких волос, и она беззвучно простонала его имя в огрубевшую щеку, соединенную с ее собственной. Когда он вошел в нее, была боль и сила, которой она раньше не знала, и она извивалась и пыталась вырваться. Но был только бьющийся, сковывающий вес, который удерживал ее, пока, наконец, он не обмяк, измученный.

Нора неподвижно лежала на земле, солнце играло на ее коже, ветер развевал ее узоры, в то время как мужчина рядом с ней спал, его лицо было спокойным, как у ребенка, гладкость его кожи нарушалась только рельефами, нанесенными ногтями Дорис Лэнг.

В банке, где он разменял дорожный чек на десять фунтов, Фами поискал глазами красную кабинку, в которой он теперь определил телефонную будку. Это заняло у него пятнадцать минут и привело его обратно на железнодорожную станцию, мимо которой он проходил, когда искал банк. Сумка была тяжелой, и он с облегчением опустил ее на пол коробки. Он закрыл за собой дверь и нащупал в кармане монету в два пенса. Ему не составило труда запомнить ни номер, ни добавочный номер, чтобы спросить, когда ответит оператор коммутатора. Как он и ожидал, цифры добавочного номера были указаны удаленно и поверх треска соединения.

"Здесь "Mushrooom", - сказал Фами.

На линии послышалась возня, звук, который он распознал как звук, издаваемый приемником, приложенным к материалу рубашки или пиджака, и невнятные слова, произносимые в пустоту.

Очищая комнату, подумала Фами.

"Что вы хотите сказать?" - телефон снова был активен.

"Я хотел знать, были ли дальнейшие распоряжения, были ли новые инструкции". Это было все, что он позвонил, чтобы выяснить, когда не было никаких шансов получить дальнейшие распоряжения? Его тон эхом отражал пустоту его просьбы.

"Ничего не дошло до конца".

Семья сделала паузу, ожидая, не зная, что сказать. Он не мог говорить о своем отчаянии, своих страхах, об ужасе от того, что увидел свою фотографию в газетах.

"Совсем ничего? Из дома нет вестей?' Возможно, человек в посольстве почувствовал что-то из его чувств, осознал беспомощность другого.

"Там ничего нет, но этого нельзя было ожидать. Стиль руководства - давать волю рукам в таких вопросах. О вашем прибытии сообщено. " На линии раздался резкий щелчок, и звук на мгновение пропал. Менее чем через секунду звук вернулся, и Фами смог услышать дыхание, ровное и бесстрастное, человека, с которым он разговаривал.

"Есть трудности?" Сейчас все так запутано. Мы потеряли свое место из-за девушки...'

Голос прервал, перебивая. "На линии раздался щелчок. Мы не должны больше разговаривать. Отбой и уходите. Не оставайтесь рядом с телефоном. Если коротко, есть что-нибудь еще?'

Семья была в замешательстве. Он услышал шум, но не истолковал его.

"Ирландец. Я не знаю, на каком этапе я могу доверять ему, лучше ли мне одному. Теперь у нас есть оружие, но ... " Неужели вы не хотите сказать ничего важного? Если нет, отключитесь.'

... это ирландец. Он сказал, что мы должны расстаться на сегодня...'

"Отбой. И отойдите от телефонной будки. Сразу после этого.'

Голос перешел на крик, и линия оборвалась, вернувшись к своему непрерывному миазматическому мурлыканью. Срочность, наконец, была доведена до сведения.

Фами подхватила сумку и выбежала из коридора станции.

ДВЕНАДЦАТЬ

Когда разговорчивый, неугомонный Джимми покинул офис и отправился в аэропорт на встречу с комитетом по приему гостей, в комнате Джонса воцарилось обычное приглушенное спокойствие. Он изучал файлы, поочередно концентрируясь на растущей информации о Маккои и картах и планах, которые охватывали визит профессора Сокарева, когда зазвонил его внутренний телефон.

Здесь секция мониторинга, мистер Джонс. Номер вашего посольства включен. Весело болтаем. Мы прорвались, чтобы перехватить...'

Он не стал дожидаться продолжения. Он выбежал через открытую дверь, соединяющую комнату, мимо стола, за которым печатала Хелен, и выскочил в коридор. Пятнадцать шагов до лестницы, не утруждая себя ожиданием лифта, и вниз по шести пролетам в бешеной гонке, чтобы добраться до подвала до окончания вызова. Он тяжело дышал, когда прибыл.

Внутри кабинки большой мужчина сгорбился, проверяя на циферблатах уровень звука, в то время как кассеты рядом с ним медленно вращались. Запасные наушники были уже подключены, и Джонс криво натянул их на голову.

"Они только что услышали, как сработал переключатель перехвата. Посольство пытается покончить с этим", - сказали ему.

Он успел услышать упоминание об "оружии", затем крики другого голоса. Еще одно нерешительное предложение, и связь прервалась.

Зазвонил белый телефон, стоявший на столе в кабинке, и Джонс инстинктивно потянулся и снял трубку. перехватывайте здесь. Звонок был сделан из Ричмонда, телефона-автомата. Сейчас проверяю местоположение.'

Джонс набрал специальный номер, который был присвоен оперативному отделу Скотленд-Ярда, который занимался исключительно охотой на Маккоя и неизвестного араба. Он говорил кратко, передавая соответствующий материал.

Хватит, - и повесил трубку. Пора отвязаться от них, дать им шанс начать действовать. Лучший перерыв, который у нас был, подумал Джонс. Что-то реальное, на что можно клюнуть для разнообразия.

Они прокрутили ему запись, которую он прослушал еще четыре раза.

Войдя в офис Фэйрклафа, Джонс сказал: "В команде немного сдают нервы. Араб в посольстве, сомневающийся в Маккоеее. Говорит, что его оставили одного, и ему это не нравится. Звучало подавленно, несчастно, они плохо проводили время, хотели получить инструкции из дома. Но он говорит, что они забрали оружие, что подтверждает то барахло с холмов, которое было у нас прошлой ночью. Но он казался несчастным, действительно несчастным.'

'Он сказал, собираются ли они по-прежнему заниматься этим или нет?'

"Ничего об этом. Сказал, что Маккой сказал ему, что они должны расстаться на сегодня.'

"Ну, тогда это достаточно ясно. И неплохая мысль.

Они более уязвимы вот так, вместе. Они возобновят harness сегодня вечером. Я полагаю, они все еще функционируют.'

Джонс медленно направился к своему собственному кабинету. Он знал, что должен был сделать, когда достиг тишины и святилища

- должен был понять их, должен был найти способ проникнуть в их мыслительные процессы, должен был превратить людей, которые были просто картинками и тщательно напечатанными словами, в человеческих существ. Это был способ, единственный способ, которым вы могли предвидеть их следующее решение и действие. Но они были так далеки, а он настолько оторван от их мира, что оценивал свои шансы как минимальные. Вот почему он не спешил.

В городке на окраине Лондона полицейские радиостанции начали передавать инструкции, местоположения, описания, черты лица, одежду. Мужчин забирали с дорожных работ, вручали повестки, расследовали кражи и вандализм.

Главный суперинтендант, который контролировал местный полицейский участок, сосредоточил своих людей в трех направлениях. Во-первых, он перекрыл все основные дороги, ведущие из района; это было его главным и первоначальным приоритетом. Во-вторых, фургон полиции занял коридор станции, которая обслуживала Южный регион British Rail и Лондонскую линию метро Transport District Line. В-третьих, он сосредоточил машины, не задействованные в дорожных заграждениях, в центре города, объезжая и наблюдая за сотнями людей, которые толпились на тротуарах и вокруг магазинов. Экипажам машин, выезжающим со станции, были выданы револьверы, необходимые формальные документы оставались до конца дня.

Когда он убедился, что город был оцеплен настолько хорошо, насколько это было возможно в то время, он сам вышел в радиосеть, чтобы дать четкие и бескомпромиссные инструкции.

"Человек, которого мы ищем, опасен, вероятно, вооружен, и к нему не должен приближаться невооруженный полицейский. Если вы увидите его, позвоните; у нас будет подкрепление, в котором вы нуждаетесь.'

Это было сообщение, которое сначала взволновало радиолюбителя, который сидел в своем доме с террасой, коротая время до начала ночной смены на фабрике Hawker Siddeley, расположенной дальше по дороге в Кингстоне. Он проигнорировал строгий кодекс, установленный Законом о беспроводной телеграфии, который запрещал любому представителю общественности прослушивать сообщения полиции и использовать их, и оставил свой аппарат настроенным на частоту местной полиции.

Он включил настройку, когда заметил быстрое увеличение трафика, и как раз вовремя, чтобы полностью услышать слова главного суперинтенданта. У него был список номеров отделов новостей газет с Флит-стрит, и, будучи добросовестным человеком, он отметил время их выхода.

Daily Express традиционно больше всех платила за новостные подсказки, и не было необходимости объяснять, откуда взялась информация.

Когда сеть закрывалась по всему городу, Фами платил свои деньги под стеклянной решеткой в кассе кинотеатра. Джеймс Бонд был в городе - двойной полнометражный фильм.

"Вам нечего бояться. Просто делайте, как мы говорим, не сомневайтесь, что бы это ни было, и все будет хорошо. У британцев большие силы на выезде. Наши люди из посольства будут поблизости. Но делайте, как мы с Элкином говорим, без вопросов.'

Это были последние слова, которые Мацкович сказал Сокареву перед самым полетом. Затем самолет закончил свое долгое руление, и двери в удушающе жаркий салон наконец открылись. Другие пассажиры уже стояли в проходе, ожидая выхода, когда главный стюард и человек, которого Сокарев знал как "Эль Аль секьюрити", переместились по коридору, оставляя путь к лестнице свободным для Маковича, за которым следовали Сокарев и Элкин. Ученый видел негодование, запечатленное на лицах тех, кто задерживался, и удивлялся, почему люди всегда выглядят такими обиженными и озлобленными, когда они только что успешно договорились о воздушном рейсе. С чем им приходится сталкиваться, подумал он, что оправдывает их недовольные взгляды, и все потому, что они должны ждать еще семьдесят пять секунд, прежде чем спуститься по ступенькам?

На асфальте их встретила комфортная, мягкая жара, не агрессивная, как в Израиле. И там были мужчины из Особого отдела. Шестеро из них выстраиваются, по трое с каждой стороны от Сокарева и идут с ним, повернувшись лицами наружу, к черному мерседесу посольства, который ждал рядом с крыльцом. Атташе по безопасности коротко переговорил с Маковичем, пожал ему руку и затем подошел вместе с профессором.

"Здесь есть люди, которые приветствуют вас, сэр. Они в зале ожидания в здании терминала.'

Сокарев начал рассказывать о своем багаже.

"Просто дайте мне бирку, сэр. На твоем билете. Обо всем позаботятся, пока вы будете в терминале.'

Когда машина тронулась, Сокарев мог видеть, как два тяжело груженных автомобиля без опознавательных знаков занимают позицию в колонне позади. Он сидел на заднем сиденье, зажатый между атташе и Маковичем. Элкин был впереди с водителем, а между ними еще один мужчина средних лет с поблекшим, осенним выражением лица, человек, в котором ничто не отличалось свежестью удивления. Сокарев смотрел из окна на бесстрастные лица полицейских в форме, которые махали руками и жестами направляли машину через светофор. На заднем плане были кинологи и мужчины, которые стояли в гражданской одежде, но их правые руки покоились на верхних пуговицах пальто. У входа в VIP-зал стояло еще больше полицейских, высоких мужчин в серж-синей униформе, которые по портативным рациям обсуждали его продвижение от машины к дверям и которые не обратили внимания на почти извиняющуюся улыбку, которой он одарил, проходя мимо них.

Они усадили его на удобный диван с низкой посадкой в номере люкс, выбрав один подальше от двери, и дама в черном и белом фартуке принесла ему чай в фарфоровой чашке с блюдцем, а другой рукой предложила тарелку с печеньем. Она, по крайней мере, ответила на его улыбку, пробормотав слово

"люблю" его и вышел за дверь, чтобы его больше не видели. Мужчина, который сидел на переднем сиденье "Мерседеса", двигался к нему через комнату. Сокарев мог видеть, что его костюм был старым и неухоженным, на воротнике виднелась капелька крови, галстук был достаточно ослаблен, чтобы обнажить верхнюю пуговицу рубашки, а его ботинки были вычищены, но в спешке и без тщательности.

"Меня зовут "Джимми", сэр. Безопасность. Я должен быть с вами на протяжении всего вашего пребывания здесь. Я надеюсь, мы поладим. Кто ваши мужчины?'

Сокарев указал сначала на Мацковича, который висел рядом с его плечом, затем указал на Элкина, который стоял в другом конце комнаты у двери.

"Есть мистер Макович и мистер Элкин. Я рад познакомиться с вами... Джимми, - он тихо засмеялся, ожидая, когда другой назовет фамилию. Ничего подобного не последовало. "Мне сказали, что мне предложат помощь во время визита. Я благодарен вам.'

"Это больше, чем просто я, сэр. Еще около двух сотен. Во всяком случае, те, кого ты увидишь. Но я тот, о ком вы будете знать. Я буду рядом с вами всю дорогу.'

"Тогда у вас будет конкуренция", - язвительно заметил Сокарев, потеплев от своего первого впечатления об этом человеке. "Мистер Макович и мистер Элкин сказали мне, что они забронировали эти места для себя".

"Ну, тогда там должно быть многолюдно. Что примерно так и есть.'

Слава Богу, подумал Сокарев, они не все такие, как те мужчины, которые пришли со мной. По крайней мере, с этим я могу поговорить. У него есть чувство юмора, не как у тех, кто плетется за мной по пятам, с их приказами и ультиматумами и их кислыми лицами. Он мог видеть человека, который называл себя Джимми, разговаривающего вне пределов слышимости с Маковичем, папки передавались между ними. Все мужчины в комнате сбились в кучки, разговаривая, чирикая, как воробьи, обмениваясь листами белой бумаги, доставая их из папок зеленого, синего, красного и коричневого цветов. А я статист, подумал Сокарев. Никто со мной не разговаривает, ни у кого даже нет времени сказать "привет" или "добро пожаловать". Все говорят обо мне, о моих движениях, моем сне, моей еде, но со мной не советуются. Даже тот, кто шутил со мной, не может сказать ничего существенного. Все это хранится для Мацковича.

Если бы я хотел привлечь внимание, мне пришлось бы кричать, закатить эпилептический припадок, снять штаны. Иначе они бы все продолжали, как будто меня не существовало. Возможно, для кого-то я - упражнение в стратегии, игра, в которую нужно играть, и когда для меня придет время уходить, меня нужно будет упаковать, отправить домой, а затем забыть. Для других я - источник беспокойства. Не то чтобы они стали бы оплакивать Дэвида Сокарева, если бы его тело лежало в канаве; они бы оплакивали свою карьеру, свое будущее и, прежде всего, свою репутацию.

Он был далеко и наслаждался жалостью к себе, когда атташе по безопасности заговорил с ним.

"Теперь ваша сумка у нас, профессор. Мы готовы уходить. ' В его чашке недопился чай. Это ни для кого не имело значения. Цирк был готов к выступлению. Не предполагалось, что Дэвид Сокарев должен откладывать это.

Репортер информационного агентства аэропорта Бренардс с пропуском, который давал ей доступ в зону VIP-зала, видела, как конвой отъезжал. Она была там, чтобы взять интервью у видного промышленника, вернувшегося с крупными экспортными заказами из Соединенных Штатов. Вежливо, но твердо полицейский в форме сказал ей, что ей не разрешается подходить ближе чем на двадцать пять ярдов к двери в гостиную. Она уже видела, как напрягся кордон, видела, как водители заводят свои моторы, оценила масштаб полицейской операции, когда маленького мужчину вывели из VIP-номера. Он был едва виден между более крупными телами людей из Особого отдела, которые окружили его. Как только последний из охранников забрался на борт, машины тронулись с места. Она бы не узнала, какой авиакомпанией летел пассажир, заслуживший столько внимания, если бы не узнала черты лица диспетчера станции El A1. Когда машины уехали, она подошла к нему и спросила, кто его пассажир. Он покачал головой, не дал никаких объяснений и развернулся на каблуках, чтобы вернуться к своему транспортному средству. Есть несколько вещей, которые раздражают репортеров, даже стажеров, так сильно, как заученное отмахивание.

Ее телефонный звонок редактору новостей сообщил о "усиленной охране, неизвестной и анонимной израильской ВИП-персоне, полицейских собаках-ищейках на асфальте, сопровождении вооруженных людей из специального отдела, отмене таможенных формальностей и скоростном конвое в Лондон". Редактору новостей это тоже понравилось, он придал этому дополнительный лоск по-своему и разместил его на проводах, по которым оно будет передано в редакции всех газет на Флит-стрит.

Зажатый между плечами атташе по безопасности и Макковича, профессор Сокарев мало что видел из сельской местности, граничащей с автомагистралью М4 между аэропортом и центром Лондона. Если он напрягал голову, то время от времени мелькали поля и футбольные поля, прежде чем машины въезжали на эстакаду на сваях, и были видны только крыши и окна верхних офисов более высоких зданий.

Он мог чувствовать напряжение, которое сейчас охватило Маковича, по тому, как он вглядывался в машины, мимо которых они проезжали, или, когда они замедляли ход, оказывались в пробке, поскольку автострада сузилась с трех полос движения до двух, по тому, как он перегибался через окно, прижимаясь всей верхней частью туловища к стеклу. Сокарев смотрел в другую сторону примерно за мгновение до того, как конвой тронулся, в то время как телохранитель зарядил тяжелый пистолет, окрашенный в черный цвет, прежде чем вернуть его в наплечную кобуру. Это было неприятное, угловатое оружие, недоступное опыту ученого, и он не смог дать ему название.

Через тридцать пять минут они были у дверей отеля, который был выбран для него. Здесь ждали другие детективы, которых легко было узнать. Его собственная машина резко остановилась, и Макович сказал ему на ухо: "Не останавливайся, не медли, прямо внутрь". Затем чья-то рука схватила его и наполовину втолкнула в движущиеся вращающиеся двери.

В другом конце коридора мужчина стоял одной ногой в лифте, держа кнопку, чтобы дверь оставалась открытой. Сокарев продолжал двигаться по роскошному ковру, затем его затолкали в лифт. Когда двери закрылись, он обнаружил, что на него давят фигуры его собственных людей, атташе, того, кто называл себя Джимми, и элегантного парня в темном костюме, которого он принял за сотрудника отеля. Они поднялись на четвертый, самый верхний этаж. В крайнем правом конце он увидел, как двое мужчин поднялись со своих стульев, один из них повернулся, чтобы отпереть дверь угловой комнаты. Темп сохранялся до тех пор, пока за ним не захлопнулась дверь.

"Добро пожаловать в наш отель, профессор Сокарев", - нараспев произнес мужчина в темном костюме. Он говорил с необходимой официальностью, которая скрывала недовольство руководства игрой в хозяина и ответственностью за такого гостя. Когда был сделан заказ, об этом и помину не было, никаких упоминаний о полицейских или детективах, которые хотели спать в коридорах, следить за стойкой регистрации и валяться в шезлонгах. Все началось ранним утром, слишком поздно, чтобы настаивать на отмене.

"Здесь есть дверь, соединяющая другую комнату с двумя вашими коллегами".

Одна комната только для них двоих, подумал Сокарев.

Атташе прочитал его мысли.

"Ночью один будет спать, другой бодрствовать. Они будут делать это посменно. Кроме того, снаружи есть мужчины.'

Вскоре группа разошлась: менеджер - через главную дверь, Макович, Элкин, Джимми и атташе - в соседнюю комнату. Сокарев был один, смог расстегнуть свой чемодан и начать раскладывать по ящикам одежду, которую его жена сложила с такой тщательностью. Он мог размышлять о том, что какие бы опасения он сам ни испытывал за свою собственную безопасность, они соответствовали тревоге Служб безопасности Израиля и Великобритании. Осознание этого охладило его.

Джимми разговаривал по телефону по соседству с Джонсом, а другие мужчины молча ждали, когда он закончит говорить, а затем передаст им последнюю информацию.

Джимми ничего не отдавал тем, кто искал знака.

Он выслушал с непроницаемым лицом, сказал, что зайдет позже вечером, и повесил трубку.

"С утра пятницы была шумиха, но сейчас она действительно бурлит. Чуть больше часа назад один из них позвонил контактному лицу. Мы отследили звонок на юго-запад. Они наводняют город под названием Ричмонд. Милое, комфортное, шикарное место. И сейчас там полно копов. Они думают, что есть хороший шанс, что они посадили ублюдков в тюрьму. Но ведь они всегда так говорят. А затем оправдывайтесь двадцать четыре часа спустя.'

"Сколько их там?" Спросил Элкин.

"Только двое", - сказал Джимми. "Один из Северной Ирландии. Оценка выше обычной. Хорошая запись, хороший оператор. Другой, как мы думаем, из вашей части света. Имени нет, но у нас есть лицо, неплохое, как нам кажется, подходящее ему.

Он немного скучает по дому, сделал телефонный звонок, которого не должен был.

Вот как мы оказываем на них давление прямо сейчас. Инспектор особого отдела прибудет примерно через двадцать минут; у него будут файлы и фотографии для вас.'

Джимми почувствовал, что он был лишним человеком в этой комнате, что они хотели поговорить на своем языке, обсудить свои проблемы между собой. Для него настало время заявить о себе, прояснить позицию. Не должно быть никаких сомнений, никаких недоразумений.

"Мои приказы, джентльмены, - сказал он, - предельно ясны. Я должен быть рядом с твоим мужчиной каждый раз, когда он выходит из этой комнаты. Не в пяти ярдах, или четырех ярдах, или трех ярдах от него. Прямо рядом с ним. В моих приказах очень четко указано на этот счет. Он не должен покидать это здание без моего ведома. Это не та сцена, которую вы будете устраивать сами. Мы главные, и вы будете нас слушать. И последнее замечание. Если я увижу что-то на улице, открою огонь и попаду не в ту чертову цель, будет адский скандал, но все уляжется. Если кто-то из вас это сделает, вы окажетесь в суде прежде, чем поймете, что вас ударило; это будет вонять месяцами. Так что будьте немного осторожны.'

Джимми вышел в коридор - покурить, поболтать с работниками филиала и позволить мужчинам, которых он оставил в комнате, выразить свои чувства. С удивлением он услышал повышенный голос, в котором он узнал голос Маковича, полный оскорбленного гнева, и более тихий, но гармоничный протест Элкина, а затем более спокойный тон атташе, успокаивающий уязвленную гордость, залечивающий раны.

Тот бедняга в соседней комнате, подумал Джимми.

Одинокие, напуганные и проходящие через все это только для того, чтобы произнести одну чертову речь. С таким же успехом он мог бы поместить это в the post, аккуратно напечатав, и все были бы такими же мудрыми. Но это не так, как это работает. Он будет стоять там, как привязанный козел, выставленный в качестве приманки, с нами на деревьях, и он будет молиться, чтобы мы схватили ублюдков прежде, чем они доберутся до него.

Джимми вернулся в комнату. Макович по-прежнему смотрел жестко и скованно; Элкину было немного лучше, ненамного, но они оба знали, на чем остановились. Атташе проделал хорошую работу. Их одежда уже была разбросана по комнате. Радиоприемники и Uzis лежали на одном из покрывал на кровати. Они обустраивались.

"Никаких встреч сегодня вечером, верно?" - сказал Джимми атташе.

"Правильно. Он должен был ужинать в университете. Мы отложили это, сказали, что у него была сильная простуда. Сегодня вечером он будет ужинать в номере. Он устанет с дороги. Завтра он может остаться дома, пока мы не выйдем куда-нибудь вечером.'

- А в среду в Штаты? - спросил я.

"Он отправляется в Нью-Йорк в четверг. Его договоренности там с того дня. Мы не видели причин менять их.'

"Тогда, надеюсь, ему нравится его комната", - огрызнулся Джимми. "Потому что, если он собирается пробыть здесь еще один день, ему придется остаться именно там".

Ветер усилил свою высоту, набирая силу и решительность, когда он пронесся по огромным открытым пространствам парка. Она нашла тело Маккоя, где он лежал, в расстегнутой до пояса рубашке, заставила свои потоки течь по его груди, так что во сне он дрожал и извивался, чтобы согнуться всем телом и защитить себя. И затем он проснулся. Он увидел девушку рядом с собой, ее одежда все еще была в том небрежном беспорядке, в каком он ее оставил, ноги раскинуты, руки за головой, взгляд пустой и безразличный в глубокие дали неба.

Он посмотрел на свои часы. Начало восьмого. До встречи меньше часа, а свет начинает отдаляться.

День был потерян, и скоро наступит покров темноты, который ему был нужен для движения.

"Давай, девочка. Пора отправляться в путь. - Он сказал это без шума, но в его голосе не было той нежности, которую она искала и ожидала. Она лежала неподвижно, не желая смотреть на него.

"Давай, девочка. Я сказал, что пришло время двигаться.' В его голосе была режущая кромка, резкая и незнакомая. Она отреагировала, возясь со своими джинсами, натягивая их на узкие бедра.

Она отвернулась от него и закинула руки за спину, чтобы заново застегнуть застежку, которую он расстегнул. Он отряхнул траву и засохшую землю с их одежды, и они вместе направились к тяжелым кованым воротам, через которые машины въезжали в парк и выезжали из него.

Они шли молча, Нора с опущенной головой избегала его.

Они были все еще в сотне ярдов от ворот, когда Маккой увидел полицейских, блокирующих дорогу. Он насчитал шестерых из них. Один из них был далеко на дороге, ведущей в город, и лениво махал рукой в воздухе, замедляя ход и предупреждая встречный транспорт. У другого была доска для записей, и он записывал регистрационные номера.

Другой разговаривал с водителями, заглядывая внутрь, чтобы внимательно рассмотреть пассажиров. Четвертый и пятый искали под капотами и в багажниках автомобилей, а шестой сидел в полицейской машине, повернутой в сторону от квартала, его двигатель тихо работал.

Маккой понял сцену. Последний человек на побегушках, набрал обороты и готов броситься в погоню. Это было профессионально, он принял это.

Слишком много для чего-то рутинного. Слишком сильная сила для местной преступности. Затем он подумал о Famy. Не желающий оставаться один, нервничающий из-за того, что с ним может случиться, если его оставят на произвол судьбы всего на несколько часов, подозревающий, куда подевался Маккой. А теперь дорожный блок; не случайный, а основательный и кропотливый. Он должен был быть уверен, где находится чертов араб, должен был знать, что произошло.

По обе стороны от ворот тянулись восьмифутовые стены из выдержанного кирпича, окружавшие парк.

"Я не могу пройти проверку, - сказал он, - мне нужно перебраться через стену, куда-нибудь подальше от главных дорог, но недалеко от города." Девушка колебалась, неуверенная. Полицейские услышали бы ее, если бы она закричала. Один крик, и они бы побежали, побежали к ней. И что потом? Вот где уравнение победило ее. Что бы она сказала? Сказать им, что мужчина, которого они искали, лежал с ней, что она раздвинула для него ноги, притянула его к себе?

Ей не пришлось долго раздумывать. Она взяла Маккоя за руку и повела его по траве, коротко подстриженной овцами, мимо огромных дубов, а затем, там, где стена опускалась вниз, повторяя контуры оврага, она остановилась.

Она сделала правильный выбор, он мог это видеть.

Маккой дотянулся до верха стены и приподнялся примерно на фут от земли. Это было идеально. Не тот конец кладбища, где деревья росли близко друг к другу, где к кирпичам были сложены опавшие листья и обрезки травы. Он поскользнулся, легко приземлившись на кучу растительности. Он снова перекинул правую руку через стену, схватил Нору за запястье и перебросил ее через барьер. Они присели за одним из больших тисов, необходимая предосторожность, пока он не был уверен, что их не заметили.

"Я хочу куда-нибудь, где я мог бы прилечь, в безопасное место", - прошептал он ей.

"Сразу за кладбищем есть строительная площадка, которую они расчистили. Сейчас там ничего нет. Просто скраб и все такое.

Что вы собираетесь делать потом?'

"Доставьте меня туда, я расскажу вам потом".

Они прошли по узкой асфальтированной дорожке между неупорядоченными рядами камней, мимо банок из-под джема, в которых были одинокие увядшие стебли тюльпанов, обогнули свежие прямоугольные формы земли и подошли к воротам.

"Куда отсюда?" - спросил Маккой.

"Через дорогу и примерно в ста ярдах вниз, вот где находится стройплощадка".

"Но вокруг этого чертовски большой забор. Я не могу подняться на это по главной дороге.'

"Там, сбоку, на втором повороте, тебя там никто не увидит". Теперь она была вовлечена, часть его команды. Критический момент миновал. Она сделает так, как он ей сказал, в этом он не сомневался. Обычно так и делали, маленькие сучки. Он чувствовал, что теперь в его распоряжении есть нечто совершенно бесценное. У него был курьер. Кто-то, кто мог бы баллотироваться вместо него, кто мог бы быть его глазами и ушами. Бог знает, почему они хотят окунуть в это свои пальцы, подумал он, но они это делают. Не думайте об этом, слишком глупы, чтобы выполнять сложение и умножение.

На дороге было движение, но полицейских не было. Он обнимал ее за плечи, пока они ждали выхода, а затем пересекли улицу. Они соответствовали общепринятому образу: мальчик и девочка, вышедшие на прогулку, любящие друг друга и очень далекие от образа преследуемого убийцы из Временной ИРА, который мог бы сложиться у любого автомобилиста, увидевшего их. Они шли по боковой дороге, не быстро, не торопясь.

Маккой разговаривал с ней очень близко, и любой, кто видел их, мог бы вообразить, что это были нежные слова, которые он шептал ей в волосы.

"Слушайте внимательно", - сказал он. "Делайте в точности, как я говорю. Рядом со станцией есть чайный бар, на дальней стороне дороги, по направлению к реке. Ты найдешь там мужчину, смуглянку. Выше меня, без усов или чего-то еще, короткие волосы. У него будет с собой сумка. Просто скажи ему слово "Гриб" и скажи, чтобы он следовал за тобой. Проведите его сюда, не по большим дорогам, по боковым улочкам и приведите его сюда.

И скажи ему, чтобы он был осторожен. " Это тот, кого они ищут?" - Нора произнесла это с волнением в голосе.

"Я уже говорил тебе. Тебе не нужно знать. Просто иди и сделай это, девочка. Так, как я тебе говорил. Если его там нет, дождитесь его. По крайней мере, час. Но приведите его сюда.'

Он осмотрел каждый конец дороги. Пусто, безлюдно. Затем он повис на изгибающейся проволоке, как обезьяна, прежде чем рухнул на дальнюю сторону и исчез. Она услышала, как его бегущие ноги захрустели в подлеске, и после этого ничего.

Со своего места в кинотеатре Фами услышал вой сирен на улице снаружи. Он вспомнил срочность инструкций по телефону установить дистанцию между собой и участком, и он съежился на затемненном сиденье, когда хриплый шум заглушал звуковую дорожку фильма всякий раз, когда полицейские машины проезжали мимо кинотеатра. Он грыз ногти, наблюдая за героизмом Technicolor, заполнившим экран. Изображения ничего не значили, они даже не смогли отвлечь его внимание от проблемы, которая теперь преследовала его. Это была непосредственная проблема выживания. Сумка лежала у его ног, внушая доверие своим объемом, и он тихо расстегнул молнию и нащупал руками хлопчатобумажную поверхность, под которой были гранаты неуклюжей, изогнутой формы. Он вытащил одно, маленькое, размером с сморщенное яблоко, и положил его в карман своего пальто. Винтовки были слишком большими, слишком громоздкими, но одной гранаты было бы достаточно, чтобы предотвратить немедленное преследование. Это можно было спрятать, в отличие от оружия, и это придало ему уверенности, которая ему понадобится, чтобы выйти в неизвестность при вечернем полумраке.

Иногда его мысли возвращались к его друзьям, мужчинам, которых он едва знал, но чье общество в краткосрочной перспективе он ценил, к Дани и Бучи. Их смех в самолете из Бейрута, шутки о Наблусе и оливковых рощах, когда они ехали через Францию, и страх, который сковал их по пути в Булонь. Он снова овладел собой, так что это ошеломило его и стерло бессмысленные выходки на целлулоидных снимках, кровь его друзей, которая забрызгала и пропитала сиденья автомобиля. Он все еще мог слышать слова Дэни. Их увещевания до того, как румянец на его мягких коричневых щеках поблек до серости, предшествующей смерти. Слова пронзили его подсознание, контролируя его, придавая импульс, в котором он нуждался, чтобы идти дальше.

Он ушел из кинотеатра до завершения второго фильма. Он уже хорошо просмотрел вторую часть, и история все еще не привлекала его. Но его мотивы были ясны. Он хотел уехать до того, как большая толпа ринется к дверям, и выход, который он выбрал, был сбоку. Это было простое рассуждение о том, что если бы за ним шла охота, то вестибюль кинотеатра был бы очевидным местом для их поиска. С сумкой в руке и гранатой в кармане он отодвинул железный засов, который закрывал пожарную дверь. Он остался незамеченным и без препятствий.

Ему потребовалось много минут, чтобы добраться до места встречи. Он шел шаркающей, почти бочком походкой вдоль витрин магазинов, готовый повернуть голову в сторону уставленных товарами полок в тех случаях, когда мимо проезжали патрульные машины. Там тоже были пешие мужчины, и, чтобы избежать встречи с ними, он дважды заходил в магазины, смешиваясь перед прилавками, пока не убедился через зеркальные витрины, что опасность миновала. С каждым шагом, который он делал, становилось все увереннее. Они спотыкаются, сказал он себе, не зная, что и кого они ищут, мечутся в темноте.

В кафе он занял место в конце, опять же боком к двери, чтобы наблюдать за приходящими и уходящими и в то же время отвернуть голову, если захочет скрыть свое лицо.

Он увидел, как вошла девушка, заметил нервные, бегающие взгляды, которыми она окидывала посетителей, сидящих за столами и на табуретках у стойки. Взгляд благодарного узнавания, которым она наградила его, заставил Фами напрячься, и его рука инстинктивно потянулась к карману, в котором лежала граната, его пальцы искали круглый штырь, который был предохранительным устройством V40. Он уставился на нее, обхватив рукой металлическую конструкцию, когда она подошла ближе, его глаза были прикованы к ее бледному, хорошенькому личику.

Она наклонилась к нему, когда подошла к столу. Она дрожала, и когда ее губы шевельнулись, сначала не было слышно ни звука.

"Гриб". - Она выпалила это. "Он сказал, что ты должен был следовать за мной. Я отведу тебя к нему.'

И Семья поняла. Почему он так стремился расстаться в тот день? Нужна была девочка. Не женщина, которая бы рассуждала обо всем, а девушка, которая слепо следовала бы туда, куда он вел. Опасный, подумал он, но, вероятно, лучше, чем кто-то постарше. Когда она повернулась обратно к двери, он увидел резкие складки на ее блузке. Неплохо, Маккой, подумал он. Поваляешься на траве, и у тебя есть преданность шлюхи.

Она провела его по закоулкам старого города, поднимаясь на холм, по которому раскинулись фешенебельные жилые дома прошлого века. Мимо богаделен и церквей, мимо домов, которые были аккуратно обведены белым глянцем, мимо многоквартирных домов, где выставленные на продажу квартиры рекламировались как "роскошные" на досках объявлений агентов по недвижимости. Иногда улицы были узкими, в других местах они расширялись, но ни на одной из них не было машин. Там были дети, играющие в свои игры с мячами, мужчины, прогуливающиеся компанией по пабам, женщины , спешащие домой со своими корзинками с припозднившимися покупками, и никаких полицейских. Фами держал девушку за руку, и она оставила ее там, неодушевленную и бесчувственную. Но так было лучше, безопаснее. Они шли в основном молча, Фами изредка заговаривала, но встречала лишь уклончивый ответ.

Перед ними была стена и намалеванные на ней слова

"Парк Хилл был моим домом" - пережиток того времени, когда на этом месте стоял отличный дом, расположенный на собственной территории, и когда были протесты перед приходом демонстрантов. Теперь там была только путаница кустов, срубленных деревьев и запущенных кустарников.

"Вот где он", - сказала она. Ее голос был отстраненным - как будто она поняла, подумала Фами, что ее полезность исчерпана, и смирилась с этим. мне пора возвращаться домой, моя мама будет свободной. Сходит с ума.'

"Где вы живете?" - спросила Фами.

"Чисхолм-роуд. Прямо за углом. В двадцать пять.'

"Я надеюсь, мы увидимся с вами снова. Вы были очень добры ко мне... '

Она была далеко, убегая в ночь. Он отличался от того, другого. Более нежный, не причинил бы ей боли, как тот ирландец. Но, вероятно, ничего бы не сделали, сидели бы там весь день, выдергивая траву. Там, где был Маккой, все еще болело, и в верхней части ее бедер было ощущение кровоподтеков. И он ничего не использовал, ублюдок.

ТРИНАДЦАТЬ

Даже такое тщательно охраняемое здание, как Скотленд-Ярд, подвержено утечке секретной информации. В выкрашенном в серый цвет пресс-центре на первом этаже криминальный корреспондент The Express услышал первые слухи о развертывании крупной операции безопасности по защите неназванной израильской ВИП-персоны.

Анонимность человека, которого охраняют, была нарушена научным корреспондентом газеты, который семнадцатью днями ранее получил приглашение посетить лекцию профессора Дэвида Сокарева из Института ядерных исследований в Димоне. Его случайный звонок пресс-секретарю посольства Израиля и категорический отказ на его запрос о предоставлении информации о маршруте профессора послужили подтверждением того, что Сокарев был человеком, находящимся под усиленной охраной.

Сообщение Бренардса о вооруженных сотрудниках специального подразделения в аэропорту для охраны пассажира El Al добавило истории дополнительных красок. Но именно интуиция главного заместителя редактора превратила историю в сенсацию на первой полосе. За своим столом, где он собрал различные машинописные листы и копию из агентства, он начал перемешивать то, что до этого считалось совершенно отдельным материалом. У него в руках были истории, озаглавленные "Сокарев", а также те, на которых он нацарапал "Розыск человека". И в этом был здравый смысл. Усиленная охрана израильского ученого-ядерщика, состоящего в браке с обширной полицейской сетью за известного временного убийцу из ИРА, путешествующего в компании неизвестного араба.

К тому времени, когда третье издание было отправлено в фургоне на различные железнодорожные терминалы, заголовок "Арабская смертельная угроза израильскому ученому, занимающемуся разработкой водородной бомбы", пронесся через верхнюю часть первой полосы.

Гнев премьер-министра, когда он прочитал статью перед тем, как удалиться на ночь в свою квартиру на Даунинг-стрит, был категорически отвергнут генеральным директором.

"Никаких утечек из этого отдела", - был его ответный выпад. Его политикой было занимать независимую позицию в отношении Служб безопасности, и одной из вещей, с которой он традиционно быстро проявлял нетерпимость, была плохо информированная критика их работы.

"Из того, что вы мне рассказали, сэр" - уважение было чисто формальным - "Я думаю, вы сочтете это прямым изложением ряда фактов, видимых любому наметанному глазу".

Это в какой-то мере успокоило главу правительства. "Но это не улучшает положение", - сказал премьер-министр.

"В такие времена мало что может помочь ситуации".

"Я имею в виду, - сказал премьер-министр, - что, если с этим человеком Сокаревым что-нибудь случится после этого, мы все будем выглядеть ужасно глупо".

"Это справедливое замечание, сэр", - ответил генеральный директор.

После этого особо нечего сказать. Только очевидное, что у них были проблемы, что они наступали сзади, что нужно было многое наверстать. Молчание становилось все длиннее, пока разговор не подошел к своему естественному завершению.

Он пожелал премьер-министру хорошего ночного сна.

Так что они закончили бы в Уайтхолле. Это всегда забавляло его. Это означало, что утром телефон будет звонить каждые пять минут. Политики вмешивались в происходящее, и они ничего не могли с этим поделать. Если уж на то пошло, подумал он, мало что любой из нас может сделать. Он связался с Джонсом, который тоже все еще был в своем кабинете, но не сообщил о "новых событиях из Ричмонда". Завтра будет долгий день, долгий и изматывающий.

Перед тем, как они отправились в темный парк, между Фэми и Маккоем произошла яростная перепалка. Якобы это было из-за вопроса о том, должны ли они покинуть кажущуюся безопасность подлеска в Парк Хилл, но на самом деле это касалось руководства командой из двух человек. Семья хотела остаться на месте и была впечатлена полуприкрытым подвалом старого, давно разрушенного здания, в котором Маккой прятался, ожидая прибытия араба. Ирландец был за то, чтобы немедленно приступить к работе.

"Мы должны где-то переночевать сегодня вечером. Нам нужно немного отдохнуть, и это место ничуть не хуже любого другого", - сказал Фами.

"Учитывая присутствие полиции, мы должны уходить, и быстро", - пришел ответ от Маккоя, который привык командовать, привык к тому, что люди реагируют на его приказы без колебаний и аргументов. Он достаточно оценил своего коллегу, почувствовал, что время почтения ушло своей смертью.

"Мы здесь полностью спрятаны. Нас бы не нашли.'

"Все, что мы делаем, это остаемся внутри того кордона, который они установили вокруг нас. Дадим им время собраться, приведем подкрепление. Это помогает им, обманывает нас. А утром, с первыми лучами солнца, там будут собаки, вертолеты, вся эта чертова работа. Они знают, что мы здесь. Бог знает как, но они это знают, и нам приходится шевелить задницами, и пешком, и в темноте." Маккой подавлял желание закричать, превращая свой голос в приглушенное рычание.

"Но они будут концентрировать свои усилия, пока верят в свою информацию. Когда они потерпят неудачу, они расслабятся. Завтра переезжать будет легче; мы должны остаться до завтра." Верхняя часть его щек покраснела. Фами ткнул пальцем в грудь Маккоя, чтобы подкрепить свою точку зрения.

"Они так не работают, малыш. Они чертовы полицейские, а не солдаты. Они делают это по правилам, солидно и дотошно, им не становится скучно и они идут домой, чтобы поднять ноги ... '

"Вы подвергли нас опасности", - перебила Фами, не желая позволять Маккою доминировать. Он выбросил свой козырь, не уверенный, куда это его заведет, какие дивиденды это принесет.

"Вы рисковали нами. И для чего? Чтобы ты мог полежать с этой девушкой весь день ... '

"Закрой свой гребаный рот", - Маккой выплюнул в него эти слова. Семья не могла видеть его, только слышать его дыхание, чувствовать близость его тела. "Закрой свое лицо и больше не открывай его. И просто вспомни немного о том, что ты сделал сегодня, постарайся вспомнить, где они тебя подобрали.'

Воспоминание о взволнованном дипломате на другом конце провода вспыхнуло в голове Фами. Чувство стыда было слишком велико для него, чтобы рассказать ирландцу о том, что произошло. Он потерпел поражение.

"Куда мы идем?" - спросил он. Маккой не извлек никакой выгоды из подачи, не использовал соли и говорил с жаром, ушедшим из его голоса. Семья молча поблагодарила его за уступку. Стержень, определявший, кто доминирует в команде, сместился - это было неизбежно, учитывая обстоятельства, и необратимо.

"Мы идем пешком в парк. Недалеко отсюда есть место, где мы можем перелезть через стену. Это пара миль в поперечнике. Если мы будем держаться подальше от дорог, с нами все будет в порядке, и мы выберемся на другую сторону. Еще пара миль, и, если нам повезет, мы раздобудем себе мотор.'

Семья слепо следовала за Маккоем, когда тот вел. Ему была ясна правда о его ситуации; без ирландца он был обречен. Он мог до крови тосковать по обществу Дани и Бучи, по теплу товарищества в лагере в Фаталанде, но, оказавшись один на другом континенте, в незнакомой стране, он нуждался в ирландце.

Они брели по неровной земле, спотыкаясь об упавшие ветки, спотыкаясь в канавах с водой, всегда стремясь в абсолютную черную пустоту подальше от автомобильных фар. Однажды они увидели вращающийся синий огонек на крыше полицейской машины и бросились плашмя на землю, и долго ждали после того, как он погас, прежде чем возобновить свое продвижение. Они перелезли через сетчатый забор, который отделял парк от гольф-клуба, передавая один другому сумку с грузом, прошли по зеленым насаждениям и дорожкам, пока не подошли к другому забору, который ограждал аккуратный, ухоженный ряд садиков на заднем дворе. Они осторожно перелезли через этот забор, отыскав сад, в котором не горел свет, а затем оказались в коротком и округлом тупичке, хорошо освещенном высокими натриевыми лампами.

Маккой сказал: "Я продолжу. Ярдов двадцать или около того, и с другой стороны. Ты берешь сумку. Таким образом, нас, черт возьми, не так легко заметить. И двигайтесь медленно. Выглядите так, как будто вы принадлежите.'

Они шли еще полтора часа, пока не оказались на широкой и пустынной Уондсворт-Хай-стрит.

"Где-то здесь", - сказал Маккой. "Из основного потока мы соберем мотор. У новых будут устройства блокировки на колесах. Мы хотим что-нибудь старое, что-нибудь с буквами "D", "E" или "F" после номеров." Теперь они были вместе, непосредственная угроза полицейского кордона была далеко позади. как оказалось, это было легко, - Фэми застенчиво улыбнулась, желая положить конец тому напряжению, которое все еще существовало между ними.

"Они никак не могут стоять плечом к плечу в городе такого размера. Все, что они могут сделать, это перекрыть основные маршруты и надеяться на удачу. Если вы будете сохранять хладнокровие, вы победите.'

Маккой не пожалел о жестких словах во время их столкновения. Было бы что-то не так, если бы мы не вцепились друг другу в глотки в такой авантюре, как эта. Недостаточно сна, недостаточно еды, глаза полдня бегают по тротуарам через твое окровавленное плечо. Осталось меньше целого дня, и тогда, Пресвятая Богородица... безумная борьба за то, чтобы убраться подальше от этого проклятого места. Нет четкого пути к отступлению, не так, как это было запланировано. Следовало бы тихо сидеть на том чердаке, слушая, как по радио разглагольствуют всякие сплетни и политиканы, изливая свою чушь чертовым репортерам. Должны были быть наготове и ждать, в безопасности в гнезде на крыше дома, сложенные там, пока температура оставалась прохладной. И теперь...

Куда теперь идти? Куда переместиться, где прилечь?...

По одному за раз, мой провиантский мальчик. Пусть все получится само собой, когда вы доберетесь туда. Сначала определитесь с приоритетами. Но эта чертова ручная кладь - не тот способ, которым ты это делаешь. Вы не встаете на рыночной площади Кроссмаглен и не стреляете в парализатора, а затем задаетесь вопросом, куда вам сбежать. Так не работает.

Вы все спланируйте, подумайте об этом, пригласите своих наблюдателей и корректировщиков, и женщину, которая положит пистолет в коляску, и мужчину, который оставит открытой заднюю дверь, и машину, которая будет ждать. Ты не оставляешь это на волю случая.

У Донала не было запланированного маршрута, когда он стрелял - семнадцатилетний и не умел читать. Он умер в переулке за своим домом, и все в секции застрелили его, здоровенные, окровавленные гвардейцы, и они смеялись. Шон не подумал об этом, когда вез бомбу в Ньютаун Гамильтон, и они остановили его на контрольно-пропускном пункте. Обычно там никого не было, не на том перекрестке, и он провел пятнадцать лет в тюрьме Крамлин, чтобы подумать об этом. Чертов идиотский способ нажраться, сказал он своим людям, отправляться на дело без подготовки. Ты не выживешь, если будешь торопиться.

Они ожидали от тебя чего-то лучшего, Кьяран Маккой, подумал он. Описываются от смеха в бухло. Приступаем к большому, приступаем к зрелищному, и никакого плана. Пиво зальет их кишки, но не будет слез, если ублюдки застрелят тебя, не будет протестов, если они зарежут тебя живьем и запрут до конца твоих естественных сил. Напиваются до бесчувствия и болтают, и все для того, чтобы сказать, что Кьяран Маккой проделал работу на другом берегу и не придумал выхода. Они икали и рыгали по дороге домой, по улицам, отходящим от площади, и думали: "Глупый маленький засранец, и это тот, кто всегда рассказывал остальным".

Но от араба больше не было бы неприятностей. Он видел это, по тому, как Фами следовала за ним, как собака, на полшага позади, боясь неодобрения. Криков больше не будет. Он сделает так, как ему, черт возьми, сказали.

В стороне от главных дорог улицы были пустынны. По телевизору показывали национальный гимн, и теперь было тихо, какао перед сном унесли наверх, двери заперли на засов, кошек выпихнули в ночь. Никто из тех, кого заинтересовали звуки, не подошел к окну верхнего этажа, когда Маккой открывал капот старого Ford Cortina.

Он достал из кармана пачку сигарет и достал одну. Он провел ногтем большого пальца по стыку, где сходились два конца бумаги, и стряхнул измельченный табак, затем отжал фильтр, позволив ему упасть в желоб. Одной рукой он провел по железной раме в верхней части двигателя, пока его пальцы, ведомые знаниями и опытом, не остановились на жизненно важных терминалах. В щель между ними он вставил клочок бумаги. Не спрашивая, он подошел к Фами, забрал у него ручку, расстегнул ее и вытащил рубашку. Он прислонил его к треугольной стеклянной перегородке перед окном водителя, помедлил, а затем ударил ладонью по хлопку. Удар был достаточно приглушенным. Не было никакой тревоги от тех, кто спал в домах вокруг. Стакан наклонился вокруг своей оси. У него было место, чтобы просунуть руку вниз рядом с внутренней ручкой и осторожно отпустить ее. Открыв водительскую дверь, он наклонился и открыл замок со стороны пассажира, затем жестом пригласил Фами занять его место. Когда араб был там, с закрытой дверью и сумкой на коленях, Маккой вернул свое внимание к двигателю. Снова его руки прошлись по смазанному телу в поисках резиновой кнопки, похожей на ниппель, которая ему была нужна. Когда он нашел это, он снова взглянул на Фами, одарил его полуулыбкой, которая означала успех, и нажал. Когда механизм ожил, он опустил капот и скользнул на водительское сиденье. Бросив последний взгляд на нетронутые шторы на окнах, он вывел машину на дорогу и уехал.

Он направился на восток, подальше от полицейских, которые дрожали, скучающие и вялые, на своих дорожных постах.

"Проще простого", - пробормотал он себе под нос.

"Что теперь?" Спросил Фами, осторожный и неуверенный в настроении ирландца.

"Держитесь на некотором расстоянии позади нас. Примерно через полчаса, и через реку. Найдите место в стороне от трасс и немного поспите. Когда рассветет, нам понадобится гараж, где мы достанем ключи от этой чертовой кучи. На другой конец города, где есть леса, и мы затеряемся там на целый день. Мы не вернемся в город до вечера.'

Семья кивнула. Он сознавал, что ему сказали то, что ему нужно было знать, не более. Никаких излишеств, никакой вышивки и, прежде всего, никаких обсуждений.

Маккой почувствовал настроение.

"Не волнуйся, любовничек. Это твой день, не мой. Я доставлю тебя туда. Я поддержу тебя, как только поднимется занавес. Подумайте об этом и оставьте транспортировку Маккою. Не беспокойтесь о том, как мы этого добьемся. Вы будете под рукой, именно тогда, когда вам нужно быть, чтобы увидеть своего мужчину. До этого нужно через многое пройти, но это произойдет достаточно скоро. Время не отступит для тебя, оно идет своим чередом, пока не останешься ты и твой мужчина. И не валите все на меня.'

Маккой рассмеялся, эгоистичный и замкнутый. Личные мысли, которыми нельзя делиться, и пока они плыли по широким пустым просторам безлюдного ночного города, он пел, спокойно игнорируя свою аудиторию. Это были песни его движения, которые слетали с его губ, мягкие, деликатные, тонко сплетенные слова о смерти, мученичестве, преклонении перед павшим героем. Они все такие, с горечью подумал он. Нужно быть жестким, холодным и закутанным, прежде чем музыканты доберутся до тебя. Достают свои скрипки и аккордеоны тогда, когда на вас ложится трава. Не раньше. До тех пор не узнаю тебе цену на пару туфель. Но позволь какому-нибудь ублюдочному солдафону выпустить тебе кишки, и они будут ходить по клубам, бренча и напевая твое имя. Таков путь музыкантов.

Никогда не песня о живых, только о мертвых. Только маленький ублюдок, достаточно глупый, чтобы встать у нас на пути.

Он шел на похоронах Донала, протопал далеко позади семьи, в толпе тел, вдали от армейских камер и групп захвата, скрытый и анонимный, и в одиночестве покинул могилу, пока полным ходом шли речи и эпитафии. Но они произвели на него впечатление, эти огромные и бесконечные вереницы молчаливых мужчин и женщин, которые образовывали процессии позади дешевой будки, задрапированные флагом и увенчанные черным беретом. Он мог распознать эмоциональную ловушку, которая поймала его и еще больше втянула в общее дело.

Когда они похоронили одного из его людей, последовало немедленное возмездие - погиб солдат. Это последовало так же неизбежно, как ночь сменяет день. Ясно, легко для понимания. Но смерть израильтянина - стоило ли это того, чтобы быть проклятым, попасть в карцер, стоило ли это путешествия, натыкаясь на плечи по длинной, плохо подстриженной траве церковного двора?

Никогда не слышал о дерне, едва ли знал, как он выглядит, одна убогая фотография. Толстый, ничтожный маленький засранец, живущий на другом конце света. Просто приказ, Маккой.

Оставьте все как есть, и предоставьте думать вашему начальству.

Делай, что тебе говорят, подчиняйся приказам. Это чужая война, но в ней нельзя сражаться, пока Маккой не встанет в строй. Семья умерла бы без колебаний, но Кьяран Маккой, что бы он сделал? Насколько сильно он бы усилил свою атаку? Его разум был слишком утомлен, чтобы реагировать на сложности проблемы. Отложи это в долгий ящик. Молитесь Иисусу, чтобы до этого не дошло. И если это произойдет...? Тогда подумай об этом.

Семья спала, когда Маккой остановил машину.

Они вернулись к северу от реки, и пересеченная местность за равнинами вполне устроила бы его на два-три часа, прежде чем наступит рассвет, а дневной свет снова заставит его искать безвестность и более надежное укрытие, чтобы скоротать часы перед выступлением Дэвида Сокарева

Прошло уже несколько часов с тех пор, как прилетели самолеты. Без предупреждения звук их мощных двигателей остался далеко позади, когда они пронеслись над холмами, облетая контуры местности, устремляясь к нанесенным на карту координатам. Справочная карта. Молодые люди, опытные и натренированные под солнцем далекой Аризоны, пока не научились справляться с многомиллионными сложностями кабины Phantom, напряженно всматривающиеся в перекрещивающиеся следы колес на песке в пятистах футах под ними, затем ищущие незаметные, замаскировали очертания палаток, прежде чем они выпустили на волю неуклюжие торпедообразные канистры с вазелином, которому безымянный ученый дал название "напалм". Пилоты унесли свои самолеты к следующей цели, которая была обозначена, и поэтому не видели, куда приземлились канистры. Штурман извивался всем телом - что было непросто во всеохватывающем, утепленном скафандре "G", - но он тоже видел только столб густого черного дыма и не знал, была ли миссия успешной или нет.

Глава Главного командования был в своей палатке.

Заросшее щетиной, изможденное лицо, покоящееся на его сжатых руках.

В бутылке из-под пепси-колы вертикально стояла свеча, на том же столе, на который он опирался локтями. Свет то тускнел, то разгорался по прихоти прохладной ночи, которая проникала сквозь клапан палатки, находя пламя, наклоняясь и прикасаясь к нему. Это было время, которое он ненавидел, время, когда он был беспомощен и не мог нанести ответный удар. Четверо мужчин мертвы, обгорели до неузнаваемости, жизнь оборвалась, когда они закричали. И технология его врага, его скорость и его знания унесли его далеко от ничтожного возмездия, возможного для людей на земле.

Ничего, только ругательства и непристойности, выкрикиваемые в грязь, когда они лежали в хрупком укрытии между камнями и ждали, когда стихнет гулкое эхо. И мужчины, которые умерли, уже похоронены, не глубоко - выжженная земля препятствовала этому, - но поспешили в неглубокие ямы в сумерках.

Его подчиненные, распознав признаки того, что он хотел побыть один, оставили его, когда он удалился в палатку.

Другие позаботились бы о моральном состоянии молодых людей, которые прошли мимо тел, позаботились бы о том, чтобы это зрелище раздуло их ненависть к врагу по ту сторону границы. На его столе лежал одинокий листок бумаги, принесенный журналистом из Бейрута, который побывал там и уехал до прибытия самолетов. Он перечитывал это снова и снова, скрывая информацию даже от своих ближайших коллег, наслаждаясь среди бедствий и ужасов того дня новостями, которые оно несло. Тот, кого они называли Салех Мохаммед, был там, у цели и встречался со своим контактом на рандеву.

Лучший мальчик, который у него был, тот, кому он пожелал выжить.

Это опустошило бы их, он знал это. План был настолько детализирован и искусен, что он обнял и поцеловал застенчивого новобранца в очках, который работал над его концепцией, не юношу, который мог сам перейти границу, правая когтистая лапа контролировала это, но человека с мозгами и дальновидностью, который говорил не только об операции, но и о ее последствиях, о ее потенциальном ущербе для государства Израиль. Это причинило бы им боль, задев за грудную клетку нации...

Старик, который был его телохранителем, бесшумно вошел в палатку.

"Немного еды для тебя, Ахмед. Пришло время поесть. Нельзя сидеть, голодать и горевать". Он был единственным в лагере, кто называл лидера по имени. Это было давно, восемь лет назад. Они вместе отстояли дом в Караме, когда израильтяне в составе бригады ворвались в деревню беженцев у реки Иордан через десять месяцев после Шестидневной войны. Для них это должно было быть так легко, но впервые палестинцы выстояли и сражались. Циники сказали, что это потому, что им не оставили пути к отступлению . В этом была доля правды, но на этот раз федаины не бросили оружие и не сдались. В Израиле был траур, когда были объявлены цифры потерь: более двадцати погибших, более семидесяти раненых. В Аммане были танцы, когда захваченные доспехи Центуриона с триумфом проносились по древним, извилистым улочкам на холмах, и среди палестинцев было много чего вспомнить и горячо восхвалить, а также начало сопротивления. Часы, проведенные в разрушенном здании, разгромленном танками и наносящими ответный удар из гранатометов и автоматов Калашникова, укрепили связь между двумя мужчинами, один из которых был лидером, а другой - последователем. Отношения не изменились. Это было приемлемо, и старик знал, когда от него требовалось.

Он поставил тарелку перед лидером. Смесь из фасоли, риса и соуса с мясом ягненка, нарезанным маленькими квадратиками.

"У них был свой день, у израильтян. Мы добьемся своего.

К победе не бывает внезапного пути, - сказал старик.

"То, чего они добились против нас, - ничто по сравнению с тем ударом, который их ожидает". Старик редко пользовался внутренней уверенностью лидера. Он ничего не сказал и положил ложку и вилку рядом с тарелкой перед сидящим мужчиной. "В течение следующих часов, возможно, целых двух дней, - продолжал лидер, - мы ударим по ним так, что они завизжат, как собаки".

- Через границу? С грузом печали. Он знал, чем рискует, убрал слишком много вещей, оставленных отрядами самоубийц.

"Через многие границы. Далеко отсюда. Бучи, Дэни и третий, ты помнишь? Они отправились в Европу.

Бучи и Дани мертвы, только другой прошел через это. Он на курсе, у цели. Сегодня или завтра он уедет, и тогда мир узнает о нем. - Он произносил слова торопливо, прерывая их паузами, когда зачерпывал еду с тарелки, без особого изящества запихивая ее в рот. Он не смотрел на мужчину, который стоял позади него. Когда тарелка была убрана, он откинулся на спинку стула и обратился к пустому холщовому экрану перед ним.

"Его цель - Дэвид Сокарев. Чрезвычайно важен для них, но человек, о котором вы никогда не слышали.

Он из мира науки, из самых основ науки. Он занимается структурой атома, и разрушением атома, и высвобождением его энергии. Они ревнуют к своей анонимности, эти мужчины, они не стремятся быть ответственными перед своими собратьями по виду. Они прячутся, как слизняки под мокрыми камнями. Они редко выходят на открытый свет, но Сокарев вышел. В Лондон. Именно там мы встретимся с ним и убьем его.'

Старик наблюдал, как лидер повернулся к нему.

Он увидел волнение в глазах, глубоких и карих, с тенями в глазницах. С тех пор, как они дождались новостей о рейде в Кирьят-Шмону, когда был отдан приказ уничтожить столько врагов, сколько находилось в пределах досягаемости орудий, мужчин, женщин или детей, старик не видел подобного выражения - фанатика, ожидающего своего исполнения.

"У них восемь бомб, возможно, уже девять", - лидер продолжал смотреть в лицо другому, голос дрожал на грани самоконтроля. "Не большой - размером с Хиросиму и Нагасаки. В городе они убили бы девяносто тысяч, вплоть до ста тысяч. Высасывают воздух из их легких, сжигают тела наших людей, ослепляют их, калечат их, заражают их, чтобы те, кто выжил от их размножения, произвели гротескные мутации. Они не стали бы создавать то, что их американские союзники называют "чистой бомбой". Они не будут тратить усилия и расходы на такие усовершенствования. Это будет оружие грязи и яда, и это их главная защита. Они прячутся за этим, зная, что сама тайна его существования придает им силы. Человек, которого мы застрелим, - это человек, который создал эту бомбу, любил ее, помогал ей, потратил свою трудовую жизнь на совершенствование эффективности ее срабатывания.'

"А когда он умрет, что изменится?" - спросил старик. потребуется устранение Сокарева, чтобы мир осознал израильскую мощь. Когда он умрет и новость разнесется с континента на континент, мир задастся вопросом, почему палестинский народ решил отомстить тому, кто казался таким мягким, таким безобидным.

И мы расскажем им, почему его выбрали, мы расскажем им о Димоне, о плутониевых схемах, о тамошних реакторах. И вместе с их знаниями придут и их страхи. Страхи перед грибовидным облаком, решающим "ближневосточную проблему", как они это называют, страхи перед уничтожением, более ужасным, чем мир испытывал с тех пор, как его более умные люди разработали этот ужас. Весь мир будет говорить о бомбе израильтян, не только среди крестьян, но и в посольствах, канцеляриях, сенатах и дворцах. Будут требования об инспекциях и контроле - the Американцы захотят этого, хотя бы для того, чтобы заставить замолчать своих критиков. Если на их бомбу надеть намордник, у них отнимут их последнюю защиту, и тогда они слабы, тогда их можно победить. Всех их мужчин можно заменить. Даяна можно было заменить, и Шарон с канала, и Рабин, и Эбан, и Перес - у всех есть другие, которые ждут, чтобы занять их места. Сокарев тоже. Другие ученые могут пересесть за его стол, но ничто не может заменить бомбу. Это окончательный, исчерпывающий ответ на их оборонительную стратегию, когда будущая война обернется против них. Если это произойдет так, как мы верим, если правительства мира потребуют знать об этом оружии, осуществлять контроль над ним, то в конечном счете Израиль проиграет и пойдет ко дну, лишенный своего последнего и самого мощного оружия обороны. Вот почему мы убьем Сокарева.'

Старик провел ногтями по щетине на подбородке, задумался, его брови нахмурились в глубоком замешательстве.

Лидер улыбнулся, как мужчина, который обрисовал своим друзьям свои планы по завоеванию женщины, которую все они считают недосягаемой. Мужчина постарше никогда раньше не слышал, чтобы он так разговаривал. странно, - тихо сказал он, - как смерть человека может перевернуть мир больше, чем жизнь, к совершенству которой он так долго стремился.'

Он вышел из палатки, прихватив с собой тарелку, и ушел, привычно ступая по песку, обходя веревки, на которых держались палатки. Ночь была очень ясной, светила слабая луна и бесконечная бездна звезд.

Лидер задул свечу большим и указательным пальцами и снял свою джинсовую куртку и брюки.

Он ощупью добрался до узкой парусиновой кровати и протиснулся всем телом под единственное одеяло, которое позволил себе.

Ему не составило труда уснуть. Образы четырех обгоревших трупов давно прошли, и ему снился маленький человечек с печальным лицом, фотографию которого он видел. И лицо растворилось в ужасе, и изображение заслонил пистолет, и он мог слышать крик мужчины, а затем отрывистый рев автоматической винтовки.

За его брезентовыми стенами в лагере было тихо. Только шаркающие движения часовых и, в деревне в миле отсюда, пес, зовущий свою суку.

Был четвертый час утра вторника, когда Джимми вернулся в свою квартиру. Он был достаточно добросовестен, ничего не пил, и он сделал свои звонки. Он был в Леконфилд Хаус и доложил Джонсу, он вернулся в отель и увидел, что Сокарев был в его постели.

В течение получаса он ходил по отелю, проверяя противопожарные двери, чтобы убедиться, что они закрыты для входа извне, и убедившись, что люди из филиала на месте. Он коротко переговорил с израильтянином, который сидел; того, которого звали Элькин. Другой шумно спал в кровати рядом с тем местом, где они разговаривали шепотом. Дверь, ведущая в комнату ученого, была открыта, и "Узи" лежал на кровати рядом с ними. Они говорили глупости, Джимми весело, а Элкин осторожно, как будто не был уверен в себе с этим незнакомым человеком. Джимми сказал, что вернется к раннему утру и повторил, что ни при каких обстоятельствах нельзя допускать посетителей к Сокареву или что человеку, которому угрожают, следует разрешить покинуть свою комнату.

В коридоре за пределами номера был сотрудник филиала, другой - у шахты лифта, еще двое - в вестибюле первого этажа отеля. Слишком много для них, подумал Джимми, безнадежно для противника. Это расслабило его настолько, что он вышел из парадной двери с легкостью, думая, что ночью его подопечному не причинят вреда.

Из отеля он ехал на юг и запад в течение двадцати минут, пока не добрался до Ричмонда. Дорожные заграждения все еще были на месте, обыскивая машины, движущиеся в противоположном направлении. Он довольно легко нашел полицейский участок на боковой улочке недалеко от моста, откуда до него донесся запах маловодной реки. Это была холодная, сырая ночь, и он поспешил из машины через парковку в задней части станции к задней двери. Там царила суматошная деятельность, муравьиное гнездо, в которое вонзилась лопата.

В более нормальные времена на дежурстве было бы трое, возможно, четверо офицеров, которые коротали бы время в темноте и ждали, когда их сменят. Вместо этого по всему зданию горел свет; в коридорах было шумно от спешащих людей - некоторые в форме, а некоторые в штатском; телетайпы передавали сообщения в Скотленд-Ярд и из него; звонили телефоны. За стойкой в холле Джимми показал свое удостоверение личности и увидел, как на скучающем лице сержанта, смотревшего на него, проступил интерес. Его провели вверх по двум лестничным пролетам и показали открытую дверь кабинета, где за столом сидела группа мужчин. Воздух был тяжелым от табака, плоские поверхности были завалены картами и пластиковыми стаканами для кофе.

Старшие офицеры не тратили время Джимми впустую. Он был благодарен за это. Они объяснили, что они сделали, во что они были вовлечены в настоящее время, что они запланировали на утро. Это было тщательно и кропотливо, и мы ничего не упустили. Они показали ему, где они уже провели обыск, где действовали их дорожные заграждения, где действовали их патрули, пешие и мобильные, расположение домов, на которые они планировали совершить налет с первыми лучами солнца. Но он мог прочитать ответ, который искал, на их вытянутых, лишенных чувства юмора лицах. Не было ни одного из предвкушение, которое появляется в глазах охотника, когда он думает, что приближается к своей цели. Это была рутина, хорошая рутина, и он признал это, но у них не было достаточного материала для продолжения, и они знали это, и понимали, что для того, чтобы поймать людей, описания которых были расклеены по всему району, им понадобится необыкновенная удача. Полицейские не ожидают удачи, не рассчитывают на нее, Джимми знал это. Он чувствовал, что, несмотря на все усилия, затраченные на поиски, в комнате, в которой он сидел, было мало тех, кто ожидал, что ночь увенчается успехом.

Возвращаясь домой, он размышлял о том, что поездка была не совсем напрасной. Джимми любил знать, на чем он стоит, и монотонное описание действий полиции в городе дало ему информацию, которую он искал. Они снова были на свободе, два маленьких ублюдка.

Свободные, с оружием и планом, они медленно приближаются к цели. У них было целых два дня, чтобы начать свою атаку. Когда они так близки, малыш Джимми, тогда у них должен быть шанс. В этом нет сомнений. Тебе это нравится, ты, маленький засранец, сказал он себе, это то, чего ты бы хотел. Ты бы обосрался, если бы их подобрали, и тебе пришлось бы сдать PPK, незапятнанный и неиспользованный. Никому не нравится лиса, которая не убегает, которая слишком быстро ложится на землю, а ты, ты рассчитываешь на хорошую долгую поездку и хорошее убийство в конце.

Он вошел в квартиру, снял обувь у двери и на цыпочках прошел в спальню. Хелен была там, едва прикрытая простынями, руки и ноги раскинуты в стороны в забытьи сна. Она ни капли не пострадала, бедняжка.

Снова обречены на разочарование. Он разделся, позволив своей одежде смешаться на ковре с ее одеждой, и осторожно пробрался к кровати, чтобы не разбудить ее. Что-то в его присутствии, должно быть, возбудило девушку. Она обвила рукой его талию, нащупывая ложбинку у него подмышкой, но она не проснулась, и Джимми лежал неподвижно, пока сон не пришел и к нему.

Ему никогда не было трудно, даже в ночи перед тем, как он мог стрелять или быть застреленным, или когда жизнь другого человека могла зависеть от его ума и бдительности. Не было никакого напряжения.

Убийства не были важны для Джимми, вот почему сон пришел к нему быстро, вот почему Джонс защищал его, и вот почему Генеральный директор терпел его присутствие в платежной ведомости.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Это был холод, который разбудил Фами. Он был в полусне, ворочаясь под пальто на заднем сиденье машины в поисках тепла, извиваясь, чтобы спастись от холода, который поселился на его теле и прогрыз себе путь под легким хлопком его одежды. Несколько мгновений он не мог сообразить, где находится, уставившись на крышу машины, затем поднял голову, чтобы заглянуть в окно.

Послышался шум, но издалека, крики детей, перекликающихся друг с другом, рев заводящихся машин.

За стеклом он увидел усталые неопрятные очертания тауэр флэтс, серые и потрескавшиеся от многолетнего воздействия непогоды, поднимающиеся составными и одинаковыми рядами ввысь за пределами его поля зрения. Там была женщина, выкрикивающая в пустоту инструкции мужчине, идущему на работу.

Между жилыми домами и его собственной позицией тянулись ряды сборных гаражей, а затем, ближе, еще семь футов забора из проволочной сетки, прогнувшегося в тех местах, где дети перелезали через него. На дальней стороне неровной, изрытой земли, где была припаркована машина, был еще один забор, а за ним железнодорожная ветка. Рядом стояли другие машины, но они отличались от Cortina, без капотов, без шин, даже без колес, с распахнутыми дверцами, брошенные как бесполезные и слишком сложные для утилизации.

Фами потянулся, чтобы заглянуть через спинку сиденья, предвкушая скорчившуюся фигуру Маккоя, распростертого по всей ширине автомобиля. Это поразило его жестоким, извилистым ударом кувалды. Пустота, которую он увидел. Он приподнялся на заднем сиденье, подергивая затекшими со сна конечностями вперед в поисках подтверждения, пока сообщения проносились в его мозгу.

Два сиденья, ручка переключения передач, рулевое колесо, приборная панель, больше ничего. Меня прошиб пот. Он снова выглянул в окна, повертелся во всех направлениях, прежде чем выпрямиться на сиденье. Быстрым движением он нащупал сумку и провел пальцами по внешней стороне, пока они не остановились на твердой форме винтовок. Оружие было на месте, но где был ублюдочный ирландец?

Ему вспомнился спор и резкие слова предыдущего вечера, а также долгое молчание, пока они шли пешком, а затем ехали по Лондону. Ты не можешь доверять никому, кроме своих собственных, он должен был это знать.

Доверять незнакомцу, тому, чье участие было не более чем частичным, это было безумием. Фами почувствовал, как его охватывает огромная усталость. Как он мог идти вперед в одиночку? Возможно ли было продолжить в одиночку? Он начал плакать. У него не было сил бороться со слезами, прерывать их путь к жесткому воротнику. Он не плакал много лет, с тех пор, как его младшая сестра умерла в возрасте нескольких дней в гостиной бунгало в Наблусе. Но тогда он был всего лишь мальчиком, и с тех пор, повзрослев, он гордился собой своей способностью сдерживать свои эмоции и контролировать их. Но ирландец оставил его спящим и беззащитным, предал его, сбежал, не набравшись смелости встретиться с ним лицом к лицу

... это была сплошная рана, болезненная и пульсирующая.

Он открыл дверцу машины и выбрался наружу.

Его часы показывали начало девятого, и солнце поднималось высоко из-за равнин, отбрасывая большие тени и играя узорами на сорняках, которые бесконтрольно росли на открытой земле. Он осторожно отошел от машины, осматриваясь по сторонам, пока не подошел к открытым воротам, которые вели к проложенной дороге и дальше, к рядам домов из песочного кирпича с террасами, которые находились за длинным жестяным забором. Там было больше людей, никто не интересовался высокой молодой фигурой, которая наблюдала за ними.

Когда его глаза блуждали по короткому горизонту с верхушками дымоходов и телевизионными антеннами, ему не потребовалось особых усилий, чтобы осознать, что он ничего не знал о своем местонахождении. Они проехали долгий путь с тех пор, как пересекли мост, он знал это, когда его трясло на сиденье от движения машины. Затем он вспомнил о купленном им путеводителе по улицам от А до Я, который остался в the grip, и он поискал название улицы, которое помогло бы ему определить свое местоположение. Это должно было быть в дальнем конце линии домов, где был перекресток. Но на тротуарах было слишком много людей, готовящихся к работе, учебе и покупкам.

Позже они уйдут, и это будет время, чтобы пройти по всей длине улицы, чтобы найти ее название.

К тому времени, как он развернулся на каблуках и медленно побрел обратно к машине, его решение было принято. Не было никакой возможности, что он мог пойти по пути жалкого поражения, который выбрал ирландец. Когда люди из Главного командования пересекли границу противника, отступления не было, если они были отрезаны и окружены недалеко от своей цели. Они выстояли, сражались и умерли там, где оказались в ловушке. Немногие вернулись, чтобы заслужить восхищение своих товарищей после успешной миссии, никто не вернулся, чтобы признать неудачу. Неудачи и капитуляция были раковыми опухолями в таком движении, как его; отчаяние было бы близко позади, и безнадежность, а затем победа для врага. Если мы потеряем мужество, подумал он, мы можем сложить наши винтовки, сбросить джинсовую форму и вернуться к вспашке полей Ливана и Иордании; мы никогда не увидим холмов Наблуса и рощ Хайфы.

Было стихотворение, которое он прочитал в Бейруте, написанное после деградации Шестидневной войны. В его памяти остался только один куплет, ясный и без осложнений.

Люди могут быть разделены на два класса, те, кто улыбается пусто и криво,

Которые сдались,

И остальные из нас, кто ухмыляется

Чтобы доказать, что его там нет,

Червь внутри.

Продолжать было бы смертным приговором. Сознательное и взвешенное решение. Но так было и с его братьями в Бейсане, или на набережной Тель-Авива, или в Нагарии.

Они остались умирать, смирившись с ее неизбежностью. Он почувствовал огромное спокойствие после того, как его разум был сосредоточен. Слезы перестали катиться по его лицу, и глубоко в животе исчезло стеснение. Не было бы никакой вкрадчивой, ползучей гнилости, никакого червя.

Макович не сообщил Дэвиду Сокареву, что в отель прибыл посетитель, ожидающий позавтракать с ученым. Он остался в своей комнате, играя с тостами, маленькими пакетиками масла и пластиковыми баночками из-под мармелада, не подозревая о жарком споре, разгоревшемся в вестибюле. Когда высокая, седовласая, прямая фигура сэра Хамфри Тэлбота, члена Королевского общества, в очках-полумесяцах, съехавших далеко на переносицу, подошла к стойке регистрации и спросила номер комнаты израильтянина, сотрудник Специального отделения сложил газету, которую он читал, и подошел к плечу сэра Хамфри, указав девушке за стойкой, что информацию не следует предоставлять.

"Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?" Его голос был низким, неслышимым для других гостей, которые толпились у стойки, передавая ключи, спрашивая дорогу, выписывая дорожные чеки.

"Я так не думаю". Он повернулся обратно к девушке.

"Юная леди, я спрашивал у вас номер комнаты, в которой остановился профессор Сокарев".

"Он не принимает посетителей, сэр", - сказал детектив.

"И кто бы вы могли быть?" - рявкнул другой мужчина, и без того пребывавший в плохом настроении из-за задержки, вкупе с тем, что ему пришлось встать в тот ранний час, чтобы отправиться из своего дома в Кембридже на назначенную встречу.

"Детектив-сержант Харви, Специальное отделение Скотленд-Ярда. Боюсь, профессор не сможет никого принять этим утром. Мы получили очень четкие инструкции, сэр. Надеюсь, вам не причинили неудобств.'

"Конечно, мне причинили неудобства. Я приехал из деревни, чтобы увидеть этого человека. У меня есть письмо от него с приглашением." Сэр Хамфри полез в свой выцветший кожаный портфель, порылся в бумагах и с выражением триумфа на лице извлек письмо на одной странице. "Вот, прочтите это. Я бы подумал, что все очень просто. Четко напечатанный, с его подписью внизу, на бумаге с заголовком "от Димоны".'

Детектив прочитал его от начала до конца, жестом попросил посетителя подождать и снял трубку домашнего телефона. Он что-то быстро сказал вне пределов слышимости сэра Хамфри, положил трубку и вернулся к сэру Хамфри.

"Один из коллег профессора сейчас спустится, чтобы встретиться с вами, сэр. Чтобы объяснить позицию.'

"Но он путешествует сам по себе. Так сказано в письме...'

"Я думаю, вы обнаружите, что за последние несколько часов все несколько изменилось, сэр. Вы видели сегодняшнюю утреннюю газету?'

"Конечно, я не видел. Во всяком случае, не читал ни одного - просто взглянул. Путешествовал, не так ли? " Если бы путешествовал, возможно, вам было бы понятнее, сэр".

Дверь лифта открылась, и вышел Макович. Его куртка была надета в спешке, запутавшись в воротнике рубашки. По крайней мере, он прячет наплечную кобуру, чертов ковбой, подумал детектив. К этому времени утром, возможно, уже побрился. Маккович прочитал сообщение и вернул его обратно.

"Я сожалею, что ваше путешествие было ненужным. Профессор Сокарев не принимает посетителей до своего выступления этим вечером. Мне жаль.'

Голос сэра Хамфри повысился от гнева. "Но это абсолютно нелепо, чертовски нелепо. Я проехал половину южной Англии, чтобы попасть сюда по приглашению профессора, а вы, даже не удосужившись представиться, говорите мне, что мне не следовало приезжать. Что это за чушь такая?'

"Меня зовут Маккович, я с профессорской группой. Я могу только повторить свои извинения за то, что вы не были предупреждены нашим посольством о том, что профессор Сокарев не сможет прийти к вам на прием.'

"Я требую поговорить с ним по телефону. Он мой старый друг.'

"Боюсь, это тоже будет невозможно. Он не отвечает на звонки. Я сожалею, сэр.'

Сэр Хамфри не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Он привык к почтению, к сглаживанию своего пути. Он не был уверен, как реагировать на молодого человека в расстегнутой рубашке, повседневной кожаной куртке и с дневной щетиной на подбородке, который так непоколебимо встретил его взгляд.

"Ну, когда, во имя всего святого, я смогу его увидеть?"

"Вы идете на выступление профессора этим вечером?"

"Конечно, я иду. Я председательствую на этом чертовом мероприятии.'

"Тогда у нас будет возможность", - сказал Мацкович. "Я вижу из письма профессора, что он ожидал, что вы отвезете его на выступление этим вечером. Боюсь, это тоже было изменено. Но в университете у вас будет возможность встретиться с ним и поговорить.'

"И, возможно, вы были бы так любезны сообщить мне причину этого безумного поведения?"

Сержант-детектив протянул ему утреннюю газету.

"Вы, кажется, не восприняли новости, сэр. Возможно, это поможет вам понять наши проблемы...'

"Конечно, я видел заголовки, но вы ни на секунду не допускаете мысли, что я представляю угрозу для ...?"

Маккович прервал его. "Из-за сложившейся ситуации было решено, что Профессор не будет принимать посетителей.

Исключений не бывает." Он вернулся к лифту и исчез. Покраснев от смущения, сэр Хамфри направился к двери, а офицер Особого отдела снова уселся в свое кресло, слившись с фоном, неуловимый и незамеченный.

Четырьмя этажами выше Сокарев покончил со своим завтраком и уныло расхаживал по комнате. Элкин уже спал, а Макович составлял плохую компанию. До прихода машинистки из посольства, чтобы записать под диктовку его речь, оставалось больше часа, но это, по крайней мере, отвлекло бы его от компании молодых людей с их автоматами и рациями, которые бродили с неподвижными, лишенными юмора взглядами. Подготовка речи займет утро, а после этого, возможно, он сможет поспать.

Вечером его хотели послушать многие выдающиеся ученые люди, и он хотел быть в своей лучшей форме и наиболее проницательным. Послеобеденный отдых помог бы.

Джимми спал допоздна, погруженный в бессмысленный сон, в котором были образы сельской местности, живых изгородей, заросших полей и животных, которые устроили там свои дома. Он боролся за то, чтобы сохранить его, несмотря на растущую конкуренцию дневного света, который лился через окно с незадернутыми шторами. Глупая сучка, подумал он, проснувшись, всегда оставляет их открытыми, наверное, тоже там раздевается, прямо перед зеркалом, доводя до оргазма половину Холборна.

Он не заметил этого, когда вернулся в квартиру.

Слишком долго не ложились спать. Слишком много разговоров с Джонсом перед поездкой в отель и в Ричмонд. Кровавый человек, похоже, не хотел, чтобы он уходил. Хочет, чтобы его любили, Джимми мог это видеть, одинокий босс, на его столе царит хаос, и ему приходится полагаться на кого-то другого, чтобы справиться с этим. Джонс в напряжении, говорит больше, чем обычно, теребит трубку и натягивает кожу в местах пересадки под губой, отчего морщины краснеют и раздражают. И он пожелал ему удачи, когда Джимми отправился в путь. Никогда не делал этого раньше. Это было немного нелепо, что-то вроде отцовских проводов, и Джимми был не на три года моложе и находился в таком же угасающем состоянии, как и другой мужчина.

Девочка все еще спала. Один из них всегда был таким - это казалось самым последовательным фактом в их совместной жизни.

Они смеялись по этому поводу друг с другом и ругались про себя.

Она выглядела хорошо, всегда так выглядела, когда спала, и слишком уязвима, чтобы ее можно было разбудить. Она бы уже опаздывала в темную комнату, где проводила свои дни, зажатая между кабинетом Джонса и коридором. Он пока не стал бы ее будить

- Джонс мог подождать. Это не причинило бы никакого вреда, рабский труд, который он получил от девушки. Джимми говорил ей это достаточно часто, а она игнорировала его. Джонс мог стать нетерпеливым на одно утро, не воспринимал бы ее настолько как должное.

Он потянулся к ее распростертому телу, осторожно, чтобы не потревожить ее и не лишить девушку глубокого расслабления во сне, что проявилось в том, как ее рот приоткрылся, неловко, но умиротворенно, обнажив слишком много зубов. Ты не в лучшей форме, милая. У нее были морщинки возле губ, у глаз, под подбородком, которые через несколько часов будут замаскированы косметикой. Джимми это не волновало; ручейки возраста, проступавшие на ее чертах, не вызывали у него беспокойства.

Он взял с прикроватного столика телефонную трубку и набрал номер отеля, в котором остановился Сокарев. Когда его подключили к комнатам на верхнем этаже, где располагались израильтяне, Джимми узнал голос Элкина, более мягкий и примирительный, чем у другого ублюдка. Его голос звучал бодро, он сказал, что у них была спокойная ночь, что их подопечный проснулся, позавтракал и теперь работает над своей вечерней речью.

"И никаких посетителей, ни при каких обстоятельствах, верно?" - сказал Джимми.

"Это инструкция. Пришел парень и захотел увидеть его, ученого. Мак справился с этим. Он был немного обеспокоен, но ушел.'

Джимми содрогнулся от такой перспективы. Он мог представить, с каким тактом Макович высказал бы свою точку зрения.

Он сказал: "Я спущусь довольно скоро. Нужно уладить несколько вещей, но это будет до обеда, и, ради Бога, никакой доставки еды в номер или чего-либо еще из кухни прямо в номер. Если он чего-то хочет, ему придется либо обойтись без этого, либо вы получите это сами.'

"За дверью достаточно вашей полиции, чтобы обслужить банкет, приготовить его и помыть посуду после".

"Не беспокойся о них. Они здесь для того, чтобы придумывать номера, чтобы цирк выглядел хорошо. Сделай это сам. Я буду там около двенадцати.'

Джимми вылез из своей кровати и направился в ванную комнату через дверь и через коридор. Больше в квартире почти ничего не было, только кухня. Холостяцкие башни, и он хотел, чтобы все было именно так. Ему нужен был кто-то вроде Хелен, чтобы навещать один или два раза в неделю и убирать здесь, пока она его ждет. Но не для того, чтобы жить там, они были бы друг на друге, ссорились, вырывали волосы, страдали клаустрофобией. Это была неплохая договоренность. Обеспечили каждому достаточное общение и минимум обязательств. Те в отделе, кто знал их обоих и кто знал об ограничениях соглашения, объясняли эту связь взаимным пережитым одиночеством. Джимми отрицал бы это, возможно, яростно. Хелен бы улыбнулась и сменила тему разговора. Среди их друзей было общее мнение, что ни один из них не позволил отношениям ухудшить их индивидуальную эффективность в департаменте.

После того, как он побрился и почистил зубы зубной щеткой, чтобы избавиться от привкуса вчерашних сигарет, он оделся. Он делал это медленно и обдуманно, как будто готовился к важному делу, собеседованию на новую работу, вечеринке с подругой. Но его подвела сама одежда. Его брюки были сильно помяты, не только по швам на ногах, но и по всему телу - наследие ночных часов, когда они валялись скомканными на ковре после того, как он их скинул. Рубашка, которую он выбрал, была чистой, не надевалась вчера, но она была на его спине за много других дней до этого, и на воротнике виднелись потертые очертания там, где хлопок терся о небритую щетину на его шее. На нем не хватало пуговицы, но она была бы скрыта его галстуком. Носки тоже были чистыми, без дырок, идеальными, и он мог тихо и тайно улыбаться самому себе, натягивая их. Три пары, которые он купил, одна из его немногих уступок полуодомашниванию, которое Хелен пыталась навязать ему. Рядом с кроватью стояли его ботинки, коричневые, на шнуровке. Носки были поцарапаны и нуждаются в полировке и вытирании пыли. Он вытащил носовой платок из кармана брюк, убедился, что Хелен все еще спит, а затем сильно протер квадратом белой ткани кожаную обивку. Однажды она видела, как он это делал, и протестующе закричала. Его привычки не изменились; только теперь он проявлял осмотрительность.

Из ящика стола, на котором стоял телефон, он достал пистолет, который взял в Леконфилд-хаусе, и устройство для ношения в наплечной кобуре, которое было его собственным. Кобура из прочного черного пластика облегала его верхнюю часть спины и груди, как упряжь для верховой езды. Он был сшит по размеру, и пока он не положил сам пистолет в подсумок, он едва ли осознавал ремни, которые обвивали его руки и спину. Но пистолет придавал кобуре вес и присутствие. Его куртка висела поперек стула, на который он повесил ее, и когда она была надета, PPK и ее реквизит были решительно спрятаны. Та же ничья, что и вчера - RAF Escapers Club. В мотиве нет ничего драматичного, просто птица пеликан, и не многие, кто встретит Джимми на улице, поймут его значение.

Он потряс ее за плечо, мягко и с добротой, о которой мало кто из тех, кто знал его случайно, мог бы догадаться, что он обладал.

"Просыпайся, девочка, пора отправляться в путь".

- Который сейчас час? - спросил я. Она сказала это сонно, сопротивляясь вторжению, щуря глаза от внезапного света.

"Немного после девяти".

"Ты свинья!" - закричала она, выбираясь из теплой безопасности постельного белья. это прекрасное зрелище, с которого можно начать день ". Джимми смеялся, когда она изо всех сил пыталась прикрыть бедра и грудь кусочками кружева и нейлона, которые она взяла со стула у своей половины кровати.

"Ты свинья, Джимми. Подлая, жалкая свинья. Вырядились, черт возьми, сами и не звоните мне. Джонс будет не в себе, когда я приду в это время." Она втиснула свои длинные ноги в брюки, которые носила накануне. Джимми не нравилось, что она держит запасную одежду в квартире, поэтому, в чем она приехала предыдущей ночью, в том она и ушла на следующее утро.

"Не причинят ему никакого вреда. Пусть он немного попотеет, - сказал Джимми.

Она больше ничего не сказала, яростно сосредоточившись на одевании, а затем на нападении на свое лицо перед зеркалом. Склонилась над ним, не сводя глаз с отражения, пока она водила карандашами и кисточками вокруг глаз. Помада, которую она нанесла с бравадой, которая привела к катастрофе.

Раздалось тихое ругательство, которое она редко использовала, когда она убирала баловство легким движением салфетки "Клинекс", которая всю ночь оставалась на туалетном столике.

"Ты придешь на сегодняшнюю речь?" - спросил Джимми, когда они стояли на тротуаре рядом с ее автомобилем Maxi.

"Только если я понадоблюсь. Я не хочу быть там просто для галочки. Я не знаю, собирается ли Джонс.'

"Я бы хотел, чтобы вы поехали, возможно, вам понадобится машина там. Если у меня есть кто-нибудь из отдела, я обременен этой проклятой штукой. Если придете, пристраивайтесь позади конвоя, и когда мы уложим маленького засранца обратно в кровать, мы сможем куда-нибудь свалить. Я могу позвонить тебе позже.'

"Не может быть много шансов, что Джонс уйдет. Он может хотеть быть в Скотленд-Ярде или разговаривать по телефону, но это на него не похоже - просто быть там, если в этом нет никакой цели. На вечер выстроилось достаточно крутых парней, включая тебя, и без того, чтобы он вмешивался и путался под ногами.'

"Придет он или нет, я бы хотел, чтобы ты был там с машиной".

Она открыла водительскую дверь и откинулась на спинку сиденья. Застегивая ремень безопасности поперек груди, она сказала тихо и с долей насмешки: "Хочешь, я увижу мальчика-героя в действии? Рой из "Роверс" бросает вызов невероятным шансам. Триумф добродетели. Добро побеждает до конца.

Это все?'

Когда дело доходило до подкалывания Джимми, она была великим экспертом.

"Проваливай в свой скучный офис", - крикнул он. "Я позвоню тебе, и я хочу, чтобы ты был там. Если вы хотите кровавую трапезу за счет заведения, то есть.'

Машина уехала и затерялась в потоке машин, оставив Джимми рыскать по улице в поисках черного такси. Их было нелегко найти в предсмертной агонии столичного часа пик, и он нетерпеливо расхаживал целых пятнадцать минут, прежде чем смог окликнуть одну, а затем пробежать по извилистой дорожке между встречными машинами на другую сторону дороги, где его ждал водитель.

Когда они были в движении, Джимми поглубже вжался в сиденье, наполовину осознавая, что за плексигласом суетятся люди, занимающиеся своими делами. Это была идеальная партизанская страна, идеальная территория, на которой можно было вести острую и жестокую форму ведения войны, доведенную до совершенства врагом. Тысячи лиц пронеслись мимо его взгляда из окна, их поглощенность собственными делами была тотальной, их знание об угрозе ничтожно малым. Идеальное, незаметное укрытие, где анонимность остается достоинством. В этом огромном, похожем на муравейник обществе, какая вообще могла быть надежда на то, чтобы выбрать всего двоих, которые отличались от остальных тем, что они объявили враждебные действия? Где их найти - с чего начать поиски?

Место для убийства может быть только одно. Тот, что рядом с Дэвидом Сокаревым. Не в десяти ярдах от него или даже в пяти, а прямо у его плеча. Джимми не испытывал чувства страха перед перспективой физической травмы. Что выводило его из себя, так это возможность провала. Это всегда преследовало его, этот ужас. Что он в конечном итоге окажется окончательным неудачником.

Он мог представить маленького человека с кровью и удивлением на лице, и взглядом предательства, который доминировал бы в его глазах. Это было бы ужасно для Джимми.

Невыразимая катастрофа, если он потеряет Сокарева.

К тому времени, как он добрался до отеля, где ему предстояло провести остаток дня перед отъездом в здание Сената, сам образ неудачи и вероятности ее возникновения, пришедший ему в голову, сделал его раздражительным и напряженным.

С того места, где он скорчился внутри маленькой машины, Фэми увидела, как Маккой появился из-за угла с улицы и осторожно направился к их укрытию. Дважды он оглядывался, чтобы убедиться, что за ним не следят. Он пробежал трусцой последние десять ярдов до машины.

Под мышкой у него был коричневый бумажный пакет, и он сунул руку во внутренний карман брюк слева, когда подошел к окну, через которое на него смотрела Семья.

Маккой заметил оцепенелое изумление на лице другого и печальный, лишенный эмоций вид его рта.

"У меня есть ключи. Без проблем, старый дурак в гараже дальше по дороге сболтнул ему небылицу, и они тут же были у него. Купил всю связку и сказал, что верну их позже.

Проще простого. У меня тоже есть перчатки, которые нам нужны для окна, мотоциклетные, с защитой до половины руки.

Сделаны из кожи и чертовски дороги. Надеюсь, ваша мафия хорошо разбирается в расходах.'

Он рассмеялся, затем позволил юмору рассеяться, поскольку лицо Фэми никак не отреагировало.

"В чем дело?" - спросил Маккой. "Ты выглядишь так, словно кто-то только что сбросил тебя с парашютом в чертов Иерусалим".

"Я думала, вы ушли", - прошептала Фами, испугавшись этих слов, но не имея другого выбора, кроме как произнести их.

"Конечно, я бы, черт возьми, ушел", - сказал Маккой. "Я говорил тебе прошлой ночью, что нам понадобятся ключи. Ты сказал, что нам понадобятся перчатки.

Что в этом особенного?'

"Я думал, ты ушел навсегда. Что ты не вернешься.'

Маккой плюнул ему в ответ: "Сколько раз я должен тебе, блядь, ну, сказать? Мы в этом вместе. Я уже говорил тебе об этом. Хоть раз в своей подозрительной жалкой жизни попробуй поверить в то, что тебе говорят.'

Он сердито топал вокруг машины, пиная жестянку и с грохотом отбрасывая ее прочь по камням и мусору на площадке.

Семья вылезла из машины.

"Прости, - сказал он, - было постыдно сомневаться в тебе. Я унижен по отношению к вам. - Он сделал паузу, позволяя секундам конфронтации улетучиться. "Как мы проведем остаток дня?"

Маккой кивнул. У него хватило воображения, чтобы почувствовать чувства араба, проснувшегося в пустой машине.

"Я должен был разбудить тебя. Забудь об этом сейчас. Мы остаемся до конца дня. Это так же хорошо, как и везде. Отсюда мы отправимся прямиком в Сенат. Нет смысла просто передвигаться без необходимости. Что нам сейчас нужно, так это немного поспать. Я не хочу сегодня вечером зевать и искать свою кровать.'

Несколько туристов, собравшихся на тротуаре через дорогу, не знали о личности мужчины, который вышел из черного автомобиля "Хамбер" и поспешил в просторный и залитый спокойным светом вестибюль дома 10 по Даунинг-стрит.

Не лучше был информирован ни полицейский констебль у двери, ни швейцар в утреннем костюме, который перевел взгляд с предложенной карточки на книгу с перечнем назначений премьер-министра на день и сравнил имя, напечатанное на карточке, которую ему дали, с отпечатанным списком, который лежал на столе в вестибюле.

Генерального директора подняли на лифте в квартиру на верхнем этаже, которую высокопоставленный политик страны превратил в миниатюрный дом, когда давление работы помешало ему воспользоваться своим более солидным городским домом. Было хорошо известно, что жене премьер-министра не нравилось, когда в ее гостиных топтались государственные служащие, члены парламента и приезжие делегации, и поэтому, когда ее мужу нужно было рано заняться делами, он "ночевал в магазине", как он с удовольствием говорил тем, кто навещал его в начале рабочего дня.

Он был за завтраком, но безупречен и готов предстать перед публикой, отсутствие пиджака, прикрывающего жилет, было его единственной уступкой неформальности. Намазывая джем на кусочки тоста, он жестом предложил главе Службы безопасности занять стул напротив и пододвинул к нему фарфоровый кофейник.

"Я видел министра внутренних дел сегодня утром", - сказал премьер-министр. "Он рассказал мне, что полиция делает в отношении профессора и его проблем. Я хотел узнать ваши чувства по поводу этого дела, поскольку мы приближаемся к этим решающим часам. Никаких протоколов, которые нужно вести или что-то в этом роде, только ваше мнение и состояние готовности вашего собственного отдела. Что-то в этом роде.'

Бизнес мемуаров, в который политические лидеры с таким энтузиазмом вступили после выхода на пенсию, был достаточным, чтобы держать генерального директора настороже. Он расценил запрос премьер-министра о предоставлении информации как законный, но не видел необходимости распространяться слишком подробно.

Он выбрал осторожный путь, описывая то, что другой человек уже знал бы. Он начал с полицейской операции в отеле, перечислив меры предосторожности, которые будут приняты для транспортировки Сокарева через весь город. Машина-приманка в официальном стиле, выезжающая из отеля на высокой скорости, в то время как цель уехала через кухню в закрытом полицейском фургоне, переключившись на более официальный вид транспорта в скрытом дворе полицейского участка Тоттенхэм Корт Роуд, прежде чем прибыть к обычно запертому боковому входу в главное здание университета. Он говорил о масштабах эскорт, который будет использоваться во время транзитного периода, а также о количестве людей на охране здания и о процедурах обыска, которые были приняты внутри и снаружи зала, где должен был выступать Сокарев. Он упомянул лабрадоров, вынюхивающих гелигнит, и металлодетекторы, которые сотрудники в штатском использовали перед тем, как прошлой ночью помещение было опечатано. Он рассказал о полицейской связи с его собственным отделом, которая была налажена. Он рассказал о том, в какой степени были проверены владельцы приглашений на лекцию, и на мгновение задержался на проблемах личного досмотра , не оскорбляя членов некоторых из самых образованных учреждений страны. Он коснулся конвоя и защитного экрана, который будет использован для возвращения профессора в его отель. И затем он остановился и стал ждать вопросов премьер-министра.

Они не замедлили последовать за мной.

"Ну, это касается полицейской стороны дела. Фактически все, что сказал мне госсекретарь. Что ты делаешь?'

Генеральный директор не торопился. Его долгие паузы могли выводить из себя, и он знал это, но ничего не сделал, чтобы изменить темп, с которым он давал свои ответы.

"У меня есть люди, которые возглавляют различные отделы, участвующие в постоянных встречах, и у них есть линия связи со Скотленд-Ярдом. Мы постарались предоставить столичным силам всю информацию, имеющую отношение к делу, которая была в нашем распоряжении.'

"У вас есть человек на земле с Сокаревым?"

"Рядом с ним у меня есть мужчина. Он является моим непосредственным связующим звеном с силами полицейской охраны и с группой охраны Министерства иностранных дел Израиля, которая сопровождает Сокарева.'

"Что за мужчина?"

"Опытные", - сказал генеральный директор.

"Опытный в чем? Руководишь офисом, связью, арабскими делами?'

"Он меткий стрелок". Премьер-министр остановился, повернув голову от окна, чтобы посмотреть прямо на генерального директора.

Кусочек тоста остался несъеденным в полудюйме от его рта.

"Там ведь достаточно полиции для этого, не так ли? Я бы подумал, что вы бы назначили старшего человека с возможностями связи, а не стрелка.'

Генеральный директор проявил терпение, проведя маленького мальчика через проблему из Алегри, на которую он, возможно, однажды ответит, но не в этом учебном году.

"Я поместил "стрелка", как вы его описываете, рядом с Сокаревым, потому что наибольший риск для жизни нашего гостя - стрельба с близкого расстояния. Человек, который у меня там есть, намного превосходит все, что может предоставить столичная полиция. Он не будет играть второстепенную роль в сегодняшних движениях ... "Судя по тому, - сказал премьер-министр, - судя по тому, как вы распределили свои приоритеты, вы рассматриваете акт насилия как серьезную возможность".

Впервые с тех пор, как он сел за стол, генеральный директор налил себе чашку теперь уже чуть теплого кофе. Прежде чем он начал пить, он сказал: "Учитывая известное противодействие, я считаю это неизбежным".

ПЯТНАДЦАТЬ

Когда Дэвид Сокарев входил в дверь лекционного зала в здании Сената Лондонского университета, он прошел незамеченным. Он опаздывал, и внимание трехсот человек, которые зарабатывали на жизнь изучением ядерной физики, уже давно было отвлечено от толпы полицейских в штатском с их оттопыренными костюмами, которые блокировали единственный вход.

Он был почти на полпути к концу зала и направлялся к столу, украшенному только микрофоном-стойкой и стеклянным кувшином с водой, стоящим на подносе между четырьмя стаканами, когда те, мимо кого он проходил, отреагировали на невысокую фигуру в сером костюме, которая прошаркала мимо них, окруженная, как заключенный, более высокими и крепко сбитыми телохранителями, которые боролись за место рядом с ним. Послушать пришли немногие, кто не читал утренних газет, не слушал выпуски новостей по радио или не смотрел телевизионный выпуск новостей. Весь день заголовки газет пестрели информацией о том, что существует крупный террористический заговор с единственной целью убить ученого, который сейчас проходит через всю комнату. Те, кто первыми узнали его по фотографиям, которые они видели за последние несколько часов, или кто встречался с ним в прошлом, поднялись со своих мест и начали хлопать. Через несколько секунд весь зал подхватил реплику тех, кто инициировал аплодисменты. Шум перерос в приветствия, поначалу смущенные, мужчины привыкли работать в тишине и не привыкли высказывать свои мысли таким публичным образом. Те , что были достаточно близко, видели печальные глаза Сокарева, видели, как его язык беспокойно пробегал по губам, пытаясь увлажнить их сухость пустыни. Возможно, приветствие смутило его, но когда он обернулся, чтобы посмотреть назад, чтобы оценить размеры комнаты, его ноги заплелись, и он наклонился вперед на несколько дюймов, прежде чем одна из многочисленных рук окружавших его мужчин остановила его падение.

К тому времени, как он добрался до главного стола, все в зале, за исключением охранников, стояли, сжимая ладони вместе в согласованном жесте солидарности.

Улыбка, озарившая его лицо, была улыбкой беспомощной благодарности. Он старался не смотреть, как они сияли и кричали в его поддержку, вместо этого довольствовался тем, что протирал очки, а когда это было исчерпано, сортировал свои записи в поисках адреса.

Все это мало что значило для Джимми. Он позволил Макковичу и Элкину обойти ученого с флангов и занял позицию примерно на шаг позади. Это было внутренним ярмом оболочки вокруг израильтянина. За ними были люди из Особого отдела, их было шестеро, два человека в машине, которые не могли подойти ближе, чем на пять-шесть футов к человеку, которого им было приказано защищать. Теперь снаряд разорвался, когда охранники двинулись к назначенным местам. Единственная дверь была заперта за ним, с обеих сторон стояла охрана в штатском, безошибочно узнаваемая полицейская, оснащенная персональными рациями для координации любого поворота ключа.

С этой стороны не могло быть внезапного входа.

Двое израильтян сидели за столиком на возвышении, Элкин стоял сбоку от обнаруженной двери, Макович напротив и близко к окнам, теперь задрапированным коричневыми вельветовыми занавесками. Джимми увидел, что Макович захватил свой macintosh; теплый летний вечер, ясное небо, неоспоримый прогноз солнечной погоды по крайней мере на ближайшие три дня. Пальто, перекинутое через бедра, означало, что там был спрятан "Узи". Интересно, снял ли он защелку, подумал Джимми, вставил ли одну в носик. Вдоль длинных стен, которые тянулись по всей длине комнаты, стояли четверо мужчин из Отделения, по двое с каждой стороны. Двое оставшихся были в дальнем конце, лицом к Сокареву и комитету, который собрался для проведения встречи. Девять вооруженных и обученных мужчин в комнате. Должно быть достаточно, сказал себе Джимми, должно гарантировать это. Но осознание того, что Маккович сжимал автомат в правой руке, раздражало его. Не позволяя никому из переполненных рядов зрителей наблюдать за его действиями, он вытащил PPK из кобуры и прислонил его низко к стене позади себя, а сам встал так, чтобы быть лицом к окнам и видеть Сокарева слева от себя и людей у двери справа.

Когда в зале наконец воцарилась тишина, председатель поднялся, чтобы выступить. Он уже взглянул на Маковича с такой силой гнева и презрения, на какую только был способен.

Он не заметил никакой реакции, но его утренний опыт в вестибюле отеля все еще жалил.

"Дамы и господа", - он обратился к задней части зала, правильно оценив, что у некоторых пожилых людей могут быть проблемы со слухом, несмотря на систему усиления, мне доставляет величайшее удовольствие приветствовать на нашем собрании этим вечером самого выдающегося коллегу из Государства Израиль, профессора Дэвида Сокарева. " Он сделал паузу, и аплодисменты начались немедленно и с большим рвением, пока он, подобно Христу, не поднял руки, чтобы утихомирить их. "Я думаю, мы все осознаем, что Профессор оказал нам большую честь, приехав навестить нас. Если мы верим только половине того, что мы читаем в наших ежедневных журналах, то у меня нет сомнений в том, что профессор Сокарев проявил большое мужество, прибыв к нашим берегам, чтобы почтить это обязательство. Я думаю, мы можем согласиться с тем, что в высших кабинетах нашей страны опасности, которым подвергается профессор Сокарев, считаются подлинными - посмотрите, сколько джентльменов с нами сегодня вечером, о которых я искренне сожалею, сочтут сегодняшнюю вечернюю лекцию чрезвычайно утомительной. Раздался взрыв смеха , когда седые и лысеющие головы зрителей бродили вдоль стен, выискивая мужчин с их облегающими костюмами на двух пуговицах и замшевыми ботинками. Но смех длился недолго, и в лучшем случае он был ломким и нервным. Присутствие посторонних было фактором, выходящим за рамки опыта мужчин, которые пришли послушать профессора.

"Из-за трудностей, которые окружили профессора Сокарева с момента его прибытия сюда, у меня самого еще не было возможности поговорить с ним, но когда я пригласил его прийти и поговорить с нами, я предположил, что он, возможно, захочет обсудить в нашей компании выдающуюся работу, связанную с лазерами, которая была связана с его именем. Я не знаю, это ли то, на что он в конечном итоге решился.. Было ясно, что председателю есть что сказать, и Джимми был готов умолчать об остальном.

Теперь он решил, что в пистолете не было необходимости. С таким же успехом это могло бы лежать в кобуре, хватит мелодрамы. Он отвернулся к стене, как делает ребенок, когда хочет помочиться вне поля зрения взрослых. Снова прижимая PPK к груди, он повернулся лицом к комнате, задаваясь вопросом, многие ли видели его движение. Вступительная речь продолжалась. Джимми почувствовал, что начинает расслабляться. Два момента первостепенной опасности, сказал он себе, и один уже успешно преодолен. Прибытие и отъезд - это были ударные моменты для оппозиции. Не здесь, не с проверенной, обысканной и выписанной аудиторией. Отъезд был бы временем максимальной бдительности, как выразился не Джимми, а Джонс. И Хелен была там, ожидая. Мягкие и удобные. Она следовала за ними обратно в отель, и когда они высаживали Сокарева, укрытого в своей яме, они вместе возвращались в квартиру и вместе бодрствовали.

Полицейские, которые были за запертой дверью, снаружи, в коридоре, разделяли чувства Джимми. Они сбились в тесную компанию, достаточно непринужденно, чтобы закурить сигареты и поговорить об обыденности, которая доминировала в их жизни. Ставки по ипотеке поменялись местами, стоимость праздников, сплетни о начальстве и служащих.

И в сгущающейся темноте рядом с возвышающимися очертаниями крупнейшего университетского комплекса Великобритании офицеры, размещенные там, также почувствовали ослабление напряжения, которое охватило их и насторожило в то время, когда профессор подъехал к зданию. Было бы достаточно предупреждений о его уходе.

Затем начинали болтать карманные радиоприемники и раздавался шум работающих автомобильных двигателей. Достаточно времени, чтобы проконтролировать тщательно выбранные ими точки наблюдения. Одна группа собралась у главного входа, миниатюрная и внушительная. Еще один собрался у боковой двери, через которую Сокарев вошел в здание. Ни с того, ни с другого места нельзя было рассмотреть окна лекционного зала; эта часть здания выступала слишком далеко, чтобы они могли видеть дальше его углов.

Констебль, которому было поручено следить за окнами лекционного зала, теперь лежал у ног Маккоя.

Он не был вооружен, и даже если бы у него был пистолет, у него не было бы возможности им воспользоваться. Не успел он и произнести ни слова в рацию, прикрепленную к лацкану его мундира, как сокрушительный удар пришелся по мягкой задней части его головы, ниже линии усиленного шлема, там, где сходятся основание черепа и позвонки. Это было безжалостно просто: Фами приближался со своей туристической картой, заикаясь на плохом английском, отвлекая внимание констебля, когда они вместе вглядывались в разделительные полосы улиц, в то время как Маккой двигался быстро, как хищник, с металлической трубкой водопроводчика. Воровская хартия ключей, которую Маккой добыл утром в гараже, была использована следующим образом. Припаркованная машина открылась, ручной тормоз был отпущен, и транспортное средство в тишине подкатило к месту поцарапанной звезды под окном.

Семья видела, что ирландец даже не взглянул на распростертую фигуру под ним. Снова глянцевая холодность, которая означала, что в момент контакта не будет колебаний, и все, кто встанет на их пути, будут уничтожены без беспокойства. Это было так, как он будет, когда придет время увольнения. Фами осознавал переполняющее его возбуждение. Теперь, наконец, они будут наслаждаться победой, торжествуя над бесконечными препятствиями. Это был решающий момент его миссии.

Маккой сказал тихо и медленно, чтобы ему не пришлось повторять это: "Был один раунд аплодисментов. Это вступление. Следующее означает, что он на ногах. Тогда мы идем прямо.'

Фами выдвинул плечевой упор MI, зафиксировал его в выдвинутом положении, проверил, на месте ли магазин, взвел курок - быстро и со страхом, чтобы шум механизма не вызвал любопытства, - и снял пистолет с предохранителя.

Сидевший рядом с ним Маккой натянул на правую руку тяжелую черную перчатку, металлическая трубка была схвачена в гротескной форме пальца. Но никакого пистолета; Фэми увидела, что он не взял никакого оружия.

"Тебе следовало бы взять с собой другого Mx", - прошипел он, усиливая свое беспокойство.

"Не нужно. Теперь твой голубь, помнишь? Я собираюсь дать вам четкий выстрел, тогда это все ваше. "это будет знаменитый успех для нашего народа ... "

"Продолжай нести эту гребаную чушь, пока не врежешь ублюдку".

Они услышали, как за черным занавесом нарастает шквал аплодисментов, продолжительные яростные хлопки и крики. Фами забрался на заднюю часть машины и на крышу, которая прогнулась и прогнулась под его весом. Ему нужно было поддерживать равновесие свободной рукой, нервы сжимали его ноги. Маккой зашел с другой стороны, перелез через капот и вытянулся за ветровым стеклом, пока оба не встали вместе, неуверенные в равновесии на движущейся платформе.

Они были точно над отметкой, которую Фэми нарисовала на стене, и на одном уровне с краем занавеса. Ирландец приблизил свое лицо к лицу Фэми

"Тогда запомни это. Когда я закончу с окном и отдерну занавеску, он будет под углом сорок пять градусов к вам. И не валяйте дурака. Если они все начнут взрывать, бросайте гранаты. Верно?'

Он подождал, пока Фами поднесет винтовку к его плечу в положение прицеливания, дождался, пока она плотно прилегала к плечу и правой щеке, а затем разбил трубку о стеклянное пространство. Фами вздрогнул от шума, когда кулак Маккоя, защищенный перчаткой, ударил по упрямым и оставшимся осколкам, все еще закрепленным в растворе рамы. Рука схватилась за занавеску и отдернула ее; Фами инстинктивно рванулся вперед, все еще находясь в позе огня, освещая комнату ярким светом в поисках своей цели.

Где он был? Где была шлюха? Кого из них он искал? Кто из непонимающих, пустых лиц, которые повернулись и теперь оставались неподвижными и зачарованно вглядывались в источник переполоха? Ответ не заставил себя долго ждать. Мужчина, который стоял у стола, в то время как все вокруг него сидели, мужчина, который начал съеживаться, который знал, что удар близок, и стремился избежать его, который не мог заставить свои мышцы следовать скачущим приказам своего мозга. Этот, этот был Сокарев.

Фами приготовился стрелять, целясь в грудь, где белая рубашка и темный галстук исчезали в серости его костюма. Такие большие, такие легкие, благодаря форме прицела.

"Ускорьте это, ради Христа", - закричал Маккой, и когда палец сомкнулся на спусковом крючке, сжимая, как ему было сказано, Фамий перевел взгляд на агонию нетерпения на лице ирландца.

Когда он оглянулся, то увидел, что мужчина на дальнем конце стола прокладывает путь к Сокареву, а мужчина ближе к нему боролся с пальто, поднимая его вздымающуюся форму к плечу.

Семья уволена.

Когда занавес взорвался со звуком бьющегося стекла, рука Джимми потянулась к кобуре под нагрудным карманом его куртки. Его пальцы нащупали жесткость рукояти, зацепившись за выступ там, чтобы облегчить захват. Затем был торчащий ствол пистолета, всего в тридцати футах от него. Пистолет быстро приближался, впереди, вытянутая рука была на уровне глаз, когда он услышал крик далеко в ночи, а затем первый выстрел. Немного позже Джимми нажал на спусковой крючок, без изящества и осознавая, что нужна не точность, а количество выстрелов. Некоторые должны были выйти под занавес, некоторые исчезнуть, он не знал куда.

Джимми выстрелил шесть раз, все время крича в направлении Соракева.

"Уложите его. Положите окровавленного мужчину на пол. Затащите его под стол.'

Элкин добрался до ученого первым, взлетев в прыжке, когда до него оставалось еще пять футов, чтобы прижать Сокарева к полу среди путаницы опор и ножек стула и стола.

Джимми увидел, как председатель прогнулся в своем кресле, а затем упал вперед, небрежно и без усилий, на открытую поверхность стола.

Снова и снова стреляла винтовка у окна, и с каждым последующим выстрелом Джимми становился все увереннее в своих знаниях.

"По нему скучали, по маленькому ублюдку, и он это знает!"

Это был почти крик, восторг от контакта, полуулыбка, игравшая на его губах. Но глаза были холодно сфокусированы, осматривая сцену вокруг него.

Двое бойцов отделения, стоявших вдоль той же стены, что и Джимми, начали стрелять, не стоя, а пригнувшись в обученной позе, классической, но медленнее. Он не собирается терпеть это, слишком много для него, это прикончит его, маленькую крысу, подумал Джимми.

Он увидел Сокарева глубоко под столом, Элкина, прикрывающего его, увидел, как Мацкович прижал "Узи" к плечу, избавился от этого бесполезного пальто и направился к двери.

Он добрался до него, расталкивая локтями полицейских, крича, чтобы открыли дверь, перекрикивая разрушающий нервы шум длинной очереди, выпущенной Мацковичем, когда краем глаза он увидел, как тщедушная темно-серая округлая фигура петляет от окна к столу наверху.

Макович в глубине комнаты выкрикнул единственное ужасающее сдавленное слово: "Граната!"

Он отскочил, казалось бы, по инерции, на пол между столом и передним рядом зрительских мест, описал плавную параболу, прежде чем снова отскочить, а затем неровно покатился к укрытию за столом, где Элькин защищал Сокарева. Маккович ухватился за это. Был момент, когда он был в воздухе, и Джимми мог видеть, как граната раскачивается, почти неподвижная, затем она исчезла под большим телом. Тишина, частичная, но полная. Затем Макковича подняли высоко к потолку, Джимми не видел, как он упал - он проскочил через дверь, теперь незапертую, и побежал к главному входу.

Взрыв гранаты все еще отдавался в ушах Джимми, когда он шел по коридору сквозь неразбериху снующих полицейских. Поскольку выстрелы и взрыв раздавались изнутри лекционного зала, каждый мужчина, в форме или без нее, считал своим долгом собраться как можно ближе к источнику стрельбы. Насколько это физически возможно.

Позади Джимми, когда он плечом прокладывал себе путь сквозь наступающую атаку, раздался крик о "Носилках". Он знал, куда идти. Он уперся каблуками в мягкий гравий сразу за дверным проемом, выбежал в ночь и налево, а затем снова свернул, чтобы пробраться вдоль стены здания к позиции стрелка. В тени далеко впереди он увидел, как двое мужчин спрыгнули с крыши припаркованной машины и бросились бежать к низкой пограничной стене, которая отделяла территорию университета от Малет-стрит и свободного движения. Продолжая бежать, Джимми выстрелил - действительно глупо - увлекшись ковбойской игрой, всего один выстрел, и магазин был израсходован. В ответ раздался выстрел, широко, высоко и справа, достаточно близко, чтобы он мог различить "треск", который сигнализировал о приближении. Когда его палец бесполезно задвигался на спусковом крючке, напоминая о своей расточительности, он замедлился, не мог приблизиться сейчас, не с пустым, черт возьми, пистолетом.

Через дорогу он услышал неистовый, пронзительный шум спора и шум, с опозданием, набирающей обороты машины. Джимми теперь тяжело дышал, был не в форме, мало времени проводил в спортзале, стараясь наполнить легкие воздухом.

"Хелен. Хелен. Где, во имя всего святого, вы?'

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем машина резко затормозила рядом с ним.

"Убирайся. Вылезайте из этой чертовой штуковины. - Его голос срывался короткими отрывистыми фразами. Она колебалась, дезориентированная отдаленным шумом стрельбы, а теперь и вздымающейся фигурой Джимми с дикими глазами.

"Убирайся, тупая сука. Вылезайте из этой чертовой машины.'

Она начала расстегивать застежку своего ремня безопасности, надетого на ее тело. Всегда на позиции, как бы далеко она ни зашла, рефлекс. Джимми рывком открыл дверцу, схватил ее за воротник пальто и оттащил от руля. Одно действие - встать с места и отойти от двери. Фоновая какофония: свистки полицейских, радио, визжащее от помех, выкрикиваемые приказы. Джимми занял ее место, и машина уже разворачивалась на сто восемьдесят градусов по полукругу, направляясь к единственному отверстию в стене и туда, где он видел бегущих людей и слышал звук трогающейся машины.

В семидесяти ярдах впереди "Кортина" врезалась в основной поток. Это было натужное движение, движение крылатого животного, уверенного в том, что оно должно убежать, но с поврежденными конечностями. Джимми вздохнул с облегчением. Он был в контакте, вакуум между машинами уменьшался. Он свернул прямо с центра дороги, чтобы избежать столкновения с мчащейся полицейской машиной с включенной сиреной, двигавшейся в противоположном направлении. Включил фары, но это было мимо него, его жест не был замечен водителем или навигатором. Нет системы связи из машины Хелен, нет радиотелефона. Он снова тронулся с места, объехал автобус, который грохотал впереди, и проклял девушку за то, что она купила семейный автомобиль с медленным ускорением. Но разрыв сократился бы.

"Кортина" проехала на красный сигнал светофора и оказалась на Гудж-стрит, длинной, георгианской и геометрической, направляясь на юг. Джимми последовал за ним, смутно осознавая, что машину занесло и она вынуждена экстренно остановиться, чтобы избежать столкновения, и легко устроился на сиденье. Пока не очень хорошо, Джимми, когда ты стоял на коленях со своими Y-образными передними частями, не часто так бывает, но все наладится, и маленькие ублюдки впереди будут гадать, что их ударило. ППК лежал у него на коленях.

Еще один журнал был у него в правом кармане куртки. Он будет ждать возможности перезарядиться.

Они выбежали из окна близко друг к другу, Фами, наклонив голову, прикрывал пространство позади них, маленькая винтовка была готова к стрельбе, готовая отразить преследование, Маккой шел впереди, его правая рука была сильно прижата к верхней части плеча. Когда Фами один раз повернулся, чтобы выстрелить вдаль, Маккой жестоко дернул его вперед, уничтожив его цель. это дистанция, которую мы должны соблюдать. Держитесь здесь, и нам крышка.' Слова вырвались со всхлипом, но без особого тона, когда они вылетели из зажатого и искривленного болью рта.

Когда они добрались до Кортины, Маккой засунул левую руку поперек тела в противоположный карман брюк и вытащил связку ключей. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы выбрать то, что он хотел, маленькое, яркое и свежесрезанное. Он бросил это Фами.

"Ты поведешь", - сказал он и распахнул пассажирскую дверь, оставленную незапертой, когда они припарковались всего сорок минут назад. Надо было оставить ключи в зажигании.

Фами прижимал винтовку к плечу. Это была маленькая детская игрушка, слишком незначительная, чтобы быть оружием убийства. Люди, которые остановились на дальнем тротуаре, не поверили в это и теперь стояли и смотрели - не с большим страхом, не окаменев от невозможности двигаться, но с любопытством. Слова Маккоя оторвали Фэми от этого образа.

"Давай, ты, тупой чертов придурок. Тебе придется сесть за руль.'

Фами все еще держал винтовку поднятой, всматриваясь в прицел, опасаясь преследования.

"Переоденься, ублюдок".

Фами опустил винтовку и держал ее на боку, как человек, который ходит с палкой и отдыхает. "Я не могу", - сказал он.

Маккой, казалось, не слышал его. "Не ссите по поводу. Садись за чертов руль.'

- Я не умею водить. - Фами произнес это медленно. Унижение, подлое и тотальное.

"Конечно, ты, черт возьми, умеешь водить", - голос Маккоя повысился от раздражения и гнева.

"Я не знаю как. Я никогда не водил.'

Маккой помахал правой рукой перед лицом Фами. "Разве вы не видите, что там внутри чертовски большая пуля?" Прекратите пердеть и отодвиньте машину. " это невозможно. Я никогда не водил. Я не могу.'

Монотонная декламация дошла до Маккоя. Непристойности, которые он выкрикивал в адрес араба, были жестокими и ранящими.

Маккой обежал машину и плюхнулся на водительское сиденье. Он положил правую руку на руль для поддержки, и в свете уличных фонарей Фэми увидела, как побелело его лицо. Левой рукой Маккой вставил ключ в замок зажигания, а затем включил передачу. Толкая все свое тело вперед, он смог повернуть руль в направлении дороги, прежде чем смог снова включить левую руку с рычагом переключения передач.

Семья задавалась вопросом, упадет ли ирландец в обморок. Он опустил пассажирское окно и оглянулся через дорогу, снова нацелив винтовку. В кармане его куртки были три гранаты - он мог провести по ним пальцами.

Сумка в кузове, где она была оставлена, еще патроны, еще гранаты, нуждались в утешении, и затем машина тронулась. Он съежился, когда они проезжали сквозь огни, готовясь к столкновению, которого не произошло.

И еще одна машина промелькнула в свете фар, ему была хорошо видна, безошибочно узнаваемая.

"За нами следовала другая машина", почти паника, почти истерика.

"И что мне, по-твоему, с этим делать?"

"Я не могу видеть это сейчас, не как отдельную машину, там просто фары".

"Забудь об этом", - сказал Маккой, если это приблизится, разрази его гром. Если не забыть об этом.'

Маккой мог сказать, что его концентрация ускользает, чувствовал, как на него неудержимо накатывает слабость. Сама рана очаровала его. Смотреть было не на что, но он смотрел на это как одержимый. Просто аккуратно проделанная дырочка, которая находилась в центре пятна крови, где ткань потемнела и покрылась пятнами на верхней части предплечья. Боль утихла, усиливаясь только тогда, когда он попытался использовать руку, а затем соскользнула в онемение, когда он положил пальцы на руль.

"Вы поймали ублюдка?" - спросил Маккой.

Теперь они были в движении. Если бы ему не приходилось ехать быстро и под давлением, то он мог бы справиться. Если бы была погоня... Была неопределенность, отсутствие ухода, вызванные потерей крови, но это был вариант, который он не хотел рассматривать.

"Я не знаю". Ответ Фами был чуть громче шепота.

"Конечно, ты, черт возьми, знаешь. Либо вы видели, как он упал, либо нет. Вы знаете, когда вы ударили человека, по тому, как он уходит." Маккой сказал это с покровительственным знанием дела. Видел своими глазами - как мужчину подняли в воздух, подбросили тряпичной куклой и как он затем потерял контроль, не в силах защитить свою голову. Произошел сбой в координации, которая поддерживала жизнь. это было трудно понять.' Фами сделал паузу. Он изучал дорогу впереди, редеющий поток машин поздним вечером в центре Лондона, затем посмотрел назад. Только мириады перемешанных огоньков, некоторые неподвижные, некоторые в движении, ни один настолько близко, чтобы угрожать опасностью. Семья хотела объяснить, хотела, чтобы другой мужчина понял: "Я собирался выстрелить в Сокарева, когда ты закричал. Это был отвлекающий маневр. Когда я выстрелил, в другом конце комнаты был мужчина, который начал стрелять.

Один из мужчин затащил Сокарева под стол, я стрелял все время, пока он это делал, но он был на земле, а затем исчез из моего поля зрения. Мужчина, который сидел рядом с Сокаревым, был ранен... '

"Подумаешь, они будут петь и танцевать в Бейруте, если ты обучил британскую гериатрию".

Маккоя почти позабавило замешательство другого мужчины. И это был провал, то, что многое дошло до него сквозь облако и дымку. Не будь его раны, он бы испытывал дикую ненависть к тому, что его связывают с фиаско, но травма рассеяла его гнев, сделала его устаревшим.

"... Со стены напротив нас стреляли. Трое или четверо мужчин. И у телохранителя возле стола, другого, не того, который ходил к Сокареву, у него был маленький автомат. Он смотрел, чтобы выстрелить, когда я бросил гранату. Граната могла бы прикончить Сокарева, но мужчина упал на нее. Тогда я ничего не мог видеть. Он просто взорвался, а затем появился дым. Мужчины, которые стреляли, к тому времени уже прицелились, один не мог оставаться у окна.'

"Один из этих ублюдков забрал меня". В словах Маккоя была окончательность. Для Famy казалось, что мучения следствия закончились, а машина все еще двигалась. Маккой мог справиться с инвалидностью. Фами наблюдал за машинами позади и рядом, но не смог найти ничего, что подкрепило бы его прежнее беспокойство. Он положил M1 на пол, под ноги, так, чтобы до него было легко дотянуться, но незаметно для любого водителя, который мог бы случайно взглянуть на них из соседней машины.

Маккой сказал, тень улыбки заиграла в уголках его рта: "Я думал, это был тот случай, когда ты встал и посчитал себя достойным, где ты взял Сокарева, или они взяли тебя. Мы рано отключились, не так ли? "Было невозможно продолжать съемку со всей этой стрельбой со стены".

Штука с ручным оружием, не совсем точная на таком расстоянии. Удачный выстрел, который попал в меня.'

"Ты начал убегать, и ты тянул меня".

"Но это не моя война, помнишь? Вы могли бы остаться.

Ты был чертовски метким стрелком. Я всего лишь шофер.

Итак, почему вы сделали the scamper?'

"Я больше не мог видеть... только дым... Я не мог прицелиться". Но Семья знала, что это всего лишь слова. Не было никаких воспоминаний о принятии решения баллотироваться. Он уже двигался задолго до осознания этого. Никогда не было момента, когда у него был выбор, выбор жизни и смерти.

Теперь они повернули на запад, и движение было менее интенсивным, поскольку они двигались по объездному маршруту, избегавшему центра города. Маккой был способен заставлять спидометр мигать на скорости от двадцати до тридцати миль в час.

"Они не отреагируют должным образом, твои хозяева. Не хотел бы, чтобы ты болтался поблизости, способный драться в другой раз, а мистер Чертов Сокарев вышел чистым." Маккой закручивал гайку. Знали это и наслаждались процессом. Возмездие за его боль.

Семья хранила молчание.

"Мои поклонники не отнеслись бы к этому благосклонно - не со всеми вложениями. Если это сработало, то было бы лучше, если бы это никогда не начиналось. Победа для них, плохие новости в вашем приходе.'

Маккой говорил как будто сам с собой, тихо и не добился ответа.

"У провиантов есть свой путь, если это не сработает.

Если он желтый, если этот ублюдок бросился бежать, чтобы спасти свою шею, тогда это военный трибунал. Не так официально, как все это, ничего помпезного. Полдюжины парней, в сарае или в гараже.

Хотя предложение звучит немного формально. Капюшон и пистолетный выстрел за ухом. Им тоже оставьте записку, чтобы следующие знали почему.'

Фами сидел с закрытыми глазами, плотно сомкнув веки, но не смог отгородиться от послания, когда Маккой раскрылся. если это просто потому, что они не подумали, испортили сцену, тогда все проще. Называй это "наколенниками". Пуля вонзилась в каждого, со спины. Они снова ходят, но никогда не бегают, и они выделяются из толпы, потому что неделями сидят на палочках. Проди, другая банда, они хуже... используйте Black and Decker. Это дрель, используемая для проделывания отверстий в стене. Требуется больше времени, чем пуля - очевидно, не так ли?

Но они настоящие ублюдки, эти Продди.'

Семья сказала: "Был один, который поехал в Израиль и вернулся один. Все остальные были схвачены или убиты, выжил только этот, и они обнаружили, что из его "Калашникова" не стреляли. И они вывели его с десятью его друзьями на открытую площадку. Он стартовал с пятидесяти метров, а затем его друзья начали стрелять. Они все должны были стрелять, и после этого оружие проверяли, и за ними следили, чтобы они не стреляли мимо цели. Он не прошел много метров, и это случилось только один раз. Не было необходимости в повторении.'

"Вам лучше придумать, что сказать хорошего", - сказал Маккой. Игра зашла достаточно далеко. У Маккоя были и другие заботы. Куда идти, что делать с раной? У всех мужчин, которые отправляются на одинокую войну, партизанскую войну, есть общий страх, умноженный в их фантазиях до тех пор, пока он не овладеет ими. Это ужас сепсиса, гангрены, разложения их плоти. Маккою нужна была берлога, где он мог бы свернуться калачиком, наблюдать за входом и быть в безопасности, и он нуждался в ней в течение многих дней, с горячей водой и чистыми полотенцами

... Что делать с этим чертовым арабом? Ему не место в логове, логово только для одного. Возможно, убить его - самое простое решение, привлекательное. Есть над чем подумать, еще полчаса на вождение, и к тому времени будет принято решение.

Проблема поглотила его, пока он вел машину, и Фами тоже был спокоен, но с какими мыслями, Маккой не знал и не заботился.

В течение полных трех минут после последнего броска Элькин прикрывал тело Сокарева. Когда ученый попытался пошевелиться и убрать свою искалеченную левую руку из-под тела, сотрудник службы безопасности снова крепко прижал его плашмя к полированным доскам пола. Лицо Элкина было очень спокойным, и глаза были очень ясными, обшаривая комнату в поисках любой дальнейшей угрозы, и вытянутая перед ним в качестве антенны рука со служебным револьвером, который он предпочитал "Узи".

Сотрудник филиала, занявший позицию ближе всех к столу, наклонился и задал единственный неизбежный вопрос.

Сокарев пострадал? Элкин покачал головой.

"Тогда держите его там", - сказал детектив. "Сначала мы разберемся с пострадавшими, затем освободим комнату. После этого мы подумаем, как его сместить.'

Сокарев осознавал, что его ноги неконтролируемо дрожат, плоть верхней части бедер соприкасается, и он был бессилен остановить это. Он мало что помнил из того, что произошло, только шум бьющегося окна, а затем вид укороченного ствола винтовки, просунутого в щель между занавесками и нацеленного на него. Он мог вспомнить момент, когда Элкин ударил его по ногам и сбил с ног, а затем ужасающую, нескончаемую перестрелку. Он видел, как Макович нырнул и остался лежать неподвижно, а затем взмыл в воздух, и его уши пронзил звук гранаты.

Носилки прибыли быстро. То, на чем лежал председатель, было накрыто, от края до края, серым больничным одеялом и оставлено в дальнем конце комнаты. То, что осталось от Маковича, было рядом с ним. Полицейского, который помог бригаде скорой помощи перенести выпотрошенный труп израильтянина на носилки, вырвало, как только розовые и размягченные органы были накрыты. Машины скорой помощи прибыли из больницы Университетского колледжа, расположенной менее чем в полумиле отсюда. Именно туда были срочно доставлены семь пострадавших; четверо получили огнестрельные ранения, один - от осколков гранаты и двое - от коронарных сердечных приступов.

Детективы уже начали осматривать огневую позицию за окном, когда один из них, проходя рядом с машиной, используемой в качестве платформы, наткнулся на тело констебля. Когда они подняли молодого человека на носилки, это было сделано с осторожностью, с некоторой долей нежности, сознавая, что они обращаются со своими собственными.

В странной, шаркающей тишине гостей проводили из зала через широкий коридор в похожий лекционный зал. Им было предложено проявить терпение, и им было объяснено, что, хотя они не будут задержаны надолго, им невозможно позволить выйти из здания, пока продолжаются широкомасштабные поиски в непосредственной близости от университета. После того, как за ними закрылась дверь, мало кому было что сказать. Конфликт между Израилем и его соседями был не тем, что многие понимали. На несколько мгновений они столкнулись с незнакомым; но этот опыт мало помог бы их пониманию.

Когда все ушли, Сокареву помогли подняться на ноги.

Они поставили его спиной к стене и окружили полицейскими, Элкин был прямо рядом с ним, пистолет все еще был у него в руке, но покоился в кармане брюк. Позже они принесли ему стакан воды. Он обнаружил, что едва может держать его, и Элкин взял стакан, поднес его к губам профессора и наклонил его под таким углом, что немного выплеснулось у него изо рта и закапало спереди на костюм.

Джонс остался в своем офисе один в ту ночь. Хелен, смутно помнящая о своих передвижениях, отсутствовала три часа.

Издалека, из пустых коридоров, он услышал тяжелые шаги посыльного из отдела коммуникаций.

Слишком стар, чтобы спешить, и зачем ему это делать, учитывая его незнание послания, которое он принес в комнату 3/146? Он немного запыхался, когда постучал в наружную дверь, и был удивлен тем, что начальник отдела проскочил через два кабинета, чтобы оказаться там и выхватить газету у него из рук. Не было благодарности от Джонса, который теперь сосредоточился на том, что мог видеть другой мужчина, - это три голые строчки шрифта.

Они мало что объяснили. Нападение на Сокарева - неудачный ружейный обстрел и взрыв - жертвы, началась крупномасштабная охота местного масштаба на двух мужчин - немедленного результата нет.

В своем кабинете Джонс снова откинулся на спинку стула, прочитал сообщение три, четыре раза, безуспешно пытаясь найти какое-нибудь слово или интерпретацию, которые он, возможно, ранее пропустил. И ничего от Джимми. Где он был, когда все это происходило? Почему он не вмешался? Почему он не позвонил? Половина причины, по которой мужчина был там, заключалась в том, что он разговаривал по телефону, поэтому департамент не полагался на информацию полиции. Должны были уже позвонить. Он повернулся наполовину в своем кресле и посмотрел на фотографию, оказавшуюся в глубокой тени из-за угла, под которым были установлены светильники. Симпатичный маленький мальчик, приятная улыбка, большие глаза, аккуратная головка, выглядел безобидным, как бабочка, но он скрыл осиное жало. Чуть не получилось, он и тот ирландец. Джонс почувствовал огромную печаль, которая потянула его вниз, его голова глубоко погрузилась в руки, лежащие на столе.

В чем был смысл всего этого, когда вся королевская конница и вся королевская рать могли быть вытеснены с центральной сцены этой маленькой крысой? Не должно было быть равного соревнования, не должно было быть позволено нанести сокрушительный удар, а он нанес, и почти выиграл.

Советы, вынюхивающие что-то на оборонных предприятиях, или чехи, или восточные немцы... они были такими прямодушными. Это была своего рода игра, когда ты с ними связался. Рассчитывали на шансы, не так ли? И если они не думали, что смогут победить, они не пришли. Но этот маленький засранец, он не рассчитал свои шансы на выживание - не смог бы этого сделать, иначе он остался бы дома - и все же он был там, брыкаясь. Джонс не знал, какие у него были чувства к молодому арабу. Вероятно, в этом был оттенок восхищения, восхищения пожилого мужчины молодостью, которая делает что-то невозможное для другого из-за возраста. Но это быстро уравновесилось гневом и разочарованием из-за того, что араб заставил их пройти через все испытания, посмеялся над ними и остался жив.

Джонс тоже должен был быть храбрым, это признавал. Старые лейблы никуда не годились. Смелость, если он был из ваших, фанатизм, если он был на другой стороне. Он понял бесполезность меток, когда был еще молод, когда увидел, как ночной истребитель "Я не ночной истребитель" с экипажем из двух человек оторвался в огненном хвосте, зная, что они не выживут, и знал также, что они продолжали атаковать еще долго после того, как шансы на успех исчезли. Они были храбрыми людьми, и они были врагом, и они заслужили уважение, и были готовы умереть. Араб тоже был готов умереть, пожертвовав собой ради своей армии, какой бы кучкой извращенных идиотов они ни оказались. И все это впустую, и все напуганы до полусмерти последствиями всего этого - все, кроме его Джимми.

Раздался телефонный звонок, пронзительный и настойчивый, разнесшийся по притихшей комнате. Хелен на линии, спокойно и по сути. Джимми в ее машине... преследование по горячим следам... машина для побега, исчезающая с места происшествия... Только Бог знает, куда он ушел... выстрелы на улице. .. она возвращалась в офис. Просто отрывистые заявления, без эмоций или участия, а затем она повесила трубку. Джонс положил трубку. Забавно, как она использовала имя Джимми, обычно это вызывало смех, когда она упоминала его, но не в этот раз. Джонс, давно чувствительный к интонации и акценту, заметил это и задался вопросом, какого черта она вообще там делает. Затем он выбросил это из головы. Неважная, глупая девчонка - должна была остаться дома. Его мысли были заняты Джимми. Именно этого он бы и хотел, подумал он, - большого испытания и шанса проявить себя там, где все остальное потерпело неудачу. И ему пришлось бы убить их, не так ли? Должны убить араба. Единственный выход сейчас.

Под давлением Джонс обычно прибегал к паллиативу в виде работы, зарывался в бумажную волокиту операции, отвлекал свой разум от обобщений спецификой деталей. Но теперь у него не было никакой функции; все это было не в его руках. Он ничего не мог с пользой сделать. Вот как далеко эти ублюдки завели нас, подумал он, прямо на территорию базы, где ждут Джимми.

Он перепутал телетайпное сообщение, скомкал бумажку в кулаке и безуспешно швырнул ее в сторону мусорного ведра.

Ни у кого из фотографов и телевизионщиков, которые освещали прибытие и которые должны были снимать отъезд, не было ни одной стоящей фотографии этого события.

Теперь они столпились у боковой двери, из которой, как они верили, должен был появиться израильский ученый. Разгорелся ожесточенный спор, когда полицейский инспектор призвал их к тишине и сообщил собравшимся, что ни при каких обстоятельствах не будут разрешены мигающие лампочки или дуговые фонари. Тридцать голосов были подняты в знак протеста, но когда они смолкли, послание инспектора стало еще более ясным.

"Джентльмены", - сказал он. "Я не готов к тому, чтобы мистеру Сокареву препятствовали или каким-либо образом освещали этот шаг. Если ты подумаешь об этом, я не могу сказать ничего другого. Если вы не будете играть в мяч, вас отправят в участок, предъявят обвинение, и завтра вы предстанете перед судом, и я бы не поручился, что ваши камеры уцелеют.'

Премьер-министр, которого вызвали из-за обеденного стола, пережил три мучительные минуты неопределенности. В первом сообщении, переданном ему комиссаром по телефону из Скотленд-Ярда, просто говорилось, что в комнате, где выступал профессор Сокарев, была сильная стрельба и взрыв. Более подробная информация последует.

Он ждал их один в своем личном кабинете, не желая снова встречаться лицом к лицу со своими гостями до того, как узнает самое худшее. Когда телефон зазвонил снова, он ожидал катастрофы, но ему сказали, что, хотя были жертвы, профессора среди них не было. Более достоверной и подтвержденной информации не было.

Едва он возобновил трапезу, как его личный парламентский секретарь принес сложенный листок бумаги. Израильский посол требовал встречи, причем в ту ночь.

"Отложите этого чертова парня до утра", - сказал он и жестом попросил дворецкого наполнить его бокал. "Прямо на вершину", - настаивал он.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Джимми был доволен тем, что машина, за которой он следил, не подозревала о его присутствии. Как брак, скрепленный узами, но ни один из них не показывает никаких признаков уз, которые их связывали. Это было так, как и должно быть, профессионально, но нелегко, не для ребят из отдела - они были бы совсем рядом, нарушая контакт, но Джимми держался в стороне от другой машины, оставляя ей пространство для маневра, подальше от бампера и задних красных огней, которые светили ему, привлекая его внимание. Не может быть и речи о попытке протаранить или столкнуть его с дороги. Идиотизм, если он пытался это сделать. Оставили бы его с двумя мужчинами наедине, оба вооруженные и со всеми опасностями потерять их обоих в пешем преследовании. Так было лучше.

В конце концов, ублюдки остановятся, и у него будет достаточно времени, чтобы заявить о своем присутствии. Они шли медленно, и поэтому за ними было нетрудно следить, но он был удивлен, что не было больше скорости и больше усилий, чтобы увеличить расстояние между ними и университетом. Джимми пытался интерпретировать своих противников, воображал, что может их понять, все это было частью его тренировок, но отсутствие срочности сбивало его с толку.

За пределами Ричмонда был дорожный блок. Полицейские в форме, с факелами, размахивающие руками, но все на проулке, ведущем к городу, и не проявляющие никакого интереса к машинам, которые ехали в другую сторону, со стороны Лондона.

Типично, подумал Джимми, никакой чертовой связи. Беспроводные сети, должно быть, забиты трафиком из-за происходящего, и никто не сказал этим бедолагам, что птицы поднялись в воздух и улетели, и что единственная цель существования закона - это то, что они могут вернуться в гнездо на насест. Это была широкая и открытая дорога, хорошо проложенная полностью обеспеченными местными властями, с газоном, кустарниками и небольшими деревьями, разделяющими два маршрута. Как ни медленно машина, за которой он следовал, проехала сквозь него, увлекаемая потоком, слишком быстро, чтобы он мог закричать и привлечь внимание полицейских на другой проезжей части. Остановиться было невозможно, он не мог рисковать, обрывая нить, которая связывала его с Кортиной.

Теперь PPK был заряжен, пустой магазин валялся на полу возле ножного тормоза. Перезарядить пистолет не составило труда, и теперь он взвешивал в уме, когда настанет момент открыть огонь. Возможно, когда они остановили машину, когда они были на тротуаре и ничего не подозревали, когда он был в темноте салона, а они были на открытом месте, свободные для него и обнаженные, освещенные уличными фонарями. Возможность, хорошая возможность. Привлекательные, потому что тогда был шанс, что они окажутся близко друг к другу, и очередь выстрелов может накрыть их двоих. Когда движение прекратилось и он был всего в двух или трех автомобильных корпусах от "Кортины", он смог разглядеть две головы. Водитель низко склонился в мольбе над рулем, другой держался более прямо и поворачивался каждые две минуты или около того, чтобы посмотреть назад. Как они оценивали себя? Джимми задумался. Он знал, куда бы он это вложил. Пятьдесят на пятьдесят, в лучшем случае. Сбежали, но не забрали профессора. Возможно, не так хороши, как пятьдесят на пятьдесят. Парню нужен был счет, чтобы оценить свое выступление на фоне, что немаловажно, конкурентного мира. Не так хороши, как ивенс, подумал Джимми. Возможно, только профессор имел значение. Облажались, не так ли? И, несмотря на всю безопасность, они выиграли свой сюрприз - должно быть, фактор неожиданности был важнее всего остального, и они этого добились. Хорошая подготовительная работа, но остальное облажалось. Это не похоже на Маккоя, подумал Джимми, во всяком случае, если прочитать его досье. На пушке не мог быть он, должно быть, был другой ублюдок. Это заняло слишком много времени, не так ли, Джимми, не так бы ты это сделал, ты бы не оставил винтовку торчать в окне полночи. Глупые ублюдки. Сейчас должны были пить шампанское, а вместо этого они убегают и даже не знают, что у них под задом, и ждут, когда их пристегнут ремнем.

Джимми видел, что они притормозили перед ним. Почти приехали, сказал он себе, но они, должно быть, не уверены в правильном повороте. Заблудились, но они не были бы на боковых улицах, если бы не направлялись именно туда.

Пистолет был в его правой руке, прижатой к рулю.

Его окно было опущено. Осталось недолго, моя маленькая дорогая.

Он пробормотал небрежно и без эмоций, но не стал бы отрицать волнения.

Убивать араба или нет. Это прокатилось по Маккою на протяжении последних миль до города. Фами был расходным материалом, и, судя по тому, как он поворачивался и ерзал на своем месте, знал об этом. Знал, что его собственный народ сделает с ним, если он приползет домой, оставшийся в живых, после первого настоящего провала. Лучше оказаться лицом вниз на мусоре на строительной площадке, в компании сорняков, подлеска и крыс. У него был шанс на бессмертие, если это имело для него значение, и он его упустил. Альтернатива - гнить в камере пожизненником в медицинской форме, и никто не прилетит на самолете hi-jack, "Птице свободы", чтобы забрать его оттуда и отвезти домой.

Ни на что не годный, потраченный впустую материал. Чертовски отличный сигнал о фиаско для своих коллег и командира - Маккою понравилось это, хорошо слетело с его языка. Его бы провели, понурого и робкого, через британские суды, после того, как шпионы покончили с ним, после болтовни, после

Подведение итогов. Это было бы убийством для Министерства информации в Иерусалиме, стоило бы им государственного праздника - "Дня арабских забав". И этот мерзавец все это знал, это было видно по тому, как он сидел, страдание от уха до уха, легкие приступы удушья, сжатые губы. И его шансы разобраться самостоятельно, освободиться, Маккой оценил их как минимальные, вплоть до нуля. Если бы ему нужно было держать его за руку для нападения, насколько больше он зависел бы от защиты няни для побега.

Маккой был близок к решению, когда Фами нарушил долгое молчание, позволившее ирландцу высказать свои мысли в инсинуациях.

"Вы идете в дом девочки, верно? В то место, где ты прятался, когда она пришла за мной? Это то место, где я оставлю вас". Возможно, он ожидал реакции, ожидал удивления, но от Маккоя не было ничего, только глаза на дороге, руки на руле и капелька пота высоко на лбу. "Когда мы планировали миссию дома, была идея, что нападение должно быть совершено в Хитроу, в аэропорту, когда он летел в Соединенные Штаты. Без моих друзей будет сложнее, но это единственная возможность. Я пойду пешком, через всю страну, в аэропорт. Они сказали нам, что проникнуть за периметр было несложно, и я увижу землю Эль-Аль. Он не поднимется на борт до конца, и у меня с винтовкой будет время подойти так близко, как мне нужно. " Невозможно". Маккой даже не повернул головы, только слово увольнения.

"Это не невозможно, только сложно. У меня есть решение сейчас, не раньше, но оно пришло ко мне. Раньше все было по-другому. Теперь у меня есть воля, которой я должен был обладать, когда Сокарев был на мушке. Но это был первый раз, когда я стрелял в мужчину. Это нелегко, не в первый раз. Не так-то просто стоять и подставлять себя под обстрел. Я многому научился за последний час, большему, чем они научили меня в лагере. За час больше, чем за три месяца.'

"Они застрелят тебя прежде, чем ты приблизишься на двести ярдов к самолету, и ты даже не знаешь, который из них это будет". Возможно, Маккой был менее уверен в себе, спокойствие араба привело его в замешательство. Это была странная уверенность, которой он раньше не видел, что-то новое, хрупкое, и он не хотел разрушать ее.

"Самолет будет наиболее тщательно охраняться.

У меня есть идеи, и есть много гранат. Израильтяне говорят, и они правы, что если кто-то намеревается убить, то нет ничего хорошего в том, чтобы начинать издалека, полагаясь на прицел и твердость руки. Израильтяне говорят, что вы должны быть близки, тело к телу, что вы должны быть готовы умереть сами. Они правы. Они эксперты в искусстве убийства, а мы нет. Мы можем учиться только у них.'

"Тогда мы расстаемся. Это не часть моей игры.'

"Ваша сторона более чем завершена. Вы привели меня к цели, вы вложили винтовку в мою руку. Вы выполнили свой заказ. Пока я жив, я буду помнить вас с дружбой.'

Никакого риска, что это продлится долго, подумал Маккой. Правильная кровать для шершней, в которую мы положили нашу палку. Но если мальчик хочет уйти со славой, это его забота. Не в стиле Кроссмаглена. Однажды случилось в Баллимерфи, в Белфасте, когда все они были искалечены после интернирования, и полдюжины парней побежали рысью по дороге и стреляли из "Томпсонов" с бедра по самой большой куче мешков с песком и бункеров, которые вы когда-либо видели. Им снесли окровавленные головы, одну за другой. Кто-нибудь поблагодарил их за это на следующей неделе, или в следующем месяце, или в следующую годовщину?

Они сделали это, черт. Только что назвал их "идиотскими ублюдками".

"Я иду в дом", - сказал Маккой. "Она меня куда-нибудь пристроит. Мне нужно вымыть руку. Сейчас не так больно, но нужно почистить. В прошлый раз они перевезли меня через границу, в Дандолк Дженерал и зарезали на столе менее чем за полчаса. Ты не можешь трахаться с огнестрелом, его нужно чистить.'

"Где вы поставите машину?" - спросил Фами.

"В конце улицы, у дома. Это тупик, там никто этого не увидит, приходите искать нас. Тогда мы немного попрощаемся.'

Последние полмили он колебался на нескольких перекрестках, выискивая ориентиры улиц, знакомых по тому единственному случаю, когда он провожал девушку до входной двери. И потом, на торцевой кирпичной стене был разросшийся плющ и дерево с выбеленным номером на нем, которое было поражено болезнью и которое нужно было срезать. Она сказала, что это позор для дерева. Он свернул на дорогу девочек.

После того, как Маккой остановил машину, он неловко потянулся к задней части салона, нащупывая в сумке один из пистолетов M1 и еще один журнал. Из матерчатого мешка он достал две гранаты, сунул их в карман, где они ударились друг о друга, издавая глухой, скрытый звук, без звона более мягкого, менее смертоносного металла.

Пистолет, который он спрятал за плечо. Затем левой рукой он открыл дверцу машины. Семья подождала его, затем повесила сумку на его сиденье. Его винтовка была незакреплена, волочась одной рукой за другой, когда он обходил машину спереди. Одновременно с Маккоем он заметил свет другого автомобиля, который свернул на улицу, и отреагировал так же быстро, как ирландец, прикрыв свое огнестрельное оружие силуэтом ноги.

"Оставайся на месте, пока он не припаркуется и не выключится", - Маккой рявкнул на Фами, обеспокоенный вторжением, желая продолжить свой путь, не желая, чтобы его прерывали. Они оба были освещены мощными направленными лучами, которые били в них с двадцати ярдов дальше по дороге. Было ощущение глупости, заговора, которое нервировало.

"Как только он уйдет, исчезните". Маккой пытался взять себя в руки, знал, что это в последний раз, но гордость диктовала, что в этот момент, даже когда он снял с себя обязательства, он все равно должен вести, это было странно. Сейчас особо нечего сказать... но мне жаль, ради тебя... и я серьезно... Мне жаль, что это вспылило...

Что случилось с этим ублюдком, почему он не выключает эти чертовы огни?...'

Маккой неожиданно почувствовал жгучую боль, когда первая пуля попала ему в плечо. Это развернуло его на полкруга за то мгновение, что пробило дорожку глубоко в мягкой плоти, врезавшись в выступающие полоски верхних ребер, прежде чем распасться, превратившись в аэрозоль сглаженных и шероховатых частиц. Семья отреагировала хорошо. Присев на корточки у дверцы машины, он сделал шесть прицельных выстрелов по машине, охотясь за огнями, стремясь уничтожить их, и когда это было завершено, взорвал темноту над его памятью о лампочках. Он сделал паузу, изучая тишину, которая с ужасающей скоростью распространилась по улице, и схватился за гранату. Выставив палец, освободив рычаг, вытянув левую руку, он бросил ее, как учил их инструктор, через плечо в сторону машины. За мгновение до взрыва он увидел тень, низко пригнувшуюся к тротуару, спешащую под защиту ближайшего палисадника.

Пьяный Маккой поднялся на ноги и, пошатываясь, прошел через калитку к входной двери дома девочки. Высоко подняв винтовку одной рукой, он забарабанил по деревянной обшивке. Был сделан еще один выстрел, но далеко в ночь, недостаточный, чтобы удержать его. это пистолет. Вне досягаемости, дайте ему еще немного. Пусть этот ублюдок не высовывается. И послушай: когда мы войдем внутрь, просто делай, как я говорю, не спорь, черт возьми". Фэми увидела, что он был пепельного цвета, его лицо плотно сжалось вокруг рта и подбородка, реакция была более острой, чем та, которой добилась предыдущая пуля.

Дверь открылась. В свете из дальнего конца коридора вырисовывался силуэт девушки. Позади нее стояла женщина постарше. Чуть дальше мужчина с расстегнутой верхней пуговицей на воротнике, смотрит, ничего не понимая.

Маккой жестоко оттолкнул девушку в сторону, заставив ее крутануться на ковре. Удовлетворенный тем, что Семья последовала за ним, он оттолкнулся каблуком и услышал, как за ним захлопнулась дверь, щелкнул йельский замок, опускается решетка, ведущая во внешний мир улицы.

"Кем бы ни был этот ублюдок, который находится снаружи" - Маккой обращался только к арабу, игнорируя остальных, как будто они не существовали, еще не были достигнуты в его повестке дня приоритетов - "он видел, как мы оба вошли. Выходите через черный ход, через кухонную дверь, через любой забор, который там есть, и бегите, бегите, пока ваши ноги не перестанут нести вас. Я останусь здесь с этой толпой. Понадобятся огромные световые годы, чтобы понять, что делать, и все это время они будут думать, что внутри сидим мы двое. Это даст вам несколько часов для начала работы с ублюдками. Но не слоняйтесь без дела сейчас. Двигайтесь сами...Боль пришла сильным спазмом, казалось, что она захватила рану и безжалостно дергала ее, прежде чем позволить сухожилиям вернуться на свое разорванное, но упорядоченное место. "Ради Христа, не морочьте мне голову, идите своей чертовой дорогой".

Семья ничего не сказала, просто пробежала мимо них. Мимо Маккоя и девушки, мимо ее родителей. Свет с потолка кухни придал форму маленькому саду, и он увидел забор высотой в пять футов и в шестидесяти футах от него. Он протоптал какие-то растения, которые цеплялись за его лодыжки, затем вскочил на расшитый плетенкой барьер и был закончен.

Там был путь, а за его глазами ничего, кроме темноты.

Когда Маккой заговорил снова, это было с большой обдуманностью, его оборонительный бункер против текущей агонии.

"У меня есть винтовка, полностью заряженная, в магазине двадцать шесть патронов. У меня есть ручные гранаты. Я без колебаний убью тебя, если ты не сделаешь в точности то, что я скажу. И любой кровавый героизм, и женщины получают его первыми. Старый в самом начале. Если приедет полиция, да поможет вам Бог." Девочка, которая теперь выпрямилась и присоединилась в страхе к своей матери, начала плакать - быстрые, внезапные, негромкие придушенные звуки, легкие конвульсии в горле, голова поникла. "Ты, отец," -

Маккой указал стволом винтовки на мужчину- "Ты должен обойти дом. Я хочу, чтобы все наружные двери и окна были заперты, и я хочу, чтобы все занавески в доме были задернуты, и я хочу, чтобы мне принесли ключи.'

Он впервые посмотрел на них, переводя взгляд с одного лица на другое, задерживаясь на каждом, пока они не отворачивали головы, не в силах и не желая встретиться и выдержать взгляд глубоких, полных ненависти глаз. "Значит, я все объяснил?

И это понятно? Не морочьте мне голову. Не играйте со мной в игры. Я сказал, что это значит, если ты дурачишься со мной.'

Поднимаясь с матерью и дочерью наверх, он слышал, как поворачиваются замки, как отодвигаются засовы и как задвигаются занавески на пластиковых направляющих. Он был так сильно утомлен, так близок ко сну. Он жаждал этого, избавления от боли и ужасной галлюцинации сражаться в армии другого человека, на войне другого человека.

На четвереньках Джимми пробирался по тротуару к крайнему дому террасы. Машина Хелен была в огне, языки пламени бушевали внутри. Через несколько мгновений он взорвется, когда жар достигнет бензобака. С ней не должно было случиться, не с ее гордостью и радостью, единственной чертовой девчонкой, которую он знал, которая мыла свой мотор, бедная корова. Он шел без спешки, чувствуя, как нарастающий жар играет на расстоянии на его брюках, все время наблюдая за домом, ожидая пистолета, черного ствола. Следующий раунд, должен был прозвенеть звонок, а у него не хватало секундантов, некому было держать стул - но никого, кого он хотел бы видеть там. Ради чего ты присоединился, Джимми-бой, ради лицензии играть во взрослые игры.

Он увидел, как занавески в комнате наверху резко дернулись через оконную раму, отметил это как важный шаг в процессе защиты и предосторожности против осады и возможного нападения. Больше он ничего не мог заметить, и тогда он улыбнулся про себя, ничего, кроме липкой и маленькой лужицы крови, отражающейся у главных ворот. Один из тех ублюдков, у которых проблемы. Ирландец, это была бы его чаша терпения. Это был тот, в кого он целился и кто развернулся против кузова старой Cortina слишком быстро, чтобы он успел уклониться от удара. Движение человека, которого ударили, и кровь, ее количество, которые означали эффективное и болезненное ранение, вывод из строя", - так назвал бы это старина Джонси. Сокращает шансы, теперь у нас равные шансы, Джимми. Один за другим в доме погас свет. Снова хорошая мысль - очевидная, на самом деле

- но это означало, что домашнее задание было сделано, что необходимо, если они хотят разобраться. Стоит только отодвинуть занавеску на долю дюйма, и они смогут видеть всю улицу, оставаясь при этом скрытыми, невидимыми. Четырьмя домами ниже и на той же стороне улицы открылась входная дверь, и Джимми увидел мужчину, который смотрел на горящую машину. Другие последуют за ними, когда любопытство пересилило низменные инстинкты самосохранения и они забаррикадировали двери в ответ на стрельбу.

Мужчина попятился, когда увидел пистолет Джимми, казалось, увидел его до того, как вцепился в скорчившуюся фигуру возле своего огороженного живой изгородью палисадника, и поспешил к своей двери, пытаясь отгородиться от угрозы. Но Джимми был быстрее, его нога была на месте, его потертая кожа приняла на себя силу раскачивающейся деревянной конструкции.

- Мне нужен телефон, - сказал Джимми. "И пока я говорю, напиши мне имена людей в конце дома, на этой стороне, всех, кто может быть в доме в данный момент. И не возвращайся на улицу, если только не хочешь попасть на первую полосу газет, с фотографией и всем прочим.'

Для мужчины это был мгновенный кошмар, слишком всепоглощающий, чтобы он мог усомниться в личности Джимми, и там был пистолет. Он покорно повел незнакомца в заднюю комнату и указал на телефон. Это была автоматическая реакция, которая заставила его уменьшить громкость телевизионной программы, которую он смотрел. Пальцы крутанули циферблат.

Прямой номер Джонса на внешней линии.

"Джимми слушает, мистер Джонс. Они отсиживаются в Ричмонде.

Чисхолм-роуд, рядом с парком. У одного трудности, не смертельные, но ему придется нелегко. У них есть винтовки и гранаты, то же самое, что и раньше. Полиция еще не здесь, но они приедут, когда местные авторитеты сообщат о стрельбе вдоль и поперек их незаметной маленькой дорожки. Первое впечатление, что они знают, на что идут, принимая все элементарные меры предосторожности ... '

Через весь дом Джимми услышал пронзительный вой полицейской сирены. Он положил телефонную трубку без объяснений и побежал обратно через дом и парадную дверь, выбежав на середину дороги, чтобы помахать патрульной машине. Он увидел, как офицеры внутри отшатнулись, затем вспомнил, что все еще держит PPK. Он показал им свое удостоверение личности в пластиковой обложке - решение всех проблем - с черно-белой фотографией, сделанной за несколько дней до того, как его лицо расплылось с возрастом.

"Не заходите дальше", - отрезал он. "Первым делом, один из вас зайдите за угол, другой очистите улицу. Парни из лондонской группы The effort сегодня вечером в крайнем зале, один с правой стороны. Они напичканы железом, так что будьте осторожны ". Подумав, он задал очевидный вопрос. "Они выдали вам огнестрельное оружие?"

Оба полицейских были молоды, не старше двадцати. Они покачали головами, глубоко погруженные в свои опасения.

"Ну, не сидите просто так. Если у тебя их нет, это тяжело. Шоу-бизнес. Одному из вас все равно придется пересесть сзади, другой вызовет чертову кавалерию.'

В течение четверти часа дом был закрыт для внешнего мира. Полицейские стрелки с винтовками FN заняли позиции снаружи, через улицу, лицом к дому.

Другие лежали в саду под прямым углом к входной двери.

Четверо стояли у заднего забора, и с ними были две обученные нападению эльзасские собаки местной полиции. Портативный прожектор, короткий и трубчатый, установленный на треноге и питаемый от шумного настойчивого генератора, проецировал свой луч высокой интенсивности на фасад дома. Само здание было устрашающе тихим, как будто зараженным чумой, разграбленным, вокруг него не было ни движения, ни шума, огромные тени отбрасывали на кирпичную кладку розы, за которыми семья так тщательно ухаживала. В конце улицы стояли пожарные машины с тикающими моторами, постоянно мигали синие аварийные огни, а чуть дальше - машины скорой помощи с открытыми задними дверцами и носилками, накрытыми красными одеялами, наготове у обочины. Именно здесь собрались другие жители улицы. Взрослые все еще одеты, дети в ночных рубашках и завернуты в анораки и пальто, спасаясь от вечерней прохлады.

Среди них было мало разговоров, только ошеломляющее ощущение шока от того, что такое должно произойти на их улице, в их частной собственности.

Уже был отдан приказ о том, что никакие инструкции, касающиеся операций реагирования, не должны передаваться по полицейскому коротковолновому радио, и никакая информация не должна передаваться прессе, кроме как от уполномоченного полиции по связям с общественностью Скотланд-Ярда.

"Мы должны поместить их в кокон", - сказал начальник станции. "Отключите их сразу, пока не прибудут важные персоны и не объявят о Великом плане. В то же время нет смысла позволять им просто покрутить несколько кнопок на радиоприемнике и послушать, чем мы занимаемся.'

"Кто спускается?" - спросил Джимми.

"Половина чертова Лондона. Они оставляют премьер-министра и королеву за главного, насколько я могу понять. Остальные на взводе, вон там. Помощник комиссара, министр внутренних дел, представители министерства обороны, человек по фамилии Джонс из вашей компании, десятки таких.'

"Будем надеяться, что они привезут несколько смен носков", - сказал Джимми. "Эти вещи могут занять много времени". это может занять много времени, а может занять и пять минут.

Это политическое решение.' Суперинтендант ушел.

На заднем сиденье служебной машины, которая мчалась на юго-запад от Лондона в сторону Ричмонда, Джонс испытал ошеломляющее чувство облегчения. Запереть их обоих: такова была суть сообщения из оперативного отдела Скотланд-Ярда. Оставалось бы просто отсидеться, ожидая, когда они устанут от своего затруднительного положения, как только убедятся в безнадежности своего положения. Могли потерять одного или двух заложников - хотя это маловероятно, и в любом случае они были расходным материалом, не так ли? Вероятно, вытащить всех живыми; было разумно предположить это по прошлому выступлению. Это было бы аккуратно, позволило бы избежать мученичества, которым Джимми хотел бы наградить араба.

Больше никаких убийств, никакой резни, и конец этой безумной истерии, которая охватывала всех в отделе последние пять дней. И департамент хорошо поработал; это было бы замечено.

Премьер-министр сидел в конце стола, зажав сигару в пальцах правой руки. Она была неосвещенной и немногим больше театральной бутафории, но ему нравилось иметь ее там, особенно когда нужно было принимать решения. За столом было еще четверо мужчин. Справа от премьер-министра комиссар полиции столицы и постоянный заместитель министра Министерства обороны.

Слева от него генеральный директор Службы безопасности, а еще дальше государственный служащий среднего ранга из Министерства внутренних дел.

Премьер-министр открыл встречу, начатую, когда гости, приглашенные на ужин, все еще выходили на тротуар у дома номер десять, попросив комиссара доложить о последней ситуации в доме.

Подробный, сжатый отчет. Без излишеств, без прилагательных для эффекта, без риторики. В заключение полицейский сказал: "По сути, это классическая ситуация осады, в которой у нас есть некоторый собственный опыт, но на которую можно опереться благодаря большому количеству международной информации". У них трое заложников, они доказанные убийцы, подтверждено, что один из них ранен. Пока у нас нет никаких требований, но для этого еще рано.

Они последуют за нами, и когда они это сделают, они захотят вылететь самолетом. Эти мужчины могут находиться в крайне нестабильном состоянии после их неудачи ранее вечером. На мой взгляд, время, как и что-либо другое, успокоит их. В противном случае вас ожидает потенциальная кровавая баня.'

Премьер-министр переместил свой вес, повернувшись лицом к генеральному директору.

"Мне нечего к этому добавить. За исключением того, что мы считаем, что наш человек ранил ...'

"Ваш стрелок, - перебил премьер-министр, - тот, в кого вы так верите".

"... наш человек ранил ирландца Маккоя. По нашей оценке, Маккой, вероятно, был бы более искусным из этой пары, то есть в тактическом смысле, но его решимость может не сравниться с решимостью араба. Мы считаем, что если бы дело дошло до перестрелки в доме, то большая угроза жизням заложников и штурмовой группы исходила бы от араба.'

Так нелепо, подумал премьер-министр. Умные люди, все мы, люди, которых нужно увидеть, работа, которую нужно сделать, кровати и семьи, к которым нужно добраться, и все они сидят за столом в резиденции правительства, обсуждая форму, карту ставок на то, кто убьет лучше - кельт или азиат. Бессмысленно.

"Мистер Доусон, мы переезжаем в ваше царство. Какие соображения мы должны взвесить, рассматривая возможность штурма дома?' Премьер-министр смотрел мимо Генерального директора на молодого, худощавого мужчину с легкой бледностью, который до этого момента не принимал участия в обсуждении, а только делал подробные стенографические заметки в маленьком разлинованном блокноте.

"При всем уважении, сэр", - Доусон говорил со скоростью, которая соответствовала его почерку, не отрываясь от своих бумаг, но тихим голосом, так что остальным пришлось податься вперед, чтобы расслышать его, - "дело, с которым мы столкнулись, не сильно отличается от разбирательства в Суде лорда-председателя. Мы можем иметь дело только с предыдущими историями болезни, с другими судебными решениями. Маловероятно, что возникнут особые обстоятельства, которые предоставят нам возможность, с которой другие власти здесь, на Континенте или в Соединенных Штатах не сталкивались, столкнувшись с той же проблемой. Я утверждаю, что мы должны взглянуть на решения, которые были предприняты или отвергнуты в прошлом. Первое, лучше всего задокументированное: атака на Олимпиаду. В Мюнхене немцам противостояло здание с торцевой террасой, но они имели дело с большей группой заложников и гораздо большим количеством людей в штурмовом отряде. Президент полиции города рассмотрел применение парализующих газов и ликвидировал их как слишком медленные.

Они также рассматривали возможность проникновения в соседний дом, установки зарядов взрывчатки у общей стены и подрыва входа таким образом. Это тоже было отклонено: потенциально опасно для заложников, а также неудовлетворительно, если нельзя было точно указать их местоположение в здании. В конце концов, они сделали ставку на то, что заманили команду Black September на открытое место и атаковали их отборными стрелками. Результат: фиаско. В Соединенных Штатах, во время осады здания суда в Вашингтоне, власти не торопились, зашли в тупик. Спустя много часов им удалось предоставить ключ к заложникам, спрятанный в припасах, которые им разрешили отправить, но у них в заключении было несколько высококлассных людей, которые смогли решающим образом воспользоваться оказанной им помощью. Я думаю, что это вряд ли применимо в данном случае. Сами израильтяне - а они верят, что обладают определенным непревзойденным опытом в этих вопросах - делают ставку на массированную лобовую атаку, подкрепленную отвлекающим огнем, шквальным огнем. Они рискуют всем ради скорости и точно рассчитанного времени. Вы должны знать, сэр, что террористы умирают, но они забирают с собой большую часть заложников. Вероятно, неприемлемо в наших обстоятельствах.'

Не было никакого шуршания бумагами, шарканья ног, сдавленного кашля. Доусон был экспертом, с мастерством владеющим неопределенным и непроверенным предметом. Было легко видеть, что от его способностей и выводов зависели жизни многих.

"Голландцы столкнулись с ситуацией иного типа во время осады тюрьмы в Схевенингене осенью 1974 года. Они решили войти в одну сильно запертую дверь, единственную точку доступа к тюремной часовне. Но у них были определенные знания от очевидцев и электронных средств о точном расположении заложников и похитителей. Они подождали, пока не убедились, что террористическая группировка была убаюкана ложным доверием, затем использовали лазерный луч, чтобы выжечь замок, сопровождаемый мощным отвлекающим шумом. Эта операция прошла полностью успешно. Я должен подчеркнуть, что британский опыт находится в области выжидательной игры. Это тактика, которую чаще всего пропагандируют. В качестве стратегии это, вероятно, больше применимо к внутренним проблемам преступников или террористов типа ИРА, менее полезно при работе с международными группами - палестинцами или Красной армией Японии.

Если вы заморозите последний тип, вы столкнетесь с судебными процессами и вероятностью репрессий с целью освобождения ваших заключенных.'

"Как скоро мы сможем организовать эффективную атаку на дом?" Премьер-министр хотел, чтобы это закончилось, было завершено.

Другие мужчины могли это видеть. Легко распознать страх перед затянувшимся обменом на жизнь. Бесконечные переговоры, свидетелями которых они были в Германии, Франции, Греции и Италии, а затем капитуляция правительства перед мощью автоматической винтовки, заряженной взрывчатки.

Доусон сказал: "хорошо задокументировано, что наиболее благоприятное время для нападения - незадолго до рассвета". Плюс-минус несколько минут, но уже около четырех часов. Врачи скажут вам, что с медицинской точки зрения это время наименьшего сопротивления - когда умирают пожилые люди, кровь становится холоднее. И мы начнем с того преимущества, что эти люди будут уставшими.

Они были под давлением уже много часов, начиная с выходных. Им нужен отдых. Если одному причиняют боль, это создает больший стресс для другого, но он тоже должен расслабиться на каком-то этапе. Итак, завтра утром - это можно было бы сделать тогда, как можно скорее. Но чем раньше вы атакуете, тем больше риск. Какими бы ни были их способности, эти двое мужчин все равно будут стремиться к максимальной производительности. Вы бы не оставили времени, чтобы измотать их, завести в тупик.'

Идея лазера понравилась премьер-министру. В своих публичных выступлениях он часто говорил о необходимости технологического прогресса в стране; его оппоненты говорили, что он одержим гаджетами, его больше интересуют промышленные машины, чем мужчины и женщины, которые ими манипулируют. Теперь он был близок к решению, которого ждали четверо мужчин.

"Два вопроса, мистер Доусон. Можем ли мы изготовить лазер к указанному вами времени завтра утром? И какого рода развлечения вы считаете необходимыми?'

Ценность Уильяма Доусона для тех, кому он давал советы, заключалась в том, что он редко отвечал, если не был уверен в своей информации.

Наличие режущего бруса заставило его поколебаться, прежде чем взять на себя обязательства.

"Вероятно, мы могли бы получить лазер от промышленности, конечно, от Имперского колледжа. Это не обязательно должна быть особо изысканная модель. Можно ли получить необходимое разрешение и персонал в течение следующих пяти часов ...? Что касается развлечений, я бы посоветовал создавать значительный шум в течение пятиминутных периодов, каждые двадцать минут или около того. Рев двигателей, сирены пожарной команды, громкие радиопереговоры. Создайте это, затем позвольте этому угаснуть, но сохраняйте это в соответствии с шаблоном всю ночь до рассвета. Они привыкнут к этому, будут знакомы, к тому времени, когда мы захотим использовать лазер, его помехи будут устранены, потребуется около пятнадцати секунд, чтобы открыть входную дверь, не больше.'

"У вас есть разрешение, мистер Доусон. Достаньте эту чертову штуку.' Премьер-министр теперь кипел, кипучий, принимающий решения, бульон политики. Повернувшись лицом к государственному служащему, который сидел за комиссаром полиции, он сказал: "Мистер Харрисон, я хочу, чтобы Специальная воздушная служба атаковала дом завтра рано утром.

Я был бы безразличен, если бы араб не пережил вступление.'

Комиссар отреагировал быстро. "При всем уважении, это полицейский округ Метрополии. В этой общей зоне ответственности было совершено несколько серьезных преступлений, и мы вполне способны с помощью нашей Специальной патрульной группы организовать необходимое нападение. Это оскорбление...'

"Комиссар", - холодно сказал премьер-министр, складывая очки, обсуждение завершено. "Меня интересуют результаты, а не чувства. Если вы спросите мистера Доусона, я уверен, что он объяснит в мельчайших подробностях, что одним из немногих успешных наследий, переданных мюнхенской полицией после Фюрстенфельдбрюка, было определенное знание того, что в будущем все подобные операции должны быть переданы непосредственно в руки военных.'

Сообщения отправлялись в зашифрованном виде и быстро. Через тридцать пять минут после того, как советники премьер-министра ушли, и все еще не было полуночи, силы SAS по борьбе с хай-джеком были подняты вертолетом Уэссекса из их базового лагеря в Херефордшире. Они представляли одни из самых хорошо обученных и находчивых подразделений британских вооруженных сил.

На полу вертолета было сложено немного снаряжения, только потрясающее разнообразие огнестрельного оружия.

Спазмы в его плече приходили и уходили с возрастающей частотой, когда Маккой передвигался по дому, так что ему нужно было собраться с духом перед началом боли, которая заставила его остановиться и прислониться к ближайшей стене. Было много движения, многое, что ему пришлось сделать, усугубляя рану, но его настойчивость была превыше всего. Структура должна была быть построена, остальное придет после этого. Он отнес родителей наверх, по одному, и уложил их лицом вниз на кровати, одну в главной спальне, а другую в спальне для гостей. Ему потребовалось огромное усилие, чтобы оторвать верхний лист обложки комната с двуспальной кроватью, разделенной на узкие полоски, которые он искал. Используя свою неповрежденную руку и зубы, он оторвал столько, сколько было нужно, чтобы связать их. Ни один из пожилых людей не был в том состоянии духа, чтобы сопротивляться ему, слишком напуганный внезапностью вторжения. Но если бы они это сделали, то один хорошо нанесенный удар принес бы им свободу. Как бы то ни было, они безропотно подчинялись и в точности выполняли приказы, которые он отдавал. Когда они лежали ничком на кроватях, он связал им руки за спиной, угрожая каждому, что будет следить за партнером на всю жизнь, и что если услышит звук попытки побега, то убьет.

Когда он закончил, он почувствовал, что силы покидают его, пока он не стал совершенно слабым. Теперь к боли примешивалась нарастающая тошнота. Он плюхнулся спиной к стене за изголовьем кровати, на узкую односпальную кровать в комнате девочки, его ноги были на желтом покрывале, измазав его уличной грязью. Он повернул свое тело так, чтобы его вес приходился на левую сторону, и в этой руке он держал винтовку, похожую на пистолет, плечевой упор все еще был сложен. Как гротескный незваный гость, он доминировал в крошечной комнате, светлые волосы растрепаны и теряются в мириадах узоров Медузы, его лицо, цвета полей Южной Армы, теперь исчезло, показывая только гнев в глазах и напряженные морщины. Пятна на его куртке были не насыщенными и красными, а яркими, влажными и загрязненными. Он положил винтовку себе на колени и достал из кармана гранаты, которые положил рядом с бедром. Здоровая рука, на которую он теперь полагался, снова легла на спусковую скобу M1.

Пока она не последовала за ним в комнату, девушка не видела ран, но когда он неловко поерзал на кровати, ища утешения, которого ему не давала боль, были видны струйки крови, и она тоже увидела две дырки в ткани. Она села на край кровати.

"Почему вы вернулись сюда? Чего ты хочешь от нас?'

"Пора, моя маленькая девочка. Время для друга.'

"Для араба?"

"Пришло время для араба. Ему пора размять ноги, подняться на крыльях.'

"Он ушел?"

"Вы видели его, он двинулся дальше. Впереди еще больше, чем у меня есть.

На этом я заканчиваю; до его поста еще далеко. Как будто он и не покидал стартовую линию. Он - это весь курс, который нужно пройти. Я его гандикапер. Большой Кьяран гарантирует, что он стартует впереди, опережая ублюдков. Так оно и есть, моя маленькая девочка-банкомат.'

Не нужно было с ней разговаривать, ничего нельзя было сказать, что имело бы значение, только пустое лицо и пальцы, которые стучали по кассе. Бессмысленно. Время подумать о себе, Кьяран-бой.

Выезжаем на трассу, но заборы стали выше, а канавы глубже, и они расширили трассу, ублюдки. У нас на руках были все карты, подумал он. Теперь у нас никого из них нет, и этот глупый педераст пошел дальше, навстречу своей смерти, и он забирает тебя с собой. Его глаза были открыты, но он не видел девушку, просто уставился в темноту потолка. Он задавался вопросом, как он поступит, как смерть приблизится к нему. Я думал, что это может быть в канаве, или в беспорядке на фермерском дворе, когда оцепление усилилось, или на высокой проволоке Кеш, или когда пара вытаскивает меня за ноги из снайперской ямы. Но никогда не думал об этом вот так, не в комнате восемь на десять с кроликами и нарциссами на стене, запахом духов и сложенной ночной рубашкой под задницей.

Но даже когда барометр боли приблизился к отвратительным уровням, было трудно отказаться от ценности жизни.

Его глаза были закрыты, крепко зажмурены, верхние зубы плотно прикусили нижнюю губу, и он махнул стволом винтовки, чтобы она подошла ближе. Он положил пистолет рядом с гранатами и начал тянуть левой рукой за куртку.

Она скользнула к нему вдоль кровати, и когда он оторвался от стены, она накинула куртку ему на плечи и спустила по рукам. Однажды он закричал. Когда куртка была снята, и он освободился от нее, она бросила одежду на взбитый небесно-голубой ковер. Он перекатился на бок, согнувшись пополам и тяжело дыша от облегчения.

'Принеси немного воды и что-нибудь, чтобы промыть это.' Она едва расслышала слова. Она ненадолго отлучилась и вернулась в комнату с кастрюлей, из которой поднимался пар, и комом яркой ваты. Когда она включила свет, он снова открыл глаза, а затем, с его помощью, она сняла с него рубашку. Она осторожно сняла его жилет через голову.

Кровь запеклась далеко на его груди - темные, высохшие ручейки, ведущие к пупку. С помощью тампонов она проложила свой путь ближе к аккуратным круглым ранам на плоти.

Не так много времени на руку, приоритет плечу. Она почувствовала, как кожа натянулась, стремясь вырваться, когда она приблизилась к месту входа второй пули. Инстинктивно она потянула его вперед, чтобы промыть предполагаемое выходное отверстие у него на спине, и увидела только кожу, неповрежденную и натянутую на напряженных мышцах спины. это все еще там", наполовину утверждение, наполовину вопрос.

Он кивнул, и впервые она увидела, как он улыбается. это должно выйти наружу. Это убьет тебя.'

"Всему свое время", - сказал Маккой. "Парню предстоит пройти долгий путь. Я хочу, чтобы он ушел далеко в своем путешествии, прежде чем тяжеловесы обнаружат, что малышку держит всего лишь Кьяран Маккой.'

"Что они будут делать, полиция?"

"Они будут раздражаться и пыхтеть еще несколько часов, затем они призовут к капитуляции, а мы ничего не будем делать, тогда они устроят нам взбучку... Выключите свет! - Его голос внезапно стал настойчивым, язвительным. Когда комната снова погрузилась в темноту, она смогла слушать. Неподалеку, дальше по дороге, раздался рев мощного двигателя, как будто водитель нажимал ногой на акселератор вверх и вниз. Из окна напротив доносились приглушенные крики. Она отодвинула занавеску, открывая вид на дорогу непосредственно перед домом.

"Там ничего не движется", - сказала она.

Там было немного света от уличного фонаря, усиленного лучом прожектора, и хотя его лицо было наполовину в тени, она могла разглядеть линии его черт.

"Почему необходимо делать то, что вы сделали с моими родителями?"

Он предвосхитил ее. "Они остаются связанными, и они остаются отдельными".

"Они ничего не могли сделать, они не могли причинить тебе вреда".

"Я сказал, что они такими и останутся..."

"Ты сказал, что полиция вломится. Как скоро?'

"Не в течение дня или около того. Им понадобится время, чтобы разработать план. Уделите им полнедели. Он протянул вперед левую руку и взял ее за локоть, затем потянул ее так, что она растянулась поперек кровати, а его голова опустилась ей на колени там, где сходились ее бедра. Он вспомнил тот день в парке. Не за тридцать часов до этого, а за полжизни. В темноте его дыхание замедлилось, и он лежал неподвижно. Пришлось отдохнуть, пришлось вернуться в Каллиханну, пришлось снова карабкаться по холмам.

"Почему вы вчера ничего не использовали?" - спросила она.

"Я не знаю", - сказал Маккой. "Я не знаю".

СЕМНАДЦАТЬ

Как только доктор ушел, они оставили Дэвида Сокарева одного в его палате.

Таблетка, которую он принял, запив водой из-под крана из кружки для зубов, быстро подействовала, вызвав сонливость, которая победила ужас, охвативший его в начале вечера. После того, как шумный конвой с включенными сиренами доставил его в отель, они поспешно отвели его в номер, помогли ему раздеться и уложили в постель к приезду еврейского врача. Элкин держался по-матерински близко, когда доктор склонился над своим пациентом, но Сокарев мог видеть, что спокойное восприятие ситуации его телохранителем пошло на убыль, чтобы смениться угрюмым молчанием. Лев потерял свою пару. Двое мужчин вместе охотились, работали, планировали, ели и отдыхали вместе, связанные в своих противоположностях товариществом. Теперь все это было уничтожено жалкой и безобидной на вид гранатой.

Уверенность, окружавшая ученого, когда они уезжали в университет, была еще одной жертвой нападения, сменившейся неуверенностью, которая чередовалась с обострением характера. Там должен был быть англичанин, тот, кого Сокарев запомнил больше всех остальных, тот, у кого было только данное имя и в старом костюме. Он был тем, кто пообещал, что будет рядом с Сокаревым, кто обратил все это в шутку, кто выставил свой профессионализм на всеобщее обозрение в той расслабленности, которую он демонстрировал с момента их встречи. Но он отсутствовал, тот, кто был нужен сейчас. Человек среди всех остальных, в которого Сокарев верил, на которого он возложил свое доверие.

Было обещание.

Сокарев чувствовал огромную беспомощность, изолированность и отстраненность, когда говорил со своей кровати, с аккуратно сложенными гостиничными одеялами, натянутыми на его полосатую пижаму и закрывающими грудь.

"Где англичанин, тот, который называл себя Джимми?" Это было прерывание и прервало негромкие разговоры, которые велись вне пределов его слышимости по всей ширине комнаты.

"Он бросился в погоню", - сказал Элкин. "После того, как Маковичз был убит, он побежал к двери. Он снимался, с тех пор о нем нет ни слова.'

"Он сказал, что будет с нами. Постоянно.'

"Ну, его здесь нет. Никаких признаков его. Бегают по улицам, без сомнения, пытаясь вытащить что-то из хаоса.

Но это должно быть что-то драматичное, после того, что произошло. Охрана была как решето. Неорганизованные, неподготовленные. В какой хаос они нас заварили.'

Он подошел вплотную к кровати, едва контролируя слова, выплескивая свой гнев. "Вы можете понять, профессор, что с этого момента именно мы будем контролировать все передвижения.

Больше не будет посторонних, принимающих решения, больше не будет делегирования полномочий. Англичанин, которого вы хотите видеть рядом с собой, произнес перед Макковичем грандиозную речь об "ответственности". Где Мацкович сейчас? Где человек, который отдавал эти приказы?'

Инспектор Специального отдела, уже ощущавший ледяную стену, отделявшую его от израильтян, ничего не прокомментировал.

Непоправимая ситуация. Словесных очков, заслуживающих внимания, нет, да и денег все равно не хватает.

С прибытием посла мужчины удалились через смежную дверь. Посол, не пытающийся скрыть свою ярость, атташе по безопасности Элькин, еще двое мужчин из посольства, которых Сокарев раньше не видел, но у которых были ручные рации. Они закрыли за собой дверь, и английский полицейский, нежеланный и проигнорированный, вышел в коридор снаружи. Последним ушел доктор. Просто образец для них, подумал Сокарев. Как коробка со слитками, которую можно выставлять на всеобщее обозрение при необходимости, перекладывать, когда удобно.

С ними не советуются, им не доверяют. В последние минуты перед тем, как таблетка подействовала, он услышал повышенные голоса, просачивающиеся из соседней комнаты. Крики и голос Элкина, громкий и требующий, чтобы его выслушали, атташе по безопасности, пытающийся действовать как посредник и доведенный до неуместности глубокими, четкими словами посла.

Спорный момент был достаточно прост: передвижения Сокарева. Элькин настаивал на немедленном возвращении в Тель-Авив. Послу с его высшим дипломатическим рангом, но без особой ответственности за безопасность Сокарева, потребовалось разрешение из Иерусалима, прежде чем визит в Нью-Йорк мог быть отменен. невозможно оправдать продолжение его путешествия", - кричал Элкин.

Таков образ жизни израильской общины, что титул и положение мало что значат, когда на карту поставлен вопрос безопасности. Он мог запугать высокопоставленного дипломата способом, о котором не думали во всей Европе. если они могут атаковать здесь, они могут атаковать и в Соединенных Штатах. Один из наших людей уже умер, чтобы можно было произнести эту речь. Скольких еще мы потеряем, защищая его, если поедем в Америку? И для чего это...?'

"Он идет именно по той причине, по которой пришел сюда в первую очередь. Угроза была известна, но мы не склоняемся перед угрозами...'

"Он был ученым, а не манекеном-мишенью".

"... На уровне кабинета министров было принято решение, что он должен прийти. Эти люди нас не запугают.'

"Раньше это был разумный риск. Не сейчас. Они хорошо поработали сегодня вечером, эти ублюдки. То, что они промахнулись, было нашей удачей. Нам не делают чести. Удачи и Маккович.'

"Решение должно исходить из Иерусалима". Посол говорил решительно.

"Решение простое, ваше превосходительство. Очень просто, без сомнения, вы можете ответить на это за меня. В каком смысле профессор важнее? Имя нарицательное, знаменитое и мертвое; мученик за выживание нашей страны. Это один из вариантов. Или, что более важно, в его офисе, в его анонимности, с его бумагами, его столами и его работой. Печально, что вы не можете посоветоваться с Мацковичем, он бы выбрал один из вариантов.'

На щеках посла был пурпурный румянец с прожилками. Он повернулся к двери. "Как я уже сказал, решение должно исходить от Министерства иностранных дел. Я передам ваши комментарии, и они будут учтены.'

"А что с Сокаревым? Как насчет его способности идти дальше?

Будет ли это учтено?'

Но посол и атташе по безопасности ушли.

Элкин посмотрел на двух новых мужчин, которые должны были делить с ним комнату, затем отвернулся, чтобы они не увидели слез, которые теперь подступали к его векам. Как брат ему, Макович. Старший брат, защищающий, доминирующий. И теперь у него нет желудка, кишки развешаны по ветру.

Он вытянулся во весь рост на своей кровати. То, что Сокарев был жив и тяжело дышал в нескольких футах от меня, было недостаточным утешением.

Посол, опытный дипломат, был хорошо сведущ в искусстве самосохранения. Его просьба к Иерусалиму о руководстве не содержала его собственных предложений и подчеркивала озабоченность оставшегося телохранителя Сокарева. Закодированный ответ, которого он ждал, состоящий из набора цифр, прибыл в комнату связи посольства в течение двух часов. После того, как оно было расшифровано, его принесли ему.

XXCLL4782. I9

МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ИЕРУСАЛИМ

ОО 1 82.08 ЛИЧНЫЙ МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ПРИ АМБАСЕ-САДОРУКЕ ПУНКТ ЕГО

ТОВАР ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ ПОСЛЕ СРОЧНОГО

РАССМАТРИВАЕТ ДВИЖЕНИЯ СОКАРЕВА ВЗГЛЯДОМ

ИНФОРМИРОВАНИЕ ОДНОВРЕМЕННО ПОСЛА США В

ОБЪЯВИТЬ ОБ ОТМЕНЕ ВЫШЕУКАЗАННОЙ ПОЕЗДКИ И

ОРГАНИЗАЦИЯ ВЫСТУПЛЕНИЙ В Нью - Йорке И ДРУГИЕ ПУНКТЫ

СОКАРЕВ ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ В ИЗРАИЛЬ ПЕРВЫМ ПОПАВШИМСЯ

ПУНКТ БЕСПОСАДОЧНОГО ПЕРЕЛЕТА ELAL, КОТОРЫЙ МЫ ТРЕБУЕМ В ПОЛНОЙ МЕРЕ

БЕЗОПАСНОСТЬ В ОСТАВШИЕСЯ ЧАСЫ РАБОТЫ SOKAREV'S

ПРИСУТСТВИЕ В Великобритании, В ЧАСТНОСТИ В ЛОНДОНСКОМ АЭРОПОРТУ ХИТРОУ

ПУНКТ ОТПРАВЛЕНИЯ ВЫ ПОДАДИТЕ РЕШИТЕЛЬНЫЙ ПРОТЕСТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ Великобритании

НА УРОВНЕ НЕ НИЖЕ

МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ, ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНО ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

В LAX UK SECURITY ПОДЧЕРКНУЛИ, ЧТО ПРЕДОСТАВЛЕНА ПОЛНАЯ ИНФОРМАЦИЯ И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

НАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТЬЮ

ОБСЛУЖИВАНИЕ ДО ПРИБЫТИЯ ТОВАРА, КОТОРЫЙ НАМ ТРЕБУЕТСЯ

ПУБЛИЧНОЕ ВЫРАЖЕНИЕ СОЖАЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ СООБЩЕНИЯ

ЗАВЕРШИТЬ

XXDYY4782. I9

Оставшись одна в квартире в Беэр-Шеве, жена ученого услышала по последнему выпуску новостей Израильской радиовещательной корпорации о нападении на ее мужа. Информация поступила без предупреждения, поскольку средства массовой информации передали историю быстрее, чем государственные органы, ответственные за благополучие ее мужа, смогли отреагировать.

В отчаянии она попыталась сначала позвонить своему сыну; он был в режиме ожидания и не мог принимать сообщения.

Далее следуют ее дочери; обе покинули свои студенческие общежития и не ожидали возвращения раньше. Директор в Димоне, старый друг; уехал на конференцию в Тверию. Казалось бы, бесконечные разочарования, когда она четыре раза ждала, пока на линии раздастся знакомый голос, и каждый раз ее надежды рушились, нанесли тяжелый урон. Она сидела в кресле Дэвида Сокарева, у огня, который не зажигали до прихода зимы и холодов в пустыне, и ждала раннего утреннего света, до которого оставалось еще пять часов.

То, что она знала, что ее мужчина в безопасности, немного помогло.

То, что заставило ее беззвучно рыдать в полутьме в центре комнаты, было осознанием глубокого страха, который испытал бы он. Такие безобидные, такие мягкие, без врагов, без голоса, который когда-либо повышался в гневе. Похороненный в тесном офисе, изолированный от ненависти и враждебности, которые свирепствовали за проволочными заграждениями Димоны. Но даст ли его работа и выводы из его исследования ему представление об этой непристойности? Она задумалась. Приготовление самой бомбы, ужасной, гротескной, многоразрушающей, подготовило бы это его к противостоянию злобе последних часов? Это был не его способ рассматривать бомбу как законченный предмет военного назначения. Просто цифры и заметки на бумаге. Рисунки, которые были бессмысленны для других. Долгие часы, дни и месяцы работы. Расчеты и уравнения.

Он бы не понял. Он слишком долго отсутствовал в мире мужчин, которые теперь сражались вокруг него, чтобы отнять и защитить его жизнь. Он был бы одинок, беззащитен.

Вот почему она плакала из-за него.

Отряд специальной воздушной службы был доставлен на Чисхолм-роуд в двух черных полицейских фургонах "Мария" с импровизированной вертолетной площадки на футбольных полях рядом с главной дорогой, которая вела из Ричмонда на юг. Они были одеты в черные комбинезоны в полный рост, не были обременены ремнями безопасности и снаряжением, и ни у кого из них не было значков ранга на предплечьях или плечах. Они небрежно и непринужденно выпрыгнули из открытых дверей в задней части фургонов, а затем им передали тяжелые брезентовые сумки.

Джимми стоял в тени и наблюдал за ними. Не юнцы, но большинство из них все еще вдвое моложе его, волосы коротко подстрижены, чисто выбриты, незаинтересованные лица видны только тогда, когда фары, вращающиеся на крышах пожарных машин, освещают дорогу, по которой они шли. Отряд убийств. Отличается от Джимми, не самоучка, каким он был раньше.

Обучались и практиковались, финансировались правительством, чтобы их опыт развивался. Тщательно отобранные, закаленные и загрунтованные. Научили действовать не самостоятельно, а в стае, смертельно опасно и необратимо, когда сорвался поводок. Если они и чувствовали волнение, то не показывали этого, просто толпой шли за тем, кто был их лидером, через дорогу, туда, где ждал человек из Министерства внутренних дел. Некоторые низко присели на корточки над листами бумаги, разложенными плашмя на тротуаре, другие встали в круг, вглядываясь в освещенное факелами пространство.

Уильям Доусон был основательным человеком. Он показал им схему внешней части дома, все окна и двери отмечены красным, сначала первый этаж, затем верхний. Команда ничего не сказала, двое делали заметки, остальные наблюдали и молчали. Затем появились планы интерьера дома с торцевой террасой. Нарисованные в масштабе.

Красным снова отмечены дверные проемы, и синими крестиками на тех, которые, по словам соседей, были снабжены замками и засовами. Пальцы пробежались по коридору, лестнице и лестничной площадке. Время от времени те, кто сидел сзади, вытягивали шеи вверх по улице, чтобы соотнести освещенный фасад с оформлением документов. Джимми стоял в полудюжине шагов позади толпы; Джонс был далеко позади него на ступеньках полицейской машины.

Доусон говорил, быстро и связно, набрасывая план, который он описал премьер-министру. Диверсии, и временные факторы, и точки входа, и возможности противника, и лазер. Были прецеденты, истории болезни и предложения. Внимание, которое команда уделила государственному служащему, было похвалой за то, что он выполнил свою работу, был таким же экспертом в планировании, как и они в исполнении.

Когда группа распалась, это было для выполнения назначенных задач.

Четверо, чтобы разгрузить огневую мощь, которую они привезли с собой, разложить оружие и зарядить его. Еще четверо, чтобы начать поход среди пожарных команд за веревками, топорами и пятнадцатифутовыми лестницами, которые доставили бы их к окнам первого этажа. Офицер и его сержант отделились и в компании высокопоставленного офицера полиции прошли мимо парадных дверей домов, пересекая палисадники, приближаясь к дому, который они собирались штурмовать. Когда они увидели фасад, они двинулись, бесшумно и по-кошачьи, через другой дом и через его задний сад, пока не наткнулись без предупреждения на полицию, которая наблюдала за задней частью дома номер 25. Со стороны мало что могло рассказать им о ситуации за кирпичными стенами. Все шторы задернуты, окна затемнены.

"Некоторое время назад у них был включен свет. Впереди, наверху, маленькая комната, где спит девочка. Это было отключено в течение минуты. Мужчины через дорогу от входа думают, что занавеска там один раз сдвинулась, но чертовски трудно быть уверенным. Это было, когда мы только начинали шумовой бизнес, о котором мечтал парень из Министерства внутренних дел. Во второй раз, когда мы это сделали, ничего не произошло, не то, что мы видели. С тех пор мы использовали the noise еще три раза, и ничего.

Мы не заметили никакого движения.'

Старший инспектор был подавлен. Он признал, что это не полицейская работа, и был благодарен, что не просил у своих людей добровольцев для группы нападения, но сама компетентность и твердость вновь прибывших потрясла и обеспокоила его.

"Какие у вас шансы вытащить этих людей живыми?" В этом заключалась суть проблемы, как он ее видел, и он задал этот вопрос, когда они возвращались к скоплению транспортных средств и людей.

"Не могу сказать", - тихо ответил офицер, как будто их голоса могли быть услышаны. "Зависит от того, где находится семья, вместе ли они. В каком состоянии раненый парень.

Какую скорость мы можем развить. Если мы будем достаточно быстры, у нас будет хороший шанс. Теория в том, что мужчине сложно направить пистолет на своих заложников, когда мы входим в дверь. У него нет защиты. Он идет с ними. Это не многим понравится - во всяком случае, так говорится в руководстве. Но это все теория. Здесь нет ничего вырезанного и высушенного.'

Прежде чем они добрались до ближайшей к дому пожарной машины, где собрались люди в форме и где были уши, чтобы послушать их разговор, офицер сказал: "Не поймите меня неправильно, но нет ли какого-то вопроса о приоритетах? Насколько я понимаю, заложники не на первом месте в списке. Если бы они были, мы бы разговаривали, вели переговоры.

Выкручиваемся. У меня приоритет, как у двух парней. Если мы вытащим семью, это будет бонусом. Избиение этих двух ублюдков - вот для чего мы здесь.'

Глаза Джимми редко покидали дом. Сама его обыденность очаровала его. Неинтересные, непримечательные, ничем не выделяющиеся. Сорока девяти другим нравится это на дороге. Обитаемая коробка. В которых жили люди, созданные по стереотипам, как кирпичи и строительный раствор, которыми они себя окружали. И их посетители, они также были выходцами из глубин посредственности, без индивидуальности - совершенно неуместными без оружия и гранат. Единственными значимыми вещами в них были их винтовки и взрывчатка.

Но для Джимми это были мускулы, это было ядром терроризма. Именно эта сила вознесла ничтожество на пьедестал, к которому он стремился. Джимми услышал это на лекции на факультете, послушал - что было редкостью - и согласился. Позади него стоял министр внутренних дел, подбоченившись или прижав руки к спине, когда он торжественно смотрел на асфальт и выслушивал помощника комиссара. Он здесь только по одной причине, подумал Джимми, из-за оборудования. Не имеет значения, насколько облажались маленькие ублюдки, приложившие к этому свои руки, оборудование выводит больших людей. Для всех них, стоящих вокруг дома со своими пистолетами, собаками и дубинками, Маккой и араб были просто картинками, двумерными, черно-белыми. Не для Джимми. Джимми видел их, видел характер их лиц, форму их ртов, неуклюжесть их движений. И Джимми пытался убить их в тот вечер, считая, что ему не повезло, что он этого не сделал.

Это связало их вместе, Джимми, Маккоя и араба, в извращенной, но жестокой связи. И они увидели его, в двадцати ярдах от себя, и там был ружейный огонь и брошенная граната. Итак, они знали друг друга, понимали, что такое деньги на кону. Когда Джимми отвернулся от дома, он увидел, что люди из SAS делают свои приготовления.

Но они были аутсайдерами, не принимавшими участия в происходящем чуть более часа назад, когда их вертолет поднялся в воздух с дальнего запада.

Джимми перешел дорогу туда, где стоял армейский офицер, сосредоточившись на своей записной книжке. Он похлопал другого мужчину по плечу и подтолкнул вперед свое удостоверение личности. Офицер взглянул на это и признал его, переведя взгляд на глаза Джимми. Он нетерпелив, этот ублюдок.

"Меня зовут Джимми. Из службы безопасности.'

"Джордж Мартин, капитан".

"Я был на этом. Полный рабочий день. С тех пор, как начался flap.

Я бы хотел пойти вместе с вами.'

В уголках рта Мартина появилась слабая улыбка. Не такой высокий, как Джимми, смотрящий на него снизу вверх.

Тревожные, бесполезные, трудные в общении. Джимми продолжал: "Я бы хотел зайти с вами в дом. Я знаю, как они оба выглядят, могли бы быть вам полезны.'

Улыбка стала шире. "Прости, отец, на этот раз пассажиров нет. Если вы хотите прийти и опознать их после, проблем не будет.'

"Не вешайте мне лапшу на уши, изображая отца..."

И не становитесь у меня на пути. У нас работа, и нет времени... '

- Послушай, - сказал Джимми, приблизив лицо к лицу солдата. "Я в команде защиты. Прямо рядом с Сокаревым, израильтянином, этим вечером, назначенным его охранять.'

"Тогда вы немного отклонились от курса. Никто не сказал нам, что он присоединился к тамошней вечеринке. Я бы подумал, что твое лучшее место - это в отеле, когда ты держишь за руку своего ребенка. Должно быть, ищет что-то вроде колыбельной после того, через что ты его сегодня заставил пройти.'

Твое хладнокровие уходит, Джимми. Дважды поторопись, как это всегда бывает с этими чопорными свиньями, если бы не я, он был бы сейчас в морге. И когда ты войдешь туда, ты найдешь одного из ублюдков полумертвым с моей пулей в нем..."

"Тогда пришли не к тому парню. Это почести на день рождения, которые вы ищете. Я не раздаю медали. Прямо сейчас я занят, у меня полно дел, и никто не идет вместе с моей командой. Понял?"

"Ты тупой ублюдок", - сказал Джимми.

Капитан снова улыбнулся, почти рассмеялся, и ушел.

Джимми потребовалось несколько минут, чтобы найти Джонса. Он был в группе мужчин равного статуса, обсуждавших проблемы, с которыми они столкнулись. Как внедрить перед запланированной атакой на рассвете объектив визуального наблюдения "рыбий глаз", который должен был прибыть через несколько часов из Лондона, достоинства различных аудио-электронных устройств, которые были доступны, вопрос о выпусках новостей. Джонс редко бывал в такой компании, незнакомой с ярким волнением, которое испытывали его товарищи, коротая вечер в ожидании того, какую катастрофу или успех может принести утро. Он чувствовал, что годы, проведенные за письменным столом, лишили его чего-то, что он смутно считал драгоценным. Слишком много времени уделял бумажной работе, в то время как ему было отказано в знании техник, которые доминировали в мире его новых компаньонов. То, что он был принят среди них, радовало его, но он понимал, что это было не из-за его вклада, а из-за его ранга и титула. И затем Джимми оказался рядом с ним, потянул его за пальто, как раз когда он был на середине предложения, и оттащил его прочь. Джонс увидел предупреждающие знаки, заметил, как моргает левое верхнее веко Джимми, знал об этом много лет назад. И Джимми начал: "Чертова армия, чертовы свиньи.

Я был с этим до конца, хорошо поработал с вами сегодня вечером, чертовски хорошо, и теперь я хочу пойти туда и закончить это чертово дело, а этот маленький педант, чертов армейец, обращается со мной так, будто я отправился в турне какого-то чертова повара. Все такие покровительственные и "Заходите, когда мы закончим" и тому подобное дерьмо.'

"Чем ты хочешь заняться, Джимми?" - спросил Джонс.

"Чтобы закончить это чертово дело, закончить то, что началось этим вечером".

"Будете присутствовать при убийстве, верно? Это то, чего ты хочешь?'

"Правильно в первый раз. Я, черт возьми, начал и ... " Это не квотная работа, Джимми-бой. Вам не нужны отметки в вашей пенсионной книжке. В чем дело, в этом году у вас не хватает номеров? Ты не полицейский. Вам не нужно получать двадцать заказов на трафик в месяц, чтобы поддерживать репутацию.'

"Ты имеешь в виду, что не собираешься сказать им, чтобы они рассчитывали на меня?" В его голосе было сомнение. Джонс всегда поддерживал его в прошлом. Почему сейчас все по-другому?

"Конечно, я не такой. Что, по-твоему, я должен был сказать? У меня на учете мужчина, которому в этом месяце немного не хватает трупов. Появляется сыпь, если он не принимает по паре таблеток каждые тридцать дней. Приди в себя, Джимми. У вас была сегодняшняя сцена, вы отлично справились. Вы уже должны быть дома, в своей яме и спать, чтобы завтра не превратиться в зомби, когда Бог знает что случится.'

"Значит, прямой гребаный рывок?" Если ты так на это смотришь, Джимми, то это твоя проблема. Но сделай нам всем одолжение и мотай обратно в город, чтобы утром не чувствовать себя измотанным.'

"Я думал, от вас будет какое-нибудь кровавое влияние",

Джимми кричал, его слова разносились в ночной тишине, достаточно громко, чтобы те, кто не мог не услышать, зашаркали ногами и закашлялись.

Джимми развернулся на каблуках и прошел через веревочный кордон, обходя газетных и телевизионных фотографов стороной, мимо зевак, которые ждали, пока не начнется какое-либо мероприятие любого рода в любой поздний час. Он спустился с холма в сторону города. Там была бы стоянка такси, а затем рядом с квартирой был бы отель, где ночной портье угостил бы его половиной бутылки. Уходя, он размышлял о жизни и временах в номере 2.5. Он думал о Маккоеже с дырой в нем и об арабе. Представил лица, какими он видел их в свете своих фар за мгновение до того, как выстрелил. Интересно, как они справятся, когда придут военные. Хотел быть там, пропустить его кровавое угощение, и, Боже, он заслужил вечеринку. Жестянка, которую он пнул в отчаянии, неуклюже и хрипло покатилась по дороге перед ним.

Она знала, что если она пошевелится, Маккой проснется. Это было неловко - наполовину опираться на одну руку и лежать поперек узкой кровати, с весом его плеча и головой, прижатой к ее животу. Его сон был чутким, прерывался конвульсиями, когда он поворачивался всем телом справа налево, чувствовал боль и возвращался к неповрежденной руке. Рана в верхней части груди была рядом с ее головой, и из нее сочилась странная и неизвестная жидкость, которая в полумраке казалась непрозрачными струйками.

Иногда она отводила глаза от ямы и ее обломков, но затем ее воображение брало верх и осаждало ее более устрашающе, чем реальность. Как в кошмаре, она могла видеть, как чахлый столбик свинца врезается в мягкость кожи, могла чувствовать расщепление и рассечение тканей и удивляться ощущению осколков, совершающих свой непрерывный проход в пустоте под плотью. И он сказал, что все это повторится. Сказали ей, что они придут. Полицейские с винтовками, еще пули, врывающиеся в дверь, прокладывают себе путь через крошечное пространство на полу, отбрасывая в сторону плетеный стул из белого дерева, на который она положила его испачканные пиджак, рубашку и нижнюю одежду. И что бы он сделал, когда они пришли? Его винтовка была наполовину у него под ногами, левой рукой он все еще держал ее близко к спусковой скобе. Такой маленький, и, учитывая его небольшую длину, гранаты миниатюрные. У них не было такого масштаба, чтобы она поверила в них как в смертоносное оружие. Слишком редкие, слишком незначительные. Но когда они приходили, когда приходила полиция, он пытался стрелять, пытался вытащить абсурдную круглую чеку на гранате. И они бы стреляли. Они были бы быстрее, организованнее, без жалости. Затем в его груди было множество дырок, образований от ударов, разрезающих грудную клетку, которые были отчетливо видны, когда он лежал во сне. Когда они придут, это будет убивать, а не захватывать. Нора знала это.

Даже если бы она не была такой уставшей, она не смогла бы проанализировать свои чувства к Кьярану Маккою. "Любовь" - журнальное слово, написанное в рассказах о продуваемых всеми ветрами холмах, темноволосых и аккуратных мальчиках и девочках с осиными талиями, расстегнутыми блузками и длинными волосами. Влюбленность, которую она понимала, читала об этом в колонках "Агонии", достаточно реальная, способная сопоставить ее со своими собственными эмоциями; прошлогодний мальчик, который работал под началом отца на фабрике. Временный и душераздирающий, приятно поплакать над ним. Но Маккой, это было что-то уникальное для нее и превосходящее ее понимание. Она не могла представить себя влюбленной в мужчину, способного на такой ужас, как удушение женщины-полицейского, чью фотографию показывали по телевидению, не влюбленной в мужчину с ненавистными, по-звериному дикими глазами, запечатленными в ее сознании на фотографии в газете. И все же она лежала с ним на траве в парке, и заключила его в объятия, и прижала его голову к своей груди, и произнесла его имя, и почувствовала его тепло и боль глубоко у себя между ног. И он должен был умереть. Погасли.

Застрелены из пистолетов людьми в форме.

Нора опустила руку на пол, к квадрату ковра, который покрывал центр комнаты внутри винилового покрытия, и нащупала под кроватью свои туфли, осторожно, чтобы не потревожить его сон. Вся ее обувь была под кроватью; комната была слишком маленькой, чтобы обеспечить достаточное пространство в шкафу, в котором она нуждалась. Там были две пары, ее вечерние, для выхода в свет, и туфли на плоской подошве для работы в супермаркете.

Ниже были последние номера журналов, которые выходили по утрам в четверг и которые заставляли ее задерживаться в постели, опаздывать на завтрак и бежать на автобус.

Она выпрямилась, мягко и медленно, не торопясь, пока не смогла убрать подушку, которая прижималась к пояснице. Вместе они были достаточны. Сначала журналы, потом обувь, потом подушка. Одной рукой она поддерживала его спящую голову, в то время как сама отодвинулась к стене так далеко, насколько ее телу хватило места для движения, и тогда у нее появилось пространство для создания фальшивых колен.

Рост был тот же, и когда она положила его голову на мягкую подушку, его глаза оставались плотно закрытыми, и было слышно только прерывистое дыхание.

Она не предавала его, сказала она себе, только предлагала ему спасение. Так он бы выжил. Уйти из ее жизни, это было неизбежно, но выжить. На ее подоконнике лежали ключи от наружных дверей, которые он принес с собой наверх. Ей было легко выбрать того, который открывал входную дверь.

Начало четвертого, как она увидела на своих часах, когда вышла на лестничную площадку дома и босиком, на цыпочках, бесшумно направилась к лестнице. На верхней площадке лестницы она остановилась, прислушиваясь к легким звукам дома. Дыхание Маккоя, слышимое, болезненное. Слабые движения из комнат, где лежали ее родители.

Моли Бога, чтобы он не проснулся, сказала она себе и сделала первый шаг.

Семья перелезла через стену в парк. Оказавшись внутри, он бежал до тех пор, пока ноги не перестали нести его дальше. Быстро, жестко и прямолинейно на юго-запад, бежал так быстро, что много раз без предупреждения нырял в кусты, спотыкался в заросших травой канавах. Его руки были порезаны, а на коленях брюк виднелись прорехи. Винтовка усложняла задачу, ее сжимали как талисман, и только одна рука была свободной, чтобы защитить его, когда он падал вперед. Но Маккой принес жертву. Маккой остался позади, чтобы выиграть дистанцию, которую он теперь стремился увеличить между собой и преследователем. Понятия не имею, через сколько часов у него будет старт, действительно ли охота уже началась, придет ли она на рассвете или нет в течение целого дня. Но ирландец пожертвовал собой, возможно, отдал свою жизнь, чтобы завоевать ту землю, которую он сейчас завоевал. Это укрепило его мотивацию, и когда ноги подогнулись под ним, он отдыхал только для того, чтобы мышцы напряглись, чтобы восстановить контроль, прежде чем начать снова.

Когда кирпичная кладка парковой стены отклонилась от направления, которое он искал, исчерпав свою полезность, он искал спасения на улицах и дорогах снаружи. Ему потребовались огромные усилия, чтобы пробиться на вершину ее высоты, и он скорее упал, чем спрыгнул на землю на дальней стороне. Вскоре он вышел из-под прикрытия деревьев и оказался под уличными фонарями, миновал поздний поток машин и пробежал мимо домов, где все еще горел свет и от которых исходило сине-серое мерцание телевизоров на обоях. Когда он пришел к реке, он пошел вдоль берега, беспокоясь, как бы не пропустить мост, отмеченный на его карманной карте. Но когда он нашел это, он ускорил шаг. Теперь для него больше не будет таких барьеров, карта показывала это, просто сеть улиц, дорог и садов, протянувшихся поперек его пути, отделяя его от огромного открытого пространства из плоского бетона, которое было аэропортом и из которого должен был вылететь Дэвид Сокарев.

Он знал свой путь, безошибочно отслеживал свой маршрут.

Каждые девяносто пять секунд над ним с ревом проносился пассажирский лайнер с реактивным двигателем, снижающийся к взлетно-посадочной полосе, красные и зеленые бортовые огни сигнализировали арабу далеко внизу, что он идет своим курсом.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Полицейский, притаившийся в тени дверного проема прямо напротив дома номер 25, первым услышал слабый звук отодвигаемого засова за дверью через дорогу. Он застыл в прицельной позиции, его винтовка FN у плеча, ствол направлен на освещенное крыльцо, и он все время говорил в рацию, прикрепленную к его тунике. Через несколько секунд после своего первого сообщения он услышал шум активности вокруг себя, другие были предупреждены, другие стрелки готовились. Голос суперинтенданта передавался ему через миниатюрный громкоговоритель, встроенный в тот же прибор. Бестелесные и нереальные пришли инструкции, если люди выйдут, стреляйте. Только если их руки подняты и они явно не вооружены, вы не открываете огонь. Если у них с собой заложники, стреляйте.

Ни при каких обстоятельствах они не должны попасть во тьму, ни один из них.'

Хорошо, что он так говорит, подумал полицейский, хорошо, если ты внизу, в контрольной машине. Дверь приоткрылась, сначала на два дюйма, и констеблю пришло время снять предохранитель с правой стороны винтовки, примерно на дюйм выше магазина. Он вспотел, чувствовал влагу на своих руках. Он стрелял только на тренировке, и последний раз восемь месяцев назад. Затем дверь полностью открылась на своих петлях, но свет от луча, падавшего с дороги, падал под таким острым углом, что коридор казался всего лишь черным прямоугольником темноты. Он безуспешно напрягся, чтобы заглянуть в это. Они придут в спешке, сказал он себе, все вместе, родители и девушка впереди, мужчины сзади. И его приказом было стрелять.

Боже, помоги нам всем, подумал он, крепко закусив губы, руки дрожали, отчего прицел на конце ствола слегка беспомощно заколебался. В обычное время он водил патрульную машину; роль стрелка была чем-то, чего он никогда раньше не брал на себя. Только его зрение, которое было превосходным, позволяло ему занять позицию для стрельбы, которую он занял в двадцати коротких шагах от дверного проема.

Его палец напрягся на спусковом крючке, а затем он увидел, как девушка вышла из тени и замешкалась на ступеньке.

Его захлестнула волна облегчения. По крайней мере, эти ублюдки не были прямо за ней. Это дало бы ему шанс промахнуться по ней, возможно, ударить их. Очень тихо, чуть больше, чем в сторону, он транслировал ее продвижение по четырем ярдам мощеной дорожки к главным воротам калитки. Здесь она снова остановилась, и пятнадцать винтовок, которые прикрывали ее, когда она шла вперед, перенесли прицел обратно в темную нишу дверного проема.

В сотне ярдов от нас, наблюдая теперь в бинокль, суперинтендант крикнул в свой микрофон,

"Скажи ей, чтобы встала на середину дороги и прикрывала чертову дверь".

Констебль потянулся, выпрямляя ноги, преодолевая скованность, которая долгое время сводила его коленные суставы. Девочка еще не увидела бы его, не увидела бы никого из них, была бы сбита с толку тишиной и пустотой улицы.

"Продолжайте идти", - сказал он более отрывисто, чем ему бы хотелось. Он списал это на нервы. "Выходите на улицу с поднятыми руками. В центре событий.'

И все же девушка, казалось, не подозревала о его присутствии, просто подчинялась командам. Она вышла на середину дороги, и констебль мог видеть ее остекленевшие глаза, мог также видеть пятна крови на белой блузке, разбросанные пряди волос и неуверенные шаги. Как лунатик, подумал он, как кто-то, кто снова учится ходить в больнице. "Идите по дороге, и медленно. Примерно в ста ярдах вниз через него перекинута веревка. Они встретят тебя там. И не убегайте. Девушка повернула направо и начала идти, а сосредоточенность полицейского вернулась к открытому дверному проему, рукоятка винтовки слегка расслабилась, он ждал.

Когда она добралась до каната, множество рук приветствовало ее.

Под ее плечи, чтобы она не упала в обморок, руки утешения на ее спине. Она чувствовала слабость, пока два детектива не обыскали ее, и она снова была жива, отступая от пальцев, которые пробежались по ее телу, обхватили талию, внутреннюю и внешнюю стороны ног. "Просто формальность", - произнес голос позади нее, но близко и успокаивающе, а затем одна рука обняла ее, сильная, защищающая. Она не прилагала никаких усилий, чтобы остановить поток слез, которые терзали ее, когда они вели ее к диспетчерской. Они помогли ей подняться по ступенькам, и суперинтендант пробормотал своим людям: "Делайте это очень осторожно. Когда она начинает говорить, я хочу, чтобы это происходило легко.

Поторопись сейчас, и мы облажаемся навсегда." Он был достаточно взрослым в бизнесе допросов, чтобы знать, что поспешный, загнанный в капсулу и нетерпеливый допрос может заставить девушку замереть, сделать процесс бесконечно медленным и сбивающим с толку.

Они дали ей стул, и суперинтендант сказал: "Это Нора, не так ли?"

Она кивнула, выражая полное согласие.

"Расскажи нам, что происходит, Нора, своими словами".

Она провела рукой по верхней части лица, отводя слезы, шмыгнула носом и начала говорить. Ее голос был очень тихим, и полицейскому и капитану SAS, которые столпились в фургоне, пришлось вытянуться вперед, чтобы услышать.

"Он сказал, что вы будете атаковать, и когда вы войдете, вы будете стрелять. Ты убьешь, я знаю, ты убьешь его. Вы убьете его там". Лица ее слушателей были бесстрастны, они никак не реагировали. "Я не мог видеть, как он умирает, не таким образом.

Он ранен, там ужасная рана, кровь... и он заставил меня почистить его. Он сейчас спит, он был, когда я уходил от него

... Я сделал кучу для его головы, чтобы он не знал, что я ушел. Ему нужна помощь, нужна больница. Я думал, что если я впущу вас, вы возьмете его живым, вы не станете в него стрелять.'

Позади нее детектив прошептал, наполовину про себя, но не подавленно: "Маленькая корова. Маленькая сучка.' Она, казалось, не слышала.

"Дверь открыта. Он наверху по лестнице, в маленькой комнате у входа. Это моя комната. Он там, на кровати. Спят.

Он не знает, что я пришел. Он бы убил меня... Слезы полились снова, и ее голова склонилась вперед на маленькую грудь.

Армейский капитан наклонился ближе, чтобы задать один вопрос,

'Какие у него пистолеты? Где они?'

"Там есть винтовка, маленькая. Это у него в руке, и там есть какие-то штуковины с гранатой. Они рядом с винтовкой , это все, что у него есть.'

"Нора, послушай, потому что это очень важно, если мы хотим помочь этому человеку", - суперинтендант говорил мягко, по-отечески, голосом, которому можно доверять, - "ты должна сказать нам, где в доме находится другой мужчина. Тот, кто на твоей кровати, ирландец, где другой, араб?'

Она посмотрела в лицо, которое было совсем рядом с ней, усталые и измученные глаза, начинающая проступать щетина, белый воротничок с бахромой из грязи. Итак, он знал, что он задумал, этот Маккой. Ей хотелось кричать от смеха. Все было так, как он и говорил, что так и будет. Выигрывает время для своего друга, и сколько купил? Сколько часов? Четыре, может быть, пять? И они не знали. Обманутый человеком с одной здоровой рукой и половиной простреленной груди. Все эти копы, и Маккой их сделал. Но истерики не было, слишком измучены для этого. Только медленная улыбка, которая окаймила нижнюю часть юных свежих щек почти с сочувствием.

"Его давно не было", - сказала она. "Он ушел с самого начала. Только что пробежали через весь дом. Есть только Кьяран... '

"Черт возьми", - сказал суперинтендант, доброта испарилась с его губ.

"Мы пойдем и поймаем ублюдка". Капитан бросил это через плечо, уже наполовину высунувшись из фургона.

Суперинтендант откинулся на спинку стула. "И ты пришел не для того, чтобы сказать нам это, чтобы спасти своих отца и мать, не упомянул их. И не для того, чтобы помочь войскам, которые собирались ворваться сюда менее чем через час и рисковать своими кровавыми жизнями. Этого нет в твоем списке, верно? Единственное, что имеет значение, это то, что Кьяран получит свое кровавое лечение. Перейдем непосредственно к национальному здравоохранению. От этого хочется блевать.'

Теперь она была довольна собой. Они видели, как к ней подошел вызов, как она выпятила подбородок.

"Так где же араб?" - Другой тон, более резкий, игры закончены.

"Он не сказал. Только что пробежали через весь дом. Прошли через заднюю дверь. Несколько часов назад." Последнее выплюнул со смаком.

"Куда, ради всего святого?"

"Я сказал, он не сказал. Кьяран сказал, что все это было для того, чтобы выиграть ему время.'

"И как давно ты его знаешь, этого Маккоя?"

"Две недели".

"И вы знали, что он сделал?"

"Я знала". И она снова улыбнулась. Красивая улыбка, подумал суперинтендант, красивое лицо. Так же, как и все они, когда они встречают своих Маккоев. Трахнул ее и трахнул ее жизнь. В порядке вещей. Он выбрался из фургона, чтобы начать разрабатывать свои планы по розыску человека, которые не начнут действовать до рассвета, до которого оставалось еще более девяноста минут.

Расколотая доска, которую отец Норы так долго собирался починить, выдала Кьярану Маккою приближение сержанта SAS к лестнице. Скрип, когда солдат перенес свой вес на расщепленное дерево, прорвался сквозь тонкий сон, заставив его резко сесть, рефлекс, прежде чем агония свалила его на землю. Он сразу заметил винтовку, уютно устроившуюся в его руке и прижатую к бедру, но когда он повел плечами, ища очертания и узнаваемость девушки, он понял, что она ушла.

Он убрал руку с приклада винтовки и нащупал подушку, ботинки и журналы. Подтверждение, если бы он в нем нуждался. С лестницы донесся шепот, шипение, призывающее к тишине, затем топот ног, момент нападения. На какое-то время у него была возможность принять решение, которое определило бы, поднимет ли он пистолет и взведет гранаты, или он подчинится ... но его разум был неспособен к ясным мыслям, и его инстинктивные реакции слишком притупились. Когда сержант вошел в дверь, держа палец на спусковом крючке пистолета-пулемета "Стерлинг", Маккой лежал там, где спал, положив ствол пистолета на покрывало и не представляя никакой угрозы.

То, что он пережил те три секунды, пока солдат SAS акклиматизировался к освещению комнаты, зависело от подготовки и опыта солдата, а также от его знания того, когда было необходимо стрелять, когда нет. Он впитал атмосферу комнаты, увидел скрюченную фигуру, ствол, направленный в никуда, руку, убранную из-за непосредственной близости гранат. А потом в спальню ввалились другие, трое, четверо и еще пятеро, стоявшие высоко над Маккоем. Свет был включен. Один вытащил пистолет из его руки, извлек пулю из отверстия, подобрал гранаты. Они пробежали руками по брюкам Маккоя, проверяя, нет ли на нем еще оружия, и без насилия подняли его с постели, прежде чем откинуть бледно-голубые простыни. Когда они уложили его снова, это было на жестких пружинах кровати.

Кьяран наблюдал за ними, пока они быстро и тщательно обходили комнату, не произнося ни слова, подтверждая, что каждый знал, чего от него ожидают. Конец пути, мальчик Кьяран, но не тот конец, который рисовало его воображение, когда он играл в свои военные игры. Он думал, что они будут стрелять. Льстит себе. Не смогли взять великого Кьярана живым, без хныканья, без мощного взрыва. Слишком большие, чтобы закончить таким образом. Обманул самого себя. Впрочем, неважно, и ему было все равно. Так устаешь, такое истощение, что тебе становится наплевать, что происходит. В каком-то смысле рад, что все закончилось. Каким бы образом, с живыми или мертвыми, неважно, просто облегчение от того, что это завершено. И у араба был свой старт, была его возможность. И он должен пройти через все это снова, бедный ублюдок. И сам по себе. И ты вне игры, Кьяран, мальчик, все чисто, с этим покончено, и ты в безопасности.

Капитан склонился над ним.

"Приведите сюда доктора". Я сказал это без эмоций, как ни в чем не бывало. "Жаль, что эта чертова штуковина не была шести дюймов в поперечнике. Избавили бы всех нас от кучи неприятностей.'

Через дверь Маккой мог слышать голоса родителей Норы, испуганные, невнятные и ищущие утешения у солдат. На лестнице послышались шаги, разноголосица голосов, раздавались приказы, а затем появился доктор.

"Это вошло в привычку?" Доктор держал руку на пульсе Маккоя, но его глаза, сморщенные страданием старика, блуждали от ран к уже зажившему шраму на боку Маккоя.

"Я не возражаю против его замены", - сказал суперинтендант. "Но я пока не хочу, чтобы он находился под наркозом. С ним нужно кое о чем поговорить, прежде чем мы зайдем так далеко. Мы поболтаем с ним в машине скорой помощи и когда они приведут его в порядок.'

Отец и мать все еще были на лестничной площадке, когда они пронесли Маккоя, привязанного к носилкам, мимо них.

Они смотрели на него, как на грызуна, паразитов. Поглощенные ненавистью, но воспитанные страхом. Спуск по узкой лестнице был трудным и медленным, и, прежде чем они преодолели половину пути и начали маневрировать на повороте, Маккой услышал голос матери Норы, жалобный и умоляющий.

"Где наша девочка? Что случилось с нашей Норой?

Что он с ней сделал?'

Ты узнаешь достаточно скоро, подумал ирландец. Это позабавило его, и если бы не боль, он бы рассмеялся.

Вы узнаете и пожалеете, что никогда не спрашивали, и если они скажут вам, вы пожалеете, что они этого не делали. Всегда одно и то же. Вечно девчонки на буксире, привлеченные, как собаки к заднице сучки, мухами в банке из-под джема. И они всегда все портят. Ты не первый, Кьяран. Прямо как большой парень в Белфасте. Брал свою птичку с собой, когда они отсиживались в большом шикарном доме на шикарной улице, и она все еще ходила в своих тапочках и бигудях за утренним молоком из магазина на углу. На оставшуюся часть пути все было доставлено. Выдали это за милю, как только полицейский из патрульной машины заметил ее. Его украли.

Он все еще задавался вопросом, почему девушка предала его, когда группа людей с носилками вынесла его на улицу.

Там были дуговые телевизионные лампы. Они разрешили операторам подняться из загона у подножия холма. Покажи им шоу, Маккой. Дай им фотографию. Не позволяйте ублюдкам видеть вас униженными. Прожекторы были направлены на его лицо и высвечивали кожу на обнаженной груди, подчеркивая белизну, которая окружала пулевое отверстие с редким участком ворса, прикрывающим его.

Он крикнул: "Вверх по лестнице", и полицейский, державший ручки носилок у него за головой, сильно встряхнул их, посылая потоки боли быстро и глубоко. Ублюдки.

И все зависит от кровавого араба, который должен стереть победную улыбку с их лиц. Кровавый араб и его Грибник.

Прежде чем они подняли его в машину скорой помощи, Маккой потерял сознание.

Лекарства, которые он принимал, дорогие, неприятные и не слишком изнеженные, никогда не помогали Джимми.

Тяга к алкоголю в избытке, доза, достаточная для того, чтобы сделать его невосприимчивым к давлению и тревоге, осталась, затяжная и изводящая в его жизни. Они испробовали большинство общепринятых методов, чтобы отучить его. Медицинская ферма в Хэмпшире обошлась дороже всего и продержалась меньше всего времени, когда он вернулся во внешний мир. Программа отмены, практикуемая в клинике за станцией Брикстон, была самой жестокой, оставляла самые шрамы и продолжалась дольше всех. Но каждый из них сломался на той стадии, когда Джимми вернулся к своему добыванию средств к существованию, и мир его деятельности цвета сепии потребовал некоторого смягчения.

Теперь он был малоэффективным выпивохой, человеком с ограниченными возможностями. Когда он был рационален, он мог распознать проблему, когда был зол и разочарован, он отворачивался от последствий.

Когда он вернулся, квартира была пуста. Хелен там не было, она ушла к себе домой. Едва ли мог винить ее, не знал, во сколько он мог появиться, или в каком состоянии усталости. Кровать не была заправлена после предыдущего сна. Мытье посуды не закончено, никогда не было, чайные листья осели в водовороте вокруг отверстия для затычки в раковине.

Одежда не подобрана. Если бы она вернулась, она бы провела ритуал уборки. Но, по крайней мере, ему не пришлось бы рассказывать ей о машине. Страховка?... Не знал, будет сложно говорить. Она бы возненавидела его за это. Не мог винить ее. Гордость и радость ... и все в дыму.

Он отвинтил крышку бутылки, дешевая марка. Неприлично дорого к тому времени, как он заплатил портье свой чип, потерять все на расходы. В отделе на них сурово смотрели, но он мог потерять это, не ел весь день, переправить это туда. Натурал, без воды. Вода из-под крана должна быть теплой, а он не наполнил коробку для кубиков льда в холодильнике.

Для начала нужно было сделать около дюйма, четыре глотка, чтобы проглотить, его кишки скрутило, по ним проложили тропу.

Развалился в кресле, удобном, пружины все еще сдерживаются обивкой, ноги едва достают до стола, шнурки на уровне глаз, воротник расстегнут. Пару раз кашлянул, затем наклонился всем телом вперед, чтобы дотянуться до бутылки и налить первую порцию. Такие уставшие, казалось, двигались целую вечность.

Никаких мыслей, просто хочу выкинуть все это из головы. Джонс, получивший свое чертово звание, капитан SAS, и эти ублюдки в доме. У тебя должен был быть такой день, Джимми, и все же тебя отправляют домой пораньше и велят работать в чертову смену.

Поначалу телефон был аккомпанементом к его мыслям. Потребовалось время, чтобы это сообщило о срочности, и еще больше, чтобы это внушило ему покорность, необходимую для того, чтобы он отказался от комфорта, который он создал для себя, и проковылял через комнату к столу рядом с кроватью. Он раздумывал, отвечать или нет, но дисциплина победила.

Он снял трубку и назвал номер, причем сделал это правильно, что удивило его самого.

"Это Джонс, Джимми. На этом конце все кончено.'

"Поздравляю". У Джимми были трудности, известие доходило медленно. все не так, Джимми. Маккой у нас, но араб исчез. Он на свободе.'

"Значит, не такие уж и умные. Какой умный ублюдок позволил ему ускользнуть?'

"Он ушел, когда ты был там, Джимми, так что без шуток, перед кордоном ..."

"Я был сам по себе, черт возьми, не так ли? не могу же я бродить по всему дому. Он не прошел через фронт. " Все та же чертова бригада buckpassers.

"Не будь сентиментальным, Джимми. Никто тебя не критикует. Это констатация факта. Он свободен минимум за пять часов до старта. Я хочу, чтобы вы были в Западном Миддлсексе, и сейчас. Не слоняются без дела, а сейчас там, внизу. Они латают Маккоя, и мы не подпускаем к нему хирургов, пока не проведем предварительное обследование. После этого он ложится, ему делают операцию, и из него вытаскивают твою пулю.'

"Оставь эту чертову штуку там".

"Не морочь мне голову, Джимми. Мы должны знать, на что способен араб. Маккой должен рассказать нам.'

"У вас есть другие, которые могут пойти и сделать это". Почему бы этому чертову человеку не сойти с конвейера и не оставить его наедине с бутылкой и стулом? Почему Джимми, почему не один из молодых, которым понравилась их рука на допросе? Все они подающие надежды скарлетты, ищущие другого Клауса Фукса, которого можно сломить, ищущие репутацию.

"Джимми, прекрати валять дурака, прекрати бухать и оторви свою задницу. Двор там, внизу. Я уже в пути. Я послал за тобой машину, буду у твоей двери примерно через десять минут. Подставь голову под кран и будь там. Я хочу, чтобы вы поговорили с Маккоем, вот и все.'

Даже после того, как Джимми выпил, он знал, зачем его вызвали. Прямо как Джонс, то, как работал его мозг. Кто был бы на одной волне с этим ирландским ублюдком, кто смог бы напугать его, или завоевать его, или выбить из него дух?

Не полицейский, не один из ярких парней, переведенных из разведывательного корпуса, не сам старина Джонси. Еще один головорез, вот чего он хотел, и собрал их вместе. Две крысы, обе голодные, в одной норе. Два таракана оспаривают один патч.

Джимми сел, прерывая свою дремоту, когда машина въехала через широкие ворота на больничный двор.

Спи, когда можешь, основное правило, приспосабливай это к возможности, всегда одно и то же, когда другие диктуют расписание, перехватывай инициативу. Пришло время пожалеть о виски, в бутылке оставалось не так уж много, движение машины не помогло. Голова идет кругом, неконтролируемые круги.

В полумраке начинало пробиваться жеманство, и кварталы девятнадцатого века четко вырисовывались на фоне наступающего рассвета. Синие и белые знаки указывали во всех направлениях, ПОСТРАДАВШИЙ,

РОДЫ, рентген, АМБУЛАТОРНЫЕ ПАЦИЕНТЫ.

Названия приходов, напоминающие местных сановников и благотворителей.

Он увидел полицейский фургон и группу людей в форме возле травмпункта, и машина подъехала к нему. Джонс ждал его. Он увидел, как выглядит Джимми, и поморщился с отвращением на лице.

"У нас мало времени. Хирурги нетерпеливы. Хотят прибрать его к рукам. Полиция ничего не вытянула из него. Смеется над ними. Он слаб, но должен выжить.

Считает, что он из-за кошачьих усов - возможно, из-за морфия.'

Джонс повел нас по коридорам за "Отделением неотложной помощи", мимо красноглазых младших врачей и медсестер, которые коротали ночь в ожидании дорожно-транспортных происшествий и покалеченных пьяниц. У лестницы стояли мужчины в штатском с сигаретами в руках, в помещении было мертвенно тихо, что подчеркивало их гулкие шаги. Они поднялись по лестнице на второй этаж и направились ко входу в палату справа от них.

Джонс сказал: "Максимум пятнадцать минут". Ты и я. Я буду записывать. Просто заставьте ублюдка говорить. ' Он показал свою идентификационную карточку двум полицейским за дверью, недалеко от главного общего отделения, и прошел в отдельную палату. Там едва хватало места для кровати, стола и стула с прямой спинкой. Они и там поработали с небольшим сундуком, и двоим мужчинам пришлось преодолевать препятствия, чтобы добраться до кровати. У ног Маккоя сидела медсестра, невысокая, уроженка Вест-Индии, ее ступни свисали над полом, она ждала необходимого времени, прежде чем вынуть градусник, который торчал изо рта ирландца, как орудие линкора. Двое мужчин ничего не сказали, позволили ей осмотреть тонкую стеклянную трубку, записать результаты своего исследования на ее планшетке и уйти, когда она была готова.

Она прошла мимо них, избегая их взгляда, и вышла в коридор. Детектив, который сидел в комнате, последовал за ней. Джимми занял место медсестры на кровати, Джонс - освободившийся стул.

Ковыряя в носу, Джимми сказал: "Меня зовут Джимми. Я здесь, пока мы с вами не закончим. После этого вы получите хирурга. Но не раньше, чем мы поболтаем. Для нас не имеет значения, будет ли это десять минут, десять часов, десять дней ... '

"Это не то, что доктор ..." Маккой говорил еле слышно, шепотом.

"К черту доктора, Маккой. Медики возвращаются через ту дверь, когда мы так говорим.'

"Они сказали -

"Ну, они все неправильно поняли. Не идите по их следам. У нас есть все время в мире. Ты этого не сделал.

Тебе не хватает выходного отверстия, верно?'

Маккой повернул голову к Джимми, сумел немного приподняться, чтобы заглянуть в глаза, серо-голубые и безжалостные, с красной каймой. Был такой человек в городе Арма, приезжал проводить казни, казалось, для него это значило меньше, чем забой свиньи по рыночным четвергам.

"Я знаю об этой пуле. Я выстрелил из него. Не очень хороший выстрел, должен был убить тебя. Вчера был впереди всех вас.

Выстрелил первым на собрании, когда твой пистолет все еще размахивал повсюду, последовал за тобой, преследовал тебя всю дорогу. Затем вы дали мне хороший четкий выстрел, пока стояли на тротуаре, пара кровавых придурков. жалкий материал, Маккой, а ты должен быть экспертом. На вашей стороне моря не хватает мужчин, не так ли?'

Хорошая штука, Джимми-бой, подумал Джонс. Пока нечего записывать в блокнот, но готовлю его хорошо. Бьют по тщеславию мальчика, подкалывают его, причем жестко.

Маккой мог вспомнить, хотя его концентрация то нарастала, то ослабевала, время, когда армия подняла его много лет назад. Были грубости, но во всем этом был определенный набор правил. Связали его не нежно, но они никогда не внушали ему страха, что убьют его. Этот мужчина был другим. Не солдат, не полицейский... другой. Враг.

"Под прицелом был не я".

"Конечно, это был не ты на пистолете - это был острый конец, не так ли? Не ожидал, что ты будешь там, не ожидал, что ты будешь стоять у окна, когда мы все начнем взрывать. Оставил мужскую долю малышу, не так ли?'

"Фами хотел пострелять, для этого он и пришел".

Карандаш Джонса начал двигаться, появились первые слова на чистой бумаге. Наконец-то имя, которое можно сказать в лицо. На самом деле не важно, но аккуратнее. Все стало аккуратнее, когда у тебя появилась подпись к картинке. И все эти часы, которые они потратили, чтобы получить название, и теперь, когда оно у них было, это не имело значения

- не стоит выеденного яйца рядом с пользой от обладания лицом. Джимми бы тоже это заметил: это дало бы ему тот пинок, в котором он нуждался, чтобы подняться на вершину. Теперь его не остановить.

"Он хуже тебя, и это чертовски бесполезно". Голос Джимми был тихим, будничным. Как будто разговор шел о центрфорварде гостей между незнакомцами на террасах. Маккой мог следовать технике, знал об этом, но слишком устал, слишком ранен, слишком накачан наркотиками, чтобы сражаться со своим противником.

"Он не закончил, мальчик".

"Только потому, что он баллотируется. Бежит с грязью в штанах и газетой в руках.'

"Черт возьми, он тебе покажет, британская свинья". В коридоре, где медсестры и врачи ждали, собравшись рядом с полицейским охранником, они услышали, как ирландец изо всех сил пытается кричать. Они посмотрели на свои часы, отмечая, сколько еще может продолжаться допрос.

"Он покажет нам, как быстро он может бегать".

"Он не закончил. Как ты думаешь, для чего я остался? Зачем отсиживаться, если не для того, чтобы дать ему время? Я был там не только для того, чтобы он мог смыться. Он настроен уничтожить тебя, тебя и еврея.'

Джимми рассмеялся, преувеличенно, громко, насмешливо. "Он никогда его не увидит".

"Он увидит его и он получит его".

"Как ты думаешь, что мы собираемся делать, ты, толстая, как свинья, обезьяна?" Провести его по Уайтхоллу? Засунуть его в кокосовую стружку стесняешься? У тебя был шанс, и ты его упустил.'

"Ты не можешь держать его все время рядом. Ему придется твердо стоять на земле...'

"Есть только одно место".

"Верно", - прошипел Маккой. Джимми мог видеть, как он дрожал, грудь сотрясалась, дыхание сбивалось от эмоций спора.

- В аэропорту. Маленький человек поднимается по ступенькам, и ваш герой дает свой последний бой, - Джимми тараторил слова, поддерживая инерцию. Маккой был с ним.

"Правильно, правильно в первый раз, черт возьми".

Джимми ничего не сказал. Внезапная, полная тишина. Шум мертворожденный, голоса прерваны. Глаза Маккоя крепко зажмурились. Чудовищность того, что он сказал, медленно осознавалась, а затем ошеломляла. Предали его. Кьяран Маккой, доброволец и офицер Ирландской республиканской армии, предал его.

"Святая Матерь Иисуса, прости меня". Его губы едва шевелились, произнося слова, которых Джимми не слышал.

Джимми встал с кровати и направился к двери, Джонс на шаг позади. Он сказал отстраненно, как ни в чем не бывало.

"Хирург дал нам всего пятнадцать минут. Мы посчитали, что этого будет достаточно. И мы были правы, Кьяран, у нас в запасе четверо с половиной. Итак, теперь все в его нежных руках. Надеюсь, окровавленный нож тупой.'

Маккой не видел, как он уходил. За всю свою жизнь он никогда не знал такой жалкой нищеты.

Отклонение от маршрута вдоль парковой ограды, а затем поиски моста через Темзу обошлись Фэми в значительный крюк, из-за чего его путешествие сократилось с шести миль почти до девяти. Бледная дрожь света распространялась, когда он подошел к когортам складов и офисов, которые отмечали внешний периметр Хитроу. Теперь, когда он был один и на нем была новая одежда, синие джинсы и бледно-зеленая рубашка, он почувствовал новую уверенность. Ночь была ясная, и домохозяйка, которая работала в длинную дневную смену, увидела возможность оставить белье своего мужа на садовой веревке. Бонус для Фами, поскольку он продолжил свой путь.

Новая одежда, которая сделает устаревшим описание, данное полиции в Ричмонде.

Фами осознал опасность слишком большого перемещения внутри аэропорта до того, как он укрепил прикрытие, которое, по его мнению, было необходимо для самозащиты позже в тот же день.

Детали, которые он изучил и принял, когда бежал.

Теперь все, что ему нужно, сказал он себе, это время. Время занять позицию, которая у него должна быть. Пора быть готовыми к приземлению "Эль Аль". Должны присутствовать на первом.

Они бы вытащили его, отправили домой, избавились от Сокарева. И так легко узнать, как только он был там. Всегда можно сказать, когда летает большой человек или тот, о ком они высокого мнения. Безопасность, вот что выдает это, что делает это таким очевидным. Но нужно было добраться туда, а затем остаться, ждать и наблюдать; следить за признаками, которые означали, что Сокарев приближается. Должен был добраться туда, куда первый рейс El A1 заберет своих пассажиров, а затем набраться терпения и наблюдать, и искать людей из службы безопасности; людей с жесткими лицами, которые сказали бы ему, что добыча близко.

В Фаталанде они бы сейчас просыпались. В палатках, установленных среди кустарника и скал, его соратники по оружию провели ночь, мечтая о возможности, подобной предоставленной ему, ожидая, что это их собственная одноразовая судьба. Новый день должен был наступить над лагерем.

То же самое солнце, поднимающееся над горой к востоку от Наблуса, где дорога спускалась к долине реки Иордан, где его отец, должно быть, встал с постели, а мать уже в кухонном флигеле за бунгало, и его братья одеваются в школу. И в Хайфе, и в Нетании, и в Ашкелоне, и в Беэр-Шеве евреи тоже проснулись бы. Все произносили его имя, когда наступал следующий вечер.

Некоторые с восхищением, некоторые со смирением, некоторые с отвращением. Удар, который он приготовился нанести, был бы могучим, для многих миллионов это разрушило бы зловонное самодовольство, а тем, кто жил по ту сторону проволочной сетки и минных полей и кто жаждал пересечь границу, он принес бы надежду и устремление. Все были охвачены волнением, близким к чистейшему счастью.

Внутри периметра он обогнул дорогу, которая примыкала к взлетно-посадочным полосам, и пересек акры разделяющей их подстриженной травы, держась подальше от неясного транспортного потока, в поисках тени. Любому, кто мог заметить его, он казался еще одним из тысяч рабочих-иммигрантов, источником жизненной силы аэропорта, направлявшимся на очередной рабочий день, чтобы помыть посуду, подмести залы ожидания, почистить туалеты. Его сумка, казалось, весила не так тяжело, рев мощных двигателей облегчал нагрузку. Он был очень близок к завершению своей миссии.

Еще в Ливане они рассказали ему о туннеле, который был единственным путем из внешней агломерации в сердце аэропортового комплекса. Они показали ему фотографию входа в него, указав на пешеходную дорожку, которая отделялась от автомобильной дороги. Если бы была безопасность, этот путь можно было бы охранять - слишком просто, слишком легко, и не стоило рисковать, не тогда, когда запах был таким сильным. Он увидел автобусную очередь, всего в сотне ярдов вверх по склону от въездного туннеля, беспорядочную вереницу смуглых лиц в тюрбанах и сари, многие несли сумки, в которых была их рабочая спецодежда, сумки, которые были так похожи на ту, что стояла у его ног, когда он присоединился к ним. Проникни туда, где тебя не заметят, вот что они сказали ему; есть время для боевой формы и время для камуфляжа. И автобус, когда он придет, отвезет его к центральным терминалам. Он должен искать там столовые и комнаты отдыха, где рабочие собирались на перерывы.

Он должен искать человека, чья работа, чья внешность и чьи документы, удостоверяющие личность, дали бы Ему пропуск на взлетно-посадочную полосу, где "Джамбо" будет заправляться, пересаживать сиденья.

Нужен был бы один мужчина, один мужчина из стольких, кто был бы там, только один мужчина.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Автобус ехал по туннелю ужасно медленно. С трудом пробираясь по подземному переходу, зажатый между легковушками, грузовиками и междугородными автобусами, он не отличался ни скоростью, ни спешкой, ни срочностью. Вспышки света, отбрасываемые в салон большими желтыми фонарями, закрепленными под углом, где борта соприкасаются с крышей, заставляют Фами поворачиваться к окнам, скрывая его черты от других пассажиров. В автобусе было мало разговоров. Глаза заключенных были отстраненными и замкнутыми, мужчины и женщины отделялись от своих соседей по сиденью, их разум был притуплен временем дня и ожиданием скуки и разочарования от выполнения служебных обязанностей в течение следующих девяти часов. Они были мягкотелыми, подумала Фами, бездумным кормом, у которых не было ни силы, ни желания подвергать сомнению унизительную роль, которая была им отведена. Недостаток инициативы, отсутствие надежды.

Впереди еще один день отвода глаз, неуклюжей покорности вдали от своей страны. Подобраны издалека и доставлены сюда, чтобы служить. Жалкие люди, без руки Фами и его силы, неспособные к восстанию, скованные. И они бы плохо понимали араба, не смогли понять его миссию и то, чего он пытался достичь для них. Они не смогли бы смириться с тем, что М1 и его поражающая способность стали для них таким же ударом, как для мужчин, женщин и детей в лагерях Шатила и Сабра . Разве не все колонизаторы поддерживали Израильское государство? На словах они воздавали должное врагам Израиля, но только внешне, только за свой бензин. В них не было искренности. Белый человек отождествлял себя с евреем. Когда день закончился и они снова сели в автобус, который должен был сменить маршрут, и они вернулись по домам, как бы эти люди отреагировали на операцию, которую Абдель-Эль-Фами запланировал на последние часы их рабочей смены? Слишком глупы, большинство из них. Немногие признали бы, что его поступок был для них, для всего большинства, которому не хватало богатства и возможностей. Они были в ловушке, эти люди, в такой же ловушке и заточении, как палестинцы. Без родины, без полей, без стад, без выражения. Это мечта наяву, Семья; завтра будет время мечтаний, завтра... но сегодня на это нет времени. Автобус увеличил скорость, выехал на яркий свет в конце туннеля и свернул на холм по выбранной полосе, которая должна была привести его к центральному зданию аэропорта.

Они перешли проезжую часть, остановились на светофоре, а затем повернули направо к автобусной остановке, где ждали работники ночной смены. Внутри автобуса многие уже встали, прихватив с собой свои сумки, и внезапный резкий звук тормозов, когда автобус, наконец, остановился, заставил нескольких потерять равновесие. Затем они спешили по проходу, боясь опоздать, и в своей спешке увлекли за собой семью.

Он наблюдал за тем, как мужчины уходили с автобусной остановки. Процессия разделилась, мужчины выбрали один путь, женщины другой, разделение человеческого сообщества. Позади него были другие автобусы, еще больше впереди, которые уже вышли и отъезжали, и поток повлек его к открытым двойным дверям здания из красного кирпича, увенчанного голубоватыми окнами восьмиугольной диспетчерской вышки. У входа были таблички. "Столовая" и "Вход только для персонала". Никаких проверок безопасности, во всяком случае, таких, которые были бы видны, но для этого было рановато. Здесь нет ничего деликатного, никакой угрозы.

Но его вполне устраивало быть в стороне от восходящего солнца, анонимным среди массы людей, которые принадлежали Системе. Они не стали бы искать его здесь. Это было место, где он мог отдохнуть, где его ноги, которые болели и протестовали, могли расслабиться, где он мог вздремнуть и восстановить остроту мышления, которая должна была быть у него к середине дня.

Женщина, которая обслуживала его за длинной стойкой, была удивлена тем, как задребезжали его чашка и блюдце, когда он уносил их от банкомата. Она списала это на нервы. Как и половина этих азиатов, подумала она, напуганы до полусмерти, и что они должны делать? Только убирайте в туалете и помахивайте метлой. Это забавляло ее, дарило заветное чувство превосходства. Но она ошибалась. Теперь в Семье не было страха. Его рука дрожала от напряжения, вызванного тем, что он столько часов таскал сумку, обхватив пальцами пластиковый ремешок. Но не бойся, не сейчас, когда он был без ирландца. А уверенность имеет решающее значение для убийцы. Убийца должен верить в свою доблесть так же сильно, как и в свое дело, должен верить в свои способности так же сильно, как в данное Богом право на возмездие. Те, кто видел незнакомое лицо, сидящее за столом без скатерти у окна, наверняка обратили бы внимание на огромное удовлетворение в его чертах, мягкость, которая исходит от душевного покоя и терпения тратить время. Теперь он был более опасной и потенциально смертоносной фигурой, чем когда-либо с тех пор, как он приземлился в Англии. Он смирился со своей миссией и с ее последствиями.

Он был готов убивать.

Он положил в кофе три ложки сахара, медленно размешал и огляделся.

На Грейт-Уэст-роуд, ведущей в Лондон из Виндзора, за военным конвоем образовались огромные очереди из машин.

Спереди и сзади "Лендроверы", пятнадцать трехтонных грузовиков, в каждом по двадцать солдат. Альфа, Браво и штабная рота. Гвардейские гренадеры, длинные ряды боевых наград, уходящие корнями в трехсотлетнюю историю. Тонкие церемониальные туники в красную полоску сменили на пестрые камуфляжные джинсы, униформу городских партизан на улицах Северной Ирландии. Всего четыреста человек. Винтовки FN. Пулеметы общего назначения. Ручные ракетные установки "Карл Густав". Все здесь, чтобы защитить одного человека от рук такой же одинокой угрозы. Много раз местный батальон в Виндзорских казармах практиковался в выполнении своих недавних обязанностей по обеспечению безопасности в Хитроу, но вокруг мужчин, которые сидели на решетчатых сиденьях в кузовах грузовиков, царили напряженность и молчание. Никогда раньше им не говорили, что риск был реальным, подтвержденным.

Среди грузовиков были разбросаны броневики двух гусарских эскадронов, "Саладины" с тканью цвета хаки, повязанной поперек ствола большой пушки, и бронетранспортеры "сарацин".

Полицейское подкрепление было мобилизовано из подразделений полиции в столичном регионе. Больше было бы от сельской силы долины Темзы. К девяти утра периметр аэропорта был бы оцеплен, залы ожидания находились бы под охраной, взлетно-посадочная полоса патрулировалась.

Позже планы по обеспечению безопасности рейса "Эль Аль" в Тель-Авив будут обсуждаться в приземистом полицейском участке на дальней стороне туннеля, где различные силы безопасности разместят свои посты контроля и связи.

Премьер-министр скрепил печатью указания Министерства внутренних дел и обороны. Насыщение. Силы такой силы, что араб в смятении повернулся бы спиной к своей цели. Загоните ублюдка в угол, лишите его любого проблеска света, любой возможности атаковать.

Через окно семья видела развертывание. Маленькие растянутые колонны войск. Винтовки осторожно и по диагонали проносились над их телами, позволяя суетящимся гражданским расступиться и найти путь в сторону. Некоторые были затянуты в пояса с пулеметными патронами, которые носили на перекрещивающихся поясах. Один человек в каждом патруле сгорбился вперед, чтобы компенсировать вес рации, закрепленной высоко на его спине. Среди обычного шума уличного движения он услышал пронзительный и жалобный визг двигателей большого "Роллс-ройса" бронированного машины, и увидел, как пешеходы на тротуаре останавливаются и пялятся на них. Все читали утренние газеты, слышали сводки новостей по радио. Они ждали пятиминутного звонка, чтобы начать шоу. И все бы остались на вызов на занавес. Это позабавило семью. Один против стольких. Некому разделить с ним свет рампы. Через некоторое время он устал наблюдать за перекрещивающимися движениями своего врага и допил свой кофе. Он вернулся к стойке, заказал свежую порцию, а к ней сэндвич с засохшим и крошащимся сыром и ломтиками перезрелого помидора.

Ему предстояло потратить много часов, прежде чем придет время двигаться, но виды за окном раздули его уверенность, распространили ее, как лесной пожар. Его лучшие надежды подтвердились. Войска и оружие пришли не только для того, чтобы выследить Абдель-Эль-Фами. Была и другая, более убедительная причина. Человек-Гриб, должно быть, путешествовал, держа курс на их рандеву.

Муха в паутине, лев в яме. И все солдаты и полиция были бы как статисты, как зрители.

С соседнего столика он взял выброшенную газету и прочитал версию событий предыдущей ночи. Его английский был адекватным, достаточным для того, чтобы он понял, что было написано. Он "убегал", он "вероятно, был под наркотиками", он был "фанатиком". Публику предупредили, чтобы она держалась от него подальше, не "пускалась наутек", сказали позвонить в полицию, если его заметят. Оружие было широко распространено среди полиции. Он был бы застрелен на месте, написал журналист. На первой странице была размытая и бессмысленная фотография дома, где он оставил Маккоя, у полицейского в руке была винтовка, и статья была увенчана новостью о поимке его друга.

Описан как "поздние новости". Он прочитал, что Маккой, хотя и ранен, будет жить, и он был благодарен. Но они не понимают, подумал он. Нет ни слова о Палестине, ни слова о бомбе, ни слова о лагерях и страданиях.

Это бушевало в нем так, что ему хотелось накричать на тех, кто делил с ним столовую. Неужели их так мало волнует Палестина, что они не дают себе труда понять, почему?

Почему они думают, что мы готовы умереть? Тупые козлиные ублюдки, неужели мы наслаждаемся смертью? Неужели в том, что мы делаем, нет здравомыслия? Неужели мы никогда не будем правы, оправданы, выведены за рамки дозволенного? И затем его характер успокоился. На центральных страницах таблоида была фотография Дэвида Сокарева, увеличенная в размерах. Это было более свежим, чем старый снимок, который они показали ему в Ливане. Он мог сосредоточиться на лице так, как это было невозможно в те доли секунды, когда он всматривался в искусственный свет зала. Запомните это внимательно, изучите все детали. У него будет мало времени, пока он будет между машиной и ступеньками, и он будет спешить, и вокруг него будут люди.

Узнавание должно быть инстинктивным, не как это было в зале, когда его глаза должны были искать. На этот раз быстрее.

Он бы узнал его. Был ли он низко пригнут, носил ли он шляпу, был ли у него поднят воротник пальто, как бы быстро он ни шел, он узнал бы его.

Алкоголю, который Джимми выпил перед рассветом, потребовалось больше времени, чтобы разойтись по кровотоку, чем Джимми позволил. Недосыпая и все еще намотанный на проволоку, он пришел в отель. Адреналин, который в течение короткого периода боролся с виски за контроль над его венами, когда он противостоял Маккою, теперь был побежден. Джонни Уокер высший. Его голова болела от давления, пытаясь вырваться и расшириться за пределы черепа. Расщепляющая боль и самообслуживание. Хотел отдохнуть, хотел просто свернуться калачиком и отоспаться. Но отдыхать не разрешалось. Рассказал, где он должен был быть, и это было с Сокаревым. Возвращаемся на прежний курс, Джимми, выполняем приказы, делаем, как сказал старик.

Сотрудник филиала в фойе узнал его со вчерашнего дня, кивнул в знак приветствия и описал его заход в лифт по маленькому радиопередатчику. Это что-то новенькое, немного усложняющее ситуацию, и так им и следует. На четвертом этаже его снова встретил, насмешливо и с подозрением, человек, которого он раньше не видел и который преградил ему путь по коридору к комнатам израильтян. Джимми нащупал свой бумажник и поискал среди складок свою визитку.

Должны были сразу это заметить. Знал, куда он положил эту чертову штуковину, но не мог ее найти. Всегда клади это в одно и то же место, но куда? И тогда это было там, ясно видно, где ему следовало искать в первую очередь. Джимми смущенно пробормотал извинение одними губами. Детектив был в чистой рубашке, выбрит, одет для работы. А ты, Джимми, выглядишь просто развалиной. Беспорядок. Полицейский изучил его удостоверение, снова посмотрел в лицо Джимми, вернул удостоверение и отступил в сторону, пропуская его. За дверями двух комнат было больше мужчин. Они бы увидели первоначальную проверку, но снова прошли через процедуру. Чертовы копы. Джимми постучал в первую дверь, которую открыл в ответ Элкин.

Приветствие было взаимно прохладным. Должно быть, после прошлой ночи. Нет источника поздравлений. Джимми отметил, что шторы в комнате были задернуты, у кровати горел свет, никто за пределами здания не мог заглянуть внутрь комнаты - элементарная предосторожность, как и должно быть.

Все узнают, что это такое. На дальней кровати, ссутулившись, сидел новый мужчина, "Узи" был не более чем в шести дюймах от его правой руки. Элкин сразу перешел в атаку, накапливал ее. это будет отличаться от вчерашнего. Мы взяли на себя ответственность за организацию. Любой план пройдет через нас, будет одобрен нами.'

"Вы будете делать то, что вам чертовски хорошо сказано". Не ожидал нападения так быстро.

"После прошлой ночи мы принимаем решения".

"Вы будете принимать решения, когда будете в этом гребаном самолете ..."

"Мы предоставили это вам, и это было фиаско".

"Вам скажут, что должно произойти, и если вам это не нравится, вы можете выйти на тротуар и идти пешком в аэропорт". Когда Джимми крикнул, в его глазах отразился удар кувалды. Он закрыл их. Все такие чертовски глупые, ребяческие. Когда он сильно сомкнул веки, он смог выдавить боль. "Успокойтесь, ради Бога".

Он говорил как человек, который хочет покончить с семейной ссорой по полной программе, хочет собраться с мыслями и забыть об этом к утру. "Ты спал прошлой ночью?"

Элкин покачал головой. Мешки большие и оттопыренные, набитые до краев, доходят до щек, под ними ярко-красный румянец, глаза сверху мягкие и водянистые. Джимми видел, что они плакали.

"У нас есть ирландец. Остается только один, другой.

Воображает себя в аэропорту, когда твой парень выходит сегодня днем. Будьте вне его досягаемости. Шансов меньше, чем у цыпленка в Биафре. На него нет надежды. Позже утром они разработают маршрут, ничего для вас, пока это не поступит в продажу. Вам следует опустить голову до тех пор.'

Элкин вернулся к своей кровати, тяжело сел на нее. Джимми понимал, что будет изо всех сил стараться не заснуть и проиграет. Бедняга, не оценивает нас - и почему он должен? Страшно подумать, что мы натворим, пока он развлекается. И все так чертовски устали, не было операции, когда бы они все не ходили как зомби... то, что сказал Джонс, не так ли? Глупый старый мудак. Джимми снял пиджак и бросил его на пол, вытащил пистолет из наплечной кобуры и засунул его за пояс брюк, прежде чем плюхнуться в обитое парчой кресло. Он думал, что сон придет к нему легко, умолял об этом, осознавая, насколько быстрее к нему приходила неспособность к истощению, когда он переходил от среднего возраста к старости. Но освобождение было не за горами, и его усугубляла неподвижная фигура Элкина на его кровати. Джимми заставил себя последовать за ним, но безуспешно. И его голова пульсировала, а перед глазами стояли кроваво-алые вспышки.

За перегородкой Дэвид Сокарев тоже спал. Джимми не услышал никакого движения, никакого скрипа пружин кровати и повернул дверную ручку, открывая себе обзор на несколько дюймов. Как маленький ангел. Никаких кошмаров, таблетки позаботились об этом. Мертвы для мира, отключены, нечувствительны ко всему этому. Молись, чтобы наркотик удержал его там. Однажды встретила мужчину в пабе - где ты встречаешь их всех, Джимми - в его стаканчиках, глубоко. Сказал, что он был тюремным придурком. Однажды сидел в камере смертников. Не вызвался добровольно, в списке больных он значился в расписании, обычные парни недоступны. Не сама ночь, а та, что была до. И этот человек спал, и они все удивились и узнали новости, которые губернатор принес предыдущим вечером.

Даже проспал пересменку, и новые винты были вставлены на цыпочки. Они оставляли его завтрак остывать, опасаясь за него, когда исчезала защита сна. Он был грубым ублюдком, тем, кто рассказал ему историю, но все было по-другому, когда он говорил об этом. И чем больше Сокарев спал, тем лучше. Освободите его от ручной клади. Единственная чертова защита, которая у него была. Слабое у него было лицо, незащищенное, со стариковской щетиной.

И ближе к вечеру Сокарев уходил, и его руки были вымыты, и он возвращался к своей девушке, и никаких телефонных звонков, и он забирал бутылку. Боже, как бы он хотел, чтобы его голова призвала к прекращению огня. Днем он был бы в паршивой форме. Паршиво.

Семья изучала многих мужчин, которые приходили в столовую ранним утром и в середине дня. Некоторых он сразу отбросил как бесполезных для него, с другими он играл дольше, изучая их черты и телосложение, прежде чем отвергнуть и их как непригодных для его цели.

Было уже одиннадцать, когда он увидел мужчину, которого искал.

Индеец, правильного роста, чуть ниже шести футов. Моложавый, чуть за двадцать, и еще не набрался тучности, свойственной его расе. Тюрбан, хороший тем, что отвлекает от изображения лица, белый и аккуратно свернутый. Едва заметные усики, но у Фами было время воспользоваться своей бритвой на батарейках и подправить их. Белый комбинезон, украшенный слева на груди эмблемой British Airways и, что более важно, испещренный масляными пятнами и измазанный жиром. Техническое обслуживание. Мужчина, который работал над двигателями, ухаживал за животными, когда они были привязаны, имел доступ к ним, когда они лежали искалеченными. И где продолжалась работа? На пирсах, на летном поле, на больших бетонированных открытых площадках, где останавливался самолет. Доступ доминировал в его мышлении. Необходимость найти личность, которая гарантировала бы доступ.

Работа, которая обеспечивала доступ к скрытым и секретным зонам, недоступным обычным гражданским лицам, билет за проволочные заграждения и контрольные пункты.

Фами вышел из-за своего столика и, держа свою сумку, направился по полу столовой к столу, за которым сидел сикх, одинокий, не подозревающий о человеке, который к нему подошел.

Когда его машина отъехала от тупика Даунинг-стрит, беспокойство израильского посла рассеялось. Он взял своего атташе по безопасности с собой на встречу с британским премьер-министром, но на самом деле оставил его за тяжелыми дубовыми дверями в отдел кадров. В течение часа наедине с главой британского правительства он обсуждал нападение прошлой ночью. Они перешли от прошлого к планам, которые были составлены в связи с уходом Дэвида Сокарева ближе к вечеру.

"Премьер-министр дал мне понять, - сказал посол своему спутнику, - что его правительство никоим образом нельзя обвинить в затягивании решения этого вопроса. Он сказал, что это был его личный приказ о подготовке нападения на дом, где, как считалось, укрылись террористы. Он сказал, что безопасность заложников была поставлена на второй план по сравнению с необходимостью избегать переговоров с этими людьми. Я не могу противостоять этому.

Это должно было произойти так, как мы надеялись. И они поторопились с допросом одного человека, которого они удерживают.

Они говорят мне, что араб предпримет последнюю атаку в аэропорту. Признается, что в университете была распущенность, но у меня есть гарантии, что это не повторится. Мне было бы трудно передать инструкции Министерства иностранных дел.'

Атташе по безопасности был равнодушен к частным дипломатическим намекам, которые прошли между двумя мужчинами вне его слуха.

"Какие у них планы относительно аэропорта?" И, что более важно, на что согласился его гражданский хозяин, не имеющий военного образования?

"Они перебросили войска в Хитроу. Гвардейцы и легкая кавалерия. Они привлекают больше полиции. Там будет около тысячи человек из их сил безопасности, многие вооруженные, как они мне сказали. Премьер-министр сообщает мне, что у араба есть карабин Mi с максимальной эффективной дальностью стрельбы в триста метров. Поэтому они выставят армейское и полицейское оцепление в виде круга радиусом в четыреста метров вокруг реактивного лайнера. Внутрь этой зоны не будет доступа никому, кроме проверенного персонала, наших собственных людей и сотрудников службы безопасности. Самолет уже будет загружен, когда Сокарев поднимется на борт... '

"Как его доставляют в аэропорт?" По оценке британцев, автоколонна является наилучшим методом. Есть много точек входа в Хитроу, и они утверждают, что для араба было бы невозможно правильно расположиться и знать, какой из них они будут использовать. Я не вижу причин оспаривать это.

Они надеются, что демонстрация силы будет настолько сильной, что удержит мужчину, пока профессор Сокарев не окажется в безопасности в воздухе. После этого они сосредоточатся на его поимке.'

"Значит, они снова не посоветовались с нами". Атташе говорил ровно, не глядя на посла, наблюдая за встречным движением.

"Они консультировались со мной".

"Ты не эксперт в этих вопросах".

"Это оскорбительно".

"Вы бы не знали, были ли недостатки в плане или нет".

"О каких недостатках предупреждает вас ваш опыт?"

"Как я могу сказать? Как я могу оценить? Я надеялся увидеть планы. Обсудите их. Договаривайтесь с ними. Им будут предложены альтернативы, рассказано о запасных вариантах на случай непредвиденных обстоятельств. Сейчас на это нет никаких шансов.'

Посол молчал, размышляя о том, как он взял на себя обязательства несколькими минутами ранее. Карьера, будущее, продвижение на постоянную должность в Служении в Иерусалиме, все могло зависеть от соглашения, которое он заключил с премьер-министром. Атташе больше ничего не сказал.

Суть была высказана, возвращаться к ней не имело смысла. Они сделают все, что в их силах, британцы. Возможно, бессистемно, но они лучшие. Только они не были экспертами.

Европейцы не понимали палестинских боевиков, были наивны в новой науке борьбы с терроризмом. Но они так гордятся своей честностью, что полны решимости принимать собственные решения. И их собственные ошибки. Итак, не было никаких разговоров ни о приманках, ни о вертолетах, ни о военных самолетах. Понимают ли они изобретательность убийцы, который готов умереть, чтобы достичь своей цели? Он сомневался в этом.

Мохан Сингх был счастлив в компании другого мужчины. Ему редко удавалось завести беседу во время раннего обеденного перерыва, когда по распорядку его смены он уходил за едой раньше, чем многие из его коллег по работе. Незнакомец выслушал его проблемы, описание его жизни и образования, обстоятельств, которые привели его в Англию, и его трудностей в поиске работы, столь же прибыльной в финансовом отношении, как та, которую он сейчас занимал. Он рассказал о своей семье - жене и троих маленьких детях, - как они жили в двух комнатах в задней части дома дяди в Хаунслоу, как он был вынужден отправлять деньги обратно в Амритсар, чтобы содержать своих престарелых родителей. Продолжая болтать, он не осознавал, что мужчина с ним говорил мало, просто кивал, улыбался и подбадривал.

Оставалось недолго, Семья знала это. Сидим за столом уже пятнадцать минут, там еще пятнадцать до подхода. Сколько еще, прежде чем он вернется к своей работе? Высокие настенные часы поворачиваются, осталось не так много времени. И все это время планы проносились в его голове со скоростью осы.

Они выпили еще кофе. Семья подходит к стойке и берет две чашки. Его руки больше не дрожали, теперь расслабленные и гибкие, пальцы расслабились, податливые... Он поставил кофейные чашки и наклонил голову, чтобы еще раз услышать, что индеец хотел ему налить. У него не было никаких чувств по поводу ясного знания того, что он убьет этого человека. Он был никем. Игровой автомат, активируемый монеткой. Не враг, не друг, просто экипаж, который отвезет его к месту назначения, к его судьбе. Маккой сделал бы это лучше, но Маккой пожертвовал ради него, и он должен оправдать оказанное доверие.

Этот человек был утомителен для семьи. Ворчащий, но напуганный тем, что его рассматривают в таком свете, без мужества бороться за то, чего он хотел. Как ковер, который жалуется, но не может сдвинуться с места из-за топчущих ботинок. Он умрет быстро, смирившись со своей судьбой. Индеец допил свой кофе, громко и гортанно откашлялся и прочистил носовые пазухи.

"Я должен вернуться, иначе опоздаю на дневную работу.

Это было здорово... '

Семья прервала. "Мне нужно вымыть руки. Ты покажешь мне туалет?" Незнакомец, беспомощный, нуждающийся в друге.

Индеец ответил. "Я покажу тебе. Трудно найти кого-то из них, если он здесь новичок.'

Они вместе пошли по коридору вглубь здания, прочь от столовой. Двадцать ярдов, может быть, тридцать, и за два угла, пока они не подошли к двери с символом мужчины в брюках, установленным высоко на ней.

Индеец улыбнулся, это здесь. Нелегко найти.'

Его склонностью тогда было бы уйти, но Фами быстро заговорил и в то же время толкнул дверь, заходя внутрь.

"Я хотел бы увидеть вас снова. Где мы могли бы встретиться?'

Мохан Сингх последовал за ним. Семья больше не слушала, она рассматривала планировку, кабинки в дальнем конце длинных боковых стен за стоячими писсуарами. Там был мужчина, почти законченный, который покачивал бедрами, чтобы стряхнуть последние капли. Он ушел бы через мгновение. Это было не то место, где мужчины задерживались помимо своих дел.

У умывальника, вода бежала, громко, мешая, он притворился, что не слышит.

"Подожди минутку. Пока я не закончу, - бросил он через плечо. В зеркале он увидел, как мужчина направился к двери, услышал, как она хлопнула у него за спиной.

Фами смахнул воду с рук на перед джинсов и развернулся лицом к индейцу. Сейчас нет слов, и за сколько секунд до того, как вошел другой мужчина? Индеец снова начал говорить, когда предплечье Фами, нанесенное далеко сзади, ударило его по выступу на горле, в районе адамова яблока. Булькающий, удушающий момент протеста. Удивление в глазах перед затуманиванием бесчувственности. Фами подхватил его, когда он падал, и оттащил, теперь безвольного и не протестующего, в самую дальнюю из кабинок туалета. Затем через дверь в ограниченное пространство перед сковородой. Еще не мертв, нет тела. Но их пришлось убить, их заставили замолчать. Он обработал форму перед собой так, чтобы голова была обращена внутрь, и у него было место, чтобы закрыть за собой дверь и защелкнуть защелку. "Помолвлена", - сказали бы они любому, кто пришел. И он услышал бы, как открылась дверь в главный коридор, если бы она была открыта и вошел незваный гость. Это поддержало бы его.

Он все утро ждал своего мужчину и теперь был нетерпелив.

Он закрыл глаза, устроился поудобнее, словно в момент молитвы, ища силы, которая сейчас была необходима, костяшки пальцев побелели, ногти впились в ладони. Он приподнял голову индейца, снял с нее тюрбан, аккуратно повесил его на дверной крючок, стараясь не растрепать, понимая, что не будет знать, как завязать его заново. Затем он спустил молнию комбинезона до уровня верхней части талии и оторвал рукава одежды от плеч, пока она не оказалась в беспорядочном беспорядке на бедрах индейца. Комбинезон, как и тюрбан, были слишком важны, чтобы их можно было осквернить, если они должны были служить его цели.

И теперь он был готов. Пугающая ясность, в медленном, остановленном движении. Он снова поднял голову и со всей силой в плечах ударил ею по твердому полированному белому фарфору ободка чаши. Раз, два, три раза, пока кость черепа больше не сопротивлялась удару. Грубый, необратимый ущерб был тем, чего он добивался. Он больше не мог удерживать мужчину в вертикальном положении. Он упал на колени, кровь самостоятельно просачивалась в воду, скопившуюся на дне кастрюли, смешивая розовые и красные тона.

Не было никакого движения. Мужчина стал материей.

Незначительный, законченный. Фами снова поднял его наверх, чтобы он мог осмотреть причиненную им рану и более практично убедиться, что полосы крови не попали на комбинезон. Он снял их, поворачивая тело, приподнимая его, подталкивая его так, чтобы он мог надеть одежду по всей длине и поверх обуви. День был жаркий, и на индейце была только майка - теперь в глубоких пятнах - и штаны под ней, не чистые и с их собственным слабым запахом, который соперничал с пятнами мочи на полу.

Он оставил тело все еще стоящим на коленях, но с головой глубоко в кастрюле. Непристойность, но необходимая, чтобы полностью стереть ужас с лица и тот ущерб, который он ему нанес. В нагрудном кармане комбинезона Мохана Сингха он нашел маленькую полароидную карточку в пластиковой оболочке, прочитал имя человека, которого он казнил за дело Палестины, и посмотрел на фотографию, неузнаваемую из-за изуродованных черт человека, которого он убил. Три минуты спустя, уже одетый в комбинезон, он перелез через разделяющую деревянную стену в следующую кабинку. Он поспешил к раковинам, вымыл руки жидким мылом, чтобы избавиться от нескольких пятен крови, которые остались на них, затем проверил в зеркале, что тюрбан выпрямлен и все еще застегнут. Его сумка была там, где он ее оставил, под раковинами.

Выйдя в коридор, Фами взглянул на часы. Если бы "Джамбо" прибыл вовремя, он приземлился бы через три часа сорок минут. На дозаправку требовалось еще шестьдесят минут. Ему предстоял долгий путь, каждый шаг был опаснее предыдущего. И он убил впервые, впервые за свою короткую жизнь. Были мужчины, которые падали под прицелом его пистолета в лекционном зале, но они были другими - абстрактными, не связанными. Это было его собственными руками, с использованием его собственной силы, его собственной воли. Это был необратимый шаг, и он его предпринял.

ДВАДЦАТЬ

Прошло четыре года с тех пор, как британцы впервые осознали, и то с опозданием, угрозу, нависшую над их главным аэропортом. Знакомый континентальный пейзаж с патрулирующими войсками и вооруженной полувоенной полицией на взлетно-посадочных полосах и в терминалах считался просто еще одной европейской эксцентричностью, пока охранники в бронетехнике не покинули Виндзор и впервые не прибыли в Хитроу. Многие увидели в этом размывание чего-то специфически британского, отход от давно сложившегося образа жизни, дальнейшее ослабление отчужденности нации от жестоких привычек ее соседи. Но времена изменились, и войска прибывали чаще, частота их оповещений уменьшила странный вид их первоначального прибытия. А Управление британских аэропортов, управляющий орган 2700 акров травы и бетона, равных площади бильярдной площадки, которые в летний день принимали у себя до тысячи самолетов, назвало свои обязанности "приоритетом национальной обороны" и написало в ежегодном обзоре о "решаемых задачах, которые ставит новая война" - террористические атаки.

Фамильярность, однако, притупила очарование вооруженных людей, возбуждение умерло само собой. Двадцать миллионов пассажиров приезжали и уезжали каждый год, и мало кто мог похвастаться своим друзьям тем, что видел винтовку, полуприкрытую рукоятку пистолета на бедре полицейского, не говоря уже о легком танке.

Итак, в эту среду во всем этом снова была освежающая новизна, и было достаточно солнечного света, чтобы собрать толпы. Те, кто летал, прибыли раньше, чем они могли бы сделать в противном случае. Те, кто приземлился, задержались в ожидании события. Вокруг армии работа аэропорта продолжалась без перерыва; но уши были настороже, прислушиваясь к вою сирен и стрельбе, и, прежде всего, к непрерывному гулу неосведомленных и нескончаемых слухов.

Тюрбан на голове Фэми казался странным и непривычным.

Не то чтобы это было тяжело или неподходяще, но как ограничение, знак и уникальность личности, которые он не смог полностью перенять. Комбинезон был подходящим, свободным и мешковатым, не оказывал давления на форму его тела и скрывал винтовку, которая теперь была закреплена стволом вниз за ремнем спереди его брюк. Это был один из небольших советов, которые они ему дали: прячьте ствольное оружие в самой передней части вашего тела. Руки всегда ищут по бокам, исследуют бока. Избавиться от гранат при себе было бы сложнее, если бы индеец не носил маленькую желтую коробку для ланча в кармане брюк. V40-е были хорошо завернуты в жиронепроницаемую бумагу, в которую безымянная жена упаковывала еду своего мужчины.

Семья направилась к контрольно-пропускному пункту службы безопасности между двумя гигантскими сооружениями, которые образовывали Третий терминал.

"Отправление направо", "Прибытие налево", а прямо перед ними маятниковая полоса, безошибочно узнаваемая по красно-белой надписи, под которой висит объявление, большое и решительное,

"Остановись". За пределами был внутренний мир, к которому он должен был присоединиться, царство грузчиков, механиков и персонала авиакомпании, исключая пассажиров, если они не двигались в своих загнанных стадах по определенным дорожкам. Сотрудник службы безопасности BAA в синей униформе и кепке с белой окантовкой управлял работой бара из стеклянной будки сбоку. Рядом с ним втиснулся солдат, а позади стоял "Лендровер", разрисованный стандартными параболами натовского камуфляжа. Еще больше солдат у самого барьера. Они были расслаблены, уверены в себе, в безопасности, зная свою численность и огневую мощь. Брифинги передали это им. Командир батальона - командиру роты, командир роты - командиру взвода, командир взвода - командиру отделения. Слух был распространен, циркулировал. Один человек был риском. У них в голове была его фотография, описание его одежды.

Индиец в ливрее British Airways никак не соответствовал требованиям бдительности и осторожности, которые предъявлялись к гвардейцам. Они заглянули в сумку, но бегло и рассмеялись, когда он спросил срывающимся от нервов голосом, который они сочли признаком его родины, должен ли он снять свой тюрбан. Когда они махали ему, чтобы он проходил, он крикнул мужчинам в кабинке.

"Желаю удачи".

И их улыбки превратились в насмешки молодежи. Тысяча против одного. Итак, кому нужна была удача? С такими шансами еще полдня, и винтовки вернулись бы в оружейную, а они были бы в пабе под крепостной стеной.

Они смотрели ему вслед, и их внимание было приковано к следующему автомобилю. Фургон общественного питания в аэропорту, и была необходимость в утомительном лазании внутрь и поиске.

Пирс 7, как они сказали еще в лагере, был тем местом, где El A1 должен был остановиться. Прямо на краю стеклянной и сборно-разборной опоры, по которой пассажиры будут подниматься в самолет. Иногда они садились на борт через туннель, который отходил от основного сооружения, иногда они проходили несколько ярдов по асфальту. По их словам, одно оставалось неизменным: "Эль Аль" всегда был удален от других самолетов. Ближе к нему был пирс 6, забитый до отказа гигантскими 747-мя самолетами... British Airways, Pan American, Trans World Airlines, Japan Airlines, Middle East Airlines.

Он обошел их, отмеряя расстояние, которое не могло никого обидеть, не привлекало к нему внимания. Не слишком близко к механизмам и не так далеко от асфальта, чтобы его элементарное незнание окружающей обстановки стало очевидным.

Перед ним было больше солдат, и бронированная машина затмевала их. В ожидании прибытия. Сидели, скорчившись, среди своих рюкзаков, рядом с тем, кто снял с плеч бремя радио. Бдительны, но еще не настороже. Они были прямо в лагере, и он похвалил их скрупулезность, поинтересовавшись, откуда они почерпнули такую информацию. Вот куда должен был прийти Сокарев. Полицейские стояли отдельными группами, далекие и нежеланные для солдат, меньшей силы, в то время как собаки терпеливо сидели рядом со своими хозяевами. Когда он пересек пирс 6, в поле его зрения попало еще больше встречающих.

Еще две бронированные машины укрылись под фальшполом дальнего и последнего пирса. Большие, уродливые, могущественные. Огромные двигатели. Силуэты установленных пулеметов вырисовывались на фоне неба. Мощь стрельбы, сила удара, убойная сила. Все для Абдель-Эль-Фами. Дважды он видел раны на Маккои, видел, как кровь его мужчины вытекает из его тела, видел, как боль исказила его лицо. Но это были выстрелы из пистолета, не смертельные, не смертельные. Отличающиеся от силы и скорости оружия, которое теперь было разложено перед ним. Это были останавливающие пистолеты. Мужчины не снова взобрались наверх, не водили машины, не увидели еще одного рассвета, не тогда, когда их поразила эта сила. Трудно забываемая грудь, прижатая к его паху, была непревзойденной. Только автомат Калашникова мог конкурировать - возможно, превосходя. Винтовка, на которой он тренировался, винтовка солдата, винтовка войны. Обучены?

Готовили для чего? Так легко в сухой жаре лагеря говорить о войне и махать на прощание руками мужчинам, которые ушли, не надеясь вернуться, и чьи места за столами на козлах заняли бы другие с яркими глазами, решениями и беспрекословной уверенностью. Но что это была за война? В чужом, полном ненависти мире. Оскорблены. Охотились. Война с единственной победой, завершившаяся только смертью Сокарева. И если ради этой победы Семья погибла, это не имело никакого значения. Стерто без следа, если его заберут большие винтовки. То, что Семья была готова умереть за Палестину, не имело значения. Совокупность неуместности. Забытый с последним ударом своего сердца, как будто его никогда и не было.

Но в лагере, разве им было бы все равно там? Только из успеха может прийти мученичество. Успех и только успех, никаких других критериев. Как во сне, он шел, аргументы и контраргументы пробивали и сбивали его с толку, ища ответы, которые его интеллект не мог предоставить. Почему, зная о неустойке, он так охотно стремился, чтобы его запомнили? Почему, когда мы знаем, что станем пылью, кормом для червей, мы так упорно стремимся, чтобы нас вспоминали в умах друзей и в их голосах?

Семья не знала, у нее не было понимания. Он жаждал только того, чтобы его оплакивали. Но понимал валюту.

Чтобы о нем вспоминали со слезами, тогда Сокарев должен умереть. Только тогда они заплакали бы о нем, мальчики с бездонно-карими глазами, которые делили с ним палатку в лагере.

"Куда, черт возьми, ты, по-твоему, направляешься?" - резкий, прорывающийся сквозь его фантазии. Голос был грубым, постаревшим и чужим для него. "Убирайтесь с чертовой дороги".

Семья была жесткой. Ужас от открытия, катастрофа. Его глаза мерцали, тело оставалось неподвижным. Грузовой транспорт с вилочным погрузчиком стоял в пяти футах от него, прямо на его пути, выкрашенный в ярко-желтый и синий цвета. Цвета El A1.

"Ты должен смотреть, куда идешь, черт возьми, приятель".

"Мне жаль", - Фэми запиналась на словах.

"Нет и половины того, о чем вы не пожалеете, если эта компания наедет на вас. Как ты думаешь, для чего эти кровавые линии, для белых? Потому что это для грузовиков, верно? Коридор для грузовиков.'

"Я наблюдал за солдатами".

"Тупые педерасты, валяют дурака из-за этого араба и еврейки. Если бы ты работал на El Al, ты бы насмотрелся на них достаточно. Войска, полиция и их собственная толпа, и они настоящие ублюдки ...'

Семья восстановилась, стала более устойчивой. Он не был одним из них, этот человек. Служащий, но не их крови. сегодня днем будет большое шоу, все эти войска и прочее, когда приедут израильтяне.'

"Не здесь этого не будет".

"Но когда он поднимется на борт, наверняка будет большая безопасность?"

"Я не ставлю его здесь. Само собой разумеется. Они не чертовы дураки, эти люди. Загружайтесь здесь, выруливайте на 28L, через дорогу к VIP-номеру, поднимите его и вверх, вверх и прочь, а патрульные и копы могут отправляться по домам.'

"Я не знал, что там есть VIP-зона". Рыбалка, семья. Глубокая, черная вода, невозможно определить, кто клюет на приманку, неуверенный в награде.

"Новенький. Тот, которым пользуется старушка, когда отправляется в Балморал, где они сажают Киссинджера, прямо рядом с Карго.'

"Прости, что я оказался у тебя на пути". Фами улыбнулся, повернулся и направился к ближайшему самолету British Airways.

Под брюхом фюзеляжа нависал парк грузовиков компании. Там должен был быть лифт. Он говорил, что ему срочно требуется в Cargo. Мужчине потребовалось бы всего несколько минут, чтобы отвезти его, и тогда он был бы рядом. Так близко, как ему было нужно. В пределах досягаемости, в пределах досягаемости даже его М1.

Мимолетное облегчение, которому поддался Джимми, было нарушено появлением Джонса в гостиничном номере. Он слышал голоса, неясные и глухие, проникающие в его сознание, прежде чем его глаза неохотно восприняли сцену, веки поднялись в знак протеста против звуков. Элкин, похоже, извлек выгоду из всего остального. Теперь он стоял в дальнем конце комнаты, близко к Джонсу. Они изучали пачку машинописных листов. С ними был атташе по безопасности, и, прежде чем он дал знать о своем возвращении к жизни, Джимми признал, что разговор происходил между Элкином и Джонсом, внешним атташе, присутствующим, но не принимающим участия в пиршестве. Никаких признаков Сокарева. Бедняга, подумал Джимми, все еще отсиживается на своем участке и ждет, когда его отправят в отставку. Удивительно, что они не выдают ему накладную, не приклеивают номер к его заднице и не отправляют его домой. Его голова все еще болела, не так остро, как раньше, но периодически. Прими чертову клятву, чувак. В твоем возрасте, и ты все еще не знаешь, что лучше.

Джонс признал его. Не дружбой, не теплотой, просто признанием. На самом деле я ему не нравлюсь, после всех этих лет терпит меня рядом. Признает, что я нужна ему сегодня, знает, что завтра ему не придется проходить через этот фарс. Это будет время отказа, полезность исчерпана.

Это будет быстрое рукопожатие, затем отвали и не показывайся, пока не побудешь под краном долгое время и не смоешь чертову выпивку. Никаких обязательств, по крайней мере до следующего раза, пока не останется немного грязи, которую нужно соскрести с ковра, сток, который нужно почистить, который слишком сильно воняет, чтобы он мог опустить свои чистые белые руки.

"Рад, что ты снова с нами, Джимми", - сказал Джонс. "Я собирался с духом, чтобы пнуть тебя, ты храпел, как свинья во время родов".

"Почему ты не разбудил меня, когда началось совещание?"

"Там не было ничего слишком сложного, и ты был слишком хорошеньким, чтобы тебя беспокоить. Мы с мистером Элкином обсудили это.'

Напыщенный педераст. Было не так, когда он хотел, чтобы с Маккоем поговорили. Значит, он думает, что теперь это проще простого, все зашито и не может пойти наперекосяк. И это должно было быть. Он был бы бесстрашным ублюдком, этот араб, если бы они увидели его снова. Если он сунет свой нос в эту крабью нору, тогда тебе придется отдать ему должное.

"Какова моя роль в этом шоу с этого момента?" - спросил Джимми, все еще развалившись в кресле.

"Ты едешь с ним в аэропорт. Держи его за руку всю дорогу. Осторожно поднимите его по ступенькам, пристегните ремень безопасности, и последнее, прежде чем они закроют магазин, вы снова спускаетесь по пандусу. Очень просто, очень прямолинейно.'

"Откуда он собирается?"

Южная сторона, VIP-зона. Самолет подрулит к третьему терминалу и поднимет его прямо под нашим присмотром. На этот раз все спланировано, твоему правому указательному пальцу не из-за чего нервничать.'

"Какие новости о семье...?"

Джонс становился все раздражительнее. Не рад, что с тобой разговаривают с таким отсутствием почтения на публике, перед иностранцами, незнакомцами.

"О нем ни слова. Но аэропорт закрыт. Войска, полиция, бронетехника, вам не нужно беспокоиться. " это не я беспокоюсь. Это не моя работа, которая зависит от того, где находится маленький коротышка.'

Шесть тысяч человек работают в грузовом терминале Хитроу, чтобы отправлять и разгружать более тысячи тонн грузов в день. То, что посторонний, пришелец, должен быть среди них, не было бы замечено.

Фами низко присел на корточки на своей сумке на солнышке перед большим транзитным терминалом British Airways. Вокруг него были и другие, наблюдавшие за солдатами на расстоянии, похожими на статуи и охранявшими круг пустого асфальта. Он ни с кем не разговаривал и не получал никаких слов приветствия или вопроса. Его это не волновало, он не искал общения и бесед. Еще несколько солдат на углу здания перед открытой площадкой, которая простиралась до белого деревянного забора, ограждавшего VIP-зал бунгало от его взгляда. Присутствие незнакомца в тюрбане не вызвало бы комментариев; грузовые суда традиционно были ветеранами флота, переоборудованными по мере того, как их пассажирские дни подходили к концу, и было признано, что техническое обслуживание требовалось часто.

В воздухе было тепло, и на расстоянии фигуры прыгали, отскакивали и исчезали, становясь туманными из-за жары. Ему пришлось моргнуть, чтобы удержать концентрацию на большом самолете, который был у всех на виду через взлетно-посадочную полосу. Блеск играл на контурах самолета "Эль Аль" менее чем в шестистах ярдах от него. Он мог различить бронированные машины, черные в тени на фоне света, и время от времени фигуры солдат вокруг них попадали в фокус. Под вертикальной молнией его комбинезона винтовка терлась о его тело. Это причиняло боль, и будет продолжать причинять. Оставалось много минут до того, как самолет будет готов принять Сокарева на борт. Теперь он чувствовал странное спокойствие. Никакой тоски и никакого стресса. Желание мечтать и фантазировать было побеждено. Все так предельно ясно. В подвешенном состоянии, засосанные в пустоту и ожидающие неизбежности встречи. Это было вне всякого вмешательства.

Сокарев перестал жаловаться или чувствовать какую-либо степень независимости, когда они вели его через кухни отеля, а затем в зону доставки, где продукты выгружались в встроенные отсеки. Ученому показалось, что сопровождающие были слишком заняты своими проблемами и тревогами, чтобы объяснить или оправдать план отъезда, который был принят. Ожидавший фургон был выкрашен в синий цвет, без опознавательных знаков и с закопченными окнами, чтобы те, кто был снаружи, не заглядывали внутрь. С ним было пятеро мужчин, которые делили два ряда сидений позади водителя. Атташе по безопасности, все еще замкнутый в себе.

Джонс, который игнорировал все вокруг него. Элкин, ерзающий, желающий поскорее закончить путешествие, с "Узи" на коленях и постоянно поглядывающий на свои наручные часы. Координатор конвоя специального отделения, все время разговаривающий в свою телефонную трубку, а затем возящийся с циферблатами, когда его ответы приходят с разной громкостью. И там был Джимми, ковыряющий спичкой грязь у себя под ногтями, в расстегнутом пальто и с обнаженным пистолетом, с опущенной головой, задумчивый и обеспокоенный, и не разделяющий его мнения. Позади была машина, еще несколько человек из отделения, и с ними замена Маковичу, несчастному и огорченному тем, что его разлучили со своим человеком.

Они как будто наказывают меня, подумал Сокарев. Как будто я каким-то образом виноват в том, что произошло. Он все еще был уставшим, не отдохнувшим от капсулы, которую дал ему доктор. Они убрали меня со своего пути, пока разрабатывали свои планы, им нужно было, чтобы я отсутствовал, и самым простым способом было принять таблетку, сказал он себе. Но это не приносит настоящего сна. И он понял, что мужчины, которые были с ним, устали, видел это по их лицам и одежде, по тому, как они огрызались друг на друга, по их нетерпению. Уравнение для него часто подтверждалось в работе в Dimona; уставшие люди работают с пониженной эффективностью, и это пугало его. Он почувствовал затрудненное дыхание и попытался вдохнуть, ослабив воротник и сняв пиджак, который он надел для путешествия. Все вентиляционные решетки в фургоне были закрыты. Он хотел бы открыть одну из них, чтобы выпустить пары двигателя и запахи кузова, но не чувствовал, что у него есть полномочия просить об этом. Не в силах больше терпеть унижения, он сел на свое место и страдал, пока не почувствовал дрожь в конечностях и глубоко под одеждой, а также ощущение холода и тошноты. Некому было рассказать.

Во дворе полицейского участка Хаммерсмит, треть пути до Хитроу и за закрытыми дверями, его пересадили в машину. Впереди и сзади были сопровождающие, но ничего такого, что мог бы распознать случайный наблюдатель за конвоем.

Теперь за рулем был атташе по безопасности, Джонс и Специальное отделение столпились впереди рядом с ним. Сокарев был зажат между Элкиным и Джимми.

Когда они поднялись на эстакаду с колоннами, которую пересекли два дня назад, Сокарев почувствовал, как кто-то дернул его за рукав, и посмотрел на Джимми.

"Не обращайте слишком много внимания на этих педерастов, - сказал Джимми, чтобы слышала вся машина, - они все так же напуганы, как и вы. И будут такими, пока мы не махнем вам на прощание.'

Все существо Famy было приковано к движению большого реактивного самолета. Триста пятьдесят тонн этого груза торжественно продвигаются от конца пирса 7 к оси взлетно-посадочных полос. Два сарацина вышли вперед, откуда он мог их видеть, казавшиеся карликами из-за огромных концентрических линий носа.

Маленькие окна кабины, высоко над землей, где сидели пилот и его команда. Все они способны видеть его, но не способны распознать лицо своего врага.

Помни Дэни, помни Бучи, помни Маккоя.

Бесконечные, расплывчатые лица мелькали в его видении, иногда заслоняя и затемняя реальность плана.

Лица его друзей, тех, кто верил в него.

Самолету помахали внутри оцепления солдат.

Этого ожидало еще больше бронированных машин, полицейские начали сновать, и ветер доносил разговоры их раций, слабые, но узнаваемые. Солдаты вышли из-за своей арки, теперь с суровыми глазами, взвинченные, выжидающие. Ближайший был едва ли в двадцати футах от Famy. Капрал, две почерневшие V-образные нашивки на рукаве мундира, самозарядная винтовка, бутылка с водой, к ремню пристегнут запасной полевой бинт.

Семья видела его руки, сжимающие винтовку. Палец на выступе спусковой скобы, большой палец на предохранителе, секундное движение, и пистолет был заряжен, смертельно опасен.

Солдат не ответил на его пристальный взгляд, смотрел сквозь него, привыкший к тому, что на него смотрят. Охранники всегда были. И его позиция, бетонный квадрат, на котором он стоял, который он выбрал для того, чтобы стоять, сделал его противником Famy. Столь же несущественное, как то, куда мужчина поставил свои ноги. Это решило, убьет он или будет убит.

"Джуно" поворачивает к въезду на периметр Хаттона, сэр.'

Капрал на "Лендровере" связался по рации со своим командиром роты. Майор поднял руку в знак признания. Чертовы дурацкие названия, которые они всегда давали этим интрижкам.

"Санрей" получает это по сети?" - спросил майор.

"Все поняли, сэр, не только командир, конвой подключен ко всем станциям".

"Объявите немедленную готовность".

"Вас понял, сэр".

Майор увидел за своим оцеплением вереницу гражданских грузовиков, а также легковушки и грузовички, стоявшие в четверти мили от самолета. Придется подождать, пока шоу не закончится. В его рядах нет посторонних лиц, идеальное поле обстрела около трех шестидесяти градусов. В любом случае, почти идеально.

Только угловой ангар грузового комплекса British Airways, выступающий вперед и нарушающий геометрию его защитного круга. Видел там грузчиков, которые стояли, сидели и смотрели, все, что угодно, лишь бы не работать.

Не должны были там быть, но никто не пострадал. Капрал доминирует над ними. Не нужно давить на него, устраивать сцену, заставлять их меняться местами. Увидел тюрбан, мятый и чистый. Он выделялся на свету, на нем играли солнечные блики.

Он повернулся к VIP-залу, мимо которого должен был пройти конвой.

Машины быстро неслись по прямой дороге внутреннего периметра, мотоциклы впереди, и все встречное движение было заблокировано далеко впереди. Сокарев увидел справа указатели со стрелками, указывающие путь к VIP-номеру.

Джимми сказал: "Сейчас примерно там, сэр. Никаких прощаний на асфальте. Машина подъезжает прямо к ступенькам, и вы должны быть прямо к ним. Не останавливайтесь. Не сомневайтесь. Просто идите прямо вверх. Внутри не выглядывайте в окна, просто садитесь на сиденье. Они не собираются слоняться без дела, ты сразу уйдешь.'

Сокарев не ответил. Джимми мог видеть нервозность на его стареющем лице, подчеркнутые морщины, широко открытые глаза, смотрящие в никуда, губы слегка раздвинуты, дыхание прерывистое, прерывистое. Бедняга, плохо это воспринял. Без десяти ни черта, его ноги замерзнут на полпути, и нам придется нести его дальше.

Колонна пронеслась мимо низкой гостиной, украшенной оранжерейными растениями. Бархатцы, львиный зев и зародышевые рододендроны. Впереди был Джамбо.

- Прощай, Элкин, - Джимми перегнулся через Сокарева, протягивая руку. Это не было принято. Внимание израильтянина было приковано к его окну, пальцы были сжаты на его автомате.

Машины пронеслись сквозь брешь в ограждении и помчались к самолету. Джонс поймал себя на том, что размышляет о вульгарности всего этого. Крупные мужчины, сгорбленные и втиснутые друг в друга на сиденьях. Все это так сложно воспринимать всерьез, просто игра для взрослых. Хотя играет только Сокарев. Мы все со зрителями, подумал Джонс, на поле выходит только старик. Никакого достоинства в данный момент, ничего от третьего этажа в департаменте, и Джимми, который командует всеми. Действительно невыносимо, и с ним нужно было бы поговорить. Самолет был огромен теперь в своей серебристой близости, затмевая их, крепость сама по себе. И ступени были там, на месте, ожидая их.

Напряженность солдат, то, как их руки быстро меняли рукоятку винтовок, пальцы на спусковой скобе, сигнализировали Фами о неизбежности прибытия.

Его правая рука нырнула под комбинезон в поисках предохранительного механизма M1. Уже взведен курок, пуля уже вложена в отверстие в патроннике. Сотня ярдов до трапа самолета. Это займет от двенадцати до тринадцати секунд. Проблемы исчезали, над всем царила разрушительная простота. Когда машины появились в поле зрения, это был момент, когда нужно было начинать бежать. Быстрый, но увертывающийся, низко пригнувшийся, и выстрел, когда мужчина был у основания лестницы. Сделайте ставку на хаос. Сколько бы они ни приготовили для тебя, они никогда не ожидали твоего присутствия, вот что сказали ему мужчины в лагере.

Неразбериха будет всегда; это величайшее оружие в ваших руках, говорили они.

Три машины в колонне выруливают из-за угла, тормозят из-за угла, который они согласовывали. Фами был на ногах.

Без колебаний, непрерывным плавным движением он расстегнул молнию по всей длине груди. Гвардеец едва осознал свое действие, приведшее в действие винтовку, прежде чем пуля попала ему низко в мышечную стенку живота, отбросив его назад и убрав с пути спринта Фами.

Перед ним, словно в замедленной съемке, открылись двери машины, из них выпрыгнули мужчины в костюмах.

Не подозревая, они не осознают. Безумное возбуждение от того, что он добился неожиданности. Беги, петляй, пригибайся, сохраняй ритм, никому не показывайся на глаза. Когда прилетят пули? Как долго? Сверток в сером, наполовину высунутый из машины, которому помогают люди в более темных костюмах, неохотно идет, замедляя их, мешая им. Первая пуля вонзилась в землю рядом с его ногами. Дураки, идиоты, сумасшедшие, стреляют низко. Мы на полпути к цели. Сокарев в поле зрения, его голова ясна, тело наполовину прикрыто окружающими его людьми. Апельсиновые рощи, прямые, упорядоченные, прежде чем весна принесет палестинское солнце, чтобы сделать плодородными их листья и плоды; сливая воедино фантазию деревьев и сметку мужчин, он прокладывал себе путь вперед.

Теперь еще больше пуль приближаются, маленькие пули из ничего в бетоне и враждебный, отточенный вой рикошетов от бетона. И дальнобойный выстрел, широкий, но вкрадчивый, из большого пулемета. Сокарев возле ступеней, борется с окружающими его мужчинами. Они ведут его к самолету. Не хочет уходить, маленький ублюдок, хочет ползать, прятаться и похоронить себя. Момент для стрельбы.

На полном ходу Фами бросился, выгибаясь вперед в прыжке ласточки, со странной грацией, на асфальт. Его колени и локти приняли удар на себя, разорвав ткань, прикрывавшую его тело. Пистолет был у его глаза, по стволу, по игольчатому прицелу. Глаза щиплет от боли после падения, сморгиваю влагу. Человек в сером все еще борется. Он выстрелил, палец отпустил спусковой крючок.

Знал этим мертвящим инстинктом, что он широкий, а также высокий, знал это, даже когда почувствовал толчок в плечо, услышал пустой стук выброшенной гильзы. Мгновение тишины, от которой захватывает дух, затем снова стрекот пулемета.

Сокарева больше не видно, все по-прежнему перед ним, ни одного стоящего мужчины. Исчезли, все они, одним махом.

Исчезли, растворились. На ступенях цели нет.

Вчетвером они учат солдат стрелять, когда те заправляют ленту в пулемет. Более того, ствол слишком сильно качается, чтобы можно было сохранить точность.

Одно в правую ногу, два в икру, четвертое в бедро. Как будто человек с киркой бил его. Целясь не в каменное лицо, а в мышцы, уязвимые ткани и нежность его плоти. В его руках ничего не было, только плоский, измазанный маслом бетон, за который можно было ухватиться пальцами. Винтовка была далеко впереди, нацелена четко, вне досягаемости, за пределами его шансов на надежду и спасение. Вдалеке, и до его ушей донеслись слова, отдававшиеся эхом и имевшие странный оттенок, донесся приказной крик, голос команды.

"Прекратить огонь".

Джонс и Элкин вдвоем понесли Сокарева по трапу к самолету. Сила, которую он призвал ранее, чтобы противостоять им, исчезла. Элкин у его плеч, Джонс у его бедер. Оба мужчины тяжело дышат, а узость ступеней препятствует дальнейшей помощи.

Джимми поднялся с колен, где он прятался перед ученым между ступеньками и дверью машины, и направился к Фами. Медленные шаги, теперь все время в мире, конец паническому бегству. Вокруг него солдаты поднимались со своих огневых позиций, неуверенные, что делать, и встревоженные внезапной тишиной. Их так много, и так много винтовок и револьверов, и только этот один враг в борьбе.

Он видел, что глаза распростертого мужчины все еще прикованы к его винтовке, дразнящие, вне досягаемости, далекие от возможности героизма. Джимми лениво и беззаботно взмахнул ногой и с шумом отбросил ее на среднюю дистанцию.

"Хорошая попытка, парень", - тихо сказал Джимми, это было личное замечание. Семья наблюдала за ним, неуклюже стоя на земле, с вытянутой назад шеей, без опознавательных знаков на лице. "Хорошая попытка. Просто недостаточно хороши.'

Джимми повысил голос, чтобы араб мог его услышать.

"Маккой сказал нам, что ты будешь здесь. Рассказали нам сегодня утром.

Мы не думали, что вы зайдете так далеко. Но этого было недостаточно, парень. Один выстрел вам удался, только один. Далеко от цели. Выглядели хорошо, выглядели драматично, но ставили перед собой слишком большие задачи. Это должен был быть прицельный выстрел. Никогда не срабатывает, вся эта беготня, по крайней мере, с таким поп-пистолетом.'

Он увидел, как Фами улыбается, превозмогая боль, губы шевелятся, но без звука.

"Это то, что они дали тебе, M1? Не очень щедрые, не очень подходящие. Хотелось бы чего-нибудь побольше смелости, верно, парень?'

Семья кивнула, легкое движение, согласие. Насколько хватало глаз, мужчины теперь надвигались на него, солдаты и полицейские, их оружие больше не было нацелено.

Указал на землю и небо.

Джимми сунул руку в карман, под прикрытие ткани, и когда она появилась, там был PPK. Он увидел, как Фами начал извиваться, пытаясь пошевелиться, но был скован повреждениями ног и бедра. Скулит, как собака, которая ожидает побоев, но слишком натренирована, чтобы убежать от угрозы.

"Не усложняй это, мальчик. Вы знали, что это все значит, когда приехали на увеселительную прогулку. И вы хорошо справились, учитывая.'

Джимми выстрелил в центр светло-коричневого лба, ниже прозрачного белого края тюрбана. Даже с движущейся мишенью он обычно был точен.

Звук выстрела был заглушен четырьмя вентиляторными реактивными двигателями выруливающего 747-го.

Джонс наблюдал за всем этим из-за машины, по-прежнему неподвижной, с тихо тикающим двигателем и открытыми передней и задней дверцами. Были слова, которые он пытался произнести, какой-то беспомощный и слабый призыв к Джимми вернуться, но рев двигателей не позволял его услышать никому, кроме тех, кто находился непосредственно рядом с ним.

Он видел пистолет в руке Джимми, маленький и размытый на расстоянии, но вырисовывающийся узнаваемым силуэтом на фоне огромной пустоты асфальта. Он не позаботился об этом. Самолет разворачивался к взлетно-посадочной полосе, его мощность возрастала до оглушительного, оглушающего крещендо, когда он освобождал себе путь от группы мужчин в темных костюмах и с жестким взглядом.

"Чертовски хорошая работа и все такое", - пробормотал человек из филиала, чей взгляд не отрывался от Джимми и который теперь смотрел через плечо Джонса.

Джонс сделал выпад назад. Джимми, идущий к нему сейчас, тот, кого он знал только по имени Фами, брошенный и неподвижный позади прямой и энергичной фигуры, которая вскоре оказалась достаточно близко, чтобы он мог разглядеть почти мальчишескую удовлетворенную усмешку, растянувшую рот. Кот со сливками, подумал Джонс, как будто он одержал чертову победу в "Твикенхэме".

"Чертовски хорошая работа, так и должно быть каждый раз", - снова сказал человек из филиала, и Джонс прикусил губу, не в силах высказать то, что у него на уме, не в соответствии с настроением.

Что ж, на этот раз они выжали из Джимми-боя все, что могли. Он заслужил свой гонорар, не так ли? Нужно было разобраться с массой бумажной волокиты, предсказуемым механизмом побега, и Джонс отправился на поиски машины, направляющейся в центр Лондона. Пронзающая его разум непрерывная мысль... это было то, чего они хотели, это было то, о чем они просили, эти чертовы политики с их директивами свыше, и они были удовлетворены.

В салоне первого класса, занимая два места в задней части салона, находились Сокарев и Элькин. Пилот резко развернул самолет и выровнялся на взлетно-посадочной полосе 5 длиной 36оо метров, которая имела преимущество перед всеми другими рейсами. Разрешение с диспетчерской вышки было получено незамедлительно, и самолет проложил себе путь при небольшом ветре до 28L.

Как раз перед моментом взлета Сокарев прошептал, наклонившись к уху Элькина, что ему плохо.

"Не волнуйтесь, - сказал Элкин, - все кончено. Теперь все кончено.

Мы возвращаемся домой. Бояться больше нечего.'

Они все собирались домой. Мацкович в жестяной коробке на грузовой палубе под ними, Элькин, который был его другом, Сокарев, который был его подопечным. Сотрудник службы безопасности отметил бледность ученого, испарину на его лысеющей голове и то, как он изо всех сил пытался дотянуться до сопел холодного воздуха, чтобы направить их себе в лицо.

Когда они были в воздухе, было бы легче. Он сказал себе это и откинулся назад, поглубже, в комфорте своего сиденья.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Сначала боли были незначительными и концентрировались в центре груди, но тошнота и желание вырвать были сильнее всего. Пока Элкин спал рядом с ним, Сокарев смог проложить дорожку по ногам своего телохранителя в проход к туалетам. Он почти ничего не ел, и его рвота была болезненной и сильной. К тому времени, когда они летели над Средиземным морем, боль распространялась по площади и интенсивности, и все еще глаза Элкина были закрыты, он был нечувствителен к внешнему миру. Когда, наконец, стюардесса заметила расстройство Сокарева, он согнулся пополам на своем сиденье, скрестив руки вдоль тела. По громкоговорящей системе самолета старший стюард вызвал врача.

Теперь Элкин стоял в проходе, на этот раз беспомощный, неспособный предложить помощь человеку, которого ему было приказано защищать. Доктор низко склонился над тяжело вздымающимся телом Сокарева, которого они растянули поперек двух сидений, выдвинув центральный подлокотник.

Когда он встал, доктор, молодой человек в футболке с названием Гамбурга, где он отдыхал до того, как присоединиться к рейсу, спросил, сопровождает ли кто-нибудь пассажира. "Он подвержен серьезному коронарному приступу?"

Элкин кивнул, не в силах говорить, ошеломленный этим открытием.

Сейчас из всех моментов...

"Он был под напряжением?" В голосе доктора слышалась озабоченность.

"Он Дэвид Сокарев".

"Я не знаю этого имени, меня не было в Израиле несколько недель".

"Это тот, кого арабы пытались убить. В аэропорту и до этого прошлой ночью.'

"Причина для войск? Пассажир на дальней стороне летного поля?'

"Да".

"Он был под сильным напряжением?"

"Полное напряжение. Они пытались убить его.'

Хватит разговоров. Должны быть действия, которые можно предпринять.

"Ему нужен морфий", - сказал доктор.

"И..."

"И у меня нет морфия. Я не ношу это с собой.'

Элкин отвел взгляд от доктора, вниз, к боли на щеках профессора. "Позовите капитана", - сказал он. "Уберите его с палубы и сюда".

Пилот, лет сорока пяти, рубашка с короткими рукавами, седые волосы, человек, принимающий решения, не предлагал никаких вариантов. "Мы идем за Бен-Гурионом. Ливан и Кипр ближе, но их нет. Бейрут, очевидно, что Ларнака слишком коротка для самолета. Афины могли бы сэкономить несколько минут, но это незначительно, а удобства дома превосходят. У нас осталось чуть меньше часа до того, как мы спустимся. Нужные люди будут ждать.'

Доктор сказал вслух, когда он снова склонился над Сокаревым: "Он старый человек, чтобы пройти через все это.

С избыточным весом, не приспособленные к таким потрясениям. Ублюдки всегда бьют, когда их не ждут.'

Элкин не мог объяснить, почему он заговорил. В этом не было необходимости, никаких требований, но он ответил. "Мы уже несколько дней знали, что нападение было спланировано. Профессор тоже знал.'

"И вы взяли его, и вы разоблачили его? Вы сознательно привезли его в Европу? В его возрасте, в его состоянии?'

"Решение было принято".

"На нем нет раны. Помни это. Вам и вашим людям придется самим принять решение, если он умрет. Вы должны знать, кто его убил.'

Вокруг реактивного самолета была темнота, когда он с шумом приближался к береговой линии Израиля и причаливал к берегу, преодолевая десять миль каждую минуту.

По внутренней связи Личный помощник объявил, что премьер-министр звонит с Даунинг-стрит. Смирившись, генеральный директор убрал бумаги, которыми был завален его блокнот, взял в руку заточенный карандаш и поднял телефонную трубку. Он услышал, как премьер-министру сообщили, что связь теперь установлена, что другая сторона ждет. В комнате воцарилась тишина, соответствующая моменту перед словесным нападением, которое он предвидел и предсказал самому себе. То, что премьер-министр был в ярости, еще мягко сказано. Повысил голос. Глава Службы безопасности держал телефон в дюйме от своего уха.

'Ваш человек превратил это в явное фиаско. ' каким образом, сэр?' Не уступайте нарушителям ни на дюйм, не вступайте в ситуацию с извинениями, не облегчайте расследование. каким образом? Из-за того, что твой парень сделал на асфальте. Прямо там, в центре, на глазах у половины чертова мира.'

"Вам придется объяснить, сэр". Оттянуть неизбежное. Дайте остыть накалу страстей, затем контратакуйте.

"Не валяйте дурака со мной. Ваш человек казнил - только слово для обозначения этого - этого палестинца, или кем бы он ни был, прямо там, на публике ... '

"Ваши инструкции были совершенно ясны, сэр. Вы не ожидали, что араб переживет наш контакт с ним." Они будут записывать на Даунинг-стрит, приятно записать это на магнитную ленту.

"Не такие. Я не ожидал, что его убьют вот так, не...'

"У него были с собой гранаты. Живые и заряженные. Он все еще был способен использовать их. Его руки двигались. Он мог бы использовать гранаты.'

"Ты оправдываешь своего мужчину?"

"Его цель все еще была вооружена и опасна. Мой оперативник принял быстрое и правильное решение. Больше жизней могло быть потеряно, если бы он замешкался. Он действовал совершенно правильно. "Это делает наше положение ужасно трудным". Всегда одно и то же с этими политиками. Не могу принять удар в подбородок, не могу управлять правой рукой, уже слабею. Генеральный директор снова поднес телефон поближе, к мочке своего уха.

"Убийство этого парня может иметь очень серьезные последствия".

"Я думаю, что наш человек почувствовал бы, что столкнувшись с обстоятельствами, которые ему угрожали, реальная опасность для жизни имела первостепенное значение по сравнению с возможными дипломатическими последствиями".

Резко и без дальнейших комментариев премьер-министр повесил трубку. Генеральный директор подождал, пока его линия освободится, затем набрал добавочный номер офиса Джонса.

До позднего вечера Джонс сидел в своем кабинете, один за своим столом. Кофе в стакане остался недопитым и был запечатан кожицей. Хелен уже ушла, ее глаза покраснели, и она знала о разговоре, который у него состоялся с Джимми.

К черту это. Петух Робин пнул гребаное ведро. Кровавое расточительство, такой человек, как этот, уходит, получая отбивную. Все еще полны соку, на много лет больше. Неуклюжий ублюдок, не могу этого отрицать, но Джонс всегда воображал, что он один может справиться с ним. Кровожадный, когда хотел быть, но не только сейчас. Ушел с достоинством, не поднял шума, просто позволил лезвию пройти сквозь древесину и опрокинулся изящно и без протеста. Не спорил, просто принял это, извинился и исчез за дверью, ведущей в подвал, чтобы сдать оружие. Джонс видел, как он из окна верхнего этажа вышел на улицу и широкими шагами направился к станции метро. Мог бы взять машину домой, но не в его стиле просить о ней, не тогда, когда его только что подтолкнули. Типичный способ существования кровавого департамента. Генеральный директор не смог сделать это сам, пришлось нанять миньона, чтобы оттереть грязные штаны, смыть неприличные пятна. Сказал ему, что делать, сказал ему, чего хочет премьер-министр, и он это выполнил. Точно, аккуратно и от чистого сердца, он сделал это ... и именно поэтому Джимми шел домой пешком. На свалке металлолома и лучший мужчина, который у них был.

Неужели никто из этих тупых ублюдков не понял новой войны? Прошли времена Куинсберри. Никаких правил, которые регулировали бы этот бой. Должны сражаться с Маккоями и Фэми с их собственным видом... Оставили бы они Сокарева полумертвым, чтобы его увезла бригада скорой помощи?

Стали бы они, черт возьми? Он думал, что никогда больше не увидит Джимми.

Для него было бы не в духе департамента продолжать общаться с человеком, которого он уволил. Прошли долгий путь, много лет, много поздних ночей, разговоров и единения. Теперь все испорчено из-за маленькой свиньи, Бог знает откуда взявшейся в месте под названием Палестина, которого не существует.

Когда он позвонил домой, ответил его старший сын. Жена в Комитете женского института. Они поели перед тем, как она ушла. Не думал, что для него что-то осталось. Нет причин, почему это должно быть. Прошла безоблачная неделя с тех пор, как он в последний раз звонил и сказал, что его, возможно, не будет дома в ту ночь. Это была лучшая кровавая неделя за все время его работы в департаменте, и все закончилось плачевно. И он почесался и забеспокоился из-за раздражения своих шрамов.

Детективу пришлось засунуть ноги под деревянный стул, чтобы оставить место для медсестер, которые работали у кровати Маккоя. Они суетились и клевали своего пациента, а затем выстроились в крокодилью линию и вышли через дверь. С парковки снаружи лился свет, и на стену падали тени. То, что полицейскому показалось вечностью, пугающе долгой, ирландец лежал неподвижно, не моргая, на хрустящей белизне постельного белья.

Когда, наконец, он заговорил, в комнате было слишком темно, чтобы детектив мог разглядеть его лицо.

- Что с ним случилось? - Слова приходили медленно, произносимые так слабо, что другому мужчине пришлось наклониться вперед, мысленно проклиная шум отдаленного транспорта.

"У него получилось?"

Детектив не был уверен, что ему позволено говорить, и промолчал.

"Он добрался до ублюдка?"

Слова были добросовестно записаны.

"Он его достал?" Ради Христа, скажи мне.'

"Он пытался, но у него ничего не вышло. Застрелил солдата, стрелял в израильтянина. Промахнулись. Теперь он мертв, они застрелили его на асфальте ". С кровати раздался глубокий, тяжелый вздох, затем только обычное, контролируемое наркотиками дыхание. Маккой больше ничего не сказал.

Сквозь пелену образов чувствовалась некая с трудом добытая точность. О том, как новость распространится от Каллиханны до Кроссмаглена, о чем будут говорить в Форкхилле и Мулагбейне, о том, что скажут мужчины на холмах вокруг Слив Галлион и Лайсли, когда они устроятся в папоротнике и траве, наблюдая и выжидая со своими биноклями и армалитами. И он почувствовал под липкими руками белые плитки стен камеры, которые будут принадлежать ему. Там были бы решетки и тяжелые двери, и подкованные железом ноги, и униформа, и он медленно гнил бы, молясь и надеясь каждую ночь на милость сна.

За спиной бармена, скрытые перевернутыми бутылками со спиртным, по радио играла музыка Северного танцевального оркестра Би-би-си. Веселый и традиционный, созданный для того, чтобы развеселить посетителей паба. В "Паблике" было много шума, и вскоре должно было начаться распитие пива перед закрытием. Там говорили о текущих делах, а не об экономике, не об инфляции, не о спорте, не о сиськах на внутренних страницах таблоидов. Внимание было приковано к событиям в аэропорту. Этого следовало ожидать... фотография сотрудника агентства с его телеобъективом попала в последние выпуски "Лондонских вечеров". Не так много деталей, но фигура на земле и человек над ним с пистолетом были достаточно узнаваемы. Художественный отдел помог с пистолетом. Фотография оправдывала заголовки - "Казнь" и "Полдень в Хитроу".

Джимми сидел в дальнем углу, возле двери, одинокий, неразговорчивый и сейчас допивал свой пятый двойной виски. Он низко опустил голову, приблизив ее к бокалу, и его глаза погрузились в янтарную глубину, наблюдая за неподвижностью жидкости, следя за ее отражениями, забавляясь бесформенными узорами пузырьков, которые поднимались от уменьшающихся кубиков льда.

Никакой горечи. Просто чувство сожаления. Проходит время.

Окончание учебного заведения.

Бармен позвонил в большой корабельный колокол, висевший над полированной стойкой.

"Последние распоряжения, джентльмены. Последние распоряжения. Еще один глоток на дорожку.'

Навязчиво для Джимми. Никогда не мог устоять перед последним.

У меня должно было быть это, в дождь или в ясную погоду, успех или промах. Он был на ногах, проталкиваясь вместе с толпой, протягивая свой стакан вместе с остальными. Фирменная мелодия заголовков новостей поднималась и затихала над криками и требованиями. Первые слова неразборчивы, их заглушает крупный мужчина, желающий большого раунда. Глупое лицо, налитое пивом, с вздувшимися под кожей венами. Услышали слово "Сокарев".

Услышали слова "Сердечный приступ".

"Заткнись", - заорал Джимми. "Заткните свои окровавленные рожи".

Десятки лиц повернулись к нему, увидели силу его глаз, его подбородка, его плеч. ... через час после того, как профессор Сокарев был госпитализирован в отделение интенсивной терапии тель-авивской больницы, Министерство иностранных дел в Иерусалиме объявило, что усилия врачей спасти его жизнь потерпели неудачу. 53-летний профессор был одним из ведущих ученых страны, работавшим в ядерном центре в Димоне в пустыне Негев. в Лондоне Скотленд-Ярд до сих пор не предоставил никаких подробностей о неназванном сотруднике службы безопасности, который застрелил уже раненого арабского террориста на летном поле в Хитроу после неудачного покушения на жизнь профессора Сокарева сегодня днем. Но наш политический редактор сообщает, что министры правительства требуют дисциплинарных мер в отношении ...'

Его глубокий, хриплый, заливистый смех потряс бар. Голова откинута назад, лицо становится пунцовым от напряжения, тело дрожит. И повсюду лица враждебности и реакции.

"Что в этом такого смешного?"

"Не над чем, черт возьми, смеяться".

"Извращенный маленький ублюдок".

"Что с ним такое? Наполовину обоссанный.'

Он игнорировал их с великим презрением. Такие чертовски забавные.

Веселые. Смеялся, пока у него не заболели внутренности, пока боль не подступила к груди, и смеялся, пока ковылял на холод улицы. Обманул их всех, ты, маленький засранец.

Отказали в кровавом удовлетворении Фами и Маккою.

Проебали триумф нашей стороны. Какая теперь цена, мистер чертов Элкин или Джонси. Сколько шампанского уже выпито, и что теперь?... Старая добрая отрыжка вернулась бы в департамент. И ты, Джимми-бой. Он и тебя трахнул, и после всего этого. Вся эта чертова сердечная боль, вся эта чертова боль. Вы всех облапошили, доктор Сокарев, сэр.

Все мы. С обеих сторон. Не знал, что в тебе есть это, ты, хитрый маленький засранец.

Квартира была бы пуста. Не было никакой спешки приближаться к его одиночеству, к его вакууму. Джимми медленно спускался по тротуару, и икота перемежалась со смехом, и вскоре это превратилось в нечто большее, чем хихиканье.

Неудача была привычным спутником в постели. Так много миссий, начатых с большими ожиданиями, и редко наносящих ранящий удар, которого они добивались. Не прошло и двух недель без того, чтобы молодые люди не отправлялись к своим целям, непоколебимые в своей уверенности, а затем за ними по пятам неслось опустошающее разочарование. Неубранные кровати, неиспользованные мусорные баки, сокращенные ряды на утреннем параде. И когда частота становится неизбежностью? Когда тусклость переходит в темноту? Когда больше нет надежды на успех? Руководителю Главного командования принесли стенограмму новостей Всемирной службы новостей из Лондона, и он прочитал без комментариев о смерти Фами, выживании Сокарева, полете самолета El A1 из Хитроу. Он ушел в пески в поисках уединения и разлуки с новобранцами. Это был хороший план, размышлял он, и он послал хороших людей, но этого оказалось недостаточно. Он стоял больше часа, когда на пустыню опустились сумерки, так тихо, что покрытая землей мышь пробежала рядом с его ногами, когда она пробиралась по тропинке к засаде гадюки. И убийство было быстрым; испуганные глаза, застывшие движения, и работа завершена.

Земля, где не выжили мягкие, нежные и безобидные. Он тосковал по скорости и решительности змеи, помнил холодный, бесчувственный и механический удар рептилии и жаждал возможности передать простоту этого крошечного мозга в умы мужчин, которые покинут лагерь до полуночи и поедут на джипе к границе и пойдут вперед к минным полям, проволоке и врагу.

Когда наступила ночь и взошли звезды, он вернулся в лагерь и пошел посидеть с четырьмя, которые ели вместе со своими друзьями, возможно, в последний раз. Он скрывал свою депрессию за юмором и спокойными увещеваниями и ни словом не обмолвился о новостях из Европы. Когда им пришло время уезжать, он проводил их до джипа, крепко обнял и расцеловал каждого в обе щеки, и следил за задними огнями, пока они не оказались слишком далеко и не скрылись среди пологих холмов. Позже, в своей палатке, он лег на брезентовую кровать и еще раз перечитал оперативный план, о котором они были проинформированы. Он был близок ко сну, когда старик откинул полог палатки и, освещенный штормовым фонарем, подошел к нему по полу.

"Они следили за израильскими передачами.

Сокарев мертв. Он умер сегодня ночью в Тель-Авиве... '

"От чего?" Замешательство лидера было заметно. Полусидя в беспорядке на своих одеялах, он сказал: "В отчетах не упоминалось о том, что он был ранен".

"Израильтяне говорят, что он не пострадал во время нападения, но у него случился сердечный приступ в самолете".

"Значит, это были не мы, не от нашей руки?" Он откинулся на свою шершавую подушку, минутное возбуждение угасло.

"Но он мертв".

"Но не от нашей руки".

"Мы пытались убить его, и он мертв, и..."

"Послушай, старик". Усталость мучительно и безвозвратно охватила его. Сейчас было не время для дискуссий.

"Послушай. Его смерть не имеет значения, если она не была от нашей руки.

Мы должны были показать, что у нас есть сила, чтобы успешно нанести ему удар. Вместо этого мы показали, что мы не способны. Это не победа.'

"Мы могли бы сказать ... " и старик, помня, что его уже прерывали раньше, и осознавая, что внимание лидера ослабевает, пропустил свои слова мимо ушей.

"Мы ничего не могли сказать. Чтобы люди любой страны, в любой точке мира узнали о грибовидных облаках, которые могут подняться над нашими мужчинами, женщинами и детьми, мы должны были одержать победу в нашей атаке. Мы не были.

Миссия окончена и доведена до конца. Приятных снов, старина.'

Когда погас свет и полог палатки был откинут на место, лидер повернулся к брезентовой стороне, которая была близко к его лицу. И перед сном он подумал о фарах джипа и ярких, как огонь, глазах людей, которых он больше не увидит.

Дилер и мертвец

Джеральд Сеймур

ПРОЛОГ

Они были правы, и он знал это ... Но он не мог им в этом признаться.

Сын Петара начал, придирался к этому, затем за дело взялся сын Томислава, и теперь очевидное озвучил двоюродный брат Андрии. "Мы здесь слишком долго, сэр... Мы должны были хорошо уйти... Сэр, мы должны принять это. Это написано у нас на лицах, и идиот мог бы это увидеть."

Уважение, которое они проявляли к нему, ослабевало с каждой минутой, когда они оставались съежившимися и низко согнутыми, пытаясь найти какое-нибудь минимальное укрытие от дождя. Кукуруза, которая созрела два месяца назад и, конечно же, не была собрана, не давала укрытия от холода и сырости, которые охватили их. Они уважали его, потому что он преподал им основные уроки в деревенской школе, сложению и вычитанию, письму и чтению, с определенной дисциплиной. Он чувствовал, что их уважение почти иссякло - но он не хотел признавать им, что они были правы, а он ошибался.

"Мы остаемся", - сказал он. "Они придут. Они обещали, что будут. У меня есть их слово."

Будучи школьным учителем в деревне, Зоран был человеком со статусом. Если бы там был местный священник, учитель занял бы второе место, но у них был общий священник с другими небольшими общинами. Если бы земля вокруг их деревни управлялась коллективом, Зоран отстал бы от ее управляющего, но полосатые поля избежали централизации старого режима и обрабатывались отдельными лицами. Они ждали на тропинке между посевами Петара, недалеко от реки Вука.

Зоран ошибался, потому что теперь он мог видеть людей, которые бросали вызов его власти - не ясно, в деталях, но он узнал их формы и движения теней. Он знал, кто был сыном Петара и Томислава, а кто двоюродным братом Андрии. Он мог видеть их, потому что приближался рассвет - медленно из-за проливного дождя. Они не должны быть на тропе после первого света. Они называли это "Путь кукурузника" и знали, что это акт самоубийства - передвигаться по дороге Кукурузного поля без прикрытия темноты.

Но он потребовал, чтобы они подождали.

Если бы кто-нибудь встал в полный рост и посмотрел на запад, сквозь поникшие верхушки кукурузы, он увидел бы постоянный свет над городом, который находился, возможно, в пяти километрах вниз по дороге на Кукурузное поле. Яркость была вызвана множеством пожаров, вызванных зажигательными снарядами. Если бы они оставались на корточках, так, чтобы их лица были в нескольких сантиметрах от грязи, и держали в ладонях самокрутки, они все равно не смогли бы избежать грохота больших гаубичных орудий. Взрывы - усиливающиеся, потому что новый день всегда начинается со шквала разрушений - были приглушенными, если стрельба велась с другого берега Дуная и была направлена в центр города, громкими, если целями были деревни Маринчи и Богдановци, и сокрушительно четкими, если снаряды падали на их собственные дома. Когда взорвались ближайшие снаряды, каждый мужчина вздрогнул или поморщился. Зоран подумал о своей жене, а молодые люди - об их отцах, Петаре и Томиславе; двоюродный брат Андрии подумал о Марии и Андрии в их подвале.

В течение почти трех месяцев дорога на Кукурузное поле была спасательным кругом для города и трех деревень, которые ее окружали. Мужчины и женщины, которые защищали их, согласились с тем, что, когда этот последний путь будет перерезан, осада закончится и сопротивление рухнет. Зоран мог бы отругать их за курение, за то, что они позволяют ветру разносить запах горелого табака, но не стал.

Ему было трудно поверить, что они не придут. Он напряг глаза в поисках крошечного луча фонарика, который показал бы, что его доверие оправдалось. Он попытался отгородиться от бормотания людей рядом с ним и прислушаться к хлюпанью сапог по развороченной кукурузе. Он не видел ничего, кроме яркого света пожаров в городе и слышал только жалобы тех, кого он привел с собой.

"Послушай, старик, ты хочешь, чтобы мы все умерли? Они не придут. Они бы уже были здесь, если бы были."

Двадцать четыре дня назад он быстро шел по этому пути. Тогда четники - югославские военные и подонки Аркана - были еще дальше. Теперь они были ближе, и у них были снайперы с приборами ночного видения, которые наблюдали за промежутками, где погиб урожай. Артиллерия и минометы использовались наугад, и пересечь поля было возможно только ночью.

"Подожди еще немного. Они обещали, что придут. Он дал мне слово."

Двадцать четыре дня назад, сжимая тяжелый портфель, Зоран преодолел путь через кукурузу и путешествовал с надеждой и самопожертвованием деревни, упакованными в потертый кожаный футляр, в котором когда-то хранились классные конспекты и учебники. Телефонные линии были давно перерезаны, и враг регулярно прослушивал радиостанции Motorola. Он покинул деревню, прошел через очереди и оказался в относительной безопасности Винковци, затем взял такси до зародышевой столицы своей страны. В Загребе, городе ярких уличных фонарей, ресторанов, где подают горячую еду, и баров, где пьют пиво, он встретил племянника, который работал в молодом Министерстве обороны. Ему сказали, что немыслимо, чтобы партия оружия была отправлена только в его деревню, а не в город на излучине великой реки.

Затем его племянник подался вперед, бегая глазами из стороны в сторону, проверяя, не подслушают ли их, и пробормотал, что подкрепления и ресурсы будут направлены к линии фронта ближе к городу; ценой прекращения огня во всех секторах было падение города и их части восточной Славонии. Его племянник вложил ему в руку сложенный листок бумаги, сказав, что Зоран в его молитвах.

Когда его племянник ушел, Зоран увидел вокруг себя нечто вроде нормальности, но люди в кафе понятия не имели о жизни своих соотечественников за пределами Винковци, в городе и деревнях. Он развернул газету, чтобы найти имя и номер телефона с международным кодом. Он подошел к телефонной будке, рядом с дверью в туалеты, и набрал номер. На его звонок ответили.

Он задержался в городе на два дня, не сумев ничего узнать об осаде на Дунае. Он ненавидел это место, чувствовал себя чужаком среди своих. Бомбардировка Дубровника привлекла внимание международных газет, но не борьба за его деревню, других людей и город. Он поверил своему племяннику из Министерства обороны: их бросили.

Он встретил мужчину. Он сделал заказ, изложил его по буквам и наполовину ожидал насмешливого карканья. Ответ: "Нет проблем".

Осмелев, он сказал, когда заказ должен быть доставлен и куда. Ответ: "Нет проблем".

Наконец, он расстегнул портфель, показал мужчине его содержимое и объяснил, что это представляет все богатство деревни. Ответ: "Вам не о чем беспокоиться, и это обещание".

Он наблюдал, как мужчина уходил по улице, мимо большой статуи на площади и направлялся к стоянке такси. Он наклонился, чтобы забраться на заднее сиденье, затем оглянулся. Когда он увидел, что Зоран все еще наблюдает за ним, он помахал рукой, а затем затерялся в потоке машин.

Зоран отправился домой, на автобусе в Винковцы, пешком по дороге через кукурузное поле в деревню. Это был последний раз, когда тропой пользовались при дневном свете. Через час после того, как он скончался, снайпер убил двух мужчин, ходячих раненых, из города, и ранил санитара, который добровольно вызвался работать в городской больнице. В командном бункере, бетонной яме с керосиновой лампой, он сказал им, что будет, в каком количестве и когда. Он видел скептицизм, сомнение, неверие и пытался задушить их. " Пообещал он. Он пожал мне руку."

Он вернулся три недели назад. Резервные запасы боеприпасов - в командном бункере - составляли тысячу патронов, возможно, по десять на каждого бойца, и коробку с сотней осколочных гранат. Они привезли с собой две тачки, большое шасси от детской коляски и ручную тележку с фермы Петара. Он задавался вопросом, сколько коробок они смогут перевезти за одну поездку, нужно ли им будет возвращаться следующим вечером. Даже яростный дождь не мог скрыть света на востоке, откуда стреляли вражеские гаубицы.

"Вбей это себе в голову! Они не придут. Мы и так здесь уже слишком долго, должны были уйти четверть часа назад. Матерь Божья, ты хочешь остаться, Зоран, ты остаешься, но я ухожу."

До этого он был бесспорным лидером деревни и ее защитником. Теперь у него отняли власть. Он попытался урезонить их в последний раз: "Еще несколько минут. Он пожал мне руку. Он взял в качестве оплаты то, что я ему принес. Без них мы побеждены и мертвы -"

Чистый свист пронзил его череп - звук приближающегося танкового 125-мм снаряда, артиллерийского 152-мм снаряда и 82-мм миномета. Все они были прикованы к месту. Их осветила сигнальная ракета. Свист превратился в симфонию, потому что три или четыре снаряда были в воздухе, когда вспыхнула осветительная ракета. Рассвет поймал их в ловушку. Пулеметчик выстрелил. За мгновение до того, как упал первый снаряд, пулеметчик прошил кукурузу пулями. Сигнальная ракета повисла, заливая их белым светом. Зоран увидел, что сын Томислава и двоюродный брат Андрии сдались. На их лицах отразился шок, удивление, а затем безмятежность смерти.

Взорвался первый миномет. Зоран упал и почувствовал, как грязь прилипла к его лицу. С тех пор как почти три месяца назад началась битва за город и его деревни-спутники, он видел, как погибло несколько человек: на линии фронта, в траншеях, укрепленных срубленными стволами деревьев, двое были проткнуты щепками; в командном бункере, где было место для раненых, люди ускользнули без шума и злобы. Четник с неопрятной бородой бросил заклинившую винтовку, когда бежал к опорному пункту, и рухнул от единственного выстрела в грудь.

Зоран лежал на земле, и его дыхание было тяжелым. Мальчик Петара, который медленно учился арифметике, быстро читал и был звездой футбола, возвышался над ним. "Ты гребаный упрямый старый дурак. Ты убил нас."

Его бы ранило осколками четвертой минометной бомбы. Зоран пытался придумать достойный и логичный ответ, когда в него попали металлические осколки.

Сигнальная ракета погасла, но уже начинало светать. Дождь стекал по его лицу, по крови с его груди, живота и бедра. Боль, выражающаяся в спазмах, приближалась. Тогда он пожелал, чтобы он был мертв. В ту ночь у него не было при себе ни гранаты, ни заряженного пистолета, и он не мог покончить с собой. Он видел движение в кукурузе и, между вздохами, слышал, как сгибаются и ломаются стебли.

Четверо мужчин. Это были не обычные солдаты, а люди Аркана, которых сербы называли Тиграми, а хорваты - отбросами. Лезвия их ножей отразили свет. Было достаточно светло, чтобы они увидели, что он жив, поэтому его оставят у себя напоследок. Он услышал смешки четверки, их ножи вонзались в плоть и разрывали одежду. Тигры всегда калечили мертвых ... и живых. Он слышал, как они вырезали глазные яблоки, затем разорвали брюки, чтобы обнажить гениталии двух сыновей и двоюродного брата. Затем последовала кастрация, насильственное открытие ртов и помещение окровавленных хрящей в глотки. Он вспомнил, что сказал молодой человек, которого он встретил в Загребе: "Тебе не о чем беспокоиться, и это обещание". Молодое лицо и свежая улыбка завоевали его доверие.

Руки нашли его, и его уши были наполнены ругательствами Тигров. Без оружия, которое, как он полагал, он купил, деревня не выжила бы. Когда его оборона падет, дорога на Кукурузное поле будет перерезана и все связи с городом на западе будут прерваны.

Он закричал. Нож вошел ему в глаз. Обещание было нарушено. Он молился, несколькими тихими, сбивчивыми словами, об освобождении от смерти. В конце он назвал имя своей жены, и ему выкололи второй глаз. Холод и дождь были у него внизу живота и в паху, и он больше не взывал к своему Богу, только ее имя, затем прерывистый крик и проклятие человеку, который обманул доверие.

Сильный дождь обрушился на пропавший урожай кукурузы, когда изуродованные тела оттащили к реке и смыли кровь. Тачки, шасси детской коляски и ручная тележка были убраны с дороги в качестве военных трофеев.

Наступил новый день, и мертвая хватка в городе и деревнях усилилась. Это задушило защитников и осудило их.

1

"Хорошего дня, мистер Джилло". Девушка за стойкой регистрации вручила ему билет и посадочный талон.

"Спасибо", - ответил он и улыбнулся.

"И я надеюсь, вам понравился ваш визит".

Очередь змеилась обратно, и рейс вот-вот должны были объявить, но его улыбка заставила ее проигнорировать мужчин и женщин позади него, раздраженно кашляющих. Его сдержанное очарование обычно заставляло людей забывать, что они должны были делать. Она была довольно симпатичной девушкой, поэтому он снова улыбнулся. Все, кто его знал, говорили, что это было выгодно. "Я отлично провел два дня в вашем прекрасном городе и надеюсь вернуться".

Она подтолкнула к нему его паспорт и убедилась, что ее кончики пальцев коснулись его, когда он брал его. Ему понравилось это, и ее широко раскрытые, проницательные глаза, которые были характерны для городских девушек. Он отошел от прилавка и сразу же забыл о ней.

Харви Джиллот прошел по недавно выложенной мраморной поверхности вестибюля, где его ждал генерал. У него будет время выпить кофе с печеньем, а затем он пожмет пожилому мужчине израненную раком руку, возможно, обнимет его у выхода, может быть, даже поцелует в щеку, а затем отправится восвояси. Ничто из этого не указывало бы на какую-либо симпатию к человеку, чьим последним приказом было следить за складскими помещениями страны и проводить инвентаризацию запасов, хранящихся у болгарских военных. Прощальные жесты наводили на мысль, что последние сорок восемь часов не были потрачены впустую, а принесли финансовую выгоду обоим мужчинам.

Он подошел к генералу и улыбнулся. Чья-то рука скользнула к его локтю, и его отвели в эксклюзивный зал. Тут чья-то рука хлопнула его по спине. Улыбка Джилло была важна для него, гораздо больше, чем присутствие. Двадцать пять лет назад Солли Либерман определил это: "Молодой человек, ваша улыбка заставляет меня, старого Солли Либермана, который был везде, все видел и со всеми встречался, захотеть доверять вам. Это бесценно. Доверие, молодой человек, - это величайшее оружие в арсенале брокера, и ваша улыбка говорит мне доверять вам. Я подозрителен, насторожен, скептик и осмотрителен, но я склонен доверять вам.Солли Либерман, давно ушедший в мир иной, сформировал Харви Джиллота, научил его тому, что доверие превыше всего и что его улыбка позволяет заключать важные сделки, те, которые приносят большие деньги.

Он не был брокером подержанных автомобилей. Он не покупал и не продавал праздники или собственность. Его не интересовали сельскохозяйственные продукты Болгарии, ее растущая винодельческая промышленность или проституция ее девушек. Вместо этого Харви Джиллот торговал стрелковым оружием и боеприпасами, пулеметами, минометами, артиллерийскими орудиями и многими типами переносных ракет, которые можно было использовать против зданий, бронированных транспортных средств или низколетящих самолетов или вертолетов. Он покупал и продавал защищенное и зашифрованное оборудование связи, основные боевые танки, более легкие разведывательные типы и бронетранспортеры для личного состава . Он был брокером оружия и материальных средств войны. Не так уж много людей знали о его ремесле. Его репутация была низкой, и он практиковал анонимность как форму искусства.

Генерал немного говорил по-английски и свободно по-русски. Гилло немного говорил по-английски и немного по-русски, но не знал болгарского. Для более подробных переговоров предыдущего вечера в отеле "Мираж" переводил племянник генерала. И все же это была настоящая сокровищница. Перед ужином генерал отвез Жилло в кремовом салоне "Мерседес" на склад, расположенный в семидесяти пяти километрах к северо-западу от прибрежного города Бургас. За годы службы своей стране он когда-то управлял ею. Многие мужчины и женщины, которые теперь были направлены на склад, казалось, не знали, что он больше не числится в платежной ведомости Болгарии - вместо этого он вывозил из страны танки, гаубицы, ракеты, стрелковое оружие, снаряды и боеприпасы.

Они с Джилло осмотрели четыре больших склада в сопровождении эскорта в форме, и Джилло понял, что с его предыдущего визита два года назад мало что изменилось. Каждый человек, которого он видел - от генерала до мойщика бутылок второго класса - был отстранен от участия в акции. Материал хорошего качества. В хорошем состоянии. Контроль температуры для обеспечения того, чтобы системы на складах не перегревались летом или не замораживались зимой. Хорошая еда, которую подают в углу третьего склада (артиллерийского, стационарного и механизированного), и приличное вино. Джилло выпил мало, минимум из вежливости ради, сохранил ясную голову и считал, что заключил выгодную сделку. Это были бы наличные вперед. В крытые грузовики, скрытые от посторонних глаз, погрузят тысячу винтовок, пятьсот тысяч патронов калибра 7,62 мм, двести пулеметов ПКМБ, сотню автоматических гранатометов AGS-17 и полторы тысячи 30-мм гранат, двадцать пять снайперских винтовок СВД Драгунова, десять 180-мм артиллерийских орудий S-23, odds и sod и пятьсот противопехотных мин POMZ-2 "Кол". Фигуры обрабатывались и переделывались, оспаривались и согласовывались на множестве бумажных салфеток.

Генерал перегнулся через стол, схватил руку Джилло и держал ее в доверительных тисках. Гилло сказал: "Тебе не о чем беспокоиться, и это обещание". Перевод был излишним. Грузовики отправлялись со склада в доки Бургаса для погрузки, и перед рассветом грузовое судно выходило из порта, направлялось на юг к турецкому побережью и, пыхтя, пересекало Черное море, причем наиболее чувствительный груз был погребен под мешками с овощами, цементом или упакованными деталями мебели.

В темном уголке мира- населенном Харви Джиллотом, где свет проникал редко и всегда был нежеланным, доверие было самой ценной валютой.

Он доверял генералу примерно настолько, насколько мог бы пнуть выброшенную банку из-под кока-колы, и генерал доверял ему безоговорочно, что успокаивало и способствовало удовлетворительным коммерческим отношениям.

Они выпили кофе, откусили по бисквиту, и рейс был объявлен. Он вернется к цивилизации с независимой французской авиакомпанией, которая доставит его в Лион.

Они обнялись у ворот и изобразили что-то вроде поцелуя в щеку.

"С вами приятно иметь дело, генерал".

"И мне нравится иметь с тобой дело. Ты заставляешь меня смеяться, у тебя есть хорошие истории, ты лучшая компания. Может быть, это так же важно, как ваша честность. Если бы я не думал, что ты честен, ты был бы похоронен в речном иле. Ливанец находится там, потому что он не был честен со мной. Хорошо смеяться и быть честным."

Он прошел через ворота.

Кроме теплоты его улыбки, мало что указывало на Харви Джиллота как на человека богатого, с деловой хваткой, в общем, чего-то выдающегося. Ему шел сорок седьмой год, он весил на несколько фунтов больше, чем следовало, и его живот немного выпирал над брючным ремнем. Его волосы утратили свежий цвет юности, а над ушами появилась седина. Он шел целеустремленным шагом, но без развязности успеха, которая привлекла бы внимание незнакомцев, камер или официальных лиц. Его волосы были аккуратно причесаны, рубашка чистая, костюм отглажен, галстук приглажен. У него было полное лицо, но не выпуклые челюсти от избытка или изможденность от воздержания. Если он не улыбался, люди его не замечали.

На его плече висела кожаная сумка. В нем были его электронный блокнот, мобильный телефон и три пары носков, которые он сам постирал в ванной своего отеля, две мятые рубашки, комплект поношенного нижнего белья, iPod, загруженный легкой классической музыкой, которую легко слушать, пара хлопчатобумажных пижам и его сумка для стирки. Так он путешествовал. Ему не нужна была гора бумаг, помощники или брошюры. Путешествие со спартанским грузом было совместимо с его профессией и не препятствовало его способности инициировать сделку, которая обошлась бы покупателю более чем в три миллиона американских долларов.

"Правила доверия" - таков был его девиз, переданный ему его наставником. "Потеряй доверие тех, с кем ведешь дела, молодой человек, и ты с таким же успехом можешь бросить работу и вернуться к тому, что делал, потому что ты окажешься в безвыходном положении". Солли Либерман прочитал лекцию в Gillot 7 июня 1984 года. Это был решающий момент в его жизни. Он знал, что мистер Либерман собирался изменить свою жизнь, сделать предложение, от которого нельзя было отказаться, и Гилло, двадцати одного года от роду, стоял почти по стойке смирно перед поцарапанным столом, за которым сидел сморщенный старик . Он выслушал лекцию с грубоватым американским акцентом восточного побережья и не посмеялся над советом.

Доверие было источником жизненной силы Харви Джиллота.

Траст освободил бы несколько тонн избыточных боеприпасов и оружия с болгарского военного склада, и траст обеспечил бы, чтобы покупатель передал ему солидный депозит в качестве первоначального взноса при принятии условий. Он также нуждался в доверии транспортной компании и таможенных чиновников на обоих этапах сделки. Доверие было таким же хорошим оружием, как и любое другое в условиях глобального экономического климата, и - благослови Господь - в трудные времена цена конфликта не имела большого значения. Деньги можно было бы найти, если бы было доверие.

Многие доверяли Харви Джиллоту, и он упорно трудился, чтобы заслужить это доверие. Он мог позвонить домой, когда выходил на солнечный свет, отражавшийся от бетона, но посчитал, что усилия того не стоят, и оставил свой мобильный в сумке. Если бы он потерял это доверие и распространился слух, он вернулся бы к продаже офисного оборудования и канцелярских принадлежностей.

Его глаза защипало от яркого света, поэтому он вытащил свои полароидные снимки из внутреннего кармана и надел их. Самолет был перед ним. Вверху с безоблачного неба взошло солнце, чистое и голубое.

Собака преуспела. Со стола были поданы сырные кубики, ломтики холодной колбасы, торт и печенье. Он сидел на задних лапах, высунув язык, а в глазах светилось безудержное счастье.

Собака была в центре внимания. Его назвали Кинг. Он был обучен в Боснии и Герцеговине на полях недалеко от разрушенного города Мостар, получил сертификаты и был продан своим проводником австрийского происхождения канадцам, которые отправили его сначала в Руанду, в Центральную Африку, затем на запад в Анголу. Сейчас, на восьмом году жизни, немецкая овчарка находилась на последних этапах карьеры, которую многие назвали "выдающейся". Его последний обработчик, неразговорчивый хорват из горной деревни недалеко от словенской границы, позволил себе поблажку, казалось, безразличный к ней. Он был обязан своей жизнью этой собаке. Каждый день, когда они работали, дрессировщик мог предположить, что если чувства и нюх животного откажут, они будут мертвы. Их могло убить облако острых осколков от мин, которые отсекали конечности и перерезали артерии, оставляя человека и животное без помощи. Он привык к такого рода случаям, когда на стол подавались еда и питье, а местные жители выражали свою благодарность.

Шум вокруг него усилился, и он увидел, что пустые бутылки - сливовый, яблочный и грушевый бренди домашней перегонки - вынуты, а из погреба принесены свежие.

Если бы они поработали вместе еще час накануне вечером, они могли бы закончить очистку до того, как сумерки сделали ее слишком опасной для продолжения. Но он был с этими людьми в течение семи недель, и он счел бы невежливым ускользнуть до их празднования, с собой и своей собакой в качестве почетных гостей. Вскоре он отвезет собаку обратно к себе домой на окраину Осиека, где она будет помещена в свой загон, а он будет сидеть за столом, читать документы, изучать карты и узнавать подробности следующего участка, на который его должны были назначить.

Недостатка в работе не было. Правительство заявило, что за время войны было заложено четверть миллиона мин, но более реалистичные исследования показывают, что эта цифра близка к миллиону. Они пролежали в земле уже семнадцать, восемнадцать или девятнадцать лет и ничуть не утратили своего смертоносного потенциала, были такими же смертоносными, как в тот день, когда лопатами были проделаны ямы на полях, в них были брошены мины и засыпаны землей. Когда трудовая жизнь собаки подходила к концу, она переходила к его отцу и доживала свои последние годы в качестве избалованного домашнего животного, а он брал другую собаку, двухлетнюю, дрессировка которой только что завершилась. Когда этот пес был готов закончить, по всей его стране, где проходила линия конфликта, все еще оставались засеянные поля.

В тот день, когда он начал работать на участках земли на краю кукурузных полей вокруг деревни, недалеко от того места, где протекала река Вука, он объяснил свою тактику фермеру, на чьей земле ему предстояло находиться. Он сказал, что механические цепы, установленные на бронированном бульдозере, приемлемы на плоских полях, но бесполезны и опасны на крутых берегах реки. Он также сказал, что если бы расчистку производили вручную, люди на коленях с тонкими зондами, это заняло бы вечность, и эта область не заслуживала приоритета, так что это были он и собака. Они работали вдоль желтых ленточных линий, Кинг в нескольких метрах впереди, на длинном, свободном поводке, находя их; их было по меньшей мере двадцать, все заряжены, все убойные вещества. Собака могла учуять взрывоопасные химикаты, могла также учуять тонкие металлические нити накаливания, которые могли споткнуть неосторожного и взорвать устройство. Он говорил об акустической сигнатуре, которую испускали провода, которую собака могла слышать, когда человек не мог. Он думал, что фермера волнует только еще один гектар, выделенный для посадки большего количества кукурузы или подсолнухов.

Его вызвали вперед.

Куратор знал, что от него требуется. Из-под своего пыльного комбинезона он достал сертификат о допуске. Он смело подписал это. Бокалы были наполнены, подняты и опущены. Напиток струйками вытекал у них изо рта. Он редко пил. Телефон мог зазвонить в любое время дня и ночи, чтобы сообщить ему о ребенке, смертельно раненном на поле, которое когда-то было зоной боевых действий, о фермере, взорванном и лежащем с поврежденной ногой, удерживаемой в колене только хрящом, и если он был пьян, он ничего не мог сделать. Люди верили в его мастерство и мастерство собаки. Он сделал все, что мог. Он поднял двадцать противопехотных мин с дикой земли по периметру поля, затем спустился по склону. Полоса, которую он расчистил, была по меньшей мере двести метров в длину и сорок в ширину. Очень храбрый человек или очень глупый человек заявил бы, что эта территория теперь свободна от мин. Он знал историю этой деревни, о ее борьбе и мужестве, и знал также о ее падении.

Собака расслабилась, насытившись, и ее язык вывалился от жары.

Он подумал, что этим людям не часто бывает что-то праздновать.

Когда фермеру вручили бумагу, он поверил, что для него настал подходящий момент уйти, уйти из жизни, которую он разделял эти несколько недель, оставить их свободными от разрывов мин, которые он взорвал. Он предполагал, что после того, как он уйдет, музыку включат погромче, начнутся танцы, будет съедено больше еды, а груда бутылок у задней двери станет еще больше. Он был неправ.

Он знал фермера как Петара и знал жену этого человека, но не мог общаться с ней из-за ее острой глухоты - Кинг любил ее. Он знал Младена, к которому, скорее всего, прислушивались в деревне, и Томислава, и Андрию, который был женат на Марии и был ее комнатной собачкой. Он знал Йосипа, и... он знал таких людей в каждой деревне, где он работал с тех пор, как землю отобрали у четников. Он направился к двери.

Он представлял, что, когда он объявит, что должен уйти со своей собакой, начнутся протесты. Их не было. Все уставились в окно. Поверх их плеч он мог видеть лужайку, калитку и дорогу, которая проходила через деревню к перекрестку в ее центре. Пожилая женщина, одетая в черное, словно в память о недавней тяжелой утрате, шла по ней, тяжело опираясь на палку.

Он оставил сертификат на столе среди еды, бутылок и стаканов. Он извинился, но не получил ответа. Они смотрели, как она приближается к дому Петара. Он не видел ее раньше, но признал авторитет. Дилер вышел на яркий свет раннего полудня, и на него обрушилась жара. Она подошла к нему, пристально посмотрела в его лицо. Он заметил - у него всегда был острый взгляд на все необычное, дар, который помогал ему выжить в полевых условиях, - что на ней не было обручального кольца или каких-либо других украшений. У нее не было кольца, но его не было ни у жены Петара, ни у Андрии. Его недоумение было прервано.

У нее был резкий, пронзительный голос. " Ты закончил? - спросил я.

"Да, я прошел этот участок поля до самого берега реки".

"Это ясно?"

"Да".

- Вы нашли тела? - спросил я.

"Собаку не интересовали бы тела, если бы они были похоронены. Мы не нашли ни одного на земле."

Она оставила его и поднялась по ступенькам к входной двери.

Продавец подошел к машине с полным приводом. Собака с трудом запрыгнула на заднее сиденье. Над ним ни облачка, ни ветерка, небо ярко-голубого цвета.

Через дорогу и справа от него было многоэтажное здание. Если бы какой-нибудь мужчина или женщина вышли на свой балкон, наслаждаясь сигаретой или развешивая белье на раме, и увидели его и мужчину перед ним, они могли бы подумать о дикой кошке, которая жила за пятнадцатиэтажными башнями и выслеживала крыс. Как и кот, он ценил время, потраченное на изучение движений, привычек и стиля жертвы. Если какой-либо мужчина или женщина в кафе, мимо которого он проходил, прачечной самообслуживания, небольшом игровом зале или кебаб-ресторане видели он и заметили его, затем пусть их взгляды устремятся на спину цели впереди, похожий образ, возможно, запечатлелся в их сознании: охотник и преследуемая в узких переулках между кварталами, где хранились мусорные баки и паразиты находили пищу. Кошка не спешит, когда преследует добычу. Он атаковал на своих собственных условиях и в то время, которое сам выбрал. Прежде чем броситься вперед, он должен был изобразить безразличие к снующей крысе. Его могли заметить, но его не заметили, и это был навык, которым он поделился с котом, убийцей.

Мужчина, стоявший перед ним, вышел из большого дома с четырьмя спальнями и вымощенной кирпичом подъездной дорожкой к гаражу на две машины, повернулся в дверях и поцеловал лицо женщины в шелковом халате. Он воспользовался кодом на столбе ворот, чтобы пройти через ворота с электронным управлением, затем быстрым шагом поднялся по тротуару и миновал первую многоэтажку. Он зашел в газетный киоск, чтобы купить бульварную газету, немного жевательной резинки и пластиковую бутылку молока, затем зашел в кафе, чтобы задержаться на десять минут за чашкой чая. Теперь он снова был в движении, возвращаясь в дом.

Уличным котом был Робби Кэрнс. Он знал, что крысой, которую он выслеживал, был Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон. Имя не имело для него большого значения. Он предположил, что прозвище связано с проблемой со зрением. До того утра он не имел ни малейшего представления о том, как будет выглядеть Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон. Ему не дали фотографии - никогда не давали с тех пор, как он начал свою работу, - или описания, кроме того, что мужчина был лысеющим и носил большие очки, но ему предоставили адрес. Больше ничего не требовалось, кроме ощущения местоположения и какой-либо личной безопасности, которую цель держала рядом с собой. Робби Кэрнс не видел сопровождающего. На знакомой земле, где он правил и его уважали, Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон не счел бы, что ему это нужно. Другое дело, если бы он был на чужой территории.

Он не знал, почему жизнь человека впереди предлагалась за десять тысяч фунтов. Он не знал, кто согласился заплатить, после кратких переговоров с его дедом, за лишение жизни. Он не знал, когда был сделан первый шаг к его отцу или когда к сделке был привлечен его дедушка. Он знал, что его репутация была прочной, и что его отец и дед не сочли бы хитом скрягу. Робби Кэрнс шел уверенно, зная, что он на высоте.

Только идиот или ковбой вошел в игру слишком быстро. Робби Кэрнс был самоучкой. У него никогда не было наставника, он никогда не посещал однодневных курсов по огнестрельному оружию, никогда не читал книги о процедурах наблюдения за пешеходами и транспортными средствами. Таланты были в крови. Он многому научился у своего отца - когда Джерри Кэрнс не находился в вынужденном отсутствии в семейном доме - и когда он сидел рядом со своим дедом в квартире на втором этаже в поместье Альбион. Он приобрел больше тактических навыков после шестимесячного заключения в семнадцатилетнем колонии для несовершеннолетних правонарушителей в Фелтеме и больше после двенадцатимесячного приговора, вынесенного через неделю после его восемнадцатилетия.

Пожилой офицер в тюрьме - возможно, он ему понравился - сказал: "Робби, парень, для тебя это не обязательно должно быть так. Тебе не обязательно тратить половину своей взрослой жизни, таскаясь в суд, будучи перегоняемым из одной тюрьмы в другую." Он последовал этому совету. Робби Кэрнс не предстал перед магистратом или судьей с 2003 года, не был в суде или тюрьме. Он сидел в полицейских камерах и комнатах для допросов, а затем его вышвырнули на улицу, когда срок содержания под стражей истек. Он также слушал своего отца: "Всегда работай на земле, Робби. Всегда добавляйте часы."Он слушал своего дедушку: "Все это будет там завтра? Будет ли это то же самое? Вы будете знать больше о том, куда направляетесь и что собираетесь делать, когда доберетесь туда." Он увидел, как Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон проскользнул в дверной проем помещения агента по недвижимости и проделал старый трюк - проверил отражения в оконном стекле. Он продолжал идти.

У него не было оружия. Робби Кэрнс никогда не брал его с собой, если только не собирался им воспользоваться. Еще один из небольших способов - из длинного списка, - с помощью которого он защищал свою свободу и оставался вне досягаемости Летучего отряда, семей и партнеров тех, с кем он заключил контракт. Он никогда не перекладывал обязанности по разведке на других. Он сделал это сам.

Он был честен с этим человеком. Он наклонил голову, мягко и извиняющимся тоном, словно извиняясь за то, что толкнул мужчину, затем потянулся мимо него к ящику с открытым верхом у двери агента и достал брошюру с описанием недвижимости. Его человек ушел, убедившись, что за ним нет хвоста. Робби Кэрнс был так близко к нему, что чувствовал запах лосьона после бритья на лице мужчины и зубной пасты. Он мог видеть царапину от бритья на горле, маленькое родимое пятно на подбородке и, сквозь очки, прищур мужчины. Он задержался на мгновение в нише, но не стал заходить к агенту по недвижимости, потому что его засекли бы камеры внутреннего наблюдения. Не мог пропустить их все, но мог пропустить чертовски много из них. Для тех, кто был на улице, он зависел от частой смены верхней одежды, бейсбольной кепки с широкими полями, которую он носил, и темных очков.

Он был доволен собой. Брошюра агента по недвижимости была хорошей обложкой. Голова Робби Кэрнса была опущена на страницы, когда он в последний раз поворачивал у своих ворот, прежде чем сосредоточиться на накладке, привинченной к столбу ворот снаружи. Затем он оказался внутри, и ворота с лязгом захлопнулись. Что бы он увидел перед тем, как ввести цифры в блокнот? Не так уж много. Кто-то среднего роста, на ком не было ничего примечательного, который не носил ничего запоминающегося, непринужденно выглядел на улице и не был незнакомцем. Робби Кэрнсу было двадцать пять лет.

Он был немногим меньше пяти футов десяти дюймов ростом, но его не измеряли с тех пор, как он стоял в боксерах в зале призыва в Фелтхеме, и у него не было никаких особых примет на лице. На его руках не было шрамов от кулачных боев или от тех случаев, когда он защищал глаза от пореза ножом. Под кепкой у него были короткие, аккуратные волосы, как у клерка. На нем были темные джинсы, темные кроссовки, серая футболка без логотипа и легкая куртка. На его теле не было татуировок. Он видел, как Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон пересек его подъездную дорожку и вставил ключ во входную дверь.

Он отвернулся, увидев достаточно.

Он прошел добрую четверть мили, солнце палило прямо на него, тень от его ног была минимальной. Он пересек главную дорогу, затем прошел через центр поместья, где было немного тени от башен, к центральной автостоянке перед рядом магазинов. Робби Кэрнс не мог знать, где находятся все камеры высокого разрешения, но кепка была опущена на лоб, и почти ничего не было видно из его лица. Когда он приблизился, "Мондео" - судя по номерным знакам, ему было десять лет - выехал из отсека и остановился на холостом ходу перед ним. Дверь распахнулась. Он проскользнул на переднее пассажирское сиденье, и его увез его брат.

"Как все прошло?"

"Все в порядке".

Он откинулся на спинку сиденья. Машина когда-то была серой, но большая часть этого безликого цвета теперь была покрыта легким налетом пыли и грязи. Все, что было примечательного в машине, - это двигатель, гордость и радость старшего брата Робби Кэрнса.

"Когда ты собираешься за это взяться?"

"Когда я буду готов".

Его увезли из северного Лондона, где он был чужаком, к мостам через реку и земле, где у него были корни, на территорию семьи Кэрнс. Он совершит еще одну поездку в район северного Лондона и снова посмотрит. Если бы ничто не показывало, что его это беспокоит, он выполнил бы контракт через два-три дня.

Солнце поджарило их в машине.

- Готовы, Дельта Четыре? - спросил я.

Это был один из моментов, ради которых Марк Роско жил, ради которых он поступил на службу в полицию. Они появлялись недостаточно часто, и их нужно было смаковать. Вчера он выполнил свои обычные обязанности и жаждал того необузданного возбуждения, которое испытывал сейчас. Вчера он осмотрел водогрейный котел в многоквартирном доме, принадлежащем жилищному управлению, и решил, что ему нужен водопроводчик. Этот дом был конспиративной квартирой и был занят злодеем с низкой репутацией и его любовницей, которых перевезло туда подразделение Роско. Оставалось надеяться, что он был вне досягаемости наемного убийцы. Тюремная камера была бы более подходящей для злодея, но не было достаточных доказательств, чтобы упрятать его за решетку, поэтому он был под защитой, потому что ему была обеспечена такая же степень безопасности, как и любому другому гражданину. Вчера Роско понял, что злодей считает его другом, вероятно, предоставил бы доступ к любовнице и был серьезно благодарен за заботу, предпринятую для сохранения его жизни. Он поссорился с бывшим партнером, и за убийство было заплачено. Вчерашний день был медленным и разочаровывающим, и подробности этого застревали у него в горле. Сегодняшний день имел перспективу стать особенным.

"Готовы, Браво-один".

Он всегда считал, что позывные - это "кавалерия и индейцы", то, чем он мог бы заниматься десятилетним мальчишкой в парке недалеко от того места, где он жил, но на службе это была муштра, форма, и, черт возьми, пренебрежение этим каралось смертной казнью.

В наушнике прозвучала команда: "Вперед! Вперед! Вперед!"

Он первым выбрался из задней части фургона - подтянутый и вполне способный к атлетизму даже после четырех часов и девяти минут, проведенных в задней части автомобиля без окон со стальными бортами. Когда его ботинки коснулись бетона, он пожалел, что не заполз за занавеску, чтобы воспользоваться ведром. Он был вооружен, но его "Глок" оставался в кобуре-блине на поясе, и там были парни из толпы CO19 - специалисты по огнестрельному оружию, парни-примадонны и птицы, которые важно вышагивали, когда у них был пистолет-пулемет наготове, - впереди на несколько шагов, двое крупных мужчин, несущих таран с короткими рукоятками, который выделял около десяти тонн кинетической энергии, когда им размахивал эксперт. "Удивительная вещь", "Наука" и "Управление по тяжким преступлениям 7" были выпущены с большей частью первоклассного комплекта.

Забыв о своей потребности в ведре, почувствовав порыв нагретого воздуха, услышав, как деревянная входная дверь раскалывается и стонет, Роско был почти оглушен криками таранщиков, стрелков и лаем большой собаки, готовой ворваться внутрь - на проводнике рядом с ведущим оружием были ватная куртка и маска, как будто он обезвреживал бомбы. Это было хорошее чистое развлечение, ради которого Марк Роско и присоединился.

Теперь он был детектив-сержантом. Он мало интересовался общественной полицией, еще меньше - администрацией и документами по политике / анализу, и совсем не был вовлечен в общественные ассоциации или связь со школами. Он последовательно отводил себя от широких путей к продвижению по службе. Итак, снова нуждаясь в утечке информации, но с приливом адреналина, Роско присоединился к нападению на пороге достаточно приятного дома в пригороде к юго-западу от Лондона.

Он мог жить с тем дерьмом, что был Дельтой четыре: адреналин вызывал привыкание.

Проблема. Трехкомнатный двухквартирный дом в стиле 1930-х годов в стиле псевдотюдоров был пуст, если не считать собаки. Причина проблемы: подразделение SCD7 имело блестящий комплект, но не смогло собрать необходимые ресурсы для наблюдения для полного прикрытия, и наблюдателей не было на месте в течение предыдущих восемнадцати часов. Результат проблемы: приходится противостоять одной голодной собаке, но плохих парней нет. Он вошел внутрь, протиснулся в коридор, ему пришлось прокладывать себе путь мимо стрелка в доспехах. Роско мог заглянуть на кухню и увидеть собаку, которая могла быть помесью ротвейлера, лежащую на спине. Первые люди в могли бы выстрелить в него, но не сделали этого. Вместо этого они, казалось, выстроились в очередь, чтобы почесать ему живот. С Роско были два человека - Билл из Йоркшира и Сьюзи из поймы на юго-западе Бангладеш через восточный Лондон. Он повел их в заднюю комнату. Он мог бы смириться с проблемой неспособности наложить лапы на плохих парней, если бы в результате поиска обнаружился материал платинового масштаба.

Это был дом, где хранилось снаряжение, к которому прикасался "чис". Чис никому не нравился. Чис был в самом низу списка, но если информация от Тайного источника человеческой разведки будет передана, его будут терпеть. Список был настолько конкретным, насколько это было возможно. Шкаф в задней комнате рядом с замурованным камином. Деревянная панель внутри шкафа, которую можно было снять. Недостающие кирпичи в стене вечеринки за панелью. В комнате не было никаких картин на стенах, только пара постеров с Тенерифе. Из кухни доносился запах собачьего помета и звук кипящего чайника. На нем, Билле и Сьюзи были прозрачные перчатки, а шкаф - там, где сказал чис, - был открыт. Девушка, чрезмерно гордившаяся тем, что является детективом-констеблем в SCD7, выглядела так, как будто вес молотка мог сломать ее костлявую руку, но она проскользнула мимо него, вытеснила его из пространства и запустила коготь в трещину на верхнем краю панели. Она крякнула от усилия, и когда панель отошла, она снова врезалась в Роско, и он почувствовал, как она вся прижалась к нему - кости и шишки, - а у Билла был фонарик, луч которого был направлен в нишу.

Он был чертовски пуст.

Марк Роско, детектив-сержант Летучего отряда - ловцов воров с устойчивой репутацией и наследием легендарных успехов - вызвал команду из шести стрелков, которые были ценным товаром и знали это, и с ним были двое его собственных, плюс униформа на улице из местного участка и двое с тараном. Он, Билл и Сьюзи засунули головы в шкаф, и луч фонарика осветил дыру, в которой копошилось несколько пауков.

Это был его чис, звонок Роско. Он отчитывался перед начальством, когда ему в лицо ударили за нарушение правил. Он почувствовал запах неброских духов, которыми девушка воспользовалась тем утром, и услышал непристойности йоркширца - без извинений. Было бы расследование. Половица скрипнула под их общим весом, когда они маневрировали, освобождая место. Будет созвано совещание, на котором надежность ЧИС будет подвергнута критике, проанализировано отсутствие слежки, а люди, тратящие чертово время и средства, заработают свое зерно. Он заставил себя подняться. Его собственные люди наблюдали за ним, ища лидерства, и носили торжественные выражения, которые означали, что у них не было желания вмешиваться в его горе. Офицеры по огнестрельному оружию стояли у двери и в коридоре; большинство, казалось, жевали резинку и имели вид мужчин, женщин, чьим бременем было ходить рядом с идиотами.

Он встал. Он достал свой мобильный из кармана и собирался нажать на клавиши. Доска была у него под ногами и под тонким ковровым покрытием. Крошечные ножки Сьюзи стояли на той же доске, что и массивные ботинки Билла. Она начала, Билл последовал за ней, как в танце шаффл. Они перенесли вес с пальцев ног на пятки и смотрели на него. Был ли он идиотом? Медленно соображаешь? Он наклонился, взял угол ковра и оттащил его в сторону. Это далось слишком легко, и его сердце выбивало громкие барабанные удары. На доске были небольшие царапины по краям. Она использовала молоток-гвоздодер, склонилась над доской и ударила. Это всплыло. Ее глаза расширились от возбуждения, язык Билла облизал его губы, и Марк Роско испустил вздох. Он помахал им рукой одному из толпы, торгующей огнестрельным оружием, и отступил назад.

Не совсем потерянный день. Оружие было индивидуально проверено на предмет безопасного обращения, а пакеты для улик разложены на кухонном столе. Эксперт монотонно перечислял, что у них было. "Одна автоматическая "Беретта" калибра 9 мм, один пистолет-пулемет "Ингрэм" с глушителем, один "Кольт". 25 пистолетов с прилагаемым глушителем, один Walther PPK... По приблизительным подсчетам, сто патронов для кольта, один полный магазин для "Беретты", около пятидесяти патронов для "Ингрэма". Две маски-балаклавы для лица. Примерно так, босс."

Довольно застенчиво Сьюзи поздравила его. Похлопав его по спине, Билл сказал ему, что это был "чертовски первоклассный" результат, и он мог видеть, что завоевал уважение офицера по огнестрельному оружию. Смешно, но это, казалось, имело значение. Полицейским было приказано обмотать место преступления лентой вокруг сада перед домом и спуститься по общей подъездной дорожке к гаражу. Итак, Тайный источник человеческой разведки появился, если не считать ошибки в определении местоположения в несколько жалких дюймов, как звезда. Марк Роско заслужил бы аплодисменты своих коллег, и вероятность того, что владелец дома не окажется под стражей более нескольких часов, была незначительной. Набор наемного убийцы был упакован и сфотографирован, а нарезы на стволах каждого оружия поступили в Национальную систему баллистической разведки для сопоставления с пулями" извлеченными из тел трупов. Это был, действительно, чертовски хороший результат.

Подразделение, в котором служил Марк Роско, было одним из самых засекреченных в столичной полиции. Ему было поручено устранить растущую угрозу в столице, исходящую от хорошо вознагражденных и способных наемных убийц. Он нашел туалет наверху, воспользовался им, спустил воду.

И результат стал бы лучше. В гараже они нашли мотоцикл повышенной проходимости, защитные шлемы и комбинезоны, в которых вместе с балаклавами можно было обнаружить следы ДНК. Он позвонил, рассказал своему оперативному командиру, что они нашли.

Еще один день закончился. Речь шла не о том, чтобы изгнать наемных убийц с улиц - или об уничтожении культуры дешевых убийств. Речь шла о том, чтобы держать оборону.

Они зашли в закусочную быстрого питания и забрали кусочки курицы, картошку фри и колу. Эта часть Летучего отряда, его команда, была на дежурстве двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, когда позволяла сверхурочная работа, и каждый из них знал McDonald's, Burger Kings и Kentuckys лучше, чем свою собственную кухню. Это была своего рода жизнь.

Сьюзи была за рулем. Он занял заднее сиденье. Жара в машине подчеркивала неисправность системы охлаждения, а пот со лба смешивался с соусом на губах. Он выругался.

Билл сказал: "Давай, босс. Это чудесно - голубое небо без облаков, у нас есть результат, и во всем мире царит мир, вы понимаете, что я имею в виду."

Она повернулась ко всем ним, стоя лицом к ним от двери. "Ты сделаешь это. Ты найдешь их. Ты должен."

Она была Вдовой: не то имя, которое она искала, но то, которое было дано. В деревенской общине были и другие вдовы, а некоторые и вдовцы, и было три группы сирот, но только она была удостоена этого звания. Она почти носила данное имя, как если бы это была почетная медаль... и власть.

"Вместо того, чтобы пить, есть, притворяясь, что уголок расчищенного поля - повод для празднования, вы должны быть там, в поисках".

Ее мужчина был самопровозглашенным патриархом в деревне. Он вышел в ранний вечерний сумрак и не вернулся. С ним были сыновья Петара, Томислава и юный кузен Андрии. В последние дни обороны деревни она пыталась встать на место своего мужа. Он командовал нерегулярными формированиями, которые сражались за то, чтобы отстоять свои дома и не пропускать дорогу через кукурузное поле, но Младен оттолкнул ее локтем - не только словесно, но и физически. Они не вернулись. Ее вытолкнули из командного бункера и отправили в глубокий подвал, склеп, под церковью, где находились раненые, и она четыре дня не чувствовала на лице холодного ноябрьского воздуха. Она оставалась, похороненная, как животное, в яме для бойни, которая была бесполезной имитацией полевого госпиталя, пока Младен не пришел к ней. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти через подвал, и только тускнеющие факелы помогли ему опознать тех, за кем она ухаживала, кто получил ужасные травмы. Теперь с обезболивающими и морфием было покончено.

Он ощупью пробрался к ней мимо радио, которое транслировало прямую трансляцию Синисы Главасевич, которая была поймана в ловушку в городе дальше по дороге на Кукурузное поле. Младен опустился перед ней на колени и взял ее руки, испачканные кровью, в свои; он просил прощения за ее изгнание из командного бункера и сказал ей, что сопротивлению пришел конец. В тот вечер все, у кого были силы бежать, ходить или ползти, отправились в кукурузу и попытались добраться до линий обороны в Нустаре и Винковцах. Они не смогли забрать раненых. Ей сказали , что дальнейшая оборона самоубийственна, ничего не даст и что деревню без противотанковых ракет удержать невозможно. Это было бы ее решение относительно того, останется ли она с ранеными или отправится на кукурузные поля. Она, конечно, осталась.

Она не говорила о том, что произошло в течение нескольких часов после того, как мужчины и другие женщины скрылись под покровом темноты. Она не говорила о прибытии танков в центр деревни и о факелах, сияющих на ступенях. Она никогда не обсуждала действия четников, когда раненых - с ней самой и двумя другими оставшимися женщинами - грубо тащили по ступенькам из подвала в неф разрушенной церкви. Катетеры, бинты и трубки для капельниц были вырваны, а одежда сорвана с грудей и животов. Она хранила молчание о том, что произошло. Сорок часов спустя конвою Красного Креста было разрешено эвакуировать горстку выживших. Они жили так, как будто были мертвы. Разум работал, уши слушали, глаза видели и ноги двигались, но души были убиты. Когда семь лет спустя вдова покинула сборный деревянный дом за пределами Загреба и вернулась в разрушенную деревню, она была возведена в ранг матриарха, матери для них всех. В деревне ничего не происходило, если она не одобряла это.

"Ты ищешь его. Ты знаешь, где его найти. Должен ли я браться за лопату? Это работа той женщины?"

Ее муж, будучи учителем в деревенской школе, увлекался книгами. В их доме было больше книг, чем во всех остальных домах деревни. У нее была квалификация медсестры. Его лидерство не вызывало сомнений: там не жили ни банковские менеджеры, ни менеджеры сельскохозяйственного кооператива, ни священник. Его полномочия были переданы вдове.

Она целый час простояла на той кухне, выпила только воду и отказалась от открытых сэндвичей, торта и фруктов.

Младен, до войны работавший электриком, жил на хорошую пенсию, выплачиваемую оставшемуся в живых коменданту деревни и ответственному за ее "героическую оборону"; у него был дополнительный статус вдовца. Позади него - она считала мальчика неинтересным - стоял сын Симун, который родился в церковном склепе в день ожесточенного обстрела, и чье рождение убило его мать. Младен был крупным мужчиной с быкообразной фигурой, но преклонил перед ней колени, и она приняла его вину.

Фермером был Петар. Его жена пережила захват деревни и потерю сына и жила в одиноком, беззвучном мире. И был еще Томислав, чей старший сын был мертв, пропал без вести, исчез, чья жена и младшие дети сбежали. Он был единственным, кто знал, как использовать оружие, которое должно было появиться на кукурузных полях той ночью. Там был Андрия, снайпер, который сбежал, его жена Мария, которая была захвачена в плен и подверглась насилию, и Йосип, умный и трус, тот, в ком они нуждались, и тот, кого они презирали. Она увидела их всех на просторной новой кухне Петара, за которую заплатило правительство.

Были и другие. Она знала каждого из них. Она лечила их, привела их в этот мир. Она доминировала над ними.

"Найди их - ты у них в долгу".

Что ранило ее не меньше, чем потеря мужчины - глупого, упрямого, напыщенного, - так это то, что он не поделился с ней подробностями покупки. С кем познакомился Зоран? Кому были переданы деньги и ценности, собранные в деревне? Он говорил только о встрече со своим племянником из министерства, но племянник был убит разрывом шрапнели на мосту через реку в Карловаче. Она ничего не знала, и это ударило по ее самооценке.

Она посмотрела каждому из них в лицо, ей дали невнятные обещания, что поиски тела ее мужа и трех других начнутся на следующий день. Она фыркнула.

Вдова вошла в дверь, и мальчик, Симун, протиснулся вперед, чтобы взять ее за руку и помочь спуститься по ступенькам, но она оттолкнула его.

Солнце зашло. Ее тень была отброшена на дорогу длинной и резко угловатой. Она прошла мимо церкви, большая часть которой была восстановлена, и свернула на дорогу, ведущую из деревни на север. Она прошла мимо одного дома, где жили сербы и где было найдено шасси детской коляски, и другого, где была выброшена ручная тележка, но там не было ни слова о том, что случилось с ее мужем и молодыми мужчинами. Для нее это была долгая прогулка, но сила солнца ослабла, и у нее была палка. Она ковыляла вперед по утоптанной дорожке из утрамбованной земли и кукуруза высоко поднималась по обе стороны от нее, делая ее карликовой. Вдалеке виднелась линия деревьев и река. Она дошла до кукурузы и остановилась там, где засеянная полоса уступила место зеленой траве. На том месте, где она стояла, до того утра должен был быть металлический знак, слегка заржавевший за тринадцать лет, который предупреждал об опасности заходить на заминированную территорию. Птицы пели и порхали между кукурузными стеблями. Канюк развернулся. Она могла представить, как это было, и это разжигало ненависть.

На севере город выходил фасадом на великий и исторический водный путь, реку Дунай, извилистую змею с медленным, бесконечным скольжением. Остальные три границы города были образованы возделанными полями, которые простирались далеко, в то лето опустошительной жары, с длинными полосами кукурузы, подсолнухов и виноградных лоз. Рядом с посевами была посажена особенность этого региона Центральной Европы: мины были зарыты в плодородную почву рядом с братскими могилами гражданских лиц и солдат. Тот год обещал хороший урожай - прицепы с зерном, бочки с маслом, бочонки с вином и, как случалось каждый год, на полях появлялось все больше калечащих устройств. Будет обнаружено больше могил, куда были свалены мертвецы, но они никогда не будут забыты. На сельскохозяйственных землях на плато высоко над Дунаем всегда были могилы, они всегда находились на линии разлома насилия. Это было далеко от больших городов Европы, вдали от советов спешащих лидеров. Кого это волновало? Жизнь продолжалась.

Городом, окруженным минными полями и массовыми захоронениями, был Вуковар. Он едва просуществовал в эпицентре медиа-бури несколько дней, поскольку девятнадцать лет назад во время зверства наступила зима. Вуковар был образом мертвых кукурузных полей, далеких столбов дыма, поднимающихся к металлическому небу, грязи, нищеты и убийств ... но все это было далеко от Лондона, Парижа, Берлина и Рима. Это было еще дальше от Вашингтона. Кого волновало, что дикари убивали друг друга в дальнем углу? Не так много. Имело ли это значение? Не так уж много. Теперь большинство воспоминаний стерло название маленького городка на прекрасной реке. Вуковар.

Но минное поле было расчищено, и на следующий день фермер вел свой трактор по земле, которую старая немецкая овчарка сочла безопасной. Он был бы уверен в собачьем нюхе, а те, кто не забыл - и никогда не забудет, - наблюдали бы, как плуг прокладывает свежие борозды. Новая полоса была бы подготовлена для посева... старые обиды пробудились, и ненависть возродилась.

В тот вечер над рекой был прекрасный закат, и краны следили за баржами, которые плыли вверх по течению, влекомые буксирами. Собрался туман, и солнечный свет расплылся: он был золотым и стал кроваво-красным.

2

Он услышал долгий, прерывистый стон, голоса в унисон, зовущие его. Когда он посмотрел на них, руки, пальцы и кулаки указывали ему за спину.

Петар смог услышать их, потому что на второй день он не вывел свой лучший трактор Massey Ferguson 590 с полным приводом turbo, а использовал более старый и легкий Prvomajaska, у которого не было закрытой кабины. Их голоса доносились до него сквозь шум двигателя. В первый день он протащил по земле цепную борону, и она выкорчевала большую часть высокой травы, колючего кустарника и чертополоха, которые заросли за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как на той части его поля, которая находилась у южного берега реки Вука, были заложены мины. Не было никакого толчка, детонации под шасси трактора и он предположил, что работа собаки и ее проводника была тщательной, но он был достаточно осторожен в отношении опасности, исходящей от давно зарытой взрывчатки, чтобы сказать мужчинам и женщинам из деревни держаться подальше от трактора: он знал, как и любой фермер в старых зонах боевых действий Восточной Славонии, что мины могут всплывать, что наводнения и подвижки грунта в результате эрозии или подземных водоносных слоев могут сдвинуть мины или наклонить их. Прошлым вечером, после того как Петар покрыл землю бороной, он снял ее со своей Pvromajaska и заменил старым плугом. Для него не имело значения, был ли он поврежден взрывом.

Он был на дальнем краю земли, которая превратилась в пустыню, и справа от него был берег реки. У его колес было, возможно, на метр больше надежного протектора. Он был сосредоточен. Река, какой он ее помнил, была здесь глубокой - возможно, метра три, - и если трактор заскользнет и пойдет ко дну, он может оказаться зажатым рулевым колесом. Он видел, как они указывали, махали руками, и он мог слышать их, но их жесты были у него за спиной, и он подумал, что поворачиваться на сиденье или поворачивать голову неразумно. Он не стал бы рисковать потерей контроля над трактором, потому что, на короткое время, он не мог видеть землю, по которой передние колеса вот-вот должны были оторваться. Вчера, недалеко отсюда, переднее левое колесо провалилось в яму, когда лисица вырвалась вперед, и он на мгновение увидел яркие глаза тигрят на фоне темноты логова. Затем более тяжелое заднее колесо проехало через яму, и трактор накренился, но не накренился. Убивать детенышей было больно, и в оставшиеся часы, пока он обрабатывал землю, он видел лисицу на опушке леса у реки, наблюдавшую за ним. Петар причинил насильственную смерть, познал ее агонию, но он испытывал боль, хороня детенышей.

Он дошел до конца борозды, поднял плуг и включил двигатель на полную мощность - непросто, потому что Prvomajaska не хватало изящества Massey Ferguson. Он крутанул руль и почувствовал облегчение, оказавшись подальше от места падения банка. Пот заливал ему глаза. Он вытер лицо предплечьем. Он мог видеть, на что они указывали, и их голоса теперь были похожи на шум.

Из земли высунулась рука.

Ну, Петар думал, что это была рука. Это не могло быть веткой с висящими на ней обрывками ткани. Младен кричал, используя свой вес и голос, чтобы сдержать остальных. Они стояли - деревенская община и весь мир Петара - примерно в том месте на дороге, которое учитель пометил красным крестиком перед тем, как вывести молодых людей в сумерки. Его сын ушел вместе с сыном Томислава, потому что у них все еще были силы в руках, ногах и спинах. Осада деревни длилась уже более восьмидесяти дней, но его сыну и сыну Томислава хватило сил, чтобы быть в том небольшом отряде, как и двоюродному брату Андрии.

Он был почти уверен, что лезвия плуга подняли тело и отбросили его в сторону под таким углом, что вытянутая рука теперь торчала, как мачта корабля, затонувшего после столкновения в реке за городом.

Ключ повернулся, двигатель заглох. Сейчас Петару было шестьдесят семь. Он весил менее семидесяти килограммов, был ниже среднего роста и провел большую часть своей взрослой жизни, работая на ферме - за исключением тех времен, когда он сражался за свою деревню, и тех нескольких лет, которые он провел в камере пыток, предназначенной для него, в городском лагере беженцев, в деревянных хижинах, на окраине Загреба. Он не щадил себя. Он неуклюже свесил ноги в сторону, на мгновение повис на руле, затем спрыгнул на развороченную землю.

Он моргнул, сосредотачиваясь. Над полем повисла великая тишина. Петар закашлялся и сплюнул. Затем он направился к руке. В ту ночь на них были камуфляжные туники. Туники поступили партией, пятьдесят штук, с камуфляжными брюками, и были доставлены в деревню полицией в Осиеке до начала осады. Младен, учитель, его собственный сын, двоюродный брат Томислава и Андрии - гигант из Nustar - все были одеты в черную, серую и утино-зеленую одежду. Он не знал, принадлежала ли рука, поднятая с земли, его сыну или нет. В то утро он не видел лисицу. Он думал, что она бы пошла дальше, смирилась со смертью кабс. Он задавался вопросом, как он, Томислав, Андрия или Вдова проведут опознание.

Солнце иссушило его. На нем была шляпа из плетеной соломы с низко опущенными полями, чтобы свет не слепил его. Ни у кого из мужчин в деревне не было колец, так же как ни у одной из женщин не было ожерелий, браслетов или обручальных колец к тому времени, когда учитель повел троих других - с ручной тележкой, двумя тачками и шасси детской коляски - в темноту по дороге Кукурузного поля. Не пропало ни одной безделушки, ничего ценного, что можно было бы положить в холщовый мешок - вместе с деньгами и документами на дом: все было собрано женой Андрии три недели назад по указанию учителя. Оно ушло в Загреб, когда Зоран заключил сделку и вернулся с обещанием, что оружие прибудет. На таком расстоянии Петар не мог сказать, была ли поднятая рука левой или правой.

Мог ли он вспомнить, в какой майке был одет его мальчик? Игрок нью-йоркской бейсбольной команды или игрок столичного клуба "Динамо"? Рука теперь казалась слегка изогнутой в локте, а материал был темным, цвет не имел значения. На костлявой руке не было плоти, и пальцы тянулись к небу и солнцу - как будто их освободили от земли.

Он не знал, принадлежала ли эта рука его сыну. Он упал на колени и зарыдал. Впервые за девятнадцать лет Петар позволил себе подумать о своем сыне, представить его, и потекли слезы.

Пришли другие. Никто не побежал; они двинулись к нему цепочкой и образовали круг. Он покачал головой, почти стыдясь своей слабости. "Ублюдки", - выплюнул он, гнев и ненависть пузырились на его губах. "Ублюдки".

Его отец был главной причиной, по которой Робби Кэрнс избегал беспечности.

Он снова последовал за мужчиной. Это был третий раз, и рутина была солидной. Выйти из дома в течение пяти минут, затем через ворота. По тротуару к газетному киоску, затем в кафе, где был выпит маленький чайник чая. Прогулка домой. Никто не следит за ним. Это была улица, свободная от камер с замкнутым контуром. Робби Кэрнс, стоявший позади Джонни "Кросс Лэмпса" Уилсона и дававший ему пространство, расценил это как качественное время для знакомства. Он был примерно в семидесяти шагах позади цели, имел хорошее зрение и мог продумать , где он будет приближаться, по какому участку тротуара, и будет ли это по дороге в кафе и, возможно, недалеко от газетного киоска, или возвращаясь к дому и его электронным воротам. У него были варианты, что было важно: Робби знал цену гибкости. О спорте всегда говорили, что у футбольной команды должен быть план Б на случай, если план А провалится в канализацию. У него были планы A, B, C и D, целая горсть планов, и все они касались убийства Джонни "Кросс Лэмпса" Уилсона.

Первые два раза, когда Робби выполнял работу по этой цели, он отметил, что мужчина использовал базовую тактику противодействия слежке. Не сделал этого утром. Он не мог видеть, что будет трудно подобраться поближе для выстрела в голову. Может сделать это сзади. Мог бы сделать это спереди. Может выйти из дверей магазина или из-за укрытия автобусной остановки. Мог зайти в кафе - ближайшую точку к тому месту, где Верн припарковал "Мондео", - когда он наливал чай и обсасывал кусочки сахара.

Его отец был "в отъезде" и будет находиться там еще четыре года, потому что он был настолько глуп, что плюнул. Опустил окно на автостоянке супермаркета и плюнул. Затем прибыл бронированный фургон, и камеры показали, как люди в балаклавах выбегают из машины, проделывая необходимые действия с помощью пистолета и двух рукоятей кирки, а парни из службы безопасности застыли. Они побежали обратно к машине и вышли. Это была работа летучего отряда, Отдела ограблений, и они обыскали квартиру Джерри Кэрнса на втором этаже в Альбион Эстейт, прямо вдоль дорожки от того места, где находились дедушка и бабушка Кэрнс. Алиби, озвученное в комнате для допросов в "Ротерхайтском нике", было медным и чугунным, крепким, как гранит: он был в Кенте с Дот, присматривался к недвижимости для покупки, просто катался по переулкам, и армия респектабельных людей вышла бы вперед, чтобы поклясться, что они видели Джерри в "моторе" в Кенте. ДНК в слюне прикончила его на четырнадцатилетний срок. Робби Кэрнс подумал, что только идиот мог сделать то, что сделал его отец, а затем побежал к кассе.

Он знал о ДНК больше, чем кто-либо другой. Робби Кэрнс знал, что ДНК означает дезоксирибонуклеиновую кислоту, и он знал, что в слюне ее предостаточно. Недалеко от того места, где он жил, в Бермондси, анализ ДНК был сделан для группы убийц. Они заключили контракт на тридцать тысяч фунтов, чтобы застрелить парня, который "потерял" большие деньги в результате ограбления, за которым он следил. Выстрелы в голову, когда цель открывала свой курьерский бизнес на рассвете. ДНК была на очках, оброненных одним из команды, на кончике фильтра сигареты, выкуренной, пока они ждали появления парня, и на корпусе камеры слежения, на которую они забрались, чтобы сдвинуть, чтобы их не засняли, когда они въедут. И они использовали мобильный телефон на месте преступления, когда осматривали место. Ему не нравилось, что люди ведут себя глупо, и он сказал об этом своему отцу Джерри прямо в лицо.

Он наблюдал, как Джонни "Перекрестные лампы" Уилсон нажимает на клавиатуру, исчезает внутри, и ворота закрываются. В следующий раз у Робби был бы переделанный Байкал ИЖ-79, заткнутый за пояс, где его правая рука легко могла бы до него дотянуться. Робби знал, что он был изготовлен в российском городе Ижевске и приспособлен для стрельбы гранулами со слезоточивым газом. Там у него была уличная цена, может быть, в тридцать евро. Его отправили бы по суше в Литву по оптовому заказу, а в столице его модифицировали бы для стрельбы боевыми пулями, а не дробинками, и теперь он имел уличная стоимость, вильнюсские цены, около ста пятидесяти евро. К тому времени, когда оружие попало в Лондон, стоимость пистолета, изготовленного на производственной линии на таком огромном заводе, как Ижевский механический завод, где производили АК-47, "Калашников", взлетела бы до небес. Для того, чтобы он стрелял 9-миллиметровыми пулями и были выполнены инженерные работы, нарезной конец, который позволил оснастить его глушителем, покупатель должен заплатить полторы тысячи евро. У Робби Кэрнса были наличные на руках, без имен, пробный выстрел двумя пулями на Рейнхемских болотах. Он никогда не использовал одно и то же оружие дважды. Если бы он думал, что его след покрыт, он бы продал его дальше. Если нет, то его выбросили. Три пистолета были проданы, а пять выброшены в глубокую воду с моста королевы Елизаветы, вниз по реке и в устье реки.

Он отвернулся, пошел обратно по улице, мимо газетного киоска и кафе. Он увидел достаточно. Там была дорожка, ведущая к автостоянке супермаркета, и он направился к ней. Четверо или пятеро детей приблизились к нему, идя в ряд и почти заполняя пространство. Робби Кэрнс не отступил. Он мог бы прижаться задницей к разрисованной граффити стене, втянуть живот и позволить детям пройти мимо него. Он мог бы, многие бы на его месте, пригнуть голову, как собака, и, похоже, извиниться за то, что загораживал детям дорогу, заставляя их сменить строй. Двое были чернокожими, а трое - либо североафриканцами, либо сомалийцами, и был шанс, что по крайней мере у некоторых были ножи с коротким лезвием. Он не отступил. Он не уступил им дорогу. Он не принес никаких извинений за причиненные им неудобства. Ему никогда не приходило в голову, что он должен. Он подошел к ним, и они расступились, освобождая ему дорогу. Это было его присутствие. Это была его уверенная походка и уверенность его рта, челюсти, глаз. Он не проявил к ним неуважения, но они бы достаточно хорошо посмотрели на него, чтобы понять, что было разумно оставить его в покое. Когда они это делали, он улыбался направо и налево.

Его брат увидел бы, как он зашел на парковку, надвинул темные очки на глаза и небрежно накинул капюшон на голову пальцами. На всех больших автостоянках были камеры. Последние шаги он прошел, прихрамывая и ссутулив плечи.

В обязанности Верна входило следить за логистикой транспортных средств: в каком гараже и под какой железнодорожной аркой хранить мотор, а где собирать новый, убирать. Это было то, что сделал Верн. Братья не поддерживали светскую беседу.

"Ты знаешь, когда ты уйдешь?" - Спросил Верн.

"Завтра в то же время. Мы отправимся туда завтра." Робби Кэрнс сказал, где его следует высадить, когда они будут переправляться через реку. Он сделает это завтра, и его дедушка выставит счет людям, которые купили хит. Завтра у Робби Кэрнса будет еще один рабочий день.

Тихий день. Было бы приятно, если бы кондиционер не выбрал это время, самое жаркое в месяце, чтобы кашлять, дребезжать и в конечном итоге выйти из строя. Починка центрального отопления в середине зимы или кондиционера в разгар лета была сложным делом.

Команды работали в трех зонах, разделенных фанерой и матовым стеклом, и у каждой было достаточно места на стене, чтобы разместить личные снимки, фотографии с камер наблюдения, оперативные карты, спутниковые снимки объектов недвижимости. Странно, но в электронные дни они все еще жаждали старых добрых бумажек и серьезно винтажных изображений. Казалось, что этот уголок 7-го Управления по тяжким преступлениям не мог бы работать, если бы все это не было там и прикреплено к стене; экраны были для детей.

Сложный вопрос? Конечно. Потому что в SCD7 не работали инженеры по отоплению, сантехники, электрики. Люди, которые приходили в здание для технического обслуживания, проходили определенную проверку, но не были прикованы Законом о государственной тайне. Для ремонта кондиционера, который делал рабочий день в помещении сносным, потребовалось бы зачистить и продезинфицировать помещения всех трех бригад. И, усугубляя проблему, не открылось ни одно окно. Электрические вентиляторы шевелили бумаги, но не распространяли прохладный воздух между перегородками.

Тихий день. День расходов. Табели учета рабочего времени и день учета сверхурочных. День на составление отчета о результатах поиска, и еще один - на оценку ценности тайного человеческого источника разведданных. Марк Роско думал, что это был хороший день, но тихие, безмятежные, цивилизованные дни имели свойство давать им по зубам без предупреждения. На самом деле, он преуспел, и бумажная гора уменьшалась впереди и росла позади него. Все они были одинаковы в спокойный день: они трепались над газетой - время редко было на их стороне.

Это был способ Марка Роско, его Билла и его Сьюзи ценить время вдали от угольного забоя. Большинство целей, которые они пытались спасти, были ужасными людьми, которые организовывали крупные поставки кокаина, держали основное место жительства в Пуэрто Банусе - Коста дель Соль - поссорились с дилером или поставщиком и задолжали, возможно, миллион фунтов стерлингов. Затем пришло известие, что потерпевшая сторона не собирается обращаться в Верховный суд за справедливостью, а нанимает оружие. Нельзя было допустить, чтобы это произошло; обязанность проявлять осторожность и все это дерьмо из Европейского суда по правам человека. Пришлось прыгать через обручи, делать все возможное, чтобы кровь, ткани, мозги не разлетелись по лондонскому тротуару. Марк Роско думал, был почти уверен, что Билл спит за своим столом в дальнем конце кабинетной зоны, и голова Сьюзи качалась.

В другом полицейском участке юго-западного округа детективы допрашивали жильца обыскиваемого дома - Роско не был силен в либеральных тенденциях, но в то время как "допрашивать" было приемлемо, "зашивать" - нет. Его отец был детективом во времена синяков под глазами и ссадин на лице, когда обвиняемый регулярно входил в двери и удачно падал с лестницы в тюремном блоке. Его отец не любил говорить о тех днях, как будто он стыдился их. Он отказался от тридцатисемилетней службы, продал семейный дом в западном Лондоне и исчез в Озерном крае. Когда арендатора допрашивали, когда имена были на пленках, начинался допрос: кто был наемным убийцей? Кто заплатил наемному убийце? Кто был целью киллера? Кто собирал и кто доставлял? Он не расспрашивал своего отца о "старых временах" полицейской службы Лондона, но если бы он сделал это, и если бы он предположил своему отцу, что было интересно участвовать в защите организованных игроков, серьезных игроков, не давая им попасть на плиты морга, вены подскочили бы на висках его отца, его щеки покраснели бы. багровый, его дыхание участилось бы, а глаза сузились: "Лучшее для этих животных - плохое на плохом, чем больше, тем лучше. Лучшее место для них - в коробке и спускаться под землю." Достаточно редкий случай, чтобы Роско совершил долгое путешествие на север, и неправильно, что, когда он это сделал, их время должно быть потрачено на препирательства. Достаточно сказать, что основной работой его команды была защита людей, которых он презирал.

Было разумно пропустить день, когда литтл бросился ему в лицо. Долго бы не продержался - мог бы поставить на это свою рубашку. Информация может исходить от ЧИС, или от офицера под прикрытием, даже от представителя общественности - невиновного, который что-то видел или слышал и поднял телефонную трубку, - или от Агентства по борьбе с организованной преступностью, или от шпионов, или даже от суперзвезд GCHQ, которые слушают. Когда что-то двигалось, и звенели тревожные колокола, обычно это происходило на скорости и без предупреждения, что он называл "прямо с ясного голубого неба", худшего вида неба.

Человека не собирались привлекать для починки кондиционера, потому что никто не взял бы на себя ответственность за демонтаж стен. Глядя между планками жалюзи, Марк Роско мог видеть огромную пустоту, которую он ненавидел, над крышами: чистое голубое небо.

Полицейская патрульная машина была припаркована в стороне от поля, как будто для того, чтобы освободить место вокруг поднятой руки. Священник приехал из Вуковара в то же время, и его машина была дальше по дороге на Кукурузное поле. Любой из жителей деревни, или те, кто жил в Богдановцах или Маринчи, или мужчины и женщины хорватского происхождения из Вуковара, могли сказать, кто из полицейских был их собственной национальности, а кто серб. Теперь всегда, в полиции, хорват и сербский офицер были вместе. Петар мог сказать, кто из них был сербом, потому что он остался в патрульной машине, читал газету и не смотрел в глаза жителям деревни. Возможно, у него был старший брат, отец или дядя, который был здесь девятнадцать лет назад и... Священник ходил среди них и официальным тоном пытался говорить о Божьей воле, Божьей работе и Божьей любви, но никто не хотел утешения.

Петар стоял рядом со своей женой. Она была полной женщиной с тяжелыми ногами и обвисшей грудью. Она не пользовалась косметикой и никогда не пользовалась за тридцать девять лет их брака. Несколько жен ушли до того, как ловушка захлопнулась над деревней, но она не ушла. Она была рядом с ним в течение двух с половиной часов с тех пор, как он встал на колени рядом с рукой, а остальные вышли вперед. Они сделали кольцо из утрамбованной земли вокруг руки. Он и его жена не разговаривали и не прикасались друг к другу. Она была абсолютно глухой с тех пор, как снаряд из гаубицы пробил стену дома их сына комната, разбрасывающая расплавленную шрапнель по коридору, вниз по лестнице и через коридор. Она была на кухне - должна была быть в подвале - и он откопал ее голыми руками, перетаскивая кирпичи и доски, и сделал это в одиночку, потому что каждый второй мужчина был необходим в траншеях, а женщины были с ранеными в церковном склепе. Теперь они общались с помощью грифельной доски и меловых палочек, но доска и мел были у них дома. Его руки безвольно свисали по бокам, а ее руки были сложены на груди. На одном пальце все еще было видно, где она когда-то носила обручальное кольцо, которое он ей подарил.

Хорватский офицер сказал Младену, что на место выезжает судебно-медицинский эксперт, человек с опытом. В своем кругу они ждали, держа руку, скрюченные костяные пальцы и обрывки камуфляжной формы. Маленькая певчая птичка пролетела над их плечами, могла бы сесть на кости, но жена Андрии бросила в нее пригоршню земли, и она исчезла. Хорватский офицер сказал, что может пройти еще час, прежде чем судебно-медицинский эксперт доберется до них, но они не прервали дежурство.

*

"Ну, я не совсем на первом месте в его списке рождественских открыток", - Мэгс театрально фыркнула, затем пожала плечами.

"Но ты его знаешь?"

"Это то, что я сказал. Более конкретно, я знаю о нем и о нем самом. Это достаточно ясно? И, в некотором роде, Харви Джиллот знает меня - но, слава Богу, не так хорошо, как я знаю его. Итак, что у тебя в списке покупок?"

Она была завсегдатаем. Для Мэгс Бихан кофейня была ее третьим местом, и она пользовалась ею три или четыре раза в неделю. Она заняла кожаный диван и низкий столик перед ним в Starbucks к северу от города и пришла ранним утром. Она не уходила, пока заместитель менеджера не закатил на нее глаза, когда заведение стало заполняться торговцами ланчем. Двумя другими потенциальными помещениями были ее квартира - одна убогая спальня и приличных размеров гостиная, которую она делила с двумя другими на том же этаже, - и ее офис. Требования безопасности требовали, чтобы в здании была клавиатура для входа, и чтобы посетителям не разрешалось подниматься на площадку третьего этажа, с которой работала Планетарная защита. Кофейня была удобной, в меру конфиденциальной, и гости, за которыми она ухаживала, должны были предлагать кофе "Справедливой торговли" и органические пирожные - она никогда не платила, всегда издавала какое-нибудь притворно раздраженное ворчание и признавалась, что вышла без кошелька. Мегс не смогла бы позволить себе покупать в Starbucks три или более раза в неделю по утрам.

"Я сказал, что был в налоговой и таможенной службе ее величества".

"Я принял это к сведению - полагаю, команда "Альфа". Ты Пенни Лэйнг, и твой объект интереса - Харви Джиллот. Итак, давайте двигаться дальше."

"Я - команда Альфа, а это Харви Джиллот". Пенни Лэйнг позволила себе короткую резкую улыбку.

Мэгс Бихан работала полный рабочий день исследователем в неправительственной организации, известной как Planet Protection. Они следили за торговлей оружием, лоббировали национальные и международные ограничения на поставки оружия западными администрациями в зоны конфликтов в странах третьего мира и смогли создать сеть подобных энтузиастов и активистов кампаний по всему континенту. Она не была знакома с женщиной напротив нее, которая сидела на стуле с жесткой спинкой, наклонилась вперед над низким столиком между ними и похвасталась декольте, которое было по другой шкале Рихтера , чем у Мэгс Бихан. За девять лет, что она проработала в Службе защиты планеты, она встречала других сотрудников HMRC, но Пенни Лэйнг была для нее новенькой. "Ты собираешься пойти за ним?"

"Могу я называть вас Мэгс?"... Спасибо. Мы хотим обновить наши файлы. Кто-то, должно быть, сказал, что ты был хорошим источником. Мы смотрим на то, что, я полагаю, мы назвали бы первым подразделением брокеров - возможно, это дюжина. Я пришел, чтобы увидеть тебя. Коллега обращается к Amnesty и Oxfam - мы тралим. Пожалуйста, Мэгс, не сдерживайся, мы все...

Она, должно быть, нахмурилась, вероятно, сжала губы и, возможно, позволила огню вспыхнуть в ее глазах. Предположение о сговоре задело Мэгс за живое. Верно, конечно, но не приветствуется. Женщина напротив нее не проявила такта.

"Мы все знаем, что ваша чрезвычайно эффективно управляемая неправительственная организация поддерживается благотворительными фондами - "принеси и купи", "загрузи машину", "беспорядочные коллекции", - которые покрывают около двадцати процентов или, если быть щедрым, двадцать пять процентов операционных расходов, а остальная часть бюджета финансируется налогоплательщиками. Это от нас, Foreign и Commonwealth and Overseas Development. Итак, пожалуйста, может, продолжим?"

Мэгс могла бы добавить, что на кожаном диване или кресле напротив сидели представители особого отдела "бэксайд" и "Споки". Еще одна правда, которую Пенни Лэйнг не оценила бы по достоинству, заключалась в том, что скромные маленькие НПО располагали лучшими исследовательскими возможностями в этой области, чем Секретная разведывательная служба, контртеррористическая полиция, государственные служащие Overseas Development, дипломаты Министерства иностранных дел и следователи команды Альфа HMRC, которые специализировались на торговле оружием и потенциальных нарушениях законодательства. Мэгс слышала , что работники благотворительной организации в Восточной и Центральной Африке были лучшими источниками информации о том, какой самолет приземлился на какой взлетно-посадочной полосе и какой груз был передан в руки какой повстанческой группы или банды пьяных ополченцев.

"Вам дали Харви Джиллота?"

"Само собой разумеется, если мы почуем какую-либо незаконность, мы последуем за ней. Мы смотрим на Харви Джиллота, но это не значит, что у нас уже есть улики против него. Полагаю, вы могли бы сказать, что он личность, которую мы считаем обладающей потенциалом."

Почти невинно Мэгс спросила: "У вас есть опыт в торговле оружием?"

"У меня есть немного, должно хватить, чтобы я перестал относиться к этому дерьму снисходительно. Я отбывал срок в Конго, в офисе в Киншасе, при посольстве. Я только что приехал не из аэропорта Лутон и не из беспошлинной торговли."

Мэгс хлопнула себя по запястью и усмехнулась: ее маленький жест вины. "Итак, Харви Джиллот. Забавная вещь и просто случайность, но у нас была девушка из сестринской группы в Париже, и вчера она была на концерте "Шарль де Голль". В общем, Харви Джиллот прошел прямо мимо нее, сошел с рейса из Бургаса и...

"Где это?" - спросил я.

Она вернулась к театральному. "Где это? Это черноморский портовый город в Болгарии. Украина, что касается подержанных вещей, почти исчерпана, а Болгария - лучший источник оружия последнего поколения для независимых дилеров. Она опознала рейс - прежде чем вы спросите, - потому что он прилетел с группой пассажиров, у которых на сумках были бирки этого места, и это был единственный рейс, вылетавший в то время. Доволен? Харви Джиллот жив и здоров и не ушел на пенсию, чтобы поднять ноги. Если он только что был в Болгарии, он покупает."

"Большая или маленькая рыбка?"

"Размер, который мой младший брат назвал бы "образцом"". Мэгс Бихан всегда нравилась внимательная аудитория - ей казалось довольно жалким, что Налоговая служба и таможня Ее Величества, команда "Альфа", снова выпытывает у нее сведения. Снова. Она посмаковала это, затем демонстративно допила свой кофе. Ей принесли еще одну кружку и еще одно печенье. "Сколько у тебя времени?"

"Сколько бы времени ни потребовалось для твоего понимания".

"Он родился в 1963 году в Гилфорде, графство Суррей. Его отец был начальником сортировки в почтовом отделении, а мать работала уборщицей в офисе по контракту. Они назвали его Герберт, но ему это не понравилось. Он закончил среднюю школу, но не университет, и его взяли в бизнес по продаже офисного оборудования и канцелярских принадлежностей, затем его подобрал Соломон Либерман - американец, проживающий в Великобритании, преуспевающий и аморальный. Именно там он научился ремеслу. Либерман умер в 1990 году, и бизнес взял на себя Харви Джиллот. Отчеты компании показывают, что сделка была заключена с целью нокдауна. С тех пор он вел дела по всей территории, кроме - большой, за исключением - Центральной Африки. Я бы сказал, что его основные направления - Ближний Восток, с интересом к Юго-Восточной Азии. Склонен распоряжаться излишками. Не совесть и не альтруизм удержали его от поездки в Центральную Африку, просто там многолюдный рынок и есть другие темные уголки, куда идти легче ..."

Она говорила полчаса. Возможно, размышляла она, она недооценивает коммерческие возможности Харви Джиллота. Не смогла заставить себя описать обаятельную улыбку, манеры и очарование, маленькие знаки внимания. Описать его как хорошего в своей работе было бы, по ее мнению, все равно что рассказать о навыках общения педофила, ухаживающего за собой. Она сказала, что он производил впечатление состоятельного человека: он водил большую машину, его костюмы и рубашки были хорошими. Откуда она так много знала? Она собирала крохи информации отовсюду. Это было то, чему могли бы научиться шпионы, Филиал, правительственные учреждения и команда Альфа HMRC, но это отняло бы много времени, и они бы сослались на "нехватку ресурсов". Она завелась.

"У него есть жена и ребенок-подросток. Он живет на южном побережье, в Портленде, но я там не был. Видите ли, в нем нет ничего позолоченного - торговец смертью, страданием или разрушением. Торговля оружием - грязный бизнес, и торговец оружием, наживающийся на нем, недостоин презрения. Я надеюсь, ты прижмешь его."

"Если мы что-нибудь найдем".

"Но я сомневаюсь, что ты прижмешь его". Она сказала это вызывающе, как бы провоцируя.

Неизбежный ответ: "Я могу заверить вас, что если мы найдем доказательства незаконности, мы выбросим книгу. Просто мы слишком долго не присматривались к нему пристально."

Время для спора, короткой кошачьей перепалки? Может быть, даже в "Старбаксе" было слишком жарко, может быть, она не выспалась и слишком устала, потому что Люси из соседнего дома - клерк в адвокатской фирме, специализирующейся на апелляциях в иммиграционный суд, - шумно трахалась полночи, может быть, она не верила, что Пенни Лэйнг, HMRC, команда "Альфа", стоила таких хлопот.

Мэгс Бихан вышла в довольно приятное летнее утро и почувствовала, как будто у нее камень в сандалии и боль в животе. В ее сознании возник образ мужчины, проходящего мимо полицейского кордона и аварийного ограждения и, казалось, не замечающего ни очереди ее людей у ярмарки в Центре ExCeL, ни ее саму. Даже в пробке, уворачиваясь от нее, она не смогла стереть образ Харви Джиллота.

Пенни Лэйнг поговорила по телефону с руководителем своей команды Дермотом. "Да, она была довольно интересной. Действительно, довольно грустно. Они на задворках, такие люди, как она. Это ее навязчивая идея. Не думай, что в ее жизни есть что-то, кроме как болтаться возле отелей, конференц-залов, выкрикивать оскорбления и быть проигнорированной. Но не совсем впустую, и я буду следовать парижской линии. Увидимся снова в офисе."

Для гражданина Великобритании не было незаконным торговать оружием и заключать сделки с оружием. Это было незаконно, если они не были задекларированы и растаможены в соответствии с Приказом о торговле товарами (контроль) 2003 (S-I-2003/2765), и сертификат конечного пользователя должен был быть проштампован. Это была территория команды Alpha, и они были дорогими, их поддерживала команда Bravo в соседнем офисе. Без соответствующих убийств, арестов и огласки они были чертовски избыточны по сравнению с требованиями. Ей хотелось бы, чтобы это было многообещающе, но это было не так.

Она пошла ловить метро... Харви Джиллот казался интересным парнем, стоящей целью, если его охрана когда-нибудь подведет.

Он не делал записей на собраниях: у Харви Джиллота была хорошая память. Он, как и многие, не загромождал жесткий диск ноутбука и не использовал карты памяти для хранения своей версии того, что было сказано.

От трапа самолета он сделал несколько шагов к автобусу на летном поле.

Было достаточно нескромности. В мире Харви Джиллота, в основном, царила безупречная законность ... но - но - каждые несколько месяцев или, возможно, каждые пару лет ему на руки попадала сделка, которая была слишком хороша, чтобы ее потерять ради сертификата конечного пользователя. Это были достаточно редкие случаи, когда бумажный след, электронные сообщения или звонки с мобильного могли привести человека в самые нежелательные места: в полицию Белмарша, в полицию Уондсворта, в полицию Лонг Лартина. Тюрьмы Ее Величества были неприятными, и их можно было избежать.

Он сел в автобус.

Он достаточно знал, кто проигнорировал правила выживания. Он не мог понять, почему Мор не последовал указаниям Солли Либермана. Когда старик ушел и очистил офис, обыскал запертые ящики стола Солли и открыл его личный сейф, было совершенно удивительно, насколько скудным был бумажный след. Оставалось достаточно того, что касалось сделок по побелке - тех, в рамках которых он покупал снаряжение, приборы ночного видения или радиосвязные коробки, доставшиеся со старых складов Варшавского договора, и продавал их Министерству обороны, - а также форму, ботинки, увеличительную оптику и боеприпасы. Но от отборного товара не осталось и следа. Блестящий человек, Солли. Джилло усвоил урок.

В этой поездке он считал, что пропал с радаров. Он прошел иммиграционный контроль в Шарль де Голль по паспорту, который он использовал для посещений Израиля, и вышел на следующее утро по тому, который он использовал для арабских стран. Он перестал пользоваться мобильным телефоном и не сохранил на своем телефоне или ноутбуке никаких записей о цели своего визита в Париж и ночлега. В его багаже не было никаких упоминаний о его поездке в аэропорт Тбилиси с чартерным рейсом для школьников на самолете DC-9 национальной авиакомпании Грузии.

Когда он вышел из автобуса, он позволил детям вырваться вперед. Двое мужчин ждали его. Это могло быть практически в любом месте, в любом аэропорту, где угодно. Плохие костюмы, рубашки, которые следовало отдать в стирку предыдущим вечером, обувь, за которой требовался небольшой уход с помощью полироли и щетки, жесткие прически, темные очки и выпуклости подмышками. Им не нужно было держать табличку: "Уважаемый гость, Харви Джиллот - для нас это большая честь". Он кивнул в знак признания.

Он знал достаточно тех, кто испортил систему, потому что они требовали, чтобы материалы хранились в файлах, в сейфах или на компьютерных чипах. Они были в тюрьмах Великобритании, США, Франции и Германии. Их объединяло то, что все они почуяли крупную сделку, которая принесет большие деньги, и оставили следы, по которым любая мало-мальски эффективная ищейка могла бы пуститься галопом. Один парень, приятный человек, даже уничтожил его файлы. Не прошел урок истории, преподанный Солли Либерманом. Старая восточногерманская тайная полиция работала так, что машины взорвались, но новые федеральные власти собрали подразделение, арендовали склад, привезли туда мешки с бумагой и принялись за работу с рулонами клейкой ленты. В ходе того же расследования был осужден парень с юго-востока, который участвовал в сомнительной сделке с пистолетами-пулеметами "Хеклер и Кох", изготовленными по лицензии в Тегеране. Харви Джиллот ничего не хранил.

Его отвели к машине, "Мерседесу" с защитным стеклом.

Его встреча в Париже состоялась в офисе военного атташе посольства Грузии. Он перечислил, что он может отправить из Болгарии, сколько это будет стоить и дату прибытия. Впереди его ждал долгий день, вечер и ночь подробных обсуждений. Почему грузинское правительство хотело получить оружие из Болгарии через черный ход? Достаточно просто. После того, как российские танки и артиллерия нанесли Грузии увечья летом 08-го, правительство захотело бы перевооружиться на своих собственных условиях, а не на условиях Американского или Европейского Союза, и Харви Джиллот был тем человеком, к которому они обратились и который щедро заплатил бы за привилегию независимых действий. Не то чтобы его хоть сколько-нибудь заботила политика Востока и Запада. Он заключил чертовски выгодную сделку.

Машина ехала быстро. На крыше вспыхнула синяя лампа, и движение перестроилось, чтобы дать ему место. Он был среди людей, которые ценили его, видели в нем почти спасителя, рыцаря в сияющих доспехах, на вершине своей игры. Здесь, вдали от дома и правоохранительных органов своей страны, он мог наслаждаться своей значимостью. Он не мог дома. В поездах или самолетах он оказывался рядом с мужчинами и женщинами, которые настаивали на том, чтобы рассказать ему истории своей жизни, но он никогда не отвечал взаимностью. Он поддерживал стену уединения вокруг себя. Едва ли мог ответить "Дилер смерти", когда его спросили, в чем заключалась его профессия. То же самое было бы и с гробовщиком. Он не признавал одиночества, но был одиноким человеком. Может быть, это было благословением, а может быть, и несомым крестом, но изоляция сопутствовала работе.

Харви Джиллот чувствовал себя здесь хорошо, почти закрыл глаза и почти задремал.

Мужчина приехал на Land Cruiser, за которым тянулся шлейф пыли. Петар видел это издалека. Священник был для них почти незнакомцем в этот момент; полиция уже была. Он думал о Land Cruiser и его пассажирах как о вторжении. Ранее Томислав угрожал вернуться в деревню, собрать полдюжины лопат для выемки канав и начать работу самому. Другие рычали в поддержку и клялись, что помогут выкопать свои собственные из-под земли. Андрия поддержал Томислава. Петар не знал, что было лучше или чего он хотел. Священник неуверенно сказал, что им следует подождать. Хорватский полицейский приказал не копать и сказал, что поле, из которого торчала рука, теперь является потенциальным местом преступления. Сербский полицейский был в патрульной машине, но Петару показалось, что он ухмылялся, пока продолжался спор. Томислав не пошел за лопатами. Могила не была тронута.

"Лэнд Крузер" затормозил, из-под колес полетела земля. Девушка выбралась с переднего пассажирского сиденья, а мужчина - с заднего. Жители деревни не бросились вперед и не искали представления, и священник уловил их настроение.

У девушки был хороший голос. "Мне жаль, что вам всем пришлось столько часов ждать, пока к вам придет квалифицированная помощь. Я благодарен за ваше терпение. Я Кристина, из отделения патологии и судебной медицины университетской больницы в Загребе. В соответствии с правительственными законами требуется, чтобы все захоронения времен войны на Родине, которые могут быть связаны с геноцидом, преступлением против человечности или военным преступлением, были тщательно исследованы. Я задержался, потому что поехал в аэропорт, и мне посчастливилось встретиться сегодня с одним из главных экспертов в своей области. Он должен был прибыть сюда через два дня, после завтрашней лекции в больнице в Загребе для правительства и СМИ, но эта ситуация более важна, и лекция была отложена. Он прибыл прямо из аэропорта после своего рейса с западного побережья Америки. Он профессор Уильям Андерс."

Петар увидел крупного мужчину, крепкого, мускулистого, без лишнего веса. У него был волевой подбородок с двухдневной щетиной на нем. Петар никогда не летал на самолете. Самое большое расстояние, которое он проделал от деревни, было до лагеря беженцев для перемещенных лиц недалеко от Загреба. Под глазами мужчины были большие выпуклости, и на них покоились нижние оправы его темных очков. На нем были прогулочные ботинки на шнуровке, мятые джинсы, рубашка и хлопчатобумажная куртка. Он выглядел так, как будто плохо выспался. На его голове, прикрывая лицо от солнца, теперь низко, была широкополая кожаная шляпа. Когда его им представили, он раскуривал сигару.

Дым клубился в их сторону. Мужчина заговорил, девушка перевела, когда он сделал паузу: "Я понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Есть тела, возможно, любимых людей, и они не были преданы земле с должным достоинством. Теперь их обнаружили, и все говорят: "Эй, погоди, подожди. Важный человек удостаивает вас своим мастерством и своим присутствием. Будьте терпеливы". Я собираюсь рассказать вам несколько фактов, а затем я хочу дать вам обещание."

Петар подумал, что его голос похож на многие, которые он слышал в программах, транслируемых по хорватскому телевидению. Он отметил контроль, авторитетность и искренность.

"Факты. Судья сказал о крупном преступлении, произошедшем в Вуковаре, "Молчание оправдывает. Как только появляется осознанность, немыслимо оставаться безмолвным ". Он продолжил: "Семьи требуют правды и справедливости". Мой коллега, который работал здесь и по ту сторону границы в Сребренице, любил говорить: "Кости часто являются нашими последними и лучшими свидетелями. Они никогда не лгут и никогда не забывают ". Может быть, было преступление, а может, и нет. Если имело место преступление, то это буду я, кто так скажет."

Мужчина и его переводчик отбрасывали длинные тени.

"Я сказал, что дам тебе обещание. Сейчас я собираюсь это сделать. Я обещаю, что обследую эту могилу - мне сказали, что в ней, вероятно, находятся тела четырех местных мужчин - в меру своих возможностей. Если имело место преступление, я раскрою его и буду искать доказательства, которые осудят виновных. Моя работа заключается в том, чтобы найти виновных. Мужчины расхаживали с важным видом, когда победа была за ними, а в руках у них были заряженные винтовки. Они убивали и считали себя в безопасности от правосудия. Говорю вам, эти люди съеживаются, когда сталкиваются с весом доказательств, которые я представляю. Они описались в штаны. У тебя есть мое обещание."

Он стряхнул пепел с кончика сигары, позволил ему упасть на землю. Петар понял, что они все были у него на ладони.

"Я не знаю эту деревню, но я знаю город. Я был там тринадцать лет назад. Я приехал в Вуковар, чтобы помочь в раскопках места военного преступления в Овчаре. Я ничего не забываю. Тогда я пообещал найти доказательства убийства. Я продолжаю выполнять обещание. Ты лучше меня знаешь цифры. Существует разница между количеством тел, насильно вывезенных из больницы, когда пал Вуковар, и перевезенных на ферму в Овчаре, и количеством тел, извлеченных из братской могилы. Где-то на этой ферме есть другая могила, в которой покоятся тела шестидесяти человек. Из-за моего обещания я возвращаюсь каждый год и помогаю искать эту могилу. Я дал свое обещание, то же самое обещание, которое даю тебе."

Тень от шляпы мужчины, закрывавшей ботинки Петара, поднялась к его коленям. Возможно, именно поэтому был выбран Петар. Взгляды остановились на нем.

Переводчик спросил: "Что здесь произошло?"

"Я управлял трактором с плугом. Девятнадцать лет эта земля была заминирована. Нам сказали, что все чисто. Мы искали тела."

" Вы знали, что здесь были тела? - спросил я.

"Мы знали, что здесь, где это было добыто, были наши люди. Они ждали на тропинке."

" На дороге через Кукурузное поле, которая соединяла Вуковар с Винковцами?

"Они были на нем".

" Кто там был? - спросил я.

"Наш школьный учитель. Он вышел за три недели до этого, чтобы купить оружие. Мы ничего не получали из Загреба. Нас предал Загреб."

Священник фыркнул, но получил язвительный взгляд от американца, что-то пробормотал, опустил голову и замолчал.

"Продолжайте, пожалуйста".

"Все, что у нас было в деревне, было собрано и передано Зорану, учителю. Он просил нашего доверия. То, что мы собрали, было отнесено на встречу и передано поставщику оружия. Сделка была заключена. Той ночью Зоран отправился с тремя другими за ракетами и пусковыми установками, которые приобрели наши ценные вещи. Все было отдано в качестве оплаты. Мы ждали их возвращения. Они были бы сильно обременены весом оружия. Они не пришли. В этом районе производилась зачистка, но это было ближе к рассвету, и они должны были уже давно вернуться. С этим оружием мы могли сохранить дорогу на Кукурузное поле открытой. Их танки перерезали его. Мы потеряли дорогу через кукурузу, мы потеряли деревню и Богдановцы, а неделю спустя мы потеряли Вуковар. Учитель поклялся нам, что человек, которого он встретил и заплатил, был благородным. Теперь мы знаем, что грузовик с оружием так и не доехал до дальнего конца дороги на Кукурузное поле. Некоторые говорят, что они так и не загрузились или покинули доки в гавани, где их должны были выгрузить."

Пока он говорил, Петар увидел, что Младен, который возглавлял общину, прикусил нижнюю губу, а Вдова в черной блузке, черной юбке и черных чулках, с блестящими белыми волосами, выпрямилась и смотрела высоко поверх головы американца.

"Сколько человек было с учителем?"

Петар сказал: "Он забрал с собой сына моего друга Томислава, двоюродного брата моего друга Андрии ... и моего единственного сына".

"Если была вина, мы ее найдем, и я буду работать над тем, чтобы назвать тех, кто должен предстать перед правосудием".

С заднего сиденья "Лэнд Крузера" профессор и молодая женщина достали длинные рулоны скотча и обвели поднятую руку. Профессор сказал жителям деревни, что он будет спать на заднем сиденье автомобиля и что мертвый будет не один. Петар вернулся к своему трактору, завел двигатель и поехал обратно в деревню.

Прежде чем они отошли далеко, они услышали пыхтящий звук небольшого генератора, и все вокруг осветилось. У них было мужское обещание. Он мог представить своего сына, двоюродного брата Томислава, Андрии и учителя. Им было поручено раскрыть вину и назначить наказание.

3

Он думал, что это будет быстро и без боли. Он думал, что это положит конец страданиям. Прошло два года с тех пор, как Андрия в последний раз пытался покончить с собой. Он подождал, пока его жена спустится по деревенской улице в магазин, затем доковылял до дальнего конца сада, сунул пистолет в рот и прижал дуло к крыше. Он нажал на спусковой крючок, нажал на него, и ... ничего не произошло. Он не был мертв, и он описался.

Его пистолет заклинило. Неисправность в механизме могла возникнуть в результате ненадлежащего технического обслуживания, чистки и ухода. Он позволил коррозии металлических деталей распространиться внутри.

Теперь Андрия снова был готов.

Он жил на северной окраине деревни, в одном из последних домов на асфальтированной дороге в сторону Богдановци. Теперь он был в глубине своего сада, отгороженный от дома рядом бобовых растений, которые достигали верхушек орешниковых жердей. Он мог видеть верхушку шпиля восстановленной церкви в Богдановцах, и он мог вспомнить: они ушли отсюда. Ноябрьской ночью, в мелкий дождь и полной темноте, впереди шел школьный учитель, за ним следовали мальчики Петара и Томислава, а его двоюродный брат был сзади. Они забрали с собой шасси детской коляски, две тачки и ручную тележку с фермы. Чувство вины снедало его. Боль становилась все острее с каждым часом с тех пор, как плуг оторвал одинокую руку, и была мучительной, пока могильщики выкапывали промокшие бесформенные трупы. Он хотел, чтобы это закончилось. На этот раз Андрия полагал, что его жена была в передней комнате и не видела, как он выходил через открытую кухонную дверь в задней части дома. Она ничего не будет знать до взрыва.

Он положил свой костыль на траву, мокрую от ночной росы. Скоро, когда взойдет солнце, из него будет удалена влага. Бобы отбрасывали тень, а трава была свежей и прохладной. Он согнул одно колено и осел; правая нога была оторвана чуть выше сустава. Он упорно отказывался от протеза конечности. Когда он опустился на траву, его позвоночник дернулся, причинив ему боль, и он поморщился. Он полез в карман своей куртки и достал оттуда ручную гранату RG-42, осколочного типа. Кольцо сотрясло канистру, когда он двигал ее. Внутри его корпуса было - Андрия знал оружие и как с ним обращаться - 118 граммов взрывчатого вещества. Такое же количество, упакованное в противопехотное устройство, почти полностью оторвало ему правую ногу.

Во время прорыва, когда женщины и раненые остались в подвале под церковью, ему удалось отойти примерно на два с половиной километра от деревни - треть расстояния до безопасности сил вокруг Нустара или Винковци, - а затем привести в действие противопехотную мину ПОМЗ-2, прикрепленную к столбу, с тонкой растяжкой в высокой траве, чтобы привести ее в действие. Он уже провел в кукурузе шестьдесят часов и был обезвожен, умирал от голода, истощен. Он был один, без товарища, который мог бы ему помочь. Он наложил жгут поверх раны от шнурков ботинка на правой ноге, теперь бесполезной, и протащился чуть больше пяти километров. Потребовалось еще два дня, чтобы добраться до линий. Он мог вспомнить рассвет, занимающийся над кукурузными полями, когда учитель, мальчики и его двоюродный брат не вернулись. Он лежал в укрытии со своей снайперской винтовкой и ждал звуков их приближения, готовый открыть прикрывающий огонь...

У гранаты была задержка срабатывания предохранителя в четыре секунды с момента выдергивания чеки. Он был бы не первым в своей деревне: в прошлом году двое мужчин использовали гранату, чтобы положить конец пыткам. Там было трое из других деревень, еще больше из города. Два года назад он думал, что с его пистолетом будет проще. Он держал гранату в руке, большой руке, граната уютно лежала в ней. До войны он разносил почту в трех деревнях - хорошая работа, которая обеспечивала статус, безопасность и форму. Он не работал с тех пор, как они вернулись в деревню.

Он услышал, как его три или четыре раза окликнули по имени, с растущим нетерпением. У его жены, Марии, был сильный голос, вспыльчивый характер.

С тех пор как они вернулись в дом тринадцать лет назад и перестроили его, они не спали вместе как муж и жена. Он не проник в нее; она не открылась ему. Она никогда не говорила ему, сколько человек изнасиловали ее. Раздел? Взвод? Регулярные войска ЮНА? Четники Аркана, террорист? В 1991 году, когда деревня удерживалась, а затем пала, Андрии было двадцать три, он был звездным спортсменом и красивым, так говорили женщины. Марии было двадцать пять, она была красавицей с волосами цвета воронова крыла. Теперь он был искалечен, неполноценен и уничтожен, а она была изможденной, ее волосы были седыми, без блеска, и коротко подстриженными. Они были удалены друг от друга, ели свою еду в тишине и спали так, чтобы не соприкасаться. Многие в деревне были изранены осадой и поражением.

Он перевернулся на живот. Граната вонзилась ему в живот, и указательный палец его левой руки оказался внутри кольца. Он мог провернуть это. Он мог бы положить этому конец.

Он размышлял о том, из чего состояла его жизнь. Не было радости, и все было бременем. Он поел с ней, убрал тарелки, затем сел на крыльцо и стал смотреть, как мимо проезжают машины и грузовики. Проходившие мимо люди окликали его, но он редко отвечал, только посасывал сигарету. В середине каждого утра он направлялся по дороге в кафе, опираясь на костыль. Там он был бы с Томиславом и Младеном, и они снова вели бы сражения в разных узких точках периметра. Им могло потребоваться два часа, чтобы воссоздать моменты, когда был произведен последний выстрел из РПГ-7 против медленно движущегося танка, и еще два часа, чтобы пережевывать убийство из снайперской винтовки Драгунова майора, чья смерть остановила продвижение пехоты. Им потребовалось минимум два часа, чтобы обсудить штыковой бой в ближнем бою на дальней стороне деревни, когда двенадцатый остановил сорокового на их пути. Они никогда не были побеждены, никогда не испытывали недостатка в тактике или стратегии, когда они сидели в кафе, пили кофе и курили. Их всегда предавало правительство, которое не выделяло ресурсов и свежих людей и не прорвало осаду города и деревень, но они также пострадали от предательства оружия, за которое заплатили, но которое не доставили. Предательство. Предательство. Каждый день в кафе они винили в поражении два зла.

Ее голос зазвучал резче, требуя сказать, в какой части сада он был.

Она собрала все ценное в деревне в пластиковый пакет для покупок, и в течение дня, в течение ночи, в спокойные времена и когда обстрел был самым ожесточенным, люди из их общины приходили на кухню дома Андрии и Марии и приносили с собой все ценное, что у них было - драгоценности, безделушки, семейные реликвии, наличные, страховые полисы, документы на дом. Все это перекочевало в сумку и было передано на попечение Зорана. Мария лишила жителей деревни всего, что было для них дорого. Он должен был купить оружие, но не сделал этого.

Боль была еще сильнее, потому что была найдена могила. Американец был в доме Андрии прошлым вечером и задавал переведенные вопросы относительно одежды, которая была на его двоюродном брате в ту ночь, девятнадцать лет назад. Его спросили, какого цвета майка и трусы, какой рисунок на носках и какие ботинки. У него не было ответов. Он сидел в своем кресле и сказал, что не знает. Он думал, что его невежество пристыдило его.

Ему не для чего было жить. Дьяволы окружают его. Только в смерти он избежит их.

Его пнули.

Она стояла над ним.

Его жена носком своей туфли на плоской подошве толкнула его с живота на спину, и граната была обнаружена. Именно Мария, главный голос среди женщин в лагере беженцев, потребовала, чтобы каждая женщина никогда не меняла свои кольца, ожерелья, браслеты, броши и серьги, пока не будет дан ответ на предательство. Он закрыл глаза. Она склонилась над ним, и он почувствовал ее дыхание на своем лице. Она не поцеловала его - не целовала ни в тот день, когда они воссоединились в лагере беженцев из деревянных хижин в грязи на южной окраине Загреба, ни в любой другой день с тех пор, - и не провела рукой по щетине на его щеках или не взъерошила его волосы, но она взяла его за руку. Она вырвала у него гранату, и он подумал, что его палец вывихнется, когда она вынимала чеку.

Итак, это продолжалось бы. Страдание и тоска были на конвейере, и ему не было от них спасения.

Андрия не знал, как можно ответить на предательство, и не знал, как можно вернуть свободу. Она ушла от него с гранатой. Был ли он готов нажать на чеку? У многих так и было. Он перевернулся на бок, перенес вес тела на колено, затем приподнялся с помощью костыля. Он думал, что пойдет в кафе и снова сразится в день войны.

Он не знал, как ответят на совершенное зло.

У Робби Кэрнса был момент нерешительности. В то утро на южном берегу реки было пасмурно и душно. Его футболка прилипла к груди и спине, когда Верн забирал его в машину. Новые номерные знаки. Они пересекли Саутуоркский мост и поехали на север - были недалеко от места, когда дождь забрызгал ветровое стекло. Дождь имел значение.

Стал бы Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон в дождь надевать плащ или поднимать зонт, а затем идти по улице за газетой и чайником чая? Сказал бы он, что мог бы забрать бегунов и райдеров позже, пропустить кафе и обойтись без своей прогулки? Робби Кэрнсу не нравилось торчать между электронными воротами и конторой агента по недвижимости с утопленным дверным проемом или ждать напротив газетного киоска на другой стороне улицы. На нем была легкая ветровка, такая же непримечательная, как и все остальное в нем, но у нее был внутренний карман, в котором лежал пистолет "Байкал". Вряд ли он захотел бы торчать на тротуаре с оружием в руках, не зная, придет ли цель к нему, или останется дома смотреть телевизор за завтраком, или трахнет свою жену, пока дождь хлещет по его окнам. Спрашивать совета у старшего брата было не в стиле Робби Кэрнса. В прошлом Верн достаточно часто подводил его к цели, когда Робби внезапно прерывал игру. Ему нужно было только сказать, что пришло "время поворачивать", и Верн разворачивался, пересекал полосы движения и исчезал. Верн был не из тех, кто спорит - он сделал, как ему сказали.

Момент нерешительности быстро прошел. Какой-то мусор, пластиковые пакеты и лист бульварной газеты несло по тротуару, и взгляд в направлении, с которого дул ветер, показал, что дождь был временным.

Они закончили все разговоры.

У него нет причин больше объяснять, где он будет ждать и куда нанесет удар. Все это он проделал предыдущим вечером. Затем он выбросил подробности убийства из головы, и большую часть того вечера он провел на диване с Барби, смотря телевизор, не думая о том, чтобы оказаться рядом с целью и нанести удар между глаз переделанным Байкалом.

Если бы он хотел прервать игру, он бы так и сказал. Верн не подсказал.

Первый раз Робби Кэрнс лишил человека жизни через неделю после своего двадцать первого дня рождения. Он занимался сбором долгов, обходил местных жителей, которые торговали таблетками и скунсом, и шутник у двери сказал румяному парню, который пришел за конвертом, "Пойти обоссаться". Затем он рассмеялся и плюнул под ноги Робби. Немного грязи попало на ботинки Робби. Робби не сказал местному жителю, что его долг еще не взыскан. Он вошел в семейную сеть, взял напрокат пистолет и полдюжины патронов для магазина. Три ночи спустя он снова был у двери и звонил в звонок. Две проблемы, которые необходимо решить: неоплаченный долг и уважение.

Сначала он выстрелил в мужчину, одной пулей, в коленную чашечку. Боли было достаточно, чтобы убедить его, что платить разумно. На ковре остался кровавый след, поскольку мужчина цеплялся за мебель, прежде чем добраться до сейфа и извлечь необходимые наличные. Но это касалось только долга. Затем Робби уладил вопрос уважения. Если бы он не смеялся и не плевался, мужчина все еще неуклюже брел бы по улице Бермондси. Но он это сделал, так что к его лицу был приставлен пистолет. Никто в квартале ничего не слышал, не видел и не знал. Полиция назвала это "стеной молчания". Немногие знали, кто собрал долг и убил, и слух распространился среди тех, кто считал необходимым иметь парня с крутыми нервами на грани зарплаты.

Второй целью Робби был албанец, пытавшийся наладить торговлю кокаином в "Канада Уотер", где у горожан были свои квартиры: владелец ночного клуба нанял его, чтобы устранить конкурента, который вмешивался в размер прибыли. С тех пор, за четыре года торговли, цифры пошли вверх и была создана репутация.

Его высадили возле мини-маркета. Он был осторожен. Он вошел и вышел через боковой вход. Дождь ослабевал. Ему предстояло пройти милю, и он хорошо вписался.

Он проходил мимо дома и увидел машину, припаркованную на подъездной дорожке. Он посмотрел на часы и остался доволен.

Между ними его отец и дед - Джерри Кэрнс и Дедушка Кэрнс - взяли контракты, оценили их, назначили на них цену и передали необходимую информацию Робби. Ему не нужно было знать клиента, так же как ему не нужны были подробности личной жизни жертвы. Если его отец или дед считали, что деньги были правильными, Робби Кэрнс отправлял свою сестру к квартирмейстеру, которого они использовали, доставал оружие, передавал его и...

Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон неторопливо шел по тротуару, и последние капли дождя заставляли тротуар блестеть в свете фонарей.

Робби не нужно было ничего знать о нем.

Робби повернулся и посмотрел назад, налево, в кафе, направо и через улицу, затем далеко вперед, через плечо Джонни "Кросс Лэмпса" Уилсона. Он не видел полицейского пешком, на велосипеде или в патрульной машине. Он встал на пути цели.

Возможно, за три или четыре секунды до того, как его жизнь оборвалась, Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон осознал смертельную опасность, стоящую перед ним. Выражения его лица превратились в слайд-шоу эмоций: изумление, неверие, затем агрессия, у которой, возможно, был шанс - небольшой - спасти его. "Байкал" был вынут, предохранитель снят, и целился в голову. Мужчина попытался пригнуться и сделать выпад. Робби выстрелил один раз. Отличный удар, классный удар. Цель двигалась и извивалась, и единственный выстрел попал ему прямо в переднюю часть черепа, чуть выше глубоких морщин на лбу. Мужчина рухнул. Жизнь Джонни "Кросс Лэмпса" Уилсона оборвалась примерно на полпути между кафе и газетным киоском.

Кровь не успела далеко растечься по тротуару - не достигла бордюра и сточной канавы - до того, как Робби Кэрнс исчез. Не убежал: убежать означало привлечь к себе внимание. Он просто шел быстрым шагом. Прошел мимо кафе, вниз по боковой аллее, на автостоянку, увидел машину, которая двигалась ему навстречу, и он исчез. Для него это было как еще одна ступенька. Он сделал это хорошо, но, впрочем, он всегда делал.

Обратно за реку Байкал должен был перейти к Лиэнн. Его сестра отнесла бы оружие обратно оружейнику, очистила его одежду и избавилась бы от него вне досягаемости криминалистов.

Если бы на него был высокий спрос, его цена выросла бы. Возможно, он был лучшим. Он чувствовал себя хорошо, уверенно, а машина еще не подъехала ни к одному из мостов, которые могли бы перенести их на юг, через реку, на их собственную территорию. У газетного киоска кровь не успела застыть.

Это была не та территория, на которой они обычно работали: отпуск ослабил команды, базирующиеся ближе к месту убийства в Тоттенхэме.

Билл сказал: "Это единственный шанс, профессионал - человек, который знает свое дело. Это высший сорт."

За полицейскими лентами был белый тент. Внутри него работал фотограф, а техник с места преступления наклонился, чтобы сделать мелом отметку на мокром асфальте, которая окружала единственную выпущенную гильзу. Местный детектив поднял крышку, и молодая женщина заняла почетное место впереди. Марк Роско стоял у нее за плечом, а йоркширец вытянул шею позади него.

Сьюзи сказала: "Цель - не какой-нибудь невинный человек. Послужной список Уилсона насчитывает двадцать восемь из его сорока пяти лет. Он был жуликом, уворачивался и плел. В ближайшем будущем состоится сделка, в которой он потерпит неудачу или проиграет. Он знал, где ему не следовало быть, где ему угрожали. На своем собственном участке он, должно быть, чувствовал себя в безопасности."

Тело лежало неуклюже и под углом, нога согнулась под тяжестью живота, невозможное искривление для живого человека. Краска уже сошла с рук, лодыжек и лица, за исключением того места, где была дыра. Очень аккуратный, точный. Мог бы бросить в него карандаш.

Роско почесал подбородок. Вид смерти редко смущал его. "Прямо перед его лицом находится стрелок".

"Не тот человек, который замерзает". Сьюзи была уверена в себе и высказала свое мнение, как будто от нее этого ожидали.

Они приехали в северный Лондон, потому что в их офисе их мало что могло задержать, а неисправный кондиционер был стимулом убраться с рабочего места. На экранах команд сразу же появилось сообщение о том, что убийство было простым и безжалостным, что киллер должен представлять интерес.

Билл сказал: "Предпринял бы уклончивые действия. Это прямо ему в лицо, его жизнь на кону."

Сьюзи сказала: "Но был произведен только один выстрел. Это качественный удар, босс."

Билл сказал: "Настолько хорошо, насколько это возможно".

Роско поморщился, затем повернулся на каблуках. Его собственная девушка, Крисси, снималась на местах преступлений: забавно, но он никогда не встречался с ней в палатке, которую она делила с трупом. Вернувшись в их квартиру, он не рассказал ей об убийстве Уилсона - придурка, который, должно быть, переступил черту, проведенную перед ним, - а она не сказала ему, где была и к каким телам подбиралась со своей коробкой фокусов и набором инструментов. Им обоим нужно было знать, они довели принцип до предела, и им было о чем поговорить. Они полагались на секс, походы по горам Уэльса, Камбрии и Шотландии - на что угодно и где угодно, что бросало вызов, - и фильмы, когда один или оба засыпали в течение получаса. Она ему очень нравилась, с ней было комфортно, но, похоже, они - ни один из них - не стремились к обязательствам.

Он ушел. Билл последовал за ним, и Сьюзи перескочила, чтобы не отставать. Он не разговаривал с Крисси тем утром - когда он проснулся, ее половины кровати не было, ее половина кровати была пуста; он не разговаривал с ней прошлой ночью, потому что был брифинг о событиях в тайнике, и к тому времени, когда он вернулся, она уже была в постели, без света, с ровным дыханием, которое говорило "спит". Он не хотел беспокоить ее. У них может быть немного времени на выходных, а может и нет.

Билла тоже редко беспокоили трупы и насильственная смерть. Весело сказал он. " Что я бы подумал, босс, так это ...

"Что бы ты подумал?" Для Роско нехарактерно быть колючим, кислым.

"Забудь об этом, босс".

"Извините... разыгрывал свинью. Что бы вы сказали?"

"Я бы подумал, что это был бы хороший игрок, чтобы поместить его в клетку, босс. Ладно, это не то, что обычно, но он человек, который переедет, а не будет просто местным. Мы опоздали на место происшествия, это уже произошло, и наша задача - действовать на опережение, но что я думаю, босс, так это то, что Джокер - хороший парень, которого можно убрать."

Сьюзи сказала с придыханием: "За него можно было бы заплатить, и на него был бы спрос".

Они были у машины. Роско задавался вопросом, каково это - смотреть в лицо человеку, который держит пистолет, у которого не дрожат руки, в глазах уверенность - задавался вопросом, каково это - видеть, как палец сжимается на спусковом крючке ... не знал.

Больница в Вуковаре находилась в пятнадцати минутах езды от деревни. Это было приятное место, где среди зданий было оставлено место для газонов, деревьев и цветов. На одном из самых больших и обширных участков травы был установлен белый брезентовый тент, а рядом с ним был припаркован трейлер-рефрижератор. Между ними пульсировал дизельный генератор.

У больницы была история - и Уильям Андерс помог внести ее в списки военных преступлений геноцида.

Его нынешняя работа, благодаря путешествиям бизнес-классом и разумной степени комфорта, привела его в места, где зверства очернили чье-либо имя. Он вернулся и чувствовал себя хорошо. Вуковар и больница были первыми среди его достижений; большая часть его репутации как судмедэксперта была построена на раскопках трупов убитых мужчин, которых победители в битве привезли из больницы, отвезли из города на ферму, затем зарезали, сбросили в яму и похоронили. Андерс был во второй волне экспертов, прибывших на Вуковар, и - он бы сказал это сам - его работа была высочайшего качества. В тот день в палатке и трейлере у него было четыре тела, скелеты, на которых все еще была одежда.

У него были только имена. Стоматологические и медицинские записи были утеряны во время огненных бурь, когда город подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбежке. На пальцах не было колец, на цепочках не висело серебряных или золотых распятий, но у него были приблизительные данные о росте и описания одежды от двух родителей и вдовы. Сначала он разделался с мальчиками. Отец одного был фермером, чья земля была заминирована и чей плуг обнажил место захоронения; другой отец жил один и хранил свой дом как святыню. Переводчик сказал Андерсу, прикрывшись рукой, что мать была сербкой и сбежала с младшими детьми. Обрывков одежды было достаточно для идентификации и оценки размера, телосложения. Решение о третьем, двоюродном брате, было принято путем исключения - всегда были проблемы с результатами, полученными в результате его кропотливых обследований.

Используя свою маленькую кисточку, лопаточку и совочек - гораздо меньших размеров, чем его жена использовала бы для обработки горшков с геранью в далеком Сан-Диего, - он умел рассказать, как была убита жертва. На каждом трупе он обнаружил шрамы от пуль и осколков на костях, затем дыры и прорехи в уцелевшей одежде, но он также удалил остатки разложившихся хрящей изо рта. Обычно он сохранял полную честность в разговорах с близкими жертв и в своих подробных отчетах следователям и правоохранительным органам. Он знал о нанесении увечий трем молодым людям и теперь обратился к последнему.

Из-за строения тазовых костей у него была фигура пожилого мужчины, и можно было представить вес по протектору ботинок, надетых в ту ночь. Следовательно, у него было имя. В качестве справочной информации полицейский сообщил ему, и это было подтверждено сотрудником больницы, что небольшая группа находилась на кукурузных полях, ожидая доставки боеприпасов. Они оставались слишком долго и исчезли - пока их не нашел плуг. Запах был отвратительный. Даже для этого судмедэксперта было необычно, как зловоние давно умерших людей могло проникнуть сквозь его пластиковую мантию к коже, и его было трудно удалить даже интенсивной чисткой. Он начал рыться в карманах камуфляжной туники battlefield.

Монеты, осколки сигаретной пачки, зажигалка, носовой платок, все еще сложенный, гладкий камешек, который мог бы быть сувениром, расческа - но это был человек, пользующийся авторитетом в обществе, и Андерс понимал необходимость внешнего вида, даже в этом чертовом военном сценарии жизни и смерти - легкие перчатки, маленький фонарик и маленькая баночка крема для обуви. Он предположил, что это было за размазывание по лицу человеком, который терпеть не мог наклоняться, чтобы поднять грязь и вытереть ее со своих щек. Там также был комок сложенной бумаги.

В яме, которая была вырыта для четырех тел, этот труп был последним, кого извлекли. Он был первым, самым глубоким, и лучше всего сохранился. На костях было больше плоти, и одежда сохранилась, как и ботинки и сложенная бумага.

Это был единственный клочок бумаги, который он нашел у кого-либо из них.

Он попросил у помощника чистые перчатки и другую пару пинцетов, похожих на те, которыми его жена обрабатывала брови. Когда он получил то, что просил, и на его руках были чистые перчатки, он использовал свой собственный пинцет и те, что ему принесли, чтобы открыть плотно сложенный лист.

Сохранность была замечательной, но это не удивило Уильяма Андерса. Также не повлияла четкость написания, букв и цифр.

Это началось как половина почтовой марки. Развернутый, единственный лист бумаги, обесцвеченный и перечеркнутый линиями сгиба, был немного больше, чем пачка из двадцати сигарет Marlboro Lite, которая уже была упакована.

Он использовал увеличительное стекло, чтобы читать.

На всех раскопках и вскрытиях были моменты, когда ему удавалось проникнуть в жизнь мертвых - в Сребренице, Руанде, Восточном Тиморе, в раскопанной яме под Багдадом и в месте, где муж похоронил свою жену, а затем разыграть тоску для местных телевизионных станций - когда он вспоминал правду из прошлого. Он не знал значения того, что прочитал, но он почувствовал момент важности. Кровь бросилась ему в лицо.

С помощью увеличительного стекла, прикрывающего разглаженную бумагу, он смог разобрать название и отдельные номера.

У него болела спина, она затекла. Он чувствовал тягу к зависимости и не был склонен бороться с ней. Он опустил бумагу в пластиковый пакет, объявил перерыв и сказал помощнику, что они сделают перерыв на ланч - сэндвич, что угодно. Он никогда не отказывался от еды, прикасаясь к разлагающимся телам и запаху, который оседал в порах его кожи, никогда не отказывался от выпивки и курения. Он сбросил халат, сдвинул маску повыше на лоб, сбросил пластиковые ботинки и сбросил перчатки. Он отодвинул пластиковые листы, которыми был завешен вход в воздушный шлюз, ведущий в шатер, и вышел наружу.

Каждое утро перед тем, как отправиться на работу, на каком бы месте гибели людей на каком бы континенте он ни находился, он наполнял свою фляжку ирландским виски и до отказа наполнял кожаный портсигар для сигар.

Там было англизированное имя и номер телефона. Для написания названия отеля использовалась другая шариковая ручка.

Он сделал большой глоток из фляжки и почувствовал, как светящийся напиток потек по его горлу. Затем он обрезал ножом кончик сигары и прикурил ее. Он задавался вопросом, кто такой Харви Джиллотт и в каком городе он мог бы найти отель Continental - Сеталиста Андрие Качика Мосика 1.

"Мне сказали, что ты вернулся в город, поэтому я позвонил".

Андерс обернулся. Это был единственный человек, которого он знал в Вуковаре и мог назвать другом, жилистый коротышка. Он зажал сигару в зубах и расплылся в улыбке.

По мнению Дэниела Стейна, это был знак привязанности. Он не думал, что многим другим было предложено сделать по три глотка из фляжки с завинчивающейся крышкой размером с наперсток. Хорошая штука. Дальше по улице Жупанийска, напротив командного бункера 204-й Вуковарской бригады, был ирландский бар, но цены там были выше его бюджета. Ему предложили сигару, от которой он отказался. Вместо этого он закурил еще одну сигарету - они были дешевыми, их привозили через Дунай контрабандисты из Сербии, обычно используя местность ниже по реке возле Илока.

Стейн сказал: "Это стало легендой - не в мифическом смысле, потому что это произошло. Поверьте мне. Учитель, как ни странно, связался с брокером оружия и заключил сделку. Вырезал правительство, обошел министерство обороны, держал местных военных в полном неведении. Учитель сказал - и был бы примерно прав, - что они реквизировали бы любое оборудование. Правительство и министерство отказались от Вуковара и отправили бы оружие на линию фронта, защищая Загреб, в то время как местные военные попытались бы доставить его в Вуковар, а не в деревни, где тысяча бойцов была на последнем издыхании, а их оружие было бесполезно из-за отсутствия пополнения запасов."

"Я никогда не слышал этого раньше, по крайней мере, за все время, что я здесь был".

Стейн сильно затянулся сигаретой, затем бросил ее на траву, которая в 1991 году, 18 ноября, была покрыта телами.

"В ночь, когда оружие должно было прибыть, учитель и трое других мужчин отправились на кукурузные поля - чертовски опасный маршрут - в сторону Вуковара по хрупкой линии жизни, которую они называли "Дорога на кукурузное поле". Их поймали на открытом месте на рассвете, и товар, за который они заплатили, так и не был доставлен. Они у тебя там внутри?"

Андерс указал на палатку и небольшой грузовик-рефрижератор. Он и Стейн были из разных дисциплин. Судмедэксперт занимался смертельными травмами, вызванными массовыми казнями, крупными взрывами бомб, такими как в Оклахома-Сити, или убийствами, где время должно было стереть потенциальные улики, оставленные убийцей. Дэниел Стейн был врачом общей практики, но с уклоном в область психологии и психиатрии. Его отец управлял магазином скобяных изделий в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, поэтому он сам оплатил свой путь в университете на медицинском факультете Мэдисона. Он несколько лет практиковал в городе, а семнадцать лет назад обосновался в Вуковаре, где, как он думал, найдется стоящая работа. Теперь он был частью тамошнего общества, его ненавидели местные политики и презирали городские врачи, но он держался и говорил неприятные истины. Он обрадовался, когда появился друг.

Была зажжена еще одна сигарета, и с сигары упало еще одно кольцо пепла. Наперсток из фляжки был снова наполнен и передан по наследству. Стейн спросил с резким акцентом уроженца восточного побережья: "Вы нашли что-нибудь на телах - кольца, украшения, религиозные принадлежности?"

"Ничего".

"Здесь существует большая культура обвинений. Они умеют перекладывать вину - но не на себя. Они всегда жертвы. Прямо сейчас есть две цели для обвинения в дерьме. Во-первых, правительство, которое их бросило. Это было предательством. Во-вторых, человек, с которым предположительно была заключена сделка и который оставил их без защиты на поле с засохшей кукурузой. Это было предательство. Они заплатили вперед - вот где родилась легенда."

"Продолжай. У меня есть время, пока мой дым не закончится."

Стейн подчеркнуто ткнул пальцем. "Легенда о коллекции. За боеприпасы была согласована цена, и я не знаю точно, что это было, но они были бы важны для защиты этого сообщества и дороги. Все, чем кто-либо владел, что имело ценность в этой деревне, которая находилась в осаде, подвергалась обстрелам, засыпалась строительным раствором и бомбам, было сложено в сумку и использовано в качестве валюты для покупки. Все пошло насмарку. Передача оружия так и не была произведена. В моей книге это предательство. Только у учителя было имя продавца, и он не поделился им. Ты со мной? Живые не знают, кто их предал. На тебя это не подействовало?"

Сигара была почти докурена и растеклась в его пальцах. Андерс сказал: "Ни одна женщина, которую я видел, не носила даже самых дешевых сережек, и не было видно ни броши, ни браслета, ни даже безделушки, которую можно достать из крекера на детской вечеринке".

"Потому что пульс бьется в том месте, где ни одна женщина не наденет ничего, кроме обручального кольца, взамен того, что они положили в сумку, пока не отомстит тому, кто их обсчитал. Они живут прошлым - в большей степени, чем любое другое сообщество здесь, которое пострадало, и многие пострадали. Эта деревня и община в ловушке... Хех, это привлекает клиентов - я мог бы проработать год в одной этой деревне и не увидеть и половины из них."

Окурок сигары был брошен на землю. Двести шестьдесят человек были вывезены из подземного бомбоубежища больницы, раненых и персонал, который ухаживал за ними, были забиты. Двести тел были подняты с земли и опознаны Уильямом Андерсом и многими коллегами. Шестьдесят остались спрятанными, похороненными. Стейн знал, что его друг будет возвращаться, пока не будет найдена последняя могила. Однажды вечером они ужинали вместе. Его домработница готовила бы. У него было мало денег, но женщина творила чудеса с тем, что он мог ей дать. На холодильник в своей кухне он наклеил открытки, которые Андерс присылал ему из разных уголков мира, где были обнаружены могилы. Боже, он ценил компанию этого человека. Он сжал плечо своего друга и увидел подъезжающую машину, седан Mercedes 300-й серии. Дэниел Стейн не лечил деревенского лидера, но знал его и его историю. Дверь захлопнулась. Он был признан. Был задан вопрос. Стейн перевел: "У вас есть документы, удостоверяющие личность?"

"Я верю".

"Он спрашивает, было ли найдено что-нибудь важное".

Он смотрел на грубое, обветренное лицо Андерса. Он увидел, как на нем образовались небольшие линии, как будто вопрос заслуживал рассмотрения. Затем ответ: "Не мне подвергать цензуре. Черт возьми, это не тот бизнес, в котором мы подавляем. Мы проливаем свет - мы направляем луч в темные места."

"Что ты хочешь, чтобы я сказал?"

"Скажи ему, чтобы ждал прямо здесь".

Уильям Андерс сунул фляжку в карман, вернулся к шатру и через клапаны, которые охлаждали внутренний воздух.

Мужчина - он знал его как Младена - сказал Стейну, что один из ветеранов в то утро был близок к самоубийству, но его жена нашла его, и ручная граната теперь лежала обратно в коробке рядом с винтовкой Драгунова, которую когда-то использовал снайпер. Какой мужчина? Ему дали имя. Он знал человека с грубо отрубленной ногой - хирурги под давлением сделали все возможное с минимальными затратами времени и мастерства.

Андерс стоял у него за спиной. "Переведи это. В кармане учителя был листок бумаги, сложенный достаточно плотно, чтобы сохранилось письмо. Там есть имя, Харви Джиллот, и номер телефона. Название отеля также написано другими чернилами, и, следовательно, позже." Андерс передал ему лист бумаги, на котором он написал имя, номер и адрес. Дэниел Стейн не знал, сделал бы он это или нет - скорее всего, нет, - но, черт возьми, это было девятнадцать лет назад, и любой след затих бы.

Младен взял бумагу. Он тихо сказал: "Харви Джиллот... Харви Джиллот... Харви Джиллот..."

"Есть ли у нее что-нибудь интересное или мало-мальски значимое на Харви Джиллота?" Ее линейный менеджер задал вопрос, не отрываясь от своего ноутбука.

Пенни Лэйнг сочла вопиющим хамством не смотреть в глаза. Она изобразила безразличие. "Я отправил это тебе. Вы хотите, чтобы это отправили снова?"

Его голова все еще была опущена. Она задавалась вопросом, что он читал, что так пленило его - может быть, новые руководящие принципы по гарантиям, требуемым законодательством о правах человека для навязчивой слежки, может быть, завтрашние бегуны в Донкастере, может быть, пересмотренные пенсионные расчеты для HMRC. Она стояла, ждала, выражала молчаливую жалобу.

Он сказал: "Я так и не узнал, считаете ли вы, что к ней стоит идти, следовать за ней, придерживаться. Это то, о чем я спрашиваю." Она впилась ногтем в ладонь и позволила боли напомнить ей, что кислинка - это быстрый способ вернуться к работе в ЧАНЕ или еще хуже. "Да, она была. Но - могу ли я сказать это? Весь сценарий попал мне прямо в нос. Я отсидел срок в Демократической Республике Конго и...

Теперь линейный менеджер прервал его с милой улыбкой, соответствующей его голосу: "И я работал в Галифаксе, Глазго и Плимуте. Почему Мэгс Бихан стоит придерживаться?"

"Могу я быть откровенным?"

"Подойдет Блант".

"Потому что у нее активы получше, чем у меня. Потому что она информирована лучше, чем я когда-либо могу быть. Она знает, где Жилло, какие сделки он заключает, когда он в Остенде и какие чартеры вылетают оттуда и - ты меня понимаешь? Унизительно тащиться в подобную организацию, когда у нас нет ресурсов для выполнения надлежащей работы. Придерживайся ее, да."

"Вспомни спад, кризис, сжатие".

"Я делаю, с кукурузными хлопьями каждое утро".

"Также помните, что мы в некотором роде роскошь. Доброе успокоение совести для законодателей, Церкви и "розовой бригады". Мы - естественная мишень для урезания бюджета. Чтобы выжить, нам нужны войлочные ошейники, созыв судебных дел и вынесение приговоров. Извините и все такое. Пожалуйста, регулярные отчеты о Харви Джиллоте, который, вероятно, будет настоящим маленьким говнюком. "

Он вернулся к своему ноутбуку.

Пенни Лэйнг направилась к своему столу и задумалась, действительно ли он враг. Она глотнула воды и подумала, что надвигается гроза - интересно, можно ли дотронуться до цели. На фотографии в досье было то, что она назвала бы лицом шансера.

"Харви Джиллот, о, да. Черт возьми, я чуть не потерял его."

- Кто, Бенджи? - спросил я.

"Меня зовут Харви Джиллот, Дейдра. Маленький человек, которого я когда-то знал - и больше не знаю. Одно место для него."

Он был известен как Бенджи с тех пор, как шестьдесят один год назад его отправили пансионером в подготовительную школу. При крещении его звали Бенджамин Камберленд Арбутнот. Он и его жена Дейдре жили в маленьком, пропитанном сыростью уголке ее фамильного поместья, переданного по линии наследования в течение примерно двух с половиной столетий. Теперь он был в движении. Ему шел семидесятый год, поэтому их сын и невестка выселили их из западного крыла, занимавшего два этажа, и переселили в коттедж за часовней, примыкающий к кладбищу домашних животных. Время на раздачу.

Он мог бы быть арестован, заперт в камере без галстука, ремня и шнурков на ботинках, если бы Специальный отдел провел обыск и обнаружил тайники с секретными документами - целые сундуки с чаем, - которые он накопил за время своей службы офицером Секретной разведывательной службы.

Там была брошюра об отеле в хорватском прибрежном городке, скрепкой прикрепленная к трехстраничному машинописному отчету - СЕКРЕТНО, с красным грифом на каждой странице. Он бросил его в обгоревшую бочку из-под масла, которая выполняла роль мусоросжигателя. В той поездке было больше, и страниц с печатями было больше, чем всех файлов из Пешавара - он был сорокой, ничего не мог с собой поделать, ему всегда нужно было брать копии домой. Всегда забывал отправить их в архив или официальный измельчитель.

"Я не помню этого имени".

"Ты никогда не встречалась с ним, Дейдре".

"Неужели мы никогда не приглашали его выпить джина в Пешаваре?"

"Боже, нет, мы этого не делали".

"Осторожнее, ты, глупая задница. Бенджи, ты пытаешься обжечься?"

Взметнулось пламя. Это должно было быть сделано. Половина его чертовой жизни там, в сундуках, теперь идет в огонь. Балканы. Незаконный оборот оружия в Афганистане. Слишком много файлов из Буэнос-Айреса в конце 1984 года, когда восстанавливались отношения из-за джина и еще большего количества джина с Секретариатом государственной разведки. Балканы и Афганистан теперь представляли собой неузнаваемые серые хлопья сгоревшей бумаги.

Он сказал: "Харви Джиллот был просто маленьким человеком, который был полезен в течение короткого промежутка времени. Затем мы закрыли окно и задернули занавеску. При таком пожаре мы можем избавиться практически от всего, но остались ли у меня брови - вопрос спорный."

Он всегда казался идиотом - мог создать безупречное впечатление слабоумия и был искусен в игре в дурака. Он усмехнулся, когда шквал серьезно компрометирующих документов хлынул в ад.

"Немного никто, у которого был свой момент. Считал меня Богом. Проклятая память, я почти забыл Харви Джиллота."

"Харви Джиллот - он предал нас", - сказала Мария.

"Предал нас и украл у нас", - сказала Вдова.

"Его слово ничего не стоило", - сказал водитель школьного автобуса.

"Мы могли бы сдержать танки, если бы у нас было Маленькое детище, которое Харви Джиллот обещал нам доставить, - 9К11 "Малютка". Мы заплатили за это", - сказал мужчина, у которого было только одно легкое. Он потерял другого из-за осколков, и хирурги были поражены тем, что он выжил.

Андрия прислонился к внутреннему дверному косяку. Они были на его кухне, и только одна лампочка, свисавшая с потолка, освещала стол в центре бетонного пола. Там не было ни линолеума, ни коврового покрытия, ни абажура над лампочкой. Кто-то стоял, кто-то прислонился к кухонному гарнитуру, но его жена и Вдова заняли стулья с жесткими спинками за столом. Перед ними лежал листок бумаги, принесенный из больницы. У него болел живот от удара, который она ему нанесла. Он не предложил им ни алкоголя, ни кофе, но на столе стояли наполненный водой кувшин и пластиковые стаканы. Она была изнасилована на кухонном полу. Семь лет спустя, когда они вернулись, он опустился на одно колено, а она отошла в дальний угол кухни. Вместе они вспороли пол, на котором она лежала, вытащили его наружу и сожгли. Подонок был пьян: она не допустила бы, чтобы в ее доме был алкоголь.

"Теперь мы можем найти его", - сказала Мария.

"Это долг перед теми, кто умер, перед теми, кто страдал и выжил, побежденный, искать его", - сказала Вдова.

"Как ищут крысу в зерновом магазине". Снова Мария. Андрии показалось, что он увидел слабый огонек в ее глазах. Она не прикасалась к нему, ни когда он лежал в постели после ампутации, и она приехала из лагеря в больницу в центре Загреба, ни когда его выписали и она привезла его обратно в лагерь, ни годы спустя, когда они вернулись в деревню. Их входная дверь была приоткрыта, и они поняли, что сербская семья покинула дом в течение последних двадцати четырех часов. В течение восьмидесяти дней Андрия был ключевым бойцом в обороне деревни, наводя ужас на вражеские траншеи, но она пугала его и не проявляла к нему никакой привязанности.

"И один топает по крысе и снова топает", - сказал человек, который управлял автоцистерной для выгребных ям.

"Это долг перед теми, кто был в кукурузе, перед теми, кто был ранен, подвергнут пыткам и насилию из-за падения деревни". Симуну, сыну Младена, было две недели от роду, когда оборона деревни была прорвана.

"Я думаю, Харви Джиллот забудет о нас, но он будет помнить", - выплюнула Мария.

Вдова сказала почти с довольной улыбкой: "Он будет помнить моего мужа, которому он дал обещание".

Младен, деревенский лидер, который был электриком, а теперь водил седан Mercedes, сказал: "Все, что у нас было, кроме наших жизней, было отнято Харви Джиллотом. Это был акт предательства."

Андрия не внесла никакого вклада. Он не принимал участия в том давнем вечере принятия решений. Он не был там, чтобы высказываться за или против покупки противотанковых ракет с проводным наведением. Он был в водосточной трубе, которая проходила под колеей, ведущей в кукурузу. Там была голая открытая полоса, возможно, потому, что семена были поражены болезнями, когда сажали эту партию, на которую он мог сползти на животе из водопропускной трубы, чтобы получить четкое представление о вражеских позициях примерно в двухстах метрах от него. Он уронил офицера, санитара и санитара с носилками. Он внушал врагу такой страх, что тела были оставлены на растерзание стихиям... На обратном пути в деревню он использовал острый кремень, чтобы нацарапать еще три линии на деревянном прикладе винтовки.

Его жена организовала сбор ценностей, который потребовал учитель. Мнение Андрии тогда тоже не требовалось. В темноте мужчины и женщины подошли к его задней двери. Он видел маленькие украшения и слышал звон колец, когда их снимали с пальцев и бросали на стол. Там были конверты, в которых были документы на дом. Его жена Мария не поблагодарила тех, кто отдал то, что у них было, - все, что было для них дорого, - просто положила это в сумку для покупок, которую учитель взял на следующий день по дороге на Кукурузное поле.

Повлияла бы поставка сорока или пятидесяти 9K11 Malyutka - Маленького ребенка - как-нибудь на исход битвы? Задержало бы противотанковое оружие продвижение противника к деревне на неопределенный срок? Стали бы они держать Кукурузник открытым еще две недели или месяц? Глаза Андрии блуждали по комнате. Он отметил, кто говорил, а кто нет: Петар и Томислав ничего не сказали, и они потеряли сыновей; Иосип тоже.

"Мы найдем Харви Джиллота. Когда мы ищем его, он не может спрятаться, - сказала Мария.

Это была лампочка малой мощности, и тени заливали его кухню. Андрия знал, что будет решено.

"Он должен знать о нашей агонии и понести за это наказание". Вдова фыркнула. Она была судьей, который вынес приговор мужчине, осудил его.

"Его найдут, он будет страдать и будет убит - и он узнает почему". Мария слегка задыхалась, как когда-то, когда она прикасалась к нему, а он к ней.

Хором прозвучало согласие, тридцать мужчин и пять женщин. Все, кроме Йосипа, сражались за деревню; все понесли потери, как и Андрия. Он не мог представить себе этого человека, Харви Джиллота, не мог угадать его черты.

Младен вернул их к реальности: "Как? Мы здесь. Куда мы идем? Я думаю, что он британец, но я никогда не был в Британии. Мы должны рассмотреть, если ..."

Жена Андрии, Мария, хлопнула рукой по столу. "Мы заплатим за человека".

Вдова провела языком по сухим, потрескавшимся губам, иссушенным летним солнцем. "Мы купим человека".

Андрия наблюдал за лицом их лидера, видел нерешительность. Конечно, было неизбежно, что будет выбран этот курс и что никто не будет выступать против него. С начала осады женщины были самыми свирепыми в своей ненависти к врагу, первыми разоблачали предателей и обвиняли в предательстве других. Они были безжалостны. Ни один раненый из рядов врага не пережил ночь, брошенный своими коллегами на нейтральной полосе перед орудиями деревни. Женщины вышли с ножами и прекратили хныканье жертв призыва. Кто бы стал их отрицать? В тот момент он почти сочувствовал дилемме лидера: кому вы платите? Где вы покупаете?

Иосип заговорил. "Я знаю, кому ты должен заплатить".

Харви Джиллот вернулся домой поздно. Это было утомительное путешествие из Хитроу, но местоположение его устраивало. Остров Портленд, расположенный на побережье Дорсета, поставил галочки в его графах. Как обычно, он проделал обратный путь окольным путем: из Тбилиси во Франкфурт, пересадка на самолет и перевозчика в LHR, автобус-шаттл до Рединга, затем поезд до Веймута и долгосрочная парковка на вокзале. Он был за рулем Audi A6 седан.

Отмеченные флажки не включали близость к скалистым отложениям юрского периода, в которых в виде окаменелостей сохранились гигантские аммониты и даже кости динозавров, дикую красоту мыса, выдающегося в Ла-Манш, или необыкновенный и уникальный пляж Чесил, построенный природой из ста миллионов тонн гальки, мимо которого он сейчас проезжал. Его также не взволновала перспектива участия в программе яхтинга на Олимпиаде 2012 года, которая должна была проходить в широкой искусственной бухте слева от него. Остров лежал перед ним, испещренный огнями. Клин из ценного камня, лучшего в стране, пригодного для торжественности военных кладбищ, его не заинтересовал.

Он почувствовал тепло от возвращения домой - не от возвращения к Джози, на которой он был женат восемнадцать лет, и своей дочери Фионе, которой сейчас было пятнадцать. Он не мог вспомнить, были ли еще школьные каникулы или половина семестра, будет ли она дома или нет. Там была собака, невероятно или глупо преданная ему. Он не знал, сколько времени пройдет, прежде чем притворства будут заперты в шкафу, а ключ выброшен. Тепло, которое он испытывал, относилось не к его жене, дочери или собаке, а к самому месту.

Флажки были отмечены более смело, когда темнота окутала дамбу. Здесь у него было свое уединение. Изоляция. Защита. Анонимность. Была только одна дорога, вдоль дамбы, соединяющая остров с материком. Джилло это понравилось. Остров был местом, где на незнакомцев обращали внимание, если они сходили с нескольких туристических троп и находились вдали от Билла на южной оконечности, где находился маяк. В торговле, которой он занимался, на грани какого бы то ни было проклятого законодательства, которое было недавно введено в действие, он предполагал, что находится под различной степенью наблюдения со стороны упорной команды HMRC Alpha. И были другие риски - в торговле было неизбежно, что на пальцы ног будут наступать, а носы расквашены.

Его безопасность и безопасность его семьи продиктовали переезд на остров. Он не объяснил это Джози откровенно, не сказал ей о двух предупреждениях, поступивших в течение месяца. В Тель-Авиве израильтянин сказал ему: "Ты продаешь евреям. Если арабы, с которыми вы имеете дело, узнают о вашей связи с нами, вам будет плохо, как и в случае, если бы вы продали им товары, на которые мы сначала не наложили санкции. У нас тоже длинные руки". Четыре недели спустя он шел по площади Мучеников в центре Дамаска со своим гидом из министерства обороны. Мужчина широко махнул рукой в пространство и сказал: "Здесь мы казнили израильского шпиона Коэна, который предал нас. Это было и остается правильным наказанием для шпионов и предателей." В своем старом доме он чувствовал себя уязвимым, ему угрожали. По возвращении из Сирии он продал его на рынке, отправился на поиски удаленной недвижимости и купил ее, почти не упоминая Джози. Теперь это был его дом, и он вел Audi по узким, извилистым улочкам Нижнего города в направлении Верхнего города. Он снова почувствовал тепло возвращения домой. И, да, он с нетерпением ждал встречи со своей собакой.

Он был бы там при дневном свете, если бы не встреча во Франкфурте. Он жил внутри сети. Брокеры приходили к нему; он шел к ним; конфиденциальность и доверие были гарантированы. Немецкий дилер имел доступ к грузу - грузовому судну с ржавыми баками, - которое должно было отправиться из болгарского порта в грузинские доки. Доверие было всем на свете, что он унаследовал от своего наставника Солли Либермана. Немец сжал его руку, когда была согласована цена, сроки оплаты и погрузки груза. Когда-то он бы поговорил с Джози о сделке и откупорил бутылку. Прожектор играл на военном мемориале, самой высокой точке острова. Он пронесся мимо отеля, затем повернул на восток, к прибрежной дороге. Он пройдет мимо тюрем, а затем по широкой старой дороге, которая приведет его домой, в тепло и безопасность.

Это была чертовски выгодная сделка, достойная празднования - и если бы Харви Джиллоту пришлось праздновать в одиночестве, это не убило бы удовольствия.

Фары Audi осветили передние ворота его собственности. Он воспользовался своим зэппером, заехал внутрь и припарковался.

Она не подошла, чтобы открыть ему дверцу машины, но, по крайней мере, собака приветственно залаяла изнутри. Он был дома, где все графы были отмечены галочками.

4

Йосип всегда собирался быть на периферии внутреннего круга в деревне. Момент в его истории определил, что он был вне доминирующей группы. Он не пытался преодолеть барьеры. Вместо этого он втерся в доверие, был слишком полезен, чтобы его сразу отвергли. Каков результат? Его мнения были опрошены, и его совет был принят.

"Это то, что произошло в 1991 году. Теперь, наконец, у нас есть его имя."

В нескольких поворотах вниз по течению от города Вуковар лежит обширная деревня Илок, наиболее известная качеством вина, производимого на местных виноградниках. Илок был историческим пунктом пересечения Дуная, а современный мост соединил хорватскую и сербскую территории. На протяжении веков торговля была частью жизни двух сообществ, и ненависть была краткой, жестокой, а затем отодвинутой в сторону теми, для кого торговля была образом жизни. Прежде чем сербские основные боевые танки и бронетранспортеры пересекли мост, чтобы подавить сопротивление в Вуковаре и деревнях-спутниках, торговля велась в основном сигаретами, поступавшими из Турции или Черногории и предназначавшимися для рынков Германии и Австрии. Как только были устранены неудобства полномасштабной войны и появились новорожденные государства, контрабанда приобрела новые масштабы: женщин, оружие, наркотики класса А, компьютерные чипы и нелегальных иммигрантов перевозили из Сербии в Хорватию через Дунай, а излюбленным маршрутом был восток-запад, где зрелые леса спускались к берегам рек и за небольшими бухтами не следили.

"Он украл то, что ему заплатили. Он предал деревню. Это вопрос чести."

Йосип пришел в Илок.

Высоко на склоне холма над рекой находился замок в состоянии продолжающегося упадка, но государственные средства на реставрацию были исчерпаны. Если не считать лужаек и стен вокруг церкви на этом месте, это было жалкое и заброшенное, но хорошее место для свидания. Он встретил двух мужчин, и они сидели вместе в тени, курили и распивали бутылку минеральной воды. Пока они говорили, жар вокруг них спадал волдырями.

"Мы не можем этого сделать. Мы хотим нанять человека, который может."

Двое мужчин, которых встретил Йосип и которые сидели с ним на обвалившейся каменной кладке, занимали видное место на полицейских компьютерах в Белграде и Загребе, а старший из них был внесен в список "Пятьдесят самых разыскиваемых" Европола, который распространялся в европейских столицах. Единственный из жителей деревни, Йосип имел связи в организованной преступности, к которым теперь он подключился.

Там был клочок бумаги, завернутый в пластиковую обертку. Там было имя, номер телефона и адрес отеля на северном побережье Адриатического моря в Хорватии.

Как найти человека, которого можно было бы нанять... как найти человека, который убил бы по заказу...

"Деревня осудила его. Для нас нет прощения. Харви Джиллот мертв."

Летом 1991 года Йосипу было тридцать пять, он был страховым агентом, способным успешно практиковать в условиях свободных коммерческих ограничений югославского коммунизма. Он открыл офисы в Вуковаре, Осиеке и Винковцах; рядом с автобусной станцией в Вуковаре, недалеко от ратуши в Осиеке и с видом на железнодорожные маневровые станции в Винтовцах. Он жил в деревне, был женат, имел двух маленьких мальчиков и считался в своей общине примером бережливости и тяжелой работы. Хотя три офиса звучали грандиозно, вознаграждение было скорее солидным, чем большим, и будущее казалось надежным. Любой, кто знаком с его делами, профессиональными и домашними, понял бы, что его преданность деревне была далеко не беззаветной. Его жена была родом с севера Загреба, где жили ее родители.

В мае 1991 года в нескольких километрах от деревни, недалеко от крупной обувной фабрики в Борево Село, военизированными формированиями "Четник" были убиты двенадцать хорватских полицейских; еще двадцать были ранены. Месяц спустя на Вуковар регулярно падали артиллерийские снаряды; из деревни были видны столбы дыма, и общины готовились к полномасштабному братоубийству - гражданской войне между соседями. Зоран, учитель, который преподавал Йосипу математику, руководил деревней в рамках лихорадочной программы подготовки: были вырыты траншеи, укреплен бункер, были собраны наркотики, распределены боеприпасы и оружие. Жена Томислава, сербка, уехала со своими младшими детьми, но ее старший сын остался. Никто в деревне не помог ей, когда она шла мимо укреплений, затем по деревянному пешеходному мосту, перекинутому через реку Вука, и дальше по дороге, которая привела бы ее в Брсадин, откуда была родом ее семья. Она взяла один чемодан и не помахала мужу и старшему сыну.

В ту ночь жена Йосипа сказала ему, что она тоже уходит. Она была хорваткой-католичкой. Их дети были хорватами-католиками. Он был хорватом-католиком. Сходство между ней и женой Томислава было минимальным. В четыре часа следующего утра он написал письмо с униженными извинениями, нацарапал имя Зорана на конверте и оставил его запечатанным на кухонном столе. Он уехал в начале шестого, а собака побежала за ними к внешнему блокпосту, где была шикана между двумя поваленными стволами деревьев. Дети рыдали, и пикет на блокпосту поймал собаку; они бы увидели чемоданы, сумки и постельное белье в машине и поняли бы, что у труса не хватит духу сражаться.

Двое сербов, с которыми он теперь встретился, хорошо относились к Йосипу - и это вошло в историю.

"Мы хорошо заплатим", - сказал он. "Поверь мне".

Он пересидел войну в Загребе. Деревня пала. Чуть более недели спустя он услышал о предсмертных муках Вуковара от репортера Радио Хорватия Синиши Главасеви . В ту ночь он вышел из дома, напился до бесчувствия и половину утра проспал в кустах перед железнодорожной станцией. Он не знал, что, пока он пил и шатался между барами, Главасеви избивали дубинками; несколько часов спустя его застрелили и сбросили в яму на сельскохозяйственных землях. Йосип вернулся в квартиру, которую он снимал, чтобы найти ее пустой. Его жена и дети отправились к своей собственной семье. Он начал строить бизнес в столице и набирать клиентов.

" Профессиональный убийца, не любитель. Это то, чего требует моя деревня."

Он встречался со своей женой в последнюю пятницу каждого месяца и передавал конверт, набитый банкнотами. Он занимался этим в 92-м и 93-м годах, и до 1996 года, когда его арестовали. В него бросили книгу: мошенничество, растрата, незаконное использование денег клиентов. Весной 97-го судья окружного суда приговорил Йосипа к тридцати месяцам.

В тюрьме он заслужил уважение и благодарность. Он писал письма для других заключенных, советовал лучшие ценные бумаги, в которые можно было бы вложить их деньги; он консультировал по юридическим спорам и был поборником прав заключенных. Он был защищен. Сын пожилого мужчины, с которым он сидел в Илоке, находился в соседней камере в течение тринадцати месяцев срока заключения Йосипа. Никто другой в деревне не знал бы, как намекнуть на запрос о контракте в ряды балканской организованной преступности.

"Нам нужен человек, занимающийся убийствами".

Он не получил никакой гарантии. Было высказано предположение, что будут заданы вопросы и рассмотрена цена. Затем ему сказали бы, что было возможно. Он обнял пожилого мужчину, чей сын сейчас томился в центральной тюрьме Белграда и пробудет там еще семь лет, и пожал руку второму. Он не считал странным, что он, хорват, бежавший с поля боя, должен искать помощи у серба, чьи люди убивали и насиловали, жгли и разрушали его деревню. Миры окружной тюрьмы Загреба и контрабанды через Дунай не признавали этнических различий.

Йосип сказал: "Я благодарен вам за потраченное время и буду благодарен за вашу помощь. Нам необходимо, чтобы Харви Джиллот был убит - и чтобы перед смертью он страдал, как страдали мы. Пожалуйста."

*

"Что я говорю, Харви, так это то, что корыто становится меньше, но столько же мордастых ищут свою долю".

"Не сказал бы, что я не согласен, Чарльз".

Его гостем был менеджер по продажам в известной промышленной компании, специализирующейся на производстве военной техники. Продукция, глянцево изображенная в цветных брошюрах, не включала бронированные транспортные средства, оружие или бронежилеты, но была ограничена двумя областями электроники: средствами связи и визуальными средствами. Харви Джиллот вел хороший бизнес с этими людьми. Они были в приятном ресторане в нескольких минутах ходьбы от Министерства обороны, Налоговых и таможенных органов ее величества, парламента и Министерства иностранных дел и по делам Содружества - того, что можно было бы назвать, смехотворно, "биением пульса нации". Он любил обедать один на один.

"В этом году мы сокращаем работу парижского стенда, вдвое сокращаем персонал, который отправляем в Дубай, - и это громкий крик, увольняя каждого пятого из отдела продаж... Я имею в виду, Харви, дело не только в том, что с деньгами везде туго, это еще и вся эта чушь с этикой. С каждым днем становится все труднее получить разрешение на экспорт и сертификат конечного пользователя, минуя проклятых бюрократов на дороге. Они хотят, чтобы заводы закрывались, а квалифицированные мастера с производственных линий отправлялись на свалку? Послушай, Харви, у меня есть EUCs, Военный список, санкционные списки и сертификаты подтверждения доставки, которые наполовину похоронят меня. Эти ублюдки с нелепыми пенсионными схемами заботятся о себе сами и чертовски затрудняют мне выживание... Очень хороший стейк, Харви. Я разглагольствую?"

Ни за что. Мужчина напротив Гилло, который съел стейк весом в десять унций так, как будто был наполовину голоден и готовил бы минимум четыре обеда в неделю в качестве гостя, считал его другом. Не ответил взаимностью. Харви Джиллот мог быть приятным, казаться щедрым или признаваться в нескромности, но он не носил дружбу в своем рюкзаке. Солли Либерман дал ему еще один полезный совет: друзья нужны для паба и стола для бриджа, а не для бизнеса. У него было мало друзей и много знакомых. Он уже почувствовал, что Чарльз, просматривающий балансовые отчеты в своем кабинете директора по продажам, изучающий графики движения денежных средств и производительности, находится под большим давлением, чтобы поддерживать текучесть кадров. "Где в данный момент находятся те, кто на высоте, выглядящие благосклонно?"

"Лучшими по лицензиям в текущем списке являются Греция, Япония, Малайзия, Сингапур, Оман, Саудовская Аравия, Румыния, Таиланд - и вы получите приятное поглаживание по голове, если это Соединенные Штаты чертовой Америки. Все остальное зависит от того, какое у них настроение."

" А как насчет Джорджии? - спросил я. Его гость был не единственным, кто смотрел на двойное противоречие "доходов" и "расходов"; Харви Джиллот жил и развлекался хорошо. Хороший дом, хорошая машина и видимость достатка. Клиенты должны были верить, что его присутствие на рынке гарантировано постоянными показателями баланса. На нем был хороший костюм, хорошая рубашка и хороший галстук. Солли Либерман всегда говорил, что на покупателей и заказчиц нужно производить впечатление, а не заводить друзей.

"Мое последнее упоминание Джорджии в разговоре с человеком в накрахмаленной рубашке было тем, что я бы назвал "неубедительным". На Джорджию "будут смотреть, и очень пристально". Не было зеленого света и не было большого красного. Если будет невыносимо холодно, нам нужен российский газ, а Москва ненавидит Тбилиси, это будет красный свет. Если светит солнце, стоит сильная жара и нам не нужен бензин, это может быть зеленый. Я бы подумал, что с Джорджией нужно быть осторожнее... Я бы не хотел знать, Харви."

У Харви Джиллота был заведенный порядок в ресторане: он заказывал столик и просил его возле окна, двери, бара или группы, затем приходил и говорил, что передумал: он хотел где-нибудь в другой части ресторана, так что, если бы он был мишенью и за столиком велось видеонаблюдение, у слушателей был бы финансовый директор, беседующий со своим личным помощником. Он наклонился вперед и мягко задал вопрос. "Вещи падают с грузовиков, не так ли?"

"Были ошибки в управлении запасами. Мы делаем все возможное, чтобы предотвратить подобную утечку, как ты и ожидал, Харви."

Забронированный столик находился у окна. Тот, за которым они сидели, находился в центре комнаты. "Первым в моем списке, я думаю, было бы оборудование для связи. Достаточно для одной бригады, первоклассной, такой, к которой их оппозиция не сможет пробиться. Это бы подошло некоторым людям, с которыми мне уютно."

"Ты цель на данный момент, Харви?"

"Всегда есть цель, это связано с территорией. Все хотят наилучших коммуникаций, но деньги уже не в сумке, как это было пять лет назад."

"С тобой все в порядке, не так ли?"

"Конечно. Но теперь нам всем приходится крутить педали чертовски сильно, чтобы устоять на месте."

Все в порядке? Ипотека была погашена по распоряжению банкира, как и плата за обучение. Джози тратила деньги на домашнее хозяйство чаще по поручению банкира, и каждую неделю садовнику доставалось то, в чем она нуждалась... Все в порядке?

"Да, "все в порядке". Я рассчитываю выжить. Скажем так, Чарльз, облака там, наверху, немного серые, но без раскатов грома. Впереди солнечное небо, и горизонт довольно чистый... но если бы система появилась темной ночью, с хорошим шифрованием и безопасностью, удобным местоположением - если вы не возражаете против торгового жаргона - для подразделения размером с бригаду, я мог бы просто прыгать вверх и вниз, и оплата была бы где угодно... Здесь готовят очень приличную еду."

Это была обычная форма. Директор по продажам медленно потянулся к своему внутреннему карману, но Харви Джиллот перехватил его руку прежде, чем он смог достать бумажник.

"Большое спасибо, Харви".

"Действительно рад видеть тебя снова, Чарльз. Если мне попадется что-нибудь, что потребует первоклассных средств связи, ваши люди будут моим первым пунктом назначения. " Он взглянул на счет, вставил свою платиновую карточку в считывающее устройство и набрал свой номер. Он встал. Он улыбался, был уверен в себе, и холодный ветер экономического спада, казалось, не подействовал на него.

"Еще раз спасибо тебе, Харви. Увижу ли я тебя на ярмарке на следующей неделе? У нас будет кое-что стоящее, чтобы игроки могли полапать."

"Я так не думаю".

Они вместе вышли на улицу, поднялись по дороге и прошли мимо вооруженных полицейских, которые охраняли заднюю часть здания Службы безопасности, и

... Он торговал огнестрельным оружием: он торговал им, выступал посредником, покупал и продавал его и был удивлен, что вид этого оружия выбил его из колеи. Директор по продажам наклонился к нему с шуткой.

Из Белграда в словацкий город Братислава отправилось сообщение, в котором был задан вопрос. Было названо имя мужчины и дан номер телефона в пригороде столицы Греции, Афинах. Звонившему сказали, что этот человек был лучшим, непревзойденным в своей области деятельности. Знакомство стоило бы дорого, но цена не была бы непомерной.

Мужчина, живущий в прекрасной вилле с прекрасным видом на побережье к востоку от Афин, высоко на пологом холме, где только его большая семья получила одобрение городской администрации на застройку, принял звонок от ценного друга. Обмен электронной почтой был организован через третью сторону в интернет-кафе.

Человек, который был способен? Их было много.

Упоминался один из Анкары. Другой житель Тираны нашел работу в Софии в результате спора между коммерческими организациями. Третий из Бухареста считался экспертом, но, возможно, слишком старым... Где можно было найти работу? В Лондоне.

Человек в Афинах колебался. Его пальцы зависли над клавишами, затем отчеканили ответ: Для такой работы и для мастера с необходимым опытом я бы не советовал нанимать человека, каким бы квалифицированным он ни был, из Турции, Албании или Румынии. Найдите человека поближе к рабочему месту для заключения контракта.

Человек в Братиславе теперь был вне сферы его контактов. Не такой человек в Афинах. Будет ли взиматься плата? Это было бы, конечно.

Робби Кэрнс растянулся на диване. Барби была бы на работе, если бы не его телефонный звонок. Он позвонил, и она извинилась перед своим начальником - почувствовала слабость, должно быть, жук совершал обход - и вернулась из магазина на Оксфорд-стрит, где она работала в отделе женской парфюмерии.

Он задремал. Был ранний полдень, и Робби Кэрнсу больше нечего было делать, больше некуда было идти, поэтому он позвонил ей, и она почти бегом приехала в Ротерхит.

Ему не принадлежала квартира, которая находилась на втором этаже большого нового дома, через дорогу от Кристофер Клоуз и выше от станции Джубили Лайн: он снял ее для нее. Она была установлена. Он мог прийти вечером или рано утром и позвонить ей, если она уже была на работе. Он ожидал, что она, если он позвонит, соберется на работу, прекратит ходить по магазинам или выйдет из парикмахерской. Она была на девять лет старше его. Это не беспокоило Робби, и он не был предметом сплетен из-за того, что у него была девушка почти средних лет, когда он был недалеко от подросткового возраста. Не было никакого хихиканья за спиной по поводу его отношений, потому что он держал ее в секрете от своей семьи.

Он мог видеть ее на кухне - она готовила салат к его любимому омлету с сыром "Стилтон".

Барби не был таким красивым, как его сестра Линн: у нее были более крепкие лодыжки, более толстая талия, обвисшая грудь, а в волосах виднелись седые пряди, которых не хватило бутылке. Она была строго одета: прямая черная или темно-синяя юбка и блузка. Она не носила колец - она была семь лет в разводе, и Робби никогда не водил ее к ювелиру и не позволял выбрать кольцо, которое стоило бы несколько тысяч. У нее не было браслетов, ожерелий или золотых подвесок.

Что тогда?

Он не знал. Он мог видеть, как она тихо перемещается от раковины к рабочей поверхности к холодильнику. Ее ноги были босыми, и на ней не было обуви. Она стояла к нему спиной. Он не знал, почему она согласилась переехать в квартиру или почему она приняла эти отношения. Он особенно не любил бабушку Кэрнс или свою другую бабушку, маму Дэвис. Он не испытывал привязанности к Дот Кэрнс, своей матери, которая уехала из поместья Альбион и жила теперь в бунгало в Кенте, на краю деревни между Меофамом и Снодлендом. Барби не командовала им. Она не бросала ему вызов.

Его никогда не спрашивали, что он привнес в ее жизнь. Они были вместе - на таком расстоянии - в течение восьми месяцев. Он был в Вест-Энде, на Оксфорд-стрит, в универмаге, и они с Линн были вместе, подшучивали. Она хотела духи, и они нашли ароматы. Он отправил Лиэнн обратно в Lingerie и сказал, что сделает ей сюрприз. Затем Робби Кэрнс, наемный убийца и гордость печально известной семьи Ротерхайт, встретил разведенную женщину из Уэст-Мидлендс, которая ничего не знала о юго-восточном Лондоне, наследии и истории его громких имен. Она обрызгала свои запястья проба за пробой, позволяя ему вдыхать ароматы с легким насмешливым озорством в глазах. Он купил бутылку "Ив Сен-Лоран" для Линн и вернулся на следующий день. Он ждал на скамейке, пока закончится ее смена, затем сделал это еще дважды на следующей неделе. Она согласилась пойти с ним выпить кофе. Он мог бы встречаться с первоклассными девушками из других семей в Уолворте, Ротерхите, Бермондси, Пекхэме или Саутуорке, с великолепными красавицами, и союз был бы заключен, но он выбрал Барби из магазина парфюмерии в универмаге. Не смог бы этого объяснить. Его брату и сестре, его родителям, бабушке и дедушке не нужно было знать.

Может быть, позже днем, после того, как они съедят то, что она готовила для него, они пойдут спать. Может быть, они бы и не стали. Если бы они это сделали, после этого он бы принял душ, а затем ускользнул. Он никогда не оставался на всю ночь. Знала ли она, чем он зарабатывал на жизнь? Он не сказал ей, а она никогда не спрашивала. После убийства он приходил в квартиру и включал местные лондонские новости, чтобы послушать, что говорят детективы, и увидеть людей в белых костюмах, ползающих по уличной сцене, но она никогда не спрашивала, почему он так напряженно наблюдал.

Робби Кэрнс испытывал настоящую привязанность к своей Барби, он не мог сравниться с ней ни к кому другому. Она успокаивала его и сохраняла спокойствие. Она была единственным человеком - мужчиной или женщиной - в котором он нуждался... и он ждал следующего вызова, когда в следующий раз его отец был удовлетворен сделкой и дал ей зеленый свет...

*

По ссылке в Люблине, на юго-востоке Польши, был указан номер мобильного телефона с оплатой по ходу движения, одного из тысяч, которые практически невозможно отследить по всей северной Европе.

На номер был сделан звонок. Чайки выли и дрались, ныряя за рыбными объедками. Немец стоял на набережной недалеко от старого рыбного рынка в Гамбурге и сказал, что если работа должна выполняться в Лондоне, то ее должен выполнять местный житель.

Будет ли выплачен гонорар? Безусловно. Немец сделал пустяковое замечание о покупателе, и ему сказали, что это был не "он", а "они". Деревня, выполнившая контракт, купила бы человека. Деревня? Где это было? Ему сказали, что звонивший понятия не имел. Немец знал человека в Лондоне. Заплатят ли ему за потраченное время? Гарантия.

Немец позвонил в Лондон. Сказал, когда он прибывает и в какой терминал он зайдет.

Фургон был как печь. Внутри, за пустой кабиной водителя, едва хватало места для двух мужчин и женщины, чтобы втиснуться друг в друга; в любой момент двое могли наблюдать через просверленные отверстия и приставить камеру к любому из них. Снаружи фургон имел название и логотип компании, которая ремонтировала газовые трубы.

Танго мыл машину. "Танго" означало "цель" на жаргоне SCD7 и вызывало симпатию у Марка Роско, но культура подразделения была слишком велика, чтобы сражаться с одним пешим тружеником. У мужчины был шланг - они могли бы прикончить его за нарушение запрета на использование шлангов, но предпочли, чтобы на него надели наручники и предъявили обвинения, связанные с огнестрельным оружием и заговором с целью убийства. Его имя всплыло из адреса, по которому они совершили налет, и из найденного тайника с оружием. Мужчина и женщина с Роско были преданными делу экспертами по наблюдению, Блэнд. Это мало что значило для них, был просто еще один день. Для него это никогда не было "просто еще одним днем". У него не было такого склада ума ... но он мог быть терпеливым. Он был скручен, но не перекручен. Двумя улицами дальше был вход в общественный парк и угол обслуживания, где садовники парковали свои пикапы. Рядом с ними стояли два полицейских фургона с огнестрельным оружием и командой по въезду. Самый простой способ облажаться - это потерять терпение и начать слишком рано... Впрочем, это не имело значения, пока Танго мыл свою машину, и вода рекой лилась по его подъездной дорожке в канаву.

Это была работа на хлеб с маслом - на кону не стояла жизнь. По-настоящему усиливать стресс можно было, когда сидел в засаде, наблюдая за потенциальной жертвой и не зная, когда нанесут удар и с какой стороны. Это была игра для летучего отряда, действовавшая на нервы. Фургон для выдачи наличных, или фургон для выдачи заработной платы, который собирался сбросить деньги, был тренировочной площадкой для того, что он сделал сейчас, когда работодатель мог попасть, а мог и не попасть, в магический круг конфиденциальности. Парни, которые осуществляли доставку - за минимальную зарплату - не были. Они не знали, что существует вероятность огнестрельного оружия у их лиц, рукоятей кирки на руках и ногах, кавалерии, появляющейся из ниоткуда, и стрельбы - хорошие парни против плохих. Может столкнуться с подлым психом, который взял бы с собой в морг сотрудника службы безопасности. Возможно, у охранника случился сердечный приступ в критический момент. Это было то, чему обучали Марка Роско, где он был. Он наблюдал, как мужчина моет свою машину, и задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем появится контакт, чтобы оправдать выделенные ресурсы.

Случилось то, с чем он не смог справиться.

Женщина не встретилась с ним взглядом, просто передала ему бинокль. Не было ни скромности, ни извинений. В некоторых фургонах наблюдения были уголки для уединения, но в большинстве их не было. Она сняла крышку, затем склонилась над ведром, ее мешковатые черные брюки были спущены. На ее черных трусиках золотом было напечатано "Справочник по тяжким преступлениям". Она описалась, приподнялась, натянула нижнее белье и брюки обратно на талию и забрала бинокль. Если бы Марк Роско был в фургоне со Сьюзи, он бы скрестил ноги, позволил своему мочевому пузырю лопнуть, если бы не было экрана для уединения.

Как будто этого не произошло, она сказала шепотом: "Босс, машина чистая, в ней может ездить королева" - и он вернулся внутрь... О, это хорошо... блестяще."

Он пополз вперед. Она подалась назад, освобождая для него место в просверленном глазке.

"Что хорошего?"

"Кот нагадил на клумбу, затем поскреб землю над тем, что он натворил. Посмотри на кота, босс."

Кошка прошлась по крыше вымытого автомобиля, как будто она владела территорией, и оставила за собой след от отпечатка ноги. Он ходил взад и вперед и проделал надлежащую работу по порче блестящего чистого лакокрасочного покрытия.

Он откинулся назад. Ему больше нигде не следовало быть, и ничего лучшего он не должен был делать. У него было терпение, и он мог ждать... Уверенность в том, что это произойдет, была источником жизненной силы для Марка Роско.

Немца встретили, и он вышел из зала прилета. Если бы он не знал человека, с которым разговаривал, - по сделке по импорту героина, - он бы не затеял такой разговор.

"Деревня хочет убить человека - очевидно, вся деревня. Может быть, даже священник. Может быть, даже школьная учительница. Они заплатят, и это в Лондоне. Мне платят за выполнение поручений, и тебе заплатят."

"Оставь это мне".

Через час после приземления немец был в воздухе, направляясь обратно в Гамбург.

Секретарь в приемной передал Пенни Лэйнг конверт размером с документ. Она посмотрела на него спереди и сзади. Ее собственное имя было написано поверх белой наклейки, которая закрывала оригинальный адрес, а конверт был франкирован - он прошел через почтовую систему. На обратной стороне ничего. "Кто принес это?"

"Не оставил имени, просто передал его и попросил, чтобы вам сказали спуститься за ним. Женщина. Не мешало бы принять ванну."

Теоретически, если уровень боевой готовности был повышен выше желтого и приближался к Красному, она могла потребовать, чтобы охрана вышла из своего закутка за стойкой регистрации, чтобы пропустить посылку через сканер. Возможно, вызовут саперов. Может разбудить ищейку и задействовать ее. Может эвакуироваться половина здания. Она просунула ноготь своего указательного пальца правой руки под наклейку, очистила ее и увидела, что она ранее была отправлена мисс Мегс Бихан, Службе защиты планеты. Она вспомнила унылую улицу и кофейню и задалась вопросом, кто сейчас делает покупки. Она развязала скотч, скрепляющий конверт. Бумага рассыпалась каскадом - как, во имя всего Святого, столько всего было вложено в один потрепанный конверт и не порвано? Это потянуло ее вверх, как будто у нее на шее была удавка и поводок резко дернули. В Planet Protection у них был бы бюджет на канцелярские товары, граничащий с экономией, и мало или вообще ничего, что могло бы их поддержать, кроме их приверженности делу... Верно. Конец лекции о самобичевании.

Она поблагодарила администратора.

Интересно, что было дешевле - воспользовалась ли Мэгс Бихан автобусом или метро, чтобы добраться с этой унылой улицы к северу от Города до залитого солнцем Уайтхолла в центре власти, влияния, таланта и своекорыстного дерьма. У нее был плохой, запутанный день, и то, что она видела в присланных ей бумагах, подсказало ей, что остальное может стать немного хуже и еще более запутанным.

Ее линейный менеджер сказал: "Вспомни спад, кризис, перелом. Она поднялась по широкой лестнице из вестибюля, величественно вышла на сцену, которая видела великолепие императорской власти. Она прошла мимо офисов, где молодые мужчины и женщины в рубашках с короткими рукавами и легких блузках пытались противостоять экономической тьме. Она думала, что была достигнута низшая точка, когда потрепанный конверт содержал больше доказательств, чем она могла надеяться получить из своих собственных официальных источников. Она листала страницы на ходу, поджав губы от сосредоточенности и раздражения.

И он сказал: Также помните, что мы в некотором роде роскошь. О ней говорили как о материале по последнему слову техники, она выполняла минимум рутинной работы, ее заметили, быстро разыскали и завербовали в Отдел расследований. Лучший материал, настоящая работа. Она прыгнула, потому что это дало ей шанс сбежать, чертовски быстро и чертовски далеко, от "отношений" с женатым мужчиной, который руководил отделом программы проверки безопасности. Для нее это было пустой тратой времени, но усилило эго ублюдка. Не мог до конца поверить, что она позволила это. Ее взяли в команду по гольфу под кодовым названием. Кокаин. Не граммы или килограммы, а тонны, доставленные из Венесуэлы. Грузы обычно перевозились через атлантическое побережье Испании, поэтому она совершала поездки туда, в Уэльву, Кадис и Гибралтар. Она тоже отсидела срок с ирландцами, потому что другой основной пункт высадки находился в океане, к югу от графства Корк. Тогда она чувствовала себя желанной и важной, но перевод на Альфу был продан как шаг в элитный мир. На Гибралтаре она встретила и влюбилась, довольно быстро и довольно далеко, для лейтенанта ВМФ, который служил на фрегате. Это было хорошо, лучше некуда.

И с милой улыбкой Дермот сказал: "Мы - естественная мишень для урезания бюджета". Там были фотографии Харви Джиллота. Там были маршруты путешествий Харви Джиллота. Там были биографические подробности Харви Джиллота. Она представила грустную, немытую Мэгс Бихан, которая проводила все часы, отпущенные ей добрым Господом, чувствуя себя привилегированной, чтобы поливать грязью дьявольскую фигуру, Харви Джиллота. Там были списки частных грузовых авиакомпаний, выполняющих чартерные рейсы в аэропорт Остенде и из него, кто владел ими и управлял ими, когда Харви Джиллот был там и как долго он провел с владельцем стареющего Boeing 707, ветеран DC8, TriStar, "Ильюшин" или "Антонов", которые могут просто доковылять до отдаленного, неосвещенного уголка Ближнего Востока и упасть на укатанную песчаную взлетно-посадочную полосу. Книга была разложена перед ней, большая часть напечатана, но некоторые были сделаны медным шрифтом, которому учили в монастырских школах. Она прошла мимо своего линейного менеджера, который жевал резинку и не заметил ее, и села за свой стол.

То, что было перед ней, казалось, почти оживило окровавленного мужчину. Она изучила теорию брокерских операций с оружием, законных и незаконных, в этом офисе с видом на внутренний двор здания Казначейства. Практический класс был ее трехмесячным приложением к посольству в ДРК. Вонючая жара и вонючие запахи. Ожидаемая продолжительность жизни составляла сорок три года. Каждый пятый ребенок не дожил до пятого дня рождения. Более миллиона человек были перемещены, изгнаны из своих домов в результате внутренней войны, которая унесла жизни четырех миллионов. Большой ВИЧ-спид, большая бедность, большое отчаяние, большой бизнес - торговля оружием в ДРК. Взлетно-посадочные полосы, которые сровнял с землей потрепанный бульдозер, были - плюс-минус сотня метров - достаточной длины, чтобы на них мог приземлиться один из тех старых самолетов, базирующихся в Остенде. Из багажника вываливались коробки с гранатами, ящики с боеприпасами, связки автоматов.

Она работала в представительствах ООН в столице - могла бы лечь в постель с голландским администратором операций УВКБ ООН, когда они оба немного выпили, были почти сентиментальны и изображали одиночество, но она едва держалась на ногах от жары, сослалась на усталость и не очень беспокоилась о том, что пропустила это. За эти три месяца в посольстве, на территории ООН и во время поездок по стране она узнала, к чему приводит торговля оружием, и она видела крупным планом жертв и детей, которые выставляли напоказ автоматы Калашникова, доставленные самолетами. В Пенни Лэйнг не было ничего стереотипно женственного или мягкого, но она знала о торговле оружием и считала позором, что британцы были ее частью. Она считала еще большим позором то, что команда Alpha в какой-то степени полагалась на благотворительность из уст в уста и усердие Мэгс Бихан. В тот вечер она будет работать допоздна.

Большой шум, каким она его знала - лучше, чем секс, пообещала она себе, - был хитом "рассвета": грохот дорогой входной двери, выражение шока на лицах семьи мужчины, когда команда вошла, щелчок наручников, детский вой и болтовня жены: должно быть, произошла какая-то ошибка... Конечно, это никогда не было ошибкой. Она уставилась на фотографию Харви Джиллота - расслабленного, спокойного, думающего, что он все контролирует. Он прошел мимо аварийного ограждения, толпа орала на него и пыталась ткнуть плакатами ему в лицо, и она увидела Мэгс Бихан, монохромную, прижавшуюся к барьеру, ее лицо исказилось, но он, казалось, не заметил ее. Было бы хорошо ударить его на рассвете зимним утром.

"Ленни, я не занимаюсь ерундой. Что я тебе говорю, так это то, что парень хороший парень.

Дедушка Кэрнс захрипел, подавил кашель, затем закурил еще одну сигарету. В тот день у него сильно дрожали руки, отчасти из-за артрита. Хуже не бывало с тех пор, как он пять лет проработал в HMP Паркхерст на острове Уайт, где влажные морские туманы были убийственными. Он был - без обиняков - очень рад, что к нему в гости приехал такой известный человек, как Ленни Грюкок, король саут-оф-Ривер.

Большой человек сказал: "Ко мне приходит немец, влетает и спрашивает, за кого бы я заступился. Он важен для меня, и мы делаем хороший бизнес. Ему позвонил друг. Есть связи с серьезными игроками. Люди по всей Европе обсуждали этот фильм и продвигали его, чтобы получить немного больше опыта. Как говорится, для успеха здесь вам понадобится местный парень ..."

"Слишком верно, Ленни, в точку".

"... и я поместил твоего ребенка в кадр".

"Хорошо с твоей стороны, Ленни".

"Я хочу сказать, что я поддержал вашего парня, и я бы не хотел позора".

"Ты не получишь этого, Ленни, не от нашего ребенка".

"Зависит от денег. Пока не знаю, что предлагается. Вам не нужно много знать, за исключением того, что это забавный старый бизнес. Он британец, и контракт расторгается в деревне - да, вы меня слышали - на другом конце Европы. Деньги не будут огромными, потому что они крестьяне, но это было бы хорошо для моей дружбы с немцем, с которым мне нравится вести дела."

"Я поговорю об этом с Джерри".

"Сделай это. Я вернусь к тебе."

Бабушка Кэрнс осталась на кухне, в лучшем месте. Ленни Грюкок вышел сам, а его надзиратель ждал на дорожке перед входной дверью. Он мог видеть из окна, что Грюкок спешил, и его надзиратель изо всех сил старался не отставать от него. Дедушка Кэрнс считал, что Грюкок счел бы эту квартиру дерьмом: Ленни Грюкок жил в особняке в стиле тюдоров, построенном четыре года назад, в Кенте. Дедушка Кэрнс не мог смириться с мыслью о том, чтобы покинуть Ротерхит... Итак, у парня было будущее, блестящее будущее, если Ленни Грюкок искал для него работу. "Забавный старый бизнес", деревня

... но нет шансов, что его ребенок, хороший парень, вызовет смущение.

Интернет мало что прояснил о Харви Джиллоте, торговце оружием. Ничего о компании, зарегистрированной на его имя, хотя хирург-ортопед с таким именем практиковал в Лас-Вегасе. Нет веб-сайта о том, что Gillot пришлось продавать. Такое имя носил форвард австралийской лиги регби, а его сайт был широко освещен в средствах массовой информации; его можно было нанять по всему Квинсленду для выступления после ужина. Но ... анонимность не могла быть гарантирована... вокруг его хорошо защищенной персоны существовал след. Его мог бы найти прилежный поисковик.

Неправительственная организация, известная как Planet Protection, финансируемая швейцарским миллиардером и общественными пожертвованиями, предположительно независимая от всех государственных учреждений, составила список из десяти основных торговцев оружием в Соединенном Королевстве. Это было включено в давно выпущенную папку, а вместе с ней цитата Мэгс Бехан, исследователя и координатора за рубежом: "Эти люди - зло, и их следует изгнать с лица земли. Они позорят нас." Был предоставлен номер телефона для тех, кому требуется дополнительная информация.

По мнению Йосипа, было необходимо поддерживать открытыми все возможные линии связи: человек никогда не знал, где искать наибольшую выгоду.

Он сидел на берегу реки, где берег был защищен круто идущей каменной стеной. Над ним вдоль Дуная тянулась трасса, затем виднелся утес из песчаника и символ города: водонапорная башня Вуковара. Солнце садилось. Вода заблестела и превратилась в мягкие золотые лужи, по которым пробежала рябь, и каждый элемент оставшейся кирпичной кладки на чаше башни был пойман и подсвечен. Река не взволновала Йосипа. За последние полвека тысячелетия здесь мало что изменилось - другие лодки и новая каменная кладка на берегах, но великий извилистый поток остался прежним. Возможно, прошло более пяти столетий, и ничего не изменилось: возможно, все оставалось таким же с тех пор, как племя поселилось в нескольких километрах к западу, в Ву эдоле, около шести тысяч лет назад. Иногда, когда он приезжал в Вуковар, он смотрел на башню и снова был свидетелем разрушений, вызванных танковыми и артиллерийскими снарядами. Он увидел огромные прорехи в кирпичной облицовке, и ему стало стыдно за то, что он бежал от боевых действий со своей семьей в безопасность столицы. Но когда наступил вечер и свет померк, он не увидел ни величия реки, ни гордости водонапорной башни.

Он ждал.

Мужчина приходил по мере того, как сгущались тени. Он мог оправдать то, что он собирался сделать. Теперь у него было мало преданных. Под ним выступ парапета был на полметра выше ватерлинии. Рыболовы были там, на расстоянии, давая друг другу по меньшей мере пятьдесят метров берега. Они надеялись на сома или окуня, карпа или щуку, а в сумерках мужчина приезжал на скутере, выбирал место рядом с тем, где сидел Йосип, и расставлял снасти. Йосип не был предан ни сообществу, ни отдельному человеку. Когда их нельзя было узнать или наблюдать, мужчина присоединялся к нему.

В то утро он попросил Младена собрать вместе руководителей деревни, а затем рассказал им, что ему вернули. Они выслушали его в тишине. Затем раздались неистовые аплодисменты. Они пожимали ему руку и хлопали по плечам, а женщины целовали его в щеку. И никто бы не поверил, что у Йосипа не было привязанностей и он не был обязан хранить верность.

После своего освобождения из тюрьмы - после того, как закоренелые преступники обняли его, поблагодарили, пожелали ему всего наилучшего и были подтверждены союзы - Йосип пошел пешком на автобусную станцию и сел на медленную остановку в Винковцах. Затем он шел три часа, пока не добрался до деревни. Его дом был одним из лучше сохранившихся. У него была крыша, там была кое-какая мебель, которую они с женой бросили, и там была собака, старая и страдающая артритом, но хорошо накормленная - за ней ухаживали сначала сербы, затем соседи-хорваты. Он спал там той ночью на голом матрасе. Собака прониклась к нему теплотой, казалось, забыла или простила то, что ее бросили на семь лет, и спала рядом с ним.

Утром Йосип обошел всю деревню, увидел обломки битвы и нашел Младена. Он признал новую власть и пообещал, что все навыки, которыми он обладал, теперь к услугам деревни. Он написал десятки, буквально, писем в телефонные, электрические и водопроводные компании, требуя немедленного переподключения. Он бомбардировал власти Загреба и Осиека свирепыми требованиями о каждой доступной куне финансирования переселения. Он стал экспертом в подборе наиболее щедрых пенсионных условий для тех мужчин, которые могли оправдать свое право на получение пенсии как ветераны, и разбирался в мелком шрифте на бланках заявлений об инвалидности.

Многие в деревне изначально презирали его, но неохотно изменили свое мнение. Мужчина за мужчину, женщина за женщину, ребенок за ребенка, в деревне дела шли лучше, чем у ее соседей в Богдановцах и Маринцах, лучше даже, чем в городе-мученике Вуковаре. Йосип был важным человеком в деревне, но в тюремном блоке он понял, что ему не следует выпячивать себя. Он стал почти неотъемлемой частью деревни. Теперь он жил один, не заменил собаку после ее смерти и никогда не приводил в деревню хозяйку, которую держал в Винковцах. Он жил на процент от пенсий и грантов, о которых он договорился.

Если бы он описал себя, а не недооценил, Йосип сказал бы, что он хорош собой. У него была грива густых седых волос, которые он носил длинными, нос, который казался ястребиным, и хорошая кожа. У него не было такого брюшка, как у многих в деревне. Он не был, в отличие от многих, маниакально-депрессивным, зависимым от успокаивающих темперамент наркотиков или алкоголиком. Он жил в деревне, потому что не мог придумать лучшего места, где его - и его прошлое - приняли бы.

И он хранил секреты. Его дед был полицейским в Сплите во времена усташей во время Второй мировой войны и умер, повиснув вниз головой на фонарном столбе, партизаны перерезали ему горло. Его двоюродный дед был охранником в концентрационном лагере уничтожения Ясеновац и бежал через Триест. Считалось, что он уехал в Парагвай, но с тех пор о нем ничего не было слышно.

Пришел рыболов.

На его машине были номера "Осиек", но он менял их раз в месяц, а его старый седан "Опель" - раз в три месяца. Рыболов был офицером Службы по охране конституционного порядка. Учитывая недавнее прошлое и вездесущую угрозу межобщинного насилия в Вуковаре - серб на хорвате, хорват на сербе - Служба "За уставного Поретку" наняла офицера, который занимался тайным наблюдением за общиной в излучине Дуная. Йосипа завербовали, когда он все еще находился в тюрьме.

В тюрьме сидел англичанин, осужденный за торговлю наркотиками класса А. Он показал Йосипу, как играть на две стороны - говорил об "охоте с зайцем и гончими". Во имя Христа, правительство предало город и деревни. Он не чувствовал, что поступил неправильно, и всегда было важно иметь друга-защитника.

Йосип тихо сказал офицеру SZUP - и не видел себя Иудой: "Его звали Харви Джиллот. Я не обладаю подробными знаниями. В уплату долга был заключен контракт и..."

5

Петар вел своего Мэсси Фергюсона. Трактор тянул прицеп, который мог быть загружен навозом, кукурузой или бревнами. Накануне вечером он был у себя во дворе, используя шланг для подачи электроэнергии на колеса, шасси и кабину трактора, затем прицеп. Оба сияли в утреннем свете. В трейлере находились четыре гроба, на каждом из которых был развевен флаг страны.

Четыре катафалка прибыли из больницы в Вуковаре и остановились на окраине деревни, где девятнадцать лет назад был противотанковый ров, дорожный блокпост, срубленный дуб и траншеи для пулеметов. Томислав был бы там с ракетами "Малютка", и у него было бы хорошее поле обстрела. Гробы с катафалков погрузили на трейлер, и Петар оттащил их к частично восстановленной церкви, которая находилась на перекрестке деревень. Там была проведена служба, которую посетил епископ, приехавший из Осиека, и заверил прихожан, что эти люди никогда не будут забыты как защитники свободы. Были спеты гимны и произнесены молитвы; присутствовали политики из региона и из Вуковара.

Томислав подумал, что пение было приглушенным, что было мало празднования потерянных жизней. Местный священник, который приезжал каждую третью неделю и которого они делили с другими деревнями, быстро шел перед трактором. Томислав был позади трейлера, в первом ряду, рядом с ним скакал маленький терьер, которого крепко держали на бечевке для тюков. Рядом с ним были жена Петара, Андрия и Вдова. Для женщин было необычно сразу идти за гробом любимого человека, но она этого потребовала. В трейлере не было цветов, даже простого букета.

Он задавался вопросом, придет ли его жена, захочет ли кто-нибудь из трех других детей - теперь взрослых, - которых она взяла с собой, быть там. У него не было контакта ни с кем из них с тех пор, как они ушли. Его старший сын стоял рядом с ним, когда они уходили, обняв его за плечи широкой рукой. Томислав твердым шагом шел за гробом, в котором лежали лишенные плоти кости его сына. Он был рад, что его жена не пришла.

Во время осады он считался бы экспертом по оружию. Ему дали в руки гранаты РПГ-7 - всего одиннадцать штук, - которые можно было использовать с близкого расстояния против брони. Он бы отвечал за ракеты "Малютка", если бы их доставили в деревню. Он был кадровым солдатом Югославской национальной армии, экспертом по ведению боевых действий против танков и бронетранспортеров, в звании старшего сержанта, старого водника. Он женился на сербской девушке, и когда началась война, годы брака ничего не значили. Он смог бы воспользоваться Малюткой, броню бы оставили на месте, дорога через Кукурузное поле осталась бы открытой и...

Колеса трейлера Петара были чистыми, но не смазанными, и они скрипели. Именно Томислав убедил школьного учителя, что Малютка даст деревне и ее необученным добровольцам преимущество в бою. Часто, после того как собака приходила к нему домой, крошечный щенок лизал ему руку, он рассказывал ей, почему ему нужна была Малютка и чего он мог бы с ее помощью добиться. Собаке рассказали о весе боеголовки, о дальности, на которую она может лететь, о том, как кабель управления линией прямой видимости отсоединялся от катушки, передавая сигналы проводника, как далеко от проводника простиралась "мертвая зона" , и об убийственной точности ручной команды на управление линией прямой видимости.

При той скорости, с которой двигался трактор, им потребовалось бы двадцать минут, чтобы добраться от церкви до нового кладбища, которое находилось недалеко от того места, где сельскохозяйственные угодья спускались к реке; край заливного луга был отмечен знаками, красным треугольником и символом черепа со скрещенными костями. Он знал, что сделали с его мальчиком и мальчиком Петара, с двоюродным братом Андрии и учителем. Всем тем, кто скорбел, было сказано. Это было правильно, что его жена и младшие дети не пришли. Сербы, окружавшие деревню в те десять недель - нерегулярные формирования "отбросов Аркана" - знали, что оборона была организован бывшим старшим сержантом регулярной армии: Томиславом. Возможно, его жена рассказала им - рассказала своим собственным, - когда добралась до их линий. И над ним издевались ночью с мегафонами. Над деревней гремели крики о том, что жена Томислава каждую ночь раздвигала ноги прапорщику, заставнику, и выстраивалась очередь, чтобы обслужить ее. Когда уоррент-офицеры устанут от нее, их место займут сержанты, затем капралы. Они назвали одного, дезетара, и прокричали в ночь, что она насладится этим, когда придет его очередь. Томислав услышал это, как и его старший сын. Он мог вспомнить ночь, когда его сын вымазал его лицо грязью для маскировки, обнял его и исчез в ночи, волоча за собой ручную тележку. Он вспомнил долгое ожидание и отголоски взрывов вдоль трассы через кукурузу, когда приближался рассвет. Он и другие были на том месте следующим вечером, нашли раздавленные стебли там, где побывало много мужчин, гильзы и окурки, кровь, которую не смыл дождь, но не тела.

Они шли по направлению к кладбищу.

Вся деревня, каждый мужчина, женщина и ребенок, шли с ним - кроме Петара, который вел трактор. Жена Петара прошлой ночью пришла в дом Томислава, порылась в ящике комода и нашла рубашку. Она принесла его обратно час спустя, выглаженный и нарядный. Будучи старшим сержантом, он был лучшим в полку, и после того, как он ушел из армии, чтобы работать автомехаником, он всегда носил чистую спецовку. Теперь у него не было лучших брюк, не было лучшего пиджака, не было обуви, которая не была бы потертой, и он не брился три дня. Ему мало что оставалось, к чему можно было стремиться и на что надеяться - но теперь у него была цель для его ненависти.

Томислав подумал, что убийство Харви Джиллота могло бы немного облегчить боль, которая терзала его разум. Он так и сказал своей собаке. Он жаждал новостей о смерти.

Трактор остановился за воротами, и вперед вышли мужчины, чтобы снять гробы. В дальнем конце кладбища было четыре кучи свежевскопанной земли. По лицу Томислава потекли слезы.

Стейн сказал: "Тот, что спереди, интересен".

"Который?" - Спросил Андерс.

"Человек с собакой".

Они стояли внутри кладбищенской стены, прислонившись спинами к кирпичной кладке, в чистых рубашках с галстуками, но без пиджаков. Солнце опалило их.

"Он самый интересный, и его сын был трупом номер три - высокий мальчик".

Теперь четыре гроба несли на плечах. Дэниелу Стейну они показались легкими грузами. Некоторые из несущих гроб использовали больничные трости. Он знал об этих людях, выживших в осаде, в основном из уст в уста. Тот, на кого он указал, Томислав, нес третий гроб в ряду на левом плече и поддерживал его правой рукой; в левой он держал собачий поводок.

"Что здесь интересного?"

"Он один из тех пациентов, за которых выдающиеся люди подрались бы. Они все хотели бы видеть его в кабинете для консультаций на кушетке... Это о том, что делает война. Это были восемьдесят дней его жизни, и сейчас ему за шестьдесят, и все, что в нем есть сегодня, сформировано этими одиннадцатью неделями. Он потерял свою жену и маленьких детей. Он тоже потерял своего старшего ребенка. Теперь у него ничего нет. Сначала уходят камеры и дуговые фонари, затем политики с серебряными лентами, затем деньги на возмещение ущерба. Этот, Томислав, должен был быть лучше других подготовлен, чтобы справиться с этим. Это не так."

"Мужчины с большим героизмом - и женщины - держали оборону здесь, в других деревнях и городе. Обычные люди, наделенные смелостью, решимостью."

Стейн счел уместным, что Церковь, политические и гражданские лидеры уехали вместе со старшим полицейским из Вуковара и армейским офицером. Они не были бы желанны на кладбище. Местный священник был хорошим источником информации - анекдота или разведданных - за небольшим бокалом Eagle Rare с винокурни Buffalo Trace в Кентукки, адского напитка и, пожалуй, единственной роскоши в жизни Дэниела Стейна, доставленного по почте. Его друг, Андерс, все еще держал зажженную сигару, но сложенной чашечкой в руке. Первый из гробов опустился, и посыпалась грязь.

"Но наградой за героизм и отвагу является самая острая форма клинической депрессии. Томислав живет как отшельник - здесь нет дополнительного ухода. Нет подтверждения симптомов. Самоубийства не редкость. Они зависимы от отпускаемых по рецепту бензодиазепинов, а злоупотребление алкоголем настолько широко распространено, что стало обычным делом. Ракия - это самогон домашнего приготовления. Грубо говоря, им нужна реальная помощь, но она недоступна, потому что всем на них наплевать."

"Ты не мешок для смеха, Дэниел".

Второй гроб был опущен на веревках в яму. Пот ручьями стекал по спине Стейна. Вся его одежда болталась свободно, потому что он терял вес и у него не было денег, чтобы купить меньшие размеры, которые подошли бы ему лучше. У него не было новой одежды, потому что европейская благотворительная организация, которая поддерживала его работу, сократила свои обязательства перед городом и деревнями. Ему удалось сдать комнату в своем двухквартирном доме продавцу кондитерских изделий, и он кое-как зарабатывал. Он ел мало, и редкий орел был скупо налит для себя и особых гостей, хотя собачьей еды было предостаточно для недисциплинированного ирландского сеттера, которого он держал и любил. Он пожал плечами. "Это захолустье Европы. Это был небольшой момент в свете прожекторов, который не продлился долго."

"На что может надеяться парень в его положении - так сильно ударившийся -? Хех, должна же быть какая-то надежда. Ты думаешь, что можешь что-то изменить. Я, я достаточно самонадеян, чтобы знать, что я доставляю что-то ценное. Когда я работаю в грязи, окруженный зловонием разложения и варварства, я могу утешаться важностью того, что я делаю. Что у него есть?"

"Теперь еще хуже". Стейн увидел, как третий гроб опустился, и веревки, хлопая, поднялись обратно. Голос священника звучал мягко. Томислав, большой, сильный и дрожащий от слабости, присел на корточки рядом с ямой, затем встал, сжимая горсть земли. Он покачнулся, раскрыл руку и позволил ей каскадом упасть вниз.

"Как так получилось?"

"Целью его жизни было расчистить минное поле и найти тело".

"Некоторые этого не хотят. Некоторые хотят продолжать в какой-то смутной надежде. Они не хотят, чтобы раскопки были закончены." Андерс поморщился.

"Не здесь". Стейн сильно покачал головой. "Они знали район, где находились тела. Теперь они у них. Тела предают земле, устанавливают камень, и могила становится вызовом: на чем они могут сосредоточиться сейчас? Я скажу тебе. Кто несет ответственность? Кто виноват? Кто может быть наказан? Господи, ты знаешь, что твой муж, или твой двоюродный брат, или твой сын - твой сын - был жив, когда его кастрировали, и был все еще жив, когда ему вскрыли рот и засунули внутрь органы."

Это был момент вдовы. Ее губы шевелились, но Стейн не мог слышать, что она говорила. Она дала обещание? Он наблюдал за Томиславом, на полшага отстав от нее. Если бы он провел с этим человеком на кушетке полдюжины сеансов, открыв его сердце и обнажив его душу, он верил, что смог бы написать окончательный документ о долгосрочных потерях в бою.

"Я повторяю, Дэниел, чем это хуже?"

"Не может быть мира, пока не будет наказан ответственный за это человек".

"Теперь я тебя слышу".

"Ты сыграл свою роль, Билл".

"Я сделал". Андерс был задумчив.

"Ты назвал имя".

"Мне показалось, что это было правильно".

"Может быть, а может и нет". Стейн усмехнулся. Они отвернулись - они хотели убраться с кладбища до того, как жители деревни пройдут через ворота. Он сказал категорично: "Но я сомневаюсь, что у тебя будет возможность спросить его, правильно это было или неправильно. Спросите Харви Джиллота."

Он часто произносил это имя. Он сказал это вслух, Харви Джиллот, прошептал это или беззвучно произнес одними губами. Однажды он выкрикнул это, и имя эхом разнеслось по всему его дому, часть которого Томислав превратил в святилище в память о своем мальчике, других погибших в осаде и мужчинах, которые не выжили в лагерях после захвата. Он содержал вторую спальню, коридор и гостиную в чистоте, а в коридоре всегда горела свеча. Почетное место досталось его сыну, которому была отведена половина гостиной. Там были его фотографии, портреты и детские снимки, его спортивные команды; на одной он был в камуфляжной форме цвета хаки, с сигаретой, торчащей из нижней губы, с АК в одной руке, а другой рукой обнимал сына Петара, своего друга. Когда Томислав вернулся после нескольких лет в лагере беженцев, он достал их из банки из-под печенья, которую закопал в саду в последние часы перед побегом в кукурузу. В спальне и холле было еще много фотографий с остатками флага, который развевался над командным бункером. Он был разорван и опален, но Младен вынес его в последнем прорыве. Снайперская винтовка, которой пользовался Андрия, Драгунов, пока у трупа Четника не была найдена более новая версия, была подвешена на гвоздях к стене. За последние часы было зарыто много оружия, и сейчас его извлекли - винтовки, крупнокалиберный пулемет, пистолеты, обезвреженные ручные гранаты. Все было отполировано и с них соскребли ржавчину. На стене в коридоре у него висели карты, на которых сначала Зоран, а затем Младен планировали оборону деревни; там были схемы дороги через Кукурузное поле , где она пересекала линии обороны и шла на юго-запад к Винковцам и на северо-восток к Вуковару. Карта Томислава с его предложениями о том, откуда можно было бы запускать ракеты "Малютка", была в гостиной, рядом с окном, где он мог видеть ее со своего кресла. Когда он выкрикивал это имя, его глаза были прикованы к этой таблице.

Сотрудник SZUP позвонил из правительственного здания недалеко от центра Загреба. Оно было получено начальником участка в задней комнате британского посольства в новом городе к югу от железнодорожного вокзала. Была назначена встреча.

Чиновник быстрым шагом вышел из здания и пошел дальше мимо пустых кафе и безлюдных бутиков. Это были трудные времена для его страны, независимой менее двух десятилетий, в Хоке, с ростом безработицы и организованной преступностью, единственной процветающей отраслью. Друзья были необходимы. Знание - интеллект - было маслом для дружбы в его профессии. Дни, когда хорватские чиновники и британские офицеры сражались за территорию - защищая подозреваемых военных преступников и охотясь на предполагаемых варваров, - прошли. Тайное сотрудничество было новым порядком дня.

Они встретились в кафе рядом с посольством. Это была всего лишь расплывчатая информация, подчеркнул чиновник, неподтвержденная, не подкрепленная, носящаяся в воздухе чепуха... Это была валюта, в которой агентства вели дела. Из-за событий, которые произошли девятнадцать лет назад, был заключен преступный контракт на жизнь гражданина Великобритании. Конечно, разведка была неточной наукой, но имя цели было Харви Джиллот.

Британец что-то коротко написал в своем блокноте, убрал его в карман, поблагодарил чиновника, его в свою очередь поблагодарили за покупку кофе, и они расстались.

"Какие будут деньги?"

"Не могу ответить на этот вопрос, парень".

"Я говорю, пап, что наш парень не выйдет на улицу через парадную дверь, пока деньги не будут в порядке и половина авансом".

Они сидели во временной комнате для свиданий в тюрьме - из-за ремонта зал, который обычно использовался, был закрыт. "Малышом" был Робби Кэрнс, "парнем" был его отец Джерри, а "Поп" - его дедушка. Каждый понедельник старший Кэрнс из династии отправлялся из Ротерхита на юго-востоке Лондона на метро и автобусе, чтобы навестить своего сына. У обоих была история успеха и неудачи в качестве вооруженных грабителей; оба были знакомы с комнатами для посещений и условиями внутри них; оба знали, что разговоры записывались на аудио-жучки. Они сидели в центре площади, вокруг них были семьи, поощряя сопляков реветь, пока они тихо разговаривали.

"Мы очень тщательно рассматриваем любое поступающее предложение из-за того, кто подтолкнул его к нам".

Ни у отца, ни у сына не было мании важности. Богатство, которого они жаждали, ускользнуло от них - никогда столько в фургоне с зарплатой или сейфе, как им говорили, не будет. И были сбои, фиаско, например, когда двигатель getaway wheels заглох на Стрэнде, который был ближайшим местом, где Джерри побывал с "большим", и его отца задержали, а затем перехватили по пути к захвату. Рассказы о невезении пестрели в их историях. Ни тот, ни другой никогда не были в высшей лиге, но Ленни Грюкок был: у него была вилла в Испании, блок акций time за пределами Канн, казино в Братиславе и три ресторана на берегу Темзы, на участке Бермондси. "Да, пап, мы его не бесим".

Сюрпризом для отца и сына было то, что "ребенок" - маленький Робби, без веса, без мускулов, только с этими ужасными пронзительными глазами - был убит человеком с таким авторитетом, как Ленни Грюкок.

"Я говорю тебе это, парень, просто так. Раньше в нашей семье не было никого, похожего на Робби."

"Хуй знает, откуда он взялся", потому что он меня пугает. Ни Верн, ни Лиэнн этого не делают, и я бы поклялся на любой Библии, что Дот никогда не прикасалась к другому парню, но хуй знает, откуда взялся этот парень."

"Я соберу деньги, выжму, что смогу, но я выжму все, что смогу, из Ленни Грюкока. Со мной? Парень сделает это хорошо, и это удобно расположит нас, а Ленни Грюкок станет довольным игроком."

"Отличная шутка, пап".

Они поговорили еще немного. Джерри Кэрнсу было трудно осознать новость о том, что деревня покупает услуги его сына. Что он знал о Хорватии? Не так уж много. Спросил, кто был целью. Его отец постучал его по носу - не та информация, которую можно шептать за столом в комнате для посетителей. "Это будет неплохой заработок, парень".

"Потому что наш парень сделает хорошую чистую работу - всегда делает".

Они немного пообнимались, и отец оставил своего сына за стенами HMP Wandsworth. Он был рад, что его вышвырнули из этого места. Он был там, отсидел четыре с половиной года за блажь - День фейерверков в ноябре 1959 года, - когда они арестовали немца за то, что он застрелил сержанта полиции. Он слышал звуки, издаваемые большой тюрьмой, когда там приговаривали парня к смерти. В основном слышал тишину. С того дня мне никогда не нравился старший сержант Уондсворт.

В любом случае... Он направился к автобусной остановке - ревматизм был просто ублюдочным - и подумал, что это очень хорошо, что его внук пользуется таким спросом. На его обтянутом кожей лице была почти улыбка. Его не волновало, кто был целью, что цель сделала, почему цель была помечена. Он, конечно, знал множество мальтийцев и киприотов, а совсем недавно и нескольких албанцев - вне тюрьмы и в тюрьме, - которые сводничали с девушками. Некоторые управляли цепочкой, а другие жили за счет одного работяги. Сутенер: не самое приятное слово... Вероятно, тем, кем он был. Дедушка Кэрнс и Джерри Кэрнс: два сутенера, оба живут достаточно удовлетворительно на заработки ребенка.

"Какие отношения должны быть у офицера со своими активами?"

По щекам Бенджи Арбутнота алой паутиной бежали вены, а над его косматыми бровями виднелась копна растрепанных седых волос. На нем был костюм, но он недавно не был отглажен, а его рубашка, похоже, пролежала в ящике шесть месяцев. Он не заботился о внешности. Он обратился к группе из примерно двадцати недавно завербованных сотрудников Секретной разведывательной службы на бегемотовом перекрестке Воксхолл-Бридж. У двух последних генеральных директоров вошло в привычку приглашать его раз в год и отпускать на приезжих: что-то насчет "Они должны знать, что за пределами их зоны комфорта существует реальный мир, Бенджи, который будет хорош для избалованного поколения, которое не знает о грубых сторонах. В наши дни они довольно щепетильны." Он рассказывал анекдоты, сообщал о передрягах за стеной в Берлине, рассказывал о времени, проведенном в пыльной глуши Радфан к северу от протектората Аден, о жизни в южной Арме в первые дни, когда Служба владела первенством разведки в провинции. Молодые люди, начинающие карьеру, смотрели на него с удивлением, как будто он был вымершим существом, выброшенным на них из мифического ковчега - или вырванным из витрины в Музее естественной истории, - но он заслужил их уважение. Теперь он хотел бы ответить на несколько вопросов. Это была молодая женщина, которая подняла руку.

"Конечно, это не отношения, которые подразумевают привязанность. Иногда вы будете жить бок о бок с активом - агентом, источником или "джо" - и он или она будет стонать и жаловаться, а вам придется защищать этот хрупкий лепесток - моральный дух. Вы можете производить впечатление искренней заботы об их благополучии и давать обещания, но это никогда не будет отношениями равных. Вы используете его или ее. Вы не отказываетесь от использования того, что приносит актив на стол. И когда польза заканчивается, ты уходишь. Они исчезают из твоей жизни. Возможно, вы принудили их к вербовке, но это их проблема и их трудности, с которыми им предстоит разобраться. Мы не брачный совет и не центр трудоустройства для безработных и нетрудоспособных. Мы также не обеспечиваем защиту исчезающего вида... но мы могли бы обратиться к совету по личной безопасности и подтолкнуть агента в правильном направлении для этого. Да поможет ему или ей Бог."

Пока он говорил, Бенджи думал о мужчинах и женщинах, которые прыгали все выше, преодолевая установленные им препятствия, и о том, как он всегда бросал им вызов для достижения лучших результатов - арабах, афганцах, центральноевропейцах по ту сторону железного занавеса. Он даже подумал о молодом Харви Джиллоте, мокром за ушами, на набережной в Риеке. Глядя на лица перед ним, на их владельцев, внимающих его словам и демонстрирующих шок от грубой определенности его сообщения, он мог быть доволен тем, что никто не поверил, что он устроил шоу, чтобы привлечь их внимание. Мужчина поднял руку, на нем был вельветовый пиджак, без галстука. Вероятно, у него была отличная степень в хорошем университете. У Бенджи не было ученой степени, но он получил назначение в известное кавалерийское подразделение, прежде чем перейти на Службу. Он указал на мужчину.

"Как вы можете тесно сотрудничать с активом, к которому вы испытываете мало личного уважения?"

" Запросто. Это работа, а не соревнование за популярность. Мы используем не только хорошие яйца. Для нас важно то, чего они могут добиться от нашего имени, в рамках наших интересов. Я не собираюсь называть героем младшего шифровальщика в КГБ / ФСБ, который вызвался добровольно помочь нам, майора иранских ВВС или стенографистку министерства иностранных дел Китая. Мы платим по хорошей цене - не так много, как американцы, но больше, чем русские - мы хорошо умеем льстить и тешим перегруженное работой эго. Мы всегда говорим агенту, что поможем ему разобраться, как только ситуация начнет накаляться изнутри, но мы никогда не спешим выполнять эту гарантию. Всегда еще один месяц, еще одна капля, еще одна

... Джентльмены, леди, я надеюсь, вы присоединились к Службе не для того, чтобы быть социальными работниками с ответственностью перед активами. Еще один."

"Никаких обязанностей?" молодой человек настаивал.

"Ни одного".

От девушки в парандже, произнесенной с воодушевлением: "Кто решает, где национальные интересы и интересы активов вступают в конфликт?"

"Я верю, коллеги верят, и очень скоро вы верите... Послушайте, на пути всегда будут маленькие люди, и если их резко не пнуть, они могут сбить вас с толку. Я резюмирую. У агента есть свой момент. Момент использован. Актив забыт. Это жестокий мир снаружи, поверьте этому. Я никогда не терял ночного сна из-за будущих перспектив или выживания актива. Благодарю вас."

Он подошел к столу и отпил из своего стакана, и директор, который курировал подбор персонала, поблагодарил его, но аплодисментов не последовало. Он думал, что приобщил их к карьере, полной моральных сомнений - как это было во многих местах, в Риеке, и с таким большим количеством активов. Забавно, как мало Харви Джиллот засел в его сознании, как песок в сапоге.

Так много телефонных звонков поступило на маленький, переполненный стол Мэгс Бихан. Это был важный день для нее: она заканчивала пресс-релиз, подготовка к которому длилась два месяца, полночи не спала и "Да?" Она схватила телефонную трубку.

- Это мисс Бихан? - спросил я.

"Это - да".

"Здравствуйте, спасибо, что уделили мне время, мисс Бихан. Я восхищаюсь вашей работой. Первоклассный. Я видел в сети вашу статью, вошедшую в десятку лучших, в которой было названо имя Харви Джиллота. Я фрилансер, и я хочу написать статью, надеюсь бросить вызов этому человеку. Ты можешь мне помочь?"

"Я попытаюсь - прямо сейчас я действительно под давлением".

"У вас есть его адрес, чтобы я мог начать?" Тогда я больше не буду тебе мешать."

"Можно". Она щелкнула клавишами, ввела дополнительный пароль для обхода блокировок безопасности, прокрутила, затем остановила курсор. "Это Лалворт-Вью, Истон. Это в Портленде, но ...

"Спасибо".

Связь была прервана. О чем Мэгс Бихан забыла спросить звонившего? "Но с кем я говорю, пожалуйста?" Она набрала полную грудь воздуха. Женщина утверждала, что она халтурщик-фрилансер, говорила с лондонским акцентом. Подожди, подожди. Это был адрес Харви Джиллота: торговца оружием, поставщика смерти, причинителя страданий. Большое дело? Вряд ли... Будет ли она чувствовать себя виноватой за вторжение в частную жизнь Харви Джиллота, или она собирается покончить с последней правкой пресс-релиза?

У нее это было на экране. Позади нее раздался крик. "Мэгс, я не придираюсь, обещаю. Когда?"

"Десять минут, если ты отстанешь от меня".

И он бы не возражал, подумала Мэгс, если бы она лежала на спине, а он на ней... О, черт. Она повернулась на стуле, хихикнула и уставилась на своего менеджера проекта. Итак, у него был вид развратника, так что... Она закатала футболку на талии и оттянула ее у горла, потому что в системе защиты планеты не было кондиционеров, а большинство окон были заделаны - снаружи многолетняя краска, ржавчина и голубиное дерьмо. Неплохой парень, но по крайней мере на восемь лет моложе ее, и он был таким неуклюжим и неистовым. Это не имело значения. Однажды она слышала, как они говорили о ней, парень и две девушки. В ее кабинке не горел свет, и она тихо читала, не стуча по клавиатуре. Конечно, это все слухи, потому что она не переспала с парнем, который только что закончил колледж и у которого хватило ума справиться с проблемой прыщей. Одна из девушек была с мужчиной, который сейчас ушел, так что он, должно быть, был главным источником. Что ж, Мэгс трахнулась с этим мужчиной, и он, должно быть, поговорил с ней наедине. Слово с другой стороны раздела было ... пункты списка нуждались в доработке.

∙ Мировая торговля оружием вышла из-под контроля и приносит производителям оружия и боеприпасов более тридцати миллиардов американских долларов в год.

Она выглядела хорошо, но под этой ужасной одеждой, которую она носила, она была потрясающей. Великолепное тело, адская талия.

∙ Ежегодно производится еще девять миллионов единиц стрелкового оружия, которые поглощает и без того насыщенный рынок. Пятьсот тысяч человек ежегодно погибают от стрелкового оружия по всему миру.

Она была великолепна в постели - если ее можно было побеспокоить - и превратила это в искусство.

∙ Каждые двенадцать месяцев с заводских производственных линий сходит более шестнадцати миллиардов патронов: два из них доступны для каждого мужчины, женщины и ребенка на планете.

Очевидно, обратной стороной отношений с ней было поведение после коитального акта. Перестань хрюкать, сядь, посмейся, протяни руку. Найдите сигаретную бумагу и кисет с табаком, сверните одну, прикурите, затянитесь, не делясь, затем начните разглагольствовать, как будто все были такими же фанатичными, как она, в отношении преступления, которым была торговля оружием.

∙ Полмиллиона человек, подавляющее большинство из которых гражданские лица, ежегодно погибают от обычного оружия, что равно одному человеку, умирающему от огнестрельных ранений каждую минуту дня и ночи.

Коротко, мило - и не забыто: заключение звучало в ее ушах.

∙ Соединенное Королевство, наша страна, наше правительство, которому мы платим налоги, является четвертым по величине экспортером оружия в мире.

На данный момент у нее не было парня, не было времени на него, и она не волновалась.

Помимо основных пунктов были параграфы с объяснениями, дополнительная статистика и немного риторики. Царапина в ее сознании - телефонный звонок, указание адреса, но не получение имени - отодвинулась на задний план в ее очереди приоритетов. Она подумала, не следовало ли ей сделать раздел о детях-солдатах и отсканировать фотографию какого-нибудь маленького руандийца, держащего АК, который был почти такого же размера, как он сам. ДА. Мэгс задержала весь процесс, и линия пули была:

∙ Сегодня в конфликтах участвуют триста тысяч детей-солдат, и все они вооружены международными дилерами смерти, и они убивают и сами оказываются убитыми.

Она подумала, что это читается довольно хорошо, и с удовольствием проскользнула бы на балкон над пожарной лестницей, чтобы быстро свернуться калачиком и покурить.

Она нажала на кнопки, отправила это ему.

Оно попало в здание, когда день подходил к концу, и приземлилось на стол старшего инспектора. Немного, но достаточно, чтобы он проклял время, встал со стула и закричал в дверь, зовя Марка Роско. Ему нравился молодой сержант, хотя он страдал от проблем с отношением и, возможно, не был девяностоминутным командным игроком. Он вызвал его, потому что у него не было выбора. Роско был единственным, у кого хватало влияния, опыта и репутации, чтобы осуществить это - остальные отсутствовали, отправились домой или отправились в паб.

Роско заглянул через его плечо, когда он постучал по нему, чтобы он посмотрел.

"Вы бы не назвали их болтливыми, не так ли, шеф?"

"Призраки разговаривают с низшими существами - с нами. Для нас большая честь, что они вообще знают о нашем существовании, " сухо сказал он.

Оно было передано с перекрестка Воксхолл-Бридж в то, что они знали как Box 500, Служба безопасности, и из их штаб-квартиры с видом на реку оно попало на этот аванпост SCD7. Небольшое объяснение объясняло это. Мы понимаем, что вы занимаетесь подобными делами. Наше дочернее агентство сообщает нам, что источники, известные им и считающиеся в целом надежными, сообщают о заговоре, который, как полагают, все еще находится на стадии планирования, с целью убийства гражданина Великобритании ГЕРБЕРТА ДЭВИДА ДЖИЛЛОТА (ныне называющего себя Харви Дэвидом Джиллотом) из Лалуорт-Вью, Истон, остров Портленд. Как мы понимаем, был заключен контракт на убийство, организованный общиной в Хорватии. Профессия Гилло - самозанятый дилер, посредник в торговле оружием. Мы не располагаем более подробной информацией.

" Это не совсем отягощает нас интеллектом, " пробормотал Роско.

"Или с каким авторитетом распространяется информация. Но это запротоколировано, рассчитано по времени и датировано, и если друг Гилло окажется в коробке, мои яйца, вероятно, окажутся в ней вместе с ним. Нельзя игнорировать."

"Нет".

"Что ты знаешь о торговле оружием?"

"То, что это вызывает сильные страсти, в целом законно, неприятно, пока на карту не поставлены рабочие места в Британии, и тогда это в национальных интересах. Я бы предположил, что это делится на две категории. Есть правительство для дружественного правительства и ..."

"... есть паразитирующее существо, которое торгует там, где может найти рынок, и я предполагаю, что это и есть Гилло".

Ему показалось, что Роско заколебался, как будто не был уверен, стоит ли делиться секретом. Он гордился тем, что хорошо руководил своей командой и находил для них время. Он скрыл нетерпение, позволил ему выплеснуться наружу.

На лице Роско заиграла кривая улыбка. "Весной я вернулся домой на выходные со своими родителями - пару лет назад они переехали в Озерный край. Они присоединились ко всему и являются стойкими в своей деревне. В любом случае, в начальной школе они устроили ярмарку добрых дел, пока я был там, в помощь крыше церкви. Моя мать продавала пирожные, булочки и джем, но за соседним прилавком с ней стояла девушка из "Международной амнистии". Судя по тому, как она об этом говорила, торговля оружием довольно мерзкая. Поверьте мне, шеф, я не крестоносец, но сомневаюсь, что есть большая разница между торговлей наркотиками и незаконным перемещением оружия. Это, пожалуй, предел того, что я знаю."

"Но его нужно было бы защитить", - сказал старший инспектор, что было рассчитанным выпадом.

"Конечно".

Посылка была ловко передана в руки его сержанта-детектива. Большая часть работы небольшого отряда заключалась во вмешательстве, чтобы предотвратить убийство некоторых из самых презренных людей в мире организованной преступности столицы. Он не думал, что торговец оружием, работающий не по найму, будет неуместен в этой компании. Частью описания работы было то, что его парни и девушки должны были использовать ту же трудовую этику для спасения жизни плохого парня, что и для обеспечения жизни законопослушного гражданина. Была процедура, которой нужно было следовать, поэтому он приглашал вышестоящего, чтобы тот действовал как Золотой командир и возглавлял бизнес, затем созывал необходимые агентства - не шпионов, потому что они не уделили бы ему и времени суток, и, конечно же, не признались бы, что у них есть досье на Джиллота, если бы оно у них было. Он предложил Роско связаться с налоговыми органами ее Величества и таможней и попросить команду "Альфа".

Не так много для начала, но часто у них было меньше.

Пенни Лэйнг ответила на звонок. Она убрала со своего стола, закрыла экран и собиралась отправиться в метро. Она думала, что, когда она будет дома и там будет прохладнее, она совершит пробежку, примет душ, поест, а затем... У нее не было никаких дел, которые мешали бы поднять трубку телефона. И первые пять минут разговора были посвящены ее имени. Да, это была Пенни Лэйнг. Да, ее фамилия произносилась так, как если бы она писалась LA-N-E. Да, ее звали Пенни, а не Пенелопа, и это было из-за песни The Beatles. Ее родители познакомились на вечеринке в британском гидрографическом офисе и впервые танцевали под эту мелодию. Да, она действительно знала, что Пенни, в честь которой был назван переулок, была антиаболиционисткой и убежденным другом работорговли, что было настолько неполиткорректно, насколько это вообще возможно для мужчины или женщины, и она почти смеялась. Да, она знала, кто такой Харви Джиллот, и у нее был адрес, могла получить номер телефона через пять минут и перезвонила бы с ним. Она могла бы прийти на собрание под председательством Золотого командира вместо утреннего завтрака.

Но звонивший не сказал, почему встреча для обсуждения Харви Джиллота была назначена в какое-то чертовски ужасное время, незадолго до рассвета ... Она была заинтригована.

Она подошла к руководителю своей команды, который переоделся в лайкру, а его складной велосипед стоял рядом со столом. "Дермот, что, черт возьми, делает SCD7? Вы когда-нибудь слышали о них?"

Он не поднял глаз, но продолжал завязывать шнурки на своих ботинках с вырезами. "Часть Управления по тяжким преступлениям. Они являются серьезным агентством по борьбе с организованной преступностью и включают в себя Летучий отряд. Они занимаются захватом заложников, похищениями людей, и они должны перехватывать наемных убийц, направляющихся к цели - все это очень нужно знать. Чего они хотели?"

Она была кошкой со сливками. "Они хотят поговорить о Харви Джиллоте".

Она услышала, как он усмехнулся, а затем на нем был шлем, и он исчез в лабиринте широких коридоров здания. Она снова открыла файлы и вывела их на свой экран, крайне заинтригованная. Перехватите наемных убийц, движущихся к цели, сказал он.

Только Линн разрешили пойти с Робби Кэрнсом, когда он отправился на рыбалку. Они были на Королевском военном канале, к югу от Эшфорда в графстве Кент. Примерно через каждые полторы тысячи ярдов были мосты, и он настоял на том, чтобы дойти со снастями до места, где он был как можно дальше от машины и, следовательно, от других рыболовов. Он стоял перед ней, низко сгорбившись на своем парусиновом стуле, а вокруг него были расставлены коробки со снастями, лотки для наживки и сачок. В тот день и вечер он ничего не поймал. Она сидела позади него, на складном стуле, и принесла бутерброды и термос с некрепким чаем. Он не повернулся, чтобы заговорить с ней, и она не стала прерывать его молчание.

Линн была хорошенькой. У нее была хорошая, стройная фигура, чистый цвет лица, натуральные светлые волосы и красивые ногти; у нее не было парня. Она была довольна тем, что сидела в тусклом свете на берегу канала, отгоняла мух и смотрела, как неподвижно плавает ее брат, пока его личинки извиваются. Он не поймал ни одной рыбы, даже такой большой, что хватило бы на соседскую кошку... Он мог провести целую сессию, часами, и поплавок никогда не опускался, но, похоже, для него это не имело значения. Она думала, что он нуждался в ней там - было бы трудно выразить это словами, даже сказать своему отцу или маме или бабушке и дедушке, которые жили неподалеку в их квартире в Альбион Эстейт, поэтому она никому не сказала.

Это был хороший день.

Это был тот день, когда мир пришел в движение.

В ее глазах блестела вода от падающего солнечного света, а в камышах напротив сидела водоплавающая птица. В машине она рассказала ему все подробности, которые у нее были. О цене, о которой их дедушка договорился с Ленни Грюкоком. Имя цели. Где жила цель. Она смеялась и чуть не свернула на внешнюю полосу автострады, когда описывала, как глупая корова на другом конце провода купилась на дерьмовую историю о том, что она писательница-фрилансер и... Ответа нет. Она рассказала ему, что узнала, и последовал один резкий кивок.

Она усердно работала на своего брата, Робби. У нее не было другой работы, кроме как содержать его. Школьный учитель сказал ей, что она достаточно умна для получения образования третьей ступени, могла бы поступить в колледж. Учитель ничего не знал. Она была из семьи Кэрнс, из Ротерхита, и это было не то, от чего она когда-либо хотела бы отказаться. Парней у нее не было, но она боготворила своего брата. Она готовила и убирала для него на Клак-стрит, которая находилась под большими кварталами Альбион Эстейт. Она разведывала местность для него, осуществляла для него переправу и знала, чем это закончится.

Сточная канава. Не дождевая вода, а кровь.

Мостовая. Не черный мусорный мешок, набитый мусором, а тело.

Она сомневалась, что в окрестностях Ротерхита - на Лоуэр-роуд или Альбион-стрит, на Куэйс-роуд или Нидлман-стрит - был бы хоть один мокрый глаз, кроме ее, когда он истекал кровью в канаве или распластывался на тротуаре.

Это не могло закончиться по-другому.

Чертова платформа так и не сдвинулась с места.

Она знала, как это будет: на следующий день он начнет обдумывать это. Кроме того, что Джилло продавал оружие, она ничего о нем не знала - только то, что он был, в значительной степени, уже мертв.

Он ушел. Собака уловила его настроение и держалась на полшага позади него. У него была проблема. Может быть небольшая проблема, связанная с утраченным доверием; может быть большая проблема вулканических масштабов. Махровый халат во второй ванной был влажным.

Он направился к Биллу, а дневные туристы уже давно ушли. Маяк еще не был активирован, и тропинка впереди и позади была пустынна. С моря с запада дул чистый ветер, но там, где он шел, были укрыты скалы, зыбь была небольшой, и над ним кружили морские птицы. На столбе забора сидела пустельга, и день был прохладный. Все должно было быть идеально, но там был влажный халат.

Секретарь в приемной разрешил ему бесплатно взять халат - после роскошного ужина, который он устроил в отеле Berlin Marriott, - чтобы он получил его бесплатно. Ему это скорее понравилось, а полотенце было тяжелым, поэтому он принес его домой. Джози сказала, что это вульгарно, наравне с кражей гостиничного мыла и шапочек для душа, и это было оставлено в ванной для гостей. У Фионы была своя ванная комната, как и в спальне, которую он делил с Джози. По возвращении из Хитроу он зашел в туалет для гостей только потому, что подумал, что в углу площадки жарко и нужно открыть окно. Он увидел, что халат тяжело висит, дотронулся до него и почувствовал влагу.

Сад выглядел таким аккуратным перед домом, а клумбы во внутреннем дворике были очищены от сорняков и хорошо засажены цветами, что было бы очень кстати при работе на солнце. Он бы особо не задумывался об этом, но садовник - придурок Найджел - был в тот день в доме и видел, как Джози вела себя с ним. Ничего, что вы могли бы предъявить в суде, кроме впечатлений. Они сказали, по впечатлениям, что это были не самые прямые отношения между садовником и работодателем.

Великие каменоломни, из которых добывали знаменитый портлендский камень, остались позади, как и поле, где содержалась лошадь Фионы. Морские волны были умеренными, а разбивание волн о скалы под ним было мягким. Он пришел сюда не за красотой, не ценил безмятежность, его не привлекали виды с открыток. Это была изоляция, которая привлекала. Там была женщина с другим лабрадором, тоже черным, но она была более чем в полумиле впереди, а сзади был мужчина с игрушечной собачкой, но он свернул с тропинки рядом с тропой, которая вела к стоянке эпохи неолита. Далеко в проливе курсировал военный корабль, темная тень на фоне светло-серого моря и вечерней дымки. Здесь он был в безопасности. Итак, была ли проблема в том, что махровый халат был влажным?

Сравнивалось ли это с какими-либо проблемами, накопившимися в жизни Солли Либермана, его наставника, 1923-90? У Солли Либермана не было женщин, следовавших за ним по пятам - ну, только та, которая печатала для него, содержала его офис в минимальном беспорядке и не отличалась внешностью или очевидными чувствами - и он никогда не видел, чтобы он поздно уходил из бара отеля с проституткой, следовавшей за ним до лифта. У его гуру работы не возникло бы проблем с оценкой вероятности того, что его жена, с которой он прожил почти два десятилетия, а то и больше, трахается с садовником Найджелом, но только после того, как она отправила его в свободную ванную для приведения себя в порядок душ - необходим после всей той гребаной работы, которую он проделал в саду. И он, который оплатил все чертовы счета, где он был? Пока они трахались, он был в Тбилиси, где в холле отеля было достаточно шлюх, чтобы справиться с конференцией IBM. Солли не признавал таких проблем, и его собственные - как сказали молодому Харви - казались намного выше по масштабам катастрофы... как будто я член экипажа десантной баржи у пляжа Юты июньским утром 1944 года.

Возможно, его не так уж сильно заботила влажная одежда. То, как Солли рассказал об этом: "Обделался. Никогда в жизни не слышал столько шума и не хочу слышать. Я был на правом фланге лодок Хиггинса, десантных судов, и на каждом из них по тридцать несчастных, и все они больны как собаки, и то, что перед ними, будет еще хуже. Что им не нужно в финальном забеге на пляж? Им не нужны все эти коробки. У них есть Lucky Strike и Camel, Philip Morris и Marlboro, все сигареты, произведенные на американских фабриках. Они поднимаются, их брюки наполняются, и они хотят уменьшить вес своих упаковок, поэтому они выбрасывают коробки. У меня есть большой пластиковый пакет, и когда мы машем им по пути на пляж, я забираю их. Двадцать четыре коробки. Сделай три рейса в Юту, снимай парней с больших кораблей, перегоняй их и вывози пострадавших. У этих парней - Второго батальона, Восьмой пехотной, Четвертой дивизии - у тех, кто выжил, не хватило бы сигарет. И на других лодках Хиггинса их осталось больше. На следующий вечер мы привели лодку обратно в Портсмут. У меня было двести девяносто семь коробок высококачественных американских сигарет и оптовые покупатели в каждом баре. Мне был двадцать один, и это было похоже на то, что передо мной распахнулась большая дверь. Видит Бог, на той неделе я освободил, должно быть, тысячу коробок, и другие лодки Хиггинса пострадали, но моя никогда. Положись на свою удачу, молодой человек, и дерзай."

Пустельга теперь покинула свой пост, улетев на охоту. Собака оставалась рядом с ним. Ему понравилась собака, а собаке понравился он, особенно когда он положил еду в ее миску. Когда-то ему нравилась Джози, и когда-то он нравился ей. Он женился на ней через два года после смерти Солли Либермана. Тогда она не возражала против историй. Теперь она выходила из комнаты, если он пытался что-то сказать.

Если бы "тетушка в агонии" подвела итог браку Харви и Джози Джилло, она бы написала о "развилке дорог". Это было прекрасное партнерство на протяжении многих лет, и полное любви. То, что они перешли на постоянно расходящиеся дорожки, было столь же неизбежно, сколь и непреднамеренно. Они потеряли способность говорить, или потребность в разговоре. Он был сбит с толку этим, не знал, как это разрешить, и мог ли он беспокоиться об этом. Он не был знаком с пресмыкательством. Случилось так, что он торговал оружием и боеприпасами. Он не винил себя. Раньше Джози выступала в качестве его личного помощника, но его атака со стороны HMRC - the vermin - означала, что теперь мало что оставалось на бумаге, а электронная почта редко использовалась для "деликатных" сделок. Ей оставалось меньше документов, и эти шкафы были более пустыми: старое содержимое отправилось в мусоросжигательную печь. Она была отстранена от его работы, у нее были деньги, чтобы чувствовать себя комфортно, и, вероятно, она утратила жажду успеха, которая заставляла их, как партнерство, сильно бросаться в мишени и расплющивать их.

Теперь ему были близки хижины для отдыха, деревянные, ярко раскрашенные. Люди арендовали или владели ими. Они использовались в летние месяцы и стоили более двадцати пяти тысяч, но в них нельзя было спать. Он мог, конечно, встретиться с Джози лицом к лицу и потребовать ответов: "Ты трахаешься с садовником? Если это так, можем ли мы урегулировать ситуацию? Ты уйдешь из дома и поселишься с Найджелом, его женой и четырьмя детьми, при условии, что на его чердаке найдется место для твоей кровати рядом с резервуаром для воды? Прошло несколько дней с тех пор, как он нашел влажный халат, а вопросы так и не были заданы. Он не был напуган, сказал он себе. Может быть, ему было все равно. У Солли Либермана было достаточно проблем, и если бы они не были решены, он бы направился к частоколу.

Оккупационная армия, американская зона. Нехватка пенициллина, нехватка морфина. Нехватка почти всего ... и драгоценности были такой же хорошей валютой, как и любая другая. Это был бы большой срок в тюрьме. Более суровый срок за уничтожение тайников с оружием. Солли любил рассказывать об этом - он зажимал сигару и говорил сквозь нее. "Повсюду были свалки оружия. Зайдите в любой лесной массив, следуйте по следам колес, и там была свалка. Предполагалось, что он будет присутствовать на финальной битве, на всем этом дерьмовом сопротивлении последнему. Найди это, загрузи это, найми умного парня, чтобы он оформил документы. 1947. Кого беспокоит сканирование документов на границе глубокой ночью? Каждый мелкий чиновник на границе просто хочет откупиться. Отправить грузовики в Триест - чертовски просто. Еще больше наличных в задних карманах, ворота дока открыты, там грузовики и водители кранов. Я говорю вам, молодой человек, что молодое государство Израиль выжило благодаря немецкому оружию - карабину, маузеру, "Шмайссеру", пулемету MG42, гранате для измельчения картофеля и даже старому "Панцерфаусту" для поражения брони. Они уехали в Израиль. Хорошие времена, молодой человек.Это ставит влажную одежду, с точки зрения проблем, в перспективу.

Когда он добрался до скалы Кафедры, огромной каменной колонны, вокруг которой вздымалось море - должно быть, она весила сотни тонн, первозданная, бесформенная скала - было достаточно темно, чтобы за его спиной зажегся свет. Удар прошел по его спине и... Зазвонил его мобильный. Он подозвал собаку к себе, затем ответил на звонок.

" Да? - спросил я.

Звонивший представился сержантом детективной службы Марком Роско и отметил, что миссис Джилло любезно предоставила номер мобильного телефона.

"Что я могу для вас сделать, сержант?"

Полицейский сказал, что он из SCD7, это было Управление по борьбе с тяжкими преступлениями 7, и сказал, что они должны встретиться на следующий день в полицейском участке Веймута и "Что ж, извините, но у меня завтра довольно напряженный день. Позже на неделе я проясню ситуацию."

Ему сказали, что встреча состоится на следующий день, в два тридцать пополудни, что полицейский участок находится на Рэдипол-лейн и что ему не нужно приводить адвоката или свою жену. Время и место встречи были подтверждены, и звонок был прерван. Его не спросили, удобно ли это. Это был намек на реальную проблему.

Томислав сидел на своем крыльце, в темноте, с собакой на коленях, когда Йосип нашел его.

Ему сообщили о сделке, на которую согласился Джосип. Убийство обошлось деревне в двадцать тысяч евро. Томислав сказал, что на мелочь из этой суммы можно было бы купить пятьдесят "Малютки", в которых они нуждались. Думал ли Йосип, что это разумно? Йосип объяснил, что он трижды разговаривал с посредниками и сбивал цену, но она не могла опуститься ниже. Если он и Младен примут это, деревня должна собрать двадцать тысяч евро.

Томислав сказал: "Это дешево за то, что мы просим. Мы хотим, чтобы он был мертв". Йосип сказал: "Человек, которого мы купим, я уверен, самого высокого качества".

6

Стук по столу показал, что она готова. Марк Роско не знал ее, и его детектив-инспектор сказал, что Фиби Бермингем, старший суперинтендант в военной форме, была новичком - или, с его слов, "девственницей" - в игре "Золотой командир". Она, "мэм", сидела во главе стола, Роско и его босс в дальнем конце, а между ними были представители службы наблюдения, огнестрельного оружия и разведки. Ее униформа была единственной на выставке. Роско опоздал: Крисси вернулась с работы в три часа ночи, разбудила его и хотела поговорить. Он едва ли проспал до пяти, а потом пропустил звонок для пробуждения. Попасть в Скотленд-Ярд к половине восьмого было давкой, и он был плохо одет, наполовину выбрит, волосы растрепаны. Он пропустил круассаны и кофе, и его босс бросил на него злобный взгляд. Наблюдатель был одет в костюм, а огнестрельное оружие носил элегантно-повседневный характер. У него болела голова и... Она бодро председательствовала, и он подумал, что, должно быть, был написан документ о проведении собрания Gold Group.

Были ли у разведданных источники?

Если призраки и были приглашены, они не пришли. Скорее всего, их не пригласили, потому что было ясно, что они не придут. Раздался стук в дверь, и молодая женщина наполовину вывалилась через нее. Она выглядела так, как будто предпочла бы оказаться где-нибудь еще, и густо покраснела, когда, запинаясь, произнесла имя. Пенни с чем-то. Налоговая служба и таможня, команда "Альфа". Пресмыкающийся. Автобус не подъезжает. Прошел две мили. Под мышкой у нее была тяжелая папка. Она упала на стул между Огнестрельным оружием и боссом Роско.

Мэм сделала все это снова. Был недоволен. Начал с самого начала. Следует ли верить разведданным?

Ответ тот же. Не мог сказать, а люди, которые могли, держались подальше.

Пошли дальше. Кем был Харви Джиллот?

Босс Роско сказал, что он просматривал криминальные досье и сделал большой пробел, за исключением того, что джокер торговал оружием. Законный? Пожимание плечами, не знал. Тишина. Мэм посмотрела на молодую женщину, Пенни с чем-то, и указала на нее хорошо заточенным карандашом.

И Пенни с чем-то, по мнению Роско, хорошенько приложился к этому. "Он входит в десятку крупнейших независимых торговцев оружием в Великобритании. Чтобы оставаться легальным, торговец оружием или брокер должен оставаться в рамках Военного списка - он определяет, какое оружие в какие страны может быть отправлено. Когда транзакции разрешены, он должен предоставить сертификат конечного пользователя, в котором перечислены продаваемые товары, их происхождение и назначение. Наше обоснование заключается в том, что мы не хотим, чтобы наш враг на поле боя был хорошо вооружен, особенно если мы сами изготовили это оружие и продали его. Итак, разрешение на экспорт не быть отданным на продажу, скажем, в Сомали, Северную Корею, Бирму. Харвери Гиллот - крупный игрок и наша цель. Могу ли я подвести итог? Мы не хотим, чтобы оружие, купленное в Минске, отправленное в балтийский порт, затем переправленное в Персидский залив, направлялось в Карачи, затем на Территории племен и, наконец, в Гильменд, где они убивают девятнадцатилетнего младшего капрала из Лидса. Все эти персонажи из первой десятки остаются на правильной стороне законодательства, пока им не свалится на колени аппетитная сделка. Затем они нарушают закон. Как я уже сказал, Харви Джиллот - наша цель. Пока у нас нет компромата."

В чем было значение Хорватии? Спросила мэм.

Его босс поинтересовался, была ли у них там война, может быть, двадцать лет назад, но наблюдение показало, что это была Босния. Его босс возразил, что там были материалы о военных преступлениях, но огнестрельное оружие подтвердило, что военное преступление было совершено в Сребренице, а также в Боснии. Роско вспомнил Торвилла и Дина и музыку "Болеро", золотую медаль за катание на коньках на зимних Олимпийских играх в Сараево.

Пенни что-то резко кашлянула, как будто хотела покончить с промахом. Она сказала спокойно, властно: "Когда Югославия распалась, Организация Объединенных Наций ввела эмбарго на продажу оружия всем сторонам. Согласно резолюции, принятой в сентябре девяносто первого, поставки оружия в Словению, Сербию, Боснию и Хорватию были незаконными, и это было проигнорировано. Продажа оружия вызывала ажиотаж. Дилерам, брокерам никогда не было так хорошо. В наших файлах нет записей о причастности Джилло."

Был ли Gillot на месте и продавал ли он в то время? Мэм допрашивала.

"Согласно нашим записям, в 1984 году он был принят в штат старого дилера Солли Либермана. Либерман умер в России в 1990 году, и мы понимаем, что бизнес и репутация были переданы Gillot бесплатно. С тех пор он был предоставлен сам себе. Если бы он был в Хорватии в 1991 году, это было бы одним из его первых независимых начинаний, когда ему было всего двадцать восемь."

Не могла бы она, по просьбе мэм, написать картину?

"Ну, я никогда с ним не встречался, так что это все из третьих рук. Очень умен и граничит с коварством. Я не говорю об интеллектуальном, академическом. В глубине души он продавец - это его движущая сила. Заключать сделки, расширять лимиты, выигрывать - все это важно для него. Он был бы осторожен, подозрителен и ожидал, что мы нацелимся на него. Я бы сказал, внушительный. Что-то еще. Самодостаточный. Живет на острове Портленд, и у меня нет представления о тамошней общественной жизни, но он будет держаться подальше от обязательств, вовлеченности и, безусловно, не захочет, чтобы распространилась информация о том, что он продает танки, ручные гранаты или наземные мины. Если бы об этом стало известно, он был бы изгоем в обществе, поэтому он позаботился бы о том, чтобы этого не было. Но я бы ожидал, что он будет очаровательным - вроде как соответствует территории. Но этот бизнес отвратителен."

Мэм бросила на нее пронзительный взгляд, затем начала: "Мы не часто можем позволить себе роскошь выбирать, кого, по нашему мнению, стоит защищать, а кого нет. Любой человек, будь то осужденный и освобожденный педофил или торговец наркотиками, который отказался от сделки со своим поставщиком, имеет право на эффективное обслуживание. В этом случае, как и в любом другом, мы будем помнить об "обязанности проявлять заботу" по отношению к мистеру Гилло и его правах человека, закрепленных законом. Мы здесь не для того, чтобы одобрять или не одобрять его коммерческую деятельность. Мы здесь для того, чтобы не допустить совершения такого серьезного преступления, как убийство, и чтобы он стал мишенью для убийцы."

Разве они не знали, что от них требовалось? Роско и его босс сделали. Огнестрельное оружие знало бы это, главу и стих. Наблюдение осуществлялось в рамках ограничений, налагаемых Законом о регулировании следственных полномочий, и препятствий, которые необходимо преодолеть, прежде чем его люди смогут осуществлять скрытое или навязчивое наблюдение за подозреваемым. Молодая женщина, Пенни с чем-то, нахмурилась при упоминании о "долге заботы" по отношению к Танго и скорчила гримасу при слове "права человека". Роско считала, что у нее все получилось, и, возможно, она была единственной за столом, у кого, имея чистую карту европейских береговых линий, было четкое представление о том, где на ней изображена Хорватия. Он вспомнил.

Они сломались, и принесли еще кофе.

Роско предложил молодой женщине печенье с тарелки. "Не в себе этим утром. Боже, ты сказал мне прошлой ночью... The Beatles, Пенни - ты Пенни Лэйнг. Я думал, ты хорошо справился, и это произвело впечатление на мэм."

"Ты что, покровительствуешь мне?"

Он моргнул. "Не думаю так, не специально".

"Похоже, здесь никто не имел ни малейшего представления о том, что произошло к югу от Богнора и Ла-Манша".

"Хорошо, прекрасно. В любом случае, хорошего дня. Не забудь прислать мне открытку, когда в следующий раз будешь к югу от Богнора."

"На самом деле, я надеюсь, что заберусь далеко на юг. Я предложу руководителю моей команды отправиться в Хорватию, выяснить, чем занимался Gillot, потому что это будет нарушением санкций и уголовным преступлением. Тогда есть хороший шанс, что мы составим дело и предъявим ему обвинение."

"Что ж, будем надеяться, что на пути не возникнет ничего неудобного, вроде того, что в него выстрелят первым. Просто мысль - разве торговцы оружием не связаны с призраками? Это стереотип? Разве они не рука об руку, своего рода защита торговца людьми по-братски и не решают, где вести бизнес?"

Ответ был почти выплюнут: "Они действительно могут быть в постели и потные, но это ему не поможет. Они бросают простых смертных на произвол судьбы, справляются с этим лучше, чем Пилат, снимая с себя ответственность. Мы идем за ними, потому что знаем, что закон есть закон, и его не выбрасывают из окна для удобства шпионов."

Роско снова моргнул, но сильнее. Она была кровавым крестоносцем. Боже, защити его от крестоносцев и тех, кто сделал мир лучше и... Он так устал, а перед ним был диск. Он ускользнул.

"Ты не поймешь меня неправильно, Робби".

"Я слышу тебя, дедушка, слышу, что ты говоришь".

Такого разговора у них раньше не было. Он всегда восхищался своим дедом и любил его. Он знал его лучше - доверял ему больше, - чем своему отцу.

"Ты не обидишься?"

"А я когда-нибудь?"

Они шли по Альбион-стрит, мимо террас магазинов, заведений быстрого питания, прачечной самообслуживания и букмекерской конторы. На другой стороне была библиотека - без обмана, Робби Кэрнс не был в ней более десяти лет - а по дороге от нее была норвежская церковь и миссия моряков. Единственный раз, когда он был в церкви за последние двенадцать лет, был на похоронах своего дяди Альберта, которого в последний раз отправили домой из Пентонвилля после сердечного приступа. Они шли по улице, потому что вероятность того, что их накроет звуковой баг, была минимальной. Они говорили - нераскаявшийся вор-ветеран и его внук, который был наемным убийцей, - уголком рта, так что, если бы камеры были направлены на них, читающему по губам было бы нечего узнать. Никогда раньше дедушка Кэрнс не разговаривал с ним подобным образом, и делал это неуклюже.

"То, что я говорю, Робби ... это для Ленни Грюкока, большого человека ... такого большого, какого мы не знаем".

"Ты хочешь сказать мне, чтобы я не облажался?"

"Ну, ты знаешь..."

Он увидел, как его дедушка скривился. Дедушка Кэрнс не одобрял - как знал Робби - насилие. Он побледнел при виде крови и чуть не потерял сознание всего несколько недель назад, когда автобус, ехавший по Лоуэр-роуд - в конце Альбион-стрит, - сбил кошку. Робби не ожидал совета по поводу работы, за которую он взялся после согласования оплаты. Он не беспокоился о пролитой крови и не приветствовал то, что было близко к вмешательству, но это был его дедушка... Он никогда не "заводился", и он сдерживался. "Ты занимайся своей стороной, а я буду заниматься своей".

" Я просто хотел сказать, что...

"Скажи это еще раз, дедушка, а потом больше не повторяй".

"Из-за того, для кого это... Ленни Грюкок. Хороший друг и чертовски ужасный враг. Пожалуйста, просто скажи мне, что это будет твоим лучшим усилием."

"Когда этого не было?"

Его дед пожал плечами, и морщины прорезали усталое старое лицо. Робби всегда делал "все возможное": именно поэтому его хотели и наняли. Гонорар, который должен был быть выплачен, составлял десять тысяч фунтов стерлингов, и вдобавок будут дополнительные услуги. У него было имя и местоположение, но не более того. Робби не знал, почему этот человек был отмечен. Учитель в школе в Ротерхите однажды прочитал им историю и успокоил ею весь класс. Парень по имени Билли Бонс получил от слепого старого нищего черное пятно, что означало, что он был осужден. Всему классу понравилась эта история, мальчикам и девочкам, и в ней была надежда на сокровище, но Робби больше всего понравилась та часть, где лист бумаги с черным пятном был вложен в руку Билли Бонса, и он знал, что он отмечен смертью. Он не знал, что сделал Харви Джиллот, который вложил бумагу с пятном ему в руку. Не имело значения, знал он или нет. На столе лежали десять тысяч фунтов с дополнительными выплатами.

"Когда ты уйдешь?"

"Когда я буду готов, дедушка".

"Ты действительно понимаешь?"

"Не мог бы ты оставить это в покое, дедушка? Не могли бы вы завернуть это?" Теперь в его голосе послышалось раздражение, и он увидел, как старик отшатнулся от него. Это было почти так, как если бы его дедушка боялся его. Робби небрежно положил руку на плечи старика, сжал и не почувствовал плоти. Затем он повернулся и ушел. Не знала, куда идти: Лиэнн делала прическу, Верн был внизу, у арки, где находились маленькие запирающиеся гаражи и менялись названия транспортных средств, а Барби проходила внутреннее обучение в магазине. Он бродил по Суон-стрит, дрейфовал, пока не добрался до реки и нашел скамейку рядом со статуей мужчины и мальчика, что-то связанное с "Отцами-пилигримами", но он не знал, кто они и что они сделали, и у него был вид на Лондонский мост. Ему это нравилось ... в некотором роде успокаивало, и у него было ощущение, что он там, где ему место, на своей земле. Правда заключалась в том, что Робби был неспокоен, почти взбешен, потому что его дедушка зашел так далеко, что предположил, что он может все испортить. У него никогда не было, и никогда не будет.

Цена за человека, который мог убить, по словам Йосипа, составляла десять тысяч евро. Он неуклюже переступил с ноги на ногу. Мнение Томислава было обнадеживающим, но не имело большого значения в противовес решению Младена. Слово деревенского лидера имело большее значение, чем слово любого другого мужчины или женщины.

Младен фыркнул. "Десять тысяч евро за человека, которого мы наймем. Почему ты говоришь мне, что мы должны собрать двадцать тысяч?"

Они были на веранде кафе в центре деревни, недалеко от наполовину перестроенной церкви. Дальше по дороге Йосип увидел, что Томислав одиноко сидел на крыльце со своей собакой на коленях. Он мог слышать гул трактора Петара с поля за церковью. За спиной Томислава послышалось шипение, когда Андрия завел мотор бензиновой косилки. Все знали, что жена Андрии чуть не сломала ему палец, когда вытаскивала его из кольца гранаты.

Йосип сказал, что человек в Лондоне взял бы часть их денег за то, чтобы найти того, кто будет стрелять... и с человеком в Лондоне связался другой человек в Гамбурге. Связь с Гамбургом была из Польши, возникла в Греции, а связь с Афинами была от сербов, которые приехали в Илок, но будущие договоренности и платежи будут осуществляться через Загреб для удобства и секретности. Все они, сказал Йосип Младену, требовали оплаты за то, что их представили друг другу. Младен не испытывал особой привязанности к Йосипу, который не остался и не сражался. Он знал, что сам не смог бы найти человека для выполнения контракта.

"Как нам собрать двадцать тысяч евро?"

Йосип сказал, что ветераны могут брать кредиты в банке. "Они дали бы нам кредиты, чтобы заплатить за это?"

Йосип сказал, что у ветеранов самые высокие пенсии, поэтому будут доступны кредиты.

Младен отвернулся, скрипнув стулом по доскам. Теперь он не мог отступить. Он не осмелился бы встретиться лицом к лицу с вдовой, Марией, женой Андрии, и сказать им, что требовалось слишком много денег. У него была самая большая пенсия с лучшей доплатой по инвалидности, и он заплатил бы больше всех. Также он не мог сказать своему сыну Симуну, что цена мести была слишком велика.

"Принеси мне еще кофе".

В прошлом он ни за что не признался бы в какой-либо форме провокации. Позже, возможно, через час, Петар возвращался на свой двор со своим трактором и спускался в кафе. Томислав приходил, слушал и не вносил свой вклад, и косилка Андрии замолкала, а он был там.

Ему принесли кофе. Младен сказал, в какое время он готов отправиться в Вуковар, и Йосип оставил его. Он и его товарищи говорили о перестрелках, когда оборона деревни держалась, но они никогда не говорили о последних часах, когда линия была прорвана. Затем те, у кого хватило сил, забрались на гнилую кукурузу и попытались проползти сквозь ряды врагов к Нустар. Сейчас, на пятидесятом году жизни, он был крупным мужчиной с выпирающим животом, который многие деревенские женщины считали великолепным, и копной серебристых волос. Он мог оказывать влияние своим телосложением и способностью своих глаз проникать в решимость противника. История выживания его сына стала легендарной в деревне.

Когда на земле еще лежал зимний снег, ребенок был зачат. Живот его жены был огромным, когда была перерезана дорога в деревню, и она отказалась - как и многие - пользоваться дорогой через Кукурузное поле. Ребенок, Симун, родился в склепе под церковью. Матери требовалось медицинское вмешательство, она не могла этого допустить. У нее также не могло быть лекарств, убивающих инфекцию: их не было. Жену Младена похоронили ночью, там было немного людей, потому что четники прощупали линии. Они дважды предъявили обвинение, и их отвезли обратно.

В последний вечер, когда всем было очевидно, что на рассвете деревня будет захвачена, Младен спустился по ступенькам под церковью. Он взял Симуна из самодельной колыбели и запеленал его от холода. Он завернул сверток в камуфляжную тунику и соорудил из веревок и брезента койку для переноски. Никто не пошел бы с ним в кукурузу: ребенок заплакал бы, и четники нашли бы их. Он ушел один.

Внутренняя дверь безопасности открылась, и в комнату вошел моложавый мужчина. Он протянул руку. "Мистер Джилло, спасибо, что пришли. Я сержант Роско, Марк Роско. Я надеюсь, вам не пришлось долго ждать."

Он ждал десять минут, почти одиннадцать, и Роско должен был знать это, потому что прошло почти одиннадцать минут с тех пор, как портье позвонил, чтобы сообщить о его прибытии. По крайней мере, его не спросили, удобно ли ему было: кожзаменитель скамейки был дырявым и без подушки, пол был потертым, солнце било в наружное окно, а граффити на стенах безуспешно оттирали. Не тот вход, которым пользовались бы члены окружного совета, приезжающие навестить старших офицеров, или приятели из Ротари, а тот, куда заходили те, кого выпустили под залог. Харви Джиллот был сбит с толку.

"Не могли бы вы, пожалуйста, следовать за мной, мистер Джилло".

Они пошли по коридору. Джилло имел мало общего с полицейскими участками, имел дело с военными на базах и в министерстве, но никогда не снабжал полицейские силы снаряжением. Он не подвергался расследованию и не заходил в участок, чтобы подать жалобу. В офисах с открытыми дверями в коридоре царила суматоха, но он чувствовал, что люди смотрят на него так, как будто весть о его визите уже распространилась по всему миру. Он был одет, как на деловую встречу, в костюм, спокойный и строгий, с нежно-голубой рубашкой и консервативным галстуком в синюю полоску. Он тщательно причесался в машине. Он посчитал, что Роско на десять лет моложе его, такого же роста, но на два с половиной стоуна легче и без дряблости. Прическа не уложена, пиджак помят, а рубашка выглядела так, будто ее носили второй день. Галстук не сочетался с пиджаком, рубашкой или лицом и был ослаблен на шее. Джилло спал неплохо, он был по другую сторону кровати от своей жены, но сержант мог спать на полу или не спал вообще. Они вошли в комнату для допросов.

Он хотел чаю или кофе? Он покачал головой. Вода? Отклонено.

Предложенный ему стул имел металлическую трубку и брезентовое сиденье. Между ними был стол, а на нем папка и пара салфеток. Окно было зарешечено, а потолочный светильник прикрыт сеткой.

Джилло мягко улыбнулся. "Чтобы не было недоразумений, время этой встречи выбрано так, как вам удобно, а не мне".

"И я благодарен, мистер Джилло, за ваше сотрудничество. Я надеюсь, что неудобства не слишком велики, но есть вещи, о которых лучше не говорить по телефону. Просто сначала нужно кое-что прояснить ..." Из папки был изъят лист бумаги. Для Джилло это выглядело перевернутым вверх ногами, как форма, заполняемая для членства в гольф-клубе или страховом полисе. " Вы Харви Джиллот из Лалворт-Вью, Портленд? - спросил я. Он кивнул. Он ввел информацию каракулями карандаша. И, да, его женой была Джози, а Фиона была его дочерью. Его дата рождения была записана в, и ее место.

Молодой человек поднял глаза. "Ваша группа крови? Вы знаете это, мистер Джилло?"

Ручка была наготове. Он думал, что вопрос был задан, чтобы шокировать его. Он не проглотил, спрятал это.

Это был старый дешевый трюк, но обычно он привлекал внимание цели. Роско посчитал, что не реагировать - это класс Джилло: мокрый язык не скользнул по сухим губам, и глаза не опустились.

"У меня положительная группа крови AB".

" Спасибо. " Он попытался улыбнуться, но у него это плохо получилось. " Вы по профессии торговец оружием, мистер Джиллот? - спросил я.

"Я действительно покупаю и продаю. С этим есть проблема?"

"Насколько я понимаю, нет. Пока все законно. Ладно, переходим к сути. Вы работали в Хорватии?"

Он был хорошим детективом. Начальство сказало Марку Роско, что он был профессионалом. Если бы он им не был, он бы никогда не попал в Летучий отряд, а затем в тайную группу, с которой он был. Он осознал, что заданный им вопрос заставил разум Харви Джиллота раскрутиться с бешеной скоростью. Дрогнувшие веки, короткий вдох, небольшое напряжение в плечах. Если бы он увлекся боксом, он бы назвал это хорошим ударом левой - не хуком, а джебом, который пришелся в цель. "Я никогда не продавал оружие, боеприпасы хорватскому клиенту. Могу я поинтересоваться уместностью этого вопроса?"

"Не вел там дела, верно? Но ты был там?"

Еще одна пауза, дробная. "Я был там недолго, но это было давно. Девятнадцать лет. Не спрашивай меня о деталях. Вот что я вам скажу, мистер Роско, можете ли вы сказать, где вы были в ноябре 1991 года, и быть точным?" Амулет вспыхнул. Такая улыбка, с которой можно было бы продать ненужный мобильный телефон, новый ковер или машину - возможно, артиллерийскую гаубицу.

"Ни за что. У меня память как решето. Мне было тринадцать, и я, без сомнения, беспокоился о черных точках." Он усмехнулся. "Итак, у нас есть это право. Вы были в Хорватии примерно в ноябре 1991 года, но не занимались там бизнесом. Вы не были торговцем оружием, торговавшим с хорватами, когда существование нового государства было под угрозой. Это справедливое резюме?"

"Могу я спросить еще раз, мистер Роско, какое отношение это имеет к делу?"

Не высокомерный, не морочащий ему голову. Роско прочитал предостережение в вопросе. "Из-за ваших ответов, и, конечно, я принимаю их, у меня возникло замешательство".

" "Путаница"?"

Роско глубоко вздохнул, но когда он заговорил, в его голосе не было театральности. "Вы торговец оружием, мистер Гилло, но вы не работали в Хорватии и не вели там бизнес. Мы получаем информацию из многих источников. То, что я в настоящее время держу в руках, - это информация от Службы безопасности, но они - в данном случае - просто посыльные. Мы предполагаем, что информация, я полагаю, мне следует назвать это разведданными, поступила с перекрестка Воксхолл-Бридж. Если бы я рискнул предположить, я бы ожидал, что вы знаете о них все."

Мышцы челюсти напряглись, глаза сузились, язык прошелся по губам справа налево, но самообладание не покинуло его. Роско предполагал, что торговец оружием будет для VBX тем же, чем для него был чис: пачкой сигарет - используй их, прикончи, выброси пачку.

И он сделал это так, как мог бы объяснить менеджер крупного банка, что у клиента был небольшой перерасход средств - не дело об изъятии имущества, не собираюсь привлекать судебных приставов. "Довольно сложно связать это воедино, мистер Гилло, потому что у вас нет деловых связей с Хорватией... Источники, доступные для Vauxhall Bridge Cross, получили информацию о том, что контракт на вашу жизнь был расторгнут. Не могу подсластить это. Наемный убийца - вульгарная фраза, но та, которую мы используем, - если верить сообщениям, заключен контракт или будет заключен в ближайшее время."

Ответа не последовало, но Роско показалось, что на лбу, чуть ниже линии роста волос, образовалась капелька пота, и там могла быть еще одна. Он бы отдал парню: одиннадцать из десяти за контроль. Впечатляет.

"Мы не располагаем достаточной информацией. Что ж, объедки со стола. Контракт был расторгнут тем, что описывается нами как "сообщество". Также указывается, что выполнение контракта, вероятно, все еще находится на стадии планирования. Что означает "сообщество", я действительно не знаю, но ..." Он позволил своему голосу затихнуть. Чего он ожидал от человека, чье ремесло Пенни Лэйнг охарактеризовала как "отвратительное"? Он, вероятно, думал, что будет шок, немного бахвальства и скороговорка о том, что "должно быть, произошла какая-то ошибка". Этого не было. Скажите человеку, что банда людей на другом конце Европы наняла киллера, и намекните, что он собирается подойти вплотную с "Люгером", "Вальтером", "Маузером" или "Байкалом", и было бы справедливо ожидать паники и гипервентиляции, но за столом воцарилась тишина. Казалось, Джилло откинул голову назад, как будто это помогло бы ему лучше думать и восстановить память.

С легкой улыбкой Джиллот тихо сказал, почти шепотом: "Вы называете это "сообществом", но это деревня. Контракт будет взят деревней."

- Где? - спросил я.

Роско подумал, что Джиллот говорит как лунатик.

"Я никогда не был там, но мне сказали, что это недалеко от города под названием Вуковар. Я полагаю, между людьми там и мной есть то, что можно было бы назвать проблемой."

Они на несколько мгновений остановились на открытой площади с мраморными плитами, которая тянулась с западной стороны вдоль реки Вука, недалеко от того места, где она впадала в Дунай. Рядом с ними была статуя покойного президента Франьо Туджмана - некоторые говорили, что он был основателем новой, свободной, независимой Хорватии, а другие утверждали, что он был предателем, который пожертвовал Вуковаром, его защитниками и жителями деревень по дороге на Кукурузное поле. Они сгрудились вокруг Младена. Йосип втиснулся в толпу и сказал им, что они должны говорить и сколько они должны просить. Группа распалась.

Андрия, а рядом с ним и Мария, отправились в банк Popolare на улице Строссмейер.

Томислав, держа свою собаку на поводке, вошел в Slavonska Banka рядом с руинами Grand Hotel.

Петар в сопровождении своей глухой жены прошел мимо вооруженного охранника в Хорватский банк.

Младен держал Симуна за плечо, когда они проходили через вращающиеся двери Частного банка Загреб.

И порхающий между ними посредник по сделкам, Йосип, давал советы, подсказывал и успокаивал. Все они были ветеранами и могли показать свои карточки на пособие по инвалидности. Все они получили гарантированные пенсии за героизм и службу в борьбе за освобождение своей страны. Пенсии были обеспечением по кредиту, который они, возможно, захотят взять. В каждом банке менеджер спрашивал, на какие цели будет предоставлен кредит. Андрия хотел купить билет в Австралию, чтобы навестить кузенов. Томислав хотел купить автомобиль с автоматической коробкой передач. Петар хотел нанять строителей, которые построили бы для него и его жены-инвалида новую кухню. У Младена и его сына была возможность вложить деньги в картинную галерею в Осиеке, где можно было продавать его собственные работы и работы других ветеранов войны за независимость. Для таких людей в Вуковаре было бы мало бюрократических проволочек. Были предъявлены документы, отмечены номера пенсионных книжек и бланков нетрудоспособности, записаны подписи. Каждому было выдано взаймы по куне, эквивалентной пяти тысячам евро. В общей сложности было гарантировано двадцать тысяч евро. Все было сделано так, как Иосип сказал, что так и должно быть.

Младен повел их обратно к автостоянке рядом с автобусной станцией, чтобы они могли отправиться домой, когда погас свет и мрачные углы зданий, все еще не восстановленных после обстрелов, разрезали вечернее небо.

Он вышел через ту же дверь. Роско крепко пожал ему руку. Он быстро пошел к своей машине, выпрямив спину. Он думал, что они будут наблюдать за ним с выгодных позиций и, возможно, даже поменяли окна, чтобы увидеть, как он направляется к дальней стороне автостоянки. Кто любил торговца оружием? Никто. Никто нас не любит, и нам все равно: гимн сторонников участия Польши в конкурсе песни "Евровидение", скандирование болельщиков футбольной команды из восточного Лондона. Это относилось также к торговцам оружием. Они хотели бы из окон верхнего этажа полицейского участка в Веймуте увидеть, как поникнут его плечи. Он добрался до своей машины, включил зажигание, сел, пристегнулся и уехал. Он даже не оглянулся на них. Он направился к главной дороге, которая должна была вывести его обратно на дамбу и пересечь ее. Затем он забирался высоко на свой остров-убежище.

Как долго он ждал? Чертовски долгое время. Слишком, черт возьми, долго.

Его дом был бы пуст, если бы не собака. Дочь в школе, а Джози сказала, что будет в Лондоне весь день. Она ушла рано и должна была вернуться вечером, нагруженная сумками с Риджент-стрит. Он был бы там сам по себе: он мог бы поразмышлять о встрече в доках в Риеке и о мешке, полном мусора, который был выброшен давным-давно.

Детектив, достаточно вежливый, прямолинейный, не суетящийся вокруг да около, спросил: "Проблема между вами и этой деревней, мистер Джилло, будет ли этого достаточно, чтобы они захотели вашей смерти почти двадцать лет спустя? Заплатить за то, чтобы тебя убили?"

Он пожал плечами. Было медленно выезжать из Веймута вслед за буксируемыми караванами, и он чувствовал, что настроение вокруг него накаляется. Хех, ты думаешь, это ад - застрять в пробке на несколько минут? он подумал. Он был "одиноким" человеком, не хотел делиться, да и не нужно было. Он был изгоем. Ясно, как божий день, что детектив взвешивал то, что он сказал, и пытался в уме выработать оценку угрозы. Роско сказал ему, что он направляется обратно в Лондон и что там состоится еще одна встреча Золотой группы. После этого был бы дан лучший совет, который можно было бы предложить. Фургон и такси разъехались. Никаких травм, просто ссора.

Он задал только два вопроса. Во-первых, он почти ухмыльнулся, сколько будет стоить, чтобы его вычеркнули? "Зависит от того, на кого они нападут", - ответил детектив. "Копаясь глубоко в своих копилках, они будут стремиться положить десять тысяч евро в руку лучшего игрока. Если они едут эконом-классом, это может быть всего лишь два К, но независимо от того, является ли он экспертом с репутацией или сниженной ценой и на подъеме, он также будет перечислять расходы, и будут посредники, желающие сократить. Зависит от того, что это за деревня, насколько богатая."

Во-вторых, он спросил, где в деревне можно найти этого человека. "Не хорват, ни малейшего шанса", - ответил Роско. Он думал, что детектив оценил возможность продемонстрировать немного опыта. "В Ливерпуле был ликвидирован крупный торговец кокаином, и все газеты говорили только об иностранных убийцах, прилетающих и вылетающих, но киллеру пришлось ждать в дверном проеме напротив спортзала, где тренировалась цель. Не может быть иностранцем - голос и одежда выдали бы его с головой. Если это правда, деревня, тамошние люди, должны получить представление о том, что доступно для проката в Великобритании."

"Я услышу от тебя", - сказал он.

"Вы услышите обо мне, мистер Джилло, когда я поговорю с коллегами. Мы способны довольно быстро расставить все по местам. Это то, чем мы занимаемся", - сказал Роско и передал ему визитную карточку с номером мобильного телефона, написанным карандашом на обороте. "В любое время, используй это". Затем рукопожатие, а затем он ушел.

Харви Джиллот, гадая, что он там найдет, поехал домой.

Прибыла команда, которая будет работать с профессором в течение одной недели того летнего месяца. Они были студентами факультета судебной антропологии Венского университета и пришли со своими скальпелями, щетками, совками, папками с аэрофотоснимками и оборудованием для зондирования земли с помощью радара. Они также привезли палатки и передвижную кухню и, казалось, считали себя благословенными, проведя неделю с Уильямом Андерсом. Они разбили базовый лагерь за линией деревьев, которые защищали их от мемориала жертвам Овчары.

"Ни одно сообщество здесь не является более виновным, чем другое", - сказал Стейн.

Андерс мог затолкать его в машину и сказать, чтобы он возвращался в Вуковар. Для Андерса одним из удовольствий в жизни было то, что он каждый год - в летнюю жару - приезжал на поиски оставшихся шестидесяти человек, которых зарезали рядом со складскими помещениями колхоза и похоронили вдали от основной ямы, где были найдены двести трупов. Это ежегодное воссоединение придало ему целеустремленности, которая вознаградила его после многих действительно дерьмовых мест, в которых он побывал: Мексика и работа наркокартелей сейчас были плохими , и в центральной Африке все еще была тяжелая работа, но поиски последней могилы в Овчаре, в компании австрийских студентов и их преподавателей, были стимулом для его эго и казались стоящими.

Стейн сказал: "Обвини серба, и он расскажет тебе о том, что произошло в лагере Ясеновац в 1942 году. Бжица, охранник, выиграл пари среди своих коллег и за один день перерезал горло тысяче трем ста шестидесяти заключенным ножом с коротким лезвием. Он был хорватом."

Водонапорная башня Вуковара была вдалеке, на горизонте, на ней горел последний свет, и студенты отбрасывали длинные тени, когда заканчивали дневную работу. В тот вечер Андерс выпивал бутылку илокского вина и сидел с ними. Среди них была женщина-преподаватель, которая

... Он знал все истории болезни, которые Дэниел Стейн перерабатывал каждый год, но он не завидовал ему за возможность прислушаться. Статистика Ясеноваца оспаривалась среди партизанских историков: возможно, полмиллиона сербов погибло там от рук Хорватии, а возможно, их было не более шестидесяти тысяч. И Стейн рассказывал ему, что сербских православных священников сбрасывали со скал, чтобы они умерли на камнях внизу, а жителей Глины согнали в церковь, забаррикадировали двери и подожгли здание.

"Я говорю, Билл, что жестокость и зло не являются прерогативой одной стороны. Есть равная вина, равная виновность."

Последние два часа рабочего дня Стейн сидел в высокой траве, наблюдая за ними. Он прервал тишину только тогда, когда они собирались на день. Андерс считал доктора плохой компанией, но разносчиком истин, и поэтому его нельзя было уволить.

"Нет никакого чувства примирения, Дэниел?"

Он услышал насмешливое фырканье. "Не может быть примирения. Хорваты не будут извиняться за то, что они делали бок о бок с нацистами, а сербы - за то, что они сделали здесь. Ничто не прощено, не забыто."

"Должно ли нас это волновать?"

"Если мы этого не сделаем, никакой другой ублюдок этого не сделает". Стейн рассмеялся, Андерс присоединился к нему, и они отправились в палатку с едой, чтобы выпить первое пиво за вечер. Солнце опустилось на прекрасную богатую сельскую местность, на поля, на которых были хорошие урожаи кукурузы и подсолнухов и где хорошо созрел виноград. За спиной Андерса были деревья, а за ними - место массового захоронения. Здесь были времена, когда он изо всех сил пытался найти логику. И он не мог объяснить движущуюся ленту, по которой двигался цикл убийств, с медленной скоростью, но с неизбежностью беговой дорожки ... как будто на это был спрос, ненасытный.

Между службами возникло соперничество - вот почему молодая женщина, Пенни Лэйнг, из команды "Альфа" налогового и таможенного управления, была такой раздражительной после встречи Gold Group, в которой доминировала полиция, - но они были незначительными на фоне холодного отношения со стороны одной полиции к другой. Роско распознал эту антипатию и был бы слеп и глух, если бы не это.

Ну, они были деревенщинами здесь, внизу, крестьянами и встречающимися кузенами, поэтому они были возмущены прибытием детектив-сержанта из группы специалистов в дыму. Предложенный ему кофе был невкусным, вода в бутылке, которую ему дали, была теплой, а номер, который они предоставили, был ниже рейтинга "ничего особенного". Он думал, что это было неправильное лечение. Ему вручили листок бумаги, когда он стоял в вестибюле и смотрел, как Джилло, его "Танго", уезжает. Его хотел видеть местный босс.

Ожидалось, что он опросит местных жителей о своих разведданных, вероятности или вероятном нападении на их территорию. Он отвечал на вопросы с нарочитой расплывчатостью, граничащей с неподчинением. Больше ничего не мог сделать. Он не знал, не так ли? Марк Роско был на плаву, но в глубокой воде. Он не знал, была ли угроза Харви Джиллоту вероятной или это была просто смесь полуправды, перешептываний и слухов. У местного большого человека были серебряные погоны и офис с кондиционером, который позволял ему сидеть за своим столом при всех регалиях. Он выглядел чертовски взбешенным, когда ему сказали, что оценка риска еще не завершена.

Он говорил с Харви Джиллотом о человеке, который был "экспертом с репутацией" или "дешевым и на подъеме".

Роско уволился из полицейского участка - современное бельмо на глазу, оставившее, как он думал, отпечаток уродства в городе. В своей машине, по пути к главной дороге, а затем к соединению с автострадой, он подумал, что это за чертово захолустье. Словно удар в голень пришло осознание того, что это было то место, где Харви Джиллот, давным-давно не решенный вопрос, выбрал бы жить. Роско сказал бы, что шансы, сложенные против него, были бы вполне приемлемыми, если бы контракт был недофинансирован. Другое дело, если бы это было подкреплено деньгами, чтобы сжечь. Мусор, который они извлекли из-под камина, в шкафу и под полом, был низкого качества. Удар в районе "Тоттенхэма" - никаких свидетелей, целью был человек, который был бы осведомлен о риске, убитый без трех секунд подозрения - был высокого качества. Его команда не услышала о высокопоставленных людях, только добралась до места преступления вовремя, чтобы забрать тела.

"Конечно, никто им не пользовался, Мэгс. Полицейский на связи." Перед ней лежали утренние газеты и таблоиды, и она распотрошила каждую из них для освещения своего пресс-релиза. Она переключала каналы между утренними шоу по телевизору и вполуха слушала новости по радио. Она не нашла, не видела, не слышала никаких упоминаний о своей работе. На подготовку ушло почти три месяца. Там были фотографии детей, погибших на грунтовых дорогах, и еще больше детей с автоматами и РПГ, но названия "Защита планеты" нигде не было. Она позвонила другу - милому мужчине и упрямому, как штопор, - который всегда хорошо разбирался в ее материале. "Ни одного гребаного абзаца. Ради Бога, Джайлс, ни один."

"Я сделал, что мог. Никто в редакции не хотел отлынивать."

"Ты кричал и топал ногами?"

"Мэгс, я давил так сильно, как только мог. Что я говорю, для этого нужно было немного смелости. Без мячей и специй не будет покрытия. Ты собираешься возненавидеть меня, Мегс?"

"Могу просто отрезать тебе язык".

"Мой редактор тематических статей сказал, что в последнем выпуске Amnesty нет ничего нового, а редактор новостей сказал, что ваша статистика не слишком влияет на "настроение дня". Редактор сказал - это вечерняя встреча - что у людей в Великобритании сегодня есть свои проблемы, такие как банкротство, отсутствие работы и потеря своих домов. Мегс, ты хочешь репортаж, ты должна придать ему остроты и дать нам немного дерзости. дерзости. Ты меня слушаешь?"

"Слушаю тебя. Послушай, это был довольно отвратительный день для меня. Хочешь пригласить меня на ужин сегодня вечером?"

Пауза... Он не совсем прыгал. Затем: "Действительно извини, Мэгс, но сегодня я в дополнительном списке. Не могу этого сделать."

У него были средние расходы на взлом. Обычно, когда она приглашала сама, они управляли тратторией и налаживали мир с помощью макарон и литра plonk. Она положила руку ему на бедро под столом. Несмотря на его ориентацию, он, казалось, не возражал, и они были хорошими друзьями. Она могла бы обойтись едой, халявой, а в ее сумочке было все, черт возьми. "Вы хотите сказать, что мои исследования скучны? Было бы это подходящим описанием меня, моей работы?"

Он поднялся. "Мэгс, я люблю тебя и восхищаюсь тобой - твоим энтузиазмом и самоотверженностью. То, что вы делаете, проводя кампанию против международной торговли оружием, находится почти на самом низком уровне всеобщих приоритетов. Дилеры - отвратительные люди, торговцы смертью, плохие люди, торговцы страданиями - но где? Не в конце моей улицы, не на моей фабрике и не в моем офисе. Ты должна оживить свое представление, Мэгс, а потом вернуться ко мне. Извини, я не смогу приготовить ужин сегодня вечером. Береги себя."

Телефон отключился у нее в ухе. Она собрала газеты за день, убрала их со своего стола, отнесла в большую черную сумку, которая висела на крючке, и выбросила их. Она чувствовала себя чертовски несчастной, как будто ее пнули.

Затем Мэгс Бихан порылась в своем шкафу и вытащила папку: Харви Джиллот.

Она поискала глазами фотографию. Дьявол в хорошем костюме. Монстр в застиранной рубашке. Это был снимок двухлетней давности, и на нем не было улыбки, когда он проходил линию протеста, как будто людей за аварийным барьером и полицейским кордоном не существовало. Где бы она нашла спайс, яйца?

"Ты сказал, Дермот, что нам нужны результаты, чтобы команда "Альфа" выжила". Пенни Лэйнг стояла, широко расставив ноги и подбоченившись.

"Что-то вроде этого".

"Я передам это дословно. Вы сказали: "Мы являемся естественной мишенью для урезания бюджета. Чтобы выжить, нам нужны войлочные ошейники, созыв судебных дел и вынесение приговоров "."

" И если это то, что я сказал ...

"Прошедшие годы не уменьшают вины в совершении преступления".

"Правильно".

"В Хорватии была острая потребность в оружии, иначе независимость пошла бы насмарку. Было введено эмбарго ООН на продажу оружия в страну, и это было бесплатное для всех предложение дилера, Рождество наступало рано. Город Вуковар был выставлен на продажу, и сделка по продаже оружия в то время была бы незаконной - преступлением - и могла быть привлечена к ответственности. Дермот, если мы верим этому придурку Роско, мы должны признать, что Харви Джиллот был там и намеревался торговать. Вот с чего нужно начать."

"Вуковар - это "с чего начать"? Ты предполагаешь?"

"Мы идем туда, создаем дело. Начинать нужно с Вуковара или, если быть более точным, деревни за его пределами. Нам это нужно, Дермот."

"Вы говорите об истощении бюджета команды. Я должен решить, стоит ли тратить время и усилия, стоимость и...

"Стоимость минимальна".

"Но на это есть время и усилия".

"Это будет стоить того, или мы потонем, Дермот. Мы серьезные люди или просто тасуем бумагу? Он хорошая мишень, не хуже любой другой. Нам нужно продолжить наше расследование прошлого Гилло, покопаться там окровавленной киркой. Мы можем свести расходы к минимуму. Давай, Дермот, дерзай."

"Успешное судебное разбирательство - я не буду спорить, нам это нужно". Он откинулся на спинку стула и должен был бы знать, что остальные члены команды, их было девять, оторвались от своих экранов, чтобы наблюдать за ним. Пенни думал, что ему нравится публика. Его руки поднялись, ладонями вместе - в молитвенной позе. Теперь его слова звучали немного приглушенно, но все еще отчетливо. "Контракты на убийство, по моему опыту, возникают, когда долг не выплачен, соглашение нарушено, одна сторона отказывается. Каждое бандитское убийство в Манчестере, Глазго, Лондоне или на Коста-Рике связано не столько с территорией, сколько с возмездием за невыполненную сделку. Рискну предположить, что жители этой деревни считают, что Харви Джиллот нарушил сделку. Я полагаю, мы должны надеяться, что наемный убийца - если он существует - неуклонно, как улитка, движется к цели и что мы, возможно, соберем достаточно улик, чтобы оправдать арест. Блестяще."

Пенни Лэйнг наслаждалась. Она представила себе осажденный гарнизон, зависимость от поступающего оружия, пополнение запасов боеприпасов, заключенную сделку и... Во время полевых поездок из Киншасы она видела последствия боя.

Руководитель ее команды обвел взглядом остальных за большим центральным столом. Он бы взвешивал, чья работа важна, а чья может отойти на второй план. Он махнул рукой. "Азиф, не мог бы ты, пожалуйста, пойти с Пенни? Первым делом завтра... Да, я знаю о проблеме, но до нее останется меньше недели. Пожалуйста, Пенни, прими меры, чтобы перевернуть тлеющие угли этой деревни. Проткни его, пожалуйста. Проткни Харви Джиллота насквозь."

Он сидел в мягком кресле. Настольная лампа в холле и на крыльце была включена, но в гостиной он предпочитал темноту, а занавески на панорамных окнах были раздвинуты. Харви Джиллот нянчился с первоклассным стаканом, который был дважды наполнен. Он мог видеть восточную береговую линию острова.

Большая часть его жизни прошла в его голове. На море играл лунный свет, а ветра было достаточно, чтобы поднять крошечные белые царапины. Собака спала у его ног. Под ним волны бились о скалы по обе стороны узкой бухты Черч-Оуп, но он не мог их видеть. Слева от него, едва видимая, была разрушенная башня замка Руфус. Осколки света упали на старые строительные леса. Детство? Вряд ли стоит об этом думать. Единственный ребенок на дороге, который выиграл поступление в Королевскую среднюю школу. Избегаемый большинством в своем классе, потому что его Стаутонский акцент конфликтовал с акцентом жителей Мерроу, Шалфорда или Уонерша. Не разделял стадных взглядов среднего класса, но также отверг гордость, упрямство, корни своего отца в "синих воротничках" : начальник почтового отделения, который надевал галстук и белую рубашку на работу после двадцати лет службы. Никаких увлечений. Где он был счастливее всего? Счастье, каким он его знал, было в кафе у ворот казармы. Полицейские пришли туда и терпели двенадцатилетнего подростка, сидевшего рядом с ними, цепляясь за их слова об оружии, из которого они тестировали стрельбу. Он читал книги Джейн по пехотному оружию и бронированным машинам и был ходячей энциклопедией по военному снаряжению. Солдаты терпели его достаточно, чтобы отвезти на один из полигонов Олдершота, чтобы посмотреть на боевые стрельбы. Этот опыт был самым волнующим в его жизни. Это был чертовски плохой день, когда казармы закрылись, солдаты ушли, а кафе закрыло свою дверь.

Хотел работать, а не учиться в колледже. Его первым боссом был Рэй Бридж, который упрекнул его в отсутствии амбиций, из-за чего он не продолжил свое образование. Это было за неделю до того, как его послали с каталогом офисного оборудования к Солли Либерману. Пронеслось еще больше мыслей. Там был паром, выкрашенный в белый цвет, на нем отражался лунный свет, он быстро плыл в сторону Веймута, его каюты и пассажирские помещения сверкали красками. Четыре месяца спустя он бросил свою работу по продаже канцелярских принадлежностей. Он отправил Рэю Бриджу открытку из Пешавара, северо-западной границы, в горах, из столицы Пакистана, Исламабад. Дорогой Рэй, подумал, что ты хотел бы знать, что у меня все хорошо. Здесь много возможностей для продажи, но не так много спроса на канцелярские принадлежности. С наилучшими пожеланиями, Харви (Герберт) Гилло. Он посмеивался, когда вывешивал это в вестибюле отеля Грина, и теперь выдавил из себя хриплый смешок, потягивая свой напиток и наблюдая, как паром скользит дальше. Сомневался, что Рэй Бридж, которому сейчас было бы под восемьдесят, если бы у него не подогнулись пальцы на ногах, приравнял бы амбиции к расторгнутому контракту.

В Пешаваре, с Солли Либерманом, он научился передвигаться на ракетах класса "земля-воздух" и передавать их в руки волосатых ублюдков, наших лучших друзей того времени, которые сражались с русскими, нашими лучшими врагами того времени. Некоторые были куплены саудовцами, другие - людьми из пакистанской разведки, и еще больше не было ни куплено, ни продано, но было собственностью Бенджи Арбатнота, которого нельзя было отрицать, офицера радиостанции, воплощения Бога, владельца самого большого коротковолнового радиоприемника, который когда-либо видел Харви Джиллот, и безграничных запасов Black Bush. Солли Либерман организовал торговлю этими ПЗРК так, чтобы у большого человека были чистые руки. Деньги были хорошие, и не имело значения, что переносная система противовоздушной обороны Blowpipe была практически бесполезна, что моджахеды не могли попасть с ее помощью - они вряд ли собирались, когда два года назад парни в Южной Атлантике выпустили девяносто и нанесли два удара, один из которых был товарищеским. Он никогда не видел, чтобы человек пил то, что положил Бенджи Арбутнот. И Харви Джиллоту платили хорошие деньги. Он носил сумки Солли Либермана и стирал для него белье - и мог бы просто подтереть ему задницу, если бы его попросили. Это было началом хороших дней.

Да, в тот вечер он намеревался рассказать Джози о проблеме, о том, что он сказал полицейскому, было проблемой. Не смог.

На автоответчике было сообщение. Она бы опоздала. В морозилке было блюдо для ужина, и его можно было разогреть в микроволновке. Никаких объяснений, где она была, почему она отсутствовала допоздна, с кем, если вообще с кем-нибудь, она была. Проследит ли он, чтобы у лошади были необходимые питательные вещества? У него не было близкого друга на острове Портленд, не с кем было посидеть и налить себе порцию скотча или ирландского. Харви Джиллот не был начитан. Он ничего не знал о Томасе Море и его судьбе полувековой давности, но он знал о словах, которые этот святой человек написал за год до своей казни от рук дровосека. Возможно, разведданные были ошибочными. Возможно, никакого контракта не было, и киллера не нанимали. Возможно, никакие тени не колыхались за пределами света фонарей на крыльце. Другие писали: Утопающий будет хвататься за соломинку. Он снова наполнил свой стакан. Поднялся ветер и раскачал ветви. Он услышал грохот цветочного горшка, упавшего снаружи во внутреннем дворике и покатившегося.

Он ожидал, что ему нужно будет наполнить стакан в третий или четвертый раз, что для него редкость. Он прислушался, но не услышал хруста шин ее машины по гравию подъездной дорожки, и проклял ее за то, что ее там не было.

Харви Джиллот мог так хорошо все это помнить. Он понял, почему был заключен контракт, и человеку заплатили бы за убийство. Он не знал, сможет ли он уснуть.

7

Язык омыл его, обслюнявил щеки, и он резко дернулся. Затем он услышал, как стакан упал на пол, и Харви Джиллот проснулся. Он выругался. Это был хороший хрусталь, но на нем были сколы. Фишка может разбить губу и... Он встал. Яркий солнечный свет заливал комнату, и внутренний дворик купался в чистых красках цветов, морских просторов и небес. Был слабый ветер, который шевелил кусты на краю сада, где земля обрывалась к бухте, замку и разрушенной церкви. Собака переползла через него. Это было причиной того, что стекло разбилось и выбило его из его рук. Он оттолкнул животное. От его одежды и стула сильно воняло скотчем. Он направился на кухню, чтобы взять тряпку, и понял, что впервые за много лет заснул в мягком кресле, сжимая в руках недопитую порцию виски. Собака хотела позавтракать и побеспокоила его, чтобы его покормили. Вероятно, он хотел выйти на улицу и пописать и... Он вспомнил, почему поздно ночью оказался в кресле, под наркозом скотча.

Он вспомнил, что собирался сказать.

Но когда он был готов сказать это, ее там не было.

Он нашел тряпку под раковиной, в ведре, где она всегда была, прошлепал обратно в гостиную и сильно вытер ее о парчу. Он услышал тихие голоса. Узнал ее, не его. Он отбросил тряпку и подошел к двери спальни. Она была приоткрыта, и он завис. Комната выходила окнами на фасад и подъездную дорожку. Он услышал смех Джози и представил, что она стоит у открытого окна: второй голос был более глубоким, уверенным - чертов садовник. Он толкнул дверь шире. Найджел был - как и следовало ожидать - у окна. Джози была - ожидаемо - рядом с ним и стояла спиной к Харви. На ней был прозрачный халат, шелковый, и он был туго затянут в талии. Он не знал, что на ней было надето под одеждой или что предлагалось садовнику...

Она отвернулась от окна. "Боже, ты выглядишь ужасно, Харви".

" Во сколько ты пришел? - спросил я.

"Не знаю, никогда не смотрел. Ты был на пределе."

Он не мог бы сказать, был ли ее ответ уклончивым или правдивым. "Ты не разбудил меня".

"Нет, Харви, я этого не делал". Она издевалась над ним. "Ты представлял собой не самое приятное зрелище, спящий с открытым ртом, храпящий. Вообще-то, ты выглядел немного взбешенным. Я думал, тебе будет лучше там, где ты был."

Садовник вернулся к своему фургону, разгружая снаряжение. Харви подумал, что его походка слишком уверенная и фамильярная, как будто он думал, что у него есть права на эту территорию, и, возможно, так оно и было. Его жена повернулась, и халат распахнулся. Ее левая нога была на виду - колено и бедро, чертовски хорошо, - затем материал откинулся, закрывая ему обзор.

"Жаль, что ты не убрал стекло".

"Ты не ... Боже, ты не пролил это на стул?" Или ковер? Я не хотел тебя будить - ты не выглядел подходящей компанией, - поэтому я оставил тебя держать это. Черт."

"И я разбил стекло".

"Часто ли я выхожу куда-нибудь? Тебе обязательно было сидеть и ждать меня?" Тогда он подумал, что она нажала кнопку, которая вызвала небольшую тираду. "Боже, Харви, я сижу здесь, а ты разъезжаешь по Европе. Я не подхожу к телефону, звоню в твой номер и требую объяснить, почему тебя не было там, чтобы ответить на мой звонок раньше. Это был всего лишь один вечер."

С садовником? Может быть, а может и нет. Она напоила его вином и угостила ужином? Взяла ли она свою порцию крепкого алкоголя в паб на материке, рассказала ли ему о французских блюдах в меню, какое вино выбрать, а затем отправилась на одну из автомобильных стоянок у Редклифф-Пойнт или Рингстед-Бэй? Она сделала паузу, чтобы посмотреть на него.

"Жаль стекло, но я думаю, что ковер и кресло будут в порядке".

Поначалу это был хороший брак. Харви Джиллот торговал с военными Шри-Ланки. Обычная хозяйственная сумка: у них была огневая мощь, но проблемы со связью, и он ездил в Коломбо с брошюрами. Он уже достаточно изучил контактную книгу Солли Либермана, чтобы знать, кто мог бы предложить товар по приемлемой цене; это была выгодная сделка, и за нее хорошо заплатили. Никаких жалоб на перелет - бизнес-класс и повышение класса обслуживания сотрудниками BA в аэропорту Бандаранаике Интернэшнл - и все было безоблачно, пока его сумка не появилась на карусели Хитроу. Симпатичная девушка я успокоил его, уладил все проблемы и через час достал сумку. Ему было двадцать восемь, ей - двадцать шесть, и они поженились три месяца спустя. Несколько друзей по семье и работе поддержали ее, на его стороне никого не было - ни друзей, ни его родителей там не было, потому что их не пригласили, и, в любом случае, он был на полпути к тому, чтобы потерять с ними связь. Все было довольно хорошо в первые дни, когда родился ребенок, он был высоко на карьерной лестнице, и она была рядом с ним. Затем он вырвал их с корнем, словно разбил зеркало, и отвез в Лалворт-Вью на острове Портленд. Харви Джиллот мог бы сказать с точностью до дня и часа, когда его брак - уже миновавший "развилку на дороге" - распался. Фотография, извлеченная из ящика стола, на ней он сам и Солли Либерман на Территориях племен, когда они выбивали духовые трубки. Бенджи Арбатнот забрал его. Да, он слишком много говорил о Солли Либермане. Она посмотрела на это, и ее рот скривился при виде Солли, макушка его головы была на уровне плеча Харви, и она сказала: "Так вот с каким ядовитым существом я, кажется, живу. Смерть супруги - уже неизлечимо больной - и она не зарегистрировала это. Харви так и сделал.

Он повернулся к ней спиной, а собака скулила у двери.

Она бросила ему вызов: "Зачем ты понадобился полиции? Слишком много баллов за превышение скорости? Можно подумать, у них есть дела поважнее, чем...

"Я вывожу собаку на прогулку. Это будет продолжаться, пока я не вернусь."

Она бы поняла, что он солгал - слишком бесцеремонно. "В чем дело? Телефон сломался, а электронная почта не работает?"

"Я вывожу собаку, а когда вернусь с прогулки, тогда расскажу вам, что произошло в полицейском участке".

Он и его собака вышли вместе - он проверил внешние ворота, каждое дерево, которое могло быть потенциальным укрытием, и кусты вдоль прибрежной дорожки, в то время как собака бежала впереди.

Ноги расставлены, руки вытянуты, "Байкал" крепко зажат в обеих руках, в ушах стоял грохот выстрела, а отдача подняла ствол вверх. На его лице не было улыбки, когда форма черепа распалась. Робби Кэрнс не пользовался глушителем и не носил защитные наушники. 9-миллиметровая пуля, которой он выстрелил в череп, была soft nose, разновидностью с полым наконечником, впервые разработанной на оружейном заводе Dumdum в Калькутте. Он расширился при ударе и нанес наибольший ущерб любой части человеческого тела; это был человек-пробка.

Он смотрел на то, чего он достиг.

Правая сторона головы была цела, но левая была раздроблена. Это было третье оружие, которое он испытал. Робби Кэрнс сказал бы, что это было похоже на примерку новой пары туфель. Ощущение было правильным или нет. Третий из пистолетов "Байкал ИЖ-79" был тем, который показался ему хорошим, лучше двух других. Они сошли с одной производственной линии, были переделаны из гранул со слезоточивым газом в смертоносные пули теми же литовскими мастерами, но то, как вес лежал в его руках, и хватка пальцев на рукояти казались другими.

Он был лучшим клиентом, который был у оружейника. Робби Кэрнс верил в абсолютную осмотрительность человека, который сидел в миле от него на автостоянке и не смотрел, как он стреляет из трех пистолетов в манекен в витрине магазина. Оружейник унесет секреты своей клиентской базы в могилу. Если бы он этого не сделал, могила приняла бы его раньше. Кровь пульсировала в венах Робби, всегда так было, когда он стрелял боевыми патронами. Безумие, но восторга было не больше, когда он стрелял в ходячую, кричащую, падающую мишень, чем когда он целился в пластиковую голову, которая могла быть выставлена в магазине, где работала Барби.

Теперь он был осторожен. Его руки были в чувствительных резиновых перчатках. Два забракованных оружия отправились в портфель, в котором их доставили. Тот, который он собирался использовать, теперь, когда цена контракта была согласована и сделка заключена, был брошен в небольшую сумку с боеприпасами. В пакете из супермаркета были остатки двух пластиковых голов, которые уже были снесены, и он опустился на колени, чтобы подобрать фрагменты третьей. Пули были бы раздавлены до неузнаваемости и были израсходованы где-нибудь среди деревьев.

У него не было никакой подготовки в обращении с оружием. Его дедушка не хотел держать их в квартире, говорил, что ненавидит эти чертовы штуки. Он также сказал, что от огнестрельного оружия люди вешаются. У его отца никогда не было оружия во время рейда. Только один человек убедил Робби Кэрнса получить серьезную экспертизу огнестрельного оружия: офицер в Фелтхэме - не тот, кто сказал ему, что у него может быть лучшая жизнь, чем шатание по залам суда, - убедил его пойти в регулярную армию после освобождения, сказал ему, что на криминальное прошлое подростка можно не обращать внимания. Робби сразу же отмахнулся от этого. Никто не стал бы отдавать ему приказы, как только ворота в Фелтхеме закрылись за ним.

Но он встретил человека - возможно, лудильщика - на Рейнхемских болотах, который стрелял в голубей. Он расставил приманки и сделал себе укрытие из камуфляжной сетки. Мужчина рассказал ему о дробовиках, винтовках и пистолетах - возможно, когда-то он носил форму и был уволен. Поздно вечером, с приближением вечера, прилетели гуси. Мужчина застрелил одного, затем передал оружие Робби и оставил его ему. Удача новичка или природный талант? Канадский гусь был сбит в полете, оперился на болотистую местность и хлопал крыльями, покалеченный. Робби подошел к нему и - в два оборота - свернул ему шею. Почему он оказался на Рейнхемских болотах? Чтобы похоронить дубинку с металлическими губами, которую применили к мужчине в клубе в Саутуорке; парень был госпитализирован, так что дубинка была горячей и ее нужно было убрать. Никогда больше не видел лудильщика, но научился осанке, дыханию и уважать то, что держат его руки. Он отнес гуся домой, и его мама чуть не закатила истерику, у нее случился апоплексический удар, и она сказала, что это для мусора. Дедушка Кэрнс, за углом, сорвал и почистил его. Это приготовила бабушка Кэрнс. Хорошая птица, но жилистая: она пролетела сотни миль, прежде чем приземлиться на Рейнхемских болотах.

Когда он убедился, что ничего не осталось, он подхватил портфель, спортивную сумку и пластиковую, в которой лежали разбитая голова и стреляные гильзы, сунул обезглавленный манекен под мышку и побрел обратно по узкой тропинке. Он направился к автостоянке, где его должен был ждать оружейник, и в его заднем кармане - всегда наличными вперед - была сумма, которую он заплатит.

Одно беспокойство не давало ему покоя.

В тот день Линн была в интернет-кафе и просматривала в Google с высоты птичьего полета участок побережья; скалы и карьеры, которые могли работать или были заброшены. Было легко находиться на тротуаре в Бермондси или Ротерхите, или в Тоттенхэме, сливаясь с людьми. Он никогда не работал за пределами Лондона, его никогда не просили исполнить хит на открытом пространстве. Он задавался вопросом, какой из его талантов будет иметь значение, когда город останется позади него. Он не знал.

Когда он не знал, он беспокоился.

Пожалуйста, просто скажи мне, что это будет твоим лучшим усилием. В тот день Верн должен был сделать последние приготовления к машине, провести тест-драйв того, что предлагали гаражи под арками. Он действовал осторожно, потому что было хорошо известно, что полиция их заметила и за ними наблюдали. И он волновался, потому что Линн сказала, что к дому цели можно добраться и покинуть его только по одной дороге.

Он не любил волноваться, не привык к этому, но контракт был согласован - и его авторитет не позволил Робби Кэрнсу изворачиваться или изображать ласку.

На следующий день они отправлялись туда, где жила жертва, и смотрели.

Здание представляло собой лабиринт секций. Обедневшим группам, которые протестовали против жестокости правых правительств, левых режимов, спонсируемых государством пыток, эксплуатации труда мигрантов и международной торговли оружием, приходилось работать рука об руку. Однако было редкостью, когда одна группа обращалась за советом к другой. Мэгс Бихан отказалась от привычки.

Этажом выше был служебный кабинет, используемый Бригадой мира.

"Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Что ты просто клерк, разносчик бумаги? Как тебе это для начала?"

Организации в здании были, конечно, яростно независимыми. Они ревностно охраняли свою территорию.

"Вы вряд ли достигнете их высот с помощью нескольких пресс-релизов. Вы выступаете на политических конференциях, вы вводите администраторов в курс дела, несколько младших министров знают ваши имена, и все это кажется центром вселенной. Мы не на тех путях."

У нее была плохая ночь. Она выкурила половину, дважды поднималась и в первый раз заходила на маленькую общую кухню выпить кофе, затем травяной чай, ее самооценка пострадала от ощущения, что ее усилия были бесполезны - оценка ее работы семьей. Ее отец был старшим администратором больницы, ее мать - судьей Высокого суда. Один брат был партнером в бухгалтерском бизнесе, а другой - генеральным директором в фармацевтике. Она поехала домой на Рождество, вытерпела их покровительственные замечания о ее "добрых делах" и ушла, как только общественный транспорт снова заработал, но разрешила класть в сумочку маленькие пачки банкнот. В прошлом году, когда она услышала об их триумфах и выживании в условиях экономического спада, она все еще чувствовала некоторую ценность, но не прошлой ночью, поэтому она поднялась по лестнице и подралась к одному из членов "Бригады мира".

"Мы в Колумбии, Сальвадоре, Никарагуа и особенно в Гватемале. Мы не в Вестминстере. Мы рядом с потенциальными жертвами - писателями, журналистами свободной прессы, профсоюзными деятелями, священниками, которых не запугаешь. Мы идем с ними, живем в их домах. Мы - почти - моральный щит. Где ты, Мэгс?"

У него был загар, подтверждающий, где он побывал, а на шее виднелись струпья, которые, как она подумала, были от огромного комара в каких-то ужасных джунглях.

"Если я кого-то обидел, так тому и быть, и я не буду извиняться. Торговля оружием - это неправильно. Конец истории. Это ответственно за смерти в криминальных масштабах. Это область довольно колоссальной жадности. Так что, оторвись от своей задницы, Мэгс, сделай что-нибудь, чтобы тебя заметили. Это сообщение на борту?"

Она покачала головой, закусила губу и направилась к его двери. "Они знают, кто ты, Мэгс, торговцы оружием?" Знают ли они о твоем существовании? Ты для них заноза в заднице?"

Она спустилась по лестнице и вернулась в свою каморку.

Она была почти у стойки регистрации, поднимая свою сумку, когда зазвонил мобильный. Не ее, а Асифа. Девушка за стойкой ждала, чтобы взять распечатку, которую выдали компьютеры туристического отдела, затем отвернулась к своему экрану и жестикулировала в сторону конвейерной ленты рядом с ней. Пенни Лэйнг уронила на него свою сумку. Азиф говорил тихо, и она не могла расслышать, что он говорил. Наклейка была прикреплена к ручке ее сумки, и она исчезла; ей передали посадочный талон. Он все еще говорил, и девушка нетерпеливо вздохнула. Мужчина из очереди толкнул его, и женщина шумно закашлялась.

Он вышел из очереди, и мужчина локтем отодвинул Пенни от стола. Голова Асифа была опущена, и она почувствовала боль. Женщина подтолкнула ее еще дальше в сторону. Она могла вспылить. Она устала, готова была плюхнуться на сиденье. С тех пор, как она присоединилась к HMRC, полеты были ограничены - ДРК, Киншаса через Брюссель, Дублин несколько раз и рейсы "красных глаз" в Малагу и все точки на Коста-Рике, где торговцы людьми жили на солнце. Именно в Гибралтаре она встретила Пола...

"Я буду там, дорогая. Я уже в пути."

По ее мнению, это было хорошее задание, потенциально полезное. На нем был отпечаток ноги Харви Джиллота. "В чем проблема?" - резко спросила она.

"Это моя жена. Есть осложнение и...

"Когда срок сдачи?" Она мало знала о причудах родов.

" Около месяца. Если я не буду путешествовать, сможешь ли ты справиться? Я имею в виду..."

"Да", - сказала она.

"Ее голос звучал довольно тихо".

Пенни был хрустящим. "Просто доберись до нее. Позвони в офис на своей машине и дай им знать. Со мной все будет в порядке. Итак, у меня есть файлы. Все, что у вас есть, это список контактов в Загребе, подонок из посольства, и мы вряд ли будем стоять лагерем у их дверей."

"У меня нет никакого выбора".

"В путь". Она была достаточно решительна, чтобы стереть сомнения с его лба: он не стал бы пускать интересное расследование на самотек. Ей не приходило в голову, что ей не следует путешествовать, потому что у жены Асифа Кхана были осложнения во время беременности. Предполагалось, что они будут в паре, когда окажутся за границей - этого бы не случилось, если бы она не была накачана, когда добралась туда. "Нет проблем".

Он дал ей номера посольств и имена сотрудников, а затем затерялся в толпе. Она подождет, пока не окажется в воздухе, прежде чем позвонить и поговорить с Дермотом. И - полезная предосторожность - она выключила свой мобильный и оставляла его выключенным до тех пор, пока не объявят рейс.

Она не заканчивала университет, но дальний родственник руководителя ее группы читал лекции в Школе славянских и восточноевропейских исследований - филиале Лондонского университета. Дермот позвонил представившемуся парню, и тот проговорил с ней половину ночи. Она была с ним, пока "Старбакс" не закрылся и бедствия этой части Европы не скопились в ее голове. Итак, Пенни Лэйнг не знала, что она найдет, кроме замешательства, и яростно сопротивлялась бы, если бы кто-нибудь попытался заблокировать ее.

Она ждала вызова на рейс.

Золотой командир нацелился на него, ткнув в него карандашом: "Чего Гилло ожидает от нас? Какова ваша оценка?"

"Я надеюсь, мэм, что мы сможем решить, что предлагается, а затем дадим ему это переварить".

Это был четкий ответ, трюк, основанный на опыте. Отбрось это: чем безвкуснее украшения на погонах, тем больше ответственность. Более крупная рыба, чем детектив-сержант Марк Роско, приняла бы решение о последствиях оценки риска и о том, что можно сделать для защиты Танго. Ему показалось, что женщина в конце стола, Фиби Бермингем, сердито посмотрела на него. Он просмотрел свои записи разговора с "Танго", состоявшегося накануне днем, и был услышан. Он был младшим за столом: ответственность не должна была падать на него. Сейчас другие времена. Было до Стоквелла и после Стоквелла. До того, как был застрелен безобидный бразильский художник-декоратор в вагоне лондонского метро, он бы высказал свое мнение добровольно, но на наблюдателей и стрелков вылилось слишком много дерьма, чтобы он мог сделать это сейчас. Стенографистка в углу что-то деловито писала.

Золотой Командир почти неохотно повернулся к представителю разведки. Это был Гарри из SCD11. "У меня нет ничего, что говорило бы мне о том, что эта угроза пустая или реальная. Я обращался к Thames House и VBX за небольшим неофициальным руководством, но у меня перед носом захлопнули дверь, что, вероятно, означает, что они не знают. Какой совет для Gillot? В идеальном мире он бы взял палки в колеса и переместился куда-нибудь подальше от радаров. Кто согласился бы на такой контракт? Во-первых, и мы все с этим согласны, это не иностранец, а местный житель, скорее всего, проживающий в Лондоне. Наша проблема в том, что люди, которые могли бы привлечь предлагаемое денежное вознаграждение, успешны, с тщательно охраняемой репутацией. В столице их может быть шестеро. У меня есть их имена? Нет."

Стив был объектом тайного наблюдения, SCD10, щеголеватая фигура, недавно выбыл с гастролей из-за проблемы со связками колена и поэтому обречен на встречи Золотой группы. Немногие обратили на него внимание; многие видели его. Он умел сливаться с толпой и, казалось, негодовал на то, что мэм была в центре внимания, когда указывала на него карандашом. "Во-первых, мы не знаем, кто будет киллером, поэтому не можем поставить на него. Мы движемся дальше... Потенциальная цель проживает не в зоне обслуживания столичной полиции, а в отдаленном Дорсете. Нет никакой возможности, что у местных жителей там, внизу, было бы достаточно специалистов, чтобы установить круглосуточное наблюдение за собственностью Джилло. Будь Джиллот в Лондоне или в родных графствах, по имеющимся сведениям, я сомневаюсь, что поддержал бы такую утечку рабочей силы из моих собственных людей. Но отправка их на побережье Дорсета не включена. Если бы мои люди были там, с реальной угрозой покушения, кто бы вмешался? Что за запасной вариант? Нас там не будет."

Представителем огнестрельного оружия, CO19, был Донни. Он прибавил в весе с тех пор, как снял черный комбинезон и оставил "Эйч эндКей" в оружейной. Он был известен как автор гэгов и любил черный юмор. Утверждалось, что он сказал - он горячо отрицал это, - когда целился в афрокарибца во время ограбления фургона с зарплатой: "Сделай мой день светлее", - затем выстрелил, дважды щелкнув. Со времен Стоквелла он следовал правилам, и его катехизисом было то, что его люди не будут разоблачены. "Я говорил с Дорсетом. У них достаточно обученного огнестрельному оружию персонала, чтобы справиться с существующими приоритетами и чрезвычайными ситуациями. Но нет сомнений в том, что у них есть ресурсы для организации постоянной операции по охране на острове Портленд. Они указывают на то, что было бы безответственно размещать невооруженных полицейских на объекте, который, по нашему мнению, подвергнется нападению вооруженного преступника - убийцы. Конечно, мы обязаны проявлять заботу к мистеру Гиллоту - и аналогичную заботу к любым офицерам, посланным для его защиты. Мы не можем допустить, чтобы безоружные офицеры попали в ситуацию, угрожающую жизни. Выводы: защита неосуществима. Вооруженное присутствие могло быть только в том случае, если разведка предсказала дату, время и место нападения, но не бессрочное сидение без дела. Его жизнь и безопасность его семьи в значительной степени в его собственных руках."

В своем путешествии вокруг стола кончик карандаша мэм остановился на лидере команды, кукушке среди них. Роско подумал, что человек из альфа-команды HMRC казался отстраненным от высказанных практических соображений. Он начал озорно: "Ну, какую трудную борозду нам приходится вспахивать - и неудобную. В любом случае, Харви Джиллот входит в десятку крупнейших торговцев оружием. Мы бы предположили, что он на девяносто с чем-то процентов легален и на пять с чем-то процентов нет. Если бы мы могли собрать достаточно доказательств, чтобы прижать его в суде, он был бы хорошим скальпелем для моей компании. Предполагается, что он был вовлечен в сделку по срыву санкций в 1991 году, когда Хорватия боролась за свое существование, а затем выбил почву из-под ног то, о чем он договорился с "деревней", о которой говорил мистер Роско. Сейчас мы на пути в Вуковар и надеемся получить подробную информацию о неудавшейся сделке. Мы не сомневаемся, что Гилло нарушил доверие к тому, с кем он имел дело, что привело к заключению контракта на его жизнь. Я хотел бы предложить вам одну мысль. Мы привыкли к тому, что главные игроки в международном наркотрафике чувствуют, что их обманули или проявили неуважение, и нанимают стрелка, чтобы исправить ошибку, очень холодных и жестоких людей, которые не терпят нарушенной веры или неуважения. Моя единственная мысль: пострадавший гражданин Балкан был бы серьезным врагом для мистера Гилло, если бы нажил его. Добавить больше нечего."

Пять минут спустя, после того как мэм подвела итог, Марк Роско разговаривал по телефону.

Телефон звонил, когда Харви Джиллот подошел к кухонной двери, поэтому он зашел внутрь и ответил на звонок. Собака последовала за ним и теперь была бы в холле, пыль с прибрежной дорожки была бы на ковре и... Не имело особого значения, как выглядел ковер в холле.

Она была во внутреннем дворике, справа от кухонного окна, откуда открывался захватывающий вид на морской пейзаж. У нее была газета, немного кофе и свой iPod в ушах. Садовник работал рядом с ней. Он положил телефон обратно на подставку.

Когда он появился во внутреннем дворике, она взглянула на него. На ней были шорты и свободная футболка. Она держала себя хорошо. Томные глаза и ленивый голос: "Ты действительно дал лошади это вещество прошлой ночью?"

"Нет, я этого не делал".

"Ради бога, Харви, я просил тебя".

"Вы действительно это сделали, и- по правде говоря, я не мог побеспокоиться о том, чтобы выйти туда, измерить то, что ест эта скотина, и ..."

"Значит, ты только что изобразил писающего артиста".

"Что-то вроде этого. Если лошади нужны таблетки, попробуйте покормить ее самостоятельно."

Они ссорились редко, и никогда до переезда в Портленд. Затем он закрыл офис, унаследованный от Солли Либермана, и расплатился со старой секретаршей. Сначала Джози заботилась о ребенке и вела бухгалтерию, которая показывала, сколько он зарабатывал. Они были командой, и деньги текли рекой. Теперь он вел свои бухгалтерские книги и хранил свои файлы. Он знал, что нужно измельчить или сжечь, а что оставить. Садовник склонился над клумбой, но Харви Джиллот был бы в заднице, если бы увидел что-нибудь, напоминающее сорняк.

"Могу ли я спросить?" Она хорошо сыграла роль обиженной. "Имею ли я право знать, почему у тебя такое отвратительное настроение, почему лошадь остается некормленной?"

Может быть.

Он сказал тихо, его голос срывался: "Вчера кое-что произошло и..."

Она отвернулась от него, и садовник повернулся к ней лицом, рубашка расстегнута, волосы на груди пропитаны потом. Он думал, что она показывает ему разгадку кроссворда. Он сказал что-то, чего Харви не мог расслышать, и она написала на бумаге. Затем она посмотрела на своего мужа. "О, что-то случилось?" Тебе присудили еще три очка за превышение скорости? Никому не нужны гаубицы? Поделись, Харви. Что произошло вчера?"

Он тяжело дышал, пытался. "Прошлое вернулось. Он был мертв девятнадцать лет, но сейчас он жив."

"Ты все еще злишься? Харви, ты несешь чушь. Что произошло? Что осталось в прошлом?" Ее губы сложились в насмешливую улыбку. "Я знаю - интрижка. У Харви был роман, или, может быть, всего на одну ночь, а теперь есть большой рослый подросток и ...

"Заткнись и, блядь, слушай". Он прокричал это. Садовник развернулся и держал маленькую ручную вилку так, словно это было оружие. Его повышенный голос был бы услышан на пляже, у руин часовни и на тропинке к замку Руфуса. "А ты, пожалуйста, отъебись".

Взгляните на Джози. Как будто она должна была дать свое разрешение. Она сказала: "Со мной все в порядке, Найджел. Он только лает и не кусается."

Садовник направился с вилами к тачке, которую он выкатил из патио. Харви никогда раньше не ругался в ее адрес. Ему показалось, что ее лицо покраснело, и он вообразил, что это момент Рубикона. Еще один глубокий вдох.

"Детектив, которого я встретил вчера, он завтра снова приезжает из Лондона. Почему? Потому что, возможно, существует вероятность угрозы моей жизни."

"Ты серьезно?"

"Детектив, его зовут Роско - вполне приличный и, я думаю, эффективный - офицер связи. Он из отряда, который специализируется на упреждающих операциях против наемных убийц. У них есть информация, что за мою жизнь назначена цена."

"Откуда?" - спросил я.

"На Балканах, в частности в Хорватии, там есть деревня".

"Сколько стоит твоя жизнь? Какова стоимость контракта?"

"Я не знаю".

Она села, и футболка задралась. Он понял, что под ним на ней не было нижнего белья. Из внутреннего дворика она могла бы видеть прибрежную тропинку, вычислить его продвижение и прикинуть, когда он вернется в их дом со своей прогулки.

"Что ты сделал?" В ее голосе было кислое спокойствие. "Я имею в виду, не может быть, чтобы каждый день банда людей из Центральной Европы имела возможность нанять убийцу".

Солнце горело на его лице, и отражение моря было в его глазах. "Это была сделка, которая не состоялась".

"Ты всегда говоришь о доверии. Ты разбил чью-то?"

Он скривился. "Это было очень давно. Это было непросто."

"У тебя либо была сделка, либо ее не было... До меня, почти двадцать лет назад? Всплывает сейчас, так что, должно быть, оно загноилось, протухло. Это была двойная игра?"

"Там было кое-что. Это было..."

"Ты говоришь жалко и уклончиво. Что происходит со мной? Включен ли я в контракт? Это что, дополнительная плата к цене? Что насчет Фионы - домой на следующей неделе? Из-за твоих вещей я должен заглядывать под машину? Обязательно ли ей прятаться под кроватью? Мы с Фионой участвуем в розыгрыше вместе с вами?"

"Детектив расскажет нам завтра".

Она встала, сжимая в кулаке скомканную газету. Он думал, что она боролась за окончательный ответный удар, что-то, что оставило бы его в лохмотьях. Она не смогла его найти. Паром направлялся к одному из Нормандских островов или Сен-Мало, и яхты на его фоне казались карликами. Далеко на горизонте виднелся танкер. Она спросила: "Ты ожидаешь, что мы с Фионой присоединимся к тебе в бункере?"

Он не ответил ей, просто вошел внутрь. Никто нас не любит, и нам все равно. Гимн громко звучал в его голове.

Над городом висела дымка жары. Это было ясно, потому что в Вуковаре не было высоких промышленных труб, а обувная фабрика "Бата" в Борово, вверх по реке, закрылась.

Несколько рыбаков стояли на низкой платформе чуть выше уровня воды в реке, у их ног шлепала вода с широкофюзеляжной плоскодонной туристической лодки, которая двигалась вниз по течению. Это была одна из "белых лодок", которые использовали реку в качестве медленного транспорта из Вены или Будапешта в Черное море на юго-востоке. Большинство путешественников были на палубах, столпившись по правому борту судна, и гид рассказывал им об увиденном и его значении - он начал работать на обувной фабрике и почти пятнадцать минут посвящал описанию событий в Вуковаре осенью 1991 года. Он говорил о качестве и мастерстве изготовления обуви в Борово, но не о разделении рабочей силы после начала конфликта, о том, как бывшие сотрудники-сербы жаждали крови бывших сотрудников-хорватов, которые когда-то работали и сидели в столовой рядом с ними.

Он не указал на крыши деревни у реки, где сербские военизированные формирования убили новобранцев из хорватской полиции и искалечили их, или на Трпиньскую дорогу, которую можно было бы определить по церковной башне над деревьями, где было поле боя для танков, и одному Марко Баби приписывали уничтожение пятнадцати Т-55 и их сербских экипажей, а Благо Задро координировал тактику, став национальным героем в молодой стране. И он не показал им высокое здание с новой черепичной крышей: за ним был вход в командный бункер 204-й бригады, из которого Майл Дедакович, Ястреб, руководил обороной города.

Гид должен был упомянуть мемориал, расположенный на выступающей полоске земли, которая защищала пристань для яхт: огромный крест из белого камня, высотой десять метров, четырех в поперечнике, увековечивал жизни тысячи защитников города, жителей деревень по дороге на Кукурузное поле и по меньшей мере еще тысячи мирных жителей, оказавшихся в ловушке внутри сужающегося периметра. Он бы указал на недавно проложенную площадь, стеклянные фасады современных банков и развевающиеся на легком ветру флаги. Он мог бы говорить о внушительном францисканском монастыре, расположенном высоко на скале, с желтовато-охристыми стенами, но он предпочел бы воздержаться от осквернения могил в склепах, когда победоносные войска наводнили здание.

Невозможно игнорировать водонапорную башню к западу от Вуковара. В то утро на нем хорошо развевался флаг, и среди пассажиров, прижавшихся к поручням на верхней палубе, пробежал легкий шепот, они передавали друг другу бинокли. С увеличением туристы могли различить зияющие отверстия в кирпичной кладке чаши, где хранилась вода для поддержания давления в трубе. Гид позволил себе короткую ссылку на "Войну на родине" и глубокие разногласия, но умолчал о том, что в этот маленький уголок восточной Славонии вернулся мир.

Сразу за городом - никаких указателей и, следовательно, нет необходимости указывать место бойни в Овчаре и официальные захоронения тел, эксгумированных из ямы для умерщвления - гид мог прийти в восторг, потому что теперь лодка проскользнула мимо возвышенности, на тридцать или сорок метров выше уровня реки, где была раскопана и исследована деревня Ву эдол. Он со страстью говорил о сообществе, существовавшем там до рождения Христа, о его мастерстве в обработке меди и сплавов. Он не сказал им, что археологические работы в настоящее время прекращены из-за нехватки средств.

Он исчез. Вуковар находился позади пыхтящей лодки, и только неудачная промывка свидетельствовала о его кратковременном присутствии и плавающей пачке сигарет, которую случайно уронили.

Гид знал своих клиентов. Пятнадцать минут - из двенадцатидневного речного круиза - это максимум, который отдыхающие немцы, австрийцы, американцы, французы, итальянцы и британцы хотели потратить на созерцание зверств и нищеты города. Гид сравнил поездку через Вуковар с посещением похорон и попытался поднять настроение. Когда он заканчивал говорить, он всегда устраивал так, чтобы вместо него из динамиков звучала веселая музыка. Кто бы помнил, что они видели? Несколько. Оживят ли фотографии, сделанные из колоды, воспоминания на долгие годы? Маловероятно.

Туристический катер поплыл вниз по течению и завернул за поворот. Некоторое время были поминки, но и они теперь были рассеяны. Симун смотрел это. Он был зачислен студентом в колледж в Винковцах, где обучали различным строительным навыкам: сантехнике, электрике, кладке кирпича и штукатурке. Симун также был в списке местных жителей, обозначенных как "инвалиды". Его рождение, его детство и обстоятельства юности в совокупности предложили ему кратчайший путь к тому, чтобы избежать необходимости искать работу или цель.

Он сидел на скамейке, смотрел на реку и рассеянно поглядывал на рыболовов. Он был бы взволнован, если бы удочка выгнулась дугой, когда он увидел проплывающую мимо лодку. Это ворвалось в его маленький мирок, было его частью на несколько минут и исчезло. Его статус инвалида, который психиатр в Осиеке подтверждал каждый год после обследования, проведенного по телефону, давал ему небольшое пособие от государства. Казалось, что Симун, которому было две с половиной недели, когда пала деревня, сам был ветераном битвы.

В то утро Симун не поехал на автобусе в колледж в Винковцах, а приехал в Вуковар, чтобы зайти в новый бутик на Штроссмейер и купить рубашку. Он увидел это вчера, выйдя из банка со своим отцом, и подумал, что это хорошо оформлено. У него было мало возможностей продемонстрировать это - с короткими рукавами, воротником на пуговицах, нежно-голубого цвета в светлую клетку - восхищенной аудитории, потому что он был одним из немногих молодых людей после школьного возраста, которые остались в деревне. Они были рассеяны, но Симун не хотел оставлять своего отца. Другие ушли, он - нет. Его история, которую часто рассказывал его отец, сделала его уникальным.

В последнюю ночь, после того, как его отец запеленал Симуна перед уходом, женщины дали им по чашке молока, взятого у коровы за два дня до этого - последней коровы. Остальных Петар застрелил из-за их агонии, когда у него не было возможности подоить их - и двух ломтиков старого хлеба. Младен ушел один со своим младенцем в ночь, миновал последний опорный пункт по периметру и углубился в кукурузу.

Они были, отец и сын, три дня и ночи в кукурузе. Ребенок ни разу не заплакал, молоко закончилось на второй день, хлеб, размягченный в дождевой воде, - на второй вечер. В первую ночь его отец понял, что после пяти часов ходьбы он вернулся к себе и оказался в пределах видимости руин церковной башни, которые не смогла разрушить артиллерия. Ему пришлось снова отправиться в путешествие, и он взорвал мину, осколочную мину-кол ПОМЗ-2. Симун знал о его производстве, мощности и распространении его действия, потому что у Томислава был такой в его деревенском святилище. Шахта наполовину завалилась набок, и взрыв был ограничен, но много осколков застряло в ноге его отца и в руках, которые защищали ребенка. Их спасло от четников стадо крупного рогатого скота, которое находилось недалеко от взрыва: животные бросились врассыпную, и в темноте раздавались крики, что кто-то зацепился за растяжку.

Затем его отец, истекающий кровью, переплыл реку Вука на спине, с ребенком, привязанным к груди, и с трудом преодолел последний километр до позиций в Nustar. Монахиня в больнице в Винковцах сказала, что выживание ребенка было чудом. Отец сказал, что спокойствие ребенка, когда они пересекали кукурузные поля, где четники искали выживших из деревни, было другим. В лагерях беженцев Симун получил ярлык "чудо".

Его отец был теперь бесспорным лидером сообщества. Симун был сыном своего отца. Никто в деревне, даже вдова, не стал бы его критиковать. Его отец субсидировал государственную пенсию по инвалидности, и он торговал таблетками. У него была эта монополия в сообществе.

Симуна не волновало, что в течение двенадцати лет он не выезжал за пределы Винковци или Осиека, или что он ни разу не ночевал за пределами своей деревни. Его горизонт был там, где созревающая кукуруза встречалась с небом. Его представление о мире за пределами деревни было почерпнуто из американских программ, импортированных хорватским телевидением, но он почти не смотрел их - и никогда выпуски новостей, - предпочитая сидеть в кафе или играть в бильярд в задней комнате. Симун знал имя каждого бойца, погибшего при защите деревни, где погиб каждый мужчина и как: от какого оружия и его калибра. Он знал, потому что услышал это в кафе.

Никто никогда не читал нотаций чудо-ребенку, которому сейчас девятнадцать, высокому и хорошо сложенному, с внешностью его матери, о том, что жизнь пропадает даром.

Пенни Лэйнг въехала в город и не была уверена, как ей удалось удержаться на дороге. Она была достаточно уставшей, когда прилетела в Загреб. В аэропорту она взяла напрокат маленький гладкий "Рено" от Hertz, выкрашенный в черный цвет, потому что Следственный отдел всегда пользовался черными машинами: они не выделялись так, как выделялись бы примула желтого цвета или мандарин.

Она была в посольстве. Возможно, она была носительницей гепатита В из-за того приема, который ей оказали. Никакого кофе, никакого обеда - и уж точно не спасительного пива, - только вода в бутылках и несколько простых бисквитов в комнате для допросов. Первый секретарь встретил ее, а другой мужчина сидел в углу и не вносил свой вклад. Черт бы его побрал, подумала Пенни Лэйнг. Она предположила, что нарушителем был офицер участка, источник разведданных. От первого секретаря последовала предсказуемая фраза о том, что она не должна обижать местных, действовать по правилам и поддерживать связь на каждом шагу в своем путешествии. Она спросила напрямую: "Ты тот парень, который все это провернул? Предположим, что это так, мы обеспокоены тем, какое доверие этому придать. Высокий или низкий? Это помогло бы узнать." По ее опыту из Киншасы, у шпионов и тех, кто помогал с более изощренным прослушиванием, чем HMRC могла достать, всегда, казалось, были немного озорные огоньки в глазах и едва заметные улыбки, и они никогда не отвечали на прямой вопрос. Ее глаза были прикованы к нему, а он уставился в потолок, как будто искал паутину.

Первый секретарь сказал: "Это отсталая часть отсталой страны, и она была серьезно травмирована войной самого жестокого и беспощадного рода. Простые люди, из них получаются верные друзья и преданные враги. Но вы, мисс Лэйнг, не будете ни другом, ни врагом. Я бы посоветовал доверять немногим и верить немногим. Будьте начеку, мисс Лэйнг."

Она коротко пожала руку первому секретарю, но другой мужчина твердо держал руки за спиной.

Дорога, шоссе, привела ее на окраину Новой Градиски, затем Славонски-Брод, где она остановилась заправиться, неторопливо выпила чашечку кофе и поразмыслила о грузовиках, которые, казалось, не давали ей места ни на быстрой, ни на медленной полосе. Она дрожала, держа пенопластовый стаканчик, из-за того, что чуть не промахнулась, и огромные звери разорвали ее на куски, заставляя сворачивать или давить на тормоз. К северу от Зупаньи она свернула с автомагистрали A3 и пересекла широкую сельскохозяйственную равнину. Солнце садилось, когда она обогнула запад Виньковци, а затем появился Nustar и указатели, указывающие ей на окраину Вуковара.

Больше не было грузовиков, которые могли бы заставить ее убраться с их пути, но справа от нее были большие зернохранилища. Когда низкое солнце осветило их, она увидела похожие на пещеры дыры, пробитые артиллерийскими снарядами. Она не знала, чего могла бы достичь.

В Лондоне, где была определенность, это казалось проще. У нее их больше не было. По обе стороны от нее были разрушенные здания, и деревья росли там, где когда-то были жилые комнаты, выходившие окнами на улицу. Она увидела вывеску больницы, зеленый крест на освещенном белом фоне - лектор рассказал ей, что произошло в больнице в Вуковаре.

Пенни Лэйнг убрала левую руку с руля и шлепнула себя по щеке, прищемив нос. Она пришла не на кровавый урок истории. Она пришла, чтобы прижать Харви Джиллота, торговца оружием, у которого здесь были проблемы.

Он спал, как младенец, в главной комнате для гостей. Харви Джиллот весь день работал - по телефону и электронной почте - над сделкой по пополнению запасов артиллерийских и танковых снарядов для использования на армейских полигонах.

Джози была в своей собственной постели. Она убралась, сходила в супермаркет, приготовила и поставила на стол его еду, обед и ужин, но не ела вместе с ним. Она отнесла еду лошади и посмотрела фильм по телевизору.

Тени отражались от стен дома, темнота окутала его, и ветер шелестел мертвыми листьями.

8

Атмосфера, которую мог бы разрезать нож, плотная и угрожающая.

"Это реально или нет, мистер Роско?"

Взгляд, который Джилло бросил на нее - свою жену - был свирепым. Роско предположила, что он высказал ей свое собственное мнение относительно того, было ли это реальным. Она, однако, намеренно задала вопрос еще раз и посчитала бы, что таким образом принижает его. Роско не консультировал по вопросам брака, редко пытался хоть в какой-то степени примириться. Он хорошо съездил вниз - выехал достаточно рано, чтобы дорога была свободна, - и зашел в змеиную яму без сыворотки.

"Это достаточно простой вопрос, мистер Роско. Это серьезная угроза для нас или это просто базарные сплетни?"

Еще один взгляд от Джилло. Роско думал, что это остановило бы атакующего буйвола на его пути, но это никак не повлияло на жену. Он почувствовал, что Джилло предвидел, что их встреча будет один на один, как мужчина с мужчиной: он вел Роско из холла к открытой двери того, что казалось офисом, когда она вышла из кухни и схватила его. Гилло не собирался говорить своей жене "отвали" в присутствии незнакомца. Роско вывели во внутренний дворик: вид, которому не было цены. Скалы, скалистые выступы, простор моря, огромная открытая масса неба и далекая береговая линия, уходящая далеко на восток, яркие паруса яхт... Там были шезлонги и, слава Богу, стул с прямой спинкой, который он стащил, и зонтик, отбрасывающий тень. Джилло сидел на краешке шезлонга, нахмурившись. Жена лежала на другом, но с приподнятой спиной, в шортах и свободной блузке с длинными рукавами. Он подумал, что она выглядит ухоженной. Он, конечно, не знал, что сказал ей Джилло, и задавался вопросом, не идет ли он к минному полю. В любом случае, он не знал, была ли угроза серьезной или нет. Он не мог понять, сказал ли Харви Джиллот своей жене, что это было правдой или частью мифологии, переданной с плохо информированной высоты. Ему дали выпить воды с газом.

"Видите ли, мистер Роско, это касается не только моего мужа. Это также обо мне и моей дочери, которая возвращается домой из школы на следующей неделе. И это касается моего дома..."

Чаще всего он разговаривал об этом с серьезными игроками в организованной преступности. Если бы игрок занимался поставками кокаина, отказался от своих обязательств и находился под угрозой, Роско был бы в офисе, в особняке в Кенте, а женщина была бы на своей кухне стоимостью пятьдесят тысяч фунтов и оставалась бы там. Он не привык иметь дело с женами, которые требовали ответов. Он также не привык к тому, что муж развалился на краешке шезлонга, солнце светит ему прямо в лицо, щеки небриты, а рубашка не менялась со вчерашнего дня. Это была большая дискуссионная площадка в SCD7: насколько подробно можно было бы рассказать об угрозе контракта? Не давайте никакой информации и установите наблюдение: в итоге вы увидите, как наемный убийца расправляется с намеченной жертвой с трибуны, прежде чем вооруженная полиция сможет вмешаться, и все заканчивают в высоком суде по иску о проявлении осторожности. Предоставьте слишком много информации: потенциальная жертва может распознать угрозу, надвигающуюся на него, опередить процесс и застрелиться самостоятельно. Это была тонкая грань.

"Что, если мне случится - не дай Бог - оказаться рядом с ним, когда прозвучит выстрел?" Что, если под машиной бомба, и они не знают, на какой машине езжу я, а на какой его? И у меня есть пятнадцатилетняя дочь - это ее дом в такой же степени, как и мой. Могу я получить, пожалуйста, мистер Роско, ответы на некоторые вопросы?"

Роско привел Билла и Сьюзи с собой. Билл бродил бы по саду, проверяя границы собственности, а Сьюзи была бы в деревне, узнавая о сообществе и маршрутах в него. Это было, действительно, минное поле. Летучему отряду нравилось ставить людей на место, а затем ждать, когда удар или вырывание будут вот-вот на виду у них, прежде чем они вмешаются. В итоге им были предъявлены надлежащие обвинения, а не обвинение в заговоре, но это привело к трудным суждениям и истрепанным нервам. Он был чист, настолько чист, насколько мог.

"Ваш муж - как, я уверен, он вам говорил - был связан с людьми в Хорватии в 1991 году. Степень вовлеченности и то, что произошло, он предпочел не сообщать нам, но он дал нам понять, что спорный вопрос лежит между сторонами - им самим и деревней на востоке страны. Мы пока не знаем, почему этот вопрос был поднят спустя почти два десятилетия. Если ваш муж, миссис Джилло, был воспринят как мошенник, и это сообщество опознало его - возможно, установило его местонахождение, - у нас нет причин сомневаться в их мотивации расправиться с ним и, возможно, с вами, вашей дочерью и вашим домом. Я не вижу причин не воспринимать подобную угрозу всерьез."

Дыхание со свистом слетело с губ Джилло. Роско понял, что мужчина уклонился от того, чтобы рассказать об этом своей жене. С тех пор, как он прибыл, он не слышал, чтобы они обменялись ни словом, и зрительный контакт был крайне мал.

"Отнеситесь к такой угрозе серьезно". Это то, что ты сказал?"

"Это первоначальная оценка. Есть признаки, к которым нам следует отнестись серьезно ..."

"Показания? Это довольно мягкое слово, когда мы обсуждаем мою жизнь и мою дочь, а также безопасность моего дома."

"И, конечно, миссис Джилло, мы также обсуждаем жизнь вашего мужа и "признаки" "угрозы" для нее".

Джилло поймал взгляд Роско. Впервые в них была вспышка света, как будто он нашел - очень вовремя - друга. Она отвернулась, не приняв упрека, и уставилась на море. Ее шорты задрались. Но Марк Роско не был другом Харви Джиллота. Работа свела их вместе. Между ними было бы столько же связей - или так же мало, - как если бы Харви Джиллот торговал товарами класса "А" в "сливных поместьях" на юго-востоке Лондона. Этот человек торговал оружием. Он жил в большом доме с великолепным видом, от него исходил некоторый успех, и, вероятно, большую часть времени он находился в законных пределах своего ремесла, но он получал поддержку не больше и не меньше, чем торговец наркотиками. Роско не сказал бы, что это делало его каким-то фанатиком, просто так он действовал - и она отреагировала так, как будто его замечание было ударом по носу.

"Можем ли мы, когда вам удобно, начать с ответов на некоторые вопросы, мистер Роско?"

"Поскольку мы серьезно относимся к угрозе и считаем, что есть признаки достоверности переданных нам разведданных, мы ..."

"Прекратите нести чушь, мистер Роско, и переходите к делу".

Он сделал. Временами, в этом сценарии, он, возможно, играл мягко и пытался успокоить, но он был в точку, и это было остро.

"Не может быть и речи о том, чтобы мы предоставили вооруженную охрану для переезда в ваш дом".

"Я полагаю, это не для переговоров".

"Ни тот, ни другой, из-за признаков угрозы и нашей ответственности перед собственным персоналом, не будут направлены невооруженные офицеры в ваш дом. Это означает, что им пришлось бы ходить с вами по магазинам, возможно, посещать школу вашей дочери и общественные мероприятия."

"Понятно".

"Вряд ли мы стали бы требовать от местных сил, чтобы они делали что-то большее, чем поддержание эпизодического наблюдения за дорогой через деревню. Они могли бы расширить обычную схему патрулирования и пройти этим путем, но это сложно. Почему сложно? Мы не поощряем сотрудников полиции - незащищенных, скорее всего молодых и неопытных - приближаться к машине, в которой вооруженный человек, возможно, ведет наблюдение за вашим домом."

"Конечно. И когда мы закончим перечислять все проблемы со здоровьем и безопасностью, связанные с вашими людьми и нехваткой ресурсов, как насчет меня, моей дочери и моего дома?"

"Два варианта, миссис Джилло".

Она издала прерывистый смешок. "Кто они?"

"Вы можете остаться, и мы предоставим полную консультацию по установке дополнительного оборудования для домашней безопасности. Вы можете воспользоваться своим шансом и надеяться, что разведданные были ошибочными. Конечно, если вы активируете тревожную кнопку, реакция полиции будет зависеть от наличия вооруженных сотрудников - это может произойти не сразу."

"Или?"

"Вы можете выйти из игры, миссис Джилло. Вы и ваш муж можете переезжать, исчезнуть с карты. Следующий вопрос обычно звучит так: "Как долго?" Не знаю, не могу оценить, открытый вопрос. Вы исчезаете, возможно, принимаете новые личности. По этому поводу мы также можем дать совет. Наемный убийца, если наша разведка верна, появляется здесь, находит пустой дом и ...

"Он ведь еще не здесь, не наблюдает за нами, не так ли?"

"Мы так не думаем. Обычно требуется довольно длительный период наблюдения и рекогносцировки. Я не буду позолачивать это. Контракт такого рода должен заключаться с серьезными и осторожными людьми, а не с ковбоем, который может напасть. Они бы искали возможность. Как я уже сказал, вы можете уйти, миссис Джилло, и позволить ему появиться здесь. Я не говорю, что нам не хватает знаний в области сбора разведданных, но, подчеркиваю, у нас нет ресурсов для круглосуточной защиты."

Верн был за рулем, когда они проезжали мимо места проведения Олимпийских игр 2012 года и пересекли дамбу. Его сестра была рядом с ним, а брат ссутулился сзади.

Верн думал о своей сестре как о "ребенке", о чем их родители подумали запоздало, ее зачатие было приурочено к продолжительному периоду, когда его отец служил в HMP Уондсворт и Паркхерст. Он думал о своем брате как о "молодом"оон". В чем разница? Он бы назвал свою сестру "малышкой" в лицо, но он никогда бы не обратился к своему брату неуважительно. Лиэнн обладала хорошим темпераментом и могла смеяться не только над другими, но и над собой. Она была популярна и могла пить в пабах, если ей этого хотелось. У молодого Робби не было ни капли юмора на лице, он редко смеялся над другими, никогда над собой, и не пил.

Верн осторожно вел машину с юго-востока Лондона. Позади них, оставленное там, было все, что они хорошо знали. Выбранный Верном маршрут пролегал мимо двора, где наемный убийца расправился с Джорджем Фрэнсисом за то, что тот потерял деньги Бринкса, о которых тот заботился; мимо квартиры, где был убит и расчленен мелкий злодей - позже убийца сидел на заднем сиденье машины, вывозил обломки на Эссекские болота для захоронения, и махал отрезанной рукой автомобилистам, едущим в другую сторону; мимо дома оружейника, маленького безымянного домика с террасой, с укрепленным навесом на заднем дворе; мимо пабов где зазывала или агент под прикрытием не продержался бы достаточно долго, чтобы купить пинту пива, прежде чем его арестовали; мимо гаражей, где для них были оборудованы машины; и мимо поместья Оспри, где был избит и убит мальчик - банда подростков думала, что "стена молчания" защитит их, но они отбывали срок, потому что в стене была пробита дыра полицией; и мимо комплекса жилых домов, где ирландский наемный убийца застрелил брата Тигрового прямо под прицелом полицейских пистолетов. Верн бросил взгляд в зеркало, чтобы понаблюдать за реакцией молодого человека, но ее не было.

Интересно, что никакой реакции не последовало, когда они спускались по Нидлман-стрит. Верн, как и Линн, их мама и папа, дедушка и бабушка Кэрнс, должны были ничего не знать о женщине, которую там держали. Верн знал. Он полагал, что Линн знала - не то чтобы он сказал ей. Он считал, что родители не знали, или бабушка с дедушкой. Он видел из машины, как молодой человек вышел из главного входа в квартал и остановился на тротуаре, чтобы посмотреть вверх. Он проследил за линией глаз, застыв на месте дорожной аварии, и увидел женщину, ее маленькую ручку, указывающую на окно, и последовал скрытый ответ - взмах пальцев - от его брата. Он не стал бы бросать ему вызов или шутить по этому поводу, не стал бы упоминать о том, что он знал. Он никогда не бросал вызов Робби. Он боялся молодого человека, и он жил на зарплату молодого человека. Он не спросил, знала ли Линн, что у Робби была женщина в квартале напротив входа в Кристофер Корт, просто предположил, что она знала.

Это было осторожное вождение, потому что авария, инцидент - даже если бы скучающий полицейский остановил тебя за превышение скорости - был бы катастрофой, довольно большой в любом масштабе. Под задним сиденьем, где сидел Робби, в запечатанном пакете из пузырчатой обертки лежал пистолет с двенадцатизарядным дробовиком со спиленными стволами. В багажнике были комбинезон, два комплекта подшлемников, запасные кроссовки, канистра с горючим для зажигалок и сумка с запасной одеждой, его, Робби и ее, вперемешку, топы ярких цветов и парик для Линн. Как раз перед тем, как они выехали на дамбу, Лиэнн щелкнула переключателями под приборной панелью, которые воспроизводили сканер через автомагнитолу и засекали полицейские передачи: он не мог расшифровать зашифрованные длины волн специальных устройств, но регистрировал приглушение "белого шума". Возможно, это была разведывательная поездка, и они вернулись бы в Лондон. Если им понравилось то, что они увидели, они могли бы задержаться, подождать, пока все станет настолько лучше, - или двигаться вперед, не откладывая.

У нее была распечатанная карта из интернет-кафе и аэрофотоснимки - на одном были видны крыши дома, на другом - дом и сад, а на третьем - море, небольшой пляж, руины, сады других домов и переулок, который вел к тому месту, где жила цель. Он видел, как она изучала фотографии. Почему она это сделала? У нее были деньги, как и у него, когда Робби работал. Она почти не покупала одежду и обувь, была умной, но не особенной. У нее не было девушки, с которой можно было бы поехать в отпуск в Испанию, не было парня, с которым можно было бы улизнуть. Возможно, верность брату держала ее крепко к нему, но Верн не мог этого понять. Однако, когда у Робби было мрачное настроение, черное, как ад, только его сестра могла поднять его.

Перед ним возвышалась груда камней и ее вершина.

На руле Верн согнул пальцы. Для них это была новая площадка. Он почувствовал нервы. Всю дорогу вниз он чувствовал, как сжимается узел в животе, когда мимо проносились мили сельской местности, желтой и созревшей, поросшей травой и голой.

Море мерцало рядом с дамбой.

Он знал море по поездкам в Маргит, куда любил возить их его отец, когда бывал дома, и Фолкстон, который предпочитала его мать. Море он тоже знал с тех времен, когда его отец бывал в Паркхерсте, а мать затаскивала их на паром для путешествия на остров Уайт. Они съехали с дамбы. Он почувствовал, что Линн напряглась, но дыхание Робби было таким же ровным, как и на протяжении всего путешествия.

Один вход, подумал Верн, и, следовательно, один выход.

*

"Вы хотите сказать, мистер Роско, что готовы вернуться в свою машину, уехать отсюда и оставить нас с голой задницей?" Что важнее? Бюджет и доступные ресурсы или моя жизнь и жизнь моей дочери?" Она приподнялась на шезлонге, лицом к детективу. Она думала, что он проявил минимум сочувствия к ее мужу и никакого - к ней. Не знаком со стервозной женщиной? Неужели у них не было никого в Управлении по тяжким преступлениям? Карта, которую он достал с помпезным названием, лежала на столе у воды. Харви - она была замужем за ним достаточно долго, чтобы читать его настроения - был избит и не внес свой вклад. Глаза детектива блуждали от ее бедер к груди, поэтому она расправила плечи и откинула волосы с лица. Он не снял пиджак, но она увидела, что на нем была наплечная кобура с оружием - это было видно, когда он поднял носовой платок, чтобы вытереть лоб. Она разбиралась в оружии.

"Если вы поедете, миссис Джилло, со своим мужем, я могу гарантировать, что будет обеспечена защита от меня и двух коллег. Я пришлю на место офицеров в форме с огнестрельным оружием, но только на сегодня и только пока вы упаковываете предметы первой необходимости. Затем вы поедете в отель - местоположение согласовано с нами - затем мои коллеги, полицейские и я выйдем."

"После сегодняшнего?"

"Вы бы получили квалифицированный совет о том, как вести свою жизнь".

- А моя дочь? - спросил я.

"Наверное, будет лучше, если она сменит личность и сменит школу. Я должен подчеркнуть, что я не изучал это полностью и не передавал это старшим коллегам."

"Ты не веришь, что это всего лишь небольшая вспышка?"

"По воспоминаниям вашего мужа, целое сообщество купило контракт. Я не знаю, как они будут продолжать это. Фетва против Салмана Рушди была жива в течение десятилетия. Ты другой, но не совсем такой. Я говорю о том, что мы можем перехватить одного убийцу, но есть ли у сообщества производственная линия? Я бы не стал предполагать, что один успех дестабилизирует масштаб угрозы."

Она могла сложить головоломку и понять, что было камнем преткновения в их отношениях. На родине, со своим ребенком, а затем и с маленькой дочерью, она знала других матерей и была в центре деловых операций. Здесь был прекрасный дом с прекрасным видом и жизнью, полной неизбывной скуки. Она никого не знала, ни к чему не принадлежала, ей мало чего стоило ожидать. Все больше и больше работы Харви выполнялось за границей, и ей не приходилось играть никакой роли. Все больше и больше его сделок совершалось без бумажного следа или электронного отпечатка, а платежи производились за границей, направляясь на Каймановы острова. Она ненавидела дом, вид на небо, морской пейзаж и тишину. Она также ненавидела детектив-сержанта с "Глоком" в кобуре, который ворвался в ее дом и неуклонно разрушал ее жизнь. Хорошо, если это сделала она, но не в том случае, если хорошо отрепетированный незнакомец выполнил обряд. Ее муж не стоял на своем.

"Это наши жизни".

"Вы могли бы сказать это, миссис Джилло, и вы бы не нашли людей, которые с вами спорили".

Она повернулась к Харви. "Ты тупой ублюдок". Он был жалким. "Все это дерьмо о доверии, и ты облажался на сделке".

"Я понимаю, что это сложные вопросы, но вы должны прийти к решению, и мы не хотим давить на вас. Вам следует подумать о краткосрочном ответе и взглянуть на ситуацию в долгосрочной перспективе." У детектива был мягкий голос, которому он научился бы на курсах: Как обращаться с истеричной женщиной, которую выгоняют из ее дома. Тем же курсом, которым пошли судебные приставы. Он отодвинулся, поднялся со стула и бочком направился к своим коллегам, которые пришли в ее сад.

Она с горечью сказала своему мужу: "Выкладывай. Что это было за место, где ты облажался с доверием?"

Это было одно из тех утр, к которым она, к счастью, отвыкла. Теперь, тоже в самое кровавое время, у Пенни Лэйнг появился шанс на прогресс.

Она не могла пожаловаться на отель - приличный номер и наполовину приличный ужин в почти опустевшей столовой накануне вечером, с полбутылки местного вина - и не было никого в Лондоне, кому ей пришлось бы позвонить: "Да, я тоже по тебе скучаю... Да, я в порядке... Да, и ты нашел свой ужин в холодильнике?... Да, я заплачу муниципальный налог, когда вернусь ..." Некому было звонить допоздна, когда отношения с Полом иссякли.

Она была в Ирландии, а его корабль был на пути в Карибское море, когда они решили, что на сегодня хватит - сделали это, отправив СМС на свои мобильные. Она знала, что все идет под откос, когда пошла с ним к его родителям на воскресный обед; они не расспрашивали ее об истории ее жизни, что означало, что они рассматривали ее не как потенциальную невестку, а как настоящую девушку перед отплытием корабля на полугодовую службу. Это было хорошо, лучшее из ее дел, но она не собиралась вкладывать деньги в налоговую и таможенную службу, чтобы стать женой военного, а он не собирался идти на службу в Королевский флот, чтобы начать гражданскую жизнь. Они обменялись открытками...

Она просмотрела файлы и мало что усвоила, заснула, проснулась, выглянула в окно и увидела бассейн, внутренний двор со столиками и навесами, памятник из белого камня в форме креста и широкую реку. Она позавтракала, на ресепшене ей дали развернутую карту города, и она отправилась из отеля на поиски... не совсем уверена. На автомобильном сиденье рядом с ней лежал листок с именами и адресами контактных лиц.

Вероятно, это была маленькая шутка, придуманная первым секретарем и шпионом в посольстве. Они дали ей адрес, рядом с широкой, обсаженной деревьями главной дорогой, и это действительно был главный офис полиции безопасности. Ее пропуск HMRC проверили за столом, и она целый час просидела на жестком стуле. Затем подошел англоговорящий человек с обезоруживающей улыбкой и сказал, что любая договоренность о встрече будет согласована через посольство, а не на пороге, но полиция, возможно, сможет помочь. Она нашла полицейский участок на карте своего отеля, поехала туда, а мужчина, чье имя ей назвали, был в отпуске. Больше никто на дежурстве не говорил по-английски более чем поверхностно ... но больница была указана на ее карте.

На другом конце города, в больнице, она обнаружила говорящих по-английски, ее отвели в подвал и показали музей зверств, и ей дали другое имя, американское или североевропейское, и другой адрес был нацарапан на ее карте. Недалеко от больницы, в двухквартирном доме, она встретила мужчину, истощенного, с серьезностью в глазах, которая свидетельствовала о одержимости и изоляции. Он был в пути весь день, направляясь в Осиек, и уже опаздывал ... Но на карте в дальнем конце страницы был поставлен еще один крестик.

Она сидела на скамейке в тени, положив перед собой прямоугольную глыбу черного дерева. Он был в два раза выше нее, в фут толщиной, с изображенным на нем летящим голубем. С того места, где она была, под таким углом, она могла видеть сквозь камень, и голубое небо было в форме голубя. Немного в стороне от этого был квадратный сад. Маленькие подстриженные вечнозеленые растения росли на основании из белой каменной крошки, а на плите рядом с ними стояли банки из красного стекла для свечей, рядом с которыми был изображен крест высотой не более метра. Рукояти креста были покрыты цепочками и нитками бус, с которых свисали распятия и медали армейского, футбольного и баскетбольного клубов. Там также были удостоверения личности, сохраненные в ламинированных пакетах. Было очень тихо. Она слышала крик канюка, когда тот кружил в вышине, и низкий звук трактора, который тащил опрыскиватель. Слева от себя она могла видеть группу молодых людей, работающих с оборудованием в коридорах, обозначенных белой лентой.

Преподаватель Школы славянских и восточноевропейских исследований рассказал ей об Овчаре. Она знала, что раненых забрали из подвала больницы, где находился музей, привезли на это место и разделали. Когда тела были эксгумированы, к ним все еще было прикреплено медицинское оборудование... Солнце сильно поднялось из-за земли, обжигая ее. Одно дело, размышляла она, когда ей рассказывали о месте массового убийства в лондонской библиотеке, и совсем другое - быть там. Крест, украшенный маленькими сувенирами, больше всего царапал ее , символами живых, и свет ярко мерцал на бусах и цепочках, отполированных ветром и дождем. Ей сказали, что мужчина был в поле и придет, когда ему будет удобно.

Сначала его тень, затем его голос: "Мисс Лэйнг, я слышал, что вами помыкали и в итоге вы оказались с Дэнни Стейном. Он нажал еще немного, и тебя отправили ко мне."

Она поморщилась. "Кажется, я отскочил от нескольких стен".

"I"m William Anders. Дэнни позвонил мне. О деревне, да?"

"О деревне". Она показала ему свою карточку.

" Вы упомянули в разговоре с Дэнни человека по имени Джилло."

"Я сделал".

"Это Харви Джиллот, да?" У него была ленивая манера растягивать слова, непринужденная, но убедительная, ее нельзя было игнорировать. "Почему вы - я полагаю, вы следователь по уголовным делам - упомянули это имя при Дэнни?"

В налоговом управлении и таможне Ее Величества есть отдел расследований. Команде "Альфа", членом которой я являюсь, поручено искать случаи нарушения законов нашей страны в области торговли оружием."

"Благородное призвание, мисс Лэйнг. Я выкапываю тела - тех, кто погиб в результате актов геноцида, этнических чисток и обычных убийств - и я надеюсь, что плоды моих трудов окажутся в суде. Если Гаага и Международный уголовный суд или Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии услышат предоставленные мной доказательства, я буду очень доволен. Я вижу результаты беспрепятственной торговли оружием, особенно в Африке."

"Харви Джиллот - цель "Альфа-команды". Ей показалось, что часть его уверенности улетучилась: его глаза сузились, а широкая улыбка стала более фальшивой. "У нас также есть сведения, что деревня рядом с городом коллективно заключила контракт на его жизнь ..."

"А ты знаешь?" Протрезвел, задумался, и из кармана достал портсигар. "А теперь ты понимаешь?"

"Меня послали сюда, чтобы попытаться выяснить, что такого сделал Харви Джилло, что восемнадцать-девятнадцать лет спустя заставило сообщество заплатить убийце за его убийство. Это мое краткое изложение."

"Неужели это?" В зубах была зажата сигара, а большая зажигалка выбрасывала пламя. "Это сейчас?"

"У вас есть что-нибудь, что поможет мне понять, в каком направлении я смотрю?"

Дым от сигары скрывал его лицо, но Пенни показалось, что она увидела, почти сожаление в глазах. Он сказал почти шепотом: "Я верю, что я несу ответственность".

"Ответственный за что?"

"Я полагаю, что я несу ответственность за инициирование этого контракта, мисс Лэйнг".

Ему показалось, что на ее лице появился проблеск - так было всегда, когда следователь считал, что был передан ключ, открывающий давно запертую дверь. На коленях у нее лежал маленький блокнот и огрызок карандаша.

Ученый-криминалист Уильям Андерс, лев своего академического сообщества на калифорнийском побережье, бич тех, кто совершает преступления против человечности, почувствовал то, что его жена - специалист по искусству европейского возрождения, вернувшаяся домой с детьми, - назвала бы приступом вины. Он спросил, сколько у нее времени.

Времени достаточно.

Он говорил о призыве, о путешествии к краю вспаханной полосы, которая была объявлена свободной от мин пару дней назад, и о поднятой руке: он сказал, что рука была в воздухе, как та, что в озере, которая ждала, когда в ее направлении поднимут великий меч Экскалибур. В награду за изображение он получил ледяную улыбку от мисс Пенни Лэйнг.

Он сказал ей, что были выкопаны четыре тела. Он объяснил, что его исследование их лобковых симфизов выявило приблизительный возраст и предполагаемый рост, и объяснил ей, почему были недоступны стоматологические записи на мужские трупы. Он рассказал ей, кто из них мог быть деревенским школьным учителем, затем какие увечья они перенесли. Она пробормотала что-то о том, что была в Демократической Республике Конго и видела последствия боевых действий, их влияние на гражданское население, и он посчитал, что она была бы бесполезна при раскопках на месте, брезгливая и без необходимой энергии.

Должен ли был он это сделать? Было ли это преступлением?

Разве он не был профессором своей дисциплины, мировым авторитетом? Он быстро трахался или медленно, о жизни и будущих временах Харви Джиллота?

Он описал клочок бумаги, который он извлек из кармана пожилого мужчины. К нему вернулось самообладание. Обычно он бы флиртовал с молодой женщиной, немного поддразнивал ее, шутил и улыбался, и, возможно, позже он бы искал застенчивую улыбку, возможно, блеск в глазах, немного веселья. Не видел этого в Пенни Лэйнг. Он задавался вопросом, была ли она ошеломлена этим местом, передовой линией в истории. Он не флиртовал с ней. Он наглядно изобразил для нее уровень разложения, но также рассказал, почему женщины не носили обручальных колец или других украшений. "Я приближаюсь к этому, мисс Лэйнг".

"Больше мне нигде не нужно быть".

"Парень из деревни пришел в больницу, и я встретил его, когда вышел на перерыв из морга и покурил. Мне задали простой вопрос: было ли найдено что-нибудь важное? Я дал простой ответ через Дэнни, который переводил. На клочке бумаги было название отеля и его адрес, где-то на хорватском побережье, и имя мужчины. Ты знаешь, что это за имя. Я отдал это парню из деревни. Должен ли я подвергать цензуре эту информацию? Я не люблю цензоров, мисс Лэйнг."

"Не могли бы вы рассказать мне историю деревни?"

Он бросил окурок своей сигары и растоптал его. Он сказал ей, что ей придется побыть поблизости, потому что у него есть работа, за которой нужно присматривать. Он проехал полмира не для того, чтобы посидеть в тени и поговорить. Он ушел.

Она крикнула ему вслед: "Я думаю, ты прав, что берешь на себя ответственность за контракт на убийство Харви Джиллота".

У нее была отправная точка, и с нее словно свалился груз. Когда он вернулся с поля, а его ученики поплелись к своим палаткам, он произнес продолжительную речь, и для нее была представлена фотография.

Девятнадцать лет спустя... Некоторые здания новые и глянцево выкрашенные, другие старые и разрушенные. Восстановленный город и разрушенный город. Это должно было быть место, похожее на открытку, а не на то, по которому проезжали танки. Когда они это сделали, и когда истребители-бомбардировщики были над головой, Пенни Лэйнг было десять. Сорняки росли в стенах зданий, которые не нуждались в ремонте, деревья проросли там, где должны были стоять телевизоры или мягкие кресла, а обугленные балки были безумно разрушены. Ей было десять, она беспокоилась о том, что пойдет в новую школу после своего следующего дня рождения, и радовалась щенку, купленному ее родителями. Она не знала, что на этот город падали снаряды и бомбы. Она задавалась вопросом, были ли у ее родителей - и подумала, что это не их дело. На улицах, казалось, царила тишина. В банках, кафе, барах, больнице с пожилыми пациентами вне палат, затягивающимися сигаретами, молодыми женщинами с выпирающими животами, полицейскими в патрульной машине, мужчинами, ловящими рыбу у моста через маленькую речку, впадающую в Дунай, царила определенная нормальность. Но ненормальность также и в приглушенном шуме, как будто люди ходили на цыпочках, и в зданиях, которые разверзлись.

Она подумала, что на сегодня с нее хватит, и поехала обратно в отель. Позже она прогуляется, а затем напечатает заметки о том, что она узнала. Интересно, что случайность привела ее на путь человека, который мог бы осудить Харви Джиллота и, казалось, не был обеспокоен этим.

Пенни Лэйнг не слишком разбиралась в словах - она была неадекватна в описании мест, людей, которые могли повлиять на других. Работа в Киншасе была опытом, но не повлияла на нее. Этот город мог, и за пределами Вуковара была деревня, а за деревней проходила дорога, которая вела через поля гниющей кукурузы.

"Мы остаемся".

Они были вместе час, а может, и больше. Были отрывистые разговоры и затянувшееся молчание. Харви расхаживал по патио, а она сидела на своем шезлонге, иногда читая газету или занимаясь ногтями, произнося одни и те же безжизненные, односложные предложения. Окончательный обмен:

Он: "Мне пиздец, если я ухожу, чтобы этим ублюдкам было удобно".

Она: "Судя по тому, что говорят эти ублюдки, звучит так, как будто нам все равно крышка".

Он: "Это мой дом, и я не позволю выставить меня из него, потому что чертова полиция урезает свои чертовы ресурсы".

Она: "Это наш дом - возможно, вы не заметили, и я поддерживаю его, если он придет, чтобы стрелять метко".

Он прикинул, что она, должно быть, прочитала газету дважды, некоторые фрагменты - трижды, и что ее ногти были подстрижены по самую макушку. Затем он повернулся и махнул им рукой вперед. Они были небольшой группой, прислонившись к низкой стене, которая отделяла главный сад - где у кровавого Найджела были цветы, которые, казалось, всегда требовали прополки, - от пробивающегося сквозь заросли разрушенной часовни и кладбища. Они закончили рисовать планы сада и провели обследование дома. Они были там, мужчины наполовину сидели верхом на стене, девушка взгромоздилась на нее с наглостью, которая приходит от ожидания решения, которое, вероятно, было очевидно для слабоумного.

"Повторите это еще раз, пожалуйста, мистер Джилло".

"Мы немного плохо слышим, не так ли, мистер Роско? Воск в ушах? Я сказал, " Харви повысил голос и рявкнул, " мы остаемся."

Решительно: "Вы довольны этим решением, миссис Джиллот?"

Харви не знал, поддержит ли она его или будет против, и почувствовал, что детектив ожидает, что она нарушит правила. Она сухо сказала: "Если бы я должна была оставить своего мужа и свой дом, детектив-сержант, это было бы потому, что я так решила, а не вы".

Бесстрастный: "Хорошо, пусть будет так".

На губах Харви появилась небольшая резкая улыбка, как будто он что-то выиграл. "Вы, мистер Роско, не одобряете наше решение. Вы бы заставили нас бежать, чертовых крыс ночью, на конспиративную квартиру. Я плачу налоги. Вы могли бы сказать, мистер Роско, что я плачу вам зарплату. Вы могли бы также сказать - я сомневаюсь, что вы это сделаете, - что накопленные налоги, которые я заплатил, дают мне право на определенную поддержку со стороны полиции."

"Я не одобряю и не осуждаю ваше решение, мистер Джилло. Я объяснил варианты, а вы отвергли данный совет, что является вашим правом. Нас здесь достаточно, чтобы подтвердить ваше заявление о том, что вы остаетесь, и что вы понимаете, что не получите вооруженной защиты перед лицом угрозы вашей жизни. Все это довольно просто, и мы оставим брошюру о мерах безопасности в холле, чтобы вы могли ознакомиться с основными материалами."

Харви сказал: "Я думаю, вам следует знать, мистер Роско, что за всю свою деловую жизнь у меня накопились влиятельные клиенты - Министерство обороны, Секретная разведывательная служба и ..."

В глазах полицейского вспыхнул огонек. "Я не мог знать об этом, сэр. Но если вы уверены, что они высвистят взвод парашютно-десантного полка и отправят их сюда ..."

"У меня есть друзья".

"Рад это слышать, сэр. В любое время, когда я тебе понадоблюсь, просто позвони. Добрый день, миссис Джилло. Добрый день, сэр."

"Друзья, и не забывайте об этом".

Ответа нет. Группа уже повернулась спиной к внутреннему дворику и шла по подъездной дорожке к своей машине.

Она никогда не была в залах, где проходила ярмарка. Организованный Defence Systems and Equipment International, это было закрытое, демонизированное место для Мегс Бехан.

Она была в первом ряду. Те, кто проникал сюда в предыдущие годы - подделывая пропуска или обманом заставляя наивного экспонента проверять заявку, - были элитой на барьере. Это было раннее начало, чуть больше половины восьмого, и она была почти одна. Оставался еще час до начала презентации первых экспонентов. Был ранний полдень, и посетители расходились, но она не видела ублюдка. Что потрясло ее больше всего, так это то, что двое полицейских, один моложе и один старше ее, предложили ей отхлебнуть из своих пластиковых кофейных чашек и перевернули чашку для гигиены. Один назвал ее "солнышком", а другой "любовью".

Те, кто был внутри - на вершине дерева - сообщали по-разному. У крупных компаний были большие стенды, на которых транслировались видеоролики, демонстрирующие их продукцию, шампанское лилось рекой. Небольшие фирмы были в мире электроники, делали титановую обшивку для кабины штурмовика или крепления для пулеметов в люках вертолетов. Менеджер американского киоска пожаловался, что из-за того, что правительство его страны сжало кулаки, у мексиканских торговцев людьми из Тихуаны сканеры лучше, чем у пограничной службы США. Южноафриканец на стенде, демонстрирующем что-либо из бронетехники носитель снайперской винтовки утверждал, что торговля была на прежнем уровне, но что Ближний Восток все еще держится хорошо. Было слышно, как британский офицер в форме сказал, что техника стала настолько сложной, что легко забыть, что сражением занимаются люди и "самое простое в пехоте - это человек против человека". Кто-то сообщил: "Вы нигде не видите упоминания об убийстве. Имитированный пограничный пост укомплектован миротворческими войсками. Видеоролики кричат о борьбе за мир." Одно из оправданий, с ходу отвергнутое Мэгс Бихан, состояло в том, что сто пятьдесят тысяч рабочих мест зависели от "профессии убийцы". Она бы отдала правую руку, может быть, даже правую грудь, чтобы проникнуть в "Супермаркет смерти".

Этот ублюдок - Харви Джиллот - так и не появился.

Были хорошие годы, когда огромные толпы были загнаны в угол, а полицейские кордоны были натянуты, защищая вход в выставочный центр, когда аресты давали почетный знак - все прошло. Тогда у нее в ушах звенело бы от оскорблений, брошенных в адрес прибывающих гостей, потенциальных покупателей и таких, как Харви Джилло, а полиция совершала бы беспричинное насилие.

Это был знак позора, что пикет на барьере был едва в три ряда, а плакаты были тонкими. Конечно, обидно, что полиция была такой чертовски дружелюбной. Она, действительно, выпила их кофе. Один из них чуть не приставал к ней и предложил открыть заградительные звенья, чтобы ей было легче добраться до станции DLR, если ее застукают врасплох.

Пустая трата времени. Она не бросала бомбы с краской, не запускала шарикоподшипники из катапульты, даже не бросала туфлю. Целую вечность назад было несколько фотографов, но теперь они ушли.

И Харви Джиллот там не было, так что не было особого смысла перепрыгивать барьер и выставлять себя напоказ, если никто не был поблизости, чтобы засвидетельствовать это. Она думала, что полицейским было бы неловко за нее, если бы им пришлось тащить ее к фургону.

За себя ей было почти стыдно. Пронзительный голос справа от нее использовал мегафон и выкрикивал оскорбления в адрес отдаленного здания, а полицейские улыбались. Ей было стыдно, потому что она чувствовала предательство всех этих детей - живых и мертвых, покрытых шрамами и травмированных, бездомных и голодных, - которые были жертвами, "сопутствующим" было модное слово, торговли оружием: их фотографии были аккуратно каталогизированы в ее картотеке.

Ей пришлось познать шок и трепет.

У ее ног, прислоненных к барьеру, стоял рюкзак, она наклонилась, чтобы поднять его, а затем начала бороться, чтобы просунуть руки через ремни. Другой полицейский помог ей. Он улыбался. " Значит, поехали домой? Ваша компания была чертовски хороша сегодня. В любом случае, надеюсь, что некоторые останутся - это double bubble, хороший маленький заработок. Это не то, что было раньше, тогда это был настоящий металлолом. Счастливого пути."

Она ушла, униженная, ломая голову над тем, что могло бы вызвать шок и благоговейный трепет, и над тем, что могло бы поднять ее моральный дух.

В укрытии из камуфляжной сетки, на краю укрытия из берез, Бенджи Арбутнот, попыхивая сигариллой, подставил под свой вес тростинку для стрельбы. Рядом с ним его внук, неделю назад вернувшийся из школы-интерната, четырнадцати лет, но еще не перешедший в пятый класс, курил подаренную ему сигарету, и они вместе смотрели на поле, которое было убрано накануне. Целью было бы практически все, что дышало, пиналось, летало или двигалось каким-либо образом. У Бенджи был сломанный двенадцатизарядный револьвер Джеймса Парди, стоивший целое состояние, подарок Дейрдре на пенсию, а спрог был вооружен одноствольным пистолетом четыреста десятого калибра производства "монгрел". Зазвонил мобильный.

Он выругался, дробовик был у него под мышкой, поэтому он использовал свободную руку, чтобы обшарить карманы и определить, где эта чертова штука. Он достал свой телефон, понял, что он молчит, и посмотрел на своего внука. Румянец стал пунцовым. Мальчик порылся в карманах и достал свой. Он светился из-под защитного чехла. Это был старый, почти музейный экспонат времен разработки мобильных телефонов. На все вопросы ответил его внук. " Да? - спросил я.

Пауза.

"Да. Он со мной. Кто звонит, пожалуйста?"

"Большое вам спасибо. Это Харви Джиллот."

Он услышал, как молодой голос сказал, что это был человек по имени Харви Джиллот, а затем он услышал более старый, знакомый тон, мерзкое ругательство и кашель. Было хорошо иметь номер телефона офицера чуть более высокого ранга в Секретной разведывательной службе... Отель в Кирении, на северном побережье Кипра. По Крупицам отправлялись из Армении курдам на севере Ирака, во времена Саддама, задолго до того, как старина провалился в ловушку. Бенджи Арбатнот принял звонок по телефону в вестибюле отеля и дал звонившему номер своего мобильного, который остался прямо на коже руки Харви. Затем он направился в туалет, записал номер в свой блокнот и тщательно вымыл кожу. Просто номер, который однажды может ему понадобиться. "Да? Бенджи слушает. Джилло? Какого черта ты звонишь по этому номеру?"

"У меня проблема".

"Разве не все мы? Простата, Налоговая инспекция? Это почти винтажный телефон, и он пролежал в ящике стола десять лет. Я подарила его своему внуку на прошлой неделе, и теперь вы называете это. Не буду спрашивать, откуда вы стащили номер, но будьте уверены, что карта и номер будут на дне мусорной корзины в течение часа. Итак, в чем проблема?"

"Риека, доки, груз и..."

"Расстаемся, Харви, и ты оставляешь меня далеко позади. В чем проблема? Сделай это быстро - и это чертовски порядочно с моей стороны, что я не довел эту штуку до полного исчезновения."

Харви глубоко вздохнул. Он был во внутреннем дворике, не сходил с него и ничего не ел. Контейнер, в котором находились ПЗРК "Малютка", был отправлен из Гданьска, и груз в контейнере был указан в декларации как "сельскохозяйственное оборудование". Это было на последнем подходе к порту в Риеке, таможня была в порядке, на причале стоял грузовик, и люди выстроились в очередь, чтобы отвезти товар на кукурузные поля и на место встречи. В его номере в отеле был пластиковый пакет с ненужными ювелирными изделиями, документами домов, из которых выбивали дерьмо, и наручными часами, которые уличный торговец не взял бы. Он смог разглядеть корабль в густом ноябрьском тумане, приближающийся к причалу, и большой человек подплыл поближе и назвал его по имени.

Харви Джиллот не видел Бенджи Арбатнота семь лет - не видел его с тех пор, как в отеле Грина в Пешаваре появились Духовые трубки, чертовски бесполезные штуковины. Шепот, очень мягкий для крупного мужчины, ему на ухо о "нарушении санкций" и небольшая лекция о максимальных и минимальных приговорах, доступных судье уголовного суда, когда игрок был признан виновным в игнорировании воли Совета Безопасности Организации Объединенных Наций. Едва слышное замечание в сторону указывало на хороший рынок сбыта, более высокую плату, если контейнер отправится в Акабу, и начало очень здоровых отношений с иорданцами. Легкая улыбка на лице Бенджи Арбутнота и ободряющий шлепок по спине Харви. К тому времени он знал, что драгоценности и документы на дом не имеют ценности, и сделка обойдется ему так... Он подвел агента, расплатился с грузовиком, наблюдал за выгрузкой древесины с грузового судна, затем видел, как оно отчалило. Он выбросил пакет в мусорное ведро за кухней отеля, затем быстро сбежал на север, в Словению. Предполагал, что это был политический акт правительства Ее Величества - следить за тем, чтобы у иорданских военных было хорошее снаряжение, а вещи российского производства всегда были полезны в лабиринте Ближнего Востока. Иорданцы хорошо заплатили и тогда, и позже. Это была первая крупная сделка Харви после смерти Солли Либермана, и в возрасте двадцати восьми лет он был международным брокером по продаже оружия и пользовался защитой разведывательного сообщества. Он выдохнул и выплюнул это.

"Сделка, которую ты заставил меня отменить в Хорватии, в Риеке, вернулась ко мне и ..."

"Ты сказал "сделано", Харви? Кажется, я припоминаю, что давал совет."

"Это вернулось ко мне. Контракт расторгнут. Люди, которые покупали снаряжение, собрали деньги. Я ходячий мертвец и..."

Он сказал в своем патио, что у меня появились влиятельные клиенты

... У меня есть друзья. Христос. Теперь у него было пустое кольцо.

"Теперь я на свободе, просто еще один воин Уайтхолла на пенсии. Если у меня будет что сказать разумного, я позвоню тебе. Если нет, то вы обо мне ничего не услышите. О, и, Харви, всегда помни, что это качели и карусели, сегодня немного мрачновато, но ты неплохо провел время по моей подсказке. Игра с обвинениями и разглагольствования об ответственности неприменимы. Берегите себя и удачи."

Звонок был прерван. Он сосчитал до десяти, затем снова набрал номер. Это было недостижимо. Берегите себя и удачи. Он откинулся на спинку стула.

9

Именно белые пятна на склонах по ту сторону залива, в Лалворте, дали толчок мозгу Харви Джиллота: полигоны, используемые армией для подготовки артиллерийских расчетов и танкистов. Был хороший шанс, что они использовали фосфорные снаряды, которыми он снабдил. Он не поставлял боеприпасы, которыми они пользовались в Афганистане, но им нужен был дешевый материал для пробивания отверстий в меловых холмах, ведущих к скалам в Лалворте. Министерство, конечно, не заключало сделок с новой элитой Бухареста, Софии или Братиславы, или даже Молдовы и спиваками в Чи в у . На таком расстоянии он не мог слышать выстрелов, но точки попадания были очевидны. Министерство покупало у любого, у кого были запасы нужного калибра, и если офицеры артиллерии или бронетехники ворчали, им говорили, что это то, что у них есть, и где они находятся. Хорошие времена закончились. Для Харви Джиллота это был полезный контракт.

Он хандрил все, что осталось от утра, и до полудня. За его внимание боролись две альтернативы: бросить все и бежать или поднять подъемный мост и превратить свой дом в крепость. Но увольнение выдвинуло на первый план третье измерение: перейти к отрицанию - этого никогда не произойдет - и вернуться к работе.

Он начал с возобновления сделки, которая казалась привлекательной в прошлом году, а затем прекратилась. Багдад - где же еще? Это был блестящий рынок в течение пары лет после вторжения, затем было меньше возможностей для ведения дриблинга, но, казалось, в прошлом году он начал набирать обороты. Флаг Соединенных Штатов был спущен: они уходили. Правительство, местные жители, похоже, хотели приобрести оборудование, но не только с американского склада. В компьютере у него была подробная информация, которой он был бы не прочь поделиться со следователями из подразделения "Альфа" в налоговой и таможенной службах. Эта штука, стрелковое оружие и боеприпасы Китайской Народной Республики, распространялась более двух лет, и Харви Джиллот знал о трех других, которые были по уши в этом деле. Товар был вывезен со складов в Албании и содержался в плохом состоянии. Поставки в Багдад были выгодным бизнесом: чиновники, как правило, ставили на них автоматическую печать, и большая часть подписывалась офицерами и бюрократами при получении в Зеленой зоне. К тому времени, когда какой-нибудь бедолага на блокпосту в не по размеру сидящей полицейской форме обнаружит, что у него заклинило в АК или что капсюль не воспламеняется, это был бы давно мертвый след. Нет ничего плохого в том, что Харви Джиллот снова запустил часть сделки. Собака спала у его ног. Он разговаривал по телефону.

Друг, надежный и пользующийся доверием, работал в Марбелье. Он был немного сирийцем, немного ливанцем и немного немцем, и он разговаривал с ним. Сам он не поехал бы в Багдад, но агент, которого они все использовали - чей брат был во внутренней клике, а сестра вышла замуж за влиятельного человека - поехал бы, если цена была подходящей, в Никосию за контрактами и деталями оплаты. У албанцев все еще было много, больше, чем у болгар, но албанские товары были бы недостаточно хороши для такого покупателя, как правительство Тбилиси. Он думал - говорил и нажимал клавиши на своем калькуляторе - это отрицание сработало хорошо, чертова дверь захлопнулась. В главной спальне. Собака пошевелилась, затем снова упала.

Он небрежно прикрыл трубку рукой и крикнул: "Вам не обязательно хлопать дверями".

Его друг - в далекой Марбелье - спросил, что, черт возьми, произошло и все ли с ним в порядке? Он сказал, что с ним все в порядке, лучше не бывает, но энергия покидала его. Затем хлопнула входная дверь. На этот раз он не прикрыл трубку. "Посмотрим, волнует ли меня это, черт возьми!" Харви Джиллот закричал. "Мне наплевать..."

Ему в ухо. "Ты уверен, что с тобой все в порядке, Харви?"

"Я уверен".

"Может быть, в другой раз будет лучше, Харви. У тебя все хорошо."

"Спасибо".

"Харви, я не лезу в чужие жизни. Мы прошли долгий путь назад - есть что-нибудь, что я должен знать?"

"Ну, раз уж ты заговорил об этом, может быть, я могу кое-чем поделиться с тобой... Я в списке погибших. Прошлое накрыло меня с головой. Я не смотрел и не набивал никаких мешков с песком. Слишком занят, продавая каждому другому придурку ящик автоматов Калашникова, чтобы заглядывать мне через плечо. По словам призраков, говнолицый ублюдок согласился, сколько я стою. Возможно, он ждет, пока деньги поступят на его счет, или они уже закончились, и он охотится или вынюхивает - Господи, я, блядь, не знаю."

"Ты что-то говоришь, Харви? Я кое-что понимаю. Это помехи на линии? Есть ли что-то, о чем ты должен рассказать мне, как друг другу?"

"Не ложе из роз, но ничего такого, с чем я не мог бы справиться".

"Я ждал тебя, Харви, когда Солли ушел... Я бы не хотел думать, что ты не говоришь мне то, что я ..."

"Я в порядке, друг. Но я перезвоню тебе - дай мне немного времени."

Он положил трубку на друга и подошел к окну. Он мог видеть дорогу, где она соскребала грязь от чаек с ветрового стекла. Они не произнесли ни слова с тех пор, как детектив ушел. Когда он пошел на кухню, она вышла, а когда он вышел из кухни за сэндвичем, она вернулась. Он понял, что, вставая, чтобы подойти к окну, он пнул собачью миску для воды, и на ковре расплылось влажное пятно.

"Вам не обязательно хлопать дверьми", - прокричал он через стекло. "Ты можешь вести себя как гребаный взрослый".

Его жена, его Джози, посмотрела на него. Презрение искривило ее губы. Один из тех моментов выбора, подумал он, когда она не собиралась удостаивать его оскорбление ответом. Она была в машине, завела двигатель и активировала ворота. Он задавался вопросом, куда она направлялась, и фигурировал ли садовник в ее плане. Она проехала через ворота, которые закрылись за ней.

Он снова сел за свой стол, положив голову собаки себе на колени, и вернулся к стоимости стрелкового оружия, боеприпасов и патронов для РПГ. Колонки, казалось, бессмысленно подпрыгивали на странице.

Какой-то страх, новый опыт, охватил его. Затем он яростно покачал головой, хлопнул ладонями по столу - достаточно сильно, чтобы было больно, - и вернулся к отрицанию. Этого не могло случиться. Не стал бы.

Теперь, сидя прямо, Робби сосредоточенно смотрел в заднее окно и во второй раз увидел пейзаж острова Портленд. Они проделали круг в обратном направлении. Верн вел машину уверенно и пропускал другие машины - нескольких отдыхающих и случайный фургон доставки - мимо них. Он хранил молчание, как и Робби, и Линн назвала им названия деревень. Вниз по Уайд-стрит, на Уэстон-роуд и через жилой район - Робби считал это место заброшенной свалкой - затем в Саутвелл. Покинув поворот к большому отелю, они свернули в сторону Билла. Он сказал, что они могут остановиться. Ни его старший брат, ни его сестра не потребовали бы чая из кафе или посещения туалета.

Они припарковались. Ему не хотелось ни чая, ни в туалет, и он остался у машины, прислонившись к кузову, положив локти на крышу, и вскрыл конверт. Для него не было ничего странного в том, что Линн вышла из туалета сбоку от кафе в парике, и она сняла желтый хлопковый кардиган. Она всегда так делала. Верн помешивал чай пластиковой палочкой, но не обращал на нее внимания, а она на него, и они были незнакомцами.

Он потерял ее из виду. Ветер дул ему в лицо, и это отражалось на аэрофотоснимках дома.

Большой корабль медленно проплыл мимо, далеко в море, казалось, почти не двигаясь, но вскоре исчез в сгущающемся знойном мареве. Он запомнил фотографии, затем сунул их обратно в конверт.

Над ним пронзительно кричали чайки. Это не было сказано, не могло быть признано, но Робби Кэрнс зависел от навыков своих старших брата и сестры. Ему нужен был его брат для вождения, быстрого, уверенного и безаварийного, а Линн - для разведки местоположения цели крупным планом. Было тепло, и солнце пробивалось сквозь сгущающиеся тучи, обжигало крышу, но по телу Робби Кэрнса пробежала невольная дрожь. Никакого бетона под ногами, никакой плотной кирпичной кладки в пределах видимости, только открытое небо над ним, без дымоходов и телевизионных антенн. Дрожь была вызвана не ветром, дувшим против него, а его неуверенностью в том, что он находится вдали от знакомого. Если бы он знал, куда направляется и какова будет почва, мог бы он отказаться от работы? Он закашлялся и сплюнул. Не стал бы. Он бросил конверт на переднее пассажирское сиденье, Лиэнн.

Он мог видеть за автостоянкой, что на столбе забора уселся ястреб. Робби Кэрнс ничего не знал о птицах, но эта заинтересовала его, потому что у нее был ужасно острый, изогнутый клюв, и он оценил ее как убийцу. Это была красивая птица с замысловатыми отметинами на груди. Он бы запомнил это - не знал, как это называется, - и описал бы это Барби, когда вернулся в Лондон. Он не сказал ей, что будет в отъезде, не поделился информацией о расписании и передвижениях. Он только что ускользнул из квартиры. Он бы рассказал ей о птице. Затем все полетело.

Великолепно, фантастика. Птица зависла, спикировала, исчезла, затем поднялась, и он мог видеть, как извивается существо, которое она держала. Он вернулся к столбу забора, клювом терзая то, за что зацепился.

Лиэнн возвращалась в туалет.

Ему не нравился ветер на лице или солнце на щеках. Больше всего ему не понравилась пустота этого места, размер полей и открытая дорога. В его профессии работа, которую он выполнял, всегда проходила в тесном контакте. Он никогда не слышал об использовании оружия стрелка, снайпера. Может быть, это и хорошо для военных, но не для Робби. Всегда хотел быть рядом - почти стоять на цыпочках у цели - и быть уверенным в выстреле в голову из пистолета. В его профессии не было необходимости в том, что армия в Афганистане называла самодельными взрывными устройствами, которые использовали ирландцы и иракцы. Робби не знал никого, кто обладал бы навыками изготовления бомбы, которая помещалась бы в водосточную трубу или крепилась магнитом к шасси автомобиля. На улицах Лондона он мог материализоваться из машины, припаркованной у обочины, или среди пешеходов на тротуаре, или танцоров в клубе, или из тени переулка. Это были большие деньги, от которых нельзя было отказаться.

Линн вышла из туалета, без парика, в желтом топе, и направилась с Верном к нему. Она сказала: "Здесь, наверху, есть хижины. Некоторые используются сегодня, но большинство - нет. Парень говорил мне, что они стоят до двадцати пяти штук. Они похожи на садовый сарай, и вам не разрешается спать в них. Болтливый парень. Рассказал мне, какие из них все еще заперты и не будут использованы, пока дети не закончат школу, до которой еще неделя... Думаю, не хуже, чем где бы то ни было."

Они покинули парковку и пошли обратно по дороге, прочь от маяка, к дому жертвы.

Она вернулась, припарковала машину, закрыла ворота и вошла сама.

Он был в своем кабинете - она могла слышать стук клавиатуры.

В спальне она сменила брюки и блузку на короткий топ и шорты, взяла книгу и подошла к стулу на крытой дорожке перед панорамными окнами, выходящими во внутренний дворик. Позже, когда становилось прохладнее, а солнце еще больше припекало, она перебиралась в шезлонг. Она не сказала ему, что вернулась, не спросила, были ли звонки, не нужно ли его покормить или напоить, не пытался ли вооруженный человек лишить его жизни. Джози Джилло не очень заботило, были ли какие-нибудь звонки, или хотел ли он чего-нибудь поесть, или... Это был бы не детектив, который проделал ужасную работу, скрывая свою неприязнь к ее мужу и его профессии, который сказал бы ей, когда выходить из дома.

Ближе к вечеру Марк Роско нажал на кнопку и отправил зверя на тот свет. Он поднялся со своего кресла, и Сьюзи откатила колесики своего обратно к своему рабочему месту. Билл уже был на пожарной лестнице и, должно быть, зажигал. Сьюзи печатала, а Роско диктовал. Затем он завладел ключами и отполировал их. Под этим было его имя, и он подписал его. Такой незначительный вопрос, как бумажный след, и ответственность, которая лежала на нем, зудели у него внутри. Он не привык, чтобы его профессиональные советы швыряли ему в лицо. Он не сообщили, что потенциальная цель, их Танго, была оскорбительной, сквернословила, глумилась или хвасталась связями с министерством обороны и разведкой. Отделаться от Джилло означало бы выдвинуть против Роско обвинения в бесчувственности и возможных издевательствах, и если бы бумажный след был обнаружен на более позднем этапе - после того, как Джилло был мертв в канаве с 9-миллиметровой пулей, застрявшей у него в мозгу, - и были найдены козлы отпущения, он бы не поднимал руки. Когда Сьюзи отошла в сторону, а он навел порядок, это был краткий документ, лишенный красок, эмоций и деталей. Это говорило немногим больше, чем то, что предложение совета было сделано, что было бы доступно временное убежище, и Танго "отклонил" сделанные ему предложения. Отчет поступил бы в Gold Commander, отдел тайного наблюдения, разведки и огнестрельного оружия, и дошел бы до группы Альфа. Также в списке был крупный мужчина с шикарными эполетами из полицейского участка Веймута.

Он встал, потянулся и не знал, что еще он мог бы сделать.

Они были, все трое, довольно подавленными, когда отъезжали от дома Джилло.

Что еще? Он не мог бы сказать, вопреки всем приказам и установленным процедурам, что поставит палатку у главных ворот и будет спать там со своим "Глоком" в руке или устроит бивуак под кухонным столом. Он также не мог предложить, чтобы Билл и Сьюзи присоединились к нему и крепко выспались в машине в конце переулка рядом с входной дверью музея. Он не мог надеть на Гилло наручники, а на его жену - замок на голове, затем запихнуть их в багажник и отвезти в отель на задворках ниоткуда, вроде Шетландских или Оркнейских островов.

Зуд, усиливающийся и требующий почесывания, был вызван ощущением, что он потерпел неудачу в основной задаче. Задача состояла в том, чтобы убрать "Танго" с линии огня: ему это не удалось. Была старая добрая история - седая, и поэтому ее стоит запомнить - об офицере охраны, который отбывал срок у вице-короля Маунтбэттена в последние дни индийского владычества. Седые и морщинистые, которые занимались вопросами безопасности госсекретаря в Белфасте в дни выбора, любили это рассказывать.

Говорили, что однажды утром Маунтбеттен объявил, что хочет первым делом после завтрака посетить базар и прогуляться. Его человек отказался рассматривать это. Вице-король, Всемогущий Бог на земле, сказал, что уходит, без возражений, и снова получил категорический отказ. Раздосадованный Маунтбеттен воспользовался своим огромным званием и настоял. Нет: офицер был непреклонен. Его допрашивали, и он ответил: "Сэр, я не слишком беспокоюсь о вашей безопасности, но больше всего меня беспокоит сохранение моей профессиональной репутации". Маунтбэттен не посещал базар, чтобы демонстрировать флаг. Это была область, в которой Марк Роско чувствовал себя неловко.

Они покинули угрюмый дом. Возможно, остались двое людей, которые были напуганы до смерти. Когда они уходили, собака проснулась на кухне и заскулила. Вероятно, хотел его покормить.

Его босс подошел совсем близко. "Ты выглядишь, Марк, так, как будто несешь на себе заботы всего мира".

Он не ответил, просто передал распечатку отчета.

Роско не мог бы сказать, что у него появилась хоть какая-то привязанность к Джилло. Он не восхищался своей женой и не сочувствовал ей. Он находил их обоих непривлекательными для общения ... Но это выходило за рамки нейтралитета. Ему не нравились Харви и Джози Джилло, потому что оба в равной степени угрожали ему. Были бы созваны расследования, начаты следственные действия, и команды ретроспективных торговцев ползали бы по нему, если бы пришло время двойного нажатия и Джиллот был бы повержен, истекая кровью, как зарезанная свинья. Но его босс обнял его за плечи. "Пусть это падет на его собственную голову. Я не понимаю, какие альтернативы были открыты для вас."

Роско не поверил ни единому слову из этой сахаристой чепухи, но был слегка благодарен.

Его босс сказал: "Нам нужно, чтобы в Уондсворте вмешалась толпа - ты сидишь сложа руки или идешь?"

Он сказал, что пришел - со Сьюзи и Биллом - и был благодарен за то, что отвлекся: ювелирный магазин на Оружейной дороге, который, по словам чиса, был целью. Может быть, это просто избавит его от зуда чесаться до крови.

У каждого из них была своя роль. Верн теперь искал бы место, где он мог бы оставаться незамеченным с машиной. На Линн снова был парик, пуловер, и она держала в руках папку, в которой были брошюры о возможностях двойного остекления и пластиковых оконных рам - она умела болтать на пороге. На Верна не обратили бы внимания, но Линн запомнили бы как симпатичную девушку с темными волосами, в очках и блузке. Робби спустился по дорожке, которая вела от асфальтированной дорожки, и оказался рядом с высокой стеной, границей собственности объекта, которая продолжалась, чтобы перекрыть расположение разрушенного замка, объекта английского наследия.

В стороне от переулка были ворота. Рядом с ним стояло название "Лалворт Вью", а рядом с вывеской была решетка для произнесения речей.

Он не мог видеть через стену сад или очертания дома. Он знал размер сада по снимкам с воздуха, но это отличалось от того, чтобы самому наблюдать за участком, вторым по качеству или третьим. Он пошел дальше по переулку, оставив дом Джилло позади и над ним. Там был остов старой церкви и могилы, а дальше по течению море и каменистый пляж. Пара наблюдала за ним сейчас с берега, и дети бросали камни в воду. Он шел по песку, следуя протоптанной тропинке, и к этому времени они бы потеряли его из виду за своим буреломом. За ним наблюдала другая женщина, одетая в хорошо облегающий купальник. У него не было ни полотенца, ни фотоаппарата, ни ребенка на буксире: чем он занимался? Он понял, что у него не было причин находиться на пляже и он не вписывался ни в какую схему. Ни улиц, ни тротуаров, ни переулков, ни теней. Он ускорил шаг, а затем исчез среди упавших надгробий и снова начал подниматься с дальнего конца пляжа. Он еще не видел дом, но он показал себя.

Достаточно историй о "старых временах" сорвалось с языка дедушки Кэрнса. Никогда не было смысла говорить его дедушке, что он слышал их раньше. Любимым был фильм о ферме Лезерслейд, недалеко от Эйлсбери, в сельской глуши. Дедушке Кэрнсу было двадцать два, когда банда орудовала по-крупному и ночью ограбила Королевский почтовый поезд, следовавший на юг из Шотландии. Он находился под стражей по обвинению в заговоре с целью ограбления и помнил волнение, охватившее его, когда новость об ограблении на два с тремя четвертями миллиона фунтов распространилась по коридорам HMP Брикстон (Следственный изолятор), а также - что ему понравилось больше всего - насмешки над провалом банды. Следовало сразу вернуться в Лондон, к своим корням и домам, и спрятать наличные на складе или в запертом гараже.

Вместо этого они отсиживались на ферме Лезерслейд в отдаленном уголке сельской местности, рассчитывая, что их не заметят среди тихих полей и живых изгородей, а их присутствие останется незамеченным. Неправильно. Они шли по длинной дороге, которая не была проложена, и они думали, что никому во всем огромном мире и в голову не придет, что там кто-то есть. Достаточно неправы, чтобы получить по тридцать лет каждому. Это была бы веревка, если бы водитель пришел в себя несколькими неделями раньше из-за травм головы, которые они ему нанесли. После должен был прийти человек и поджечь заведение, но он этого не сделал, и отпечатки пальцев были за все и осудил их... Предполагалось, что этот человек поддерживал столб эстакады на автостраде в Чизвике. Но, по правде говоря, местные жители выстраивались в очередь, чтобы сообщить полиции о происходящем на ферме Лезерслейд. Дедушка Кэрнс обычно говорил, заканчивая: "Я ненавижу сельскую местность. Будь моя воля, я бы зацементировал все зеленое. Пойдите и осмотрите городской дом, прежде чем заняться там каким-нибудь бизнесом, и никто ничего не увидит. Пойдите и посмотрите на загородный дом, и вас видела половина деревни. Цемент - это то, что нужно. Робби поднялся по протоптанной дорожке, и теперь он мог смотреть через овраг , который спускался к руинам, кладбищу и пляжу.

Сквозь деревья он мог разглядеть большую часть дома и патио, но ничего из этого не было ясно из-за ветвей.

Не смог разглядеть, были ли там камеры или сигнализация.

На краю патио на шезлонге сидела женщина - он не видел ее раньше, - а затем к ней подбежала собака.

Он увидел то, что ему было нужно: собаку.

К тому времени, когда он снова добрался до переулка, срезав путь через стоянку для фургонов, он установил, что у дома нет заднего выхода на тропинку внизу.

В начале переулка, напротив музея, была скамейка, и Лиэнн сидела на ней. Она была в парике, без кардигана и с брошюрами под мышкой.

Она спросила его, когда они поднимались на холм, как все прошло.

Он сказал, что все прошло хорошо.

Она сказала, что совершала обход и сплетничала, пока две пары рассматривали ее стеклопакеты и пластик. Ей сказали, что людям в Лалворт-Вью не стоит звонить, потому что "они держатся особняком" и "у них почти ни для кого нет слов", но она нажала на речевую решетку на воротах, и ей ответил мужчина. Она объяснила, и он сказал, что она может засунуть... Он не закончил.

Робби Кэрнс тихо сказал: "Не имеет значения. Важно то, что у него есть собака."

"Как все прошло?"

Она сняла свой рюкзак и уронила его. "Это было жалко", - сказала Мэгс Бихан.

Сюрприз. "Как так получилось?"

"Мы как будто были частью пейзажа, как будто нас бы не хватало, если бы нас там не было. Еще год, и полиция будет раздавать нам печенье, а DSEi отправит тележку с кофе, чаем или горячим шоколадом. Мы даже не ставим их в неловкое положение, не говоря уже о том, чтобы водить их за нос."

Озадачен какой-то ересью. "Ты не присоединяешься к сомневающимся, не так ли, Мэгс?"

Она пристально посмотрела на своего менеджера проекта. Она видела его беспокойство. Другие люди в зоне открытой планировки в Службе защиты планеты не отрывали глаз от своих экранов, но, возможно, задавались вопросом, вызвал ли солнечный удар или ее месячные такую драматическую потерю веры. Она была Мэгс Бихан, и ее преданность делу была легендарной. Другие ушли, чтобы завести детей или найти более высокооплачиваемую работу, а некоторые ушли, потому что их жизни пошли дальше, а преданность делу иссякла. Не Мэгс Бихан. "Находиться там было пустой тратой времени".

Его решимость окрепла. "Возможно, ты не в себе, Мэгс. Мы должны быть замечены там, мы должны ..."

"Но нас никто не видел. В этом-то и проблема. Никаких фотографов. Кровавый спад, и кого волнует, что производят британские фабрики, пока поступают деньги? Оружие войны в порядке, пока чеки не отскакивают. Я сосредоточился на Харви Джиллоте. Он не появился. Но, что касается ярмарки, наш ответ предсказуем и, следовательно, не сообщается."

"Возможно, ты перегибаешь палку". Он отвернулся.

Она отпила воды из автомата. "Что нам нужно, так это немного шока и побольше благоговения, и нам нужно задеть этих людей там, где это причиняет им боль. Итак, мне понадобится немного из мелких денег. Я иду к дому Джилло. Я буду..."

Он развернулся назад. "Ничего противозаконного, Мэгс".

"За его дверью. В его лице. Где его семья и соседи видят меня."

"Но с достоинством".

"Я унижу его. Каждый, кто находится поблизости от того места, где он живет, будет знать, в чем заключается его ремесло - торговля смертью, посредничество в том, что убивает детей, торговля аппаратом геноцида." Она понятия не имела, на что был похож его дом, где находились главные ворота, насколько близко находились другие объекты недвижимости. "Я хочу заставить его извиваться. Пресс-релизы и послушное стояние за барьером больше не работают. Итак, пожалуйста, немного из мелких денег."

Затем в офисе открытой планировки произошел необычный момент. Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Она стала выше.

Менеджер проекта сказал: "Мне нравится то, что я слышу, Мэгс, и, как обычно, ты новаторка ... Но не ставь под угрозу доброе имя этой организации. Это не должно подорвать репутацию. Нам нужны средства, а средства не привлекаются трюками. Мы зависим от органов власти - как бы нам это ни не нравилось - в том, что они помогают нам оплачивать наш путь, и у нас есть бенефициары, которые не потерпят ассоциации с чем-либо вульгарным."

"Даже не мечтала об этом". Она ухмылялась, как кошка со сливками на усах. "Я выгоню его завтра и превращу его жизнь в ад".

*

Оторвав взгляд от пачки квитанций, которые он сверял со столбцом цифр - расход и приток, - Ленни Грюкок задумался. На мгновение его руки сомкнулись перед ртом и носом, но это было созерцание, а не молитва. Он знал имя жертвы, но не знал, почему сообщество осудило его. Он подумал о молодом парне, Робби Кэрнсе, сыне Джерри и внуке старого блэггера. Насколько хорош был Робби Кэрнс? Так же хорош, как его репутация? В этом для Ленни Грюкока - не в деньгах, дерьмо собачье, которые он получал от сделки - был шанс на связь с людьми в Гамбурге, у которых был доступ к сделкам по всей Европе. Было важно, чтобы его считали эффективным, надежным другом. Он задавался вопросом, узнает ли он об успешном результате из телефонного звонка и зашифрованного сообщения, из вечерней газеты или по телевизору. Уже сейчас, пока он проверял счета клуба в боковом переулке рядом с Джермин-стрит в Вест-Энде, его разум перебирал преимущества и возможности, которые откроются перед ним, когда начнется "Гамбург Энд".

В мастерской, за токарным станком, который придавал форму ножкам стула, мысли Джерри Кэрнса были едва сосредоточены на работе. Он знал имя жертвы, переданное ему на клочке сигаретной бумаги, и рассчитывал, что к настоящему времени его Робби должен был выследить этого человека, сесть ему на хвост и подставить его. Он узнает о нападении из телевизора в своей камере. Работая на токарном станке, он предположил, что иметь такого сына, как Робби - знаменитость в том, что он делал, - это то же самое, что иметь вундеркинда в дартсе или успешного телевизионного актера для ребенка: немного славы досталось отцу ... как и деньги, если мальчик преуспел. И находиться под защитой Ленни Грюкока было делом немалых последствий. Джерри Кэрнс не испытывал нежности к своему младшему сыну - никому не говорил, никогда не говорил, даже матери мальчика, его жене, что он терпеть не мог мальчика - его холодные глаза. Но когда он выйдет из тюрьмы, ему понадобится часть денег, которые приносил его сын. Он работал над своей нормой ножек для стула и ждал, когда его отведут обратно в камеру, где он мог включить телевизор и посмотреть выпуски новостей.

*

Он делал это не часто, но дедушке Кэрнсу нравилось сидеть за угловым столиком в старомодном пабе у мемориальной доски, на которой говорилось, что отцы-пилигримы поднялись там на борт "Мэйфлауэра". Перед ним стояла его вторая пинта, на пределе возможностей: его мочевой пузырь больше не выдерживал. Он жил на деньги, которые подсунул ему Робби. Не смог бы справиться без помощи мальчика, потому что в его жизни было слишком много тюремного срока, а за воровство не полагалась пенсия. Ему нравился этот паб, он мог зайти на день и его приняли, потому что торговля на обед прекратилась, а торговля на вечер не был запущен. Он услышит о хите Робби от Линн: прекрасная девушка, и у нее нашлось для него время - она позвонит, как только они вернутся с побережья, чтобы сообщить ему. Если бы это была не Линн, это был бы Верн: он встал бы в дверях, обхватил дедушкины плечи руками, наклонил его голову и что-то прошептал, а затем слегка сжал его. Робби не пришел бы, не сказал бы ему. Дедушка Кэрнс не знал никого, кому нравился бы его младший внук. Знал многих, кто окаменел от вида маленького подонка, и некоторых, кто предпочел бы перейти дорогу, чем пройти мимо него. У полицейского участка Ротерхита висел плакат, на котором были изображены закрытые двери холодильных камер морга: одна была открыта, из-под савана торчали ноги тела, а подпись гласила: "Ношение оружия может привести вас в самые прохладные места". Если его внук и был там, он не знал никого, кто пролил бы слезу. Но ему нравились деньги, он нуждался в них. Дома он обычно сидел в своем кресле и ждал, когда придут Лиэнн или Верн. С каждым разом деньги были все лучше.

Хижина была в тени, по обе стороны от нее не было никакого движения, а трава перед линией не была примята. Все были хорошо закрыты ставнями, на дверях некоторых были висячие замки, и они выходили задом на поле - возможно, то самое, где он видел, как ястреб летел и убивал. Пока Робби стоял в стороне, Верн коротким ломиком открыл окно. Затем они подняли Линн и помогли ей пройти. Ей передали инструмент, и менее чем через минуту, после визга рвущегося дерева, главная дверь отворилась. Использование лома внутри минимизировало видимый ущерб. Теперь они проделали быструю процедуру: по две пары пластиковых перчаток каждому, шапочку для душа и третью за день проверку того, что мобильные были выключены. Робби сбросил на пол корзину для мусора, в которой хранилась одежда, и мешок со скобяными изделиями, затем плюхнулся на скамейку в глубине зала.

Что делать?

Ничего.

Они закрыли ставни на окнах и дверь, и внутри не было света. У Робби была скамейка, Верн растянулся на полу, где линолеум покрывал ковер, а у Лиэнн был стул. Она снова спросила Робби, не нужно ли ему еще что-нибудь посмотреть, и он снова сказал, что увидел то, что ему нужно было увидеть. Озадаченный, он имел в виду собаку? Несомненно, потому что он видел собаку. Как будто это была его маленькая шутка, и им расскажут, когда он будет хорош и готов, не раньше. Для Робби Кэрнса было очевидно, что собака предоставила возможность, но он не сказал, как, почему... Он действительно сказал, что когда стемнеет, он пойдет с Верном поесть рыбы с жареной картошкой. Затем он задремал.

Они ждали. Это был первый раз, когда кто-либо из них, собравшихся за столиками возле кафе, мог вспомнить, что они не говорили об эпизоде в защите деревни и ее предательстве. Даже Младен не дал своего описания момента, когда линия дрогнула, а он стабилизировал ее. Тот, у кого была самая острая память, был Томислав, но его голова была низко опущена, и он ничего не предлагал. Перед Андрией стоял тот же кофе, что и час назад; он не выпил и четверти стакана. Петар постоянно курил и не вносил свой вклад. Симун сидел в стороне от них; ему разрешалось быть рядом, но он не принимал участия в рассказах о войне. Они ждали, когда им скажут.

Йосип был там, а теперь исчез. Первоначальная цепочка контактов, как он им сказал, теперь была сокращена. Из Лондона известие о нападении и смерти будет отправлено в Гамбург, а оттуда оно попадет в квартиру в Загребе, к человеку, обладающему властью и влиянием, против которого не было выдвинуто никаких обвинений, несмотря на недавнее убийство прокурора, который расследовал его. Известный в столице как Сокол, он звонил Джосипу и давал кодовое слово, чтобы отметить завершение "возмездия". Было решено, что затем, после получения известия, жители деревни соберутся у церкви, пройдут колонной на кладбище и возложат цветы на могилы. Затем руководители отправились бы в дом Младена. Вознаграждение за расходы в двадцать тысяч евро будет найдено в виде полудюжины бутылок игристого вина Double Gold от Ilok. Никто из сидящих за столами не поблагодарил Йосипа за то, что он организовал, и, вероятно, не поблагодарил бы, когда он принес новости, которых они ждали.

Мимо проехала машина и замедлила ход, приближаясь к кафе. За рулем была девушка со светлыми волосами; ее лицо покраснело от солнца. Он затормозил.

Это была внезапная смена мнения, что было необычно для Пенни Лэйнг. Свет померк, сельская местность утратила блеск, и пастельные тени подавили то, что раньше было ярким. Она оставила Вуковар позади и свернула на боковую дорогу между полосами полей созревшей кукурузы. Она проехала через Богдановцы, увидела впереди указатели на Маринчи, но повернула направо и в сгущающихся сумерках ориентировалась на церковную башню.

Она пришла в деревню. Она не могла бы сказать, с какой целью - было слишком поздно что-либо видеть, или бродить и впитывать атмосферу, или искать кого-то, кто посвятил бы вечер ее удовольствию. Притяжение этого места нарушило здравый смысл - ей следовало пораньше лечь спать в своей комнате.

Там был перекресток, где она остановилась. Слева, справа и впереди дороги были пусты. Церковь, которую она могла видеть, была недостроена, а стены были из бетонных блоков, которые еще не были обработаны. В некоторых домах за тонкими занавесками горел свет. Она уже собиралась развернуться и идти обратно к отелю Вуковар, когда увидела впереди скопление более яркого света. Она подъехала к нему.

На краю деревни она увидела группу мужчин, сидящих на бетонной веранде, и затормозила. Она была обучена вступать в разговоры по существу с незнакомцами. Ее работа не допускала застенчивости, и на важный вопрос требовался ответ. За ней наблюдали старые глаза. Она почувствовала скорее безразличие, чем враждебность, но никаких следов радушия.

Она думала, что прервала. Она задала первый вопрос, на который нужно было ответить: пожалуйста, кто-нибудь здесь говорит по-английски? На нее уставились. Это был отдаленный темный уголок Европы, и было мало причин, по которым кто-либо из этих пожилых мужчин должен был изучать ее язык. Всегда было катастрофой работать через переводчиков: следователи терпеть не могли работать через не вовлеченную третью сторону. Она улыбнулась со всей теплотой, на которую была способна, и подумала, что допустила ошибку. Она должна выпутаться сама, ее первый контакт облажался. На мгновение она пожалела, что Азиф с беременной женой не взяли на себя часть груза.

Голос был чистым, молодым и исходил из тени. Высокий, хорошо сложенный, с копной нечесаных волос, он появился, чтобы ответить на ее вопрос. Он сказал, что его зовут Симун, что он немного выучил английский в старшей школе. Его улыбка была дружелюбной. Она сказала то, что хотела, не упомянув Харви Джиллота: история осады деревни. Это было согласовано. Когда она уезжала, это был не мальчик, Симун, которого она помнила с наибольшей ясностью, а пожилые мужчины, измученные заботами, с потускневшими глазами, как будто опыт жестоко обошелся с ними.

Харви потянулся к телефону. Он взглянул на свои часы и подсчитал: который час в Марбелье. Не думал, что они уже будут есть. Мужчина там был первым, к кому он обратился после смерти Солли Либермана. Харви Джиллот не знал, здоровы ли физически его собственные отец и мать, и это невежество его не беспокоило, но когда он услышал, что Солли Либерман, босс, наставник и отцовская фигура, умер, он упал ничком и разрыдался. Мог вспомнить каждый момент этого.

Он был в своей квартире на Мэрилебон-роуд, модной, умной, минималистичной и доступной, потому что он зарабатывал хорошие деньги благодаря покровительству Солли Либермана. Он выходил, у него было свидание, он был наполовину в дверях, и тут зазвонил телефон. В торговле никто не отвечал на телефонные звонки. Все попробовали звонок через автоответчик. Женщина, которая принимала гостей в офисе, звонила из своего дома и была чертовски спокойна: Харви, мой дорогой, прости, что звоню тебе с этим. Это о мистере Либермане. Очень плохие новости о нем. Из России, из посольства, до меня дошло. Я думаю, он назвал меня ближайшим родственником. Несчастный случай. Несчастный случай со смертельным исходом. Я уверен, что он будет в твоих молитвах, Харви, как и в моих. Не могли бы вы быть завтра в офисе? Спасибо.

Солли Либерман сел в самолет в Софии и улетел на восток. Затем он отправился на вертолете и с полным приводом в покрытую вечными морозами российскую тундру с проводником и охотником. Его хозяин был разработчиком нового поколения 155-мм гаубиц. Они были на поисках бурого медведя, самца, который терроризировал исследовательскую группу геологов, ведущих поиск возможного платинового месторождения. Они стояли лагерем в полной заднице - жуткий холод, и на четвертый день они не нашли медведя - но он нашел Солли Либермана. Он был закутан в одежду по пути на зов природы. Медведя застрелили, но не раньше, чем он вонзил зубы и когти в хилого старого Солли Либермана. Оно было десяти футов в высоту, весило около трех четвертей тонны и здорово потрепало шестидесятивосьмилетнего торговца оружием. Харви помогал нести гроб. Он не думал, что Солли Либерман заполнил его.

Настал его момент, но он сомневался, что сможет пойти по следам американца.

Ему сказали: Для тебя большая честь получить такой шанс. Вы обязаны Солли Либерману, великому человеку и великому союзнику, взять в свои руки то, что он вам предлагает. Дерзай, как делал наш друг, когда был чуть старше ребенка. Он отвез мужчину из Лондона в Хитроу и проводил его на рейс в Малагу, в пятидесяти километрах от Марбельи. Он заплатил, как и было оговорено в завещании, символическую сумму за бизнес и знал, что деньги пошли еврейской благотворительной организации на образование сыновей раввинов. Затем он сел в кресло старика и начал идти по следам.

Десять месяцев спустя телефонный звонок из-за границы. Знакомый голос с акцентом. Замечание об осеннем солнце в Марбелье, контрастирующем с туманами Лондона, и вступление. Я не хочу этого, Харви. Я не хочу иметь ничего общего с Балканами. Что вам следует сделать, если вы этого хотите, так это позвонить этому человеку в министерство обороны в... Ему дали номер, он позвонил по нему и неделю спустя был на рейсе в Загреб.

Теперь он поднял трубку, проверил номер в своей записной книжке и набрал. На этот вопрос был дан ответ.

"Это Харви".

"Приятно поговорить. Сейчас с тобой все в порядке?"

"Все хорошо. Прошу прощения за то, что произошло ранее. Итак, мы говорили в терминах ..." Ранее мы говорили о штурмовых винтовках и боеприпасах к ним, большом количестве гранат РПГ-7 с осколочно-фугасными боеголовками. Он подумал, что лучше всего быть в полном отрицании, так будет спокойнее.

Робби наблюдал. У него была открыта дверца машины, и через окно магазина он увидел, как женщина налила уксус, рассыпала соль и завернула. Затем Верн полез в задний карман за бумажником. Он был в курсе, всегда был. Он мог видеть Верна с тремя порциями рыбы с жареной картошкой, почти готовыми, и мог также видеть троих детей - в зеркале - приближающихся к машине. Он отвернулся от своего брата, который теперь ждал сдачи. Дети, подобные тем, что были в поместье Альбион и поместье Оспри... Такие, как он сам, его сестра и старший брат, никогда не были частью банд. В этом не было необходимости. Верн, Линн и Робби были рождены с властью, и их имя пользовалось уважением. Их отец и дед вбили им в голову, что авторитетом и уважением нельзя злоупотреблять, что однажды утратив их, их трудно вернуть. Он был на переднем пассажирском сиденье, его ноги были на тротуаре, а дверь была широко открыта. Один из парней свернул и обошел машину спереди, поколебался, оттолкнулся от переднего колеса и выставил ногу. Секунду или около того, он балансировал на одной ноге.

Парень сказал: "Ты нам мешаешь. Закрой гребаную дверь."

Двое других рассмеялись. Поднятая нога уперлась в открытую дверь.

"Ты что, не слышал меня? Закрой гребаную дверь."

То, о чем думал Робби Кэрнс, наблюдая, как Верн собирает рыбу с жареной картошкой, не имело значения. Теперь он чувствовал давление двери на свою голень и заметил нож. Ребята, которые думали, что они заправляют на углу улицы - не в Ротерхите, а в том уголке, который, по словам Линн, назывался Уэстон на острове Портленд. По дороге шел мужчина, старше отца Робби и моложе его дедушки. В руке у него была толстая палка, и уличный фонарь осветил его. Он бы увидел детей. Он перешел на другой тротуар, когда давление на голень Робби усилилось. Лезвие ножа уперлось в крыло автомобиля и начало выдалбливать. Гортанный смех, и Робби увидел линию на лакокрасочном покрытии, которую процарапало лезвие.

"Ты собираешься, блядь, двигаться, придурок, или мне пинком захлопнуть гребаную дверь?" Давай, меняйся."

Лезвие было совсем близко. Он увидел, как Верн положил сдачу в карман и повернулся к двери магазина. У него был пластиковый пакет с их едой.

Это был Робби Кэрнс, один из династии. Лицо склонилось над ним, маниакально ухмыляясь, и свет упал на лезвие. Дети в Ротерхите носили ножи, соскребали краску с автомобилей, веселились - и у них хватило ума узнать члена семьи Кэрнс. Никто бы не стал выбивать дверь и царапать машину о Кернс. Он заставил себя подняться, ему пришлось выдернуть дверь, чтобы высвободить ногу. Он посчитал, что кожа на его голени была разорвана и, возможно, на джинсах было пятно крови. Он был ростом пять футов восемь или девять дюймов - его не измеряли с тех пор, как он попал в Фелтхемскую тюрьму для малолетних преступников. Не больше двенадцати стоунов, или тогда не было. На нем нет лишней плоти. У парня был нож и коренастое телосложение; он не смотрел в глаза Робби.

Колено вошло парню в пах. Когда он нанес удар складным ножом и затих, палец ноги тренера последовал туда, где раньше было колено, и он ахнул. Нож вылетел - застрял в траве на обочине. Последовало еще больше ударов. Ни одного в лицо. Руки, которые пытались прикрыть и защитить ребенка, были отброшены в сторону. Сделано быстро и чисто. Послышался удаляющийся топот двух других детей, когда они бежали.

Он остановился прежде, чем Верн добрался до него. Не нужно было, чтобы Верн говорил ему, что он идиот, раз дерется на улице - привлекай внимание, тебя заметят. Не то чтобы Верн стал бы критиковать его в лицо. Его правая рука скользнула вверх, и указательный палец лег на левую сторону подбородка, на нижнюю челюсть. Наконечник можно было вставить, просто, в крошечное углубление, которое большинство не заметило бы и которое хорошо зажило. Большой парень, извращенец, приставал к нему в душе в Фелтхэме. Когда ему сказали прекратить, он нанес удар, и его кольцо порезало лицо Робби. Той ночью в блоке говорили - и он слышал, что это говорили в столовой тюремных служащих, - что сомнительно, что большой парень когда-нибудь будет делать детей, но на его лице не было никаких следов. Он посмотрел вниз на местного героя-подражателя и услышал, как тот задыхается, его рвет и он скулит от боли.

Он взял пакет с рыбой и чипсами и положил его на колени, когда Верн отъехал от тротуара. Что бы сделал парень? Ничего. Что он мог показать за это? Ни единой царапины на его лице или верхней части тела, и он вряд ли собирался пойти на несчастный случай, снять свои боксеры и показать медсестре, что его яйца были черно-синими.

Должен был позволить машине получить царапину от лезвия сбоку.

Следовало бы отступить. Не стоило приезжать в деревню и на большие открытые пространства. Робби чувствовал себя нехорошо, но он ничего не сказал, не дал Верну никаких объяснений. У него болела нога. Они возьмутся за это завтра, утром, потому что он видел собаку.

Его ужин был накрыт на обеденный стол. В уютной гостиной громко играл телевизор. Он съел свой ужин, кое-что из морозилки и микроволновки, загрузил тарелку в посудомоечную машину и вернулся в свой офис. Когда телевизор был выключен, двери открылись и закрылись, а под главной дверью спальни горел свет. Куда бы он ни пошел в доме, в каждой комнате, за ним следовала собака, которая оставалась поблизости.

Когда он был готов выпустить животное, Харви выключил свет в гостиной и слегка приоткрыл двери патио, убедившись, что его силуэт не выделяется на фоне чего-либо яркого. Тишина окутала стены, ни голосов, ни лязга оружия, которое взводили. Он слышал море и думал, что оно беспокойное, почти неумолимое. Когда собака вошла, она закрыла наружные двери, заперла их и задернула шторы, затем методично обошла дом, проверяя каждую дверь и окно, кроме тех, которые вели из главной спальни. Должен ли он был пойти в ту комнату, опуститься на колени возле кровати, обхватить голову Джози руками и ...? Он этого не сделал. Он сбросил туфли и плюхнулся на диван в гостиной. Лучше всего быть в отрицании. Собака устроилась на коврике рядом с ним. Харви Джиллот не знал, кто такой Сэмюэл Джонсон, но он знал, что сказал: ничто так не концентрирует разум, как осознание того, что утром тебя собираются повесить. Он лежал на спине на подушках, а собака храпела. Ветер, дующий с юга и запада, колотил по крыше. Он думал, что волны были более свирепыми, разбивающимися о скалы на обоих концах бухты, и там были все эти надгробия внизу, разбитые и опрокинутые. Они лежали рядом с руинами церкви, а руины замка Руфуса были совсем рядом. Кровавые руины. Он полагал, что его разум был сосредоточен, и даже отрицание не могло заглушить его беспокойство по поводу утра. Он не знал, сможет ли он уснуть.

10

Харви проснулся. На его шее не было веревки, но он массировал кожу на горле, моргая и пытаясь обрести ясность. Она стояла в дверях, на ней было шелковое платье, свободно подвязанное на талии. В неудачный момент он подумал, что у нее поза Пирпойнт - пару лет назад он смотрел биографический фильм о палаче, - но когда она увидела, что он проснулся, она отвернулась и ушла. Он недостаточно быстро сосредоточился, чтобы прочитать выражение ее лица.

Дверь закрылась, не была захлопнута. Возможно, это был бы другой момент - если бы он быстрее оторвался от своего зада и быстро пересек комнату - для него, чтобы взять ее на руки и крепко прижать к себе. Он этого не сделал. Дверь захлопнулась у него перед носом.

Он не последовал за ней. Он пошел во вторую ванную и невольно дотронулся до халата, висящего на двери. Это было, конечно, сухо. Тогда он задумался, из чего получился еще более ядовитый коктейль. Контракт на его жизнь? Или садовник, трахающий свою жену? Он включил душ, давая ему нагреться, затем встал под струю. Он задавался вопросом, как его тело выдерживало сравнение с телом Найджела. Он побрился пластиковой бритвой для посетителя, который остался на ночь без аптечки, но никто не оставался на ночь: они жили изолированно. Он тщательно вытирался, не использовал халат, как будто это была личная собственность другого человека.

Не обращая внимания на главную спальню, где был встроенный шкаф, в котором хранились его лучшие костюмы, хорошая повседневная одежда и рубашки, он надел вчерашнюю одежду - за исключением носков.

Он надел шлепанцы. Он не стал бы возвращаться в спальню, чтобы порыться в шкафу, пока ад не замерз. Он выглянул в окно.

Солнце все еще стояло низко, выглядывая из-за холмов за Лалвортскими утесами и бросая длинные золотые ленты на воду. Ветер стих, и паром, пыхтя, закрыл ему обзор, в то время как горстка яхт и катеров обняла прибрежные воды и вышла в море. Это было чертовски нормально. Он потянулся и откашлялся, затем осмотрел деревья за стенами, крепость замка слева и скалистые выступы, граничащие с бухтой, в поисках признаков угрозы. Он ничего не видел.

Словно наказанный ребенок, он склонился над диваном и поправил подушки, разгладил их.

Он искал друга. Собака все еще следовала за ним, как и накануне. Когда она проглотила свою еду, он взял миску, чтобы вымыть ее, и нашел в раковине ее кружку с остатками чая. Она немного заработала, но ничего не принесла ему. Это казалось важным. Он был потрясен ядовитой природой неприязни, недоверия. Он понял, что это уничтожит его - еще больше потакания своим желаниям и жалости к себе.

Он не стал бы лежать в канаве и съеживаться. Он прошлепал обратно в свой офис и пробормотал собаке, что ему нужно несколько минут - попытался объяснить, что это был всего лишь быстрый звонок, который нужно было сделать, попросил понимания и нашел собаку разумной. Он пролистал свою адресную книгу и набрал номер.

"Монти?"

Это было.

"Харви здесь - да, Харви Джиллот. Ты в порядке?" Да, Монти был хорош, но Монти был наполовину в душе, наполовину из душа, и знал ли Харви, который час, и насколько нецивилизованным был звонок "Пара вещей, которые мне нужны". Что ему было нужно? "Можете ли вы быстро найти поставщика BPV?" Да, у Монти был запас пуленепробиваемых жилетов на его собственном складе, но они говорили о тех, которые защищают от огнестрельного оружия или просто от ножей?

"Пуленепробиваемый".

Не проблема. И в каком количестве? Сотня? Двести, три? И какая дата поставки?

Пуленепробиваемый. Количество только одного." Только один? Доставка завтра. У него был адрес. Очевидно, скидка при оптовых заказах - был ли Харви осведомлен о цене за отдельный товар? Это будет стоить шестьсот фунтов стерлингов, но для давнего друга это может быть пятьсот. Это было бы защищено от пистолета, но, очевидно, не с высокой скоростью. Куда он направлялся? Кандагар? Богота? Сектор Газа?

Он мрачно сказал: "Это за то, что ты приехал сюда, на чертов остров Портленд, Дорсет, и выгуливал собаку на прибрежной дорожке, но это, пожалуйста, не за то, что ты кричал с крыш. А как насчет спреев?" Там был перцовый баллончик американского производства "Мейс Беар", рекомендованный для отдыхающих на природе в Монтане или Орегоне и не одобряемый в Великобритании, примерно по двадцать пять фунтов стерлингов за баллончик. Что было законно по всей Великобритании, так это спрей, который издавал отвратительный запах и маркировал одежду, неподъемную для бытовых стиральных машин, стоимостью около тринадцати фунтов.

"Все, что у тебя есть. Доставка завтра. Я благодарен, Монти."

Он повесил трубку и сказал собаке, что - плюс-минус пять минут - они пойдут погулять.

Теперь он был один. Робби подумал, что это время, минуты, но могло быть и часами, было самым трудным.

Он ждал и наблюдал за воротами.

Вернувшись в хижину на рассвете, он сказал им, что не будет пытаться взобраться на стены, потому что слишком много земли было мертво для него, невидимо, и он не знал, что такое система сигнализации или где находятся камеры и лучи. Он сказал, что будет рядом с воротами и подождет, пока цель выйдет.

Верн задавал ему вопросы - он делал это не часто. "Ворота электронные, и он выйдет на своей машине. Где ты и чем занимаешься?"

"Он не будет. Он будет ходить."

Линн бросила ему вызов: "Как ты можешь говорить, Робби, что он выйдет за ворота?"

"Из-за собаки".

Оба посмотрели на него в замешательстве. "Из-за собаки? Ты уверен в этом, Робби?"

"У него хороший сад, очень красивый. Он тратит на это время и деньги. Он не хочет, чтобы все это было испачкано собачьим дерьмом. Он выведет собаку и пойдет туда, где собака может нагадить, и ему не придется это убирать ". Это их удовлетворило.

Принятое им решение состояло в том, что цель выйдет из ворот, повернет направо, пройдет мимо стены замка и главного здания, затем продолжит движение в ту сторону, пока не спустится к кладбищу, где раньше была церковь. Оттуда он мог пойти направо или налево, но прибрежная тропа была заросшей жесткой ежевикой и дроком, этого было достаточно, чтобы Робби смог подобраться к нему поближе. Он доводил это до конца, всегда доводил. На нем был комбинезон, в левом кармане у него была балаклава, и он сидел на корточках в зарослях кустарника, куда жители дома между дорожкой и воротами сбрасывали свои обрезки травы и садовый мусор. Это было полезное место, но, несмотря на все его хорошие моменты, был и плохой: он ошивался поблизости, выделялся и... Другого выхода нет. Он оставался неподвижен, когда двое мужчин прошли мимо него по тропинке. Они его не видели, но одна из их собак тявкнула на него.

Пистолет "Байкал" находился в правом боковом кармане комбинезона. Он был заряжен.

Обычно он хорошо спал, в доме на Клак-стрит, который он делил с Верном и Линн, и в квартире, где он держал Барби. Он прекрасно спал, когда жил со своими бабушкой и дедушкой на первом этаже дома в Альбион Эстейт, и когда он был в Фелтхеме. Он не терял сна в ночь перед ударом.

Он ворочался всю ночь в хижине. Ничего общего с полом или подушками, которые он взял со скамейки, на которой сидела Линн, и ничего общего с Верном в мягком кресле, ноги на столе. Он не спал, потому что у него болела нога. Боль была напоминанием о том, что он отреагировал на юнца, позволил себе разозлиться. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

Они не спорили с ним, никогда не спорили. Они приняли то, что человек, цель, выйдет из ворот и будет выгуливать свою собаку: они должны были принять это, потому что именно это, по словам Робби, и произойдет.

Ему было жарко в комбинезоне, а руки в легких резиновых перчатках были липкими.

Он не мог поговорить с Верном или Линн. Их мобильные телефоны были выключены с тех пор, как они выехали на кольцевую автостраду к югу от Лондона, прежде чем отправиться на побережье. Идиоты оставляли свои мобильные включенными, когда шли на работу - телефон можно было отследить так же точно, как жучок под машиной. Его отец, Джерри, возможно, оставил свой мобильный включенным: он был в HMP Wandsworth, потому что был идиотом. Верн припарковал бы машину выше по улице от музея и паба и сидел бы где-нибудь, убивая время, ожидая. Линн сидела бы на скамейке на открытой площадке, заросшей травой, на противоположной стороне улицы от музея и входа в переулок, и на ней был бы парик.

Не видел его, не так ли? Знал его имя и возраст, видел его жену и собаку. Не знал, как он выглядел. Стал бы он стрелять, не так ли, в мужчину сорока шести лет, который вышел из ворот и с ним была собака? Понял, почему Верн и Линн задавали вопросы, а затем бросили ему вызов. Он торопил события?

Он никогда не ошибался, никогда не был.

Взошло солнце и подрезало верхушки деревьев, и он понял, что там были яблоки, гнилые и выброшенные вместе с обрезками травы. Его нашли осы.

Когда он отмахивался от них, он услышал, как где-то далеко зазвонил телефон.

Обед ждал его в клубе спецназа, а перед этим у него была назначена встреча с человеком, который наблюдал за восстановлением его бедра, но Бенджи Арбутнот сел на ранний поезд, который высадил его с толпой пригородных пассажиров на лондонской конечной станции. Такси доставило его к перекрестку Воксхолл-Бридж на Южном берегу.

"На самом деле это было что-то или ничего. Если это что-то значит, я бы сказал, что Джиллот в долгу. Если это пустяки, то мы просто собрали мякину с нескольких озлобленных стариков, которые выдавали желаемое за действительное."

Бенджи и Дейдра были гостями на свадьбе Аластера Уотсона. Когда Бенджи руководил малоизвестным ближневосточным отделом - к счастью, никак не связанным с оружием массового уничтожения, - его последней работой перед выходом на пенсию, Уотсон был его личным помощником. Когда они не были в Лондоне, они были в Персидском заливе, сажая довольно храбрых людей на дау, которые плавали взад и вперед между Дубаем или Оманом и иранскими гаванями. По мнению Бенджи, у них были хорошие отношения.

"Как мы понимаем, деревня отдала своему главарю все, что у них было. Ни один предмет, имеющий даже незначительную ценность, не был упущен из виду. Вся партия ушла на оплату ПЗРК. Считалось, что они обеспечат успешную оборону деревни. Его местоположение было важно: оно гарантировало, что трасса через кукурузные поля оставалась открытой - только ночью и только при большом риске, но символ был огромен. Как мы понимаем, Джилло принял доставку ценностей, затем отправился в Риеку, положил всю партию на хранение, пока договаривался с агентом по доставке о выгрузке груза, когда его доставили на берег."

У Бенджи было правило, и он строго придерживался его с тех пор, как сдал свою карточку: он никогда не принимал доступ как должное. С предельной вежливостью он попросил накануне днем, чтобы ему был предоставлен краткий и не относящийся к делу брифинг по вопросу контракта для Харви Джиллота. Он предположил, что Уотсону позволили мельком взглянуть на резюме контакта в Загребе, а затем отправили в комнату для допросов, чтобы ублажить старого боевого коня, для которого, возможно, воскресло прошлое.

"Он хорошо поработал. Всего за несколько дней он обнаружил товар, вывез его из Польши, из Гданьска, где на таможне царил хаос. Это было по пути в Риеку... где вы появились, мистер Арбатнот. Что ж, груз не был доставлен, и никому не удалось связаться с теми, кто ожидал доставки. Они стояли на кукурузном поле, ожидая, и были убиты. Похоже, что с телами плохо обращались - то есть плохо по балканским стандартам, - а затем район был заминирован. На прошлой неделе шахты были разминированы, и экскаватор обнаружил труп, у которого в кармане было имя Харви Джиллот. Вам лучше меня известно, мистер Арбатнот, что воспоминания в этом уголке Европы сохраняются надолго, а ненависть не уменьшается. Наше ощущение - да, он пострадает."

Кофе, приготовленный из автомата, был почти непригоден для питья, но Бенджи насыпал в него два пакетика сахара и размешал остатки деревянной лопаточкой.

"Это помогает?"

" Да, спасибо. " Он встал. Он собирался спросить о родителях Уотсона и "Почему, мистер Арбатнот, вы заблокировали отправку?"

Он перевел дыхание и задумался. Ему нравился молодой человек, он доверял ему и считал, что тот должен быть честным. "Санкции нарушают закон, не так ли? Резолюция Совета Безопасности ООН и все такое. Криминальные штучки. Я просто сообщил Гиллоту - полезному сотруднику Службы в то время - о рисках, которым он подвергался, и довольно спокойно подтолкнул его к докам в Акабе, иорданскому арсеналу... Они могли уехать в Израиль, могли отправиться в Сирию, могли поступить в подразделение в Азербайджане. Видите ли, то место на Дунае было обречено. Только упрямство и кровожадная слепота помешали этим людям свернуть с этого пути и смириться с неизбежным. Они поступили неразумно, и есть могилы, чтобы показать это. Что ж, спасибо тебе."

"Но он отказался от сделки, которую заключил из-за вашего вмешательства".

"Немного черного и белого, Аластер, в серой и мрачной ситуации".

"Очевидно, никто не поднимет руку и не признает свою вину... Это из-за нас - простите, вас - у него серьезные неприятности?"

"Трудные времена... но я ожидаю, что Джиллот справится. По моему ограниченному опыту, игра в вину редко приводит к удовлетворительному завершению." Он встал, и его окровавленное бедро болело.

"Мои наилучшие пожелания миссис Арбатнот".

"Она оценит это. Я благодарен за ваше время."

"Нужно знать и все такое".

"Конечно".

"Я не спрашивал, как вы были предупреждены об этом деле, и не буду спрашивать. Но вы должны знать, нам сказали, что рекомендации Золотой группы были отброшены в их коллективные лица. Гиллоту было предложено съехать и заняться побегом. Он отказался."

"Уверен, что он вызовет полицейского к двери?"

"Не будет. Я абсолютно не хочу проявлять снисходительность, но необходимо учитывать здоровье и безопасность. Я имею в виду, что мы делали в Персидском заливе или на границе со станции Басра - ну, я не помню, чтобы вы проводили оценку риска, мистер Арбутнот. Кто охраняет полицейского у двери? Кто следит за задними рядами резервной команды? И их двадцать четыре по семь, так что кассовые аппараты звонят. В любом случае, это то, где он находится, у Gold Group болит голова, а Джиллот планирует устроить момент Джорджа Кастера. Могу я спросить, вы любили Джилло?"

Он натянуто сказал: "Он мне не нравился и не антипатичен. Он был агентом - будь ты проклят, дорогой мальчик, за то, что спросил. Он был полезным активом. Подписываемся ли мы сейчас на Службу duty of care?"

"Немного... Рад был снова вас увидеть, мистер Арбутнот. Сегодня мы признаем обязанность проявлять осторожность, но это были трудные времена и, я полагаю, довольно кровавые. Я бы подумал, что ваш человек нажил себе заклятых врагов."

"Процитируй меня, и я буду это отрицать... Когда-то он был почти сыном. Но мы хотели, чтобы это снаряжение было в Иордании. Волнует ли меня какой-то отдаленный, смертоносный уголок внешней Европы? Ни на йоту. Волнует ли меня Харви Джиллот? Что ж, я здесь, не так ли? Спасибо, что уделили мне время."

Он пристально посмотрел ей в глаза... В первый раз они соприкоснулись, когда мальчик, Симун, резко повернулся, указывая за спину, и его пальцы коснулись ее руки, всего лишь незначительный контакт.

Они шли по дорожке из слежавшейся грязи, потрескавшейся, пыльной и выбитой колесами трактора. Пенни оставила машину возле кафе, тщательно заперев ее и убедившись, что внутри ничего не выставлено напоказ. Тогда она поняла, что парень был на веранде, наблюдая за ней с легкой насмешливой улыбкой, и что вероятность того, что кто-то что-то украдет из машины, была для него немыслима. Ее меры безопасности были почти оскорбительными. Она пробормотала, покраснев, что это "сила привычки", "Лондон" и "вроде как сочетается с работой". Затем он официально поприветствовал ее на очень сносном английском, повторил то, что она сказала прошлым вечером о желании посмотреть дорогу на Кукурузное поле - он назвал ее "Путь кукурузников". Он сказал ей, что жители деревни назвали это "Путем спасения", и что он и она пойдут пешком.

На нем были джинсы, плотно облегающие талию и бедра, и свободная футболка группы из Загреба, которая прошлым летом давала концерт в Осиеке. У него была копна волос, доходившая до плеч, рост, возможно, на дюйм выше шести футов, стройный, мускулистый и загорелый. Не совсем похож на греческого бога, но недалеко ушел, подумала Пенни.

Они прошли мимо кладбища, где она увидела четыре земляных холмика. Теперь они были на пути. Сначала она подумала, что это незначительно, но довольно мило. Одна сторона того места, где они шли, была отдана под урожай подсолнухов, некоторые размером с суповую тарелку, поникшие под тяжестью, почти готовые к уборке. По другую сторону тропинки кукуруза росла густо. Солнце безжалостно палило на нее. Впервые он прикоснулся к ней, когда повернулся и указал на огромную чашу водонапорной башни. Она прищурилась от солнца и разглядела яркие цвета флага, который венчал его.

Ей было за тридцать - и он сказал за пределами кладбища, что его мать была одной из первых, кого похоронили там после того, как ее тело эксгумировали с могилы на поле боя: она умерла в склепе под церковью от осложнений, связанных с его рождением. Итак, калькулятор не нужен, ему было восемнадцать, осенью исполнится девятнадцать. Тем утром в отеле она выбрала пару легких темно-коричневых брюк, строгую серую блузку с расстегнутыми верхними пуговицами - было чертовски жарко - и прогулочные туфли на шнуровке, которые были удобными, но делали ее похожей на школьную учительницу. Она собрала волосы в хвост и не пользовалась косметикой. Ей следовало воспользоваться солнцезащитным кремом, но он все еще был в сумке... Нет, в настоящее время не состою в отношениях... Слишком занята на Альфе, чтобы беспокоиться об отсутствии парня в ее жизни... Нет, не беспокоилась о том, что в команде мужчины подумали бы о ней как о "правильной" и, возможно, "чопорной". Нет, она не пришла в себя после разрыва с Полом, и прошло целых два месяца с тех пор, как она получала открытку с Антигуа. Нет, она не чувствовала, что "упускает что-то" или "проигрывает". Если бы Азиф не отказался от нее в Хитроу, она позволила бы ему пройти вперед с мальчиком, держалась бы на высоком расстоянии и использовала свой блокнот для записей. Его там не было.

Второй раз он прикоснулся к ней, когда она остановилась, чтобы посмотреть на горизонт, и они были на одном уровне с концом полосы подсолнухов, где чудовищный цветок свисал над тропинкой. Она оценила его вес и восхитилась деталями заостренных оранжевых лепестков, сердцевиной цвета охры, где кормились пчелы. Паучок - крошечный, нежный - взобрался на тыльную сторону ее ладони и пополз к запястью. В любое другое время и в любом другом месте она бы смахнула его щелчком и сделала бы это там, если бы он не взял ее за руку и не направил паука к своей ладони, а затем освободил его на верхних лепестках.

Он рассказал о смерти своей матери и ее перезахоронении на новом кладбище, описал Пенни, где были вырыты оборонительные позиции, и она увидела то, что теперь было неглубокими траншеями, немногим больше канавы. Он назвал Кукурузный пут жизненным маршрутом деревни и рассказал о Маринчи, Богдановци и о городке за ними, где находилась водонапорная башня.

Он понизил голос, когда они подошли к недавно вспаханной полосе, которая находилась над оврагом, в котором протекала река. Там было много следов шин, сплющенный участок, который, возможно, находился под тентом, и яма глубиной около четырех футов, длиной семь футов и шириной четыре фута. Он рассказал ей о смерти четырех человек, троих его возраста и школьного учителя, который учил его отца, а затем о великом предательстве. Она произнесла имя Харви Джиллота.

Он пристально посмотрел ей в глаза. Ее старшие коллеги и линейный менеджер говорили, что она отличалась упорством, целеустремленностью и сосредоточенностью. Прежде чем они добрались до кладбища, она показала свое удостоверение личности и вложила ему в руку карточку, которую он сунул в карман, даже не взглянув.

Он просто спросил: "Вы пришли, чтобы сохранить жизнь Харви Джиллоту?"

"Нет".

"Вы отрицаете, что пришли сюда, чтобы спасти жизнь Харви Джиллота?"

"Я отрицаю это", - смело заявила она. Пенни Лэйнг сделала замечание, которое было бы встречено в офисе Alpha с недоверием и изумлением. Бликер: "Я часть команды, которая рассматривает его как объект уголовного расследования".

- Ты слышал о контракте? - спросил я.

"Я сделал".

"Проводится ли расследование контракта?"

"Не мной".

Повисла тишина. Он сказал ей, что она стояла там, где мужчины из деревни ждали в темные часы доставки груза. Здесь они бы приняли доставку. Он рассказал историю просто и хорошо. Она почти ощущала взрывы артиллерийских снарядов и минометов, почти видела блеск ножей, вынимаемых из ножен, и испытывала страх тех, кто ждет смерти, боль перед ней. Она почти осознала тяжесть предательства. Она, должно быть, повернулась, как будто собиралась сесть на дорожку, возможно, лучше рассказать о том, что произошло в этом месте. Он снял свою футболку и положил ее на землю. Она густо покраснела и подумала, что отказаться - значит оскорбить. Она села на него и достала солнцезащитный крем. Он взял это.

В третий раз мальчик прикоснулся к ней, когда втирал белый крем в ее кисти и предплечья, на щеки, подбородок, нос и лоб, и она позволила это.

Чтобы узнать больше, сказал он, она должна поговорить с его отцом.

Его рука лежала на рукояти пистолета "Байкал", инкрустированной пластиком. Не напряженный и не безумный, просто отдыхающий там. То, что он держал ее за руку, казалось, снимало напряжение и помогало ему расслабиться. Всегда важно сохранять спокойствие, дышать ровно. Он ждал и наблюдал за воротами. Он мог представить, как это было бы. Он видел это достаточно много раз. Поздно, очень поздно, цель осознала, что кто-то был рядом с ним и вошел в защитный круг, который, по мнению мужчин, был вокруг них. Это могло быть неповиновение или страх, или просто момент ошеломления от шока, который остановил функцию ног и рук - потому что цель увидела пистолет. Иногда, если цель застывала, Робби делал двойное касание из двух выстрелов в голову. Если в мужчине было что-то боевое - это могла быть свернутая газета, пластиковый пакет с покупками или пальто у него на руке, когда он выходил из клуба или паба, или стакан в его руке, если он все еще был внутри, тогда Робби нанес удар в грудь, чтобы сбить его с ног, и выстрел в голову, чтобы прикончить его.

Осы были хуже, чем раньше, и он был удивлен, что ворота еще не открылись, что цель не вышла с собакой. Еще несколько пешеходов воспользовались тропинкой, но он был неподвижен и его не видели. Однажды ему пришлось позволить двум осам ползти по его лицу, потому что он не мог прихлопнуть маленьких ублюдков, когда мимо проходили люди...

При выстреле в грудь никогда ничего не видно, кроме дыры в одежде, в которую мог проскользнуть карандаш школьника. На нем мог быть след ожога, подпалины, но это было трудно разглядеть. Выстрел в голову также оставил дыру там, где мог пролезть карандаш. Кровь не вытекала из груди или головы, пока цель не упала замертво - не то чтобы Робби видел кровотечение: он умер к тому времени, как начался дриблинг. Не убежал - важно дойти.

Его отцу, Джерри, пришлось туго, когда Робби был маленьким: его мама сказала, что после того, как ограбление ювелирного магазина пошло не так - продавщица проигнорировала поднятую дубинку и запустила арифмометром, а затем своим ботинком в парня, входившего первым в дверь, - его отец бежал, пока у него наполовину не разорвались легкие. Все на улице заметили его и крикнули полиции, в какую сторону он пошел. Старый дурак все еще крепко сжимал в руке балаклаву, когда его нашли прислоненным к фонарному столбу.

Он подумал, что собака, должно быть, скрестила лапы и почти усмехнулась, но ублюдочные осы не оставили его. Он наблюдал за воротами и ждал.

Телефонный разговор закончился. Это был долгий разговор - и к нему не было кофе, потому что она была на кухне: он не собирался нести туда свой блокнот, ручку и телефон и продолжать говорить, пока закипает чайник. Его друг из Марбельи перезвонил, чтобы сказать, что в посылку могут быть включены 82-мм минометные снаряды и ручные гранаты RG-42. Разве у них в Багдаде уже не было достаточно этого снаряжения? Нет, потому что янки взорвали оружейные склады вдоль и поперек страны. Нужны ли иракской полиции минометные снаряды, предназначенные для использования на уровне батальона и в пехотной атаке? Их можно было убедить. Нужны ли им были ручные гранаты с радиусом разрыва до двадцати метров? Темной ночью на дороге в аэропорт, на контрольно-пропускном пункте, когда большинство пехотинцев разошлись по домам, любой иракский полицейский был бы рад половине коробки. Они поговорили об этом и поторговались - как это делают друзья, - и Харви вернется к своим людям в Багдаде, а друг поговорит со связным в Тиране. Затем был разговор о проблемах тем летом в Марбелье - водорослях в бассейнах. Время пролетело незаметно, и он почти забыл , что его первым звонком за день был заказ пуленепробиваемого жилета с доставкой на следующий день.

Харви пересек холл и зашел на кухню. Собака стояла у двери, тяжело дыша, виляя хвостом, и она снимала поводок с крючка за прищепки для пальто. Он все еще был в своих шлепанцах, а его грубые кроссовки стояли в шкафу. Он выгуливал собаку. Особо не цеплялся, но гребаная прогулка с собакой была его.

Он перехватил инициативу, опередив ее. На шее у нее висел бинокль, на ногах были прогулочные ботинки, а на плечи был накинут легкий свитер. Темные очки были на ее волосах и скрывали блики от моря. У него не было ничего подходящего для прогулки по прибрежной тропинке и выхода к маяку и большой скале Кафедры.

Никаких объяснений. Ничего о позднем звонке, который выбил его из графика. С таким же успехом он мог бы ударить ее. Она, его Джози, отшатнулась от него, почти вздрогнула. Он не знал, что сказать, как вообще что-либо сказать. На нем была вчерашняя рубашка и без шляпы, чтобы солнце не попадало на лоб, без очков, чтобы не слепило глаза, в мятых брюках и шлепанцах, которые шлепали по кухонному полу, когда он подошел к двери, открыл ее, пропустил собаку вперед и закрыл ее. Он не повернулся, чтобы увидеть ее лицо, его не интересовало выражение ее лица.

Он направился к воротам. Они были закрыты.

Кнопка, которая их открывала, была на его связке ключей, которая была рядом с телефоном в его офисе.

Он уставился на закрытые ворота. Да, он мог бы взобраться на них, но не смог бы поднять собаку - слишком тяжелое и слишком большое падение. Он собирался вернуться.

Они открылись. Хорошо смазанные, они отошли от столба и остановились, когда осталось достаточно места для него и собаки, чтобы пройти. Он оглянулся, ничего не мог с собой поделать, и она была на ступеньке с запером в руке. Ему показалось, что она произнесла одними губами одно слово "жалкий" - он прочел его по губам.

Он вышел через ворота, а пикап ехал по дорожке. Он увидел лицо и ответил на короткий жест рукой - у Найджела, возможно, была какая-то постельная беседа о неразумности мужа - и Харви свернул на дорожку и пошел прочь от своего садовника, утешителя Джози... Да, он верил в это.

Собака пошла вперед.

Беспорядочные мысли, бессвязно собранные воедино... его жена, жалкая... садовник... контракт из деревни... собака, вглядывающаяся в кусты на обочине трассы, шерсть встает дыбом... потребность в гранатах в Багдаде... требование к полиции, шиитской или суннитской, иметь минометные бомбы... утром приходит BPV с распылителем... сила солнца в его глазах, блеск воды... паром опаздывает... рычание собаки... гребаный садовник... Его мысли были в беспорядке, а затем под его ногой оказался острый камень. Флип-флоп был чертовски бесполезен.

Он прошел мимо собаки, его пальцы коснулись загривка, и он был слишком отвлечен болью в ноге, светом на лице и всем остальным, что было у него на уме, чтобы остановиться и проверить состояние собаки... Жалкий. Никто никогда не называл Харви Джиллота жалким - ни в Грузии, Азербайджане, Сирии, ни в зданиях министерств в Джакарте, Пекине, Сеуле или Дубае, ни в странном маленьком захолустье Пентагона, ни в мансарде на верхнем этаже здания министерства обороны Уайтхолла, рядом с Конногвардейской авеню. Никто из тех, кто работал с перекрестка Воксхолл-Бридж на набережной Альберта, никогда не называл его жалким.

Облако рассеялось. К черту неразбериху. Его мысли зацепились за гранаты и минометы, сигнал, который он пошлет в Багдад, в министерство внутренних дел, и призывы, которые он сделает в отношении предпринимательской деятельности и реформы регулирования, и авторучки, которые выдавали бланки разрешения на экспорт, и - Где была собака? Он присвистнул. Тропинка впереди была пуста, и он мог видеть склон замка Руфуса до скал и пляжа. Он обернулся.

Мужчина был одет в комбинезон.

Его руки натянули балаклаву на верхнюю часть лица, затем соединились, и до него донесся скрежет металла о металл, звук снятия оружия. Одна рука, с правой стороны, была поднята.

Харви Джиллоту все предельно ясно. В руке он держал пистолет, который показался ему похожим на "Махаров". Он знал Махарова, занимался продажей пистолетов Махарова практически с первого дня, когда он был с Солли Либерманом. Возможно, это был не Махаров, который приближался, чтобы прицелиться ему в грудь, возможно, это был двойник Байкала. Пришел с одной фабрики и - Цель была в него. Он попытался повернуться, и поворот его ноги, казалось, вдавил камень между шлепком и подошвой глубже в кожу, и от этого возникла боль. Он наклонился, рефлекторно, и прозвучал выстрел. Он наполовину упал, на колено, и в ушах у него зазвенело от треска пули, пролетевшей высоко и широко. Утренняя повешение концентрирует разум - как и поднятый пистолет, нацеленный с расстояния десяти футов на парня, который опустился на одно колено. Харви Джиллот видел все с такой ясностью. И осы.

Он никогда раньше не промахивался. Робби Кэрнс никогда не подводил свою цель с первого выстрела. Он видел удар по старому камню руин замка.

Он успокоился.

Цель лежала на одном колене, а собака съежилась на обочине тропинки. Чертовы осы. Ему пришлось прицелиться еще раз, потому что отдача от первого выстрела подняла его стреляющую руку и уничтожила зеро, которое он снял. Чертовы осы были у него на лице. Один в прорези для носа в балаклаве, другой в прорези для левого глаза, один нависает, а другой ползет по нему. У него была цель. Успокоился. Теперь мужчина уставился на него. Должен был быть страх, но не был. Должен был быть похож на собаку, но не лежал брюхом вниз и не съеживался. Начал сжимать и - гребаная оса в его гребаном носу, а другая была в полудюйме от его глазного яблока. Такого раньше никогда не было.

Он увидел двух ос. Один был на полпути к ноздре, а другой теперь был на материале рядом с глазом. У него в руке был флипфлоп, правая нога. Махаров или двойник Байкала был нацелен на него, и в отместку Харви Джиллот приготовился сделать сальто. Пистолет не целился, руки мужчины замахали и задели балаклаву. Он отбросил флипфлоп на десять футов, могло быть и меньше. Пуля попала в верхнюю часть тела. Конечно, недостаточно, чтобы ранить, но более чем достаточно, с двумя осами в упряжке, чтобы сбить с толку.

Он сбежал.

Они сказали, военные парни, которых он встретил, что важное решение было между "бегством и борьбой". Это была реакция на острый стресс. Пуля пролетела над его головой, выпущенная с десяти футов или меньше, и проклятое насекомое дало ему шанс вести двойную игру. Теперь он сбежал - но он сражался с помощью флипфлопа.

Он побежал и громко закричал, зовя собаку, не понимая, что она была у его колена и дралась с ним. Еще один крэк. Свист в воздухе и брызги коры на дереве впереди, а затем он оказался за поворотом тропинки и скрылся в кустарнике. Он опустился на локти и колени и продрался сквозь колючки и дрок. Его рубашка была зацеплена и порвана, но он продолжал идти, и собака последовала за ним.

Не мог идти дальше - был на грани срыва. Он достиг места, где ровная земля заканчивалась, и он оказался в ловушке между скалой, которая поднималась отвесно, и скалой, которая опускалась вертикально. Он лежал неподвижно, надеясь, что его спрятали, и держал собаку. После истощения, учащенного сердцебиения и выброса адреналина у него появилась ужасная боль в ноге.

Возможно, это было неумно.

Минуты две или три он ждал и прислушивался. Он думал, что у собаки лучший слух и она откликнется, но на дорожку никто не вышел. Тем не менее, люди подошли, мальчик и девочка, одетые для прогулки по прибрежной дорожке. Возможно, они полностью обходят счет. Он использовал их как живой щит. Если они достигнут вершины трассы, где она соединяется с переулком, он посчитал, что все будет в порядке. Он вышел из своего логова и, спотыкаясь, последовал за ними. Его второй флип-флоп сорвался, и он не остановился на этом, но положил в карман патрон от второго выстрела. Парень и девушка смеялись, удачно вышли и распили бутылку воды. Они не оглянулись на Харви, следовавшего за ними, и прошли прямо мимо того места, где была выброшена первая стреляная гильза. Не видел этого. Харви поднял его. У них не было причин смотреть на просвет в листве, куда кровавый Девониш бросил свою траву и обрезки, но Харви увидел там ос, разъяренных и роящихся. Он достиг ворот.

Он ударил по кнопке кулаком.

Он опустил его.

Он кричал в небеса над воротами. "Если вы двое еще не начали трахаться, впустите меня".

Никто ему не ответил и никто не пришел.

Он наскреб горсть грязи и камней и бросил высоко над воротами в сторону дома, но знал, что это не дотянет.

Верн ждал, казалось, целую вечность, у машины. Он попеременно испытывал скуку и беспокойство, но познал уверенность, которая приходит от принадлежности к команде с самым высоким рейтингом, а его брат был отборным игроком. У его ног валялась небольшая кучка смолотых сигарет, самокрутки, и он гордился тем, что в тюрьме научился делать их узкими и плотными, чтобы табак дольше сохранялся. Он наполовину выкурил четвертую или пятую сигарету, когда они вышли из переулка, пересекли дорогу, затем поднялись по склону, прочь от музея и паба.

Он знал, что произошла неудача. Язык тела подсказал ему: голова его брата и опущенные плечи. Робби все еще был в комбинезоне и - Боже милостивый, не мог в это поверить - у него в руке было что-то, что выглядело подходящим по цвету к балаклаве. Они не побежали, но Линн пыталась ускорить его. Он мог видеть - но еще не слышать, - что она приставала к нему с вопросами и не получала ответов.

Как было в любой другой раз, когда Верн исполнял роль водителя? Он сидел или стоял у машины, и Робби материализовался из-за угла, никогда не запыхиваясь, ни с одной растрепанной прической, и неторопливо подошел, открыл свою дверь, опустился на сиденье, пристегнул ремень безопасности и запер его. Он никогда не выглядел взволнованным или обеспокоенным. Нечего кричать, что у него был стресс. Каждый раз, когда Верн отводил машину от бордюра или парковки супермаркета, шины не визжали и резина не горела, но съезжал с главной дороги на дублирующие трассы и крысиные пробежки, где там не было камер. Не задавал вопросов. Каждый второй раз он оставлял Робби в покое и позволял ему нарушать тишину в машине. И каждый второй раз это было подмигивание, легкий кивок или обрывок улыбки. Они были рядом с ним, и никакой реакции со стороны Робби, Лиэнн закусила губу и достала из кармана большой пластиковый пакет, и там, на улице, но за деревом, его брат снял комбинезон и бросил его туда, а затем балаклаву. Она сунула руку в багажник и достала зажигалку, поливала его руки и пыталась промокнуть лицо ватой. Никто не пришел. Улица оставалась пустой. На музее все еще висела табличка "закрыто", а паб был закрыт ставнями. Казалось, это длится вечно.

Это была нехоженая дорога, новая территория.

Он был в машине, поворачивал зажигание, когда услышал хлопок закрывающейся задней двери. Затем Линн оказалась рядом с ним, выражение ее лица было мертвым, как будто она была в шоке. Ее руки дрожали.

"Куда?" - спросил я. Он имел право спросить.

От Робби ничего, кроме запаха бензина для зажигалок. Линн сказала: "Просто убирайся".

- Как быстро? - спросил я. Нужно было знать - большая скорость или как будто ничего не произошло?

Робби не произнес ни слова. Линн сказала: "Вон отсюда".

Он никогда раньше не засыпал вопросами, потому что в этом не было необходимости. Был сейчас. - Что случилось? - спросил я.

Легкое шипение дыхания Робби. Линн говорила за него. "Этого не было- не случилось".

Робби смирился с этим - у него не было выбора. Как в первый раз, когда он был в комнате для допросов, в возрасте десяти лет и четырех месяцев, и его мать была "ответственным взрослым". Она ответила на все вопросы, которые задавала полицейская корова Биг Буч. Линн была бы рупором.

Верн проигнорировал своего брата. "Он выстрелил. Вот почему мы сделали одежду и почему у нас такой кровавый запах. Так что же произошло?"

"Он промахнулся", - тихо сказала она.

"Он промахнулся? Я правильно расслышал? Сколько выстрелов?"

" Двое. Он сказал мне, когда я встретил его. Я не знаю всего."

" Он промахнулся с двух выстрелов? Какой диапазон?"

"Он сказал, что это было около трех ярдов".

" Он промахнулся с двух выстрелов на три ярда - девять футов? Невозможно. Как?"

"Он стоял там, где было сброшено немного травы, в стороне от трассы. Там были гнилые яблоки, осы и... " Она говорила без всякого выражения.

"Он стоял на осином гнезде - ты это хочешь сказать?"

"Он увидел цель с собакой, вышел на трассу за ним, и цель пригнулась, когда он выстрелил первым, поэтому он промахнулся и ..."

"Цель уклонилась? Что цель должна делать? Стоять, блядь, на месте?" Он был близок к тому, чтобы потерять машину. Голова трясется, глаза расширены, руки убраны с руля и прикрывают глаза, и "Он промахнулся со вторым выстрелом, потому что у него была оса в носу и в глазу".

Верн снова контролировал машину, но задел бордюр, не задел дерево и вернулся на дорогу. "Да - и что?"

"Я не знаю намного больше, Верн. Он дважды выстрелил, дважды промахнулся и ушел. Верн, цель бросила в него флип-флоп."

"Был вооружен флип-флопом и бросил его".

"И ударил его этим".

И Верн - на новой территории, пользуясь моментом и, возможно, отражая годы обиды на младшего брата, который использовал его как шофера и мальчика-посыльного, а не как доверенное лицо - сказал: "О, это серьезно. Должны ли мы перейти к несчастному случаю и неотложной помощи? Что за придурок - зануда. Что за..."

Чья-то рука появилась сзади, и эта ладонь оказалась у его горла, сомкнувшись на трахее. Кожа на пальцах воняла горючим для зажигалок, и он с трудом переводил дыхание. Он вцепился в руль, не съезжая с тротуара, и услышал ее тихий голос, говоривший мимо него. Хватка ослабла. Сирен не было.

Он не ответил, не стал бы тереть шею или показывать, что это причинило ему боль. Он не извинился за то, что назвал своего брата - придурком и ничтожеством - и мог бы назвать его еще хуже. У него в голове не укладывалось, что Робби стоит на гнилых яблоках, помешивает дерьмо в осином гнезде и дважды промахивается. Никто из Кэрнсов никогда не извинялся, ни его дедушка, ни его отец, и он был бы не первым.

Он свернул у ряда магазинов и пошел направо, направляясь к высоким старым зданиям тюрьмы для молодых парней. Он обнаружил узкий вход в старый карьер, который он обнаружил, когда объезжал его.

То, что он понял, было довольно ясно: его младший брат сильно облажался. Он не знал, предоставлялся ли в профессии Робби второй шанс.

"Пусть он подождет", - сказала она. "Пусть он, черт возьми, подождет и поварится".

У них должен был быть час, может, больше. Если бы ее муж взял собаку прямо по счету и выпил кофе или чай в кафе, на это ушло бы больше часа. Если бы он пошел другим путем, прошел по тропинке мимо тюрьмы для малолетних преступников и прошел весь путь до тюрьмы для взрослых, это тоже заняло бы час. Она стояла за стулом на кухне, и ее руки были на плечах мужчины. Она работала мышцами, снимая с них напряжение, когда услышала выстрелы. Затем ничего, тишина. Возможно, небольшое беспокойство подорвало ее решимость. Прошло пару минут, и ее руки были на его шее.

Она не могла бы сказать, чего хотела - чтобы Харви вошел в дом в туфлях на мягкой подошве и тихо, когда они были на кухне, она была привязана на столе, или они могли быть на полу в любой чертовой комнате... Это была ее мечта, вездесущая. Но она немного усмехнулась в его исполнении... она не знала, как он отреагирует. Хорошо, если у него был апоплексический удар, багровое лицо, он разрыдался или угрожал насилием. Мрачный, если бы он остался в дверях, посмотрел, как покачиваются бедра, и спросил, были ли звонки, затем ушел в свой офис.

Два выстрела.

В первые дни она ходила с ним на оружейные ярмарки, где были 25-метровые тиры и покупателям предлагалось пострелять, а призы - шампанское "магнум". Был выходной - обед из четырех блюд в офицерской столовой - на демонстрации огневой мощи пехотной школы, когда стреляли холостыми и боевыми патронами.

Ее садовник не знал, что жизни ее мужа угрожала опасность и контракт был расторгнут, но наверняка видел, как он выходил за ворота, и слышал выстрелы. Она напряглась, прислушиваясь.

Смех молодого мужчины, затем смех молодой женщины из-за высокой стены, которая ограничивала подъездную дорожку и внутренний дворик. Должно быть, была ошибка, а не выстрелы. Хотя мог бы поклясться, что так оно и было. Она не могла позвонить Харви, потому что его телефон был на расстоянии вытянутой руки. Ее руки вернулись к плечам, к перекатывающимся мышцам, и ее пальцы скользнули вниз, в спутанные волосы на груди - и раздался его голос: "Если вы двое еще не начали трахаться, впусти меня".

На подъездную дорожку посыпались камни, и она могла видеть, как высокие ворота раскачиваются, как будто кто-то пытался их взломать.

Пусть он подождет. Пусть он, черт возьми, подождет и тушится.

Поцелуй, влажный от соли, скопившейся за ухом. Больше ничего не было бы. Она жаждала этого, но не захотела - хотя у нее в кармане был презерватив, и она знала, что в его бумажнике всегда найдется один - в рубчик. Готов поспорить, что ее Харви все равно было бы все равно. Он обычно говорил ей, что в Беларуси или Болгарии, Румынии или Грузии шлюхи выстраивались бы в очередь в баре за его вниманием. Худые девушки и толстые девушки, высокие и низенькие, натуральные и искусственные блондинки патрулировали коридор перед его комнатой в надежде, что он ослабеет и снимет цепочку с двери. Имплантаты, подтяжки и ВИЧ. Ей было бы легче, если бы она могла быть обиженной женой из-за того, что он уносил пирожные в свою комнату. Она отпустила плечи.

Из кухни она наблюдала, как Найджел прошел мимо своего пикапа и направился к воротам. Он повозился с блокнотом и позволил им открыться достаточно широко.

Харви хромал, словно шел по раскаленным углям. Собака бросилась за ним. Его волосы были растрепаны, а колени поцарапаны. На его лице был написан шок, а глаза были дикими.

Он зашел на кухню и поморщился, когда его ноги оставили кровавые пятна на виниле. Он посмотрел ей в глаза и ничего не сказал, но его правая рука скользнула в карман, и он бросил на стол, обшитый дубовыми досками, две пустые гильзы. Они подпрыгивали и дребезжали, затем замерли. Он прошел через внутреннюю дверь и направился к своему офису.

Солнце, проникавшее через окно, поблескивало на гильзах от патронов.

Лиэнн подождала в телефонной будке, услышала гудок и подняла трубку. Она позвонила соседу своего дедушки в поместье Альбион, назвала номер ячейки, и сосед поспешил бы через три дома по дорожке, чтобы постучать в его дверь. Соединение теперь осуществлялось по двум общественным телефонам, и вероятность перехвата была минимальной: это была разумная предосторожность, потому что домашний телефон дедушки Кэрнса был возможной целью в соответствии с Законом о полномочиях следствия и его ссылкой на "перехват сообщений". Она не могла быть помещена на остров Портленд.

В карьере вниз по дороге, давно истощенном и с количеством сгоревших машин, небольшой пожар сейчас бы угасал, и все следы огнестрельного оружия были бы устранены из комплекта комбинезона, балаклавы и легких пластиковых перчаток. Топливо для зажигалок имело двойную цель: ускорить возгорание и уничтожить остатки химического разряда при выстреле с лица и запястий Робби. Его привели, наполовину раздетого, к луже, где брат без церемоний вымыл его.

Лиэнн поняла, что отношения изменились, что старая иерархия была нарушена. Ее младший брат не дал никаких дальнейших объяснений и не жаловался на грубое обращение Верна с ним: она едва знала его.

Ее дедушка разговаривал по телефону. Она подумала, что он, возможно, завтракал, прокладывая себе путь через полуденные пробежки, когда сосед постучал в его дверь. Он бы поспешил на улицу, а затем, сжимая в руке клочок бумаги с номером, отправился в участок и нашел телефон, который не был сломан. Он бы позвонил и ожидал хороших новостей. Она рассказала все как было. Она не стала выгораживать своего брата, но передала то, что ей сказали. Ложе, где были гниющие яблоки, осы, внезапное пригибание, когда был сделан первый выстрел, который не попал в цель, второй выстрел, снова не в цель из-за ос в его лице и брошенного сальто. Дважды ей пришлось повториться, потому что дедушка Кэрнс поклялся, а в другой раз раздался вздох крайнего недоверия. Один вопрос: каким был Робби? Она была лаконичной: "Он в дерьме, стоит на коленях".

Лиэнн любила дедушку Кэрнса и относилась к нему с преданным уважением. Ему было за восемьдесят, у него была кожа цвета старых пергаментов, которые она видела ребенком в библиотеке, изо рта у него редко торчала сигарета, и по утрам он конвульсивно кашлял, но она считала, что у него острый ум. Она и Верн, и, конечно же, Робби, не привыкли к катастрофам. Никто из них не знал, как реагировать, кроме как сбросить одежду и уничтожить ее. Она выслушала своего дедушку, выслушала и впитала, повесила трубку и вернулась к машине, чтобы рассказать им.

Голос был бессвязным.

Роско перебил: "Но с тобой все в порядке?" Ты не ранен?"

Это был результат, блестящий результат, предыдущего вечера в Уондсворте. Трое полицейских проникли в магазин через задний вход и два строительных фургона у входа, хорошо загруженных людьми, и оружие было для поддержки. Они подождали, пока плохие парни не двинулись по тротуару с масками на лицах и рукоятками кирки наготове, чтобы выбить витрины, и они сделали "Вперед, вперед, вперед". Четверо на тротуаре под стражей и двое водителей.

"Да, мистер Джилло... Конечно, я отношусь к этому развитию событий со всей серьезностью. Два выстрела, да? Я подтверждаю, что ты невредим."

Один из плохих парней сделал пируэт танцора, затем рванул на противоположную сторону улицы и попытался затеряться в потоке машин. Он попал прямо в объятия Марка Роско, который повалил его и сел на него. Четыре часа на составление отчетов, а потом в паб.

"Мой начальник проведет консультации с соответствующими сторонами, мистер Джилло... Нет необходимости кричать на меня, сэр. Очень неприятный опыт, да. Мои коллеги и я продолжим наш путь... Нет, я очень сомневаюсь, что он сидит за вашими воротами. Я полагаю, он справился с этим. Постарайтесь тем временем обезопасить себя, мистер Джилло."

Паб работал допоздна. Мини-такси, которое доставляло его домой, потерялось само собой, и он спал на заднем сиденье, так что он зашел в спальню позже, чем... Она не была довольна. Она не разбудила его, когда ушла на работу. Никакой записки на столе, кроме коробки Алка-Зельцер, и окна были открыты, что означало, что в комнате воняло. Он пришел, чувствуя себя хрупким, и возился, и тут зазвонил его телефон.

"Нет, мистер Джилло, я не предлагаю вам рыть бункер под столом... Это неуместно, сэр, и я хотел бы напомнить вам, что вам предложили совет, но вы предпочли его отклонить. Теперь, если вы меня извините, я могу положить трубку и начать движение."

Он положил трубку и поморщился. Билл крутил ключи от машины, и Сьюзи смотрела на него с некоторой долей раздражения, как будто было слишком очевидно, что он терпел оскорбления от окровавленного мужчины и не отвесил ему пощечину. Что думал Марк Роско? Не повторяется в компании, но что-то в этом роде - смягченное - что мир мог бы быть лучше, если бы контрактник целился немного прямее и зарабатывал свои деньги. Ему бы никогда не пришло в голову сказать начальству, что "Танго" не заслуживает той заботы, которая была вложена в сохранение жалкой второсортной жизни, но он мог так думать. Они застелили свою чертову постель, и они, муж и жена, могли, черт возьми, лечь на нее.

Они отправляются в путь.

Выезжая из-за первого поворота, на перекрестке у светофора, Билл повернулся к нему. "Босс, не принимайте никакого дерьма от Джиллота. Не надо."

11

"Не ставьте меня в неловкое положение, мистер Джилло, не подходите к ней близко".

"Важный разговор для чертового садовника - или я просто последний, кому об этом говорят?"

"Просто отойдите с дороги, мистер Джилло, и никто не расстроится".

"До тех пор, пока мы понимаем, что за всю вашу тяжелую работу этим утром и ваши обязанности защитника и носильщика багажа моей жены, платить вам будет она, а не я".

"Дешево, мистер Джилло. Я думаю, что она сейчас придет, так что, пожалуйста, не вмешивайтесь."

Хотел ли он драки? Почти сделал. Входная дверь была открыта. Также открыты были водительская дверь и багажник ее машины, припаркованной на подъездной дорожке. Рядом с ним, нагруженный тачкой и остальными принадлежностями Найджела, стоял его пикап. Он предположил, что они отправятся колонной с линии фронта в Портленде, с выступа Лалворт-Вью. Садовник встал между Харви Джиллотом и входной дверью. Прошел час с тех пор, как она сказала, что уйдет. Он не умолял. Не было никаких преклонений в коленях и налитых слезами глаз о его неспособности довести "это" до конца без нее.

Он услышал тихий, но пронзительный скрип колес чемодана.

Гильзы валялись на кухонном столе, и этого было достаточно, чтобы они начали стрелять. Она не собиралась дожидаться, пока ей снесет голову стрелок, который, возможно, в следующий раз прицелится точнее, когда она будет рядом с ним. Он не собирался скучать по ней, и не нужна ли ей помощь с упаковкой вещей? Она не собиралась пускать мелкие корни в ужасной "конспиративной квартире", которая была проверена полицейскими. У него не было намерения удирать, как это делали крысы. Она ничего не сделала, но он сам навлек это на себя, посредством обмана. Он чертовски усердно работал, чтобы одеть ее на спину и накормить на ее столе. Она назвала его "мошенником", который отказался от заключенной сделки. Он попытался рассмеяться с иронией, но у него плохо получилось, и он назвал ее мошенницей, сделка нарушала ее брачные обеты... на этом матч с криками завершился. Он заметил, что садовник - шаг за шагом - позиционировал себя так, чтобы он мог вмешаться, если бы его работодатель бросился на нее с ножом из кухонного блока.

Она несла одно дело и вытащила другое.

Это поставило перед садовником дилемму. Он мог проявить вежливость, поднять ее сумку и донести ее до машины, оставив ее без защиты от потенциального насилия со стороны мужа, или предоставить ей самой перекладывать ее. Харви наслаждался моментом. Он протянул руку мимо садовника, взял сумку, которую она несла, и пробормотал что-то о том, что "всегда здесь, чтобы протянуть руку помощи".

Его жена Джози начала все сначала: "Это сделала твоя жадность, и ты обобрал этих людей. Ты заслуживаешь того, что с тобой происходит."

"Пока ты счастлив - и в безопасности - у меня нет других забот".

"Неужели ты не понимаешь, в какое дерьмо ты превратился, Харви?"

"Получив это ошеломляющее понимание, я удивлен, что ты продержался со мной так долго".

"И не подходи близко к моей дочери".

"Ваша дочь? Конечно, никогда не сомневайся." Они были у ее машины. Он мог бы разразиться ответом по поводу оплаты школьных сборов, стоимости каникул, арендной платы за поле, где содержалась лошадь, и многого другого, но его это не беспокоило. Он также не стал утруждать себя ехидством по поводу способности садовника содержать женщину, привыкшую к комфорту. Он заставил себя улыбнуться. "Ты сам о себе заботишься".

"Я вернусь еще за своей одеждой".

"Ты сделаешь это". Ничего о том, что для работы нужен грузовой фургон. "Я думаю, ты поступаешь правильно, и я постараюсь облегчить тебе это настолько, насколько возможно".

Он поздравил себя с тем, что его голос звучал так разумно. Она была в своей машине и захлопнула ворота. Садовник выглянул из окна и посмотрел вверх по переулку, и ему вспомнились старые истории, которые он слышал - с Солли Либерманом в Пешаваре - о советских парнях, которые должны были вести свои грузовики через горные перевалы из Кабула в Джелалабад и не знали, где будет засада.

"Это все из-за твоего жульничества".

"Еще раз исправься, как ты всегда был - есть ..."

Она хлопнула дверью.

"... и, без сомнения, так будет и впредь".

Она бы не услышала. Машина и пикап окутали его выхлопными газами. Он не задержался достаточно долго, чтобы посмотреть, добрались ли они до переулка, или моджахеды достали их очередью из РПГ. Должно быть, она сделала это, потому что ворота закрылись.

Собака была на кухне. Собаки поняли. Он был под кухонным столом и выглядел испуганным. Харви понял, что в тот момент, когда ворота закрылись, он потерял фокус, с которым нужно бороться. Что делать? Он прошелся по всему дому. Все комнаты были на первом этаже, за исключением спальни их дочери - ее дочери - которая была встроена в крышу и на которую вела винтовая лестница. Он поплелся через кухню, столовую, уютную комнату, где стоял телевизор, их спальню - ее спальню - и в свой кабинет. На рабочей поверхности рядом с клавиатурой он увидел написанные карандашом суммы цифр, относящихся к контракту с иракской полицией. Однажды он совершил грандиозный тур, затем подошел к кухонной раковине, налил воды в стакан и выпил ее большими глотками.

Так чертовски тихо.

Ни звука от его шагов по паркету, виниловому покрытию или ковровому покрытию. Он намазал ноги мазью и надел носки, надеясь, что они защитят раны от грязи. Теперь он не знал, что ему делать. Он никогда не рассказывал Джози о встрече с Арбутнотом в порту Риеки. Это казалось незначительным делом и ее ничего не касалось. В первые дни брак был наполнен любовью и достижениями. Не казалось необходимым рассказывать ей о чем-то незначительном, чем он не гордился... Вокруг него повисла тишина и пустота.

Он подумал о боли при ходьбе и о паре 9-миллиметровых гильз, которые лежали на кухонном столе. Они лежали рядом с дневной почтой, которую, должно быть, принесла Джози - праздничные брошюры, пачка из трикотажной компании и телефонный счет, все адресовано ей. Он не мог избежать тишины. Без боли и гильз этого могло бы и не произойти.

Она сказала, что вернется за новой одеждой, и он сказал, что облегчит ей задачу. Он снова отправился, с новой целью, в спальню.

Он мог вспомнить этого человека, и у него в голове была четкая картинка пистолета. Он знал, что это был Махаров или имитация "Байкала". Он продавал Махаровых по всему миру, но не на Байкале. Мужчина казался маленьким, почти невзрачного телосложения. Он не заметил ни глаз за прорезями, ни чего-либо особенного в носу, который выглядывал из отверстия над вырезом для губ. Когда он занимался бизнесом в старой Восточной Европе или на Ближнем Востоке и вел переговоры с дилерами, там были телохранители, которые плавали в тени, открывали дверцы автомобилей и бездельничали в садах вилл. Он считал бы несомненным, что любой из них, любой из сотни, преследовал бы его по следу до тех пор, пока он не смог бы бежать дальше, а затем убил бы его.

Если это и было тем, что купила деревня, то они купили не очень хорошо.

"Я не думаю, что мне это понравится, Робби, и я чертовски уверен, что тебе это не понравится".

С его внучкой было условлено, что его внук остановится на обратном пути в Лондон и позвонит из телефонной будки на автобусной станции линии Джубили в Ротерхите. В его возрасте дедушка Кэрнс все еще обладал осанкой, острым взглядом и твердой челюстью. Его голос сорвался. За две минуты или три до назначенного для звонка времени он посмотрел на женщину в нужной ему кабинке и почтительно попросил ее завершить разговор и освободить ее. Она надула его, а потом, возможно, еще раз взглянула на челюсть и глаза сгорбленного старика, который хотел телефон. Она повесила трубку и собрала свои покупки. Забавно, когда он стоял и смотрел на молчащий телефон, за ним выстроилась очередь из игроков, но никто не потрудился его побеспокоить. Телефон зазвонил ровно через полминуты от того времени, которое он потребовал, и он снял трубку.

Голос на линии был приглушенным, и ему пришлось напрячься, чтобы расслышать его на фоне голоса мужчины в соседней кабинке.

"Что ты сказал?"

Лучше во второй раз: "Тебя там не было. Ты не знаешь."

"Робби, меня не волнует, что ты стоишь на осиной норе, или что цель уклоняется, или что у тебя в носу оса, или сколько ты выпустил пуль, но промахнулся. Ты хочешь знать, что меня беспокоит, не так ли?"

Он бы не сказал, что его внук был болтливым. Он был ребенком, который был одинок, управлял своей жизнью по собственным указаниям... но он позвонил почти в то самое время, в которое от него требовалось, что многое сказало дедушке Кэрнсу. Сам в этом возрасте отправил сообщение от выбитого из колеи бывшего, сказал, что делать и когда это сделать - с грузом фола на спине - он проигнорировал бы требование позвонить по расписанию.

"Тебя там не было". Тихо. "Ты не знаешь".

"Ты сказал это однажды. Не нужно повторять." Он вложил твердость в свой тон. Парень был на пути обратно в Лондон. Он хотел, чтобы последствия того, что произошло тем утром, запечатлелись в нем. Хотел, чтобы это закружило голову парню до того, как он доберется до Лондона. Он считал своего внука лучшим, гордился им, и было больно, когда его веру отбросили в сторону... И это было слишком серьезным делом для него, чтобы дать парню мягкий ответ. Был контракт: контракт был проебан. "О чем я беспокоюсь... У него есть пистолет? Не слышал, что он это сделал. Все, что я слышу, это то, что он запустил в тебя флипфлопом, а затем убежал от тебя босиком. Почему ты не смог его догнать? Почему ты не пошел за ним, не прикончил его?"

"Я просто не знал".

Он бы надел рубашку на своего внука. Он поставил бы свою последнюю сигарету на то, что парень доведет дело до конца. Не сказал бы, что он ему нравится, но испытывал к нему уважение, и не мог бы поверить, что пара ос и флипфлоп могут его испортить.

"Я приближаюсь к этому, Робби. Ты потерпел неудачу. Громкое слово "провалился", а не слово из Кэрнса. Ты должен был быть сексуальным, а люди верили в эту чушь. Никто не предполагал, что гребаные осы и флипфлоп могут подорвать твою репутацию... Что причиняет мне боль? Что ты не пошел за ним и не прикончил его, было ли это некрасиво, грязно - но дело сделано."

"Ты закончил, дедушка?"

Может быть, это был конец другой чертовой эпохи, одно из тех изменений в судьбе семьи Кэрнс, которые были кровавыми вулканами в их жизнях. Лично для него это была "зачистка" столичной полиции - конец уничтожению фургонов с зарплатой и уверенности, что патрульные машины в безопасности на автостоянках за участками. Его сын Джерри стоял лицом к лицу с окровавленной кирпичной стеной, когда появились камеры. Теперь в Лондоне нельзя было высморкаться незамеченным, и распространение камер сделало свое дело для Джерри. Для дедушки и отца прошли те счастливые дни, когда набедренные карманы были набиты до отказа, а женщины носили на пальцах крупные камни. Сегодняшним талоном на питание был ребенок. В семье деньги не копили, а тратили, когда они поступали. То, что сделал Робби, оплатило продукты дедушке Кэрнсу и помогло с электричеством. Джерри и Дот жили на заработки парня, Верн и Линн тоже. Ему было бы легче, если бы Робби вообще не звонил - почти так же легко для него, если бы ему сказали заткнуться и его внук обругал его. Он не понимал, почему парень смялся.

"Люди поверили в тебя и были разочарованы. Я и твой отец, на нас злятся. Мне нравится говорить, что в этом мире у вас есть один шанс. Ты должен надеяться, парень, что у тебя есть два шанса. Ты упустил один шанс. Хуже всего то, что деньги были заплачены."

Это было ядром того, что он хотел сказать. Не знал, почему ему потребовалось так много времени, чтобы добраться туда. Он бы и не подумал проявлять нежность к ребенку из-за семьи. В мире дедушки Кэрнса самым важным фактором были деньги. Мужчинам платили, мужчины не доставляли, мужчины уходили в бетон и всегда это делали. Это может быть эстакада в Чизвике, или фундамент Купола, или опорные башни нового Олимпийского объекта. Деньги были выплачены и зачислены на счет, и он знал это, потому что об этом ему сказал чек из банкомата. Получить деньги и нарушить условия сделки было смертным приговором, а необходимость возвращать деньги была унижением, которое, как он сомневался, он переживет.

"Нам заплатили, у нас были их деньги. Я должен сказать людям, что ты потерпел неудачу. Кроме того, я говорю им, что ты стоишь второго шанса. Вбейте это себе в голову. Деньги были заплачены, и их нужно отрабатывать. Если это не так, ты в канаве, Робби, истекаешь кровью и...

Звонок был прерван. Возможно, у парня закончились деньги, или он положил трубку при нем.

Она сидела на скамейке напротив музея, и дорожка перед ней тянулась вниз мимо террас коттеджей. Ворота в дом были вне поля зрения. Она могла сидеть там - она была просто хорошенькой молодой девушкой на солнце.

Она предположила, что это была жена, которая ушла. Светлые, мелированные волосы, выглядящие в беспорядке через ветровое стекло, быстро едущий по полосе и поворачивающий на дорогу, не глядя направо или налево. Она больше не видела ее из-за тонировки задних стекол. За этим последовал пикап. Лиэнн Кэрнс не была дурой. Могла бы быть, как говорила ее бабушка, мама Дэвис, самой умной из всего племени. Не облагался налогом. Линн могла оценить масштаб катастрофы, которая обрушилась на них в том переулке. Она задавалась вопросом, смог ли к этому времени Робби взять себя в руки без нее в качестве опоры.

Она должна была наблюдать и не привлекать внимания, и она должна была рассказать ему, что она видела.

Она представила, что к этому моменту ее дедушка, должно быть, задыхается от неудачи, что сообщение уже на пути к ее высочеству Уондсворту и тюремному блоку ее отца. Она думала, что сообщение о неудаче достигло бы Ленни Грюкока и было бы направлено в какую-нибудь деревню в Восточной Европе. То, что именно Робби потерпел неудачу, поразило ее. Не ее отец и не ее старший брат: маленький Робби.

Она знала, где он должен быть. Она не должна была, но она сделала. Что касается Верна, она была единственным членом семьи, который был посвящен в то, где он будет - и это принесло бы ему чертовски много пользы.

Она встала и начала ходить. Она прошла мимо музея, мимо группы пешеходов в шортах и рубашках в стиле кантри с рюкзаками, мимо маленьких домов с яркими витринами. Она увидела ворота и голосовую решетку и застыла как вкопанная. Чемодан пролетел через ворота и распахнулся при приземлении, из него вывалилась одежда и ... Она развернулась на каблуках.

Итак, его жена ушла от него, не сказала ему, что они "доведут это до конца вместе". Она сбежала, и ее возвращения не ожидали, а Харви Джиллот со своим Робби были в боксах.

"Судя по тому, что ты говоришь, Бенджи, ответный удар уместен".

"Проблема с отдачей в том, что каждый маленький человечек, оглядываясь назад, может швырнуть кирпичную крошку".

"Застрявший в тебе, как доза чеснока?"

"Не поймите меня неправильно. Я просто предложил совет. Это было его решение. Это не у меня есть отдача."

Они поели в столовой клуба спецназа, скромного заведения на улице за "Хэрродз". Бенджи Арбутноту нравилось поддерживать это место, поскольку кредитный кризис и сокращение числа участников подорвали его финансы. Его гость мог принадлежать, мог все же поддаться выкручиванию рук и получить квалификацию благодаря зачислению в Королевскую морскую пехоту и прикомандированию к Специальной службе лодок. Они встретились в этой богом забытой дыре, на ирако-иранской границе, старом месте боевых действий этих стран в 1980-х, и двадцать лет спустя Бенджи проводил активы через водные пути, обозначавшие границу. Они врезались в ребра с приглушенным шумом двигателя, и за это отвечал Денис Фостер - капитан, Военный крест, цитата не опубликована. Бенджи позволял себе поддерживать свободные контакты с молодыми людьми: они освежали его, поддерживали его разум живым.

"Там, где мы были - Ирак и так далее - это был ответный удар".

"Конечно. Мы вооружили старого мясника, снабдили его информацией, наделили полномочиями, и все это ударило нам в лицо."

"И Афганистан".

"Снова верно. У меня была небольшая роль в этом - был поставлен комплект "земля-воздух" четвертого класса, и мой юный друг Джиллот сделал то, что от него просили. Мы помогли изгнать русских, и теперь мы по уши увязли в этом ужасном месте, поджариваемые волосатыми негодяями, которых мы поощряли."

В последнее время Бенджи редко встречал в баре кого-либо, кого он знал по гастролям. В рядах SIS он служил в Пакистане, Сирии, Аргентине, на Балканах и, конечно, отсидел срок как сварливый ветеран в Ираке. Там он не терпел некомпетентности и ценил дружбу и человечность молодого человека, который сейчас сидел напротив него.

"Ты мог бы сказать, Бенджи: "Они сеют ветер, они пожнут смерч". Твой Джиллот посеял тогда и пожинает сейчас."

Официантка зависла рядом, и он указал, что им нужно больше времени на меню, но не на карту вин. Испачканный никотином палец, воткнутый в белое домашнее вино "шардоне".

Книга Пророка Осии, Иерусалимская версия Ветхого Завета, глава восьмая, кажется, стих седьмой. Да? В моей карьере - Боже, это звучит напыщенно - я считаю, что я пытался справедливо относиться к нашим активам. Чем я ему обязан? Скажи мне."

"Что предлагает полиция?"

"Сказал ему спрятаться в канаве и не высовываться".

"Семья укрепила его хребет?"

"Я сомневаюсь в этом. Он одиночка. Все торговцы оружием такие. Они парии, их ни у кого нет в списке приглашенных. Странное дело, этот ответный удар. Американцы ввели это слово в лексикон, чтобы подчеркнуть масштаб провала, когда они поддержали персидского шаха и создали монстра современного Ирана. В то время это было умно, и они проклинали это в течение тридцати лет. Непреднамеренные последствия операции. Харви Джиллот получил приличную прибыль от этой сделки - поставил его на ноги, позволил ему ходить уверенно. Теперь это канава и, возможно, прямо в мокрую водосточную трубу. Я спросил тебя, сколько я ему должен?"

"В его случае, грубо говоря, я бы хотел, чтобы меня держали за руку".

" Фигурально, буквально?"

"Может быть, и то, и другое - и что-то большее в виде совета".

"Выкладывай".

"Он не может прятаться вечно. Согласны? Не может же он до конца своих дней валяться в канаве. Со мной?"

Он снова махнул официантке подойти. "Думаю, да... Спасибо. Из меня получился отвратительный хозяин. Можем ли мы сделать заказ? Я всегда выбираю курицу, думаю, это безопаснее... Да, с тобой. Я слышу, что ты говоришь."

Этого было достаточно, чтобы подорвать энтузиазм новообращенного. Мэгс Бихан всегда считала тех, кто недавно был рукоположен в новые ветви духовенства - или в ряды антиникотиновых фашистов, или тех, кто делает мир зеленее, - тошнотворно святыми по степени их энтузиазма. Она сама? Перспектива поездки на побережье пробудила в ней редкое чувство возбуждения. У нее была огромная холщовая сумка, в которой лежал ее мегафон, заряженный новыми батарейками, и пачки листовок, описывающих зло торговли оружием. Ее энтузиазм иссяк после поражения по очкам к западу от Винчестера. Верность новообращенной делу пострадала, когда она сидела в переполненном вагоне и наблюдала, как снаружи ничего особенного не происходит. Побережье и дом Харви Джиллота, который продавал оружие, убивающее невинных, были далеко, а пункты так и не были отремонтированы. Она хотела быть там к полудню - теперь ей повезет, если это произойдет ближе к вечеру.

Битва, бушевавшая внутри нее, велась по знакомым линиям: осмелилась ли она высунуть голову из окна и зажечь сигарету или запереться в туалете и затянуться в унитаз? Она не сделала ни того, ни другого, села в поезд и терпела. В ее голове была мешанина статистических данных об экспортированном оружии и боеприпасах, направлениях, куда они направлялись, расписаниях рейсов из Остенде, древних, не обслуживаемых самолетах, которые хромали по континентам в поисках конфликта, и таких мужчинах, как Гилло, которые встречали приятелей и контакты в темных барах и избранных ресторанах. Никто из них не знал ее имени или как она выглядела. Хотя он бы так и сделал. Чертовски правильно, он бы сделал. Он видел ее у своих ворот, слышал ее в любом месте своего дома и... Думать о звуке мегафона было едва ли не лучше, чем затягиваться сигаретой. Чудо. Ответ на веру обращенного. Карета накренилась. Поезд полз вперед.

"Некоторые из них довольно симпатичные", - сказал Билл.

"Хороший выбор, хорошие стили", - добавила Сьюзи.

По словам Марка Роско, то, что усеивало дорожку и свисало с верхней части ворот, кусты терновника и дрока, выглядело слишком дорогим, чтобы выбрасывать его как мусор. Все они вышли из машины, но двигатель был оставлен на холостом ходу. Они выбирали свой путь среди юбок, платьев и блузок, летних жакетов и твидовых для зимы, уличных пальто для города и анораков для острова. Там были ботинки самых разных цветов и комплект качественных кожаных чемоданов. Чемоданы не были застегнуты, лишь частично - некоторые предметы одежды все еще выглядывали из них, в то время как другие выпали.

Сьюзи сказала: "Похоже, у нее был полный ящик нижнего белья".

Билл сказал: "Удивлен, что ей понадобилось так много. Я бы поклялся, что там была стиральная машина."

"Панталоны" - лучшее шоу, - подумал Роско. Возможно, легкий ветер поднял те, что потоньше, потому что некоторые застряли в нижних ветвях пары ясеней и на верхней листве дрока. Они устроили яркое представление.

Затем мрачно.

"Как вы думаете, с ней все в порядке, босс?" - Спросил Билл.

Когда они перебирали одежду, в них был юмор висельника, которым любила торговать полиция, когда вторгалась в личную катастрофу. Это была защитная броня, которую все они надели, будучи новичками. Это помогло им пережить худшие дорожно-транспортные происшествия и смерти в квартирах жилищных ассоциаций, где труп пролежал месяц или два и привлек достаточно личинок, чтобы... Роско был констеблем меньше года, работая в северном Лондоне, когда он стоял у перил моста, с которого женщина прыгнула - футов на пятьдесят или больше - в быстро движущийся транспорт. Она была забрызгана, по ней проехались шины, и он мог бы ударить, но ветеран сказал: "Вы слышали о том парне, который ходил на смертельную инъекцию в Штатах?" Они отвели его в камеру казни и уложили, и он сказал: "Никогда не пускай дублера, когда он тебе нужен". Понял?" Это был справедливый вопрос.

Сьюзи сказала: "Не похоже, что он настолько рационален, каким мог бы быть, босс".

Билл заглушил двигатель машины и щелкнул замком. Он первым преодолел ворота. Роско подбодрил Сьюзи; он превратил руки в стремя и толкнул. Затем он нащупал опору, вцепился в верхушку, вспотел, тяжело дышал и перевалился. Он тяжело приземлился, из него вышибло дыхание. Хорошая вещь в кобуре, которую он носил: "Глок" оставался прочным внутри.

Входная дверь была открыта, и оттуда вышла собака, всего лишь лабрадор и не представляющая угрозы, но она бросилась на них и залаяла. Роско рассчитывал, что они найдут одну из трех вещей. Она была бы на кухне, в спальне, ванной или гостиной, и ее кровь была бы на стенах и ковре, а он бы съежился в углу, дрожа. Она была бы мертва, а он был бы в гараже с работающим двигателем и трубой над выхлопной трубой, или упал бы с двумя пустыми бутылками - обезболивающего и скотча. Ее бы там не было, а он бы бился над кроссвордом на широком листе.

На шерсти или лапах собаки не было крови.

Сьюзи сказала: "У него нет лицензии на дробовик, но у него есть лицензия на огнестрельное оружие. Это зафиксировано в протоколе."

"На что распространяется действие огнестрельного оружия?" - Потребовал Билл.

Сьюзи ухмыльнулась, и ее "Глок" был извлечен из сумки. Он казался слишком большим в ее руке. "У него деактивированный АК-74 и был пригодный к использованию АК-47. У него также есть гранатомет RPG-7, но нет гранаты, чтобы стрелять из него, и есть винтовка Lee Enfield Mark 4, коллекционная вещь. У него тоже есть пистолет, но я не могу вспомнить, какой марки. Полагаю, я должен был сказать тебе заранее, но это не казалось важным. В доме будет оружие. Он торговец оружием, верно?"

"У него есть боеприпасы?" - Спросил Роско.

Она сказала, что у него было разрешение на ограниченные запасы автоматов Калашникова и Lee Enfield, но он никогда не подавал заявки на хранение. Это ничего не значило. Может быть, у него было десять патронов, или пять, или, может быть, один, и он был в казенной части. Достаточно? Достаточно для них троих. "Глоки" были обнажены, они были вооружены. Не мог оценить, с какой степенью безумия они столкнутся. Больше никакого юмора. Даже не "Вы слышали об осужденном парне, которого отвели в комнату, где находился электрический стул, и он спросил: "Люди, вы уверены, что эта штука безопасна?" Это всегда заставляло его смеяться - но не сейчас. Сначала Билл, затем Сьюзи через переднюю дверь, собака с ней, прыгающая вокруг, как будто это была чертова игра, и Роско сзади.

Через зал: ни тела, ни крови.

На кухню: ни тела, ни крови, но собака царапала лапой дверцу большого шкафа. Открыл его. Ни тела, ни крови, но прозрачное пластиковое ведро, на две трети заполненное сушеным собачьим кормом. Сьюзи вытащила его, подняла крышку и опрокинула ногой. Роско увидел на столе две стреляные гильзы, и голос по телефону выпалил, что было произведено два выстрела. Собака позади них, которая ела с пола, они использовали тактику наскока. По одному в каждый дверной проем, двое прикрывают, затем один входит, один в дверном проеме и один в положении "наготове" с высоко поднятым "Глоком" в двух руках.

Спальня была пуста. Кровать была застелена, покрывало разглажено, но все дверцы шкафа были широко открыты, а ящики лежали на ковре, голые - но ни тела, ни крови, ни пустых бутылок, таблеток или виски.

Роско услышал голос. Сначала слишком слабый, чтобы опознать или услышать, что было сказано. Трое собрались у двери комнаты, которая была в задней части и вела за столовую. Все трое, все напряжены.

"... Нет, я уверен, что конечный пользователь не проблема. У Великобритании с ними хорошие отношения. Честно говоря, мы можем без труда отправить товар в Оман. Это всего лишь средство связи. Я говорю о том, что поместится на трех поддонах, и в общей сложности это будет меньше пятисот килограммов. На что мы смотрим, если я получу доставку в Остенде? Упадет ли цена, если я получу доставку к вам в Братиславу? Послушай, друг, я пытаюсь продвинуть бизнес в твоем направлении. Значит, вы хотите сказать, что Братислава не так удобна, как Остенде?... Остенде, это потом, обычные ставки. Что ты используешь? Это "ТриСтар" или "Антонов"?... Антонов все еще поднимается в небо?... Чертовски удивительно... Да, я в порядке. Все радужно, и спасибо, вести бизнес - одно удовольствие."

Роско назвал имя Джилло и назвал свое собственное.

Дверь была открыта.

Он бы увидел оружие и позы. Собака, должно быть, убрала то, что высыпалось из ведра, и это быстро подошло к ним сзади. Пуля угодила Биллу в ноги, и его отбросило к Сьюзи. Роско рассмеялся - всего на мгновение, затем подавил смех.

Он был резок. Где была миссис Джиллот?

"Ушла, уволилась, забрала с собой садовника".

Почему одежда миссис Джилло была разбросана за воротами?

"Она сказала, что вернется и заберет остальные свои вещи, и это облегчит ей задачу".

Смех, который он подавил, касался старого анекдота, который ходил по кругу его окружения, королевской и дипломатической охраны, Специального отдела, занимающегося огнестрельным оружием в Лондоне и большинства провинциальных сил, которые поставляли офицеров охраны политикам: у министра был избирательный округ в Западной части Страны, и собака-ищейка пробежала по дому этого человека, чтобы проверить, нет ли взрывчатки. Оно запрыгнуло на кровать и нагадило на пуховое одеяло. Он был закрыт обратно в фургоне, пока команда спешила в ближайшую прачечную самообслуживания. Всегда заставлял его смеяться, но не за то, что делился с Танго.

Выкидывая ее вещи на шоссе общего пользования, разве он не выставлял себя напоказ? "Не настолько суетливый - достаточно хороший для тебя?"

Каковы были его планы в связи с нападением? "Чтобы отклонить совет, который вы собираетесь дать, оставайтесь на месте и рассматривайте варианты".

Нарастающее нетерпение и гнев. Покажет ли он им место нападения? "Да".

Они вышли на солнечный свет. Роско увидел, что Джилло прихрамывает - он осторожно сунул ноги в старые сандалии. И Билл, и Сьюзи занялись отработанной рутиной, в которой она была впереди, а он сзади. Роско проскользнул рядом с "Танго". Они подошли к воротам, и на лице Джилло появилась улыбка, почти насмешка. Сьюзи спросила, не отрывая взгляда от кустов, ворот и верха стены, достал ли он что-нибудь из своего оружия из того безопасного хранилища, в котором он его хранил. Он легко ответил, что нет, и засыпал ее вопросами в ответ. Знала ли она, что АК-74 был деактивирован? Знала ли она также, что АК-47 не был деактивирован, потому что на самом деле был переехан гусеницами советского основного боевого танка в долине Паншир? А в трубе гранатомета РПГ-7 было полведра синайского песка, он проржавел насквозь и убьет любого, кто попытается им воспользоваться. И последнее, знала ли она, что Lee Enfield Mark 4 был погребен в результате взрыва снаряда в битве при Бокаже в Нормандии в 1944 году и не выкапывался до тех пор, пока остов не был найден в 1998 году? Для освобождения его рабочих частей потребовалось бы нечто большее, чем техническое масло. Там был пистолет Люгера времен Первой мировой войны, и в стволе было просверлено отверстие. Это не сработало, и она должна проверить, почему в ее документах не указано актуальное положение с почти историческим оружием. Они хранились под гостиной в безопасном мини-бункере, куда вел люк и который был скрыт от посторонних глаз ковром.

Немного страха помогло бы делу Джилло, подумал Роско. Последние три дела, которые он расследовал в своем маленьком крыле SCD7, касались охраны владельца борделя из Албании, торговца кокаином в западном Лондоне и, совсем недавно, короля металлолома, который десять лет заботился о главных доходах от кражи ювелирных изделий в Хитроу, пока парни, которые совершили кражу и отсидели срок, не захотели вернуть блеск. Все они связаны с подонками, все с чувством юмора и долей достоинства, и все с уважением к работе, которую Роско пытался выполнять. Албанец теперь вернулся в Приштину со своими племянниками и кузенами и распределил свои активы; он предложил команде шанс познакомиться с "милыми чистыми девушками и молодыми" и отправил открытку через Новый Скотленд-Ярд. Дилер благоразумно вернулся на Ямайку, а король металлолома притих, возможно, ему было предложено найти то, что ему не нравилось. В трех случаях были поздравления сверху, мужчинам были предъявлены обвинения в заговоре с целью убийства, совет был принят, а выстрелов не было.

Они были под стенами замка. Сьюзи сказала, что на веб-сайте английского наследия указано, что он был построен в одиннадцатом веке, затем за него сражались, ремонтировали и укрепляли в течение следующих пятисот лет. Что более важно, там было место, где выветрившийся камень был вырублен. Роско наклонился, пока остальные поддерживали охрану. Он нашел пулю, раздавленную и почти неузнаваемую, за исключением наметанного глаза, которая лежала на обочине тропинки. Чуть дальше Джиллот указал, где он находился в момент второго выстрела, и указал на просвет в подлеске, где были гниющие яблоки и осы. Они сделали выравнивание и увидели отметину на ветке, где сочился сок и застряла пуля.

Роско отметил привлекательность этого места и красоту морских красок. Легко представить убийство на улицах вокруг борделей Кингс-Кросс, на территории поместья дилера или под горами разобранных автомобилей во дворе, но не здесь. Мимо проходили прохожие и, должно быть, удивлялись, почему небритый мужчина с потными разводами был с двумя хорошо одетыми молодыми мужчинами и привлекательной девушкой, и почему двое мужчин были в куртках в жару, а девушка несла большую сумку.

"Ты достаточно увидел?" - Спросил Джилло.

Роско сказал, что так и было.

"Меня не должны были оставлять в живых. Если это лучшее, что они смогли раскопать, то они заплатили за бездельника."

Роско сказал, что, по его мнению, убийство не было точной наукой.

"Я был беспомощен, наполовину лежал, на мне были шлепанцы - потом ничего. Он не последовал за мной. Его напугала оса."

Роско сухо сказал, что, по его мнению, даже у наемных убийц иногда бывают плохие дни на работе.

"Ты воспринимаешь это всерьез?"

Он был таким и пытался изобразить искренность.

Они поднимались обратно на холм, море было у них за спиной, солнце сильно пекло им головы.

Лицо Джилло расплылось в улыбке продавца. "Черт, он был таким".

"Как скажете, мистер Джилло".

Они были у главных ворот. Джилло прошелся по одежде, как будто ее там не было. По дорожке прошла семья, нагруженная пляжным снаряжением и маленькими удочками, и переступила через беспорядок. Билл и Сьюзи начали собирать и складывать одежду, как могли, затем сложили ее в чемоданы. Джиллот не помог. Он сказал, что не открыт для советов, не собирается баллотироваться, остается у себя дома.

Роско пожал плечами.

Гилло открыл ворота, и собака с энтузиазмом бросилась на него. "Я сомневаюсь, что он вернется".

"Конечно, он это сделает", - отрезал Роско. "Он не двинулся бы с места, пока не получил подтверждения, что деньги были выплачены. Он должен вернуться. Отклонять советы - ваша привилегия."

" Полагаю, ты думаешь, что мне просто повезло...

Роско перебил: "Один человек однажды сказал: "Тебе все время должно быть везет. Нам должно повезти только один раз ". Это было после того, как ему не удалось убить премьер-министра. Это наша мантра, мистер Джилло. Мы думаем, что трудно быть везучим все время, когда ему может повезти только один раз."

Он был один, растянувшись на стуле, том самом, на котором он всегда сидел. Верн высадил его, и на губах его старшего брата появилась презрительная усмешка, которой он раньше не видел. В другое время Робби сделал бы из лица Верна ударную грушу. В другой раз он позвонил бы по внутреннему телефону на стойке, где была Барби, и потребовал, чтобы она извинилась и вернулась в Ротерхит.

Он чувствовал себя измотанным, чего раньше не было. Каждый раз, когда он стрелял в человека и видел, как тот рушится, он испытывал только спокойное удовлетворение. Затем нахлынуло чувство власти. Теперь он выстрелил, и человек не рухнул. Не было спокойного удовлетворения и не... Это прокручивалось в его голове, как будто было зациклено, и он не мог этого избежать. Идущий человек, бегущая собака, вокруг него осы, человек спотыкается, раздается выстрел и он попадает в каменную стену. Человек повержен, выстрел нацелен, осы в маске и выстрел прошел выше. В него брошен флип-флоп. Человек, бегущий... Раньше не промахивался - однажды стрелял с вдвое большего расстояния и нанес два попадания в голову и верхнюю часть груди. Он не знал, почему не побежал по дорожке за целью - а цель была босиком, дорожка была из грубого камня - догнал его и убил. Он вспомнил, как бычок вырвался из фургона, перевозившего животных на бойню, вылетел из задней крышки, когда фургон остановился на светофоре на Ямайка-роуд. Они не просто отпустили тварь, но пошли за ней и убили выстрелом из винтовки. Одиннадцатилетний Робби Кэрнс видел все это.

И вместе с изображениями были слова, сказанные его дедом по телефону. Его глаза были плотно закрыты, и солнечный свет не проникал внутрь. Он держал пистолет в руке, не мог унять дрожь. Может быть, за неудачу его закопали бы в бетон, пока он был еще жив, и кровь поднялась бы по его коленям, животу, груди и голове. Он крепко сжимал пистолет, костяшки его пальцев побелели и... Он услышал, как поворачивается ключ в двери, сунул оружие за пояс и прикрыл выпуклость подолом рубашки.

Легкий поцелуй - каким он был? Прекрасно.

Небольшое объятие - хороший ли у него был день? ДА.

Где он был? Просто вокруг, нигде особенного.

Пальцы на его лице, нежно - не хочет ли он чаю? Он бы так и сделал.

Она бросила свою сумку, была на кухне. Она никогда не спрашивала, почему он не заварил чай для себя, если хотел. И она не спрашивала, как он проводил свое время. И пальцы оставили небольшой рисунок на его щеках, руки держали его за плечи, когда она обнимала его, и он почти мог ощутить вкус поцелуя, который она запечатлела на его губах. Это было важно для него, важнее, чем он мог ей сказать. Он снял одежду, которую носил под комбинезоном тем утром, и положил пистолет "Байкал" под подушку на стуле, которым он всегда пользовался.

Она была у кухонной двери. "От тебя воняет, Робби - не возражаешь, что я это говорю? Без обид."

"Хочу, чтобы ты постирал это".

Он не забрал футболку, брюки, жилет, трусы и носки, позволь ей. Когда он был голым, она не прикасалась к нему. Она наклонилась и собрала одежду. "Что это я почуял, Робби?"

"Я пролил немного горючего для зажигалки себе на руку. Может быть, я приму душ."

Она вернулась на кухню, и он услышал, как она загружает стиральную машину. Затем раздался грохот и чайник засвистел. Она ничего не знала. Он дождется чая, затем примет душ. Главным в его мыслях были люди, которые заплатили за его провал, и то, какими они будут.

"Почему в Лондоне вы должны сейчас интересоваться нами и нашей деревней?" Мальчик, Симун, перевел вопрос, заданный его отцом.

Пенни Лэйнг ответила ему: "Существовали правила, британские законы, и мы считаем, что Харви Джиллот сговорился их нарушить. В нашей стране проводится строгая политика по пресечению незаконной торговли оружием и боеприпасами. Агентство, в котором я работаю, преследует Харви Гиллота, и мы хотим составить представление о его деятельности, поэтому начнем отсюда."

Пенни часто говорила через третью сторону и понимала, какой темп ей следует задавать и какие пробелы ей следует оставлять. Они шли по главной дороге через деревню, оставив кафе позади. Впереди она могла видеть церковь, перекресток, магазин и мало что еще. Если бы она была туристкой, ехавшей между двумя точками, она бы прошла через это за полминуты и ничего не зарегистрировала.

Мужчина, Младен, широко взмахнул рукой. "Ты бы хотел, чтобы мы все умерли".

"Вопрос или мнение? Я не говорил, что хотел, чтобы вы все умерли."

Голос мальчика был тихим в ее ухе. "Ты хотел нашей смерти. На оружие было наложено эмбарго Организации Объединенных Наций. Ваше правительство было архитектором этого. Это решило, что лучше для людей в Хорватии. Он принимал решения о том, должны ли мы выжить или нас следует разделать и отправить в скрытые могилы. Если бы вам удалось снять эмбарго, меня и моей деревни здесь бы не было."

"Я тебя не понимаю". Она раскраснелась, но не от солнца - крем был размазан по ее рукам, шее, лбу и щекам. Люди не оспаривали ее работу по преследованию торговцев оружием, поиску лазеек в их деятельности, их эксплуатации и привлечению к суду.

"Ты умен. Конечно, вы следите за мной. Вот, посмотри туда

..." Его тонкая рука вытянулась, и длинные пальцы, яркие от масляных красок художника, ткнули вправо. Между двумя домами, с цветами в ящиках на окнах, была низкая, приземистая бетонная фигура, в ее боку зияло входное отверстие. Его сын перевел. "Это был командный пункт. Это было место, где Зоран, наш школьный учитель, руководил обороной нашей деревни, и я был рядом с ним. Мы защищали деревню с винтовками, гранатами и несколькими бомбами для противотанкового гранатомета, РПГ, большинство из тех предметов, которые Зоран купил в Венгрии перед боем. У нас было очень мало информации от полиции, потому что Вуковар и Винковцы были важнее. Маринчи и Богдановчи были такими же, как мы. Мы защищались и держали открытой дорогу на Кукурузное поле. После того, как Зоран был мертв, я руководил обороной из того бункера. Харви Джиллот был бы преступником для вас, но для нас он был ангелом. Но оружие так и не доставили."

"В то время считалось, что..."

"Вы знали, мисс Пенни, что было лучше для нас. Вы были очень умными людьми, а мы были всего лишь простыми крестьянами. Ты знал, что для нас было бы лучше не иметь оружия, которое сдерживало бы четников. Я думаю, возможно, вы подумали, что будет лучше, если наши дома и нашу землю отдадут четникам, а нам спокойно отправиться в лагеря беженцев и не создавать неприятного запаха в утонченной Европе. Там, мисс Пенни, вы видите церковь."

Стены были из бетонных блоков и панелей. Башня рядом с крыльцом спереди была такой же высокой, как и крыша, но металлические шипы, которые укрепили бы заливной бетон, торчали вверх. Она все еще была уязвлена грубым сарказмом, с которым ее унизили. Должна ли она спросить, почему церковь все еще восстанавливали спустя девятнадцать лет после осады деревни и двенадцать после ее освобождения? Она пустила все на самотек. То, что он сказал, причинило боль, но перевод был сделан ровным монотонным тоном, который всегда использовали переводчики. Симун не позволил эмоциям повлиять на его тон или сообщение, которое он передал, но его пальцы были мягкими на ее коже и...

Они стояли перед церковью.

"Это на месте старого здания. Под нефом были ступени, ведущие в склеп. Это место использовалось как убежище для раненых и больных, и именно сюда привезли мою жену, когда она рожала. При родах моего сына возникли осложнения. У него было крепкое здоровье, но состояние моей жены ухудшалось. Дорога на Кукурузное поле была слишком опасной для больной женщины, чтобы переходить ее. Она умерла там, и мы похоронили ее ночью. Мы называем эти ракеты их русским названием "Малютка", и с ними мы могли бы сохранить открытым путь через поля. Мы заплатили за них, но они не были доставлены. Дорога была перерезана, и наша деревня не смогла выжить, как и Богдановцы - наш сосед. Это была смерть Вуковара. Мы хорошо помним, что с нами сделали - особенно то, что было сделано с нами для нашего же блага."

Они пошли дальше. Иногда здание все еще было повреждено, в пустотах прорастали сорняки, а сквозь старый пол пробивались молодые побеги. Симун пробормотал, что это были дома сербов, которые жили в деревне до боевых действий и никогда не вернутся. Судя по витрине, она подумала, что магазин был скудно укомплектован, и задалась вопросом, какие горизонты остались здесь ... после убийства Харви Джиллота. Там был дом побольше, величественнее, и Мадонна в натуральную величину, вырезанная из дерева, и Симун прошептал, что это работа бойца, который возглавлял сопротивление в Богдановцах. Это был дом Младена. Симун указал на аистов, которые гнездились на дымоходе в задней части - огромные тела и крылья, сужающиеся шеи и ножки-карандаши - и сказал, что они держались прямо во время осады.

Его отец кашлянул, затем заговорил. "Я сомневаюсь, мисс Пенни, что вы за что-то боролись, за что-то страдали. У нас есть. Мы понимаем, что значит бороться и страдать. Больше всего, мисс Пенни, мы верим в доверие, и мы так же преданы мертвым, как и живым. Он забрал наши деньги и все, что было для нас ценным. Он получил все, что у нас было, и мы доверяли ему. Вы пытаетесь вмешаться?"

Пенни Лэйнг жила в захолустье восточной Славонии, в дальнем уголке Хорватии, на краю старой католической Европы. Она была далеко от Лондона и нравов своего офиса. "Я не стремлюсь вмешиваться, но учиться".

"Для вас было бы плохо, мисс Пенни, если бы наше доверие к вам не оправдалось". На небе не было ни облачка, но она замерзла. Она перешла черту и не смогла бы объяснить это тем, кто разделял ее работу в команде Alpha. Она также не могла объяснить это офицеру по вооружению на фрегате, охотящемуся за контрабандистами наркотиков в Карибском море. Она знала Харви Джиллота только по фотографии и чувствовала себя съежившейся и почти незначительной. Возможно, она побледнела, но рука Симуна лежала на ее локте, как будто она нуждалась в поддержке. Она думала, что смерть этого человека теперь неизбежна.

Звонок поступил из квартиры, одной из самых востребованных в столице, окна которой выходили на большую площадь. Послеполуденное солнце ярко освещало траву, статуи и памятник великому лидеру прошлого столетия.

"Ты, Йосип?... Есть новости. Нет, нет, оставь пробку... Иосип, новости из Лондона таковы, что была предпринята попытка, которая провалилась... Ради всего святого, Йосип, откуда мне знать? Я в Загребе. Я получил сообщение, а не получасовой разговор. Это не удалось... Что происходит сейчас? Мне не сказали... Не обращайся со мной как с идиотом. Принято, что вы заплатили... Это на твоей совести. Ты посоветовал, подсказал, ты начал это... Ты уязвим, это тоже я принимаю... Что вы говорите своим односельчанам? Вы говорите им, что это не удалось, и вы говорите им, что деньги, которые они заплатили, будут заработаны. Скажите им, что многие люди в длинной цепочке будут требовать этого."

12

Он вывез последнюю партию одежды через ворота. Он уронил несколько монет и оставил их на дорожке от шкафов в коридор, через холл и разбросал по гравию. Обувь уже была разложена по трем мешкам для мусора, сумочки - в другой, сложенные поверх чемоданов, которые полиция перепаковала.

Харви Джиллот перемещал вещи Джози с какой-то маниакальной точностью - он бы с такой же степенью сосредоточенности готовился к крупной сделке. Не было военного списка на одежду и аксессуары его жены, и ему не нужен был сертификат конечного пользователя, чтобы доставить их к главным воротам, но его разум вел инвентаризацию того, что он переложил, и того, что еще предстояло.

Припаркованная машина была перед ним.

Роско был наполовину высунут из открытой передней пассажирской двери. Девушка сидела на капоте. Дородный мужчина с северным акцентом был в нескольких шагах по дорожке, присев на камень сбоку от нее. Он думал, что они ждали инструкций, возможно, чтобы уйти и оставить его на произвол судьбы, что бы там ни припасли дьяволы Аида, или переместиться внутрь и установить защитный периметр. Компромисс, пока они ждали, заключался в том, чтобы быть за воротами. Он не мог видеть пистолет Роско. "Глок" девушки торчал из ее сумочки. Толстяк вытирал лоб носовым платком - действие отбросило его куртку в сторону, открывая ясный вид на его оружие в кобуре. В другом мире Харви принес бы им поднос с чайником, кружками, кувшином молока и тарелкой печенья. Они не были друзьями, не союзниками, и он знал, что он им не нравился.

Он был не в настроении успокаивать их, когда выносил последнюю одежду своей жены на их вешалки. Он выстроил их в ряд вдоль ворот, чтобы создать эффект футбольного стадиона, где болельщики прикрепили свои флаги к перилам.

Харви Джиллот был не из тех, кто меняет свое мнение или идет на компромисс. Он не подумал о том, может ли Джози вернуться в Лалворт-Вью, когда успокоится. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она этого не сделает.

Они хранили воспоминания, эта одежда. Платье средиземноморского синего цвета, которое она носила, когда они принимали бригадира армии Шри-Ланки; другое, алое, облегающее в талии и расширяющееся к низу, сочеталось с белым жакетом с вырезом и широкополой шляпой, которую она выбрала для зала гостеприимства в Челтенхеме, когда гости были из отдела закупок министерства обороны Кувейта. Костюм-двойка из тайского шелка за то, что они развлекали банду парней из Беларуси, которые изнасиловали ее взглядом, но договорились о продаже снаряжения, которое отправилось в Лиму, Перу. Это была одежда из "старых времен", когда Харви и Джози были командой, которая стремилась к невозможным целям и поражала большинство из них. Слишком чертовски давно... Две юбки, которые он купил ей в Милане, где они были на ярмарке, чтобы продемонстрировать излишки итальянских ВВС... Зимнее пальто с меховым воротником, купленное в Хельсинки, где проходила выставка бронежилетов. То, что он сделал, было актом назло. Вся одежда, которая ему нравилась, была куплена до того, как они переехали на остров Портленд - до того, как он изолировал их от мира в месте, где он чувствовал себя в безопасности.

Они наблюдали за ним.

Свободная страна. Не смог их остановить.

Поднимая последнюю вешалку, он напевал свой гимн: "Никто нас не любит, и нам все равно". Он немного разбирался в стиле и этике сотрудников охраны. Возможно, раз в год он бывал в центре Лондона, приглашал клиента на ужин в "Ритц" или "Кларидж", открывал расходный счет в надежде на богатое вознаграждение, и гость заставлял их кишеть на тротуаре и в вестибюле. Роско, девушка и здоровяк прошли бы соответствующую подготовку. Что-то граничащее с высокомерием охватывало любого, у кого был "Глок", кто ехал в машине с отделением для пистолета-пулемета "Хеклер и Кох ", жилетами и бензином в багажнике, а спереди был список групп крови, религиозной принадлежности и ближайших больниц. Он знал, что эти трое не были ловцами пуль. Он сомневался, что они считали своим долгом рисковать своими жизнями, если ему будет тяжело.

В гараже были картонные коробки, а в сарае для инструментов - стопка старых газет. Он возвращался и принимался за украшения - стекло, керамику, фарфоровые вазы, - которые она копила годами. Их заворачивали, укладывали в коробки и выносили через парадную дверь, пересекали подъездную дорожку и подходили к воротам. Он отвернулся от наблюдателей и вернулся внутрь.

Он не продумал вопрос о своей дочери - Фионе, - но, скорее всего, поставил бы ее в один ряд с ее матерью и лошадью. Если бы он это сделал, ее комната была бы следующей в списке на расчистку.

Она увидела, как закрылась дверь, услышала, как защелкнулась задвижка и его шаги стихли.

Ей не хватало друга. На работе были женщины, с которыми Барби время от времени ходила выпить кофе - даже выпить - и в кино, но не со многими. Посещение выставки в Вест-Энде было редким, но ожидалось с теплым удовольствием. В магазине не было никого, кому она могла бы довериться, даже девушек, с которыми она будет завтра вечером. Это создавало непреходящее одиночество. У нее была семья - старшая сестра жила с двумя детьми, без мужа, в Линкольншире и была близка с их родителями, но Барби не открыла бы свою душу ни перед кем из них.

Сначала она подумала, что закончит кое-что гладить, затем вымоет то, что было в раковине, но она не была уверена, на что напасть в первую очередь.

Ее единственным другом, одновременно любовником и хранителем, был Робби Кэрнс. Он проглотил сэндвич, а затем голым пошел в ванную. Она услышала, как включился душ, и он зашел в их спальню. Она положила его одежду в машинку и повернула регулятор, чтобы стирка была тщательной. Пока он проходил через систему, а затем в сушилку, он спал на их кровати, под одеялом. Пару раз она на цыпочках подходила к двери и заглядывала внутрь. На его лице было что-то вроде спокойствия.

Она не начала с глажки или мытья посуды, а пошла в спальню, чтобы поправить простыни и взбить подушки.

У нее не было друга. Если бы был один, были бы заданы вопросы. Кем он был? Что он сделал? Откуда взялись деньги? Когда он собирался "выставить" ее своей девушкой? И что смущало ее не меньше, чем недостаток знаний о нем, так это его очевидное безразличие к ее прошлому. Ее возраст? Он никогда не спрашивал. Он также не проявил никакого интереса к ее семье. Он не хотел знать, с какими мужчинами она была до того, как он нашел ее в Парфюмерии. Она была замужем - ей восемнадцать, ему девятнадцать, младший слесарь по техническому обслуживанию на военно-воздушной базе в Скемптоне. Это длилось неделю, меньше шести месяцев, а развод состоялся много лет назад. У нее не было контакта.

Выйдя из спальни, пересекая гостиную, она остановилась у окна, раздвинула кружевные занавески и увидела, как он сходит с тротуара и выходит на дорогу. Его руки были глубоко засунуты в карманы, голова опущена, и в походке не было пружинистости. Он проехал через пробку, и она потеряла его.

Она в значительной степени разочаровалась в близости с мужчиной, пока этот не появился в ее жизни. Он пришел с уверенностью, казалось, никогда не задумывался о том, что ему могут не рады. Было мало разговоров, и он мог пройти почти весь вечер и не произнести и дюжины слов. Он кивал в знак благодарности, когда она готовила, а он убирал с тарелки. Никаких криков во время секса, и он не ожидал от нее ворчливого припева. Чаще всего это было телевидение, и он выбирал, что смотреть - природу, рыбалку, выносливость. Все счета были оплачены. Каждую неделю в простом коричневом конверте оставляли сто фунтов банкнотами, и от нее ожидали, что она будет ходить с ними по магазинам. Она бы не назвала его щедрым или прижимистым. Если бы у нее был друг, и если бы между ними царила честность, Барби было бы трудно признать, зачем Робби Кэрнсу понадобилась она в квартире. Трапезы были редкими, секс - безразличным и случайным, разговор прерывался, но она не была дурой и понимала, что он не смог бы найти в другом месте того покоя, который она видела на его лице, когда он спал.

Она остановилась посреди комнаты и нахмурилась. Ее ноздри дернулись. Бензин, керосин. Он назвал это топливом для зажигалок. Она никогда не критиковала его - она не стала бы хвалить его за то, что он издавал в комнате запах и убирал мебель.

Кем он был? Вероятно, преступник. Возможно, скупщик краденого, который получал украденные товары и передавал их дальше, или отмыватель денег. Запах раздражал ее, и подушки в кресле были смяты.

Что он сделал? Ничего законного, но и ничего такого, что причинило бы боль, потому что она не могла поверить, что он способен на такое. На его лице, лежащем на кровати, было умиротворение, и такое же умиротворение, когда он спал рядом с ней, положив голову ей на грудь - тогда он был как ребенок. Она потянулась к подушкам, чтобы разгладить их.

Откуда взялись деньги? Деньги за таблетки, деньги за автомагнитолы, которые были украдены, но покрыты страховкой. Что ж, не все были белыми, как свежевыпавший снег, и у нее никогда не было такого милого места и... Она подняла подушку.

Снаружи становилось все темнее, и по комнате были отброшены тяжелые тени.

Его рукоятка была черной, рукоятка изготовлена с шероховатостью, которая облегчала удержание. Спусковой рычаг казался огромным, а курок был нажат. Барби мало что знала о пистолетах, за исключением того, что... Ради бога, местная газета в Ротерхите была полна бандитских перестрелок. Большинство из них были черным по черному. Большинство из них были мишенями. Материал стула был кремовым, а оружие - уродливым злоумышленником.

Барби должна была быть шокирована? Она была любовницей Робби Кэрнса, который никогда не объяснял, чем он занимался. Она была рабочей лошадкой Робби Кэрнса, который не сказал ей, откуда взялись деньги, на которые была обставлена квартира и куплена еда. Пистолет потряс ее, как удар в живот... где покоилась его рука, когда он был неподвижен.

Она наклонилась. Она позволила своим пальцам пробежаться по гладкой металлической форме, и она могла видеть слабое изменение цвета оружейного масла.

Ее колени ослабли. Подушки валялись на полу. Она опустилась на пол и положила пистолет на колени. Это был момент невероятности, превосходящий все, что она знала в своей жизни раньше. Если у человека был пистолет - не у ребенка, а у мужчины, - он владел им с определенной целью. Ее менеджер сказал при ее последней ежегодной аттестации, что она была преданным и умным сотрудником. Была ли она обязана хранить верность Робби Кэрнсу, у которого был пистолет, когда целью пистолета было убивать? Она дрожала и не могла оторвать руки от пистолета. Вокруг нее погас свет. Она не знала, когда он вернется или что ей следует делать.

Лиэнн стояла позади своего деда, положив руки на его костлявые плечи.

Дедушка Кэрнс сказал: "Твоя сестра была там, парень, когда приехала полиция, но не в форме. То, что видела твоя сестра, было жителями Лондона, и это, скорее всего, Команда. На них были куртки, а на пляже достаточно жарко, чтобы раздеться догола. Итак, есть оружие, и у Команды есть оружие... Когда ты был там, Робби, там не было ни детективов, ни людей из патрульной службы, ни оружия - но были гребаные "осы"."

Робби хранил молчание.

"Чтобы получить эту информацию, твоей сестре пришлось слоняться по улицам, а затем сесть на гребаный автобус и поезд. Пришлось показать яйца, и она показала. Были заплачены хорошие деньги. Был хороший шанс на попадание - но на пути стояли гребаные осы, и хороший шанс был упущен. Как насчет хороших денег, Робби?"

Он не ответил, от него этого не ожидали.

"Человек на другом конце континента, Робби, разговаривает со своим хорошим другом и обращается к нему с просьбой, и она передается дальше. Пришел отдохнуть с Ленни Грюкоком, и он услышал о тебе, поэтому пришел к нам. Вас выбирают, сделка доходит до нас, и деньги выплачиваются. Что мне делать, Робби? Сказать большим людям, что наш ребенок никуда не годится, если там осы?"

Робби наполовину убил бы Верна, если бы тот говорил с ним с таким презрением, чуть не сломал бы шею его отцу, черт возьми. Он выслушал своего дедушку, и его сестра увидела его унижение.

"У них в Ярде толпа, часть команды, которая должна защищать людей, которым угрожает контракт. Что они будут делать? Они уберут его. Был шанс, но как будто дверь захлопнулась. Ты ничего не знаешь о винтовках, о расстоянии, и ты ничего не знаешь о бомбах, о подкладывании под машины. О чем ты знаешь, так это о пистолете, крупным планом, в лицо. Он будет защищен, и его перевезут, а потом черт его знает, как ты его найдешь. Ты все испортил, парень. Должен ли я пойти в банк, заказать чек, отнести его Ленни Грюкоку, вернуть ему и сказать, что наш парень-дерьмо собачье?"

Он думал, что его сестра могла бы встать на его сторону, но она этого не сделала.

"Сказать ему, что наш ребенок испугался гребаной осы у себя в носу? Это гордое имя принадлежит нам в Ротерхите. Над этим нихуя не смеются. Это будет... Я полагаю, что есть три вопроса к вам. Слушаешь?"

Он уставился в другой конец маленькой комнаты. За кухонной дверью, слегка приоткрытой, его бабушка, должно быть, готовила ужин. В основном это было тушеное мясо, говядина, нарезанная мелко для зубов дедушки Кэрнса. Ничто в этой комнате не изменилось с тех пор, как он впервые вспомнил о ней. Та же картина, над газовым камином, холмы в Шотландии, осколки фарфора, пластмассовые цветы, фотографии человека в военной форме, который приходился ему прадедом и не был героем Великой войны, но большую ее часть провел в Глассхаусе, военном центре заключения в Олдершоте.

"Третье: ты говоришь мне вернуть деньги. Я умираю от стыда, твоя бабушка и твой отец не узнают ни тебя, ни Лиэнн и Верна, и ты не показываешься в Ротерхите. Второе: ты берешь пистолет, приносишь его мне, и я иду и делаю это, потому что ты не способен. Я спускаюсь туда, где есть оружие - я никогда в жизни ни из одного не стрелял - и я пытаюсь это сделать. Первое: ты заканчиваешь это. Ты идешь на край этого гребаного мира, но ты делаешь это. И что?"

Он сказал: "С ним покончено, с Джиллотом покончено. Он мертв."

Робби увидел, как в глаза Линн вернулся свет, и краска залила ее лицо. Дыхание со свистом вырывалось из зубов его дедушки, как будто оно было заперто там и теперь могло освободиться.

Он вышел через парадную дверь и пинком захлопнул ее за собой. Он не знал, кто заплатил за контракт, где были собраны деньги, не мог представить это в своем уме - ни людей, ни домов. Но он сделал свой выбор, отступать нельзя: Он закончил, Джиллот. Он мертв.

Она стояла в центре комнаты и смотрела вокруг. Мальчик переводил, а Пенни слушала.

Мужчину звали Томислав, и она считала его пленником восьмидесятидневной осады, которая закончилась девятнадцать лет назад. Голос Симуна был нежен ей на ухо и, казалось, массировал слова, которые он использовал. Там были фотографии лиц, некоторые со свадеб, некоторые моментальные снимки и другие, похожие на вытаращенные лица с официальных удостоверений личности: мальчик указывал на них по отдельности или жестами указывал на группы.

"Эти трое, они вместе учились в школе, жили на одной улице в деревне, работали на одной фабрике в Винковцах и умерли вместе. Бункер находился на окраине деревни на небольшой дороге в Маринчи, и в него попало прямое попадание из миномета. Они все умерли там... Женщина шла между склепом под церковью и своим домом, когда снаряд из танка упал на улице и обезглавил ее. У них был стрелок на Богдановской стороне деревни - хороший, но не такой хороший, как Андрия, - и он убил тех четверых мужчин. Хорошие люди, храбрые люди. Его жена была изнасилована после сдачи. Когда они закончили с ней, она пошла к себе домой - ее муж направился к кукурузным полям, но был найден и застрелен - и на крышу, где все еще были гранаты. Она прижала один из них к груди и вытащила пин-код

..."

Пенни знала, где четырнадцать мужчин и три женщины погибли, защищая деревню, и она знала имена и род занятий девяти человек, погибших от болезней, жестокого обращения и пыток в концентрационных лагерях. Она видела оружие жителей деревни и нападавших на них; на них были направлены винтовки, и ей сказали, кто ими пользовался. Там были небольшие минометы, пулемет, много гранат и гранатомет РПГ-7.

Затем ее повели к картам. С той же нежностью в голосе парень подтолкнул ее вперед, назад или в сторону и развернул, осторожно держа пальцами ее локоть. Глядя на карты, она поняла, почему контракт был расторгнут, почему Харви Джиллот был осужден.

"Томислав выстрелил бы ракетами "Малютка", которые купил школьный учитель. Он прошел подготовку в регулярной армии. Он убедил Зорана, что деревня выживет и Кукурузный пут останется открытым, если у нас будут Малютки. Он был экспертом. Он сказал, что деревню можно спасти. Они изменили бы ход битвы. С Малютками деревня была бы спасена. Жена Томислава в Сербии, и он не знает, где его дети, и он не работает. У него есть только этот дом, и эти комнаты, и эти воспоминания."

Она чувствовала себя ослабленной из-за иссушающей жары в комнате, давно осевшей пыли, оружия и шрапнели, серости бумаги, на которой были напечатаны карты. Они были рядом с дверью. Она почувствовала, что свет за ним угасает, наступают сумерки, и близок конец дня, не похожего ни на один другой в ее жизни. Перед ней предстало еще больше портретных фотографий. Пожилой мужчина, одетый в учительскую мантию, в официальной позе в полупрофиль и трое подростков.

"Он был прекрасным и честным человеком. Он верил, что Харви Джиллот сдержит свое слово. Тот, на втором снимке, он сын Томислава. Его убили, когда они ждали прихода Малютки. Они отрезали его яички и положили их ему в рот, но мы не знаем, было ли это до его смерти или после, то же самое с двоюродным братом Андрии и сыном Петара. Ты понимаешь?"

"Я понимаю".

"Ты хочешь увидеть больше, услышать больше?"

"Я видел и слышал достаточно".

Пенни Лэйнг очень серьезно пожала Томиславу руку. В нем была стальная сила, и отсутствие плоти на пальцах, казалось, впивалось в ее кожу. Она почувствовала, почти, что он поблагодарил ее за проявленный интерес. В доме не было жизни, и дверь за ними не была закрыта. Они оставили после себя тишину - звук мертвых. Темнота надвигалась быстро.

Мальчик все еще держал ее за руку, хотя ей не нужно было направлять, когда она спустилась по ступенькам веранды. Она не видела ни автомобильных фар, ни уличных фонарей, но на дальнем конце деревни была освещена недостроенная церковь и виднелось кафе.

Он спросил ее, не хотела бы она пойти на одну из передовых позиций, которые Томислав отметил на карте для Малютки.

Вернувшись в офис Альфа-команды на Уайтхолле в далеком Лондоне, они все еще были бы на работе, несмотря на разницу во времени, и не поняли бы, что значит посетить храм в честь мужчин и женщин, зверски убитых, пройтись по полю созревшей кукурузы, где могила была вырыта лемехом плуга, и заглянуть в яму в земле, вырытую девятнадцать лет назад. Что ж... их там не было, и они ничего не знали.

"Да, я бы хотела", - сказала она очень тихо.

Там была ферма с приглушенным светом над сараем для скота и тракторами, которые отбрасывали последние тени от солнца, поле подсолнухов и теплый ветерок. Он указал на оборонительную позицию, с которой, возможно, была выпущена ракета по танку. Она едва могла видеть свои ноги, не говоря уже о чертовой дыре - и его дыхание имело вкус жевательной резинки, когда они целовались.

Она крепко прижималась к нему, чувствовала его рядом с собой, хотела целовать и быть поцелованной. И она поняла, почему Харви Джиллот должен был умереть. Ее дыхание замедлилось, и она почувствовала его язык, и эти нежные пальцы откинули назад ее волосы, коснувшись шеи, куда попал крем. В ее сознании были образы молодых, которые погибли здесь, изможденного Томислава, который, должно быть, скорчился в том, что было немногим больше неглубокой канавы, и направил бы чертовски большую ракету на бронетехнику, и Харви Джиллота.

Он свистнул, и собака оказалась у его ног, совсем близко. Он вышел через ворота. Должно быть, это был толчок, когда я открывал его или закрывал, но брючный костюм и летнее платье соскользнули вниз и упали на дорожку. Он не остановился.

Харви не признал их. Тот, что из машины, Роско, отброшен от двери домкратом, девушка соскользнула с капота, а здоровяк оттолкнулся от камня. Харви увидел, что рука Роско зависла у него под курткой, рука девушки была на молнии ее сумочки, а куртка здоровяка была задрана назад, открывая хороший вид на кобуру.

Он не смотрел в глаза, когда проходил мимо машины, но услышал сдавленное проклятие - Роско.

Он не оглядывался, шел быстрым шагом, и собака тоже не обращала на них внимания.

"Извините меня, мистер Джилло".

Он не повернул головы, но ответил: "Что?"

"Я чувствую себя лишним дерьмом, сэр. Это не то, как следует обращаться со мной или моими коллегами."

"Твоя чувствительность находится в самом низу моего списка".

Он свернул на левую развилку, которая привела бы его к прибрежной тропе, ведущей на юг. Направляясь в ту сторону, он не хотел проходить мимо места, где рядом с дорожкой были свалены гнилые яблоки. Он полагал, что достиг своего рода освобождения. Не знал, как долго это продлится и сможет ли он призвать это снова, когда оно будет потеряно. Это было так, как будто он избавился от страха.

Говорили, что на другой стороне острова, в жилых кварталах Уэстона, где когда-то жили ученые, инженеры и техники из управления подводного оружия Адмиралтейства, ныне закрытого, родился новый Бейрут. Наряду с подростковой беременностью, возглавляющей национальные чарты, была широко распространена торговля наркотиками и злоупотребление ими. Харви Джиллот никогда не употреблял героин, кокаин или экстази, даже не курил косячок. Он тоже не пил слишком много. Он предположил, что был так же сильно под влиянием выброса адреналина, как и любой из бледных подростков в капюшонах, которые бездельничали в Уэстоне, Саутвелле, Истоне и Фортунсвелле. Он не замедлился, хотя мог слышать топот ног позади себя. Чертовски хорошо, что показал им средний палец. Он не знал, как долго героин, кокаин или каннабис будут оставаться в организме, но знал, что страх вернется. Не сейчас.

Он упаковал две картонные коробки с любимыми блюдами Джози - и там было сообщение от базирующейся в Саудовской Аравии компании по электронной почте и кодовый сигнал, сообщающий, что грузовое судно либерийской регистрации сорвалось с якоря и теперь с грузом на борту находится в международных водах Черного моря. В тот момент он не представлял, что наемный убийца может ранить, искалечить или убить его. Это не продлилось бы долго, но пока это продолжалось, было хорошо.

"Мистер Джилло".

Он пробрался сквозь деревья, мимо высоких валунов и оказался на тропинке, выходящей на море. У берега были яхты и катера, а еще дальше автомобильный паром, направлявшийся во Францию. Дальше пара сухогрузов направлялась бы в Саутгемптон и доки. Чайки кружили над ним и кричали. Он встретил Бена Парсонса, который скучал за Британию по поводу супермаркета для острова, выслушал его и проявил интерес, даже наклонился, чтобы взъерошить шерсть спаниеля мужчины. А после Парсонса и супермаркета - какой бы катастрофой это ни стало - пришел Джордж Уилкинс, одержимый история острова; Харви слышал о плане установить мемориальную доску в память о Джеке Мэнтле, двадцатитрехлетнем матросе, который героически погиб семьдесят лет назад, стреляя из 20-миллиметрового зенитного "помпона" по пикирующим бомбардировщикам Stuka; он был награжден Крестом Виктории и похоронен на военном кладбище с видом на старую военно-морскую базу. Он выслушал Уилкинса и сказал ему, что это будет ценным дополнением к наследию Портленда. Обычно он не уделил бы ни одному из них и времени суток. Он не устраивал званые ужины или рождественские напитки, он никому не принадлежал, а обращения, которые приходили в почтовый ящик у ворот, были разорваны в клочья нераспечатанными. Когда он шел, он услышал шаги позади себя. Когда он остановился и прислушался к новообретенным "друзьям", он услышал хриплое дыхание детектива и вообразил, что в нем нарастает разочарование. Тропинка была открытой и ровной, и над полем порхала пустельга. Он остановился у ворот, и шаги раздались совсем близко. Дыхание было прерывистым.

"Вы могли бы сотрудничать, мистер Джилло".

"Должен ли я подготовиться к очередной лекции на тему удачи? Нужно быть удачливым "каждый раз", а быть удачливым "однажды"? Мы заканчиваем для повторного представления?"

"У меня есть работа, которую нужно сделать".

"И, вероятно, сержант, вы сделали бы это более эффективно, если бы перестали трепать языком".

"Вы усложняете ситуацию для меня, мистер Джилло, но еще больше для себя".

"Это звучит скорее как то, что моя жена могла бы повторить, возможно, прочитала это на странице "Агония-тети". Я, сержант, торговец оружием. Я покупаю и продаю оружие войны. У меня были хорошие и плохие годы, но я остаюсь на плаву. Я плачу, хотите верьте, хотите нет, налоги, которые составляют вашу зарплату, вашу пенсионную систему, ваши бесплатные услуги, льготы и ставки сверхурочных. Можно сказать, что мне принадлежит чертовски большая часть тебя, сержант. Благодаря моим личным усилиям я купил большую часть мистера Роско. Вы являетесь государственным служащим. Вбейте это себе в голову - и выбросьте из нее, что я должен вам букет цветов и корзину благодарности." Как будто еще одна доза наркотика текла по его венам.

Он закрыл за собой ворота поля и направился по высохшей земле, по редкой траве к корыту с водой, где была лошадь ... возможно, пони. Насколько Харви знал, это мог быть осел - или один из тех мулов, ценных животных, которые в старые добрые времена тащили ящики с духовыми трубками через горы и перевалы Афганистана. Как бы то ни было, его дочь любила это больше, чем она любила его, и это стоило копейки ветеринарных сборов и корма. У него был отвратительный характер, и, скорее всего, он его не укусил. Ее звали Нора, он не был уверен в ее возрасте, и летом она жила на арендованном поле, а зимой - в платной конюшне. Он был коричневым с белыми пятнами и смотрел на него так же злобно, как, по его мнению, смотрел детектив, но на голове у него был воротник. Ведущая веревка была зацеплена за забор рядом с корытом для воды, и он отстегнул ее, чувствуя себя вполне довольным собой. Короткий выпад рукой, и у него был недоуздок, прикрепленный к головному ошейнику. Он считал, что теперь он на пути к сохранению арендной платы за поле.

Он оставил ворота позади себя открытыми.

Собака пошла вперед. Он вел лошадь, или пони, а детектив был позади.

*

Золотая группа собралась за столом. Фиби Бермингем, Золотой командир, надеялась бы на консенсус, кусалась бы и брыкалась, чтобы избежать принятия решения самой. В своем блокноте она обвела имя Харви Джиллота; Что делать, ресурсы, бюджет и Варианты, Варианты, ВАРИАНТЫ были яростно подчеркнуты. Она правильно почувствовала, что за человека, проявляющего свинячье упрямство, предлагалось немного медалей. Она использовала карандаш, чтобы указать, кто должен говорить следующим.

Это указывало на Тайного эксперта из SCD10. Ответ: "Я проверил списки. Проще говоря, у нас нет того, что для этого нужно. У меня есть люди, которые работают на двух наркопритонах на южном побережье и не имеют к ним отношения, и я должен снабжать антитеррористическую группу большей частью остального. У объекта, о котором идет речь, есть передняя и задняя части, и он находится недалеко от стоянки для караванов. Для этого потребовалось бы больше тел, чем у меня есть. Это сделано правильно или не сделано вообще. Извините, но я ничем не могу помочь."

Карандаш перешел к разведданным, SCD11. "У нас пока нет линии связи, мэм, с конкретным человеком. У меня нет ни имен, ни организации. Нам нужно гораздо больше, прежде чем мы сможем провести идентификацию. Отрицательный. По-другому и быть не может."

И так далее. Заточенный поводок, предназначенный для огнестрельного оружия, CO19. "Я получил категорический отказ от местных жителей на побережье. Не готовы брать на себя бессрочные обязательства. Для выполнения работы из Лондона потребовалось бы присутствие шестнадцати офицеров, командной структуры и системы связи. Мы на рынке не для этого. Прошу прощения, мэм, но нам приходится жить в реальном мире."

Она пришла к инспектору из отдела специалистов, у которого была настолько узкая рабочая нагрузка, что это заставляло ее нервничать. "У нас есть Роско на месте и еще двое других. К сожалению, произошел некоторый сбой в коммуникациях, и они находятся за пределами собственности. Как обычно, у них при себе ручное оружие, но не что-то более тяжелое, и у них нет запасного варианта. Я должен сказать, что сообщение о нападении указывает на непрофессиональный подход. Я не понимаю, почему. Я бы предложил очень ограниченный временной промежуток защиты - возможно, двадцать четыре часа, не больше."

Карандаш был направлен на лидера команды "Альфа". "Наша Пенни Лэйнг находится на земле в Хорватии. Все очень откровенны с ней. Да, есть контракт, дорогой - деньги были выплачены - и они верили, что наняли хорошего и эффективного человека. Харви Джиллот осужден за то, что он забрал первоначальную сумку, полную денег, квазиценностей и документов на собственность. Он не доставил и не вернул то, что ему заплатили, что было бы непросто, поскольку деревня была практически изолирована кровожадным врагом, и ее оборона была на грани краха."

Кончик карандаша постучал по столу; заточенный грифель отломился. Фиби Бермингем, Золотой командир, сказала: "Мне трудно разобраться в ситуации, которая там существовала - где именно находится это место, из-за чего они ссорились. Я поспрашивал вокруг. Слишком многие пожимали плечами и слишком многие говорили: "Это Балканы, не так ли?" Я нахожу это дело утомительным и отнимающим много времени. Нужны ли мне дополнительные взносы?"

Головы покачали. Предложений не поступало. Причиной ее быстрого продвижения по карьерной лестнице стало ее умение читать ситуацию и оценивать аудиторию. "Таким образом, подводя итог, у нас нет ресурсов ни здесь, ни на местном уровне, чтобы обеспечить надежную охрану этого человека. Ему предложили квалифицированный совет и помощь в переезде, но он - с упрямой последовательностью - отказался от этого. Итак, как было рекомендовано и не оспаривалось, его следует предупредить, что через двадцать четыре часа вооруженная охрана будет отозвана."

Она тяжело вздохнула. Возможно, она приняла самое важное решение за всю свою стремительную карьеру. Репутация того, кто не вмешивался и избегал ответственности за непредсказуемые события, была разорвана в клочья. Если бы тело истекало кровью от огнестрельных ранений на тротуаре, проезжей части, в подъезде или в гостиной, она была бы привлечена к ответственности.

"Разъясните ему, что по прошествии дня и ночи, двадцати четырех часов, мы не находимся рядом, позади или перед ним. Он сам по себе."

Роско ответил на звонок. Он сказал в свой мобильный зашифрованным голосом: "Он заодно с лучшими в области грубой невоспитанности. Настолько неприятно, насколько это возможно, полно дерьма, но я думаю, что это шоу, которое разыгрывается для меня. Где я сейчас? По тропинке вдоль побережья, и мы совершаем живописную прогулку. Собака только что нагадила, море выглядит фантастически, и все это место похоже на открытку. Мы возвращаем лошадь с поля. Я не знаю, почему мы пошли за этим или куда мы это везем. Я не в курсе, и меня не оценивают как друга, которому нужно знать. Мы не разговариваем... Да, отлично, снимай это... Говорю вам, это будет несколько резкий ответ. Двадцать четыре часа, да? И часы начинают тикать, когда я говорю ему, да? Планируется ли, что эта ошеломляющая информация настолько выбьет его из колеи, что он будет умолять о защите?

... Шеф, я не хочу быть придурком, но я просто получу нагоняй... Нет, шеф, со мной все в порядке, и это будет сделано."

Он положил мобильный обратно в карман.

Они свернули с прибрежной тропинки на проселок. Застучали копыта, а Джиллот не обернулся, казалось, он забыл о присутствии Роско.

Впереди была машина, Сьюзи рядом с ней, а Билл сзади. Перед ним стояла женщина с огромной сумкой, перекинутой через плечо. Довольно симпатичная женщина, но одета не для прогулки по побережью или в офис: повседневная одежда, которая пыталась заявить о себе и... Она рылась в сумке. Ему показалось странным, что ни Сьюзи, ни Билл никак не отреагировали.

Роско расстегнул куртку на верхнюю пуговицу, и вес ключей в его кармане позволил ему не зацепиться, когда он потянулся за "Глоком". Она достала мегафон - не РПГ-7, не автомат Калашникова или "Байкал", стреляющий 9-миллиметровыми пулями с мягким наконечником. Он был сбит с толку. Он не понимал, почему Сьюзи и Билл не потянулись за своим оружием. Он не думал, что Харви Джиллот заметил ее.

Это прозвучало со взрывом, как будто громкость была увеличена.

"Харви Джиллот - торговец смертью... Харви Джиллот - торговец смертью... Харви Джиллот - торговец смертью..."

Мог бы разбудить мертвых на разрушенном кладбище часовни.

Мэгс Бихан кричала: "На руках Харви Джиллота детская кровь

... На руках Харви Джиллота детская кровь... На руках Харви Джиллота кровь детей..."

Она задыхалась, пытаясь отдышаться. Она была в рядах пикетчиков, ее бедра сильно вдавливались в ограждения под тяжестью тел позади нее, и она выкрикивала те же лозунги. Другое: тогда в ее ушах звучала какофония звуков, а вокруг нее были истинно верующие.

"Харви Джиллот, торговец в нищете... Харви Джиллот, торговец в нищете

... Харви Джиллот, торговец страданиями..." Она была на одном уровне с ним, возможно, в пяти или шести футах от него. Лошадь, которую он вел, шарахнулась, и он повис на веревке, прикрепленной к ее ошейнику. Собака должна была броситься на нее - возможно, она была глухой, потому что ее хвост вилял, а язык свисал изо рта в пене слюны. Когда она кричала, она слышала задорные крики певчих птиц, шум ветра в деревьях над дорогой и, вдалеке, плеск разбитых волн о скалы, камни, что бы там ни было.

"Как тебе не стыдно, Харви Джиллот, убийца младенцев... Как тебе не стыдно, Харви Джиллот, убийца младенцев... Как тебе не стыдно, Харви Джиллот, убийца младенцев..."

Она приехала, поставила свою сумку у лодыжек. Она озадаченно смотрела на одежду, развешанную на воротах, и сложенные чемоданы. Это было позже, чем она предполагала, но за задержанным поездом последовал отмененный автобус, а затем пробка из-за дорожной аварии. Немного ее энтузиазма иссякло, и она была голодна, хотела пить, устала и нуждалась в душе. Она позвонила в колокольчик у ворот, но ей не ответили.

Затем девушка вышла к ней из машины, показала удостоверение личности и спросила, что за дело привело ее сюда. Она ожидала, что тогда ей дадут пинка. С вызовом она болтала о "законном и мирном протесте" и "правах личности на дорогах общего пользования". Женщина-полицейский скорчила гримасу, и ее губы шевельнулись почти беззвучно - она могла бы сказать: "Пожалуйста, солнышко, сцена твоя". Парень, большой, крепко сложенный, с которого текли реки пота, крикнул через дорогу, что Джиллот вывел собаку на прогулку.

Отношение полиции еще больше взволновало ее - они, исходя из всего, что она считала священным, были в союзе с дилерами смерти. Она, конечно, спросила, почему одежда на воротах, элегантные жакеты, платья, блузки и пальто - далеко за пределами ее ассортимента и склонностей, но, возможно, это подошло бы двум ее невесткам. Были мрачные улыбки, и она не была просвещена. Итак, она собралась с духом и ждала, и услышала ритмичный стук лошадиных копыт. Она видела его... грязным, выглядел так, как будто он спал в этой одежде, потерял бритву... выглядел чертовски заурядно, или как бродяга из Хакни, Пентонвилля или с Каледониан-роуд. Теперь он уставился на нее, как будто она появилась из-под камня. Она подняла мегафон. "Харви Джиллот, дилер по убийствам, виновен... Харви Джиллот, дилер по убийствам, виновен... Харви Джиллот, дилер по убийствам, виновен ..." Она вдолбила это ему в лицо, но он и глазом не моргнул. Лошадь напряглась, и собака понюхала ее джинсы. Она почувствовала, как в ней поднимается гнев, потому что она не получила ответа. Также чувствовал себя обманутым из-за того, что полиция не вмешалась, чтобы защитить его, и обманулся, потому что за ее спиной не было толпы, и ее обвинения не получили аудитории. У нее спросили, как ее зовут.

Она выплюнула это в него и в организацию, принадлежностью к которой она гордилась.

Его голос был спокоен, как будто эмоции ушли через муслиновую ткань. "Верно, мисс Бихан, как вы вписываетесь в эту игру, я понятия не имею, но, вероятно, нигде. Это плохой день для меня. Моя жена ушла из дома после восемнадцати лет частично успешного брака и скоро вернется, чтобы забрать свои вещи. Она ушла из дома, потому что я обвинил ее в том, что ее трахнул наш работающий садовник, а также потому, что..."

Она утопила его, на полную громкость: "Харви Джиллот, торговец смертью... Харви Джиллот, убийца младенцев... Харви Джиллот, торговец в нищете... Харви Джиллот, дилер в ..."

Это был быстрый, короткий удар толстым кулаком. Выстрел был направлен не ей в лицо, а в сторону мегафона. Удар был достаточно сильным, чтобы ослабить ее хватку. Это был бы триумф, грандиозный, если бы кулак попал ей в подбородок, губу или зубы, но ей было отказано в этом. Мегафон упал на дорожку, отскочил, осел в крапиве. Она увидела, что полиция пришла в себя, и знала, что никто не вмешается в защиту упавшего мегафона.

Все так же тихо, все тем же голосом, который звучал разумно: "Моя жена трахалась с садовником, и это была одна из причин, по которой она сочла правильным уйти из дома, но она тоже хотела уйти, потому что моя жизнь теперь в опасности. Поняли меня, мисс Бихан? Есть контракт, и был нанят человек, который должен сделать это дело, то есть убить меня. Достаточно просто для вас, мисс Бихан? Чтобы застрелить меня. Он пытался этим утром, пока я выводил собаку, а моя жена занималась прелюдией с садовником. Пытался и потерпел неудачу. Извините и все такое, мисс Бихан. Я думаю, что это сделало бы ваш день лучше, если бы вы спустились сюда и обнаружили полицейскую ленту и палатку с моими ногами, торчащими из-под борта, половину закусочных мира и меня, холодного, окоченевшего и мертвого. Он дважды выстрелил и дважды промахнулся. Вам не повезло, мисс Бихан."

Она не наклонилась, чтобы поднять его. Ее голос был почти пронзительным - довольно жалким без усиления, но она сложила руки рупором у губ для эффекта мегафона. "Харви Джиллот, торговец - торговец - дилер в смерти - страдании..."

"Сделай нам всем одолжение. Спускайся на пляж и продолжай идти."

" Ты торговец злом, поставщик разрушений, ты...

"Мужчина пришел сюда, в мой дом, и ждал за моими воротами. У него был пистолет, я думал, это Байкал 9 мм - переделанная работа. Это начинается как пистолет со слезоточивым газом по тем же линиям, что и пистолет Махарова. Переоборудование производится в Литве, и он использовал бы пули с мягким наконечником - это чушь собачья - и стрелял в упор. Я был наполовину на земле, и оса попала ему в нос. Он дважды промахнулся. Вы мелочь, мисс Бихан, для меня вы менее важны, чем оса. Ты хочешь выделиться здесь, выставить себя идиотом, сделай это. Посмотрите, заметит ли вас кто-нибудь, мисс Бихан, и я сомневаюсь, что заметят. Для меня быть застреленным - это более высокая ступенька в иерархии моих забот, чем ты. Ты даже не на первой ступеньке."

Она вспомнила.

Он увел лошадь от нее, а собака резвилась рядом с ним. Полицейский, который, должно быть, шел с ним, поспешил мимо нее и погнался за Джилло к воротам.

Она вспомнила. Телефонный звонок: она стучит по клавиатуре, подчеркнуто в срок выхода пресс-релиза. Харви Джиллот... Я фрилансер... У тебя есть его адрес, чтобы я мог начать? Хорошо это запомнил. Нет контактного имени или номера. Достаточно оправдания, что она была занята?

Она закричала: "Дилер в смерти... Харви Джиллот... Торговец в нищете... Харви Джиллот... Кровь на твоих руках... Харви Джиллот."

Ворота закрылись за ними. Ее горло было хриплым.

Она не знала, как выглядит пистолет "Байкал" и, действительно, было ли пулевое ранение в теле чистым или грязным, кровавым или геометрической точности. Чтобы придать смысл своей жизни, она должна присесть, положить руки на мегафон, поднять его и использовать...

- Мы готовы дать вам двадцать четыре часа, мистер Джилло, - сказал Роско, - на то, чтобы привести ваши дела в какое-то подобие порядка, а затем съехать.

"Разве у нас не было этого разговора?"

"У вас будет защита на указанное количество часов - они начались - а затем защита будет снята".

"Могу ли я прокомментировать?"

"Почему бы и нет?"

Женщина звучала в мегафон, такая же однообразная и утомительная, как и раньше, и такая же легковесная. Роско восхитился бы молчаливым протестом, таким, в котором не было бы избитых фраз. Он провел достаточно мероприятий по охране общественного порядка, прежде чем попал в CID, а затем в Летучий отряд, чтобы признать, что большинство протестующих были переполнены страстью и идеологией, за исключением хороших сценаристов. Он не возражал против того, чтобы она была там, где она была, только хотел, чтобы она освежила свое сообщение.

"Это чушь собачья".

"Это неразумно, сэр, и не рационально".

"Чушьсобачья, и это вежливо".

Он не стал спорить. Он полагал, что должен передать то, что передала Золотая группа. Он, Сьюзи и Билл выполняли ретрансляции сна и наблюдения из машины. Он посмотрел на свои наручные часы. Оставалось двадцать три часа пятьдесят семь минут. Он задавался вопросом, прибудет ли офицер с большим стажем, чтобы зачитать Акт о беспорядках ближе к концу, но подумал, что это маловероятно. Он хотел бы сказать: "Из нашего краткого знакомства, мистер Джилло, я вижу в вас человека упрямого и грубого, без пристойности, манер или заботы о других. Ваши деньги заработаны на торговле, которую большинство здравомыслящих людей сочли бы отвратительной, граничащей с аморальностью. Не ожидайте, что я добровольно пойду на дежурство, стоя перед вами ... и если вы собираетесь получить пулю в себя, не могли бы вы, пожалуйста, убедиться, что я в это время не на дежурстве. Не в мое дежурство." Он этого не говорил.

Его тон пытался успокоить: "Вы оставляете нам очень мало выбора, кроме как ..."

"Если придет моя жена, ты можешь помочь ей с одеждой и сказать, что ее барахло в коробках. Лошадь будет внутри ворот, и, надеюсь, она найдет хороший корм для роз. Спасибо, но нет. Я могу управлять ее коробками."

Ворота открылись - зимнее пальто и летняя куртка упали с вешалок - лошадь завели внутрь, выпустили, а собака побежала к дому. Его движение активировало сигнальные огни. Роско не мог вспомнить, когда он так сильно ненавидел работу, как эту. Крисси обычно говорила, что нужна бубонная чума, чтобы не дать ему работать. Джиллот пронес через ворота картонную коробку, размером с компанию по переезду жилья. Когда он бросил это, Роско услышал, как разбился фарфор. Женщина, Мэгс Бихан, все еще выкрикивала свое сообщение. Вторая коробка была вынесена и тяжело поставлена на пол. Ему хотелось бы сказать: "Говорю вам, мистер Джилло, не так-то просто каждый раз быть удачливым ... и вы, как торговец оружием, должны знать, что оно делает с человеческим телом. Что они убивают не так красиво, как нас заставляют верить фильмы. Это больно и некрасиво - как вы узнаете, если перестанете быть везунчиком. Но я уверен, что вы все это знаете, мистер Джилло." Он подождал, пока Джиллот закроет ворота. "Увидимся утром, сэр".

Мужчина улыбнулся, сделал это хорошо.

*

"Хороший день, дорогая?"

"Неплохо, спасибо".

"Слишком много выпил?"

"Немного, но не слишком много".

Это был ритуал. Дейрдре приехала на "Лендровере" от их дома до станции Шрусбери и встретила Бенджи с поезда. Она задавала те же вопросы, когда выезжала с привокзальной площади, и получила те же ответы, затем перешла к делу, конкретному на тот день. Бедро: каков был вердикт? "Не так уж плохо, довольно хороший прогноз".

Визит к Чудовищу - как она всегда называла VBX - был ли он удовлетворительным? "Аластер очень хорошо поработал и передает привет. Он пройдет долгий путь. Он рассказал мне историю, и мнение таково, что наш печальный актив сейчас в значительной степени испачкан. Такой бизнес, когда прошлое быстро появляется на внешней полосе, когда этого меньше всего ожидаешь. У него не будет защиты."

А Денис Фостер, приглашенный на обед, смог ли он подлить масла в огонь? "Я думаю, да. Да, он это сделал. Мы говорили об отдаче - что-то взрывается у тебя перед лицом. А потом мы исполнили немного из Ветхого Завета: "Они сеют ветер, они пожнут вихрь", и я думаю, Денис довольно успешно укрепил мой позвоночник. Он сказал мне, что я должен сказать Джилло... Я позвоню ему утром."

"Ты в центре всего этого, Бенджи, да?"

"К сожалению, моя дорогая, ты права".

"Ваше предложение ему, что он должен перевезти товар дальше, бросить этих жителей деревни?"

"В соответствии с политикой, и кладет больше денег в свой карман. Но поправьте еще раз."

"И тебя это беспокоит?"

" Немного. Давайте двигаться дальше."

Они обсудили, вернувшись к своему более обычному распорядку, внуков, сегодняшний ужин и какую бутылку они откроют, чтобы выпить с ним.

В обеденном зале отеля Уильям Андерс и Дэниел Стейн сидели за своим столиком и любовались видом на реку, извивающиеся баржи, плывущие вверх по течению, освещенный белый крест, лужайки и внутренний дворик отеля, где несколько человек все еще сидели и сплетничали, автостоянку и стеклянные двери в задней части здания.

Андерс усмехнулся. "Очень серьезная дама и, без сомнения, ведет себя не в своем характере".

Стейн ухмыльнулся, скривился. "Из нее получится неплохой корм для мальчика-игрушечника".

Они увидели женщину в блузке и джинсах, с опущенной головой, в темных очках, несмотря на темноту. Она прошла через внутренний дворик и между столиками, используя маршрут, который огибал огни. Мальчик держал ее за руку, но его повели.

" Мисс Пенни Лэйнг, я полагаю."

"Вдали от дома и еще дальше от мировых реалий".

"Это, Дэниел, довольно субъективно".

"И выражает, Билл, мою острую ревность к мальчику, в котором я, кажется, узнаю сына капо из той деревни - и торговца таблетками в небольших масштабах. Держу пари, он хорошо руководит."

"Люди попадают сюда в ловушку, незнакомцы, и все из-за чувства вины".

"Правильно - не был здесь, не знал. Невежество порождает чувство вины - и раздвигает ноги."

Они оба смеялись, грубо, от души, и Дэниел налил еще вина - хорошего, с илокских виноградников. Зазвонил его мобильный, и он ответил на него, бесстрастно выслушал. Он поблагодарил звонившего и закрыл телефон. "Та деревня, процесс, который ты начал, Билл. Они заключили контракт и купили хит. Сегодня утром в Англии была цель. Это не удалось."

"Это не конец истории. Кто тебе сказал?"

"Забавное старое место, это - услышать все виды. Не спрашивай. Это не конец истории, потому что деньги были заплачены. Он пойдет снова, должен. Вы знаете о Первом батальоне Девятой морской пехоты, Билл, который понес самые тяжелые потери во всем корпусе во время войны во Вьетнаме - их прозвали Ходячими мертвецами. Это хорошее имя для Харви Джиллота, и оно немного зависит от вас. Но не теряйте сон."

"Ты предполагаешь, что я бы лежал без сна, потому что какого-то торговца оружием застрелили, а я помог этому процессу?" Если удар не удался, то я сожалею - и это то, что может повлиять на мой сон. Я надеюсь, что они снова уйдут."

Они выпили, и женщина и ее мальчик исчезли.

13

За звонком будильника последовал тычок локтем, который нарушил сон Бенджи Арбутнота. - Тебе нужно сделать звонок, - сказала Дейдре. "

Стал бы он спорить с ней в тридцать одну минуту седьмого утра? Попросил бы он сначала чаю? "Да, дорогая, конечно".

"И не болтай лишнего. Скажи ему прямо."

Он сполз с кровати, накинул старый халат - хлопчатобумажный, легкий, купленный на уличном рынке в Буэнос-Айресе, когда он в середине восьмидесятых занимался наведением мостов, - и, шаркая, вышел из спальни. Ранний солнечный свет струился через окна старого домика егеря, в который он теперь, на пенсии, был сослан: его сын, невестка и внуки жили в большом доме и обрабатывали землю. Прошло много времени с тех пор, как он стоял на причале порта в Хорватии, когда грузовое судно приближалось к берегу. Ответственность? Он всегда боролся зубами и когтями, чтобы избежать удушья от этого. Но у него была плохая ночь, и Дейдре бы это поняла, поэтому его вытолкнули из постели и отправили очищать его - очень слабую - совесть.

Номер был у него в кабинете. Не совсем комната трофеев, но на стенах висели фотографии юного Бенджи в школьной спортивной команде, еще одного из его одноклассников в Королевской военной академии и парочки его фотографий в камуфляжной форме со своим отрядом и их автомобилями Ferret scout на внутренней границе Германии и в южной Арме, больше фотографий Дейдре и его самого в столице Аргентины, в Дамаске и Пешаваре, но мало что указывало на жизнь после кавалерии. Взял ли он на себя "ответственность"? Едва ли. Маленькая фотография висела незаметно, почти вне поля зрения за занавесками. Швейцарцы изготовили превосходное 20-мм скорострельное зенитное оружие - Oerlikon - и в начале 1970-х годов было сочтено полезным доставить несколько штук в Султанат Оман без клейма явной ассоциации с Великобританией. Был использован испытанный и надежный канал. Он стоял рядом с Солли Либерманом. Бывший офицер кавалерии и бывший член команды десантной баржи, мускулистый и пропорциональный британец с почти истощенным американцем. Фотография была сделана Дейдре у ворот фабрики в Цюрихе, и "Хватит валять дурака и займись этим", - крикнула она сверху.

Ответственность? Это слово было ему незнакомо. Бенджи Арбатнот использовал множество активов, и некоторые из них умерли бы после допросов и пыток, через повешение или расстрел. Большинство из них сейчас дожили бы до глубокой старости и влачили бы свои оставшиеся годы. Некоторые были бы переданы новым сотрудникам станции и остались бы активными. Сейчас его было бы трудно назвать большинством, но Солли Либерман занимал почетное место в его памяти. Он был на похоронах, межконфессиональных и щадящих религию, стоял сзади и выскользнул до Харви Джиллота, леди, которая управляла офисом, менеджер банка, адвокат, бухгалтер и домовладелец прошли по проходу часовни. Чем он восхищался больше всего? Чистая наглость и анархия маленького Солли и... Харви Джиллот удостоился похвалы Солли Либермана. Старые привычки умирали тяжело. Он открыл ящик в своем столе. Открыв, он показал коробку из-под обуви, полную мобильных телефонов - платных и одноразовых. Сел аккумулятор, конечно. Он подключил один из них к электросети, затем набрал номер. Когда он был использован, его бросали в глубины озера перед большим домом и позволяли осесть в толстый слой ила.

"Я здесь. Никаких имен, друг."

"Что это за чертово время такое?"

"Прекрасное утро, и достаточно позднее".

"Я думал, ты позвонишь мне прошлой ночью".

" Ты беспокоился?"

"Да, и я имею на это право".

"Как ты относишься к тому, чтобы прислушиваться к советам?"

"У меня бывают хорошие дни и плохие. Трое полицейских за воротами предлагают мне совет, обвязанный ленточками, от которого я отказываюсь. Для них я упрямый, непреклонный, слабоумный, и они, вероятно, правы. От вас я открыт для советов."

Он был уже одет, во вчерашнюю одежду, и вымылся, но не побрился. Дом, пустой, если не считать собаки, ночью казался холодным и безлюдным местом... Хотел ли он ее вернуть? Это было пусто и печально. Он прижимал телефон к уху, стоял в гостиной и наблюдал за лошадью.

"Я полагаю, это было прочитано, что ты не будешь заползать в нору, прячась там".

"Нет".

"И не могу ждать дома, заняться организацией похорон и проверить завещание".

"Полиция говорит, что сегодня вечером они снимут охрану".

"И что ты на это скажешь?"

"Я работаю над этим".

"Готов выслушать совет?"

Лошадь паслась на лужайке, не то чтобы косилка садовника оставила ей много корма. Клумбы с геранью были разорены, и она зацепилась за нижние ветви некоторых кустарников. Во внутреннем дворике было несколько мини-гор его бизнеса, а опрятность снаружи стала историей.

"Не собираюсь позолотить это".

"Сомневаюсь, что ты когда-либо это делал". Харви Джиллот подумал, что его ирония была напрасной.

"Ты должен смотреть правде в глаза".

- Как? - спросил я.

"Ты должен противостоять этому".

"Где мне "посмотреть правде в глаза" и "противостоять этому"?"

"Там - должно быть".

"Что мне делать "там"?"

"Извините, я не знаю. Но если ты не пойдешь туда, ты будешь беглецом до конца своих дней. Я не силен в религии, и сомневаюсь, что ты такой, но кусочки прилипают с детства. Святой Иоанн Креститель сказал: "Итак, приносите плоды, достойные покаяния". Громкое слово "покаяние", жест ... из третьего Евангелия от Матфея, стих восьмой. Ты со мной?"

"Кажется, я помню со школьных времен, что Иоанну Крестителю - по приказу танцующей девушки - отрубили голову и подали на тарелке с салатом ... и я не несу епитимью".

"Я говорю, что ты должен пойти туда и разобраться со своей чертовой проблемой, потому что альтернатива - это дыра в земле и оглядываться через плечо. Посмотри правде в глаза и противостои ей."

"Это по-настоящему?"

"По-настоящему. У вас нет рюкзака с вариантами."

"Где бы ты был?"

"Не слишком отстаю от тебя, за мои грехи, там и сям. Как все прошло прошлой ночью?"

"Довольно кровавый".

Это могла быть лошадь, но наружные огни системы безопасности были включены большую часть времени. Животное, хрипя, продиралось сквозь кусты, и во внутреннем дворике были его копыта, и собака была беспокойной. Он почти не спал. В его голове, бодрствующей или дремлющей, значились балаклава и темные очертания пистолета, цель, которую он пытался прицелить.

"И это будет так же плохо, как кроваво, или еще хуже. Ты должен посмотреть правде в глаза."

"И противостоять этому. Я просто..." Харви сделал паузу. Его разум был притуплен, и он не мог вызвать ясность, чтобы подумать и принять решение. Он все еще прижимал телефон к уху, но его внимание было приковано к морю, к его просторам. Типично, подумал он, исходя из того, что он помнил об Арбутноте, что его никто не прерывал, никто не требовал, чтобы он заговорил. Он не знал, что там будет или кто. Он знал, что жизнь беглеца неприемлема. В British Aerospace он познакомился с мужчиной, у жены которого был рак в последней стадии. Ей предложили серьезное лечение, она подумала и отказалась. Она умерла раньше, но со своими собственными волосами и без боли от сеансов химиотерапии. Посмотри правде в глаза и противостои ей.

"Я не знаю, как это будет", - сказал Харви Джиллот в трубку.

"Достаточно времени, чтобы выяснить".

Он сказал, что попытается начать этой ночью, и теперь запинался на словах. Чудовищность происходящего поразила его, и Бенджи Арбутнот что-то невнятное пробормотал об отдаче, а Джиллот имел такое же слабое представление о том, что это значит, как и о "покаянии", но он увидел голову, отрезанную у шеи, на подносе с листьями салата, огурцами и помидорами. Зазвонил звонок у ворот. Он закончил разговор.

"Как это сыграло?" Спросила Дейдра.

"Сделает то, что ему сказали - посоветовали сделать".

Она вопросительно посмотрела на своего мужа - те, кто знал ее как жену-служанку, считали ее лишенной сантиментов. "Ты убиваешь его?"

"Я мог бы быть - я не знаю. Я надеюсь, что дарую ему жизнь."

Прибытие фургона доставки и открытие ворот разбудили бы женщину снаружи, встряхнули ее, и она встала бы с поднятым мегафоном.

Посылка была передана Джиллоту. Он проверил личность, остался доволен и написал свое имя предложенным ему стилусом. Он увидел, что Роско был совсем рядом. У детектива был раскрасневшийся от усталости вид, а его брюки были помяты, но он был побрит. Доставщик ушел, и Джилло подумал, что он, должно быть, был озадачен тем, что его встретили вооруженная полицейская проверка и одинокий демонстрант. Он подумал, что они должны были хранить бритву на батарейках в машине, а у девушки-детектива должна была быть запасная пара трусиков на дне сумки под "Глоком".

Его спросили, может ли он идентифицировать содержимое посылки, и он сказал Роско, что заказал пуленепробиваемый жилет. Он не упомянул о спреях. Он ожидал этого и был вознагражден. Сухая улыбка от Роско - безжизненная, как пустыня в Саудовской Аравии. Женщина кричала, тот же сборник гимнов, те же лозунги. Пройдя через ворота и поднявшись по дорожке, Джилло увидел Дентона, своего соседа. Мужчина стоял в халате и принял театральную позу, зажимая уши руками. Джилло думала, что другие будут находиться за дверями своих кухонь или занавесками на окнах, прислушиваясь к производимому ею шуму и воспринимая ее послание. Он оставил пакет у входной двери, подошел к воротам и увидел, как двое других детективов быстро выбираются из машины. Он прошел мимо них, мимо женщины, стараясь не обращать внимания на шум, и подошел к Дентону. " Я просто хотел поблагодарить вас...

Фырканье. "Вряд ли я собираюсь выражать вам благодарность - этот шум, половину вчерашнего вечера и сейчас снова. Это невыносимо, это...

"Я хотел поблагодарить вас, потому что я думаю, что вы спасли мне жизнь".

"Неужели я?"

Он никогда не был в доме Дентона. Дентона никогда не приглашали в Gillot's. Он мило улыбнулся, улыбкой продавца. "Ты выбросил свои гнилые яблоки рядом с трассой и не побеспокоился о том, чтобы самому их компостировать. Я так рад, что вы были слишком ленивы, чтобы избавиться от них должным образом. Если бы вы когда-нибудь пользовались треком, чего вы не делаете, вы бы знали, что осы гнездились рядом с хорошим источником пищи. Вчера утром там стоял человек с намерением застрелить меня. К несчастью для него, к счастью для меня, он потревожил гнездо, и когда он прицелился и выстрелил, пара этих ужасных тварей заползла в прорези его маски. Косвенно, Дентон, ты спас мне жизнь. Отличная работа, и спасибо вам."

Он сохранил на лице улыбку, искреннюю, которую приберегал для подписания контрактов и льстивых слов людям из министерства. Он издевался? Было ли хоть слово правды в том, что он сказал?

"Эта женщина не давала нам с Джорджиной спать полночи, называет тебя "торговцем оружием". Это правда?"

"Разве это имеет значение?"

"Значит, это правда. Мы никогда не знали. Мы не знали, что рядом с нами живет человек, занимающийся этим ремеслом. В нашей церкви мы собрали пожертвования для жертв конфликтов в Центральной Африке и других, оказавшихся втянутыми в войны, которые фактически спонсируются ради финансовой выгоды отдельных торговцев оружием. Неужели тебе совсем не стыдно?"

"Очень мало".

"Я вижу, что миссис Джилло по понятным причинам пресытилась супружеской жизнью под одной крышей с вами и ушла. То, что ты сделал с ее одеждой, - это позор."

Он не повторял старую рутину насчет "если я этого не сделаю, то это сделает кто-нибудь другой", или "все, что я продаю, обрабатывается вполне законно", или "Я плачу налоги так же, как и вы", или "Я даю шанс на свободу многим угнетенным людям, которые имеют право сбросить ярмо диктатуры и могут сделать это, только рискуя своей жизнью и сражаясь". Он повернулся спиной.

Позади него рявкнул мегафон. Он был запятнан "детской кровью", "торговцем страданиями", "убийцей младенцев" и "торговцем убийствами". Он подумал, есть ли у нее тоже чистые трусики, чтобы надеть их, и если у нее их нет, сможет ли детектив одолжить ей лишнюю пару?

У ворот Джилло рассказал Роско о своих планах на день. Сначала прогулка с собакой, потом в Уэймут, потом в школу, потом... Он увидел, как на лице Роско отразилось изумление. "Я уже собирался подумать, мистер Джилло, что вы собираетесь сделать что-нибудь - простите меня - разумное".

"Опять не так".

" И что-нибудь рациональное."

"Обреченный на разочарование".

Он закинул сверток внутрь и увидел, что лошадь теперь уничтожила демонстрацию призов, растения для подстилки, которые нужно было поливать каждые двадцать четыре часа и которые были гордостью и радостью Найджела. Он пинком захлопнул дверь и пошел кормить собаку.

Новости распространились.

Роско позвонил своему боссу - приказал вытащить его из душа - и рассказал ему, что он узнал.

Босс отправил сообщение координатору Gold Group.

Некоторые по дороге на работу, некоторые все еще дома, некоторые уже за своими столами: все узнали, что Харви Джиллот сказал Марку Роско. Некоторые изумленно качали головами, другие извергали непристойности из-за его идиотизма, некоторые слушали это в тишине и чувствовали облегчение от возможности избавиться от проблемы. Линейный менеджер команды "Альфа" был среди тех, кому позвонил координатор.

Он набрал номера для звонка на зашифрованный мобильный.

*

Пенни Лэйнг перегнулась через него, позволила груди коснуться его лица - сосок прижался к его губам - усмехнулась, затем подняла свой мобильный. Она нажала на клавишу и прислушалась. Ухмылка исчезла. Парень извивался в положении, когда он мог укусить ее, но она шлепнула его. Должно быть, он уловил ее настроение, потому что откинулся на подушку. Она сделала молчаливый жест, подтолкнула его и указала на прикроватную тумбочку, где лежали гостиничный блокнот и карандаш. Он прошел мимо них.

Она занесла карандаш над бумагой. Он захихикал, и она протянула свободную руку, чтобы заглушить звук. Это, почти, гарантировало ему его мгновенную власть над ней, и он еще немного извивался, был почти под ней, отталкиваясь от ее ног, раздвигая их, тогда бы увидел панику на ее лице и выбрался из-под нее. Он взял свободную руку и положил ее себе на живот.

Что делать? Ее линейный менеджер был дома, собираясь отправиться в офис Альфа-команды. Она оставила пальцы там, где они были, и вонзила ногти в волосы. Они бы уволили ее, если бы знали. Она могла бы бороться с этим, и подробности ее отношений с любовником, едва закончившим школу, были бы изложены перед судом, или она могла бы спокойно уйти и загубить карьеру. Это было хорошо. Она выслушала и написала одно слово в блокноте - Gillot - и задала очевидный вопрос: почему? Знала ли она о неудавшемся нападении? Конечно, нет. Ее линейный менеджер рассказал ей о стрельбе, попытке убийства недалеко от дома the Tango, затем о дороге в Дамаск по делам и о решении - переданном полицейской охране - уехать. Она выразила удивление известием о нападении, сглотнула при известии о путешествии, и рука мальчика прошлась по соответствующей части ее живота... так хорошо.

Пенни Лэйнг не сказала своему линейному менеджеру, что предыдущим вечером она пропустила ужин, разделась догола, приняла душ, была с парнем на своей гостиничной кровати - и первый из двух презервативов, которые она всегда носила в сумке на молнии, как раз подошел к нему, когда зазвонил его мобильный, и поглаживания, поддразнивания, поцелуи были приостановлены, пока он отвечал на звонок своего отца. Ему сказали, он повесил трубку. Она широко раскрылась для него - не открывала месяцами, с тех пор, как фрегат отчалил от Портсмутской верфи, - и он прошептал это ей на ухо, а затем толкнул.

Добилась ли она чего-нибудь? Она заскрежетала зубами. Ее линейный менеджер ждал ответа. Ее рука обнимала парня, а его палец был внутри нее, и ей было труднее контролировать дыхание и... Она сказала, что, по ее мнению, движется к лучшему пониманию событий ноября 1991 года. Ее попросили более подробно отчитаться в течение часа, к этому времени ее линейный менеджер благополучно покинет свой поезд и окажется в своей кабинке рядом с рабочей зоной Alpha. Она закончила разговор. Они сцепились - и она остановила его. Два презерватива, в рубчик, уже спустили в унитаз, и у нее больше ничего не было. Она задавалась вопросом, будет ли он дуться. Он наклонил ее голову так, что ее губы прошлись по его груди и ребрам, твердому животу, зарылись в волосы и... Так хорошо. Научился ли он этому у крестьянской девушки, подростка или у вдовы или разведенной женщины с опытом? Она должна была чувствовать себя по крайней мере на десять лет старше его, контролировать и доминировать, и не чувствовала. Когда они закончили, и она пошла в ванную, прополоскала рот, почистила зубы и потеряла его вкус, она сказала, что Жилло едет в Вуковар.

Недоверие отразилось на молодом лице с идеальной кожей.

Он обмяк и встал с кровати, собирая свою разбросанную одежду и начиная одеваться. Пенни Лэйнг наблюдала за ним и думала, что осознала всю грандиозность сделанного ею шага.

Он всегда завтракал. Никто из подчиненных, которые когда-либо работали под руководством Уильяма Андерса на месте захоронения, не мог утверждать, что видел, как его вырвало тем, что он съел. Некоторые морили себя голодом перед началом работы, будь то на стадии раскопок или просто при поиске с помощью геофизики характерных признаков потревоженной почвы. Он от души поел. Булочки, кофе, торт и омлет с начинкой из нарезанной ветчины. Он увидел своего водителя и помахал рукой, затем вытер рот и увидел пару... почти украдкой, без покровов сумерек, которые помогали им соблюдать осторожность предыдущим вечером. Они прошли мимо него. Если женщина, английский таможенник, и узнала его, то она не подала виду. Он усмехнулся. Он сидел в углу патио и хорошо видел их в профиль, и ему хотелось бы, чтобы Дэниел был рядом с ним для психологической беседы об отношениях, которые были бы для нее полны опасности.

Уильям Андерс хорошо знал культуру правоохранительных органов, достаточно часто работал с мужчинами и женщинами, занимающимися этим, чтобы понимать, что ими движет. Он часто слышал высказывания о том, что дружба и взаимоотношения должны быть племенными, что уход за пределы резервации не был ни умным, ни удовлетворительным. Боже, каким скучным пердуном он становился. Женщина выглядела как хорошо отдохнувшая женщина, и ее голова была опущена - но даже при этом в ней была крупно намалевана черта неповиновения. Мальчик? Что ж, он ковылял рядом с ней, без сомнения, возвращался домой за скаутским ножом и делал зарубку на столбике своей кровати. В следующий раз, когда он встретится с Дэниелом, он включит "Battlefield romance" в повестку дня.

Он признался в этом самому себе, признался начистоту: он изо всех сил пытался сдержать неприкрытую ревность. Она была приятной на вид женщиной и шагнула вперед мальчика, который теперь держал мобильный телефон у его лица, чтобы открыть маленькую машину, взятую напрокат. Она бы подумала, что это, по мнению Андерса, незамысловатая интрижка. Он сомневался в этом. О чем был разговор на постелях? Всегда был постельным разговором... Он посмотрел им вслед, затем пошел встречать своего водителя, который должен был отвезти его на еще один день раскопок и поисков. Он верил в то, что делал, думал, что прошлому нельзя позволить исчезнуть из поля зрения. Это было ответственно, как и положено мужчинам, за жизнь, а не за один день. Возмездие не ограничено по времени, его следует раздавать когда угодно - столько, сколько, черт возьми, потребуется.

В своем доме в деревне Йосип ответил на звонок Симуна. Он быстро писал, записал маршрут. Он чувствовал себя пловцом, терпящим неудачу в открытом море, пока не была брошена веревка. Он, к которому прислушивались, но которого не любили, создал идею и отправил руководителей деревни в банки. Деньги были сняты и, возможно, растрачены. Он закончил разговор, закурил сигарету, налил еще кофе и снова потянулся к своему телефону.

Йосип позвонил в Загреб. Он с уважением разговаривал с мужчиной, который жил в квартире, окна которой выходили на торговый центр Kalija Tomislava. Сквозь деревья мужчине была бы видна статуя короля девятнадцатого века, всемогущего в свое время, каким был этот человек сегодня.

Щупальца из Загреба напряглись, протянулись, и был сделан звонок влиятельному человеку в Варшаве, который поговорил с коллегой в немецком портовом городе Гамбурге. Через "щупальца" была передана новость о том, что Харви Джиллот, с которым был заключен контракт и нанят человек для его исполнения, отправится из Лондона в город на Дунае Вуковар.

Из пригорода Гамбурга Бланкенезе, где другой человек, обладающий властью и богатством, руководил империей, было отправлено сообщение в частично зашифрованном виде Ленни Грюкоку, который позавтракал в отеле на севере Лондона, где преобладали здоровые продукты.

Грюкок сказал: "Маленькому ублюдку повезло, что у него есть шанс, и он им воспользуется. Если он этого не сделает, история его семьи и он сам закованы в твердеющий бетон. Он забрал деньги." Между ними состоялся разговор о важности Мюнхена в этом вопросе, но также и о том, чтобы отложить поездку дальше, а затем поболтать о погоде. В конце концов, прежде чем вернуться к своему йогурту и хлопьям, Ленни Грюкок сделал последний звонок, и цепочка была завершена.

Все было сделано быстро, и сделано потому, что мужчины доверяли мнению друг друга и рекомендовали. Последний звонок, установивший связь, был дедушке Робби Кэрнса.

Всю ночь он присматривал за ней. Он уложил ее на кровать и снял с нее часть верхней одежды, как будто это могло сделать ее более удобной. Затем он придвинул стул, тот самый, на который он обычно клал свои брюки, рубашку и нижнее белье, когда ложился с ней в постель. Он держал Барби за руку. Сначала оно было теплым, но плоть, прижатая к его телу, остыла. Только когда оно остыло, Робби Кэрнс положил его рядом с ее ногой. Взошел рассвет, и свет проникал сквозь наполовину задернутые шторы. Затем Робби увидел бледность ее лица, щеки, гневный румянец, искаженные красные рубцы и фиолетовые кровоподтеки на ее горле. На его лице не было никаких царапин. Она не боролась с ним.

Он вошел в комнату, а она сидела на диване с пистолетом в обеих руках, ствол направлен в потолок, спусковая скоба под ее пальцами. Она казалась ошеломленной - почти в шоке - тем, что обнаружила. Вопросы поступали с настойчивостью, и ее голос становился громче с каждым его отказом отвечать. Почему это было там? Для чего у него был пистолет? Пахло - когда из него стреляли? Если из него стреляли, в кого из него стреляли?

Робби мог бы солгать, мог бы сказать, что это не имеет большого значения, и отмахнуться от этого - присмотреть за этим для друга, избавиться от этого утром. Мог бы сказать, что он оказывал другу услугу, краткосрочную. Он не солгал и не ответил. Он протянул руки, намереваясь забрать его у нее, но она спрятала его за спину, и его руки продолжали приближаться. Она сказала: "Я не задаю вопросов, Божья правда, я не задаю, но это слишком далеко. Как я могу повернуться спиной к заряженному пистолету, из которого стреляли, и от тебя так воняет бензином? Я читал газеты, Робби, так что я знаю, что бензин используется, чтобы скрыть следы выстрелов на коже. Я подумал, что ты, возможно, был немного... ну, немного изворотливый, но не оружие. Я ухожу. Извините и все такое. Первым делом, Робби, я собираюсь на Лоуэр-роуд. Я иду в полицию и..."

Он думал, что она говорила серьезно. Для нее это было бы пяти-или шестиминутной прогулкой вниз по дороге мимо станции, мимо старых офисов dock, которые теперь были учебным центром, затем налево на Лоуэр-роуд и мимо паба, подняться по ступенькам и оказаться у стойки справочной. Он думал, что она говорила серьезно, потому что ее голос не был повышен.

Его руки потянулись к ее горлу. Он не был уверен - тогда, сейчас - то ли он сомкнул пальцы, чтобы помешать ей пойти утром в полицейский участок, то ли просто чтобы остановить поток того, что она сказала. Она могла пнуть, могла попытаться укусить его за руки, не использовала ногти. Как будто она не хотела спасать себя или не хотела причинять ему боль. Это заняло три или четыре минуты - было бы дольше, если бы она боролась с ним...

Он убивал людей, но всегда выстрелами из пистолета. Он никогда никого не зарезал и не душил вручную. Он никогда не бил женщину пощечинами, ногами или кулаками. Ночью, когда она похолодела, а отметины на ее горле не затупились, он подумал, что Линн отвернется от него, Верн плюнет в него, его отец ударит его, а его дедушка поднимет на него дьяволов.

Телефон в его кармане зазвонил. Ночь была долгой, и теперь тишину нарушало движение на кольцевой развязке в конце Нидлман-стрит и в начале Суррей-Куэйс-роуд. Он подошел к телефону, выслушал, прервал звонок. Он пошел по своим делам. Потрудилась протереть поверхности и использовать влажные тряпки с тем, что у нее было, чтобы вымыть раковину, унитаз и плиту. Он сделал это, зная, что его ДНК сохранится. Он не знал, куда он мог пойти, чтобы получить алиби - для этого ему нужен был друг. Он оставил занавески такими, какими они были всю ночь, но свет упал на ее лицо. Это не могло успокоить цвета ее горла.

Пистолет перекочевал в его карман, и он закрыл за собой входную дверь, вышел из квартала и направился к Альбион Эстейт.

Позади него входная дверь была открыта. Он бросил взгляд на лошадь - она все еще рыскала среди садовых растений - и махнул собаке обратно к дому. Они были на прогулке вместе. Почти "вместе". Роско был в паре шагов позади Джилло, а собака и Билл были еще в двадцати пяти шагах позади; теперь на подъездной дорожке к дому стояли полицейские. Он подумал, что это была приятная прогулка - недостаточно утомительная для него и Крисси, но были участки, где на низкие скалы, бухты и узкие пляжи было приятно смотреть. Дважды - когда "пустельги" парили над подстриженной травой - ему приходилось давать себе мысленный пинок и вспоминать, в чем заключалась его работа. Никакой угрозы ни на одном горизонте. Сьюзи, ночью, когда они вместе играли в "мальчишник", открыла свой ноутбук и рассказала ему об истории острова из того, что она прочитала. Итак, Роско знал, какие корабли прошлых столетий потерпели крушение на этих рифах и на галечном пляже, сколько утонуло и из каких карьеров добывали чистый белый камень для кладбищ на полях Фландрии. Справа от него, когда они шли к маяку, он видел бывшую военно-морскую исследовательскую базу, где Гарри Хоутон и Этель Джи украли секреты, и он знал истории различных маяков, первый из которых был возведен почти триста лет назад. Они подошли к большому нависающему камню в конце Купола, Скале Кафедры.

Почти у дома Джилло повернулся и сделал жест рукой, как будто призывая Роско к себе. Роско пришлось прикусить хорошо пожеванную нижнюю губу, чтобы не разразиться протестом или не проигнорировать ублюдка. Ему рассказали о движениях Танго на этот день, и он счел их идиотскими, когда должен был быть трехчасовой перелет прямо в Осиек. Было использовано слово "покаяние", с широкой ухмылкой и какой-то тарабарщиной об "обратном ударе", но это его не беспокоило. Он записал маршрут в свой блокнот, затем махнул Биллу вперед. Здоровяк подбежал к его плечу, и они проделали тандемную штуку. Роско позвонил, назвал время и связи; они отправятся прямо в руки координатора Gold Group.

Когда они завернули за угол, женщина уже завела мотор. Довольно хорошая душа, на самом деле - милая, забавная, теплая. Она провела часть ночи со Сьюзи в машине, растянувшись на заднем сиденье - практически преступление с повешением, согласно правилам службы в полиции Метрополии. Он не ссорился с ней - никто из них не ссорился, - и она смешила их хорошими анекдотами протеста. Они пошли на компромисс: Мэгс Бихан получила бы часть заднего сиденья, и она закрыла бы слоганы, чтобы они могли вздремнуть. И она была у Харви Гилиота под носом - не стоило затевать с ней ссору. Он знал поговорку, возможно, арабскую или китайскую, которая гласила: "Враг моего врага - мой друг".

Дверь за его спиной была открыта. Ему перезвонили на мобильный и дали инструкции. Он слишком устал, чтобы скулить, и сказал, во сколько, по его мнению, они будут в Лондоне. Он подошел к Мэгс Бихан, и она опустила свой мегафон. После последнего взрыва он подумал - не то чтобы это сейчас имело значение, - что батарея разрядилась.

Марк Роско совершил преступление похуже, чем позволить гражданскому лицу без разрешения вздремнуть в машине, но культура дисциплины никогда не проникала в его нутро. Он рассказал ей, куда направлялся Джилло, и увидел, как ее лицо просветлело. Он не сказал ей расписание.

Затем он стал ждать.

Харви Джиллот проглотил еще одно шоколадное печенье. Он извлек жесткие диски из своих компьютеров в офисе, аккуратно застелил кровать в комнате для гостей, где он спал, оставил ковер в главной спальне свернутым, чтобы было легко видеть, что напольный сейф открыт и пуст, насыпал немного собачьего корма в жестяную миску, затем подтянул рюкзак со своей одеждой и тем немногим, с чем ему предстояло путешествовать. В коридоре было зеркало, и он проверил себя. Чистая одежда, грязная выброшена в мусорное ведро, хорошая обувь для прогулок по бездорожью. Он был хорошо выбрит, без порезов, его волосы были причесаны, и он нанес немного лосьона после бритья. Крупнее, конечно, тяжелее в груди и верхней части живота. Те немногие, кто был с ним знаком, подумали бы, что Харви Джиллот перебрал - может быть, с едой, может быть, с алкоголем, может быть, со стероидами. На нем была голубая рубашка, шелковый галстук и легкий пиджак.

В его голове был список того, что он должен был сделать: собака, турагент, адвокат, школа... и текст. Он отправил это. Последний взгляд в зеркало. Был удовлетворен, сняв собачий поводок с крючка, когда раздался звонок.

Чарльз, менеджер по продажам, каким он был? "Дела идут очень хорошо, спасибо. С того места, где я стою, все выглядит довольно солнечно. Что я могу для тебя сделать, Чарльз?"

Помнил ли он, о чем они говорили? "Запомни это очень хорошо, Чарльз. Вы собираетесь сказать мне, что задняя дверь грузовика не была закреплена должным образом?"

Разве он не знал о глобальных разрушительных последствиях кредитного кризиса? Отмены, разве он не слышал о них? "Думаю, меня бы это заинтересовало - по приличной цене".

Чарльз рассказал ему. "Возможно, нам придется придумать что-то получше этого, Чарльз. Трудные времена и все такое."

Они торговались. Продажи менеджера по продажам военного оборудования связи, пригодного для полевых действий численностью в бригаду и с полным шифрованием, упали на два процента, а Харви Джиллота выросли на один процент. Это была приятная маленькая сделка. Он мог выбросить из головы собаку, турагента, адвоката и школу и сосредоточиться на брокерской деятельности. Его голова уже была заполнена возможностями того, где это оборудование могло понадобиться - где вот-вот должен был вспыхнуть конфликт, где были деньги и спрос. Он исполнил небольшой танец, несколько па, затем позвал собаку.

Он махнул в сторону лошади. Он думал, что сад был слишком разрушен, чтобы ремонтировать его до конца лета. Газон был бы в лучшем состоянии, если бы не автоматическая система полива, установленная в прошлом году: она смягчила травяной покров, так что вмятины от копыт стали глубже. Клумбы были разграблены и... Это был энергичный взмах для лошади.

Он вывел Ауди из гаража, подъехал к воротам и захлопнул их, затем выехал на полосу движения. Несколько пальто и пара платьев отправились бы под колеса. Джиллот не обращал внимания на своих зрителей. Женщины с мегафоном там не было, но трое детективов были рядом с их машиной, двигатель работал, а двери были открыты. Он оставил свою собственную переворачиваться и вернулся к собаке, закрыл ворота за лошадью, затем присел на корточки и взъерошил шерсть на ошейнике собаки. Он сказал несколько тихих слов, и ему промыли ухо языком, который зачерпывал дерьмо на прогулке. Он проводил собаку на поводке до дома Дентона, красивого, как открытка, с вьющимися розами, открыл калитку на дорожке перед домом, втолкнул собаку внутрь, бросил рядом с ней пакет с едой и прокричал в открытое окно, что Джози скоро придет. Он ушел до того, как открылась дверь.

Он уехал. Он повозился с приборной панелью, включил кондиционер, но все еще потел. Кто любил его? Никто. Кто был его другом? Никто. На противоположной стороне дороги к музею была автобусная остановка, и там была женщина - довольно привлекательная, если она что-то делала с собой. Он не помахал ей рукой и даже не подумал предложить подвезти. Роско и его люди были позади него, а еще дальше стояла полицейская машина с надписью. Скатертью дорога, они бы подумали - сказали. Скатертью дорога плохому мусору. Учитель давным-давно в начальной школе сказал классу, что это из Диккенса. Перед ним, сразу же, был магазин путешествий, заведение адвоката, школа Фи, а затем... неизвестный. У Харви Джиллота было хорошее предчувствие. У него всегда было это, когда он верил, что в какой-то мере контролирует ситуацию, но не знал, куда заведет его Судьба. Он миновал верхнюю точку острова, и панорама материка простиралась до далеких горизонтов. Если бы он не вернулся, кого бы это волновало? Нет.

Она выругалась.

Плохое утро, разбитые иллюзии, пробуждение ото сна. Романтика улетучилась, не осталось даже вожделения. Громко выругался и повторил это. Со своими чемоданами она отправилась в большой отель на самой высокой точке острова и пережила отвратительную ночь.

Дентоны стояли у маленькой калитки на дорожке и вели ее собаку на поводке. Перед ней были ворота ее дома и оставленный им мусор.

Она выругалась громче.

Там никого не было. Пустая полоса. Поводок был отстегнут, собака освобождена. Она открыла ворота. Множество оправданий ее проклятиям. Садовник не предложил подвезти ее обратно в то утро, и она предположила, что он будет искать новую работу, чтобы заполнить часы, которые он провел в Лалворт Вью, внутри и снаружи. Одежда на воротах и на дорожке, со следами шин, была актом грубого вандализма. Лошадь подошла к ней через дорогу, и она почувствовала, что хорошо плачет. Она видела состояние своего любимого и дорогого сада.

Немного сожаления, которое подпитывало проклятия. Слишком долго она была одна на изолированном острове, и никого не знала, кроме пенсионеров - торговцам, которых она встречала, никогда не хватало смелости покинуть это место и начать новую жизнь. Ей было слишком скучно, она была слишком оторвана от его работы, потому что он, казалось, больше не нуждался в ее поддержке, и слишком одинока - у нее даже не было нормального секса на стороне. Найджел смыл с себя пот от садовых работ в душе, больше было жалости, просто немного прикосновений и ласки, быстрый рывок внутрь, и она сказала, что принимает таблетки, а он отшатнулся при упоминании об этом. Он стал мягок к ней - после, не во время - и следил за ней глазами, в которых читалась тоска, как у собаки, когда ей пора есть. Даже не сделал это должным образом.

Телефон зазвонил, когда она пересекала подъездную дорожку, но умолк, когда она вошла в дверь. Ей было все равно.

Хорошая причина для клятв, проклятий, когда она была внутри. Джози пошла в спальню, где открытые дверцы шкафа издевались над ней. Ковер был отогнут в угол, а у сейфа была снята крышка. Пусто - ожерелье, которое он купил ей в Эр-Рияде после заключения своего первого контракта с Саудовской Аравией после свадьбы, кольцо из Джакарты, которым отмечалась сделка по обновлению вооружения для военизированной полиции, браслет с изумрудами, который был лучшей вещью в магазине Ханоя, янтарь из Литвы, нефрит из Таиланда и золотая цепочка из Йоханнесбурга, когда он продал мозамбикцам груду хлама, а также... Все это было куплено им и все это было подарено ей, иногда в подарочных коробках с оберткой и лентой, передавалось по столу при свечах, иногда после утреннего рейса, а она все еще в постели, сосед отвозил Фи в детский сад, прежде чем они переехали, и обертка срывалась с него так же быстро, как и его одежда... Все исчезло. Ублюдок. Там всегда была наличность: доллары, евро и фунты стерлингов. Пусто. Она сняла кольцо с пальца, бросила его в сейф и закрыла крышку, но не защелкнула замок, затем ногой вернула ковер на место.

Она подошла к другому сейфу в его кабинете, открыла его с помощью комбинации и увидела, что там ее паспорт, а не его, страховые полисы и его завещание. Компьютеры были вскрыты, и она предположила, что жесткие диски исчезли.

У ворот, когда она собирала охапками свою одежду, Дентоны подошли совсем близко, и ей рассказали о вооруженных полицейских, которые всю ночь дежурили у ее дома, и о других полицейских, которые были в начале переулка. Ей также рассказали о неудобствах, причиненных женщиной с мегафоном, которая не давала им спать до рассвета. По их словам, пара чувствовала себя преданной, они не знали, что ее муж торговал оружием. Она потопала прочь с очередной охапкой одежды, не сказав ни слова извинения или раскаяния, просто чертовски хорошо проигнорировала их.

Джози Джиллот думала, что ее жизнь была разрушена, как и жизнь ее мужа.

Когда она миновала ворота, забрала пальто и платья, она еще немного выругалась и отнесла коробки с часами для карет, украшениями и стеклянной посудой обратно через подъездную дорожку в дом. Затем она должна была вернуть лошадь на ее поле... но перед этим пропустить стаканчик-другой. Еще не середина утра, и кубики льда позвякивали о хрусталь. Никто ей не помог. Ублюдок - она не знала, что он делал или где он был, и не хотела знать.

Ему было отказано. Он приехал в школу - думал, что делает одолжение своей дочери - и пошел по пустым коридорам, слыша щебетание молодых голосов из-за закрытых дверей классов. Когда он добрался до апартаментов директрисы, прозвенел звонок. Его заставили ждать, не предложив кофе или печенье. "Ваша жена, мистер Джилло, приходила прошлой ночью, увидела Фиону и проинформировала нас о нестандартной ситуации в вашей жизни в настоящее время. Она выразила мнение, что вы были способны на довольно иррациональные действия, поэтому мои коллеги и я решили, что вам лучше не видеться со своей дочерью. Пожалуйста, уходите, мистер Джилло." Тогда он заметил в открытой двери учителя физкультуры в спортивном костюме. Хотел ли он, чтобы его схватили и зажали голову?

Он уехал. На отдаленном игровом поле были девушки, занимающиеся нетболом, теннисом или легкой атлетикой, но он не мог, пока вел машину, узнать среди них свою дочь. Машина сопровождения подобрала его у внешних ворот и отвезла обратно в город.

Послушный отец сделал все, что мог. У него были билеты от турагента, а конверт - выданный неохотно и подписанный в трех экземплярах - от адвоката, старшего партнера. Подозрительный попрошайка спросил, получила ли это одобрение миссис Джилло, затем зашел в соседний офис и позвонил, на который никто не ответил. У него были билеты и конверт, а то, что было в сейфе, лежало в пластиковом пакете у его ног. Он бы поджарился, если бы не кондиционер.

Машина последовала за ним в город.

Он припарковался на станции, в отсеках для кратковременного пребывания. Он не знал, вернется ли он, поэтому перспектива того, что его машина заплатит по счету и ее зажмут или отбуксируют, казалась неважной. Он сел в поезд. Они не пришли с ним.

Прежде чем поезд прибыл в Пул, его расписание было нарушено. В объявлении говорилось, что на линии произошел "инцидент", и охранник, проходивший через вагон во время получасовой задержки, сказал: "Парень упал с моста, прыгнул под поезд на нижней линии". Вроде как рассматриваешь вещи в перспективе, подумал Харви. Когда поезд тронулся и они медленно продвинулись вперед в том месте, где линия проходила через перерезку, он поймал себя на том, что думает о деревне, где он никогда не был и какой она была давным-давно.

Ей сказали, что мужчину зовут Андрия, а затем Симун прошептал, что он "встревожен": на прошлой неделе он пытался покончить с собой, лежа на ручной гранате, но ее у него отобрала жена.

Пенни Лэйнг дали табурет, чтобы она могла взгромоздиться на него, мальчик сел, скрестив ноги, на веранде, а женщина, представленная как Мария, встала позади своего мужа и держалась за спинку его массивного стула. На ее лице не было никакого выражения, и она была одета в бесформенную серо-коричневую одежду. У него был деревянный больничный костыль, и он поставил его между колен.

Он говорил, а его жена никогда не перебивала и не подсказывала. Симун перевел. Пенни узнала о повышении выплаты, которая была предоставлена Харви Джиллоту, о том, как жена отказалась принимать оправдания, и она представила, как женщина скользит в темноте по деревне, когда рвутся снаряды и происходят перестрелки на оборонительных рубежах. Затем, в бункере или подвале под домом или под каменными плитами католической церкви, она наполнила сумку безделушками, золотом низкого качества, ненужными украшениями и документами на имущество, которое не имело никакой ценности. Все, что находилось в сумке, имело наивысшую важность для тех, кто ее давал.

В деревне не знали имени дилера, с которым школьный учитель встречался в Загребе, но Зоран вернулся и сообщил о встрече "в высшей степени удовлетворительной" с человеком чести и порядочности. В ту ночь, когда они отправились за оружием, они думали, что встретят человека чести и порядочности, возможно, задержатся с ним достаточно надолго, чтобы выкурить сигарету при приглушенном свете. Были бы братские объятия, поцелуи в щеки, и он пошел бы своей дорогой, пока они перевозили ракеты в сторону деревни. Двоюродный брат Андрии приехал из Винковци, на него не оказывали давления , чтобы он дрался, но он сделал это - он был львом. В деревне, пока они ждали, они услышали, как тени тащат тележку и детскую коляску с поля кукурузы, внезапную концентрацию взрывов, грохот пулемета.

Пенни Лэйнг задавалась вопросом, на кого была направлена большая ненависть - на Харви Джиллота, который забрал их имущество и сбежал в результате сделки, или на военизированные формирования, которые Симун называл "Четники", которые убили четверых и в конечном итоге захватили деревню.

Перевод продолжался. Андрия был опытным снайпером. Он бы выстрелил из своей винтовки Драгунова, чтобы загнать врага в бункеры и в бронированные машины. Томислав использовал бы ракеты "Малютка", которые купила деревня. Малютка уничтожила бы бронетранспортер, внутри которого могло находиться пятнадцать четников. Если бы ракеты прилетели, они удержали бы деревню: это было сказано с уверенностью. Теперь она чувствовала себя просто незваным гостем - и не могла достаточно хорошо прочитать мальчика, чтобы понять, все еще уважает он ее или нет.

Ракет нет, боеприпасы израсходованы, и в последние часы Андрия оставил свою жену с раненым в склепе под церковью и ушел в кукурузу. Ему было двадцать три, а его жене на два года старше. Было подсчитано, что он убил двадцать четников во время осады, и если бы его поймали в кукурузе, он умер бы медленной смертью. На второй день, идя, ползая, в одиночестве, он взорвал противопехотную мину, которая раздробила его ногу, фактически оторвав ее. Он использовал рукав рубашки, чтобы наложить жгут, затем последние два километра тащился на животе, конечность тянулась за ним тонким переплетением мышц, связок и кожи. Четники забрали из церкви его жену Марию и неоднократно насиловали. Раньше у нее были прекрасные длинные черные волосы, но на второй месяц пребывания в лагере беженцев после репатриации они поседели, и она коротко их подстригла. Симун сказал, что у них не было секса с тех пор, как они воссоединились. Она бы этого не допустила, а он бы этого не хотел.

Пенни чувствовала себя опустошенной тем, что было сказано. Почти робко она задала вопрос. Что Харви Джиллот значил для Андрии?

Он сказал через Симуна, что у него не было желания жить с тех пор, как он пришел в себя в больничной палате, потому что он был калекой. Жизнь имела для него так мало значения, что он отказался пойти на примерку и обучение использованию протезов конечностей. Теперь он хотел прожить достаточно долго, чтобы услышать объявление Младена - на веранде кафе - о том, что Харви Джиллот был убит. Его жена внезапно оживилась, энергично кивнула, и Пенни увидела дикую красоту - как будто тень рассеялась.

"Не могли бы вы поблагодарить их, пожалуйста, и передать им мою благодарность? Что будет с Харви Джиллотом, если он приедет сюда?"

Она могла видеть это в их глазах. В ответе не было необходимости. Та же смерть, которая ожидала Андрию, если бы его поймали в кукурузе, медленная и жестокая.

Его встретили в терминале. Он не знал этого, но тогда решил, что за ним следили с поезда на побережье и через весь Лондон. Офицер в штатском представился как старший Марк Роско. Он решил, что сержант донес на него, потому что во рту и в глазах этого человека была неприязнь. Остальные были в форме и с автоматами. Его провели через проверки и иммиграционную службу, люди пялились на него из-за компании, которую он поддерживал. Никто не произнес ни слова. Кроме первого обмена репликами при знакомстве, у инспектора не нашлось для него ни слова. Он сел в кофейном отделе, ему не пришлось долго ждать из-за его позднего прибытия, и шеф Роско стоял, скрестив руки на груди, в нескольких шагах от него, в то время как оружие патрулировало. Он выпил кофе с пирожным, затем купил газету. Когда объявили отправление, он подхватил свой рюкзак, подошел к транспортному средству, платформе и выделенному вагону. Харви Джиллот не оглядывался назад, и он думал, что они останутся, пока поезд не тронется с места.

14

Харви Гиллот признал, что это был эксцентричный путь, по которому следовало идти. Он приехал в Париж, прошел пешком от Северного до Восточного вокзала.

Он поел в забегаловке быстрого питания, чего-то безвкусного, но сытного, и выпил минеральной воды, проигнорировав вина. Он сидел на скамейке среди небольшой армии молодых американских туристов. В вестибюле станции была полиция, но также патрули вооруженных солдат, которые носили низко расположенное автоматическое оружие. Он, по сути, избрал маршрут беглеца. Билет "Вперед" ждал его в киоске, он заплатил за него наличными, и это было так, как будто в цепи было разорвано звено. Он привык к этому, практиковал это часто, умело и поставил бы хорошие деньги, что ублюдок с балаклавой и осами его глаза не могли напасть на след, а нос - на запах. Он считал себя свободным, но соблюдал элементарные процедуры безопасности, которые были его второй натурой. Он не посещал курсы, но знал достаточно людей, которые посещали, и проводил переговоры между бывшими армейскими офицерами, чтобы читать лекции главам государств о личной защите. Он оставался в стороне от разговоров окружающих его американцев, и его едва ли заметили бы, когда он сидел среди их массивных сумок

... но солдаты с их автоматами всколыхнули память о нападении и контракте.

Паника охватила туристов. Харви Джиллот не знал, откуда это взялось, но ходили слухи, что диваны забронированы дважды и что опоздавшим, возможно, придется просидеть всю ночь. Большое кровавое дело - большее для американцев, чем для беженца, который путешествовал на "покаянии" и не знал, что это такое. Когда вызвали поезд, была давка, и его унесло вместе с ней. И паника? Ложная тревога. У него была своя каморка, и по утрам ему приносили холодный завтрак с кофе. Он не снимал пиджак и не снимал рубашку, пока ночной спящий до Мюнхена не покинул станцию.

Он надеялся, что уснет, но не был уверен, что уснет.

Харви Джиллот считал, что всегда полезно иметь тему для разговора, анализа, если трудно заснуть. Он выбрал потенциал в бронированных автомобилях. Он лежал на спине, занавески были задернуты, и раскачивался в такт движению. Он размышлял над презентациями о продажах: баллистическая надежность, долговечность, контроль качества, а также о линейке седанов и внедорожников Mercedes Benz, ценниках в четверть миллиона евро для начала, их пригодности для улиц Багдада, Москвы или Шанхая. Какая комплектация, какая стоимость, и там была линейка Jaguar... Он не видел полей созревшей кукурузы и подсолнухов или великой реки, на берегу которой был пойман в ловушку город, зажатый и опустошенный, когда была разгромлена деревня на единственном пути к нему.

Он вошел в Отдел отправления. Он не обернулся и не помахал Верну рукой, и не полез на переднее пассажирское сиденье машины, чтобы поцеловать Лиэнн. Они отвезли его в аэропорт, остановили у места высадки, и он вышел из машины, захлопнул дверцу и пошел пешком.

Нервничаю. Настороженный. Великая суматоха в зале обрушилась на него. Он направился внутрь и уставился на мерцающие табло. Он не вернулся, чтобы перевезти ее. Она все еще была бы на кровати - более холодной и бледной. Он не договорился об алиби. В крови семьи Кэрнс было то, что следует позаботиться об уничтожении технических улик и найти свидетеля, который поместил бы их в другое место - паб, клуб, ресторан - в то время, которое имело значение. Он ничего не предпринял после зачистки, потому что его вызвали в квартиру его дедушки. Он мог бы развернуться , выйти и направиться в... Больше нигде не было. Не смог зайти в квартиру, потому что кровать была занята, а руки женщины, которая лежала на ней, были заморожены, она молчала, и ее кожа была белой, за исключением синяков. Ему некуда было идти, не к чему было вести другую жизнь.

Было ясно одно: он полетит этим рейсом. В него были вложены время и деньги, два контактных номера были у него в кармане, и он не должен "думать о возвращении, пока это не будет сделано". Достаточно, чтобы он нервничал и опасался.

И не только.

Робби Кэрнс, опасный наемный убийца и получатель контрактов на большие деньги, до этого выезжал за пределы своей страны только один раз. Три года назад он был в недельной поездке в Марбелью со своей матерью и сестрой, потому что ходили разговоры об инвестировании в виллу недалеко от побережья в Пуэрто Банусе. Он ненавидел это - был обожжен солнцем, а затем ободран, как окровавленная змея. С тех пор он не был за границей, потому что ему никто не звонил и потому что с деньгами в семье Кэрнса было туго. Следующим всегда было крупное ограбление, за которое можно было заплатить за роскошный отдых.

Словно потерявшийся маленький мальчик, он осмотрел игровое поле и проклял свою сестру за то, что она не пришла показать ему, куда он должен идти. Затем он увидел это. Вероятно, его глаза пробежали по этой части доски с полдюжины раз - Мюнхен на доске, рейс Lufthansa и его номер. Это должен был быть последний рейс в тот день, и там был прилив бизнесменов и женщин, у которых были сумки через плечо с компьютерами. У Робби Кэрнса была только футбольная сумка, маленькая и поцарапанная, подаренная ему отцом пятнадцать лет назад. Он не играл в футбол - мог бы вырубить парня, который подставил ему подножку. Сумка была черной, с красной окантовкой, и имела эмблему клуба в виде кулака, сжимающего вертикальный меч. Он подумал, что его отцу, вероятно, дали это бесплатно в пабе. Добраться до Чарльтона было бы достаточно просто - по Эвелин-стрит от Ротерхита до верхней части Гринвич-парка, через туннельную дорогу Блэкуолл, затем еще одна миля, не заняло бы больше получаса, - но это наскучило бы ему, а у него не было друга, с которым можно было бы пойти. В его сумке были запасные носки, бритва и мыльница, два комплекта нижнего белья, рубашка и пара потертых джинсов.

Он показал свой паспорт. Парень пролистал пустые страницы, затем протер их над лампой, установленной на его столе. Это вызвало еще больше нервотрепки и дурных предчувствий. Ему вернули паспорт, без улыбки или благодарности, а линия глаз уже переместилась за его спину. Он знал, что его Барби не была найдена.

В школе были и другие дети, которые проявляли признаки жестокости; они были избиты на глазах у психиатров совета. Робби Кэрнса среди них не было. Был одиннадцатилетний ребенок, который распял кошку, прибил ее к забору. Была девочка семи лет, которая обычно оставалась возле куста, красивого куста, который привлекал бабочек; она поймала их и оторвала им крылышки. В Робби Кэрнсе нет ничего ненормального. Он никогда не испытывал потребности причинять боль, просто занимался своей работой, брал деньги и откладывал все, что видел и делал, в дальний угол своего сознания.

Не мог сейчас.

Она была холодной и молчаливой, но она грызла и ныла в его голове, как крыса... но ее так и не нашли.

Группа женщин сидела в углу лаунж-бара недалеко от Theatreland. Они посмотрели "Отверженных" - не в первый раз - и выпивали, прежде чем разойтись в разные стороны. Что у них было общего, так это то, что они продавали парфюмерию в универмаге. Также разделялось их раздражение тем, что один из их постоянных посетителей не присутствовал, заставил их торчать в фойе театра почти до поднятия занавеса, зря потратил место, которое кто-то мог бы занять, вел себя так нехарактерно.

"Лучше бы у нее было хорошее объяснение".

"Если она была больна или что-то в этом роде, там есть телефоны".

"И сегодня утром был инструктаж персонала... это не похоже на Барбару."

"Она живет в одном из тех новых местечек у Канадской воды, я видел это в каких-то пенсионных материалах, которые у нас обоих были. Я еду из Кэтфорда, так что успею на более ранний автобус и проведаю ее. Как ты и сказал, это не похоже на Барбару."

У них было время еще на один раунд и они поговорили о чудесах шоу, которые они знали почти слово в слово - и на следующее утро Мелоди, специализирующаяся на туалетной воде, прервала свое автобусное путешествие в Canada Water.

"Я хочу уйти, вот так просто".

"Если ты не знала, Мэгс, утром я разговариваю с комитетом по отбору. Если вы тоже этого не знали, члены парламента обладают не только влиянием, но и возможностью раздавать деньги. Я здесь сегодня вечером, чтобы подчеркнуть важность утренней сессии."

Окна были открыты, и дул ветерок, колыхавший бумаги, разложенные перед ним. Окно должно было быть открыто, чтобы дым от его сигареты выходил наружу и запах выветривался до рассвета.

"Извините и все такое, но мне нужно идти".

"Я здесь в этот богом забытый час только из-за завтрашнего дня. Я здесь не для того, чтобы раздавать туристические ваучеры и мелкие наличные. Сначала "хочу", теперь "нужно" - испытывай свою удачу, Мегс."

"Я прошу совсем немного".

Что ранило больше всего, он ей нравился, возможно, он ей нравился, но у него была девушка - учительница в общеобразовательной школе - и он был трогательно предан ей. Они были самыми старшими в области информации и поддержки, зарабатывали гроши, хотя и больше, чем кто-либо из младших остальных. Но он был старше Мегс и требовал, чтобы она это помнила.

"Вы, бесспорно, важный и ценимый член нашей команды".

" Я могу совершить дешевый перелет, может быть, через Астану или...

"Где это?" - спросил я.

"Это столица Казахстана - или я поеду через Анкоридж, в зависимости от того, что дешевле, чтобы добраться до Хорватии".

Она пошутила, но на его столе было слишком много бумаги, и его юмор был подавлен. "Есть ли что-нибудь еще, Мэгс, что принесло бы тебе больше пользы?" Я имею в виду, что спать в полицейских машинах и сводить с ума сельскую общину с помощью громкоговорителя - это не значит завоевывать сердца и умы. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Утром все будет казаться лучше."

- И это все? - спросил я.

"Поверь мне, Мэгс, это должно было быть "все" пять минут назад. Послушайте, для проведения такой экскурсии, как вы предлагаете, пришлось бы обратиться за санкцией к финансовым специалистам, возможно, к члену правления. У меня нет ни времени, ни желания. Уходи."

"Пошел ты". Это было оскорбительно? Поможет ли ей чертовски важный аргумент в ее пользу?

Он улыбался ей, у него был вид человека, который жаждал впиться зубами в запретный плод, но не хотел дотрагиваться. "Я уверен, тебе достаточно часто говорили, что ты красивее всего, когда злишься, и это правда. Мы любим тебя-"

"Это "нет"?"

"В яблочко. Нет денег на авиабилет и нет средств к существованию. Вы не смогли объяснить мне, что Харви Джиллот собирается делать в какой-то деревне к западу от Вуковара, как его визит и ваше присутствие там обогатят нашу работу. Господи, он ничего не продавал. Мы поносим брокеров по продаже оружия. Хотим ли мы сказать, Мэгс, и впадаем ли мы в акробатические искривления, что мы осуждаем Харви Джиллота, потому что он не продавал оружие хорватской общине, когда это было сделано вопреки введенному Советом Безопасности эмбарго? Мегс, уже поздно, я устал, мне предстоит взобраться на чертову гору, прежде чем я окажусь во Дворце веселья, Истины и надежды. Идите домой."

"А если бы я сказал, что ухожу в отставку?" Это прозвучало бы как разыгранная крупная карта, но она ухмылялась.

Возможно, он не заметил ухмылки или был слишком уставшим, чтобы обращать на это внимание. "Настали трудные времена, и мы выбились из сил, рассматривая все возможные меры экономии. Вы не даете нам легких вариантов."

"Меня завтра не будет".

"Где ты будешь?"

"Вероятно, заправлялся в Астане или Анкоридже и, вероятно, сидел на крыле при взлете. Я использую дни вместо этого."

"Спокойной ночи, Мэгс, и закрой за собой дверь".

Она вышла. Конец света? Что ж, счет был. Она пообещала себе, что не будет вкладываться в завещание своей тети. Это казалось достаточно важным, чтобы нарушить правила, чтобы быть там, но она не могла объяснить почему. Она просто должна была уйти. Она должна была увидеть, чем все закончится. Отчасти она была ответственна за хаос, который сейчас творится у Харви Джиллота на коленях. Это не означало, что она сожалела о том, что сделала, но, возможно, она была заинтересована в этом, например, она хотела увидеть, как лошадь бежит, когда она очистила свой кошелек, чтобы поддержать это. Сочувствие? Конечно, нет.

Она закрыла дверь, пошла в свою кабинку и начала просматривать информацию о рейсах и предложениях.

"Тебе понадобится что-нибудь для твоей головы. Там все будет в девяностых."

"Да, дорогая".

"Полотно или солома?"

"Я думаю, солома больше подходит".

Это был ритуал, разыгранный между Бенджи и Дейдре Арбутнот. Она всегда наблюдала за тем, как он раскладывает одежду и необходимые предметы, прежде чем они были упакованы в его потертую кожаную дорожную сумку. У сумки была история, она была рядом с ним в условиях роскоши и крайних лишений. Он не мог представить себя вдали от дома без его успокаивающего присутствия в изножье кровати или рядом со спальным мешком. На этикетке, прикрепленной потертым ремешком к ручке, его имя было "Бенджамин К. Арбутнот, инженер-консультант". Вероятно, в течение недели была команда, работавшая над платежной ведомостью Службы специально для того, чтобы выяснить, какое покрытие занятости обеспечивает наибольшую защиту в данной области. Работая в тайном режиме, он никогда не встречал подозрительного чиновника, который счел бы необходимым расспросить его о строительстве плотины или моста. Соломенная шляпа отправилась на кровать в комнате для гостей рядом с его бельевой сумкой и пижамой, носками и нижним бельем.

"Тебе понадобятся хорошие ботинки".

"Да, дорогая".

"Пара, которая была у тебя в Испании".

"Я думаю, что они подойдут, да".

Он носил их в прошлом году в Испании, когда немного гулял и наблюдал за орлами, бычьими дятлами и грифами в Национальном парке Донана, но сломал их, новые, в предгорьях Гиндукуша, когда моджахедам достались эти жалкие духовые трубки. Каждый раз, когда он надевал их и приносил домой, он чистил и полировал их, затем вставлял в них колодки; они сохранили свою форму с тех пор, как он провел с потеющим Солли Либерманом и молодым Харви Джиллотом. Он чувствовал связь с прошлым.

"Все дело в политике. У вас не может быть стратегии, если у вас нет политической цели, " сказал он почти задумчиво.

"Конечно, Бенджи... Меня беспокоит средство от комаров. Через четыре года после даты продажи."

"Работал в том парке, будет работать снова. Такие люди, как Либерман, и маленькие человечки, такие как Жилло, выживают только благодаря требованиям политики."

"Ты должен решить, какую куртку взять. Хлопок, наверное, самый лучший."

"Точно, тот, что со сливками. Такого рода люди не будут существовать, не говоря уже о процветании, если это не соответствует политическим целям тех, кто находится за верхним столом. Практически каждая заключенная сделка имеет предполагаемое преимущество для нас, иначе Солли и малышу Джилло поставили бы на ней печать при рождении. Люди из налоговой и таможенной служб не понимают требований политики."

"Четырех рубашек будет достаточно? Прошло всего два или три дня, не так ли? Четыре рубашки, два слакса..."

Она отметила пункты, собрала одежду из ящиков и шкафов и разложила ее рядом с сумкой. Он мог отразить, что под свирепой внешностью она заботилась о его безопасности. Она могла бы повторить то, что он сказал о политике. Ему нужно было - в его сознании и, возможно, в его душе - оправдать события, которые произошли много лет назад на набережной в Риеке. Совет дан, только совет. Сделав свое дело, он изо всех сил гнал в Любляну под проливным дождем, с которым едва справлялись его дворники. Ему удалось вылететь поздним рейсом. А Жилло в последние годы? Услышал по расширенным линиям связи, которые так ценятся Службой, что другие офицеры смогли использовать его в своих интересах, прежде чем он исчез из поля зрения. Это не означало, что впоследствии малыш Джиллот был распущенным человеком, жуликом, кем угодно, но что он не занял полезного места в требованиях политики того времени.

Она быстро сложила вещи и упаковала. "Я не думаю, что ты захочешь взять свою библиотечную книгу - ты притих, Бенджи. Надеюсь, это не нападение на ужасную этику?"

"Я размышлял о кредо "отрицания"."

Она рассмеялась, тихим рычащим смешком, и коротко коснулась его руки. "Я думаю, что мы подумали обо всем".

"Спасибо тебе. "Отрицание" всегда было ключевым моментом, согласны? Вряд ли стоило этого делать, если бы нам пришлось признаться и быть на виду у публики. Нас гораздо больше устраивало, что эти чертовы ракеты находятся на иорданской земле, чем в Хорватии, на каком-нибудь поле боя, где результат уже был предрешен. Это было равносильно тому, чтобы выбрасывать хорошие деньги за плохими... но было здорово доставить товар в Акабу, и никто не узнал о нашем участии. Этика? Я признаю кратковременные приступы чувства ответственности за то, что Денис назвал ответным ударом, но более важным будет театр. Ты со мной, дорогая?"

"Ты берешь свою ручку?"

"Конечно... Я думаю, это будет впечатляюще."

Он закрыл сумку, пристегнул ее и вынес вместе с соломенной шляпой из комнаты. Он отнес их вниз и положил на старый стул рядом с входной дверью, подходящий для того, чтобы утром отнести в "Лендровер", а она отвезла его на железнодорожную станцию.

Она позвонила с лестничной площадки. "Я думаю, виски, Бенджи. Ты будешь подглядывать, не так ли? Не собираетесь вступать в конфликт с каким-либо скудным чувством морали?"

Он смеялся вместе с ней. "К черту мораль. Я делаю ставку на прекрасное шоу."

"И, конечно, ты будешь изображать вселенского идиота, и делать это хорошо".

"Это одежда, в которой мне комфортно".

На собрании Gold Group не было особого энтузиазма по поводу продления сессии до позднего вечера.

"Странные обстоятельства, согласен, но не совсем нежелательные". Из SCD10, служба наблюдения: "Я должен был бы сказать, мэм, что мы были недовольны тем, что отклонили приглашение выполнить работу такого рода, которая требовалась. Просто нет людей. Если бы мы хотели организовать скрытый наблюдательный пункт в сельской местности, нам пришлось бы откомандировать очень опытную команду в Бокс 500 или на одно из важных мест, связанных с наркотиками, на южном побережье. Мы поем и танцуем, если танго сделало рывок."

Из CO19, Огнестрельное оружие: "У нас тоже есть обязательства Box 500, но вся эта VIP-сцена убивает ресурсы. Мы обязаны перед объектом защищать его, каким бы упрямым и безмозглым он ни хотел быть. Его уход дает нам шанс переоценить ситуацию - и надеяться, что он продолжит движение и не обернется."

Из SCD11, Разведка: "У нас нет ни строчки о личности парня, который заключил контракт. Это ускользнет - так всегда бывает, - но на данный момент я понятия не имею, кого купила эта деревня."

Инспектор из SCD7: "У меня Марк Роско, вернувшийся с побережья. Он знает танго лучше, чем кто-либо... Да, я обеспокоен нашими обязательствами по уходу. Мое предложение, пока "Танго" путешествует по Европе, мы первым делом отправим Роско на рейс утром. Он может установить связь в Загребе, а затем отправиться в Вуковар. Что он там будет делать, я не знаю, но это даст нашим лопаткам некоторое прикрытие."

От HMRC, линейного менеджера: "У нас там уже есть Пенни Лэйнг, и она сможет проинформировать Роско. Она опытный, очень способный оперативник и...

Инспектор вспыхнул: "Мой человек, Роско, вполне способен самостоятельно перейти дорогу, и его не нужно будет держать за руку".

Линейный менеджер спокойно сказал: "Я бы не хотел, чтобы тяжелые полицейские ботинки ступали по чувствительной почве, на которую смотрит наш следователь".

Фиби Бермингем пора остановиться, что она и сделала. Ее всегда удивляло, что отдельные департаменты переходили на военное положение, когда требовалось сотрудничество. Концепция детектива из Летучего отряда, работающего со следователем из налоговой службы и таможни Ее величества, очевидно, была построена на зыбучих песках.

"Я уверен, что им будет очень хорошо вместе и они создадут полную гармонию в своих профессиональных отношениях. Танго закончилось, и мы должны быть благодарны - что бы с ним ни случилось, это должно быть сделано прямо у его собственной двери. Благополучный дом, джентльмены." Она собрала свои бумаги вместе, отодвинула стул. Это была запоздалая мысль, и она забылась настолько, что озадаченно нахмурилась, наморщив лоб. "Я не могу представить, чего, по его мнению, он может достичь - и все это было так давно. Я имею в виду, оглядываюсь ли я назад на то, что произошло в моей жизни девятнадцать лет назад, и позволяю прошлому диктовать мое настоящее? Разве воспоминания не затуманены временем? Это Европа, двадцать первый век, и кровавые вендетты должны быть предметом изучения на уроках истории. Неужели никогда ничего не забывается?"

"Нет, мэм", - мягко сказал сотрудник разведки. "Никогда не забуду и никогда не прощу. Ему, вероятно, снесут макушку."

Симун коснулся ее руки, чтобы привлечь ее внимание, затем указал. "Видишь ли, Пенни, обручального кольца нет. И на пальце Марии, жены Андрии, не было кольца, и у моей матери не было кольца, когда ее хоронили. У нее нет ни кольца, ни золотой цепочки с распятием, ни каких-либо сережек. Все, что у нее было, отправилось в сумку, которую забрал Харви Джиллот."

"Да".

Было поздно. Ее привезли на ферму. Она сидела за кухонным столом из тесаного дерева, а стул был старым, с неровными ножками. Ей предложили стакан воды из-под крана, и она приняла его. Глаза женщины напротив не отрывались от лица Пенни. Она могла видеть, где дом был перестроен. Балки были обнажены, некоторые обуглились, а стены не были оштукатурены. В одном из них была большая дыра, похожая на надкусанное яблоко, заполненная другими кирпичами и новым раствором.

"Он пошел в банк и взял кредит на пять тысяч евро. Это была его доля в оплате по контракту."

"Да".

"Их мальчик пошел к месту, куда должны были доставить Малютки. Доставка не была произведена, и их мальчика опознали по его размеру и оставшимся обрывкам одежды. Его яички были у него во рту. Они не будут говорить об осаде и смерти своего сына."

Ей сказали, что за несколько дней между потерей их сына и падением обороны деревни в их дом попало прямое попадание танкового снаряда. Если бы прилетели ракеты "Малютка", танк был бы уничтожен. Симун сказал, что комната их сына теперь опечатана, окно заложено кирпичом. Жена была на кухне: если бы она не была близко к столу и не смогла заползти под него, когда рухнули верхние этажи, она бы тоже умерла. Она не пострадала, за исключением того, что у нее пропал слух. Она жила в тишине. Они были разделены, сказал Симун Пенни. Ее компания была тихой, а его - гневной из-за того, что с ними сделали. Теперь центром гнева был Харви Джиллот - и это было похоже на то, как если бы человек присел на корточки у костра, подул на тлеющие угли, и языки пламени поднялись.

"Он обрабатывает сто гектаров, которыми владеет, и еще сто пятьдесят, которые арендует. Он мог бы быть богатым, но это не так. Все деньги, которые зарабатывает ферма, идут в ассоциацию поддержки ветеранов войны. Он нищий. Посмотри на его одежду, как она одевается. Он прекрасный фермер, но сейчас ему шестьдесят восьмой год. Скоро он уйдет, и его ферма будет продана, возможно, бизнесменам в Загребе или экспатриантам, живущим в Америке. На данный момент он остается рядом с комнатой своего сына. Его сын должен был обрабатывать эту землю и жить здесь. Ты понимаешь?"

"Да".

Она смотрела на свои руки, лежащие на грубом столе, и представляла женщину под ним, пыль, осыпающуюся каскадом с балок и кирпичей, когда зазвонил ее мобильный. Она резко ответила на вопрос, получила имя, попросила повторить его, затем произнесла вслух: "Марк Роско, сержант, SCD7". Она помнила его, резкого и язвительного. Она назвала его "покровительственным" и сочла стереотипным представителем среднего полицейского специализированного подразделения: он бы подумал, что солнце светит ему в спину, а остальной мир - второсортен. Ей дали маршрут путешествия, и она повесила трубку. - Спросил Симун, но она покачала головой и встала.

Они вышли на улицу в ночь.

Тогда она почувствовала, что времени осталось мало, что мир, созданный для нее в этой деревне, с ее историей, неминуемо разрушится.

Она думала, что сын, которому сейчас было бы под тридцать, с женой и кучей ребятишек, пошел бы с деревенской девушкой в сарай за домом, где хранился зимний корм. Возможно, парень, который был с ней, мог быть там с новым поколением деревенских девушек. Пенни Лэйнг считала, что полностью погрузилась в жизнь деревни; команда "Альфа" и ее постельные принадлежности были практически уничтожены. Они направились к затемненной громаде сарая, и она услышала животных - возможно, свиней, коз, телок - и правда ударила ей в лицо.

Если бы Харви Джиллот нарушил закон своей собственной страны, летал вопреки резолюции Совета Безопасности и снабжал это сообщество ракетами "Малютка", сейчас перед церковью была бы установлена статуя в его честь, а улица или кафе носили бы его имя. Она подумала о великих и благих в Уайтхолле и о команде Альфа, которая принимала свои политические решения. Они не были здесь, ничего не видели и пребывали в неведении. Но Харви Джиллот провалил сделку и был осужден.

Они взбирались на тюки. Она помогла ему раздеться и почувствовала колючее тепло сена на своей коже. Он принес свой собственный презерватив и был застенчив, когда отдавал его ей. Она разрезала пакет и бросила ему, затем выгнулась, взяла его и почувствовала освобождение - пуповина перерезана, звено разорвано. Она никогда раньше не принадлежала себе - даже своему моряку - и она цеплялась за него. Он воззвал к своей животной аудитории, ахнул и осел. Она держала его, крепко прижималась. Целуя его в ухо, она прошептала: "Когда он придет сюда..."

- Кто? - спросил я.

"Когда Джилло придет сюда..."

" Да? - спросил я.

"... его убьют?"

Мальчик влажно выскользнул из нее. "Почему бы и нет? Если он придет сюда, конечно, его убьют."

Поезд остановился и застрял на запасном пути. Он не знал, как далеко они уехали, но он прикинул, исходя из того времени, когда они были за пределами Кельна. Поездам дальнего следования, следовавшим ночью, требовались места для парковки, чтобы они прибыли в пункт назначения после того, как мир проснется.

Он лежал на спине. Ранее он умылся и отскреб пот предыдущего дня. На самом деле он не спал, но проект все еще был у него в голове: бронированные автомобили, большая новая рыночная площадь. Мог быть Mercedes - он немного говорил по-немецки, достаточно, чтобы снискать расположение отдела продаж этой конкретной спецификации, что было важно, потому что он стремился к эксклюзивности на согласованной территории, а также к приличной прибыли. Это мог быть Jaguar.

Разница в цене между немецкими и британскими автомобилями была не так уж велика, обе машины стоили около четверти миллиона евро, и он мог слышать свою скороговорку: На самом деле, выгодная сделка. Единственное, что обходится дешевле, чем этот автомобиль, - это похороны - ваши. Некоторые покупатели принципиально искали немецкий продукт, а другим приходилось покупать британский. Что касается Jaguar, то его реплика может быть такой: при цене в четверть миллиона это сущий пустяк. Я предсказываю, что это будет предпочтительный транспорт для глав государств, бизнесменов, знаменитостей, дипломатического корпуса. Такие тонкие грани... Всю ту ночь он зарывался в толщину бронированных систем, глубину пуленепробиваемых стекол в окнах, стоимость спущенных шин, глобальное послепродажное обслуживание для проверки постоянной эффективности кевларовых пластин, курс обучения вождению брони для шофера большого человека.

Послышалось низкое гудение кондиционера.

Он не думал - будь то для Mercedes или Jaguar, - что потенциальными покупателями будут русские. Он искал периферийные рынки, где его знали лучше - Румынию, Болгарию, Молдову или Беларусь, Чешскую Республику, Словакию и Венгрию. В своей литературе Jaguar сказал: "Иметь дело с реальными рисками безопасности в нашей повседневной жизни становится обычным делом. Слишком верно.

Он чувствовал себя странно лучше оттого, что был один, безымянный, спрятанный в спальном вагоне, в большей безопасности, чем если бы он был за рулем массивной машины, которая была низкой на дороге из-за веса ее бронированной обшивки.

Кровать затряслась, коляска закачалась, стаканы над умывальником задребезжали. Поезд двинулся вперед. Он чувствовал себя расслабленным, а не испуганным.

Самолет быстро снизился, сильно ударился, и приземление потрясло Робби Кэрнса.

Ему потребовалось почти полчаса, чтобы найти нужную платформу для поезда в город, а затем поездка заняла еще сорок пять минут. Он появился на вокзале Hauptbahnhof, где последовал его инструкциям и позвонил по первому номеру в списке контактов. Он должен был быть крутым парнем, которого ничто не смущало, но его руки дрожали, когда он набирал номер в телефонной будке и ждал, пока раздастся трель. На звонок ответили, и Робби выпалил несколько английских слов. Затем он услышал отчужденный, далекий голос с акцентом, который - слава Христу - он понял.

Он думал о ней, думал весь полет, в поезде до Мюнхена и на вокзале, в вестибюле и в телефонной будке. Думал, что она будет холоднее, бледнее... Ему сказали, что он должен делать.

Таксист похотливо ухмыльнулся ему, когда он назвал адрес.

Его увезли с главных улиц, недалеко от вокзала, на более темные улицы. Местом назначения был бар. Вперед вышел швейцар, махнул Робби в сторону входа и договорился с водителем. Его провели внутрь. Гремела музыка, и на сцене была девушка, но они прошли мимо нее, мимо пустых стульев и столов. Девушка танцевала, но все еще была в одежде. Робби не ходил в стриптиз-клубы и не отрывал глаз от потертого ковра. Они пошли в офис.

Внутри находились двое мужчин.

У него попросили удостоверение личности, и он показал свой паспорт. Они посмотрели на фотографию, затем на него, и фонарь был наклонен, чтобы светить прямо ему в лицо. Его спросили о дате рождения его матери. Он дал это. Один из мужчин встал, а другой сел в рабочее кресло с кожаной обивкой, перед ним были подносы со счетами и квитанциями. Ящик в столе был отперт, выдвинут и оттуда была извлечена картонная коробка. Крышка была поднята. Робби знал "Вальтер ППК". Приклад имел черную пластиковую вставку, в то время как ствол и механизм были тускло-серыми. Оружие легко легло в его руку. Сначала он посмотрел на предохранитель, затем передернул затвор, услышав ровный звук металла о металл, который сказал ему, что оружие в хорошем состоянии. Убедившись, что в нем пусто, он прицелился в фотографию девушки на стене, нажал на курок и узнал требуемую силу нажатия.

Робби Кэрнс обратил внимание на камеру. Это было высоко в углу. Объектив был бы размером с ноготь его мизинца и был направлен вниз. Это накрыло бы его с того момента, как он вошел в дверь. Он понял, что никто не попросит его расписаться за пистолет. Рядом со столом был телевизионный экран, и девушка, которая танцевала на сцене, теперь была обнажена. Волосы на ее голове были светлыми, но ниже живота черными, как у Барби.

Человек за стойкой сказал, что это был полицейский пистолет криминальной модели калибра 7,65 мм. Магазин вмещал семь патронов, а дальность стрельбы была... Ему не нужно было знать диапазон, калибр или размер магазина. Это было бы близко, и это было бы то, что полиция назвала "двойным нажатием".

Ему дали два магазина, затем насадку для глушителя.

Камера следила за ним. Он не мог избежать этого. Он считал себя раздетым. Они добились власти над ним, и он не знал, кому принадлежала запись, которая могла осудить его. Он хотел уйти.

С него не потребовали оплаты. Он предположил, что по линии того конвейера, который сейчас работал за его спиной, они получат долю от вторых платежей, причитающихся при доставке тела. Он не сомневался, что, когда на следующее утро прибудет поезд и Харви Джиллот сойдет с платформы, он будет рядом и произведет двойной выстрел - первый в тело, второй в голову - и что он заработает то, что еще не выплачено.

Она была в его сознании, и он не мог вычеркнуть ее оттуда.

Он забрал пистолет, магазины и глушитель. Он попросил вызвать такси.

Хотел ли он выпить в клубе и посмотреть шоу? Он этого не сделал.

Он предпочел подождать такси на тротуаре, и ночь опустилась на него.

"Я бы не стал". На лице Дэниела Стейна была ухмылка, в которой было больше озорства, чем злобы.

"Я упакован, сумки за дверью, а такси заказано. Утром я выписываюсь." Уильям Андерс понял, что это была игра, и он должен доиграть ее.

"Только то, что на моем месте я бы не стал".

"У меня, Дэниел, послезавтра лекция в Стокгольме, а затем я собираюсь на четырехдневный семинар в Хельсинки. Потребовался бы веский аргумент, чтобы побудить меня почистить то, что было на месте в течение шести месяцев."

"Я бы не ушел отсюда, не сейчас".

Предполагалось, что это была прощальная выпивка в конце дня, и небольшая вечеринка в честь профессора, устроенная теми, с кем он работал на объекте в Овчаре, закончилась, и его хозяева разошлись. Шарлатан Дэниел Стейн допоздна не ложился спать, поехал в отель, и они выпили по паре солодовых. Стейн знал, что Андерс планировал уехать до восьми и ранним рейсом вылететь из Осиека в немецкий хаб, Франкфурт или Берлин, а затем... У Стейна была сеть информаторов. Поступил звонок. Он не был офицером разведки или источником в полиции. За эти годы он осознал, что знание - это сила, которая ему нужна, если он хочет остаться в разлагающемся, забытом Вуковаре, чтобы хорошо заниматься психотерапией. Ему нужна была власть над местными политиками, которые бы очень хотели, чтобы он замолчал, потому что он говорил правду. Город и его община были памятником неудаче: примирение между сербами и хорватами было на словах, существовала зависимость от алкоголя и антидепрессантов, а лечение боевых травм финансировалось недостаточно. Без знаний, которые дали ему власть, Дэниел Стейн был бы вынужден много лет назад покинуть город. То, что он остался, было данью его самоотверженности и его ментальной картотеке рассказов информаторов. Его родительская благотворительная организация была так же восприимчива, как и другие, к урезанию расходов, но он снизил свой уровень жизни и задержался. Он также знал, что Андерс - напыщенный, властный и пропагандирующий культ личности - был хорошим, незлобивым человеком, который покупал еду и платил за выпивку. Вероятно, небольшую коробку скотча доставили бы к его двери на следующий день после ухода Андерса.

"Поздно ночью, Дэниел, и я отправили изрядное количество сока. Может, хватит портить то, что осталось от вечера? Скажи мне."

"Была попытка ограбления, которая провалилась".

"История".

"Последнее, что у меня есть, это то, что Харви Джиллот, на чью голову вы поспособствовали срыву контракта, в настоящее время находится на пути в Вуковар".

"Это чертова шутка - почему? Это первоначальное желание смерти? Есть ли у нас что-то вроде фабрики самоубийств, подобной тому месту в Цюрихе? Зачем ему это делать? Почему бы не выкопать яму, забраться в нее и не высовываться?"

"Может быть попыткой противостоять тому, что он сделал. Большой жест."

"И ты считаешь, что это будет разыгрываться публично".

"Это не тот вопрос, к которому прилагается пункт о конфиденциальности".

"Я отказался от своего рейса?"

"Я бы не стал уходить. Я могу предложить вам - мои связи, мои источники - место в большом кругу."

Уверен ли я, что хочу быть там? Я не стою в очереди у тюрьмы Хантсвилла, чтобы посмотреть на смертельные инъекции. Похоже на линчевание, не так ли? Не уверен, что..."

"Ты привел это в движение, Билл, и именно поэтому ты будешь там".

Они не сразу перешли к вопросу об отменах. Их было бы немало: такси, два перелета, маленькая ложь во спасение или большая ложь по-черному организаторам собрания судебно-патологоанатомических экспертов в шведской столице и семинара в Финляндии. Стейн мог видеть, что он посадил кошку среди канареек, и что его друг взвешивал варианты. Он знал, в какую сторону пойдет баланс. Уильям Андерс, профессор науки о выкапывании давно похороненных тел, был главной движущей силой в попытках убить торговца оружием британского происхождения. Он бы остался.

Любовники вернулись, проскользнули через дверь с патио. Дэниел Стейн толкнул локтем своего друга, чья ревность стала намного острее. На спине девушки и в ее волосах была солома.

Андерс сказал: "Это из-за того, что они добавили в воду. Я мог бы просто принять ваше предложение о месте."

Другой день, другое начало. Рассвет разгорелся над спящим отелем, где мальчик лежал в объятиях молодой женщины, и первый луч света отразился от реки и упал на них.

Тот же солнечный свет легко распространялся по полям кукурузы, и фермер уже встал, проверяя свой урожай и подсолнухи. Он решил, что в течение следующей недели он начнет сбор урожая. Он увидел, как лиса проскользнула мимо него и держалась поближе к берегу реки, но он не знал, была ли это лисица, все еще охотящаяся на своих похороненных детенышей, или новая жизнь достигла той территории на реке Вука.

Тот же свет проникал в комнаты, где шевелился бывший электрик и где человек, который мог бы выстрелить противотанковой ракетой с проволочным наведением, спал один, потому что его жена ушла девятнадцать лет назад. Это лежало на человеке, который был блестящим снайпером, а теперь у него была только одна нога, и на человеке, который был отделен от внутреннего клана, потому что он сбежал из своего дома, когда война приблизилась.

День начинался с того, что аисты кричали в своих гнездах, хлопали крыльями и улетали за кормом, но до тех пор было тихо.

И тот же солнечный свет проник сквозь тусклое окно и упал на побелевшее лицо женщины, лежащей на кровати ... И свет, также, отразился от металлической крыши поезда со спальными местами в пятнадцать вагонов, который находился к югу от Ульма, к северу от Аугсбурга и направлялся, медленно и шумно, в Мюнхен.

Он допил свой кофе, и тут раздался стук в его дверь. Он был полностью одет, иначе он не позвал бы служащего, чтобы тот вошел. Ему вернули паспорт и дали на чай мужчине. Была выражена благодарность и выражена надежда, что у него будет приятный день. Ему сказали, что поезд прибудет в пункт назначения через семь минут.

15

Робби Кэрнс был на скамейке в участке и находился там всю ночь. Вестибюль был полон полиции и сотрудников железнодорожной службы безопасности. После полуночи из громкоговорителей звучала легкая музыка, и с часу до четырех поезда не двигались. Он не знал, на что похожи большие лондонские вокзалы - Ватерлоо, Виктория, Кингс-Кросс, Сент-Панкрас или Юстон - ночью, никогда не испытывал их. Одна кофейня оставалась открытой, как и туалеты, но в заведении было тихо.

После шести он проснулся.

После семи вокруг него воцарился ритм нового дня. Первые пассажиры в костюмах, портфелях, строгих юбках, сумках для ноутбуков пронеслись мимо него. Открывались продуктовые лавки. Кроме как сходить в туалет и быстро принять душ, он был на скамейке запасных. Громкоговорители выкрикивали бодрые инструкции - о прибытии поезда, как он предположил, и отправлении: большие табло высвечивали новую информацию. Если бы Верн забирал его с адреса на короткой тупиковой улице ниже Альбион Эстейт, и они ехали на работу, на хит, то он бы ничего не ел и не пил. Он думал, что еда и питье перед ударом притупят его остроту.

Большую часть ночи у него была только его собственная компания. Тогда еще хуже, потому что ее лицо жило с ним. Лучше позже: бродяга сел рядом с ним и показал, что хочет денег. Робби взглянул в небритое, покрытое шрамами лицо мужчины, и тот обратился в бегство. После него на скамейку подсаживался поток людей, иногда толпившихся рядом с ним, а иногда уступавших ему место. По мере того, как движение на станции ускорилось, он узнал, что поезда прибывают вовремя, с точностью до минуты. В передвижениях на вокзале Мюнхена нет ничего хаотичного. Он видел, на какой платформе будет останавливаться поезд со спальным движением из Парижа, и знал, где он будет стоять и как долго он будет ждать после того, как покинет скамейку запасных.

В то время как скамейка запасных была в его распоряжении, когда территория вокруг него была пустынной, а в патрулях были промежутки, он держал спортивную сумку Charlton Athletic на колене. Он сделал это на ощупь, засунув руки в сумку. Робби Кэрнс прикрутил глушитель к стволу, высыпал один из магазинов на дно сумки и снова наполнил его. Оружейник сказал ему, что заедания происходят от грязи и от пуль, слишком долго оставленных в магазине. Как всегда, он был натренирован, он должен разрядить магазин, затем перезарядить его. Он вставил его обратно в приклад "Вальтера", снова посмотрел на табло, увидел , сколько времени осталось до прибытия поезда, и, наконец, остановился.

Его ноги затекли, поэтому он потянулся. Его мышцы затрещали, а суставы ослабли.

Он не мог избежать камер. Железнодорожная станция была бы охвачена ракурсами камер, и объективы подобрали бы его, выбросили, нашли снова, передали его, как почтовый багаж, в поле зрения соседнего объектива. Он привык к камерам, ожидал их. Он подошел к газетному киоску и купил газету "Зюддойче цайтунг". Он не понял ни одного слова, напечатанного на первой странице, и не узнал никого из сфотографированных мужчин. Он бросил его в верхнюю часть своей сумки. Он был плохо экипирован и смирился с этим. У него не было спецодежды, перчаток, топлива для зажигалок и последующего доступа к прачечной. У него не было Лиэнн, которая присматривала за ним, или Верна, который мог бы его прогнать. Он вышел из участка. В нем были живы разрозненные чувства самосохранения, и резкий голос - хриплый, насмешливый и злой - его дедушки занимал место в его сознании вместе с видом ее, белизны и холода.

Инстинкт самосохранения вывел его за пределы станции, и он вжался в угол огромной поддерживающей опоры из камня. Он снял пальто, сунул его в сумку и достал широкополую бейсбольную кепку и темные очки. Он надел их, вложил "Вальтер" в сложенную газету и накинул рубашку - с виду небрежно - поверх сумки, чтобы скрыть ее цвет и логотип. Он был готов.

Толпа хлынула мимо него, и он проскользнул среди них, и его почти унесло тяжестью движения на станцию, в вестибюль. Он проверил еще раз - в прошлый раз - убедился, что поезд не задерживается, и снова отметил - в прошлый раз - платформу, на которую он прибудет. Он бочком двинулся к дверному проему в стене, который должен был находиться на одном уровне с задней частью двигателя. Судя по вывеске над ним, он подумал, что это вход в часовню станции. Оттуда он мог видеть рельсы, которые сливались, разделялись и переходили в платформы.

Он сжимал в руке пистолет, спрятанный в газете. Он смог найти предохранитель и снял его.

Большие часы на платформе, цифровые цифры, сказали ему, как долго он должен ждать.

На нем была легкая куртка с Бонд-стрит, потому что ее было легче носить, чем держать в руках, а его рубашка вылезла из брюк и оттопырилась. Поезд замедлил ход, теперь полз.

Он не знал точно, что он будет делать в конце своего путешествия, но у него была идея - не мог быть уверен, потому что он понятия не имел, что он найдет, за исключением того, что тропинка вела через кукурузные поля. Не могу сказать, сохранились ли еще тропинка и кукурузные поля. Лучше позволить его разуму сосредоточиться на других вещах - бронированных автомобилях для великих, добрых и тех, кто боялся теней. После того, как поезд с шумом отъехал от запасного пути и промчался через Аугсбург, он решил, что Багдад и Кабул будут наводнены торговцами бронированными автомобилями, и определил, что лучший рынок был там, где осторожные мужчины и женщины принимали меры предосторожности, то, что они называли в торговле "страховкой от несчастных случаев": бизнесмен в Ирландии, актриса в Италии, политик в Греции, любой, кто мог раскошелиться в Колумбии, Эквадоре, Боливии, Гватемале. Недостатка в клиентах не было, а перспективы придавали его походке бодрости. Он мог видеть окраины станции, сортировочные станции и в последний раз проверил дом, чтобы убедиться, что он ничего не оставил.

Дрожь, покачивание. Поезд остановился.

Он отпер и открыл свою дверь. Коридор был заполнен американцами, пространство на полу было завалено их багажом. У него было более девяноста минут до соединения, и он хотел выпить кофе, чтобы скоротать время. Харви Джиллот был здесь однажды, прилетел в старый аэропорт, нес сумки для Солли Либермана. Пожилой американец встретился с немцами своего возраста, и они поговорили на этом языке, который выбил молодого парня из колеи, а позже - после четырех утра, когда ветераны не выказывали никаких признаков усталости, а голова Харви была опущена - он был дали номера, чтобы записать в блокноте, и руки были пожаты. Он надеялся лечь в постель, но ему было отказано. Машина привезла их к бесформенному современному многоквартирному дому, на вывеске которого было написано "Коннолли-Штрассе". Немцы и его наставник прочитали ему лекцию о нападении палестинцев в 1972 году на Олимпийском фестивале и указали на израильский дом. Они прошли мимо этого, и он перестал понимать значение. Их привезли в аэропорт - без сна - на первый рейс этого дня, и Солли Либерман прощебетал: они позволили другим взять на себя ответственность за свою безопасность: ошибка. Урок жизни, молодой человек, заключается в том, что ты должен позаботиться о себе сам: никто другой этого не сделает. Израильтяне погибли из-за этой ошибки, и вера была вложена в немцев, которые облажались, сильно облажались. В ваших собственных руках, помните об этом. Он проспал всю обратную дорогу в самолете до Хитроу, но полагал, что Солли Либерман проверил балансовые отчеты.

Поезд был остановлен, и возбуждение молодых людей вокруг него было заразительным. Ни у кого из них не было времени или желания взглянуть на крепкого мужчину среди них и задаться вопросом, чем он занимался и зачем путешествовал.

Харви Джиллот последним покинул свой вагон. Далеко перед ним растянулись ряды марширующих пассажиров, направлявшихся по платформе к центру станции.

Он забыл Солли Либермана и в значительной степени вопрос о том, какая марка бронированного автомобиля подходит для какого чертова рынка. Он почти забыл, где находится и почему, когда ему показалось, что он увидел свою собаку.

Он пропустил это. Его не было двадцать четыре часа - день и ночь - и он уже скучал по собаке и ее мокрому языку. Его сумка свободно болталась на плече, и в ней было то, что он взял из напольного сейфа под ковром в гостиной и из секретной комнаты адвоката. Да, он скучал по собаке, и, возможно, - уже - по открытой земле острова, голым коричневым полям, мелким утесам, штормам на скалах и... Перед ним была доска, но было слишком рано, чтобы его соединение достигло дисплея.

Он получит "Геральд трибюн" и, возможно, "Тайм", и они доведут его до конца. У него будет девять часов в EuroCity Mimara, чтобы проработать детали деревни и людей, вспомнить Загреб, человека, которого он там встретил, и начало того, что Бенджи Арбутнот назвал "Отдачей", и - Объявление было в середине потока: платформа, с которой отправится ICE express в Берлин. Он шел быстро, не потому, что ему нужно было спешить, а из-за толпы впереди и позади него. Эскадрильи сумок на колесиках зацепились за его лодыжки и - он чуть не упал.

На него обрушился удар. У него было изображение металлической трубы, тяжелой, прижатой к его спине по линии позвоночника. Это застало Харви Джиллота врасплох, и он, пошатываясь, покатился вперед. Он замахал руками, чтобы сохранить равновесие.

Второй удар пришелся ему снова в спину, ниже первого, и немного левее, где, как он знал, застряли его почки. Сильный удар и мощное воздействие. Он почувствовал, что теряет сознание, и понял, что в него стреляли, дважды. Он попытался схватить женщину за плечо, но она оттолкнула его. Он падал быстрее, потерял контроль над коленями.

Он попытался ухватиться за чемодан, который тащил за собой на колесиках, но его владелец, одетый в отличный костюм и начищенные ботинки, взглянул на него и дернул его вперед.

Он был распростерт на платформе.

Они не сбились с шага. Они встали справа от него и слева. Они пронеслись мимо него. Ни одна рука не протянулась, чтобы помочь ему. Две женщины вышли из двери, над которой был крест, вероятно, это была станционная часовня, но ни одна из них не остановилась, чтобы склониться над ним.

Они думали, что он был пьян или у него была передозировка?

Он был распростерт и беспомощен. Он ждал третьего выстрела... и ждал.

Шок сначала вызвал онемение, затем боль в позвоночнике и над почками. Он мог подсчитывать: начальная скорость пистолетной пули при выстреле составляла около 800 футов в секунду. Возможно, два выстрела были произведены с расстояния пяти футов. Он не слышал ничего, кроме звука женского голоса, сообщавшего ему, в каких городах будет останавливаться ледовый экспресс до Берлина. Это была "Хелен Вайгель", и он услышал, когда она достигнет Нюрнберга и Лейпцига ... и шестеренки его разума сломались, когда пуля достигла 0.00125 - безумие, гребаное безумие - секунды на то, чтобы выстрелить из ствола и попасть в пуленепробиваемый жилет.

Этого не произошло.

Он был беспомощен, на земле, его глаза были закрыты.

Дело было не в том, что люди смеялись или ругались над ним. Они, блядь, проигнорировали его. Они не осуждали его, не критиковали и не издевались над ним. Они, блядь, его не видели.

Он не слышал топота ног и визга маленьких колесиков у себя над головой - а диктор назвал время прибытия в Берлин, в Зоологический сад, и замолчал. Харви Джиллот на мгновение ощутил пустоту и осмелился взглянуть.

Он не видел ничего, кроме закрытой двери в то, что должно было стать часовней, и пустоты впереди. Он с трудом поднялся на колени.

Он медленно повернул голову, ожидая, что мужчина, в балаклаве или без нее, худощавого телосложения, попадет в поле его периферийного зрения и примет боевую стойку.

Не было ни мужчины, ни пистолета.

Он не думал, что это может произойти здесь. Он не рассчитывал на опасность за пределами острова и своего дома - думал, что избавился от нее, когда ушел от вооруженной полиции и зашагал за "Евростаром". Он не верил, что дейнджер выжил, пока он путешествовал. Ему пришлось приложить все силы, чтобы не упасть в грязь, оставленную тысячами ботинок.

Его целью был троллейбус. Он дотянулся и вцепился в нее. Сначала, после каждого выстрела, была ударная волна от кувалды и онемение. Боль терзала его.

Он двинулся, никем не замеченный, вдоль оставшейся длины платформы, дважды используя тележку, чтобы повернуть на все три шестьдесят и поискать мужчину. Он не смог его найти. Он толкнул тележку далеко влево по вестибюлю, мимо ряда платформ и мимо огромных поездов, и увидел, как выкрашенный в белый цвет ЛЕДЯНОЙ экспресс оттолкнулся от причала и тронулся в путь к Берлину. Впереди лестница вела вниз, к туалетам. Ему пришлось покинуть тележку.

Там был поручень, за который можно было уцепиться. Он спустился по ступенькам. Он дал служащему деньги и увидел, как парень с любопытством посмотрел на него, но он был бы турком или албанцем и не стал бы доводить свой интерес до дерзости.

Он зашел в кабинку - не мог представить, что чертова голова в балаклаве или без нее высунется из-за двери - и обмяк на сиденье. Это была агония - снять пиджак, затем рубашку. В пальто были дыры, две, аккуратные, если не считать беспорядочного скопления опаленного материала вокруг них. Он провел указательным пальцем по каждому из них, повертел кончиком и был почти ошеломлен, затем продел то же самое с рубашкой. Отверстия были того же размера, что и на куртке, но без следов ожогов. Он расстегнул ремни, которые удерживали пуленепробиваемый жилет , и снял его. Такой тяжелый и такой прочный: в материале, который удерживал пластины на месте, были две глубокие вмятины, и он мог видеть, где мягкие головки распались, посылая ударные волны, которые пластины поглотили. Самая сильная боль была, когда он заломил руку за спину и нащупал места, куда приходились удары. Он чувствовал синяки, но крови не было.

Он сгорбился на сиденье.

В своих мыслях Харви Джиллот начал составлять текстовое сообщение. Он не стал бы отправлять это на свой мобильный, но нашел бы телефон-автомат на станции. Привет, Монти - Думаю, ты должен знать, что bpv фантастический, Брилл. Протестировали и не испытывали беспокойства. Работает. Какие у меня шансы на франшизу? Лучший Харв

Боль прошла, и у него появилась улыбка продавца, он почувствовал, как скороговорка тает у него на языке. "Могу ли я попытаться продать вам что-нибудь, сэр, что является дерьмом? Я знаю об этом продукте и могу с полной искренностью сказать вам, что он приносит пользу бизнесу. Взгляните, сэр, на этот пиджак - теперь взгляните на эту рубашку. Ни один из них не мылся с того дня, как это случилось. Я никогда его не видел, но, по моим оценкам, расстояние было пять футов, и он использовал глушитель. Теперь посмотри на жилет. Поврежден, но не продырявлен... Не можем сказать то же самое о старом "Титанике", не так ли, сэр? Он был на мне. Веришь мне? Чуть не сбил меня с ног, но я не был проколот. Что я хочу сказать, сэр, я не один из тех крутых парней из охранной компании Вест-Энда, которые знают черт знает что о реальной ситуации. Я был там. Синяки прошли, но я могу раздеться, если хотите, и показать вам, как это было надето, и вы сами увидите, что я не был проколот. Честно говоря, сэр, если бы я был в ситуации возможной опасности для жизни и конечностей - или если бы кто-либо из моих сотрудников был в такой ситуации - я бы с полной уверенностью рекомендовал эту модель. Новинка, мы говорим о диапазоне от пятисот до шестисот фунтов стерлингов. Подержанные, полицейские обноски, стоили бы сто фунтов стерлингов - но я не верю, сэр, что это та область, где уместны подержанные вещи. Я думаю, что моя жизнь стоит немало, сэр, а ваша - намного больше. Не тот вопрос, на который вы хотели бы обратить внимание, сэр, и вы видели доказательства и встретили человека, который может поручиться за этот продукт. Я с нетерпением жду вашего звонка". Он смеялся, ничего не мог с этим поделать.

Харви Джиллот снова оделся и посчитал, что справился с болью. Он надел чертову штуковину обратно, вышел, неуклюже ступая, но добрался до ступенек и отправился на поиски кофе.

Он нуждался в них, но у него их не было. Не было ни старшего брата, ни младшей сестры. Но он считал, что все сделал хорошо и не запаниковал. Могло бы получиться, чертовски легко. Только потом он понял. Такси высадило его на выезде. Все время, во время путешествия, заходя в турагентство, выходя и направляясь к стоянке такси, он ждал, что услышит сирены, затем команду на языке, которого он не знал, но в крике которой чувствовалась бы большая властность, и увидит направленное оружие. Не было никакого шума и никакого нацеленного оружия

... но там не было крови.

Цель споткнулась, почти упала, и в его куртке была просверлена дыра, а голова была наклонена, как будто подбородок упирался в грудь, и двойной удар должен был быть нанесен в спину. Он выстрелил во второй раз, и удар толкнул мишень вперед и ничком - но крови не было. Цель не кричала, не корчилась, не дергалась, а лежала неподвижно. Из громкоговорителей доносился шум, а толпы спешили, подходили сзади и отхлынули, и они, казалось, не заметили цель ... может быть, потому, что не было крови.

Искусство того, что делал Робби Кэрнс, заключалось в том, чтобы войти быстро, жестко и уйти. Он прошел мимо, и его ноги были бы не более чем в ярде от головы цели. Он не смотрел вниз, но в одной руке держал свою сумку, а в другой - свернутую газету. Он не понял, почему не было крови, только две дырочки правильной формы от пули калибра 7,65. Он продолжал идти и оставил мужчину на платформе. Там должна была быть кровь. Когда он ждал у входа в часовню, он заботился о вероятность того, что при выстреле в голову с близкого расстояния из него потечет кровь, и пузырьки попадут на его лицо и одежду. Вплоть до того момента, как он увидел цель, сошедшую одной из последних с поезда и из одного из самых дальних вагонов, у него в голове крутилось одно и то же - выстрел в голову или в позвоночник? Мужчина шел легко, казалось, ничего не подозревая. Решение принято: выстрел в позвоночник. Он не оглянулся и не проверил, нет ли за ним хвоста, прошел мимо дверного проема, как будто его унесло потоком, как Робби, когда он пристроился сзади, на расстоянии пяти футов, не более шести. Он держал пакет подальше от свернутой газеты, нажал на спусковой крючок, и никто не отреагировал, когда цель споткнулась и осела. Прошло много времени, прежде чем он понял, почему цель не была мертва и не истекала кровью. Он остановился у витрины туристического агентства, рядом с плакатами Коста и Алгарве, и оглянулся на платформу. Он не видел поверженного трупа и знал, что он должен делать.

В бюро путешествий, у главного входа на станцию, ему пришлось контролировать свое дыхание, он почти задыхался, как будто бежал. Большие, глубокие вдохи, и это было началом дня: девушка была свободна, чтобы выслушать его заказ. Авиабилет из Мюнхена в Загреб, в один конец: он никак не мог взять в толк, куда ему потом деваться. Он купил билет от Франца Йозефа Штрауса до Плесо и сказал, что не знает, какие у него планы на ближайшие несколько дней. Он заплатил наличными за билет, что смутило девушку, поэтому он повел себя глупо, и она совершила транзакцию, но сказала, что в следующий раз ему следует использовать кредитную карту. За мужчиной следили по двум предметам: один был кредитной картой каждый раз, когда ею пользовались, а второй - мобильным телефоном все время, пока он был включен.

Он вернулся к краю вестибюля и встал рядом с большим книжным магазином и рядом с прилавком, где было больше сортов булочек и кексов, чем он знал, и он посмотрел в сторону платформы, чтобы еще раз подтвердить то, что он уже знал. Он знал, где искать, потому что вывеска часовни была высоко и ее было легко разглядеть. Там ничего нет - ну, пожилая женщина, толкающая тележку. Он достаточно приподнялся на цыпочки, чтобы заметить, что крови не было. Там должна была быть лента с места преступления, оцепление, простыня с торчащими из-под нее ногами - но там была только пожилая женщина. Он пошел на стоянку такси.

Понимание причиняло боль.

Он никогда не носил бронежилет и не стрелял в человека, который его носил. Он никогда не видел, как демонстрировался такой. Это причиняло боль, потому что теперь он мог вспомнить, что его цель казалась шире в теле, более плотной и осязаемой, но он не обратил на это внимания. У входа, рядом с тем местом, где ждали такси, был "Бургер Кинг". Снаружи стояли большие промышленные мусорные баки, такие, которые поднимали грузовиками и опрокидывали. Это было быстрое движение. "Вальтер ППК" отправился в дело с все еще навинченным глушителем и запасным магазином. Он не мог очистить его настолько, чтобы удалить ДНК, но он подумал, что мусор попадет на наконечник и, если ему повезет, будет похоронен. Он не знал альтернативы.

Это был новый аэропорт. Роскошь. Это сработало хорошо - почти все, что сработало. Через девяносто минут вылет в Загреб. Он не мог позвонить в Ротерхит, поместье Альбион. Не на кого было опереться. Робби Кэрнса подталкивали вперед через выезды к воротам, он был целеустремленным человеком, на которого давила неудача. Уже почти, стоя в очереди на посадку, он собирался поздравить себя с тем, что хорошо отреагировал на вторую ошибку, не распознав объем жилета, но перед ним оказались две женщины, элегантно одетые, с гладкой кожей и пахнущие духами, и он вспомнил.

Поскольку женщины, работавшие за прилавком в универмаге, были сплоченными людьми, которым можно было довериться, Мелоди немного знала о предположительно скрытной домашней жизни своей подруги и коллеги Барбары. Она вышла из автобуса - отвлекающий маневр заставил бы ее опоздать в центр Лондона - подождала у входа в квартал Барбары, пока не вышел местный житель, затем воспользовалась возможностью проскользнуть внутрь и обойти систему самозапирания. Она поднялась по лестнице и решительно постучала в дверь второго этажа.

Ответа нет.

Пока она ждала, пока кто-нибудь покинет здание, она проверила почтовый ящик, установленный на стене рядом с именем ее друга. Без ключа она не могла попасть на почту, но могла убедиться, что ящик не был убран накануне... Ни на работе, ни в театре, привычка к надежности нарушена. Так непохоже на ее коллегу - подставлять их и тратить билет на "Отверженных". То немногое, что она знала о жизни Барбары, было прошлым - старый дом, давно оставленный позади, старые отношения, давно отвергнутые, старые родители и... Не было никакой возможности, что Барбара из Парфюмерии смогла бы дотянуть свою зарплату до квартиры на втором этаже этого квартала на Канадской набережной. Даже "спад" или "кризис" не привели к тому, что цены на недвижимость упали так далеко и так быстро. Она постучала еще раз, сильнее, затем положила палец на звонок и услышала, как он зазвенел за дверью.

На лестничной площадке напротив заплакал ребенок.

Она пыталась там. Крик ребенка раздался ближе, и дверь была открыта, цепочка снята. Женщина обвинила Мелоди: "Мне потребовалось два часа, чтобы уложить его спать, а мой муж делает это по ночам, и вы разбудили его, и ..."

Мелоди сказала: "Это мой друг".

- Она вон там, напротив? - спросил я.

"Вчера не вышел на работу. Никаких объяснений. Прости, что разбудил твоего ребенка и твоего мужа." Она пожала плечами. "Это просто на нее не похоже".

" Ты уверен? - спросил я.

"Ее там нет". Две женщины с ребенком пересекли лестничную площадку. Мелоди постучала в дверь, и мать нажала на звонок. Из салона донеслось эхо.

"Я не слышал ее весь вчерашний день. Я чувствительна к шуму, мой муж дежурит по ночам. Он занимается компьютерами для одной из газет за рекой. Должен быть там всю ночь, каждую ночь, но это работа, и она оплачивается, и он еле держится на ногах, когда приходит домой, и это ужасно, когда он не может уснуть. Я не слышал ее, но он ушел вчера утром."

"Он?"

"Парень - это его место. Она живет там, и он навещает ее, не знаю его имени. Он ушел вчера утром, и я слышал, как хлопнула дверь, но я не видел ее."

Мелоди извинилась. Она вышла из квартала. Она целенаправленно шла и обогнула автобусную станцию, где также было метро, любое из которых доставило бы ее в центр Лондона, но она пошла дальше. Она резко повернула налево, на Лоуэр-роуд, и добралась до полицейского участка. Мелоди была не из тех женщин, которые легкомысленно относятся к такому образу действий, но она беспокоилась за свою коллегу, и ее раздражало, что Барбара никогда не говорила о своем парне.

Она была резка с дежурным офицером, по существу, и дала понять, что хочет подтверждения.

Отставка и графин с хрустальными бокалами не притупили бдительности офицера с тридцатилетним стажем. Дейрдре жаловался на то, что, когда они брали отпуск, летали с ограниченным бюджетом, у него была постоянная - почти раздражающая - склонность придумывать биографии их попутчиков. Чаще всего, если люди, которых он раздевал догола, останавливались в одном и том же отеле - на итальянских озерах или под швейцарским Маттерхорном, - она обнаруживала, что он был чертовски прав в своих оценках. Не то чтобы он когда-либо получал извинения за ее критику его привычки или за высказанные сомнения. Но ее не было с ним, и он мог чувствовать себя свободным.

Они были наверху, они взбирались, они путешествовали.

За несколько часов до этого она отвезла его на ранний поезд. По дороге туда он позвонил на VBX, привилегированный номер, и коротко переговорил с Аластером Уотсоном. На вокзале, на платформе, она торжествующе спросила, что он забыл. Будь он проклят, если бы знал, что оставил после себя. Затем она достала из глубины сумки его ручку, ту самую, что была в Пакистане и на границе, и они засмеялись, а затем обнялись. Она не стала дожидаться прибытия его поезда, сказав, что собакам понадобится прогулка, просто сжала его руку, извиняясь за нежность, и пробормотала что-то о "Береги себя и не делай ничего глупого", и ушла. Он приобрел ручку, изготовленную в глухом переулке деревни Дарра Адам Хель, примерно в тридцати милях к югу от Пешавара, когда вместе с Солли Либерманом руководил поставкой духовых трубок, и познакомился с молодым Гиллотом.

Он выбрал двух пассажиров, представляющих интерес; они, как и он, сделали поздние заказы. Женщина сидела через проход от него, на стуле у трапа, как и он, а мужчина на три ряда впереди того места, где он сидел. Посадка прошла без происшествий; ручка отправилась в маленький лоток для мелочи вместе с браслетом от ревматизма и ключами от дома и не вызвала никаких подозрений. Он заметил этих двоих при проверке безопасности - не нуждался в проницательности парня с Бейкер-стрит. Он посчитал, что листовки, сделанные в последнюю минуту, были сброшены в ту же секцию самолета, ближайшую к двигателям, шуму, туалетам и запаху.

На женской сумке был логотип Planet Protection.

Бенджи Арбутнот не знал застенчивости и уставился на нее с откровенным интересом. Довольно симпатичная женщина, могла бы быть элегантной или красивой, если бы посещала парикмахерскую и приличный бутик. У него не было претензий: скорее, ему нравилась грубость одежды, кожи и глаз. Он знал о защите планеты. Организация на короткое время фигурировала в списке НПО, который рассылали посольствам в самых странных уголках земного шара, чтобы сотрудники резидентуры могли - под обычным прикрытием второго секретаря, торгующего - незаметно зайти в бар, купить большие бутылки джина и смазать язык, если его владелец был на севере страны или имел встретил неуловимую личность. Эти НПО считались дружественными и получали финансирование от центрального правительства. Он сомневался, что другой пассажир в салоне слышал о защите планеты, и ни малейшего шанса, что кто-нибудь узнает, что они сделали. Это была торговля оружием. Ему не нужно было быть Холмсом или требовать подсказки Ватсона, чтобы женить Харви Джиллота и женщину, чье имя было на бирке, прикрепленной к ремешку сумки с логотипом.

Он оценил Мэгс Бихан. Любовь к делу и, следовательно, нет человека, с которым можно разделить скуку ведения войны, в которой невозможно победить. Женщина с преданностью и материнской любовью, но вся направленная в какую-то унылую маленькую дыру в здании, которое должно было быть осуждено и... Был ли Бенджи Арбутнот жестоким, извращенным старым воином? Он бы не признался в таких обвинениях. Он бы сказал, что слава дела померкнет, и она превратится в бесплодную, одинокую и скучную старую форель. У нее были хорошие черты лица, сильные скулы и подбородок, и ему нравилось, как она сидела, прямо. Хорошо еще, что она не пользовалась косметикой, и на ней были только тонкая золотая цепочка на шее и запонки в ушах - хорошие запонки, которые подсказали ему, что они были бы подарком, возможно, на ее двадцать первый год, от богатой семьи.

Итак, Мэгс Бихан отвергла комфорт и условности и выбрала одиночество протестующей очереди, но ее искупительной чертой был - как он определил - дерзкий блеск в глазах. Ему нравилось, всегда нравилось общество женщин, у которых "были яйца, большие яйца", и он верил, что это может быть правдой для этого участника кампании по торговле оружием. Интересно, что она знала, что Харви Джиллот, осужденный негодяй, направлялся в страну кукурузы и подсолнечника вглубь страны из Вуковара, летел на ведре, чтобы быть там в качестве свидетеля, возможно, в качестве трикотезы... Он сыграл в игру и сохранил до конца настолько хорошую фигуру, какая у него была. У нее была бледная кожа. Проходя проверку безопасности, она поймала взгляд мужчины, и оба резко отвели глаза, но Мэгс Бихан покраснела. С тех пор они не смотрели друг на друга, находясь в режиме избегания. Ему было над чем поразмыслить.

Тележка проехала мимо, и он улыбнулся девушке в салоне, взял у нее три маленьких пластиковых стаканчика и снова улыбнулся - старым и милым, с которым не поспоришь. Он налил из фляжки, которую носил с собой, по глотку в каждый стакан.

Поднявшись со своего места, он передал один стакан через проход, увидел шок и наклонил голову в знак приветствия, затем прошел вперед на три ряда, и когда мужчина поднял глаза, ему вручили второй стакан. Это было сделано, и он ушел, вернулся на свое место и пристегнул ремень. Мэгс Бихан и мужчина посмотрели на него - был ли он занудой, который не мог совать нос не в свое дело? Кто-то, кого они должны знать? Добродушная улыбка, и он проигнорировал их, допил свой собственный напиток - "Талискер" десятилетней выдержки - и снова наполнил.

Мужчина? Другой, который путешествовал, чтобы быть зрителем, когда Харви Джиллот столкнулся со своим прошлым и, возможно, был убит им.

Полицейский: он предъявил свое удостоверение при проверке безопасности перед посадкой. У него была стрижка полицейского, детектива. Серьезный, но не эффект лысой куриной задницы. Аккуратный, презентабельный в любой компании. Костюм, который был стандартной одеждой, серый и спокойный, приличная рубашка и галстук. Серьезное лицо. Оно взглянуло на него, когда он поставил стакан на поднос, и теперь повернулось, чтобы снова взглянуть в проход, но Бенджи ничего не предложил и не встретился с ним взглядом. Не старший полицейский - слишком молод для этого. Пехотинец. Его суждение: помимо видимости серьезности, полицейский проявил своего рода твердую решимость, которая в вопросах жизни и смерти всегда была ценна. Ни капли смеха. Он вспомнил первый звонок, поступивший по телефону, переданному его внуку, и испуганный голос: Контракт расторгнут. Люди, которые покупали снаряжение, собрали деньги. И он ответил, громко и успокаивающе, Харви, береги себя и удачи. Он закончил примерно такими словами, которые сказала Дейрдре, когда он уезжал на день в Лондон и водил гостя в Клуб спецназа. Детектив был бы подходящего возраста, с правильным отсутствием опыта работы, чтобы проинформировать человека о том, что ждало в тени, было за ним и всегда будет.

Они были связаны вместе, в том полете, все трое.

Он снова отстегнул ремень и наклонился, чтобы заменить предыдущую дозу в ее мензурке, затем подошел, чтобы сделать то же самое, и не произнес ни слова.

Затем он задремал. Он думал, что это будет хорошее шоу, а также что он был обязан присутствовать там и приложить к этому случаю все усилия. Он был благодарен, что Дейрдре не забыла пакистанскую ручку. Прежде всего, это было бы шоу, которое не должен пропустить человек, изображающий идиота.

Казалось, он видел спину человека, острые углы и темные тени ... И у смерти был запах, который ударил ему в нос. Возможно, он хотел дружбы, возможно, его работа лишила его этого.

Она отступила назад. Там были двое полицейских - пожилая женщина и юноша - и они привели с собой ремонтника, у которого была куча ключей на кольце, отвертки в коробке и дрель.

Квартиры по непомерно высокой цене, подумала Мелоди, но замки на дверях были дерьмовыми. Мужчина сделал это ключами и не нуждался в своих инструментах.

Она открылась. В холле горел свет. Мелоди почувствовала тишину.

Женщина с ребенком сказала вызывающе, как будто она верила, что ее словам бросают вызов: "Я всегда слышу ее, когда она выходит, но вчера я этого не сделала. Я услышал его, только когда он уходил."

Женщина-полицейский пожала плечами и вошла внутрь.

*

Этаж в Gold Group принадлежал SCD11, Разведке. Гарри сказал: "Иногда эти вещи происходят быстро, а иногда это черепашья скорость. Этот быстр. Белая женщина найдена в квартире на втором этаже в новом квартале, в районе Канадской пристани. Она была задушена вручную - причина смерти еще не подтверждена, но это было очевидно для офицеров, которые присутствовали. Никаких признаков сексуального насилия или вмешательства, полностью одет, никаких следов взлома, насильственного проникновения. Это указывает на то, что мы имеем дело с домашним животным. Пока все идет хорошо."

Он поймал свою аудиторию на крючок, как будто вставил колючий дискант в пасть щуке.

"У нас есть имя, потому что заявительница, которая сообщила, что ее не было на работе, присутствовала на месте. Жертва работает в универмаге в центре Лондона. Соседка говорит, что она переехала сюда тринадцать месяцев назад. Собственность оформлена на имя Роберта Кэрнса."

Вмешательство Разведки было редкостью на собраниях Gold Group, и иногда его выводы вызывали скептицизм. Не на той сессии. Его услышали в тишине.

"Мы находимся на основной и очень ранней стадии расследования. На руках жертвы были следы масла. Кроме того, есть похожие следы, опять же масляные, на обивке стула в гостиной. Мы предполагаем, что она держала в руках предмет, который был спрятан от посторонних глаз под подушкой стула. Лабораторно это, конечно, еще не подтверждено, но первая реакция опытного криминалиста заключается в том, что характеристики соответствуют антикоррозийному силиконовому оружейному маслу. Мы говорим, что существует вероятность того, что в этом кресле был пистолет, который позже оказался в руках женщины, которая впоследствии была задушена. Мы приближаемся к этому."

Все они - огнестрельное оружие, наблюдение, SCD7 и следственное подразделение HMRC - признавали важность собранных разведывательными органами материалов и знали, что в их отсутствие они были буйволами, бредущими в подлеске.

"Все это поступает - я повторяюсь, без извинений - очень быстро. Меня интересует родословная Робби - Роберта - Кэрнса. Его отец, Джерри Кэрнс, старый "блэджгер" - вы понимаете, что я имею в виду, мэм? Конечно. Вооруженный грабитель - с большим стажем судимостей. Его дед, первый из династии, был злодеем - вором, - но сейчас слишком стар для серьезной игры. У Робби есть старший брат, судимый за грабеж, угон автомобиля, фехтование. Они преступная семья."

На листах бумаги, разложенных на столе, или в личных блокнотах карандашами, ручками и шариковыми ручками были написаны Керны. Гарри увидел, как на лице детектива-инспектора промелькнуло узнавание, словно шевельнулись воспоминания.

"Все становится на свои места. Они заходят в большие машины, и оттуда извергается всякая дрянь. Во-первых, никто в этой семье не занимается законным ремеслом и не занимался им с тех пор, как "Ковчег" приземлился. Но единственный, кто достиг серьезного состояния, - это Робби, двадцати пяти лет. Чис говорит, что Робби Кэрнс убьет за плату. Зубило могло находиться в его передних, задних и боковых зубах, но теперь оно имеет большее значение. Еще два предмета, представляющих интерес, если я вас задерживаю."

Он был. У него не часто бывали важные моменты. Гарри наслаждался этим и думал об этом как об одном из своих лучших часов.

"Что происходит действительно быстро сейчас, так это поиски авиакомпании. Отдел по расследованию убийств, как только у них появилось имя, Робби Кэрнс, включил бы его в список отслеживания билетов. У него был круглосуточный старт - использовал ли он свое время? Он улетел в Мюнхен. Прошлой ночью он был в Мюнхене и считал себя умным, потому что заплатил наличными за билет в один конец до Загреба, но на билете указано его имя, и оно должно совпадать с паспортными данными. Вылетев этим рейсом, он уже там, на свободе, в Загребе. Это примерно то, что у меня есть."

Тишина, как будто затаили дыхание, но часы на стене слабо тикали. Гарри понял, что Фиби Бермингем сочла бы необходимым что-то сказать.

"Интересно, но вряд ли приемлемо в Центральном уголовном суде".

Он ответил, и на его лице появилась усмешка, почти покровительственная. Разные миры, и они были отлиты из разных форм. "Я люблю совпадения и косвенные улики".

"Я уже уложил Пенни Лэйнг на землю", - говорит человек из команды "Альфа".

И резкий ответ, чтобы о нем не забыли, от детектива-инспектора: "Примерно сейчас Марк Роско должен приземлиться. Мы подобающе унижались, и грязные плащи встретят его."

"Когда он там, каковы его должностные обязанности?" Спросила Фиби Бермингем.

"Ничего слишком конкретного, краткий обзор. Он отрывисто задал тот же вопрос, подробно рассказал о том, что он не "ловец пуль", не способен выполнять серьезную работу, и я думаю, что он и его девушка что-то планировали вместе, поход по тропинке Темзы. Это как бы возможно. Я не выполнял просьбу. Я приказал ему сесть в самолет, понизил ранг. И сказал ему, повторил дважды, что он не должен стоять слишком близко, должен просто наблюдать и отчитываться. Простая вещь, и, конечно, он это понимает. Я не вижу, чтобы у него была проблема. Я вижу, что мы выполнили то, чего от нас ожидали, мэм, сделали то, что правильно для Джилло в его затруднительном положении. Я не думаю, мэм, - если это должно закончиться расследованием, - что с нашим человеком на месте, предлагающим советы по личной безопасности и поддерживающим связь с местными правоохранительными органами, нас могут обвинить и подвергнуть критике. Сержанту Роско было подчеркнуто - лично и принудительно - что он не должен подвергать опасности свою собственную жизнь. Вот где мы находимся."

"Это очень справедливо", - сказала она. "Гораздо больше, чем Джилло заслуживает".

Дедушка Кэрнс поручил своей внучке следить за радиостанциями и выпусками телевизионных новостей, и она поклялась ему, что, если бы в Мюнхене застрелили англичанина, это было бы передано как экстренная новость. Ничего не сообщалось. Пока они не выучили слова наизусть, благодаря частоте и повторению, они слышали о новой волне боевых действий на юге Афганистана, падении курса фунта стерлингов, росте безработицы, браке тусовщицы с мужчиной в три раза старше ее, счете в крикет и... Из Мюнхена ничего не пришло. Дедушка Кэрнс сказал, что это будет похоже на смерть семьи, когда уважение было потеряно, а она была на радиограмме, работала на станциях.

Он знал, что Робби были даны два контактных номера, один для Мюнхена, а другой для Загреба. Он не знал, в какой гребаной стране находится Загреб или где он находится на карте, но он понял, что Мюнхен потерпел неудачу, потому что ему сказали об этом по радио и телевидению. Ни он, ни Линн не стояли лицом к окну, выходящему на дорожку, поэтому они не знали о толпе снаружи, пока не раздался стук дверного молотка. Он резко повернулся в своем кресле... Прошло больше лет, чем он мог вспомнить, с тех пор, как полиция толпой постучала в его дверь.

Это было путешествие, подобного которому не было в жизни Харви Джиллота. Он был человеком, который прожил дюжину лет на скалистом мысу, выступающем в море, благословленный величием потрясающих видов. Он их не видел. Теперь он обнаружил, что прикован к окну рядом со своим сиденьем, когда поезд петлял по рельсам, зажатым между стенами ущелий, утесами, бурными реками, горами и пастбищами.

Он уже бывал в Австрии раньше, летал рейсами в Вену, и наверняка зарылся носом в бумаги, брошюры, которые ему нужно было быстро прочитать, чтобы быть на равных с клиентом или поставщиком. Вена всегда была битвой, потому что у немцев был больший плацдарм, но совсем недавно он купил штурмовую винтовку Steyr AUG (Armee Universal Gewehr) калибра 5,62 мм прямо с завода и оформил документы конечного пользователя для отправки в Боливию и Эквадор. Он продавал бронежилеты австрийской полиции, что было выгодной сделкой против конкурентов, и однажды был близок к поставке партии снайперских прицелов бразильского производства, которые подорвали немецкую конкуренцию, но в конечном итоге были вытеснены. Он был рядом с контрактом на связь. До этого он прилетал в столицу вечером, проводил встречи за ужином и завтраком и возвращался на поезде в аэропорт из центра города к середине утра и в воздухе к полудню.

Красота очаровала его, и ему не с кем было разделить ее - ни жены, ни ребенка, ни лучшего друга, ни делового партнера. Харви Джиллот пообещал самому себе, что он использует свободное время в поезде, чтобы обдумать проблемы, связанные с тем, что он будет делать, когда поезд резко остановится и его выбросит на платформу в пределах поездки на арендованном автомобиле или последнего путешествия на поезде до места назначения. Зрелище из окна отвлекло его, и он увидел замки игрушечного города, примостившиеся на отвесных скальных пнях, и крупный рогатый скот на лугах, где цвели цветы. Как будто невозможно было найти ответ. Лучше всего отложить это, что он и сделал. Позже, через некоторое время, он проработает детали плана, что он будет делать и почему.

Но - и это мучило его - будет ли он бороться? Черт, да.

Перевернулся бы он на спину, задрав ноги в воздух, и подчинился бы? Черт возьми, нет.

Это был Харви Джиллот, продавец с улыбкой. Он шел своей дорогой и сам стелил себе постель, гвозди и все такое. Он бы разобрался с проблемой.

Просто не знал, кто будет ждать его, что они скажут ему, когда он окажется в пределах досягаемости плевка.

"Это был я, кто это сделал. Я потребовал этого."

Снаружи, у входа, мальчик с голой грудью косил ее траву. Сзади, через кухонное окно, Пенни Лэйнг видела мужчину средних лет, который окучивал огород.

"Мужчины не знали, что им следует делать. Я так и сделал."

Она снова была за кухонным столом, и Симун был рядом с ней, а позади нее женщина гладила свежевыстиранные черные платья, черные юбки и черные блузки.

"Был выдан сертификат о разминировании, и мужчины собрались выпить - как будто у них был повод для празднования. Слишком много раз, слишком часто, они находят причину, чтобы выпить или принять таблетки. Я сказал им, что вместо того, чтобы пить, им следует заняться поиском. Они вызывали у меня отвращение."

Перевод подражал ей - Симун чуть не плюнул в нее. Пенни считала ее крошечной. Женщине могло быть шестьдесят, семьдесят или даже восемьдесят. На ее лице была ажурная сетка морщин, а щеки были орехово-коричневого цвета, что означало, как узнала Пенни, что всю жизнь она подвергалась воздействию стихий: погоды, войны и разбитых сердец.

"Мы нашли тело, и профессор назвал нам имя. Я сказал им, мужчинам, что долг перед теми, кто умер - и перед теми, кто пострадал и выжил, побежденными - искать этого человека. Без меня они бы только больше пили, забирали свои деньги у правительства и болтали. Они бы ничего не сделали."

Должна ли она проклинать Дермота, своего линейного менеджера, за то, что он послал ее? Должна ли она проклинать жену Асифа, женщину, чьи родовые осложнения вынудили Пенни путешествовать в одиночку, провели две ночи с подростком и предали свою трудовую этику? Здесь, запросто, все было несомненно. Она была знакома с миром преступности, который вращался вокруг торговли наркотиками, и могла оставаться в стороне от этого. Мог бы оставаться в стороне, в статусе наблюдателя, поскольку война в Центральной Африке разыгрывалась в течение дня пути на полноприводном автомобиле. Там она была частью племени правоохранительных органов. Здесь Пенни Лэйнг была одна, и голос мальчика ворчал ей в ухо, когда он переводил.

"Я сказала им, что человек, который несет ответственность, должен помнить моего мужа, которому он дал обещание. Он, Харви Джиллот, должен знать о наших страданиях и понести наказание за них. Мужчины в деревне ничего бы не сделали, но я не позволил этого."

Она чувствовала себя так, словно было произнесено проклятие, и ощутила его силу.

"Они столкнулись с трудностями, которые были оправданиями, чтобы ничего не делать... Трудности и проблемы. Я сказал, что мы купим мужчину. Ты говоришь мне, что Джилло приходит сюда. Вы говорите мне, что человек, которому мы заплатили, дважды потерпел неудачу, но он попытается еще раз, здесь. Если он не заработает деньги, которые мы ему дали, это сделают наши люди. Мой муж умер после пыток. Мой муж - на этой кухне, на полу под этим столом - сказал мне, что доверил бы свою жизнь Харви Джиллоту. Он сделал это и лишился жизни. Если мужчины не сделают этого, это сделаю я, а также Мария и любая женщина, которая была здесь - которой раздвинули ноги."

Кто в "Альфе" понял бы? Кто бы ее не критиковал? В ее сознании были выцветшие фотографии мужчин и женщин, давно умерших, подвергшихся насилию и изувеченных, ныне живущих только на картинах в святилище, созданных сломленным человеком. Боже, где были старые правила ее жизни? Исчез. Голос женщины теперь звучал тише, почти буднично, и тон Симуна отражал это. Пенни больше не могла выносить суждений, но могла представить темноту, шум артиллерийских залпов, а затем наступающий рассвет, людей, не вернувшихся с кукурузного поля, глубину потерь, призрак поражения... затем бегство мужчин, а женщины остались, потому что раненых в склепе нельзя было бросить. Наступление врага, который понес много потерь. И месть. Она хотела покончить с этим и встала, но женщина-ворон закончила.

"Если он все еще жив, если он придет, Гилло не должен думать, что сможет успокоить нас добрыми словами. Мы не слушаем разговоры. Если он и придет, то только для того, чтобы умереть здесь. Они, наши мертвецы, требуют этого, и мы тоже... Он никогда не уйдет отсюда, я обещаю это."

Поезд проехал несколько километров за Зальцбургом, везя Харви Гиллота к полям, где еще не был собран урожай и где были раскопаны могилы.

16

Он вошел в ритм поезда. В любой другой день у него было бы ощущение, что его время было потрачено впустую, что ему следовало улететь. Не сегодня. Харви Джиллот был доволен своим плавным, медленным продвижением по австрийским горам, открывающимися перед ним видами, замками, долинами и маленькими общинами на склонах холмов, окруженных пологими лугами.

Он мог бы признать неудачу.

Поскольку он тратил впустую каждый час, он пообещал себе, что, когда начнется следующий, он начнет процесс изучения перспектив, вариантов... что бы он сделал, почему бы он это сделал, когда бы он это сделал и где бы он сделал жест, который завел его так далеко. Трудно было найти ответы, когда поезд катился, раскачивался, почти издавал звук колыбельной, окна были закрыты, а кондиционер включен для комфорта. Эффект был усыпляющим: он мог задремать, мог забыть о цели своего путешествия.

Часы ускользают, и расстояние преодолено. Он ни с кем не разговаривал, даже с вежливым билетером, и когда он прошел в вагон-ресторан, он сделал заказ пальцем, тыча в меню. Он оставался отчужденным и одиноким, как будто он не был частью жизни любого другого человека в поезде.

Ни один мужчина, женщина или ребенок не был таким, как Харви Джиллот. Он мог пойти к любому букмекеру на главной улице Англии и поставить сотню фунтов и свою рубашку на пари, с хорошими шансами, что ни одному другому пассажиру экспресса EuroCity Mimara не грозил смертный приговор от сообщества, которое заключило контракт. Если бы эту рубашку положили вместе с денежной ставкой, на спине были бы два аккуратных пулевых отверстия, подтверждающих его правоту. Он мог зайти в любое казино "Квадратная миля", выложить на стол тысячу банкнот и один помятый жилет и поспорить, что никто в большом поезде не сможет поделиться с ним: "Знаю, что ты чувствуешь, Харви. В одной лодке." Поэтому он хранил молчание, игнорировал медленный темп жизни вокруг него и не смог ответить на вопросы, возникшие из-за его присутствия в поезде.

Теперь он забыл о сделках, о покупке и продаже оружия, боеприпасов и средств связи. Он больше не рассматривал, "Мерседес" или "Ягуар" были более ценными в качестве бронированного автомобиля. Харви Джиллот сидел на своем месте, солнце било в тонированное окно, в пуленепробиваемом жилете и рубашке с дырками. Если бы он прошел через это, если... Он не играл в школьные игры, если только не подвергался трехлинейной порке кнутом, и только случайно он однажды забрел в спортивный павильон и увидел в витринах выцветшие рубашки, которые носили дети, отобранные для национальная команда школьников по регби и пожертвовал их... Если бы он все еще стоял, ходил, у него не была бы продырявлена голова, не вспороты кишки, не разрезаны легкие и не раздроблены кости, он бы взял эту рубашку, что-то вроде нежно-лавандово-голубого цвета, в одно из тех призовых мест на Пикадилли и попросил бы сделать футляр из полированного дерева с бархатной подкладкой, а рубашку приколоть булавками изнутри, чтобы были видны отверстия от пуль. У него была бы маленькая серебряная табличка, привинченная к деревянной раме: Герберт (Харви) Джилло, ученик 1974-80 годов, позже торговец оружием и выживший. Мог бы сам взять эту штуку, завернутую в пузырчатую пленку, и бросить ее у двери директора школы, чтобы самоуверенные маленькие педерасты, которые считали, что подача в раггере - это круто, могли восхищаться ею и гадать, откуда взялась кровь. Но он не знал, вернется ли старина в Королевскую среднюю школу. С другой стороны, на маленькой серебряной полоске могло быть другое сообщение: Герберт (Харви) Джилло, ученик 1974-80 годов, позже торговец оружием и неудачник, и на рубашке была бы кровь, что сделало бы это более интересным. У него не было музыки для прослушивания, он читал журнал и "Геральд трибюн", и он никогда не разгадывал кроссворды или головоломки.

Он мог смотреть в окно, любоваться достопримечательностями и пробегать мимо людей, которые ждали на железнодорожных переездах, работали в полях, ехали в машинах по проселочным дорогам или ждали на платформах, где не было остановок, и знать, что ничто и никто не имеет к нему отношения. Он был отделен от них и должен был встретиться.

Было ли больно?

Может узнать, а может и нет.

Он не знал, будет ли больно, если его застрелят.

Может научиться, а может и нет. Он больше боялся боли, чем черной пустоты, предполагаемой смерти. Выбор состоял в том, чтобы жить в норе, вздрагивать при каждом движении тени, каждом шаге за спиной и никогда не освободиться от этого. Некоторые вещи были ясны в его сознании. Он не собирался прятаться до конца своих дней. Он попытался бы снять проблему с кукурузных полей. Он будет просить и умолять. Если власяницу нужно было надеть, то это было для костюмной необходимости, и если бы ему пришлось демонстрировать "покаяние", она была бы нанесена толстым слоем грима. Он был хорош в общей картине, но, как однажды сказал один человек, дьявол кроется в деталях. Это был единственный способ, который он мог придумать, чтобы избавиться от проблемы.

Поезд нес его дальше, и его колеса безжалостно барабанили по стыкам каждой секции рельсов, как будто конец путешествия был неизбежен.

Автобус высадил его недалеко от железнодорожной станции. Солнце палило прямо на него, но он этого не замечал. Проходящие мимо него девушки были стройными, в топиках на бретельках и шортах, но он их не видел. Он зашел внутрь станции и нашел телефонную будку.

Перед Робби Кэрнсом лежал клочок бумаги. Номер, по которому он звонил в Мюнхене, был вычеркнут. Он набрал тот, который остался, и стал ждать, набирая воздух в легкие, когда ему ответили. Он назвал свое имя и сказал, где он был. Ему сказали на английском языке, четко и с акцентом, что он должен выйти со станции, перейти дорогу, зайти в парк и где он должен встать.

Он ушел. Он никогда не был один в Ротерхите. Где бы между Альбион-стрит и заброшенными доками Canada Water он ни чувствовал себя комфортно - не один. Никто бы не поймал его взгляда и не улыбнулся ему. Именно его знакомство с атмосферой этого места означало, что он не чувствовал себя там изолированным. Он почти жаждал услышать голоса. Ни эти чертовы автоматы в аэропорту Германии, ни женские голоса, рявкающие на него в разговоре, которого он не понимал. Как дыра в нем, которую он не мог заполнить - ни Линн, ни дедушка Кэрнс, ни Верн, к которому он всегда относился как к мокрому дерьму, но который теперь он пресмыкался бы перед, и никакой Барби... Возможно, дырой была Барби, которую нельзя было отозвать. Он прошел по дорожке, вдоль которой росли газоны и деревья. Здания за ними были старыми и прекрасными, их отремонтировали, и на балконах стояли цветы. Он шел, потому что ему было приказано. Если бы оса не залетела ему в нос, если бы Барби была на своем чертовом прилавке, и если бы гребаная цель не была одета в жилет, он бы сказал кому угодно, где они должны с ним встретиться.

Робби Кэрнс не знал, как он мог бы найти друга.

Теперь он был в гарденс. Вырезанные головы располагались на квадратах камня или колоннах. Он не смог бы назвать известную скульптуру или ваятеля. На деревьях пели птицы.

Такой одинокий.

Между скошенной травой и пропаханными грядками была узкая внутренняя тропинка, и он обошел ее. В первый раз: нашли бы они ее? Второй раз: будет ли она лежать на плите в морге у Гая? В третий раз: удалось бы раскопать в документах, что квартира, в которой она жила, была записана на имя Роберта Кэрнса? Четвертый раз: из-за нее на него теперь объявлен розыск? Пятый раз: из-за нее его сейчас трахнули, кончили... и изолированный?

"Это мистер Кэрнс? Да?"

Он обернулся и увидел мужчину плотного телосложения, одетого в костюм, с хорошей прической и галстуком. Он считал себя усталым и грязным. Он кивнул, едва мог говорить.

Незнакомец - друг - сказал: "Следуйте за мной, пожалуйста, мистер Кэрнс".

Журналист Иво собрал свои бумаги в сумку для ноутбука, взял на руки своего сына, чуть больше младенца, и поцеловал маленькую, почти безволосую головку, затем обнял свою жену.

"С тобой все будет в порядке? Ты будешь осторожен?"

Всегда, в это время, она задавала одни и те же вопросы, когда он шел на работу, и всегда он давал одни и те же ответы.

"Со мной все будет в порядке, и я буду осторожен".

Лучше, чем она, он знал о бомбах, стрельбе и избиениях, целью которых были загребские СМИ, которые не писали о грудных имплантатах подражателей кинозвезд, подружках ведущих телевизионных игровых шоу или хорватских футболистах, играющих за границей, но специализировались на репортажных расследованиях. Он знал об опасности, связанной с разоблачением коррупции в политической элите и масштабов организованной преступности в столице. Дважды он получил по одной пуле в почту в офисах своего журнала. Полиция, специальное подразделение, созданное премьер-министром, заверила его, что за ним будет присматривать незаметная охрана под прикрытием. Он не знал никакой другой жизни.

Он сказал, во сколько он будет дома. Они ели вместе, потому что он не мог позволить себе ресторанные блюда - он не мог уволиться, пойти куда-то еще, потому что для писателя, знакомого только с коррупцией и преступностью, не существовало вакансий. Последний поцелуй и последнее объятие у двери. Иво пошел на работу, день был напряженный, потому что в тот вечер еженедельный журнал вышел в печать. Дважды он оглядывался назад, и ни разу не увидел ничего угрожающего или свидетельствующего о "осторожной" защите со стороны полиции.

Это была хорошая посадка, и они быстро ушли. Марк Роско предположил, что скорость высадки была вызвана отсутствием движения. Ни один другой самолет просто не прилетел или не собирается взлететь. Он остановился на верхней ступеньке лестницы. Солнце озарило фартук и отразилось на его лице, и он моргнул, почти ослеп. Он нащупал темные очки в своей сумке через плечо и, прищурившись, огляделся вокруг. Новый аэропорт, никаких пассажиров, о которых можно говорить, и никакой видимой торговли. Он предположил, что какое-то правительство из старой Европы - или МВФ, ОЭСР или Всемирный банк - сбросило пачку наличных, рассматривая аэропорт в Осиеке как выгодное вложение. Он был новеньким, блестящим, как ботинок, который еще не поцарапали. В самолете, в сумке перед ним, была карта, и без нее ему было бы трудно определить, где он находится.

Он вошел в зал прилета. Его невежество было похоже на волдырь на пятке, и он тихо проклинал, что не нашел времени изучить регион и Вуковар, который находился по дороге отсюда, реку и... Мэгс Бихан была рядом с ним. Он рассказал ей о планах путешествия Харви Джиллота, но нарушение официальной тайны казалось незначительным делом во время ночного бдения за высокими воротами на побережье Дорсета. Весело быть с ней там. Здесь все было по-другому. Он обернулся. Она приближалась к нему шаркающей походкой - шаркающей, потому что ее обувь была легким праздничным снаряжением. Цветочный юбка с принтом ниспадала с ее бедер, блузка из марли была достаточно толстой, чтобы скрыть то, что было под ней. Волосы были в беспорядке. Он думал, что она потрясающе выглядит и отличается от его Крисси примерно так же, как мел от... Мужчина постарше был позади нее и кончал медленно, как будто его ступни, колени или бедра доставляли ему неприятности - он понятия не имел, почему на него плеснули две крошечные капли виски, ровно столько, чтобы смаковать и наслаждаться вкусом. Верно, "там" не было "здесь", и он не ожидал, что Мэгс Бихан купит билет. Ее присутствие немного подорвало его профессионализм. Он позволил ей добраться до него.

"Я просто хотел, чтобы вы знали, мисс Бихан, что это серьезное расследование. Мы находимся на сложной стадии расследования. Любая степень вмешательства была бы расценена с ... " У нее был тот взгляд, веселье и степень - как будто его напыщенность была разочарованием. Он продолжал: "То, что произошло в Англии - совершенно иная картина, чем сейчас. Я хочу подчеркнуть, самое главное, что я не потерплю никаких трюков, которые вы, возможно, рассматриваете. Попробуй что-нибудь, и я заставлю местных бросить в тебя книгой. Хорватская ячейка гораздо менее дружелюбна, чем та, что находится в Центральном районе Вест Энда. Пока я занимаюсь своими делами, я не хочу тебя видеть или слышать."

Он съежился от его тона. Крисси бы зевнула. Женщина, Мэгс Бихан, посмотрела на него и подмигнула - чертовски подмигнула - так, что половина одной стороны ее лица сморщилась, затем отступила в сторону, чтобы позволить ему пройти перед ней к иммиграционной проверке.

Он показал свой паспорт. Никакой улыбки. Он предположил, что танки продвинулись так близко к городу Осиек. Он никогда не видел ни одного в движении, только на фотографиях в газетах, по телевидению или в кино. Ему было тринадцать, когда танки могли подойти так близко, и он ничего об этом не помнил. Его отец не говорил об этом, и в школе об этом не упоминалось. В Вуковаре, о котором он тогда ничего не знал, было бы еще хуже. Это невежество, по мнению Роско, сделало его напыщенным. Ему выдали паспорт и махнули рукой, пропуская.

К нему приближался мужчина, лысеющий, в рубашке с короткими рукавами и галстуке, брюках цвета хаки и начищенных ботинках - должно быть, из посольства.

Мог бы опознать его, но не старого нищего, который дал ему виски. Развернулся один раз, быстро, и прошил очередь пассажиров позади. Он видел Мэгс Бихан и старика, их отрывочный разговор, и не мог уловить связи.

Была протянута рука. Другой мужчина стоял в дюжине шагов позади сотрудника посольства. - Марк Роско? - спросил я.

"Да".

Ему назвали имя, он не расслышал его, затем была предложена карта, но его внимание было приковано к тому, кто сдерживался и наблюдал.

Из портфеля был извлечен конверт и передан ему. Как ему сказали, это пришло по защищенной связи. Он должен открыть это. Он увидел лицо подростка, сделанное в фотопластинку или портретный размер, сфотографированное в полицейском участке, затем то же самое лицо, но при несколько ином уровне искусственного освещения. На обороте второй фотографии красовался штамп "Малолетних преступников Фелтхэма". Там была распечатка электронного письма. Он прочитал: "Привет, Марк." Мы считаем, что контракт на наше Танго заключен с Робертом (Робби) Кэрнсом из Ротерхита. Он также разыскивается для допроса о повторном убийстве женщины, предположительно любовницы, найденной задушенной на территории Кэрнса. Скоро поговорим. Ваше здоровье, шеф.

Жизнь дала о себе знать: больше никакой чуши о том, где могли быть танки, или о том, что он был законченным педантом нью-эйдж. Реальные вещи, реальные разговоры.

Он пожал руку. "Большое спасибо, что зашли так далеко, оценили... Местная полиция - когда я смогу связаться с ней?"

Медленная, усталая усмешка. "Добро пожаловать, мистер Роско, в восточную Славонию".

Сбитый с толку: "Извините, я пришел, чтобы связаться с местными силами и чтобы ..."

"Пойдемте выпьем по чашечке кофе, мистер Роско".

Это было объяснено. Кофе был сносным. Он, Марк Роско, вторгался на территорию немногих знаменитых. "Именно здесь защита в 1991 году была эпической. Это место, где необученные и неопытные мужчины и женщины войны, которые позволили родиться свободному государству, сражались и умирали. На любом уровне общественной жизни в Хорватии иметь дело с ветеранами Вуковара - политическое самоубийство. Они священны. Мужчина, как я понял из моего брифинга, обманом лишил деревню почти всего ее богатства и почти двадцать лет оставался анонимным для живых. Теперь его личность установлена, заключен контракт на его жизнь. По причинам, недоступным моему пониманию, этот человек сейчас путешествует сюда. Бог знает, каковы его намерения. Местная полиция не будет защищать его или сотрудничать с вами. Вы следите за мной, мистер Роско? Если он намеревался сделать несколько мелодраматичный жест за кордоном полицейских и быть в безопасности под их защитой, он допустил полную ошибку в суждении. Он сам по себе, если у него хватит ума прийти сюда, и не будет щита, за которым можно спрятаться. Я хотел бы также напомнить вам, мистер Роско, что у вас нет юрисдикции на этой территории. Верить в обратное означало бы поставить в неловкое положение себя, меня, моих коллег и наше правительство. Ну, как вы понимаете, я уверен, что это долгая поездка обратно в Загреб, и я хотел бы продолжить. Удачи вам, мистер Роско. И последнее - если этот человек, Гилло, появится, я бы не стоял слишком близко к нему. Жизнь здесь все еще стоит довольно дешево."

Дипломат поморщился и пожал плечами, как будто сообщать неутешительные новости было необходимой ролью в его жизни, затем отступил. Он остановился рядом с другим мужчиной, который следил за ними, когда они встретились, и Роско понял, что разливщик виски из самолета был с ними и, похоже, поделился шуткой, и что Мэгс Бихан была рядом с ними.

*

"Он был на работе, брался за дело молотком и щипцами, и Херефордский стрелковый клуб ворвался через парадную дверь и поднялся по лестнице, а джокер вылетел из-под нее, перемахнул через подоконник и взмыл прямо в воздух. Он приземлился в саду, и она осталась там, задыхаясь от боли, а низкорослый капрал из Глазго, добравшийся до спальни, сказал на своем лучшем сербохорватском: "Мадам, не хотите ли вы воспользоваться любой помощью, которую я могу оказать, чтобы закончить то, что начал этот говнюк?" Она запустила в него ночным горшком и оглушила его до полусмерти. Чудесные дни."

"Тяжелое место, черт возьми, мистер Арбатнот. Все еще есть."

"Просто небольшое воспоминание о хороших временах. Джокер, за то, что выбросился из окна, повредил медиальные связки правого колена, получил двадцать два года в Гааге как военный преступник. У капрала неделю было сотрясение мозга. В любом случае, пора двигаться дальше."

Это было сделано почти с помощью ловкости рук, не на уровне фокусника, но достаточно искусно, как касание кисти в парке Сокольники, чтобы хвост ФСБ не заметил его с тридцати шагов. Посылка досталась из кармана другого мужчины, никогда не была полностью видна и опустилась, как эстафетная палочка, в руку Бенджи, затем была погружена в его кожаную сумку. Человек, который передал ему посылку, был сотрудником станции из Загреба, дядей по браку с Аластером Уотсоном, и старые связи сохранились. "Шутник" с пробитым коленом был майором Югославской национальной армии, рядовым, и обвинялся в убийстве мусульманских жителей деревни во время этнических чисток вокруг Сребреницы и Горажде. Его выследили в ненавистном маленьком городке Фоа, где он считал себя в безопасности, пока не позвонил Жнец, но ошибался. Он бы не знал, что офицер разведки с впечатляющей родословной находится в Боснии и Герцеговине, надеясь завершить карьеру громкими выступлениями и триумфами. Бенджи не знал, поняла ли Мэгс Бихан хоть слово из этого.

"Не думаю, что я могу что-то еще для вас сделать, мистер Арбатнот".

"Это уже больше, чем я мог себе представить. И вы говорите, Билл Андерс в городе? Превосходно. Мы можем выпить вина, поужинать, и я послушаю о вскрытиях протухшего мяса." Возможно, он достаточно долго разыгрывал шута, свое высшее искусство. Его голос понизился. "Это потому, что он был ценным активом".

Спокойно сказал: "Не проблема".

Снова прогремел голос: "Я скажу Аластеру, что встретил тебя, не мог взять в толк, что ты был пьян как маркиз - я скажу ему".

Тихий голос: "То, о чем вы просили, и то, что я вам дал, было авторизовано в VBX. Я должен надеяться, что разочарования не будет. Действуйте осторожно."

Смешки, рукопожатия, и они ушли. Бенджи Арбутнот был достаточно крупной фигурой в Службе, чтобы заслужить немного внимания, когда он просил об этом. То, что сотрудник станции доехал до Осиека, проехав чуть более ста тридцати миль в одну сторону, и доставил посылку, было доказательством уважения, которым он пользовался, - и его способность разыгрывать напыщенного идиота не уменьшилась. В "идиоте" могло быть очарование старого света, уважение к другим. К упаковке скотчем был прикреплен спичечный коробок, который он снял и положил в карман отдельно.

Он двинулся на детектива. "Со слов мисс Бихан я понял, что вы направляетесь в Вуковар. Я забронировал машину напрокат. Могу я предложить вас подвезти? Его зовут Бенджи. Это займет около получаса." Ему нравилось организовывать. Когда он организовывал, он контролировал.

Мэгс Бихан не считала себя дурой, считала себя достаточно проницательной, чтобы понять, что у Бенджи Арбатнота острый как бритва ум, и решила, что он, вероятно, собирает людей вроде нее и детектива. Это вошло бы в привычку. Она также воображала, что может распознать ложь или уклонение от ответа.

Он хорошо вел машину, но ближе к центру дороги. Казалось, он уверенно обгонял грузовики, автоцистерны и не испытывал никаких проблем при слепых поворотах. Она не разделяла этого и дважды, со спины, резко выдыхала.

Роско спросил: "Где вы научились скоростному вождению, мистер Арбатнот?" Я бы подумал, что возможности довольно ограничены. Полиция, военные, курсы по борьбе с угонами?"

Ложь. "Вообще-то, нигде. Это вроде как приходит само собой. Ступайте по открытой дороге."

И тогда Роско спросил: "Итак, что привело вас в Вуковар, мистер Арбутнот?"

Уклончиво, с милой улыбкой: "О, просто в жизни старика есть несколько незакрепленных концов, которые нужно завязать до объявления занавеса".

Они проходили милю за милей полей, где стояла высокая кукуруза и созрели подсолнухи. Она думала, что ложь и увертки убивают искусство беседы, и задавалась вопросом, где в жизни Харви Джиллота проходил этот человек и был ли он центральным в ней. Насколько близко было к этой дороге, что деревня собралась вместе, чтобы вынести смертный приговор?

Он не был похож ни на кого из других мужчин деревни, которых встречала Пенни Лэйнг. Он отмахнулся от Симуна, как будто мальчик был собакой, которую нужно вернуть в конуру. Он сказал, что его зовут Йосип. У него было пухлое лицо, но оно выражало человечность. Он был выбрит, но носил поношенную хлопчатобумажную рубашку с отваливающимся воротником и выглядел неухоженным. Он жестом показал, что она должна следовать за ним. Она оглянулась, но мальчик уже повернулся. Симун закурил сигарету, и на его лице не было никаких признаков раздражения из-за того, что ее у него забрали. Она стиснула зубы и поспешила за Йосипом.

У него не было той изможденности, шрамов усталости в глазах, или линий, вытравленных кислотой вокруг рта, или костлявости на горле. Она видела шрамы на теле отца Симуна и уставилась на подвернутую штанину на колене Андрии. Затем была святыня Томислава, и она была на кухне, где жили Петар и его жена, но не могли разговаривать друг с другом. На лице этого человека был свет.

"Я не один из героев, мисс Лэйнг. Я не из Трехсот и не был на перевале у Фермопил. Я сбежал." Это был хороший английский, беглый, идиоматичный, и немного грустного озорства играло в глазах.

"Как можно позже я загрузил машину и поехал со своей женой и нашими детьми. Я оставил свою собаку позади. Мне стыдно за то, что я бросил свою собаку. Уверяю вас, мисс Лэйнг, не все были героями."

Он вел, она следовала. Они пошли по заросшей тропинке, сорняки и трава задевали ее колени. Ветки отскакивали от него и от нее; она использовала руки, чтобы защитить лицо.

"Мы создали индустрию игры в жертву. Сама защита была поистине героической, и я не могу понять, как мужчины и женщины пережили столько дней в таком аду. Я бы не смог. В Загребе, куда я бежал со своей женой и детьми, время от времени появлялись обрывки пленки - черно-белой, с мягкой фокусировкой - о битве под Вуковаром, снимки с длиннофокусным объективом, сделанные далеко за полями. Мы видели только дым, поднимающийся вдалеке и пробивающийся сквозь дождь. Как мужчины и женщины остались живы и в здравом уме, я не знаю... за исключением того, что после этого я был в тюрьме в Загребе - вы должны знать, что это было за мошенничество, а не за насилие, ничего сексуального. Я респектабельный - и это было нелегко ... но это было ничто по сравнению с существованием здесь и тем, что случилось потом, мужчинами в кукурузе, женщинами, которых везли куда угодно, где серб мог спустить штаны и не намочить задницу под дождем. Это было ужасно, и родились мифы."

Она могла видеть здание впереди, стены, которые когда-то были белыми, и тогда поняла, что среди травы и крапивы, чертополоха и коровьей петрушки были срубленные надгробия, но они были опрокинуты, как будто на них свершилась месть. У здания была крыша из прибитых гофрированных листов и граффити на нижних стенах. Дверь в задней части крыльца безумно болталась.

"Жертвами были только хорваты? Как далеко в прошлое я должен вас отвести, мисс Лэйнг? Здесь не часто говорят об "эксцессах" хорватского режима, усташей, во время Второй мировой войны, массовых убийствах в концентрационном лагере Ясеновац, сожжении жителей деревень в их церквях и сбрасывании православных священников со скал ... и они не часто говорят о первых волнениях хорватского государства весной и летом Войны на Родине, о создании двух уровней, второго и более низкого для сербов. Это не оправдывает того, что произошло здесь, в Вуковаре или Овчаре - но никто не является только жертвой. Вы должны это знать, мисс Лэйнг."

Они вошли внутрь того, что раньше было церковью. Достаточно света проникало через разбитые окна и дыры в крыше. Она слушала, но ее глаза блуждали. Должна ли она чувствовать свое превосходство? Она сомневалась в этом: церкви и часовни были забросаны бомбами по всей Северной Ирландии, когда яд там, как и здесь, вырвался наружу. Это был всего лишь вопрос степени. Картина на стене слева от нее выцвела, но она узнала белого коня, вставшего на дыбы, мужчину верхом с занесенным мечом, рычащего дракона. Пенни Лэйнг не ожидала оказаться в этой стране теней и найти символ своей Англии: Святой Георгий был занят убийством дракона.

"Хорватская полиция заходила в дома сербов и искала молодых людей. Если они не находили их, они расстреливали их отцов, дедушек и дядей. Это произошло, но этого нет в рассказах жертв. Сюда никто не приходит. Некоторые из нас в прошлом приносили строительные материалы и краску и делали этот интерьер респектабельным, чтобы нам не было стыдно. Мы приходим только ночью. Иконы были разграблены, фрески не подлежат ремонту, а крыша не выдерживает зимы. Ни один серб не живет здесь и не нуждается в церкви. Никто не желает примирения, и из конфликта не извлекается никаких уроков."

Кто она такая, чтобы судить? Разрушенная деревня, падают снаряды и минометы, работают снайперы, мертвые не похоронены должным образом, а раненые без морфия в подвале, и все же церковь врага была чистой и отполированной, и, конечно же, в нее вломились, разгромили. Она бы сделала это сама. У нее было мало определенностей, на которые можно было опереться. Они вышли на свет. Он посмотрел на нее, казалось, решая, стоит ли с ней делиться - и пожал плечами.

"Конечная претензия культа жертвы заключается в том, что доставка "Малютки" спасла бы деревню, а возможно, и город. Это миф. Я провел исследование, когда вернулся сюда. У "Малютки" минимальный радиус действия - полкилометра, слишком далеко. Это не действует ниже пятисот метров. Он очень медленный, и контролеру приходится направлять его полет с помощью джойстика - его сигнал передается по разматывающемуся проводу. Если в него стреляют и он вздрагивает, он теряет контроль. В руководстве говорится, что контролер Малютки, чтобы быть опытным, должен выполнить более двух тысяч имитированных срабатываний, а затем еще пятьдесят каждую неделю для поддержания своего мастерства. У нас был один человек, который немного разбирался в оружии, и никто другой, кто когда-либо держал его в руках. Это было напрасно. Там могла быть сотня ракет "Малютка", и защита здесь все равно потерпела бы неудачу. Были истощение, голод и слишком много раненых без лекарств. Мифы обрели плоть, а легенды добавили кожи. Я говорю вам правду, но никто в деревне не стал бы ее слушать."

Он остановился, взял ее за руку и не отпускал. Он прикусил губу и тяжело задышал.

"Я должен также сказать вам, мисс Лэйнг, что именно я привел в движение процесс убийства торговца оружием. Я установил контакты и заплатил сверх данных мне денег. В этом маленьком деле я беру на себя ответственность."

Рядом с ними запели птицы, и тень пробежала по его лицу. Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть широкий размах крыльев аиста. В тени деревьев царила прохлада, а среди сорняков росли дикие цветы. Ей нужна была уверенность, но у нее мало что осталось, чтобы поддержать ее.

"И вы должны, мисс Лэйнг, взять на себя ответственность".

Он позволил ее руке упасть. Он висел у нее на бедре. Она хотела убежать и не смогла.

"Каждое слово вашего разговора на ночь, ваша конфиденциальная информация из Лондона, которую вы передали мальчику - когда вы любили его и думали, что он любит вас, - попало к убийце Харви Джиллота, в эту цепочку связи от деревни к нему. Он знал, что сегодня будет на мюнхенском вокзале - почти, мисс Лэйнг, вы сами сказали ему - и он выстрелил дважды. Дилер был благословлен, и все еще не присоединился к ангелам. На нем был пуленепробиваемый жилет. Он придет сюда, и убийца тоже, потому что тебе рассказали о путешествии Джилло, и ты прошептал это в поту любви мальчику. Нам рассказали все. Нам сказали, что вы хорошо трахаетесь, мисс Лэйнг, но что вы шумная. Ты тоже несешь ответственность."

"Что мне делать?" Тихий голос, хрипота, и не осталось никакой уверенности. Она покачнулась.

"Есть ли где-нибудь место, где нет мифов и легенд? Вы слышали о таком месте?" Он грустно рассмеялся.

Она отошла от него, ускорив шаг. В конце дорожки она нашла мальчика, который курил. Она прошла мимо него, не обращая на него внимания. Она пошла туда, где была припаркована ее машина. Она была в неведении и была опустошена. Она и сама не знала.

Невежество. Дедушка Кэрнс сидел на жестком стуле в унылой комнате для допросов в задней части полицейского участка Ротерхита. Зарешеченное окно выходило на автостоянку и высокую стену. Он много раз бывал на этой станции, в этой комнате, на этом стуле, но никогда не чувствовал себя раздетым догола - к чему привело невежество. Полицейский сказал: "Ему предъявлено обвинение в убийстве - не в покушении на убийство Харви Джиллота на острове Портленд, а в самом убийстве невинной молодой женщины, которая не является - не была - причастна к преступлению, которым питается ваша семья. Ее единственной виной, как мы понимаем , была связь - Бог знает почему - с очень жестоким психопатом, вашим внуком. Мы можем обвинить вас в препятствовании, возможно, в пособничестве, возможно, в извращении, и если мы получим бонус, мы можем попасть в область заговора. Вы бы умерли внутри, мистер Кэрнс. Альтернатива - давайте использовать понятный вам язык, мистер Кэрнс - это наброситься на Робби: что он делал в прошлом, что еще мы можем к нему прицепить, все, полностью и откровенно. Когда ты подумаешь об этом, вспомни, что из твоего члена вышло довольно ужасное существо."

Он ничего не знал о своем внуке. Никогда Кэрнс не ранил женщину. Никогда не получал столько Кайрнса, сколько отшлепал женщину. Он ограбил ювелирный магазин в Сурбитоне в 1958 году, стащил несколько лотков, и женщина начала рыдать. Два дня спустя ей доставили цветы. Никто в семье Кэрнс никогда не причинял вреда женщине.

Он остался один. К этому времени, по его расчетам, в другой комнате на том же этаже здания то же самое вещество должно было быть подано в ухо Лиэнн. Преданный, как они пришли, единственный, кому нравился маленький ублюдок, Робби. Но женщина была задушена. Его внучка была бы такой же невежественной, как и он сам, а Верн, который совершил побег, добился успеха. Он подумал о Джерри, избитом, но достаточно быстро узнавшем о том, что натворил парень. Он тоже был бы в неведении.

Речь шла не о воровстве, не о работе, не о торговле и фехтовании. Речь шла о том, как руки ублюдка сжимали горло женщины. Он никогда в жизни не травился травой - позор этого, травля, убьет его, если ничего другого не случится, и он будет отмечен этим каждый день своей жизни в поместье Альбион.

Он пробормотал, обращаясь к потолочному светильнику: "Сделай мне одолжение, малыш. Займитесь своим делом."

Он сел на диван. Тишину нарушал только низкий гул уличного движения далеко внизу, доносившийся в комнату через открытые окна балкона. Робби предложили кофе, он отказался, и ему показали бутылку воды, ведерко со льдом и стакан рядом с тарелкой с печеньем. Ему сказали, что человек, которого он должен увидеть, неизбежно задерживается по срочному делу, что он должен позвонить, если ему что-нибудь понадобится, и дверь была закрыта.

Он сел на диван и проигнорировал воду и печенье. На низком столике стоял поднос.

Он также проигнорировал вид из открытого окна, которое выходило на площадь, через которую он прошел, и статую парня с копьем на лошади.

Робби не любил прикасаться к оружию на подносе, но ко всему были прикреплены бирки с указанием марки. Там был "Застава", 9-миллиметровый "Парабеллум", а рядом с ним "Ругер П-85". Затем Браунинг большой мощности, модель "Линчеватель". Последним в линейке был IMI Jericho 941. Они были аккуратно разложены и имели форму креста со сросшимися кончиками стволов. Рядом с каждым лежал заполненный журнал. Он предполагал, что ему предложат то, что он выберет. Это был бы выбор между "Ругером" американского производства, который казался тяжелым и солидным, и "Джерико" израильского производства, но он не был бы уверен, пока не прикоснулся к ним, пусть каждый лежит у него в руке. Комната была обставлена качественно. Его бабушка разинула бы рот от тяжести штор, удобства стульев и отполированного возраста мебели, в то время как его мать разинула бы рот в недоумении. Глядя на это, усиливалось чувство изоляции, как будто ему нечего было делать здесь, так далеко от Альбион Эстейт и Клак-стрит, SE16, в другом мире. Он не знал, как он мог принадлежать... или как, когда-либо снова, он мог бы вернуться в Ротерхит.

Было бы хорошо, если бы у него была возможность провести пробный выстрел, как это было с "Байкалом".

Затем шаги. Дверная ручка поворачивается. Выглядел как гребаный банкир из "Корнишон билдинг" на Темзе.

"Мистер Кэрнс, добро пожаловать. О тебе позаботились. Я надеюсь, у вас есть все, что вам было нужно. Я приношу извинения за то, что попросил вас подождать."

Он думал, что все это чушь собачья.

Журналист Иво печатал на своей клавиатуре.

Девушка, стажер, принесла ему кофе.

У него был источник в Национальном управлении по борьбе с коррупцией и организованной преступностью, который предоставил зернистую фотографию с камер наблюдения, запечатлевшую встречу министра с крупным игроком. У него были фотографии бывшей городской школы, которая была продана по дешевке; было дано разрешение на строительство сорока роскошных апартаментов на этом месте. У него была другая фотография, от парижского агентства, на которой победителя скачек вели к ограде, на заднем плане жена министра и любовница преступника. Его история была достоверной и не могла быть уничтожена ни по какой причине, кроме самоцензуры выживания. Его редактор шагал рядом с его плечом, и напряжение нарастало. Черт возьми, это был материал, ради которого журнал существовал.

Кофе остыл, а рядом с ним свернулся бутерброд. Его пальцы заплясали по клавишам. Перед ним, немного сбоку от экрана, была фотография его жены и ребенка, которой он дорожил, но у него не было времени, когда он печатал, задерживаться на них.

И настроение комнаты изменилось - те же занавески, та же мебель, тот же солнечный свет, те же люди, но изменилось все.

У него был "Джерико", и он сказал, что его приятно держать, не такой тяжелый, как "Ругер". Застава не так легко далась ему в руки. Он пошел бы с Иерихоном.

Человек, полный дерьма, который опоздал, тепло улыбнулся. Не старый хрыч и не бандит средних лет, но хорошо сложившийся, и его внешность усилила дискомфорт, который испытывал Робби Кэрнс. Он подумал, что на жаре его подмышки будут вонять, а может быть, и промежность. Одежда мятая, мятая, как будто его притащили с улицы или, может быть, после того, как он спал под сводами.

Он хотел понравиться и пытался выглядеть благодарным. Он снова сказал, что израильский был бы хорош.

Были трудности. Его не спросили, но сказали.

Так и было. Робби Кэрнс не отрицал этого.

Ровный, нежный голос, но в нем таилась угроза: дважды были сбои.

Это было, не оспаривается.

Деньги были заплачены, и теперь существовали сомнения.

Он принял это, но заработал бы то, что ему заплатили.

Солнце зашло, и настроение изменилось, и в ровном голосе появилась резкость, намек на то, что он мусор, что его репутация построена на песке - его следует проверить.

С ним все в порядке.

Голос не повышался: его следует проверить, знает ли он, как обращаться с оружием и как стрелять.

Он сделал, честно, не проблема.

И проверяли, есть ли у него нервы убийцы, или они у него были когда-то, но он их потерял.

У него были крепкие нервы, он поклялся в этом.

Он услышал низкий смех позади себя, резко обернулся. Он не знал, что в комнате находились трое мужчин и женщина, выстроившиеся вдоль стены рядом с дверью. Пот стекал по его шее и спине, застряв на талии в брюках и ремне. Смех был не с ним, а над ним.

Робби Кэрнс понял. Он был для них игрушкой, и они издевались над ним.

Мужчина сказал: "Мы должны подождать. Тогда вы покажете нам, мистер Кэрнс, выдержат нервы или сдадут, сможете ли вы по-прежнему отрабатывать то, что вам заплатили."

Поднос был вынесен, и комната опустела. Он снова был один.

Ему захотелось пива, затем принять душ, и он зашел в бар отеля. День был израсходован, расписание еще больше нарушено, и он страстно желал совершить действие, которое заставило его отменить и изменить свой маршрут. День не был потрачен впустую. В четырехстах метрах к востоку от места резни, дальше от сельскохозяйственных складов в Овчаре, они обнаружили еще три трупа. Могло быть с полдюжины причин, по которым эти тела не отправились в глубокую яму, вырытую для двухсот убитых ими людей. Всегда любил выпить пива после раскопок тела и перед душем.

И он увидел их. Женщина типа хиппи, другая, более официальная, с опущенной головой, мужчина в костюме и сам старый нищий, Лев из Фо а, который держал суд с бутылками и стаканами.

Улыбка расплылась на его лице. Он позвал через бар. "Хех, Арбутнот, что привело бывшего призрака в эти края? Дай угадаю, это..."

"Боже мой, сам поставщик изысканного мяса. Все еще хорошо подвешен, Андерс? Я предполагаю, что ты собираешься зарегистрироваться в качестве испытательного срока в клубе "Стервятник", который я возглавляю, бесплатное членство. Рад тебя видеть."

"Ты все еще полон дерьма, Арбутнот - и, я полагаю, все еще дергаешь за ниточки. Без тебя меня бы здесь не было."

Они обнялись. Душ был отложен, были сделаны представления, и для новобранцев будет объяснен клуб "Стервятник".

Редактор сказал ему, что это хорошо. Журналист Иво знал, что это издание будет продаваться, и что влиятельные люди найдут повод проклинать его имя, когда прочтут его копию. Редактор хлопнул его по спине.

У него нет причин оставаться дольше и ждать, пока первые издания сойдут с конвейера. Он предпочитал быть со своей женой, есть за своим столом.

Он осознал важность того, что написал. Его страна была демократической, стремилась к вступлению в Европейский союз, и ее преследовал разгул коррупции и организованной преступности. Он обанкротился из-за глобального экономического спада и нуждался в дыре в голове, чтобы его считали убежищем для гангстеров и мошенников. Он чувствовал нервозность вокруг себя - из-за вражды влиятельных людей: весь офис знал о прикрытии, в котором доминировало единственное слово "Коррупция". Он позвонил своей жене, сказал ей, что уходит и будет дома через полчаса.

Выйдя на улицу, под редкими уличными фонарями, он настороженно посмотрел по сторонам, затем вышел.

Сначала он увидел фигуру как тень. Издалека по улице донесся свист. Тень распалась под светом, стала человеком. Не старик, а молодой человек, который целеустремленно идет, а не бежит.

Сзади кто-то сжал руку Робби Кэрнса, легкими шагами отодвинулся от него, и он снова остался один.

Перед Робби была улица, которую должен был пересечь мужчина, затем парковочная зона у высотного дома. Позади него, где стоял его гид, заметивший его и сжавший его руку, был вход в квартал, вестибюль и лифты.

Он достал "Иерихон" из внутреннего кармана. Они сказали ему, когда он обозначил свой выбор, что, по мнению многих, этому оружию нет равных только в Glock, и они покровительственно поздравили его. Все это было дерьмом, и ему некуда было обратиться.

Ничего не было сказано о человеке, который подошел, одна рука в кармане, а в другой сигарета. У него не было ни имени, ни рода занятий, и Робби не сказали, за что этот человек был осужден ... и он был осужден, иначе Робби мог бы с таким же успехом повернуть эту чертову штуку на себя, засунуть ствол себе в рот, почувствовать выступ прицела над языком и нажать на гребаный спусковой крючок - не просто нажать, как он делал, когда ему требовалась точность, а дернуть его вниз. Другого выхода нет, и не было с тех пор, как оса попала ему в нос. Он взвел курок.

Мужчина вышел на дорогу, заколебался. Предсказуемо - естественно посмотреть направо, прежде чем сойти с тротуара, и налево. Но он не смотрел ни в ту, ни в другую сторону в поисках движения, а вместо этого свернул, полуобернулся и посмотрел назад. Он бы увидел пустынную дорогу и подумал, что опасности не существует. Мужчина перешел дорогу.

Пистолет был у него в руке, взведен и снят с предохранителя. 9-миллиметровый снаряд был в казенной части, и он ничего не знал о человеке, который шел к нему, и, возможно, посмотрел бы вперед и попытался сорвать темноту и укрыться за скошенными углами входа в квартал, но не сделал этого. Раздался крик. Это не предупреждение. Робби не понял слов, знал, что это приветствие. Кто взывал к нему с любовью? Барби - он запретил это - никогда не высовывалась из открытого окна, не показывалась и не посылала ему воздушный поцелуй. Это было приветствие свыше, и мужчина больше не высматривал движение в темных углах. Он думал, что он дома, в безопасности. Робби сделал один шаг вперед, и мужчина, казалось, едва заметил его.

Робби выстрелил, дважды ударил. Это было совершенное убийство. Оба выстрела в голову и жизнь угасли к тому времени, когда тело упало на тротуар.

Он быстро уходил, когда над ним и позади него раздались крики. Он не сбежал. Он думал, что снова правит и что прошлое ушло. Робби Кэрнс считал, что он преуспел, проявил себя.

Вокруг него зажегся свет, и люди медленно, испуганно двинулись ко входу в квартал, а он шел так, как будто с ним ничего не случилось. Он дошел до угла квартала, и перед ним в огнях машины вспыхнуло узнавание.

Он сошел с поезда. Вокруг него был шум, и Харви Джиллот услышал резкий акцент северной Ирландии - пара дюжин человек из провинции были на платформе, крича о своем присутствии, и он увидел их футбольные шарфы. "Сила тебе", - пробормотал он. Он услышал вой сирен. Через плечо у него был перекинут ремень сумки, и он шел уверенно, хотя и скованно, мимо закусочных, затем вышел в вечер на улицы Загреба.

Футболисты пошли другим путем, и он потерял их.

Тогда шел дождь, и в воздухе был мокрый снег. Он вышел из отеля "Смарт", огромной пещеры столетней давности, вышел через вращающуюся дверь и прихватил свой складной зонт - швейцар позаботился о том, чтобы он эффективно защищал от непогоды. Это был чертовски хороший отель, и когда-то он был домом - спальным местом и комнатой для допросов - гестапо. Она была слева от него, и он думал, что ее почистили, но линии не изменились. Он изо всех сил пытался вспомнить, каким маршрутом он шел той ночью. Там была прямая улица с отелями и посольствами, закрытыми бутиками, с приглушенным освещением женской одежды, рестораном и... Он пришел на площадь, где солдат скакал на лошади и размахивал мечом, играли фонтаны, грохотали трамваи и пробуждалось еще больше воспоминаний. Дважды он оглядывался назад и проверял, нет ли за ним хвоста, но такового не увидел... Если бы там был один, если бы он был в группе из шести мужчин и женщин, если бы за ним следили на мотоциклах, он бы не удивился. Была темная улица, в конце которой стояла скульптура из больших оплавленных шариков почерневшего мрамора, но Харви Джиллот не знал, что он прошел мимо дверей разведывательного агентства и что за каждым его шагом следили. Там была небольшая площадь, вымощенная кирпичом, где к писсуару прислонилась фигура в натуральную величину из потемневшей бронзы, а чуть дальше книжный магазин, все еще открытый.

Он зашел внутрь. Он не имел права покупать книги на хорватском. Возможно, он переступил порог, чтобы поговорить, но бутоны памяти снова созрели: он был здесь. С ним поздоровался мужчина, с верхней губы которого свисала сигарета. Харви Джиллот сказал мужчине, что он был в магазине в 1991 году, и на его лице была улыбка. Говорят по-английски. Харви Джиллот сказал, что он был здесь во время Вуковара, и улыбка мужчины исчезла. "Это темный угол. Мы считаем, что имела место государственная измена. Вуковар был продан. Это была сделка, которая была заключена. Он был уверен, что вспомнил магазин и остановился у его витрины, дождь стекал по его зонтику. Он поднялся выше и достиг, как и тогда, собора. Более широкая площадь и фигура Христа, которая была освещена прожекторами, высоко на постаменте, и фонтаны. Он стоял на каменной плите перед собором и убил три или четыре минуты, позволив тишине этого места играть вокруг него. И вот, тем вечером он зашел в сувенирный магазин рядом с дверным проемом, и монахиня поприветствовала его, узнала бы в нем англичанина и твердо сказала бы ему, что она вот-вот закроется. Он сказал, что был там в 1991 году, во время битвы за Вуковар. Она была крошечной. Он мог бы разорвать ее на части двумя руками, сломать ее. "Это можно было остановить. Запад мог и должен был. Их предали, а правительство ничего не предприняло. Этому было позволено упасть, и людям было позволено умереть. Это был обман." Монахиня была не более пяти футов ростом и повелительным жестом отослала его прочь. Харви Джиллот не смог бы сказать, почему он назвал Вуковар незнакомцам или что он надеялся узнать.

Он знал, что был близок, и старые воспоминания вернулись. Цветочные, фруктовые и овощные рынки закрылись, и последние владельцы прилавков мыли плиты под своими лотками, но в ту ночь дождь сделал это за них. Он увидел кафе-бар в переулке.

Из него лился более яркий свет, чем ноябрьской ночью, а столы и стулья стояли снаружи. Его притянуло туда, кровавого мотылька.

Он был сбит с толку. Прилавок был вырван, заменен. Окрашенное дерево уступило место пластику и хрому. Старик стоял за прилавком, охраняя бутылки, стаканы и витрину с уставленными бутербродами. Теперь там были две девушки, которые тусовались, с яркой помадой и густыми тенями для век, а кофемашины были новыми. Он зашел внутрь и попросил кофе. Он хотел латте или капучино? Если бы они родились тогда, их бы носили с оружием в руках. Был яркий свет, яркая музыка из Америки, и девушки с яркими лицами смотрели на него с растущим нетерпением. Латте, капучино или, может быть, мокка из Йемена? Он сослался на привилегии клиента, передумал и попросил пива. У него не было выбора: была открыта бутылка Budweiser и передана ему.

Он выпил его прямо из горлышка, как и в ту ночь, а затем налил чистого скотча. У мужчины, Зорана, школьного учителя, были полые ноги. Он носил некогда приличные серые брюки, которые не имели формы и были забрызганы грязью, и грязную рубашку, галстук, свитер с пятнами земли, пальто и грязные ботинки. Тогда он подумал, что мужчина оделся, чтобы произвести впечатление: он приехал из зоны конфликта и стремился соблюсти приличия. Он был небрит, а его глаза были пустыми, запавшими, но в них светилась редкая жизнь.

Пили пиво и алкогольные напитки. Поговорили о сделке и пожали друг другу руки. Ему передали пластиковый пакет, а затем положили на почти протертый виниловый пол у его ног. Что было в сумке? "Все, что у нас есть".

Достаточно, чтобы заплатить за пятьдесят комплектов "Малютка"? "Этого должно быть достаточно. Нам больше нечего дать."

Как это было, откуда он пришел? "Мы выживаем, мы существуем... С Малютками мы выживем лучше, просуществуем дольше."

Тема закрыта. Он выпивал с образованным мужчиной средних лет, который шел по кукурузному полю с пластиковым пакетом, но у него не было никаких военных историй, никакой дерзкой чепухи... Сколько раз вместе с Солли Либерманом он сидел за столом или на барных стульях и слушал мужчин, рассказывающих истории о героях и думающих, что мир должен остановиться и прислушаться. О чем парень хотел поговорить? Победа "Тоттенхэм Хотспур" на "Уэмбли" весной, как они будут действовать при новом владельце, и... Они говорили о футболе, а Харви Джиллот ничего об этом не знал и не хотел говорить мужчине, что футбол наскучил ему. Они выпили еще немного, затем в последний раз, медленнее из-за выпивки, перешли к приготовлениям к перевозке снаряжения через кукурузные поля в деревню.

Один "Будвайзер" и пара виски, затем выходим на мощеную улицу.

Тогда он держал пластиковый пакет. Мужчина, Зоран, взял его лицо двумя руками, поцеловал в обе щеки и ушел. Он видел, как мужчина остановился возле уличного фонаря и обернулся, чтобы помахать рукой, дождь стекал с его лица. Затем он потерял его из виду.

Ночь была ясной, виднелся хороший кусок луны, и звезды были ясными. Он был рад, что поднялся на холм и нашел бар, и он пошел по той же улице, по которой он шел той ночью, по которой ушел школьный учитель. Его подбородок дрожал, а щеки были мокрыми, как тогда, когда шел дождь.

Он пошел искать такси и договариваться о цене.

17

Ни один из них не разговаривал с ним. Парень, который пришел в парк, нашел его у голов статуй и проводил до квартиры, был на пассажирском сиденье. Он был с ним, когда он выбрал Иерихон. Он все еще был в костюме, галстук не ослаблен, ни один волос не выбился из прически. Водитель был того же роста и одет таким же образом. Они тихо разговаривали между собой на своем родном языке, но не обращались к Робби.

Это был BMW, черный спортивный внедорожник с тонированными стеклами. Робби предположил, что это бронированный автомобиль, колеса босса, его личный водитель и личная мускулатура. Последние полчаса они ехали по проселочным дорогам с глубокими выбоинами, из-за которых машину кренит - не то чтобы он спал. Когда они остановились на заправочной станции, его дверь была открыта, и мускул указал на светящуюся вывеску сбоку здания - туалеты. Когда он вернулся, ему дали булочку, ветчину с пряностями и бутылку кока-колы. Он поблагодарил их, а они не ответили. На главном шоссе было интенсивное движение, автоцистерны и грузовики с прицепами, но дорога, по которой они ехали сейчас, была пустынной. Они ехали на хорошей скорости, и на поворотах свет фар пронзал поля высокорослой кукурузы, простиравшиеся на многие мили.

Последнее место, через которое они проходили - он видел название - было Маринчи. Место для одного человека с перекрестком посередине и церковью, магазином. Несколько огней, и ни один из них не яркий. Они подъехали к автомобильному мосту, и Робби увидел знаки в заросшем поле, белый череп и скрещенные кости на красном основании. Они сильно ударились, проезжая по нему, и он все еще задавался вопросом, что означает знак, когда автомобиль резко повернул налево, не следуя указателю на Богдановци. Была новая табличка с именем, но она пришла слишком быстро для него. Он думал, что это было близко к концу путешествия.

Дорога, по которой они ехали, была уже. Дальше слева от него, и иногда его можно было заметить в свете фонарей, была высокая линия деревьев, как и у моста, и поверхность была беднее. Впереди было тусклое свечение огней.

Они пришли в деревню. Если бы он наклонился вперед, то смог бы увидеть экран спутниковой навигации, встроенный в переднюю панель. Теперь курсор остановился на красной стрелке, которая должна была означать "конец дороги", пункт назначения. Мужчина выступил вперед из тени и попал в свет фар. Он опирался на костыль, а его правая штанина была коротко подогнута в колене. Женщина последовала за ним, и Робби увидел лицо без эмоций. Ее руки были сложены на груди. Водитель затормозил.

Слова были сказаны. Робби Кэрнс не мог их понять. Его дверь была открыта.

Он вышел, впившись ногтями в ладони. Сделал это, чтобы восстановить концентрацию. Кто я, что я такое? Это был Робби Кэрнс из Ротерхита. Он был главным человеком. Он заключил контракт, за ним охотились за головами - был большим, важным. "Значит, это оно?" - спросил он. "Это то, куда мы направляемся?"

Он сделал пару шагов вперед. Мужчина на костыле не двинулся к нему, а женщина крепко скрестила руки на груди. Он понял, что водитель продолжал глушить двигатель, и теперь мускул захлопнул заднюю дверь, резко махнул рукой в темноту, затем вернулся на свое место и закрыл дверь. BMW сделал трехочковый, выехал задом на траву перед домом и развернулся. Свет фонаря упал на лицо Робби, и он моргнул. Затем все, что он увидел, были быстро удаляющиеся задние фонари.

"Ради всего святого, вы что, не можете подождать?" - крикнул он им вслед. "Разве ты не заберешь меня обратно? Где я, блядь, нахожусь?"

В блеске своих глаз Робби Кэрнс увидел лица тех, кто его ждал. Они находились на веранде, за которой царил полумрак. Затем он увидел хромированные кофемашины в задней части и плакат с рекламой кока-колы и Фанты. Там были металлические столы и легкие стулья, все занято. Глаза уставились на него. С чего все началось? Был ли у них контракт? Они его наняли? Лица были более четкими, и большинство из них принадлежали мужчинам, но несколько были женскими. Только один был молод и с гладкой кожей. Робби крепко сжимал спортивную сумку Charlton, а в ней был инструмент его ремесла: не долбаный молоток, не разводной ключ водопроводчика, не спиртовой уровень, не плоскогубцы и не гаечный ключ, а пистолет Jericho. Он был на задворках ниоткуда.

"Верно. Так что же происходит?" он вызывающе позвал. "Что происходит теперь, когда я здесь?"

Он услышал скрип отодвигаемых стульев, затем шипящее дыхание тех, у кого грудь курильщика. При зажигании сигареты вспыхнула спичка, и лица казались старыми, измученными и обветренными. Они окружили его. Они двигались, он двигался.

Молодой сказал: "Они думают, что ты дерьмо. Им сказали, что они зря потратили деньги, покупая вас. Они верят, что теперь, когда приходит Джилло, они могли бы выполнить работу, за которую заплатили вам. Они говорят, что это когда они видят, дерьмо ты или заработаешь их деньги. Они ветераны войны. Деньги, выплаченные вам, были получены из займов, выданных под выплату пенсий по инвалидности. Они бедные люди. Если ты снова потерпишь неудачу, они убьют тебя, и они убьют Гилло, и они похоронят вас двоих вместе. Нам не так уж далеко нужно идти."

Он был один. Молодой ускользнул от него и, казалось, беспрепятственно присоединился к кольцу оцепления вокруг Робби. У них был только свет луны, чтобы направлять их. Они покинули деревню и прошли мимо высокой стены. В нем были ворота, а над воротами, в силуэте, крест. Он предположил, что это кладбище. Похоронили бы они его там или на гребаных полях, которые окружали их, где большие урожаи росли выше их голов? Они шли, мужчины, женщины и Робби Кэрнс, в водянистом свете, по тропинке, которая вела через кукурузные поля, и далеко впереди прокричала сова.

Она написала свое сообщение, дописала его, пересмотрела, осталась довольна и перечитала в последний раз.

Для:

Дермот, лидер группы Альфа.

От:

Пенни Лэйнг.

Расположение:

Вуковар, Хорватия.

Тема:

Харви Джиллот.

Сообщение: Я не нахожу доказательств уголовного правонарушения со стороны Харви Джиллота, торговца оружием, в связи с предполагаемой продажей оружия деревенской общине недалеко от Вуковара. События 1991 года остаются запутанными, и мало какие мнения можно считать объективными; также с течением времени воспоминания притупились. Единственные люди, кроме Гилло, которые были участниками сделки - если таковая действительно существовала - были убиты той осенью, и ни один из них не оставил письменных свидетельств. Я рекомендую мне понаблюдать за происходящим здесь в течение следующих двадцати четырех часов, в соответствии с требованиями Gold Group, затем выйти из игры и вернуться в Лондон. С уважением и т.д.

Она нажала "Отправить".

Бар манил к себе. Она заметила, что беженцы из HMRC обратились к алкоголю, когда карьера пошла под откос, то же самое, когда офицер полиции понял, что его работа может быть дерьмовой, и она видела это с дипломатом в посольстве в Киншасе, который потерял веру в то, что можно найти что-то, ради чего стоит прибивать флаг.

Мысль о том, чтобы выследить Харви Джиллота, появиться у его двери на рассвете, и парни с тараном, чтобы выломать ее, лающая собака, кричащая женщина и сила, лишающая достоинства, привели ее в восторг. Опыт лежания под мальчиком-подростком или на нем, позволяя его языку и пальцам свободно разгуливать, был таким же блестящим, как и все, что она знала. Они ушли. К черту все это. В ней не было ничего особенного, не благословенного, а выпивка манила.

Она выключила ноутбук и дала ему выключиться, прикоснулась к волосам, нанесла легкий слой губной помады, выключила свет, заперла дверь и спустилась по лестнице отеля. Пенни Лэйнг услышала: "Кажется, я вижу еще одного новобранца. При таком раскладе, если мы хотим оставаться эксклюзивными, нам нужно будет убрать в черный список несколько ..."

*

Он увидел, как она посмотрела на него, и не узнал бы, кто она такая, если бы девушка в стиле хиппи, маленькая мисс Мэгс, не пробормотала имя, а затем краткий биографический очерк - Боже, она, из налоговой службы и таможни, команда "Альфа" и охота на кровавого Джиллота. Пенни Лэйнг. Оставайтесь в стороне только для того, чтобы посмотреть, как этот ублюдок покажет себя... Бенджи ухмыльнулся. Он правил. Он сделал это перед тем, как они прервались, чтобы поесть, когда он занял центральное кресло за длинным столом в столовой, Билл Андерс с одной стороны от него и вызывающе забавный Стейн с другой. Вернувшись в бар, он все еще удерживал аудиторию, получал удовольствие от себя и занимал персонал. Арбутнот считал ее женщиной, нуждающейся в том, чтобы ее ублажали - она выглядела так, как будто только что наткнулась на огромную кирпичную стену.

"Не думаю, что у нас останется место для многих других. Я так понимаю, вы мисс Лэйнг. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. Пойдемте, и я приму вашу заявку на членство."

Он бы выглядел - он знал это и радовался - шутом, который слишком много выпил, но он вытянул из каждого из них все, что касалось их присутствия в баре на первом этаже отеля Lav в Вуковаре, который находился на крайнем северо-западе восточной Славонии. Для нее принесли бокал, налили местного вина - ей не предложили выбора, и, похоже, это ее не возмущало. Он подумал, что она выглядела готовой нанести ущерб бутылке и любому, кто перебивал, противоречил, бросал ей вызов.

Она знала всех? Она пожала плечами.

Знала ли она мисс Мэгс Бихан, выдающегося борца против зла торговли оружием и представителя организации "Защита планеты"? Знала ли она детектива-сержанта Марка Роско из столичной полиции, офицера огнестрельного оружия без оружия и следователя без полномочий? Знала ли она профессора Уильяма Андерса, судебного патологоанатома из Калифорнии, и знала ли она доктора Дэниела Стейна, врача общей практики, любителя психологии и проживающего в этом городе? А он сам? "Я Бенджи Арбатнот, давно выбитый из колеи. Я просто случайно проезжал через эти места и смог подвезти на арендованной машине до... Ваше здоровье, мисс Лэйнг."

Это могло быть австралийское пиво в жаркий день, оно едва щекотало горло, и официант возвращался с бутылкой. Он почувствовал чудовищность ее провала.

"Я понимаю, что Харви Джиллот - это цемент, который связывает нас и то, что произойдет завтра. Я записал всех этих замечательных людей, мисс Лэйнг, в члены клуба "Стервятник". Возможно, у нас будет галстук, разработанный для сержанта Роско и меня, Билла и Дэниела, и, возможно, квадратный шелковый шарф для вас и мисс Бихан. Привлекает ли это?"

Теперь была химия и изменчивость. Ему были известны звенья: Роско, Бехан, Лэйнг, Андерс и Стейн. Все были связаны с Харви Джиллотом, который был не только его активом, но и чем-то большим, чем друг.

"Я подумал, что клуб "Стервятник" с эмблемой в виде гриффона был бы уместен. Видите ли, мисс Лэйнг, стервятники слоняются вокруг и ждут трупа, чтобы покормиться. У них не так уж много жизни, если нет доступных трупов. Они проводят значительную часть своей жизни, сидя на насесте или высоко летая в ожидании убийства. Я думаю, у них есть чувство, которое подсказывает им, где быть, когда быть там, какое блюдо может быть подано. Увлекательно, не правда ли, ждать и наблюдать за смертью, чтобы она была под рукой, пока блюдо еще теплое? Вы должны дать мне свой адрес, мисс Лэйнг, чтобы, когда мы вернемся в Лондон, я мог прислать вам шарф. Когда они действительно голодны и труп достаточно большой, они забираются прямо внутрь туши и питаются там... Нам это не нужно. Мы все отлично поужинали. Ну, хватит об этом. Итак, добро пожаловать, мисс Лэйнг, в клуб "Стервятник", и я буду считать вашу подписку оплаченной."

Он взял ее за руку, пожал ее с определенной официальностью, затем предоставил ей слово.

Принесли еще одну бутылку.

Она знала их всех, и он был единственным незнакомцем среди них. Она сказала, что на жизнь Харви Джиллота уже было совершено два покушения, что он пережил нападение тем утром, потому что на нем был пуленепробиваемый жилет, что последнее нападение было запланировано на утро и... Бенджи Арбутнот увидел в ее глазах, что его образ белоголового стервятника, сидящего на сухом дереве или кружащего высоко на ветру, попал в цель.

"Это будет хорошее шоу", - сказал он. "Это лучше, чем повешение или побивание камнями в Иране из-за непредсказуемости". Он усмехнулся, подумал, что пырнул их ножом. Он возглавлял клуб и имел на это право: его ответственность была самой большой из всех. Он снова засмеялся, заревел.

Голос доносился откуда-то из глубины вестибюля. В последний раз, когда он слышал этого человека, в нем слышался невнятный скулеж. Не сейчас. "Добрый вечер... У тебя для меня зарезервирован столик. Его зовут Гилло. Харви Джиллот. Всего одна ночь. Нет, спасибо, мне не нужна помощь ни с какими сумками. Пожалуйста, могу я заказать звонок на шесть?"

Бенджи Арбутнот не крутился на своем стуле и не пялился. Напротив него застыла Мэгс Бихан - Боже, там был огонь, неприязнь, пламя вражды. Он сказал: "Сбавляем обороты, не так ли? Этого не может быть. В своде правил Клуб "Стервятники" продолжается всю ночь перед убийством и кормежкой."

Он хлопнул в ладоши над головой, и официант поспешил к нему.

Когда он отошел от стойки, с ключом в одной руке, пластиковым пакетом в другой, зажатой под мышкой картой города, он увидел официанта, направляющегося к группе. Зрительного контакта не было, но он узнал Роско. Не помнил, чтобы встречал более высокую и элегантно одетую из женщин, но, конечно, он не забыл маньяка, одержимую, крестоносца с мегафоном. Там были двое мужчин постарше, которые смотрели на него так, словно были очарованы его внешностью. И он увидел, как Бенджи Арбатнот - узнаваемый, незабываемый по прошлым годам - сделал полуоборот в своем кресле и потянулся, чтобы нацарапать что-то в блокноте для квитанций, который официант принес с бутылкой. Не мог бы сказать, что ожидал увидеть его там. Большой человек, очевидно, держал суд и ситуацию под контролем. Он поморщился и вышел из-за стола.

Он не подал никаких признаков узнавания Арбутнота и не был вознагражден ни одним. Итак, все они на месте, и несколько других последователей лагеря пристроились за компанию. Ему показалось, что через весь бар и вестибюль, что Роско пытался "дотронуться" до него. Он ничего не дал взамен. И никакого ответа Мэгс Бихан, женщине с мегафоном, но в ней чувствовались враждебность и торжество. Никто из них не мог бы сказать, что он шел к ним с высокомерием или чем-то малодушным. Чтобы подняться по лестнице, ему нужно было повернуться спиной к группе. Хороший ход, блестящий. Он шел медленно, с каждым шагом ему требовалось время. Все они увидели бы просверлил дырки в куртке, над позвоночником. Он вспомнил, что ему сказали, что он не может сидеть сложа руки, заниматься организацией похорон и проверять свое завещание. Он поднялся по лестнице. Ему сказали, что он будет скрываться до конца своих дней, если не отправится в путешествие. Он вышел в коридор первого этажа. Альтернативой было оглядываться через плечо до конца своих дней, Он проверял номера комнат и продолжал идти. Инструкция заключалась в том, что он должен встретиться с этим лицом к лицу и противостоять. Он нашел дверь, вставил ключ и повернул замок. Он думал, что обещание было выполнено. Он спросил Бенджи Арбатнота, где тот будет. Не слишком отстаю от тебя, за мои грехи, там и сям. Одно обещание дано, а другое выполнено. Он закрыл за собой дверь. Единственным, кому он мог бы доверять, был Бенджи Арбатнот, больше никому. Он не знал, будет ли утром он разбитым и с похмелья или трезвым и с ясной головой - больше он никому не мог доверять.

Занавески были раздвинуты, и лунный свет играл на реке. Рябь - от серебряных нитей, созданных течением. По прямой линии от его окна к реке коса отделяла пристань для прогулочных лодок от притока, впадающего в Дунай, и на ее конце был белый крест из резного камня. Возможно, это была частная ссора. Может быть, ему там было нечего делать. Возможно, ошибка была слишком велика для покаяния. Он бросил свой пиджак на стул, снял рубашку и набросил ее поверх пиджака. Дыры выглядели большими и черными. Он расстегнул липучки и стянул жилет, позволив ему упасть к его ногам. Он думал, что это пошло ему на пользу, привело его туда. По его телу струился пот после дня, проведенного в поезде, прогулки по городу и поездки в город. Он выскользнул из нижнего белья и сбросил ботинки и носки.

Он плюхнулся на кровать. Он не знал, где еще ему следовало быть. Он едва знал это место. Из окон такси он видел высокую водонапорную башню с дырами в кирпичной кладке и несколько разрушенных домов, но девятнадцать лет назад не почувствовал здесь жизни, да и не хотел этого.

Ближе к полуночи. Легкий ветерок ворвался в окно, тронул занавески и заиграл на его коже.

Он вздрогнул. Они проявили к нему презрение. Его привели туда, где стоял крест, грубые деревянные доски, прибитые вместе, никакого мастерства. С него свисали бусы на нитках, цепочки, удостоверения личности и футбольные флажки, а также фотографии в запечатанных рамках, которые могли быть водонепроницаемыми. Ему ясно дали понять, что именно здесь он должен ждать. Он осел на землю, недавно вспаханную. Он все еще сидел там, не двигался, разве что слегка дрожал.

Робби Кэрнс дрожал не от холода. Он был недалеко от линии деревьев и мог слышать бегущую воду, журчание медленно текущей реки, огибающей зацепившиеся стволы деревьев. Дрожь была вызвана тем, что он услышал еще - не рекой: кричали совы. Все началось с одного, к которому присоединилась более горластая птица, затем третья. Один из них пролетел мимо него, низкий, большой и бесшумный, и был в нескольких футах от него. Он вздрогнул и вскинул руки, чтобы закрыть лицо. Лиса подошла совсем близко.

В школе в Ротерхите была группа скаутов, и "Кабс" встречались в холле один вечер в неделю. Дважды в год скауты и один раз Кабс отправлялись в поход где-то в Кенте. Он никогда и близко не подходил к этому, не завидовал тем немногим, кто присоединился. Он никогда в жизни не спал на улице, под небом, ясным или облачным. Когда он был маленьким, и его отец был рядом, они ездили в гостевой дом на южном побережье или в караван-сарай - зависело от финансов семьи. Ему не нравился фургон и раздевание там, где его могли увидеть его брат, его папа или мама или Лиэнн.

Лиса подошла к нему на расстояние шести футов, ближе, чем пролетела сова, и была осторожна.

Робби Кэрнс задрожал. Он был напуган. Крадущаяся лиса и пикирующая сова были за пределами его опыта.

Он мог оглянуться на последние дни, часы и признать, что страх был в нем - в разной степени - с тех пор, как он вышел из спальни и увидел ее с вопросами в глазах и пистолетом "Байкал" в руках. Он был свободен от этого только в те моменты, когда он был на ступеньке к высотному жилому дому, прозвучал свисток, и цель приблизилась.

Что ему оставалось? Уважение. Он не думал, что когда-нибудь снова пойдет по Альбион-стрит, Лоуэр-роуд, Ганвейл-стрит или Нидлман-стрит, не увидит снова, где Бриндл был застрелен наемным убийцей, где Джордж Фрэнсис был сброшен или где... Он хотел, чтобы к нему относились с уважением. В пабах Ротерхита, Бермондси и Саутуорка говорили, что Робби Кэрнс был лучшим человеком, его выбрали на лучшую работу, со всеми международными связями - большое дело для большого человека. Он следовал за своей целью через полмира и сделал то, за что ему заплатили, и - Не представлял себе конец. Просто рассказал о разговорах на улицах, которые он знал, и об уважении, которое он там заслужил. Он вздрогнул... И Линн ходила бы с достоинством, и на нее указывали бы как на его сестру, и она гордилась бы им из-за уважения. Ничто не могло остановить дрожь, а затем чертова лиса снова зашевелилась. Он подумал о Лиэнн, прильнул к ней.

Она сказала детективу: "Вот и все, все даты. Это то, что он сделал." Она подтолкнула газету через стол. Донос, написанный ее девичьим, необразованным почерком.

"Спасибо тебе, Линн. Очень разумно."

"Он причинил боль женщине, не так ли? Задушил ее. Его следует отвезти в Эппинг и подвесить на дереве, медленно, чтобы он танцевал."

Поздно, за полночь, мотыльки вились над приглушенным светом кафе, и руководители деревни определяли предстоящий день. Они знали, откуда придет Джилло и куда он пойдет пешком, и ожидали, что по дороге он попытается их обхаживать или бушевать, потому что именно это женщина сказала Симуну. Они знали, где будет нанятый человек, и оставили его там.

Предстоит решить: где они будут находиться. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то ходил по улице под верандой. Все бы признали, что деревня переживает важный момент. Младен был лидером, но не было бюрократов, которые могли бы подтвердить то, что он им сказал. Каждое его предложение наталкивалось на противоречия, споры, пререкания, и он позволял мнению Марии противоречить мнению Томислава. Он выслушивал раздраженные жалобы вдовы, в то время как Петар утверждал, что пролитая на кукурузном поле кровь его сына дает ему преимущество и...

Симун принес отцу пачку бумаги - бланки заказов от оптового поставщика кафе, - и Петар бросил ему огрызок карандаша. Он жирно написал слова: "Кукурузный пут". Он рисовал резкими штрихами, быстрыми линиями эскиза, вызывал в памяти старые воспоминания. Извилистая тропинка вдоль реки Вука и деревни Луза, которую он нарисовал с помощью закорючек в форме домов. Они пришли с улицы под верандой, и Вдова, Мария и жена Петара заняли стулья за столом, за которым сидел Младен. Остальные столпились рядом с ним, окружили его. Его мальчик дал ему шариковую ручку с красными чернилами.

Маршрут был нарисован. Дорога на Корнфилд-Роуд снова ожила для всех них.

Она сказала, где она будет. Сможет ли она пройти это расстояние обратно? Она потребовала этого. Младен нарисовал на бумаге крошечный квадрат, чтобы отметить местоположение бункера вермахта шестидесятипятилетней давности, место, где начинался трек, и написал имя вдовы Зорана. Он нарисовал маршрут, его крутые повороты и то, где он проходил рядом с деревьями, за которыми прятались снайперы - Андрия сказал, что он будет там - и мимо дома без крыши, где должна была быть Мария. Томислав выбрал место рядом с ней. Линия шла к северу от нацарапанных фигур, которые были домами в Богдановцах, беззащитными после того, как деревня была захвачена, и он нашел место для Петара, который должен был быть со своей женой, и написал их имена. Он занял для себя место, где был оставлен наемный работник, где был установлен крест. Когда деревенские старосты распределили свои места, он позволил другим, кто прижался к нему, сказать, где они хотели бы быть. Кто-то толкнул его, нарушив его почерк.

Всколыхнулись воспоминания.

На карте, по обе стороны от красной линии, Младен написал названия карандашом, нарисовал проспект. Он говорил серьезно. Присужденные места должны были состояться. Не должно быть панического бегства в погоне за этим человеком. За ним следует следовать, пока он не достигнет места, где ждали муж вдовы, сыновья Петар и Томислав, а также двоюродный брат Андрии, где они умерли и были похоронены. Тогда это была работа для наемного человека. Был задан вопрос, и за ним последовала волна одобрения: зачем им понадобился нанятый человек, посторонний? Он ответил, что могут последовать осложнения, что неизбежно будут начаты расследования, что последствия могут включать арест и суд, что оплата была произведена и что таким образом стало чище.

Он огляделся вокруг. Был только один человек, от которого лидер мог принять совет. Где был Йосип? Он поискал в затененных лицах бывшего мошенника со связями в темных уголках организованной преступности и увидел его далеко позади, у прилавка. Лицо было бесстрастным, а в глазах не было ни поддержки, ни критики ... как будто Йосип отрекся от самого себя.

Они, шаркая, ушли в ночь.

Подобно ему, многие заходили в свои дома или в свои сады к сараям, или в кусты, где плита тротуара была почти скрыта, и выносили или откапывали одежду, которую они будут носить, и то, что они будут носить с собой.

Прогуливаясь с Симуном, Младен мог размышлять о том, что его планы на утро дадут деревне то, чего она жаждала: зрелище. Лидеру было необходимо удовлетворять такие желания, но он не мог понять, зачем пришел Джилло.

Она считала его недостойным милосердия, а себя - беспощадной. Она была навеселе, но могла провести линию по рисунку ковра и пройти прямо по коридору. Когда она покинула группу, она прошла мимо стойки регистрации и спросила номер комнаты мистера Джилло. Ей дали это, а затем она ушла в свою комнату.

Что бы она сделала, было неясно. Того, что она что-то сделает, не было.

Первым делом раздался сильный стук в дверь, повторившийся дважды. Она стояла на своем и прислушивалась, услышала приглушенный голос: кто там был? Мэгс Бихан "была там". Чего хотела мисс Бихан? Поговорить с ним, увидеть его.

Более четкий голос: о чем она хотела поговорить?

"О вас, мистер Джилло, чтобы посмотреть, как вы смотрите в лицо тому, что произойдет утром".

Она предположила, что угроза была скрытой, что она встанет вчетвером в коридоре отеля, выкрикнет лозунги, как она делала перед домом на острове Портленд, и разбудит каждого гостя, который еще не в баре. У нее в голове четко вырисовывались лозунги, а алкоголь ослабил все запреты: она выкрикивала их - что ж, утром его собирались убить, и у нее не было угрызений совести из-за того, что она сделала последнюю ночь его жизни ужасной. Она собралась с духом, приготовилась, и дверь открылась. Никакого предупреждения, не слышал шагов. Вокруг него просто простыня.

Почти улыбка. Жест: она должна войти. Определенно улыбка. Она уставилась в него. Улыбка была на его губах, но также и в его глазах, и это загипнотизировало ее. В комнате был полумрак от луны. Простыня была свободной, и она не могла сказать, насколько надежно она держалась на его бедрах. Старался говорить небрежно: "Просто хотел узнать, как у тебя дела. Ты знаешь, из-за того, что происходит утром. Они убьют тебя - без разговоров - просто убьют тебя. Ни хрена себе. То, что я думал, мистер Джилло, было..."

Она сделала паузу - дала ему возможность наброситься на нее. Ничего.

"Я подумал вот о чем. Сколько мужчин, женщин и детей в Африке, на Ближнем Востоке, в Центральной Америке, Афганистане, Пакистане и Ираке умрут завтра, будучи убитыми оружием, которое вы предоставили?"

Все та же улыбка. Ответа нет.

"Давайте, мистер Джилло, высказайте спортивное предположение. Сколько завтра? Сколько в один и тот же день они убивают тебя за мошенничество?"

" Хотите выпить, мисс Бихан? - спросил я.

Простыня была ниже его талии, менее надежно закреплена, и он подошел к шкафу, открыл дверцу, показал встроенный холодильник и наклонился.

Она сказала: "Я полагаю, что защита таких людей, как вы, заключается в следующем: "Если я не продам оружие, это сделает кто-то другой". Это жалко. Или вы собираетесь сказать: "Убивает не оружие, а люди, которые с ним обращаются"? На нем плесень. Как насчет "Я никогда не делаю ничего, выходящего за рамки закона, и я плачу налоги"?"

" Со льдом или водой, и то, и другое, или натуралкой?

"Не пытайся отвлечь ..."

"Достаточно простой вопрос".

"Это отвратительная сделка, и любой, обладающий хотя бы половиной честности и порядочности, признал бы ..." Она едва осознала это. Напиток был у нее в руке. Она думала, что если он сделает еще один шаг, простыня упадет на ковер, но он сел на край кровати. Она нависла над ним и снова начала: "Но не часто бывает, чтобы кусачий был укушен, и это ты смотришь в дуло".

Она сделала большой глоток, почувствовав, как виски пересохло у нее в горле. Она придвинулась к нему, как будто это помогло бы ей доминировать и разрушать. " И, может быть, настанет секунда, две секунды, когда ты окажешься в том же месте, что и все жертвы того оружия, которое ты продал, зная, каково это - быть...

Она споткнулась. Виски взлетело вверх, стакан в ее руке опрокинулся, и она наполовину осела на кровать. Она увидела то, на что наткнулась: темную массу. Он потянулся вперед, поднял его и держал там, где серебристый лунный свет проникал через окно. Он сказал, что это был его жилет. Он указал на черные пятна и сказал, что пистолет дважды выстрелил с близкого расстояния: без него он в худшем случае был бы мертв, а в лучшем - парализован.

"Ты выжил. Что с теми, кто этого не сделал, убитыми вашим оружием? Есть ответы?"

С него сняли простыню. Он забрал у нее стакан, снова присел на корточки перед шкафом, бросил другую миниатюру в мусорное ведро и вернул ей. Он сел на кровать и не прикрылся.

"Вы видели, чего достигают ваши прибыли? Вы сами действительно были на войне? Или ты просто прячешься в роскошных отелях и...

"Никогда. Я никогда не слышал, чтобы стреляли по-настоящему, разве что в меня. В остальном оружие для меня - товар, мисс Бихан."

" Это позорно, отвратительно и... " Она заколебалась, не зная, что еще могло оскорбить его.

"Я покупаю и продаю, и большинство из тех, кому я продаю - обычные люди, не правительства и армейские генералы - очень благодарны за то, что они получают".

"Просто отвратительно". Это было подходящее слово. Она была раздражена, потому что он неподвижно сидел голый на кровати, в тени, и не отвечал. Она выпила и подумала, каково это - носить жилет и получать два выстрела в спину.

"Я никогда не был в битве. Извините и все такое. " Снова появилась улыбка, широкая и почти ласковая. "Я уверен, ты участвовал в большем количестве сражений, драк, конфликтов низкой интенсивности, мятежей, пограничных стычек, чем я ел горячие обеды. Вы бы не читали мне лекцию о вреде торговли оружием, если бы не знали войну из первых рук."

"Совершенно неуместно".

"Это не какой-то допрос, мисс Бихан. Вы можете отказаться отвечать и сохранить свои ногти. Я попробую еще раз."

Она покраснела - возможно, от вида его тела или от виски. "Ты подаешь чушь собачью, остроумную чушь".

"Вас устраивает свобода, мисс Бихан?"

"Что это значит? Опять чушь собачья?"

"Свобода. Вы могли бы сказать, что я имею дело на свободе, мисс Бихан. " Его голова была опущена, а голос звучал мягко.

"Это нелепо".

"У тебя когда-нибудь была футболка с Геварой?"

Сомневающийся, не знающий, к чему это привело, и хрупкий. "Однажды".

"И носил его, пока он не развалился, усталость от стиральной машины. Великое лицо, Че Гевара, великий символ. "Борец за свободу", мисс Бихан, героически противостоящая фашистским диктатурам и военным хунтам, отличный парень. Чем он дрался, мисс Бихан? Возможно, это была зубная щетка, возможно, молоток из скобяной лавки, возможно, нож разведчика ... или это могло быть оружие, которое ему продали, вероятно, по сниженной цене, через кубинское правительство."

"Ты не можешь так говорить". Она не знала, что он мог или не мог сказать. Виски обжигало ее изнутри. За окном серебрилась река, и каменный крест был гордым, чистым и ярко освещенным. И улыбка на его лице была для нее.

"Моджахеды в Афганистане боролись с советской оккупацией и тиранией, а я вооружал их. Я заказывал снаряжение, которое везли на спинах мулов через чеченские горы из Грузии, потому что люди хотели "свободы", которую вы принимаете как должное. В вашей книге, я полагаю, есть хорошие пистолеты и плохие пистолеты, оправданные пули и смертоносные пули. Я не выношу таких суждений. У меня нет контрольного списка и галочек, потому что газеты и ваша организация говорят мне, что одна сторона в каждом конфликте хорошая, а другая плохая. Большая часть торговли, которую я совершаю, осуществляется в интересах и целях HMG. Правительство Ее Величества использует деньги налогоплательщиков, чтобы направить огневую мощь туда, где это необходимо для продвижения политики. Разве ты этого не знал?"

Она обуздала себя. "Ты сбиваешь меня с толку".

" Нетрудно. Я не думаю, что ты когда-либо был на войне. Я думаю, ты просто заядлый бумагомаратель, но я также думаю, что ты слишком стар, чтобы возиться с жаргоном, плакатами и афишами. Я думаю, ты знаешь только о мелочах, потому что от больших вещей приходит сомнение."

Она допила стакан.

Она перешагнула через жилет на ковре и оказалась рядом с ним. Он не сделал ни малейшей попытки прикрыться. Ей показалось, что она распознала усталость, но улыбка пробилась сквозь нее и осветила его лицо. Конечно, его ответы были вздорными и оскорбительными для ее интеллекта. Конечно, без скотча она могла бы постоять в своем углу и повалить его на пол. Что подорвало ее уверенность, так это то, что он казался таким безразличным к ее нападкам и таким расслабленным в своих ответах. Он не боролся с ней. И в ее сознании возник образ. У мужчины на ее фотографии были темные волосы, скорее всего, крашеные, и усы воина. Он был одет в тяжелое черное пальто для защиты от ночного холода, и люди в масках подталкивали его вперед, пока петля не попала в объектив телефона, раздавались громкие голоса и оскорбления в его адрес. В ту новогоднюю ночь она была в пабе "Хакни", выпивала с друзьями перед вечеринкой. По телевизору прокричали оскорбления, брошенные в адрес поверженного президента, когда его толкали на эшафот. Она поперхнулась при виде этого и отвела взгляд от казни Саддама Хусейна. Она считала передачу непристойной и- честно говоря, это испортило ей предполагаемую ночь празднования. Свергнутый диктатор не съежился, не выказал страха. Тогда ей стало стыдно. Идея спора о зле международной торговли оружием с человеком, который умрет утром, казалась ей унизительной... Она могла поспорить и выиграть, но... Он был бы окровавлен, сломлен, избит, мертв еще до того, как солнце поднялось бы высоко.

"Увидимся завтра".

"Может быть, а может и нет".

"Я надеюсь, что увижу вас завтра, мисс Бихан. Это то, к чему я стремлюсь."

Она не понимала и не знала, как реагировать. Она могла бы повернуться и резко направиться к двери, захлопнув ее за собой. Она могла бы сидеть на кровати рядом с ним и говорить о политике всеобщего разоружения. Она могла бы стоять у окна и ждать восхода солнца... Или она могла бы выпить еще, скрутить сигарету и отслужить бдение.

Тогда она подумала, что он спит.

Она принесла красное вино, водку, джин и банку тоника, вернулась к кровати, отошла с одной стороны - осторожно, чтобы не разбудить его, - и улеглась, не прикасаясь к нему. Она размышляла, какую бутылку ей следует открыть первой, пока делала сигарету и закуривала ее.

Они убьют его утром. До того, как они сделали это, он не просил и не умолял. Она предположила, что это было бы освобождением от бремени быть осужденной. Выпивка прошла гладко, и он спал спокойно, его дыхание было ровным. Она знала, во сколько зазвонит телефон, но думала, что Дон будет с ней первой.

Было еще темно, когда вечеринка разошлась и последние отставшие отправились спать.

Похлопывания по спине и легкие объятия от Уильяма Андерса для Бенджи Арбутнота.

Роско наблюдал. Он подумал, что их объятия показные и что им не следовало вести себя так, как будто это была встреча выпускников, но их разговор был пропитан ностальгией - где они были, кого знали, какой военачальник вырезал какое сообщество и где Советы напортачили. Он подумал, что событие заслуживало некоторой торжественности. Ему объяснили, почему судебный патологоанатом был на месте, но вопрос о внешнем виде Арбутнота не был рассмотрен. Он не мог представить, что привело отставного ведьмака в глухомань Вуковара, но его время придет.

А напарник Андерса, Дэн Стейн, ушел час назад в довольно ужасном состоянии - Роско видел, как его фары пересекали окна бара. Он ему понравился, и он подумал, что этот человек дал достойную оценку городу и его жестокости, но она была мрачной и без оптимизма.

Женщина из налоговой службы и таможни задержалась, уходя от них, но малышка Мэгс Бихан ушла рано. Он скорее позавидовал ее здравому смыслу в том, что она отправилась спать до того, как остальные ударились в запой. Забавный старый мир, но он считал, что Мэгс Бихан была лучшей из всех. У нее было дело, и она пошла на жертвы ради его честности. Она ему нравилась; единственное, что его раздражало, - это ее откровенное удовлетворение тем, что она забронировала место на утреннее шоу. Он почти восхитился ее стендом с участием одной женщины в the house. Марк Роско заявил бы, что мог распознать мошенника за пятьдесят шагов и честных людей, у которых были принципы, которых стоило придерживаться. Он оценил Мэгс Бихан в этом слоте.

Он не знал о доходах и таможне. Он счел ее односложные ответы о деталях деревни бесполезными. Для него было очевидно, что в ее недавнем прошлом произошла какая-то катастрофа, но у него не было ни времени, ни желания расследовать и... Он встал, чтобы пожать руку Андерсу после того, как клинч был разорван, и пожелал мужчине хорошего сна, который еще был доступен.

Он снова наполнил свой стакан жидкой минеральной водой из бутылки. Прошло как минимум три часа с тех пор, как он пил вино, и он подумал, что Бенджи Арбатнот проявил подобное воздержание, и сделал это умно: наполнил бокалы других, а сам пустил бутылку по кругу, но не долил в свой.

Они были одни.

Роско задумался, сколько пройдет времени, прежде чем появится женщина с пылесосом, и сколько пройдет времени, прежде чем официант, спящий на руках у стойки, вздрогнет и проснется. Роско умел недосыпать, мог выжить, если дремал как кошка, но он восхищался выносливостью пожилого человека.

"Должен ли я знать, мистер Арбатнот, почему вы в Вуковаре?" Я имею в виду, вся эта чушь о клубе "Стервятник" и публике не объясняет мне, почему бывший из Спуксвилля здесь." Он надеялся, что эта провокационная грубость выведет его из себя. Этого не произошло.

"Связываю концы с концами". Пожатие плечами, усмешка, жест рук, который был притворной беспомощностью проконсула.

"Я слышал это раньше от тебя - это чушь. Что я должен предположить?"

"Сержант, делай, что хочешь".

"По причинам, известным только ему самому, Харви Джиллот этим утром пойдет по дороге на Кукурузное поле. Ты будешь рядом с ним?"

"Я сомневаюсь в этом".

"Тогда... когда он сорвал сделку и люди, которые ждали его, погибли, вы были с ним?"

"Вне вашей компетенции, сержант".

"Он что, твой конь-преследователь? Должен ли ты идти пешком?"

"Это не комната для допросов, сержант".

Роско, за неимением чего-то лучшего, издевательски спросил: "Ты пройдешься перед ним и совершишь что-нибудь героическое?"

"Нет".

"Не человек времени? Разве "завязывание концов" не означает вмешательство?"

"Послушайте меня несколько минут, сержант. Моя жена знает девушку, которая раньше работала - грант Зоологического общества помог ей выжить - на равнинах Серенгети в Танзании. Ее опыт был связан с гепардами. Замечательные животные в их естественной среде обитания - могут совершать спринт до трехсот ярдов со скоростью семьдесят миль в час. Великолепно. Их там много, но это не делает их выживание гарантированным, они уязвимы. Львы приходят и поедают своих детенышей. Девушка, которую знает моя жена, обычно сидела в своем "Лендровере" и следовала за ними. Взрослые растянулись бы на крыше над ней - крепко, если бы она это был зов природы - и у молодых были названия шоколадных батончиков, молочных продуктов или фруктов с орехами, о которых мечтала девочка. Но какой бы привязанностью к ним она себя ни чувствовала, она жила по правилу, которое нельзя было обойти. Она не могла вмешаться. Она могла бы проследить за жизнью кошки через зачатие, вынашивание, рождение своих детенышей, затем воспитание малышей, их учат охотиться, убивать и выживать, но львиный прайд приближается, и детеныши обречены. Она не может атаковать прайд на своем "Лендровере" или сигналить, она должна сидеть и наблюдать за резней. В любых джунглях, в любой глуши существует правило, что событиям должно быть позволено идти своим чередом. Харви Джиллот заботится о себе сам."

"Недостаточно хорош для меня".

"Должно быть, сержант".

"У меня здесь нет юрисдикции, нет связи с полицией, нет поддержки и нет оружия".

"Верно по всем пунктам".

"Но у меня действительно есть обязанность проявлять осторожность".

- Жаргон, сержант, из тех времен, что были немного позже моего.

Что я хочу сказать, мистер Арбутнот, так это то, что я обязан - и иначе бы этого не сделал - проявлять такую же заботу, потому что это долг, по отношению к рептильному персонажу, как я бы относился к честному гражданину. Мы не делаем различий между святыми и грешниками."

"Он грешник, рептилия?"

"Торговец оружием - может быть, мне все равно, дилером кристаллического метамфетамина, вовлеченным в территориальную драку. Если бы этот глупый ублюдок сделал, как ему сказали, и ...

"И сбежал, вырыл яму и сел в ней на корточки".

" - и прислушался к совету, воспользовался предложенной ему помощью ... Вместо этого я нахожусь в этой богом забытой дыре - и мой долг заботиться о нем, когда он ходит. Почему он собирается это сделать?"

"Я полагаю, у него на уме что-то насчет того, чтобы "посмотреть правде в глаза" или "противостоять" своим проблемам. Это вполне согласуется с обязанностью проявлять осторожность, сержант."

Пакет, должно быть, был втиснут в кресло Бенджи. Он был завернут в обычную коричневую бумагу и размером чуть больше книги в мягкой обложке. Он отдал его Роско, и впервые детектив почувствовал себя почти застенчивым. Он просунул пальцы под клейкую ленту и собирался разорвать ее.

"Я бы не стал. Сделай это позже - завтра. Не забывай об этом. Принеси это. Я уезжаю примерно в шесть сорок пять, если вас подвезти. Любезно предоставлено клубом "Стервятник", привилегия для членства."

Роско наблюдал, как Арбатнот встал и пошел прямо, как на плацу, направляясь к лестнице. Что он знал о том утре? Этого недостаточно. Что он знал о человеке, о котором был обязан заботиться? Слишком мало.

Он молча сполз с кровати.

Джиллот не воспользовался ванной, но оделся. Он написал записку и положил ее на туалетный столик. Он открыл дверь и тихо закрыл ее за собой. Медленно наступал рассвет, и над рекой появился туман. Город был погружен в тишину.

18

Мазок света, более мягкий серый на востоке, и он незаметно пришел с дальнего берега Дуная. Небольшое сияние, распространяющееся на рассвете, не высветило ни облачка. Не было бы ни дождя, ни грозы, ни вспышек молний, ни ливней. День обещал быть хорошим, жарким и сухим.

Несколько человек были в движении, когда серый цвет стал окрашиваться в розовый. Мужчина был на пристани, проверял канаты, удерживающие лодки у понтонных причалов, а женщина драила верхнюю палубу небольшого катера. За ними - незамеченный - рыболов присел на корточки, чтобы изучить кончик своей удочки. Неудивительно, что очевидный одержимый пришел в поисках карпа, сома или щуки в такой ранний час, что другой бочком подобрался к нему и присел на корточки рядом с ним. Однако их разговор был далек от подходящей приманки, прочности лески на разрыв и того, лучше ли ловить рыбу вблизи банк или вне основного течения. Сельский житель, который числился в реестре политической полиции и полиции безопасности как надежный источник и у которого был куратор, прошептал рыболову на ухо о приготовлениях к убийству, о том, где это будет совершено, кем и что должно произойти после. Ему ответили, и рыболова оставили в покое в начале дня, но вскоре это ему надоело, он подошел к берегу и воспользовался своим мобильным телефоном, где мог получить лучший сигнал. Итак, с первыми лучами солнца дело было уже в руках.

Мужчины и женщины вышли из двух палаток Bell, которые были установлены недалеко от места массового захоронения в Овчаре. Они потянулись, зевнули, рассмеялись, а их шеф-повар уже разжигал уголь под решеткой для барбекю и собирался приступить к завтраку. Это была команда волонтеров и новичков университета, которые надеялись стать полноценными патологоанатомами и приехали из большинства стран Центральной Европы. Время, проведенное в районе Овчары, хорошо отразилось бы на их резюме. Все еще оставалось около шестидесяти трупов, все убитые - большинство выстрелом в голову, - которые предстояло найти, и они пролежали неоткрытыми девятнадцать лет. Но в тот день им было отказано в развлечении: их лидер, харизматичный американский профессор, должен был уйти, и вместе с ним ушла бы большая часть динамики. Урожай был собран с трех сторон от палаток и скрывал свои секреты.

Разнорабочий сгребал листья, которые ночной ветерок унес на траву и дорожки, где теперь были перезахоронены мертвые, и в центре сада был установлен мемориал из голубоватых камней, между которыми горел вечный огонь, раздуваемый в то утро порывами ветра. Он всегда был на работе, когда было достаточно светло, чтобы разглядеть разнесенные ветром обломки или сорняки, но теперь все меньше людей приходило посмотреть на место, где лежали погибшие на войне; в основном сад посещали только родственники. Для других это случилось слишком давно.

Низкое солнце освещало пробоины от снарядов в зданиях города, которые еще не были отремонтированы, и оспины, оставленные пулеметным огнем или разлетевшейся шрапнелью. Дворник обходил такие здания, но старался содержать в чистоте тротуары и водостоки перед отремонтированными зданиями, офисами и магазинами. Он сказал бы любому, кто спросил, что деньги на дальнейший ремонт исчерпаны, что доноры иссякли и окно возможностей, которое было открыто, когда Вуковар был на слуху у людей, было плотно закрыто. Он мог бы сказать, что город был забыт теми чужаками, которым когда-то было небезразлично, но время шло, так же верно, как его щетка удаляла мусор из канализации.

Тот же самый свет освещал путь вглубь от реки, за город, место захоронения и мемориальный сад, и скользил по бесконечным рядам созревшей кукурузы и подсолнухов размером с суповую тарелку, которые были готовы к уборке. Певчие птицы парили над ними, а дикие существа сновали у корней в сухой земле. Начался еще один день.

Солнце освещало крыши деревни и уютно расположилось на одной церковной башне, которая была почти восстановлена, и на другой, которая была почти разрушена. Он отбрасывал длинную тень на вход в то, что когда-то было командным бункером, а теперь стало домом для крыс. Он лежал на столиках кафе, все еще заставленный грязными кофейными чашками, пивными бутылками и бокалами из-под ракии, и покоился на пепле и окурках в лотках из фольги. Аисты с грохотом вылетели из своих гнезд и полетели в поисках пищи.

День начался как любой другой.

Она предполагала, что сначала моргнула бы, затем попыталась держать глаза закрытыми, а затем открыла их. Солнце светило в окно со стороны реки.

Она была в сознании, но Мэгс Бихан понятия не имела, где она была. Она была не дома, в своей комнатке, не в своем офисе, растянувшись на столе, не в комнате в доме своих родителей, которая все еще должна была принадлежать ей, подростковые обои все еще были на месте, или в зале ожидания аэропорта. Она была в гостиничном номере.

Она огляделась по сторонам. Было многое, что нужно было принять, и сложности, которые нужно было ассимилировать.

Смятая кровать, сбитая с места простыня, две помятые подушки. Она приподнялась и оперлась на локти. Довольно приличный гостиничный номер, и там была акварельная фотография, изображающая буксир, тянущий вереницу барж вверх по реке. Хорошая подсказка. Дунай, город Вуковар, отель, в котором она проживала. Не ее комната. Солнце не попало бы в ее окна, и не было бы двух смятых подушек. У нее болела голова.

Когда она снова пошевелилась, пустая миниатюрная бутылка соскользнула на ковер. Она села, прислонившись спиной к изголовью кровати. Движение выбило еще одну бутылку, тоже пустую. Она чувствовала запах сигареты, которую свернула, затушила и оставила на прикроватном столике. У нее болела голова, раскаленные булавки впивались в череп. Прошло много времени с тех пор, как Мэгс Бихан просыпалась и не знала, где она ... Что более важно, в чьей постели она была.

Она была полностью одета. Чья-то рука скользнула под ее топ, а другая - под юбку, и она пришла к определенному выводу: нижнее белье на месте. На вечеринке по случаю рождественских каникул в прошлом году Софи из Среднего Уэльса, ярую борчиху за разоружение и простушку, "оторвали" от главного события празднования и разбудили в чулане какой-то уборщицы с метлами, швабрами и ведрами. Она обнаружила, что осталась без трусиков. Какой-то ублюдок не только опустил их, но и забрал в качестве трофея. Ее были на месте, но нуждались в замене. И она посмотрела дальше.

Память вернулась, необработанная и без цензуры. Жилет валялся на полу. То, где она была и с кем она была, вернулось к ней, и она позволила своим плечам расслабиться. Две бутылки на полу и банка с тоником. Под упавшей простыней и половиной пуленепробиваемого жилета могут быть и другие. Мегс раньше не видела вблизи такого жилета, как этот, - видела их на полицейских на улице, на солдатах по телевизору и на фотографиях VIP-знаменитостей, которые ездили "в гости" в зоны боевых действий. Не видел, чтобы один из них валялся на полу, как пара грязных носков. Она могла видеть логотип производителя, две дырочки и в одной, скошенной под углом, оболочку - пулю. Она подавилась, подумала, что ее вот-вот вырвет.

Она посмотрела дальше. Легкая куртка висела на спинке стула перед столом. Две лунки. Аккуратный, с хорошими проколами. Она могла протянуть руку рядом с телефоном, взять карандаш и вставить его в любое отверстие, и подгонка была бы точной. Она никогда не была на войне, и он не был. Никакой чуши и никакого хвастовства, но каждый тихо признался - она наполовину пьяная, а он трезвый, - что они никогда не были на войне. Это звучало как признание большего, чем признание в девственности. Поскольку она никогда не была на войне, она не могла знать, какие следы остались на куртке, когда в нее были сделаны два выстрела с близкого расстояния, или эффект от двух выстрелов на пуленепробиваемом жилете.

Она увидела записку. Клочок бумаги лежал на краю туалетного столика.

Она встала с кровати, перешагнула через пуленепробиваемый жилет, встала у стула, на котором висел пиджак, и прочитала: "Мисс Бихан, возможно, мы могли бы встретиться за ужином сегодня вечером, если это будет взаимно удобно. За мой счет, или за счет Датча, если предпочитаете. Не знаю, во сколько и где, поэтому столик забронирован не будет. Надеюсь, это возможно! С уважением, Харви Джиллот

Она перечитала это снова.

У нее болела голова. Это должно было быть забавно? Был ли у него оптимизм идиота? Должна ли она расценивать это как дешевую, сентиментальную попытку вызвать сочувствие? Был ли он увлечен фантазией о том, чтобы не идти навстречу своей смерти? Она выругалась. Слишком много выпил прошлой ночью. Хотела ли она его смерти? Было бы забавно посмотреть? Хотела ли она, чтобы улыбка исчезла с губ торговца оружием? Пришлось ответить - нет. На карту поставлена вся ее взрослая и трудовая жизнь. Мешок с принципами, тоже ее, над мусоропроводом. И она не очень хорошо отстояла свой угол, позволила спорам закончиться тем, что она защищала свою позицию, а он атаковал ее чепухой о свободе. У нее не хватило ясности ума, чтобы рубануть его по коленям. Она выругалась, потому что он превзошел ее. Она схватила записку, прочитала ее еще раз и изучила почерк, как будто это раскрывало элементы его личности. Она не порвала его, а положила в карман своей юбки. Затем она достала ключ от своей комнаты и повернулась к двери.

Зазвонил телефон.

Она посмотрела на часы. В назначенный час. Его тревожный звонок. Он спал рядом с ней и не прикасался к ней. Он встал, оделся и оставил ее с жилетом, курткой, вчерашними носками, написал записку и ушел. Она ответила на звонок, ей сообщили время, она положила трубку.

Мэгс Бихан вернулась в свою комнату, чтобы принять душ, переодеться и встретить новый день. Она не знала, к чему это приведет, и - под потоком горячей воды - проклинала неопределенность, которая дразнила ее.

Прикосновение усов к его руке разбудило Робби Кэрнса, и, когда он открыл глаза, язык нервно лизнул, исследуя, его пальцы. Он резко выпрямился, и лиса попятилась. Возможно, оно наблюдало за ним полночи и теперь подобралось достаточно близко, чтобы узнать о нем. В любое другое время, в любом другом месте Робби закричал бы, чтобы напугать животное, затем схватил бы камень и запустил им, надеясь услышать визг боли. Ни в какое другое время и ни в каком другом месте.

Робби лежал на боку, его тело сгорбилось, голова покоилась на вытянутой руке, ладонь была почти отброшена от него. Это была та самая рука, к которой лис ткнулся носом, прежде чем лизнуть его. Он сидел, выпрямив спину. Очень медленно он плотно свел ноги вместе, выставив колени, и посмотрел в лицо лису. Он чувствовал запах его дыхания: зловонный, как воздух из канализации. Ему нечем было дать это в качестве взятки в надежде, что это приблизит его к цели. Животное тяжело дышало, почти задыхалось, и он понял, что оно почти умирало от голода - он мог видеть его грудную клетку, чесотку на задних лапах и у основания хвоста. Он думал, что лиса была такой же голодной, как и он.

Когда он рыбачил в Кенте, на берегу старого военного канала, любая проходящая мимо лиса обошла бы его стороной, считая врагом. Он думал, что этот был молод, голоден и одинок. Он хотел, чтобы это вернулось, чтобы снова почувствовать усы и язык на своей руке. Он подумал, что у него красивое лицо, хотел бы прикоснуться к нему, почувствовать текстуру меха. Он был голоден и хотел пить, ночью замерз и дрожал. На его одежде была влага от росы. Возможно, лиса не ела несколько дней, но она могла пить.

Существо смотрело на него глубокими карими глазами, а рот был слегка приоткрыт. На шерсти были шрамы и старые линии ран, как будто существа рубили задними лапами, чтобы разорвать смертельную хватку челюстей. Он был тонким, но зубы были чистыми и отполированными - они разрывали добычу на части, когда она убивала.

Ему нужно было выпить. Он почувствовал прилив гнева на людей, которые отнеслись к нему с таким неуважением: его бросили на перепаханном поле, без еды, воды или одеяла... Гнев был приглушен видом лисы, которая наблюдала за ним. За ним был деревянный крест, а за ним трава и деревья. За деревьями была вода. Это прочитало его, лис прочитал. Оно потянулось и закашлялось, затем повернулось своим паршивым концом к нему и направилось к деревьям и реке.

Робби Кэрнс заставил себя подняться. Он бы не знал, что значит "в бреду", и не понял бы историю о крысолове из Гамельна. Он был бы возмущен предположением, что его разум был взорван лисой. Лис ушел в лес, и он увидел слабый след, как будто это была узкая тропинка, и направился к нему.

Крик был приказом. "Остановись! Остановись прямо здесь."

Он сделал. Он услышал стук тяжелых ботинок позади себя и начал поворачиваться. Мужчина кричал на него по-английски, с легким акцентом, как будто он был образованным. Крупный мужчина, с избыточным весом, с бледным лицом. Далеко позади него стояла машина с открытой дверцей, и теперь он мог слышать тихое урчание двигателя. Мужчина нес пластиковый пакет.

Робби сказал пустым голосом, как будто ему нужно было оправдаться: "Я шел за водой".

Мужчина подошел к нему вплотную. "Тебе нравится играть?"

"Какое, блядь, это имеет отношение к чему-либо? Я не играю в азартные игры. Ты оставил меня без еды и воды."

"Пойти за водой было бы рискованно, высокие шансы. Если это рулетка, то игра начинается, когда вращается колесо - и когда вы делаете первый шаг с поля в подлесок... Там, откуда вы родом, у вас нет наземных мин, противопехотных?"

Он понял, что над ним смеялись. Он закусил губу и опустил голову. Мужчина присел на корточки и назвал свое имя, затем открыл пластиковый пакет, достал термос, мензурку, бутерброды, приготовленные из толстого хлеба, и яблоко. Он жестом показал Робби, что они для него.

Он проглотил сэндвичи, ветчину, салат и помидоры, залпом выпил горячий подслащенный кофе, и ему объяснили, почему он собирался играть.

"Этот угол поля был заминирован. Четники заложили бы мины после того, как убили бы четверых наших людей и похоронили их здесь. Эти четверо были теми, кто ждал ракет, за которые Гилло взял деньги и ценности - вот почему вам заплатили, чтобы вы убили Гилло. Он взял деньги и не доставил. Только совсем недавно эта маленькая деревня получила достаточно внимания для человека, занимающегося разминированием, чтобы сделать эту часть поля безопасной. Это было сделано, у нас есть сертификат, и фермер - Петар - вспахал его впервые за девятнадцать лет. Тела были найдены. Там, где ты сейчас, все чисто."

"Если бы я спустился к воде..." Он говорил с набитым ртом, и крошки падали с его губ.

"Ты бы рискнул. Приоритетом при проверке была область, а не банки. Возможно, там есть мины, возможно, нет."

Он доверял лису. Это привело бы его вниз по берегу и к бассейну, где вода - с того места, где ее видел Робби, - казалась свежей и не загрязненной. Лиса убила бы его, а он подарил ей свою дружбу...

Ему сказали, что его цель будет доведена по дороге на Кукурузное поле до этого места, будет загнана сюда. Мужчина рассказал об охотниках, отправляющихся за диким кабаном, и о том, как они загоняют зверей на путь ружей. Ни в полях, ни в деревне не было бы полиции. Ему сказали, что здесь, у креста, он заработает уже выплаченные ему деньги.

"А что произойдет, если..."

"Ты потерпел неудачу? Если вы потерпите неудачу? Я верю, что вы умный человек, поэтому вы очень хорошо знаете, что произойдет, если вы потерпите неудачу. Не подведи."

Он сказал, что будет там и будет готов. Мужчина отошел от него. Где еще он мог быть? Если бы лиса вернулась, Робби убил бы ее: она привела бы его к берегу реки, где были мины. Когда появлялась цель, он стрелял в него. Он топал ногами по земле, поднимал клубы пыли и хлопал себя руками по груди, чтобы согреть свое тело. Он застрелил бы его, а затем снова начал бы жить.

Он убегал раньше и мог снова. Он обернулся один раз, рядом со своей машиной, и увидел, что человек, которому заплатили за убийство, принял боевую стойку и не понял бы, что за ним наблюдают. Йосип больше не хотел быть частью этого. Перед тем, как приехать на поле, он поставил свою машину сбоку от своего дома. Задняя дверь на кухню не осталась незамеченной, и он лишил свой дом всего, что было для него важно, загрузил багажник и заднее сиденье, а его собака была на переднем. Он предположил, что труп Кэрнса отправят в ту же яму, которая была вырыта для Харви Джиллота, и что тайна этой могилы останется в пределах деревни. Все эти годы до этого он убегал от драки и мог убежать снова.

В машине он потрепал собаку по загривку, повернул ключ зажигания, проехал по колее, которая вела к дороге с металлическим покрытием, и повернул прочь от деревни. Он считал это место обреченным на смерть и не хотел участвовать в его будущем. Быстро приближался рассвет, и день обещал быть погожим, теплым.

В жизни Марка Роско были решающие дни. Некоторых он узнал на рассвете, других без предупреждения швырнули ему на колени - не многих - и они сформировали его. В самых последних - дважды - он был подглядывающим, как уличный зевака. Наблюдение в западном Лондоне, в Чизвике: огнестрельное оружие было на месте, а плохие парни на тротуаре собирались войти в здание общества, но у кого-то должен был быть достаточно приличный "нюх злодея", чтобы почувствовать, что ловушка вот-вот захлопнется. Он схватил женщину, приставил пистолет к ее голове и отступал всю дорогу до фургона. Она - и он - должны были находиться в оптическом прицеле снайперов, поэтому они не стреляли. Женщину отбросило в сторону, когда банда забралась в фургон и скрылась за углом улицы под визг шин. Все они были взяты под стражу три часа спустя. Решающий момент? Когда не стрелять, когда быть терпеливым, когда ждать лучшей возможности. Другой такой момент произошел возле банка на главной улице в ничем не примечательном маленьком городке в северном пригороде Саутгемптона. Роско был с группой захвата в общественных туалетах, когда банда нанесла удар. Охранник при выдаче наличных смотрел в дуло пистолета, и команда сочла правильным открыть огонь, что и сделала, забрав жизнь серийного грабителя Нуньеса, убив его на месте вместе с сообщником. Решающий момент? Когда было правильно стрелять и с безжалостной скоростью уничтожать жизни.

Важные моменты... но не менее важной была встреча в комнате для допросов в полицейском участке, когда он столкнулся с Харви Джиллотом через стол, и когда в гостиной Харви Джиллота он увидел упрямое нежелание подчиниться угрозе. Характер работы Марка Роско заключался в том, что он был наблюдателем определяющих моментов, а не участником.

Он принял душ, который смыл усталость с его головы, и теперь быстро оделся. Он не ловил пули зубами: Библия, которой учили офицеров охраны на курсах, гласила, что он мало что мог сделать для защиты, когда у него не было огнестрельного оружия, поддержки, сотрудничества и связи. У него был только пакет.

Когда он был готов - костюм, застегнутый воротник рубашки, галстук, чистые, достаточно прочные ботинки, - он снова прополоскал зубы и выпил немного воды из-под крана. Затем он засунул большой палец в упаковку и открыл ее. Он нашел внутри холщовый мешочек с поясным ремнем. Он расстегнул молнию на нем. Вверху был список, под которым лежала масса предметов: анальгетик - облегчение боли; Иммодиум - успокоительное для кишечника; пенициллин - антибиотики; перманганат калия - стерилизатор; хирургические лезвия - разные; нити для наложения швов - обычные пластыри; мини-тампоны - для предотвращения кровопотери; презерватив - вмещает литр воды.

В Летучем отряде регулярно получали информацию о том, что делать в случае неотложной медицинской помощи, до прибытия профессионалов. Он никогда не воспринимал это всерьез, потому что всегда верил, что за углом будет бригада скорой помощи или кто-то из команды, кто специализировался на огнестрельных и ножевых ранениях. Предыдущим вечером в баре был доктор, который говорил о политике и психологии. Роско расстегнул брючный ремень, надел сумку и снова застегнул пряжку. Он подумал о том, что сказал предыдущим вечером - или ранее тем утром - о "обязанности проявлять осторожность"; он бы многое отдал, чтобы носить кобуру с оружием внутри. Комплект был плохой заменой.

Он позвонил, объяснил, как складывается ситуация. Прозвучало ругательство, и он подумал, не порезал ли его хозяин подбородок во время бритья. Ему сказали, в какое время состоится встреча Gold Group. И, словно спохватившись, ему пожелали удачи.

Он засунул свою ночную рубашку, грязные носки и сумку для стирки в свою спортивную сумку и повесил ее на плечо. Что означал долг осторожности? Достаточно легко было наброситься на Gold Group, сложнее, когда в наборе были презерватив, мини-тампоны, маленькие лезвия, нити для наложения швов и канистра с антисептиком. Бригады медиков, прибывшие на место происшествия, когда Нуньеса и его напарника высадили в Хэмпшире, привезли с собой огромные ящики со снаряжением и устроили половину полевого перевязочного пункта на тротуаре перед банком. Он согласился, в предрассветные часы, что Джилло был "грешником" и "рептилией". Теперь, когда я проверял, все ли у него есть, эти слова казались удешевлением, а обязанность заботиться - дерьмовым обязательством. Глубокий вдох. Лучший шаг вперед.

Он спустился по лестнице вниз.

Он видел Пенни Лэйнг. Она избегала его взгляда, повернувшись к нему спиной. Он считал ее сломанной тростинкой и не мог понять, что с ней произошло в этом месте. В Лондоне она была бы находчивой и добросовестной, возможно, настойчивой в этом, иначе она не добралась бы до аэропорта. Сломанная трость не имела никакого отношения к делу. Андерс, профессор, который разделывал разложившиеся трупы, оплачивал свой счет на стойке регистрации. Голос прогремел над ним: "Рад видеть вас таким бодрым, мистер Роско".

По мнению Роско, в Бенджамине Арбатноте было что-то от мюзик-холла: на нем были зеленые вельветовые брюки, легкий пиджак, из-под которого торчал красный носовой платок в горошек, безупречно белая рубашка, галстук, выглядевший старинным и военным, тяжелые, хорошо отполированные ботинки и поношенная соломенная шляпа, сдвинутая набок на голове. Почти костюм из старых добрых времен империи Хакни или Мюзик-холла Коллинза на Ислингтон-Грин. Послышался топот по лестнице, и к ним подошла Мэгс Бихан. Она была все еще влажной после душа и была одета во вчерашнюю одежду, бормоча извинения , которые были проигнорированы. Она несла мятую куртку с дырками на спине и пуленепробиваемый жилет с двумя вмятинами. Он не ожидал увидеть Харви Джиллота в зале, но все равно посмотрел.

"Я думаю, мистер Роско, пришло время выпить кофе, прежде чем шарабан клуба "Стервятник" отправится в путь. Следуйте за мной, пожалуйста."

Он задавался вопросом, почему у Мэгс Бихан были куртка и жилет, но было слишком раннее утро, чтобы придумать решения. " А как насчет мистера Джилло? - спросил я. он спросил.

"Давно ушел, но мы его догоним".

За стойкой он стоял рядом с Мэгс Бихан, когда она протягивала девушке наличные. Когда подошла его очередь, Роско нацарапал свое имя на аккаунте и последовал за ними в столовую, где на столе дымился кофе и стояли тарелки с булочками. Он думал, что старый шпион успешно связал концы с концами и теперь заправлял всем.

Он не был уверен, что означает обязанность проявлять осторожность - каких обязательств это требует.

Они собрались в кафе. Это был не парад - они никогда не стояли в очередях по утрам или вечерам перед тем, как заступить на смену в окопах. Они снова надели форму, но не отдали честь ни сейчас, ни тогда. Старого Зорана, конечно, уважали молодые люди деревни, когда он командовал ими, но не за его самозваное военное звание; это было из его биографии как деревенского школьного учителя. Младен командовал ими после смерти Зорана и вел их сейчас. Они были проклятой толпой, но смирились с необходимостью представителя. Младен сказал, что они должны найти что-нибудь похожее на форму: тогда они носили форму не как указание на то, что они были частью 204-й Вуковарской бригады, которая защищала город на западе, а потому, что камуфляжная форма затрудняла вражеским снайперам их уничтожение.

Его собственная туника была той, которую он носил, когда прорывался через кукурузные поля, достаточно большая, чтобы он мог засунуть под нее маленького мальчика и при этом застегнуть молнию. Это ему очень шло. Платье Андрии было слишком тесным, а передняя часть гротескно растянута. Томислав повис на волоске. На Петаре все еще была грязь, потому что его закопали до побега, а затем откопали по его возвращении семь лет спустя. Его не мыли последние двенадцать лет. Младен шел среди них перед кафе со своей штурмовой винтовкой в руке.

У Андрии было его ценное снайперское оружие - СВД Драгунова калибра 7,62 мм с максимальной дальностью стрельбы 1300 метров с оптическим прицелом. Его приклад упирался в его костыль. Томислав держал вертикально РПГ-7 с заряженной гранатой, а Петар принес тяжелую кожаную наплечную кобуру, в которой находился пистолет Zastava M57, взятый с тела сербского офицера. Все их оружие было зарыто за несколько часов до побега.

У Симуна не было огнестрельного оружия. Одного можно было бы найти, но это было бы неправильно. Он думал, что мальчик надулся. Там было много людей, и все были вооружены. Только один мужчина из деревни не пришел в кафе. Он почувствовал легкий укол раздражения из-за того, что Йосипа там не было. Он отложил свое выступление до тех пор, пока Вдова не была с ними, и теперь он увидел ее в тусклом солнечном свете, ковыляющей к ним на палке. Мария была с ней, помогла бы ей одеться. Все женщины, которые уже были в кафе, были одеты в черное. На Марии был черный анорак, черная юбка до колен и черные чулки, а вдова выбрала длинное черное платье и черное пальто, которые подошли бы для зимних похорон - сегодня температура поднимется до восьмидесяти градусов.

Но это не продлилось бы долго на кукурузных полях. Все должно было закончиться к тому времени, как солнце поднимется высоко и станет невыносимо жарко.

Он вел машину осторожно. Дэниелу Стейну казалось правильным, что не должно быть никаких тревог для его пассажира. Машина проехала мимо командного бункера, из которого была организована оборона города. Стейн говорил тихо, считая это необходимым, но его пассажир возился со своим мобильным телефоном, и доктор понял, что телефон проверяют впервые за несколько часов, возможно, дней. Низкая бетонная стена ограждала запертый на висячий замок люк, ведущий к потайным ступеням.

Стейн сказал: "Тогда, здесь, это было бы похоже на Сталинград. Теперь это просто утопленная лестница в красивом саду. То, что было сделано здесь и в деревнях по дороге на Кукурузное поле, было героическим."

Просто хочу, чтобы вы знали, что то, что вы сделали, было позорным, жалким и преступным. Ты украл эти бумаги и то, что было в сейфе, как обычный вор. Что бы с тобой ни случилось, это будет слишком хорошо для тебя - и Фи так думает. Мы вычеркнули тебя, прямо сейчас, и ты ублюдок, от которого мы хорошо избавились.

Он указал на ирландский паб, отпустил слабую реплику насчет того, что вода в Лиффи чище, чем в Дунае, и прошел мимо больницы. Стейн сказал: "Сюда доставляли раненых в бою. Должно быть, это был Ад Данте. Хоронить мертвых было слишком опасно, поэтому их завернули в грязные простыни и выбросили у входа в подвалы бомбоубежища, в которые укрылись персонал и пациенты. Была фантастическая женщина, которая управляла заведением в невообразимые времена, и ей повезло, что она была слишком заметна, чтобы ее убили. Раненых мужчин и нескольких сотрудников вывели через заднюю дверь, в то время как посланники мира были у входа, и они были убиты. Это военное преступление, зверство в Вуковаре, и оно приводит к обвинению в предательстве. Название этого города сегодня такое же, как у "измены". Ничто не забыто и ничто не прощено. Они видят в вас, мистер Джилло, часть измены и причастность к предательству."

Чтобы подтвердить, Харви, что доставка идет своим чередом и все в мире хорошо. Самые теплые приветствия из Бургаса.

Дорога открылась, и они миновали здания. Бетонный мост пересекал реку, и они были недалеко от причалов, где были пришвартованы баржи. Там были тишина и покой. Стейн сказал: "Мост был ключевым пунктом в обороне Вуковара. Это открытая местность, за исключением доков и зернохранилищ, пока вы не доберетесь до обувной фабрики, затем до Борово. Это было слабое место для защиты, и им воспользовались. Враг переправился через реку и разделил оборону на две части. Тогда сопротивление было невозможно. У людей, которые были здесь, были лучшие шансы при прорыве, у тех, кто был в центре, наименьшие. Зачем я тебе это рассказываю? Мистер Джилло, здесь была феноменальная храбрость, но эти самозванцы - измена и предательство - терзают гордость выживших. Они погрязли в ненависти. Ты - мишень для ненависти."

Это Александр из министерства - из Тбилиси - и я подтверждаю, что груз будет доставлен нам завтра, и мы удовлетворены всеми договоренностями, которые вы сделали. Как всегда, приятно иметь с вами дело. Всем добрых пожеланий.

Стейн переключил передачу. Перед ним загорелись красные огни, рядом автобус, сзади бензовоз, и первые дети вышли на улицы с футбольными мячами. Женщины натягивали бельевые веревки, а старики сидели у своих входных дверей и курили. Многие из этих домов были испещрены следами от пуль, а тротуар был помят. Стейн сказал: "Мы почти на месте, мистер Джилло, почти у начала дороги на Кукурузное поле. Это то, чего ты хочешь?"

Чарльз слушает, солнышко. То, о чем мы говорили за обедом и по телефону, Харви, да, может это сделать, и по лучшей цене, чем я тебе назвал. Он, должно быть, вернулся из провинции, но все еще должен быть исправен. Я полагаю, вы в отпуске - отлично для занятий на досуге, в то время как остальные из нас трудятся на благо общества и удерживают старую страну на плаву. Позвони мне, когда вернешься.

Стейн сказал: "Не мне вмешиваться, мистер Джилло, но мой совет продиктован благими намерениями. На этих людей не произведет впечатления широкий жест. Здесь были настоящие страдания, причем на таком уровне, который людям из так называемых цивилизованных уголков было бы трудно оценить. Стоит задуматься - у них такие же нервные окончания, такая же способность страдать, как у вас или меня. Я не позолачиваю это. Вы хотите пойти дальше. Мы почти у цели, почти у начала."

Монти слушает, мой друг. Прибыл BPV? Я просто хотел сообщить вам, что могу сделать сотню, и будет скидка 40% от того, что вы платите за одну. Я могу заверить тебя, Харви, что производители дают очень надежные гарантии на свой продукт. Дай мне знать, если хочешь прожить столетие, но не болтайся без дела. Самый лучший.

Там был еще один мост, и Стейн съехал на обочину, немного не дотянув до пролета. Позади виднелись бунгало ленточной застройки и отдельно стоящие дома с цветами в садах. Стейн сказал: "В значительной степени здесь начиналась дорога на Кукурузное поле. Не создавайте впечатления, что по нему каждую ночь ходит оживленное движение - это не так. Из-за артиллерийского и минометного огня удалось доставить очень мало боеприпасов. Немного вдоль трассы, деревья были близко к ней, и в них были сербские снайперы. Раненых по нему эвакуировать не удалось. Конечно, некоторые не были созданы для статуса героя - они откладывали деньги и щедро платили гидам, которые проводили их, но об этом мало говорят. Мистер Джилло, это было место необычайного мужества, вот почему выжившие плохо переносят предательство."

Звоню из Марбельи, мой драгоценный старый хрыч. Мы делаем успехи, и я не сомневаюсь, что все обернется радужно. Где ты? Позвонил домой, и мне швырнули трубку. Проблемы с секретарским персоналом? Возьми себя в руки - здесь светит солнце, и я собираюсь открыть первую за день пробку. Где бы вы ни были, наслаждайтесь этим.

Стейн вылез из своей машины - чертовски расстроенный, но благотворительная организация не могла придумать ничего лучшего. Не было бы пролито слез, когда все провалилось, и он, наконец, сел на поезд. Не его слезы и не их.

Черт бы тебя побрал - мы скучаем по тебе. Собака есть, Фи есть и я есть ... и мы боимся за тебя. Вероятно, слишком много сказано и сделано, чтобы на это было легко наложить пластырь. Смотри, чтобы тебе не отстрелили макушку - не надо. Мы чертовски скучаем по тебе, какая бы дурацкая идея ни пришла тебе в голову и где бы ты ни был. Пройди через это, и мы что-нибудь попробуем. Собака не может, и Фи не может, и я не могу жить без жалкого старого мошенника, который является владельцем, отцом и мужем. Не трогайте там никого, потому что вы уничтожите их, если сделаете это. Береги себя. Сделай, пожалуйста

... Меня не интересует этот дом или безделушки, но я хочу тебя, и Фи хочет, и чертова собака хочет. Не ломай никого другого так, как ломаешь нас. Боже, почему я вышла за тебя замуж? Если бы не твоя чертова улыбка. Люблю тебя...

Телефон был выключен. Стейн увидел человека, который понял, в чем смысл его жизни, прислушался к другим и теперь был готов идти дальше. Стейн думал, что знает, чем это закончится и как, и что звонок жены в "скорую помощь" ему нисколько не поможет. Что делать? Нечего делать... Рядом с тем местом, где была припаркована машина, был виноградник, и мужчина, раздетый по пояс, вел трактор вдоль рядов почти созревшего винограда. Мирный - чертово мошенничество. Гиллот поднялся со своего места, выгнул спину, и самая очаровательная улыбка озарила его лицо. Стейн признался самому себе, что купил бы у этого парня что угодно, возможно, даже предложил бы цену на Эйфелеву башню, если бы парень предложил это, снизив цену и сделав скидку. Пластиковый пакет был у него в руке, послышался шепот благодарности, и Джиллот ушел.

По мере того, как расстояние увеличивалось и он твердым шагом продвигался все дальше, он все еще мог видеть дыры на рубашке в тех местах, где ее пробили пули. Стейн перекрестился - у него это не вошло в привычку. Пластиковый пакет, в котором было немного, казалось, отскочил от бедра Джилло. Наступила дневная жара, и дорога начала мерцать и искажаться.

"Есть ли что-нибудь, что мы должны делать?" Спросила Фиби Бермингем.

"Не думаю так, мэм", от Стива, служба скрытого наблюдения, SCD10.

"Может быть, не "из сердца вон", но определенно "с глаз долой", с моей точки зрения", - от Гарри, Разведка, SCD11.

"Марк Роско - большой мальчик, и я бы сделал ставку на то, что он достаточно разумен, чтобы позаботиться о себе - делать то, за что ему платят, и не стоять слишком близко", от Donny, Firearms, CO19.

Инспектор из SCD7, босс Роско, доложил о раннем утреннем звонке, состоянии игры, оценке и повторении ожидаемого хода утра. И повторил что-то о "гребаном клубе стервятников", который собрался в городе и теперь направляется к кукурузным полям. Дермоту, чувствующему себя не в своей тарелке, когда его разоблачили и изолировали среди полиции, сообщил, что его Пенни Лэйнг не нашла никаких доказательств преступности, которые могли бы быть предъявлены в суде в связи с предполагаемыми событиями девятнадцатилетней давности, и сказал им, что у нее забронирован билет на рейс, вылетающий рано днем.

Фиби подвела итог. "Я не вижу, что мы могли бы достичь большего. Мы столкнулись с чинящим препятствия и упрямым Танго, который отказался от советов опытного персонала и безопасного размещения. Я не зайду так далеко, чтобы сказать, что Гилло застелил свою кровать и, следовательно, может на ней лежать, но я считаю, что мы действовали благородно и адекватно в этом вопросе - и тот факт, что он перенес угрозу для себя в другое место, попросту говоря, следует рассматривать как благословение. Ввиду чрезвычайного отказа хорватских властей предоставить средства связи, я предложил бы сержанту Роско вернуться в Великобританию при первой же возможности... Я думаю, что наши руки чисты. Комментарии?"

Нет.

Значит, Фиби Бермингем пора, с улыбкой на тонких губах, позволить детективу-инспектору, человеку Роско, и человеку из Налоговой и таможенной служб, Пенни Лэйнг, собрать свои документы, допить кофе, попрощаться и убраться ко всем чертям. Не жаль видеть, как они уходят. "Голд Груп" в отношении Харви Джиллота вызвала неудовлетворительное разочарование. Их места заняли трое новых мужчин и женщин. Заседала другая Золотая группа, получше и откровеннее: албанец, владелец борделя из Килберна, "похитил" звездную девушку, которая работала на косовского сутенера. Если косовец и его приятели находили своего албанского "кузена", он был мертв везде, где они могли дотянуться до него ножом или автоматом "Узи". Мужчина был бесконечно благодарен за предложенную защиту.

Она не ожидала, что в качестве Золотого командира имя Харви Джиллота снова встретится за ее столом. Трудный человек и без благодарности.

Бенджи Арбатнот руководил ими с тем же мастерством, с каким камбрийский колли управлялся бы со стадом пастушьих собак. У него была его собственная сумка за пятками, и подошвы ботинок раздавили спичечный коробок, теперь пустой, который ему дали в аэропорту вместе с медицинскими материалами.

Марку Роско махнули рукой, чтобы он садился на переднее пассажирское сиденье, а Уильяму Андерсу - его ворчание проигнорировали - сказали бросить сумки в багажник, а затем сесть на заднее сиденье с женщинами. Последними в багажник, без церемоний брошенные туда, были куртка и жилет. Затем люк захлопнулся так, что транспортное средство затряслось на шасси - это была всего лишь арендованная машина. На том этапе развития событий он не верил, что мог бы сделать больше. Именно Арбатнот договорился, чтобы Стейн, врач, был во дворе отеля с половины шестого утра. дождитесь появления Гилло и предложите мужчине подвезти его туда, где его нужно было высадить. Мелочь, но она казалась важной. Также лучше, чтобы молодому Роско было удобнее сидеть рядом с ним: ему нравился детектив-сержант, и он думал, что, возможно, он единственный среди них, у кого есть этический кодекс, который выдержит любую строгую проверку. Он оценил его как порядочного человека, преданного своему делу и редкого, потому что он, казалось, не выносил суждений о своих товарищах. Он был, пожалуй, единственным, кто интересовал Бенджи.

Андерс меня не интересует. Он приветствовал калифорнийца с очевидной привязанностью, энтузиазмом, но считал его эгоцентричным. Он считал, что торговля выкапыванием разлагающихся трупов просто поддерживает вендетту и сводит на нет примирение. В половине шестого, на переднем дворе, Стейн сказал ему, что жители деревни знали, что Джилло намеревался пересечь кукурузные поля, и что наемный убийца будет ждать там, где были выкопаны тела. Это могло прийти через женщину, Лэйнг. Он мог видеть по ее выпяченному подбородку, опущенным глазам, вызывающему поведению и обороне спиной к стене, что ее до смерти трахнул мужчина, который был неподходящим и не входил в ее предполагаемый круг.

Его не интересовала женщина Бихан. Она зашла бы в его комнату с намерением отчитать и позлорадствовать, и улыбка продавца сверкнула бы в ее сторону, возможно, немного придала ей тональности продавца, и она оказалась бы дестабилизированной, с разрушенной уверенностью, в куртке, которая была не нужна, и неподходящем пуленепробиваемом жилете. Его интересовал только Роско - и он видел, что пачка была прикреплена к брючному ремню детектива.

Он не сказал бы Роско, где будет находиться наемный убийца. Это было бы вмешательством и нарушило бы закон сафари.

Он включил зажигание и собирался пробормотать еще какую-нибудь бессмыслицу по поводу ухода клуба "Стервятник", но промолчал, сунул руку под куртку и коснулся ручки, которая была прикреплена к внутреннему карману. В тот момент он чувствовал себя старым, печальным, измученным, и прошлое - костлявыми руками - казалось, вцепилось в него. Прошло чертовски много времени с тех пор, как он стоял на причале в Риеке... К обеду все закончится, и тогда они гарантированно смогут вылететь первым послеобеденным рейсом из этого проклятого места.

Он бодро сказал: "Итак, леди и джентльмены, погода, похоже, сегодня на высоте, так что давайте отправимся на экскурсию по клубу".

Младен действовал эффективно. Этого ожидали от лидера. В его руке был лист бумаги, и в последний раз он повторил, где должны быть каждый мужчина и женщина. Было сделано одно исключение - он не мог этого предотвратить. Вдова решила, где ей следует быть, и ушла раньше, Мария с ней, потому что поднялась жара, а для пожилой женщины это была долгая прогулка.

От остальных он требовал дисциплины. Он шел впереди, когда они вышли из кафе, повернул у почти достроенной церкви, направился к кладбищу и оказался на тропинке, которая привела бы их к Кукурузному путу. За его спиной было много винтовок, снайперский "Драгунов" и РПГ-7. У некоторых мужчин были только дробовики, а женщины, у которых не было гранат, носили кухонные ножи.

Далеко впереди они услышали одиночный выстрел, возможно, из пистолета. Никто не мог опознать это или придумать причину для этого, но они продолжали, торопясь.

Прозвучал один выстрел - ему нужен был только один. Он стрелял и убил так же чисто, как и в Загребе, когда его проверяли.

Мужчина в Загребе упал на колени и распростерся ничком. Фокс был сбит с ног ударом пули, которая должна была попасть в сердце, потому что спазм был едва заметен. Теперь он лежал на спине, его ноги были выпрямлены и торчали наружу. Он убрал пистолет в сейф и положил его в карман, затем наклонился, чтобы поднять гильзу. Он бросил ее, яркую и блеснувшую в слабом свете солнца, в сторону линии деревьев и увидел, как она упала там, где была высокая трава, за вспаханной землей. Он сделал петлю высоко над крестом. Во рту у лисы была кровь, густая, темная. Она медленно потекла струйкой от передних резцов. Немного потекло по усам, а немного попало в ноздри. Он долго смотрел на это.

Подготовка к убийству лисы заняла больше часа.

Он разложил последний из сэндвичей - несколько корок и четвертинку ломтика ветчины с сердцевиной яблока - на земле, достаточно близко к подлеску у границы деревьев, чтобы соблазнить его. Голод победил. Животное вышло на маленькую тропинку, которая вела вниз к воде. Он видел шерсть у рта, которая касалась его руки, язык, который лизал его кожу. Для Робби Кэрнса очевидно, почему он убил фокса. Это привело бы его вниз по берегу реки к бассейну. Он бы шел и карабкался по траве и сорнякам на склоне. У лисы были маленькие лапы с легкой подкладкой, и она не стала бы взрывать наземную мину. Это могло бы обмануть его. Лиса ткнулась носом и лизнула его, чтобы обмануть. Он был доволен, что снял это, и сделал это хорошо. Никто не обманул Робби Кэрнса и не ушел от этого.

Он забыл о своем страстном желании быть любимым лисой. Он встал, затем подошел к животному и взялся за его хвост, выше того места, где его заразила чесотка. Он швырнул его сильно и высоко, услышал, как тело проламывается сквозь ветви, а затем всплеск.

Оно пыталось завести его в шахты.

Солнце стояло выше и палило прямо на него. Далеко внизу на дороге, которая вела через кукурузу, он мог видеть движение мужчин и женщин, но они были размытыми и нечеткими. Пот струился по нему и заливал глаза. Это был путь, по которому должно было произойти движение, по которому должна была пойти его цель.

Он съехал с дороги, и перед ним был маленький приземистый дот. Перед дотом находился алтарь с раскрашенной статуэткой Богородицы, а за ним шест. Флаг уныло развевался на жаре.

Харви Джиллот взобрался на небольшой холм, грязь и пыль вылетали у него из-под ног, и понял, что дождя не было много недель: земля была иссушена. Он прошел мимо флага, затем мимо святилища и предположил, что оно было построено как мемориал тем, кто погиб, проезжая по дороге на Кукурузное поле. На блиндаже он мог видеть следы войны и торчащие отрезки стальной проволоки, на которые давным-давно был залит бетон. Земля перед святилищем была покрыта белой крошкой, и сорняки свободно росли среди них. Он задавался вопросом, почему - если прошлое жило так сильно - мужчина или женщина не пришли сюда с мотыгой и не привели все в порядок. Затем флаг, дот и святыня остались у него за спиной.

С вершины склона он посмотрел вперед. Слева от него, вдалеке, виднелась водонапорная башня, которая возвышалась над урожаем кукурузы. Справа от него, ближе, был фермерский дом среди зрелых фруктовых деревьев. На одной из стен были строительные леса, как будто была предпринята попытка уйти от прошлого. Впереди простирались поля, кукуруза и подсолнухи, а над кукурузой виднелись дымоходы, на которых было трудно сфокусироваться при ярком солнечном свете. Местами, между кукурузными стеблями, он заметил красные черепичные крыши. Это была деревня, которая заплатила ему.

Именно поэтому он был там.

Нет причин валять дурака. Время выйти и противостоять этому. "Это" был пистолет, балаклава, удар молотком по позвоночнику, затем повторенный. Мог бы спрятаться и вздрогнуть от собственной тени. Харви Джиллот начал свою прогулку.

Пластиковый пакет в его правой руке был невесомым. Легкий ветерок, который дул на открытой равнине и был засосан вниз по тропинке, взъерошил их, заставляя хлопать по его ноге. На нем была пара мятых легких брюк, которые следовало бы постирать и выгладить, а рубашка была на нем с тех пор, как он покинул остров. Он был небрит, что его не беспокоило. На нем были мягкие кроссовки - он выбрал бы их для тихого дня во внутреннем дворике со своим мобильным телефоном в компании. Он не привел в порядок свои волосы. Он быстро оделся, передвигаясь по гостиничному номеру на цыпочках, не принял душ , не умылся и не почистил зубы, и часто смотрел на нее, полностью одетую, хорошо выспавшуюся, со спокойным лицом. Он не разбудил ее. Он написал записку, изобразил улыбку - печальную улыбку, - затем вышел за дверь и осторожно закрыл ее.

Он пробормотал: "Что ж, мистер Либерман, говорят, что если вы застряли в яме, лучше прекратить копать, поэтому я выбросил лопату. Я ухожу, потому что ваш хороший приятель, мистер Арбутнот, дал этот совет. Был бы признателен, мистер Либерман, если бы вы прикрывали мне спину ..." Не помешали бы его темные очки. Прогулка казалась долгой, и он думал, что она приведет его поближе к крышам из красной черепицы, торчащим трубам и, возможно, обогнет линию деревьев, но все было нечетким: свет, отраженный от дорожки, казалось, резал ему глаза. Он еще не успел уйти далеко , а впереди уже тянулась тропинка, кукуруза выросла высоко, и позади него тихо хлопнула дверца машины.

Он бы грохнулся на дороге рядом с флагом, дотом и святыней.

Звук хлопка был хорошо слышен, и на дорожке не было никакого шума, кроме шелеста листьев и пения птиц. Выше взлетел канюк - с ним должна была быть его собака. Если бы ему пришлось выбирать между темными очками для защиты глаз или собакой, голова которой находится у его колена, он бы выбрал собаку. Заметила ли собака, что он ушел? Всегда поднимал шум, когда он возвращался, но он не поставил бы хорошие деньги на преданность собаки, если бы это была просто прогулка, которая предлагалась. Собака пошла бы за едой. Она накормила его, и это может лишить шанса прогуляться в кукурузное поле, которое вело к деревне, могила и... Он услышал топот ног, кто-то бежал позади него. Он ускорил шаг, подумал о пистолете, о балаклаве. Он не знал, идти ли ему быстрее, рысью, трусцой или спринтом. Протектор сомкнулся на нем. Джилло не хотел поворачиваться. Он мог представить худощавую фигуру мужчины с широкими плечами и подумал, что при таком телосложении этот человек будет достаточно близко к нему, чтобы иметь нужное расстояние для стрельбы из пистолета. Двадцать футов - трудный бросок; десять футов - разумный бросок; пять футов - уверенность. Не мог остановиться или повернуться, и по его спине струился пот. Ветер завихрялся в дырах от пуль на его рубашке и охлаждал влагу на коже.

"Ради бога, мистер Джилло, не могли бы вы просто притормозить?"

19

Джилло крикнул кукурузе по обе стороны от тропинки: "Уходите".

"Не могу". Мужчина вздымался, тяжело дышал, и шаги с глухим стуком приближались.

Джилло остановился, обернулся. Он встал во весь рост и попытался сколотить авторитет. Он и говорил с резким рычанием: "Слова из одного слога... Проваливай."

Сержант стоял перед ним, одетый в костюм, воротник застегнут, галстук завязан. Начищенные ботинки теперь были покрыты пылью, его волосы растрепались, а пот струйками стекал со лба. Вздох. "Не могу".

"Ты мне не нужен".

"Говоря откровенно, мистер Джилло, есть тысяча мест, где я предпочел бы быть".

"Тогда будь там, любой из них". Харви Джиллот повернулся. Ни улыбки, ни пожатия плечами. Он сделал это как увольнение - велел ягненку перестать плестись и вернуться на свое поле к стаду. Он шел, разминая шаг.

"Не могу". За ним следили.

"Повторяющийся, скучный. Разберись с этим. Я должен сделать это сам." Он подумал, что это разумно. Только идиот не понял бы, что текущие дела были для него личными. Теперь они находились на аллее кукурузы, которая была густо засеяна и образовывала стену по обе стороны от них. Человек - дьявол, убийца, ублюдок - может находиться в двух ярдах от кукурузы, и никто не предупредит о его присутствии. Ему нужно было бы только вытянуть руку и прицелиться, и...

Голос вонзился в него в ответ, коснулся его плеча. "Извините. Каковы бы ни были ваши личные предпочтения, мистер Джилло, я не могу отвернуться от вас. Это работа."

"Встань за мной. Не дави на меня, " тихо сказал Джилло. Он хотел, чтобы этот спор прекратился - хотел знать, что ждет его впереди и за поворотом тропинки, хотел знать, что находится рядом с ним и в двух шагах от ближайшей кукурузы.

"Позади тебя, да, но с тобой".

Он думал, что они играли словами. Для Джиллота "позади" находился в пятидесяти шагах позади и в стороне, просто чтобы наблюдать, достаточно далеко, чтобы не отвлекать его от его собственных шансов на выживание. Для Джилло "с тобой" прозвучало в паре шагов от его плеча и рядом с ним, слишком близко, чтобы дать ему шанс "коту в аду". Он считал, что решил проблему, а ему ее прямо и жестко бросили в лицо. Солнце било ему в глаза, и пот щипал там. Вспыльчивый.

"Ты ищешь гребаную медаль?"

"Это оскорбительно".

"Слезай со своей высокой лошади, сержант, и прекрати морализировать".

"Это называется долгом чертовой осторожности".

Он позволил своим плечам дернуться от насмешки, но мужчина не дрогнул. В школе были дети, которые считали, что бег по пересеченной местности - это радость - тяжело дышать, вздыматься и блевать, - и учитель сказал, что ведущий должен бросить преследователей, иначе он, черт возьми, не выиграет. Он не уронил Роско.

"Никогда не слышал об этом. Не играет по-крупному ни на одной улице, на которой я жил."

И это висит у меня на шее, как чертов жернов, но это здесь, и я не могу это потерять. Это обязанность проявлять осторожность." Что было нового - гнев. Как будто Роско забыл, что он полицейский, государственный служащий. Как будто это было правдой: он предпочел бы быть где-нибудь еще и обремененным долгом. Он вспомнил мужчину в своей гостиной, педантичного в своей вежливости, не демонстрирующего ни сочувствия, ни личного участия. Он не мог избавиться от заботы.

"Я иду сам по себе".

Поправка. Ты идешь со мной позади тебя."

" Ты вооружен? - спросил я.

"Нет".

"У тебя есть клюшка? Перцовый баллончик? Мейс? У тебя есть что-нибудь?"

"Нет".

Пролетел аист, медленный и тяжеловесный, и Джиллот сказал ему, что он думает. "Тогда ты, черт возьми, бесполезен - бесполезен. Оставьте меня в покое. Я занимаюсь своим делом, а ты мне мешаешь. Потеряй себя."

"Ты будешь не один, никаких шансов. Они будут там. Понял меня? Как будто они купили билеты на работу Тайберна, места на трибунах. Пенни Лэйнг из налоговой службы, она там - она пыталась привлечь вас к ответственности, но отказалась от этого. Мэгс Бихан, женщина, которая вышвырнула тебя из твоего дома с помощью мегафона, находится там. Местный врач, он будет там, но не считайте его полезным, потому что он не принес коробку с фокусами ему. Я несу это. Судмедэксперт, который эксгумировал тела - смерти, из-за которых вы оказались в этом дерьме, - и нашел в кармане номер телефона, нацарапанный на бумажке, и сделал вам покупку, он напал на след... со старым ведьмаком, который прикидывается дураком, но на самом деле им не является. Он там и взял на себя транспортировку. Он называет нас всех стервятниками, кружащими, наблюдающими и ожидающими трупа. Вы не будете одиноки. Сожалею об этом."

"Отвали".

"И деревня будет там. Они поставили двадцать тысяч фунтов стерлингов. Это скромное место, и живет оно на военные пенсии, с хорошо выдоенными пособиями по инвалидности, но для них это была куча денег, и они взяли их в виде банковских кредитов. Это было урезано по ходу передачи контракта, и парень, нажавший на спусковой крючок, получает десять из двадцати."

"Мне не нужно знать - я не убегаю. Мне некуда бежать."

"Его зовут Робби Кэрнс. Он из Ротерхита, на юго-востоке Лондона. Долбежка - это его работа. Он убивает, чтобы заработать на жизнь."

"Я видел его, сталкивался с ним лицом к лицу, чувствовал его запах".

"Он ждет тебя в конце пути".

"Отойди от меня. Я сам о себе позабочусь."

"Застрял с тобой, и не по собственному выбору".

Было бы неверно сказать, что Харви Джиллот сорвался. Правильнее сказать, что он исчерпал все остальные тактики, чтобы избавиться от тени Роско. Он ударил его. Удивил Роско и самого себя. Сжатый кулак, не тот, в котором был пластиковый пакет, а удар левой рукой. Он никогда за всю свою жизнь никого раньше не бил - ни в начальной школе, ни в Королевской грамматической школе. Он не наносил ударов при торговле офисным оборудованием или когда пытался продать оружие. Он никогда не бил Джози. Удар заставил Роско пошатнуться, но не упасть. Джилло почти зачарованно наблюдал, как из носа Роско потекла кровь, которую он вытер рукавом, а затем еще больше - из рассеченной верхней губы. Роско встал, поднял голову и хотел - на мгновение - взвесить, выбивать или нет из Гиллота "Десять оттенков ада". Джилло чуть не рассмеялся. Это не соответствовало бы обязанности проявлять чертову осторожность, чтобы вернуть удар.

Джиллот пошел дальше. Посчитал, что выиграл место для себя.

Их вдавило в машину. Высадив Роско и уступив его место впереди длинноногому Андерсу, они мало что изменили в недостатке комфорта, но это было терпимо, когда они ехали по приличному дорожному покрытию за городом. Его вела Пенни Лэйнг, которая показывала ему перекрестки, где ответвлялись узкие дороги без указателей. На них опустилась тишина, и Бенджи Арбутнот счел это неподходящим временем для поднятия настроения юмором. Теперь он съехал на арендованной машине с дороги на трассу, не сбросил скорость и позволил транспортному средству подпрыгнуть.

Он следовал указаниям Пенни Лэйнг. Через деревню, с кратким комментарием Андерса о количестве жертв, понесенных в осаде, мимо церкви и кладбища - он увидел через открытые ворота свежие могилы. Никто не произнес ни слова, и всех швырнуло внутрь машины. Он не сбавил скорость.

Впереди были указатели.

Он мог видеть, как пыль оседала на ветровое стекло, покачивая головками, которые медленно двигались над кончиками стеблей. Однажды он был в Южной Америке, где его посетил папа Римский, и помнил огромные толпы, двигавшиеся строем крокодилов к месту встречи, где должна была состояться месса. Он вспомнил, как повел своего старшего сына на музыкальный фестиваль и снова увидел длинные очереди, направляющиеся к кемпингам на берегу Темзы... Что-то величественное и эмоциональное в колоннах, находящихся в движении ранним утром, и ожидаемом великом событии. Армия перед ним, однако, не носила ни униформы веры, ни их культуры: женщины были в черном и несли ручное оружие, а мужчины были в камуфляжной форме, с огнестрельным оружием за плечами. Они были растянуты по всей длине трассы.

Андерс сказал: "Я не хочу быть придурком, Арбутнот, но я не вижу, чтобы наше присутствие приветствовалось".

Мэгс Бихан сказала: "Я не могу сейчас верить в правление толпы. Мы должны идти дальше."

Пенни Лэйнг сказала: "Мы ему ничего не должны. Мы не в долгу перед Джилло."

Он ничего не ответил. Он мог бы припарковать машину позади них и ползти в их темпе, мог бы бросить ее, выгнать своих пассажиров и уйти пешком. Он крутанул руль и поехал по кукурузе. Зеленая масса сомкнулась вокруг окон. Он совершил объезд, затем повернул обратно к трассе.

Он увидел, что деревенские жители образовали небольшие группы впереди, и понял. Пенни Лэйнг пробормотала ему, кто был Томислав, который поставил памятник своему дому и выстрелил бы ракетами "Малютка", если бы была произведена доставка, и кто был Андрия, который был снайпером и потерял ногу во время прорыва, когда женщины и раненые остались позади. Она указала на Петара, который обрабатывал эту землю, жена которого была глухой, а сын умер, когда груз не пришел, и Младена, который руководил деревней, и его сына, которого двухнедельным младенцем вынесли через кукурузные поля. Всегда свидетель, всегда наблюдатель, отметила Арбутнот и постаралась скрыть румянец и дрожь в голосе, когда говорила о мальчике - симпатичном мальчике. Он увидел впереди, что Стейн помахал ему рукой, а рядом с ним были две женщины-вороны.

Он увидел достаточно, поэтому он сделал трехочковый разворот, который выровнял большую часть урожая, и начал свое падение.

Вопрос задала Мэгс Бихан. Это было бы у всех на уме, но она поставила это. "Можем ли мы спасти его?"

"Нет, мы не можем", - сказал Арбутнот. "Но, возможно, он сможет спасти себя".

Стейн был первым, кто увидел его.

Он знал Марию, жену инвалида. Она консультировалась с ним по поводу возможной инфекции яичников. Он думал, что она безжалостная женщина, но он знал, что с ней сделали, когда пала деревня. Он также однажды видел пожилую вдову, которая с энтузиазмом играла эту роль, страдавшую болезненным артритом и полным мешком горечи из-за потери мужа. Он думал, что каждый из них жил в дни и ночи осени, переходящей в зиму, когда их жизни зависели от лотереи, где упадет снаряд или куда снайпер нацелит свою пулю. Он думал, что каждый из них пережил тот день и ночь, когда враг расстегивал его форму, спускал грязные трусы и срывал панталоны.

Он стоял рядом с женщинами и видел, как тот спускался с невысокого холма. Макушка головы, лицо в полный рост, а затем плечи. Он хорошо знал историю Кукурузного Пут, мог представить, каково это - бежать или ползти между гниющими рядами урожая. Он увидел, что Гиллот держал в правой руке белый пластиковый пакет. Он шел бодро, но без напыщенности. Никаких следов развязности или колебаний запуганного. Дэниел Стейн воображал себя достаточно опытным и заботливым врачом общей практики, но больше как психолог. Мужчина поступил хорошо, принял хорошую позу. Однажды офицер американского спецназа прибыл в Вуковар, чтобы осмотреть местность и опорные пункты, а также узнать о ходе сражения. Они говорили поздно вечером, за виски, о блефе. Офицер, если бы камеры содержания ливанских заложников 1980-х годов были точно установлены, был бы в спасательной команде, и он говорил об одном из них, британце, который успешно играл в блеф во время визитов в Бейрут: просто своей выправкой и преуменьшенной уверенностью он создал вокруг себя кокон безопасности, пока блеф не был раскрыт. Тогда за его спиной не было батальонов, только пистолет, приставленный к подбородку. На Корнфилд-роуд блеф может сыграть хорошо, а может и нет.

Полицейский стоял за спиной Джилло. Пятнадцать или двадцать шагов. Больше возможностей для психолога: руководствовался бы своим долгом, не обладал бы ущербной личностью, чтобы требовать права на десятичасовой перерыв - многие бы так сделали - и умыл руки от проблемы. Стейн увидел засохшую темную кровь, пятна на пиджаке, размазанные пятна на рубашке. Я тоже это понимал. Фактор блефа был несовместим с телохранителем на буксире.

Джиллот приблизился к нему.

Никакого зрительного контакта, ничего смиренного, ничего испуганного и ничего уверенного - никакого узнавания.

Женщины стояли посреди дорожки, а по обе стороны от них росла высокая кукуруза. У вдовы была ее трость, а у Марии в кармане оттопыривалась граната, в руке она сжимала нож. Он подумал, что это нож, которым можно было бы разделать забитую свинью в сарае за деревенским домом. Они преградили путь Джилло.

Гений. Он добрался до них и остановился. Он посмотрел в лица, увидел бы эмоции, которые могли убить его. Он изобразил ту самую легкую улыбку, извиняющуюся, но без малейшего отвращения. Он не проявил неповиновения и отступил в сторону. Возможно, они ожидали ссоры, возможно, ожидали объяснений или бурных извинений. Он прошел мимо них. Умно сделано.

За определенную цену. Ему вслед бросили палку, которая, должно быть, причинила боль вдове, потому что ее мучил артрит. Удар пришелся Гиллоту по затылку, но он справился с ним. Затем Мария швырнула камень, который попал Жилло прямо в спину, мимо пулевых отверстий на его рубашке. Он пошатнулся, но не упал. Стейн думал, что если бы он это сделал, то его бы уже не было. Он бы не воскрес снова. На Гиллота посыпалось еще больше камней и комьев земли, но он остался стоять.

Стейн шел рядом с Роско.

Впереди, где тропинка изгибалась, он увидел своего старого друга Билла Андерса, который был - возможно - архитектором всей этой чертовой штуки, и в группе с ним был Томислав, у которого был РПГ-7. Его жена уволилась до того, как начались тяжелые бои, и ушла к врагу. Он понимал ненависть.

Камень рассек затылок Джилло, и кровь запачкала его волосы.

Роско не мог поместить себя в разум Джилло. Он думал, что должен был быть по одну сторону Танго, а доктор - по другую. Они должны были идти рядом с ним, но жгучая боль в носу и распухшая губа подсказали ему, где его хотели, а где отказали. Женщины были позади него. Раздались крики, проклятия... Иногда доктор, почти со смущением, переводил то, что кричали на Гилло.

Итак, Роско сломал ряды. Он пробежал несколько шагов и приблизился к плечу Джилло. Один камень попал ему в спину, низко вниз, в то время как другой попал в Гиллота и скользнул под углом к его шее.

Он сделал это уголком рта. "Ты мне не нужен. Ты мне не нужен. Тебе здесь не место. Ты не участвуешь в этом споре. Вернись. Я не прошу тебя..."

Джилло не нужно было заканчивать.

Это мог быть камень, поднятый плугом, слишком тяжелый для пожилой женщины, чтобы поднять и бросить, так что, должно быть, его бросила женщина помоложе. Хорошая цель. Пуля попала детективу куда-то в затылок, затем отскочила на дорожку и вонзилась в кукурузу. Роско взвизгнул, затем сделал еще два или три шага и затих. Джиллот бросил его. Был бы еще один утомительный, бесполезный спор: потребности Джилло против чувства долга другого человека.

Он не оглянулся. Встреча с детективом не помогла бы ему. Он не хотел знать, был ли мужчина оглушен, без сознания или просто упал, а затем снова поднялся на ноги. Он пошел вперед.

То, что он сделал и как он действовал, как ни странно, имело смысл для Харви Джиллота. Конечно, он не оглянулся бы назад и, вероятно, не в сторону. Его внимание было сосредоточено на том, что было перед ним. Кукуруза была проходом. Дальше, впереди, он услышал гул голосов, но они были нечеткими, и он разобрал только хор враждебности.

Он услышал крик, прохрипел: "Ради всего святого, Джилло, разворачивайся и давай убираться к черту".

Он этого не сделал. Конечно, нет. Он мог развернуться на острове, когда прозвучали два выстрела, или на вокзале, и в любое время в Загребе после того, как он зашел в кафе "рандеву" и вернулся туда, где встретил школьную учительницу. Он мог вернуться в отель тем утром, когда оплатил свой счет. Лучший, черт возьми, удар ногой вперед.

Его ждала большая группа людей. Они вытоптали часть кукурузы, и он увидел ржавую раму брошенной бороны или плуга. Тонкая скульптурная форма РПГ-7 с высоко поднятой гранатой торчала над головами женщин и плечами мужчин. Сколько из них он продал? Хорошая идея. Харви Джиллот начал подсчитывать в уме количество выпоротых им РПГ-7. Он начал с Ближнего Востока и с тех , которые отправились в Ливан для использования армией против " Хезболлы " и палестинских группировок в Триполи и... груз был отправлен на Кипр для военизированной группировки, и у иорданцев было немного, а сирийцы припасли еще. Везде, где не было масла, у него были РПГ-7. Он не заключал много контрактов с нефтедобывающими странами, потому что им было проще покупать от правительства к правительству с вложением коричневых конвертов. Они отправились в Грузию, Азербайджан и Армению, все начинающие страны, которые были новичками ООН и вырвались из старого Советского Союза. У него все шло хорошо, счет был высоким, за пределами сотен и тысяч и - Дерьмо.

Они лаяли. Он думал, что они искали кровь.

Он видел, как женщины наклонялись и подбирали комья земли или камни. Некоторые размахивали ножами, винтовки были направлены. Затем гранатомет опустили, положили на плечо и прицелились в него. Верно. РПГ-7, с близкого расстояния. Он знал, что на расстоянии двухсот метров оно способно пробить 240-мм броню. Он был внутри этой зоны - и некоторых других - и на нем не было брони любой толщины, только жилет и рубашка, которые уже были продырявлены. РПГ может забрызгать его. Там тоже были АК, и подача, которую он бы использовал, гласила, что штурмовые винтовки АК-4 могут убивать с расстояния почти в полмили, а бабулька может попасть из 7.62-миллиметровая пуля на расстоянии менее двухсот метров.

Он пытался не сбавлять шага.

Выхода нет. Кому в этом мире Харви Джиллот доверял? Двадцать лет назад это был бы Солли Либерман, но медведь загрыз его, когда он отправился отдохнуть. Теперь только Бенджамин Арбатнот: он мельком увидел его голову - волосы немного длиннее, голос немного громче, плечи немного ниже - в баре, когда регистрировался в отеле. Роско говорил о "старом ведьмаке, который прикидывается дураком, но на самом деле им не является". Он поставил перед собой эту цель. Арбутнот должен был быть на трассе, может быть, в миле отсюда, может быть, в пяти, и если бы он мог добраться до него, он был бы... У него была вера. Обо всем, что у него, черт возьми, было. Он пришел не для того, чтобы покаяться, и уж точно не для того, чтобы умереть. Он пришел, чтобы снять с себя бремя контракта.

Он направился к группе мужчин и женщин. Голоса переросли в ненавистнические выкрики, винтовки оставались нацеленными на него и РПГ-7, но он думал, что они дразнили его и пытались сломать. Он вошел в зону, куда лучше всего бросали камни и комья земли.

Он был на проспекте, не мог уклониться - и не стал бы, пока у него был такой маленький шанс уйти незамеченным.

Во всех местах, где работал Уильям Андерс, где он руководил раскопками, были люди, подобные парню, который нес ракетную установку. На его лице не было ни кровинки, и прошлое лежало на его плечах свинцовым грузом, пусковая установка действовала как толчок к воспоминаниям. Он не стал бы стрелять, но это был жест - и второй был в военной тунике, которая казалась на два размера больше. Андерс предположил, что это мог быть собственный труп парня, что его тело усохло за эти годы. Девушка-следователь опознала его как Томислава и сказала, что он бы направил ракеты "Малютка ". Он знал о них. Он прилетел в Каир более тридцати лет назад, новичком в своем ремесле, и был на Синае, где египтяне неплохо начали с ними, но оперативники были убиты, когда Силы обороны Израиля освоили тактику, которую можно было использовать против них: они назвали их "Провисшими". Андерс слышал тогда, что это был непростой набор для использования... Сейчас это не важно. Он оценил, что его старый друг, шпион, который во многом делил с ним территорию для штамповки, мог просто сделать достаточно, чтобы спасти жизнь долгосрочному активу, а мог и нет. На коленях у богов. С каждым шагом, который он делал, Андерс все больше презирал себя за то, что был там, заказал билет, чтобы посмотреть, как умирает человек.

Он шел хорошо.

У них были камни, булыжники и комья земли, твердые, как кирпичи, и они швыряли, швыряли, швыряли их в Гиллота.

Андерс достаточно хорошо осознавал необходимость освобождения. Понимал, каким пыткам подверглось бы сообщество после девятнадцати лет без козла отпущения, которого можно было бы насадить. Бомбардировки человека камнями может быть достаточно, чтобы облегчить эту долгую боль, а может и нет. Возможно, это сделали ножи. Волновало ли его это? Уильям Андерс, профессор судебной патологии Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, был признанным экспертом-свидетелем в международных уголовных судах. Выступая со свидетельской трибуны, он достаточно часто давал показания, которые приговорили бы массового убийцу к пожизненному заключению за решеткой. Торговец оружием не был его другом. Но...

Он мог кивнуть в неохотном восхищении - восхищении, которое не было дано добровольно. Мужчина хорошо ходил, прикасался ко всем из них, был шансером и манипулировал ими. Он презирал себя за то, что оказался там - нигде бы не пошел за мешком золотых монет.

Теперь на лице Джилло была кровь, синяки и грязь, распавшаяся спереди на его рубашке. Некоторые кровавые шрамы были от ссадин, а другие - от проколов кожи. Казалось, он выдержал удар того, что в него бросили, но не делал боксерских укоров и плетений. Если цель была хорошей, он попадал; если неудачной, камень пролетал мимо него. Андерс думал, что он ехал медленнее, что травмы истощали его. Он прошел мимо них.

Андерс посмотрел ему в лицо, но ничего не прочел на нем. Не неповиновение или раскаяние, а мертвенность.

Тот, что с гранатометом, Томислав, сплюнул. Хороший, точный прицел. Слюна попала на щеку Джилло и - он не видел, кто бросил следующий камень - скользящий удар по лбу, и Джилло упал.

Проиграл для подсчета?

Нет.

Он стоял на коленях, затем поднялся. В тот момент, когда он упал, толпа вокруг парня с гранатометом увеличилась, затем неуверенно покачнулась и образовала вокруг Гиллота линию без опознавательных знаков. Казалось, что периметр не был бы пересечен, если бы он оставался в вертикальном положении. Их дисциплина выдержала.

Андерс присоединился к своему другу Стейну и детективу, и все трое оказались у него за спиной.

"Не очень приятное зрелище, не так ли? Толпа линчевателей чертовски близка к тому, чтобы быть настолько уродливой, насколько это возможно. Ты вроде как забываешь, может быть, слишком легко, что породило жажду крови. Он хорошо ходит."

Боли не было. Не было и мыслей о доме и зеленых полях, теплом пиве и безопасности. Он был вне боли. Он не думал ни о своей жене и дочери, ни о своей собаке. Он не думал о чайках, которые кружили над маяком на оконечности острова, или о пустельгах, которые парили над кустарником. В его теле и разуме было оцепенение. Он не думал о друзьях по профессии, о людях, с которыми он работал, с которыми заключал сделки, или о пилотах, которые перевозили его грузы, о шкиперах грузовых судов, которые перевозили его контейнеры. Он действительно думал о старом Солли Либермане.

То, что они бросили, попало в него, ударило, но боли не было.

Он почти мог создать портрет Солли Либермана, ментора, не в ветхом офисе, не в дневной жаре пешаварского базара, не в прохладе бара с кондиционированным воздухом или в любом другом чертовом месте, где они были вместе. Он увидел Солли Либермана, ветерана высадки в Нормандии, выжившего в бандитских разборках на черном рынке в оккупированной Германии, парня, который избежал риска тайного убийства, осужденного за продажу огневой мощи арабам или оружия евреям. Он видел Солли Либермана - возможно, тот уже спустил штаны, когда чертов медведь добрался до него. Он не думал, что почувствовал бы боль, только онемение. Что за идиотское место для смерти, которое выбрал Солли Либерман: леса тундры. Что за идиотское место для похода: тропинка на кукурузном поле в восточной Славонии.

Он был на ногах и пошел вперед. Он крепко держал пластиковый пакет - пиздец, если он отступит, и пиздец, если он будет кем-то иным, кроме упрямой свинячьей тупости. Он цеплялся за веру, которую внушил ему Бенджи Арбатнот, что это был единственный способ, которым он мог жить.

Его били чаще, но он больше не падал. В его глазах был пот и, возможно, кровь. Это было трудно разглядеть. Пусковая установка теперь была позади него, исчезла. Новые голоса были близко, какофония оглушительная, и он оказался в ловушке внутри аллеи, образованной кукурузой. Мужчина держал снайперскую винтовку, а женщина была рядом с ним. Старый добрый Драгунов - за сотню снайперских винтовок СВД Драгунова калибра 7,62 мм можно было бы выручить хорошую цену, и цена была бы еще выше, если бы к каждому оружию прилагался оптический прицел PSO-1, 6deg. поле зрения и встроенный дальномер. Хорошая экипировка и 50-процентный шанс попадания с 800 метров. Он мог бы награбить полный склад из Болгарии, Румынии или... Кого, блядь, это волновало?

Он увидел человека с винтовкой, а рядом с ним была Мэгс Бихан.

Он толкнул ее, затем, казалось, споткнулся, и Мэгс Бихан, повинуясь инстинкту, протянула руку, чтобы поддержать его. Она поняла, что конец костыля с резиновым наконечником соскользнул, и он потерял опору, а ствол винтовки дрогнул перед ее лицом, затем снова прицелился.

Они бы не поняли. Никто из ее знакомых - семья, друг, коллега по работе, халтурщик из газеты, выбросивший ее пресс-релиз, - не понял бы, каково это - стоять на раздавленной кукурузе и наблюдать за маршем смерти. Она не сомневалась, что так оно и было. В его походке было мало пружинистости, без улыбки - как будто ему нечего было продавать. Она не знала, что было в его пластиковом пакете. Он заснул раньше нее, и она присматривала за ним, видела его спину и синяки, две точки от удара. Она могла прикоснуться к нему и не сделала этого, могла обнять его и не... мог бы разбудить его, перевернуть на спину и предложить заняться бизнесом в последний раз - и не сделал этого.

Она наблюдала.

Толпа вокруг него теперь была слишком плотной, чтобы в нее можно было бросать камни и комья земли. В него больше не бросали, вместо этого его толкали и отскакивали.

Протянулись кулаки и схватили рубашку на его правой руке, на левой, а другие руки сильно толкнули его.

Женщина, закутанная в черное, пнула его в правую голень, а мужчина попытался подставить ему подножку. Еще одна ссора. Все издевались.

У него под носом был ствол винтовки с прикрепленным к нему большим прицелом. Мэгс Бихан видела фотографии похожего оружия, и оно было в руках полевых командиров, наркобаронов и телохранителей деспотов. Это был мир дыма и зеркал. Она могла вспомнить, наиболее отчетливо, как стояла у ворот дома с видом на побережье, наслаждаясь терпимостью полицейской команды, сидением в их машине ночью и тем, что она прокричала в свой мегафон с переключателем громкости на "Полный". Теперь ее горло пересохло, пересохло от пыли, поднятой множеством ног, и ей нечем было кричать. Они не поняли бы. Она предположила, что через полчаса или час появится тело тряпичной куклы с большим количеством порезов, чем сейчас, и еще большими кровоподтеками, что оно будет распластано, а толпа будет стоять вокруг него, как на фотографиях, когда толпа восстала против вчерашнего человека, Саддама, Чау Эску или любого африканского десятиминутного диктатора. Она вернется в офис, возможно, завтра, и они соберутся вокруг, чтобы допросить ее, и она может просто послать их нахуй. Ее сумка была перекинута через плечо. Записка была застегнута на молнию во внутреннем кармане. Она думала, что останется голодной в ту ночь.

За ним стояли детектив, американский могильщик и доктор. Они взялись за руки и проложили себе путь. Позади них была толпа, у которой уже была своя очередь оскорблять, кидать, плеваться.

Его продвижение было еще более неустойчивым, а руки крепче вцепились в его одежду, но он не мстил и не пытался отбиться от них.

*

"Что они кричат?" Роско оказался между американцем и доктором, и они образовали клин, чтобы продвинуться вперед. При необходимости они били ногами, чтобы расчистить путь вперед и поддерживать контакт с Джиллотом.

Доктор Стейн прокричал в лицо Роско: "Тот, у кого была пусковая установка, обвинил Джилло в убийстве своего сына, своего старшего. Многие другие просто лепечут о ненависти. Тот, у кого была винтовка, снайпер, которому нужен костыль, обвинил Гилло в убийстве своего двоюродного брата. Его жена была изнасилована. Ты хочешь еще?"

Роско требовательно спросил: "Это настоящее, а не просто маниакальный театр?"

"Их жизни были разрушены - смерть, пытки, страх. Дни той осени сейчас так же ясны, как если бы по ним все еще стреляла артиллерия, ножи были у их яичек, их загоняли в клетки, а их женщины "развлекали" взвод за раз. Это достаточно реально, чтобы привести его к концу пути."

Наемный убийца, Робби Кэрнс, находится в конце пути... если мы зайдем так далеко."

В один момент Мэгс Бихан была среди толпы и рядом со снайпером, костыль вонзился ей в живот от окружившей ее прессы, а в следующий Роско схватил ее за руку, выдернул, и она оказалась среди них. Он увидел слезы на ее лице - и шум был больше, насилие более экстремальным, и его тело покачнулось, когда он был потрясен. Сумки больше не было у него на бедре, но Джилло засунул ее под то, что осталось от его рубашки, и за пряжку ремня.

Стейн сказал: "Ничего нельзя сделать. Вмешайся, и он умрет, и мы, возможно, тоже. На шаг ближе к нему, со степенью защиты, и мы лишим его любого минимального шанса, который у него есть. Чтобы выжить, у него мало шансов, он должен быть один."

Роско не знал, как этот человек держался на ногах и ходил. Он не мог видеть конца пути.

Стейн снова: "Они даже в Хорватии призывают сербов - врагов веков - приезжать сюда на праздники. Здесь они умоляют сербов прийти с тем немногим, что у них есть. Деньги, наконец, проповедуют сближение, поэтому Gillot ценен. Он представляет собой очень достойную мишень, что для них редкость. Он удобен."

*

Пенни Лэйнг была близка к высохшему Петару, у которого на груди висела наплечная кобура. От него пахло навозом, а рядом с ним была глухая женщина. Она вспомнила дом, который был восстановлен по частям, без помощи мастеров, и дверь, которая была заколочена на первом этаже, образ сына, который ушел в ночь и не вернулся, и опустошение битвы. Она помнила, как ее трахали в сарае, и ничего не могла сопоставить из прошлой недели с тем, какой была ее жизнь раньше. Полицейский, которого она встретила на в отделе слежки за импортом наркотиков говорили о Северной Ирландии и местном политике, которого он охранял от нападения прово. Политик вернулся со встречи с военным командованием: выстиранная форма, начищенные ботинки и уверенность в том, как должна быть выиграна их "война". Он заметил: "Любой, кто думает, что знает решение проблем Северной Ирландии, плохо информирован". В яблочко. Она бы сказала, лежа на спине в сарае, что знала о проступках, преступности и никчемности Харви Джиллота, торговца оружием. Она была бы плохо информирована. Она видела его. Дергали направо и налево, плевок на его лице, порезы и кровоподтеки, рубашка почти сползла с плеч, и еще больше порезов на груди. Она с трудом сглотнула.

Он подошел к ней, задавая темп. Позади него стояла небольшая группа из отеля, которую шут-шпион назвал Клубом Стервятников, сцепившись локоть к локтю. Девушка из неправительственной организации была в центре, и они сняли давление с его спины, но ему пришлось пойти им навстречу. Некоторые грозили ему кулаками или размахивали ножами, а другие тыкали в него стволами винтовок. Его рубашка, когда-то голубая, казалась единственным цветом на фоне серо-оливковой основы армейских мундиров и женского черного. Чего она хотела?

Достаточно просто.

Она могла бы изложить это по буквам до того, как села в самолет. Она знала, где находится дом, планировку сада, его размер и расположение с видом на скалы, бухты и морской пейзаж. Она знала, что у него была жена, дочь-подросток в частной школе. Была бы избалованная семейная собака и самодовольный комфорт. Чего она хотела? Она хотела воспользоваться властью команды Альфа, HMRC. Подъезжайте к внешним воротам в 05.55, досчитайте до ста, пока машины были припаркованы, взломайте ворота переносным тараном, затем быстрой рысью к входной двери, сосчитайте до десяти, повторите с тараном, влейте, громко кричите, и пусть семья высыплет из спален. В 05.59 она хотела бы получить контроль над домом, могла бы оправдать взлом ворот и двери необходимостью предотвратить уничтожение улик. Один парень, большой смех, порвал в клочья свои компрометирующие документы, но они хотели прижать его достаточно сильно, чтобы склеить клочки воедино и добились осуждения. Радость от этого была бы в том, что он был в шоке, что-то бормотал в полусне, жена кричала, ребенок рыдал, а собака скулила. Затем в комнату для содержания под стражей. Это было бы блестяще. Его челюсть отвисла бы, а достоинство ушло бы коту под хвост.

Подбородок был выпячен, не демонстративно, и она подумала, что его достоинство не пострадало.

Была ли она такой же большой жертвой, как и он? Не в одной лиге, сказала она себе, - но жертва.

Он прошел мимо нее. Ей пришлось сцепить руки вместе, иначе она потянулась бы к нему и позволила своим пальцам коснуться его лица. Ей показалось, что его глаза были пусты, как будто больше нельзя было сделать ничего, что могло бы шокировать или ранить. Неправильно. Она была плохо информирована, потому что Робби Кэрнс, который заключил контракт, находился дальше по пути, где он заканчивался у могилы. Ее запястье было схвачено, она изо всех сил пыталась освободиться, затем поняла, что Андерс держал ее. Он вытащил ее из толпы в лоно клуба "Стервятник", и она была по одну сторону от Роско, а Мэгс Бихан - по другую. Они удерживали толпу от того, чтобы она не напала на Гилло, не опрокинула и не растоптала его.

Она увидела, что над всеми головами лихо нахлобучена соломенная шляпа. Мимо и выше этого была линия деревьев у реки. Теперь это было близко, почти к концу. День едва начался, и солнце все еще стояло низко.

"Я думаю - я начинаю думать - что он пройдет через это". Через таможенницу, детектива и миротворца Стейн сказал: "Он безоружен. Тогда, в 1991 году, то, что он был безоружен, не спасло бы его - просто его было легче убить. Возможно, сегодня то, что он безоружен, сохраняет ему жизнь. Я не знаю."

"Не имеет значения". Слово с хрипом слетело с губ Андерса, когда удар сзади выбил из него дыхание.

"Как будто жало ушло - теперь это попугайская чушь".

"Ты мог бы предотвратить это, Дэниел?"

"Нет".

"Есть ли у меня вес?"

"Никогда бы так не подумал".

"Предполагается, что я верю в верховенство закона, а не в веревку, перекинутую через ветку".

"Эмоции глубоки, Билл. У вас нет другого места, кроме как хранить молчание."

"Если он сломался и убежал, зашел в кукурузу?"

"Разрезан или расстрелян на куски в течение минуты. Сочувствие сжимает твой живот?"

"У него есть яйца".

"И парень ждет его на тропинке. Героизм, как правило, заканчивается посмертными наградами."

Их голоса стихли, и толпа вокруг них увеличилась. Стейн увидел, как Андерс взглянул на часы, и решил, что тот проверяет, успеет ли он на запланированный рейс. Скорее всего, он бы так и сделал. Вероятно, также, он написал бы статью об этом утре и прочитал бы ее августейшему телу. Он подбирался все ближе к высокой соломенной шляпе, а за ней был наемный убийца.

Они попали в поле зрения Бенджи Арбутнота. Он ясно видел место происшествия, и этот участок пути был прямым. Он думал, что Джиллот занимал позицию точки опоры, был в их сердце, и его рубашка четко выделялась на фоне размытой униформы и женских водорослей. Над головой парил аист, вяло хлопая крыльями, но не было стервятника. Еще выше на термале летал канюк. В двухстах ярдах от них толпа двинулась вперед, и Джиллот повел их. Дымка пыли парила и танцевала в свете раннего утра. Очень симпатичный... Он обернулся. Тропинка продолжалась и кукуруза была близко, создавая плотные стены вокруг нее, и он мог видеть одинокую фигуру, которая ждала там, но не мог разглядеть черты лица, так как солнце светило ему в лицо. Даже поля его шляпы не могли скрыть его яркости.

До сих пор они почти не разговаривали. Молчание было товаром, который Арбутнот ценил высоко, и он почувствовал, что человек рядом с ним - с винтовкой и в старой камуфляжной тунике - умолял в разговоре присвоить ему статус вождя. Он знал, что мальчика звали Симун, а мужчину - Младен, который возглавлял деревню в последние дни осады и был бесспорным старостой. Он выбрал подходящий момент для увертюры. Из внутреннего кармана своей куртки, за ручкой, он достал свою фляжку и передал ему.

Слова благодарности были переведены, ответ был грубым и уклончивым. Арбутнот сказал: "Это ирландский Бушмиллс десятилетней выдержки, мой любимый".

Был сделан хороший глоток, затем грязная рука вытерла крышку и вернула ее обратно.

"Какова ваша цель здесь, сэр?" Мальчик играл роль переводчика в вопросах и ответах.

"Просто случайно проходил мимо". Он отпил немного, затем снова вложил фляжку в широкую ладонь мужчины и получил отказ. "Я думаю, этого достаточно".

"Нет, продолжай - что-нибудь удивительно освежающее в виски перед завтраком. Ты был здесь командиром? Я поздравляю вас. Эти ублюдки в министерстве и офисе президента списали тебя со счетов, бросили тебя. Вы сражались как львы. Что это было в конце? Истощение?" Когда ему вернули фляжку, Арбутнот покачал головой и снова поднес ее к подбородку Младена.

Ответ пришел через мальчика. "Некоторые из нас, в конце концов, не спали четыре дня и четыре ночи".

" Боеприпасы закончились?"

"У нас их не было".

"Ты был способным человеком. Хороший лидер - которым вы были - также должен уметь распознавать реальность. Видишь это?" Арбутнот указал на герб на боковой стороне фляжки, выгравированный на серебре. "Этот ухмыляющийся череп со скрещенными костями, зажатыми в зубах, и надписью "Или Слава" были моими поклонниками. 17/21-й уланский полк, легкая бронетехника для разведки. Я отбывал срок в горах к северу от Адена, в жалком уголке Ирландии и, конечно же, Германии. Давным-давно... Никогда не сталкивался с такой интенсивной атакой, которой вы так долго сопротивлялись. Горжусь тем, что познакомился с вами, сэр."

Он пожал протянутую ему руку. Он думал, что Джиллот с такой скоростью доберется до них за пару минут. Мало что из того, что делал Бенджамин Арбутнот, было случайным или без учета оценки, анализа, планирования... Он снова протянул фляжку и пробормотал что-то о представлении по случаю его ухода из полка. Он сказал: "Конечно, в кавалерии, с доспехами, мы узнали о различном оружии на рынке. Этот, мы назвали его Sagger, кодовое название НАТО."

Улыбка, которая размораживала. "Для нас это был Малютка".

"Очень сложно использовать. Я думаю, что это было решение школьного учителя попытаться пронести оружие Малютки?"

Он мог слышать крики и различать отдельные голоса - более глубокую грубость мужчин, пронзительную ненависть женщин. Блеснули ножи. Боже упаси, пришла мысль: это был не торговец оружием, агент Секретной разведывательной службы, а христианский мученик, которого тащили на смерть с варварской жестокостью. Он подумал, что, возможно, израсходовал последний сосуд доброй воли на перекрестке Воксхолл-Бридж. Ему дали медицинский пакет и гремящий спичечный коробок. Он не мог ожидать, что ему снова будут рады, даже в комнате для анонимных допросов на первом этаже, и ему больше не будет предоставлена привилегия получать помощь в любой форме. Новые мужчины и новые женщины, в слаксах и рубашках без рукавов, брюках и строгих блузках, подпевали хором:

Всего лишь торговец оружием, не так ли? Всего лишь одноразовый актив, но срок его продажи давно истек, не так ли? Что в этом такого? История - кого это волнует? Это сделал Бенджи Арбатнот.

"Этого хотел один человек. Это имело успех в Вуковаре, но у них больше ничего не было. Он сказал учителю, чего он хотел."

"Друг, у скольких из твоих людей был опыт использования этого?"

"Один".

"Это в лучшем случае очень сложно для опытного человека использовать, невозможно для новичка. У вас не было людей, обладающих навыками, чтобы сделать это эффективным."

"Мы этого не делали".

"Это не спасло бы тебя, ни деревню, ни город".

"Возможно. Если бы я сказал это тогда, я бы сейчас не был лидером."

Его жена, Дейдра, всегда отмечала, что ее муж был настойчив, как хорек. Она бы имела в виду настойчивость, которую проявляло маленькое существо-убийца, когда оно было голодно и нуждалось в кормлении детенышей, выслеживало кролика или приближалось к гнезду, где были птенцы. Он думал, что этот человек одновременно хитер и осторожен. Плохое образование, но статус того, за кем будут следовать. Арбутнот выбрал подходящий момент и позволил тишине сгуститься, когда колонна приблизилась к тому месту, где они стояли на тропинке между кукурузными полями. Теперь он разыграл последние карты в своей руке. Плохое образование, да, но здравый смысл и осторожность. Человек, который легко поднялся бы в британской армии времен Бенджи до звания старшего сержанта и которому безоговорочно доверял бы любой офицер, зависел от.

"А в Винковцах или Нустаре, где ящики отправлялись по дороге на Кукурузное поле, позволили бы старшие командиры доставить груз такой важности в эту деревню в одиночку?"

"Это было бы проблемой, но это была проблема учителя".

"Действительно ли они были бы взяты более старшими командирами на более важные участки обороны Вуковара?" Друг мой, долетела бы сюда какая-нибудь из ракет?"

"Я так не думаю. Я никогда так не думал... Этого нельзя сказать. Учитель обещал, что это придет к нам."

В плечах Арбутнота отражалась грусть, а в голосе слышалось сожаление. "Значит, это было напрасно? Собирать все ценное, отправлять молодых людей с учителем на рандеву? Веришь в оружие? Вы - командир, проверенный в бою. Ты знаешь, что это было напрасно."

"То, что я знаю, сэр, и то, что я скажу, не похожи".

"Мой друг... Нет, не для меня, у тебя это есть. Замечательно, да? Виски Bushmills из Северной Ирландии." Снова была предложена фляжка, и Арбутнот снова настоял. "Это самое лучшее, что можно сделать, покинув это место... Происходящее - нонсенс. Ты был командиром, ты и есть лидер. Покончи с этим."

"Я не могу".

"Это варварство, средневековье. Это тянет тебя назад, когда ты должен сделать шаг вперед. Смотри в будущее, а не в прошлое. Покончи с этим."

"Говорю вам, я не могу".

"Крик о лидерстве". Это была последняя карта в колоде. Казалось, он шлепнул это на зеленое сукно, как будто он был с Дейдре в Шропшире и среди других друзей динозавров, а не здесь. Крики были оглушительными, и они подошли совсем близко. Фляжка была втиснута обратно ему в руку.

"Вы ошибаетесь, сэр. Крик о крови. Если я не дам им крови, я не лидер. Виски хороший. Благодарю вас, сэр."

Как поставщик торговли, где превозносились обман, запутывание, полуправда, полулежь и лживые обманы, он нашел честность ранга интересной, когда она была продемонстрирована ему. Почти сдувается. Он не мог не согласиться с этим человеком.

Поравнявшись с ним, менее чем в полудюжине футов, Джилло пошатнулся, казалось, остановился и сунул руку за пояс брюк. Он вытащил слегка наполненный пластиковый пакет - такой можно было купить в любом супермаркете на главной улице - и бросил его в Бенджи. Старый шпион потянулся за ней, уронил фляжку, и ему пришлось наклониться, чтобы поднять ее. Он увидел выгравированный череп и скрещенные кости, слова на значке "Или Слава". Он мог бы сказать: К черту всю эту славу, мой старый кокер. Возможно, его схватил Андерс или Стейн, но его глаза затуманились. Он схватился за пластиковый пакет, и его унесло вместе со стадом.

Был ли он опознан? Он не знал - ему не было предложено никакого приветствия. Он не ожидал ничего подобного. Он сказал, что Джилло должен встретиться лицом к лицу и противостоять, и теперь он так и сделал. За это придется заплатить.

*

Они пришли вместе. Спотыкание, толчок сбоку, нож, которым размахивают перед его лицом, и женский плевок на его щеке. Он потерял равновесие. Харви Джиллот упал. Тьма сомкнулась вокруг него, и яркость солнца исчезла. Их было так много, они давили, пихались, колени тыкались ему в грудь и локти. У них нет места, чтобы размахивать кулаками или использовать ноги. Он попытался свернуться калачиком, защитить свои интимные места и лицо. Бедлам над ним был неразличим ... И он услышал Роско.

Как будто Роско взял все под свой контроль. Сначала небольшая лужица света. Это осветило лица, и он увидел бороды на мужчинах, промежутки между отсутствующими зубами и почувствовал запах изо рта. Он видел морщины у ртов старых женщин и вороньи лапки, а руки Роско держали его за рубашку и заднюю часть брюк, у пояса. Его подняли. Появилось больше света. Было в его глазах. Глубоко в кармане у него зазвонил телефон. Это мог быть Чарльз или Монти, или хороший парень из Марбельи, или его жена и дочь. Мог быть междугородним международным из приморской Болгарии или Тбилиси - или мог быть кем-то, кто продавал бронированные салоны. Не был бы коммивояжером из страховой компании по страхованию от травм, торгующим вразнос.

Он встал. Возможно, он был в отключке пять секунд, не более десяти. Телефон замолчал.

Гилло выбросил правую ногу, чтобы сделать первый шаг и пойти вперед. Его глаза прищурились и были влажными. Он сделал этот первый шаг, затем врезался в человека и, черт возьми, чуть не отскочил от Роско. Он попытался оттащить Роско, но у него не хватило сил. Оскорблял его - "Ты мне не нужен, ты мне не нужен".

Увидел впереди стрелявшего. Рядом с ним на вспаханном участке поля был установлен крест, усыпанный орнаментами и вымпелами. За ним были зеленая трава и линия деревьев. Роско держал его за руку, а другой рукой отталкивал мужчин и женщин назад. Он почувствовал, но не обернулся, Мэгс Бихан позади себя, доктора, который его подвез, и Бенджи Арбутнота. Были и другие, которые ничего для него не значили. Роско держал его, опекал его и наполовину прикрывал его. Он не знал, что имел в виду, но он крикнул: "Я могу сделать это сам".

Почти насмешка: "Прямо сейчас ты не можешь даже помочиться в одиночку".

"Не хочу, нуждаюсь..."

"Ты поймал меня".

"И отличный план, ты понял это?"

Колебание, укол неуверенности. "Работаю над этим".

Что означало - и затуманенный разум Харви Джиллота понял это - что Марк Роско, детектив, который пришел к нему домой, чтобы просить о будущей жизни на конспиративной квартире с тревожной кнопкой рядом с кроватью, и получил отказ, - теперь в его рюкзаке не было ничего, кроме мысли о том, чтобы пройти перед ним, разыгрывая роль ярмарочного кокоса. Выжил бы он, если бы остался на тропинке, а руки и ботинки толпы были направлены на него, с ножами и камнями, которые вот-вот должны были последовать? Вероятно, нет. Выжил бы он, если бы Роско не поднял его на ноги? Возможно , нет. Теперь он был в долгу у детектива.

"Я тебе ничего не должен".

"Просто продолжай идти. Проходите прямо мимо него."

"И что мне делать?"

"Ты идешь. Он мой."

Робби Кэрнс наблюдал за их приближением. Гилло, цель, был впереди, выглядя как бродяга, который грубо спал в Саутуорк-парке на дальней стороне Лоуэр-роуд. Он не думал, что цель смогла бы уйти, если бы его не задержал полицейский. Мужчине пришлось бы потратить пару часов на то, чтобы загримироваться и нарядиться, чтобы замаскироваться. Очевидно, что он был полицейским.

Они приближались к нему. Он стоял, слегка расставив ноги, перенеся свой вес на носки, и солнечный свет падал на него, а не на лицо. Полицейский был одет в костюм, но лежал на земле и был весь в пыли: на его лице была грязь, рубашка была в беспорядке, галстук съехал набок. Цель, которую Робби Кэрнс видел очень ясно, пытавшаяся освободиться от хватки полицейского и извивающаяся, была гребаным угрем, который задрал пиджак. Если бы кто-то носил наплечную кобуру, Робби Кэрнс увидел бы это. Если бы на ремне была версия для блинов, он бы ее увидел.

Они были в пятидесяти или шестидесяти шагах от него, и теперь он увидел, что огромная толпа позади и по бокам поредела и что большинство людей, были ли они в камуфляже или в черном, переместились в кукурузу и затоптали ее, но они дали ему пространство.

Там была кучка - обычная одежда и обычные люди, за исключением одного идиота в соломенной шляпе с ярким носовым платком, наполовину высунутым из кармана куртки, - состоящая из двух женщин и трех мужчин, в паре шагов позади полицейского и мишени. Он достал пистолет из кармана куртки и был удовлетворен тем, что рано утром застрелил лису. Он мог бы оправдать это как пробный выстрел, но он почти забыл глаза животного, рот и его язык.

Мужчина, идиот, вырвался из толпы людей, которые следовали за ним, и скрылся в кукурузе. На мгновение он увидел шляпу, затем потерял ее, и его взгляд вернулся к треку. Они собирались чертовски блефовать. Не многие так поступали. Некоторые думали, что могут пройти мимо, как будто его там не было, как будто пистолет не был направлен на них - не многие. Он взвел курок, и пуля вошла в казенник.

Робби Кэрнс думал, что, возможно, ему придется застрелить полицейского, безоружного, и не чувствовал, что это имеет для него значение. Он застрелил лису, и это имело большее значение, и задушил свою девушку руками, которые держали пистолет, и это имело наибольшее значение... Они вышли и направились к нему.

20

Любопытно, но он чувствовал что-то вроде спокойствия. Как будто он обрел покой. Он улыбнулся.

Теперь он шел лучше, больше не сопротивляясь руке детектива на своей руке. Он не пытался увернуться от него. Может быть, еще шагов двадцать, и они окажутся достаточно близко, чтобы наемный человек мог выстрелить. Может быть, еще шагов двадцать после этого, и они были бы подальше от него и вне его досягаемости... Осталось пройти сорок шагов. Лучший нападающий, Харви. И когда он был чист, он был свободен. Когда он был свободен, все было кончено... Начало "залитого солнцем нагорья", мальчик Харви, новый мир, новая жизнь, в сорока шагах отсюда. Больше не оглядываться через плечо, не гоняться за тенями, не убегать из-за того, что ветер ударил по крыше или дерево треснуло над тротуаром. На пути к сорока ступеням стоял человек хрупкого телосложения, невысокий и приподнимающийся на цыпочки, как боксер, готовый к бою. На пути был пистолет в его руке. Он продолжал улыбаться. Он узнал пистолет с заводов израильской военной промышленности, но не мог вспомнить, был ли это Desert Eagle или Jericho 941, что, казалось, имело для него значение. Это были быстрые мысли, взгляды утопающего на жизнь, и они помогли ему преодолеть три или четыре шага.

Роско пробормотал: "Ты продолжаешь идти. Я веду, и я прикрываю тебя. Просто продолжайте идти рядом с ним."

"Не твоя борьба".

"Просто погаси это, блядь".

"Почему ты здесь?" Время для еще одного вопроса и, возможно, для еще одного ответа.

"Не для тебя. Не раздувайте эго из-за этого. Мой значок. Моя работа. Достаточно?"

Должно было быть. Пистолет был обнаружен. Его держали обеими руками, и передний прицел дрогнул, покачнулся, затем стабилизировался.

У Роско был властный голос - возможно, ему нужно было наложить в штаны, но он сделал это качественно. Твердым голосом, а не криком: "Я офицер полиции, мистер Кэрнс, из SCD7. Вы опознаны. Выписан ордер на ваш арест. Опустите пистолет, мистер Кэрнс, и примите, что дальнейшее насилие глупо, бессмысленно. Я прохожу мимо вас, и мистер Джиллот идет со мной. Все кончено."

Они продолжали идти. Харви Джиллот вспомнил щелчок молотка от двух выстрелов на трассе, куда он привел собаку, и два глухих удара пуль, попавших в заднюю часть жилета на вокзале Хауптбанхоф. Он сохранил улыбку на лице. "Что бы вы купили у меня, сэр? Я могу сделать для вас все, что вы, черт возьми, захотите, сэр. Лучшая цена и товары высочайшего мастерства изготовления. Только лучшее и близкое к совершенству. Скидки доступны для привилегированных клиентов. Что это будет, сэр? Харви Джиллот изобразил улыбку и понял, что тело Роско подвинулось к нему вплотную, что его колено задело спину Роско и что мужчина прикрывал его. Не сопротивлялся этому.

"Я рассчитываю на то, что вы, мистер Кэрнс, будете благоразумны. Ты далек от всего, что ты знал, и ты вовлечен во что-то странное и сбивающее с толку. Опусти пистолет. Брось это, затем повернись и иди. Я безоружен, мистер Кэрнс. Будьте осторожны и будьте благоразумны."

Бочка закрылась.

Он знал, как это звучит, и знал, каково это, когда человек носит жилет... На нем не было жилета. На Роско не было жилета.

На лице наемного работника должны были быть поджатые губы и что-то от жестокости. Это должен был быть знак зверя, подумал Харви Джиллот, а этот человек был таким чертовски заурядным... он прошел бы мимо него в вестибюле аэропорта, на железнодорожной платформе, на тротуаре главной улицы и не заметил бы ничего, кроме какой-то предельной сосредоточенности - как у плотника, беспокоящегося о духовом уровне, или электрика, решающего головоломку с проводкой, или водопроводчика, вызванного, когда отказало центральное отопление, пытающегося хорошо выполнить работу. Просто чертова работа.

Ствол был закрыт, и на лице появилась сосредоточенность. Здесь нет ни ненависти, ни презрения. Он чувствовал, рядом с ним, что Роско свернулся калачиком. Все это было шоу и чушь собачья. Он улыбнулся, и Роско изобразил человека-босса. Он ничего не слышал вокруг себя, никаких других голосов, но высоко в вышине прокричала птица, и ветер взъерошил кукурузу, и их ноги зашаркали, и они пошли дальше. Он мог видеть это очень ясно, напряжение на спусковом крючке, побелевшую костяшку пальца... и мысли были о жизни в момент утопления.

Маленькому сморщенному мужчине в офисе, который пережил бойню на пляжах, предлагают работу... запах ослиного навоза на краю базара и сладкий чай в наперстковых чашках, стоящий на ящиках с духовыми трубками. Стоя в крематории на севере Лондона, в то время как плохой саундтрек воспроизводил тему Исхода, и гроб неверующего рывком скрылся из виду... Сижу на жестком стуле в регистратуре рядом с Джози, держу ее за руку и чувствую себя благословенным... Под дождем, на причале, наблюдая за грузовым судном, приближающимся к причалу, и слыша раскатистый голос... выбрасываю сумку с безделушками... суетящийся, идущий на сделки мужчина в одиночестве ... Комната для допросов в полицейском участке ... и не мог вспомнить, когда любовь в последний раз фигурировала в его жизни. Вспомнил их всех - и тогда Роско ушел.

Сбежал, как чертов кот. Оттолкнулся одной ногой, возможно, у него было полдюжины шагов, чтобы приблизиться. Все это блеф и полная чушь, как будто Роско никогда не верил в ту чушь, которую он авторитетно рассказывал. Все прошло быстро, с атлетизмом. Харви Джиллот почувствовал, как кисть оторвалась от его руки, и детектив был запущен.

Нанятый мужчина отреагировал.

Роско был сбит в воздухе и потерял равновесие из-за качающегося веса пистолета - "Дезерт Игл" или "Иерихон 941" - и получил удар по боковой части лица, щеке и подбородку. Джиллот осознал тогда, что Кэрнс - мистер Кэрнс - не был грубым, неэффективным, бездарным в той работе, которую он выполнял. Реакция была такой быстрой, как удар кобры, как он видел на северо-западной границе на деревенском рынке. Роско упал. Рука качнулась назад. Две руки сцеплены.

Итак, Харви Джиллот, что, черт возьми, делать?

Теперь слышал звуки. Услышал стон детектива, находящегося в полубессознательном состоянии. Услышал ругательства и крики мужчин позади и решил, что один из голосов принадлежал его "шоферу" во время утренней поездки на рассвете через город к началу дороги на Кукурузное поле. Услышал вздох девушки из налоговой службы и таможни и визг малышки Мэгс Бихан, к которой он не прикасался, которая спала на его кровати и которая оглушила его мегафоном. Он не слышал ни ругани, ни хрюканья, ни вздоха, ни визга от Бенджи Арбутнота. Он смотрел на пистолет. Роско лежал, но не ничком, а на четвереньках. Он не выиграл бы ни одного очка и не остался бы ни на одном поле.

Что, блядь, делать? Он сохранил улыбку на лице.

Он изобразил улыбку, с которой мог бы продать лед инуку в Гренландии или песок бедуину на Синае. Ублюдок не был инуитом или бедуином и смотрел сквозь него. Харви Джиллот мог видеть маленькие узкие глазки над двумя прицелами, V и иглой. Умереть хорошо или плохо - имело ли это значение?

Еще один шаг. Он взял это. Довольно хороший шаг, и снова тишина окутала его. Он услышал шарканье собственной ноги, затем учащенное дыхание ублюдка, как будто он хотел глубоко вдохнуть, наполнить легкие, а затем выпустить. Когда он выпускал это, он стрелял... Парни, которых он знал, с которыми он смеялся, парни, которые покупали его вещи, сказали ему, что стрелок сделал вдох, задержал его, позволил ему просочиться и выстрелил.

Тишина исчезла. Взрыв в его ушах и голове. В какой-то острый момент он увидел, что пистолет сильно дернулся, поднялся - и быстро опустился. Отсроченный спазм, затем удар в грудь. Боли нет, но шок от удара. Его колени подогнулись. Он не хотел, чтобы они сбрасывали карты, и был сбит с толку, не понимал, куда делись силы. Один хороший шаг, уверенный и сильный, не больше, и земля - грязная тропинка и примятая кукуруза - устремилась ему навстречу. Его глаза не отрывались от пистолета и лица за ним.

Никакой реакции на лице.

Пистолет вскинулся, но теперь был опущен, нацелен.

Он знал, что они называли это "двойным нажатием". Много мыслей, великая неуместность последних макросекунд жизни. "Двойное нажатие" было сделано британскими полицейскими в Шанхае в 1930-х годах. Цель была направлена на него, и палец побелел, когда давление оттолкнуло кровь. Он не мог пошевелиться или закричать. Харви Джиллот не думал, что это был его выбор, умереть хорошо или умереть плохо, он не мог отклониться от цели и не имел права голоса. Дыхание клокотало у него в горле.

Жалкие попрошайки позволили ему сделать только один выстрел.

Маленькое чудо, что один был разрешен, упакованный в спичечный коробок. Он мог пронести ручку через металлодетекторы, но не пулю за нее. Ему нужно было, чтобы его отдали в аэропорту Осиека.

Он появился из кукурузы, когда прозвучал выстрел, видел, как Жилло упал, а детектива ударили пистолетом так, что у него изо рта потекла кровь. Его лицо было обесцвечено, он был ошеломлен, потерял ориентацию. Он видел также, что члены его Клуба стервятников либо сгорбились на обочине тропинки, либо распластались ничком.

Ручка была в его руке. Он покрутил его, нацелил на указательный палец, а следующий палец уперся в карманную обойму. Никто не видел его, чертовски большого призрака, который поднялся из-под кукурузы, и его шляпа была сдвинута набок и... Он помнил все, что ему говорили. Когда наемный убийца в последний раз прицелился, он, должно быть, находился примерно в четырех или пяти футах в стороне и вне поля периферийного зрения. Он нацелил палец на небольшое место за левым ухом Робби Кэрнса, которое было идентифицировано им как "сосцевидный отросток". Он яростно нажал на спусковой крючок, вдавил зажим для ручки в углубление. Отдача покрыла волдырями всю его руку, до локтя и до плеча. Ему показали, что делать, куда целиться, во время любезной экскурсии по центру подготовки полицейских специальных операций за пределами Иерусалима. Время его визита как друга, которому он, следовательно, доверился, было выбрано для ранней разработки тактики, которая должна была использоваться против террористов-смертников, желающих получить преимущество в раю, взорвав себя на территории Израиля. Была возможность "критического выстрела", когда террорист приближался к своей цели, но полицейский, солдат или вооруженный гражданин, столкнувшийся с ним или с ней, должен был учитывать кошмарный сценарий, когда пояс со взрывчаткой управляется "ручкой мертвеца" и что предсмертный спазм - рефлекторно, по принципу убегающего, но обезглавленного цыпленка - приведет в действие переключатель давления. Он мог выстрелить в шишку, "сосцевидный отросток" за любым ухом или вниз по переносице.

Второго выстрела не было. Единственная доступная пуля 22-го калибра свалила Робби Кэрнса. Как хорошо, что это произошло. Для новой стрельбы не было никаких шансов.

Пирамиды из камней падали, быстро оседая. На его лице не было шока, ничего, что выдавало бы мгновенную тревогу. Только сосредоточенность на прицеливании и сосредоточенность на упавшей цели, Харви Джиллоте, жили с нанятым человеком.

Путь, по которому полетит пуля, был подробно объяснен Бенджи Арбутноту преданным инструктором. Когда ему мог понадобиться такой опыт? Он не мог бы сказать, но он никогда добровольно не упускал возможности изучить навыки черной магии выбранной им профессии - как убить и не оставить ни единого дрогнувшего мускула. Пуля прошла бы через "сосцевидный отросток" и далее в "продолговатый мозг", ствол мозга, и при попадании в него вызвала бы "мгновенный вялый паралич" - и инструктор мрачно ухмыльнулся. "Но я должен попасть в него, и насколько он велик? Насколько мне нужна госпожа Удача?" Рана была размером с половину сосиски, и попала она через слуховой проход, и пуля прошла бы по массе раздробленной кости впереди... и это сработало. Он знал, что описанная тактика оказалась успешной, потому что на спусковом крючке пистолета Кэрнса не затянулся мышечный лоскут - посмертный -.

Он сунул ручку обратно в карман.

Кровь сочилась из уха Кэрнса, вытекла наружу и потекла по его шее.

Он пошел вперед. В тот момент единственным человеком, стоявшим на дороге на Кукурузное поле, был Бенджи Арбутнот. Он возвышался над мужчинами и женщинами, которые низко пригнулись.

Успел ли он вовремя? Он не знал. Было ли его вмешательство, нарушающее правила, которые он проповедовал, слишком запоздалым? Это были вопросы, выходящие за рамки его опыта. Он довольно сильно пнул Роско по ребрам. "Пощечина, не более того. Я дал тебе комплект. Можно ли его спасти?"

"Или его нельзя спасти?"

Он услышал голос Арбутнота. Джилло не знал, где он лежит или почему он не мог видеть ничего, кроме отдаленных теневых очертаний над собой. В голосе слышался лай, который требовал внимания.

"Давай. Не просто смотрите на него, черт возьми - сделайте что-нибудь для него. У тебя на поясе был набор, сержант, так что используй его. Стейн, поднимись с колен. Чтобы вы все поняли, стрельбы больше не будет. Робби Кэрнс мертв, как вчерашняя баранина. Бог знает, кто это сделал, но он повержен и мертв. Мы должны быть благодарны кому-то, но я не знаю кому. Больше никакой стрельбы, так что можем ли мы, пожалуйста, посмотреть, можно ли спасти Gillot? Выглядит не слишком умно, не так ли? Стоит ли спасать? Я так думаю. Он был весьма полезен метрополии на протяжении многих лет, не исключительный , но полезный - вероятно, был более грешен против, чем сам грешил в вопросе доставки ракет. По моему мнению, он обязан приложить усилия. Не то чтобы это мнение было важным в наши дни."

Боль была сильной в грудной клетке и в его груди, не невыносимой, но сильной. Голос, наиболее отчетливый для него в этом лепете, принадлежал его водителю, который назвался Дэниелом. Акцент был среднеатлантическим и среднеевропейским, уникальным для группы, которая следовала за ним по кукурузе.

"Дай мне обезболивающее. Морфий, хорошо. Как? Мне не нужна вена, просто через штанину. Вот, этот... Расслабься. Это займет немного времени, но это удержит боль в определенных пределах. Я ценю, что вы, ребята, потратили время и деньги на эту увеселительную прогулку, приехав сюда, чтобы постоять на тротуаре и посмотреть, но я не думаю, что мы за счастливый конец. По-моему, выглядит мрачно. Выходного отверстия нет, значит, там застряла пуля, вероятно, застрявшая в позвоночнике, и вместе с ней ушло ребро, осколки, похожие на шрапнель. Все, что хорошо, это то, что пуля вошла в правую часть груди - левая была бы сердце. Но у меня коллапс легкого, а он дышит, и в полости, которую легкое должно заполнять, есть воздух. У нас есть полевая перевязка? Что у нас есть такого, что закроет эту дыру? Наберите слишком много воздуха, и его давление закупорит вены, идущие к сердцу, так что они перекручиваются и образуется закупорка. Думаю, тебе не нужно это знать. У нас что, нет полевой повязки? Да, мэм, блузка подойдет - просто снимите ее. Казался вполне приличным парнем, но торговцы оружием могут устроить кучу дерьма, когда захотят. Я полагаю, он знал, что делал. Взгляни, Билл. Я не чувствую себя хорошо из-за этого."

Давление на его грудь усилилось. Боль утихала, но он чувствовал там огромную тяжесть и думал, что на него давят чьи-то руки. Была сонливость и - просто возможно - потребность поспать. Голос был американским.

"Я думаю, ты прав, что не чувствуешь себя хорошо из-за этого. Мне кажется, ты можешь его потерять. Хотя это не моя компетенция. Упрячь его под землю на пару лет, потом позвони мне. Черт, девочки, если я хочу пошутить, я пошучу, но, черт возьми, не надо на меня дуться. Он - чуть не сказал "был" - торговец оружием. Они приезжают целыми автобусами. Они находят оправдания тому, что они делают, иногда даже правдоподобные, но обществу лучше без них. Я не буду проливать слезы, за исключением ... за исключением того, что было дерзко прийти сюда и посмотреть им в лицо. Просто получилось не так, как он, должно быть, надеялся. Приведи себя в порядок и протри его перманганатом калия - приложи к нему немного стерилизатора. Но, держу пари, ты его теряешь."

Женский голос перекрыл остальные, должно быть, это была таможенница, но потребность во сне росла, а боль отступила. Так чертовски устал.

"Он тонет, не так ли? Разве это не то, что ты говоришь? Но он всех нас облажал, не так ли? Я разбит, как и Мэгс, и Марк Роско тоже. Я бы хотел, чтобы он никогда не появлялся в моей жизни, и чем скорее он уйдет из нее, тем больше я буду доволен. Чем это закончится и где? В этом проклятом месте, о котором никто не хочет знать. Все, что связано с этим делом и вовлеченными в него людьми - мной, всеми - чертовски заурядно. Боже, посмотри на его цвет. Мэгс, отдать свою блузку было, по большому счету, напрасной миссией милосердия. Он того не стоил."

Он дрейфовал дальше, согретый солнцем, и знал, что сон близок.

Мэгс заговорила, и ее голос был самым чистым. "Это то, чем вы все занимаетесь? Заламывать руки, рыдать для начала, а потом оскорблять его? Затем бормотание о "падении" и чертовом "проигрыше", а он "уходит"? Ты что, ничего не делаешь? Или это должно быть "подсунуто", "потеряно" и "пропало"? Он действительно дышит сейчас?"

Очень слабый, и его едва слышно, но он идентифицирован как Роско: "Я подвел его. Ему не платили за то, чтобы он стоял перед ним, но он был обязан... После всего этого я подвел его и потерял около половины своих передних зубов. Неужели никто не видел, кто прикончил наемного ублюдка? Что ж, Джилло был никчемным человеком, и это никчемное место, так что, полагаю, будет справедливо сказать, что ничего, блядь, не произошло. Никаких ярких огней, никаких камер, никаких оркестров и никаких трибун. Это больно - потерпеть неудачу."

Он почувствовал, что его подняли, и это было последнее, что почувствовал Харви Джиллот.

Стейн вел машину, а Джиллот сидел поперек заднего сиденья, положив голову на колени Роско.

Бенджи Арбутнот съехал с трассы, проехал мимо кладбищенских ворот и направился в деревню. Перед церковью он затормозил, наклонился вперед и поднял пластиковый пакет, который лежал у его ног. Он передал его Мэгс Бихан и подсказал, где она должна его оставить. Она перешла дорогу, но не повернулась лицом к мужчинам и женщинам, собравшимся на веранде кафе. Они смотрели на нее так, как будто она пришла из другого мира и была им чужда - такой, какой она была, и каким был Харви Джиллот. Ее блузка ушла вместе с Жилло, поэтому ее плечи и грудь были прикрыты короткой футболкой. Она мне было бы все равно, даже если бы она была голой. Она зацепила ручки сумки - как и говорил Арбутнот, она должна была - за заостренный верх столба перед наполовину достроенным зданием. Они все еще смотрели на нее. Никто не помахал ей рукой и не пожелал счастливого пути домой. Арбутнот сказал, прежде чем они свернули с Корнфилд-роуд, что в сумке были какие-то "безделушки" и какие-то "юридические документы", и она предположила, что он вынес шкатулки с драгоценностями своей жены - может быть, на пятьдесят тысяч или даже на сотню, - а также документы на дом с видом на море, за который можно умереть. Она забралась обратно в машину и, казалось, слышала каждый выкрик оскорблений, который был брошен в его адрес, и испытывала удар каждого камня или кулака. Она повернулась к ним спиной и спросила Арбутнота, куда они направляются. Ей сказали, что быстрая поездка доставит их в Осиек как раз к вылету и пересадке на Лондон.

Роско позвонил из аэропорта - он нашел тихий уголок на автостоянке.

Он заканчивал свой отчет секретарю Gold Group. "Я не могу сказать, кто застрелил Робби Кэрнса. После того, как я набросился на него, и он ударил меня ремнем, и после того, как он выстрелил в упор в Гиллота - ну, я вам все это уже говорил - и я наполовину в отключке, что ж, раздается выстрел, и Кэрнс попадает в цель. Не знаю, откуда это взялось - не уверен, что это имеет значение. Если вы ищете расследования, вы будете насвистывать в темноте и ничего не добьетесь. У меня такое впечатление, что сегодня вечером, еще до наступления темноты, Кэрнс будет погребен у тропинки через кукурузные поля. Там не будет ни креста, ни святилища, но на нем может быть прикреплен предупреждающий знак о минном поле . Насколько я понимаю, это означает, что нам не придется терпеть похороны этих слащавых плохих парней, черных лошадей и все такое дерьмо. Что касается меня, то, выражаясь официальным языком, я ничего не знаю, ничего не видел и ничего не слышал. Примерно так. Они звонят нам."

Роско присоединился к очереди у выхода на посадку. Он стоял рядом с Мэгс Бихан, Пенни Лэйнг, Уильямом Андерсом и нелепым Бенджи Арбутнотом, всеми членами клуба, в котором, как он воображал, у него было пожизненное членство.

Младен, его сын и Томислав взвалили на плечи по тяжелой лопате, с помощью которой они расчистили бы засоренную канаву, и отправились вдоль Кукурузного пути копать яму. Палящее солнце стояло высоко над ними, уменьшая их тени. Впереди послышался гул машин, когда Петар начал собирать урожай и снимать скальпы с полей кукурузы. До конца лета, осени, зимы и весны пейзаж вокруг деревни должен был измениться. Далеко позади них пластиковый пакет, нетронутый, развевался на легком ветру на перилах перед церковью.

День начался с сильного мокрого снега, как и предсказывал синоптик, и почтовый фургон осторожно подъехал к коттеджу, где они жили. Их пришлось разбудить дверным звонком, потому что посылка требовала подписи в качестве подтверждения доставки. Бенджи Арбатнот пожелал своему почтальону всего хорошего, предложил ему перекусить от непогоды, от чего тот отказался, и отнес конверт с мягкой подкладкой на кухню.

После завтрака, состоявшего из окровавленных отрубей и обезжиренного молока в кофе, он набросился на него с ножницами и вытряхнул содержимое. Он проверил их: шесть галстуков и четыре головных платка.

Вспышка озорства от Дейдре: "Я полагаю, Бенджи, ты собираешься играть в свою глупую игру".

"Это действительно я". Галстуки отправились в одну кучу на кухонном столе, а шарфы - в другую. Между стопками были еще конверты с мягкой подкладкой и его блокнот с записями и адресами. Он увидел, как лицо его жены скривилось в притворном неодобрении. "Что с ними не так?"

" Только то, что они отвратительны. Но, в таком случае, стервятники не так уж и красивы."

"Круче, старина, потому что я надену галстук, и я надеюсь, что ты наденешь шарф, потому что ты вроде как член клуба ex officio".

"Итак, безумная игра может начаться".

В то утро на нем был толстый свитер и плотная саржевая рубашка с загнутым воротником, потому что в коттедже было невыносимо холодно, но галстук он перекинул через шею и свободно завязал. Основная часть этого свисала поверх трикотажа, а изображение стервятника было большим, смелым и чертовски уродливым. Голова была большой, гротескной и выполненной алой вышивкой на синеве летнего неба. На плечах его жены был ее шарф, так что обе головы стервятника были хорошо видны. Игра - daft - была старой любимой игрой Бенджи Арбутнота. Он встречался с людьми в вечером, когда вы пьете местные напитки в Лондоне, в поезде или на отдыхе, поболтайте с ними несколько минут и выведите их из себя, потому что это был талант. После этого он играл в игру, создавая для них образы жизни, истории и будущее существование. Иногда он делал это с сухим остроумием, а иногда с печалью гадалки, предсказывающей мор и голод. Он мог быть фокусником, околдовывающим детей, чтобы они не знали, наблюдают ли они ловкость рук или настоящую магию. Немногие, кто слышал, как он разыгрывал свою игру, поверили бы его заверениям в том, что его озарения основаны на воображении, а не на фактах.

"Верно. По одному каждому для нас, конверт не нужен. Не знаю о тебе

... Я вижу ветерана холодной войны и человека, от которого долго отказывались, но который - в последний раз - нанес удар выше своего веса, получил одолжения от более молодых коллег и вернул им небольшую долю, но сейчас находится на траве. Его полезность исчерпывается возможностью научить своего внука стрелять и ловить рыбу. Вряд ли какой-нибудь будущий генеральный директор пригласит его выпить и вспомнить старые времена. Взял слишком много и отдал слишком мало... довольно громко аплодировал. Но это мой клуб, и его привлекательность в том, что его членами являются обычные люди. Ни одной знаменитости не разрешено присоединиться, и мы не одобряем лужи света, в которых любят гулять высокие и могущественные. Мы были там и прошли кровавый путь. Мы благословлены, немногие счастливцы. Я наслаждался обществом этого человека, когда он был молод, а я все еще был в пути. Это были хорошие времена, но они прошли... Я больше никогда не хочу слышать имя Джилло после сегодняшнего дня."

У него были адреса и местонахождения до востребования. Он называл ей каждое имя, и она писала на конверте, затем вкладывала внутрь галстук или шарф с визитной карточкой Бенджи. Она написала Дэниэлу Стейну, доктору медицинских наук, и название магазина за Ку'даммом в Берлине.

"Он был замешан. Чтобы остаться в Вуковаре, ему понадобилась бы репутация столь же низкая, как у ящерицы. Он встал в конце, чтобы его посчитали, и слишком многие ненавидели его там из-за его врожденной способности говорить правду, которая никому не нужна - примирение, реабилитация. Он дал им повод превратить трудную жизнь, его, в невыносимую. Я думаю, у него была кошка, и я предполагаю, что когда он нашел бы для нее приличное место, он загрузил бы свою машину и уехал. Я полагаю, что сейчас он практикует медицину от имени групп иммигрантов на окраине города, зарабатывая гроши и живя в бедности. Но он не был фарисеем и в тот день не перешел на другую сторону дороги. Он будет носить это с гордостью, но он проиграл, потому что уехал из единственного места, где, по его мнению, его работа была ценной. Все, кого коснулся Гилло в этом бизнесе, получили от него шрамы. Мошенник с улыбкой, и он втягивал людей, обременял их вовлеченностью. Единственной целью в жизни Стейна было быть в этом сообществе, чертовски усердно там работать. Джиллот сломал его."

Конверт был погружен и запечатан. Следующее имя, которое она написала жирным медным почерком, преподаваемым в монастырском образовании, было профессор Уильям Андерс, кафедра судебной патологии Калифорнийского университета, Санта-Барбара, Калифорния. Она потянулась за галстуком и карточкой своего мужа.

"Важный человек, привыкший, чтобы к нему прислушивались. Он столкнулся с ситуацией, в создании которой он был главным, но которая затем получила свой собственный импульс. Он стал игнорируемым ничтожеством. Я полагаю, что летом он не вернется в Вуковар, но допустит "давление работы" в Анголе, Руанде, Конго или Мозамбике - где угодно - в качестве оправдания своего отсутствия. Эта аура тщеславия, почти аура хулигана, исчезла с него - с ощипанной индейки-петуха - и он никогда не заговорит о событиях того утра на кукурузном поле. Он был неудачником, лишенным уверенности в своей жизни. В самом конце он был бесполезным пассажиром - для него это означает, что он был, что будет больно, главным неудачником. Еще один - и их больше, - у которого на коже остались царапины от контакта с Джилло. Столп его жизни был отнят."

Она подтолкнула тот заполненный конверт через стол и взяла другой, с галстуком и карточкой, написала другое имя и адрес - Дет. Сержант Марк Роско, полиция, Грейт-Виктория-стрит, Лондон. Казалось, он был далеко от нее, глядя на побелевший, застывший пейзаж за окном.

"Эпический, почти героический неудачник. Человек великой чести и порядочности, пехотинец с рюкзаком, нагруженным чувством долга. Он проиграл. Поначалу, когда он отправлял свои отчеты, его бы похвалили за его преданность делу и его реакцию на принцип "обязанности заботиться". Ненадолго... Тогда чертовы бюрократы из службы здравоохранения и безопасности вонзили бы в него когти. Он вышел далеко за рамки своей работы и был далеко за пределами своей подготовки - дошел до крайностей в ползучести миссии. Ему никогда не нравилась цель, что делало его приверженность делу еще более похвальной. Где сейчас? Вероятно, в отделе по борьбе со взломом в Хакни или Хаунслоу, или занимается связями с общественностью в Криклвуде или Камдене. Он фактически поставил себя на путь причинения вреда - им бы это не понравилось. Я хотел бы надеяться, что он наденет наш галстук и порадуется членству, что это не будет служить только напоминанием ему о том, кем он был с точки зрения своей карьеры: неудачником. Его катастрофой стал день, когда его назначили в Gillot. Большинство офицеров не оказались бы в радиусе ста ярдов от цели в то утро на дороге на Кукурузное поле, и их карьеры остались бы нетронутыми. Не обычный человек, и пострадавший от Джилло, но, возможно, он открыл себя в этих областях и от этого стал лучше."

Они не знали полного имени. Она написала Младен, название деревни и Вуковар, Хорватия. Настроение Бенджи Арбутнота улучшилось.

"Он старый хулиган - знает, как доить систему по полной, - а также настоящий мужчина-лев. Он и многие подобные ему сражались зубами и когтями, чтобы спасти свою деревню и выиграть время - намеренно или нет, не имеет значения. Это время можно было бы использовать для доставки оружия в захолустную Хорватию - каждый стоящий торговец оружием в Европе торговал ... за исключением того, что наше прославленное правительство проводило политику непоставок и работало над предотвращением таких поставок. Я был агентом по выполнению этой политики... Независимо от наших усилий, государство выжило на за счет жертв той деревни и других, и того города, и выжил за счет прибылей торговцев оружием. Он был и остается великолепным бойцом, и его сообщество обладает избытком стойкости и мужества. Я хочу думать, что они будут двигаться дальше. Я хочу верить, что Гилло, когда он шел по дороге Кукурузного поля перед тем, как его застрелили, послужил бы толчком для того, чтобы это сообщество под руководством Младена сделало шаг вперед и не всегда возвращалось в историю или просто уходило в сторону. В походке, которую совершил Джилло, было что-то экстраординарное и эмоциональное. Он столкнулся с проблемой, противостоял ей и заставил деревню сделать то же самое, как будто он вытащил их из прошлого и пристыдил. Я думаю, что под влиянием этого человека деревня теперь пойдет вперед. Не "забыть" и не "простить", а жить без помощи алкоголя и таблеток. Конечно, Гилло привез с собой все семейные ценности и документы из своего дома. Мы оставили их в церкви. Где они сейчас? В церкви есть подвалы, где лечили раненых, где родился сын Младена и где умерла его жена, и я полагаю, что они подняли каменную плиту, расчистили немного земли и сделали пространство, достаточно большое, чтобы бросить сумку Гилло, затем снова заделали камень и залили его цементом. Может быть, однажды мы пойдем вместе и... Он хорошо выйдет из Джиллота. Не многие другие знают. Я хотел бы отвести вас туда и надеюсь, что вы пройдете этот путь со мной."

Был бы его ровесником. Не часто Бенджи Арбутнот был склонен к эмоциям. Он встряхнулся, что-то вроде дрожи, затем его голос прогремел следующим именем, Пенни Лэйнг, и адрес был в Йоркшире. Она выбрала шарф, чтобы положить в конверт с его карточкой.

"Проигравший. Печально, но неизбежно. Дошла до того, что нанесла боевую раскраску и сняла с себя одежду. Постоянно проигрывающий, и это беспощадный мир. У нее не было ни подготовки, ни хладнокровия, чтобы противостоять этому. Она потеряла место в своей альфа-команде и теперь работает с командой, занимающейся пресечением махинаций с каруселями по уплате налога на добавленную стоимость, что важно для национального казначейства и примерно так же скучно, как ждать высыхания краски. Ее место работы находится в центре города Галифакс в Западном Йоркшире, и я не сомневаюсь, что она плачет перед сном каждую ночь. Милая девушка, но вода была слишком глубокой. Если бы досье Джилло никогда не попало к ней на стол, она была бы способным следователем с хорошим будущим, и за следующим углом был бы приятный молодой человек. Но папка была брошена на стол. Шрам у нее на спине глубокий."

Он потянул себя за подбородок, на мгновение задумался, как будто мог обратиться мыслями к старому воспоминанию. Он вспомнил лицо, которое было красивым, но могло вспыхивать гневом, а также обладало эмоциями, страстью, яркостью. Он произнес имя, Мэгс Бихан, скорчил гримасу, и на мгновение его самоконтроль был близок к тому, чтобы ускользнуть. Адрес был северный Лондон, но он закашлялся и вытер рот салфеткой.

"Она мне очень понравилась, довольно милая девушка, свирепая, но заботливая и совершенно уничтоженная. Я помню, что в самолете она была очень тихой, ни с кем из нас не разговаривала, отказалась от выпивки и сбежала, как только мы сели. Не тратила свое время, потому что он - Джиллот - пленил ее. Она вернулась в Лондон и работала по телефону - знала контакты дилеров и брокеров и сообщила, где он находится, и при каких обстоятельствах. Самолет-госпиталь приземлился и забрал его, когда он был одной ногой на пороге смерти, но не совсем другой, а его коллеги-трейдеры отправились на лечение в Швейцарию. Он выкарабкался... Она ушла из этой неправительственной организации. Это быстро шло коту под хвост, поскольку средства от благотворительных организаций и правительства иссякли. Кредитный кризис вытеснил щедрость отдельных лиц и министерств - совесть и устремления, как правило, отодвигаются на второй план во время рецессии. Она была бы на улице. Она бы подумала, что то, что она сделала для него, дает ей право владения, и снова ошиблась. Сейчас она работает в одной из тех юридических фирм, которые занимаются судебными разбирательствами по правам человека - азиаты из Мидлендса пострадали за попытку преждевременно отправить нас всех к нашему создателю - и она утка в пересохшем пруду... Джиллот покорил ее, и жертвой стала ее лояльность кампаниям против торговли оружием. Ее нигде нет, и я думаю, ей грустно. Если бы она никогда не встретила Джилло и никогда не отправилась на кукурузные поля той чертовой деревни, ее жизнь все еще текла бы своим чередом, не волнующе, но стабильно. Жизнь может играть очень жестоко, даже по отношению к довольно приятным людям. Она должна проклинать его имя."

Он сильно почесал ухо, воспаленное из-за десятилетий пребывания на ярком солнце в отдаленных уголках, и ухмыльнулся в старой манере черного юмора.

"И есть Робби Кэрнс, не то чтобы у него был шанс на ничью. Довольно приятный на вид мальчик - он напомнил мне молодого парня, который ухаживал за садом у Протеро, приятный, но заурядный. Должно быть, знали обо мне, но не учли любую угрозу, которую я представлял, - что было ошибкой... Самой большой ошибкой было преследовать Гиллота и никогда не признавать, что это была не обычная сделка, которой он занимался, другого качества и с другим вызовом. "Мир стал лучше", как говорится, но у него было хорошее лицо, и он крупно проиграл."

На столе остался один конверт, прислоненный к банке из-под мармелада, один шарф, один галстук и одна из карточек Бенджи Арбатнота. Он ухмыльнулся, как будто годы упали с его спины. В его глазах мелькнуло дерзкое озорство. Он назвал ей имена миссис Джози Джилло и мистера Харви Джилло, название пансиона и улицы, которая вела через исторический старый город Созополь, который находился в получасе езды к югу от Бургаса, и заканчивалась у пляжа.

"Счастлив, как свинья в дерьме, я предсказываю. Пошел на компромиссы и может жить с ними, но она тоже пошла. Она позволила ему открыть магазин, затем приехала в Болгарию, нашла девушку из Бехана - статус не совсем объяснен - на месте и проводила ее. Я не удивлюсь, если она привезла собаку в клетке, чтобы продолжить свое дело. Я полагаю, что Гилло мудро избежал вмешательства в ту кошачью драку. Я могу представить, что, столкнувшись лицом к лицу с женщиной, которая решила не отказываться от радостей брака - как тебе должно быть известно, моя дорогая, - ноги мисс Биан не касались бы земли. Она была на свободе и у нее на шее. Джиллоты держат гостиницу типа "постель и завтрак" на этом многообещающем курорте и купили бы ее по дешевке. Когда зеленые ростки начнут прорастать, это будет хорошее место для инвестиций. Его компромисс: он присматривает за прачечной и кейтерингом - и может продавать коммуникационное оборудование, но ничего такого, что сработало бы на ура. Его руки могут оставаться чистыми, пока он является проводником контактов в Болгарии и Молдове, Беларуси и Украине. Все, что он делает, от бронирований до заказов на ужин и оформления документов о том, что он покупает и продает, в первую очередь зависит от нее... Я бы сказал, что у Vauxhall Bridge Cross ограниченный контакт с ним, он получает минимальную зарплату. Дочь учится в международной школе в Софии и проводит середину недели с семьей из посольства. Кто бы мог подумать? Он жив и здоров и улыбается с уверенностью победителя. Она присматривает за ним с чем-то похожим на преданность и партнерство. Забавно, как все это получается."

Поверила ли она хоть одному слову, которое он ей сказал? Она написала его имя на обратной стороне каждой упаковки и код их адреса в Шропшире. Почтальон был бы доказательством надежности его игры. Если ни галстука, ни шарфа не вернули, значит, Бенджи Арбутнот хорошо это прочитал.

Он сказал: "Я узнал... вещи редко бывают такими, какими кажутся."

Она сказала: "Никогда не была и никогда не будет".

Горькое, холодное утро. Ночью на полях выпал снег и лежал почти нетронутым вокруг деревянного креста. Был мир и затишье, и канюки парили на ветру, неслись облака, и пара молодых лисиц была осторожна, когда они проходили мимо креста, оставляя следы своих лап. Вскоре ветер замел бы следы занесенным из сугробов снегом, и уже исчезли следы тропинки, которая проходила рядом с крестом. Дым от горящих сырых поленьев поднимался из отдаленных труб ближайшей деревни но никто из скорбящих не пришел в это место, пробираясь через снежное заграждение, чтобы скорбеть и вспоминать. Крест из необработанного дерева, скрепленный гвоздями, и свисающие с него предметы, размещенные там с любовью, выступали над ковром, покрывающим землю. Только крест указывал на то, что именно в этот момент Харви Джиллот обманул смерть, а Робби Кэрнс - нет, и что здесь школьный учитель и трое молодых людей слишком долго ждали встречи и оказались в ловушке при первых лучах рассвета другой зимы. Одинокое место, проклятое, где мертвецы и их призраки составляли непростую компанию.

Контракт

Джеральд Сеймур

Глава первая

Они последними сошли с самолета.

Мужчина средних лет и юноша лет двадцати с небольшим не присоединились к очереди пассажиров, которые пробирались по проходу к переднему выходу. Пилот заглушил двигатели, и музыка полилась каскадом из скрытых в потолке громкоговорителей. Мужчина проигнорировал удар локтем о подлокотник своего сиденья, когда сумки пассажиров, их пожитки и посылки из дьюти Фри обрушились на него. Он был поглощен своей книгой "С загнутыми углами и многочисленными консультациями", томом о европейских птицах: его внимание привлекли зимние отметины и ювенильная окраска золотистых, серых, кольчатых и кентских ржанок.

Он ничего не мог почерпнуть из текста или иллюстраций, но он обращался со страницами так, как вдова обращается к часто используемой семейной Библии.

Когда его тряхнуло за выпуклую пластиковую подставку с названием мехового магазина на улице Монблан, он раздраженно поднял глаза, всего один раз. Но это было недолгое чувство, сменившееся удовлетворением от осознания того, что таможенный и акцизный персонал Хитроу уделил самое пристальное внимание пассажирам из Женевы.

Они стали странными и маловероятными компаньонами. Мужчина был круглолицым, лысым, с неопрятными прядями тонких седых волос, спадающих на уши. Парень поражал мускулистостью, гибкостью, пустотой, был хорош собой в неадекватном смысле, с обветренными щеками.

Мужчина был одет в потертый костюм с небольшой аккуратной штопкой на правом локте, а его ботинки были начищены до блеска. Мальчик был одет в спортивную куртку и брюки свободного покроя, слишком длинные рукава, слишком короткие штанины - временная и заимствованная привычка.

Мальчик дрожал, ожидая, пока освободится проход. Прошло более пяти часов с тех пор, как он был в воде, но холод все еще пробирал до костей, и озноб поселился на его коже под майкой, трусами и носками, которые ему выдали. Его волосы были влажными и приглаженными после расчесывания, а в ноздри ударил затхлый запах озера. В доме британского консула они сказали, что у него нет времени принимать ванну, они дали ему только полотенце и велели поторопиться, а его вытирание было небрежным, потому что они смотрели на свои часы, переминались с ноги на ногу и говорили о времени вылета из аэропорта.

Когда салон позади них опустел, мужчина неохотно сунул книгу в карман, сунул руку между ног и поставил портфель себе на колени, а затем повернул его так, чтобы золотая эмблема E II R была спрятана у него на груди. Его руки защищающе покоились на ручке, и он уставился на стюардессу, которая часто и нервно заглядывала ему в лицо и не могла набраться смелости задать вопрос. Музыка была выключена. Дверь кабины пилотов открылась, и экипаж летной палубы с поклонами покинул управление. Мальчик держал руки на подлокотниках, готовый.

Мужчина выжидал своего часа. Стюардесса что-то прошептала пилоту, который ответил резко и тихо. Она раздраженно пожала плечами и открыла шкаф для своего форменного пальто и шляпы, стояла спиной к двери и поэтому не видела, как в салон вошел представитель наземной службы British Airways.

"Это мистер Картер, не так ли?"

"Это верно".

"Там ждет машина с водителем".

"Благодарю вас".

Мужчина встал, медленно потянулся, расправил плечи, потянулся к вешалке и снял старый светло-коричневый плащ.

"Вам это не понадобится, сэр, последние пару дней здесь действительно было довольно мило".

"Я знаю это", - тихо сказал мужчина. "Я вылетел только в обеденное время". Он недоумевал, зачем взял на себя труд обескуражить чиновника.

Ненужный и неуместный. Мальчик все еще был на своем месте, как будто требовал инструкции двигаться.

- Хорошо долетели, мистер Картер? - спросил я.

"Очень гладко, спасибо. Давай, Вилли, пойдем своей дорогой.'

Мужчина шел впереди в перекинутом через руку плаще и с портфелем, плотно прижатым к бедру, а мальчик, у которого не было ни сумки, ни кейса, шел за ним, опустив голову и прикрываясь щитом, когда они проходили мимо представителя наземной службы, стюардессы, у которой была помада на губах, и пилота, который с любопытством смотрел им вслед. Они ступили на платформу, которая была приспособлена так, чтобы охватывать фюзеляж самолета, но обошли туннель, тянувшийся впереди, и вышли через открытый дверной проем на ночной воздух, а затем спустились по ступенькам на перрон. Легкий ветерок пронесся над бетоном; волосы мужчины затанцевали, мальчик вздрогнул, и звуки двигателя выруливающего самолета ударили им по ушам. Мужчина оглядывался по сторонам, пока не увидел бордовый "Ровер", припаркованный в густой вечерней тени бензовоза. Он оглянулся на открытый, освещенный дверной проем над ступенями и увидел, что за ними наблюдает сотрудник наземной службы, и кивнул в знак благодарности, затем быстро направился к машине. Задняя дверь была открыта, двигатель работал на холостом ходу.

Мужчина первым впустил мальчика в машину, потому что таким образом он оказался бы напротив двери, которую нельзя было открыть изнутри. Он подождал, пока мальчик проскользнет на заднее сиденье. Лучше перестраховаться. И мальчик был бы на пределе своих нервов, своей силы и самообладания. Все они были ненадежны в первые несколько часов, те, кто преодолел пропасть, все они были непредсказуемы. Лучше перестраховаться, а этот мальчик прошел через большее, чем большинство. Заплыв вымотал его, расставание с девушкой обескровило его. Он был достаточно послушен в этот момент, но его лицо было маской, подавляющей его эмоции. Мужчина мог только догадываться о суматохе, царившей в голове мальчика, но он мог догадываться хорошо, и его опыт подсказывал ему, что с мальчиком следует обращаться осторожно, в детских варежках. Независимо от того, были ли они агентами советской разведки или младшими переводчиками при постоянной московской делегации на Конференции Комитета по разоружению во Дворце Наций в Женеве, все они имели один и тот же отличительный знак. Они мало чем отличались, перебежчики, которые перешли на нашу сторону.

"Джордж, это мистер Гуттманн, мистер Вилли Гуттманн." Генри Картер сел в машину и осторожно захлопнул за собой дверцу. "Вилли, это Джордж, он будет помогать присматривать за тобой в течение следующих трех или четырех недель, пока мы разбираемся во всем, наводим порядок".

Огромный кулак скользнул назад от передней части автомобиля и сжал руку Вилли Гуттманна. Глаза мальчика метнулись вверх, но не вызвали ни улыбки, ни дружбы.

"Рад познакомиться с тобой, Вилли". Сдержанное приветствие.

"Когда мы немного побудем в разъездах, я хотел бы позвонить, Джордж. Когда мы доберемся до Кобхэма или Рипли, я хотел бы позвонить в офис. - Картер пригладил волосы, откинул их с головы.

"Нет проблем, мистер Картер. Они будут рады получить от вас весточку.'

Фамильярное дружелюбие Джорджа всегда раздражало Генри Картера, постоянно раздражало его. Но тогда Джордж проработал в Службе двадцать лет, на зарплате с тех пор, как пуля кипрского боевика положила конец его службе в коммандос. Он был частью обстановки, частью атрибутов, частью команды, которая занималась "беглецами".

Машина тронулась с места, огибая здания терминала, направляясь к подземному переходу и Стейнс-роуд. Стоявший рядом с ним Генри Картер почувствовал вызывающий взгляд Вилли Гуттманна через окно.

Четверо мужчин спустились из резиденции на холме над Женевским озером и стояли в темноте на гальке у береговой линии, прижавшись друг к другу под проливным дождем. С ними был начальник полиции Женевы.

Их обувь промокла, брюки под куртками промокли и были завернуты до голеней. Шквалы ветра обрушивались на их плечи, сгибали их тела, сверлили кожу на их щеках. Горькая, пасмурная апрельская ночь. Их голоса донеслись до мужчины, который стоял в стороне от них и бесстрастно наблюдал за происходящим в серо-темной воде в сотне метров от узкого пляжа.

Валерий Шарыгин был указан в списках персонала как первый атташе секретаря советской делегации на Конференции Комитета по разоружению. Это была не сложная должность, предназначенная для того, чтобы отнимать мало времени у главного сотрудника службы безопасности резиденции. Будучи старшим офицером КГБ, человеком, известным проницательностью своего интеллекта и острой подозрительностью, он почти всегда был один, часто вне группы. Его боялись, его избегали, его уважали. Через очки в узкой оправе с толстыми линзами, поверх коротко подстриженной щеточки усов, он наблюдал за покачиваниями резиновых лодок, которые окружали короткий, выкрашенный в белый цвет корпус закрытой яхты.

Два прожектора, которые питались от мобильных пульсирующих генераторов, направляли свои лучи с берега на воду, где ныряли водолазы и куда были брошены веревки с абордажными крюками. И они были тщетны, усилия этих искателей, обязательное шоу с очень малой перспективой успеха. Три часа с тех пор, как разгневанный смотритель пристани для яхт рядом с Ботаническим садом позвонил в резиденцию, чтобы спросить, сколько еще он должен ждать, пока месье Гуттманн вернет делегации яхту, которая была в постоянной аренде. Когда кто-либо опаздывал, пропадал без вести, просроченный в Резиденции, Шарыгин сначала заходил в их спальные помещения со своим паролем, просматривал их имущество и оценивал, было ли их опоздание невинным или преступным. На полу была разбросана одежда, на столе - деньги и наполовину написанное письмо его отцу, у двери - пакет с бельем, под кроватью - пустой чемодан. Час спустя Второй секретарь Постоянного представительства вбежал в комнату Гуттманна, застал Шарыгина роющимся в ящике стола, поколебался в смущенном молчании, а затем выпалил информацию о том, что дрейфующую лодку заметили со стороны Коппетт-роуд. Итак, Вилли Гуттманн, младший переводчик, перевернул яхту в ненастный день, когда только идиот отчалил бы от пристани.

Кто знает, как далеко с тех пор отнесло яхту или как далеко глубокие течения унесли распухший от воды труп? Тщетные усилия поисковиков. Они должны дождаться рассвета, они должны дождаться, когда тело прибьет к берегу.

"Месье Фуаро..." - прокричал Шарыгин против ветра в сторону группы своих соотечественников и начальника полиции. Он стоял на своем, на мгновение заметив, как мелькнуло раздражение, когда полицейский отделился и подошел к нему. "Месье Фуаро, исходя из вашего опыта, скажите, пожалуйста, когда мы должны его найти?"

"Трудно быть уверенным, у озерной воды много капризов

- Завтра, послезавтра? - спросил я.

"Я не могу тебе сказать. На нем не было спасательного жилета; мы его восстановили. Если он находится далеко внизу, то у нас нет способа измерить характер течений, которые его унесут. Обычно они всплывают в течение сорока восьми часов, но я не могу сказать вам, где это может быть, и перед сезоном на озере относительно мало судов, может пройти много дней, прежде чем тело обнаружат, если его вынесут далеко. И опять же, мсье Шарыгин, если он запутался в веревке, если веревка зацепилась за дно озера... Я не могу вам сказать.'

Шарыгин отвернулся, снова посмотрел на воду, на дайверов, шлюпки и яхту, которая теперь выпрямилась и двигалась вяло из-за воды, которую она приняла на борт.

"Он был сумасшедшим, что вышел в такую погоду". Шарыгин притопнул ногами от холода.

"Если вы так говорите, месье. Какую должность он занимает в делегации?'

"Он никто. Двадцать четыре года, переводчик для нас. Это было его первое назначение за пределами Министерства иностранных дел. Он должен был вернуться завтра, теперь, когда сессия конференции закончилась. Дурак.'

Русский протопал прочь через пляж к своей машине. Безумец и дурак, вот кем был Вилли Гуттманн. Но разве Москва послала бы идиота...? Это был недостающий сегмент круга. Возможно, он найдет ответ в личном деле мальчика. Он не нашел бы ответа здесь, не под дождем, холодом и ветром.

"Мистер Моуби?... Это Картер.'

"Почему вы не позвонили из Женевы?"

"Там, за часами, он опаздывал. Но я хотел ввести тебя в курс дела как можно скорее, потому что пройдет еще час, прежде чем мы будем в доме.'

"Это хорошо для тебя, Генри. Дома ли мы и сухи ли мы?'

"Мы дома, мальчик еще не просох... Ему пришлось нелегко в воде, мистер Моуби. Когда он перевернул ее, я думаю, он ненадолго застрял под гротом. Звучало немного кошмарно, а погода была ужасная, заплыв потребовал бы немалой смелости.'

"Он выбрал путь, он застелил свою постель".

"Это было первое, что он сказал мне, что его отца нужно пощадить. Должен был выглядеть как несчастный случай, вот что он сказал, мистер Моуби.'

"Да будет так, и если не считать полного горла воды, как он себя чувствует?"

"Немного расстроен из-за того, что девушка не выйдет на ответный матч. Большую часть времени он тихий и угрюмый, как бы сдерживает себя.'

"Это чертовски глупо, нет особого смысла разыгрывать этот фарс, а затем позволить его девушке исчезнуть в ту же ночь. Мальчик должен это видеть.'

"Я думаю, это из-за девушки. Поток слез при расставании, действительно, настоящая сцена.'

"Ты впадаешь в старческое слабоумие, Генри".

"Он сказал, что они держали это в строжайшем секрете, я полагаю, заделали замочную скважину".

"Поболтай с ним пару дней в Женеве, а потом я пришлю к тебе короля доспехов".

"Хорошо, мистер Моуби. Мы снова отправимся в путь.'

"Хорошо... О, и, Генри, это было очень хорошо сделано. Очень гладкий.'

"Большое вам спасибо, мистер Моуби".

Для человека его телосложения у Генри Картера был довольно резкий шаг, когда он возвращался к машине. На его должности на Службе с невысоким уровнем продвижения по службе, которого мало что предвкушало, если не считать графина из граненого стекла, рукопожатий, счастливого пути и скучающих улыбок на вечеринке по случаю выхода на пенсию, похвала была желанной. Его талант заключался в том, что он недооценивал себя, во всяком случае, так говорила его жена, и он обычно говорил ей, что она права.

Лежа на ковре в своем маленьком кабинете, одетый в свитер гернсийской вязки, который придавал ему мальчишеское ощущение природы, затягиваясь сигаретой, выпавшей из мундштука с монограммой, Чарльз Моуби изучал груды бумаг, которые он разбросал по полу. Его жена никогда не беспокоила его, пока он работал, оставляла кофе и чай за дверью, прежде чем на цыпочках вернуться в гостиную их квартиры в Найтсбридже, и утешалась портативным телевизором.

Иногда ему хотелось, чтобы она вмешалась, чтобы она могла приправить скопления файлов, карт и фотографий их штампами "Секретно" и "Запрещено", но дверь стояла как баррикада между его профессиональной жизнью и тем частным существованием, которое позволяла ему Служба. Если бы она пришла тогда, Чарльз Огастес Моуби, с хорошей родословной, хорошей школой, хорошим Кембриджским колледжем, изобразил бы раздражение, устроил бы шоу, покрывая машинописные тексты, и сказал бы что-нибудь о том, что "На самом деле тебе нехорошо видеть такого рода вещи, дорогая", и втайне купался бы в чем-то вроде гордости. Помощник госсекретаря, номинально работавший в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества, Моуби был кадровым офицером Секретной разведывательной службы, добившимся высоких результатов. Светлое будущее в любой точке мира в ближайшем будущем.

Бумажные горы представляли собой брифинги, которые он получил на прошлой неделе. Они касались успеха, который не был впечатляющим, но мог оказаться значительным. Крупица триумфа в бесконечной борьбе за информацию и размещение кусочков в головоломке, у которой не было горизонта.

Два года назад Моуби и избранные коллеги сняли отдельную комнату в Garrick Club за шампанским и лобстерами, а после порт и Стилтон отпраздновали четырехсотлетие Сервиса.

Они подняли тост за своего основателя времен Елизаветы, сэра Фрэнсиса Уолсингема, который сформулировал принцип, гласящий, что знания никогда не бывают слишком дорогими, что за разведывательный материал нельзя устанавливать никакой цены. Для Моуби тот вечер скрепил печатью его решимость, что в пределах его влияния Служба останется мужественным и энергичным агентством. Он жевал бутерброд, который подобрал в дверном проеме, разбрасывая крошки по бумагам, оставленным Министерством обороны (Разведка) и русским отделом Службы / Военными.

Если Служба должна оставаться жизненно важным учреждением, каким он считал себя, оставаться свободной от ограничений "скупых политиков", на которые заместитель заместителя госсекретаря постоянно жаловался, тогда она должна быть чуткой к случайностям, отзывчивой на удачу. В случае с Вилли Гуттманном у них было многое, чем они могли быть удовлетворены.

Английская девушка из хорошей семьи, работающая во Всемирной организации здравоохранения, склоняющаяся к среднему возрасту и боящаяся полки, набралась смелости спрыгнуть со своего девственного пьедестала и завязать роман с младшим советским дипломатом. И умудрилась забеременеть из-за своих мучений.

Милая девушка из хорошего дома и отец, преуспевающий во Внутреннем Храме, и поэтому, конечно, мысль о расторжении была немыслима.

И Вилли Гуттманн, наивный и влюбленный, вдали от дома, был убежден, что ребенку нужен отец, и мокрый маленький негодяй, каким он и был, согласился, чтобы Лиззи Форсайт съездила к британскому консулу в Женеве, который знал бы, что делать, какие меры можно принять.

Консул действовал быстро, и его телекс оказался на столе Чарльза Моуби.

Немецкое имя и советское прошлое не давали покоя Моуби, заставили его подняться на лифте в библиотеку в Сенчури-Хаус, заставили его мило улыбаться широкобедрым дамам, у которых опускались руки при просмотре перекрестных ссылок, вызвали у него приятный укол удовольствия, когда они сообщили, что младший переводчик - сын доктора Отто Гуттманна. Моуби один раз просмотрел документы, которые ему показали дамы, и с редким волнением поспешил позвонить консулу.

Он смахнул крошки с биографического листа, удивился, зачем его жене понадобилась такая большая громкость телевизора, и снова взглянул на напечатанную деталь.

Маленькая неосторожность Лиззи Форсайт, ее неспособность привести себя в порядок, привела к тому, что у них на коленях оказался сын директора российского исследовательского центра по противотанковым ракетам. Из этого были бы какие-то кусочки для мозаики, вряд ли могло быть иначе.

Мило, не правда ли? И заместитель госсекретаря уже выразил свои поздравления, и было бы с чем пойти на рынок, выменять что-нибудь для друзей по ту сторону океана, и вам нужно было что-то сильное, чтобы выжать материал в обмен из Вашингтона.

В тот вечер Чарльз Моуби погрузился в технологию оружия под кодовыми названиями Snapper, Swatter и Sagger, которое могло уничтожить основной боевой танк НАТО на расстоянии двух тысяч метров, и прочитал оценки потенциала его неопробованного преемника. Он погрузился в изучение чертежей, которые показывали каркасные механизмы с добавленными названиями для боеголовки с полым зарядом, гироскопического контроллера и катушки с направляющим проводом. Он усвоил статью по теории тактики, которую Варшавский договор будет применять с противотанковыми боеголовками, управляемыми пехотой, чтобы остановить контрудар бронетехники НАТО. Он просмотрел отчет Центрального разведывательного управления, в котором подробно описывалась карьера молодого немецкого ученого, работавшего в ракетостроении во время Второй мировой войны, который бежал недостаточно быстро, чтобы спастись от надвигающегося русского вторжения, которого привезли на Родину в качестве военной добычи и заставили работать, который женился на местной девушке и благодаря доказанным способностям и интеллекту дослужился до должности директора по техническим исследованиям в Падольске, в пятидесяти милях к югу от Москвы.

И Генри Картер забирал сына Отто Вильгельма Гуттманна вглубь сельской местности Суррея, и они собирались отправиться утром, осторожно, чтобы открыть банку, в которой хранились знания мальчика о работе его отца.

Она выполнила их хорошо, очень хорошо, маленькая Лиззи Форсайт. Они, вероятно, дали бы ей медаль, если бы кто-нибудь смог придумать формулировку цитаты.

Никаких разговоров в машине. Джордж следил за светом фар и концентрировался, потому что теперь они съехали с главных дорог и оказались в лабиринте переулков, которые пронизывали холмы Суррея. Картер отдыхает, глубоко откинувшись на спинку кресла, с закрытыми глазами и ровным дыханием. Вилли Гуттманн вгляделся сквозь грязное стекло бокового окна в ночную тьму.

Вилли подумал о девушке по имени Лиззи. Он подумал о баре под названием "Пиквик", где обстановка была английской, и где она сидела на табурете и угощала его горячими и незнакомыми напитками, от которых обжигало горло, и где собирались ее друзья, и разговоры были шумными и веселыми.

Он подумал о походах в кино после окончания конференции во второй половине дня и о том, как кто-то держал его за влажные пальцы перед стремительным возвращением в Резиденцию перед последним ужином. Он подумал о ночи после того, как девушка, которая делила с Лиззи квартиру-коробку с одной спальней, прилетела обратно в Англию на собеседование о приеме на работу, а его пригласили на сэндвич с поджаренным сыром и кофе. Он думал о том, как любил Лиззи в заснеженные месяцы февраля и марта в швейцарском городе, где длилась идиллия до встречи, когда он увидел напряженные глаза и бледные щеки, которые говорили о том, что она плакала весь день. Он подумал о том, как она сказала ему, что опаздывает, никогда раньше не опаздывала, и собирался ли он уйти от нее, улетал ли обратно в Москву в конце месяца. Он не мог бороться с девушкой в муках, не мог оторвать крылья упавшей бабочке. И его отец не должен знать. Его отец, который был пожилым человеком и который не причинил ему боли, должен был услышать только о несчастном случае. Горе было менее продолжительным, чем стыд от того, что я вырастила предателя. Не было никакого возмездия, которое они могли бы предъявить отцу утонувшего сына, никакой потери привилегий.

Он подумал о Лиззи с мягкими, теплыми губами. Лиззи, обвившая руками его шею в гостиной дома британского консула.

Лиззи в слезах, когда англичанин сказал, что она может последовать за ним через три или четыре недели в Англию. Нежная, дорогая, сладкая Лиззи.

Машина свернула с асфальтированной дорожки, и свет фар упал на высокие железные ворота, которые были открыты, и приземистый домик-сторожку, и колеса заскрежетали по мелкому гравию, и высокие деревья казались карликами, и густые кусты росли по краю подъездной дорожки. Он увидел дом, его бледный камень, ярко сияющий в свете фонарей, прежде чем Джордж крутанул руль и резко затормозил, так что мужчина рядом с ним вздрогнул, крякнул и проснулся.

Прежде чем Вилли смог нащупать ручку, Джордж вышел и открыл дверь, и после того, как он постоял мгновение и попытался осмотреться, чья-то рука легла ему на локоть, и его повели к крыльцу, где тускло светила лампа.

"Миссис Фергюсон сказала, что оставит немного мясного ассорти, мистер Картер", - сказал Джордж, роясь в кармане в поисках ключа от входной двери.

"Ты соглашаешься с Джорджем, Вилли. Для тебя есть кое-что поесть, и он покажет тебе, где ты будешь спать. Я полагаю, ты тоже захочешь хорошую горячую ванну ...'

Мальчик прошел по полированному полу холла мимо картины, изображающей загнанного оленя, мимо широкого стола, на котором стояла ваза с яркими нарциссами, мимо дубовой лестницы и обшитой панелями стены. Позади себя он услышал, как закрылась дверь, и когда он обернулся, он больше не мог видеть Картера. Джордж подтолкнул его к другой двери. Он что-то потерял, чувствовал себя обделенным, потому что у него отняли последнюю связь с Женевой.

Джордж усадил его за стол, накрытый синей пластиковой скатертью, и снял металлическую крышку с тарелки, на которой лежал желтоватый кусочек курицы и три свернутых ломтика ветчины.

"Я полагаю, миссис Фергюсон не думала, что мы так опоздаем", - сказал Джордж.

Вилли почувствовал привкус озерной воды во рту, за зубами. Он очень устал, у него болели глаза и дрожали колени, и калейдоскоп воспоминаний из далекого прошлого вспыхнул в его голове.

Глава вторая

Дом, расположенный недалеко от деревни Холмбери-Сент-Мэри, был расположен в лесистой долине к западу от города Гилфорд графства Суррей. Он использовался Секретной разведывательной службой, и нередко, для приема перебежчиков из восточного блока. Восемь спален, две ванные комнаты, шесть акров земли, гигантский ежегодный счет за отопление, внушительный график ремонта крыши. Перебежчик, знакомый с внутренним механизмом обороны, иностранных дел, Политбюро или Службы безопасности в Москве, мог бы рассчитывать провести здесь месяцы, скрываясь от разрозненного сообщества, живущего за высоким забором и густой живой изгородью. Размещение, а также вопросы питания и уборки находились в руках миссис Фергюсон, ненавязчивой экономки, которая сохраняла близорукий, замкнутый ум на событиях и личностях вокруг нее.

Вечер был теплый, душный, не по сезону, но Картер надел свой плащ и шерстяной шарф, чтобы прогуляться по лужайке с Чарльзом Моуби. Большой человек приехал из Лондона, и его ждали.

Неизбежно, что он пришел сам за сдержанным материалом, который каждый вечер отправлялся в столицу в виде расшифровки. Моуби спустился из Сенчури Хаус, чтобы сыграть дракона и вдохнуть немного огня в сессии вопросов и ответов на разборе Вилли Гуттманна.

"Выражаясь неделикатно, Генри, он знает черт знает что".

"Едва ли стоит авиабилетов, мистер Моуби", - мягко сказал Картер. Он знал, что некоторые из тех на Службе, у кого были его собственные оценки, чувствовали себя в состоянии обращаться к помощнику секретаря по имени. Иногда его раздражало, что он никогда не получал приглашения сделать это.

"Если нам повезет, мы будем получать одного из них в год. Либо чертовски хороший, либо чертовски бесполезный.'

"Я полагаю, мы всегда надеемся на платиновый шов, то, что мы добываем здесь, едва ли можно назвать золотом для дураков". Картер часто носил в кармане пальто засохшую корочку, украдкой прихваченную с кухни. Он размолол в кармане кусок хлеба в крошки и незаметно бросил их в сторону пары зябликов и с удовольствием увидел, как их жадность превзошла осторожность.

"Утром я должен отчитаться перед Объединенным комитетом по разведке".

"Вам нечего будет им сказать, мистер Моуби. Я полагаю, что его материалы Министерства иностранных дел малоинтересны.'

"Это скучно, неинформированно и не ново".

"Мы действовали очень тщательно, парень, которого вы послали сюда, и я, парень в броне, с ракетами и боеголовками, торчащими из глаз, ушей, Бог знает откуда еще. Очень подробный, но парень просто огородил нас каменной стеной.

"Мой отец не говорит о своей работе", в этом суть, и мальчик придерживается этого.'

"Я собираюсь провести розгой по его спине, Генри".

Картер вздохнул. То, что ты поторопился, противоречило всем правилам подведения итогов. "Если это то, что вы считаете правильным, мистер Моуби".

"Розга поперек его спины". При виде россыпи маргариток на лужайке губы Моуби дрогнули от раздражения. Сорняки на клумбах с розами раздраженно скривили его губы. "Чертовски жаль, что они не могут содержать эти заведения так, как они могли это делать раньше. Когда я впервые приехал сюда, там была пара садовников на постоянной основе, абсолютная картина, место было, действительно, довольно приятно провести здесь несколько дней. Теперь кровавое месиво... Разбуди его, Генри, вытащи его из постели, и мы попробуем еще раз.'

Моуби развернулся на каблуках, оставил грязный след на мокрой траве, отмахнулся от насекомых, осаждавших его лицо, напугал зябликов и заставил их улететь.

"Я сделаю это, мистер Моуби", - сказал Картер.

На фоне затемненных очертаний дома в окне, расположенном под карнизом, горел свет. Вот где был бы мальчик, подумал Картер, вероятно, одетый, вероятно, уставившийся в стену, вероятно, готовый расплакаться из-за неспособности понравиться и заслужить одобрение. Он бы сидел там и хандрил, коротая время, пока не был бы готов ко сну. Скорее всего, если бы он мог повернуть время вспять, он направлялся бы в Женеву, а затем самолетом "Аэрофлота" в Москву. Но Вилли Гуттманна разыскивали как драгоценность для Чарльза Моуби, и утром его предложили в качестве предмета для рассмотрения Объединенным комитетом по разведке.

"Не повезло, юный Вилли", - тихо сказал Картер самому себе. "Я думаю, ты выбрал неправильный путь.'

Посол, который был постоянным представителем Советского Союза на Конференции Комитета по разоружению, сидел в удобном кресле рядом с камином. Он не просил офицера КГБ сесть. Будучи профессиональным дипломатом, он не испытывал любви к сотруднику службы безопасности, чья работа давала ему право грубо нарушать протокол и ранг делегации.

"Я не вижу никакой тайны в этом вопросе", - сказал посол.

"Я не говорил о тайне", - сказал Валерий Шарыгин. "Я сказал только, что для Гуттманна было необычно отправиться на озеро в такую ночь, в такую погоду. Для опытного моряка это было необычное поведение.'

"Возможно, он усердно работал, использовал предоставленную ему возможность".

"Его работа была наименее ответственной из всех здесь. Вам известно положение его отца?'

"Я прочитал досье Гуттманна. Я не помню ничего исключительного.'

"В области военных технологий, исследований и разработок его отец - человек значительного положения, заслуженный ученый нашей страны, хотя и немецкого происхождения".

"Куда ты меня ведешь?"

"Я не знаю, товарищ посол, но к настоящему времени должно было быть тело. Через два дня я должен вернуться в Москву... Мне будут задавать много вопросов...'

"Вы хотите сказать, что мальчик не утонул?"

"Возможно, произошел несчастный случай. Возможно, мальчик покончил с собой по причинам, которые нам неизвестны. Возможно, нас обманули.'

"Подозрение, которое вы можете сфабриковать, делает вам честь".

"Благодарю вас, товарищ посол. Я приношу извинения за то, что побеспокоил вас.'

Валерий Шарыгин вернулся в свою спальню в недавно построенной пристройке через территорию комплекса от главного здания резиденции. Рядом с его кроватью стоял запертый чемодан с мирским имуществом Вилли Гуттманна.

Джордж пришел за ним. Вилли сидел на своей кровати без обуви и носков, в рубашке, расстегнутой до пояса. Никакого стука в дверь, только затопляющий удар рамы надзирателя в дверном проеме и призыв к нему снова привести себя в порядок, потому что его хотели видеть внизу. Они никогда не звонили за ним накануне вечером. Всегда утренний сеанс и еще один после обеда, а затем ужин под присмотром Джорджа, а затем его спальня. Джордж постоянно находился с ним в доме. Когда они шли по коридорам, Джордж был там.

Когда он шел в туалет, Джордж, казалось, неохотно останавливался у двери, и когда все было закончено и засов отодвинут, он, должно быть, ждал. Джордж был тем, кто приносил ему кружку чая утром, а вечером отводил его в свою комнату, желал ему спокойной ночи и спрашивал, все ли у него есть, когда у него ничего не было. Джордж в застегнутом пиджаке, левый нагрудный карман которого был оттопырен и перекошен. Он был пленником, и его свобода быть с Лиззи должна быть обменена. Он знал, что валюта, которую он предлагал, была устаревшей и не ценилась.

Джордж провел мальчика в комнату на первом этаже, в которой не было никаких украшений, картин и уюта. Ковер из тонкого волоскового шнура. Тонкие хлопчатобумажные занавески. Один деревянный стол и полдюжины деревянных стульев с прямой спинкой.

Картер сидел за столом, сцепив руки, с бесстрастным лицом, избегая встречаться с ним взглядом. Там был еще один мужчина, пониже ростом, моложе, в рубашке с короткими рукавами и ослабленным галстуком. Мгновенно угрожающие, широко раскрытые и агрессивные глаза.

"Вам лучше сесть, Гуттманн. Я приехал из Лондона, потому что мы недовольны вами, совсем не довольны той помощью, которую вы оказали мистеру Картеру.'

"Я сделал все, что мог. Мистер Картер скажет вам...'

"Тогда ты должен делать все возможное, чтобы стать лучше". Моуби поставил локти на стол, обхватив ладонями свой полный и гладко выбритый подбородок.

"Я рассказал тебе все, что мог". Вилли держался вызывающе, удивленный его храбростью. "Я рассказал мистеру Картеру все о работе делегации..."

"И для этого, вы думаете, мы послали человека в Женеву, чтобы помочь вам?"

Мы привезли тебя в это место из-за этой чуши, ты в это веришь?'

"Я хочу быть с Лиззи, вот почему я пришел".

Моуби медленно улыбается. "До Лиззи тебе еще далеко, Гуттманн. Она в нескольких световых годах от нас, и пока ты не поговоришь с нами, разрыв останется открытым.'

Моуби достал из внутреннего кармана фотографию размером с почтовую открытку, взглянул на нее, а затем бросил на стол, чтобы Вилли мог ее видеть.

Мальчик отшатнулся. Та же фотография, что была в альбоме дома. Четверо мужчин выстроились в шеренгу, обняв друг друга за плечи; один был выше своих товарищей, и на его лице не было такой дерзкой ухмылки, как у остальных, и он был погружен в уединение. "Любек, январь 1945 года. Твой отец делал боеголовки для нацистов. Otto Wilhelm Guttmann. Родился в Магдебурге в 1912 году. Эксперт по ракетам малой дальности. Вывезен в Советский Союз в 1945 году. Женился на Валентине Ефремовой Гуттманн, погиб в автомобильной аварии в 1968 году..." Моуби изложил информацию, не ссылаясь ни на какие примечания... "Одна дочь, Эрика. Один сын, Вилли. Технический директор по исследованиям в Padolsk в течение последних семи лет. Теперь эксперт в MCLOS, это линия обзора, управляемая вручную. Разрабатывая преемника AAICV, мы здесь называем его Sagger. Это то, для чего мы собрали вас здесь,

Guttmann. Это то, о чем мы должны говорить, если ты хочешь снова оказаться между бедер Лиззи Форсайт.'

"Ублюдок".

"Хороший мальчик, Вилли. Теперь ты меня понимаешь, - удовлетворенно усмехнулся Моуби.

В течение четырех часов, пока Моуби орудовал киркой, а Картер - скальпелем, они не спускали с него глаз, как собаки в яме с умирающим медведем. Вилли кричит и Вилли хнычет, чередуя мужество и покорность. Яркий свет в его лице, грохот вопросов из-за его луча, и никогда не было ответа, которого они искали.

"Мой отец не приносил работу домой в квартиру".

"Дома он почти никогда не говорил о Падольске".

"Если ему приходилось работать, то у него была комната в квартире, куда он мог пойти.

С самого детства меня никогда не приглашали в эту комнату.'

"Когда я побеспокоил его, а он работал, тогда он разозлился. Я этого не делал.'

"Он никогда не говорил о трудностях и решениях".

"Может быть, он разговаривал с моей сестрой. Эрика с ним в Падольске, она там его секретарь. Он никогда не разговаривал со мной.'

"Я почти не видел его после того, как пошел в Министерство иностранных дел. До этого я учился в Киевском университете. У меня есть комната дома, но я работала или посещала вечерние занятия по языкам.'

"Когда мы поехали в Магдебург, когда он летом поехал домой на каникулы, тогда мы были близки. Две недели в году, а потом мы не говорили об этом AAICV, о котором вы говорите.'

"Я не знаю... Я не знаю о его работе ... Поверьте мне, я не знаю.'

Моуби посмотрел на часы, постучал пальцами по столу. Вилли услышал, как открылась дверь. Он встал и увидел Джорджа, стоящего в комнате. Безжалостное, холодное лицо, и последовал кивок, чтобы он следовал за мной.

Конечно, теперь они поверили бы ему? Несомненно, они осознали бы правду о его невежестве. Он попытался вспомнить лицо Лиззи и не смог, попытался почувствовать ее руки на своей коже и не смог, попытался услышать ее слова с подушки и не смог.

В своей комнате, после того как он упал на кровать, Вилли услышал, как в замке тихо повернулся ключ и удаляющиеся шаги Джорджа. Слезы навернулись у него на глаза и потекли по щекам. Он был их пленником и пешкой, и он зарылся головой в одеяла.

Прославленная компания отпугнула бы менее уверенного в себе человека, чем Чарльз Моуби.

Он стоял у края стола из красного дерева в комнате на третьем этаже Министерства иностранных дел и по делам Содружества, окна которой выходили на Конную стражу, и, опираясь на свои рукописные напоминания, рассказал историю бегства Вилли Гуттманна и ту скудную информацию, которую предоставило дезертирство.

Его терпеливо выслушали заместитель госсекретаря, возглавлявший Службу, генерал-майор, который командовал Управлением разведки Службы и делал многочисленные карандашные заметки, Постоянный заместитель госсекретаря, который возглавлял Объединенный комитет по разведке и зажигал спички, чтобы раскурить трубку, директор Службы безопасности, который смотрел в окно.

Объединенный комитет по разведке собирался каждые две недели, и заместитель заместителя госсекретаря придерживался мнения, что успех в передаче русского мальчика заслуживает умеренных поздравлений. По мере того, как он выслушивал Моуби, он все больше сожалел о своем решении предложить Гуттманна на повестку дня.

"... итак, с нашей точки зрения, это было интересное, но разочаровывающее начало - подведение итогов. Мальчик, очевидно, очень любит своего отца и говорит, что это взаимно. Он может в своих ответах пытаться защитить его таким же образом, каким он пытался избавить его от наказания посредством планирования побега. После личного допроса его прошлой ночью я склонен считать его неосведомленность подлинной. Я думаю, что это все, джентльмены.'

Моуби сел.

"Но мы надеемся, что это будет еще не все", - парировал заместитель заместителя госсекретаря прохладную реакцию на усилия Службы. "Мы затрагиваем очень чувствительную область, близкую к чувствительному человеку".

"Близко, но не рядом", - пробормотал тот

Постоянный заместительсекретаря.

"С нашей точки зрения, это довольно четко сформулировано". Директор Службы безопасности, который прошел стажировку в малайской и кенийской колониальной полиции, не предложил никаких уступок маленькой комнате и компании с ограниченной ответственностью. "Когда придет время, не составит труда снабдить мальчика новым костюмом, новой личностью".

"Это немного похоже на стриптиз-шоу, не так ли? Много вееров и перьев.' Генерал-майор усмехнулся. "Это обещает нам луну, заставляет нас податься вперед на наших местах, а потом гаснет свет и опускается занавес. Как ты думаешь, мы увидим еще какую-нибудь плоть?'

Заместитель госсекретаря заерзал, недовольный тем, что он переоценил свою собственность. "Мы ни в коем случае не исчерпали список запросов, с помощью которых Гуттманн может сообщить нам что-то очень ценное".

Постоянный заместитель секретаря перебирал свои бумаги, готовясь к следующему пункту повестки дня. Он вежливо сказал,

"Спасибо, что пришли, мистер Моуби, я уверен, вы будете держать нас в курсе".

Моуби начал подниматься со своего стула. Он не преуспел, как и Служба.

Голос Режиссера прогремел так, словно он обращался к команде захвата, собирающейся совершить утренний рейд в тропический городок. - Старик, он каждый год ездит в Магдебург?

Моуби стоял у своего стула. "Он, по-видимому, проводит там свой отпуск".

"Магдебург в Германской Демократической Республике?"

"Да".

"Как далеко Магдебург от границы?"

"Между сорока и пятьюдесятью километрами".

Постоянный заместитель госсекретаря снял с лица очки и энергично протер их носовым платком. "Я не улавливаю, к чему вы клоните, директор".

"Мистер Моуби предоставил нам две важные информации. Гуттманн-старший не является членом Партии и чрезвычайно привязан к Гуттманну-младшему. На мой взгляд, у нас есть вкусная морковка и неидеологичный осел.

Разве нельзя использовать нашу морковку, чтобы переманить нашего осла с одного поля на другое? Поля, казалось бы, должны быть смежными.'

"Это очень пикантная мысль", - усмехнулся генерал-майор. "Нам пришлось бы выстраиваться в очередь, чтобы поговорить с ним".

"У вас на примете есть такие парни, которые могли бы отправиться туда и сделать ему предложение, не так ли, заместитель министра?" Директор просиял.

Заместитель госсекретаря спрятал голову в ладонях, его голос был приглушен сквозь пальцы. 'Это должно было достаться политикам?'

Постоянный заместитель секретаря казался огорченным. "Они такие ужасно щепетильные в наши дни, не так ли? Вы будете иметь это в виду, когда будете оценивать проблему.'

Они были в пути. Быстрые шаги по коридорам и лестницам, через парадную дверь к ожидающим машинам. Обеденный перерыв был исчерпан, и если они не убегут, то будут потеряны.

"Будь добр, Чарльз, покопайся в файлах в поисках подходящего парня. Посмотрим, сможете ли вы придумать для меня имя к завтрашнему вечеру, - бросил заместитель госсекретаря через плечо.

Картер заговорил от двери столовой. "Вилли, есть кое-что, что они хотят прояснить в Лондоне. На какие даты приходится отпуск вашего отца

... в Магдебурге этим летом?'

Боже Всемогущий, о чем они думали в своих башнях из слоновой кости?

Что за чертову схему они вынашивали над уровнем облаков? Они не собирались пытаться вытащить старика, ни через минные поля, ни через чертовы заборы. Запомни принцип Службы, Генри; она существует для сбора информации, и то, как она добывается, не имеет значения. И это то, что сделал бы старый сервис. Он обуздал себя, отогнал эту мысль. Они бы не были так чертовски злы.

"С первого июня по пятнадцатое..."

- Спасибо, Вилли. - Картер взглянул на циферблат своих часов, прочитал дату. Месяц до того, как Отто Гуттманн ушел в отпуск. За шесть недель до его ухода это было более позитивно. Во что, черт возьми, они играли в Лондоне?

"Зачем вам это нужно знать, мистер Картер?"

"Не спрашивай меня, парень. Не жди, что мне что-то скажут.'

Они находились в земляном бункере на краю леса Спеллерсиек в течение восьми часов, и грузовик помощи, чтобы забрать Ульфа Беккера и Хайни Шальке, опаздывал.

Дежурство в 04:00-1200, убийственное время. Дежурство, начавшееся с того, что ночную тишину нарушили первые птицы, и закончившееся в полдень, когда голова раскалывалась от боли, ноги затекли, глаза покраснели от сосредоточенного разглядывания расчищенной территории до пограничного забора.

Между этими двумя мальчиками не было дружбы, когда они сидели на корточках в полутьме. Беккер из Берлина, Шальке из Лейпцига. Нет основы для взаимопонимания или доверия. Приказ командира роты настаивал на том, что часовые должны разговаривать друг с другом только по вопросам, которые влияют на их боеготовность. И если кто-то выступал в земляном бункере, или на сторожевой вышке, или в патрульном джипе, тогда он должен был сначала знать, что его коллеги не донесут на него, и это было мастерство офицеров и сержантов и их списков, что призывники никогда не знали, с кем они в безопасности. Мальчики наблюдали друг за другом с подозрением одиноких ястребов.

У Беккера заканчивался восемнадцатимесячный срок службы в пограничной охране Национальной народной армии Германской Демократической Республики, "Шальке" был новичком и едва освоился в казармах фермерской деревни Веферль-инген.

Холод просачивался сквозь стены бункера, проникал сквозь их заляпанные грязью джинсы, проникал в уши и щеки, в руки, сжимавшие автоматические винтовки MPiKM. Они всегда должны быть рядом со своими винтовками, потому что земляной бункер был вырыт в ста пятидесяти метрах от пограничного забора, и это была зона стрельбы, где вызов был излишним. Если рядом с проволокой окажется гражданское лицо, стреляйте.

Таков был приказ, отданный парням из компании в Веферлингене.

Стрелять на поражение. Не бросайте вызов и не предлагайте беглецу возможность забежать за проволоку и попытаться взобраться. Стреляйте, чтобы предотвратить нарушение ограждения. Для выполнения этой обязанности они были вооружены автоматической винтовкой MPiKM и двумя магазинами патронов. Каждый раз, когда он лежал в бункере, или взбирался на сторожевую башню, или ехал в джипе, Беккер задавал себе один и тот же вопрос. Почему было необходимо более чем через тридцать лет после основания штата поддерживать стену из проволоки, закладывать минное поле, возводить линию сторожевых вышек, почему все еще были молодые люди, готовые бросить вызов баррикаде и совершенству ее обороны. У "Шальке" не было ответа, только не у этого мужлана с заводов в Лейпциге, который никогда в жизни не сомневался в религии партии.

Беккер никогда не говорил об ослаблении своей веры.

Издалека, приглушенный деревьями Спеллерсика, донесся гул грузовика.

Беккер ухмыльнулся, глядя на жирное, бледное лицо "Шальке". Ему было на что надеяться. Из грузовика в Веферлинген. Душ, чтобы смыть ночную грязь и переодеться в свою лучшую форму. Транспорт до Хальденслебена, поезд до Магдебурга и пересадка на Берлин. 48-часовой перерыв. Предполагалось обязательное посещение квартиры его родителей в столичном секторе Панков, а затем он должен был отправиться с группой "Свободная немецкая молодежь" в кемпинг в Швиловзее, в 30 километрах от города; и на вечеринке должна была быть Ютте. В течение двух дней Хайни Шальке мог заползти в свой бункер, или взобраться на свою сторожевую башню, или отморозить задницу, или выучить инструкцию без компании Ульфа Беккера. Это был бы его последний пропуск на выходные перед демобилизацией в июне. Грузовик затормозил перед бункером.

Они вышли вместе, вышли на дневной свет.

Офицер спрыгнул из кабины водителя на дорожку патрулирования, двое охранников - с заднего борта.

- Есть что сообщить? - спросил я.

- Докладывать не о чем, - сказал Беккер офицеру. Он не отдал честь: в Национальной армии такие манеры не требовались. Он равнодушно кивнул людям, которые заменят его в бункере и будут занимать позицию до восьми вечера.

Он был хорошо сложен и с прекрасной мускулатурой и легко забрался в кузов грузовика, Шальке, обладавший избыточным весом, с трудом подтягивался вверх со своим рюкзаком, винтовкой и биноклем ночного видения. Ему не предложили никакой помощи.

На тротуаре перед Сенчури Хаус двое мужчин, вышедших из офиса Чарльза Моуби, посчитали, что им повезло, что они остановили такси. В то время, ближе к вечеру, дорога от северного конца Вестминстерского моста до вокзала Юстон могла занять более получаса. Эдриан Пирс проверил железнодорожные ваучеры на возвращение первым классом в Ланкастер и остановился на вечерней газете. Гарри Смитсон невидящим взглядом смотрел на проплывающий мегаполис, его мысли были сосредоточены на досье человека по имени Джонни Донохью.

Глава третья

Тучи тяжело сгущались над переплетением маленьких улочек между Уиллоу-Лейн, железнодорожной линией и рекой Лун. Шиферные крыши сияли тусклым блеском, были зажжены первые за день костры, протягивающие тонкие серые спирали в ранний рассвет. Кирпичная кладка домов, расположенных террасами и сблокированных в случайном порядке, была красной от непогоды и прочной. Это был Ланкастер, окружной город с богатой историей, его замок - памятник трудам пятисотлетней давности, его перспективы в упадке, его полезность переросла. Не то чтобы на Черри-роуд была такая история, но дома имели устойчивый, долговечный вид.

В домах с террасами планировка была единой для всех.

Узкий коридор, ведущий в гостиную, а за ним гостиная, где стояли удобные кресла и телевизор в глянцевом великолепии, позволявшем использовать гостиную наилучшим образом. В конце коридора и за изогнутой лестницей находилась кухня с задней дверью, выходящей во двор, вымощенный камнем. Наверху была одна большая спальня в передней части, а затем оставалось место только для одной спальни поменьше и ванной комнаты. Дом не большой, но достаточный для нужд Джонни Донохью и его матери.

Когда он впервые вернулся домой, чтобы жить здесь, полтора года назад, он попытался освежить и украсить старый дом, согреть его стены краской, и в течение нескольких месяцев он занимался кистью, электродрелью и стремянкой, которую хранил во дворе.

Маленький рай, как называла это его мать, самый красивый дом на Черри-роуд, и разве соседи не восхищались усилиями, которые он приложил? Теперь по выходным делать было больше нечего, и Джонни мог лежать в своей постели на спине и размышлять.

Его мать хорошо приспособилась к переменам судьбы, которые постигли Джонни Донохью. Немногие матери могли бы притвориться, что катастрофа не обрушилась на их жизни. Крошечный птенец женского гнезда, но обладающий силой, и горькое разочарование от сокрушительного падения Джонни было перенесено ее коротким, стремительным шагом. Крепкий орешек, подумал он о ней, и это было правильно, что он должен был вернуться домой, чтобы жить и снова обрести себя.

Родился в 1945 году, единственный сын Герберта и Шарлотты Донохью. Первые шесть лет его жизни прошли в семейных кварталах британской оккупационной армии в Германии. Его отец был офицером, но произведен в рядовые, и был произведен в капитаны в возрасте 43 лет и на два десятилетия старше большинства других мужчин в столовой. Когда он уволился из армии, ему выплатили лишь небольшое вознаграждение, а затем в центре Ланкастера, за ратушей, открылся магазин скобяных изделий, который был открыт шесть дней в неделю. Королевские комиссионные были обменены на торговлю, субботние вечерние напитки в столовой на стаканы пива в Британском легионе, карточные игры на домино. И когда его единственному ребенку исполнилось девять лет, Герберт Донохью без предупреждения или предшествующей болезни упал замертво на широкий прилавок магазина. Тяжелые времена для вдовы. Бизнес был продан, дом куплен сразу, потому что Шарлотта Донохью сказала, что дом был основой семьи, четыре утра в неделю она занималась уборкой для семьи, которая жила в большом доме на Хейшем-роуд.

Когда Джонни Донохью лежал утром в выходные в постели и смотрел на занавески с цветочным принтом, он часто вспоминал свое детство.

Джонни в одиннадцать лет выиграл стипендию в Королевской средней школе и получил в награду новую футболку. В пятнадцать лет получил премию по современным языкам за свой немецкий, а мать сидела в Большом зале школы и излучала свою неприкрытую гордость. В восемнадцать лет заканчивает школу с кучей пропусков на экзаменах и восторженной рекомендацией от своего директора. В девятнадцать лет получает стипендию в Королевской военной академии в Сандхерсте и уезжает на поезде с Ланкастерского вокзала с машущим платочком его матери - последним проблеском дома.

В двадцать два года, когда он терял сознание и проходил маршем перед колледжем, выпрямив спину, выпрямив руки и удивляясь, как его мать справляется там, среди всех других семей, которые пришли посмотреть на своих сыновей. Невысокая женщина в зеленом пальто и шляпе, которую она не могла себе позволить, и они покинули Академию на такси, выстроившемся в очередь у выхода вместе с "Даймлерами", "Бентли" и "Ягуарами".

С его знанием немецкого, подкрепленным хорошим школьным французским, он был именно тем, кого, по их словам, хотели видеть в разведывательном корпусе. Было предсказано прекрасное будущее. Прямое потворство своим желаниям, вот что это было, даже вспоминать, потому что те дни прошли, стерлись.

Через десять лет после поступления в армию, через десять лет после завоевания парадной шпаги Джонни Донохью шел пешком от станции до Черри-роуд, одетый в брюки и спортивную куртку. Форма продана, счет за столовую оплачен, дочь государственного служащего вернула обручальное кольцо. Позор для его друзей, рана для его матери. В чемодане он привез свои ботинки и три серебряные кружки, которыми награжден за меткую стрельбу, - единственные реликвии военной карьеры. Неловкий от своего позора, озлобленный тем, как с ним обошлись, Джонни вернулся домой.

После плотного завтрака Эдриан Пирс и Гарри Смитсон оплатили свои счета и выписались из отеля Royal King's Arms. Судя по покрою их костюмов, прическе, узлу галстуков, оба были явно южанами. Незнакомцы в Касл-парке и направляются к Уиллоу-Лейн.

"Ты думаешь, с ним будет легко, Гарри?"

"Не слишком просто, я бы и не подумал".

"Не после того, что они с ним сделали".

"Жертвы есть всегда, они неизбежно случаются, когда вы вводите войска для выполнения полицейской работы".

"Немного сложно обвинять его в убийстве".

"Чертовски нелепо". Они переходили железнодорожный мост, и Смитсон остановился, чтобы посмотреть, как под ними проносится экспресс.

"Ужасное место этот Белфаст. Я опускаюсь на колени каждую ночь и молюсь Богу, чтобы меня туда не послали.'

"Держите свой нос чистым на немецком столе, и Господь благосклонно посмотрит на вас. Здесь тоже не слишком подходящее место. - Смитсон с несчастным видом втянул носом воздух. Они пересекли Уиллоу-лейн, и Смитсон взглянул на нацарапанные указания, данные ему портье отеля.

Чертовски хороший кадровый офицер, вот кем был Джонни Донохью в представлении Адриана Пирса, чертовски хорошим, пока его не отправили в штаб армии в Лисберне, Северная Ирландия. Он взял папку у Смитсона, прочитал ее в постели, попытался нарисовать портрет человека, за которым их послали. Чертовски хороший кадровый офицер, капитан, стремящийся к званию майора.

Эксперт по Германии, уравновешенный и надежный. Но большой аппетит североирландских войск к рабочей силе означал, что офицеры разведки должны быть откомандированы из основных боевых сил Северной Европы на закате борьбы с повстанцами сразу за британским черным ходом.

Это был объект наблюдения. Донохью и два бойца отделения три дня и ночи пролежали в укрытии, наблюдая за тайником со взрывчаткой и фигурой, приближающейся к нему ночью, в брюках и куртке с капюшоном, шел дождь, и в руке у него что-то было. Возможно, ему следовало оспорить, такова была процедура. Но какого черта он должен был это делать, когда триста солдат были убиты и похоронены, а полиция и резервисты составляли им компанию? Какого черта он должен? Сначала стреляй, а потом задавай вопросы, так поступает любая другая армия.

Бедный ублюдок, должно быть, чуть не умер от шока, когда обнаружил, что ударил ребенка, пятнадцатилетнюю девочку ... Должно быть, по крайней мере, принес ему поесть. Не виновен, конечно. Не виновен в убийстве. Но пятно было на месте, и сарказм судьи. Резкие слова, которые на бумаге звучат не менее злобно, чем они прозвучали бы в Королевском суде Белфаста. И после этого никто не хотел знать Джонни Донохью. Никакой праздничной вечеринки в Лисберне. Просто холодное прощание и сопровождение до крыла королевских ВВС в аэропорту Олдергроув. Теперь он вернулся домой со своей матерью. Теперь он преподавал немецкий язык на вечерних занятиях в Техническом колледже. И Смитсон сказал, что с Донохью будет нелегко. Кто бы стал винить его за это?

Они вышли на Черри-роуд.

"Номер 14", - сказал Смитсон.

В ванной в задней части дома, стоя у раковины в пижамных штанах, с лицом, мокрым от крема для бритья, Джонни Донохью услышал стук молотка во входную дверь. Не миссис Дэвис из соседнего дома, потому что она знала бы, что его мать была в магазинах, и она никогда не приходила раньше одиннадцати, чтобы выпить чашечку чая. Не счет за молоко, не бумажный счет, потому что они пришли с доставкой. Кто мог прийти так рано на Черри-Роуд? Не показания счетчика, не в субботнее утро. Он выругался и продолжил царапать бритвой с пластиковой ручкой. Еще один стук.

Его мать всегда оставляла окно в гостиной приоткрытым, чтобы они знали, что в доме кто-то есть. И он оставил шторы задернутыми.

Он смыл мыло с лица. Он выглядел бы прекрасно: темные волосы и, следовательно, темная борода, половина которой соскоблена, а другая щека покрыта щетиной и живая. Он снял свой халат с крючка на задней стороне двери, надел его и завязал пояс.

"Приближаюсь", - крикнул Джонни.

Там была записка с ответом. Высокий, чистый призыв к благодарности. Никакой спешки.

Голос среднего класса, юга. Джонни на мгновение остановился на лестнице в нерешительности, а затем открыл входную дверь. Утренний свет ударил в него, и он моргнул. Двое мужчин были в тени, их черты были нечеткими.

"Мистер Донохью? Мистер Джон Донохью?' Заговорил мужчина постарше. Полиция?

Армия? В любом случае, в Лондоне.

"Это я". - Сказал он.

"Я Гарри Смитсон".

"Меня зовут Пирс".

"Мы можем войти?" - спросил Смитсон. Не рад, что приходится спрашивать, не рад на асфальте.

"Это зависит от того, чего ты хочешь".

Смитсон огляделся вокруг, автоматический ответ. Взгляд через плечо, как будто на Черри-роуд может быть слушатель или подслушивающий. Его голос понизился. "Нас послали из Лондона повидаться с вами, мистер Донохью. Это правительственное дело.'

"Кто тебя послал? Чего они хотят?'

"Было бы лучше внутри... это не проблема, мистер Донохью, ничего подобного." Пирс казался того же возраста, что и Джонни, и лучше подготовлен к общению.

Он хотел бы отослать их прочь, хотел бы развернуть их и убрать подальше по дороге, но они распяли его, не так ли? Правительственное дело, и это вызвало его интерес. Он был сыт по горло, переполнен людьми, работающими по правительственным делам. Детективы Специального следственного отдела армии, которые взяли у него показания. Адвокат, назначенный для подготовки его защиты. Барристер, который представлял его в суде, заплатил из государственных средств. Костюм в тонкую полоску, который пришел из Министерства обороны и сказал, что Виновен он или невиновен, но ему больше не будет места в разведывательном корпусе. Но это правительственное дело ... и не проблема... его любопытство победило.

"Тебе лучше войти".

Странно, как дом может быстро терять тепло, когда приходят посторонние. Джонни извинился за размеры гостиной, поспешил вперед, чтобы забрать свои сигареты и спички, вытряхнуть вчерашнюю пепельницу в камин, собрать вчерашнюю газету, разгладить подушки на диване. И он ненавидел себя за свое беспокойство.

"Я пойду наверх и оденусь. Устраивайтесь поудобнее.'

- Благодарю вас, мистер Донохью. - Пирс был настроен примирительно. "Мы сожалеем, что врываемся так рано".

Джонни кивнул, затем закрыл за собой дверь и поднялся по лестнице в свою комнату. Он надел рубашку, висевшую на стуле, нижнее белье, валявшееся на полу, поискал свою обувь, достал носки из ящика. Бритье подождет. Внизу он услышал, как поворачивается ключ в двери, как его мать прощается с подругой. Он засунул подол рубашки за пояс и направился к верхней площадке лестницы. Входная дверь закрылась.

"Мама", - позвал он.

Она стояла маленькая в прихожей, закутанная в пальто, тонкие седые волосы прикрыты шарфом, вокруг нее сумки с покупками. - Ты закончил свой завтрак, Джонни? - спросил я.

"Там, впереди, несколько человек, пришли повидаться со мной. Я просто одеваюсь.'

"Не хотят ли они чаю?" Тонкий писклявый голос. После всего, что произошло, эта женщина не могла поверить, что мужчины, которые приходили в дом, могли быть нежеланными.

"Они не пробудут достаточно долго, чтобы выпить чаю, не беспокойся, мам".

Отсутствие ублюдков в темных костюмах, от которых веет Лондоном, заставляет его мать суетиться, чтобы достать лучший фарфор, сполоснуть кувшин для молока и подумать, достаточно ли прибрано в комнате. Он услышал, как она пошла на кухню, и спустился по лестнице в гостиную. Они были там, где он их оставил, близко друг к другу на диване, и они улыбнулись, как в хоровом номере, и встали.

"Итак, как правительственное дело влияет на меня?" - Прямо в глаза Смитсону, потому что он был бы представителем.

"Совершенно верно, мистер Донохью, мы не должны терять время. Мы не должны ходить вокруг да около...'

"Правильно".

"Мистер Пирс и я работаем в той части Министерства иностранных дел, которая занимается сбором разведданных ..."

- Удостоверения личности, я хотел бы их увидеть. - Джонни протянул руку, с удивлением наблюдая, как эти двое роются в своих бумажниках. Он взял две пластиковые карточки с полароидными фотографиями. Доступ в Century House, Лондон, Wl. Достаточно хороший.

"Очень мудро, Донохью, - сказал Смитсон. "С вашим опытом вы должны знать о работе, начатой в Century

Дом. Нас попросили предложить вам работу, мистер Донохью.'

Джонни, прищурившись, посмотрел на двух мужчин. Чертовски раннее утро, чтобы сосредоточиться.

"Почему я?"

"В Лондоне думают, что ты подходишь под схему вещей", - тихо сказал Пирс.

"Это не имеет никакого отношения к Разведывательному корпусу. Свежие лица, свежая работа.'

"Что это включает в себя?"

"Нас не проинформировали, не полностью, только то, что речь идет о шоу в Германии".

"И это все, что ты собираешься мне сказать?"

"Это все, что мы можем вам сказать", - сказал Смитсон.

"Когда я должен принять решение, к какому времени?"

Смитсон посмотрел на свои часы. "Мы садимся на поезд, который отправляется в Лондон в обеденное время. Мы надеемся, что вы будете сопровождать нас.'

Джонни откинулся на спинку стула, закрыл глаза, отключил зрение от двух мужчин напротив него. Больше нечего было сказать, не так ли?

Не могло быть ничего другого. Конечно, они не отправились бы на север, не вошли бы маршем в переднюю комнату дома с террасой, а затем не обсуждали бы вопросы национальной безопасности. Все это будет в Лондоне, и не было никакого способа узнать больше о том, что от него требовалось, не сев на поезд до большого города. И чем больше они тебе расскажут, тем труднее тебе будет сбежать. Садись в этот поезд, Джонни, и ты внутри, стрелки часов повернутся вспять ... И они спрашивают о тебе, все такие милые и вежливые, и они спрашивают о тебе. Отправил этих людей в этот Богом Забытый город субботним утром, потому что им нужен Джонни Донохью, потому что в понедельник для них слишком поздно.

Что делать, Джонни?

Он долго сидел, и в комнате воцарилась тишина. Истеблишмент чертовски сильно надавал ему по зубам. Но теперь они хотели его вернуть. Им нужен был человек с Черри-Роуд. Он бы никогда не стал мириться с самим собой, если бы они вернулись в участок с пустыми руками.

Джонни улыбнулся, открыто и широко, с оттенком смеха.

"Если я собираюсь ехать в Лондон, мне лучше закончить бриться", - сказал он.

Дверь за посыльным закрылась, и доктор Отто Гуттманн понес чемодан обратно через холл квартиры в маленькую, тесную гостиную. Он положил его на пол, в центр ковра, и стоял совершенно неподвижно, глядя на черный футляр из кожзаменителя. Он увидел на ручке багажную бирку до Женевы, к которой бечевкой была прикреплена картонная этикетка с именем и адресом, написанными знакомым и любимым почерком. Затем он поднял глаза на простой деревянный крест, висевший на стене, созерцал его, как будто это был гарант прочности.

Отто Гуттманн был высоким, широкоплечим, с крупной и импозантной фигурой, но вид чемодана притягивал его взгляд и согнул его тело.

Посыльный знал, что он привез, поспешил передать чемодан и убраться восвояси.

Воспоминания всплыли в голове Отто Гуттманна. Воспоминания о маленьком мальчике, смеющемся и препирающемся со своими отцом и матерью на пикниках на Ленинских горах за городом. Воспоминания о ребенке, одетом и вымытом для школы. Воспоминания подростка, жалующегося на недостаток внимания.

Воспоминания о взрослой жизни его сына и гордость мальчика за то, что он собственными усилиями добился отбора в школу переводчиков Министерства иностранных дел.

Казалось, прошло так мало времени с тех пор, как Отто Гуттманн увидел, как чемодан был открыт и в нем лежала одежда и прочие мелочи, а затем его крышка была опущена, застегнута молния и замок защелкнут, и он снова услышал смех и оживление перед отправлением в аэропорт. Первый раз, когда один из его детей покинул гнездо, которое он свил из квартиры после смерти их матери. Он уставился на сумку, в его руке был ключ, который дал ему посыльный, и он знал, что самостоятельно ему не хватило бы воли открыть застежки. Старики могут плакать, им разрешено рыдать, именно молодые не должны демонстрировать свои чувства скорби по поводу тяжелой утраты. Слезы текли медленно, а потом лились все дальше и дальше.

Почему Вилли оказался на озере в темноте?

Почему он взял лодку, когда гавани были пустынны? Почему они даже не смогли предъявить тело для похорон отца?

Его дочь вошла в комнату позади него, тихая, как газель, уважающая его настроение. Он вздрогнул и встряхнулся, когда ее рука просунулась под его руку, а пальцы сжали его локоть. Девушка почти такого же роста, как он сам. Какой и должна быть дочь старика, красивее картинки, прочнее опоры. Она приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала его в заплаканную щеку.

"Я услышал звонок, но я не думал, что это будет так, не так рано".

"Они сказали, что привезут его сегодня, они сказали это в письме из министерства".

Письмо из Министерства иностранных дел нанесло ему шрам. Доставлено из рук в руки, как и телеграмма пятью днями ранее. Письмо было подтверждением немыслимого и безвозвратно уничтожило вероятность того, что вокруг семьи произошла какая-то ужасная ошибка.

"Ты хочешь открыть сумку, отец?"

"Мы должны.- В его голосе слышался хрипловатый контроль.

"Машина будет ждать

"На этот раз пусть это подождет".

Эрика Гуттманн отнесла чемодан в спальню своего брата, и ее отец последовал за ней. Вилли пользовался крошечной комнаткой, но тогда жалоб не поступало; квартира с тремя спальнями была редкой привилегией, свидетельствовала о том, что Отто Гуттманн был принят в элиту заведения. Почетное место на стене перед ними занял плакат с Олимпийских игр - символ соревнований по яхтингу, проходивших в балтийском городе Таллин. На другой стене висела большая цветная фотография в рамке, изображающая экипаж за работой в салоне космического корабля "Союз". Стол, который был пуст и убран. Радиоприемник с хромированной отделкой на низком столике и стопка кассет, аккуратно сложенных рядом с ним. Шторы, которые были задернуты в ужасные моменты после получения телеграммы. Односпальная кровать с ярким покрывалом, на которой Вилли спал бы последние две ночи, если бы вернулся с делегацией из Женевы.

Комната сына Отто Гуттманна, комната брата Эрики Гуттманн.

Она положила сумку на кровать.

"Будет лучше, если это будет сделано сейчас", - сказала она.

Ключ плавно повернулся в замке. Верхняя одежда рассыпалась по покрывалу кровати, и с тщательной дисциплиной она начала складывать вещи стопками вокруг чемодана. Брюки и пиджаки, рубашки, жилеты и трусы, галстуки и носовые платки. Туфли, которые она поставила на пол. Она чувствовала задумчивое, несчастное присутствие своего отца, но не оглянулась на него, продолжила заниматься своим делом, а затем вздохнула, когда добралась до дна сумки и толстого, дорогого пластикового пакета, в который были упакованы личные вещи ее брата. Она прикусила губу и высыпала содержимое на кровать. Бумажник, который был подарком его отца на восемнадцатилетие. Ручка с серебряными чернилами, которая была подарком Эрики на прошлое Рождество. Рамка для фотографий, в трех отделениях которой были фотографии отца и сестры, и они втроем на солнце в Архангельском парке с Вилли, сияющим от счастья и возвышающимся на полголовы над теми, кто смотрел на фотографию сверху вниз. Девочка услышала прерывистое дыхание своего отца, и его рука легла ей на плечо.

"Иди и готовь свою работу, отец. Я закончу его.'

Он подчинился, и дверь за ней закрылась. Она засунула одежду в ящики комода, сгребла пожитки обратно в мешок и нашла для них место под кроватью, скрытое упавшим покрывалом. Время, когда она вернется домой, чтобы она была более тщательной. Для ее отца было ужасно, что не было ничего материального, за что он мог бы зацепиться. Никаких похорон, никаких обрядов, никаких похорон ... И если когда-нибудь в будущем останки Вилли будут извлечены из воды и возвращены им, тогда рана может быть только вновь открыта и боль пробудится вновь. Глупость мальчишки, но она не должна думать плохо о нем, ни сейчас, ни когда-либо еще.

Она вышла в холл, легко и грациозно ступая, откинула голову назад, распуская волосы цвета кукурузного шелка до плеч, и надела пальто. Отто Гуттманн ждал у двери в пальто, перчатках и шарфе, и на его лице было всепоглощающее бремя возраста и крайней усталости. На мгновение они обнялись, крепко и цепко, обхватив друг друга руками, а затем у нее в руке оказался ключ от входной двери, и они вышли на лестничную площадку, и она закрыла дверь их дома и заперла ее.

Генри Картер осторожно постучал в дверь гостиной миссис Фергюсон, ему было предложено войти, но он остался в дверях, чтобы передать свое сообщение леди, которая положила шитье на колени, чтобы выслушать его.

"Мистер Моуби только что говорил по телефону. В ближайшие несколько дней здесь будет что-то вроде вечеринки. Он вернется сам, и сегодня вечером приедут еще трое, все они успеют к ужину

... возможно ли это? Мистер Моуби попросил меня извиниться за то, что не предупредил подробнее.'

"Это не составит никакого труда".

"Что-то немного необычное, я думаю", - признался Картер.

"Мне нравится, когда дом полон. Это такая трата, когда он пуст.'

"Это будет немного похоже на старые времена".

"И это будет приветствоваться", - спокойно сказала она.

Картер закрыл дверь в ее уединение. Он прошел в главную гостиную и обдумал свои собственные инструкции, снова измененные Лондоном. Мальчик, Вилли, должен был рассказать о своем отце. Его личность, а не его исследовательская работа. Все о самом человеке, его привычках, его интересах, его стиле жизни. Еще один удар по последовательности, в которую Картера учили верить, был отличительной чертой отчета.

Могли ли они действительно думать о том, чтобы вывезти Отто Гуттманна из Восточной Германии? Последствия, если бы все пошло наперекосяк, клянусь Богом. Картер почувствовал, как у него ослабли колени, и плюхнулся в кресло. Возможно, он действовал слишком быстро. Возможно, но на что еще указывал ручеек косвенной информации?

Глава четвертая

Из-за тишины в доме Джонни проснулся рано.

Шум его не беспокоил, не после утренней суматохи дня, начинающегося на Черри-роуд, и скрежета автобусов на Уиллоу-лейн, и отдаленного грохота скорых поездов через город. Не после ежедневного грохота миссис Дэвис, вытаскивающей своего мужа из постели за общей стеной, и его матери, спешащей на первую заварку чайника, и детей, выбежавших на тротуар, потому что до новой общеобразовательной школы было далеко. Он мог бы это переварить. Но тишина была убийцей, разрушителем.

Никто не двигался под ним, и он лежал в своей постели, впитывая тишину, прислушиваясь к любому шуму. Сверхъестественный звуковой вакуум, как будто он был один. Но это не могло быть правдой, потому что он видел мужчину, который представился как Генри Картер, направляясь спать, и он поднимался по лестнице со Смитсоном и Пирсом, и там также был мальчик, которого называли Вилли, и тень за его спиной, его опекун. На самом деле он не видел мальчика, но ему рассказали о нем. И еще там была экономка.

Но никто из них не пошевелился на слушании у Джонни в то утро.

Он галопом выехал из Ланкастера, почти не оглядываясь.

Он крепко поцеловал свою мать в обе щеки, сказал ей, что ему предложили нечто особенное, что он будет отсутствовать некоторое время, что деньги обещают быть хорошими, и не могла бы она быть уверена, что отдаст этот конверт мальчику-подмастерью, чтобы тот отнес его в Техникум, - что он поворачивает за угол к прошлому. Он оставил ее сбитой с толку и пытающейся сохранить самообладание, стоящей на пороге и застенчиво машущей рукой, когда уходил.

Прошлой ночью была выпита пара порций виски, и были отдельные разговоры с Картером, Смитсоном и Пирсом, которые взвешивали его, а Джонни сосредоточился на них, оценивая их возможности. Но Джонни имел над ними власть. У него были высокие позиции. Контрактник был включен в узкую структуру сети операций только для того, чтобы выполнять высшую роль. Если бы это было слишком просто, тогда можно было бы нанять одного из сотрудников пенсионной системы. Когда дела шли плохо, они искали контрактника. Грубый и опасный, Джонни.

Внезапно он спустил ноги с кровати и подошел к своей сумке. Не нужно собирать вещи на всю жизнь, сказал Смитсон. Несколько рубашек и нижнего белья, запасная пара обуви, его армейские ботинки, его сумка для стирки.

Он проявил себя достаточно хорошо, когда был в форме, но это было еще в темные века. Кто смотрел на него сейчас? Он надел рубашку и завязал галстук "олд бойз", как в начальной школе, подтянул брюки, которые были помяты на коленях, влез в ботинки, которые следовало почистить перед выходом из дома. Одежда, в которой он ходил бы в Технический колледж на занятия по немецкому языку.

Он вышел из спальни и осторожно спустился по лестнице.

Широкая изогнутая лестница с полированными деревянными перилами. Он прошелся по холлу, и его ноги утонули в ворсе ковра, его глаза были прикованы к картинам, которые были разбросаны по деревянным панелям. Они бы спланировали свержение большевистской революции в таком месте, как это.

Ничего бы не изменилось. Необыкновенные люди, эти скрытые создания Службы. Возможно, пруд, в который они сейчас заглядывали, был слишком грязным, слишком слизистым для их собственных рук, и поэтому им нужен был контрактник для выполнения их работы, они привлекли бы к этой работе постороннего. А потом они позволят ему помыться и, возможно, вежливо помашут на прощание, и, возможно, скажут, что он хорошо поработал, и позволят ему остаться еще.

"Надеюсь, вы хорошо спали, мистер Донохью?"

Джонни резко обернулся. Выведенный из равновесия, пойманный на мечтаниях. Генри Картер стоял в дверном проеме, который вел в столовую.

"Спасибо, да... Я не знал, что кто-то еще был готов ...'

"Мы не хотели вас беспокоить, мы думали, что дадим вам проснуться в удобное для вас время".

Джонни посмотрел на свои часы. Без двадцати пяти минут восемь. Он покраснел.

Здесь есть немного завтрака, если ты не против, - сказал Картер. "Обычно у нас не так много еды во время ланча. Это поможет тебе продержаться до вечера. Значит, мистер Моуби спускается.'

Картер проводил Джонни в столовую. Они сели у окна.

Из четырех других столов был занят только один. Мальчик с лицом, которое когда-то знало солнце, и мужчина напротив него, который играл со своей чашкой, крепко сложенный и невыразительный. Ни один из них не произнес ни слова.

Экономка появилась из дальней двери, прошла по покрытому линолеумом полу.

"Яичница с беконом для мистера Донохью, я полагаю, миссис Фергюсон,"

Сказал Картер.

Джонни согласился. Так оно и должно было быть. Ему сообщали часы его отдыха, рассказывали о его работе, говорили, что есть. Картер с заговорщицким видом наклонился вперед. "Вон там, это парень, над которым мы работаем. Младший переводчик в составе советской делегации на конференции по разоружению в Женеве.

Дезертировал чуть больше недели назад, потому что английская девушка, с которой он встречался, сказала, что беременна и жизнь не может продолжаться без того, чтобы они двое не были вместе. Нас интересует не он. Его отец - главный из них.

После войны папу увезли в Советский Союз вместе с целым грузовиком ученых, и там он сделал себе имя по программе ATGW... вы знаете, что это такое, противотанковое управляемое оружие.'

Воспоминания для Джонни, воспоминания о днях Корпуса "I". "Я знаю".

"Он специализируется на MCLOS, вы читали это?"

Джонни кивнул. "Я знаю, что это такое".

"Ну, это почти все, что я могу вам сказать". Картер усмехнулся. "В Обслуживании ничего не меняется. Есть принцы, Всемогущие Боги ... Это Чарльз Моуби, и есть носители кувшинов с водой. Я таскаю ведра повсюду и делаю то, что мне говорят, и таким образом, если что-то прольется, я не попаду в горлышко ... - Картер сделал паузу, снова пристально посмотрел на Джонни.

"Вы были немецким специалистом по разведке?"

"Армейская разведка".

"Но специалист по немецкому театру?"

"На семь лет".

"Свободно говорит?"

"Пятый класс".

- Что это значит? - спросил я.

"Четвертый и пятый классы классифицируют вас как обладающего разговорными способностями. Это значит, что ты можешь сойти за гражданина.'

Со стороны Картера был небольшой проблеск понимания, как будто еще один кусочек головоломки встал на место. Экономка внесла полную тарелку для Джонни. Картер, казалось, ничего не заметил, поглощенный услышанным. Джонни начал есть, быстро и без изысков.

"Я слушал, что говорили те двое, которые привели тебя сюда прошлой ночью, ты был наверху, распаковывал свою сумку". Картер был теперь дружелюбным, сочувствующим. "Они сказали, что у тебя были небольшие неприятности в Ирландии ..."

"Правильно".Джонни с набитым ртом и бесцеремонный.

"Что ж, это все в прошлом".

Если бы это могло когда-нибудь остаться в прошлом, если бы это можно было когда-нибудь забыть. Мейв О'Коннор в возрасте 15 лет, недостаточно взрослая, чтобы краситься тушью, девушка, убитая единственным выстрелом из Armalite Джонни Донохью. Это никогда не будет забыто.

Джонни доел, допил остатки кофе и встал, Картер поднялся вместе с ним.

"Пирс и Смитсон ушли на прогулку. Они из мела и сыра.

Одному Богу известно, о чем они находят тему для разговора. На самом деле ничего не происходит, пока не появится мистер Моуби, он тот, кто выбрал тебя.'

Они вышли за дверь, и Джонни сказал: "Я думаю, я просто немного прогуляюсь. Сориентироваться.'

"Как вам будет угодно, но я бы предпочел, чтобы вы не покидали территорию".

Картер позвал Вилли в столовую, и они вместе отправились в комнату для допросов к началу утреннего заседания.

Они стали серьезными, не так ли, большие люди в Лондоне? Нужно было быть серьезным, когда они втягивали Джонни Донохью в игру. Генри Картер и Вилли Гуттманн больше не просто проводят время на школьном дворе, больше не устраивают спарринги через стол в надежде скрасить

Отчет с "ограниченным доступом". Может быть вопросом жизни и смерти, не так ли? Жизнь Джонни Донохью, смерть Джонни Донохью. И он казался приятным парнем, во всяком случае, таково было первое впечатление Картера.

Поскольку сообщение в британское посольство в Бонне должно было передаваться в зашифрованном виде, Чарльз Моуби пришел в то воскресное утро в Сенчури Хаус. Среди сотрудников службы безопасности, дежуривших у дверей, и клерков, зарегистрированных на выходные, не было особого удивления при виде того, как он целеустремленно шагал по парадному входу и по коридорам почти опустевшего здания. Они сказали, что он был рабочей лошадкой, этот.

Все часы, которые дал добрый Господь, и его жена, должно быть, святая, чтобы мириться с этим, или стерва, чтобы завести его так далеко.

Его сообщение было направлено сотруднику SIS, работающему в посольстве в столице Федеративной Республики Германия. Должна была быть произведена оценка возможности вывоза советского гражданина из Германской Демократической Республики. Этот человек пришел бы по собственной воле, и пункт сбора был бы в окрестностях Магдебурга.

Сбор средств можно было бы оставить на усмотрение граждан Германии, которые занимались подобными вопросами, и за эти услуги была бы выплачена коммерческая ставка.

Не следовало стремиться к сотрудничеству с западногерманскими властями.

Моуби мог бы свободно отправиться в Бонн через несколько дней, если полевая станция сочтет это желательным.

Сигнал был помечен как приоритетный и требовал предварительного ответа в течение двух дней.

Дождь барабанил по крыше из сосновых ветвей высоко над Ульфом Беккером и Ютте Гамбург.

Вся группа гуляла по лесу, когда первые тяжелые капли упали в унисон с раскатами грома.

Некоторые бежали в шале на берегу Швиловзее вслед за организатором "Свободной немецкой молодежи". Другие разбежались, позволив ливню, хлеставшему по тропинке, оправдаться тем, что они лучше укрылись и ждали, когда "буря пройдет".

Ульф и Ютте сняли свои блузки и использовали их для защиты от усыпавших пол сосновых иголок. Ютти снизу, с ее тугими, маленькими лимонными грудями, прижатыми к лицу Ульфа. Мальчик, чьи руки ощупывают пояс брюк девушки. Девушка, чьи руки тянут и выдалбливают кожу рядом с позвоночником мальчика. Ни слов, ни чувств.

Брюки сползают, эластичные штаны растягиваются, пальцы сжимаются, рты встречаются горячими и влажными и ищут друг друга. И дождь непрерывными каплями падал на спину мальчика, а он ничего не замечал, и она тоже не обращала внимания на то, что потоки воды текли по ее лицу и растрепывали волосы, которые она тщательно расчесала этим утром. Нет необходимости в подготовке, нет выгоды от ритуального ухаживания. Ее руки скользят под прикрытием его брюк, и парень выгибается дугой в отчаянии, и она выгибает свой зад вверх, чтобы он мог стянуть с нее одежду, чтобы она обнажилась перед ним. Ульф тяжело дышит. Стоны Ютты , сладкий и мягкий, как патока, звук и призыв к ее мальчику. Брюки Ульфа на коленях, и его лицо искажено в момент раздражения, когда он должен оторваться от нее и потянуться к своему заднему карману. Всегда, когда он уезжал в отпуск из Веферлингена и хотел повидаться с Ютте, он первым делом шел в аптеку или к аппарату в туалете на железнодорожной станции Шоневайде. И всегда в это время она помогала ему, он передавал ей это, а она вскрывала пакет. И всегда затем быстрая дорога к славе, бегству и свирепой свободе. Поднимаясь и опадая, сырой ветер, задевающий их наготу, обвивал руки, ноги, пока крик удовольствия не вырвался из них, и силы оставили их, и в конце концов они уползли прочь. Они лежали крепко вместе, долгое время, открытые только друг другу, сбитые с толку красотой.

"Милый мальчик".

Дорогая Ютта, дорогая, прекрасная Ютта.'

"Так хорошо".

"Лучше, чем хороший".

"Лучше, чем у лучших". Пальцы девушки дотянулись до его шеи, прижали его голову к своему плечу, накрутили тонкие пряди его коротко остриженных волос между ногтями, под которыми застряла земля с лесного ковра. "Ты хороший сын Отечества, Ульф... Ты всегда становишься лучше, твоя продукция всегда выше ..." Она хихикнула.

"Нассать на Отечество". Рычание изгнало мягкость из его рта.

"Помочиться на Отечество?" Ютте мечтает, закрыв глаза в безопасности. "Обоссать его? Даже маленький Ульф, герой выпуска в ГДР, защитник ее границы

... даже он не может его утопить.'

"Даже не знает, как с этим бороться".

Ютте открыла глаза, откинула его голову назад, чтобы она могла взглянуть в его лицо и на чистые кости под кожей, и на пушистые светлые волосы над его верхней губой, и на его чистые и ровные зубы. "Не знает, как с этим бороться? Ульф не знает, как сражаться за Отечество?'

Он откатился от нее и поспешил натянуть нижнее белье и брюки. Она не сделала ни малейшего движения, чтобы последовать за ним, и совершенно неподвижно лежала на двух скомканных блузках.

'Ульф - солдат, он должен знать, как сражаться за Отечество... если таково его желание.'

"Об этом легко говорить".

"Какие-то парни разговаривали в "Гумбольдте"..."

Ульф скривил губы в быстрой судороге ярости. Он ненавидел, его бесило, когда она говорила о жизни в университете в Берлине. Ютте студентка второго курса машиностроительного факультета. Ульф второй год служит пограничником в Национальной народной армии. Она дочь директора промышленного комбината. Он сын водителя грузовика. Джутте - продукт партийной элиты. Ulf продукт добросовестной стороны.

'Что они сказали в "Гумбольдте"?'

Она улыбнулась ему, беспечная и счастливая в своей власти. "Они сказали, что есть только один способ бороться с ними".

"Каким образом это было?" В голос Ульфа вползла хрипота.

- Чтобы убежать от них... - Ее смех зазвенел совсем рядом с ним. "Который они ненавидят. Вот почему у них так много вас, симпатичных мальчиков, на границе.

Те, кто убегает от них, - это те, кто с ними борется.'

Он неуверенно пожал плечами. "Это невозможно".

"Некоторые делают это", - прошептала она. "Мы видим это по телевидению, которое приходит с Запада. Две семьи и они сделали воздушный шар, они сделали это.

Мужчина с планером, мужчина, который плавал с баллонами с воздухом, мужчина, который толкал лодку со своей женой и дочерью через Эльбу, теперь мальчик нервничал, и он сдерживался. "Вы его не видели".

"Это было сделано, так что это должно быть возможно".

"Если бы вы видели это сами, то вы бы так не говорили. Есть автоматические пушки, есть мины, проволока высотой более трех метров, есть собаки... порочные, ужасные вещи. Если бы вы видели границу, вы бы не сказали, что это возможно.'

Он помог ей выпрямиться, затем наклонился, чтобы поднять ее бюстгальтер и стряхнуть сосновые иголки с блузки. Она стояла, спустив брюки до лодыжек.

"Почему они идут туда, те, кто приходит на границу и сталкивается с оружием, которое вы держите?"

"Мы должны вернуться, или нас будет не хватать".

"Мальчик, который сказал, что нассал на Отечество, этот мальчик боится, что няня FDJ будет скучать по нему?"

Он опустился на колени у ее ног. Нелепая поза, и его нос коснулся верхней части ее ног, и он поцеловал ее и стянул с нее брюки, пока они не оказались на талии. Он стряхнул грязь с ее блузки и откинул ее волосы назад на прямой пробор. "Чего ты хочешь от меня, Ютте?"

Она взяла его за руку, и они медленно пошли к тропинке. "Я хочу, чтобы вы знали, что мой отец уезжает сегодня днем в Дрезден, на какую-то унылую встречу завтра рано утром, и моя мать едет с ним. Я хочу, чтобы ты была в их постели дома, когда эти детские игры закончатся.'

"Я должен сесть на поезд в полночь".

"Нассать на Отечество", - сказал мальчик. Глупый мальчик, ты получишь свой поезд.'

Он обнял ее за талию, сжал ее. Девушка тесно прижалась своими бедрами к его, когда они возвращались к шале. Они бы успели к обеду. На обед должно было быть тушеное мясо, обычное для воскресной трапезы в лагере Швиловзее.

Для Джонни это был тяжелый, изматывающий день. Топчется на месте, топчется на месте, ждет.

Он прогулялся по территории, нанес на карту географию небольшого леса, фруктового сада, теннисного корта с густой травой, лужаек и хозяйственных построек, бывших конюшнями. Место отдавало утраченным величием, все вышло из-под контроля. Новым было только сетчатое ограждение, увенчанное единственной нитью колючей проволоки, которая окружала границу.

Они были бы обязаны выбрать дом, подобный этому, подумал он, с лабиринтом комнат и плющом, цепляющимся за каменную кладку и разъедающим строительный раствор, и краской, осыпающейся с оконных рам. Рухнет прямо в кровавый подлесок, если они не будут осторожны. Смитсон и Пирс привезли с собой воскресные газеты. Во второй половине дня Джонни свернулся калачиком в кресле в холле и прочитал. Пришлось долго ждать, прежде чем подъехала машина, скребущая по гравию.

Чарльз Моуби ворвался в парадную дверь. Джонни инстинктивно встал. Это была власть, глава патронажа.

Джордж, овчарка, загнал их в гостиную, пока Моуби относил свою сумку в спальню. Картер выведен из комнаты для допросов и держит в руках свой блокнот. Но не Вилли. Смитсон и Пирс пробудились от своей сиесты. И Джонни, который был там, чтобы ему рассказали о миссии.

Они встали, разглядывая стулья, как будто даже те, кто был в команде, не были уверены в протоколе рассадки. Камин не был зажжен, шторы не задернуты. В воздухе витает мужественный холод.

Вошел Моуби, плотно закрыл за собой дверь, сел в кресло и жестом пригласил их сесть. Джонни сел немного поодаль от внутреннего круга.

Он еще не был частью их плана.

"Мы выпьем чаю позже. Я не хочу, чтобы миссис Фергюсон суетилась вокруг нас, когда мы начинаем, - сказал Моуби. Раздался нестройный хор голосов согласия.

"Теперь вы все познакомились друг с другом", - тихо сказал Моуби. "У вас была возможность немного познакомиться с мистером Донохью, хотя с этого момента я буду называть его Джонни.. Он улыбнулся. "Для всеобщего блага, - продолжил Моуби, - сначала мы рассмотрим историю, а затем план. Вилли Гуттман, советский гражданин, младший дипломат, дефекты из Женевы. Он не представляет для нас особой ценности, если бы не случайность его рождения. Вилли Гуттманн - сын доктора Отто Гуттманна, который так же важен для этой страны и ее союзников, как мальчик неважен. Отто Гуттманн возглавляет крупную и высокоспециализированную группу по исследованию оружия, которая в настоящее время работает над заменой для Красной армии MCLOS Sagger в линейке ПТРК

Моуби сделал паузу, позволяя этому осмыслиться. Джонни посмотрел на Генри Картера и увидел тень кривой улыбки.

"Отто Гуттманн сейчас пожилой человек, ему скоро исполнится семьдесят. Мы можем предположить, что если бы Советы не считали его работу первостепенно важной, они бы отправили его на пенсию. Они этого не сделали, и нет никаких признаков того, что до завершения этой нынешней программы ему будет разрешено уйти в отставку. Британский интерес к доктору Гуттманну довольно прост. Мы собираемся запустить программу создания нового основного боевого танка конца восьмидесятых. Он предусматривает минимум тысячу транспортных средств при средней стоимости оружия в полмиллиона фунтов. Тысячи рабочих мест связаны с производственным процессом. В случае обычных боевых действий в Европе этому танку придется столкнуться с оружием, которое в настоящее время готовится доктором Гуттманном в Падольске в Советском Союзе. Думаю, я ясно выразился. ' Это был не вопрос, но Смитсон пробормотал что-то в знак согласия, а Пирс протянул подтверждение. Картер поигрывал своим обручальным кольцом, как будто в сказанном не было ничего нового для него. Джонни сидел очень тихо. Это подбиралось к нему все ближе, прилив на пути к его замку из песка, подкрадывался все ближе.

"Вилли Гуттманн справился со своим уходом с блеском, который тем из нас, кто имел с ним дело здесь, трудно переоценить. Он стремился защитить своего отца от рождения сына, который предал приемную страну, поэтому для своего побега мальчик инсценировал несчастный случай с утоплением. Из того, что мы смогли впоследствии обнаружить, обман был успешным. И его отец, и советские власти, очевидно, считают, что Вилли Гуттманн утонул в Женевском озере. Вилли Гуттманн был близок со своим отцом, это были любящие отношения родителя и ребенка.

"Вилли рассказал нам, что каждый год его отец проводит двухнедельный отпуск в своем бывшем родном городе Магдебурге в Германской Демократической Республике. Магдебург находится в 48 километрах, то есть в 30 милях, от внутренней границы Германии. Полчаса езды по автобану. Доктор Гуттманн будет убивать в отеле "Интернэшнл" на Отто фон Герике Штрассе с первого воскресенья по 15 июня. Мы намерены, пока он находится в Магдебурге, убедить Отто Гуттманна воспользоваться возможностями для побега, которые мы предоставим, и таким образом последовать за его сыном на Запад.'

Сотня вопросов, тысяча отрицаний пронеслись в голове Онни.

Только трудности, только проблемы, только опасности. Но это был способ''

I ' Корпус; всегда обливать ледяной водой любой новый план.

"Мы прочитали о тебе все, что могли, Джонни. В пятницу днем я поговорил со всеми людьми, до которых смог дотянуться, которые командовали вами во время вашей службы в армии. Отчеты очень хорошие, это серия благодарностей... Мы хотели бы, чтобы ты, Джонни, поехал в Магдебург, убедил доктора Гуттманна воспользоваться возможностью воссоединиться со своим сыном, доставить его к месту сбора. Таково мое предложение.'

Джонни вздохнул, глубоко втянул воздух в легкие, хотел оглядеться вокруг, но все они смотрели бы на него, и он вместо этого уставился на ковер, пытаясь сосредоточиться на его узоре, в то время как его разум шатался, а сердце билось. провалился.

"Ты не будешь участвовать в фактическом переводе, Джонни, можешь не беспокоиться на этот счет, об этом позаботятся".

Джонни Донохью вернулся в состав, выстраиваясь в команде.

"Ваша работа будет заключаться исключительно в подходе и убеждении в Магдебурге.

Само собой разумеется, что принуждение здесь ни при чем.'

Почти настало время для слез. Почти настало время вскочить и схватить этих людей, обхватить их руками, прижать к себе и поблагодарить их, поблагодарить их из самых глубин.

"Со временем вы узнаете больше, но это общий план, и над деталями будет работать большая команда. Вам будет оказана вся необходимая поддержка.'

Слишком просто, не так ли? Притормози, Джонни. Это не может быть так просто. Не смотрите наверх. Если это кажется простым, это не так. Единственный совет, который он когда-либо получал от своего отца. Так в чем же подвох?

"Мы реагируем на события, Джонни. Разрешение на запуск этого приложения для нас было получено всего 48 часов назад. Нас это не беспокоит, у нас есть возможности, у нас есть опыт, и для выполнения важнейшей части плана нам нужны вы.'

Было ли сейчас время вспомнить, что его страна пнула его ... в пах, в костыль, пнула его чертовски сильно и согнула вдвое?

Нет, ты должен забыть об этом, Джонни, потому что, если ты не забудешь об этом, где будущее? Это навсегда - Черри-роуд и курсы немецкого языка в Техническом колледже?

"Что бы ни случилось в Ольстере, Джонни, это не имеет значения. Что касается каждого из нас здесь, то вы начинаете с чистого листа и чертовски хорошей репутацией за плечами.'

Повернись сейчас спиной, Джонни, и ты уйдешь обратно по Черри-роуд.

Таким же, каким ты был полтора года назад. Домой, в позор, обратно в тень.

"Я бы хотел попробовать".

Он поднял голову, и Моуби улыбнулся ему, Пирс пожал ему руку, Картер с явным удовольствием и радушием на лице ждал своей очереди, и Смитсон хлопнул его по плечу. Джордж, не сводя глаз с Моуби, оставался неподвижным и отстраненным.

Работая из офиса, временно предоставленного ему в штаб-квартире на улице Дзержинского, Валерий Шарыгин написал от руки то, что, как он надеялся, станет его окончательным отчетом об исчезновении Вилли Гуттманна. Нет, не исчезновение, утопление... Майор КГБ нахмурился про себя, его голова отвернулась от машинистки у окна. Отсутствие тела переводчика раздражало его, но он не мог больше ждать. Отпуск объявлен перед отъездом делегации в Организацию Объединенных Наций в Нью-Йорке на летнюю сессию Конференции.

Возможно, перед вылетом в Соединенные Штаты он позвонил бы Фуаро в Женеву.

Он был скрупулезен при написании отчета. Достаточно тщательный, чтобы лично навестить посланника из Министерства иностранных дел, который отнес имущество Гуттманна в квартиру его отца. Достаточно подробный, чтобы уловить горькую волну утраты, которая встретила посланца.

Чего он мог бы добиться дальнейшим затягиванием? Он ожидал, что, пока он будет две недели в Сочи, труп всплывет на поверхность Женевского озера.

Странно, что этого еще не было сделано.

Глава пятая

Лиззи Форсайт взбежала на два лестничных пролета в квартиру британского консула. Она позвонила в дверь и услышала приглушенный скрип открывающейся двери глубоко внутри и бормотание раздраженных голосов. Кто приходил в воскресенье вечером по делу к консулу? Он успокаивал свою жену, говоря, что не задержится надолго, задаваясь вопросом, какое дело не могло подождать до утра. Лиззи поправила прическу, приподнялась на несколько ладоней на каблуках и стала ждать.

- Да? - спросил я.

Лиззи улыбается. "Ты помнишь меня, Лиззи Форсайт?" Лиззи сияющая, с улыбкой и белыми зубами. "Я хотел тебя увидеть".

Он отшатнулся, как будто столкнулся с опасностью. Консул; вспомнил Лиззи Форсайт. Не каждый день он принимал у себя советского перебежчика, что он принимал человека из разведки в своей гостиной. Он не забудет Лиззи Форсайт и ее дрожащего мальчика и спокойную компетентность человека, который забрал его. К несчастью, он жестом пригласил ее войти и повел к своему кабинету, крикнув по пути в закрытую дверь, что не задержится надолго.

"Что я могу для вас сделать, мисс Форсайт?"

Она говорила с пылом штормового ветра в открытое окно.

"Со мной только что произошла самая удивительная вещь. Просто так и без предупреждения ... у меня начались месячные. Я потеряла надежду, смирилась с этим, родила ребенка, и теперь это пришло. Одному Богу известно, почему я так задержался. Что ж, теперь это пришло... итак, проблема решена.'

"Ты не..."

"Я не беременна, разве это не чудесно? Я хочу сказать Вилли, что не знала, как ему написать. Куда отправить письмо.'

"Ты не беременна?"

"Это замечательно, я думаю, это самое счастливое, что когда-либо случалось со мной". "А теперь ты хочешь рассказать Вилли?"

"Он захочет знать. Мне немного стыдно, правда... Я вроде как отговорил его.'

Теперь она была тише, спокойнее, прилив был постоянным. "Я не знаю, хотел ли он когда-нибудь жениться на мне. Вилли должен знать, не так ли? Это все изменит...'

Консул поморщился, на его лице ясно читалась боль, и он поднял руку, призывая ее остановиться.

"Скажите на милость, как это все меняет?" Он посмотрел в ее ясные, лазурные глаза и увидел, как в них заиграл свет, и услышал ее уверенность.

"Нам не обязательно жениться, ну, во всяком случае, не в спешке".

Он поднес руки к подбородку, потер кожу. "Не было более веской причины для дефекации Вилли Гуттманна, чем то, что вы сказали ему, что беременны и что он должен быть рядом с вами?"

"Примерно так, да".

"И теперь, когда ты больше не беременна, что, по-твоему, должно произойти?"

"Ну, он свободен, не так ли?"

"Свободен делать что?"

"Он может отправиться домой, если хочет", - выпалила она. "У него нет никаких обязательств передо мной".

"Он дезертировал. Ради тебя он сделал себя предателем.' Консул сделал паузу, вздохнул. "Второго шанса не будет, не передумаешь.

Он наткнулся на это, и все. Он тот, в ком мы заинтересованы, о ком заботится его собственная сторона... У Вилли Гуттманна больше нет дома.

"Это была такая же его вина, как и моя".

"Ты все еще хочешь выйти замуж за Вилли Гуттманна, прожить с ним остаток своей жизни?"

"Я не знаю". Уверенности не было, сияние угасло.

Просто секретарша, одна из ста, и красота, которую из нее вытеснили.

"Соответствующие органы проинформируют Гуттманна о том, что вы мне рассказали".

"Виноват не только я..."

"Убирайтесь, мисс Форсайт. Убирайся из этого офиса и никогда больше к нему не подходи.'

Она не понимала, он знал это, и его гнев был напрасен на нее.

Она не имела ни малейшего представления о том убогом беспорядке, который оставила после себя. Он попытался вспомнить лицо мальчика под его мокрыми и слипшимися волосами, но смог вспомнить только то, как он стоял рядом с девочкой, держал ее за руку, с любовью смотрел на нее и дрожал от холода озера.

Он подошел к двери и открыл ее, а затем пересек коридор и отпер входную дверь. Она поспешила мимо него, и когда она ушла, он услышал только резкий стук ее каблуков по ступенькам.

Они допоздна засиделись в гостиной.

Техническое задание на вечер было определено Моуби. Никаких разговоров о магазине, никаких сплетен об обслуживании. Это был выходной для всех заинтересованных сторон, последний, который у них будет, сказал Моуби, команда знакомилась со своим выбором, изучала манеры, привычки и особенности. На столе стояла бутылка виски и хрустальные бокалы, и уровень напитка понизился, когда языки развязались, а смех эхом отразился от стен. Моуби играл роль ведущего, стоя спиной к огню, организовывая мероприятие, вовлекая игроков, и делал это умело.

Генри Картер рассказывал о семейном отеле на побережье Коста-дель-Соль, охваченном забастовкой, где постояльцы готовили, стирали и заправляли постели, а также о подозрении на холеру на побережье. Эдриан Пирс рассказал о своих днях в Кембридже и о доне-гомосексуалисте, который посещал уроки в атласном халате, о погоне вокруг стола и бегстве обратно в свою комнату. Гарри Смитсон, с вожделением на лице и ухмылкой на губах, рассказал о 19-летнем младшем лейтенанте, которым был он сам, и о назначении в оккупационные силы в Германии, и об одолжениях, которые можно было получить за пару мягких чулок и плитку молочного шоколада.

Веселые, дружелюбные, бессмысленные разговоры и Моуби позволили Джонни оставаться на обочине, наслаждаться, но не вносить свой вклад. Оценивая их, взвешивая, он мог бы выжидать своего времени, наблюдая за развитием отношений. Ты не дурак, Чарльз Огастес Моуби. Никто не дурак.

Джонни купался в тихом удовольствии, потому что именно так иногда бывало в бардаке, и он был мотыльком, привлеченным к старому огню.

Джонни смеялся и посмеивался над скрытными лицами мужчин в комнате. Картер, у которого ничего не получалось, и история была о хаосе и провале. Пирс, чей сарказм был жизненно важным и режущим. Смитсон - циник, ни во что не верящий, никому не доверяющий.

Довольный тем, что был главным, отдавая им головы с определенной целью, Моуби разлил виски.

И было приятно снова стать частью чего-то. Шум комнаты подчеркнул узость спасательного засова, который Джонни выбрал для себя на Черри-роуд. Сбежал, не так ли? Сбежал в укрытие после ужасного судебного разбирательства. Избегал контактов с великим внешним миром и опирался на поддержку своей хрупкой матери. Нездоровый, но неизбежный. Что бы сделал любой из этих людей, если бы они сидели на широкой скамье подсудимых Королевского суда на Крамлин-роуд? Пришли бы они в норму и стерли память о военном эскорте, который каждое утро и после полудня проходил через город, и о надзирателях с суровыми губами, с ключами, цепями и наручниками? Виски помогло воспоминаниям разгуляться, и с боем часов внимание Джонни к шуткам и анекдотам ослабло, сменилось. Что эти люди знали о суде за убийство?

Ничего, Джонни, но это не их вина. И они делали все возможное, чтобы заставить его забыть. Но они знали... Конечно, они, черт возьми, знали.

Суд лорда-главного судьи Северной Ирландии. Высокий потолок, выкрашенный в красный цвет, декоративная лепнина, подвесные светильники, яркие обои, слои стертой зеленой краски на скамье подсудимых и скамьи для адвокатов, журналистов и публики. Лорд главный судья, без враждебности или доброты, спрашивает и прощупывает, записывая свои ответы скрипучей ручкой. Адвокат обвинения, недоверие к его поднятым бровям и голосу, который задавал тихие, острые вопросы. Отец девочки и ее братья, все в шеренге, все сгорбились и смотрят на Джонни, их глаза не отрываются от него, все ненавидят его за ту невосполнимую потерю, которую он принес в их дом. Картер, Пирс и Смитсон знали об этом. Моуби прочитал бы досье, ознакомился с обвинением и защитой, прежде чем посылать своих приспешников привезти Джонни в Лондон. Привести бедного дурачка, который будет делать то, что ему сказали, чтобы он мог восстановить свой статус свободного человека.

37

Жалкими и хныкающими они казались ему сейчас, его объяснения в зале суда.

"Все по-другому, когда ты сидишь здесь, все происходит не так, как ты описал, не тогда, когда ты на земле ..."

"Это произошло очень быстро. Это не то же самое, что сидеть в кинотеатре и смотреть это на экране ...'

"Да, в то время я действительно думал, что у человека, в которого я стрелял, был пистолет.

Я думал, что моя жизнь в опасности, моя жизнь и жизнь тех людей, которые были со мной...'

"Я противостоял вооруженному террористу, это все, что я думал ..."

И мертвая тишина неверия. В суде всегда царит непрощающая тишина и ожидание, пока лорд-главный судья оторвется от своей бухгалтерской книги и Адвокат сформулирует свой следующий вопрос. Отчаянная тишина сосредоточилась на мужчине, который сидел в низкой ложе для свидетелей в чистой рубашке, простом галстуке и спортивной куртке.

Советую закручивать винт, загоняя его глубже. "Предложение, которое я сделал вам, капитан Донохью, заключается в том, что вы верили, что ваше военное звание и особый характер ваших обязанностей ставят вас выше закона. Я предполагаю, что вы умышленно проигнорировали стандартную процедуру подачи вызова перед открытием огня. Я предполагаю, что вы были готовы застрелить любого человека, террориста или гражданского, который приблизится к тайнику.'

"Все было не так..."

На что это было похоже, Джонни? Джонни, неподвижный и влажный, в папоротнике и под ежевикой живой изгороди, и фигура, склонившаяся над лисьей норой, мерцание пластикового мешка для удобрений, когда его вытаскивают, мешок засовывают обратно в яму. Фигура, невысокая и легкая, поднимается на ноги, а затем врученный ему пистолет... не пистолет, Джонни, складной зонтик. Один выстрел из Армалита, половина крика и кувыркающаяся фигура. Поймал гребаную свинью, сказал капрал позади него. Радиосвязь для сил быстрого реагирования. "Лендровер" в переулке через десять минут, и голос, зовущий из фермерского дома на холме, выкрикивающий имя девушки в панике и отчаянном страхе.

Пирс растягивал свою историю, разыгрывая отдельные моменты глазами и руками. "... ему больше всего нравились мальчики из начальной школы, он считал, что у него больше шансов трахнуть их, потому что они не были частью сцены в "Тринити", они бы испугались, что их отправят домой. Он был дерзкой старой репой. Один парень пришел прочитать эссе, когда у него было позднее свидание в доме медсестер, он был весь намазан лосьоном после бритья и тальком. Старик совсем обезумел, едва дал парню время достать свой сценарий из сумки... '

Мейв О'Коннор прострелена в правую часть груди, каменная смерть. Джонни изо всех сил вжимается в изгородь. Почему девушка, ради всего Святого? Капрал, скулящий, как барсук, у которого нога в ловушке для джина. Бессловесное путешествие в "Лендровере" до полицейского участка Киди. Телефонное сообщение из штаба бригады; ничего не говорите, ничего не подписывайте, имя и звание и ничего больше. Прибытие офицера юридической службы армии, людей из Отдела специальных расследований и

38

лица, полные презрения и неодобрения, а Джонни не брился три дня и нуждается в горячей еде и чистой постели.

Говоря это, Смитсон со смехом пожимал плечами. "... за фунт сосисок вы могли бы найти проститутку, которая действительно вытолкала бы своего старика из постели и отправила его сидеть внизу и ждать, пока вы закончите.

И когда вы спускались по лестнице, он благодарил вас за то, что пришли, и говорил, что надеется, что вы позвоните снова. Чертовски чудесное время, которое мы провели

...'

Кузен девушки нашел тайник. Боевая куртка, черный берет, пистолет "Люгер", пачка промышленных детонаторов. Нашел это, когда гулял с фермерской собакой, которая обнюхала дыру. Сообщил об этом, и католик тоже.

Выполнил свой гражданский долг. И семья обсуждала это у себя дома, и Мейв О'Коннор услышала разговор, когда пошла ужинать к своей тете, и она была ребенком, и ей было любопытно, и никто не счел нужным предупредить семью, чтобы они держались подальше. Мэйв О'Коннор с бледным и симпатичным лицом, веснушками и налетом ужаса, застрелена, потому что Джонни Донохью не бросил вызов, поверил, что ведет войну, принял подростковую тень за своего врага. Под судом за убийство, перед лицом всего величия закона, с пожизненным заключением, которое он должен отбыть, если дело пойдет против него. j

Им все равно, этим людям. Чарльзу Моуби, Генри Картеру, Эдриану Пирсу и Гарри Смитсону, им насрать. Есть работа, которую нужно выполнить в Германии, и Джонни - тот, кого они хотят для этого.

"Ты что-то очень тихий, Джонни", - прогремел Моуби.

"Не ожидайте, что он будет конкурировать с Гарри", - сказал Картер.

"У вас будет такой же для лестницы?" Моуби рванулся вперед с бутылкой.

"Еще один, совсем маленький. Тогда мне пора спать.'

"Совершенно верно". Моуби наполнял стакан Джонни. "Доза Пирса и Смитсона наносит больший ущерб, чем литр этого яда".

Они все рассмеялись, и Джонни вместе с ними. Он имел право присоединиться к ним, не так ли? Он был в команде, неотъемлемой частью ее, И утром должна была начаться работа.

В своей затемненной спальне Вилли услышал шаги на лестнице и голоса, доносившиеся из-за его двери. Он сворачивается калачиком " под своей простыней и одеялами, чтобы согреться.

Изменения в домашнем хозяйстве не были объяснены ему. Картер просто сказал, что утром с ним встретятся новые люди, которые зададут новые вопросы, и что он должен ответить на них как можно лучше. Возможно, утром он снова спросит, когда они с Лиззи воссоединятся. Но он спрашивал об этом каждый день, и ответ всегда был расплывчатым, и никто не называл ему определенной даты. Почему они хотели знать о его отце?

Почему его отец был единственной темой, которую Картер обсуждал в течение двух дней? Какой у них был интерес к старику? Шум в доме стих, но то, что компания снизу забралась в постель, разбудило Вилли, сделало его разум ясным и бдительным. Сон теперь давался ему с трудом.

Он быстро оделся, пальцы возились с пуговицами его туники. Безумный, быстрый и торопливый, потому что он посмотрел на часы и вскочил с кровати. И она была быстрее, натянув брюки и застегнув юбку, натянув свитер через голову, не обращая внимания на свои растрепанные волосы.

"Они убьют меня, если я опоздаю на поезд", - пробормотал он, как будто в ней он мог найти облегчение от наказания.

"Не двигай ногами", - рявкнул Ютте, завязывая шнурки на ботинках, заражаясь его страхом.

Ульф Беккер повернулся к кровати, растрепанный и потревоженный, помятый и использованный. "Вернутся ли они?"

"Не раньше завтрашнего дня, я же сказал тебе. Я бы сделал это позже.'

"Я получу дополнительные обязанности на месяц".

Девушка схватилась за свою маленькую сумочку. Вместе они ввалились через парадную дверь, Ульф спотыкался под тяжестью своей холщовой сумки. Сбегать вниз по лестнице, потому что ждать лифт всегда было слишком долго, бежать и надеяться, что они никого не встретят, выбегать на ночной воздух и чувствовать, как сквозняк треплет их шнурки.

Рука об руку на тротуаре, а затем колебания девушки, она тянет в одну сторону, он - в другую.

"Мы должны доехать на метро до Александерплац, затем на скоростной железной дороге..."

"У нас нет времени, мы должны бежать к скоростной железной дороге". Гнев Ульфа усилился, когда вечерняя прохлада отрезвила его.

"Быстрее доехать до Шиллингштрассе и метро".

"Мы должны ехать прямо к S-Bahn". Ульф выкрикивал свои аргументы и использовал свою силу, пока девушка не позволила себя оттащить. Ульф бежит вприпрыжку, и ручка сумки режет его ладонь, ее большая часть ударяется о его колено.

Двигайся рядом с ним широким и плавным шагом. Где девушка нашла такую скорость? Где она нашла его после того, что она сделала с ним на кровати своей матери? Вниз по Лихтенберге штрассе, мимо огромных зданий многоквартирных домов, мимо пустых окон, мимо задернутых штор, мимо опустевших игровых площадок с детскими тренажерами. Топот ног по асфальту, отдающийся эхом и хриплый. Спускаемся на Хольцмарк штрассе. Никто на улице им не мешает, машины только на расстоянии и никакой опасности. Перебегал дорогу там, где были светофоры для пешеходных переходов, бежал по тротуарам. Вздымающиеся груди, и ее груди подпрыгивают при движении, его рука ноет от веса сумки.

На станцию Янновицбрюке. Переходите из рук в руки. Ныряю вниз по широкой лестнице. Ульф достает из кармана пригоршню монет, Ютте роется в кошельке. Две монеты по двадцать пфеннигов в автомат.

Еще больше лестниц и коридоров, по которым разносился тяжелый, нечищеный туннельный запах. Кто ставит на то, что первый будет на трассе Копеник и Эркнер, а не на трассе Шоневайде? Платформа опустела. Только двое молодых людей, чтобы создать свою собственную компанию. Высокий парень в форме пограничника Национальной народной армии, серая ткань хорошо сидит на нем, брюки сидят ровно в складках, ярко-зеленый эполет и лента на запястье. Девушка с чистым лицом, спортивная и стройная, которая повисла на его руке и пристально смотрела на его лицо, и чьи светлые волосы были длинными, распущенными и небрежными. Оба делают огромные, судорожные вдохи в холодный ночной воздух.

Ульф снова посмотрел на свои часы.

"Не делай этого", - сказала она.

"Возможно, еще есть шанс..."

"Возможно..."

Поезд подал сигнал о своем приближении, глубоко в черном колодце туннеля, дразня их медлительностью своего приближения. Продвигается медленно, продвигается с назначенной скоростью.

"Есть ли шанс?" - спросил я.

"Возможно..." Ее дыхание выровнялось, а груди были неподвижны, и соски упирались в шерсть ее свитера, и мальчик ничего так не хотел, как прижаться к ней лицом и почувствовать ее тепло и нежный аромат ее тела. "Я думаю, что это невозможно. Но мы попытаемся, любимая, мы попытаемся отправить тебя обратно в Веферлинген.' Она слегка рассмеялась.

Поезд медленно, неуклонно подъезжал к станции. Никто не уходит, только молодая пара присоединяется. Остановка на несколько секунд, и двери за ними закрывались. Один в вагоне с деревянными дощатыми стенами и рекламой ополаскивателей для рта и страховых полисов, в темноту туннеля, в душный туннель, раскачивающийся. Ютте сидела очень близко к своему мальчику. Бедро к бедру, ее рука переплетена под его рукой и покоится на его колене, ее голова на его плече. Выбираемся из туннеля в ночь.

Четкий стук колес по рельсам. Одурманивающий, усыпляющий ритм.

"Ульф".

Он думал только о том, как он проведет время до раннего утреннего поезда. "Да".

"Я говорил тебе, что у меня есть дядя, который живет в Гамбурге?"

"Ты сам мне сказал".

"Ну, на самом деле это не Гамбург, там находится его фабрика. Он живет в Пиннебурге, который находится на автобане, ведущем в Гамбург.'

"Ты сам мне сказал".

"Он приезжал к нам прошлым летом". Поезд вползал на слабо освещенные платформы Трептауэр-парка. "Он приехал на своем "Мерседесе". Когда он был припаркован возле нашей квартиры, многие люди пришли посмотреть на него, не очевидно, но у них была возможность полюбоваться им.'

- И что? - спросил я.

"Знаете ли вы, что его дети не пришли навестить нас, потому что они сказали, что приезжать в ГДР слишком утомительно, они сказали, что это пустая трата времени. Мой дядя сказал, что если я когда-нибудь доберусь до Гамбурга, он даст мне работу.

Даже секретарю, по его словам, платят больше двух тысяч марок в месяц.'

"Более чем в четыре раза больше, чем берет мой отец". Ульф мог представить это, Ульф мог это почувствовать. Зарплата новобранца NVA составляла 44 марки в месяц, включая питание, проживание и транспорт. "Но там все дорого, вы много платите за квартиру".

"Но не на машину, не на телевизор, не на пару джинсов. Вы смотрите рекламу по их телевизору по вечерам.'

Ульф устало откинулся на спинку стула. Он возвращался в Веферлинген, к мальчику, который любил ее и знал ее, а она говорила о цене телевизора и зарплате секретарши в Гамбурге. Поезд приближался к Плантервальду. Они все еще были одни в вагоне.

"Когда мы были в Тирпарке, мой дядя сказал, что многие молодые люди все еще могли уйти, отправиться туда".

"Если кто-то заплатит, то, возможно, это возможно. Есть преступники, которые предоставят поддельные документы, попытаются убрать людей. Они берут тысячи марок, западные марки, и многих ловят. Они отбросы, грязь, торговцы людьми.'

Ютте была близко к нему, и ее губы коснулись мочки его уха, и ее голос был подобен легкому ветру среди листьев, и ее пальцы выводили узоры на поверхности его брюк. "Мой дядя говорил об этом.

Он сказал то, что сказали вы. Но он говорил о границе, Ульф. Он сказал, что это может быть нарушено.'

Он хотел только любить ее, а она дразнила его до ярости. "Одно дело говорить об этом, другое - действовать. В нем так много всего, ты знаешь это? Запретная зона глубиной пять километров. Забор во внутренних районах, который электрифицирован. Есть вышки для наблюдения, есть патрули, есть минные поля, есть автоматические пушки. Вы даже не можете перелезть через забор... Легко говорить об этом, легко только говорить о пересечении.'

Они проезжали через Баумшуленвег. Никто не сел в поезд, никто не сошел с поезда.

"Мой дядя сказал, что его можно было бы обойти, но было одно условие, одна вещь была необходима

- Что это было? - спросил я.

"Кто-то из стороны, которая предпринимает попытку, должен знать определенное место.

Вы не можете действовать вслепую и надеяться на победу, но если вы знаете место... Он прочитал об этом в журнале "Стерн", там есть места...'

Поезд замедлял ход, машинист изо всех сил жал на тормоза, колеса визжали по рельсам, светящаяся вывеска мелькала за окнами.

Betr-Bahnhof Schoneweide. Тридцать четыре минуты после полуночи.

Время отправления в Магдебург было через тридцать минут после полуночи. Ульф был на ногах и с яростным нетерпением ждал, когда откроются двери, Ютте сжимала его руку в тисках обладания.

"Ты собираешься баллотироваться?"

Он кивнул.

Двери открылись. Они бежали, вытянув ноги, мальчик и девочка, шаг за шагом. Вдоль платформы, вниз по ступенькам, по коридору, вверх по ступенькам. На главном вокзале рядом с открытой, голой платформой стояли вагоны. Вагоны, следовавшие маршрутом "Потсдам, Бранденбург, Гентин, Бург, Магдебург, Хальберштадт". Раздается свисток, визжащий в его ушах. Поезд скользит вперед, ползущий и беспокойный. Ульф подскочил к ближайшей двери, рывком распахнул ее и запрыгнул на высокую ступеньку..

Он услышал ее голос, твердый вопреки набирающему обороты движению поезда.

"Найди мне это место, любимый. Найди это для меня.'

Он покачал головой, как будто пытаясь избавиться от боли, а она улыбалась, и ее лицо горело ярким светом маяка, и ее глаза сияли, глядя на него.

"Найди это и напиши мне".

Она повернулась и больше не искала его и потерялась на спускающихся с платформы ступенях.

Ульф Беккер начал охоту за местом. На ночном поезде до Магдебурга было бы 4 часа езды.

Эрика Гуттманн переоделась в ночную рубашку и халат, сделала это перед тем, как отнести отцу чайник с чаем. Она прочитала книгу и послушала свое радио, и не могла найти усталости. Беспокойство помешало этому, беспокойство и обида, порожденные наблюдением за его ухудшающимися усилиями поддерживать тесный распорядок их жизни с тех пор, как пришла телеграмма из Женевы. Пожилой мужчина, и стареющий, и растущий в своей зависимости от нее с течением дней.

Ренате была и родственницей, и другом. Троюродный брат и современник. Они встречались в городе с тех пор, как она помнила каникулы в Магдебурге. Ренате всегда была рядом, начиная с тех дней, когда я переодевалась, играла в скакалки и устраивала пикники, вплоть до взрослой жизни и уверенности в себе. Ренате - одинокая девушка, такая же, как она сама, и искрящаяся жизнерадостностью, которая была шампанским для Эрики после долгой зимы и медленной весны в Москве. Удивительно, что такая милая девушка, как Рената, прелестная, как цветок, позволила себе стать любовницей полицейского. Полицейского звали Гюнтер Спитцер. Двух девушек захлестывали взрывы смеха, когда они говорили об этом романе.

Но, по крайней мере, он был старшим офицером, он занимал видное место в шуцполиции. Какой выбор сделала ее милая подруга. Но меньше чем через месяц они могли бы поговорить об этом. Из ящиков своего стола она достала блокнот и ручку.

Моя дорогая Рената,

Вы, наверное, слышали об ужасной вещи, которая произошла с Вилли в Женеве

...

Глава шестая

В понедельник утром и в последующие дни в ванной комнате было тесно. И ровно в восемь часов миссис Фергюсон, ворвавшаяся в столовую со своими подносами с жареной едой, кувшинами кофе, чайниками и подставками для тостов, собрала полный зал.

Неистовое веселье общества трудящихся, состоящего исключительно из мужчин. Все вместе, парни, Моуби, казалось, говорил, что нам всем есть чем гордиться, и только лучшее будет приемлемо.

"Если не возражаете, масло, пожалуйста".

"Иду к тебе, Адриан".

- А мармелад там есть, Гарри? - спросил я.

"Хотелось бы, чтобы старушке принесли немного приличного колфи, верно, Джонни?"

"Слышали новости этим утром, о чертовой забастовке работников канализации?"

"Ничего не меняется, не так ли, Генри?"

"Давайте, парни, каждый по назначению".

"Да, мистер Моуби".

Люди из Службы собираются вместе со своими индивидуальными областями знаний в операции, и все прилагают усилия, чтобы затащить Джонни в свое гнездышко.

Моуби и Картер, последние, кто покидает стол.

"Отстраненный, не так ли, мистер Моуби. Отстранен от нас, как будто он неприкасаемый, ты так не думаешь?'

"Самостоятельный и самонадеянный, вот каким я его вижу, Генри, и это то, что я ищу".

"Он относится к холодному сорту рыбы".

"Таким, каким он должен быть за то, чего мы от него хотим".

"Ты знаешь, что он даже принес сюда свои старые армейские ботинки. Багажа почти не было, но он настоял на ботинках,

Смитсон сказал мне. Можно было подумать, что он выгнал их несколько месяцев назад.'

"Будем надеяться, что они ему не понадобятся. Будем надеяться, что мы не увлекаемся бегом по пересеченной местности... Забирай его медленно, Генри, медленно и осторожно.'

"Расскажи нам о его здоровье, Вилли, о его физическом состоянии".

Картер за столом с большим блокнотом, иногда Моуби рядом с ним и принимает меньшее участие. Вилли сидел в кресле с прямой спинкой, в котором ему было бы трудно расслабиться. Джонни сел позади мальчика.

"Сейчас он старик, ему почти семьдесят. До своего шестьдесят пятого дня рождения он ходил в спортзал, который находился в спортивном клубе рядом с нашей квартирой, но он напрягся и не вернулся. Раньше у нас была собака, и он мог гулять с ней, но она умерла несколько лет назад. Он сказал, что было слишком сложно заключить еще один. Каждые двенадцать месяцев он проходит медицинское обследование, которое проводится армией в Падольске. Теперь он не может далеко уйти. Он всегда любил гулять, когда мы с Эрикой были моложе, ему нравилось ездить с нами в горы Гарц, в Вернигероде или Кведлинбург, а затем гулять по холмам и лесам. Я думаю, что у него небольшой ревматизм... Почему вы задаете эти вопросы, мистер Картер?'

"Это не твоя забота, Вилли. Просто отвечай как можно лучше, как ты это делаешь.'

Во второй половине дня Джонни сидел в гостиной с Адрианом Пирсом.

Военные разговоры и воскрешение знакомых тем из былых времен до Белфаста, до суда, до возвращения на Черри-Роуд.

"Вы будете работать с человеком, который является экспертом в области брони и средств противодействия ей. Возможно, что цель миссии не увенчается успехом, что вы не приведете его сюда, но вам удастся с ним поговорить. Возможно, что дезертирство окажется выше его сил... И было бы чертовски глупо, если бы человек, которого мы послали, забыл, как выглядит передняя часть основного боевого танка. Это своего рода более свежий курс, Джонни, и к тому времени, когда мы тебя отправим, я хочу, чтобы танки, ширина брони, напорное устройство, система управления и все остальные атрибуты перестали звучать у тебя в ушах.'

Всегда ужинайте в семь, подскажите по часам, все садятся, расстилают салфетки, наполняют стаканы водой, молоком или кока-колой. Два сдвинутых вместе стола. Хлопчатобумажная ткань, которая была чистой каждый день. Все наблюдали за дверью на кухню, через которую миссис Фергюсон должна была войти с вечерним угощением. А после ужина вернемся в гостиную к Джонни и с ним Гарри Смитсону.

"Мы хотим, чтобы вы знали как можно больше, прежде чем перейдете границу. Ты вспомнишь некоторые основы из своих дней в корпусе "Я", забудь об этом и послушай меня. РДР - это порабощенное государство. Режим Социалистической партии Германии, которая в будущем будет называться СЕПГ, выживает благодаря постоянному размещению на ее территории гарнизона минимум из 20 советских дивизий полной численности. Фактически страна подчинена штабу советского военного командования в Цоссен-Вунсдорфе под Берлином.

Когда ты провернешь это дело, Джонни-бой, вот откуда раздастся визг, вот откуда будет толчок, чтобы надрать всем задницы в поле зрения, пока не наступит царство небесное. Я сказал, что это порабощенное государство... Вдоль границы протяженностью чуть менее 900 миль с Западной Германией расположен невероятно дорогой комплекс пограничных укреплений, насчитывающий около 50 000 человек, развернутых, чтобы не дать своим собственным братьям и сестрам сбежать в БДР. Итак, начните с оккупационных сил и закрытых границ, и у вас появится кислый привкус во рту, вы можете называть меня фашист, если хотите, и это не будет вас оскорблять, но это мой взгляд на это место, и я подробно вас проинформировал. Им так нравится там жить, что, по последним подсчетам, более двух миллионов девятисот тысяч граждан покинули его, показали своим хозяевам два пальца и сбежали. Это Германская Демократическая Республика, Джонни. Возможно, я просто старый ублюдок правого толка, но я ненавижу это место, потому что оно зловещее, оно скучное, оно серое". "Ты собираешься причинить вред моему отцу?"

Лицо Картера вытянулось от удивления.

"Нет... ничего подобного

"Почему ты хочешь так много знать о нем и о его отпуске?"

Вилли перебил его, его голос был напряжен.

"Это просто рутина", - поторопил Картер. "Мы не собираемся причинять вред твоему отцу, почему мы должны?"

"Вы лжете мне, мистер Картер".

"До сих пор ты очень хорошо справлялся, Вилли, ограничься ответами на наши вопросы". Потеря контроля со стороны Картера была мгновенной. Режущий холод снова прозвучал в его голосе. Со своего места Джонни видел все это, и это восхищало его.

"Это ложь", - закричал мальчик.

Щелчок дверной ручки насторожил Джонни, и он обернулся, чтобы увидеть Джорджа в дверном проеме. Мальчик тоже услышал бы стук двери, понял бы его сигнал. Под угрозой спереди и сзади протест Вилли был подавлен.

"Все в порядке, Джордж. Здесь нет никаких проблем, не так ли, Вилли?' Ледяная улыбка Картера. "... Ты рассказывал мне, Вилли, о программе твоего отца в Магдебурге. Давайте начнем снова с того, с кем он там встретится.'

Мальчик колебался, он бы услышал, как закрылась дверь. Он полностью развернулся лицом к Джонни. Джонни отвернулся, не встречаясь с ним взглядом.

"Есть много людей, с которыми он встретится", - тихо сказал Вилли. "У него там много друзей. В Валлонеркирхе есть пастор, он мой многолетний друг, мой отец всегда посещает евангелистскую церковь, и человек, который держит книжный магазин рядом с Клостер Унсер Либен Фрауэн, он тоже мой друг. Есть еще один пастор из Dom, кафедрального... он пойдет к нему повидаться...'

В баре гастронома на окраине Висбадена Адам Перси встретился со своим другом из далекого прошлого. Офицер службы, проживающий в Бонне, проехал 100 километров по автобану, чтобы встретиться с человеком, которого он знал со времен оккупации и первой вербовки граждан Германии для работы в разведывательной службе, финансируемой Великобританией. Через стол от него, разделенный двумя кружками пива, сидел сотрудник Западногерманской федеральной разведывательной службы, Bundesnachrichtendienst, и хорошо привык к частным делам, которые обходили официальные контакты между коллегами из SIS и BND.

Перси, пожилой человек с избыточным весом, не желающий соблюдать диету, предписанную врачами во время его отпуска в Лондоне, быстро просмотрел переданное ему досье.

"Вы понимаете, мистер Перси, мне было нелегко получить доступ к этому. Этот раздел не из тех, которые касаются меня.'

"Я понимаю, Карл, и то, что ты оказываешь мне большую услугу..." Дорогостоящая услуга.

"Если бы вы обратились непосредственно к разделу, ответственному... тогда для тебя было бы больше.'

"Не таинственный и чудесный лондонский уклад. Контакт не разрешен, на столе ничего нет. Непреклонен в этом.'

"Вы знаете об этих людях, мистер Перси? Мы относимся к ним как к грязи, как к чему-то злому, ты это знаешь.'

"Не мне рассуждать, почему. Лондон командует, я обеспечиваю. Я очень скромный человек. Тебе обязательно было расписываться за файл?'

"Конечно... будьте осторожны, мистер Перси, когда будете иметь дело с этим человеком...'

Перси закрыл тонкую папку с именем, фотографией и номером удостоверения личности Германа Ленцера, толкнул ее через стол мимо небольшой лужицы пролитого пива. "Будь предельно осторожен, Карл".

"Они могут сжечь тебя, эти люди".

"Мне нужна не характеристика, а рекомендация по эффективности. Кажется, у меня это есть.'

Конверт последовал за папкой через стол и оказался в атташе-кейсе немца. Двое мужчин допили свое пиво.

"Джонни, ты наверняка видел, как варят в емкости, я уверен, ты видел это на полигоне. Это довольно отвратительно. Они не выходят, когда в них попадают современные противотанковые снаряды. Их расплавляют, они прилипают к внутренним стенкам, они сливаются со сталью башни. Не создано ни одного танка, который был бы неуязвим для новых бронебойных и дробящих снарядов. Все, что мы можем сделать, это попытаться свести к минимуму зоны опасности, это и научить процедурам уклонения. Танк - это королева поля боя, когда она неистовствует, она великолепна, проницательна в прорыве. Когда ее перехитряют, когда технология против нее, тогда она просто ящик смерти. Они развивают свои силы противодействия, пока мы работаем над нашим ударным оружием. В военной эволюции всегда так, параллельные линии. Но теперь у нас есть шанс поднапрячься за их счет. Такой шанс выпадает не часто, Джонни Пирс рисовал. Широкие линии на бумаге, тупой нос и направляющие ребра ракеты.

Мужчина, назвавшийся Джоном Доусоном, зашел в офис туристического агентства на узкой, разбитой улице недалеко от дублинской реки Лиффи.

Это была идея Картера, чтобы организация поездок Джонни осуществлялась из Ирландской республики. Лучше, чтобы заявление на визу и проживание поступало из Дублина, чем из Лондона.

Лучше, потому что это создало бы предпосылки для затуманивания компьютеров и проверки, которую власти РДР могли бы применить к приезжим с Запада в их страну.

Мистер Доусон понял, что фирма специализируется на организации праздников в Восточной Европе, и сказал, что у него было желание посетить Германскую Демократическую Республику. Он хотел увидеть город Магдебург, он читал о нем, и это показалось ему прекрасным историческим местом и хорошей отправной точкой для путешествий в горы Гарц. Ему требовался одноместный номер в городе, и даты, когда он мог уйти с работы, были между 11 и 18 июня. Молодой человек за стойкой взглянул на настенный календарь, поморщился, вспомнив , сколько у него осталось времени на приготовления, и пообещал, что телекс с запросом на бронирование будет отправлен в тот же день в восточногерманское агентство Berolina в Лондоне.

Каким образом мистер Доусон хотел бы путешествовать? Он бы поехал поездом. Из какого западногерманского города? Он должен был уехать поездом из Ганновера. Хотел ли мистер Доусон, чтобы агентство забронировало авиабилеты из Дублина в Западную Германию?

Нет. У мистера Доусона были дела, которые нужно было уладить во время визита в Великобританию. Он сам позаботится о том, чтобы добраться до Ганновера, но он был бы признателен, если бы железнодорожные билеты были куплены в Дублине. Будет ли удовлетворительным депозит в размере 30 фунтов стерлингов? Полностью удовлетворяет.

Более подробная информация. Дата рождения. Место рождения. Оккупация. Номер паспорта... Информация была предоставлена секретарем посольства Великобритании в Дублине, работающим над точным изложением. Он назвал номер паспорта, который все еще лежит в подвалах Сенчури Хаус, ожидая внимания эксперта, который проставит штампы различных иммиграционных чиновников для проверки подлинности.

Джон Доусон был учителем.

"Я уверен, что трудностей не возникнет", - сказал молодой человек. "Когда они вытаскивают свои пальцы, они могут двигаться довольно быстро".

"Я надеюсь на это. Это будет мой первый приезд туда, своего рода отпуск с отличием.'

"В 1968 году они приняли свою вторую конституцию, гарантирующую свободу личности, но это не документ, регулирующий власть государства и его органов, как это было бы на Западе. Это не ограничивает власть правительства, это узаконивает эту власть. Идеология системы всегда на стороне ее граждан, потому что они поняли, что инфраструктура имеет первостепенное значение. Все находится в процессе формирования пирамиды, все ведет обратно к Центральному комитету СЕПГ. Основание пирамиды очень широкое. Существует Свободный немецкий Геверкшафтсбунд, который является профсоюзной организацией, насчитывающей более 7 миллионов членов. Есть "Свободная немецкая молодежь", молодежная организация, на учете у которой числится 13/4 миллиона детей. Есть первопроходец Эрнст Тельманн, который производит кусачки от 5 до 14, всего их 2 миллиона.

Партия, SED, насчитывает 2 миллиона членов или чуть больше. Вы не можете преуспеть в этом обществе, не принадлежа или не имея принадлежности, вы не можете просто отказаться и сказать, что вам это неинтересно, а затем рассчитывать получить работу бригадира или место в приличном колледже. И система увековечивает свою собственную безопасность. Он следит за людьми, душит их так, что они не знают, к кому обратиться за сочувствием. В основе партии лежит 500 000 партийных ячеек. Глаза и уши, шпионская сеть, если так можно выразиться. Это соты идеологической надежности. Это создает подозрительное, любопытствующее сообщество, где люди верят в право доносить на своего соседа или незнакомца на их улице. Ты должен быть осторожен, Джонни, все время осторожен. Ты должен следить за собой, потому что за тобой будут наблюдать. Вы будете нанесены на карту и обследованы людьми, которым вы более чем интересны.

Мораль в том, что ты продвигаешься медленно, Джонни, шаг за шагом. Вы не разговариваете с людьми там, вы не ожидаете найти друга... они могут получить 5 лет тюрьмы за критику государства в адрес иностранца... ты идешь сам по себе, ты остаешься сам по себе. Осознайте это, и вы сможете победить, примите изоляцию, и у вас все будет хорошо.'

Телефонный звонок Моуби заставил миссис Фергюсон пробежаться по лужайкам и найти его, когда он прогуливался под деревьями позади дома. Ответ пришел из Бонна. Его ожидали на первом рейсе следующего дня.

Мужчина, с которым он должен встретиться. Это был еще один шаг вперед и важный шаг, потому что он укрепил приверженность Службы операции. Он летел в Германию, и они уже не были на стадии эскизного планирования.

Поднимаясь по лестнице, чтобы забрать свою одежду, Чарльз Моуби был удивлен, что румянец нервозности окрасил его лицо.

"Расскажи нам об Эрике, Вилли".

"Ей двадцать девять лет. Мой отец ее очень любит.

В последние несколько лет он во многом полагался на ее поддержку, вот почему она сейчас работает с ним в Падольске. Она действует там как его секретарь, а также как его защитник. Она отвечает на его телефонные звонки и назначает встречи, таким образом, она пытается убедиться, что он не перенапрягся.'

"Будет ли она на вечеринке, Вилли?"

"Вы хотите всегда предоставлять лейбл... Она - человек, выросший в государстве, где политической системой является коммунизм. Как же тогда она может быть кем угодно, только не коммунисткой? Как она может быть капиталисткой, если она никогда не знала капитализма? Она знает только один цвет, и этот цвет красный.'

"Она связана обязательствами с партией, Вилли?" Картер, удивленный уклончивостью Вилли, записывает последний вопрос и новую строку ответа Вилли в свой блокнот.

"Всего лишь ярлыки..." На его щеках расцвел румянец неповиновения. "Что вы знаете о жизни в Москве, бывали ли вы там когда-нибудь?" Вы думаете, что молодежь Советского Союза и ГДР проводит свои вечера, разговаривая об урожае зерна и квотах в строительной отрасли на квартиры для рабочих, и о составе Политбюро, вы так думаете? Как вы думаете, они говорят о великолепии производства стали и бурого угля? Ты ничего не знаешь о тамошней жизни.'

"Не будь дерзким, Вилли".

"Это идиотские вопросы".

"Я выбираю вопросы... Она была в пионерах?'

"Все в пионерах. Каждый школьник прошел маршем в Москве в Первомайский день. Каждый стремится стать лучше.'

Картер посмотрел через стол, осторожно и медленно, взвешивая свои слова, создавая давление на мальчика, взваливая это на его юные плечи.

"Скажи мне, Вилли, если бы Эрика узнала, что ты не утонул, а дезертировал, любила бы она тебя тогда или возненавидела бы?" Ты был бы для нее героем или предателем ...?'

"Ты ублюдок".

"Любила бы она тебя..."

"У тебя нет права спрашивать".

"У меня есть все права. У тебя нет никаких прав. У тебя ничего нет, Вилли Гуттманн. Без меня, без моей помощи у тебя ничего не будет. Ответь мне, любила бы она тебя?'

Джонни увидел, как мальчик низко съежился на своем стуле, увидел, как его тело сгорбилось и сползло.

"Она бы возненавидела меня, она бы презирала меня".

"Почему?"

"Она не сделала бы того, что сделал я, не по той же причине".

"Разве она не могла быть влюблена в мальчика, как ты был влюблен в Лиззи?"

Мальчик выплюнул свою горечь. "Она никого не любит. Она не способна любить никого, кроме моего отца. У нее нет ни тепла, ни сердца, чтобы полюбить незнакомца, другого мужчину... Где Лиззи?'

"Забудь о Лиззи".

Парень снова был под кайфом на своем стуле, и его руки вцепились в края сиденья, костяшки пальцев были чистыми и бледными. Мышцы собрались на задней части его шеи. "Я хочу, чтобы Лиззи была здесь. Я хочу, чтобы Лиззи была со мной. Ты обещал.'

"Я сказал, что ты должен забыть Лиззи Форсайт".

Мальчик вскрикнул, раненое животное, глубоко раненное, деревянная пила на загнанном гвозде. "Как я могу забыть ее, когда она носит моего ребенка..."

"Она носит ничьего ребенка. Ни твой, ни чей-либо еще. Она не беременна и не приедет в Англию. Она не придет, потому что не хочет.'

Он был очень тих, безмолвен, если не считать хныканья, неподвижен, если не считать дрожи, предвещавшей первые слезы. Джордж был в дверях и двигался по ковру с дисциплинированной скрытностью санитара больницы, который должен справиться с беспокойным пациентом. Когда Джордж выводил Вилли из комнаты, его сильная рука держала мальчика за локоть. Дверь закрылась.

"Зачем ты это сделал?" - спросил Джонни.

"Я действительно не знаю", - сказал Картер.

"Ты сильно его поцарапал".

"Я не горжусь собой, Джонни", - сказал Картер. "Просто немного нарушился, я полагаю. И какое это имеет значение? Проблема больше, чем чувствительность мальчика.'

- В чем проблема? - спросил я.

"Сделай нам одолжение, Джонни. Я задаю эти вопросы, чтобы получить для вас важную информацию, а не ради удовольствия услышать свой собственный чертов голос. Проблема убеждения, ваша проблема. Со стариком у нас есть шанс. Мы оценили это и верим в возможность его завоевания. Но как справиться с сестрой, это новая проблема, и Вилли - это способ обойти ее.'

Глава седьмая

Чарльз Моуби, имея преимущество в виде дипломатического паспорта, быстро сошел с самолета и прошел иммиграционный контроль. Он быстрым шагом прошел через таможенную зону и вышел в вестибюль, а его глаза блуждали в поисках встречающего его человека. Адам Перси, резидент SIS в столице Германии, отошел в сторону от машущих встречающих и носильщиков, которые ждали других пассажиров с лондонского рейса. Моуби увидел его, шагнул вперед, последовало короткое и небрежное рукопожатие, и они направились к автостоянке.

Они выглядели так, как они были. Человек на земле, который был младшим, и в аэропорту, чтобы встретить своего начальника из головного офиса. Приступ почтения, это было хорошее путешествие? Тот факт, что самолет не был задержан, погода должна продержаться. За рулем был Перси, они выехали на автобан, направляясь на юг.

"Какой, по-видимому, должна быть форма, Адам?"

"Я воздерживался от звонка вам, мистер Моуби, пока не нашел человека, с которым вы могли бы поговорить".

"Спасибо тебе за это".

"Сейчас мы едем в деревню на дальней окраине Бонна, чтобы повидаться с человеком, который занимается вопросами, которыми мы занимаемся". Родинка выпирала на левой стороне носа Перси, его губы были вялыми, сморщенными и бескровными.

На Службе его имя было синонимом упорного стремления. "Несколько лет назад я слышал об этой группе. Вывозить людей с Востока за наличные - это их специальность. Они доставляют - я проверил этого человека в Bundesnachrich-tendienst.'

"С кем мы сейчас имеем дело в BND?"

"Это был запасной выход, запрос в нерабочее время, как вы и хотели. Обычный источник.'

"С кем мы встречаемся?"

"Он не из тех, кого приглашают на коктейли, не самый приятный представитель человеческого рода, но это не входит в должностные обязанности, не так ли? Его мотивацию можно было бы классифицировать как политическую. Младший офицер СС в конце войны, но слишком младший, чтобы требовать возмездия со стороны правовой системы. Вся идеология была припасена и оставлена гноиться. Он ненавистник коммунистов, и это его способ подстрекать их. Он руководит небольшой группой, которой удается с достаточной регулярностью вывозить несчастных граждан из ГДР в обмен на солидные доходы от их родственников и друзей, живущих на этой стороне. Большая часть его действия происходит на автобане Берлин-Хельмштедт.'

Моуби бросил на него быстрый взгляд. "Это возможно, не так ли?"

"Это возможно. Возможно, но опасно. - Перси не отрывал взгляда от дороги.

"Не прямолинейный, не для таких людей, как этот?"

"Рискованный, мистер Моуби, и это невозможно переоценить. Теоретически, по условиям послевоенного Соглашения четырех держав, ГДР обязана обеспечивать беспрепятственный автомобильный доступ между Западной Германией и Западным Берлином. Фактически за последние 2 года они существенно увеличили количество автомобилей, останавливаемых и досматриваемых на контрольно-пропускном пункте Мариенборн.

Два основных метода уклонения от уплаты налогов включают лиц, спрятанных в транспортном средстве, или лиц, снабженных фальшивыми документами, поддельными документами и пытающихся обвести вокруг пальца. Они не идиоты на границе, у них есть четкое представление о том, что они ищут ... Около 500 западных немцев отбывают срок. Водители, наладчики, связующие, они будут свидетельствовать о тщательности контроля на границе. Государственная служба охраны окружающей среды проводит значительную разведывательную работу, которая направлена конкретно на то, чтобы внедриться в группы, снабдить их куском веревки, а затем задушить.'

Возможно, даже в теплом салоне мчащегося автомобиля Чарльз Моуби почувствовал слабый и рассеивающий холод. Почему несчастный человек начал с трудностей? Моуби говорил в Лондоне о осуществимости концепции, он не задерживался на колеях и выбоинах на дороге.

"Насколько сплочена наша группа?"

"Какой длины ирландская миля, мистер Моуби? Плохие не длятся долго, а этот выжил, это на его стороне. Безопасность всегда будет самым большим напряжением, хотя. Если о них никто не знает, то они не привлекают покупателей, и они коммерческие, поэтому им нужен список заказов. В некотором смысле они должны выходить и рекламировать бизнес. Они должны быть известны, и BND знает о нашем торговце.'

"Вы позвали меня встретиться с этим человеком, так что вам подсказывает, что у него есть необходимый фактор безопасности, чтобы подойти нам?"

Его политика. Он ненавидит их там, ненавидит и отвращается от них.

Вся его жизнь состоит в том, чтобы пинать их, и вокруг него люди-единомышленники. Для нас с тобой его платежная ведомость состоит из головорезов и фашистов

...

Внедриться в такую группу было бы непросто.'

"В этом есть смысл". Моуби облегченно вздохнул. Начало хороших новостей, но момент был коротким.

"Вы должны понимать, мистер Моуби, что если вы отправитесь в полет с этим человеком, вы можете ожидать, что мы будем с ним наедине. Даже если мы впоследствии изменим позицию и запросим об этом, мы не получим помощи от BND. Власти не настроены дружелюбно по отношению к этим людям. Начиная с канцлера и ниже, они осуждены. Считается, что они ставят под угрозу свободное движение по автобану, Советы постоянно угрожают, что если Бонн не предпримет более решительных действий, не уничтожит их, то на автобане будет установлен новый контроль. Они ставят в затруднительное положение здешнее правительство, группировки стоят на пути постепенного потепления в отношениях Восточной и Западной Германии, поэтому они просто не нужны. Это не та область, где у нас было бы активное сотрудничество.'

Моуби повернулся, чтобы посмотреть, как мимо него проносятся посевы и трава, почувствовал дрожащий рев перегружающего сочлененного грузовика с прицепом.

"Я полагаю, мы не могли бы сделать это сами?" Моуби изобразил свое несчастье.

"Ты мог бы, но ты рискуешь".

"Объяснись сам".

"Если у вас есть машина с британским водителем и у вас есть немецкие пассажиры с немецкими документами, тогда вы приглашаете инспекцию. Вы не могли передать британские документы немцам и просто надеяться, что их не выделят для допроса, и если бы это было взорвано...

Боже мой, они бы искали укрытия во Внешней Монголии.'

"Совершенно верно".

"Вы должны быть далеки от этого, мистер Моуби. Удален от группы и, прежде всего, от водителя, поэтому зацепки и следы, ведущие назад, подавлены.'

Моуби посмотрел на Перси, но тот был прикован к дороге. Конечно, он был прав и мог себе это позволить, потому что это зависело не от него, ответственность не должна была лечь на пухлую спину Адама Перси.

"Сколько времени у нас есть, прежде чем вы захотите забрать товар?"

"Наш человек недоступен после пятнадцатого июня", - сказал Моуби.

"Это круто".

"Это должно быть сделано за это время".

"Не так уж много возможностей для репетиций, по крайней мере, до премьеры. Тебе придется надеяться, что все выучат свои реплики к поднятию занавеса.'

"Это должно быть сделано за это время".

"Да будет так", - сказал Перси. "Возможно, нам следует пожелать друг другу удачи, мистер Моуби".

Они тряслись по мощеным улицам Бонна, их задерживали светофоры, теснили машины, когда они ползли к южной части города. Моуби больше нечего было сказать, ничего до того, как к собранию присоединились.

"Возьмет ли твой отец с собой в Магдебург какую-нибудь работу?"

"Только если было что-то очень срочное. С ним связались бы, только если бы в Падольске возникла проблема.'

"Пока он в Магдебурге, за ним ведется наблюдение?"

"Охранник, полицейский, наблюдающий за ним?... Я так не думаю. Никогда раньше.

Но, как и у любого постороннего, у каждого посетителя, его документы должны быть направлены на Штрассе дер Югенд...'

- Что это такое, Вилли? - спросил я.

"В офисы городской полиции. Для печати.'

"Будут ли советские военные поддерживать контакт с ним или с ГРУ"

"Красная Армия, да. Они будут знать, что он в Магдебурге. Они приглашают его каждый год на ужин, возможно, в гарнизонный лагерь бронетанковой дивизии в Бердерице

"Это к востоку от Магдебурга?" - спросил я.

"На восток, за реку. ГРУ, нет ... У людей из разведки нет причин следить за ним.'

"Вы уверены, что он не находится под постоянным наблюдением?"

"Я уверен, что это не так".

'К нему не прикреплен полицейский?'

"Таковых не существует".

"Сейчас мы вступаем в эпоху концепции тактического ядерного оружия, и это означает конец фиксированным оборонительным позициям. С тактическим ядерным оружием мышление Мажино ушло навсегда. Но вы можете оправдать ядерную реакцию на обычную атаку только в том случае, если вы потеряли большие участки суши и если у вас есть крупные вражеские скопления, на которые можно нацелить ракеты. Решение о применении ядерного оружия будет принято не полевым командиром, не человеком в джинсах с четырьмя звездами на фуражке, это будет принято политиком с политическим соображения превыше всего и риск спровоцировать ядерную эскалацию, вызывающую у него ночные кошмары. Таким образом, военные на нашей стороне должны думать в терминах отражения обычного нападения обычной обороной. На повестке дня будут небольшие, высокомобильные подразделения с низкой плотностью и автономностью. Наши танки будут действовать в составе взвода, по четыре или пять человек вместе, и советская механизированная пехота встретит их ракетами с ручным управлением. У пехоты будет любое прикрытие, какое они пожелают, разрушенные деревни, лесные массивы, хорошая холмистая местность. У ракетчиков может быть выходной, и их оборудование не от падольского конструкторского бюро. Ты со мной, Джонни?'

Деревня была спрятана за двумя стенами долины. Церковь и главная улица, расположенные низко в русле ручья, и дома, беспорядочно разбросанные над ними. На деревьях появлялись листья, трава на маленьких лужайках прорастала, распускались первые цветы. Тихое, уединенное место.

Перси ехал по извилистой дороге. Он осмотрел столбики ворот домов в поисках нужного ему номера. Это был двухуровневый дом, современный, свежевыкрашенный и большой. Когда машина подъехала, в ногах Моуби появилась дрожь, раздражающая и неконтролируемая. Они были далеки от клуба, от Сервиса, от его родной земли. Он предпочел бы оказаться где угодно, только не вылезать из машины, не выходить на трассу на окраине деревни к югу от Бонна, где угодно, только не гулять по этому незнакомому месту с угрюмым Адамом Перси в компании. Это были ожидаемые бабочки, впервые за год или около того они оказались на остром конце.

Они пошли по короткой подъездной дорожке.

"Никаких имен, да?"

"Они ему не понадобятся", - сказал Перси.

Вплоть до входной двери, отполированной и тяжелой. Моуби оглянулся через плечо, ничто не двигалось, никто не наблюдал за мужчинами в темных костюмах на фоне деревни. Перси нажал на кнопку звонка.

Он был крупным мужчиной, который приветствовал их, человеком огромной силы и телосложения. Короткая шея, уши, плотно прилегающие к плечам. Круглая голова, увенчанная коротко выбритой щетиной седых волос. Тяжелые, мускулистые руки, которые туго натягивали его высоко подвернутые рукава рубашки. Он навис над ними.

Лучший нападающий, Чарльз Огастес. Карьеристы не отступают, карьеристы продвигаются вперед. Не мог же он делегировать это дело, не так ли? Не мог же я разделить его на Картера. Этот был для Моуби. И он не должен пялиться на шрам, где револьверная пуля, вероятно, задела кожу высоко над правой скулой, и он не должен кривить губы от запаха одеколона. Он нужен тебе, Чарльз Огастес. Ты нужен ему больше, чем ты ему, он нужен тебе. Так же, как вам нужен Джонни Донохью, который убил девушку и не произнес ни слова о раскаянии. Так же, как тебе нужен хныкающий Гуттманн. Так же, как тебе нужен Картер, и педант Пирс, и Смитсон.

Все они нужны Чарльзу Огастесу Моуби... Боже Всемогущий, какая мебель. Они последовали за мужчиной в комнату, где доминировала единственная картина, массивное полотно с изображением лежащей обнаженной натуры, белой кожи, угловатых конечностей, копны волос, вершины грудей. Моуби с болью отвернулся. Чего можно было ожидать от этого человека, исходя из того, что сказал ему Перси.

Но он пришел заниматься бизнесом, и поэтому он сел в лилово-зеленое кресло и улыбнулся со всей теплотой, на которую был способен.

Было предложено выпить, от которого Моуби отказался; было быстрое установление христианских имен. Мужчина называл себя Германом.

Он задавал вопросы, чтобы выяснить характер задания, затем они обсуждали возможности, затем они говорили о цене, которую нужно заплатить.

"Речь идет о дате, Чарльз?"

Моуби вздрогнул от фамильярности. "Тринадцатого или четырнадцатого июня".

"Сколько человек нужно перевезти?"

"Один пожилой мужчина и его взрослая дочь".

"Где в ГДР они живут?"

"Они останутся в Магдебурге. Пятнадцатого они возвращаются в Москву.'

"Значит, они русские?"

"Они немецкие".

"Кто свяжется с ними для согласования?"

"Это будет нашей ответственностью".

"Их можно было бы доставить в точку, где их могла бы встретить машина?"

"Да, мы бы довели их до этого момента".

"Двух человек трудно спрятать в машине, им потребовались бы документы. Кто предоставит документы?'

"Мы бы снабдили их западногерманскими паспортами и общими материалами для прикрытия".

"Известно ли лицо этого человека властям ГДР, была бы его фотография в газетах?"

"Никогда".

"Ты стремишься сделать все так просто, Чарльз, но я говорю тебе, что это нелегко". Германн театрально прохрипел, закатив глаза к потолку.

"Для меня это очень просто", - отрезал Моуби в ответ.

"Это не так. Если бы это было легко, вы бы сами управляли своими делами. И вы уделяете мало времени на приготовления. Вы не подумали о том, чтобы увязать документы на транспортное средство с документацией водителя, его помощника и пассажиров. Это две причины, по которым это нелегко.

В-третьих...'

"Зачем нужен второй человек в машине?"

"Ты мало знаешь о документации, необходимой для этого путешествия, Чарльз. Любой западногерманец, который пользуется автобаном Берлин -Хельмштедт, считается транзитным пассажиром через территорию ГДР.

В его паспорте проставлены штампы при въезде и выезде. Таким образом, у водителя будет штамп в паспорте, когда он покинет Западный Берлин. В подходящий момент поездки он заберет двух пассажиров, но у них нет штампа, и его необходимо прикрепить, пока автомобиль движется к контрольно-пропускному пункту РДР в Мариен-Борне. Водитель не может этого сделать, он за рулем, другой должен быть там, чтобы сделать это. Пойми меня, Чарльз, сложность заключается не в штампе, а в подписи, которая прилагается к штампу. Подпись пассажиров, которых забирают, должна совпадать с подписью в документах водителя. Итак, у водителя должен быть помощник, и именно он будет ставить подпись, и он должен работать в движущейся машине между Берлином и Мариенборном, это их контрольно-пропускной пункт напротив Хельмштедта. Ты понимаешь меня, Чарльз?'

"Я вполне понимаю ..." Моуби изо всех сил старается отнестись к лекции спокойно, как к чему-то подобающему.

"В-третьих, люди, которых вы хотите забрать из РДР, будут иметь значение, иначе вы, как иностранцы, не были бы ими заинтересованы. Вы не участвуете в освобождении вашего друга или вашего родственника, вы приводите кого-то, кто может быть вам полезен в политических целях. Если тамошние свиньи поймают водителя, то он проведет восемь или десять лет в тюрьме, и это будут не счастливые годы. Но если здесь пахнет политическими действиями, если он работает на иностранную державу, тогда они будут извлекать из этого больше пользы, возможно, лет пятнадцать. Это небезопасный бизнес, ты знаешь это, Чарльз?'

"Я прекрасно осведомлен об этом". Моуби пытается не попадаться на глаза обнаженной.

"Цена будет составлять 25 тысяч марок. Двадцать пять тысяч марок за каждого пассажира, которого мы доставим.'

Моуби напрягся, почувствовал, как у него на лбу выступила капелька пота. Расчеты роились у него перед глазами. Три марки восемьдесят к фунту.

Тринадцать тысяч сто пятьдесят фунтов стерлингов. "Это чертовски круто, Герман, для поездки по автобану..."

Мужчина сгорбился в своем кресле, удивленно глядя на Моуби. Адам Перси держался в стороне.

"Я не предполагал, что эти деньги поступят из твоего собственного кармана, Чарльз".

Моуби воспользовался своим званием. "У нас есть определенное влияние в этой стране".

Германн рассмеялся. Легкое, изящное хихиканье. Тихий и уменьшительный звук от такой туши мужчины. "Не играй со мной, Чарльз. Вы сказали мне, что житель Восточной Германии, проживающий в Москве, пробудет в Магдебурге до 15 июня, человек, представляющий интерес для иностранного агентства.

Сколько времени потребуется Полиции Фольксполиции, чтобы установить личность человека, которого вы хотите перевезти? Я думаю, всего на несколько часов. Не надо мне угрожать, Чарльз.'

Моуби поднялся со своего стула. "Мне придется вернуть этот вопрос обратно".

"Но не сиди на нем сложа руки. И помните, что это не ваши деньги.'

"Я позвоню тебе вечером и сообщу ответ".

"Если ты согласишься, то мы должны встретиться снова завтра". Германн ухмыльнулся, поднялся со стула и направился к Моуби с протянутой рукой.

Прощание было кратким. Моуби и Перси быстрым шагом вышли на послеполуденный воздух, обнаженная женщина следовала за Моуби по пятам.

Смитсон сидел в своем кресле с картой улиц на коленях, Джонни напротив него, в руках у него был послеобеденный кофе.

"Магдебург" довольно успешно прошел войну до 16 января 1945 года, когда на сцену вышли американские военно-воздушные силы. В тот день погибло шестнадцать тысяч человек, и внутренний город был стерт с лица земли, и я это серьезно.

Они снова начали с кучи щебня и закончили рядами квартир, функциональными маленькими домиками для рабочих. Там была довоенная промышленность, и она была расширена, в основном машиностроительная. Это крупный железнодорожный центр на юго-западе ГДР. горшочек с медом, который изначально привлекал бомбы. Теперь это столица провинции со всеми атрибутами, большими парками, множеством театров и концертных залов, а также новыми застройками на севере, в Нойе-Нойштадте, Нордвесте и Ольвен-штедте. Есть только один отель, который предлагает номера иностранцам, the International, где вы будете, который для нас это очень удобно, кошка будет прямо над мышью... Теперь мы обратимся к охране порядка в городе. Там будет единица SSD-накопителя. По адресу Хальбер-штадтерштрассе, 2 находится штаб-квартира Бизерксбордской полиции Фольксполиции, это провинциальная полиция. Городская полиция, Volkspolizei Kreisamt, - это немногим больше, чем опытные регулировщики. Из-за близости границы на Хальберштадтерштрассе также находится сильное подразделение шуцполиции, они являются полицией безопасности и находятся немного ниже по служебной лестнице SSD. Они держат глаза открытыми, их уши открытыми. Они внимательно смотрят и внимательно слушают.'

У заместителя госсекретаря был целый комплекс офисов в Сенчури Хаус.

Внешняя комната для совещаний. Комната поменьше для его стола и мягкого кресла.

Пристройка, где он мог пользоваться односпальной кроватью, если у него не было желания возвращаться в свой дом в Хэмпшире или проводить ночь в своем клубе. Это были светлые и удобные апартаменты, но, на его вкус, слишком недавние, и, как и многие его старшие коллеги, он все еще тосковал по старым временам здания "Ворота королевы Анны" и его облупившемуся великолепию. Вечер окутал лондонский горизонт под его окнами, огни кружились на

Темза внизу. Шпили Палаты общин и циферблат часов плавали в их освещении. Колонны автомобилей продвигались вперед по миниатюрной набережной под ним.

Телекс Моуби все еще лежал на столе в его личном кабинете. Хороший человек, Моуби, испытанный и надежный человек, человек с будущим, который однажды может унаследовать этот высокий пост. Телекс от Моуби, запрашивающий разрешение на выплату 13 150 фунтов стерлингов гражданину Германии за проезд по автобану до Хельмштедта. Восемь месяцев зарплаты заместителя госсекретаря - это немало для широкого охвата "разного". Но он санкционировал это без вопросов. Если это было достаточно хорошо для Моуби, это было...

Зазвонил телефон.

Зеленый приемник с устройствами искажения скремблера.

"Да".

"Фентон слушает". Питер Фентон, директор Службы безопасности. Довольно утомительный голос.

"Что я могу для тебя сделать, Питер?" Заместителя секретаря охраняли, когда он контактировал со своим коллегой из службы безопасности.

Разные мужчины, разные стандарты.

"Ничего такого, что было бы очень важным... Я просто хотел узнать, считаете ли вы, что изменение сроков, объявленное FCO сегодня днем для торгового визита DDR, повлияло на бизнес, который вы налаживали.'

"Ты опережаешь меня, Питер. Я присутствовал на одной встрече за другой, мне так и не удалось добраться до своего подноса.'

"О визите Оскара Фроммхольца FCO проинформировала нас, потому что у нас есть обязательства по сопровождению. Кажется, товарищ Фроммгольц попросил изменить даты. Он должен был приехать сюда на последнюю неделю июня, это перенесено, потому что он является членом СЭВ на первоначальную дату.'

Заместитель госсекретаря порылся в своей памяти. "Мы пытаемся устранить торговый дисбаланс, они ищут иностранный протокол... Почему это должно влиять на то, что мы делаем?'

"Даты визита совпадут с датами Гуттманна. Фроммгольца будут поить вином и угощать на Уайтхолле, когда добрый ученый будет перебираться через границу.'

"Это секретная операция, ничто не связывает ее с нами".

"Совершенно верно... если это сработает, но было бы довольно неприятно, если бы вашу няню подобрали... Ты все еще там?'

"Да, Питер".

"Я думаю, премьер-министру следует знать. Я думаю, что премьер-министр должен санкционировать это. В любом случае, это мой совет ...'

"Я от этого не откажусь".

"В протокол заседания JIC ничего не было внесено. Если ему не скажут, и если дело сорвется, они сдерут с нас шкуры.'

"Я не проиграю это политику со слабым желудком и коротким будущим".

"Тогда это твое решение..."

"Спасибо, что позвонили", - сказал заместитель госсекретаря. "Спокойной ночи, Питер".

Он положил трубку. Возможно, он сказал бы что-нибудь на Даунинг-стрит. Не в это время, а позже, что-нибудь, что не вызвало бы любопытства. Конечно, был риск, но без риска Сервис умирал, высыхал на ветке. И когда он продюсировал Отто Гуттманна, это можно было бы расценить как редкий момент успеха. Успех, в котором он не потерпел бы, чтобы малодушные отказывали ему. И Фентон не имел права говорить о неудаче, проклятая старуха заламывала ему руки. Заместитель госсекретаря сел за свой стол и еще раз перечитал сообщение от Моуби. Он санкционировал выплату, он поддержал своего помощника секретаря. Моуби был хорошим человеком, молодым и немного неопытным, но, несмотря на все это, здравомыслящим. Моуби верил в план, этого должно быть достаточно для него, не так ли?

Служба безопасности всегда проявляла скупость в проявлении инициативы, в этом была разница между ними и Службой. Они имели в виду, не так ли, когда требовался небольшой рывок? Заместитель госсекретаря улыбнулся. Это должно было быть чертовски хорошее шоу. Ему бы не отказали.

Поскольку шторы на французских окнах не были задернуты, свет из гостиной освещал внутренний дворик снаружи. Со своего стула Картер наблюдал за Джонни в махровой рубашке, которую они нашли для него, и свободных брюках, слушал глухой стук его ботинок. Во внутреннем дворике стоял старый дубовый садовый стул. Правая нога на стул, левая ступня следует за ней. Правой ногой на бетонные плиты, левой ногой за ними. Устойчивый ритм шагов. Учащенное дыхание Джонни. Отжимания. Пробежка по лужайке. Только когда было совсем темно, когда ночь опускалась на дом, Джонни возвращался внутрь, на шее у него было полотенце, и он плелся на кухню за чайником чая.

Потрясающе для Картера, потому что он был кабинетным человеком, который в последние годы не призывал силу в своих ногах, ветер в легких. Разделение между ними. Картер должен был находиться за стойкой вылета в вестибюле аэропорта или на железнодорожной платформе. Джонни продолжал бы летать, Джонни путешествовал бы. Таково было разделение, и Картер не мог читать свою книгу, пока сапоги стучали от патио к садовому креслу.

Никакого движения с тех пор, как проехал патрульный джип. Ничто не шевельнулось. И чернильную тьму жестоко разрезали огни, которые падали на забор, освещали его в ложном дневном свете, играли на острой сетке и прикрепленных пистолетах.

Освобождение в четыре. Еще два мальчика должны подняться по металлическим перекладинам внутри башни и выйти на закрытую платформу в 40 футах над полями. Еще двое парней займут места Ульфа Беккера и Хайни Шальке.

Впереди открытая площадка, 300 метров травы, дважды за лето подстригаемой рабочими, которых подводили вплотную к проволоке и прикрывали оружием пограничной охраны. Открытая площадка на всем пути от электрифицированного забора и растяжек на насыпи железнодорожной линии, которая когда-то обслуживала кирпичный завод Веферлингена, вплоть до полосы патрулирования транспортных средств, канавы и забора с автоматическими пушками. Открытая площадка.

Ульф Беккер никогда бы не побежал по этому открытому грунту, не с Хайни Шальке, который находится высоко и беспрепятственно над ним в вышке. Не с Хайни Шальке, прижимающим твердый приклад МПиКМ к плечу и косящим своими свинячьими глазками в дальний угол.

Не здесь... здесь это невозможно.

Холодно в тени башни. Холодный ночной воздух. Исчез жар и прикосновение Ютте. Найди мне это место, сказала она. Найди мне это место, - крикнула она с платформы в Шоневайде. Но на земле к западу от Веферлингена не было подходящего места. Если бы он пришел пешком на юг от деревни, используйте лес Седлунг-Хагхольц для маскировки и перейдите дорогу, которая ведет к известковому заводу, и оставайтесь за старыми кирпичными зданиями железнодорожных станций... Затем была вышка и бинокль ночного видения, затем были фонари, затем были ограждения, затем были пружинные пистолеты, и все еще был Хайни Шальке и еще сотня человек в компании.

В башне поднялся холод, принесенный ветром, резкий и пронизывающий, потому что окна должны быть открыты, чтобы не задерживать их, если они должны стрелять, и потому что бинокль был менее эффективен через стекло.

Ютте, здесь это невозможно.

Найди мне это место.

Далеко слева от себя он увидел огни приближающегося джипа. Граница, смертельно опасная для тех, кто вторгался на ее территорию, оставалась живой только благодаря вооруженным и бдительным людям.

В доме царил приятный покой. Ближе к полуночи. Смитсон и Пирс отправляются в свои постели. Картер вернулся к своей книге. Неспешные часы позднего вечера. Лучшее время дня для Джонни, когда тихий взял командование на себя.

"Знаешь, Джонни, у нас нет названия для этой операции, и у нас осталось меньше месяца". Картер поднял глаза. "У нас должно быть имя для тебя".

"Это не чертов греческий бог, не давайте мне ни одного из них".

"Конечно, парень. Я нашел его здесь, только номер.'

Джонни был удивлен. Джонни задавался вопросом, потели ли когда-нибудь руки Картера, кричал ли он на свою жену, срывал ли свой гнев на детях, паниковал ли он, кричал ли. Он был свидетелем грубого обращения с мальчиком, но это было тактическое действие, которое не показывало ни силы, ни слабости. Картер должен был сопровождать Джонни в Ганновер, работая над мелкими деталями пикапа. Он хотел бы верить в этого человека, Джонни хотел бы доверять ему полностью. Тот, кто разгладил помятые детали организации ... и кто черпал идеи из путеводителя по европейским птицам.

"Как ты собираешься меня называть?"

Картер посмотрел поверх своих очков для чтения. "По-латыни это cinclus - синклус. Есть много названий, разных в разных частях страны - водяной черный дрозд, водяной ворон, водяной пьет. Это характеристики...

"прямой, быстрый полет. Может плавать как на поверхности, так и под водой, входит в воду вброд или ныряет, обычно ходит под водой по руслу ручья." Это то, чего мы хотим от нашего парня, ползающего по дну реки, в то время как народная полиция сидит на берегах в блаженном неведении. Я считаю, что это довольно уместно. Чаще всего его называют Ковшом.

Я собираюсь изложить это Моуби. Ты будешь человеком с Большой медведицей, Джонни. Я думаю, что это довольно неплохо...'

Джонни не ответил. По лестнице послышался топот ног.

Грохот распахивающихся дверей. Голос Джорджа, сердитый, надтреснутый и проклинающий.

Картер захлопнул свою книгу, сунул очки в нагрудный карман и начал подниматься со стула.

Дверь гостиной открылась им навстречу. Джордж был виден силуэтом, за его спиной горел свет в холле. Полуодетый, волосы растрепаны, глаза расширены от гнева.

"Он ушел... Guttmann. Я нигде не могу найти этого мерзавца.'

Именно Джонни обнаружил отпечатки ботинок на мягкой земле цветочной клумбы рядом с водосточной трубой под окном мальчика.

Глава восьмая

Медленный майский рассвет, наступающий в своем собственном размеренном темпе, сводящий с ума мужчин в доме. Они, как могли, обыскали территорию с факелами, натыкаясь на цветочные клумбы, через кусты рододендрона и между деревьями. Они осветили надворные постройки в поисках укрытия, которым мог бы воспользоваться беглец. Они ничего не видели, они ничего не слышали. Смитсон и Пирс на разных машинах отправились кататься по переулкам, которые огибали Холмбери-Хилл и его леса, с ревом умчались по дороге рано утром, и ни один из них еще не вернулся. Джордж, обезумевший и злобный, все еще расхаживал по территории дома, как будто верил, что при дневном свете великая истина все еще может быть найдена за забором по периметру. Птенец в гнезде расправил крылья, и Джордж, на которого была возложена ответственность за тщательный надзор за Вилли Гуттманном, был признан негодным. Возможно, именно поэтому он задержался снаружи, избегая упреков тех, кто ждал внутри. Позже он найдет маршрут мальчика по прослушке, но это будет иметь символическое значение.

Джонни и Картер остались в гостиной, попеременно размышляя в тишине, а затем придумывая новые непристойности для передышки. Огонь превратился в тусклые угольки, кофе, который принесла им миссис Фергюсон, был проигнорирован.

"У него нет денег, у этого маленького ублюдка".

"Так говорит Джордж".

"У него нет документов, нет паспорта".

"Это несомненно".

"Куда он пойдет, Джонни?"

"Он бы об этом не подумал. Просто вступить в игру на дистанции, получить от нас пулю - это все, чего он будет хотеть.'

"Он не найдет здесь никакого транспорта... днем ходит очень мало автобусов, ночью - ни одного.'

"Он может взять машину..."

Картер прервал свою ходьбу, повернулся к Джонни. "Не складывай это в кучу, парень".

"Это факт", - тихо сказал Джонни. "Он опережает тебя на пять часов".

"После того, что мы для него сделали". Хождение возобновилось. "Чертовски хорошо нянчился с этим подонком".

"Мы ничего для него не сделали", - Джонни говорил сам с собой, как будто в одиночестве.

"Мы привезли его сюда, предложили ему новую жизнь

"Мы ничего для него не сделали. Мы сделали его калекой, отрубили ему ногу по щиколотку... он не будет хорошо думать... в лучшем случае он изгой до конца своих дней, в худшем - предатель.'

"Мы ничего ему не были должны".

"Нет никаких оснований для его лояльности ... Но у него не будет машины".

'Я повешу его за его окровавленные пальцы, когда верну его.' Картер выплюнул свой гнев через комнату.

"Вам нужна рабочая сила там".

"Платить придется чертовски дорого".

"Ты должен позвать на помощь", - сказал Джонни. "Любой, кто сможет поставить тебя на ноги, и как можно скорее".

"Лучше бы это был любой другой ублюдок, чем я ..." Картер без энтузиазма направился к столу красного дерева, на котором стоял телефон.

"Джонни, это не моя область, скажи мне, где он собирается быть?"

"Там". Джонни махнул рукой в сторону туманной дали за оконным стеклом. "Недалеко и напуган до полусмерти, спотыкаясь о деревья.

Он будет в лесу, выплакивая свое кровавое сердце. Он не будет спокойным, и он не будет рациональным. У него не будет представления о том, что он должен делать, куда он должен идти. Он не из таких детей.'

"Молю Бога, что вы правы". Картер начал набирать номер. "Я просто вижу окровавленное лицо Моуби..."

Служба ночного дежурства в Леконфилд-Хаус в лондонском Вест-Энде, где находится Служба безопасности, получила и должным образом зарегистрировала телефонный совет от Генри Картера.

Клерк позвонил домой директору. На линии была длительная пауза, а затем последовал поток инструкций, как будто служба безопасности также была вовлечена в потерю SIS их драгоценной собственности.

Полиция особого отдела Скотланд-Ярда была предупреждена, описание Вилли Гуттманна было передано по телексу в их комнату ночных операций, был сделан запрос на интенсивное наблюдение за аэропортами и гаванями. Была бы собрана команда детективов и отправлена в Холмбери. Специальный отдел должен был поддерживать связь с полицией Суррея и их штаб-квартирой на холме над Гилдфордом, в десяти милях от места исчезновения мальчика. Полиция Суррея проинформировала бы свои отдаленные участки о звонке о пропаже человека и добавила бы, что дело является государственной тайной.

Еще несколько звонков для клерка.

Следующим в списке был морской офицер, который уволился со службы в звании вице-адмирала и которому была поручена работа по руководству процедурами уведомления о D в стране. Клерк слово в слово объяснил, что ему было сказано сообщить его директором. Было запрошено, чтобы во всех газетах и вещательных изданиях было разослано уведомление категории D с призывом не публиковать и не передавать какие-либо материалы, касающиеся дезертирства, прибытия в Великобританию и последующего бегства Вилли Гуттманна. Клерк хорошо знал формулировку - пункт 4

Раздел а: "Вас просят ничего не публиковать о... секретная деятельность британской разведки или служб контрразведки, осуществляемая внутри или за пределами Соединенного Королевства в целях национальной безопасности.'

Это была необходимая предосторожность. Как только к делу подключат гражданскую полицию, дело станет дырявым, как решето. Болтовня между женами, болтовня в баре салуна с самыми любимыми журналистами. Привлеките гражданскую полицию к месту происшествия, и безопасность оказалась под смертельным риском.

Работа клерка выполнена, его воображение дало волю, и он ощутил, как острый запах, атмосферу ночного дежурства в Сенчури Хаус на другом конце города. Долгое время ухмылка оставалась на его лице.

Сообщение о его катастрофе Службе безопасности обеспечило Картера необходимым количеством адреналина, чтобы разбудить заместителя госсекретаря.

Он должен был сделать это за несколько часов до этого, не так ли? Следовало сделать это, когда мужчины все еще охотились на территории. Должен был, но он этого не сделал. Картер не разговаривал с заместителем госсекретаря три года, может быть, больше. Джонни наблюдает, молчаливый и сочувствующий.

Миссис Фергюсон проскользнула в комнату. Все еще в халате, все еще в тапочках, все еще с розовыми бигуди, воткнутыми в волосы. Еще кофе, дымящийся и дополненный тарелкой печенья. Оба мужчины могли бы поцеловать ее.

Когда она ушла, Джонни налил.

"Я благодарен тебе за помощь, Питер".

Заместитель госсекретаря сидел на краю кровати в своей обычной комнате в Клубе путешественников. На дальней лестничной площадке слышалось слабое гудение пылесоса, в коридоре звякали чайные чашки и блюдца, которые приносили тем, кто рано вставал. Яркая потолочная лампочка парила над его головой, подчеркивая впадины его глаз, вогнутые впадины щек. Телефон лежал на простынях рядом с ним.

"Не думай об этом, это ничего не значит. Если мы не можем помочь друг другу, что мы можем сделать?'

Это был резкий выпад. Фентон долгое время был сторонником межведомственных связей, был одним из основателей группы "чем больше, тем лучше", два года назад написал статью о желательности объединения разведки и безопасности и за свои старания столкнулся с яростным противодействием со стороны SIS и ее головного Министерства иностранных дел и по делам Содружества.

Он был в полном сознании, контролировал ситуацию и уверен в себе, но Служба безопасности никогда не наслаждалась ужином, который был привилегией Службы. Питер Фентон гарантировал бы часть того гостеприимства, которое было оказано заместителю госсекретаря.

"Мне сообщили, что этот вопрос не может быть решен без сотрудничества Гуттманна".

"Более того, если хоть капля этого выплеснется наружу, то на плече отца Гуттманна окажется полдюжины тяжеловесов из ГРУ или КГБ, которые будут дожидаться его отпуска, да? Это на тот маловероятный случай, если они позволят ему поехать в Магдебург.'

"Я полагаю, у вас не было другого выхода, кроме как вызвать полицию?"

'Должен был быть выполнен. Ты хочешь мальчика, и ты хочешь его быстро. Для этого тебе нужен розыск. У нас нет необходимых номеров, и у вас их тоже нет.'

"Мне неприятно говорить это о нас самих, но это была довольно слабая попытка наших людей там, внизу ..."

Редкая откровенность перечеркивает жесткость режиссера. Послушайся моего совета, отложи расследование до тех пор, пока мы не вернем мальчика.

Продолжайте рассмотрение дела военным трибуналом, пока мы не узнаем размер ущерба

"Будет нанесен ущерб, но это хороший совет". В нем чувствовался привкус отчаяния. "Я не собираюсь терять это дело, Питер".

"Мы будем поддерживать связь до утра".

Заместитель госсекретаря начал одеваться, позвонил портье и спросил, можно ли ему принести чашку чая.

Поначалу ему приходилось нелегко.

Хватаю ртом воздух. Продираясь сквозь подлесок. Стрельба с деревьев, которые вырисовывались вокруг него в темноте. Бегать там, где не было тропинок. Вокруг него были только разрушительные звуки его собственных движений и гром в высоких листьях потревоженных голубей.

Бегу, разбиваюсь, задыхаюсь, бегу. Но плечо мальчика болело у него и сейчас, болело глубоко в мышцах и ранило его в скрытые нервы под ключицей и грудной клеткой. Плечо, которое врезалось в низкую каменную стену, когда он повалился вперед в неглубокой, замаскированной канаве. Боль приходила часто, нарастала и утихала. Напряжение нарастало вместе с усталостью в ногах и болью в груди, когда он судорожно глотал воздух. У него не было карты, он не следовал никакому плану. Он мог только бежать. Он бежал, а темнота леса и деревья смыкались на его пути, когда он проходил мимо, скрывая его след. Он знал, что иногда он сворачивал со своего пути, что часто он жертвовал расстоянием ради необходимости укрытия и для того, чтобы обойти разбросанные дома за деревьями. Он не мог подсчитать, как далеко он продвинулся за часы, прошедшие с тех пор, как он забрался на ржавую водосточную трубу. Много часов, достаточно, чтобы растратить его силы и усилить пульсацию во лбу.

Влага от утренней росы собралась на его ботинках и на щиколотках его носков. Вода стекала по его рукам и ногам из-за дождя, прошедшего накануне вечером на листьях.

Так куда же бежал Вилли Гуттманн? Какова была его цель? Всего лишь видение для компании. Вилли бежит к своей Лиззи. Свиньи лгали ему, свиньи говорили неправду, разлучили его с Лиззи. Отправляюсь к Лиззи.

В своей усталости он не думал ни об самолетах, ни о проездных документах, ни о деньгах, ни о свежей одежде. Лиззи была снаружи дома, Лиззи была по ту сторону забора. Лиззи была там, за пределами тьмы, и он больше не был в их клетке. Он достиг своего рода свободы.

И они собирались убить его отца. Это было так же ясно, как и ложь, которую они рассказывали о Лиззи. Они собирались убить его в Магдебурге - из машины - из пистолета с глушителем, ударом ножа. Зачем еще они спрашивали, куда пойдет его отец в Магдебурге, с кем он встретится, будет ли его охранять? Они забрали его у Лиззи, теперь они пытались лишить жизни старика.

День наступил с намеком на дождь и привкусом низких, закрывающих холмы облаков. Кроме того, был ветер, который впитал влагу на его одежду, теребил ее. Выносливость для бега покинула мальчика. Силы оставались только на то, чтобы идти, тащиться вперед. В его комнате не было ничего, что он мог бы взять, что помогло бы ему. Эти ублюдки ничего ему не оставили. Ни плитки шоколада, ни даже пачки сладкого печенья. Ублюдки, - и он сплюнул мокроту от пересохшей боли в горле. Он шел, и деревья теперь были отчетливо видны его глазам, а изгороди видны отчетливо, и боль в плече сконцентрировала его разум.

Мальчику пришло время подумать, и вместе с мыслями, которые пришли в его усталый разум, нахлынуло ужасное одиночество, безнадежность, которая была другом отчаяния... Он должен перестать думать, потому что размышления причинят боль, всегда будут напоминать Лиззи и его отца.

И думал бы также о Джордже и его бесшумных ботинках, и мистере Картере, и его улыбке, и вопросах, и о том, кого звали Джонни, который сидел, слушал и ничего не говорил, и который был бы человеком, убившим его отца. У него были глаза человека, который мог убить, того, которого звали Джонни, глаза, которые никогда не были спокойны... Мальчик плюхнулся на колючую изгородь. Дуновение ветра не могло дотянуться до него. Он растянулся на боку и закрыл глаза. Так устал. Ноги и руки беспорядочно раскинуты на мягкой траве. Он должен найти кого-нибудь, чтобы рассказать об опасности, грозящей его отцу. Он должен найти кого-нибудь, с кем можно поговорить о Лиззи и о той лжи, которую ему сказали. Он нашел бы кого-нибудь... Он заставил себя подняться, попытался оторваться от земли, но его энергия иссякла, воля ослабла.

Он найдет кого-нибудь, но позже.

Из городов Гилфорд, Доркинг и Хоршем полицейские подразделения были переброшены в район холмов вокруг Холмбери.

Была опубликована фотография, плюс рост и вес, а также примечание об одежде, которая, как полагали, была на мальчике. На брифингах в полицейском участке был более чем оживленный интерес, поскольку суперинтенданты закатывали глаза и слегка подмигивали, давая понять, что это дело относится к сфере национальной безопасности.

Две машины специального отдела прибыли из Лондона с принадлежностями для снятия отпечатков пальцев и фотооборудованием, полагая, что они посещают место преступления, и спор был громким и злобным, когда Джордж, сильно агрессивный, отказал им в разрешении войти на территорию дома без предварительного разрешения Генри Картера.

Из Леконфилд-хауса прибыла группа людей с суровыми лицами, щеточкой усов, безошибочно военных в штатском.

Они пошли с Картером в гостиную и проговорили больше часа, пытаясь проникнуть в сознание Вилли Гуттманна и оценить его намерения.

Джонни пошел спать. Не его проблема, не ему держать Генри Картера за руку.

Когда открылся банк рядом с Музыкальной академией на Кобленцер-штрассе, Чарльз Моуби и Адам Перси были там и ждали у входной двери. Именно здесь "выездная станция" SIS в Бонне хранила свои средства для оперативного использования. Перси выписал чек на 25 000 марок, Моуби нацарапал квитанцию, которая должна была пройти через документы Перси. Они были первыми, кого обслужили, получив пачку банкнот в 100 марок. Моуби пересчитал их, Перси положил деньги в простой желтый конверт, а затем они вышли на улицу и направились к машине.

Предоплата была бы произведена, и утро ушло бы на обсуждение деталей, установление связующего звена, понимание плана. Если повезет, Моуби вылетит поздним дневным рейсом в Хитроу. Перси рано забрал его из отеля Steigenberger, по дороге не заехал в его офис, и поэтому закодированный телекс из Сенчури Хаус, адресованный Чарльзу Моуби, остался непрочитанным.

Они выехали в плотном потоке машин на дорогу Бад-Готесбург. Деньги сгорели во внутреннем кармане Моуби.

"Все получилось не так, как я бы хотел, Адам. Я бы предпочел, чтобы за рулем сидели наши люди. Мы не можем рассматривать это.'

"Вы должны допускать неудачу, и если дело дойдет до худшего, то вы абсолютно не можете позволить себе никакой связи".

"Это надежность этого человека..."

"Мы ничего не можем гарантировать. Но он настолько хорош, насколько вы можете найти, это то, что мне сказали.'

"Они не захотели играть с нами?"

'BND? Хозяева согласились бы, но не человек, с которым я разговариваю.'

Это был адский способ работать, размышлял Моуби. Взять такой деликатный и богатый материал и передать его этой толстомордой свинье для доставки. Но таковы были правила.

"Я не знаю, как ты это сюда засунул, Адам".

Адам Перси с легким удивлением посмотрел на своего пассажира. "Я не слишком волнуюсь, мистер Моуби. Таким образом, это почти терпимо.'

Женщина обычно выводила свою собаку на прогулку в середине утра, если не было дождя. Недалеко, не более чем в миле от ворот фермы, где она могла припарковать свою машину. Достаточно, чтобы позволить лабрадору побегать, потянуться в полях, обнюхать все вокруг и задрать лапу. Здесь, у дороги Юхерст- Форест-Грин, не было овец, только крупный рогатый скот, и собака не беспокоила их, и ей можно было позволить бегать и выслеживать для себя далеко впереди своей хозяйки. Она дважды подумала, прежде чем выходить тем утром, но в конце концов рискнула, вооружившись плащом и шарфом на голове. Она стояла на краю поля и смотрела вверх, на линию деревьев, а за ней на сплюснутые вершины Питч-Хилл, Холмбери-Хилл и Лейт-Хилл.

Даже в пасмурный день, когда низко навис туман, скрывающий красоту деревьев, это была волнующая прогулка. Она была погружена в свои мысли, когда лай собаки насторожил ее. Встает дыбом, плечи расправлены, задние лапы напряжены и готовы к прыжку, разъярена из-за центра внимания, который был скрыт от ее взгляда живой изгородью. Он не собирался подставлять фокса...

- Руфус, Руфус, каблук... - Она побежала вперед.

Он никогда бы не вернулся на зов, если бы это была лиса.

Мальчик лежал на земле. Его колени были подтянуты, чтобы прикрыть живот, руки прикрывали лицо для защиты.

Она пристально посмотрела на него сверху вниз, затем потянулась к ошейнику собаки, потянула животное назад, зацепила поводок за кольцо ошейника и почувствовала напряжение, когда оно поднялось на задние лапы и замолотило лапами по воздуху.

Мальчик промок, его одежда промокла насквозь, волосы растрепались и спутались. Лицо белое, глаза испуганные. Она побежала бы к своей машине, если бы с ней не было собаки, но животное придало ей смелости.

"Что ты здесь делаешь?" Ее голос пронзительный.

Мальчик не ответил, не посмотрел на нее, и его взгляд был прикован к слюнявой, полной зубов пасти собаки.

"Разве ты не знаешь, что вторгаешься на чужую территорию? Это земля мистера Дэниела...'

Теперь мальчик пристально смотрел на нее. В своей жизни она никогда не видела такого ужаса.

В нем не было ничего от цыгана, странствующего бродяги. Слишком хорошо одет для этого, и, судя по его лицу, он не был тем, кто привык спать в грубой обстановке.

"Это частная собственность. У вас должно быть разрешение

"Ты поможешь мне? Пожалуйста, помоги мне, пожалуйста.'

Она отшатнулась, и хриплый голос возобновил требование собаки быть рядом с мальчиком, и он пополз прочь.

"Ты не будешь пробовать никаких трюков... или собака тебя растерзает.'

"Пожалуйста, помогите мне, мадам. Ты должен мне помочь.'

"Встань и не смей ничего предпринимать".

Глупо было говорить, и она поняла свой идиотизм с того момента, как мальчик, чопорно, неуклюже, начал подниматься на ноги. Беспомощное существо.

Его глаза молили, плечи безвольно поникли. Он стоял перед ней.

"Я убегал от них", - сказал он.

"От кого?" - спросил я.

"Они собираются убить моего отца. Когда он возьмет отпуск, они собираются убить его... Пожалуйста, помоги мне.'

"Я уверен, что это не так". Ее сдержанность иссякла, любопытство взяло верх.

"Я был заключенным уже две недели... они собираются убить его.'

Лай собаки утих, и теперь он сидел у ног своей хозяйки, высунув язык изо рта.

"Где ты был заключенным?" - спросил я.

Мальчик махнул в сторону темной массы леса, указал за спину. "Там есть дом..."

Женщина, мальчик и собака одни в поле, дождь хлещет им в лица.

"Тот, что обнесен высоким забором - в конце Молтби-лейн?" Она знала это место. Все в деревнях, расположенных поблизости от Холмбери-Сент-Мэри, знали об этом доме. Забор такой высоты не мог быть возведен вокруг 6 акров земли без разговоров, разговоров, которые умножились, когда стало известно, что "правительство" платит. Она видела закрытые ворота, а зимой заметила далекое мерцание кирпичной кладки между обнаженными деревьями. "Тебе лучше пойти домой и съесть что-нибудь теплое, а потом я позвоню мистеру Поттертону, и он поможет тебе".

Она развернулась на каблуках и направилась обратно к воротам фермы.

Ее ботинки хлюпали по траве и грязи. Собака была рядом с ней, а в паре шагов позади следовал Вилли Гуттманн.

Картер швырнул трубку и взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз.

Он побежал по коридору к комнате Джонни.

Слава Богу. Спасибо всем, кто слушает. В тот вечер он стоял бы на коленях у старой кровати, униженно выражая свою благодарность. Резкий стук в дверь Джонни, и кулак Картера оказался на ручке и поворачивал ее.

"Давай, малыш Джонни. Пора идти и вернуть прогульщика обратно.'

Джонни отбрасывал постельное белье, спрыгнул с кровати, нащупывая свои брюки.

- Он у вас в руках? - спросил я.

"Правильно с первого раза".

"Рождество и день рождения Джорджа в одном флаконе?" В носках, рубашка через голову, ботинки на ногах.

"Джордж выглядит вполне довольным перспективой возобновления своей дружбы с молодым Вилли".

Джонни спешил вслед за Картером к двери. "У него ведь не было времени нанести какой-либо ущерб, не так ли?"

Они сбежали по лестнице, топоча ногами. "Я мало что слышал", - сказал Картер. "То немногое, что дошло, казалось, говорило о том, что он был в лесу всю ночь".

"Тогда мы все еще придерживаемся курса".

Картер почувствовал удовлетворение, исходящее от Джонни. Он никогда не паниковал, не так ли? Это был классный контракт, устойчивый и рациональный, каким он был каждый день с тех пор, как приехал в Холмбери. Это был человек для Магдебурга.

Джордж уже сидел за рулем, двигатель тихо тикал.

Указания, которым они следовали, не были полными, но они без труда нашли пункт назначения. Узкая проселочная дорога с высокими берегами, разбитая подъездными путями к домам тех, кто мог позволить себе жить в деревне, четыре спальни и пол-акра земли и ежедневно ездить в Лондон. На дороге стояли три полицейские машины, на крыше вращались синие огни, и бурлящая масса людей блокировала въезд.

Джордж затормозил, заглушил двигатель, распахнул дверцу и вышел первым. "Выключите этот чертов свет, это не чертов цирк".

Двое мужчин из службы безопасности стояли рядом с инспектором в форме. "Я окружил это место", - ровным голосом сказал инспектор, подставляя щеку. "Ваш мальчик там с дамой, которая его нашла, и местным констеблем, парнем по имени Поттертон".

"Никаких фотографий... не смотри на его окровавленное лицо, когда мы его выведем, и никаких разговоров с ним. Джордж направился к закрытым воротам.

"Мы будем поблизости, просто чтобы убедиться, что вы не потеряете его снова". На губах одного из охранников появилась улыбка. Он говорил твердым шепотом, и его слова были понятны, и он выдержал яростный взгляд, когда Джордж проходил мимо него.

Джордж направился к входной двери, Картер и Джонни последовали за ним. Дверной звонок издал короткую мелодию патоки. Послышались звуки поворачиваемого ключа, отодвигаемого засова. Дверь открылась. Джордж рванулся вперед, но дорогу ему преградил полицейский в форме.

- Да? - спросил я.

"Мы пришли за мальчиком", - отрезал Джордж.

"Все в порядке, офицер", - приветствовал Картер с крыльца. "Мы пришли, чтобы забрать парня обратно. Мы очень благодарны за вашу помощь.'

"Вам следует знать, сэр, что мистер Гуттманн выдвинул несколько серьезных обвинений против ..."

Гудящий деревенский акцент констебля был прерван Джорджем, заставившим его замолчать. "Забудь о них... где он сейчас?'

"Обвинения, о которых я должен буду доложить своему начальнику". Констебля не снесли бульдозером, он стоял на своем.

"Внеси этот отчет, и ты будешь копать картошку до конца своих естественных сил. Я, черт возьми, позабочусь об этом. - голос Джорджа был ледяным.

"Ничего не предпринимайте, пока не услышите от своего старшего офицера, я думаю, это был бы правильный курс действий". Картер заглянул через плечо Джорджа, ловко подлил масла, и констебль отошел в сторону.

Через открытую дверь из холла они увидели Вилли Гуттманна, с голыми ногами и обнаженной грудью под свободно завернутым халатом, съежившегося в кресле с высокой спинкой, сжимающего кружку чая двумя руками. Джордж был в отъезде, как гончая за оленем. В аккуратную, со свежими обоями и глянцевой краской гостиную, грязные ноги волочатся по ковру в тон.

Джонни увидел женщину, сидящую на диване рядом с мальчиком. Подстричь волосы, надеть твидовую юбку, блузку и кардиган. Хороший искусственный жемчуг на ее шее, собака, которая без угрозы рычала у ее ног. Ее глаза сияли беспомощным, гордым раздражением от восхитительности ее дома и гостеприимства.

"Давай, Вилли, одевайся, и мы отправимся в путь. Я уверен, что мы доставили этой леди достаточно хлопот, - сказал Джордж.

Вилли встал, аккуратно поставил кружку на подлокотник кресла.

"Я только что положила его одежду в стиральную машину", - возмутилась женщина.

"Тогда уберите их, мадам, если будете так любезны".

Она взглянула на Джорджа, затем на бесстрастные лица Картера и Джонни, ее нервы сдали, и она поспешила на кухню.

Глаза в глаза, Джордж и мальчик. Вся угроза, все запугивание впитались в опустошенные, бледные черты Вилли Гуттманна. Джордж снял свой плащ и без комментариев передал его мальчику, который расстегнул халат, постоял мгновение в одних трусах, а затем набросил на себя пальто, на много размеров больше, чем нужно.

"Оставайся на моей стороне, парень. До конца, и не вздумай, черт возьми, оставить это.'

Они вышли из комнаты, Картер с ними. Джонни услышал, как их ботинки скрипят по гравию подъездной дорожки.

Женщина вернулась с кухни и вручила Джонни пакет из супермаркета, в котором лежал промокший сверток с одеждой Вилли.

"Что все это значит?" Выпяченный подбородок, агрессивный теперь, когда наставник ушел.

Джонни ухмыльнулся. "Это называется "национальная безопасность", со всем, что с этим связано, со всей этой чепухой".

"Он сказал, что ты пытался кого-то убить".

"На твоем месте я бы выкопал яму и бросил в нее все, что сказал парень, а затем засыпал яму и утрамбовал землей. Это мой совет.'

"Вы, люди, в вашем роде, меня от вас тошнит".

"Это ваша привилегия".

Джонни направился к двери, аккуратно закрыл ее за собой и направился к машине.

Глава девятая

Как супружеская пара, которая сидит за завтраком утром после вечера жестоких споров и пытается навести мосты, так и сообщество the house в Холмбери вернуло себя на путь светских приличий. Разговоры были немного более резкими, смех - чуть более частым, жизнерадостность - более откровенной. Бегство Вилли должно быть стерто. И Моуби снова вернулся, чтобы привнести дисциплину в команду, искоренить взаимные обвинения, воодушевить. Моуби понимал лидерство, потому что это было его тренировкой с того времени, когда он мог выходить за пределы досягаемости рук своей няни. Моуби мог бы взять на себя ответственность и вести группу к эффективности.

Но это было притворство, и все в палате знали это.

Джонни распознал мошенничество и увидел также тревожные морщинки, которые появлялись на лице Моуби по вечерам, свет растущей тревоги, который сопровождал отсчет дней в календаре в комнате для допросов. Четкими штрихами пера обозначены смена месяца и наступление июня, а также выделенные даты, заключенные в квадратные скобки.

Картер узнал это. Он чувствовал остроту в своих вопросах к мальчику, как будто время внезапно ускользало. Все вопросы должны иметь значение, все ответы должны быть ясными и откровенными. Они бы не повторились.

Смитсон и Пирс признали это. Джонни, ученик, более внимательный и старающийся воспринимать то, что они говорили ему, и их собственные умы обратились к вопросу о том, какую большую энциклопедию они могли бы зацементировать в памяти своего человека за прошедшие дни.

Вилли признал это. Утренние сеансы были более продолжительными, иногда затягиваясь на вторую половину дня, и никто не кричал, никто не ругался на него.

Это был источник их информации, и в конце концов к нему стали относиться с неохотным почтением. Возможно, он завоевал толику уважения у этих людей. Возможно, их внимание было ближе к тому, что он сказал. Было много вещей, которые Вилли видел... Мерцающий свет, который горел всю ночь в его спальне. Хромированная планка, ввинченная в деревянную раму, которая закрывала окно его спальни. Раскладушка в коридоре за его дверью, где Джордж сейчас спал, или, скорее всего, лежал на спине, с открытыми и настороженными глазами.

Новое и непохожее настроение для каждого участника в доме. И главным и доминирующим был календарь и мимолетные майские дни.

Весна переходит в лето.

Белки на лужайке, прыгают, гоняются и выставляют свои кисточки-хвосты. Кролики, смело выходящие на газоны из кустарников.

Маленькие лесные птички ищут на мягких клумбах личинок.

И все это незаметно для мужчин в доме.

Питание в столовой, брифинги в гостиной, вопросы в комнате для допросов. Раньше утром, позже вечером.

Более длинные дни, более загруженные часы.

Вилли больше не в центре и не под широким прожектором. Джонни там, Джонни заменяет его. Нет времени на прогулки и на непринужденную беседу.

"Скажи мне, Вилли", - говорит Картер. "Привязанности вашего отца, к кому они были бы сильнее, к вам или вашей сестре?"

"У тебя не будет большой возможности поговорить с ним, Джонни", - говорит Пирс. "Но если вы это сделаете, и до того, как вы посадите его в машину и потеряете на автобане, тогда критическими областями будут боеголовка и временной фактор между зажиганием и завершением захвата цели. Вполне возможно, что чек Мариенборна разорит его. Видишь ли, Джонни, нам бы не хотелось идти на все эти неприятности и ничего не показать за это.

Ты попытаешься чего-нибудь добиться там, не так ли?'

*

"Ты учитель", - говорит Смитсон. "Но мы не можем притворяться, что вы в учебной поездке, мы не можем составить вам список встреч в учебных заведениях, по крайней мере, в те дни, которые у нас есть. Итак, ты должен быть в отпуске, одинокий мужчина, ищущий чего-то необычного. Вот почему ты в Магдебурге. Там не будет британцев, что крайне маловероятно, только другие люди из Восточного блока. Вы просто играете в туриста с картами и карманным фотоаппаратом. Займитесь церквями - Dom и Kloster Unser Frauen. Уберите парки у реки, сделайте Культурно-исторический музей.

Ради Бога, не фотографируйте мосты, железнодорожные подъездные пути, что-либо военное.'

Шквал информации усилился. Достаточный, чтобы Джонни каждую ночь отправлялся в постель, потрясенный его разнообразием и сложностью. На старой фотографии лица Отто Гуттманна растет плоть, кровь приливает к его щекам, румянец к подбородку, жизнь в глазах. Нахождение знакомства и понимания со стариком.

Фотографии Магдебурга. Открытки цвета сепии, выцветшие от солнечного света.

Башни-близнецы Dom, каскады фонтанов, квартиры на Карл Маркс Штрассе. Хрупкие, современные и полые памятники. Они не очень помогли, не так, как заметил бы Джонни, а просто дали некоторое утешение. Фотографии и карты. Городской план Магдебурга, которым пользовался Смитсон, в масштабе от 1 до 20 000, выпущенный VEB Tourist Verlag, лежал мятым на его прикроватном столике.

Вспомни о полицейской форме, Джонни.

Вспомните систему стрельбы MCLOS.

Запомните расстояние от центра города до пересечения с автобанами.

Помните о возможностях раздавливающей головки и фугаса.

Вспомни военный поезд, Берлин - Хельмштедт, через Магдебург, вспомни расписание поездов, потому что это было мило и умно, и это была идея Джонни.

Картер, и Смитсон, и Пирс, все они кормят его, заливая жирное зерно в его невольничью глотку, как будто он индюк, откармливающийся для пиршества. Каждый вечер в его постели мелочи просачивались и проплывали в его голове и боролись за приоритет, пока он не засыпал. Это был обратный путь, это был путь к принятию. Конец позору Королевского суда Белфаста и поля битвы в Южной Арме можно было найти на улицах Магдебурга. Изгнание позора похорон девочки-подростка и едкого сарказма лорда главного судьи будет произведено на автобане Берлин-Хелм-штедт. Дерьмовая куча мест, куда можно отправиться на реабилитацию, тихо сказал бы себе Джонни. Куча дерьма, но он хотел вернуться.

И его мать была бы счастлива. Она была бы довольна, если бы это сработало. ..

Премьер-министр легко перемещался среди своих гостей.

Высокий, угловатый, изможденный мужчина, который поддерживал сверхъестественную физическую форму в уединении велосипедного тренажера и который верил, что хорошее здоровье - это эликсир уверенности в себе, без которого политическое лидерство ослабевает и становится бесполезным. Около 60 посетителей стояли со стаканами в руках, поедая остатки еды в приемной на первом этаже его официальной резиденции. Болтовня и сплетни. Ему нравились эти мероприятия на Даунинг-стрит, нравилось превращать дом, который он занимал, находясь на своем посту, в нечто большее, чем фабрику повседневного управления. Здесь несколько дипломатов, несколько военных, несколько закадычных друзей за долгие годы в партии.

"Приятно, что ты смог прийти, Барни, как продвигается дело?"

"Злодеи из средств массовой информации ведут себя достойно". Отставной вице-адмирал был старым другом, которому давно доверяли. "Особенно на прошлой неделе, я действительно очень гордился ими, все сплотились вокруг флага, как хорошие парни".

Премьер-министр кивнул влево, приветствуя уходящего гостя, и выставил кулак вправо для прощального рукопожатия. Отвлеченный и довольный. Приятно немного пошуметь в этом месте, приятно сдуть паутину с этой архаичной гробницы. - Что это было на прошлой неделе? - спросил я.

Вице-адмирал рассмеялся. "Перебежчик, который пытался совершить двойное дезертирство. Действительно, неплохой лоскут.'

"Я не слышал об этом". Премьер-министр проигнорировал свои обязанности ведущего, позволил людскому морю растекаться по обе стороны от него, позволил своей жене пересечь комнату, чтобы получать улыбки благодарности и комплименты.

"Мальчик из Восточной Германии, или русский, там была некоторая путаница

... мы разместили объявление D, и Флит-стрит и все телекомпании подчинились. Очень приятно, ни одной сучки от одного из них.'

"У тебя есть преимущество передо мной. Какой восточногерманский мальчик? Какой перебежчик?'

"Я удивлен, сэр. Они, похоже, считали это важным, они вытащили меня из постели в какой-то ужасный час из-за этого ...'

Премьер-министр взял своего друга за локоть и отвел его в пустой угол комнаты. Он сказал медленно, четко: "Они никогда мне ничего не говорят. Они накладывают на меня жгут "нужно знать". Они верят, что они автономны, эти люди. Каждый раз, когда я преследую их, все, что я получаю, это что-то о нежелании беспокоить меня несущественными вещами...

Так о чем был этот контракт?'

Вице-адмирал тревожно огляделся вокруг, ища спасения, никто не попался ему на глаза, а рука премьер-министра все еще сжимала его локоть.

"Мне нелегко сказать, точно. Суть, по-видимому, заключалась в том, что дезертировавший мальчик из Восточной Германии сбежал с допроса. Группа Питера Фентона добралась до меня, потому что пришлось вызвать полицию, чтобы попытаться найти мальчика. Они обнаружили его к концу дня, но в южном Суррее полиция несколько часов стояла плечом к плечу, и это было как раз то, что могло бы доставить популярам немного удовольствия.'

"Какого дьявола мне ничего не говорят?"

"Возможно, он прошел, а вы его пропустили, возможно, секретари сочли, что это не стоит вашего времени", - неубедительно ловил рыбу вице-адмирал.

"У них есть прямой доступ ко мне. Чей бы это был голубь?'

"Мне позвонила служба безопасности ... Но это было от имени SIS, мальчик принадлежал им".

"Я преподам им чертов урок. Я не позволю держать себя в неведении, жена премьер-министра была на его стороне. Он не должен был прятаться. Горечь исчезла с лица премьер-министра, и на лице публики появилась улыбка.

"Конечно, моя дорогая, конечно. Спасибо тебе, Барни, спасибо за твое руководство.'

Снег сошел с травы всего за две недели до этого, оставив землю унылой и без блеска. Вдали леса окружали огромное пространство испытательного полигона за пределами города Падольск. Ни один солнечный луч не мог пробиться сквозь пелену облаков, которая обрушилась на них, и на большом расстоянии танк-цель был окутан туманом и неразличим для наблюдателей на приподнятом дощатом помосте. Генералы всегда приезжали из Министерства обороны на первые испытательные стрельбы.

Отто Гуттманн в своем костюме и пальто попытался отделиться от военных, но размеры смотровой площадки сделали этот жест пустым жестом. Это было, когда он нервничал, когда даже пожилой человек, который много раз был свидетелем и принимал участие в подобных мероприятиях, почувствовал бы тревогу. Его окружала униформа, тяжелые плащи песочного цвета хаки, начищенные ботинки темно-коричневого цвета, широкополые кепи, которые высоко сидели на лицах со славянскими чертами, и язык, с которым он сосуществовал, не овладев полностью. Его потеснили за место в первом ряду платформы. Он мог иметь дело с этими людьми в своем офисе или когда они приходили в лабораторию, мог задержать и сбить их с толку наукой своего ремесла. Теперь расплата. Впервые механизм был подвергнут испытаниям в полевых условиях.

Бинокля не было. Тишина, возбуждение и множество глаз приковались к группе солдат в полевой форме, которые собирали оборудование из прочного деревянного ящика, в котором оно было доставлено из мастерских. Гуттманн нетерпеливо переминался с ноги на ногу, но солдаты были правы, проявляя методичность и кропотливость. Оружие было новым для них, и он сам проинструктировал, что процедуры должны соблюдаться в точности.

Предполагалось, что бой должен быть имитирован. Генералам не терпелось увидеть оружие в условиях активной эксплуатации.

Далеко справа пулемет выпустил очередь из холостых патронов.

На среднем расстоянии между солдатами и брошенным танком раздались четкие взрывы и над землей поднялся столб дыма. Гуттманн увидел отблеск скрытого экстаза на лицах старших офицеров, которые наблюдали, тех, кто помнил, тех, кто дорожил своей молодостью и великими битвами под Сталинградом, Смоленском и Курском.

Мысль была мимолетной, отвращение быстро-быстро проглочено.

Солдаты завершили инструктаж по сборке.

Это не должно было быть простым увольнением. Сначала они должны преодолеть 200 метров открытой местности, пройдя крещендо воображаемой битвы. Они должны плестись, пригибаться, ползти и укрываться, прежде всего, они должны подвергать оборудование грубому использованию и испытаниям в бою.

Гуттманн вздрогнул, когда солдат, несший боеголовку, бросился в подготовленную траншею, и даже на таком расстоянии ему показалось, что он услышал глухой удар металлической гильзы о гранитную, давно промерзшую землю.

Сквозь дым, едва различимый среди стрельбы, доносились приказы.

Линия на Т34, почерневшая от пламени, бесполезный корпус и башня, бессильное поврежденное орудие, потрепанный ветеран борьбы с танками, много раз пораженный, продырявленный, как дуршлаг, и используемый сейчас только как боксерская груша для спорта генералов. Никто из них не смотрел на Гуттманна, все игнорировали его, все смотрели через увеличенное зрение на танк, цель. Мужчины, которые ждут смерти петуха, или быка, или свиньи, которые ранены и за которыми гонятся собаки. Он хотел отвернуться, хотел создать пропасть между собой и мужчинами , теснящимися вокруг него. Ухмыляющиеся лица, полные ожидания, были повсюду вокруг него. Солдаты остановились недалеко от вершины короткого обратного склона к танку.

Ствол пусковой установки смертельно выглядывал бы из-за бортика, прицеливаясь, выравниваясь.

Единственная прореванная команда. "Огонь".

Вспышка света.

Ослепительный, блестящий в пасмурный полдень. Момент праздничной иллюминации, который запечатлел скорчившиеся фигуры за пусковой установкой.

Боеголовка была удалена, выстрелив, как трассирующий снаряд, на дюжину футов в воздух.

Зависнув на этой высоте на долю времени, пустельга, которой нужно в последний раз изолировать пучок травы, где прячется полевая мышь, затем возвращается и карабкается за своей добычей.

Он должен проехать два километра. Наносим удар низко над землей, отклоняемся вправо и влево, возвращаемся к цели с помощью импульсов, передаваемых наводчиком. След света и стремительный рев, разносящийся по открытому пространству.

На курсе, у цели.

Отто Гуттманн заморгал от удовольствия, почувствовал, как сухая улыбка расползается по его щекам, а затем стер ее так же уверенно, как если бы он зажал рот рукой.

Боеголовка отклонилась далеко вправо, описав изящную дугу, пока не оказалась под прямым углом к танку. Скорость у земли двести семьдесят пять футов в секунду. Триста километров в час. Скольжу по серой траве, выслеживаю линию деревьев. Вышедший из-под контроля, безвозвратный, механическая дисциплина отброшена. Потрясающе быстро. Дружный вздох ужаса и изумления с платформы был заглушен отдаленным звуком взрыва среди деревьев. Вспышка резкого пламени, которая была короткой и отредактированной , а затем повисла гробовая тишина, когда дым собрался, был подхвачен ветром и унесен с деревьев.

Послышалось шарканье ног, головы повернулись к Отто Гуттманну, и глаза под козырьками кепок поразили и ужалили его. Он должен заговорить первым. Изобретатель всегда должен объяснять, всегда он должен приводить причину.

Он стоял на своем и смотрел им в лицо.

Дым рос и дрейфовал к ним, не торопясь, не нетерпеливо, а мягко рассеиваясь от места удара.

"Вы видели это, вы видели это сами... запуск был идеальным. Первоначальная цель была идеальной... И только после этого, именно после этого все пошло направо. Вы поторопили меня, я говорил вам это много раз. Проблема заключалась в защите схемы прицельного механизма.

Вы своими глазами видели, как это было брошено на землю. Это тонкий компьютер, а не мешок с репой. Если бы солдат был осторожен, тогда все было бы идеально."Он слышал свои собственные слова, как будто их произносил кто-то другой, узнавал гортанный немецкий резонанс, который всегда проявлялся, когда он говорил на русском языке. Он увидел презрение на лицах офицеров. Он знал, что выпрашивал у них сочувствие, высасывал из них утешение, и ничего не мог с собой поделать. "У меня должно быть больше времени на укрепление цепей, если они хотят противостоять злоупотреблениям. Это не похоже на Sagger, грубую машину с кабелем для управления. Электронные импульсы очень деликатны...'

"Когда мы увидим это снова?" - Холодный ответ генерал-майора с грудью, украшенной орденами и ленточками.

"Три недели, возможно, больше, возможно, меньше. Он сложный...'

"Он должен выдержать такое обращение и даже больше. Это должно быть оружие, с которым обращаются пехотинцы, а не ученые.'

"Я знаю". Гуттманн посмотрел на свои ноги. Он чувствовал свою неадекватность, неадекватность гражданского лица, которое стремится найти объяснения, которые не удовлетворят туннельные умы военных.

"Три недели, и мы вернемся..."

Деревянные ступени платформы загудели под тяжестью спускающихся ботинок. Без оглядки назад, без понимания. Отто Гуттманн остался один, чтобы осмотреть полигон. Они могли бы прийти снова через три недели, но его бы там не было. Через три недели Отто Гуттманн должен был прибыть в Магдебург. Ничто не помешало его ежегодному отпуску.

В быстром темпе он отправился пересекать открытую местность и разговаривать с расстрельной командой.

"ППС"? - спросил я.

Восемь часов утра, обычное время для премьер-министра, когда он звонит своему парламентскому личному секретарю в соседний кабинет.

"Доброе утро, премьер-министр".

"Я хочу, чтобы главе SIS была назначена встреча, чтобы он пришел сюда".

- Срочно, сэр? - спросил я.

"Не для того, чтобы мы что-то отменяли, но я хочу 20 минут его времени".

"Двадцать минут с DUS, я все улажу. Ты хочешь, чтобы ГНОЙ был с ним?'

"Я не собираюсь таскать за собой постоянного заместителя секретаря, как чертов юрист, указывающий ему, когда говорить, а когда закрыть рот".

"Похоже, завтра утром в ежедневнике будет дыра".

"Этого достаточно", - мрачно сказал премьер-министр.

Он был не первым премьер-министром Соединенного Королевства, избранным на должность после войны, который считал, что разведка считает его не имеющим отношения к их операциям. Возможно, не первый, но он позаботился бы о том, чтобы это особое мнение вылетело из окна и упало на тротуар, и чтобы падение было болезненным.

Ульф Беккер, топая, вышел из кабинета командира Веферлингенской роты.

Потерянная карта сектора, карта, выпавшая из кармана во время пешего патрулирования, карта, которую невозможно было объяснить, повод для наказания. Сорок восемь часов, проведенных в зданиях гарнизона, в свободное от патрулирования время, недельное жалованье прекращено.

Хихиканье в спальных помещениях "Хайни Шальке" в общежитии, когда Ульф Беккер ворвался в комнату и начал срывать с себя лучшую парадную форму, которую он носил, чтобы смягчить наказание.

Вернувшись в свою джинсовую форму, Ульф Беккер упал на кровать - драматический жест, который должен был показать его презрение к возмездию, выдвинутому против него. Никаких разговоров от других парней в комнате. Ни протянутой к нему руки дружбы, ни доброты, ни сочувствия. Это был мальчик с чумой, с поднятым желтым вымпелом. Срать на них, мочиться на них. Трусы с пушком из задницы на щеках... жалкие подонки, приползшие к системе, которая наказывала за потерю карты в лесу в конце 8-часового дня патрулирования ... дерьмо на них. И это было бы занесено в его личное дело, а назначенный штраф поспешил бы в его досье. Был бы там, когда были бы рассмотрены и присуждены производственные стажировки.

И никто из тех, кто глумился, никто из тех, кто смеялся за отворачивающимися лицами, не владел девушкой, подобной той, что находится во владении Ульфа Беккера. Его ботинки размазали грязь с территории лагеря и автомобильной стоянки по одеялам. Срать на них. Его голова смяла подушку на кровати.

Помочись на них.

И Ютте говорила о способе причинить им боль, единственном способе, надежном способе. Но его не было на заборе к западу от Веферлингена, не там

... Было достаточно тех, кто пытался, достаточно тех, кто считал усилия достойными. Почему они пытались, почему они бросили вызов ограде, почему они рисковали своими жизнями? Что для них стоило смерти на проволоке, в предусмотрительности MPiKM, среди неглубоко зарытых шахт?

Скрипучий, лишенный масла голос "Шальке" звал его. Время для инструктажа, для следующего дежурства в скуке на пограничной линии. В его голове было письмо, которое он напишет, в его голове были едкие слова командира его роты, в его голове было будущее часов, проведенных с напряженным взглядом на полях и лесах, и только запах пота тела Шальке отвлекал.

Те, кто бросил вызов барьеру, откуда они взяли смелость, откуда они извлекли достоинство?

О многом следует подумать молодому пограничнику, который, сутулясь, бредет по коридорам штаб-квартиры своей роты по пути в оружейный склад и выписывает автоматическую винтовку.

"Что вы собираетесь с этим делать, мистер Поттертон, вот о чем я вас спрашиваю ..."

Деннис Твидл пристально посмотрел через свою гостиную на полицейского констебля.

Рядом с ним на диване его жена, Аннабель, смахнула пушинку со своей юбки, чувствовала себя неловко, демонстрируя, что вызвать Фредерика Поттертона было не ее идеей.

"... Ваша история и подсчет моей жены, в этом нет сомнений. Миссис Твидл поступает правильно с этим парнем, приводит его домой на чашку чая, оттаивает, начинает сушить его одежду. Затем у нас есть эта необычная история.

Дела секретной службы, похищения, убийства за железным занавесом.

И чем это закончится? Вам сказали заткнуться и не лезть не в свое дело, мою жену оскорбляют в ее собственном доме. Итак, что ты собираешься с этим делать?'

Уклоняйся от прямого ответа, такова была руководящая философия констебля. Его экзамен на сержанта провалился, его карьера на плато продвижения, назначение в деревню его вполне устраивало. Небольшая кража со взломом, небольшая свиная лихорадка, небольшая инструкция по правилам дорожного движения в местной младшей школе.

Для него это был зыбучий песок. Деннис Твидл, у которого были деньги в городе и новый "Ягуар" на подъездной дорожке, не был человеком, с которым можно было шутить, как и с национальной безопасностью. Все меняется вокруг него.

"Люди, которые забрали парня, сэр, они достаточно искренни. Они бы не смогли пройти мимо инспектора Крэнли на воротах, если бы не были. Он специально приехал, он не дурак.'

"Проблема не в этом, мистер Поттертон. Инспектор не слышал, что хотел сказать этот мальчик. Это слышали только миссис Твидл и вы сами.'

"Мне было сказано не подавать письменный отчет, если только меня не проинструктируют об этом ..."

"Этого недостаточно. Если вы не хотите продолжать, мистер Поттертон, тогда это сделаю я.'

"Вы должны быть осторожны, сэр, когда речь заходит о национальной безопасности. Чертовски осторожен, сэр, с вашего позволения.'

"Я прошу вашего совета, кому мне следует пожаловаться?"

Мастерский ход от Поттертона. "Обратитесь к своему полицейскому, сэр. Это то, для чего он здесь ...'

"Это чертовски хорошая идея, чертовски хорошая, мистер Поттертон.

Ты так не думаешь, дорогая?'

"Абсолютно, Деннис. Очень хорошая идея со стороны мистера Поттертона.'

Констебль быстро вскочил на ноги. Время отказаться, время сослаться на работу. Рукопожатия и благодарность, и он отправился к своей машине. Усмешка про себя. Кот был бы в голубятне. Ужасная старая пиявка, местный член парламента, никогда не позволял чему-либо упасть из его липких рук, как только он брался за это как за свой бизнес. Если Участник проявит к себе интерес, это покажет тем педерастам, которые были так счастливы пустить в ход свой вес.

Он осторожно развернулся в своей машине, не тот момент, чтобы пачкать лакокрасочное покрытие сверкающего Ягуара.

Глава десятая

Они оставили миссис Фергюсон стоять на ступеньке крыльца и махать им рукой, а Джордж под звуки фанфар нажал на автомобильный гудок. Редкий жест для нее - подойти к двери, чтобы проводить их, как будто между этой похожей на паука женщиной и мужчинами, которым она играла роль приемной матери, установилась связь.

Джордж за рулем, Картер рядом с ним. Джонни и Вилли Гуттманны на задних сиденьях.

Через холмы и вниз к Абингеру, прямо у главной дороги и направляясь в Доркинг между аллеями созревающих деревьев. Ускоряйтесь по двухполосной дороге в тени поросших травой склонов Бокс-Хилл. Джордж уверенно вел Rover, и всех их, даже Вилли, пронизывало чувство свободы. Что-то вроде события, однодневной поездки в Лондон, чего-то, чего стоит ожидать с волнением. Каждый по-своему считал себя узником дома в Холмбери.

Для всех них путешествие в столицу представляло собой сокращенный, но желанный побег.

Парень огляделся вокруг, во весь размах вытянув шею, дугообразно изогнувшуюся только тогда, когда его глаза хотели бросить вызов взгляду Джонни. Это была остающаяся область его подозрений. С Картером у него, казалось, было своего рода взаимопонимание, с Джорджем он вспахал голое поле для сосуществования, но с Джонни его доверие было подорвано. Джонни и его роль на допросах вызвали определенную степень подозрительности, которую мальчик теперь не испытывал к другим. Джонни, который был смертельно спокоен и постоянно находился в настороженном движении, Джонни, который, казалось, все больше готовился к необъяснимому действию. Один Джонни был препятствием на пути протестов Картера о том, что его отцу не было причинено никакого вреда.

Когда сельская местность исчезла из виду после объезда Лезерхеда, Картер начал говорить, обращаясь к Вилли, поворачиваясь на своем сиденье, расслабленный и уверенный, как будто для них наступила новая эра. Джонни сидел рядом с мальчиком, напрягаясь каждый раз, когда машина останавливалась на светофоре или притормаживала за грузовиком, настороженно наблюдая за руками мальчика и защелкой дверцы.

"Я мало что могу тебе сказать, Вилли, - начал Картер, - потому что это не наш путь, это не тот стиль, который мы используем. Но инцидент на прошлой неделе забыт нами, и с тех пор мы были впечатлены вашим отношением.

Вы были максимально готовы к сотрудничеству, и мы не недооцениваем ценность помощи, которую вы нам оказали. Мы собираемся продолжать просить об этой помощи и вашем терпении... через несколько дней, меньше чем через месяц, мы собираемся предоставить вам бонус, подарок в рождественской упаковке, который вы и представить себе не могли. Тебе в это труднее поверить, чем если бы мы вообще ничего тебе не сказали...'

Мальчик слушал с остекленевшим любопытством.

"... вы должны быть терпеливы с нами, как я уже сказал, вы должны делать все, о чем мы вас просим. Худшая часть для вас закончена, не для нас, а для вас. Помогите нам, и мы поможем вам, и приз для нас обоих будет очень большим.

Все в порядке, парень?'

Конфликт, казалось, отразился на лице мальчика. Скрытая угроза и холодный взгляд Джонни рядом с ним, столкнувшийся с кажущейся добротой Картера, мужчины постарше, со словами Хани.

"Да, мистер Картер".

"Таков дух".

"Да, мистер Картер".

"А теперь у нас будет адский день и чертовски хорошая еда, и мы собираемся забыть о работе и всех этих чертовых вопросах, и мы собираемся поиграть в игру туриста". Картер поднял маленькую камеру, чтобы усилить свою мысль.

И все они улыбнулись, даже Вилли, словно вопреки своему суждению, даже Джордж, когда его взгляд метался между дорогой и зеркалом, даже Джонни.

Заместитель госсекретаря шел пешком от офиса Тайного совета в Уайтхолле, где его высадила машина, по подземному соединительному туннелю до дома номер 10 по Даунинг-стрит. Это частный человек, из частного мира. Ни у кого из примерно сотни туристов, которые ежедневно собирались на тротуаре через дорогу от дома и офиса премьер-министра, не было бы предоставленной им возможности случайно сфотографировать своими камерами черты лица главы Секретной разведывательной службы.

Предупрежденный в телефонном разговоре с отставным вице-адмиралом, вооруженный ранним утренним отчетом Чарльза Моуби о ситуации в файлах, которые теперь носили кодовое имя ДИППЕР, он полагал, что у него есть защита в предстоящем столкновении.

Телохранитель специального отдела премьер-министра в коридоре на первом этаже резко поднялся на ноги.

"Доброе утро, мистер Хавергейл".

Заместитель госсекретаря увидел свет удовольствия на лице полицейского-ветерана. Хорошо найти друзей, найти их там, где он мог.

"Доброе утро, сэр, неплохое утро, не так ли?*

"Совсем неплохо, и я думаю, что это станет еще немного ярче".

"Может быть, сэр".

Швейцар, стоявший рядом с заместителем госсекретаря, щелкнул каблуками. "Премьер-министр ждет вас, сэр".

"Мы не должны заставлять его ждать, не так ли, мистер Хавергейл? Не следует откладывать дела премьер-министра...'

"Правильно, сэр. Рад видеть вас снова, сэр.'

Заместитель госсекретаря холодно улыбнулся про себя. Быстро, уверенно он последовал за билетером, который повел его вверх по широкой лестнице на первый этаж, они прошли по коридору, их шаги приглушал ворс ковра, они слышали стук электрических пишущих машинок за закрытыми дверями, слышали трель радио наверху, которое играло легкую музыку... Жена премьер-министра должна была жить в мансарде, не совсем подходящая женщина, и, как говорили, она говорила любому, кто соглашался слушать, что ей претит жить над магазином... Билетер легонько постучал в дверь.

"Войдите".

У них всегда были столы у окна и спиной к дверному проему, у этих людей. У них всегда были документы, которые касались их, когда посетителя приводили в присутствие, оставляя их гостя стоять в неловкости и в невыгодном положении.

Бумаги были целенаправленно отодвинуты в сторону.

"Доброе утро, присаживайтесь, пожалуйста". Премьер-министр снял очки, улыбнулся без особой симпатии, повернулся в своем кресле. Заместитель госсекретаря сел, интересуясь, будут ли любезности и предварительные замечания. Таковых не было. "Мы недостаточно виделись друг с другом с тех пор, как я вступил в должность. Я полагаю, что один из моих предшественников организовал проводимую раз в две недели встречу между Даунинг-стрит и Службой. Я склоняюсь к возрождению этой привычки.'

"Я уверен, вы читали протоколы ежемесячного собрания под председательством постоянного заместителя секретаря, собрания JIC".

"Я читал это".

"И это вас не устраивает?"

"Если бы я верил, что то, что появляется на полутора страницах стенограммы, было общей суммой того, что обсуждалось, тогда у меня был бы соблазн свернуть весь аппарат, закрыть его. В лучшем случае это тонкий набросок. Вы не будете с этим не согласны?'

"Он содержит традиционные элементы".

"Тогда традиция недостаточно хороша".

Заместитель госсекретаря был бесстрастен, его взгляд привлекло пятно от супа на галстуке премьер-министра. "В прошлом не было недостатка в традиции".

"Если это правда, то я хочу быть в состоянии вынести такое суждение. Я не хочу, чтобы мне просто говорили, что в саду за высокой стеной растут розы, я хочу пойти в этот сад и увидеть их своими глазами.'

"Если протоколы JIC неадекватны, то я уверен, что Постоянный заместитель секретаря исправит эту ситуацию".

"Меня не интересует листок бумаги под копирку. Я хочу получить более широкую картину.'

"Я сомневаюсь, что вы могли бы уделить этому время, премьер-министр", - спокойно заметил заместитель госсекретаря.

"Это сводится к главенству политики над инструментами политики.

Политика находится в руках правительства. SIS - это всего лишь один из инструментов, имеющихся в его распоряжении.'

"Думаю, я тоже читал эту книгу, премьер-министр. Умный оборот речи, как мне показалось в то время.'

Премьер-министр сжал кулак, пойманный на своем гневе. "Выдача уведомления D - это не маленький вопрос. Мы стараемся сохранять секретность в строго определенных рамках, и я тот, кому, возможно, придется оправдывать введение таких мер. Я не ожидаю услышать о санкциях против СМИ через несколько дней после события.'

'В последние недели Служба не запрашивала нового уведомления о D'. В голосе заместителя госсекретаря слышалась сладость.

"Этот восточногерманский мальчик, перебежчик, на нем было написано D, после того как он сбежал

"И запрошен Службой безопасности, премьер-министр, а не Службой. Вам следует спросить Фентона, и он подтвердит. - Заместитель госсекретаря спокойно посмотрел через комнату на своего противника.

"У меня нет времени, чтобы тратить его на изучение межведомственных обязанностей... SIS удерживала перебежчика, этот перебежчик сбежал из-под их опеки. Сестра вызвала охрану и полицию, чтобы вернуть его. Было применено уведомление D. Правильно или неправильно?'

Неохотное согласие. "В значительной степени верно, премьер-министр".

'Почему мне не сказали, когда перебежчик впервые пришел к нам? Почему мне не сказали о его побеге...'

"Довольно скромная сумма. Молодой парень, младший переводчик в советской "делегации на Женевской конференции по разоружению. Он оценивает не очень высоко. Если вам нужны подробности, я могу предоставить их вам, премьер-министр. Вилли Гуттманн, 24 года, без доступа к секретным и чувствительным материалам внутри

Советская делегация встречается с английским секретарем при Всемирной организации здравоохранения. Их рандеву - бар под названием "Пиквик" в центре Женевы. Она беременеет, не рассматривает возможность аборта и убеждает Гуттманна связать свою жизнь с ней. По этой причине он нарушает

... Это тот материал, в отношении которого вы чувствуете себя обманутым, премьер-министр?... Семья девочки находится в довольно хорошем положении, я полагаю. Имя Форсайта. Покои во Внутреннем Храме, ее отец... Не слишком поучительное дело...'

"Не отвлекайте меня неуместностью", - отрезал премьер-министр. "Было активировано уведомление D. Уведомление D подразумевает вопрос национальной безопасности, проблему, которая, если будет раскрыта общественности, нанесет ущерб интересам этой страны. По вашим собственным словам, парень - ничтожество, как же тогда он заслуживает такой реакции?'

Заместитель госсекретаря был не из тех, кого можно было запугать. "Две причины, премьер-министр. Метод дезертирства Гуттмана заставил советские власти поверить, что он утонул в результате несчастного случая на лодке, они не знают, что он находится в этой стране и помогает нам, если бы они знали об этом, мы считаем, что его жизнь была бы под угрозой, а его семья в Москве была бы открыта для репрессий. Я не думаю, что мы хотели бы этого.

Во-вторых, мальчик предоставил информацию о новом проектируемом советском противотанковом ракетном комплексе...'

"И это ты называешь мелочью?"

"Информация, которая интересна для нас в связи с нашими собственными приготовлениями к массовому производству основного боевого танка конца восьмидесятых годов. Существует несколько тысяч рабочих мест, зависящих от этой программы.

Многие из них, я полагаю, находятся в окружении государственного секретаря по социальным услугам ...'

"И разве мне не должны были сказать об этом? В связи с приближающимся визитом высокопоставленного министра Германской Демократической Республики, разве я не должен был знать, что кто-то со связями в этой стране в настоящее время помогает нашей разведке?'

Скажите премьер-министру, и вы скажете, сколько? Какие помощники видят меморандум, какие личные секретари? Многие ли изучают содержимое файла за коктейлями и во время уик-эндов за городом? И не тот случай, чтобы говорить о ДИППЕРЕ, не то место, не то время.

"Я дам инструкции, чтобы в будущем вы были более полно представлены в картине. Я надеюсь, вы не сочтете наши дела утомительными. " Заместитель министра имел опыт ведения тактических боевых действий на государственной службе. Было неразумно вступать с политиком в лобовую схватку.

Ты отразил атаку, ты ушел в отставку в полном порядке, ты прожил еще один день.

Премьер-министру подсластили. "Не думайте, что я не сочувствую работе Службы. Я думаю, что знаю процедуры, но я хочу большего, чем я получаю в виде информации.'

"Вы должны поступать так, как считаете нужным, премьер-министр. Сервис будет удовлетворен интересом, проявленным к его усилиям. Я надеюсь, что эти проценты будут отражены в грантах казначейства?'

Этот выигрыш, как заметил заместитель заместителя госсекретаря, заставил предсказуемо отступить в сторону. "Я думаю, само собой разумеется, что для нас было бы крайне невыгодно, если бы восточные немцы узнали о присутствии здесь этого перебежчика. Они продают Соединенному Королевству почти вдвое больше товаров, которые покупают у нас...'

"Вы можете быть уверены, что Служба не планирует никаких действий, которые могли бы поставить под угрозу улучшение нашего торгового баланса с DDR".

Заместитель госсекретаря с открытым лицом улыбнулся премьер-министру. Он подумал о Большой медведице, вспомнил, что сказал ему Моуби. Темное и замаскированное маленькое существо, которое трудно разглядеть во мраке на берегу реки, и оно скрытно передвигалось по руслу ручья. Он вспомнил, что Моуби сказал о контрактнике, который поедет в Магдебург. Не то место и не то время.

Он поднялся со своего стула. "Я создам небольшую рабочую группу, чтобы посмотреть, как мы можем держать вас в курсе событий, не заваливая ваш стол".

Они хорошо поели в итальянском ресторане недалеко от вокзала Виктория, заказали пасту и телятину и выпили полтора литра белого вина. Картер заплатил, разыгрывая роль отца, достав из бумажника пачку пятифунтовых банкнот и объяснив, что он совершил налет на мелкие наличные в Холмбери. На правительство, сказал он, и не в обиду миссис Фергюсон, но это была лучшая еда, которую они ели за последние недели. Большая часть вина попала в бокал Вилли, как и было задумано.

Небольшой группой они прошли мимо Букингемского дворца и часовых в красных туниках, вдоль широкого торгового центра, где американцы и японцы толкались в поисках ракурсов для камеры, они остановились на Трафальгарской площади, и Джордж купил пакет орехов для Вилли, чтобы тот рассыпал их голубям. Они спустились по Уайтхоллу, показали мальчику узкий вход на Даунинг-стрит и прошли дальше по направлению к Палате общин. Вилли впитал историю, и Джордж, который всегда был рядом с ним, был верным гидом, с чувством юмора и интересным. Рядом с ним, но никогда рядом, всегда на расстоянии нескольких футов, чтобы камера Instamatic Картера, непрерывно щелкающая, не засняла Джорджа на фотографиях мальчика, восхищающегося звуками и достопримечательностями большого города. Картер использовал две кассеты с пленкой.

Они двигались регулируемым, спланированным строем. Картер лидирует. Джордж рядом с Вилли. Джонни сзади и скользил на задний план каждый раз, когда камера попадала в поле зрения Картера. Нет причин, по которым он должен был беспокоиться, раздел фотографий нарисовал бы его.

Джонни было интересно, что думает мальчик. Интересно, насколько резко сократился опыт побега и возвращения в дом. Интересно, почему парень больше не упомянул девушку из Женевы. Интересно, как бы он отреагировал на призыв Картера о дружбе и помощи. Не знал ни одного из ответов, не понимал, о чем думает мальчик, чуждый Джонни.

Но тогда Вилли Гуттманн был пленником, и его чувства были бы замаскированы и закрыты, ширинки плотно застегнуты, защищая его самого. Не единственный заключенный, Джонни, не так ли? Не единственный, кто пытается быть хорошим парнем, потому что это путь к ремиссии. Джонни и Вилли, двое в своем роде. Оба бывшие в употреблении, бывшие в употреблении лица. И после того, как работа была закончена, что тогда для Джонни и Вилли? Забудь о Вилли, что тогда для Джонни? Ему было насрать на парня, который шел перед ним. Так что же тогда было с Джонни, когда работа была закончена?... Невозможно было найти определенный ответ, пока он не вернулся из Магдебурга с Отто Гуттманном в кармане...

У каждого из них было по мороженому, с которого капало из корнетсов, и Джордж вытер рот Вилли своим носовым платком, и Вилли сказал, что мороженое было вкусным, а Картер сказал, что оно, черт возьми, должно стоить 8 старых шиллингов за порцию.

Они направились обратно к машине. Все устали, у всех натерты ноги.

Раз в неделю утром член парламента от Гилфорда проводил день открытых дверей в офисах своего избирательного округа.

С десяти до двенадцати в среду, и этого было достаточно, чтобы он мог каждый раз хвастаться, что ищет поддержки избирателей, что его дверь всегда открыта для тех, кто в затруднении. Они пришли нерешительной толпой, чтобы спросить, можно ли что-то сделать с канализацией, из-за которой пахло на автобусной остановке, можно ли оборудовать дополнительный пешеходный переход для школьников, можно ли усилить присутствие полиции для борьбы с вандализмом молодежи, можно ли улучшить транспортное обслуживание. Сообщение по телефону от члена парламента побудил бы местный совет к действию. Но не многие из класса и достатка Денниса Твидла воспользовались возможностью встретиться с ним в публичной "хирургии". Такие, как Деннис Твидл, были частными пациентами, встречались за ланчем в Лондоне или за выпивкой в клубе Сент-Джеймса. Но Твидл сказал, что в тот день он должен встретиться со своим членом парламента, не мог дождаться более удобного случая для общения и поэтому ждал в коридоре вместе с остальными, сидя на жесткой деревянной скамье и слушая призывы партийных лозунгов на стенах.

Когда депутат поступил на службу в Мать парламентов, он полагал, что после недолгого ученичества его пригласят к Почтовому ящику, чтобы поспорить с авторитетом министерской ответственности, стоящей за ним. Но партия пала на бесплодные годы, давно отвергнутая. Команда мужчин и женщин с жесткими кулаками и резким языком теперь взлетела в новом порядке. Время для участника "Гилфорда" ускользнуло. Его судьбой были задние скамьи Палаты общин. Теперь он находил утешение в резкой критике своих молодых, но более высокопоставленных коллег по партии и гордился тем, что это было полезно для демократии.

Змеиное жало его языка принесло ему определенную известность, которая, чтобы ее поддерживать, должна часто пополняться причинами и историей болезни. Он был очень подходящим кандидатом для рассмотрения жалобы Денниса Твидла. "Он повторял это снова и снова, мальчик, утверждение о том, что его отец должен был быть убит в Германской Демократической Республике сотрудниками британской секретной разведывательной службы. Они проявили невыносимую грубость, эти люди, просто ворвались в дом, ни слова благодарности за то, что сделала моя жена, сняли с парня одежду, которую она дала ему, и вывели его полуголым, когда все, что ему было нужно, - это тепло и доброта.'

Он пережил еще двух своих избирателей, боролся за то, чтобы сосредоточиться на их заботах, и поспешил их прогнать. Предоставленный самому себе, он позвонил в штаб-квартиру полиции округа Суррей и попросил о встрече с главным констеблем.

Впоследствии он размышлял о том, что многие предупредили бы его, что это неподходящий вопрос для его беспокойства. Любой из его коллег в Вестминстерском дворце дал бы такой совет.

Но такое отношение означало бы предательство истинной роли бэкбенчера. Таково было мнение сэра Чарльза Споттисвуда, члена парламента от Гилфорда.

В гостиной Картер достал бутылку виски и протянул Джонни щедрый стакан. Двое мужчин наедине.

Вилли и Джордж ушли наверх. Смитсон и Пирс не вернулись после дня, проведенного со своими семьями.

"Я думаю, мы это заслужили, но день был прекрасный, снимки получатся в самый раз".

"Они расшевелят старика", - задумчиво сказал Джонни.

"Моуби звонил, пока ты был в ванной. Он приедет завтра, пораньше. Сегодня вечером он ужинает с DUS.'

'Это хорошо для него ...' Джонни поднял глаза, оторвавшись от своего напитка, и увидел неуверенность на лице Картера. '... У нас есть проблемы?'

"Моуби говорит, что DUS немного нервничает. Премьер-министр вызвал его, облил кислотой по поводу того, что он не слышал о Вилли, уведомление D сделало это за нас. Он говорил о необходимости дополнительных консультаций между Службой и Даунинг-стрит...'

"Получит ли он это?"

"Не стоит так думать", - весело сказал Картер. "DUS рассматривает политиков как проходящие корабли. Но там было нечто большее, чем это. Контракт

Вечера

нервничал из-за того, что перебежчик повредил торговым переговорам между нами и РДР. Моуби говорит, что все, о чем думает это чертово правительство, - это статистика экспорта.'

'Что премьер-министр говорит о ДИППЕРЕ?'

"Я полагаю, что DUS сказал ему правду, и ничего, кроме правды, но у меня создается впечатление, что часть всей правды, возможно, была утеряна. Премьер-министр ничего бы не сказал о ДИППЕРЕ по той простой причине, что он в неведении по этому поводу.'

- Что это значит? - Джонни отхлебнул из своего стакана.

"Это означает, что это чертовски хороший план, который становится все лучше, и он не будет испорчен из-за заказа на турбинный двигатель".

"Это чертовски хороший способ продолжать в том же духе".

"Это то, о чем я думал, но это обычный способ".

Джонни задумался, подперев голову руками, обхватив щеки руками. Он сидел очень тихо, задумчивый, погруженный в себя. Картер уставился в окно, в окутывающую темноту.

"Мне понадобится пистолет", - сказал Джонни.

- Что скажешь, Джонни? - пробормотал Картер, его внимание было рассеянным.

"Я сказал, что мне понадобится пистолет".

Картер повернулся к нему. "Этого не предусмотрено, Джонни, ты это знаешь".

"Не перевезти через границу, а забрать там. Я хочу один.'

"Это не полицейские и грабители, ты знаешь".

"Когда мы выедем на автобан, я захочу иметь при себе пистолет".

"Это никогда не будет согласовано, ты это знаешь. Если бы что-нибудь случилось...'

"Совершенно верно, если что-нибудь случится ... если один идиот встанет на пути. Если хоть один шуцполицейский поднимет руку... Чем ты занимаешься? Тебя не будет там, чтобы сказать мне. Ни ты, ни Моуби.'

Потому что это было суровое испытание, и Картер не путешествовал. Он был бы в Хельмштедте и ждал. Отбивался на контрольно-пропускном пункте Альфа и думал о ресторане, который они захватят, когда Джонни пройдет через это.

Картер был человеком с тупым концом. И Картер не мог понять этого молодого человека, достаточно молодого, чтобы быть его сыном, достаточно молодого, чтобы иметь маленькую гостиную в его доме, достаточно молодого, чтобы заслужить в Северной Ирландии лилово-зеленую ленту действительной службы, достаточно молодого, чтобы убивать там... Как можно любить молодого человека, предлагать себя в качестве замены родителя, когда он зарезал ребенка, не проявив публичного раскаяния?

И Картер не знал его, не мог найти путь в разум человека, которого они пошлют в Магдебург. И он будет ждать только его, ждать с заказанным столиком в ресторане.

"Я посмотрю, что я могу сделать".

"Мы бы не хотели, чтобы какая-то мелочь загнала нас в тупик".

Картер проявил осажденное, усталое сочувствие. "Я буду оспаривать доводы в пользу пистолета с Моуби. Не беспокойся об этом.'

Он отнес бутылку Джонни. Что-то ужасное в этих внимательных, ясно светящихся глазах, что-то, что напугало его, что заставило его захотеть повернуться спиной к человеку, который застрелил девочку-подростка и не пролил ни слезинки.

"Ты хладнокровный ублюдок, Джонни".

"Я человек по контракту", - сказал Джонни, и его глаза моргнули, и блеск исчез.

Ульф Беккер легко спрыгнул с заднего борта грузовика. Он не оглядывался назад, чтобы посмотреть, как "Хайни Шальке" справился с падением. Одной рукой он слегка придерживал свой рюкзак, в другой держал винтовку. Грязный, разгоряченный, весь в поту, он остановился перед "Приказами компании" - доской, на которой были вывешены списки дежурных. Беккер хихикнул, показал отпечатанный под копирку лист тем, кто последовал за ним.

Батальон в Сеггерде направил роту в Веферлинген, чтобы утром выделить два отделения в поддержку роты в Вальбеке. Причиной стала эпидемия кори. Много смеха, много непристойностей.

И добро пожаловать... Имя Беккера в списке тех, кого нужно отправить в восемь километров к югу от Веферлингена в Вальбек.

Что угодно для разнообразия, что угодно, чтобы изменить вид полей сахарной свеклы по ту сторону колючей проволоки, и фермерских домов, и дорожных развязок, и смотровых площадок, куда приходили британские войска, бундесгреншутц и таможенники Золля, чтобы посмотреть на них

... и не было никакой надежды преодолеть ограду в Веферлингене, не было никакого оправдания для написания письма девушке в Берлин.

Глава одиннадцатая

Картер тихо открыл дверь и на цыпочках подошел к кровати.

Джонни спит, освещенный ранним утренним солнцем. Картер вторгается, как будто прокрадывается в комнату своей дочери, когда она была маленькой.

И у этого тоже было детское лицо. Расслабленное и легкое дыхание, спокойно сжатый рот, ноги вытянуты вверх и вырисовываются под одеялом. Беззащитная, уязвимая поза во время сна. Картер отнес фарфоровую кружку с чаем на прикроватный столик и поморщился при виде карты улиц Магдебурга, которая была грубо сложена рядом с лампой. Чертовски ужасное чтение у кровати. Отвлекитесь от дневной работы с картой улиц ужасного города дымоходов и топок в чертовой Немецкой Демократической Республике. Бедный ублюдок. В комнате все так аккуратно. Как будто Джонни проник сам между мебелью и приспособлениями, ничего не потревожил, ничего не сдвинул с места. Вся одежда в шкафу или сложена на стуле. Обувь вместе и тапочки рядом, как будто для проверки комплекта. Значит больше, чем это, не так ли? Если его вещи не разбросаны по полу, если он не оставляет своего следа в гнезде, тогда он здесь чужой. Он не верит, что принадлежит. Возвращение мысли, мысли, которая много раз приходила к Картеру... Они не знали этого человека.

"Джонни, Джонни".

Он начал в постели, напряженность на лице, спокойствие исчезло. Четкость движений, быстрое прояснение ума. Картер бросил камешек в тихую воду. Частное лицо исчезло, Картер не вернул бы его.

"Джонни, я принесла тебе немного чая".

Джонни оперся на один локоть. Джонни пристально смотрит на него и ищет причину. Джонни, который спал так аккуратно, что пробор в его волосах все еще был нетронут.

"Я принес немного чая".

Принес чай, потому что это был личный жест, это был мост между ведущим и планировщиком, это был способ, которым Картер надеялся преодолеть пропасть. Картер не мог бы сказать, зачем ему нужны эти отношения, и где можно найти их важность для ДИППЕРА. Он знал только, что без этого была бы пустота, что у миссии не было бы сердца. И если бы произошла катастрофа, тогда Джонни понадобилось бы знание того, что он принадлежал и был частью чего-то большего, что поддерживало его. Вот почему Картер спустился на кухню миссис Фергюсон, вскипятил чайник и заварил чай.

"Играешь горничную?"

"Я никогда не сплю по выходным, я никогда просто не лежу. Когда я дома, когда у нас нет шоу, тогда я бы вышел в сад или выгуливал собаку...

Я подумал, ты захочешь чашечку чая.'

"Спасибо".

"Мне самому всегда нравится такой, с самого начала".

"Ты был прав, что разбудил меня. Я пытаюсь сочетать привязку открытки к карте. Они оба эрзац, заменители. Джонни зевнул, запрокинул голову, почесал грудь. "Я занимался этим вчера поздно вечером, должно быть, через пару часов после того, как мы поднялись наверх".

"С тобой все будет в порядке, Джонни. Мы все так думаем, мы все очень довольны тем, как все зашло так далеко.'

"Спасибо".

"Сегодня особенный день, Джонни, ты знал об этом?" Он играл роль родителя, ничего не мог с собой поделать.

'Какой сегодня день?'

"Это первое число месяца".

"Что происходит первого числа месяца?"

"Сегодня первое июня, давай... в этот день Отто Гуттманн отправляется в Магдебург.'

"Ты принес мне чашку чая, чтобы напомнить мне? Только ради этого?'

Картер вздрогнул. "Не в таком смысле, нет. Я просто подумал, что это своего рода веха для всех нас. Прости, я должен был дать тебе поспать...'

"Не беспокойся". Джонни тяжело поднялся с кровати, потряс головой, чтобы добиться эффекта ведра холодной воды, вылитого ему на лицо.

"Я снова разговаривал с Моуби прошлой ночью, после того как ты ушел наверх. Он снова уезжает в Германию, сегодня сюда не приедет. Что касается оружия, я немного над ним поработал... он недоволен, но он согласился... его пришлось немного убедить...'

В голосе Картера звучала гордость за его достижение вопреки привычкам Службы. "Для вас будет организован пункт высадки в Магдебурге... Вы знаете, что в этом случае мы выходим за рамки обычной практики, это нерегулярно.'

"Что ты мне даешь?"

"Наверное, APS, "Стечкин". Девятимиллиметровый, магазин на двадцать патронов. Они получат оружие с трубчатым прикладом, который увеличит дальность стрельбы до пары сотен метров.'

"Это было бы правильно".

"Я предложил Моуби, что, если вы собираетесь быть вооружены, нам лучше сделать это эффективным. За копейки, и эта чушь. Мы также можем предоставить до 4 осколочных гранат, мы посчитали РГД 5. Это увеличивает нагрузку на весь восточный блок ... может их немного смутить.'

"Рад за тебя". Джонни начал одеваться, снимая свою полосатую пижаму.

'Было нелегко уговорить Моуби согласиться.'

"Я уверен, что это не так".

Картер ерзал на ногах, раздумывая, не должен ли он отказаться. Если бы он так поступил, то прервал бы весь путь вверх по лестнице с нетронутой кружкой, которая все еще остывала на прикроватном столике.

"Не то чтобы оружие влияло на главную проблему, на убеждение старика Гуттманна

Глаза Джонни загорелись. "Конечно, это, черт возьми, не так. Как ты думаешь, почему я ухожу каждую ночь и сижу в этой чертовой дыре? Как ты думаешь, почему по вечерам я всегда ухожу первым?... Потому что все дерьмо внизу не помогает мне с главной проблемой. Я не чертов идиот, ты же знаешь.'

Картер, спотыкаясь, направился к двери. Почувствовал боль, отчаянную печаль, и его разум наполнился гневом на лице Джонни, гневом, который был поверх страха.

Когда он выходил из комнаты, Джонни окликнул его.

"Спасибо, спасибо, что принес чай. Дай мне пять минут, и я буду с тобой завтракать.'

Тихий голос, маленький храбрый голос.

Эрика Гуттманн откинула спинку своего кресла у окна, отмахнулась от стюардессы с едой на подносе и была довольна тем, что опускается и растекается при равномерном движении самолета. Беспосадочный рейс Берлин-Шенефельд. Высоко над слоем облаков, вдали от турбулентности. Ее глаза были закрыты, руки безвольно лежали на подлокотниках сиденья, на коленях лежал нераспечатанный журнал.

Так устал от всего, что было раньше.

Отто Гуттманн сидел, как всегда, прямой и серьезный, рассматривая технический журнал, шипя сквозь зубы то ли от раздражения прочитанным, то ли от удовольствия от нового открытия. Она надела новую юбку и блузку, которые купила к празднику, она приложила усилия, чтобы поднять свой моральный дух. Ее отец был одет в свой неизменный темный костюм, презирая уступки в отношении отпуска.

Он утомил ее за эти последние недели. Сначала нужно было справиться с апатией, которая охватила его после новостей о Вилли. И когда, наконец, забрезжил свет и его холодное горе незаметно оттаяло, на полигоне в Падольске был отброшен кувалдовый молот. Этот опыт оставил его вялым и без энтузиазма к отрыву от своей лаборатории и чертежной доски. Эрика должна была рассортировать одежду, которую он возьмет с собой, Эрика должна была упаковать его чемодан, Эрика должна была написать письма друзьям в Магдебург и указать даты их прибытия и отъезда. В состоянии депрессии старик возобновил работу над схемой наведения оружия, потребовав от своей технической команды больших усилий. Управлять собой, продвигаться вперед, выходить за пределы возможного ради здоровья пожилого человека. Пусть ублюдки делают это сами, сказала она себе. Он заслужил отставку, ему причиталось пристанище для отдыха вдали от назойливых жалоб генералов из Министерства обороны... Но он не был бы предоставлен. Их благодарность была бы ограничена несколькими учеными и военными офицерами, которым поручили пройти за его гробом и стоять в покровительственном молчании, пока произносились речи над изможденным трупом.

Однажды она накрыла его руку своей и сжала твердые костлявые пальцы, а он наклонился к ней, и его загрубевшие губы поцеловали ее за ухом. Элегантность ее нового костюма понравилась бы ему. Духи, которые офицер, расквартированный в Падольске, привез из Румынии и которыми она нанесла на свою кожу, доставят ему удовольствие. Ее длинные и тщательно расчесанные светлые волосы вызвали бы его гордость.

Из кабины пилота поступила информация о том, что они вошли в воздушное пространство Германской Демократической Республики в районе Шведта к северу от Берлина. Они получили разрешение на посадку. Погода на земле была ясной и прекрасной.

Гул авиационных двигателей изменился по тону, когда "Туполев" начал снижаться. Она встрепенулась, выпрямилась на стуле и посмотрела на своего отца. Все еще захваченный чтением, все еще безжалостный в своем кабинете. Бледные щеки. Маленький кусочек ваты на его шее, где он порезал кожу во время бритья в спешке ранним утром в квартире. Его волосы, седеющие и непослушные после самых незначительных усилий по расчесыванию, прежде чем они заперли входную дверь своего дома.

Она рассеянно провела рукой по его талии и застегнула ремень безопасности.

"Еще несколько минут, и мы приземлимся".

Его глаза, огромные и затуманенные за стеклами очков, повернулись к ней, и он кивнул. Она подумала, что, возможно, было бы лучше, если бы она прижала его голову к своему плечу и позволила ему плакать с плавностью старика.

Лучше, если бы он мог поплакать, лучше, если бы он мог поделиться.

Как мог Вилли позволить себе умереть? Как он мог быть таким глупым?

Курьер из Службы доставил в дом в Холмбери желтый конверт, в котором были железнодорожные билеты и ваучер на проживание в отеле.

Дублинское туристическое агентство приложило фотокопию соответствующих страниц расписания поездов Западной Германии.

Для Джона Доусона было забронировано место второго класса на рейсе "Интер Сити" из Франкфурта в Ганновер. Там он должен измениться. В два часа ночи он должен был сесть на поезд, который пересечет границу.

Обайсфельд в Восточной Германии будет достигнут в 28 минут третьего, Магдебург - в 25 минут пятого.

"Я буду в отличной форме, чтобы сразиться с товарищами", - заметил Джонни.

"Будет лучше, если вы поедете ночью и через малоиспользуемый переход, они не будут очень яркими", - успокаивающе сказал Картер. "Ты сможешь проспать остаток дня".

"И немногое после этого".

Время проносится мимо них. Время сокрушает и обременяет людей в команде DIPPER.

Они направились к операционному залу штаб-квартиры компании. Не внутри, конечно, не в пределах видимости самых секретных настенных карт сектора Уолбек. Снаружи, на утоптанной грязи, выстроенные в ряд и непринужденно, пока командир роты не был готов выйти из своего логова и обругать их. Принесли классную доску, повесили на нее крупномасштабную карту и изготовили маркерную трость. Эти два раздела привлекли внимание, когда появился командир роты. Рядом с ним Ульф Беккер почувствовал, как Хайни Шальке старается придать контурам своей толстой задницы и живота эффектную форму.

На первый взгляд командир роты казался неплохим парнем. Он носил знаки отличия майора на погонах. Пожилой мужчина, один из оригиналов тех далеких дней, когда была сформирована Национальная народная армия и Пограничная охрана была поднята как неотъемлемая часть вооруженных сил государства. Не казался ни броским, ни помпезным.

Не ходил с напыщенностью солдафона. Ульф Беккер знал своих офицеров, знал, что разведать. Он был бы тусовщиком, он держал бы

СЭД

членский билет в кармане мундира, без этого он не был бы офицером, во всяком случае, не майором...

Политофизер стоял позади. Беккер наблюдал за ним. Голова совы, тело горностая. Они были свиньями, теми, кто натравливал солдата на солдата, теми, кто подбивал одного человека на обдуманную неосторожность по отношению к другому в сторожевой башне или земляном бункере, и ждали, будет ли сообщено о доверии. Они были свиньями. Их работа заключалась в том, чтобы ни один солдат не доверял своему коллеге, их работа заключалась в том, чтобы на границе ни у одного солдата не было друга. Слишком близко к забору для этого, слишком близко к зеленой траве за проволокой.

Это была новая мысль для Ульфа Беккера, новый вид жалобы для него. Этого не было до того, как он поехал на поезде S-Bahn в Берлин с Ютте.

Майор позвал их вперед, велел собраться вокруг него, быть поближе к карте.

"Меня зовут Пфеффель, добро пожаловать в компанию Walbeck company.

Вы пробудете у нас несколько дней, и мы постараемся сделать ваше пребывание у нас как можно более приятным. Сектор Уолбек антифашистской обороны ГДР не совсем похож на район, который вы привыкли патрулировать в Веферлингене. Фасады нашей компании расположены по обе стороны Уолбекштрассе, которая до нашего освобождения Красной Армией от нацизма соединяла этот угледобывающий поселок с поселком Эммерштедт, ныне входящим в состав БДР. Майор ткнул тростью в карту, обозначая деревню и лиловую линию границы. "Уолбек отличается от Веферлингена, потому что здесь местность менее дружелюбна к нам.

Чтобы предотвратить пересечение нашей границы диверсантами из БДР, нам пришлось расчистить значительные площади лесного фонда. Весь фасад нашего сектора покрыт лесом, и пока программа строительства башен не завершена. Мы должны поддерживать патрулирование на самом высоком уровне. Там, где ситуация для нас трудная, мы обнаружили, что только повышенная бдительность может компенсировать это.'

Майор закончил свою речь, улыбнулся молодым людям и удалился на свой командный пункт. Затем сержантский состав провел брифинг об обязанностях, с которыми они столкнутся, и списках, в которых они будут работать.

Ульф Беккер внимательно слушал, впитывая детали резких изгибов линии границы, участков мертвой зоны, где необходимо соблюдать особую осторожность, расположения бункеров, частоты рутинного наблюдения за забором из джипов Trabant.

Если бы он наблюдал за мальчиком, политофизье был бы впечатлен очевидным стремлением этого молодого солдата начать свою работу в компании Уолбек.

Ульфу Беккеру оставалось еще 8 дней служить в Национальной народной армии на границе. Затем он должен был провести еще 3 дня, готовясь к своей демобилизации в батальоне в Сеггерде. После этого Берлин и статус гражданского... Берлин, где Ютте ждала письма.

Из оружейной он достал стандартный МПиКМ "Границы" и две обоймы с патронами. Его назначили младшим сержантом и назначили на ночную вахту в бетонной башне высотой 40 футов с квадратным основанием, возвышающейся над заросшей деревьями Уолбекштрассе.

Ему сказали, что там было много укрытий по обе стороны забора, требовалась высокая бдительность.

Это была короткая встреча в аэропорту Бонна / Кельна.

Адам Перси приехал из столицы Германии, чтобы узнать, что их дела могут быть завершены в аэропорту. Он задавался вопросом, почему Моуби потрудился прийти, почему их разговор не должен вестись по телефону или телексу. Ищет уверенности и утешения, хочет, чтобы его держали за руку и гладили с новостями о том, что все было в соответствии с планом и расписанием. Смешно, Моуби прилетел, чтобы услышать, что немецкий аспект продвигается. Но не Адаму Перси подвергать сомнению мотивы своих хозяев, не "out station Bonn" подвергать сомнению и высмеивать.

Перси смог подтвердить, что Герман Ленцер выделил водителя для доставки машины из Берлина в Хельмштедт. Ему также сообщили, что был найден фальсификатор, который поедет в машине, чтобы оформить транзитные документы. Для пробега использовался BMW 520, который был угнан в течение следующих 3 дней в Западном Берлине, перекрашен, с измененными номерными знаками и поддельными документами. Так лучше, чем пользоваться арендованной машиной, которая часто подвергалась более тщательному досмотру на границе, заметил Перси.

"Они хотят знать, мистер Моуби, будем ли мы заранее сообщать им о пункте сбора?"

"Нет".

"Скажи им, когда они начнут пробежку".

"Когда они начнут забег. Это финансовая сделка, неприятная и грязная.'

Перси не выдал своих чувств. "Я передам это дальше".

"Держись к ним поближе, хорошо..."

"Они ничем не хуже других. Насколько это хорошо, остается вопросом суждения.'

"Это самое слабое звено, которое у нас есть".

"Когда ты играешь там, все звенья становятся слабыми".

Они сидели в кафетерии самообслуживания. Два кофе, два липких пирожных. Сидят, склонив головы друг к другу, как карикатура на заговор.

"Каков из себя наш человек, мистер Моуби?"

"У нас нет сомнений, что он справится. Он должен... Это будет самое масштабное шоу, которое Сервис организует в этом году, вот что говорит Dus.'

Перси поворошил ложкой в мутном кофе. "Это всегда те, кто прокисает".

"Ты проклятый пессимист".

"Это уже говорилось раньше, мистер Моуби. Вы простите меня за эти слова, но меня также называли реалистом. Я человек не из Лондона. Все планы, которые я строю, должны быть приведены непосредственно в действие. Вы немного преувеличиваете непогрешимость программ, которые происходят от Century House.'

"Позаботьтесь о пробеге по автобану", - едко сказал Моуби.

"Я так и сделаю, не волнуйтесь, мистер Моуби". Перси посмотрел на него поверх своей чашки и торта. Возможно, ему следует рассказать Чарльзу Моуби, что воробей из Висбадена позвонил по телефону, чтобы сообщить, что он проговорился своему начальству о британском интересе к Герману Ленцеру. Возможно, ему следует доложить Чарльзу Моуби, что его секретарша дважды отвечала на звонки высокопоставленного чиновника BND с ответом, что Адама Перси нет в его офисе.

Возможно, ему следует сказать Чарльзу Моуби, что он сослался на простуду, чтобы не присутствовать на обычной встрече по связям, на которой он сидел бы напротив того же самого высокопоставленного чиновника.

Просто чертова неприятность, не так ли? Чертова неприятность, но второстепенная для их бизнеса. И Моуби был параноиком из-за Ленцера и пробега по автобану, Моуби бы взлетел до потолка, если бы о его неосмотрительности стало известно. Лучше не говорить. И все это было бы улажено, взъерошенные немецкие перья, когда шоу Моуби было закрыто.

Перси проводил Моуби до выхода на посадку, пожал ему руку, изобразил мрачную улыбку и признался, что он уверен, что все будет хорошо.

Когда он вернулся в свою машину, прежде чем завести двигатель, Перси записал в свой блокнот на память выпотрошенные инструкции, которые ему были даны о перевозке огнестрельного оружия и взрывчатых веществ, которые будут отправлены из Лондона в Бонн дипломатической почтой, и которые он должен затем организовать для доставки в Восточный Берлин. Для него не было сложной задачей доставить посылку в британское посольство в столице ГДР, но это была ужасная рутинная работа. Все те годы, что он провел в Западной Германии, всю свою трудовую жизнь посвятил самоотверженной работе, и все же из Лондона приезжали молодые люди с мокрыми ушами, такие как Чарльз Моуби, которые считали его не более чем посыльным.

Он представил, как Моуби возвращается в Лондон, а колкость - в Сенчури Хаус,

"Неуклюжий старый хрыч, этот Перси в Бонне, как раз на пенсии", но он видел их в прошлом, молодых и амбициозных помощников секретарей, он переживет Чарльза Моуби.

Когда Адам Перси злился, у него болела язва, и он закусывал нижнюю губу, заводя машину.

Член парламента от Гилфорда и главный констебль округа вместе прогуливались по саду полицейского. У обоих мужчин были плотные дневники назначений, и воскресный полдень предоставил им возможность совместить свое свободное время.

На самом деле, его жена сделала всю работу, заметил главный констебль.

Она была той, у кого хватало пальцев, чтобы сажать цветы и кустарники. Он ограничился тем, что продолжал подстригать траву, и он будет делать это позже, и это был достаточно убедительный намек на то, что сэр Чарльз Споттисвуд должен объяснить причину своего визита.

"Конфиденциально, верно, это понятно...?"

"Я всегда осторожно отношусь к уверенности. Я полицейский, а не священник на исповеди." Своим перочинным ножом главный констебль отрезал черенок от розового куста.

"Я пришел к другу за подтверждением и советом".

"Испытай меня. Мы знаем друг друга достаточно лет, нам не нужно устанавливать основные правила.'

Они прогуливались по аккуратным дорожкам с четко очерченными бордюрами, они любовались цветением груш и яблонь, они наклонялись, чтобы рассмотреть бутоны рододендрона, они смотрели в теплице на подрастающие помидоры. И сэр Чарльз Споттисвуд рассказал о том, что Деннис Твидл рассказал ему из первых рук, и о том, что он когда-то слышал, удаленное из опыта Аннабель Твидл и констебля Поттертона.

Главный констебль повел своего гостя в центр лужайки "носовой платок".

"Если бы я разговаривал не с тобой, если бы это был обычный парень из публики, тогда я бы сказал, забудь об этом. Но член парламента не должен ничего забывать. Инцидент в доме Твидл имел место, это я знаю. Молодого человека доставили в дом в состоянии аффекта, вызвали местного констебля и сопоставили мальчика с пропавшим человеком, для поиска которого нам сказали поднять на ноги небеса и ад, вот и все "медное дно". Та часть округа кишела призраками, и, мягко говоря, они были бесцеремонны с моими людьми. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть то, что было сказано Поттертону в доме Твидл, я сделал своим делом не выяснять. Я слышал отдельно от Специального отдела, что дело было связано с собственностью в Холмбери. Мы все знаем об этом месте и предоставляем его самому себе... если бы он загорелся, я сомневаюсь, что они впустили бы бригаду. Я полагаю, что все, что вы говорите, правда, и я не хочу этого знать.'

"Я только просил подтвердить".

"Ты получил это... и по секрету".

"Конфиденциально". Член клуба улыбнулся, и его рука коснулась руки главного констебля, схватившись за рукав его рубашки. "У нас в этой стране нет частных армий. Мы не потерпим, чтобы людей вытаскивали из частных домов безликие мужчины, которые не несут ответственности ...'

"Вы же не собираетесь кричать об этом всем с крыш?"

"Он будет передан премьер-министру. Всю вонь, всю гадость я выложу на его стол. Он не полюбит меня за это, но бэкбэнчер, который делает свою работу, существует не для того, чтобы кабинет любил его. У них не было ни права, ни полномочий так обращаться с этим мальчиком ... И это больше не повторится.'

"Ты ведь не пришел повидаться со мной, не так ли?"

"Как ты сказал, мы знаем друг друга достаточно лет. Это замечательный сад, он делает вашей жене честь.'

На вокзале Магдебурга не было носильщиков, чтобы отнести их два чемодана.

Эрика подняла их на платформу и начала долгий спотыкающийся путь вниз по ступенькам к туннелю, который проходил под путями и выходил в коридор станции. Стояла теплая и липкая жара, как будто в солнечной дымке мог скрываться дождь. Она протиснулась сквозь толпу, которая толпилась между кассами, информационным киоском и магазином сладостей и сигарет. Ее отец плелся позади, неся ее сумочку, журнал и свой портфель. Перед ними простиралась широкая площадь с декоративными газонами и разбитыми цветочными клумбами, а за ней - серый фасад отеля "Интернэшнл". Сумки лежали у ее ног на тротуаре за пределами станции, и она размяла руки и напрягла мышцы. Ефрейтор советской армии, вдали от дома, загружающий груз в военный грузовик, с тоской посмотрел на высокую, стройную девушку и был пронзен презрением в ее взгляде. Она хотела, чтобы Ренате была там, чтобы встретить их, но Ренате написала, что она будет в Зангерхаузене на юге, потому что ее тетя заболела, и она была сожалею и хотел бы вернуться в Магдебург, как только это будет возможно. И друзей ее отца не было на станции, потому что Отто Гуттманн медлил с отправкой своих писем, а сообщение между Москвой и ГДР было ужасным, и она не была готова подталкивать его к более ранним действиям. Какой идиотский, несчастливый способ приехать в далекий город, и одному Богу известно, почему им пришлось снимать номера в этом отеле, почему всего один раз они не смогли принять приглашение друзей. Рядом нет никого, кто мог бы ей помочь, и слишком короткое расстояние для такси. Эрика поспешила вперед, согнувшись под тяжестью чемоданов, а Отто Гуттманн, тяжело дыша, пытался следовать за ней по пятам.

Симпатичная девушка, старик и начало летних каникул.

Глава двенадцатая

Дни в Холмбери ускользнули, рухнули, канули в лету.

Все было так, как хотел бы Джонни, и Картер был чувствителен к потребностям своего человека. Последние дни для Джонни и моменты, когда он мог размышлять в одиночестве, были лишены его. Темп и дух товарищества были в порядке вещей в тот момент.

Что касается Картера, то атмосфера вернула его воспоминания к тем дням, когда он был молодым новобранцем Службы и был прикреплен к руководству специальных операций в последние годы войны, когда он работал с людьми, которых забрасывали на парашютах в оккупированную Европу. Тридцать пять лет спустя, 35 лет континентального мира, и ничего не изменилось. Та же напряженность, те же трепыхания живота и громкий смех, тот же страх неудачи и добровольные надежды на успех. Именно так Картер научился ухаживать за агентом и защищать его, именно так он приобрел знание о том, когда нужно баловать, а когда хулиган. Все они были напуганы, молодые люди, которые пострадают от внезапного разрыва пуповины, все они хотели, чтобы Генри Картер схватил их за руку. Этого парня не выбросило бы из покачивающегося, медленно бегущего бомбардировщика "Москито" в пасмурную ночь. Он должен был сесть на поезд в 2 часа ночи из Ганновера... Ни черта не значил, не менял основы миссии. То ли на парашюте, то ли по железнодорожному билету второго класса Джонни направлялся на вражескую территорию. Не так много было бы тех, кто узнал бы это место назначения. Они не знали бы, и еще меньше заботились бы о том, что молодой мужчина заигрывал со своей жизнью, потому что его выбрали путешествовать от их имени. Ты сентиментальный старый хрыч, сказал бы себе Генри Картер.

Это должно было быть адское шоу, одно из лучших.

Ну, это должно было быть, не так ли?

Они все так чертовски усердно работали ради этого, все они.

В начале той недели Картер отвез Джонни в Олдершот. Они отправились ближе к вечеру, обогнули гарнизонный городок и заявились в караульное помещение склада парашютно-десантного полка. Картер припарковался перед опущенной баррикадой напротив входа в лагерь и проскользнул в здание, чтобы предъявить свое рекомендательное письмо и пройти проверку его полномочий. Младший капрал в военной форме и с характерным бордовым беретом, который он щегольски носил, приехал с ним, чтобы сидеть на заднем сиденье машины и выполнять роль гида на полигоне.

Картер и Джонни вышли из машины и направились к уоррент-офицеру, который ждал их. Их привели в кирпичную хижину, представляющую собой армейский прямоугольник, на стуле были рабочий халат и пара джинсовых брюк, а на полу лежало оружие. Джонни быстро изменился. Прошло много времени с тех пор, как он носил хаки и камуфляж. Что-то кольнуло его, что-то из далекого прошлого, и пот выступил у него на лбу.

Картер заметил это и похлопал Джонни по плечу, удостоившись медленной и отстраненной улыбки.

Уорент-офицер держал темный пистолет с облупившейся краской, похожий по контуру на металлический плечевой приклад, а в другой его руке болталась матерчатая сумка, крепко завязанная на шее. Картер и Джонни последовали за ним на открытую площадку и направились к зоне обстрела. Красный флаг высоко развевается на столбе из стриженой лиственницы. Не самое умное и аккуратное место. Расчищенная земля, колеи от колес поворачивающих "Лендроверов", несколько деревьев, грубая и изношенная трава.

Впереди вырисовывалась наклонная стена из песка, огороженная длинными обтесанными бревнами, а перед стеной гордо возвышался почерневший картонный вырез в форме человеческого туловища.

Они остановились в 50 ярдах от цели.

"Вы когда-нибудь раньше были на стрельбище, сэр?"

"Да", - сказал Джонни чуть громче, чем шепотом.

"Военный или гражданский?"

"Военный".

"Общее или индивидуальное увольнение?"

"И то, и другое".

- Вы знакомы с процедурами? - спросил я.

"Я знаю процедуры".

Уоррент-офицер поднял пистолет для демонстрации и быстро навинтил на плечо приклад, затем потянулся к сумке и вытащил три заряженных магазина. Он говорил со спокойной компетентностью человека, знакомого со своей профессией. "Они попросили нас предоставить "Стечкин", пришлось забрать его из музея и перевооружить. У нас был такой же от NLF в Шейке Османе еще во времена Адена, когда один паразит вырвал его. Я сам его запускал, и он работает, не снесет тебе голову. Советские военные сейчас им не пользуются, но им располагает полиция безопасности по всей территории Варшавского договора. Автоматический, стреляет столько, сколько хватит патронов, пока нажат спусковой крючок. Это механизм обратного удара с возможностью выборочного срабатывания

...'

"Я читал об этом". Джонни хотел снова почувствовать оружие в своей руке.

"Есть также несколько РГД-5, мы вернемся к ним позже. Ты хочешь вату для своих ушей?'

"Нет", - сказал Джонни.

Картер отступил, отделившись от пары, когда они приблизились, и Джонни наклонился, чтобы посмотреть, как заряжается пистолет. Полжизни прошло с тех пор, как Картер держал в руках оружие. В них было что-то вульгарное, что-то грубое, что раздражало способы Обслуживания.

За 15 минут Джонни разрядил все три магазина в мишень.

Прицельные выстрелы стоя, присев на одно колено и сжав оружие в обоих кулаках для устойчивой стрельбы, ныряние, перекатывание и стрельба в вихре движений, бег на месте в течение 15 секунд, а затем по крику уорент-офицера поворот для удара в туловище. Все тренировки, вся рутина. Единый и автоматический. Спланированный и спонтанный.

А потом гранаты, и уоррент-офицер махнул Картеру в наблюдательную вышку с изрытыми шрапнелью стенами, и ему было неинтересно наблюдать через смотровую щель, как Джонни бросал мяч и нырял на землю.

Когда все стихло, Картер спустился по ступенькам и увидел, как уоррент-офицер осматривает мишень для стрельбы, и с такого расстояния он мог прочесть жизнерадостность на лице Джонни. Человек, который преодолел какой-то личный барьер, вернул себе толику уважения, и Джонни заговорил, оживленно и быстро... Но брать оружие было против всех правил. Команде пришлось бы смириться с этим, потому что Джонни был тем, кто путешествовал, Джонни собирался в Магдебург.

Джонни вскочил и направился к хижине. Картер и уорент-офицер пошли за ним.

"Какой он из себя?" Неуверенно спросил Картер.

"Если это будет один к одному, то он выживет, возможно, с небольшим запасом. Я так понимаю, что это не просто переподготовка, я рассчитываю, что в следующий раз я буду без гроша в кармане. Что ж, с ним все было бы в порядке. Это был бы невезучий ублюдок, который столкнулся бы с ним.'

"Благодарю вас".

'Но не забывай, что я сказал один на один. ' Пристальный взгляд уорент-офицера впился в лицо Картера. "Ни один к трем, ни один к четырем. Тогда лучшие люди не выигрывают.'

- До этого не дойдет. - Сомнение шевельнулось на губах Картера.

Уорент-офицер ничего не ответил. Картеру не терпелось уехать, убраться подальше от этого места и вернуться в дом в Холмбери. Он подождал у двери хижины, пока Джонни выйдет, снова переодевшись в гражданскую одежду, а затем они сели в машину и поехали по направлению к главной дороге.

Картер ехал быстро, нажимая на акселератор сильнее, чем обычно для него.

Джонни повернулся на своем сиденье к Картеру. "Я хочу уехать на пару дней раньше, провести пару дней в Западной Германии самостоятельно".

"Почему?"

"Я хочу снова поговорить по-немецки, всего на пару дней".

"Мы можем отправить людей в Холмбери для этого".

"Вот как я этого хочу. Я думаю, это важно. Всего на пару дней, просто для того, чтобы послушать. Я бы не просил, если бы не считал это необходимым.'

'Уже чертовски поздно все портить - почему ты не заговорил раньше?'

"Раньше я не считал это необходимым, теперь считаю".

"Это смешно, ты разгуливаешь там только из-за выражения - чертов идиот".

"Это моя шея в Магдебурге, мистер Картер, не ваша".

"Я поговорю с Моуби". Чертов контрактник, подумал Картер, не то же самое, что если бы это был штатный сотрудник.

Они вернулись в дом как раз к ужину. Джонни был в хорошей форме в тот вечер, даже болтлив, даже отпускал шуточки. И он попросил виски перед тем, как лечь спать.

"... То, что произошло, когда вас вызвали в дом Твидлов, Поттертон, и то, что вы впоследствии услышали, не подпадает, по моему мнению, под рубрику "полицейское дело", - нараспев произнес главный констебль. "Я не просил у вас письменного отчета, потому что в этих вопросах лучше, чтобы бумажной волокиты не существовало. Когда имеешь дело с сотрудниками службы безопасности и разведки, единственный безопасный путь - верить, что они знают лучше, иначе ты окажешься в банке с червями. Я официально инструктирую вас не обсуждать этот эпизод ни с кем без моего прямого разрешения. Если начнется поединок на сленге, у меня не будет моей силы в качестве боксерской груши в середине. Это понятно?'

"Совершенно верно, сэр. Тогда я уеду обратно в деревню, сэр.'

Главный констебль смотрел, как его человек уходит. Возможно, он переиграл тяжелую комбинацию, но это было бы к лучшему.

Главный констебль имел в своем распоряжении каналы связи с директором Службы безопасности. Каналы существовали, протокол не был бы нарушен, если бы он ими воспользовался. У него была возможность предупредить Питера Фентона об информации, собранной сэром Чарльзом Споттисвудом. Возможно, но нежелательно. То, что относилось к его подчиненным, имело отношение и к нему самому.

Джип Trabant подпрыгивал и подвывал на бетонной патрульной полосе.

В трех километрах к западу от Уолбека, где граница разделяла леса Ротерьеде. Джипы всегда были шумными, жертвами бензина, который смешивали в целях экономии.

Слева от водителя была "Сперграбена", глубокая канава для транспортных средств.

За этим "Kontrollstreifen", вспаханная полоса, которая была боронована и девственна и ждала, чтобы предать следы и человеческое беспокойство.

Взгляд водителя переместился с дороги на выровненную землю и далее на "Metallgitterzaun", металлическое сетчатое ограждение, темное от непогоды, освещаемое только цементными столбами и близко расположенным "Automatische Schubanlagen". Весь этот участок был прикрыт автоматическими пушками.

Водитель должен был быть того же возраста, что и Ульф Беккер, но поменьше ростом и худощавый мальчик. Краток в разговоре, высокопарен в покровительственном параде своего чувства долга. Скучный маленький поросенок, подумал Беккер.

Но Ульф Беккер также следовал приказам своего сержанта и внимательно изучал укрытие и местность, которые проскальзывали мимо них. Беккер выглядел правильно.

Мимо случайных знаков, которые предупреждали о минных полях. Мимо сторожевых вышек и земляных бункеров. Мимо опор связи, к которым можно было подключить портативный телефон в случае сбоя радиосвязи. Мимо кустарников, которые росли на расчищенной земле. Мимо высокой линии сосен, которая находится в 100 метрах от патрульной дороги. Граница здесь неизбежно проходила по холмистым контурам и пологим лесным холмам. Двигатель должен был подниматься на небольшие вершины, прежде чем спуститься с побережья в следующую долину. Не такой, как Веферлинген, не плоский и легко соблюдаемый. Мертвая зона, закрытая территория, скрытая и безопасная.

Хорошее место, в двух километрах от сторожевой башни на Вальбекштрассе, где он провел ночь на дежурстве. Но наземные бункеры были укомплектованы в сумерках, и люди там носили инфракрасные бинокли... их можно обойти. Патрули на джипах были частыми после наступления темноты... их фары и двигатели исключили возможность неожиданности. Но были гренадеры, специальные войска, чьи схемы несения службы не были опубликованы, чьи программы патрулирования не были разглашены... это был шанс.

Руки Беккера сжали приклад и ствол MPiKM, которые лежали у его ног.

Все дело было в случайности.

В кармане его блузы была фотография Ютте, завернутая в целлофановую пленку. Он хотел бы взглянуть на него, вытянуть и вглядеться в серые оттенки ее лица на фотографии. Не перед этой чертовой свиньей.

Все дело было в случайности.

Но самые большие препятствия были далеко, в уединении лесов. Не здесь, на последних метрах, а сзади и за ограждением внутренних территорий, сзади и за его пределами, в Запретной зоне. Здесь не одно препятствие, а дюжина.

Хватило ли у Ульфа Беккера мужества принять вызов?

Нет, пока он не увидел ограждение внутренних территорий... но это было уклонением от принципа.

Он должен увидеть ограждение внутренних территорий. Что, если бы это тоже давало такую возможность?... Затем он должен увидеть Запретную зону.

А если бы это тоже предоставляло такую возможность? Затем... они бы расстреляли их здесь. Стреляйте в них, если их нашли рядом с проволокой. Высокоскоростные пули в магазине MPiKM, способные убивать на расстоянии до километра. Что бы они сделали в 25 метрах от тела Ютте? Приятная, чистая и совершенная форма. Какой она покажется ему, когда обойма с патронами уронит ее.

Они бы убили их двоих, оружие на проводе, оружие патрулей. Вспыхивают дуговые фонари, падают осветительные ракеты, лают охотничьи собаки. Ютте, окровавленный при смерти и брошенный в такой же джип, как этот.

Ульф Беккер, кости сломаны, внутренности разорваны выстрелом, повешен рядом с ней.

Никакой пощады за забором во внутренних районах, никакой жалости в Запретной зоне. Он не мог взять на себя обязательство, пока не увидит больше. И он вспомнил ее на платформе в Шоневайде, услышал ее звонкий и резкий голос, увидел ее глаза, которые были яркими и дерзкими в полумраке станционных огней.

Ульф Беккер сплюнул на проезжую часть.

Многие рассматривали такую возможность, и где они были сейчас? Запертые в квартирах и на фабриках Немецкой демократической Республики, привязанные к женщинам и младенцам, пойманные в ловушку вонючей апатии. Возможность представится только однажды, она уйдет с уверенностью ночи, она никогда не повторится. Если он не нашел место в Уолбеке, тогда он должен быть в рядах тех, кто лелеял мечту и кому не удалось обнаружить решимость для финального штурма у забора.

Даже думать об этом было идиотизмом... Тогда Ульф Беккер был стадным созданием.

Лучше быть живым и работать на станках, чем мертвым... Затем он обманул девушку.

Водитель остановил джип. Беккер помахал в сторону земляного бункера и был вознагражден белой рукой, подтверждающей его жест и высовывающейся из огневой щели. Водитель крутанул руль и поехал обратно тем путем, которым они приехали.

Неторопливая рутина отпуска ложилась на Отто Гуттманна. Темпы Падольска были заброшены, усилия лаборатории отошли на второй план.

В те первые три дня он был в кинотеатре "Паласт", чтобы посмотреть старый итальянский фильм. Он со скоростью улитки проплыл на лодке Weisse Flotte по каналу Эльба-Гавел до Гентина - весь день и за 7 марок. Он прошелся по книжным магазинам на Карл-Маркс-штрассе и рядом с "Клостер Унсер Либен Фрауэн", с чем-то вроде почтения рассматривая ассортимент книг на своем родном языке. Он сидел с журналом и небольшим бокалом пива в кафе под открытым небом, глядя через Альтер Маркт на старый и отреставрированный Ратушный дом. Он наблюдал за молодыми людьми Магдебурга, отмытыми и свежими в своей униформе из спортивных рубашек и платьев в цветочек. Он мечтал и закрыл свой разум от логарифмических линеек, чертежных досок и стрельбища.

Благословенный солнечный свет, теплый и чистый воздух омывали его.

Теперь он отправился, медленно и в свое время, навестить своего ценного друга в Дом, кафедральный собор. Друг своего поколения, которого долго почитали, потому что он был пастором евангельского ордена, живущим в полуразрушенном коттедже, зажатом между высокими стенами собора и пологими берегами Эльбы, человеком, который не шел на компромисс.

Нелегко, думал он, проходя под огромными башнями-близнецами собора, продолжать работу пастора при правлении социализма.

Нелегко наблюдать, как церковь, которой дорожили, лишили ее влияния и авторитета, оставив просто как учреждение поклонения пожилым людям, отказавшись от своей прежней роли администрации детских садов, молодежных клубов и больниц. Подрыв позиций церкви был осуществлен с особой тонкостью. Никаких сапог и никаких висячих замков. Разрастающиеся новые жилые массивы выросли без церкви в их среде, молодым христианам было еще труднее получить желанные места в средних и высших учебных заведениях, правили политические предписания. Его друг, пастор, боролся на протяжении последующих лет, готовый к смелости, когда храбрость побеждала, готовый к молчаливому согласию, когда подчинение диктовало большее преимущество. Человек, который на протяжении многих лет вызывал восхищение и любовь Отто Гуттманна.

Мужчины в последние дни своей жизни. Мужчины, которые могли сплетничать и посмеиваться с личным и закрытым юмором. Пастор с болью пожимал плечами, когда ученый рассказывал ему о своей работе в Падольске, и клал свою короткую мускулистую руку на плечо Гуттманна и сжимал редкую плоть. Старики, которые в своих разговорах могли бы утешить друг друга.

Их встреча была наполнена нежностью, они поцеловали друг друга в щеки в порыве спонтанного счастья и посмотрели в лица друг друга. Возрастные изменения были проигнорированы, и они похвалили себя за свое здоровье и отложили в сторону свои несчастья. Пастор крепко держал Отто Гуттманна за руку, когда говорили о смерти Вилли.

Позже должен был быть обед с салатом. Гуттманн объяснил, что Эрика была со своим другом. У него больше не было обязательств на этот день, и ему было о чем поговорить.

Двое мужчин шли по средневековым плитам кафедрального собора, вдали от городских фабрик, вдали от промышленности и ее дымовых труб.

Они вдохнули воздух, насыщенный ароматом свежескошенной травы на внутреннем газоне.

Они сидели близко друг к другу на диване. Эрика Гуттманн и Ренате, подруги с детства.

Это была квартира мужчины, без сомнения, ее друг был жильцом. Об этом ей подсказал выбор настенных рисунков: женщины с застенчиво повернутыми обнаженными спинами и акварельные изображения яблок и лимонов в фарфоровых вазах. Мебель была неуклюжей и неуместной для маленькой комнаты. Полки были завешаны папками в картонных переплетах, ни книг, ни украшений. Гостиная, спальня, ванная комната и кухня, дом одинокого мужчины.

"Неужели он не может найти работу получше, чем эта, старший офицер Шуцполиции?"

Эрика захихикала от заговорщичности своего вопроса.

"Вот эта жирная корова, его жена. У нее старый дом, и он не может выгнать ее. На его уровне он должен быть живой легендой домашней порядочности. Для него достаточно того, что стало известно, что он взял меня, если он вздернет ее, тогда весь город будет кудахтать ". Сочный смех двух девушек.

"Я чуть не потерял сознание, когда получил твое письмо, ты и полицейский. Ты расскажешь мне, не так ли, какой он из себя?'

"Как бык", - быстро и уклончиво ответила Рената. "Ему придется атаковать херта с той скоростью, с какой он это сделает".

Между ними повисло жалкое молчание. Неуместно, что Ренате сказала это. У Эрики не было мальчика, она никогда не писала о нем в своих ежемесячных письмах, казалось, избегала их. На протяжении многих лет она говорила с Ренате о любовниках, и всегда ее интерес носил оттенок неискренности.

"Собираюсь ли я встретиться с ним?"

"Он сказал, что придет домой на ланч. Он хочет не моей стряпни, а увидеть тебя. Он говорит, что я бесконечно говорю о тебе. - Рената сделала паузу, на ее губах появилась слабая улыбка. "Я надеюсь, он тебе нравится, и, знаешь, выбирать было не из чего".

"Чушь собачья".

"Я больше не маленький цыпленок".

"Чушь собачья".

В двери повернулся ключ, послышался звук шагов, скребущих по коврику. Президент шуцполиции города Магдебурга, доктор Гюнтер Спитцер, вошел в его гостиную. Возвращение на родину директора Полиции безопасности.

Эрику подняли со стула. Девушка, которая по телефону смогла отклонить просьбу полного полковника Советской Армии о времени в кабинете своего отца, обнаружила, что стоит и вытирает капельку пота с ладони о шов своего платья. Человек-гора, надвигающийся через маленькую комнату, облако, пересекающее лик луны. Рената, непринужденно расположившаяся на диване, беззаботная и щелкающая пальцами в знак приветствия. Эрика переминалась с ноги на ногу, не в силах отвести взгляд от ленточного шрама, который тянулся от центра его лба к растрепанному кустику правой брови. Неспособный видеть дальше тяжелого подбородка, где щетина пробивалась сквозь бледную кожу. Как Ренате могло прийти в голову выбрать именно это?

"Дорогая, это Эрика..."

"Я очень рад познакомиться с вами, фрейлейн Гуттманн".

Его рука была выдвинута вперед. Одет в перчатку из тонкой черной кожи.

Боже, это кровавый коготь. Одна мысль привела ее в восторг. Как он прикоснулся к ней, ее подруге Ренате, этим...? Носил ли он его в ее постели? Коснулся ли коготь ее кожи?

"Я очень рад познакомиться с вами, доктор Спитцер".

Рука была отдернута, казалось, она упала сбоку на его куртку. "Насколько я понимаю, вы живете в Москве. Я никогда там не был. Только за пределами Москвы, однажды я был в 40 километрах от Красной площади. Вот где я оставил свою руку. Это было 38 лет назад. С тех пор я не хотел пытаться снова добраться до этого места. Он улыбнулся. "Я надеюсь, твоему отцу нравится его пребывание в Магдебурге".

"Большое вам спасибо".

"Это было напряженное утро, дорогая?" Рената вмешалась, как бы предлагая спасение своей подруге.

"Очень занят. Я разговаривал с водителем автомобиля, который был остановлен в Мариенборне. Автомобиль был сломан в течение 2 часов на автобане, прежде чем он достиг контрольно-пропускного пункта. Машину обыскали, и в багажнике были найдены мужчина, женщина и ребенок. Ребенок...'

"Я не имел в виду историю болезни, дорогая. Я уверен, что это не представляет интереса для Эрики.'

"Ребенку дали успокоительное, чтобы он не плакал и не предупредил пограничников в Мариенборне. Когда багажник открыли, оказалось, что ребенок мертв, вероятно, задохнулся от жары, вызванной задержкой с устранением неполадок в двигателе ...'

"Боже... Боже..." Эрика почувствовала, как у нее скрутило живот, почувствовала, как желчь подступает к горлу.

"Вы не обязаны были говорить нам об этом", - вспыхнула Рената.

"Водитель машины - западногерманец, также наркоман, также ему заплатили 3000 западных марок. Ему повезет, если его срок составит менее 8 лет. Я был очень занят этим утром, разговаривая с этим водителем, выясняя, кто отправляет этих преступников в нашу страну... Моя сладкая, у меня заказан столик в бройлерном ресторане Gaststatte. Мы должны идти сейчас.'

Рената пошла на кухню, чтобы выключить газовые краны, отказаться от еды, которую она приготовила.

Когда они спускались по лестнице к входу в здание с улицы, Эрика чувствовала растущую печаль, нарастающую потерю. Она потеряла друга.

Они больше никогда не будут разговаривать, не так, как раньше.

"Вы получили мою записку?" Сэр Чарльз Споттисвуд схватил полицейского за руку. Он последовал за ним из Зала заседаний до двери Чайной комнаты для членов клуба.

- По поводу чего? - спросил я. PPS откатились назад. У этого, как и у большинства старых дураков, неприятный запах изо рта, и ни у кого не хватает смелости сказать ему, чтобы он сосал мятные леденцы.

"Я попросил о встрече с премьер-министром".

"В данный момент он находится под справедливым давлением. Я ничего не исправил.' Полицейский дернул его за руку, надеясь ослабить хватку, но безуспешно.

"Я хочу увидеть премьер-министра, и как можно скорее".

"Неужели никто другой не может тебе помочь?"

"Я хочу видеть премьер-министра".

"О чем это?" - спросил я. Для PPS было неуместно участвовать в публичном споре. Коридор Палаты общин был очень людным местом.

"Не твое дело".

"Я вряд ли собираюсь тратить его время на этом основании. У него четыре дня в Шотландии, затем экономические дебаты...'

"Чем больше ты медлишь, тем сильнее я надеру твою мягкую задницу, когда увижу его". - Голос Споттисвуда повысился, привлекая всеобщее внимание, и его хватка на пальто полицейского усилилась.

"Ты доберешься до него, я обещаю. Я исправлю это, пока мы будем в Шотландии.'

"Месье Фуаро, это вы... ты меня слышишь? Это Шарыгин.'

"У тебя очень плохая реплика".

"Шарыгин... из советской резиденции... ты меня слышишь?'

"Вы очень слабы..."

"Я звоню из Москвы

"Я просто слышу вас, месье Шарыгин, чем я могу вам помочь?"

"Мальчик, который утонул, ты помнишь... несчастный случай с лодкой на озере... Guttmann... было ли найдено тело?'

"Нет".

"Я не расслышал вас, месье Фуаро..."

"Тело Гуттманна не найдено, мы его не нашли ... Если бы оно было обнаружено, Резиденция была бы проинформирована".

"Конечно, конечно... Но это ненормально - так долго

...'

"Да".

"Вы согласны, что это ненормально ... то, что вы не нашли тело, странно". "Я полицейский, я не специалист по озеру, но я знаю, что это ненормально".

"Вы не можете объяснить, почему тело не всплыло".

"Я не могу этого объяснить".

"Я понимаю... Благодарю вас, месье Фуаро".

"Ни за что, мсье Шарыгин".

Джонни стоял во внутреннем дворике, вглядываясь в темноту за полумесяцем света, льющегося из французских окон. Он мягко потряс руками рядом с собой, подрагивали мышцы на ногах, расслабляясь от высоты своей тренировки. Последний раз, когда он стремился к большей силе в бедрах, стенках живота и легких.

Последний вечер в этом доме. Последний из всего.

"Я принес тебе чашку чая..."

Джонни напрягся, обернулся и увидел миссис Фергюсон, все еще в фартуке.

"Это очень мило с вашей стороны, спасибо".

"Мистер Моуби только что пришел..."

"Я услышал шум машины, мне лучше зайти внутрь".

"Мистер Картер говорит, что ты уезжаешь рано утром".

"Верно, во время моих путешествий, во всяком случае, что-то в этом роде".

"Береги себя, Джонни".

Его рука задрожала, чашка задребезжала на блюдце, а чайная ложечка зазвенела о фарфор. Он услышал топот ее ног по направлению к задней двери, которая вела на кухню. Несколько мгновений он наблюдал, как облака закрывают лик маленькой луны, различал звездные узоры, затем резко повернулся к французским окнам, открыл их и шагнул в гостиную.

Моуби стоял в центре ковра, Картер сидел и читал, Смитсон и Пирс играли в нарды у камина. Это команда, Джонни, это подкрепление "Диппера". Настолько хороший, насколько вы могли ожидать, настолько плохой, насколько вы могли бы найти. Довольно средний, и почему это должно быть что-то еще? Джонни занял стул у окна.

"В форме и готов, Джонни?" - сердечно сказал Моуби.

"В такой форме, в какой я должен быть". "Я хотел увидеть тебя до того, как ты уйдешь, вот почему я спустился. Генри выдвинул твой довод о том, чтобы уехать на два дня раньше, сказал, что ты хочешь подтянуть свой язык в Западной Германии в течение 48 часов ...'

"Это верно".

"Ты приберег его напоследок, идея пришла поздно".

"Я сказал мистеру Картеру, что считаю это важным".

"Я ничего из этого не делаю, Джонни. Я не запрещаю этого... - Моуби сделал паузу, и Джонни увидел его усталость, напряжение в глазах и нервы, которые разбивались о фасад спокойствия. "Вы в Магдебурге, а мы нет, я понимаю ваше отношение. Есть кое-что, о чем я говорил раньше, но что я хочу подчеркнуть снова ... Если что-то пойдет не так, если все начнет катиться под откос, тогда ты увольняешься. Вы не рискуете быть схваченным. Крайне важно, чтобы ты это помнил. Если он разваливается, ты уходишь, независимо от любых других соображений. Это понятно?'

"Это предельно ясно, мистер Моуби".

"Удачной охоты. У нас будет что-то вроде вечеринки, когда мы встретимся снова.'

На лице Джонни появилась полуулыбка. "Я буду с нетерпением ждать этого".

"Я полагаю, ты хочешь принять душ и собрать свои вещи ..."

В комнате воцарилась неловкость, все взрослые мужчины, и никто не знал сценария мероприятия.

"Я бы хотел это сделать".

Моуби уставился на Джонни, и сияющая уверенность публики, которая была несколько секунд назад, исчезла. Обнаженное и непокрытое лицо.

"Это хороший план, не так ли, Джонни... это должно сработать...'

"Не имеет значения, хороший это план или нет. Это тот, который у нас есть. Спокойной ночи, мистер Моуби.'

- Спокойной ночи, Джонни, - сказал Моуби. "И желаю удачи..."

Джонни тихо закрыл за собой дверь, медленно поднялся по лестнице.

Пришло время упаковать те немногие вещи, которые он привез с Черри-Роуд.

Глава тринадцатая

Распорядок дня в доме в Холмбери быстро изменился.

Джонни пропал, Моуби вернулся на ночь, а затем уехал, Смитсон и Пирс направляются в Лондон.

Дом эха и воспоминаний, каким он был много раз прежде.

И момент, когда мальчику нужно рассказать.

Через два утра после исхода Картер вывел Вилли на улицу. Прекрасное, веселое утро, и Картер толкнул тачку с вилами, вручил мальчику мотыгу и предложил, что, если погода продержится, они могли бы провести дневную прополку и привести в порядок старое место. Им нужен был глоток свежего воздуха, они были в напряжении достаточно долго, заслужили право расслабиться перед запуском. Тачка примяла траву, когда ее вывозили на середину лужайки перед домом, и Картер обвел взглядом площадь цветочных клумб с их вредными сорняками.

С чего начать... Начнем с роз. Это была импровизированная идея за завтраком, и поэтому он был одет в свой знакомый костюм-двойку. Он заправил концы брюк в носки. После этого им придется тщательно чистить свою обувь, иначе миссис Фергюсон снимет с них скальп, но никому и в голову не приходило снабдить дом резиновыми ботинками, никому и в голову не приходило заниматься садоводством как полезной терапией для перебежчиков.

Джордж наблюдал за ними из внутреннего дворика, сидя на дубовой скамейке и делая вид, что его внимание привлекает газета, которую он взял у ворот. Джордж должен был присматривать за мальчиком.

Они начали с клумбы с розами. Вилли мотыжит пучки травы, разрыхляет их и бросает в тачку. Картер сбрасывает куртку на ветку небольшой березы и переворачивает очищенную землю. Они работали близко друг к другу, на расстоянии нескольких футов друг от друга.

"Ты помнишь, когда мы ездили в Лондон, что я сказал тогда о том, чтобы помочь нам?" Картер пыхтел, и его руки удобно покоились на ручке вилки.

Мальчик рубил траву. "Я помню, мистер Картер".

"Тогда я сказал, что если вы поможете нам, мы поможем вам".

"Вы сказали что-то в этом роде, мистер Картер". Вилли не поднял глаз, на его лице не отразилось никаких эмоций. Кастрированная вещь, которую они сделали из него с момента его возвращения в дом.

"Мы очень довольны тем, как ты помог нам, Вилли, и в особенности тем, как ты сотрудничал с нами после того, как Джонни перешел сюда. Вы заслужили правду от нас. И, рассказав правду, вы сможете еще лучше помочь нам на последнем этапе того, что мы планируем.'

Вилли вгрызся в землю под корнями травы.

"Что такое правда, мистер Картер?"

Картер не дозвонился до Джонни, и он не дозвонился до мальчика. Он вспомнил, как однажды услышал разговор своих соседей через садовую ограду, не подозревая, что находится в пределах слышимости. "Он скучный старый хрыч", - сказал муж; "настоящий педераст", - ответила жена. Не тот человек, который вызывал доверие, не так ли? Бог знает, и он пытался.

И костюм, и портфель, и рассказ о государственных делах, и долгие периоды отсутствия - в этом не было вины Генри Картера. Но таков был вердикт его соседей. Скучный и странный... Если он не смог найти душу Джонни, тогда он должен найти душу мальчика.

Картер сказал: "Мы надеемся, Вилли, что в течение недели ты воссоединишься со своим отцом ..."

Голова мальчика резко повернулась. Через него проходит заряд напряжения. Глаза широко раскрыты, рот отвис, мотыга безвольно повисла.

"... в течение недели мы доставим вашего отца на Запад. Вы снова будете вместе. Ваш отец, вы сами и, как мы предполагаем, также ваша сестра.

Это то, к чему мы все стремились. Это то, на что было направлено все, что здесь происходило. Мы вытаскиваем твоего отца.'

Картер с нежностью улыбнулся, увидел, как по щеке мальчика скатилась слеза, увидел, как его руки сжались в изумлении.

Боже, это было несправедливо, что он сделал с ребенком. Несправедливо, и он посмотрел в открытое лицо и увидел, что недоверие сменяется детской радостью.

'ГДР отпускает моего отца, чтобы он эмигрировал?'

"Нет".

"Тогда это невозможно... как это возможно?'

"Я сказал, что мы вытаскиваем твоего отца".

"Ты попытаешься провести его через границу?" - с вызовом спросил мальчик, и счастье пошло на убыль.

"Мы выведем его на автобан".

"Что говорит об этом мой отец?"

"В данный момент он не знает о плане".

"Моему отцу не сказали, он не знает?"

"Нет".

"И власти ГДР не дали ему разрешения на выезд?"

"Нет".

Вилли бросил мотыгу на землю, хлопнул в ладоши, чтобы стряхнуть землю. Он говорил очень тихо.

"Ты сильно рискуешь".

"Мы очень усердно работали над планом, Вилли".

"Риск, на который вы идете, касается не вас самих, а моего отца и моей сестры. Ты подвергаешь их опасности.'

Картер пристально посмотрел в маленькое и теперь испуганное лицо мальчика. "Мы считаем, что мы минимизировали риск для них. Все было продумано самым тщательным образом.'

"Джонни - это тот человек, который собирается навестить моего отца в Магдебурге?"

"Джонни поговорит с ним".

'Что он ему скажет? Как он убедит его совершить путешествие?'

Картер вздохнул, и его самообладание покинуло его. Это был не тот путь, по которому должен был идти разговор. Не должно было быть грохота вопросов, от мальчика требовались только благодарность и удивление.

"Я не знаю подробностей, Вилли", - сказал Картер. Уклончивый и с его уверенностью под откос. "Это сторона Джонни и Моуби. Но без тебя, Вилли, шансы уменьшаются. Я очень серьезен...'

"Без меня попытка провалится, или без меня моего отца не удастся убедить отправиться в путешествие. Который, мистер Картер?'

Маленький засранец, умный вопрос. Картер мог бы дать ему пощечину. Он сдерживал себя, натягивал поводья самоограничения. "Если ты когда-нибудь захочешь снова увидеть своего отца, ты будешь делать в точности то, что мы тебе скажем, в течение следующей недели.

Все, до слова, до буквы, без вопросов. Пойми это, Вилли, мы в любом случае попытаемся вывести его, мы предпримем эту попытку. Если вы будете препятствовать нам, то мы можем потерпеть неудачу, если вы поможете нам, то у нас будет больше шансов.

Все очень просто, Вилли.'

"Зачем вам нужен мой отец? Он старый человек. Почему ты просишь его сделать это?" Как кошка с полевой мышью, мальчик не выпускал мясо изо рта. "Ты угрожаешь ему, почему? Ты подвергаешь его опасности, почему?'

"Ты его сын, я должен был подумать, что ты будешь благодарен за то, что мы делаем".

"Я не дурак, мистер Картер", - голос мальчика повышался. Позади него Джордж поднялся со скамейки, сложил газету и положил на нее камень, чтобы страницы не развевал ветер, и направлялся через лужайку. "Я не идиот. Ты делаешь это не ради благотворительности, ты делаешь это не для меня. Возможно, даже ради него ты этого не делаешь. Почему вы не можете оставить его в покое до его последних лет?'

"Тогда ты его больше никогда не увидишь".

"Вы делаете из меня приманку, вы делаете из меня привязанного козла. Я - взятка, которую вы ему предлагаете...'

"Ты сказала, что он любил тебя".

"Я сказала, что он любил меня. Я ответил на ваш вопрос, я не знал, почему вы спросили...'

Картер схватил Вилли за руку, пытаясь повернуть его, пытаясь помочь ему.

Серьезный и обнадеживающий. "Мы действовали тщательно, Вилли, настолько тщательно, насколько это было возможно. Твоему отцу ничто не угрожает. Он будет в безопасности, и он будет с тобой.'

Мальчик стряхнул руку, выпрямился во весь рост, и румянец залил его щеки.

"Кто дал тебе это право искушать и насмехаться над стариком любовью к его сыну?" Какими полномочиями вы обладаете, чтобы рисковать, разрушая жизнь моего отца?'

"Без вашей помощи мы можем потерпеть неудачу..."

"Вы злые, все вы. Ты, Джонни и... человек, который приходит, и перед которым вы все ползаете.'

"С вашей помощью мы можем добиться успеха".,

Слезы быстро побежали по лицу мальчика. "Ты играешь в игру с любовью старика".

"Так не будет, парень". Картер ненавидел слезы, всегда приходил в ужас, когда его жена плакала, а он был бесполезным, неуклюжим и неспособным утешить. Он попытался положить руку на плечо Вилли, но его оттолкнули. "Так не будет, я обещаю тебе, Вилли".

Картер ловко отмахнулся от Джорджа. Он наклонился, поднял рукоятку мотыги и снова передал ее мальчику. Затем своими вилами он начал копать землю, которую он утоптал, и рядом с собой он услышал скрежет мотыги и глухой стук слипшихся сорняков, ударяющихся о стенки тачки.

Это было мрачное паломничество для премьер-министра.

Запад Шотландии был традиционным бедствием для действующего политика. Больше похоже на катастрофу, чем на зону застройки. Толпы, пришедшие посмотреть на него, осыпали его упреками, пресса, задававшая ему вопросы, придиралась к его ответам, менеджеры, с которыми он встречался, опускали головы и говорили о мрачных прогнозах на будущее. И, черт возьми, почти целую неделю придется провести там. Он прошел по верфям, торговым центрам, инженерным сооружениям и с каждым днем все меньше и меньше верил в жизнерадостные слова своих спичрайтеров.

В колонне, которая на большой скорости направлялась к новому жилому комплексу в Камбернаулде, было три машины и два полицейских мотоциклиста.

Его речь в ответ на приветствие мэра лежала отпечатанной в кармане пиджака. Красные коробки с правительственными бумагами находились в машине позади него, которая перевозила команду государственных служащих с Даунинг-стрит. Он мог откинуться на спинку кресла, отделенный от своего PPS подлокотником, и говорить без стеснения, уверенный, что, по крайней мере, здесь он был спасен от назойливого спора.

"Это позор - отсутствовать так много дней, дневник забит наглухо, когда мы возвращаемся в Лондон", - пробормотал премьер-министр. - Выходные свободны? - спросил я.

"Не так, как вы могли бы заметить, сэр. Мы надеемся забрать вас в Чекерс после обеда в пятницу ...'

"Слава Богу за это. Это самое близкое к небесам в этой работе, попасть туда - единственное, что нравится Дороти.'

"Это не будет все веселое время. В субботу днем у вас речь на вечеринке в саду избирательного округа, а вечером у вас на ужине министр торговли Восточной Германии.'

"Это будет захватывающее развлечение".

"В воскресенье все ясно..."

"Небольшое милосердие после субботнего вечера".

PPS внимательно изучил большой настольный ежедневник, который он считал, возможно, самым важным своим рабочим достоянием. "Невелика милость, как вы говорите, и это слишком тяжело, прежде чем вы сможете сбежать в деревню, сэр. Кабинет министров, Внешняя политика и оборона, вопросы в Палате представителей и дебаты порицания, это четверг... И еще один крест, который я еще не установил.

Член клуба "Гилфорд", Споттисвуд, он хочет тебя видеть.'

"О чем?" - протянул премьер-министр, он был близок ко сну.

'Не сказал бы ничтожному приспешнику. Но я получу пинка под зад, если на это не обратят внимания, это обещание.'

"Он ядовитый старый ублюдок, как и любой другой обойденный вниманием политик.

Шут, которого приходится терпеть, потому что он получает чертовски хорошие аплодисменты на партийной конференции каждую осень. Пригласите его в Палату представителей в четверг вечером, я увижу его в своей комнате, пока идут дебаты." "Хорошо, что ты пришел, Чарльз, ты, должно быть, по уши увяз".

"Немного безумный, сэр. Парень отправляется завтра вечером...'

"Я помню это чувство. Это было давно, но я не думаю, что что-то сильно изменилось." Поздний вечер, и Чарльза Моуби вызвали в кабинет заместителя министра, расположенный высоко в Сенчури-Хаус, и усадили с бокалом шерри "амонтильядо". "В последние несколько часов всегда немного напряженно".

"Мы довольно усердно работали над этим, это была хорошая командная работа, и я очень доволен фрилансером

"Судя по тому, что ты сказал мне, что сделал правильный выбор, это не похоже на парня, который тебя подведет".

"Он достаточно уравновешенный, я в нем полностью уверен".

Моуби рассказал об особенностях DIPPER, и это была беседа в кресле, разговор без ручки и бумаги. Было несколько вопросов, которые могли прервать его. Возможно, это было наивысшим удовольствием, известным заместителю заместителя секретаря, - наслаждаться преданностью своих подчиненных, слышать об их навыках и подготовке. Он снова услышал о Джонни и прогрессе последних дней в Холмбери. Он выслушал краткое изложение плана по подъему к автобану. Ему рассказали о документации, которая была распечатана, чтобы Отто Гуттманн и его дочь прошли проверку в Мариенборне. Он кивнул в одобрении, когда была объяснена необходимость фальсификатора в машине. Его лицо исказилось от удовольствия при виде язвительного словесного портрета Германа Ленцера, составленного Моуби.

"Это первоклассно, Чарльз".

"Мы все очень довольны этим".

"И ты имеешь на это полное право. Вы, кажется, обошли все тупики, осмотрели их с первого взгляда и отгородили их. Мы не заслуживаем, чтобы у нас что-то пошло не так.'

Моуби колебался. Легко здесь, в безопасности и уюте кабинета заместителя госсекретаря, просто быть уверенным в себе.

И он не подчеркнул капризы "местных условий". Он не выделил теневые области неопределенности.

"Это не может быть водонепроницаемым, сэр. Должна существовать область невесомого... '

"Конечно, Чарльз... Я понимаю, я сделал это сам. Однажды я стоял в Хельмштедте, ожидая, когда подъедет машина. Ужасный опыт, в 49 или 50 году, проклятый холод и середина зимы. Я был там три дня, а машина так и не приехала. В то время это казалось важным.'

"Я думаю, нас устраивает этот".

"Я уверен, что так и есть, и когда у тебя за плечами будет еще несколько, ты удивишься, почему ты вообще волновался".

"Концепция проста. Такова была стратегия планирования с самого начала. Без излишеств и театральности. Я во многом полагаюсь на это.'

"Я не думаю, что ты отдаешь себе должное, Чарльз. Ты позвонишь мне, когда разберешься со стариком...'

"Ты немедленно узнаешь".

Приятная улыбка сползла с лица заместителя госсекретаря, сменившись проницательностью, которая привлекла внимание Моуби. "Здесь не может быть промаха, не в этом случае. На Даунинг-стрит есть высокопоставленный восточногерманский министр на буксире, когда вы спотыкаетесь на автобане. Я не хочу никаких неудобств, никакого беспорядка на полу. Ты со мной...?'

"На Даунинг-стрит у нас есть одобрение или незнание?" - спросил Моуби, младший сотрудник, вторгающийся в сферу политики, нервный вопрос.

"Просто позвони мне, когда все закончишь, Чарльз, я буду ждать звонка".

Из своего номера в отеле премьер-министра в Глазго депутат парламента позвонил в офис сэра Чарльза Споттисвуда в Палате общин.

"Добрый вечер, сэр Чарльз, я говорил с премьер-министром о вашей просьбе о встрече. У него очень плотный график, когда он вернется в Лондон, но он увидит вас на

В четверг в своей комнате в Доме. Он хочет услышать начало дебатов, а затем ему придется внести изменения в свою собственную речь, поэтому я записал вас на 6.30... Это ничего не значило, сэр Чарльз, премьер-министр всегда стремится быть доступным для задних скамеек

... Очень любезно с твоей стороны сказать, что... Спокойной ночи...'

Напыщенный старый попрошайка. Нежность и свет, когда он одержал свою маленькую победу. Он нырнул в душ, и его парадный костюм был разложен на кровати, и он опаздывал на ужин, а премьер-министр ненавидел опоздания.

Было около полуночи, когда транспорт высадил Ульфа Беккера на предприятии в Веферлингене.

Его последний долг службы в подразделении на границе, и они, казалось, были не слишком рады отпустить его из Уолбека. Эпидемия кори распространялась, и две секции продолжали выполнять свою роль подкрепления. По крайней мере, он был избавлен от компании Хайни Шальке на обратном пути, только он сам и угрюмый фельдфебель, который молча вел джип Trabant. Это должен был быть старший сержант, чтобы обосновать оформление документов, необходимых для отмены десятичасового комендантского часа внутри Запретной зоны. В "Уолбеке" было несколько прощаний, некоторые из прикомандированных к нему парней из "Веферлингена" желали ему всего наилучшего и без энтузиазма говорили о воссоединении; "Шальке" к ним не присоединился, остался со своей книгой.

Они забрали последнюю пинту крови у солдата Ульфа Беккера, весь день с рассвета кормили его бутербродами на обед и супом из фляжки ранним вечером. Не то чтобы его это волновало. Не то чтобы голод и усталость беспокоили мальчика, а сырость от дождя, который застал их без накидок. Ульф Беккер более десяти часов топал и вел машину за ограждением внутренних районов, он патрулировал обе стороны дороги Шванефельд -Эшенроде с широко раскрытыми глазами и полными надежд глазами. Хороший брифинг, который они ему провели... растяжки на этом пути, акустическая сигнализация на этом пути, собаки, бегущие по закрепленным проводам на этом участке, дорожное заграждение за этим поворотом и скрытое тем берегом... с ними был хороший, милый, добросердечный и добросовестный офицер, который приложил все усилия, чтобы убедиться, что новенькие из Веферлингена знали сцену в Уолбеке в мельчайших деталях.

Фельдфебель высадил его у ворот казармы, не поблагодарил и умчался в ночь. Его бы ждала женщина или кружка пива, иначе не было бы лифта. Беккер отправился на поиски офицера, чтобы сообщить о своем возвращении, а затем побродил по кухням, которые были темными и холодными; нечего было есть.

Он зашел в общую комнату. Там был еще один мальчик, одинокий, которого он едва знал, кроме того, что у него не хватало друзей и он, вероятно, приставал к любому в пределах его досягаемости за компанией и сплетнями. Беккер тяжело опустился на стул. Слишком возбужден для постели, слишком возбужден для сна. Его разум был полон воспоминаний о лесных тропах, настороженных шириной расчищенной земли, тянущейся вдоль забора, заполненного падениями и подъемами земли, плотностью леса.

"Привет".

- Здравствуйте, - сказал Беккер. Он, должно быть, улыбнулся, его лицо, должно быть, излучало немного тепла.

"Завтра я ухожу в отпуск".

"Замечательно".

"Я возвращаюсь домой, впервые с тех пор, как я здесь, я был дома".

"Хорошо".

"Возвращаюсь в Берлин, вот где мой дом".

"Это хорошо".

"Не поймите меня неправильно... дело не в том, что мне не нравится здесь работать. Я имею в виду, это привилегия быть назначенным в пограничную охрану. .. это элитные силы, для меня большая честь, когда мне доверяют такую работу

... Я не жалуюсь на это, мы в силах работать, но я думаю, что я заслужил свой отпуск.'

Правильно, парень, никому не доверяй, только не в этой яме со змеями.

Возможно, вы ненавидите это, возможно, вы плачете перед сном каждую ночь, возможно, тоска по дому душит вас. Но никому не говори. Не доверяй ни одному ублюдку ... Сделай вид, что это лагерь отдыха.

"Ты собираешься завтра в Берлин?"

"Мой дом в Берлине. Мой отец - строительный рабочий. Он старый берлинец, из района Тиргартен. У меня будет прекрасный прием, когда я вернусь домой, все они захотят узнать о работе, которую я выполняю ...'

"На какой срок ты собираешься?"

"У меня там три дня. Дома будет вечеринка. Это всего лишь 72-часовой перерыв, а затем я снова здесь. Я с нетерпением жду возможности провести здесь лето.'

"Не могли бы вы отнести для меня письмо?" В голосе Беккера послышалась хрипота.

Мальчик распознал изменения, был предупрежден ими. "Письмо?" - спросил я.

Беккер поспешил со своим объяснением. "Сегодня понедельник, верно? Я собираюсь в Берлин в пятницу. У меня есть девушка в Берлине. Я хочу, чтобы она знала, что я возвращаюсь на выходные. Ты знаешь, как это бывает, ты знаешь, не так ли?'

"Ты хочешь, чтобы я завтра доставил письмо твоей девушке?"

"Она живет на аллее Карла Маркса. Рядом с кинотеатром и рестораном "Москва". Если вы садитесь на поезд из Шоне-Вайде, вы должны ехать через Александерплац, это в 5 минутах ходьбы оттуда.'

"Я полагаю, что я мог бы

"Я действительно был бы очень благодарен". Как будто благодарность Ульфа Беккера имела значение. Утром ушел на Сеггерд и демобилизацию. На пути из Веферлингена и в форме. Благодарность никогда не была бы вознаграждена, и у идиота не хватило мозгов понять это.

"Я сделаю это для тебя".

"Дай мне 5 минут, чтобы кое-что написать".

Он побежал по коридору в операционную, получил два листа макулатуры и конверт, вернулся в общую комнату и сел за стол.

"Просто дай мне несколько минут, хорошо?"

"Отлично", - сказал мальчик. Он говорил своему отцу, что у него много друзей в компании.

Ульф Беккер быстро писал в своем "паучьем ползании". "Дорогая Ютта,

Я нашел того, кто доставит это. Я приезжаю в Берлин в пятницу вечером или рано утром в субботу.

Вы должны придумать какой-нибудь предлог, чтобы отсутствовать в субботу вечером, возможно, в лагере FDJ. Вы должны взять с собой непромокаемую одежду и что-нибудь теплое. Купите два железнодорожных билета в оба конца в Суплинген, который является местом для кемпинга к западу от Хальденслебена.

Мы должны встретиться в субботу утром в 10.30 перед Берлинским городским собранием на Александерплац.

Я нашел это место.

Я люблю тебя, Ульф.

Веферлинген, понедельник, 9 июня. ' Он сложил два листа бумаги, вложил их в конверт, лизнул его, плотно заклеил и написал на нем адрес, по которому его следует доставить. "Я действительно очень благодарен тебе". "Это ничего".

Конечно, это ничего не значило ... Потому что, если бы этот ублюдок был в Уолбеке на следующей неделе и Ульф Беккер и его девушка были на прицеле винтовки, тогда он бы выстрелил. Он бы выстрелил, и не было бы никаких слез по этому поводу, ни от него, ни от кого-либо из них в компании.

Написал бы он то письмо утром? После того, как он выспался, когда снова забрезжил свет, когда он встал в очередь на завтрак, когда он застелил свою постель, когда в казармах кипела деятельность, написал бы он это тогда? Но он был написан и лежал в кармане блузки мальчика, и он должен был быть у Ютте, когда она придет домой днем следующего дня.

"Спокойной ночи", - сказал Ульф и вышел из комнаты к своей кровати.

С годами у Картера вошло в привычку покупать подарок для вручения миссис Фергюсон в последнее утро заселения дома. Иногда цветы, иногда ювелирное украшение, иногда коробка темного шоколада.

Это было бы его последней обязанностью перед отъездом в Хитроу и вылетом в Ганновер, а Джордж и Вилли отправились бы из соседнего Нортхолта регулярным транспортом ВВС в Западный Берлин. Он проверил дом, чтобы убедиться, что следы ДИППЕРА были стерты, а карты сняты со стен, фотографии удалены, сумки упакованы, настроение мрачное. Они покинули бы пустой, стерильный дом.

На кухне Картер дал миссис Фергюсон пачку вышитых носовых платков, и она сдержанно поблагодарила его, как будто сомневаясь в ее способности скрывать свои чувства.

"Но мы скоро вернемся, мы не предлагаем вам особого покоя, миссис Фергюсон. У тебя едва хватит времени, чтобы вытереть пыль и поменять кровати. Вернемся через шесть дней, и в воскресенье вечером у вас будет полный зал.

Джордж и я, мистер Смитсон и мистер Пирс, и приедут еще один джентльмен и девушка... возможно, вы могли бы придумать что-нибудь милое для комнаты девушки, сделать для нее что-то вроде дома.'

"Я прослежу за этим, мистер Картер".

"Я полагаю, здесь немного тихо, когда мы все уходим".

"Достаточно тихо, но у меня будет достаточно работы, чтобы занять себя... будет ли Джонни пользоваться своей комнатой в субботу вечером?'

"Никто не требует, чтобы он возвращался. Немного внештатный сотрудник, миссис Фергюсон, он не будет участвовать после этой небольшой ерунды.'

"Девушка, которую ты приведешь, может занять его комнату", - отрывисто сказала миссис Фергюсон.

Когда все они были в машине, а багаж уложен в багажник, она помахала им рукой и долго стояла на ступеньках после того, как они ушли, прежде чем вернуться на кухню.

Адам Перси вошел в офис, повесил свое пальто на крючок с обратной стороны двери, и его секретарша со своим блокнотом последовала за ним внутрь.

"Был еще один звонок от того парня из BND, который пытался связаться с вами, он сказал, что должен вас увидеть... что это было необходимо.'

Она была высокой женщиной, привлекательной в конце среднего возраста, хорошо носившей вдовство, вызванное смертью ее мужа на грязном, заснеженном корейском холме. Она работала на Адама Перси 14 лет.

"Перезвони ему утром, скажи, что я уезжаю на неделю в Англию и назначаю встречу на следующую неделю".

Она бы хорошо солгала ради Адама Перси. Она привыкла к этой задаче.

Стоя на смотровой галерее на крыше аэропорта Ганновера, Джонни наблюдал, как пассажиры выходят из передней двери "Трайдента".

Генри Картер был одним из первых, кто спустился по ступенькам.

Глава четырнадцатая

Такси доставило их на железнодорожный вокзал в Ганновере. В "Камере хранения" они подали иск Картера. Джонни сказал, что именно там он оставил свою сумку.

Они почти не разговаривали в такси, ничего существенного, пока не вышли с вокзала с наступлением вечера, не нашли кафе "Огюстен" и не заняли столик вдали от бара и громкоговорителя, из которого играла неприхотливая фортепианная музыка. Нужно потратить много часов, прежде чем Джонни отправится на поезд. Картер заказал скотч с содовой водой, Джонни - пиво, и напитки им принесла высокая девушка с распущенными темными волосами, в обтягивающей рубашке и юбке с запахом. Все это должно было быть учтено, таков был способ Обслуживания, каждое последнее пиво, сэндвич и газета должны были быть указаны на печатном бланке.

Они не стали бы просить у Джонни квитанции, не из Магдебурга.

Довольно приятный маленький бар. Позже зал должен был заполниться, но это было рано, и ниша с большим круглым столом была их собственной и предоставляла им свободу разговора.

- Как все прошло, Джонни? - спросил я.

"Прекрасно, просто прекрасно, то, чего я хотел... Я немного говорил по-немецки. Это было то, чего я хотел... это было важно для меня.'

- Где вы остановились? - спросил я.

'In Frankfurt... ну, это было всего на две ночи. Я нашел место

... Меня там почти не было. Я просто прогуливался по... Я пошел туда, где были люди.

Это самое важное - слышать голоса, слышать интонации.'

"Это было действительно важно, не так ли, Джонни?"

"Конечно, это было, иначе я бы не пошел ..." - Джонни настаивал на вопросе. "Я сказал, что я хотел сделать, и я это сделал".

"Я просто хотел знать", - спокойно сказал Картер. "Это было не так, как мы обычно поступили бы".

"Все было так, как я этого хотел".

"Мы были очень честны с тобой, Джонни, никто не пытался помешать этому. 7

"Я ухожу сегодня вечером намного счастливее за эти два дня. Этого достаточно?'

"Достаточно хорошо, Джонни." Картер посмотрел на него, пытаясь встретиться глазами, и задался вопросом, почему его человек солгал, и знал, что время перед поездом не было поводом для допроса. Недоволен, и он должен пустить это на самотек. "Мы все время чувствовали, что то, что подходит для вас, подходит и для операции. Это регулирует все,'

Джонни улыбнулся, щеки потрескались, зубы заблестели.

Свет был слишком бледным для Картера, чтобы судить и оценить искренность.

"Ты сделал все, о чем я мог просить. У меня нет претензий, мистер Картер.'

Но тогда у Джонни действительно никогда не было никаких жалоб, подумал Картер.

Только пистолет и два дня в Германии, в остальном он никогда не возражал, никогда не выступал за другой курс действий, другую тактику подхода. Как будто он никогда до конца не верил, что работа и подготовка в Холмбери в конечном итоге воплотятся в реальность, в поездку на поезде в Магдебург. Он бы узнал достаточно скоро, не так ли? Картер бросил взгляд на свои часы. Он узнал бы об этом в предрассветные часы на платформе станции, где форма была странной, а манеры холодными. В Обайсфельде, когда эта ночь шла своим чередом для Джона Доусона, он же Джонни Донохью, сотрудника Секретной разведывательной службы по краткосрочному контракту. Картеру было трудно осознавать, насколько умело они подготовили Джонни. Они ознакомились с книгой, не так ли? Вся военная наука, вся политология, вся психологическая наука.

Все это вырвалось из мозга бедного ублюдка. Чтобы это вытекало из него, чтобы все было второй натурой, старым и знакомым. Это была стандартная процедура, это было просто. Но труднее подойти к мужчине и вдохнуть уверенность в его легкие.

Джонни был у них больше месяца; и Картер, сидя в кафе возле центрального вокзала Ганновера, не знал, связывает ли их двоих какая-то веревка. Он должен был знать это, не так ли, должен был быть уверен в этом? Имело ли это значение?... Возможно, нет... Конечно, это не имело значения. Не собираюсь в увеселительную поездку, чтобы осмотреть достопримечательности Лондона. Он собирался выжить, не так ли?

Отвратительно, что Джонни солгал ему, это не в его характере. Картер увидел девушку, зависшую возле их столика.

- Еще скотча, еще пива, а потом мы хотели бы что-нибудь съесть, пожалуйста, - весело позвал Картер. В ходе беседы не должно быть тягостного молчания и свинцовых колебаний. Должно быть, так было в окопах, при перевале Шендале, Ипре и на Сомме, когда офицер штаба приезжал из бригады, чтобы объяснить план, и знал, что после того, как ему налили кофе и он был выпит, он вернется на уютную квартиру, и они направятся вперед, в грязь, проволоку и пулеметы.

Картер неуклюже продвигался вперед.

"Ты не писал никаких писем, когда был в доме, Джонни. Ты знаешь, что мы даже не оформляли кровную расписку, чем ты занимаешься, Картер? Должен быть бланк кровной квитанции, должна быть процедура установления ближайших родственников.

Следовало завершить в последнюю ночь в Холмбери, за выпивкой и с подобающей непристойностью, следовало завершить тогда, а не когда следующая остановка - платформа Одиннадцать на вокзале Ганновер. Должен был быть, но этого не произошло. "Ты ни с кем не связывался?" - спросил я.

Джонни вопросительно посмотрел через стол. "Ты бы не ожидал, что я разошлю кучу открыток".

"Давайте сформулируем это формально. Если возникнут какие-либо... проблемы, несчастный случай, что-то в этом роде... хорошо, кого мы уведомляем?'

Джонни позволил ему попотеть. Девушка пришла с напитками. Картер заплатил, и она полезла в кожаный кошелек, который носила за передником, за мелочью. Она оставила меню на столе.

"У нас должно быть имя, Джонни".

"Шарлотта Донохью, дом номер 14 по Черри-роуд,

Ланкастер, - отчеканил Джонни. "Тебе лучше записать это".

Был изготовлен блокнот и шариковая ручка. Картер аккуратно написал имя и адрес. "Кто-нибудь еще?"

"Больше никто".

"Этого, конечно, не произойдет, но это часть бумажной работы. Мне бы откусили яйца, если бы я не позаботился об этом.'

Дрогнувшие веки Джонни, быстрая полуулыбка. "Если бы это случилось, ты был бы с ней помягче... Пообещай мне это.'

"Я обещаю тебе это, Джонни".

"Она старая женщина, и одинокая. Она не знает о такого рода вещах.'

"Я бы сделал это своим делом, чтобы сделать это самому. Помогает ли это?'

"Все в порядке, спасибо".

Рука Джонни скользнула через стол, схватила руку Картера, сжала ее.

Жест привязанности и благодарности. Картер моргнул. Господи, он был слишком стар, и нить слишком изношена, и сталь слишком заржавела, слишком стар, чтобы посылать молодых людей через границы.

"Она годами ничего не понимала", - тихо сказал Джонни. "Прошло немало времени с тех пор, как ей было за что радоваться... Она была очень горда во времена Сандхерста, каждый раз, когда я возвращался домой в форме, она, казалось, собиралась отправиться в магазины, потому что хотела, чтобы я шел с ней по улице, держал ее сумку и показывал всем, как хорошо справился ее ребенок... Суд распял ее.'

"Я могу понять".

"Возможно, вы можете, но попробуйте рассказать вдове-пенсионерке, как обстоят дела. Малыш Джонни за Ирландским морем сражается с террористами. Малыш Джонни в отъезде и пытается спасти жизни и имущество порядочных людей от сил зла. Малыш Джонни на секретной работе, но это очень важно. Малыш Джонни, возможно, стоит в очереди на медаль, гонг за храбрость... Для нее это было нормально, это было достаточно просто, а потом все изменилось, не так ли?... Малыш Джонни обвиняется в убийстве, он находится под арестом в армейском изоляторе, он предстает перед лордом-главным судьей, его обвиняют в предоставлении "недостоверных доказательств", ему грозит головотяпство. Он чертов неудачник... Это тяжелая мука для пожилой женщины. Это стыд, который причиняет боль пожилым людям.'

"Я понимаю, Джонни", - прошептал Картер.

"Я был помолвлен, вы узнаете об этом из досье. Ты, наверное, читал это.

Эта сука обращалась со мной так, как будто у меня были струпья. Просто чертово письмо. Не приехала в Белфаст, попросила ее отца ответить на телефонный звонок, когда я позвонил из аэропорта, чтобы сказать, что она "Невиновна"

"Только одна девушка, была там?"

"Только один", - в словах Джонни прозвучала доля жестокости. "Я, черт возьми, чуть не раздавил свою мать... Это не по-английски, не так ли? Мужчина, близкий к чертовски среднему возрасту, живущий со своей матерью и рассказывающий о ней. Набираешь типаж, не так ли? В царство анютиных глазок. .. Она была искалечена, по-настоящему изрезана. Я был ей кое-чем обязан. Ты знаешь это? Мы оба, черт возьми, кое-что задолжали...'

"Нам лучше что-нибудь перекусить", - сказал Картер.

Он будет помнить Джонни всю оставшуюся жизнь, помнить руку, которая держала его в тисках, помнить дрожь жесткого человека.

Они заказали суп и по шницелю с жареным картофелем и квашеной капустой, выпили по литру сладкого вина из графина и наблюдали за заполнением бара и непринужденным шумом людей, которым было наплевать, не было ощущения кризиса. Симпатичные девушки и молодые мужчины, которым удобно, и случайный достаток, и никакого внимания, обращенного на двух посторонних, которые сидели за дальним столиком и медленно убирали со своих тарелок. Чашка густого темного кофе, а затем Картер подошел к бару, и девушка быстро написала на квитанции и добавила для него, и Картер поблагодарил ее, и они пробрались сквозь толпу и шелковистое тепло, и вышли в ночь.

Шум кафе "Огюстен" преследовал их, пока они удалялись по узкому тротуару. Они одни с работой, которую нужно выполнить, они одни оторваны от шумного счастья бара в центре Ганновера. Больше нечего было сказать по существу, они ушли в молчании.

Сначала о "оставленном багаже" и сборе сумок. Затем они встали посреди прохода, который проходит под платформой и рельсовыми путями, и торжественно проверили бумажник Джонни и внутренние карманы. Личность Джонни Донохью была стерта. Ни конвертов, ни счетов, ни водительских прав, ни кредитных карточек. Джон Доусон превосходен. Станционные магазины вокруг них были закрыты, затемнены и заперты. Место для туристов, цветочный киоск, секс-кинотеатр, киоск с газетами и книгами.

Ждать еще несколько часов, но не в этом месте со шлюхами, сутенерами и полицейскими парами.

Джонни в светло-коричневых брюках, куртке с капюшоном на молнии поверх спортивной рубашки, кроссовках на ногах и объемистых ботинках в сумке - как и положено туристу. Они поднялись по лестнице на одиннадцатую платформу. Как в чертовом морге, подумал Картер. Полночь на любой станции в Европе, дом для подонков, педиков и неудачников, похожий на кровавую пустыню, потому что только паразитам есть дело на станции, когда часы показывают за полночь.

Картер вздрогнул, скрестил руки на груди. Несколько скамеек на платформе были заняты, слышался топот ног патруля военной полиции бундесвера, звяканье разбитой банки из-под безалкогольных напитков, но в целом в полумраке было очень тихо. Картер уловил настроение Джонни, заметил натянутость кожи на его щеках и то, как он нервно теребил руки. Он сохранил свой покой.

Варшавский экспресс приходил и уходил с востока на запад. Джонни, казалось, едва ли заметил это, не повернул плечи, чтобы посмотреть на высаживающихся пассажиров и наблюдение Бундесгренцшюца за теми, кто пересек границу, и теперь улыбался с воодушевлением, как будто серая жизнь была, однако, временно позади них. В ранние, мягкие часы утра среды. Всего через несколько дней, Джонни, с тобой все будет в порядке... Генри Картер суетился, как старуха, а Джонни сидел на скамейке рядом с ним, и теперь его глаза были закрыты, дыхание ровное, а лицо нежное. Однако он не был нежным созданием, не так ли? Нажал чертов курок на Армалите, не так ли? Бросил ребенка, убил девушку, зарезал ее. И его мать гордилась бы тем, что знала его, гордилась бы тем, что ее грудь распухла от дозы. Ее Джонни в живой изгороди с высокоскоростным ружьем на плече и пулей в бреши, а его палец лежал на холодном спусковом крючке. Что ж, кто-то должен, черт возьми, хорошо это сделать, кто-то должен соскрести собачье дерьмо с тротуаров, кто-то должен сделать жизнь чистой и приятно пахнущей для жены Генри Картера и дочери Генри Картера...

Объявления по громкоговорителю звучали яростно и резко.

Незадолго до двух часов, и Картеру не помешал бы пуловер, сложенный в его сумке.

Предстоящее прибытие экспресса из Кельна. Услуга D441.

For Wolfsburg, Obeisfelde, Magdeburg and Zwickau. Картер легонько потряс Джонни за руку, увидел, как он начал приходить в себя, и провел рукой по глазам, как будто хотел снять пелену.

Большой двигатель приближался к ним. Вагоны, окрашенные в цвета железнодорожной системы Федеративной Республики. Скрежет тормозов и шипение пара между вагонами.

- Все в порядке, Джонни? - спросил я.

Кривая усмешка вместо ответа. Джонни встал, казалось, встряхнулся и со своей сумкой в руке прошел через платформу к двери вагона. Картер открыл его для него.

"Береги себя..." - сказал Картер с легким заиканием в голосе.

Джонни поднялся по ступенькам, и на его лице появилась слабая усмешка веселья, а затем он пошел по коридору в поисках отдельного купе. Картер поискал вдоль ряда окон и нашел, где он обосновался. Он поспешил встать под Джонни. Как отец и сын, прощающиеся, как будто их следующая встреча будет надолго отложена. Картер напрягся, пытаясь разглядеть тень на лице Джонни.

"Я старый дурак, я знаю это ... Но будь осторожен".

"Ты слишком много беспокоишься", - мягкость со стороны Джонни.

"Наверное... Береги себя, Джонни. И не забывай, что с тобой вся команда.'

Джонни рассмеялся. "Не лезь под автобус", - сказал он.

Свисток охранника оборвал мысли Картера. Поезд начал двигаться, сначала медленно, затем набирая скорость, удаляясь, открывая брешь.

Джонни махнул рукой, один раз и коротко. Окно было закрыто.

Картер стоял и наблюдал за поездом, пока красные задние огни не скрылись из виду. Старый дурак, вот как он себя называл.

Жалкий, и он был почти прав, не так ли?

Он вернулся к своей сумке, которую оставил рядом со скамейкой, и направился к лестнице и пересадке на платформу, которая ему понадобится, чтобы успеть на первый утренний поезд до Хельмштедта.

Час ожидания, час наедине со своими мыслями о Джонни.

Чарльз Моуби предположил, что это старый обычай военного гостеприимства, и с радостью поставил на туалетный столик в своей спальне граненый стеклянный графин, щедро наполненный виски. Его дневная одежда была сложена и положена на стул, он надел пижаму и халат, налил себе полный стакан. Он почистит зубы позже.

Это был прекрасный вечер, в хорошей компании и приятной беседе.

Командир бригады британского гарнизона, расквартированного в Западном Берлине, был двоюродным братом Джойс Моуби. Не было ничего противоестественного в том, что он покинул отель, который Служба выделила для его вечеринки, и нашел жилье для своей команды в охраняемом комплексе, который граничил с довоенным Олимпийским стадионом. Моуби останется в квартире бригадира. Смитсона и Пирса распределили по домам для более младших офицеров. Джорджу и Вилли Гуттманнам нашли комнату с двумя раскладными кроватями над центром связи бригады, которая обеспечивала безопасность мальчика, спокойствие его охраны и присутствие вооруженного сержанта военной полиции у наружной двери.

Он говорил больше, чем обычно для него, пил больше, чем привык, чувствовал себя свободно и непринужденно. Моуби был представлен гостям званого ужина как представитель Министерства иностранных дел и по делам Содружества, и его присутствие не вызвало удивления. Это был шанс отвлечься от тревог, которые преследовали его в течение следующих четырех дней, пока рано утром в воскресенье ему не позвонил Картер. Только однажды чары уверенности и веселости были разрушены. За обеденным столом сидел полковник разведывательного корпуса, третий год служивший в Берлине.

Моуби небрежно спросил, многие ли бежали в эти дни из Германской Демократической Республики через разделяющую город стену.

"Чертовски мало", - весело ответил полковник. "Не из-за отсутствия попыток, не из-за недостатка усилий, но это ничтожно мало. Это не характерно для Берлина, вряд ли кто-нибудь пересечет всю восточно-западную границу. Они потратили целое состояние, чтобы скрепить его, и теперь они получают то, чего стоят их деньги. Даже после 30-летней годовщины РДР тюрьмы все еще набиты ребятами, которые попробовали и потерпели неудачу. Это довольно рискованный бизнес, и не позволяйте никому говорить вам обратное. Не думаю, что мне хотелось бы это попробовать.'

Разговор переключился на новое правительство в Лондоне, возможности премьер-министра и его кабинета, вероятность дальнейшего сокращения расходов на оборону. Передача портвейна по кругу стола послужила тому, чтобы устранить единственный момент, который угрожал уверенности Моуби.

К тому времени, когда он был готов выключить свет, Моуби был немного пьян. А почему бы и нет, размышлял он.

Натирая полотенцем плечи, Эрика Гуттманн вышла из ванной. Душная, жаркая ночь, и она надеялась, что душ позволит ей уснуть.

Это был бесконечный, тянущийся, ужасный день. Прогулка поздним утром в Зоологический сад, перекус там во время ланча, дремота на солнышке, а затем возвращение в отель, чтобы переодеться в чистое платье, пока ее отец покупает новую рубашку, а затем еще один концерт, который нужно выдержать... Он никогда не ездил слушать музыку в Москву, а город был переполнен балетными и симфоническими оркестрами и квартетами камерной музыки. Так и не был подписан, а вместо этого приберег свой загнанный в угол энтузиазм на две недели в Магдебурге.

Beethoven at the Bezirks- musikschule on Hegel Strasse. Возвращение в отель на поздний ужин перед закрытием столовой. Она проводила отца до постели, посидела и поговорила с ним в его комнате и наслаждалась доказательством того, что его силы и целеустремленность возвращаются за те дни, что он провел вдали от Падольска.

Она с быстрой грацией пересекла комнату, высокая и легконогая, стройная и быстрая, полотенце было обернуто вокруг ее талии. Движение транспорта по Отто фон Герике штрассе запрещено. Не было бы, у них не было машин в этом унылом, управляемом фабриками лагере. Даже в Москве было лучше, чем здесь, даже в Москве, и Бог знал, что там были только мелочи. Но это были ее дома-близнецы, это были города, где ей предстояло состариться.

Ей не помогли бы ни жалобы, ни неудовлетворенность, ни мечты о другом мире, которые мягко доносились в ее номер по гостиничному радио, настроенному на джазовую музыку из Гамбурга.

И ее жизнь текла по течению, отмечая годовщины, и прелестный лепесток ее юности скоро поблекнет. Тогда она была бы матроной, ухаживающей за стариком, а когда его не стало, она была бы сиротой с поблекшим лицом и ничем, что можно было бы назвать своим. Домом была не Москва, потому что жизненные барьеры гарантировали, что там ей не место. Домом был не Магдебург, потому что это был город концертных залов, театральных кресел и парков со стульями, которые подходили для старика, который не мог далеко ходить, не отдохнув.

Если бы она оставила окно открытым, то ранние трамваи разбудили бы ее. Если бы она переспала с закрытым контрактом, то утонула бы в бассейне с потом. Это было решение, с которым она безуспешно боролась, ожидая облегчения от сна.

Мимо Вольфсбурга и первых лучей заходящего солнца, рассеянных и неуверенных, покусывающих колосс электростанции, огромную пустоту автомобильных парковок под возвышающейся и освещенной рекламой Volkswagen. Поезд с грохотом двинулся вперед, набирая скорость, мчась между полями и лесами.

Джонни сидел один в пустом вагоне. Кто едет ночным поездом из Кельна в Цвиккау? Немного, Джонни, не то, что железная дорога назвала бы прибыльным мероприятием. В карете было холодно, и Джонни обхватил себя руками, застегнул молнию на куртке и затопал ногами. Он больше не устал, на него не наваливается ни малейшего следа сна. Все сгущалось вокруг него, не так ли? Экипаж и ночь давили на него... Вокзал Вольфсбург был последним шансом повернуть назад, когда в купе вошел сотрудник BGS, Джонни показал свой паспорт и увидел недоумение на лице пограничника. Только дурак хочет пойти туда, казалось, говорили глаза. Чертовски верно, брат. Только дурак и Джонни.

Теперь, описывая длинную дугу, наклоняясь влево, поезд содрогнулся, и перед ним предстал первый вид земель, окаймлявших рельсы. Огни были четкими и яркими в виде ленточки перед поездом. Как огни на автобане: вот так, Джонни, вот к чему все это сводилось... Эти огни, огни, насколько вы можете видеть, полоса по всей ширине окна. Продолжай смотреть, Джонни, и тогда ты увидишь сторожевые башни, огромные кровавые чудовища, а затем ты увидишь проволоку. Проволока и сторожевые вышки, и тогда ты почти на месте. Это увертюра, Джонни, и после этого все становится лучше. Это будет довольно кровавое шоу. Не из тех, кто разочаровал Джонни Донохью.

Поезд вздымался и бился на стальной раме моста.

Мост в Обайсфельде, мост через Аллер.

Поезд дернулся, покачнулся и замедлил ход. Прими это, Джонни, все здесь, чтобы ты мог увидеть. Две линии проволоки высотой три с половиной метра, освещенные прожекторами, прошли мимо ... остались позади. Я больше не вижу пограничную проволоку ... Не вижу ее, потому что ты сейчас внутри, Джонни. Внутри их чертовой клетки.

Но ведь никогда не было отказа, не так ли? Ни с того утра на Черри-роуд, когда пришли мужчины, ни с тех пор.

В ту среду прошел первый поезд, и это разбудило собак, заставило их с лаем выскочить из своих питомников, тявкать и дергать за провода, идущие вдоль рельсов. Большие звери, свирепые и враждебные, голодные и агрессивные. Еще одна башня, нависающая вплотную к вагону, и Джонни увидел бледное лицо, которое выглядывало через открытое стекло на высокой платформе. Проволока вдоль трассы. Проволока, насколько он мог видеть, и огни, парящие над линией и уничтожающие бледную силу лампочек в вагоне, ускоряя день вперед, наказывая темноту. Поезд замедлял ход, колеса скрипели.

Нервничаешь, Джонни? Будь чертовым идиотом, чтобы не быть.

Поезд остановился. Джонни сел на свое место. Мгновения отчаянной, полной тишины, затем стук открывающихся дверей.

С чего все начинается. Удачи тебе, ублюдок. О молитве и крыле. Бедный старина Картер, у него был бы сердечный приступ, он был бы.

Дверь купе была откинута назад. Четверо мужчин. Скучная зелено-серая униформа. Двое с пистолетами в кобурах, двое с автоматами.

Джонни достал свой паспорт из внутреннего кармана пиджака, протянул его без запроса вместе с дорожной папкой из Дублина.

Паспорт был отсканирован одним человеком, папка была открыта. Трое других мужчин уставились на него. Джонни Лоу на своем месте. Трудно чувствовать себя комфортно, невозможно быть легким, не когда оружие и люди в форме близко и давят. В сообщении из Дублина говорилось, что он просто предъявит гостиничный ваучер, а визовые формальности будут улажены тут же, в поезде. Немного надежды, малыш Джонни. Последовал равнодушный жест головы, указывающий на то, что он должен покинуть поезд. Он указал на стеллаж со своей сумкой, и ее сняли для него. Дверной проем купе был расчищен, чтобы Джонни мог пройти. Его бедро коснулось металлического ствола курносого пистолета, когда он вышел в коридор.

"К контролю". Гортанный, надтреснутый приказ.

Вдали от кафе "Огюстен" и симпатичных мужчин в их светлых брюках, рубашках с расстегнутым воротом и висящих ожерельях. Далеко от паба на углу Черри-роуд. Вдали от суетливого внимания миссис Фергюсон, выставляющей свои завтраки. В кровавую яму, Джонни, далеко от всего, что ты знал.

В воздухе повеяло холодом, когда он шел по пустынной платформе. Бодрящее утро и ясное небо. Он прошел мимо охранников, которые наблюдали за поездом, передал оружие и собак на поводках. Не смотри, Джонни, не придирайся. Взгляд перед собой, прямой и уверенный шаг. В длинное низкое здание. Первая фотография товарища Хонеккера в дешевой рамке, высоко на стене. Ты узнаешь его получше, Джонни, потому что он будет пялиться на тебя отовсюду, где есть люди, с седеющими волосами, которые были недавно причесаны, в стальных очках, с тонкими губами и неровными зубами. Вы познакомитесь с первым секретарем партии. Он вспомнил историю, рассказанную Смитсоном, о запрете ревю в Лейпциге в прошлом году, на котором товарищ Хонеккер репетировал перед зеркалом спонтанные встречи со своими сторонниками. Они были отважными ублюдками, актер и театральный менеджер, и Смитсон сказал, что оба потеряли работу, обоих вычеркнули из общественной жизни. Доброе утро, товарищ Хонеккер, вы меня сейчас не знаете, но узнаете, вы услышите о Джонни, вы услышите о нем, и это испортит ваше воскресное утро, это испортит вкус вашего кофе.

Джонни подошел к стойке, снова предложил пропуск и стоял, ожидая, пока его заберут. Его лицо было быстро сверено с фотографией, на нем была холодная улыбка, и печать была изготовлена щелчком пальцев для денег. Пятнадцать западногерманских марок. Печать со стуком опустилась, заполнив страницу. Туристическая виза на одну неделю.

Почтовую марку лизнули и приклеили. Еще один штамп поперек него. Была отмечена точка входа в РДР. Еще один штамп. Волна, на которой он должен двигаться дальше. Боже, неужели никто не говорит в этом чертовом месте? Перейдем к таможне.

- Турист? - спросил я.

"Да", - сказал Джонни и попытался продемонстрировать энтузиазм отдыхающего. "Да, я здесь из-за туризма".

- Хочешь кофе? - спросил я.

"Нет. У меня нет кофе."Хотя, надо было захватить бутылку скотча, потому что сейчас он был готов выпить, готов был откупорить бутылку.

Ему помахали на фоне прошлогодних лозунгов на стене. Тридцать лет достижения целей РДР, 30 лет прогресса и прогрессирования. Это было в прошлом году, это была прелесть... Мимо фотографий, которые были выцветшими и на которых был виден интерьер электростанции и шеренга зерноуборочных комбайнов на залитом солнцем поле. Захватывающий материал, Джонни, богатый вдохновением...

Он пошел в Государственный банк. Уставшая девушка за стойкой за стеклом и один клиент, которого нужно обслуживать. Ни перед ним, ни позади никого. Все остальные пассажиры заперты в поезде, только иностранцам разрешено выходить для оформления документов. Они все были бы пенсионерами, те, из других вагонов, старые, которых они выпустили, потому что они были бесполезны, незаняты на заводах, не вносили вклад в общество. Только пожилым людям было разрешено выезжать за пределы РДР, чтобы навестить родственников на Западе. Они возвращались домой, не так ли? Возвращаюсь домой к оружию, униформе и собакам. Он поменял 200 западных марок один на один.

Джонни занял место в вокзальном кафе, снова посмотрел на другого Хонеккера, подождал, пока закончится поиск поезда. Он вздрогнул и сидел очень тихо, желая, чтобы ему было что почитать, а офицеры пограничной охраны промаршировали в своих ботинках позади него, заняли два столика и заказали чай. Это был правильный способ прийти сюда, Джонни, посреди ночи. Это была беглая и неаккуратная проверка. Но это для начала, Джонни.

Дверь на платформу открылась. Другой человек, другое оружие, еще один взмах, чтобы он следовал за мной. Он взял свою сумку и пошел к поезду.

Через час и 7 минут Джонни был в Магдебурге.

Солнце всходило, и позже будет жарко, и на станции было полно людей. Он вышел на мостовую "Мерит" и оказался лицом к лицу с видом на отель "Интернэшнл". Выглядело чертовски заманчиво, но тогда любое место было бы заманчивым, если бы там была кровать, забронированная на имя Джона Доусона.

Какого черта ты здесь делаешь, Джонни? Не знаю. Возможно, смогу рассказать тебе в воскресенье утром. Не до тех пор.

Глава пятнадцатая

Джонни проспал чуть меньше четырех часов, прежде чем его разбудил свет.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы освоиться в комнате, потому что он едва успел принять обстановку, как сбросил одежду и рухнул на узкую односпальную кровать. Функциональный и адекватный, могло быть и хуже, а простыни были чистыми. А также телевизор и радио. Он принял душ в маленькой ванной, побрился и оделся.

Брюки, спортивная рубашка и его бумажник в кармане.

Они дали ему ваучер на стойке регистрации для его перерыва на обед, когда он регистрировался, и когда они забрали его паспорт. Она была довольно симпатичной девушкой, той, что на приеме. Его паспорт вернут к обеду, сказала она. Было заведено, что все личные документы должны передаваться в полицию, и ее глаза выражали надежду, что он поймет.

Потеря паспорта, пусть и на несколько часов, была небольшим отступлением для Джонни, и в его голове была мысль о том, что его изучают на предмет изъянов.

Нет смысла предъявлять ваучер на завтрак на следующий день, не после

9.30.

Пропустил свой завтрак.

Он выглянул из окна. Его комната находилась в передней части здания, и он смотрел на широкое пространство травы с расставленными высокими соснами, расчерченное линиями цветочных клумб, где женщины сажали цветы, которые могли бы быть выращены в муниципальной теплице. Готовлю место для тебя, Джонни, только ты пришел на пару дней раньше, и красная дорожка еще не была расстелена. Глупый педераст... Американцы пропустили станцию, которая находилась за травой и на дальнем конце площади, потому что архитектура несла на себе грандиозный отпечаток

Третий рейх. Он увидел советские армейские грузовики и джипы, припаркованные слева от станции. Ты увидишь их много, сказал Пирс, это место кишит Красной Армией, штабами дивизий и всем таким.

Он запер за собой дверь, спустился на лифте на шесть ступеней ниже. Товарищ Хонеккер ждал его в коридоре, тонкая улыбка сияла над стойкой администратора, когда он передавал свой ключ. Джонни ухмыльнулся. Кто-то должен что-то сделать для зубов первого секретаря.

Он вышел из отеля и повернул направо мимо зоомагазина с печальным попугаем, прикованным цепью к своему насесту, и черепахами в стоячей воде. Мимо витрины с одеждой для подростков. Бежим наверх в спешке, верно, Джонни, как будто произошло художественное землетрясение и выжившим нужна одежда, даже неряшливые ребятишки с Черри-Роуд показали бы им два пальца. На всю длину аллеи Вильгельма-Пика. Там был книжный магазин и полка с картами. Он купил городской план Магдебурга, заплатил за него полторы марки и приобрел этот туристический значок, карту улиц. Это было все, что ему было нужно на утро, это и его ботинки для ходьбы.

Он направился мимо большой церкви, где террористы снесли крышу, а их зажигательные снаряды разворотили внутренности, и направился к фонтанам и зеленому парку у реки. На самом деле, довольно приятный, с легким ветерком, чтобы противостоять наступающей жаре, и матерями с детскими колясками и креслами-качалками. Некоторые поглядывали на фрилансера с контрактом от британской секретной разведывательной службы, некоторые улыбались ему, некоторые гордо возились со своими малышами. Смитсон предупреждал об опасном факторе фальшивого чувства безопасности, и он пошел дальше.

Ты не оцениваешь конкурс "Чистый город", Джонни, но Набережная Фолькерфройндшафт была опрятной и ухоженной, с быстрыми водами Эльбы, восстановленными старыми городскими стенами и пушками, дающими представление об истории в их каменных облицовках, но эффект был не вечным. С мостом позади него, так что витрина в центре Магдебурга была потеряна. По узким улочкам, по разбитым тротуарам, под пылью, поднимаемой грузовиками и их прицепами, по аллеям многоквартирных домов, которым не хватало краски и которые ползли к заброшенности. Сначала по Сандторштрассе, затем по Рогатцерштрассе, через район Альте-Нойштадт. Не так уж много пользы было извлечено из 30 лет борьбы. Ты рассуждаешь как чертов Смитсон, Джонни, выплескивая всю свою пропаганду, все свои предубеждения.

Возможно... Ничего особенного, что могло бы его заинтересовать в магазинах. Консервные банки и сосиски в мясных лавках. Капуста, фасоль и картофель в овощных магазинах.

Одежда, которая выглядела угловатой и унылой в узкой витрине магазина женской одежды. Возможно, старина Смитсон был прав, возможно, он был на верном пути. Дважды он сворачивал за угол улицы и ждал признаков слежки, но таковой не обнаружил, и, казалось, к нему не проявили никакого интереса ни двое парней в синих рубашках FDJ, которые поспешили мимо него, ни зелено-белая полицейская машина, которая самодовольно разъезжала по улице. Никакого хвоста, о котором он знал, никто не следует и не наблюдает. И что криминального было в туристе, прогуливающемся по Рогатцерштрассе?

Железнодорожная линия была впереди. Легко заметить, потому что он был построен высоко на набережной. Он посмотрел на свои часы. Смитсон сказал, что ему потребуется 20 минут, чтобы достичь этого момента. В самый раз. Точный человек, Смитсон, несмотря на весь цинизм, тот, кто знал ценность информации, которая была проверена и доказана. В срок. Джонни поднялся по металлическому мостику над линией и занялся своей картой. Плохое место для ожидания, чертовски ужасное место.

Поезд замедлил ход по рельсам. Ничего особенного в двигателе, который был огромным, источающим мощность, и на котором были инициалы Deutsche Bahn, железной дороги Западной Германии. Главная линия от Западного Берлина до Хельмштедта. Он пришел на мост не для того, чтобы посмотреть на двигатель, а для того, чтобы понаблюдать за вагонами. Обычный и невзрачный, пока его глаза не уловили блеск красного, белого и синего. Чертов старый Юнион Джек, флаг, прикрепленный к стенкам вагона. Британский военный поезд совершает свой ежедневный рейс. Вагон-ресторан и мужчины с седыми волосами и подстриженными усами, уплетающие тосты и яичницу-болтунью. Окна кухонного отсека были широко открыты, чтобы удалить пары от гриля, и шеф-повар армейского кейтеринга оторвался от своей сковородки и выглянул наружу. Он бы увидел одинокого лигура на мосту наверху. Там был капрал в камуфляжной форме, который занял позицию у окна в вагоне, стоявшем дальше. Поезд медленно двигался, преодолевая точки пересечения. Времени, достаточного для Джонни, чтобы ознакомиться с видом и сценами.

Он хотел кричать, хотел махать руками и общаться. Старый "Юнион Джек" каждый день проскальзывает через Магдебург, путешествие дерзости, максимум бесстыдства. Историческое наследие права транзита союзных держав в Западный Берлин. И это ушло от него. Он не видел восточногерманских солдат, которые ехали в сопровождении в переднем и заднем вагонах; самодовольные и сидящие на задницах, они курили и читали дневной выпуск "Новой Германии". Поезд пришел точно в срок, запиши это как бонус, Джонни.

Теперь предстоит долгий путь. И это была не туристическая страна, и Джонни должен был двигаться дальше, как будто в его направлении была цель, как будто у него была причина и право бродить мимо заводских входов и электростанций на Авг-Бебель-Дамм. Гвардейцы Национальной народной армии с прикрепленными к ним МПИКМАМИ и журналами наблюдали за боковыми дорогами, ведущими к городскому комплексу тяжелой промышленности. Не то место, где можно задерживаться. Здесь мало домов, только механизмы, ветхость, старая кирпичная кладка и поднимающийся из труб дым. В путь, Джонни. Но лучше идти пешком, потому что тогда в игру вступают ваши глаза. Вы ничего не видите ни из поезда, ни из троллейбуса, ни из трамвая. Вы должны идти, потому что таким образом вы запоминаете то, что видели. Было утро среды, и ему многое нужно было вспомнить до вечера субботы, и у него не было возможности вернуться по своим следам. Посмотри на это сейчас, запомни это сейчас. Широкая, плоская, бесцветная местность, усеянная приземистыми заводскими сараями и высотными трубами.

Словно разделительная лента, впереди лежал автобан.

По автобану машина должна была приехать на рандеву и забрать Отто Гуттманна. Рано переступаешь границы дозволенного, Джонни, до этого еще несколько световых лет. Неправда, три с половиной дня. Не стоит даже думать об этом. .. Боже, они держали это в дефиците, они копили и скупились на доступное Джонни время. Но таков был план, продвигаться вперед и сметать цель в спешке, превыше всего лишая его возможности для размышлений и рассмотрения.

В Холмбери звучало неплохо, но у Магдебургского перекрестка автобана звучало натянуто и поскрипывало.

Автобан-мост из серого, выветрившегося цемента пересекал дорогу.

Над ним наблюдался устойчивый всплеск трафика. Mercedes и Opels, Audis и VWs и грохочущие сочлененные грузовики, курсирующие по перешейку между Западной Германией и Западным Берлином, водители с документами и разрешением на транзит через ГДР. Джонни быстро оглянулся через плечо. И это было неправильно, не характерно для его обложки. Подави это, Джонни, прекрати это. Он прошел под мостом и увидел резко изгибающуюся дорожку к автобану, по которой должна была проехать машина, идущая из Берлина, а рядом с ней - кусты, покрытые листвой, которые могли бы послужить укрытием. На противоположной стороне города от автобана не было ни домов, ни заводов, только гравийный завод более чем в 300 метрах дальше за мостом. Невидимое место, укромное место, и сюда приезжала машина, забирала свой груз, крутила колеса и через несколько секунд снова уезжала на гоночную трассу автобана. Отклонение менее чем на полминуты... Таков план, Джонни. Это то, над чем потел Чарльз Моуби, его темный костюм и клубный галстук.

Не проблема Джонни, не его забота о том, как быстро машина разворачивается и как быстро водитель возвращает двигатель на автобан. Джонни заботился о том, чтобы привести старика и его дочь на этот захудалый участок подлеска, где укрытие было завешено старыми газетами, а земля усеяна пивными бутылками и бытовым мусором. Господи, этого было достаточно, не так ли?

Джонни пошел дальше. Воплощение брифингов Смитсона в фотографии.

Он прошел через ворота кемпинга в Барлебер-Зее. Мимо административного здания, мимо рядов установленных палаток, мимо желтого песка пляжа на берегу озера, мимо детей, которые играли с ведрами и лопатами, мимо мужчин и женщин, которые безучастно прогуливались в своей купальной одежде. Господи, и что это был за праздник такой? Две недели на берегу засиженного мухами озера в 3 милях вниз по дороге от электростанции, химического завода или станции ремонта железнодорожных локомотивов. Он вышел в широкий внутренний дворик, где столики были затенены разноцветными зонтиками. Сделай больше, Джонни, чтобы оживить кемпинг в Барлебер-Зее.

Здесь есть бар. Перспектива большой кружки пива, шанс расшнуровать его ботинки. И это был бы обратный поезд после пива.

Смитсон выполнил свою домашнюю работу. Место сбора было хорошим, подходящим для того, чтобы его можно было спрятать. Место для кемпинга было хорошим, подходящим для того, чтобы скоротать часы, пока он не будет готов отправиться на скоростную трассу автобана. Должен похлопать Смитсона, когда увидел его. Джонни порылся в кармане в поисках монет, заплатил за тепловатое пиво и неторопливо уселся в удобное кресло.

Это было хорошее утро.

Что ж, пока все шло хорошо ... И как далеко это зашло? Все было глянцево до того, как был подделан контакт. Шаг за шагом, Джонни. Он должен был встретиться с Гуттманном сегодня вечером в отеле. Не для того, чтобы поговорить, конечно, но чтобы посмотреть и оценить.

Шаг за шагом.

Стол перед Валерием Шарыгиным был расчищен, все работы закончены, которые должны быть завершены до его отъезда в Нью-Йорк. Из своего кабинета в здании штаб-квартиры он отнес единственный лист отпечатанной бумаги вниз по лестнице в секцию передачи и в банк телексных аппаратов и операторов. Он все еще страдал от апатии, вызванной

КГБ

полковник, которому он объяснил в тот день оставшиеся без ответа вопросы по делу Вилли Гуттманна и яхте, вышедшей в ненастный день на Женевское озеро. Вниз по многим лестничным пролетам, по многим коридорам, и с каждым шагом раздражение Шарыгина возрастало; он мог бы быть со своими детьми, дома со своей женой, ему не нужно было подвергаться сарказму вышестоящего офицера и плохо замаскированному скептицизму. Но тело молодого Гуттманна все еще не было найдено, и без трупа область неопределенных подозрений имела право оставаться. Этот вопрос не выходил у Валерия Шарыгина из головы, вызывая раздражение и некоторую навязчивость.

С неуверенным энтузиазмом он спросил своего полковника, может ли КГБ в Германии с уверенностью установить на основании наблюдения за доктором Отто Гуттманном, верит ли он, по крайней мере, в смерть своего сына от утопления. Ему было безапелляционно заявлено, что рабочая сила в Берлине не прибегает к такой плохо обоснованной роскоши.

Он предположил, что ГРУ могло бы завершить расследование, и получил пощечину за предположение, что военная разведка должна взять на себя всю работу КГБ.

Он следовал единственному пути, оставленному для него открытым.

Шуцполиция в Магдебурге беспрекословно выполнит директиву из Москвы. Они одни были достаточно низки на лестнице безопасности восточного блока, чтобы принимать инструкции от майора КГБ. И он не просил от них многого, только подтверждения, которое разрушило бы его уменьшающуюся осторожность в этом вопросе.

Сообщение, которое он передал в отдел передачи, было адресовано доктору Гюнтеру Спитцеру, президенту шуцполиции города, в котором Отто Гуттманн и его дочь сейчас проводили свой отпуск.

Шум спора доносился из магазина на тротуар улицы.

Эрика Гуттманн смотрела в окно и легко отвлекалась. Она склонила голову набок и поискала источник крика. Магазин радио и телевидения был прямо перед ней. Она не спешила, ей некуда было идти, а лай предвещал развлечение. Через открытую дверь она увидела толпу, собравшуюся у прилавка магазина, - жестикулирующие руки противостояли продавцу за прилавком с пластинками. Магазин только что открылся бы после закрытия в обеденное время, и молодые люди терпеливо выстроились бы снаружи в очередь за новой партией пластинок, а когда их впустили, обнаружили, что для них ничего нет. Невеселая усмешка появилась на ее лице. Жалкий... Эти были не подростками, а юношами и девушками лет двадцати с небольшим, у которых разгорелся характер из-за того, что они не могли покупать музыку на сэкономленные деньги. Затем толпа начала бурлить.

Разгоняется до сотни и выбегает из магазина, в панике пересекая Юлиус-Бремерштрассе в направлении Центра. Она пересекла улицу вслед за ними, охваченная глупым возбуждением от спешки. В Центр, минуя прилавки с одеждой, косметикой и фарфором, вглубь магазина. Новички присоединились к уже сформированной двойной очереди, которая тянулась к деревянному столу на козлах, где были сложены стопки долгоиграющих пластинок. Она видела удовольствие тех, кто с какой-то любовью рассматривал обложку пластинки, которую они забрали.

У них нет выбора, только одна этикетка и по одной копии для каждого клиента. Нечто, отвергнутое Западом и выброшенное на свалку, и над чем издевались здесь с унизительным волнением. Она придвинулась ближе к столу на козлах.

Художницу звали Нана Мускури. Эрика скорчила гримасу, она никогда не слышала об этой женщине, об этой певице. Но тогда Эрика Гуттманн уже не была ребенком, у нее не было чувств к настроениям очереди рядом с ней. Она никогда бы не встала в очередь, чтобы купить пластинку. Она бы никогда не закричала, если бы ей отказали в этом, она бы никогда не надулась, если бы ушла домой без ценного имущества.

В жизни Эрики Гуттманн не было места таким мелочам.

Довольное настроение, в котором она бездельничала перед витринами магазина, было разрушено.

Пора поворачивать к отелю, потому что она покорно приняла желание своего отца, чтобы они сходили в "Дом" перед ужином, другим концертом, другим сольным концертом. А потом они должны были встретиться с Ренате и ее подругой в ресторане отеля. Рената со своим мужчиной, Ренату удовлетворяет полицейский из службы безопасности с когтем. Она была удивлена, возможно, раздражена, когда было высказано предположение, что этот Спитцер хочет встретиться с ее отцом.

У нее не было долгоиграющей пластинки, и у нее не было любовника. У нее был старик, о котором она должна была заботиться, и компания за ужином, которая была непривлекательной.

Нога Эрики топала по тротуару, когда она возвращалась в отель.

И было жарко, и пятна от ее напряжения были видны на подмышках ее блузки.

Адам Перси вылетел рейсом в Берлин. Из аэропорта Тегель он позвонил Моуби и договорился о встрече в кафе на Курфюстен-Дамм.

За послеобеденным чаем на солнышке он сообщил, что разговаривал этим утром с Германом Ленцером, что его заверили, что никаких трудностей не возникло и что сам Ленцер приедет в Берлин из Западной Германии поздним утром в субботу.

'Неплохо он его сокращает, не так ли?'

"Это то, чего он хочет, - сказал Перси, - так что, я полагаю, так и должно быть. Он совершает поездки довольно часто.'

"Машина, водитель, второй человек, который занимается пропусками...?"

- Боюсь, он был не очень конкретен. - Перси осторожно отхлебнул из теплой чашки. "Все, что он сделал, это сказал мне, что все в его руках. Это в его стиле.'

"Он необщительная свинья".

"Должен быть, если он хочет выжить в этом бизнесе, а он выживший".

Перси остался бы сейчас в Западном Берлине.

Распоряжения были завершены. Команда была на месте. Шанс перевести дух перед тем, как в конце недели их захлестнет водоворот.

- С этой стороны все в порядке? - спросил я. - Спросил Перси.

"Лучше и быть не может".

- А Магдебургский конец? - спросил я.

"Картер проводил нашего парня на поезд, сказал, что он в отличной форме".

"Хорошо", - сказал Перси, и в его голосе прозвучала тяжелая категоричность.

Он ни во что не верит, этот, подумал Моуби. Моуби посчитал, что это почти наглость, и ему будет что сказать, когда он вернется в Сенчури Хаус на следующей неделе.

Своим ключом Ютте Гамбург сама вошла в квартиру. Позади долгий день на инженерном факультете, впереди долгая ночь в аудитории Iter.

Экзамены в конце месяца.. Даже для студентов второго курса Гумбольдта были экзамены, которые нужно было сдавать. И это было необходимо для нее, чтобы устроить хорошее шоу, потому что ее отец был директором комбината и от него многого ожидали.

- Ютте? - спросил я. Голос донесся из гостиной. "Это ты, Ютти?" - спросил я.

"Да, мама. Это я.'

"Здесь был молодой человек. Он пришел с письмом для тебя.'

"Кто он был?" - равнодушно спросила она, вешая свое пластиковое пальто на вешалку в холле.

"Молодой человек из пограничной службы. Он сказал, что был другом того парня Беккера, которого вы видите.'

- Он принес письмо? - спросил я. Ютте бросила сумку с книгами на пол, побежала в гостиную.

"Я положил его на твою кровать. Ты не сказала мне, что все еще встречаешься с мальчиком.' Фрау Гамбург сидела перед телевизором с подносом, чайником и тарелкой сэндвичей с огурцом. С набитым ртом она заговорила.

"Твоему отцу не понравилось бы услышать, что ты все еще встречаешься с Беккером. Твой отец говорит, что мальчик - ничто, что у него нет карьеры. Его семья - ничто, она даже не видна на вечеринке в квартале, где они живут...'

"Он немного надоедает мне, не более того. Он был в лагере несколько недель назад, я не могу помочь, кто еще там. " Дрожь охватила ее, пробежала по ногам, коснулась прохлады ее рук. Она отвернулась, спрятала лицо от матери.

"Твоему отцу будет приятно узнать это".

"Ему нечего знать".

"У тебя много работы сегодня вечером?" Ее мать задала этот вопрос с грустью. Она была из прежнего поколения, где девушки не интересовались инженерным делом. Хорошенькую девочку, которую она хотела для своего единственного ребенка, кого-то, кого она могла бы гладить, украшать и получать похвалу от кого угодно, а не от дочери, которая работала у чертежной доски и носила запачканный комбинезон в мастерских Гумбольдта.

"Мне хватит на три вечера, а завтра будет еще". Ютте поморщилась.

Толстая сучка с толстой задницей и толстый напыщенный муж, с которым можно спать рядом.

Боже, как бы они кричали и выли, они вдвоем, если бы знали, что Ульф, который ничто и у которого нет карьеры, излил себя на их драгоценные простыни. Они разорвали бы их и сожгли, и от шума поднялась бы крыша, а на крики сбежались бы соседи.

"Когда отец возвращается домой?"

"Скоро... он позвонил мне в обеденный перерыв, он должен был пойти в Государственный совет на встречу с торговым секретариатом. Секретарь завтра уезжает в Лондон. Ваш отец - один из немногих избранных, от которых требуется консультировать его по определенным контрактам, которые могут быть предложены. Секретарь хорошего мнения о вашем отце ... Возможно, в другой раз он даже сможет сопровождать делегацию.' Женщина истекала кровью от гордости.

"Я пойду в свою комнату, будет лучше, если я начну работу до ужина".

Единственным преимуществом бремени учебы, которое она принесла домой, было то, что книги освобождали Ютте от наказания посещать вечерние семинары в гостиной, когда ее мать театрально подавала отцу подсказки, чтобы он рассказал анекдоты о своих контактах с высокопоставленными лицами Центрального комитета и Политбюро.

В квартире у нее была маленькая комната, в которой едва помещались кровать, стол и стул, сундук для одежды и подвесной шкаф для платьев и пальто. Только спальное и рабочее место, комната, куда она пришла как незнакомка и посетительница. Не дома, не у нее самой, потому что ее мать рылась в ящиках в поисках свидетельств ее жизни за пределами квартиры. Даже не ее собственные фотографии на стене, а те, что пожелала ей ее мать. Фотография Ютте в рамке в одежде FDJ в лагере в центре группы счастливых и зубастых девушек, а рядом с ней ее фотография среди тысячи других, марширующих в майский день по Унтер-ден-Линден перед Мемориалом жертвам фашизма и милитаризма.

Ютте взяла конверт и провела пальцами по запечатанному клапану. Он не был открыт и повторно закреплен. Она разорвала конверт и прочитала слова, написанные почерком Ulfs.

Она действительно имела это в виду? На платформе в Шоне-Вайде, было ли это просто для того, чтобы подразнить его, потому что он боялся, что может опоздать на поезд, и военная дисциплина подавила его? Но ее дядя в Гамбурге рассказал ей о доме, который ее ждал, о работе и будущем. Ее дядя в Гамбурге сказал, что одному из членов группы необходимо иметь близкое знакомство с пограничным сектором, который предстоит пересечь. Ее дядя в Гамбурге сказал, что это может быть достигнуто, и это было до того, как она встретила Ульфа. Это не было причиной того, что она легла на кровать под мальчиком, раздвинула ноги и обхватила его руками... Это не было причиной. Было много парней, с которыми она могла бы пойти. Почему Ulf? Почему пограничник? Почему ее мальчик, которого она выбрала, был тем, кто знал сектор в Уолбеке?

Она сказала Ульфу, чего хотела от него, и он это сделал. Она сказала ему, куда хочет, чтобы ее отвезли, и он проводил бы ее. Она насмехалась над его храбростью, теперь она должна доказать свою собственную.

"Ютте", - заскулил голос за ее закрытой дверью.

"Да, мама", - радостно сказала она.

"Что говорит мальчик в своем письме?"

"Только то, что он скоро вернется в Берлин через несколько недель и спрашивает, может ли он увидеть меня".

"Будет добрее, если ты напишешь ему и будешь откровенен с ним, скажи ему, что у вас нет шансов встретиться снова".

"Я напишу ему на следующей неделе, тогда достаточно скоро. И мать...'

- Да, Ютте? - спросил я.

"Мне действительно нужно работать сегодня вечером. Мне предстоит сделать несколько трудных вещей. Я должен вести себя тихо.'

Последовали извинения и шаркающее отступление соскользнувших ног.

Черт, это сделало бы ее несчастной. Вернулась к своим чайным пакетикам и пирожным с кремом и не знала, что было в письме. Это ранило бы корову. Ютте открыла книгу на своем столе, достала блокнот из сумки

... Что бы они сделали с ними, ее родителями, когда Ульф перевез бы ее через реку? Насколько велик был бы позор, как далеко зашло бы падение безобразия? Возможно, ее отец потеряет работу, и уж точно перспективы продвижения по службе до постоянного сотрудника Секретариата.

Влияние ушло, друзья ушли, потому что кто хотел бы быть доверенным лицом человека, чей ребенок заслужил такой позор? Ютте тянула их вниз, вниз так, что они задыхались в своем унижении.

Книга лежала непрочитанной.

Она задавалась вопросом, как они будут совершать путешествие из этого места под названием Суплинген, как они будут пересекать границу. Это не могло быть сложно, иначе Ульф не написал бы ей. Не могло быть большой опасности. Она сидела очень тихо в вечернем свете своей комнаты и пыталась читать, но безуспешно, пока комната не погрузилась в темноту, и она не услышала голоса, возвестившие о возвращении ее отца и сиропе приветствия ее матери.

Это не могло быть сложно, иначе Ульф не написал бы ей.

Он был в "Штеттинер Хоф", небольшом старинном отеле... Его жена хотела бы остаться здесь на каникулы, подумал Картер. .. Низкие потолки, темное дерево, лестница, которая скрипела от старости. Неплохой номер, простой и функциональный, с ванной комнатой через лестничную площадку. Но он перепутал времена года, спутал свои привычки, и вот наступил вечер, и он совершенно не спал, и к тому же не был голоден, потому что в 3 часа плотно поужинал, сервированный женой владельца в пустой столовой.

День был потрачен впустую на прогулку по средневековому Холцбергу, который спускался по склону, мощенный булыжником, с холма, окруженный деревянными и оштукатуренными домами, которые были сделаны для открыток и праздничных фотографий, - ничто не могло произвести впечатления на Генри Картера.

С наступлением вечера в дне Генри Картера наконец появилась какая-то цель. Он взял такси от Stetdner Hof до NAAFI Roadhaus. Это было то, о чем ему сказали, что он должен просить, а не то, что он искал чашку чая, гамбургер или тарелку чипсов.

В двух километрах от контрольно-пропускного пункта Альфа "Роудхаус" предложил британским вооруженным силам последний перевалочный пункт перед поездкой по автобану через Восточную Германию к их гарнизонам в Западном Берлине, доступ к которым гарантирован послевоенным соглашением четырех держав. Здесь дислоцировалось подразделение военной полиции, обеспечивавшее безопасную связь по радио, телефону и телексу, а также ремонтные и буксировочные средства для обслуживающего персонала, которому не повезло прокрутить прокладку или перегреть двигатель на автобане.

"Юнион Джек" развевался на последних минутах перед тем, как опуститься с флагштока. В караульном помещении Картер объяснил, что для него были созданы все условия. Его ждали, и это приободрило его, он смирился с тем, что целый час будет пинать пятки, пока его проверят. Его проводили прямо в кабинет майора, и он остался один, чтобы позвонить Моуби в Западный Берлин. Ему особо нечего было сказать, только то, что он прибыл, был установлен, ориентировался на ощупь и утром проведет подробную разведку. И Моуби звучал уверенно и сказал, что берлинская команда в форме и рвется в бой. Чертов Моуби, у него никогда не было сомнений в рукаве. Ну, только один раз, только один раз в Холмбери накануне запуска. Должно быть, у него тогда была менопауза, прямо не в характере.

Когда Картер вышел из комнаты, майор ждал. Извинение, отговорка, что ужин будет на столе дома, но если мистер Картер захочет чего-нибудь выпить, то есть бар NAAFI. Картер смотрел, как майор уезжает на своей машине, он еще никогда не встречал военного, который был бы счастлив в компании гражданской разведки.

Бар был немногим больше люка, окруженного настенными щитами, украшенными эмблемами армейских и военно-воздушных подразделений, которые на протяжении многих лет останавливались в Roadhaus перед поездкой в Берлин. Это была просторная комната, несколько столов для еды, несколько мягких стульев. Необходимые портреты королевы и ее супруга и аккуратно сложенные стопки старых номеров Country Life, Woman's Own и Punch. Картер вернулся в царство привычного.

За стойкой бара сидели двое мужчин, пожилые, в черной форме, в белых рубашках и черных галстуках, а на табурете рядом с ними лежали две белые кепки с тульями.

"Добрый вечер, меня зовут Картер".

"Как поживаешь, Чарли Дэвис".

"Рад познакомиться с вами, мистер Картер, я Уолли Смит".

Они сгодились бы для пары кружек пива, подумал Картер, сгодились бы для компании. Его оценка была правильной, его надежды оправдались. В течение нескольких минут они обсуждали, будет ли дождь в ближайшие 24 часа, наступило ли, наконец, лето. Они обменялись зимними анекдотами о том, сколько снега выпало в южной Англии по сравнению с северо-восточной Германией. Они обсудили достоинства "Штеттинер Хоф" как отеля, мог ли он сделать лучше. Нежный и приятный разговор в конце свинского дня.

"Вы простите меня, мистер Дэвис, но форма ставит меня в тупик. Я не сталкивался с этим раньше", - сказал Картер.

'BFS... Британская пограничная служба... вы не одиноки, никто о нас не слышал. После войны нас было до 300 человек, но они так сильно сократили нас, что в карандаше, черт возьми, остался весь свинец. Я называюсь офицером пограничной службы второго ранга, и есть еще трое, которые имеют третий ранг, это все, что осталось вместе с полудюжиной таможенников на голландской границе." Чарли Дэвис говорил с веселой мрачностью.

"Чем ты занимаешься?"

"На бумаге написано, что мы должны информировать главного офицера по связям с общественностью в Ганновере о повседневной ситуации в IGB... это внутренняя граница Германии. Мы делаем это и сопровождаем все патрули армии и королевских ВВС в радиусе пяти километров от границы", - вмешался Уолли Смит. "По сути, мы должны знать каждый чертов дюйм от Балтийского моря до Шмидекопфа, а это 411 миль. Мы несем ответственность за то, чтобы ни один идиот не сунулся куда не следует и не спровоцировал кровавый инцидент.'

"Это довольно старый участок земли", - сказал Картер с сочувствием.

"Мы справляемся..." - уверенность Дэвиса.

"Своего рода..." сомнение от Смита.

- По какой линии вы работаете, мистер Картер? - Дэвис непринужденно потягивал пиво.

"Министерство иностранных дел и по делам Содружества".

"Вы знаете мистера Перси, мы иногда видим его здесь?" Дэвис осушил свой стакан.

"Адам Перси, из Бонна, можно сказать, что мы коллеги".

Это было сделано легко, установление полномочий, представление родословной Картера. Разговор перешел к оплате государственной службы, перспективе привязки пенсий к индексам инфляции. Все они были мужчинами одного возраста и с одинаковым опытом работы. Дэвис и Смит купили раунд, Картер ответил взаимностью.

"Вы пробудете здесь несколько дней, мистер Картер?"

- Да, на несколько дней.'

"Мы здесь почти каждый вечер, если вы немного не в себе, если вы предоставлены сами себе и хотите немного поболтать".

"Это очень любезно с вашей стороны. Я воспользуюсь средствами связи завтра вечером, примерно в это же время...'

"Возможно, увидимся тогда... Вы должны простить нас, это был долгий день. Сегодня утром к югу отсюда произошел сбой. Такой глупый педераст, как я, должен знать лучше, чем вставать и смотреть

"Какого рода лоскут?"

"Двое ребят попытались подслушать. Один сделал это, Бог знает как, обойдя растяжки для SM 70s ... автоматические пушки на заборе... другому парню не повезло. Они там дерьмовые ублюдки, не позволяйте никому говорить вам обратное, у них был ребенок, которого сбили, подвешенный на проволоке на час... его окровавленная нога была оторвана. Выглядел лет на шестнадцать... Я не видел того, кто подошел, BGS прогнали его.'

"Звучит не очень дружелюбно", - тихо сказал Картер.

"Если бы они сделали ему переливание крови, они могли бы спасти ребенка.

Они сами не торопятся, не тогда, когда какой-то бедный ублюдок... прошу прощения за французский, мистер Картер... не тогда, когда он висит на волоске. Не очень дружелюбно, как ты говоришь, вот почему я принял несколько банок сегодня вечером.

Как я уже сказал, мы увидимся с тобой снова.'

Картер пешком возвращался из "Роудхауса" в отель. Он быстро шел в темноте и думал о Джонни. в 30 милях вниз по дороге, за внутренней границей Германии, Джонни, от которого они все зависели.

Он сидел в широком, высоком вестибюле отеля, глубоко в черном кожаном кресле, лицом к трем дверям лифтов.

Более 45 минут он находился там, ожидая, спокойный и отстраненный, отдохнувший после послеобеденного сна и ванны. Он оставался там и наблюдал, полночи, если необходимо. Старая фотография растоптала его изображение в его сознании.

Джонни узнал бы его, когда он пришел.

На стульях вокруг него звучал целый хор акцентов и языков.

Тренеры и официальные лица баскетбольной команды из Братиславы, которые ждали свой автобус, чтобы отвезти их на прием. Возбужденная болтовня трех ливийских студентов, которые говорили шумно и нервно, потому что обстановка была для них непривычной. Певица-сопрано и ее аккомпаниатор из Вены. Делегация профсоюзов из Кракова. Группа офицеров Красной Армии в парадной форме, которые отпраздновали водкой повышение коллеги. Звуки кружились в его ушах, но Джонни не обращал на них внимания.

Эрика Гуттманн была на первом месте.

Высокий, стройный, со светлыми волосами и загорелой кожей. Надеваю платье на вечер.

Отвлеклась, когда выходила из лифта, сосредоточившись на том, чтобы держать двери открытыми, чтобы они не захлопнулись за стариком, который следовал за ней. Никаких колебаний для Джонни. Быстрое, молниеносное узнавание, как будто он видел его вчера.

Пожилой мужчина, немного сгорбленный, но с твердой походкой. Костюм сидел на нем так, как будто возраст истощил его живот и опустил плечи, а форма пиджака и брюк теперь устарела. Выпуклый морщинистый лоб и пряди седых волос, очки в металлической оправе. Таким, каким сказал Вилли, каким он будет, как описал мальчик.

Эрика просунула руку под углом к плечу своего наставника. Она обвела взглядом зал, не нашла удовлетворения и прошептала на ухо своему отцу. Он согласно кивнул, и они вдвоем осторожно, в ногу, подошли к стойке администратора и остановились, изучая и недоумевая, перед листом в рамке с напечатанным расписанием железнодорожного вокзала Магдебурга.

Он быстро вскочил со стула и пересек коридор.

Джонни маячил позади них, слушал и наблюдал, как старик поправил очки, чтобы вглядеться в крупный шрифт, а пальцы Эрики метнулись к соответствующей информации.

"Тот, что в 11, слишком поздний. Это должен быть этот, незадолго до 9

... он истекает в 8.52... Я закажу звонок сегодня вечером, чтобы нас разбудили утром, Она увела его, не стала искать Джонни, предоставила ему свободу в расписании. Он наклонился вперед, чтобы увидеть место, где играли ее пальцы. В 8.52 через Ошерс-лебен и Хальберштадт в Вернигероде.

Вилли говорил о Вернигероде. Вилли говорил о ежегодном паломничестве в город в горах Гарц. Он хорошо подходил Джонни, был очень адекватен плану, который был задуман в Холмбери.

Джонни вернулся в центр зала. Ему потребовалось несколько минут, чтобы снова найти Гуттманнов, отца и дочь. Они стояли к нему спиной и разговаривали с другой девушкой и с толстым мужчиной-гигантом. Джонни увидел перчатку и шрам. Девушки говорили быстро и с оживлением друзей. Мужчины стояли напряженно и поодаль и, казалось, перебрасывались словами под видом незнакомцев. Девушки впереди, четверка направилась к стеклянным дверям ресторана. Пора найти столик на одного, Джонни, не слишком близко к группе. Пора попробовать еду, парень.

Джонни улыбнулся товарищу Хонеккеру и последовал за ним в ресторан. Отто Гуттманн казался старше, чем он ожидал. На финишной прямой его карьеры, и это было бы вежливо. И с завтрашнего дня у него будут отвратительные времена. Будет разрушен так, что это причинит боль, глубокую боль, глубокую агонию, потому что это был план, который поддержал Моуби. Так и должно было быть, не так ли? Отто Гуттманн должен был быть согнут, раздавлен и сломлен. Ты мерзкий ублюдок, Джонни. Правильно.. . и вот почему вы здесь, вот почему вас наняли, чтобы свести старика с ума от горя и мечтаний.

Ресторан казался переполненным, и Джонни, стоя в дверях, поискал свободный стул и попытался поймать взгляд старшего официанта.

Глава шестнадцатая

Джонни стоял у входа на станцию и смотрел через площадь в сторону отеля "Интернэшнл". Он пришел раньше, и его обратный билет в Вернигероде был уже у него в кармане. Отто Гуттманн опоздал бы, потому что был в отпуске, и он приехал бы в спешке и, вероятно, в дурном настроении, и девушка была бы обеспокоена. И они были бы в замешательстве, а Джонни был бы спокоен. Так и должно было быть, на каждый час и каждую минуту, которые простирались перед ним в Магдебурге.

Джонни, с крепко зажатыми в кулаках поводьями.

Сейчас было 8.30, и рабочие спешили в свои офисы и магазины, за свои столы и кассы, на свои строительные площадки. Лозунг перед ним, в 12 футах от земли и 30 футах в длину, гласил "DDR

30 - Werk des Volkes fur das Wahl des Volkes!' Невозможно узнать, сколько людей поверили в коллективные призывы к большему стремлению и усилиям, для Джонни невозможно оценить, сколько из тех, кто протискивался мимо него, верили в доктрину "работы народа на благо народа". Неужели у них здесь нет ни одного эгоистичного педераста? Просто миф, или действительно существует Утопия, которая противостоит капитализму?... Они носили выглаженную и выстиранную одежду и матовые усталые лица.

Присутствие Красной Армии на станции подчеркнуло для Джонни ширину моста, который он пересек в Обайсфельде. Довести их до апоплексического удара, не так ли? Джонни Донохью, бывший кавалер Ордена королевы, бывший офицер разведывательного корпуса британской армии, в настоящее время работающий по контракту с Секретной разведывательной службой, стоит на тротуаре возле главного вокзала Магдебурга и мысленно проверяет их подразделения и дислокацию. У него случился бы сердечный приступ, не так ли, у советского коменданта военной безопасности в городе? Он увидел мужчин с многолетним стажем в сдвинутых на затылок широкополых кепках, со значками ранга на плечах, в мешковатых брюках и широких блузах. Он увидел новобранцев, некоторые с азиатским загаром и узкими глазами жителей дальневосточных территорий, чья форма была плохо подогнана, а ботинки начищены.

Джонни казалось, что русские доминируют на станции со своей рабочей силой и транспортом. Но это было то, что ему сказали, что он увидит, потому что это была командная зона, и Пирс запечатлел это в своей памяти. Джонни видел, как гражданские лавируют между иностранными войсками, наблюдал, как они игнорируют друг друга. Перестань придираться, Джонни, вот так тебя замечают, вот так задают вопросы. Он ушел, повернувшись спиной к военному движению.

Все было так, как он и предполагал.

Отто Гуттманн преследует свою дочь. Они прошли мимо него, Эрика опередила его на два шага и направилась прямо к кассе, оставив своего отца рыться в кармане в поисках монет для газеты.

Она почувствовала бы на себе его бремя, не так ли? Слишком красивая девушка с ее внешностью и осанкой, когда она в надменном нетерпении стояла в очереди за билетами, чтобы быть привязанной к старику. Ему было интересно, как они проводят вечера, какие точки соприкосновения находят для разговоров. Он отбросил прочь это настроение и отправился в неторопливую погоню по проходу к платформам.

Через железнодорожные пути загружался воинский эшелон. Дети и жены, детские коляски и свертки поднимаются по высоким ступенькам и загружаются в экипажи. Люди из Советской военной полиции и местной шуцполиции, осуществляющие надзор.

Джонни - незваный гость. Семьи полка связи возвращаются на Украину.

Из громкоговорителей прозвучало предупреждение о прибытии поезда на Вернигероде.

Эрика держала руку на локте своего отца. Джонни стоял близко и видел, как их головы соприкоснулись, когда девочка прошептала на ухо своему родителю. Она засмеялась, и он улыбнулся, их кризис расставания был преодолен. Поезд подъехал к платформе, и Джонни наблюдал, как они поднимаются на борт, а затем направился к следующему вагону.

Он нащупал в кармане конверт с фотографиями, был успокоен напоминанием об их присутствии и устроился в кресле.

Сэр Чарльз Споттисвуд быстро ехал по автостраде A3 в Лондон. Volvo принесла ему много колонок комментариев и рекламы в национальных СМИ после его хорошо документированного заявления о том, что британская автомобильная промышленность производит автомобили настолько низкого качества, что он, патриот, был вынужден принять поставку двигателя иностранного производства. Член "Гилфорда" радовался битьям кирпича, которые в него швыряли, упивался оскорблениями, которые сыпались у его порога.

Но те, кто видел в нем не более чем забавный побочный продукт общественной жизни, неправильно истолковали своего человека. Агрессия и горечь, которые преследовали его, культивировались в уединении. Когда он кусал, он кусал глубоко. Он не был проигнорирован.

Премьер-министр встречался с ним в тот вечер. В уме он репетировал историю, которую он расскажет, о похищении из частного дома перепуганного молодого человека от рук хамов из Разведывательной службы. Он потребовал бы ответа на свой вопрос о том, кто санкционировал такое поведение и по какому законному праву. Пострадала бы репутация людей, ранее неподотчетных парламенту, они бы отвернулись от этого дела. Это он гарантировал.

Команда Шуцполиции не заботилась о Джонни.

Он почувствовал, как нервы затрепетали в его теле, когда они вошли в вагон. Двое мужчин и две женщины. Темно-синие брюки и темно-синие юбки. Бесполые блузки пудрово-синего цвета. Удобные маленькие пистолеты в кобуре на поясе; восточногерманского производства и копия советского пистолета Макарова, который, в свою очередь, был копией западногерманского Walther PP. Джонни напрягся, протянул руку к паспорту, который он забрал на стойке регистрации перед тем, как покинуть отель, и на котором стоял штамп Фольксполиции напротив страницы с визой. Все поезда, следующие в приграничные районы, были проверены и находились под наблюдением. Вернигероде находился менее чем в дюжине миль от границы, обычная рутина. Они двигались медленно, скользя взглядом по пассажирам в вагоне. К тому времени, когда они поравнялись с ним, Джонни увидел схему, которой они следовали. Подростки, совсем юные, дети в куртках с капюшоном и рюкзаками, они привлекли к себе внимание.

У тех, кто направлялся в горы и леса по направлению к границе, кто шел пешком и разбивал лагерь в Гарце, у них спрашивали документы и билеты. Дети, которые никогда не знали другой жизни, которые не знали другого цвета кожи, они были объектом риска. Они были бегунами.

Джонни уставился в окно. Он повторил про себя катехизис. Не проявлять интереса, не следить за грубыми расспросами и неуверенными ответами. Он должен отстраниться, следовать примеру окружающих его людей, которые закрыли свои уши, глаза и разум. Он хотел улыбнуться, но подавил это. На равнинном поле, простиравшемся до далекого горизонта, был загон из проволоки и прожекторов, а внутри находился одномоторный самолет для опрыскивания урожая. Один в прошлом году, один в этом... путь на Запад на высоте верхушки дерева... надежда на то, что пограничники не были слишком точны с МПИКМ и пулеметами в башнях. Потребуется немного мужества, чтобы поднять самолет и улететь, это вопрос мужества и изрядной доли удачи. Спасибо, товарищ Хонеккер, потому что здесь были люди с нервами, мужеством и удачей, и именно поэтому маленький самолет должен быть обмотан проволокой высотой 10 футов. Мужчина на сиденье напротив Джонни тоже увидел бы самолет, но его глаза были пустыми и ничего не выражающими. Джонни размышлял над тем, что он думает об этом зрелище, и у него не было возможности узнать.

Гарц сиял зеленью и возвышался над сельскохозяйственной равниной. Он размышлял о последних минутах путешествия и был у двери вагона, когда поезд остановился на станции Вернигероде.

Следить за Отто и Эрикой Гуттманн было несложно. Их темп и их шаги были предсказуемы.

Вверх по склону и в сторону старого, сплоченного городка.

На Маркт-плац, где были отели, расставлены столы и стулья, а также прилавки для продажи овощей. Они пили кофе, и Джонни наблюдал за ними издалека.

По пологому подъему на Бург Штрассе, где дома были обшиты деревом и покрашены, где церковь была старой и заросшей сорняками, где туристами были члены партии, профсоюзные деятели и фабричные рабочие, отдыхавшие со своими семьями в общежитиях FDGB.

По мосту и через мелководную реку. Джонни сохранял дистанцию в 30-40 ярдов между собой и парой.

Через дорогу была каменная часовня с низкой крышей столетней давности. Перед входом был прилавок, где пожилая женщина охраняла пучки срезанных цветов, жизнерадостных на фоне темной одежды. Вилли говорил о кладбище, о паломничестве к могиле, которое совершат Отто Гуттманн и его дочь.

Джонни ускорил шаг, сократил расстояние и полез во внутренний карман за конвертом.

Эрика заплатила за букет роз, которые были красными, яркими и прямыми, ее отец отнес их, они кивнули в знак благодарности и прошли на кладбище. Они прокладывали свой путь между семейными участками. Старик изо всех сил старался сохранить свою прямую, твердую походку, и его плечо было наклонено к дочери, как будто он сильнее наклонился для поддержки. Найденная ими могила была узкой, и между крошками гравия пробивались пучки травы. Быстрым жестом раздражения Эрика Гуттманн наклонилась, схватила стебли травы и бросила их на дорожку, затем поднялась и молча встала рядом со своим отцом. Целую минуту Отто Гуттманн ждал, пока слезы не потекли по его щекам, а на губах не заиграла дрожь эмоций, затем он наклонился, положил цветы к надгробию, поднялся и снова застыл в неподвижности.

Ты свинья, Джонни, ты мужчина ночью у окна Дома медсестер. Грязное, мерзкое существо... Поверни винт, Джонни, поверни его так, чтобы это причиняло боль и приносило агонию. Ты свинья, Джонни, и тебе насрать.

Эрика ушла от своего отца, оставив его наедине с его внутренним созерцанием, воспоминаниями о женщине, которая была его женой и подарила ему детей, воспоминаниями о женщине, которая погибла в машине, которую он вел. Воспоминания об отпусках с сыном и дочерью и пикниках в этих лесах. Воспоминания о разделенном счастье.

Эрика была далеко от него, повернувшись к нему спиной, и она рассматривала другие камни, другие надписи, другие цветы.

Джонни бочком продвинулся вперед, сократил расстояние до ярдов и угодил в плечо Отто Гуттманну.

"Доктор Гуттманн..."

Голова старика склонилась набок, дернувшись на голос незнакомца. Чары разрушены, настроение испорчено.

Джонни вложил конверт в раскрытую ладонь Отто Гуттманна, и когда пальцы сжались, а глаза закатились, он исчез. Прошло быстро, прошло, потому что работа была закончена.

Джонни не оглядывался, не показывал своего лица, быстрым шагом спешил к воротам кладбища. Вы взяли долото и вбили его в него, выбрали место, где он был бы наиболее уязвим, и вбили в него острый край. Ты уничтожил его, Джонни.

Опираясь на руку своей дочери, Отто Гуттманн поднимался по дорожке из утрамбованной земли между деревьями над кладбищем к Феодальному музею.

Это была демонстрационная часть города, возвышающийся и отреставрированный замок, который возвышался на вершине скалистого утеса над домами. Несколько групп пешеходов прошли мимо них, потому что его шаги были неуверенными, а носки его ботинок задевали камни на дорожке. Эрика ничего бы не заметила, связала бы его спотыкающееся продвижение с посещением могилы, приравняла бы его состояние к эмоциям, вызванным кладбищем.

Он один раз взглянул на фотографии в конверте. Однажды он также взглянул на слова, написанные на одном листе бумаги.

"Если ты когда-нибудь захочешь снова увидеть своего сына, Вилли, никому не говори о том, что тебе показали".

В его голове царила полная неразбериха. Пять фотографий его сына, веселого, с улыбкой и в одежде, которой у него не было, когда он уехал из Москвы в Женеву. Вилли на улицах Лондона, потому что Отто Гуттманн знал символы за спиной своего сына ... красные двухэтажные автобусы, полицейский в конической синей каске, памятники, которые были международными и известными.

Фотографии подсказали ему, что Вилли был в Лондоне. Но Вилли утонул в Женевском озере.

Его тело так и не было найдено.

Это было объяснено. Человек из Министерства иностранных дел, который звонил, сказал, что в этих водах труп может оставаться под водой в течение многих недель. Возможно, но необычно.

Какой образ он должен принять, какой образ он должен принять? Вилли с распухшим лицом и раздутым животом, запутавшийся в водорослях, удерживаемый в кашице озерного ила. Вилли, утонувший и мертвый, и дело закрыто. Это был его сын?... Это, или мальчик, который позировал с ухмылкой и широкой улыбкой на фотографиях.

Если бы это был жестокий трюк, то у кого хватило бы порочности ума придумать его? Издевательство над стариком воскрешением его сына из наматывающейся простыни.

Они прошли под аркой ворот замка, они остановились, чтобы найти монеты для платы за вход, они вышли в яркий свет зубчатых стен, украшенных пушками. Он не помнил человека, который незаметно подошел к нему сзади, ничего не мог вспомнить о его лице или чертах. Он мог вспомнить только сутулую и исчезающую спину и ощущение тонкой бумаги конверта в своих пальцах. Если бы его ладонь не смогла нащупать четкие края фотографий в кармане, он бы знал, что мечтал, представлял, что разум старика может быть суровым и мстительным.

Он извинился перед своей дочерью. Он должен найти туалет. Он будет всего на несколько минут. Он оставил ее смотреть вниз с высоких стен на панораму домов, окруженных деревьями на склоне долины, и дальше, на поднимающиеся леса и гору Брокен.

За запертой дверью, в тесном шкафу, он достал фотографии из кармана. Фотографии не допускали возможности сомнений или обмана. Даже в скудном свете он мог видеть, что в нем не было ничего мошеннического, никакого навязывания, никакого трюка... Вилли в центре Лондона... Он почувствовал, как у него ослабли колени, и потянулся за побеленными стенами в поисках поддержки. Слезы лились рекой, и он рыдал, не сдерживаясь.

Вилли, его сын. Вилли, ходящий, живой и дышащий свежим воздухом. Он нашел свой носовой платок, вытер глаза и всхлипнул в его складки.

Почему этот человек пришел с такой уловкой? Почему он не остался, чтобы предложить объяснения? Почему он пытал его с такой жестокостью? Когда Отто Гуттман присоединился к своей дочери на зубчатых стенах, она резко спросила его, не чувствует ли он слабости, и он сказал, что с ним все в порядке.

В этом году, как и каждый год, они отправились на экскурсию по парадным залам Феодального музея.

Слишком рано для обеда, слишком рано для обратного поезда в Магдебург, Джонни брел по лесной тропинке прочь от кладбища. Справа от него, наполовину скрытая от него деревьями, была дорога, извивающаяся до горизонта холмов. Это была бы дорога к Брокену, вершине на высоте 1140 метров над уровнем моря, самой высокой вершине в Гарце. Пирс говорил о Брокене, об антеннах советских техников, о главном пункте прослушивания Варшавского договора в ГДР. Тройные башни, поднимающиеся к горизонту, которые могли бы отслеживать радиопередачи НАТО по всей Западной Германии. Менее чем в 10 милях отсюда, на самом чувствительном объекте в стране и недалеко от границы. И по дороге он бы дрейфовал в

Шуццоне, о котором предупреждал Смитсон. Он вернулся по своим следам, повернувшись спиной к дальнему холму и его пилонам.

Знак разветвления дорожек привел его к Дикому парку Кристианенталь.

Здесь были олени и свиньи, которые печально смотрели из своих огороженных проволокой загонов. Лиса в клетке с цементным полом уставилась на него в ответ и, не имея выхода, снова свернулась в меховой комочек. Дикая кошка бросилась к своей искусственной пещере. Это были не те существа, которые привлекли внимание Джонни. Его привлекли горные птицы. Канюк и ястреб-перепелятник, лунь и сапсан, мерлин и пустельга. Каждый со своим приземистым деревянным насестом, у каждого своя цепь для отказа в полете. Что это за чертово место такое, огромная гребаная империя с подрезанными крыльями и ограниченными передвижениями.

И Джонни освободил бы Отто Гуттманна. Он бы с удовольствием поднес к птицам кусачки для резки проволоки, любил наблюдать, как они набирают высоту и снова парят в верхних потоках ветра.

Предположим, что Отто Гуттманн не приедет, отвергнет это, не будет развлекать поездкой по автобану... что тогда, Джонни? Перережьте провода на этих птицах, и они взлетят. Гуттманн такой же, или он чертов псих.

Прогулка по Дикому парку заняла у Джонни полчаса. Перед ним была главная дорога в Вернигероде.

Ему больше нечего делать в этом городе. Дротик был вонзен в разум Отто Гуттманна. Его яду нужно дать время подействовать.

Он должен был сесть на утренний поезд до Магдебурга.

Приятный солнечный свет в Западном Берлине. Толпы людей выходят на Кайзер-Дамм и Бисмарк-штрассе. Жители этого суматошного, изолированного города, вокруг которого были расквартированы 11 дивизий Красной Армии, входили и выходили из универмагов, толпились на тротуарах, боролись за места в кафе.

Сопровождаемый женой бригадира в качестве гида, Чарльз Моуби ходил по магазинам.

Он купил вазу из граненого стекла для Джойс, теперь искал что-нибудь для детей. И он тратил время впустую, поглощая пищу в те часы, которые оставались до запуска DIPPER's run. Он был плохой компанией для жены бригадира, в его разговоре было мало забавного, а поход по магазинам не принес ничего, кроме обострения остроты его нетерпения. Одержимость, которую он не мог разделить, растоптала его. Он нес полную ответственность, но его не было в Магдебурге, когда Джонни Донохью встретился с Отто Гуттманном. Его не было бы на автобане, чтобы забрать. Его не было бы в Мариенборне, когда были предъявлены документы и паспорта. Он взял на себя ответственность, но когда Оляпка взлетела, он не мог повлиять на ее полет.

Через три дня миссия была бы выполнена, закончена. В любом случае, успех или неудача, это было бы завершено. В своей трудовой жизни он думал, что никогда не испытывал такого удушающего осознания ставок, на которые он играл.

Запланированным междугородним рейсом министр торговли Германской Демократической Республики и его консультативная группа прибыли в Хитроу.

Группу доставили на машине с перрона в апартаменты Queen's Building, где их ждала приветственная группа, состоящая из младшего министра, двух старших государственных служащих из Министерства торговли и промышленности и посла Восточной Германии в Лондоне. Было много улыбок, когда переводчики пытались представить друг друга, много крепких рукопожатий, создавалось впечатление прочной дружбы. Министр торговли был важной фигурой в режиме и партии, членом Политбюро, одним из "старой гвардии", коллегой основателей

"другая" Германия, друг Ульбрихта, Стопха, Гротеволя и Пика. Бескомпромиссный человек, чья политическая карьера была на пике, когда Сталин сидел в Кремле, сторонник похода Красной Армии в Чехословакию.

Удовольствие, проявленное доктором Оскаром Фромхольцем на приеме, было напускной маской, как будто настороженность с его лица иногда спадала, позволяя расцвести подозрительности, проблеск осторожности затуманивал его теплые слова.

Прозвучали короткие речи, вежливые аплодисменты, а затем министра торговли повели на пресс-конференцию.

Это не было благоприятным началом визита.

Когда высокопоставленный чиновник другой страны, будь то из социалистического или капиталистического лагеря, приезжал в Германскую Демократическую Республику, был гарантирован полный зал журналистов. Все атрибуты серьезных писак, зависящие от слов посетителя, и дуговые лампы, и микрофоны, и поворотные камеры.

Послушать доктора Фроммгольца собрались только представители Ассоциации прессы, агентства новостей аэропорта Бренардс, всемирной службы Би-би-си и представитель коммунистической "Морнинг Стар". Интерес был приглушен, вопросы задавались редко, пока разбирательство не было доведено до резкого завершения.

Запрос репортера из ПА о предоставлении информации о дате освобождения молодого восточногерманского писателя, признанного Международной амнистией узником совести и обвиняемого в шпионаже, завершил конференцию. Стулья были быстро освобождены, в то время как гости дулись, а хозяева смущенно подергивались.

Столкнувшись с первым предложением о порицании, внесенным оппозицией с тех пор, как он вступил в должность, премьер-министр с раздражением отреагировал на обвинения в некомпетентности и плохом управлении, брошенные в почтовый ящик Палаты общин. Утром он был раздражен со своими коллегами по кабинету министров и по вопросам планирования и обороны за рубежом. Во второй половине дня он не щадил себя, отвечая на вопросы, которые задавал дважды в неделю. К сожалению, его сторонники на скамейках позади него одобрительно закричали, когда он раскатал своих оппонентов в дальнем конце зала.

Он сидел в первом ряду правительства, когда начались дебаты о порицании, понимая, что его может ожидать только трудный и язвительный пассаж, когда придет его собственное время завершить дело правительства перед 10-часовым разделением голосов. Он выслушал вступительные реплики, затем с наигранным безразличием покинул Зал.

Сейчас в своем личном кабинете премьер-министр взвешивал абзацные карточки своей речи, когда его PPS представил члена парламента от Гилфорда, сэра Чарльза Споттисвуда.

"Приятно видеть тебя снова, Чарльз".

"Рад, что вы меня видите, премьер-министр".

- Не хотите ли чего-нибудь выпить? - спросил я.

"Немного джина, благодарю вас".

Полицейский разлил напитки в буфете из орехового дерева и, извинившись, удалился.

Он не сомневался, что с уходом третьей стороны любезности будут недолгими. В течение 15 минут он бы придумал причину, чтобы вернуться и прервать сеанс.

Двое мужчин смотрели, как закрывается дверь.

"Что я могу для тебя сделать, Чарльз?"

"Вы можете прояснить довольно неприятный и неприемлемый момент в действиях правительства в моем избирательном округе". Споттисвуд с мимолетной улыбкой заметил, как на лице премьер-министра промелькнуло замешательство.

"Продолжай... давайте жалобу и причину, по которой было необходимо подать ее мне.'

Споттисвуд драматизировал минуту молчания, поправил свой галстук, вытер носовым платком. "На холмах между Гилдфордом и Доркингом, в Холмбери, находится загородный дом, который много лет назад перешел в ведение Секретной разведывательной службы или одного из их агентств, это секретное место. Чуть больше двух недель назад, у меня в портфеле есть точная дата, если она вам нужна ...'

"Это может подождать, продолжай".

"... чуть более двух недель назад молодой человек с немецким именем, но какими-то советскими связями сбежал из этого места и был обнаружен перепуганным до полусмерти - и я подчеркиваю, перепуганным до полусмерти - в поле между Юхерстом и деревней Форест Грин. Один из моих избирателей нашел его. В газетах, конечно, ничего не появилось, потому что правительство опубликовало уведомление D. Вы, вероятно, были в курсе этого, премьер-министр?'

"Я был осведомлен об использовании уведомления D, которое относилось к присутствию в этой стране советского перебежчика. Это уведомление все еще в силе, сэр Чарльз... - Предостережение прозвучало резко.

Споттисвуд напрягся. "Вы называете его перебежчиком, премьер-министр, что для меня подразумевает кого-то, кто выбрал и совершенно добровольно приехал в нашу страну. Этот молодой человек был в состоянии крайнего ужаса, когда его нашли, что, как я полагаю, вряд ли характерно для добровольного участника какого бы то ни было дела, которое замышляли люди из разведки

... Я буду продолжать. Его доставили в дом моего избирателя, промокшего и замерзшего, и пока он был там, он специально просил защиты у людей, удерживающих его в Холмбери. Он сделал там самое серьезное заявление в присутствии домовладельца и местного констебля, которого вызвали по телефону. Он утверждал, что его принуждали предоставить информацию, которая должна была быть использована для содействия убийству его престарелого отца. Я понимаю, что его отец - гражданин Советского Союза, но восточногерманского происхождения, и что он каждое лето проводит отпуск в стране своего рождения , где и произойдет убийство. Этот молодой человек утверждал, что план был далеко продвинут, что настоящий убийца присутствовал в Холмбери.'

"Это звучит как полная выдумка". На щеках премьер-министра появился румянец, в его словах чувствовалась раздражительность.

"Я еще не закончил. Я уверен, вы захотите меня выслушать ...'

Сказал Споттисвуд. "В результате передачи по полицейским каналам информации о том, что мальчика доставили в дом моего избирателя, этим флибустьерам из Холмбери сообщили о его присутствии.

Они прибыли, оскорбили тамошнюю полицию, были отвратительно грубы с очень приятной леди и выволокли этого молодого человека из помещения полуголым. Не было и речи о том, чтобы вернуть его в руки бывших похитителей по его собственной воле.'

На лице премьер-министра отразился гнев. Он должен был сидеть тихо, обдумывая свою речь, предоставленный самому себе и своим ближайшим друзьям. "Я займусь этим, можешь быть уверен".

"Я надеюсь, что вы изучите его, причем самым тщательным образом".

Споттисвуда нелегко было избавить от костей и костномозгового жира. "Лично я думаю, что это чертовски скандально, если правительственные учреждения могут скрывать то, что в лучшем случае является отвратительным поведением, в худшем - отвратительным и преступным деянием ..."

"Я сказал, сэр Чарльз, что займусь этим вопросом".

"Это не страна частных армий, и это не полицейское государство. Мы не должны мириться с тем, что Служба безопасности и разведки ведет себя как бандиты... На протяжении всего этого интервью я предполагал, премьер-министр, что действия этих людей в Холмбери в данном случае не получили одобрения правительства

"Вы же не ожидаете, что я оставлю комментарий по этому поводу".

Премьер-министр поерзал в своем кресле, его пальцы сжали авторучку в руке. Раздражение и смущение. Мог ли он признать, что Служба часто действовала, не информируя главу правительства?

Достаточно хорошо известно, что это был факт, о котором шептались в коридорах Вестминстера, что Служба была законом сама по себе. Но не ему говорить в своем собственном офисе ворчливому клеветнику, что он не контролировал повседневную деятельность SIS. Признайте это, и он не был пригоден для высокого поста, который он занимал.

Но это была серая зона того, о чем не принято говорить, - Национальной безопасности, - область, обсуждаемая политиками с тем же энтузиазмом, с каким стол курильщиков сигарет подходит к теме неизлечимого рака. Один из его предшественников, Гарольд Макмиллан, заявил Палате представителей, что "обсуждать эти вопросы опасно и вредно для наших национальных интересов". Другой житель Даунинг-стрит, сэр Гарольд Вильсон, написал, что премьер-министру, которого допрашивают в этой области, следует сформулировать свои ответы следующим образом

"абсолютно неинформативный".

"Я верю, что те, кто несет ответственность за это дело, будут привлечены к строгой ответственности. Было бы прискорбно, если бы люди в этой стране, трудолюбивые и законопослушные люди, поверили, что здесь есть агентства, которые действуют выше демократической жизни ... вне вашего контроля, премьер-министр.'

Раздался стук, и в комнату вошел полицейский. Он кашлянул, требуя внимания.

"Я думаю, что есть один или два момента, которые были подняты в ходе дебатов, которые вы, возможно, захотите опровергнуть, премьер-министр ..."

Премьер-министр пристально посмотрел стальным взглядом на бэк-бенчера.

"Спасибо, что уделили мне время. Насколько это возможно, я буду информировать вас о том, что я узнаю. Я вам очень благодарен.'

"Благодарю вас, премьер-министр. Надеюсь, я был полезен.'

Они пожали друг другу руки. После ухода сэра Чарльза Споттисвуда премьер-министр ударил сжатым кулаком по карточкам для своей речи, разбросав их по столу. ППС без комментариев подхватил свой стакан, отнес его к буфету и обильно наполнил. Нет масла в мутных водах, джину пришлось бы выполнять эту работу.

В четверг вечером в Бонне было обычным делом для представителя Федерального правительства (BND) встретиться с высокопоставленным должностным лицом Bundesamt fur Verfassungeschutz (BfV). Это был обычный разговор по вопросам, представляющим взаимный интерес между Федеральной разведывательной службой и Федеральным управлением внутренней безопасности.

Консультации между двумя агентствами требовались сменявшими друг друга канцлерами после ухода в отставку генерала Рейнхарда Гелена, который основал BND после войны и управлял организацией в условиях полной секретности. Было решено, что никогда больше ни одному подразделению секретной службы не будет предоставлена такая свобода действий, и если BfV сохранит мягкую шпионскую роль по отношению к более старшему брату, то со стороны политической администрации не будет никаких жалоб.

Им всегда было что обсудить. Разрушительная и получившая широкую огласку утечка правительственных секретарей-дезертиров на Восток, знание о том, что в министерствах существуют глубоко засевшие агенты, внедренные Восточным Берлином, усилия оперативников РДР проникнуть в жизнь одиноких женщин-клерков в период менопаузы. Были основания для постоянной бдительности, стабильность нации была под угрозой.

Прошло немногим более 5 лет с тех пор, как червь заполз в самую сердцевину яблока, с тех пор, как Вилли Брандт подал в отставку после обнаружения того, что восточногерманский шпион прогрыз себе путь в личный кабинет канцлера.

Первые разговоры в офисе представителя BND касались широкого спектра процедур положительной проверки, санкционированных правительством.

Теперь файлы были заперты обратно в свои шкафы для хранения. Ни один из мужчин не спешил отправляться в путь, хотя их основное дело было завершено. Для каждого из них это была последняя встреча на сегодня, и все, что им предстояло, - это пробки на Кобленцер-штрассе и скука возвращения домой. Один достал пачку сигарет, другой свою трубку. Время откинуться на спинку стула, время убрать ручки во внутренние карманы. Связь сработала хорошо. Они были старыми друзьями, людьми, которые молодыми офицерами работали во Fremde Heere Ost, подразделении штабных офицеров бывшего вермахта, которое занималось разведкой на Восточном фронте. Они могли доверять друг другу.

"Знаете ли вы, что британские... СЕСТРЕНКА... побывав у нас, своего человека здесь, они попросили рекомендации. Они хотели узнать название одной из организаций по доставке людей с Востока.' Офицер БНД затянулся сигаретой.

"Они к нам не обращались".

"Это не был запрос по обычным каналам, есть процедура обмена информацией, они этим не воспользовались".

"А до того, как их спросили, с какой целью им понадобилась такая информация?"

"Намерение должно быть ясным... они хотят привести кого-нибудь из ГДР.'

"Они живут в заблуждении о своих прежних временах". Мужчина из BfV закашлялся сквозь дым из трубки. "Тридцать пять лет после войны, и вы находите тех из них, кто считает, что они все еще оккупирующая держава".

"Ничто из этого не было обработано должным образом. Я позвонил их человеку, чтобы узнать об их намерениях, он был недоступен и не перезвонил. Он отменил обычную встречу по связям на прошлой неделе, так что мы снова не поговорили. Теперь они сказали, что мы встретимся на следующей неделе

...'

"Который будет, когда их бизнес будет завершен... они думают, что могут перешагнуть через нас.'

"Конечно, это создает трудности, если мы придерживаемся политики канцелярии в данный момент. Побег через границу полностью обескураживает, когда ему помогают коммерческие организации. Если бы запрос на информацию, которую они искали, был представлен надлежащим образом, я сомневаюсь, что он был бы удовлетворен. У вас есть риск нашего вовлечения в потенциальный инцидент.'

"Чье имя было названо британцами?" На лице человека из BfV была тень враждебности.

"Ленцер... Hermann Lentzer

"Нацист, я знаю о нем".

"Британцам не следовало заниматься своими делами таким образом, не в стране союзника, близкого союзника. И впоследствии, когда они вернулись в Лондон, когда они разобрали свой цирк, это мы остались с взаимными обвинениями и снайперской стрельбой из Восточного Берлина. И плохой в это время, с приближением встречи канцлера и Хонеккера...' Офицер БНД пожал плечами, было использовано достаточно времени. Движение на Кобленцер Штрассе будет редеть.

"Что ты собираешься с этим делать?"

"Канцлер не поблагодарит меня за то, что я втянул его в это дело

...

Британцы обвинили бы нас в грубом вмешательстве в их планы, какими бы они ни были... Я не собираюсь ничего делать.' Офицер БНД был на ногах, с портфелем в руке.

"Они никогда не меняются, британцы... они так и не научились принимать свое новое место.'

Когда они расставались несколько минут спустя на автостоянке, их обдавал непрекращающийся моросящий дождь, а фонари сверкали и отбрасывали далекие тени на улицы. Его раздражение вызвало то, что ему сказали, его лоб вспыхнул от раздражения, человек из BfV нажал на клаксон, втискиваясь в транспортный поток.

Черный и унылый вечер и медленный путь домой.

За дверью своего личного кабинета премьер-министр принимал поздравления своих сторонников. Многие столпились вокруг него, и в его ушах зазвенело от их восхвалений.

"Триумф, премьер-министр..."

"Абсолютно изумительный материал, сэр, как раз то, что нужно партии

"Полностью уничтожил их, пнул в самое больное место, чертовски хорошо..."

Лицо премьер-министра было застывшим, разъяренным и агрессивным. Его глаза блуждали по коридору в ожидании прибытия его PPS из Палаты. Было принято решение о том, каким образом он будет действовать. Предполагалось, что это будет правительство одного человека? Он что, должен был контролировать каждый чертов отдел Уайтхолла? Эти педерасты из Службы играют в свои игры, живут доисторическими мечтами. Он был смягчен и сбит с ног высокомерным дураком, и такое обращение со стороны Споттисвуда перевесило льстивость, собравшуюся вокруг него.

PPS, улыбаясь, подошел к премьер-министру.

"Прекрасное шоу..."

"Что у меня есть на завтра?"

Заседание экономического комитета ТУК в 10. Египетский посол в 12, и он обедает. В гостях у "Чекерс" в 3. "ППС" без особых усилий согласовали расписание.

"Свяжись с секретарем Кабинета министров", - тихо сказал премьер-министр.

"Он должен привести человека из SIS на Даунинг-стрит завтра в 9 часов... Это инструкция.'

PPS ускользнул от собирающейся толпы вокруг звезды ночи. Он был сбит с толку. Почему в такой вечер, как этот, премьер-министр должен говорить с таким гневом?

Глава семнадцатая

Утро пятницы. Джонни встал в шесть и сразу же оделся. Шум первых трамваев и автобусов того дня прогремел по улице под его окном. Пятница и наступление критических часов.

Он сел за стол и взял листок гостиничной почтовой бумаги. Отто Гуттманн последовал бы инструкциям, не сообщил бы о контакте.

Таково было чувство Джонни, и он поддержал его, сидя в фойе прошлым вечером и наблюдая. Он бы увидел полицейских, идущих к лифту ... Их не было... Лучше использовать бумагу отеля, чтобы обозначить близость, потому что все, что беспокоило старика, подходило для целей Джонни. Он написал четкие указания, которым должен следовать Гуттманн, а на обратной стороне нарисовал карту маршрута к железнодорожному мосту через Сандторштрассе и Рогатцерштрассе.

Простые, жирные линии для карты. Он вложил бумагу в конверт и запечатал его.

Джонни спустился на лифте вниз, вышел на улицу и направился к площади за Центром. Именно там он видел телефонные будки. Он набрал номер международного, заговорил на естественном немецком языке и попросил номер палаты доктора Отто Гуттманна. Он сказал, что он был другом, позже он отправит книгу в отель, и он хотел убедиться, что посылка была правильно адресована. Девушка на коммутаторе в это время утра была бы занята звонками для пробуждения. На другом конце провода он услышал зевок, затем шелест бумаги, когда она искала информацию.

"Доктор Гуттманн или мисс Эрика Гуттманн?"

"Доктор Гуттманн".

"Комната 626".

"Благодарю вас".

Джонни положил трубку и зашагал прочь. Ночью шел дождь, но день обещал быть хорошим, и набегающие тучи опускались за Эльбу, и солнце мерцало за ними. Он вернулся в отель, и любому, кто наблюдал за ним в коридоре, он показался бы человеком, который плохо спал и решил рано прогуляться, чтобы освежиться.

Ничем не примечательное поведение. Джонни был хорошим учеником Смитсона.

Он кивнул в знак приветствия товарищу Хонеккеру... он поднялся на лифте на шестой этаж.

В коридоре стояла горничная со своей тележкой, ведром, метлами и стопкой чистых простыней. Джонни ждал, восхищаясь мрачным акварельным изображением холмов и озерных берегов, пока она не нашла свободную комнату, где могла бы работать. Он прошел по коридору в поисках номера 626 и остановился перед дверью Отто Гуттманна.

Он оглянулся один раз через плечо, услышал приглушенные звуки радио в комнатах, мягкий голос горничной, когда она пела.. Коридор был пуст. Он наклонился и просунул конверт под дверь. Он постучал.

Послышалось отдаленное, невнятное ворчание подтверждения.

"Для вас письмо, доктор Гуттманн", - тихо позвал Джонни.

"Что...?"

"Письмо для тебя под дверью".

"Кто это... который час...?'

Джонни больше ничего не слышал. Прочь по коридору, легкой походкой к лифту. Старик не смог бы быстро найти выключатель, доковылять до двери, повернуть ключ. Если бы он потрудился поискать отправителя письма, то нашел бы только коридор, пугающий своей пустотой.

Джонни опустился в кресло через коридор от ресторана. Он устроился поудобнее и стал ждать, когда начнется подача завтрака.

"Что мы должны делать?"

Эрика стояла у окна, похожая на иву в длинной хлопчатобумажной ночной рубашке.

Письмо было у нее в руке, фотографии были разложены на низком столике рядом с мягким креслом. Эрика была бледна, и ее губы были плотно сжаты.

"Я должен идти на мостик, как мне сказали".

Отто Гуттманн стоял в центре комнаты своей дочери. Его халат свисал с худых плеч, волосы растрепались, в глазах смятение.

"Что, если это уловка...?"

"На фотографии это Вилли".

"Это ужасно, зло ... Люди, которые сделали это

"Они знают, что я последую за ними, чтобы найти Вилли".

"Кто бы сказал нам, что он жив, кто бы сказал нам таким образом?"

Она посмотрела в лицо своего отца, и ее волосы, которые не были причесаны, упали ей на щеки. Эрика, которая была его опорой в Падольске, от которой он зависел. Эрика напугана, как ребенок в затемненном доме.

Улыбка нарушила гладкость кожи у его рта. "Фотографии сделаны в Лондоне... в центре столицы НАТО. Если они не мошенники, тогда Вилли перешел к военному противнику Советского Союза.'

Ее пальцы скомкали единственный лист бумаги, уронили его на ковер.

"Тогда Вилли - предатель

"Именно так его увидели бы многие".

"Чего они от тебя захотят?"

"Я не знаю", - просто сказал старик.

"Им понадобится твой разум".

"Я не знаю".

"Что ты собираешься делать?"

"Я должен идти на мост". Сказано с нежностью, произнесено человеком, который видел пропасти горя и не верит, что его можно ранить дальше.

"Ты можешь пойти к подруге Ренаты, в шуцполицейскую..."

"Тогда я нарушил инструкцию".

"Это ваш долг - пойти в полицию ... к Спитцеру..."

"Тогда я не увижу Вилли".

"Если об этом не сообщается, значит, мы присоединились к заговору, вы понимаете это?"

"Я слишком стар, чтобы бояться".

"Вилли на стороне нашего врага..."

"На фотографии Вилли счастлив, как будто он нашел друзей..

Она быстро подошла к нему. Тонкие руки обвили его шею, мягкость ее рта уткнулась носом в его заросший щетиной подбородок.

"Я пойду с тобой на мостик".

Они долго стояли вместе, черпая мужество друг у друга, а фотографии лежали на столе, и на них была улыбка Вилли. Они могли слышать его голос и видеть его лицо в улыбке. Присутствие Вилли было ошеломляющим. Их щеки были влажными, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы начать готовиться встретить новый день.

Второй секретарь по коммерческим вопросам выскользнул из британского посольства на Унтер-ден-Линден и поспешил к мостам через реку Шпрее. Портфель тяжело весил в его руке. Дважды он останавливался и поворачивался одним движением... наблюдение за персоналом посольства со стороны Staatssicherheitsdienst не соответствовало обычной схеме, и он оценил свои шансы обойтись без наблюдения как наилучшие ранним утром.

До восьми, а туристов еще нет на улицах.

Он был младшим из двух сотрудников SIS, прикрепленных к персоналу посольства и работающих под крылом дипломатической неприкосновенности. Это была не та работа, которая ему нравилась, играть по старым правилам доставки. Он был аналитиком, интерпретатором информации.

Контактным лицом мог быть пожилой мужчина, гражданин Восточной Германии, долгое время работавший на британцев и имеющий счет в банке в Цюрихе. Не то чтобы он мог воспользоваться деньгами. Но настанет день, поддельный паспорт, поезд через контрольно-пропускной пункт на Фридрихштрассе. Но контакту не было предложено думать о том времени, его лишь призвали продолжать.

В течение пяти минут Второй секретарь сидел на скамейке в сквере за рекой и под Телевизионной башней, затем открыл свой портфель и достал посылку. Он был завернут как для подарка. Еще через минуту он оставил его на сиденье, под газетой. Когда он шел обратно к мосту, он не пытался посмотреть коллекцию. Переехав реку, он остановился в кафе рядом с Историческим музеем и заказал себе кофе и сэндвич со свининой.

Это был вульгарный скандал, когда иностранная разведывательная служба организовала операцию с федеральной территории, не позаботившись ни о вежливости связи, ни о последствиях. Вульгарный и высокомерный.

После нападения на самолет Lufthansa в Могадишо, с тех пор как британцы одолжили двух "экспертов по штормам" и их оборудование, с тех пор как были освобождены заложники и убиты террористы, британцы слишком многое принимали как должное. Поздравления и благодарность, высказанные канцлером их премьер-министру, оставили у них иллюзию относительно их прав.

Любое попустительство, официальное или иное, при использовании коммерческой организации для нарушения границы было потенциально катастрофическим. Транзит по автобану-коридору между Федеративной Республикой и Западным Берлином был основан на достаточно хрупком соглашении, Советы всего за восемнадцать месяцев до этого говорили об отказе от соглашения, если боннское правительство не возьмет Эктон, чтобы обуздать группы бегства.

Британцы наткнулись на тонко замерзшую воду, причем без каких-либо полномочий.

Оказавшись в своем кабинете, человек из BfV включил электрический чайник и выбрал два чайных пакетика из пакета в нижнем ящике своего стола. Он позвонил своему клерку, чтобы предоставить ему досье на Германа Ленцера, он приказал немедленно установить наблюдение за этим человеком, он начал процесс выяснения графика операции, для которой его наняли британцы.

На этом самообладание, которое не покидало его с предыдущего вечера, прошло. Он бы ни за что не признал, что досада или злоба подпитывали то безжалостное внимание, которое он теперь обратил на Ленцера. Он считал себя хорошим слугой, посвятившим себя просто благополучию своей страны.

На столе за его письменным столом чайник забулькал, и крышка отскочила от столба пара.

Премьер-министр расправил плечи, выпрямился.

На диване, скрестив ноги и с несчастным видом человека, втянутого в спор, на который у него не хватает духу, сидел секретарь Кабинета.

"Займите стул, пожалуйста". Премьер-министр держался отчужденно.

"Благодарю вас, премьер-министр", - твердо сказал заместитель министра.

Это было то, чему он научился за эти годы. Принцип "не сдаваться". Присмотри за ними и не хнычь. Стойте на своем. Он посмотрел на секретаря кабинета и улыбнулся, и получил за свои старания только поворот головы. Он не нашел бы там союзника; не в этой комнате, не в этот момент. Стоит знать.

"Несколько дней назад у нас была дискуссия по поводу областей консультаций, которые мне требовались между вашей службой и Даунинг-стрит ..." - Взвешенные слова премьер-министра.

"Я помню, сэр. Я попросил своих людей оформить кое-что на бумаге, в ближайшие несколько дней появится минута в минуту.'

"... Затем наше обсуждение последовало за моей жалобой на то, что уведомление о D было запрошено без одобрения министерства после исчезновения восточногерманского перебежчика, который находился в руках ваших людей".

"Это примерно так, сэр".

"На той встрече вы представили мне краткую информацию ..."

" Я объяснил значимость молодого человека. Я рассказал вам об области, в которой он мог бы нам немного помочь.'

Премьер-министр проигнорировал прерывание и продолжил. "Вы дали мне понять, что этого перебежчика допрашивали из-за того, что он немного знал о советской противотанковой ракетной системе".

"Да, я так и сказал".

"Оставляя у меня такое впечатление, вы в худшем случае лгали мне, в лучшем случае были недостаточно откровенны..."

"Вы, должно быть, ошибаетесь, сэр". Золотое правило государственной службы, применяемое сейчас заместителем госсекретаря. Никогда не теряй самообладания, не с политиком.

"Я полагаю, что я не ошибаюсь. Мне сообщили, что на момент нашей последней встречи Служба уже успешно работала над проектом, в котором участвовал отец этого перебежчика. Мне сообщили, что команда была собрана для тайной операции в Германской Демократической Республике. Я дополнительно проинформирован, что целью этой команды было убийство отца этого перебежчика...'

Заместитель госсекретаря разинул рот. "Это просто неправда".

Премьер-министр жестом приказал ему замолчать. "Я не потерплю автономных действий такого рода. Я не позволю отправлять отряды убийц за границу.'

"Я сказал, что это неправда".

"Я требую, чтобы эта операция, на какой бы стадии она ни находилась, была немедленно отменена. Я не имею в виду отложенный, я имею в виду отмененный. Это понятно?'

Заместитель госсекретаря закрыл глаза, позволив тишине комнаты погрузиться в свои мысли. Время для убеждения. Нет выбора, кроме примирения. "Премьер-министр, нет никакого плана убивать отца этого молодого человека. Его убийство никогда не рассматривалось. План, инициированный Службой, не является театральным. Это простое и, как мы считаем, ценное упражнение ...'

"Я принял свое решение".

"Наша цель - ни больше, ни меньше, как добиться добровольного ухода высшего авторитета из восточного блока в науке ручного управления ракетами прямой видимости. Он проводит отпуск в восточногерманском городе Магдебург. Это близко к границе, и мы предлагаем ему возможность последовать за своим сыном в изгнание.'

"Я повторяю... Я хочу, чтобы этот план был отменен, с ним покончено.'

"Дезертирство этого человека принесло бы огромную пользу не только этой стране, но и военным технологиям всех стран НАТО. Крайне редко человек такого калибра оказывается в пределах нашей досягаемости. Нельзя упускать такую возможность...'

"Ты меня не слушал. Я требую расторжения

"Сегодня утром, премьер-министр, мы близки к достижению нашей цели. Мы надеемся на его прибытие в Западную Германию в течение следующих 48 часов. Я должен подчеркнуть, что награда за это дезертирство, сэр, неисчислима.

Все мои старшие офицеры согласны с ценностью этого человека.'

"Проблема не в важности информации, которую этот ученый может вам предоставить. Вопрос заключается в том, выполняет ли персонал института политики Секретной разведывательной службы в Соединенном Королевстве, или эта функция остается в руках демократически избранных лидеров. Поскольку этот пункт, похоже, не был понят, я намереваюсь извлечь урок. Операция отменяется.'

Проклятый, проклятый, проклятый дурак. Заместитель госсекретаря скривился. Напыщенный, педантичный, проклятый дурак. И откуда произошла утечка? Дом в Холмбери? Часы, когда мальчик был на свободе, когда Моуби был в Германии, когда некомпетентный негодяй по имени Картер был главным?

Впервые вмешался секретарь Кабинета министров. Мужчина с мягким голосом. Нерешительный, культурный голос. "Возможно, премьер-министр, нам следует услышать о сути плана по освобождению доктора Гуттманна. Возможно, прежде чем мы примем окончательное решение по этой миссии, нам следует услышать оценку рисков обнаружения операции, с точки зрения Службы. " Его влияние было огромным в офисах на Даунинг-стрит. Несмотря на его неодобрение, было принято несколько решений государственной важности. "И, возможно, ДУС сможет описать нам ценность этого человека?"

Заместитель госсекретаря был осведомлен о проблеске интереса со стороны премьер-министра. Он неуклонно продвигался вперед со своими аргументами.

"Этим шоу руководит один из моих лучших людей из Германии. Естественно, я изучил его план самым тщательным образом. Я без колебаний заявляю вам, что это увенчается успехом.'

"Служба вела себя с необычайным высокомерием

"Мы выполняем, премьер-министр", - ровным голосом сказал заместитель госсекретаря. "Рано утром в воскресенье мы намерены доставить Отто Гуттманна".

"План был разработан с вопиющим нарушением условий, которые я изложил на нашей предыдущей встрече".

"В 1980-х годах эта страна будет строить тысячу основных боевых танков нового дизайна. У нас небольшая армия, и для того, чтобы она была эффективной, мы должны обеспечить ее отличным снаряжением. Если Guttmann приедет в Великобританию, эти танки улучшат свои характеристики и защиту. Я призываю вас, премьер-министр, пересмотреть.'

"Вы не можете быть уверены в успехе. Вы не можете быть уверены, что все это не ударит нам в лицо. Я не позволю поставить себя на место Эдена в 50-х, вынужденного рассказывать Хаусу, что ему не сообщили, что Разведка направила водолаза под российский крейсер, пришвартованный в гавани Портсмута ... о Макмиллане, которому не сказали, что его военный министр делил девушку по вызову с российским военно-морским атташе... об Алеке Хоуме, которому не сказали, что Служба безопасности предлагает неприкосновенность этому парню Блан... Я не позволю выставлять себя дураком.'

"Я могу заверить вас, сэр, из вас не сделают дурака. Я ожидаю, что к выходным вы сможете поделиться с нашими союзниками по НАТО и американцами тем, что, как мы с уверенностью ожидаем, будет самой конфиденциальной информацией, доступной Западному альянсу за многие годы.

Прошу прощения, если это кажется чем-то вроде речи, но именно так мы оцениваем Отто Гуттманна.'

Колесо качнулось, маятник качнулся. Премьер-министр вытер влагу с ладоней своих рук. "Вы полагаете, что этот риск был исключен из этого дела?"

Заместитель госсекретаря почувствовал прилив победы. "Я согласен, сэр".

Они поговорили еще несколько минут. Заместитель госсекретаря объяснил детали пробега по автобану Берлин-Хельмштедт, он говорил о дефиците брони между танковыми силами, имеющимися в распоряжении НАТО, и силами Варшавского договора. Его заинтриговала сокращенная биография неназванного агента, который ездил в Магдебург. В конечном счете, он принес извинения за то, что, по его признанию, было недостатком откровенности от его имени.

Заместитель госсекретаря и секретарь Кабинета министров вместе покинули кабинет премьер-министра.

В коридоре секретарь Кабинета прошептал: "Молю Бога, чтобы вы были правы, этот риск был устранен ... Потому что, если это не так, тогда ничто на этой земле не сможет вас спасти. Ты станешь падалью для ворон.'

На старой пишущей машинке доктор Гюнтер Спитцер набросал свой ответ на сообщение из штаб-квартиры КГБ в Москве.

Для него это было довольно загадочным вопросом, потому что не было предложено никаких объяснений относительно того, почему не были задействованы собственные оперативники КГБ или какие-либо другие советские организации, от которых можно было бы ожидать проведения расследования. И когда он печатал, и зачеркивал то, что записал, и печатал снова, он оставался в замешательстве относительно того, что на самом деле от него требовалось. Он мог сообщить, что встречался с доктором Отто Гуттманном, обедал с ним, что говорили об утоплении его единственного сына. Он мог бы сообщить, что ученый все еще был глубоко потрясен смертью, до такой степени, что он, Спитцер, не чувствовал себя прилично способным настаивать дальше.

Без сомнения, горе было искренним, не поддельным.

Небольшим утешением для президента Шуцполиции было знание того, что его оперативный ответ Москве будет замечен, его эффективность будет зафиксирована. Москва имела большое влияние.

Он снова поборолся с текстом и позвал через открытую дверь своего кабинета еще кофе.

Джордж в роли надсмотрщика, Пирс в роли наблюдателя сопровождали Вилли Гуттманна в поезде британской армии из Западного Берлина. Они одели мальчика в стандартный твидовый пиджак британского офицера в штатском, дали ему галстук и клетчатую рубашку. Он казался им таким же правильным, как любой молодой лейтенант из берлинского гарнизона.

На границе с Восточной Германией действовал распорядок дня, длившийся более 30 лет. Двери вагона были заперты после того, как охранники поднялись на борт. Маленькая запечатанная камера, в которую превратился поезд, пока он петлял по сельской местности Восточной Германии. Прежде чем заказать яичницу с беконом в вагоне-ресторане, Пирс забронировал купе, без обиняков выселив майора стоматологического корпуса. Он увидел, что окно открылось. Он снова повторил Вилли, где тот должен находиться.

Вилли почти ничего не сказал, пока ковырялся со своей едой. Пирсу было интересно, что он чувствует, как бы он отреагировал, снова увидев своего отца ... если бы старик действительно пришел на мостик... он не мог поместить себя в сознание мальчика и после минутного размышления не увидел особой причины, почему он должен.

Раздражало то, что ему придется стоять позади мальчика, когда они будут проезжать через Магдебург. Он не смог бы как следует рассмотреть пейзаж, а пейзаж означал Джонни. Не то чтобы он стоял за плечом старика, но увидеть его было бы чем-то особенным. Человек, которого они сформировали в Холмбери, доставил бы Пирсу особое удовольствие, если бы удалось хоть мельком взглянуть на лицо Джонни, пусть и краткое.

После Гентина и в получасе езды от Магдебурга Пирс сделал движение, чтобы они вернулись в свое купе. Его собственное возбуждение поглотило его. Теперь они были очень близки, достаточно близко, чтобы почти прикоснуться к успеху миссии "ДИППЕР".

Джонни отошел от моста на добрую сотню ярдов. Плохо было долго ждать в одном месте, на виду, и он пожелал, чтобы поезд пришел вовремя.

Они сделали все, что он требовал от них в своей записке, и теперь они стояли, старик и девушка, в центре моста, и их взгляды не отрывались от трассы, которая тянулась к Бидеритцер Буш. Хрупкими и небезопасными они казались Джонни, прижавшись друг к другу для утешения, Отто Гуттманн крепко держал за руку свою дочь.

Поезд прибыл, полз по запутанной паутине сходящихся рельсов, медленно, шумно и раскачиваясь. Их глаза сканировали его по всей длине, заглядывая в окна передних вагонов.

"Третий вагон, отец..." - закричала Эрика. Хрипота подступила к ее горлу. "Третье окно, второе окно

⌡

'Willi... Вилли..." - слабый зов старика, его голос сдавленный стуком колес.

Они были так близки к нему. Всего несколько футов. В письме говорилось, что они не должны махать руками, и рука Отто Гуттманна вцепилась в ткань плаща Эрики, а ее собственные пальцы накрыли его, сдерживая их движение.

Галлюцинация длилась всего несколько секунд, совсем немного времени, и поезд миновал мост.

Они остались с образами, с четкостью воспоминаний. Вилли у окна. Вилли чисто выбрит и с причесанными волосами. Вилли с напряженным лицом и глазами, которые, казалось, безмолвно взывали к ним. Вилли умоляет, чтобы они следовали, но им не показан путь, не дан указатель. За спиной Вилли стояли двое мужчин, в глубине купе, их лица были в тени.

Они спустились по ступенькам моста.

Ленты слез побежали по лицу Отто Гуттманна. "Момент испорчен... мы должны быть счастливы, Вилли жив, больше, чем я когда-либо молился

... но зло существует. Вы видели британский флаг в поезде... они показали его нам не по доброте душевной...'

"Почему они это сделали?" - Эрика, глаза как блюдца, ее голос резкий.

Стоявший перед ними мужчина отвел взгляд в сторону. Хорошо сложенный мужчина, моложавый и сильный. Мужчина наблюдал за ними, наблюдал, как они преодолевали ступени моста. Он выделялся, странно отличался, одежда и походка гарантировали, что они обратили на него внимание.

Отто Гуттманн зачарованно смотрел, захваченный уменьшающимся силуэтом человека, который уходил по Рогатцерштрассе, лавируя между разбитыми камнями мостовой.

Отто Гуттманн вздрогнул. Он видел контактного человека, он видел человека, которого они послали.

"Они повсюду вокруг нас, как крысы возле животного, которое вот-вот умрет", - тихо сказал он.

"Что вы имеете в виду?" - В середине утра. Дневной свет заливает город, который Эрика знала с детства. Движение на дорогах, люди на улицах, общественные дела со всех сторон окружали ее, и она была напугана.

"Когда они будут готовы, они подойдут вплотную и скажут, чего они хотят от нас".

"Кто они такие?"

Отто Гуттманн печально покачал головой. "Это не имеет значения... мы должны вернуться в отель.'

"Я должна пойти к Спитцер, подруге Ренаты", - сказала Эрика.

"Сделай это, и ты убьешь меня".

Стоявший перед ними мужчина не соизволил повернуться и посмотреть на них снова. Через некоторое время он исчез из их поля зрения. Гуттманн знал, что в бизнесе, подобном этому, ничто не материализуется случайно. Все было рассчитано, все было взвешено и протестировано, прежде чем было разрешено двигаться вперед. Предполагалось, что он должен был увидеть своего мучителя, курьера, который выкрутил мозги старику. Они бросили бы его сейчас, оставили бы его размышлять и проклинать. Они придут, только когда он будет нарушен.

Крепко держась за руку Эрики, Отто Гуттманн направился обратно в центр Магдебурга.

Всю вторую половину дня Джонни спал в своей комнате. Он не был уставшим, но не знал другого способа скоротать время до ужина.

Он разделся, скользнул под простыни, закрыл глаза и привел в порядок свои мысли. Еще два дня, и Картер засуетился бы вокруг него, а Моуби пожал бы ему руку. Еще два дня, и он мог бы позвонить на Черри-роуд, и он был бы уверен в своей гордости. Еще два дня, и убийство Мейв О'Коннор было бы оправдано. В Хельмштедте будет чертовски веселая вечеринка, подумал он об этом перед тем, как провалиться в неглубокий, прерывистый сон.

В тысяче ярдов от отеля "Интернэшнл" мужчина средних лет бросил посылку в глубокую урну для мусора за задними дверями Культурно-исторического музея на узкой Хейдекштрассе. Он спрятал пакет, неглубоко присыпав мусором.

День пятницы был подходящим временем для "выброса" мусорного ведра. Последняя уборка на этой неделе городским отделом уборки была бы произведена утром. Мусорное ведро будет нетронутым до понедельника. Мужчина вернулся по своим следам к вокзалу. Ему оставалось ждать менее 20 минут до отправления экспресса на Берлин.

Она сожалеет, очень сожалеет, сказала экономка, но пастор уехал на день к своей племяннице в Котбус. Она сказала звонившему, что он не вернется до очень позднего вечера, потому что это было долгое путешествие, которое нужно было совершить за один день. Был ли вопрос срочным? Не могло бы это подождать до утра?

Пастор будет в Доме все следующее утро, она знала это наверняка. Она взяла карандаш и записала сообщение в блокноте рядом с телефоном. Пастор нашел бы его там, когда вернулся.

"Звонил доктор Отто Гуттманн. Очень важно, чтобы он увидел тебя. Он придет в Дом завтра перед обедом.'

Над корпусом танка Т 34 поднялась пелена дыма. Было много смеха, веселых подшучиваний, когда генералы спускались со смотровой трибуны к своему транспорту. Обе прототипные ракеты, которые были предоставлены для испытательных стрельб, безошибочно нацелились на свою поврежденную цель. Когда они добрались до своих служебных машин, для них была устроена выпивка.

"Возможности уклонения для командира танка ничтожно малы".

"Когда вернется немец?"

"Гуттман возвращается через два дня".

- Где он сейчас? - спросил я.

"Все еще в Магдебурге".

"Ему следует сообщить об успешном увольнении. Он заслуживает поздравлений.'

"Мы стали свидетелями рождения знаменитого оружия..."

Сообщение из Падольска отправилось через Министерство обороны в Москву в советский военный штаб в Восточной Германии в Цоссен-Вунсдорфе, затем было передано в штаб-квартиру дивизии в районе Магдебурга. Армейский мотоциклист принес сообщение в Международный отель и отнес его вручную на шестой этаж, потому что он должен принести обратно подпись о получении.

Мотоциклиста впустила в гостиничный номер девушка, высокая блондинка, которую в другое время можно было бы счесть эффектной и симпатичной. Она была бледна, и ее глаза выпучились после слез. В комнате было темно из-за надвигающейся ночи, свет не был включен, шторы не были задернуты, открытые сэндвичи из "Обслуживания в номер" не были съедены. Пожилой мужчина сидел у окна, по-видимому, не подозревая о вторжении, пока девушка не принесла ему список дел, и он быстро написал свое имя, затем вернулся к своему пустому взгляду поверх горизонта города.

Изменить мотоциклист удалился, его ботинки застучали по коридору, Эрика Гуттманн разорвала конверт.

"Это от коменданта в Падольске. Пробный запуск прошел успешно, - сказала она без эмоций. "Они говорят, что это было полностью удовлетворительно

... они приносят свои самые теплые поздравления... они называют это триумфом военно-технического развития...'

Она передала листок бумаги своему отцу. Словно с неохотой он протянул руку, чтобы взять его, затем вгляделся в напечатанные слова в полумраке. Внезапно он разжал руку и позволил бумаге рассыпаться по полу.

К концу рабочего дня отчеты, заказанные представителем BfV, поступали на его стол. Эффективная организация. Безопасное возвращение почтовых голубей.

С соседями Германа Ленцера был проведен конфиденциальный разговор.

Его телефон прослушивался на местной телефонной станции с официального разрешения.

Его личное дело было изъято из архивных коллекций в Висбадене и телетайпировано в Бонн.

Пристально глядя сквозь мелкие линзы очков, которые он носил для работы вблизи, время от времени попыхивая трубкой, человек из BfV прочитал материал, который был подобран для него.

Ленцер в учебном батальоне Ваффен-СС и получивший свое боевое крещение в 33-дневной битве за уничтожение Варшавского гетто, битве, которая велась до тех пор, пока каждый еврей внутри периметра не был либо мертв, либо отправлен в лагеря уничтожения. Ленцер, который стоял на страже у ограды Освенцима в последние месяцы войны, прежде чем соскользнуть в безвестность мирного времени. Итак, Ленцер - торговец людьми.

Они пришли снова, эти люди. Их грязь так и не была уничтожена.

Где он был сейчас?... Молодой человек, стрелявший из винтовки в шатающиеся, трагические остатки Гетто, который повел бы истощенных заключенных в развороченные бульдозерами ямы Освенцима... Каким было его наказание? Обеспеченное будущее и иммунитет от судебного преследования. Большой дом в приятной деревне недалеко от Бонна, большая машина, на которой можно ездить, крупный счет в банке. Где было погашение долга за позор его страны? Они были отбросами, эти люди, отбросами на краю выгребной ямы.

Он читал дальше.

Герман Ленцер собирался в Берлин. В тот день он позвонил по телефону и сообщил время своего прибытия. Он разговаривал с англичанином, и ни один из них не назвал своего имени. По словам соседей, он часто ездил в Берлин, потому что иногда они видели рядом с его мусорными баками пластиковые пакеты с названиями магазинов на Курфюстен-Дамм и Бисмарк-штрассе. И когда он путешествовал, Ленцер ездил на машине, сказали соседи. Он использовал бы фальшивые документы, размышлял представитель BfV, но машина не изменилась бы, номерной знак не был бы изменен... Как британцы могли связываться с такой грязью? Было ли это любезностью со стороны союзника?

Огни с облегчением рассеяли мрак за его окном. Был поздний вечер, и в здании было тихо и пусто, за исключением нескольких ночных клерков... Все границы мира могут быть пересечены. Сквозь минные поля, проволоку и высокие стены были проложены скрытые коридоры связи. BfV в Бонне может установить контакт с SSD в Восточном Берлине. Маршрут был извилистым, но с ним можно было справиться.

Он записал в свой блокнот детали модели автомобиля Mercedes, за рулем которого был Герман Ленцер, его цвет и номерной знак. Затем он на несколько мгновений задумался. Ублюдок не заслуживал ни сочувствия, ни пощады.

Британцы сами застелили себе кровать, они могли лежать на ней, и они не проконсультировались по вопросу, который в случае неудачи или успеха принес бы Федеративной Республике только неприятности.

Без эмоций он взвесил правильность и последствия действия, которое он предложил самому себе. Британцы вышли за рамки согласованных руководящих принципов; он не нес никакой ответственности за то, что был перед ними в долгу. А если бы он поставил под угрозу британский план? У них была возможность проконсультироваться с федеральными властями, но они ею не воспользовались. Они избежали вопросов, поднятых BND.

Он вспомнил лагерь для перемещенных лиц, в котором он пробыл два года после войны. Временные казарменные постройки недалеко от Целле, пойло для еды, тонкая одежда, которую можно носить зимой, и охранники Британской оккупационной армии за забором с их насмешками, кошачьими выкриками и высокомерием победителя. Два года в качестве рядового, и он не совершил ни одного правонарушения, только служил с тем, что он считал офицерской честью в разваливающемся вермахте. Вот как они с ним обращались, а теперь они наняли животное, преступника вроде Ленцера, чтобы тот делал за них их работу.

Но это не было причиной, по которой он позвонил. Защита интересов своей страны будет руководить его действиями, и это было время, когда политика канцелярии требовала улучшения отношений с "другой Германией".

Он набрал домашний номер молодого преподавателя рисования, живущего в городе Штутгарт.

После ужина в ресторане отеля "Интернэшнл" Джонни отправился на Хейдекштрассе. Один на улицах, компанию которому составляет только эхо его шагов, и его Собственные тени, качающиеся ему навстречу.

Утром последний рывок, Джонни, и с этим чертовым делом будет покончено.

Глава восемнадцатая

Стоя на стуле, Джонни положил пакет на полку гардероба над своей курткой и запасной парой брюк. Субботнее утро.

Посылка была легче, чем когда он принес ее в свою комнату, потому что автоматический пистолет Стечкина теперь покоился у него на бедре, удерживаемый там ремнем, прижатый к его коже. Он зарядил пистолет, вставил в него магазин. На полке лежали дополнительные одеяла, и горничная уже прибралась в его комнате, пока он пил кофе в холле и держал пакет между ног. Он будет в безопасности на полке, в безопасности до тех пор, пока не понадобятся гранаты, другие магазины и плечевой приклад.

Когда он вышел из комнаты, он запер за собой дверь, а ключ положил в карман. Вниз по коридору к лифтам. Джонни вышел из машины на шестом этаже.

Как ты себя чувствуешь, Джонни? Чертовски мрачный, не похожий ни на что прежде.

Хуже, чем предстать перед лордом-главным судьей, когда он закончил подводить итоги, отложил карандаш, вдохнул спертый воздух зала суда и вынес свой вердикт. Хуже, чем тогда. Хуже, чем в тот раз, когда он свернул на Черри-роуд и знал, что все соседи знают, и знал, что его мать будет на кухне, и все, что он увидит в знак ее радушия, будет чашка чая.

Просто работа, Джонни, просто делай все, что в твоих силах. Иди и скажи это Моуби, иди и скажи мистеру чертову Моуби в его костюме в тонкую полоску.

Комната 626.

Они все позади тебя... Моуби, Картер, Смитсон и Пирс, даже старина Джордж, все они за тебя. Прямо позади, за чертовой границей.

Комната 626.

Коридор свободен. Продолжай в том же духе, парень, не болтайся без дела.

Его ноги были напряжены, мышцы трепетали, в животе чувствовалась боль, а прицел направленного вперед пистолета впивался в ягодицы. Заходи ты, Джонни.

Он постучал в дверь, постучал дважды и резко.

Девушка была перед ним. Тусклость коридора и свет комнаты позади нее умудрились затенить и посереть ее лицо. Он увидел размазанные пятна на ее щеках, дрожащие пальцы, вцепившиеся в дверной косяк.

Джонни говорил по-немецки. Резкий и невоспитанный, потому что он должен доминировать с самого начала. Он пришел давать инструкции, а не умолять, такова была доктрина Холмбери. "Я хотел бы видеть вашего отца, мисс Гуттманн".

Его ждали. Казалось, в ее взгляде не было удивления, только глубокая усталость, которую он прочел в ее глазах, и почти тень облегчения от того, что кошмар, возможно, приближается к концу. Она жестом пригласила его войти в комнату, затем, спохватившись, отошла в сторону, чтобы позволить ему пройти мимо нее.

Навязчивый страх перед полетами привел к тому, что Герман Ленцер использовал свой автомобиль для долгого путешествия из предместий Бонна в Западный Берлин. После Кельна он должен был выехать на автобан E 73, который вывел бы его за пределы Дортмунда.

Затем он пересаживался на E 8, а оттуда было 280 миль по прямой через Ганновер, Брауншвейг и Хельмштедт до Берлина. "Мерседес" преодолел бы дистанцию.

Его документы лежали в кожаной сумке на обивке из искусственного меха сиденья рядом с ним. Его радио было настроено на станцию, предназначенную для путешественников на большие расстояния, легкая музыка прерывалась только новостями о дорожных работах и дорожно-транспортных происшествиях, которые могли вызвать задержку. Когда он вернулся на следующий день, он был бы намного богаче и, что более важно, он бы пнул свиней из ГДР, разбил их яйца, записал бы на свой счет еще один крик боли и гнева.

Если бы пограничные переходы не были медленными, он был бы в Западном Берлине к полудню.

Отто Гуттманн сидел в низком кресле у окна. Джонни возвышался над ним.

"Доктор Гуттманн, нам нужно кое о чем поговорить".

"Мы так долго ждали тебя..."

"Следовали ли вы инструкциям, говорили ли вы с кем-нибудь о фотографиях и поезде?"

"Только Эрике, только моей дочери".

Отто Гуттманн носил облик священника, того, кого преследовали и кто испытал на себе пращи и стрелы. Он не лгал, Джонни знал это. В тихом, уверенном, обдуманном голосе не могло быть лжи.

"Вилли жив и здоров, доктор Гуттманн. Этим вечером он будет ждать в пятидесяти километрах отсюда...'

"Чего ждешь?" - спросил я. Голова старика качнулась, когда он наблюдал через окно за стремительным полетом голубя.

"Он будет ждать вас, доктор Гуттманн. С полуночи он будет ждать в Хельмштедте, ожидая, когда вы оба пересечете границу.'

"Это больная, жестокая игра, в которую ты играешь..."

"Это не моя игра, доктор Гуттманн. Это факты, которые отвратительны и жестоки.

Ты был в трауре по мальчику, который здоров, силен и дышит, который болен, и это факт. Ваш сын дезертировал, это жестоко, и это факт. Мы не заставляли его, мы не знали его, пока он не пришел. Если это причиняет боль, я не виноват. Но есть еще один факт ... Сегодня вечером Вилли будет ждать, и ты можешь присоединиться к нему.'

На лице Гуттманна появилась мрачная улыбка.

Ты оставил его слишком надолго, Джонни? Слишком длинный, чтобы самоанализ укрепил, а не сломил его. Он не пожимает твою окровавленную руку в знак благодарности, не так ли? Далеко не так. В старике было какое-то спокойствие. Спокойствие, ощущение, что он был выше всего, что Джонни мог с ним сделать.

"Для нас невозможно отправиться на Запад", - просто сказал он.

"Это возможно. Это устроено, и это произойдет.'

"Я старый человек. Когда-то у меня была жена, и она потеряна для меня. Когда-то у меня был сын, и его тоже забрали. Я больше не верю в обещания. Я верю только в любовь Эрики. Для меня этого достаточно.'

Усерднее, Джонни, действуй усерднее. Уничтожьте неверие. Ты должен, Джонни, ты должен быть чертовски подлым. "Доктор Гуттманн, послушайте меня внимательно. Ваш сын не попал в аварию на Женевском озере. Его действия были направлены только на обман, они были в высшей степени успешными. Вилли по собственной воле приехал в Лондон. Оказавшись там, он отказался от стран своего рождения и усыновления. Он предоставил себя в наше распоряжение

"Вы британец?" - Шепот, недоверие сзади.

Будь проклята девчонка, будь она проклята за то, что испортила настроение, будь она проклята за то, что заставила взгляд отца метнуться к источнику помех. "Успокойтесь, мисс Гуттманн. Он предоставил себя в наше распоряжение. Он полностью сотрудничал с нами. Сейчас он здоров и счастлив, вы можете видеть это на фотографиях. Он рассказал нам о вас, доктор Гуттманн, он много говорил о вас... ему стыдно за ту боль, которую он причинил тебе. Шесть недель назад мы начали планировать способ, который позволил бы вам в безопасности оказаться рядом с вашим сыном. Завтра в это время ты воссоединишься с Вилли. Если вы последуете за мной, это произойдет - я гарантирую это, доктор Гуттманн, - если вы не воспользуетесь этим шансом, такая возможность никогда не повторится. У вас есть один шанс, только один шанс, которым вы можете воспользоваться. Сегодня вечером по автобану из Западного Берлина приедет машина. К нему будут прилагаться необходимые документы. Машина заберет вас и отвезет в Хельмштедт. Предложение остается в силе на эту ночь... только на эту ночь... другой машины никогда не будет..'

Джонни увидел, как глаза старика отвели от него.

Отто Гуттманн больше не слушал. "Вы знаете, что я пожилой, вы тоже думаете, что я дурак?"

Джонни остановился, и слова, тщательно отрепетированные, покинули его.

В его ответе чувствовалась вялость, вызванная прямотой вопроса. "Я знаю, что ты не дурак, у тебя репутация блестящего специалиста в своей области обучения".

"Ты веришь, что в это время моя скорбь по Вилли самая острая. Вы верите, что когда я приеду в Магдебург в следующем году, я буду менее восприимчив к вашему шантажу.'

"Вы ничего не должны этим людям, доктор Гуттманн".

"И чем я обязан вашему народу?"

Джонни колебался. Он оглянулся через плечо на Эрику, задаваясь вопросом, была ли она источником поддержки. Она смотрела на него в ответ, вежливо и бесстрастно. "Мы предлагаем вам свободу, доктор Гуттманн".

Старик уставился на Джонни. "Вы являетесь представителем свободы?

Ты, кто шпионит за мной, ты, кто прячется без имени. Что для тебя свобода?'

"Вам следовало бы знать лучше, чем спрашивать, доктор Гуттманн", - огрызнулся Джонни в ответ. "Вы жили в Гитлеровской Германии. Вы работали в Сталинской, хрущевской и Брежневской России. Вы должны знать, что такое свобода.'

"Если я последую за тобой, какую цену я должен заплатить?"

"Вы сделаете свой собственный выбор в отношении погашения долга. Это свобода, которую мы предлагаем вам.'

"Вы знакомы с моей работой?"

"Вилли рассказал нам".

"Вы знаете, что команда, которой я руководлю, работала над прототипом ракеты, чтобы сменить Саггера?"

"Ваш сын рассказал нам".

"Вы знаете, что прототип был завершен и протестирован?"

"Мы предполагали, что проект находится на заключительной стадии".

"Вчера этот прототип был обстрелян под Падольском, и я получил поздравительное послание от генерала артиллерии Гривченко. Ты не можешь этого знать?'

"Конечно, нет".

"Вы молоды и, без сомнения, храбры, раз пришли сюда, вы умны и находчивы, иначе вас бы не выбрали. Я задаю вам эти вопросы, чтобы вы могли оценить, что я скептически отношусь к ангелам, которые говорят из побуждений милосердия и свободы. Я нужен тебе только как предатель, как перебежчик.'

В комнате повисла тишина. Воспоминания о брифингах в Холмбери всплыли в сознании Джонни. Стой на своем, сказали они.

Не дискутируйте и не спорьте. Пусть кровные узы гложут его.

"Ты должен решить, кого ты любишь. Возможно, прошло много лет в вашей жизни с тех пор, как у вас была возможность выбирать свое собственное будущее.

Теперь у тебя есть этот шанс. Выбор заключается в том, кого ты предашь. Это может быть министерство обороны в Москве: "Возможно, именно ваш сын будет сегодня вечером в Хельмштедте".

Неплохо, Джонни. Смитсону бы это понравилось. Отто Гуттманн снова повернулся к окну и корзине с серыми облаками.

"Как тебя зовут?" - спросил я.

Джонни развернулся лицом к Эрике Гуттманн, сделал пируэт на носках. "Это Джонни".

"Ты многого от нас требуешь, Джонни", - сказала она. "У нас здесь есть своего рода гарантия... Вы просите нас идти за вами с завязанными глазами.'

"Да".

"То, что вы предлагаете, - грубая приманка".

"Да".

"Эта машина, она действительно приедет?" Она настаивала на подтверждении от него.

"Я обещаю, что машина приедет".

"В чем опасность для него?"

"Мы осторожные люди, мисс Гуттманн. Никакой опасности нет.'

"Он любил Вилли", - она говорила так, как будто ее отца больше не было в комнате. '

Я думаю, что он любил его больше, чем мою мать... для него нет никакого риска?'

Это была Эрика, о которой говорили в Холмбери, что ему придется пробиваться мимо, чтобы встать на сторону старика, а Джонни видел только нежность, беспокойство и смятение в ее голове при принятии решения, которое ей предстояло принять.

"Нет никакого риска..."

"Я поговорю с ним".

"Да".

"Ты придешь снова, позже".

"Да".

"Когда ты придешь?" - спросил я.

"У вас есть все часы дневного света, чтобы поговорить. Весь день. К вечеру вы должны четко сформулировать свои намерения. После этого никаких споров не будет. Если ты принимаешь, то ты следуешь за мной без вопросов.' На лице Джонни появилась полуулыбка, легкий смешок. "Вам следует приехать, мисс Гуттманн, оседлать ветер за забором. Вилли ждет там, и перед ним открываются широкие горизонты ... Не поворачивайся к этому спиной, не выбирай эту кроваво-серую кучу.'

"Приходи снова днем".

"Тебе не следует говорить об этом... если бы вы обратились в полицию, если бы со мной что-нибудь случилось, то это плохо кончилось бы для Вилли, это очевидно, не так ли?'

Она посмотрела на него без гнева, без удивления, на ее лице была лишь тень разочарования. "Угроза и взятка - единственные слова вашего языка?"

Джонни прошел мимо нее и тихо закрыл за собой дверь.

Сидя у окна в зале для завтраков отеля Stettiner Hof, Генри Картер планировал свой день. Для него было открыто всего несколько курсов. Он думал, что купит рубашку в старом квартале, на Ноймаркерштрассе. Он думал, что зайдет в придорожный ресторан NAAFI и перекусит чем-нибудь с чипсами и бутылкой пива. Он думал, что у него будет сиеста перед вечерним бдением на контрольно-пропускном пункте Альфа. По крайней мере, к вечеру у него будет компания. Пирс, Джордж и Вилли отправились в Ганновер на военном поезде, они провели ночь под строгой охраной лагеря британской армии в Падерборне. Пирс позвонил, чтобы сообщить, что поведение Вилли в поезде было безупречным. Они все должны были вернуться в Хельмштедт к концу пробега.

Удовольствие для Вилли, и он это заслужил. Картер подумал, что, возможно, настало время поговорить с мальчиком о девочке Лиззи в Женеве, внести ясность в ситуацию, и это был бы подходящий случай, потому что у мальчика голова была бы забита воссоединением с отцом и сестрой.

Это было тихое, напряженное утро в Хельмштедте. Картер надеялся, что солнце взойдет до того, как он начнет подниматься к придорожному домику.

Они побежали навстречу друг другу по широкому белому тротуару Александерплац, наперегонки, чтобы быть вместе.

Ульф и Ютте под горой отеля "Штадт Берлин" "Интер".

Руки на шеях друг друга, пальцы глубоко в волосах друг друга, губы прижаты к щекам друг друга. На глазах у всего мира, в магазинах, зовущих субботних покупателей, на площади, переполненной туристами и посетителями, она прижалась к нему, прижалась теснее. Никаких слов, никаких разговоров, только объятия, только поцелуи. Утро было теплым, и он почувствовал шероховатость ее толстого свитера и непромокаемой куртки, свисавшей с ее локтя. Если бы она надела одежду, о которой он просил, тогда у нее были бы железнодорожные билеты, плотно заткнутые в кармане на поясе брюк.

Инстинктивно он повел ее, обняв за плечи, к станции скоростной железной дороги на Александерплац.

Ютте сказала своим отцу и матери, что собирается в поход на выходные. Она попрощалась коротко, весело и ненадолго, чмокнула в щеку своего отца, сжала руку своей матери ... Она не думала, увидит ли она их снова или услышит о них.

Ульф пережил раздражение своего отца из-за того, что через несколько часов после демобилизации ему пришлось уехать на выходные с FDJ из Берлина. Его мать сидела на кухне, в то время как отец и мальчик вели свой спор шепотом в коридоре.

Он задавался вопросом, как скоро они услышат о его побеге. Возможно, в течение дня, не более двух, после пересечения. Маленькая комната, где они проводили вечера перед телевизором и электрическим камином, была бы переполнена людьми шуцполиции. Подчинение от его отца, ужас от его матери, и они никогда раньше не попадали в беду. И когда его отец выразил свое удивление поступком сына, поверят ли ему полицейские? А если бы они ему не поверили...? Эмоции застряли в горле Ульфа, слезы навернулись на его глаза. Он не хотел причинять им вред, ни своему отцу, ни матери. Они не сделали ничего, чтобы заслужить возмездие Стороны.

Лоб Ютты уткнулся в его подбородок. - Ты нашел подходящее место? - спросил я.

"Есть место, где это можно сделать".

"Где мы можем пересечь границу?"

"Там, где это возможно, да".

"Я не буду бояться, не с тобой".

Более 3 часов Отто Гуттманн сидел в маленькой гостиной в коттедже пастора рядом с Домом. Он пришел один, а Эрика пошла прогуляться в Пионер-парк и сказала, что поддержит его решение, она последует его выбору. Бремя лежало на его спине, лежало у его двери, и был один друг, к которому можно было обратиться.

Отто Гуттман рассказал пастору о своей работе в Падольске. Он подробно изложил известные ему события, связанные с утоплением его сына. Он заново пережил визит в Вернигероде и передачу фотографий, которые он показал своему другу. Он говорил срывающимся от боли голосом при виде Вилли с пешеходного моста над железной дорогой. Он вспомнил слова англичанина, который пришел к нему в гостиничный номер.

Что он должен делать? он спросил. В чем заключалась его лояльность?

Пастор не перебивал. Только после того, как экономка внесла на подносе тарелку с мясным ассорти и чайник чая, монолог был исчерпан.

Он был маленьким, запасным человеком, пастор. Жесты его рук, когда он говорил, были быстрыми, решительными. Его голос был убаюкивающим, убедительным. Он познал унижение и отвержение, он всю свою сознательную жизнь проработал в общине Магдебурга. Он не выказал удивления по поводу того, что его друг навестил его, только согласие с грандиозностью выбора. Слова, которые он использовал, были тщательно подобраны.

"Ты ученый, Отто, производитель ужасного оружия ведения войны. Я пацифист, я был таким с тех пор, как бомбардировщики прилетели в наш город и 16 000 человек были убиты во время холокоста и огненной бури. Если вы предстанете передо мной как ученый и спросите, в чем заключаются ваши обязанности, то я не смогу вам помочь, я не дам никакого совета.'

Чашка в руке Отто Гуттманна задрожала, чай пролился на штанину.

"... Но ты тоже христианин, ты верующий, и здесь мы соединены. Как христианин, твоя кровь течет так же свободно, как и моя, как если бы мы были братьями. Мы знаем, что такое поклоняться в одиночку, у нас есть товарищеские отношения, которые возникают из-за насмешек атеистического общества, мы перенесли благородные трудности за наши убеждения. В этой стране посещение публичного богослужения считается актом мужества. Вы помните, когда пастор из Цайтца, вы помните фамилию Брусевиц, вы помните, когда он принес себя в жертву на ступенях своей церкви, облил себя бензином и взял спичку, чтобы вытащить внимание на притеснения молодых христиан в нашем обществе, вы помните его? Они назвали его идиотом и сказали, что он невменяемый. И после его смерти мы, кто были его собратьями-христианами, мы спорили между собой о том, не зашли ли мы слишком далеко на компромисс с Партией. Для меня Брусевиц настолько близок к святому, насколько мы можем найти в наше время в этом месте. Он принес высшую жертву в пламени, жертву Христа. Его примером была героическая вера, и его смерть требует, чтобы мы, члены церкви, остались и боролись за его идеалы, мы не можем бросить наш народ. Я говорю как священнослужитель. Я не мог уйти, мой бой здесь.'

Пастор налил еще чаю, положил себе на тарелку еще один кусочек мяса и нарезал его аккуратными и отточенными движениями.

"На тебе нет этих цепей, Отто. Ни вы, ни ваша дочь. Ты свободен идти. Нет ничего постыдного в том, чтобы уйти от преследования, никакого позора. Ваше время бежит быстро, вы заслужили последний покой. Ты должен отправиться к комфорту своей семьи. У тебя есть право найти свое счастье. Нет никаких обязанностей, которые обязывали бы вас оставаться.'

Они вместе вышли из комнаты пастора в высокий сводчатый собор, мимо гробниц, увенчанных вырезанными из камня рыцарями, мимо изрытой шрапнелью фигуры Христа, мимо места, где протекающая крыша заливала водой каменные плиты. Они подошли к переднему ряду стульев, расставленных перед алтарем. Несколько минут они молились в тишине.

Снаружи, на солнце, они пожали друг другу руки.

Пастор улыбнулся. "Я буду думать о тебе, мой друг, я буду часто думать о тебе".

Герман Ленцер сидел в своей машине во главе очереди на контрольно-пропускном пункте в Мариенборне, его двигатель работал на холостом ходу, радио играло, в руке был пакет со сладостями. В километре позади него, едва различимые на холме, развевались флаги Соединенных Штатов Америки, Франции и Великобритании. Он был рядом с квадратной, высокой сторожевой башней, он был окружен проволокой, которая окружала контрольно-пропускной пункт.

Он был нетерпелив, потому что прошло несколько минут с тех пор, как у него забрали паспорт, а паспорта других водителей в очереди, которые были позади него, уже были возвращены. Они могли свободно уехать по автобану.

Он раздраженно барабанил пальцами по рулю и пытался показать свое раздражение, уставившись на молодое лицо пограничника, который стоял перед капотом его машины. Обычно это было быстро, обычно это была всего лишь формальность, чтобы получить разрешение на проезд по автобану. Позади него водитель засигналил, как бы в знак протеста против того, что Ленцер по собственному выбору перегородил дорогу ... Тупой ублюдок.

Страх приходил медленно, терзал его постепенно, собираясь в животе. Не должно было быть этой задержки. Он никогда раньше так долго не ждал в Мариенборне. Водитель, который посигналил, обогнал его, и Ленцер нахмурился, встретив вопросительный взгляд мужчины.

Один в своей машине, вокруг суета на границе, теплый обеденный перерыв, солнце высоко, и пот, собирающийся у него под мышками, стекающий под жилет. В Мариенборне никогда не было подобной задержки. В двухстах метрах по направлению к Хельмштедту находились стальные ограждения, которые при опускании находились на высоте ветрового стекла, их можно было опустить за 6 секунд... пути назад нет, и Пограничник впереди с автоматом на плече, не сводящий глаз с "мерседеса".

Он вытер лоб, повозился со своим радио и взял еще одну конфету. Только когда они окружили машину и пистолет был приставлен к его уху, он осознал присутствие пограничников. Они распахнули дверь и стащили его с места. Сначала его руки перекинули через крышу машины, пока они обыскивали его на предмет оружия, затем завели за спину, чтобы надеть наручники. Так и не выпрямившись и не успокоившись настолько, чтобы протестовать, он был загнан лягушачьим маршем в административный блок.

Пограничник, неспособный полностью скрыть свое восхищение отделкой и оснащением Mercedes, отогнал машину Германа Ленцера за здание и припарковал ее среди грузовиков и джипов подразделения.

Неточная наука, не так ли? Ни одного чертова учебника, который рассказал бы Джонни о технике, необходимой для убеждения мужчины отказаться от 35-летней жизни и повернуться лицом к незнакомцам. Вилли был непреклонен в своих аргументах, но Гуттманн проявил стойкость, которой он не ожидал. Девушка была другой, странно, как будто Вилли говорил о случайном друге, а не о своей сестре. Возможно, девочка согнула бы своего отца.

Теперь Джонни больше не мог ждать ответа.

И снова дверь ему открыла Эрика Гуттманн. Старик снова сидел в кресле у окна. Эрика подошла и встала рядом со своим отцом.

"Мы пойдем с тобой", - тихо сказала Эрика.

Широкая улыбка расплылась на его лице. Боже, он мог бы закричать, поднять чертов потолок в комнате.

"Благодарю вас".

"Это не из-за того, что ты что-то сказал. Это по причине, которую ты не поймешь.'

"Это не имеет значения".

"Мы идем с тобой не только из-за Вилли".

"Не важно, почему".

"Мы полагаемся на вас. Если что-нибудь причинит вред моему отцу после данного вами обещания, то это будет лежать на вашей совести до конца вашей жизни.'

Он вез их на чертов автобан, сажал в машину, имея для защиты только поддельные документы, и все мастерство и бдительность Мэриенборна ждали их, а щитом, которого они искали, была совесть Джонни Донохью. Напыщенность, которая была в нем, исчезла. Боже, кто бы стал рисковать своей свободой, полагаясь на слово Джонни Донохью?

"Ничто не причинит тебе вреда".

"Что мы должны сделать?"

Джонни сжал кулак так, что ногти впились в ладони. Доверие было разрушительным, доверие могло распять. Храбрый старик, храбрая и симпатичная девушка, и оба наивно наблюдают за ним, цепляясь за его слова.

"Ты должен поужинать сегодня вечером в отеле. После этого вы должны дойти до Hautbahnhof и сесть на поезд местной линии до Барлебер-Зее ... Один поезд отправляется сразу после восьми, еще через 20 минут, вы можете сесть на любой. В Барлебер-Зее вы должны пройти по тропинке в сторону кемпинга. Прежде чем вы дойдете до палаток, вы найдете кафетерий и место, где люди сидят вечером. Ты жди там, а я приду к тебе.'

"Есть много вещей, которые мы должны знать".

"Ни в одном из них нет необходимости", - сухо сказал Джонни. "Вы занимаетесь шитьем, мисс Гуттманн?"

Глухой, застенчивый смех. "Немного".

"В ящике письменного стола в номере вы найдете гостиничные иголки и вату. На всех этикетках на вашей одежде указано, что она сделана здесь или в Москве, их необходимо снять и заменить. Джонни протянул ей маленький пластиковый пакет, наполненный обозначениями производителей в Западном Берлине и Франкфурте.

"Нас будут обыскивать?" От нервозности ее губы сузились.

"Это мера предосторожности", - сказал Джонни.

Из коридора зазвонил телефон, звонили через дверь затемненной спальни. Настойчивый, воющий вой. Это убрало провокацию и поддразнивание с лица женщины. Это вызвало непристойность со стороны мужчины, который вонзил свой кулак в перчатке в мягкость матраса, чтобы лучше оторваться от ее тела. Он перекатился рядом с ней, его лицо омрачилось тенями разочарования. Телефон был предварительным требованием к нему, и он отмахнулся от ее тянущихся рук и зашагал голый и белокожий к двери.

Никакой простыни, чтобы прикрыть ее, Ренате не было, она кричала в широкую спину: "Скажи ублюдкам, чтобы шли к черту... ты сказал, что они не будут звонить тебе в субботу...'

Она наблюдала за ним через открытую дверь. Гнев иссяк, смешки усилились. Ее возлюбленный в профиль у телефона, худые и тонкие ноги, на нем только перчатки, чтобы одеть его. Она затряслась от тихого смеха.

"Спитцер... Я приеду немедленно... никто не должен с ним разговаривать... SSD должен быть проинформирован о том, что я взял на себя личную ответственность за него ... вот и все.'

Телефон был брошен на пол. Он направился к куче одежды вокруг прикроватного стула, натянул трусы и жилет.

"Разве ты не собираешься закончить...?"

Ответа нет. Озабоченность пуговицами рубашки, молнией брюк, поиском пропавшего носка.

"Что такого важного...?"

Он зашнуровал ботинки, поправил завязанный галстук, снял пиджак со спинки стула.

"Когда ты возвращаешься...?"

"Я не вернусь сегодня вечером".

"В субботу...?"

"Ко мне пришел мужчина, и я ждала этой встречи 7 лет".

Она увидела яркое возбуждение в его маленьких голубых глазах, и не из-за нее.

Она знала язык. Какая-то бедная свинья обделалась в подземной камере под номером 2 на Хальбер-штадтерштрассе. Сидит в углу и обсирается. И Спитцеру это понравилось бы больше, чем быть с ней на большой кровати. И в этом тоже лучше, лучше запугать хнычущего кретина в камере, чем удовлетворить Ренату.

Когда хлопнула входная дверь, она зарылась головой в подушку и забарабанила по ней кулаками.

Чарльз Моуби и Адам Перси укрылись в тени автозаправочной станции на краю парка Грюневальд рядом с берлинской подъездной дорогой к автобану E6 и ждали.

Они прибыли на рандеву с Германом Ленцером пораньше, но, по словам Моуби, таков уж его обычай. Никогда не опаздывай, если в этом нет необходимости, всегда выделяй себе время, так легче действовать на нервы. Они смотрели на дорогу, высматривая машину, которая должна была приехать с Ленцером и двумя мужчинами, которые должны были доехать до Хельмштедта.

"Мне понравился Берлин, Адам, я почувствовал себя довольно волнующим местом. Происходит больше, чем я ожидал. Вы слышите об этом как о городе-призраке, из которого уезжает вся молодежь. Я подумал, что это было довольно оживленно.'

"Полагаю, я прихожу слишком часто, чтобы заметить", - мрачно сказал Перси.

"Я хотел бы привести жену, я думаю, она была бы очарована ... Чертовски дорого, придется держать ее в узде. Ты когда-нибудь приводишь свою жену, Адам?'

"Моя жена умерла три года назад, мистер Моуби".

"Боже, мне жаль... Я совсем забыл.'

" Я бы не ожидал, что об этом вспомнят в Century

...

Я возьму немного кофе из автомата. Белый с сахаром?'

И они выпили кофе и нашли мусорную корзину для стаканов, и Моуби начал щелкать пальцами, и он посмотрел на свои часы, и вышел на вечерний солнечный свет, и вернулся к Перси.

"У нас сегодня чертовски хороший отпуск. Джойс и я, когда все это закончится.

Думаю, я это заслужил. Берем детей с собой, конечно. Пакетное путешествие, но это единственный способ, которым вы можете позволить себе поехать в эти дни, в Грецию. Куда ты направляешься, Адам?'

"Обычно я хожу в одно место недалеко от Халла, к семье моей сестры. Они взяли меня на две недели, они очень добры.'

"Я слышал, там очень мило, в Йоркшире, не так ли?"

"Кажется, за те две недели, что я там, идет дождь".

"Так ли это?... Я надеюсь, что этот чертов человек не собирается хорошо его сокращать ". "Он был очень точен в своих сроках, но, судя по тому, что он сказал, он немного плывет по течению".

"Вы подчеркивали важность графика?"

"Конечно, мистер Моуби... Я возьму еще кофе.'

И беспокойство росло, и беспокойство было порождено, и тревога окутала их лица. Обслуживающий персонал с нескрываемым любопытством наблюдал за неуклонно растущим замешательством двух англичан, которые пришли в своих офисных костюмах, чтобы постоять на его переднем дворе.

"Он не мог ничего неправильно понять, Адам?"

"У него все было гладко, мистер Моуби".

"Он опаздывает, ты знаешь об этом?"

Перси посмотрел вниз на свое запястье. "Он опоздал на пять минут меньше, чем на час".

"Это центр всего этого проклятого дела, машина..."

"Я знаю это, мистер Моуби. Он жадный ублюдок, он будет здесь.'

"Что ж, его урежут до размеров, когда он придет." Голос Моуби повысился, и он хлопнул себя по ногам портфелем, в котором лежали два паспорта Федеративной Республики.

"Не хотите ли еще чего-нибудь выпить?"

"Конечно, черт возьми, я бы не стал ..." Моуби зашагал прочь и снова уставился на дорогу в поисках малинового BMW. Теперь злой, напряженный, топает ногами при ходьбе. Немного паники, немного вспыльчивости.

Через два часа после того, как должен был прийти Герман Ленцер, Перси подошел к телефону-автомату рядом с кассой. Он отсутствовал короткое время. Когда он вернулся, его лицо было бледным, как полотно, и он неуверенно зашагал туда, где ждал Моуби.

"Там был контактный номер, который дал мне Ленцер. Ответила женщина

... она накричала на меня, в истерике ... Какая-то шлюха, с которой он спит, когда бывает в Берлине. Она сказала, что по радио ГДР передавали, что Герман Ленцер был задержан сегодня днем в Мариенборне. Эти ублюдки заполучили его...'

- Он будет говорить? - выпалил Моуби.

"Откуда, черт возьми, мне знать?"

Бензин вылился из переполненного бака. Служащий, который держал насадку, не заметил. Он зачарованно наблюдал за двумя англичанами, стоявшими лицом к лицу и вопившими.

Шел сильный дождь, но тогда он всегда шел во вторую субботу июня, в день деревенского праздника. С каштанов, отделявших кладбище от садов при доме викария, постоянно капала вода на крышу шатра. Только продажа подержанной одежды и пирожных и киоск "Белый слон" были закрыты; все остальные прилавки находились снаружи и не боялись непогоды.

Но праздник должен продолжаться. Без сбора средств у начальной школы не было бы книг, церковный орган не обслуживался бы, колокольне пришлось бы ждать ремонта. В резиновых ботинках, непромокаемых брюках и спортивной куртке-анораке заместитель госсекретаря заменил свою жену на столе с садовыми продуктами и растениями. Он всегда оставлял номер, по которому с ним можно было связаться, и именно поэтому угрюмая дочь викария, шлепая по лужайке куагмайра, бросилась его искать.

На лице заместителя госсекретаря было отчаяние, когда он вернулся, а вода стекала ему на шею и пачкала воротник. "Я не смогу пойти к Ходжесу сегодня вечером. Прости меня, дорогая.'

"Не в чертов офис?" - посочувствовала она.

"Мне придется пойти в Чекерс".

"Чего он хочет?"

"Я попросил о встрече. Тут небольшая неразбериха...'

"В 1 the Hodges скучная публика", ты всегда говоришь, что мы больше никогда туда не пойдем ... - сказала она не к месту.

"Дорогая, сегодня я бы отдал свои зубы за скучный вечер", - сказал заместитель госсекретаря. Он повернулся, чтобы принять клиента за последнюю из фуксий в горшках.

На Кемпингплац "Alte Schmiede" в лесу за пределами Суплингена можно арендовать палатки на выходные и спальные мешки. Только тот, который они использовали. Ульф и Ютте извиваются от смеха в теплой тесноте сумки, без одежды, без препятствий. Палатка была разбита чуть менее чем в 12 милях от внутренней границы Германии и восточнее Веферлингена. Прежде чем они договорились об ограничениях, связанных со спальным мешком, Ютте несколько раз спрашивала Ульфа, как и где они будут пытаться это сделать. Он расскажет ей утром, он сказал... сейчас она была в безопасности в его объятиях.

Дверь камеры в коридоре подвала с грохотом захлопнулась. Когда офицер в форме рядом с ним передернул затвор, Гюнтер Спитцер носовым платком вытер пятно крови с кожи своей перчатки.

"Теперь он будет знать, с кем он... через некоторое время, когда у него будет время напугать самого себя, мы начнем снова.'

Чекерс было нелегко найти ночью. Вдали от любой главной дороги, за пределами деревни Грейт Кимбл, булавочной головки в горах Чилтерн, в 30 милях к западу от Лондона. Заместителю госсекретаря потребовалось более трех часов, чтобы преодолеть извилистые дороги в сопровождении только своего неразговорчивого личного охранника.

Здание тоже было уродливым. Смешно, что это должно быть лучшее, что нация могла предоставить для загородного отдыха премьер-министра.

Официальные автомобили были припаркованы упорядоченной линией во внутреннем дворе позади здания. Тусклые вспышки сигарет выдавали шоферов, которые ждали окончания ужина и отъезда гостей. Заместителя госсекретаря проводили в Длинную галерею и попросили подождать.

Не хочет ли он выпить, сигару, свежие газеты?

Он ничего не хотел, только услышать премьер-министра.

Званый ужин продолжался, премьер-министр принимал торговую делегацию Германской Демократической Республики и собирался приехать, как только будет удобно, теперь, когда прибыл заместитель госсекретаря. Он печально улыбнулся молодому человеку, который проводил его в дом. Он был доволен тем, что подождал, пока премьер-министру не придет время покинуть свой стол. Великая ирония, совпадение, от которого его могло стошнить... Восточные немцы жуют еду и потягивают вино HMG этажом ниже и предлагают в столовой тосты за товарищество, дружбу и сотрудничество. ∙ ∙ и Моуби в бешенстве у телефона в Берлине, и агент на свободе в Магдебурге, и задание выполнено, и, черт возьми, ничего, кроме катастрофы в перспективе.

Премьер-министр ворвался в дверь. Бокал бренди вместо шара, сигара вместо скипетра. Немного вспыльчивый, немного громкий, немного подавляющий.

Субботний вечер, выходной, ночь без кризиса, и заместитель заместителя госсекретаря признал влияние графина и бутылки.

"Что я могу для тебя сделать, мой друг?"

Заместитель госсекретаря вкратце изложил новости, которые были переданы ему "Сенчури Хаус".

'Что я, черт возьми, должен делать?'

"Я подумал, что вы должны знать ситуацию, сэр, и я был предельно откровенен".

"Я получил от вас чертово обещание, заместитель госсекретаря. Я помню твои слова, ты сказал мне, что риск был устранен... это то, что ты мне сказал... это была чертова ложь..." И его глаза закатились, а брови нахмурились, и он попытался сконцентрировать свое негодование.

"Все, что вам сказали вчера, сэр, в то время мы считали правдой".

"Я сам тебе говорил, я сказал тебе расторгнуть его. Я дал это указание.'

"И после обсуждения с секретарем Кабинета вы изменили свое мнение, сэр".

"Вы хитрый негодяй, заместитель госсекретаря, вы заманили меня в ловушку.. . Ты обманул меня, ты заполучил меня. Я не боюсь брать на себя ответственность за свои решения, но я, черт возьми, ожидаю, что брифинги будут откровенными. Я имею право требовать этого". Гнев премьер-министра был внезапным.

"Мы должны признать тот факт, сэр, что могут быть последствия. Они будут допрашивать этого человека, с которым мы имели дело. Мы должны быть готовы опровергнуть их утверждения. Возможно, нам придется пережить небольшой шторм.'

'Запуском нельзя управлять?'

"На данный момент у нас нет возможности оформить документы. Что еще более важно, если этот человек предоставит им информацию, то зона сбора будет скомпрометирована.'

"Ты должен покончить со всем этим... П"

"Да".

"А ваш человек там, что с ним происходит?"

"Он должен прояснить... мы должны надеяться, что это возможно. Мы не узнаем до утра о масштабах ущерба.'

"Нет способа спасти что-то... вы не можете ничего из него отменить?'

"Боюсь, что нет, сэр".

"Это чертовски обидно. Ты знаешь, мне действительно немного жаль. Я думаю, что я начал немного болеть за этого вашего внештатного сотрудника. Полагаю, для него все будет ужасно.'

"Это справедливый комментарий".

Премьер-министр пожал плечами, пытаясь сфокусировать взгляд на заместителе госсекретаря. "... Ты уверен, что сам не хочешь чего-нибудь выпить?"

"Благодарю вас, сэр, нет. Я возвращаюсь в Лондон. Я должен быть в пути

... Я отчаянно сожалею, премьер-министр.'

"Это чертовски обидно".

Дурак не понимает, подумал заместитель госсекретаря.

Накуривается, расстегивает воротник с Германской Демократической Республикой, засовывает ноги под стол. Но утром он все поймет, и да поможет Бог Службе тогда.

Он оставил премьер-министра наедине с его сигарой и стаканом, пустой комнатой и незажженным камином, оставил его размышлять с закрытыми глазами.

Пора выдвигаться в Лондон. Время быть на связи, смотреть телексы и читать телефонные расшифровки.

Заместитель госсекретаря размышлял на заднем сиденье своей машины, пока телохранитель ехал к Сенчури Хаус.

О чем, во имя всего святого, Моуби думал, что он был? Шесть недель у него ушло на планирование ДИППЕРА, все ресурсы и финансы, о которых он просил. И все закончилось вот так, ползучими извинениями перед своим премьер-министром, который был навеселе в компании тогдашних оппонентов. Что за чертовщина. .. На ком лежала вина, у чьей двери? Он сильно надавил на Моуби, надавил на него, потому что это был способ добиться лучшего от амбициозного помощника госсекретаря. Толкнул его слишком далеко ...? Он вспомнил предостережение, которое Моуби проявил в своем кабинете прошлой ночью, на заключительном брифинге.

Фиаско лежало бы на столе у

Заместитель государственного секретаря.

Премьер-министр назвал это чертовски позорным. Не для Моуби, он был бы перетасован, занят в сельском хозяйстве и рыболовстве или в социальных службах. Чертовски обидно для заместителя госсекретаря, а он назвал это лучшим шоу года.

"Семья в порядке...?"

"Очень хорошо, сэр, благодарю вас. Маленькая девочка только начинает ходить в школу.'

"Не думаю, что ты часто их видишь".

"Не слишком много, сэр, нет".

Проблема не в заместителе госсекретаря. Он увидел бы все, что хотел от своей жены, сыновей и внуков, все, что хотел от своего дома в деревне. Он поинтересовался, будет ли выделен телохранитель его преемнику.

Под фонарями, свисавшими с опор, которые должны были придать кафетерию Barleber See радостный вид игровой площадки для отдыха, Джонни увидел Отто Гуттманна и его дочь. Их одежда идентифицировала их для него. Единственный мужчина в костюме, единственная девушка с городским плащом на плечах. В тени, скрытый периметром внутреннего дворика, Джонни обошел их. Лучше быть в безопасности, лучше знать, нарушили ли они свое решение и обратились ли в Шуцполицию. Он был очень скрупулезен; туалеты, задняя часть бара, где были сложены ящики с бутылками и где человек мог спрятаться, деревья вокруг кафе. Он наблюдал за лицами отдыхающих, которые пришли поговорить и выпить. Он не видел ни слежки, ни наблюдателей.

Он подошел к их столику, и им удалось ненавязчиво поприветствовать друг друга.

Затем Джонни встал в очередь в баре и вернулся с двумя маленькими кружками пива и апельсиновым соком для Доктора.

Глава девятнадцатая

Когда последние туристы покидали столовую и расходились по своим палаткам, а ставни бара опустились, Джонни встал из-за стола, постучал по своим часам и жестом показал Отто Гуттманну и его дочери, что пора.

Дорожка была тускло освещена, и они шли близко друг к другу, и дважды старик врезался в спину Джонни.

Я не знаю, зачем они приходят, подумал Джонни.

Контакт был слишком слабым, слишком мимолетным, чтобы он мог принять решение. Будь он проклят, если знал, зачем они пришли. Слишком старый, слишком устоявшийся, чтобы быть купленным безделушками Запада. Слишком циничен, чтобы быть купленным неуловимым дуновением свободы по ту сторону забора. Слишком устал, чтобы его сняло только обещание потерянного сына на контрольно-пропускном пункте Альфа.

Возможно, однажды он понял бы, если бы в будущем встретился и поговорил с Отто Гуттманном. Он ожидал от девушки большей борьбы, большей враждебности.

Все вопросы, Джонни, и еще раз вопросы - пустой звук.

Они придерживались середины гравийной дорожки, которая расширялась, когда она выходила из-под деревьев. Теперь по бокам стояли низкие праздничные палатки, горели переносные газовые лампы и плиты, а по радио звучала нескончаемая оркестровая музыка восточного эфира. Пара спорила, другая целовалась в уединении тени. Ребенок шумно помочился за хлопающей брезентовой ширмой. Был глухой, постоянный гул движения на автобане. Джонни лидирует, Отто Гуттманн и Эрика следуют за ним. Куда ты ведешь их, Джонни, к какому спасению, в какую страну Шангри-ла? Еще один вопрос...

Ни вопросов, ни ответов, пока задние огни не вспыхнули вдали, на автобане, пока поезд не выехал из Обайсфельде и не въехал на мост Аллер.

Они выехали из ворот участка Барлебер-Зее и пошли по дороге, по которой Джонни шел в первое утро. Казалось, сто лет назад. Перед ними возвышался мост автобана, а гоночные огни автомобилей были подвешены над ними на марионеточных веревочках.

В сотне ярдов от моста Джонни остановился, взял Отто Гуттманна за руку и прошептал ему, что им с Эрикой следует остаться, что он отлучится всего на минуту. Джонни поспешил вперед. Быстрая, обученная разведка. У него в голове было ясно, чего он искал. На открытой дороге, которая проходила под автобаном, невозможно было спрятать ожидающую полицейскую машину.

Джонни вернулся к ним. Он протянул руку в темноте, и его пальцы коснулись подола пальто Эрики, и она вздрогнула, как будто в шоке, и ее рука сжала его запястье. Бедная сучка, напугана до полусмерти.

Он мягко высвободил свою руку из ее, и они снова зашагали к подъездной дороге. Только огни автобана, чтобы направлять его. Он хотел бы снова увидеть Эрику, подумал Джонни, когда все закончится.

Они вышли на подъездную дорогу, которая змеилась к полосам движения.

Джонни держал за одну руку Отто Гуттманна, Эрика - за другую. Словно по сигналу они бросились вперед, низко пригнувшись. Их ноги затопали по асфальту, а затем они были погребены в подлеске. Ветви хлестали их по лицам, низкие корни цеплялись за ноги, трава прогибалась под их ботинками. Джонни опустился на колени, и они последовали за ним.

Рядом с автобаном, а над ними легковые автомобили и грузовики с грохотом неслись в сторону Хельмштедта. Сладкий и липкий запах зеленых листьев и зеленой травы витал вокруг них. Вечерняя сырость прилипла к их одежде. Джонни двигался и извивался в кустах, прежде чем нашел желаемый вид, дорогу, спускающуюся с автобана, по которой должна была проехать машина. Он посмотрел на свои часы. Пятнадцать минут, возможно, чуть больше или меньше. Он чувствовал прижатую к нему Эрику и мягкость плотно облегающей летней одежды, и он слышал дыхание ее отца, как будто короткая пробежка до их укрытия выдохлась.

"Отличная работа", - прошептал Джонни. "Странная ручная кладь, не так ли? Но именно так это и происходит. Несмотря на всю сообразительность, в итоге у нас на коленях остаются пятна от травы. Глупо.'

"Как долго ждать?"

"Пятнадцать минут, доктор Гуттманн. Около полуночи трансфер должен быть бессрочным, вы не можете точно сказать, сколько времени это займет у водителя из Берлина. Они должны были практиковать это, но мы все еще должны их дождаться.'

"Что произойдет?" Голос Эрики звучал высоко и нервно.

Джонни играет эксперта. Притворяясь, что большую часть своего рабочего года он пробивался в Германскую Демократическую Республику и забирал лучших ученых Варшавского договора... "Машина съедет с автобана на этом повороте. Когда он поворачивает, он один раз мигнет фарами на вершине склона. О том, где мы находимся, вы, наверное, видели

Знак "Уступи дорогу", он останавливается на одном уровне с этим. Водитель выйдет и осмотрит свои шины, одну за другой, пассажир откроет дверь позади себя, с ближней стороны. Вы должны действовать быстро, Эрика первая, доктор Гуттманн, вы за ней. Машина разворачивается и возвращается на автобан. Я машу рукой и нахожу пиво.'

- Ты не пойдешь с нами? - Эрика пронзительно и близко.

"У меня есть свой выход". Улыбка исчезла с лица Джонни.

"Кто будет в машине?"

"Немцы, которые работают на нас. У них есть документы на то, что вы путешествовали с ними из Западного Берлина. Вы из Франкфурта... вы были у тети в Берлине, которая вам нравится. Это очень просто.'

"Почему бы тебе не пойти с нами?"

"Он не пойдет с нами, - тихо сказал Отто Гуттманн, - потому что, если это не прямолинейно, он не желает быть вовлеченным в нашу компанию ..."

"Это чушь ... В машине достаточно четырех человек, а иностранец только усложнит ситуацию".

Джонни немного отодвинулся от них. Не время для обсуждения плана, он должен отделиться. Его взгляд был прикован к просвету между кустами и верхним изгибом подъездной дороги. Ждем машину, транспорт. Он взглянул на свои часы. Он был очень напряжен, и его ноги были холодными и онемевшими. Вглядываюсь в темноту в поисках мигающих фар. Он был наполовину осведомлен о негромком разговоре позади него, о том, что они будут делать на следующее утро. Теплые ванны и газеты, а также разговор с Вилли и о том, смогут ли они посетить церковную службу, и о том, что с уходом Эрики произойдет с кошкой в лаборатории в Падольске. Как Эрике понадобится новая одежда, а Отто Гуттманну понадобятся деньги.

Чертовски невинные, подумал Джонни, как пара ребят из провинции, отправляющихся в Лондон на выходные.

Он снова посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Давайте, ублюдки, вы же не собираетесь чертовски опаздывать, не так ли? Не сегодня. Пожалуйста, Боже, не поздно сегодня.

Им было легко заметить Картера в подъезжающей машине.

Прожекторы на высоких стойках по обе стороны дороги высветили его, когда он стоял перед двухэтажным зданием и под вывеской. "Контрольный пункт союзников". Комнаты за его спиной были ярко освещены, и Военный полицейский иногда подходил к окну и удивлялся присутствию лысого пожилого англичанина, который терпеливо ждал, пока мимо него с запада на восток непрерывно проезжал транспорт.

Какие-то странные попрошайки приходили ночью к Альфе, он бы подумал.

Они припарковали машину за пропускным пунктом Бундесгренцшютца и прошли последние несколько ярдов до Картера пешком. Пирс был одет в костюм-тройку цементно-серого цвета с закрытым бутоном розы в петлице. Вилли отстает, но с нетерпением на лице и подпрыгивающей походкой. Джордж шел на шаг позади мальчика и был одет как для зимы: свитер с круглым вырезом под кожаным пальто.

"Дорога была грязной, вот почему мы опоздали. Ты говорил с Моуби?'

Пирс спросил Картера.

Вилли стоял немного в стороне от них. Чистый в своей новой одежде, на лице свежий воздух, волосы развеваются и ниспадают.

"Я пытался дозвониться ему раньше. Его не было в номере штаб-квартиры... но это было некоторое время назад... Я застрял здесь, ожидая тебя, я не хотел идти искать телефон на случай, если они закончат раньше.'

"Я бы дорого дал, чтобы узнать, вылетели ли они из Берлина вовремя".

Вилли неподвижен, Вилли вглядывается в растущие огни, которые продвигались от дальнего скопления контрольно-пропускных пунктов в Мариенборне через неглубокую долину, через линию сторожевых вышек, проволоку и белую полосу на дороге, которую колеса стерли до состояния пятна.

"Они могут быть здесь в любое время", - сказал Картер.

"Вы оставили номер, по которому с вами можно связаться?"

"Берлинские военные знают, что я в "Альфе". Моуби подойдет к телефону позже, когда я доложу о прибытии.'

Вилли со сжатыми руками, брюки отглажены, ботинки вычищены. Вилли наблюдает за машинами, приближающимися по нейтральной полосе.

Пирс повернул запястье, посмотрел на часы. "Разве они не должны были быть здесь к настоящему времени?"

"Они могли бы быть, но они еще не опоздали".

Дверь здания распахнулась, выплеснув свет, осветив лица людей, которые ждали, напряженные лица, измученные усталые лица. Капрал военной полиции колебался.

"Прошу прощения, джентльмены... является ли один из вас мистером Картером?'

"Да, это я".

"Вас просят к телефону, сэр. Некий мистер Смитсон, из Берлина.'

Картер пожал плечами, вошел в дверной проем и исчез из поля зрения Пирса.

Вилли видел, как он уходил... Вилли с напряжением во рту, щелкающим влажным языком. Вилли с изображением своего отца, выпирающим в его сознании. Не зная, на какую машину обратить внимание, беспокойный, расхаживающий.

"Где, черт возьми, ты был?" - крикнул Смитсон, далекий и разъяренный, и в Берлине.

"Я в "Альфе"..."

"Я знаю, что ты сейчас в "кровавой Альфе". Почему ты не позвонил?'

"Я так и сделал, и никто не знал, где найти Моуби".

Военная полиция в офисе отвернулась от Картера, когда его лицо покраснело, а лоб сморщился от гнева. Перед электрическим камином их овчарка зашевелилась, подняв уши в сторону повышенных голосов.

"Что за чертовщина ... Не то чтобы это сейчас имело значение, это отменяется..."

"Что не так?" - спросил я.

"Что ты, черт возьми, об этом думаешь? Пробег окончен... Вы хотите, чтобы он был написан односложными словами? Все отменяется, ни одна гребаная машина не приедет. Они задержали торговца пикапами, проезжавшего через границу...'

- Каким образом? - спросил я.

"О наименее уместном вопросе, который ты мог бы задать по открытой линии, Картер.

Просто поверьте мне, ни одна машина не покинула Берлин, ни одна машина не собирается уезжать. С этим покончено, со всем этим.'

"Что я должен делать, что говорит Моуби?"

"Найди себе толстую фрау и бутылку виски, вот мой совет

...

Моуби уже не отвечает на подобные вопросы.'

Картер положил трубку. Он поблагодарил капрала военной полиции за то, что тот пришел его искать.

Картер отступил на ночной ветер, в гул уличного движения, в тень от высоких огней.

Вилли наблюдал за ним. Вилли должен был знать. Чертов идиот мог увидеть сообщение, прочитать его по тому, как он покачивался на бетоне, по тому, как он моргал глазами, по его впалым плечам, по тому, как он, спотыкаясь, подошел к Пирсу. Вилли смотрит, Вилли впитывает.

"Машина не оставлена..."

"Они прекрасно его оформляют, не так ли?" Пирс не смотрел на него, все еще вглядываясь в дорогу.

"... и это не произойдет. Ни сейчас, ни когда-либо.'

- Что? - спросил я. Пирс развернулся лицом к Картеру. Джордж бросился к ним.

Вилли один, Вилли брошен, Вилли в пределах слышимости.

"С этим покончено... ДИППЕР отозван. Маэстро пикапа был арестован на пограничном контрольно-пропускном пункте, он, должно быть, ехал в Берлин

"Ты оправдываешься, Генри?" Пирс в недоумении и с отвисшим ртом приоткрывается.

"Так сказал Смитсон, и он назвал это гребаной неразберихой".

"Боже ... Так что же с ними будет, там, снаружи... когда парень начинает болтать... - Пирс резко оборвал себя.

Вилли собирался. Шаг переходит в рысь. Рысь переходит в бег. Переход в спринт. Вилли проезжает мимо мерцающих белых флагштоков вдоль центрального аварийного ограждения. Вилли направляется к выцветшей линии, которая пересекала дорогу.

Картер и Пирс словно приросли к земле.

Джордж изо всех сил старается развить скорость, но тяжеловат и у него плоскостопие. Надвигается белая линия, машина едет на восток и замедляет ход, чтобы объехать мальчика, который бежал вниз по длинному склону, держась середины дороги. Джордж теряет позиции. Голос вернулся к Картеру, слабый и уносимый ветром, паника смягчалась расстоянием.

"Вернись, ты, маленький засранец. Вилли, вернись...'

Вилли пересек белую линию, Вилли - победитель гонки. Прожектор на платформе башни сфокусировался на нем, кружил и удерживал его, следуя за ним по дороге. Все вокруг сияло, и Вилли бежал вместе с лучом, который медленно пересекал его и сопровождал его продвижение.

С того места, где стояли Картер и Пирс, взвод пулемета в башне был четким и безошибочным. Скрежет металлической пружины, треск, когда механизм запирал пулю в казеннике. Это было бы оглушительно для Джорджа, его нельзя было винить за то, что он выбросил полотенце. Прожектор прикрывает мальчика, пулемет прикрывает Джорджа. Вилли становится все меньше, отступая в изгиб широкой дороги.

Джордж был непоколебим, как скала, стоя на белой разделительной линии.

Картер думал, что его вот-вот стошнит.

Он увидел, как джип остановился рядом с бегущим мальчиком, несколько мгновений стоял неподвижно, а затем развернулся в сторону Мариенборна. Когда он исчез, дорога была пуста.

"Машина должна была приехать, да?"

Джонни не мог видеть Отто Гуттманна в темноте, но послание было о растущем смирении, о пошатнувшейся вере.

"Да", - сказал Джонни. Он посмотрел на циферблат своих часов, почувствовал укусы насекомых в траве.

Маленькие шутки, которые они рассказывали друг другу, были закончены. Отец и дочь, оба холодные, оба расплющенные, и ими овладевает страх.

"К настоящему времени мы должны были быть в Хельмштедте?"

"Да".

"Вы обещали нам машину".

"Я обещал это".

"Почему машины здесь нет?"

Что за дурацкий чертов вопрос. "Я не знаю, доктор, на это может быть сотня причин... Я не знаю... возможно, произошла авария на дороге, возможно, лопнула шина ...'

"У нас есть только ваши слова о том, что там когда-либо была машина".

- Есть машина. - Джонни собрал все запасы своего терпения. "Машина есть, потому что весь план был основан на этом. Без машины нет плана.'

- Что нам делать, Джонни? - спросила Эрика.

"Мы должны подождать... только это.'

Анорак плотно облегал Джонни, вес "Стечкина", плечевого приклада, магазинов и гранат в карманах перетягивал его на себя. Иногда его рука скользила к пистолету, и от твердой стали ствола он черпал хрупкую уверенность.

"Мы не на чертовых похоронах, ты знаешь. Ты удивишься, почему так волновался, когда он придет, - сказал Джонни, и он был рад, что не было света, чтобы показать его лицо. "Это будет здесь через несколько минут".

Они чередовали удары кулаками по телу, холодную воду из ведра на его голову и зажженную сигарету дружбы, вложенную между его распухшими губами. Трое мужчин работали над Германом Ленцером, который был привязан кожаными ремнями к деревянному стулу, и Гюнтером Спитцером, который прислонился к выложенной плиткой стене камеры. В отрывистом повторении посыпались вопросы.

Зачем он совершал поездку в Западный Берлин?

Кто был объектом его попытки побега?

Где планировалось, что должен быть произведен самовывоз?

Кто были те люди из BDR, которые наняли его?

Конечно, он заговорил бы до рассвета, если бы у него осталось лицо, чтобы говорить, но в последующие часы для Гюнтера Спитцера было чем развлечься. Нацисты отличались упрямством. Он ничего не сказал и сплевывал слизь, кровь и обломки зубов, и иногда его глаза за синяками были полны ненависти. Они сломают его до наступления утра. Он кричал, чтобы они остановились, а затем диски с кассетами медленно вращались на записывающей машине. Он будет умолять и выть об их милосердии. Руки Гюнтера Спитцера были скрещены на животе, удовольствие было пламенным и интенсивным, но это не должно быть замечено человеком, который ударил, человеком, который опрокинул ведро с водой, человеком, который держал пачку сигарет и произносил слова доброты. Он думал о теле Ренаты, думал о том, как она хныкала от смеси возбуждения и боли, когда он возвышался над ней, думал о ее белой коже, четких изгибах и темных волосах, думал о своем глубоком господстве над ней...

В камеру вошел младший офицер.

В Мариенборне произошел странный случай, мальчика везли в Магдебург, когда он прибудет, его отправят в офис президента Шуцполиции.

Из Мариенборна Вилли Гуттманна посадили в джип и отвезли на Хальберштадтерштрассе. Майор, дежуривший на контрольно-пропускном пункте, услышал объяснение мальчика по поводу его перебежки с запада на восток и принял то, что он считал разумным решением, передать посылку дальше. Подразделение Шуцполиции в Магдебурге взяло на себя ответственность за район между городом и границей. Они должны быть теми, кто извлекает какую-то форму из экстраординарной истории.

В кабинете доктора Гюнтера Спитцера Вилли дали чашку свежезагретого чая, усадили перед газовой шиной.

Сообщение о его прибытии прошло по коридорам и лестницам, остановилось в подвале здания.

Мальчик согрелся. Теперь он больше не был шифровальщиком, думал он, он был важной персоной, к которой будут прислушиваться. И теперь он спасет своего отца, он снимет с него вину, и они воссоединятся, и все, что он сделал, будет ему прощено. Вилли, сбежавший с контрольно-пропускного пункта Альфа, продемонстрировал свою лояльность, и ему будет разрешено выступить в защиту своего отца. Он почувствовал уверенность, когда в комнату вошел президент шуцполиции в сопровождении старшего офицера в форме, уверенность, потому что он пришел защитить своего отца от ареста и обвинения. Он осудил бы заговор британцев.

Президент Шуцполиции сидел за своим столом, его глаза сверлили Вилли.

Офицер достал из кармана карандаш и блокнот.

"Меня зовут Спитцер, а вас как зовут?"

"Я Вилли Гуттманн".

"Вы являетесь гражданином Федеративной Республики?"

"Мой отец родился в Магдебурге, сейчас проживает в Москве".

На лице Спитцера отразилось недоумение. Он устал, и культя его руки болела, и к тому же был отвлечен, потому что его внимание было приковано к окровавленному рту Германа Ленцера в тюремном блоке внизу. "Ваш отец - доктор Отто Гуттманн?"

"Да".

"А твоя сестра...?"

"Эрика Гуттманн, это моя сестра".

"Но сын Отто Гуттманна утонул на Женевском озере..."

Итак, Вилли говорил, а Спитцер слушал. Он говорил о Женеве и яхте на озере, и полицейский подумал об ужине с отцом друга его любовницы. Он говорил об Англии и доме на холмах, и полицейский подумал о сообщении, отправленном накануне в штаб-квартиру КГБ. Он говорил о Картере и Смитсоне, Пирсе и Джордже, а полицейский закрыл глаза, тихо выругался и почувствовал озноб и дрожь. Он говорил о перелете в Берлин и поездке на поезде по линии, проходящей через Магдебург, и глаза полицейского остекленели от страха за самосохранение. Он говорил о человеке, которого знал только как Джонни, который был в этом городе четыре дня. Это была длинная история, и ее рассказ занял много минут. Вилли часто повторялся, а затем извинялся и снова пытался нащупать нити.

Он говорил о контрольно-пропускном пункте Альфа и об отмене движения по автобану.

"Где сейчас твой отец?" - нарушил молчание Спитцер.

"Он должен быть на автобане, с человеком по имени Джонни Спитцер вздрогнул, затем нацарапал на листе бумаги, быстро, неистово. Он сунул бумагу офицеру, наблюдая, как мужчина захлопнул свой блокнот и поспешил из комнаты.

"Почему вы пришли, чтобы рассказать нам об этом?"

"Чтобы на него не было возложено никакой вины, выступить в его защиту. Мой отец не предатель.'

"Это не мне решать", - мягко сказал Спитцер.

"Все, что он сделал, он сделал бы только из любви ко мне. Они пытали его в эти последние дни. Он всего лишь старик, а не преступник.'

"Вилли, ответь мне вот на что". Спитцер тщательно подбирал слова. "Ваш отец, как вы полагаете, отправился сегодня вечером на автобан, но сбор денег не состоялся. Что могло помешать твоему отцу вернуться в свой отель, сесть завтра на самолет до Москвы? Кто тогда мог знать об этом деле?'

"Вы бы знали ... Этим утром вы арестовали человека, который организовал автомобиль, вот что сказали британцы. Когда его допросят, он обвинит моего отца, и некому будет говорить за моего отца

Спитцер рассмеялся, беззвучно, без веселья. В комнату пришел холод, застилавший пламя газового камина.

"Ты должен гордиться собой, Вилли", - сказал Спитцер. "Вы выполнили свой долг наиболее адекватно". И текст его доклада в Москву зазвучал у него в голове.

Сначала слабо, на расстоянии, Джонни услышал хоровую песню сирен, спешащих с юга, из Магдебурга. Лис, который знает о лае собак, и он отреагировал, поднявшись на колено, казалось, обнюхивая себя в поисках подтверждения опасности.

Нарастающий шум и закрытие. Он пошарил в темноте на ощупь и взял за руку Отто Гуттманна. Он почувствовал, как его тащат за куртку, когда Эрика вцепилась пальцами, чтобы найти его. Страх преследуемого был общим.

Никаких споров, никакого обсуждения. Отец и дочь, вцепившись по одному в руки Джонни, вышли из своего укрытия и побежали обратно к лагерю Барлебер-Зее. Они свернули с дороги на трассу, и Отто Гуттманн тяжело дышал, хватая ртом воздух, а Эрика в своих туфлях споткнулась о грубые выщербленные камни, и Джонни оглянулся.

Скопление синих огней было ближе, вой сирен нарастал. "Стечкин" стучал по его бедру, гранаты танцевали в кармане.

Джонни оттащил их с трассы на траву и подальше за линию палаток. Он устроил бы жестокую гонку, и по мере того, как он бежал, его разум перебирал открывающиеся перед ним альтернативы. Их очень мало, Джонни.

Куда ты направляешься, Джонни? Идем на запад, запад - это путь к Черри-Роуд, запад - это путь обратно.

Запад - это там, где чертовы минные поля, заборы и пулеметы, верно, Джонни? Правильно, дорогая, с первого раза попал в яблочко.

Ты собираешься спросить Доктора и его дочь, хотят ли они прокатиться на славу с Джонни? Не сейчас, позже. Хватит о мусорной куче, не вникая в детали.

Возможно, они не хотят уходить, подумал об этом, Джонни? Подумал об этом и увернулся, они придут..., с воем сирен в ушах, они придут.

Они будут тормозить тебя, они будут тащить тебя за собой, а приказ о трудностях был такой: "бросай и беги", помнишь это, Джонни? Но обещание было дано, и на этом все закончилось. Было дано кровавое обещание.

Старик пытался не отставать от них, тяжело ступая, он хрипел и кашлял. Джонни на одном локте, Эрика на другом. Они втроем несутся сквозь деревья, и все время воют сирены на ветру.

Осиное гнездо, потревоженное садовником, которое было штаб-квартирой шуцполиции на Хальберштадтерштрассе в два часа ночи.

В верхних окнах вспыхивает свет, за столами сидят люди, телефоны заняты.

У Гюнтера Спитцера не было причин сомневаться в масштабах постигшей его катастрофы.

В отеле "Интернэшнл" ему сказали, что кровать Отто Гуттманна была нетронута, как и кровать Эрики Гуттманн, как и кровать британского туриста, путешествовавшего под именем Джон Доусон. Его люди сейчас были в отеле, рыскали по номерам, отчитывая персонал.

Они были прямо у него на глазах, прямо под носом у Гюнтера Спитцера, который пригласил Доктора и его дочь на ужин. И отчет, который он передал в КГБ, занял бы почетное место в боеприпасах, нацеленных на президента шуцполиции.

Телексы отправлялись по-разному в Министерство государственной безопасности в Берлине, в офисы SSD, дежурному секретарю отдела военной разведки Красной Армии в Цоссен-Вунсдорфе, в дом первого секретаря партии в привилегированной деревне Вандлиц в семи милях от городской черты Берлина, ярость, взаимные обвинения, оскорбления подобно муссону обрушились на офис Гюнтера Спитцера на втором этаже. И в эпицентре бури будет прибытие людей из Берлина, и то, что он сделал, чтобы предотвратить катастрофу, будет проанализировано и подвергнуто критике, потому что для блока нужно найти голову.

Высоким ноющим криком он требовал от своих подчиненных больших усилий.

Министра торговли Германской Демократической Республики поднял с постели в гостевом крыле Чекерса телефонный звонок. На линии был посол его страны в

Британия. Возник вопрос большой деликатности, касающийся отношений между двумя странами, вопрос, о котором нельзя было сообщить по открытой линии. Министр должен знать, что посол собирался покинуть резиденцию и отправиться в посольство, где вскоре ожидался текст послания от первого секретаря премьер-министру Великобритании. Посол предполагал, что он будет в Чекерсе до рассвета.

Разговор прослушивался дежурным офицером на коммутаторе Чекеров. Обсуждалось, следует ли будить премьер-министра.

"Честно говоря, если утром он должен быть на линии огня, а вы видели его перед тем, как он лег спать, вы бы оставили его в постели", - посоветовал помощник по гражданской службе. "Он был хорошо обработан, и beauty sleep станет для него золотой пылью".

Переводчик в Чекерсе для визита восточногерманской делегации перевел магнитофонную запись телефонного разговора. Премьер-министру разрешили спать дальше.

В Берлинской бригаде был подключен шифровальный вызов, по которому Моуби мог разговаривать из офисов военной разведки с Сенчури Хаус и заместителем госсекретаря. Они коротко, без эмоций рассказали о событиях ночи. Оба мужчины в тот момент жили в доме из стекла, ни один из них не бросался камнями. Позже все было бы по-другому, позже началось бы горькое расследование. Моуби сказал, что у него больше нет дел в Берлине, он вернется в Лондон утром. После звонка он пошел обратно через освещенную площадь для парада.

Бригадир ждал его наверху. В серебряном ведерке на буфете стояла бутылка шампанского, через горлышко была накинута льняная салфетка. Бригадный генерал посмотрел на лицо Моуби, в пристыженные глаза, на бледные щеки. Из буфета он достал графин виски, налил на два пальца, без воды и льда, протянул стакан Моуби.

"Неужели все было так плохо, Чарльз?"

"Хуже, чем плохо, это было чертовски ужасно".

"Потерпел фиаско?"

Моуби осушил стакан, выплюнул. В нем промелькнуло озорство.

"Я расскажу тебе, насколько все было плохо. Десять лет назад, если бы это произошло, это была бы отставка.'

- И что теперь?.. Бригадир снова наполнил стакан.

"Я не могу позволить себе уйти в отставку, черт возьми. Меня просто отодвинут в сторону, я больше никогда не буду нести ответственность. Вы спросили, было ли это фиаско... Это так, и может стать еще хуже. Теперь все раскрыто, это широко, как открытое небо, и у нас там есть человек. Поезд отправился 15 минут назад из Магдебурга в Вольфсбург, если его нет в поезде, значит, он заперт внутри. Это его единственный шанс.

Они сообщают сигналами с границы, что все это чертово место проснулось, в их полицейской сети интенсивный трафик. Он наш человек, и если его поймают, тогда... тогда... это просто чертова катастрофа.'

Они разошлись по своим спальням. Утром бутылка шампанского будет возвращена в кухонный холодильник, а Моуби достанет два паспорта Федеративной Республики Германия в зеленой обложке из угла своей комнаты, куда он их швырнул.

Полет Джонни провел его через территорию лагеря и леса вокруг него, а также к станции Барлебер-Зее.

Примитивное место для отдыхающих и немногих других. Не было ни огней, ни жизни, ни активности. В пятистах ярдах от нас был автобан и гоночные машины, и дважды Джонни видел подпись полиции - неодушевленный синий фонарь для путешествий.

Перед ним был фрагментированный рисунок уличных фонарей Барлебера, более чем в миле от него. Когда взошла луна, он смог увидеть далекий плоский горизонт, простиравшийся за деревней. Ни деревьев, ни укрытия, и он вспомнил, каким увидел это, когда возвращался на поезде в первый день. Между железной дорогой и деревней были открытые поля.

"Мы должны продолжать", - прошептал Джонни.

"Он не может, ты же видишь это", - прошипела Эрика ему на ухо.

"Если его нужно нести, так тому и быть. Мы должны идти дальше.'

- На какой срок? - спросил я.

"Я не знаю".

- Куда дальше? - спросил я.

"В любом чертовом месте, только не здесь".

Он не мог видеть ее лица и не знал, с какой грацией она кончила.

Это была колея, построенная для перевозки сельскохозяйственной техники и прицепов, с выбоинами и ребрами.

Эрика и Джонни взялись за руки и освободили место для Отто Гуттманна, а его руки легли им на шеи. Достаточно тяжелый и неуклюжий для чертового мешка с костями, подумал Джонни. Потребовалось много времени, чтобы добраться до окраины деревни, чтобы оказаться в пределах видимости первого ряда зданий. За полями они подошли к месту, где трава была скошена фермером на зимний корм для скота, рядом с изгородью и сараем, где лаяла собака. Время отдохнуть и подумать, Джонни. Они опустили Отто Гуттманна на землю, и он опустился на спину, а его дочь обняла его голову. Время подумать, но время было чертовски дорогой роскошью.

Ублюдки, про себя выругался Джонни. Ублюдки, которые не прислали машину.

Джонни склонился над Отто Гуттманном. Он был очень близко к Эрике, чувствовал ее дыхание на своем лице, вдыхал аромат духов, которыми она пользовалась для путешествия.

"Доктор Гуттманн, нам нужно поговорить сейчас, но быстро. Мы должны принять решение, а затем мы должны признать, что оно необратимо... '

"Ты обещал, что машина приедет. Вы обещали, что не было никакой опасности, никакого риска. Какое право ты имеешь делиться со мной своим решением?'

"И я обещал, что отведу тебя к Вилли, и я сделаю это..."

"Вы некомпетентны, вы показали это. Не было никакой машины, была только ловушка.'

"У меня нет времени на споры, доктор Гуттманн. Если ты пойдешь со мной, я перевезу тебя через границу." Ты убиваешь себя, Джонни.

Без него у вас есть небольшой шанс... " Я перевезу вас через границу, доктор Гуттманн".

"А почему бы мне не вернуться в свой отель, и сегодня днем не сесть на поезд до Берлина, и не вылететь в Москву сегодня вечером? Почему бы и нет?'

' Слишком поздно возвращаться. За вами сейчас охотятся, вы должны подумать об этом. Вы не можете объяснить, где вы были. Вам больше никогда не будут доверять, у вас отберут офис в Падольске и квартиру в Москве, если вы не окажетесь в тюрьме, вы будете гнить остаток своей жизни под наблюдением. Это будущее...'

"Опять угроза", - сказала Эрика.

"Это правда... Они попросили меня, прежде чем я приехал, воспользоваться шансом поговорить с вами, узнать что-нибудь о вашей работе, что я мог бы вернуть, если автобан провалится, если я вернусь сам. Я этого не делал. Я ни о чем не просил. Я не просил никаких чертежей, ничего. Это обещание, я забираю тебя за границу.'

Старик был очень спокоен, распростертая фигура, общающаяся сама с собой.

Его голова легко покоилась на сгибе руки Эрики. Джонни посмотрел на свои часы... вскоре организация была бы собрана, пока дорожные заграждения не были бы установлены, пока ловушка не захлопнулась бы. Возможно, еще несколько минут. Сирены сообщили ему, что в Магдебурге началась паника, что отправка машин была первой реакцией.

Более хладнокровные головы взяли бы управление в свои руки в течение часа, был бы сформирован план.

В темноте Отто Гуттманн схватил Джонни за руку. Он сжал, сильно и болезненно, и кости его пальцев впились в кожу Джонни.

"Как нам добраться до границы?"

"Я думаю, мы должны начать с того, что позаимствуем машину", - сказал Джонни.

На мгновение напряжение покинуло их. Раздался тихий смех. Джонни и Эрика подняли старика на ноги. Они начали идти в сторону деревни.

Ульф Беккер и Ютте Гамбург с первыми лучами солнца отнесли свернутую палатку и спальные мешки обратно смотрителю кемпинга на площади Альте Шмиде. Он сказал ей, что отсюда они пойдут пешком, они будут передвигаться только по лесу, только в глубине земель, которые простирались от города Хальденслебен позади них до окраин деревни Уолбек. Они должны были прорезать природную зону, пересеченную несколькими дорогами, с несколькими деревнями.

Они вышли с Кемпингплац рука об руку. Два продукта режима, два обработанных на станках ребенка Партии. Ветер разметал ее светлые волосы по плечам. Их шаг был смелым и долгим. Двое молодых людей, о которых Немецкая социалистическая партия проявляла щедрую заботу

"Сколько времени это займет?" - спросила она, и лиственный свет заиграл на загаре ее щек.

"Если мы будем действовать изо всех сил, то к вечеру будем рядом. Мы отдыхаем несколько часов и смотрим. Завтра, рано утром, мы переходим к нему.'

Таким уверенным, таким самоуверенным он казался ей. Она быстро поцеловала его за ухом и не заметила, как дрогнули его губы. Через несколько минут они были скрыты высокими деревьями, ступая по ковру из опавших осенних листьев, одни на территории диких свиней, ланей и лисиц. Ютте снился Гамбург, машина ее дяди и дом, в котором он жил. Ульф подумал об автоматических пушках, проволоке и сторожевых вышках, а также о Хайни Шальке и высокоскоростной винтовке MPiKM.

Картер оставался у шлагбаума на станции Вольфсбург, пока все пассажиры не вышли из поезда. Не многие из них отправляются утренним поездом из Магдебурга. И никогда не было реального шанса, что Джонни был бы с ними. В Холмбери все достаточно просто. Джонни должен был проводить Гуттманнов до машины-пикапа, затем вернуться в Магдебург на станцию, и никто не нарисовал план на случай, если автобан выйдет из графика. Путешествие Картера было потрачено впустую, и он знал это еще до того, как начал. Джонни не ушел бы, не раньше, чем это стало бы безнадежным, он остался бы на перекрестке автобанов. Действовал до тех пор, пока поезд не был потерян для него.

Что бы Джонни сделал с Доктором и Эрикой Гуттманн? Картер не мог знать, сомневался, что он знал своего человека достаточно хорошо, чтобы вынести суждение. Заказ был прекращен и выполнен... для его человека это было бы чертовски непросто, но таков был приказ.

Он слышал от Пирса отчет группы мониторинга сигналов, в котором говорилось, что активность полиции по ту сторону границы резко возросла с раннего утра. Были названы кодовые названия заранее организованных дорожных заграждений, вызваны отряды подкрепления, скоординированы поисковые группы. У Джонни был бы шанс сесть на первый поезд в тот день. Не после этого. Они разнесут эти чертовы вагоны на части, пока не найдут его.

Назад в Хельмштедт, назад, чтобы довести дело до конца. Моуби и Смитсон возвращались через несколько часов в Лондон, Перси должен был лететь в Бонн.

Пирсу и Джорджу было сказано вылететь первым самолетом в Хитроу.

Картер должен был быть оставлен для сбора любой информации, которая могла просочиться. Конечно, это был бы Картер, который остался позади, потому что Картер был слишком младшим, чтобы возложить вину за то, что он устроил засаду на старших людей ДИППЕРА. Лучше быть там, где он был. Он скоро услышит о Джонни, это было несомненно. Он услышит об англичанине, арестованном в Магдебурге.

Бог свидетель, мы обманули тебя, Джонни. Обманул тебя насквозь.

Он возвращался из Вольфсбурга по второстепенной дороге в Хельмштедт.

Через небольшие деревни, которые были лесистыми и привлекательными. Через поля, за которыми ухаживали и которые процветали. Вдоль линии границы. Граница была постоянно с ним, как лента из проволоки и разорванной земли.

За ним были далекие и выцветшие холмы и защитные леса, в которые его глаза не могли проникнуть.

Граница притягивала его, как край утеса притягивает человека, страдающего головокружением.

Он свернул налево и въехал в спящий воскресным утром Заальсдорф. Проволока была перед ним, далеко через поле. Он вышел из машины и направился между рядами молодого ячменя. Пытался поделиться чем-то, не так ли? Пытаюсь поделиться чем-то с Джонни, и единственный способ, который он знал, это подойти к забору и посмотреть на закрытую местность за ним.

Река Аллер, не широкая, всего около дюжины футов и с глубокими берегами.

Картер стоял у цементного столба, выкрашенного в красный, белый и черный цвета, на котором был выбит символ Германской Демократической Республики.

В наклонной верхней части столба был воткнут шип, и он вспомнил смех мужчин, которых он встретил в придорожном кафе, когда они сказали ему, что все столбы снабжены шипами, потому что таким образом птицы не смогут сесть на них, испражниться и испачкать вывеску. Тебе противостоят отъявленные ублюдки, Джонни. В пятидесяти футах от него дюжина солдат возилась со стальными воротами, которые упали на дно реки... в это чертово время, ранним утром. Это был первый раз, когда Картер увидел прослушку вблизи.

Внушительный, пугающий, кайфовый. От столбов забора, где солдаты работали у реки, к земле тянулись провода, и Картер шел по ним, пока не увидел выкрашенные в белый цвет ящики с автоматическими пушками, отключенными на день. Никто из мужчин, работавших на воротах, не посмотрел на него, никто не поймал его взгляда.

Раздался щелчок затвора фотоаппарата. Картер резко обернулся. Двое солдат лежали в густой траве между ним и рабочей группой. Один с камерой, оснащенной телеобъективом, другой с MPiKM. Те, кто охранял стражей. Ублюдки.

Нам никогда не следовало просить тебя об этом, Джонни.

Глава двадцатая

Джонни Показалось, что это безвкусная маленькая машинка. Обедневшее существо с маломощным двигателем, буксующим сцеплением и вялым рулевым управлением. Его нога была сильно нажата на акселератор, а стрелка на циферблате перед ним оптимистично приближалась к цифре 90. Километры, Джонни, 50 миль в час - это максимум, который ты из нее выбьешь, а она напрягается, как осел. Жалкий окровавленный автомобиль, и две неплотно закрепленные двери дребезжали на плохом дорожном покрытии. Сверь шкалу с температурой двигателя, Джонни, проверь указатель уровня топлива и переднее зеркало. Всегда возвращайся к зеркалу. И это левостороннее вождение, Джонни, и прошло четыре года с тех пор, как ты этим занимался. Проверяй, проверяй, проверяй, Джонни, и молись Богу, чтобы дорога осталась позади.

Трудно рассматривать салон Trabant как высший символ успеха жителя деревни Барлебер. Стал бы звездой его жизни, и, возможно, именно поэтому машина была припаркована у входной двери дома, а не в гараже за забором, где ее никто бы не заметил.

Чертовски хорошо, что это было на переднем плане, потому что именно там Джонни нашел это. Не та машина, на которой можно проехать по Черри-роуд, чтобы похвастаться.

Не затягивай, Джонни, это уводит тебя подальше от Магдебурга.

Заколка для волос Эрики открыла дверь для Джонни. Из-под задернутых штор и верхних окон дома он бесшумно отогнал машину на сто ярдов дальше по дороге. Затем штифт снова вставили в гнездо зажигания, и двигатель многострадально захрипел. Отто Гуттманну отвели заднее сиденье, и ему сказали лечь поперек, насколько это было возможно, так, чтобы были видны только два пассажира. Эрика рядом с Джонни и протягивает через открытое окно белый носовой платок.

Это было оправданием спешки в столь ранний час. Неотложная медицинская помощь. Молодой человек за рулем молодой девушки, и любой, кто увидел мчащуюся машину, подумал бы только о человеке, испытывающем боль, о человеке, нуждающемся в помощи.

Джонни полагал, что у них могло быть время перекрыть главные дороги, но не второстепенные. Он избегал красных лент на своей карте, а также отмеченных желтым дорог, где это было возможно, пока его не загнали в город Халден-лебен. Маленький и пустынный воскресным утром.

Товарищ Хонеккер ухмыльнулся из-за щита у здания ФДГБ. Однажды Джонни мрачно усмехнулся про себя, когда мимо него пронесся гоночный бело-зеленый автомобиль полиции, направлявшийся в сторону Магдебурга.

Вызываю подкрепление в город. Пока все идет хорошо, Джонни.

Это была красивая дорога из Хальденслебена, петляющая через леса и взбирающаяся на небольшие холмы.

В машине не было разговоров, никаких попыток завязать разговор, потому что "Стечкин" лежал на сиденье под бедром Джонни. Он снял пистолет с пояса, когда в первый раз уезжал, попробовал его на коленях, и он соскользнул, решив не просить Эрику подержать его. Пистолет подорвал уверенность его пассажиров, заставил их замолчать. И если Джонни знал это, то и Эрика с ее отцом могли понять, что каждый раз, когда они сворачивали за глухой угол, это могло быть местом, где находился блок.

Джонни чувствовал себя странно спокойным, как будто он нашел удовлетворение, как будто, наконец, он приблизился к какой-то личной вершине. На решающий крутой склон и гору высоко-высоко над ним. Через Суплинген, через Ивенроде, и легкая дымка наползала на них, и свет фар мог быть приглушен, и машине требовалось больше скорости, потому что они потеряли укрытие придорожных деревьев для широких полей. Еще одна древесина, и это был бы предел полезности Trabant.

Деревушка Бишофсвальд была немногим больше, чем набором высоких кирпичных фермерских зданий рядом с железнодорожной станцией. Маленькое уединенное место.

Дом для полудюжины семей, которые будут работать в Landwirtshaftliche Productiongenossens... коллективное хозяйство для тебя, Джонни... что за чертовщина во рту. Шестьсот гектаров картофеля и свеклы и небольшой участок возле каждого дома, который можно было бы назвать собственным для крестьянина-фермера, для выращивания овощей, которые он мог бы взять на рынок, чтобы заплатить за свою роскошь, за мыло, мясо и лучшее платье своей жены... Спокойно, Джонни, мечтай. Больше деревьев, больше лесов. Он посмотрел на приборную панель, на цифры пройденного километра, произвел свои вычисления. Достаточно далеко для машины, достаточно далеко для того, чтобы испытывать свою удачу.

Он повернул "Трабант" вправо и на полной мощности запустил его по густому компосту лесной подстилки. Двигался между деревьями, пока не увидел лощину в сотне метров от асфальта. Отто Гуттманн выбывает, Эрика выбывает. Джонни резко опустил машину, вцепившись в руль для последнего сокрушительного удара. Он сунул "Стечкин" за пояс, захлопнул за собой дверь и, не обращая внимания на двух других, принялся за свою работу. В багажник, выдвинув заднее сиденье. Это был шанс, и он был вознагражден; на многих автомобилях, путешествовавших по северогерманской равнине, была установлена лопата, которой зимой можно было выкапывать снег из-под колес. Он без комментариев бросил его Эрике. Там был буксировочный трос, и его он тоже взял. Рядом с капотом, который он поднял, а затем он начал систематически отрывать каждый фут провода и троса, до которого мог дотянуться. От ствола березы он оторвал маленькие веточки с листьями и методично счистил отпечатки шин.

Джонни отошел на несколько ярдов в сторону дороги, затем снова посмотрел на место, где стояла машина. Не хороший, не плохой, лучшее, на что он был способен.

"Отсюда все пешком. Я думаю, мы в восьми милях от границы, а это значит, в пяти милях от Запретной зоны. Мы начинаем быстро и становимся медленнее по мере приближения, медленнее и осторожнее. Я хочу попасть в Запретную зону с наступлением сумерек, к тому времени, когда мы будем отдыхать, быть рядом с Внутренним забором ...'

"Что такое ограждение внутренних территорий?" - спросил Отто Гуттманн. Он казался неуместным животным, на его втянутых щеках пробивалась щетина, галстук съехал набок, костюм помят.

"В пятистах ярдах от границы есть забор с электроприводом, это внутренние районы".

"Вы можете провести нас через электрическую изгородь?" - Искра благоговения от Эрики.

"... Или в соответствии с ним, или сверх него. Он тянется, черт возьми, почти по всей длине сектора. Мы должны пересечь его, если хотим добраться до границы.'

"Что находится на границе?"

"Когда мы доберемся туда, когда мы будем рядом с этим, тогда и поговорим о границе".

Эрика настаивала. "Хорошо ли мы пока справлялись, Джонни?"

"Мы хорошо поработали, и все это еще впереди. Вы еще ничего не видели, только несколько ламп и сирены...'

Они начали ходить. Джонни ориентировался по заходящему солнечному свету. Та же процедура, что и раньше. Эрика с одной стороны, Джонни с другой, сохраняя силу Отто Гуттманна.

"Почему вы делаете это для нас?" - спросил старик.

"Это моя работа".

"Я снова говорю, почему"3.

"Это работа, которую мне дали ..." - сказал Джонни. "Контракт, который мне дали..."

"Людьми, которые были недостойны тебя, которые не предоставили машину.

Почему бы не бросить нас, не устроить свой собственный побег?'

Его голос был близко к уху Джонни, и его тон был мягким для возраста, убедительным по высоте. Никаких свидетелей, никаких магнитофонов, ничего, что могло бы вспомнить и сохранить в вечной памяти то, что мог бы сказать Джонни. Нет оправдания для дальнейшей лжи.

"Я должен это сделать, доктор, для меня это путь назад. Это избавляет меня от моего прошлого.

Ты знаешь, что в бою, в сражении, некоторые мужчины идут далеко вперед навстречу своему врагу и получают медали за отвагу, большинство из них заходят так далеко, чтобы их не называли трусами ...'

"Мы бы никогда не обвинили вас в трусости", - тихо сказал Отто Гуттманн.

- Нам не стоит больше разговаривать, - отрезал Джонни. "Звук проходит долгий путь. Мы и так уже наделали достаточно шума.'

Они начали в быстром темпе. Джонни не жаловался.

В Длинной галерее в Чекерсе, где накануне вечером он услышал о срыве плана ДИППЕРА, премьер-министр принимал Оскара Фроммгольца, министра торговли и члена Политбюро Германской Демократической Республики. Двое мужчин остались наедине с переводчиком с Даунинг-стрит.

Премьер-министр принял душ, затем позавтракал в своем номере, позвонил заместителю госсекретаря для получения последних отчетов.

Ему сообщили о бегстве Вилли Гуттманна. Он знал, что полицейское радио Магдебурга передало описания владельца британского паспорта, путешествующего под именем Джона Доусона, а также доктора Отто Гуттманна и его дочери Эрики. Он знал, что проверки на контрольно-пропускных пунктах в Мариенборне сократили автомобильное движение в Берлинском автомобильном коридоре до минимума. Ему рассказали вкратце о розыске в Восточной Германии, чтобы он мог нарисовать обрывки миссии.

Итак, встреча, которой потребовал от него сейчас министр торговли, была первой в кризисе, который обрушился на его плечи. И это был кризис, у него не было иллюзий. Гораздо больше, чем разрыв подростковых отношений между Соединенным Королевством и Германской Демократической Республикой. С этим можно было справиться, им управляли. Это было несущественно для более широкого кризиса. Ужасная некомпетентность этих людей в Германии вовлекла бы его во взаимные обвинения канцлера в Бонне. Федеративная Республика была вовлечена, потому что "ДИППЕР" стартовал с их территории, использовал их граждан, избегал каналов сотрудничества. Отвратительный бизнес, все это проклятое дело. В Вашингтоне были бы резонансы, они всегда были достаточно быстры, чтобы поднять вопросы об эффективности своих британских кузенов, когда разведывательная миссия проваливалась. Если бы европейские газеты пронюхали о скандале с неудачной операцией и напечатали, то внутренняя защита уведомления D была бы аннулирована, и история неудачи просочилась бы в британские СМИ. Побег Вилли Гуттманна стал последней каплей. Боже, как они могли быть такими глупыми?

Глупый и высокомерный.

В Палате представителей последуют вопросы, от которых ему придется уклоняться, вопросы относительно его контроля над механизмами управления.

Был бы большой общий смех. Эйзенхауэр столкнулся с этим, он столкнулся со сбитым самолетом-разведчиком и пилотом, который свободно говорил в тюрьме на Лубянке. У президента Соединенных Штатов на сердце было выцарапано имя Гэри Пауэрса, он выжил. Он пережил циклон... Но, Боже, он пострадал в процессе уборки осколков.

С приближением катастрофы премьер-министр вернулся к своему самому основному таланту. Он был хорошим бойцом, говорили на вечеринке, и не слишком чистоплотным в ближнем бою. Он брыкался, рубил и царапался, и он считал это своей единственной возможностью защиты.

Премьер-министр налил кофе, добавил сливок и молока и приятно улыбнулся, увидев холодное, враждебное лицо министра торговли.

"Я надеюсь, мы сможем быстро разобраться с тем, что ты хотел сказать. У меня есть около 15 минут... не хотите ли немного кофе... Я должен ходить в церковь... что я могу для вас сделать?'

" Мой первый секретарь поручил мне вручить Ноту протеста... нота самого серьезного протеста...'

Премьер-министр передал чашку с полным кофе. "Они довольно плохо воспринимают, когда я не на утренней службе, я читаю второй урок".

"... по вопросу, который серьезно влияет на отношения между нашими двумя странами..."

"Ты берешь сахар... продолжайте, я слушаю.'

"Мне было поручено самым решительным образом протестовать против преступного вторжения британских агентов-шпионов на суверенную территорию ГДР".

Премьер-министр ждал переводчика предложение за предложением.

"Я особенно усердно работал над улучшением отношений между нашими двумя народами, а не над их ухудшением".

"Мы расцениваем как оскорбление то, что в этот момент, когда я нахожусь здесь с миссией дружбы, британские диверсанты работают внутри наших границ".

"Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите. Тот факт, что вы мой гость здесь, в Чекерсе, должен свидетельствовать о важности, которую мы придаем вашему визиту в нашу страну. Эта чушь о диверсантах... переходите к сути, пожалуйста.'

Перед министром торговли кофейная чашка осталась нетронутой. Один из старых железных людей, этот. Сторонник возведения стены, разделяющей Берлин. Противник амнистии для политических заключенных по случаю 30-летия государства. Премьер-министр был очарован особенностью волос восточного немца, светло-серыми, как пудра, и необычным тем, что они стояли торчком с жесткостью садовой щетки.

"У нас есть исчерпывающие доказательства, предоставленные мальчиком по имени Вилли Гуттманн, который из-за своей любви к социалистическим принципам прошлой ночью пересек внутреннюю границу Германии, о британских махинациях против нашего народа.

Доказательства преступного заговора с целью похищения отца этого мальчика с нашей территории.'

"Абсурдно, министр торговли... Я где-то видел имя этого мальчика, думаю, я могу вспомнить это имя", - непринужденно сказал премьер-министр. "Он перешел на нашу сторону в Женеве... Глупый молодой парень, влюбленный в секретаршу-англичанку и желающий свить для нее любовное гнездышко. Потом она обнаружила, что все-таки не беременна, и бросила его. Я надеюсь, что прежде чем вы начнете оспаривать эти обвинения, у вас есть доказательства получше, чем это.'

"В течение следующих двух дней телевизионная служба ГДР передаст эти утверждения. Продюсером выступит Вилли Гуттманн, который расскажет свою историю, чтобы народы свободолюбивых стран могли оценить преступное поведение ваших агентов.'

"Я редко слышал подобную чушь. Что он собирался сделать с этим ученым, взвалить его на плечо и перепрыгнуть через этот ваш забор? Я нахожу крайне прискорбным, что ваше правительство опускается до такой клеветы и неправды..." Премьер-министр повернулся к переводчику. "Самые сильные слова, которые у тебя есть, Роджерс, я не хочу никакой чопорности".

"Прошлой ночью..." Министр торговли отрывисто ответил переводчику.

"Прошлой ночью шпион, который прибыл в город Магдебург под именем Джон Доусон, намеревался похитить доктора Отто Гуттманна, самого выдающегося ученого, и незаконно вывезти его за пределы наших границ".

"Вы должны передать Первому секретарю мой совет, чтобы он был максимально осторожен с тем весом, который он придает сплетням об этом парне Гуттманне

...'

"У нас есть неопровержимые доказательства".

"Когда вы будете моим гостем, министр торговли, окажите мне любезность и выслушайте меня. Было бы крайне прискорбно, если бы бредням брошенного юноши было позволено подорвать сотрудничество Великобритании и Восточной Германии. Я бы не приветствовал ничего, что ставило бы под угрозу хорошие отношения между нашими странами, и уж точно не придуманную историю, подобную этой. Где этот британский агент, этот диверсант?'

"Через несколько часов он будет арестован".

"Значит, доказательства совершенно необоснованны?"

"Для нас доказательства являются удовлетворительными".

"Для меня это звучит нелепо. Я хотел бы, чтобы вы подчеркнули Первому секретарю мою полную приверженность улучшению взаимопонимания между вашей страной и нашей. Благодаря гостеприимству, оказанному вам здесь, вы сами убедитесь, какую ценность мы придаем вашему визиту. Ты забываешь, что из-за юношеской истерии я вряд ли так думаю...

Ты даже не притронулся к своему кофе...'

"Благодарю вас... Я должен вернуться в Лондон.'

"Завтра вы должны прибыть в Мидлендз, на заводы Lucas и British Leyland".

"Если меня не отозвали в Берлин".

"Это было бы очень большим разочарованием для людей, которые пытались сделать так, чтобы вы чувствовали себя здесь желанным гостем".

"Я должен проконсультироваться с первым секретарем".

"Мой совет заключается в том, что он не должен быть опрометчив в своих действиях. Заверьте его, пожалуйста, что, если он предоставит конкретные доказательства присутствия британского агента в Германской Демократической Республике, доказательства, неопровержимо подтвержденные его арестом, тогда будет начато самое масштабное расследование поведения наших Служб. Я даю слово первому секретарю, что мне ничего не известно об этом деле.'

"Я не сомневаюсь, что такие доказательства будут представлены".

"Мои самые теплые пожелания Первому секретарю".

"Благодарю вас".

После ухода министра торговли и переводчика премьер-министр потянулся за кофе.

Он размышлял про себя. В конце концов, он пришел в тупик, и он был связан со Службой. Все, чего он боялся и чего стремился избежать, произошло, и он запутался в паутине, которую сплела Служба.

Та же сеть, которая поймала Энтони Идена в деле коммандера Крэбба. Та же сеть, которая продиктовала вежливые опровержения Гарольда Макмиллана о том, что Гарольд Эдриан Рассел Филби был пожизненным предателем. Глава правительства не мог отделить себя от своего разведывательного истеблишмента. Он выиграл себе немного времени и еще не подсчитал стоимость покупки. Едва ли вежливый уход министра торговли указывал на то, что сообщение будет передано Первому секретарю, и, возможно, совет может быть принят.

Теперь он должен ждать чуда. Фрилансер, о котором ему говорили, человек по имени Джонни Донохью, должен провести пожилого ученого и его дочь через эту непроницаемую границу. Граница, которая была плотно закрыта, сказал ему заместитель заместителя госсекретаря, граница, которая была украшена автоматическими пушками и минными полями. Только это могло спасти его от унижения из-за причастности к провалу ДИППЕРА.

Он допил свой кофе. Все это вопрос веры, предположил он. А в вопросе политических чудес он считал себя агностиком. Невозможно поверить, что фрилансер предложит спасение.

В комнату вошла его жена с двумя молитвенниками и Библией в руках.

"Нам действительно нужно спешить, дорогая".

"Я полагаю, что да", - сказал премьер-министр. "Я не чувствую себя ужасно похожим на черча".

Картер вышел из отдела коммуникаций в "Роудхаусе". Все уныние и мрак в Лондоне, все ждут, когда берлинская команда вернется на дневное расследование. Ему сказали, что имя Джона Доусона прозвучало по полицейскому радио Магдебурга.

Он бы сидел сложа руки и надеялся, что пыль осядет до того, как он тоже получит свои командировочные распоряжения.

Он прошел через автостоянку к бару "НААФИ". Да, он был на дежурстве.

Нет, пара кружек пива не повредила. Обеденное время в воскресенье, не так ли?

"Доброе утро, мистер Картер", большое радостное приветствие. "Господи, ты выглядишь как. если бы это была тяжелая старая ночь. Ты пришел за собачьей шерстью, не так ли?'

Чарли Дэвис из Британской пограничной службы непринужденно прислонился к стойке.

"Доброе утро, мистер Дэвис".

"Оказалось, что у меня не хватает сигарет, так что я заскочил за ними. Самые дешевые, которые вы можете достать здесь, дешевле, чем в дьюти фри в аэропорту, вот что я сказал жене.'

"Да, это была немного тяжелая ночь

Чарли Дэвис заказал два пива.

"Ты скоро собираешься вернуться, не так ли?"

"Я не знаю... Я имею в виду, что мне никто не сказал. Они могут достаточно хорошо управлять магазином и без таких, как я. Картер печально улыбнулся. "Если бы я пробыл здесь шесть месяцев, они бы там ничего не заметили".

Теплая улыбка сползла с лица Дэвиса. "С другой стороны есть довольно старый клапан", - сказал он, понизив голос. " Я разговаривал с сотрудником BGS

... они разбирают машины на части на контрольно-пропускном пункте, в миле позади - в Мариенборне. Хорошая работа, сегодня воскресенье, был бы настоящий хаос, если бы грузовики тоже были на дороге. Говорят, что охрана на автобане действительно жестокая ...'

"Я знаю", - сказал Картер. Как бы запоздало подумав, он добавил: "Не хотели бы вы подышать со мной свежим воздухом, мистер Дэвис?"

Менеджер NAAFI недавно проложил приблизительную трассу рядом с проездом. Сержант королевских ВВС, его жена и маленькая дочь гоняли мяч по лужайке. Вне пределов слышимости низкого и неуверенного голоса Картера.

"Вы простите меня за то, что вопрос может показаться довольно глупым, мистер Дэвис ..." Картер уставился на густую пучковатую траву. "Но каковы шансы у парня выбраться прямо сейчас?"

"Зависит от того, кто он такой, что он знает".

"Находчивый, лет тридцати, в хорошей физической форме... Я не знаю, как много он знает.'

Дэвис посмотрел на своего собеседника с оттенком сочувствия. "Твой парень вон там, не так ли? Это то, что их возбуждает?'

"Может быть", - сказал Картер.

"Он примерно пять футов десять дюймов ...?"

Картер пристально посмотрел в лицо Дэвиса.

"... темно-каштановые волосы, пятно крови с правой стороны носа".

"Что-то вроде этого".

"Называет себя Джонни, не утруждает себя фамилией. Акцент немного северный.'

- Он был здесь? - спросил я.

- Неделю назад, - осторожно ответил Чарли Дэвис. "Он провел здесь два дня

... вышел с нами при дневном свете и заставил нас проговорить полночи.'

Два пропущенных дня, Джонни хотел освежить свой немецкий. Умный, вдумчивый Джонни. Приезжайте на границу, чтобы найти экспертов, людей, которые знают. Встал на свои места. Джонни сам покупает себе страховку, Джонни сам принимает меры предосторожности. Джонни, не верящий всему тому бромиду, который Моуби и Картер влили ему в глотку в Холмбери.

"Я жду именно Джонни", - сказал Картер. Пройден один виток трассы. Неподалеку визжала от восторга дочь сержанта.

"Еще раз, мистер Картер, о чем был вопрос?"

"Шанс, что он это сделает..."

"Он сам по себе, не так ли?"

"Я не знаю".

Дэвис задумался. "Он провел все свое второе утро в одном секторе, он казался достаточно удовлетворенным тем, что увидел. Он не из тех парней, которые много болтают, не так ли?'

"Если бы он собирался приехать, то начал бы сегодня рано утром, но не в обстоятельствах, которые он выбрал, понимаете, что я имею в виду?"

"Если бы он добрался до забора, когда бы он закончил... ты об этом спрашиваешь?'

"Да".

"Мы говорили об этом. Я сказал ему, что большинство людей, которые пересекают границу, провели полные 24 часа в непосредственной близости, впитывали схемы патрулирования, что-то в этом роде.'

"И так..."

"Если бы он следовал этому, он бы не пришел сегодня вечером. Он собирался попробовать это сделать в понедельник вечером.'

Картер вздохнул, вдохнул воздух, который теперь нес в себе слабую влагу надежды. "Что это был за сектор, на который он смотрел?"

"Похоже, ему понравился участок того, что мы называем лесом Ротерид, примерно напротив деревни Уолбек на их стороне... Я доставлю тебя туда завтра утром.'

"Благодарю вас".

"Мы все считали его чертовски милым парнем. Он вернулся ко мне домой и поужинал с семьей, заставив всех смеяться. Он знает все, что важно на последних нескольких ярдах, но то, что вы видите с нашей стороны, - это еще не половина дела. Ты знаешь это, не так ли?..'

"Во сколько мне прийти утром?" - спросил я.

"Попробуй около 10. Я освобожу почту, мы выпьем кофе, а затем выбежим туда.'

"Ты так и не ответил на мой вопрос", - сказал Картер с мягким упреком. "Каковы его шансы?"

"И вы не ответили на мой вопрос, мистер Картер, сам ли он по себе. ..

Я сформулирую это так, если бы его не было здесь на этой неделе, я бы похвалил его за шансы. Он впитал все, что мы могли ему дать на границе, и ему понадобится это и все остальное. Если он везет пассажиров на буксире, и они не того качества... ну, тогда это очевидно, не так ли?'

Картер угрюмо кивнул.

"Я вне очереди, мистер Картер, но для меня это немного странно, все это дело. Ты в Хельмштедте, Джонни вон там, и ты, не зная, что твой парень был здесь на этой неделе, осматривал это место... Я скажу тебе, что он сказал.

Никто не потратил и пяти минут на то, чтобы выяснить, как он собирается бежать домой, если то, что он задумал, сорвется... Я знал, что он переходит границы, он так и сказал. Он посчитал, что вы оставили его с голой задницей, вот почему он пришел к нам.'

"Как вы сказали, мистер Дэвис" вне очереди... Увидимся утром.'

Картер чувствовал себя стариком, когда шел к "Штеттинер Хоф" и кровати, по которой он скучал прошлой ночью. Неуместность на тротуаре, когда процессия проходила мимо. У него не было возможности вмешаться, он ничего не мог сделать, чтобы повлиять на судьбу Джонни. Беги быстро, Диппер, беги глубоко. Он вспомнил винтовку, которую видел в руках охранника у реки, высоту проволоки и автоматические пистолеты, которые поблескивали в свете раннего утра. И Чарли Дэвис сказал, что это еще не половина дела.

Вилли Гуттманна забрали из офиса Гюнтера Спитцера.

Теперь он сидел в прихожей с заячьими стенами с человеком, который молча наблюдал за ним, носил очки с толстыми линзами близко к лицу и не снял плаща. В течение всего утра он разговаривал со многими людьми, команды из SSD и советской военной разведки и КГБ прибыли из столицы Восточной Германии, чтобы допросить его. Его побег с контрольной точки Альфа, казалось, не произвел на них впечатления. Когда он спросил о своем отце, вопросы были проигнорированы. Их интересовал только Холмбери, люди, с которыми он там разговаривал, и ограничения на информацию о Падольске, которую он передал британцам.

Если бы они не воссоединили его с отцом, если бы они не рассказали об аресте Отто Гуттманна, то это могло означать только одно. Его отец, Эрика и Джонни бежали, бежали вслепую и изо всех сил в поисках безопасности.

Он съел свой обед со стального подноса - жилистое мясо и вареную капусту. Спасение его отца от захвата было в руках Джонни. Он вспомнил Джонни в Холмбери, тихого и задумчивого, сидевшего на стуле позади него, когда Картер задавал вопросы. Джонни, который редко смеялся и дистанцировался от остальных. Он вспомнил, как смотрел из окна своей спальни высоко в доме, вниз, на внутренний дворик, и наблюдал за вечерней тренировкой, укреплением ног, плеч и живота. Он снова услышал топот сапог.

И он предал Джонни, он рассказал о нем людям из Берлина, и только Джонни мог вывести своего отца и Эрику за пределы досягаемости их наказания.

Вилли отодвинул от себя поднос с наполовину опустошенной тарелкой. Мужчина, который сидел за столом напротив, ничего не сказал, и Вилли уронил голову на руки.

Гюнтера Спитцера отправили домой на ночь, потому что люди более высокого ранга взяли на себя организацию охоты на ученого, его дочь и агента британской разведки. Незнакомец сидел в кресле за его столом и отдавал распоряжения его сотрудникам, новички разговаривали по его телефону. Они приходили и уходили через его дверь без подтверждения.

Когда он добрался до своей квартиры, усталость, жалость к себе и разочарование нахлынули на Ренату. Она была единственной целью в пределах досягаемости.

Она лежала на их кровати, и ее стоны, всхлипывания утроились в его ушах, пока он оставался, сгорбившись, в кресле через комнату от нее. Кровь из пореза под ее правым глазом просочилась на наволочки. Синяки на ее горле стали разноцветными.

Он накричал на нее с гневом, которого она никогда раньше не видела.

"Ты должен был знать... Ты мне ничего не сказал... ты был ее другом.

Она хотела поговорить с тобой, ты должен был знать... Ты заставил меня заплатить за их ужин, ты заставил меня кланяться и заискивать перед ним, как будто он великий человек, ты должен был знать... Сука, сука, и ты уничтожила меня...'

И, несмотря на обвинения, он все бил и бил ее. Она не сопротивлялась, просто съежилась и использовала свои руки, чтобы защититься от агонии, причиняемой рукой в перчатке.

"Она мне ничего не сказала... Я обещаю... она ничего не сказала, Гюнтер.'

Тихий, низкий, задыхающийся голос.

В течение дня поезда, идущие на Запад, обыскивались с особой тщательностью. Все остановились на перекрестке Мариенборн, где линии были обнесены высокой проволокой. Пограничники с пулеметами по бокам вагонов, команды из восьми человек, поднимающиеся на борт с факелами и жезлами для проникновения в узкие ниши крыши, с лестницами и кропотливой приверженностью делу. Задержки росли, поезда ходили с опозданием.

Собаки-ищейки, привезенные из Магдебурга, нашли место примятой травы рядом с подъездной дорогой к автобану, но потеряли след на проезжей части и печально сидели на коленях у кинологов. Поступили новые заказы на расширение охоты.

Прошло семь часов с того момента, как школьный учитель Барлебера сообщил об угоне его автомобиля Trabant в Volkspolizei Kreisamt и до поступления этой информации на столы людей, которые приехали из Министерства внутренних дел.

И след простыл.

Не было никаких оснований для паники среди людей, которые руководили розыском. Нет причин для беспокойства. Пусть англичанин и его последователи бегают и ошибаются в сельской местности. Они должны подойти к границе, они должны бежать в том направлении. Там их бы забрали. Неизбежен. Их погнали бы к границе, забору и охранникам.

Из штаба батальона в Сеггерде ротам в Локштедте и Дорене, а также Веферлингене и Вальбеке было передано указание сохранять особую бдительность. В "Вальбеке" Хайни Шальке выслушал брифинг своего политоффизиониста. Новая яркая нашивка на рукаве его мундира придавала ему сосредоточенности.

Река осталась позади, но холод воды, по которой он переходил вброд, прилипал к ногам Джонни, а плечи ныли от тяжести поездок на спине свиньи, которые он устроил для Отто Гуттманна и Эрики. Два путешествия, когда его ботинки скользили по илистому дну, нащупывая твердые камни.

По пояс в холодной, грязной воде, и, возможно, небольшая канализация, сливаемая в реку. Когда они закончились, от него воняло, и не было времени как следует вытереться. Он пытался вытереться носовым платком, который превратился в мокрое месиво, он спустил брюки до лодыжек и отжал их, он растирал ноги, чтобы согреться. Доктор и Эрика наблюдали за ним в измученном молчании.

А затем они двинулись дальше, направляясь на запад, перейдя реку вброд.

Держась леса, избегая дорог, обходя предупреждающие знаки, запрещающие въезд без драгоценного разрешительного документа, пройдя на цыпочках мимо пары пограничников, которые курили и разговаривали, Джонни провел Отто Гуттманна и Эрику в Запретную зону.

Там, где когда-то были срублены деревья, где теперь рос густой подлесок, он объявил остановку. Все их нервы натянуты из-за длительного и возрастающего риска разоблачения. Время для привала, время для бивуака: ни одеял, ни еды, ни питья. Ничего, кроме шанса на отдых.

Под пологом леса быстро наступил вечер, отбрасывая тени, обманывая глаза.

Они осели на землю. Эрика ухаживала за отцом, вытирала влагу с его лба, расстегнула воротник, сняла обувь. У старика было пугающе белое лицо, его дыхание было неровным, а угасающий свет играл во впадинах его глаз, на впалых щеках.

Еда, Джонни, бедному попрошайке нужна еда. И только Джонни мог принять решение о том, стоит ли наниматься к Отто Гуттманну. Он никогда не должен был брать их с собой ... Но Джонни дал обещание, а обещание было таким же обязательным, как контракт...

Звук голосов вытеснил эту мысль из его головы.

Тайные голоса. Те, что у мальчика и девочки. Раздался треск сломанной ветки, раздался треск надломленной ветки. Джонни приложил палец ко рту, призывая к полной тишине. Кто еще мог прийти в это кровавое, запретное место в это время? Джонни вытащил "Стечкин" из-за пояса брюк, проверил, взведен ли он, убедился, что предохранитель не установлен. Кто еще мог прийти в кровавую зону убийств?

Джонни жестом показал Эрике, чтобы она оставалась на месте. С уверенностью крадущейся кошки он исчез из ее поля зрения.

Глава двадцать первая

Для Ульфа и Ютты лес был опасным и чужим местом. Здесь не было никакой безопасности, никакой благодарности с их стороны за темный, маскирующий покров деревьев и зарослей. Они прижались друг к другу, его рука лежала у нее на плече, а ее лицо покоилось на его щеке. Они говорили тихими, осторожными голосами, отрывистыми предложениями, которые часто прерывались, когда они прислушивались к ночным звукам вокруг них.

"Когда мы перейдем границу, Ульф, что с нами произойдет, куда мы пойдем?"

"До первой фермы, до первого дома..."

"Как они встретят нас?"

"... они дадут нам что-нибудь поесть, они позвонят властям".

- Полиция придет навестить нас?'

"Они отвезут нас в местечко под названием Гизен ... к северу от Франкфурта... они дадут нам там деньги...'

"Являются ли эти деньги наградой за то, что мы сделали?"

"Это просто для того, чтобы помочь нам начать нашу жизнь".

"Я хочу жить в Гамбурге, где мой дядя..."

"Тогда мы скажем им, Ютте, мы дадим им его имя".

"У моего дяди там большая фабрика, он владелец фабрики, все это принадлежит ему. Мой дядя - богатый человек

"Возможно, он поможет нам, когда мы будем готовы покинуть Гизен".

"Мой дядя предоставит мне комнату".

"Возможно, он не захочет, чтобы мы двое жили там "

"Он сказал, что будет добр ко мне".

"Мы должны думать о будущем, Ютте".

Ее голова сердито отодвинулась от его лица. "Я не меняю одну тюрьму на другую. В Берлине у тебя могла бы быть небольшая квартирка и немного дешевой мебели. Я еду в Гамбург не только для того, чтобы стать домохозяйкой

... Я еду туда, чтобы жить...'

"Да, Ютте, мы едем туда, чтобы жить вместе".

"... конечно, Ульф, конечно".

Она откинула голову ему на плечо, и он почувствовал прохладную, гладкую, как бумага, кожу, и он понял, что любит ее, что он не мог поверить, что когда-нибудь полюбит другую девушку. И цена, которую он должен заплатить за ее любовь, была высока, так же высока, как забор из плотной сетки, так же высока, как треск автоматических пушек, так же высока, как вой сирен в глубинке.

"Ты что-нибудь слышал...?" Ютте был напряжен, насторожен.

"Ничего".

"Что-то сдвинулось... рядом с нами...'

Она указала рукой в чернильную темноту, напрасный жест. Он чувствовал ее страх, прерывистое дыхание.

"Я ничего не слышал".

"Было какое-то движение..."

"Возможно, это была свинья, здесь их много". Он вспомнил, как однажды, патрулируя в лесу Спеллерсиек, недалеко от того места, где у Советов был наблюдательный бункер, он напугал свинью. С ней были все ее детеныши, их было семь или восемь. Он вспомнил крушение их стремительного полета, свой собственный ужас.

"Никто бы сюда не пришел?"

"Не так близко к границе. Не в комендантский час. Там были бы только охранники. Ты бы их послушал, - злобно сказал Ульф. "Вы бы услышали их неуклюжие шаги".

"Эта свинья не причинит нам вреда?"

"Ничто не причинит тебе вреда, я бы этого не допустил..."

Они мило рассмеялись, наедине, вместе, и его рука напряглась на ее плече. Он задавался вопросом, взойдет ли луна, изменили ли патрули свой ночной распорядок, были ли какие-то изменения с тех пор, как он покинул гарнизон Уолбека.

Из складки в земле, где он лежал, Джонни иногда мог видеть мальчика и девочку. На мгновение лунный свет освещал блеск зубов мальчика, проблеск белого воротничка блузки девочки. В остальном две нечеткие, слившиеся фигуры. Только их голоса были ясны. Джонни подошел бесшумно, с скрытностью эксперта. Однажды он пошевелился, когда насекомое укусило его в живот. Быстрое, сдержанное действие.

Джонни лежал неподвижно и прислушивался.

"... Ты собираешься любить меня, прежде чем мы уйдем...?" Поддразнивание девушки теперь, когда страх перед дикими свиньями прошел.

"Не сейчас... не здесь.'

"Почему бы и нет?"

"Потому что... потому что мы должны бежать сегодня вечером.'

"Неужели у тебя не хватит сил?"

"Позже..."

Джонни похож на старика в грязном плаще, который прячет руки и ночью подкрадывается к подросткам.

Сначала он пришел, затаив дыхание, нервы его кричали, "Стечкин" целился в голоса, и поскольку он впитал разговоры молодых людей, он мог позволить пружине раскрутиться. Он поставил пистолет на предохранитель.

То же, что и у тебя, Джонни ... но фантастический. Фантастично, что на тысячах квадратных миль леса вдоль границы, под теми же проклятыми деревьями, лицом к тому же проклятому сектору, должна быть другая группа...

Фантастический... Он слышал, как девочка подначивала мальчика, как тот мягко отвечал, и он был расслаблен темпом их разговора. Он представил, как руки девушки скользят под рубашку парня, и он отталкивает ее, и как ее рот покусывает его ухо, и как он кривит лицо...

Чудовищность того, что он знал, поразила Джонни.

Они собирались сегодня вечером, не так ли? Пересматриваю в эти темные часы.

Шаги по вспаханной полосе, и последующее включение фонарей, поисков и собак. Последовали новые патрули, активизировалась деятельность, поскольку пограничники пытались оправиться от своей неудачи. Если бы эти двое перешли границу, то каждый человек в компании Уолбека отсутствовал бы по ночам в течение недели. Такова была процедура, таково было то, что ему сказали. Они плотно закрывают его, как только происходит прорыв, никогда в одном и том же месте дважды.

Если они перейдут, то ты сломлен, Джонни.

Если они перейдут границу, Джонни должен взять палки в руки и направиться вдоль забора туда, где тише, где кнопка тревоги оставлена не нажатой. Отто Гуттманн не выдержал еще одного похода по пересеченной местности. Форсированный марш и день без еды, это последний предел. Что делать, Джонни?

Что делать с маленьким хитрым препятствием на пути плана Моуби и надежд Генри Картера? О чем вам говорит тренинг? Ты сметаешь их с пути к чертовой матери. Но они всего лишь дети, дети, которых Смитсон хотел бы расцеловать за их храбрость, и у них такое же право переступить черту, как и у тебя, Джонни. Это мораль, это логика, это для выхода за пределы Запретной зоны. Ты не смог бы этого сделать, Джонни. Не для девушки, которая хочет кошелек, полный немецких марок, и прогулку по Юнгфернштайг в центре Гамбурга. Не для мальчика, у которого есть идея, что свобода - это квартира, на которую он копит, и мебель, которую он может себе позволить. Ты не смог бы этого сделать, не последовал бы за ними к забору во внутренних районах. Не брать палку и не бросать ее о забор во внутренних районах, не включать сигнализацию, не расставлять патрули по домам, не направлять оружие. Если бы они поймали их во внутренних районах, то патрулирование следующей ночью было бы в обычном режиме, как раз для Джонни, Отто Гуттманна и Эрики. .. вы просто не смогли бы этого сделать.

Не у кого спросить. Не с кем обсудить суть. Джонни принимает решения. Джонни один. Моуби сказал бы, чтобы мы разнесли их к чертям собачьим. Картер сказал бы, что нужно найти способ остановить их, вести переговоры и идти на компромисс.

Чем ты занимаешься, Джонни?

Однажды он вынес приговор за жизнь девушки, и один раз - это дважды слишком много, и Мэйв О'Коннор в деревенской могиле под горой Слив Галлион.

Она никогда не видела прослушку. Если бы он рассказал ей всю правду об этом, он бы привел ее в ужас.

"Когда мы уйдем отсюда, Ютте, пути назад не будет.

Мы продолжаем с первого шага.'

Она прижалась к нему щекой и носом. "Я знаю".

"Если мы должны вернуться, то это сейчас".

Поцелуй на его губах был нежным.

"Ютта, послушай... мы должны вести себя очень тихо, когда покидаем это место. Мы идем по тропинке, которая ведет к хижине дровосека. В одном месте на пути есть растяжка. Я знаю, где это, и есть тропа, по которой патрули объезжают его... Мы подходим к хижине дровосека, а затем идет первая расчищенная полоса, где находится Внутренний забор. Его высота составляет менее двух метров, но верхняя половина состоит из проволочных жил, на которых установлены сигнализаторы и индикаторы, срабатывающие при повреждении провода. Ютта, ты должна помнить это..."Он взял ее лицо в свои руки, он был так напуган сам, так испугался за нее, что слезы навернулись ему на глаза. "В том месте, куда я вас веду, внутренние районы находятся близко к границе, ближе, чем где-либо еще, в 400 метрах. С вашей помощью я могу перелезть через забор, не задев провода. Вы приходите тогда, и когда вы подниметесь, зазвонят колокола.

Тогда мы должны действовать очень быстро, и у нас есть палки в колеса. Последнее ограждение высотой три с половиной метра оснащено автоматическими пушками. Я брошу палочки на их провода, чтобы зажечь их, затем мы снова поднимемся ...'

"Я понимаю".Ютте говорит слабым, надтреснутым голосом.

"Когда мы поднимаемся, ты должен держать руки в манжетах своего пальто. Проволока наверху очень острая, вы помните это?'

"Да".

Ютте, мы должны пробежать весь путь от внутренних районов до пограничного забора. Будет шум, люди будут кричать, возможно, они будут стрелять... вы никогда не должны оглядываться назад, вы должны следовать. Куда бы я ни повел, ты должен следовать.'

"И ты будешь со мной, рядом со мной?"

Ульф поцеловал Ютте в лоб, затем притянул ее к себе и прижал к своей груди, прижал ее тело к своему, почувствовал биение ее сердца и тепло ее крови.

"Мы должны идти, Ютте..."

Они поднялись на ноги и начали ощупью пробираться к тропинке между кустами и папоротником. Они не видели мимолетную фигуру, которая следовала за ними.

Они были молоды, и они были друг у друга

У них были возможности.

Это был не тот план, который бы понравился Джонни. Они будут делать карьеру между Внутренним забором и границей с огнями и сигнализациями позади них... Джонни действовал осмотрительно, взвешивал каждый шаг и оценивал каждую проблему. И у Джонни была туша Отто Гуттманна, чтобы замедлить его, и не было никакой любви... только кровавая работа, только грязный контракт, который он подписал с Чарльзом Моуби серым майским утром. У них была такая возможность, и если бы они добились успеха, то Джонни, Отто Гуттманн и Эрика не пересекли бы границу следующей ночью.

Лучше потерпеть неудачу, Джонни, лучше потерпеть неудачу и знать, что ты всего лишь палка, брошенная о забор во внутренних районах, и охрана, джипы и их оружие будут подняты по тревоге. Никаких свидетелей предательства.

И он жил бы с этим каждый час бодрствования своей жизни, каждую минуту сна. Это тоже могло быть оправдано, просто глупая девчонка, которая хотела пройтись по магазинам в Гамбурге, не занимала высокого места в иерархии рядом с Отто Гуттманном из Падольска.

У тебя не хватит духу на это, Джонни.

Топот их ног по тропинке влек его вперед. Что бы они сказали, Гуттманны? Доктор и Эрика, которых он привез на границу. Сказали бы они, что дети должны отправиться в Глубинку? И их не нужно было спрашивать, не так ли? Решать только Джонни.

Они пришли к хижине дровосека.

Забор перед ними был чистым, отблески света играли на ромбовидной сетке нижнего провода, а над ним - на наэлектризованных нитях.

Первый барьер. Жуткая, отчаянная тишина в лесу позади них и за их пределами. Целую минуту они стояли и слушали глубокую тишину, которая отражалась от стен из деревьев. Они были далеки друг от друга, напрягали свои чувства, напуганы и скручены.

"Ты готов?" - спросил я.

Ульф чувствовал против себя кивок согласия, постоянную дрожь.

"Ты помнишь все, что я сказал?"

"Да", - сказала она, ее разум был пуст.

"Никогда не оглядывайся назад..."

"Я люблю тебя, Ульф".

Только любовь к девушке могла продвинуть его вперед. Ни за что меньшее, чем мечта и обещание, он сделал бы шаг к проволоке.

Он сжал ее руку, вырвался и направился к задней части хижины дровосека, где хранились бревна и ветки для разжигания костров. Он видел штабеля дров во время патрулирования, и они были там, где он ожидал их найти. В темноте его руки пробежались по деревяшкам, пока он не нашел три ветки, все, что ему было нужно для его цели.

"Недалеко от границы есть кювет для транспортных средств, мы лежим там, защищенные, пока я взрываю оружие".

"Да".

Она все еще не понимает, после всего, что он сказал. Повезло Ютте.

Затем он взял ее за руку и быстрым, резким шагом потащил к забору.

Забор с внутренней стороны возвышался выше уровня ее глаз. Деревья за окном были очень близко, а напротив нее начиналась тропинка, ведущая в лес. Ульф забросил ветки высоко над верхними проводами. Ютте наклонилась, сцепив пальцы, и почувствовала, как ботинок Ульфа впился в ладони, его рука на ее голове поддерживала равновесие. Она напрягла мышцы, собрала силы для импульса толчка, который она должна была дать, ждала его команды.

Момент ожидания.

"Теперь..." - хриплый шепот Ульфа.

Она вскинула руки вверх, почувствовала, как его тело пронеслось мимо нее в воздух, и поняла, что силы покинули ее, что его прыжок был фальшивым. Она стояла, окаменев, когда провода запели от его удара. Тень перед ее лицом, извивающаяся в поисках поддержки. В то же мгновение сирена лавиной ворвалась в ее сознание, и ботинок Ульфа с размаху врезался ей в лицо.

В сотне метров от них, как будто в унисон с сигналом тревоги, вспыхнули два красных и зеленый огонька, указывающие на местоположение помехи.

"Помоги мне... помогите мне. - закричал Ульф, отстраненный и безумный.

"Что мне делать...?"

Шум нарастал, поднялся от рычания до крещендо.

"Подтолкни меня..."

Она увидела, как молотящие руки хватаются за цементный столб. Она вытянулась во весь рост и ударила кулаками по его телу, отталкивая его в темноту, через забор.

Даже падая, Ульф мог представить сцену в командном бункере. Когда он упал, и трава бросилась подхватывать его, он увидел, как на консоли замигала маленькая белая лампочка. Бурная деятельность, которой заслуживал бы свет. Бросок дежурного персонала к микрофону, который соединял бункер с радиоприемниками пеших патрулей, сторожевых вышек и земляных бункеров.

Он приземлился жестко, неловко, и боль мгновенно пронзила его лодыжку. Они бы побежали за джипами.

"Дай мне свою руку

Крик Ютте был далек от него, отстраненный и нереальный. Он был так устал, так слаб, он хотел только отдохнуть на прохладной траве у забора, он хотел только лечь и уснуть там. В шоке, в изнеможении, в агонии.

Но сирена в воздухе не давала ему уснуть, сирена и боль в ноге, боль и крик Ютте.

"Помоги мне. Прекрати, блядь, хныкать, помоги мне...'

"Вернись..." - закричал Ульф.

"Мы не можем..."

"Мы должны".

- Помоги мне. - Она выплюнула слова в него через плотную сетку.

Она ухватилась за проволоку. Забор покачнулся, прогнулся под ее весом.

Она взбиралась, теряла опору, падала назад, снова взбиралась. Появился новый звук, конкурирующий с сиреной, новый нарушитель. Ютте не знала об этом, не знала ничего, кроме усилия, с которым она поднималась верхом на проволоку. Ульф услышал это, услышал и узнал приближающийся рев джипа. Он, пошатываясь, поднялся на ноги, покачнулся, когда поток боли прорвался в его голени и бедре, поднялся, неуверенно встал и ждал, чтобы смягчить ее падение.

Она соскочила с проволоки, и ее вес и размахивающие руки ударили его в грудь и лицо, и оба вместе они упали на землю.

Ютте вскочила на ноги, Ульф растянулся на спине. Она видела его лицо, видела зажмуренные глаза, которые пытались выдавить боль. Она видела так ясно, вплоть до блестящих капель пота на его шее. Ульф был освещен в ее взгляде, и она была озадачена и не могла понять источник света.

Даже когда джип затормозил, она все еще не могла понять, что за свет появился. Она дернула Ульфа за руку, чтобы поднять его на ноги.

"Давай, свинья, беги".

Ненависть к павшему Ульфу Беккеру вскипела в ней. Презрение искривило ее губы. Она была дочерью директора комбината, он был сыном машиниста... она оказала ему свое доверие, а он подвел ее. Ее дядя сказал, что один из группы должен знать границу, если хочет добиться успеха, и это был тот, кого она выбрала, это был тот, кого она нашла и отдала себя, этот

... эта дерьмовая свинья.

"Вставай... вставай".

Единственный выстрел.

Один выстрел из винтовки с дальностью поражения 1000 метров. Охранник с винтовкой на плече и яркой нашивкой на руке стоял менее чем в 30 метрах от Ютте Гамбург. Пуля задела одну из нитей наэлектризованного провода и, кувыркаясь, ударила ее в верхнюю часть спины.

Она упала, отшвырнулась и врезалась в Ульфа Беккера. Ее кровь бросилась ему в лицо. Ее рот был широко раскрыт от гнева, в глазах застыло презрение.

У джипа сержант спросил: "Почему ты стрелял?"

"Я думал, она собирается баллотироваться", - ответил Хайни Шальке.

У линии деревьев Джонни отвернулся и пошел обратно по тропинке.

"Стечкин" был у него в руке, когда джип затормозил. Глупо, на самом деле. Бесполезный и ненужный, потому что никогда не было возможности вмешаться. Никогда не включался, никогда не рассматривался вариант.

Он не смог бы спасти их. Он шел по сухой тропинке с той же точностью, с какой шел сюда, направляясь к месту, где оставил старика и Эрику. Это была бы напрасная жертва. Они хотели животное, холодное как лед и лишенное чувств, когда они пришли на Черри-Роуд, они сделали правильный выбор... Он никогда не забудет изображение искаженного яростью лица девушки.

Цена была уплачена, доступ к границе был куплен. Он должен был пойти на следующий вечер с Отто Гуттманном и Эрикой.

Далеко позади него раздавался шум двигателя джипа. Они заберут свои трофеи обратно в командный бункер, девушку, в которую стреляли, мальчика, который станет их пленником.

Отто Гуттманн спал, положив маленькую и хрупкую голову на колени Эрики.

Его не разбудил ни выстрел, ни сирена, завывавшая в деревьях вокруг них, ни вздрагивание его дочери при незаметных звуках приближения. Ее руки защищали его лицо, пока она вызывающе ждала.

"Эрика... это Джонни... - шепот из темноты, а затем тень приблизилась, бесшумная и быстрая, пока он не присел рядом с ней.

"Стрельба... шум... Я думал, это был ты. Что произошло?'

"Мальчик и девочка пытались пересечься..." - Грубый ответ, неохотный ответ. "Охранники открыли по ним огонь".

- Ты видел это? - спросил я.

"Я видел это".

"У них получилось, они ушли?"

"Девочка была убита, мальчик попал в плен".

"Ты видел, как все это происходило?"

"Это было жалко, они были детьми, они вели себя как дети".

"Но храбрый...?"

"Храбрые, да ... Во всем остальном они были жалкими. Я слушал их, когда они говорили, прежде чем они пошли вперед... тогда я думал, что у них был шанс, я думал, что пока они не пришли в Глубинку, первая проволока... на этом все закончилось. У них никогда не было шанса.'

"А для нас...?"

Решимость стала глубже в его голосе. "Мы отправляемся завтра, мы отправляемся завтра вечером. Для нас все по-другому.'

"Чем это отличается для нас?"

"Потому что я не ребенок", - свирепо сказал Джонни.

Он опустился на землю и вытянулся рядом с ней, почувствовал, как его рука коснулась ее руки, хотел обнять ее, хотел прильнуть к ней, хотел, чтобы она обняла его, как обнимала своего отца.

"Каким было бы их представление о свободе, Джонни? О чем они мечтали?'

"Он хотел снять квартиру и купить мебель. Она хотела красивое платье из магазинов в Гамбурге.'

"Говорили ли они о своей свободе, о том, что она для них значила?"

"Это пустое слово, оно ничего не значит".

"Для тебя ничего, Джонни, для них все. Если кто-то приходит в это место, осмеливается прийти сюда, тогда пламя должно гореть... Отсутствие свободы находится за пределами вашего опыта.'

"Я должен поспать, Эрика".

"Можешь ли ты спать, когда у тебя на глазах убили девушку?"

Глаза Джонни были закрыты. Изнеможение расползалось по его телу, разрастаясь в его сознании как гриб. "Когда мы пересечем границу, тогда мы сможем поговорить о свободе..."

"Тогда слишком поздно... вы должны знать, что такое свобода, прежде чем подведете нас к прослушке.'

"Это не важно".

"Вы думаете, люди будут рисковать своими жизнями ради чего-то, что не является важным?"

"Это просто работа. Эрика, это общая сумма, вот и все. Джонни приподнялся на локте. "Мне заплатили за это, я взял деньги.

У меня старая мать, и ей нужны дешевые сосиски из магазина на углу, и электричество, и уголь, и новое пальто на зиму, и я покупаю их.

Я заплачу за них, потому что я приехал в Магдебург. Ты понимаешь? Я не дурачусь с такими умными словами, как свобода... Девушка сегодня вечером, все, что она хотела, это какую-нибудь красивую одежду, новую Главную улицу, по которой можно прогуляться. Это была идиотская причина, чтобы быть убитым.'

"Ты жесток, Джонни..."

"Парень, который был с ней, он любил ее. Они говорили о любви, и это был пустой звук. Теперь любви нет, потому что она завернута в окровавленное одеяло и мертва, а он в цепях в камере.'

"Любила ли она его в конце?"

Джонни вгляделся в ее лицо. "Эрика, ради Бога, оставь это

... не имеет значения любовь, еще одна чертова неуместность, все, что имеет значение, - это план переступить черту. Любовь - это, черт возьми, не подстава... '

"Мы собираемся перейти границу, Джонни?"

"Я не знаю..."

Он осел обратно на землю, и его голова покоилась на спутанной траве и склонившемся папоротнике. Он выгрузил гранаты из своего анорака, съежился в поисках комфорта. Его рука поднялась и вцепилась в ночной воздух, и Эрика взяла ее, прижала его пальцы к себе и согрела их.

"Когда Вилли уехал из Женевы, это было для того, чтобы обрести свободу?"

"Ты должен спросить его".

"Нечто большее, чем те двое, которых ты нашел сегодня вечером, то, что искал Вилли. Скажи мне, что это было что-то большее, Джонни.'

"Он должен сказать тебе сам... Мне жаль, Эрика.'

Глава двадцать вторая

Его разбудило давление ее руки на его рот. Первое известное ему ощущение было от тяжести ее пальцев на его губах. Даже когда его глаза заработали, а разум пришел в движение, он схватил ее за запястье. Он не мог сдвинуть ее с места, пока не проснулся и не осознал, пока не увидел пальцы ее другой руки, растопыренные в предупреждении о тишине. Она указала на подлесок в направлении тропинки.

Джонни услышал голоса. Низкий, небрежный, в разговоре. Голоса молодых людей. Эрика склонилась над ним, а рядом с ней, в нескольких футах от Джонни, стоял ее отец, встревоженный, завернутый в пальто девушки. Старик показался Джонни ужасным, его возраст подчеркивался отсутствием бритвы, расстегнутым воротничком, неухоженными волосами. И Эрика продемонстрировала изможденную награду в виде ночи без сна. Глупое создание, которое отдало свое пальто и просидело всю ночь в юбке, блузке и легком кардигане... чертов идиот. Всю ночь стояла на страже над ними, экономя силы, чтобы играть роль часового, пока мужчины спали. Стыд охватил Джонни, он спал и он отдохнул, и он не подумал о девушке.

Пограничники будут работать в этом районе. Они были бы у забора во внутренних районах и пытались бы отследить маршрут пары. У них не было причин искать с особой тщательностью.

Один убит, один взят в плен, и никаких следов за пределами Внутренних Земель. И если бы у них были собаки, то на запахе следов Джонни образовалась бы роса, а он был скрупулезен в своей осторожности при передвижении в подлеске.

Голоса проходили мимо, не возбужденные, не заинтересованные. Рука Эрики убрала руку ото рта Джонни. "Стечкин" впился ему в поясницу, и он вытащил его из-за пояса и положил на землю рядом с собой.

"Они будут ходить взад-вперед по трассе большую часть утра, затем все стихнет ..."

"Мой отец очень голоден".

Голодный и больной, подумал Джонни, и на пределе своих возможностей; пассажир, с которым нужно нянчиться.

"Мы не сможем сдвинуться с места в течение нескольких часов... Никто из нас".

"Посмотри на него..."

Старик встретил его взгляд с редкой, трепещущей улыбкой, но это была храбрость. Отто Гуттманн пытался и не смог скрыть свою беспомощность.

Решимость Джонни пошатнулась.

"Возможно, позже я смогу пойти и поискать какую-нибудь еду... но это большой риск.'

"У нас нет одежды, чтобы спать вот так, под открытым небом..."

"Я знаю".

- Но ты попытаешься? - спросил я.

"Если это безопасно, я попытаюсь это сделать".

"И сегодня вечером мы отправляемся?"

"Когда стемнеет".

"Что мы делаем на сегодня?"

Джонни ухмыльнулся, стараясь придать себе немного жизнерадостности. Он не позволил бы им играть в наблюдателей за часами. Поддерживайте моральный дух, потому что Джонни должен вести, а они должны следовать, поддерживать свои конечности и умы активными.

"У меня есть работа для каждого из вас ..."

Он увидел, что их интерес усилился. Джонни потянулся за мотком веревки, который был взят из "Трабанта", и передал его Эрике.

"... рядом с проволокой неровный грунт, около пяти метров в поперечнике, затем в обратном направлении - канава для транспортных средств". Плоской стороной ладони он разровнял землю рядом с собой. Он провел пальцем по линиям. "У меня должно быть как минимум два отрезка веревки, которые протянутся от забора до канавы. Я хочу, чтобы ты распутал веревку и сделал из нитей нужную мне длину.'

"А для меня?" - спросил Отто Гуттманн.

"Цифры для вас, доктор..."

"Объясни".

"Высота забора во внутренних районах составляет один метр восемьдесят пять. В верхней части металлические стойки выступают под углом сорок пять градусов и несут провода, которые мы не можем потревожить. Я предлагаю накинуть на проволоку небольшой ствол дерева и привязать его к цементному столбу с помощью кабелей от автомобильного двигателя. У нас будет еще два столба, и мы свяжем их вместе наверху так, чтобы они опирались с нашей стороны забора на столб, и освободим натяжные провода. Это будет похоже на лестницу, распорки будет просто закрепить на нужном месте. От вас я должен узнать, какой длины должны быть столбы, чтобы избежать проводов.'

"Это очень просто".

"Таков план... И, черт возьми, удачи ему".

Например, отвезти детей на море, найти для них занятие, спроектировать замок из песка и подарить им ведро и лопатку. Эрика Сун с клубком веревочных растяжек на коленях. Отто Гуттманн с сияющим лицом, ручкой в руке и конвертом на коленях. Диаграмма и столбец цифр, растекающихся по бумаге.

"Проекция опоры, какой она длины?"

"Пятнадцать сантиметров..."

"Вы точный человек".

Джонни пристально посмотрел на Отто Гуттманна. "Прошлой ночью на прослушку пришли мальчик и девочка. Они потерпели неудачу на первом препятствии, потому что у них не было плана. Один мертв, другой взят в плен, потому что у них не было плана, они не были точны.

Они верили, что одной воли было достаточно.'

"И это не так?"

"Это самоубийство".

Отто Гуттманн убрал ручку в карман. "С нашей стороны забора столбы должны быть длиной три метра тридцать восемь в узле, так что трех метров пятидесяти в целом достаточно. Шест на дальней стороне, который привязан к столбу, должен быть два метра пятьдесят шесть ... Это то, что вы хотели знать?'

"Правильно".

"Вы не разработали этот план после автобана ... До того, как вы подумали об этом?"

"Да".

"Потому что ты никогда не верил в машину?"

"Я не верю ни во что, за что я сам не несу ответственности".

"И когда вы говорили с нами, когда вы дали нам гарантии безопасности, и вы утверждали, что не было никакой опасности, вы тогда предполагали, что в конце концов мы пойдем этим путем?"

"Нет... Это был только я".

"И мы представляем опасность для вашего безопасного пересечения границы?"

Джонни увидел самообладание старика, изучил морщинистое и небритое лицо и глаза, которые были живыми и пронзительными. "Без тебя мне было бы легче..."

"Почему вы берете нас?"

"Это было то, за чем они послали меня", - тихо сказал Джонни. "Это было причиной для прихода... что бы ни случилось с машиной из Берлина, это не изменило причины.'

Отто Гуттманн настаивал. "Были ли мы мудры, доверившись вам, поверив в вас?"

"Я не знаю..."

"Я поехал повидаться с человеком в Магдебурге, моим самым старым другом, пастором в Dom... Я горжусь своей верой. Мы говорили о человеке по имени Брусевиц, который сжег себя до смерти, чтобы засвидетельствовать условия отправления культа в стране моего рождения. Брусевиц столкнулся с огнем, то, что нас попросили сделать, - мелочь по сравнению с жертвой этого человека.'

"Пересечь забор - это ваш протест?"

"Это единственный протест, который повлияет на них. Когда вы проведете меня через это, вот о чем я буду говорить ... Вы знаете, что есть много способов, которыми они бичевали нашу церковь. Когда им понадобилось место для фабрик, церкви в Лейпциге и Потсдаме были разрушены, чтобы обеспечить почву. Когда они хотели расширить дорогу в Росток, была снесена церковь. Когда 15 000 наших братьев-католиков захотели отправиться на ежегодное паломничество и поклонение в кафедральный собор Эрфурта, им сказали, что церемонии запрещены, в тот день площадь перед собором была отведена для представления Советского государственного цирка... Мой жест невелик, но он будет принят к сведению.'

"Это будет принято к сведению", - ухмыльнулся Джонни. Он возносил себя мухой к потолку кабинета Политбюро на берлинской площади Маркса-Энгельса, в коридоры Министерства обороны в Москве, в лаборатории в Падольске. Они сойдут с ума, доктор.

"Где будет Вилли?" - спросил я.

"Недалеко от границы, но, возможно, сегодня он вернулся в Лондон".

"Будет замечательно увидеть Вилли. Я буду стариком, буду плакать и выставлю себя дураком.'

Джонни бросил взгляд на Эрику. Она смотрела на своего отца. Сияющий, нежный и гордый. Любовь расцвела в ней.

Позже он возьмет лопату и срубит несколько берез для поперечных стоек своей лестницы и выкопает несколько молодых лиственниц для своих основных столбов, позже он оставит это личное общение между отцом и дочерью. Позже, потому что охранникам, которые осматривали ограждение во внутренних районах, должно быть предоставлено их время.

Двумя небольшими группами свободные от дежурства пограничники стояли на парковке позади казарм гарнизона Уолбек и наблюдали, как двое сотрудников шуцполиции в штатском вели Ульфа Беккера из здания к автомобилю "Москвич". Его запястья были скованы наручниками за спиной, он сильно хромал, и его поддерживал сопровождающий. Он поискал среди лиц скрытое приветствие.

Хайни Шальке был там. Прямая спина, выпяченный живот, неспособный скрыть свой триумф. "Шальке", который нацелился на MPiKM и который получит денежное вознаграждение и дополнительный отпуск, и который выиграл шанс получить еще одну нашивку на рукав, еще одну благоприятную запись в своем досье в Батальоне.

Мальчик, который отнес письмо из Веферлингена в Берлин, был там. Нервничал и медлил с ответом, потому что не знал, насколько серьезен его намек, только то, что мальчик, который подружился с ним и попросил об одолжении, находился под стражей у тех, кто мог добиться признания по всем вопросам, которые его интересовали. Это был первый день его прикомандирования к "Уолбеку". Он не смотрел Ульфу в глаза, отвел взгляд.

Вилли Гуттманн услышал, как в двери поворачивается ключ.

Ему принесли кружку кофе.

"Был ли найден мой отец, и моя сестра...?"

Они не были найдены. Ему сообщат, когда они будут найдены.

Дверь снова была заперта. За тонкими оконными занавесками он мог видеть решетку из прутьев.

Они были очень осторожны с Вилли Гуттманном. Они сняли с него шнурки на ботинках, брючный ремень и галстук и заперли его в комнате на верхнем этаже на Хальберштадтерштрассе.

Он уже не плакал, плакал до тех пор, пока не уснул предыдущим вечером после первого подробного допроса человеком из Берлина. Больше не было слез, когда он лежал на спине и смотрел на потолочный светильник за защитной проволокой.

Картера провели в кабинет Чарли Дэвиса.

Рукопожатия и кофе "Нескафе". Там был Уолли Смит и еще один мужчина, которого Картер раньше не встречал.

Он был бы не против подождать, не так ли? Нужно было уладить несколько вещей, после чего они были бы сняты.

Картер посмотрел на стены и их огромную мозаику из черно-белых фотографий. Фотографии ограждений, Национальной народной армии в действии, пограничников, патрульных катеров на дальнем берегу реки Эльба, автоматической пушки SM 70, PMK 40 и

PMP 71

мины, сторожевые вышки и земляные бункеры, джипы и грузовики, пулемет с барабанным магазином RPK ... Фотографии, занимавшие три из четырех стен. На четвертой стене, от потолка до пола, была карта, размером 1 дюйм на милю, с ее обложкой и символами Chinagraph, показывающими границу.

Когда они остались одни, Чарли Дэвис закурил сигарету, подошел и сел рядом с Картером.

"Ты насмотрелся на фотографии, не так ли? Ну, ты должен, потому что это то, что существует. Мы считаем, что это обходится им в два миллиона фунтов стерлингов за милю, и это большие деньги для этих обанкротившихся педерастов

"Это вроде как проясняет разум", - тихо сказал Картер.

"Но они продолжают прибывать, Бог знает почему, и примерно дюжина в год достигает того, о чем мы знаем, дюжина в год на протяжении 411 миль, о них мы слышим. Я не знаю об американском секторе, не должно быть иначе. Дюжина в год, и нам говорят, что в тюрьмах 2500 человек, которые не смогли сбежать ... и есть те, кто на это купился ... '

"Те, в кого стреляют ублюдки

"Или минные поля, или SM 70s ... Прошлой ночью, не на самом заборе, а во внутренних районах. Сработала сигнализация, и поступило сообщение о выстреле. Я должен был подумать о Джонни, не так ли? Мониторинг BGS прояснил ситуацию. Девочка была убита, а мальчик взят в плен...'

- Джонни?.. - одними губами произнес Картер.

"Они оба были гражданами Восточной Германии. Мы считаем, что большинство из них терпят неудачу именно во внутренних районах, хотя трудно сказать точно. Прошлой ночью было довольно много разговоров по радио, это потому, что все они настроены на вашего парня и его клиентов.'

"Они застрелили девушку насмерть?"

"Они не ссутулились". Дэвис затушил сигарету. "Время, когда мы были свободны. Какие-то военные проводят разведку границы к северу от Хельмштедта, их забирал один из других парней, но я взял их под свое крыло. Восточные немцы привыкли видеть меня с солдатами, поэтому, если мы устраиваем большую веселую вечеринку, это не так бросается в глаза.'

"Как тебе это понравится".

Они не разговаривали в машине, потому что за рулем был немецкий гражданский водитель Чарли Дэвиса. Они поехали на север и встретились с войсками в деревне Бром. Два "Лендровера", группа младших офицеров и старших сержантов. Приятная компания, заинтересованная тем, что они видели на Эльбе накануне, и предвкушающая, что они обнаружат во второй половине своего официального патрулирования. Бойцы кавалерийского полка, щегольски одетые в камуфляжные шарфы, легко несущие незаряженное оружие и достаточно счастливые, что на несколько часов сбежали от требований своих танков Chieftain. Остановки были частыми, поскольку Чарли Дэвис с мастерством опытного гида проводил их экскурсию.

Они собрались у пограничного знака, чтобы посмотреть сквозь плотную проволочную сетку и понаблюдать за рабочей группой пионеров, возводящих новую сторожевую башню.

"Последний сорвался", - сказал Дэвис. "С ними в нем и все такое. Это была прекрасная старая ночь, с адским ветром и дождем тоже. На юге, в Гарце, была полоса мин длиной 2 километра, что означает установку 6000 мин, и 2000 из них взорвались, когда дождь смыл землю с их нажимных пластин. Как в кровавую ночь Гая Фокса...'

В бинокль они смотрели через пологие луга на холм с линией деревьев и наблюдательным бункером советской армии и постом прослушивания и восхищались профессионализмом его расположения.

"Из того, что мы слышали, между Советами и пограничниками нет контактов, они не имеют ничего общего друг с другом, и это включает в себя совершенно отдельную систему связи. Несколько лет назад советский солдат перелез через колючую проволоку рядом с наблюдательной вышкой, и никто не осмелился бросить ему вызов, потому что он был в русской форме ...'

Напротив темных домов и горных выработок Веферлингена они стояли на приподнятой смотровой площадке, а на заборе были обозначены SM 70 в белом корпусе.

"Офицер СС разработал их во время последней войны для использования на заборах концентрационных лагерей, чтобы уменьшить количество необходимой охраны. У них дальность разброса около двадцати пяти метров, и они размещают их на расстоянии пяти метров друг от друга. Они находятся на разных высотах... лицо, яйца и ступни. Злобные педерасты. Этого эсэсовца вывезли в Россию после капитуляции, и они замаскировали их там, прежде чем они понадобились этим людям. Это заряд стальных осколков, после которого зрелище не из приятных. .."По мере продвижения войска привыкли к присутствию Картера, и он состряпал историю о том, что он офицер Министерства иностранных дел и по делам Содружества и у него был свободный день после визита в Бонн, и не все было самым интересным, и мистер Дэвис оказал ему настоящую услугу, позволив ему поехать с нами.

Еще одна смотровая площадка, где грязевая дорожка проходила рядом с забором и маркерными столбами.

"Видишь это там, внизу, этот водосточный желоб, не очень широкий, верно? Недостаточно широкий для любого из нас, но ребенок мог бы пролезть. Несколько месяцев назад в центральном секторе "Бундесгренцшютца" была адская заварушка, из которой выкарабкался 4-летний игрок. С одной стороны, он выплакивал глаза, с другой - его мать растила Каина. Следовало засунуть его туда, откуда он пришел, но никто об этом не подумал. Потребовались чертовы часы, чтобы разобраться с протоколом и открыть ворота, чтобы они могли пропустить его. Он получил бы отличный ремень от своей мамы, этот парнишка ...'

Набор анекдотов и информации.

В целом, по мере того, как утро подходило к концу, было немного весело, предупредил Чарли Дэвис, когда вышли камеры. Они достигли смотровой площадки в лесу к югу от сектора Веферлинген, где их ждали разведывательные отряды гренцауфкларер. Грязно-коричневые джинсы, винтовки со встроенными магазинами, фотоаппараты с телеобъективами. Перед прослушкой. Между пограничным столбом и забором. Их трое и чуть больше чем в дюжине шагов от нас. Ни улыбки, ни узнавания, выражения лиц очеловечены только презрением на их губах. Гренцафларер сфотографировал кавалериста, который сфотографировал Гренцафларера... И внимание переключилось на Картера, единственного гражданского, и объектив камеры последовал за ним, преследовал его. Картер ненавидел этого человека, хотел накричать на него, запустить в него камнем. Камера испортила веселость маленькой вечеринки. Это были люди, которые ждали Джонни. И пистолеты были заряжены.

"Мы называем их 150-процентниками", - прогремел Чарли Дэвис. "Они сами для себя закон, они могут пройти через проволоку, когда захотят, они могут подойти прямо к пограничному знаку. За все время, что я знаю, только один из них преодолел последний ярд... Эй, Фриц, не трать пленку впустую, хочешь, я соберу парней в хорошую группу для тебя, ты хочешь, чтобы я это сделал? Посмотри на педерастов, ни малейшего проблеска. В тот день, когда я получу одобрение от этой компании, я, черт возьми, упаду замертво ...'

Колонна ехала по дороге, выложенной щебнем, что свидетельствовало об износе лесовозов. Машина подпрыгнула и покатилась. Они проехали мимо фургона Bundesgrenzschutz, Дэвис помахал рукой, и его приветствовали, а затем они снова остались одни в бескрайнем лесу. С заглушенными двигателями на них наступила тишина. Уединенное, зеленое, покрытое листвой место, пока они не поднялись по мягкой грязевой дорожке в пределах видимости забора. Земля по обе стороны от проволочной сетки была расчищена много лет назад, но теперь кусты проросли, трава разрослась, и осталась только вспаханная полоса, кювет для автомобилей и патрульная полоса, указывающая, где строители забора пытались остановить наступление укрытия.

Картер был рядом с Чарли Дэвисом. Войска отстали.

Для них это был просто еще один участок границы, и не слишком выгодный, потому что местность была ровной, а они бывали в местах получше, и после встречи с Гренцауфкларером их интерес ослаб.

"Вот куда он пришел на второй день, твой парень, Джонни..."

"Что его привлекло?"

"Трудно сказать. Здесь нет постоянной должности. Ни башен, ни бункеров, ни шахт тоже. Это положительная сторона...'

"А отрицательный...?"

"Там есть забор с внутренней стороны... на всем протяжении этого участка сосредоточены гарнизоны компании, ночью патрулируют транспортные средства, реже днем, на заборе установлены SM 70.'

Картер посмотрел сквозь сетку на заросли за ней.

'Где он должен быть сейчас, если он придет сегодня вечером?'

"Примерно в пятистах метрах не с той стороны от внутренних районов".

"Я полагаю, он пытался бы уснуть", - высказал Картер свою личную мысль.

"Если бы я наткнулся на эту стоянку сегодня вечером, я бы не спал ..."

Картер услышал надломленность в голосе Дэвиса, распознал эмоции, понял, что Джонни дотронулся до другого мужчины. Низкие голоса солдат не нарушали замкнутой сосредоточенности Картера. Джонни там, с ученым и его дочерью.

"Я должен быть здесь сегодня вечером ..."

' Я воспитаю тебя, не могу позволить тебе бегать здесь одному,'

Резко сказал Чарли Дэвис. "Но тебе придется оценить одну вещь.

Пока он не доберется до того места, где мы сейчас находимся, мы ничего не сможем сделать, чтобы помочь ему. Что бы там ни случилось, ничто...'

Утро прошло. Патруль выразил свою благодарность. Дэвис и его водитель высадили Картера у отеля Stettiner Hof. Они договорились о времени встречи вечером.

Министр торговли сохранял невозмутимый вид, изображая заинтересованность, когда он шел с группой менеджеров и стюардесс между рядами карбюраторных двигателей. Его внимание было далеко от производственных показателей и квот на выпуск техники, которую, как надеялось, закупит его правительство. Перед отъездом из Мидлендса он разговаривал с первым секретарем по телефону.

Он пришел к выводу, что новые люди были слабее и беднее, чем представители Старой гвардии, с которыми он прибыл из Москвы в последний день апреля 1945 года, чтобы создать неоперившуюся гражданскую администрацию во Франкфурте-на-Одере в тылу стремительно наступающей Красной Армии.

Пик, Гротеволь и Ульбрихт знали бы, что у них на уме, приняли бы его совет о том, что ему следует немедленно вернуться в Берлин перед лицом преступного нарушения суверенной территории ГДР. Но новые люди были осторожны, услужливы. Когда был заключенный, когда сеть поймала беглеца, тогда он должен был сократить свой визит.

Но он полагал, что в своем разговоре с Первым секретарем отметил растущее нетерпение в офисах Центрального комитета в связи с неспособностью сил ССД и шуцполиции выследить свою добычу.

Доктор Фроммгольц во главе своей свиты направился к столовой.

Заместителя госсекретаря провели в личный кабинет премьер-министра. Он попросил о встрече на Даунинг-стрит через несколько минут после получения краткого изложения сообщения Генри Картера в Century House. Ему сказали, что премьер-министр откладывает запланированную встречу.

"Благодарю вас за то, что вы оказались доступны в столь короткий срок, сэр".

Премьер-министр уставился на него, очарованный крушением гордого человека. "Пожалуйста, присаживайтесь".

"Я предпочел бы остаться и буду краток. У нас есть основания полагать, что дело ДИППЕРА будет завершено в течение сегодняшнего вечера. Так или иначе. Мы думаем, что наш человек попытается вырваться из РДР, пересечь границу Федеративной Республики.'

Премьер-министр вздрогнул. До того, как он прибыл на Даунинг-стрит, ему сказали, что многие из его предшественников считали работу и механику Службы наркотиком. "Поддерживаете ли вы с ним контакт?"

"Прогноз основан на планах на случай непредвиденных обстоятельств, составленных перед его отъездом в Восточную Германию".

Легкая улыбка премьер-министра. "Итак, вы собираетесь взмахнуть волшебной палочкой, заместитель госсекретаря, накрыть шелковую шляпу носовым платком, а затем, вуаля, вы представите агента в целости и сохранности, и мы все должны упасть перед вами ниц и воскликнуть, что Обслуживание самое лучшее в мире".

"Я подумал, вы захотите знать, сэр".

"Это не будет заслугой Службы, если мы выйдем из этого без позора. Это будет благодаря моим усилиям с восточными немцами.'

"Если мы выпутаемся из этого, - ледяным тоном сказал заместитель госсекретаря, - то только потому, что мой человек успешно пересечет внутреннюю границу Германии".

"Что насчет Гуттманна? Вы списали его со счетов?" "Учитывая нынешнее состояние безопасности на границе, мы признаем, что немыслимо, чтобы доктор Гуттманн мог сопровождать нашего человека".

"Должен сказать, это звездный час Службы".

"Я составил свое заявление об увольнении во время обеда. Утром он будет с ГНОЕМ. Я попросил, чтобы он вступил в силу с завтрашней полуночи.

До свидания, сэр.'

Приближаясь к укрытию, он произвел больше шума, чем ему хотелось бы, но шесты были тяжелыми, и он с трудом тащил их через подлесок. Он бы оставил след, но дело близилось к закату. Три лиственничных шеста, прочные и прямые, и охапка молодых березовых стволов.

Они сидели на земле, обняв друг друга, когда Джонни вышел из укрытия, и их лица засияли от облегчения при виде его. Они бы испугались звука его приближения, молясь, чтобы это был Джонни.

Его восхищение передалось им.

"Все в порядке. Как мы и хотели.'

Отто Гуттманн, не веря своим глазам, уставился на столбы из лиственницы, отметив, что концы были аккуратно обрублены топором на заостренные концы.

Джонни ухмыльнулся. "Мне их подарил дровосек..."

"Отдал им?"

"Я думаю, что он сделал. Он оставил мне хорошую стопку на выбор...'

Он видел, как напряжение испаряется, как медленно появляется понимающая улыбка.

'... Если он не имел в виду их как подарок, он может получить их обратно утром.'

Старик рассмеялся, и девушка хихикнула.

Джонни пошарил в кармане куртки, достал гранаты и наплечный приклад пистолета и извлек оттуда жиронепроницаемый бумажный пакет. "Он порядочный парень, дровосек, он дал мне это для тебя... ну, он оставил их кому-то, когда поставил свою сумку на пол. Я разбросал бумагу и немного порвал ее, пакет, в котором они были... Я полагаю, он подумает, что отдал их лису ... великодушно с его стороны, были ли они для меня, или для лиса, или для кого еще.'

Он подбросил пакет по пологой дуге, так что он упал на колени Эрике. Ее руки разорвали бумагу, обнажая черствый хлеб, торчащее мясо. Они с отцом ели с аппетитом, останавливаясь только для того, чтобы подобрать выпавшие кусочки, которые рассыпались по их ногам.

Эрика резко взглянула на него. - У тебя что-то было, Джонни? - спросил я.

"Он дал мне стейк... и несколько луковых колец..."

Она вскочила на ноги, быстро подошла к Джонни, обхватила его голову руками и поцеловала в губы. Холодный, сухой и потрескавшийся. Джонни моргнул. Так же быстро, как она появилась, она вернулась на землю, снова рядом со своим отцом.

Джонни поморщился. "Если бы это случалось чаще, я бы приезжал сюда каждый год".

Отто Гуттманн просиял. Эрика опустила глаза.,

"Нам есть за что вас поблагодарить", - сказал старик с набитым ртом.

"Оставь благодарность на завтра".

Оставь чертову благодарность на завтра. За ограждение внутренних территорий, канаву для транспортных средств и вспаханную полосу, за проволоку, которая составляла 3

высота 1/2 метра. Оставь благодарность на завтра.

"Прости, я не это имел в виду", - сказал Джонни.

"Что нам теперь делать?" - спросила Эрика.

"Мы должны построить лестницу, пока не стемнело".

Стоя на четвереньках, когда из леса пробивался дневной свет, они смастерили лестницу из гибкой проволоки, березовых стволов и жердей из лиственницы.

Глава двадцать третья

Джонни встал, Эрика опустилась на колени.

Отто Гуттманн присел на корточки, опустив голову и глаза, и произнес эти слова.

"... И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.. Лестница лежала на земле между Джонни и Эрикой, два лиственничных столба образовывали крутой треугольник, а четыре березовых ствола были привязаны к ним гибкой лентой для изготовления ступеней. Неопрятное приспособление, но крепкое.

"... И не введи нас в искушение, Но избавь нас от лукавого. .

Два отрезка свернутой веревки были рядом с лестницей и третьим шестом из лиственницы. Они были измерены на длину, узлы были затянуты и признаны достаточно прочными. "... Ибо Твое есть Царство, сила и Слава, Во веки веков"Аминь", - сказал Джонни.

Пора выдвигаться. Отто Гуттманн хотел услышать молитву, и Джонни согласился, найдя в этом что-то утешительное.

Теперь он стремился быть на пути. Он прочитал им лекцию о процедурах, заставил их повторить вслух то, что он им сказал, вбил в их головы программу на ночь. Он будет руководить, и они будут мгновенно выполнять каждую его команду. Не было бы ни колебаний, ни обсуждений. Только однажды он запнулся во время своего последнего инструктажа.

"Если со мной что-нибудь случится... все, что угодно, и я не могу идти вперед, тогда вы не пытаетесь идти дальше сами. Вы стоите на своем, абсолютно неподвижно, ваши руки за головами. Не давайте ублюдкам повода...'

Джонни вывел их на тропу.

Он нес единственный шест, веревку и запасной гибкий шнур. Между ними Отто Гуттманн и Эрика должны взять лестничную раму. Они должны подождать, пока он пойдет вперед и преодолеет первые сто метров, затем он вернется за ними. Каждые сто метров он лично расчищал и проверял. Медленный путь, мучительно медленный, болезненный темп, шаг за шагом по пути ... но безопасный, а безопасность была драгоценностью. Говорить мог только Джонни, отец и дочь обязались хранить молчание.

Иногда под его ногой хрустела ветка, иногда под ботинком шуршал сухой лист, иногда низкая ветка цеплялась за его одежду.

Невозможно вести себя по-настоящему тихо, сохранять абсолютную скрытность. И все это время пульсирующая мысль о том, что они будут ждать, прислушиваясь и затаившись, готовые к прыжку, руки на фонариках, пальцы на спусковых крючках винтовок. Они могли быть рядом все время, и единственным путем для него было движение вперед.

При дневном свете, во время своих поисков пищи и древесины, он вновь обнаружил растяжку, которую прошлой ночью обошли мальчик и девочка.

Он измерил шагами расстояние между проволокой и укрытием: 224 шага, а затем свернул в лес, чтобы обойти опасную полосу, и Отто Гуттманн и Эрика слепо последовали за ним, не понимая, почему именно в этом месте его приглушенный отсчет прекратился, и им пришлось несколько ярдов спотыкаться на неровной земле, прежде чем вернуться на обычную тропинку.

Джонни снова впереди них, впереди и в одиночку...

Менее чем в пяти ярдах от него произошел взрыв движения.

Джонни замер.

Грохочущий рев убегал от него, и голуби на высоких ветвях с грохотом срывались в полет. Звуки отчаянного, неуклюжего побега, эхом отдающиеся в темной дали леса. Весь чертов мир услышал бы это... Сердце Джонни бешено колотилось, дыхание перехватило. Рука, которая не держала шест, была сжата на рукояти "Стечкина".

Кровавая свинья. Леса были плотно забиты ими. Здесь не охотились.

Слишком близко к границе. Гребаный заповедник... Целую минуту Джонни стоял неподвижно, как скала, и по мере того, как страх отступал, к нему приливала уверенность. Если свинья рылась в листовой гнили в поисках молодых корешков и была потревожена им, то на ее территории не было другого нарушителя. Дальнейший путь был ясен.

Шесть раз Джонни выходил вперед, возвращался по своим следам к Отто Гуттманну и Эрике, продвигался вместе с ними, а затем снова отправлялся в путь самостоятельно. Он знал, что это будет медленно, но не было необходимости торопиться, и он должен подавить желание спешить.

Через час с четвертью после того, как они отправились в путь, Джонни увидел перед собой тень хижины дровосека, чистую землю за ней и серебристый блеск ограды на задворках.

Чарли Дэвис забрал Картера из "Штеттинер Хоф". Огни осветили площадь Хольцберг, засияли на покосившихся деревянных фасадах домов, на булыжной мостовой. Шум и смех лились из баров и кафе, в ночи беззаботно хрипел аккордеон. Веселое сообщество, которое вскоре осталось позади, когда они выехали на дорогу на север.

"Моя жена приготовила кофе из термоса, а я налил половину скотча на дощечку NAAFI, и там есть несколько сэндвичей ..." - сказал Дэвис, ведя машину. "Сзади тоже есть подстилка и фонарик. Мы могли бы провести там всю ночь... '

"Сегодня днем сигналы снова передали, что тамошний радиообмен по-прежнему сводит Джонни с Гуттманном и его дочерью".

"Не мое дело, но они важны, не так ли?"

"Они - то, для чего Джонни существует".

"И он старый человек, этот Гуттманн?"

"На семидесятом году жизни".

"Иисус... Кому принадлежит это дельце?'

"Высокие и могущественные, и им чертовски повезло".

"Удача не заводит тебя далеко на прослушке", - мягко сказал Дэвис. Настроение было гнетущим, и он попытался изменить темп. "Я не могу подвести машину так близко. Нам придется пройти последнюю милю, и тогда наступит мертвая тишина, без света, без разговоров. Верно?'

Машина съехала с главной дороги, покашливая, ехала по неровной колее между деревьями. Картер был подавлен. В тысяче миль от дома. В тысяче миль от Сенчури Хаус. В тысяче миль от "Зеленого дракона" и уютного бара. В тысяче миль от всего, что было для него реальным и дорогим. В тысяче миль от Джонни, который был по ту сторону проволоки и приближался.

Чарли Дэвис припарковал машину, съехал с трассы и скрылся под деревьями.

"Я думаю, мы выкурим здесь по последней сигарете", - сказал он. "И, может быть, нам лучше открыть бутылку, чтобы перекусить по-быстрому".

Он снял крышку с маленькой бутылки виски и передал ее Картеру.

Джонни посмотрел на свои часы. В течение сорока пяти минут они находились в укрытии за хижиной дровосека. Схема патрулирования на джипах сложилась у него на глазах. Через десять минут после того, как они подъехали к хижине, транспортное средство ползло по импровизированной трассе с юга на север.

Пятнадцать минут спустя он вернулся, пыхтя на пониженной передаче, его фары ярко блестели на заборе. Еще пятнадцать минут и снова с юга на север, и Джонни увидел силуэты двух мужчин в дверном проеме джипа.

Все зависело от циферблата, потому что Джонни насмехался над тем, что он был точен, что у него был план. Все зависит от движущейся минутной стрелки.

Еще пять минут, и джип должен вернуться, и с удаляющимися мигающими задними огнями они направятся к забору во внутренних районах. Если бы там была скрытая позиция для наблюдения, занятая с предыдущего вечера, то он полагал, что увидел бы знак, услышал приветствие из джипа.

Луны не было, только ветер, который гнал облака, скручивал верхние ветви, трепетал в листьях.

"После следующего запуска мы отправляемся..."

Одна рука в руках Отто Гуттманна, другая в руках Эрики.

Джонни чувствовал, как они хватаются за него, пытаясь позаимствовать у него силы для своего выживания.

"Просто делай, как я сказал, в точности так, как я сказал. Никаких проблем не возникнет.'

Он отпустил руку старика, но руку Эрики он держал дольше, и ее пальцы скользнули между его. Потом, Джонни, потом самое время поблагодарить. Ее пальцы играли на его ладони.

Приближался джип.

Джонни отдернул руку, присел на корточки, притянул их к себе, заметил медленные, скованные движения Отто Гуттманна.

Одному Богу известно, как тебе удалось зайти так далеко, старик.

Сначала два луча передних фар, затем следующая тень джипа. Пятнадцать миль в час. В свое время. Джонни прикрыл глаза, чтобы сохранить зрение. Джип проехал в тридцати ярдах от них, и за шумом двигателя послышался гул голосов. Он исчез из поля их зрения, и дуга света пропала, и они остались в сгущающейся темноте, слышался только затихающий гул мотора.

Джонни побежал вперед с единственным лиственничным шестом. Тридцать пять шагов до забора. Не дойдя ярда, он остановился, тяжело дыша, взял себя в руки, чтобы взять себя в руки.

Позади себя он услышал Отто Гуттманна и Эрику, которые шли медленнее, потому что нагрузка на лестницу была больше. Джонни поднял шест до уровня второго провода. Он не смог дотянуться до самого высокого. Он дюйм за дюймом продвигал столб вперед между проводами. Немного, чтобы сэкономить сверху и снизу. Мышцы его спины вздулись рябью под тяжестью этого. Его запястья заныли от боли. Наконец он дотянулся руками до забора. Шест прошел насквозь. Он опустил дальний конец так медленно, как только мог. Поскольку он отбросил последние два ногами к земле, его руки прыгали, касались, щекотали проволоку... недостаточно, ты, ублюдок, давления всего лишь на воробья. Протянув руку через нити, он маневрировал, прижимая шест к цементному столбу. Эрика заняла его место и твердо держала шест. Он повернулся, чтобы принести лестницу. Она начала привязывать лиственничный шест в двух местах к столбу. Вместе с Отто Гуттманном Джонни поднял лестницу, они подняли ее вертикально к забору и с бесконечной осторожностью опустили к единственному столбу. Угол над связанным соединением лестницы плотно прилегал к столбу, привязанному к столбу ограждения. Джонни раскачал раму сначала слегка, затем более яростно, позволил ей соскользнуть, затем нашел опору.

Без этих ублюдочных проводов, без них, потому что ученый провел расчеты. Небольшой, удобный, хрупкий зазор между корой древесины лиственницы и натянутой длиной верхней проволоки под ней.

Джонни пошел первым. Он легко расставил ноги на опорах, развернулся на стыке высоко над нетронутой проволокой, легко спрыгнул на землю, упал и перекатился в стиле, которому его научили, когда он был молодым рекрутом.

Следующий - Отто Гуттманн. Он поднимался бы медленнее. Эрика прошла под лестницей, готовая принять ее вес на свои плечи, чтобы защитить из глубины своей силы провода наверху. Он карабкался, и однажды гладкая кожа его ботинка поскользнулась на березовой древесине, лестница заплясала, Эрика ахнула, Джонни выругался, а проволока осталась нетронутой. На самой высокой опоре лестницы Отто Гуттманн замахнулся негнущейся, неподъемной ногой в пустоту над плечом Джонни. Он был пойман, направлен вниз, и руки Джонни потянулись вверх и обхватили его за талию.

"Отпусти..." - прошипела команда.

Джонни швырнул Отто Гуттманна на землю, как мужчина опускает ребенка, и они вместе повалились на траву.

Затем Эрика. Джонни легче. И его руки коснулись мягкости над ее бедрами, и она оказалась внизу.

Взгляд Джонни метнулся к циферблату часов.

На плечи Эрики. Его ботинки врезаются в материал ее пальто, его уши слышат, как она борется, его ноги чувствуют поддерживающие руки Отто Гуттманна. Шест, привязанный к цементному столбу, поддерживал его, когда он поднимал лестницу с дальней площадки, перекидывал ее через проволоку и бросал на траву под собой.

Один над тобой, маленький ублюдок, один, которого ты, черт возьми, не поймал в ловушку, и провод был неподвижен, и полусвет мигал на его холодной, неприкасаемой поверхности.

Джонни подпрыгнул. Эрика пальцами развязала узлы на столбе. Отто Гуттманн оттащил лестницу под прикрытие деревьев.

Джонни на ногах, держит шест, ждет, пока Эрика закончит с узлами, и наконец поднимает его обратно и освобождает.

Пока неясный, далеко от них, звук двигателя джипа.

Он схватил ее за руку, без церемоний оттащил от забора, волоча за собой последний столб.

Все на земле, все женатые на мокрой ночной траве, они наблюдали за распространяющимся ореолом огней джипа. Его темп был постоянным, его прогресс непрерывным. Они наблюдали за его приходом и уходом.

Отто Гуттманн усмехнулся. "Это было идеально... блестяще..."

"Отличная работа, Джонни", - прошептала Эрика, и ее рука легко, естественно легла на руку Джонни.

" Я сказал, что должна быть тишина... ты уже видел, черт возьми, все". Но он позволил себе один резкий смешок удовольствия. Это была неплохая попытка.

Перед ними была четверть мили леса, а затем последняя баррикада, пушки и высокий забор. Перед ними было то, что Чарли Дэвис всего неделю назад беззаботно назвал "зоной измельчения".

В штаб-квартире компании в деревне Уолбек первая смена нового дня достала свои винтовки из оружейного склада, расписалась в получении боеприпасов и направилась в комнату для брифингов.

Хайни Шальке стоял впереди, рядом с политофизиком, который публично поздравил его, рядом с майором, который неохотно похвалил его, рядом с сержантом, который поинтересовался, нужно ли ему стрелять, и с тех пор с ним не разговаривал. Другие мужчины, с которыми он связывался, избегали его. Его не избегали, не игнорировали, только не оставили сомнений в том, что его компания никому не нужна.

Они никогда не знали, куда их поместят, до брифинга. Таков был путь границы. Ни один человек не мог считать само собой разумеющимся, что он будет патрулировать внешний периметр Запретной зоны или ограждение внутренних территорий, или залегать в укрытии, или взбираться на сторожевую вышку, или ездить на джипе.

Много раз в течение дня Хайни Шальке видел светлые разметавшиеся волосы, которые играли в свете фар, и юное мертвое лицо девушки. Ульф Беккер тоже был в его мыслях... Беккер, который в кандалах пленника встретил его взгляд без страха. Для "Хайни Шальке" было невозможно понять, почему человек, который спал в четырех спальнях от него в общежитии в Веферлингене, пришел со своей девушкой к загородному дому.

"Капрал Шальке, ты служишь у Брандта. Джип движется по прямой дороге от башни на Вальбекштрассе в двух километрах к северу.'

Два километра, два километра назад и вперед, четыре минуты вверх и четыре минуты вниз, а в промежутке между съездами с патрульной дороги поговорить можно было только с Брандтом, который был родом из фермерской страны Мекленбург на севере. Он оглянулся, увидел Брандта, увидел мрачную покорность на лице мальчика.

"Автомобиль был найден в Бишофсвальде, между этим местом и Хальденслебеном. Вчера утром машина была украдена недалеко от Магдебурга. Считается, что три человека пытаются незаконно пересечь границу. Здесь двое мужчин и одна женщина. Батальон призвал весь личный состав к особой бдительности. Я знаю, что вы выполните свой долг, если столкнетесь с этими преступниками. Я знаю, что компания не будет признана неудовлетворительной в выполнении своих обязанностей.'

Джонни держал палку, с которой были сняты листья и их стебли, как слепой ходит с палочкой. Он свободно держал его между указательным и большим пальцами и с большой нежностью раскачивал им вперед и назад перед своими ногами.

По его оценке, они были на полпути между ограждением внутренних территорий и последней расчищенной вырубкой в лесу.

Это было удручающе медленно на протяжении пути, пыткой для их нервов, и теперь взмах клюшки был заблокирован. Препятствие находилось на высоте колена.

Он трижды взмахнул палкой. Справа от его ног, слева от них, спереди. Каждый раз тонкая палочка натыкалась на препятствие. Он позволил Отто Гуттманну и Эрике быть с ним во время последнего рывка, посчитав, что для них будет большим ужасом, если они окажутся позади и будут отрезаны от него. Они хотели быть с ним, рядом с источником вдохновения. Он мягко оттолкнул Отто Гуттманна назад, чтобы избежать ошибки.

Палка была его проводником в темноте, и его пальцы нашли точку соприкосновения, где она соприкасалась с растяжкой. Они не были такими чувствительными, эти провода, не как те, что на внутренних территориях. Весь вес человека привел бы в действие сигнализацию, но не удар бегущего зайца или блуждающей лисы. Проволока была туго натянута, там для неосторожных, там для дураков.

Он протянул руку, подозвал Отто Гуттманна и поднял его над единственной проволокой, а Эрику - за ним.

Джонни был рад, что нашел поездку. Если бы на тропе была проволока, тогда не могло бы быть пеших патрулей.

Ветер дул ему в лицо, потому что высоких деревьев вокруг них больше не было. Они оказались на расчищенном пространстве, где на смену соснам пришел лишь редкий подлесок высотой по пояс.

Он помнил это место таким, каким видел его с дальней стороны, помнил покрытие, простиравшееся до тускло-серой патрульной дороги и песчаной земли вспаханной полосы.

Ближе к полуночи, самое подходящее время для их прихода. Время изменения реквизитов пограничной службы. Время, когда некоторые замерзли, проголодались и устали ложиться спать, когда другие еще не привыкли к ночи.

Они съели сэндвичи, они осушили половину бутылки, они открыли термос с кофе. Грунтовый слой был уложен поперек трассы, которая проходила параллельно линии границы. Отчаянное, одинокое место, по мнению Картера, в

Ротериди ночью. Здесь нет жизни. за исключением тех случаев, когда луна заходила за проволоку и бросала разноцветные блики между кустами.

Не работа для Картера, не его часть бизнеса, не здесь, мокрый и наполовину замерзший. Должен был быть кто-то вдвое моложе его.

Где-то на дереве наверху была сова. Судя по названию, Strix aluco и пятнадцатидюймовому размаху крыльев, мог бы быть рыжевато-коричневым. Неуклюжее, проклятое существо, вечно топчущееся на своем насесте. Каждый раз, когда он кричал, Картер вздрагивал. Везучий ублюдок, с его ночным прицелом и углом возвышения. Картер мог видеть все, черт возьми, с уровня первого листа.

"Если он придет, ты знаешь, где это будет, как далеко по обе стороны от нас?"

Картер прошептал на ухо Чарли Дэвису.

"Прямо здесь".

"Где мы сейчас находимся?"

"Где мы лежим, там он и стоял, прямо здесь, есть что-то вроде тропинки, которая выходит напротив нас ..."

Больше нечего сказать, и Дэвис не предлагает никакой поддержки для разговора. Только ожидание и напряжение звука прихода Джонни.

Почему этот ублюдочный джип приезжал так часто?

Джонни рассчитал это, проследил за закономерностью. Когда он миновал их, направляясь на север, он вернулся через две минуты, когда он миновал их, направляясь на юг, он был с ними снова через шесть минут. Черт, это были трудные времена. Шесть минут, но это без учета скорости, с которой он вернется, как только сработают автоматические пушки. Тогда это была бы гонка, с выжатым газом, с ревом несущаяся вперед по патрульной дороге. Так много, черт возьми, нужно сделать. Бег к забору, закрепление веревок, взрыв SM 70s, карабканье по проволоке. И jeep никогда не мог находиться более чем в трех минутах от выстрела SM 70s, никогда больше и всегда меньше.

Ни ярда укрытия от того места, где они стояли на коленях в подлеске рядом с патрульной дорогой, до проволоки.

Он мог сделать это сам, не потея, он был не один. Один старик и одна девушка пойдут первыми. Джонни был отстранен от заказа. У Отто Гуттманна, ученого из Падольска, был первый приоритет на заборе.

Должны ли они пролежать еще одну ночь и надеяться, что патрулирование прекратилось?

Но когда наступал рассвет и пешие патрули отправлялись во внутренние районы, там была вытоптанная трава, потревоженная земля от заостренных шестов. Собаки приходили, таща своих кинологов по следу Джонни.

Должен состояться сегодня вечером, Джонни. В чем проблема, Джонни? Напуган?

Напуган до полусмерти, что же еще.

Это чертовски трудный путь к успеху. Я, черт возьми, вижу каждый раз, когда мимо проезжает этот чертов джип.

Оружие установлено близко отсюда. Они расставлены в каждом чертовом месте.

Джонни протянул руку, нащупал плечо Эрики, скользнул пальцами по рукаву ее пальто, нашел ее руку и сжал ее. Для них было бы другое время, не так ли? Куда-то вывезли из этого ублюдочного злого места.

Джип проехал мимо, слышался ровный гул его двигателя, обычная скорость его колес.

Должен был быть еще один чертов шанс, для Джонни и Эрики, где-то в таком же утешительном месте, как рука, которая держала его за руку. Где-нибудь, в любом месте; в любое время, все время. По другую сторону этого ублюдочного забора.

"Доктор Гуттманн. Это последний раз, когда я говорю это, я обещаю, но ты должен выслушать ... - прошептал Джонни, и нервная улыбка мелькнула на его губах. "Патрулирование очень тщательное, так что это будет нелегко, но мы справимся.

Жалеть нечего, но мы справимся. Когда мы уйдем, тогда вы с Эрикой бегите прямо в канаву, ниц, прикрывайтесь всем, что дает вам канава. Я иду первым к забору с веревками, затем возвращаюсь к вам, и мы стреляем из пистолетов. Я не могу переоценивать это, но у нас остается очень мало времени после того, как оружие будет отправлено. Очень, очень мало. Мы ни перед чем не останавливаемся, мы ничего не ждем. Доктор Гуттманн уходит первым, затем Эрика. На другой стороне нет ни пушек, ни мин, но вы должны бежать прямо к деревьям, по крайней мере, пятнадцать метров, и вы должны сделать укрытие. Не вызывай, не кричи... или ты будешь уволен. Ты можешь это сделать?'

"Вы просите меня ничего не делать", - сказал Отто Гуттманн. "Ты берешь все на себя. Ты прекрасный мальчик. Мы оба так думаем.'

Джонни отпустил руку Эрики, взялся за длинные петли веревки.

"Как только джип проедет мимо, мы уезжаем".

"Мы готовы".

"Помни, что твои руки на конце провода... Натяните манжеты прямо на ладони.'

"Да".

"Ты тоже, Эрика".

"Да, Джонни..."

Звук двигателя джипа. Джонни увидел огонек сигареты водителя. На джипе нет двери, потому что на границе дверь может означать задержку. Он закрыл глаза.

Джип отъехал на десять ярдов. Джонни вскочил на ноги и побежал вперед, сгорбленный, быстрый и растянутый. Позади него замедлились шаги, он не оглядывался. Уходи, Джонни, уходи. До конца, дорогая. До конца, ты, сумасшедший ублюдок. Съехал с патрульной дороги на вспаханную полосу, его ноги увязали в рыхлой земле, он перебрался через канаву, его пальцы цеплялись за верхний край цементных блоков, и он подтянулся. Теперь только забор.

Успокойся, Джонни, ради бога, успокойся. Вам нужно время, чтобы найти провода, найти концы веревки, завязать свободные узлы. Двадцать пять ярдов убойной дальности у этих ублюдочных пушек, и есть одна, белая, защищенная щитом, и она в пяти проклятых футах от твоих кишок. Они вырвет тебе внутренности, Джонни, это вернет тебя на вспаханную зону. Они острые, как бритва, кусочки внутри, Джонни. Разрежь свое лицо, свои кости, свои вены, выколи глаза, содери кожу. Тебе нужно найти два провода для розжига. Вы должны потратить время, вы должны быть правы.

У нас нет времени, черт возьми.

Веревки были перекинуты через два верхних из трех жгутов, узлы завязаны прыгающими, неуклюжими пальцами. джонни развернулся, разыграл двойные канаты, отшатнулся назад, нырнул в канаву, упал на ноги Отто Гуттманну. Он посмотрел на свои часы, нашел секундную стрелку. Потерпи немного, дорогая, позволь джипу дойти до предела.

Картер вскочил на колени.

Кулак Чарли Дэвиса вонзился в пальто Картера, повалив его на пол.

"Там кто-то был... у забора.'

"Пригнись".

"Это будет Джонни..."

'Или aufklarer, или NVA... или Джонни.'

Картер отступил. "Это должен быть Джонни".

"И если это так, то как ты ему помогаешь? Я уже говорил вам, что нет ничего такого, что прогремело ночью из-за двух взрывов. Две полосы пламени, вырывающиеся из разделенных столбов. За долю времени до третьего взрыва.

Певучий вой шрапнели в воздухе, вой рикошетов от забора. Яркий, отдающийся эхом шум, каскадом разносящийся по деревьям.

Джонни выпрыгнул из укрытия канавы, заскользил по ее краю, зацепился за опору, нашел ее, почувствовал ноздрями запах заряда взрывчатки, отклонился назад с вытянутой рукой. Он попытался найти руку, за которую можно было бы ухватиться, не нашел ни одной, провел пальцами по темноте. Он дотронулся до пальто Отто Гуттманна, потянул за него, потащил. Боже, он был тяжелым. И слишком жесткий, косный, бесполезный, пожилой человек, дезориентированный и сбитый с толку, съеживающийся от дыма и шума.

В небе вспыхнул яркий свет, осыпавший верхушки деревьев медленно падающими звездами.

Ты не можешь сдвинуть его с места, Джонни, не так ли? Я не смогу поднять его, если он не поможет. Он должен помочь, чертов дурак, он должен помочь, если хочет перейти. Это на четыре фута выше уровня ваших глаз, верхняя часть провода. Он должен ответить. Он должен хотеть подняться.

"Эрика... ты должен помочь мне..." Джонни в отчаянии, Джонни в панике.

Все они спотыкаются во тьме, а хаос безудержен и заразителен.

Вой первой сирены. Мощный рев двигателя джипа. Приближается к тебе, Джонни, а песок утекает, время утекает. На циферблате вращается секундная стрелка. Джип съедает дворы.

Джонни обвил рукой талию Отто Гуттманна. Осторожно, дорогая.

Прекрати нервничать. Осторожно, потому что это единственный способ, потому что иначе это катастрофа.

"Все оружие пропало, доктор", - тихо сказал Джонни. "Теперь есть только забор. Когда я подниму тебя, положи руки на верх, подтянись, скатись с верха и позволь себе упасть..." У него не останется рук, они будут искромсаны, они будут изрезаны. "Я собираюсь поднять вас сейчас, доктор Он заставил Отто Гуттманна подняться, и его ноги взбрыкнули и заскользили по гладкой сетке, и руки старика, обнаженные и белые, потянулись к верхушке проволоки и ухватились за нее, и он закричал, и капли крови брызнули Джонни на голову.

"Ты должен перейти", - крикнул Джонни. "Ты должен найти в себе мужество..."

Фары джипа разбились о забор, рассвет с уходящим днем остались позади, очищая размытые очертания движения от теневых краев, обостряя образы замешательства. Джонни встал на цыпочки и потянулся, и силы покидали его. Он поставил ноги Отто Гуттманна на верхушку проволоки, увидел, как балансирует обувь наверху, защелкнул лодыжку, услышал треск рвущейся одежды.

"Помоги мне, Эрика..."

"Я не могу... Я не могу с ним связаться.'

"Мы должны".

"Я не могу. Я не могу... Я не могу с ним связаться.'

Раздалась длинная, рябящая автоматная очередь.

Над головой Джонни Отто Гуттманн дернулся, перекатился и ахнул, когда пули попали в цель.

Щелчок пистолета, глухой звук удара. Звуки, которые были вместе и неразделимы. Его удерживала только одежда и окровавленная рука, сжимавшая проволоку. Последовал один-единственный выстрел, и Отто Гуттманн отлетел от проволоки, потрясенный силой удара, приземлившись к ногам Джонни.

Эрика на земле рядом с ним, Эрика с пронзительным криком и руками, которые любили лицо ее отца. Джонни отвернулся от провода.

Джип на патрульной дороге с включенными на них фарами, и перед фарами очертания солдата.

Джонни упал, потянулся за "Стечкиным", перекатил и прицелился. Полигон в Олдершоте, как и сказал ему пара-сержант. Он выпустил половину обоймы.

Три выстрела, чтобы уложить стрелка. Три выстрела, чтобы сбить его с ног, скрутить и уронить. Три выстрела в лобовое стекло джипа, крик страха, боль.

Новые огни в небе, больше сирен на ветру.

"Мы должны идти, Эрика", - сказал Джонни.

"Я не оставлю его".

Рука Джонни обнимала ее, он чувствовал конвульсии ее страдания. "Ты не можешь ему помочь... мы должны идти сейчас.'

"Там для меня ничего нет".

"Ты должна прийти, Эрика".

Она посмотрела ему в лицо. Он увидел печаль и упрямое спокойствие. 'Если бы я должен был приехать, тогда кто бы его похоронил?... Ты уходишь, Джонни. Ты сделал то, для чего тебя послали.'

Она отвернулась и притянула голову отца ближе к себе, она укачивала его, мать, у которой есть колыбельная для своего ребенка. Он больше не видел ее лица.

"Уходи, Джонни", - услышал он ее шепот.

Джонни швырнул "Стечкин" в сторону джипа, выбросил "Экскалибур", услышал, как он звякнул о бетон, затем бросил гранаты, безоружный, вслед за пистолетом.

Двигатели джипов приближались, в его голове завывали сирены. Он просунул руки в манжеты своей куртки и прыгнул на самый верх проволоки. Его руки сжались, и он, превозмогая боль, легко перевернул свое тело и спрыгнул на землю с другой стороны.

Чарли Дэвис держал Картера за руку, удерживая его, и они ждали, когда Джонни доберется до них.

Они не могли видеть его лица в тени деревьев, и он ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на джипы и их парад огней, и людей в форме, которые побежали к проволоке, и старика, которого нужно похоронить, и девушку, которая стояла, высокая и героическая, с высоко поднятыми руками.

Чарли Дэвис и Джонни бежали, согнувшись пополам, между деревьями, вне пределов досягаемости, а Картер тащился за ними, пока они не перешли на шаг, оказавшись рядом с машиной.

"Отвези меня домой, пожалуйста", - попросил Джонни.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

ПРОЛОГ

Был жаркий день, невыносимо жаркий, и солнце, отражаясь от бетонной дорожки, ослепляло его. Нелепый день для прогулки по лондонскому парку. Он встретился с друзьями за ланчем, организованным давно, на южной стороне парка - двумя парнями из колледжа, - но они тащили за собой своих подружек, как трофеи, из-за чего он чувствовал себя неловко, как будто он, а не они, были незваными гостями. И, по правде говоря, ему было скучно, потому что единение пар, казалось, разрушало дух озорства, который жил в нем - некоторые называли это "беспечным", а его отца "Джек парень", - и он хотел уйти до того, как потеря станет окончательной. Все это было слишком серьезно, что редко ему подходило.

Он поел, оплатил свою долю счета и пошел прочь от станции метро, пересек Кенсингтон-роуд и вошел в парк, перешел Роттен-роу и был в нескольких ярдах от озера собачьих лап, прежде чем его разум снова включился. К настоящему моменту пары, должно быть, обсуждают ипотечные кредиты и перспективы на будущее. Он был в парке, где жар отражался от выжженной травы и бетона. Рядом с ним не было и половины квадратного сантиметра тени, и находиться в этом месте было довольно глупо - ни скейтбордистов, ни футбола, чтобы посмотреть, ни променада раздетых девушек.

Он поискал глазами скамейку, чтобы плюхнуться на нее. Его не напрягала жара или отсутствие развлечений - его собственный маленький мирок не доставлял ему огорчений, - но было чертовски жарко.

Скамейка, которую он видел, была размытой, но служила убежищем. Он слышал издалека крики детей, игравших у кромки воды, но вокруг скамейки было тихо. Его глаза были почти закрыты, когда он опустился на деревянные рейки, которые поджарили его зад и нижнюю часть позвоночника. Беспорядочные мысли бродили в его голове - дом, родители, работа, еда, возвращение на северо-восток города, деньги - все это легко отбросить. Закрыв глаза от света, возможно, он видел сны, возможно, он дремал. Июльским днем, в последний день первой недели месяца, время остановилось.

Идиллия была нарушена.

"Извините... пожалуйста. " Чистый, без запинок голос, акцент. Он резко выпрямился. "Мне жаль. Я..."

Эдди Дикон никогда не думал, что отклик может изменить его жизнь, подтолкнуть ее к дороге, непризнанной и неизведанной... Его глаза резко открылись.

Он увидел девушку - темные волосы, светлая кожа, темные глаза. Не знал о ее приближении к скамье подсудимых... возможно, даже был там, когда он занял свое место...

Взаимные извинения. Извините, что он спал. Извини, что она его разбудила.

На ней была хлопчатобумажная юбка, короткая, ее было немного, белая блузка с короткими рукавами, а на коленях у нее лежал открытый учебник с итало-английским карманным словарем.

Незнакомцы замирают, раздумывая, стоит ли идти дальше - и выпаливают вместе.

"Что я могу сделать?"

"Пожалуйста, я в замешательстве".

"Чем я могу помочь?"

"Я не понимаю".

Они оба рассмеялись, перекликаясь друг с другом. Эдди Дикон откинул волосы со лба. Он увидел, что, когда она смеялась, золотое распятие, свисавшее с цепочки, подпрыгивало на ее декольте. Это было то, что он увидел - и она бы увидела? Он, пишущий сценарий: неплохой парень, довольно хорошо сложенный, хорошая шевелюра, приличный цвет лица и улыбка, за которую можно умереть. И она бы услышала? Смех, который был заразительным, не принужденным, и голос с нотками заинтересованности, который был честным, а не покровительственным. Ну, он вряд ли собирался себя обсчитывать.

"В чем проблема?"

"Я не понимаю этого - "перевернуться". Что такое "перевернуть"?"

Эдди Дикон ухмыльнулся. "Это "перевернуться" в постели? Или "текучесть кадров" в бизнесе?"

"Дело. Это книга по аудиту счетов на английском языке - и в ней написано "перевернуть"."

Он спросил: "Вы итальянец?"

"Да".

Он сказал: "По-итальянски "оборот" - это фаттурато. Ты понимаешь?"

"Конечно, да, я знаю ... И вы говорите по-итальянски".

Он пожал плечами. "Немного".

"Хорошо, хорошо..." Она улыбнулась - ее зубы сверкнули, глаза загорелись. Она снова пролистала страницы своей книги. Ее палец метнулся вниз и ткнул в линию. "Вот... В моем словаре слово "баланс" означает soppesare, но это не итальянское слово, обозначающее коммерческий баланс учетной записи. Каким он должен быть?"

"Для "балансирования" учетной записи используется bilanciare, а "балансовый отчет" - bilancio di esercizio. Помогает ли это?"

Она коснулась его руки - мимолетный, естественный, спонтанный жест благодарности. Он почувствовал кончики ее пальцев на своей коже. Ему нравились девушки, нравились их прикосновения, но он бы признался, если бы его спросили, что в настоящее время он находится "между отношениями". Боже, кому нужны обязательства? Два года назад он был почти помолвлен с инспектором по гигиене кухни местного самоуправления, но его мать слишком быстро привязалась к ней. Он не нашел родственную душу.

"У меня есть очень хороший помощник".

Эдди Дикон сказал, что он должен быть хорошим - он был учителем языка. Он не добавил, что если бы он приложил все усилия, то мог бы стать переводчиком и отправиться в Брюссель или даже в Организацию Объединенных Наций, но это было бы хлопотно. Он преподавал английский язык иностранным студентам. Его основными языками были немецкий, французский и испанский, но он также владел полезным итальянским. Она рассказала ему, что посещала два курса в Лондоне: утром она изучала английский язык, а во второй половине дня занималась бухгалтерией. Эдди Дикон удивился, почему симпатичная девушка в обтягивающей юбке и блузке из Италии беспокоилась обо всем этом, но не стал развивать эту тему дальше. Казалось, что солнце в середине дня пронзает его лоб и плечи. Мужчины и женщины, проходившие мимо скамейки, были в широкополых шляпах или с белой боевой раскраской, нанесенной на открытую кожу, в то время как маленькие зонтики прикрывали малышей в креслах-колясках. С озера доносились визги и вопли, а также плеск. Он предположил, что купание в Серпантине запрещено и что люди гауляйтера скоро будут там, крича, что это запрещено.

Он встал. "Для меня это немного жарковато. Я предпочитаю быть подальше от солнца."

Она сказала: "Где будет новая классная комната?" Мне нужны все возможности говорить по-английски. У меня есть учитель. Я не хочу его терять."

Он думал, что это был вызов. Она, должно быть, поняла, что он намеревался уйти, но ее подбородок выпятился, плечи расправились, и теперь она почти преграждала ему путь. Он считал, что она привыкла получать то, что хотела. Он не оттолкнул ее. Теперь, впервые с тех пор, как он проснулся, он посмотрел на своего ученика, записавшегося самостоятельно. Она была хрупкого телосложения, с узкими бедрами, узкой талией и приличного размера, но не массивной грудью. Ее лицо очаровало его: изящная челюсть, изящный нос и высокий лоб, волосы зачесаны назад. Но его привлекли ее глаза. У них был авторитет, они не терпели отрицания. Как правило, Эдди Дикон не боролся с властью. Он был из тех, кто плывет по течению. Он не смотрел на бедра, талию или грудь девушки перед ним, но был погружен глубоко в ее глаза.

Он спросил, куда она направляется, и она сказала ему. Он сказал ей, что живет неподалеку - небольшая неправда: ему, вероятно, потребовался бы почти час, чтобы дойти от Хакни до места, где он жил, на западной стороне Боллз-Понд-роуд. Он предложил им найти паб с открытыми дверями, большими вентиляторами и классным интерьером. Там, по его словам, они могли взломать любой бухгалтерский язык, который доставлял ей огорчение. Теперь ее книги были в сумке, и он взял ее, перекинув ремешок через плечо. Она положила свою руку на сгиб его руки.

Ее бедра покачивались при ходьбе, и она запрокинула голову, позволив волосам упасть между лопатками, где соскользнул воротник блузки.

"Кстати, меня зовут Эдди Дикон".

Ее звали Иммаколата.

На северной стороне парка они сели в автобус и сели на верхней площадке, открыв окно рядом с собой, чтобы до них долетел зефир прохладного воздуха. Она пролистала учебник, нашла английские коммерческие выражения и задала ему вопрос о точном значении на ее родном языке. Они немного погуляли по его территории - Боллз Понд, Кингсленд, Далстон - зашли в паб и сели в углу салуна. Эдди Дикон почувствовал, что она была самой особенной девушкой, с которой он когда-либо проводил день и ранний вечер. Он был очарован. Не могла вспомнить, что он предложил ей, кроме нескольких слов на итальянском и объяснений нескольких фраз на более разговорном английском, но она, казалось, зацепилась за то, что он ей сказал. Очень немногие оставались поблизости, чтобы послушать его рассказы о том, где он жил или где была языковая школа, его анекдоты о самых глупых литовских студентах, где жили его родители, что его волновало или что ему смертельно надоедало, и когда он шутил, она смеялась. Это был хороший, сочный смех, и он подумал, что он был искренним, а не придуманным для того, чтобы подшутить над ним; в пабе он решил, что она нечасто смеялась при том, какой была ее жизнь.

Когда опустились сумерки, они вышли из паба, ее рука снова была на сгибе его локтя. Теперь он называл ее "Мак" - втянулся в это без подсказки с ее стороны - и ее, казалось, это забавляло.

Он проводил ее почти до дома, но в конце улицы, отходящей от Хакни-роуд, она остановилась и показала, что здесь они расстанутся. Теперь свет уличного фонаря падал на ее лицо. Он пробыл с ней всего несколько минут, не дотянув до семи часов. Он бы не знал, что делать, но она вела. Она подставила ему правую щеку, и он поцеловал ее, затем левую. Она улыбалась - посмеивалась, когда целовала его в губы, и ее улыбка была лучезарной. Он спросил, могут ли они встретиться снова. Она сказала ему, где и когда, не спрашивая, удобно ли это - что для него не имело значения, потому что любое время и любое место были прекрасны. Она повернулась и ушла от него. Он смотрел, как она уходит по улице, застроенной маленькими домами с террасами, которые захватили новые богатые. Она проехала мимо немецких спортивных автомобилей с низкой посадкой и садов, заполненных строительными скипами. Ее звали Иммаколата, ей было двадцать пять, на два года моложе его, она была из Неаполя и должна была встретиться с ним снова через два дня. Чего он не знал? Она не назвала ему свою фамилию и не дала свой адрес и номер телефона.

Она находилась между двумя фонарными столбами, и свет падал на ее волосы и белую блузку. Она быстро пошла и не оглянулась.

Почему она провела с ним семь часов своего дня, смеялась и шутила с ним, слушала? Потому что он был привлекательным? Потому что он был успешным и преподавал в языковой школе? Из-за его юмора и культуры?

Эдди Дикон думал, что девушка - Мак - была одинока. Тоже грустно.

Он считал часы до их новой встречи и считал себя благословенным.

Она была за углом, исчезла из поля его зрения. Он отмечал каждый час, пока они не встретились снова, и не делал этого, сколько он себя помнил.

Эдди Дикон пнул консервную банку по тротуару, а затем по всей ширине улицы, и был в эйфории.

1

Она бросилась бежать. Тротуара не было, только дорожка из засохшей пыли на обочине дороги. Она пробежала мимо стоящих машин и фургонов, которые заблокировали маленький "Фиат" ее брата. Столкнувшись с непреодолимой пробкой длиной более трехсот метров, у нее не было другого выхода, кроме как выйти из Fiat и направиться пешком к отдаленным воротам городского кладбища. Опоздать на похороны было бы невыносимо для Иммаколаты Борелли.

Она оставила дверь машины открытой. Позади нее она услышала, как дверь захлопнулась, затем крик Сильвио, возможно, высунувшего голову из люка, чтобы она бежала. Все, что касалось дня и расписания, было - до сих пор - катастрофой. Звонок поступил на ее мобильный телефон накануне вечером от Сильвио, младшего из трех ее братьев. Он рассказал ей о сообщении о смерти в газете Cronaca di Napoli за этот день, в котором подробно описывалась кончина Марианны Россетти из Нолы, похороны, которые состоятся завтра в базилике Святого Апостола, за которыми последуют похороны. Иммаколата была на кухне в квартире в Хакни, которую она делила со своим старшим братом Винченцо, который выкрикивал ей вопросы - Кто говорил по телефону? - потому что он был параноиком из-за того, что она пользовалась мобильным. Она сказала Сильвио, что прилетит первым рейсом на следующий день; она сказала Винченцо, что языковая школа изменила время занятий и что она нужна пораньше. Она пробежала мимо сигаретного дыма, поднимавшегося от неподвижных транспортных средств, и мимо какофонии автомобильных гудков.

Ее не было на первом рейсе из Хитроу: на нем было перебронировано. Ее кошелек на стойке регистрации, открытый, чтобы показать пачку двадцатифунтовых банкнот, не предоставил свободного места. На втором рейсе были места, но время взлета было перенесено на сорок минут из-за протекающего туалета. Кто-нибудь когда-нибудь слышал о самолетах, сбивающихся в кучу над Гольфо-ди-Наполи перед посадкой в Каподикино? На взлетно-посадочной полосе велись работы, военные рейсы подразделения НАТО имели приоритет и...

Она не смогла найти Сильвио, потому что какой-то высокомерный ублюдок в форме не позволил ему припарковаться перед терминалом, и это было еще одной задержкой. Обычно в машине был бы кто-то, кто мог бы послать чиновника к черту, но это путешествие не было обычным, совершалось в тайне и выходило далеко за рамки бизнеса ее семьи. От аэропорта до центра Нолы было всего двадцать пять километров, но там велись дорожные работы, и светофоры, регулирующие единственную полосу движения, были разбиты.

Они достигли базилики. Она схватила свою сумочку с заднего сиденья, маленькую черную шляпку с прикрепленной вуалью, выскочила из "Фиата", водрузила шляпку на голову, взглянула на часы, взбегая по ступенькам к главным дверям, вбежала внутрь, услышала хрустящее эхо своих каблуков по каменным плитам и позволила пройти мгновениям, прежде чем ее зрение смогло нормально функционировать в темноте. Пространство перед главным алтарем было пусто, как и передние скамьи. Монахиня сказала ей, что кортеж семьи Россетти сейчас находится на пути к кладбищу. "Такая прекрасная молодая женщина, такая трагическая потеря..."

Иммаколата быстро спустилась по ступенькам, чуть не споткнулась, пристала к трем людям - идиоту, совершенно глухой женщине и молодому человеку, который пялился на нее, - и потребовала указать дорогу к кладбищу.

Она задрала подол юбки повыше.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как она приехала в Лондон со своим старшим братом. Они проделали весь путь на север до Генуи, затем сели на самолет в Прагу, проехали через Германию до Гамбурга и прилетели в британскую столицу. Он использовал поддельные документы, но ее паспорт был на ее собственное имя. За эти восемь месяцев у нее не было контакта с отцом - это было бы трудно, но не невозможно, - она не разговаривала со своей матерью, что можно было бы устроить, но вызвало бы осложнения, и полагалась на редкие, короткие беседы с подростком Сильвио. Теперь она была знакома с жизнью на северо-востоке Лондона.

Летняя жара спала. Через два дня после того, как она встретила Эдди, небеса разверзлись и разразилась гроза невероятных масштабов, с молниями, от которых сотрясались окна, проливным дождем, а затем прохладой. В тот день, когда она встретила Эдди, в Лондоне было так же жарко, как в Неаполе. Казалось, что тот шторм, библейский по своим масштабам, который застал их на открытом пространстве Клиссолд-парка, разорвал связь с ее родным городом. Потоп промочил их насквозь, и они поцеловались, затем пошли в его одноместную комнату, чтобы снять промокшую одежду... и она потеряла связь со своим городом, с палящей жарой, вонью улиц, разбросанным мусором, пластиковыми полосками и выброшенной бумагой, выброшенным кухонным инвентарем и медленно гниющим собачьим дерьмом. Все это было с ней сейчас, когда она бежала по пыльной обочине к входу на кладбище, как и еще более острые воспоминания о молодой женщине, которую она когда-то с гордостью называла в лицо своим "лучшим, наиболее ценимым другом".

Задрав подол юбки повыше, демонстрируя больше своих бедер глазеющим на нее из машин, Иммаколата смогла удлинить свой шаг. Ей было стыдно, что в Лондоне ее лучший, наиболее ценимый друг почти вылетел у нее из головы. Она была в пределах видимости ворот. Восемь месяцев назад она пообещала поддерживать тесный контакт с Марианной Россетти; в Лондоне она могла бы оправдать разрыв нити. Не сейчас. Нерешительные слова Сильвио нашли отклик в ее сознании, и его запинающееся прочтение объявления в Cronaca. Она не знала причины смерти, знала только, что ее подруга скончалась в больнице Нолы. Она предположила, что причиной стал несчастный случай. Насколько она знала, истории болезни не было.

У нее сломался каблук. Она ушла из лондонской квартиры рано, когда Винченцо еще спал, но предусмотрительно надела одежду для занятия языком. Она положила свой черный костюм, чулки, туфли и сумочку в сумку на молнии. Она не могла гарантировать, что Винченцо не появится в дверях своей спальни, моргающий и затуманенный, чтобы спросить, почему она надела траурный костюм, чтобы пойти в школу. Она знала о безопасности, об осторожности, которую необходимо соблюдать. Это въелось в нее, как грязь в морщины на руках рабочего. Она переоделась в туалете задержанного рейса и выглядела как скорбящая, когда самолет опустился на взлетно-посадочную полосу в Неаподикино. Ее кроссовки были в сумке, которая находилась в багажнике "Фиата", застрявшего в пробке более чем в двухстах метрах позади нее. Иммаколата выругалась и услышала смех, раздавшийся с Альфа-уровня рядом с ней. Она подобрала поврежденную туфлю, у которой сломанный каблук свисал под углом, и сунула ее в свою сумку.

Она подпрыгнула и захромала к воротам, почувствовав мягкость запекшейся пыли на левой ноге, затем поморщилась от боли, что означало осколок стекла или кусочек металла. У ворот три или четыре семьи были с продавщицей цветов. Она ворвалась к ним, бросила на стол банкноту в пятьдесят евро, взяла букет белых роз и зелени из ведра и продолжила движение. Если бы она стояла в очереди и ждала сдачи, цветы обошлись бы ей максимум в двадцать евро. В Неаполе она узнала, что ей - дочери своего отца - не нужно ни за что платить. Она прошла через ворота, вытерла рукой лоб и отправилась на поиски захоронения.

Кладбища, о которых знала Иммаколата Борелли в Неаполе, находились на окраине района Санита, где у ее отца были интересы, и за пределами тюрьмы Поджиореале. Оба раскинулись на многих акрах, сообщества мертвых, с мириадами зданий, в которых гнили трупы. Этот казался меньше, незначительным, но он обслуживал город всего с тридцатитысячным населением. Перед ней стояла статуя, изображение молодой женщины в натуральную величину того же роста и молодости, что и ее лучшая подруга, со свежим нарциссом, зажатым в бронзовой руке. Ее имя, выбитое на каменной стене рядом с ней, было Анджелабелла, а даты показывали, что она умерла на девятнадцатом году жизни. Ее лицо выражало невинность. Иммаколата была потрясена - она слишком много думала о грязи на обочине, ведущей к воротам, о своей сломанной туфле, о размерах кладбища и недостаточно о своем друге, смерть которого привела ее сюда.

Она не знала, куда идти.

Она пыталась, дважды, спросить: где находилась погребальная часовня семьи Россетти? Мужчина пожал плечами. Женщина скорчила гримасу. Она взбежала по ступенькам приемной, заметив, насколько острой теперь стала боль в ее ноге в носке - увидела позади себя пятно крови - и потребовала ответа от чиновника, который сидел за столом и потягивал отвратительно пахнущий кофе. Он тоже не проявил интереса. Она сказала ему, что сейчас состоятся похороны, и его плечи вздохнули, как бы показывая, что сейчас состоялось много похорон. Она выругалась, этим словом обозначали экскременты из сточных канав районов Санита и Форчелла. Чиновник указал у себя над головой на схему, на которой была нанесена планировка кладбища в Ноле.

Иммаколата прошла мимо семейных часовен, где горели маленькие свечи и цвели пластмассовые цветы, где фотографии старых и молодых боролись с разрушительным действием времени. Она пересекла открытое пространство, где солнце мерцало на белых каменных надгробиях. Она направилась к дальней стене, используя проходы между камнями. Она подошла к небольшой группе, стоявшей к ней спиной. Она увидела две лестницы над плечами скорбящих. Был поднят продолговатый сверток, завернутый в белую простыню, и двое мужчин поднялись по более высоким ступеням лестницы и приняли его вес.

Иммаколата помнила форму тела Марианны Россетти, где оно было полным, а где выпирало, ширину бедер, на которых юбка задиралась при ходьбе, но мужчины на лестницах подняли ее тело так, как будто оно ничего не весило. Фамильный склеп Россетти находился на четвертом уровне. Сверток прошел над именами и датами нижних уровней, пластиковыми цветами в память о незнакомцах при жизни и товарищах по смерти, затем оказался на уровне зияющей дыры. Когда Сильвио позвонил, было трудно поверить, что ее подруга мертва, еще труднее поверить в это сейчас, когда ее подруга была поднял на уровень с отверстием, затем решительно толкнул в заднюю часть места захоронения. Когда мужчины спускались по лестницам, она услышала женский плач. Теперь мужчины вернулись к лестницам и, кряхтя, подняли крышку отверстия, вставили ее на место, затем дважды громко хлопнули по ней, чтобы убедиться, что она надежно закреплена. Возможно, тетя Марианны Россетти, или бабушка, или пожилой друг семьи, пришли бы на возвышенную могилу через два года, чтобы очистить кости от последней разложившейся плоти и хрящей, а затем сложить их в небольшое пространство у задней стены.

Шумный плач закончился. Лестницы осторожно отнесли в сторону, и скорбящие начали расходиться.

Они подошли к Иммаколате.

Она задавалась вопросом, обняла бы ее Мария Россетти, поцеловала бы ее, прильнула бы к ней. Она также задавалась вопросом, пожмет ли Луиджи Россетти ей руку, успокоенный, или его голова опустится на ее плечо и омочит его своими слезами. Она едва знала их, никогда не была у них дома - для нее было бы невозможно ответить взаимностью на гостеприимство Марианны, чтобы ее подруга пришла в квартиру клана Борелли, - но она предполагала, что дочь рассказала бы своей матери о друге. Она думала, что ее поблагодарят за уважение, которое она проявила к их дочери.

Скрючившись, балансируя на одной туфле, она ждала, пока маленькая группа доберется до нее.

Своеобразный. Казалось, они ее не видели.

Мария и Луиджи Россетти приближались к ней - возможно, с ними были несколько их братьев, сестер, двоюродных братьев - но никто в группе не улыбался так, как улыбаются скорбящие. С таким же успехом ее могло там и не быть. Они пришли. Она не знала, что делать с цветами, и они были у нее в руке, которая свисала с бедра, а ее шляпка съехала набок, когда она спешила через кладбище - вуаль больше не закрывала ее левый глаз.

Она познакомилась - по подстроенным поводам - с Марией и Луиджи Россетти в колледже, где они с Марианной учились. Ей было бы трудно отойти в сторону, не наступив на могилу, и, если бы она пошатнулась - а она могла бы без обуви - она опрокинула бы две или три вазы с искусственными цветами... Не то чтобы они ее не видели. Глаза родителей теперь были широко открыты, они воспринимали того, кто стоял у них на пути.

Иммаколата знала, что ее заметили и узнали, и первым пришло приветствие от Луиджи. Он остановился перед ней и, когда она протянула цветы, с которых все еще капала вода, плюнул на бетонную дорожку, на полпути между ее ногами и своими собственными, блестяще отполированными носками. Он непоколебимо посмотрел ей в глаза, и слово прозвучало тихо, так что его жена не услышала бы, как оно слетело с его губ, но Иммаколата прочитала бы его. Он назвал ее шлюхой. Он произнес не то слово, которое использовал бы историк, читая лекцию о секс-торговле в Помпеях или Эрколано, а то, которое естественным образом пришло бы в голову сегодняшним докерам Неаполитанского порта. Для отца своей лучшей подруги она была вульгарной шлюхой, ничего не стоящей, если только у нее не были широко расставлены ноги и спущены трусики. А отец был уважаемым преподавателем математики для студентов восьмого курса. Она ахнула.

Он отступил на полшага вправо и освободил место для своей жены, чтобы пройти. В его глазах не было жизни, как будто горе очистило их. Не так, как у матери. Ее глаза горели гневом. У Иммаколаты был момент, чтобы уклониться от атаки, но ее реакция была недостаточно быстрой. Мать была личным помощником менеджера уважаемой страховой компании и имела репутацию честного человека, обладающего достоинством и неподкупностью. Она протянула руку и схватила туго натянутые лацканы блузки Иммаколаты, вырывая пуговицы из отверстий. Другой рукой она схватила симпатичный кружевной бантик между чашечками бюстгальтера Иммаколаты, и ткань разошлась. Иммаколата откинулась назад, почувствовав силу солнца на своей обнаженной коже, прежде чем она пригнулась, чтобы прикрыться. Затем мать мягко и сдержанно сказала, что шлюха должна выставлять себя напоказ и не испытывать стыда, потому что ее не волнует ничего, кроме денег. Кто-то пнул ее в голень - она не знала, был ли это отец или мать. Она опустилась на колени и увидела, что букет смят под ней, стебли сломаны.

Отец зарычал: "Ты шлюха, и у тебя нет ни капли порядочности. Я знаю о тебе все. Я знаю, кто ты, какое змеиное гнездо породило тебя, какой яд исходит от тебя, который забрал жизнь нашего любимого ребенка. Она умерла от лейкемии. В онкологическом отделении больницы нам рассказали, почему - как - она заразилась лейкемией. Вы и ваша семья несете ответственность. Возможно, вам будут рады у автострады, когда вы будете ждать своих клиентов, но здесь вам не рады. Возможно, единственный язык, который ты понимаешь, это язык трущоб - так что отвали."

Мать сказала: "В течение четырех или пяти недель она жаловалась на усталость. Мы подумали, что она слишком усердно училась. Только когда появились синяки, мы пошли с ней к врачу. Она казалась анемичной. Он внимательно изучил ее, особенно глаза. Они обучены скрывать беспокойство, но он позвонил в больницу, сказал им, что ее случай является приоритетным, и немедленно отправил нас туда. Я позвонила своему мужу на работу и отозвала его с занятий."

Вокруг Иммаколаты холодные, суровые лица заслоняли солнце. Когда она опустила голову, она увидела мужские брюки и женские колени, а если она уставилась на пыль, то увидела обувь, мужскую и женскую, и она испугалась, что ее снова пнут. Она попыталась стать меньше, подтянув колени к животу, локти прижав к груди, но она не могла отгородиться от того, что ей говорили.

Отец сказал: "Конечно, мы знаем о Треугольнике Смерти - мы читали об этом, - но мы не говорим об этом. В Марильяно, Ачерре и Ноле мы знакомы со статистикой смертности и преступностью каморры в нашем городе. Им платят за утилизацию химических отходов - и они сбрасывают их в поля, сады и ручьи. Это то, что делает Каморра, эти грязные гангстеры. В течение двух десятилетий - начиная задолго до того, как мы узнали об этом - почва и грунтовые воды были заражены ядом, чтобы Каморра могла богатеть. Они и их семьи обладают щепетильностью и жадностью шлюх. Ты часть семьи, так что ты тоже виновен."

Мать сказала: "Они обнаружили, что у нее было низкое количество тромбоцитов. Они взяли образец костного мозга, чтобы оценить ее состояние, но не было необходимости делать какие-либо тесты, потому что в тот первый вечер ее состояние было очевидным. Сначала у нее была мучительная головная боль, пока она не потеряла сознание. Мы находились в палате на двадцать коек, большинство из которых были заняты, и у нас была только занавеска для уединения, когда мы наблюдали, как команда борется за спасение ее жизни. Мы могли видеть, что они знали, что это безнадежно, потому что они работают в Треугольнике и много раз попадали в подобные ситуации раньше. Вызвали нейрохирурга, но она умерла у нас на глазах. Они пытались реанимировать ее, но через сорок минут ее не стало, ее вырвали у нас в общественной палате, обвешанной проводами и дыхательными аппаратами. У нас не было возможности утешить ее или послать за священником, потому что в тот день он уехал в Неаполь покупать обувь. Ее смерть причинила нам слишком сильную боль, чтобы плакать. Мы были так неподготовлены."

Слова звенели у нее в голове. Теперь она знала, что они больше не будут ее бить. Они бы видели, как дрожали ее руки, когда она прикрывала грудь и сжимала разорванную блузку.

Он сказал: "Врач сказал мне, что она могла заразиться этой болезнью целых десять лет назад, купаясь в ручье, играя в высокой траве в поле или под деревьями в саду ..."

Она сказала: "Я обычно водила ее в поля и к ручью за нашим домом. Она плавала, плескалась, играла, затем валялась в траве, чтобы обсохнуть. Пока я наблюдал за ней, смеялся и думал о ней как о даре Божьем, ее отравляли."

Отец сказал: "Доктор сказал мне, что сельскохозяйственные угодья вокруг Нолы и уровень грунтовых вод насыщены диоксинами. Мне сказали, что если я хочу узнать больше, мне следует обратиться к карабинерам... Я не думал, что они будут говорить со мной. Но вчера я видел марешьялло - я учу его сына. Он рассказал мне о преступных кланах Каморры, которые получают огромные прибыли от сброса химикатов в этом районе: они называют их эко-мафией. Он сказал, что лидер клана в Ноле заключил субподряд на перевозку отходов с севера в Борелли из Неаполя. Я поверил ему. Ты проституировал себя ради жадности. Уходи."

Мать сказала: "В твоей крови есть зло, но я сомневаюсь, что ты способен на отвращение к себе или стыд. Ваше присутствие здесь - это вторжение. Уходи."

За всю ее жизнь с Иммаколатой никогда раньше не разговаривали в такой манере. Она не могла встретиться с ними взглядом, но низко опустила голову, когда наклонилась, чтобы подобрать уничтоженные цветы.

Она прошла мимо молодого человека с аккуратной стрижкой и в костюме, но без траурного галстука. Он был в темных очках, и она не могла прочитать выражение его лица. Она выбралась с кладбища. Она полтора десятилетия знала, что ее отец занимался перевозками тяжелых грузов на большие расстояния, и еще десять лет, что ее брат Винченцо был связан с северной промышленностью, а она сама организовывала прокат грузовиков у дальних перевозчиков. У ворот, у статуи восемнадцатилетней Анджелабеллы, она выбросила цветы в мусорное ведро и, прихрамывая, вышла искать Сильвио.

Она чувствовала оцепенение и дрожала.

Она смотрела на них от двери, но они, казалось, не слышали, как она вошла. Она вышла из автобуса и прошла последнюю милю пешком, не обращая внимания на моросящий дождь. На ней не было пальто, а туфли, порванная блузка и черный костюм были в сумке вместе с порванным нижним бельем. На ней была одежда, в которой ее увидел бы брат, когда она рано утром вышла из дома.

Винченцо и трое его друзей играли в карты. Она наблюдала за ними сквозь пелену сигаретного дыма и ждала их реакции, чтобы она могла воскресить ложь и приукрасить ее. Каждый поднес к лицу веер из карточек.

С тех пор как ее высадили в Неаподикино, чтобы дождаться рейса, она думала о свертке, поднятом мужчинами по трапам, об обвинении, выдвинутом против нее, и смотрела на переполненную больничную палату как на уходящую жизнь. Поднять сверток было так легко, что ветер, каким бы слабым он ни был, мог вырвать его из рук мужчин и унести вверх, в безоблачное небо.

Винченцо был очевидным наследником их отца. Ему был тридцать один год, он был мишенью для Дворца правосудия, детективов Мобильной эскадры и следователей ROS, Специальной оперативной группы карабинеров. За те десять лет, что он провел, следя за своим отцом, лидером клана, он совершил одну ошибку: он воспользовался мобильным телефоном, и звонок был отслежен. Квартира в районе Форчелла, из которой это было сделано, подверглась обыску, и надпись "пиццини" была обнаружена. Из этих клочков бумаги, исписанных микроскопическим почерком - Винченцо - был выявлен и обыскан другой преступник. Там был найден пистолет Beretta P38, завернутый в жиронепроницаемую бумагу под панелью ванной. На нем была ДНК-подпись Винченцо Борелли, и лаборатория баллистики сообщила, что из него стреляли пулями, извлеченными из тел трех мужчин. Ему грозил тюремный срок на тот срок, на который рассчитывал его отец, когда он, в конце концов, предстанет перед судом. Винченцо исчез с лица земли, как и его сестра: он в бегах, она исчезает из поля зрения и приобретает новые навыки в управлении движением денег.

В дверях она могла бы процитировать каждое слово, которое было сказано ей, когда она лежала на земле. Все до последнего слова. И она могла вспомнить, как агрессия врезалась в нее, ранив. Никогда в ее жизни никто не говорил с ней с такой злобой или не выдвигал таких обвинений, при этом, казалось, не заботясь о последствиях разоблачения дочери Паскуале и Габриэллы Борелли, сестры Винченцо и Джованни. Это должно было означать смертный приговор. Унизить и надругаться над дочерью лидера клана было поступком человека, которому наскучила жизнь. Если бы ее отцу, сидящему в своей камере на севере, или ее матери, которая моталась между конспиративными квартирами, рассказали, что прошипел на нее родитель ее подруги, этого человека осудили бы. Если бы она прервала карточную игру, чтобы сказать, где она была и что произошло, в течение двадцати четырех часов на тротуаре потекла бы кровь, тело лежало бы под гротескным углом, и авторитет клана был бы сохранен. Она даже не сказала об этом Сильвио, который с любопытством посмотрел на ее порванную блузку, но ничего не спросил.

Ее брат выиграл раздачу. Он всегда побеждал. Игра была на небольшие ставки, двухфунтовые монеты. Куча на столе перед Винченцо была в четыре или пять раз больше, чем кучки перед другими игроками. Лондон служил для него двум целям. Он был вне поля зрения магистратов и следователей в Италии, но он также был в состоянии заключать выгодные сделки, использовать возможности и создавать основы сетей. Он торговал кожаными куртками и обувью, изготовленными на небольших фабриках по производству пота на склонах Везувия, а затем отправленными из неаполитанских доков - в тайне после того, как этикетки самых известных европейских домов моды были пришиты или проштампованы на месте - в Феликсстоу на восточном побережье Великобритании или в атлантические гавани Соединенных Штатов. Кожаное пальто с дизайнерским лейблом можно было изготовить за двадцать евро и продать в Бостоне, Нью-Йорке или Чикаго за триста. Для продвижения Винченцо Борелли существовало много возможностей. Недостатком было то, что длительное отсутствие в центре власти - Форчелле и Саните в старом районе Неаполя - уменьшило его статус и авторитет. Его родители постановили, что в Лондоне он должен присматривать за своей сестрой, пока она получает квалификацию бухгалтера. Клану нужны были надежные финансовые люди. Он обращался с ней как с ребенком, не проявляя никакого интереса, когда она стояла в дверях. Музыка клубилась вокруг нее.

Самые жестокие снимки были сделаны в больничной палате. Когда Сильвио увез ее с кладбища по Виа Савиано, они приехали во внутреннюю часть Нолы и миновали два входа в больницу. Над ним возвышался разрушенный замок на вершине холма. Это было современное здание. О любой больнице, расположенной ближе к ее району, она могла бы сказать, какой клан контролировал ее строительство, кто поставлял бетон и кому принадлежал политик, чье имя значилось в контрактах, но эта больница находилась слишком далеко от ее дома. Она представила интерьер Оспедале Санта Мария делла Пьета, смерть, быстро приближающуюся за хлопчатобумажной сеткой, мать молодой женщины, кричащую, когда ее дочь ускользает, отец, бьющий сжатыми кулаками по стене за кроватью, сигнализацию оборудования, потому что медики не смогли спасти жизнь, бормотание дежурного священника, плач пациентов на соседних кроватях и скрип колес, когда тело увозят, медицинский персонал, пожимающий плечами...

Теперь Винченцо поднял глаза и коротко улыбнулся в знак приветствия. Он поднял пустую пивную бутылку, затем указал на кухонную дверь. Иммаколата бросила сумку, пошла на кухню, достала из холодильника четыре "Перонис", открыла их, отнесла обратно в гостиную и нашла место между пустыми бутылками, наполнила пепельницы и коробки из-под сигарет, чтобы поставить их на место. Она не была признана. Она закрыла за собой дверь.

В своей комнате она лежала на кровати. Она не плакала. Она смотрела в потолок, на лампочку и паутину, свисавшую с абажура, и не думала о мальчике, который заставил ее смеяться. В гостиной играла музыка, на улице шумело движение, в квартире наверху раздавались громкие голоса, а внизу кричал ребенок. Они ничего не значили для нее, и она отгораживалась от них, но она не могла убежать от поднятого свертка, произносимой дикости и жестокости смерти.

Молодой человек нашел свой maresciallo в баре справа от площади перед городским собором. Он был из региона Удине на крайнем северо-востоке, где были холмы и долины, цивилизация и чистота. Он возненавидел бы Нолу, свое первое назначение после подготовки к вступлению в ряды карабинеров, если бы не грубоватая доброта его командира. Он все еще был одет в костюм, который подходил для заупокойной службы и похорон, но его темные очки теперь сидели высоко на волосах.

Он подождал, пока ему укажут на стул, затем сел и вручил марешьялло пластиковую папку, которую он приготовил. Подошел официант. Он заказал кока-колу. Папка, на которой стояло имя Марианны Россетти и дата того дня, была открыта. Его отчет занимал пять плотно напечатанных страниц. Он знал, что за два дня до этого марешьялло встречался с отцом девочки и был осведомлен об обстоятельствах и причине смерти девочки. Ему самому было приказано отправиться в базилику и на кладбище, чтобы посмотреть, послушать - ему объяснили, что эмоции семьи были накалены. Кроме того, он знал, что исследователь из больницы опубликовал материал в издании онкологии "Ланцет" на иностранном языке под заголовком, который ссылался на il triangolo della morte, и что в защищенном архивном отделении казармы была небольшая гора файлов, касающихся загрязнения района. Марешьялло прочитал первые две страницы и сидел молча. Официант принес ему кока-колу, эспрессо и большую порцию бренди. Он знал, что марешьялло всегда проводил здесь время по вечерам и что он мог быть уверен в том, что найдет его. Он попытался прочитать выражение лица другого человека, но ничего не увидел. Он надеялся на похвалу.

Вопрос был столь же резким, сколь и неожиданным: "Вы употребляли алкоголь сегодня вечером?"

И он считал, что похвала была заслуженной. Отец и мать покойного не пытались понизить свои голоса, поэтому он слышал их кристально ясно. В течение нескольких минут то, что они сказали, было записано в его блокноте практически дословно. У него было обвинение, осуждение и имя. Мужчина постарше, желчный и циничный, после долгой службы в Arma - так называли себя карабинеры - мог бы остаться в стороне, прислонившись к далекому надгробию, спокойно курить сигару и размышлять о том, каким дерьмовым местом была Нола. Молодой человек убедился, что находится достаточно близко, чтобы слышать каждое слово и видеть насилие, проявленное по отношению к женщине. Он смирился с тем, что его не будут хвалить.

"Нет. Я не пил уже три...

Его прервали. Отчет был в папке, которая была отодвинута через стол. У марешьялло был мобильный телефон, и он прокручивал его, а затем устанавливал соединение. Молодому человеку показали спину его начальника, когда был сделан звонок. Он не мог слышать, что было сказано. Стул заскрипел, когда марешьялло повернулся к нему.

"Если ты не пил, можешь съездить в Неаполь. На площади Данте есть казармы. Тебя ждут."

"Прошу прощения".

"Что?"

"Мой отчет - он полезен?"

Марешьялло взболтал кофе, выпил его, затем немного бренди и закашлялся. "Я не знаю. Возможно, если вы хотите похвалы, вам следует спросить офицера, к которому я вас посылаю. Моя пожилая мать собирает пазлы, чтобы скоротать время, и говорит мне, что, обнаружив, куда подходит одна деталь, можно решить все остальные. На подносе перед ней может быть тысяча кусочков, но, поместив один кусочек на место, все остальное становится проще. Я не могу сказать, соответствует ли то, что вы мне рассказали, этому одному фрагменту. Двадцать пять лет назад я был в учебном колледже в Кампобассо с Марио Кастролами, который ждет вас на площади Данте. Он решит, помогли ли вы решить головоломку или усложнили ее."

"Спасибо тебе".

Он держал папку под мышкой, когда шел к двери. В бокале он увидел, как марешьялло помахал официанту, который налил еще порцию бульона. Он вышел поздно вечером и почувствовал тепло на своем лице. Он не знал, узнал ли он что-то полезное в тот день. Он завел свою машину и поехал в сторону Неаполя. Он прикинул, что его не будет там раньше одиннадцати, и задался вопросом, что за следователь все еще был за своим столом в это время, и что могло означать физическое и словесное нападение на молодую женщину на похоронах.

"Чертовски гениально".

Он перевернул третью страницу и начал с четвертой. Краем глаза он увидел, как новобранец карабинеров, парень, только что закончивший курсы подготовки, вспыхнул от удовольствия.

"Не ты. Хочешь лекцию? Я дам тебе один. Если вы выступите против власти кланов Каморры, за вашей спиной будут десятки тысяч людей в форме. Но все же, я думаю, вы будете колебаться. Луиджи Россетти - кто стоит за ним? Только его жена. Но у него хватило смелости в одиночку противостоять девушке-хорьку из клановой семьи. Все, что ты делал, это слушал. Не думай, что у тебя есть мужество родителей Россетти. Ласка ругалась на них, когда они напали на нее?"

"Она ничего не сказала".

"Она бросила им вызов? Нужно ли мне предлагать защиту родителям? Может ли он вернуться к преподаванию, она - к своей работе? Их мужество было поразительным, но должны ли они провести остаток своих дней в бегах? Они уже мертвы? Что ты прочел на ее лице?"

"Унижение".

Кастролами закончил чтение и перетасовал страницы, выпрямляя их. Он усмехнулся, но без веселья. "Пойми. Эта проныра - дочь Паскуале и Габриэллы Борелли, сестра Винченцо и...

Новобранец прервал его, что делали очень немногие. "Это было унижение. Кроме того, она член клана, да, но также и друг Марианны Россетти. Она пришла на похороны Марианны Россетти и принесла цветы. Семья Россетти не имеет никакой связи - мой марешьялло уверен в этом - с Каморрой внутри Нолы или за ее пределами. Эта дружба преодолела пропасть."

У карандаша был тупой кончик, а другой конец был обгрызен. Кастролами постучал им по своему столу, нашел небольшое место, в несколько квадратных сантиметров, свободное от бумаг, и выбил татуировку. Его лоб был изрезан морщинами. Марио Кастролами мог принимать предвзятые мнения и верить им, но когда он сталкивался с превосходящими аргументами, он мог отбросить их. Девушка Борелли была на похоронах.

"Это редко, но не является чем-то необычным, когда член клана дружит с кем-то вне его."

"Она не сопротивлялась. Она была пристыжена."

"Я тебе верю".

"Это полезно?"

На столе файлы и скоросшиватели образовали предгорья и горы. Кофе поддерживал его весь вечер. Вокруг его стола, у стен, стояли картотечные шкафы, некоторые запертые, другие открытые, в них виднелись смятые бумаги. У его ног и на книжных полках по обе стороны от двери было еще больше папок. Он мог бы указать на них или на таблицу, прикрепленную скотчем к стене справа от двери, в которой перечислены кланы и районы, от которых они питались, с линиями, проходящими между ними, синими, чтобы показать союзы, и красными, чтобы показать вражду, или к монтажу фотографий на доске, которая висела слева от двери, с сотней лиц, мужчин и женщин, классифицированных как крупные игроки организованной преступности. Он мог бы театрально размахивать руками, чтобы продемонстрировать масштаб войны, в которой он был пехотинцем, численность врага и говорить о бесконечной кампании. Если бы он сделал это, он думал, что продешевил бы себя.

"Через год или два то, что вы мне принесли, может оказаться важным - или через неделю. Я не знаю... Проблема в том, что вы не видели, как приехала Иммаколата Борелли, и вы не знаете, как она ушла. Откуда она взялась? Какова была ее цель? Ты дал мне немного, и это дразняще... Благодарю вас."

Снова оставшись один, он почувствовал возбуждение, что было необычно для него после двадцати пяти лет в Arma и семнадцати в ROS. Но это было там, безошибочно. Он опустился со стула, опустился на четвереньки, и его живот обвис, когда он рылся в папке с ее фотографией. Когда он нашел это и извлек фотографию, сделанную в Форселле камерой наблюдения с длинным объективом, он уставился на нее. Могла ли женщина из этой семьи проявить раскаяние и быть униженной смертью друга? Он пристально смотрел на фотографию и искал ответ.

Время шло на убыль. Эдди тяжело опустился на кровать.

Прежде чем вернуться в свою комнату, он три часа просидел в ресторане на левой стороне Кингсленд-хай-стрит, поднимаясь вверх. Напротив него был пустой стул и накрытое место, которое осталось неиспользованным.

Каблуки его кроссовок оставили пятна на покрывале. Ее лицо сморщилось бы, на лбу появилась морщинка, если бы она была там и видела их. Она не была. Ее фотография, прямо перед ним, занимала почетное место на стене напротив кровати. Предложение домовладельца, попытка художника викторианской эпохи изобразить выпас скота на берегу Темзы, была скрыта от глаз за шкафом, на ее месте стояла картина Мака. Она была в Торговом центре, перед Дворцом, улыбалась, ее волосы были откинуты назад, футболка натянута, и на нее светило солнце. Это была лучшая ее фотография, которая у него была, поэтому он отнес флешку на память в фотоателье, которым владели пенджабцы, на Далстон-лейн, где они увеличили ее до размеров тридцать дюймов на двадцать. Фотография была приклеена к стене - если бы ее сняли, бумага пришла бы вместе с ней. Он думал, что это было там навсегда, и пришел к убеждению, что он и Мак были в этом надолго.

Их любимым блюдом было афганское заведение, где готовили замечательное блюдо из баранины, и они могли сделать так, чтобы блюда запекались вечно, когда смотрели друг другу в глаза и держались за руки через стол. Это было так, как будто они принадлежали этому месту, и люди, которые управляли им - из Джелалабада - приветствовали их с энтузиазмом, который возвышал душу. Все время, пока он сидел там, он ждал, что она широко распахнет дверь и войдет, тяжело дыша, затем повиснет у него на шее, чтобы прошептать извинения и пробормотать какое-нибудь оправдание. Она бы поцеловала его в губы, а он бы поцеловал ее и... Он изучил меню , чтобы отвлечься от наблюдения за дверью - не то чтобы ему это было нужно, потому что он знал его наизусть. Он не заказал еду для одного, даже не заказал выпивку. Он не верил, что она не придет.

Слева от фотографии была дверь в его комнату, на ней висел тонкий халат Мака. Она бы громко пожаловалась на мешанине итальянского и английского, если бы увидела пятна на покрывале, потому что это была его и ее кровать, когда она проскользнула в его маленький дом. Только одна комната, только одно окно с видом на заросший сад за домом, затем еще один ряд домов, дымовые трубы и серость. С наступлением вечера дождь усилился, и теперь он забрызгивал оконные стекла. Они занимались любовью на этой кровати, иногда быстро, иногда шумно, иногда медленно и тихо. Впервые они занялись этим после их второй встречи ... Вскоре после этого, может быть, минут двадцать, пока она не сказала, что ей "нужно вернуться", и не прошлась по его потертому ковру, собирая разбросанную промокшую одежду, и не позволила ему проводить ее до входной двери. Это были самые счастливые два месяца в жизни Эдди Дикона... Он лежал на своей кровати и ненавидел мир.

Он ушел из ресторана через три часа, потому что его столик был единственным, за которым было свободное место, и две пары ждали. Владельцы, казалось, сочувствовали, но ясно дали понять, что его личная жизнь - это его забота, и их приоритетом было усадить одну из ожидающих пар. Он вышел, прихрамывая, и какое-то время не замечал, что дождь лил не переставая, подгоняя. Несчастье разъедало его изнутри. Никто, кто знал его, кто видел его с Мак, не мог поверить, что Эдди Дикон заполучил такую девушку, как она. Дорогой старина Эдди, "устойчивый Эдди", один из тысяч, кто плыл по течению и не выделялся, который был лучше, чем чертовски обычный, но который не утруждал себя тем, чтобы быть исключительным, под руку с ним шла девушка, которая была драматичной, впечатляющей, кружила голову ... и чертовски хороша в сексе. Он брел домой, и дождь стекал по его лицу, и он был на волосок от того, чтобы его сбили, переходя дорогу, потому что не заметил приближающийся фургон. Он не знал такой любви или такого несчастья.

На той кровати, она все еще верхом на нем, а он все еще внутри нее, его пот течет вместе с ее, ее волосы на его лице, его губы касаются вишневых сосков, два вечера назад они договорились о времени и месте встречи. Всегда, в течение двух месяцев, прошедших с той встречи на скамейке в парке у Серпантина, она приходила вовремя на их встречи. На полу валялись журналы, случайно брошенные или выброшенные, эспрессо и Оджи, модные журналы и журналы по ремонту дома, стопка ее учебников, словарей и блокнотов. Ему больше всего нравилось, когда на ней был халат, ничего больше, и она сидела, скрестив ноги, на кровати, рядом с ним, и они работали над ее английским - ему нравилось в ней все, черт возьми. Это был первый и единственный раз, когда она не смогла прийти.

У него не было адреса для нее, только вид на угол улицы, без номера мобильного. Раньше это не имело значения, потому что она всегда была там, где обещала быть... Он думал, что с ней, должно быть, случилось несчастье, и не мог думать ни о чем другом. Эдди было так больно, что Мака там не было... и он понял, как мало он знал о ней, как много от него скрывали. Вопросы отклонены. Темы изменились. Он мог бы, черт возьми, заплакать. Она улыбалась ему с фотографии, халат свободно висел на крючке... Будь он проклят, если потеряет ее.

Он стоял у хижины. Солнце стояло над верхушками деревьев и светило ему в глаза. Ему было трудно это видеть. За открытой дверью хижины, у себя за спиной, он услышал потрескивание радиосвязи. Он немного говорил по-испански, нахватался во время трех визитов сюда, так что, если бы он напрягся и сконцентрировался, у него были бы окончательные ответы на два нерешенных вопроса: сколько человек били ногами, а сколько нет? Он уставился поверх деревьев, и ему показалось, что он слышит первые звуки двигателя Хьюи и мягкое пощелкивание роторов. Когда птица приземлялась и они высыпались, он точно знал, сколько из них пинались, а сколько нет. Он также знал бы, был ли совет, который он дал капитану, здравым или чушью собачьей. Он закурил еще одну сигарету - он съел большую часть пачки с тех пор, как команду подняли на плато и посадили на поляне рядом с хижиной.

Было названо его имя. "Они приближаются, Лукас. Две минуты, и они будут внизу."

Он поднял руку в знак признания, и пепел с его сигареты упал на ботинок.

В середине плато солдат в боевом снаряжении снял что-то со своего ремня, отвел руку назад, затем бросил то, что это было. Когда он приземлился, из него вырвался ярко-оранжевый дым, поднялся и был смещен легким ветром, скрыв солнце. Шум вертолета стал громче. Он услышал позади себя шум бегства из хижины и сообщения. Капитан подошел к нему, взял сигарету у него из пальцев, дважды сильно затянулся, затем положил ее на место. Капитаном был Пабло - вероятно, хороший человек, вероятно, честный . Он не мог бы сказать, сколько других, тех, кто ушел в джунгли или обслуживал сети связи, были хорошими и честными. Слишком часто звонили по спутниковому, мобильному или стационарному телефону или отправляли сообщение, а штурмовая команда находила только "сухой дом", который использовался для содержания какого-нибудь негодяя, но из которого его выселили. Пабло прошел мимо него и выкрикивал приказы. Солдаты оторвались от своих задниц и понесли сложенные носилки в сторону оранжевого дыма. Он сказал себе, что это ничего не значит. Это была стандартная операционная процедура.

"Хьюи" зашел низко, описывая контур над навесом.

Пабло остановился, обернулся и крикнул: "Ты идешь вперед, Лукас, или остаешься сзади?"

Он показал двумя поднятыми руками, что стоит на своем. Он бросил сигарету, раздавил ее ботинком и закурил другую. Он не служил в армии, поэтому не носил форму. На нем была плотная шерстяная синяя рубашка, застегнутая на манжеты и достаточно согревавшая его от холода в это время года и на этой высоте над уровнем моря. Его брюки были из прочного вельвета серовато-коричневого цвета. Его ботинки были не военными, а из коричневой кожи, используемой туристами, а на одном плече висел рюкзак, в котором лежали его запасные носки, нижнее белье, сумка для стирки и ноутбук notepad.

Хьюи сделал первый шаг. Обычно для этого нужно сделать круг над точкой приземления, чтобы дать летчику возможность проверить землю, но он прилетел прямо.

Если птица прилетела прямо и пролетала последние несколько футов над рассеянным оранжевым дымом, это не означало, что его совет был неправильным. Он давал советы, как мог, и иногда пробки выскакивали, а иногда бутылки оставались в своих коробках. Его совет, предложенный капитану, учитывая то, что он знал, учитывая местоположение, где содержались бедняги, и почти невозможность сохранения секретности, заключался в том, чтобы нанести удар. "Хьюи" тяжело приземлился на салазки, подпрыгнул и осел.

Свет падал на кузов птицы, окрашенный в камуфляжный цвет, и ему было хорошо видно, что происходит внутри двери, которая была откинута назад. Пулеметчик из люка спрыгнул вниз и ушел по бедра в высокую траву, что освободило больше места для солдат с носилками, чтобы внести их внутрь. Трое были выданы. Если в тот момент для него и было разочарованием, что понадобилось трое, он этого не показал. Его чувства разочарования или восторга, его мысли были не для того, чтобы ими делиться. Они не были бы парнями из FARC, ранеными врагами на носилках: они были бы опрокинуты. Двое носилок были сняты вниз, санитары держали над ними капельницы высоко, носильщики спешили, как могли. Врач в безупречной униформе находился между носилками и на ходу осматривал находящихся в них людей. Состояние раненых стабилизировалось, затем дело было рассмотрено: так было заведено.

Он видел, как опускали третьи носилки, капельницы не было. Мешок для трупов покатился по брезенту, когда его опускали.

Мимо него прошел доктор. "Их заметили, когда они были почти у цели, но это привело к потере критических последних тридцати секунд. Это то, от чего это зависит - успех, неудача. Я думаю, Лукас, это ни то, ни другое... Я надеюсь спасти их."

Он не смотрел в лица двух мужчин, просто взглянул и увидел длинные, жидкие бороды и волосы, кровь от пулевых ранений на грязной одежде и гримасы, потому что они были в шоке, а морфий еще не подействовал. Теперь из "Хьюи" вышли трое мужчин, им помогли спуститься, а затем отвели, низко согнувшись, от вращающихся винтов. Они выглядели слабыми и близкими к краху. Он составил уравнение. Разведка сообщила о шести заложниках - французском туристе, который был безответственным идиотом, канадском инженере по очистке воды, чей легкий самолет потерпел крушение тремя годами ранее, судье, похищенном восемнадцать месяцев назад, двух местных политиках, похищенных четыре с половиной года назад, и миссионере, у которого, как говорили, были перуанские документы. Один убитый, двое раненых, трое невредимых - хорошая отдача.

Двое солдат были ранены на ходу. Из люка было выброшено пять тел; они могли быть парнями из FARC. Сейчас приближался "Чинук". Был бы вызван, когда по каналам связи поступил отчет о "Контакте". Монстр с двухроторной системой и полной медицинской командой. Это была хорошая отдача - он видел, как миссионер шел к нему, и видел, как он также вежливо пожал руку, которая пыталась поддержать его. Это все было из-за миссионера. Это было не для туриста, или инженера, или судьи, или представителей местных властей; о них могли забыть и оставить гнить. Если бы на месте были силы специального назначения, американцы, ФАРК было бы ясно разослано сообщение о том, что значок миссионера был поддельным. Мужчина прошел мимо него, и послышалось бормотание, губы едва шевелились, которое могло быть двумя словами: "Спасибо". Вероятно, так и было. Он не подтвердил. Капитан Пабло не был в курсе событий и не знал, что освобождение американского агента было единственной причиной для этой миссии. Лукасу, никому другому, Агентство не разрешило бы дать важнейший совет по спасению их человека. У него была репутация ... но он избегал гордости.

На "Чинуке" был полковник. Он хлопнул его по руке и рявкнул: "Хорошая работа, Лукас. Мы потеряли местного политика, но он был сторонником левых и французом. Мы спасли судью, у которого хорошие связи с центральным правительством, и Божьего человека, канадца и мэра из этого региона. Пострадавший будет жить. Отличная работа."

Была предложена рука, но он держал одну руку в кармане, а другой сжимал окурок сигареты. Он не оказывал любезностей. Дело было не в том, что он намеревался проявить грубость, скорее, любезности казались неважными, и он бы не подумал, что такой отказ может оскорбить. Охрана сигареты была более приоритетной задачей.

Но позже, у трапа "Чинука", он позволил Пабло коротко обнять его.

До военной базы, пристроенной к гражданскому аэропорту Боготы, час полета.

Он успеет на ночной рейс авиакомпании Avianca из международного аэропорта Эльдорадо, чтобы совершить долгий перелет над атлантическими просторами до приземления в Европе, а затем короткую поездку на пригородном поезде до своего дома. Семьи выживших были бы в Эльдорадо, с придурками из посольства, фонариками, министрами правительства и сворой писак. Он был бы совершенно свободен от них.

Он бы спал во время перелета на большие расстояния. Он всегда хорошо спал после выполнения задания: победа, поражение или ничья, он спал.

2

Впереди была стеклянная будка телефона-автомата. В это время раннего вечера на тротуаре было многолюдно, и он то появлялся, то исчезал из поля ее зрения, но она не сводила с него глаз, как будто это был Святой Грааль.

Она не спала предыдущей ночью и не ела в тот день. Она пропустила однодневный семинар по несостоятельности, прогулялась по улицам и посидела в парке, оставив Даунс-роуд позади и открытое пространство впереди, где матери катали детские коляски, курили и сплетничали, где дети сбрасывали капюшоны и пинали мяч, и где рабочие бригады - угрюмые, обиженные и скучающие - под присмотром убирали сваленный мусор. Она наблюдала за ними всеми. Видел, как старики идут рука об руку или их тащит за собой собака на натянутом поводке, а молодые дрейфуют. Она наблюдала за высокими окнами и балконами многоэтажек на западной стороне парка и видела, как влажное белье раскладывают на веревках для просушки, а сухое забирают. Часы дня были израсходованы. Это было о предательстве, громкое слово, самое большое из всех, которые она знала по своему весу.

Это прокрутилось у нее в голове. Tradimento. Это заставляло ее - лежащую в своей постели, не способную уснуть - дрожать и испытывать ужас, потому что она знала, какая награда ждет тех, кто предал своих.

Ее рука крепко сжимала сумку через плечо, когда она спускалась по пологому склону улицы к телефонной будке. Он был занят. Трое парней в мешковатых брюках и безразмерных спортивных топах столпились внутри: она задалась вопросом, почему они пользовались общественным телефоном, а не мобильными - и покупали они или продавали. Она посмотрела, нет ли кого-нибудь еще, кто хотел бы воспользоваться телефоном, и подумала, что нет. Там, откуда она родом, в той культуре и том обществе, слово tradimento имело вкус горький, как яд. Предательство было величайшим грехом, оно клеймило лик Христа... и она просидела весь сегодняшний день на скамейке в парке. Она крепко держала руки на ремнях сумки и наблюдала, но не впитывала. Она мучительно размышляла о последствиях предательства. Ее первый акт предательства произошел тем утром, когда она вышла из ванной, оделась и пересекла гостиную. Винченцо курил, развалившись в кресле, с полотенцем, перекинутым через живот, и листал страницы футбольного фанзина о "Наполи" SSC. Она ушла в свою спальню и вышла мгновение спустя с сумкой, в которой были заметки, которые она делала на уроках. Он без интереса спросил, как прошел ее день. Она пробормотала в ответ, что у нее семинар по инсолвензе. Ей нужно было нести рабочую сумку, если она хотела поддержать ложь о том, что она посещала свои занятия. Она солгала своему брату и начала процесс предательства. Винченцо ухмыльнулся - мысль о несостоятельности позабавила его. Он, его отец и мать, его братья, его сестра стоили сотни миллионов евро и никогда не узнали бы о несостоятельности... Она сидела на скамейке и наблюдала, в животе у нее урчало, и она собралась с духом.

Было ли что-то еще, что она могла бы сделать, чтобы отразить свои чувства? Например, что? Вступить в религиозный орден и читать молитвы? Стать участником благотворительной организации и помогать умственно отсталым, алкоголикам или ВИЧ-инфицированным? Подписаться на политическую группу, проводящую кампанию, и попытаться провести изменения с помощью урны для голосования? Уйти, забыться, попытаться забыть то, что было частью ее жизни? Что касается альтернатив, то все, что у них было - в течение ночи, - казалось неадекватным и унижающим память о ее лучшем друге. Иммаколата нашла в себе силы подойти к телефонной будке.

Когда неуверенность в себе была сильнее всего, она смотрела поверх деревьев и на облака, чувствовала дождь на своей коже и возвращалась в те часы. Их не так много. Она могла смотреть на часы и думать, что двадцать четыре часа назад она спешила по краю Виа Савиано, или что это был момент, когда у нее сломался каблук, или что она прыгала, прихрамывая, по дорожке между семейными часовнями, или что она была в центре кладбища в Ноле, глядя поверх белых надгробий на дальнюю стену, где находились семейные могилы. Она вспомнила руки, взявшие сверток и несущие его вверх по лестнице. Наиболее четкими были изображения сорванной с нее одежды, удара ногой по голени и осуждения участия ее семьи в смерти ее друга.

Знала ли она о торговле утилизацией токсичных отходов? Конечно, она это сделала.

Знала ли она о прибылях, которые можно было получить от доставки загрязненного мусора с фабрик на севере на свалки в полях и садах юга? Конечно, она это сделала.

Приходило ли ей когда-нибудь в голову, что ее семья будет бояться ответственности за убийство ее друга? Никогда... Она вспомнила цветы, согнутые, ничего не стоящие. То, что она запомнила лучше всего, придало ей сил совершить этот поступок: традиция.

Она стояла у телефонной будки. Она посмотрела на мальчиков. Если бы она была дома, на своей улице, и рагацци воспользовался телефоном, которого она ждала, ее бы узнали, звонок прервали, предложили кабинку и проявили бы к ней уважение. Возможно, даже, кто-то из детей - будь она дома - вытер бы трубку о свою футболку, чтобы оставить ее чистой для нее. Двое парней с вызовом уставились на нее. Здесь, на Кингсленд-роуд, в Далстоне, на границе Хакни, правили парни с капюшонами на головах, в кроссовках Nike и новых спортивных костюмах, которые не ожидали, что на них будут пялиться. Она думала, что они были дерьмом. Один, самый крупный, казалось, принял решение относительно нее. Он не вытащил оружие, но закончил разговор и бросил трубку, позволив ей болтаться на проводе, затем вышел, ссутулившись, его плечо коснулось ее. Вероятно, это был самый близкий момент, когда он подошел к моменту подчинения. Она услышала, как позади нее кто-то еще плюнул на брусчатку.

Она сняла трубку. Она знала номер. Любой член ее семьи знал номер и того, на чьем столе раздастся звонок. Она не подумала о молодом человеке. Возможно, его тоже предали. Его игнорировали, он не имел для нее значения, когда она стояла в стеклянной будке. Фары автомобилей, автобусов и фургонов блестели на улице, фонари над ней были яркими и отбрасывали оранжевые блики на окна магазинов, банков, строительных обществ и букмекерских контор - все они сейчас закрыты. Молодой человек не имел для нее значения, и ему не было места в жестокой жаре кладбища в Ноле. Она вставила карточку Visa в слот, и панель дисплея отреагировала.

Она набрала номер. Ей не нужно было бы знать номер. И никому из ее семьи не было "необходимости" знать это. Знание числа было силой. Обладание им показало, как клан протягивает щупальца. Прямая линия была бы указана только на самых конфиденциальных листах и распространялась бы только среди избранных, которым доверяют немногие. Зная, что это была демонстрация силы клана, неотъемлемой частью которого она была. Она сделала глубокий вдох, позволив ему со свистом сорваться с ее губ.

На звонок ответили. Она думала, что прервала совещание в офисе на верхнем этаже Дворца правосудия и что это поднял подчиненный. Она назвала обвинителя. Ей сказали, что он недоступен. Кто хотел поговорить с доктором?

Момент предательства наступил быстро, поверг ее в панику. На мгновение она лишилась дара речи. Затем она выпрямила спину и вздернула подбородок. "Я думаю, он найдет время поговорить со мной. Скажи ему, что я Иммаколата Борелли..."

Он вошел в класс. Хор голосов с рассеянным акцентом приветствовал его. Для Эдди Дикона это был плохой день, и теперь наступил вечер. Шанс на улучшение был минимальным. Языковые курсы часто проходили после рабочего дня, и его иностранные студенты стекались к нему, когда заканчивалась их дневная занятость, законная или нет.

Это было давнее обещание, данное по меньшей мере месяц назад, что он отправится утром поездом из Лондона в Чиппенхэм. Его отец забрал его на вокзале, и в машине у них состоялся бессвязный разговор о состоянии железных дорог, погоде, о дорогах, о пенсии его отца, и как только они исчерпали все общие темы, они добрались до семейного дома.

Ему пришлось уйти. Он не смог бы заставить себя позвонить и сказать им, что у него возникла проблема и он не смог приехать. Он услышал бы нескрываемое разочарование, с кем бы из них он ни разговаривал, и он знал, что в течение последних двух дней его мама планировала бы обед: она работала секретарем на стойке регистрации в офисе местного строительного подрядчика и сказала бы всем там, что берет выходной, потому что ее сын приезжает из Лондона. На следующее утро они будут ждать бюллетеня о том, как все прошло и как он прогрессирует, и от судя по тому, как она это рассказала, большинство посчитало бы, что он был преподавателем колледжа и кем-то вроде высокопоставленного лица, а не преподавателем языка, который помогал группе молодых людей говорить на базовом английском и не был озабочен погоней за "перспективами". Его отец рано ушел на пенсию в свой пятидесятилетний юбилей и слонялся по дому, чиня вещи, которые не нуждались в починке. У Эдди Дикона почти ничего не было, что было бы связано с жизнями Артура и Бетти, его родителей. Чего он не мог отрицать, так это любви, которую они испытывали к нему. На самом деле, немного унизительно. Как будто ему на лицо набросили подушку, которая наполовину задушила его. У него была любовь и были ожидания относительно его будущего. После обеда, если ему повезет, он сбежит на час, наденет старую пару ботинок, которые хранились на полке в нетронутом гараже, и прогуляется у реки, может быть, увидит зимородка в полете, облокотится на полевые ворота, и стадо телок уткнется носом в его рукав. Затем быстрый чай, многозначительный взгляд на часы и разговор о поезде, на который он мог бы успеть.

Он рано встал. Он прошел через Далстон в Хакни и оказался в колледже, куда она была зачислена на курсы бухгалтерского учета. Он попросил о ней в административном офисе. "Что-то срочное, " сказал он, " и мне нужно увидеть мисс Иммаколату Борелли. Она студентка курса B4. Это действительно важно..." Они знали, кто он такой, потому что он приходил туда три или четыре вечера или ланча в неделю, чтобы встретиться с ней. Всякий раз, когда она заканчивала занятия, а у него их не было, он был там. Пожатие плечами... Ее не было дома. Она сказала, что заболела? Она не была, просто не появилась. Еще одно пожатие плечами... Он не мог проявить мягкость, просить и умолять и попросить показать ее домашний адрес. Не мог, потому что это выявило бы самую большую дыру в их отношениях - отсутствие адреса и номера телефона. Затем, путь к отступлению - прогулка по полям, где паслись телки, и вниз к реке.

Бывший солдат из бунгало дальше по переулку был на берегу. Эдди Дикон был хорошим слушателем и не собирался затушевывать свои взгляды над чужими и соревноваться в разговоре. Он не очень хорошо знал этого парня - Дина, но его мать рассказывала ему ужасные истории. Не намного старше Эдди, но у него была татуировка в виде крыльев десантника, а Дин служил в спецназе. Теперь он работал по контракту в Ираке и отсутствовал по четыре месяца за раз. Слушать казалось важным, и он отметил, что, оставаясь тихим и прислушиваясь, руки парня перестали дрожа, пальцы не сжимались и не разжимались, а голос утратил хрипотцу. Он не торопил его и не смотрел на часы, и узнал немного о дороге в аэропорт, процедурах противодействия засаде транспортных средств и командных проводах, вещах, которые не имели никакого отношения к реке, полету зимородка над водой - дважды - или патрулированию цапли. Когда это было сделано, парень сжал кулак - как будто прослушивание было важным. Дома он извинился перед родителями за то, что так долго отсутствовал, и рассказал им, где он был и почему его не было. Тогда он почувствовал, что мир психологически неуравновешенного бывшего солдата был на шаг дальше от мира его мамы и папы и его собственного.

Он направился в Паддингтон, к поезду главной линии, который отправляется позже, чем предполагалось.

Не то чтобы Эдди Дикон знал слишком много о работе КГБ в старые времена или разведывательных службах в настоящее время, но он любил шутить, что его маме, Бетти, досталась бы работа следователя - без помех, - если бы она когда-нибудь решила появиться и предложить себя. Это была обычная область. "Взаимоотношения". Деревня казалась ему кроличьим питомником. У всех, кого они знали, были дети, которые трахались и производили, некоторые в браке, а другие нет. У всех остальных в доме были фотографии младенцев с покраснением глаз в рамках. Итак, была ли у него девушка? Встречал ли он кого-нибудь? Был ли кто-нибудь важный в ...? Как будто ему пришлось ткнуть большим пальцем в треснувшую дамбу, он сделал все, что мог, чтобы прекратить допрос. Глупо, но это было то, что он сделал. Эдди открыл свой бумажник и достал фотографию - Мак улыбается, крупным планом. Он видел, как у его отца отвисла челюсть, а мать одобрительно замурлыкала. Действительно показал, что они о нем думали... они с трудом могли осознать, что у бездельника, зануды, их единственного ребенка, в бумажнике была фотография такой привлекательной девушки звездного уровня.

Чтобы добраться до реки, ему пришлось дать обещание. Да, в следующий раз, когда он приедет, он определенно собирался привести ее с собой. Гарантированный, безопасный, как "специальное предложение" в супермаркете. Он рассказал им немного, не так много. Она была итальянкой, она была умна, она собиралась стать бухгалтером. Не сказал им, что прошлым вечером он три часа просидел в афганском ресторане с пустым местом, смеясь над ним через стол, что она его подвела. Действительно сказал им, что она была дружелюбной, теплой и заставила его смеяться. Не сказала им, что она пропустила занятия тем утром и не позвонил с объяснениями... Не сказал им, что она не дала ему свой домашний адрес или контактный номер. Не сказал им, что он никогда не провожал ее домой. Действительно сказал им своими глазами, своим лицом и тем, как он держал фотографию, что она была очень важна для него. Вид девушки, Мак, заставил их замолчать, и он сбежал на свою речную прогулку. Сказал это вслух: "Мак, ради всего святого, где ты, черт возьми? Мак, куда ты пропал? Что ты делаешь?"Позади него, на кухне, шумела бы посудомоечная машина, Артур и Бетти бормотали бы о том, что в жизни их мальчика наконец-то появилась девочка. Все это время, там, у реки, слушая и подставляя плечо, она не выходила у него из головы. Он поблагодарил свою маму за обед, снова пообещал, что в следующий раз, когда приедет, возьмет с собой Мака, поблагодарил своего отца за то, что тот подбросил его до Чиппенхема, и вернулся в Лондон.

Не знал, что делать ... и принялся за работу. Она пульсировала в его сознании.

"Всем добрый вечер".

Это вернулось к нему, как прибой, накатывающий на гальку. "Добрый вечер, мистер Дикон".

"Я надеюсь, что у всех был очень хороший день".

"Благодарю вас, мистер Дикон".

У него был ужасный день, полный боли, ран и мучений. Мак не было, и я не знал, где ее найти. Он был важен для нее, не так ли? Определенно, он был, должен был быть. Он знал это, потому что она ему так сказала... рассказала ему, когда они были в постели. "Ладно, успокойся. Сегодня вечером мы продолжим нашу историю об Агате Кристи и перейдем к сорок девятой странице. Давайте доберемся туда." Когда они были в постели, обнаженные, разделяя экстази, она сказала ему, как он важен для нее. Она бы не стала лгать, не так ли?

Этого было достаточно, чтобы Марио Кастролами проехал на своей машине на красный сигнал светофора, а затем заставил его бежать по плохо освещенным коридорам так близко, как он только мог.

Кастролами выпрямился, его руки вцепились в спинку стула. От дыма у него слезились глаза и першило в горле. У четырех мужчин и двух женщин в прокуратуре были сигареты при жизни. Письменный стол и столик красного дерева у окна были завалены открытыми папками. Прокурор возглавлял секцию во Дворце правосудия, которая пыталась бороться с властью, влиянием и контролем городских кланов каморры. С ним были его заместитель, который отвечал за городские кланы Неаполя, его офицер связи карабинеров, который работал из дворца, его секретарь и архивариус, которым он больше всего доверял. Кастролами знал их всех, знал также, что каждому мужчине и женщине в комнате можно безоговорочно доверять. Офицер связи, как слышал Кастролами, каждое утро лично проверял этот офис на наличие электронных устройств. И играло радио, настроенное на рок-программу на коммерческом канале. Экран на столе прокурора показывал мягко сфокусированное изображение крупным планом молодой женщины, черты лица которой ему были знакомы, историю которой он изучал, важность которой он осознавал и с которой он никогда не встречался.

Секретарша протянула ему кофе в чашечке-наперстке. Кастролами снял пиджак, пистолет в его поясной кобуре подпрыгнул на бедре, и ослабил галстук. Он описал бы прокурора как аккуратного, как ухоженный сад; его рубашка была свежевыстирана, а бритье в то утро было достаточно аккуратным, чтобы не допустить появления щетины. Мужчина, который заботился о себе. Помощник шерифа, высокий и угловатый, был также опрятен для человека, который сейчас находился в тринадцатом часу своего рабочего дня. Офицер связи не был в форме, но носил хорошо скроенный пиджак из дорогого шотландского материала. Женщины тоже не показали дневного давления, вероятно, изменилось в середине дня... О Castrolami не было никакого аромата.

В диктофон была загружена крошечная кассета и нажата кнопка. Он понял, что автоответчик был активирован поздно, после того, как был принят звонок. "... он, я Иммаколата Борелли... Не перебивайте меня, доктор... Я звоню вам из Лондона, но я хочу вернуться в Италию. Я намерен сотрудничать... Говоря это вам по телефону, я подвергаю риску свою жизнь... Что более важно, я поставил под угрозу возможности успешного судебного преследования моей семьи... Я требую неприкосновенности, и офицер, которому вы доверяете, должен встретиться со мной в парке Хакни-Даунс, в восточном Лондоне, и я подойду к скамейке в девять утра по лондонскому времени и буду ждать в течение одного часа. Он должен принести с собой ордер на арест и экстрадицию моего брата Винченцо. Кастролами - офицер Росгвардии, которого уважал мой отец. Тебе следует послать его. В ваших руках моя жизнь, доктор. У вас также есть перспектива осуждения моей семьи, клана Борелли... Спокойной ночи, доктор."

Раздался щелчок, затем наступила тишина.

Он посмотрел на фотографию на экране. Кастролами увидел надменность, граничащую с высокомерием, что во время наблюдения она все еще носила "обычную" одежду и маленькие, "обычные" безделушки, без помады или другой косметики, а ее волосы были взъерошены. Он не знал, когда была получена эта фотография, направлялась ли она, чтобы напугать владельца магазина, который опоздал с наполнением маленького конверта двадцатью или двадцатью пятью процентами его выручки, или на встречу с генеральным менеджером компании по производству цемента, чтобы сказать ему, что ее цена должна быть принята, или ни одна из его машин для смешивания снова не выйдет на дорогу... Голос по телефону притворялся решительным и контролирующим ситуацию. Он думал, что Иммаколата Борелли потерпела неудачу, была разбита вдребезги, близка к физическому и психическому краху.

"Сколько она стоит?" - спросил заместитель прокурора.

Кастролами предположил, что он знал, какой ответ получит, но нуждался в подтверждении очевидного, и дал его ему. Его дыхание выровнялось, и он прикурил свою сигарету от тяжелой зажигалки Marlboro, подаренной ему американцем. Когда пламя погасло, он сказал: "Только кровный член семьи обладает почти полным знанием ее дел".

"Чего мы могли бы достичь с ее помощью?" - спросил прокурор.

Он считал прокурора лучшим и наиболее преданным делу из тех, под началом кого он работал в Неаполе. Этот человек обладал энциклопедическими знаниями о клановой структуре города и основных игроках. Он представил, что звонок поступил во время встречи, когда день подходил к концу и, возможно, была изготовлена бутылка виски, и что она взорвалась среди них, как снаряд, напугав их. Он думал, что понял. "Мы могли бы закрыть клан. Вся их масса попала бы в сеть."

Офицер связи затушил сигарету, почесал лысую макушку, пробормотал: "Она звонила из Лондона. Что там произошло, что она с такой злобой набросилась на свою семью? Я не нахожу ничего из этого заслуживающим доверия."

Кастролами рассказал им о молодом человеке, который пришел к нему в офис поздно вечером предыдущего дня, о варварстве уличной драки на кладбище. Его слова нарисовали картину контролируемого горя семьи, смешанного с агрессией, и их мужества. Он сказал: "Она могла отреагировать двумя способами. Она могла бы приговорить эту семью к смерти за оскорбление или согнуться под бременем отвращения к самой себе. Такое случалось и раньше, но не часто. Они испытывают непреодолимый стыд... Вы сможете получить ордер за это время?"

Ему сказали, что документы будут готовы через час, что они были в файле, затем дали номер рейса и время вылета. Он проповедовал необходимость секретности, что было принято. Ему сказали, кто будет встречать его рейс в Лондоне, но этот человек будет находиться вне круга конфиденциальных сведений. За этот час он мог бы вернуться в свой офис в казармах на площади Данте и собрать дорожную сумку - запасную рубашку, майку, носки и несессер, - но он этого не сделал. Он рухнул на стул, который заскрипел под весом его ста с лишним килограммов. Он задавался вопросом, какой она была бы и приветствовала ли бы она его как союзника или врага. Затем он сгреб со стола охапку папок и начал их потрошить, изучая последние разведданные, скудные и по слухам, о клане, которого сейчас преследует предательство, и он улыбался. Он пытался привнести жизнь, анимацию в машинописные тексты, плоть и кровь в фотографии. Он думал, что шел с ними.

Паскуале Борелли пошел в зал отдыха. Ему было пятьдесят пять, худощавый и лысый, с выдающимся носом и покрытой шрамами головой. По условиям "твердой мозговой оболочки" ему разрешалось проводить в зале один час в день . Он был заключенным строгого режима в соответствии со статьей 41 бис законодательства, не имел доступа к мобильному телефону, посещений под строгим надзором, мало времени проводил в компании сокамерников. Он содержался в крыле тюрьмы строгого режима в Новаре на севере; город находился недалеко от Турина и Милана, по пути из Генуи в Швейцарию. Это было далеко от его дома в Неаполе, в сотнях километров, и власти предполагали, что его заключение там разорвет его связи с кланом, которым он руководил в течение двух десятилетий. Их намерение не было выполнено - сотрудник тюрьмы вынес сообщения, написанные на сигаретной бумаге. Он все еще контролировал империю, стоимость которой составляла, возможно, полмиллиарда евро. Он ожидал суда, и шанс на то, что он снова выйдет на свободу, был невелик, но он был настроен оптимистично в отношении того, что улики и свидетельские показания, представленные против него, могут быть оспорены. Он должен был верить, что никакие дальнейшие обвинения не затуманят его горизонт. В течение часа он играл в пул в холле; стол, конечно, был занят, когда офицер отпирал последние запертые ворота, но заключенный немедленно уступал свое место Паскуале Борелли. В камере у него была фотография его дочери - не жены. Он глубоко любил ее, свою принцессу.

Габриэлла Борелли была на шесть лет моложе своего мужа. С момента его ареста, когда ублюдки из РОС вытащили его из подземного бункера, она была неоспоримым лидером клана. Они были женаты тридцать два года, с тех пор как она, в свои семнадцать, была немногим больше ребенка, но решения внутри клана всегда принимались после того, как к ее совету прислушивались. Теперь она была латитантой, и ее дальнейшая свобода зависела от ее переезда с конспиративной квартиры на конспиративную квартиру, от сети тайных адресов. Скрываясь от правосудия, она не могла публично распорядиться огромным состоянием, накопленным семьей. С тех пор, как был похищен ее муж и сбежал ее старший сын, она завоевала уважение других лидеров клана. Это произошло благодаря ее трезвомыслящей способности заключать сделки, открывать новые рынки и действовать с холодной безжалостностью, когда это требовалось. Ее боялись. Она была невысокой женщиной, миниатюрной, темноволосой и хорошо ухоженной для своих сорока девяти лет, но она вышла не за новым платьем, как ей хотелось бы, а на встречу. Она была безымянной фигурой на узких улочках, быстро шагала и несла старую сумку для покупок. Она скучала по тому, что рядом с ней были сильные стороны и уверенность ее старшего сына, но редко думала о своей дочери.

Винченцо шел тридцать второй год, он был самым старшим, и он ел пиццу в траттории на улице Хэкнис-Мар. У него всегда была "Маргарита" с моцареллой, помидорами и базиликом - цвета белого, красного и зеленого были на флаге его страны. Он был с друзьями, молодыми людьми с окраины клана, и они вместе мечтали о том дне, когда смогут вернуться в город и отведать лучшую пиццу с виа Дуомо, виа Форчелла или виа Этторе Беллини. Он бы вернулся. Он перенял бы власть у своей матери. Он не смог бы водить Ferrari, носить костюмы от Armani или иметь квартиру в пентхаусе с видом на Гольф-поле Неаполя, но у него была бы власть, и он был бы осторожен, чтобы не оставить след от себя до ручного оружия для убийства. Винченцо грозило четыре обвинения в убийстве, если бы его обнаружили и арестовали, поэтому для него было важно поддерживать свое незаметное существование в Лондоне, но он был обеспокоен тем, что, если он будет отсутствовать слишком долго, страх, в котором его держали в Форчелле, и уважение, уменьшатся. Он едва замечал свою сестру, принимал необходимость того, чтобы член семьи хорошо разбирался в финансовых процедурах и структурах, но он ожидал, что она будет убирать квартиру, которую они делили, и следить за его стиркой. Она не была важна для него.

Никто не любил Джованни, он знал это. Ему было двадцать три. В тот вечер он был на семейной кровати девушки. Ее отец и мать находились в соседней комнате и включили телевизор на громкость. Он трахал девушку - девственницу, пока не проник в нее на прошлой неделе, - на кровати ее родителей, потому что она была больше и удобнее, чем у нее. Они не стали бы жаловаться и не попытались бы вышвырнуть его из своего дома. Им был Джованни Борелли, сын Паскуале и Габриэллы Борелли. В округе Форчелла и частично в Саните его имя давало ему неоспоримую власть. Он не стал бы платить за девушка под ним, которая катала его так хорошо, как он привык. Он также не стал бы платить за еду, которую получил бы потом. Он ни за что не платил. Единственным мужчиной, который когда-либо поднял кулак на Джованни, был его старший брат, который избил его, разбил ему губу и рассек бровь - сестра друга обвинила Джованни в том, что он запустил руку ей под юбку. Его отец не защитил его от Винченцо; мать тоже. Теперь он хрюкал и вскрикивал, когда наступал оргазм, громче, чем было естественно для него, но он знал, что звук донесется до гостиной и не будет заглушен телевидение. Хорошо, что они должны знать, что их дочь была хорошей поездкой. Он отвечал за сбор взносов в районе к северу от Корсо Умберто, к югу от виа Фория и между виа Дуомо и корсо Джузеппе Гарибальди. Единственное волнение возникало, когда хитрожопый говнюк ссылался на плохой бизнес, неспособность платить и был избит - как избил его его брат. Он считал свою сестру Иммаколату заносчивой сукой, и у нее не было на него времени.

В своей спальне Сильвио Борелли читал комикс и слушал музыку на своем iPod. Ему было семнадцать, он был самым молодым в племени. Его бабушка, никогда не стеснявшаяся в выражениях, рассказала ему обстоятельства его зачатия. Восемнадцать лет назад, в 1991 году, его матери насмешливо сообщили, что его отец щеголял любовницей, его видели с ней в отеле на берегу моря, на виа Франческо Караччоло. Когда Паскуале Борелли в следующий раз пришел домой, она ударила его кулаком по голове, расцарапала ему щеки, пнула в живот и ударила коленом в пах. Он пережил шквал оскорблений. Он приполз к Габриэлле Борелли и умолял ее о прощении, униженно обещая, что подобное поведение никогда не повторится. Они помирились, она была сверху него, командовала, с ее скоростью и для ее удовольствия. Результатом стал Сильвио. Он был болезненным ребенком с рождения, и его мать души в нем не чаяла, но он любил свою сестру. Он рассказал ей все. Джованни съязвил, что не стал бы подтирать задницу, не спросив разрешения Иммаколаты. Он жил со своими бабушкой и дедушкой, над виа Форчелла, и чувствовал их презрение к его, потому что он не был благословлен семейной жесткостью. Он хотел немногим большего от жизни, чем мчаться по узким переулкам на своем скутере и связываться со старыми школьными товарищами - и почти возмущался, что его имя лишает его дружбы. Он знал, что некоторые отзывались о нем как о кретине, но репутация глупца принесла свои плоды, и клан использовал его, чтобы ездить по району и подбрасывать наркотики, наличные, сообщения и огнестрельное оружие. Он был выбит из колеи. Возвращаясь из Нолы накануне днем, он был сбит с толку переменой в настроении своей сестры - ее туфля была сломана, одежда порвана, а колено ободрано до крови. Она была близка к слезам. И она была лучшим человеком, которого он знал, самым важным в его жизни.

Родителями Паскуале, бабушкой и дедушкой Винченцо, Иммаколаты, Джузеппе и Сильвио, были Кармине и Анна Борелли. Им обоим было по восемьдесят семь, хотя она родилась на четыре месяца позже него. Они основали клан, наделили его зубами и мускулами, а затем передали управление своему сыну. Теперь они жили на Виа Форчелла, и когда она пришивала воротник обратно к рубашке, он тихо похрапывал в своем кресле и...

Телевизионный экран в офисе прокурора был пуст, фотография уничтожена. Файлы о семье клана были возвращены в защищенную область архива. В офисе было затемнено. Он отправился домой, как и его заместитель, офицер связи и женщины, которые управляли его жизнью; они были так же преданы, как и он, уничтожению культуры каморры.

Шины автомобиля взвизгнули, когда он направлялся в Неаподикино. Офицер связи управлял Кастролами. Никаких сирен и синих огней, только скорость на задних улицах. Они въехали в аэропорт, и "Альфа" тряхнуло от резкого торможения перед вылетом. Затем он вышел и оказался на привокзальной площади. Он снял с пояса кобуру в виде блина с заряженным пистолетом в ней и оставил их на сиденье. Ни одного взгляда назад, ни одного взмаха, и он услышал, как офицер связи отключился. Он поспешил через двери, чтобы зарегистрироваться. Офицер такого ранга, как Марио Кастролами, мог потребовать и получил, льготное обращение в аэропорту - билет уже оформлен, ему предъявлен посадочный талон, зал ожидания, в котором он может подождать, пока остальные пассажиры не займут свои места, напиток, канапе и автоматическое повышение класса обслуживания - но такое обращение было бы замечено. Он прошел мимо места смерти - без оплакивания - от сердечной недостаточности Сальво Лукания, известного правоохранительным органам в Штатах как "Счастливчик Лучано". Он думал, что боль в коронарной артерии была подходящим концом для этого человека. Он всегда отмечал место, где этот босс потерял сознание.

Он пошел в общий зал ожидания и едва успел плюхнуться в кресло, как объявили рейс. Он шел к самолету, последнему рейсу дня в Лондон Гатвик, в толпе туристов. Голоса звучали на его лице и за его головой. Он довольно прилично говорил по-английски и смог отличить оценки руин в Помпеях и Эрколано, суждения о Капелла Сансеверо по сравнению с Пио Монте делла Мизерикордия, достоинства Кастель дель Ово и Кастель Нуово. Он был счастлив находиться среди туристов. Он признал, что армия наблюдателей, пехотинцев, поддерживал сложную сеть наблюдения за городом и его пригородами. За входами в каждый район следили бы мужчины и юноши, а мириады мобильных телефонов сообщали бы, кто из полицейских двигался и в каком направлении он двигался. Системы видеонаблюдения полиции и карабинеров были сложными, но не могли конкурировать с системами видеонаблюдения кланов. Было бы катастрофой, если бы стало известно, что Марио Кастролами успел на последний ночной рейс в Великобританию: были бы выпущены предупреждения, отправлены закодированные сообщения, и в Лондоне стало бы известно, что в самолете путешествует охотник за Каморрой, еще до того, как у "Боинга" отвалилось шасси.

Он опустился в кресло. Наблюдатели были повсюду - полицейский на привокзальной площади, носильщики в вестибюле, персонал регистрации, носильщики багажа, бортпроводники. Он уткнулся в бортовой журнал, но похлопал себя по куртке, чтобы убедиться - в четвертый или пятый раз, - что конверт со сложенным внутри ордером все еще там. Он чувствовал восхищение туристов его городом и их невежество: они ничего не знали. Часы все еще были у них на запястьях, бумажники - в пальто и сумочках, и Неаполь был замечательным. Он думал, что невежественный мужчина или женщина были благословлены. Он мог бы пересчитать по пальцам своих двух рук всех мужчин и женщин в городе, которые, по его мнению, не имели цены.

Сицилия была плоха из-за коррупции внутри сил правопорядка, деньги переходили из рук в руки в обмен на разведданные и предупреждения. В Калабрии было запланировано мало такого, что не достигло бы ушей и глаз преступных племен. Из своего родного города Кастролами не смог бы выстроить в ряд двадцать человек - полицию, Дворец правосудия и карабинеров - и поклясться под присягой, что у него нет против них никаких подозрений. Страх перед коррупцией и подозрения, которые она порождала в отношении коллег, следует причислить к одному из величайших успехов Каморры. Он не позвонил своей жене, чтобы сообщить ей, что будет в отъезде, в этом не было необходимости: она давно уехала в Милан, забрала детей, вернулась к своей матери. Она поклялась, что Неаполь - это клоака, и что ни она, ни они никогда не вернутся в эту канализацию. Была, конечно, другая женщина, для взаимного удобства, и ей он тоже не звонил... Когда самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы и набрал высоту, он прокрутил в уме то, что сказал этот голос.

Я рисковал своей жизнью.

Он не стал бы оспаривать это. Возможно, она, сука, передумала к утру - они так и делали, достаточно часто. Но он мог вспомнить каждое слово того молодого офицера из Нолы и верил, что она будет там. Он мог спать где угодно, поэтому откинул сиденье, игнорируя протест сзади, ослабил брючный ремень и увидел в калейдоскопе мечтателя черты Иммаколаты Борелли. Он услышал, как он говорит, в некотором изумлении: "Я не собираюсь отговаривать тебя от этого, но есть ли у тебя хоть какое-нибудь представление о том, куда это тебя приведет, что поставлено на карту?"Не просто удивление: изумление. Это было не лицо каморристки, это было хорошее лицо, с гладкой кожей, не рябое, как у дешевой шлюхи. Или он обманывал себя?

Они были скучающими, но вежливыми. Эдди Дикону было ясно, как божий день, что Агате Кристи нужны громкие продажи в Могадишо или Лагосе, Вильнюсе или Братиславе - где бы они ни были. Агата Кристи их не держала.

Но он вонзил гвоздь в ладонь и продолжил. Он говорил о конструкции предложения автора. Все языковые школы занимались Агатой Кристи; предполагалось, что она проложит путь к приличному разговорному английскому.

Может быть, подумал он, Агата Кристи берет вину за свою собственную неадекватность на себя. Он что-то бубнил. Он был так же заинтересован в том, кто был убийцей, как и они. Его ученики хотели иметь возможность вести дела с главарем банды, бюрократом в Центре занятости, смотрителем общежития, в то время как самым способным нужно было уметь общаться в качественном трехзвездочном отеле. Что им также было нужно, и за что кто-то платил, так это учитель с энтузиазмом, который мог сосредоточиться на тексте. Это было так, как будто он был на автопилоте. Он мог слышать свой голос, монотонный и невыразительный.

Соломинкой, за которую он уцепился, было то, что его Mac вернется к нему домой. У нее был ключ от внешней двери и ключ от Йеля в его комнату. Это была всего лишь соломинка, довольно тонкая, но вполне возможно, что она была там. Она всем понравилась в доме - не могли поверить, что она настоящая. Парень, который продавал бумаги для налоговой службы и таможни Эйч-Эм, другой, который обслуживал столики в клубе на Пэлл-Мэлл, тот, кто продавал билеты на поезд в Грейт-Вестерн, и аспирантка из Голдсмитс не могли поверить, что она настоящая, потому что раз в неделю она готовила пасту с соусом, за который можно умереть.

Они все знали бы, когда он и Мак были на кровати в его комнате, должно быть, слышали, через эти стены и спускаясь по этой узкой лестнице, достаточно шума... Потом она готовила. Она всегда приносила пластиковые пакеты с едой и никогда не брала денег - это был единственный раз, когда она расплескалась и показала, что у нее все в порядке. Когда они были на свободе, как и должно было быть в Афганистане, они делились. Это было оговорено между ними с самого начала...

Он болел за нее...

Ему было наплевать на мисс Марпл или Пуаро, ему было наплевать, кто это сделал. Он не стал бы ждать автобуса: он побежал бы всю дорогу обратно к маленькому домику, взбежал по лестнице и ворвался в дверь, и надеялся, надеялся, что она была там... его соломинка. В то утро он не застелил постель, не поправил покрывало. Казалось, что он все еще видит это в хаосе. Он сказал: "Я приношу извинения всем вам. Я сегодня сам не свой. Надеюсь, это не грипп. Спасибо за ваше внимание, и я увижу вас всех на следующей неделе."

Когда он собирал свои потрепанные конспекты лекций, они звенели: "Спасибо вам, мистер Дикон. Очень хорошего вам вечера."

Он сбежал. На полном ходу упал на тротуар, и слезы покрыли его щеки волдырями.

Она любила Сальво - всегда использовала уменьшительное, а не Сальваторе, и никогда не называла его по уличному прозвищу "Il Pistole" - больше, чем любого из своих собственных детей, и любила с того дня, как он был введен в сердце клана три года назад.

Когда она дошла до бара, она вошла внутрь и мимо стойки, столиков, во внутреннюю комнату. Он уже был там и немедленно встал. Джованни был за столом, но не поднялся на ноги. Она могла принять своего старшего, Винченцо, потому что он обладал динамизмом своего отца, и могла испытывать привязанность к младшему, Сильвио, потому что он был беспомощен, лишен авторитета и амбиций. Она никогда не считала, что ее дочь имеет равное значение для мальчиков. Она невзлюбила Джованни за его болезненные и затянувшиеся роды, а также за его тщеславие и эксплуатацию фамилии. Если бы он не был ее крови и не вел себя с таким высокомерием в ее присутствии, он бы сейчас, скорее всего, был мертв. Погиб от руки пистолетного залпа. Габриэлле Борелли доставило некоторое удовольствие узнать, что ее средний сын, Джованни, не только ненавидел Сальво, но и боялся его.

И у Джованни были причины опасаться Залпа.

Когда она выходила во внешнюю зону бара, персонал должен был начать готовить для нее кофе, сорт, который был мягче для ее горла, чем те маленькие порции горького, которыми клялись мужчины.

Она думала, что Сальво был похож на свирепого пса, который ночью бегал дико и свободно внутри забора склада металлолома и не проявлял послушания никому, кроме своего признанного хозяина. Ее муж завербовал Салво и продвинул его, был тем мастером, но после его ареста лояльность молодого человека перешла на нее. Она верила, что его преданность была такой же честной, как у любого слюнявого ротвейлера или немецкой овчарки.

При легком стуке в дверь Залп снова поднялся. Он открыл его, взял чашку с блюдцем и закрыл. Он поставил кофе перед ней. Действительно, у Джованни были причины опасаться Сальво. Молодой человек, завербованный и продвинутый ее мужем, которому сейчас всего двадцать четыре, был убийцей. Он мог убивать из пистолета, но, если того требовали обстоятельства, он мог убивать более артистично. Он был наиболее известен благодаря пистолету. В округах Форчелла и Санита у детей на экранах мобильных телефонов были фотографии Beretta P38 и изображения владельца оружия. Как главный силовик клана Борелли, Салво накопил врагов. Кровная месть вендетты больше не практиковалась в Неаполе, но на кладбищах в этом квартале города было достаточно камней, чтобы многие с тоской вспоминали тот день, когда он был трупом в багровой луже или, по крайней мере, смотрел на решетку камеры строгого режима.

Она отпила кофе, и ее тонко нанесенная помада оставила бледный след на ободке чашки.

Но ее город был городом предательств. Габриэлла Борелли не слишком доверяла, поэтому привела на встречу сына, который ей не нравился. Всегда должен быть свидетель. Она никогда бы не стала полностью доверять одному мужчине. Она чувствовала запах сексуального пота на своем сыне, просачивающийся сквозь его рубашку и с груди; у него даже не было уважения к ней, которое заставило бы его принять душ после секса. Он щеголял запахом, и ей стало интересно, какая шлюха-подросток раздвинула для него ноги. С тех пор, как Паскуале отправили самолетом на север, в Новару, она не затаскивала мужчину в свою постель - не затаскивала, но пожалела об этом, когда почувствовала запах пота.

Они поговорили. Теперь она контролировала огромную финансовую империю. Речь шла о собственности в городе, в других частях Италии, на курортах Балеарских и Канарских островов, на юге Франции и на побережье к востоку и западу от испанской Малаги. Это касалось импорта и экспорта товаров через неаполитанские доки и дюжину портов вблизи и вдали от Италии. Габриэлла Борелли, Джованни и Сальваторе могли бы поговорить о легальной и нелегальной торговле и упомянуть миллионы евро. Они этого не сделали. Вместо этого они говорили о достоинствах источника питания. Что было лучше? Следует ли предпочесть двухтактный бензиновый двигатель двигателю, работающему от сети, но требующему подключения кабеля к настенной розетке? Все это было вопросом имеющегося времени, местоположения и того, была ли мощность в пределах легкой досягаемости. Они рассмотрели проблему холодного бензинового двигателя, и сколько раз пришлось бы потянуть за шнур стартера - и что, если бы он залился? Большая часть бизнеса клана Борелли использовалась для отмывания наличных, и это можно было сделать в подсобных помещениях крупного банка - местного, американского, немецкого или британского, - но другие вопросы требовали пристального внимания в подсобном помещении бара на задворках Форчеллы. Это было место, где нужно было выбирать между электричеством или двухтактным двигателем. С Сальваторе не стали бы консультироваться по вопросам торговли или инвестиций. Это был вопрос принуждения, который требовал его присутствия.

Габриэлле Борелли Сальво нравился, но она относилась к нему настороженно. В мире Форселлы и кланов, которые управляли большей частью города и его населением, принуждение было критически важным. Уважение всегда должно быть обеспечено; за неуважение нужно отвечать. Проигнорировать неуважение - значит проявить слабость. Проявление слабости, даже в тривиальном вопросе, было фатальным для лидера клана. Момента осознанной слабости было достаточно, чтобы насторожить окружающих соперников. Позиция власти должна быть подкреплена решительными действиями. Это была роль Сальваторе. Чаще всего P38 использовался для быстрого и аккуратного вмешательства, но репутация требовала инноваций. В тот вечер обсуждался вопрос о питании от бензина или по электрическому кабелю.

Решение было принято, Джованни был свидетелем, сама санкционировав это, Габриэлла Борелли покинула бар.

Поскольку она выбрала свой образ жизни, она никогда не жаловалась на это, даже в мыслях. Ее муж провел бы в тюрьме остаток своей жизни, а ее старший сын был беглецом; ее средний сын был тщеславным ублюдком, а младший сын был бесполезным идиотом. Ее дочь была умна, но у нее не было ни материнской преданности клану, ни решимости добиться успеха. Габриэлла была старше Сальво более чем в два раза, и у него не было будущего, кроме быстрой смерти от огнестрельного ранения или ареста и длительного срока, который был медленной смертью. На улице, одна, в обнимку с тенями, обеими руками вцепившись в ремень своей сумки через плечо, она подумала о руках мужчины, который убил по ее требованию, об их тонкой безволосой красоте, его легких, узких пальцах, его талии, плоской под футболкой, и джинсах, которые оттопыривались, когда он вставал, чтобы поприветствовать ее, забрать кофе или проводить из бара. Это было немыслимо. Она покраснела и... вернулась к образу своей дочери. Мимо нее пронесся скутер, выхлопные газы ударили ей в лицо, и фотография была потеряна.

Эдди изучал викторианских поэтов, "Озерных людей" и Байрона в маленьком, немодном университете в долине Темзы. Если бы ему удалось поступить в университет получше или работать усерднее там, где он оказался, он был бы квалифицирован, чтобы преподавать этим поэтам, в конечном итоге став заведующим кафедрой в колледже для шестиклассников. Он этого не сделал, поэтому преподавал иностранцам базовый английский, а его высокой литературой была Агата Кристи.

В его боли не было поэзии. В этом нет ничего благородного, романтического или назидательного. Боль была чертовски сильной и оставила пустоту, которую он не мог заполнить. В его жизни зияла дыра.

Ее там не было. Он прошел через парадную дверь, оттолкнул налогового инспектора в коридоре, встретил человека из билетной кассы на полпути вверх по лестнице и добрался до своей двери, затем так сильно повозился, что не смог вставить ключ. Он начал брыкаться, когда аспирант оказал честь замком. Он включил свет, захлопнул дверь с такой силой, что она захлопнулась, и увидел кровать, пустую - неубранную.

Что делать?

Слишком много боли. Тоскующий по своему Mac, не смеющий поверить, что она только что ушла от него.

Внизу играла музыка, соул, как будто остальные уловили его настроение и хотели предложить утешение. Он говорил это себе так много раз, но никогда раньше ему не было так плохо. Девушки? ДА. Раньше? ДА. Деревенские девушки, девушки из университета и девушки из языковой школы? ДА. Целоваться? ДА. Ощупью? Иногда. Трахаешься? Не часто. Действительно заботливый? Даже с инспектором по гигиене. На самом деле никогда не имело значения, был ли он увлечен девушкой или нет. Ему было холодно, ему было одиноко - он был так чертовски несчастен. Не ел и почти не спал прошлой ночью. Он задал вопрос вслух: "Итак, что делать?"

Он мог видеть ее журналы на полу, ее халат, безвольно свисающий с крючка на двери. Ее запах все еще витал в комнате. Он мог бы наклониться, зарыться лицом в простыни, и она была бы рядом, ее сладкий запах. Он этого не сделал. Он уставился на стену, нашел ее фотографию. Сел выше и прямее. Он сказал себе: "Не знаю, что произошло, не знаю, почему это произошло - неважно. Собираюсь выяснить. Собираюсь пойти на работу утром, взломать день и отследить это, проблему Mac, вечером. Обещаешь? Да, чертово обещание."

Он думал, что не спустится вниз и не встретится с ними лицом к лицу. Неправильно. Он спустился вниз и просунул голову в дверь общей гостиной. Глаза смотрели на него, затем избегали его, как будто у него была чума. Они бы не знали, как реагировать на его несчастье. По телевизору показывали кровавый футбол... Да, они все любили ее, как будто она была Венди, а они - детьми Питера Пэна, и она готовила замечательную пасту...

Эдди Дикон выдавил из себя улыбку. Его голос дрожал, но он справился с этим: "Это был мрачный день, двойной удар, ужасный. Я не знаю, где она, вообще ничего не знаю. Завтра я узнаю. Прямо сейчас я собираюсь куда-нибудь пропустить стаканчик-другой."

Они все ушли. Они обняли его за плечи, под дождем, среди них не было пальто, и направились к Talbot, общественному бару, как будто все было в порядке. Он узнает завтра вечером, сдержал ли он обещание, которое дал самому себе.

Она не спала. Она была в своей комнате с выключенным светом, чтобы не было видно полосы под дверью, когда банда вернется, и ее не позвали бы встать и приготовить кофе или налить пива.

Иммаколата знала большинство историй о предательстве из фольклора своего города, хотя ее мать, отец и братья этого не знали: она ходила в школу, где ее научили большему, чем писать заявление в полицию в комнате для допросов. Она получила образование. Она также знала, что случилось с мужчинами вчера, сегодня или завтра, которые предали своих... Она не знала, что они делали с женщинами. Ее разум лихорадочно соображал, прокручивая множество образов, и мельком увидел кошмарное зрелище того, что может случиться с женщиной, прежде чем оно будет вытеснено. Она была в толпе, сзади, а полицейские разматывали рулон ленты с места преступления. Она стояла на цыпочках и только что увидела кровь и белое нижнее белье, загорелые бедра, возможно, черные волосы, и одеяло было наброшено, чтобы прикрыть... Ее мысли были заняты другим.

Она сказала себе, что только один человек понял бы, что она сделала в телефонной будке на Кингсленд-роуд. Этот человек был мертв. Марианна Россетти поняла бы. Но ее подруга была замурована за бетонным люком с мраморной облицовкой, который теперь, возможно, был заделан цементным раствором. Она лежала неподвижно и тихо дышала. Она слышала, как ее отец говорил о Кастролами, следователе из Специальной оперативной группы, и представляла себе человека с достоинством, ростом и осанкой. Она подумала о том, как он приветствовал бы ее, выразил благодарность за жертву, которую она намеревалась принести, и рассказал ей о благородстве того, что она сделала... Он казался красивым и... Но она не спала.

Она снова была на той улице - на Виа Фория, или виа Чезаре Росароли, или виа Карбонара - и боль пронзила пальцы ног, когда она пыталась подняться повыше, чтобы лучше видеть женщину на тротуаре, которую обвинили в предательстве, и знать, что с ней сделали. Плечи и головы всегда загораживали ей обзор.

Часы тянулись медленно. Они вошли. Они пили, разговаривали, играли в карты, смотрели телевизор, затем Винченцо остался один. Ей показалось, что он остановился у ее двери и прислушался. Если бы она пошевелилась в своей постели, он бы вошел и поговорил с ней - возможно, у него были какие-то проблемы с деньгами, валютными правилами, открытием нового счета или переводом - поэтому она лежала неподвижно. Через полминуты она услышала, как он прочистил горло и ушел в свою комнату.

Ее решение было принято, семя, посеянное на кладбище в Ноле.

У него были спазмы в животе. Он шел по длинному пирсу внутри зала прилета в аэропорту Шарля де Голля. Боль пронзила нервы в животе Лукаса, заставила его рот дернуться и нахмуриться на лбу. Судороги не были вызваны посадкой самолета, который доставил его из Мадрида в Париж, катастрофическим ударом, прыжком и заносом при сильном боковом ветре, который принес проливной дождь. И это не было результатом еды, которую подавали во время долгого перехода через Атлантику, или результатом ограниченного пространства для ног - он поехал третьим классом, потому что бизнес-класс был полностью забронирован. Он не курил с тех пор, как он прошел через выход на посадку в Эльдорадо. Он шел медленно и впитывал боль в своих кишках. За несколько шагов он избавился от боли, судорог и хмурого взгляда. Постороннему человеку в нем ничего не бросалось в глаза. Он быстро проходил иммиграцию и таможню. Ему не нужна была виза во Францию, он жил теперь по британскому паспорту, и у него был только рюкзак, свободно свисающий с плеча. Несколько месяцев назад на уровне постоянного секретаря ему было разрешено иметь при себе два паспорта; в Вашингтоне это было одобрено заместителем секретаря. Паспорт с колумбийскими штампами о въезде и выезде был внизу, под его ноутбуком. На той, которую он показывал в иммиграционном бюро, были только марки Восточной Европы и Северной Африки - ничего с Ближнего Востока или Латинской и Центральной Америки, - поэтому его перемещения не попадали в компьютеры, отслеживающие международных путешественников. В работе, которую он выполнял, было важно, чтобы он не оставлял бумажных следов.

Он ездил на автобусе в центр города.

У него была бы возможность на автобусной остановке, под проливным дождем и ветром, зажечь сигарету. Это казалось Лукасу важным, примерно таким же важным, как возвращение троих невредимых, двоих раненых, одного погибшего. Он не одержал триумфа и не ожидал героизма, только долгого обсуждения со своим работодателем, когда он просеивал в уме, что имеет отношение к делу, а от чего можно отказаться. Не то, чем можно хвастаться, играя в Бога, принимая решения, которые могут стоить жизни мужчинам и женщинам. Он больше думал о сигарете, которую прикурил бы в автобусной очереди, чем о возвращении пяти выживших из шести... Это касалось одного парня, сотрудника Агентства, но Лукас отказался признать суровый факт. Когда приходил автобус, он ехал в город, затем садился в последний поезд метро и шел пешком от метро в Сольферино до своей квартиры.

Если бы он разрешил это, лимузин ждал бы его на обочине у въезда. Американцы прислали бы один в знак благодарности. Компания заказала бы такой же. Возможно, у него была низкая церковная любовь к бережливости. Никто из хороших людей, тех, к кому Лукас относился с уважением, не стремился к гриму, вспышкам и приветственным группам. Вполне возможно, что он был самым компетентным из "хороших людей". Если он и был элитной фигурой среди них, то не из-за своего духа крестоносца, а из-за внимания, которое он уделял деталям, глубины своего опыта и отказа от тщеславия , когда он побеждал. Говорили, что многие, кто знал Лукаса, ждали, чтобы узнать его эмоции и мотивацию, и все еще ждали. Нет машины - нет поздравлений. Возможно, потому, что он знал, насколько тонка грань между успехом и неудачей...

В тот вечер у него было одно сожаление. До полуночи оставалось несколько минут, и он возвращался в Париж слишком поздно, чтобы встретиться со своими друзьями. К тому времени, когда он договаривался о поездке на автобусе, метро и совершал пешую прогулку, его друзья уже расходились по домам.

Лукас вернулся туда, где жил, и будет там до следующего телефонного звонка у него в ухе. Это была его жизнь. Как кто-то однажды сказал ему: "Лукас, ты танцуешь на страданиях других людей. Если бы это не был такой дерьмовый мир, у тебя бы не было работы." Он не был несогласен.

3

Он моргнул, чтобы лучше видеть. Он был под деревом. За ночь ветер сорвал достаточно листвы, чтобы дождь капал ему на плечи и голову. Он зажмурился, надеясь избавиться от воды и туманности плохой ночи. Марио Кастролами искал ее.

Ministero degli Interni, огромная, скрипучая бюрократия на Виминале в Риме, откомандировала офицера в итальянское посольство. Он был полицейским, а не членом карабинеров, поэтому Кастролами считал его существом низшего порядка - достаточно хорошим, чтобы встретить его прошлой ночью в Хитроу и отвезти в Holiday Inn, но недостаточно хорошим, чтобы его заранее предупредили о личности потенциального коллаборациониста с правосудием и последствиях, которые это может повлечь. Следователь ROS из Неаполя, передовой отряд в войне с организованной преступностью, вряд ли доверял бы комбинации полицейского и Виминале. Итак, после того, как ему не удалось уснуть, Кастролами оставил тяжелый запечатанный конверт с ордером на арест Винченцо Борелли на стойке регистрации отеля с именем офицера... Трудоемкий, сложный, но необходимый, и если бы женщина занималась бизнесом, офицеру было бы сказано забрать конверт и действовать в соответствии с ним. Доверие, его отсутствие, всегда определяло действия Castrolami.

Он искал ее. Он никогда не видел ее во плоти, но у него была фотография с камер наблюдения, которую он должен был запомнить. Дождь забрызгал его голову и куртку. Он увидел несколько стариков, в основном мужчин, многие бродили с собакой игрушечного размера на поводке, и несколько молодых людей обоего пола, которые были одеты в спортивные костюмы и наушники и бежали в трансе. Кастролами больше всего упражнялся в том, чтобы пройти через бар, чтобы выпить эспрессо и съесть выпечку, к станции фуникулера, а после спуска к вокзалу Кумана пересечь Виа Толедо и добраться до казарм на площади Данте. Он считал, что утром это достаточная тренировка для любого мужчины, но если шел дождь, он брал свою машину. Дважды, пока он ждал под деревом, собака подходила к стволу, задирала лапу и мочилась. Ни в том, ни в другом случае владелец не извинился.

Он не мог ее видеть. Ему стало интересно, стоит ли она в стороне, не решаясь показаться. Он отошел подальше от ствола дерева, чтобы его было лучше видно. Проще говоря, только один смуглый итальянец средних лет ждал бы в две минуты десятого - да, он не забыл перевести время на своих часах - под деревом в дьявольскую погоду. Городские власти Неаполя были готовы объявить засуху: небо было ясным в течение нескольких недель, а температура в конце сентября все еще достигала восьмидесяти градусов. В его квартире у него был плащ, неиспользованный и забытый. За входной дверью на подставке стояли зонтики, также неиспользованные и забытые. Может быть, он утонул бы. Возможно, он подхватил бы пневмонию.

Она появилась.

Он мог видеть ее лицо. У нее был поднятый маленький зонтик с красивым цветочным узором, но она держала его над головой, потому что под таким углом он лучше защищал ее. На ней было легкое пластиковое пальто, доходившее ей до бедер, но ноги у нее промокли, хотя она, казалось, этого не замечала. Он знал, что он скажет. Не имея возможности уснуть в "Холидей Инн", где стены, казалось, окружали его, как запечатанная могила, он провел несколько часов, решая, какой тон он изберет и какие отношения он создаст с ней. Возможно, из-за того, что она была здесь, а не в Форселле, она казалась более уязвимой, чем он ожидал. Дома она знала бы каждый трюк в игре по контрнаблюдению - родилась с тактикой, заложенной в ее генах. Любой из клана Борелли - кроме молодого идиота Сильвио - знал ремесло преступника с того момента, как они вышли из утробы своей матери. Мужчина сказал, что Каморра будет жить до тех пор, пока каждая женщина в кланах не будет стерилизована, а каждый мужчина - кастрирован. Она не использовала никакой тактики контрнаблюдения: было ясно, что она знала, что опаздывает на встречу, и искала вторую сторону.

Он слишком хорошо знал чудовищность того, что она сделала, но Кастролами считал, что она знает это лучше, чем он. Должен ли он помахать рукой или стоять на своем под деревом? Он думал, что она выглядит уязвимой, но это была Иммаколата Борелли, дочь Паскуале и Габриэллы, сестра Винченцо и Джованни, образованная и интеллигентная, внучка Кармине и Анны, обученная финансовому менеджменту, чтобы она могла отмывать грязные деньги. Уязвимый... не невиновен. Она видела его.

Она остановилась. Она была на дорожке, и велосипедист проехал мимо нее. Затем двое бегунов разделились и пошли по обе стороны от нее. Ветер взялся за полы ее пальто и распахнул его, насколько позволяли нижние пуговицы. Кастролами обратил внимание на ярко-оранжевую блузку; он подумал, что это ее заявление. Он мрачно улыбнулся про себя. Она имела право сделать заявление, но сейчас было самое легкое время. Она бы осознала угрозу своей жизни, если бы подошла к нему поближе, поговорила с ним, сделала, как ее проинструктировали, но он сомневался, что она осознала давление, которое теперь будет нарастать в ее сознании. Но это была не его проблема.

Он вышел из-под укрытия дерева. Дождь на ветру покрывал его лицо слоями. Его воротник был влажным, галстук помят, а плечи пиджака промокли. Его волосы были распущены, а с носа стекали капли. Он пробормотал: "Давай, ты, маленькая сучка. Приходите и делайте бизнес."

Она сделала. У нее была хорошая размашистая походка. Она была дочерью - для него это было ясно - лидера клана и жены лидера клана. Дитя падрино и мадрины встретилось с ним взглядом и закрылось от него. Уязвимость теперь была скрыта. Она растянула свой шаг. Тогда он поверил, что она надеется доминировать над ним, потому что такова была ее культура. Она могла бы пожелать этого, но этого бы не произошло.

Она стояла перед ним. Она могла бы попытаться использовать свой зонтик, чтобы прикрыть их обоих, но она сложила его, потрясла и сунула в карман. Если он мог быть мокрым, то и она могла. Она холодно произнесла: "Я Иммаколата. Вы Кастролами?"

Он полез в карман, достал бумажник, открыл его и показал свое удостоверение личности. Он убрал это.

Он знал, что он скажет.

*

Через его плечо она увидела, как ребенок пинает футбольный мяч. Такой нормальный. Она видела, как мужчина бросил палку тявкающей собаке. Такой обычный. Далеко позади него дети прогуливали школу и, дурачась, роняли обертки от конфет. Такой предсказуемый.

Он сказал: "Вы попросили меня прийти, и я пришел. Ты можешь поманить меня один раз, и я убегу, но это больше не повторится. Если вы щелкнете пальцами или свистнете, к вам подойдет собака. Я не собака. Итак, я здесь. Что ты хочешь мне сказать?"

"Два дня назад я была на кладбище в Ноле на похоронах, похоронах моего друга, и..." Она запнулась, неуверенно.

Он был резким, и его голос был режущим. "Я знаю о Ноле, Марианне Россетти и Треугольнике. Я знаю, что с тобой там произошло, что было сказано и что было сделано. Я повторяю, что вы хотите мне сказать?"

Она думала, что там будет машина, большая Lancia или седан Fiat, и что звонок на мобильный заставит ее поспешить к ближайшему тротуару, что ее быстро доставят внутрь и увезут в здание посольства. Она ожидала, что тон будет, по крайней мере, уважительным, если не почтительным. Она хотела контроля и не могла его найти. "I"m Immacolata Borelli, I-"

Увядание: "Я знаю, кто ты, кто твои родители, кто вся твоя семья".

"Я часть клана Борелли, и..."

"Конечно, ты часть этого".

"Я сказала в своем звонке во дворец, что хочу вернуться в Италию", - бушевала она.

"Тогда возвращайся в Италию. У клана Борелли недостаточно средств, чтобы позволить вам приобрести авиабилет? Если вы хотите вернуться, то сделайте это."

"Я хочу, чтобы меня взяли под охрану".

Она увидела, как его глаза закатились, а губы шевельнулись при этих словах - Я хочу защиты - но беззвучно. Дождь усилился, но он, казалось, не замечал его новой интенсивности. Он смотрел на нее сверху вниз, не сводя с нее глаз. Никто никогда не смотрел с вызовом в лицо Иммаколате, дочери Паскуале Борелли. Затем: "Почему?"

"И я требую иммунитета от судебного преследования".

Теперь он покачал головой, преувеличение комика, и ей показалось, что она услышала щелчок его языка. "Я очень сомневаюсь, что мы бы рассматривали это. Я предполагаю, что мы будем обсуждать законы, касающиеся отмывания денег, вымогательства, уклонения от уплаты налогов - возможно, не актов физического насилия - членства в преступном сговоре. Мы смягчаем приговоры, но не освобождаем от ответственности в таких обстоятельствах, как ваши. Что могло бы оправдать содержание под стражей в целях защиты, смягчение наказания? Какие фишки вы можете выложить на стол?"

"Это из-за того, что сделала моя семья".

"Косвенная ответственность за отравление вашего друга".

"Я хочу сделать что-нибудь от ее имени".

"Ваш друг был отравлен загрязнением грунтовых вод токсичными отходами, незаконно сброшенными".

"Чтобы я мог мысленно взглянуть в лицо своему другу и не чувствовать тотального стыда".

Выражение его лица не выражало энтузиазма - скорее, скука. "Это было бы превосходно. Вы делаете что-то, мы не конкретизируем, но что-то, и вы можете пойти к священнику, сесть на корточки в исповедальне: "На самом деле не могу рассказать вам слишком много обо всем этом, отец. Было бы нездорово, если бы вы знали, но я делаю кое-что, чтобы исправить ошибку. Моя семья поступила неправильно, не я лично, но я хочу всеобщего прощения и больше солнечного света в моей жизни ". Как отрадно. Что вы готовы мне сказать?"

"Я могу рассказать вам о своей семье". Ее голос был чуть громче шепота.

Он приподнял бровь, когда медленная улыбка изогнула его губы. "Мне было трудно это слышать - еще раз, пожалуйста".

"Я сказал, что могу рассказать вам о своей семье". Она говорила смело.

"Я правильно расслышал? Я не уверен. Снова."

Она знала, что он играет с ней, что он был котом, а она маленькой крысой. Веселье было во рту, но не в глазах, которые смотрели на нее сверху вниз. Она сломалась. "Я расскажу вам о своей семье", - крикнула она.

"Лучше. Снова."

Она кричала, перекрывая его, мимо него и через пожухлую траву парка, на деревья, гуляющих и бегущих трусцой, болтунов и детей, которым следовало быть в школе. "Я донесу на свою семью".

Многие в парке слышали ее. Некоторые просто повернули головы, но продолжили свой путь, другие остановились, чтобы поглазеть. "Я слышу тебя, но верю ли я тебе?" - тихо сказал он.

"Даю вам слово".

Он позволил иронии коснуться ее: "У меня есть слова дочери Паскуале и Габриэллы Борелли?"

"Все".

Теперь он был для нее дядей. Как и положено зио, он положил ее руку на сгиб своей руки и пошел с ней под дождем, их ботинки хлюпали по траве и грязи. "Вы поехали в Нолу, синьорина, по какой-то причине вы опоздали и не успели в базилику к заупокойной мессе, но вы поехали на муниципальное кладбище. Там вы были унижены и подверглись эмоциональному переживанию расставания с другом. Ты улетел обратно в Лондон. Ты не спал. Обвинения живы в вас, и чувство вины преследует вас. Ты поднимаешь телефонную трубку. Ничто из этого, пока, не сложно. Вы делаете заявление в прокуратуру, пронизанное драматическими намерениями. Вы кладете трубку и представляете, как вынимаются пробки из-под шампанского, самолет представительской авиации в режиме ожидания и что вас доставят обратно в Неаполь, где вас встретят на летном поле с красной ковровой дорожкой, присутствующим кардиналом и мэром. Нет, этого не произошло. Они прислали Марио Кастролами, как вы просили, и перелет домой будет экономичным, где мало места для ног, отвратительная еда и английские варвары обсуждают культурную поправку, которую они получат в нашем доме в течение семидесяти двух часов. Тогда вы будете, Синьорина, будьте окружены незнакомцами - и не ожидайте, что они будут считать вас воскресшей Матерью Терезой. Они будут пытаться вытянуть из вас каждый клочок, кроху, лакомый кусочек информации, чтобы они могли еще дольше изолировать вашу семью - семью, которая доверила вам свои жизни, и которую вы предадите. Через много месяцев после того, как вы полетите этим рейсом обратно в Италию, вам придется предстать перед судом. В одном конце комнаты будут судьи, в колодце суда - ряды адвокатов, а в другом конце - клетка. За стальной решеткой вы увидите свою семью. Не могли бы вы тогда повернуться ко мне и сказать: "Доктор, теперь у меня есть сомнения относительно курса действий, которому я был привержен в сентябре прошлого года. Я передумал. Я не хочу продолжать с этим. Это была ошибка. Я хочу воссоединиться со своей семьей. Я хочу любви и тепла моего отца-гангстера, моей безжалостной, порочной матери, моего старшего брата-убийцы и моего среднего брата-психопата. Я хочу вернуться к ним." Вы повернетесь спиной к суду? Многие так делают, синьорина. Они забираются высоко, обозревают вид и спускаются вниз. Их нервы не выдерживают. Выдержат ли твои нервы?"

Она опустила голову и посмотрела на мыски своих туфель. Она позволила ему вести ее за собой. "Это выдержит".

"Все они так говорят, но многие не справляются".

Она остановилась. Она почувствовала, как его пальцы отпустили ее руку. Она повернулась к нему лицом и наклонила голову. Она могла видеть клетку, их лица, ненависть, которая светилась в ее сторону, и презрение. "Мое слово должно быть достаточной гарантией".

"Вы никогда не будете забыты, никогда не будете прощены. Ты никогда больше не будешь ходить по улицам своего города как свободная женщина. Ты можешь повернуться спиной к Неаполю?"

Это был ее дом.

Те греческие торговцы, которые впервые бросили якорь в тени великой горы в середине восьмого века до нашей эры, назвали ее Неа Полис, Новый город. Римляне пришли позже с севера и исказили название до Неаполя. Теперь это город, который обожают и ненавидят, которым восхищаются и который презирают. Это один из самых гордых объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, и Интерпол рассматривает его как место наибольшей концентрации в мире наиболее разыскиваемых участников организованной преступности. Гораций, римский поэт, придумал фразу "Carpe diem", "Лови момент", и это до сих пор правило неаполитанцев.

Многие культуры оставили свой след в Неаполе. После краха римской цивилизации и захвата города оккупационной армией были остготы, затем византийцы из Константинополя, норманны и испанцы. Были сатрапы Бурбонов и революционеры наполеоновской эпохи. Флот адмирала Нельсона накрыл порт пушками, вермахт и гестапо стремились установить над ним контроль, после чего американцы передали его военному управлению. В прошлом веке коммунисты, демократы и фашисты пытались подчинить Неаполь, но потерпели неудачу.

В университете академики пытаются оправдать неуправляемость миллионного населения внутреннего города. Они ссылаются на фактическое и потенциальное. На самом деле это Каморра, общее название криминальных семей, которые являются основным работодателем и основным пульсатором в Неаполе. Потенциал - это унылый образ горы Везувий, с ее вулканическими способностями и историей разрушений. Преступность пережила самые жестокие репрессии эпохи Муссолини, и теперь ее невозможно победить: угроза вулкана высмеивает любого, кто заглядывает далеко в будущее: он может извергнуться в любое время, и предупреждение будет минимальным. Те же самые ученые с гордостью указывают на великолепные церкви и дворцы, и незнакомые люди стекаются туда со всего мира.

Джон Рескин, английский художественный критик и реформатор, приехал в город в конце девятнадцатого века и увидел Неаполь, который привлек первую зарубежную туристическую индустрию. Он писал: "Обычный английский путешественник, если он может собственными пальцами сорвать черную гроздь винограда и попросить девушку с черными глазами принести ему бутылку фалернского, не просит больше ни об этом мире, ни о загробном и объявляет Неаполь раем ..." Но он не поддался соблазну и продолжил: "... [Неаполь], безусловно, самое отвратительное место в Европе... [сочетающий] порок Парижа с нищетой Дублина и вульгарностью Нью-Йорка... [Неаполь] - самое отвратительное гнездо гусениц... ад, в котором обитают все дьяволы-идиоты". Посторонние могут приходить, критиковать и уходить, но те, кто воспитан и живет в Неаполе, связаны верностью городу, словно цепями.

Залив создает идеальную естественную гавань. Цвет моря варьируется от лазурного до аквамаринового. Церкви известны своим великолепием, а замки, защищающие побережье, вселяют уверенность в своей прочности. Здесь есть все лучшее - архитектура, живопись, скульптура, музыка, еда, жизненная сила и отказ быть запуганным - с самым большим из когда-либо созданных супермаркетов наркотиков под открытым небом, самыми богатыми преступными заговорами, которые когда-либо были известны, и степенью насилия, которая заставляет съеживаться и храбрых, и циничных.

В самом сердце старого города, где римские дорожники проложили улицы, тогда достаточно широкие, чтобы могла проехать только ручная тележка, а теперь только скутер, находится район Форчелла. Клан Борелли правил Форселлой.

"Ты можешь это сделать, стереть это место из своей памяти?"

"Я надеюсь..."

"Что такое надежда? Бесполезный, неадекватный. Либо ты можешь, либо нет."

Она вспыхнула. "Я Иммаколата Борелли. Вы не проявляете ко мне никакого уважения."

Кастролами пожала плечами, как будто она не набрала никаких очков. Он сказал: "Я вижу так много из них. Это не Сицилия. Обет молчания не существует в Форчелле, Саните, Секондильяно или Скампии. На крайнем юге банды связаны кровными узами. Невозможно представить, что семья замкнулась бы в себе. Но вы не калабрийка - я перейду к делу, синьорина, - и не сицилийка. Кланы Неаполя отличаются жадностью, жестокостью и отсутствием чести. Ты понимаешь? У нас больше мужчин и женщин, предлагающих сотрудничество, чем в любой другой части Италии. Они практически стоят в очереди перед дворцом. Иногда прокурору приходится проверять свой дневник, чтобы убедиться, что у него есть место для нового. Многих отвергают, потому что им нечего предложить из того, чего мы еще не знаем, некоторых - потому что мы не верим, что они смогут выдержать давление своего предательства. Я не проявляю никакого уважения к информаторам, и я привык отвергать их. Не думайте, синьорина, что вы заслужили мое восхищение или мою благодарность."

"Вы оскорбляете меня". Она попыталась топнуть ногой, и грязь брызнула из-под ее туфли. Для нее не было пути к отступлению. Она знала это, и он тоже. Она не могла закатить истерику, развернуться на каблуках - возможно, поскользнуться - и уйти. Она встретила его. Возможно, ее сфотографировали с помощью длиннофокусного объектива из машины среди тех, кто был припаркован бампер к бамперу вокруг парка. Возможно, у него был провод, прикрепленный к груди, и микрофон в одной из пуговиц пиджака. Верила ли она, что - если она уйдет от него - ROS не разрешит ограниченное распространение фотографии среди журналистов, аккредитованных во дворце, или не предоставит отрывок ее голоса корреспонденту RAI в городе? По утрам в воскресенье священники часто говорили о принятии личной ответственности за свои действия, о необходимости заранее обдумывать последствия. Она не могла встретиться с ним взглядом и опустила голову. Дождь прекратился, ветер посвежел, и она поежилась.

Он сказал: "Вы знаете лучше, чем я, что имя для такого человека - бесчестье. Этот человек не является патриотом, героем или героиней. Позор сопровождает их, и позор, который предает свою семью, является низшим из низших. Вы никогда не смогли бы встать, синьорина, на ящик на площади Плебисцито и попытаться объяснить, что вы сделали. Ты станешь изгоем и будешь вынужден начать новую жизнь."

Ее губы дрожали, а голос, по ее мнению, был хриплым. "Я так и сделаю".

"Никогда не возвращаться?"

"Я не буду".

"Если тебя снова найдут в Неаполе, что с тобой будет?"

"Они убьют меня".

"Что они делают, синьорина, с бесчестным человеком перед тем, как его или ее убьют?" Он был неумолим. "Что они делают?"

"Я не знаю, что они делают с женщиной. Я знаю, что они делают с человеком."

Толпа была в четыре ряда в местах, откуда открывался наилучший обзор. Девушка-репортер из криминального отдела пробила себе дорогу, не извинилась и пнула в лодыжку тучного мужчину, который не отодвинулся с ее пути. Когда она прошла через толпу зрителей, она посмотрела на своего фотографа, нашла его и подошла к нему. "Моя машина не заводилась", - сказала она.

"Твоя машина дерьмо и всегда такой будет. Мой двоюродный брат занимается..."

"Да, да. Что у нас есть?"

Расслабившись, фотограф выкурил маленькую сигару, вынул ее изо рта и выпустил дым, затем использовал ее, чтобы указать на пространство на тротуаре между двумя припаркованными автомобилями. Его покрывала клетчатая скатерть, которая одновременно служила саваном. Ноги трупа, его ботинки и синие носки, торчали из-под покрывала, и она могла видеть, где кровь стекала по проросшим сорнякам в канаву, где она была перекрыта пластиковым пакетом. За машинами, наполовину скрытый, техник полиции на месте преступления управлял камерой, закрепленной на штативе, другие офицеры лениво стояли вокруг, а машина скорой помощи была припаркована дальше по улице. Она вытянулась, положив руку на плечо фотографа, и смогла лучше видеть за припаркованными машинами. Женщина сидела на деревянном стуле с прямой спинкой не более чем в двух метрах от тела. На ней была ночная рубашка из тонкого хлопка и халат, как будто ее подняли с постели, и она баюкала ребенка - мальчика лет четырех, - безучастно глядя перед собой.

Фотограф сказал: "Я поступил с ней - она жена - неправильно, вдова. Я трахнул ее, когда она впервые кончила, ревя и визжа. Это было до того, как они его прикрыли."

"У нас есть имя?"

"У полиции есть, но они не поделились этим - вы получите это на улице или, официально, в Квестуре".

Именно там она работала, на первом этаже полицейского управления, рядом с Виа Медина и недалеко от моря, в похожем на пещеру здании эпохи Муссолини, в комнате, где криминалисты получали информацию, которой они пользовались. Она была относительно новичком в городе, но у ее отца был партнер по бизнесу, у дяди которого было влияние в газете, и она всегда мечтала работать криминальным репортером. Связь обеспечила ей работу - обычный порядок вещей в городе. Более высокопоставленных сотрудников команды не было в городе, потому что готовилось дополнение о клане Казалези, действующем в Казерте, поэтому у нее зазвонил телефон, а ее машина не завелась. Она вполне могла бы принять предложение фотографа познакомить ее с двоюродным братом, который торговал подержанными автомобилями. То, что они сказали в редакции о фотографе, подсказало ей, что машина из этого источника будет дешевой, но вероятность того, что к ней будут прилагаться документы, была незначительной. Она достала свой блокнот и шариковую ручку.

"Итак, что произошло? В него стреляли?"

"Ты уверен, что хочешь знать?"

"Конечно".

"Ты уже завтракал?" - спросил я.

"Нет, потому что машина не заводилась, и я опаздывал, и ..."

"Лучше на пустой желудок. Это некрасиво."

Большинство убийств, которые она освещала с тех пор, как пришла в отдел по расследованию преступлений, были совершены выстрелами из пистолета в голову мужчине, который ел в траттории, пил в баре, сидел в машине, играл в карты с сообщниками. "Скажи мне".

"Ты спросил. Видишь там, за тем местом, где он лежит? Там есть продуктовый магазин. В дрогерии, конечно, на ночь опускаются стальные ставни. Висячий замок был срезан, а ставни приподняты настолько, что под ними мог пролезть человек. Им нужна была электроэнергия. Они взяли кабель с собой, нашли точку и подключили его. Затем они прошли через две двери, позвонили в заведение, и жена сказала, что ее мужа нет дома, и вернулась в постель. Они дождались, когда он вернется откуда бы то ни было, набросились на него и потащили туда, где был поднят затвор. Он бы увидел - на улице было не так много света, но достаточно, - что они его ждали, и он бы обделался, слишком напуганный, чтобы кричать, а они завели двигатель - ты можешь это выдержать?"

"Испытай меня".

"Они подключили плиткорез с круглым лезвием".

"Иисус, помоги нам".

"Один из копов сказал мне до того, как к власти пришли крупные аппаратчики. Это не очень красиво сказано, но сначала они отрезали ему яйца, затем положили их ему в рот - силой разжали зубы и засунули их внутрь. На дворе двадцать первый век, это Неаполь, колыбель цивилизации. У тебя все в порядке?"

"Прекрасно".

"Они также положили несколько банкнот в евро. Затем они отрезали ему голову. Лезвие может проходить прямо через плитку пола в ванной или кухне, поэтому у него не было бы проблем с шейкой. Они оторвали ему голову и положили в промежность, чтобы она прикрыла то место, где были его яйца."

"Вы сказали "колыбель цивилизации"?"

"Они сделали все это на тротуаре, а уличный фонарь находится не более чем в пятидесяти метрах от нас. Люди, должно быть, проходили мимо него ночью после того, как они уехали. Они, должно быть, видели его с головой в промежности, давящегося своими яйцами и деньгами, и, должно быть, обошли его, продолжая идти. Люди живут над дрогерией и рядом с ней, но они никогда ничего не слышали. Ничего не слышал и ничего не видел. Владелец бакалейной лавки пришел открыть магазин перед походом на рынок и нашел его. Что еще ты хочешь знать?"

Она тяжело сглотнула. Если бы ее вырвало, она бы унизила себя, и это разнеслось бы по городским редакциям и комнате для писак в Квестуре. Она сглотнула, сглотнула. Затем она пристально посмотрела в лицо вдовы, и ей показалось, что она увидела принятие, а не гнев. Она подумала, не могла бы она написать свою статью о выражении фатализма, основав ее на настроении, которое, казалось, охватило женщину. Она не увлекалась, и ребенок не плакал.

"Я хочу знать, что он сделал, чтобы быть наказанным подобным образом".

"Он был плотником".

"Но все же, почему его убили вот так?"

"Полицейский, который разговаривал со мной, сказал, что клан Борелли, владеющий этой территорией, хотел получить пиццу от него".

"Значит, они вымогают у него наличные - сто евро в неделю?"

Фотограф зажег еще одну сигару, затянулся ею, пожал плечами. "Он орал во все горло. Он сказал, что пойдет во дворец, сообщит - у полиции есть это от женщины. Возможно, он уже сделал заявление прокурору. Может быть, он только сказал, что будет. В некоторых районах вы можете сделать это и выжить, но не в Форселле или Саните. Он угрожал этим, и этого было достаточно."

"Так вот что они делают с информатором?"

"Да. И никто не сообщил о каком-либо шуме или теле на улице, потому что они были напуганы, и потому что никто не ценит информатора. У него статус прокаженного."

Техник с места преступления убрал свой штатив. Бригада скорой помощи перенесла тело на носилках к автомобилю. Священник проводил женщину и ребенка до их двери, а владелец дрогерии поднял стальной затвор, размотал шланг и промыл тротуар. Толпа разошлась. Репортер и фотограф уехали, чтобы написать копию, проверить снимки и заслушать заявление полиции в Квестуре. В течение нескольких минут не было никаких следов - ни на тротуаре, ни на улице, - где был убит информатор.

Он взглянул на свои часы. Она пообещала подробную информацию о функционировании клана, роли ее матери в управлении организацией, действиях Винченцо и работе, которую Джованни выполнял в Форселле. То, что она рассказала ему, было просто заголовками, но у следователя от этого потекли слюнки, не то чтобы он проявил энтузиазм. Он не делал никаких записей и не носил прослушку. Он считал важным оставаться равнодушным на этом этапе его связи с Иммаколатой Борелли.

В его сознании были основные пункты того, что ему было нужно, и два из них были выдающимися. Он спросил, где Винченцо был в тот день. Знала ли она что-нибудь о его дневнике? Где его можно было найти после полудня? Она была расплывчатой. По ее словам, ей было трудно узнать расписание своего брата. Она дала ему адрес квартиры, которую они делили, номер его мобильного телефона, название и местонахождение кафе-бара, который он чаще всего посещал, склада, где он хранил пальто и обувь, которые он импортировал и экспортировал.

"Я подчеркиваю и повторяю, синьорина, что на вас будет оказано сильное давление, когда ваша семья узнает, что вы сделали. В первый период, до судебного процесса, мы защитим вас, но мы не можем защитить всех тех, кто может быть вам дорог. Могли ли они найти, удержать и причинить боль, возможно, убить, любовнику?"

"Нет".

Повторяю, вопрос был излишним, но в его практике было изучать лицо, а не просто слушать слова.

"В Неаполе нет любовника, нет мальчика?"

"Нет".

"В Лондоне у вас есть отношения с кем-то, кого вы встретили здесь?" Итальянский мальчик? Мальчик из колледжа, в котором ты учишься?"

"Это важно?"

"Это так, синьорина, потому что вы будете изолированы, возможно, на месяцы, на конспиративной квартире и под защитой. Парень не сможет навестить тебя. Ты не можешь сесть на самолет и вернуться в Лондон, потому что хочешь его, потому что...

"Этого не случится".

"Значит, здесь есть мальчик?" Его глаза сверлили ее, ища правду, требуя ее, и он возвышался над ней. Тогда он осознал, что первый слабый солнечный луч пробился сквозь облако и заиграл на ее щеках. "Я должен знать".

"Да, но незначительный".

"Что это значит - significato? Так есть или нет мальчик?"

"Мы ходим в бары, мы ходим в кино, мы ходим ..."

"Ты иди спать. Но вы говорите, что это не "существенно" - да?"

"Он просто мальчик. Мы встретились в парке. Это ничего не значит."

"Ты не будешь тосковать по нему?"

Она запрокинула голову, и капли дождя каскадом посыпались с ее волос, солнце ловило их, превращая в драгоценные камни. "Я забуду его - возможно, я уже забыл".

Он заглянул ей в глаза в поисках доказательств лжи и не смог их найти. Ее глаза были ясными, яркими и непоколебимыми. Марио Кастролами мало знал о любви. Его жена и дети были в Милане, жили в доме ее матери. Он мало что помнил о любви - возможно, ее привлекала его форма, когда он был молодым, стройным и с прямой спиной, но теперь он больше не носил ее, его плечи округлились, живот оттягивался ремнем, он приближался к своему сорок седьмому дню рождения, и он спал с заряженным пистолетом в ящике прикроватной тумбочки. Была женщина, с которой он делил столик в ресторане и диван в ее студии, но только раз в месяц, и никогда не чаще двух раз. Она нарисовала аспекты великого Везувия, выставила несколько картин и продала несколько, и он любил ее - но это была не любовь. Большую часть времени он забывал о своей жене и детях, и если бы его друг, художник, ушел, она тоже была бы забыта. Он больше не бросал ей вызов. Он верил, что нашел честность в ее чертах.

Не то, чтобы честность помогла бы ей. Обман был оружием выжившего. Вдали от нее Кастролами воспользовался своим мобильным телефоном.

Наступил новый день, и Эдди почувствовал себя лучше. Прошлой ночи не было.

Лучше и свободнее.

Он завтракал с остальными в доме тостами и хлопьями, и Эдди сказал свою реплику о том, что потерял Мака из виду, и раздался почти коллективный вой. Она была частью их всех. В конце паба, и смех. Вернувшись домой, она готовит лазанью или каннеллони, или делает соус. Выходит из ванной, возможно, в одной рубашке или прозрачном халате, и хлопает ресницами, глядя на них. Это просто было невозможно. Эдди думал, что каждый из остальных оглянулся бы на то время, когда они видели ее в последний раз, мысленно оценил ее настроение и искал признаки того, что она достает его - и их. Он сказал, что собирается преподавать и что в конце своего рабочего дня он собирался найти ее. Не знал номера, но в тот первый раз высадил ее в конце улицы - чертовски длинной - и он нашел бы ее, даже если бы ему пришлось стучать в каждую дверь и звонить в каждый звонок.

Он преподавал с энтузиазмом, возможно, был в своей лучшей форме. Он бросил "Даму Агату" и собрал охапку потрепанных, часто используемых сборников Шекспира, сокращенных антологий. Сам Эдди, спокойно и искренне, прочитал сонет 116:

Позвольте мне не посвящать вас в брак истинных умов

Признайте препятствия. Любовь - это не любовь

Который изменяется, когда его изменение находит,

Или сгибается с помощью съемника для удаления.

А литовский автомеханик читал вслух:

О нет! это навсегда закрепленный знак

Который смотрит на бури и никогда не бывает потрясен;

Это звезда для каждого барка wand'ring,

Чья ценность неизвестна, хотя можно взять его рост.

Класс взорвался аплодисментами, и он покраснел. Следующей была нигериянка, которая хотела стать медсестрой, но ей нужен был язык, прежде чем она смогла записаться:

Время не обманывает любовь, несмотря на розовые губы и щеки

В пределах циркуля его изгибающегося серпа наступают.

Сомалиец, который мыл посуду в отеле, но хотел стать уличным торговцем, заикаясь, произнес

Любовь не меняется с его краткими часами и неделями,

Но выдерживает это даже на краю гибели.

Албанцу требовалось больше знаний английского, если он хотел привлечь клиентов в службу доставки в Сток-Ньюингтоне. Его выбрали последним, и он собирался отказаться, но Эдди не позволил ему, поэтому он попытался:

Если это ошибка и на мне доказано,

Я никогда не писала, и ни одного мужчину никогда не любила.

Затем класс затопал ногами и хлопнул ладонями по крышкам парт. Он подумал, что венгерская девушка, пухленькая, с битловскими очками на носу, достаточно сообразительна, чтобы сначала подвести итоги, и она сказала алжирцу рядом с ней на запинающемся английском, что сонет был исполнен не для них, а для их учителя, что они декламировали его любовь, и то, что она сказала, продолжалось в очереди, позади нее, перед ней, и комната отозвалась эхом от хихиканья.

Они сделали еще несколько отрывков, и его попурри из студентов, собранных со всего мира, сыграли Фердинанда, Миранду и Просперо, Лизандра и Гермию, Джульетту и ее няню, Лоренцо и Джессику. Он закончил сонет 18 и попросил венгерскую девушку прочитать его:

Должен ли я сравнить тебя с летним днем?

Ты более прекрасен и более сдержан...

Он позволил ей читать одной, и ее речь стала более уверенной, но он пригласил весь класс повторить заключительный куплет и сделать припев:

До тех пор, пока люди могут дышать или глаза могут видеть,

Да здравствует это, и это дает тебе жизнь.

Это был уникальный класс. Он сомневался, что это повторится.

Он найдет ее, свой Mac. Он обещал.

Эдди прошел в комнату для персонала и к кофеварке. Он почувствовал, что к нему вернулась целеустремленность.

Суматоха в прокуратуре утихла. Он сидел за своим столом, который был завален ковром из открытых папок, и еще больше лежало на деревянных плитках рядом с ним. Заместитель прокурора держал сигарету во рту, зажигалку зажгли, но оставили догорать в десяти сантиметрах от кончика. Офицер связи поморщился, воздух зашипел между его почти сомкнутыми зубами. Личный помощник прокурора резко прикусила карандаш и оторвала взгляд от своего экрана. Архивариус была на полпути через офис от двери к столу и несла кучу картонных папок, которые доходили ей от живота до подбородка. Они были внутренней кликой. Поступил звонок, слабый и со слабым сигналом, от Castrolami. Обвинитель огляделся вокруг, вгляделся в лица каждого, и они кивнули, принимая его решение: операция "Партенопа", названная в честь мифической дочери богини, которая утонула в заливе и считалась символом обмана, вероломства, была начата.

Теперь он говорил мягко: "Давайте приступим к работе. Я хочу, чтобы по телефону была команда по экстрадиции из столичной полиции, если они не слишком самонадеянны, чтобы говорить со мной. Я хочу, чтобы директор по операциям мобильной эскадры и дежурный офицер РОС находились здесь в течение четырнадцати тридцати часов, а группы по задержанию были наготове. Не должно быть нарушений в системе безопасности и не должно быть названий целей. У нас есть небольшое окно, и мы должны через него перепрыгнуть. И..."

Зазвонил телефон на его столе. Его помощник передал ему трубку и одними губами сообщил, что звонивший, опять же, Кастролами. Прокурор начал записывать имена и адреса, в его глазах светился триумф.

Она диктовала. Кастролами повторил в мобильный телефон то, что она ему сказала: все адреса, используемые Габриэллой Борелли в качестве конспиративных квартир; расположение комнат, в которых спал Джованни Борелли; квартира на Виа Форчелла, которая была домом Кармине и Анны Борелли и где останавливался Сильвио Борелли; комнаты на пьяцца Меркато, улице за виа Польверьера и переулке к северу от Виколо Лепри, которые использовал Сальваторе, Иль Пистоле. Она отдала последние улицы с сухим смаком и долгое время считала, что главному наемному убийце клана нравилось, когда его руки были в ее трусиках, ее живот прижимался к его животу, и он хотел надеть кольцо ей на палец, тем самым обеспечив свое продвижение в клане: семья принесет ему это. Она не испытывала никаких эмоций, когда говорила. Все это время у нее в голове были четкие образы. Это были не лица тех, кого она осуждала. Или черты лица Кастролами, скуластый и неумело выбритый подбородок, воспаленные, налитые кровью глаза, его редкие волосы, взъерошенные ветром.

Она увидела похожее на пещеру пространство в базилике, пустое, потому что она опоздала. Высеченное из камня лицо невинной Анджелабеллы с единственным цветком, когда она торопливо проходила мимо с окровавленной ногой. Она слышала все, что ей говорили, и назвала улицы, на которых находились конспиративные квартиры. Она сделала это.

Он прервал звонок, положил телефон обратно в карман. Он сказал тихо, почти непринужденно: "Я надеюсь, синьорина, вы не издеваетесь надо мной. Это важно. Мы должны победить, или над нами будут смеяться. Если мы проиграем, потому что ты издеваешься надо мной, тогда я сброшу тебя в море, со скал, и буду держать внизу."

Она посмотрела на него. "Я пойду своим путем, что бы они мне ни подбросили".

Затем она встала, немного расставив ноги, отведя плечи назад. Ее пальто теперь было расстегнуто и высохло на ней, блузка натянулась на груди. Она вложила свою руку во влажный сгиб его руки, и они пошли вместе.

Это было прекрасное утро у реки. Дождь и тучи рассеялись, и Лукас сидел, сгорбившись, на ступеньке рядом со своим другом.

Сидя на корточках на брезентовом табурете, Филипп рисовал мелками на плотной белой бумаге, прикрепленной к деревянной доске. Приближался полдень, было близко к семидесяти, а днем температура могла достигать восьмидесяти. Но там, где он сделал свою подачу, была тень от дверного проема. Ниже и через улицу был пешеходный мост через реку, отмеченный статуей Томаса Джефферсона больше, чем в натуральную величину. Лукас мало что знал о жизни Джефферсона и его временах, но это было хорошее место для художника. Туристы из Соединенных Штатов приезжали и фотографировали статую, затем, казалось, захотели запомнить это место чем-то более аутентичным, поэтому они купили его рисунки карандашом статуи, моста, реки и Лувра, который находился на противоположном берегу Сены. Обычно, когда Лукас был дома, он подходил к этому дверному проему и устраивался рядом со своим другом. Если его друг был сосредоточен, он сидел тихо и думал о чем-то своем.

Если они и разговаривали, то только о мелочах. Цены на хлеб, состояние футбольного чемпионата, улучшалась погода или приближалась. Он никогда не совал нос в жизнь Филиппа, и в ответ его не спрашивали, когда он возвращался через неделю, или три, или месяц, где он был и почему. В конце сентября от реки всегда поднимался сильный запах, потому что ее уровень был низким, и когда он посмотрел вверх по течению, то увидел маленький остров, покрытый Нотр-Дамом. Он пришел в это место, дал волю своим эмоциям, позволил им ослабнуть и отдалился от того места, где он был - Афганистан, Ирак, узбекский или таджикский город, джунгли высоких гор в Колумбии - и Филипп не стал бы на него давить. Почему этот человек был его другом? В одной ограниченной области между ними была полная и неотразимая откровенность. Филипп говорил, что его работа дерьмовая, и Лукас никогда не соглашался. Он ценил честность - мужчины и женщины погибали, когда командиры штурмовых отрядов или участники переговоров о заложниках и координаторы сражались за небольшие участки территории и отказывались быть правдивыми. Работа была дерьмовой, но она продавалась и кормила его друга, и означала, что по крайней мере еще на месяц было место, где Лукас мог найти компанию.

Здесь он был анонимным, что его устраивало. В Париже он не носил с собой мобильный, но то, как он жил, означало, что он редко оказывался далеко от телефона на маленьком столике у входной двери квартиры, и лампочка вспыхивала, если поступал звонок и оставлялось сообщение. Он всегда колебался пару секунд, не больше, прежде чем поднять его, когда загорался красный индикатор.

Они долго обсуждали этот вопрос и теперь достигли консенсуса. Филипп, занятый над "Лицом Джефферсона", второй работой с начала обсуждения, был уверен, кто выиграет футбольные матчи выходных, и Лукас согласился. В своей профессии он знал, что несогласие убивает.

Три раза в день Лукас выходил из своей квартиры, но редко более чем на два часа. Это всегда была паника, чтобы наверстать упущенное, когда раздавался звонок и загорался красный свет.

Филипп поделился своей фляжкой - кофе, как всегда, был хорошим.

4

Он не любил просить об одолжении, ставить себя в долг или обязательство перед кем-либо. Он ни о чем не просил, но Кастролами пережил неприятный, неловкий день, но теперь у него была цель. Они выехали из города на автостраду. Еще не наступили сумерки, но солнце садилось, и когда они покинут Хитроу, будет вечер, а когда они доберутся до Фьюмичино, наступит ночь. За рулем был человек из посольства.

За несколько часов, прошедших с тех пор, как они покинули парк, они купили для нее нижнее белье в сетевом магазине. Он передал ей евро из своего кошелька, которые она положила в свою сумочку, затем использовал британскую валюту - он думал, что она дочь своего отца, потому что она не дала ему сдачи за то, что купила. Он надул ее. Их отвезли на машине за пятнадцать минут от парка, и он подумал, что они ближе к центру города, но удалены от того места, где она жила и где мог быть ее брат. Затем она нашла ночную рубашку, мешочек для стирки и сопутствующие к ней вещи. Для себя там был сэндвич в картонно-целлофановой упаковке. Он не обсуждал с ней возможность ее возвращения в квартиру и упаковки сумки: было заявлено как факт, что не было и речи о том, чтобы она ходила рядом со своей улицей. Они остановились возле железнодорожной станции рядом с торговым районом, и она пошла с ним к кабинке быстрой фотосъемки и сделала портреты. Затем они убили время.

Если бы Марио Кастролами был готов просить об одолжении, выбор мог бы представиться сам собой.

Он мог бы использовать сотрудника посольства, чтобы связаться с лондонской полицией и запросить безопасную комнату - в полицейском участке, где угодно, - чтобы они могли подождать. В Неаполе среди "Скуадра Мобиле" и карабинеров ходили разговоры о том, что британская полиция, в частности лондонские силы, корыстолюбивы и бесполезны вплоть до создания препятствий. Говорили, что они жили в сказочной стране воображаемого и покровительственного превосходства... Итак, у него не было охраняемой комнаты в лондонской полиции. Он считал, что должен принять меры предосторожности против падения ее решимости, резкой перемены в ее настроении: он не мог положитесь на нее, она скажет, где они могли бы переждать день - там может быть черный ход на улицу, через который она могла бы проскользнуть и исчезнуть. Он также не был готов отвести синьорину Иммаколату в посольство, чтобы скоротать время. Он не знал персонал, поэтому не доверял им: он попросил водителя из персонала посла припарковаться в квартале от посольства; затем дал ему ее фотографии из киоска. Мужчина отсутствовал полчаса, затем вернулся с новым паспортом. Еще не было полудня, поэтому они отправились в другой парк. Она сказала, что это был Гайд-парк. Задние двери машины были заперты, а радио включено.

На шестиполосной автостраде ехал медленно.

Кастролами не мог вывезти ее первым попавшимся рейсом со свободными местами. Он не был готов перевезти ее, пока на его мобильный телефон не поступил сигнал о том, что отдел экстрадиции положил глаз на Винченцо Борелли. Она не жаловалась, смирилась с тем, что такое тюремное заключение, отказалась от еды, не попросила сходить в туалет, не завела пустую беседу. Его устраивало, что от него не требовалось вести светскую беседу, и что другие начнут подробный разбор полетов. На самом деле он был не намного больше, чем носильщик сумок. Она ему не нравилась и не антипатична, его не привлекали ни испытываю к ней отвращение. Ее дыхание было ровным, без признаков стресса... но он не спускал глаз с переднего ветрового стекла. У водителя был номер "Коррьере делла Сера" дневной давности, и он перекинул разделы новостей и искусства через плечо на колени Кастролами, оставив себе спортивные страницы. Но Кастролами не заглядывал в газету, и она тоже. Они наблюдали за движением в парке - пешеходами, толкачами детских колясок и всадниками - и не разговаривали. Звонок поступил. У него болел мочевой пузырь, но он знал, что бдение подходит к концу. Он не знал, что она чувствовала теперь, когда команда наблюдения положила глаз на ее брата, и не спрашивал.

Они оставляли позади небоскребы Лондона, и солнце клонилось к закату. Он наполовину ожидал, что она сломается и будет искать у него утешения - в противном случае ей несдобровать. Носильщик сумок не делал медсестру. Она сидела прямо, и ее губа время от времени подрагивала, но слез не было.

Дальше от города движение ускорилось. Сообщения с мобильного телефона сообщали ему о "глазном яблоке" в Лондоне, о готовности во дворце в Неаполе, о командах, собравшихся в комнатах для брифингов в Квестуре и в казармах на площади Данте. Он выпотрошил ее ради информации для заголовков, прежде чем они отправились за покупками, и эта информация исчезла. Он сомневался, что она могла бы сейчас отступить.

Он сделал одно приспособление к своему принципу отказа просить об одолжениях. На терминале машину встретил только начальник протокола, но достаточный, с распечатками двух билетов.

Пластиковый пакет болтался у нее в кулаке. По его мнению, это был символ того, как далеко она продвинулась. Ее вещи были в одной дешевой сумке, и они состояли из нижнего белья, набора для стирки и ночной рубашки. Затем было то, что было у нее в сумочке. Кастролами передал свой паспорт и тот, который она будет использовать, сотруднику протокола. Их изучили, пролистали титульные страницы и провели через запертые двери в скрытые коридоры, доступ к которым имел только постоянный персонал Хитроу. Они вышли в зону вылета, им выдали распечатки и подвели к стойке паспортного контроля - той, что в конце, на которой была табличка "Позиция закрыта", но где сидела молодая женщина. Она посмотрела на страницы, на лица, вернула документы обратно. Впереди появился экран, и он увидел, что был вызван рейс на Рим. Ему сказали, что если на автостраде будет интенсивное движение и они опоздают, рейс будет отложен. Он взял ее за руку и повел к пирсу, затем достал свой мобильный, набрал номер, подождал, его соединили.

Он сказал, где они были, подтвердил расписание. Ему сказали, что операция была названа Партенопе. Он закрыл мобильный и выключил его. Они подошли к последнему выходу с пирса. Он думал, что она шла хорошо, не спотыкаясь, не запинаясь. Может быть, она была, как он и подозревал, жесткой сукой под маской печали из-за смерти друга, жесткой и безразличной.

Будет ли она придерживаться выбранного курса? Все они сказали, что будут, но лишь немногие сделали это и остались живы, способные построить новую жизнь, когда испытания закончились.

Он отступил в сторону и позволил своей руке упасть с ее плеча. Он не мог прочитать ее, не мог проникнуть в ее мысли. Она шагнула с пирса внутрь самолета. Кастролами пришлось подавить желание толкнуть ее на последний метр, но в этом не было необходимости. Он показал посадочные талоны, и женщина провела их в бизнес-класс, затем в первый ряд, где другим пассажирам не нужно было проходить мимо них и смотреть на их лица.

Дверь закрылась, двигатели набрали мощность. Она была пристегнута ремнем. "Разве ты не собираешься спросить меня, как я себя чувствую, силен ли я?"

Он покачал головой, затем отвернулся и закрыл глаза, когда их скорость на взлетно-посадочной полосе увеличилась.

Он положил трубку, отдал приказ о подтверждении. Операция "Партенопа" была названа в честь женщины-сирены, которая соблазняла мужчин, заманивая их на скалы, а затем убивала их, и которая в конечном итоге потерпела неудачу и покончила с собой, утонув, и которая, если верить мифологии, лежит в могиле нищего среди затопленных фундаментов зданий между виа Солитария и виа Чиатамоне. У операции "Партенопа" были ноги, и она сбежала.

Прокурор убрал руку с трубки и увидел, что на его ладони остался пот, блестящий на ней. Он верил, что руководил распадом клана. Он мог предсказать, что это будет возможностью для министра в Риме рассказать об ударе "величайшей важности" по сердцевине преступной деятельности города. Если это сработает хорошо, он получит поздравительное послание от министра. Он мог бы поразмышлять о стойком сердце, потому что много раз центральное правительство наносило по нему такие удары, а также о колоннах мужчин и женщин в патрульных машинах и о беспорядках фургоны покидают дворы позади Квестуры и площади Данте. В Лондоне больше офицеров и пушек выдвинулись бы на позиции, чтобы арестовать старшего брата. Это было синхронизировано, поставлено хореографически. В комнате воцарилась тишина. Они должны подождать. Ему принесли кофе. Он представил теперь колонны транспортных средств, змеящиеся по городу - маршруты были бы разработаны таким образом, чтобы казалось, что они удаляются от намеченных мест, затем поворачивают назад, давая минимальное предупреждение о своем приближении, - и только теперь, внутри машин и фургонов, офицеры узнают, против кого они действуют. Обвинитель ненавидел отсутствие доверия, был пристыжен этим. Он считал это единственным самым впечатляющим творением кланов.

Примерно в это время вечером занавес должен был подниматься для второго акта оперы "Моцарт", билеты на который он выпросил у двоюродного брата. Он расплакался в середине дня, и его жена вздохнула и сказала, что найдет кого-нибудь другого, чтобы взять с собой. Он был слегка разочарован тем, что пропустил представление. Опера успокаивала его. Он горячо верил, что, сколько бы часов он ни работал во дворце, он должен получать удовольствие от жизни за его пределами.

Молчание было хорошо, потому что слов - в такой момент, как этот - было недостаточно.

Говорили, что она сильная - вердикт Марио Кастролами - и она должна была бы быть такой, если бы программа ареста была успешной.

Тараном взломали входную дверь, взломав замок. Маленький мальчик, выросший на феерии видеоэкран-войны, зачарованно смотрел с широко раскрытыми глазами. То, во что он играл, происходило. Он находился на другой стороне улицы, занял выгодное положение между двумя припаркованными машинами и был почти скрыт фонарным столбом. Он наблюдал, как парень в форме с тараном отступил в сторону, и отряд одетых в черное полицейских ворвался в сломанную дверь. Мальчик узнал огнестрельное оружие, которое они носили в Хакни, восточный Лондон. Они были выставлены на всеобщее обозрение достаточно часто. Если бы с ним был друг, он смог бы сообщить, что мужчины были из команды специалистов по огнестрельному оружию, CO19, что у них были пистолеты-пулеметы "Хеклер и Кох" и пистолеты "Глок" калибра 9 мм, а у одного сзади был иммобилайзер с электрошокером. Теперь он услышал треск дерева, ругательства, неистовые крики, затем тишину. На втором этаже полицейский задернул занавеску, лишив ребенка возможности ясно видеть освещенную комнату.

Ему не пришлось долго ждать. Заключенного втолкнули в дверной проем, вывели на ступеньку, затем быстро спустили по пролету на тротуар. Мальчик знал его.

Все дети его возраста знали Винченцо - для них это был Винни. И его сестра тоже. Они отправляли сообщения для Винни, итальянца, который отправлял листок бумаги на другую сторону Хакни, до Севен-Систерс или на юг, в Хокстон, крошечный клочок сигаретной бумаги, который был сложен меньше, чем обкусанный ноготь на мизинце ребенка. Им платили за то, что они принимали сообщения. Этот мальчик, и все мальчики, знали итальянца как стильного гангстера... реальная жизнь и нечто большее, чем в играх, в которые они играли в аркадах и на своих машинах. Они боготворили Винни, но никогда не были близки с его сестрой. Ее не было там - только он. Был момент, когда он мог так ясно видеть лицо Винни. Уличный фонарь, под которым он находился, отбрасывал достаточно света, чтобы дотянуться до противоположной стороны улицы, а синий фонарь кружил на полицейской машине. Много света упало на лицо Винни. Великолепно... "Чертовски фантастика", - подумал ребенок. Затем полицейские перчатки из черной кожи опустились Винни на голову и затолкали его в машину. Наручники на его запястьях - я видел их, когда Винни спускали по ступенькам из разбитой двери, - но на лице ни следа. На его рту или вокруг глаз не было порезов, и его рубашка не была помята. Мальчик понял. Сражаться было бы жалко. Подонки бы дрались.

Ребенок считал, что знает о гангстерах, и у него не было никаких амбиций в жизни, кроме как иметь статус и известность итальянца Винни. Если бы он дрался, они бы пристегнули его ремнем, как они сделали с большим черным парнем, вышибалой в клубе на Кингсленд-роуд. Потребовалось восемь свиней, чтобы свалить его, а потом они вышибли из него дерьмо и даже больше. Он поймал взгляд Винни. Ребенку было девять, но он считал себя другом Винни, большого человека из Неаполя, который был где-то далеко на юге. В тот момент он был уверен, что итальянец слегка кивнул ему в знак признания. Затем полицейский оказался перед ним, сказав ему: "Иди и проваливай нахуй, парень". Машина уехала вниз по улице, и парни в черном высыпали вниз по ступенькам от главной двери.

Это было круто для большого человека, для топ-менеджера, что он не дрался и не позволял себя избивать. Ребенок думал, что Неаполь, где бы он ни находился, был призовым местом, если именно оттуда приехал Винни - гордый, не испуганный, игнорирующий все пистолеты вокруг него и идущий в своем собственном темпе на заднее сиденье машины. Он задавался вопросом, где была сестра и пойдет ли она в клетку со своим братом. Машина завернула за угол в конце улицы, направляясь, как он думал, к Лоуэр-Клэптон-роуд и полицейскому участку Хакни.

Полицейский загораживал ему вид на входную дверь, так что он "чертовски заблудился", но только до угла. Там он сел на низкую стену рядом с заведением Kentucky Fried Chicken. Он ждал там, когда придет сестра, и предупреждал ее, чтобы она не заходила в клетку.

Окно вылетело, и стекло посыпалось на улицу, чего было достаточно, чтобы поднять глаза вверх. Головы уже поворачивались к входной двери квартала, где на страже стояли карабинеры в защитном снаряжении. Фонарик был направлен на высоту трех этажей и зафиксирован на окне. Появился мужчина и закричал.

Толпа знала, за кем пришли карабинеры.

На этой узкой улочке, охватывающей верхнюю часть Форчеллы и южную оконечность лабиринта Санита, все они знали, кто такой Джованни. До того, как первая волна нападения выбралась из фургона и бросилась к двери, при предупреждении об их приближении улица была завалена коробками из магазинов, поддонами со строительных площадок, мусором и развалинами. В стволы некоторых винтовок, противостоявших толпе местных жителей, были вставлены газовые баллончики, а на них были нацелены гранатометы с пластиковыми дубинками. Второй волне пришлось пережить шквал оскорблений, и когда толпа услышала, как над ними выломали дверь, в мужчин в оцеплении полетели первые камни.

Послышался вздох. Он был голым. Его тело блестело. Джованни закричал, но теперь он отскочил от окна, уклонился от тяжелого кулака в перчатке, который попытался схватить его за руку, протянул руку и поймал водосточную трубу из желоба. Его ноги свободно свисали, и толпа увидела волосы между ними, на туловище. Половина кирпича изогнулась дугой вверх и достигла разбитого окна. Толпа услышала клятву пострадавшего. Это было поощрение.

Беглец скользнул вверх по трубе, затем ухватился за старый водосточный желоб и две ближайшие стойки. Камни и булыжники, яблоки, картофель, дыни дождем посыпались на карабинеров у входа и в окно, где вооруженные люди пытались схватить Джованни. Очевидно - он был в душе. Пока он пытался взобраться на пологий уклон плитки, высоко над уличными фонарями, луч все еще удерживал его, и были вспышки от десятков мобильных телефонов. Его гениталии раскачивались, танцевали, девочки визжали, матери хихикали, а пожилые женщины выкрикивали счастливые непристойности. Это было огромным усилием, но ему это удалось. Джованни высоко поднял ногу и поставил ее на плитки. Затем он поднялся и встал.

Услышав крики снизу, он обернулся и увидел одетых в черное карабинеров на коньке крыши. Тогда он знал бы, что оказался в такой же ловушке, как если бы остался в душевой кабине или в своей спальне. Он вырвал одну плитку и злобно, двумя руками, бросил ее в охотников.

Это был театр, и требовалось участие толпы в представлении. Забыто: пицца, отнятая у каждого лавочника, у каждого мелкого человека, пытающегося построить бизнес, вымогательство, которое их ограбило. Забыто: тщеславие и издевательства со стороны сына лидера клана. Забытые: плачущие матери, жены, возлюбленные, сестры тех, кого убили, чтобы создать дисциплину. Джованни Борелли воспользовался моментом.

Они схватили его. Его запястья были заломлены за спину и скованы наручниками.

Кто правил здесь?

Один автомобиль карабинеров был перевернут и подожжен, прежде чем они вывели его. Было произведено три залпа пластиковыми дубинками и дюжиной газовых баллонов. Мужчины в полном боевом снаряжении, с масками, искажающими их лица, использовали свои дубинки, чтобы пробить проход к автомобилю с сеткой на окнах. К тому времени они нашли боксерские шорты для Джованни Борелли. Скугницци, уличные мальчишки-наблюдатели, курьеры и похитители кошельков - скакали рядом с горящим грузовиком. Джованни увезли. Было выпущено еще больше газа, но с его уходом гнев улетучился. Шоу окончено.

Было сказано, что в течение часа половина детей с северной стороны Форчеллы и южной стороны Саниты перенесли изображение обнаженного Джованни Борелли на экраны своих мобильных телефонов и что пенис, волосы и яички были хорошо сфокусированы. Он был, если коротко, героем.

Команда полиции из "Скуадра Мобайл" постучала в дверь квартиры пожилой пары. Когда это было открыто, они почтительно отступили, как бы извиняясь, и Кармине Борелли отступил в сторону, позволяя им пройти. Детективы были одеты в свою собственную одежду, грубую одежду. Их джинсы были выцветшими, некоторые из них порваны на коленях, их кроссовки не были вычищены, а на футболках виднелись потеки пота и складки. На них также были легкие пластиковые топы с эмблемой полиции на груди и кобуры, которые спускались с их поясов. К Кармине Борелли, основателю клана, относились с уважением. Детективы вытерли ноги ковриком у двери, прежде чем пройти дальше внутрь, и в гостиной наклонили головы к Анне Борелли, которая сидела, шила и смотрела телевизор, экран шириной в сто сантиметров, занимавший большую часть маленькой комнаты, звук был громким. Она не обратила на них внимания и не отрывала глаз от иглы.

Ему оказывали уважение, потому что он был из старой гвардии лидеров кланов. Его состояние было основано через несколько недель после того, как союзники достигли города осенью 1943 года, когда "меркато неро" вырвался на свободу. Его прибыль от торговли каждым товаром, который имел определенную цену, была огромной. Это было давно, и действительность была размыта. Сутенерство, проституция, порча лекарств, покупка политиков, убийство соперников, кража средств, направляемых военным правительством на восстановление коммунальных служб, были неизвестны этим молодым детективам, которые увидели скромного, сгорбленного старика в кардигане, выцветшей рубашке и брюках, в потертых кожаных сандалиях. Ему было восемьдесят восемь лет, и его брак с Анной был отпразднован и завершен шестьдесят восемь лет назад. Вместе они гонялись за деньгами, отслеживали власть и... Его спросили, где его младший внук.

Сильвио был выведен из его спальни и на нем не было наручников. Теперь его бабушка отложила свое рукоделие, чопорно поднялась со стула и пригладила его волосы. Детективы отвели его вниз по лестнице из квартиры - Кармайн и Анна жили там со дня своей свадьбы, и она была обставлена по моде сорока лет назад - в вестибюль на первом этаже. Дверь была тихо закрыта последним уходившим детективом.

Никакого бунта не было. Кармине Борелли сдержал свое слово. Снаружи уже собралась толпа, и послышался возмущенный ропот. Полиция нервно стояла, защищаясь, вокруг своих автомобилей и наружной двери, с газовыми баллончиками и дубинками. Дедушка подошел к окну. Он широко распахнул ее, отодвинул ставни и вытянул руки - как будто он был папой, место было пьяцца Сан-Пьетро, и это был Шаббат. Он сделал успокаивающий жест своими узловатыми руками. Его слово в Форчелле имело вес с тех пор, как американские войска освободили его из камеры в тюрьме Поджиореале после того, как он сказал офицеру разведки, что он политический заключенный, молодой, но непримиримый враг фашизма Муссолини. Он не хотел беспорядков за пределами своего дома, потому что это могло усугубить состояние сердца его жены. Скугницци не дали своего часа. Они бросают камни на мостовую и закладывают зажигательные бомбы - бензин в бутылках из-под кока-колы - в дверные проемы магазинов. Даже они, дикие и необузданные, не проигнорировали бы требование Кармине Борелли.

Сильвио был изгнан. Его волосы были на месте, и не было брошено ни одной ракеты или применен газ.

Когда они ушли и улица опустела, Кармине Борелли прислонился к стене гостиной. Его челюсть выпятилась, лицо окаменело, а из прокушенных губ сочилась кровь. Он знал, и Анна знала, что они не могли воспользоваться телефоном, но должны были ждать новостей. Насколько сильным было нападение на клан, на его семью?

Магазин, его владелец и содержимое были в ее полном распоряжении. В салоне, расположенном под площадью Мартири, Габриэлла Борелли была королевой. В семейном фольклоре ходило, что она потратила шестьдесят тысяч евро на платья, которые выбрала, купила и унесла с собой в тот день, когда ее муж выследил, столкнулся лицом к лицу с мужчиной на площади Гарибальди и застрелил его, который намеревался проникнуть в Форселлу. Также в семейном фольклоре, но о нем не говорили, было хранение коробок с платьями в закрытом гараже на целых полгода , прежде чем Паскуале решил, что для нее безопасно носить такую дорогую одежду в отеле к югу от Сорренто, куда он отвез ее под вымышленными именами.

Очевидные магазины, которые ей стоило посетить, самые эксклюзивные в городе, находились ниже по склону от площади Мартири на Виа Калабритто, где были магазины Valentino, Prada, Damiani, Gucci и Louis Vuitton, а также обуви от Альберто Гуардини, но она предпочла улочку поменьше за Виа Калабритто. Она, конечно, была одной из самых богатых женщин в городе и контролировала суммы, превышающие полмиллиарда евро. Цена не имела значения для Габриэллы Борелли. Что имело для нее большее значение, так это то, что она не могла поехать на спортивном Мерседесе высшего класса в Неаподикино, забронировать авиабилет первого класса на Гран-Канарию, остановиться в отеле с сотней роскошных номеров, снять люкс, затем днем нежиться на солнце, танцевать вечером и раздеваться на ночь в кровати королевских размеров с Паскуале или... Это было невозможно. Она стояла в нижнем белье - лифчике и панталонах - перед зеркалом в полный рост, держала перед собой платья и делала пируэты, позволяя музыке, струнному квартету, доноситься до нее.

У нее не было доли в магазине, ни малой, ни крупной. Мог бы купить это сразу и не обращать внимания на цену. Семья владела отелями, апартаментами, жилыми домами с разделением времени, офисами и множеством магазинов. Тем не менее, было более удовлетворительно иметь прямое коммерческое соглашение о покупке одежды, даже если она редко была на ней.

Те, которые ей не нравились - слишком маленькие или обтягивающие, слишком откровенные для ее возраста, она бросала на пол. Владелец мог забрать их, пригладить и повесить на место. Те, которые ей понравились, она разложила поперек стула. Она могла заказать любое из платьев, которые она примерила, - которые были подлинными парижскими, миланскими или лондонскими марками - изготовленными для нее, точную имитацию, в ателье на склонах Везувия. За маленькие фабрики, спрятанные среди деревень на склонах, отвечал ее старший сын, Винченцо. Она тосковала по Винченцо больше, чем по своему мужу, страдала от своей неспособности поговорить с ним, услышать его уверенность. На самом деле, она купила лейбл, а не платье. Для нее это было спасением.

Выброшенные платья лежали на ковре, но она выбрала четыре. Возможно, еще один мог бы сесть на стул. Обычно это была женщина средних лет, которая в одиночестве сновала по улицам или водила маленькую машину с номерами, свидетельствующими о том, что она старая. Коробки стояли в закрытом гараже, и еще больше в подвале, и она установила систему кондиционирования воздуха в подвале за Кафедральным собором, где хранилось больше неношеной одежды, а в трех конспиративных квартирах, между которыми она порхала, были шкафы, набитые платьями, юбками, легкими жакетами и блузками. Спасением было мечтать, и мечтать в одиночестве. Деньги, накопленные кланом, приносили силу, влияние, контроль и авторитет, но возможность побаловать себя была незначительной. Она весело улыбнулась, а владелец восторженно кудахтал. Платье было бирюзового цвета, не настолько облегающее талию, чтобы подчеркнуть первые признаки дряблости, ни платье для шлюхи, ни платье для матроны. Оно закрывало ее колени. Оно бы хорошо смотрелось на ее дочери Иммаколате - впервые за этот день она подумала о ней. Оно подошло бы Иммаколате, но она бы не выбрала его. В сердце клана Контини, клана Миссо и клана Ло Руссо были девушки, которые надели бы это платье, повернули головы и прекратили разговоры, но не ее скучная Иммаколата. Она прижала платье к себе, и владелица - со знанием дела - тихонько взвизгнула и захлопала в ладоши. Габриэлла Борелли сделала полный круг, затем положила его на стул к остальным. Она не знала, когда наденет это... она увидела себя - накрашенную, с драгоценностями из надежных коробок в двух конспиративных домах или бриллиантами, сохраненными для нее теми немногими, на кого она могла положиться, - когда она шла под руку с молодым человеком мимо небольшого оркестра, менеджер ресторана униженно приветствовал ее, и ее отвели к лучшему столику. Над ней был номер люкс, а в номере двуспальная кровать, и молодой человек, который восхищался бирюзовым шелковым платьем, был ... Зазвонил телефон.

Она почувствовала озноб и поежилась. Она узнала этот сигнал вызова. В этом не было ни романтики, ни стиля, оно не было украдено из оперной арии или чего-то популярного. Это было пронзительно, как автомобильная сигнализация. Краткое сообщение, затем тишина. Она повернулась спиной к одежде и подошла к стулу, на котором лежали ее пальто и сумка.

Этот номер был у Сальваторе, молодого человека, который ... и Умберто, адвоката, которого семья давно использовала. Это было на случай чрезвычайной ситуации.

Ожидалось текстовое сообщение. "Три пробега, четыре пробега - Браво, пять коробок - Двенадцать шагов - блок 5 альфа". Она изучила текст, запомнила и удалила его.

Она сказала владельцу, что зайдет за выбранными платьями, а затем оплатит счет. Владелец изо всех сил старался указать, что урегулирование было незначительным вопросом и не должно касаться синьоры. Габриэлла Борелли покинула магазин тем же путем, каким пришла, через зону для персонала, мимо туалетов и кладовой, затем вышла на улицу через укрепленную дверь. Она ждала. Она слушала. Она выглянула из-за угла в поисках свободного оцепления, мужчин, которые бездельничали и курили или сидели в припаркованных машинах. Текстовые сообщения, которые она отправляла и получала на свой мобильный, всегда были закодированы: "Три" означало Джованни, "Четыре" - Сильвио, а "беги" означало арестован. Она была "Браво", а "ящики" были конспиративными квартирами, на которые был нанесен удар. "Двенадцатый" был Сальваторе, а "гулять" означало все еще на свободе, в то время как "блок 5 альфа" сказал ей, где он будет и в какое время.

Это была женщина в безвкусном пальто, потому что с наступлением вечера с моря пришел холод, и она скользнула в тени. Мечты были свернуты, а побег оборван. К черту Джованни и к черту Сильвио. Если пять ее конспиративных квартир подверглись нападению и обыску, то безопасность клана, которым она гордилась, была нарушена. Как это было возможно? Ее почти - не совсем - сковал страх.

На экране появились фотографии. В камере предварительного заключения лондонского полицейского участка были цифровые изображения Винченцо Борелли, анфас и в профиль. Они были заменены фотографией Джованни Борелли, которого выводят из двери в одних боксерских трусах. Офицер позади него нес сверток с одеждой. Самый младший, Сильвио, шел смиренно, выглядя смущенным, между двумя высокими мужчинами. Локации следовали за отдельными лицами, чередой выбитых дверей, за которыми следовал интерьер гостиной или спальни.

Заместитель прокурора, не в силах скрыть разочарования, сказал: "У нас есть три львенка, но не лисица. Нам дали пять адресов конспиративных квартир, мы проверили каждый из них, но ее там не было. Имущество? ДА. Свежая одежда превратилась в грязную? ДА. Украшения не убраны? ДА. Она должна была вернуться к одному из них. Я полагаю, мы должны подвергнуть сомнению тактику открытых ударов."

Офицер связи был уязвлен. "Мы договорились об одновременных ударах и..."

"И у нас нет Сальваторе, Il Pistole".

"Нам указали пять мест для "виксен", и мы не могли задержать доставку". Офицер связи был готов опровергнуть любую критику в адрес операции, за которой он наблюдал.

Заместитель прокурора, возможно, от разочарования или усталости, или просто из-за обманутых ожиданий, прорычал: "У вас были развязаны руки. Это были твои решения. Где она? Под вашим руководством мы были гадаринскими свиньями в стремительном броске. Возможно - и я говорю это со всем милосердием - более спокойный подход и слежка вполне могли бы ..."

"Мы должны были действовать согласованно".

Прокурор стукнул кулаком по своему столу. "Если мы разделимся, мы проиграем. Я полагаю, что мать будет у нас в течение нескольких часов. Самолет сейчас, по моим подсчетам, в тридцати минутах полета. Мы будем давить на девушку сильнее."

Прокурор посчитал, что перемирие во взаимных обвинениях было достигнуто не из-за его оптимизма, а из-за его упоминания Иммаколаты Борелли. Они все были в комнате, когда проигрывалась запись, и ее металлический голос, перекрываемый шумом уличного движения, сказал им простую правду: "Я намерена сотрудничать. Говоря вам это по телефону, я подвергаю свою жизнь риску." Голос, воспоминание о нем, возможно, пристыдили бы главных героев. Заместитель прокурора пожал плечами, и офицер связи пошел за водой. Они все думали о ней, решил прокурор, и о чудовищности того, что она сделала. Ему предложили печенье, но он отказался от тарелки. Он сказал: "Я не знаю как, но у нас будет лисица".

Два с четвертью часа хождения по улицам и провал. Удача не улыбнулась Эдди Дикону. Он начал так ярко, полный надежды и предвкушения, когда дошел до угла улицы, куда привел ее из паба. Там она убрала руку с его плеча, ухмыльнулась, помахала рукой и побрела по улице под уличными фонарями. Она не оглянулась назад. Он стоял на одном углу, а она исчезла за другим. Он так и не вернулся. Его Mac всегда появлялся вовремя, пунктуальный, как цифровые часы. Он знал только то, что она повернула налево. Он стоял там и видел практически главный маршрут с автобусными остановками и улочками поменьше, расходящимися направо и налево. Наверху были магазины с квартирами. Там были шикарные маленькие жилые дороги, по которым приезжали профессионалы из города или судебных органов со своими польскими строителями, и в конце были столбики, чтобы остановить крысоловов и двурушников. Были улицы, где, казалось, кнопок звонка на панели у главного входа было больше, чем окон. Она могла бы пойти на первоклассную дорогу или в пару комнат над прачечной самообслуживания или турагентством.

Что делать? Он вряд ли мог остановить любого, кого видел, идущего по своим делам: "Извините, вы не видели итальянскую девушку на этой улице / роуд? У нас важное дело, но она никогда не давала мне адреса или номера телефона, и она отказала мне в еде в афганском ресторане на Кингсленд-роуд. Вы знаете, где я могу ее найти?" Он ходил - был в управляемых пакистаном магазинах, где продавалось все, а также блюда на вынос, где готовили курицу или карри, и сначала он застенчиво показал фотографию, которую держал в бумажнике, но последние два часа он просто ходил, вглядываясь в лицо каждой молодой женщины, и обнаружил, что переосмысливает себя.

Он прошел мимо двери в эдвардианском стиле, выложенной лондонским кирпичом, между турецким банком и благотворительным магазином. Оба были открыты, когда он проходил мимо в первый раз, но теперь они были закрыты и показывали только индикаторы безопасности. Снаружи стояла пара полицейских, обычный офицер и девушка из общественной поддержки. Теперь он вспомнил, что дверь была обита клееным оргалитом.

Его ноги болели, но не так сильно, как его разум. Он продолжал встречаться с ней. Каждый раз, когда девушка материализовывалась из-за угла, из автобуса, из магазина, в свете уличного фонаря, Эдди Дикон пристально смотрел на нее. Хуже всего было, когда он побежал за девушкой - увидел покачивание бедер, прямую спину, копну волос, перекинутую через плечо, - поймал ее, обогнал, чертовски близко загородив ее на тротуаре, и она полезла в свою сумочку - возможно, это была пилочка для ногтей, персональный будильник или даже перцовый баллончик, - когда он увидел очки. Он извинялся, пресмыкался, чуть не ободрал колени джинсами об асфальт. Она ушла после одного взгляда, который оценил его как грустное существо или, может быть, извращенца низкой жизни. Он остановился. Все смотрели на полицейских. Все притворялись, что полицейские, стоящие на первой ступеньке пролета, были интересны, и вдвойне интересны, когда дверь открылась, двое мужчин вышли с наполненными пластиковыми пакетами и положили их в кузов фургона без опознавательных знаков, затем вернулись внутрь. Так интересно ... И это дало отдых его ногам, которые сильно болели. Он посмотрел на них сверху вниз и заметил свечение возле своих ног.

Парень курил. Эдди Дикон думал, что ему около десяти, но лицо было слишком близко к тротуару, чтобы он мог разглядеть черты. Он сидел на бордюре, и его ноги были в канаве. Полиция на другой стороне улицы не могла его видеть.

Парень спросил, не ищет ли он Винни.

Он сказал, что это не так. Было просто здорово перестать ходить и дать отдых ногам.

Искал ли он Винни, итальянца? Он услышал дрожь поклонения в голосе парня, как будто тот говорил о футболисте.

Эдди Дикон глубоко вздохнул и сказал парню, что ищет девушку - итальянку. Затем он достал свой бумажник и наклонился с ним. Парень чиркнул спичкой, и Эдди показал ему фотографию.

"Она Иммаколата", - пронзительно сказал парень, затем кашлянул и щелчком отбросил сигарету. "Она сестра Винни. Здесь грязь. Они забрали Винни, и я остался, чтобы предупредить ее, если она придет, чтобы они не забирали ее. Они положили сумку и одежду девушки в фургон. Затем я услышал, как они разговаривали, и одна из них сказала сержанту, который приехал на машине, что ее сумку нужно отправить ей домой. Вот и все."

Он поблагодарил парня. Это была запоздалая мысль, но он спросил его, будет ли он еще там позже.

"Что-то твое в этом месте?" Что-то важное?"

Он сказал, что может быть. Затем: "Я должен попасть внутрь".

Был ли он другом Иммаколаты? Он был.

Хороший друг?

Он так и думал.

"Ты с ней трахался?"

Эдди Дикон посмотрел на парня, скорчившегося на земле, его плечо было на уровне колен Эдди. Он тихо сказал: "Не твое дело. Важно? Может быть. Как мне попасть внутрь? Боже - ты бы знал, не так ли?"

"Я бы тоже так поступил".

Он попытался звучать авторитетно: "Тогда вам лучше взять меня".

Улыбка исказила лицо парня, и Эдди увидел это, когда чиркнула еще одна спичка и зажглась сигарета. Ему сказали подождать пару часов, затем вернуться - и что это ему дорого обойдется.

Он не сомневался, что у парня хватило бы навыков проникнуть в дом, на крыльце которого стоит полицейский охранник.

*

Сальваторе почувствовал, как она задрожала. Он не знал, чтобы Габриэлла Борелли, мадрина, лидер клана, выказывала страх, но она дрожала и не могла его подавить. Он прижал ее к себе, и от ее тела исходило тепло. Одна рука крепко обнимала ее за плечи, а другая - за поясницу. Она была вдвое старше его. Она была самой страшной женщиной в городе. Он мог чувствовать бретельки ее нижнего белья, и она почувствовала бы твердость у своего живота. Он мог бы отодвинуть в сторону ее пальто, задрать юбку, стянуть трусики, затем щелкнуть своим застегнул молнию и подтянул ее так, что ее руки оказались у него на шее. Мог бы прислонить ее спиной к стене и войти в нее. Если бы это был он, это было бы - печально - самым глупым поступком в его жизни. У стены из старого кирпича, возведенной мастерами столетия назад, трахнуть мадрину, пока ее муж находился в тюрьме на севере и подпадал под статью 41 бис, означало бы приговорить его. Сальваторе, Il Pistole, уже был заметным человеком и мог с этим смириться. Если бы он трахнул Габриэллу Борелли, он был бы покойником и никуда бы не пошел. И все же... Он провел рукой по ее спине вдоль верхней части таза, позволил ей скользнуть вниз и услышал, как участилось ее дыхание. И все же... Он не был глупым.

Он легко поцеловал ее в лоб, у линии роста волос, и отстранился от нее. Он подумал - не мог видеть в темноте, - что она сжала кулаки и, возможно, вонзила ногти в мягкие ладони. Тогда он был рад, что отступил первым. Ее лицо стало бы жестче, а челюсть выпятилась бы.

Этот момент - тело против тела, возбужденные соки, нарастающий жар - больше не будет упоминаться. В будущем она не подаст никаких признаков этой близости. Он бы тоже не стал. Он думал, что с ней было бы хорошо трахаться, лучше, чем с дочерью. Сальваторе знал, что если когда-нибудь она поверит, что он был достаточно тщеславен, чтобы думать, что у него есть какая-то власть над ней, она уничтожит его.

Она коснулась его руки. Казалось, это признание минутной слабости, на которую теперь наложили печать, положили в пакет, избавились. Она сказала: "Они обыскали пять адресов, которыми я пользуюсь. Кто знал пять моих адресов?"

Без дерзости, без попытки пошутить. "Я сделал". Он знал, что она будет считать его таким же подозреваемым, как и любого другого. У нее была способность отстраняться, анализировать и действовать. Не было необходимости хвастаться перед ней своей невиновностью.

"Кто еще?"

Стена позади нее была высокой, затмевая их, а над ней возвышалась церковь Сан-Мартино четырнадцатого века, а за монастырем - крепость Сант-Эльмо, первые камни которой были заложены восемьсот лет назад. То, что он находился в глубокой тени двух самых замечательных зданий в городе, который сам по себе был чудом истории, не произвело впечатления на главного убийцу клана. Он мог похвастаться только одним: его никогда не возьмут живым. За ним пришли полицейские детективы и следователи ROS, семьи и сообщники тех, кого он убил по указанию клана Борелли, и если он поднимется слишком быстро, этот клан уничтожит его.

Паскуале нашел его и прибрал к рукам, когда он был скунниццо. Падрино забрал его с улицы, где он воровал, мошенничал ради еды и денег, не имея семьи, которая заботилась бы о нем, и создал для него лестницу продвижения, по которой он мог подняться. Он выслеживал на углу улицы - кто приходил в Форселлу, чем они занимались и куда ходили - передавал сообщения с помощью крошечных клочков бумаги, запечатанных в пластик и спрятанных в отверстиях тела, и наносил побои, когда причитающиеся деньги не выплачивались. Когда ему было восемнадцать, Паскуале - выявляя таланты там, где он мог их найти - вложил Р38 в его ловкие руки, отвез его в заброшенный карьер за Ачеррой и позволил ему выстрелить двумя обоймами по ржавым банкам. Неделю спустя он получил свою первую живую, ходячую, дышащую, плюющуюся, ругающуюся мишень. У него были деньги и статус, и он не дожил бы до своего тридцатилетия, с чем он смирился. Он был бы мертв и не испытывал бы - при своем последнем вздохе - сожалений.

"Все братья, они знали". Он получал инструкции от Винченцо перед своим вылетом в Лондон, но всегда по прошествии некоторого времени как бы разъяснял, что его повиновение было обдуманным, а не автоматическим, и инструкции от Джованни давались только в том случае, если они предварялись словами "Моя мама говорит". Он презирал Сильвио и никогда не получал от него никаких инструкций. Ему не приходило в голову, что он должен включить сестру, которой уже исполнилось восемь месяцев, в число братьев, знающих о конспиративных квартирах.

"Да, а кто еще?"

"Знали ли Кармайн и Анна Борелли адреса?"

Ее тесть и свекровь могли знать двоих из пяти, максимум троих. Не все.

"Знал ли Умберто?"

Адвокат, которым пользовалась семья более тридцати лет, теперь был пожилым, страдал ожирением и выглядел дураком, напыщенным, но его интеллект был острее, чем у любого другого городского адвоката. Он был опытен в манипулировании судебными процессами, переводе денежных средств в то время, когда они отмывались дочиста, и избежании слежки. Умберто, возможно, был более значительным помощником клана, чем Сальваторе, убийца.

Она ненадолго задумалась, затем ответила, что адвокат, возможно, знал два адреса, не больше.

"Знал ли Паскуале?"

Она не отвергла это. Ее тело, казалось, напряглось, затем кольцо ослабло. Она расслабилась. Она сказала, что, как бы отчаянно ее муж ни хотел вернуть себе свободу, он не посмел бы предать ее - и он знал бы три адреса, а не пять.

Он пожал плечами, ему больше нечего было предложить. Он достал маленький карманный фонарик и трижды осветил им переулок. Он услышал ответ, рев двигателя скутера. Он выдвинулся вперед, огни не показывались. Хотела ли она, чтобы ее куда-то отвезли? Она решительно покачала головой. Кому теперь доверять?

Она ушла. Он думал, что ее богатство могло бы обеспечить ее автомобилем Bentley, Maserati или Porsche, водителем в форме и охранником для ее защиты. Скутер подъехал и забрал его, включились фары, и он увидел, как она тащится в другую сторону, по неровной дороге, которая должна была вывести ее на Корсо Витторио Эмануэле. Он не знал, куда она направится, но прикинул, что до Форселлы и Саниты нужно идти быстрым шагом около часа.

Он сел верхом на заднее сиденье, хлопнул своего человека по плечу - он назвал его "Фанхио" - и они уехали. Он не смотрел с трассы вниз на красоту залива и отражения на море корабельных фонарей и иллюминаторов или вверх на освещенные крепостные стены замка. Он позволил своему разуму поцарапаться над проблемой. Кто предал клан? Кто заслужил смерть - не быструю смерть, как у P38, а медленную, растянутую смерть? Кто?

Самолет приземлился, сильно ударившись. Она инстинктивно протянула руку, когда колеса отскочили и самолет, казалось, снова полетел, затем удар повторился. Она взяла его за руку. Пальцы не сомкнулись на ее руке, и от них не было никакого утешения. Затем она поняла, что Кастролами ничего о ней не думал и его не волновало, была ли она напугана при приземлении или нет.

Они вырулили, развернулись, работали на холостом ходу, а затем, в последний раз дернувшись, самолет затормозил и замер. Позади них прокатилась волна аплодисментов: полет не был гладким: турбулентность над южной Францией, затем сильные боковые ветры, когда они снижались во Фьюмичино, и посадка была грубой. Иммаколата Борелли не присоединилась. Она только однажды, когда они были в воздухе, покинула свое место. Затем она зашла в туалет перед офисом и переоделась в несколько новых вещей, которые ей было разрешено купить. Она вымыла лицо и руки и посмотрела на себя в зеркало. Она попыталась улыбнуться - и не смогла.

Она вернулась на свое место. Кастролами с ней не разговаривал. Она думала, что он посчитал этого достаточно, чтобы посадить ее в самолет вне британской юрисдикции и отправить в Италию, домой. Он не спросил, удобно ли ей, голодна ли она, не хочет ли выпить или почитать журнал. Он нацарапал что-то в блокноте, возможно, это был его отчет или его расходы, и она подумала, что в салоне его носки пахли хуже, чем в машине.

Она услышала позади себя топот. Она ожидала, что ей придется подождать. Кастролами протиснулся мимо нее, не принося извинений, встал в проходе и успешно блокировал любого пассажира, желающего срезать путь по делам к передней двери. Затем он щелкнул пальцами - как будто подозвал собаку. Она не пошевелилась. Снова услышала щелчок пальцев, громче, настойчивее и ближе к своему уху. Сидел, не шевелился. Рука опустилась - та, за которую она держалась, когда самолет врезался, - схватила ее за пальто и дернула вверх. Ее талия зацепилась за ремень, все еще застегнутый. Его другая рука скользнула по ее бедрам, почти ощупывая ее, и открыла защелку. Она думала, что он не заметил бы, где была его рука. Она встала.

Она увидела, что две стюардессы и казначей уставились на нее, почти раздели ее. Было очевидно, что она была возвращающейся беглянкой. Ни сочувствия, ни милосердия. Ей предложили коврик для коленей, но она отказалась, а также наушники для стереосистемы. Тележка приехала с газетами - Corriere, Messaggero и Repubblica, а она сказала, что не хочет ни одной. Всего несколько замечаний, и она задалась вопросом, достаточно ли их, чтобы бортпроводники поняли, что она неаполитанка. Если она была из Неаполя и находилась под стражей, то она была каморристкой. Тогда она поняла, что немногие плечи могли бы предложить ей место для слез.

Он полез в карман и достал пару темных очков. Он передал их ей. В салоне было плохо освещено, а снаружи был поздний вечер. Она покачала головой.

Кастролами сказал: "Может быть, там есть фотограф. Как я узнаю, когда у меня нет контроля над этим, на что похожа безопасность? Я не на своем месте. Может быть, это место дает утечку. Возможно, ваше имя не разглашается. Вы хотите облегчить им задачу? Надень их и подними воротник своего пальто. Я не хочу вашей смерти, синьорина..."

Она надела очки и подняла воротник так, что он наполовину закрывал ее щеки. Она подумала, не была уверена, потому что его голос был всего лишь шепотом, что он добавил: "Не раньше, чем вы предстанете перед судом и дадите показания".

Он взял ее за руку, вывел через дверь на пирс, затем вниз по боковой лестнице в ночь. Ждали две машины, и у мужчин были автоматы. Задняя дверь головной машины была открыта для нее. Пальцы лежат на спусковых скобах. Она была из семьи клана и не могла играть в неведение, и она понимала реакцию на предателя и знала их судьбу. Она попыталась вызвать в памяти лицо Марианны Россетти, каким она видела его в последний раз, без разрушительных последствий лейкемии.

Иммаколата Борелли завершила первый этап своего путешествия домой. Она опустила голову, опустилась на заднее сиденье, и потрескивание радио было вокруг нее, когда ее увозили.

В одном кафе играла музыка, а в другом по телевизору показывали последние этапы футбольного матча. Лукас был где-то на полпути между футболом и музыкой, и перед ним лежал вчерашний выпуск Herald Tribune и месячной давности номер Match.

Большинство вечеров, когда он был в Париже, он шел по улице Бельшасс и далее к улице Сен-Доминик. Там он останавливался перед зданием с двойными воротами, достаточно широкими для проезда экипажа и пары, и останавливался на минутку под мемориальной доской, чтобы рассмотреть жизнь и творчество Ж. Б. Дюма, вечного химика-секретаря Академии наук, и отмечал дату, высеченную на камне, которая свидетельствует о том, что этому человеку исполнилось 209 лет. Для Лукаса было важно остановиться на эти несколько секунд, прервать свой вечер прогуляйтесь до бара le Bellechasse, кафе Drop или Кафе двух музеев, потому что тогда он правильно взглянул на вещи в своей жизни, на то, с чем ему удавалось быть рядом. В Кабуле или Багдаде, в лесах Среднего Запада или в джунглях с тройным пологом высоко в Кордильерах на центральном востоке Кали не установили бы мемориальную доску координатору, который принимал решение - взвешивал жизни и смерти - между аргументами участников переговоров и командиров штурмовых отрядов. Никто не прочитал бы табличку с именем Лукаса, иногда Спасителя, иногда Убийцы, Федерального бюро расследований, а в последнее время и службы безопасности наземных сил (Лондон). Лукас не считал себя достаточно важным, чтобы заслужить мемориальную доску.

Он считал их хорошими людьми, которые обслуживали кафе и бары, которые он посещал. Они были обычными людьми, которые не знали о ситуациях, с которыми он сталкивался, когда работал. Лучше было не брать с собой в Париж, в его рюкзаке, ситуации и острые углы, на которых он действовал. Если дела шли вяло, они говорили с ним о заботах и волнениях "обычных" людей и не пытались вторгнуться в его жизнь - его необъяснимые отлучки - или совать нос в чужие дела, и они приносили ему пиво, а он давал им чаевые в середине лета и перед Рождеством. Он всегда платил за то, что ему приносили, если только посетитель не приходил с напитком. Все они могли устанавливать повестки дня и выбирать темы - у них был свободный выбор - за исключением одной области. Он уводил разговор в сторону от сыновей: он не приветствовал болтовню о триумфах и неудачах сыновей. Это была область подавленной боли, которой не делились, и он управлял отклонением с тонким мастерством. В барах и кафе, коротая вечерние часы, он никогда не пил так, чтобы его разум затуманился: телефон в квартире мог зазвонить в любое время и активировать голосовую почту.

В дальнем конце бара началось волнение. Официант в белом фартуке назвал его имя и сказал, что игра перешла к пенальти, и он должен прийти посмотреть "смертельные муки", но он улыбнулся, покачал головой, остался на своем стуле и потягивал пиво. Завтра, подумал он, он пошел бы в музеи - сначала в Музей Орсе, а затем в Музей Легиона, - если бы не зазвонил телефон и не было оставлено никакого сообщения.

5

Парень прошипел: "Никаких огней, только фонарик. И никакого фонарика, пока не будут задернуты шторы."

Эдди Дикон мог бы честно сказать, что никогда в жизни не делал ничего, что требовало вмешательства полиции. Может быть, он иногда был немного пьян в пятницу или субботу вечером, катился по улице и использовал фонарный столб как костыль, но он не сделал ничего такого, из-за чего офицеру пришлось бы в него врезаться. Это не сделало его особенным, просто обычным. Если бы фонарик полицейского осветил его сейчас, это были бы наручники, задняя часть фургона и захлопывающаяся дверь камеры.

Парень попросил пятьдесят; они поторговались. Он остановился на тридцати. Эдди подумал, что парню могло быть всего девять. Газеты, которые он просматривал в учительской, содержали бесконечные статьи о распространении хулиганства на улицах столицы. Было передано тридцать фунтов, и, чтобы компенсировать это, Эдди пришлось вывернуть карман и выкопать монеты в фунт и пятьдесят пенсов. Для него это были большие деньги, но он не думал, что это была ценная работа для ребенка... Он ему скорее нравился.

Они вышли на параллельную улицу сзади. Парень вел, а Эдди следовал за ним. Сбоку от террасы на четыре дома были заперты железные ворота, и парень отомкнул замок, как будто это было проще, чем открыть тюбик зубной пасты. Они пробирались по саду, в то время как внутри плакал ребенок и работал телевизор, и Эдди помогли перелезть через торцевую стену. Они спустились во двор, заполненный промокшими картонными коробками, которые должны были быть доставлены из магазина, рядом со ступеньками к двери, которой пользовались Иммаколата и ее брат. Затем поднимитесь по водосточной трубе, используя брошенный табурет, чтобы оторваться от земли, затем по подоконнику. Парень царапал окно перочинным ножом, пока Эдди ковылял рядом с ним. Парень был уверен в себе и не выказывал страха. Окно поднялось, и маленькая тонкая рука, шириной с палку от метлы, опустилась, рука взяла руку Эдди и протащила ее через щель. Забавная вещь. Когда маленькая ручка приняла на себя его вес, Эдди никогда не сомневался, что он в безопасности.

Что ему нравилось в парне, так это его абсолютная анархичность. Не занимался арифметикой, как положено девяти- или десятилетним детям, а совершил кражу со взломом. Не занимался совместным письмом и чтением вслух, но занимался взломом домов. И улыбнулся: у него не было кислого выражения лица, но в нем были подкупающие открытость и чувство неукротимого бунтарства. Они стояли неподвижно, как статуи, в затемненной комнате, прислушивались и ничего не услышали. Затем окно закрылось, и парень сказал - все еще высоким голосом - его друг Винни хвастался, что была установлена новая система сигнализации, которая обошлась в целую штуку, что в систему не сможет проникнуть злоумышленник. Парень сказал пронзительным шепотом, что система была дерьмовой, и он проник в квартиру этим путем, отключил ее и в качестве доказательства достал Filofax в кожаном переплете и отнес его в тратторию, где Винни ел свою пиццу. Эдди не понимал, как можно заблокировать цепи, но Винни понял. Он дал парню пятьдесят фунтов.

Парень боготворил Винни. Только когда он говорил о нем, свет анархии погас в его глазах. Он отвел взгляд всего один раз, не посмотрев друг другу в глаза, когда Эдди спросил, какой работой занимается Винни. Парень сказал: "Бизнес", - и отвернулся. Эдди вспомнил, каким он был в том возрасте - оберегаемым, защищенным, под присмотром, воспитанный на списке желаний амбиций и успеха и, черт возьми, почти боявшийся собственной тени.

Занавес был задернут. Ему передали ручной фонарик размером с ладонь. "Это в ее комнате?" - спросил парень.

Он кивнул. Парень взял его за руку и повел через то, что, как он теперь понял, было комнатой для гостей, кладовой, в центральный коридор, а затем в жилую зону. Луч фонарика осветил его. Это был хаос. Каждый ящик был выдвинут и перевернут, содержимое на ковре. Все подушки были сняты со стульев и выброшены. Фотографии висели под дикими углами, и Эдди подумал, что их сдвинули, чтобы посмотреть, не скрывают ли они что-нибудь. Журналы были открыты и выброшены. Он в замешательстве спросил, зачем это было сделано. Парень сказал ему, как ни в чем не бывало, что, должно быть, была проблема с ЧАНОМ. Затем он повторил , что слышал разговор полиции о девушке - Иммаколате, - которая вернулась в Италию, прихватив с собой сумку. На кухне царил еще больший хаос: тарелки разбросаны, кастрюли на полу или в раковине, холодильник оставлен открытым, пакетики с соусом для пасты разрезаны, как будто в них могло что-то скрываться. Теперь парень расширил объяснения, и Эдди преувеличенно подмигнул, когда ему сказали, что люди в "бизнесе" иногда забывают, какой НДС они должны.

Эдди не использовал свой мозг, чтобы анализировать, а затем бросать вызов. Парень, казалось, скользил по тому, что было на полу; но Эдди этого не сделал. Он пнул фарфоровую чашку и услышал, как она разбилась, стекло хрустнуло у него под ногами. Затем маленькая ручка потянула его, и он оказался лицом к закрытой двери.

"Она прелестна, не так ли, сестра Винни?"

"Оставь это".

"Ты действительно делал это с ней - трахал ее? Я обычно наблюдал за ней - я был на заднем дворе, и в ее комнате горел свет. Может быть, она не думала, что там кто-то есть. Я привык, вы знаете - когда она снимала их. Я так и сделал."

Он не думал о парне как о человеке в грязном плаще или вуайеристе: они все это делали. У него дома, выпив несколько кружек пива, он и его друзья выстроились в очередь, чтобы посмотреть через сад на окно верхнего этажа. Он не гордился собой, но и не считал это преступлением, повешенным. Эдди подумал, что здесь, по крайней мере, преждевременная взрослость ребенка оборвалась. Не стал бы заниматься сексом, ни в девять, ни в десять. Его впустили в комнату. Дверь была заперта, и в ней не было ключа, но парень открыл ее быстрым движением, и Эдди не видел, использовал ли он шпильку для волос или пластиковую карточку. Он чувствовал ее запах.

"Не твоя забота..."

Аромат ее духов смешался с легким запахом тела. Ее запах причинил ему боль - как резкий удар по голени. Первое, что осознал Эдди Дикон, было то, что в комнате был всего лишь беспорядок. Обыск не производился. Дверцы шкафа были открыты, но платья, блузки и юбки висели на вешалках, а ящики не выдвигались, а были выдвинуты. Он поспешил к окну, задернул шторы и включил фонарик.

Это была односпальная кровать, не заправленная, пуховое одеяло натянуто на подушку, но не расправлено и не разглажено. Он позволил лучу осветить комнату. Он знал, что ищет, не обещал этого себе, но надеялся... Он был разочарован. Он хотел найти фоторамку на маленьком сосновом столике рядом с кроватью, на комоде или книжном шкафу слева от окна, с собственной фотографией внутри.

Он принялся за работу.

Ничто в комнате не говорило о том, что Иммаколата Борелли была любовницей Эдди Дикона. В его собственной комнате, на другой стороне Далстона, было увеличенное изображение ее и ее халата, который она надевала, когда вставала с кровати и шла приготовить чай или кофе или принести ему пива. Каждую неделю у него оставалось немного денег после того, как он вносил арендную плату, и подарки для нее были его определением умеренной экстравагантности, но последней вещью был шарф - шелковый, на распродаже на Риджент-стрит, цена снижена - и она сказала, что это замечательно. Он нашел это в верхнем правом ящике комода.

Он пробыл в комнате три-четыре минуты, когда парень подошел к двери. Он издал протяжный резкий свист, как будто хотел уйти. Пока Эдди ничего не нашел. В комоде было еще три ящика, с левой стороны. Он просматривал их быстрее, пока ребенок наблюдал.

Ничего. В карманах одежды в шкафу ничего нет. В ящике прикроватной тумбочки ничего. Парень прошел дальше в комнату, выхватил фонарик, как будто это было его правом, и направил свет в мусорное ведро, поднял его и опрокинул. Эдди увидел разорванную упаковку от колготок, обертку от тюбика крепких мятных леденцов, два или три смятых бумажных носовых платка, порванную блузку, измятую коричневую бумагу, которая, возможно, использовалась для небольшой посылки, и пластиковый поднос для сладкого печенья с итальянской маркировкой. Парень наклонился и просеял то, что было на ковре. Он отдал клочок Эдди. "Обо всем, что есть".

Эдди Дикон держал в руках клочок неровной бумаги, на котором был написан от руки адрес, а не пункт назначения. Там, где был разрыв, справа, были четыре нацарапанные линии. В верхней строке стояло "elli". Ниже было написано "cella". Под этой строкой было "157". Внизу было написано "poli". Он пытался расшифровать это, когда луч фонарика был перерезан.

Его вывели, как если бы он был ребенком, из комнаты и снова заперли на замок. Они на цыпочках прошли по обломкам на полу в гостиной к окну, выходящему на улицу. Ему жестом велели посмотреть вниз. На крыльце стояли двое полицейских, они потирали руки и тихо разговаривали. Тогда он осознал качество детской анархии.

Они ушли так же тихо, как и пришли. Вниз по водосточной трубе, через двор и через стену, через сад и боковую калитку, предположительно запертую, затем на освещенную улицу. Этот парень весь раскрашен. Вывески в окне провозглашали сотрудничество в области безопасности по соседству, а на коробках сигнализации мигали огоньки.

Парень повернулся к нему. "Не вешай мне лапшу на уши насчет того, что они называют любовью. Это все потому, что она классная шлюха, да?"

Он задавался вопросом, сможет ли однажды ребенок узнать, что такое дерьмо, а что - что-то еще, но не был уверен в этом - и он думал, что мальчик не хотел слышать о боли разлуки, о боли от того, что его Mac уходит из его жизни, о борьбе сердцем и душой, чтобы вернуть единственного человека в его мире, без которого он не мог быть. У него был клочок бумаги в кармане, и он знал, куда он его возьмет. Ребенок девяти или десяти лет был пронизан цинизмом, и любовь не достигла его. Зачем разубеждать...?

"Отличный секс", - сказал Эдди Дикон.

Они дали пять, хлопнули по рукам, и он смотрел, как парень уходит. Просто ребенок, но с подпрыгивающей походкой. Сверкнула спичка, и от его лица повалила струйка дыма.

Ничего не мог с собой поделать. Эдди Дикон позвонил: "Она фантастическая, свет для меня. Спасибо, что помогаете мне. Она для меня важнее всего на свете."

Если парень и услышал, он не подал виду, а продолжал идти к углу. Глупо было признаваться в этом беспризорнику, вору, но это было искренне.

Она стояла у окна в полный рост, с раздвижной дверью, которая вела на балкон. Ночная рубашка, купленная в Лондоне, оказалась короче, чем она думала, тоньше и плотно сидела на ней. У нее не было тапочек, сандалий или шлепанцев, поэтому Иммаколата шла босиком по мраморному полу. Она предположила, что в любом из пентхаусов в таком-то квартале, в таком-то месте, гостиная была бы облицована мрамором. Солнце уже взошло, прямо над далеким горным хребтом.

Она не знала Рима, была там однажды со своей матерью, много лет назад, чтобы постоять в пасхальное воскресенье на площади Сан-Пьетро и увидеть крошечную фигурку Святого Отца вдали. Итак, она не узнала маршрут, по которому ехали две машины, поскольку они мчались к центру, затем свернули, снова пересекли реку и поднялись на холм. Свет фар взметнулся вверх и зацепил сосновые ветки. Никаких сирен и синих огней. Ничто не указывало на то, что пассажирка в головной машине была коллаборационисткой правосудия, находилась под защитой, пентита, которая дала бы показания против своей семьи в обмен на помилование, позорная личность, которую презирали бы на улицах, где она выросла. Она пришла без предупреждения. Ее вытащили из машины, и оружие было там, но под накинутыми пальто. Ее затолкали в лифт, затем почти втолкнули на несколько ступенек от двери лифта в пентхаус.

Поначалу Кастролами не обращал на нее внимания, разговаривая по мобильному - она слышала, как он ругался, - и на нее смотрели двое мужчин, которые должны были следить за ней.

Мясное ассорти, салат, фрукты и сыр, разложенные по тарелкам, были извлечены из холодильника.

Ей ничего не сказали, показали спальню с примыкающей ванной комнатой и услышали, как заперлась дверь. Это было сделано тихо, и она посчитала, что не предполагалось, что она должна это услышать. Плохой ночной сон, почти кошмары, когда она все-таки засыпала, теперь способная осознать, что она натворила. В половине седьмого, если верить ее часам, она услышала, как ключ поворачивается в замке. Она вошла в гостиную. Двое мужчин были на ногах, элегантно одетые, в рубашках с короткими рукавами и галстуках, на груди у них висели наплечные кобуры с оружием.

На случай, если она забыла за ночь, ей сказали - после того, как была выражена надежда, что она хорошо отдохнула, - что их зовут Джакомо Ореккья и Алессандро Росси. Она кивнула, затем подошла к окну.

Она намеревалась спровоцировать их.

Иммаколата была одета только в легкую хлопчатобумажную ночную рубашку, белую, но с цветами на воротнике, и стояла перед окном, наблюдая, как солнце поднимается над крышами, башнями и шпилями. Она раздвинула ноги, так, чтобы ее пятки были на расстоянии полуметра друг от друга. Она могла чувствовать через стекло, что солнце уже имело силу пригревать и освещало очертания ее тела. Для Иммаколаты Борелли было ненормально гордиться своим телом, использовать его как инструмент или оружие. Она представила, как свет вырисовывает его силуэт. Затем она повернулась.

Это было бы их мастерством, если бы они двигались бесшумно; ни один из них не наблюдал за ней. Младший вышел через дверь, в кухонную зону, и сел за стол, просматривая газету - это был Росси. Старший, Ореккья, был в спальне, опять же с открытой дверью, разглаживал пуховое одеяло и расправлял покрывало. Это было напрасно, ее жест. Она выставляла напоказ свое тело, чтобы подразнить или смутить, и это не было замечено.

Росси из кухни: "Не хотите ли кофе, синьорина?" - спрашивает она. - "Я не знаю, что это." И у нас есть панини или хлеб, фрукты и сыр. Часть этого или все?"

Неважно. Волновало ли ее это? Вряд ли. "Я не знаю..."

Ореккья сказал: "Ты хочешь кофе перед тем, как оденешься, или пока ты все еще почти голая?"

Она встретилась с ним взглядом. Тогда она поняла, что он ввязался с ней в авантюру: что он мог высмеивать ее, показывая, что распознал игру, в которую она играла, и не потерпит этого, поэтому посмеялся над ней. Она вспыхнула и отвернулась от них, чтобы никто из них не увидел сквозь тонкий материал изгиба ее груди, сосков-вишенок или волос над бедрами. Ореккья потянулся за дверь спальни, и появилась его рука с тяжелым махровым халатом. Он бросил это в нее. Он приземлился на мрамор рядом с ней, так что ей пришлось наклониться, чтобы поднять его, держа при этом руку на груди. Она скользнула в халат, униженная и сердитая.

Позвонил Росси: "Я готовлю хороший кофе, синьорина, и я купил хлеб сегодня утром, пока вы спали. Мое предложение: позавтракай сейчас, переоденься потом. Тогда у нас будут посетители и работа."

Она считала, что они обращались с ней, как с избалованным ребенком, и, похоже, установили руководящие принципы. Они не пялились на нее и не были шокированы ею. Они с непринужденной вежливостью почти оторвали ей ноги по колено. Она споткнулась о мрамор, поскользнувшись босыми ногами, теряя самообладание, направляясь к двери своей спальни. Она приняла душ - нашла там маленький кусочек мыла и пакетик шампуня, и у нее была своя сумка для мытья. Она с трудом включила горячую воду, затем вышла и принялась яростно вытираться. Она надела новое нижнее белье, ту же верхнюю одежду, в которой путешествовала, и оставила волосы влажными. Она почувствовала запах кофе и подогретого панини.

За окном были кварталы, похожие на тот, в котором она находилась, окруженные высокими стальными заборами с острыми шипами; в стенах было битое стекло, вмурованное в бетон на кирпичной кладке. Она видела, как горничная выбивала ковер на балконе, а мужчина, на котором были только шорты, на другом курил и почесывал грудь. Женщина поливала свои растения из шланга. Она не принадлежала к их миру. Возможно, она не принадлежала ни к какому миру. Ее нагота была ее попыткой взять под контроль пустоту, в которую она сама себя бросила.

Она была такой же заключенной в той квартире, какой была бы в камере тюрьмы Поджиореале. Возможно, они читали ее.

"Синьорина, кофе готов".

"Хлеб и фрукты на столе, синьорина".

Она пошла на кухню и села с ними. Росси был тяжелее, и она представила, что он занимался в спортзале. Мускулы его рук бугрились под короткими рукавами рубашки, он был чисто выбрит, а на волосы попало немного геля. Она узнала пистолет в кобуре как "Беретту". Он налил ей кофе.

Ореккья пододвинул к ней вазу с фруктами. Он был бы на пятнадцать лет старше, жилистый, худощавый, а его рубашка казалась на размер больше и свободно спадала с плеч, за исключением того места, где ремень безопасности защемлял ткань. Его галстук был более ярким. У него было измученное лицо - он был там, делал что угодно, видел это. Она залпом выпила кофе, схватила булочку и разорвала ее на кусочки.

Росси сказал: "Синьорина, мы из Центральной службы охраны, находящейся в ведении Министерства внутренних дел. Позже вам будет выдан бланк в трех экземплярах, который вы прочтете и подпишете. Соглашаясь с изложенными нами условиями, вы обязуетесь соблюдать инструкции и следовать советам, которые мы предложим. Вы не являетесь свободным агентом. Вы заключили соглашение с государством, и мы ожидаем, что вы будете его соблюдать. Мы специализированная команда, обученная обращаться с сотрудниками и защищать их. Мы не няни, не шоферы, не психиатры и не слуги - и, безусловно, мы не друзья. Это было твое решение быть там, где ты есть сегодня. Вас не принуждали проходить этот курс. От нас вы можете ожидать преданности делу и профессионализма."

Ореккья сказал: "Не думал, синьорина, что вам нужна женщина-офицер, прикрепленная к вам. Их очень мало. Те, что у нас есть, предназначены для женщин, которых мы считаем неопытными в роли pentita, и для давления, которое неизбежно будет оказано. Я прочитал файл. Вы из семьи, занимающей высокое положение в рядах кланов организованной преступности Неаполя."

Росси: "Мы не считаем вас хрупкой, синьорина".

Ореккья: "Такой же прочный, как сапог на ноге ремесленника".

Росси сделал паузу, посмотрел на нее без милосердия или уважения, но его тон был таким корректным, как будто этому учили на курсах: "В вас, синьорина, нет ничего уникального. Ты один из многих, за кем мы наблюдали. Мы понимаем психологические стрессы, которые вам предстоит пережить. Вы поверите, что можете сбежать от нас, вернуться домой, ходить по своим улицам, объясниться и быть прощенным, а затем забытым. Они убьют вас, синьорина. Ты будешь лежать в уличной грязи среди собачьего дерьма и отбросов, и ты будешь истекать кровью. Соберется толпа, чтобы посмотреть на вас, и ни один человек не проронит слезу сочувствия. И вы можете поместить подонков туда, где им и место - в режим строгого режима и по статье 41 бис, и вы сможете родиться заново. Ты не убежишь от нас."

Ореккья почесал родинку у себя на носу. Он носил обручальное кольцо, узкое, и ей стало интересно, часто ли он бывает дома и делится ли он с женой секретами своей работы, когда бывает дома. Он говорил тихо, и ей пришлось наклониться через месиво из крошек и апельсиновой корки, чтобы расслышать его. "Через несколько часов, синьорина, станет известно, что вы сотрудничали, станете бесчестной личностью, и вас будут искать. Алессандро рассказывал о выстреле в голову, произведенном с заднего сиденья скутера, когда вы идете по улице в Неаполе - или Риме, или Милане, или Генуе, - но он рассказал вам минимум. Для меня, из того, что я знаю, предсказуемо, что они захотят - прежде чем убить тебя - причинить тебе боль, но ты из клана Борелли и знаешь, что происходит, когда нужно отправить сообщение. Во время самого последнего убийства - похороны состоятся сегодня - у жертвы были отрезаны яички и помещены в рот, затем отрезана голова и помещена в пах. Это реальность."

"Мы не ловцы пуль и не живые щиты".

"Мы знаем свое дело. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы защитить вас."

Она налила себе еще кофе, отхлебнула. Раздался звонок в дверь. Ореккья взглянул на свои часы, остался доволен. Росси убрала руку с пистолета в кобуре и направилась в прихожую, но Ореккья остался перед ней, загораживая вид на нее из арки, соединяющей кухню с холлом. Его рука не покидала пистолет в кобуре.

Иммаколата была представлена прокурору. Она видела его много раз прежде - в большинстве случаев его фотография была в Cronaca или Il Mattino, или его изображение транслировалось по местному каналу RAI, и он был в суде, когда она видела, как ее отца привели в цепях в клетку. Он был стройнее, чем она себе представляла, его волосы были тоньше, а щеки имели бледный оттенок истощения. Она подумала о магнетизме в глазах своего отца, о том, как они гипнотизировали и привлекали внимание. Пепел испачкал куртку прокурора спереди, и он бросил тяжелый портфель на кухонный стол.

Он достал файл с ее именем и фотографией на нем. Она подумала о кладбище в Ноле. Со стола было убрано. Ей сказали, что женщина, сопровождавшая прокурора, была его личным помощником. На столе лежал магнитофон, а провода были подсоединены к маленькому микрофону. Теперь она заметила, что тарелки и чашки были сложены в раковину, а пистолеты исчезли.

Магнитофон был включен, последовали самые краткие предварительные замечания. Иммаколата держала в голове кладбище, статую Анджелабеллы, крики, направленные в ее адрес, гнев и причиненную ей боль. Она начала говорить.

Габриэлле Борелли нужно было работать. Десятилетием ранее была "Пикколина", а до "Маленькой девочки", как звали Марию Личчарди, была Розетта Кутоло, известная в городе как "Ледяные глаза". Там были Кармела Марцано и Пупетта Мареска. Все они были влиятельными фигурами на улицах Неаполя, как и Габриэлла Борелли. Ей приходилось работать, если она хотела сохранить самую важную нить в жизни женщины, которая жаждала и ценила титул "la madrina", которым была власть. Получение этого намного опередило приобретение денег. Власть пришла, прежде всего, от способности заключать успешные сделки.

Она не могла спрятаться в подземном логове, как это удалось Паскуале. Ей нужны были встречи, и приходить на них без грязи сельской местности на ее ботинках или пыли бункеров с цементным полом на юбке. Она находилась в задней комнате пиццерии на северной стороне Виа Фория, одной из самых оживленных улиц города с точки зрения движения транспорта и пешеходов, где шум и движение были постоянными, подавляющими и поглощающими. Она беспокойно спала в доме матери мужчины, который водил грузовики для смешивания цемента для клана; приехала на на пороге, был допущен вовремя, чтобы посмотреть полуночные новости на местном канале RAI, видел запись, на которой Джованни и Сильвио проходят мимо рядов папарацци, старую монохромную фотографию Винченцо, слышал, как мэр перед величественным зданием на пьяцца Муниципио говорил о "сильном ударе по сердцу зла криминальной культуры" города. Ей принесли фрукты и сыр и предложили большую кровать женщины, она отказалась и спала на диване, положив сумочку на пол рядом с ее головой, а маленький пистолет в ней был в пределах легкой досягаемости. Это был первый раз, когда она использовала этот адрес в качестве убежища на одну ночь: он не был бы известен как важное для нее место - как и конспиративные квартиры, на которые был совершен налет. Она понимала, что ее предали внутри клана, но еще не знала, кто. Она ушла рано утром, когда в город вернулась жизнь, и отправилась в пиццерию пешком.

Сальваторе был за внутренней дверью.

Она встречалась с албанцами. Они говорили о движении девочек - ни одной, как она потребовала, не старше четырнадцати, - которых доставят из Молдовы по суше в Тирану, затем доставят на Адриатическое побережье, где на скоростном катере доставят в рыбацкую деревню к северу от итальянского порта Бари, а затем отвезут в Неаполь. Она была тверда в цене, не торговалась. Она потребовала также, чтобы девушек предоставили для медицинского обследования, чтобы доказать девственность, затем уставилась на тусклый потолочный светильник, пока они препирались между собой. Она предположила, что они должны были узнать, что она была передовой мишенью полиции и карабинеров, что ее организации угрожал успешный расформирование, и что они могли бы поверить, что она уязвима.

Вопрос с девушками был решен. Она резко продолжила изложение повестки дня: очищенный героин - мак из Афганистана, химикат из лабораторий Турции, затем отправленный с Балкан и Черногории в порт Неаполя. Цена героина. Опять же, дебаты не допускаются. Она сказала, сколько заплатит. Денежные средства были согласованы, сроки доставки приняты.

Ее встреча сорвалась. Она официально пожала им руки, чтобы скрепить соглашения.

Она вышла из парадной двери пиццерии на улицу.

У нее, конечно, не было дневника. Все было в ее голове. Места и время встреч, точки рандеву, рыночные цены. Следующая встреча - в другой задней комнате, в баре на виа Ареначча - должна была определить объем каменной кладки для фундамента нового жилого дома на Кристофоро Коломбо, затем количество бетона, необходимого для шестиэтажного строительства, цены на материалы и гонорар людям из муниципалитета, которые дадут разрешение на строительство. Для Габриэллы Борелли это была обычная рутина.

Солнце согревало ее лицо. Она чувствовала себя так, словно зимний мороз растаял. К концу встречи албанцы проявили к ней необходимое уважение. Она задалась вопросом, показали ли те, кто привел их на рандеву, полстраницы вчерашней Cronaca и перевели сообщение о смерти мужчины на улице, о еде, приготовленной из его яичек. Она быстро шла, Сальваторе, иль Пистолет, за ней, и чувствовала, что восстановила контроль.

Они сломались. Диктофон был выключен и вставлена новая кассета. Помощник прокурора вышел в туалет.

Она посмотрела в лицо обвинителю, надеясь на улыбку и похвалу. Иммаколате Борелли было предложено рассказать о ее брате Винченцо, который должен был предстать перед магистратами этим утром и затем будет переведен в учреждение строгого режима. Она была в замешательстве. "Вы не упомянули мою мать".

"Это верно", - серьезно ответил прокурор.

"Ты забрал ее?" - настаивала она.

"Мы этого не делали". Небольшая морщинка прорезала его лоб.

"Потому что ты не смог ее найти".

"Ее не было там, где мы ее искали". Язык прокурора облизнул нижнюю губу.

"Я сказал тебе, куда идти".

"Ты сделал".

"Она была главной целью".

"Она была одной из целей. Мы сожалеем, что она еще не под стражей. Она будет, очень скоро." Он слабо улыбнулся. Ассистентка вернулась на свое место, и диктофон снова был включен. "Тебя не должно волновать, находится твоя мать под стражей или нет".

Жест был быстрым, инстинктивным. Иммаколата ударила по столу тыльной стороной ладони. От удара магнитофон отскочил и кофе прокурора разлился. В дверном проеме коридора мелькнуло движение, как будто кто-то из наблюдателей был предупрежден. Она сказала: "Я не буду с вами разговаривать, пока мою мать не заберут. Я верил в вашу компетентность. Ты потерпел неудачу."

"Неужели вы думаете, что я легко добираюсь из Неаполя в Рим, чтобы выслушать истерику женщины, которая переоценивает собственную значимость?" Я могу освободить тебя и...

"Ты не заберешь мою мать".

Она встала, и стул с грохотом упал позади нее. Она не смотрела на них, не видела медленного вращения катушек в магнитофоне. Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Она хотела видеть лицо своей матери, освещенное вспышками фотоаппаратов, лицо своей матери в тени, когда дверь камеры закрывается от света коридора, и лицо своей матери, когда ранний солнечный свет попадает в окна камеры и решетки оставляют полосы на ее коже. Ее самой сильной эмоцией в то утро была не любовь, а ненависть. Это зашло так глубоко. Это касалось очевидного безразличия матери к девочке, неспособности родителя оценить достижения дочери. Иммаколате было отказано во внимании, ей было отказано в похвале, ее игнорировали. Она лежала на кровати. Раньше ее мать ненавидела, но теперь, когда она протянула руку, ее охватил страх.

"Это то, что он сказал?"

"Это то, что, как мне сказали, он сказал". Сальваторе стоял за плечом Габриэллы Борелли. Его голос был тихим шепотом, а губы едва шевелились. Пока он охранял внутреннюю дверь пиццерии, скугницци передавал ему сообщения. Ниже по званию, чем пехотинцы, были дети, которые наблюдали за входами в кварталы города и сообщали, слушали разговоры в барах и сообщали, сидели в канаве напротив полицейских участков и казарм карабинеров и сообщали.

"Скажи это мне еще раз". Она говорила уголком рта, шепотом, когда мимо ревели машины, гудели клаксоны, мужчины и женщины шли по тротуару, и ее слова были потеряны для всех, кроме Сальваторе.

"Он был в баре на верхнем этаже "Казановы", бара Луиджи Пирелли. Он был в группе, и телевизор был включен. Аресты... Младший из сыновей Альфредо услышал его. Он сказал: "Клан Борелли - это история. Они законченные, старые, дерьмовые и мягкие. Теперь у них нет власти. Считай дни, они уйдут."

"Этот человек, он больше не должен так говорить".

Она пошла дальше. Сальваторе отступил. Вскоре он был в пятнадцати или двадцати шагах позади нее. Ему было о чем подумать. Он был силовиком клана и подчинялся только Габриэлле Борелли. Он также взял на себя ответственность за ее безопасность и ответвления группы. Три года назад, до того, как его арестовали, за Паскуале Борелли оставалось бы последнее слово в вопросах безопасности. Восемь месяцев назад, перед отлетом в Лондон, Винченцо в отсутствие отца возложил на себя эту ответственность. Он не знал, откуда произошла такая утечка информации: лица мужчин всплывали в его сознании, вызывались вперед, затем отбрасывались. Он держал ее спиной к себе, и пистолет, Beretta P38, был у него за поясом. Он был одет в свободный пиджак, чтобы скрыть это.

Она была жесткой, и ее походка показывала это. Слабость, проявленная прошлым вечером, была недолгой. Сальваторе думал, что Габриэлла Борелли великолепна, когда он следил за ней, наблюдая за ее спиной.

Он почтительно спросил, не присоединится ли Лотти к нему в алькове учительской. Эдди Дикон едва знал ее, не предлагал ей дружбы, но теперь она была ему нужна. Она была - и молодые парни, преподававшие в языковой школе, хихикали над этим - застенчивой лесбиянкой. Очевидно, но никогда не признавался. Лотти не выдала себя. Она не хотела идти с ним, подозревая, но затем он сделал то, что, по его мнению, было его лучшей имитацией "Глаз лабрадора", и она увидела бы, что это имело для него значение. На его губах не было усмешки.

Эдди сказал: "Извините и все такое, но мне нужна помощь. Я потерял девушку. Это действительно выбило меня из колеи. Не знаю, где она, кроме того, что уехала домой, и она итальянка, из Неаполя. В Google написано, что там живет миллион человек, что площадь города составляет сто двадцать квадратных километров. Я должен найти ее, но я не знаю, с чего начать."

Лотти посмотрела на него в предельном уединении алькова, возможно, вспомнила неуважение, которое не было воображаемым, замечания за пазухой и маленькие уколы жестокости. "Что, если маленькая мисс Совершенство не хочет, чтобы ее находили - по крайней мере, не ты?"... Ладно, ладно. Что у тебя есть, что могло бы помочь?"

Эдди хранил разорванный клочок бумаги в прозрачном пластиковом пакете, как будто это было бесценно. Казалось, он не хотел отказываться от этого, делиться этим, но сделал это.

"Ты мне не ответил. Что, если она считает тебя занозой и хочет тебя сфотографировать?"

"Я заставлю ее сказать это мне в лицо", - сказал Эдди. Он пожал плечами, затем изобразил улыбку, которой он прославился, - это подразумевало, что ни одна женщина не могла захотеть его снять. Лотти усмехнулась, затем посмотрела на почерк. Он обратился к ней, потому что она провела некоторое время в Неаполе, в университете, и свободно говорила на этом языке. Он попытался пошутить: "Я действительно не понимаю, почему какая-либо самка этого вида могла захотеть меня застрелить, не говоря уже о том, чтобы считать меня занозой. Просто не стоит на повестке дня."

Она изучила статью, как будто это был кроссворд, затем пристально посмотрела на него. "Мне интересно, Эдди, ведешь ли ты себя как взрослый или возвращаешься к подростковой мужской форме, сплошь прыщи и влюбленность - или это не мое дело?"

"Просто маленький старый крик о помощи... пожалуйста. Если бы не она, я бы бросал красные розы в тебя."

Она закатила глаза, почти покраснела. "Как ее зовут?"

"Immacolata Borelli."

Она тяжело выдохнула. "Правильно, первая линия, попробуй Борелли. Вторая строка, указывайте номер и via Forcella. В третьей строке будет почтовый индекс, еще четыре предшествующие цифры, затем 157, для той части района Форчелла, которая проходит между улицей Дуомо и замком Капуано. Последняя строка - Неаполь. Вряд ли это взлом кода Enigma, но, в таком случае, ты всего лишь мужчина."

"Образец, заслуживающий жалости".

После того, как она повторила это, и он написал это шариковой ручкой на тыльной стороне ладони, он удивил себя и ее, взяв ее за плечи и крепко поцеловав в обе щеки. Он уже отворачивался, когда она спросила: "Ты действительно туда идешь?"

"Слишком правильный - что еще?"

Эдди Дикон направился по коридору к кабинету директора.

Двадцать метров превратились в сорок. Они были на виа Карбонара, недалеко от старого замка, который одновременно служил зданием суда. Он понял, каким путем она пошла. В сознании Сальваторе многие проблемы боролись за видное место: человек, который сказал, что клан Борелли "конченый, старый, дерьмовый и мягкий", утечка в системе безопасности, его работа защитником Габриэллы Борелли. Любой мог претендовать на приоритет, но он не сделал этого выбора. Затем он посмотрел на свои часы, увидел время, понял, что опаздывает на встречу со своим водителем скутера Фанхио, и улыбнулся. Габриэлла Борелли стояла у светофора, ожидая пешеходный зеленый и пересек бы виа Карбонара над замком. Он улыбнулся, когда вспомнил "Фанхио", который выполнил трюк "Стена смерти" в цирке, эффектно разбился на глазах у пятисот игроков, или больше, и у которого не было бы денег на покупку нового велосипеда. Ему всегда нравилось вспоминать лицо Фанхио, когда ему предложили должность скутериста в Salvatore, Il Pistole. Фанхио бывал в Поджореале и Секондильяно, но не был служкой при алтаре. Сальваторе мало кому доверял, но Фанхио был одним из них. Многие люди ждали, чтобы перейти дорогу на этих светофорах, затем движение замедлилось, и началась атака. Неаполитанцы не должны ждать. Извилистые ряды пешеходов вились среди транспортных средств. Он едва мог ее видеть.

Она услышала, как закрылись двери, и минуту спустя за пределами квартала прогрохотала машина. Затем в квартире зазвучала музыка, и единственными голосами были голоса надзирателей.

Она лежала на кровати, положив голову на подушку, напрягая слух, чтобы расслышать, что было сказано. Музыка была оперной и искажала голоса. Она поняла, что прокурор уехал, и теперь будет в пути в Неаполь. Не было никакого мягкого стука в ее дверь, и никакой осторожный голос - возможно, женский, его ассистентки - не убеждал ее выйти из своей комнаты, сотрудничать. Ее бросили.

Она убедила себя, что уход от них был оправдан их проявлением некомпетентности. Им не удалось арестовать ее мать.

Раздался звонок в дверь.

Они были в самом низу таблицы старшинства. Ему было двадцать четыре, и она была старше его на три месяца. Они начали в тренировочной школе в тот же понедельник утром, в тот же понедельник были направлены в Неаполь, приняты и приступили к службе в мобильной эскадре в другой, совсем недавний, понедельник. Чтобы выжить, они оставались близки, вызвались работать вместе. Вокруг них были мужчины и женщины, преждевременно состарившиеся, желтушные и пессимистичные, которые проповедовали, что амбиции в команде - это ересь. Они не спали всю предыдущую ночь и теперь направлялись к своим домам на юге, на берегу моря, и спали.

Он отвез одного из альф, несшего пожилого мужчину, в блок, где на третьем этаже они надеялись найти ла мадрину. Она поехала на машине, полной офицеров, по другому адресу, указанному информатором, который не был указан на брифинге. Теперь она вела машину и подавила зевок, переключила скорость и затормозила. Пешеходы заполонили проезжую часть вокруг них. Взорванные фотографии Габриэллы Борелли, жертвы, были в машине. Он выругался. Оба были голодны, измучены; оба перед операцией накануне вечером долго и упорно изучали фотографию.

Проклятие превратилось в вздох. Он взмахнул складным ножом и схватил фотографию, которая была на резиновом коврике, разгладил ее, вытаращил глаза. Он сильно ударил ее локтем в грудную клетку ниже правой груди, задев костью ее кобуру. На мгновение фотография оказалась перед ее лицом. Она кивнула. У них была уверенность молодости, и ни один из них не счел бы свое суждение ошибочным, свое признание неправильным.

Обнажив оружие, они выбежали из машины, оставив двери широко открытыми. Ее макушка качнулась перед ними, и разрыв сократился.

*

Не ненависть, а страх. После того, как прозвенел дверной звонок, Иммаколата услышала ведро, плеск воды, женский голос и смех надзирателей. Она подумала, что горничная пришла убираться, а ее проигнорировали.

Она осознала всю тяжесть своего страха.

Без предупреждения. Никто не крикнул ей, чтобы предупредить о том, что полиция с оружием наготове была сразу за ней. У нее не было возможности поднять руки, поскольку пистолеты были направлены в точку на ее спине, где соединялись ремни и плечевая мышца.

Сальваторе увидел перед собой небольшую картину, которая казалась имитацией.

Он привык производить расчеты, те, которые включали разумные шансы на выживание в течение периода времени в секунду или две. Он мог бы проехаться на заднем сиденье, прижимаясь грудью и животом к спине Фанхио, держа P38 в кулаке в правом кармане своей кожаной куртки, и он увидел бы цель - затемненную забралом шлема - идущую, сидящую или едящую, на тротуаре, в машине или за столиком пиццерии, и он знал бы, подходящий момент для удара или нет. Если бы он пошел на убийство, он бы хлопнул левой рукой по плечу Фанхио, скутер развернулся бы и подвез его поближе, затем остановился бы на несколько мгновений, которые ему были нужны, чтобы прицелиться и добиться точного попадания. Если бы он дважды ударил Фанхио по плечу, Фанхио пропустил бы скутер мимо цели, и удар был бы предотвращен: возможно, на месте находился эскорт, сложенная ветровка на столе при высокой температуре, которая скрывала огнестрельное оружие, возможно, карабинеры или полицейская машина преследовали или приближались. Он не стал бы вмешиваться, если бы у него не получилось.

Она была сбита с ног. Молодой человек стоял, расставив ноги в киношной позе, его оружие - двуручное - было нацелено на нее. Молодая женщина прыгнула и приземлилась на спину Габриэллы Борелли - как кошка на добычу - повалила ее на землю и одной рукой заломила руку ла мадрины ей за спину. Другой держал тяжелый пистолет, размером с небольшой кулак, так что дуло прижималось к шее. Сальваторе наполовину вытащил "Беретту" из-за пояса, и момент был упущен. Этот человек больше не прикрывал Габриэллу Борелли, а людей - мужчин, женщин и детей, - которые бросились врассыпную от того места, где держали пленницу, когда машины и фургоны свернули в сторону. Вокруг них как будто был кордон, зона отчуждения. Он думал, что она сказала бы и, возможно, погладила бы его по руке, когда она это делала, что она доверяет ему одному. Из-за открытого пространства между ним и ними, он был бы замечен и опознан, если бы побежал вперед, и ему пришлось бы войти в пространство, чтобы быть достаточно близко, чтобы произвести смертельные выстрелы.

Это не могло быть сделано.

Он подумал, что она выглядела старой с лицом, размазанным по песку, дерьму и сорнякам маленького острова, где когда-то был дорожный столб. На ее лице была грязь, волосы растрепались, а в глазах был шок. Он нарушил доверие, подвел ее.

Ее затащили в машину. Ее ноги не удержались, и туфля слетела, но ее потянули туда, и дверь распахнулась. Молодой человек толкнул ее внутрь и бросился на нее сверху. Из выхлопной трубы вырвался дым, и машина умчалась. Сальваторе увидел, прежде чем потерял сознание, руку, зажимающую фонарь на крыше, и исходящие от него синие вспышки. Он услышал вой сирены.

Он ушел, чувствуя себя более одиноким, чем когда-либо на своей памяти с тех пор, как Паскуале Борелли выбрал его, научил убивать, и научил хорошо.

В ее сознании вспыхивают моменты страха. Девочка оставила в духовке мясо, приготовленное на медленном огне - ягненка-малютку, сказала, когда его вынимать, забыла и, вернувшись на кухню, увидела дым, а затем съежилась от того, что ее мать сильно избила ее. Ее мать внушала страх, а ненависть была вторичной. В ее жизни не было любви, ни со стороны ее семьи. Любовь была запечатана от нее на кладбище в Ноле. Она знала только ненависть и страх. Из-за ее двери донесся новый смех, но Иммаколата его не разделяла.

Он положил трубку, завершив один из звонков, который, казалось, состоял из почти бесконечных пауз. Панель дисплея сообщила ему, что соединение длилось четыре минуты и девять секунд, но Артуру Дикону это время показалось точной имитацией вечности. Он медленно прошел от стола в прихожей к кухне. Он не мог войти, поскольку Бетти мыла пол, но он подошел к двери и кашлянул, как будто это был лучший способ привлечь внимание его жены.

Она выжала швабру, вопросительно взглянув на него. "Ну?" - спросил я.

"Это был Эдмунд".

"Я знаю - чего он хотел?"

Она мыла шваброй пол на кухне три утра в неделю, затем пошла работать в семейную фирму строителей и возмущалась, если он наступал на чистую плитку и пачкал. Он наблюдал за ней, думая, как передать то, что ему сказали.

"У тебя что, язык отнялся? Чего он хотел? Деньги? В его возрасте он должен был бы уметь ...

"Послушай. Только на этот раз. Послушай. Спасибо. " Он увидел изумление на ее лице. Его смелость, почти, удивила его. Она любила повторять, что ее мать сказала ей накануне их свадьбы: "Всегда помни, Элизабет, муж - это на всю жизнь, а не на обед". Она была на работе в обеденный перерыв, и он сделал себе бутерброды. Ей нравилось также напоминать ему, что теперь она была основным кормильцем семьи, а он был пенсионером, который получил раннюю пулю. "Да, лучше всего, если ты просто послушаешь. Эдмунд уволился со своей работы."

"Для чего?"

"Он упаковал это на сегодняшний день. Он уезжает завтра или сегодня вечером, если сможет это организовать, в Неаполь."

"Я не понимаю".

"Послушай, и ты мог бы - в некотором роде. Та девушка, о которой он говорил, та, которую он обещал привести на встречу с нами, она ушла. Ушел домой. Без предупреждения, без объяснений, но исчез. К сожалению, он намерен последовать за ней."

"Что ты сказал?"

"Я сказал, что в море была другая рыба. Очевидно, нет. Я сказал, что он рискует навредить себе. Он сказал, что ему и так было достаточно больно, и он больше не будет замечать боли. Он никогда раньше не говорил мне ничего подобного, не обнажал себя таким образом."

"Необыкновенный".

"Я не хочу быть грубым, Бетти, но мне интересно, отправился бы кто-нибудь из нас в погоню через пол-Европы, если бы другой совершил ошибку. Сомневаюсь, что это несправедливо. Я сказал, что позабочусь о его счетах за визу - и не мог придумать ничего другого. О, да, я пожелал ему удачи. Мне не казалось разумным проявлять родительскую заботу, быть старым и предостерегающим. Вот и все."

Его жена сказала: "Нет, я бы не последовала за тобой. Она, должно быть, очень особенная, эта девушка."

В то утреннее время туристы еще не пришли в музеи. Лукас так и сделал. Бары, кофе и пиво были на потом, в то время как он сидел на корточках рядом со своим другом, который рисовал реку, Лувр и Нотр-Дам были в середине. Рано утром он пришел с пластиковой бутылкой газированной воды, чтобы посидеть на скамейке и понаблюдать за первыми прибывшими. Большинство не отличило бы Милле от Мане или Моне, но у Лукаса не было чувства превосходства, и он сам не смог бы провести различие. Он пришел, чтобы увидеть людей и изучить их лица, чтобы лучше понять их.

Наука, которой он занимался, повлияла на скромных людей, обычных людей, обычных людей. Именно они смотрели на огромные статуи, выполненные из бронзы, за пределами бывшей железнодорожной станции, которая теперь стала музеем, и смотрели на массивную угольно-серую тушу вздыбленного слона с растопыренными ушами и носорога, который выглядел готовым к атаке, оба были больше, чем в жизни. Именно над этими людьми - бизнесменами, учителями, туристами, инженерами, благотворителями и теми, о ком говорили "Не в то время и не в том месте", - он работал, чтобы освободить их, сохранить жизнь.

Когда приходили автобусы, он откидывался назад и вглядывался в лица, но сам оставался незамеченным, и он играл в интеллектуальные игры. Как бы они отреагировали, будучи в капюшонах, связанными, избитыми, снятыми на видео с приставленными к их головам пистолетами и ножами к горлу, когда они, как попугаи, обличали государственную политику? Его интерпретация того, как они отреагировали бы в обстоятельствах величайшего стресса, определяла руководство, которое он давал, и принятые им решения.

У него не было любимчиков. Он был не больше на стороне симпатичной стройной блондинки в джинсовой мини-юбке, которая вышла из автобуса с гамбургскими номерами, чем на стороне парня, который шел за ней с палкой. Все были равны. Итак, его не вызывали на высокие посты власти в центрах силы мира. Он не ходил по гулким коридорам, его не приводили в офисы с коврами на полу и не предлагали шерри или скотч, потому что их обитатели не знали его имени. Он работал в темных углах, которые были - за исключением одного раза - вне досягаемости длиннофокусных камер.

Ходили слухи, хотя пять лет спустя это осталось неподтвержденным, что фотограф из немецкого информационного агентства сфотографировал его на улице в Багдаде, когда он был в толпе спецназовцев. Фотограф был прикомандирован к подразделению морской пехоты или в противном случае был бы привязан к отелю. Ходили слухи, что солнечный свет задел стекло камеры Leica, поэтому он увидел ее владельца и подошел к нему. Он наполовину задушил люциана, когда оторвал ремешок и сломал камеру, наступив на нее, уничтожив оборудование стоимостью, возможно, в пятнадцать тысяч долларов. Он достал карту памяти и бросил ее в середину широкой канализации, после чего продолжил свою работу. Сотрудник Лукаса, работавший рядом с фотографом, из "Зеленой зоны", сказал фотографу, что, если он расскажет об инциденте, его безопасность не может быть гарантирована. Это был слух. В работе, которую он выполнял, его анонимность была ценна, возможно, даже больше, чем у элитного оперативника по обезвреживанию бомб. Если бы его лицо было известно врагу, с его репутацией, он был бы главной мишенью, и его полезность на поле боя была бы сведена к минимуму. И в чем он не признался ни одной живой душе, у него было укоренившееся отвращение к всеобщему вниманию, почти застенчивость, замаскированная под бесцеремонным безразличием.

У него не было медалей, но у людей - обычных, заурядных, скромных, - выходящих из автобуса туристической компании Гамбурга, симпатичных и уродливых, молодых и старых, медалей не было. Большинство из тех, кого освободили из адских ям, бункеров, где они сидели на корточках в экскрементах и моче, прислушиваясь к шагам и гадая, заряжено ли оружие или наточен ли нож, никогда бы не узнали о существовании Лукаса. Так было лучше. Никаких рукопожатий в конце, если все прошло хорошо, никаких объятий и поцелуев, никаких имен и обещаний открыток на годовщину. Единственный способ.

Итак, его воображаемые друзья выстроились перед ним в очередь, чтобы войти в музей, и один из его настоящих друзей делал наброски карандашом у реки, и еще несколько убирали столики в кафе и подметали полы - и все будут гадать, пройдет ли он мимо, проведет ли немного времени, или он ушел, куда и для чего.

В то утро он встал со своей скамейки, подошел к киоску и купил мороженое "фисташковое". Это было его любимое блюдо. Он думал об этом, когда бывал в местах, где не было ни этого вкуса, ни какого-либо другого. Некоторые говорили, что он был сумасбродом и помешанным, другие говорили, что люди должны быть чертовски благодарны сумасшедшему за то, что он оставался на связи и никогда не отходил далеко от своего телефона.

Когда он доедал мороженое и вытирал рот, он направлялся в музей за орденом Почетного легиона и в безупречный сад в центральном дворике с прекрасными красными розами. Это было место, куда он уходил, когда уставал от игр разума, и это было место, где были герои. Он не считал себя героем, и если бы ему предложили медаль, он бы отказался от нее.

Многие, встречаясь с ним впервые, определяли его как "того чудака". Майор рейнджеров имел. Это был Бакуба, и они прилетели на вертолете из Кэмп Либерти на авиабазе Балад между Багдадом и Самаррой. На самом краю участка, рядом с полями, был одноэтажный дом из бревенчатых блоков с жестяной крышей, и агент, которым занималась Оперативная группа 145, сказал, что именно там находился заложник - инженер греческого происхождения и эксперт по электроснабжению, и сколько парней его удерживали. Подобраться к нему было трудно, и обычным делом было бы провести трех-или четырехдневную разведку, разучите движения и делайте это на расстоянии. Лукас находился на командном пункте, в четырех или пяти километрах отсюда, и майор едва терпел его, который оценивал его - с опытом работы в ФБР и всем прочим - как нежелательную замену. Передовой скрытый наблюдатель, который был бы у телескопа, сообщил о придурке, осторожно приближающемся к зданию, и о том, что он нес канистру с молоком и рулон прозрачной пластиковой пленки шириной в метр. Только Лукас - в командном центре - отреагировал. Он потребовал - не попросил или предположил, а потребовал, - чтобы штурмовой отряд немедленно штурмовал здание. Это было согласовано. В тот день победу одержала бы почти маниакальная уверенность Лукаса: атака без достаточной подготовки, без макета интерьера и при ярком знойном свете середины дня.

Через двенадцать минут после того, как Лукас выдвинул свое требование, первые люди из взвода рейнджеров взломали двери спереди и сзади, затем окна и забросали их светошумовыми гранатами и газовыми баллончиками, как будто это было Рождество и они раздавали их бесплатно. Они вытащили грека и вернули его из мертвых. Грек сказал, что был бы мертв через пять минут, кричал это из-за того, что гранаты повредили его слух, и задыхался из-за газа. Затем майор спросил человека, которого назвали "чудаком", откуда он знал, что атака должна была начаться без необходимой подготовки. Лукас сказал: "Потому что они взяли пластиковую пленку". Объяснит ли он? Лукас сказал: "Они всегда расстилают на полу пластиковую пленку, прежде чем отрезать парню голову зазубренным лезвием, чтобы не смыть с нее кровь". Там была камера с заряженной батареей, установленная на штативе. Майор был награжден другой лентой, а его штурмовой отряд получил благодарности, и никто из них больше никогда не видел Лукаса. Возможно, к настоящему времени майор стал бригадиром или даже генералом, и, возможно, у грека была хорошая должность в министерстве энергетики в Афинах... и Лукас забрел во внутренний двор музея героев.

Ему это нравилось - оставаться неизвестным, но быть на связи.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

6

Ему повезло. Он сказал себе, что удача распорядилась так, что грузовик высыпал свой груз на шоссе М11 к северу от Харлоу, на проезжей части в северном направлении, и что отставание в четыре мили должно было задержать семью, отправившуюся на бюджетный отдых в Рим, в то время как железнодорожное сообщение прошло без изменений. Эдди Дикон мог бы поспать на скамейке в аэропорту Станстед, но вместо этого оказался на борту "дешевого и веселого" рейса, летящего в Чампино.

Спешка, чтобы попасть на борт, погоня по коридорам и пирсам, и он оказался в самолете последним. Он даже не успел сесть, как двери закрылись, и машина вырулила. Тогда он сказал себе, что был благословлен.

Он не купил книгу, и они не распространяли бесплатные газеты с этой авиакомпанией. Ребенок слева от него беспорядочно ел шоколад и сосредоточился на игровом автомате, а женщина справа от него была напряжена от нервов - он полагал, что мог бы держать ее руку у себя на коленях для утешения, когда дело дойдет до приземления. Эдди ничего не купил в тележке и сидел неподвижно, выпрямившись, уставившись вперед и не вступая в контакт, зрительный или физический, с женщиной или ребенком. Он подумал, что с таким же успехом мог бы выдернуть чеку и закатить гранату с ананасом в гостиную своих родителей: его отец был односложен и тяжело дышал, но откашлялся от предложения оплатить его пластиковый счет, который был приличным, но впоследствии они - вместе - были бы в шоке. Он выключил свой мобильный перед тем, как сесть на поезд до Станстеда. Он считал, что они бы пытались полдюжины раз позвонить ему, попытаться отговорить его, сказать ему, что он должен пойти в языковую школу и попросить вернуть его на работу. Его родители и все их друзья никогда бы не отказались от обычной оплачиваемой работы, не имея другой должности, на которую можно было бы перейти утром в следующий понедельник. Итак, концепция того, что он сделал , оставила у него легкое головокружение. Его разум пустился в пляс.

Что было странным в хореографии, так это то, что он не остановился - с тех пор, как сидел один в афганском ресторане и ждал, - чтобы подумать о том, что Иммаколата, возможно, решила, что он скучный безнадежный человек, зануда и неудачник, и что летнее увлечение закончилось с наступлением осени. Никогда не думал об этом. У него была степень бакалавра (с отличием) по современным языкам, всего 2: 2 - в том университете в долине Темзы его называли Десмондом - и в конце четырехлетнего обучения предполагалось, что он обладает некоторыми способностями к анализу. Он ушел с хорошим знанием немецкого, приличного французского и немного испанского, с небольшим знанием итальянского, что могло бы привлечь его внимание к первой полосе газеты.

Он знал Берлин, ходил по тротуарам и работал в ночных кафе во время летних каникул, и мог передвигаться по Парижу, не поглядывая каждые пять минут на карту, и он не заблудился бы в Барселоне. Он не знал Рима или Неаполя, но однажды провел два дня в Милане, сев не на тот поезд в Женеве, когда ему следовало ехать из Мюнхена во французский Монпелье. Это не имело значения. Не в характере Эдди Дикона было беспокоиться о проблеме, как если бы ему нужно было развязать тугой узел на длинной бечевке. Он либо убегал от проблем , либо склонялся перед ними. Если бы она действительно ушла от него, она могла бы сказать это ему в лицо: ясными, односложными словами. Невозможно, не его Mac. Второй момент, кратко обдуманный в салоне самолета: полиция в квартире, брата увезли, квартиру обыскали, все о ней скрыто от него, как и ее адрес. Была ли она "изворотливой" или "извращенной"? Взвесил это. Мне было все равно. Она была его Маком.

Сомнений не было. Ему пришлось уехать в Неаполь. Он должен был найти ее. Он корчил рожу, она морщилась и слегка пожимала плечами, спрашивала его, какого черта он там делал - на улице, на что бы это ни было похоже, на что бы ни была похожа виа Форчелла. Он говорил, что хочет свежую булочку на завтрак, может быть, несколько круассанов. Она выглядела удивленной, изумленной, затем усмехалась. Он бы рассмеялся. Оба смеются, обнимаются и крепко держатся. Это было то, что он думал. Ничего о взломанной двери, полиции на пороге, необузданном ребенке, который был экспертом по взлому и проникновению, возможно, не старше десяти лет. Ничего о том, чтобы просидеть несколько часов в ресторане, страдая, и еще больнее в его спальне, где висел ее халат и валялись ее журналы. Ничего о разговорах, мольбах перед увеличенной фотографией на стене. Они бы сделали это, встретившись снова, просто случайно, как будто ничего не произошло и на нем не было ран. Он никогда не видел ее торжественной, угрюмой, серьезной, потому что Мак всегда была фотографией на стене.

Кто знал, что такое любовь? Они не говорили о любви в маленьком домике, который они делили в Далстоне. Любовь не входила в повестку дня парня из налоговой службы Ее Величества, клубного официанта, продавца железнодорожных билетов или вечного студента. Любовь была в фильмах, книгах, журналах. Трахаться было по-настоящему - редко, но достижимо при хорошем употреблении алкоголя, - но любовь была под запретом. Определение любви, известное Эдди Дикону, было болью в животе, тоской и чертовски ужасным страданием от того, что он не видел этого лица, выходящего из-за угла, и легкой волны, а затем ощущал ее прикосновение... И окровавленный ребенок намазал шоколадом рукав его куртки, а окровавленная женская рука лежала на его колене, и ее пальцы сжимались. Они долго были за Альпами.

Свет угасал, и солнце опустилось ниже крыла. Ребенок поглощал шоколад, чтобы доесть коробку, а у женщины побелели костяшки пальцев, потому что изменился звук двигателя, и Эдди почувствовал, что начался спуск. В то время он должен был обучать целую группу иммигрантов - всех своих приятелей из Прибалтики, Балкан и Северной Африки - тонкостям убийства в Месопотамии, Смерти на Ниле или Убийства в Восточном экспрессе, на самом деле не имело значения, что именно. Словно нажав кнопку на клавиатуре компьютера в комнате для персонала, он удалил их, стер их.

Был ранний вечер, и в городе горели огни. Самолет накренился, и шасси загрохотало, когда его опускали. Конечно, он пришел. Он был Эдди Диконом, и он ничего так не хотел, как видеть ее, слышать ее, чувствовать ее - и в этом не было никакой логики и больше никакого анализа того, что он знал.

Колеса задели, удачное приземление, оперение, и он не знал, чего ему следует бояться.

Он быстро вышел из машины, захлопнул дверцу, помахал водителю рукой. Для Марио Кастролами это была чужая территория. Того, что он увидел о Коллине Флеминг, было достаточно, чтобы скривить губы. Он почувствовал первый привкус желчи в горле. Он слышал, что это холм для миллионеров, крупных, и квартиры там были широкими, на их балконах росли дорогие растения, а участки были окружены баррикадами. За воротами с электронным управлением лаяли собаки, а у парадных дверей дежурили носильщики. Он думал, что холм был о привилегиях и богатстве. Кастролами, следователь карабинеров Росс, ненавидел привилегии и испытывал недостаток в богатстве. Мог бы сделать... Мог заблокировать запросы, заставить файлы исчезнуть, заранее предупредить по телефону-автомату, прикрыв трубку носовым платком, о рейде, запланированном на следующее утро. Всего этого хватило бы на оффшорный счет. Он жил в Вомеро, комфортабельном районе Неаполя, но на северной стороне замка Сант-Эльмо, и ему нужно было быть гимнастом и вставать на цыпочки на стуле, чтобы заглянуть в окно в крыше и мельком увидеть море и восточный мыс Капри. Он думал, что холм источает деньги.

Женщина прошла мимо него, когда он шел к выходу. Был конец сентября, галстук Кастролами был распущен, а подмышки покрыты потом. На ней было меховое пальто, а под мышкой она держала собаку. Там, где жил Кастролами, на другой стороне Вомеро, были бездомные кошки, которые убили бы эту игрушечную собачку и съели ее. Она подняла глаза, увидела его, отмахнулась от него как от неуместного и прошла мимо - вероятно, приняла его за водопроводчика или страхового агента. В этом квартале не было швейцара, и он позвонил в звонок, назвал свое имя, и ворота были открыты. Он нес тонкую картонную папку и небольшую сумку для переноски. Он ненавидел Рим и надеялся, что сумка понадобится на ночь или две, не больше.

Он был принят.

Он спросил, как у нее дела. Росси, тот, что помоложе, жестикулировал - что-то от веселья, а что-то от разочарования.

Старшего из них звали Ореккья. "Она остается в своей комнате. Это было о ее матери. Мы сталкиваемся с этим достаточно часто. Волнение и драма, час в центре сцены, затем момент реальности и страха. Она боится своей матери. Вы понимаете, мы не дознаватели. На данном этапе мы здесь, чтобы защитить ее и поддерживать безопасность конспиративной квартиры. Она хочет остаться в своей комнате, спрятаться в глубине своей пещеры, чтобы мы не вытащили ее оттуда. Она не будет есть, она не будет говорить, она не будет ..."

Кастролами улыбнулся. Он хорошо изобразил мрачную улыбку.

Он направился к двери. Прошло меньше двадцати четырех часов с тех пор, как он привез Иммаколату Борелли по этому адресу, и меньше двенадцати с тех пор, как ему сообщили, что она отказалась разговаривать с прокурором, и всего полдюжины с тех пор, как папка оказалась на его заваленном бумагами столе. Они использовали его во Дворце правосудия в качестве бульдозера. В тот вечер он должен был быть со своим другом, который рисовал виды на горы, на выставке современного искусства в церкви на ривьере ди Кьяйя и после... Во Дворце правосудия считали само собой разумеющимся, что бульдозер сделал двадцать четыре / семь.

Он не постучал.

Свет был выключен, но жалюзи не были опущены, и уличных фонарей далеко внизу было достаточно, чтобы он мог ее разглядеть. Она лежала на спине, ноги вместе, уставившись в потолок. Она не повернулась к нему лицом, но тихо сказала: "Я не хочу ничего есть или пить". Он включил свет, нажал на все выключатели, и она дернула головой в сторону. Он подошел к столу и положил на него папку. Затем он подошел к ней. Он взял ее правую руку за запястье, поднял с кровати, и она чуть не упала. Он ничего не сказал и потащил ее к столу, ее ноги скользили по полу. Он пинком отодвинул стул, освободил для нее место, вдавил ее в сиденье.

Он щелчком открыл обложку папки и вывалил фотографии.

Она увидела свою мать. Иммаколата держала фотографию под настольной лампой. Она посмотрела на жену Паскуале Борелли, лидера клана и контролера большинства деловых операций в Форчелле и Саните, женщину, которая заключала сделки, имевшие значение на севере Италии, на юге Франции, в Испании и Германии, у которой были амбиции открыть новые возможности в Великобритании, которая стремилась стать игроком на восточном побережье Соединенных Штатов и имела связи с организациями, действующими на западе бывшего Советского Союза. Союз. Она посмотрела на фотографию своей матери.

Легкий вздох.

Ее взгляд скользнул к Кастролами. Если он и испытывал сочувствие к судьбе ее матери, то скрывал это. Выражение его лица было пустым. Он не проявил ни милосердия, ни триумфа.

Она соответствовала его настроению.

Ее мать, которой она боялась, лежала на земле - на бетоне, сооруженном в нескольких сантиметрах от улицы, - была беспомощна.

На мгновение она задумалась, а затем спросила: "Она мертва?"

Он покачал головой.

На черно-белой фотографии, увеличенной до двадцати на двадцать пять сантиметров, ее мать была распростерта ниц. Мужчина нависал над ее головой, его пистолет был вынут и направлен на нее. Женщина ползла на спине и вывернула одну руку так, что кисть почти касалась шеи, и приставила пистолет к шее так, что ствол оставил на ней вмятину. У ее матери было мертвое выражение лица. Она лежала на спине, не сопротивлялась, не съеживалась. Это было так, как если бы она была в коматозном состоянии от шока. Она неуклюже упала под весом женщины, затем, должно быть, отпрянул назад, чтобы убраться подальше от человека с нацеленным пистолетом. Результатом этого движения было задрание ее юбки. Он скользнул вверх по ее бедрам. Иммаколата пристально смотрела на фотографию. Это было унижение... Бедра ее матери казались белыми на сером бетоне, но не такими белыми, как трусики, которые она носила. Иммаколата мельком увидела их, застывших перед камерой. Она подумала об уважении, которого требовала ее мать - от своих детей, клана, пехотинцев и партнеров, от бизнесменов до главарей иностранных банд. Она подумала о том, когда к ней приставили палку, в возрасте двенадцатилетняя, когда она отказалась покинуть свою спальню, чтобы подмести пол в гостиной и холле, и когда ей отвесили пощечину, обжигающий удар, когда ее мать объявила ее братьям, что она должна стать мадриной, и Иммаколата не сдержала нервного смешка от того, что ее мать возвысила себя до такой высоты. Она подумала о словесной критике, высказанной в кафе, когда она не смогла вернуть все конверты для оплаты защиты с виа Казанова. Это была ее униженная мать, которая лежала ничком на дороге, а на периферии поля зрения камеры собралась небольшая толпа , образовавшая настороженный полумесяц. Она полагала, судя по серости и искажению фотографии, что арест ее матери был заснят на мобильный телефон. Она поняла, что ей принесли именно эту фотографию - не ту, на которой ее мать ведут сквозь папарацци и операторов, вспышки и дуговые прожекторы, способные использовать надменность Пуппетты Марески, Розетты Кутоло или Патриции Феррьеро, - чтобы увидеть, как ее мать лежит в вульгарной позе.

"Я это сделал?" Спросила Иммаколата почти с благоговением.

Кастролами: "В одиночку никто ничего не добьется. Вместе намного. Ты был частью "делания" этого. Достаточно большая роль, когда известно о вашем участии, чтобы гарантировать вынесение вам смертного приговора."

"Чего ты хочешь от меня сейчас?"

"Я хочу, чтобы вы, синьорина, извините меня, перестали пытаться играть со мной в игры. Теперь вы должны рассматривать свою ситуацию как высеченную на камне. Вы видите фотографию своей матери. Я не думаю, что ей будет приятно узнать, что ее фотография теперь является источником веселья по всему Неаполю. Когда она узнает, а она скоро узнает - это неизбежно, - что ее дочь сотрудничала и частично ответственна за то, что ее сфотографировали с голыми бедрами и выставленной напоказ большей частью задницы, я думаю, она почувствует обиду на вас. Но пути назад нет. И она за решеткой, в камере. Она начинает процесс разложения."

"Знаете ли вы, доктор, каково это - умереть от лейкемии?"

"Нет. Я бы предположил, однако, что это хуже, чем сидеть в камере и гнить."

"Я думаю, что да".

"Я редко даю советы, синьорина, но сейчас я избавлюсь от привычки. Больше не трать мое время и не забывай о страданиях своего друга."

"С чего мы начнем?" - спросила она, отодвигая фотографию.

"Мы должны снова поговорить о Винченцо".

Коридор вел от лестницы к тюремному блоку на цокольном этаже и комнатам для допросов, где заключенные встречались со своими адвокатами. Один из детективов, арестовавших Винченцо Борелли, сопровождал сотрудников службы содержания под стражей, которые вывели его из камеры по коридору. Даже во время этой короткой прогулки от пункта отправления до пункта назначения в глубине охраняемого полицейского участка - а Паддингтон Грин был крепостью, предназначенной для содержания находчивых пленников террора, - он был прикован наручниками к офицеру. С момента своего ареста он не видел ни адвоката, ни детектива, только людей в форме, которым было поручено охранять его и заботиться о нем. Он ничего не знал.

Он был неаполитанцем, мужчиной - это было правильно, что незнакомцы должны видеть, что он заботится. Он спросил мягко, с беспокойством: "Моя сестра Иммаколата, где она? Она задержана?"

Детектив позади него хихикнул. Он бы подумал, признал Винченцо, что имеет дело с дерьмом, с итальянцем. "Не удерживается, друг, не здесь и вряд ли будет. На самом деле, друг, она тебя задела - она поет, как целый чертов хор.... Извините, я это сказал? Я не думаю, что я это сделал."

Винченцо подумал, что это высокомерие. Детективу нужно было выглядеть вдохновителем, старшим по званию и обладать детальными знаниями о деле об экстрадиции. Винченцо тупо смотрел перед собой, пока его вели по коридору, и изображал простоту, соответствовал стереотипу, не понимал.

В комнате для допросов он встретил адвоката. Адвокат предложил ему сигареты, сказал, что он родом из Катании на Сицилии, базируется в британской столице и занимается исключительно делами - уголовными и гражданскими, - в которых гражданам Италии требуется представительство. Он также сказал, что Умберто назначил его действовать от имени Винченцо. Он назвал улицу и указал номер телефона в качестве подтверждения того, что он знал, где живет адвокат клана, и номер своего личного мобильного. Винченцо сказал ему позвонить туда и срочно доставить сообщение.

Сообщение было на английском: дива выступает с редкой красотой и нанята для многих выступлений. Он сказал адвокату, что сообщение должно быть произнесено один раз, быстро. Это было все, что он хотел сказать. Он хотел, чтобы этот человек исчез.

Винченцо, находясь в своей камере, полагал, что в течение получаса сообщение будет на столе Умберто. Умберто записал бы это для безопасной расшифровки, запомнил, затем уничтожил кассету и машинописный текст. Дверь за ним закрылась, ключ повернулся в замке. Он прислонился к стене, сильно исписанной каракулями и граффити, затем бил кулаком по крашеной кирпичной кладке, пока не появились синяки.

Его собственная сестра...

Он отошел от кассы и убежал. Он был последним в поезде, и он думал, что это тоже была удача. Эдди Дикону удалось распахнуть тяжелую дверь, пока полицейские кричали, размахивали руками и сильно дули в свистки, но он запрыгнул внутрь, закрыл за собой дверь, они мило улыбнулись мужчине, который подошел к окну и сердито уставился на него.

Поезд выехал из Рима.

Он приехал в город на автобусе из аэропорта и перенес пересадку. Понял это только сейчас. У него не было места, он стоял и раскачивался в такт движению кареты. Двигатель набрал ускорение. В нем произошла кардинальная перемена. Удача сопутствовала ему, и он был благодарен за это. Темнота окружила поезд, когда он миновал римские пригороды, а затем он разглядел плотные скопления огней высоко вверху и представил, что путь проложен между холмами и их старыми деревнями. Он чувствовал возбуждение, как будто бросал вызов самому себе. Неплохо, не так ли, пробраться на полпути через вестерн Европа в тот же день, когда он устроился на работу, расплатился с банковским счетом? У него был пластик, который гарантировала его семья, и он мчался по холмам к югу от Вечного города. Волнение, приключение: они бы и не подумали об этом - "они", это клерк налоговой службы и таможни ее величества, официант, кассир и студент. Один тащился бы обратно домой после целого дня пяления в экран с такой болью в голове, что вот-вот лопнула бы, следующий издавал бы вежливые звуки напыщенным пердунам в клубе и приносил им напитки, кассир был бы в поздней смене и считал минуты до того, как он закончит, и последнее было бы похоронено в какой-нибудь чертовой книге о полевых подразделениях поместий в период Тюдоров. Они найдут его записку, торопливую, нацарапанную, и каждый почувствует - как посчитал Эдди - приступ ревности, но не половину той ревности, которую они почувствуют, когда он вернет ее обратно. Это было волнение, приключение, и он чувствовал себя приподнятым, почти в эйфории.

Это была блестящая линия, такая быстрая, такая современная, такая плавная. Это было так, как если бы он вошел в настоящую цивилизацию. На маршруте в Чиппенхэм не было ни такой линии, ни вагона, как этот. Теперь он не знал ничего, что могло бы помешать ему. Он был на пьедестале, поместил себя туда.

Он бы нашел ее.

"Невероятно! Это Мак! Вау! Странно, что я столкнулся с тобой здесь. Просто случайно проходил мимо."

"Ты сделал это сейчас? Забавный старый мир, да?" И слышать ее голос, акцент и мелодичность, и знать, что она, черт возьми, чуть не рассмеялась - не над ним, с ним.

"Как ты говоришь, Мак, "забавный старый мир". Не пойти ли нам выпить пива?"

"Не могу придумать ничего лучше".

Не знал, где он найдет ее, не мог представить это - или куда она приведет его, чтобы найти пиво. Мне было все равно. Возбуждение было наркотиком для Эдди Дикона. На этом поезде, на новом пути, поездка из Рима в Неаполь заняла бы девяносто минут. Все складывалось для него удачно, и удача улыбнулась. Почему бы и нет?

Он прочитал записку, которую принес ему ребенок. Ему понадобилось увеличительное стекло, чтобы расшифровать крошечные символы. Именно Кармине Борелли первым посвятил молодого адвоката Умберто в дела клана. Он заметил толстого и снисходительного новичка, у которого не было собственных ресурсов и семьи, чтобы поддерживать соответствующий уровень жизни, и поддержал свою интуицию. В июне прошлого года прошло сорок лет с тех пор, как он сделал этот шаг, и юный Умберто практически поцеловал ему руку в знак благодарности. Его поразило, что массивные, короткие пальцы Умберто были способны писать таким изящным мелким почерком. Он бы подумал, что адвокат слишком неуклюж, чтобы придумать это. Увеличительное стекло сделало сообщение ясным.

Понятно, но почти невероятно.

Ваша невестка арестована, ваши внуки также арестованы. Ваша внучка сотрудничает с Дворцом правосудия и была доставлена самолетом в Рим.

Он не мог пожаловаться на то, что были использованы четыре слова, когда одного было достаточно. Так мало слов и так велик этот эффект. Он тяжело дышал, с хрипами и булькающими вздохами. Он понял. Это была ситуация, столь же критическая для клана, который он основал, как и та, с которой столкнулись братья на Сицилии во времена фашистского режима и правления жестокого "железного префекта" Чезаре Мори, когда Коза Ностра была ближе всего к поражению, и ничем не отличавшаяся в Неаполе во времена Муссолини. Но Муссолини пал, и союзники высадились сначала на Сицилии, затем на материке в Салерно, и наступила новая эра возможностей. Кармине Борелли воспользовался этой возможностью и начал формировать аппарат клана, который носил его имя. Оно, при всем уважении, сохранялось на улицах и в архивах Дворца правосудия в течение шестидесяти шести лет. Он был женат на Анне всего два года, когда американские войска вступили на разбомбленные улицы Неаполя. Все, что он построил - согласно записке, которую беспризорный ребенок принес ему от адвоката, - теперь было под угрозой.

Конвульсии кашля сотрясли его тело. Он сплюнул мокроту в свой носовой платок, и раздражение прошло. Он неподвижно сидел в своем кресле с клочком бумаги в ладони и увеличительным стеклом. Он не позвонил своей жене, но она приняла ребенка и должна была знать, что сильно сложенный листок бумаги важен, поэтому позволила ему сначала переварить его, а затем прийти поделиться. Он, конечно, знал - как и она, - что задержаны мальчики, а не только Сильвио, что Габриэллу похитили на улице и ее фотография была опубликована в дневных газетах. Укус гадюка, которая была вашей внучкой, сотрудничает. Если он выкуривал больше полной пачки сигарет в день, у него появлялись боли в груди - но не сильнее, чем те, что сейчас у него в голове. Он мог бы вспомнить о стольких кланах, в которых член внутренней семьи проходил программу pentito Дворца правосудия, и он всегда - за пятнадцать лет, прошедших с момента запуска программы, - испытывал чувство превосходства над теми, кто не смог сохранить верность сыновей и дочерей, племянников и племянниц, братьев и сестер. Это был его собственный нипоте, который сидел сейчас с людьми, которые были его пожизненным врагом.

Ему есть над чем поразмыслить.

Он вспомнил презрение, которым он был нашпигован по отношению к этим кланам, глубоко раненным их собственным свидетельством: насмешка, отповедь, пожатие плечами и тайное чувство, что, если бы не Божья милость, это... Это мог быть его брат, который теперь давно мертв, или сын его брата, застреленный и оставленный истекать кровью на виа Карбонара, или его внук, которого меньше всего любили среди его нипоти, Джованни. Это был никто из них. Иммаколата была обвинена.

Он позволил своему разуму блуждать. Его жена Анна принесла новорожденную внучку в зал для посетителей тюрьмы Поджиореале. В этом месте грязи, шума и отчаяния, где его держали четыре месяца, прежде чем были сняты обвинения в вымогательстве, младенец спал, как будто его не касалось то, где она находилась, создав маленький островок спокойствия среди шума. Ее крещение было отложено до его освобождения. Он присутствовал в церкви в начале улицы в Форчелле, и священник был его другом. Отцом ребенка был один из многих латитанти в городе, скрывавшийся от прокурора, и Кармине заменил Паскуале на почетном месте во время первого причастия Иммаколаты и организовал праздничный обед. Ребенок стал подростком, затем молодой женщиной, и он сажал ее рядом с собой и делился с ней своим опытом, а она слушала. Он бы сказал, что ее привязанность к нему была огромной - больше, чем она питала к своим матери и отцу, - и что ее уважение к нему было тотальным.

В комнату вошла Анна. У нее было плохое зрение, хуже, чем у него, и ее стул всегда стоял у окна. Она протянула руку, и он передал ей клочок бумаги и увеличительное стекло. Она взглянула на записку, затем резко покачала головой. Он должен был рассказать ей, что было написано, и повторить это было бы еще одной раной, нанесенной еще глубже. Он использовал zapper, чтобы включить большой телевизор и увеличить его громкость. В доме совсем недавно была полиция, и у него не было возможности наблюдать за ними: он не сказал бы ничего важного, не включив телевизор и не увеличив громкость. Она наклонилась ближе к нему, а он к ней, его губы были чуть более чем в десяти сантиметрах от ее уха. Он мог видеть все следы рака на ее коже, морщины на ее шее и волоски на ее верхней губе. Он рассказал ей все, и всегда рассказывал.

Он сказал: "Мальчик пришел от Умберто. Умберто пишет: "Ваша внучка сотрудничает с Дворцом правосудия и была доставлена самолетом в Рим". Умберто осуждает Иммаколату. Она, по словам Умберто, пользуется дурной славой. Иммаколата стремится уничтожить нас."

Она не дала ответа. Кармайн мог видеть только холодную плиту лица своей жены, лишенную выражения. Ребенок, Иммаколата, провела в этой квартире столько же часов бодрствования, сколько и в квартире своей матери. Это было личное, эта боль. Анна не дала ответа, как он полагал, потому что она все еще размышляла над тем, каким должен быть ее ответ. Она не стала бы говорить, если бы не было слов по существу. Он почувствовал влагу на своем лице. Слеза скатилась по его коже к тонкой щетине на щеке.

Его ударили ногой по голени.

Резкий удар тяжелым ботинком на шнуровке, который вызвал боль в кости.

Он подумал, что с таким же успехом она могла бы осудить их внучку. Ему потребовалось пять или шесть секунд, чтобы передать сообщение, и двадцать шесть лет любви, преданности и заботы были стерты с лица земли.

Он посмотрел в лицо своей жены. Много раз за шестьдесят шесть лет брака у нее было выражение лица, которое пугало его, и так оно и было. Он увидел на этом лице ужасную, но контролируемую ненависть. Там, где была замешана Иммаколата, он мог быть мягким, но его жена не могла.

Они сломались. Кастролами зашел на кухню, чтобы приготовить чай, и оставил Иммаколату Борелли потягивать стакан сока.

Это было по-другому. Он прикрепил фотографию к стене. С того места, где он усадил ее за стол, микрофон был рядом с ней, она смотрела на него. Он был на ее стороне. Для нее было естественно поднять глаза, чтобы убедиться, что высказанная мысль усвоена, и затем она увидела свою мать - на земле, в унижении, юбка задрана, белая кожа, еще более белое нижнее белье, достоинство и контроль лишены. Все было по-другому, потому что девушка Борелли теперь заговорила, и за то время, что он был там, он использовал три запасные кассеты из стопки, которую он принес. Они продвинулись дальше Винченцо, на первых двух кассетах этого было достаточно, чтобы дело об экстрадиции было подкреплено доказательствами, уже представленными британским судам по обвинению в убийстве, а на третьей подробно описан контроль Габриэллы Борелли над кланом, а не просто предположение. Предположение могло бы заключаться в том, что Паскуале Борелли передавал сообщения из тюрьмы Новара через систему общественного питания тюрьмы; деталь заключалась в том, что маршрут, по которому муж давал жене советы, включал человека, который приносил муку, дрожжи, соль, оливковое масло и дешевое сухое молоко в тюремную пекарню, а также был посредником в общении двух сицилийцев, находящихся в режиме строгого режима. Предположение состояло в том, что контракт на новое канализационное сооружение в городе, расположенном в глубине страны от Неаполя, имел коррупционную политическую подоплеку; подробно названы люди, которые предоставили контракт в местной ратуше, сколько им заплатили за сотрудничество, как была произведена оплата и как этот контракт будет распределен между различными кланами - у кого были грузоперевозки, у кого была рабочая сила, у кого был цемент. Кастролами понадобилось прервать встречу на чай.

Ореккья достал молоко из холодильника и налил его. "Ты доволен ею".

"В большей степени, чем раньше".

Улыбка Ореккьи была холодной. "Ты был строг с ней".

Кастролами сказал: "Потому что я ничего к ней не чувствую. Она не настоящая pentita. Нет чувства раскаяния. Смерть друга, связанного с ней, и нападение на нее на кладбище, то, что она опоздала на заупокойную мессу, в совокупности порождают чувство вины. Она стремится искупить вину, но это не раскаяние. Месть, гнев, неприязнь к ее семье, которая, возможно, не ценила ее так, как, по ее мнению, она заслуживала... Много чего. Но это не обращение по дороге в Дамаск."

"Она не Пол, " пробормотал Ореккья, " но немногие из них такие".

"И никакого яркого света, только маленькие обиды, увенчанные смертью друга. Нет чувства возмущения преступностью каморры, тем, что случилось с городом, Неаполь отличается бессердечием. Черт, это скучно."

"Простите, неужели у вас нет чувства искренности? Ты считаешь ее поверхностной?"

"Друг, ты лучше меня знаешь, с чем ей придется столкнуться. Когда давление сокрушит ее, мы увидим, искренна она или нет ..."

Ореккья протянул ему чашку без блюдца и сладкое печенье. "Я, когда прихожу домой - не часто - я стою в душе целых пятнадцать минут, и семья кричит, что горячей воды не будет до конца этого дня. Они говорят, что я сумасшедший, что я ужинаю с дьяволами. Я говорю, что ем длинной ложкой. Знаешь, что хуже? Коллаборационисты считают, что они оказывают мне, Росси, вам, обществу большое одолжение, обращаясь к нам. Я презираю их."

Кастролами мрачно улыбнулся. "Может быть, ты нашел бы духовное удовлетворение, работая дворником. Спасибо за чай."

Ореккья сказал: "Я не шучу. Я доверяю этому человеку, всем им, настолько, насколько я могу их пнуть. Они запутывают людей, выжимают из них добро и высасывают его."

"Я слышу тебя". Кастролами не смог бы поспорить ни с одним его словом, но он задавался вопросом, как человек выживает в своей работе, если он видит только уныние. Смеялся ли он дома? Следил ли он за футбольной командой с фанатизмом неаполитанских мастифов? Он заплатил тарталеткам? Кастролами задавался вопросом, огорчался ли когда-нибудь Ореккья, когда коллаборациониста отключали от программы защиты и оставляли на произвол судьбы - уважал ли он их когда-нибудь? В тот вечер он собирался поговорить с синьориной Иммаколатой о программах ее матери по импорту тяжелых наркотиков и...

Голос снова бубнил ему: "Быть затронутым ими - значит быть зараженным".

Еще раз удачи. Ему сказали, что свободен одноместный номер, последний, и что это был первый день после окончания тарифа высокого сезона - двойная удача для Эдди Дикона, невинного и невежественного.

В бюро размещения на городском железнодорожном вокзале ему нашли комнату. Симпатичная девушка обвела отель на карте и подтвердила, что это будет недорого. Он перекинул сумку через плечо и начал идти, пробираясь - всего два неверных поворота - с широкой площади, пьяцца Гарибальди. Он попробовал жару, шум, запахи и хаос уличного движения и скутеров и познал первые приступы нервозности. Он стоял за дверью отеля, и неоновый свет над ним бесформенно мигал. Дети стояли на улицах, курили и не разговаривали, но смотрели на него. Еще больше нервов. Внутри они немного говорили по-английски, а человек, который дал ему ключ, был косоглазым, с родинкой цвета хаки на щеке и заикался. Эдди говорил с ним по-доброму. Тогда он подумал, что ему нужен друг - любой чертов друг из любого чертова места. Может быть, волнение, приключение, возбуждение, как неон, мигнуло.

Он поднялся в комнату. Его шаг был тяжелее, и отскок исчез. Они экономили на электричестве для лестницы: лампы были маломощными и делали тени длиннее, серый цвет стен и потолка более глубоким, недостаток света подчеркивал царапины на краске. Он больше не находился в пределах границ цивилизации в вагоне поезда, который привез его на юг. Он услышал пару фраз на немецком о стоимости ужина в тот вечер и расходовании бюджета. Другая пара на следующем этаже кряхтела, визжала и натягивала пружины кровати, а за дверью стоял поднос с едва надкусанной пиццей: секс звучал заманчиво, но пицца подсохла. Девушка за стойкой регистрации в Napoli Centrale сказала ему, что этот пансион - лучшее, что он мог себе позволить. Он поднялся по лестнице, ковер с каждым пролетом становился все более тонким, выцветшим и изношенным.

Ключ был на цепочке, которая цеплялась за маленький деревянный шарик. Он сунул маленькую карточку, которая прилагалась к нему - его имя, номер комнаты, адрес отеля - в карман брюк, открыл дверь и нащупал выключатель.

Комната была меньше тюремной камеры, со шкафом, стулом с прямой спинкой, столом, едва ли достаточно глубоким для листа бумаги формата А4 и односпальной кроватью. Рядом со шкафом была квадратная секция из прозрачного пластика для душа, раковины и унитаза. Только чертовски маленькая кошка, котенок, могла оказаться в нем. Ожидал ли он номер в Marriott или в Holiday Inn, может быть, в InterContinental? Старая история: в этом мире, Эдди, ты получаешь то, за что платишь. Эдди Дикон в Германии или Франции никогда не чувствовал себя чужаком, не был одиноким иностранцем.

Он распахнул окно, и ночные звуки обрушились на него - машины, крики, музыка, включенная на полную громкость. Он знал, что находится на улице за пьяцца Гарибальди, потому что она была указана на карте, которую ему дали. Он спросил девушку, близко ли это к виа Форчелла, и она пожала плечами, как бы показывая, что только идиоту нужна эта информация, а затем согласилась, что да. Другой посетитель Неаполя с рюкзаком за спиной оттолкнул Эдди локтем от стола. Он почувствовал усиление этих нервных мук.

Итак, он ударил себя по лицу ладонями обеих рук, затем развернул карту. Он чувствовал себя нехорошо, ему было не по себе, но он не чувствовал, что вот-вот ляжет и сдастся, черт возьми.

Он наметил маршрут.

Мужчина публично сказал, что семья - дерьмо, конченая, растраченная сила. Возможно, был прав. Сальваторе вошел в бар.

На нем не было маски для лица. Комната была ярко освещена, и его лицо, черты, личность были ясны. Клан, силовиком которого он был, стоил - если сложить все инвестиции в недвижимость, казначейские облигации и акции на полудюжине ведущих финансовых рынков - более полумиллиарда евро. Как силовика, его могли направить в пентхаус на Лазурном берегу или виллу в шикарном, охраняемом пригороде Франкфурта, и его целью был бы банкир или инвестиционный менеджер, незаконно присвоивший десятки тысяч евро, или сто тысяч, или миллион. Кроме того, его работа заключалась в поддержании уважения и достоинства, в которых нуждалась семья клана. Он передал правосудие Борелли тем, кто был высокомерен, потенциальному информатору, который отказался платить сто евро в неделю - и хвастуну в баре. Он огляделся вокруг.

Его увидели, обратили внимание. Он не хотел анонимности. Если бы многие видели и знали его, слухи разошлись бы быстрее. Его глаза остановились на мужчине.

Сальваторе всегда удивляло, что, когда он сталкивался с жертвой, они редко убегали или дрались. Почти все они были беспомощны и охвачены ужасом. Этот ничем не отличался. Он бы сказал это, что семья - дерьмо, повторил бы это, пошел бы домой и лег рядом со своей женой-шлюхой в их постель, и бравада бы улетучилась. Он должен был знать, что в течение нескольких часов, нескольких дней, но меньше недели, силовик клана придет за ним. Ему негде было спрятаться. Жертва, мужчина сорока лет, был знаком лишь с несколькими улицами, окружавшими районы Санита и Форчелла, и лабиринтом на площади в два или три квадратных километра. Он был, и осознал бы это, ходячим мертвецом с того момента, как у него открылся рот и высунулся язык, который доживал последние этапы своей жизни в маленькой квартирке с женой и детьми, в баре, где другие остерегались его общества, который был в la cella dei condannati a morte. Теперь другие отступили от него. Его челюсть отвисла, слюна была белой на темных губах, а на высоком лбу блестел пот. Он бы почувствовал, как подкашиваются ноги под тяжестью его тела.

Ему не нужно было показывать пистолет "Беретта", висевший у него на поясе. Сальваторе щелкнул пальцами. Он указал головой на дверь. В этот момент некоторые мужчины - банкиры или уличные подонки - намочили брюки в промежности или испачкали свое сиденье. Некоторые закрыли глаза и начали молиться. Кто-то плакал, кто-то умолял. Некоторые говорили о своих детях, своих женах. Некоторые ходили как во сне.

Этот так и сделал.

Сальваторе также знал, что у человека, которого он вызвал, должны были быть друзья в баре, с которыми он играл на улице в детстве, сидел в школьных классах, разговаривал и смотрел футбол в этом баре всю взрослую жизнь, и никто не помог бы ему сейчас. Возможно, через неделю... пока нет. Власть еще не ушла: фотография в газете бедер и прикрытой задницы Габриэллы Борелли, другие фотографии ее детей под стражей, но пока нет уверенности, что власть перешла в новые руки. Никто из этих друзей, которых когда-то ценили, не стал бы загораживать дверь, защищать его.

Таков был путь Неаполя. Власть кланов, даже одного серьезно раненого - ослабленного - правила.

И никто в том переполненном баре не сказал бы, что видел лицо Сальваторе. В течение двух минут бар опустел бы, задолго до того, как появились первые сирены и огни. Там был бы только персонал. Все утверждали, что стояли лицом к дальней стене, или были заняты у кофемашин, или ходили в подсобное помещение за молоком. Это тоже был путь Неаполя, неизменный и непоколебимый.

Выйдя из бара, он жестоким толчком толкнул мужчину через разбитый тротуар. Там, где должна была быть плита, была яма, и ботинок мужчины зацепился за нее, и он упал вперед. Он был наполовину на улице, наполовину в канаве. Сальваторе пнул его в ягодицу, и мужчина безвольно пополз вперед. Он выбрал это место, потому что знал, что уличные камеры не освещали участок дороги между Порта Капуана и виа Чезаре Росаролл. У него был пистолет, вынутый из-за пояса. Он сделал один выстрел, и пуля вошла в заднюю часть колена мужчины, и раздался тихий вскрик шока, затем другой, пронзительный, от распространения боли. Сальваторе махнул рукой в сторону улицы.

Экстраординарный - верный образ Неаполя, Палермо и Реджо-Ди-Калабрии на носке итальянского сапога: движение на дорогах прекратилось. Это было там, постоянное ухающее рычание, но ушло. Дорога была пуста, если не считать белого фургона, старого, ржавого, без номерных знаков.

Это могло бы ускориться. Мужчина увидел бы это, услышал это, но с простреленной в колене ногой он не смог избежать удара и корчился на асфальте. Теперь он был в масляном пятне, его рубашка была измазана, и фургон проехал по нему, убрав его. Никто не видел. Ни один свидетель в баре, на тротуаре или в машинах на дороге не видел, как фургон переехал его. Возможно, это сломало ему спину или шею. Возможно, это оставило его тяжело раненным, но все еще живым. Он затормозил.

Все изменилось. Он вернулся на дорогу, и задние шины поднялись, когда он во второй раз сел на кузов. Когда тело было извлечено и фургон снова остановился, не было никакого движения.

Сальваторе забрался на пассажирское сиденье. Его водитель, которого он назвал Фанхио, уехал по дороге.

Он думал, что клан, те, кто все еще на свободе, цеплялись за власть толщиной веревки, используемой для привязывания подарка на день рождения.

Час спустя к нему пришел мальчик. Они с Фанхио, для скорости, вместе приняли душ, вымылись. Их одежда была упакована для утилизации. Немногие знали об этом адресе. Адвокат был одним из немногих. Ребенок принес клочок бумаги и убежал. Сальваторе, Il Pistole, чье лицо было на их заставках, доверял детям больше, чем взрослым. Ему пришлось вытереть мыло с глаз, прежде чем он смог прочитать убористый почерк. Он вздрогнул.

Он скомкал бумагу, бросил ее к ногам Фанхио и увидел, как ее унесло потоком мыльной воды в канализацию. Выстрелить человеку в заднюю часть ноги для него ничего не значило. На него не подействовал вид фургона, мчащегося по дороге, хорошо освещенной высокими фонарями, а затем наскакивающего на распростертое тело. Он почувствовал почти дрожь в ногах под влажным полотенцем.

Он бы сказал, что может поверить чему угодно о Неаполе - чему угодно . Он был неправ. Он бы не поверил, если бы не увидел, как это было написано паучьим почерком адвоката, что Иммаколата Борелли сотрудничала.

Не толщина струны - толщина одной нити, сплетенной для изготовления струны.

Тогда он не знал, что он мог бы сделать, должен был сделать без поддержки клана. Он тоже был мертв - раздавленный, сломанный, окровавленный. Он не знал, куда ему следует обратиться.

Он не мог унять дрожь - или образ Иммаколаты Борелли - и он не мог поверить.

Он был в конце улицы под знаком, на котором было написано, что это виа Форчелла. Он не увидел ничего знакомого и ничего, что предлагало бы радушный прием. Освещение было скудным, тени резкими. Пронзительный свет фар скутеров weaving выхватил фигуры мужчин, женщин, детей, а затем потерял их, когда гонщики отъехали. Эдди Дикон сказал себе, что важно, прежде чем лечь спать, узнать, где находится виа Форчелла, как далеко, как... Он чувствовал себя запуганным. Там, в начале улицы, и он подумал, что она едва ли достаточно широка, чтобы могли разъехаться две машины , он понял, что группа детей наблюдает за ним, и пожалел, что захватил с собой бумажник. Он считал, что его оценивают как заслуживающего попадания или не заслуживающего попадания. Ничто из того, что он увидел, не успокоило его. Он был рядом с церковью, но там было темно, и он почувствовал, что двери были заперты на засов, надежно защищая от ночи и незнакомцев.

Он отвернулся.

Это было так, как будто он отступил.

Угол улицы казался интерфейсом. Когда он отступал, он был на Виа Дуомо, и на карте было указано, что там находится главный собор города, а в витринах магазинов горел свет. Там он чувствовал себя прекрасно. На той улице он почувствовал приторную нервозность. Утром, конечно, все было бы по-другому, и он вернулся бы к широкому, теплому, наполненному солнцем дневному свету. Он поплелся обратно к своей кровати и был обеспокоен тем, что перенес то, что было чертовски похоже на приступ паники. До этого он думал, что удача сопутствует ему.

Он вернется утром, чтобы найти ее.

Сирены пели Эдди серенаду для прерывистого сна - их было так много и продолжалось так долго, - и машины с хрипом подъехали к улице рядом с тем местом, где он был. Только когда сирены смолкли, беспокойство и напряжение улетучились. Тогда он мог снова думать о ней, такой, какой она была на фотографии у него на стене.

"Странно, что я наткнулся на тебя здесь. Просто случайно проходил мимо."

Из-за работы, которую он делал, Лукас давно сбросил биологические часы. Он мог работать ночью, спать днем, точно так же, как он мог печатать на своем ноутбуке на заднем сиденье раскачивающегося Land Rover или Humvee в полутьме.

Он напечатал свой отчет о Колумбии, о том, чего они достигли и кого потеряли.

Он был так же счастлив, работая допоздна, как и утром, в начале дня он был не более свеж, чем в конце.

В его отчет не вкралось бы никакой драмы, никаких описательных факторов и никакой окраски. Он кратко перечислял то, что ему было известно, и советы, которые он предложил на основе имеющихся фактов. Нигде в тексте не было бы скрытой похвалы за его собственную роль или критики в адрес других.

Только профессионал мог разобраться в этом. Только те, кто нанял его сейчас, главный исполнительный директор службы безопасности сухопутных войск и директор по операциям, или те, кто нанимал его в прошлые годы - Федеральное бюро расследований и Министерство обороны, - могли бы создать драматизм из нескольких предлагаемых страниц. Описания были клиническими, и он использовал краткий жаргон своей профессии. Люди по всему миру, которые имели дело с высоким риском, связанным с освобождением заложников и переговорами, прочитали бы эти страницы и знали, что их написал Лукас, и они бы молили Бога, чтобы в следующий раз, когда он понадобится, они нашли его доступным для путешествий, а не выброшенным в каком-нибудь другом дерьмовом месте.

Домом для него, где он печатал, была квартира под карнизом на верхнем этаже улицы, отходящей от рю де Бельшассе. Мать генерального директора службы безопасности сухопутных войск жила и умерла там, и когда Лукас появился в бухгалтерских книгах фирмы, это место было предложено ему. Столица Франции ему подходила. У него не было желания жить в Великобритании, когда он работал в британской компании, и еще меньше - проживать в Соединенных Штатах после двадцати двух лет работы в Бюро, последние два из которых он был прикомандирован к Министерству обороны. Он жаждал дистанцироваться от своей работы, и парижская квартира его удовлетворяла. Чуть больше обувной коробки, она состояла из тесной гостиной и кухоньки за перегородкой из ДСП, спальни с наклонным потолком, но в ней было место для большой кровати, на которой человек, страдающий от ночных кошмаров, мог ворочаться в темноте, ванной комнаты с душем с сильным напором воды, который мог смыть иракский песок и колумбийскую грязь, и прихожей со столом и телефоном. Он мог не звонить неделю или месяц, но красная лампочка мигала, если он пропустил вызов. Лукасу не нравилось находиться далеко от телефона.

Он заканчивал отчет. Служба безопасности сухопутных войск была бы осыпана похвалами со стороны Агентства, потому что их человек выжил и прикрытие было сохранено - "Чертовски блестяще, триумф, мать его мать", - сказали бы в Лэнгли его генеральному директору. Его собственное мнение: в целом нормально - не отчаявшийся и не замечательный. Некоторые, с кем Лукас имел дело на местах, считали его сумасшедшим. Некоторые говорили ему, что он сумасшедший. Он не принял это на свой счет, или когда испанский дипломат попытался ударить его после того, как назвал сумасшедшим. Впоследствии он написал это в обычной лаконичной манере.

Переговоры с вождем племени продолжались более трех дней. Большое доверие было оказано переговорам; на мой взгляд, слишком большое доверие. Оперативная информация сообщила, что заложника удерживали в шестиэтажном доме с двадцатью четырьмя квартирами плюс подвал. Точное местонахождение заложника и лиц, захвативших заложников в здании, неизвестно, но у нас была электроника на лестничной клетке. Мужчина, которого ранее не видели в здании, подошел и вынес пластиковый пакет, в котором была одна большая картофелина. Я посоветовал подготовить штурмовой отряд к немедленному вмешательству. Испанский дипломатический персонал в командном центре занял противоположную позицию. Электроника на лестничной клетке показала, что неизвестный мужчина поднялся на второй этаж, с правой стороны лестницы. Я призвал к немедленному нападению...

Никаких упоминаний о попытке ударить его, о выкрикнутом обвинении в том, что ему наплевать на жизнь эксперта по древностям испанского происхождения, находящегося в пристройке к Национальному музею. Никаких упоминаний о том, что дипломата нужно сдерживать, когда он вне себя от ярости. В отчете нет упоминания об опыте эксперта. Большая картофелина, весом более двух килограммов, послужила для него спусковым крючком. Дипломаты полагали, что переговоры освободят их гражданина, что преждевременное нападение поставило под угрозу жизнь пленника. Сообщение о том, что мужчина, несущий картофелину в здание, был достаточной причиной, чтобы отказаться от переговоров, которые было так трудно начать, вызвало взрыв ярости.

Нападение было успешным. Четверо иракцев были убиты военнослужащими польского спецназа, а заложник был освобожден. Он был бы мертв в течение часа. Подпись: Ф. Лукас.

ПРИМЕЧАНИЕ. Большая картофелина использовалась в качестве глушителя для пистолета при убийстве гражданина Великобритании, кончик ствола был вдавлен в картофелину, и смертельная пуля прошла через ее основную массу.

Британский координатор, которым Лукас восхищался, рассказал ему о крупной картошке. Его не оскорбило обвинение в безумии, потому что он слишком хорошо понимал, какой стресс они все испытывали. Британец дал ему кассету, и Лукас ушел смотреть, один, видео убийства. Картофелина в виде конца ствола автоматического пистолета "Махаров" приглушила шум в звуковом сопровождении стрельбы. Он видел, как тело разрушается - не падает вперед, а опускается вниз, как одна из тех больших старых градирен, которые взорвали динамитом. Координатор, жесткий, непреклонный, казалось, был сильно огорчен этой потерей. Все они были в одном клубе с ограниченным членством, и все чувствовали себя плохо, когда проиграли. Ему не удалось спасти жизнь европейскому туристу, который был чертовски глупым парнем, если думал, что сможет пройти по этим горам, не просмотрев веб-сайты и рекомендации министерства иностранных дел, - но это все равно причиняло боль. Лукасу просто показалось дешевым показывать миру, что причиняет боль.

Из своей гостиной он часто выглядывал в холл, но ни одна красная лампочка не мигала и звонок не звонил.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

7

В начале улицы были дети. Они носили униформу из выцветших футболок, спортивных штанов или джинсов и потертых кроссовок, у них были коротко подстриженные волосы, из-за которых они выглядели так, как будто выздоравливали после заражения вшами. Их бегающие взгляды скользили по пешеходам, которые выходили с виа Дуомо, поворачивали и направлялись дальше по улице. Когда футболка одного из них была задрана внезапным движением руки, Эдди Дикон увидел рукоятку ножа и верхнюю часть его ножен. Дети не пинали футбольные мячи. Позади них, верхом на скутере, курил мальчик постарше, лет пятнадцати или шестнадцати, и он держал двигатель на холостом ходу. У стены еще двое парней, лет семнадцати-восемнадцати, прижимали к лицам мобильные телефоны.

Эдди Дикон не был идиотом - некоторые говорили, что он был до мозга костей праздным, что ему не хватало "драйва", что ему не хватало амбиций - и никто никогда не называл его "глупым", но у него был здравый смысл, "nous". Он понял, что каждый, кто шел по этой улице, был визуально проверен. В этом был свой ритм. Появился мужчина или машина, и дети, казалось, бросились перед ним, возможно, чтобы замедлить его. Обороты двигателя скутера ускорились, и по мобильному был произнесен звонок. Однажды он увидел, как скутер отъехал и поехал по улице, и, должно быть, был подан сигнал, потому что, через несколько секунд другой скутер заступил на пост часового. Он прошел мимо двух других улиц, ведущих в район, и на каждой из них были дети, скутер и мобильные телефоны. Он мог признать это, не мог этого отрицать. Эдди плохо спал из-за нервов. Он был так же напуган улицей, колебался и топтался у ее устья, как и в темноте предыдущей ночью. Он чувствовал, что его интеллект притупился. Но это было то, за чем он пришел, пройти по той улице и найти Иммаколату Борелли.

Никто не обвинял его в трусости и никогда не высмеивал его за религию быстрого исправления.

Возможно, это были нервы. На Виа Дуомо, прежде чем он достиг перекрестка с виа Форчелла, он оказался за пределами собора. Он зашел внутрь и задержался там. Он читал, что огромный высокий интерьер был построен четыреста лет назад после разрушительного землетрясения, обрушившего здание тринадцатого века, и что под самым последним фундаментом находились греческий храм и канал для сбора дождевой воды римской эпохи. Он также читал о Сан-Дженнаро, который защитил город от катастрофы и чья кровь, хранящаяся здесь во флаконе, разжижалась каждое первое воскресенье мая и каждое 19 сентября. Святой умер в 305 году - он постился простым подсчетом - 1704 года назад, обезглавленный после пыток в наказание за свои убеждения, и его кровь была засохшей лепешкой в течение трехсот шестидесяти трех или четырех дней в году, но в эти два дня становилась жидкой. Если бы Эдди Дикон рассказал эту историю парням в доме на Кингсленд-роуд и что он в этом не сомневался, над ним смеялись бы всю дорогу до паба, до первого раунда и второго. Возле алтаря были расставлены цветы, и он представил, что позже состоится свадьба. Разбросанные стулья были заняты скорчившимися фигурами. Он был счастлив побывать там, однако он никогда не заходил в церковь на Хокстон-стрит или в ту, что на другой стороне Далстона, на Миддлтон-роуд. Находясь там, слушая репетицию хора высоких ангельских голосов, он немного успокоился.

Итак, лучше, черт возьми, шагнуть вперед.

На улице не горел свет. Проходы, ведущие в стороны, как лонжероны от мачты, были более узкими и тусклыми, а над ними висело белье. Там были магазины: скобяные изделия, бакалея, хлеб, дешевая одежда. Рендеринг фасада отслаивался, а лакокрасочное покрытие было потрескавшимся и отслаивающимся. Часто, на первых нескольких шагах, он протягивал руку назад и трогал свой задний карман, где был тонкий бумажник. На нем были потертые джинсы, кроссовки и рубашка с короткими рукавами; он оставил свой паспорт, пластиковую карту и большую часть наличных в маленьком сейфе в комнате пансиона. Ему показалось необходимым - под пристальными взглядами детей, мальчика верхом на скутере и мальчиков постарше с мобильными телефонами - нащупать свой бумажник.

Он тихо сказал себе: "Ради всего святого, Эдди, смирись с этим. Где ты? В Западной Европе, колыбели цивилизации. Почему вы в Западной Европе? Чтобы найти Мака. Кто ты такой? Чертов слабак. Когда ты собираешься повзрослеть? Сейчас... сейчас."

Женщина несла два тонких пластиковых пакета, которые были тяжелыми от овощей. Эдди спросил ее - на заикающемся итальянском, - знает ли она, где живет Иммаколата Борелли. Женщина смотрела сквозь него, как будто его не существовало, и он повторил имя, но она прошла мимо него.

Он не знал, где заканчивается улица, где начинается виколо Викария, но он не думал, что виа Форчелла была длинной, может быть, ярдов двести. Каждый должен знать ее... Мужчина остановился посреди улицы, собака присела на корточки и испражнилась, кошка присела у его ног и обгладывала хрящи с кости, а мимо них пронесся скутер. Мужчина сделал паузу, чтобы раскурить свою трубку. Эдди спросил, не знает ли он, пожалуйста, где живет Иммаколата Борелли. Мужчина уставился на него, разинув рот. Эдди снова произнес это имя. Спичка горела до тех пор, пока не коснулась кожи пальцев мужчины, затем мужчина прошел мимо. Он наступил в собачий беспорядок, на четыре квадрата в нем, и, казалось, ему было все равно.

Дети были позади и наравне с ним. Если он смотрел на них, они встречали его взгляд. Они образовали кордон позади него, когда подъехала машина, и ей пришлось посигналить, чтобы они уступили место. Двое мужчин сидели за столиком на улице, и машина замедлила ход, чтобы проехать мимо них. Эдди увидел, что у них были костяшки домино. Он встал над столом, ожидая, когда будет сделана игра, ожидая, что кто-нибудь поднимет глаза, но никто этого не сделал, поэтому он прервал игру. Он спросил еще раз: они знали, где на виа Форчелла находится дом Иммаколаты Борелли? Он не мог прочесть ни лиц, загорелых, потрескавшихся, как будто кожа была старой, ни глаз, но один плевок - и сияние легло на булыжник рядом с тренером Эдди, и игра продолжилась.

Он был в замешательстве. Он не понимал, почему она там жила. Это была бедность. То же самое касалось частей Далстона, уголков Хакни, Хокстона и Хаггерстона, но он не увидел ни одного из очагов богатства, ничего качественного - небольших участков, которые были благоустроены, - как это было в его районе Лондона. Он думал, что говорит как его отец. Но на клочке бумаги было достаточно ясно написано - Борелли, Виа Форчелла, Почтовый индекс, Неаполь. Он стоял возле магазина, где продавали хлеб, булочки и пирожные. Его завели внутрь, когда очередь приблизилась, а детей оставили на тротуаре. Теперь скутер был с ними и двигатель был заглушен. Он подошел к стойке. Он спросил, где находится дом семьи Борелли, сказал, что ищет Иммаколату Борелли. Женщина услышала его. Эдди подумал, что она обдумала то, что от нее требовалось. Он снова произнес имя: Иммаколата Борелли. Женщина отвела от него взгляд и перевела его на следующего в очереди, широко улыбнувшись. Чего хотел этот клиент? Эдди вышел из магазина.

В его голове зазвенели колокола. Сломанная входная дверь на улице северного Лондона и полицейский охранник, его Mac, так и не сообщивший ему адрес или номер телефона, и она исчезла. Это был ее дом, а за ним следили, и никто на улице не ответил на его запрос о предоставлении информации. Громко зазвонили колокола. Что делать?

Должен ли он остановиться, развернуться, уйти и уволиться? Он не сомневался, что каждый человек, с которым он разговаривал, знал об Иммаколате Борелли. Он выругался. Прекратить? Нет. Повернуться и уйти? Нет. Уволиться? Он пошел дальше по улице и стал искать следующего мужчину или женщину, чтобы спросить, дети и скутер следовали за ним.

Она говорила о своей матери, что делала с тех пор, как проснулась. Она приняла формальный душ, съела булочку, выпила кофе и села за стол, барабаня пальцами по экрану, чтобы включить магнитофон.

"Счет, которым она дорожит, находится в Дрезднер Банке - я не могу назвать вам номер. Это на Карл-Либкнехтштрассе, Четырнадцать, в Лейпциге. Это первое место, куда поступают чистые деньги, депозиты с фиксированной ставкой на шесть месяцев. Она уезжает в октябре, не остается на ночь с тех пор, как арестовали моего отца. У нее есть турагент, который направляет ее из Реджо-Ди-Калабрии в восточную Германию бюджетными рейсами для немецких туристов. Времени на разворот самолета достаточно для ее встреч. На счету Лейпциг никогда не бывает меньше восьми миллионов евро, и она щедро поддерживает благотворительные организации, номинированные банком. Ты понимаешь?"

Кастролами сел напротив нее. Он повернулся боком и не смотрел ни на нее, ни на фотографию Габриэллы Борелли на стене. Он не смотрел на нее, потому что брился. Если бы он повернулся к ней лицом, работа устройства, работающего на батарейках, помешала бы записи. Она не могла сказать, когда его щеки и глаза были отведены от нее, был ли он впечатлен тем, что она сказала, или безразличен к этому, но он не подсказывал ей. Возможно, подумала Иммаколата, он открыл кран и предпочел не прерывать поток. Он брился, обрабатывая машинкой с тремя насадками на лице, горле, ниже и выше губ, и она говорила о распределении денег. Где были размещены учетные записи? В каких банках, в каких городах? Она говорила об огромных суммах, но он никогда не поднимал брови в изумлении или недоверии.

На нее светило солнце.

Горничная мыла кафельный пол на кухне.

Ореккья развалился на диване позади нее и читал свою газету - социалистическую, которая, по словам ее отца Паскуале, годилась только для того, чтобы подтирать зад. Он никогда не разговаривал, не кашлял и никак не вмешивался, но его кобура была пристегнута к рубашке.

Росси был на балконе и подметал сухие листья, которые упали с растений в горшках цвета охры. Он должен был знать, что его могут увидеть жители других кварталов, поэтому его кобура была прикреплена к стулу. Она стреляла из пистолета, но никогда в человека-мишень. Была ли у нее мать? Возможно, но она не знала. Она не смогла бы сказать, убила ли ее мать по доверенности - Винченцо, Джованни или тем холодным, жутким человеком, которого они использовали, - или сделала это для себя. Это не имело значения. После того, как она говорила о деньгах, она переходила к убийствам. Своими убийствами она могла удивить Кастролами. Росси усердно подметал, но иногда она смотрела вверх и наружу через открытые стеклянные двери на террасу, и ей казалось, что он наблюдает за ней, и каждый раз она расправляла плечи и позволяла блузке натянуться. Затем он подмел еще немного.

Из квартиры, которую ее брат снимал в Лондоне, или из зданий, которые они занимали в Саните и Форчелле, не было никаких видов: крыш, резервуаров для воды, спутниковых тарелок и проблесков великой горы, на которой отсутствовала шапка. Здесь, с Коллины Флеминг, вид был исключительным. Чистое небо над головой, деревья и автострада соединяются внизу, и далекий горизонт с серыми затуманенными холмами, на которых сидели облака. Может быть, она жила бы здесь... Пригласите горничную, которая приходила и убирала... Закончите курсы бухгалтера и получите дипломы... Открыла небольшой бизнес на деньги, предоставленные людьми Кастролами или людьми прокурора, пока она не смогла содержать себя сама... Новое имя... И, может быть, встретить кого-нибудь, завести детей, может... Квартира наполнилась теплом, но вместе с ним пришел легкий ветерок зефира. Иммаколата мечтала о своем будущем и говорила о своей матери.

"Каждый апрель она ходит в банк Societe Generale на улице под названием La Canebiere, номер пятнадцать, в Марселе. Ее отвозят в Бари, затем она летит в Милан и садится в Марселе. Она начинает рано. Она обедает со своим менеджером и возвращается в тот же вечер. Они думают, что она жительница Милана. На этом счете более двух миллионов евро и...

Пластиковое ведро на балконе опрокинулось. Тогда она поняла, что Росси подмел и теперь поливает горшки. Он опрокинул ведро. Она остановилась. Это вызвало реакцию со стороны Castrolami, немного прошипев ругательство, потому что ее прервали и поток прервался.

"Как у меня дела?"

"Вы говорите, а мы слушаем. Это то, чего ожидали."

Это было место из мечты, в котором она могла бы жить, вдали от темных, унылых улиц Неаполя, вне досягаемости Саниты и Форчеллы - и тюрем в Поджореале и Новаре - вне досягаемости рук, которые пытались бы выцарапать ей глаза.

"Пожалуйста, я хочу выйти".

Теперь настороженность омрачила лицо Кастролами. "Ты знаешь, что было продиктовано. Никаких телефонных звонков, никаких встреч, никаких контактов. Синьорина Иммаколата, они убьют вас."

"Я хочу купить еду - я хочу готовить".

Он вздохнул. Она подумала, что он сбит с толку. Он закончил бриться. Теперь он открыл головку машины и выдул кашу на пол. "Какими еще банками за пределами Италии пользуется ваша мать?"

"И мы будем ходить по магазинам, и я буду готовить?"

"Да... Другие банки?"

"Она не посещает его, но каждый январь встречается с представителем Danske Bank в Турине, Danske Bank в Стокгольме, на Norrmalmstorg. В Испании, в Мадриде, семья использует Banco Santander для срочных депозитов."

Ее мысли блуждали. Это было место, где она могла быть, могла обосноваться, могла жить, могла создать новую семью.

Зазвонил его мобильный. Настойчивый шум раздавался у него в кармане: он пытался подчеркнуть, что ему не следует звонить, когда он находится в pentita, Immacolata Borelli, за исключением случаев, когда ему требуется информация сейсмической важности. Они вышли за рамки европейских банков, теперь находились на Каймановых островах - в швейцарском банке - и только что переговорили через греческий Кипр, филиал в Ларнаке. Она остановилась, и он выключил запись.

Он слушал. Это было сообщение, которого он ожидал - возможно, он был бы удивлен, если бы оно не всплыло накануне вечером.

Неаполитанская газета Cronaca позвонила во Дворец правосудия и попросила разъяснить ходившие в округах Форчелла и Санита слухи о том, что Иммаколата Борелли, двадцатипятилетняя дочь Паскуале и Габриэллы Борелли, сотрудничает. Был ли слух подтвержден или опровергнут? Ему сказали, что время было выиграно, что прокурор был недоступен на встречах и что пресс-служба не могла ни подтвердить, ни опровергнуть - но выиграть удалось всего несколько часов. Он поблагодарил звонившего и убрал мобильный в карман.

У них были приятные часы. Он представил, как это слово проносится по району ее рождения и детства - как это было с Альфьери, Контини, Миссо и Джулиани. Но это была бы девушка, симпатичная, образованная, интеллигентная, которая покорила бы весь город. Он не скрывал новости. Хорошо это или плохо, это должно быть прописано.

Он сказал: "В Неаполе ходят слухи, что Иммаколата Борелли пользуется дурной славой. Слухи распространились по улицам. Они бы плюнули в твою фотографию, если бы ты был у них на виа Форчелла, они бы топтали тебя, пока у тебя не перехватило дыхание. Если вы когда-либо верили, что было время повернуть назад, оно прошло. Теперь я задам вам очень серьезный вопрос."

"Что?"

"Есть ли в твоей жизни что-нибудь, о чем мне следует знать, о чем ты мне не рассказал?" Синьорина Иммаколата, есть ли что-нибудь, чем можно воспользоваться, слабость?"

"Нет".

"Должен ли я тебе верить?"

"Ты оскорбляешь меня".

Она выглядела лучше всего, когда злилась. Но, и это беспокоило Кастролами, солнечный свет отражался на белом мраморном полу и ее глазах, делая их черными углублениями. Ему нравилось заглядывать глубоко в глаза, когда он решал, говорит подозреваемый правду или лжет. Он не мог видеть ее. Он считал ее сильной, и что ей нужно будет быть сильной.

Он сказал: "Может быть, через час мы пойдем на площадь, где есть прилавки, и вы сможете сделать покупки. Я думаю, вы обнаружите, что шикарный уголок Рима стоит дороже, чем Форчелла или любая другая часть Неаполя, и, вероятно, продукты там хуже. То, что мы даем разрешение, является жестом доверия."

Она не поблагодарила его. Он считал ее загадкой: жесткой и уязвимой, решительной и напуганной, жесткой и податливой. Он еще не знал ее, не знал, узнает ли когда-нибудь - был ли жест доверия неуместен.

Она, шаркая, подошла к нему. Сальваторе наблюдал за приближением Анны Борелли, бабушки семьи и иконы в клане. Он слышал, что она была силой своего мужчины, что без нее клан не процветал бы и что она была худшей женщиной в Неаполе, которую можно было нажить врагом. Он знал, что она родилась в 1922 году, в год, когда Муссолини начал из Неаполя поход на Рим, который привел его к власти. Он знал, что она была замужем в 1941 году, когда ее муж вышел из подполья от призыва на военную службу и командировки в Черногорию. Он знал, что она отошла от руководства кланом в середине 1980-х, когда его сила была гарантирована, а Паскуале была дана власть, знал, что она имеет первостепенное значение на территории клана. Она подошла к нему вплотную.

Она была хрупкой, со сгорбленными плечами и ходила с палкой, чтобы смягчить свой ревматизм. У нее были коротко подстриженные седые волосы, но ее одежда всегда была эбеново-черной. Если она когда-нибудь и улыбалась, он этого не видел. Если она когда-нибудь и смеялась, он ее не слышал. Она остановилась у магазина скобяных товаров, и он увидел, как она рассматривает метлы, взвешивая преимущества одного против другого: по любым подсчетам, она стоила миллионы евро, но пробовала метлы, чтобы решить, стоит ли та, что стоит три евро, так же хорошо, как та, что стоит пять. Он подошел к ней вплотную, и владелец магазина, который был заботлив и пресмыкался, словно перед членами королевской семьи, отступил назад, чтобы дать ему место и уединение.

Он сказал: "Бабушка, это время максимальной опасности для клана. Нонна, волки кружат, потому что считают нас слабыми. Нонна, без Паскуале, Габриэллы и Винченцо, и с сучкой Иммаколатой, распутничающей с дворцом, нам нужно руководство, иначе мы распадемся. Все, чего вы с Кармайном достигли, будет потеряно. Если вы не возглавите сейчас, ваши жизни будут потрачены впустую. Я умоляю тебя, возьми себя в руки. Сражайся. Умберто может найти меня, но в чрезвычайной ситуации позвони вот сюда... " Он вложил листок бумаги в ее когтистую руку. Он полагался на ее память, в ее восемьдесят восьмом году, чтобы усвоить число. Он был удовлетворен тем, что она сделала бы это в течение часа. С полной искренностью Сальваторе сказал: "Мы зависим от тебя, Нонна, и от Кармине. Если нас поведут, мы последуем. Если мы не будем сражаться, мы покойники, и шлюха убила нас."

Он ушел от нее. У входа в пятидесяти метрах вниз по виа Форчелла от скобяной лавки он остановился в тени. Мимо нее прошел священник, ублюдочный священник из церкви Сан-Джорджо Маджоре - его следовало застрелить - а она его не узнала. Сальваторе думал, что она выторговала у владельца магазина скидку на метлу, и - наверняка - ей ее дадут. Было много тех, кто с удовольствием станцевал бы на его трупе, и много тех, кто стал бы в очередь за привилегией сбросить его. Он добрался до своего человека, Фанхио, надел шлем с козырьком из дымчатого стекла и исчез.

Для него это было озадачивающим. Разочарованный, раздраженный, терпящий неудачу и неспособный ни от кого добиться здравого смысла, Эдди Дикон набросился на священника. К удивлению, священник шел по центру улицы, и скутеры сворачивали, чтобы проехать мимо него, двигаясь в любую сторону, а улица была заполнена покупателями и сплетниками, старыми и молодыми, и никто с ним не заговорил. Он был молод, не старше тридцати, с округлым, пухлым лицом, но в нем не было жизнерадостности: его отличали бледность и усталость. Он вышел со двора через высокие железные ворота. Школа носила название "Анна-Лиза Дуранте". Эдди бочком приблизился к священнику.

Быстрый шаг в сторону, как у футболиста, и священник прошел мимо. Эдди позвал его вслед. Ответа не последовало, но шаг священника ускорился. Он вцепился в спину мужчины - пришлось: он прошел всю улицу и, должно быть, спросил дюжину людей, где находится дом Борелли, и не получил ни одного вразумительного ответа. Дети все еще следовали за ним, но не так интенсивно. Он не думал, что они рассматривали его как угрозу, скорее как любопытство, но они были за его спиной, и он заметил, что каждый раз, когда он спрашивал, мальчик на скутере допрашивал человека, с которым он разговаривал.

Солнце поднялось выше. Он вспотел. Полосы света и тепла хлынули на улицу из переулков. Еще больше людей отсутствовало. Если он встречался взглядом, то отводил его. Если он и улыбался, то в ответ на это улыбки не было.

Он не знал, что еще делать, но последовал за священником. Для него погасла искра, как будто погасла надежда. Такой одинокий. Священник поднялся по ступеням церкви и вошел в нее. У Эдди было такое чувство, что он чужой и нежеланный. На каменных плитах рядом с главной дверью, примерно на уровне головы мужчины, были следы от сколов, два шрама там, где камень был выдолблен. Он последовал за священником внутрь. Прохлада и покой окутали его.

Они шли. Росси вел, и он был одет в легкую поплиновую куртку, чтобы его плечевые ремни были прикрыты. Она последовала за ним, Кастролами был рядом с ней, Ореккья - позади. Они пошли по боковой дороге от квартала, где все лето стояли припаркованные машины, капоты и ветровые стекла которых были покрыты мелкой пылью, принесенной ветром из североафриканских пустынь. На холме, куда они ее привезли, не было жителей, они все еще отдыхали на юге или на курортах Сардинии. Возможно, именно поэтому они отправили ее сюда. В квартирах и на дорогах было так мало людей.

Собак не вывозили на южные пляжи, а оставили на попечение горничных и носильщиков. Они бросились на перила балкона. Иммаколата почти забыла о свирепости солнца - но было много вещей, о которых следовало забыть. Она шла уверенным шагом, и Росси приходилось чувствовать ее темп и растягивать шаг, чтобы не отставать от нее. Они прошли мимо входа в теннисный клуб, и она мельком увидела лазурно-голубой бассейн и шезлонги; семья Борелли в Неаполе не могла принадлежать к клубу, где играли в теннис и был бассейн, поэтому Иммаколата не играла в теннис и не умела плавать. Разные миры, и этот закрыт для нее по соображениям безопасности клана, но в Позилиппо и Поццуоли, к северу от побережья, были клубы, подобные этому. Там была клиника, и еще несколько квартир в отдалении, с разными собаками и разными носильщиками, затем дорога нырнула вниз и пролегла под крышей из сосновых веток.

Кастролами сказал как бы между прочим: "Мы разместим вас в многоэтажном доме на северной или восточной стороне Рима, и на каждом этаже женщины будут смотреть, кто новенький. Это система сбора разведданных, неизбежная - вы это знаете. То же самое в башне в Неаполе. Мы помещаем вас в маленький городок недалеко от Флоренции, Пизы или на Адриатике, вы открываете рот, и они слышат вас, Неаполь, и они слышат нас, посторонних, и они думают, что среди них скрываются мафиозные отбросы, и происходят демонстрации, возможно, насилие, потому что они презирают вас и считают, что вы загрязняете их общество. Здесь хорошо, потому что мы среди людей, которые не знают мафию, но ненавидят чиновников по НДС и налоговых инспекторов, и которые стремятся жить в уединении. Однако, если бы они поверили, что сюда привезли сотрудничающего преступника, последовало бы возмущение и обвинение в том, что мы занижаем стоимость их собственности. Мы не выставляем вас напоказ."

"А когда они вернутся из отпуска?"

"Мы подумаем еще раз, посмотрим на бюджет и ..."

"Двигаться дальше?"

Впереди был старый мост через реку. Они вышли из тени деревьев и проехали под шестиполосной дорогой. Она могла видеть через парапет, что уровень Тибра понизился. Это выглядело разыгранным, не как знаменитая река. Он не ответил ей. Она думала, что они будут держать ее в прекрасной квартире, пока не разделают мясо от того, что она знала, а затем отправят дальше, когда останутся только кости.

Кастролами сказал: "Мост - это Понте Мильвио, один из самых важных в городе. Он был построен Гаем Клавдием Нероном более двух тысяч лет назад. Константин выиграл великую битву у моста в 312 году нашей эры. Его много раз ремонтировали, а затем появилось новое явление. Три года назад это привлекло влюбленных молодых людей, которые повесили висячие замки на фонарный столб и выбросили ключи в реку. Там было закреплено так много висячих замков - чем они были больше и тяжелее, тем сильнее была любовь, - что фонарный столб рухнул. В течение нескольких месяцев в Интернете существовал виртуальный фонарный столб, но теперь мэр установил на мосту стальные колонны, и теперь можно снова починить висячие замки. Вы находите это интересным?"

Она решительно покачала головой.

Тихо, его ответ: "Нет, ты бы этого не сделала, потому что ты заверила меня, что в настоящее время у тебя нет любовника. Ты мне так и сказал. Мы должны перейти дорогу."

Росси уже сделал это.

Это была всего лишь быстрая мысль, хрупкий образ - его в парке и в маленьком, неряшливом доме, затем смех, гладкость кожи и... Она последовала за Росси, а Кастролами держал ее за руку. Она не думала, что она пленница, но что он вел ее между машинами и фургонами. В ее голове у нее был список.

Дважды в неделю она ходила в магазин за продуктами, чтобы приготовить их для Винченцо и его друзей, а раз в две недели ходила на уличный рынок, чтобы купить достаточно, чтобы приготовить еду для него и его друзей. Этот рынок был намного лучше лондонских, обставленный великолепно, с высокими прилавками, со всем разнообразием и на любой выбор, но более низкого уровня, чем на пьяцца Меркато и в том, что было - когда-то было - ее домом. Она повернулась, похлопала себя по заднему карману, чтобы показать, что он пуст, вытащила подкладку бокового кармана, скорчила гримасу, засмеялась... Ореккья передал ей банкноту в десять евро, а Кастролами забирал свою время, копаясь в его бумажнике, поэтому она наклонилась вперед и достала оттуда двадцатку. Росси дал ей десятку. Иммаколата выбрала телятину и собиралась указать размер филе, которое она хотела, когда почувствовала давление пальцев Кастролами на своей руке. Она указала, и он заговорил. Она научилась. Она выбрала картофель, шпинат и зеленую фасоль, а Кастролами взял у нее купюры и заплатил. Она купила помидоры и перец, шампиньоны и лук, а в другом киоске были сливки и сыр. На выходе в дальнем конце крытого рынка продавались вина и крепкие напитки, и Кастролами купил одну бутылку во Фриули, и она спросила о ней жестом, затем указала на него, Росси, Ореккья и на себя. Одна бутылка? Он постучал себя по груди и по груди других мужчин, затем покачал головой. Она могла пить, они - нет.

Они не забрали у нее сумки. Она несла троих, а Кастролами двоих. Было жарче, возможно, перевалило за восьмидесятые, и с реки не дул ни один ветерок. В Лондоне, если бы она ходила с ним за покупками, он бы нес сумки. В Неаполе солдат-пехотинец отнес бы ее за покупками, точно так же, как он припарковал бы машину и ждал в почтительном шаге позади нее, пока она выбирала. Возможно, его подтолкнул взгляд, который она бросила на Кастролами. Он сказал: "Если они понесут ваши покупки, это помешает им стрелять. Если бы им пришлось стрелять, это было бы в вашу защиту. Сумка для покупок не помогает прицеливаться и стрелять."

Она подумала, что он снова оскорбил ее. Она пошла быстрее, удаляясь от него, и замедлила шаг только тогда, когда оказалась на шаг позади Росси. Висячие замки на мосту были у нее в голове: если бы она была там с ним, кто из них взял бы ключ, признался в любви и выбросил его в стоячую воду?

Кастролами был с Ореккья. Они были в пятнадцати шагах позади молодой женщины и соблюдали эту дистанцию, и Кастролами слушал мужчину постарше, который жил и ел с преступниками, которые сотрудничали, и спал рядом с ними - и держался за здравомыслие, может быть, ослабленным.

"Ты спрашиваешь меня, какой она будет. Вы хотите знать, упадет ли она рано или поздно, или останется на ногах и будет достаточно сильной для корта."

Для Кастролами это была боль, которую приходилось терпеть. Некоторые следователи легко вели себя в компании преступников, могли ходить на свадьбы и дни рождения и пережить обвинения в коррупции. Не Кастролами. Он ненавидел быть с ними.

"Я был с одним из вашего города, и вы, должно быть, знали его. Однажды утром он вышел за дверь, а на следующий день, как мы узнали, он был в районе Секондильяно в Неаполе, или, возможно, в Скампии, в зависимости от того. Он сел на поезд с севера. Неделю спустя мы узнали, что он вернулся домой и был найден на улице мертвым. Одна пуля, в середину лба. Мы были с ним в течение четырех месяцев. Время и ресурсы потрачены впустую."

Кастролами вспомнил его. Его дезертирством занималась полиция, а не карабинеры. Он шел медленно, чувствовал себя обремененным.

"Был еще один. Он прожил у нас в Генуе целый год вместе со своей женой, матерью, тетей, ее матерью и тремя детьми. Мы привезли его в Кальтанисетту, чтобы он дал показания против двадцати лучших сицилийских трахальщиков. Мы одели его в хороший костюм, чистую рубашку и галстук и отвезли в здание суда. Он улыбнулся и сказал, что теперь хочет пересмотреть свои условия - как будто его доказательства были частью проклятой собственности. Больше денег, лучшее содержание или никаких доказательств. У нас было двадцать человек в клетке, и мы ждали его показаний. Мы согласились на новые условия, добились вынесения обвинительного приговора. Затем соглашение было разорвано. Сейчас я не знаю, жив он или мертв."

Кастролами знал, что существует влиятельный сегмент общественного мнения, который считал, что слишком многим было позволено стать коллаборационистами джастиции, что им было дано слишком много. Это был простой способ добиться осуждения. В преступлениях Каморры или мафии было мало возможностей для сбора доказательств судебной экспертизы, меньше шансов найти очевидцев, готовых противостоять запугиванию и публично выступить в суде. Коллаборационист, позор, был привлекательным решением.

"Я мало ее видела, но нам передали несколько заметок перед ее приездом. Я прочитал о смерти от лейкемии, ее предполагаемого друга. Возможно, это было просто потому, что чувству вины нужен был спусковой крючок, или, возможно, эмоция была реальной. Теперь ты говоришь с ней о ее матери, ее братьях, но ты не разыгрывал крупную карту. Это там."

Кастролами повернулся к нему лицом. Теперь они были на неровной, узкой дороге, которая поднималась под соснами.

"Я не пытаюсь научить вас вашей работе, но я бы доил болезнь. Подвергнуться словесному оскорблению, физическому нападению на кладбище во время похорон - это не пустяк. Используй это, крути это, работай над этим. Мой совет, доктор, нет ни одного живого человека, которого она любила бы. Примиряйся с мертвыми."

Они поплелись дальше. Ореккья был в лучшей физической форме, чем Кастролами, и легко взобрался на холм. Он мог видеть впереди надменный изгиб ее бедер.

Священник вышел из боковой двери. Уборщик, который полировал алтарное серебро, сказал, что скоро будет там, но прошел час. Мерой стресса, летаргии, потерянных нервов Эдди было то, что он был готов просидеть час на затененной скамье, двигаясь только для того, чтобы сделать то, чего раньше не делал: он сделал пожертвование, взял свечу и зажег ее, затем посидел еще немного.

Когда священник вышел через боковую дверь, уборщик подошел к нему, указал на Эдди и вернулся к своей полировке.

Подошел священник. Его короткие волосы, очки без оправы и мятая сутана не делали уступок стилю. Он сел на скамейку рядом с Эдди, который представился, затем спросил Иммаколату Борелли. О, да, священник знал Иммаколату Борелли. Его глаза вспыхнули, а спина выпрямилась. Эдди потеплел. Где бы он нашел ее дом? Немедленного ответа не последовало. Он думал, что священник обдумал. Эдди, невежественный, не понял. Почему, если священник знал, он должен колебаться? Эдди, невинный, не понял. Печаль отразилась на лице священника, как будто он принял решение, которое ранило его. Он вздохнул, встал, и печаль исчезла. Теперь лицо было лишено всякого выражения. Он повел Эдди по проходу, и Эдди остановился, чтобы положить в коробку банкноту в пять евро на ремонт церкви. Его вывели на яркий свет. Дети ждали на противоположной стороне улицы и наблюдали вместе с мальчиком на скутере. Священник указал далеко вниз по виа Форчелла. Эдди мог разглядеть только прилавок с фруктами и овощами, который выступал на половину ширины улицы. За ним был рыбный киоск. Священник сказал, что дверь между фруктами, овощами и рыбой была домом бабушки и дедушки Иммаколаты Борелли. На мгновение его голова оказалась рядом с двумя шрамами на камне, затем он попятился. Эдди дважды проходил мимо этих киосков, спрашивал в табачной напротив, и его проигнорировали. Когда он повернулся, чтобы поблагодарить священника, дверь церкви была уже закрыта.

Что он должен был сделать? Что он должен был сказать иностранному мальчику, глупцу, который приехал в Форчеллу и попросил показать дом Кармине и Анны Борелли? В чем заключалась его ответственность? Слишком уставший, он отвлекся от решения проблемы - сделал, как его просили, и не принял на себя ответственность. Мальчик-иностранец хотел познакомиться с Иммаколатой, и он мог представить ее, внучку Кармине и Анны Борелли: именно ее брат, средний из трех их внуков, произвел два пистолетных выстрела в предшественника. Для него это было слишком, чтобы взять на себя личную ответственность.

Страх преследовал его. Страх разъедал принципы, порядочность, мужество. У него не хватило духу для войны на улицах. Он был сломлен. Предшественники боролись с культурой преступности в Форселле и были сломлены, или уехали в неприличной спешке, или находились в Риме под охраной полиции.

Он мог оправдаться перед самим собой, что он ничего не мог сделать, чтобы отвлечь иностранца от посещения бабушки и дедушки Иммаколаты Борелли - и она была единственной из них, у кого, возможно, была крупица милосердия и доброты. Ему стало холодно в церкви, он поежился и перекрестился.

Союзники достигли Неаполя. Фашисты бежали. Представилась возможность. Войска, британские и американские, достигли города 1 октября 1943 года, и в течение недели состояние молодого клана Борелли процветало. Кармайн, вышедший из тюрьмы, никогда бы не стал отрицать, что первые шаги Анны, его молодой жены, были неотъемлемой частью их жизни. Она открыла бордель.

Это был первый центр, функционировавший в нескольких минутах ходьбы от набережной, где американские офицеры были расквартированы в конфискованных отелях. Она привлекала женщин из всех классов неаполитанского общества. У них были общие черты - острый голод, крайняя нищета, стремление только к выживанию. Это было в маленьком дворике, где стены двух зданий держались на деревянных опорах; третья сторона получила прямое попадание во время бомбежки. Это было в двух шагах от Палаццо Сесса - дома сэра Уильяма Гамильтона, Эммы и Горацио Нельсона - и офицеры толпились там. Женщины Анна Завербованные Борелли приступили к работе с отечностью на лицах, которая появилась из-за почти смертельного голода, но вместе с посетителями поступили продукты питания, а также шелковые чулки, губная помада, шоколад и сигареты. Они были женами владельцев ларьков и юристов, чернорабочих и адвокатов, дворников и государственных служащих. Вскоре у них появился румянец на щеках, и они начали хорошо питаться, их семьи тоже. Бывали утра, когда перед тяжелой входной дверью выстраивалась очередь из женщин, одетых во все самое лучшее, чтобы умолять о возможности быть трахнутыми солдатами, и Анна выбирала самых привлекательных, самый сексуально опытный. Она не нанимала непосвященных девочек-подростков: ДЖИ-эс-СИ хотела женщин, которые не теряли времени даром, к которым было легко проникнуть, которые знали свое дело. Среди женщин, которые приходили на работу в полдень и уходили домой в полночь, ходили слухи- что в первые дни Анна Борелли сама лежала под огромным животом американского подполковника, что она могла заставить его визжать, как проткнутого шипами кабана, и безопасность здания была гарантирована.

Война Кармине Борелли была неспокойной. Его призвали в день восемнадцатилетия, газеты проинструктировали его, в какие казармы в городе он должен явиться, и на следующий день после того, как он начал скрываться, ухаживал за Анной, находясь в бегах, и уклонялся от рейдов фашистской полиции, выйдя из подполья на один день, о его браке с Анной в церкви Сан-Джорджо Маджоре стало известно, и на следующий вечер его арестовали. Вопрос, который никогда не задавался и, следовательно, никогда не получал ответа: как Анна Борелли после одной ночи со своим девятнадцатилетним мужем была настолько искусна в занятиях любовью, что могла так успешно развлекаешь американского подполковника? После двух лет в тюрьме Поджиореале он был освобожден силами союзников после того, как сочинил историю о молодом, преследуемом либерал-демократе, заключенном в тюрьму за свои убеждения. Он нашел первых сотрудников своей жены в кабинках, достаточно широких для кровати, стула и узкого стола вместо умывальника, и пожал руку подполковнику в коридоре, игнорируя очевидную близость этого человека с его женой. Они вместе не оглядывались назад.

В течение нескольких недель она открыла еще два публичных дома. В течение нескольких месяцев он стал королем на черном рынке продажи товаров, привезенных американцами в неаполитанские доки, и открыл свой mercato nero с тех чулок, банок с едой, пачек сигарет, кофе, сахара и шоколада, которые первые покупатели подарили его жене в качестве вознаграждения. Сначала ручная тележка, затем маленький фургон с закрытыми бортами, затем грузовик с плоской платформой, затем много грузовиков, и всегда защита со стороны военного правительства - и вопрос, который он никогда не задавал своей жене.

Это было в крови у обоих: стремление к власти, авторитету и богатству породило микробы в их венах, которые они никогда не теряли.

Он шел по улице от церкви мимо магазинов, которые теперь были ему знакомы, мимо мужчин, которые сидели и играли в карты или домино, и мимо фигур Мадонн в нишах в каменной кладке, где горели свечи и поникли цветы. Он остановился у прилавка продавца рыбы и наблюдал, как вода из мелких брызг падает на рыбу-меч. Он никогда не видел рыбу-меч, а эта рыба была более пяти футов длиной, ее меч-еще четыре, и ... он понял, что внешняя дверь открыта. Он мог бы поклясться под присягой, что в предыдущие разы, когда он проходил мимо, она была закрыта. Тогда он знал, что дети или водитель скутера предупредили их.

Он просто сказал: "Я пришел, чтобы найти Иммаколату".

Старик говорил по-английски с американским акцентом. "Вы знали ее в Лондоне? Вы хорошо ее знали?"

У пожилой женщины было воронье карканье, и она говорила по-английски. "Ты спишь с ней? Ты трахаешься с ней?"

Он покраснел. Глаза пронзили его насквозь. Грубость вопроса не взволновала его и не показалась странной - почти, в этом месте, естественной. Им обоим было, по его оценкам, за восемьдесят. Он почувствовал, что они двигались с трудом, испытывали боль, а возле двери была подставка с тростями. Комната, в которой он находился, была обставлена, по мнению Эдди, дорого, но с отвратительным вкусом - хром, пластик, пушистый, розоватый. Доктор философии в доме в Далстоне назвал бы это китчем, а губы его матери презрительно скривились бы. Он заметил, что там не было фотографий. Не фотография Иммаколаты, или мужчины, который мог бы быть ее братом, или ее родителей. У всех, кого знала его мать, у всех ее друзей дома были завалены фотографиями внуков, полки и поверхности стонали под ними.

Вопрос, его вульгарность, почти позабавил Эдди, но глаза пожилой женщины пронзили его блеском, который предполагал, что она таила в себе некоторую долю юмора. Он бы не осмелился солгать ей. "Да".

Пожилая женщина пожала плечами. "Здесь много девушек. Зачем приходить, чтобы найти Иммаколату?"

"Я думаю ... потому что я люблю ее. Ты знаешь... что я имею в виду. Да, я люблю ее."

Она что-то сказала старику, Эдди не знал, что. Она поднялась со своего стула, схватила его за воротник рубашки, притянула его лицо к себе и что-то сказала ему на ухо, затем повернула голову, позволяя ему говорить в ее, но ее глаза оставались на Эдди.

Пожилая женщина спросила, любила ли его Иммаколата. Он подумал, что она использовала слово "любовь", как будто оно было для нее странным, но он предположил, что это потому, что у нее были проблемы с языком. Он задавался вопросом, как она выучила английский, по какому призыву этой крестьянке пришлось говорить на нем. Он повторил и усилил. "Я надеюсь, что она была влюблена в меня - по крайней мере, очень любила меня. Мы были очень счастливы вместе."

Она снова дернула мужа за воротник рубашки.

Ее маленькие паучьи пальчики царапнули материал его рубашки, потянули и дернули его голову вниз. Ей, как и ему, было восемьдесят восемь лет, но память у нее была такой же острой, как в тот день, когда он вернулся к ней из Поджореале и она рассказала ему - без какого-либо баланса, с которого можно было бы ознакомиться, - о финансах борделя. Она пробормотала цифры, данные ей Сальваторе. Ему пришлось бы их записать. Ее губы у его уха, ее ухо у его рта, пока он повторял цифры. Она сказала Кармайну, что это равносильно подарку от Пресвятой Девы - и проигнорировала его шок от того, что он счел неуместным, почти богохульством - что рычаги воздействия на сучку вошли через парадную дверь, представились в подарочной упаковке. Он понял. Анна шла на кухню, варила кофе и доставала торт из формы. Он, Кармайн, выходил в коридор и звонил. Он снова повторил номер.

То, что они знали об английском языке, американском, было с тех дней, когда войска находились в Неаполе. Хороших дней, наилучших, он король, а она королева. Пальцы расстегнули его воротник. Он улыбнулся молодому человеку, надеясь, что это улыбка дружбы, и в улыбке его жены было какое-то девичье очарование, которое показалось ему таким же неискренним - и милым, - как улыбка, которой она одаривала своих клиентов более шестидесяти лет назад. Та же улыбка и никакой правды в ней. Она сказала, что приготовит кофе и принесет торт, и она сказала, что Кармайн пойдет и позвонит, что есть человек, который знает, где Иммаколата и, пожалуйста, не мог бы молодой человек немного подождать. Там был образ давнего прошлого, который никогда не забудется. Общая камера в юго-западном блоке Поджореале. Паук, огромный, чьей территорией были углы между кирпичной кладкой, решетками и грязным стеклом окна. Там была паутина, которая простиралась почти на метр в поперечнике и полметра в высоту, и заключенные каждый вечер заключали пари на сигареты, сколько новых мух попадется в ловушку днем и будет съедено ночью. Паука уважали и им восхищались, его тело было размером со спичечный коробок. Это заманивало в ловушку невежественных и невинных. Она пошла приготовить кофе и принести торт, а Кармайн вышел в холл, оставив молодого человека одного. На лице молодого человека было волнение.

Всегда, чтобы бороться против показаний позорного человека - сучьей шлюхи, которая была его внучкой, - должны быть рычаги воздействия. Только это, примененное с особой жестокостью, могло уничтожить самую страшную угрозу для кланов: доносчика, перебежчика и предателя.

Его окно было самым чистым и отполированным из всех в длинной линейке, выходящей на центральную дорожку на третьем этаже "Паруса". Его звали Давиде. Каждую неделю он проводил много часов с ведром и тряпкой, мыя свои окна, снаружи и внутри. Он использовал теплую воду и мыло, затем разрыхляющую ткань, чтобы высушить их. Он полировал их полиролью, затем сухой тряпкой удалил остатки грязи, скопившейся на стекле. Те, кто жил в коробчатых квартирах, разрушающихся от запущенности, по обе стороны от него, относились к обитателю 374-го с терпимостью и весельем. Многие в "Парусе" - гигантском архитектурном уродстве - существовали с психическими отклонениями. Это была свалка для социально неблагополучных и медицинских неудачников. Район Скампия на восточной окраине Неаполя приобрел дурную славу супермаркета наркотиков, места убийств в клановых войнах и места, куда городские власти могли сбрасывать остатки городского населения. Давиде был среди мусора, размещенного там, и он, казалось, зарабатывал на жизнь доставкой сообщений и посылок для одного из Командо Пьяцца, который процветал вокруг Паруса, и мелкими работами разнорабочего.

Дом Давиде находился на одном из нижних этажей здания, которое стало культовым символом уродства. Нижние этажи, где находится номер 374, представляют собой корпус и ровную палубу яхты с десятью этажами этажей. Над палубой возвышается конструкция в форме паруса, вертикальная на мачте в дальнем конце от местоположения Давиде, но спускающаяся террасами еще на десять уровней. Он всегда был известен как Парус. Из семидесяти тысяч, перечисленных в последней переписи как проживающие в Скампии и ее многоэтажках, около одиннадцати тысяч принадлежат к числу чудачеств этого архитектора. Некоторые называют разные уровни и концы Паруса по цветам, а другие знают каждый блок там как lotta. Давиде был резидентом Lotta H, которая была Зеленой и имела франшизу на продажу героина, уже очищенного. Через свои хорошо вымытые окна Давиде наблюдал за большей частью торговли, и вид его в гостиной размером с носовой платок, с ревущим телевизором и включенным только боковым светом, был знаком наблюдателю, продавцу и Командо Пьяцца, который ими управлял, и магазинерам, которые держали запасы наркотика, и даже охраннику уровень аквиренти, который покупал оптом, и покупал у капо клана, который имел власть в Парусе. Все, от верхушки дерева до самого низа, знали о сумасшедшем старом дураке, который часами возился с окнами, доводя их до ослепительного блеска, и покидал свою квартиру не чаще одного раза в неделю. Он почти всегда был там, и когда он не был снаружи и не мыл окна, он сидел, сгорбившись, в кресле с раздвинутыми занавесками.

Для других он был Delta465 / Foxtrot и ценился - слишком ценен, чтобы сгореть из-за рутинной торговли наркотиками.

*

Пришел Сальваторе. Он вышел из фургона с темными пятнами крови на шинах, там, где у него лопнул живот, когда его переехали, и был у двери. Его встретил Кармине Борелли. Он был проинформирован. Ему показалось, что старик тяжело дышал, как будто его охватило какое-то редкое наслаждение, предвкушение... Иногда Сальваторе обнаруживал, что у него самого перехватывает дыхание в тот момент, когда он поднимает пистолет и целится в него. Он подумал, что, возможно, старик в последний раз принимал оперативные решения еще до своего рождения. Он наслаждался шансом снова жить. Выступление было коротким, как и должно было быть. Он оторвался, усмехнувшись про себя: молодой человек, который трахнул Иммаколату в Лондоне, который любил ее, обнаружил бы, что пот этой сучки, ее ласки и стоны этой сучки стоят дорого. Кармине Борелли сказал, что молодой человек, напавший на Иммаколату, был идиотом и не стал бы создавать никаких трудностей. Радио в то утро процитировало неназванного чиновника во Дворце правосудия, который без обиняков заявил, что клан Борелли ушел в историю, как сломанная трость. Он не увидел на улице ничего, что давало бы повод для беспокойства.

Продавец рыбы Томассо двенадцать лет торговал на виа Форчелла, а его отец - двадцать три года до него. Невысокий, но широкоплечий и толстый в талии, у него были коротко подстриженные волосы, контролируемая щетина, хорошие джинсы, рубашка хорошего качества и хорошая обувь. То, что на нем было надето, было хорошо, потому что в то утро он продавал прекрасную рыбу, только что купленную на рынке. Были, однако, вопросы, имеющие отношение к состоянию ума, которым наслаждался Томассо, которые обычно не были известны тем, кто диктовал экономику его рыбного ларька. У двоюродного брата его отца была лодка, на которой он ловил рыбу из гавани в Мергеллине, но за два года до этого клан Борелли сказал Томассо, что он должен покупать рыбу, выгруженную только с принадлежащих им лодок. Он не жаловался и согласился, потому что его шансы получить еще одну подачу были минимальными. Теперь, также, он должен заплатить клану украденную пиццу за право поставить прилавок в этом месте. Кроме того, теперь он должен поставлять рыбу по сниженной цене в тратторию через две улицы отсюда, дешевле себестоимости, потому что траттория принадлежала клану. Лопата пеше, огромная, со злобным глазом, замороженная, была бы взята Джованни в обычный день и не оплачена : в последние месяцы это случалось чаще.

Но говнюк не пришел, он сидел в камере в Поджиореале, и корова, которая возглавляла клан, тоже была в камере, и Винченцо, который отправил сообщение с курьером, сообщив ему, где он может, а где нет покупать. По его мнению, они были в полной заднице, но он знал, что было сделано прошлым вечером с человеком, который выкрикнул это. Томассо молчал, продавал там, где это было возможно, но в нем горел бессильный гнев. Там, где он стоял, рядом со своей кассой и весами, он находился, возможно, в двух метрах от двери дома, где старый козел жил со своей женщиной. Он видел, как молодой человек зашел в здание, видел также, что с ним пришли дети и мальчик на скутере, и он подумал, что молодой человек незнакомец. Еще две минуты назад дети все еще были на месте, на противоположной стороне дороги. Сальваторе знали все. Каждый, кто работал на виа Форчелла или в районе Санита, знал в лицо Il Pistole, который приходил и разговаривал внутри со старым козлом, отмахивался от детей и уходил. Он почувствовал, как напряжение спадает, и осознал, что улица тихо и без суеты пустеет.

Продуктовый магазин находился на улице Бельшассе, и Лукас, как обычно для него, купил только хлеб, молоко и яйца, которые он мог съесть за двадцать четыре часа, ничего такого, что могло прокиснуть или зачерстветь в холодильнике, если квартира будет заброшена на неопределенный срок. Красная лампочка не мигала, когда он вернулся.

Он проверил свой пост, прежде чем приступить к уборке, как он делал каждый день. Ничего, что требовало бы внимания. Ему было достаточно немногого, чтобы забрать из ящика у главной двери: несколько счетов за коммунальные услуги, предложения медицинской страховки и праздничные брошюры, никогда ничего личного. Когда он был в отъезде, в зоне боевых действий или на театре борьбы с повстанцами, он всегда отмечал, как мужчины и женщины вдали от дома тосковали по письмам от своих семей, электронным письмам или телефонным звонкам. Не имело значения, тосковал он или нет, он ничего не получал. Не было конвертов с паутинным почерком, медной печатью, большим кулаком или надписью, которая была бы почти неразборчивой. Как будто, хотел он того или нет, у него не было ни дома, ни людей, которым было бы до хрена дела. Итак, он построил стену, окружил себя и... Лукас убирался.

Он тоже занимался уборкой, почти каждый день, потому что у него всегда было чувство, что он выйдет через парадную дверь, запрет ее за собой и, возможно, выживет, а возможно, и нет. Может снизиться на "Черном ястребе" над шиитским городом в Ираке, и может быть сбит с дороги самодельным взрывным устройством за пределами Кандагара, и может упасть с какой-нибудь грунтовой дороги в горах центральной Колумбии. Он был похож на многих цыган, обслуживавших "Маленькие грязные войны": он не хотел думать о том, что кто-то войдет, чтобы забрать его вещи, и наморщит лоб, когда они не знал, с чего начать, думая, что этот человек был неопрятным придурком и оставил беспорядок. У него может быть всего десять минут между телефонным звонком или возвращением в дом, когда его предупредит красный свет, вытаскиванием сумки из-под кровати, запиранием двери и началом спринта до метро Сольферино. Он содержал это место в чистоте и почти в таком состоянии, что никто не мог быть уверен, что здесь кто-то недавно жил. Все его белье почти каждый день отправлялось в прачечную, даже если это были только трусы, майка, носки и рубашка.

Когда он закончил уборку - это заняло всего четверть часа - он проверил ноутбук. Там были копии пространной похвалы от Вашингтона, поступившей в службу безопасности наземных сил, и благодарность за его отчет. Компания не наградила его сахарином за то, чего он достиг во время последней поездки, зная, что сладости нежелательны. Лукас мог бы рассказать историю о катастрофах в торговле спасением заложников. Он не был знаменитостью и не хотел пощечин в спину. Правда заключалась в том, что страх неудачи сильнее сжимал его нутро, когда он был в поле, чем требования успеха. Неудачей был мешок для трупов. Этого было достаточно, чтобы они никогда не были забыты.

Он смотал шнур пылесоса, который чистил ковры в гостиной и в спальнях. Руби Ридж удостоился боевых наград Лукаса, и никто не стремился превозносить это до небес. Лукас, если бы он начал рассуждать о своей работе - чего он никогда не делал - сказал бы, что Руби-Ридж, расположенный в лесах штата Айдахо, где достаточно дико для горных львов, был первым наглядным уроком того, где произошла ошибка. Ни в чем не повинная женщина, застреленная официальными стрелками, и ребенок, и в ответном огне убит маршал США, затем цирк с полномасштабным Контролируемая ФБР десятидневная осада, в которой задействовано около пятисот агентов, и миллионы, выплаченные правительством в качестве последующей компенсации. Лукас не был старшим, тогда он был стрелком в команде Бюро по спасению заложников и видел, как заваруха разыгрывалась достаточно близко, чтобы учуять исходящее дерьмо. Хороший урок для новичка. Он находился далеко от линии фронта, обозревая хижину, и его Remington Model 700 никогда не доставал из сумки, не говоря уже о том, чтобы заряжать, но он видел, как это могло обернуться, на его глазах, насколько плохо это могло закончиться. Он знал, что проходит тонкую грань между Ruby Ridge и the broken careers, а также материалом hero-gram на своем ноутбуке.

Он посмотрел на телефон и подумал, что это может быть возможностью навестить своего друга, который сделал обложку down by the river, дерьмовая работа и без таланта, но от хорошего друга. Художник никогда бы не услышал о Ruby Ridge - или не увидел лицо заложника, когда оно было заморожено в смерти, прикреплено к шее или отрезано от нее, или бессвязно дрожало в момент освобождения. Лукас играл на струнах, изображал Бога, и в последний раз он обошел вокруг с тряпкой.

Закрыв дверь, он на мгновение остановился в вестибюле и прислушался. Звонок не прозвенел. Он сбежал вниз по лестничным пролетам.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

8

Эдди вышел из главной двери на первом этаже. Ему сказали, что его встретят и доставят в Иммаколату. Он многое увидел в тот момент, когда был на внешней ступени, но он не осознал важности ничего.

Дверь за ним захлопнулась. Он мельком увидел это и старую руку дедушки, испещренную шрамами от рака, которая подняла это: слишком быстро, не было возможности поблагодарить. На улице был припаркован фургон, как будто собирающийся разгружаться, но из задних дверей ничего не было взято и к ним ничего не несли. Тротуар напротив был оживленным, а теперь затих. Дети столпились не на улице, а дальше вверх по склону виа Форчелла и еще ниже, как будто они образовали кордон и установили периметр. Мужчина вышел вперед и не стал разыгрывать дружеские отношения, нахмурив лоб. Рука из салона открыла боковую дверь фургона. Парень в рыбном киоске поймал взгляд Эдди, рядом с ним была рыба-меч во льду, и удержал его взгляд.

Эдди сунул руку в карман, потянулся за носовым платком - должно быть, пыль попала ему в нос и в горло. Он собирался чихнуть. Мужчина приблизился к нему, вышел из фургона, а за ним был темный салон и мешковина, веревка, свисающая из отверстия. Мужчина в рыбном ларьке посмотрел Эдди в глаза. Значит, Эдди Дикону еще многое предстоит усвоить. Время замедляется. Мужчина приближается медленнее. Люди в кафе напротив делают пируэты на своих стульях, чтобы отвернуться от улицы, но темп движения замедляется. Пытаюсь понять... У продавца рыбы был тот взгляд, который ни с чем не спутаешь, с этим не поспоришь. Это было похоже на предупреждающий крик, но с его губ ничего не слетело. Тишина, как туман, окутала его, но видение стало более четким.

Он не мог понять, почему продавец рыбы должен делать предупреждение. Он мог только реагировать на это.

Руки мужчины потянулись к нему. Не открыто, не в приветствии, сжато. Вены выделялись на его мускулистых руках, как магистрали сквозь волосы. Эдди выдернул руку из кармана и встал в защитную стойку, как это делает боксер, пытаясь продвинуться вперед на носки ног. Он никогда, с тех пор как был ребенком в истерике, никого не бил. Он никогда не бил, не пинал, не колотил и не кусал другого взрослого. Он только однажды вмешался в драку и сыграл героя, и - так быстро. Его рука была только наполовину поднята, чтобы защитить подбородок и горло, когда кулак мужчины обрушился на него. Он почувствовал, что его ударили. Боль пронзила его ноздри, а в глазах стояли слезы. Хватка на его рубашке усилилась, и его потащили вперед. Его протащили мимо продавца рыбы, и он не увидел ничего, кроме лица без выражения. Должен ли он был попытаться сбежать? Шансов нет: заблокирован фургоном и рыбным ларьком на тяжелых козлах. Мог видеть только затылки в кафе напротив.

Его потащили вперед, и когда он был достаточно близко, колено мужчины врезалось Эдди в пах.

О конце этого, о его опыте уличного бойца. Теперь настоящая боль. Он попытался сложиться вдвое, что просто подставило его челюсть, подбородок, для удара хуком короткой руки. Он вошел в боковой люк фургона.

Эдди лежал лицом вниз, его голова была зарыта в кучу мешковины, дурно пахнущей и на вкус - ему было трудно дышать, и он боролся, но один кулак был зажат у него в волосах, а другой бил по лицу, использовал это так, как будто это был тренировочный костюм боксера. Он прекратил борьбу. Дверь захлопнулась. Затем весь свет погас, и на его голове был капюшон. Его руки были заведены за поясницу, на них защелкнулись наручники. Он услышал звук рвущейся сверхпрочной ленты, и его капюшон был поднят, скотч закреплен на его рту, и фургон тронулся.

Руки были у его ног, а вокруг лодыжек была намотана веревка. Он услышал ругательство, когда фургон, должно быть, попал в яму, возможно, там, где не хватало булыжника. Затем веревка была туго натянута и привязана.

Он был беспомощен.

Он задавался вопросом, услышит ли он сирены, немедленное преследование. В кафе были люди, люди дальше по улице и ниже по ней. Он представил себе телефонный звонок на мобильный, оповещающий полицию о случившемся. Надежда умерла чертовски скоро.

Эдди понял, что фургон не превышал скорость. Погони не было. Водитель ехал с обычной скоростью для утреннего движения, не сигналил, не петлял, не преследовал двойников и крысоловов.

Он думал о худшем. Он ушел, заблудился, и ему было трудно втягивать воздух в легкие, и он слышал дыхание человека, сидящего рядом с ним на полу фургона. Он не смел пошевелиться, потому что это означало бы для него еще одну взбучку. Пришли истины.

Эдди Дикон, чертов идиот, забрел на территорию, где ему не следовало находиться. Давным-давно он должен был вернуться домой из афганского заведения пешком, должен был протянуть руку и снять увеличенный "Иммаколата", свой макинтош, сложить его и засунуть поглубже в ящик, возможно, под носки. Ему не следовало идти с уличным мальчишкой и грабить, не следовало подрабатывать и лететь бюджетным рейсом, не следовало идти по улице, где его не встретили улыбкой и не попросили о помощи. Ему не следовало доверять пожилой паре, бабушке и дедушке и поставщикам кофе, пирожных и предательства. Чертовски очевидно: оставь идиота на месте и пошли за тяжелым отрядом.

Что делать? Важно - не важно: почему это произошло. Что делать, имело значение.

Скулишь, дерешься и получаешь очередную взбучку. Станьте пассивным, откиньтесь на спинку стула и испустите дух. Лежи спокойно, позволь миру двигаться и постарайся, черт возьми, подумать. Он предложил себе три альтернативы. Он был связан по лодыжкам, на запястьях наручники, во рту у него был кляп, а лицо закрывал капюшон. Он должен был делать выбор между альтернативами, должен был бы.

Он не знал, как долго находился в фургоне, потерял счет времени и также потеряет боль в запястьях, где впивались наручники. Он никогда не слышал сирены.

Продавец рыбы, Томассо, обошел свой прилавок и низко наклонился. Он полагал, что все подумают, что он завязал узел на шнурке. Он не двигался со своего места рядом с кассой и весами, пока жизнь не вернулась на виа Форчелла. Стулья в кафе перевернулись, тротуар был заполнен, а скутеры разъезжали по всей длине улицы. Дети высыпали из больших ворот школы, названной в честь девочки, которая была застрелена в перекрестном огне, Аннализы Дуранте; банда убийц пришла, чтобы убить сына более мелкого лидера клана в округе. Томассо наблюдал за детьми - шестью или семь, единственное доказательство невиновности на улице. Он знал ее родителей, которые жили дюжиной домов выше, и он знал, какова была судьба священника из церкви на углу с Виа Дуомо, который осудил кланы и призвал к их исключению из сообщества. Он увидел, что улица возвращается к нормальной жизни, затем обошел свой киоск и наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Он мог также протянуть руку на несколько сантиметров правее своего ботинка и провести ладонью по листку бумаги, выпавшему из кармана молодого человека. Именно в тот момент, когда рука быстро протянулась вперед, в ответ на молчаливое предупреждение Томассо, листок бумаги был уронен. Он сунул его в нагрудный карман, взглянув на него и поняв, что это такое.

Священник, который выступил против кланов и их культуры после убийства подростка Аннализы Дуранте, в него дважды выстрелили, когда он остановился на ступенях своей церкви, и теперь он жил в Риме. Он возвращался в Неаполь редко, но всегда в сопровождении полицейских телохранителей. Там была бы защита для священника, но не для продавца рыбы, поэтому он был осторожен в своих движениях. Он позвонил своему дяде и попросил его приехать - быстро, субито, немедленно - и присмотреть за прилавком. На бумажке в его кармане было указано название отеля и номер комнаты. Пока он ждал, он обдумывал, какой маршрут самый быстрый, и надеялся, что сможет помочь - когда никто другой не поможет - несчастному, находящемуся в серьезнейшей опасности. Напрямую позвонить в полицию было слишком далеко.

Иммаколате было разрешено готовить еду.

Она услышала мотоцикл курьера за главными воротами квартала, затем звонок в дверь. Она увидела пластиковый пакет с кассетами, который Кастролами отнес через гостиную в холл, и дверь была открыта. Она видела с балкона кухни, как курьер в черной кожаной одежде погрузил мешок в корзину, а затем на скорости уехал, разбрызгивая пыль.

Она вымыла овощи, почистила картофель и достала пенне с верхней полки, где хранились макароны. Она включила радио погромче и танцевала между раковиной и поверхностями, на которых была разложена еда. На несколько минут она почувствовала свободу, возможно, впервые. Ореккья и Росси предоставили ее самой себе, и в те минуты она выбросила из головы аферы, сделки, исправления и хиты клана и заполнила пустоту... ничего. Она наслаждалась пустотой черной дыры.

Кастролами был у двери. Она промывала листья шпината, прикидывала в уме пенне, выбирала смесь томатного пюре и сливок для соуса.

Она обернулась один раз, увидела его лицо, должно быть, на ее лице была улыбка, и музыка из радио подняла ее. Ее мать ушла, трое ее братьев ушли, via Forcella исчезла. Кастролами стоял у двери, прислонившись к косяку и наблюдая за ней, не разделяя никакой формы удовольствия. Он испортил настроение. Она не увидела ни благодарности, ни порицания. Он смотрел на нее так, как будто она была ребенком, своенравным и не заслуживающим внимания.

"Да?"

"Мы возвращаемся к работе. Сейчас."

"Мне нужно всего несколько минут, а потом я..."

"Мы начинаем сейчас", - сказал Кастролами. Он потянулся через рабочую поверхность к радиоприемнику и выключил звук.

"Что такого важного, что это не может подождать пять минут?" Ее руки были на бедрах, ноги расставлены, подбородок вздернут. Она рявкнула: "Ну, что?"

Он почесал ногу, затем провел зубами по нижней губе, посмотрел в потолок, затем холодно и без извинений сказал: "Пришло время поговорить о лейкемии и о смерти давнего друга".

Все пропало, сломано. "Да, конечно".

Она бросила кухонные перчатки в миску, где они утонули среди листьев шпината и картофельной кожуры. Она ослабила завязки на фартуке, стянула ремешок через голову и позволила ему упасть на пол. Она повернулась спиной к раковине и рабочим поверхностям и направилась к двери, но он не сделал попытки отступить.

Она почти поверила, что будет среди коллег. Теперь она поняла, что осталась одна.

"Хватит", - сказал он. "Сначала мы поедим".

Продавец рыбы Томассо поговорил с дневным менеджером пансиона Джузеппе. Они не встречались раньше, но в ходе перепалки для установления взаимного контакта - для гарантий - стало известно, что двоюродный брат Томассо учился в средней школе с племянницей Джузеппе. Каждый, кто жил на улице в городе, знал, что были времена, когда человек шел на серьезный риск, времена, когда он полагался на доверие.

Он показал клочок бумаги. Для него было важным решением рассказать о том, что он видел, но старая вражда, затаенное пренебрежение и прошлые обиды воодушевили его. Продавец рыбы был вознагражден. У дневного менеджера был адрес на карточке, заполненной молодым англичанином, контактным лицом. Он внес свою лепту, сыграл свою роль и был уверен в виртуальной анонимности. Томассо верил, что поступил правильно, что было важно для него.

Джузеппе не заплатил пиццо. Ночной менеджер так и сделал. Иногда за маленьким конвертом приходил Джованни Борелли, иногда это был младший сын, маленький ублюдок, а однажды это была Габриэлла Борелли, которая была грубой, неотесанной. Сначала это была дочь. Иммаколата Борелли пришла с карманным калькулятором и потребовала показать книги. Она целый час просидела с владельцем в офисе в задней части здания. Двое мужчин - головорезов - были с ней и бездельничали в приемной. Они знали, ночной менеджер, дневной менеджер и владелец, о смене власти в этом районе и о том, что клан Борелли теперь был верховным. В Cronaca были фотографии тел, лежащих на улицах. Книги были показаны дочери, и владелец не рассматривал возможность отказа от оплаты и информирования полиции. Иммаколата со своим калькулятором решила, сколько следует платить каждый месяц. Дневной менеджер был из Генуи, а работал в Неаполе, потому что его жена требовала быть рядом со своей овдовевшей матерью. Джузеппе ненавидел коррупцию в городе.

Он нашел номер телефона в Англии по указанному адресу, позвонил по нему и приготовился к тому, что должен был сказать.

Над ним раздался звук захлопывающейся двери люка, затем скрежет засова. От удара воздух прошел через его руки, но не через капюшон, закрывающий голову. Он был на бетоне. Теперь, когда люк был закрыт, а воздух сверху закончился, Эдди почувствовал сырость вокруг себя. Некоторое время он лежал неподвижно. Он пытался учиться. Были звуки, сначала отчетливые, и ему показалось, что рядом с люком двигались ноги, затем послышались низкие голоса, но шаги и слова вскоре стали приглушенными, а затем и вовсе исчезли. Он не был уверен, слышал ли он запуск двигателя - фургона или меньшего размера и более шумного, как у скутера. Наступила тишина.

Тишина пугала его. Он подумал, что было более пугающе, когда вокруг него был задернут бесшумный занавес, чем в момент его захвата - насилие, скорость, боль, беспорядочные, кувыркающиеся образы и мысли. Запугивание тишиной усиливалось из-за капюшона, кляпа, наручников, но веревка на его лодыжках была развязана. Он мог, в некотором роде, рассказать о своем похищении: ничего подобного с ним раньше не случалось, очевидно, но это происходило в фильмах и книгах. Книги не создавали темноту, а фильмы не создавали тишину. Он мог двигаться на спине, мог извиваться вперед, назад и вбок.

Он начал исследовать.

Бетонный пол был не мокрым, а влажным. Его вытащили из фургона, и он поскользнулся. Его голова ударилась о дно бокового люка, и удар оглушил его, но хватка на нем не ослабла. Он услышал, как впереди открылась дверь, и его втолкнули в нее, а затем спустили на несколько ступенек. На ступеньках он снова споткнулся и упал вперед, не в силах защитить лицо руками. Руки, державшие его, отпустили его, и плечи Эдди приняли его вес на стену, но из носа у него пошла кровь. Его держали в вертикальном положении в комнате, подвале или, что более вероятно, погребе, люк был поднят и его лодыжки освобождены. Чьи-то руки держали его под мышками, и он чувствовал, что его ноги танцуют в пустоте, как у повешенного. Его опустили в пространство, а затем, когда его ноги соприкоснулись с бетоном, его сильно толкнули в сторону, так что он рухнул ничком. Затем люк был закрыт. Теперь он двигался по полу с грацией поврежденной рептилии.

Чтобы узнать о своем окружении, Эдди пришлось отклониться назад, чтобы его пальцы могли касаться и чувствовать. Он произвел вычисления. Он считал, что находится в бункере, вырытом в земле под подвалом, и что его размеры составляют шесть футов на восемь. Стенки были сделаны из брикетных блоков, и цементный раствор, удерживающий их, был нанесен грубо. В углу стояли два мешка из сверхпрочного пластика, хорошо наполненные.

Сейчас было кое-что похуже, чем темнота и тишина. Он представил, что капюшон на его голове когда-то был наволочкой на детской кровати. Возможно, с тех пор им пользовались как тряпкой для мытья полов, окон или сидений в туалетах. Запахи в нем глубоко проникали в его ноздри. Достаточно плохо, чтобы не иметь возможности дышать ртом, хуже, когда проход в его нос был забит зловонием капюшона. Эдди обнаружил, что может прислониться спиной к стене и наклоняться всем телом вниз, в то время как его голова и капюшон соприкасаются с неровностями строительного раствора. Эти движения задрали край капюшона вверх. Он поцарапал плечи о зазубренные края раствора и, возможно, пролил бы больше крови, но кромка была поднята от затылка, затем к задней части черепа и далее к темени. Для него было важно, что он это сделал. С тех пор как он вышел на улицу и захлопнул за собой дверь, встретился взглядом с продавцом рыбы и поднял руки, Эдди ничего не сделал для себя, был похож на чертов овощ. Он яростно замотал головой. Поворачивал его, покачивал им. Капюшон слетел. Другой воздух и другой запах были на его лице и в носу.

Он считал это победой. В бункере не было света. Все, что он мог видеть сейчас, без капюшона, - это тонкий контур там, где стенки люка соприкасались с потолком, в который он был вмонтирован, и одно точечное место, где, должно быть, был изъян в одной из досок люка. Он встал. Он не мог выпрямиться в полный рост - и посчитал, что бункер был высотой в пять футов. То, что он сбросил капюшон, было победой, и парни из the house в Далстоне оценили бы это. Кассир отдела доходов, клубный официант, продавец билетов и стеснительный в работе аспирант поняли бы ценность успеха.

Ощущение этой победы длилось недолго.

Эдди захотел пописать. Он пополз задом наперед вдоль стен бункера и нашел наполненные мешки, но ведра не было. Из-за того, что его запястья были зажаты в пояснице, он не мог расстегнуть молнию. Он не мочил штаны с тех пор, как ему было пять лет, на школьной прогулке. Вместе с чувством победы ушла и вера в то, что парни в Далстоне будут иметь малейшее представление о том, что такое находиться в темноте и испытывать желание намочить штаны. Он резко обмяк.

Он ничего не слышал - ни машин, ни музыки, ни голосов, ни сирен. Это было так, как будто он исчез с лица земли. Сражайся, будь пассивным или думай. Пришло время Эдди Дикону взглянуть в лицо альтернативам и сделать выбор. Время задуматься, почему это произошло.

Он сидел, прислонившись к мешкам, и компанию ему составляли только чертова темнота и чертова тишина. Давление в мочевом пузыре росло, и он знал, что страх вернется.

Это был жест его новообретенного неповиновения. Кармине Борелли оставил свою трость прислоненной в углу внутри дверного проема. Он проглотил три таблетки Нурофена - самые сильные, - запив их холодной водой. Он знал, что Анна будет наблюдать за ним из высокого окна, и ему отрежут язык, если он потерпит неудачу.

Между кланами, которые были помечены как "Каморра", не было общей власти, не было консенсуса в руководстве. На острове Сицилия группы "Коза Ностра" признавали дисциплину, налагаемую куполом, кабинетом директоров; была предсказуемость и определенность в отношении будущего. В Неаполе не так. Клан был мертв, когда была утрачена власть... Теперь клан Борелли балансировал на грани забвения.

Наркотики компенсировали то, что он оставил свою палку. Боль от его ревматизма была контролируемой. В пожилом возрасте Кармайн много смотрел дневное телевидение и переключал спутниковые каналы - так много было связано с крупными животными африканских равнин, слонами, львами и буйволами. Когда у них отказали зубы и они больше не могли добывать пищу, или когда их мускулы и сила иссякли, или когда у них пропало зрение и обострился слух, огромные звери были оттеснены молодняком. Много раз днем он сидел в своем кресле и наблюдал, как старого слона, льва или буйвола убивали или оттесняли в сторону и оставляли умирать с голоду. Такой же жестокий, как Неаполь. Он тщательно побрился и был одет в костюм с застиранной рубашкой и галстуком. Его густые волосы были зачесаны назад с помощью геля, а Анна вытерла пыль с его обуви.

Он чувствовал себя рожденным заново.

Он шел по улице, где мужчину увели из бара и ранили в ногу, затем переехал его. Сальваторе был на полшага позади него, в то время как дюжина молодых людей, которые хотели стать силовиками и пытались снискать расположение его сына Паскуале и невестки Габриэллы, веером окружили его. Кармайн был одет в расстегнутый пиджак, куртка развевалась от его ходьбы, рукоятка пистолета за поясом была видна. Сальваторе засунул кулак в глубокий карман, который оттопыривался, а некоторые молодые люди носили деревянные посохи или рукояти кирки. Если бы он не был на улице и не осуществлял власть, территория его клана была бы потеряна. Это исчезло бы не за год или шесть месяцев, а за один день. Его правое бедро болело пульсирующей болью. Чтобы компенсировать это, он перенес больший вес на левое колено и испытывал там приступы боли. Он продолжал идти, его улыбка была широкой.

Несколько мужчин постарше собрались в дверях. Им платили зарплату в первые дни власти, когда город был разрушен бомбардировками, канализация была разрушена, свирепствовали эпидемии и нужно было делать деньги. Теперь они назвали имя, которое ему когда-то дали. Тогда, сейчас, он был "Il Camionista", водителем грузовика, потому что у него был первый парк грузовиков на дороге, разрешение, бензин и товары, которые они перевозили от американцев. Он многого добился в те невероятные, процветающие дни. Ему сказали, и он поверил этому, что треть всего груза, доставленного Американцы оказались на прилавках уличных торговцев в Неаполе, значительная часть - на виа Форчелла: еда, одежда, масло. Лучше всего был медный провод, используемый для телефонной связи союзников - за него платили огромные деньги: его люди перерезали провод до того, как было установлено первое соединение. Он приобрел хороший бизнес на похоронах. Он мог бы организовать, за определенную плату, вызов этого "преуспевающего кузена из Рима, чей интеллект и богатство приумножили печальный день" и, следовательно, подняли престиж скорбящей семьи. Ничто не выходило за рамки Кармине Борелли, но шестьдесят пять лет назад он был известен как камионист. Молодые люди вопросительно посмотрели на него.

Они бы подумали: Паскуале Борелли уже в тюрьме, Габриэлла Борелли тоже в тюрьме, Винченцо, Джованни и Сильвио в тюрьме, а шлюха внучки поет во Дворце правосудия. Где была сила? Принял бы это клан Миссо, или клан Контини, или из тени вышел бы новичок? Была ли старая гвардия уже мертва, или двигалась только в последних судорогах? В кафе, из которого был похищен и убит посетитель, владелец вынес небольшой поднос из поддельного серебра с кофе и аперитивом с бренди. Кармайн выпил сначала кофе, затем алкоголь и успешно подавил комок, подступивший к горлу. Дальше по улице галантерейщик, который на три дня опоздал с оплатой своей пиццы, сунул конверт в руку Кармине, пробормотал извинения и сказал, что он положил дополнительно. Он был на улице пять или шесть минут, и времени оставалось совсем немного.

Действительно ли этот человек сказал, что Кармине Борелли - старый пьяница и бесполезный, годный только на то, чтобы получать удовольствие в кресле? Так ли это было? Кто его слышал? Его продержали целый час, чтобы он подождал и попотел в камере за мясной лавкой, где ему пришлось бы сидеть на корточках среди костей и потрохов, ожидающих утилизации. Некоторые говорили, что слышали, как он говорил, что Кармине Борелли годится только на то, чтобы взять его пенис в свою руку. Было достаточно того, что слух о том, что сказал этот человек, распространился по всему миру. Кармине Борелли не поднялся до положения лидера клана благодаря милосердию. Это было бы сделано на улице.

В свое время, возглавляя клан, он убил, по приблизительным подсчетам, тридцать шесть человек собственноручно и приказал убить по доверенности по меньшей мере еще шестьдесят.

Это был высокий риск.

Речь шла об авторитете и уважении. Это будет сделано на улице, на виду у всех, при дневном свете, чтобы никто не мог сказать, что Кармине Борелли прятался в тени. Мужчину вывели. Кармайн узнал его. Мужчина опустился на колени на тротуар. Двое пехотинцев достали пластиковые пакеты - для садовых удобрений - и поднесли их близко к голове мужчины. Он что-то невнятно бормотал. Кармайн знал отца этого человека, его дядей и семью его матери. Многие говорили, что он идиот и подлежит сертификации. Но он застрелил его. Он не убивал двадцать лет.

Он выстрелил ему низко в лоб, в точку, равноудаленную между глазами. Хлынула кровь, но ее удержали пластиковые пакеты. Если бы Кармайн хотел сбежать, он не смог бы. Поврежденные суставы в его коленях и бедрах предотвратили это. Сальваторе забрал у него пистолет и ушел.

Он повернулся спиной к мужчине, который должен был находиться в сумасшедшем доме, а оказался распростертым на тротуаре, и направился обратно к виа Форчелла. Он надеялся, что отправил сообщение, иначе он тоже был бы на тротуаре. Он не отказался бы от клана, не стал бы смотреть, как его уничтожают. Его рука дрожала от удара пистолета, когда он выстрелил. Он был уже на улице к тому времени, когда услышал вой сирен. Они отвезли бы труп в Госпиталь неизлечимых, а затем в морг. Полиция и карабинеры пришли бы. Если он, Кармине Борелли, был назван свидетелем убийцей, его авторитет был песком, просачивающимся между пальцами. Если следователи и подследственные встретят знакомую стену молчания, оставался небольшой шанс, что он сможет возродить клан... бессмысленно, если шлюха не порвала со своими следователями.

Он зашел еще в несколько магазинов, мелких ремесленных предприятий и показал себя. Он думал, что это большая удача, что дурак приехал из Англии и нес чушь о любви к шлюхе. К тому времени, как он достигнет своей главной двери, рядом с прилавком продавца рыбы, он не сможет скрыть хромоту. Шлюха была ключом; дурак был критическим. Сначала он шел домой к дорогому и давнему другу, и там он раздевался и принимал душ. Прекрасный костюм и рубашка были бы упакованы, а смена одежды, которую Анна принесла для него туда, была бы аккуратно разложена. Его друг сжигал одежду, на которой были следы выстрела из пистолета, на его теле не было таких следов, а затем он шел домой - после посещения кафе, где многие клялись, что он провел два часа... если его авторитет устоит. Кармине Борелли на ходу покачал головой. Было так трудно поверить, что Иммаколата была шлюхой.

Она хотела танцевать. Ореккья отказался, а Росси отказался более вежливо, но так же твердо. Она не спрашивала Кастролами.

Она включила музыку на полную громкость. Кастролами отодвинул свой стул от стола, подошел к радио, убавил громкость и рассказал о нежелательных жалобах с нижнего этажа. Они сказали, что она хорошо приготовила, что это было прекрасное блюдо, а она сочла похвалу неискренней. Она не танцевала в Неаполе, не танцевала в Лондоне. Она не была обучена танцевать. Если бы она могла танцевать с Ореккья или Росси, она думала, что могла бы доминировать над любым мужчиной, который обнимал ее.

Они съели то, что она положила перед ними, но не стали есть вторую порцию. Это не было скрыто: она полагала, что они предпочли бы попасть в морозильную камеру и сделать размораживание в микроволновой печи.

Она встала, обошла стол, покачала бедрами и опустила руки сначала на плечи Ореккья, затем на плечи Росси. Ни один из них не отреагировал. Когда она оказалась напротив Кастролами, он посмотрел на нее. Она уставилась на него и расстегнула верхнюю пуговицу на своей блузке. Он отвел взгляд.

Она снова вспылила.

Она не стала ждать, пока они уберут со стола стаканы и сырную тарелку, она собрала все, что смогла унести, и произвела как можно больше шума, бросив все это в миску в раковине, поверх сковородок, которые она использовала для мяса и макарон, ножей, вилок и ложек. Она ожидала, что они прибежат. Их голоса были тихими в столовой. Иммаколата вернулась за бутылкой вина и своим бокалом, затем снова прошествовала на кухню. В бутылке было достаточно, чтобы наполнить ее бокал: мужчины пили только воду. Она шумно открыла кран, добавила мыло. Все могло, конечно, отправиться в посудомоечную машину, но тогда не было бы ни шума, ни возможности реакции. У нее был шум, а не реакция. Она пела, производила больше шума.

Иммаколата вымыта и уложена.

Песни из Неаполя - откуда еще они могли быть? Она знала только песни из этого города. Это была ее жизнь. Она услышала, как он хрипит, и обернулась.

"Расскажите мне, как это было для нее в последние двадцать четыре часа ее жизни ..."

"Я хочу знать о последних часах жизни Марианны Россетти".

Он стоял в дверях кухни. Тогда он не гордился собой. Редко, если вообще когда-либо, был. Это была работа. Он не мог заставить себя проявить сочувствие или человечность. Если бы он сделал это, эмоции были бы фальшивыми. Курс, который он прошел, был необходим для работы. Он ничего от себя не отдал Иммаколате Борелли.

Она отреагировала. Был немного пьян. Вино не было крепким, но она выпила большую часть бутылки. Она пристально посмотрела на него, и ее губы шевельнулись, но слов не последовало.

Кастролами сказал: "Я хочу знать о последних часах жизни Марианны Россетти. Если вы забыли, что вам сказали, я могу напомнить вам. Было бы это хорошей идеей? На случай, если вас подводит память, у меня есть запись того, что было сказано вам на кладбище в Ноле. Я спрашиваю снова. Расскажите мне, как умерла Марианна Россетти, что с ней сделала лейкемия, о заражении. Нуждается ли ваша память в подсказке?"

Реакцией была не агрессия, а как будто открылась глубокая рана, обнажилась рана. Он думал, что произошла внутренняя борьба.

"Должен ли я это делать?"

"Да", - сказал Кастролами. Он выдавил это из нее, как будто из трубки, которую нужно было свернуть и надавить. Он слышал, как отец плюнул ей под ноги, как ее предложение цветов было отвергнуто, и ее назвали шлюхой. Он слышал, как мать ее самой близкой подруги разорвала пальцами ее блузку и нижнее белье, ударила ее ногой, и она упала, раздавив цветы.

"Не позолачивай это. Ты меня не интересуешь, что ты чувствовал, что они с тобой сделали. Меня интересуют, синьорина, последние часы вашего друга." Он сказал это резко и не пожалел.

"Ее последние дни были отмечены истощением, очень усталой, очень вялой, без энергии ..."

Он думал, что она говорила как машина, и не проявляла никаких эмоций.

"Затем по всему ее телу появились синяки, но она не била себя и не была ранена. Синяки были на месте. Она была очень бледна. В Ноле был разгар лета - жаркое солнце - и она была такой бледной, страдающей анемией. Ее отвезли к врачу. Он сразу понял. Как только он заглянул ей за глаза, воспользовался этим маленьким фонариком, он позвонил в больницу."

"Ты ничего не упускаешь и ни на что не жалеешь себя. Продолжайте."

Он испытал ее, ее твердость и решительность. Ему пришлось напрячься, чтобы расслышать ее, но он не наклонился вперед: он остался прислоненным к дверному косяку. "Доктор посчитал, что для Марианны и ее матери это слишком срочно, чтобы дожидаться скорой помощи. Ее мать отвезла ее, и они позвонили ее отцу с работы."

Ему рассказали о быстром обмороке пациента, боли в черепе, неконтролируемом внутреннем кровотечении, нейрохирурге, прибывшем слишком поздно, неудачной реанимации.

"Как она заразилась болезнью, которая унесла ее жизнь, которая оставила ее в последние часы без достоинства и покоя?" Как?"

"Находясь в полях, купаясь в ручьях, пройдя близко к месту сброса токсичных отходов".

"Кто подсыпал яд?"

Ему сказали, что отец Марианны Россетти сказал, что клан в Ноле более двадцати лет платил за то, чтобы токсичные отходы оставались на полях, фруктовых садах и в руслах рек вокруг города.

"Вопрос, который я задал, был "Кто подбросил яд?" Вы еще не ответили на это."

Ему сказали, что перевозка отходов с севера была заключена по субподряду с кланом Борелли в Неаполе, у которого была империя грузовых автомобилей. Ее отец организовал транспортировку. Ее брат и ее мать положили в банк деньги, заплаченные за это.

"Еда на вашей тарелке, синьорина, была кровавыми деньгами за отравление вашего друга. Это не вопрос. Это утверждение."

Она кивнула. Все то время, пока она говорила, а он слушал, она мыла тарелки, ножи, вилки и стаканы. Он не заметил. Это было так, как будто они были связаны друг с другом, связаны тем, что он сказал, и тем, что сказала она, и все остальное было закрыто.

"Одежда на твоей спине".

Она снова кивнула, затем вылила воду из миски, но не повернулась к нему лицом.

"Классы, на которых вы изучали бухгалтерию, основы бухгалтерского учета, чтобы вы могли более успешно отмывать деньги, отравляя других".

Она сняла резиновые перчатки, бросила их в миску, затем кивнула - приняла то, что он сказал.

"Вам следует знать, синьорина, что Каморра ежегодно получает прибыль в размере трех миллиардов евро от этой торговли. Это огромное количество еды, одежды и занятий. Показатели заболеваемости раком в некоторых категориях - печени, колоректальной области, лейкемии, лимфоме - выросли в три раза по сравнению с остальной Италией. Это Треугольник Смерти, синьорина Иммаколата. Принимаете ли вы ответственность?"

Она смотрела в окно. По легким движениям ее плеч Кастролами подумал, что она вот-вот заплачет. "Я верю".

"Меня мало волнуют убийства в Неаполе. Плохой парень убивает плохого парня. Превосходно. Меньше плохих парней загрязняют улицы. Марианна Россетти не была плохим парнем. Я редко выступаю с речами, синьорина. Это о тех, кто уже мертв, о тех, кто уже осужден, и о тех, кого еще предстоит заразить, все невиновные. Целый район, сотни квадратных километров, отравлен, и никто не знает, как очистить эту землю и отфильтровать эту воду. Для грядущих поколений будут мучительными визиты к врачу, спешка в клинику, неспособность продлить жизнь - а для таких, как вы, на столе будет еда, на спине лучшая одежда и толстый банковский счет. Вы подтверждаете мне, что берете на себя ответственность?"

Она подняла стакан. Осушил его. Поднял его так, чтобы в нем не осталось ни капли вина. "Да".

"И вы доведете это до конца?"

"Я так и сделаю".

"Что бы это ни было?"

"Правильно".

Он услышал, как разбилось стекло. Он понял, что она раздавила его на ладони. Она ножной педалью открыла мусорное ведро, позволила осколкам упасть в него, и закапала кровь. Он думал, что у него все получилось. Театрально, но приемлемо в контексте. Мнение Кастролами: было необходимо избавиться от дерьмовости в ней и сломать ее. Сломав ее, он мог бы восстановить ее. Он думал, что теперь она сильнее и сосредоточеннее. Он верил, что она, как и сказала, доведет дело до конца, несмотря на то, что на нее обрушилось.

Полицейский стоял на ступеньке, и свет от крыльца играл на его выбритой голове. Его костюм был мятым, рубашка надета второго дня, галстук ослаблен; ему также следовало намазать немного полироли на ботинки - его не должно было быть там, он должен был быть в Солсбери, в окружном управлении, должен был переодеться в лучший костюм, чистую рубашку, лучший галстук и лучшие туфли, должен был сосредоточиться на семинаре, который начинался в тот вечер: "Терроризм - борьба с реальностью сегодняшней угрозы". Вместо этого был в бунгало в деревне недалеко от Чиппенхема. Дождь усиливался.

"Мы должны смотреть, мистер Дикон, на реальный мир - таким, какой он есть, а не таким, каким мы хотели бы его видеть. Есть ли у нас на данный момент - я просто повторяю то, что я уже сказал вам и вашей жене, - ресурсы, чтобы разобраться в этом, как вы хотели бы, чтобы мы? Мы этого не делаем. Это вопрос приоритетов, мистер Дикон - как бы вам ни было трудно это оценить - и то, что вы нам рассказали, не занимает первое место в иерархии приоритетов. Затем идут сокращения. Если бы мы могли связать исчезновение вашего сына с международным терроризмом, это была бы совсем другая игра - возможно, мы могли бы послать туда авианосец. Извините, неуместно, мистер Дикон... Послушайте, я понимаю, как вы расстроены, но посмотрите на это, пожалуйста, с нашей точки зрения."

Отец сказал: "Мне жаль, если ситуация моего сына неудобна".

"Я думаю, вы начинаете разбираться в наших вещах, сэр. Он ушел, твой парень, чтобы попытаться уладить сцену с девушкой, которая бросила его в Лондоне. Вы получаете искаженный звонок, со всеми языковыми трудностями, в котором говорится, что вашего сына похитили. Кто говорит? Вы не можете нам сказать. Каков источник? Ты не знаешь."

"Вероятно, я оставляю тебя", - спокойно сказал отец.

"Мы позвонили карабинерам - этим людям в форме для пантомимы - в Неаполь. У них нет сообщений о похищении. Мы не сидели сложа руки. Мы позвонили в тамошнее консульство, и они связались с полицией. Ничего не слышно. Я откровенен с вами, сэр. Речь идет о ресурсах и приоритетах, а также о наших довольно отчаянных отношениях с итальянским законом и порядком."

"Я уверен, что у тебя есть более важные дела, которыми нужно заняться".

Он увидел короткую улыбку облегчения и наблюдал, как мужчина поспешил к своей машине, которая была припаркована на дорожке. Он посмотрел на свои часы. Это были двадцать восемь минут беспардонной возни.

Из-за его спины Бетти спросила: "Артур, сколько стоит Эдди?"

Он посмотрел на дорогу, затем на темные очертания живой изгороди и полей, слушая шлепанье дождя вокруг себя. "Практически все, что у нас есть. Вот чего Эдди стоит для нас. Не самый простой мальчик, но единственный, который у нас есть."

"Довольно трудный маленький попрошайка".

"Но он наш сын".

"Может приводить в бешенство. Что нам делать?"

"Может быть полным негодяем. Я подумывал, в первую очередь, о том, чтобы пойти к Дину. Послушайте, что он хочет сказать."

"Ты должен. Эдди встречался с ним, не так ли, в прошлый раз, когда он был здесь? Был хороший разговор. Довольно толковый парень. Просто обеспокоенный... Прямо сейчас я не могу придумать никого лучше - или что еще можно сделать."

Он зашел внутрь и - как будто это было чем-то, что он должен был делать чаще и слишком долго забывал - слегка поцеловал свою жену в щеку. Он набрал номер и поговорил с партнером Дина Веймаута в их доме в четверти мили вверх по переулку. Он бы и близко не подошел к мужчине, предварительно не убедившись, что это подходящее время для звонка. Вся деревня знала, что у Дина Веймаута были неприятности, когда он вернулся из трехмесячной командировки в Ирак, и его личное пространство уважали, но он всегда говорил, что компания, в которой он работал, была лучшей: эффективной и преданной делу.

Артур Дикон не знал, куда еще обратиться. Но это касалось его сына, поэтому ему пришлось куда-то пойти.

"Каждый раз, когда я возвращаюсь, мистер Дикон, становится все хуже. Но я продолжаю... Не имеет смысла, не так ли? Я возвращаюсь, потому что больше ничего не остается. Возвращение назад - это мой способ сказать, что я не история, не металлолом, не законченный материал, который можно выбросить. Я солдат, сил специального назначения, этой семьи. У меня нет других навыков. У меня диагностирован посттравматический стрессовый синдром - мой уровень стресса поднимается до предела, но я продолжаю возвращаться, должен."

Они были снаружи, в глуши неухоженного сада за домом. Дин Веймаут был там счастливее, чем в доме.

"Я никого не обвиняю, тем более вас, мистер Дикон, но я слышал, что здесь ходят слухи, что я "своеобразный", "непредсказуемый" или "трудный".... может быть, просто за поворотом. Люди не понимают "травматический стресс" и не рассматривают его как медицинское заболевание, вроде изношенного бедра или грыжи. Они переходят улицу, притворяясь, что смотрят куда-то еще, находят предлоги, чтобы не разговаривать. В дни "Черного пса" ты почти плачешь от желания с кем-нибудь поговорить, но у людей нет ни времени, ни желания."

Он был одет только в футболку на верхней части тела, и она была с короткими рукавами. Дождь стекал по декоративным линиям его татуировок и был в его коротко подстриженных волосах. На мистере Диконе были куртка с капюшоном и кепка. Дин Веймаут говорил мягко и без злобы, ровным, почти безжизненным монотонным голосом.

"Ладно, ошибаешься. Большинство людей этого не сделали. Твой мальчик, твой Эдди, он сделал, он нашел время. Мы не говорили о стрессе, травме, расстройстве. Он позволил мне поболтать на берегу реки - только в прошлое воскресенье - об этом новом сорняке, который разрастается по берегам, и мы увидели, как летает зимородок, и я рассказал ему о рыбе там и... Это были пустые разговоры. Это наскучило бы святому до полусмерти. Он дал мне время, на что немногие способны. Это было драгоценно."

Он закурил сигарету. Потребовалось три матча из-за дрожи в его руках - он вспомнил, что его руки не дрожали, когда он был у реки и уделял время. Дрожь всегда была сильной, когда приближался конец отпуска на родину.

"Я собираюсь вернуться через пару недель. Что пугает нас больше всего, так это мысль о том, что нас поднимут - заберут. Это похоже на твой худший кошмар, только усиленный. Мы осуществляем личную охрану, обычно гражданских экспертов. Мы должны брать их с собой на работу. Мог быть задержан в офисе, в капюшонах поддельной полицейской формы, или заблокирован на дороге и не в состоянии стрелять, чтобы выбраться оттуда. Мы знаем о похищении. Это пугает нас до чертиков. Если это случилось с вашим мальчиком, мистером Диконом, в Неаполе, то я искренне сожалею."

Он бросил сигарету на нескошенную траву.

"Есть человек, который работает в нашей компании. Я с ним не встречался. Он что-то вроде фрилансера, его нанимают корпорации и правительства, а также люди с большими банковскими счетами. Я не знаю, сможем ли мы что-то исправить. Мы говорим там, в Багдаде, что, если нас когда-нибудь снимут, мы будем молиться, чтобы этот парень не оказался на другом задании, за которым его послали. У него безупречная репутация - нюх на то, что делать и с какой стороны подойти ... но я с ним не встречался. Нужно посмотреть, что возможно."

Дождь стекал по лицу отца и капал с козырька кепки. В полумраке из кухонного окна он не мог сказать, был ли это только дождь на его щеках или слезы тоже.

"Я собираюсь позвонить для тебя. Это лучшее, что я могу крикнуть. У твоего парня было время для меня. Я дам тебе знать."

Его руку схватили, держали крепко, как будто Дин Веймаут был спасательным кругом.

"Я слышу, что ты говоришь, декан. Мой отец, и твой отец, моя мать и твоя мать - точно такие же - и ужасно волнуются, как это было бы с твоими. и со мной. Ожидать помощи от парней в синем, ну, это слишком большая просьба. Да, я позвоню. Ты отдыхаешь? Приятно это слышать. Береги себя, и мы увидимся с тобой, прежде чем ты снова отправишься на юг."

Им был Родерик Джонстон. Он открыл файл на экране своего компьютера. Сокращение его имени и замена одной буквы дали "Редди". Была утка с таким именем. Поэтому в лицо и за спиной его знали как "Утку", и так было еще со школы. Большинство случайных обозревателей Duck оценили его стереотипно: грива светлых волос, образование в государственной школе, но мало академических квалификаций, зачисление в Королевскую военную академию в хороший кавалерийский полк, карьера средней руки, затем во внешний гражданский мир, костюм в тонкую полоску и офис в Мэйфейре. Такие наблюдатели сильно бы неверно истолковали этого человека. Он основал частную охранную компанию, собрал вокруг себя ядро опытных людей, в основном с опытом работы в Спецназе, проявил редкую деловую хватку и заключил крупные контракты в Ираке и Афганистане. Он занимался защитой имущества и персонала и использовал граждан Великобритании из полка в Херефорде, эскадрильи в Пуле и парашютно-десантного полка. Он заработал репутацию за выполнение того, что обещал, соотношение цены и качества и осмотрительность. Его зарплата была небольшой, но он был дорогим, и клиенты выстраивались в очередь за его услугами. Среди известных клиентов, среди тех, кому требовалась полная анонимность, было Центральное разведывательное управление, и почтовый ящик Дака был заполнен "самыми искренними благодарностями", "глубочайшей благодарностью" и "признательностью сверху донизу от тех, кто находится здесь в курсе событий", а в его платежной ведомости был координатор по захвату заложников. Он просматривал тот файл.

Почему Дак беспокоился о таком, казалось бы, тривиальном вопросе?

Где были награды?

Стал бы он ввязываться во что-то, столь лишенное фактов и интеллекта?

В Дакке была причуда анархии, которая сделала его второсортным солдатом и бизнесменом альфа-класса. Он любил говорить, что "обычные" люди чистили свои задницы той же рукой, той же бумагой, той же техникой, что и самопровозглашенная элита, и те, кого защищали его команды, были "обычными" - обычные бухгалтеры, обычные инженеры связи, обычные менеджеры по электроснабжению, обычные техники по очистке сточных вод, обычные консультанты по управлению больницами - и его команды тоже состояли из обычных людей, каким был Дин Веймаут, и у них были обычные родители и...

Забота Дака о таких людях, как Дин Веймаут, людях, благодаря чьим спинам - и мужеству - компания процветала, была совершенно искренней. Он ценил их, прислушивался к ним и чертовски старался оставаться верным им. В его собственной компании, слава Богу, не похищали сотрудника. Он встречался с другими руководителями, чьи фирмы. Он понимал весь ужас этого, и у него был на примете чертовски хороший человек. В файле говорилось о ссылке, которая вроде как подтверждала суть дела, о чем-то в прошлом его человека, что открыло бы двери в Италию и гарантировало своего рода сотрудничество. Он знал, какое воздействие оказывает похищение на семью и работодателя. Есть, но по милости Божьей. Поскольку дин Веймаут позвонил ему, он был - чертовски близок - к тому, чтобы вмешаться.

Он снова поднял телефонную трубку и набрал номер, который дал ему бывший королевский морской пехотинец.

"Миссис Дикон? Здравствуйте. Я Родди Джонстон, но все зовут меня Дак. Декан Веймаут только что говорил со мной и объяснил вашу проблему. Прежде всего, служба безопасности наземных сил получает большие деньги от правительств, что в некотором роде покрывает расходы, когда мы имеем дело с частными лицами. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что вам известно о ситуации вашего сына - все имена и местоположения, - потому что у меня может быть кто-то, кто может вам помочь. Если ваши опасения обоснованны, время всегда против нас, поэтому мы должны двигаться дальше. Но это твое решение... Хорошо, миссис Дикон, начните с самого начала..."

Лукас сбежал. Как раз в тот момент, когда над крышами померк свет, он вернулся в свою квартиру и отпер дверь. В коридоре было темно, и, прежде чем он включил потолочный светильник, он увидел мигающую красную лампочку на телефоне. Он побежал к станции метро "Сольферино".

В аэропорту он получал загрузки, но сейчас важнее было быстро добраться туда. Сумка, всегда набитая немногими необходимыми вещами, была высоко на его плече. Пешеходы убегали с его пути, как будто понимая, что когда взрослый мужчина бежит с такой скоростью, он не будет сворачивать, чтобы избежать столкновения. Он спешил, потому что не признавал самодовольства и знал, что оно сопутствует неудаче. Лукас работал в Уэйко.

"Где, черт возьми, находится это место - Вако?" - было припевом во время перелета из Эндрюса. Они наполовину опустошили складские помещения в резиденции Бюро в Куантико, среди лесов, где сидели сотрудники HRT и ждали звонка. Пропали пейджеры, и Команда по спасению заложников собралась с силами и заполнила больше, чем мог унести один C-141. Они верили там - за исключением немногих, кто был в Руби Ридж, - что они были "непобедимыми" и им давались миссии, выходящие за рамки возможностей других групп спецназа. Семь недель в Уэйко, бесконечные прочитанные книги , застрял за Барреттом. снайперская винтовка 5-го калибра с начальной скоростью выстрела 3000 футов в секунду и высокой вероятностью попадания с расстояния 1000 ярдов ... и наблюдающий издалека за тем, как все провалы заканчиваются, так много детей погибло в огне, никаких медалей, только расследования и самодовольство обнажены.

Он спустился по ступенькам на станцию метро и все еще бежал.

Большинство уволились после Waco, чтобы не подвергаться допросам по повесткам в суд Управления профессиональной ответственности. В новые команды были введены новые снайперы. Он бы уволился, если бы не создание Группы реагирования на критические инциденты, когда переговорщикам, профайлерам и героям спасения заложников приходилось собираться в одной комнате, даже разговаривать друг с другом. Новый мир и новый стиль действий, с координатором, сидящим в конце стола CIRT. Работа координатора заключалась в том, чтобы взвесить вклад участника переговоров, выслушать анализ профайлера, выслушать страхи и требования "штурмующих", затем принять решение и жить с ним. Ему нравилась эта работа. Единственной достойной вещью, которая вышла из Waco, пожара и смертей, было создание работы, ее культуры и связанной с ней ответственности.

Он ворвался в поезд, когда двери закрылись.

*

Ему пришлось прерваться. Он выругался, когда зазвонил его мобильный. Всегда - по убеждению Кастролами - он звонил в наименее подходящий момент. Она хорошо говорила. Он бы поддерживал ее весь вечер, менял кассеты и не позволил бы ей сорваться с крючка.

Он ответил на звонок из Неаполя, из дворца, личного помощника прокурора.

В замешательстве... сообщается о похищении мальчика, англичанина, двадцати семи лет, преподавателя английского языка для взрослых, предположительно похищенного с улицы Виа Форчелла, по имени Эдди Дикон. "Какое это имеет отношение ко мне?" Нетерпение вытеснило вежливость.

Следователь из частной коммерческой охранной фирмы вылетает сегодня вечером в Рим по поручению семьи и хотел бы в начале рабочего дня встретиться с Марио Кастролами.

"Скажи ему и тому, кто вызвался помочь мне, чтобы я проваливал. У меня нет возможности вмешаться самому."

Родители мальчика, как сказали Кастролами, сообщили, что их сын отправился в Неаполь, чтобы найти свою девушку.

"Я чувствую, что у меня подкашиваются колени, что меня может стошнить, потому что я знаю, что ты мне скажешь. Дай мне это понять. Как ее зовут?"

Он услышал это.

"Мать Иисуса..." Кастролами сказал ассистентке, где он будет утром, в начале рабочего дня, и повесил трубку. Он пробормотал про себя: "Что я сделал, чтобы заслужить это?"

Он вернулся в гостиную. Он мог скрывать реакцию. Это могла быть его жена, которая позвонила с новостями о новом платье, купленном в далеком Милане, или из административного отдела казарм на площади Данте с подтверждением дат его ежегодного отпуска ближе к рождественским праздникам. Он слегка улыбнулся, снова включил магнитофон и рассказал Иммаколате Борелли о связях ее отца с мэрией. Она начала снова, как будто кто-то открыл кран.

Почему он не поверил, что она будет лгать ему? Почему она солгала? Он не испытывал сочувствия к мальчику, к ней, и он позволил ей без перерыва говорить о мэрии, затем назвать имена национальных политиков, места встреч, даты. Утром он все узнает, а затем встретится с ней лицом к лицу. Он плохо воспринял то, что она солгала ему о мальчике.

Его ударили ногой в лицо. Это было первым, затем удары ногами в грудь и поясницу. Эдди попытался свернуться калачиком в позе эмбриона для защиты, и ему это удалось достаточно хорошо, чтобы новые удары попали по его предплечьям и запястьям, где были наручники, но не достали до органов, которые причиняли бы больше боли. Его голову подняли, затем в него посыпались удары. Он осознал преступление.

Послышались шаги, люк был поднят. Свет каскадом падал в бункер, но не достигал угловой ниши рядом с наполненными мешками. Он ясно видел этого человека, то же самое лицо, что было на улице, лицо человека, который его похитил. Мужчина понял бы, что капюшон снят и что на него смотрят. Эдди на самом деле не воспринял лицо на улице, но теперь он хорошо его разглядел. Именно когда его ударили, он описался - все эти кровавые часы лежания на боку или сидения, сверхурочного напряжения мышц и призыва к силе воли, напрасные усилия. Когда удар был нанесен, он больше не мог сдерживаться. Тогда я мог бы заплакать. Он почувствовал тепло мочи и ее струйку на своей ноге, затем липкость своих брюк. Это была деградация, я усердно учился.

У него во рту еще больше крови, он глотает ее, не может нормально откашляться из-за провисшей ленты и задыхается.

Он почувствовал новую эмоцию. Эдди Дикон, "устойчивый Эдди", добродушный и друг почти для всех, мало раздражал его и не слишком воодушевлял: он ненавидел. Теперь у него было настоящее чувство отвращения. Роман. Он впитал в себя все черты лица. Не думал о составе в полицейском участке или о том, что у него в руке лом, но посчитал, что ему нужно запечатлеть это лицо в своем сознании, вытравить его кислотой. Он закашлялся и проглотил кровь, и тепло от мочи на его бедрах исчезло. Он мог бы просто чувствовать себя несчастным и жалеть самого себя.

На него надели капюшон. Он вернулся в свой маленький мир, зажатый материалом и манжетами, промокшими брюками, и его лодыжки снова были связаны веревкой, и его пинали еще немного. Удар пришелся в живот. Сила заставляла его мочиться сильнее. Он не закричал.

Ни стона, ни плача, ни вопля.

Он задавался вопросом, сохранила ли память о лицах и надежда на судебный процесс жизнь этим людям в лагерях - они делали это в школе, в немецких лагерях уничтожения, а в Берлине он видел табличку, указывающую, где находилась железнодорожная станция, с которой отправляли евреев, и он был на Принц-Альбрехтштрассе, где раскопали камеры предварительного заключения, используемые гестапо. Он бы не забыл это лицо.

Или голос.

"Я говорю на нем, немного, по-английски. Ты трахаешь шлюху, Иммаколату. Вы пришли сюда, чтобы найти Иммаколату. Иммаколата в полиции. Иммаколата пользуется дурной славой. Иммаколата предает свою семью. Если ей снова понравится с тобой трахаться, она уйдет из полиции. Чтобы побудить ее уйти из полиции, мы отправим, возможно, ухо, ореккио, возможно, палец, дито, возможно, руку, мано, возможно, мы должны отправить перо - и она узнает, что это от вас. Разве вы не знали, кем была Иммаколата, кто был ее семьей? Ты не знал, что она сделала? Она уйдет из полиции, или мы отправим ухо, палец, руку, пену, затем всех вас, но не дышащих. Я думаю, что я очень хорошо говорю по-английски. Она спасет тебя или она убьет тебя. Это ее выбор. Ни один другой человек не спасет тебя."

Он услышал, как мужчина кряхтел, поднимаясь и выбираясь через люк, затем он закрылся. Он услышал удаляющиеся шаги. Черт возьми. О чем подумать? Вроде как поместил писающего в штаны на задний план. Он чувствовал их все - его ухо покалывало, палец царапал ладонь, а его пенис был все еще влажным, но сморщенным.

Он ненавидел этого человека. Он надеялся, что ненависть придаст ему сил.

Лукас вышел с конечной остановки, где его высадил автобус из аэропорта. После прохлады в машине на него повеяло теплым ночным воздухом, и тогда он почувствовал, что его походка немного оживилась, он размялся и посчитал миссию выполненной - тогда он всегда чувствовал себя хорошо. После было плохо, когда у него было имя и лицо цели, уровень угрозы для оценки. Затем настали трудные времена. Пока что, быстро шагая, он не был обременен ответственностью за человеческую жизнь в своих руках, но когда он думал подобным образом, Лукас либо ударялся носком о бордюр, либо плевался, либо пинал себя по лодыжке. Он пересек пару темных улиц, лавируя, как туземец, в потоке машин, оказался в квартале иммигрантов - североафриканцев, западноафриканцев, восточноафриканцев - предсказуемо, рядом с железнодорожным узлом. Он прошел мимо телефонного бара, откуда можно было позвонить в Могадишо, Лагос или Алжир, и кафе, где парни потягивали безалкогольные напитки, а у их ног лежали горы непроданных сумочек, с которыми они попытались бы снова воспользоваться на следующий день. Троллейбус ехал вверх по улице, катился и дребезжал. В пансионе была узкая дверь. Парень за стойкой регистрации сказал ему, что для него забронирован одноместный номер, счет с открытой датой и предоплатой. Он не стал заморачиваться с лифтом и поднялся на два лестничных пролета.

Комната была прекрасной: телевизор, который он не включал, мини-бар, который он не открывал, кондиционер, работающий как двигатель танка, и шум улицы, проникающий через окно с двойным остеклением. Лукасу нравилось именно так, в таком месте ему было комфортно. Почему он был там? Это подтвердило, что он все еще способен, не конченый человек, не вчерашнее создание, что он без колебаний примет приглашение путешествовать. Вот почему он был там, и это осталось незамеченным.

Он подключил питание к своему ноутбуку, подключил его к мобильному телефону, и информация каскадом перешла к нему. Он начал с первых шагов в изучении Эдмунда "Эдди" Дикона и о девушке, и с каждой страницей, появляющейся на экране, груз ответственности становился все тяжелее. Ничего никогда не менялось. Она выглядела симпатичной девушкой, а он - обычным мальчиком - ничем не отличался от любого другого раза, - но жало скорпиона было в конце. Последней открытой страницей был профиль Иммаколаты Борелли в sitrep - кем она была, чем занималась, где она была. Девушка из клана Каморры, отмывщица денег, а теперь предательница своих, была тем, кого парень искал найти.

Лукас подумал, что в его карьере бывали ситуации и похуже, но их было немного. Он не знал, когда в следующий раз сможет отдохнуть, поэтому выключил ноутбук, разделся и довольно скоро уснул.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

9

Ненависть была подобна проволочной губке, которая лежала у кухонной раковины его матери, и она очистила разум Эдди.

Ему нужно было, чтобы все было чисто. Он не думал, что сможет лежать, прислонившись к мешкам, в капюшоне, в наручниках и связанный, в мокрых штанах, с ноющими от голода внутренностями, пересохшим от жажды горлом, шрамами на лице, которые постоянно зудят, а во рту стреляющая боль, и ничего больше не делать. Ненависть завладела его разумом и дала ему ясность мышления.

Он отбросил неверие. Он знал реальность, она была подтверждена. Он думал, что больше всего на свете ему нужно восстановить чувство контроля - когда нечего видеть, не двигаются ноги, нечего есть, не двигаются руки, ему нужно ощущение какого-то вклада в свою судьбу, какой бы она ни была. Он должен был обрести контроль. Он запустил процесс. Мысли приходили и прыгали, мчались, порхали. Он должен помнить все, что видел, когда колпак был снят, люк поднят и внутрь хлынул свет: размеры бункера, цвет пластиковых мешков и то, что на них было напечатано, лицо ублюдка, которого он ненавидел, одежда, которую он носил, метки на кроссовках, в которых наносились удары ногами, символ Nike - у него было все это. Он должен сохранять чувство времени... Как? Он прикрутил пальцы правой руки к левому запястью и понял, что его часов там нет - они должны были быть где-то на полу, сорванные во время избиения. Они приносили ему еду. Приемы пищи были бы обычным делом. Сказал себе: никакой сентиментальности и никакой жалости к себе.

Подожди, хех... Подожди, подожди.

Никакой жалости к себе? Он подцепил девушку в парке, даже не использовав старую линию общения. Извиняется, запинается и испытывает неловкость, а затем: "Я этого не понимаю - "перевернись". Что такое "перевернуть"?" Его подцепили - возможно, это были тысячи разных девушек, но не они: это была она, Иммаколата. Не потерпел бы жалости к себе, не стал бы ее поддерживать... Постарался бы не терпеть жалости к себе и не развлекать ее.

Никакой сентиментальности? Не знал, к кому он мог испытывать сентиментальность - не к своим маме и папе... Достаточно хорошие люди, на железных дорогах предсказуемости, не особенно любящие и не особенно осуждающие, такие же, как мама и папа всех остальных. Но худшие вещи пришли ему на ум и вытеснили мелкие вопросы: жалость к себе, контроль и сентиментальность.

Мужчина говорил нараспев, декламируя песни, на языке, который он мог бы выучить на шестом курсе. У него был бы открыт учебник, в котором было бы изображено мужское тело, со стрелками, указывающими на ухо, палец и кисть - не на пенис. Она уйдет из полиции... мы посылаем, возможно, ухо ... возможно, палец ... возможно, руку... пене... тогда весь ты, но не дышащий... Он увидел нож, и его живот скрутило от страха, когда поднялись ударные волны и пришла сильная боль.

Нелегко - черт возьми, нет - ссылаться на необходимость контроля.

Труднее всего понять: они ничего от него не хотели. У него не было секрета, который можно было бы скрыть или донести, не было идеологии, за которую можно было бы цепляться или от которой можно было бы отказаться. Он не был агентом в оккупированной Европе или еретиком в Англии времен Тюдоров: он был просто куском мусора.

Могла бы Иммаколата, его Макинтош, уйти из полиции - она была бы под защитой - и уйти, чтобы спасти его, его ухо, палец и ...? Не могу сказать. Он спал с ней, любил ее, сосал ее соки, шептался с ней, смеялся с ней - он не знал.

Эдди показалось, что он услышал - неясный - стон шума двигателя. Легковые автомобили, грузовики, фургоны? Не мог быть уверен. Может означать, что начался новый день. Если он был прав, то отметить, что родился новый день, было актом контроля - чертовски незначительным, практически всем, на что он был способен. Тогда он балансировал на грани жалости к себе - и исправился. В другой раз.

Затем снова пошатнулся, покачнулся, был близок к опрокидыванию. Насколько Эдди Дикон повлиял на эмоции Иммаколаты Борелли? Трудно сказать, признать, выплюнуть, что он не знал. Он знал, где находится родимое пятно, темно-коричневое в верхней части ее правой ягодицы, и где находится крошечный полип в ее левой подмышке, но он не знал, что у нее на уме. Эдди слышал о заключенных в камерах или комнатах для допросов, которые брали точку на стене или потолке и фокусировались на ней, или находили ползущего паука и отслеживали его, но капюшон не позволял этого.

Возможно, больше всего ранило и вызвало худший страх то, что он не знал, как отреагирует Иммаколата Борелли, когда она подержит его жизнь на ладони и взвесит ее ценность.

"Ты солгал мне. Я многое беру от дерьмовых людей, с которыми работаю- но ложь вызывает у меня отвращение."

Она опустила голову.

Кастролами, казалось, возвышался над ней. Это было театральное, надуманное нападение. Стук в ее дверь, просьба, чтобы она сейчас же прошла в гостиную. Она была не одета. Кастролами, Ореккья и Росси были. Для нее не готовили кофе, не раскладывали сок, не разогревали булочки, но она видела их тарелки на сушильной доске на кухне. Она думала, что они устроили на нее засаду.

"Ты солгал. Мы поверили тебе на слово. Мы отвлекли ресурсы. Ты все время лгал."

Она опустила голову, потому что не понимала. Она говорила о своем отце, своей матери, своем старшем брате. Она перечислила имена мужчин, которые отмывали и покупали для клана, которые занимались перевозками. В тот день она приготовилась говорить о Джованни, брате, которого она ненавидела, и Сильвио, который зависел от нее и души в ней не чаял. Тогда она не могла вспомнить ничего из того, что она сказала, что было неправдой. Иммаколата считала, что в обвинении Кастролами был неподдельный гнев. Его челюсть задрожала, и по краям рта выступила небольшая пена слюны.

"Мы собирались предложить вам контракт. Вы бы прочитали документ, увидели, что мы предложили и что мы потребовали взамен, и он был бы подписан дворцом и вами. Теперь мы обнаруживаем, что вы солгали нам. Я не заключаю сделок с лжецами. Я привлекаю их к ответственности, я отправляю их в Поджореале, но я не веду сладких бесед с лжецами."

Она увидела, что он держал в руках рулон бумаг, может быть, листов десять, и она заметила среди них фотографию. Для наглядности Кастролами ударил им по своей ладони. Росси стоял в дверях кухни, с серьезным лицом и бесстрастием. Ореккья сидела в зале, и никто из них не смотрел ей в глаза. Она была дочерью своего отца. Она бы не преклонила колено.

"Я не лгу".

Кастролами достал из кармана маленький магнитофон. Он включил его и протянул мне. Был шум парка - лай собак, крики детей, дождь по листьям и его голос: Смогут ли они найти, удержать и причинить боль, возможно, убийство, любовнику? Она услышала свой собственный голос, пренебрежительный: Нет. Снова его голос, ищущий уверенности: В Неаполе нет любовника, нет мальчика? Снова ее собственный голос, придающий уверенности: Нет. Кастролами коротко нажал на быструю перемотку вперед. Она первой услышала Кастролами: Значит, здесь есть мальчик... Я должен знать. Ее ответ: Да, но незначительный. Снова быстрая перемотка, Кастролами говорит: "Ты идешь спать". Но вы говорите, что это не "существенно"... да? Она сказала, потрескивая на пленке и искажаясь: "Он просто мальчик". Мы встретились в парке... Это ничего не значит. Спрашиваю ее, испытываю ее: ты не будешь тосковать по нему? Услышала, как она фыркнула, тогда я забуду его - возможно, я уже это сделала. "Я верю, что у вас был страстный роман в Лондоне, и что ваши заявления о том, что отношения были бессмысленными, были ложью".

"Я не лгу".

"Как звали мальчика?"

Она не знала, куда он ее ведет. Она увидела, как магнитофон опустился в карман Кастролами, как будто его работа была выполнена. Она сказала: "Эдди".

Кастролами повторил название, прокрутил его. "Эдди... Эдди... и он ничего не значит, и трахаться с ним ничего не значило?"

Итак, он называл ее лгуньей и шлюхой, подразумевая, что она спала со всеми подряд. "Он мне понравился".

"Только он мне нравился?"

"Да, он мне нравился. Ну вот, он мне понравился. В Лондоне он мне понравился. Это грех? Должен ли я пойти на исповедь и выплакаться священнику, у которого рука в промежности? В Лондоне было хорошо. Это не Лондон. Люди уезжают в отпуск, они трахаются в отпуске. Люди ходят на рабочие конференции, знакомятся с другими и трахаются. Люди встречаются в кинотеатрах в незнакомых городах, а потом трахаются. Это ничего не значит, это то, что происходит и ...

Она была прервана. Бумагам разрешили развернуться, фотографию вынули и передали ей. Она держала его. Ее Эдди опирался на ворота, положив руки на верхнюю перекладину. Вокруг него было молодое стадо, они тыкались в него носами и подталкивали. Она почти могла слышать его смех. Она не видела эту фотографию раньше. Она думала, что это могло быть взято с альбома в доме его родителей.

Кастролами скривил губы. "Если бы я была мальчиком, и ты была в моей постели, и я сказала, что люблю тебя, и спросила с лаской, что ты чувствуешь ко мне, а ты сказала, что я ничего для тебя не значу, я была бы разочарована".

Она увидела ловушку, тупик, и подумала, что ее завели в него. Она вернула фотографию. "Зачем ты показал это мне?"

"Потому что ты солгал мне. Этот мальчик играет важную роль в твоей жизни, как и ты в его."

"Нет".

"Лучший мальчик, которого ты когда-либо знала".

"Нет".

"Свободно спать с ним, трахать его, без того, чтобы твоя мать критиковала того, кого ты выбрала".

"Не имеет значения".

"Мы увидим..." Он понизил голос, более театрально, и был небрежен, как в разговоре. Он улыбнулся и поднес фотографию Эдди к ее лицу. "Мы увидим, синьорина Иммаколата, лжете вы или нет. Он, твой ничтожный, ничего не значащий партнер по постели, был схвачен вчера на улице в Форселле. Зачем мальчику было приезжать в Неаполь, если он ничтожен и бессмыслен? Почему он в Форселле? Какова ваша реакция на то, что его забрали?"

"Он не важен. Мои доказательства таковы."

"Еще одна ложь - или правда?"

"Я буду придерживаться выбранного курса".

"Ложь или правда?"

"Я подам в суд, что бы ни случилось..." Большие пальцы Кастролами сделали небольшую прореху в верхней части фотографии, над головой Эдди, а затем, с некоторой формальностью, он протянул ей фотографию. Она знала, чего от нее ожидали. Она сделала это резко, но отвела взгляд в сторону, в окно. Солнце освещало крыши, резервуары для воды и спутниковые тарелки и стояло над горным хребтом. Она знала и рассудила так, что разрыв должен был пройти через середину его лица - лоб, между глаз и вниз по длине носа. Это рассекло бы его губы, подбородок и горло. Она сделала это. Она позволила двум кусочкам упасть на пол. Она сказала: "Я пойду в суд, что бы ни было выдвинуто против меня. Я пойду в память о Марианне Россетти. Пошел ты нахуй, Кастролами."

Он отшвырнул ногой две части фотографии, и Росси подошел, чтобы поднять их и выбросить в мусорное ведро. Кастролами сказал, что ему нужно выйти. Она думала, что он презирает ее, но его не было на кладбище в Ноле.

Она пошла и легла на свою кровать, услышала, как открылась, закрылась главная дверь и повернулся ключ.

Выйдя на Виа дей Кондотти, Лукас понял, почему для встречи была выбрана площадь Испании. Он сошел с главной улицы и прошел мимо домов моды. Это было хорошее место, чтобы понаблюдать за человеком, приближающимся к лестнице, и посмотреть, есть ли за ним хвост. Он оценил, почему они были параноиками в отношении безопасности, и не стал с этим спорить. Он пришел позже, чем хотел бы, но Дак Джонстон разговаривал по телефону более получаса и скормил ему крупицы разведданных, которые не были доступны прошлой ночью. Он считал, что Дак, должно быть, проработал большую часть этого. Дело было не в том, что Лукас восхищался упорным трудом, просто он не мог смириться с тем, что приходится идти на короткие пути и легко отказываться. Он знал больше о мальчике, известном теперь в ссылках как Echo - девушкой была Индия, - достаточно о нем, чтобы оценить его поездку в Неаполь как свинячью глупость, но Echo все равно приложит все усилия - единственные усилия, которые он знал, - чтобы посадить его в самолет, и в кресло, а не в трюм.

Он подошел к фонтану. Он знал, что описание его черт было отправлено заранее, для распознавания. Он не знал, с кем он встретится, или у него не было кода для обмена. Лестница была хорошим местом, потому что за ним можно было наблюдать более чем с четырех и до семи ракурсов. Туристы дурачились в фонтане у подножия, а местные жители ждали, чтобы воспользоваться струей воды для питья. Лукас прошел мимо них и музея, которым был дом Китса-Шелли. Он не занимался поэзией - литературой - или чем-то еще, что выходило за рамки освобождения бедных ублюдков, оказавшихся, как правило, в чьей-то чужой борьбе. Сказал бы, что это был полный рабочий день и... Он начал подниматься по ступенькам. Солнце уже отражалось от каменной кладки, и любая тень была заполнена сидящими подростками... Спасение заложников, переговоры с заложниками, профилирование заложников и координация действий с заложниками были достаточно обширными предметными областями, чтобы завладеть разумом Лукаса.

Он был снайпером в спасательной команде. Однажды он выстрелил боевым патроном на поражение. Он носил винтовку и в полном снаряжении участвовал в боевых действиях почти сотню раз, включая Руби Ридж и Уэйко, но выстрелил только один раз. Смертельный выстрел, но не чистый: мозги, фрагменты черепа и кровь грабителя, пытавшегося прорвать осаду банка в Мэдисоне, штат Висконсин, забрызгали лицо и очки кассирши, которую он использовал в качестве щита, и беспорядок испортил ее платье. HRT из Бюро был вызван, потому что цель пересекла границы штата. Он держал проволочную перекладину на голове преступника более тридцати секунд и выстрелил через секунду после того, как внимание парня переключилось на правый бок и пистолет был выведен из-под подбородка женщины. Это был чертовски удачный снимок, сказали ему остальные члены команды, но жаль, что платье получилось таким. Одному богу известно, что обнаружил бы парикмахер, когда женщина пришла в следующий раз. Он пошел дальше, выбросил винтовку и большой оптический прицел, когда Бюро создало Группу реагирования на критические инциденты.

Как сказал ему один старый руководитель, есть только один способ научиться навыкам ведения переговоров - и он должен был знать о переговорах, если собирался командовать этими людьми. "Найдите строительные краны, " сказал старый руководитель в уголке парка Квантико, " и несколько хороших высоких мостов с большим пролетом".

Самоубийцы поднимались по крановым лестницам и выходили на мостовые дорожки. Лукас потратил два года вечеров, выходных и праздничных дней, чтобы быть готовым к звонку дежурного офицера. Никто в полиции города, округа или штата не стоял в очереди, чтобы подняться на кран и поговорить с психом, который хотел прыгнуть. Краны и мосты были тем местом, где "скалились зубы", как сказал старый руководитель. Не мог потерпеть неудачу с самоубийствами-подражателями и надеяться добиться успеха во времена террористических осад. Способ научиться мягкой, нежной, убедительной речи и разрядить ситуацию заключался в том, чтобы быть сто футов вверх по крановой лестнице, и "клиента" почти не видно, только подошвы его ботинок пятнадцатью дальше. Он встретил интересных людей и услышал несколько интересных историй из жизни, и ему пришлось вызывать доверие, если мужчины и женщины решили встретить новый день и спуститься вниз. Ему никогда не нравилась высота, но у него была отличная работа координатора, новичкам-переговорщикам нужно было хорошо выполнять упражнения, и Лукасу приходилось их выполнять. Лидерство было дерьмовым. Говорили, как он услышал позже, что какие-то придурки лезли наверх и угрожали, и хотели только, чтобы звездный человек поднялся за ними; он приобрел репутацию в Куантико и пригородах столицы.

Наука о спасении заложников была раздавлена в сознании Лукаса, вот почему он ничего не знал о поэзии или о Китсе и Шелли... Он не искал этого парня.

Он достиг вершины. Перед ним предстал большой отель. Соотечественники-американцы высыпали из такси, а персонал кланялся и расшаркивался; другие грузили чемоданы в лимузин. Из своей уборной рядом со станцией Лукас приехал на встречу на троллейбусе, на метро и пешком. Ему не нужно было оправдывать то, что одни называли эксцентричностью, а другие - жалким упрямством. Вперед выступил мужчина. Он был бы совершенно прав, наблюдая, как Лукас пересекает Виа деи Кондотти, поднимается по ступенькам и вытирает пот.

" Вы Лукас? - спросил я.

Никакой теплоты. Вопрос, заданный без энтузиазма, как будто он был камнем в ботинке, клещом, сосущим кровь на ноге, раздражением между щеками. Он не набирал очки, но и не пресмыкался.

"Да".

"Я здесь, потому что мне приказано быть здесь".

"Спасибо, что встретились со мной", - сказал он тихо, но оживленно.

"Я Марио Кастролами из ROS. Прошу прощения, это тот самый...

"Подразделение особого назначения. Я знаю, что такое ROS. " Он не назвал по буквам его полное итальянское название, потому что это было бы, черт возьми, ему известно - и попасть прямо в нос мужчине. Он был злоумышленником.

Кастролами был крепко сложен и имел избыточный вес. Лукас воспринимал его как одного из парней-трудоголиков, которые вкалывали все часы напролет и даже больше, и которые были костяком практически всех правоохранительных структур, с которыми он сталкивался. Они не получили повышения, и им было все равно. И они были заняты, имели четкие приоритеты и потерпели неудачу в светской беседе.

"Это об Эдди Диконе?"

"Так и есть, и Иммаколата Борелли". Лукас мог бы сказать, что это о "Джульетте и ее Ромео", потому что он смотрел фильм во время перелета из аэропорта Кеннеди в Джакарту, давным-давно, но ни один из них не хотел вести идиотские разговоры. Он должен был вести, но осторожно, как будто ветер налетел на него, когда он застрял на каком-то ужасном кране, и смотреть вниз было невозможно. "Мы можем пойти выпить кофе?" Мне сказали, что за зданием парламента есть казармы карабинеров - я думаю, недалеко отсюда - и что в столовой для сержантов подают очень хороший эспрессо. Я представляю, мистер Кастролами, что вы чувствуете себя так, будто вляпались в собачью кашу, и что беспорядок - это я, но кофе в казарме может помочь избавиться от запаха и неприятностей с вашего верха. Я предлагаю, хотя мы и отнимем у вас драгоценное время, больше ничего не говорить, пока мы не выпьем кофе."

У Дака Джонстона были все эти материалы в досье, он мог взломать их и перенести Лукаса на шесть лет назад, что было легкой прогулкой по ставкам ностальгии. Привел его туда не просто так.

Конечно, Лукас знал, где находятся казармы, с какой улицы на дальней стороне Виа дей Корсо, и как добраться туда быстрее всего.

Итак, он руководил. Это был дешевый трюк, но у него не было времени на тонкости. Они обменялись сигаретами, но воздержались от разговоров.

Кармине Борелли уволен. Приклад обрезанного двуствольного дробовика сильно упирался ему в плечо. Он прищурился в ложбинку между стволами и выстрелил снова. Отдача, дважды, прошла рябью по его груди и вверх по шее. Ощущение, охватившее его, было невероятным, и он сбросил годы. Кордит был у него в ноздрях - экстраординарно. Одно дело - воспользоваться пистолетом накануне и почувствовать, как по руке пробегает рябь от ответной реакции, но ружье на плече доставляло чистое удовольствие.

Один мужчина завизжал, крепко ухватился за фонарный столб для опоры, затем начал ковылять к машине. Это было дальше по улице, двери уже были открыты, из выхлопных газов валил дым. Другой мужчина опустился на колени, затем изогнулся и попытался убежать, но был согнут вдвое. Он слышал, как мужчина в машине кричал им обоим, чтобы они поторопились. Кармине Борелли извлек патроны, достал из кармана еще два и зарядил их. У него было трое его собственных пехотинцев дальше по улице, чем машина, и еще двое позади него. Сальваторе с опущенным забралом сидел верхом на заднем сиденье скутера на другой стороне улицы. Никто из пехотинцев или Сальваторе не должен был вмешиваться, если только жизнь Кармине Борелли не подвергалась высокому риску. Он понял, почему мужчина, который пытался убежать, был согнут: чья-то рука схватила его за бедро, а коричневые брюки были заляпаны кровью. Два выстрела с двадцати метров и два попадания. Двое мужчин завели машину, и она с ревом умчалась прочь, колеса завизжали, когда ее развернуло вправо. Поблизости было несколько больниц, куда можно было отвезти пассажиров, но Инкурабили на виа делла Сапиенца была ближайшей. Хорошая больница, где родился его Паскуале и куда он отправил многих мужчин.

Улица была пуста, теперь была заполнена. Женщина остановилась, поставила свою сумку с покупками на тротуар, присела, подобрала два выброшенных ящика и отдала их ему. Он коротко поцеловал ей руку. Она собрала свои сумки и пошла дальше. Мужчина заполонил дверь бара и кричал: "Да здравствует камионист! " и за его спиной раздались аплодисменты.

Кармайн увидел, как Сальваторе отъезжает по улице. Он знал, что те, кто был ранен, теперь будут жить в смертельном страхе, что Сальваторе придет за ними. Дело касалось того, что пиццерия заплатила за охрану магазину на этой улице между виа Чезаре Росаролл и виа Карбонара, который продавал свадебные платья. Кармине Борелли понял, что его внучка, о которой больше не говорят без плевка на асфальт, установила пиццу на пятьсот евро в месяц: куриное дерьмо для клана Борелли, мелочь. Предыдущим вечером, рано утром он узнал, что люди из клана Миссо или клана Мацарелла - было неясно - сказали владельцу магазина, что они возьмут на себя охрану, а оплата составит семьсот пятьдесят евро в месяц. Если бы он ослабел, если бы этому позволили случиться один раз, если бы увидели, что он не может сражаться, чтобы защитить то, что у него есть, клану Борелли пришел конец, он был мертв и похоронен, забыт. Итак, он достал дробовик из тайника, где он пролежал более двадцати лет, снял влагонепроницаемую промасленную упаковку, зарядил патроны и нашел старое пальто с внутренним карманом, где можно было спрятать дробовик. Он был на тротуаре, когда мужчины пришли, чтобы забрать семьсот пятьдесят евро или облить бензином запасы платьев в магазине. Он думал, что отправил второе сообщение.

Еще один крик: "Forza Il Camionista. " Он подтвердил это, легким взмахом руки. Скутер вернулся на улицу. Сальваторе объехал бы квартал, чтобы посмотреть, не осталось ли еще людей в машинах, ожидающих приказа вмешаться - это был старый друг, который кричал - и шлем задрожал. В этот момент опасности больше не было. Рука в перчатке протянулась, выхватила дробовик, и скутер исчез, затерявшись в потоке машин. Владелец магазина был у него за спиной, с висячим замком, который крепил стальные ставни к петле в тротуаре, но Кармайн отказал ему в разрешении закрыться на день, потребовал, чтобы он оставался открытым - его отправленное сообщение будет подкреплено этим жестом. Он ушел.

Сейчас они прибывали в больницу, вероятно, в "Инкурабили", и спешили ко входу в "Пронто Соккорсо", который находился рядом с общей хирургией, где они были опытны в извлечении пуль и дробинок. Это было недалеко от травматологического отделения - необходимо, если раны были серьезными - и часовня находилась рядом с моргом - хорошая планировка и удобно. Первый профессиональный человек, которого он нанял, был из той больницы.

Шестьдесят шесть лет назад: город голодал, женщины собирали одуванчики и маргаритки, чтобы сварить суп, дети собирали лепешки с прибрежных камней, а мужчины развешивали сети, чтобы поймать певчих птиц для ощипывания. Кармайн и Анна Борелли сколотили свое первое состояние на публичных домах. Не все женщины, которые находились в камерах с американскими солдатами, были замужем. Им нужно было есть, поэтому спущенные трусики и открытые бедра были единственной валютой, которая у них была, но американцы пошли дальше. Кармине Борелли нанял профессора из больницы, и за плату за каждого пациента в размере десяти тысяч лир выдающийся врач восстанавливал девственность незамужних, а Кармине получал пятнадцать процентов от гонорара. Этот профессор благополучно доставил Паскуале в мир.

Сначала он шел туда, где мог принять душ и переодеться, затем принимал еще обезболивающих таблеток, потому что не хотел, чтобы люди в Форселле видели, как он хромает. Чистый, он пошел бы домой. Он верил, что у него все получилось, верил также, что он на беговой дорожке, бегает, и не знал, как долго в таком темпе он сможет продержаться.

Раз в неделю, регулярно, как часы, Давиде запирал дверь своей квартиры на третьем этаже "Паруса" и садился в автобус. Это перенесло его из зоны архитектурного бедствия, которой была Скампия, в Неаполь, и там была заученная последовательность мест встреч: крутой подъем по фуникулеру с виа Толедо, парикмахерская для джентльменов на корсо Умберто, паблик джардини перед королевским дворцом Бурбонов, открытые бастионы замка Ово или одна из известных кофеен города. Когда он был в любом из этих мест, с кассетами в потайных карманах, вшитых в пояс его брюк, он был Delta465/Foxtrot, с записями и кассетами.

В то утро он сидел в автобусе.

Он не был безрассудным, не шел на ненужный риск, сохраняя тайну своей двойной жизни, и не испытывал страха. В обеих своих личностях - Давиде и Delta465 / Foxtrot - он понимал, что участь агента AISI, если его раскроют, - смерть. Не подлежит обсуждению. Если бы обнаружилось, что в "Парусе" жил человек из Информационного агентства международной безопасности, смерть была бы неминуемой, заранее причиняя много боли. Он жил с угрозой. У него был раздробленный разум, и он мог держать страх на расстоянии вытянутой руки. Это гарантировало, что он был агентом качества и ценился своими кураторами. Ему нравилось встречаться с ними в вагоне фуникулера, в парикмахерской или в саду, и он спрашивал об их детях, и ему рассказывали об их каникулах - выдуманных, конечно, но это позволяло ему чувствовать, что он находится в семье, что было важно для него. Они дали ему номер для вызова в Апокалипсис, но он сомневался, что когда-нибудь воспользуется им. Он понятия не имел, какой могла бы быть его жизнь вне "Паруса" и без еженедельных собраний.

Нечего сообщить на той неделе. Ничего, что могло бы заинтересовать мужчин и женщин, которые встречались с ним. Их интересовали только материалы высокой важности. Он не видел через свои навязчиво отполированные окна ничего из этой категории. Он также не верил, что что-либо было на пленках с камер в его гостиной или с аудиокассет, подключенных к микрофонам, встроенным во внешнюю стену. Расположение его квартиры, куда со второго этажа поднимался один пролет, а с четвертого - другой, было выбрано не случайно: это было место встречи - мужчины останавливались, разговаривали и почти не обращали внимания на вымытые окна, ревущий телевизор и старика, развалившегося в кресле спиной к дорожке. На той неделе он не знал ничего, что могло бы заинтриговать его кураторов.

Она не была дурой. Анна Борелли была столь же искусна в избавлении от хвоста, как и любой мужчина вдвое, на треть или четверть ее моложе. Она снималась в двойном исполнении, в витринах магазинов, последней села в троллейбус на Корсо Умберто, вошла в церковь Сан-Лоренцо Маджоре через главный вход и вышла через узкую запасную дверь. Только когда она убедилась, что за ней не следят или она потеряла его, она направилась к месту встречи. Она несла наполненный пластиковый пакет для покупок.

Она была еще одной пожилой дамой, державшей смерть в страхе, возможно, еще год или всего месяц, и она была одета в черное от чулок до шарфа. Она была незамеченной. Она позвонила в колокольчик. Ее пропустили через высокие ворота. Она пересекла двор, заваленный разобранными машинами, и дверь распахнулась, когда она ткнула в нее носком ботинка. Она находилась внутри здания, которое когда-то было автомастерской, а теперь превратилось в место, куда свозили и разбирали украденные Mercedes, BMW, Audi'ы и лучшие модели с заводов Alfa и Fiat. Детали отправлялись в Молдову или Украину, а затем перемещались дальше на восток. Это был отличный бизнес, но теперь он дал сбой, и двор был пуст, если не считать скутера, прислоненного к боковой стене. Здание казалось пустым, если бы не сигаретный дым, который вился из-под внутренней двери.

Затем ее встретили.

Она показала Сальваторе, что она принесла. Там были хлеб, сыр, два ломтика дешевой обработанной ветчины, два яблока, три маленькие бутылки воды и утренний выпуск Cronaca di Napoli - на первой странице была фотография мужчины, распростертого мертвым, наполовину в канаве, возле бара. Она этого не читала. Она думала, что к этому времени ее муж должен быть дома. Она одобрила то, что он планировал сделать, и она была бы признательна, если бы он сидел в своем кресле рядом с ней, он был бы чистым и не вонял, как обычно. У Сальваторе была камера на столе, а мужчина, который ехал на скутере, растянулся на диване и спал, с пистолетом на полу возле его головы.

В задней части был коридор, а рядом с ним - кладовая.

Люк был поднят, и факел посветил вниз.

Через отверстие дыры поднималась вонь. Она увидела, что на мальчике был капюшон, он был связан, а его руки были за спиной. Она вспомнила его в своей гостиной, его простоту; вспомнила также, когда Иммаколата, ангел ее мужа, была в той же комнате, сидела в том же кресле, пила из того же набора чашек и ела с того же набора тарелок. Она вспомнила мальчика, его почти застенчивую улыбку, прилив благодарности, когда ему сказали, что мужчина приедет, чтобы отвезти его в Иммаколату. Она не испытывала сочувствия.

При свете фонарика было видно изменение цвета у него в паху. Она не испытывала сочувствия к женщинам в своих борделях, которые заразились сифилисом от американских офицеров и были вынуждены рассказывать своим мужьям о болезни, которую они переносили. Она не испытывала сочувствия к тем, кто овдовел, когда они с мужем совершали восхождение, но других оттеснили в сторону, или к Габриэлле, когда роды Винченцо и Джованни были сложными и жестоко болезненными, или к Кармине, когда его трижды возили в Поджореале. Она даже не испытывала сочувствия к самой себе.

Она наблюдала.

Сальваторе закатал капюшон так, чтобы он закрывал рот и ноздри, но закрывал глаза. Он снял перевязывающую ленту, и молодой человек, Эдди, вскрикнул от боли, потому что это произошло без предупреждения, но затем - так быстро - его лицо успокоилось. Анна Борелли поняла. Затем Сальваторе расстегнул наручники и позволил ему, Эдди, провести пальцами по запястьям и восстановить кровообращение. Она задавалась вопросом, был ли он Эдмондо или Эдуардо. Затем руки были соединены перед его талией, и наручники были снова надеты. Анна Борелли подумала, судя по его лицу и небольшим жестам, что он был бойцом - для нее это не имело значения.

Она передала вниз ведро и газету, которую принесла.

Она немного знала английский от американцев. Сальваторе сказал молодому человеку, что он должен пользоваться ведром, что он может поесть, что он должен снова надевать капюшон на голову каждый раз, когда слышит движение за люком. Если бы он этого не сделал, его бы избили. Ведро стояло в углу. Камера была у Сальваторе. В руки молодого человека была вложена первая страница газеты, обращенная к объективу, и он поднял ее вверх. Фонарик был выключен. Анна Борелли подумала тогда, что Сальваторе набросит капюшон и немедленно сделает снимок. Вспышка осветила бункер, и белое лицо, шрамы на нем и пятна крови - их легче разглядеть во вспышке, чем в луче фонарика.

Когда фонарик снова включился, колпак снова был на месте.

Газета была оставлена рядом с ведром. Еда была в пластиковом пакете рядом с коленом молодого человека. Анна Борелли увидела уши и пальцы молодого человека, пятно у него в промежности и не почувствовала сочувствия. Однако она признала, что не знала, как отреагирует ее внучка - каким будет ее ответ на давление, когда оно усилится.

Сальваторе выбрался наружу, люк вернулся на место, и засов был задвинут на место.

Засунув язычок от камеры в бюстгальтер, Анна Борелли отправилась в офис адвоката семьи.

Кастролами наблюдал. Он думал, что это представление для него и ни для кого другого. Он сидел в столовой на втором этаже казармы, перед ними стоял кофе и тарелка со сладким печеньем. Вращающаяся дверь была распахнута, и офицер - вероятно, марешьялло - вошел, огляделся, увидел мужчину, Лукаса, и подошел к нему, широко раскрыв руки. Объятия, поцелуи - и Кастролами показалось, что он увидел слезы. Не Лукас, который плакал, и не Лукас, который целовался.

Речь шла об установлении полномочий. У офицера были небольшие шрамы на лице, и он тяжело ходил, как будто его левая нога имела старую травму. Ему было бы чуть за сорок, пухлый, с одутловатым лицом. Он цеплялся за Лукаса.

Это было объяснено.

Офицером был Марко. Он служил в отряде карабинеров, дислоцированном в иракском городе Насирия. Он спал в помещениях, используемых отрядом, в здании, которое когда-то было офисом местной торговой палаты. В нападении смертника на него участвовал автоцистерна, начиненная взрывчаткой. Семнадцать карабинеров были убиты, и еще больше получили ранения. Марко получил перерезанные сухожилия на правой ноге от шрапнели, а в лицо ему попали осколки стекла. Он отправился домой, выздоровел и потребовал, чтобы его вернули в его подразделение. Он вернулся в Насирию... Кастролами услышал историю и подумал, что она рассказана хорошо и спокойно. Он ждал, чтобы узнать его назначение.

Столовая наполнилась. Невысокий парень рядом с Кастролами, теперь освобожденный от объятий и поцелуев, как показалось Кастролами, счел это необходимой помехой и был бесстрастен.

"Я вернулся, чертовски глупый поступок с моей стороны - все мне так говорили, - но я вернулся. У нас был аванпост дальше по дороге, и в тот день, когда эти ребята должны были получить недельный паек, там также проводилась поисковая операция. Просто один из тех дней, когда расписание сбивается, и люди думают, что это не имеет значения. Следствием стало сокращение численности эскорта, принимавшего пайки. Нас было трое, итальянцев, и два грузовика. В нас попали. Они запустили РПГ в двигатель моего автомобиля и сбили нас с дороги. Водитель, иракский мальчик, был убит. Грузовик впереди просто продолжал ехать. Меня похитили."

В переполненном зале Кастролами не услышал, как прочистили горло, как хрустнули суставы человека, когда он перенес вес с одной ноги на другую, как высморкался нос, как тяжело опустили чашку на блюдце или как загремели столовые приборы. Лицо Лукаса ничего не выдавало.

"Меня быстро уволили - быстро, незамедлительно. Был бы уже далеко позади к тому времени, когда силы реагирования вернулись бы туда... Меня держали четырнадцать дней. Они не хотели выкупа, не хотели грузовика с долларами, не хотели заявления о намерении уйти от нашего правительства. Они сказали мне, что хотят обмена пленными, их людьми, которые находились в Абу-Грейбе под американской юрисдикцией. Через четырнадцать дней они получили сообщение. Сделки нет. Они были готовы прикончить меня - это была бы работа ножом, обезглавливание. Я думал, что они убьют меня той ночью. Это были четырнадцать долгих дней - совсем другое значение слова "долго", чем я знал раньше, как годы и как ад. Парни, которые ворвались, были из оперативной группы 145, потому что у нас, итальянцев, не было такой группы. Они вышли из лагеря "Анаконда" на базе Балад. Этот человек - мистер Лукас - осуществлял координацию. Он объединил то, что принесли активы, с допросом заключенных и разведкой, и сделал это правильно. Я обязан ему своей жизнью. Я должен быть твердокаменным ублюдком, но вид этого маленького коротышки и осознание того, что он сделал для меня, его мастерство, заставляет меня хотеть, блядь, плакать. У меня так и не было возможности поблагодарить его там. У нас, итальянского контингента, не было такого человека в Ираке. Мне очень повезло, что он был в стране, в Министерстве обороны, и попал в мою ситуацию. Большая удача, потому что он лучший. Я видел его на расстоянии, а потом он исчез, но ребята сказали мне... Что я говорю, если он в городе, если какой-то бедный ублюдок проходит через то, через что прошел я, тогда к черту протокол и, блядь, слушайте его."

Аплодисменты забрызгали столовую.

"Мы можем выбраться отсюда?" Тихо спросил Лукас, стоя рядом с Кастролами.

"Это был твой призыв прийти", - сказал Кастролами.

"Кто-то подумал, что это хорошая идея. Главный шишка в компании, в которой я работаю, натолкнул бы его на файлы."

"Может быть, это было не так, а может быть, это была - хорошая идея".

Он расстался с ветераном - и Кастролами подумал, что Марко теперь выполняет какую-то негласную работу по связям в парламенте, но никогда не забудет. Лукас выдержал последнее, неловкое объятие, затем направился к двойным дверям, а кофе так и не был выпит. Они шли по коридорам и спускались по лестничным пролетам. Они вышли на улицу, двигаясь быстро, как будто оба мужчины хотели, чтобы их засняли в месте, сладком на сентиментальности.

"Полагаю, я должен извиниться, но это считалось хорошим, чистым и быстрым способом установления учетных данных - например, их быстрого отслеживания".

"Не могли бы вы устроить нечто вроде кабаре в других местах, в других городах?"

"Боюсь, что да, довольно много. Я приношу извинения - это трюк и уловка. Не в моем стиле, но..."

"Отдай это мне", - потребовал Кастролами.

Лукас сказал: "Я не вмешиваюсь и не играю в ранг и родословную. Внутри было всего лишь резюме, и, чтобы сэкономить ваше время и чью-то еще идею, если меня пригласят, я приду. Если требуется мой совет, я предлагаю его. Других условий нет, и другой повестки дня тоже."

"Предупреждаю вас, мы движемся в разных направлениях".

Лукас смотрел на свои ноги, когда они шли. "Когда это вообще было по-другому?"

"Я не беру на себя никаких обязательств перед тобой, посторонним".

"Сомневаюсь, что на вашем месте я бы так поступил".

*

В камере не было воздуха, и тепло задерживалось в ней. Если бы ее обвинили в краже из магазина, краже сумок или нападении при отягчающих обстоятельствах, Габриэлла Борелли сидела бы в одной камере с пятью другими, даже с девятью. Но она была особенной, имела статус, была приговорена к одиночному заключению. Ее препроводили обратно в камеру, и жар повеял на нее, когда дверь была не заперта, окутал ее, когда она закрылась за ней. Солнце поднималось и играло прямо на окне. На нее падали искаженные тени от света, падающего на решетку.

Встреча с ее адвокатом, Умберто, прошла безрадостно.

Она почувствовала его потрясение, когда он увидел ее с цепями, пристегнутыми к наручникам на запястьях. Он бы услышал их грохот, когда ее вели по коридору в комнату для допросов, и она почувствовала бы, что он испытывает личную боль за нее, а также что его худшим кошмаром было бы носить эти цепи, спать в камере, подобной ее, и ходить не по Трибунали или Дуомо, а по прогулочному двору. Он приложил к носу носовой платок, пропитанный одеколоном. Они сняли с нее цепи, когда она была готова сесть напротив него.

Верил ли он, что совещание по делу между обвиняемым и адвокатом проходило без электронного аудионаблюдения? Он этого не сделал.

Верила ли она, что микрофон не был подключен к комнате, ее мебели, стенам, потолку и электрооборудованию? Безусловно, она этого не делала.

Это была странная конференция - она плюхнулась на двухъярусную кровать на приподнятом бетонном основании. Она сбросила сандалии, которые ей выдали, расстегнула блузку, которая была порвана, когда они повалили ее, и расстегнула молнию на юбке, которая задралась, когда она лежала на земле, но от жары не было никакого облегчения. Умберто достал пачку сигарет, папиросную бумагу для скручивания, но без рассыпчатого табака, и два коробочка спичек. Сигареты были между ними, и у каждого был набор спичек. Он разделил бумаги так, чтобы у каждого из них было по половине. Они провели конференцию по делу .

Он спросил ее, все ли у нее в порядке, и она ответила, что да.

Он написал каракулями насекомых на клочке бумаги: "Мальчик, любовник Иммаколаты, приехал из Англии, чтобы найти ее. Был адрес via Forcella. Священник отправил его к Кармине и Анне. Он подтолкнул к ней листок, и она прочитала его, затем скомкала и положила в пепельницу из фольги, стоявшую между ними.

Она написала: "Он был глупым?" Был ли он невежественным? Она показала это ему, затем смяла и бросила вместе с другим.

Они закурили сигареты и позволили зажженным спичкам сжечь бумаги в пепельнице. Сложился определенный ритм.

Были ли у нее жалобы на то, что он должен обратиться к властям? Она этого не сделала.

Он ничего не знал, встретил Иммаколату в Лондоне, любил ее, ничего не знал. Кармайн взял ситуацию под свой контроль. Он послал за помощью.

Какой контроль? Какая помощь?

В пепельнице сгорело еще больше бумаги.

Была ли еда удовлетворительной? Это было.

Это контроль через лидерство. Это для предотвращения сепаратистов и вторжения. Он послал за Залпом.

С какой целью?

От бумаги поднимался дым. От сигарет вилось еще больше дыма.

К ней относились с уважением? Она была.

Кармайн считает, что мальчика из Англии можно использовать как рычаг давления на Иммаколату. Сальво забрал мальчика, удерживает его в Саните. Кусочки его тела будут отправлены Иммаколате, если она не откажется от своих обвинений.

Я сомневаюсь, что эта сучка согласится - но хорошо использовать мальчика. Окажите на него давление. Что еще важнее, найди эту сучку, пристрели ее, поставь клеймо на ее лицо.

В этой заметке она позволила эмоциям вырваться наружу: ее почерк был быстрее, крупнее, а ответ занял обе стороны листа.

Он спросил ее, что ей нужно. Она сказала, что у нее была одежда, портативный электрический вентилятор, радио и несколько журналов.

Что еще?

Используй мальчика с ножом. Убей эту суку.

Чего еще она хотела? Она не сказала, что ее любовь должна быть передана ее мужу, Винченцо в Лондоне, Джованни или Сильвио. Она не говорила ни о своих родителях со стороны мужа, ни о Сальваторе... Она сказала, что ей нужна пара ее собственных туфель и еще больше зубной пасты. Вместе они проверили, что все бумажные листы сгорели дотла, затем затушили сигареты в пепле. Он встал, постучал в дверь, и вошел сопровождающий. Наручники снова были надеты на ее запястья. Она не поблагодарила его за то, что он попал в женскую тюрьму в Позилиппо: она заплатила ему, и он разбогател за счет семьи.

Теперь она сидела в камере.

Она бы сама перерезала горло своей дочери.

Она бы сама отрезала уши, пальцы и нос английскому мальчику, любовнику ее дочери. Больше всего Габриэлла Борелли ненавидела отстранение от власти, потерю авторитета. Она должна разыгрывать сценку с сигаретной бумагой через стол. Ее захлестнул гнев, но она была ограничена стенами камеры размером три на два метра. Она ничего из этого не могла сделать сама. Она встала с кровати. В ярости Габриэлла Борелли ударилась лбом о стену, покрылась синяками и царапинами от граффити. Она не заботилась об одежде, электровентиляторе или обуви. Она хотела смерти своей дочери.

Пожилая леди ждала его. Она сидела в его кабинете среди гор бумаг и папок, которыми занимался Умберто. Когда он вернулся из Позилиппо - и он пил кофе в кафе Гамбринус, где его приветствовали старые друзья, защитники других кланов, - она была перед его столом. Невероятно, но она ничего не сказала. Она вручила ему маленький конверт, затем встала, огляделась вокруг, как будто искала тушу мертвой кошки, и ушла. Он разорвал конверт, достал блокнот с памятью камеры, затем позвал своего секретаря Массимо. Молодой человек был его племянником, пользовался его доверием. Он сказал Массимо взять деньги из кассы для мелких покупок и пойти в магазин фотоаппаратуры на Корсо Витторио Эмануэле - ехать долго на автобусе, но там было мало шансов, что его продавца узнают, - купить портативный принтер и принести его обратно. Если клан пал, пал и Умберто. Ему так трудно поверить, что милое личико Иммаколаты - всегда его любимицы - может заставить его пасть, и пасть далеко.

Она все утро разговаривала с заместителем прокурора, приехавшим из Неаполя. С каждым анекдотом и каждым доказательством она обнаруживала, что старая преданность ослабла, распалась. За несколько дней до этого она обняла своего брата Сильвио за то, что он приехал в Каподичино, забрал ее, перевез в Нолу и обратно. В то утро она перечислила все известные ей случаи и готова была поклясться в этом под присягой, что Сильвио разъезжал на своем скутере по городу, распространяя пистолеты и боеприпасы. Она проткнула его насквозь. Она опознала оружие тайники, которые он посетил, люди, у которых было собрано оружие, и те, кому оно было передано. Катушки с пленкой повернулись. Она видела через стол мрачное удовлетворение на лице заместителя прокурора. Она чувствовала к своему младшему брату не больше привязанности, чем к остальным, и никакой - к своей матери. Она не думала о своем отце. Она сохранила в своем сознании центральный образ своей подруги. Осуждая свою семью, она увидела черты Марианны Россетти. В ее сознании не было другого лица. Никакая другая дружба не была "значительной". Я пойду в суд, что бы там ни было. В то утро она почувствовала растущее расслабление в квартире, как будто был разрушен барьер. К ней не относились с таким же подозрением, почти враждебностью.

Когда они прервались, заместитель прокурора на кофе, а она на сок, она встала и потянулась, чувствуя, что ее футболка задралась выше пупка, затем направилась к Росси. Он был на балконе, через открытые двери, сидел в мягком кресле из ротанга, просматривая газету. Она могла сражаться, как это было с Марио Кастролами, царапаться. Она тоже могла улыбаться, сверкать глазами и быть послушной. "Пожалуйста..."

"Да?" Росси поднял на нее глаза. "Что тебе нужно?"

"Ты бегаешь - для физических упражнений?"

"Да".

"Пожалуйста... Могу я баллотироваться? Здесь царит клаустрофобия. Я бы хотел побегать - если это разрешено, но у меня нет одежды - я был бы так благодарен, если бы мог."

"Не понимаю, почему бы и нет. Позвольте мне рассказать об этом."

"Спасибо тебе".

Почему она хотела баллотироваться? Не для фитнеса. У нее не было проблем с весом, она была молодой и здоровой. Она верила, что если бы могла бегать по тротуару, как это делали другие женщины, она сделала бы еще один шаг к изменению своей жизни. Она выпила сок, который принес ей Ореккья, снова села за стол и рассказала о Сальваторе, Иль Пистоле, которому она понравилась, который хотел с ней переспать и, возможно, хотел на ней жениться. Она тоже ударила его стилетом, глубоко вонзив его. В диктофон была вставлена еще одна кассета. Она не думала ни о чем незначительном или бессмысленном.

В доме не было собаки, с которой мог бы гулять Артур Дикон. Лучшее, что он мог сделать, это позаимствовать у своего ближайшего соседа, жизнерадостного золотистого ретривера. Ему нужно было выйти из дома, размять ноги и пообщаться с кем-нибудь - или с чем-нибудь - без осложнений. Бетти взяла выходной на день и предупредила их, что это может занять неделю. Он чувствовал себя зажатым, как и в последние месяцы в офисе water-board, и собака была своего рода терапией против беспокойства - мучительного - об Эдди. Они не спали, ни один из них, прошлой ночью. Мог бы снова провести собаку по петле переулков и уздечек, но почувствовал, что ему следует вернуться домой. Он оставил собаку у соседей, недалеко от бунгало Дина Веймаута, и протопал последние сто ярдов до своего дома. Через заднюю дверь, конечно, потому что его грязные ботинки хранились в подсобке. Он жил довольно скучной жизнью, упорядоченной, предсказуемой и занудной, так что на полке было место для грязной обуви, и еще одно место на другой полке для просто грязной обуви, и место в шкафу для чистой обуви - это было настолько скучно, насколько это вообще возможно. Он собирался крикнуть: "Привет, это я, я вернулся", но не стал. Кто еще это мог быть? Королева? Папа римский? Усама бен Ладен, черт возьми? Он ничего не сказал, но, снимая обувь, услышал голос своей жены, акцент, который она использовала на работе, со всеми гласными и согласными на месте.

Она сказала: "Я благодарна, мистер Джонстон, благодарна больше, чем могу выразить словами, и мой муж... Да, пожалуйста, сделайте это, пожалуйста, оставайтесь с нами на связи в любое время дня и ночи... Могу я задать вам один вопрос, мистер Джонстон, только один?... Спасибо... Почему, мистер Джонстон, вы делаете это для нас?... Возможно, да, а возможно, и нет, но спасибо вам."

Он услышал, как положили трубку. Он услышал, как она подавилась, похожая на всхлип, и не мог вспомнить, когда в последний раз слышал или видел свою Бетти в слезах - не поверил бы этому, если бы не услышал, как она захлебнулась. Он снял туфли, поставил их на нужную полку, зашел внутрь и обнял ее за плечи. Она все еще стояла у столика в прихожей, лицом к молчащему телефону.

Она сказала: "Это был мистер Джонстон. Он говорит, что его зовут Дак, но я ему не потакаю. Он создает то, что он называет "профилем" Эдди."

"Не знаю, смог бы я".

"Он говорит, что Эдди был похищен, и есть вероятность, что он в руках организованной преступной группировки. Этот, называемый Каморрой, находится в Неаполе. Скорее всего, девушка, о которой говорил Эдди, Иммаколата Борелли, из криминальной семьи, причем очень успешной."

"Боже, бедный Эдди - невинный человек за границей".

"Становится все чернее. Девушка явилась с повинной в качестве государственного свидетеля против своей семьи. Эдди, наш Эдди, ворвался туда - в высшей степени невинный, но и в высшей степени невежественный, я не знаю, что хуже, - и мистер Джонстон говорит, что они попытаются использовать его пленение, чтобы убедить девушку отказаться от своих показаний. Он хотел знать, как Эдди выдержит экстремальное давление и стресс - он не сказал "пытки", но я думаю, что именно это он имел в виду, - и эта информация поможет в создании профиля. Я сказал, что он был просто обычным, немного ленивым и немного упрямым."

"Обычно осведомленный, добрый, не очень амбициозный".

"Без злого умысла. Я так и сказал. Это было почти так же, как если бы я писал его некролог для западной ежедневной прессы. Я сказал, что он был милым парнем, порядочным и уравновешенным, но у него было не слишком много воображения. Его собственная мать, недооценивающая его."

Она коротко шмыгнула носом, моргнула, и слабость, похожая на слезы, исчезла. Артур Дикон крепко держал ее. Ее глаза все еще были прикованы к телефону.

"Мужчина прилетел в Рим. Мне не сказали его имени. Его называют координатором, и он работает на внештатной основе в компании мистера Джонстона. У него есть опыт работы в ФБР, и он был в Ираке по заданию американских военных. Он эксперт по освобождению заложников, будь то путем переговоров или применения силы. Это все из-за Дина. Дин хорошо отзывался об Эдди. Я нахожусь в областях, которые я не понимаю, но я думаю, что это своего рода семья - Дин Веймаут, люди, которые работают в этой компании на любом уровне важности, и человек, который едет в Неаполь. Это похоже на братство взаимной поддержки из-за ужасных мест, в которых они работают. Эксперт - он так же хорош в своей работе, как и любой другой в мире, говорит мистер Джонстон."

"Мы должны быть сильными, и молиться, чтобы Эдди был таким".

"То, что мистер Джонстон также говорит, мы должны надеяться, мы должны верить, и мы должны понимать отчаянную природу ситуации, в которой находится Эдди. И мистер Джонстон говорит, что мы не должны на него сердиться. Это естественная эмоция, крайний гнев за то, что он стал причиной наших страданий. Эдди, возможно, не самая яркая звезда, но он не сделал ничего плохого, ему нечего стыдиться. Этот эксперт, координатор, привык действовать там, где правительства запутываются в бюрократии и помпезности и охраняют территорию, говорит мистер Джонстон, и обходить их всех стороной. Но он не фланелирует."

"Ты проживаешь почти всю жизнь, затем в твой уютный мирок приходят люди, о существовании которых ты и не подозревал. Я не пытаюсь быть глубокомысленным, но теперь мы делим с ними пространство."

"Он говорит, что положение Эдди "трудное". Он собирается звонить нам дважды в день и пообещал, что все вопросы, которые он задаст, имеют отношение к профилю. Я спросил его, почему. Он сказал, что люди взбираются на горы, потому что они там, пересекают пустыни, потому что они там, ввязываются в проблемы, потому что они там. Он ничего не упоминал о деньгах... Я боюсь за Эдди."

Артур держал ее, не мог сделать это крепче.

"Что важнее? Что девушка дает свои показания или жизнь нашего Эдди? Я не прошу у тебя ответа."

Они шли, не разговаривая, выпили кофе и прошлись еще немного, не разговаривая, и выпили вторую чашку кофе. Лукас знал, что выставка в столовой оставила кислый привкус во рту Кастролами, но это было проще сделать таким образом, чем объясняться самому.

Ближе к концу второй порции кофе в баре, выходящем окнами на большую площадь Пьяцца Венеция, где кофе стоил дороже, чем еда, Кастролами высказал свое недовольство: "Мистер Лукас, это было нечестно".

"Если ты хочешь, чтобы так и было".

"Подтекст - ты выигрываешь их всех".

"Я много выигрываю".

"Не все".

"Я мог бы посадить тебя на самолет Alitalia big bird, и ты был бы сейчас посреди Атлантики, и я мог бы отвезти тебя в трейлерный лагерь в Арканзасе или Алабаме, и я мог бы вывезти семью морского пехотинца, рейнджера или военного водителя грузовика, которому не исполнилось девятнадцати лет, которого похитили и убили, потому что я не спас его. Я мог бы это сделать, если бы это помогло вам."

"Ты не выиграешь их все".

"Я теряю людей, да. Я пытаюсь победить. Я не прошу рожок для обуви. Я всегда рядом, если могу помочь, и я пытаюсь победить."

"Что удерживает тебя в игре?"

Лукас сказал: "Это то, что я знаю - обо всем, что я знаю".

Протянулась рука, ударила Лукаса по лицу - довольно сильно, но не злобно и не игриво. Лукас полагал, что сказал правильные слова, правильные вещи в нужное время, но это тоже было его умением. Однажды, если позволит время, он поработает над искренностью - над тем, что реально, а что нет.

Кастролами сказал: "Мы должны пойти и увидеть ее. Тогда, может быть, вы сможете лучше судить о том, что происходит с мальчиком."

*

Он поел, воспользовался ведром и выбросил капюшон. В центре его внимания была ненависть и потребность в контроле, и Эдди удержал это. В темноте вокруг него царила тишина.

Жалость к себе, которая не была бы контролем, проклинал то, что он сел в самолет, когда думал, что ему "повезло", проклинал то, что он сел в поезд, идущий на юг, проклинал то, что он нашел священника в большой церкви, который, рассеянный и, казалось, безразличный, сказал ему, где найти семью его Мака - и проклинал то, что он задержался над тортом, пока за человеком посылали. Любое ругательство было жалостью к себе. Он бы не повернулся спиной к Иммаколате - не хотел и не мог. Он перепутал это в своем сознании - лицо, которое было источником ненависти, и лицо Иммаколаты, а она смеялась, делясь с ним своим счастьем. Он смешал эти два понятия, но ненависть имела большее значение... Он не должен терять контроль.

Он не мог стоять в бункере, не мог ходить, не мог избавиться от запаха ведра, не мог позволить своей голове опуститься.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

10

Перед Эдди встало новое решение. Неделю назад вопрос заключался в том, ставить ли Шекспира или Агату Кристи со своим классом, пить британское горькое или чешское светлое пиво, есть макароны или восточные блюда, провести ночь с Иммаколатой или отправить ее домой, положить белое в стиральную машину или шерстяное. Важные решения, но все в прошлом.

Как снять пару запертых наручников с его запястий, практически в полной темноте, была проблема, которая требовала решения.

Он сомневался, что там будет анестетик - в лучшем случае, спирт или йод, чтобы сохранить порез чистым. Это может быть студент-медик, мужчина, который режет курицу для ужина своей семьи - мясник - или любой ублюдок с улицы. Ему сказали, что его уши, пальцы, ладонь и пенис станут фишками в переговорах, и это казалось достаточно веской причиной, чтобы поработать над запертыми наручниками. Ничего не делать? Это, черт возьми, не вариант.

Как это сделать? Он не знал.

Он обыскал все помещение в поисках проволоки, затем прошелся по каждой стене, надеясь найти вбитый гвоздь. Он присел под потолком и разгладил поверхность руками, но там не было ни гвоздей, ни крючков, ни проволоки. Они устроили Холокост в школе. Там были загруженные из сети фотографии сцен повседневной жизни в Освенциме-Биркенау, Бельзене и Треблинке. Казалось, что это долгий путь от шестиклассного колледжа на северо-западе Уилтшира, пока дождливым февральским днем во вторник 1998 года туда не привели старика. Он ребенком побывал в лагерях и выжил, а полвека спустя стал свидетелем. У него был вытатуированный номер, чтобы доказать это, и он закатал рукав, чтобы показать это. Класс видел фотографии толп, бредущих очередями с чемоданами и свертками, держащих своих детей за руки, к газовым камерам. Еврей говорил о смерти, о ее неотвратимости. Мальчик Робинсон - самоуверенный маленький ублюдок - спросил еврея: "Почему они все просто приняли это?" Почему они не боролись с этим? Они все равно были мертвы, так почему же они не устроили ему взбучку?" Классный руководитель сказал Робинсону, что вопрос был оскорбительным, но еврей отмахнулся от него и сказал: "Некоторые сделали, очень немногие, недостаточно. Государство Израиль Сегодня все еще испытывает чувство стыда за то, что рассматривается как неспособность сражаться, бездействие, покорность. Израиль будет защищать себя сейчас с максимальной решимостью, но тогда мы вышли из гетто, мы были истощены, умирали от голода, унижали достоинство. У нас не было сил, физических и умственных, чтобы бороться с неизбежным. Это был хороший вопрос."Они говорили об этом потом, в столовой, в школьных коридорах, и все говорили - Робинсон у руля, - что они не сбежали бы, как овцы. Легко говорить в школе на северо-западе Уилтшира. Эдди Дикон не был выходцем из обнесенного стеной гетто, он устал от недосыпа, но не был истощен, был голоден, но не умирал с голоду, и его достоинство было воспламенено ненавистью. Как лучше всего вернуть свободу его рук?

Он сказал себе, что они отрежут ему уши, пальцы и пенис. Возможно, это была его неспособность достаточно быстро среагировать на тротуаре, в момент после того, как продавец рыбы бросил взгляд, но для него это была нехоженая дорога.

Драки были из-за фильмов, из-за историй. Герои сражались с отморозками. Он не знал героев или подонков. Он должен был научиться сражаться. Первый урок: снимите наручники.

Эдди нашел одно место на полу, где у бетона был неровный край. Возможно, это было там, где один груз превратился в жидкость по сравнению с предыдущим грузом, который почти затвердел. Гребень был примерно в полсантиметра высотой и острый. Наручники были не из тех, что выдавались полиции при въезде на Кингсленд-роуд, а старого образца, с короткой цепочкой, соединяющей кандалы. Эдди опустился на колени. Он расставил локти, присел, затем приложил цепь к гребню, натянул ее и начал царапать, проводя цепью по гребню. У него чертовски болели локти, но он продолжал, и когда он разгладил один короткий участок гребня, он продвинулся дальше, к новой позиции. Поднялась пыль и забилась ему в ноздри.

Лучше быть избитым - лицом к ножу - и задать ему трепку.

"Речь идет об Windows - наилучшей возможности для побега потенциального заложника - с самого начала. Хаос, неразбериха, максимальное напряжение для захватчика заложников. Вы можете сосчитать это по секундам одной руки, по виду окна. Именно тогда заложник, скорее всего, выйдет на свободу, но при попытке к бегству заложник, скорее всего, будет убит. Это чертовски рискованно и...

Кастролами прервал: "Ты идешь туда?"

Лукас увидел фасад здания за высокими тяжелыми перилами, вяло развевающийся флаг и баррикады, удерживающие начиненные бомбами грузовики подальше от стен посольства. Было время, когда его приняли бы с распростертыми объятиями в любом посольстве США. Он задавался вопросом, каково им было, живя в крепости, переносить Зеленую зону Багдада на виа Витторио Венето. "Я бы пошел туда, если бы потерял свои документы, предполагая, что путешествую по американским документам. Поймите прямо, я не принадлежу к правительствам."

Они продолжали идти. Было жарко, солнце стояло высоко. Лукас подумал, что город еще не вернулся из отпуска, а температура слишком высока для комфорта туристов. Ему не сказали, почему они шли по жаре или почему Кастролами посмотрел на свои часы, как будто это заставило бы стрелки идти быстрее. Кастролами сказал: "Извините, что я прервал. Не думай, что мне это неинтересно."

Лукас спросил напрямик: "Ты что, дурачишься со мной?"

"Нет".

Они оставили флаг, без ветра, которым можно было бы гордиться, позади себя. Лукас сказал: "После того первого открытого окна вероятность появления другого становится меньше. На семинарах, организованных государством и частными охранными компаниями за большие деньги, мы обычно советовали, чтобы однажды взятый заложник не пытался сбежать. Затем появился Ирак. Помнишь британца? Не имеет значения, как, но ему удалось пробежать, босиком и в темноте. На самом деле он был в трехстах шагах от американского контрольно-пропускного пункта, когда они его поймали. Возможно, он уже был осужден, но побег подтвердил это. Его горло было перерезано. Посоветовали бы мы сейчас людям побродить вокруг и посмотреть, что поднимет солнце? Мы немного скромнее с советами. Что мы действительно говорим: сбежать и потерпеть неудачу - это смертный приговор. Эти люди здесь, испытывают ли они угрызения совести по поводу убийства? Для них это большое дело?"

"Например, сменить трусы или почистить зубы", - сказал Кастролами. "В Неаполе жизнь не считается. После этого они шли выпить эспрессо и поговорить о футболе."

Пыль в его глазах не имела значения, потому что он не мог ими воспользоваться. То, что попало ему в нос, было раздражителем, и несколько раз он бесконтрольно чихнул, затем замер, прислушиваясь. Он ничего не слышал - ни двигателей, ни музыки, ни голосов. Он продолжал скрести цепью по бетонному выступу. Он не почувствовал - не захотел - цепочку, чтобы увидеть, принесло ли приложенное им усилие хоть какой-то, пусть и небольшой, успех. Он не провел по ссылке большим пальцем, чувствительной частью, чтобы узнать, сделал ли он хоть малую толику отступа в ссылке - слишком боялся обнаружить, что разницы нет. Тогда это было бы безнадежно, он бы упал духом, присоединился к очереди, которая тянулась к газовой камере, которой не нужны были порки или уколы штыков, чтобы продолжать движение. Как долго он занимался соскабливанием? Час? Может занять день или три дня. Может занять неделю.

Ведро пахло еще хуже. Это было новое беспокойство. Лучше беспокоиться о ведре, чем о ноже, нацеленном на его уши, или пальцы, или о том, что они оттянут в сторону его брюки. Он продолжал скрести цепью по бетону, и запах застрял у него в носу. Он маниакально работал над цепочкой. Новое беспокойство: что, если скрежет притупил его слух? Что, если шаги приближались к люку, а он, черт возьми, их не слышал? Что, если бы они знали, что он был занят мысленным побегом? Новые заботы, старые заботы - вряд ли имело значение, что танцевало в нем.

"Мы склонны предполагать, что заложник усердно ищет возможности для побега, но мы не можем сказать, где они могут быть. Каждый случай индивидуален и..."

Кастролами проворчал: "Ты ходишь туда?"

Флаг Союза развевался, в нем было не больше жизни, чем в американском. Британское заведение было современным в стиле шестидесятых, с водоемом на фасаде. Снаружи стоял полицейский джип, и парень в форме развалился, свесив ноги через открытую дверь, с автоматом на бедрах. Сразу за площадью на высоком постаменте стояла прекрасная статуя солдата-берсальери в два раза больше в натуральную величину. Лукас сказал: "Сегодня я путешествую по французскому паспорту - своего рода благодарность за оказанные услуги. Я хорошо работаю со спецназом Великобритании и со шпионами, но дипломаты склонны видеть во мне уличную грязь. Итак, я бы пошел туда за стаканом воды, если бы меня мучила жажда... Я видел эти войска в Ираке. Мне понравились перья на шляпе. Тебе нравится бесполезная информация? Хреново, если ты этого не сделаешь. Перья от птицы глухарь, а ворота позади - это Ворота Пиа, через которые они пришли, чтобы завершить объединение вашей забытой Богом страны и дать пинка Святому Отцу."

Его ударили, сильно, короткой рукой, сжатым кулаком, и Лукас воспользовался этим и оценил это как комплимент. Они прошли через ворота - он подумал, что в стенах были фрагменты древнеримской кирпичной кладки. "Мы почти на месте", - сказал Кастролами.

"Где я был... Мы можем сформулировать руководящие принципы. Мы знаем, как, по нашему мнению, должны вести себя парни, но мы не можем быть настолько самонадеянными, чтобы диктовать ... И этот парень никогда не был ни на семинаре, ни на курсах для руководителей, и, вероятно, никогда не читал газету, журнал, что-нибудь с рекомендациями по выживанию в заложниках. Он ничего не будет знать - что может быть бонусом, а может и фатальным. Я не могу сказать."

Кастролами сказал с невозмутимым лицом, без всякого выражения: "Как жаль, что он не может услышать ваши ободряющие слова".

*

Тем не менее, у него была дисциплина. Тем не менее, Эдди работал и не трогал звено цепи большим или указательным пальцем. Но по прошествии двух часов он обнаружил первые признаки прогресса. Цепь, казалось, легче закреплялась на гребне.

Затем ноги.

Это была бы такая возможность - через день, три дня или неделю, если бы цепь была разорвана и его ноги развязаны: дождаться, пока ублюдок спустится в яму, пристегнуть его сзади к голове острым краем наручников, ударить коленом в промежность и оставить его оглушенным, вскочить и выбраться наружу, выбросить крышку люка, запереть ее на засов и бежать... Куда бежит? Бегущий куда угодно. Сцена проигрывалась бесконечно, как будто прокручивалась в его голове, пока он работал над связующим звеном, образом действия и реакции, который ему нравился. Изображение устранило страх, дало ему ощущение, что он не был откормленным кровавым теленок, привязанный в сарае в ожидании электрошокера. Но сейчас было не то время. Такой возможности не существовало. Он сильно подул на пол, надеясь, что рассеял созданную им пыль, и прижался спиной к боковой стене. Он ощупью нашел капюшон, натянул его на голову и позволил ободку прикрыть глаза. Он ждал и не знал, что произойдет - не знал, предвещают ли шаги нож - и сжал бедра вместе, чтобы защитить свой пенис, прижал уши и сжал кулаки, чтобы спрятать пальцы.

Засов был отодвинут. Луч факела ворвался в бункер и загорелся на капоте. Сквозь материал пробивались пупырышки света. Мог ли он в тот момент сорвать капюшон, встать, схватиться за ногу, перетащить вес вниз, нанести ущерб в наручниках? Эдди колебался. Мог ли он принять решение, позволить мужчине спуститься в яму, сорвать капюшон, встать? Он услышал удар пластикового пакета. Свет погас. Люк закрылся, и засов был задвинут.

В пакете была еда - еще хлеба и сыра, одно яблоко и вода в бутылке. Его ведро не было опорожнено. Он съел кусок хлеба и кусочек сыра, немного прополоскал пересохший рот, затем вернулся к чистке цепи о неровный выступ бетона. Жара в бункере усилилась, и он взмок от пота.

Кастролами сказал, что парковая зона - это сады виллы Боргезе, что ей четыреста лет, что она занимает восемьдесят гектаров. Лукас сказал, что его не интересует история парка и его значение: у него болели ноги от ходьбы, а в горле пересохло. Кастролами посмотрел на свои часы, возможно, в десятый или двенадцатый раз, и, должно быть, посчитал тогда, что расписание идет своим чередом. Он предположил, что прогулка в парк имела такое же значение, как и его собственный визит в казармы карабинеров. Он не выказывал нетерпения. Лукас знал людей - на базе в Баграме за пределами В Кабуле и в лагере "Анаконда" на авиабазе Балад - кто бы потребовал выделенное пространство, подключенные компьютеры, карты на стенах, защищенную связь, воду со льдом, кофе со льдом, чай со льдом и, возможно, свое имя на карточке перед столом. Лукас мог быть терпеливым, потому что чувствовал, что Кастролами - громила, тяжелый и неуклюжий - человек состоятельный, парень, с которым можно вести дела. Он подумал, что было бы грубо - и дерьмово с тактической точки зрения - вдаваться в подробности. Ему не требовались действия, чтобы усилить свою роль. Он увидел двух мальчиков с рюкзаками за спиной, наполовину раздетых и мытье в бассейне, в который вода падала с трех уровней. Для него скульптура вздыбленных лошадей, которые поддерживали фонтан, была искусством. Массивная статуя мужчины в маскарадной форме, восседающего верхом на боевом коне, установлена среди огромных зрелых сосен, которые давали широкую тень, и Кастролами пробормотал, что это король Умберто I. Там были макеты римских колонн, выполненные в виде руин, а в амфитеатре рабочие устанавливали строительные леса для концертных звуковых систем. Он видел мужчин с собаками, женщин с колясками и туристов, которые переваривали свой обед прогулкой, а не сиестой. Он видел все, и позволил своим глазам проследить, куда устремился взгляд Кастролами.

Он увидел ее.

Должно быть, это была она.

Там была широкая аллея, обсаженная высокими соснами, с редкой травой в тени. Она руководила. Молодой человек, с хорошим шагом и расслабленным движением рук, был в метре позади нее, но близко к ее плечу. На ее футболке были влажные разводы, а шорты были мешковатыми, слишком большими - Лукас предположил, что она выпросила или одолжила их у молодого человека. Она бегала хорошо, но ей было тяжелее, чем ему, и он думал, что она не так подготовлена, как он. В двадцати метрах позади них пожилой мужчина ехал на велосипеде, неуклюжем, с высоким рулем, который брали напрокат в парках, где угодно. Она не смотрела ни налево , ни направо. Он ясно видел ее лицо, анфас и в профиль. Посмотрел на выпяченный ее подбородок и грудь. Он оценил ее как тип девушки, которая упала бы на колени в сильном изнеможении, прежде чем позволила молодому человеку пройти мимо нее. Пыль брызнула из-под их кроссовок. Он почувствовал привилегию, которую ему дали. Он мог судить о ней по виду, по нескольким секундам наблюдения за ней. "Жесткий, непреклонный и преданный делу. Не лодырь, - сказал он.

Лицо Кастролами было мрачным. "Мы бы выгнали ее на улицу, если бы думали, что это так".

Лукас покачал головой: "Почему... почему? Скажи мне, почему порядочный мальчик-ничтожество обхватывает ее руками и ногами - почему?"

"Она дочь своего отца. Всю свою жизнь она получала то, что хотела. Когда она заканчивает с этим, больше не хочет этого, это выбрасывается. Она хочет чего-то нового, и она берет это. Это культура преступного клана."

Лукас наблюдал, как она удаляется от него и ее сопровождающего. Велосипед завизжал, требуя масла. Он почти наслаждался покачиванием ее задницы, отметил напористость ее рук и то, что она держала голову высоко и неподвижно.

"Жаль мальчика, нашего Эдди, что она когда-то хотела его". Лукас видел, как она проходила мимо детей, купающихся в фонтане. Она не удостоила их взглядом, и он потерял ее.

Она создала свой собственный мир и осталась в нем. Ей не нужна была запыхавшаяся беседа с Алессандро Росси, она не остановилась бы, не упала и не попросила бы Джакомо Ореккья дать ей воды. Она была вся в поту.

Это был город предательства, ее. Была на протяжении веков его истории, и она считала себя просто сноской. Предательство было главным оружием кланов. Это ничего не значило, не шло вразрез ни с какой культурой. Она взяла текст, эпизод из истории города, чтобы лучше запомнить предательство.

Она ускорила шаг и не могла расслышать пыхтения Алессандро Росси, но она могла услышать дыхание Джакомо Ореккья, и его хрип сливался с более пронзительным воем велосипедных колес. Она выучила текст еще ребенком в школе. В 1486 году, августовским днем, когда Неаполь продвинулся в архитектурных стандартах, изысканности и богатстве дальше, чем где-либо еще в Европе, король Ферранте I Арагонский, правитель, пригласил аристократию, которая, по его мнению, замышляла его свержение, в Кастель Нуово на побережье, чтобы засвидетельствовать свадьбу своей внучки с наследником семьи Коппола . Они пришли. После брачной службы они посетили банкет в большом зале. Ближе к концу банкета лорд-камергер короля зачитал имена в ордерах на арест: были заслушаны имена всех представителей знати. Вошла королевская стража и взяла их под стражу. В тот день их судили, и - перед заходом солнца - они встретились с королевским палачом во дворе под крепостными стенами замка. Они бы предали короля, поэтому король предал их. Это была хорошая история, к тому же из истории ее города.

Она хорошо бегала.

Иммаколата не смогла бы выдержать такой темп и сохранить длину своего шага без сопровождения позади нее. Она считала себя освобожденной. Ничто не терзало ее разум. Лондон был позади нее и мальчика, и было новое опьянение - предательство. Она не интересовалась Эдди Диконом. Она не просила его путешествовать, не вызывала его. Ей показалось, что ее волосы развеваются за спиной, и все еще слышался вой велосипедных колес, и она подумала, что Росси впервые боролась. Те, кого предали, были глупцами, раз доверились; те, кто предал, были тактиками и без чувства вины.

Она бежала, пока они не скомандовали "Стоп".

"По вашему опыту, как это работает?" Кастролами спросил его.

"Сначала они переведут его в место содержания, затем переведут его во что-то более постоянное. Завершив, они устанавливают контакт. У них есть что-то, что они считают ценным и хотят обменять. Должен быть диалог. Я благодарен за возможность увидеть ее."

"Хочешь еще немного прогуляться?"

"В свою комнату, собрать вещи, затем на железнодорожную станцию. Они должны установить контакт."

Прокурор ответил на звонок. Он хорошо знал адвоката. Все годы прокурорской службы в городе - в офисах Кастель Капуана, ныне опустевшего, и в новой башне, в которую переехал Дворец правосудия, - этот человек занимался юридическими делами семьи Борелли. Он испытывал к нему презрение. Он считал его лишенным целостности. Он считал его символом коррупции, живущей в городе. Он впервые встретился с адвокатом, когда тот пытался подготовить дело против Кармине Борелли, сам молодого чиновника, его цель - человек состоятельный, и потерпел неудачу. Он встретился с ним снова после ареста Паскуале Борелли, договорился о прохождении через установленные судом минные поля и теперь держал этого лидера клана взаперти в Новаре. Он, несомненно, теперь часто встречался бы с адвокатом, после ареста Габриэллы Борелли, Джованни Борелли и Сильвио Борелли, а также после экстрадиции Винченцо Борелли. Он услышал сладкие слова.

Прокурора спросили, может ли он встретиться с адвокатом в своем кабинете на следующий день в любое удобное для него время во второй половине дня. Его называли "Professore". Он не был профессором какой-либо формы юриспруденции - или подметания улиц, или выращивания помидоров под стеклом. Он не обращался к адвокату никаким титулом, который мог бы ему польстить, но он не мог отказать в просьбе. Он назвал время и повесил трубку.

Он работал в укрепленном анклаве. Под его офисом, в подвале, находились суды, в которых судили его обвиняемых. В этих судах обвиняемые сидели бы на скамьях внутри зарешеченных клеток. Обвинитель был жертвой личного страха, которым он не поделился ни с одной живой душой: не заразят ли его эти мужчины и женщины в клетке? Они прощупали, всех их, на предмет слабости. Это могло быть путем запугивания, подкупа, "медовой ловушки" и украинской проститутки или бизнес-возможности, которая казалась законной и сулила богатую прибыль. Жена прокурора работала в школе администратором и был уязвим там, а его сын был подростком, и его нельзя было защитить, если бы не перелом всей его жизни. Ему самому оставалось рассчитывать только на государственную пенсию, а выплаты наличными можно было легко переводить на оффшорные счета. Он часто уезжал из дома на встречи в Риме в министерстве, затем ночевал в отелях и иногда был одинок. У него было достаточно наличных для относительно скромного существования - его единственная слабость - любовь к опере, - но налоги были высокими, а стоимость жизни резко возросла. Было много способов, которыми он мог быть заражен. У них было такое богатство, так много ресурсов, те, кто сидел в клетках, и он был - до сих пор - одним из немногих людей, которых считали неподкупными. Его страх, взращенный в уединении, заключался в том, что он наткнется на какое-нибудь препятствие. Он ездил на конференции в Берлин, Франкфурт и Лондон. В тех городах, конечно, была преступность, организованная и серьезная. В этих городах также высокопоставленные полицейские и юристы относились к нему - он знал об этом - с недоверием: он приехал из того города, где клановые банды вышли из-под контроля, где убийства, насилие и вымогательство были укоренившимися, где целостность была давно подорвана. Он не пользовался уважением посторонних. Еще несколько лет он будет терпеть давление судебного преследования кланов, затем уйдет на пенсию, поселится в деревне в северных горах и... В одиночестве страх всегда был с ним.

Он сделал пометку в своем дневнике. Адвокат для личного посещения, без установленной повестки дня, на следующий день в середине дня.

Он верил, что события будут развиваться предсказуемо. Он думал, что жизнь мальчика была под угрозой... и в ближайшие часы он должен был подготовиться к тому, чтобы вынести суждение о ценности этой жизни.

Он держал свои запястья так далеко друг от друга, насколько позволяла боль. Используя бетонный выступ и его зазубренную кромку в качестве лезвия пилы, Эдди работал над цепью. Теперь - да - он был готов позволить кончику пальца почувствовать царапину на звене цепи, и он был готов поверить, что допустил слабость. Его мысли блуждали, пока он царапал строку... Время, когда он однажды схватил мужчину: он переходил улицу на дальний тротуар, где боролись мужчина и женщина, и мужчина ударил женщину по одной стороне лица. Он вмешался, оттащил мужчину назад с некоторой силой. Его пинали и колотили кулаками - не со свирепостью избиения в бункере - и он лежал на тротуаре. Его глаза затуманились, но он видел, как мужчина и женщина ушли, не оглянувшись, и женщина положила свою руку на руку мужчины, затем он положил ее ей на плечи... Поскреб цепочку, почувствовав линию, проведенную бетоном, переключил свое внимание. Если бы он преуспел и разорвал цепь, если бы он был свободен сражаться, если бы это был парень, который забрал его с улицы, если... Какой, черт возьми, у него был шанс?

Лучше, чем никаких шансов. Большая, смелая мысль. Он продолжал чистить.

Он ел до отвала, и из-за желудка у него образовались газы в кишечнике. Дважды он с шумом выпускал его, но Кармине Борелли приходилось есть понемногу из всего, что предлагали, и ему многое навязывали. Совсем недавно он съел кусочек торта сфольята с апельсином и рикоттой и хороший кусок пиццы Маргарита с густой глазурью из моцареллы, а перед этим еще пирог с рикоттой, но в варианте риччиа, с крученым тестом, и выпил небольшое количество бренди, самбуки и граппы, которые следует употреблять после ужина, но из подручных бутылок. Он должен есть, пить и быть на виду.

Ему не следовало пить таблетки. Без обезболивающих он не смог бы совершить свою долгую прогулку по территории, на которую он претендовал много лет назад для своего клана. Уличные мальчишки, скугницци, последовали за ним. Молодые мужчины и женщины наблюдали за ним с тротуаров или с сидений своих скутеров и казались неуверенными, как будто они не верили, что он, Кармине Борелли, может предоставить возможность, деньги и спокойствие, необходимые для приличной торговли людьми. Это был старик, который подтолкнул к нему пирог и пиццу и маленькие стаканчики. Он думал, что некоторые знали его все эти годы, с тех пор как была сформирована база власти, и мужчины снимали перед ним свои кепки, а женщины вставали со своих уличных стульев, чтобы с некоторым почтением коснуться его руки, его пятнистых изможденных кистей, или сжать его пальто. Старики знали его с тех пор, как он создал Forcella самостоятельно.

Торговля в публичных домах сократилась, и войска переместились на север, в сторону Кассино. Существовала более жесткая конкуренция за распределение американской помощи, украденной и доступной в уличных киосках, и тогда Бог улыбнулся ему - в мартовский день 1944 года. Кармайн считал это самым значительным событием в своей жизни. Произошло извержение Везувия. Большое облако поднялось из кратера при дневном свете, и начало расплавленного потока было видно, когда наступила ночь. Деревни были уничтожены, дороги перекрыты. Военный аэродром и его самолеты были окутаны слежавшейся тяжелой пылью. Продовольственные склады рухнули - катастрофа для многих, момент триумфа для немногих. Кармине Борелли был камионистом. Он владел небольшим парком грузовиков. Нехватка транспорта была отчаянной. Военное правительство предоставило ему выгодный контракт. Он процветал. Он купил больше грузовиков и смог неплохо заработать на послевоенной реконструкции, затем скоростные катера для перевозки контрабандных сигарет, тяжелую установку для рытья фундаментов промышленных объектов, пока правительство Рима раздавало деньги недовольному городу. Но все началось с того, что он мобилизовал небольшую флотилию грузовиков на утро после извержения Везувия. Было сказано, что только огнестрельное оружие и боеприпасы из всех предметов, привезенных американцами в неаполитанские доки, не были доступны на прилавках via Forcella на следующее утро после их разгрузки. Мужчины, которые сейчас прижимались к нему, водили эти грузовики и разгружали их, а женщины, которые прикасались к нему, продавали с прилавков.

Кармайн совершил поездку по его улицам. Он пытался продемонстрировать свою власть. Его не удалось одурачить. Это был город лаццарони. Мафия получила свое название от святого покровителя прокаженных. Он хотел, чтобы его удовлетворили, три слова: farina, forca e festini. Необходимо было снабдить лаццарони достаточным количеством муки, эшафотом для собраний и общественными фестивалями развлечений. Дважды за последние сорок восемь часов он дал им почувствовать запах эшафота, и его продвижение по улице было похоже на празднование.

Однако всем угрожала его внучка. Толпа могла измениться, не будучи обязанной лояльностью. Если потребуется, он сам убьет мальчика Иммаколаты. Он мог видеть, вытянув шею, когда находился на вершине виа Форчелла, недалеко от церкви, вершину и конус Везувия. Гора создала его. Он помахал рукой и возомнил себя королем. Как она могла предать его?

Он знал. Это был зародыш в семье, в их крови - она была такой хорошенькой, и он любил ее со страстью старика. Теперь он бы с радостью зарезал ее и чувствовал бы себя так же, как если бы она была овцой в маттатойо, убил бы ее ножом, как они поступили с овцами на скотобойне. Он снова сплел, и старики и женщины зааплодировали.

Ее одежда была беспорядочной кучей. Она услышала, как работает погружной нагреватель, как это бывает, когда кто-то принимает душ. Рядом с комнатой Иммаколаты была смежная ванная комната. Она вошла в нее, взяла свое полотенце с поручня и обернула его вокруг себя, повернувшись спиной к футболке, шортам, брюкам и лифчику, носки были в пятнах пота от пробежки.

Может быть, она была тем, кем они ее называли, шлюхой...

Полотенце прикрывало ее, за исключением плеч и ног ниже колен. Она вышла из своей комнаты. Тот, что постарше, который ездил на велосипеде, стоял к ней спиной, но сидел так, чтобы ему была видна входная дверь в квартиру через коридор, и не поднял глаз, когда она почти скользила по мраморной облицовке. Она услышала шум льющейся воды и пошла в ванную, которая находилась в коридоре за кухней - главная спальня была для нее, две второстепенные спальни были для них. Ореккья никак не отреагировал, когда она зашла ему за спину.

Она направилась к воде. Иммаколата думала, что Росси поиграл с ней на бегу в садах, мог обогнать ее, вырваться вперед, отстраниться от нее, ускоряться до тех пор, пока она не упадет - и не сделал этого. Он сохранил свое положение позади нее, наконец позвонил, чтобы сказать, что с него хватит, но не преуспел в маскировке своего превосходства, своей силы. Такой чертовски покровительственный. Она прошла через комнату и увидела аккуратную стопку одежды, с потеками пота, как у нее, но аккуратно сложенную и разложенную на полу рядом с кроватью, которая была безукоризненно застелена, с идеальными углами. Кобура с пистолетом лежала на столе. Она пошла в ванную. Эта комната была вдвое меньше ванной комнаты, примыкающей к ее спальне. Она открыла дверь. Она могла видеть его очертания за экраном. Хотела ли она - в тот момент - быть тем, кем они ее считали, шлюхой?

Два движения, но одновременные. Она откинула пластиковую сетку для душа и развязала узел, удерживающий ее полотенце.

Он вытаращил на нее глаза. Вода, от которой шел пар, каскадом стекала по его лбу, вниз по лицу и сквозь волосы на груди к впалой нижней части живота, и она увидела его размеры и толстые бедра. Она ожидала, что он покраснеет, но он этого не сделал - ожидала, что он подергается с эрекцией, но он этого не сделал. Изумление длилось всего мгновение. Она стояла обнаженная, и полотенце было у нее на ногах. Это было то, что она сделала бы в доме с террасой в Далстоне, но только когда Эдди был в душе - Боже, не тогда, когда там был кто-то из других мальчиков. Эдди всегда краснел и всегда уходил... Его шок был кратким. Он протянул руку мимо нее. Его правая рука коснулась изгиба ее левой груди. Его рука вернулась с полотенцем. Он обернул его вокруг себя, и по нему потекла вода. Она не двигалась, освобождая для него место. Ему пришлось протиснуться мимо нее, и когда он это сделал, его бедро уперлось ей в живот, а грудь - в ее. Она посмотрела в его глаза, а он - в ее. Затем он исчез позади нее.

Он тихо сказал: "Мне жаль, что ваш душ не работает, синьорина. Мы вызовем сантехника, чтобы он это починил."

Она встала, и сожаление расцвело.

"Пожалуйста, синьорина, не стесняйтесь пользоваться нашими".

Она вошла в душ, почувствовала тепло воды, затем передвинула ширму. Тогда она не знала, наблюдал ли он за ее силуэтом. Она думала, что действительно выставила себя шлюхой.

Он сказал, и она могла видеть движения тени, когда он вытирал, как ни в чем не бывало: "В ходе нашего обучения для вступления в Центральную службу защиты мы проводим ролевые игры, охватывающие множество ситуаций. Одна из них касается пентиты из Неаполя, Кармела Палаццо, известной как Сераселла. Она была едва грамотна, забеременела в двенадцать и активно работала в Испанском квартале. Вместе с семьянами в тюрьме она контролировала их индустрию спидбола, наркотиков - героина и кокаина. На встрече в комнате для свиданий тюрьмы Поджиореале мужчины обвинили ее в огромных долгах, возникших из-за ее некомпетентной торговли наркотиками. Она выкрикивала оскорбления и получила пощечину по лицу. Испытывая унижение, она пошла к карабинерам, предложила себя для сотрудничества. Ее отвезли на конспиративную квартиру, у нее была защита. Но она была неуправляема. Наши ролевые игры включали прогулку с женщиной-коллаборационисткой по улице магазинов. Она берет охранника под руку, что запрещено, притворяется, что он ее любовник, ее муж. Как она может быть защищена, если она держит его за руку или связывает его предплечье? Она заходит в магазины, торгующие нижним бельем. Она машет охраннику предметами интимной одежды: "Как тебе это нравится, мой милый?"" - и охранник смущен. Она убегает. Она возвращается. Она ложно обвиняет охранника в изнасиловании. Мы сыграли много ролевых игр, Синьорина, которые были основаны на действиях Сераселлы. Да, она помогла в уничтожении клана Мариано. Нет, защита длилась недолго. Мы вышвырнули ее, бросили на произвол судьбы, и на нее смотрели как на грустную, неадекватную личность, пригодную только для продажи наркотиков. В ролевой игре нас учат, как реагировать на неустойчивую личность, например, когда коллаборационистка ведет себя со скромностью проститутки. Приятного принятия душа."

Тень исчезла. Упала вода. Она терла себя мылом. Она, конечно, слышала о Кармеле "Cerasella" Палаццо, но никогда не встречалась с ней и не видела ее на расстоянии.

Она выключила душ, вытерлась полотенцем. Она хотела показать власть над ним.

Когда она вернулась в гостиную, Росси был одет и сидел рядом с Ореккья. Ничего не было сказано, что усилило ее унижение.

Она хотела, чтобы ее обняли, чтобы ее держали, чтобы ее спасли от позора... Кто мог ее удержать? Она увидела его лицо - он упивался предательством - и знала, кто поддержал бы ее, простил бы ее.

В темноте Эдди поскреб цепочку. Он подсчитал, что теперь выровнял примерно два фута грубого бетона, из которого был сделан гребень, но ему предстояло поработать еще по крайней мере над шестью.

Новые мысли, новые установки пронеслись в его голове. Он должен справиться с изоляцией и страхом, который она вызывает, и он верил, что пиление цепи, навязчивое шлифование ее отвлекло его от страданий... что привело к следующей необходимости: нужно стараться оставаться позитивным. "Позитивный" для Эдди означал рекламу, над которой следовало посмеяться, в которой компании цитировали какого-то неслыханного американского гуру по продаже электробритв, который научит - за солидную плату - как обрести уверенность. Его мать была позитивным мыслителем - всегда считала стакан наполовину полным и выбрасывала пустой - и его отец упрекал его за то, что у него не было амбиций дойти до самых крайних пределов возможностей. С Эдди Диконом было столько дерьма - больше нет. И, поскольку это была положительная реакция, он начал играть в словесную игру - брал слово, вычеркивал его, перемешивал, находил новые слова. Он бы высмеял это в учительской, и ребята в доме заулюлюкали бы на него, если бы он предложил это как упражнение на ловкость ума ... но он сохранил это как развлечение, с арифметикой в уме, бессмысленными цифрами... и далее по списку были бы физические упражнения - возможно, он попробовал бы приседания, отжимания или лежа на спине и поднимая ноги на три или четыре дюйма. Эдди считал, что важно быть позитивным, и думал, что если он когда-нибудь разорвет цепь и освободит свои руки, ловкость - физическая или умственная - спасет его... Должен был так подумать.

Однажды он услышал голос, насвистывание какой-то мелодии и шаги, но они не приближались к люку. Однажды он услышал звук двигателя, слабый и приглушенный, как будто рядом проехала машина, а затем включили и выключили радио. Звуки не создавали закономерности... Это было другое дело: шаблон нужно было наблюдать, отмечать, анализировать, цепляться на случай, если цепочка порвется и... Он усердно работал, и пот попадал ему в глаза, делая их умными. Ведро воняло еще хуже.

Он думал, что хочет, чтобы ведро взяли и опорожнили больше, чем он хотел свежей еды, даже больше, чем он хотел воды.

Теперь Эдди был уверен в этом. Звено в цепочке имело четкое углубление. Не выдавая желаемое за действительное, больше, чем просто позитивное мышление, в стали звена цепи была линия, в которую мог воткнуться его ноготь. Он усерднее взялся за работу, и ему было наплевать на последствия, если бы он разорвал звено цепи и освободил свои руки.

Время шло - и он придумал словесные игры, арифметические игры, которые были более сложными, обременительными, и пыль от гладкого бетона гуще набивалась ему в ноздри, спекая внешнюю поверхность губ. Он должен был сделать это для себя. Ни один другой ублюдок не стал бы.

"Каким он будет?"

"Напуган", - сказал Лукас. "Напуганный и одинокий, чувствующий, что мир уже махнул на него рукой. Вероятно, в темноте, вероятно, связанный, скорее всего, в капюшоне."

Кастролами водил машину. "У нас похищение людей на юге, в носке ботинка. Это индустрия, и когда оплата идет медленно, существует вероятность того, что ножом отрежут ухо или палец, а отправление отправят почтовым службам. Но не здесь. У меня нет опыта в этом."

Лукас считал, что Кастролами хорошо водил. Они ехали быстро, съехали с автострады и теперь ехали по дороге с двумя вагонами. Впереди была широкая панорама огней, разной интенсивности, но постоянных, затем короткий изогнутый горизонт и за ним почти полная темнота. Но Неаполитанский залив был разбит оазисами огней, и Лукас думал, что одним из них будет остров Капри, но не знал, какой именно. Он мог хорошо подавлять большинство проявлений возбуждения, но всегда в нем возникало слабое жужжание, когда он впервые видел место своей деятельности. Это могло быть из окна люка легкого самолета Cessna, заходящего на посадку в джунглях высоко в горах и далеко от Боготы, или из иллюминатора C-130, когда он штопором снижался к взлетно-посадочной полосе Баграма за пределами Кабула, или из открытого люка Black Hawk и через плечо пулеметчика где-нибудь в шиитском или суннитском Ираке. Если бы у него не было кайфа, если бы он стал слишком циничным для этого, ему, вероятно, давно пора было бы покончить с этим, уйти. Все это было своего рода рутиной, и он играл в эту игру так много раз, и он не ожидал, что будет удивлен. Он все еще был в центре внимания и был благодарен за это. Они почти не разговаривали в пути. Лукас считал, что Кастролами плохо разбирался в болтовне: они мало чего добились - у Кастролами были жена и дети в Милане, и они уехали туда, потому что работа была дерьмовая, и они никогда его не видели; и у него была подруга, которая рисовала, и чаще всего, когда он брал ее куда-нибудь, он спал за столом к тому времени, как подавали мясо; и ему было сорок шесть, и пули пробивали почту в маленьких мягких мешочках... Лукас кое-что дал: работал в подразделении ФБР по спасению заложников, был в стороне в "большие" события, Ruby Ridge и Waco, теперь координировались, и в свои сорок семь лет он был на год старше. Его мать воспитала его в трейлерном лагере и убиралась в офисах, чтобы помочь ему закончить колледж; она была американо-итальянской, а его отец был в значительной степени дерьмом и давно ушел. У него были жена Марта и мальчик Дуги - он упомянул только имя своего сына, но Лукас больше ничего о нем не сказал. Теперь они все жили вместе, мать, жена и сын, в трейлерном парке, по соседству друг с другом, и, похоже, его это не беспокоило... Они немного поговорили о вещах, которые не имели значения и не влияли на то, почему они поехали на машине вниз с холма в город Неаполь... Казалось, каждый из них достаточно рассказал о себе.

Лукас сказал: "Очень немногие захваченные заложники ожидают риска. Они приходят к ситуации с запасом опыта, равным тому, что есть у новорожденного ребенка."

"Мы говорим на языке "рычагов воздействия"?"

"Это было бы подходящее слово. "Рычаги воздействия" - вот где мы находимся."

"И переговоры - неподходящее слово?"

"Когда у нас есть открытая линия связи, мы много говорим о переговорах. Но это всего лишь разговоры. Я принимаю это. Разговоры выигрывают время... Время тратится на разведданные, слежку, информаторов, на просто старомодную удачу, чтобы скинуться - я не из мира, где захватившие заложников получают вознаграждение. Может быть, изначально я был участником того, что им платили за обмен свободой, но потом за ними охотились, их расстреливали или вешали, или они исчезали с лица земли. Я понимаю реальность."

"В этом случае, Иммаколата Борелли, если бы мы заплатили, мы бы разрушили стратегию борьбы с похищениями людей, применявшуюся во внутренней Италии более тридцати лет".

"Я сказал, что понял", - пробормотал Лукас.

"И если мы позволим Иммаколате Борелли отозвать свои показания в обмен на то, что мальчику сохранят уши, пальцы, глаза - любую другую часть его тела, которую можно отрезать, - нашей программе сотрудничества с правосудием придет конец. Почтовая служба наполнилась бы вонью разлагающейся плоти."

"Опять же, я понимаю".

Кастролами сказал: "Недалеко от автострады, где мы ее покинули, находилась территория клана Нуволетта. Мы обошли зону Скампиа, которая является базой ди Лауро. Теперь мы пересекаем пригород города под названием Секондильяно, который находится под контролем клана Личчарди и клана Контини. По пути к старому городу мы проезжаем территорию Маллардо, Миссо и Мацареллы. Они являются главными семьями Каморры. Затем есть другой уровень - Ло Руссо, Сарно, де Лука, Кальдарелли, Пичирилло - и клан Борелли, затем еще один уровень, насчитывающий, возможно, целых восемьдесят кланов. Первый уровень мы не можем уничтожить. Мы можем производить аресты - иногда, когда находим руководителя - и мы можем нарушать, но не более того. На втором уровне мы находим клан Борелли. С помощью коллаборациониста возможно - я использовал это с осторожностью, но возможно - разобрать заговор на части до такой степени, что он перестанет существовать. Такая возможность предоставляется не каждую неделю или месяц, она может представиться раз в год, но я бы поверил, что это оптимистично. Каждые два или три года..."

Лукас спросил: "У нее есть такая способность, Иммаколата Борелли?"

"Мы считаем, что да. Мы удаляем руководство клана. Это корабль, на котором нет экипажа. Что еще важнее, у него нет руля. Он тонет. Война разгорается по мере заполнения пустоты, но затем на нашем пути появляется много возможностей. В борьбе за пустую территорию другие кланы - безжалостные в том, что они будут делать, в рисках, на которые они пойдут, в количестве убитых - совершают ошибки. Ошибки - это благодатная почва для нас."

"Она имеет такое значение?" Мягко заданный вопрос. Многоэтажки больших жилых комплексов, огни, поднимающиеся в потемневшее небо, исчезли. Улицы теперь были заполнены машинами, и они замедлились. В стороне от маршрута Лукас заметил маленькие узкие проходы. Шум - двигатели, гудки, музыка, крики - доносился через окна.

"Иммаколата Борелли может выдать нам клан - ее мать, ее братьев, наемного убийцу и силовиков, покупателей и банкиров. Для нас это шанс на победу. Ты знаешь, что это такое, Лукас, не побеждать?"

"Оставь это на другой день - победы и поражения", - сказал Лукас.

"В жизни бывают дни, когда необходимо побеждать".

"В другой раз мы поговорим о победе - и решим, сможем ли мы выиграть дважды... с девочкой, с мальчиком."

"Я не торгуюсь с вами - это не для обсуждения. Мы должны победить с доказательствами Иммаколаты Борелли. Это первично. Если потом мы спасем мальчика - Эдди Дикона, идиота и слабоумного, ныне забытого, - тогда мы сможем выпить немного шампанского. Вино производится на виноградниках недалеко от города Асти, в регионе Пьемонт. Они используют виноград сорта москато бьянко. Это очень популярно в Италии. Его пьют по праздничному случаю. Мне нравится..."

Лукас сухо сказал: "Я думаю, тебе не часто удается попробовать шампанское, мой друг".

"К моему сожалению, я, правда, пью его редко".

Лукас одарил его зимней улыбкой - ни любви, ни жизни, ни юмора. Машина была остановлена у бордюра. Лукасу дали указания - как далеко ему нужно идти, сколько времени это у него займет, и сказали следить за спиной и спрятать часы в карман, с глаз долой. Кастролами сказал ему, что идет в свой кабинет, на свое рабочее место в казармах, и незаметно создаст службу кризисного контроля. Он достал из бумажника карточку, на которой было только его имя с одной стороны, без логотипа, написал на ней номер своего мобильного и отдал ее Кастролами. Затем он потянулся к заднему сиденью и вытащил ноутбук из своего рюкзака - потребовалось усилие, но он добился этого - и попросил оставить компьютер на столе на ночь. Они небрежно пожали друг другу руки, словно вспомнив о чем-то запоздалом.

Он закрыл дверь и накинул лямки рюкзака на плечи. Он видел, как машина свернула в сторону, затем потеряла ее в пробке, но он не думал, что Кастролами развернулся на своем сиденье и помахал рукой. Лукас был таким человеком - и его суждение о Castrolami - что не тратил время на отношения с профессионалами. Резкий удар кулаком, быстрое рукопожатие были хорошей партией в этом курсе. Он попросил высадить его недалеко от площади Гарибальди, его не спросили, почему или где он забронировал номер. Он вспомнил, что ему сказали, снял часы и положил их в карман.

Уличные фонари были приглушены, фары слепили, и казалось, что город вокруг него был вибрирующим, живым. Это процветало. Лукас не смог бы пройти по улице в Багдаде или Басре, Кабуле или Кандагаре, Боготе или Кали. Он видел перед собой бэкпекеров, парней и девушек, которые были вдвое моложе его, сошли бы с поезда и теперь добирались от железнодорожной станции до любой развалюхи, которую могли себе позволить. Его одежда была, конечно, чисто выстиранной, но не выглаженной - и он был выбрит, но не тщательно, а его коротко подстриженные волосы не были причесаны. Он зажег сигарету, затянулся , и табачный дым смешался с тем, что он выдыхал. Он чувствовал себя здесь хорошо. Он размышлял: Кастролами и он сам, были ли они по разные стороны шахматной доски? Девочка, которая была нужна в качестве государственного свидетеля, была одной королевой, а мальчик, который поступил "не в том месте и не в то время", был другой, и если бы игра велась по общепринятым правилам, только один мог остаться в живых. Ему пришлось бы действовать, если бы они хотели одержать победу, по правилам maverick. Но, как ему сказали, это был не тот город, который одерживал победы. Он прошел мимо кафе, баров, маленьких ресторанчиков и пиццерий, мимо киосков, где была развешана одежда, и мимо высоких западноафриканцев, которые разложили на тротуаре сумки с причудливыми этикетками.

Человеку такого ремесла, как Лукас, не пристало вставать и подбадривать, если заложник вышел на свободу, или съеживаться, если заложника вытащили в мешке для трупов, застегнутом на молнию. Мог сделать все, что в его силах, не более того. После успеха наступил другой день, а после неудачи нужно было встретить еще один день. Однако он думал, и это причиняло боль, что приоритеты были не у мальчика, и идти по этому пути было бы трудно... Он увидел знак, освещенный, едва ли приветствующий... Еще один турист в городе, постарше и более сморщенный, но ничем не примечательный. Он слабо улыбнулся небольшой группе мужчин, которые стояли у лестницы, ведущей в пансион, и прошел мимо них. Казалось, никто его не замечал.

Его встретили у стойки регистрации. Он считал себя желанным развлечением от австралийских детей, которые пришли в вестибюль с жалобами на то, что туалет засорился и не смывается. Он пробормотал имя - то, которое использовалось при бронировании, которое было указано в паспорте, который он сейчас предъявил, канадском, - затем спросил парня, Джузеппе ли он. Он не был: Джузеппе был дневным менеджером, работал с семи утра до семи вечера. Лукас солгал, сказав, что здесь был друг, который хорошо отзывался о пансионе и о Джузеппе. Ему дали его ключ.

Медленно, усталый, он начал подниматься по лестнице. Он еще не знал, на каком этаже снимал комнату Эдди Дикон. Он устал, немного проголодался, и комната, выделенная Лукасу, неизбежно оказалась бы дерьмовой, а его положение, неизбежно, было бы примерно в тысячу раз лучше, чем у Эдди Дикона. Он отпер дверь, вошел, пинком захлопнул ее.

Он тихо сказал: "Ты получаешь мои лучшие усилия, малыш, больше ничего не могу сказать - и не могу сказать, что этого будет достаточно".

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

11

Как и его жена, Кармине Борелли обладал хитростью пожилых людей и коварством ветерана.

Он не понимал технических особенностей самых современных систем наблюдения, используемых в казармах на площади Данте или внутри Квестуры, но он осознал необходимость полной бдительности... Воротник его куртки был поднят, свободный хлопковый шарф закрывал большую часть нижней части лица, и он носил кепку с козырьком, чтобы скрыть нос и глаза от поднятых камер. Он прошел более двух километров, сделал бэк-даблы и переулки, прежде чем был удовлетворен. Затем его подобрали в небольшом ремонтном гараже, в котором у него была значительная финансовая доля. Его подвез старый друг.

Автомобиль, на котором он поехал на север города, не был Mercedes, BMW 7 серии или Audi, не был транспортным средством статуса. Это был скромный "Фиат" массового производства, выпускавшийся анонимно на туринских заводах. Он бы признался, неловко поднимаясь с пассажирского сиденья и выходя на солнечный свет, в трепете дурных предчувствий. Это была враждебная территория, и он был на ней. Мобильные телефоны регистрировали бы каждый метр, на котором "Фиат" продвигал его все глубже в комплекс башен. Он увидел, как скутер ускорился в его сторону, затем затормозил и свернул.

Он был счастлив, что Сальваторе был у него за спиной.

Когда Кармине Борелли возглавил район Форчелла в старом городе, где улицы соответствовали старой планировке фундаментов, заложенных римскими строителями, район Скампия представлял собой заросли кустарника, поля и небольшие землевладения. В настоящее время население составляло около семидесяти тысяч человек. Это было за пределами его опыта, и здесь была найдена новая порода лидера клана. Они не пугали его, но были причиной беспокойства. Он создал богатство, которое было исключительным по пораженным стандартам народа Форчелла, и Паскуале строил на нем, чрезвычайно увеличивая его. Винченцо - если бы его когда-нибудь освободили - пошел бы дальше.

Сальваторе снял шлем и сунул его под мышку. Кармине Борелли понял намек киллера и снял свою кепку. Он размотал свой хлопчатобумажный шарф и разгладил воротник куртки. Это был, почти, акт подчинения. Это был знак того, что они смирились с тем, что теперь они находятся под защитой авторитета более могущественного человека.

Семьи, занимавшие высшее положение в Скампии, располагали богатством, отличным от богатства Борелли. Они были здесь одними из самых богатых во всем итальянском государстве.

Эти семьи также прибегали к насилию в таких масштабах, что у Кармине Борелли чуть живот не вывернуло. Они сражались, вендеттировали, пытали, ампутировали конечности, сжигали заживо. Он пришел с просьбой. Трудность просить более могущественного об одолжении заключалась в том, что за это можно было потребовать высокую цену. Отчаянные времена означали, что были применены отчаянные меры.

Их зарегистрировали у входа на уровне тротуара. Мужчины говорили по мобильным телефонам, мужчины обыскивали его агрессивными, неуважительными руками, мужчины снимали огнестрельное оружие с пояса Сальваторе, мужчины смотрели на них, как на низших существ. Кармине Борелли мог бы смириться с понижением статуса, но подумал, что Сальваторе будет сложнее преклонить колено. Он представлял, что в Сальваторе расцвела гордость. Это было необходимо. Иначе и быть не могло. Их повели вверх по лестнице - грязь скопилась в колодце рядом с разбросанными шприцами. Он бы не потерпел игл героиновых наркоманов, оставленных в качестве мусора в Форселле, но торговля наркотиками и их незаконный оборот начались после его прихода к власти. Его подвели к воротам с железной решеткой, пересекающим дорожку первого уровня.

Его открыли другие мужчины.

Они прошли внутрь, услышали, как она с лязгом закрылась, затем скрежет тяжелой цепи. Кармайн мало что знал о металлообработке, но был бы идиотом, если бы не понял, что пожарной команде понадобятся сложные кислородно-ацетиленовые режущие приспособления, чтобы справиться с этим, и это была бы медленная работа. Они прошли еще немного, затем прошли через другие ворота, похожие, и поднялись по другой лестнице.

Мало что в жизни могло напугать Кармине Борелли - но позже он признался бы Анне, если бы Пресвятая Дева улыбнулась ему и он покинул это чертово место, что он был неуверен, недоволен своим опытом на нижних этажах башни великих Парусов в Скампии. Когда они были на третьем уровне, у других запертых ворот возникла еще одна пауза, и он тяжело вздохнул, набирая воздух в легкие - и проклял сигареты на всю жизнь. У него резко заболело бедро. Хорошо, что Сальваторе, обезоруженный, был с ним. Он подумал, что к настоящему времени они, должно быть, уже близки. Здесь ждало больше людей, использовалось больше мобильных телефонов, и он слышал короткие обрывки кодовых разговоров. Он думал, что цифры были демонстрацией силы, могущества. Он должен признать это.

Что бы он сказал? Как бы он это сказал? И почему?

Он говорил - и это было отрепетировано в присутствии его жены, когда она делала предложения, и когда он шел пешком, избегая возможного наблюдения и пристального взгляда камер, и когда его везли в машине на север, в Скампию: "Я ценю эту встречу. Я ценю, что вы уделили мне свое время. Я благодарен за эту возможность. К делу. В Форселле наступили трудные времена. Мой сын, Паскуале, находится в Новаре, и я полагаю, что ваш двоюродный брат и ваш племянник также в Новаре. Мой старший внук Винченцо - прекрасный мальчик - содержится в Лондоне, а мои младшие внуки, Джованни и Сильвио находятся в Поджореале. Моя любимая невестка, Габриэлла, также арестована. Это очень тяжелые времена для моей организации, построенной моей кровью и потом в течение полувека и более. Угроза для нас сейчас исходит от нас самих. Я мог бы вырвать себе язык за то, что произнес ее имя. Моя внучка, моя Иммаколата, занималась проституцией и присвоила деньги правительства. Она разрушает все, что я построил. Мы определяем слабое место. Мальчик из Англии последовал за ней сюда, глупый, невежественный и любит ее. Мы надеемся, что шлюха любит его. Мы держим его, но не там, где мы можем его удержать. Нам нужно безопасное место. Я прошу предоставить мне безопасное место - на неделю, не больше - под вашей защитой. Я прошу также, чтобы самому способному сотруднику моего сына, Сальваторе, был разрешен свободный доступ. Мы окажем на мою внучку настолько сильное давление, чтобы заставить ее отказаться от своих слов - насколько это возможно. Здесь, под вашим контролем, находится самое безопасное место в Неаполе. Я бы, конечно, хорошо заплатил за такую услугу." Это было то, что он сказал бы.

На дорожке было больше мужчин, с обеих сторон и перед дверью.

В дверь постучали, она открылась.

Затем он увидел, что Сальваторе завязали глаза тряпкой, возможно, для вытирания посуды, но ему самому это было не так. Он молился Пресвятой Деве, чтобы Сальваторе принял унижение, а не проклинал и срывал его. Он был вознагражден, но он увидел тяжесть в груди Сальваторе. Люди в Скампии могли завербовать Сальваторе или застрелить его и оставить распростертым на тротуаре. Сам он думал, что находится в безопасности - слишком стар, чтобы его убивали. Слишком слабый. Слишком незначительный. Его показали в. Сальваторе последовал за ним.

Его отвели на кухню.

Там сидел мужчина, щеголеватый, с округлыми плечами, с зажженной сигаретой в пальцах. На столе лежала пачка "Мальборо Лайт". У него были хорошие волосы, хорошо уложенные, и одежда, которая выглядела дорогой, но не роскошной. Рядом с сигаретами был карманный калькулятор и клочок бумаги с нацарапанными цифрами в столбцах. Паскуале знал этого человека. В Неаполе не было союзов, как в Калабрии или в Палермо, но были договоренности. Он сыграл свою роль. Он склонил голову, демонстрируя уважение. Он знал, что если просьба о помощи, сотрудничестве, будет удовлетворена, то за это потребуется высокая цена. Альтернативы не было. Он был очарован лицом этого человека, его чертами. Его фотография регулярно появлялась в газетах, но ей было более двадцати лет. Более позднего изображения не существовало, и в газетах говорилось, что полиции так и не удалось с помощью телефонного перехвата записать его голос.

Сальваторе установил ссылки, организовал встречу. Он преуспел.

Кармине Борелли жестом предложили сесть. Если бы его просьба была удовлетворена, мальчика перевезли бы в самый безопасный пригород города, он был бы вне досягаемости.

Он начал: "Я ценю эту встречу. Я ценю это..."

*

Он распилил цепь. Это был не сон, больше нет. Эдди Дикон мог бы просунуть свой ноготь большого пальца в растущую щель в ссылке.

Он работал усерднее, неистово.

Он снял куртку и повесил ее на плечо. Без палочек, которые предлагались в кафе, Кастролами не добрался бы и до половины крутой тропы.

Было все еще раннее утро, но уже сгущалась дымка, и предрассветная ясность была стерта. Город был далеко и еще больше отдалялся из-за нависшей над ним полоски облаков. Когда он остановился и обернулся, он смог разглядеть взлетно-посадочную полосу в Каподичино, высотные кварталы Скампии, краны в доках, изогнутую линию виа Франческо Караччоло, приземистый замок Сан-Эльмо на холме и замок делл'Ово, который выдавался в море. Он не мог видеть свой собственный район, не говоря уже о своем квартале или квартале художника.

Он начал этот поход с юго-западной стороны горы ради вида. Прошло так много лет с тех пор, как он предпринимал что-либо столь по-детски идиотское, как восхождение на край кратера Везувия - может быть, десять. Возможно, тогда это было в феврале или ноябре, а не в жаркое сентябрьское утро. С него градом лился пот, а на лице лежала пыль.

Кастролами раздражало, что американец - ну, американец, но утверждающий, что он немного итальянец, может быть, немного немец, возможно, какого-то британского происхождения и наверняка цыган, дворняга, которая была бастардо, - хорошо ходил и держался чуть позади, но не трясся, не пыхтел и не ахал. Его раздражение усилилось из-за отказа бастардо в любое время спросить о цели путешествия. Они покинули казармы на площади Данте, сели в машину Кастролами, уехали из города и припарковались во дворе вокзала в Скави Помпеи. Они поехали на автобусе в гору, мимо старых укреплений, которые выходили на море, к постоянно редеющему кустарнику. Когда автобус подъехал к парку, им оставалось пройти последние триста метров пешком до края. Было бы приятно услышать: "Какого хрена мы здесь делаем?"

Он не подумал принести воды. Пот обесцветил его рубашку. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы успокоить дыхание и притвориться, что рассматривает вид, мимо него проходила непрерывная колонна туристов, поднимающихся и спускающихся. Он один был одет в брюки от костюма и нес пиджак. Возможно, Лукас находил развлечение в восхождении, в дискомфорте Кастролами. Они преодолевают последние метры.

Дорожка из слежавшейся, затоптанной пыли прорезала лунный пейзаж. Здесь почти ничего не росло. Камни были угловатыми, карающими, тусклого, безжизненного серого цвета. Была первая точка обзора, где забор удерживал туристов на расстоянии метра или более от края и скалы за ним. Там были японцы, в большом количестве, поэтому Кастролами протолкнулся дальше и направился к хитроумному сооружению из белого металла и пластика высотой в пару метров, скрепленному проволочными скобами. Он думал, что это подойдет для его цели. Он облокотился на перила. Лукас подошел к нему, ничего ему не дал, ждал и хранил молчание. Не будучи спрошенным, почему взял глянец с момента Кастролами.

Его спокойствие нарушилось, он почти зарычал от гнева: "Вы хотите знать, почему вы здесь, или вы не хотите знать?"

Он не был уверен, но ему показалось, что он почувствовал слабость.

Мог ошибаться, не верил в это. Эдди Дикон работал над связующим звеном, проводя его по неровному бетонному гребню. Что было несомненно, яма, в которую попал его ноготь, всегда была глубже.

Лукас сказал: "Ты хочешь от меня какого-нибудь умного дерьма о том, какие вулканы я посетил, где я подобрал куски лавы?" Я могу выступить с этим докладом, если это необходимо. Я не думаю, что это так. Представление не существует. Комфорта не существует. Шейд не существует. Мы единственные два кретина в этом месте, которые слишком тупы, чтобы принести воды. Ты завладел, друг, моим безраздельным вниманием."

Он увидел, как губы Кастролами поджались, и решил, что гнев находится на грани контроля. Он думал, что утро потрачено впустую. Лукас сказал: "Скажи то, что ты хочешь сказать".

Край кратера был каким-то резким, и солнце, поднявшись над камнями лавовых полей, отразилось обратно в его глазах. Он посмотрел вниз, смог заглянуть далеко в дыру и обнаружил, что напрягается, чтобы разглядеть получше. На восточной стороне парил ястреб. Обрыв скал от края до сердцевины был неровным, рваным. Слабые завитки дыма или пара поднимались над камнями и рассеивались. Лукас предположил, что в этом есть какая-то связь ... и был терпелив. Он был вознагражден.

Кастролами с вызовом сказал: "Я должен приводить сюда всех, кто посещает город, чтобы встретиться со мной. Я должен использовать это как театральную декорацию, чтобы объяснить реальность Неаполя. В любом случае, вы готовы?"

Лукас не часто изображал ехидство и умничанье, считая, что награды недолговечны. Ему понадобился бы большой, потный, воняющий подмышками парень-карабинер. Он сказал: "Я такой".

Кастролами театрально взмахнул рукой, указывая на дыру. "Исполнилось тысяча девятьсот тридцать лет, меньше месяца, с момента извержения, уничтожившего Помпеи и Эрколано. В 1631 году произошло извержение, еще три в восемнадцатом веке, четыре в девятнадцатом веке. За последнее столетие их было два, в 1929 и 1944 годах. Посмотри вниз. Вы не видите ничего угрожающего. Это мир, нечто мертвое. То, что он взорвался, осталось в истории, а не на самом деле. Вы не можете посмотреть вниз и увидеть что-либо, представляющее максимальную опасность. Возможно , об опасности говорят только газеты. Посмотри на это, ничего не увидишь и будешь слеп."

Лукас позволил себя провести. Не перебивал. Он предположил, что Кастролами подвергал свое тело порке во время тяжелого восхождения по уважительной причине, и ждал этого.

"Ученые называют это на английском языке "вилкой". Для нас это tappo. Пробка удерживает лаву внизу. Заглушка скрывает реальность того, что там есть. Пробка, чтобы сохранить видимость безобидного покоя, находится на глубине около десяти километров. Под пробкой находится горящая жидкая масса, лава, и вы должны представить огромную пещеру, в которой она кипит, пузырится и невидима, и эта пещера может иметь диаметр до двухсот километров. Если пробка лопается, пещера опорожняется и выливается вверх. Вулкан - это город Неаполь. В мире и безмятежности, с прекрасными церквями и замечательными галереями, хорошей едой и вином, триумфом изысканности и безопасностью. Это иллюзия, поддерживаемая силой вилки. Вне поля зрения и за пределами вашего взгляда существуют мощные разрушительные силы. Я собрал вас здесь, чтобы рассказать о Неаполе, реальной опасности и ложном спокойствии. Теперь мы можем идти."

Лукас не упрекал, не жаловался. Он подумал, что, на самом деле, это было хорошее изображение, и он сомневался, что скоро потеряет из виду осыпающиеся склоны, обломки камнепада, неровные куски лавы и струйки дыма, которые были всеми действующими великими силами, которые он мог видеть. Он должен представлять.

Он снова двинулся по тропинке, и пыль заскользила под его подошвами. Туристы проходили мимо него, задыхаясь, борясь, а солнце было выше, жарче. Он сделал паузу и посмотрел вниз, но не в яму и не на пробку, а на город. Он не видел ничего угрожающего, только туман. Он не видел опасности в тускло освещенных зданиях игрушечного размера. Ему было трудно понять, что яд был там, внизу, скрытый синевой моря. "У меня все есть, спасибо. Да, поехали."

Он подумал о мальчике - нехорошо для него чувствовать эмоциональную вовлеченность. Примерно того же возраста, что и сын, который жил со своей матерью в трейлерном лагере и не писал. Он слышал из лондонского офиса, что родители мальчика хорошо отзывались о своем сыне и с любовью, и были на коленях от беспокойства. Он думал, что его собственный сын, оказавшийся на месте мальчика, потерял бы всякую волю к борьбе примерно через десять минут после захвата, может быть, меньше. Ему понравилось лицо мальчика с присланной ему фотографии, и он подумал, что его собственный сын невзрачен, возможно, уродлив. Но Лукас не снимался в мыльной опере сентиментально. Дело было не в сыне, которого он хотел бы иметь. Любой, будь он хромым и остановившимся или здоровым и свежим, приложил бы максимум усилий. Он убил мысль о своей собственной обособленной семье, но не образ мальчика в своем сознании. Они пошли ко дну вместе. Он думал, что Эдди Дикон будет существовать в сущем аду. Возможно, сам город жил под заглушкой, но мог разрушать.

"Это хорошее место, вы согласны?"

"Ты хочешь, чтобы я тебе польстил или дал пинка?"

"В Неаполе все не так, как кажется".

"Неправильно", - сказал Лукас. "Мальчик похищен. Это "так, как кажется". Мне понравилась прогулка, и речь идет не о тектонических плитах, а о преступности. Не ищи этому оправданий. И я угощу тебя ланчем."

*

Он думал, что она сломается через час, если он сможет увеличить давление на звено, где оно проходит по бетону. Казалось, что она слегка согнулась в его руках.

Когда он разорвал звено, и цепи повисли с двух наручников, что бы он сделал?

Не смог смириться с этим. Не мог думать об этом, пока цепочка все еще держалась. Господи, почему никто не пришел? Почему нет сирен? Почему нет помощи? Почему никому не было дела? Мог бы прокричать это - не сделал. Эдди продолжал пилить ссылку.

"Очень тяжелые времена, профессор. Серьезный и несчастный."

"Пожалуйста, уважаемый аввокато, объясните вашу просьбу о нашей встрече". Прокурор не оказал адвокату услугу, встретившись с ним в его личном кабинете - если бы он это сделал, ему пришлось бы покинуть его на время проведения фумигации и очистки. Он был способен проявлять вежливость и понимание к главным преступникам, с которыми встречался после их ареста, всегда находил их вежливыми и корректными, обладающими хорошим интеллектом, а в некоторых случаях и исключительным интеллектом. Он обнаружил, что некоторые из них хорошо разбираются в современной классике, а некоторые - в поэзии, и с некоторыми он страстно обсуждал свою любовь к опере. На него не сыпались ругательства, и он также не чувствовал, что его дому и семье угрожали. Профессионалы - вши на спинах преступников - вызывали у него отвращение.

"Вы понимаете, профессор, что материалы приходят по почте в мой офис без запроса и без предварительного уведомления".

"Я понимаю".

"Материал, который отправляется анонимно, без сопроводительной записки с объяснениями. В данном случае один лист с фотографией и письменным требованием. Получив это, я немедленно позвонил в ваш офис, профессор, и вы были достаточно любезны, чтобы разрешить эту встречу."

Все называли адвоката по имени, Умберто. Он наслаждался этой фамильярностью. Было известно, что даже представители судебной власти использовали его в суде. Прокурор не стал бы. Профессионалы, по мнению прокурора, были необходимыми опорами для преступности. Они занимались юридическими вопросами, которые были неизбежной платой за карьеру в организованной преступности: они открывали банковские счета и переводили отмытые деньги; они размещали инвестиции и советовали, какие акции следует покупать или продавать; они были политиками, которым щедро платили за доступ к контрактам. Иногда, если он бродил один и безвестно в темноте и глубоко задумывался, прокурор считал, что профессионалы действительно могли быть теми, кто дергал за ниточки, а лидеры кланов были просто марионетками. Этот адвокат вызывал у него отвращение, но был умен. Много человеко-часов было потрачено во Дворце правосудия на то, чтобы он предстал перед судом. Пока что они потерпели неудачу.

"Что у вас есть для меня?"

"Я должен также сказать - сегодня утром меня остановил на улице незнакомец. Мне было передано сообщение. У меня есть это ..."

Из потертого и поцарапанного портфеля - символа опыта, а также скромной бедности - был извлечен прозрачный футляр. Не "бедность". Адвокат за свою работу с кланом Борелли стоил бы многих десятков миллионов евро - ему хорошо платили, потому что он хорошо служил. Встреча проходила в комнате для допросов. Там был стол с пепельницей и четырьмя стульями. Три стены были голыми, а на одной висел портрет президента Республики в рамке; обстановка была минималистичной и не предполагала никакого комфорта. Ножны были переданы через стол. Он увидел фотографию, напечатанную на верхней половине страницы, а под ней было написанное от руки сообщение:

Если Иммаколата Борелли в течение одной недели не сделает заявление о том, что она вышла из-под стражи дворца и не будет давать показания сейчас или когда-либо еще против известных ей лиц, этот человек будет убит.

У прокурора была разнообразная карьера, но лучше всего запомнилось время - четыре года, - которое он провел в Реджо-Ди-Калабрии; тогда были похожие фотографии. Вытаращенные глаза, захваченные в момент страха яркой вспышкой фотоаппарата, грязью на рубашке, блузке или платье, густой щетиной на лице мужчины и спутанными нечесаными волосами, если это была девушка. Обычно они держали в руках газету. Кроме того, обычно они, казалось, демонстрировали отчаяние проклятых, как будто они не верили, что помощь существует, или что они были чем-то большим, чем пассивные участники. На этой фотографии у мальчика было приятное лицо.

"Человек, который остановил меня на улице - уверяю вас, профессор, он мне неизвестен - он сказал, что похищенный мальчик потеряет ухо через четыре дня, палец через пять, пенис через шесть, а затем умрет, если показания Иммаколаты Борелли не будут переданы мне. Я не знаю, почему я."

Прокурор резко заметил: "Потому что вы представляете Паскуале Борелли и все его племя".

"Я всего лишь посыльный".

"Конечно".

"Я бы отрицал, что мои клиенты, семья, которую я имею честь представлять, и которые являются трудолюбивыми, благородными людьми, имеют отношение к этой печальной, трудной ситуации". Затем он спросил, невинность исказила его лицо: "Вы знаете, кто этот молодой человек, профессор?" Вы знаете о его связи с Иммаколатой Борелли?"

"Нет".

"Было бы трагическим искажением реальности, если бы позиция этого молодого человека была направлена против семьи, моих клиентов".

"Конечно".

"Я всего лишь посланник".

"Опять же, конечно. У вас нет конверта, в котором вам было отправлено это сообщение? Для судебно-медицинских исследований?"

"Я сожалею, что это было уничтожено до того, как была отмечена значимость его содержимого".

"Не могли бы вы дать описание "незнакомца", который к вам пристал?"

"Он был позади меня. Я никогда не видел его лица."

"Конечно".

Было четыре направления, по которым мог пойти будущий карьерный путь прокурора. Он мог бы написать письмо, уведомить об увольнении, отправиться на прогулку в любимые Доломитовые Альпы, уволиться. Его могут перевести в антитеррористические силы и направить куда угодно. Был шанс получить повышение в Риме и возглавить трех главных прокуроров в Палермо, Реджо-Ди-Калабрии и Неаполе. Он мог бы просто продолжать работать, поддерживать свой офис во дворце, отдаваться работе и вести дневник по семьдесят часов в неделю. В последнем варианте была спасительная милость. Однажды днем или ночью он прижмет этого дерьмового ублюдка и увидит, как его уводят в наручниках, неспособного прикрыть лицо, мимо рядов фотовспышек, и будет знать, что его направляют в камеры предварительного заключения тюрьмы Поджиореале и шанс разделить жизнь с сутенерами, ворами и толкачами, отбросами города. Он никогда не терял самообладания на публике. Он делал это дома - он расхаживал по своей гостиной, его ребенок запирался в спальне, а жена уходила на кухню, и выл от несправедливости жизни. Он встал.

Адвокат неловко поднялся со своего стула. Преимущество комнаты для допросов заключалось в том, что в ней не было кондиционера, и поэтому было неудобно: он весь покрылся испариной. "Следует ли мне позвонить, следует ли ко мне снова обратиться, могу ли я дать ответ, что-нибудь, что спасет этого несчастного от увечий или смерти?"

"Нет, такого не существует".

Адвокат сказал с резкостью в голосе: "Вы играете, профессор, с жизнью".

"Вы выступаете как звено в цепи переговоров и, следовательно, как часть преступного заговора, или как простой посланник?"

Он не ожидал ответа. Охранник за дверью выпроводил бы дерьмового ублюдка из здания.

Насколько жесткой она была, эта девушка? Прокурор поднялся на лифте высоко в башню, чтобы поискать кофе. Кто мог прочитать ее и знать ее точку перелома? Он носил футляр, который защищал бумагу с фотографией вытаращенных глаз, белых щек под щетиной, краска с которых сошла со вспышки, взъерошенных волос и засохшей крови на коже. Уничтожение клана Борелли было бы триумфом, но за это пришлось бы заплатить. Действительно, под широко раскрытыми от страха глазами скрывалось приятное лицо.

Он распилил и почувствовал, как звено цепи ослабевает. Он не вообразил это - он знал это. Он начал думать об этом, сражаясь. Начал напрягаться из-за этого - сна или кошмара - но продолжал пилить. Пыль толстым слоем лежала на его лице, и у него болели глаза. Он подумал обо всех, кого знал, и подумал, поверит ли кто-нибудь из них, что Эдди Дикон - в яме без воды и с ведром дерьма - мог вырваться из наручников и драться. Его Mac, не так ли? Не смог ответить на этот вопрос.

Ни о душе, ни о ее раздевании перед Алессандро Росси не упоминалось. Она была подавлена. Иммаколата говорила о своей матери. Магнитофоном управлял Росси, и Ореккья подсказал. Это были общие сведения, а не детали, требуемые Кастролами, прокурором или его заместителем. Она порылась в памяти в поисках воспоминаний и попыталась представить мельчайшие детали. И в зависимости от того, что она могла предложить, выступала Ореккья или Росси, как будто события в другом месте были в центре внимания, а конспиративная квартира на Коллина Флеминг больше не имела решающего значения.

Ореккья сказал: "Положение женщин в Неаполе уникально. В Неаполе женщина может подняться выше, быстрее, чем на юге или на Сицилии. Это было законодательство 1991 года, предусматривавшее всех коллаборационистов, все последовавшие аресты, которые убрали стеклянный потолок, и женщины процветали. Если возникает проблема, что они делают? Они призывают к женщинам."

Росси сказал: "У женщин меньше преданности, чем у мужчин. Пупетта Мареска, первая леди Нолы, знает, что ее сын мертв, знает, что ее сын находится в башне, поддерживающей эстакадный мост, знает, что его убил импортер кокаина, и она переезжает к этому мужчине и рожает от него близнецов. Она была звездой - не такой умной, как твоя мать, но более холодной."

Она говорила о своей матери отстраненно, как будто говорила о незнакомце, с которым случайно и мельком познакомилась.

Из Ореккья: "Мужчины в семье обычно следуют указаниям своего отца, но всегда - приказам своей матери. Другая, из-под Неаполя, Анна Мазза из Афраголы. Ее мужа застрелили, поэтому она посылает своего тринадцатилетнего сына убить убийцу. Он терпит неудачу. Все мужчины в ее семье завербованы, и они отправляются на войну. По ее приказу семья убийцы уничтожена, и еще одна семья. Один из наемных убийц Анны Маззы убит. Месть? Этого убийцу схватили в течение дня, пытали электричеством, затем распяли у двери - потому что этого захотела женщина."

От Росси: "Мы говорим о женщинах, что они умны, они невежественны, они не умеют читать и писать, они грубы или вульгарны, но их уважают и боятся. Все это относится к твоей матери, за исключением того, что она не безграмотна и не безымянна. Она умна, и ее боятся."

Она рассказала о том, как ее мать проводила собрание в доме, редкое, и обсуждала ожидающую отправки партию из Венесуэлы, и, казалось, не признавала никаких кровных уз, никакой семьи.

"Женщина в сердце клана наслаждается предоставленной ей привилегией - если она покинет его, у нее ничего не останется. Может быть, это более важно для женщин, чем для мужчин."

"Говорят, побег из Поджореале невозможен, но Патриции Феррьеро удалось убрать своего мужа. Мошенничество: она пожаловалась, что у него серьезные проблемы с почками. Она была высшим исправителем. Она отправилась в больницу, купила кровь пациента с почками, затем организовала подачу ее в аппарат для диализа, доставленный в Поджиореале для наблюдения за его состоянием. Ей разрешили перевести его в больницу, и он отбывал наказание в роскоши. И она подкупила полицейских, несущих службу в охране, кокаином. Затем, однажды, он поднялся, и полиция не стала смотреть, и он вышел из больницы. Ее водителем и телохранителем был бывший карабинер. Она была очень умной."

Она говорила ровным тоном о матери, которая не поцеловала, не обняла и не похвалила ее.

"Мы думаем, что женщины более способны к совершению преступлений, но менее заметны".

"Мы считаем, что немногие женщины устоят перед похотью, оргазмическим влечением власти".

"Ты ничего не должен своей матери".

"Случайность рождения не имеет права требовать лояльности". Иммаколата сказала, что пойдет на кухню и приготовит обед. Салат, фрукты и сыр. Она не спросила, может ли она снова побегать в садах виллы Боргезе.

Через вымытое окно, используя маленькое зеркальце, которое он держал между коленом и подлокотником кресла, Давиде наблюдал, видел движение на дорожке и суету, и его голова, казалось, не дрогнула, а глаза не оторвались от телевизора с большим экраном. Это было необычно, чтобы было так много движения, так много мужчин, так рано в тот день. Ему показалось, что он также видел лидера клана, пробиравшегося по проходу среди охранников к зарешеченным воротам на третьем уровне. Но его начальники, получавшие плату, не были озабочены повседневной, от ночи к ночи мусорной жизнью "Паруса". Он наблюдал за всем. В своей памяти он отмечал все. Но он не был свидетелем ничего, что могло бы нарушить его распорядок встреч.

Эдди рассчитал, что еще через пять минут он разорвал бы звено цепи. Он работал лихорадочно, у него болели руки и плечи, на лице и в глазах было еще больше пыли, еще больше пота, и послышались шаги.

С ними играла музыка, громче, как будто двери открывались, а не закрывались, и музыка приближалась вместе с шагами. Не одна пара - может быть три. У них были разные ритмы и веса. Эдди не знал, использовать ли последний момент, когда шаги приблизились, чтобы попытаться разорвать связь или оставить эту чертову штуковину. Мог бы сразиться с одним, не смог бы сразиться с тремя. Над ним раздавались низкие голоса. Они осматривали наручники, видели линию царапин, спиленную выемку и знали, что он сделал. Не стал бы убивать его, нет. Может побить его. Он услышал, как отодвинули засов , на голове у него был капюшон, и подол его опустился, и луч света, пробивающийся между досками люка, исчез. Его окутала тьма.

Что было лучшим, что могло произойти? Что ведро было вынесено. Что было хуже всего? Эдди вздрогнул. Пот на нем не выделял тепла. Он понял, что это была дрожь. Собака во дворе фермы знает, что она поступила неправильно, ее окликают, и она идет вперед на брюхе. Он видел это на ферме, где были телки, недалеко от дома его родителей. Хотел все еще ненавидеть человека, который забрал его с улицы, хотел больше слышать его смех и знать, что его не побьют. Люк был открыт, петли застонали. Фонарик светил вниз, и свет просачивался под капюшон. Чьи-то руки схватили его.

Он почувствовал запах изо рта - возможно, чили, но также лука и никотина. Его вытащили. Когда его вытаскивали через люк, у него были руки под мышками. Не было ни хрюканья, ни хрипения - крупные мужчины, мощные. Его ноги зацепились за край люка, и его выбросило наружу. Его руки потянули вперед, и он почувствовал давление, когда ключ вставляли в замок наручников. Они были удалены. У него было достаточно свободы, чтобы провести руками по запястьям и почувствовать гладкость рубца, который он сделал, когда царапал. Затем смех вокруг него оборвался, и цепь загремели наручники - как будто одни держали, а другие танцевали под ними. Затем он услышал щелчок, когда звено было разорвано. Смех был более хриплым. Он ждал удара. Он попытался пригнуть голову и прижать руки к промежности, подождал и ... Его руки были заведены за спину, а пластиковый галстук впился в кожу там, где она была сырой. Он подумал - и был озлоблен - что они должны быть чертовски благодарны ему за то, что он заставил их чертовски рассмеяться, пытаясь разорвать гребаную цепь. Все часы, которые он провел, напрасно распиливая и скобля, заставляли их смеяться.

Эдди готов был расплакаться.

Его задержали. Он услышал, как один из них спустился в яму, и раздался шум раскачивания ведра - скулеж, - когда его ручка приняла вес, затем ругательство. Часть его мочи или кала могла выплеснуться, когда его поднимали. Он услышал также шорох пластикового пакета, в котором была его еда. Веревка на его лодыжках была развязана. Его повели вперед, и люк опустился позади него.

Новый страх играл с ним, издевался над ним.

Неужели теперь они отнимут у него пенис, палец или ухо?

У него была только ее фотография, за которую можно было цепляться. У него на стене была увеличенная фотография, улыбка, и он был так далек от этого и...

Он выбросил ногу, сделал хороший шаг. Он был на грани жалости к себе: запрещено. Перешел границу сожаления - что ему никогда не следовало приходить: запрещено. Он пытался ходить высоко, прямо.

Его вывели из здания, и под его ногами захрустело битое стекло. Дверь автомобиля открылась, и его швырнуло вперед. По запахам он понял, что это был тот же фургон, что и раньше. Он не думал, что сейчас они поднесут к нему нож. На него набросили коврик или одеяло, а может быть, и старый ковер, и ботинок прижал его к переборке.

Они выехали со двора на колею с выбоинами, затем на асфальтированную дорогу.

Куда он направлялся? Почему его перемещали? Каким было ближайшее будущее? Это, блядь, не имело значения. Эдди лежал на полу фургона и двигался в такт его движению. Он не знал никого, кому было бы не все равно, так что это, блядь, не имело значения. Он был близок к тому, чтобы разрыдаться, но сдержался.

Это был Массимо, племянник и секретарь адвоката, который встретился с Анной Борелли, законная встреча, не та, которая могла вызвать подозрения. Он встретил пожилую даму на разбитом тротуаре, среди маленьких дешевых киосков с одеждой на пьяцца Национале, и они медленно пошли вместе, она диктовала темп, в сторону тюрьмы Поджиореале. Было естественно, что Анна Борелли пожелала навестить двух своих внуков в тюрьме, и естественно, что клерк адвоката должен был присутствовать вместе с ней - это была возможность высказать мнение прокурора о семье.

Продавец не подтолкнул ее двигаться быстрее. Ему хорошо платили, у него уже была машина и он купил хорошую квартиру в престижном комплексе офисов, гостиниц и жилых помещений недалеко от тюрьмы и Дворца правосудия. Он добился большего успеха, чем любой из его коллег в университете на юридическом факультете. Он осознал, что постепенно возьмет на себя большую ответственность за юридические вопросы семьи Борелли - клана Борелли. Его засосало, потянуло в водоворот. Как отойти в сторону? Сложно. Как отказаться от материального вознаграждения? Сложнее. Он верил, с уверенностью в ночь на следующий день, что его будущее будет обеспечено по ту сторону высокой стены, на которой были сторожевые вышки, охранники с ружьями, охотничьи собаки, прожекторы и камеры. Он думал, что только гениальность его дяди Умберто спасла старика от тюремных камер в блоках за стеной. Он шел медленно, потому что ненавидел заходить в это место. Он был построен девяносто лет назад. Массимо знал статистику. В нем по закону размещались тысяча сто заключенных, а фактически - две с половиной тысячи. В goal был туберкулез, гепатит и ВИЧ. Девятисотметровый подземный туннель соединял тюремные блоки с Дворцом правосудия. Это было место ада, но оно было прославлено в фольклоре города: там лидеры кланов наслаждались застеленными коврами камерами, имели личных поваров и пили шампанское. Там убийства были обычным делом, заключались союзы. Это было то, куда он и его дядя Умберто отправились бы в клетки из-под консервированных сардин, в грязь и насилие, если бы он не разорвал связь... Но у него была высокопроизводительная машина и прекрасная квартира с балконом, с которого открывался вид на горы.

Он рассказал Анне Борелли о встрече своего дяди с прокурором. Она ответила не сразу, а вместо этого закашлялась, сильно и хрипло, затем сплюнула мокроту перед собой и наступила на нее своей шнурованной туфлей.

Теперь они были близко к воротам. Там они столкнулись бы с рядами камер и металлоискателей, и они пошли бы в кабинки для личного досмотра. Его всегда поражала тишина. Вместе с персоналом около трех тысяч душ находились внутри стен из грубо вырезанного базальта из Везувия, но там была почти тишина. Как и многие в городе, Массимо, клерк, наслаждался преимуществами общения и не мог заставить себя разорвать связь. Ее голос был резким в его ухе. "Нам следовало утопить эту сучку при рождении. Теперь мы должны нарезать этого мальчика, использовать нож для нарезки бекона и отправить ей кусочки."

Массимо знал, что пожилая женщина приготовила мальчику кофе, принесла ему кусок торта и улыбнулась бы ему, пока ее муж ходил за мужчиной, Сальваторе. Он, по правде, но невысказанно, восхищался Иммаколатой Борелли. Она была на четыре года старше его и, казалось, едва замечала его, но он часто думал о ней - и его дядя одобрил бы это.

"Она должна быть сломлена. Она сломается, только когда он разобьется на куски. Скажи это жирному дураку - скажи своему дяде. Сальваторе поймет."

Запахи поразили его. Он не смог бы сказать, что было сильнее: моча, пот или дезинфицирующее средство. Они прошли через боковые ворота.

Сальваторе ехал на заднем сиденье. Проблема крутилась в его голове. Использовал бы он заточенный нож с коротким лезвием, разделочный нож или нож с линией зазубрин? Нож для уха, а другой для пальца? И какой из них для пениса? Это было то, о чем он думал, пока ехал, и его грудь была плотно прижата к спине Фанхио. Они лавировали в потоке машин, ехали быстро, и дуло пистолета уперлось ему в пах. Проблема и ветер на его рубашке, рвущий плечи, придавали ему ощущение силы. Они прошли через Секондильяно, теперь были далеко от его собственной территории, Санита и Forcella. Они находились высоко над заливом и пересекали земли кланов Личчарди и Контини. Эту часть Секондильяно все называли Терцо Мундо, может быть, даже почтальон. Если Секондильяно был третьим миром - еще одна проблема, - то кем была Скампия? Это была территория военных действий. Он использовался Паскуале или Габриэллой Борелли для усиления власти, возможно, раз в месяц и не более двух раз. На этих улицах и в Скампии почти каждую ночь на тротуарах были тела. Они вышли из Квадривио ди Секондильяно, прошли мимо тюрьмы с низким уровнем безопасности, башни были слева от них, и они были на виа Рома Версо Скампиа. Неделю назад, до того, как начался идиотизм, он прочитал в Il Mattino, что социолог сказал: "Если вы живете в Скампии, у вас нет надежды на то, что когда-нибудь что-то станет лучше. У вас не может быть оптимизма. У вас нет ничего и никакой возможности для легальной работы или чего-либо такого, что было бы психологически полезным. Это настоящая тюрьма. Мальчик, выросший здесь подростком, с таким же успехом мог быть заперт в клетках ворот." Он прочитал это, потому что это было на той же странице, что и история о нем самом, с именем и фотографией. Он думал, что это дерьмовая статья о дерьмовом месте. Он жил на конспиративных квартирах, разбросанных по Форселле и Саните, он был оптимистом, его фотография была на экранах детских телефонов, и он был вознагражден. Однажды, в один прекрасный день, он поехал бы на Ferrari по набережной в Ницце и остановился в отеле, где остановилась бы кинозвезда, и в его постели не было бы Габриэллы Борелли - в один прекрасный день.

Он снова увидел Парус.

Фанхио повел его к огромной, покрытой пятнами непогоды горе из бетона. Он поддержал решение Кармине Борелли привезти мальчика сюда на хранение, но, по его мнению, старик слишком много дал взамен: слишком большой процент с груза, прибывающего в неаполитанские доки через три недели, слишком большая доля в контракте на восстановление канализационной системы в северной части Саниты. Он думал, что эти крестьяне, контадини, здесь, но он скрыл свой гнев, когда у него отобрали оружие и завязали ему глаза.

Они ехали по виа Баку. Сальваторе не знал, где находится Баку, в какой стране или почему улица в Скампии была названа в его честь.

От них отказались. Он сказал, кто он и Фанхио такие, куда он поехал и по чьему поручению, и он сообщил регистрацию фургона, его производителя и цвет, после чего ему разрешили проехать.

Там была кучка людей, еще одна на внешней стороне виа Баку и еще одна на перекрестке с виале делла Сопротивенца, в остальном почти пустая... Он знал, что за ним наблюдают со всех сторон.

Он рассмеялся.

Скутер вильнул - Фанхио повернул. Он засмеялся, потому что вспомнил процарапанную линию на наручниках. Он посмеялся над потраченными впустую усилиями.

Он думал, что сбежать отсюда, из "Паруса" в Скампии, невозможно - так же невозможно, как из отделения строгого режима в Новаре или из отделения для сицилийцев в Ребибии. Невозможно. Он не решил, какой нож он будет использовать, с каким лезвием.

Он был потрясен. Торможение фургона без предупреждения отбросило Эдди вперед, и его плечо ударилось о переборку. Задняя дверь была открыта. Без церемоний. На него было накинуто одеяло. Он действовал быстро. Никаких голосов.

Эдди думал, что это было в четырех или пяти шагах от фургона и в здании. Он не мог видеть, но он мог чувствовать запахи - все человеческие запахи, но, прежде всего, разложение. Они втолкнули его внутрь, но, похоже, теперь они были рады замедлиться и идти в своем собственном темпе, где бы они ни находились. Его подняли по лестнице. Он не знал, было ли оно закрытым или открытым, но на его руках не было ветра и солнечного тепла, а остальная часть его тела была укрыта одеялом.

В него не попали.

Небольшое милосердие. Он был благодарен.

Еще один лестничный пролет - он попытался сосчитать. Считать - значит быть позитивным. Посчитал, насколько мог, что он находится на третьем этаже, затем пошел по какому-то коридору - он был широким, потому что рядом с ним, слева и справа от него, стояли мужчины, и они держали его за руки в локтях. Не произнесено ни слова. Я бы сказал, что он прошел добрую сотню шагов по дорожке.

Услышал стук, услышал, как открылась дверь в мгновенный ответ. Его протолкнули в щель, узкую, потому что один человек вел, он следовал, а другому человеку приходилось ждать, чтобы зайти сзади. Теперь он слышал, как ревел телевизор, но не рядом. Засовы отодвинулись, и открылась еще одна дверь. Его толкнули и втащили в комнату, и он знал, что пространство было маленьким и что там не было открытого окна, потому что на него обрушилось липкое тепло, он задыхался.

На лодыжку Эдди надели цепь - он почувствовал ее вес, плотно прилегающую к кости. Одеяло было сдернуто, и пластиковая полоска, которой были проколоты его запястья, была перерезана.

Дверь закрылась, была заперта на засов.

Звук телевизора исчез, и тишина раздавила его. Он не начал изучать свою новую тюрьму, ее размеры. Он резко опустился - прислонился к стене, согнул колени и позволил своему весу перенести его на корточки, затем опрокинулся. Цепь натянулась, и он лег на бок. Он не потрудился снять капюшон.

Он задавался вопросом, был ли он избит.

Лукас ушел. Ему было приятно чувствовать воздух города, дышать им и извлекать из него уроки. Возможно, это был последний шанс, который у него был, чтобы побаловать себя, и он скупо тратил свое время, не желая тратить его впустую. Он впитывал то, что было вокруг него.

Он назвал это "переломным моментом" и определил его по тому, что рассказал ему Кастролами. Звонок мобильного, телефон итальянца прижат к уху, хмурый взгляд углубляется, затягивание сигареты учащается и углубляется, телефон отключается. Они были недалеко от казарм на площади Данте. Ему рассказали о встрече, на которой чиновник во Дворце правосудия встретился с коррумпированным адвокатом, одним из тех, кто всегда водился с плохими парнями, о фотографии и требовании. Он спросил их, может ли он ходить, чувствовать маленькие улочки.

Они столпились рядом с ним. Развешенное белье образовало над ним арку. Кулинарные ароматы насыщали его. Лукас пошел в часовню, заплатил, чтобы пройти мимо двери, остановился в благоговейном страхе и уставился на Христа Саммартино, покрытого вуалью, такого реалистичного, из мрамора, воплощенного в плоть и ткань, и был в величии этого места минуты три, не больше, узнал и обдумал переломный момент.

Не оригинал. Лектор в Квантико говорил о переломном моменте, предложил аналогию с последним граммом, падающим на весы и нарушающим равновесие. Помощник юриста, составлявший соглашение о раздельном проживании в Шарлотте, говорил о переломном моменте как о моменте, когда разрушающиеся отношения стали непоправимыми. Социолог, занимающийся демографией за пределами "Зеленой зоны", в безопасном, комфортабельном Багдаде, провел исследование смешанных районов суннитов и шиитов, но когда одна сторона начала уходить - шииты или сунниты, - был достигнут переломный момент, когда началась чертова этническая чистка, началось бегство, и те, кто был смешан, теперь были либо шиитами, либо суннитами. Был достигнут переломный момент, когда то, что извивалось, приобрело новый импульс.

Так и было.

Фотография и требование изменили правила игры. Это усилило давление на Кастролами и его людей, чтобы они держали девочку в узде, и на Лукаса, чтобы вытащить мальчика. Это усилило давление на девочку, которую он видел убегающей, и на людей, которые держали мальчика. Сейчас сильное давление - все по-другому.

У него не было карты в кармане. Он был в старом городе, на улицах, по которым туфли, сандалии и ботинки прогуливались, ходили и будут ходить на протяжении двух тысячелетий. Он не знал, не мог бы сказать, был ли он близко или далеко от того места, где содержался Эдди Дикон, но Лукас, казалось, раздул ноздри. Он вглядывался в лица, в окна и в тени. Он был бойцом. Это была его подготовка к тому, что наступит переломный момент.

Он пошел на работу, зашагал быстрее.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

12

Трое мужчин принесли еду. Двое заполнили дверной проем, а третий вошел. Позади них был свет, над их головами и плечами, и он заливал помещение. Он все еще сидел, не двигался, скрюченный и негнущийся, но он заставил себя подняться. Вошедший мужчина был тем парнем, который схватил его на улице; глаза у него были ясные, холодные и сине-серые. Пальцы были длинными, изящными, почти как у музыканта. Губы были тонкими, без той жизни, которую приносила кровь, возможно, жестокими. Эдди едва взглянул на лицо, только на глаза и губы, затем на пальцы.

В пальцах была легкая пластиковая тарелка с ломтиками колбасы и порцией сыра. На боку лежала пластиковая бутылка с водой. Тарелка была поставлена на пол, но вне досягаемости Эдди. Носок тренера провел им по полу. Движение потрясло его, и кусок хлеба упал на потертый, грязный линолеум. Его, возможно, не мыли месяцами, может быть, годами - на нем была липкость, которая могла появиться из-за засохшей мочи или пролитой пищи. Эдди посмотрел в глаза: это было случайно или сделано намеренно? Ничего не проявилось.

Парню было все равно, что хлеб упал на пол. Губы не двигались, и на его лице не было никакого выражения. Эдди воспользовался возможностью. Однажды он услышал, что это называется "периферийное зрение", и он попытался держать голову неподвижной, но использовать глаза, чтобы обшаривать пространство. Около восьми квадратных футов. Около семи футов в высоту. Окно в верхней части одной стены, но закрытое сверхпрочным оргалитом - он мог видеть рисунок гвоздей, скрепляющих его. Там было металлическое ведро. К стене было прикреплено кольцо, к которому крепилась цепь. На стенах, которые когда-то были побелены, были граффити, но он не мог прочитать, что было написано. Дверь была обита изнутри стальным листом. Все эти вещи, которые он впитал и сохранил, и его голова не двигалась. Почему он впитывал, хранил?

Это был его рефрен. Никакой жалости к себе, но принятие реальности. Никто не пришел за ним. Его жизнь была в его собственных руках, и все такое дерьмо... Тяжелый, очень тяжелый материал. Он увидел муравьев на полу, снующих маленьких попрошаек. Кусок хлеба с тарелки был в их очереди на марш.

Голос: "С тобой все в порядке?"

Эдди подавился. Почему ублюдка это волновало? Он не знал, как ему следует ответить на нерешительный вопрос на английском с акцентом.

"Ну, на моем..." Есть гребаная цепочка.

Его ударили. Тренер замахнулся над тарелкой, и носком ботинка сильно задел его чуть выше правого колена. Когда нога качнулась назад, каблук задел пластиковую тарелку, и весь хлеб вместе с сыром и колбасой оказался на полу. Бутылка с водой откатилась в сторону. Его больше не пинали, но дверь была закрыта, заперта на засов, а потом ничего.

Он мог бы инициировать короткие дебаты. Лучше сказать в ответ на вопрос "Ты в порядке?", что он был в порядке, благодарен за доброту и обслуживание в номерах? Лучше сказать, что он был не в порядке, потому что у него была "гребаная цепь" на лодыжке? Лучше быть пассивным, или лучше заработать пинок? Решение не принято. Нет единого мнения. Лучше приползти к ублюдку или лучше сразиться? Не знал. Как он мог? Они не проходили тренинг по выживанию в колледже шестого класса в Уилтшире или в университете. В языковой школе не было никаких внеклассных занятий в ней. Удар пришелся в кость над коленом, и синяки болели, но он почувствовал себя лучше, наорав на ублюдка.

Он задавался вопросом, как далеко зашли муравьи. Поинтересовался, не нашли ли они его еду на полу. Он присел на корточки, дернул за цепь, но только повредил запястья, затем вслепую потянулся за хлебом, колбасой и сыром. Когда он смог увидеть еду, он подумал, что на хлебной корке могла быть синяя плесень. Лучше, когда не было света, и когда он не мог видеть колонну муравьев.

Эдди съел свою еду. Он не почувствовал вкуса плесени, но во рту у него был песок от линолеума, и он не знал, проглотил ли он взвод муравьев. Он съел часть оставленной для него еды, затем отправился на работу.

Он встал. Потянувшись, перенеся свой вес на скованную ногу, он смог коснуться стены, где было установлено окно. Это было бы его первой целью. Он попытался проникнуть ногтями в пространство между стеной и краем оргалита, но не смог. Он пытался до тех пор, пока ноготь его правого указательного пальца не треснул далеко книзу. Боль была острой, и он поморщился, затем откинулся назад - может быть, на полминуты, не больше. Снова встал, снова потянулся - и снова не смог нащупать рычаг воздействия на окно. Он понял больше. Его голова была прижата к оргалиту, он приложил к нему ухо, но он ничего не слышал: ни музыки, ни телевидение, никаких детей, никакого смеха или криков. То, чего он не слышал, подсказало Эдди, что за ДВП была звукоизоляция, что означало дополнительные слои, и он не мог сдвинуть первый слой, и он не мог дотянуться до двери, и он не мог сдвинуть кольцо, на котором держалась цепочка, - и он не мог унять боль в пальце от сломанного ногтя. Однажды он прочитал что-то, сказанное одним ученым о мужестве: "Когда ты собираешься совершить что-то смелое, важно, чтобы кто-то был рядом и стал свидетелем этого."И он прочитал кое-что, сказанное американцем о героях: "Мы не можем все быть героями, потому что кто-то должен сидеть на обочине и хлопать, когда они проезжают мимо". Возможно, это были оба, возможно, это был один - не знаю, который - но он рассмеялся. Приятно смеяться, чертовски приятно. Не громкий смех, смех от живота, сотрясающий внутренности, но достаточно приятный смешок.

Новые впечатления, полученные вместе с Эдди Диконом. Стоя на четвереньках, на линолеуме и в трещине, где край соприкасался с основанием стены, он искал, задаваясь вопросом, близко ли он к лагерю муравьев, из которого они вышли, чтобы полакомиться его хлебом, сыром и колбасой. Во время обыска он не подумал о ноже, о том, какое лезвие они будут использовать. Его руки толкали и прощупывали. Он не знал, что искал, но он искал.

*

Игровое шоу на телевидении было новым - на одном из миланских независимых каналов, - и девушки в шоу были топлесс. Давиде смотрел его уже третью неделю. Если бы его спросили о правдивом ответе, он бы сказал, что, по его мнению, девушки, представленные на выставке, безнадежно страдали анорексией... У него не было такого уровня общения в the Sail.

Якобы, сидя в своем кресле перед телевизором, любому мужчине на дорожке, смотрящему в чистое, отполированное окно, казалось, что Давиде - идиот, безобидный - с тоской смотрит на обвисшие груди, которые подпрыгивали на тощих, выровненных ребрах. Но у агента зеркало было зажато между бедром и спинкой стула. В тот день он увидел много движения, больше, чем обычно, и личностей.

Он был агентом, наблюдателем, и был направлен на ускоренный курс, чтобы приобрести навыки, был осведомлен о работе с электричеством. Разумеется, никто из тех, кто жил в "большом Парусе", не платил государственной компании за электричество. Никому никогда не приходилось сталкиваться с окончательными требованиями почтовых чиновников. Никто никогда не был уволен за неуплату. От Давиде, как его знали, не требовалось прокладывать кабели от основного источника питания к квартирам на третьем уровне, но он был полезен, когда перегорел предохранитель и потребовались новые вилки. Затем за ним послали. Это было хорошо. У бедных, изгоев и наркоманов не было электроприборов, у которых перегорали предохранители. Люди, стоящие высоко в цепочке командования, сделали это. Это было хорошо для его кураторов.

Четыре месяца назад он побывал в квартире, расположенной девятнадцатью дверями дальше по коридору, и подключил четыре новые электрические розетки, заметил ковровое покрытие и мебель, алтарь Пресвятой Девы и экземпляр "Бесноватых" Достоевского в переводе на столе. Итак, Delta465 / Foxtrot определили убежище, используемое главным лидером клана на третьем уровне Паруса. В тот день он видел этого человека, читателя русской классики. Этот человек, который, по словам кураторов агента, был одним из четырех самых влиятельных криминальных игроков в городе, прошел мимо полировал окна в окружении своей охраны. Он направился к квартире, и старика, хромающего, с другим мужчиной сопроводили за ним. Затем крупный игрок снова прошел мимо окна Давиде, и мимо протащили человека в капюшоне. Его кураторы были бы заинтересованы только в информации, относящейся к этому руководителю. Его кураторы не были полицейскими: их интересовали только самые высокопоставленные лица. Все, что агент видел, он помнил, и в подтверждение его слоновьей памяти были кассеты.

Его кураторы поместили его в "Парус" четыре года назад.

Он был крестоносцем. Он был там, потому что хотел что-то изменить. Сын похоронен, и героиновый микроб ушел в его венах в могилу. Жена ушла от него, не в силах выдержать напряжение юноши-наркомана. На момент смерти и ухода он работал в банке в курортном городке на Адриатике. Он вызвался добровольно, но не был принят, переехал жить в соседнюю башню на противоположной стороне виале делла Сопротивенца, предпринял второй заход, был принят, получил кодовое имя и проверенную историю прикрытия, была найдена квартира под номером 374. Раз в неделю он ездил на автобусе в город, делал репортажи и доставлял кассеты. Также однажды, каждую неделю он ходил в мини-маркет и покупал основные продукты питания. Остаток времени бодрствования он проводил, наблюдая за дорожкой или сидя за кружевной занавеской в своей спальне, наблюдая за улицей внизу.

Он знал каждое биение Паруса.

Знал времена, когда автобусы отправлялись с железнодорожной станции вниз по склону на пьяцца Гарибальди. Скампия, сердцем которой был Парус, была супермаркетом наркотиков в Италии, даже в Европе. Как пользователи, так и дилеры приехали сюда на поездах со всей Италии, из Франкфурта и Берлина, Парижа и Марселя, Лондона, Бирмингема, Манчестера, Мадрида и Барселоны. На станции их ждал регулярный автобус, и если полиция останавливала автобусы, там были такси. Наблюдателю на углу улицы, подростку, заплатили двести евро в день, и там было двадцать площадей, каждой управлял капопьяцца. Это были места, где продавались кокаин, героин и экстази в Скампии. Всем нужны были наблюдатели, и наблюдатели работали в три смены. Была набрана целая армия для наблюдения за входящими пассажирами автобусов и теми, кто ездит на собственных автомобилях, и предупреждения о приближении полиции. Парень, который прошел путь от покупателя к дилеру, мог зарабатывать восемь тысяч евро в месяц - и восемьсот, если бы ему удалось, в крайнем случае, найти работу на фабрике. Каждая площадь, как сказали Давиде его управляющие, приносила доход в пятьдесят тысяч евро в неделю, так что торговля в этих заброшенных городских трущобах приносила гарантированный минимум пятьдесят миллионов евро в год. Только то, что продавалось на улицах одного из пригородов города. Они подчеркнули, что цифра была минимальной. Молодой парень, если он безжалостен, если он достаточно харизматичен, чтобы найти слепых последователей, может возглавить клан к тридцати годам - может стоить миллиард евро. Это было поле боя. Поздними вечерами, когда его телевизор был выключен, Давиде сидел в своей затемненной спальне и полагался на несколько уличные фонари все еще работают для необходимого освещения, чтобы наблюдать за торговлей и убийствами, связанные. Столкнулись кланы: убийцы отправились за мужчиной, не смогли его найти, похитили его женщину, пытали ее, чтобы получить информацию о его местонахождении. Она не сказала, поэтому ее связали и посадили в машину, которую подожгли: в Скампии. Мужчина был обезглавлен топором мясника: в Скампии. Убийцы пришли, чтобы забрать мужчину из дома его матери - он уже сбежал; его мать, в ночной рубашке, была застрелена на пороге своего дома и истекла кровью: в Скампии.

Он наблюдал каждый день и каждую ночь и знал капризы биения Паруса ... А в нескольких минутах езды на автобусе от остановки на виа Баку находился старый город, посещаемый туристами, любителями изящных искусств и гурманами, которые не знали о Скампии.

Его взгляд метался между зеркалом на бедре и игровым шоу. Он знал, что в глубине этого чудовищного здания разыгрывается драма вокруг человека в капюшоне.

"Не задавайте мне никаких вопросов. Если вы спросите, это будет потраченный впустую воздух, ваш, потраченное впустую время, мое. Все, что я могу сказать, то, что вы мне рассказали, имеет решающее значение для благополучия вашего друга, Эдди."

Он повел их в паб. Родди "Дак" Джонстон занял угловой столик, затем пошел к бару, получил от барменши поднос и вернулся с двумя пинтами пива для каждого из трех парней - один пропал, все еще на работе - и одной порцией скотча для себя, шестью упаковками чипсов и шестью орешками.

Его вопрос: "Жесткий или слабый, решительный или пустой, жесткий или мягкий, серьезный или по-детски? Кто такой Эдди?"

Ему не нужны были имена, у него не было магнитофона и не было нужды в блокноте.

От официанта клуба, который мог задержаться на работе допоздна: "Он хотел бы, чтобы вы думали, что он просто ленивый зануда, что для него ничего не имеет значения, что он ничтожество. Может быть, он и был, но не больше. Он изменился. На самом деле, он довольно жесткий. Я думаю, что он довольно решителен."

Вклад аспиранта: "Роль, которую он играет, заключается в том, что он слабый и мягкотелый - на самом деле просто придурок. Может быть, так оно и было. Однако все изменилось, не так ли? Новый человек, наш Эдди. Довольно забавно наблюдать за этим."

Подавшись вперед, служащий налоговой службы и таможни сказал: "Он все еще хотел казаться ребенком, который никогда не собирается взрослеть - как будто то, от чего он бежал за милю, было ответственностью. Это в прошлом. Отправлено в корзину. Другой парень - и, возможно, увлекает нас за собой. Крутой? Вероятно, и становится все жестче. Полон решимости? Не взялся бы за работу и не сделал то, что у него есть, если бы не был. Жесткий и серьезнейший, я полагаю, что да - но это так, как я сказал, и мы тоже."

Он слушал. Он позволил им рассказывать свои анекдоты, поставил перед ними еще пинты и молчал, пока не почувствовал, что осушил их.

Позже Дак спросил: "Что было по-другому? Как он изменился? Что было нового?"

Как хор, произнесенный вместе: "Это был Мак. Она объявилась. Это фантастический человек. Иммаколата была тем, чем отличалась. Она изменила его, возможно, нас. Иммаколата была чем-то новым. Извините и все такое, если мы не очень хорошо выразились. Иммаколата была великолепна. Любой парень был бы сумасшедшим, если бы не пошел за ней. Вы собираетесь рассказать нам, что все это значит? Что имеет решающее значение?"

Он купил последнюю порцию, еще чипсов, и оставил их.

Он поехал обратно в свой офис, зашел внутрь. Он начал печатать и попытался выразить то, что трое симпатичных невнятных парней, достаточно приличных, достаточно второсортных, сказали о своем друге и о девушке - и не знал, хорошо он справился с работой или плохо, и нарисовал ли он достаточно точный ее портрет.

Могла ли она пойти в Боргезе и сбежать?

Росси сказала, что не может.

Почему бы и нет?

"Потому что Кастролами должен дать разрешение, а он в Неаполе".

Почему он был в Неаполе?

"Я думаю, вы знаете, синьорина. Постарайся вспомнить, пожалуйста, ту ложь, которую ты сказал."

Магнитофон был убран. Конечно, глупо было воображать, что они позволят ей бежать в темноте. Она работала над решением проблемы.

Могли бы они пойти в тот вечер в ресторан?

Ореккья сказал, что они не могли.

Почему не было возможности поесть в ресторане?

"Для этого требуется разрешение агента, проводящего расследование, Кастролами, или прокурора. Оба находятся в Неаполе, и я не буду звонить им по этому поводу. На кухне есть еда."

Почему они были в Неаполе?

Ореккья не отрывал взгляда от своего журнала. "Я думаю, вы очень хорошо знаете, синьорина, какие у них дела в Неаполе. Если бы ты не солгал, все было бы по-другому, но ты солгал. Ты не собираешься бежать или идти в ресторан."

Затем она встала, слегка расставив ноги, выставив таз вперед, голову назад, выпятив подбородок, и приняла вызов. "Со мной сложно? Многие ли коллаборационисты "трудные"? Вы напишете отчет обо мне как о сложном?"

Росси сказал: "Некоторые из них не особенно полезны".

Ореккья сказал: "Некоторые, не многие, продолжают верить, синьорина, что они все еще находятся на пьедестале, которым наслаждались, когда их семьей была Коза Ностра, Ндрангета или Каморра. Некоторые, пока они сами не разубедятся, "трудны". Мы считаем, что они напуганы реальностью своей ситуации, которую они создали по собственной воле. Ты можешь возмущаться, дуться, топать ногами, швырять тарелки и хлопать дверьми, кричать или размахивать своими сиськами и задницей перед Алессандро, но ничего не изменится."

Она задержала дыхание, готовясь обнажить свой дух.

"Я должен сказать вам, что жена Алессандро исключительно привлекательна. Намного привлекательнее, умственно и физически, чем ты."

Она выплюнула вопрос: "Что с ним случилось?"

Они тупо смотрели на нее. Возможно, они практиковались в выражении непонимания. Ореккья вернулся к своему журналу, как будто он не понимал, кто такой "он". Росси никак не отреагировал на описание своей жены. Тон Ореккья был резким и неумолимым, как будто он разговаривал с ребенком в школьном классе - не то чтобы такой шквал оскорблений когда-либо был направлен в адрес Иммаколаты Борелли в школе. Ее мать привела ее в первый день в класс для новорожденных "Форселла". Главный учитель и классный руководитель выстроились в очередь, как будто она была наследницей династии Бурбонов. Для нее было найдено место в передней части зала, и персонал кланялся и подскакивал, потому что она была дочерью клана Борелли. Ее отец отвел ее в первый день в среднюю школу, материализовался из своей жизни беглеца и сунул директору конверт, набитый банкнотами, в руку, бормоча что-то о новом электронном оборудовании. Деньги были аккуратно положены в карман. Ее старший брат, Винченцо, сопровождал ее в старшую школу и источал силу, входя вместе с ней в здание. На всех уровнях школы, которые она посещала, ее оценки на экзаменах были исключительными, а отчеты замечательными. Она была дочерью семьи Борелли, и ни один учитель не был бы настолько глуп, чтобы ставить ей оценки или критиковать ее. Только в колледже бухгалтерского учета к ней относились почти как к другому ребенку - и там она встретила свою подругу, Марианну Россетти, и... Ореккья и Росси говорили с ней так, как будто она была любым другим ребенком, которому не было предоставлено привилегированное место впереди.

Она повторила это, более пронзительно: "Что с ним случилось? Что случилось с Эдди?"

Их взгляды встретились. Невысказанное согласие с тем, что что-то должно быть сказано, что-то минимальное.

Ореккья сказал: "Мальчик, на которого вы указали, был для вас неважен? Да? Мы не знаем, что с ним "случилось"."

Росси сказал: "Синьорина, мы очень младшие звенья в очень длинной цепочке. Нам не сообщили бы последние разведданные. Мы не знаем."

"Кастролами сказал бы вам, если бы он что-нибудь знал, или прокурору."

"Мы всего лишь функционеры. Они не делятся такого рода информацией с людьми нашего уровня."

Сомнение омрачило ее. "Ты ничего не знаешь?"

"Ничего".

"Ничего существенного".

Она пошла в свою комнату, не хлопнула дверью, но аккуратно закрыла ее. Она стояла у окна и смотрела на крыши, а мириады огней тянулись вдаль от нее. Ни один из них не был в доме друга, не освещал улицу друга и не был подвезен другом по дороге. У нее не было друга в этом городе. Она разделась, позволила одежде упасть и уставилась в окно на простор огней. Воздух холодил ее кожу. Было больно от того, что она не знала, что с ним случилось - больно от того, что она разыгрывала в своем сознании невежество.

Она знала, что случилось с членами семьи коллаборациониста, с их друзьями и возлюбленными. Невежество не было ширмой, за которой она могла спрятаться.

Она подумала, что слышит голос Ореккья, и представила, что он позвонил в Неаполь, чтобы рассказать Кастролами о ее истерике, но не оценила это как проблему.

Рядом с операционным залом казарм на площади Данте была квадратная пристройка, четыре метра на три, не больше. В ней была заставлена рабочая поверхность, шесть компьютерных экранов и клавиатур, такое же количество стульев и разбросанных телефонов, а с краю - еще стулья. Окна не было, и сигаретный дым запотевал в воздухе.

Он знал имена двух мужчин, которые делили с ним рабочую поверхность, но Лукас не поддерживал разговор, у него не было желания или необходимости в этом; он также не думал, что это будет приветствоваться. Один из них был психологом подразделения карабинеров, другой - собирателем разведданных подразделения. Он выжидал своего часа, потому что опыт научил его, что психолога и коллаборациониста нужно завоевать, они не будут реагировать на то, что их принуждают к подчинению. Прислонившись к стене пристройки, иногда трое, иногда четверо из команды быстрого реагирования - Лукас знал о Рагруппаменто Специальная операция - их снаряжение разбросано у их ног: бронежилеты, кепки, ветровки, ботинки и рации. Дальше по коридору их было еще больше. Он был незваным гостем, которого терпели только потому, что из Рима пришло бы известие, что он спас жизнь коллеге: это позволило ему быть принятым, но не приветствуемым. Это пришло бы позже, если бы он мог вкрасться, не вызывая враждебности. Вокруг него говорили по-итальянски, и он не подавал признаков понимания ни слова из того, что они говорили. Он хорошо владел итальянским, но, как и в случае с другими европейскими языками, предпочитал часто скрывать этот факт.

Уступка: ему принесли кофе с рулетом с ветчиной и салатом.

Он узнал, что каждый информатор в городе, используемый мобильной группой полиции и отделом по борьбе с тяжкими преступлениями карабинеров, был предупрежден о похищении английского мальчика. Узнал также, что команды просматривали записи камер видеонаблюдения в поисках доказательств похищения и перемещения заложника. Узнал также, что бабушка и дедушка Иммаколаты Борелли теперь находятся под круглосуточным наблюдением, как и их адвокат, как и все известные партнеры, и что наблюдатели и хвостатые были отстранены от громких целей. Узнал, что один из самых эффективных и страшных убийц клана, человек семьи Борелли, разгуливает на свободе по улицам, местонахождение неизвестно. Узнал, что в ближайшее время ожидается появление уха, пальца или пениса на почте.

И Лукас узнал, что информаторы ничего не представили. Узнал, что записи с камер видеонаблюдения ни о чем не говорили, как и об операции наблюдения. Он бы сказал, что лица вокруг него не были искажены разочарованием: он почувствовал фатализм, неизбежность неудачи. Слишком рано для него вступать в отношения с пристройкой, слишком рано настаивать на своем. Существовало ли время для тонкостей и протоколов? Это было необходимо. Альтернативы не было.

Лукас узнал бы, когда его приняли психолог и собиратель, ребята из ROS, штурмовой отряд, когда они взяли его сигареты и предложили ему свои... Пока нет. Они курили свое, а он - свое, но кофе и булочка были началом.

Будучи ребенком из трейлерного парка, он находил достоинство в ожидании и терпении. Любой ребенок из дома-трейлера - отец, который был наполовину британцем, наполовину поляком и отправился на поиски улиц, вымощенных золотом в более высоких каратах, мать, которая была наполовину американкой, наполовину итальянкой, которая убирала офисы, а в карманах не хлюпали деньги, - знал, что ожидание и терпение приносят дивиденды. Он терпеливо ждал, пока не спросят его мнения и не попросят совета. Он уже почувствовал, что ожидался плохой исход.

Могло быть и хуже. Была легендарная история о переговорах с заложниками, которая должна была быть правдой, слишком ценной, чтобы не быть. Некоторые говорили, что иконой был британский парень, у которого был настоящий черный день, когда он взбирался по лестнице крана к придурку, сидящему на перекладине над ним, визжащему, что он вот-вот отправится в полет и что его от этого не отговорить, выдуманное дерьмо. Икона крикнула в ответ: "Как я себя чувствую этим утром, друг, как ведет себя моя жена, ты не возражаешь, если я поднимусь туда и присоединюсь к тебе?" Мы можем, черт возьми, прыгать, летать, вместе." История заключалась в том, что парень из Британии имел это в виду - сделал бы. История также заключалась в том, что придурок не захотел делиться и сразу же спустился вниз. Всегда где-то было так, что кому-то было хуже.

Было уже поздно, и в пепельнице на столе между Лукасом, психологом и собирателем, оставалось место, возможно, еще для шести окурков. Он оставался бы так долго... Это всегда было связано с интеллектом. Психолог мог поделиться мнениями, но разведка предоставила факты - и ничего не получилось.

Поздно вечером того же дня он прогуливался с прокурором. Обоим мужчинам было трудно сказать, что он был подвержен большим или меньшим эмоциям - или вообще без эмоций - чем обычно, когда они знали, что негодяй был вне досягаемости. И прокурор, и Кастролами наслаждались прохладой воздуха, почти холодком на лице, высушивающим дневной пот. Они вышли из дворца и пересекли широкую площадь, впереди виднелись башни финансового района, отель Holiday Inn и востребованные апартаменты. На то, что они зарабатывали как слуги государства, у Кастролами и прокурора не было шансов купить или арендовать жилье в одном из этих кварталов. Они также не нуждались в услугах финансовых учреждений, размещенных там, но справа от них была церковь, место получше. Из него исходил свет, и Кастролами мог видеть фигуры внутри. Он думал, что это репетиция свадьбы.

За ними стояли телохранители прокурора, пара мужчин. Церковь привлекла их, когда они разговаривали.

Дежурный на площади Данте ничего не сообщил.

Рим сообщил о кризисной точке.

Что делать?

Церковь была современной, законченной в 1990 году, а бетон ее стройной пирамидальной формы и сужающиеся башни-близнецы, поддерживающие колокол, еще не пострадали от непогоды. Он был назван в честь святого, Карло Борромео - умер в 1584 году в возрасте сорока шести лет в Милане от лихорадки, вызванной чумой, охватившей город; он помогал больным с большим личным риском и заплатил за это своей жизнью. Это было впечатляющее здание, особенность центрального центра, и прокурор был там знакомой фигурой. Он провел Кастролами внутрь.

Невеста не была красивой, а жених - некрасивым; на ней была юбка примерно на три сантиметра короче, чем следовало, и другие выцветшие джинсы. Они пообещали свое будущее, и у них были хорошие голоса.

Кастролами сказал: "Я чувствовал, что она сильная. Теперь я чувствую слабость."

Голос прокурора был мягким, его не услышали бы ни пара, ни их сторонники, ни священник, ни женщина, которая обслуживала портативный проигрыватель компакт-дисков для их музыки. "Я всегда ищу приоритет".

"Ее показания, взятые с полным юридическим прикрытием, ее личное появление в суде в качестве свидетеля".

"Я ищу приоритет, а затем его согласование".

"Здесь нет места для размещения - извините меня. Не может быть."

"Значит, мы цепляемся за приоритет".

"Заявление, затем внешний вид. Маневра быть не может." Кастролами пожал плечами. Возможно, тогда он подумал о своем собственном браке. Его жена с суровым лицом, завернутая в простыни из белой материи, и он сам в парадной форме, серьезный спор в течение недели по поводу даты первого ночлега ее матери в их квартире с одной спальней: его теща и его жена будут делить брачное ложе, а он будет спать в гостиной на подкачке - никаких уступок, никаких компромиссов, никаких маневров. Удивительно, но он прожил со своей женой достаточно долго, чтобы произвести на свет троих детей. Он приезжал каждый год, оставался на несколько дней, слишком много пил, а затем с облегчением садился на скорый поезд из Милана на юг. Он был - по его собственным словам - жалким, печальным и преданным делу, целеустремленным, сосредоточенным следователем. Он предположил, что - необъяснимым образом - он олицетворял надежды девочки в короткой юбке и мальчика в старых джинсах. "Один только приоритет заслуживает рассмотрения. Она идет в суд, она дает показания. Не может быть и речи о том, чтобы отступить от приоритета."

"Мальчик пришел по своей собственной воле. Он не был вызван добровольно. Мы сделаем для него все, что сможем."

"Он не посягает на приоритет".

"Даже если мы осудим его".

"Я хочу вернуть ее в город".

Они наблюдали за принятием ложных клятв, услышали момент смеха, разносящегося по высотному зданию, когда пару пригласили поцеловаться, и сделали это с редкой страстью. Кастролами сказал прокурору, чего он хочет, почему и когда, и это было согласовано.

"А мальчик? Привлекательный, умный, интересный?"

"Это не имеет значения", - сказал Кастролами. "Мы определились с приоритетом. Он на втором месте."

Прокурор поклонился в сторону алтаря, где пара обсуждала мелкие детали со священником, перекрестился, затем повернулся к двери. Он был задумчив. "Во время мировой войны были случаи, когда судно было торпедировано и затонуло, а моряки находились в воде, раненые и захлебывающиеся нефтью, но из-за того, что вражеская подводная лодка не была обнаружена, корабли не осмеливались останавливаться и подбирать выживших. Они проплыли мимо и сквозь них. Это был вопрос приоритетов. Я думаю, что они имеют большой вес."

"Мы сделаем, что сможем", - категорично сказал Кастролами. "Нами управляют приоритеты. Великую истину нельзя игнорировать."

"Спокойной ночи. Молитесь за него."

Они расстались, повернувшись спиной к церкви.

Никто не мог ей отказать. Никто не посмел бы оставить для нее закрытое ставнями окно, запертую дверь и затемненный интерьер.

Медленной, неуверенной походкой Анна Борелли - ей было восемьдесят восемь лет - поздно вечером того же дня шла по Виа Дуомо. Она уже прошла всю виа Карбонара, поднялась по склону справа и спустилась слева, и, прежде чем закончить, должна была пересечь виа деи Трибунали, западную сторону. С ней гуляли несколько мальчиков. Им было приказано оставаться вне магазинов и баров, которые она посещала, но их заметили, и у них было ручное оружие - рукоятки топоров, бейсбольная бита, отбойный молоток - и у них были мобильные телефоны, подключенные к внешнему кольцу наблюдателей. Ей не было необходимости запугивать. Все заплатили пиццо. Избежать оплаты было не в рамках реальности.

Она была маленькой, как ворона, женщиной.

Она ступила в грязь и отбросы, потому что эти улицы не входили в туристические маршруты. Там был угол, перекресток, где Кармайн застрелил соперника более полувека назад; сделал два выстрела, и один не попал в цель, в голову соперника; на камне у входа в бар все еще была отметина, в которую попала пуля. Был бар, теперь под контролем клана, в котором было произведено пять выстрелов в потолок, прежде чем Кармайн был принят в качестве защитника. Был завод по ремонту автомобилей, где тело - мужчина, убитый кармином, путем ручного удушения, - хранилось в течение пяти дней, прежде чем стало безопасно переместить его в ямы под фундаментом завода, в которые был залит бетон. Она хорошо ходила и чувствовала контроль, который давала сила, и страх. Люди на тех улицах умоляли подарить ей надтреснутую улыбку и благословляли ее, когда она дарила ее.

Она позвонила владельцам магазинов, предприятий малого бизнеса, кафе и баров, и все они были там, хотя сейчас был поздний вечер. Ее впустили и показали книги. Она рассказала о нормах прибыли и выслушала мрачные объяснения давления, вызванного глобальным, национальным и местным экономическим спадом.

Невозмутимая Анна Борелли сказала им, сколько они должны - в будущем - платить. В очень немногих заведениях она предложила уменьшить или не изменять ежемесячную сумму, выплачиваемую в пиццерии. Она повысила плату за охрану и тем самым создала впечатление, что ее невестка допустила небрежность в делах клана. Те, для кого цена была повышена, не жаловались, не бушевали, не спорили. Четыре года назад была женщина, которая владела магазином красок в районе Сан-Джованни: она отказалась платить, а также обналичивать чек, выписанный на сто тысяч евро. Мужчины были заключены в тюрьму, а женщина попала в газеты; и даже в журнал Time. В ее поддержку прошли демонстрации, но ничего не изменилось, и люди по-прежнему платили, как и раньше. Теперь женщина жила под охраной полиции и не зарабатывала денег. Пустой жест, подумала Анна Борелли.

С некоторыми она сплетничала об их детях. С некоторыми она говорила о своем муже - о проблемах с мочевым пузырем и затруднениях в бедрах. В нескольких она рассказала о ситуации в Поджореале, с которой столкнулись ее внуки, непонятый, преследуемый Джованни, невинный, нежный Сильвио. С другими она обсуждала обстоятельства заключения на севере ее единственного сына Паскуале и жестокость тюремных служащих. Она знала, что все они хотели бы поговорить о позоре, о предательстве ее внучки Иммаколаты. Никто этого не сделал. Никто не осмеливался. Для большинства пицца была приготовлена Иммаколатой и подтверждена Габриэллой Борелли. Все знали девушку. О ней не говорили.

Пожилая женщина знала, что когда она покинет каждое из помещений, и дверь будет заперта, ставни опущены, свет выключен, это будет Иммаколата - шлюха, - чье имя слетит с губ, и раздадутся смешки. Сучка была мертва. Так распорядилась бабушка. Шлюха, предательница, позорница была осуждена.

Ее секрет: она также знала, какое влияние можно оказать на девушку, которая была проклята - как выжимают лимон до тех пор, пока косточки не прорвутся сквозь кожуру.

Он искал. Он ползал по полу, забравшись так далеко, насколько позволяла цепь: на этом полу не было бетонного выступа, а звенья цепи были вдвое толще, чем в бункере. Такая возможность не повторилась бы. Он начал снова и искал.

Не смог найти толстый шерстяной красный носок ни под кроватью, ни под мягким креслом, ни в углу его комнаты в Далстоне. И не смог найти обувь в своей комнате в доме своих родителей в Уилтшире. Не смог найти большие яркие папки со своими учебными записями, которые он оставил лежать в учительской в колледже. Идея Эдди Дикона, стоящего на четвереньках в темноте, полагающегося на прикосновение в методичном, осторожном, кропотливом поиске, показалась бы смехотворной ребятам в доме, или его маме с папой, или другим лекторам. Они бы описали его как "беспорядок" в личной организации, в некоторой степени "неопрятный", просто "хаотичный". Цепь гремела, отзываясь на каждое движение его волочащейся ноги.

Он не был голоден или хотел пить, но, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он ел еду, которую ему приносили.

Он потерял счет временам, когда было необходимо есть и пить. Встать утром в Далстоне, умыться, побриться, почистить зубы и сходить в туалет, затем спуститься по лестнице и обязательно съесть ломтик тоста из старого хлеба с просроченным сроком годности, обязательно намазать его маргарином и джемом, обязательно выпить кофе, чтобы запить. Перерыв на обед на работе. Звонят колокола, аудитории пустеют, а в бутербродах, булочках или супе быстрого приготовления в комнате для преподавателей должно быть что-то, иначе всем известным формам жизни придет конец. Ужин, приготовленный в микроволновке, или поход в дешевую итальянскую, с карри или афганскую закусочную были обязательными, а потом знакомое угловое кресло в пабе и несколько кружек пива. Поехал к родителям на выходные и обязательно съел на обед кусок говядины, свинины или баранью ногу - без этого жизнь не могла продолжаться. У Эдди не было часов, не было ощущения проходящих часов, не было представления о том, когда за заколоченным окном наступит темнота, не было голода или жажды.

Что он искал? Он не знал.

Почему он что-то искал? Приемлемой альтернативы не было. Было неприемлемо лежать на спине и ждать, когда они придут с ножом.

Он натер пол и стены, разгладил их кончиками пальцев и использовал чувствительность своих ладоней. Ничего не нашел. Не нашел ничего, что было бы полезно. Только лязг цепи составлял ему компанию. Он обошел пол, стены и заблокированное окно, но ничего не нашел.

Он начал снова.

Он внес изменения. Он выбросил образ Иммаколаты из головы, как будто это был прозрачный слайд, вставленный в проектор, и заменил его образом своего похитителя - человека, которого он ненавидел, - и сохранил его в своем сознании. Как будто начинается новый день. Был ли он в бреду? У него были галлюцинации? Было ли лицо фантазией? В этом была своя польза: это концентрировало его.

Он участвовал в поиске, и у него был припев: он должен спасти себя, потому что никто другой этого не сделает.

Улицы вокруг пансиона были шумными, переполненными, взрывающимися от шума и движения. Лукас вошел в дверь, которая захлопнулась за ним. Внутри была тишина.

Ему вручил ключ невысокий мужчина, щеголеватый и опрятный.

Лукас поблагодарил его. "Вы Джузеппе?" - спросил я.

"Так и есть, сэр".

"Вы дневной менеджер?" - спросил я. Лукас изобразил свою лучшую улыбку. "И сейчас ночь. Я думал, что увижу тебя утром."

"Ночью лучше... и у ребенка моей подруги колики, так что ..." Мужчина пожал плечами. Лукас распознал заговор. Уходя тем утром и передавая свой ключ - кратко, но не украдкой - он попросил о встрече на следующий день. Он не ожидал, что списки дежурных будут подтасованы. Мужчина обвел взглядом затемненный зал, быстро и всесторонне осмотрел его в поисках подслушивающего, но бар был пуст, зал для завтраков безлюден и погружен в тень. "Я взял смену моего друга. Вы кто, сэр?"

Лукас изобразил забавную ухмылку. "Я тот, за кого меня выдают по паспорту".

"Конечно, сэр".

Правда заключалась в том, что в конце долгого дня Лукас не мог с уверенностью вспомнить, каким паспортом он пользовался при регистрации. Не то чтобы он был трудным, скрытным - он просто не мог вспомнить, какой у него был чертов паспорт, и думал, что возраст подкрался незаметно, ударил ножом в спину.

"Это был канадский паспорт, сэр", - бесстрастно сказал дневной менеджер.

Из-под стойки администратора была извлечена бутылка с парой пластиковых стаканов, и были налиты определенные порции. Лукас заметил, как дрожит рука дневного менеджера. Он не предлагал денег. Возможно, но позже. По опыту Лукаса, лучшие разведданные не покупались.

"Это о мальчике".

"Да, сэр".

"Я бы поговорил с тобой этим утром, но у тебя были завтраки, выезды, голландцы жаловались на горячую воду ..."

По-прежнему сухо: "У меня были новозеландцы, которые хотели забронировать номер в Сорренто на две ночи, а греческая пара трахалась - извините, сэр - до четырех утра, как сказал мне мой друг, и сломала кровать. Они хотят замены, а не ремонта."

"Это о мальчике".

"Я понял это, сэр. Простите меня, сэр. Мир проходит через мой вестибюль, одевается по-разному, у него много возрастов, много личин. Ты не турист. У вас нет карты и книги, и не спрашивайте, как добраться до Королевского дворца, Замка Ово или Театра Сан-Карло, и ни один бизнесмен здесь не останавливается. Я понимаю, сэр."

"Мы должны доверять друг другу".

"Я ожидал тебя - кого-нибудь. Я сделал телефонный звонок. Возможно, я сожалею об этом. Впоследствии я понял, что будут последствия. Кто-нибудь бы пришел. Это город, где скромные люди - я сам - не ищут внимания. Я должен доверять тебе... или я ухожу с пляжа в море."

"Даю тебе слово", - сказал Лукас. Его правая рука взяла руку дневного менеджера, левой он поднял мензурку и коснулся ею стакана другого. Он держал меня за руку, пока потягивал плохой бренди. Он уважал информаторов - многие этого не делали. Он знал, что британцы воздвигли бюрократические баррикады, чтобы заблокировать въезд иракским коллаборационистам. Они были одиноки и нелюбимы большинством обработчиков, их редко благодарили за взятый на себя риск. Он знал это со времен работы в ФБР. Лукас мог бы подумать, что несколько сотен евро, подсунутых через стол, оскорбили бы честность дневного менеджера. Он был искренен , когда гарантировал свое слово - и имел это в виду. Многих из тех, кого он знал, прикрепленных к оперативной группе 145 в Анаконде на базе Балад, которые в течение года служили в Ираке, разбирались с агентами, досушивали их вымя, а затем бросали на произвол судьбы. У Лукаса было мало сантиментов, но он ценил, что агенты, которые добровольно предлагали помощь, были уязвимы - как дневной менеджер. "Мое слово верное".

"Я позвонил семье Эдди Дикона".

"Вот почему я здесь".

"В газетах еще нет сообщения о его поимке".

"Они пытаются держать это в секрете. Не смогу сделать этого еще много дней."

"Я не видел, как его схватили".

"Скажи мне".

"Мне принесли кусочек открытки. Это то, что мы даем гостям, наш адрес и телефон, и мы пишем на нем номер его комнаты. Это было брошено на улице."

"И подобрали и привезли к вам?"

"Да".

"Со слов свидетеля?"

"Да".

"Кто был свидетелем?" Лукас заметил, как исказилось лицо дневного менеджера. Одно дело - вмешаться самому, другое - привлечь своего информатора. Лукас понимал, что в этой культуре и в этом городе наградой доносчику было бы: смерть пришла бы как милосердие. Дважды за день менеджер, казалось, репетировал заявление, но ничего не было сказано, затем... Лукас мог бы поклясться, что нет. Австралийская пара, молодая, красивая, загорелая и близкая к обмороку, вошла в дверь. Его глаз уже закрывался, и синяк начал набухать, в то время как под подолом ее шорт были поцарапаны колени. Он попятился. Услышала болтовню о ее сумочке, похищенной из мотороллера. Ее протащили по канаве. Он поймал за плечо похитителя, который ехал на заднем сиденье, и был отброшен локтем водителя. В сумке были паспорта, пластик и немного наличных и - Господи, они думали, что они в чертовом Вулагонге на Бонди? Господи, неужели они не знали, что находятся в Неаполе, Италия? Он узнал о Вулагонге от парня из Спецназа, у которого там была девушка, и они провели долгие часы, ожидая, когда активы превратятся во что-то ценное. Лукас думал, что потерял своего человека.

Он этого не сделал.

Бренди был произведен снова. Были найдены другие мензурки. Австралийцам дали спиртного, усадили за стол. Дневной менеджер сказал, что собирается позвонить в полицию, но, когда он поднял трубку, он прошептал Лукасу на ухо: "На Виа Форчелла, внизу, находится дом Кармине и Анны Борелли, пожилых людей. Он вышел из их дома и был схвачен. Рядом с внешней дверью есть прилавок для рыбы. Его зовут Томассо. Он вернется с рынка на рассвете. Он видел это. Я покончил с собой? Убил ли я его?"

"Я дал тебе свое слово. Ключ, пожалуйста."

Дневной менеджер набрал 112, затем начал кричать. Он преуспел. Он встал в углу ограбленной пары и потребовал назначить им встречу на следующее утро. Лукас думал, что все это чушь собачья, но австралийцы были бы довольны его энергией. Пока он кричал, он вручил Лукасу ключ от его собственной комнаты и второй. Он думал, что грекам отремонтировали кровать или в их комнату на втором этаже перенесли новую. Он пошел дальше, поднялся еще на один пролет.

На двери была полицейская лента.

Он сломал его, воспользовался ключом и вошел внутрь. Он испытал чувство, что сотрудник правоохранительных органов никогда не упускает случая вторгнуться в личное пространство со всей законностью, но как нарушитель границы. В комнате был произведен обыск, но, по его мнению, проверка была поверхностной, проведенной без интереса или энтузиазма.

Позже он сидел на кровати, думал и созерцал. Он верил в ценность ассоциации с чемоданом, одеждой или просто с тем местом, где было чье-то присутствие. Там было так мало от Эдди Дикона. Сумка, одежда на полу, включая вчерашние носки и боксеры. Там был паспорт, бумажник с несколькими евро. Лукас думал, что мальчик оставил после себя как можно больше, прежде чем решиться на выход. В бумажнике была фотография. Фотография оживила девочку, которую он видел бегущей по садам; что более важно, она оживила мальчика. Он был, возможно, в сотне ярдов от нее в садах виллы Боргезе; здесь он был близко и мог дотронуться до нее, почти мог почувствовать ее запах и услышать заразительный смех, который, казалось, доносился с фотографии. Он увидел красоту, жизненную силу и молодость, которым не было равных в Риме, видимом на расстоянии. Держа фотографию под потолочным светильником, он понял, почему Эдди Дикон пересек континент, чтобы вернуть девушку. В его профессии не предполагалось, что он должен испытывать эмоции и общаться с жертвами - считалось опасным показывать причастность. Он знал о спасении заложников, переговорах с заложниками и работе координатора по оценке разговоров в противовес силе, и вся его жизнь была работой... Лукас никогда не любил.

Работа заставляла делать все как его семья. Мог быть членом широкой семьи Бюро, или в гигантской семье военных, или в тесной, сплоченной семье службы безопасности наземных сил. Любовь была сейчас, была в прошлом, отсутствовала у Лукаса. Он восхищался своей матерью. Поначалу он испытывал привязанность к своей жене Марте. Он никак не отреагировал на рождение своего сына в назначенный день после завершения развода. Он долго смотрел на лицо девушки.

Тогда, он увидел достаточно.

Он оставил все так, как нашел, за исключением фотографии из бумажника. Он бережно положил фотографию в нагрудный карман рубашки, стараясь не сгибать и не оставлять на ней пометок. Именно фотография испортила намерение Лукаса отрицать любую эмоциональную причастность. Он в последний раз огляделся вокруг, выключил свет, закрыл дверь, запер ее, затем снова заклеил косяк клейкой полицейской лентой. Он пошел по коридору и вниз по лестнице, а греки все еще были за этим. Он чувствовал, как будто это было тяжестью для него, фотография в его кармане, увидел улыбку и услышал смех.

Хорошо, если бы было возможно давать обещания.

"Не могу этого сделать, малыш", - пробормотал он. "Это не тот бизнес, где возможны обещания. Извините, но вы должны это ценить."

Его собственная комната была бы такой пустой, и без фотографии, чтобы осветить ее.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

13

Он не знал, как долго он спал, но, благословенное облегчение, это было без сновидений, без кошмаров. Он сильно потер глаза, потянулся, почесался и снова начал поиски.

Он тихо разговаривал сам с собой, шепотом или невнятно - казалось, воспринимал парней в Далстон-хаусе как аудиторию. "Самое странное, что я ничего не слышу снаружи этого места и ничего не вижу внутри него. У меня нет света, и нет никакого шума, кроме моего дыхания и цепи. Я только что спал на линолеуме без одеяла ни под, ни поверх меня. Там, где живет моя мама, если бы собаке пришлось спать на линолеуме без подстилки, то кто-нибудь, черт возьми, наверняка пожаловался бы борцам за права животных."

Процедура поиска не изменилась с того момента, как он уснул. Он делал участки пола и стен, на руках и коленях, на коленях, присев и стоя.

"Я не знаю, что я ищу, но я снова пойду по кругу, пока не найду это. Слезь с моего троллейбуса, верно? Может быть, и я не буду с вами спорить. Что, однако, очищает разум, так это мысль об этом ноже - уши, пальцы и половые органы. Понял меня? Создает хорошее поощрение."

Должен был ответить на это, не так ли? Пришлось столкнуться с этим. Не мог просто сидеть на корточках и ждать, чем бы мир ни обрушил на него. Там был нож по вызову. Это было трудоемко, добросовестно и однообразно, но - слишком правильно - мысль о ноже прогоняла скуку.

"Я бы никогда не подумал, что возможно существовать без звука или света. Так и есть. Я должен кое-что найти. Я должен верить, что есть что-то, что можно найти."

Это был последний сектор пола и последняя область стены, и он прошелся по ним кончиками пальцев и ладонями пять или шесть раз. Когда он заканчивал сектор, он начинал снова с того места, где была закреплена цепочка. Успех: обнаружено отверстие, через которое муравьи ходили взад и вперед. Прежде чем он очистил их, они преодолели препятствие в его руке, переползая через нее. В том месте, где линолеум соприкасался с основанием стены, была пыль. Иногда он отодвигал его от стены, в других случаях он этого не делал. Иногда под углом была уплотненная земля, и он запускал в нее кончик пальца, выкапывая ее, а в других местах - нет. Он сбился со следа, так много раз ходил туда-сюда в поисках того, где он приподнимал пол и где разгребал беспорядок, застрявший в стыке ... но на этот раз он почувствовал что-то твердое и почти взвизгнул. "Ребята, это там. Оно у меня."

Твердый и острый, длинный и тонкий, заглубленный и вклинившийся. Должно быть, каждый раз до этого он думал, что его небольшая форма - это изъян в стене или выпуклость на линолеуме. Это вырвалось само собой. Это было глубоко в грязи. Возможно, во время предыдущих поисков он сдвинул часть его покрытия или слегка сдвинул его. Он держал гвоздь, и эйфория охватила его. Это был крепкий гвоздь, немного загнутый посередине, но в остальном безупречный.

"Не вижу, глаз нет, приходится все делать на ощупь. Гвоздь длиной около четырех дюймов. Я так много раз проводил пальцами по этому месту, и теперь оно там, и оно у меня есть. Не думаю наилучшим образом - извините и все такое - и не веду себя логично. Это окно, обшивка поперек него, которая была прибита гвоздями, а шляпки гвоздей утоплены. Всегда, не правда ли, бывает один гвоздь, который гнется, отскакивает назад и падает, и у кого хватит терпения спуститься и найти его? В любом случае, от него нет никакого толку, потому что он погнутый, но это гвоздь, и он у меня."

Он нашел бы нечто подобное в картонных коробках, которые его отец хранил в сарае, построенном как навес в дальнем конце гаража. У него были гвозди и шурупы всех размеров, калибров и длин, и он всегда говорил, что их следует сохранить, потому что это была "жизненная уверенность в том, что если у вас нет их всех, то тот, который вам нужен, будет тем, которого у вас нет".

"Кто-нибудь из вас, ребята, знает, что делать с гвоздем?" Раздают ли гвозди в клубе для придурков, или в налоговой и таможенной службах, или в кампусе для аспирантов, или в билетном зале железнодорожной станции? Я сомневаюсь в этом. Я думаю о том, что четырехдюймовый гвоздь, даже изогнутый, является либо многофункциональным инструментом, либо многофункциональным оружием. Могу я поделиться вашими мыслями, ребята?"

Его разум начал лихорадочно соображать: это можно использовать как долото, превратить в брусок для рычага, может быть отверткой, колющим ножом - использовать против мягкого живота, глаза, горла.

"Ты разочаровываешь меня, ты знаешь это? Ты все еще в постели? Уже помылся и побрился, в очереди в туалет? Не вышел на работу? Не знаю, который час. Это инструмент или оружие? Вы бесполезные болваны."

Они бы не знали - как они могли? - стоимость гвоздя, который, вероятно, был ржавым, наверняка тупым и согнут наполовину по своей длине. Он тоже не был таким уж умным: он нашел гвоздь прямо под оконным люком, который был забит сверхпрочной фанерой. Шляпки гвоздей, которые удерживали его на месте, неподвижные, были заглублены вниз. Это было очевидное место, где нужно было искать и искать снова. Теперь это было его самым важным достоянием. Эдди сомневался, что в доме Далстонов, принадлежащем кому-либо из них, было что-то, что могло соперничать по значимости с одним гвоздем. И ничто в доме его родителей - гравюры из номерных изданий, широкоэкранный телевизор, DVD-плеер, украшения, которые доставались из настенного сейфа только для особых случаев, - не было так важно, как гвоздь.

"Они бесполезны, Мак. Не смогли выбраться из бумажного пакета, придурки. Мак, помоги мне. Этому должно быть применение. Сделай мне одолжение, Мак, и скажи мне, что я могу с этим сделать."

Не мог этого видеть, мог только потрогать. Эдди начал думать.

Собака залаяла на нее со своего высокого балкона. Горничная, закутанная от утреннего холода, прошаркала мимо нее в шлепанцах и отправилась на работу - она должна была родиться в Сомали и уже научилась не пялиться в лица итальянцев. Из-за угла выехала мусорная тележка. Швейцар, без галстука, с расстегнутым воротничком, стоял перед вестибюлем квартала и закашлялся от своей первой сигареты за день. Рассвет был размазанным пятном, далеким и серым в горах.

Иммаколата шла по улице мимо давно припаркованных автомобилей с сахарским песком на капотах и крышах. Над ней горело несколько ламп, но в большинстве квартир все еще было темно. Это оказалось проще, чем она могла себе представить.

Она не принимала душ, рискуя вызвать шум водопровода в квартире, но она спокойно вымылась. Она была одета просто: брюки и футболка, толстовка с капюшоном от Росси и кроссовки. Они по очереди присматривали за ней. Росси был в своей комнате, и она услышала его тихий храп. Пожилой мужчина сидел в кресле в гостиной и, если бы он не спал, ему был бы хорошо виден главный дверной проем в холле - но он этого не сделал. Полуодетый, Ореккья растянулся на диване с открытым ртом и закрытыми глазами. Рядом с ним стояла нетронутая кружка кофе и сигарета догорел в пепельнице. Ремень, удерживающий кобуру на месте, был перекинут через его расстегнутую рубашку, а оружие - она узнала предлагаемые типы пистолетов, и это была "Беретта" - было заряжено. Она обошла комнату, проскользнула за спиной Ореккья и пересекла холл. Она отодвинула засов, повернула ключ, вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Она спустилась по главной лестнице, не воспользовалась лифтом и никого не видела. Половина жителей нижних этажей все еще переживала последние дни своих летних каникул. Если бы она встретила кого-нибудь, она бы не заговорила - не показала бы им то, в чем они распознали бы пролетарский акцент из Неаполя. Холм, где они разместили ее, был одним из самых избранных районов столицы, и при мысли о том, что среди них скрывается коллаборационистка, немедленно последовали бы протесты. Она вышла, и холодок пробежал по ее коже.

Она несла свою сумочку, больше ничего.

Она прошла мимо клиники, мимо теннисного клуба и клуба плавания, где на траве уже работали разбрызгиватели, мимо магазинов на площади, где стальные ставни были опущены и ничто не двигалось, кроме одной снующей кошки.

Это была быстрая прогулка. Она не сбежала бы: это привлекло бы к ней внимание, но ей нужно было убраться подальше от ково и с холма, прежде чем солнце взойдет над горами, образующими хребет Италии. Она вышла, и выбранный ею темп помог ей согреться. Она спустилась с холма, оказалась под сенью сосновых ветвей, затем под большим шоссе, виа Фламиния, и пошла вдоль реки, но прижималась к деревьям и старалась держаться в тени.

Перед ней была площадь Понте-Мильвио, где были припаркованы автобусы, отправлявшиеся рано утром, и длинная очередь такси, где водители ждали первых за день тарифов.

Она знала, куда идет и зачем.

А на площади были магазины и бары. Для нее было слишком рано, но если бы она не ушла до рассвета, до того, как на запястье Росси зазвонил будильник, до того, как Ореккья встряхнулся, зевнул и пошевелился, она бы не смогла ускользнуть.

Солнечный свет пронзил ее, упал на лицо, и ее волосы упали назад, когда она вскинула голову. Ее плечи были расправлены, а подбородок выдвинут вперед.

Ей было наплевать на хаос, который она устроила бы, когда прозвучал сигнал тревоги и Ореккья проснулся.

Он вышел из пансиона в полумраке. Дневной менеджер, сидевший за стойкой, взглянул на него с неприкрытым узнаванием, затем продолжил чтение газеты, и Лукас бросил два ключа на стойку.

Никакой светской беседы, и ничего серьезного не было сказано - как будто разговора не было прошлым вечером.

В Лондоне, или в городе на севере Германии, или в этом локомотиве итальянской экономики, Милане, люди уже были бы в движении: офисные работники, менеджеры магазинов, конечно, уборщики улиц и сборщики мусора. Не в Неаполе. Несколько тронутых, потерянных душ. Перед ним была девушка, и Лукасу показалось, что на ней вечернее платье и что пуговицы не застегнуты; ее волосы были в беспорядке, а плечи сгорблены: у нее был такой вид, как и у ее спины, девушки, которая пожалела, что не оказалась в своей постели полдюжины часов назад. Он следовал за ней, играя в свою игру разума, создавая для нее ассоциации, а история жизни, как он поступил с людьми, выбранными случайным образом, которые пришли в Музей Орсе и остановились перед слоном и носорогом - и его разум вспыхнул. Невестка художника, который нарисовал реку карандашом, Нотр-Дам и Лувр, родила ли она ребенка? Официант в баре на Бельшассе, хорошо ли прошел лазер для его глаз? А Моник, которая приходила раз в месяц убирать квартиру - без необходимости из-за того, в каком первозданном виде он ее содержал, - стирать его одежду и гладить ее, пережила ли ее кошка почечную инфекцию? Было снисходительно со стороны Лукаса позволять себе такие фантазии. Он увидел вывеску высоко на здании в конце улицы.

Он быстро спустился с небольшого холма, по которому проходила виа Форчелла. Дверь церкви справа от него открылась, и он увидел молодого священника, но их взгляды не встретились. Девушки больше не было перед ним, а внук художника, операция и кошачья болезнь были выброшены из головы. Он был сосредоточен. В начале улицы были дети, и он видел, как они уставились на него, находясь в коматозном состоянии. Именно поэтому он пришел в то время, до пробуждения улицы.

Он представил, как это было. Эдди Дикон прошел бы по улице, ступая по твердым булыжникам, но позже, утром, дети последовали бы за ним. Он не знал бы, куда идет, выделялся бы как незнакомец. Он увидел рыбный прилавок.

Там была дверь с облупившейся краской, а сразу за ней мужчина раскладывал пластиковые лотки и коробки из полистирола, затем выгребал лед из большого мусорного ведра. За ним стоял фургон с открытыми задними дверцами. Лукас замедлил шаг. Нетрудно предугадать последовательность. Лед отправился на подносы и в коробки. Рыбу доставали из задней части фургона и раскладывали без порядка, и машина сигналила, чтобы фургон тронулся. Нарастало нетерпение. Последовал краткий спор двух водителей. Все предсказуемо. Водитель фургона захлопнул задние двери, показал палец водителю автомобиля, затем отъехал. Продавец за прилавком начал раскладывать рыбу по правильным лоткам и коробкам. Лукас пошел вперед.

"Прошу прощения... для меня важно встретиться с вами. Ты Томассо?" Когда ему это было нужно, он достаточно хорошо говорил по-итальянски.

Кивок в знак согласия. Дикий взгляд Лукаса через плечо, подозрение и тревога. Кислый: "Если это так?"

"Пожалуйста, продолжайте работать, а я изучаю вашу рыбу. Это естественно. Рыба-меч великолепна."

Опасается постороннего: "Это было поймано вчера, доставлено сегодня. Я думаю, что это тридцать килограммов."

"Я возьму это. Томассо, пожалуйста, выслушай меня. Теперь я здесь, я уйду с рыбой. Я не вернусь. Я пришел к вам, чтобы спасти жизнь человека..."

Он увидел, как Томассо вздрогнул. Ему некуда было идти. Он бы понял, что раскладывание своего улова, привезенного с рынка, и подготовка к дневной торговле были объяснимы, и что покупатель, который рано встал, даже незнакомый, тоже был объясним. Он не мог убежать, кричать или протестовать, не привлекая внимания.

"Я буду рыбу-меч, но покажите мне также кефаль. Ты пытался помочь мальчику, Томассо. Вы сообщили о том, что видели. Ты меня больше никогда не увидишь, я обещаю. Когда я ухожу, твое участие прекращается. Все, ради чего я работаю, - это безопасность мальчика и его свобода. Скажи мне."

Низкий голос, гортанный, возможно, огрубевший от многолетнего употребления никотина: "Он видел Кармайна и Анну Борелли. Он был англичанином, аутсайдером. Я не знаю почему."

"Чтобы найти Иммаколату".

"Они называют ее шлюхой. Все на виа Форчелла теперь называют ее шлюхой. Раньше ее называли синьорина Иммаколата, и она могла получить все, что угодно. Я не знаю, зачем он пришел."

"Чтобы найти ее".

"Они бы убили меня".

"Это для того, чтобы спасти его жизнь".

"У меня тоже есть семья".

"Скажи мне, и я уйду. Я никогда не вернусь."

Лотки были заполнены, рыба отсортирована, распылитель воды включен, весы установлены, и банка с наличными была открыта. Мужчина, Томассо, посмотрел Лукасу прямо в глаза. "Цена за рыбу-меч составляет сто пятьдесят евро. Парень остался наверху, в квартире Борелли, со старой сукой, которую зовут Анна. Кармайн спустился и отправил сообщение, а затем вернулся. Я несколько раз видел его у окна. Я сожалею, сэр, что не могу предложить лучшую цену за рыбу. Это редкость. Приехал фургон, водитель ждал, и Сальваторе пришел сюда, туда, где вы стоите. Сальваторе зовут Il Pistole, и он убийца клана Борелли. Вы понимаете меня?"

"Я верю".

"Ты платишь мне сто пятьдесят евро за рыбу, а старая сука берет пятьдесят евро. Они обманывают меня на рынке и в ларьке. Я приношу извинения за цену. Я пытался предупредить мальчика глазами. Он отреагировал не быстро. Вы говорите, он приехал в Неаполь, чтобы найти Иммаколату?"

"Да".

"Должно быть, он верил, что идет к ней. Он выглядел очень счастливым. Возможно, именно поэтому, когда я предупредил его взглядом, он был медлителен. Сальваторе посадил его в машину. Сальваторе - убийца, убил больше, чем за все свои годы. Сальваторе забрал его."

"Спасибо тебе".

"Сальваторе убил бы меня, и убил бы человека в пансионе, убил бы любого. Рыба хорошо готовится. Он выглядел милым мальчиком."

Лукас заплатил ему за рыбу, и она была завернута в газету и пластик. Кровь сочилась из того места, где оно было выпотрошено, и из жабр. Хвост торчал позади Лукаса, меч перед ним. Его обещание Томассо, продавцу рыбы и напуганному, у которого были причины для страха, было бессмысленным, поэтому гарантии были составлены с особой тщательностью. Эти обещания анонимности, раздаваемые с небрежностью мармеладных младенцев и жевательной резинки, не имели никакой ценности.

Он вынес рыбу с улицы, взвалил на плечо и никогда не оглядывался назад. Лукас подумал, что день начался хорошо.

Его разбудил сигнал тревоги Росси. Он неуклюже направился в ванную, принял душ, побрился и быстро оделся. Он вошел в гостиную. Было несколько минут восьмого, и солнечный свет бушевал сквозь жалюзи. Он открыл их, осветив Ореккью, и начал насвистывать мелодию, популярную на далеком юге, затем подошел к Ореккье и легонько шлепнул его по лицу.

Ореккья резко вскочил и нащупал кобуру подмышкой, затем увидел ухмыляющегося Росси.

Росси пошел на кухню, включил электрический чайник и достал из холодильника упаковку сока. Что у них было общего, у двух мужчин из Центрального протезного сервиса, так это любовь к чаю, который экспортировался в жестяных банках из Англии; они начинали каждый день с кружки, но Росси также пил сок. Он позвал из кухни с притворным уважением придворного и спросил, появилась ли она, эта важная особа, уже сегодня. Как Ореккья мог знать? Он спал. Он не слышал ее, или его разбудила система водоснабжения. Было решено, что она еще не встала.

Росси сказал, когда чайник закипел: "Обычно к этому времени она уже умыта и одета".

Возможно, потому, что он был раздражен тем, что его обнаружили спящим на его вахте, Ореккья отрезал: "Сегодня ее нет. Сегодня она спит."

"Я только сказал, что это было необычно".

Росси спустился в холл первого этажа, забрал газету у главного входа и вернулся наверх. Он услышал, как Ореккья в ванной, налил чай, принес ему кружку, поставил булочки в духовку и включил телевизор, чтобы посмотреть новости за завтраком: новые убийства в Ираке, более мощная бомба в Афганистане, нестабильность на валютных рынках, дезертирство из правящей коалиции... Время шло.

Ореккья был хорошо одет и от него приятно пахло, он пользовался вещами Hugo Boss. Росси сделал вид, что признает это, и подразнил своего коллегу. Они много раз работали вместе. Они были в отряде, который прикончил убийцу из "Коза Ностры", и дважды обеспечивали сопровождение и охрану бандита из Ндрангеты. Они были с коллаборационистом из клана Миссо в Неаполе и с Триадой из китайской общины в Генуе. Они знали друг друга, их начальство считало их исключительно компетентными и... Вместе им пришла в голову мысль. Росси, необычный для человека, который служил в Финансовой гвардии до перевода в SCP, мог использовать почти поэтические образы. Он подумал о волне, надвигающейся с горизонта, еще не замеченной, затем приближающейся и замечаемой по ее ряби. Еще ближе, казалось, раздавался крик, что катастрофа приблизилась, обрушилась на них и поглотила их. Они задыхались. Он был в пене и под зеленой темнотой воды, Ореккья тоже.

Из-за двери не доносилось ни звука. Никакого ворчания из-за водопровода. Время, когда она обычно вставала, давно прошло. Их охватило чувство катастрофы. Не было обменяно ни слова.

Они не постучали. Они не сделали уважительной паузы после того, как назвали ее имя. Ореккья вошел первым, Росси следовал за ним по пятам. Возможно, из-за двери очертания кровати могли сбить их с толку, но было очевидно, что подушка заменяла тело. Росси услышал, как Ореккья резко втянул в себя воздух.

Они не были новобранцами. Они ценили опыт. Они не кричали, не проклинали, не визжали и не богохульствовали. Росси почувствовал, как мурашки пробежали по его загривку, и поежился. Ореккья дышал быстро, задыхаясь. Ореккья убрала ванную, вошла внутрь, как будто не было никаких шансов застать ее на унитазе. Они обыскали квартиру, каждую комнату, каждый шкаф, каждый гардероб.

Росси знал - и был благодарен за это, - что Ореккья был старшим и должен был позвонить. Они спустились на первый этаж и проверили там, затем в подземный гараж, которым они не пользовались, и посмотрели там. Предполагалось, что у них должен был быть список, в котором один спал, а другой был начеку, но оба спали. В старые времена, в истории, уснуть на посту означало пригласить на встречу с расстрельной командой. Сегодня это было бы возвращением к униформе Финансовой гвардии, и они проверяли бы декларации по НДС в Бари или Бриндизи. Возможно, для Ореккья это было бы увольнением.

Росси спросил: "Вы удовлетворены?"

"Что ее здесь нет, да".

"Что она взяла?"

"Ее сумочка - у нее есть немного денег".

"Она взяла какую-нибудь одежду?"

"У нее почти ничего нет, чтобы взять, и нет кейса, чтобы положить их".

"Могла ли она пойти на площадь, чтобы купить хлеба или журнал?"

"Могут ли свиньи долететь до Луны?" Я думаю, что нет."

Росси увидел, что мобильный телефон Ореккья был у него в руке. Он просматривал каталог. Он почувствовал агрессию по отношению к девушке, их "Синьорине Иммаколате", и мог бы взорваться, дать волю ярости, но он отвернулся и глубоко вдохнул, как советуют специалисты по управлению гневом. Он мог видеть крыши, затем холмы и часть города, дымку и золотой свет на горах. Где она могла быть? Как долго она отсутствовала? Как далеко?

Ореккья одарил его ледяной улыбкой и нажал кнопку вызова.

Она сидела на скамейке у автобусной остановки, позади нее была клумба, заросшая сорняками и мусором. Кусты были олеандровыми. Она знала их по Неаполю. Их цветы были нежно-розовыми и красивыми, хорошо сформированными. В детстве она гуляла со своей матерью в саду между морем и ривьерой Кьяйя, сорвала веточку этих цветов и воткнула ее в верхнюю петлю своей блузки. Ее мать увидела это, схватила, отбросила и сильно шлепнула ее открытой ладонью по голому бедру выше колена. Она сказала, что цветок олеандра был самым опасным в городе, мог вызвать тяжелую болезнь, даже смерть; сок был соединением стрихнина, яда такой же силы. Это было так мило, так деликатно. Все было не так, как казалось, и она усвоила урок. Магазин, который ей был нужен, находился через дорогу, и она ждала, когда придет мужчина и поднимется ставня.

Все было не так, как казалось, и никто - кроме Эдди Дикона - в те дни, те ночи и то время.

Марио Кастролами не был человеком с грубым характером. Он ответил на звонок, он молча выслушал, он отключил звонок.

В его менталитете существовала отработанная процедура выживания в случае того, что многие назвали бы "катастрофой". Он начал это. Он снял с крючка свою куртку, натянул ее. Он выскользнул из пристройки в туалет, где выпустил немного мочи. Затем он пошел в столовую, купил кофе и шоколад и вынес их мимо стойки на входе. Он кружил по площади, пока пил кофе и ел шоколад. Обертка отправилась в мусорное ведро, а пластиковый стаканчик последовал за ней после следующего обхода. Он сделал обычная катастрофа, когда из дворца в директорском центре поступили новости о том, что судебные органы закрыли дело, на подготовку которого могло потребоваться три года, потребовались самоотверженность и огромные человеко-часы из-за предполагаемой "формальности", или из-за вмешательства политика в процесс, или из-за того, что файл пропал из предположительно защищенного архива. Другие ходили по барам и пили, или с маниакальной интенсивностью копались в новых файлах. Некоторые шли домой и отводили своих женщин в постель, или гуляли у моря и смотрели на воду. Он брел по площади с кофе и шоколадом и делал вид, что начинается новый день, когда расслабленно опускался в свое кресло. Судьи не отличались терпением, когда показания соучастника были отозваны.

Его подруга, художница, сказала бы, если бы ее спросили, что ему нужен отпуск, но ее бы не спросили.

Его жена в Милане сказала бы, если бы ее спросили, что для человека с его опытом есть работа в частном секторе - в банковской отрасли этого города - и что ему следует улететь самолетом на север, но ее бы не спросили.

Был, конечно, контрольный список действий, которые последовали за исчезновением коллаборациониста. Наблюдение за железнодорожным вокзалом в Риме, за главным автовокзалом и аэропортами Фьюмичино и Чампино - и она могла отсутствовать два часа, или четыре. Ореккья, хороший человек, говорил деревянным голосом по телефону, и Кастролами задал вопрос: как долго она отсутствовала? Задал другой вопрос: как долго он спал? И последний вопрос: сколько времени прошло с момента, когда ее признали пропавшей, до момента сообщения об этом? Она могла, размышлял он, пройти через аэропорт и выйти из него на другом конце страны, скрывшись в Риме, - могла быть мертва с пулей в голове.

Он вернулся в пристройку. Оба человека за столом, психолог и собиратель, отвернулись, а суровые мужчины из ROS group заерзали на своих местах, освобождая ему место, чтобы пройти. Как будто над ними нависла черная туча, туча неудачи. Он мог бы давать инструкции. Они надеялись на его лидерство. Он не часто ощущал бремя одиночества, но это был его крик, его право активировать любые процедуры, которые он считал подходящими. Таковых не было. Она ушла, была чиста, потеряна. Кастролами позволил своей голове упасть на руки, и его локти на столе приняли вес. Он надеялся на маленькую победу и думал, что она в пределах его досягаемости - и судьба молодого человека, которого где-то держали, была стерта как не имеющая значения. Он уставился на поверхность стола. Вокруг него воцарилась тишина, если не считать треска разрываемой целлофановой обертки на пачке сигарет, затем щелчка зажигалки, и он почувствовал редкое, изолированное страдание, затем услышал раскатистый смех. Сначала нервный и тихий, затем растущий, обретающий уверенность, затем играющий на стенах и подпрыгивающий на столе, вгоняющий в уши Castrolami. Он поднял глаза.

Рыбу не удалось вставить в дверь. Либо хвост застрял, либо это сделал меч. Тело с хвостом было бы более метра длиной, а меч таким же. Зверь был двухметрового роста, и смерть сделала его неподвижным. Его нельзя было согнуть или свернуть. Это вклинивается. Лукас держал его. Кастролами узнал в ней рыбу пеше спаде и знал, что это самая дорогая рыба на любом прилавке рынка. Это был размер, который был бы куплен для празднования большой семьи. Никто не помогал Лукасу.

Похоже, ему не нужна была помощь. Он предпринял еще одну попытку, но меч задел стол и сотряс его, а смех стал громче. Он развернулся и повел хвостом, сжимая и вздымая. Бок зверя зацепился за замок открытой двери - и затем он прошел сквозь нее. Смех хором подтвердил успех. Лукас вывалил его на стол, и пристройка наполнилась его запахом. Только Кастролами не смеялся.

Лукас шутливо сказал: "Если есть ресторан, который посещают ребята, может быть, они окажут нам услугу и приготовят его. Мои новости полезны. Я смотрю на тебя, друг, и говорю себе, что ты находишься между бедствием и катастрофой. Покончи с этим."

"Мы потеряли девушку".

Он увидел, как ухмылка исчезла с лица Лукаса. "Что она приняла?"

"Ее сумка, деньги, ее удостоверение личности. Она ушла рано и...

"Какая одежда?" Теперь он говорил по-итальянски, как будто притворное незнание языка больше не имело значения.

Кастролами сказал, что не знает ни о каком.

"Она взяла трусики и запасной бюстгальтер?"

Кастролами сказал, что не знает.

"Просто мнение, и скромно изложенное. Я очень мало знаю о женщинах, достаточно, чтобы заполнить обратную сторону почтовой марки, но я сомневаюсь, что они путешествуют далеко без предметов первой необходимости. Подумайте об этом. Каждая вещь, о которой вы говорили, какой бы маленькой она ни была, она будет там - обычно так и есть. Я делаю, конечно, только предложение. Возможно, стоит подумать о мелочах."

Кастролами пристально посмотрел на него, задаваясь вопросом, не издеваются ли над ним - понял, что это не так. Ему показалось, что он увидел честность на лице Лукаса. Он не мог критиковать мужчину, который признался в неудаче с женщинами. В конце концов, у него не было наград в отношениях. Он обернулся и ткнул пальцем в грудь человека из ROS, возможно, своего любимца в подразделении. У парня были неровно подстриженные волосы, которые падали на плечи, а его щеки, челюсть и верхняя губа были покрыты щетиной. Он сказал мужчине отнести рыбу и ее острие Донато в ресторан на пьяцца Джезу Нуово, заказать столик на дюжину человек на этот вечер или когда будет повод для радости, и попросить приготовить зверя к приготовлению. Здоровяк поднял его со стола и вынес, но вонь осталась.

"Какие у тебя были новости, Лукас?"

Ему сообщили и проинструктировали соучастника относительно действий, если таковые имели место. Он не стал сравнивать то, что узнал, с важностью того, что девушка ушла, но он принял данное ему предложение и вернулся на улицу, чтобы походить, подумать и поскрести в своей памяти. День начался как неудачный, и Кастролами подумал, что он может стать еще хуже.

Празднование близнецов набирало обороты. Старший офицер полиции принял звонок в своей машине, и его водитель услышал, как он сказал: "Они потеряли ее? Скажи мне еще раз... Невероятно... Если они потеряли ее, смогут ли они удержать мать, братьев? Развалится ли дело против клана Борелли?... Невероятно..."

Водитель, пожилой полицейский, у которого в жизни было мало поводов для волнений и мало для повышения своего статуса, сказал коллеге, что Иммаколата Борелли разгуливает по улицам. Коллега рассказал двоюродному брату, который управлял сетью магазинов качественной мебели. Двоюродный брат, встретив молодого человека, который хотел заключить всеобъемлющий контракт на переоборудование квартиры в банковском районе города, повторил историю - и молодым человеком оказался Массимо, племянник яркого Умберто. По определенным каналам распространился слух, что Иммаколата Борелли сбежала из-под стражи. Из адвокатской конторы известие об этом поступило за ворота Поджиореале в течение часа, а еще через полтора часа оно будет за стенами тюрьмы Позилиппо на дальнем конце Залива. В обеих тюрьмах рядовые передали поздравления, которые были приняты Габриэллой Борелли, а также Джованни и Сильвио Борелли. В течение двух часов сообщение проникло в тюрьму строгого режима на восточной окраине Лондона, HMP Belmarsh. Мужчины и женщины столпились вокруг матери и ее сыновей. Чувствовалось, что власть восстановлена, старый порядок сохранен.

Давиде, агент, работавший в Delta465 / Foxtrot, заметил движение на дорожке в то раннее утро и узнал одежду, которую носил мужчина с завязанными глазами. Он отметил присутствие, и его память будет подкреплена записями. Он не сам просеивал и оценивал то, что видел. Определение приоритета было возложено на его обработчиков.

*

Сальваторе держал факел. Он один вошел в камеру. Двое мужчин, которых он не знал, держались сзади и охраняли дверь. На дорожке было еще больше людей. Он не мог пожаловаться на количество выделенных людей, но думал, все еще думал, что цена, которую придется потребовать от Кармине Борелли, была жестокой. Дверь за ним осталась приоткрытой. Он был хорошим, этот мальчик, дисциплинированным. Верхняя часть лица и глаза у него были в капюшоне, и он казался благодарным, когда ему сказали, что принесли еду. Там были фрукты, немного холодной пасты, кофе в пластиковом стаканчике, еще сыра и воды. Он наклонился и взял лодыжку мальчика в свои руки. Нога оттолкнулась четко, но он остался при выполнении задания и проверил, чтобы цепь не врезалась глубоко. Он подумал, что это жест доброты: он не был знаком с состраданием, не смог бы объяснить, почему он проявил его здесь и сейчас. Мальчик опустил голову и не ответил. Он позволил своей руке коснуться руки мальчика, всего лишь легкое прикосновение, и мальчик отпрянул от него, сжав кулак.

С тех пор, как ему исполнилось одиннадцать или двенадцать, люди отшатывались от тесного контакта с ним - другие дети, женщины, старики и мужчины в расцвете сил отступали. Теперь у него была репутация убийцы - ни совести, ни милосердия, ни любви. Сальваторе нужна была эта репутация, чтобы выжить в Неаполе - но он не считал важным, чтобы иностранец, посторонний, незнакомец испытывал перед ним такой страх - но он все равно, конечно, отрезал бы мальчику ухо, палец или пенис. В сознании Il Pistole царила путаница. Он не любил и не привлекал это. Ближайший, кого он знал экстаз был не в смехе с другом или проникновении в девушку. Это было, когда он заглянул глубоко в глаза человека, которого собирался убить, и увидел распространяющийся ужас. Это был величайший кайф в жизни Сальваторе. Он не знал, как пойдет навстречу собственной смерти, но поклялся любому, кому нужно было сказать, что его не возьмут живым, не запрут и не оставят гнить в Новаре, Асколи или Ребиббии: его не схватят, не арестуют, и если в его жизни и был кошмарный сон с галлюцинациями, то это был момент провала, поимки и шествия мимо вспышек фотокамер, и того, что он был просто номером на лестничной площадке тюремного блока. Он не испытывал ненависти к мальчику. Что было сложнее для Сальваторе: он тоже не был к нему равнодушен. Сбивает с толку.

"Как тебя зовут?"

"Меня зовут Эдди".

"Что это такое, Эдди?"

"Это не Эдуардо. Это Эдмондо, но меня зовут Эдди. Это мое имя."

Капюшон скрывал большую часть лица, но рот был хорош, волосы вокруг него росли неаккуратно, а кожа была чистой. Сальваторе презирал мужчин, у которых были прыщи. Ответы были неуверенными, тихими. Он увидел, что ведром не пользовались и что съедена была только часть еды.

"Вы не доели еду".

"Нет".

"Я принес для тебя еду".

"Спасибо тебе".

"Но ты же не ешь это".

"Я приношу извинения за то, что не съел еду, которую вы так любезно принесли мне".

"Хорошо, я принес еще еды и воды".

"Спасибо тебе".

Была ли благодарность искренней? Сальваторе всегда жаждал знать, что люди думают о его характере, о его действиях. Так трудно знать с уверенностью... Был ли он щедрым? Был ли он умен? Он был красивым? Был ли он лучшей компанией, лучшим в постели, лучшим силовиком во всем Неаполе? Он не знал, кто мог бы рассказать ему. Его поблагодарили за еду и извинились, но он не мог судить об искренности по опущенной голове в капюшоне. Он убивал людей, застрелил или задушил их, потому что они не проявили к нему уважения.

"Вы из Лондона".

"Да".

"Чем вы занимаетесь в Лондоне?"

"Я учитель, преподаватель языка".

"Я очень хорошо говорю по-английски".

"Очень хорошо".

Было ли это уважением? Он зашел в бар в Саните, и мужчина плюнул на пол, прямо перед его ногами, в метре от ботинок Сальваторе. Это не было уважением. Мужчина, который знал его в лицо и кто он такой, припарковал автомобиль-седан на улице Пьяцца Меркато так, что скутер Фанхио был заблокирован, затем сказал Фанхио "иди трахни свою мать", но его глаза были прикованы к Сальваторе. Это не было уважением.

"В Лондоне вы познакомились с Иммаколатой?"

"Я сделал".

"Для тебя было плохо, что ты это сделал".

"Я люблю Иммаколату. Поэтому я пришел, чтобы найти ее."

"Она мертва". Мальчик, Эдди, отпрянул от него, прижавшись к стене. Его плечи дрожали, а руки тряслись. "Пока нет - она будет. Она осуждена. Она жива, но мертва. Лучше бы ты не встретил ее и не полюбил."

"Когда... когда ты...?"

"Я вас хорошо понимаю. Завтра. У них есть время до завтра. Если мы не получим ответа к завтрашнему дню, мы отправим... наше слово - доно - вы говорите "подарок", да? Или вы говорите "настоящее"? Ты спрашиваешь... Это завтрашний день. Я думаю, мой английский хорош, Эдди."

"Кто ты такой?"

"Для тебя это не имеет значения".

Он подумал, что мальчик, Эдди, мог бы выругаться и попытаться пнуть его или умолять его. Некоторые ругались или кричали, когда он приближался к ним с ножом или пистолетом, и были другие, которые обмочились или испачкали свои брюки, которые становились на колени и хватались за его ноги, умоляя сохранить им жизнь и выкрикивая имена своих детей. Мальчик не клялся и не умолял - и он любил Иммаколату Борелли, а она игнорировала его как подонка.

Он пнул мальчика. Сделал это жестко, в голень, увидел боль, которая спиралью поднялась вверх по ноге, рывок капюшона и услышал вздох. Он вышел, закрыл дверь и запер ее на засов. Его увели под конвоем. Он чувствовал себя неуверенно, и замешательство терзало его.

Он вышел по тому же проходу и увидел старика, низко сидящего в кресле и смотрящего телевизор, затылок которого был хорошо виден, потому что окно было хорошо вымыто.

*

Когда боль в ноге утихла и на смену пришла ноющая, Эдди взялся за гвоздь. Кончики пальцев подсказали ему, что звенья цепи были продеты в петлю на конце железного штыря, забетонированного во внешней стене. Он использовал кончик гвоздя, чтобы вбить его, сначала на два или три миллиметра, в крошечный зазор между бетоном и боковой стороной штыря. Он не мог забить гвоздь ковшом, потому что шум отдался бы эхом, но он мог использовать каблук своего тренажера за неимением сверхмощного молотка-гвоздодера. Эдди считал, что он хорошо поработал, что день уже дал ему что-то позитивное. Он постучал ботинком, почувствовал, как гвоздь загибается, но каждые несколько миллиметров он вытаскивал его, затем вставлял обратно, покачивал и чувствовал, как щель, отверстие, расширяется. Он думал, что у него, вероятно, было двенадцать часов до того, как мужчина пришел с ножом. Время, которое нужно использовать. Он также узнал немного о рутине. Двое мужчин у двери, только один входит в камеру. Знал, что их было двое, потому что один кашлял, а другой закуривал сигарету, и он смог различить звуки.

Он не ушел бы тихо.

Отказавшись от использования своих глаз, оставшись с силой своих ушей, Эдди посчитал, что человек потерял уверенность. Также считал, что потеря завела его на незнакомую почву. Обратная сторона: он не знал, что находится за внутренней дверью, не знал, какое оружие носят двое мужчин, не знал, сможет ли он в ключевой критический момент нанести удар гвоздем, не знал, способен ли он на это. Ему пришлось бы узнать ответ на этот вопрос. Было бы так легко перевернуться на бок, безвольно лежать и барахтаться, дать волю жалости к себе и несправедливости - может быть, они обработали бы его кожу алкоголем, прежде чем сделать надрез, может быть, они заткнули бы ему рот кляпом или засунули комок в рот, чтобы он мог откусить, - но это был не вариант.

Бетон вокруг штыря был низкого качества: он легко трескался, и крошились мелкие кусочки. Затем, используя гвоздь как рычаг, он мог бы расширить щель.

Он думал, что прошел час, но, возможно, прошло два, прежде чем он смог использовать всю свою силу, потянуть за штифт и почувствовать, как он раскачивается - но он еще не был ослаблен. Скоро будет.

Кармайн был под наблюдением. Анна не была.

"Я обещаю вам, что контракт будет соблюден, платежи будут осуществляться на указанные вами счета, ничего не изменилось".

Кармине со своим сопровождающим - у него был многолетний опыт распознавания, когда за ним следили, - отправился в кафе на площади напротив старого входа в Кастель-Капуана, где полвека назад он отбыл свой первый срок каторги. Он выпил кофе и со старыми друзьями сыграл в карты в игру "двадцать по одному", высматривая наблюдателей. Он с удовольствием опознал шестерых и две машины. Анна, без хвоста, говорила о бизнесе.

"Как долго я буду принимать решения, которые влияют на наш контракт? Столько, сколько необходимо. Положитесь на это. У меня есть полномочия говорить от имени моей семьи, от имени моей невестки, от имени моего сына, и у вас есть моя рука."

Анна Борелли, ростом менее 1,60 метра и весом менее сорока пяти килограммов, смотрела через стол на венесуэльца, эквадорца и ирландца, которые вместе составляли картель, который должен был осуществлять надзор за отправкой тонны кокаина из колумбийского порта Картахена через западную Африку и перевалкой в Дакаре в порт Неаполь тонны кокаина. В порту Неаполя. И она умела торговаться.

"У вас есть моя гарантия, и я говорю вам, что предсказания о крахе моей семьи преувеличены, ложь, распространяемая завистливыми соперниками. Вы поступаете мудро, доверяя мне."

Перед ней был старый калькулятор, которым она не пользовалась более двадцати лет. Ее первой остановкой в то утро был магазин на углу за батарейками. Что ее беспокоило, так это падение уличных цен на кокаин, и она проявила твердую решимость не связывать себя завышением начальной цены, когда рыночный курс снизился из-за насыщения. Костлявый указательный палец попеременно отбивал ритм по столу и указывал на мужчин для пущей выразительности. Когда ее маленькая ручка последовательно сжималась в кулаках двух южноамериканцев и ирландца, каждый из них ощущал силу ее хватки когтями.

"Приятно иметь дело с джентльменами", - сказала она. Позади нее казначей клана просиял.

Затем ее спросили - естественно и неизбежно - о новостях о ее невестке, Габриэлле.

"Я очень скоро жду ее домой и своих внуков. У нас была милая внучка, замечательная в детстве, но сейчас страдающая от психического срыва, беглянка от тех, кто обманывал ее. Это жестоко, что они сделают, чтобы вскружить голову наивному и простому молодому человеку... Это выгодная сделка. Пожалуйста, не забывайте, что моя рука - это моя связь."

Она стояла, крошечная. Они возвышались над ней. Она наслаждалась оказанным ей уважением. Она бы встала в очередь, чтобы перерезать горло Иммаколате, "наивной" и "простой", которую "обманули", и с радостью воспользовалась бы тупым ножом.

Она вышла из магазина, солнце палило прямо на нее, и раннее утреннее движение усилилось. Ее запах был у нее в носу, в ушах звучали гудки, когда она несла сумку, которую они ей дали.

Она знала истории о предательстве в своем родном городе. Она выучила их в школе. Предательство было частью культуры Неаполя, заложено в его каменной кладке.

Одна история, которая ей всегда нравилась, была о Велисарии. Шестой век после рождения Христа был, как объявил учитель Иммаколаты, временем катастрофы. Город пал под властью Одоакра, короля остготов, римское правление распалось, сеть прибыльных торговых путей разрушилась, свирепствовала малярия. Началась темная эпоха.

Это была история, которая все еще жила с ней, перенесенная из классной комнаты.

Но в 537 году от рождества Господа нашего наступило освобождение. Византийский император Юстиниан послал своего лучшего полководца Велисария отвоевать город. Он приехал в Неаполь, увидел высоту и крепость городских стен и отчаялся захватить и разграбить его. Затем он нашел предателя.

Иммаколата помнила, как притихли дети, как затаили дыхание те, кто был рядом с ней, а учительница говорила о позорном человеке, коллаборационисте, pentito.

И предатель привел генерала к разрушенному, заброшенному акведуку, который доставлял воду в город в великие дни Империи. Ведомые предателем, солдаты Велисария вошли в город через забытый туннель, двигались молча, в ночной тишине - и разграбили город, вырезав остготов.

Ни один ребенок в классе Иммаколаты не поднял визга негодования против акта предательства. Это был неаполитанский путь.

Она направилась к реке.

За столом в дополнительном здании никто не критиковал долгое отсутствие Кастролами на своем стуле. Отчеты передавались составителю, который их проверял, открывал компьютерные перекрестные файлы, подсовывал бумагу другим. Психолог нарисовал словесный профиль Сальваторе, силовика клана Борелли, и нарисовал портрет психопата. Лукас расставил кирпичики по местам, установил контакт: он пробормотал, не позволяя своему голосу вмешиваться, обоим мужчинам о своих надеждах, которые он питал относительно поведения заложника, о том, каким должен быть Эдди Дикон.

Должен быть... борьба с чувством неверия в то, что "это происходит на самом деле, и со мной", противостояние страху и удержание, каким бы мрачным оно ни было, чувства контроля. Он должен установить для себя распорядок дня и изучить распорядок своих похитителей. Сожаления и сентиментальность должны быть исключены, неприемлемы. Разговоры со своими охранниками следует свести к минимуму, а попытки втереться к ним в доверие обычно обречены; им "не нравятся подхалимы или нытики", как сказал Лукас, или парень, который наносит ответный удар и настроен враждебно; "ему лучше помалкивать" и никогда не следует жаловаться. Он не должен быть несговорчивым или вспыльчивым и не должен ставить под угрозу свою честность. Он всегда должен быть далек от причины захвата заложников. Когда звонил телефон или приносили еще бумаги, Лукас отступал.

"И сбежать?" - спросил психолог. "Работает ли он над попыткой побега?"

"Должен ли он, не должен ли он?" - потребовал коллаборационист, и люди позади - штурмовой отряд - пробормотали в поддержку ответа, мнения.

Лукас сказал: "Эдди Дикон - хороший парень, второсортный парень, учитель. Он в бункере, камере, вероятно, в темноте, скорее всего, в капюшоне. Предполагая, что он освободится от ограничений, цепей, пройдет через дверь, ловушку, он не будет знать о том, что находится за ее пределами. Опять же, предполагая, что он выберется из здания, он не знает, где находится, на враждебной территории. Кто ему поможет? Побег - это мера отчаяния в крайнем случае. Почти неизбежно это потерпит неудачу."

"Вы рисуете черную картину", - сказал психолог.

"У него черная ситуация".

"Он зависит от нас", - сказал коллаборационист.

"Неудачная попытка вызывает реакцию крайней жестокости".

Он услышал топот ног по коридору, затем по операционному залу.

"Тогда обычно они убивают". Лукас увидел запись Кастролами. Он вопросительно посмотрел глазами, произнес имя девушки, и коллаборационист - как будто это был его личный крест, который он должен был нести - покачал головой.

Кастролами поднял телефонную трубку, набрал номер. Лукас слышал, как он рассказывал надзирателю в Риме, что двадцать четыре раза обошел вокруг площади Данте и подумал. Затем он сказал надзирателю, где найти Иммаколату Борелли, закусил губу и повесил трубку. Дыхание вырывалось у него сквозь зубы, как будто кости были брошены, но еще не решены.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

14

Он пересек пространство, цепь волочилась за ним.

Он стоял у двери, и когда он прижался ухом к щели под верхней петлей, он смог разобрать, очень слабые, голоса и музыку. Он не мог понять, что было сказано или кем, или различить, какая музыка играла.

Как только штырь вышел из стены и цепь была свободна, Эдди не остановился, чтобы обдумать, шаг за шагом, свои действия. Он крепче сжал гвоздь в кулаке и пополз через пространство, на ощупь пробираясь в темноте, пока не добрался до двери. Он провел пальцами по гладкой металлической обшивке, прибитой к дереву, затем прислушался. Он бы забеспокоился, если бы звуки были более отчетливыми.

Он не думал, что его услышат.

Стакан наполовину полон: гвоздь позволил бы ему вырваться, убежать на свободу. Стакан наполовину пуст: он потерпит неудачу, будет изувечен, зарезан, похоронен в тайне, и однажды, когда-нибудь, кто-нибудь найдет это место и прочтет его имя. Он поскреб кончиком ногтя в темноте и поверил, что ему удалось создать заглавных персонажей: ЭДДИ. Не написал сообщение или эпистолу, не приблизил дату, не нарисовал сердечко и стрелу и не выдолбил "Иммаколата", просто написал свое имя и подумал, что если когда-нибудь это прочтут и обнаружатся файлы, то, возможно , просто ублюдка, который его там держал, постигнет какое-то возмездие. Он не верил, что сделать свое имя гвоздем - это то же самое, что признать поражение, смириться с окончательным провалом. Он не знал, можно ли это расшифровать.

Эдди начал работать над нижним шарниром, опустился на колени. Он знал, что должен был сделать. Его отец, вернувшись в Уилтшир, отдал внутреннюю часть гаража под полки и коробки. Аккуратный, как витрина скобяной лавки, у него были практически все инструменты, о которых только может мечтать человек, и многое другое. Его мама пожала плечами по этому поводу, а Эдди вроде как усмехнулся, но у его отца были инструменты, чтобы снять петлю примерно за две минуты. Теперь Эдди не насмехался. Для начала он воспользовался гвоздем, чтобы попытаться немного приоткрыть зазор между петлей и металлическим листом - и ему не хотелось снова думать о том, что стакан наполовину пуст.

И не хотел думать о том, можно ли прочесть его имя или это просто царапанье идиота.

Мелочи доминировали в существовании Эдди Дикона. Первым в списке значилась глубина, на которую кончик гвоздя мог входить за шарнирную планку, начиная с двух миллиметров, по приблизительным подсчетам, и его нужно было сразу открыть, чтобы он мог войти более чем на десять, а возможно, и на двадцать. Затем нужно было открутить винты, а у него не было отвертки. В любое время до того, как ему "повезло" и он успел на этот рейс, снова "повезло" и он сел на поезд из Рима, Эдди Дикон сказал бы: "К черту это" или "Ничего не поделаешь", и ушел бы от проблемы. Раньше я бы сказал, что Эдди Дикон не снимал петли, сначала нижнюю, без необходимых инструментов. Он бы сказал, что было невозможно сместить две старые петли, обе удерживались, вероятно, ржавыми шурупами, без беспроводной дрели с электроприводом - и у него был только один гвоздь, который был слегка загнут наполовину.

Он не признал "невозможного".

Благодаря фокусу появились небольшие решения. Он извлек штырь из стены в качестве легкого молотка. У него в кармане был носовой платок, грязный и отвратительный, и он мог загнуть уголок и использовать его как комок на шляпке гвоздя, чтобы приглушить звук молотка. У него было ведро - и у него была мысль о ноже: он мог чувствовать на своей голове, на своих руках и в интимных местах, что порежет нож.

У него не было возможности судить о времени.

Эдди ударил по гвоздю три или четыре раза, затем остановился, прислушался, позволив тишине окутать его и темноте, затем повторил, снова прислушался и задел гвоздь за стержень петли на, по его оценке, пять миллиметров. Дважды вставил это, затем использовал ведро, и он посчитал, что добился прогресса, сделал хорошо, и голоса, музыка стали громче, как будто открылась внутренняя дверь. Он снова метнулся на четвереньках обратно к дальней стене, пальцами нащупал отверстие, где была булавка, вставил ее на место, засунул носовой платок обратно в карман, воткнул гвоздь в правый кроссовок у подъема ноги. Он прислонился спиной к стене, нашел капюшон и надел его, его колени были подтянуты, голова опущена и покоилась на них. Он ждал.

Казалось, прошла чертова вечность.

Не мог быть уверен, но Эдди подумал, что мужчины подошли близко к двери и начали кровавый разговор. Он был возмущен этим, был взбешен тем, что услышал их, отошел от своей работы и теперь сидел без дела, теряя время, и - засов открылся, - что сказало ему, потому что теперь он внимательно прислушивался ко всему, что это было легко, и ключ повернулся. Тяжелый ключ. Дверь была открыта.

Сквозь капюшон он понял, что к его телу направлен фонарик.

Голос был тот же, что и раньше, голос ублюдка: "Ты не ел. Почему ты не ел?"

Не ел, потому что был слишком занят - понял, ублюдок? "Я не был голоден".

"Если я принесу тебе еду, ты должен это съесть".

"Я не был голоден".

"Ты пил?" - спросил я.

Ему нужна была горячая работа, вытаскивание штыря в душном помещении с отслаивающимся бетоном, от которого в горле образовалась пыльная корка, и тяжелая работа, когда он пытался забить кончик гвоздя за шарнирную планку. "Спасибо, да".

"Вы пользовались ведром?"

"У меня есть - минимум. Бумаги нет, и если я воспользуюсь ведром, а бумаги у меня не будет, от меня будет вонять еще хуже, чем сейчас. Благодарю вас."

"Я приношу тебе еду, Эдди, и воду, и я меняю твое ведро. Я добрый, Эдди, или нет?"

"Добрый. Благодарю вас."

"Я оставляю вам еду, воду и новое ведро".

"Спасибо тебе".

"Я надеюсь, Эдди, что сегодня мы что-нибудь услышим об Иммаколате. Мы даем им время до завтра. Что касается вас, я надеюсь, мы услышим сегодня."

Он услышал, как упали еда в пакете, бутылка с водой, пластик, рулет и стук нового оцинкованного ведра.

"Спасибо вам за еду, воду и ведро".

Затем задумчиво, мягче: "Я думаю, она очень красива, Иммаколата..."

Эдди ожидал. Его ударили.

Он использовал ноги, чтобы защитить живот и пах, а его руки были над головой в капюшоне. Не один удар, а целый шквал ударов. Эдди понимал это. Он понимал, что ублюдок рассматривал его как соперника - не просто как разменную монету, но как соперника за любовь Иммаколаты Борелли. Мог бы посмеяться, когда раздавались удары. Может быть, она не делала этого с ним, ублюдком, может быть, она отвергла его. Он услышал, как ведро, которым он пользовался, опрокинулось. Удары ногами прекратились.

Он услышал ритм этого. Дверь открылась, голоса, дверь закрылась, слабые голоса. Дверь заперта на засов. Тишина. Только его стоны... Она была его, а не ублюдка. Он увидел ее лицо, затем неуклюже пополз через месиво из перевернутого ведра, которое намочило его руки и колени. Он ясно увидел ее лицо и снова начал работать с гвоздем.

Уровень реки понизился. Течение Тибра было неустойчивым и шло по каналам между песчаными отмелями.

Она была на мосту.

Она сняла замок с сумки. На нем была пластиковая упаковка, и она разорвала ее зубами. На мосту была другая пара, их руки сцепились, и девушка целовала мужчину. Иммаколата вытащила висячий замок из упаковки, и ключи упали на тротуар. Она наклонилась, чтобы поднять их. Непосредственно под ней в воде было течение, свободное течение между двумя берегами. Река была низкой достаточно долго, чтобы на берегах появился кустарник. Там были разбросаны огромные сухие сучья и стволы, старые деревья, которые унесло вниз по течению ранним весенним паводком.

Все, что она знала о мосте, это то, что рассказал ей Кастролами - не всякую чушь о его истории, а о фонарном столбе, который угрожал рухнуть, и о замене низких металлических столбов цепью, протянутой между ними, которую мэр города приказал установить. Купленный ею навесной замок был сверхпрочным, его было бы непросто взломать даже с помощью больших болторезов. В нем было два хороших ключа, которые сияли в лучах утреннего солнца. Мужчина в скобяной лавке хотел продать ей навесной замок с кодовыми номерами. Она отказалась, и он настаивал, пока она не накричала на него, что это не его дело, какой замок она купила. Затем он понял, и на его лице появилась улыбка, снисходительная терпимость к молодежи, и он предложил ей дешевую блестящую модель, сделанную в Китае; подразумевалось, что хороший висячий замок пропадет даром, если его прикрепить к колонне. Кастролами сказала, что влюбленные молодые люди приходили на мост с висячими замками - как та пара, которая стояла вдоль перил от нее и целовалась. Она сказала продавцу, что хочет самое лучшее и что готова заплатить тридцать пять евро за замок с ключами. Только когда она заплатила, он лукаво сказал ей, что висячие замки можно купить у албанского торговца на мосту, но некачественные. Она могла видеть тот, который был у пары. Вместе они прицепили его к цепочке, и она подумала, что это стоило бы самое большее десять евро. Для них это была шутка, развлечение и шанс снова поцеловаться. На этом участке цепи был длинный ряд висячих замков, достаточный, чтобы она провисла. На некоторых имена были написаны несмываемыми чернилами.

У Иммаколаты не было ручки со несмываемыми чернилами: если бы у нее была, она бы ею не воспользовалась.

Она перебросила упаковку через каменные перила моста, наблюдала, как она, порхая, опускается в поток и уплывает прочь, как лодка. Пара разорвала объятия и теперь смотрела на нее с враждебностью. Она одарила их презрительным взглядом дочери клана Борелли и, должно быть, напугала их, потому что они поспешили продолжить свои дела на мосту. Возможно, она могла бы выбросить пластик и картон этим жестом, выбившим их из колеи; они бы увидели ее лицо - подбородок и глаза - и побоялись вмешиваться, чтобы отчитать ее. Их момент признания в любви , возможно, был смягчен их страхом перед ней. Она смотрела, как они едут на юг, к дорожному указателю на Лунготевере. Они не повернулись, стояли к ней спиной и держались поближе друг к другу.

Иммаколата подумала, что установка висячего замка на цепи на мосту была примерно такой же актуальной, как возложение свежих букетов у дороги, где произошел несчастный случай со смертельным исходом. Неуместно, но она подумала, что это того стоит.

Она подумала тогда, видел ли он ее, представлял ли ее. У нее был его образ: потертые джинсы, носки, в которых обычно была дырка на пятке или носке, вчерашняя рубашка, его волосы не расчесаны, улыбка и смех, которые сопровождали его, плоский живот, изящество пальцев, тонкие бедра и... Она, казалось, внутри себя выгибалась, прижималась и была ближе, чтобы он вошел глубже. Она вспомнила Эдди. Она знала, что они с ним сделают. Она была из семьи Борелли, и она знала, как боль и страх использовались в качестве обычного оружия. У нее не было его там, чтобы поцеловать.

Она поцеловала лицо замка: оно было холодным, отстраненным. Она позволила своим губам задержаться на нем.

Цепь была ржавой, ниже перил, и украшена висячими замками влюбленных. Она колебалась. Она услышала тихий смешок, насмешку, и албанец, который продавал висячие замки на мосту, уставился на нее и, должно быть, удивился, почему она пришла одна и почему остановилась. Неужели она не могла принять свое гребаное решение? Он мог бы так подумать. Вода была мутной и извивалась между берегами. В открывшемся выше по течению виде не было ничего привлекательного, ничего величественного.

Она взяла на себя обязательство. Иммаколата сделала три шага, четыре, к цепочке, затем поискала секцию, которая еще не была переполнена, и нашла одну. Она не встала на колени, потому что это было бы проявлением сентиментальности. Она присела, открыла висячий замок ключом, затем прикрепила его к звену цепи и защелкнула. Он висел там, и на мгновение на нем отразилось солнце.

Она отступила назад, зажала ключи между пальцами и вспомнила, что сказал ей Кастролами, и что она видела, как любовники поспешно делали после того, как они нахмурились на нее за то, что она уронила упаковку. Они бы потратили на это больше времени, но она разрушила их момент... Для нее это не важно. Солнце стояло над следующим мостом, все еще достаточно низко, чтобы ослепить ее. Это действительно было ее обязательство. На кольце было три ключа, маленькие яркие безделушки, отражающие ее настроение. Не бриллианты, не драгоценности, не цветы, а три ключа с китайской фабрики. Она подняла руку, увидела его лицо, бросила их, наблюдала, как они падают, безвозвратно, увидела всплеск и быстро образующуюся рябь, затем только завихрение течения.

"Старый нищенствующий был прав. Я удивлен", - сказал Росси.

"Старый нищий, как правило, прав", - сказал Ореккья.

"Она собирается прыгнуть вслед за ними?"

"Я так не думаю".

"Мы идем за ней сейчас?"

Ореккья сказал: "Как мы сделали бы для скорбящих у семейной могилы. Полминуты на размышление, затем мы уходим."

Они находились там четверть часа. Они сидели на низком ограждении в тени деревьев, вдыхая аромат фруктовых прилавков рынка позади них, и ждали, чтобы увидеть, было ли суждение Кастролами верным или оно просочилось. Они видели, как она надменной походкой, словно была избранной Богом, поднялась на мост - как и предсказывал Кастролами, - и каждый мужчина невольно вздохнул с облегчением.

"Нас бы уволили?"

"Вероятно, "вернулся в подразделение", вероятно, на мусорной куче. Я думаю, он рассказал очень немногим. Это сдерживается."

"Ты бы сделал это? Купить навесной замок, выбросить его, выбросить ключ?"

"Я слишком мало знаю о романтике". Слабая усмешка появилась на лице Ореккья. "Давай".

Они встали.

"Как нам с ней обращаться?"

"Как старый друг. Как же иначе?"

Ореккья руководил. Они проскочили через поток машин, пересекли дальний тротуар и вышли на мост.

Росси спросил: "Мы действуем осторожно или выбьем из нее дух?"

Ореккья ответил уголком рта: "Я веду, Алессандро, несложную жизнь. У меня есть жена, которая терпит меня, ребенок, который принимает мою полезность для него как дойную корову, у меня есть кошка, которая игнорирует меня, но не царапается. У меня есть квартира, которую я могу себе позволить, у меня есть чек в банке первого числа каждого месяца и привлекательный пенсионный фонд. Я не живу с постоянным кризисом за плечами. Они делают, коллаборационисты. Она делает. Я бы сказал, Алессандро, что предательство ложится тяжелым бременем. Было бы заманчиво ударить ее за то, что она сделала с нами сегодня, но наши тревоги ничтожны по сравнению с ее агонией."

"Деликатно сказано. Это делает тебе честь. " Росси криво усмехнулся. "Но капитулировала ли она? Так вот из-за чего вся эта чушь с висячим замком и ключом?"

"Я думаю, что нет", - сказал Ореккья.

Она выглядела гордой, подумал старший из двоих, и, казалось, не спешила покидать мостик. Она бы увидела, как они приближаются, краем глаза, но не пошевелилась. Ореккья видел вспышку света на ключах, но не там, где они уходили в воду. Почти великолепная - лучше, чем гордая, подумал он, пока она смотрела вверх по реке. Рядом с ним Росси был настороже, на цыпочках, готовый к преследованию. Ореккья был рядом с ней, близко, но не нарушал ее настроения.

Он сказал: "Я думаю, синьорина, что нам пора вернуться в гору и продолжить нашу работу. Вы готовы, или хотели бы подождать еще несколько минут?"

Она покачала головой.

" Ты готов? - спросил я.

Она кивнула.

Он был у нее за плечом, когда они спускались с моста, Росси позади них. Они быстро шли в его темпе, и она соответствовала ему. Она сказала ему, что заплатила тридцать пять евро за висячий замок, и, казалось, ожидала комментариев.

Ореккья процитировал частую реплику своего ребенка, обычно произносимую, когда отец пытался ограничить расходы: "Я думаю, в этом мире, синьорина, вы получаете то, за что платите. Я полагаю, что за тридцать пять евро у вас есть очень хороший висячий замок."

Он задавался вопросом, будет ли она плакать, с блестящими глазами, но это было не так.

Фанхио подвез его. Сальваторе был задним сиденьем. Клан, который предложил помощь Кармине Борелли, попросил взамен многого - наркотики, инвестиционный портфель и услуги Сальваторе. Возможно, среди башен Скампии существовала реальная потребность в лице незнакомца или необходимость продемонстрировать власть и унизить старика из Форселлы. Ему дали фотографию лица и карту, на которой была изображена широкая улица и отходящий от нее проход. Затем был отмечен бар, встроенный в первый этаж пятнадцатиэтажного дома. Редко Фанхио - самому опытному водителю скутера, которого знал Сальваторе, - демонстрировал опасения. Сидя на заднем сиденье, упершись коленями в обивку и засунув одну руку в глубокий карман кожаной куртки, Сальваторе почувствовал, как нервничает пожилой мужчина. Он, Сальваторе, никогда не состарится. Его друг, Фанхио, обладал менее фаталистическим складом ума и не выглядел умирающим в то утро. Это была не их территория, и другие в здании Sail играли с ними.

Фанхио изучил нарисованную для них карту, запомнил ее, ему не нужны были указания Сальваторе. Разумеется, они ехали на высокопроизводительном скутере в тишине, не могли разговаривать через шлемы с козырьками. Сальваторе наклонился вместе с машиной, когда они съехали с виа Арканджело Гислери, и впереди показался переулок. Их видели. Наблюдатели выследили их. Сальваторе и Фанхио в унисон подняли свои дымчатые забрала. Не показав своих лиц, они бы не добрались до дальнего конца узкого прохода. Достаточно мало места, но Фанхио пришлось лавировать между кучами мешков для мусора, большинство из которых были разорваны и мусор вываливался наружу. Однажды он сильно вильнул и на длину хвоста промахнулся мимо большой серой крысы. Они вышли на закрытую площадь, а бар находился в конце квартала. Казалось, что он раздавлен весом окрашенного бетона наверху, а снаружи проросли сорняки. Когда Сальваторе спустил ногу с заднего сиденья, он ступил на ковер из выброшенных окурков.

Двери были открыты. На них было мало краски, а стекло треснуло. Внутри было темно, если не считать мерцания свечей, отбрасываемого на резную деревянную Мадонну. Он увидел троих мужчин, сидящих за хлипким столом с пластиковой столешницей на стальных трубчатых ножках. Перед ними стояли пустые чашки, и они играли в карты. Тот, кто стоял лицом к Сальваторе, был одет в зеленую рубашку с короткими рукавами, лыс и носил бородку в стиле козлиной. Это было описание, которое ему дали в "Парусе". Он осознал степень боли в ноге, когда хромал к двери. Почему у него болела нога? Как он повредил его? Удар. Повторные удары ногами. Большой палец его правой ноги был точкой удара, когда он пнул мальчика. Мальчик любил Иммаколату, возможно, Иммаколата любила мальчика. Дважды он ударил ногой по тазовой кости, которая была твердой, укрепленной. Иммаколата не любила Сальваторе, казалось, не замечала его - как будто он был просто наемным слугой клана. Итак, он прихрамывая вошел в бар и почувствовал себя гребаным идиотом, потому что не мог ходить небрежно, как будто все контролировал.

Он достал пистолет из кармана. Вокруг него заскрипели стулья и заскрипели ножки стола, когда их отодвигали; телевизор в углу казался громче и отдавался звоном в ушах. Он выстрелил. Всегда два выстрела, и в голову. Сальваторе не знал имени человека, который качнулся вперед, чья голова упала без защиты рук на поверхность стола. Пролилась кровь, чашки подпрыгнули, пепельница отлетела в сторону и опустела, а карточки рассыпались. Он не знал имени этого человека или почему он был убит. Чего он не сделал?

Он повернулся. Он видел, как Фанхио сидел верхом на скутере, заводя двигатель; он опустил забрало своего шлема. В него бросили бутылкой - спрайтом, фантой или кока-колой. Это прилетело из-за стойки, и он увидел это в полете, затем фигура пригнулась. Его ударили прямо в лицо, и бутылка разбилась - о шлем или нос - он не мог видеть и чувствовать влагу. Одна рука вцепилась в него, другая. Он выстрелил еще раз - в потолок. Он был освобожден. Не смог убежать, поэтому прихрамывал.

Фанхио схватил его, неуклюже втащил на заднее сиденье и ушел, и тогда Сальваторе понял, что чего он не сделал, так это не опустил забрало, когда заходил в бар. Он вытер рукавом переносицу, и на коже была кровь. Они вернулись в переулок, и теперь у него был опущен козырек. Он показал миру свое лицо. В его ноздрях была кровь, уже запекшаяся, и когда он фыркнул, чтобы очистить ее, на экране визора остались брызги.

Фанхио прогнал его.

Это было самое неуклюжее убийство, которое совершил Сальваторе, без изящества, и первое, в котором он не знал имени человека или в чем его обвиняли. Из-за того, что он пнул мальчика, из-за того, что тот хромал, это было худшее из его убийств.

Ведро имело решающее значение для Эдди. Гвоздь отодвинул стержень петли еще на несколько миллиметров от стальной поверхности двери, наконец, достаточно для края ведра. Было недостаточно рычага от гвоздя для тяжелого усилия по перемещению винтов. Ведро сделало свое дело.

Первая петля, нижняя, была ослаблена. Еще один рывок, большое усилие, задействованы все мышцы, и он развалился бы на части. Эдди не закончил это. Он не знал, когда этот ублюдок вернется. Не мог снять одну петлю, а затем начать освобождать другую: ему приходилось вынимать обе петли, когда они были готовы - несколько мгновений подергивания - чтобы они отошли. Когда он воспользовался ковшом из оцинкованной стали, от которого исходил неприятный запах, шум вращающихся винтов, скрежет по стали и треск дерева, казалось, раздавался в черном пространстве... Но никто не пришел.

Он ничего не слышал, даже слабых голосов и приглушенной музыки.

В последний раз, когда он держал край ведра за шарнирную перекладину и тащил его обратно, звук кричал на него. По его рубашке струился пот, а колени все еще были влажными от ползания в моче, но он чувствовал сияние триумфа.

Пинок не причинил боли, он не мог соперничать с восторгом. Это был Эдди Дикон, "стойкий Эдди". Многие говорили, что его ничто не смущало. Он не занимался футболом, и у него не было племенной преданности тех, кто выл и вопил, когда забивался гол или нет. У женщины из Алжира, которую посещал Эдди Дикон, начались схватки, и он освободил комнату, оставив только женщину, которая могла помочь, затем вызвал скорую помощь и выпил свой кофе в комнате для персонала, как будто это не было большим событием. Там было ... Не важно, что еще там было , потому что все в прежней жизни Эдди было уничтожено. Он сжал кулак, не ударил кулаком по воздуху, но позволил ему потрясти, как будто этого было достаточно.

Никто бы его сейчас не узнал. Все, кто был в его жизни, отшатнулись бы при виде и запахе его, не поняли бы экстаза, испытываемого при перемещении шарнирного стержня с помощью края оцинкованного ведра.

Он начал снова.

Он приподнялся на цыпочки, чтобы придать себе нужную высоту, и держал кончик гвоздя под углом, где верхняя планка шарнира вплотную прилегала к стальной пластине, а на головке гвоздя был сложен грязный носовой платок в качестве подушечки. Он ударил по нему булавкой от цепочки.

Был небольшой сбой, и ему показалось, что кончик ногтя опустился на миллиметр или два, но это могло быть принятием желаемого за действительное - или даже кровавой фантазией. Ничто из того, что раньше измерялось парой миллиметров в его жизни, не было важным для Эдди Дикона.

В пристройке к операционному залу было позднее утро. Мужчины из ROS откинулись на спинки своих стульев, вытянув ноги перед собой, и пара тихо храпела. Один использовал нож с несколькими лезвиями, чтобы вычистить грязь из-под ногтей, а другой читал журнал под названием "Мех, перо и плавник" и, похоже, интересовался водонепроницаемыми носками. Пятый жевал резинку и держал перед собой список того, что входило в личный набор для выживания, который можно заказать по почте; он толкнул локтем Пьетро, отвлекая его от носков, и сказал ему, что у этого PSK есть два несмазанных презерватива для переноски воды. Его звали Луиджи.

Сборщик часто работал бок о бок с людьми из ROS. Они, казалось, хорошо отдыхали там, где это предлагалось, на стуле с жесткой спинкой, на полу или в машине. На самом деле, они, казалось, отдыхали больше, чем что-либо еще, и у них были странные журналы, все о снаряжении, которое они носили, и о том, как его улучшить. Но собиратель знал, что, когда местоположение всплывет, они будут работать, бодрые и настороже. Пьетро не разговаривал с ним. Луиджи тоже не знал. Не было сочтено, что у него есть полезное мнение о носителях для воды в презервативах или водонепроницаемых носках. В этом не было ничего личного - психиатра точно так же проигнорировали. Оба мужчины согласились бы, что нашли персонал команды storm экстраординарным: они могли сталкиваться с удивительными кризисами, могли мысленно впадать в спячку, составляя списки, и могли быть слащаво-сентиментальными, хладнокровными или безразличными, с детским юмором. Оба мужчины испытывали к ним глубокое, искреннее уважение.

Кастролами не было в пристройке, но он был на том конце сигнала мобильной связи. Мужчина, Лукас, был с ним.

Они поговорили. Вопрос и ответ, пауза минут на пять, затем еще немного разговора.

Потребовалось время, чтобы перейти к главному вопросу психиатра: "Этот американец - кем бы он ни был - он хороший? Он лучший? Он человек, который хорошо говорит? Доставляет ли он?"

Затем важный ответ коллекционирующего: "У него родословная мастифа-призерки. Может ли он доставить? Расскажите мне об обстоятельствах."

"Кто-то сказал бы, что его присутствие здесь оскорбляет наш профессионализм".

"Некоторые также сказали бы, что о его присутствии не просили".

"Если он преуспеет и доставит английского мальчика, наша репутация будет очернена".

Коллаборационист ухмыльнулся, сверкнул зубами, продемонстрировал озорство. "Имейте веру в наш город. Неаполь не преклоняет колена перед иностранцами."

Сотрудник ROS прервал их перешептывания, снова ударил Пьетро локтем и сказал ему, что в этом персональном наборе для выживания, самом популярном в Америке, есть латунная проволочная ловушка, отрезок лески, шесть крючков с четырьмя грузилами и леска-поводок со встроенным шарниром. Оба мужчины - словно по сигналу - рассмеялись, были близки к обмороку и держались друг за друга. Они задавались вопросом, был ли PSK разработан для третьего мира Секондильяно или для виа Баку Скампиа, и будет ли достаточно двух презервативов. Собиратель и психолог вернулись к своим экранам.

Зазвонил телефон. Соавтор ответил, выслушал, положил трубку. "У них девушка Борелли".

"Что она собирается делать? Остаться или уволиться?"

"Так она у нас или нет?"

Кастролами рассказали. Он не выказывал ни энтузиазма, ни возбуждения.

"Ты ей веришь?"

Лукас завис. Он не толпился Кастролами.

Кастролами сделал глубокий вдох, как будто это было необходимо, когда принималось важное решение, и снова со свистом выпустил воздух сквозь зубы. Он сказал: "Приведите ее к нам. Теперь она не прячется. Если она побежит по этим улицам, она совершит самоубийство. Это положит конец всему дерьму. Приведи ее."

Они шли.

"Ты должен кое-что понять, Лукас".

"Какие вещи?"

Перед ними простиралась площадь с большими церквями на двух из четырех сторон; с третьей открывался вид на морской горизонт. Они находились рядом с фонтаном со статуями по четырем углам; вода не текла, а тазы, где могла быть вода, были заполнены картоном, пластиком и прочим хламом. Статуи изображали скорчившихся львов, но все были обезглавлены, а центр площади был заставлен детскими велосипедами, пластиковыми тракторами и трехколесными велосипедами, а также пластиковой садовой мебелью. Это должно быть прекрасное место, подумал Лукас. В Париже это было бы прекрасное место. Кастролами сказал ему, что это старый mercato.

"Мне прочитают лекцию по истории?" - Тихо спросил Лукас, и его улыбка дрогнула.

"Это был последний год восемнадцатого века. Английский флот вернул на трон бурбонского тирана. Пьяцца деи Меркато была местом казни, именно сюда приводили для повешения тех, кто по ошибке перешел на сторону наполеоновских революционеров. Многие тысячи погибли здесь за несколько месяцев, пиная воздух ногами, под пьяные насмешки лаццарони, уличных головорезов. Один палач был карликом, и толпе понравилось, когда он, подобно обезьяне, вскарабкался на плечи приговоренного, придавая больший вес удушению. Здесь вешали женщин и издевались над ними - это был настоящий ужас. Это удовлетворяло мафию - это был их наркотик. Это не умерло в Неаполе. На улицах любят хорошие убийства и демонстрацию ужаса. Ничего не изменилось, Лукас. Если мы откажем им в ушах, пальцах или пенисе мальчика, пришедшего по почте или доставленного вручную, они разозлятся. Конечно, они нам не помогут. Это урок Неаполя, который я усвоил много лет назад, и усвоил хорошо: толпа наслаждается смертью."

Лукас огляделся вокруг. Это было место разложения. Ему не нравилось воображать, но он почувствовал присутствие орущей пьяной толпы, толпы линчевателей, и увидел виселицу из грубого дерева и использованных, хорошо натянутых веревок. Солнце покрыло его лоб волдырями, и ему пришлось прищуриться. Казалось, что покупателей на игрушки и пластиковую мебель не было.

Его взгляд переместился за пределы церкви перед ним и мимо разбитых статуй. Он увидел гору, огромную, величественную и затуманенную. Клауд сидел на ней, белой подушке.

Кастролами сказал: "В остальной Италии нет любви к этому городу. Это не касается граждан, потому что они любят друг друга. Ты знаешь Нарцисса? Конечно, ты понимаешь. Он мог бы быть святым покровителем Неаполя. Общество сформировано горой. Гора доминирует. Завтра это может взорваться, или на следующей неделе, или в следующем году. Гора порождает фатализм. Если он взорвется, это будет быстро, и спасения не будет - возможно, погибнет полмиллиона человек, большинство из которых будут сидеть в своих машинах и улюлюкать в пробке, пока оседает пепел. Это смирение и принятие смерти. Они раньше были на этой площади, чтобы посмотреть на танец смерти во время повешения. Сегодня они собираются, теснясь и проталкиваясь вперед, чтобы увидеть судороги человека, истекающего кровью на тротуаре после ранения. Я ненавижу этот город, мой дом, и я ненавижу его отсутствие морали, его принятие коррупции, его компромисс с честностью. В городе их полно. Я должен сказать тебе, Лукас, что Иммаколата Борелли клянется, что даст показания. Она не отступит."

"Тогда найди его - найди быстро, пока тебе не прислали фрагменты", - сказал Лукас.

Они повернулись спиной к площади и горе.

Он уже купил рубашку, недорогую, китайского производства, завернутую в целлофан, когда встретил своего куратора. Это была одна из рутин Давиде, когда он покупал дешевую рубашку, когда спускался на автобусе с холма в старый город. Затем ему было о чем вернуться в the Sail и поговорить, если кто-нибудь захочет узнать, почему он зашел так далеко.

В тот день он не знал имени своего куратора. Там были мужчины и женщины, и некоторые, как он думал, были высокопоставленными, а другие немногим больше клерков. Он также не знал, в каком здании в городе они работали. В тот день он попросил о внеочередной встрече и нарушил график.

Мужчину в капюшоне, в наручниках, гнали по дорожке. Мелькнуло мимолетное представление о капо клана, который контролировал Парус и половину остальной части Скампии, который вместе со своей семьей был миллиардером в евро и скрывался в течение двенадцати лет. К настоящему времени было зафиксировано четыре появления мужчины, который был незнакомцем на этом этаже, которого раньше не видели, которого сопровождали. Мимо окна квартиры агента пронесли пожилого мужчину, неспособного скрыть артрит или ревматизм. Он рассказал все это. От него не ожидали интерпретации или анализа. Он сказал, что активность была более интенсивной, чем он мог припомнить, и он подумал, что присутствие посторонних и человека в капюшоне представляет достаточный интерес, чтобы о нем сообщили.

Он передал обработчику две маленькие кассеты. Ему дали две сменные катушки.

Он не получил ни поощрения, ни похвалы. Его также не критиковали за запрос о дополнительном свидании.

Он оставил куратора за столом, тоже обычная процедура. Он знал, что когда он уйдет, куратор уйдет. Воспользовавшись своим пропуском, в котором значилось, что он инвалид, он сел на автобус до железнодорожной станции, затем на другой обратно вверх по длинному холму. Это бросило бы его - вместе с остальными отбросами общества и наркоманами, которые каждый день приходили за покупками в Scampia недалеко от его квартала.

Он видел форму бедер, знал, что это молодой человек, но его куратор не проявил человечности, был равнодушен. Возможно, он больше заботился о торте на своей тарелке.

Умберто, адвокат, использовал свои открытые руки, чтобы продемонстрировать беспомощность. "Я не стремлюсь быть посредником. Что мне делать? В моем офисе оставлена записка, и требуется ответ. Я делаю все, что в моих силах, и пытаюсь спасти жизнь несчастного."

Записка лежала перед прокурором. Они находились в той же комнате, где встречались раньше, и, опять же, адвокату клана не было предложено никакого достоинства. Он обдумал свой ответ. Он многому научился в то утро. Кастролами пришел к нему и принес новости о том, что Иммаколата Борелли вернулась к своим опекунам, что операция "Партенопа" продолжается и ее поддержка гарантирована. Отличные новости. Менее превосходный - фактически, мрачный: дальнейшее общение через lumaca, адвоката, которого он считал слизняком, ползающим в слизи, и ультиматум, который ужесточился. Время бежало быстро, мелкий песок меж пальцев.

С Кастролами был невысокий, худощавый мужчина, который выглядел некормленым и не отличался лишним весом, чья одежда была чистой, но не выглаженной, и у которого были коротко подстриженные волосы с перцем в крапинку - как будто при резком использовании ножниц отпала необходимость в расчесывании. На нем была клетчатая спортивная рубашка с короткими рукавами - не воротничок и галстук, которые обычно надевают прокурор и Кастролами. На мужчине были джинсы, а не брюки от костюма, кроссовки, а не начищенные кожаные туфли. Его акцент был немного американским, в нем было что-то от французского, с намеками на английский, язык, которым он пользовался. Выражение его лица было смиренным. Прокурор, скорее всего, отмахнулся бы от него как от поблажки, которая отняла драгоценное время, если бы не два фактора: Марио Кастролами привел его и не поступил бы так легкомысленно, и у мужчины были пронзительные глаза, в которых горел огонек, требующий внимания. Он использовал только одно имя: Лукас.

Прокурор, формулируя свой ответ, вспомнил, что ему сказал мягкий голос с большим акцентом. Мужчина, Лукас, сказал, что сейчас у них время "тупика", что им нужно перейти к следующему этапу, "фазе переговоров", а затем следует только "прекращение". Прямо сейчас - при открытой слабой линии связи - они должны тянуть время, играя в игру с целью продления срока. Он не должен быть негативным, не должен отказываться, но должен откладывать, всегда заверяя, что может быть найдено взаимовыгодное решение... А когда ничто не подлежит обсуждению? Этот человек, Лукас, сказал с простотой и откровенностью: "Ты проглатываешь правду и лжешь". Это застряло, как кость кефали, в горле прокурора. Ему сказали, как он должен начать диалог, и его чуть не вырвало.

Он болезненно улыбнулся. "О чем ты должен все время помнить, Умберто, так это о том, что я хочу помочь".

Ни о чем не могло быть и речи. Иммаколата Борелли дала бы показания. Она бы донесла на свою мать и братьев. Ее показания отправили бы ее кровных родственников в суровые тюрьмы на большую часть их жизни. В веревке, которую он сейчас разыгрывал, не было ни слабины, ни эластичности. У него в ящике стола была фотография мальчика. Приличная фотография, та, что использовалась для паспорта. Это была фотография обычного мальчика, и ни о чем не могло быть и речи. Свободу мальчика нельзя было купить. Мальчика спасло бы двуличие, а не честность, которая не понравилась прокурору. Тем утром он говорил об этом со своей женой, которая, как и следовало ожидать, заметила: "Его родители, как ужасно для них ..." Родители, конечно, были еще одним бременем, которое нужно было взвалить на свои плечи. Часто, сталкиваясь с самыми серьезными проблемами, он разговаривал со своей женой и выслушивал ее, а затем принимал решение о том, какого курса следует придерживаться. Он отправлялся в свой кабинет в дворцовой башне и не слушал никого из своих ближайших помощников. Его жена сказала: "Но ты не можешь купить, дорогой, жизнь мальчика". Он ценил то, что она ему сказала, и ее мнение могло укрепить его. Что изменится, когда он уйдет, уйдет на пенсию? Что изменилось бы на улицах Неаполя, если бы не было Кастролами и всех мужчин и женщин, которые работали в этом надежном кольце вокруг него? Изменилось бы что-нибудь? Была ли возможна великая победа до того дня, когда он, его жена и ребенок отвернулись от этого места? Он снова улыбнулся, посмотрел через стол на адвоката и почувствовал чистоту ненависти. "Мне нужно, чтобы ты знал, Умберто, что я хочу помочь разрешить этот вопрос любым доступным мне способом. Моя помощь на столе."

Она не говорила о своей матери. Магнитофон не был произведен. Она не говорила о Винченцо в британской тюрьме Белмарш или о Джованни и Сильвио в тюрьме Поджиореале. Она больше не выдвигала обвинений против своего отца, запертого в одиночной камере блока строгого режима в Новаре.

Ее пластиковый пакет был наполнен.

Она приготовила омлет с сыром и нарезанной кубиками ветчиной, смешала заправку и заправила салат, а также почти полностью освободила холодильник от хлеба и фруктов. Она выпила стакан воды из-под крана, как и они, и убрала со стола. Они предложили помощь и получили резкий отказ.

Иммаколата вымыла тарелки, миски и сковородку, ножи и вилки.

Они были позади нее, все еще за столом.

Она могла бы спросить, есть ли новости об Эдди Диконе. Она этого не сделала. Они не говорили ни о чем существенном, большом или незначительном, о покупке висячего замка и о том, что его оставили ржаветь на цепи на Понте Мильвио, историческом месте. Она использовала горячую воду и без пластиковых перчаток. От боли у нее покраснела кожа, и она не знала, одобряют ли они то, что она делает, или считают ее холодной, бессердечной, вероломной сукой. Ножи и вилки со звоном упали на сушилку.

Иммаколата не запрашивала информацию о том, что делается для спасения жизни Эдди Дикона. Она знала, что ей не ответят. Они бы пожали плечами, сославшись на свой младший ранг, и она бы унизила себя. Салатница и сковорода пролились на сушилку, и она набросилась на тарелки.

Ее проблема - почему она мыла посуду, а затем мыла полы и протирала поверхности - терзала ее изнутри. Развязка достигнута, два поворота на выбор. Взять одного, изображающего предсмертные муки Марианны Россетти, взять другого, осужденного Эдди Дикона. Среднего пути не было. Тарелка разбилась. Возможно, он уже был взломан, или она слишком сильно опустила его на сушилку. Не задумываясь, она собрала осколки, разложила их и посмотрела, можно ли исправить повреждение. Только на мгновение. Она собрала осколки, прошла по полу к мусорному ведру, выбросила их и позволила крышке захлопнуться.

Она заканчивала. Ореккья встал из-за стола, жестом показал, что поможет высушить, но она отмахнулась от него. Она на мгновение задумалась, кто будет здесь следующим - пентито из Каморры, с дальнего юга или с Сицилии? Когда-то она думала, что холм с его видами, его заборами, его сторожевыми собаками и его деньгами мог бы стать домом. Она бы никогда сюда не вернулась. Она видела будущее автомобилей с окнами для уединения, фальшивыми удостоверениями личности и квартирами, в которых не было ничего личного. Нет друзей. Она предполагала, что однажды они дадут ей номер, по которому она сможет позвонить, если у нее возникнут трудности. По прошествии еще нескольких дней или недель она больше не увидит Ореккью или Росси. Не было бы друзей. Она бы не любила.

Думать об Эдди Диконе было слишком больно.

Она вымыла сушилку, расставила правильные стопки на полках - и подумала, не следует ли ей написать записку с признанием о разбитой тарелке для отдела министерства, который занимается коллаборационистами в сфере жилищного строительства. Затем она подошла к шкафу и достала швабру. Все комнаты были бы убраны. Ореккья и Росси поняли бы, что ей нужно очистить место от своего присутствия. Она была воспоминанием, которое будет стерто, как будто ее никогда там не было. Но она бы что-нибудь оставила. Она сильно прикусила нижнюю губу, не почувствовав боли, но почувствовав тепло крови. Без того, что она оставила, Иммаколата была бы другим человеком.

Она бы не знала, как, опять же, любить.

Машина прокурора привезла его в мэрию. Он видел не мэра или любого другого избранного политика, а чиновника из внутренней части городской бюрократии. "Мы считаем, что успешное судебное преследование всей семьи Борелли имеет огромное значение для администрации Неаполя".

В его собственном мире, во Дворце правосудия, прокурор был королем, императором и обладал - почти - властью Бурбона.

"Мы обеспокоены тем, что имидж города подорван, что национальные лидеры с севера считают нас гнездом анархии и преступности и что город неуправляем".

Он был не в своем собственном мире. В этом здании находилась абсолютная власть, и когда его вызвали, пришел прокурор.

"Без признаков успеха мы сталкиваемся с очень серьезной опасностью нападений на бюджет города, финансируемый центральным правительством - это отразилось бы на бюджетах полиции и карабинеров. Есть выражение "выбрасывать хорошие деньги вслед плохим", и оно часто используется по отношению к нашему обществу. Мы должны добиться успеха. Выборы тоже не за горами."

На его столе лежала небольшая гора бумаги, а на ковре вокруг нее - горы папок, но в знак признания этой власти он должен был проявлять должное внимание.

"О заключении сделки не может быть и речи. Мы имеем дело, Dottore, с правосудием, и мы не на базаре. Правосудие всегда на первом месте. Дело против семьи Борелли будет преследоваться по всей строгости. Мэр или руководитель его администрации желает - очень скоро - провести пресс-конференцию, на которой будет продемонстрирована железная решимость мэрии бороться с организованной преступностью."

Прокурор кивнул, казалось, показывая то, что от него требовалось: уважение.

"Если молодой человек умрет - и переговоры не будут начаты - считается, что такая трагедия может быть обращена в свою пользу как явное свидетельство варварства кланов, их безжалостности. Если ... Мы требуем, чтобы не было никакого ослабления."

Он был уволен. Он все время стоял, и ему не дали кофе. Что больше всего разозлило прокурора: его протащили через весь город, привезли сюда, прочитали лекцию, и он согласился с каждым высказанным мнением. Ни о чем не могло быть и речи. Он вышел через богато украшенные двойные двери. Он задавался вопросом, какой высокий уровень обмана потребовался, чтобы спасти мальчика, и был ли человек, Лукас, который был в его офисе, способен лгать до такого уровня.

Священник сказал на быстром итальянском: "Да, он приходил сюда. Он пришел в мою церковь Сан-Джорджо Маджоре. Мне сказали, что он долго ждал меня. До этого он прошел всю виа Форчелла и обратно и спросил, где он может найти Иммаколату Борелли. Ее последним домом были бабушка и дедушка. Он был незнакомцем, и никто не сказал бы ему. Если незнакомец спросит, как пройти к дому старого лидера клана и его жены, никто ему не скажет ... кроме меня. Я сказал ему. Теперь я понимаю, что мне не следовало этого делать, но я сделал. И мальчик "исчез", это способ сказать, что он был похищен, и будет использован для оказания давления на внучку Иммаколату. Я знаю Иммаколату. Если бы она осталась, если бы она взяла молодого человека из своего класса, из другой семьи, мне бы предложили обвенчаться с ней в моей церкви, и я сомневаюсь, что я бы отказался. Это была бы грандиозная свадьба, за которой последовала бы непристойно роскошная вечеринка, и на одежду директоров были бы потрачены ужасные суммы. Мне дали бы кучу банкнот на ремонт церковной крыши, и большинство из этих банкнот дали бы положительный результат на недавнее воздействие кокаина. Мой предшественник отказался, и он был не поддержан иерархией, и его осуждение убийства ребенка в перестрелке не было поддержано. В течение нескольких дней после смерти девушки происходили демонстрации враждебности по отношению к клану. Гнев был ветром, который очень скоро улетучился, и священник оказался в изоляции, под угрозой. Когда исчезли телекамеры и их свет, он остался один. Сейчас он в Риме, и когда он возвращается, чтобы навестить своих мать и отца, у него есть взрывозащищенный автомобиль для поездок и вооруженные телохранители для сопровождения. Наша одежда и наш воротник не защищают нас. У главной двери есть следы от пуль, и вы прошли мимо них. Нелегко противостоять такой силе. Вы хотите, чтобы я попросил со своей кафедры в воскресенье предоставить полиции информацию об этом мальчике. Я бы зря потратил свое дыхание. Они - государство, а не вы, доктор Кастролами. Они обладают полной властью, абсолютным авторитетом. Даже внутри этого дома Божьего я чувствую страх. Это всегда с нами. Мне стыдно, но это есть. Страх присутствует в структуре этой улицы, этой церкви, этого собрания, этого священника. Священник выступил против клана Казалези и был застрелен. Ты говоришь у вас осталось несколько часов, и вы понятия не имеете, где держат мальчика. Я благодарен за доверие, которое вы мне оказываете, за то, что вы можете предоставить мне столь важную информацию, и я могу предложить вам только молиться о том, чтобы вам сопутствовала удача и чтобы солнце освещало ваши начинания. Это Неаполь. Мы все, поверь мне, друг, бессильны перед лицом этой силы зла. У нас не хватает сил противостоять этому. Но я говорю тебе, друг, если это одно или другое - сила правосудия, направленная против семьи Форселлы или жизни мальчика - я выбираю справедливость. Я чувствую себя неадекватным, несостоявшимся человеком не только сегодня, но каждый день, когда я служу здесь. Я буду молиться за мальчика, но наедине. Церкви мало нужен еще один герой, еще меньше - еще один мученик."

Кастролами пожал ему руку, затем Лукасу. Они оставили его в тихой, прохладной, пустой пещере его церкви и вышли обратно на солнечный свет. Лукас никогда не был человеком, способным критиковать действия, самосохранение и приоритеты жертвы, зависящей от дилемм. Они пошли выпить кофе.

Хотел ли он этого?

Эдди вздрогнул.

Грандиозность того, чего он достиг, поразила его, как удар молотка. Он дрожал, его ноги судорожно подрагивали, а руки тряслись.

У него были ослаблены две петли.

Теперь он мог, используя оцинкованное ведро в качестве рычага и шляпку гвоздя в качестве отвертки, снять петли с двери.

В любой момент, по его решению, с пятиминутным окном, чтобы сдвинуть винты, он мог открыть дверь, вынув засов из паза, и пройти через нее. У него был бы гвоздь в качестве оружия, с концом цепи и ее булавкой.

Он не знал, что было за дверью.

Он мог пройти через один, мог найти другой, который был заперт, задвинут и забаррикадирован ... мог обнаружить, что ручка повернулась, и он открылся. Он мог столкнуться за ней с тремя мужчинами с ножами, пистолетами и дубинками, или он мог найти ее пустой, или один человек спал. Он может быть слишком высоко, чтобы выбраться через окно, или там может быть плоская крыша, на которую он может спрыгнуть.

Он не знал.

Если бы он открыл дверь, которая лишила его шанса повернуть назад - он бы пошел ва-банк. Если они поймают его, они причинят ему боль, а затем убьют.

Выбор, с которым столкнулся Эдди Дикон, почти сокрушил его.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

15

Это было так, как будто Эдди нажал на свернутую пружину. Его дыхание было тяжелым, неконтролируемым. Мышцы его ног напряглись, а руки были неуклюжими, нечувствительными. В нем нарастало напряжение.

Он сделал это.

Эдди держал оцинкованное ведро под нижней перекладиной шарнира. Верхняя часть уже была отсоединена и откинулась от обитой стальным листом двери. Он выпустил пружину; его энергия высвободилась. Теперь вся его сила была направлена на ведро, и его пальцы сжимали его. Он потянул, подергал, отодвинул ковш, и два винта заскрежетали. Он был более осторожен, работал медленнее с верхним шарниром, и это производило меньше шума. Теперь нижняя петля издавала звук кошачьей драки. Пути назад нет. Звук, вошедший в поговорку, чтобы разбудить мертвых. Достаточно, чтобы разбудить любого парня на посту, дремлющего в кресле. Он сделал последний рывок, и его отбросило назад через пространство, когда шарнирная планка отошла, и один из винтов взорвался у него в лице, как автоматная очередь. Болтовая арматура ослабла. Дверь прогнулась и отвалилась.

В пространстве появилась полоска света. Эдди мог видеть, где он был - стены, разрисованные граффити, и его собственное имя, написанное каракулями поверх других надписей, заколоченное окно, перевернутое ведро и пластиковый пакет, в котором была еда, бутылка на боку, щель в битом бетоне, из которой был выбит штырь цепи, и капот. Он мог видеть все это. Затем он подобрал кусок цепи, возможно, длиной в пять футов, гвоздь в правой руке и просунул свое тело в щель, используя бедра и плечи, чтобы расширить отверстие. Он был пойман - он боролся, корчился ... и вырвался.

Он не знал, сколько времени прошло с момента скрежета винтов - казалось, прошла вечность, возможно, прошло несколько секунд. Тогда время было для него самым ценным.

Эдди присел на корточки. У него было два вида оружия, и он приготовил их. Он держал гвоздь как нож, чтобы вонзать его сверху вниз, и цепь с прикрепленным к ней штырем, которым он мог размахивать как цепом. Комната была маленькой, пустой. Ни стульев, ни стола, ни шкафов или сундуков, но у одной стены стояли три открытых мешка, а в них были сложены пакеты в запечатанной промасленной бумаге - как будто это был их склад. Там были обои, ободранные и в пятнах от влаги, с плесенью у плинтуса и ярким цветочным рисунком, и было окно, через которое проникал дневной свет.

Двигаясь быстро, как краб, Эдди достиг цели. Свет лился сквозь него и щипал его глаза. Он моргнул, и они потекли. Он не знал, как долго находился в темноте или с капюшоном на лице. Он понял, вглядываясь сквозь грязь на стекле, что он был высоко в квартале. Он мог видеть внизу пустую дорогу, затем тропинку, на которой дрались собаки, рыча и позируя, и женщина толкала коляску. За окном дети пинали футбольный мяч, тени были маленькими, солнце стояло высоко. Он также увидел, что мужчина помочился в кустах, спиной к кварталу, а дальше по дороге молодая пара украдкой оглянулась назад, затем скрылась в укрытии. Он знал, что мог бы помахать тому окну, закричать, попрыгать вверх-вниз и наорать еще немного, но никто бы его не услышал, не увидел и ему не было бы дела до него - даже до чертовых собак. Но он потянул за оконные щеколды. Они были прогнившими и сломанными, а у него было широко раскрыто окно. Эдди пришлось закрыть глаза, чтобы защитить их от яркого света. Он был уязвим - думал, что это жалко - закоренелый и слепой. Ему пришлось открыть глаза, принять боль. Он сделал.

Он высунул голову из окна. Он видел патрульную машину, но только хвост, затем он исчез - и скутер, едущий вверх по улице. Водитель и его заднее сиденье были одеты в черные шлемы с затемненными забралами.

Что он искал? Возможно, он надеялся найти под этим окном водосточную трубу или балкон, руку, тянущуюся вверх из окна внизу, или строительную лестницу, удобство пожаротушения. Он вытянул шею вперед, потеряв из виду собак и детей, женщину с коляской и мужчину, который теперь застегнул молнию и шел пешком. Скутер уехал, и дорога снова была пуста. Там ничего не было. Возможно, каскадер из фильма мог бы что-то сделать, или солдат спецназа, парень из комикса - не Эдди Дикон. Не было никакой хватки ни руками, ни ногами, а тротуар был в пятидесяти-шестидесяти футах внизу, обрыв отвесный.

Он услышал, как позади него открылась дверь, затем ругательство.

Повернувшись, он столкнулся с мужчиной. Молодой, мускулистый, не сосредоточенный, а растерянный, в футболке и джинсах, волосы прилизаны гелем, на шее цепочка с висящим распятием. Эдди видел каждую его черту. Пятно от солнца на виске и родинка на подбородке, его футболка внутри ремня на джинсовой талии. Не более двух секунд, и Эдди осознал, что у мужчины не было оружия.

Он предъявил ему обвинение. Ударь его сильно, сжатым кулаком, держащим гвоздь, ударь его в грудь, где грудная клетка переходит в мягкую кожу живота. Не знал, кто он такой, почему он был там. Эдди почувствовал, что задел его. Не видел его раньше. Ударил его, ранил и причинил ему боль, потому что он был в дверном проеме. Мужчина хрюкнул и согнулся пополам. Эдди не знал, было ли это ранение в плоть или смертельное повреждение органа. Он оттолкнул его в сторону. Когда мужчина упал, Эдди прошел через дверной проем.

Он был в другой комнате. Руки мужчин разжались, карты беспорядочно упали на стол и упали на банкноты, на которые они играли. Стулья были отодвинуты, а стол покачнулся, когда колени зацепились за его нижнюю часть. Еще трое мужчин, все такие же растерянные, неверующие, как и другие. Но дверь из комнаты была за ними. Чья-то рука сжала его плечо сзади.

Фанхио привел его в "Парус". В его носу была тупая боль, которая пульсировала. Кровь была у него в ноздрях, и он засосал немного в рот и немного проглотил.

Гнев горел в нем. Сальваторе пришлось вернуться на Парус, чтобы отчитаться перед людьми клана, которые послали его, дали ему фотографию противника, которого нужно было убить, и карту с указанием места убийства. От него потребовали, чтобы он отчитался лично. Свидетель уже набрал бы выделенный номер, по которому можно было бы позвонить в Sail. Он не приносил новости об убийстве, как тогда, когда ему было десять, до того, как он провел полный рабочий день на улицах, и, стоя перед чертовым учителем, прокомментировал его чертово сочинение- "Бедный, нужно больше практики. Требовалось улучшение", но это было частью цены, которую заплатил Кармине Борелли. Они бы уже знали, что бутылка попала ему в лицо, и что казнь не продемонстрировала спокойной, небрежной силы.

Когда он снял шлем, забрало забрызгало, кровь застряла в прокладке и образовала кольцо под нижней губой и на щеках. Он был Сальваторе, кумиром детей, у которых была его фотография на мобильных телефонах. Он был Il Pistole. Он был силовиком клана Борелли. Он мог бы трахнуть Габриэллу Борелли, должен был трахнуть Иммаколату Борелли. Он был влиятельным человеком в "Форселле" и "Саните", но в "Парусе" он был слугой, и его послали с P38 по поручению. Кровь на его лице была такой же унизительной, как если бы он, будучи ребенком, испачкал штаны.

Он быстро поднялся по лестнице в надежде найти туалет до того, как увидит директоров. Когда он делал шаги - по два за каждый шаг - его пронзила боль.

Автомобиль представлял собой высокопроизводительную Alfa 166 с трехлитровым двигателем. Ореккья был за рулем, и сиденье рядом с ним было пустым, за исключением пистолета-пулемета, газовых баллонов и защитного жилета.

Росси был с ней на заднем сиденье. Возможно, из-за чувства юмора Ореккьи он настоял на том, чтобы сесть за руль и посадить ее рядом с Росси, который видел ее обнаженной так же, как она видела его. Они сидели в дальних концах черного кожаного сиденья, а между ними был еще один пистолет-пулемет, еще больше газа и жилеты. Она подумала, что машина низко стоит на колесах, и предположила, что она бронирована. Росси, теперь, игнорировал ее. Она подумала, что это было так, как если бы - ее подпись на "контракте", соглашение о том, что она будет сотрудничать и давать показания гарантировано - они собирались передать ее дальше и поэтому не было необходимости потакать, льстить, задабривать или доминировать над ней. Она была для них подержанным товаром.

Их взгляды не встретились. Их руки оставались далеко друг от друга, а колени. Она стояла позади Ореккья и смотрела в левое боковое окно. Внимание Росси было приковано к правой.

Они быстро ехали по автостраде, удерживая место на полосе обгона. Движение впереди свернуло с их пути, и за решеткой радиатора вспыхнули синие огни. Их вывезли из римских пригородов на машине с маркировкой, и их встретят снова, когда они подъедут к южному городу. Теперь они находились к югу от Фрозиноне, к северу от Кассино, и двигались в среднем со скоростью 145 километров в час. В Ореккья играла музыка, легкая опера, и разговора не было. Радио заполнило пустоту.

Она надела лучшую из своих немногих вещей, сделала макияж и причесалась перед уходом. Она увидела жителей на балконах квартала на холме и направилась прямо спиной к машине. По языку их телодвижений было бы очевидно, что мужчины с ней были из охраны. Она думала, что с этих балконов раздались бы насмешки, и было бы очевидно, что она была коллаборационисткой - у нее была защита, но не одежда человека со статусом. К настоящему времени о ней бы уже сплетничали. Как собаки со старыми костями, они обменивались анекдотами о том, как видели ее. Она была уверена, что ни один из жителей холма не восхитился бы тем, что она сделала.

Они выехали на автостраду по северо-восточному маршруту. У нее был только один проблеск реки. Старый мост, первоначально построенный архитектором римской эпохи, на котором теперь висел замок, проданный тем утром за тридцать пять евро, остался далеко позади нее.

Иммаколата Борелли собиралась домой.

У одного мужчины было разорванное лицо, на нем виднелась полоска крови от цепи, натянутой на него.

Другой убежал и скрылся в коридоре, за ним захлопнулась дверь и отодвинулся засов.

Другой был ошеломлен от столкновения своей головы с головой Эдди и согнулся вдвое от удара колена Эдди в пах.

Мужчина, которого пырнули гвоздем и который схватил Эдди за плечо, теперь стонал на полу и держался за горло. На нем были рубцы в тех местах, где цепь обернулась вокруг него, и он почти задохнулся от сжатия трахеи.

Перед Эдди были две закрытые двери.

Этот момент не продлился бы долго, не мог. Они были в шоке, и шок пройдет.

Эдди открыл левую дверь. Он увидел сиденье для унитаза и раковину. Он вышел, скрутил и подтащил вторую дверь. Он был в зале. На стене висело изображение Христа, выполненное художником, под ним незажженная свеча. Эдди понимал, что адреналин бурлит в нем. Когда это было израсходовано, он ослабевал. Его темп замедлялся, в то время как их шок и замешательство ослабевали. В коридоре было еще несколько мешков и еще одна дверь со стальной решеткой, а за ней стальной лист на дереве. Но замок на воротах был отстегнут, и он смог выдернуть его обратно. В местной газете, той, что занималась Далстоном и Хэкни, была статья о притонах, в которые ворвалась полиция, с фотографиями, и у притонов были зарешеченные ворота для безопасности. В двери торчали тяжелые ключи. Он не знал, что было за этим. Он открыл его.

Завыл сигнал тревоги. Он не мог знать, что дверь была на сигнализации - не видел клавиатуры. Эдди, пошатываясь, вышел на дорожку. Он мог пойти направо, но он пошел налево. В любом направлении был только длинный бетонный коридор со стенами высотой по грудь и тянувшимися поперек проводами, прикрепленными петлями к потолочным решеткам, на которых висело белье - ему приходилось прятать голову под рубашками, простынями и юбками, хлопчатобумажными брюками, легкими полотенцами и нижним бельем. Он побежал и услышал погоню.

Из-за мытья его голова была опущена, и было неудобно бежать с кандалами на лодыжке - чертовы оправдания, Эдди. Он поднял глаза. Он увидел впереди себя ворота. Из его легких как будто выкачали воздух. Это было похоже на то, когда умерла надежда. С дорожки не было выхода, и она была уставлена дверями - закрытыми, заблокированными для него. Примерно в пятидесяти шагах впереди была лестница - возможно, милях в пяти. Он замедлил шаг. Наверху лестницы стояла кучка мужчин, а между ними и ним были ворота. Он видел это так ясно. Он мог видеть пять вертикальных и три горизонтальных перекладины, и это было увенчано свободным мотком колючей проволоки. Столпотворение позади него приближалось. Он почти остановился. Он увидел, как мужчина с запекшейся кровью на лице подошел к воротам и заговорил там с охраной, и внимание было отвлечено.

Эдди был на одном уровне с окном. Некоторые из них на дорожке были сломаны и заделаны картоном, на других для уединения были накинуты старые простыни или полотенца, или они были слишком грязными, чтобы их можно было разглядеть. Он поймал взгляд старика, обмякшего на стуле, но который повернулся, покрутился, а затем оказался на ногах.

Дверь рядом с окном открылась. Должно быть, это было написано на лице Эдди: два громких слова - за услугу. Он услышал, как поворачивается ключ. Дверь не была открыта. Чтобы он это сделал.

Эдди понимал инстинкт выживания. Убежище предоставлено, но ему нужно открыть дверь и определить, не привело ли это адских псов в комнату старика. Больше некуда идти. Он зашел внутрь.

На лице Сальваторе застарелая кровь. Свежая кровь на людях, противостоящих ему. Его задержали у ворот, их задержало белье, перекинутое через них. Некоторые предметы были сорваны, когда ткань была на их лицах. Женщины кричали и были на дорожке, собирая то, что было снесено. За грязное мытье пехотинцы клана могли подвергнуться жестокому обращению, не за убийство, не за продажу наркотиков или для запугивания, а за белье, которое было снято с крючков и которое нужно было стирать снова.

Сальваторе пропустили через запертые ворота. Его могли пропустить немедленно, но в Скампии власть осуществлялась не таким образом. Его заставляли ждать под предлогом того, что нужен ответ на мобильный - чушь собачья. И еще забавно, что у него на лице кровь. Он увидел людей, идущих к нему. Он узнал троих из четырех, знал, где они были и чем занимались.

Его приветствовал бессвязный бред. Тогда ясность.

Сальваторе закричал.

Его человек был потерян. Где? Перекрывая крик, недалеко от того места, где он стоял, телевизор был включен на полную громкость и вылетел из закрытого окна. Ему приходилось кричать, чтобы его услышали, чтобы перекричать это: "Вышибите каждую гребаную дверь. Найди его."

Оператор Delta465 / Foxtrot насладился пирожным и кофе, положил полученные ему кассеты в портфель и побрел обратно в офис, используемый службой, в квартал в традициях Муссолини, который находился за зданием Почты и телеграфа и выходил задним ходом на пьяцца Карита.

Он быстро просмотрел картинки, увидел лидера клана, чье изображение постоянно было в базе данных. Он видел крупный план Кармине Борелли и его капюшона, Сальваторе, обоих, показанных компьютерным распознаванием, и три стоп-кадра, на которых заключенного в капюшоне по-лягушачьи тащили по дорожке - передний кадр, боковой кадр, задний кадр.

Он напечатал свой отчет.

Он прошел по коридору и с должным уважением постучал в дверь своего линейного менеджера. Он был принят. Он объяснил, что важно агент - Delta465 / Foxtrot - чувствовал себя достаточно важным, чтобы потребовать внеочередной встречи. Он показал изображения.

Опасения агента были зарегистрированы.

Его линейный менеджер сказал: "Беппе, мы работаем в мире приоритетов. Мы не полицейские, не детективы Финансовой гвардии или следователи карабинеров. Мы являемся защитниками государства в вопросах национальной безопасности. Это просто преступление. Мы ни при какой краткосрочной позиции не ставим под угрозу сохранность долгосрочного актива. Если полиция или другие подразделения будут действовать на основе этой информации, это поставит под угрозу его безопасность - нашего агента. Это должно быть подшито. Спасибо. Пожалуйста, извините меня, у меня встреча. Обычный файл и без специальных пометок."

Поиски начались. В бетонном лабиринте, которым был "Парус", на его третьем этаже, где на дорожке были номера в три сотни, четные и нечетные, двери были забиты для входа. Подобно стае охотничьих собак, раненые и требующие крови, мужчины приступили к выполнению задачи по выслеживанию беглеца.

Именно белье, подвешенное на проводах, перекрещивающихся над дорожкой, позволило беглецу оторваться от преследователей. Стирка уже закончилась, и женщины ушли.

Это был методичный обыск с двух сторон, и была прочесана каждая квартира. Все те, кто охотился или наблюдал, ждали торжествующего крика, который возвестил бы им об успехе. Здесь не было любви к незнакомцам.

Новости быстро распространились по Неаполю и его окрестностям. С таким же успехом это могло бы передаваться в ежечасных выпусках независимых радиостанций или в сети RAI. Он проник сквозь тюремные стены, через заграждения из колючей проволоки, в огромные, душные от жары блоки, где находились камеры, и в крытые проволокой прогулочные дворики.

В Позилиппо, к северу от города, Габриэлла Борелли услышала шепот из-за своей двери, что ее дочь вернулась под опеку Центральной службы охраны и будет давать показания. Она сидела на своей койке, и с нее ручьями стекал пот. Она подумала о мальчике, единственном оставшемся рычаге, и пожелала ему смерти, чтобы его труп бросили к ногам ее дочери. Она была близка к слезам.

В Поджиореале, к югу от города, Джованни Борелли расхаживал с важным видом во дворе, а Сильвио Борелли, сутулясь, ходил по кругу, и им пробормотали, что их сестра вернулась под защиту государства и гарантировала свою готовность давать показания. Старший ругался, проклинал и богохульствовал, его щеки покраснели, и его брат услышал, как он сказал: "Шлюха, гребаная шлюха - она должна забрать своего мальчика, убить его". Младший покачал головой, не понимая масштабов ненависти своей сестры или почему она была направлена против него самого. Он бы увидел, как мальчика зарезали, если бы это открыло ему ворота Поджиореале.

Умберто, адвокат, услышал - к нему по слухам пришел его племянник Массимо, к которому прислушался. Он подумал: тогда мальчик осужден. И на его здание были нацелены камеры, его телефоны прослушивались. Если он шел в бар выпить кофе с выпечкой, за ним следовали пешком, а если он ехал в прачечную, чтобы доставить или забрать хлопок, за ним ехала машина. "Мальчик осужден, и у него мало времени. Печально, но неизбежно... мало времени."

У Эдди Дикона не было жажды крови, я бы сказал, что он не практиковал жестокость по отношению к беззащитным. У него были воспоминания. Он мог слышать - через двери, стены, сквозь громкость телевизора - поиски приближались ... Ломающиеся двери, крики, все ближе.

Воспоминание о рыбалке на щуку в Эйвоне в детстве, с другими детьми. Мелкую плотву или молодь окуня, примерно трех дюймов длиной, живьем насаживали на тройные крючки, затем бросали в тихую воду во время отлива у плотины и возле зарослей тростника, и поплавок раскачивался, когда рыба плыла в поисках безопасности от хищника. Он пытался добраться до тростниковых зарослей и найти там убежище от челюстей щуки, а дети дергали за леску и вытаскивали его из тростников, чтобы он поплыл туда, где его мог видеть большой зверь. живая приманка всегда пряталась в самых густых зарослях камыша.

Квартира была ловушкой, и ее зубы сомкнулись вокруг него.

Воспоминание о детях, которые жили на фермах - и ребенок, Эдди, приходил к ним домой на выходные и отправлялся с ними через поля - и расставлял силки. Они были установлены в пятницу днем, осмотрены в субботу и воскресенье утром. Иногда кролик был уже мертв, иногда там были только кровь и мех, и лиса забрала бы его, но иногда кролик сидел на корточках, такой неподвижный, и, казалось, знал свою судьбу и просто ждал смертельного удара. Всегда, собирая последние силы, он пытался забраться в то глубокое укрытие, которое позволяли ограничения ловушки.

Там была гостиная, в которой сидел пожилой мужчина и смотрел телевизор. Это была грязная, вонючая, жаркая комната, и мужчина вернулся к своему креслу после того, как повернул ключ и не посмотрел на Эдди. Он смотрел фильм "Техниколор", "ковбои" - это мог быть Роберт Митчем, полувековой давности, и не привлек внимание Эдди. Какая альтернатива? За ним бежит стая. Закрытые ворота впереди. Никаких шагов в стороны, ни вверх, ни вниз. Дверь была не заперта, чтобы он мог открывать и закрывать ее. Гостиная с окном, которая отличалась исключительной чистотой. Он зашел внутрь. Из гостиной вел коридор, и там не было ни кондиционера, ни электрического вентилятора, и жар, попавший внутрь, был одеялом ему в лицо. В коридоре была кухня с небольшой плитой и холодильником, как из музея, так и с небольшими шкафчиками. Это было не то место, где мог спрятаться мужчина - пять футов десять дюймов, двенадцать стоунов шесть дюймов. Никаких шансов. Там была спальня и двуспальная кровать, а под матрасом были встроенные ящики, шкаф, который выглядел готовым развалиться, и комод с большим количеством ящиков. И снова не было места, где можно было бы спрятаться.

Воспоминание о хорьках, которые были у большинства фермерских детей. Маленькие остроносые, остроглазые, острозубые машины для убийства. Сети, расставленные поперек нор, хорьки проскальзывают внутрь, затем прислушивание, топот бегущего кролика и раздувание сети. Этот ребенок не наслаждался зрелищем, но ушел, чтобы не ударить в грязь лицом - чертовски важно в девять или десять. Он часто думал о кролике, забирающемся все глубже и дальше в дальний конец норы и все время слышащем шуршание когтистых лапок маленького ублюдка, и дальше бежать некуда.

Ванная была единственной комнатой, оставшейся от коридора. Охотники были в соседней квартире. Стены были тонкими, чуть больше перегородок. Он думал об этом как о ванной, но там не было ванны. Там был умывальник, унитаз без сиденья, душевая кабина с наполовину натянутой занавеской, провисшей из-за отсутствия опоры. Там был небольшой шкаф и окно.

Воспоминания были о беззащитных существах, которые пытались добраться до густых зарослей тростника, ежевики и последнего конца норы.

В голове Эдди мало что промелькнуло, когда он посмотрел на окно, услышал стук и крики через стену. Она не была в его мыслях. Он не думал о любви, о том, чтобы переболеть, о том, чтобы состариться в ее обществе и владеть чертовым коттеджем, в котором растут розы. Эдди думал о выживании. Там был мужчина, у которого на груди была кровь из раны от ржавого гвоздя, у другого на лице были порезы от цепи, а третий согнулся вдвое, когда колено раздавило ему яички. Он думал, что они все придут, они и многие другие, и то, где он был, будет следующим для поиска.

У него было открыто окно.

Легкий ветерок, проникавший сквозь нее, шевелил пластиковые занавески. Он не мог придумать, куда еще пойти, чтобы была возможность выжить.

Затем был удар в дверь дальше по коридору и за гостиной. В своем воображении он видел мужчин, заливающихся внутрь, кровь на их одежде и коже.

Эдди выбрался через окно. Он встал на край унитаза и высунул одну ногу, затем другую, и его вес переместился на голень, которая находилась поперек острого металла оконной рамы. Он посмотрел вниз. Одного раза было достаточно. Там была дорога и высокая, выжженная солнцем трава. Там были кусты и мусорные тележки, давно заполненные до отказа, и там был бетон. О чем он думал, когда смотрел в окно в месте предварительного заключения, в своей камере? Что перепад был пятьдесят или шестьдесят футов. Теперь, казалось, чертовски продвинулся дальше. Труба выступала из бетона немного слева от него - возможно, сливная труба для туалета - диаметром около половины дюйма, выступающая примерно на шесть. Из того, что он услышал, он подумал, что они сейчас в спальне или на кухне. Гвоздь отправился в его карман. Эдди снова глубоко вздохнул. Речь шла о выживании. Если бы его схватили сейчас, у него не было бы шансов. Он не думал о ней, или о своих отце и матери - не видел дом детства или дом в Далстоне. Увидел падение ублюдка, трубу, с которой капала вода, край оконной рамы и колыхание занавески.

Эдди подошел, и цепочка каскадом упала вниз. Он позволил своей груди и животу скрести по железной оконной раме, затем по старому бетону здания. Его ноги брыкались. Его кулаки, сжатые, чтобы придать пальцам необходимую силу, и сжимающие нижнюю часть оконной рамы, приняли на себя его вес. Затем тренер нашел трубку, и часть веса была сброшена. Но он не знал, как долго труба выдержит свою долю веса, и цепь раскачивалась под ним. Его повесили.

Он хорошо сыграл идиота, глухого идиота. Они ворвались в гостиную Давиде, выкрикивая ему вопросы, и он ухмыльнулся, но едва повернул голову от большого экрана перед ним, где полыхала перестрелка. Он не ответил и оставил их думать, что он страдал глухотой, а также идиотизмом. Агент не был глухим и не был идиотом. Годы, проведенные во лжи под парусом, потребовали от него обостренного чувства самосохранения. В тот момент не имело значения, был ли у него хороший слух или ослабленный: на кону стояло его здравомыслие. Он не смог бы сформулировать, почему поднялся со стула, быстро прошел по потертому ковру мимо полистироловых подносов для еды навынос и отпер свою дверь. Их взгляды встретились. Он оглянулся через окно, увидел лицо и отчаяние, пятна на одежде, гвоздь в кулаке с темным пятном на конце и цепь, и он понял, что беглец сбежал. Видел эту рубашку под капюшоном, видел джинсы темного оттенка, когда заключенного вели по проходу. Он видел так много человеческих страданий, высокомерие капо клана и развязность пехотинцев, и он выполнил свой долг и доложил своим кураторам. Он никогда раньше не вмешивался. Не такое уж большое вмешательство, отпирание двери, но в первый раз. Теперь его игнорировали. По меньшей мере четверо мужчин прошли через его квартиру, и двери захлопнулись, но он не слышал возгласа. Не было места для убежища, если был произведен обыск, едва ли тщательный, но они вышли из коридора. Он пробормотал короткую молитву. Он посвятил его Маттео, святому покровителю банковских работников и бухгалтеров - таким, каким он был. Он снова произнес молитву, молча, но так и не позволил своим глазам оторваться от экрана, где происходил обмен револьверными выстрелами перед обшитым деревом салуном. Он не мог представить, где спрятался мальчик. Все они ушли, но один стоял в открытой двери и закуривал сигарету.

*

Казалось, что его руки медленно выворачивались из суставов. Он не знал, как долго еще сможет продолжать в том же духе. Его пальцы, вцепившиеся в основание железной оконной рамы, свело судорогой. Что поддерживало его, так это затихающие голоса. Они были прямо над ним. Голоса и грохот движений раздавались так близко, на расстоянии плевка, но его руки - те немногие, что были видны над оконной рамой, - были за колыханием занавески. Это был бы всего лишь взгляд, мгновенная проверка, и они бы не увидели места, где взрослый мог бы спрятаться. Может быть, они тогда были в двадцати квартирах, может быть, им предстояло осмотреть еще десять, может быть, они были неосторожны... и голоса отдалились. Может быть, еще полминуты, а затем, с Божьей помощью, он начнет пытаться вернуть окно.

Первый камень не попал в него, был довольно далеко.

Второй, брошенный сильнее, более умело, лучший снаряд, попал в бетон на уровне его головы, примерно в ярде от него.

Он на мгновение замахнулся, как будто пытался смахнуть песок, которым в него полетел песок, одной рукой, затем вернул другую в исходное положение, и дополнительный вес сдвинул сливную трубу, на которой оставалось место для одной ноги. Тихие голоса были далеко внизу, пронзительные.

Он посмотрел вниз. Ему пришлось спрятать голову почти в правую подмышку, и его взгляд скользнул мимо подоконников, на тротуар, мешки для мусора, кусты и детей... Гребаные дети. Цепь лениво покачивалась под его ногой. Не дети. В этих маленьких ублюдках нет ничего нерешительного. Их там, внизу, четверо. У самого маленького была катапульта. Трое запустили в него камнями, из-за чего получился случайный ливень, но у самого маленького парня была дистанция, он чертовски близко попал Эдди в голову и зарядил еще одним камнем. Эдди снова посмотрел на окно. Больше не мог смотреть вниз. Он услышал их крики - голоса мальчиков из церковного хора - и вообразил, что все они указывают вверх. Неправильно. Все, кроме мерзавца с катапультой. Он был ранен в лопатку. Представьте, что один человек смотрит вниз из окна и видит, как они указывают. Следующий камень из катапульты попал в заднюю часть ноги Эдди, где она была мягкой, чуть выше левого колена.

Он попытался подняться. Потребовалась бы предельная концентрация - настоящая сосредоточенность - чтобы найти эту силу, направить ее и подняться достаточно высоко, чтобы его локти могли достать до оконной рамы. Камень ударился о бетон в футе от его глаза и на одном уровне с ним. Он не мог отвернуться - не посмел бы дестабилизировать себя. Эдди знал, что силы покидают его, а вместе с ними и сердце.

Обрыв был под ним, и дети лаяли, и их стало больше, и это был целый хор под его ногами и цепью с прикрепленной булавкой. Слишком сильная боль в его пальцах.

На чем все это закончилось. Какой-то Богом забытый ужасный жилой комплекс где-то за пределами Неаполя.

Покончи с этим. Сделай это. Ему нужно было только ослабить хватку, и все было кончено, сделано. Боль ушла бы из его рук, и он обрел бы покой и ... упал бы на тротуар мешком из-под картошки. Эдди почувствовал, как наворачиваются слезы.

Кто-то схватил его за запястье.

Он не мог поднять глаз. Сначала одна рука схватила его за левое запястье, затем вторая. Он подумал о старике в кресле и тихо зарыдал, благодаря его. Он не сомневался, что хватка на его руке была сильной и не подведет его. Он бы обнял его, поцеловал его. Его нога оторвалась от трубы, а руки потеряли хватку на оконной раме. На него можно было положиться. Когда он узнал?

Правда открылась Эдди Дикону, когда третья рука, а затем четвертая, а затем и пятая схватили его. Две руки на его левом запястье, еще две на правом, а пятая вцепилась в его рубашку. Его подняли. Он видел лица. На одном была кровь, и кровь на футболке другого мужчины. И там был человек, который посадил его в фургон на виа Форчелла, в глазах которого, казалось, плясали искорки смеха.

Его вытащили, подняли через окно, затем бросили на пол. Навернулись слезы.

*

Как следователь, ведущий дело, Марко Кастролами занимал главное место в конце стола. Редко случалось, чтобы этот комитет собирался вместе, но он подумал, что это того стоило. Было немного других мест, куда он мог пойти. По настенным часам за его креслом встреча длилась двадцать четыре минуты, и ее полезность была исчерпана.

За столом сидели начальник отдела криминальной разведки карабинеров провинции Кампания, офицер, который руководил сбором разведданных для полиции Неаполя, старший координатор разведки Финансовой гвардии и щеголеватый, худощавый мужчина, который, казалось, не называл своего имени и выделялся среди остальных.

Кастролами сказал: "Я повторяю в последний раз, что сейчас в распоряжении только несколько часов, чтобы спасти жизнь этого британского мальчика, Эдди Дикона. Я повторяю, что все наблюдения за руководителями не смогли обнаружить - насколько мне известно - схему перемещений или перехватов, которые могли бы его обнаружить. Я надеюсь, что вы все изучите свои воспоминания с должным усердием. Независимо от того, что еще у вас есть в текущих расследованиях, я прошу вашей помощи. Итак, я повторяю, есть у кого-нибудь хотя бы малейшая информация о том, где клан Борелли держит этого мальчика? Пожалуйста."

Его взгляд прошелся по сидящим за столом: к своему коллеге, офицеру полиции, которого он знал в течение дюжины лет ночных выпивок, скулежа, жалуясь и смеясь, к налоговому полицейскому, который был новичком в городе. Все они качали головами или использовали свои руки в качестве жеста невежества. Наконец, его взгляд остановился на чиновнике секретной службы, который что-то рисовал на листе бумаги. Он поднял глаза, и Кастролами прочитал по губам его тихий ответ: "Ничего". Но это не было сказано вслух.

Он встал. Ему больше нечего было предложить.

Они съехали с автострады, прошли через пункт взимания платы и выехали на проселочную дорогу. Внизу, далеко на западе, были город и море, его красота и великолепие.

В бардачке Ореккья нашел легкий плащ, тонкий, но достаточный для того, что ему было нужно. Если бы этого там не было, он бы воспользовался газетой. Он накрыл им пистолет-пулемет, затем выключил мигалку за решеткой радиатора.

Теперь Росси поймал ее взгляд, согласился на контакт. В выражении его лица был вопрос, и она решительно кивнула. Она была подготовлена к последнему этапу путешествия, в Неаполь.

И воспоминания захлестнули ее. Иммаколата знала особенности и приметы дороги. Она знала заправочную станцию, принадлежащую клану Мауриелло, и садовый центр, в котором, казалось, были выставлены гектары мебели из ротанга, и который принадлежал клану Нуволетта. Рядом с двухполосной дорогой был ресторан, куда ее водил отец, и она познакомилась с семьей Ло Руссо - ей было семнадцать, и она сразу невзлюбила парня, компанией которого она должна была наслаждаться. Это был бы хороший союз, и ее отец рассмеялся весь обратный путь в город в масштабах провала. Там была автобаза, где хранились, обслуживались и ремонтировались грузовики дальнего следования; она принадлежала клану Личчиарди, и ее отец или брат могли нанять автопарк для порожнего рейса на север, на условиях субподряда, и возвращения, груженного химическими отходами, для клана Моччиа или Альфиери. Это было отличное коммерческое сотрудничество. Они проехали мимо огромных угловых башен района Скампиа, через Секондильяно и оказались на территории клана Контини. Она видела кафе, где были убиты мужчины, и бары, где были убиты мужчины, и тротуары, где были убиты мужчины, и она вернулась домой.

Иммаколата была взрослой. Она была умной. Она знала, что произошло в ее родном городе, и историю его улиц. Она знала, где конверты с банкнотами по пятьсот евро, перетянутые резинками, были вложены в элегантные, дорогие кожаные портфели политиков, национальных и местных; она знала, где государственные служащие, которые готовили рекомендации по выбору производителей цемента на контрактной основе, развлекались с румынскими или белорусскими девушками; она знала, где мужчины, возглавлявшие кланы, размещали своих любовниц - и где во дворе была выложенная бетоном яма, которая была домом для восемь месяцев старшего сына лидера клана, его наследника. Полиции потребовалось подкрепление, прежде чем они смогли убрать двадцатишестилетнего парня, и она применила газ в кричащей толпе. Они потеряли две подожженные патрульные машины, прежде чем порядок был восстановлен на время, достаточное для отступления. Она знала, где. Это был ее город.

Она могла видеть здание "Паруса" и знала, что ее отец - в более раннем тюремном заключении - находился в соседней камере и занимался физическими упражнениями вместе с двоюродным братом лидера клана. Теперь он исчез из поля ее зрения вместе с другими башнями, и она увидела указатели аэропорта Каподичино.

Машина ехала быстро. Теперь она увидела, что Ореккья говорил - вне пределов ее слышимости - в кнопочный микрофон, который свободно свисал с крепления. Она не заметила, как он вставил наушник на место.

Они были у подножия последнего длинного холма на виа Карбонара, проезжая мимо высоких стен замка Капуано. Росси напрягся на своем сиденье и отстегнул ремень безопасности, как будто чувствовал потребность в большей свободе. Его рука лежала на рукоятке пистолета-пулемета, а перед ними стояла машина без опознавательных знаков, за которой следовала другая. Это был не прямой путь. Она чувствовала, что они играют с ней, проверяют ее или закаляют.

Иммаколата очень четко видела нижний конец виа Форчелла. Там был бар, куда ее дедушка ходил выпить кофе с бренди, поиграть в карты или домино со старыми друзьями. Там был овощной киоск, где ее бабушка покупала брокколи и шпинат, помидоры и зеленый лук. Там был узкий вход в неглубокую галерею, где Сильвио играл на автоматах, а за ним находилась парикмахерская, которой пользовался Джованни. На мгновение ей открылся вид на фасад квартала, где жили ее дедушка и бабушка, затем три машины - в унисон - повернули налево.

Она могла мельком увидеть магазины, предприятия, торговые точки, в которых подростком она покупала пиццу, и те, в которые, будучи старше, она ходила, чтобы переоценить их вклад, благодаря недавно освоенному бухгалтерскому учету. Она могла вспомнить свои ледяные ответы, когда ей сказали, что такие суммы невозможны. Они всегда были. Они пересекли большую площадь перед железнодорожным вокзалом, и именно оттуда - всего несколько раз - она села на поезд, анонимный и неопознанный, в город Нола, чтобы навестить своего друга. Дальше по людной, забитой бревнами улице. Затем завыла сирена. Они свернули не в ту сторону в дорожной суматохе, и солнце было закрыто высокими стенами Поджореале, где содержались Джованни и Сильвио. Она увидела церковь, современную и великолепную, и тройные башни Дворца правосудия.

Они спустились ко входу в метро, и был поднят шлагбаум.

Она никогда не была там раньше, спускаясь в серость туннеля под дворцом. Она прошла через главный общественный вход, со стороны пешеходной зоны, через которую пропускали семьи обвиняемых, но не этим маршрутом. В Неаполе были Кастель Капуано, Кастель Нуово, Кастель дель Ово и Кастель Сан-Эльмо, все великие исторические памятники, но дворец был другим замком, таким же грозным, домом того, кто на протяжении всех ее сознательных лет был "врагом", немико. Одно дело встретиться с врагом в парке на северо-востоке Лондона и путешествовать с врагом из Лондона в Рим, а затем оказаться на конспиративной квартире на холме с восхитительным видом на столицу. Это был другой случай, когда его взяли под защиту пушек во вражеский замок.

Она находилась на подземной автостоянке, слабо освещенной, и там чувствовался запах бензиновых паров.

Иммаколата не смотрела в лицо Росси, когда он стоял у открытой двери "Альфы". Она вылезла, не обращая внимания на неловкость при спуске ног с низкого сиденья, и потянулась. Она последовала за Ореккья к шахте лифта, где ждали другие мужчины. Она была окружена оружием. Театр? Или реальная и присутствующая опасность? У мужчин были суровые лица, и она не думала, что они притворяются.

В лифте ее зажали, и магазин от пистолета-пулемета Росси впился ей в руку.

Она не смогла бы сказать, когда во время путешествия в последний раз думала об Эдди Диконе. Она не была уверена, думала ли о нем с тех пор, как заперла висячий замок и выбросила ключ в реку, где он извивался среди песчаных отмелей.

*

Сальваторе вышел через дверь. Мужчина с раной на лице, теперь запекшейся и подсохшей, занял его место. Дверь была закрыта, плохо прилегала, поскольку дрель заменила петли и проделала новые отверстия для винтов. Он подошел к раковине и начал смывать кровь со своих кулаков и пот со своего тела.

Мужчина подошел к нему сзади. "Дверь всегда заперта любым человеком, который живет на любом этаже любого перехода в Парусе".

Он не понял. Для него было важнее, чтобы у него болели кулаки и были ободраны костяшки пальцев. Гораздо важнее: мальчик не кричал.

Мужчина сказал: "Каждая дверь заперта. Как он попал внутрь? Была ли дверь оставлена открытой? Был ли план? Я думаю, что нет. Была ли дверь открыта для него? Я думаю, что так оно и было."

Если бы мальчик кричал, умолял, это принесло бы Сальваторе больше удовлетворения. Теперь он мог слышать глухие удары, которые он наносил. Было бы больше крови из глаз, губ, внутри рта и носа. Было бы гораздо больше, когда пришел бы черед человека с раной от гвоздя в груди, и человека, который все еще плохо ходил из-за колена и синяков.

"О чем ты говоришь?"

"Они нашли много новых рубашек в шкафу, все еще завернутых, ни разу не надетых. Его зовут Давиде. Он каждую неделю ездит в город и покупает новую рубашку. Почему? Зачем ему новые рубашки, которые он никогда не носит? Он идиот. Это поведение идиота? Почему он открыл дверь беглецу? Никто бы этого не сделал."

Верхние зубы Сальваторе сомкнулись на его нижней губе и сильно прикусили. Он был здесь чужаком, изолированным. Он был предан: Габриэлле Борелли, которую он не защитил, Кармине и Анне Борелли, которых он почитал, самому себе, превыше всего. Он задавался вопросом, где был Фанхио, что он делал, как с ним обращались там, среди дерьма, не разрешали подниматься на третий уровень. Он почувствовал тревогу. Двое мужчин ждали, каждый с разными ранами, чтобы еще больше избить мальчика. Он сказал, что они не должны лишать мальчика жизни. Он вытер лицо. Он сказал, что этот идиот, Давиде, может подождать. Он пошел искать Фанхио. Он прошел по дорожке мимо квартиры и впервые обратил внимание на чистоту окна и старика, смотрящего телевизор внутри.

"Он хочет знать, когда".

По всему городу было установлено наблюдение. Каждая из сил - карабинеры, Мобильная эскадра и Финансовая гвардия - с удовольствием удостоились бы похвал. Для опознанных лиц - Умберто, Кармине Борелли, Сальваторе, Иль Пистоле, названных пехотинцами клана, - было установлено наблюдение за ногами, видеонаблюдение, аудио-наблюдение и телефонное наблюдение. Почти - не совсем буквально - мужчины и женщины из трех агентств по охране правопорядка толкнули друг друга.

"Когда он должен его убить?"

Фанхио шел по кладбищу вместе с Массимо, племянником адвоката, рядом с ним. Ни один из них не имел ни малейшего представления о личности трупа в гробу, его поле или возрасте. Они заняли позицию в хвосте кортежа, когда он направлялся к высокой стене и линии небольших капелл перед ней. В течение последних четырех месяцев, ужиная в вечернюю жару в ресторане на западных склонах Везувия, Габриэлла Борелли и Сальваторе выбрали это как способ избежать наблюдателей и камер. Сальваторе активировал это сейчас, план, разработанный после отъезда шлюхи в Лондон.

"И где, для достижения наилучшего эффекта, он должен оставить тело?"

Массимо культивировал североевропейскую бледность, но ему казалось, что его лицо стало бескровным. Он был, не мог избежать подтекста, теперь в центре заговора с целью убийства; мог бы раньше избежать этого вывода, играя в семантику - больше не мог отрицать свою собственную вину.

Они достигли капеллы, в которой в тот день должно было быть размещено тело. По счастливой случайности закончились еще одни похороны. Колонна скорбящих - мужчины ослабили галстуки, женщины смазали шеи одеколоном и использовали служебные карточки в качестве вееров - прошла мимо них и направилась к воротам, которые должны были вести в район Санита. Они поменялись.

"Когда? Где?"

Они ушли не вместе. Фанхио был уже далеко на Виа Фориа и ускорялся в медленном потоке машин к тому времени, когда Массимо позвонил Анне Борелли, рассыпался в извинениях за то, что нарушил ее сиесту, и попросил разрешения забрать чистое белье для ее внуков и взять его с собой, когда на следующий день отправится в тюрьму Поджореале.

Его не удивило, что Анна, ворона в своей неизменной черной униформе, приняла такое решение: когда молодой человек умрет и куда будет выброшен его труп. Но он был на крючке и не мог отступить.

Он сидел на больших гладких камнях. Они находились у основания узкой металлической дорожки, ведущей к главному входу в замок, который выступал в залив. Свадебная компания держалась поодаль, но девушка-невеста и ее новоиспеченный муж сошли с дороги, перелезли через низкую стену, ступили на камни, с ними был фотограф, и позировали рядом с тем местом, где сидел Лукас.

Его не должно было там быть. Он должен был быть в пристройке рядом с операционной. Если бы он был там, он смог бы ощутить угрюмое принятие своего присутствия коллаборационистом и презрительную враждебность психолога. Люди из ROS, которые составили бы любую штурмовую группу, которая могла быть установлена, сидели бы вокруг него, зевали, переводили дух и рыгали, как делали такие люди, как он, когда был членом команды по спасению заложников. И, если бы он был там, он был бы близок к Кастролами, который казался ему теперь человеком с раздвоенными приоритетами: жизнь мальчика, свидетельство девочки. И весы, как продемонстрировал Кастролами, быстро соскользнули в сторону девушки, как его приоритета. Он наблюдал, как невеста позирует перед высокими стенами замка и расправляет свой шлейф так, чтобы послеполуденный бриз подхватил его и превратил в парус. Он увидел обожание на лице жениха. В жизни Лукаса такого не случалось.

Ему было приятно видеть реальных людей и делиться тем, что они предлагали, а не сидеть в пристройке с толпой юмористов-висельников.

Конечно, должны были поступать разведданные от агентов, но, как сказал Кастролами, были обычные, неизбежные разногласия и соперничество. Если бы это было расследование, инициированное карабинерами, помогал бы отдел по борьбе с преступностью или финансовая полиция? Маленький шанс. И на их встрече был представитель службы внутренней безопасности. Они бы не стали. Никаких шансов. В Штатах это могло быть Агентство, Бюро и алкоголь, табак и огнестрельное оружие, могло быть Контртеррористическое подразделение, Разведка и Джунгли, предполагаемая элита Колумбии, Агентство, Бюро, Оперативная группа 145 и местные полевые командиры в Ираке - могло быть в любом проклятом месте, где жизнь висела на волоске, а большие парни оспаривали территорию. Свадебная компания выстроилась вдоль дороги ко входу в замок, раздавались одобрительные возгласы, и жених подошел, чтобы обнять ее. Лукасу понравился этот образ.

Он думал, что, если удача не будет сопутствовать ему, он потеряет мальчика: никакие активы не указаны, никакие разведданные не предложены, просто тишина в тесных стенах вокруг него. Он мог потерять заложника, сесть на самолет, вернуться в Париж и не чувствовать, что мир рухнул. Он не понимал, почему этот мальчик добрался до него.

Он испустил долгий, медленный вздох, который был чертовски самодовольным. Ничего общего с его собственным мальчиком, с которым был разорван контакт, - это не часть психологии "замены", о которой психиатры с удовольствием говорили бы. Он не знал, почему этот мальчик зарылся, как червяк, под его кожу. Он столько раз проходил процедуру переговоров о заложниках и не чувствовал, что в этом есть что-то личное. Может быть, это была чертова фотография, которую ему показали, или вид девушки, бегущей в парке. Возможно, их роман подпитывал этого червяка, и немного романтики пересекло его дорожки. Возможно, он просто чертовски ревновал. Он поймал такси и указал в качестве пункта назначения площадь Данте. Все его инстинкты говорили ему, что тело скоро окажется в канаве, или в машине, или в переулке, и он чувствовал себя лишенным власти.

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

16

Не милосердие остановило избиения, а их истощение. Он был грушей для битья, отбитым футбольным мячом, кровоточащим, покрытым синяками месивом.

Эдди лежал на полу в том же месте, где он вынул штырь цепочки из стены и дверных петель. У него больше не было чувства времени или голода, но его горло горело от жажды. Ему показалось, что он проглотил немного крови, слизи и пота, которые реками лились с его головы. Он не знал, были ли сломаны его ребра, только то, что боль там переходила в резкие спазмы, если он двигался на дюйм вправо или влево. Он думал, что его предплечье не было сломано, но это могло быть так: оно защищало его почки и, вероятно, экранировало печень.

Он был на его стороне.

Его запястья были связаны вместе за спиной, удерживаемые пластиковым фиксатором, который был туго затянут и врезался в кожу, но с такой сильной болью в другом месте, что это было мелочью, и он проигнорировал это. На его лодыжках были новые кандалы. Он был на своей стороне с тех пор, как они его бросили. Он был способен подтянуть колени к животу, повернуть к ним плечо и грудь, опустить голову и укоротить шею, и он держал глаза плотно закрытыми. Эдди знал, что он приговорен. Они не надели на него капюшон. Им казалось неважным, что он видел их лица. Один был перекошен от ярости, и у него были новые шрамы на одной щеке. Он сильно бил ногами и кулаками. Один из них смеялся каждый раз, когда его били ногами, и у него на футболке была кровь. Эдди знал имя. Он слышал, как тот, чьи яички он ударил коленом, назвал другого Сальваторе. Опять же, им не показалось важным, что имя было использовано в пределах его слышимости. Это было подтверждением того, что он был осужден. Тот, кого они называли Сальваторе, был человеком, который схватил его на виа Форчелла, который пинал его раньше, у которого, казалось, был вялый, нерешительный рот и пустой, отстраненный взгляд.

Между первым избиением и вторым - избиением Сальваторе и избиением человека со шрамом на лице - он почти крикнул Иммаколате, чтобы она прекратила это за него, отступила, ушла, отказалась. Он поддался слабости, но избавился от нее в промежутке между вторым и третьим избиениями. Он мало о чем думал между третьим и четвертым, ничего связного. После четвертого, теперь, он не думал ни о чем, кроме выживания, в течение следующих пяти или десяти минут.

У него не было благородных, романтических или героических мыслей. Все пропало. Он существовал в вакууме, без надежды и без отчаяния, где не допускался никакой интеллект. Он был животным в силке или норе, или рыбой с тройным крючком, неспособной добраться до тростникового ложа. Он не рассматривал более масштабную картину, верховенство закона над превосходством преступности, которая могла бы управлять Иммаколатой. Эдди не думал ни о чем, кроме как лежать неподвижно и справляться с болью в ребрах, и с болью в предплечье, которое могло быть сломано, и с болью в губе, которая была окровавленной и распухшей, и с болью в глазах, где распространился синяк. Его взгляд был устремлен через мокрые от слез щели. Он не думал о том, что его класс заполняет комнату, или о парнях в доме, больше не думал об Иммаколате. Они не имели никакого отношения к его возможному выживанию в течение следующих пяти или десяти минут.

Они не закрыли перед ним дверь. Через открытую дверь он мог видеть ботинки, кроссовки, которыми его пинали, и они стояли на других стульях, и он мог видеть кулаки, которые его били, в которых были зажаты сигареты - одна была завернута в носовой платок, и сквозь них проступала кровь.

Вдохновение для побега было за ним.

Он мог видеть паука. Это было в углу между стеной и потолком. Чудовище в виде паука, с крепостью из плотной сетки вокруг него и продовольственным магазином. Он двигался вяло. Эдди задумался, сколько времени потребовалось пауку, чтобы сплести паутину такого размера. Это была его первая мысль - помимо выживания - после четвертого избиения. Кто был врагом паука? Кто угрожал этим? Его разум переключился на запросы и...

Сальваторе ушел, его больше не было в комнате с остальными, но тот, у кого была рана на рубашке, кровь на груди от гвоздя, подошел к двери и стоял там, табачный дым играл на его лице. Он был взрослым мужчиной, возможно, ему было тридцать. Эдди не понимал, как тридцатилетний мужчина может быть свирепым, как кошка, когда жертва беспомощна, как крылатая певчая птица. Ему не хватило ясности, чтобы продумать это до конца. Мужчина наблюдал за ним. Была ли это работа для мужчины? Мужчина был старше Эдди. Он охранял заключенных, пинал их ногами и бил кулаками. Может быть, ему удастся просто убить одного. Эдди вздрогнул. Имело ли, блядь, значение, была ли у мужчины жена, с которой он шел домой спать, или маленькие дети, с которыми можно было поиграть в конце долгого, тяжелого дня курения, пинков и колотушки? Говорил ли он о пинках, ударах кулаками и охране за ужином со своей женой и детьми? Эдди ничего не знал. Говорил ли мужчина своей женщине, что это был хороший день на работе?

Думать, воображать - вот и вся независимость, оставшаяся ему. Без них будет лучше. Он повернулся, что повредило его ребра, и попытался лечь на другой бок, чтобы оказаться спиной к мужчине, но боль была слишком сильной. Ему удалось только перевернуться на спину, что сделало его более уязвимым: его половые органы были незащищены. Он откатился назад. Он был там, где начинал. Лучше бы оставалось на месте, лучше не думать и не воображать.

У него был единственный шанс. Он приложил все усилия, но это не увенчалось успехом. И он был осужден, что Иммаколата и сделала для него, и уверенность в этом принесла ему своего рода покой.

Были ли пехотинцы клана Борелли внутри Дворца правосудия?

Иммаколате дали безалкогольный напиток со льдом, и теперь ее повели по коридору, держа оружие перед ней и позади нее.

Имел ли Сальваторе, Il Pistole, доступ сюда?

Она чувствовала запах оружейного масла, перца чили в их дыхании и аромат их подмышек.

В дверь почтительно постучали. Пауза. Затем дверь открылась, и элегантно одетая женщина, которой, возможно, было столько же лет, сколько ее матери, посмотрела на нее с выражением, лишенным одобрения или критики, затем отошла в сторону. Ее проводили через приемную. Теперь она поняла, что оружие исчезло. Итак, это было святилище, в которое, как считалось, пехотинцы ее отца и даже Сальваторе не могли проникнуть. Во внутреннюю дверь постучали. Еще одна пауза, достаточно долгая, чтобы указать, что работа должна быть завершена, затем звонок: "Войдите". Конечно, прокурор не поднял глаз. Его голова была низко опущена над коврами бумаг, которые были разбросаны по столу.

Ее не попросили сесть.

Тогда она поняла, что это было преднамеренно - небрежность, призванная вселить в нее уверенность в том, что она не экстраординарна. На полу было много папок, и она подумала, были ли они разложены с определенной целью: на них жирными несмываемыми чернилами были написаны имена Ло Руссо, Контини, Мацарелла, де Лауро, Миссо и Кальдарелли. Возможно, это было сделано, чтобы продемонстрировать Иммаколате, что она была маленькой рыбкой, что она плавала в большом море, но она не знала.

Он спросил: "Удачного пути, синьорина?"

"Я сидел в машине. Это было удовлетворительно."

"Мне сказали, что ваше решение принято".

"Я так и сказал".

"Вы будете давать показания?"

"Я сказал, что буду, значит, я буду".

"Я сожалею, что ваше решение может стоить жизни Эдди Дикону. Я сожалею об этом."

"Я дам показания".

"И вы не удивитесь, синьорина, если я попытаюсь укрепить вашу решимость".

Ей сказали, куда ее отвезут. Она развернулась на каблуках. Это был более грандиозный выход, чем ее вступление. Она знала, что они не доверяют ее слову.

*

Сальваторе стоял у сломанного шкафа. Под фанерными боковинами, задней частью и дверцами были десятки рубашек, завернутых в целлофан. Ни одна упаковка не была вскрыта, ни одна из использованных рубашек.

Мужчина сидел в своем кресле. По телевизору показывали. Казалось, он не обращал внимания на движение вокруг него.

Квартира была заполнена мужчинами.

Правда медленно доходила до них всех - до Сальваторе и мужчин клана Паруса. Его звали Давиде. Он был электриком, и на него можно было положиться в починке сломанного предохранителя, подведении питания к счетчику и обходе его. Он приходил в любое время, был таким услужливым. Он был человеком рутины и каждую неделю ездил в центр города, вниз по длинному холму, на автобусе и бормотал любому, кто слушал, что, по его мнению, на этой неделе ему нужна новая рубашка. Он был человеком, который полировал окно за своим креслом, которое выходило на дорожку. Когда ему приказали встать, в его кресле было спрятанное зеркальце, как у женщины, которую она держит в сумочке, чтобы проверить макияж глаз или помаду. Он был почти уникален в большом квартале тем, что позволил беглецу войти в свою квартиру. Либо его главная дверь была не заперта, либо он увидел беглеца и решил помочь ему. Ничего не подходило. Возникли только подозрения.

С подозрением, с добавлением частей пришло осознание истины.

Квартиру обыскали, раздели догола.

Камера была найдена.

Кабели от камеры вели к блоку записи.

Коробка для записи и загруженные в нее кассеты были извлечены из скрытого углубления.

Провод, который шел от коробки для записи к аудиомикрофону, типа булавочной головки, прикрепленному к внешней стене, был оборван.

И он встал. Никто из мужчин, пехотинцев клана или Сальваторе, казалось, не заметил его, когда он покинул свое кресло и телевизор. Он бросил последний взгляд на экран. Это было послеобеденное расписание, слишком позднее для дневного фильма и слишком раннее для девушек, чтобы быть топлесс; они были одеты в легкие цельные купальники и весело гарцевали. Он, конечно, не бросился к входной двери. Он пошел по коридору.

Он не знал, чего он достиг в своей недавней жизни.

Не мог знать, для какого использования обработчики использовали предоставленную им информацию.

Он понимал, что люди, которые ворвались в его квартиру, были почти в шоке от того, что они обнаружили, и этого времени у него было мало. Достаточно скоро в голове прояснится, и мысли сфокусируются. Он пошел по коридору в сторону своей ванной.

"Пригнись сюда. Ты можешь говорить?"

"Подожди один..."

Лукас был в коридоре, прошел мимо главного стола, где проверили его удостоверение личности, прошел через металлоискатель и повернул. Удивление вызвало то, что он вернулся через двери на улицу, а затем на площадь. Он стремился к центральной точке, и его не волновало, что он вторгся в середину футбольного матча. Дети гудели вокруг него.

"Стреляй".

"Такое ощущение, что ты побывал на темной стороне земли".

"Сообщать не о чем. Не сообщил, потому что у меня ничего не было."

"Я не придираюсь".

"Я не сообщал, потому что мне нечего было сообщать. Односложная чушь." Мяч пролетел мимо него, и он отбил его копытом. Дети захлопали. "Нет никакой информации. Нет активов, которыми кто-либо будет делиться. Каждое агентство здесь ведет легкомысленную войну за территорию. Контакт, открывший мне дверь, думает, что призраки недостаточно откровенны. Дак, сколько раз мы это слышали? Но это всего лишь его восприятие языка тела. Мне нечего делать. Я не могу давать советы по ведению переговоров, потому что мы еще не достигли этого статуса. Я не могу предложить, как можно начать спасательную операцию, потому что у нас нет местоположения. Координатор не играет никакой роли, если не ведутся переговоры, и штурмовой группе некуда нападать. Извини и все такое, Дак. Это чертовски очевидно. Это расстраивает."

"Ты хочешь кое о чем услышать?" Голос проскрежетал в ухе Лукаса.

"Что это?"

"Могу я попробовать вас с захватом нефтедобывающей платформы в дельте Нигера, примерно в шестидесяти километрах от залива? Янки, канадцы и трое британцев. Отличие состоит в том, что местные рабочие были убиты, когда захватившие заложников проникли на борт буровой установки, поэтому с ними нельзя просто расплатиться. Температура очень высокая. У Chevron есть установка, и их люди из службы безопасности спрашивали о тебе. Я просто передаю это дальше."

"Вы могли бы сказать им, что за меня высказались, сожаления и все такое".

"Есть идеи, сколько еще?"

"Дело будет продвигаться быстро".

"Слишком быстро для тебя?"

"Может быть".

Ему нравился Родди "Дак" Джонстон, он доверял ему, и его ценили, и он думал, что звонок еще не имел цели. Для босса было необычно не вмешиваться в суть без преамбулы - без дерьма.

"Я просто пропускаю мимо ушей второй звонок в ваше время. Немецкий Красный Крест связался с нами. У них есть люди в западном Афганистане, вокруг Герата, и они потеряли полевого работника. Ну, на самом деле не потерял его, просто не знаю, у какого военачальника он, и попадет ли он в руки AQ... Ну, они спрашивали о тебе."

"Как тот человек сказал Chevron", - ответил Лукас.

"За тебя говорят?"

"За меня говорят. Я чувствую себя отчасти обязанным продолжать в том же духе, позволить этому идти своим чередом."

"Не становишься мягким и сентиментальным в старости?"

Он услышал короткий мрачный смешок. Никто, кто его знал, никогда бы не обвинил его в серьезности ни того, ни другого.

"Надеюсь, что нет". Лукас сдержался, и мяч снова оказался у его ног. Дети держались от него подальше, и он выполнил шимми, пробил по воротам. Широкий. Лукас думал, что координировать действия заложников легче, чем пинать футбольные мячи.

"Не сочтите это за дерзость, но видите ли вы себя вносящим ценный вклад?"

"Надеюсь на это. Постараюсь."

"Хороший парень?"

"Я не занимался беготней. Ты сделал, " тихо сказал он. Лукас не стал бы унижать своего босса. Никто никогда не называл его саркастом ... И он подумал о тех, кого разыскал, о свидетелях вблизи: управляющем отелем, продавце рыбы, священнике с мешком вины.

"Было бы здорово вывести его на чистую воду".

"Да. Мне нужно вернуться к рабочему столу."

"Я скажу им, что у вас есть работа - недоступная для дельты Нигера. Скажи им, что у тебя накопились дела, недоступные для Герата. Будь ты проклят, Лукас, потому что ты никогда ничего мне не даешь. Он обычный парень с обычным прошлым, но я думаю, что он особенный. Это то, что говорят люди и ...

"Звонит дежурный". Лукас повесил трубку. Он понял, почему босс компании, всемогущий Бог безопасности наземных сил, должен разглагольствовать о "хорошем парне" и "приятно вывести его в свет". В компании были люди с разным опытом работы в правоохранительных органах и армии, и личное участие считалось подходящим для фей, а не для них. Но речь шла о судьбе жертвы похищения, а не о безопасности трубопровода, не о личной охране посла, не об сопровождении конвоя на дороге, разбитой бомбами в водопропускных трубах. Похищение было другим. Это имело особый статус среди сотрудников этой компании, всех уровней и любой другой компании в той же отрасли. Он понимал, почему его босс включил сахарин в задание, должен был знать, что у Лукаса не было никакой возможности вылететь из Неаполя и сесть на самолет в Лагос или направиться в Кабул. Босс почти умолял его приложить максимум усилий. Он никогда не делал этого раньше. Он изучил биографию мальчика, выяснил родителей, парней, которые жили в доме в восточном Лондоне, и, возможно, некоторых людей, с которыми работал мальчик. Самое главное, что босса подставил парень, бывший спецназовец, который обеспечивал личную охрану компании в темных уголках, где зарабатывались деньги и где риск быть ограбленным был наибольшим. Все они в этой профессии были связаны друг с другом, как кровные родственники. Все это имело смысл для Лукаса, но было и нечто большее - как будто его босс был хорошо зацеплен... Забавная вещь, бизнес с эмоциями: он мог испытывать эмоции по отношению к совершенно незнакомому человеку. Лукас не изображал эмоций - если бы он это сделал, его можно было бы разрезать на куски. Приятно чувствовать себя хорошо, когда заложник идет к вертолету или бронированному Хаммеру, роскошь снисхождения. И когда заложник не мог ходить, но вонял от солнца, роились мухи, и его уносили в черном мешке, эмоции разрушали его. Он нуждался в защите кажущегося безразличия... но играть становилось все труднее.

В свое время он видел плохие вещи и был их участником, и ни одна слеза не скатилась из его глаз. Возможно, пришло время прекратить, когда это произошло. Должен был чувствовать себя спокойно, но не чувствовал. Должен был чувствовать себя на вершине своей игры, признанным экспертом в этой области, но не почувствовал.

Он вернулся внутрь, прошел через операционную и занял свое кресло в пристройке. Тихий и уважительный, он спросил, что нового, и ему ответили, что ничего нового.

Две крысы подошли совсем близко. Они не приближались к телу, но при ударе изо рта брызнула кровь.

Сальваторе увидел крыс, когда высунулся из окна ванной. Они поняли, что Давиде вылез через окно целых полчаса назад, и с высоты трех этажей каждый из мужчин, которые смотрели на мужчину, лежащего с головой под таким углом, констатировал смерть. Они продолжили поиски. Прибыло еще больше. Там был каподесин, суетившийся от срочности, чтобы воочию увидеть масштабы провала разведки в разгар Плавания, командо пьяцца, который поменял этот проход, пришел проверить параметры этого провала, и два магазинера, которые складировали на третьем уровне. Был некто акиренто, основной покупатель для клана. Все пришли с дорожки, чтобы попытаться измерить пределы небольшой катастрофы. Они ушли.

Сальваторе наблюдал за крысами из окна и видел, как они лакали кровь старика, который прикидывался идиотом, как кошки молоко.

Тело лежало на бетонном покрытии, с короной сорняков вместо раздробленной головы, ступни между двумя переполненными мусорными баками.

Иммаколата вышла из "Альфы", Ореккья и Росси встали по обе стороны от нее. Еще двое мужчин вышли из полицейской машины за воротами. Входная дверь была открыта, и она увидела еще мужчин в коридоре. На ней были темные очки, закрывавшие большую часть ее щек, и платок на волосах: это была грубая маскировка, которая мало кого смогла бы обмануть. Мужчина, не собирающийся отступать перед лицом силы, оружия и угроз, поливал цветочную клумбу посреди своего палисадника. Ей сказали, что она не должна колебаться на тротуаре или тропинке. На другой стороне улицы пара наблюдала за шоу - мало что другое могло сравниться с прибытием вооруженного конвоя. Ореккья взял ее за руку.

Она бывала в этом доме раньше, но, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз поднималась по этой дорожке и входила в парадную дверь, где ее приветствовали объятия и поцелуи самого близкого друга, которого она знала.

Именно потому, что они ей не доверяли, ее привезли сюда. Консультации не было. Она была упакованной в подарок посылкой на конвейерной ленте. Она не произнесла ни слова в машине, но ее мысли вернулись к предыдущему путешествию по этой дороге из Неаполя через плоскую внутреннюю равнину, простиравшуюся до Нолы. Затем Сильвио сел за руль. Тогда на сиденье не было пистолета-пулемета, газовых гранат и жилета. Она не смогла бы сказать, следуя тем же маршрутом, сколько дней, часов, ночей прошло с тех пор, как Сильвио отвез ее в Нолу. С тех пор дни и ночи сменяли друг друга, и течение времени больше не имело для нее значения. Она не могла бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как она сбежала из базилики, как давно она заплатила пятьдесят евро за букет в десять евро, как давно каблук ее туфли сломался, ее одежда была порвана, и она лежала на земле, подвергаясь насилию. Она не знала.

Она последовала за Ореккья в холл. Кастролами был там. Казалось, он возвышается в этом месте, чтобы свести его к минимуму. На полу, рядом с его ногами, были две аккуратные стопки женской одежды на уровне бедер. На другом конце коридора лежали три черных пластиковых мешка, наполненных и завязанных у горловины. Она поняла, что ее визит нарушил график. В одной из двух стопок была одежда для ранней весны, поздней осени и зимы, и она узнала куртку-анорак, в которой Марианна была январским днем на виа Партенопе, когда они гуляли и прощались. На следующий день Иммаколата уехала в Лондон. Другая куча была одеждой поздней весны, которой хватило бы на лето и раннюю осень, а на вершине кучи лежала выцветшая футболка с изображением Че, которая была любимой у Марианны. Она прибыла, что означало, что утилизация одежды ее подруги была отложена. Она предположила, что пластиковые пакеты отправятся на свалку, а кучи были тщательно отсортированы и будут переданы в благотворительный фонд - возможно, под надзором монахинь базилики. Она помнила свою подругу в желтом анораке с черными вставками подмышками и логотипом North Face, а также в партизанской футболке.

Кастролами сказал, не понижая голоса, казалось, его не волновало, что его могут подслушать: "Во дворце было принято решение обеспечить безопасность семьи, как только поползли бы слухи о вашем сотрудничестве, синьорина. Считалось, что родители вашего друга были в опасности, когда вы попали под нашу опеку в качестве рычага воздействия. Затем мальчик, ваш бывший любовник, стал доступен для них, и угроза в адрес родителей была - на короткое время - уменьшена. Мы предполагаем, что мальчик будет убит. Вы не сделали публичного заявления о том, что отзываете свои потенциальные показания и крайний срок истекает через несколько часов. Если бы у нас была четкая версия ситуации с похищением, мы могли бы задержать и затянуть процесс. Мы этого не делаем. Мы не можем спасти его, потому что не знаем, где его держат. Он будет убит очень скоро, мы ожидаем завтрашнего дня, если только мы не сможем тянуть время и обманывать. Тогда им - семье Борелли - понадобится больше рычагов воздействия. Возможно, они придут сюда за этим. Жизни этих людей разрушены вдвойне, синьорина. Они потеряли свою дочь, отравленные ядовитой жадностью, и им следует - если у них есть хоть капля здравого смысла - собрать вещи, продать свой дом, оставить работу и уехать. Тогда они оставили бы могилу своей дочери, и для посещения ее им потребовался бы вооруженный эскорт."

"Они побегут?" - спросила она.

"Чтобы они ответили", - был его краткий ответ. "За ваши действия последуют последствия. Ты должен это знать. Если бы они остались, мы не смогли бы выделить ресурсы на постоянную охрану. Они были бы одни. Поддержка их соседей была бы временной, и вскоре они остались бы одни. Каждый день они должны оглядываться через плечо и пытаться обнаружить преследующего их убийцу. Довольно скоро на своих рабочих местах сотрудники отдела кадров скажут: "В этом нет ничего личного, но вы подвергаете опасности своих коллег, и с большим сожалением мы должны попросить вас уйти. Мы должны думать о благополучии компании, школы, безопасности коллег и учеников ". Если они останутся, они не будут забыты. Они помечены. Это постоянный способ причинить тебе боль. Это мир, в котором мы живем."

"Почему я должен их видеть?"

"Чтобы ты никогда не мог сказать, что не знал последствий своих действий. И когда мальчик умрет и нам передадут тело, я отвезу тебя в морг - возможно, в тот маленький, что в "Неизлечимых", - чтобы ты мог взглянуть ему в лицо и увидеть, что они с ним сделали. Вам никогда не будет позволено сказать, что вы не знали."

Она вышла. Она протиснулась мимо него. Она знала планировку дома и пошла направо, через дверь, которая вела в обход входа на кухню, затем через комнату, где стоял компьютер, который Луиджи Россетти использовал для подготовки модулей своих занятий для своих учеников, и где Марианна выполняла работу, которую она принесла домой со своего курса в колледже. Двери были широко открыты, и снаружи был внутренний дворик со стульями и столом и проволочной сеткой, на которой росла виноградная лоза, отбрасывающая тень.

Рядом с этой дверью стояла большая картонная коробка, верхние крышки которой не были откинуты, чтобы она могла видеть учебники - те же, что она использовала, - и папки в виде колец. Она думала, что они забрали свою дочь из дома. Как долго это продолжалось? Она не следила за временем, но, возможно, прошла неделя.

Они сидели за столом. Сад простирался вдаль, аккуратный и маленький, а в дальнем конце стоял полицейский с автоматом, висевшим у него на шее на ремне. Она видела руки, которые срывали с нее одежду, ноги, которые пинали ее, и рты, которые лишали ее достоинства. Ни один из них не встал и ни один не указал ей на стул. Ничто, подумала Иммаколата, не прощается.

Отец Марианны, Луиджи, сказал: "Мы не хотели, чтобы ты приезжал, но они настояли. Приветствия не будет."

Мать Марианны, Мария, сказала: "Есть мальчик девятнадцати лет, поступивший на этой неделе в оспедейл. Он последовал за Марианной в церковь Санта-Мария-делла-Пьета. Возможно, сейчас он находится на той же кровати, но, безусловно, в той же палате, и у него те же симптомы. Я не знаю семью, но Луиджи учил его в течение года. Говорят, он умрет послезавтра."

Луиджи сказал: "Мы не навестили семью - мы не хотели вмешиваться в кризис, от которого они страдают".

Мария сказала: "До Марианны были другие. За мальчиком придут другие."

"Ты пойдешь?" - выпалила она.

"Куда идти?" Лоб отца нахмурился.

"Ты уйдешь?"

"И забрать Марианну с нами, нарушить ее покой? Или оставить ее позади? Можете ли вы представить, что мы делаем что-либо из этого?" Качание головой матери выражало ее недоверие.

"Я подумал, не ..."

"Мы останемся. Если они убьют нас, мы присоединимся к ней. Мы их не боимся. Они больше ничего не могут у нас отнять", - сказали они хором.

"Ты знаешь, что я делаю?"

"Нам сказали", - сказал отец.

"Мы уважаем это ... но мы не прощаем и не забываем", - сказала мать. "Кроме того, нам рассказали о мальчике, который любит тебя, и что они убьют его. Но вы не ослабеете - это то, что нам сказали."

"Я буду свидетельствовать против своей семьи".

Она сказала это: "Я дам показания против своей семьи", и в этот момент чаша весов склонилась, и она взяла на себя обязательство. Они отвернулись от нее. Казалось, что она больше не была им нужна. Ее игнорировали, она была уязвима. Кастролами спас ее? Он этого не сделал. Она ерзала и переминалась с ноги на ногу. Она задавалась вопросом, будет ли однажды она где-нибудь в Англии, в сельской местности, зеленой, рядом с коровами, и она была бы с отцом и матерью Эдди Дикона, объясняя им, какой выбор был сделан и каковы последствия.

Она развернулась на каблуках.

Она столкнулась с Кастролами, который бездельничал в дверях. Иммаколата сказала: "Давайте убираться отсюда на хрен".

Улыбка на его губах стала шире, руки раскрылись, и он взял ее за локоть. В тот момент она верила, что пользуется его уважением.

Она прошла мимо коробки с книгами, папок и мимо пакетов, которые должны были пойти на чаевые, и мимо двух куч одежды Марианны. Ореккья вышел из кухни, Росси последовал за ним, и они приготовили оружие.

Они вышли на солнечный свет, и яркость ослепила ее.

Они направились обратно к шоссе с двумя полосами движения и Неаполю, проезжая мимо убранных полей и яблоневых рощ, и пересекли почти пересохший ручей. Она не знала, куда были сброшены яды, или где играла Марианна Россетти, или в том ли ручье, в котором она плавала. В машине было тихо.

Больше нечего сказать. Она дала свое обещание и не могла повернуть назад, если хотела когда-нибудь снова ходить с толикой гордости. Она убила мальчика - возможно, у нее самой был нож или пистолет.

Она нарушила тишину: "Я что, цирковой урод?"

Ей не ответили.

"Имею ли я право знать, где я буду выставляться в следующий раз?"

Ответа нет.

Это невозможно было оспорить. Секретарь адвоката имел право сопровождать свекровь обвиняемой женщины, которая еще не осуждена и имеет право на юридическую презумпцию невиновности, для свидания с невесткой и передачи ее туалетных принадлежностей, одежды и фруктов.

Массимо сопровождал Анну Борелли, вел свою машину и слушал.

"Потеряно слишком много времени, а сообщение не отправлено".

Он хотел бы, чтобы он не слышал.

"Это должно быть сделано утром".

У его собственной бабушки был мешковатый живот, широкие бедра, чрезмерная грудь, мерцающие глаза и улыбающийся рот. Она дразнила его по поводу приглашения на свадьбу, которое не было отправлено ей, из-за отсутствия детей, от которых можно было бы пускать слюни. Эта женщина, ведьма, была явным контрастом: ни грамма лишней плоти, никакой полноты в груди, тусклый смертельный блеск в глазах и тонкие губы. Казалось, она не находила никакого удовольствия в своем мире. Его собственная бабушка со стороны матери, живущая в комфорте в Мергеллине, на севере побережья и всего в нескольких километрах от центра города, не смогла бы произнести таких хлестких слов.

"Или сделано ночью, а утром выброшено".

Он пересек площадь Саннаццаро, затем свернул на виа Франческо Караччоло. Скоро они будут рядом с квартирой его бабушки. В это время дня она, должно быть, поливала растения на своем балконе или, может быть, начала бы готовить песто для дяди Массимо, пятидесятитрехлетнего холостяка, который еще не уехал из дома. Жизнь его бабушки была упорядоченной и регламентированной. Другой его дядя, Умберто, адвокат, был со стороны отца, и его характер был более суровым и хладнокровным. Умберто чувствовал бы себя непринужденно с этой женщиной - стрегой - в своей машине и невозмутимо слушал бы, как она бесстрастно обсуждала убийство молодого человека.

"Я подумал о том, где следует оставить труп".

Его собственная бабушка боялась маленьких пауков и не прихлопнула бы даже муху на оконном стекле. Массимо задавался вопросом, пока ехал - теперь уже недалеко от дома своей бабушки, - сколько мужчин и женщин погибло из-за слов ведьмы. Он мог представить, как эти пальцы с морщинистой кожей и обрезанными ногтями крепко сжимают мужское горло - он вильнул и чуть не врезался в такси.

"Труп должен находиться там, где воздействие будет наибольшим".

Они миновали Мергеллину и пристань, где катера качались на пологих волнах под прикрытием волнореза. На очередном светофоре они оказались за пределами территории, принадлежащей клану Пиччирилло, и въезжали на территорию семей Тронконе и Грассо. Эта информация могла быть предоставлена на рекламном щите или на пограничном контрольном пункте. Человек, который ответил Пиччирильо, не стал бы переходить улицу на запрещающий сигнал светофора и ехать на север, чтобы торговать наркотиками или получать плату за защиту; точно так же человек, нанятый Тронконе или Грассо, не поехал бы на юг. Очень упорядоченный. Он был бы в тюрьме через десять минут.

Она сказала: "Труп следует оставить у главного входа во Дворец правосудия, но не раньше девяти утра".

Он не спросил, как транспортное средство могло перевезти мертвое тело через широкую площадь, которая была зоной только для пешеходов. Как его можно было опрокинуть на узорчатую брусчатку под вывеской с надписью "Дворец Джустиции" и флагом, когда там всегда была припаркована машина карабинеров с двумя вооруженными людьми из подразделения охраны внутри? Как? Он не спрашивал.

"Я говорил с Кармайном. Я сказал ему, что я думаю, а затем я сказал ему, что он думает. Это было то же самое." Ему показалось невероятным, что на ее губах на мгновение промелькнуло подобие улыбки. "Ты, Массимо, передашь мои инструкции в "Сальво". У нас нет времени на рандеву. Ты относишь их ему. Убейте его рано утром и оставьте его тело до того, как они придут на работу."

Его рука дрожала. Направление движения его машины изменилось. Он бы не осмелился противоречить Анне Борелли. Последние километры до стоянки за стенами, заборами и сторожевыми вышками женской тюрьмы, где содержалась невестка, они проехали в молчании.

Что сделали парни? У них были последние визиты, они отправляли сообщения и писали заключительные письма. Эдди не собирался навещать, не ожидал возможности отправить сообщение и вряд ли смог бы написать последнее кровавое письмо со связанными за спиной руками.

Что еще сделали парни? Они приводят свои дела в порядок. Проблема заключалась в том, что у Эдди не было "романов", достойных этого названия, ни одного, который был бы аккуратным или хаотичным. У него не было денег, кроме текущего счета и сберегательной книжки почтового отделения, которые каким-то образом были забыты, пока он учился в колледже, иначе их бы разобрали догола. У него были другие дела, которые могли занять его, помимо беспокойства о том, заплатил ли он свой налог, и не сошел ли последний пенсионный взнос с его счета, и что он не составил завещания.

Было ли это на самом деле тем, что делали парни?

Он думал, что дела его отца и матери будут в порядке - последние письма запечатаны, на них стоит штамп второго класса, юридические дела в порядке, все соответствующие налоги уплачены.

Именно потому, что Эдди стало, в некотором роде, комфортно, и потому, что его тело болело меньше, его разум позволил этой двери открыться. Ему было лучше, когда боль была сильной и размышления не мешали.

Следующим делом было бы - пройти через эту дверь. Как бы они это сделали?

Пришлось извиваться. У него в голове промелькнул капюшон, надеваемый на голову, но он увидел пистолет, прежде чем его глаза были закрыты, или нож, или его подняли на верхний этаж, и он почувствовал воздух на своей коже, и знал, что он был рядом с открытым окном. Совершенно сознательно Эдди повернулся на правый бок так, что его вес раздавил ребра. Возможно, боль заставила его завизжать, но он приветствовал ее, которая, казалось, захлопнула ту дверь. Когда вопрос "Как бы они это сделали?" исчез, он откатился назад. От напряжения у него заболели голова и ступни, ноги и руки, грудь и живот, но разум прояснился.

Более философский.

На самом деле, неплохой удар по носу. Проверка реальностью. Жизнь Эдди Дикона не считалась, когда она шла вразрез с принципами.

Чертовски тяжелая штука.

Он пережевал это. Кто принял решение? Кто сидел на судейской скамье? Применили ли они логику и интеллект к процессу? Или подбросил окровавленную монетку?

Если бы это были логика и интеллект, пошли бы они в часовню, опустились бы на подушечку и произнесли самодовольную короткую молитву? Если бы бросили монетку, направились бы они в паб и выпили несколько, подняв бокал за него - "Прости и все такое, Эдди, ничего личного"?

Было бы неплохо, если бы все это были безликие люди. Рослые полицейские в модной форме, с яркими полосами орденских лент, политики, ожидающие, когда подъедет лимузин, сопровождающие, чтобы открыть дверь, и судьи в мантиях - Эдди было легче, если бы это были мужчины, у которых не было лиц.

Это была она.

Именно его Мак сказал, что победил "принцип".

Его Иммаколата... Он лежал, свернувшись калачиком, на боку, давление на его грудную клетку уменьшилось, и боль утихла. Насколько помнил Эдди, это могло быть через три недели после того, как он встретил ее, может быть, через четыре, и они были в пабе с парнями из the house. Он допил только вторую пинту, и его стакан не был даже наполовину пуст, но она отодвинула стол, протянула руку и взяла его за руку, затем подняла его и вывела на улицу. Они вернулись к дому, и она задала темп, двигаясь все быстрее, пробежала всю улицу до ступенек и входной двери. Это было не медленное соблазнение, а раздевание - и она опередила его в этом, раздевшись догола, когда он все еще был в носках. Они занимались любовью быстро, затем снова, медленнее, и не останавливались, когда парни вернулись из паба. Они сделали это снова, когда в доме было тихо и последний фильм мальчиков был закончен. Он, вероятно, сказал ей это всего один раз, с изумлением прошептал ей на ухо: "Я люблю тебя, Иммаколата, и буду любить тебя, пока... " Она не дала ему закончить. Он подумал, вспоминая заявление, что это было после первого раза и до второго. В третий раз, почти измотанная, она завела его жестко и глубоко, и он, черт возьми, чуть не сломал кровать. Он имел в виду это, каждое слово, каждый слог - "... будет любить тебя, пока ... " Она не позволила ему сказать, как долго он будет любить ее, и ее рот накрыл его рот, и ее язык заставил его замолчать, и на его теле выступил теплый пот, и он извивался под ней. "Я люблю тебя, Иммаколата... " Он сказал это, она - нет. За дверью послышался кашель.

Сальваторе был там.

Его Иммаколата... Только однажды они обменялись кислым взглядом. Он слишком много выпил, она была трезвой. Он хотел порезвиться, она хотела почитать учебник. У него был обычный, нетребовательный день, завтра у нее был экзамен.

Сальваторе облокотился на дверной косяк и наблюдал за ним, он был огромным над ним.

Его Иммаколата... Он сказал ей, неистовой, "расслабиться", она сказала ему, что он впустую тратит свой талант, мог бы сделать больше и пойти дальше, что он мог бы изменить ситуацию - и он смылся, ушел отлить, и об этом больше никогда не упоминалось, и не было никаких предложений относительно того, как он мог бы "изменить ситуацию".

Сальваторе изучал его, как будто он был загадкой. Помня, что он был открыт для еще одного пинка, Эдди мельком увидел лицо, нависшее над ним, и подумал, что оно уязвимо - чертовски странно.

Вернулся к основной теме. Принцип победил, превзойдя ленту, в номинации "Приз Иммаколаты". Он не победил, черт возьми, не победил. Принцип, поставленный перед его выживанием, не разозлил его: он подавил его чувства.

У Сальваторе во рту была сигарета. От него поднимался дым и направлялся к паутине, где был большой паук. Внезапно он шевельнул рукой - Эдди, связанный, неспособный пошевелиться, не чувствовал угрозы, - которая опустилась в его карман и достала пачку "Мальборо Лайтс". Он вытащил сигарету и наклонился, чтобы вставить фильтр в рот Эдди, где губы распухли втрое, и прикурил. Он ничего не сказал, и Эдди не поблагодарил его.

Три раза пепел срывался и рассыпался по груди Эдди, затем Сальваторе забирал окурок и затаптывал его своим кроссовком. Он не ушел, а остался в дверном проеме и уставился вниз.

Он не знал, было ли для Иммаколаты большим или маленьким решением следовать принципу, а не своей жизни... Он не думал, что когда-нибудь узнает.

Эдди мог видеть осколок окна за плечом Сальваторе, и он понял, что день угас, и свет померк, что сумерки сомкнулись над зданиями. Он не знал, увидит ли он рассвет - потому что он был вторым после принципа.

Тело лежало на тротуаре у основания гигантского блока, который был Парусом, где проживало более десяти тысяч душ, и об этом не сообщалось. Многие, кто жил в разрозненных башнях Скампии с населением в семьдесят тысяч душ, подошли к нему вплотную, когда тени удлинились, но были осторожны, чтобы не видеть его... Крысы осушили лужу крови. Позже, с наступлением темноты, они могут появиться на щеках или горле.

Мало кто из обитателей третьего уровня "Паруса" знал о первых движениях по дорожке. Это была мера предосторожности. Тяжелые мешки, наполненные упаковками, запечатанными в промасленную водостойкую бумагу, были унесены. И - дополнительная мера предосторожности - были проверены замки на запертых воротах, и для их крепления использовались более тяжелые цепи. Просто в качестве меры предосторожности, капо клана, который контролировал этот сектор, съехал, ускользнул, остался незамеченным.

Массимо ждал более пятнадцати минут на хаотичном перекрестке на площади Никола Аморе, одной из площадок для прокладки туннелей новой системы метро, когда его сбил скутер.

Ему дали шлем. Он неуклюже взобрался верхом на заднее сиденье и едва успел ухватиться за тяжелое кожаное пальто мужчины, как оно рванулось прочь. Массимо знал положения закона - он мог бы процитировать статью, в которой перечислялось соучастие в убийстве. Скутер пробирался сквозь пробки в час пик. Он не знал, сможет ли он контролировать чувство острой тошноты или заполнит внутреннюю часть шлема рвотой.

Кастролами вошел в пристройку.

Лукас поднял голову, вопрошая глазами.

Кастролами сказал: "Она сильная, с ней все в порядке. У меня есть для нее другие сюрпризы, но она хороша. Что мы здесь имеем?"

Для этого жеста коллаборационист использовал свои руки. Психолог пробормотал: "Niente di nuovo" и пожал плечами, казалось, немного скривившись от "Ничего нового", а сотрудники ROS опустили головы, как будто они отказались быть частью неудачи.

Лукас сказал самому себе, Кастролами, всем, кому нечем было заняться, кроме как напрягаться и слушать нежную мелодичность его голоса, мягкий акцент, когда он говорил по-итальянски: "Это то, чем мы занимаемся, не так ли? Мы сидим без дела и ждем. Мы питаемся сэндвичами, картошкой фри и кофе в больших дозах и говорим себе, что прорыв придет. Не знаю, откуда и не знаю как, но мы должны верить, что так и будет. Слишком много курите, слишком много ешьте, пейте слишком много кофеина, но будьте готовы идти, потому что мы не те люди, которые гуляют с детьми на родительском собрании, и мы не в чертовом кино, и мы не собираемся на выходные на рыбалку за городом, так что мы ждем, и мы верим, что это придет... И если у нас будет перерыв, и если мы выйдем вперед, и у нас будут аудиоконтакты, может быть, даже зрительный контакт, это может затянуться на неделю или разрешиться за полминуты - несколько слов, которые испортят дело. Мы начинаем перерыв бегом, и мы не можем сказать, что устали, или что заканчиваем смену, или что у нас перерыв на прием пищи, и из-за всего этого мы - немногие привилегированные. Что лучше всего - мой маленький, незначительный мнение - это то, что мы не в армии, и у нас нет общей картины, которую нужно выполнять, или генералов, дышащих на наши плечи. Мы анонимны и невоспетыы, и нам не приходится стоять в очереди за установленной квотой медалей. Мы живем в грязи, мы действуем в темных углах, мы несем ответственность только за успех или неудачу. Мы чувствуем запах и не возвращаемся домой или в гостиничный номер, чтобы сменить нижнее белье и носки, но нет места, где я предпочел бы быть, и здесь нет людей, с которыми я не хотел бы быть. Я надеюсь, мы вернем мальчика. На этом, пожалуй, заканчиваются ставки на дерьмо - извинения и все такое."

Один из парней из ROS пробормотал: "Браво", - и повторил то же самое. Другой хлопнул по рукоятке оружия, которое он чистил. Лукас за свою взрослую и трудовую жизнь не делал и отдаленно похожего заявления. Это было так, как будто мальчик, жертва, высвободил что-то, запертое глубоко в его душе, достигло того, чего не удавалось другим. Кто-то другой крепко сложил свой журнал и ударил им Браво по голове, имитируя аплодисменты. И он признал, что чувство растущего опасения, новое и неизученное, побудило его выступить с речью. И тут раздался короткий хлопок от соавтора и психолога. Предчувствие? Он вырезал это. Прежде чем оно вспыхнуло, он потушил его.

Кастролами сухо спросил: "Вы говорите об этом почти каждый день?"

"Каждое утро перед зеркалом для бритья".

Поддельная колкость была проигнорирована. "Ты увольняешься, выигрываешь или проигрываешь?"

"Сомневаюсь, что мне есть чем еще заняться. Полагаю, что нет."

"Почему ты сказал эту чушь?"

"Мне показалось хорошей идеей". Лукас ухмыльнулся. "Вы ждете перерыва - в чем загадка? Вы не знаете, откуда это берется, но шанс в том, что это приходит."

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

17

Его спросил голос, теперь отстраненный, лицо в тени, хотел ли он поесть? Эдди было больно говорить. Это означало, что ему пришлось втянуть воздух в легкие, что расширило его грудную клетку и кости, которые могли треснуть. В его горле пересохло, губы были гротескно деформированы. Его голос был похож на карканье. "Я не... Спасибо. Нет."

Реакции не последовало: никаких признаков смягчения и некоторой доброты или обиды из-за того, что предложение было отклонено. Эдди не мог прочитать выражение лица высоко над ним. Он был не в состоянии судить, означал ли шанс на еду, что его надежда на выживание была больше или меньше. Они, черт возьми, сблизились? Это было последнее заказанное блюдо? Он не мог контролировать беспорядочный поток своих мыслей, которые прыгали, как шарики в автомате: дом, Иммаколата, работа, парни в доме, снова она, боли в груди и голове, карри по-афгански, нож или пистолет, Иммаколата. Некоторые мысли, беспорядочные и без процесса, были утешительными; другие ранили.

Он не понимал, почему мужчина, Сальваторе, стоял над ним, наблюдал за ним.

Должен ли он был принять еду?

Сократил ли отказ от этого его продолжительность жизни на день, час, пять минут, или это не имело никакого значения?

Он сказал, что не хочет есть, потому что не был голоден - казалось, это была достаточно веская причина, чтобы отказаться. У него чесалось горло, казалось, его натерли до крови.

Эдди прохрипел: "Пожалуйста, я бы хотел воды".

"Вы хотели бы воды?"

"Пожалуйста... да... пожалуйста. " Хорошо ли это сыграло, если он пресмыкался? Разве он не должен постоять за себя? Эдди не знал, должен ли он устрашиться или, черт возьми, должен показать какую-нибудь борьбу - некому было ему сказать. Он думал, что ему нужно заслужить уважение, и не заслужил бы, если бы кланялся, царапался, скользил. "Я хочу немного воды".

"Хочешь воды?"

"Принеси мне воды".

Его бы выгнали? Осталось ли в нем еще какое-нибудь дерьмо, которое следовало бы вышвырнуть? Он увидел, как тень повернулась, и она исчезла из дверного проема. Опускалась тьма. В коридоре зажегся свет, и он услышал, как льется вода. Что ж, у Эдди была цель, новая цель. Возможно, он не жил, возможно, не цеплялся за биение пульса, но он хотел добиться уважения. Чего хотел мужчина. Кран был перекрыт. Свет был выключен. Шаги вернулись по коридору и пересекли комнату, затем тень заполнила дверной проем.

Эдди поднял глаза на тень. "Спасибо вам..." Он кашлянул. "... за то, что принес мне воды. Благодарю вас."

Тень переместилась. Ведро качнулось. Вода хлынула стеной, сильно ударила Эдди в лицо и облила его. Это было в его глазах, его ушах, в его ноздрях и в горле. Его губы саднило, и он чувствовал острую боль от ссадин на лице. Вода растеклась лужей по полу вокруг него. Затем он ожидал, что его ударят, и попытался свернуться калачиком, чтобы мягкие части его тела были лучше защищены, но удара не последовало. Он думал, что услышит маниакальный смех сумасшедшего. Не было ни одного.

Еще какое-то движение в дверном проеме.

Эдди осмелился взглянуть.

Мужчина, Сальваторе, согнул колени, прислонился спиной к дверному косяку, затем выдвинул ноги. Его кроссовки ударили Эдди по коленям, но это был не удар ногой.

Сальваторе сидел рядом с ним.

Ему предложили вторую сигарету, поднесли к его глазам, и Эдди кивнул. Это было зажато у него между губ. Последовала короткая вспышка зажигалки, и Эдди затянулся. Он мог слышать отдаленное, случайное движение и какофонию лающих собак. Дым поднимался все выше. Теперь его мысли были острыми, как будто их отточили на камне, и моменты, когда он подбрасывал их, жонглировал ими, ушли в прошлое. Он усвоил истину: мужчина имел над ним полный физический контроль, мог лишить его жизни так же легко, как он отпустил бы маленький рычажок , который поддерживал зажигалку в рабочем состоянии, и все же мужчина был уязвим. Эдди считал, что вылитая на него вода и сигарета в его распухших губах были знаками заслуженного уважения.

"Если ты хочешь поговорить, " сказал Эдди, " я выслушаю".

Была только тишина, и он мог слышать ритм дыхания Сальваторе.

И Эдди услышал, также, как собаки снова залаяли, хрипло, как будто стая охотилась.

Они распугали крыс, которые разбежались по норам. Собаки окружили тело.

Крысы и собаки хорошо кормились вокруг мусорных баков у основания Паруса. Крысы приготовили еду из крови, и собаки вскоре будут использовать тело как игрушку.

Помесь мастифа была вожаком стаи. Если бы эта собака была породистой, чистокровным неаполитанским мастифом - символом самых фанатичных тифози, болевших за городскую футбольную команду Серии А в дни славы, когда ее зажигал Диего Марадона, - ее бы баловали, а не разгуливали бесплатно среди мешков с мусором в самом обездоленном районе Неаполя. Он не подошел бы близко к трупу, не обнюхал бы его, затем не потревожился бы о его одежде и не взял ногу в пасть. Это животное, хотя и родилось от беспородной суки, сохранило многие характеристики мастифа. Он весил более семидесяти килограммов и с легкостью поднял мужчину. Звери из его стаи попытались присоединиться, дергая за другую ногу, руки, голову и полоски одежды.

Борьба за обладание отошла от мусорных баков, и тело пронесли через кустарник к виале делла Сопротивенца, собаки выли, лаяли, скулили, тявкали и тащили то, что держали зубами.

Помесь мастифа не могла потерять свою стаю. Игра продвигалась. Он не хотел грызть плоть человека, но это был спорт, когда маленькие собаки соревновались за обладание. Кости были сломаны, суставы вывихнуты, но сухожилия, хрящи и мышцы удерживали тело вместе.

Они были посреди дороги.

Большая собака все еще держала ногу, а десять других вцепились в руки и одежду. Тело, казалось, висело примерно в метре от асфальта. Они тянули, рычали, огрызались и... Патрульная машина патрульной полиции резко затормозила.

Наблюдатель сказал: "Я, блядь, не могу поверить в то, что я вижу".

Водитель сказал: "Если хочешь, чтобы тебя вырвало, сделай это из машины".

Они смотрели целую минуту. Шум усилился, поскольку помесь мастифа не смогла утвердить свою власть над стаей, и игра прошла шумно. Движение за полицейской машиной перекрывалось. Скорая помощь, вызванная по их рации, будет там в течение нескольких минут - не то чтобы парамедик собирался оказать какую-либо помощь бедняге, которого разрывали на части. Резервное копирование тоже приближалось.

Наблюдатель сказал: "Тот, что побольше, это мастиф".

"На ноге".

"Во времена Римской Империи ее использовали как боевую гончую против львов. Теперь это сторожевая собака, собственническая, упрямая - она чертовски большая."

"Что ты мне хочешь сказать?"

"Вы собираетесь поместить мужчину и собаку в машину скорой помощи?" Или вы планируете сказать собаке, чтобы она отпустила человека?"

"Пристрели это".

"Застрелить мастифа? Это все равно что застрелить самого Марадону? Застрелить его из пистолета?"

"Пристрели эту гребаную тварь".

Наблюдатель выпустил из своей Beretta 93R четыре пули калибра 9 мм в голову собаки, прежде чем его хватка на левой ноге тела ослабла. Остальные улизнули.

Приехала скорая помощь, и тело забрали.

С заднего сиденья, через плечо, Массимо наблюдал, как машина скорой помощи отъехала, и фары осветили тушу животного, распростертую на дороге. За ним, в более глубоких тенях, собралась группа собак, и Массимо мог бы поклясться, что они скулили. Дорога все еще была перекрыта.

Скутер тряхнуло, когда он въехал на бордюрный камень и пропахал олеандр, который там рос в диком виде, затем еще раз, когда он выехал на дорогу с другой стороны тела собаки.

Городок Скампия был построен сразу после землетрясения 23 ноября 1980 года, в результате которого погибло более 2900 человек, около десяти тысяч получили ранения и были разрушены дома трехсот тысяч. Деньги не рассматривались. Лучшие архитекторы были наняты для создания рая для обездоленных. Скампия поднялась с пустыря. Массимо родился в год, когда были заложены первые блоки. Ему было двенадцать, прежде чем его провели мимо большого комплекса и показали смехотворный размер Паруса. С тех пор он дважды приезжал сюда, один раз со школьной группой на экскурсию для изучения современной демографии, другой раз потому, что там жила хорошенькая продавщица. Его последнее путешествие в джунгли бетона и героина было семь лет назад. Он был - и не мог этого скрыть - в ужасе от того, что оказался на виале делла Сопротивенца.

Скутер затормозил. Двигатель был отключен. Тени задвигались. Он думал, что окружен, а уличные фонари рядом с ним были темными - он предположил, что они были сломаны, чтобы облегчить торговлю. Палец ткнул его в грудь, затем в шлем. Он снял ее, и у него ее отобрали. Палец указал, и он разглядел эбеново-черный проем в серой стене. Ему сказали, на сколько этажей выше он поднимется, и дали номер, что он должен использовать имя Сальваторе, чтобы пройти через внутренние ворота. Ритм Массимо, работающего на своего дядю, находился между офисом Умберто и Дворцом правосудия, и там проводились экскурсии для посещения клиентов в тюрьмах Поджиореале и Позилиппо. Дважды были визиты к главе клана Борелли, которые привели его и Умберто в Новару; они провели две ночи в приличном пансионе. До того дня ему не приходилось принимать важных решений в жизни: идти направо или налево, destra o sinistra. Он смог прикрыться поддержкой правосудия - правом каждого мужчины и женщины на профессиональное представительство. Теперь, стоя лицом к черной яме открытия, он был на развилке дорог.

Это было, конечно, о страхе.

Чего он боялся? Отправляясь в переполненный вонючий ад, которым была тюрьма Поджиореале.

Кого он боялся? Пожилая женщина, одетая только в черное, с иссохшим лицом и шеей, костлявыми руками, шрамами от солнечного рака на коже.

Чего он больше всего боялся?

Она.

Он не мог определить это количественно. Это существовало. Взгляд и блеск глаз, отрицающих возраст, испепеляющее презрение в ее голосе, прикосновение ее пальцев и их прикосновение к его коже, когда она жестикулировала. Он бы не рассказал об этом другому человеческому существу, ни Умберто, ни его бабушке. Страх жил. Он мог вспомнить каждое сказанное ею слово, в какое время это должно быть сделано и как следует избавиться от тела. Во время каждого судебного процесса, когда член клана Борелли предстал перед судом, Массимо выходил из своей квартиры через пешеходную площадь с капучино в руке и сладкой выпечкой, сфольятеллой, и он пересекал узорчатую брусчатку там, где, по словам ведьмы, должно быть оставлено тело. Он вынес смертный приговор, который привел бы тело туда, и чувство вины заставило его содрогнуться. Он направился во тьму.

Он оставил позади скутер и его водителя.

Мужчина вынырнул и преградил ему путь. Массимо, запинаясь, произнес имя. На нем был его костюм. Каждый день, когда он шел на работу, он надевал костюм, иногда шелковый, иногда хлопковый, иногда мохеровый, рубашку с галстуком и хорошие ботинки на шнуровке. Он не думал, что у него есть какая-либо одежда, которая позволила бы ему чувствовать себя здесь незамеченным.

Его пропустили, и был сделан звонок на мобильный. Ему показалось, что он наступил на шприц, и он прижал к лицу носовой платок, чтобы избавиться от запаха... но он больше боялся ее, и пошел дальше по ступенькам и вспомнил - слово в слово - сообщение, которое она передала.

*

"Это очень серьезная ситуация, Dottore".

"Любая ситуация, связанная с преступностью и угрозой жизни невинного, является серьезной".

Умберто, адвокат, поджал губы, казалось, испытывая неподдельную боль. "Опять эти негодяи используют меня как проводника. Я следую путями закона и делаю все возможное, чтобы спасти жизнь. Я не ищу личной выгоды. Я вне подозрений, на мне нет вины в этом деле. Доктор, негодяи, которые используют меня, предсказывают, что английский мальчик будет убит завтра. Так ли важны показания Иммаколаты Борелли?"

Прокурор не ответил. Ответа пока не требовалось. Он вертел в руке карандаш и ждал продолжения речи. Был сделан глоток воды. Паузе было позволено продлиться такт или два.

"Как посланник, я хочу только помочь. Так ли ценны показания девушки Борелли? Я многое слышу по секрету как практикующий юрист. Мне сказали, что она неуравновешенна, у нее психологические трудности. Она испытывает непонятную враждебность по отношению к своей матери, братьям и сестрам. Я вижу ненадежного свидетеля, обеспокоенную женщину с неуместным чувством обиды на своих родственников. Я также вижу невиновного в отчаянных обстоятельствах, чьей жизни, возможно, осталось всего несколько часов. Если бы, Dottore, вы могли бы найти способ сделать какое-нибудь публичное заявление для средств массовой информации, в котором без обиняков заявив, что Иммаколата Борелли не будет давать показаний против своей семьи и что члены семьи, недавно арестованные, должны быть освобождены без предъявления обвинений, я верю, что смогу спасти жизнь этого молодого человека - как посланник, вы понимаете."

Прокурор не делал никаких записей. Он, конечно, осознавал необходимость увиливать, откладывать и не отрицать, но адвокат был бы так же хорошо сведущ, как и он, в тактике запутывания и отвода глаз. Он думал, что танец был разыгран, тщательно продуман и поставлен хореографически, но танец, несмотря на все это, был обречен. Его мысли блуждали. Он вспомнил танец, который видела его жена, "Умирающий лебедь", поставленный на соло для виолончели Камилем Сен-Сансом, вдохновленный одноименным стихотворением английского милорда Теннисона и предназначенный впервые для Анны Павловой для исполнения столетием ранее. Это был хороший образ - Умирающий лебедь.

"Доктор, мы профессиональные оппоненты, но мы также и защитники справедливости. У вас, как и у меня, должно быть, серьезные опасения по поводу процесса сотрудничества. Слишком часто доказательства ненадежны и служат своим интересам. Иммаколата Борелли, без сомнения, верит, что сможет избежать проверки своих собственных действий, сочиняя ложь о своей семье. Возможно, ею также движет жадность - чем более зловещими будут ее обвинения, тем больше наград государство положит в ее сумку. Сотрудничество приводит к плохому закону. Я хочу сказать еще кое-что, дотторе, и это касается образа города, который мы любим и лелеем. Если Габриэлла Борелли и ее сыновья не обратятся в суд, это не будет замечено за пределами зоны распространения Маттино и Кронаки. Если английский мальчик умрет, сообщения о его смерти разойдутся по всему миру, и наш город будет объявлен опасной адской дырой. Есть ли что-нибудь, доктор, что я могу передать тем, кто использует меня как канал передачи информации?"

Прокурор аккуратно положил свой карандаш рядом с чистым листом бумаги. Его руки прижались ко рту, как будто для молитвы. Он задумался. Если бы его карьера не привела к вынесению суждений, от которых зависели свободы, что бы он мог сделать со своей жизнью? Он мог бы стать хорошо оплачиваемым менеджером компании по электроснабжению, надежным и почетным работодателем. Он мог бы практиковать корпоративное право в Милане или Венеции, цивилизованных местах. Он мог бы отказаться от ответственности и владеть вместе со своей женой отелем в горах. Он мог бы оказаться бесполезным. Он думал, что его уважают для себя и высоко ценил это достижение. Для него это имело первостепенное значение. Он сказал спокойно и с такой же фальшивой искренностью: "Мы все благодарны, мой друг, за усилия, которые ты предпринимаешь от имени невинных. Я хочу, чтобы вы знали, что я обдумаю основные моменты, которые вы изложили мне, и я надеюсь, что у вас будет возможность призвать тех, кто с вами контактирует, избегать поспешных действий. Я не исключаю компромисса - это сложно, но не невозможно. Я ценю то, что ты делаешь. Если необходимо, я отправлюсь в Рим на следующей неделе, чтобы обсудить с министром приоритетные вопросы. Спасибо тебе, мой друг."

Когда ублюдка вывели и вывели под конвоем из здания, прокурор остался у своего телефона. Сумерки сменились вечером, а он не звонил.

Сальваторе встал над мальчиком. Света не было, и он мог видеть только очертания тела, но слышал дыхание и чувствовал запах мальчика.

Он нарушил молчание, которое было долгим, одиноким. За главной дверью на дорожке были другие мужчины, но внутри никого не было. Те, кто пострадал и кто отомстил, ушли... Ему нужно было выговориться.

"Как они тебя называют? Как вас называют в вашем доме, в вашей семье?"

Сальваторе ничего не знал о весеннем сезоне, не заметил его начала шесть месяцев назад или распускания маленьких цветов. Без чувства романтики или фантазии он бы не увидел этого вопроса - "Как они тебя называют... как они тебя называют?" - как смена настроения, как будто он вышел из зимней тьмы. Почему он должен желать знать такие вещи о мальчике, которого ему вскоре предстояло убить? В Форчелле он бы не спросил, или в Саните. Он бы не спросил, был ли Фанхио с ним или пришел ли он от Габриэллы Борелли. И цветы не играл никакой роли в жизни Сальваторе, Il Pistole, и он никогда в своей жизни не выбирал и не покупал ничего, чтобы подарить девушке. Если бы он подарил букет Габриэлле Борелли, она бы рассмеялась ему в лицо и, возможно, дала пощечину. Он не знал, были ли его собственные родители все еще живы или были похоронены и нуждались в цветах. Может быть, на его собственных похоронах были бы цветы, потому что его не взяли бы живым, чтобы он гнил в камере - и, может быть, дети бросали бы цветы в катафалк, когда он проезжал. Он не понимал, что подобные вопросы ослабляют его решимость убивать, и, если бы ему сказали, он не поверил бы этому.

"Они зовут меня Эдди".

"Только это?"

"Это то, как они меня называют. Эдди."

"Где находится дом Эдди?"

Многие тысячи людей жили внутри Паруса, и многие десятки тысяч в других башнях вокруг него, но наступила тишина, которая усилила его изоляцию. Потребность поговорить была зудом, который нужно было побороть.

"В деревне".

"Что происходит в стране?"

"Поля - зеленые поля - деревни, построенные из камня, с церквями, и рекой через поля, и коровами".

"У нас нет полей, Грин, потому что слишком тепло, и все построено из бетона, и у нас нет коров, но у нас есть буйволы - и нам приходится многих убивать".

"Почему убивают бизонов?"

"У них есть яд".

Он услышал удивление, оттенок замешательства в фигуре на полу. "Откуда у них яд?"

"Это случается. Там есть яд."

"Смешно - где яд? Почему убивают бизонов?"

"Из буйволиц делают молоко для сыра моцарелла, и в нем содержится яд, поэтому сыр нельзя есть, и их убивают. Хватит."

"Откуда взялся яд?"

"Слишком много вопросов".

"Почему в пищу буйволам добавляют яд?"

"Ты просишь слишком многого. Этого достаточно."

Его выгнали. Он ударил мальчика по бедру, и толчок прошел через лодыжку Сальваторе и его колено прямо в сустав таза. Мальчик не кричал и не хныкал, но, казалось, еще дальше отодвигался от него. Сальваторе думал, что проявил слабость, ударив Эдди, но он был зол: он хотел поговорить, он невинно спросил, откуда взялся мальчик, и невинно сказал - не задумываясь, - что буйволов убили, потому что сыр, приготовленный из их молока, был отравлен, и его допрашивали. Сальваторе, Il Pistole, не был допрошен ни одним мужчиной. Он не мог сказать: "Они отравлены, потому что мы, кланы, засыпали землю токсичным материалом, от утилизации которого извлекаются огромные прибыли, и земля отравлена для будущих поколений, и яд теперь в крови буйволов, и молоко для моцареллы заражено. Мы распространяем яд, чтобы заработать деньги." Он не мог этого сказать. Вместо этого он ударил ногой. Он снова услышал тишину и почувствовал одиночество.

"Это хорошее место, деревня, Эдди?"

Его линейный менеджер Беппе сказал обработчику принести в его офис недавнюю посылку от агента Delta465 / Foxtrot. Он достал его из своего сейфа и понес по высоким, гулким коридорам здания, постучал и был допущен.

Линейный менеджер сказал: "То ли его подвели к окну и выбросили, то ли поэтому убили, то ли он был в бегах и выполз при попытке к бегству и упал, то ли он решил покончить с собой, чтобы избежать поимки и сурового допроса, я не знаю. Как бы то ни было, он в морге больницы в Секондильяно, и со временем мы найдем женщин, которые заявят на него права и проявят подобающую скорбь. Этим вечером он нам больше не нужен. Мы не признаем, что владеем им или знаем о нем. Потому что нам не нужно защищать эту информацию источник, его прошлый фильм можно отправить соответствующим должностным лицам. На площади Данте находится офицер карабинеров Марко Кастролами. Ему следует отдать пленки и сказать, что камера была получена в квартире 374 на третьем уровне "Паруса". Он должен быть уверен, что этот материал поступил к нам только сегодня вечером и был передан ему напрямую, без задержек. Мы не будем отвечать ни на какие другие вопросы о фильме. Беппе, смерть агента, будь то в результате убийства, несчастного случая или самоубийства, печальна. Это оставляет пустоту и создает смирение, завтра будет другой день. Возьми это. Благодарю вас."

Он положил его в свою кожаную сумку, повесил на плечо и пошел прочь по широкому высокому коридору, символу эпохи власти. Он не знал, что жизнь зависела от посылки в сумке, которая болталась у него на бедре.

Священник сказал ей, что она сидела на том месте, которое занял Эдди Дикон, когда пришел в церковь Сан-Джорджо Маджоре. Она не очень хорошо знала священника, редко исповедовалась ему до того, как уехала в Лондон. Она лучше знала того, кто бежал под вооруженной охраной в Рим, кто презирал ее и ее семью. Двое людей Кастролами дежурили у двери, один внутри, другой снаружи, а еще один был у бокового входа в ризницу. Две женщины были у алтаря, расставляли цветы, и они бы увидели, как она вошла, но не обратили на нее внимания, стоя к ней спиной: ничего не знают , ничего не видят, ничего не слышат. Иммаколата подумала, что Кастролами, сидящий в трех рядах позади нее, играет с ней.

Священник сказал: "Если вы пришли ко мне за Церковной похвалой тому, что вы делаете, вы уйдете с пустыми карманами. Я, Церковь, мало заинтересован в вашем обращении к законности. Общество в этом городе охватывает преступность, которая кормит половину нашего населения, обеспечивает работой и возможностями, доставляет удовольствие. Рискну высказать мнение, что большинство неаполитанцев получают удовольствие и гордятся репутацией своего дома как центра самого успешного преступного заговора в западном мире. Причина вашего обращения, после стольких лет наживы на незаконности, для меня не важна. Ты доносишь на свою семью. Вы стремитесь заключить в тюрьму свою мать и братьев, заслужить их вражду, до конца дней вы все будете дышать воздухом Божьим, и в примирении вам будет отказано даже на смертном одре. Ваша семья уничтожена, но это не значит, что "Форселла" освобождена от своего преступного бремени. Аутсайдеры будут использовать эти улицы как поле битвы, пока они борются за превосходство над инсайдерами, которые считают себя естественными преемниками вашей семьи. Равновесие нарушено, и меня призовут на многие похороны. Это будет время большой опасности для старых и молодых, которые здесь живут. Ваши действия не дадут передышки ... и до того дня, когда Бог призовет вас, на ваших плечах будет лежать груз ответственности за жизнь мальчика, который пришел со своей любовью, чтобы найти вас. Все, что у вас будет в качестве утешения, - это принцип. Это сложности, с которыми вы сталкиваетесь, выбоины на дороге, которую вы выбрали, но я восхищаюсь вашей решимостью идти по ней. Поданный вами пример нельзя опровергнуть насмешками или презрением, и его нельзя игнорировать. Иммаколата, да пребудет с тобой Господь."

Они молились вместе, склонившись, всего полминуты. Затем она встала, расправила юбку, одернула блузку и откинула волосы со лба. Она больше не смотрела в лицо священнику и не пожала ему руку. Повернувшись лицом к алтарю, она перекрестилась, затем повернулась.

В дверях Кастролами спросил: "Ты хочешь это сделать?"

Никакого ответа, но решительный кивок, ее волосы подпрыгивают на шее.

Он сказал: "Я не могу предсказать реакцию".

Она холодно улыбнулась ему, демонстрируя свою власть. Он задавался вопросом тогда - в тот момент, когда на виа Форчелла наступил вечер, - как Эдди Дикон думал о любви, когда стоял рядом с ней.

"Верно. Мы устроим этот гребаный цирк на выезде. Если я тебя схвачу, не сопротивляйся мне. Если я сбегу, беги со мной."

Они спустились по ступеням церкви, миновали две щепки там, где пули задели каменные колонны. Они повернули направо. Двое мужчин, те, что были у главного входа, шли впереди нее, каждый из них прятал правую руку под курткой; тот, кто наблюдал за дверью ризницы, был позади. Она не знала, выставит ли он свой пистолет напоказ или спрячет. Кастролами был на полшага позади нее, у ее правого плеча.

Иммаколата позволила своей сумке раскачиваться в такт движениям бедер.

Все было так, как она помнила. Ничего не изменилось.

Она видела парикмахерскую, скобяную лавку и магазин, где продавались сыр и свежее молоко; она знала, сколько платит каждая пицца, потому что сама определила сумму. Она увидела магазин, где продавались свадебные платья и костюмы для женихов и главных гостей, затем пекарню. Никто внутри - владельцы магазинов и покупатели - не привлек ее внимания, и никто не окликнул ее, не оскорбил, не поддержал или не поздоровался. К ней приближался скутер, подпрыгивая на базальтовых блоках. Забрало мотоциклиста было поднято, и она узнала молодого человека, который учился с ней в школе, чей отец был убит ее отцом. Он пронесся мимо нее. Мужчины играли в последнюю карточную игру при свете, падающем из окна бара, но не смотрели вверх.

Было бы проще, если бы выкрикивались оскорбления, бросались яйцами или помидорами. Это был бы триумф, если бы раздались крики поддержки.

То, что она делала, не было признано. Она не существовала как живой человек. Она прошла мимо многих, кого знала с детства. Никто не приветствовал и никто не плюнул в нее. Она предположила, что мобильные телефоны были в контакте и сеть сообщений распространилась по всей улице и в боковые переулки, что был вызван пехотинец, за пистолетом послали, достали из тайника, развернули и сняли с него защитный чехол, поспешно зарядили магазин.

Она увидела мужчину, поливающего из шланга булыжную мостовую там, где раньше стоял его прилавок, а через открытую дверь фургона коробки с непроданной рыбой лежали среди тающего льда. Она часто покупала у него осьминога, кефаль и окуня, но он ее не видел. Она увидела свет в окнах дома своих бабушки и дедушки. Она предположила, что к этому времени они уже знали о ее прогулке по Виа Форчелла, но они не показывались на балконе.

Машины ждали. Быстрым шагом - не бегом, как будто боясь, но и не бездельничая с дурацким самомнением - они преодолели около ста пятидесяти метров за две минуты. Кастролами без всякого достоинства втолкнул ее в заднюю дверь и едва успел захлопнуть ее, как машина отъехала. Машина пронеслась по улице, мигая фарами, чтобы расчистить путь, и обогнула площадь перед замком Капуано, затем быстро выехала на Виа Карбонара. Через три минуты там могли быть пистолет и стрелок, через пять были бы. Она думала, что послала сообщение о своей решимости, и что она убила Эдди Дикона.

Мальчик не хотел говорить - и его снова пнули - так что Сальваторе это сделал.

"Я из города, из старого города. Я не знаю о полях или деревне, или где есть река, которая не является канализационной канавой. Я не разбираюсь в коровах, и я никогда не был в сельской местности и в горах, где держат бизонов. Я этого здесь не знаю. Я здесь, потому что было решено привести вас в это место. Я ненавижу это. Мой дом - старый город. Это место, где люди следуют за мной... Многие люди следуют за мной и оказывают мне уважение.

"Я жил на улице, Эдди. Я работал на улице Виа Дуомо и виа Карбонара. Лучше всего было на Виа Дуомо, потому что туристы приходили в собор, и меньше всего было на виа Карбонара, потому что в Кастель Капуана не так много туристов. Я начинаю в девять лет. Я заканчиваю школу в девять лет. Я наблюдатель с девяти лет. Я выбираю для туристов, у которых сумка болтается свободно, или фотоаппарат Nikon на плечевом ремне, или часы Rolex. В девять лет я недостаточно силен, чтобы достать часы, сумку или фотоаппарат, но я лучше всех ориентируюсь. В свои десять лет я лидер. Мальчики постарше делают то, что я говорю. Я командир, и я продаю то, что мы берем у туристов.

"В одиннадцать лет меня забрал Паскуале Борелли, отец Иммаколаты. Он выбрал меня. У него могла быть тысяча детей, наше слово - скугницци, но он выбрал меня. Я всем обязан ему. Я умею читать и писать, и это благодаря Паскуале Борелли. Я не ребенок из трущоб, и это из-за Паскуале Борелли. Я пользуюсь авторитетом в Форчелле и Саните, и это благодаря Паскуале Борелли. Я думаю, что после его старшего сына, которого зовут Винченцо, я самый важный. Он вызывает у меня больше уважения , чем Джованни и Сильвио. Я любимица Габриэллы Борелли, и она входит в число самых почитаемых женщин в кланах города. Все меня уважают.

"Если бы я захотел, я мог бы жениться на Иммаколате. Ты понимаешь это? И Паскуале, и Габриэлла Борелли достаточно уважают меня, чтобы подарить мне Immacolata, если бы я этого пожелал. Хотел ли я ее? Я думаю, что она не хороша в постели, и я думаю, что у нее плохая кожа на лице. Я не хотел ее. Они доверяют мне, и мне доверяют Кармине и Анна Борелли, пожилые люди. Они ничего не предпринимают, если сначала не поговорили со мной. Ты знаешь, что у детей в Форчелле есть моя фотография на экране их мобильных телефонов? Я важная персона. За мной охотится вся полиция, и все специальные команды карабинеров, и прокурор. В Неаполе я нахожусь в списке десяти самых разыскиваемых - у меня есть этот статус и это уважение. У меня есть место в десятке с Руссо, Личчарди и Контини. Бывает много дней, когда я работаю в газете. В газете есть моя фотография. Журналисты пишут обо мне.

"Я прочитал все, что написано обо мне в газете. В газете меня называют Il Pistole. Много раз я был на первой полосе Cronaca и Mattino, и они говорили обо мне в новостях от RAI. Я знаменитость в этом городе. Я более знаменит, чем кинозвезда, или певец, или футболист. Они говорят, что я ассасино - вы понимаете это? - у кого нет страха и кто не проявляет милосердия, мы говорим senza misericordia. Я убил более сорока человек. Я не знаю точно, сколько мужчин, потому что для меня это не важно. Я убийца, эксперт в убийстве, и у меня нет колебаний в убийстве.

"Когда я получу инструкции, я убью тебя, Эдди. В этом нет ничего личного. Это не потому, что ты спишь с Иммаколатой Борелли, у которой толстые лодыжки и плохая кожа. Я убью тебя, когда клан прикажет. Я убью тебя не потому, что ненавижу тебя, а потому, что так приказано. Я не причиню тебе вреда. Я не твой враг, но если бы мне приказали убить тебя, и я этого не сделал, я бы потерял уважение. Я должен испытывать уважение."

Он услышал голоса за дверью, затем услышал, как она открылась. Сальваторе отвернулся от фигуры, связанной на полу, лежащей в темноте.

Это был кошмар. Массимо казалось, что он находится в коридорах ада, которым не было конца. Они были лабиринтом. Ему потребовался час, а может, и больше, чтобы преодолеть протяженность прохода, проложенного между укрепленными дверями, зарешеченными окнами, тускло освещенными углами, кучами мусора, бельем, которое было задрапировано и все еще воняло, на всем его пути. Он не думал, что кошмар завершен или наполовину поглощен. Он поднялся по лестнице, и наверху его обыскали. Пальцы залезли в каждый карман. Затем его раздели почти догола, и эти пальцы проникли внутрь отверстий его тела. Затем ему разрешили одеться, и ему пришлось в почти полной темноте шарить у своих ног, чтобы собрать то, что было извлечено из его карманов, осмотрено и выброшено. Он прошел через первые зарешеченные ворота.

Было проведено еще три обыска, как будто никаких сообщений на мобильные телефоны не передавалось. Его еще три раза допрашивали, затем обыскивали с раздеванием. Затем пальцы побывали у него во рту и в анальном проходе, и в его уши и в нос были направлены лучи света, и мешочек под его пенисом был поднят. Было больше задержек у других запертых ворот. Он думал, что ему было продемонстрировано презрение.

У него осталось мало того, что сохранило достоинство.

Каждый раз, когда ему позволяли прогрессировать, он тратил время на одевание, завязывание галстука и шнурков на ботинках.

Он опасался за свою жизнь.

Он увидел силуэт головы Сальваторе. Он видел этого человека несколько раз прежде, всегда на полшага позади Габриэллы Борелли. Массимо думал, что мужчина, который маячил у плеча Габриэллы Борелли, был психопатом, вероятно, имеющим медицинскую справку. Он думал, что его собственные ноги в дорогих ботинках ручной работы из мягкой кожи находятся на беговой дорожке, что мотор работает все быстрее и изо всех сил старается не сбавлять обороты. Если бы он этого не сделал, он бы упал, а он не знал, как спрыгнуть с беговой дорожки.

Он увидел тело на земле, напряг зрение и обнаружил порезы на лице.

"Что они сказали?" Сальваторе пробормотал - голосом мечтателя, лунатика.

Он вспомнил уравнение страха: клетки Поджиореале, или гнев и возмездие старой ведьмы.

Массимо не лгал, не осмеливался. Он, запинаясь, прочитал сообщение, которое ему передала Анна Борелли, которой сейчас шел восемьдесят восьмой год, и понял, что то, что он сказал, было понято Сальваторе и фигурой, связанной на полу у его ног. Сальваторе кивнул, как будто это его не касалось, но фигура дернулась, и он услышал вздох. Массимо считал себя проклятым. Он сказал, куда следует сбросить тело.

Проклят. У него была степень юриста, он владел квартирой в самом престижном районе города, он водил высокопроизводительный автомобиль и уже мог подсчитывать свои активы в сотнях тысяч евро, и все же он был сведен к выполнению инструкций по перевозке, был мальчиком, присланным с рецепции в отеле Excelsior на виа Партенопе. Проклят навеки.

Он сбежал.

Его не остановили.

Он бежал так быстро, как только мог, и зарешеченные ворота, казалось, открылись перед ним. Его не обыскивали, не допрашивали, не задерживали и не препятствовали люди с мобильными телефонами. Он сбежал вниз по лестнице, шприцы и осколки стекла хрустели под его ботинками, и вырвался в ночь.

Скутер довез его только до окраины Скампии. Его высадили там, где виа Баку пересекается с виа Рома Версо Скампиа. Его оставили на автобусной остановке.

Вечерний воздух играл на его лице, и он ждал автобуса, один, и верил, что убил человека.

Они сгрудились вокруг экрана. У тех, кто работал в пристройке, были лучшие позиции, но другие из операционной заглядывали через плечо, чтобы мельком увидеть, что показано на видео. Он думал, что это переломный момент, когда был установлен контакт, но ошибался. Это было.

Соавтор давал комментарий, Лукас сгорбился рядом с ним. "Это великолепный нос - для всех, кроме него и его лица. Это он. У нас есть его единственная фотография за десять лет, и на ней он был в темных очках. Это превосходно. У него есть эта территория Паруса. Он скрывался от правосудия больше лет, чем существует фотография... Невероятно."

Изображение на экране было монохромным, а дорожка плохо освещалась. Фигура мужчины, идентифицированного как Il Grosso Naso, появилась из-под белья, перекинутого через дорожку, и на несколько секунд была видна в профиль, затем исчезла под более задрапированными простынями.

"Типично для этих ублюдков, шпионов. Они не будут делиться. Они направили на него камеру. Еще один посетитель, вдали от своей родной земли. Это Il Camionista, старик из Форчеллы, и его ревматизм снова обострился. Итак, Гроссо Насо и Камиониста занимаются бизнесом. Кармине Борелли не на своей территории. Он будет нервничать, у него не будет сильной позиции, и он придет просить о большом одолжении, за которое он заплатит."

Лукас полагал, что в другой компании старик использовал бы палку, но не там: палка означала слабость и непрочность. Молодой человек шел в двух-трех шагах позади него, но его вели, плотно обмотав верхнюю часть лица тканью и завязав ему глаза.

"Нет доверия. Они незнакомцы в "Парусе". Я не могу видеть всего его лица, но я знаю по походке, по выражению рта, по плечам и бедрам, что Кармайна сопровождает убийца его сына - это наемный убийца, это Il Pistole, Сальваторе. На него есть большое досье. Когда он попадает в тюрьму - если его застрелим не мы, а другой клан - он остается взаперти до конца своей жизни. Им должен стать конданна ал'Эргастоло. Он никогда больше не почувствует траву под ногами, не услышит пения птиц или купания в море. Все они были здесь, но шпионы не говорили нам, пока их человек не был мертв, и мы не смогли случайно проникнуть в их драгоценный мир. В досье, том толстом, говорится, что Сальваторе доказано множество убийств, обычно с применением Beretta P38, обычно с человеком на скутере, который доставил его к цели и уехал, и есть еще много убийств с ним в качестве первого подозреваемого. У него нет родителей, нет семьи, нет женщины. У него есть только пистолет и его зависимость от семьи Борелли. Он хотел бы, чтобы его убили, и это единственная причина не убивать его."

Лукас вытянул шею вперед. Далеко за пределами этого момента, чаевые сделаны. Он понял, что увидел противника. Он не использовал, ни устно, ни мысленно, такое слово, как "враг". В его мире эмоции и злоба были отброшены в сторону. Он увидел, как оппонента привели под занавешенное белье, он прошаркал мимо объектива, а затем снова попал под стирку. Они продолжили просмотр фильмов и сделали быстрый просмотр для отъезда Большого Носа, водителя грузовика и Пистолета. Составитель пробормотал еще несколько имен, но без энтузиазма, как будто они не играли никакой роли. Множество изображений пронеслось по экрану со скоростью старого фильма, были зажжены сигареты, выпито еще кофе.

Их внимание, снова, было привлечено, и наступила тишина. Лукас чувствовал запах пота многих тел, и своего собственного, от носков и нижнего белья, которые не менялись, и его собственного. Мужчины спускались по дорожке и пренебрежительно жестикулировали, женщины резко уходили в дома, а дети разбегались. Это было так, как если бы маршрут был очищен от препятствий и свидетелей. Лукас снова увидел Сальваторе и мальчика. Он был на расстоянии вытянутой руки. Лукас мог бы протянуть руку и провести пальцем по экрану. Мальчик шел медленно, как будто измученный и раненый. Его ноги плохо держались на дорожке, и его в основном тащило; его плечи были опущены. Лукас знал его, потому что разговаривал с мужчиной в отеле и с человеком, который продавал рыбу. Рыба, да, рыба, подаренная для пристройки на площади Данте, рыба-меч, находилась в морозильной камере на кухне местного ресторана. В случае успешного результата его разморозили бы и приготовили, а в противном случае отправили бы на помойку - к черту рыбу. Он разговаривал с обоими мужчинами и знал, в какой одежде был мальчик, когда выходил из пансиона в утром и когда он встретился взглядом с продавцом рыбы. Лукас потребовал от них, какую рубашку, брюки и кроссовки носил мальчик. Он видел их на черно-белом изображении на экране и в капюшоне. Лукас только однажды был в капюшоне - в бытность инструктором в Квантико, после того, как он ушел из Команды по спасению заложников и до того, как попал в новую группу реагирования на критические инциденты. Он был одним из инструкторов ФБР, проводивших подготовку к рукопашному бою: при имитации штурма здания им нужен был "ручной" заключенный, а этого не произошло казалось справедливым выделить новичка. Он сделал это. Он все еще помнил запах и вкус мешковины, свою панику из-за неспособности глубоко дышать и страх перед тем, что произойдет дальше. Когда разразился шторм, на нем были защитные наушники, холостые патроны и светошумовые гранаты. Его вытолкали, с него сняли капюшон, и, казалось, ни у кого не было на него времени: интересовались "плохими" парнями, которые были потрачены впустую, и "хорошими" парнями, которые были героями.

"Я полагаю, это Эдди Дикон".

Лукас сделал свой первый вклад. "Так и есть".

"Он был избит".

"У него есть".

"Если он все еще жив, он находится на третьем уровне здания "Парус" в Скампии. Это не моя компетенция, но я бы предположил, что внутри государства нет более сложного места, из которого можно вызволить заключенного."

Лукас сказал: "Я не вмешиваюсь, джентльмены, я не настаиваю и не навязываю свое мнение. Я здесь, чтобы оказать помощь, если меня об этом попросят."

Кастролами сказал, что они уйдут через пять минут, не предложение, а требование.

Лукас знал их теперь по знакомым названиям. Вокруг него поднялась суматоха. Ему нечего было взять, ничего ценного, кроме своего ноутбука. Некоторые из тех, кого он знал, время от времени совершали поездки в Багдад или Боготу по делам ФБР, министерства обороны или подрядчика и путешествовали со своими сделанными на заказ бронежилетами, кровью и стерильными повязками. Лукас никогда не беспокоился. У него также не было руководств, к которым он мог бы обратиться, потому что все, что ему было нужно, и еще полтонны, было у него в голове, но он сожалел, что у него не было свежих носков или нижнего белья в рюкзаке.

Они отказались от своих настоящих имен, были идентифицированы теми, кого их коллеги использовали для них. Трактор, Инженер и Подрывник загружали большие вещевые мешки. Больше не было разговоров о военном наборе для выживания, водонепроницаемых носках, маленьких усиленных ножовочных полотнах и рыболовных крючках. Лукас узнал, как они будут действовать при первой волне нападения АФК. Инженер мог снять дверь или выбить окно, чтобы проникнуть внутрь. Бомбардиры брали с собой горсть светошумовых гранат XM84, снаряжение "вспышка и взрыв" - мощность вспышки достигала семи миллионов кандел, а взрыв - 180 децибел. Тратторе должен был провести парней из storm внутрь. Лукас видел, как это делается на практике и по-настоящему, иногда практика была испорчена, но на самом деле все прошло замечательно. В других случаях практика была идеальной, а фактическая - катастрофой. То, что сделали Трактор, Инженер и бомбардировщик, было определением старой "неточной науки", но такой же была и работа Лукаса.

Лукас задержался в пристройке. Он слышал, как Кастролами разговаривал в операционной. Небольшая команда, которая поместилась бы в один большой микроавтобус, отправилась бы в Скампию впереди более крупной команды. Только когда первоначальная группа была на месте, были задействованы силы для обеспечения периметра. Лукас понял. Речь шла о безопасности, о сохранении тайны. Он думал, что в этом суровом мире, в котором офицерам полиции и военизированным формированиям нельзя доверять, может найтись место в платежной ведомости лидера банды.

В пристройке был разыгран последний краткий акт. Психолог вызывающе заявил, что он может контролировать, наблюдать, вносить свой вклад из операционной. Составитель привел в качестве своего мнения, что ему было бы лучше работать рядом со своим большим компьютером и своим архивом. Лукас чувствовал, что репутация Sail лежит на них. Он не был приглашен. Никто также не предлагал ему найти тихий уголок и заняться плетением корзин. Его не обвинили в навязывании себя. Лукас был на борту.

Он подумал, и это его вполне устраивало, что его едва заметили, когда они вышли из пристройки и обогнули боковую стену операционной, дальнюю от рядов экранов и подсвеченной карты. Начальник ненадолго обнял Кастролами по-медвежьи, в то время как другие хлопали по рукам и плечам парней из ROS в знак поощрения. Лукасу не предложили ни тепла, ни доброй воли, и он сбежал. Опасения усилились. Он видел лицо своего оппонента, выполненное в монохромном цвете. Я так часто бывал там, всматриваясь в лицо и задаваясь вопросом, по какому проторенному пути пойти, чтобы отправить это лицо в мусорную кучу. Бывал там так часто - снова был обеспокоен тем, что волшебный момент притупился. Боже, пусть никто не скажет, что ему почти наскучили все эти лица.

Там был водитель и сопровождающий водителя, крупные мужчины, вооруженные набитыми кобурами и ремнями, которые обвисли от снаряжения. Там был парень-связист, на вид не старше девятнадцати, который нес стальную коробку, и Лукас увидел, что она была прикована цепью за ручку к его запястью. Там было шесть ROS и Кастролами. Когда они загружались в микроавтобус, существовала иерархическая структура. Водитель и его сопровождающий были вместе. Специалист по коммуникациям и Кастролами были бок о бок, связующим звеном и лицом, принимающим решения, были люди, которые могли бы войти, если бы дело дошло до отчаянной неопределенности шторма, и был Лукас, у которого не было статуса и поддающегося количественной оценке опыта, и он был там так много раз раньше.

Они покинули площадь Данте.

Лукас сидел через проход от Кастролами и парня из отдела коммуникаций. На коленях исследователя была расстелена карта Паруса, и он воспользовался фонариком-карандашом. Лукас получил представление о грандиозности, сложности и угрозе, исходящей от здания. Он не хотел разговаривать.

Он отвернулся от карты и уставился в окно на проплывающие улицы. По его размышлениям, это был город с одними из лучших архитектурно оформленных церквей в христианском мире, в которых находились одни из величайших произведений искусства, скульптуры и живописи, когда-либо созданных. Позади них была красота залива и грубое величие горы. Изысканность, интеллект, культура и слава окружали микроавтобус. Все, что он видел из них, - это вид с края кратера, когда он получил предупреждение о скрытой и жестокой опасности. Таких контрастов не было ни в Багдаде, ни в горах и джунглях Колумбии, ни на великих равнинах Афганистана. Кафе казались полными, и бары, и возле двух ресторанов он увидел людей, стоящих на тротуаре и извиняющихся за очередь, ожидающих, когда им предоставят столик. Это было так чертовски нормально.

Кастролами подтолкнул карту Паруса к парню-связисту, оставив его сворачивать ее. Он спросил Лукаса: "Когда мы доберемся туда, чего ты хочешь?"

"Чтобы быть как можно ближе".

"Что ты делаешь в первую очередь?"

"Я пытаюсь немного успокоить", - сказал Лукас. "Это не всегда легко, но это хорошее место для начала".

Кастролами посмотрел в лицо Лукаса, и на его лице медленно расплылась улыбка. "В тебе есть этот кайф, адреналиновый насос?" Это продолжается? Направляешься к месту, не зная, что найдешь, и..."

Лукас пожал плечами, затем сказал с усмешкой: "Худшее, что вы можете найти, - это сухой дом. Сухой дом - это то место, где они были, это то, из которого они ушли. Простыни и одеяла, адская дыра вместо камеры, еда и горы окурков, но все ушло. Это сухой дом. Я не часто занимаюсь сексом, не часто стреляю из пистолета, и я парень из маленького городка с трейлерного парка с родословной дворняги, так что, я думаю, поездка к месту съемок - это своего рода экстаз, оргазм и разрядка патронов. Да, прокачка немного замедляется."

"У нас хорошая среда или плохая?"

Он снова выглянул в окно. Дорога была забита транспортом, и ни звуковой сигнал, ни сирена, ни светофоры не помогли бы. Водитель плел, искал слабые места в джеме, а ребята из ROS не разговаривали, а работали над своим комплектом.

Лукас сказал: "Если это не сухой дом, и если мальчик все еще жив, местоположение настолько дерьмовое, насколько это возможно, но тогда ни одно из них не дается легко. Большое дело? Ты поймал девушку на крючок. Ни одно из них не дается легко."

Джеральд Сеймур

Коллаборационист

18

Когда особо нечего было сказать, Лукас обычно молчал.

Кастролами казался скованным, закомплексованным, и у него были бы на то причины. Они покинули город и поднялись на плато вглубь страны, на восток, и плотная застройка осталась позади них. Земля разверзлась: кустарник, мусор, заброшенное строительство, снова кустарник, еще больше мусора, еще больше незавершенных проектов и еще больше рассеянного освещения. Транспортные заторы в старом городе отступили с холма. Лукас увидел башни.

Он был близок к тому, чтобы совершать звонки на свой мобильный, но не сейчас. Он был не из тех, кто пропадает из поля зрения и звонит только тогда, когда у него есть информация об успехе или неудаче, но он не стал бы звонить, если бы у него не было достоверной информации. В службе безопасности сухопутных войск ему платили зарплату и давали крышу над головой; если бы у него их не было, ему, возможно, пришлось бы просто уволиться и вернуться в Шарлотт, на стоянку трейлеров, к жене, которая могла бы терпеть его, если бы он был рядом и выполнял работу разнорабочего, и к сыну, который игнорировал бы его. Он ел пончики и картошку фри, пил виноградный сок, может быть, ходил пешком по каким-нибудь тропам Каролины и беспокоился о пенсии Бюро, взносы на которую сократились, и он не мог выкурить сигарет. Он не ушел бы добровольно от своего работодателя, и он позвонил бы, когда у него была информация.

Башни вздымались ввысь, а рядом с ними на боку лежали большие коробки из-под обуви. Давным-давно, когда он был молод в Бюро и в заграничной группе не хватало парней личной охраны, он рискнул и отправился в окружении директора на конференцию по терроризму в западном Берлине. На другой стороне был шанс провести день: их перевезли на автобусе через Стену, и он увидел леса башен на окраине восточного сектора. Лукас мог бы жить в мансарде под карнизом у улицы Бельшассе в самом центре отличный старый город, или он мог бы жить в хижине высоко в лесу - как тот парень из Руби Ридж. Он не мог бы жить в многоэтажке в восточном Берлине или в такой же на темной равнине к востоку от Неаполя. Кастролами схватил его за рукав и потянул за него, затем указал на карту. Фонарик-карандаш осветил контур большого блока, и Кастролами указал на него через окно. Это было грандиозно. Это действительно был парус. Башни теперь казались карликовыми по сравнению с этим. Свет из окон запечатлелся в его форме. Лукасу показалось, что у здания есть корпус , затем то, что было почти носовым настилом, а затем поднялись двойные формы парусов, поднялись высоко.

Теперь они были близки.

О чем Кастролами не спросил его: мог ли он сохранить ту же страсть к своей работе, что и в прошлом, когда создавалась его репутация? Испытывал ли он такое же увлечение техниками, которые могли бы уничтожить его противника?

Внутри микроавтобуса послышался приглушенный голос парня-связиста, который говорил в кнопочный микрофон. Его металлический корпус был открыт, а циферблаты светились. Дважды Кастролами передавали отдельный микрофон, который он зажимал в кулаке, пока говорил. Послышался скрежет снаряжаемого оружия. Он думал, что Трактор был лидером, Бомбардировщик был шутником, и что крыша мира должна была рухнуть, прежде чем Инженер внесет свой вклад.

Оспариваемая запись была катастрофой. Лукас знал это - они все знали бы это. Он думал, что, согласно плану Кастролами, это место будет похоже на лабиринт туннелей и входов, выходов, подъемов и спусков, похожих на те, что использовали суслики. Навигацией занимался сопровождающий водителя, который откидывался назад и что-то шептал на ухо Кастролами. Он сам сказал, что ему нужно быть как можно ближе к заложнику и к тому, кто его захватил, и он не думал, что это нужно повторять. Он увидел безумно перекошенный указатель на виа Баку: он задавался вопросом, какая может быть связь между засранным уголком южной Италии и столицей Азербайджана, но сомневался, что это имеет значение. Другой знак сообщил ему, что они находятся на виале делла Сопротивенца. Фонарик вспыхнул на карте, и пухлый палец указал на местоположение.

Они замедлялись.

Лукас почувствовал стеснение в животе - оно всегда появлялось, когда приближалось действие.

Кастролами сказал тихо, но с придыханием: "Маловероятно, что мы встретим вооруженное сопротивление, но это возможно. Если это так, держись поближе к моей спине. Ты никому не показываешь свой голос, свой акцент - чертов янки. Мы можем столкнуться с пассивной оппозицией, толпами, оскорблениями, перебранками, мужским обращением. Оставайся рядом со мной, держись за меня. Я ожидаю, что баррикады, стальные ворота, блоки замедлят нас - инженер разберется с ними, а для враждебных людей у нас есть Бомбардир. Мы пытаемся действовать быстро, но мы не знаем, что обнаружим, и у нас нет такой роскоши, как время на разведку. Что ты хочешь сказать?"

"Я здесь. Я могу дать совет, если это необходимо. Я не навязываюсь."

Кастролами ударил его по руке, хорошим сильным ударом, причинившим боль, и Лукасу это показалось жестом привязанности - возможно, уважением. Не было никакого призыва к уважению.

Микроавтобус остановился.

Они покачнулись на тротуаре, и вес сломал плиту. Едва движение остановилось, как Тратторе отодвинул боковую дверь и вышел. Началась давка.

Лукас никогда не прыгал с парашютом. Он находился на борту самолета, с которого ночью выпрыгнули мужчины, над намеченной фермой, где, как сообщалось, содержался работник по контракту. Что оставалось с ним, так это вид диспетчера у открытого люка, когда он выгружал ребят наружу, в пустоту. У сопровождающего водителя была такая работа. Половина ребят из ROS, затем Кастролами и парень из отдела связи, остальные ребята из ROS и Лукас. Кулак конвоира поймал его, как будто он был коротышкой в этих чертовых носилках, швырнул вперед, и он выстрелил первым в большой рюкзак, затем тот, что с болторезами, чуть не проткнул его рукояткой. Он оперся на зад Кастролами, и из него была выжата большая часть воздуха. Он ахнул. Ему было сорок восемь лет - имело ли это значение? Может быть, это не статистика, но он не бегал по тротуарам и не посещал спортзал, а парни, с детства привыкшие к трейлерным паркам, не играли в теннис. У него никогда не было времени или желания учиться гольфу, а походы в горы были скорее мечтой, чем реальностью. Он чувствовал себя старым. Он втянул воздух - чувствовал себя старым, немощным, но к нему не прижимался молодой ублюдок. Почему служба безопасности наземных сил могла воспользоваться услугами Лукаса, хакера, знававшего лучшие дни? Потому что переговорщики и координаторы были счастливы поработать в штатах или побывать в Лондоне или Берлине, но отказались от командировок в Мосул, Джелалабад или Медельин, в любое проклятое место, где есть дерьмо, мухи и здания вроде the Sail - и негодяй, который смотрит на нож или пистолет.

Они бежали, за исключением водителя и его сопровождающего, которые остались позади.

Лукас не играл в героев, его отделяла от спины Кастролами толщина сигаретной бумаги. Он увидел за широкими плечами тени в темном дверном проеме. Лукас подумал, что затем были краткие переговоры, несколько секунд, два или три обмена репликами, и с тенями было покончено, и дальнейший путь был ясен. Послышался топот ног, и он представил себе тяжелые ботинки в водонепроницаемых носках, и еще больше ботинок позади него, что было таким же желанным звуком, как и любой другой. У трактора в одной руке был фонарик, он включил его. В другой он держал пистолет. На нем был жилет, а на ремне, закрепленном петлей на шее, висел пистолет-пулемет. Его подбородок вздернулся. Никаких дебатов, переговоров или дискуссий. Трактор вел их вперед - как будто он пересекал заполненную водой канаву или ехал по песчаной насыпи, - и люди уступали им дорогу. Лукасу не дали никаких объяснений, но он принял во внимание, что их выходу на лестницу никто не препятствовал. Это была маленькая победа, минимальная, но своего рода.

Запах этого места поразил его.

Фонарик, которым пользовались с перерывами, помогал ему подняться.

Он сделал бы все, что в его силах, - больше ему нечего было предложить.

Это было так, как если бы сигнал был подан с основания лестничной клетки и послан на верхние этажи. Фонарик осветил мужчин и женщин, с ними были дети. Они были одеты, дети поменьше - в ночные рубашки, и несли чемоданы и свертки. Один ребенок прижимал к груди щенка, а у других были первоклассные игрушки. Он почувствовал настроение эвакуации - как будто палуба была очищена. Не было зрительного контакта между теми, кто спускался по лестнице, спотыкаясь под своей ношей, и теми, кто поднимался, сгибаясь под тяжестью комплекта. Две группы, не признающие друг друга. Лукас думал, что выполняет грязную работу: это была работа, которую не следует просить выполнять порядочных людей. Он поднимался по лестнице, и плечи Кастролами подпрыгивали перед ним.

Эдди задавался вопросом, куда делся шум. Сальваторе заговорил. "Они хорошо платят мне - потому что я лучший. Я эксперт, и я ценен. У меня есть счета в банках Швейцарии и Лихтенштейна. Я не знаю, где это находится. В Андорре есть еще один аккаунт. Я никогда там не был. Мне двадцать четыре года, и у меня много денег и много счетов."

Он должен был услышать шум. Самые отчетливые звуки, которые он слышал, были, когда его поднимали по лестнице в капюшоне, и когда его вели по длинному коридору, а голоса были приглушены за дверями и окнами, телевизорами и музыкой. Мужчины кричали, женщины смеялись, дети визжали, а собаки лаяли, тявкали. Он слышал меньше, когда бежал и понял, что коридор был проходом между загороженными квартирами. На столе у двери, рядом с бедром Сальваторе, лежал нож, а в руках у него был пистолет.

"Я могу купить то, что хочу. Я могу пойти в любой магазин в Неаполе и купить все, что угодно. Я хочу драгоценности для девушки, я могу их купить. Я хочу костюм, я хочу туфли, я хочу машину. У меня есть деньги в банках. Они платят мне из-за моей ценности. Они хотят меня, семью Борелли. Они могут заполучить меня, но они должны заплатить. Я думаю, что у меня на счетах миллион евро, а возможно, и больше. Однажды я отправлюсь на побережье, а не в Италию. Однажды я поеду во Францию - они рассказали мне, семья рассказала о Каннах и Ницце, и я поеду туда. Я думаю, что у меня будет много подружек, когда я поеду во Францию, потому что у меня будут деньги , и я смогу купить все, что угодно."

Он не мог так отчетливо вспомнить звуки дорожки, когда бежал по ней, прежде чем увидел - под бельем - закрытые ворота с решеткой. Эдди, тогда, был на цыпочках и бежал со скоростью, несмотря на скованность в ногах, коленях и бедрах от того, что был связан, и тяжесть цепи и кандалов на лодыжках. Затем он услышал звуки: крики преследования, его прерывистое дыхание, хлопанье дверей у него перед носом, непристойности ребенка, когда он проносился мимо окна - и в комнате, где он укрылся, был громкий телевизор. Теперь он ничего не мог слышать. Это было так, как будто тишина покрыла ковром воздух вокруг него. Ботинки Сальваторе скользили по полу, а его голос бубнил на английском с акцентом, когда он играл пистолетом и целился им в точки на стене. Эдди подумал, что в глазах было что-то демоническое, или маниакальное, или безумное, что-то, что было просто чертовски безумным. Он понял это: он был единственной аудиторией, которая была у этого человека, возможно, когда-либо была.

"Я поеду во Францию, на Средиземноморье, и я куплю квартиру - пентхаус - за наличные, и я пойду в выставочный зал, и куплю машину, и снова я буду использовать наличные. Утром я иду в банк, сажусь за стол и оформляю переводы из Лихтенштейна, Андорры и других мест, а затем они идут за моими деньгами в свой магазин в подвале, и мы наполняем чемодан моими деньгами, а затем я иду в агентство недвижимости и в выставочный зал. Я найду новых друзей и новых девушек. Может быть, это произойдет через год или три, а может быть, это будет завтра, после того как я... Я поеду во Францию. Я говорю на хорошем английском - самом лучшем, да? Я буду говорить на хорошем французском. У меня здесь много врагов, но они никогда не найдут меня, когда я уеду в Канны или Ниццу. Там я буду неизвестен, и у меня будет много, очень много денег. У меня есть деньги благодаря тому, что я делаю хорошо. Я хорошо убиваю."

Тень развернулась на каблуках, и ступни приблизились к лицу Эдди, и тень присела. Немного света из окна, отбрасываемого уличным фонарем, оранжевого, поймало дуло пистолета и остановилось на нем. Это было в трех или четырех дюймах, меньше шести, от лба Эдди. Он уставился на него, удерживая фокус глаз на прицеле на конце ствола, и мог видеть палец, просто, на планке, защищающей спусковой крючок, и палец соскользнул с планки на спусковую рукоятку. Тогда он подумал, не лопнет ли его мочевой пузырь, не хлынет ли моча ему на брюки, не заполнит ли пах, не поднимет ли пар. Палец переместился со спускового крючка. Он не знал, был ли включен предохранитель или выключен. О чем он думал? У него была пара секунд на размышление. Не подумал о своих родителях, или друзьях по дому, или о чем-то благородном, не подумал об Иммаколате - беспокоился, что испачкает брюки. Ненавидел ублюдка, и гнев охватил его.

"Я думаю, что, когда я поеду во Францию, многие в Неаполе будут помнить мое имя. Дети будут, женщины будут. Они будут помнить, что я был большим человеком в Форчелле, в Саните и здесь, в Скампии, и что меня уважали. Никто в Неаполе, я обещаю вам это, никогда не посмел бы не оказать мне уважения. Обо мне будут писать в течение многих лет, в Кронаке и в Маттино, и я дам им знать, что я жив - поеду в Германию и отправлю открытку, поеду в Словакию и отправлю другую. У полиции нет таких мозгов, как у меня, и они не найдут меня. Обо мне напишут в газетах, и они поместят там мою фотографию, потому что я значим и меня уважают. Я никогда не буду захвачен. Ты меня понимаешь? Я не позволю взять меня живым."

Эдди все еще лежал на боку. Он потерял чувствительность рук из-за тугого пластика на запястьях, и ему казалось, что рубцы на лодыжках кровоточат, и он видел все сквозь щелочки опухших глаз, и его губы были разбиты, и синяки пульсировали, и он ненавидел и чувствовал растущий гнев. Мужчина, Сальваторе, обошел его кругом, держа пистолет двумя руками и нацеливая его вниз, но тени от кулаков были слишком темными, чтобы Эдди мог понять, был ли палец на перекладине или на спусковом крючке, и мужчина засмеялся - захихикал. Эдди подумал, что Сальваторе не слышал тишины вокруг них. Сам он не знал, почему наступила тишина.

*

Первые ворота на дорожке третьего уровня были заперты на цепь и висячий замок. С проводов не была снята промывка, часть из них все еще промокла, а часть почти высохла. Мокрые простыни, полотенца и рубашки прилипли к их лицам, когда они продвигались вперед. Казалось, что эвакуация была завершена. Никто не приходил и никто не двигался: ни мужчины из клана, ни уходящие семьи, все ушли, растворились в сумерках, и большинство огней вместе с ними. Развешанная для просушки одежда и постельное белье отбрасывали длинные тени. Ни радио, ни телевизор не были включены. Их насторожила тишина, и Трактор поехал по его ногам.

Лукас увидел, глядя мимо Кастролами, банку из-под колы, брошенную на дорожке в нескольких ярдах от ворот со стальной решеткой, которые были заперты на цепи и сверхпрочный висячий замок. Банка из-под колы валялась в центре дорожки. Он был в Багдаде. Была улица, пустая, тихая, где дети не играли, мужчины не стояли на ступеньках, чтобы покурить и поговорить. На тропинке была улица с брошенной на нее банкой из-под спрайта, и патруль должен был использовать эту тропинку. Там был рядовой первого класса воздушно-десантного подразделения, и он был главным в патруле, и банка со спрайтом была перед ним, и он был рядом с ней. Патрулем руководил первый сержант, он шел с Лукасом - занимался акклиматизацией - и от вопля этого человека одежда и жилет Лукаса чуть не разорвались в клочья, и рядовой первого класса остановился как вкопанный. Это было объяснено - пустая улица, ни людей, ни движения, была верным признаком засады. Разбитая банка валялась на дорожке, и хряки всегда, делали это всегда, пинали банку, которая была перед ними. В банке может содержаться четверть килограмма пластиковой взрывчатки, а детонатор, работающий от переключателя наклона, может сработать при ударе ногой, и это может оторвать ногу нападающему и яйца тому, кто следует за ним, и, возможно, несколько глаз... Лукас вырвался вперед.

Он оттолкнул Кастролами в сторону. Он подбежал так близко, как только мог.

Он прошел мимо Инженера и Подрывника.

Он поймал рычаг трактора. Он удержал это, остановил его.

Он тяжело дышал - не мог найти голос, чтобы заговорить. Он указал на банку.

Они пошли дальше, и Лукас снова занял свое место позади Кастролами, и каждый из них осторожно обошел банку, пока последний парень из ROS не присел на корточки, затем встал на колени и посветил в нее фонариком. Лукас повернулся и мог видеть его под детским полотенцем. Затем парень встал и пнул банку к чертовой матери. Он загремел прочь.

Предупреждение, которое он дал, его предостережение в отношении банки, не было высмеяно - его уважали.

Инженер достал из своей сумки большие болторезы, раскрыл лезвия и просунул между ними петлю навесного замка, согнул и применил всю свою силу, и навесной замок развалился. Ворота были открыты трактором. За ним белье висело гуще и образовывало туман; сквозь него ничего нельзя было разглядеть.

Лукас опустился на колени. Он мог видеть под бельем, а дорожка тянулась в затемненную бесконечность и не имела горизонта. Ничто, никто, не двигался.

Они воспользовались длинным туннелем из Дворца правосудия, чтобы доставить Иммаколату в тюрьму Поджиореале. Она могла бы поехать на машине и войти через задние ворота, но когда ей предложили выбор, она выбрала пеший вариант и сделала это бодро, с хорошим шагом, Росси и Ореккья по обе стороны от нее. Заместитель прокурора был впереди, офицер связи карабинеров - сзади.

Воздух вокруг нее был спертым, сырым из-за подтекания воды и плохо освещенным. Заключенных привозили на маленьком автобусе из суда в тюрьму, и пары висели, как в ловушке.

Иммаколата не выказала облегчения, когда они поднялись по ступенькам, когда охранник отпер дверь, когда на нее повеяло свежим воздухом.

Заместитель прокурора сказал ей, сколько времени у нее есть. Она пожала плечами и ответила, что ей не нужно столько времени.

Тюрьма еще не была закрыта на ночь, и шум внутри нее наполнял ее уши. У нее не было сомнений. Ее отвели в комнату для допросов. В дверях ей сказали, что ее братьям не сообщили, что они должны были встретиться с ней.

Дверь открылась. Они стояли к этому спиной. В комнате было четыре офицера, и сигаретный дым поднимался к единственной зарешеченной лампочке. Она увидела, что Джованни развалился, откинув назад свой стул, а Сильвио наклонился вперед, положив голову на соединенные руки. Они были в наручниках. Ее провели вокруг стола, и произошло узнавание. Шок от Джованни, замешательство от Сильвио. Она разгладила юбку и села. Двое полицейских сидели по бокам стола, а двое были сразу за ее братьями.

Иммаколата сказала: "Я здесь, чтобы сказать вам - лично, потому что я вас не боюсь, - что я намерена продолжать сотрудничать с государством и давать показания в любом уголовном процессе, который будет следовать предоставленной мной информации. Меня это не остановит и..."

Большие руки легли на плечи Джованни. Он выплюнул: "Сука! Ты ходячий мертвец - и парень, которого ты трахнул, будет разрезан на куски."

"Меня это не остановит, и мое решение бесповоротно. Я буду свидетелем в суде, что бы ни сделали с теми, кто был мне близок."

Сильвио не нужно было удерживать, и его плечи затряслись. Он выпалил: "Я любил тебя, ты была моей сестрой, я делал все, о чем ты меня просила. Я никогда не говорил нашей матери, что отвез тебя в Нолу. Почему ты сделал это со мной? Пожалуйста, почему?"

"Чтобы сломить власть нашей семьи. Я помещу эту силу под каблук своей туфли и сотру ее в пыль. Что бы ни случилось, мое мнение не изменится."

Она встала. Она была королевой момента, и аудиенция была завершена. Сильвио - грустный, неадекватный, поклоняющийся - плакал, уткнувшись в его руки. Она начала обходить стол, и Джованни сделал выпад. Руки, скованные наручниками, были у ее лица, пальцы вытянуты, а ногти обнажены, как у кошки когти. Один ноготь зацепил кончик ее носа, и когда хлынула кровь, его швырнуло обратно в кресло. Он плюнул, но до нее это не дошло. Затем чья-то рука оказалась у него в волосах и зафиксировала его голову неподвижно.

Сильвио рыдал: "Я думал, ты любишь меня. Я думал, ты мой друг."

Джованни зарычал: "Они будут резать его медленно. Они пришлют тебе его член. Продолжайте оглядываться через плечо и знайте, что вас найдут."

Она ушла. Ее сопровождающие могли бы выпроводить ее, но она пошла в своем собственном темпе.

Она слышала, как за пределами комнаты - пока внутри Джованни вел неравную битву, а Сильвио выл - Ореккья спросил Росси: "Что сказал Цезарь?"

И услышал ответ Росси: "У реки Рубикон, когда он готовился перейти ее вброд и двинуться на юг, он сказал: "Да здравствует аллах!" "Жребий брошен". Она не может сейчас повернуть".

"Она понимает последствия".

"Она понимает - и освободила себя от них".

Ореккья сказал: "Боже, будь милостив и защити нас от принципов". Она не повернула головы и не сказала ему, что слышала, что он сказал, и подумала не об Эдди Диконе, а о Ноле и кладбище.

Они прошли мимо двери агента. Легко узнать: внутри горел свет, и комната, видимая через сломанную дверь и чистое окно, была разгромлена. Его систематически обыскивали, а затем, как подумал Лукас, разгромили в отместку. Теперь он знал, что случилось с агентом, о падении и подстреленной собаке. Лукас разбирался в агентах - активах - и понимал их ценность больше, чем кто-либо другой. В любом городе, где он работал, или в любой полосе джунглей, или на любой чертовой горе, он спрашивал об агентах разведки и выяснял, что они могли предложить к столу переговоров. Не ему, постороннему, было критиковать нежелание агентства делиться - ну, не вслух и не за цитирование. Он мог бы сказать, что агент, возможно, жив, мог бы выпить бокал местного вина на конспиративной квартире, если бы его материалами поделились и его вывезли. Он мог бы предположить, что многие агенты были "потеряны" - эвфемизм для обозначения "убиты", - потому что их держали на месте после даты продажи. Агент обманул тех, кто приходил в его квартиру, выбросился из окна и таким образом лишил их возможности подвергнуться избиению, пинкам, прижиганию сигаретами, возможно, использованию электродов и пытке водой. За то, что они обманули их, они разрушили это место.

Лукас мог видеть также кабели, которые свисали с потолка и спускались из углублений в штукатурке, где они были спрятаны, отверстие в стене и место, где крепление для крючка, удерживающего бельевую веревку, скрывало внешнюю линзу. Он не мог бы поклясться в этом, но ему показалось, что руки Кастролами шевельнулись, он увидел, как дернулись локти, и решил, что следователь перекрестился. Если мальчик выжил - если всех усилий Лукаса было достаточно - если в квартире дальше по коридору не было сухо, то этой жизнью он был бы обязан погибшему агенту. Отрезвляющий - да. Они пошли дальше, тихо, быстро и настороженно, но не панически. Каждый набрал полные пригоршни белья и стащил его вниз, не подумав о том, чтобы выбросить его в грязь у края дорожки. Иногда они хватали женское нижнее белье, но смеха не было. Они рванулись вперед, неся с собой инерцию. Лукас думал, что ему нравятся серьезные мужчины, что с ними хорошо быть, когда они приближаются к тому, что на его жаргоне называется "фазой завершения". Тогда даже трусики большого размера или кружевной бюстгальтер с оборками, имитирующий кружево, не созданы для юмора.

Вторые ворота были заперты, к ним была приварена большая коробка с замком. Еще одна задержка. Лукас думал, что забаррикадированные ворота были признаком того, что их допустили на вечер здесь, только на этом уровне - пределе тех беглых переговоров у подножия лестницы, - но у них не было автоматического права доступа.

Опять же, Лукасу не нужно было ничего говорить. Болторезы могли сделать цепи и висячий замок, но не вход через запертые ворота. Он задавался вопросом, что бы они использовали. Инженер повернулся, присел на корточки и расстегнул ремни своей сумки. Должно быть, глаза встретились. Инженер сказал ему, что это будет Т4 - сокращение от названия формулы, которое невозможно произнести и которое заканчивается на "тринитрамин", соединение азотной кислоты и гексамина, со скоростью взрыва 8750 метров в секунду и... Лукас не слышал, чтобы он говорил раньше. В свое время он знал достаточно технических чудаков и сомневался, что они отличались от тех, кто стоял на платформах и отмечал номера поездов или имел бинокль, чтобы видеть регистрацию на фюзеляжах самолетов, заходящих на посадку и взлетающих. Инженер работал быстро, и его описание мощности, которую он производил, пропустил Лукас мимо ушей. Это был бы решающий момент.

Вдоль пустого коридора была квартира - влажная или сухая. Если было мокро, то цель захвата была там, и психопата, сумасшедшего, нужно было отговорить от его убийства. Что имело значение, так это подобраться незаметно. Не было ничего секретного во взрыве пластиковой взрывчатки типа Т4. Ужасный материал, бесцветный, в руках Инженера около половины унции, меньше, чем мяч для гольфа. Затем ручной детонатор, проводка, отмахивание их назад, укрытие в дверных проемах, разматывание кабеля и зажимов, идущих к коробке - и если в квартире было мокро, они не знали, где находится ее дверь.

"Мы проходим через это. Мы ищем и мы находим. Я говорю. Я прошу за мальчика, и я прошу о капитуляции. Может быть, мальчика убьют, может быть, в меня стреляют. Тогда это твой шанс. Ты хочешь, чтобы все было по-другому?"

"Как бы то ни было, меня это устроит". Лукас воспользовался предоставленным ему шансом и ударил Кастролами по руке - не так сильно, как его ударили, но со всей силой, на которую был способен.

Они ждали, пока Инженер отсчитает их.

Эдди вскипел.

"Вы знаете, каждый раз, когда я делаю хит, это появляется на следующее утро в газетах, и я их покупаю. Они так много пишут обо мне. Они многое составляют. Я думал о том, чтобы позвать некоторых репортеров встретиться со мной и сказать им, что они должны быть точными и говорить правду, они должны относиться ко мне с большим уважением. На следующее утро я читаю все газеты, в них публикуются сообщения о совещаниях полиции и они говорят обо мне. Я думаю, что они не зарабатывают много денег, репортеры. Их было бы так же легко купить, как полицию. Я зарабатываю за одну неделю столько, сколько полицейский зарабатывает за один год... У них ничего нет. У меня есть деньги в банке."

Гнев вспыхнул. Те, кто его знал, не узнали бы голос Эдди и нотку презрения в нем. "Может быть, ты не понимаешь".

"Что ты на это скажешь? Что?"

"Может быть, у вас нет денег в банке".

"Да, я знаю это". Бормотал, но раздраженно.

Эдди сказал: "Может быть, они забрали все это, обобрали тебя".

"Что значит "ободранный"?"

"То, что ты делаешь - "флис" - это кража... Они открывают счета для вас?"

"Адвокат сделал это для Габриэллы. До нее это было для Паскуале Борелли. Адвокат сделал то, что они проинструктировали."

"Они бы тебя обобрали. Вы когда-нибудь видели заявления?"

"Они не могут их отправить. Мне рассказали о заявлениях. Это миллион евро, почти."

"Если там когда-либо были деньги, что сомнительно, теперь они исчезнут".

"У меня есть их слово".

"Их слово? Нравится твое слово? Слово - это гарантия? В гребаном Неаполе? Бьюсь об заклад, ты..."

"На что ты ставишь?"

"Держу пари, что ваши учетные записи, если они когда-либо существовали, пусты. Я думаю, тебя было легко обмануть. Я думаю, ты просто какое-то животное, которое они нанимают, а потом сажают обратно в клетку. Бьюсь об заклад, денег нет."

Его ударили по лицу. Сальваторе низко склонился над ним и использовал дуло пистолета как хлыст. От удара потекло больше крови, открылись раны, которые почти затянулись, и содрано больше кожи. Это было очень больно. Он думал, что хочет, чтобы это гребаное шоу побыстрее закончилось, хотел, чтобы оно закончилось. Он закончил лежать связанным - в порезах и синяках, страдая от боли, его ребра пульсировали - и беспомощным, как чертов цыпленок, которого ведут на бойню. Ни сирен, ни чертовой помощи. Что облегчало задачу - как глоток кодеина, парацетамола или ибупрофена, даже как чертов аспирин, - так это то, что в своем гневе он бросил вызов ублюдку на его деньги, задел открытую рану, насыпал на нее соли. Хотел, чтобы это закончилось, и триумф сохранился. Победа была доказана диким рубящим ударом по его лицу.

"Пошел ты", - сказал Эдди ему в лицо.

Он заставил себя подняться, не обращая внимания на боль. Он сел прямо. Он посмотрел в широко раскрытые глаза, мог видеть их в слабом свете. Наступила тишина, и он не знал почему. Хотел, чтобы это было сделано.

Он услышал скрежет, когда передвинули рычаг пистолета, подумал, что это предохранитель. Услышал, как оружие взводится, металл царапает по металлу. Почти смог улыбнуться, увидев, как дрогнул ствол, как будто ублюдок не мог держать прицел ровно. Нужно было это закончить. Услышал взрыв.

Возможно, входная дверь квартиры, ведущая на дорожку, не была заперта, потому что она открылась и внутрь хлынул свет. Окно вылетело во внешнюю комнату, Эдди почувствовал запах дыма.

Дверь сильно качнулась, замедлилась и захлопнулась, затем была неподвижна, но открыта.

Его вытащили. Поскольку его лодыжки были связаны, он не мог двигаться. Его потащили к двери, вытолкнули на дорожку, и он почувствовал дуло пистолета толщиной с карандаш на задней части шеи, там, где доходили волосы.

Эдди был щитом.

Он увидел их и в пятидесяти шагах по дорожке, окутанной дымом, раму запертых ворот, которые были открыты, когда он бежал. Теперь это было наполовину через окно. Двери рядом с ним висели косо, расшатанные, окон не было, а белье было содрано или разорвано в клочья.

Мужчины прошли через брешь. Все огромное. Трое ведущих. Черные костюмы, черные маски, черное оружие. Его вывернуло наизнанку. Он на мгновение взглянул вверх по дорожке, в другом направлении, и ворота там были заперты.

Мужчины остановились. Оружие было поднято, нацелено. Эдди почувствовал дыхание Сальваторе на своей шее, рядом с тем местом, куда уперлось дуло пистолета. Они пришли, и примерно в это гребаное время и... вся злость ушла.

Взрыв в его ухе, оглушительный.

Слишком быстро для него, чтобы отреагировать, моргнуть. Облако бетонной пыли оторвалось от стены возле ворот, высоко, и люди разбежались. Один на животе, один в дверном проеме с правой стороны и один слева, с мусорным ведром для дальнейшего прикрытия. За ними стояли еще люди. Эдди увидел одного, крупного, в костюме. Невероятно, да, чертов костюм, и рядом с ним был маленький парень, который выглядел старым, неуместным, и скорчился, и Эдди затащили обратно внутрь.

Они пришли.

Что изменилось? Дело было в том, что Эдди хотел жить - потому что они пришли. Его почти ошеломил вид людей в черной форме, с оружием и масками, тишина вокруг них и пустота, и мужчина в костюме, и мужчина с короткими волосами цвета перца и в легкой ветровке. За ними еще больше. Эдди задрожал. Затем его сильно ударили по лодыжкам, и ноги ушли из-под него. Он был сбит с ног, потерял сознание и не смог смягчить удар. Он пополз к дальней стене. Он проклинал себя за то, что спровоцировал ублюдка на гнев, не подумал, что это умно - не знал, что они придут.

Он задавался вопросом, кто они такие, что за люди пришли, кто их послал - что они знали о нем.

Повисла тяжелая тишина. Установилась тишина. Он хотел жить, ничего больше не хотел.

Дверь в коридор с грохотом захлопнулась. Раздался скрежет, когда стол протащили по полу, затем вклинили во внешний дверной проем, стулья использовались в качестве подпорок, чтобы удерживать его. Это был пожилой мужчина, которого он мог представить лучше всего.

"Я недолго присматривался к целевому заложнику, "Эхо Дельты", "Эхо Дельты Индии". Он содержится в квартире здания "Парус", третий уровень, Скампия, пригород Неаполя. Первоначальное указание - один вооруженный захватчик заложников. Вряд ли это будет скрытая точка выхода. Ничто в способе побега не подлежит обсуждению. При кратком осмотре на расстоянии примерно сорока шагов казалось, что цель была связана, на лице были следы жестокого обращения, но, похоже, не было травм, угрожающих жизни. Берущий, на мой взгляд, нестабилен и непредсказуем. Пора браться за работу. Вон."

Он завершил вызов.

К столику подошел официант с картой вин, и Родди Джонстон махнул рукой, чтобы ее подали его гостю.

"Ты в порядке, Дак? Ты выглядишь немного бледной. Появился призрак?" - спросил гость.

Он покачал головой. Это был приличный ресторан, недалеко от его офиса, и для него было обычным приводить сюда потенциальных клиентов, и удобным - на полпути пешком между Гросвенор-сквер и Беркли-сквер - для большинства. Он попросил своего гостя, который должен был обсуждать детали контракта на обеспечение безопасности программы бурения нефтяных скважин на месторождении Тарибани в Джорджии, четырнадцатая зона в двенадцатом блоке, которая может стоить пятнадцать миллионов американских долларов в течение десяти лет, выбрать вино и что-нибудь из меню для них обоих. Он извинился за то, что отвлекся на звонок.

Он вышел на улицу. Он стоял на тротуаре, и швейцар зажег для него сигарету. Он увидел, как имя Лукаса высветилось на его мобильном телефоне, позволил ему говорить, не перебивал, позволил ему повесить трубку, не произнес ни слова. Мысли затуманили его разум. Он видел Лукаса, видел пустую массу бетонных полов и стен, видел вооруженных людей с нацеленным оружием, видел молодого человека, который ушел, чтобы вернуть свою девушку, невинно вошел в змеиное гнездо, был избит, и ему приставили дуло пистолета к голове, и он видел идиота, который поклялся бы - потому что все они поклялись - , что его не возьмут живым, и снова он увидел своего человека, Лукаса. Он щелчком отправил сигарету в сторону крышки сливного отверстия и наблюдал, как она вытекает.

Не то, что он хотел бы сделать, но и не то, чего следует избегать. Он набрал номер. Он сделал это, потому что речь шла о похищении, и мальчик был принят в расширенную семью Утиного мира. Он бы продешевил себя, если бы не позвонил тогда, там. Ему не было стыдно признаться самому себе, что ему не все равно.

Он услышал, как раздался звонок, и услышал, как на него ответили.

Он сказал: "Миссис Дикон? Миссис Бетти Дикон, да?... Это Родди Джонстон из сухопутных войск. Я не буду ходить вокруг да около... Это отложенный вызов. Положение таково, что я только что получил подтверждение того, что мы называем "глазным яблоком". Это означает, что мой человек видел вашего сына, видел его физически, на расстоянии примерно сорока шагов. Он в приемлемой физической форме... Миссис Дикон, мы далеки от конца этого пути. Эдди удерживается вооруженным человеком в жилом комплексе. Власти там, и мой коллега с ними. Он очень хорош в том, что он делает. Миссис Дикон, как только у меня появятся новые новости, я сообщу их вам... Я буду надеяться на лучшее, и я буду надеяться на это очень скоро, но мы переживаем неопределенные времена. Спокойной ночи, миссис Дикон, и мои наилучшие пожелания вашему мужу."

Он тоже увидел их, поморщился и пожалел, что не закурил вторую сигарету. Он вернулся в ресторан.

"Все в порядке?" - спросил я. спросил его гость.

Он улыбнулся. "Вероятно, возможно - настолько хорошо, насколько это может быть. Итак, что вы заказали для нас?"

Иммаколате дали пиццу в офисе прокуратуры. Она не была посвящена в события. Его ассистентка вызывала его три раза, он покинул свой внутренний офис, вышел во внешний, взял телефон и говорил достаточно тихо, чтобы она не услышала, что он сказал. Она почувствовала, что приближается финал, и что ее не пригласили поделиться этим. Каждый раз, когда он возвращался, у него на лбу была глубокая морщина, а затем - как будто он вспоминал о ее наличии - он заставлял себя улыбнуться и пытался избавиться от беспокойства.

Она съела пиццу и выпила газированную воду. Она думала, что, по правде говоря, они не верили в ее решимость. Она убрала со своей тарелки и опустошила бутылку. Иммаколата сказала и изобразила свою милую, теплую улыбку: "Тебе не нужно беспокоиться за меня. Мое решение принято, и его не изменить."

Он вопросительно посмотрел на нее, как будто все еще не понимал ее. "Я работаю в этой комнате, синьорина, шесть дней из семи каждую неделю, минимум по десять часов в день. Я стремлюсь к успехам, но они редки и неуловимы. Арест де Лауро, или Ло Руссо, или Личчарди, или Контини расценивается как успех. Может быть, раз в год мы берем одну. Благодаря вам, доказательствам, которые вы привели, я смог закрыть целую семью - не отдельного человека, а целый клан... Значит ли это, что преступный сговор разрушен? Нет. Но это останавливает продвижение. С моей точки зрения, остановить продвижение, остановить поток лавы Везувия - это успех. Таковы крохи со стола, за счет которых я выживаю. Если вы капитулируете, синьорина, успех будет утерян и продвижение - непреодолимое - продолжится."

"Я не собираюсь капитулировать".

"Вы не скажете - сейчас, в этот момент, - что жизнь мальчика важнее?"

"Нет".

"Скажи это мне еще раз, пожалуйста".

"Нет... Его жизнь не имеет большего значения."

"Спасибо тебе".

Она встала, и кусочки пиццы упали с ее колен на его ковер и стол. Она вытерла подол своей юбки, затем достала из сумочки маленький носовой платок и вытерла кольцо на столе, оставленное бутылкой. Она коснулась своих волос. Она повернулась к нему лицом. "Я готов к следующему тестированию - да? Это вопрос предоставления доказательств? Где Эдди?"

"В Скампии, на Парусах, по милости убийцы твоего отца. Сальваторе контролирует его."

"Ты спасешь его?"

"Мы постараемся".

"Могу ли я спасти его?"

"Конечно".

"И ценой будет мое доказательство?"

Он пожал плечами. Ему не нужно было давать ей свой ответ. Она направилась к двери. Это было так, как если бы она была актером на сцене, попавшей в лужу света, и она знала, что реплики больше не будут произнесены, вопросы и сомнения не повторятся. Ее не поблагодарили бы. Она не ожидала благодарности, и она думала, что человечность - то, что было разновидностью любви, - была выжата из нее, существовала только в висячем замке, оставленном на мосту. Она сказала: "Я готова отправиться в Позилиппо прямо сейчас, чтобы предоставить вам доказательства и раздать вам крохи успеха. Мы можем двигаться? Я надеюсь, что вы делаете все возможное, чтобы спасти жизнь Эдди."

"Это всего лишь совет, а не контроль".

"Да, конечно", - ответил Лукас. "Я даю совет, и вы - очевидно - вольны принять его или проигнорировать... Так оно и есть, друг, так всегда бывает."

Он увидел кривую улыбку, появившуюся на лице Кастролами - почти Лукас ухмыльнулся, сухую, как кожица помидора, оставленного на полуденном солнце, что они продают в супермаркете, - и Кастролами спросил: "Что бы вы посоветовали в первую очередь?"

Лукас прищурился, посмотрел вдоль дорожки. Двое парней из Росгвардии, включая того, кого они называли Франко, снайпера, франко тираторе, поднялись на четвертый уровень, проследили вдоль него, затем спустились и теперь сидели на корточках перед дальними зарешеченными воротами на третьем уровне. Белье, лежавшее перед ним, не было сорвано, и только лежа на животе, он мог видеть дверные проемы и окна, одну дверь и одно окно. Он думал, что секция walkway теперь эвакуирована; если это не так, если кто-то был полон решимости остаться, они должны воспользоваться своим шансом. Не должно быть отвлечения на выкрикиваемые команды или запросы по мегафону, чтобы люди убирались восвояси. Последние несколько смен всегда было трудно работать - у них был больной родственник, прикованный к постели, собака и четыре кошки, насекомое-палочник и змея, по телевизору шла программа, которую они никогда не пропускали, они боялись, что их разграбят, как только они уйдут. Что теперь посоветовать?

Он закурил сигарету. Трактор только что завел один, а Инженер только что заглушил один... Из того, что он видел и слышал в течение нескольких часов в пристройке к операционному залу на пьяцца Данте, он немного знал окружающих его людей. Они говорили о подружках и сексе, женах и ссорах, детях и школах, матерях и еде - и психолог звонил по мобильному своему партнеру, Марии, испанке, и был обеспокоен ходом ее докторской диссертации, в то время как соавтор был обеспокоен тем, что его сын защищался на левой стороне в футбольной команде кафе для младших девятиклассников и должен был быть на правой. Кастролами сделал один краткий звонок, продолжительностью не более десяти секунд, женщине, надеясь, что ее работа прошла хорошо, и заявив, что он не будет ужинать с ней этим вечером.

Единственное общение Лукаса было с Родди "Даком" Джонстоном, и оно было кратким, основанным на фактах и без эмоций. Ему больше некому было позвонить. Он никогда не звонил своей матери, Эми, и никогда не звонил своему отцу, потому что не знал его имени. Никогда не звонил своей бывшей жене Марте, которая знала его только потому, что адвокат в Шарлотте, из шикарного офисного здания на Уэст-Трейд-стрит в центре города, отправлял ей небольшое пожертвование в первую пятницу каждого месяца, пару сотен долларов, которые когда-то предназначались для присмотра за ребенком и никогда не отменялись. Она не признала это. Никогда не звонил своему сыну, Дуги, который занимался недвижимостью в помещениях на Норт-Трайон-стрит. Не было никого, кого он знал, кроме Дака - и это был профессионал, - кому было бы наплевать, позвонит он или нет... Даже художнику на берегу реки, или мужчине, который покупал бакалею на улице Бельшассе, или женщине, которая продавала ему мороженое возле музея, или официантам в кафе было бы все равно, вернется он на их территорию или нет. Он не был сентиментальным. Он хотел, чтобы его жизнь была именно такой. У него не было связей, которые дергали бы его. Он был всего лишь привязан, как ему сказали, к своей работе. Он лежал на животе, верхняя часть его тела выступала из ниши дверного проема. Он мог видеть отдаленные очертания Снайпера и его напарника, дверь, на которую они нацелились, и окно, и он мог видеть половину плеча Кастролами. Лежание в грязи на дорожке испортило бы костюм Кастролами. Какой совет был предложен?

Проход был защищен с обоих концов, поэтому не потребовалось никаких советов по дезинфекции периметров обозначенной зоны осады.

Ничто не подлежало обсуждению в отношении свободного выхода для захватившего заложников и его жертвы.

Отказа от доказательств не произошло бы. Обмен - отказ от показаний свидетелей в обмен на дарованную жизнь - не был вариантом.

Помилование убийцы - маловероятно. Снисходительность - невероятна.

"Прямо сейчас у меня нет советов, которые я мог бы дать", - сказал Лукас. "Я могу сказать вам, чего я хочу, а чего не хочу".

"Скажи мне".

"Я хочу стабилизировать атмосферу, снять напряжение, сделать ее стабильной. Сделай это настолько утомительным, чтобы всем захотелось спать - как будто это убирает драматизм из шоу. Захватчик заложников, что у меня есть на него, он молод и привык к немедленному принятию того, что он говорит, и он будет считать себя - выражаясь вульгарно - собачьим дерьмом. Прямо сейчас он видит себя центральной фигурой в большом театре. Мы должны опустить его на землю и успокоить, выпустить из него адреналин, а затем сохранять хладнокровие. Это стабилизация. Он будет угрожать убить, потому что у него нет другой валюты, чтобы швырнуть в нас. Хладнокровие и невозмутимость - вот к чему мы стремимся. Приоритетом для мальчика является то, чтобы он вышел целым и невредимым. Согласен? Ваши люди атакуют нас, и мы находимся на неопределенной территории - можем победить, можем проиграть. Нападение - это последний шанс. Захватчик заложников, что для вас важнее всего для него?"

"Взят живым".

"Большинство из них, те, кто соответствует его профилю, хотят того, что мы называем "самоубийством при содействии полиции". Это просто и быстро, и у них есть заблуждение о рождении легенды. Жив, и он просто еще один номер в другом тюремном блоке, гниющий и забытый. Значит, моя цель - остаться в живых."

"Вы составляете расписания?"

"Постарайся этого не делать".

"У меня нет вечности".

Лукас понял. Сделка уже заключена. Часть дорожки расчищена. Лидер клана, приказывающий своим людям держаться в стороне на этом ограниченном участке территории, и понимание того, что парни из правоохранительных органов делают свою работу, спешат, больше ничего не ищут, не нарушают, заблудились. Сделка, в которой требовалась длинная ложка, ужин с дьяволами, не из приятных, сделка, которая застревала в пищеводе. Сделка, которая была понятна.

"К рассвету все закончится", - сказал Лукас. У него было ощущение, что его считали оракулом, но он мало что сделал, чтобы уменьшить это значение, и что он знал решения любых проблемных областей, которые возникали. Но переговоры с заложниками, спасение заложников и координация действий с заложниками не были точными науками. Некоторые люди прожили свою жизнь, основываясь на уверенности, вплоть до принятия решения о том, заменить ли лампочку на штык или навинчивающуюся. Он не знал ни о двух случаях захвата заложников, которые в точности отражали бы друг друга, но были основные закономерности, достаточные для того, чтобы он составил экспертное заключение о копыте. О чем Кастролами не спросил его: испытывал ли он то же волнение, что и годы назад? Находил ли он процессы повторяющимися и был ли свет в его глазах тусклым? "У меня такое чувство, и..."

Крик донесся по дорожке, разрезав ночной воздух.

"... это будет закончено к рассвету. Что он кричал?"

Лукас напрягся, чтобы лучше слышать голос, и Кастролами приложил руку к его уху.

Он услышал непристойности. Ноги снова коснулись пола, и Эдди подняли в вертикальное положение. Он встал, пошатнулся, его поддержали. Мужчина был у него за спиной и извивался в бедрах и тазу, но оставался рядом с ним. Эдди почувствовал, как ремень обвился вокруг его собственной талии, затем застегнулся на животе. Они были единым целым, сиамские. Одна рука была на груди Эдди, над ремнем, а другая прижимала пистолет к его шее.

Его ноги, сзади, пинали. Он смог совершить прыжок и пошел вперед. Еще несколько прыжков, и пространство между внутренней и внешней дверью было преодолено.

Прерываясь, по-английски, у самого его уха: "Они мне не отвечают. Они видят тебя, они ответят мне."

Что сказать? Ничего. Эдди прикусил нижнюю губу. Она была сломана там, где его зубы сомкнулись на ней, и распухла вдвое, и боль, короткая, была чистой. Его лодыжки были связаны, запястья тоже, и он мог двигаться только со скоростью улитки. Его гнали вперед... И, Боже, он хотел жить. Он молча молился, но прикушенная губа шевельнулась, и они не стали стрелять. Он мог чувствовать тело Сальваторе, прижатое к нему, и они были неразделимы. Дверь распахнулась настежь. Эдди моргнул.

Между простынями, полотенцами, рубашками, нижним бельем и кухонными полотенцами были щели. Никто из них не встал.

Эдди сделал. Эдди был разоблачен. Он посмотрел налево, увидел стволы винтовок и почувствовал, что каждое из них нацелено в центр его груди, выше пояса, ниже руки, и нацелено - как посчитал Эдди - в то место, где билось его сердце, чертовски сильно стучало. Он не знал, сможет ли удержать свой мочевой пузырь. Его тело было повернуто на четверть оборота, и он посмотрел направо и вверх по другой части дорожки. Свет отразился от оптического прицела, установленного над стволом, и другая фигура в черном костюме лежала ничком рядом со стрелком и держала бинокль. Цель бинокля, прицел и стволы были направлены не на грудь Эдди, а на его голову. Он мог чувствовать давление второй головы, Сальваторе, на его затылок, и лоб двигался, совершал небольшие движения, отклоняя его собственную голову вперед и назад. Эдди прочитал это. Пуля из винтовки вошла бы и вышла, попала бы не в одного из них, а в обоих, и движения головы Сальваторе подсказывали, что цель снайпера колебалась между их двумя черепами. С другой стороны, вверх по дорожке, пули из винтовки проходили через одну грудную клетку - одну грудную клетку, одну пару легких или одно сердце - затем в другую.

Снова помолился- "Не дай этим ублюдкам стрелять". Осознал это: "ублюдки" были стрелками. Гребаный беспорядок в его голове и стрелки были угрозой для его жизни, а не мужчина, крепко обнимающий его и приставляющий пистолет к его шее.

Голос прогремел у него в ухе, оставаясь на английском, и Эдди не знал почему: "Я ухожу. Я прохожу мимо тебя. Я ухожу с Паруса. Когда я уйду, у меня будет гарантия, что шлюха Иммаколата Борелли, вольтагаббана - перебежчик - откажется от улик. У тебя есть полчаса. Посмотри, сколько времени у тебя на руке. Полчаса. Через полчаса, без обещания опровержения улик, он мертв. Поверь мне, мертв. У тебя есть полчаса. Тебе решать."

Эдди вздрогнул. Холод пробирал по его коже, но от тепла ночи он вспотел. Это была новая простуда, и она пришла от страха. Он видел, что винтовки, ни разу не дрогнув, нацелены на его голову и грудь, а он был примерно в сорока шагах от них, и у них была бы убойная дальность в четверть мили.

Он судорожно втягивал воздух, упал бы, если бы рука и ремень не удерживали его.

Мужчина среди них заставил себя подняться. Он лежал на животе, опустился на колени, затем использовал руки в качестве рычага. Это был худощавый и незначительный мужчина, одетый в мятую, пыльную рубашку и мятые брюки, небритый, с короткими волосами цвета перца. Его лицо было обветренным и измученным, на нем отпечатались трудности. Он встал в полный рост, затем выгнул спину, как будто хотел избавиться от скованности... Сальваторе тяжело дышал Эдди в шею, рядом со стволом пистолета. Стрелки не сдвинулись с места, как и мужчина крупного телосложения, одетый в костюм и держащий пистолет свободно, бесполезно, в руке.

Эдди наблюдал за человеком, который встал, увидел, как он сложил руки рупором у рта, как будто это был способ быть услышанным.

"Они мне верят?" - пронзительный шепот на ухо Эдди. Затем выстрел из огнестрельного оружия рядом с его ухом, и волосы над ним были опалены, на его коже чувствовался запах стрельбы. Посыпалась бетонная пыль и осела на его лице. Эдди моргнул, зажмурился, снова открыл глаза, а винтовки все еще были нацелены ему в голову и грудь. "Я думаю, теперь они мне верят".

Мужчина сделал паузу, как будто его прервали. Теперь он стоял на своем и взывал к ним.

19

"Меня зовут Лукас. Я друг родителей Эдди, а не полицейский. Я бы хотел помочь."

Он немного повернулся, опустил голову и пробормотал Кастролами, стоявшему под ним: "Это совет. Если вы когда-нибудь решитесь на захват заложников, а какой-нибудь придурок скажет: "Я бы хотел помочь", мой совет - пристрелите его, и быстро."

На лице Лукаса было озорство, но затем он поднял голову, и оно исчезло. Он был трезв, мрачен. "Я здесь, чтобы посмотреть, могу ли я помочь", - прокричал он, отдавая свой голос на весь проход.

Озорство исчезло с его лица, но оно осталось внутри него. Впервые озорство пустило корни с тех пор, как он был на передовой взлетно-посадочной полосе в горах за Боготой, и капитан Пабло попросил совета, и было предложено, чтобы туда отправилась штурмовая группа: в жизни Лукаса не было ничего другого, что вызывало волнение.

Наконечник направленного микрофона лежал перед его кроссовками, а связист, держа его за лодыжку, снял наушники и отдал их Кастролами.

Он снова закричал: "Было бы хорошо, если бы я мог помочь разобраться с этим, и это то, что я хочу сделать - если вы мне позволите".

Поскольку теперь он стоял прямо в центре дорожки, он мог видеть далеко вниз. Произошел несчастный случай при развешивании белья, так что у него был путь к видению. Он поставил себя в положение, при котором у него был хороший обзор мальчика и капюшона, который его держал.

"Меня зовут, я повторяю это снова, Лукас. Чего я хочу избежать, так это того, чтобы кто-нибудь пострадал, и любым доступным мне способом я постараюсь помочь предотвратить это."

Что видел Лукас: каждые несколько секунд голова в капюшоне двигалась и уносила с собой голову мальчика, и он оценил это как чертовски трудный вызов для Франко, снайпера, получить ноль по маленькому кусочку черепа, который был виден как цель. И тела были прижаты друг к другу, как будто они занимались сексом стоя во дворе на детской вечеринке. Он не оценил шансы снайпера на точный выстрел. И пистолет был приставлен к затылку мальчика, и Лукас мог видеть при доступном освещении, что палец был внутри петли и прижат к спусковому крючку. Скорее всего, выстрел в голову - смертельный выстрел - вызвал бы мышечный спазм по всему телу. Скорее всего, выстрел в грудь - будь то смертельный и в орган или ранящий выстрел - вызвал бы решающее подергивание тканей и связок, и он попал бы в этот палец. Спазма, подергивания было бы достаточно, чтобы нажать на спусковой крючок ... Бесполезное упражнение. В учебном подразделении в Квонтико они научили штурмующих осаду наносить двойной удар в голову с близкого расстояния, по возможности из пистолета. Два выстрела в мозг могут подавить спазм.

"Я сказал тебе, чего я хочу. Я хочу этого. Теперь у вас есть двадцать пять минут. Ты используешь время." Голос вернулся, пронзительный.

Лукас думал, что капюшон выдохся. Одному Богу известно, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз спал в кровати. Может быть, не на две ночи или три. Истощенный и голодный - не стал бы есть нормально приготовленную пищу. Истощение и голод, по мнению Лукаса, уравновесили друг друга. Капюшон был бы иррациональным и непредсказуемым. Он совершал ошибки и был подвержен, в значительной степени, ошибкам в суждениях. Это были уравнения, над которыми работал Лукас, это было то, что он знал.

Кастролами, находившийся под ним, рядом с ним, пробормотал: "У нас есть канал связи, психолог слышит это. Он говорит, что Сальваторе мечтал бы о легенде - его никогда не брали, он погиб с честью, он уже знает, что ни о чем нельзя договориться и что он боксировал. Сальваторе знает это. Он убийца, он рассчитывает убивать. Для Сальваторе важнее всего вера в то, что в легенду будет вплетено уважение. Психолог говорит..."

Лукас сказал: "Я понимаю, к чему он клонит. Поблагодарите его."

"Чем ты занимаешься?"

"Что я пытаюсь сделать, так это подойти поближе, немного поговорить, отвести пистолет от шеи парня, оттуда забрать его. Ты хочешь потакать бандиту, устроить ему самоубийство при содействии полиции - его легенду - или ты хочешь его трахнуть?"

"Предъявите ему обвинение, осудите его, услышьте, как поворачивается ключ, и потеряйте его, почувствуйте запах разложения, когда он разлагается, а годы идут. Это лучшее послание, чем проявление к нему уважения."

"Труднее достичь, но цель... Просто наблюдай за мной, просто будь готов... как говорится, на крыльях и в молитве."

Он продвигался вперед, но медленно. Как будто он был надвигающимся приливом. Короткие, неуклюжие шаги, и он ушел от Кастролами и парня-связиста, и в нескольких шагах был отделен от Трактора, Инженера и Подрывника.

Лукас мог видеть лицо мальчика, часть его. Вокруг глаз были синяки в виде разноцветных колец, на щеках были шрамы, губы выглядели гротескно, и были пятна крови из раны на лбу и из носа, и еще больше запекшейся крови было там, где она капала изо рта. Мальчик не стоял бы, если бы его не держали за пояс и руку. Когда он впервые увидел это, на лице был просто слепой страх, но произошла неуловимая перемена. Как будто родилась надежда.

На спине и плечах Лукаса лежало много бремени. Меньше всего ему понравилось то, что он давал заложникам маленькие пакетики с хрупкой надеждой, когда подходил к ним.

Он увидел растущее волнение на лице капюшона и пошел медленнее. Он делал короткие шаги, которые едва достигали длины его ботинка... Если ублюдок убрал пистолет от шеи мальчика, если ублюдок убрал свою голову подальше от головы мальчика, тогда он предоставил возможность Франко, снайперу, выстрелить из винтовки Beretta M501. Лукас рассчитал, что через оптический прицел Zeiss 1,5-6 х 42 мм снайперу будут хорошо видны раны и бородавки на двух лицах... Это должен был сделать Кастролами до того, как снайпер выстрелил, а это не было поставленной целью.

Он, конечно, этого не сделал, но он хотел бы дать больше своих советов Castrolami. Остановился бы и обернулся, и совет был бы таким: "Если маленький парень, который говорит, что он здесь только для того, чтобы помочь, когда-нибудь начнет приближаться к тебе - а ты захватчик заложников - и у него на лице приличная, честная улыбка, и он выглядит обеспокоенным за тебя, просто пристрели его. Не сомневайтесь. Стреляй." Он, должно быть, прошел примерно половину пути от начальной точки до того места, где находились мальчик и капюшон. Был бы примерно в двадцати шагах от них.

Лукас почувствовал, что для него наступил кризисный момент.

Крик: "Остановись".

Пистолет не отодвинулся от шеи, и головы не отделились.

Второй крик: "Остановитесь. Не подходи близко."

С расстояния в двадцать шагов Лукас мог вести почти разговор. "Ты не хочешь, чтобы я приближался, я не подойду ближе. Как я уже сказал, я здесь только для того, чтобы помочь. Давайте начнем. Я Лукас, и я не полицейский. Я друг матери и отца Эдди. Я хочу помочь им, и помочь Эдди, и я хочу помочь тебе. Я хочу, чтобы это закончилось победой всех. Это то, к чему я стремлюсь - выигрывают все. Ты не хочешь, чтобы я был ближе, я не подхожу ближе. Тебя зовут Сальваторе, да? Хорошее имя. Спаситель, Сальваторе - это замечательное имя, которое нужно иметь. Хорошо, я собираюсь начать оказывать некоторую помощь. Сальваторе, что тебе нужно? Тебе нужно немного поесть? Мы можем заказать пиццу здесь. Тебе нужна вода? Мы можем использовать негазированную воду или газ. Сигареты? Назовите мне бренд, и я смогу его достать."

Пистолет не сдвинулся, и головы не отделились. Это было рано. У Лукаса было время.

"Я помогу тебе, и ты можешь доверять мне..."

Были некоторые из них, тупые и безмозглые, измученные и голодные, которые верили, что действительно могут доверять маленькому парню, который подошел близко и предложил помощь, еду, питье и сигареты, и они либо смотрели в окно камеры, либо были мертвы, похоронены.

"Скажи мне, чего ты хочешь, и я достану это для тебя".

Теперь он многое понял. Ясность затопила разум Сальваторе. Проход был запечатан с обоих концов. Квартиры, выходящие на него, были либо эвакуированы, либо заперты на засовы. У него не было свободы передвижения, он был как крыса в углу - с зубами - некуда бежать. Он задавался вопросом, на каком этапе Фанхио ускользнул на своем скутере. Не упоминалось об Иммаколате и о том, откажется ли она от показаний. Никаких апелляций, унижений или просьб о безопасности жизни мальчика, с которым он был близок. Если он убил мальчика, Эдди, который спал с Иммаколатой и был ее любовником, тогда он сам был мертв. Возможно, через полсекунды после того, как он нажал на курок, он был мертв.

Было ли это его судьбой? Жаждал ли он смерти?

Не знал. Ему некому было рассказать. У него не было Паскуале Борелли, который научил его читать, писать, стрелять и убивать. У него не было Габриэллы Борелли, которая сказала бы ему, хочет ли он умереть, быть застреленным, и он не шел позади нее и не следовал за покачиванием ее бедер. У него никого не было, он был один... Он видел так много. Они не отшатнулись при выстреле, как это показывали фильмы. Они пали. Они были как скот на скотобойне, которой владел клан. Они утихли. И они дернулись. Цыплята делали, они хлопали крыльями. Мускулы мужчины пришли в движение. Пока текла кровь, пальцы ерзали, пытаясь поймать грязь или бетон на тротуаре, виниловую плитку на полу бара. Он видел это. Смерть застыла на лице, это последнее выражение. Смеешься? Никогда. Доволен? Никогда. Высший? Никогда. На мертвом лице был, в конце концов, запечатлен страх. Хотел ли он этого?

Он увидел телеоператора, который снимал и курил, затем снял камеру с плеча, в последний раз затянулся сигаретой и выбросил фильтр. Это было бы на дорожке рядом с его головой. Он увидел двух репортеров и услышал их смех, как будто они были толпой на пьяцца Меркато, когда вешали аристократов, и, возможно, смех был вызван грязью его одежды и запахом его тела, и он видел детей, которые смотрели с пустыми лицами на кровь. Он не знал, как долго его фотография будет оставаться на экранах мобильных телефонов детей.

"Еще один шаг, и я снесу ему голову", - крикнул Сальваторе. В этом не было необходимости, не для того, чтобы быть услышанным на расстоянии двадцати метров. Если бы он это сделал, если бы он нажал на спусковой крючок, он был бы мертв полсекунды спустя. Знал это, осознал это.

Голос был таким спокойным. "Поскольку я здесь, чтобы помочь, мне нужно знать, какой тип пиццы мы можем заказать, и должна ли вода быть негазированной или с газом, и марку сигарет. Послушайте, мы не торопимся. Ты подумай об этом, дай мне ответ, когда будешь готов - то, что предлагается, это еда, что-нибудь выпить и сигареты. Не торопись, Сальваторе - у нас есть столько времени, сколько тебе нужно."

И лицо было таким разумным, и оно улыбалось ему. Ему не у кого было спросить, сказать ему, хочет ли он есть, пить и курить, умереть или жить, и стрелки его часов двигались - их нельзя было остановить.

Три рейда, подкрепленные ордерами на арест... На Виа Форчелла приличная толпа наблюдала, как Кармине и Анну Борелли вывели через главную дверь квартала, провели мимо пустого прилавка, где торговал рыбой продавец. Они не выглядели устрашающими. Анна Борелли носила свои зубы, но не вставляла их в рот, на ней была розовая ночная накидка поверх белого халата и пушистые розовые тапочки. Кармине Борелли выглядел смущенным, а его волосы были растрепаны. Он сжимал свою трость и был одет в полосатую пижаму. Полицейский последовал за ними с двумя полными сумками повседневной одежды. Им не дали времени одеться, потому что полиция опасалась беспорядков, когда их забирали, но этого не произошло. Никаких беспорядков, на них также не было наручников. Два оскорбления, оба трудно переварить. Не вызвать никакой реакции в Неаполе означало быть мертвым, неуместным.

В переулке у виа Трибунали, участка, проходящего к западу от виа Дуомо, адвокат был арестован. Ему пришлось хуже, чем старому лидеру клана и бывшему содержателю борделя: на него надели наручники, а фотографы Cronaca и Mattino были там, чтобы тыкать объективами ему в лицо. Он был пепельно-бледен. На нем были вчерашние носки, рубашка и нижнее белье, и ему пришлось придерживать брюки, потому что он одевался с такой скоростью, что забыл свой ремень. Толпа глумилась, потому что это был спорт - видеть, как убивают большого человека. Теперь он направлялся в отвратительные, пахнущие фекалиями камеры, зарезервированные в Поджиореале для заключенных, прибывающих поздно ночью. Для него было величайшим оскорблением то, что его доставили не в Квестуру или на площадь Данте, а в общую камеру.

Рядом с Дворцом правосудия, за отелем Holiday Inn, который возвышался в деловой зоне города, находился жилой дом, к которому могли стремиться только самые успешные. Это был - когда-то был - дом Массимо, секретаря адвоката и племянника. На столе в кухонной зоне лежало объемистое письмо с извинениями перед его семьей, объяснениями прокурору, мольбами к его Богу. Он извинился за позор, порожденный жадностью. Он объяснил связь между похищением английского мальчика, ветеранами Борелли и наемным убийцей Il Pistole. Он умолял, чтобы его не приговорили к вечному проклятию за вынесение смертного приговора. Один из полицейских, который обнаружил его подвешенным к потолочному люку в маленькой спальне за простыню, имел опыт повешения. Он сказал, что знаки на шее свидетельствуют о том, что молодой человек, отбросив стул и задыхаясь, пытался спастись, но потерпел неудачу; рубцы на шее свидетельствуют об усилиях, которые он приложил после того, как передумал.

Сеть сомкнулась вокруг клана, перекрыла его дыхание, задушила его.

Ее мать плюнула в нее.

Габриэлле Борелли дали офицерскую шинель, чтобы она накинула ее на плечи, но, с ней или без нее, она не подавала признаков холода.

От Иммаколаты нет ответа.

Во дворце думали, что она прочтет своей матери лекцию о ее переходе из культуры клана. Она этого не сделала. Она ничего не сказала. Тактика, использующая молчание, была определена в машине, которая везла ее вокруг залива, по прибрежной дороге и через ворота тюрьмы.

Плевок попал Иммаколате на щеку и подбородок, и она не вытерла его.

Между ними был стол. Две женщины-охранницы стояли позади ее матери, но Иммаколата чувствовала, что они вмешаются, только если произойдет физическое нападение. Она думала, что они благоговеют перед ее матерью. Росси и Ореккья стояли у нее за спиной. Ее мать, прежде чем плюнуть, использовала разные способы продемонстрировать свое отвращение, презрение и отвращение к своей дочери: позор для семьи коллаборационистки, предательство ее родственников, вероломство в том, что она встала на сторону прокурора против своей собственной.

Она не дрогнула. Она смотрела в ответ на свою мать, выдерживала удары, как боксер. Над ней издевались: где она будет жить, кто будет с ней дружить, сможет ли она жить во лжи всю оставшуюся жизнь? Понимала ли она, каково это - каждый раз съеживаться на темной улице, если она слышит шаги позади себя? Знала ли она, сколько щедрых денег ее мать и отец из совместного предприятия вложили в ее жизнь? Понимала ли она, что никогда не будет прощена?

Был плевок, а затем последний бросок ее матери: "Ты спишь с парнем, ты обвиваешь его ногами, ты принимаешь его в себя, ты трахаешь его и ты убиваешь его... Я никогда не предавал твоего отца. Ты затащила парня в свою постель, и он ничего для тебя не значит. Ты убиваешь его. Его убивает не Сальваторе, а ты. Я люблю твоего отца, и я люблю Винченцо, Джованни и Сильвио, и они любят меня... Ты не можешь любить. Мальчик приходит, ищет тебя, отдаст за тебя свою жизнь. Ты не можешь любить, потому что ты холодный. Ты не дочь. У тебя холод шлюхи. Ты не знаешь, что такое любовь, что такое верность. Мальчик сделал. Ты холодный, не из Неаполя. Ты убиваешь мальчика. Это как если бы ты сделал выстрел или держал нож. Ты представляешь, что кто-то из нашей семьи, если бы была любовь, отвернулся бы и обрек на смерть? Возможно, ты трахалась с ним, как шлюха, была холодной... Ты никогда не полюбишь. Ты не способен. Ты не дочь своего отца, не моя дочь. Ты не сестра своих братьев. У всей нашей семьи есть тепло, они могут любить, но не у тебя. Доказательства этого? Ты убил мальчика."

Ее мать развернулась, больше не плевалась и направилась к двери. Как будто она была монархом, две женщины-офицера поспешили первыми добраться до него и открыть для нее. Они отошли в сторону, чтобы она могла пройти. Иммаколата услышала, как гармонично зазвенели ключи, открылось и закрылось больше дверей под звуки литавр, донеслась отдаленная трель смеха ее матери, как будто она соизволила поделиться шуткой со своим сопровождающим. Затем голоса, шаги, музыка клавиш и постукивание дверей стихли, исчезли.

Ее подбородок задрожал.

Они поставили перед Иммаколатой препятствия для прыжка, она это понимала. Она оправдала их все, кроме этого. Здесь она споткнулась.

Она посмотрела на свои часы - у нее не было причин, но она посмотрела - и увидела, что минутная стрелка показывает без пяти час. Часы были в золотой оправе, но сдержанные. Это был подарок ее отца ей на двадцать первый день рождения, один из многих подарков, и он стал частью ее самой. Она носила эти часы в телефонной будке на улице восточного Лондона, когда совершала международный звонок, и в парке восточного Лондона, когда встретила врага своей семьи, и во время полета в Рим, и в машине, которая везла ее на юг, домой. Прошло от пяти минут до часа, и время не имело для нее никакого значения. Часы были частью старой жизни. Она сняла его, разжала пальцы, позволила ему упасть на бетонный пол комнаты, которая была предоставлена им в поздние часы, пока тюрьма спала. Она была ранена и знала это. Иммаколата намеренно наступила каблуком на циферблат часов и остановила его без пяти минут час.

Росси достал из кармана пиджака носовой платок, развернул его и - без фанфар - вытер слюну с ее лица. Ореккья взял ее за руку.

Она оставила часы за собой, чтобы их нашла уборщица или заключенный-попечитель, как она оставила висячий замок на мосту.

"У нас много времени?" - спросила она.

"Недолго", - ответил Ореккья.

Она сказала, куда сейчас хотела бы, чтобы ее отвезли. Росси пожал плечами. Ореккья сказал, что это будет сделано. Она думала, что они потешались над ней из-за того, что сказала ее мать. Она не знала, насколько важны часы, остановившиеся от пяти минут до часа.

Он не хотел есть. Он не хотел воды. Он не хотел сигарет. Уже пять раз его спрашивали, не хочет ли он есть, пить, курить. Он прокричал это в ответ невысокому мужчине, который сидел, скрестив ноги, на дорожке. Его никто не слушал. Почему никто не слушал? В Форселле, в Саните, мужчины слушали, когда он говорил. Ему не нужно было повышать голос. Он мог говорить шепотом, и люди вытягивались вперед, чтобы услышать, что он говорит, а другие заставляли замолчать тех, кто сзади. Если он был зол, мужчины были напуганы. Если он отпускал шутку, мужчины смеялись.

"Я ничего не хочу".

"Просто прошло много времени с тех пор, как ты ел или пил, Сальваторе. Лично я не отказался бы от сигареты и...

"Все, что угодно, кроме того, что ты смотришь на время. Смотри."

У мужчины был нежный голос. "Используй мое имя", - сказал он. "Это Лукас. Я всегда говорю, что имя парня - это самая важная вещь, которой он владеет. Я Лукас, ты Сальваторе, он Эдди. Я не хочу, чтобы время подгоняло меня."

"Посмотри на свои часы".

"Ладно, полегче, все в порядке. Могу я кое-что сказать, Сальваторе? Пистолет. Можно ли переместить пистолет с того места, где он находится? Голова Эдди? Ты устал, конечно, ты устал. Не могли бы вы просто немного передвинуть пистолет? Они пугают меня, оружие пугает."

"Посмотри на свои часы - увидишь время".

"Как насчет того, чтобы ты убрал пистолет, а я посмотрел на свои часы?" Разумно ли это? Вы устали, эта ситуация, ваша рука может соскользнуть. Может быть, у тебя нервный срыв. Мы не хотим несчастного случая."

"Посмотри на время". Теперь он не мог видеть свои собственные часы. Не видел этого с тех пор, как мужчина подошел и предложил еду, затем сел, а Сальваторе не осмелился сдвинуться ни на сантиметр, и оружие было нацелено на него. То, как его рука лежала на груди мальчика, а его собственная голова была наполовину зарыта в волосы на затылке мальчика, не позволяло ему видеть циферблат своих часов ... Но теперь он услышал отдаленный звон. Церковные часы, церковный колокол. Это могла быть церковь Воскресения, которую он передал на заднем сиденье Фанхио. Полночный удар... Если важный игрок, фигура, которую уважали, пропустил установленный срок, позволил ультиматуму ускользнуть, то лицо - авторитет - было потеряно, и его никогда нельзя было восстановить.

"Это честный обмен, Сальваторе. Ты подвигай своим пистолетом, сдвинь его немного, а я посмотрю на часы. Послушай, друг, все, что я здесь делаю, это помогаю."

Он закричал. Он услышал свой собственный голос, отделенный от него, как будто это был другой человек, который выл в ночи, кошачий вопль. "Где она? Где ее заявление? Где опровержение? Ответь мне."

Нежный голос был таким рассудительным, и маленькие плечи беспомощно пожали плечами, а руки показали это. "Решение такого рода намного выше моего уровня, Сальваторе. Никто мне ничего не говорит. Придурки, которые принимают такого рода решения, они бы давно отправились домой. Такие люди, как мы, остались без постели, без еды, без воды и без чертовых сигарет, и от них не будет никакого решения, пока не наступит утро. Сальваторе, для тебя, для меня и для Эдди будет лучше, если мы разберемся с этим сами, и я смогу пойти домой, и Эдди сможет, и ты можешь пойти немного поспать."

Этот голос был как мед, сладкий, приторный и приносящий удовлетворение, и он знал, что срок ультиматума истек, и его нельзя было вернуть... Если он убил мальчика, то он сам был мертв, и он мог видеть свет, отраженный от объектива прицела. Он не мог выбросить это из головы: хотел ли он умереть?

Он взвел курок пистолета, металл заскрежетал по металлу, и звук эхом разнесся по бетону дорожки и просочился через стиральные линии, и молоток вернулся. У него не было ненависти к мальчику. У него не было любви к Габриэлле Борелли или верности Паскуале Борелли, который создал его. Ему нравилось уважение, которое к нему проявляли. На его лице медленно заиграла улыбка, но в животе урчало, в горле пересохло, и ему ужасно хотелось курить, и его палец напрягся на спусковом крючке, надавил на него.

Циферблат часов был у него перед ртом, и это выглядело так, как будто Лукас рассматривал время, которое они показывали, и испытывал трудности при таком освещении. Он пробормотал, едва шевеля губами: "Не стреляйте. Не отвечайте.

"Ты спрашивал меня о времени, Сальваторе, примерно пять минут третьего..."

Был произведен выстрел.

Лукас увидел вспышку и отдачу оружия, и увидел, как мальчик вздрогнул, съежился, осел, но его удержали за руку и ремень. Крови не было.

Он знал, что если прозвучит второй выстрел, то это будет смертельный выстрел.

Что за гребаный образ жизни, какая, блядь, ужасная работа... Однажды он стоял в углу зала заседаний совета безопасности наземных сил, на следующий день вернулся из Багдада и вышел оттуда с освобожденным заложником, а Дак угостил директоров праздничными напитками - Лукаса бы там не было, если бы не задержки в Хитроу со стороны носильщиков багажа. Он был трезв, а его работодатели - нет. Один процитировал, продекламировал речь Шекспира: "Их король Гарри накануне битвы". "И джентльмены в Англии , которые сейчас в постели, будут считать себя проклятыми за то , что их здесь не было..."Нет, если бы "здесь" была деревня с глинобитными стенами за городской агломерацией Баакуба. Аналогично, нет, если бы "здесь" было вонючим, грязным, заваленным песком проходом на третьем уровне Паруса. Чушь собачья... И любой здравомыслящий человек, ценящий здравомыслие, должен был быть "сейчас в постели". Но это было то, что сделал Лукас, и это было все, что он знал. Он выскользнул из зала заседаний и сомневался, что кто-либо из них заметил, что он, причина их торжества, ушел от них. Часы снова были у него перед носом.

"Следующий раз будет по-настоящему. Обычно я не такой уж охотник за славой, но, думаю, пришло время пойти и немного прогуляться."

В его наушнике не было ответа. Он этого не ожидал. Это было второстепенное шоу. Это был фильм категории B. Главным событием была мисс Иммаколата и ее донос, а мальчик был оценен как второстепенный. Он мог делать то, что ему чертовски нравилось.

Он крикнул вперед: "Я думаю, что получил это сообщение, Сальваторе. Ты должен доверять мне. Я здесь, чтобы помочь, и лучше всего для всех нас - если я должен помочь - чтобы вы оказали мне доверие. Наблюдай за мной."

Лукас встал. Он видел так много мужчин, женщин и детей с ножом, приставленным к их горлу, или с прикрепленной к телу взрывчаткой, или с пистолетом, приставленным к мягкой коже в задней части уха. Он видел немой ужас на лицах старых и молодых, и иногда он был далеко от них, связанный только камерой с замкнутым контуром или бинокулярным зрением, и несколько раз он был близко, и они видели его, и тогда бремя было чертовски почти невыносимым из-за зависимости от него, сфокусированной в их глазах, как будто он был последним шансом. Возможно, большинство из этих людей - умных или глупых, искушенных в жизни или невинных - были материалом для побочных шоу или подпольных фильмов. Некоторых он потерял, и у них были полминуты славы, посмертно. Некоторых он помог спасти, и они, возможно, просто обеспечили себе целых пятнадцать минут в центре внимания. Только идиот без жизни, без представления о нормальной работе, без кровати оказался бы там, когда миновала полночь, и следующая пуля вызвала кровь, и он почувствовал ночной холод в коленях. О чем Кастролами не спросил: будет ли он когда-нибудь, за все эти годы, забывал основы, которые поддерживали успех, терял озорство и азарт, и когда-нибудь просто - так просто - чертовски скучал, был там и видел это? Незаданные вопросы - это те, на которые не нужны ответы. Он напрягся - так чертовски устал... Не так много времени осталось для ее разрешения. Жители Шарлотта поднимались в горы и совершали пешие походы по выходным, в праздничные дни и во время летних каникул. Они заняли каюты, и в последнее утро был перерыв, когда каюту пришлось освободить, а они ушли, забытые, никаких следов от них не осталось. Лукас думал, что по в пять, перед рассветом, они покинут третий уровень, выйдут из "Паруса" и уедут по дороге из Скампии. Он высоко оценил соглашение, заключенное через третьи стороны между Castrolami и местным крупным игроком. С первыми лучами солнца команда ROS уйдет, а дилеры вернутся, и Сальваторе будет либо в наручниках, либо мертв, а Эдди Дикон либо в мешке для трупов, либо разгуливает на свободе. Это был небольшой промежуток времени, но более чем достаточный для Лукаса, чтобы выкарабкаться. Что его беспокоило, на этот раз он заботился о цели, которая была дерьмовой. Не проявлял беспокойства и эмоций, за исключением... Видел лицо и страх, видел волосы и дуло пистолета, видел глаза и синяки, губы и опухоль, щеки и порезы.

Он повторил это снова, вежливо, как будто разговаривал с другом, которому доверяет. "Просто наблюдай за мной, Сальваторе. Наблюдай за мной очень внимательно."

Он наклонился и развязал узлы на шнурках, затем скинул кроссовки и носком ботинка сдвинул их в сторону. Затем он снова наклонился и стянул носки. Он не мог вспомнить, как долго он их носил, и понюхал их. Он бросил их на кроссовки и встал босиком.

"Как я и сказал, Сальваторе, продолжай наблюдать за мной".

Он сделал это как ладонное движение, просунул руку за ухо и извлек механизм, отлитый в форму и телесного цвета. Он не ожидал, что Кастролами шепнет ему на ухо, или хотел этого, и он восхищался следователем за то, что тот не обременял его вопросами, колебаниями. Ладонь опустилась в карман легкой ветровки, затем Лукас сбросил пальто и бросил его в кучу. Он никогда раньше не выступал в стриптизе, но усталость снедала его, и он попытался подтолкнуть дело к этому - форсировать его. Его рубашка была следующей, расстегнутой, снятой, выброшенной.

"Наблюдай за мной, Сальваторе, наблюдай за мной все время и доверяй мне. Я здесь, чтобы помочь Эдди и помочь тебе."

Он все делал медленно, ничего внезапного. Его руки потянулись к поясу и расстегнули пряжку. Он не был застенчивым, никогда им не был. Почти, из-за того, как работал его разум, он разделял муки неуверенности в себе, причиненные наемному убийце. В разговоре на семинаре это было "самоубийство при содействии полиции", но в любой столовой Парижа, Берлина, Нью-Йорка или Лондона это было "самоубийство полицейского". Это был простой способ, исключивший принятие решений из уравнения, позволив кому-то другому делать грязные вещи. Не нужно было взбираться на парапет широкопролетного моста или подниматься по лестнице крана и чувствовать ветер раскачивал его, когда он поднимался выше, и ему не пришлось беспокоиться о том, достаточно ли таблеток во флаконе, и он пришел в себя, живой и с растительными мозгами. И это проще, чем направить огнестрельное оружие на себя, ощущая уродство ствола во рту и предусмотрительность в крыше над миндалинами. Все о неуверенности в себе, и все об эгоизме ублюдка, который думал только о себе; и уж точно не думал о бедном парне, полицейском стрелке, который застрелил его, а затем отправился к психологу-травматологу. Это было чертовски ужасное место и чертовски ужасная работа - и Лукас всегда говорил, что будет драться голыми кулаками с любым мужчиной, который попытается отобрать это у него. Он застегнул молнию на своих брюках, позволил им упасть и сбросил их, носком босой ноги отодвинул их в сторону и засунул вместе с кучей.

"Просто продолжай наблюдать за мной, Сальваторе, и знай, что ты можешь доверять мне. Все будет хорошо. Ты и я, мы собираемся во всем разобраться."

Он снял свою нижнюю рубашку.

Не самое приятное зрелище, подумал он.

Черт возьми, почти двадцать лет назад медик из программы вербовки Бюро увидел эту грудь, вогнутую часть между костями, прорастающие тонкие руки, и подвел его. Ему сказали впоследствии, когда все остальное прошло хорошо, что он представил, рядом с naked, плохой пример юношеской мужественности, и это не улучшилось за два десятилетия. Он отбросил в сторону нижнюю рубашку. Мог бы убить тогда за сигарету, а мог бы убить и за душ, долгий и горячий, с мылом. Ему не пристало дрожать, и он этого не сделал. Они наблюдали за ним, как и должны были. Не думал, что встреча с ним принесет мальчику слишком много утешения. Не думал, что взгляд на него с двадцати шагов вызовет у Сальваторе слишком много подозрений и беспокойства. Их взгляды, две пары, не отрывались от него.

Он услышал, как рядом с ним открылась дверь. Он сказал, мысленно прокричал это: "Трахни меня, мне это нужно?" Я в аду? Он повернул голову, но не полностью, а использовал периферию своего зрения. В дверном проеме стояла пожилая женщина, и на руках у нее был чертов кот. Она пристально посмотрела на Лукаса и толкнула кота на землю. Он взвыл, и она сильно пнула его узловатой ногой, которая была наполовину в тапочке, наполовину из нее, и кот полетел за ним. Дверь захлопнулась, и был задвинут засов. Тишина. Он подумал, что пожилая женщина либо отказалась переезжать, либо была слишком глуха, чтобы знать об эвакуации, кошка хотела пописать или какать и разбудила ее. Конец истории. Я был близок, поверь мне, Боже, к чертовой коронарной болезни. Не делай этого со мной снова, пожалуйста. Он поднял руку, почесал над ухом и мог сказать своему циферблату: "Я не собираюсь облегчать задачу дерьму. Мы хотим, чтобы он сгнил."

На нем были темно-синие боксерские шорты. Они знавали лучшие дни, и цвет выцвел из насыщенного в тусклый, резинка на талии потеряла застежку, и шорты обвисли на животе.

Ствол пистолета не двигался, он был в волосах мальчика.

"Я не выношу криков, Сальваторе, поэтому я подхожу немного ближе. Есть деликатные темы для разговора, и я не хочу, чтобы мир знал, в чем заключается наш бизнес."

На коже Лукаса были замечательные мурашки. Не должен дрожать. Не должен показывать страх. Все это блеф. Он сделал первый шаг вперед. Все это блеф, и непрозрачный туман окутал реальность. Если бы туман рассеялся, блеф был бы раскрыт, он был бы мертв, и мальчик был бы мертв, и Сальваторе добился бы своей поездки на автобусе к ангелам. Улыбка была хорошей. Это был редкий талант: улыбка Лукаса никогда не выглядела так, как будто она была приклеена к его лицу, и она была спокойной, безмолвной и настолько искренней, насколько это было возможно. Он был на четвертой и пятой ступеньках, растягивая их.

"Я не представляю для тебя опасности, Сальваторе, я друг, и я пришел предложить помощь. Поверь мне."

Он не знал, насколько из того, что он сказал, было понято, и был не в состоянии оценить понимание итальянцем его сообщения. Лукас считал, что его манера держаться важнее всего на свете. Его нагота и отсутствие телосложения доказывали, что он никому и ничему не угрожал. Он услышал позади себя тихий, но сдавленный вой и подумал, не уткнулась ли чертова кошка мордой в ствол винтовки, и не ударили ли животное тыльной стороной ладони. Сделал десять шагов, затем двенадцать. Глаза Сальваторе казались шире, нижняя губа отвисла, а челюсть задрожала. У него не было голоса. Лукасу показалось, что он попытался заговорить и не смог.

Отличный способ провести ночь. Чертовски хорошо, что он посмотрел вниз, потому что на бетонной дорожке было стекло от шприца и дерьмо собаки, а не кошки. Адское место, чтобы быть... Он сохранил улыбку на лице. Инструктор по подготовке специалистов по реагированию на критические инциденты сказал, что это лучшая улыбка, с которой он сталкивался, и спросил, почему ее нельзя перенести из сценариев ролевых игр в столовую, когда они едят вместе. Это был акт, в котором не было правды. Пройдено пятнадцать шагов, затем шестнадцать. Всегда улыбайся. Мальчик смотрел на него, как на мессию.

"У тебя есть мое слово, Сальваторе, и мое слово - это моя связь, что ты можешь доверять мне, и таким образом никто не пострадает, и мы сможем вернуться домой, и ты получишь нормальную кровать, немного сна и еду. Над чем я работаю, Сальваторе, так это над тем, чтобы каждый из нас был победителем. Ты знаешь, что такое победа. Ты выигрываешь, потому что ты умен, Сальваторе. Я могу это видеть. Ты большой человек и умный, победитель."

Он мог видеть больше лица мальчика, чем капюшона. Не следовало позволять личным чувствам вторгаться в работу - было сделано, и Лукас расценил это как провал. Небольшой, но неудачи нарастали. Слишком много мелких, и их веса было достаточно для катастрофы. Катастрофой был выстрел из пистолета, брызнувшая кровь, раздробленная кость... У мальчика было хорошее лицо. Штурмовые группы, участники переговоров и координаторы - все хотели верить, что цель для спасения стоила того, чтобы ее спасали, имела неоценимую ценность. В половине случаев после спасения обнаруживал, что они подонки, бесполезные - некоторые были слишком чертовски высокомерны, чтобы выразить благодарность, не то чтобы Лукас хотел благодарности. Хотел, чтобы работа была выполнена хорошо. Пересчитал их, сделал двадцать один шаг, оказался на одном уровне с дверным проемом. Это было доброе лицо и испуганное лицо.

"Я ценю, что ты подпустил меня поближе, Сальваторе. Идиот не стал бы, но ты умный парень. Могу я называть тебя "другом"? Я бы хотел."

Он не был уверен. Лукас стоял в центре дорожки. Парень и Сальваторе, обнявшись, как одно целое, стояли в дверном проеме. Пистолет не отодвинулся от затылка мальчика, и он увидел, что тот оставался взведенным, палец внутри предохранителя покоился на спусковой планке.

"Я хочу поговорить с тобой, услышать тебя, и таким образом я смогу наилучшим образом быть твоим другом, и я смогу тебе помочь".

Он еще не был уверен, что капюшон не выстрелит. Неточные науки - мог ли, когда, почему боевик нажать на чертов курок. Одна из многих наук, для которой не могло быть учебников, только фундамент опыта, заключалась в том, чтобы проникнуть в разум скрывающегося боевика и предугадать, хочет ли он оказаться в теплой, вычищенной камере или жаждет поездки в один конец в Вальхаллу. Лукас не знал.

Он слегка приподнял брови, обращаясь к Сальваторе. "Я сомневаюсь, что он что-то значит для тебя, этот Эдди, вообще что-нибудь. Для меня это ничего не значит. Не такой умный, как ты, друг, не победитель. Очень много значит для его родителей. Довольно обычные люди, и именно поэтому я сказал, что попытаюсь помочь. Они тоже не победители - не такие, как ты."

Он положил руки на бедра, как будто стоял в баре, разговаривая с человеком, которого знал и уважал, и послал большое и ясное сообщение, и говорил уверенно.

"Он - это Эдди - не знает, что сука - женщина, которую он пришел найти, - не была готова и пальцем пошевелить ради него. Я не должен был тебе этого говорить... Ей было на него наплевать - она могла бы посылать сигналы, могла бы открыть каналы. Она не передумает. Ты мог бы отослать ей его кусочки обратно или целиком выбросить у нее на пороге, и она бы не изменилась. Единственное слово для нее - "сука", но он, то есть Эдди, узнал об этом только за последние три дня, неважно. Причинение боли ему, Сальваторе, не изменит ее, не изменит жесткую сучку... Это как раз то, о чем я думаю."

Они были в дверях. С того места, где он стоял, он не мог дотронуться до мальчика. Ему пришлось бы сделать пару шагов, чтобы оказаться достаточно близко, затем он мог бы взъерошить волосы мальчика, ущипнуть его за щеку или похлопать по плечу для поощрения, но он еще не убедил себя, что капюшон не выстрелит. В таких ситуациях все происходило так чертовски быстро - было так чертовски непредсказуемо.

Он думал, что по меньшей мере пять винтовок были нацелены на маленькую часть тела Сальваторе, выступающую из ниши дверного проема. Недостаточно, чтобы дать стрелкам прицелиться и заставить их выстрелить, и пистолет остался у шеи мальчика. Достаточно было бы одного слова или короткого предложения, одного движения или жеста, которые могли бы все изменить, и пистолет мог бы переместиться и мог бы выстрелить. Лукас не знал. Он стоял, почти голый и замерзший, борясь с желанием задрожать, и не мог знать, выиграет ли то, что он сказал или сделал, или проиграет. Губы зашевелились. Он напрягся, чтобы расслышать.

"Они никогда не возьмут меня..."

Они все так говорят, друг, мысленно пробормотал он и сохранил улыбку. И я не знаю, верю ли я тебе. Должен выяснить, не так ли? Улыбка не сходила с его лица.

*

"Они никогда не возьмут меня в плен". Его голос, казалось, рычал из глубины его горла. Дыхание со свистом коснулось затылка Эдди.

Он не знал, была ли улыбка в шести или семи футах от него настоящей или выдуманной.

"Не я, не заключенный. Один шаг, и я стреляю."

Эдди чувствовал себя зрителем. Рука мужчины крепко обнимала его, и пальцы мужчины были твердыми в складках его футболки, и кости мужчины упирались в его ягодицы, грудь в его спину, голова в его собственную. Зритель, вуайерист, наблюдатель. Он не мог понять бессвязный лепет мужчины, дыхание на его шее и сопровождающую его мокрую слюну.

"Я убиваю его. Еще один шаг ближе - и он мертв."

Эдди показалось, что мужчина почти расплакался и был на грани истерики. И он также был зрителем, когда смотрел в спокойное лицо Лукаса. Он мог видеть каждый волосок на его голове и лице, отросшую щетину, то, что было у него в ушах и ноздрях, завитые волосы на груди и у основания живота, заметные из-за спущенных боксерских трусов.

"Я стреляю в него. Ты мне не веришь? Ты будешь."

Кожа была повреждена силой, с которой дуло пистолета прижималось к его шее, и Эдди мог чувствовать влагу там. Лукас не пошевелился, не подался ни назад, ни вперед, и его руки все еще были на бедрах. Они не были согнуты, и, казалось, в позе не было стратегии обмана. Лукас, как верил Эдди, контролировал ситуацию.

"Ты веришь мне, когда я стреляю в него. Ни на шаг."

Он чувствовал, что ему дается утешение. Этот человек, Лукас, излучал компетентность и опыт. Ему не нужно было говорить. У него было спокойствие родителя, когда малыш бушует, он знает, что ребенок успокоится. В школе у него был старый учитель английского языка в шестом классе, проработавший сорок лет, а новый директор, вдвое моложе его, разрушил идеи ветерана: "Опыт часто затуманивает суждения, лучше без него". Ученики считали это чушью собачьей. Эдди ценил опыт. Очень ценил, когда это было в улыбке человека, который скрывал любые следы страха. Жалкий маленький попрошайка. В нем нет силы, нет мускулов, ноги тонкие, руки почти истощенные, и этот ожог на нижней губе, который остался от выкуривания сигарет до фильтра. Казалось, не представлял никакой угрозы.

"Говорю вам, вы мне верите, я буду стрелять".

"Во что я верю, друг - я хочу называть тебя так, хорошо? Я верю, друг, что ты большой человек, умный человек. Слишком большой и слишком умный для несчастного случая. Я думаю, друг, ты причиняешь Эдди боль стволом. Можем ли мы что-нибудь с этим сделать? Не причиняй ему вреда... Это хорошо."

Эдди знал, что ствол меньше давил на его шею. Это больше не раздражало. В нем был отступ, но было использовано меньше силы.

"Это хорошо, друг, и это великодушно. Я ценю это. Мы должны найти выход из этого."

"Я стреляю. У меня нет страха."

"У тебя нет страха, конечно, у тебя его нет. Страх - это для маленьких парней. Он, Эдди, способен наложить в штаны, но он не большой парень."

"Ты не подходишь ближе".

"Я не двигаюсь".

Возможно, руку Сальваторе свело судорогой - возможно, это была ирония, кровавое великодушие - но пистолет снова дернулся, незаметно, но давление еще больше ослабло. Эдди не двигался, он был одним из тех парней с разрисованными лицами и в мантиях, которые принимают позы статуй на туристических объектах. Он понял, что Лукас тоже переместился, придвинулся ближе. Эдди знал это, потому что он мог сопоставить подоконник через дорожку с углом правого локтя Лукаса, и подоконник был меньше виден, а большая чешуйка краски была скрыта рукой. Эдди знал, стоя и удерживаемый прямо, с пистолетом под кожей и тихими звуками в ушах от выстрелов, когда все царапины и хлопья краски были на окне напротив. Он мог бы быть на полный шаг ближе - мог бы уложить его, в любом случае, чертовски близко, выпадом, на расстоянии касания. Эдди считал, что Лукас знает, что делает, и в нем росло чувство комфорта.

"Ты не двигаешься".

"Я не двигаюсь... Что меня волнует, друг, так это то, как мы выпутаемся из этого, пока не произошел несчастный случай."

"Они меня не берут".

"Не капитуляция, нет... Не выставлялся напоказ, как какой-то чертов шимпанзе в клетке зоопарка. Абсолютно нет."

"Ты называешь меня шимпанзе? А ты? Скимпанзе, шимпанзе, не может стрелять. Я могу. Я не захвачен."

"Как насчет того, друг, чтобы ты попробовал стрелять? Попробуй. Не Эдди, не стоящий затрат на пулю. Ты пытаешься застрелить меня. Ты ставишь джем и..."

"Что такое "джем"?"

"Это "блок". Неисправность, не стреляет, но ты пытался... Умный парень, ты разбираешься в оружии. В боеприпасах могла быть грязь, грязь в пистолете с наростом кордита в стволе, грязь в магазинном механизме. Это может быть поломка стержня экстрактора. Автоматический возврат может дать сбой. По многим причинам это может блокировать и заедать ... слово передается."

"Я не позволю себя похитить".

"Да, да..." Эдди показалось тогда, что он услышал первые нотки нетерпения. Как будто это была хорошая игра и интересный опыт, и все шло своим чередом, и был первый приступ скуки, и немного уверенности покинуло его. "Что важно, так это твой престиж и достоинство, друг. Ты пытался. Ты не сдался. Ты сдержал свое слово. Просто эта чертова машина, пистолет, набор подвели тебя. Это сообщение распространяется повсюду. Никто не может сказать, что Сальваторе, большой и умный человек, выдохся. Не он. Это пистолет подвел. Есть еще кое-что."

Эдди мог наблюдать за глазами Лукаса. Каждая черта его тела была ничем не примечательной, низкорослой, лишенной авторитета, за исключением глаз. Было меньше видно из окна, и расстояние между Лукасом и ними двумя сократилось, и это был бы всего лишь короткий выпад для касания. Глаза были необыкновенными. Они были прикованы к мужчине, который прижимался своим телом к Эдди. У них было качество удерживать и гипнотизировать. Эдди не думал, что он сам проявлял интерес к Лукасу, только Сальваторе - друг. Он не знал, чем это закончится, но знал, что это будет очень скоро. Минута или две минуты. Его утешение пошатнулось, потому что он думал, что распознал нетерпение.

"Другая вещь... Вы получите хорошего адвоката. Ты умен, у тебя есть ресурсы, и у тебя есть человек сверху, который будет тебя защищать. Вы разбираете дело обвинения на части: это несложно, потому что они всегда второсортны. Может быть, ты выйдешь на суде. Может быть, вы выйдете на свободу по апелляции. Это не продлится долго, взаперти. Покажи мне, Сальваторе, что ты большой парень и умный парень, и я уже знаю, что ты щедрый парень."

"Сделать что?"

"У всех нас есть немного еды. Нам всем нужно немного поспать. Это не случайность. Что скажешь, друг?"

Лукас снова пошевелился, мог бы дотронуться. Две яркие вспышки на земле и бетоне, которые привлекли взгляд Эдди. Две разряженные гильзы. Два выстрела и две выброшенные гильзы - никакого, блядь, замешательства, разыгранного или иного... Комфорт исчез, и он почувствовал, как напряжение снова нарастает, а его тело напряглось.

"Ты не слушал".

Конечно, я это сделал, друг. Я хорошо слушал. Слышал все, что ты сказал. Просто даю тебе хороший запасной выход и..."

"Ты не слушал".

Пистолет был на шее Эдди, исчез с его кожи. Это было прямо перед лицом Эдди, и рука, которая лежала у него на груди, была освобождена. Две руки на рукоятке пистолета. Эдди понял. Должно было занять больше времени ... Может быть, слишком устал, может быть, слишком голоден, может быть, просто смертельно устал от бандита с пистолетом, может быть, делал все это раньше и так много раз... увидел, как на лице Лукаса отразился шок, похожий на неверие.

Эдди услышал: "Боже, неужели я это сделал, не так ли?"

И затем пистолетный выстрел и кордитовая пыль ударили ему в лицо, и блестящий латунный патрон вылетел, упал, отскочил и покатился. Кровь брызнула на него мелкой струей, а сзади было еще больше. Он увидел, как слегка уродливые колени согнулись, затем дрогнули, затем рухнули, и увидел шок на лице, сохранившийся, словно масштаб ошибки и ее последствия были последней мыслью, которая... Он сделал что-то вроде прыжка. У Эдди не было свободных ног, чтобы нанести удар назад. Когда он вскочил, удерживаемый за пояс, он ударил пятками позади себя и почувствовал, что они бьют и причиняют боль, и он мог ударить руками, все это было сделано в один сумасшедший, неконтролируемый момент - его сжатые кулаки попали в живот.

Пистолет описал дугу, упал и загремел.

Они пошли ко дну. Он был под Сальваторе, и его голову держали, сжимали, а его лицо вдавливали в бетон... и они пришли. Его глаза были закрыты, крепко зажмурены - большего он не мог воспринять.

Кошмар поглотил его. Он был раздавлен. Вес, навалившийся на него, выдавил дыхание из его легких. Его голова была в крови. Он не мог двигаться, видеть или дышать. Раздавались голоса, приглушенные и нечеткие, и он не понимал, что кричали. Он почувствовал, что тонет, затем падает, затем теряется, и бездна сомкнулась над ним ... и груз был снят. Эдди осмелился открыть глаза.

Его проигнорировали.

Он лежал в размазанной полоске крови, которая теперь впиталась в пористую грязь бетона. Две фигуры, огромные, в жилетах поверх черных комбинезонов, с огнестрельным оружием за плечами, по очереди обрабатывали грудь человека, который называл себя Лукасом. Они били в грудь и не останавливались до тех пор, пока дверь позади него, где его держали, не была выбита плашмя, а затем использована в качестве носилок. Еще двое из них схватили его. Лукаса подняли на дверь и унесли. Эдди не знал, была ли это скука или нетерпение, или просто дерьмовое везение, которое подвело Лукаса.

Он не повернул головы. За тем местом, где был Лукас, Сальваторе лежал на животе, его руки были сцеплены за спиной и связаны галстуками. Еще один из них в черном комбинезоне и масках стоял над Сальваторе и держал грязный ботинок поперек его шеи, и Эдди знал, что он жив, потому что грудь вздымалась и раздавались тихие вскрики боли, когда ботинок сдвигали или давили сильнее. Эдди был рад, что выжил. Он думал, что жить - это худшее, более суровое наказание, чем быть застреленным доверенным лицом.

В последний раз они приходили к нему.

Над ним возвышался крупный мужчина, одетый в костюм, который теперь был разорван на коленях и локтях и был испачкан бетонной пылью; яркий галстук был ослаблен на шее и пуговица воротника расстегнута, волосы его были в беспорядке, а на рубашке и пиджаке виднелась кровь. Эдди мог ошибаться, но ему показалось, что он увидел влажный блеск в глазах мужчины. Нож с коротким лезвием был использован, чтобы разрезать путы на его лодыжках и запястьях.

Он был перевербован.

Мужчина в костюме отступил назад. Другой, которого они называли Трактор, склонился над ним и ощупал его лицо пальцами в рукавицах, затем поднял каждую из его рук и согнул их, сделал то же самое с его ногами. На каждой части его тела, к которой прикасались руки, были порезы, ссадины и кровоподтеки, но он не вскрикнул. Трактор встал и попятился, как будто у него больше не было интереса. Другой, и его звали Инженером, встал над Эдди и протянул руку вниз.

Эдди взял руку, кулак сомкнулся на его запястье, и его подняло.

Иск привел... За ним последовал трактор, затем их заключенный с окружившими его людьми. Эдди шел по пятам, а тот, кого они называли Подрывником, шел за ним. Кот, которого выгнали, поскребся в дверь, но его не впустили. Они проходили мимо разгромленной квартиры, в которую он вбежал, и он увидел обломки и не спросил о человеке, который открыл свой дом беглецу. Они прошли через две запертые калитки, одну открытую, другую разрушенную, и спустились на три лестничных пролета.

У главного входа в квартал была толпа.

Над ним не насмехались и не толкали. На него уставились. Черные комбинезоны сомкнулись вокруг своего пленника и подтолкнули его к транспорту, но толпа не толкалась и не напирала. Эдди думал, что они хотели либо лечь в свои кровати, либо вернуться к своей работе и ремеслу. Он приехал в далекое место, и он не знал их, а они не знали его, поэтому он не поздоровался с ними и не поблагодарил.

Костюм стоял у двери микроавтобуса. Заключенный уже был внутри. Костюм ждал его.

Эдди подошел к двери.

В иске говорилось: "Я знал его меньше недели. Он был лучшим... Кто ты такой? Стоишь ли ты жизни лучшего? Но вы не подумали об этом..."

Он забрался внутрь. Его прогнали.

20

Было еще темно, когда они вышли из больницы, огромной пещеры здания на окраине района Скампия. Секция "Пронто соккорсо" была самым мрачным местом, которое Эдди знал, и его оставили с двумя черными комбинезонами на пластиковом сиденье в коридоре, и мир прошел мимо него - избитые шлюхи, наркоманки с передозировкой, жертвы с ножевыми ранениями, осложненные беременности. Он знал, что это формальность, но сидел неподвижно, и пришла медсестра с миской и полотенцем, промыла раны на его лице и умело зашила губы, и ему наложили швы под правым глазом. Он не упомянул о боли в своей грудной клетке, посчитав это неуважением к травмам Лукаса. Вскоре после того, как прибыл американский консул в окружении фаланги охраны, Кастролами вышел из-за вращающихся дверей. Когда они вошли, было очевидно, что травмы были смертельными, что Лукас мертв, но Эдди предположил, что им необходимо пройти процедуры реанимации и потерпеть неудачу. Кастролами - костюм назвал свое имя в микроавтобусе коротким рыком и не протянул руку для приветствия - подошел к нему в том широком коридоре за пределами отделения неотложной помощи и щелкнул пальцами, жестом призывая Эдди следовать за ним, и продолжил идти. Возможно, он был проклятым псом.

Они не воспользовались микроавтобусом. Между Кастролами были объятия и поцелуи в щеку, и одного звали Трактор, другого - Инженер, а третьего - Бомбардировщик, и тот, у кого была снайперская винтовка - без чехла - в шутку пожаловался, что ему не дали возможности выстрелить. Эдди понял тогда, что заключенный исчез, его перевели бы в другой вагон и увезли. Рядом с микроавтобусом находился салон с надписью "карабинеры", с водителем в форме и сопровождающими, двигатель работал на холостом ходу. Его посадили на заднее сиденье, и Кастролами тяжело опустился рядом с ним.

Они покинули больницу, где теперь должны были отвезти тело к зданию морга.

Не о чем много говорить. Он был лучшим... Кто ты такой? Стоишь ли ты жизни лучшего? От него не исходило никакого тепла, ничего, что могло бы смягчить беспорядочную сумятицу в его голове. Он предположил, что к этому времени в Англию, в уголок Уилтшира, в бунгало в переулке, должен был быть сделан телефонный звонок, и что в ответ на настойчивый звонок зажегся свет, и что его родители сейчас сидели на своей кровати в ночных рубашках, в шоке и облегчении - его мать, возможно, пошла приготовить две кружки какао. Он не мог решиться позвонить сам - пришлось бы, но позже. Они сидели молча и смотрели в разные окна.

Свет рос, приближался медленно.

Он не спрашивал, куда они пошли, почему. Кто ты такой? Не был готов попытаться ответить, и кровь "лучшего" запеклась на его футболке и джинсах. Они не поехали в сторону города, а отъехали от него, и первый свет, мягкое золото, появился над далекими холмами.

Вдоль дороги не было ни красоты, ни величия.

Они проходили мимо домов и небольших ферм, выжженных садов, компактных фабричных блоков и ленточных разработок рекламных щитов. Он подумал об упорядоченной, ухоженной зелени деревни, где он провел свое детство; здесь царила анархия. Солнце поднялось немного выше, и первый проблеск сегмента, все еще золотого, появился над горизонтом холмов.

Кастролами достал из кармана старый блокнот в кожаном переплете с потертыми уголками и начал деловито писать. Это были бы его заметки по памяти для отчета о смерти "лучшего".

Эдди был, и он понимал это, незваным гостем, нежеланным.

Он не почувствовал гнева на это, но принял это и глубоко откинулся на сиденье, и машина быстро поехала по пустым дорогам. У него, конечно, не было часов, но если бы он наклонился вперед, то увидел приборную панель перед водителем и подумал, что они ехали чуть больше получаса.

Рядом с дорогой был знак, и водитель сбавил скорость, а сопровождающий изучил его карту, затем написал инструкции. Место называлось Нола.

Они прошли в самое сердце, мимо церкви размером с кафедральный собор. Низкое солнце уютно расположилось на башне, дорога была неровной, тротуары еще хуже, и очень немногие спешили на работу. Эдди подумал, что это место опустело, как будто ушла надежда.

Он не спросил, почему они пришли сюда, с какой целью.

Его никто не накормил, никто не предложил ему кофе, воды или пива. Он увидел еще церкви, и дорога привела их по периметру территории больницы. Затем они свернули с основного маршрута и направились по более узким, убогим улочкам.

Водитель остановился в нескольких метрах от главных ворот кладбища. Они были сделаны из тяжелого железа и закрыты; Эдди предположил, что они были заперты. Сбоку была дверь для пешеходов... Он мог бы сыграть жестко. Он мог бы сесть в машину и потребовать объяснений. Был мертв человек, "лучший" человек. Мужчина с впалой грудью, тонкими, как ножки стула, руками и коленями, в которых не было ничего красивого, был в морге. Он последовал за Кастролами из машины. Его провели.

За маленькими воротами расцвел первый свет. Мужчина загорелся, когда подметал сухие листья, и когда он увидел их, он сел на свою ведьмовскую метлу, и Кастролами, должно быть, задал вопрос глазами, потому что подметальщик указал направо и стал наблюдать за ними.

На постаменте стояла статуэтка девушки в натуральную величину с единственной розой, вырезанной ее рукой. У нее отняли грусть юности, и ее имя, высеченное на каменной кладке, было Анджелабелла. Он прошел по аллеям маленьких часовен, все с цветущими искусственными цветами, в некоторых горели свечи и были выставлены фотографии давно умерших, когда они были живы и наслаждались здоровьем. Перед ним и Кастролами открылась огромная площадь для мертвых. Его считали ответственным за потерю "лучшего". Он ни о чем не спрашивал, был послушен.

Между бетонными дорожками были надгробия, больше цветов, больше свечей и больше фотографий сепии. В дальнем конце площади мертвых была стена с пятью ярусами запечатанных полок, каждая из которых была достаточно большой, чтобы вместить труп взрослого человека, и ее украшало больше цветов. Двое мужчин стояли на его фоне, и солнце освещало их лица.

Один из них помахал Кастролами, который ответил согласием и сменил курс.

Он увидел ее.

Она бы заметила реакцию двух мужчин, и она встала, приложив руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, низкого и набирающего силу.

Она не побежала к нему. Он следовал за Кастролами, не отставал от Кастролами.

Ему на ухо: "Она хотела этого. Лично я бы первым делом посадил тебя в самолет. Она хотела быть здесь, когда пришли новости о том, выжил ты или нет. Ее друг здесь, ее самый ценный друг. Ее подруга находится здесь из-за токсичного загрязнения того, что мы называем Треугольником смерти. Загрязнение происходит, в частности, семьей Борелли на протяжении многих лет. Вот почему она сотрудничала. Это в память о ее друге, дань уважения."

"Я был вторым после ее друга?"

"Ты был вторым, Эдди, после ее подруги. Ты не смог бы конкурировать... Смешно находиться здесь, но мы здесь. У тебя мало времени."

Ее руки не были приветственно протянуты. Они действовали за ее спиной. Свет на ее лице не шел ей на пользу, и у нее были мешки под глазами, морщинки у рта и озабоченная гримаса. Он подумал, что она одета неряшливо - простая серая юбка, блузка, которая казалась темнее, - ее волосы были растрепаны, и она не пользовалась помадой.

Кастролами отошел в сторону. Двое мужчин позади нее отодвинулись подальше.

Он был перед ней. Он был так же далек от нее и от выпуклости блузки, как был далек от Лукаса, когда думал, что "лучший" мужчина нетерпелив, возможно, скучал и выглядел достаточно уставшим, чтобы упасть. Это было лицо девушки, с которой он спал и смеялся, и... Он не был уверен, что знает ее, и опустил руки, а ее завел за спину.

"Ты выжил?"

Не время для банальностей или сарказма. "Да, я выжил".

"Ты ранен? У тебя есть раны."

Пожатие плечами, усмешка, от которой затянулись швы. "Я в порядке - как если бы я вошел в дверь".

"Я не смог вам помочь".

"Ты мог бы мне помочь. Ты решил не помогать мне."

"Это было нелегко".

"Ты сделал выбор". Эдди пристально посмотрел ей в глаза, удержал их.

"Ты понимаешь, какой у меня выбор?"

"Я понимаю, что моя жизнь имела второстепенное значение".

"Эдди, это так напыщенно. Не могли бы вы...?" Она отвела взгляд, прервав интенсивность контакта.

Он сказал: "Это как бы ставит меня на мое место - на второе место".

"Должны ли мы поговорить о том, что было, о прошлом?"

Он улыбнулся, ему почти удалось рассмеяться, и боль пронзила его ребра при мысли о том, что он позволит своей груди вздыматься. "В прошлом здесь - в этой чертовой стране, в Неаполе - были люди довольно выдающейся храбрости. Возглавляющий список, его звали Лукас, и он пытался спасти меня - он мое прошлое. На Виа Форчелла есть продавец рыбы, и он предупредил меня, прежде чем этот ублюдок вышвырнул меня, что было очень важно - он в моем прошлом. Мужчина в том квартале, когда я вырвался на свободу и бежал, а за мной гнались псы ада, он открыл мне дверь. Я не знаю, что случилось с ним или с продавцом рыбы, но Лукас умер, а я выжил и... О какой части прошлого ты хочешь поговорить?"

"Я повесила висячий замок на мост в Риме, а ключ выбросила в реку", - сказала Иммаколата. Солнце било ей в глаза, сильнее, чем раньше. Это заставило ее прищуриться и лишило ее большей привлекательности.

"Не понимаю, о чем ты говоришь. Я должен быть впечатлен? Что особенного в висячем замке на чертовом мосту?"

Она пожала плечами.

Эдди поморщился. "Смогу ли я увидеть висячий замок, значение которого от меня ускользает, у которого нет ключа?"

"Может быть".

"Когда это "может быть"? Когда-нибудь, когда-нибудь?"

"Возможно... Иди домой."

Он качнулся на пятках, и его кроссовка врезалась в гравийную крошку на аллее между надгробиями. Он шел быстро, и Кастролами пришлось ускорить шаг, чтобы догнать его. Теперь взошло солнце, высоко и ярко освещало его.

Кастролами сказал, что если бы они включили свет и сирену, то были бы в Каподичино как раз к первому вылету за день и успели бы купить новую рубашку.

Час спустя... Марко Кастролами надел костюм, который висел на вешалке в шкафу его рабочего кабинета, чистую рубашку и галстук, и он сопроводил Сальваторе, Il Pistole, от главного входа на площадь Данте. Мужчины из отдела ROS держали оружие заключенного - Трактор и бомбардировщик, - но их личности были скрыты масками-балаклавами с прорезями для глаз. Вспышки фотокамер ударили киллеру в лицо. Он вздрогнул и отвернулся, что создавало впечатление страха, который безвозвратно запечатлелся в цифровых воспоминаниях. Кастролами увидел репортера, которого узнал, энергичную молодую женщину, но не смог вспомнить ни ее имени, ни того, работала ли она на Cronaca или Mattino, или на агентство, и, проходя мимо нее, пробормотал: "Он всегда угрожал покончить с собой, лишь бы не подвергаться аресту. На самом деле, столкнувшись с огнестрельным оружием, он не выбрал самоубийство полицейского, а сдался без боя - вряд ли это конец героя." Обычно он не разговаривал с тем, кого обычно называл "стаей паразитов", но день был необычным.

Он высадил своего подопечного в аэропорту, как раз к первому лондонскому рейсу из Каподичино, формально пожал руку и хрипло пробормотал что-то о "удаче на будущее" и "лучше исключить Неаполь из любых планов будущих поездок", неловким жестом похлопал его по плечу, не упомянул о смерти Лукаса и увидел, как мальчика встретил его консул, который оформил билет, затем отвез его на поиски рубашки и оставил его.

Он годами не позволял себе фотографироваться для неаполитанских ежедневных газет, но это был необычный день. Когда наемный убийца был на пути к пожизненному заключению, он возвращался на пьяцца Данте, убирал со своего стола и буфета, а затем писал письмо своему начальству. Его личные вещи были бы в пластиковом пакете, и он оставил бы свое удостоверение личности на стойке регистрации и ускользнул. Без фанфар, без вечеринки... В тот вечер его не было в траттории Лучано, где ROS men должны были, наконец, отведать стейки из рыбы-меч. Он должен был уехать из Неаполя к концу дня.

Сальваторе увезли в сопровождении колонны сирен и огней по пути в Поджиореале. Чего достигли годы, проведенные Кастролами в городе великолепия и убожества, красоты и уродства, славы и позора? Он уехал бы на север, возможно, водил такси или работал в сырной лавке. Возможно, он чего-то достиг, возможно, нет - большего от него нельзя было требовать.

Днем позже... Мужчины из клана Миссо распространились по району Санита, через небольшие предприятия, где мадонны из резного дерева наблюдали за торговлей из-за ширм с зажженными свечами, и заходили в магазины и бары, которые находились под защитой и контролем семьи Борелли. И мужчины из клана Мацарелла пришли на виа Форчелла, виа Дуомо и виа Карбонара и свободно и безопасно гуляли по узким улочкам. Оружие было при себе и оставалось спрятанным. Помещения не были предназначены для взрыва бензина после наступления темноты. Это была плавная передача полномочий во всех областях это была вотчина Борелли - дедушки, сына и внуков. Большинство их пехотинцев приняли смирение и предложили себя новым хозяевам, а те немногие, кто в прошлом затевал драки с людьми из Миссо и Мацареллы, или обменивался оскорблениями, или спал с их женщинами, ушли ночью и к полудню, возможно, достигли южной Германии или западной Австрии, или средиземноморского побережья Франции... В Поджиореале Джованни оттеснили от очереди на обед, и Сильвио не осмеливался выйти из своей камеры, а Кармине сидел, дрожа, и ждал, когда его осмотрит врач, - а в Позилиппо Анна и Габриэлла были на том же прогулочном дворике, но не соизволили встретиться глазами. Они познали власть, и ее у них отняли, и они могли сосредоточиться только на своей ненависти к молодой женщине, которая их унизила, Иммаколате, которая разделяла их кровь.

Неделю спустя... Ему повезло, что его работа все еще была доступна, так сказал ему директор. Эдди был искренне благодарен. Он поблагодарил его.

За пределами учительской он выкурил сигарету с Лотти, и она - неизбежно - спросила его о любви всей его жизни, истории Джульетты, и он сказал что-то о том, что "просто не получилось", и ничего о том, что концепция справедливости больше, чем ценность его жизни. И ближе к концу совместного курения она посмотрела ему в лицо, где синяки были желтыми с лиловыми разводами, опухоль на губах все еще была заметна, а на царапинах образовались струпья, и нужно было снимать швы. Она спросила. Он сказал, что память немного притупилась: возможно, это была дверь, в которую он вошел, а затем, возможно, это была лестница, с которой он упал, во всяком случае, это то, что он сказал директору, и ему удалось рассмеяться.

Она допрашивала его. В Неаполе, когда он не входил в двери и не падал с лестницы, пил ли он кофе в Галерее Умберто I, построенной для возрождения города после эпидемии холеры 1884 года? Нет, он этого не делал. Бродил ли он по парадным залам Королевского дворца, построенного в 1651 году после полувековой работы? Нет, он упустил этот опыт. Обводил ли он в Капелле Сансеверо Христа под вуалью, работу скульптора восемнадцатого века Джузеппе Саммартино, которую многие считают элитным произведением искусства, размещенным в городе? Нет, он не был в состоянии. Был ли он в Сан-Лоренцо Маджоре, или на Пио Монте делла Мизерикордия, или в Джезу Нуово, или он был на руинах Помпеи, или он поднимался на край Везувия? Нет... нет... нет. "Не мое дело, Эдди, но что ты там делал? Ради Бога, Неаполь - одно из чудес света - неужели это просто прошло мимо тебя?"

Он пожал плечами. Она бы сочла его слабоумным и обывателем, а изгиб ее бровей, казалось, наводил на мысль, что ему было бы лучше в Милтон-Кинсе или Уэлвин-Гарден-Сити. Когда сигарета была докурена, и он растоптал ее, а она затоптала ее каблуком, она спросила: "Тот адрес, который мы вычислили, что там было?" Он сказал, что там была пара пожилых людей, бабушка и дедушка девушки, и он улыбнулся и, казалось, просто сказал ей, что тема закрыта. Никаких разговоров о Парусе, и о пистолете в шее, и о царапине, которую он оставил , и о выстрелах, и о человеке, который был "лучшим" убитым. Никаких военных историй.

В коридоре прозвенел звонок.

Он также не рассказал ей о кладбище с восходом солнца и о девушке, которая выглядела истощенной, бледной и почти сломленной, и была одета неряшливо, и которая говорила о висячем замке и... Он сказал Лотти, что было здорово вернуться в зону комфорта Агаты Кристи, и Пуаро, и Джейн Марпл, и Тела в библиотеке. Ну, ненадолго - благодарен за работу, но никто не должен ставить свою рубашку на то, что он не двигается дальше. Он думал, что Лотти не поверила ничему из того, что он ей сказал, но была слишком вежлива, чтобы расспрашивать его дальше.

Он пошел в свой класс. Конечно, те же стены и те же плакаты туристической Британии, те же столы и те же ученики, что всегда были в этот день недели в десять утра, и тот же стол, на котором он раскладывал свои заметки. Ничего не изменилось - за исключением личной пустоты, и он не знал, как и можно ли ее заполнить.

Месяц спустя... Они собрались на смотровой площадке в государственном парке Краудерс Маунтин. Это было к западу от Шарлотта, за Гастонией и вдоль шоссе 85, и было излюбленным местом для тех, кто искал хорошие условия для скалолазания. Там была семья и мужчина из нью-йоркского управления безопасности сухопутных войск, а еще один представлял Федеральное бюро расследований. Эти люди сдержались и позволили матери, жене и сыну Фостера Лукаса внести свою лепту в работу с маленькой шкатулкой из фанерного дерева. Это мог быть короткий опыт достоинства и уважения, но наземным силам пришлось рано осознал, что кровным родственникам было наплевать, как только было составлено завещание, по которому все мирское имущество переходило клинике, помогавшей военным ветеранам акклиматизироваться с их новыми протезами, и Бюро выдвинуло идею развеять прах в месте природного величия. Проблема была в том, что ветер был не тот. Сотрудник ФБР был отправлен в отставку в качестве агента, но его оставили в качестве внештатного сотрудника, которому платили за похороны тех, кто давно покинул Бюро, но требовал признания. "То, что я слышал, было выгорание: слишком много работы, пока это не дошло до уровня одержимости, и никаких хобби - Лукас не уделял себе времени ни на женщин, ни на гольф, ни даже на рыбалку с глазу на глаз. Был не так уж стар, но уровни работы и места, в которые его брали, вроде как сделали его поджарым." Жена сняла крышку с маленького гроба, поставляемого лондонским крематорием, и мать наклонила его, но чертов ветер был не тот. Представитель сухопутных войск сказал: "По нашей оценке, исходя из опросов тех, кто был ближе всего к нему, он проявил небрежность. Случается со случаями эмоционального выгорания." Добрую горсть пепла сдуло обратно на перила смотровой площадки застряли на брюках сына и вызвали едва сдерживаемое ругательство. Сотрудник Бюро ответил: "Его убили два фактора. Одной из них была та беспечность, которая возникает из-за того, что ты делал что-то так много раз, что это работает как часы, но другой была вовлеченность, эмоциональная вовлеченность. Мы говорим, что любая форма вовлеченности - это путь к провалу и хуже, чем "небрежность", но эмоциональная вовлеченность - это ямы. Это комбинация, которая его убила. Но я считаю, что "небрежный" был больше. Мать плеснула еще немного, и немного попало в глаз жене, и брызги попали на ее пальто.

Двое мужчин ушли, оставив их препираться по поводу ветра, грязного пальто и брюк, которые нужно было бы почистить, и соринки в глазу, и оба считали, что их работа выполнена... Это было действительно адское место с адским видом, и сотрудник сухопутных войск сказал, выуживая ключи от машины из кармана: "Он сочувствовал мальчику, которого пытался вытащить из тяжелого положения - это была не просто унылая рутина. Лукас был тем человеком, который нужен в такой передряге - трудным, неразговорчивым, лишенным социальных навыков, и настолько хорошим, насколько это возможно. Мальчику повезло, что он участвовал в этом деле."Семья закончила и отвернулась от платформы. Они оба помахали им и высказали свои добрые пожелания, которые не были приняты во внимание. Сотрудник Бюро сказал: "Мальчику действительно повезло, и, вероятно, он никогда не узнает, насколько повезло". Они расстались, поехали бы на своих арендованных машинах в аэропорт Шарлотт, и рейсы доставили бы их обратно в округ Колумбия и в Нью-Йорк, и ни один из них не смог бы представить здание Sail и дорожку, где висело белье, и маленького коротышку, обнаженного, если не считать боксеров.

Год спустя... Старший судья поблагодарил ее.

Она кивнула головой. Она встала. Она повернулась к проходу и двойным дверям. Прокурор сказал ей, что приговоры будут варьироваться от эргастоло, пожизненного заключения, для молодых людей, за исключением ее малолетнего брата, тридцати лет для ее матери, двадцати лет для адвоката, десяти лет для ее дедушки, который умрет в Поджореале, и восемнадцати месяцев в Позилиппо для ее бабушки.

В клетке на нее никто не смотрел. Ее мать и трое братьев, ее дедушка и бабушка, адвокат, который знал ее с младенчества на руках, и наемный убийца - все отвернулись, как будто этот скоординированный жест продемонстрировал их презрение к ней. Это были напрасные усилия. Она даже не взглянула на них. На предыдущих слушаниях оскорбления из клетки - особенно со стороны Джованни и Анны Борелли - разносились по всему залу суда, и на четвертый день ее пребывания в суде Винченцо подошел к передней части клетки и ядовито плюнул в нее, а ее мать заявила, что Иммаколата гнил бы в сущем аду, и много дней Сильвио плакал. Ее показания были завершены после месяца ежедневных показаний. Она отказалась от изношенной косметики и одевалась в безжизненные цвета для своих выступлений. В тот день, ее последний в суде, она была другой. Она вызвала почти собственническую ухмылку на лице Ореккья и подскакивание Росси, когда они забрали ее с конспиративной квартиры и рано утром отвезли во Дворец правосудия. Они, одни, были посвящены в трансформацию.

Росси и Ореккья отвели ее накануне вечером в бутик-салон на задней улице со стороны пьяцца деи Мартири, обращенной к морю. Аккаунт ее матери? Конечно, это было бы за счет ее матери. Кто бы ей отказал? Владелец столкнулся с расследованием со стороны Финансовой гвардии, которое было так легко организовать, если Иммаколате Борелли и ее сопровождающим было отказано... и счет все еще был открыт, потому что ее матери требовалось свежее нижнее белье и смена обычной одежды, что могло, по мнению суда, свидетельствовать о том, что женщину неправильно поняли и она невиновна. В тот день ее дочь повезли в суд в пуленепробиваемой и бронированной Lancia в шикарной, элегантной, стилизованной одежде. Ее жакет и юбка были из азиатского шелка, цвета морской волны и строгие, ее туфли были белыми на низком каблуке, ее блузка была кремовой и свободно висела. На ней не было украшений. Кроме того, накануне вечером жена охранника суда пришла на конспиративную квартиру, подстригла и уложила волосы. Она вскружила голову в суде всем, кроме членов ее семьи и ближайших доверенных лиц ее семьи. Это было так, как будто пойманная птица вырвалась из клетки.

Она спустилась по лестнице со двора, через охраняемые двойные двери в бетонную подземную пещеру, и ее отвели к Lancia.

Это было время там, у машины, на краткий миг, когда профессионализм Центральной службы охраны был заброшен, брошен на ветер. Ореккья взял ее руку и легонько поцеловал. Росси поцеловал ее в обе щеки, прохладными губами. Она знала их, знала об их семьях и их проблемах, их волнениях и моментах отчаяния. Они были, возможно, ее единственной семьей.

Она сидела сзади, окруженная темными окнами для уединения, и теперь приняла приглашение и не спрашивала о жилете, который лежал на сиденье рядом с ней. Ореккья отправился в это последнее путешествие октябрьским днем, когда на город обрушился небольшой дождь, а вершина горы была скрыта мрачными облаками. За туннелем дорога впереди была перекрыта полицейскими мотоциклами, и им разрешили свободно выехать на открытую дорогу. Она никогда больше не увидит город, знала это.

У выхода из аэропорта Росси положил свой пистолет-пулемет на колени, порылся в своем портфеле, достал ее авиабилет и передал его ей. Он тихо сказал, что самолет должен был вылететь пять минут назад, но был задержан для нее. Затем он дал ей новый паспорт, в котором было указано новое имя. Они были у дверей терминала вылета. Ореккья повернулся к ней лицом, затем постучал себя по макушке. Она поняла намек и сняла темные очки со своих волос, прикрыв ими глаза и верхнюю часть лица.

Росси сказал: "Они ожидают нас у выхода. Нас доставят прямо к самолету. Я с тобой, пока за тобой не закроется люк... Тебя встретят?"

"Я не знаю".

Ореккья нахмурился. "Ты сказал, что придешь?"

"Я сделал это с помощью текстового сообщения. Номер, который у него когда-то был. Каким рейсом, где мы должны поужинать. Я не знаю, есть ли у него другой мобильный... Я не звонил, возможно, опасаясь того, что мне могут сказать."

"Вы уверены в этом?" Росси потребовал от нее.

"Очень уверен - я не получил ответного сообщения, но я уверен... Я надеюсь, что найду его." Она сделала паузу, затем мягко сказала: "После того, что я с ним сделала, что еще - сейчас - я могу сделать? Я должен искать его - в аэропорту, в ресторане, которым мы пользовались, в баре, который ему нравился. Я обязан посмотреть на это ради него."

Ореккья нацарапал что-то на листе из своего блокнота, затем вырвал его. "Позвони мне и скажи, если ты нашел то, что искал".

Она улыбалась им и ценила их за преданность. "Ты получишь одно слово, фаттурато. По-английски это "оборот". Тогда вы будете знать, что я нашел его."

Ореккья изменился - стал профессионалом, охранником. "Ты не останавливаешься, ты следуешь за Алессандро, ты держишься рядом с ним. Прощайте, синьорина Иммаколата, с которой покончено. Прощай, кем бы ты ни стала, и сегодня ты прекрасна. Я надеюсь, что вы знакомы."

Дверь машины была открыта для нее.

Она хорошо ходила. Ворота закрылись за ней. Она не знала, будет ли он там. У нее был быстрый шаг, и она вспомнила парк, скамейку и молодого человека, и невинно заданный вопрос - и огромное зло, причиненное ему и другим, в далеком месте.

Крысиный бег

Джеральд Сеймур

Пролог

Жизнь Мэлаки Китчена текла своим чередом, и он не знал, в каком направлении, да и не заботился об этом.

Он резко выпрямился на пассажирском сиденье, застыв. По радио передавали пиратскую станцию, музыку, выбранную водителем, но голос гремел у него в ушах, и от него невозможно было избавиться.

"Это были твои ботинки. Я считал их ботинками для девочек.

Не поймите превратно. Я не из тех, кто подводит черту под людьми, теми, с кем следует обращаться наилучшим образом. То, что сделали твои ботинки, они вроде как заинтересовали меня. Я вижу все виды, и некоторые меня щекочут, а некоторые нет.'

Последнюю ночь Мэлаки проспал в ночлежке за большим навесом вокзала Ватерлоо, ему было плохо из-за кашля, стонов и храпа в общежитии. Домом на ту неделю были ряды забитых дозами кроватей, запах дезинфицирующего средства и вонь жареной пищи в столовой, вонь тел, звуки драк и громкие аргументы.

Каждое утро его и остальных после завтрака выгоняли на улицу, а остальные шаркали по тротуарам в сторону реки. Он сидел на ступеньках между тротуаром и закрытой дверью и весь день ждал, когда повернется замок, отодвинется засов и раздастся скрип петель, когда дверь распахнется.

"Расслабься, вот что я тебе говорю. Я увидел тебя, нашел тебя, и туфли бросились мне в глаза, и я подумал, что ты стоишь того, чтобы тебя подвезти. Я вижу отверженных, бродяг, наркоманов, употребляющих алкоголь и наркотики, вижу их постоянно, и у меня есть мнение, и я выношу суждение. Несколько раз, не часто, у меня в воде возникает ощущение, что мужчина стоит нескольких часов моего рабочего дня. Хочешь знать, что меня больше всего раздражает?

Что ж, я возьму на себя смелость рассказать вам. Когда я прилагаю усилия, а клиент этого не делает, это застревает у меня в носу и сильно чешется. Ты меня слышишь?

Боже, чувак, что от тебя требуется, чтобы говорить? Неужели ты не понимаешь, когда тебе помогают? Ты так низко упал?'

До хостела он был в картонном городе в подземных переходах перекрестка Элефант и Касл. Его собственным пространством была коробка, в которой был упакован двадцативосьмидюймовый широкоэкранный цветной телевизор, и другая, в которой стоял холодильник с морозильной камерой. Он просил милостыню днем и напивался ночью перед сном, завернувшись в одеяло человека, который не проснулся однажды утром, был мертв, когда мимо проехали первые пассажиры. Мэлаки пал так низко. Он стоял в очереди за супом; он избегал молодых полицейских, которые патрулировали ночью; он держался подальше от наркоманов. Несколько дней он ходил по мосту за станцией и смотрел вниз, на мутные водовороты реки, но у него не хватило смелости взобраться на стену. Если бы он это сделал, и его тонкие, лишенные плоти пальцы не смогли бы выдержать вес, это закончилось бы.

"Когда я увидел эти туфли, торчащие из-под твоего одеяла, наполовину прикрытые картоном, я сказал,

"Уверен, что, поскольку Бог ходит по этой земле, Айвенго Мэннерс, этому человеку можно протянуть руку помощи". Со мной, мой друг, у тебя есть один шанс, только один шанс. Ты проебал этот шанс и больше меня не увидишь. Много других, на которых я могу потратить свое время. Ты живешь под картоном, ты попрошайничаешь и пьешь, и твое будущее - это скорая помощь по утрам и свободное место в подземном переходе. Ты хочешь этого, ты можешь это получить, но начальник тюрьмы сказал мне, что с тех пор, как ты вошел в общежитие, от тебя не пахло выпивкой - но у меня все еще есть один шанс, только один. Я не могу сделать это за тебя.'

Все, что у него было, - это пустой оливково-зеленый рюкзак, который был набит старыми газетами, чтобы сделать подушку в подземном переходе, волокнистые жетоны, на которых были указаны его имя, номер, вероисповедание и группа крови, одежда на его спине и обувь. Все они были из давно минувших времен, но он цеплялся за них. На рюкзаке была уличная грязь, передние карманы порваны, а две застежки были сломаны. Жетоны были с базового обучения, которые он всегда прятал в кулаке, когда был в душе общежития, потому что они были доказательством того, кем и чем он был раньше. Одежда, теперь почти неузнаваемая, принадлежала гражданскому лицу, которое хорошо одевалось. Брюки были разорваны на коленях и покрыты грязью, а куртка была обтрепана на манжетах и локтях. Она была привязана к его груди бечевкой. Его пуловер распустился. Воротник его рубашки был частично оторван. Его носки были продырявлены на пальцах ног и пятках и были влажными после вчерашней ночной чистки в прачечной хостела. Его ботинками были броги. Шикарные, когда их купила ему мать перед тем, как он ушел на последнюю проводку, перед тем, как он упал. Когда его высадили там, куда его привело это путешествие, он подумал, что необычайно крупный социальный работник из Вест-Индии возьмет с собой жесткую щетку, ведро с мыльной водой и аэрозольный баллончик для чистки машины. От запаха, который никак не прокомментировали, ноздри мужчины свернулись.

"Если ты не хочешь общаться, это твоя проблема. Посмотри, есть ли мне дело. Это в твоих руках, хочешь ли ты выбраться из дерьма или хочешь снова в него упасть. Люди могут жалеть себя и считать, что мир поступил с ними неправильно, или они могут взять себя в руки. Это не значит, что я уверен в тебе. Удовлетворение от моей работы приходит нечасто - но я просто не знаю, дерьмовый ты, бесполезный или нет.'

Машина выехала из транспортного потока в узкий проход и припарковалась. Он знал дорогу и просил на ней милостыню.

Водитель поднял свой рюкзак и пошел по тротуару.

Мэлаки последовал за ним в благотворительный магазин. Он стоял в дверях, нервничая и сжимая руки вместе. Его игнорировали, за исключением случаев, когда оценивались размеры его груди, талии и внутренней поверхности ноги. Его не спросили, чего он хочет, и подшучивание между персоналом и социальным работником не касалось его. Одежда была из "домашних разрешений" или из "мертвых" - она была выбрана из-за тепла, потому что приближалась осень, и в воздухе пахло дождем. Две пары брюк, три рубашки, нижнее белье, носки, пальто в коричневую крапинку, которое мог бы носить сутулый старик, анорак, спортивная куртка и пара оттопыренных кроссовок были сложены на прилавке, оплачены, затем запихнуты в горловину рюкзака.

Они остановились у супермаркета. В корзину были брошены молоко, хлеб, маргарин, банка кофе, пакет чая в пакетиках и стопка охлажденных блюд на одного человека. Ему нечего было решать: еду выбирали за него, а также тряпки для вытирания пыли, зубную пасту, одноразовые бритвенные лезвия и крем для обуви.

Его погнали дальше.

Он увидел широкую улыбку, блеск зубов.

"О, не благодари меня, не утруждай себя. Не думай благодарить меня, потому что ты еще не знаешь, куда я тебя веду... На Уолворт-роуд есть мой знакомый полицейский, который говорит, что туда, куда я тебя везу, лучше не соваться, если ты не внутри боевого танка. Это то, что он говорит.'

Позади них был уличный рынок, который, как ему сказали, был притоном карманников, и маленький магазинчик на углу, который был ограблен двенадцать раз за последние двадцать четыре месяца, а затем показалось поместье.

"Добро пожаловать в Амершем. Архитектор по контракту вернулся через пять лет после того, как проект был закончен, обошел его и увидел, что он создал. Потом он поехал домой и объелся, вот что они говорят.

Добро пожаловать в Амершем. поместье.'

Бетонное здание, заметил его гид, которое было домом для одиннадцати тысяч душ, а теперь и для него, возвышалось за ветровым стеклом, над которым усердно трудились дворники. Он мог бы попросить своего водителя остановиться, мог бы вытолкнуть себя из машины, взять рюкзак и высыпать содержимое на заднее сиденье, мог бы уйти под усиливающийся дождь. Они вошли в лес кварталов, от которых ответвлялись высокие дорожки. На площадках для попрошаек, в подземном переходе и в общежитии хостела было цепкое чувство товарищества, и он знал, что если он приедет в поместье, то останется без этого комфорта.

Небольшие группы молодежи наблюдали. Пожилая женщина поспешила мимо них, когда они выходили из машины перед входом в бункер, который был офисом по распределению жилья. Мужчина, худощавого телосложения, похожий на пугало, пристально посмотрел на них и затянулся тонкой, как иголка, сигаретой. Женщина закричала на кучку детей. Они зашли внутрь бункера, и ему сказали, что когда-то здесь была автомобильная стоянка, но жители отказались от нее, посчитав небезопасной для автомобильных воров и вандалов. Были возведены стены, переоборудованные под офисные помещения. Он подумал о постах командования и контроля, которые он знал давным-давно, забаррикадированных и укрепленных против приближающихся врагов и темноты, и там был проблеск света от компьютерных экранов.

Его подвели к столу. Он не мог слышать, что социальный работник сказала офицеру по распределению жилья, затем ее голос оборвался на нем.

Как его звали? "Кухня Мэлаки Дэвида".

Дата рождения? Двадцать пятого мая 1973/

Род занятий? Он поколебался, затем выплюнул: "Ни одного".

Неужели у него никогда не было профессии? Он сжал губы.

Каково было имя и адрес его ближайших родственников?

Он сделал паузу, затем покачал головой и, увидев мрачную улыбку офицера по распределению жилья, понял, что она считает его еще одним негодяем, бегущим от мира.

Номера социального обеспечения или национальной страховки? Он пожал плечами.

Ему дали два ключа, и он едва расслышал трель

"И удачи вам, мистер Китчен".

Они поднялись по лестнице девятого блока, потому что на двери лифта висела табличка "Не работает", и добрались до третьего уровня. Он перешагнул через выброшенные шприцы и обожженный бетон там, где были разведены костры. Он опустил глаза, чтобы меньше всего видеть. В тусклом свете дня на третьем уровне дождь перехлестывал через стену и капал ему на лицо, но он этого не чувствовал. У большинства входов, двух из трех, были закрытые решетки на входах, как будто было ценно иметь дополнительную защиту баррикад. Пластиковые номера тринадцатой квартиры были перекошены на двери. Он ждал, когда его откроют, но ему сказали, что это его, его место, и он, черт возьми, может сделать это сам. Он зашел в квартиру с одной спальней, свой дом, свое убежище. На мгновение, словно солнце осветило его лицо, он почувствовал облегчение, как будто за дверью он был бы в безопасности от насмешек, фальшивого сострадания... Там была гостиная, ванная, спальня и кухня, а также дверь, которую можно было закрыть от всего мира. Его рюкзак и пластиковые пакеты из супермаркета валялись на полу.

"Ну, вот и все. Вот что ты получаешь от манер Айвенго, что-то или ничего. Зависит от вашего мнения. Я говорю это снова - это твой выбор. Ты можешь все испортить, а можешь заставить это сработать. Если бы я не увидел тебя, то ты был бы мертв, тебе пришел конец, куча мусора ... но я увидел тебя и понял, что тебе стоит помочь, и я увидел твои ботинки... и мне нужна была кровать в хостеле.'

Рукопожатия не было. Ему дали коричневый конверт, он пощупал монеты и сложенные банкноты в нем и сказал, что это продержит его, пока он не вернется в систему. Айвенго Мэннерс вышел через дверь, не потрудившись закрыть ее за собой.

Он оглядел комнату, казалось, не увидел ничего, кроме огромного вест-индуса, шагающего прочь по третьему уровню, и слезы потекли по его лицу.

Голос ворвался в него: "Всего несколько слов, друг, чтобы мы правильно начали и поняли друг друга... Хех, я к тебе обращаюсь.'

Позади него, у двери в четырнадцатую квартиру, стоял невысокий, пухлый мужчина лет сорока пяти, в обтягивающем костюме, воротник рубашки натягивался на покрасневшей шее, галстук съехал. Он смахнул слезы и моргнул, чтобы избавиться от них. Наполовину скрытый маской за плечом, он увидел хрупкую женщину, лет семидесяти, по крайней мере, а может, и старше.

"Когда я говорю с тобой, ты, черт возьми, лучше слушай.

Слушаешь? Это хорошо. Это моя тетя. Милдред Джонсон - для тебя миссис Джонсон. Любого, кто живет рядом с ней, я узнаю, кто они такие. Если мне не понравится то, что я узнаю, тогда тебе конец. Ты присматривай за этой леди. Если ты этого не сделаешь, будешь связываться с ней, я сломаю тебе гребаную спину. Это довольно просто, не так ли? Я хороший друг, но паршивый враг

... Остерегайся ее.'

Он уставился на мужчину и увидел, как вздулись вены на шее.

"Увидимся, Милли, береги себя".

Он смотрел, как мужчина топает прочь. Спустя долгое время после того, как он ушел, а решетчатая калитка была заперта, он стоял на краю балкона третьего уровня. Он услышал, как в четырнадцатой квартире включился телевизор. Туман лежал над плоскими крышами башен и затемнял бетон.

Он сильно потер щетину на своих щеках. Свет угасал, и он увидел внизу, как люди спешили вернуться в свои дома до того, как на них опустятся сумерки, а группы детей увеличивались в размерах. Он почувствовал страх вокруг себя. К юношам крались тени бродяг, одетых, как он, грубо. Он простоял там еще час, и он услышал первый из автомобилей joy-riders, и увидел первую сделку, совершенную в быстрых, тайных контактах, и первый огонь, зажженный на лестничной клетке через площадь, и...

Ключ повернулся.

Ее голос был бодрым и пронзительным, как тростник. "Ты поймаешь свою смерть там. У тебя есть имя?'

"Я Мэлаки".

"Он только лает и не кусается, мой племянник. Не беспокойся о нем. Он из полиции... Ты пьешь чай, Мэлаки?'

"Спасибо, я всегда люблю чашечку чая".

Это было принесено ему. Кружку с нарисованными цветами и щепкой по краю пропустили через решетчатую решетку, затем дверь снова заперли. Он держал кружку, и тепло от нее просачивалось в его руки.

Позже женщина закричала, и звук был похож на крик кролика, которому кошка вцепилась в горло, и эхом разнесся между кварталами. Это напугало его, выбило из колеи, и он допил остатки чая, поставил кружку за ее решетку и вошел в квартиру тринадцать, свое жилище, запер дверь и задвинул засов.

Той ночью он спал на полу, одетый, голодный, на ногах у него все еще были зашнурованы ботинки. Он не знал, куда привело его это путешествие, и ему было все равно. Он пал так низко. Сон был глубоким, от изнеможения, и в голове у него было черно, пусто, и ему не снилось - невелика милость - кем он был, и где он когда-то ходил, и что о нем говорили. На потертом, покрытом пятнами ковре, который был испещрен сигаретными ожогами, он проспал всю ночь, и он не знал о дороге, которая теперь простиралась перед ним.

Глава первая

Малахи Китчен жил за запертой на засов дверью.

Осенние дни приходили и уходили из

Амершем. Зимние недели посетили поместье, заморозив бассейны с дождевой водой на дорожке третьего уровня, с холодными ветрами, поднимающимися по лестнице и обвевающими отслаивающиеся бетонные углы блоков.

Наступила весна, и в оконных ящиках нескольких квартир на первом этаже расцвели нарциссы, а там, где когда-то были сады, теперь используемые как короткие дорожки, было несколько потрепанных крокусов. Времена года сменились, но мучения в его голове не утихли.

Все часы, дни, недели и месяцы, которые он мог, Мэлаки оставался в камере, которая находилась в квартире тринадцать на третьем уровне девятого блока. У врачей из его прошлого и психиатра были банальные названия для его состояния и объяснения; они не смягчили его чувства отвращения к самому себе и стыда, который пришел за его действиями - все это было в далеком прошлом. Внутри квартиры, за запертой дверью и задвинутым засовом, он чувствовал себя в безопасности. Все, что было раньше

Детство в семье, школа-интернат, дом для подростков в девонской деревне, неизбежность продолжения карьеры отца - все это стиралось из его мыслей в часы бодрствования, но преследовало его ночью, так что он просыпался и обнаруживал, что с него капает пот, и не знал, кричал ли он в последние мгновения сна на затемненные стены.

Он существовал. Всю осень его спасением был тяжелый, глухой стук большого кулака из Вест-Индии в его дверь. Реже зимой. Теперь он так и не пришел, как будто жизнь Айвенго Мэннерса продолжалась, как будто он нашел новых нуждающихся, на которых можно тратить свое время. Благодаря манерам он узнал о пульсе поместья. Теперь он мог стоять у заднего окна квартиры и смотреть вниз, на площадь внизу, где оборудование детской площадки было сломано, где трава была вытоптана, где многие окна были забиты фанерой, где стены были разрисованы граффити из баллончика, и наблюдать за правлением молодежных банд. Иногда он отпирал дверь, опускал засов и выходил на дорожку, чтобы осмотреть внутренние дороги поместья, но только тогда, когда знал, что дверь позади него открыта и там можно быстро ретироваться, а ключ в двери можно повернуть.

В первые дни жизни в Амершеме появились Манеры, швырнули в него пальто из благотворительного магазина и заставили ходить, издевались над ним, как будто это была терапия, в которой он нуждался.

Итак, Мэлаки знал, где в поместье находились наркопритоны; помещения на первом этаже с тяжелыми решетками на окнах и стальными пластинами на внутренней стороне дверей, где продавались и употреблялись камни кокаина.

"Крепости, чувак. Похоже, они знают, когда приедет полиция, и могут заметить слежку. У них нюх на рейд, который уже в пути, и ничего так и не нашли.'

Он знал, где жили бродяги, в каких заброшенных гаражах они спали. Он узнал некоторых по подачам, где они просили милостыню в подземном переходе у "Слона и замка".

"Ты сам это поймешь, Мэлаки. Вы находитесь в подземном переходе, и мы скажем, что четыреста человек проходят мимо вас за час, четыре тысячи за десятичасовую смену попрошаек, и пятьдесят человек за десять часов опускают фунтовую монету в вашу кепку и думают, что это на собачий корм или на вашу чашку чая. Пятьдесят фунтов в день - это хорошая работа, и хорошие люди успокаивают свою совесть, когда они спешат мимо. И вы будете знать, что ночлежники так часто опустошают кепку, потому что это плохо для торговли, если люди видят, что им на самом деле дают. Это все из-за наркотиков, и собака остается голодной.'

Айвенго Мэннерс провел его по самым темным уголкам поместья, где он был в безопасности только потому, что обладал массивным телосложением социального работника-боксера-призера, где потолочные светильники во внутренних туннелях были разбиты, где бывшие торговые ряды были разрушены, выжжены - где бродяги охотились.

"Им нужны обертки "коричневого цвета". Их приходится подзаряжать по крайней мере каждые двадцать четыре часа. Ты знаешь это, ты видел это, когда был под картоном.

Они подонки, когда сидят на героине. Коричневый уничтожает их. Они украдут у своего единственного друга, чтобы получить удар, не думая о том, чтобы украсть у семьи. Они делают инъекции и выбрасывают шприцы, даже когда есть предусмотренный советом обмен игл - и дети находят их. У них гепатит А, или В, или С. У них туберкулез, у них будет тромбоз. Они крадут все, что могут продать, но лучше всего кошелек. Все копы носят бронежилеты, защищающие от ударов, потому что использованная игла - оружие для бродяг. Они опасны, и никогда не забывай об этом, и ступай осторожно , когда на Амершаме темно.'

Прошлой осенью Айвенго Мэннерс провел его мимо общественных туалетов с плоской крышей в форме обувной коробки.

"Им пришлось закрыть их, совет сделал. Пенсионер, мужчина, заходит внутрь, и девушка следует за ним.

Она предлагает удар за пятьдесят пенсов. Он в кабинке, тяжело дышит, задыхается, она делает это. Что еще она делает? Для удара не нужны ее руки, ее руки на его бумажнике, внутри его пальто. У нее получилось, она срывается с места и убегает, а его брюки спущены до лодыжек. Он слишком смущен, бедняга, чтобы выскочить и погнаться за ней - если бы мог. Муниципальный совет закрыл туалеты.'

И после того, как они закончили свою прогулку, Айвенго Мэннерс возвращался с ним в квартиру тринадцать на третьем уровне, и они играли в шахматы, которые дал ему социальный работник. А за шахматными партиями последовали монологи, которые Мэлаки редко прерывал.

"Вот где настоящая война, война, в которой стоит сражаться.

Я никогда не был в Афганистане и не собираюсь в Ирак.

Но они не кажутся мне важными местами, только не для меня. Может быть, всего лишь возможно, мы сможем выиграть войну в Афганистане или в Ираке, но, черт возьми, мы проигрываем войну у нашего порога. Ты поднимаешься на вершину девятого квартала и смотришь вокруг. С этой крыши вы увидите богатство, власть и парламент, вы увидите, где все большие люди зарабатывают свои деньги. Вы увидите Город - банки и страховые компании, вы увидите министерства, жирные коты, управляющие вашей жизнью, - но если вы посмотрите себе под ноги, вы увидите, где идет война. Амершем - свалка для дисфункциональных. Ты не должен быть здесь, Мэлаки. Нет, ты не должен.'

Прошло семь недель с тех пор, как Айвенго Мэннерс заходил в последний раз.

Незаметно пролетели дни, в течение которых Мэлаки никуда не ходил, ни с кем не разговаривал. Чаще всего его выводило из квартиры номер тринадцать то, что холодильник был пуст - ни хлеба, ни молока, ни кофе, ни еды на одного. Но каждые четырнадцать дней, регулярно, в первый и третий четверг каждого месяца, его приглашали к соседям на чай.

В тот четверг утром Мэлаки Китчен надел лучшую одежду, купленную для него в благотворительном магазине семью месяцами ранее, снял кроссовки и протер ботинки тряпкой, чтобы вернуть им былой блеск. Он коротал часы, погруженный в мысли и жалея себя, пока не слышал слабый стук в общую стену. Ему больше не для чего было жить.

Он умылся. В душе на него каскадом лилась обжигающе горячая вода. Рикки Кейпел всегда держал рычаг высоко повернутым в горячем секторе, когда мыл свое тело, всегда хорошо мылся, и пена жидкого мыла скатывалась с его лица и груди вниз по паху. Его короткие темные волосы облепили кожу головы. Джоан никогда не включал воду в душе так сильно: она обжигала его кожу, она покраснела, но он не боялся боли. Каждый раз, когда он принимал душ, это было так, как будто ему нужно было проверить свою способность противостоять боли... В то утро он видел боль другого человека, и это мало что значило для него. Сквозь шипение душа он услышал крик Джоанны: "Когда он будет готов?" - спросил он. Он не ответил. Он будет готов, когда захочет быть готовым.

Комбинезон, который был на нем в то утро, и

Дэви залез в бочку с бензином в задней части склада, где был разожжен огонь, чтобы не осталось никаких следов его посещения похожего на пещеру заброшенного помещения.

Но он всегда мылся после этого, и так тщательно, потому что знал о навыках судебных экспертов.

Завернувшись в полотенце, с которого стекала вода, он стоял перед зеркалом в полный рост рядом с кабинкой. Он светился, и это вызвало ухмылку на его округлом, детском лице. Никто, ни один из них в его окружении, не осмелился бы предположить, что это детское личико, но на нем не было морщин беспокойства, тревожности, стресса. Самоуважение было всем для Рикки Кейпела, и уважение было тем, чего он требовал. Он сжег свой комбинезон, потому что мужчина отказал ему в уважении. Человек, совершивший эту ошибку, сейчас был на дороге к югу от столицы и направлялся к побережью.

Ему было тридцать четыре года, хотя цвет лица делал его моложе. Он женился на Джоан в 1996 году, и у них был один ребенок - Уэйн. Одним из немногих решений, которые он позволил ей, было дать ему это имя. Сейчас мальчику было семь, и он был перекормленным комочком, без отцовской гладкой линии живота. Человек, который отказал ему в уважении, был восьмым, кто умер под руководством Рикки Кейпела. В том юном возрасте он контролировал район столицы, простиравшийся от Бермондси и Вулвича на севере, Элтема на востоке, Кэтфорда на юге и Ламбета на западе.

Внутри этого ящика у него была власть над всеми деловыми вопросами, за которыми он гонялся. Но, по совету Бенджи, он отправился в Лондонский сити в начале года.

Через реку большие деньги можно было заработать на ребятах, которые работали перед банковскими компьютерами, которые торговали большими суммами и которые фыркали

"белые", чтобы оставаться живыми, бдительными и бодрствующими.

Человек, который сейчас трясся на заднем сиденье фургона и ехал на юг, в сторону утесов, совершил сделку в Городе, взял белый и сослался на кризис с денежными потоками. Он пообещал, что на прошлой неделе будет произведен непогашенный платеж. Обещание не было выполнено. Кокаин стоимостью в пятьсот шестьдесят тысяч фунтов был передан на доверительное управление и не был оплачен. Это было проявлением неуважения к Рикки Кейпелу. Прояви мягкость к одному, и слухи распространились бы, как запах старого дерьма.

К тому времени, как он оделся, все следы склада исчезли, и в его памяти осталось мало воспоминаний об этом. Мужчине завязали глаза, когда его привели на склад, все еще в пижаме, и он поочередно бурно протестовал по этому поводу

"гребаная свобода" и всхлипывающая уверенность в том, что мы получим то, что причиталось той ночью: "жизнью моей мамы, я клянусь в этом". Слишком поздно, друг, слишком, черт возьми, поздно. Шум и хныканье продолжались все те моменты, пока мужчина был привязан к стулу, под которым были широкие листы пластика.

"Ладно, парни, продолжайте в том же духе", - сказал Рикки. Ему не нужно было говорить, не нужно было заявлять, что он был там, и, прислонившись к ржавой колонне, не нужно было обнаруживать свое присутствие. Он говорил так, чтобы человек знал, по чьему приказу его привезли на склад, и его голос был бы узнан. В те секунды мужчина понял бы, что он приговорен. Внезапно на пижаме появилось пятно и от него воняло, потому что он знал, что мертв. Вся жизнь Рикки заключалась в отправке сообщений. Через мельницу слухов стало бы ясно, что большого босса обманули, и сообщение о наказании за это стало бы кристально ясным для других, кто вел с ним дела.

Мерксы, так Бенджи называл парней с рукоятками кирки. Они были маленькими, мускулистыми, смуглыми, с лицами цыган и были жестокими маленькими ублюдками. Они взяли с собой дешевые спортивные сумки, чтобы потом у них была чистая одежда для переодевания. На них были пластиковые перчатки, как у мясника, и чулки на лицах, чтобы капли крови не могли оставить на них следов. Мужчина пнул связанными ногами, и стул опрокинулся. Он в отчаянии пытался вырваться, его босые ноги скользили по пластиковым простыням, а затем он закричал. Первый удар рукояткой кирки пришелся по нижней части его лица. Кровь и зубы высыпались наружу. Удары сломали ему ноги, руки и ребра, затем проломили череп. Его били, пока он не умер, а потом еще немного.

После, пока Рики наблюдал за телом мужчины, завернутого в пластиковую пленку, Дэйви разжег костер для одежды. Чарли проверил пол, опустился на четвереньки, чтобы убедиться, что ничего не осталось.

Рикки Кейпел любил вести бизнес внутри семьи. У него было три двоюродных брата: Дэйви был силовиком и занимался безопасностью, Бенджи думал и то, что он любил называть "стратегией", а у Чарли были книги, организованный ум и он знал, как перемещать деньги. Он бы доверил каждому из них свою жизнь. С "мерксами" проблем не было, они были хороши, как золото, надежны, как часы на запястье Рикки. Чарли отвез его со склада обратно в Бевин-Клоуз и высадил его, чтобы он мог принять душ. Все прошло хорошо, и он не опоздает к обеду.

Он надел чистую белую рубашку, хорошо выглаженную Джоанной, и трезвую ложь. Правильно было нарядно одеться на празднование дня рождения.

Пока он одевался и выбирал начищенные ботинки, тело находилось в простом белом фургоне, за рулем которого был Дэйви, с которым был Бенджи. Они подъезжали поближе к побережью, парковались, пока не было. затемно, затем поезжай в Бичи-Хед.

С тамошних скал, которые обрывались на 530 футов к морскому берегу, они бы опрокинули тело. Прилив, сказал Бенджи, унесет его в море, но через пару дней или неделю завернутый в пластик сверток выбросит на скалы, как и предполагалось, будет вызвана полиция, сделаны заявления, а затем по пабам и клубам поползут слухи о том, что человек, поставлявший кокаин в Город, был безжалостно, жестоко, подлым образом предан смерти. Можно было бы предположить, что он не смог произвести платеж и что это было возмездием. Имя Рикки Кейпела может фигурировать в слухах - достаточно громких, чтобы убедиться, что ни один другой ублюдок не задерживал платежи.

Надушенный тальком и лосьоном после бритья, Рики повел Джоанну и Уэйна, которые несли подарок, в соседнюю комнату, чтобы отпраздновать восемьдесят второй день рождения своего дедушки.

Бевин Клоуз был тем местом, где он провел всю свою жизнь.

В начале 1945 года летающая бомба V2 разрушила нижний конец улицы Люишем, между Лоампит-Вейл и Ледивелл-роуд. После войны разрыв был заполнен тупиком домов, построенных муниципалитетом.

Дедушка Перси жил со своим сыном и невесткой, Майки и Шэрон, в восьмом номере, в то время как Рикки, Джоанна и Уэйн жили по соседству, в девятом номере.

Восемнадцать лет назад Майки купил свой муниципальный дом freehold и смог - после целого дня работы в грузовике для доставки заработной платы - приобрести недвижимость рядом с ним. Рики нравился Бевин близко. Он мог бы купить весь тупик, или пентхаус с видом на реку, или чертов особняк в Кенте, но Бевин Клоуз его устраивал. Только то, что Рики назвал "гребаными идиотами", относилось к пентхаусам и особнякам. Все в нем было сдержанным.

Слух распространился бы, но слух не был доказательством.

Он влетел в соседнюю дверь. Мимо него пробежал Уэйн с подарком дедушки Перси.

Он крикнул: "С днем рождения, дедушка... Как дела, папа? Привет, мам, что у нас есть?'

Из кухни донесся голос: "Твое любимое, что еще? Баранина и три овощных блюда, а затем лимонный пирог... О, звонила жена Гарри - он не может прийти.'

"Думаю, он где-то вытаскивает треску - отличный способ заработать на жизнь. Бедный старина Гарри.'

Он никогда бы не признался своей маме, Шарон, что ее брат был важен для него. Дядя Гарри был неотъемлемой частью его сети власти и богатства.

Они развивали хорошую скорость, более восьми узлов.

Против них собирались силы с юго-запада, но они будут через час после наступления сумерек и до того, как поднимется волнение.

Март всегда приносил непредсказуемую погоду и плохую рыбалку, но на борту Annaliese Royal был хороший улов, такой хороший, как никогда.

Гарри Роджерс находился в рулевой рубке лучевого траулера, и настолько далекой от его сознания, насколько это было возможно, стертой до неузнаваемости была мысль о том, что он пропустил обед в честь дня рождения тестя своей сестры.

Семья, в которую попала Шэрон, выйдя замуж, была, по его мнению - и он никогда бы ей этого не сказал - змеиным гнездом ... Но он принадлежал им. Рикки Кейпел держал его за яйца: в любой момент, когда он хотел, Рикки Кейпел мог сжать и вывернуть, и Гарри танцевал.

Впереди линия облаков легла на более темный шов, разделяющий небо и море. Более глубокой серой полосой было побережье Норфолка и город Лоустофт, где Несс отмечал самую восточную точку Британии в Северном море. "Аннализ Роял" числился родом из Дартмута, на южном побережье Девона, но работал в Северном море. Она могла бы ловить рыбу на западных подходах к Ла-Маншу, или в Ирландском море, или в районе Роколла у побережья Ольстера, и у нее было навигационное оборудование, чтобы подниматься от Скандинавии или в воды Шотландии, или к Фарерским островам - но уловы, за которые он был в плену, были на севере, у немецкого порта Куксхафен и острова Гельголанд. У него не было выбора.

Он был вольнонаемным шкипером, иногда из Бриксхэма, чаще из Пензанса, по правде говоря, из любого места, где он мог найти отчаявшегося владельца с закладной на судно и обычного шкипера, слегшего с болезнью. Он работал на глубоководном траулере, направляющемся в Атлантику, на лучевом траулере в Северном море, даже на ловле крабов у побережья южного Девона. Море было в его разуме, теле и наследии, но было чертовски трудно найти там работу. Затем пришло предложение

... Он часто разговаривал с Шарон по телефону, поддерживал связь, даже когда она вышла замуж за члена этой семьи, и оставался на связи, когда муж, Майки, был "в отъезде": она всегда называла время его отсутствия - три года, пять, максимум восемь - "в отъезде", казалось, не в состоянии была сказать по телефону, что ее мужчина был отправлен в тюрьму. Это было летом 98-го, и если бы в Плимуте была работа на строительной площадке, и его сын Билли работал на одной из них, устанавливая системы центрального отопления, то он бы бросил море как жизнь, оставил это как профессию и выучился на чернорабочего. Он выложил это Шарон. За час телефонного разговора он рассказал ей о мрачных настроениях больше, чем рассказал бы своей собственной Энни, а также о том, что мечта о его отставке потерпела крушение. Снял это с себя, как человек, который должен был и мог лучше всего разговаривать по телефону. Два дня спустя зазвонил его телефон.

Тогда он не мог бы сказать, что много знал о сыне Шэрон, Рики. То немногое, что он знал, делало прослушивание плохим. Девочки были замечательными, и они ушли, как только стали достаточно взрослыми, чтобы бросить, но то, что он знал о Рикки, было ядом.

Рикки разговаривает по телефону. Вся прелесть. "Думаю, я мог бы тебе помочь, дядя Гарри. Всегда лучше хранить деньги в семье. Мне повезло с бизнесом, и я хотел бы поделиться этой удачей. Насколько я понял от мамы, тебе не хватает лодки. У меня есть двоюродный брат Чарли - ты, наверное, его не знаешь, потому что он родственник со стороны отца. Ну, Чарли немного поработал над этим - может быть, вам нужен лучевой траулер? В Джерси продается еще один. Не кажется плохой ценой, сто пятьдесят тонн, восьмилетней давности, и они ищут возможность продажи за наличные. Я думаю, мы можем сделать это для вас.

Не беспокойся о финансах, просто приезжай туда на следующей неделе и встреться с Чарли. Все будет в порядке, дядя Гарри?' Чарли позвонил ему, и они договорились лететь на Нормандские острова.

Лодка стоила 275 000 фунтов стерлингов дешево, и когда он встретил Чарли в аэропорту, двоюродный брат тащил чемодан... и ему не нужно было так много одежды для двадцатичетырехчасовой остановки.

Он назвал ее, с подачи Энни и ее румянца, Аннелиза Роял, и она была лучшего качества от известного голландского ярда. Его мечта о жизни после выхода на пенсию возродилась: Билли, его сын, ушел со строительных площадок и, благодаря своим знаниям в области систем центрального отопления, смог освоить инженерное дело. Его внук Пол бросил школу и полтора года назад отправился с ними в плавание. У него был год счастья и тупой невинности. Тогда. ..

"Привет, дядя Гарри, это Рикки. Я бы хотел спуститься и посмотреть на вашу лодку. Когда вы предлагаете? Типа, завтра.'

При одном отплытии из трех он получал короткую зашифрованную записку. Где, когда, номер GPS и порт, в который он должен был вернуться с уловом. Иногда у него был полный трюм камбалы и камбалы, которую нужно было вытащить на берег, а иногда трюм был почти пуст, черт возьми. Большой улов, полученный в одном плавании из трех, был у берегов северной Германии. Он будет ориентироваться на буй по GPS-ориентиру, а пакет, прикрепленный к якорной цепи буя, будет завернут в плотную клеенку. Этот, который он сейчас вел в сторону рыбацкой гавани Лоустофта, весил по-настоящему тяжело. Билли и он изо всех сил пытались перетащить его через планшир по левому борту. Он прикинул, что в нем двадцать пять килограммов веса. Гарри читал газеты и мог считать. В магазине street value он прочитал, что героин продается по шестьдесят тысяч фунтов за килограмм. Арифметика подсказала ему, что внизу, в рыбном трюме, у него был пакет стоимостью в?плюс-минус 1,5 миллиона.

Ему принесли кружку чая, и он огрызнулся на своего внука, который убежал вниз.

Всегда был в отвратительном настроении, когда они заходили в порт, потому что именно там он видел припаркованный и ожидающий полицейский фургон или таможенный "Лендровер". Они использовали пять портов Северного моря, меняя их, но недостаточно регулярно, чтобы закон и начальники портов знали о них слишком много, и недостаточно редко, чтобы они выделялись и вызывали подозрения. Через два года он уйдет на пенсию, у него было обещание Рикки Кейпела, и тогда он сможет осуществить свою мечту ... но не сейчас.

Он не стал говорить об этом Билли, просто отдал ему свою долю и отвернулся. Он думал, что, возможно, разрушает жизнь Пола, своего внука, но никогда не было подходящего времени, чтобы спрыгнуть с беговой дорожки.

В середине дня, когда сила ветра усилилась, береговая линия стала более четкой.

Билли закончил бы потрошить, разорвал бы упаковку и разделил ее между мешками для мусора и их собственными вещмешками. Они доставляли его на берег, затем в своей машине он снова собирал двадцать пять килограммов и в одиночку отвозил к месту высадки. После Гарри отправлялся в Длинный бар в городе, напивался до тех пор, пока, пошатываясь, не отправлялся в гостиницу типа "постель и завтрак", где у него был ключ от входной двери. К полуночи кузен Рикки собрал бы коллекцию, а Гарри пьяно храпел бы и спал.

Ему было стыдно, что он накричал на своего внука, но напряжение всегда усиливалось, когда они были в пределах видимости берега и на борту был пакет.

Тропа начиналась в предгорьях северного Афганистана.

Далеко в отдаленных горах, на небольших орошаемых полях, фермеры выращивали мак и первыми получали срез; это было натуральное хозяйство, и без урожая мака они бы умерли с голоду. Для фермеров недавнее вторжение американцев в их страну было даром Божьим: их предыдущие правители под страхом смерти сократили выращивание и сбор мака, но теперь до них не доходило никакого правительственного предписания.

Это был медленно движущийся след. Восемнадцать месяцев от начала до конца. Сначала путешествие привело к тому, что семена мака были доставлены на рынок для торгов и споров, а затем к покупке. Как и опиум, этот продукт перевозился караванами грузовиков, вереницами верблюдов или в мешках на мулах на север из Афганистана. Он добрался до старого маршрута специй, которому полвека, и в Душанбе, Самарканде или Бухаре таможенники, военачальники и политики получали больше сокращений. Цена начала стремительно расти.

Затем в Турцию, точку пересечения торговли, где лаборатории ждали, чтобы превратить опиум в героин-сырец. Из десяти килограммов опиума получился один килограмм героина. Чем больше сокращений, тем больше прибыли можно извлечь из труда фермеров. Индейка была всего лишь перевалочным пунктом, а не местом потребления.

Целью была Европа. Каждый год тяга европейцев к героину и пристрастие к нему требовали поставок примерно в восемьдесят тонн. Турецкие банды взялись за дело. Переправа через Босфор или на пароме через Черное море и высадка в континентальной Европе. На разоренные войной Балканы и дальнейший раздел продукции, произведенной в Белграде или Сараево, и цена продолжала расти по мере того, как все больше мужчин забирали свою долю прибыли. Когда передавались пачки долларовых купюр, грузовики беспрепятственно пересекали международные границы. Далее в Нидерланды и Германию.

След привел в Соединенное Королевство, крупнейшего потребителя героина в Европейском союзе.

Расходы резко возросли. Делалось богатство, которого скромный, неграмотный фермер в Афганистане не мог постичь, но люди, доведшие дело до конца, оценили соотношение риска и прибыли. Риск заключался в тюремном заключении сроком в двадцать пять лет в тюрьме строгого режима, но прибыль была огромной.

Лишь немногим хватило мастерства, чтобы опередить все более изощренные методы правоохранительных органов, направленные против них. На пароме, в туннеле, на машине или автобусе, в сумках туристов-пенсионеров, которые не видели ничего плохого в легком заработке, внутри грузовых автомобилей и на лодке к неожиданным точкам высадки, где бдительность ослабла, груз приземлился.

Мужчина заплатил и разместил то, что он купил, на складе или в закрытом гараже. Он был бароном и далек от уличных процессов. Он продавал по частям то, что он приобрел, сети постоянных поставщиков; он не вмешивался в процесс, имея решающее значение для процесса, но дистанцировался, насколько мог, от риска, сохраняя при этом как можно больше прибыли.

Поставщик дополнительно разбавлял чистоту героина мукой, мелом или стиральным порошком, производил больше партий и торговал с дилерами, уличными бандами, которые контролировали небольшой участок территории в провинциальном городке или в столице. Поставщик забрал свою долю.

Дилеры продавали на улице, но только после дальнейшего разбавления. Они были последними в очереди, и их денежное вознаграждение было таким же скудным, как и у горных фермеров. У дилеров наркоманы выпрашивали у них обертки - тоннаж уменьшен до одного грамма, этого достаточно для дневного употребления. Нет наличных - нет продажи. Без денег наркоман был закрыт как клиент.

Воровство, попрошайничество, грабеж, воровство были единственными способами, которыми наркоман мог удовлетворить свою потребность.

В жилом комплексе на юго-востоке Лондона тропа, проложенная для сбора небольшой доли мака в Афганистане, подошла к концу.

Мэлаки знал историю ее жизни и даже больше. Его провели в каждую щель ее существования. Он сидел напротив миссис Милдред Джонсон и пил чай, налитый через ситечко, в котором оставалась большая часть листьев, - подарок дальнего родственника в день ее свадьбы. Он ел сэндвичи с ветчиной и огурцом, любимую начинку ее покойного мужа на обед, когда тот водил двухэтажный автобус в Лондоне.

Не ожидая, что он будет говорить, только слушать, он время от времени кивал и пытался быть внимательным. Он знал историю ее жизни, потому что одна и та же смесь анекдота и воспоминаний повторялась каждые две недели, но он никогда не проявлял признаков скуки или раздражения при повторении. Он пробудет там два часа. У нее были маленькие дорожные часы со звенящим звоном - подарок ее племянника Тони, - и в четыре часа первого и третьего четверга месяца раздавался стук в стену, а в шесть часов, без церемоний, и всегда на отказе вымыть чашки, блюдца и тарелки, когда пробивал час, ему говорили, что ей пора одеваться, чтобы идти играть в бинго. Затем он был уволен.

Он знал, что ей семьдесят четыре. Она овдовела двенадцать лет назад после тридцати девяти лет брака. Ее муж, Фил, не оставил ей денег, и она выживала за счет скудной щедрости государства. Ее старший брат Грэм и ее невестка Хэтти были мертвы. Ее единственным живым родственником был ее племянник, сын Грэма и Хетти, Тони - что-то важное в полиции", - и она фыркала.

Он думал, что она, должно быть, проводит первые три часа каждого дня, скребя, убирая, вытирая пыль в своей квартире с одной спальней. Все было безупречно. Если крошка от сэндвича выпадала у него изо рта, Мэлаки всегда был осторожен и сразу же подбирал ее со своих брюк, чтобы она не упала на ковер.

Ее первый дом замужней женщины, когда она работала официанткой на школьном ужине, располагался на террасе, которую снесли, чтобы освободить место для Амершама. Она, Фил и волнистый попугайчик переехали в первый блок, строительство которого было завершено тридцать два года назад. После его смерти ее перевели в девятый блок, третий уровень, квартира четырнадцать. Как бы плохо ни стало, она говорила каждые две недели, что не уедет из Амершама. Она осталась, отказавшись сорваться с места и сбежать, в то время как все ее друзья и давние соседи либо умерли, либо уехали.

Племянник Тони - и она хорошо имитировала резкость его голоса - попеременно ворчал и умолял ее уволиться, даже приехать и жить с его семьей. Она отказалась... Ей нравилось рассказывать эту историю. Тони заплатил за решетчатые ворота: триста фунтов, хотя пожарные из муниципалитета предупреждали, что запертые решетчатые ворота могут стать смертельной ловушкой для пожилых людей. Она оставалась.

Чтобы пригласить Мэлаки на чай, и он считал это одной из причин, по которой его приглашали в те два четверга в месяц, она надевала все украшения, которые у нее были. На ее пальцах сверкали кольца, на запястьях - браслеты, на шее - цепочки и христианский крест, и он подумал, что если бы она смогла вставить в мочки больше, чем одну пару сережек, у нее было бы. Он предположил, что они хранились в коробке под ее кроватью как раз для таких случаев. Она бы не надела их на улицу, потому что привыкла к улице. Она сказала ему: она никогда не брала с собой денег, которые ей не нужно было тратить, когда она ходила на уличные рыночные прилавки. Она ходила в лото только в четверг вечером с Доун из пятнадцатой квартиры. Она читала еженедельную газету, и иногда за чаем с Мэлаки она пересказывала репортаж о самом жестоком преступлении в Амершеме. Он снова слушал историю о последней поездке Ассоциации пенсионеров в Брайтон на автобусе четыре месяца назад, когда она резко сменила тактику:

"Хочешь знать, за кого тебя выдает Тони?"

"Я не думаю, что это важно / Он пожал плечами, но он чувствовал холод на спине, и его рука дрожала. Последний остывший чай пролился ему на колени.

"Тони говорит, что ты неудачник. Он жесток, Тони. Тони говорит, что ты неудачник, Мэлаки, и неудачница.'

"Я полагаю, что в своей работе он должен давать оценки - вероятно, большую часть времени это правильное суждение",

Тихо сказал Мэлаки, просто Он не разговаривал с Тони, племянником, с первого дня. Он держался на расстоянии, оставался за своей запертой дверью.

"Что случилось в твоей жизни, что привело тебя сюда?" Должно быть, это было что-то ужасное. Тебе не место среди нас. Что-то ужасное, хуже, землетрясение. - Казалось, она с трудом подбирала слова, и резкая независимость, которая была ее отличительной чертой, поколебалась. "Тони говорит, что ты пустая трата места, и я не должен проводить с тобой время... Было ли это чем-то, чего я не мог понять, вроде катастрофы?'

Он сказал: "Это никого не касается, кроме меня. Я... '

Пробили часы. Он не стал дожидаться последнего удара шести. Он вскочил со стула и поспешил к двери. Он не поблагодарил ее за чай или бутерброды. Он думал, что в тот вечер в лото его препарируют с Доун - и когда в четверг раздастся следующий стук в общую стену, он проигнорирует его. Он закрыл за собой ее входную дверь, запер калитку и побежал по соседству к своему собственному убежищу.

Повернув замок, перекинув цепочку и задвинув засов, он сел на пол, и темнота окутала его. Он не знал, что снаружи, на дорожках и в переулках, собрались тени и искали цену на коричневую обертку, чтобы накормить иглу.

"Я не могу прийти, Милли. Я подхватил грипп, боль там, где я не знал, что такое боль. Мне жаль.'

Рассвет был высоким, когда-то он был бы прекрасным. У нее была эбеновая кожа цвета мокрого угля, она была из Нигерии и убирала офисы в Уайтхолле. Возможно, ее щедростью воспользовались, или, возможно, Милдред Джонсон действительно считала ее другом - но никогда равной. Ее единственный сын служил в торговом флоте, матросом в зарегистрированной в Панаме компании, и он так и не вернулся домой. Дон заботилась о своем соседе, и время от времени ее благодарили за это.

Она была в халате. "Говорю тебе, просто встать со своей кровати, дойти до двери и твоей двери, это была агония. Я серьезно.'

Они ходили на вечера Ассоциации арендаторов и на пикники Ассоциации пенсионеров и сидели рядом на рождественском обеде для пожилых людей.

Они вместе ходили по магазинам и на рынок на Восточной улице. Она была с Милли в одно воскресенье в месяц, когда они ездили на автобусе на кладбище, где был похоронен прах Фила. Вместе, раз в неделю в кипрском кафе, они ели пирог, чипсы и чай с молоком. Дон всегда была рядом, если Милли болела, и заботилась о ней. Ей сказали, что все, что находилось в коробке под кроватью Милли, было оставлено по завещанию ей, а не заносчивой женщине племянника. Она увидела раздражение, отразившееся на тонком лице под ее собственным.

"Ну, тогда это все".

Прохрипела Дон: "Прости, Милли, но я действительно больна.

Я возвращаюсь в постель. Я ничего не могу с этим поделать.'

"Я не говорил, что ты можешь".

"Приведи этого человека, его..." Дон слабо указала на следующую дверь на третьем уровне. "Заставь его проводить тебя - или не ходи".

Дверь за ней была закрыта, как и решетчатые ворота. Она, пошатываясь, вернулась в пятнадцатую квартиру, упала обратно на кровать, и боли усилились.

12 Января 2004

Табличка на легкой двери гласила: "постучите - затем подождите, пока вас впустят". Но каждая комната в штабе батальона была частью вотчины Фергала. В качестве адъютанта у него была свобода действий. Он толкнул дверь. В тот день не было электричества от основного источника, потому что "плохие парни" уронили опору, а резервные генераторы едва могли соответствовать требованиям штаба. Кондиционер не был разрешен, и на него обрушилась стена жара.

Внутри он мог различить аромат, которым редко пользовалась сержант, хорошенькая маленькая пухленькая Шерри, и, что было сильнее, запах тела нового человека.

"Доброе утро, Дорогая, и тебе доброе утро, Мэл. Как дела в Спуксвилле? - Фергал растягивал слова, зная, что из-за этого его голос звучит так, будто он постоянно издевается - и ему было все равно, потому что адъютанта чертовски заботило что угодно, кроме благополучия его полковника, кодовое слово Санрей. "Надеюсь, вы не слишком обеспокоены проблемами этого GFH. Извини, Май, я забыл, что ты у нас новенькая - GFH, Богом Забытая дыра.'

Он ухмыльнулся сержанту. В офицерской столовой проводился розыгрыш, когда она впервые позволит себя трахнуть; его проводил лейтенант, который управлял транспортом батальона, и он постановил, что в качестве доказательства потребуются, как минимум, ее, вероятно, великоватые трусики - приз теперь составлял тридцать девять фунтов стерлингов. Судя по тому, как она выглядела, с румянцем на щеках и пятнами пота на тунике, Фергал не думал, что пройдет много времени, прежде чем найдется претендент... Девушка всегда хорошо выглядела с чертовски отличным браунингом 9 мм, висящим в кобуре на бедрах. Но у него были дела с капитаном, ее компаньоном, который был не таким уж новичком - проработал у них четыре месяца.

"Да, Май, Санрей хотела бы видеть тебя в "Браво". "

"Если ты этого не знал, то мне действительно есть над чем поработать прямо здесь".

"Ты не слишком хорошо меня слышишь?" Он услышал хихиканье Чери. "Я сказал, что Санрей хотела, чтобы ты был в "Браво". Это не для обсуждения, это то, чего бы он хотел.'

Батальон, в котором Фергал был адъютантом, набирал других рядовых из многоквартирных домов Глазго и жилых массивов Камбернаулда. Отцы или дяди многих служили двумя десятилетиями ранее. Офицеры, те, у кого были хорошие перспективы продвижения по службе, происходили из земельных владений западного нагорья. Они были семьей, братством. Ощущение принадлежности к клану, с полковой историей стычек, кровавых оборон, героических наступлений и битв, растянувшейся на три столетия. Их музей был набит трофеями из кампаний Мальборо, эпопеи Ватерлоо, размещение колониальных гарнизонов, предгорья между Джелалабадом и Пешаваром на северо-западной границе, копы в Южной Африке, поля Пашендейла и живые изгороди Нормандии, затем Палестина, Малайя, Кения, протекторат Аден и бесконечные унылые городки в Северной Ирландии. Вскоре, когда добыча была упакована, в музее должно было найтись место для сувениров из иракской пустыни. У батальона было наследие и традиции, и его семейная сила осознавала опасность того, что незнакомцы могут проникнуть в его ряды.

Посторонние были нежелательны.

- Если ты не слишком занят, Мэл... - в голосе Фергала слышалась насмешка '... Санрей хотел бы видеть тебя завтра в "Браво".'

Рядом со зданием штаба батальона, отделенное стенами из мешков с песком и мотками колючей проволоки, находилась переносная кабина, занятая приписанным к ним персоналом Разведывательного корпуса - сержантом Чери и капитаном Маем, как его называли в столовой. Грубо говоря, и это было право Фергала как адъютанта быть прямым, капитан Разведывательного корпуса был чокнутым. Он не подходил, не был частью семьи или членом братства. В батальоне был свой офицер разведки, Рори, хороший человек. Им не нужен был незнакомец, который ничего не знал об истории, традициях, наследии, которые помогли бы им пережить - если Бог будет добр - шестимесячную отправку в Ирак. Этот человек плохо общался, не разделял их культуру.

"Завтра в ноль шестьсот часов по местному времени к нам отправляется конвой с пополнением запасов. Ты можешь пойти с ними. Что у тебя на тарелке на данный момент?'

Ответ был сформулирован четко, как будто капитан Мэл смирился с нескрываемой враждебностью, проявленной к незваному гостю.

Посыпался поток информации о саботаже на трубопроводе, скоплениях инцидентов, когда были нарушены поставки сырой нефти из скважин на маршрутах, проходящих через зону ответственности батальона, профили подозреваемых "плохих парней", и мужчина ни разу не оторвался от своего экрана, когда говорил.

"Что это значит в сумме?"

"Что у нас нет ресурсов для охраны труб, что они могут быть взорваны практически по желанию, что поставки нефти постоянно уязвимы, что мы ходим кругами и ничего не добиваемся. У меня должно быть больше времени, потому что я еще не разобрал схему атак - кто это делает? Личности, конспиративные квартиры. Являются ли они иракцами или из-за границы с Ираном, я не знаю... Вот что у меня на уме. На мой взгляд, в данный момент мы зря тратим наше время.'

Двумя ночами ранее, в офисе Санрея, было сделано то же самое заявление, которое не было оценено по достоинству. После того, как капитан Май ушел, Санрей сказал своему адъютанту: "Я не потерплю этого пораженческого дерьма. Господи, на меня и так достаточно давит бригада из-за этих чертовых труб... Я хочу получить от него ответы, а не просто оправдания за невежество. Разве ответы - это не то, чего мы вправе ожидать от разведывательного корпуса? Если он не может добиться большего, тогда, возможно, нам следует заставить его заняться чем-нибудь полезным, подальше от этого жалкого маленького экрана. Работай над этим, Фергал."У него было: кое-что полезное было в компании "Браво", в восьмидесяти милях по дороге, и Санрей согласилась. Без чего батальон мог бы обойтись, когда бригада тяжело дышала на них, так это без того, чтобы им говорили, что они впустую тратят свое время. Вероятно, это было правдой, но это не должно было быть сказано посторонним.

"В Браво был убит старейшина, стреляли из проезжавшего мимо автомобиля".

"Я знаю".

- Он был нашим хорошим другом и ...

"Застрелен, потому что он был хорошим другом. Нам нравится торговать этими сердцами и умами, обманывать себя, что большинство любит нас и благодарно за освобождение, что оппозиция - это всего лишь меньшинство и в основном из-за границы. Его убили из-за его связи с нами - это смертный приговор.'

Ледяным тоном: "Если ты не возражаешь, позволь мне закончить, Мэл...

Спасибо. Мы собираемся поднять флаг там, провести проверку при задержании. Мы должны отреагировать. Вы говорите на местном языке, так что вы проведете первоначальную проверку и допрос, посмотрите, кого следует передать по очереди.'

"Будь счастлив, если твои спортсмены не побили их всех до полусмерти".

"Это чертовски возмутительно, оскорбление".

"Доставляй себе удовольствие".

Адъютант был у двери. Он знал ответ на то, что сказал бы, знал, чему учили людей из Разведывательного корпуса - хорошенькая маленькая пухленькая Чери не могла попасть в основной боевой танк с двадцати пяти ярдов из своего браунинга 9 мм, а квартирмейстер, который брал ее на тренировку по стрельбе, зажал свое колено между ее бедер, чтобы она не упала, и крепко держал ее руки разведенными, но она все равно промахнулась мимо самой большой мишени, которую они могли сбить. Он задал вопрос: "Вы обучены боевому оружию и процедурам патрулирования? Вы должны быть, если собираетесь на территорию Буффало Билла, территорию Браво... Конечно, ты такой.'

Он знал, что она еще не вернулась, и это заставляло его нервничать. Мэлаки был в курсе всех ночных звуков Амершама, каждого шума с площади позади. Сначала он должен был услышать топот туфель Дон на плоской подошве и шарканье ног Милдред Джонсон, затем скрип решетчатой решетки, открывающуюся и закрывающуюся входную дверь, звук телевизора, доносящийся через общую стену.

Она нарушила тот небольшой покой, который у него был. Он не мог бы сказать ей, как сильно он ценил два раза в месяц чаепитие с бутербродами и слушание ее разговоров, и теперь он чувствовал, что отношения разрушены, их не восстановить. Он все еще сидел на полу, окутанный темнотой, которую едва достигали огни площади. Ее любопытство вернуло боль воспоминаний, от которой нельзя было убежать.

Он мог видеть это: ребенок, потерявшийся в своем воображении, поддерживающий фантазии, играющий в одинокие игры в супружеских покоях в Тидворте, Каттерике, Ларкхолле или Колчестере... Отец был экспертом по Северной Ирландии и всегда был рядом; мать, бросившая карьеру медсестры, работающая полный рабочий день бесплатно организатором клубов жен других рангов и советницей невест-подростков, задолжавших по кредитным картам и пытающихся сохранить безнадежное партнерство. Уолтер и Араминта Китчен были слишком поглощены работой и добрыми делами, чтобы заметить, что их единственный ребенок был изолирован. Он вспомнил, как пришел на кухню с домашним заданием, с арифметикой, которую он не мог выполнить, не подозревая, что его отец узнал в тот день, что он не плывет с Оперативной группой в Южную Атлантику, и получил шквал оскорблений за стаканом джина за то, что думал, что домашнее задание учитывается в масштабе вещей, и сбежал. Отправлен в школу-интернат в Сомерсете. Короткие визиты его матери и отчужденный визит его отца, чтобы посмотреть школьный спектакль. Худшим днем в школе был визит его отца через год после его ухода на пенсию в качестве бригадира, в полной форме и с медалями, для инспекции Объединенных кадетских сил. Не несчастливое детство, по сравнению с тем, с чем мирились некоторые в школе, но далекое от любви.

Конечно, он пошел бы в армию: его маленький акт восстания, потребовавший бутылки, заключался в том, чтобы самому решать, когда и где. А затем багровая, брызжущая слюной реакция его отца, когда он объявил, что в тот же день завербовался в армию и был пропущен бирмингемским вербовочным бюро, чтобы стать рядовым и быть последним в списке. "Глупый маленький засранец", - назвал его Уолтер, и Араминта тихо сказала мужу: "Не волнуйся, дорогой. Это никогда не длится долго, когда мальчики из среднего класса отправляются в трущобы.'

В тот вечер все звуки поместья доносились до его комнаты: музыка и крики, вой сирен, затем прерывистые вспышки синих аварийных огней.

Воспоминания нахлынули, словно по кругу, как и всегда. Он был в детстве, отец отсутствовал, а мать отсутствовала. Слишком бодрствующий, чтобы спать. Побег невозможен.

Он услышал топот ног, их глухой стук, затем стук в его дверь.

Мэлаки почувствовал, как страх сковал его тело, Он отполз по полу к дальней стене. Стук в дверь становился все настойчивее, и послышался крик голоса Дон.

Это хлынуло потоком, когда он, наконец, открыл дверь. Если бы он прервал, это не остановило бы ее. Она была в ночной рубашке. На ее ногах нет тапочек. Бессвязно и со слезами на глазах.

"Это Милли... Что случилось с Милли? Разве ты не знаешь? Лото. Она ушла. Я заболел гриппом. Я не могу пойти на игру в лото. Я говорю ей. Я говорю, чтобы заставить тебя выгуливать ее, или не ходить.

Она тебя достала? Она ушла сама. Я сказал ей не делать этого. Никто никогда не ходит в лото один и не возвращается один. Она сделала. Они поймали ее, бродяги поймали ее.

На нее напали. Ты знаешь, что у нее в сумке? У нее никогда не бывает больше пяти фунтов, то есть до начала игры в бинго. Они пошли за ее сумкой. После игры в лото и чашки чая осталось бы всего два фунта. Она этого не дала. Она продержалась на нем два фунта. Они потащили ее. Она упала. Она пожилая леди. Она ударилась головой, а потом они забрали ее сумку.'

Он покачнулся, почувствовав, что съеживается. Он не сказал, какого мнения о нем был ее племянник: неудачник. Мэлаки не мог сказать ей, что Милдред Джонсон не попросила бы его проводить ее в бинго и обратно, потому что он сказал, что история о катастрофе никого, кроме него, не касается, что он был последним человеком, у которого гордая, упрямая маленькая леди попросила бы об одолжении.

"Она в больнице. Полиция нашла ее сумку без двух фунтов. В пакете мое имя и номер моей квартиры. В моей сумке ее имя и ее номер. Я плакал, когда полиция сказала мне... Почему, мистер Мэлаки, она не позвонила вам, чтобы вы забрали ее и вернули обратно?

Почему? Ты был ее другом. Почему она не спросила тебя?'

Глава вторая

- Как она? - спросил я.

Медсестра подняла глаза. Она нависла над кроватью. "Вы родственник?"

"Нет - нет, я не такой. Просто друг." Мэлаки держал цветы у ноги, и вода с них стекала ему на брюки.

"Насколько близкий друг?"

"Я живу по соседству с миссис Джонсон". Предполагалось, что когда-то он был экспертом по допросам. Теперь, когда все поменялось местами, допрос выбил его из колеи.

Он переступил с ноги на ногу. Тело медсестры загораживало ему вид на Милли. Это было самое далекое, что он был вдали от Амершама с тех пор, как переехал туда жить прошлой осенью. Для него было большим путешествием добраться до обширного комплекса больницы Святого Томаса. В то утро Рассвет снова пришел к его двери. Должно быть, она возвращалась домой после ранней смены уборки в Уайтхолле. Он подумал о Милли, и чувство вины обожгло его.

"Я полагаю, это подойдет... "У медсестры было веснушчатое лицо и мешки под глазами, она казалась полусонной от усталости и говорила с акцентом, характерным для западной Ирландии. "Она была в нокауте. Мы думали об интенсивной терапии, но там не было кровати. Ей сделали все, что мы могли ей дать, но это была не реанимация, с проверкой пульса, кровяного давления и зрачков каждые полчаса, и мы не думали, что было межчерепное кровотечение... Вот почему она в общем медицинском. Итак, это серьезный ушиб головы и сломанная рука - не сложный перелом. Со стариками всегда одно и то же - они держатся и не выпускают сумку из рук. Глупо, но это они для тебя.'

Медсестра пошевелилась, начала разглаживать постель.

Милли, по его мнению, казалась такой маленькой. Она полусидела, откинувшись на груду подушек. На ней был свободный халат, на несколько размеров больше для нее. Ее лицо, обычно гордое, независимое и надменное, было покрыто разноцветной массой синяков, а правая сторона ее седых волос была сбрита над ухом. Он мог видеть двухдюймовую рану с наложенными на нее швами. Ее правая рука была на перевязи, прижатая к маленькой груди.

Она, казалось, смотрела на него, злобно и защищаясь. Он не знал, узнали ли его, был ли это взгляд, которым она одаривала любого, кто приближался к ее кровати. Медсестра сунула градусник ей в рот, который был раздутым, с перекошенными губами.

"Она будет через два или три дня, потому что она живет одна, и некому за ней присмотреть. Проблема в том, что мы можем отправить ее сегодня, и если у нее начнется рвота или она уснет, нам нужно беспокоиться о расследовании. Когда опухоль на руке спадет, ее прижмут или наложат пластину - и ей придется справиться. В наши дни так оно и есть.'

"По соседству с ней живет подруга, хорошая леди. Она будет там.'

"И ты сказал, что ты сосед". Медсестра положила градусник, затем уставилась на Мэлаки своим взглядом. "Я ожидаю, что ты поможешь ей - или ты пойдешь на работу?"

- Я сделаю, что смогу, - пробормотал он. "Я полагаю, у вас нет вазы?"

Он пошел на рынок на Восточной улице. Он прикидывал, сколько сможет потратить. Пособие, на которое он имел право, после вычетов, оставило ему восемьдесят фунтов на две недели. Разделив это, он получал деньги на расходы в размере пяти фунтов и семидесяти одного пенса каждый день. Он попросил женщину в цветочном киоске сделать все, что она могла, с пятью фунтами.

Это была хорошая выставка ярких хризантем, которые он принес в больницу.

Медсестра потянулась к нижнему ящику шкафчика рядом с кроватью и достала мужской флакон для анализа мочи, ухмыльнулась, наполнила его водой из таза и взяла цветы у Мэлаки. Как будто она решила, что он не способен составлять букеты, она сделала это за него и поместила стебли в бутылку. "Все вазы поцарапаны", - сказала она. "Это лучшее, что я могу придумать. Не задерживайся слишком долго. Ты не должен утомлять ее.' Она ушла от него.

Мэлаки присел на край кровати рядом с небольшим бугорком, который образовали ее ноги. Он не знал, что сказать, и правильно ли вообще что-либо говорить. Он попытался ободряюще улыбнуться. Она повернула свою разбитую голову достаточно, чтобы увидеть цветы. Он чувствовал свою неадекватность.

Когда он был с ночлежниками, спал в подземном переходе на картоне и под ним, пил на то, что заработал попрошайничеством, и знал, что дальше падать нельзя, он не чувствовал себя так низко. Молчание повисло между ними.

Прошел, может быть, час. Она спала, а он сидел неподвижно, чтобы не разбудить ее.

Вопрос прозвучал у него в ушах. Бесцеремонно. "Что такой кусок дерьма, как ты, здесь делает?"

Племянник был у него за спиной. В одной руке он держал большой разнообразный букет, а в другой - прозрачный пластиковый пакет, набитый яблоками, грушами, бананами, персиками, ананасом и виноградом.

"Почему ты здесь?"

Он дрожал. Его шепот был похож на стук зубов: "Я пришел посмотреть, не могу ли я помочь".

'О, это хорошо, "помогите". Недостаточно "помог", чтобы проводить ее туда и обратно - нет, нет.'

Мэлаки запнулся: "Она меня не спрашивала. Если бы она попросила меня... '

"Не дури, тетя Милли. Не подумал бы, что ты способен на это, провожая ее туда и обратно.'

"Она не спрашивала".

'Ты спустился с большой высоты - верно? Попал в нижний правый? Я знаю, кем ты был и что ты сделал. Я знаю, как они тебя называли. Причудливые фразы от медиков, но правда от спортсменов. Я знаю.'

Его голова опустилась на руки. Он почувствовал, как племянник прошел мимо него, и услышал поцелуй, оставленный на лбу Милли, там, где были синяки. Еще звуки. Плеск воды, затем глухой стук в жестяной корзине для мусора, шуршание целлофановой упаковки букета.

Он крепко прижимал руки к лицу, мог чувствовать щетину на ладонях.

Чего я не знаю, мой друг, мой маленький кусок дерьма, так это куда ты направляешься. Ты собираешься и дальше терпеть неудачи? Это просто, не так ли? Я не уверен, что единственная дорога, на которой тебе комфортно, мой друг, это легкая... Убери свои окровавленные руки от лица. Посмотри на нее! Нужно ли для этого мужество, глядя на старую леди, которую прикончили из-за ее кошелька? Посмотри на нее и запомни ее.'

Он сделал. Он увидел ее хрупкость и синяки в их массе цветов, тонкую верхнюю часть руки на перевязи. И он увидел перевернутые стебли своих цветов в мусорном ведре и великолепный букет на шкафчике. Он поднялся с кровати и повернулся к проходу, который проходил через палату.

"Есть легкий путь и трудный - большинство, когда они падают, как ты, выбирают легкий".

Выйдя из больницы, он пошел по набережной.

Река казалась кислой и грязной. Дождь стекал по его лицу, его не вытирали. Он шел, сам не зная куда, шел, пока массивное кремово-зеленое здание - мечта архитектора - не преградило ему путь.

Затем он повернулся, вернулся по своим следам и направился обратно в Амершам, где он мог спрятаться за дверью, которая была заперта на засов.

Если бы Фредерик Гонт выглянул в окно своего дома на пятом этаже из армированного и химически обработанного стекла, способного противостоять взрыву бомбы и электронному подслушиванию, он бы увидел, как человек идет по набережной Альберта к стене, которая преграждала дальнейший путь к зданию, где он работал, затем медлит и удаляется. Но в тот обеденный перерыв мысли Гаунта были о чем-то большем, чем бесцельное продвижение вперед и отступление еще одного столичного обывателя, стесняющегося работы, - таким было бы его описание, если бы он увидел бездельника. Его бутерброды были нетронуты, а бутылка минеральной воды неоткрыта.

Комната Гонта в Воксхолл-Бридж-Кросс, монолитном здании, занимаемом Секретной разведывательной службой, находилась в изолированном углу здания. Номинально восемь процентов бюджета Службы было выделено на расследование организованной преступности, но ресурсы, выделенные для этой секции помещений открытой планировки пятого этажа, кабинетов и комнат, были урезаны, чтобы удовлетворить потребности Ирака и растущих отделений "Аль-Каиды". Гонт сделал Албанию. На спине другого мужчины это было бы власяницей, раздражением, которое требовало постоянного расчесывания без облегчения, но он знал, как работает система, и счел бы кровожадное надувание губ вульгарным.

Обед остался несъеденным, а вода недопитой.

То немногое, что обычно оказывалось на его столе, без церемоний выброшенное Глорией, требовало более чем должного внимания. Организованной преступностью Албании была торговля наркотиками, огнестрельным оружием и людьми. Его отчеты по CX были тщательно обработаны, всегда читабельны и рисовали четкую картину общества, с энтузиазмом преданного преступности. Большинство из них могло быть задрафтовано, когда он был в полусне - не то, что сейчас вертелось у него в голове.

"Ты к ним не притронулся - ты должен поесть".

Глория положила на его стол еще одну папку, уже заваленную семью стопками бумаг. "Ни завтрака, ни ланча, и, держу пари, вчера вечером ничего приличного".

Он поморщился. Она ругала, потому что заботилась о нем. Первый из файлов прибыл предыдущим утром, и за день накопилась целая куча. На большинстве страниц теперь упоминались телефонные следы, засосанные фермой тарелок на Йоркширских вересковых пустошах.

Однажды он был на острие расследований Службы - до того, как его отодвинули в сторону: жертва потребности Службы искать козлов отпущения после величайшего в истории и самого унизительного провала разведки. Теперь он снова был в центре. Маленькая, неуместная, коррумпированная Албания из четвертого мира была вершиной успеха. Он усмехнулся про себя. Он просидел за своим столом до десяти часов прошлой ночи, вернулся в начале шестого утра и будет там вечером намного позже окончания дневных смен.

"Я действительно настаиваю, чтобы ты поел".

Это был день, когда Аль-Каида пришла в Албанию: то, ради чего он жил и о чем мечтал. Он подумал, что они, должно быть, почти забыли, там, за столами AQ, что Фредерик Гонт все еще обитал в маленьком уголке их пространства. Была установлена связь - и он признал бы, что она была извилистой - между королями террористической войны и баронами европейской преступности. Счастливые дни, счастливые времена.

"Пожалуйста, мистер Гонт, пожалуйста, съешьте что-нибудь".

"Что не перестает меня удивлять, Глория, так это то, что они все еще пользуются старым телефоном. Боже, неужели они никогда не научатся?'

В одном файле был указан адрес в городе Кветта в западно-центральном Пакистане, в предгорьях гор, которые тянулись вдоль афганской границы - вероятно, недалеко от того места, где достопочтенный Усама скрывался в сырой пещере - с населением, по оценкам, 200 000 человек, и среди них была Фарида, жена Мухаммеда Ияда: указанная профессия, телохранитель. Она жила там с детьми, но он давно уехал.

Второй файл был о жизни и временах Мухаммеда Ияда: что более важно, кого он охранял, все избранные предметы.

Третий файл содержал отчет службы безопасности из Исламабада о том, что группа наблюдения засвидетельствовала, как в дом вручную доставили посылку в подарочной упаковке. Включены черно-белые фотографии в неподвижном кадре, на которых она показывает своей матери ожерелье с золотой цепочкой. Любой близкий ей человек передал бы ей подарок лично. Кто, кроме мужа, скрывающегося где-нибудь, послал бы замужней женщине дорогой подарок? Прилагаемые записи показали, что это была годовщина ее свадьбы, когда она получила подарок.

В четвертом файле был указан телефонный звонок, сделанный по стационарному телефону из дома на номер в Дубае, в Персидском заливе. В расшифровке краткого звонка указаны, без имен, ее "любовь, благодарность и всегда мои молитвы".

Пятый файл был небольшим. Единственный зарубежный звонок, сделанный с дубайского номера - расшифровка не предоставлена - был сделан на спутниковый телефон в южном Ливане.

В шестом файле, снова состоящем из одного листа тонкой бумаги и снова без расшифровки, записан звонок со спутникового телефона, расположенного в глубине страны, из города Сидон, на номер в Праге, столице Чешской Республики.

Седьмой файл, любезно предоставленный BIS в городе, идентифицировал сообщение, полученное в Праге на номер, который прослушивался. Расшифровка состояла из одной строки: "Подарок получен. Любовь, благодарность и всегда мои молитвы.' Номер в Праге, на который было отправлено сообщение, отслеживался, поскольку им пользовался гражданин Албании, предположительно причастный к организованной преступности, связанной с переправкой румынских, украинских и болгарских девушек в северную Европу для занятия проституцией. Тепло его улыбки распространилось по всему телу, потому что на обложке была подпись Уилко.

Перед ним сейчас, приведенное к нему его верной помощницей - и он мог бы поклясться, что у нее такие же заботливые глаза, как у ее спаниеля, - было последнее сообщение Уилко. Албанец был владельцем кафе и преуспевающим. Записи показали, что он также владел квартирой на третьем этаже в Старом квартале Праги, и в списке было указано непроизносимое название улицы. Он принялся жадно поглощать свой сэндвич, проглатывая его, затем запил рот водой. "Доволен?"

"Я думаю только о вас, мистер Гонт".

Она могла бы называть его Фредериком или Фредди - она проработала в Службе двадцать лет, пятнадцать из них руководила его отделом дома и за границей, - но она никогда не была знакома. Без нее его профессиональная жизнь старшего офицера разведки была бы намного беднее. Он сказал: "Я собираюсь навестить ADD, дорогой Гилберт, чтобы сказать ему, что я хочу участвовать в гонке с этим.

Тем временем, сообщите Wilco, что я контролирую его, и все сигналы поступают ко мне, пожалуйста. '

Он встал и счистил остатки сэндвича со своей рубашки, затем застегнул жилет, потянулся за пиджаком от костюма с вешалки.

"Не следует ли мне подождать, пока вы не получите подтверждение от заместителя директора?" Она, казалось, дразнила.

"Прими это как прочитанное. Все они неопытные юноши и девушки из AQ (Центральная Европа). Он будет рад отдать это кому-то, кто знает его задницу от руки. О, и скажи что-нибудь приятное Уилко.'

Он зашагал прочь, шумно ступая туфлями на стальных каблуках.

Террористы в постели с преступниками созданы для потрясающего совокупления.

Он шел по улице с пластиковым пакетом, тяжело болтающимся у него в руке. Это был последний раз, когда Мухаммеду Ияду, телохранителю, нужно было забрать еду у мясника халяль на рынке за Староместской площадью, овощи для салата и хлеб. К следующему вечеру они должны были приступить к следующему этапу путешествия.

Поскольку это была его работа и за что его уважали, он старался быть настолько трезвомыслящим и бдительным, насколько того требовала его репутация. Среди немногих, кто знал его, было сказано, что он был самым подозрительным, самым хитрым из всех людей, которым было поручено присматривать за драгоценными и высоко ценимыми оперативниками Организации. Возвращаясь в квартиру на верхнем этаже здания в узком переулке за Костечной, Мухаммад Ияд использовал все приемы, которые давно стали его второй натурой.

Три раза между Староместской площадью и

Костечна, он нарушил медленный неторопливый темп своей прогулки, бросался за углы, затем отступал вплотную к дверям у входа в старые здания и ждал нужную минуту, чтобы посмотреть, не появится ли за ним хвост. Дважды он останавливался перед магазинами женской одежды и располагался так, чтобы в отражении была видна улица и оба тротуара позади него. Однажды, на Длоухе, у входа в пиццерию, он резко развернулся на каблуках и отошел на сто метров назад быстрым шагом, который привел бы в замешательство людей, следовавших за ним, и они бы увернулись, показали бы себя ему, эксперту. Из дверных проемов, витрин магазинов и у пиццерии он видел только туманную стену из тел туристов, местных детей, шагающих офисных работников и бредущих женщин. Но в тот день его разум был затуманен.

Он знал человека, которого он охранял, как Абу Халеда ... Но его мысли были не о нем и его безопасности. Под страхом смерти или худшей боли позора он не рассказал бы этому человеку о том, что он сделал, пока они путешествовали, и о награде, которую он за это получил. Мужчина не знал, что ожерелье было куплено на золотом рынке в Эр-Рияде. Деньги на его покупку были у банкира, который занимался транзакциями для Организации. Он сам, Мухаммад Ияд, выбрал ожерелье из толстых высококачественных звеньев, и банкир пообещал, что оно будет доставлено курьером по адресу в Кветта - не по почте, потому что это было бы ненадежно и поставило бы под угрозу его безопасность. Если бы было известно, что он натворил, ему бы никогда больше не доверили вести важного человека к его цели. Сообщение вернулось к нему за два дня до этого. Подарок получен. Любовь, благодарность и всегда мои молитвы". Он радовался. Образ ее и маленьких детей заполнил каждую щель его разума. Он мог видеть ее, прикасаться к ней, слышать ее. С его стороны было неправильно делать подарок - это противоречило всем законам, установленным Организацией, - но слабость возникла из-за долгих лет разлуки.

Его любовь к Организации была разделена с его любовью к своей семье, к женщине, которая родила ему детей. Он не знал, когда, если вообще когда-нибудь, он увидит ее снова. Сеть вокруг Организации была более плотной, более сжимающей. Временами - хуже всего, когда он пытался заснуть - казалось, что он задыхается ... Поэтому, направляясь к переулку за Костечной, между узкими улочками и старыми зданиями из кирпича и дерева, он пытался сохранить свою обычную бдительность, но ее фотография с выбранным им ожерельем вступала в противоречие.

Он был уверен в этом. Он мог бы поклясться в этом в Книге. Хвоста не было.

Полностью сосредоточенный Мухаммед Ияд, каким бы он не был, мог заметить, что знак "парковка запрещена" в конце переулка на Костечне, который не был затемнен, когда он проезжал мимо него в начале своего похода за покупками, теперь был прикрыт старой мешковиной, туго перевязанной бечевкой.

Он провел два месяца с Абу Халедом, перемещаясь, присматривая за ним. Он тайно забрал его из ночлежного дома в столице Йемена Сане. Они путешествовали по суше, на север, в Саудовскую Аравию - родину свиней, которые плясали под дудку свиста Великого сатаны, - обогнули пустыню и поднялись вверх по побережью Красного моря, затем срезали путь обратно в глубь пустыни и в Иорданию.

Все планирование Организации было, как всегда, без изъянов. Из Иордании в Сирию, затем в Турцию. На каждом этапе их удовлетворяли конспиративные квартиры, транспорт и документация. Затем через море на пароме в Болгарию ... и перемена, которая сначала выбила Мухаммеда Ияда из колеи.

Они были в руках албанцев. Общим языком был ломаный английский или заплетающийся итальянский; они были мусульманами, но без преданности Вере, которая была присуща ему и Абу Халеду, но таковы были договоренности, достигнутые Организацией. Он не мог, и он пытался, обвинить их - но он не доверял им. Из Болгарии, через Пловдив и Софию, в Румынию. Ночные остановки в Румынии в Брашове и Сату Маре, затем в Венгрии. Дополнительные документы и новые машины ждали их в Сегеде и Дьере, прежде чем они пересекли границу и въехали в Словакию.

Если бы они воспользовались аэропортами, его лицо и лицо Абу Халеда попали бы в объективы верхних камер, а их документы были бы скопированы и сохранены; камеры были опасны, потому что они могли распознать черты человека. Независимо от того, носил ли он очки или бороду, компьютеры могли его идентифицировать. Границы, которые они пересекали, всегда были отдаленными, не на основных маршрутах, где таможенники были обучены приемам крестоносцев.

После двух ночей, проведенных в Приевидзе, они приехали из Словакии в Чешскую Республику, и их отвезли в кафе в Праге, а затем отвезли на конспиративную квартиру на высоком этаже старого здания. Данное ему слово, и он не мог в этом сомневаться, заключалось в том, что с каждым шагом к месту назначения требовалась все большая осторожность.

Они провели в Праге пять ночей, пока не были окончательно согласованы детали финальных этапов. В каждой машине или грузовике, в которых их перевозили, под задним колесом в багажнике или за сиденьями в кабине была черная холщовая сумка, с которой он никогда не расставался.

Прижатый к его телу, при каждом пересечении границы в Йемене и Саудовской Аравии, Иордании, Сирии и Турции, заряженный короткоствольный пистолет в легкой пластиковой кобуре врезался в мягкую внутреннюю поверхность его правого бедра. На каждой остановке его рука зависала на коленях, а ремень был ослаблен, чтобы он мог дотянуться до него и выстрелить. Его никогда не схватят, и его долгом было убедиться, что такой ценный человек, как Абу Халед, не был захвачен живым - слишком многие были захвачены; слишком многие говорили со своими следователями. Первые пули достанутся тем, кто допрашивал их при пересечении границы, последние две достанутся Абу Халеду и ему самому.

Не обратил он внимания и на выкрашенный в зеленый цвет фургон доставки, с пустой кабиной, без боковых окон, который был припаркован там, где через день останавливаться запрещалось по знаку, который сейчас был закрыт.

Следующей ночью они должны были пересечь границу Германии, оказавшись в руках албанцев... Пистолет теперь был у него за поясом, сзади, под курткой и пальто, которое он носил от холода. У входной двери он резко обернулся, посмотрел назад в переулок.

Никто не последовал за ним. Ни один мужчина или женщина не отворачивались быстро, не наклоняли лицо, чтобы зажечь сигарету, или не доставали газету из кармана и не разворачивали ее.

Машины, не сбавляя скорости, пронеслись мимо зеленого фургона на Костечне.

Он вошел, закрыл за собой дверь. Следующим вечером они должны были начать последний этап путешествия. Это закончилось бы далеко на северном побережье, и там он бы обнял своего мужчину, поцеловал его в щеки и помолился, чтобы Бог шел с ним... Он начал подниматься по лестнице.

Штукатурка отслаивалась от стен от сырости, а свет в переулке был погашен закрытой дверью с улицы, но он думал только о своей жене...

Организация приказала, чтобы он оставил своего человека, выполнившего свою работу, на том морском берегу.

Он жил в раю, но это приносило ему мало утешения.

Все часы бодрствования беспокойство постоянно терзало Оскара.

Когда свет померк, дождь с моря усилился, а ветер трепал белые шапочки у него за спиной, Оскар Нетцер сидел на скамейке в низкой сторожевой башне среди дюн острова. За его спиной, в четырехстах или пятистах метрах за деревянной стеной башни, было Северное море. То, что он изучал через окно люка башни, было лагуной, болотом с вонючей водой и топью, камышами и гагарами.

Остров находился в центре того, что могло показаться, если смотреть с высоты самолета, давно очищенными позвонками крупного млекопитающего, но того, которое в момент смерти поджало ноги к туловищу.

Острова образовали архипелаг в нескольких километрах к северу от побережья Фрисландии в Германии. Голова этого поверженного зверя была островом Боркум, основанием черепа был Меммерт, а Juist был шеей. Шоулдерс, самый большой из островов, был Нордерней.

Затем появился шишка на позвоночнике: Балтрум. Балтрум был жемчужиной. Продолжался длинный хребет, разорванный каналом между Лангеугом и Спикерогом. Опущенный хвост существа был Wangerooge, кончик Minsener Oog. Вместе они действовали как морская стена, которая защищала материк от сильнейших зимних штормов, дующих с Северного моря. Острова были созданы на протяжении веков приливами и течениями, сталкивающими воедино смещенные насыпи песка морского дна.

Они постоянно менялись, их основные формы сохранились только тогда, когда семена жесткой дюнной травы пустили корни и связали песчинки вместе. У них не было почвы, которую можно было бы возделывать, а проросшая зелень представляла собой всего лишь жесткую траву, густой низкий кустарник и редкие деревья, искривленные непогодой. Верхняя точка всех отдельных островов никогда не была выше двадцати четырех метров над уровнем моря во время прилива. Самый маленький и красивый, Балтрум, имел пять тысяч метров в длину и максимум при низкой воде в полторы тысячи в ширину.

Балтрум был домом Оскара Нетцера.

Ему было шестьдесят девять, и пять лет назад он наблюдал, как гроб его жены опускали в песок небольшого кладбища в Ост-Дорпе, откуда открывался вид на илистые отмели во время отлива и материк, после сорока одного года брака. Он не любил никого другого из людей и сам был нелюбим всеми пятьюстами постоянными жителями Балтрума. Его не любили, потому что он изо всех сил, каждый день и с каждым вздохом, пытается помешать продвижению вперед, которое, как ему сказали, было необходимо, если сообщество острова хотело выжить. Он был жилистым, без следа жира на животе. Его щеки, на которых, казалось, всегда была трехдневная щетина, были цвета красного дерева от солнца, дождя и ветра. В тот день он был одет - как и во все дни, пекло ли солнце или дул холодный ветер, - в выцветшую синюю рыбацкую робу и прочные прогулочные ботинки, на его серебристых волосах была наполовину сгнившая кепка фрисландца.

Треть его острова, его дома, теперь была покрыта маленькими домиками из красного кирпича тех, кто приезжал только летом, и тех жителей, которые сдавали комнаты для осиных роев летних посетителей. Мэр острова и избранный совет утверждали, что посетителям нужны удобства. Оскар сражался с каждым из них со страстью. Последним, с которым он боролся в тот вечер на публичном собрании, была заявка на расширение торговой площади существующего итальянского заведения быстрого питания, специализирующегося на пасте и пицце.

С башни он наблюдал, как утки-гагары кормятся в лагуне, прихорашиваются и спят на ее берегах. Они были элегантными, миролюбивыми и такими уязвимыми. Он считал, что каждое развитие событий подрывало их место на острове.

Его гнев на развитие горел в нем, когда он сидел на скамейке и бормотал аргументы - не так громко, чтобы потревожить гадюк внизу, - которые он позже использует против вторжения новых незнакомцев. Сезон для посетителей не начнется до пасхальной недели; до их приезда оставался еще месяц. Вокруг него была тишина, и далеко позади него слышался рокот моря. Он будет сражаться, потому что без него спокойствие острова было лишено защиты, и ему было все равно, чей марш он блокирует.

***

Записка была на полу сразу за внешней дверью.

Мэлаки был на кухне, готовил сосиски и чипсы. Без шума телевизора через общую стену - а его собственный не был включен - в квартире тринадцать было мертвенно тихо, слышалось только жужжание микроволновки и писк ее звонка, но он ничего не слышал, ни шагов по дорожке третьего уровня, ни шороха бумаги, когда она была вставлена между нижней частью двери и ковром. Он принес тарелку с сосисками и чипсами и поставил ее на стол. Когда он выдвигал свой стул, он увидел записку.

Он подошел к ней и наклонился, чтобы поднять; она была сложена пополам. Его первой мыслью было, что это из "Рассвета", отчет о прогрессе Милдред Джонсон... Нет, она бы постучала в дверь. Он поднял его, открыл. Когда-то почерк был чем-то, о чем он знал. В первые дни в Chicksands, много лет назад, они потратили полдня на изучение признаков, которые следует распознавать по почерку: невежественный почерк, интеллигентный почерк, замаскированный почерк. Рука, написавшая эту заметку, вывела шариковой ручкой крупные, корявые символы на листе из блокнота. Давление на точку и размер букв подсказали Малахии, что человек-правша писал левой рукой.

Ваш телефон прозвонит три раза, затем остановится. Минуту спустя он звонит еще три раза, затем останавливается. Через 30 минут будьте на парковке под блоком 9, отсек 286.

Он вздрогнул. Далеко по всему поместью он мог слышать громкую музыку и крики спорящих, но вокруг него была тишина. Он скомкал бумагу, затем уронил ее. Он повернулся, чтобы подойти к столу, где его ждала еда, затем поколебался и взял записку.

На этот раз он разорвал его на кусочки, отнес их в туалет и спустил воду - как будто это могло помочь ему забыть о предъявленном к нему требовании.

Незваный гость ворвался в его мир.

Он сел за стол и съел свою порцию. Телефон стоял на низком столике из окрашенного дерева. Обстановка комнаты была простой, потрепанной: стол и два стула с прямой спинкой, из которых только один мог безопасно выдержать его вес, двухместный диван, грубое покрытие подлокотников которого было изношено возрастом и предыдущими жильцами, книжный шкаф с пустыми полками. На одной из стен висела единственная картина - выцветший рисунок цветов на берегу реки; стекло треснуло в верхнем левом углу. В центре потолка свисала лампа с пластиковым абажуром. И еще там был низкий столик с телефоном. Это было то же самое, что и в тот день, когда Айвенго Мэннерс привел его в Амершем. За эти месяцы он ничего не сделал, чтобы запечатлеть свой характер в комнате. На самом деле, это зеркальное отражение кухни Мэлаки. Это было так, как будто он решил ничего о себе не показывать, как будто он боялся выставлять себя напоказ. То, что там было, он сохранил в чистоте, но не добавил к этому.

По прошествии нескольких часов Мэлаки почувствовал, что его жизнь снова изменилась, но он не знал, чья рука управляла им. Может быть, ему следует сложить свою одежду в черный мусорный мешок, выйти через дверь, закрыть ее за собой и уйти. Спуститься по лестнице с третьего уровня, повернуться спиной к девятому блоку и уйти в ночь... Но он сел на ковер, откуда мог видеть телефон. Демоны пришли снова, и то, что было сказано ему и о нем, мучительное чувство стыда. Не было никого, к кому он мог бы обратиться.

Рикки почувствовал волнение, всегда одинаковое, когда принимал доставку.

На нем были пластиковые перчатки. Он пересчитал пакеты при свете, отбрасываемом лампой на батарейках, и содержимое каждого весило один килограмм. Ножом он вскрыл один из них, увидел темный порошок и понюхал его.

Он не стал открывать ни один из остальных двадцати четырех плотно переплетенных коричневых пакетов - в этом не было необходимости, не там, откуда они пришли. Последние подразделения груза, поступающего к нему, были произведены в Германии, и он бы доверил этому источнику свою жизнь. Рикки был на заброшенной фабрике на северной стороне Пекхэм-роуд. Когда-то здесь производили дешевые кожаные пальто, но теперь этот рынок переместился в Турцию, и он арендовал помещение. Он давно понял, что это пустая трата его денег и опасно владеть собственностью, на которой были поделены участки весом в двадцать пять или пятьдесят килограммов. Вокруг него, но с ограничениями в целях безопасности, была разрозненная сеть экспертов и фасилитаторов. Ему нужен был водитель для перевозки груза: он нанял его. Ему нужны были силовики, такие как Меркс: он вышел на улицу ради них. Ему нужны были помещения: он их арендовал. Ему нужна была информация: он ее купил.

Ему нужен был аптекарь: он пошел на рыночную площадь

... Это был его способ работы, и он считал его самым безопасным.

Безопасность была всем для Рикки Кейпела.

Упущенные мелкие детали послали людей на большие птичьи пробежки. Мужчины в тюремных отделениях категории "А" упустили мелкие детали, и за ошибку им грозило пятнадцать лет. Он презирал их.

Каждый пакет был проверен после вскрытия, чтобы убедиться, что запечатка не пострадала при погружении в Северное море, но он был в перчатках, а во дворе, между зданием и высокой стеной, уже горела жаровня. Он носил перчатки, чтобы на клеенчатых обертках или скотче не было отпечатков пальцев, но его пот покрывал внутреннюю поверхность перчаток, а следы ДНК можно было взять с пластиковой перчатки. Перчатки были бы сожжены, а то место, где они с Чарли прошли по заводскому полу, было бы промыто из шланга, когда они уходили, чтобы смыть отпечатки их ног.

Проверка на заводе была единственным случаем, когда Рикки Кейпел лично имел дело с упаковками.

Чарли привез посылку с восточного побережья - на посылке все еще чувствовался запах моря и рыбы.

Дэйви и Бенджи переносили однокилограммовые посылки на склады: еще больше лабиринтных приспособлений и еще больше перчаток для сжигания. Конечно, были риски - все, что связано с жизнью, было риском, - но они были минимальными. Его успех в достижении этого был причиной того, что Рикки не попал в категорию А, почему он вызывал страх, почему он стоил - так сказал ему Чарли - более восьмидесяти пяти миллионов фунтов. Да, да, неплохо для молодого человека, которому еще не исполнилось тридцать пять.

И на фабрике всегда проверяли на наличие жучков, камеры и аудио за день до того, как посылку приносили для разделения.

Рикки стащил свои перчатки. Свертки были у Чарли: он поливал их водой из шланга, смывая запах рыбы и моря, затем относил их к дверному проему. Снаружи Дэйви и Бенджи сидели за рулем фургона для рабочих и пикапа с табличкой "Уборка сада". Он никогда не перевозил вещи в "Мерседесе" или "Бимере", ни в чем другом, что могло бы быть замечено.

Фургон и пикап уехали. Он бросил перчатки в огонь, затем услышал, как вода из шланга падает на пол позади него. Он знал все истории, потому что Бенджи рассказывал ему, об ошибках, которые совершали люди, и о деталях, которые были упущены. Последний в списке Бенджи: парень, который употреблял кокаин и набирал 160 килограммов, когда его сняли. Он управлял скаковыми лошадьми и назвал одну из кляч по имени топ-тека, который исполнял Крэй, что было просто жалко, и кричал с крыш, привлекая внимание. Он получил четырнадцать лет. Другой парень украл собаку, бульмастифа, у ребенка, оставил ее себе и позволил кататься в своей машине, затем убил игрока, с которым у него был спор, положил тело в машину, чтобы выбросить его, и на теле была собачья шерсть, которая соответствовала собаке, которую он украл, и это была жизнь, по крайней мере, с двадцатью одним годом. Его дедушка не вдавался в подробности и был третьесортным. Его отец упустил очевидное и был на четвертом курсе. Не мальчик, не Рикки Кейпел.

Перчатки Чарли отправились в огонь.

"Ты в порядке, Рикки?"

"Лучше не было никогда".

Он наблюдал, как перчатки распадаются. Позже той же ночью пятнадцать поставщиков получили бы двадцать пять упаковок - и заплатили бы за них. Куда они отправились после этого, вырубленные, разделенные и нарезанные по всему юго-востоку Лондона, его не касалось. Торговля в поместьях, в пабах на задворках и в неосвещенных углах была ниже интересов Рики Кейпела.

"Я чувствую себя хорошо".

В комнате царил беспорядок теней. Когда он зазвонил, телефон был слабо освещен уличными фонарями под окном, проникающими внутрь. Сначала Мэлаки начал ползти вперед, чтобы поднять его, но прежде чем он добрался до него, звонок прозвенел три раза, а затем тишина поразила его. Он не знал, кто с ним играл. Его рука опустилась, и он осел. Он мог бы протянуть руку и поднять трубку, затем позволить ей повисеть на проводе и упасть на ковер; если бы он это сделал, телефонный звонок не смог бы раздаться снова. Вместо этого он съежился, оставив его в колыбели. Звонок звал его, казалось, нарушая тишину в комнате.

Полчаса спустя Мэлаки закрыл за собой внешнюю дверь и зашагал по дорожке. Было около полуночи. Перегнувшись через перила, он мог видеть маленькие группки фигурок там, где они должны были быть, когда Милдред Джонсон вернулась с игры в лото. На последнем лестничном пролете ему пришлось поцарапаться о граффити, чтобы пройти мимо двух сгорбленных бродяг: у одного был закатан рукав пальто и шприц приставлен к коже; другой прощупывал пальцами вену на задней поверхности ноги, корчась и проклиная усилия. Он чувствовал их запах. Казалось, они его не замечали. Он думал, что первый воспользуется шприцем, а затем, если другой найдет вену, им воспользуются снова. Когда он прошел мимо них, то споткнулся на последних пролетах лестницы, затем прислонился к уличной стене и тяжело дышал. Идти дальше или повернуть назад? Если бы он повернул назад, ему пришлось бы повторить маршрут мимо бродяг с иглой.

Архитектор, ответственный за дизайн Амершама, намеревался, чтобы жители парковали свои машины и фургоны под зданиями, но за последние пятнадцать лет ни один мужчина или женщина не осмеливались оставлять транспортное средство на гаражных площадках: разбитые окна, украденные радиоприемники и шины, поврежденное лакокрасочное покрытие очистили места в пещерах. Внутреннее освещение, установленное на опорных столбах, было разбито, и только уличные фонари проникали под низкие бетонные потолки. Жители, у которых были машины, теперь оставили их на улице, под яркими фарами: они могли выйти из своих забаррикадированных парадных дверей, посмотреть вниз с дорожек наверху и проверить их.

Между дальними колоннами потух небольшой костер.

Вокруг него мелькали тени, и он услышал низкие голоса.

Над ним была вывеска с облупившейся краской, на которой были указаны номера парковочных мест. Он поискал номер, который ему дали, затем тяжело вздохнул и шагнул внутрь. На нем были кроссовки на резиновой подошве из благотворительного магазина, но как бы легко он ни пытался идти, его поступь, казалось, кричала о его продвижении. Иногда его ноги хрустели по битому стеклу, а однажды он наступил и поскользнулся в свежих экскрементах. Он мог видеть только некоторые цифры на столбах, достаточно, чтобы направить его к дальней стене. Перед ним замаячили очертания машины. Он почувствовал слабость в животе и коленях, затем послышалось шипение опускаемого электричеством окна. Он попытался заглянуть внутрь и смог разглядеть голову в балаклаве.

Голос был приглушен шерстью. "Это ты?"

"Это я".

"Хотел услышать твой голос, знать, что это ты".

Он узнал этот голос. "Что такой кусок дерьма, как ты, здесь делает?" и "Ты присматриваешь за этой леди... Берегись ее". Он коротко сказал: "Я знаю твой голос, и нам не нужно, для какой бы цели ты ни выступал, это дерьмо посреди ночи".

"Боевая речь большого храброго мальчика. Пойми меня, меня здесь нет, меня никогда здесь не было. Когда-нибудь подумайте, что я был здесь, и кричите об этом, и это будет ваше слово против моего - и ваша история болезни против целого автобуса людей, которые встанут и поклянутся на Библии, хорошо и твердо, что я был в другом месте. Забудь об этом. Таковы правила. Меня здесь нет, и вы никогда не встречали меня здесь. Ты разобрался с правилами?'

"Если ты так говоришь".

"Я говорю это. Я сказал, что узнаю о тебе...'

"Ты сделал".

"Не перебивай меня, это не делает меня счастливым". В машине вспыхнул фонарик-карандаш, и луч упал на папку с бумагами. "Вы и есть Мэлаки Уолтер Китчен?"

"Я есть".

"Сын Уолтера и Араминты Китчен, 1973 года рождения?"

"Да".

"После окончания школы год преподавал в Кракове, Польша?"

"Я не вижу, чтобы это имело отношение к чему-либо".

"Для меня все в тебе имеет значение". Бумаги на коленях были перевернуты. "Ты вступил в армию. Твой отец был старшим офицером, сейчас в отставке. Тебя завербовали в ряды. Начальная подготовка, затем Германия, Корпус материально-технического обеспечения. Я полагаю, это был жест

- неудачный, и длился он недолго. Верно?'

"Я бы подумал, что у тебя есть дела поважнее, чем копаться в моем прошлом".

"Полегче, Мэлаки, полегче, вот хороший парень". Раздался сдавленный смешок. "Тебя вытащили. В файлах есть письмо от твоего отца. К друзьям была обращена просьба поддержать вас.'

Он стиснул зубы. "Я не знал. Если бы я это сделал, я бы не принял предложение.'

'Это удобно - всегда полезно сохранить прайд.

Итак, вы отправились в Сандхерст, в Королевскую военную академию, чтобы стать офицером. Не так много от одного, только "справедливые" оценки за командную работу. Описывается как

"одиночка" - но в наши дни им не хватает численности, и они используют то, что у них есть.'

"Моя академическая работа была оценена как "выше среднего". Я был достаточно хорош для того, что хотел делать.'

"Абсолютно верно. Тебя приняли в Разведывательный корпус в 96-м. Папа не мог пожаловаться на это - это было респектабельно. Ты был на базе корпуса в Чиксэндсе в течение трех лет. Ваши оценки не дают никаких указаний на то, что произойдет. О вас говорят, что вы демонстрируете способность самостоятельно работать под давлением. Ты был одним из тех одиноких людей, для которых добродетель - не нуждаться в компании.

Там, где я, у нас их несколько. Они проскользнули через сеть, и они высокомерные, самоуверенные, плохие коллеги по работе. Как только мы их замечаем, они убегают. Ты узнаешь себя?'

"Я ничего не узнаю. Это твоя игра.'

"Ты женился на Роз в 98-м. Это было неумно, но ты сделал.

Дочь инструктора-уоррент-офицера в Сандхерсте.

Ты поселился в женатых кварталах в Chicksands.

Но это не мое дело.'

"Это, черт возьми, не твое дело".

"Не мое дело, за исключением случаев, когда я вижу, что сыплю соль на открытую рану. Продолжая поход, вы направляетесь в Рим, чтобы быть в штате военного атташе.

Это, должно быть, было здорово, немного пошло, я бы подумал. Коктейльные вечеринки, учения НАТО и обновление итальянской армии. Тяжелая штука.'

"Я сделал то, о чем меня просили".

"Вернемся к цыплячьим пескам. Работаю на майора Брайана

Арнольд. На повестке дня утонченное гадание на дальние расстояния.

Что мы знаем об иракском боевом порядке?

Насколько мобильна бронетанковая дивизия Республиканской гвардии? Кто такие личности, командующие иракскими подразделениями? Где их обучали? Каково качество иракского материально-технического обеспечения и вспомогательных вооружений? Война становится ближе, рабочие часы удлиняются - раньше уходи от маленькой женщины, а позже возвращайся. Погруженный в работу, никогда не поднимай голову над парапетом... Я правильно понял?'

"Если ты хочешь в это верить, ты можешь в это поверить".

"Не заигрывай со мной, Мэлаки. У меня есть дом и семья, к которым я могу вернуться. У тебя нет ни того, ни другого. Война начинается. Все эти умные статьи, которые ты написал, все они доказанная чушь. Янки прорываются сквозь оборону, чего не было в ваших прогнозах. Нет, вы не поняли это правильно. Не успеешь моргнуть, как война закончится, и наступит мир. Ты один из многих, внезапно сидящий на руках и смотрящий на солнце, освещающее цыплячьи пески. Однако ваша проблема - и это та же проблема для всех помешанных на работе гиков - в том, что у вас нет хобби.

Нечем заполнить твои дни и ночи. Что-то не ладится с очаровательной Роз, да? Затем майор Арнольд разорвал свою бомбу. Ты отправляешься в Ирак.'

Он понял. Это было так, как будто веревка затянулась вокруг его горла. Он сказал хрипло: "Там была работа, стоящая работа, которую нужно было сделать".

"Так-то лучше. Теперь мы поем с того же листа гимна - отлично. И экскременты в вентиляторе.

Предполагалось, что миссия выполнена, но это не так.

Время лепестков роз, брошенных под гусеницы танков, - это воспоминание. Это фильм о терроризме, самодельных взрывных устройствах, нарушении закона и порядка, убийствах коллаборационистов и мечте, прокисшей, как старое молоко. Сначала вы попадаете в бригаду в Басре. Я полагаю, они поняли сообщение - еще один наркоман из разведки, хвастающийся силой мозга, а не мускулатурой, и рассказывающий бригадиру, где он делает это неправильно - короткий путь к популярности, а?'

"Я пришел с другой точкой зрения".

"Как только они смогли избавиться от тебя, Бригада сделала свое дело и отправила тебя в батальон спортсменов, куда-то в пески. Это, должно быть, было захватывающе. Они настоящие солдаты, в их задницы стреляют, и теперь на их территории парень не из их рядов. Я ожидаю, что вы без колебаний - со всем весом вашего опыта в разведывательном корпусе - указали командующему офицеру, где они ошибались. Я прочитал небольшую заметку от кого-то в штабе: собрание в офицерской столовой, и все треплются о том, что следует сделать, но офицер I корпуса считает, что они несут чушь, и не может держать рот на замке, говорит: "Мое мнение, любой, кто думает, что знает краткий ответ на проблемы южного Ирака, плохо информирован". Держу пари, что это сработало так же хорошо, как если бы вы выдернули чеку и бросили ручную гранату. Итак, они послали тебя...'

"Все, что я сделал, это сказал им, что я думал".

"Возвращаюсь к старому самоуверенному упрямству - не мог отпустить это тогда и не могу сейчас. Они отправили тебя на базу компании под кодовым названием "Браво". Я бы рискнул предположить, что в бригаде, батальоне и компании было немало таких, кто поднял бы шум приветствия, если бы они знали, что вы собираетесь упасть лицом вниз. Ты вышел на патрулирование -'

"Этого достаточно".

"Нехорошо слушать, да? Становишься чувствительным, не так ли?'

"Все было не так, как кто-то сказал".

"Как они назвали тебя, Мэлаки, после патрулирования?"

"Я не обязан слушать". Он кричал.

"Как они тебя описали, Мэлаки?"

"Иди нахуй".

"Немного духа, Мэлаки - вот что я хочу услышать.

Я думаю, мы прогрессируем. Ты не хочешь, чтобы я говорил, как они тебя называли, хорошо, как они тебя описали, хорошо, ты не забыл. Он висит у тебя на шее. Я сказал, что ты неудачник - мужчина может жить с этим. Но человек не может жить с тем, как они тебя называли. Я прав, Мэлаки?'

"Не могу".

"Кто-нибудь стоит в вашем углу, говорит за вас?" Я так не думаю. Подумываешь о том, чтобы превзойти себя, Мэлаки, покончить с этим?" - "Думал об этом".

"И ты упал - без работы, без жены, без семьи, без друга. Коллапс, выпивка, сломленный разум... Тебе повезло, что ты закончил здесь.'

За колоннами вспыхнул огонь, и раздался визгливый смех, который эхом разнесся по автостоянке, по пустым отсекам.

"Что ты потерял, Мэлаки?" Голос смягчился. "Что заменило личную гордость, самоуважение, уважение? Должен ли я отвечать? Было бы это позором?'

Мэлаки прошептал это: "Отвращение".

"На что это похоже? Я не знаю.'

"Это демоны. Это всегда с тобой. Это камера пыток. Ни днем, ни ночью нет времени, когда это не было бы с тобой.'

"Позволь мне рассказать тебе историю, Мэлаки, и слушай внимательно.

Я молодой полицейский. Я с приятелем, и сейчас середина морозной ночи, и мы получаем этот звонок в Хакни. Злоумышленник на крыше склада. Мой приятель поднимается на крышу, а я выслеживаю его на земле. Мой приятель зашкаливает. Я видел его в Сток-Мандевилле, когда его не было там - в отделении травм позвоночника - более двух дней. Он плакал навзрыд, его нельзя было утешить, потому что ему поставили диагноз "паралич нижних конечностей". Я приложил большие усилия, потому что это меня сильно задело, увидел его снова через месяц, и когда я зашел в палату, я мог слышать его смех. Пришло время еды, и он учился есть, и это было по всей его передней части и на лице, как и у всех остальных. Он тихо сказал мне: "Чему ты здесь научился, всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе". Хорошая слезливая история, да?

Последнее, что я о нем слышал, он выполнял работу, сидя в инвалидном кресле, в отделе связи полиции. Быть названным калекой

- это не так плохо, как то, как они тебя назвали, но это по той же дороге. О нем думали как о бесполезном. Ты бесполезен, Мэлаки?'

"Я не знаю", - просто сказал он.

"Ты хочешь выяснить?"

Волна паники охватила его. Он чувствовал, что все было срежиссировано. "Что, если обратной дороги нет?" - выпалил он.

"Всегда есть, ты должен в это верить - иначе перестань трахаться и жить как чертов отшельник.

Иди на мост и, черт возьми, прыгни. Но ты должен в это поверить. Мэлаки, вбей себе что-нибудь в голову.'

"Расскажи мне".

"Ты видел ее. Синяки, сломанная рука, над ней надругались, как будто они изнасиловали ее.'

"Я видел ее".

"Есть дорога назад, Мэлаки".

Через открытое окно рука в черной кожаной перчатке передала ему листок бумаги. Он увидел блеск глаз через прорезь балаклавы, когда мужчина потянулся через нее. Не было света, чтобы прочитать, что было написано на бумаге, и он положил ее в карман.

"Что я должен сделать?"

"Не нужно ничего делать, Мэлаки. Бродяги воруют, чтобы купить обертки. На деньги, которые они крадут из кошелька старой леди, они покупают. Дилеры продают им. Делай, что хочешь, Мэлаки. Ты делаешь то, что считаешь правильным, и, возможно, из этого получится лестница для тебя. Спокойной ночи, береги себя.'

Окно было поднято, и двигатель заработал. Без фар машина резко развернулась и, взвизгнув шинами, проскочила между столбами на освещенную улицу. Мэлаки стоял как вкопанный, в его голове царило замешательство.

Глава третья

Он проснулся. Было уже за одиннадцать часов.

Стук в дверь отдался у него в голове. Если бы не звук, под который Мэлаки мог бы уснуть. Он с трудом поднялся с кровати.

Это был сон, которого он не знал месяцами, целый год. Никаких снов и кошмаров. Никаких образов, извивающихся в его голове.

Стук продолжался. Он крикнул, что идет, но его голос был слабым из-за пересохшего горла, и стук не прекращался. Он натянул брюки, которые прошлой ночью бросил на ковер, когда упал без чувств на кровать.

"Да, я иду. Ради Бога, я иду!'

Выйдя из спальни, он прошел мимо стола. Там был коврик, на который он поставил свою тарелку, маленькие пластиковые контейнеры для соли и перца, оставленная им кружка, из которой он пил растворимый кофе, - и лист бумаги. Он схватил его и спрятал в карман.

Он направился к двери.

Прошлой ночью, возвращаясь с парковки под кварталом, он снова и снова перечитывал то, что ему передавали через окно машины. Он отхлебнул кофе и сказал себе, что выспится, ничего не решая до утра. Он не стал бы связывать себя обязательствами до утра; ему не нужно было... его решение. Это был лучший ночной сон, который он мог вспомнить. Но он никому не принадлежал.

"Я иду".

Он отпер дверь и опустил засов.

Он сделал паузу, казалось, втягивая воздух в свое тело. Он не мог вспомнить, когда в последний раз в его дверь стучали, но, с другой стороны, он едва мог вспомнить, когда в последний раз спал целую долгую ночь и был свободен от демонов.

Наступил рассвет.

"Я ходила повидаться с ней", - сказала она.

"Да".

"Ты не беспокоишься за нее?"

"Конечно, я беспокоюсь за нее".

"Ты хочешь знать, как она?"

"Я бы хотел".

"Я думал, ты будешь там. Я думал, ты бы навестил ее. Она родила Тони рано, перед тем как он ушел на работу, потом меня, когда я закончу. Я думал, ты будешь там ... Но я смотрю на тебя и вижу, что ты спал.'

"Я думал, что схожу позже", - сказал он слабым голосом.

"Она не спит. У нее болит голова и рука, обе очень сильные. Хуже всего боль в ее душе. Ты меня понимаешь?'

Его голос был вялым. "Пожалуйста, объясни мне".

"Вчера днем приходил полицейский и дал ей номер жертвы. Он спросил ее, может ли она описать нападавших. Было темно, поэтому она не могла.

Полицейский сказал, что на лестничной клетке была камера, но в ней не было пленки. Есть много камер для показа, но мало в них есть пленка. Ей больно, что никто не будет наказан. Мне жаль, что ты не поехал повидаться с ней.'

"Я проспал допоздна, не хотел".

Он думал, что его оправдания унижают его перед высокой африканской женщиной, пожилой, но все еще убирающей кабинеты министерства и лестницы, и думал, что она относилась к нему с презрением. Вероятно, в ее голове прокручивались фрагменты его истории, которые она знала. Когда-то был джентльменом, как мужчины с индивидуальными офисами, для уборки которых она вставала рано. Был опозорен и потерпел крах. Была бродягой, живущей грубо, как те бродяги, которые украли у нее Милли.

"Не утомляйте себя, мистер Мэлаки. Ты возвращайся в постель. нехорошо молодому человеку изнурять себя. Через три дня она выйдет, когда ей сделают укол в руку. Прошу прощения, мистер Мэлаки, за то, что побеспокоил вас.'

Она ушла, ушла со своим достоинством.

Он закрыл дверь.

Он вытащил листок бумаги из кармана.

Три имени. Имена не бродяг, а членов группы High Fly Boys, которые с важным видом выступали в Амершаме. Он изучил их, затем взял огрызок карандаша и начал записывать, сначала нерешительно, затем лихорадочно, что ему нужно будет купить.

13 Января 2004

Баз был звездой секции. Должен был быть один, и это был он.

Судя по тому, как он двигался, он был близок к тому, чтобы стать звездой взвода. Командир роты всегда обращал на него внимание, и он слышал, что ему присвоили первую нашивку, и он получит ее в течение следующих двух недель. Баз был лучшим стрелком во взводе, и когда другие спортсмены в секции не могли собрать SM80 или GPMG после чистки, именно к Базу они обратились.

Вернувшись в депо, к востоку от Инвернесса, Баз играл правым центральным защитником в футбольной команде батальона. Будучи членом штабного взвода роты, Ирак подходил Базу так же, как хорошая перчатка подходит руке.

Он прослушал брифинг. Баз не оценил капрала.

Он сам мог бы выполнить работу лучше, с завязанными глазами и с рукой за спиной. Поскольку он не оценил его, он едва слушал, как капрал, зачитывая заметки, рассказывал им, каким маршрутом они пойдут пешком из Браво. Два с половиной часа демонстрации присутствия. Баз, как и любой другой спортсмен в полицейском участке, знал, что лифт прибудет на следующее утро, и что патруль выезжает днем, чтобы создать впечатление, что все нормально, тихо, рутинно; перерыв в схеме патрулирования мог прозвучать предупреждением для тех, кто находится в определенных зданиях, которых нужно было поднять.

Баз всегда любил высказаться, чтобы показать, что он начеку.

"Извините, Корп, разве нам не хватает переводчика?"

"За тобой. Мистер Китчен идет с нами.'

Он обернулся. Баз не видел офицера, должно быть, пришел на инструктаж, когда гатса и джимпи проверяли и вооружали. Офицер стоял рядом с сержантом Маккуином. Он видел, как он прибыл, когда утром из батальона прибыла колонна с припасами. Во взводе штаба ходили разговоры о том, что он был дежурным водителем из разведки, и было подслушано в столовой Спортсменом, готовившим офицерские завтраки, что он был Вечным Огнем -

"никогда не выходил на улицу". Хотя Баз был рядом со старой Куини, он был поражен его одиночеством, как будто он не подходил и знал это, казался далеким от них. Мужчина хорошего роста, но его униформа была чистой, как будто она была прямиком из линии dhobi, на его ботинках не было грязи, а лямки были свободнее, чем должны были быть. Его бронежилет не был застегнут на груди, на щеках и на лбу не было крема от камуфляжа, и он держал SM80 так, как будто это не было частью его самого.

"Он говорит на языке червей, капрал?"

"Он читает арабскую письменность и говорит на арабском жаргоне. Он сделает любой перевод, который нам понадобится, а ты будешь прикрывать его спину, Баз.'

"С удовольствием, капрал. Хотя мне не нравится его лицо.' Баз плюнул в сложенные чашечкой ладони, затем присел, зачерпнул песок в ладони, затем сделал два шага к офицеру.

"Не обращайте на меня внимания, сэр, но у вас нет крема для лица. Это подойдет.'

Он вытер грязь, слюну и песок со щек, лба и подбородка офицера, размазал их хорошо и сильно прямо по краю его шлема, который был перекошен, как будто он не привык его носить. Он чувствовал нервозность, как будто это был новый опыт для руперта ... Все молодые офицеры были рупертами, все Руперты были честной добычей. Позади него прокатилась волна смеха из секции, затем старая Куини шлепнула его по руке.

"Просто пытаюсь помочь - так намного лучше, сэр".

Им не нужно было объяснять, с чем они могут столкнуться, когда окажутся в деревне: это может быть толпа веселых, орущих детей, предложения ужасно сладкого кофе с прилавков, выстрел из РПГ или автоматная очередь - может быть радушным приемом, а может быть и полноценной засадой. Незнание было тем, что делало это хорошим для База.

"Ладно, давайте двигаться.Капрал был уже в пути. Баз не был удивлен, что командир роты и командир взвода не вышли послушать инструктаж и посмотреть, как они уходят. Они бы работали над планированием утреннего подъема, склонив головы над картами локаций и над тем, где будут находиться силы блока, чтобы остановить ублюдков, убегающих отсюда. В оружейной яме, квадратном метре песка между тремя стенами из мешков с песком, они вооружили винтовки и gimpy, пулемет. Он не услышал скрежет механизма позади себя. Баз всегда мог изобразить милую улыбку. Не нужно было ничего говорить. Он хорошо улыбнулся, когда взял винтовку офицера, вставил пулю в казенник, проверил, что предохранитель включен, пробормотал, что у них всегда была одна в носике, когда они патрулировали. Он увидел румянец на лице офицера - чертов Руперт, бесполезный Руперт. Румянец проступил сквозь пятна песка и слюны. Лица всех сотрудников отдела, всех в "Браво", были загорелыми или загорелыми до темноты, но этот человек управлял конторкой и никогда не выходил на улицу. Послышался едва слышный шепот благодарности, и улыбка База стала еще слаще: он держал себя в руках, каким всегда хотел быть.

Среди них послышались подшучивания, несколько щелчков, когда они шли по набережной в сторону деревни. Тогда время шуток закончилось. Они искали свежевынесенный песок на обочине дороги, где могла быть зарыта бомба, и они искали провода управления. Баз был на заднем плане, и плечи офицера перед ним поднялись, а затем поникли, как будто он тяжело дышал. В Ираке ничто не пугало База

- он был звездой. Теперь, подходя к первым зданиям деревни, он знал, что офицер не был обучен бою, и это его позабавило.

Девять человек в отделении, плюс офицер. Две ветки по пять штук с каждой стороны одной улицы, а далеко впереди перед ними была площадь.

Он почувствовал это, и капрал бы так и сделал. Все они почувствовали бы, что в тот день в заведении было плохо. Ни ухмылок, ни легких взмахов от продавцов, ни упаковщиц - женщин, с ног до головы одетых в черное, - которые спешили уступить им дорогу, и не было детей, толпившихся вокруг них за сладостями. Большую часть дней в деревне царила хорошая атмосфера; несколько дней было плохо. Если бы это было плохо, он мог бы выстрелить; если бы он выстрелил, он бы выстрелил. Баз был лучшим стрелком в штабном взводе, но в бою ему не место было на бэк-маркере. Он побежал вперед, пробежав вприпрыжку полдюжины шагов. Он был за плечом офицера, видел, как тот держал винтовку так, что побелели костяшки пальцев.

"Займи место Чарли в хвосте. Смотри на меня, делай, как я. Береги мою задницу. Не теряй меня.'

Он прошел мимо офицера. Отделение было растянуто по обе стороны улицы и начало совершать короткие, быстрые броски, которым их научили сержанты, побывавшие в Белфасте. Он следил за жестовыми сигналами капрала, когда двигаться, а когда быть в дверном проеме.

Стальная ставня с грохотом опустилась. Последний отрезок улицы, ведущий на площадь, опустел. Баз знал это: опускающийся затвор был знаком.

Два выстрела. Ни один из спортсменов не упал. Единственный выстрел. Все спортсмены бегут. Инструкторы называли это "выполнение сложных задач". Беги, прячься, ищи врага, снова беги, мешая ублюдкам добраться до цели. Он увидел, как перед тем, как передние спортсмены секции достигли площади, рука капрала подала сигнал влево, туда, где улица начиналась под прямым углом к главной трассе. Они все бежали вприпрыжку. Более половины спортсменов уже вышли на улицу слева. Он бы оглянулся, проверил, нет ли офицера, но он увидел плохого парня, увидел его чистым, с прозрачной бородой, в робе, с подсумками для боеприпасов на ремнях на груди, с АК в руке. Баз поднял винтовку, контролировал дыхание, пытаясь найти ублюдка в свой увеличительный прицел - и он почувствовал позади себя запах свежеиспеченного хлеба, просачивающийся сквозь ставни.

Позади него раздался раскат грома. Он узнал это. Реактивная граната. Он быстро посмотрел вверх, высоко, увидел точку удара в дюжине футов над собой, между двумя окнами, и стекло вылетело. Он не стал искать офицера, а крикнул ему, чтобы тот двигался сам, у него снова был плохой парень в поле зрения. Один выстрел, прицельный. Ледяной холод. Как будто это был тренировочный полигон. Дыхание выровнено, спусковой крючок нажат.

Баз увидел, как белая мантия задралась, а автомат АК, казалось, был отброшен в сторону. Затем цель потерялась за массой опустевших прилавков.

"Я врезал ему. У меня есть попадание, - крикнул Баз. Он почувствовал гордость.

Затем он бросился к углу улицы. Раздались еще два одиночных выстрела. Входя и выходя из подъездов, секция в панике металась по улице, разбросанная далеко друг от друга. Он был маркером спины. Чарли в хвосте был его местом. Баз всегда был последним в патрульной секции, потому что он был лучшим... На краткий миг он подумал об офицере. Пробежал бы мимо него, когда Баз целился и готовился выстрелить - отличный выстрел, двести ярдов, определенно не меньше - и он забыл о нем. Все бежали, пока они не обогнули мечеть сзади и не достигли школьных ворот. Они прижались к стене школы, и капрал бросился к нему. Стрельбы больше не было, но на площади настойчиво зазвучала сирена.

Капрал догнал его. - Ты в порядке, Баз? - спросил я.

"Со мной все в порядке, а с ним нет. Слышишь гребаную скорую? Я прорезал одну.'

"Где Руперт?" - спросил я.

"Я хорошо пристрелил его, видел, как он упал, у меня был АК, подтвержденное убийство впереди".

"Это не так. Святая корова... Господи. Где Руперт?'

Определенно, в него не попали. Приближался гранатомет, но высоко - у хлебной лавки, - но стрелкового оружия не было. Все стрелковое оружие было направлено вперед.'

"Так где, черт возьми, Руперт? Все, что мне, черт возьми, нужно.'

"Я не его чертова няня. Я не толкал его в чертовой коляске. Я добыл добычу. Он не ранен, этот Руперт, потому что не было выстрелов, которые могли бы поразить его. Я говорю тебе, что у меня есть. Я поймал стрелка и уложил его... Откуда мне, черт возьми, знать, где он?'

Баз услышал капрала по радио и отрывистый ответ, что отделению следует возвращаться тем маршрутом, которым они воспользовались. В штаб-квартире не хватало людей, но они пытались придумать ответ, и в конце: "Ради бога, как вы его потеряли?" - Они вышли из школы и вернулись, обогнув мечеть с тыла, затем по узкой улочке, которой воспользовались, чтобы избежать засады, и по главной дороге на площадь. Мимо них проехала машина скорой помощи, задняя дверь распахнулась, чтобы показать ноги на носилках. Баз мельком заметил кровь, запятнавшую мантию. Они проверили подъезды и переулки, за машинами и под ними. Затем ведущий спортсмен закричал и присел в канаве рядом с упавшим шлемом.

В сотне ярдов на бронежилете валялась куча козьего дерьма.

Когда они увидели его, он был на набережной.

Он ковылял обратно к штаб-квартире "Браво", а за ним следовала ватага маленьких детей. К ним вернулся издевательский смех детей, и Баз увидел, что некоторые, самые смелые, подбежали к нему на расстояние нескольких ярдов и бросали в него камнями, пытаясь попасть в его непокрытую голову, но промахнулись. И Баз увидел руки, свободно свисающие, без личного оружия.

Он услышал, как капрал пробормотал: "Идиот, он потерял свой пистолет".

Они подбежали к нему, тяжело дыша, и чертово солнце обрушилось на них. Мозг База напряженно работал, вспоминая, где он был и что он сказал. Он бы умер за свое отделение, отправился к Создателю за свой взвод - не за постороннего. Они добрались до него, когда бронетранспортер прибыл в пылевой буре от ворот Браво. Казалось, он смотрел прямо перед собой, и в его глазах не было узнавания тех, кто собрался вокруг него, и никакого ответа на неоднократные и все более неистовые расспросы капрала. С ним все было в порядке?

Что с ним случилось? Где было его оружие? Он просто пошел дальше.

Баз воспользовался моментом. "Он ни хрена не смог взломать это, капрал. Он побежал. Он бросил нас и сбежал. Он сбросил шлем, куртку и пистолет. Это желтый, капрал.

Он чертов трус. Не смог вести бизнес. Он сделал это. Смотри, на нем нет никаких отметин... Чертов кусок мокрого дерьма - кто он такой, посмотри на него, так это подстерегающий или уклоняющийся. Чертов трус, вот кто он такой.'

Если бы это был тот же фургон, все тот же зеленый, Мухаммед Ияд бы его не заметил. Они поели хлеба, салата и козьего сыра, а позже он соберет вещи, как раз вовремя, чтобы они были готовы к переезду, как только машина остановится у подъезда.

Перед этим он спал, чтобы во время ночного путешествия быть начеку, его чувства обострились от отдыха. Это был не тот фургон.

Он был меньше, выкрашен в черный цвет и новее. Когда он стоял у дальней стороны окна, под карнизом здания, он мог видеть только верхушку знака "парковка запрещена", прикрытую мешковиной, удерживаемой бечевкой. Его разум сосредоточился на проблеме... Костечна, в старейшей части города, переполнена машинами. На Костечне было запрещено парковаться. Возможно, было дано разрешение на парковку одного транспортного средства, возможно, во время выполнения срочных работ в здании. Не было никаких признаков работы. Никто из ремесленников не приходил с оборудованием в фургон и из него. У Мухаммеда Ияда был ум, который вызывал подозрения. Расположение фургона было идеальным: обзор, за исключением того, что в нем не было окон, из центра его стороны, давал прямой доступ наблюдателю дальше по переулку. Он услышал отрыжку позади себя, затем приглушенный вопрос: что он видел?

Не отрывая глаз от окна, Мухаммад Ияд попросил передать ему карманный бинокль из его черной сумки. Он протянул руку за спину, и когда бинокль коснулся его пальцев, он выхватил его. Поднеся их к глазам, чтобы сфокусировать, он начал тщательно, дюйм за дюймом, изучать гладкий, блестящий бок фургона. На мгновение он не осознал, пока напрягался, пытаясь найти то, что искал, что человек, Абу Халед, был позади него и прижался к стене, чтобы заглянуть через его плечо и увидеть то, что он увидел. Подозрение сохранило ему жизнь. В Сане, Эр-Рияде, Аммане или Дамаске, если бы не верили, что он может быть схвачен, его бы застрелили на месте. Его не поймали бы, никогда не поймали бы. Легкое шипение гнева сорвалось с его губ, потому что движение на Костечне было забито бревнами, а высокий грузовик закрывал ему обзор. Его взгляд был направлен на углубление в боку фургона, где можно было снять защитную пленку, чтобы освободить место для окон.

В тот день в Праге редко светил солнечный свет, и он падал на фургон, подчеркивая вмятину. Он извивался, чтобы улучшить свое положение.

Грузовик двинулся дальше. Его взгляд скользнул по краске, затем вернулся к углублению.

Дыхание мужчины было у него в ухе. Он бы удовлетворенно вздохнул. Он увидел обработанное машиной отверстие размером с одну монету йеменского риала или одну сирийскую лиру, просверленное, но не пробитое так, как это сделала бы пуля 45-го калибра. Он нашел это.

С почти дикой силой Мухаммед Ияд оттолкнул мужчину от себя. Он услышал, как Абу Халед отшатнулся, споткнулся, упал на пол, а затем его ругательство.

Он отступил от окна, увидел, что человек, которого он охранял, лежит на спине и пытается встать руками и ногами. Он был весь в поту. За все дни и ночи, которые они провели в Праге, Абу Халед ни разу не выходил из квартиры на третьем этаже. Это была его камера. Признаком его важности было то, что он никогда не должен был покидать здание, опасаясь быть опознанным камерой или сотрудником службы безопасности.

Пять ночей и большую часть шести дней он был скрыт от посторонних глаз - теперь за переулком и дверью на улицу наблюдали. Телохранителя прошиб пот, потому что он вспомнил ее слова, переданные ему: "Подарок получен. Любовь, благодарность и всегда мои молитвы.'

Спокойно, по сути - потому что паника никогда не была его

- Мухаммад Ияд сказал: "За нами наблюдают. Они наблюдают за нами.'

"Ты достал это?"

"Я сделал".

Она услышала щелчок затвора фотоаппарата. Он убрал камеру с диафрагмы. Это было у него на коленях, и она наклонилась вперед, чтобы увидеть экран. Изображения замерцали.

"Как ты думаешь, что там произошло наверху?" Спросила Полли.

"Сначала он смотрел вниз по улице, потом у него был бинокль. Я думаю, он изучал нас. Затем пришел другой мужчина - смотрите, вот второй мужчина, его трудно идентифицировать. Затем движение, и оба исчезают.'

"Это ублюдок, не так ли?"

"Любая показуха, Полли, - это ублюдок".

"Я думаю, Людвик, что нам следует отступить".

Он высоко поднял брови. "Потому что ты хочешь отлить, или тебе не нравятся чешские сигареты, или потому что мы выставили себя напоказ?"

Она ударила его по руке. Полли Уилкинс делила салон черного фургона с Людвиком, который занимал среднее положение, лет тридцати пяти, со средними амбициями и мнениями, в Безпекостно-информационной службе. Она ему нравилась. Она ни за что не собиралась ввязываться в отношения, которые только начинались, с офицером чешской контрразведки, даже если бы ее сбросили по электронной почте. И это было неподходящее место для расцвета отношений. Она отчаянно хотела пописать, но в фургоне не было ведра. Никакого ведра, зато гора раздавленных сигаретных окурков у них под ногами. Она не думала об отношениях с тех пор, как получила новогоднее электронное письмо Доминика.

"Я думаю, нам следует выбираться. Оставь их в нерешительности, не уверенными.'

"Ты босс, представитель эксперта по таким процедурам". Казалось, он смеялся над ней.

Как хорошо, что он мог. Полли Уилкинс была большой знатоком Ирака, могла бы наскучить золотым медалям по оценке оружия массового уничтожения, но сейчас быстро осваивала Чешскую Республику, торговлю людьми через прозрачные границы, албанскую преступность и движение "Аль-Каида". Ни днем, ни ночью не хватало часов, чтобы справиться с крутизной кривой - что было хорошо, означало, что чертово электронное письмо Доминика, вредный ублюдок, из Буэнос-Айреса становилось историей. Она считала, что Людвик смеялся над ней, потому что думал, что она была мокрой до ушей и почти ничего не знала о слежке и что будет дальше.

"И я хочу, чтобы этот снимок был напечатан".

Он протиснулся вперед. Она оглянулась в последний раз, через дыру, на верхнее окно и кухонное полотенце, теперь свисавшее с него, как будто для просушки, - но на ветру шел дождь. Он быстро уехал, оставив ее валяться на заднем сиденье и цепляться за камеру. Она рассказала ему о кухонном полотенце, и он выругался. На улице Костечна он кричал в микрофон своей гарнитуры.

Боже! Неужели этот глупый, милый мальчик никогда не смотрел на движение перед собой? Он повернулся к ней, его зубы сверкнули, когда он ухмыльнулся. "Это будет сигналом. Люди, которые никогда бы под страхом смерти не воспользовались телефоном. Сигнал о том, что им угрожают. Мы подготовили отряд, выступаем сегодня вечером. Хочешь посмотреть, Полли, хочешь быть там?'

"Спасибо тебе".

Больше, чем следить за работой штурмового отряда, наблюдая с большого расстояния, она хотела получить в свои руки отпечатки с цифровой камеры, хотела, чтобы они появились в эфире Gaunt. Она получила его сигнал, что он берет ответственность на себя. Он был для нее почти родителем. В конце Костечны, наполовину на тротуаре, стояли еще два закрытых фургона, похожих на зеленый, который они использовали, и черный, и она предположила, что именно там ждал штурмовой отряд. Это было бы переворотом, триумфом для него.

У нее было время загрузить фотографии, добраться до посольства и обеспечить связь, отправить сигналы, а затем вернуться, чтобы выступить в роли штурмового отряда.

Она хихикнула. Она подумала о Глории, подающей свой сигнал, с хорошей фотографией крупным планом мужчины с покупками и изображением двух мужчин в окне с длинным объективом. Она могла представить, как ботинки старого Гонта срываются с его стола, когда он наклоняется, чтобы прочитать то, что она прислала.

"Почему ты смеешься?" Людвик позвал спереди.

"Засекречено", - сказала она притворно надменно. "Только для британских глаз".

Ботинки, ярко начищенные, свесились с его стола и сбросили папку на пол. Гаунт наклонился вперед и всмотрелся в фотографии. Легкие вздохи удовольствия сорвались с его губ. Он достал увеличительное стекло из ящика у колен и наклонился ниже, так что его голова оказалась близко к верхним фотографиям, черно-белым, увеличенным до размеров пластинки.

Без церемоний Глория подняла папку с ковра. Он спросил ее, не поднимая глаз, не будет ли она так любезна отменить ужин в тот вечер с заместителем генерального директора - милосердное облегчение, но предлог был железный - и позвонить в отдел римской археологии (Четвертый век) в Британском музее и перенести с извинениями его обеденное свидание на следующий день. Вторая серия фотографий была более проблематичной: лицо в конце телеобъектива, зернистое и сложное, и то же самое лицо, наполовину скрытое карманным биноклем, затем второе лицо за ним, но в тени и нечеткое.

Почти с неохотой, как будто это отвлекало, он потянулся за телефоном. Он набрал внутренний номер, его соединили с помощником заместителя директора и попросили - со сталью в голосе, не для переговоров - назначить встречу как можно скорее, примерно через пять минут. Глория зависла над ним. Не могла бы она, пожалуйста, передать Уилко его поздравления и благодарность.

Поправив галстук, застегнув жилет, надев пиджак, подхватив папки и засунув их под мышку, он направился на верхний этаж, в гнездо АДД.

Помощником заместителя директора был Гилберт. Его кабинет находился в начале коридора, ведущего от лифта.

Повышение, к которому стремился Гилберт, привело бы его дальше по коридору и в конечном итоге к двойным дверям и анфиладе комнат в конце.

Гилберт пережил землетрясение, которое разрушило карьеру в оружии массового уничтожения.

Он руководил демонтажем стола и перетасовкой жертв в сторону вихрей. Он всегда чувствовал себя виновато неловко в компании Фредерика Гонта. И все же подход Гонта к нему был проявлением великодушия и скрупулезного уважения с намерением усугубить вину.

"Это Мухаммад Ияд, это подтверждено.

Мухаммад Ияд - телохранитель, нянька. Он следит за спинами руководителей и перемещает их в безопасности. То, что он организовал эту ошибочную цепочку сообщений, чтобы передать подарок своей жене, а затем услышать от нее в ответ о его благополучном прибытии, - и с вашим опытом вы будете знать это лучше меня - довольно необычно. В прошлом он сопровождал особо ценные объекты в Афганистан и из Афганистана, в Саудовскую Аравию и из Нее, и так далее, и тому подобное... Ты все это знаешь, конечно, знаешь. Теперь - и это подарок небес для нас - он у нас в Праге. Рискну предположить, и я был бы признателен за ваше мнение по этому поводу, что в настоящее время он привозит HVT в западную Европу. Я бы рискнул предположить, что такой ценный объект, человек такой важности, что Мухаммеду Ияду было поручено отвечать за него, был бы координатором, а не пехотинцем или подрывником, даже не вербовщиком. Я думаю, что мы наблюдаем - и я надеюсь, что вы почувствуете себя способными подтвердить мою мысль - это организованный албанцами крысиный забег для Аль-Каиды. Разве не из-за этой фразы все жители пригорода ноют? Использование боковых улиц, переулков, дорожек для школьного забега. В этом случае крысиный бег избегает всех пограничных переходов, кроме самых отдаленных, и проходит только там, где меньше всего внимания. Любой, кого доводят до конца с такой степенью усилий, может быть только HVT. Я предполагаю, что мы смотрим на координатора. Здесь есть лицо ... '

Он перетасовал фотографии на столе АДД, затем положил поверх них последовательность, показывающую надзирателя с биноклем и размытым, нечетким изображением частично скрытого лица за ним.

"Я предлагаю, чтобы был наш координатор, и - если вы согласны - я хотел бы провести это через специалистов. Этим вечером наши дружелюбные чешские сестры арестуют Ияда и этого неизвестного мужчину, и Полли Уилкинс будет рядом, чтобы отстоять наш угол. Они закупорены - BIS ждут только темноты. Это должно быть настоящим переворотом, Гилберт. Ты будешь пахнуть - заслуженно - розами.

За вас поднимут тост в Лэнгли - американцы в данный момент не в курсе, - когда мы удосужимся объявить об этом трубами.'

Он выходил, неся свои папки, был у двери.

"Могу я сказать, Фредди, что я очень восхищаюсь твоим отношением - знаешь, к жизни, таким профессиональным".

"Спасибо тебе. Добрые слова всегда ценятся.'

Выпалил. "Мне было очень грустно из-за того, что с тобой случилось. Я сдвинул горы, чтобы заблокировать это, но был отклонен сверху. Это был не я.. . '

"Никогда не думал, что это так, Гилберт. Я благодарен за вашу дружбу. Координатор будет хорошей добычей, и он будет в вашем полном распоряжении.'

Он зашагал по коридору к лифту. На нижних этажах "Воксхолл Бридж Кросс" поговаривали, что помощник заместителя директора спас себя только благодаря чрезмерному усердию коричневоносого, но Фредерику Гонту стало приятнее слышать, как этот кретин корчится. Но настоящим счастьем было бы поймать координатора и пресечь крысиный бег.

Он стоял голый перед шкафом и напевал про себя песню гор, песню бойца. Его пальцы пробежались по материалу пиджаков, висящих перед ним. Его голос достиг крещендо, когда он сделал свой выбор. Там было десять костюмов, из которых Тимо Рахман мог выбрать тот, который он наденет, и двадцать выглаженных и сложенных рубашек лежали в ящиках гардероба; на вешалке внутри левой дверцы лежали сорок галстуков. Сидя на коленях у своего отца, он впервые выучил слова песни и ее мелодию.

Костюм, который он снял с вешалки, был дорогим, но не вызывающе дорогим в магазине с видом на воды и игольчатый фонтан во Внутреннем Альстере.

Рубашку для него купила Алисия на Монкебергштрассе, куда она любила ходить, и куда Медведь сопровождал ее. Галстук был подарком от девочек на его прошлый день рождения, пятьдесят третий. То, что он наденет в тот вечер, было бы стильным, подумал он, но стоило бы меньше, чем то, что было бы надето на любом из трех мужчин, которые будут развлекать его на концерте, а затем по делам за поздним ужином. Они были банкирами: они могли демонстрировать пышность и богатство своей профессии... Тимо Рахман, и это было основным правилом его жизни, никогда не добивался внимания. Зеркало на правой дверце шкафа, когда его песня закончилась на пике, отразило его тело. В плоти сбоку от его груди был сморщенный, все еще зияющий шрам шириной с карандаш, результат пули 22-го калибра. На его мускулистом животе, около пупка, был второй шрам длиной пять сантиметров, где нож нанес удар, но не задел стенку желудка. В тот вечер банкиры не увидели ни пулевого, ни ножевого ранения. Они были написаны много лет назад. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Тимо Рахман оставил своего отца, покинул горы к северу от озера Шкодра и стал еще одним албанцем, отправившимся в поход в немецкий город Гамбург в поисках успеха. Он нашел это. Доказательством этого было то, что он будет гостем трех банкиров на концерте в мэрии, и его отведут на ужин в Fischerhaus, отдельную комнату, где они будут собирать деньги для его инвестиций. Дни, когда он сражался, давно прошли. Успех был его.

Тимо Рахман был паштетом Гамбурга. В полицейском управлении, расположенном далеко к северу от города на Бруно-Джорджес-Плац 1, они отказались бы смириться с присутствием в городе крестного отца. Но он правил этим: город принадлежал ему.

Когда он одевался, к нему подошли девочки, которых привела их мать. Они рассказали ему о своем дне в школе в Бланкенезе и о том, что они будут делать на следующий день. Они могли бы дойти до школы пешком от виллы, но тот спор давно закончился. Они не прошли пешком пятьсот метров до школы со своими друзьями: их погнал Медведь. Это было его правило, и оно не подлежит сомнению. Их мать, Алисия, знала это, но девочки - нет. У человека, занимающего видное положение в мире организованной преступности, как Тимо Рахман, было много врагов. Они поехали в школу, и Медведь всегда был вооружен - и пистолет, указанный как предназначенный для стрельбы по мишеням, находился в законном владении.

Девочки провели отпуск в Албании, его стране и стране Алисии, но они вырастут немцами и ничего не будут знать об источнике богатства их любящего отца. Они болтали о школьных прогулках, спортивных мероприятиях и уроках музыки. Он поправлял галстук, слушая их и потакая им, и он обернулся.

Обе девушки стояли спиной к картине на стене раздевалки.

Они никогда не замечали этого сейчас, не говорили об этом с тех пор, как были маленькими.

Он смотрел мимо них, слушая их, но без внимания. Тимо Рахман мог купить любую картину в любой галерее города Гамбурга. В финансовом отношении ни одно произведение искусства, написанное маслом или акварелью, не было выше его сил.

На стене позади девочек, в его гримерной, висела фотография, которой он больше всего гордился. Когда-то черно-белый, теперь цвета сепии, с небольшими разрывами по бокам и линией поперек по диагонали, там, где он когда-то был грубо сложен, на нем было написано выцветшими буквами на английском языке: "Мехмету Рахману, Достойному товарищу по оружию и самому верному другу, С любовью, Хьюго Анструтер. (Озеро Шкодра, апрель 1945)'. На нем был изображен склон холма и пещера, а на переднем плане был дымящийся костер с оловом для приготовления пищи. Трое мужчин сидели, скрестив ноги, у костра.

Анструтер был самым высоким, на голову выше Мехмета, отца Тимо, и на плечи выше приземистого, жизнерадостного маленького человека, которым был Перси Кейпел. Позади, ближе ко входу в пещеру, стояли пятеро последователей его отца, все увешанные поясами с боеприпасами и с гордостью демонстрирующие оружие, брошенное для них. В день похорон его отца, недалеко от этой пещеры, его мать подарила Тимо Рахману фотографию из спальни его отца.

Он все еще был в пластиковой рамке, купленной в Шкодре пятьдесят лет назад. Для него это была икона, и его дочери никогда не говорили об этом, как будто привилегия молодежи в Бланкенезе, на вилле у тупиковой частной дороги в Гамбурге, стерла всякий интерес к ней.

Каждый раз, когда он пел эту песню, он думал о своем отце и смотрел на ценную фотографию. И связь продолжала существовать ... Но в тот вечер у него не было времени поразмыслить над этим.

Тимо Рахман поцеловал девочек, сказал Алисии - не то чтобы это было ее делом - что вернется поздно.

Медведь, который умер бы за него, загнал его в город.

"Нет, нет, не поворачивайся ко мне спиной. Я хочу знать.

Как ты его скрутил?'

Она была женой Тони Джонсона. Каждый старший офицер в Национальном отделе по борьбе с преступностью говорил, что у нее было лучшее будущее, чем у него, что она, по крайней мере, стала бы инспектором и могла бы подняться до командира. Но она подключила его и теперь работала в антикварном магазине и сказала, что это отняло у нее годы, чтобы выбраться.

"Давай, давай. Выкладывай.'

Когда он вернулся прошлой ночью, она спала и все еще спала, когда он уходил на работу тем утром. Он отработал день, затем вечером без предупреждения было созвано экстренное совещание по его специализированному направлению работы - организованной иммиграционной преступности. У него не было с собой машины, и из-за неполадок с очками поезда задержались. Они были в постели, и он отчаянно хотел спать... Он ни в коем случае не мог относиться к ней так, как ему нужно знать; если бы она не сдержалась, он бы уже называл ее "мэм". Она знала все, что он делал о жизни и временах Малаки Китчена. Он рассказал ей, что сказал на парковке.

"У тебя никогда не было приятеля, который провалился бы сквозь крышу и повредил позвоночник".

Он пожал плечами.

"Ты никогда не говорил мне, что был в Стоук

Больница в Мандевилле - а ты?'

Он покачал головой.

"Ты изобрел всю эту чертову штуку, верно?"

Он кивнул.

"Он готов к этому?" Они злобные маленькие существа. Как это они называются? Да, правильные отморозки, и ты говорил мне - парни высокого полета. Для начала с ними все будет в порядке. Сможет ли он вести бизнес?'

Он поцеловал ее, потянулся и выключил свет с ее стороны, затем отстранился от нее.

"Ладно, я не видел Милли, а ты видел. Но это тяжелая штука. Я только надеюсь, что тебе комфортно с этим ... '

В этом уголке поместья правили парни с большой буквы.

Их территорией были кварталы восемь, девять, десять и одиннадцать.

У Rough Track Boys была другая территория, ближе к Олд-Кент-роуд, а у Young Walworth Boys были кварталы на западной стороне

Амершем. Ребята из High Fly придерживались своего собственного участка, на котором была честная добыча, и если не было распродаж, они могли разбить окно в машине ради радио, или запустить ключами в его бок, а затем потребовать наличные за его будущую защиту, или разбить любой лист стекла, который не был укреплен сеткой, или толкнуть мать с детской коляской. Полиция так и не поймала их. Никто в поместье никогда не осмеливался доносить на них. Они вырвались на свободу.

Они толкали коричневые обертки. Они купили у главного дилера Амершама, продали бродягам, взяли свою долю и расхаживали по улицам, переулкам и проходам той части поместья, которая принадлежала им.

Их униформой, украденной в магазине или полученной в результате угроз менеджера магазина, которому не нужны были хлопоты, был элегантный костюм для отдыха, первоклассные кроссовки Adidas или Nike, золотые цепочки, и они говорили на кодовом наречии, которое копы не могли разгадать. У каждого из High Fly Boys была своя бирка.

Дэнни Моррисом был Циско. Он был смешанной расы, из-за связи на одну ночь между белым американским техником ВВС США и его матерью из Вест-Индии. Он возглавлял High Fly Boys. Он ездил на горном велосипеде стоимостью 550 фунтов стерлингов, украденном. Если бы началась война, у него был доступ к пистолету, нанятому на двадцать четыре часа. Если бы это было нормально, у него был складной нож. Он не боялся того, что полиция или суды могли с ним сделать. Он едва умел читать, но знал номер телефона адвоката и достаточно разбирался в арифметике, чтобы подсчитать свою долю от того, что он продал. Он знал наизусть все правила, регулирующие задержание и обыск сотрудников полиции, все законодательство о содержании под стражей. Сотрудник службы пробации однажды сказал ему, что он "высокомерный и отрицает ваше неприемлемое поведение", и плюнул мужчине в лицо. Ему было восемнадцать лет, и он понятия не имел, что ждет его на следующей неделе. Каждый вечер он делал подачу у дверей Ассоциации пенсионеров и ждал указаний от дилера относительно ночной торговли.

Уже там, прислонив велосипед к стене, был Лерой Гейтс. У Лероя был ярлык младшего Циско. Его отец был итальянцем по национальности, местонахождение неизвестно, а мать - вест-индианкой. Ему было шестнадцать, он не умел ни читать, ни писать и заикался, когда испытывал стресс. Исключенный из системы общего образования в четырнадцать лет, после четырех отстранений, он был классифицирован в конфиденциальном отчете социальных служб как "фактически находящийся вне родительского и институционального контроля и ... запертый в культуре отчаяния, он отказывается верить, что перед ним открыты достойные возможности, отличные от мелкой преступности".

Его ангельское лицо и грустные глаза были скрыты лыжной маской, когда он совершал кражу. Он был самым крутым в банде.

Последним до угла у дверей Ассоциации пенсионеров, закрытых ставнями и запертых, добежал Уилбур Сэнсом, пятнадцати лет, с табличкой "Младший-младший Циско" в характерном стиле банд, бродящих по поместью. Судя по цвету его кожи и строению лицевых костей, было вероятно, что он был североафриканского и арабского происхождения; это не было известно. В возрасте нескольких недель его бросили в телефонной будке в Дептфорде, а затем отдали на воспитание. Для судов, а в прошлом и для школьных реестров, у него была фамилия доверенного лица родители, Сэнсом; его первое имя дала ему медсестра в больнице, куда его привезли из телефонной будки. Он разочаровал учителей, приемных родителей, полицию и социальных работников. Младший младший Циско - он не отвечал ни на что другое - мог хорошо читать и писать сильной рукой. Детский психиатр оценил его как обладающего интеллектом выше среднего. Он был хрупкого телосложения и, казалось, не представлял угрозы, поэтому Сэнсомы подарили ему мобильный телефон на четырнадцатилетие, чтобы он чувствовал себя в большей безопасности, когда пересекал поместье в школу или молодежный клуб и возвращался из них. или из школы. Или молодежный клуб.

Парни из Rough Track избили его больше, чем было необходимо, чтобы украсть его телефон. Его заменили приемные родители, но через неделю он вернулся домой с окровавленным ртом, без второго телефона, любезно предоставленного молодыми мальчиками Уолворт. Он предложил себя банде Циско для защиты. Будучи заметным участником High Fly Boys, он больше не был мишенью для насилия. Он никогда не ходил в школу, был известен полиции, получил четыре предупреждения в суде, и в следующий раз ему угрожал ордер на антиобщественное поведение. Ему было все равно. Со своей бандой он был в безопасности. Его ценность для Cisco и младшего Cisco была проста. Он мог прочитать инструкции, написанные дилером на сигаретной бумаге для получения и высадки товара; он был их глазами.

Позже, когда на Амершам опускалась ночь, они направлялись к черной дыре в заборе, за которой стояли большие мусорные контейнеры восьмого блока, и темные фигуры устремлялись к ним

- бродяги, которых они презирали, хватались за деньги и были готовы покупать. Все, кто хотел обертывания и жаждал коричневого цвета, знали, где их найти. Для троих подростков эта ночь была такой же, как и любая другая, и холодный дождь забрызгивал плечи их костюмов для отдыха, пока они ждали ранних покупателей.

Это было похоже на первые шаги по покрытому льдом пруду.

Мэлаки разложил перед собой то, что купил: веревку в скобяной лавке на Уолворт-роуд и перочинный нож, чтобы разрезать ее, ленту для перевязки посылок в канцелярском магазине на боковой улочке рядом с рынком и пластиковую игрушку с прилавка. У него также была одежда из корзины для мусора, которая была под кроватью.

Он проверил покупки и одежду, как делал это раньше. Это могло быть снаряжение и оружие для учений на равнине Солсбери, вересковых пустошах Нортумбрии или патрулирования в обширной иракской деревне. Он прошел через каждый этап плана, который сложился у него в голове.

Он мог положиться на то, что видел сделанным.

Он был на складе для новобранцев, за неделю до окончания пятидесяти шести дней базового обучения. Перед тем, как он ушел из дома, его отец сказал ему: "Ты свинячий дурак, что пошел этим путем. Я умываю руки в отношении тебя. Все, что я могу сказать, это помнить, что львиный прайд отвергает слабого детеныша. Не дотяни до стандартов своего взвода, и остальные будут безжалостны. Рядовой превращается в безжалостного головореза, когда его коллективно наказывают за неудачу одного из них... но это твой выбор.' Он ушел. Никаких писем от отставного бригадира, и ни одного написанного ему или матери Мэлаки. Один новобранец был бесполезен - должен был пойти на досрочное добровольное освобождение - но не уволился. Этого новобранца наполовину тащили, наполовину несли, в полном снаряжении, на пробежке в полмили. Его прикрыли, когда он потерял свой берет. Его последним действием было застилание кровати в казарме: складки в больничных уголках одеяла.

Офицер, проводивший инспекцию вместе с сержантом взвода, ехидно прокомментировал это. Выпроводив офицера из казарменной комнаты, сержант вернулся и столкнулся нос к носу с этим новобранцем и огрел его густым, как слюна, залпом непристойностей, затем рявкнул наказание: сержант предстал перед офицером и получил самое суровое наказание, коллективное. Взвод был "прикован к казармам" на пять дней, с дополнительными обязанностями и удвоенными проверками. Мэлаки стоял сзади, ничего не говорил, не вмешивался и не принимал участия, когда взвод мстил тому новобранцу. В квартире тринадцать, в девятом блоке Амершама, он вспомнил о мести взвода.

Это было то, что он повторил бы, но он не знал, было ли это для разбитого лица Милли Джонсон и сломанной руки или для него самого.

Когда он в третий или четвертый раз проверил каждый предмет, который собирался взять с собой, веревка была разрезана на куски, а пластиковая игрушка вынута из упаковки, Мэлаки снял одежду, которая была куплена для него в благотворительном магазине. Брюки в мусорной корзине воняли, как и рубашка и носки. Он переоделся в одежду бродяги, которую носил в подземном переходе на Элефант-энд-Касл, когда просил милостыню, пил и спал. Он надевал на голову свернутую шерстяную шапочку, которая была надвинута ему на лицо, с прорезями для глаз и отверстием для рта, по ночам, когда было достаточно холодно, чтобы пруд мог замерзнуть.

Последними из мешка были старые ботинки, и он надел их.

Он запер за собой дверь и пошел по дорожке, на мгновение остановился наверху лестницы, впился ногтями в ладони, как будто это придало бы ему сил, и присоединился к ночным теням, двигавшимся по Амершаму.

Глава четвертая

В другое утро вой сирен разбудил бы Мэлаки.

Над поместьем занимался рассвет. Он проспал до самого рассвета. У него не было причин подниматься, вставать и умываться, решать, бриться ли тупым лезвием и надевать ли одежду из благотворительного магазина. Он не спал, когда завыли сирены, сначала неясные и отдаленные, затем отчетливые по мере приближения. Он не спал, потому что ждал сирен, лежал в своей постели с обостренным слухом долгие часы в темноте. Когда сирены приблизились, двигаясь по Олд-Кент-роуд, затем свернули на Амершем, он мог бы подняться с кровати, подойти к окну и выглянуть через площадь на плоскую крышу одиннадцатого блока, но он этого не сделал. Он знал, что обнаружат люди из скорой помощи, пожарная команда и полиция.

Ночью шел дождь, но с рассветом появился слабый солнечный свет, который проникал в окно. Он не задернул шторы. Если бы он соскользнул с кровати и посмотрел на дальнюю сторону площади, слабый солнечный свет упал бы на его работу.

Ему не нужно было это видеть.

Одежда с его работы теперь лежала обратно в корзину для мусора вместе с ботинками, перочинным ножом, остатками скотча в рулоне и пластиковой игрушкой. Он еще не знал, испытывает ли удовлетворение от того, что сделал.

Он потер щеку и почувствовал тонкие царапины от ногтей, которые проникли под шерстяную шапочку.

На его правой голени был синяк, куда кто-то пнул его, но это было только с тренером, и синяк был не более чем раздражающим фактором; ничто по сравнению с теми, что были на лице Милли Джонсон.

Он перекатился, повернулся лицом к стене, и его глаза были закрыты. Другие приходили постоять и поглазеть, но Мэлаки в этом не было необходимости.

На вытертой траве возле детских качелей и каруселей на площади собралась толпа.

В то утро Дон опоздала бы в министерство.

Это было слишком хорошо, чтобы пропустить: ее начальник всегда говорил, что за пунктуальностью Доун на работе можно следить - даже когда у нее был грипп, она была там со шваброй, ведром и пылесосом. Не таким ранним утром. Она встала с краю толпы, не додумавшись использовать свои костлявые локти, чтобы пробиться вперед. Сзади она была ближе к припаркованным пожарным машинам, двум каретам скорой помощи, полицейским машинам и фургону. Это было лучшее шоу, которое она видела за много лет в поместье, лучше, чем любое из рождественских кабаре у пенсионеров

Ассоциация или на ежегодных вечеринках для Ассоциации арендаторов. Двое из них были подняты на плоскую крышу одиннадцатого блока, а один все еще висел на веревке. Там, где она была, Дон могла слышать разговоры между пожарными, бригадами скорой помощи и полицейскими, и это было приятно слушать.

Пожарный сказал своему старшему, который только что добрался до площади: "Никогда не видел ничего подобного, шеф, только не на Амершаме. Я предполагаю, что это вражда между подонками, то, что в армии назвали бы "синим на синем". Однако, проделал надлежащую работу. Они все связаны скотчем, лодыжки вместе, запястья за спиной, во рту кляпы. Затем вокруг лодыжек обвязали веревку, и они были вывешены за край крыши с помощью веревки, прикрепленной к общей телевизионной антенне квартала. Были там полночи, и они не могли кричать из-за кляпов у них во рту, и они бы не шевельнулись вокруг, не так ли? Чертовски уверен, что не стал бы, когда подо мной пропасть с высоты более шестидесяти футов и моя жизнь зависит от того, выдержит ли узел веревки. Я бы сделал то же, что и они, остался бы чертовски неподвижным. Поговаривают, что они главные герои местной страшилки, называют себя Мальчиками с большой буквы. Вот что я тебе скажу, шеф, они были такими. Они были высоко и они летели, за исключением веревки. Должно быть, они были там несколько часов, и никто не видел их, пока не зажегся свет. Что я получаю, так это то, что они настоящие мерзкие подонки. Это банда, которая распространяет товары класса А по всему поместью. Прошлой ночью, если бы вы спросили меня, я бы сказал - и поклялся в этом, - что они ничего не боялись. Теперь другая история. Не цитируй меня, шеф, но этот вызов доставил мне истинное удовольствие.'

Перед рассветом толпа расступилась. Немногие из жильцов, которые жили в квартирах с видом на площадь, осмелились посмотреть прямо в лица двум молодым людям, которых сопровождала бригада скорой помощи и полицейские через отверстие, которое сделали жильцы.

Дон узнала Лероя Гейтса и Уилбура Сэнсома - все в той части Амершама знали их.

Они продавали; бродяги покупали. Это быстро промелькнуло у нее в голове: из-за того, что они продали, а бродяги купили, ее лучшая подруга, самая близкая, была в больнице с запланированной на тот вечер операцией - опухоль спадет достаточно, - чтобы закрепить сломанную руку, а ее лицо представляло собой яркую массу синяков. Мысли о Лерое Гейтсе и Уилбуре Сэнсоме, полночи болтающихся вверх тормашками, и не приходящей помощи, было достаточно, чтобы вызвать улыбку на лице Доун, впервые она позволила себе эту маленькую роскошь с тех пор, как поступил звонок и она поспешила уйти - никаких ночных автобусов - пройти весь путь до больницы у реки. Она сделала то, чего не делал никто другой из разделившейся толпы: она пристально посмотрела на них. Но они не встретились с ней взглядом: они дрожали. Если бы бригада скорой помощи не поддерживала их за руки, они бы рухнули. Она плюнула перед ними - никогда в жизни не делала ничего более грубого. Они прошли мимо нее, и она отвернулась от них и посмотрела вверх, на крышу одиннадцатого блока. Третьего пожарные подтягивали к наклонному краю плоской крыши. Она слышала, что было сказано.

Девушка из скорой помощи обратилась к своему начальнику: "Первые признаки, и это удивительно, на них нет никаких отметин.

Они были травмированы, когда пожарные подняли их на крышу, но мы быстро проверили их тела и ничего не нашли. Они не были побеждены, ничего подобного. Они не могут говорить в состоянии ужаса. Я был здесь раньше, когда шла война между парнями из High Fly и парнями из Rough Track, и была кровь. Не в этот раз. Я надеюсь, что они нанесли их на пластик, потому что они обмочились и обосрались - Боже, как они воняют! Мое мнение, им следует отправиться в больницу для обследования, возможно, остаться на день для наблюдения, но это не медицинская помощь, в которой они нуждаются. Они в шоке. Я сомневаюсь, что что-либо в их очаровательных маленьких жизнях было подобным этому. Не знаю, что бы со мной было, если бы меня вывесили сушиться, как окровавленный кусок белья - заставляет задуматься, не так ли? - и гадая, выдержит ли веревка. По-другому, не так ли? Не то чтобы я жалуюсь, но это не то, что обычно происходит, когда эти дисфункциональные существа ссорятся. Просто другой.'

Последняя группа пробилась сквозь толпу и направилась к скоплению транспортных средств. Дон увидел Дэнни Морриса.

Его лицо было бледно-серым, и она могла видеть, где слезы текли из его глаз и стекали по переносице на лоб. Его понесли. Его костюм Nike был чисто белым, но промежность была в пятнах, а ткань на ягодицах.

Она радовалась. Баррикады на дверях, подобные тем, что были у Милли, страх пожилых людей перед выходом в ночь, необходимость застегивать сумочку и пытаться уберечь ее от того, чтобы ее не украли, были созданы такими, как Дэнни Моррис. Если бы это было днем раньше, если бы она увидела его и остальных, идущих по тротуару к ней, она бы отступила в нишу и надеялась, что ее не заметили. Она не смотрела ему в глаза, но целенаправленно уставилась на пятно в паху и надеялась, что он увидит. Жаль, что это было то, что пожарный назвал "синим на синем": было бы лучше, если бы те, кто был на "Амершаме", отбросили свой страх и нанесли ответный удар... Невозможно. Если парни из Rough Track сделали это, все еще был повод для радости. Позади Дэнни Морриса женщина-полицейский несла пластиковые пакеты для улик: в маленьких были обертки, в больших - отрезки веревки и толстой клейкой ленты. Рассвет увидел, что Дэнни Моррис, который едва мог ходить и чьи руки были скованы, был в наручниках.

Полицейский проинформировал своего сержанта: "Это странно, и это приводит меня в замешательство. Нам кажется неправильным перекладывать это на другие банды. Любая драка - и была бы кровь, разгром, шум, хаос. Ничего подобного. Ни слова, ни звонка. И ни звука...

Каким-то образом кто-то поднял их на крышу, выломав входную дверь там, наверху, связал их, как чертовых цыплят, прикрепил веревки к стойке телевизионной антенны, спустил их с края и ушел. Это не Rough Track Boys и не Young Walworth Boys. У них не хватит на это ума. Для них это были бы ножи и, возможно, стрелялка, если бы между ними было такое сильное обострение. Это что-то вроде мстительности, но у нас такого никогда не было за все то время, что я был в Амершаме. Здесь не тот тип людей, которые готовы на это... Я просто не понимаю. Если посмотреть с другой стороны, и на то есть причина, у каждого из них в кармане была упаковка - и я гарантирую, что это будет упаковка героина. По крайней мере, мы можем посадить их за хранение наркотика класса А. Если нам светит солнце, мы, вероятно, можем добавить

"намерение торговать". Они были так напуганы... Этот маленький крысеныш Моррис, он цеплялся за мои ноги, когда мы подняли его и спасли, как будто я был его ангелом-хранителем. Это сделало мой день лучше. Только одно облако. Если Парни из "Хай Флай" обанкротятся, потеряют слишком много лица, и возникнет дыра, то еще больше отморозков выстроятся в очередь, чтобы заполнить ее. Тем не менее, кто-то занимался бизнесом, и делал это хорошо, если вы понимаете, что я имею в виду.'

Машины скорой помощи уехали, затем пожарные машины и численность полиции сократились. Когда толпа поредела, Дон взглянула на часы и бросилась бежать. Ей нужно было, чтобы ей повезло и она быстро села на автобус на Уолворт-роуд. Когда она, пыхтя, выходила из поместья, она думала об оправданиях, которые нужно было придумать для своего руководителя, и о том, что она скажет Милли позже.

Она должна была быть в больнице сразу после работы, быть там, когда Милли повезут в операционную, и быть в палате, когда она вернется с операции.

Она хорошо бежала, счастливая.

Они должны были выступить в полночь, но штурм отложили до пяти утра. Затем еще одна задержка.

Было уже начало девятого, и Полли увидела Людвика, шагающего по тротуару в ее сторону. Он ухмылялся, подняв руку с поднятым большим пальцем. Тоже чертовски вовремя.

Позади него, в конце переулка, штурмовой отряд, прижавшись спиной к стене, продвигается к наружной двери - крупные мужчины в черных комбинезонах, шлемах и с достаточной огневой мощью в кулаках, чтобы начать войну. Первая отсрочка касалась других жильцов на лестнице, ведущей в квартиру на верхнем этаже под крышей: должны ли они быть перемещены в безопасное место, и сколько шума это произведет - какое предупреждение это даст? Были дебаты, и в два часа ночи, когда она дрожала под своим пальто, пришел священник, чтобы высказать свое мнение, и Джастин Брейтуэйт - ее должность шеф - предложил добавить свой пенниворт, но к пяти часам было решено, что остальные жильцы будут предоставлены своему прекрасному сну. Затем вторая отсрочка: нужен ли им зонд, аудио или визуальный, проложенный снизу от пола в квартиру, и сколько шума это произведет, и как они проникнут в эту квартиру, не разбудив мертвых по всему зданию? Со своим вторым пеннивортом Брейтуэйт был краток: "Ради всего святого, просто продолжай в том же духе".

Затем были помехи на радиосвязи между штурмовым отрядом и их контролем.

Брейтуэйт вернулся в свою постель, пришел второй министр, и возник вопрос о том, что будет со зданием - историческим, частью городского наследия, относящимся ко временам правления Вацлава Четвертого в пятнадцатом веке, - когда квартира на верхнем этаже подверглась штурму. Они ждали, пока другие пожарные машины доберутся до Костечны. Затем другие жильцы начали уходить на работу, и их пришлось схватить и заставить замолчать под дулом пистолета - еще аргументы.

Теперь они уходили.

Полли Уилкинс однажды провела день в том, что Фредерик Гонт непочтительно назвал "Херефордским оружейным клубом". Она была с тремя другими недавно поступившими на службу в силы специального назначения на окраине провинциального городка. Там она стояла под старой башней с часами и читала надпись:

Мы пилигримы, Учитель, мы всегда будем идти немного дальше. Это может быть

За той последней голубой горой, покрытой снегом, Через это сердитое или мерцающее море.

Она думала, что это глупо и потакает своим желаниям, пока не посмотрела тренировку в их Комнате убийств: она была оглушена и почти до смерти напугана взрывами и рикошетирующими снарядами, дымом и криками, и она прокралась обратно в Лондон в восторге от скорости и безжалостности имитируемой атаки. Теперь люди из пражской полиции направлялись в комнату для убийств, делая это по-настоящему. Она задавалась вопросом, насколько они хороши ... Из Херефорда она запомнила ошеломляющую мощь и скорость. Были ли эти люди, молодые чехи, достаточно хороши?

Время выяснить. Людвик подошел к ней вплотную.

Она вспомнила последний сигнал от Гонта: "Молодец, Уилко. С этого отдаленного конца мы ожидаем поимки полноправного координатора. Мы все прислушались, Гаунт.' Она всегда была Уилко для Фредерика Гонта, его маленькой шуткой. На старом сленге королевских ВВС "Будет подчиняться" означало "Wilco". Это было имя, которое свидетельствовало о его восхищении ею - Полли Уилкинс сделала так, как ее просили, и, более того, проявила самоотверженность. Другие женщины на перекрестке Воксхолл-Бридж сочли это покровительственным. Она этого не сделала и с гордостью носила это имя, как значок.

Людвик сказал: "Мы уходим сейчас. Как ваш мистер

Брейтуэйт заметил: "Ради всего святого, просто продолжайте в том же духе". Наконец-то мы с этим справимся. Возможно, это будет зрелищно. У тебя есть место в лучшем ряду театра и...

"Пожалуйста, Людвик, заткнись".

Это не должно было ранить его энтузиазм. Но Полли Уилкинс считала почти непристойным, что штурм - ружье против ружья, тело против тела, вера против обязательств - должен восприниматься как театр теми, кто не хочет быть его частью. В Комнате для убийств в Херефорде, когда они вошли, она ощутила неприкрытый ужас и осознала острую опасность, созданную нападением. Отряд был вне поля ее зрения, исчез за внешней дверью. Она представила, как они мягкими шагами поднимаются по истертым каменным ступеням лестницы. Позади нее, за полицейским кордоном, пожарные машины завели свои двигатели и приготовились, а у машин скорой помощи были открыты двери и ... началась атака.

Из верхнего окна, под старой черепицей на крыше, где все еще висело кухонное полотенце, доносились звуки ударов, быстрых, отчаянных, удар по замку входной двери. Затем стрельба. Сначала одно оружие узнаваемо по его резкому щелчку на автомате.

Затем ответные выстрелы. Крик соперничал со стрельбой.

Она инстинктивно знала, что это уже провалилось.

Через полминуты после первых ударов кувалдой в дверь высоко в здании Полли Уилкинс поняла, что дело плохо. К этому моменту, если бы штурмовой отряд преуспел, в комнате должны были раздаться громовые раскаты светошумовых гранат и завиток парализующего газа, вырывающийся из окна. Она думала, что телохранитель и человек, которого Гонт считал координатором, были готовы к ним и ждали. Новые залпы выстрелов, но не светошумовые гранаты и не газовые баллончики.

Людвик сказал: "Я думаю, они очень скоро будут внутри".

- Прими это. - Ее голос был холоден. "Их нет внутри.

Из-за кровавого наследия ты ждал слишком долго. Это провалилось.'

"Вы не можете назвать это неудачей, что оскорбительно. Пока вы не можете назвать это неудачей. Они закрыты. Им некуда идти.'

Она сказала, как будто усталость охватила ее: "То, что сказал бы мой босс. Мертвые они - куски мяса, живые они - мечта интеллекта. Мы хотели поговорить с ними.'

Он взнуздал. "Я полагаю, вы сообщите, что мы некомпетентны".

"Я сообщу, что наследие Старого города потребовало, чтобы было задействовано больше пожарных машин, что у вас было много пожарных машин, но не было взрывчатки, чтобы взорвать дверь".

"Они внутри, вот что важно". Он посмотрел на нее напряженно. "В ловушке. Говорю тебе, Полли, я считаю, что ты слишком восхищаешься этими людьми. Они будут стрелять, и они будут думать. Когда они обдумают свое положение, они сдадутся. Они никуда не денутся. Придавайте врагу слишком большое значение, и он будет доминировать над вами.'

Она моргнула, когда боль от истощения настигла ее.

Она посмотрела в конец переулка. Были выведены двое пострадавших. У того, у кого рана на лице, изо рта на балаклаву сочилась густая красная кровь, и она слышала, как он задыхается в горле. Другого несли двое коллег, и его руки были на нижней части живота, ниже нижнего края его пуленепробиваемого жилета, и он выл, когда они пытались бежать с ним. Она чувствовала себя маленькой, одинокой, такой неполноценной.

И Людвик, встревоженный топотом сапог и воем, наблюдал вместе с ней.

Полли тихо сказала: "Я не придаю им слишком большого значения".

Они вернулись в кафе за кордоном.

Он пополз по полу к полуоткрытому окну. Это было медленно, и боль накатывала реками. Ему стоило больших усилий ползти, и еще больших - найти чеку гранаты и просунуть в нее палец. Он ахнул, вытащил булавку, затем приподнялся на локте и бросил ее в окно. На мгновение показалось, что она подпрыгнула на подоконнике, и он подумал, не откатится ли она назад и не упадет ли рядом с ним, но этого не произошло. Далеко внизу он услышал, как она подпрыгнула, мужские крики, панику и взрыв.

Мухаммед Ияд выиграл время. У него осталось не так много времени, но время для человека, которого он защищал.

Дверь была забаррикадирована плитой и холодильником, а также матрасами от кроватей, зажатыми между дверью и противоположной стеной столом, стульями и шкафом из спальни.

Если они приближались к площадке над лестницей, он выпускал несколько пуль из автомата поверх баррикады, затем скользил обратно в угол, где ответные выстрелы не могли его обнаружить. Теперь у него оставалась последняя граната и последние три магазина с пулями.

Он лежал в луже собственной крови. Она была размазана по ковру каждый раз, когда он маневрировал, выходя на огневую позицию. Он исходил от раны в груди и от его раздробленного колена. Чтобы заглушить боль, у него была только его вера в Бога и образ его жены, а также мысль о том, что мужчина хорошо использует отпущенное ему время. Прошел час, больше часа, с тех пор, как они в последний раз подходили к двери, когда он израсходовал весь магазин из пистолета-пулемета, и несколько минут с тех пор, как он бросил четвертую гранату через щель открытого окна. Конечно, он умрет в маленькой комнате на верхнем этаже в городе, далеко от своего дома и семьи, которую он любил. Он не боялся смерти. Единственная неопределенность в сознании Мухаммеда Ияда заключалась в том, что он не дал этому человеку необходимого времени.

Перед тем, как они пришли - ночью, - перед тем, как он поставил баррикаду на место, он убрался в квартире. С помощью воды и мыла он вымыл все поверхности, на которых могли касаться пальцы мужчины, тарелки, с которых он ел, и чашки или стаканы, из которых он пил. Постельное белье, на котором он спал, одежда из сумки мужчины, его зубная щетка, бритва и запасные кроссовки были свалены в беспорядочную кучу в центре комнаты. Они были там, потому что Мухаммад Ияд был одним из немногих в Организации, кто понимал силу врага. Мастерство их экспертов по отпечаткам пальцев и качество их способности исследовать на наличие микроскопических частиц ДНК были ему известны. От его мужчины не должно было остаться и следа, когда способность сражаться - не воля к этому - покинула тело Мухаммеда Ияда.

За баррикадой послышались новые звуки - скребущие звуки, которые могли издавать крысы, и он подумал, что они откалывают камни от разделительной стены под черепицей и пытаются напасть на него сверху.

Он знал о гранатах с оглушающим громом и ослепляющей вспышкой, а также о газе, который вызывает удушье. Слишком долго - если он ждал, пока они придут, ждал слишком долго, и он не смог разжечь огонь ... Но каждая секунда, которую он откладывал, каждая минута, каждый час, которые он выигрывал, давали человеку больше времени. Они были ближе, более срочны в своей работе.

Мухаммад Ияд надеялся, что за него будут произнесены молитвы. Он верил, что в его деревне, в далеких горах Йемена, люди будут хорошо отзываться о нем.

Там была история о последних минутах жизни великого принца Саладина, который победил крестоносцев на холме Курн-Хаттин. В детстве имам деревни рассказал ему эту историю: когда Саладин лежал при смерти, он позвал своего знаменосца и приказал ему объехать пределы города Дамаск с оторванным лоскутком от савана Саладина на наконечнике копья знаменосца и прокричать, что Саладин унес в могилу не больше своих вещей, чем саван. Было уместно быть таким скромным, и Мухаммад Ияд надеялся подражать великому принцу. Ничто не отправилось бы в его безымянную могилу, тело, похороненное глубокой ночью, кроме его веры в Бога, его любви к своей семье и его чувства долга перед своими братьями и друзьями. Он выпустил очередь под углом в потолок, туда, откуда раздавался скрежет, и услышал, как крысы отпрянули назад. Каменная кладка заглушила ругательство, и с потолка каскадом посыпалась штукатурка, чтобы выбелить его и покрыть пленкой кровь, в которой он лежал, подобно снегу афганских гор. Он перезарядил, выбросил пустой магазин и выкрикнул инструкции, как будто приказывал другому человеку, где быть и когда стрелять.

Он чувствовал растущую слабость - знал, что Бог и Рай манили его. Если бы он промедлил, если бы слабость захлестнула его, ДНК не была бы уничтожена.

Он достал последнюю гранату из черной сумки, последние магазины и коробку спичек. Он положил гранату на выбеленный пол, положил магазины поверх кучи постельного белья и одежды, затем проделал небольшую ямку у их основания. Он вырвал из сумки клочки бумаги с закодированными инструкциями для каждого шага вперед в путешествии. Он чиркнул первой спичкой, и бумага загорелась.

Затем он чиркнул второй спичкой, лучше поджег бумагу, и третьей, и слегка подул на огонь; кровь из раны на груди была у него на губах.

Когда он увидел, как пламя поднимается и распространяется,

Мухаммед Ияд вытащил чеку из гранаты и засунул ее себе под живот, его кишки удерживали рычаг.

Если бы он пошевелился или его пошевелили, рычаг освободился бы, и семь секунд спустя граната взорвалась бы.

В комнате собрался дым, а ветер из открытого окна раздул огонь.

Когда загорались постельное белье и одежда под магазином и жар достигал температуры печи, пули взрывались и разлетались по комнате, попадая в стены и потолок, что позволяло выиграть больше минут; если бы он отодвинулся от огня, граната взорвалась бы.

Он не думал, что мог бы сделать больше, чтобы выиграть у мужчины время, чтобы освободиться и возобновить путешествие к побережью северной Германии.

В тот день ему нужно было кое-что сказать своей жене.

Налетевший с моря слабый ветер зацепил провода, разделявшие сады поместий в Вестдорфе. Дома, те немногие, которые были заняты круглый год, и многие, которые были открыты и проветрены только с началом туристического сезона, теперь были расположены вплотную друг к другу. Когда Оскар и Гертруда приехали на остров Балтрум, спасаясь от прошлого своей семьи, это было идеальное убежище. Теперь каждый клочок открытой земли в Вестдорфе и в сообществе-близнеце Остдорфе был плотно застроен зданиями. Он, жалобщик каждый раз, когда ходили слухи о создании новых фондов, теперь каждое лето не замечался и был завален посетителями; он ненавидел их. Если бы Оскар не был таким старым, и артрит в его коленях не был таким острым, он сказал себе, что переехал бы на соседний остров Лангеуг или даже в более пустынный Спикерог, но это была фантазия. Гертруда была в Остдорфе, и он никогда бы ее не бросил.

Оскар Нетцер жил в старом доме в самом центре Вестдорфа. Дома на острове не имели названий, но были обозначены номерами. Чем меньше число, тем старше дом. Сто лет назад он был бы домом рыбака. Его номер был 23A, но вокруг него и вмешивающимися в его жизнь были 248, 212,179 и 336. Все были пусты, заперты и ставнями, и оставались такими до пасхальной недели; он ненавидел Пасху, когда вернулись орды.

Никто не навещал Оскара в доме номер 23А. Никто из гостей не был приглашен. Любой, кто звонил, мог изложить свое дело у двери, даже если на него хлестал дождь. За годы, прошедшие после смерти Гертруды, ни один человек не заглянул в его гостиную, не поднялся по лестнице и не увидел, в каком состоянии спальня, и не был отведен на кухню выпить чашечку кофе. Дом был покрыт грязью. Его гостиная была завалена, стол, стулья и пол, планировочными приложениями для разработки. Он менял простыни на своей кровати каждые три или четыре недели и вывешивал грязные летом или зимой, чтобы их постирал дождь; ветры уносили их запах.

На кухне кастрюли, тарелки и противни были покрыты коркой жира. Это был - и его соседи громко жаловались, когда приезжали на летние каникулы из Бремена или Гамбурга, Кельна или Дюссельдорфа - свинарник. Их мнение его не волновало, и грязь в его доме мало влияла на его здоровье. Местный врач на острове высказал мнение, что Оскар Нетцер не был психически неуравновешенным, просто эксцентричным. Тайна его прошлого, позор, который он пронес через кровь, был известен только ему и был разделен только с Гертрудой, которая теперь была мертва.

Через месяц там будет масса полевых цветов, которые он сможет нарвать на заросшей лужайке своего сада, которую никогда не подстригали, и отнести на кладбище.

В тот день нужно было срезать нарциссы. Ветер подхватил его комбинезон и тяжелое пальто, сорвал с головы его старую фрисландскую кепку и хлестнул по лицу.

Он оставил свою входную дверь открытой.

Из супермаркета вышел член городского совета. Оскар выступал против строительства второго супермаркета, ему удалось отсрочить его на два года, прежде чем было дано разрешение. Позади супермаркета были ярко освещены общественные теннисные корты. Оскар боролся с ними, и их строительство было отложено на двадцать восемь месяцев, пока его возражения не были отклонены. На материковой стороне теннисных кортов была чудовищная фитнес-студия, его величайшее поражение. Но за каждой неудачей были успехи: блок апартаментов для отдыха, разрешение, в котором неохотно отказал совет, всепогодное футбольное поле и восемь новых домов, а теперь еще и расширение магазина пасты и пиццы.

Советник со своей тележкой был перед ним.

"Какое очаровательное зрелище - послушный вдовец с цветами, преданный мужчина, к которому посторонний человек мог бы почувствовать симпатию".

"По-твоему, остров был бы забетонирован с севера на юг", - прорычал Оскар. "С востока на запад".

'Но незнакомец был бы невежественен. Незнакомец не знал бы о яде, который может впрыснуть старый дурак.'

"Я делаю то, что правильно для Балтрума".

'Напыщенное высокомерие. Не можешь не высовывать носа, не так ли? Придется вмешаться. Остров выживает на деньги, которые он зарабатывает в сезон - и только дряхлый идиот не видит этого факта.'

"Отойди в сторону".

"Когда я закончу", - выплюнул в ответ советник. "Все мы в мире конкуренции стремимся к будущему острова. Каждый год тысячи евро, которые можно было бы с большей пользой потратить на наше сообщество, тратятся впустую из-за необходимых юридических расследований ваших возражений. Ты, один человек, выжал из нас всю кровь. Любопытство и вмешательство, герр Нетцер, - это все, на что вы годитесь... Я говорю это, и я не горжусь этим, ей лучше там, где она есть, чем слушать чушь, которую вы несете.'

"Заработали бы вы деньги на расширении заведения, где продают пасту и пиццу?"

"Я предлагаю тебе будущее. Однажды ты будешь вмешиваться слишком часто, совать нос в дыру, найдешь осиное гнездо и будешь ужален. Кто тогда поможет тебе?'

"Я иду своим путем. Я знаю, что правильно.'

Тележку оттолкнули с его пути. Ветер развевал волосы советника. Короткая перепалка не произвела на Оскара никакого эффекта. Он думал, что ценой, которую он заплатил за свою бдительность, была грубость тех, кто не понимал его беспокойства об острове Балтрум. Он не изменится, он будет сражаться, пока смерть не заберет его - как забрала Гертруду. Он зашагал прочь, и его кулак крепко сжал стебли нарциссов. Справа от него была травянистая полоса для посадки легких самолетов; он был против этого и сказал, что шум самолетов потревожит дикую природу острова. Еще дальше справа от него находилось маленькое озеро, которое питалось только дождевой водой, а поле было превращено в детскую игровую площадку; он был против этого и сказал, что оно слишком примыкает к Вестхеллеру, болотистой местности, летнему пристанищу болотных птиц. Прежде чем он добрался до Остдорфа, меньшей из двух деревень на западной оконечности острова, мимо него проехала повозка, запряженная лошадьми, потому что он не уступил дорогу. Все строительные работы проводились осенью, зимой и весной, материалы привозились на пароме, затем грузились на повозки, запряженные лошадьми, для доставки на стройплощадку. Этот бой состоял в том, чтобы превратить дом с двумя спальнями в бельмо на глазу с пятью спальнями, с дополнительными комнатами для посетителей - и этот бой тоже, после года конфликта, он проиграл.

Он пришел на кладбище на границе застройки Остдорфа. Клумбы в саду дома номер 23А, за которыми она ухаживала, заросли до неузнаваемости, но нарциссы, которые она посадила, все еще цвели, и он мог их срывать. За садом перед ее могилой тщательно ухаживали. Не сорняк на песчаной почве. Он неловко наклонился, опустился на колени и положил цветы перед камнем. От них веяло чистотой, которая должна была стать достоинством острова.

На Балтруме Гертруда, умершая пять лет назад, была единственной душой, которая знала о его прошлом и о пытках, которые оно ему принесло. Она сидела рядом с ним и его матерью в офисе гамбургского адвоката, когда зачитывалось завещание его дяди и когда было получено письмо с признанием - дрожащим почерком умирающего

- был выпущен. Сначала письмо было прочитано отрывистым тоном адвоката; второе чтение было произнесено прерывающимся, потрясенным голосом его матери. Признание выгнало его с работы в качестве строительного мастера на верфи Blohm & Voss: он подал в отставку на следующий день после визита в кабинет адвоката влажным летом 1975 года. Он продал их собственность, трехкомнатную квартиру в Гамбурге-Ротенбургсорт, дешево для скорости. Они поехали в Балтрум, купили дом, и он считал себя в безопасности от вторжения внешнего мира.

Будучи ребенком, Оскар Нетцер пережил бомбардировку Фейерштурма в августе 1943 года. Будучи взрослым, он должен был быть сильнее, когда столкнулся с письмом-признанием; он этого не сделал. Это сделало из него эгоцентричного отшельника, стоящего на коленях перед выветрившимся камнем. Он был с ней наедине, единственной компанией - кроме любимых уток-гагарок, - которую он искал.

"Я показал им, моя милая, что они не могут игнорировать меня. Они ненавидят меня, но мне все равно. Я думал, у них лопнут кровеносные сосуды. Сейчас, когда я иду сюда, ко мне обращается член совета - вы помните его, Шульц, с лицом козла. Он обвиняет меня во вмешательстве, сует свой нос, куда не следует. Этот идиот думает, что он меня оскорбляет. Я горжусь его описанием. Важнее, моя милая, то, что гаги вернулись ...'

Дождь усилился, намочив его плечи и заднюю часть пальто, и капая на лицо; он смял цветы нарциссов и стекал на камень.

По правде говоря, в жизни Оскара Нетцера не осталось ничего, кроме вмешательства, подглядывания и сования носа в чужие дела. Это был его позвоночник.

Медведь прогнал Тимо Рахмана из дома в Бланкенезе. Когда они приблизились к воротам с электрическим приводом, Тимо опустил стекло, вытянул руку и помахал. Он оглянулся и на мгновение увидел бледное лицо Алисии в окне верхнего этажа, но она не помахала ему рукой. Они выехали на тихую улицу, и он снова поднял окно.

Для соседей не было ничего примечательного в албанце, который поселился среди них в Бланкенезе, районе спекгуртель в Гамбурге.

Бланкенезе был одним из богатых районов города, где выращивали бекон, где у сытых были свои дома. Эти соседи мало знали о человеке, который держался особняком, чью жену они редко видели, чьих детей отвозили на машине в школу и отвозили домой. Его имени не было в газетах, он не устраивал местных развлечений, а от предложений выпить или устроить летнее барбекю всегда вежливо отказывались- "Мы уже договорились на этот вечер / выходные / обед, и поэтому не можем принять ваше любезное приглашение". Таков был обычай паштета, что о нем следовало знать как можно меньше.

Он далеко продвинулся в своей жизни из деревни к северу от Шкодры в албанских горах, недалеко от границы с Черногорией.

Фольксваген Пассат был припаркован на главной дороге задним ходом, чтобы его пассажиры могли видеть тупиковую улицу и легко реагировать на то, в какую сторону его машина повернула на главной дороге: на север, к станции Бланкенезе линии S-Bahn, или на юг, к Эльбхаусзее. Тимо перегнулся через плечо Медведя и заглянул в зеркало. Женщина была за рулем Passat с мужчиной в качестве пассажира на переднем сиденье. Иногда наблюдение за ним было скрытым, и требовалось, чтобы его инстинкт - и Медведя - определил это. Иногда полиция из отдела организационно-криминальной деятельности сажает машину ему на хвост, прекрасно зная, что это будет немедленно обнаружено.

Это был жест, скрытый или явный, который нельзя было игнорировать. Люди поменьше, чем Тимо Рахман, находились в крыле тюрьмы строгого режима в Фульсбюттеле.

Кроме как навестить кровного родственника одиннадцать лет назад, он никогда там не был, и теперь такие визиты были неуместны и ниже его достоинства.

Он не сделал замечания по поводу Passat, двух машин в пробке позади них, и Медведя тоже.

Тимо Рахман предполагал, что каждое замечание, которое он делал - в своей спальне, на кухне, в машине, на деловой встрече, - было подслушано аудиоустройствами. Ему сказали, что полиция Криминальной организации хвасталась перед любимыми политиками, что имеющееся у них оборудование - лучшее в Европе. Ничто из того, что его обвиняло, никогда не слетало с его губ, а те, с кем он имел дело, учились за одной партой. Он обсудил с Медведем, пока Фольксваген Пассат следовал за ними, прогноз погоды на этот день в северной Германии, как это сделал бы любой из его соседей.

На предельной скорости Медведь сбил

Elbchaussee. В стороне от широкой дороги, которая спускалась с возвышенности над рекой, стояли великолепные особняки, где обосновалась городская торговая и банковская элита, с видом через устье реки на завод Airbus. Он мог бы жить там, мог бы перевезти Алисию и девочек в дом в Эльбшоссее, но это привлекло бы к нему внимание. Тимо жил в Бланкенезе, без the views, среди главных управляющих и глав главных отделов, и не вызывал комментариев. Но его финансовая империя, всегда двигавшаяся по неуклонному пути к большей легитимности, основанная на акциях и облигациях, владении недвижимостью и аренде самолетов, могла бы купить ему самое лучшее.

Менее дюжины мужчин - и женщина, чье лицо было в окне верхнего этажа его дома

- мог бы разрушить империю пейта, мог бы отправить Тимо Рахмана в

Тюрьма Фульсбюттель, по их свидетельству, Он их не боялся. Алисия, за которой наблюдала ее тетя в часы бодрствования на вилле, была неспособна к действию. Медведь мог бы отправить его в тюрьму, которую они называли "Санта-Фу", но идея была смехотворной. Сеть лояльности вокруг Тимо, частью которой был Медведь, была такой же в Гамбурге, как и в горах Албании. Он был основан на многовековых предписаниях, изложенных в Кануне Лека Дукаджена, был основан на бесе, который был честным словом мужчины - и нарушение привело к неизбежному хакмаррджу, кровной мести. Как и его отец в Албании, Тимо Рахман возглавил клан, fis, в Гамбурге. Он привез с собой дисциплины кануна из деревни к северу от Шкодры в богатейший из немецких городов, и в его багаже была непреодолимая сила fis.

Маршрут, по которому Медведь повел его в тот день, пролегал мимо старого рыбного рынка, где русский выстрелил ему в правую часть верхней части груди. Это было, когда русские пришли, беженцы, в город, почувствовали богатство добычи - наркотики, оружие, девушек

- и попытался отодвинуть имеющуюся власть в сторону. Некоторые из русских групп были "уговорены" под дулом пистолета отправиться в другое место; некоторые посмеялись над советом и сражались за территорию. Путь Тимо отправлял сообщение пять раз. Мертвые русские, упакованные, как селедки, в ящики со льдом, затем брошенные в багажники автомобилей, которые были столкнуты с набережной автостоянки рыбного рынка в воды Эльбы. Человек, который стрелял в него, сплевывая через кляп, пытаясь разорвать веревку на локтях, залез в багажник своего "Мерседеса", и он - Тимо - захлопнул крышку. Всю дорогу до края набережной в машине били ногами ... и он помог столкнуть машину с края. У него больше не было трудностей с русскими. Трое или четверо из тех, кто помогал ему в те дни, двенадцать лет назад, могли бы засадить его за свои показания в камеру в Санта-Фу, но все они были джак, кровными родственниками, которые и помыслить не могли о предательстве.

Passat остался позади них и сделал тот же поворот в сторону от рыбного рынка. Друзья-политики, люди, купленные за деньги, рассказали ему о директоре подразделения, которое занималось тем, что они называли организованной преступностью. Вершиной полицейской карьеры режиссера стало бы осуждение Тимо Рахмана, но он никогда бы его не достиг.

Медведь направился к Репербану. Это было то место, где начинал Тимо, где его пырнули ножом. Он пошел по узкому проходу, и их задержал туристический автобус, который остановился, чтобы сфотографировать улицу с высокой стеной в конце и проемом, через который только пешеходы могли попасть в бордели. В полицейском участке, высоком кирпичном здании на углу Репербан, где детективам так и не удалось связать его с собственностью и "аморальным заработком", Медведь свернул направо и выехал на широкую улицу.

Молодой, только что из Албании, он распустил немцев, которые управляли Репербаном, сражался с ними и сокрушил их. Трое или четверо из тех, кто был на его стороне в той маленькой войне с оружием и ножами, все албанцы с северных гор, могли бы дать показания под присягой и посадить его в тюрьму, но они были мигами, родственниками по браку, и скорее умерли бы, чем были обвинены в предательстве по отношению к нему.

Теперь, все чаще, он был чист. Его деловая активность была далека от войн, на которых он построил свою империю. Медведь привел его в

Шауенбургштрассе и помещения одной из старейших и наиболее уважаемых юридических компаний в Гамбурге. Такой же гость, но пришедший через другую дверь с улицы, был бы городским политиком, против которого не существовало клейма коррупции. В отдельной комнате, за обедом, обсуждался вопрос о выделении средств на развитие, необходимых для строительства высококачественных офисов на одном из немногих разрушенных объектов, оставшихся от Фойерштурма; небольшие инвестиции и большая прибыль в обмен на разрешение на строительство согласовывались посредством планирования. Ни политик, ни юрист, которые будут председательствовать на обсуждении, не знали о Canun или fis, не имели представления о масштабах кровной мести и жестоких репрессиях, которые могут быть обрушены на них и их семьи, но они понимали угрозу общественного позора, которую навлекло бы появление в суде на них и тех, кого они любили, и они не продержались бы срок заключения в тюрьме Фюльсбюттель. Он был в безопасности от них.

Для Тимо Рахмана встреча была обычной. Вопрос большей сложности не давал ему покоя, когда он поднимался на лифте на верхний этаж, где адвокат практиковал гостеприимство. Это дело, награда за которое была велика, а задача огромной, привело бы его к западному побережью. Это взволновало его, потому что земля, которую нужно было покрыть, и груз, который нужно было доставить, были новыми для него, и риск для его безопасности был разрушительным. Он пожал адвокату руку, и его провели внутрь. Что его беспокоило, так это чувство уверенности в том, что человек, на которого он должен положиться, был иностранцем, не имеющим представления о лояльности людей Тимо, внуком боевого товарища своего отца, Рики Кейпела. Закодированное имя, которое дал ему Тимо, произнесенное с презрением, было "Мышонок".

День мусора, и из окна Шэрон Кейпел, матриарх, безусловно, дома номер восемь и, вероятно, всего Бевин Клоуз, увидела, как мусоровоз въезжает на край тупика. Ее собственный велосипед на колесах валялся за воротами, на тротуаре, но с ее невесткой, живущей по соседству, обращались лучше, потому что мальчики спустились со стороны того дома, чтобы забрать ее велосипед, а затем поставили его обратно у кухонной двери. Джоанна могла позволить себе эту маленькую роскошь, потому что ничто из того, что касалось ее мужа, Рики, не доставляло слишком много хлопот the bin-boys.

Шарон потеряла счет времени. Если бы она знала, как поздно было утром, она бы не вытирала пыль в гостиной. Она содержала дом в безупречной чистоте, потому что больше ей делать было нечего. Так было не всегда. Большую часть детства Рикки она продавала мужское нижнее белье в магазинах British Home Stores, а вечерами мыла посуду в кафе, все годы, пока Майки был "в отъезде", занимаясь bird, и его доля того, что не было возвращено Старым Биллом, истощалась. Майки слишком долго и слишком часто бывал в Брикстоне, Уондсворте и Пентонвилле... и когда его не было, она продолжала работать, потому что большая работа, с которой он собирался уйти на пенсию, всегда облажалась. Майки находился между освобождением и повторным арестом в тот день, когда грузовик с мусором заехал в Бевин-Клоуз. В тот же день Рики исполнилось месяц после его двенадцатого дня рождения - и с того дня его сестры, Тереза и Рейчел, возненавидели его.

Неудивительно, что Тереза сейчас жила в Австралии и не писала, а Рейчел была в Канаде и не звонила. Они должны были избить его в тот день, выстроиться в очередь, чтобы поколотить маленького подонка, но никто из них этого не сделал. Он стоял у двери, сжав кулаки, и никто не осмелился взглянуть ему в лицо, когда грузовик с мусором проехал совсем близко от Бевина.

Это был день, когда она осознала характер своего сына.

Кот был угольно-черным кастрированным торном, и семья назвала его Сажа. Девчонки боготворили его, и сколько бы, черт возьми, лет Майки ни провел внутри, оно всегда приветствовало его, когда он выходил, как будто он был любимцем Сажи. Кот был старым и мог быть

"застигнутый врасплох". В то утро, в день мусоросборника, Сажа был заперт в комнате маленького Рики - вероятно, открытое окно внизу захлопнуло дверь.

Рикки зашел в свою комнату и обнаружил, что она нагадила прямо посреди его кровати. Он повалил кошку, беспомощно держа ее за шею, и прежде чем кто-либо из них смог вмешаться, он свернул кошке шею, затем улыбнулся, как ни в чем не бывало, и вывел ее наружу, где тележка на колесах ждала грузовик с мусором. Он поднял крышку, бросил кошку внутрь, затем сразу поднялся наверх, принес свои постельные принадлежности и тоже бросил их в тележку. Он вернулся, встал у двери и бросил им вызов, своим дедушке и бабушке, маме, папе и сестрам, сделать что-нибудь. Если бы он выкрикивал оскорбления в их адрес, они бы сделали "что-нибудь".

Не такой ... спокойный, как все, с легкой улыбкой в уголках рта и без морщин на лице. Его глаза

- Господи, его глаза - были такими чертовски холодными, что напугали ее. Не только она: Майки, который был отличным водителем, скрывавшимся за урывками зарплаты, и Перси, который после демобилизации был одиночкой, совершавшим кражи со взломом. Всех их напугал двенадцатилетний мальчик из-за того, что было в его глазах.

Она продолжила вытирать пыль и убирать. Из-за денег, которые ее сын дал Майки, ей не нужно было работать, не нужно было ничего делать, кроме как содержать дом в чистоте и готовить его любимые блюда, и она сомневалась, что он даже помнил, как убил кошку.

В тот день в Амершаме была более суровая атмосфера. Мэлаки почувствовал это.

Не новый рассвет, а скорее день, омраченный неопределенностью. Он шел.

Пожилые дамы не задержались, чтобы посплетничать с друзьями, как они обычно делали в дневное время, детей не было на футбольных площадках, молодые матери разбежались со своими детскими колясками, а бродяги исчезли, как будто они боялись взять на себя вину за случившееся.

Он обошел по периметру территорию, которая до ранних часов того утра была территорией High Fly Boys. Он проходил мимо дверей квартир, которые были заброшены после того, как их подожгли в ходе ссор, мимо окон, которые были заколочены, потому что жильцы сбежали, и по пешеходным дорожкам, пока не достиг стальных баррикад, возведенных полицией, чтобы помешать толкачам свободно передвигаться. Он прошел мимо пустых витрин магазинов и закрытого детского сада. Айвенго Мэннерс за несколько месяцев до этого сказал ему, что поместье поглотило более пятидесяти миллионов фунтов стерлингов на новую программу "Сделка с сообществом". Он не видел никаких доказательств его ценности. Он прошел мимо никогда не использовавшегося гаража с парковочным отсеком 286. Страх перед неизвестностью окутал поместье, и это было из-за него.

Он сделал свой круг, и когда вернулся к главному входу на лестничную клетку девятого блока, он остановился, повернулся и прислонился к бетону.

Беспокоился ли он об имении? Заботился ли он о Милли Джонсон? Был ли он теперь одержим самим собой? Ответов нет. Поместье было в шоке, потому что порядок его жизни был изменен. Милли Джонсон, ожидающей анестезиолога, было бы все равно, ни черта. Просто эгоцентричная чушь, чтобы заставить его, Мэлаки Китчен, чувствовать себя лучше, думать, что он делает достойный шаг по служебной лестнице.

Ничего не достигнуто, ничего не изменилось к лучшему.

Такой же эгоцентричный, потакающий своим желаниям, как тогда, когда его попросили проверить подозреваемых в операции по подъему, и он заметил адъютанту батальона: "Будь счастлив, если твои спортсмены не избили их всех до полусмерти". Не сказал адъютанту или Чери, которая делила с ним кабину, о электронном письме, пришедшем тем утром. Не от Роз - он не получал от нее известий уже три недели. Электронное письмо было от майора Арнольда - достойного Брайана Арнольда, который мог бы претендовать на звание самого доброго старика в Chicksands.

Надеялся, что с ним все в порядке, надеялся, что его работа была интересной, надеялся, что он вписался, надеялся, что он заметит: "В эти дни вокруг Аламейн Драйв много велосипедистов. Наиболее популярен один цикл. Приветствия и добрые пожелания от всех нас, прикованных к работе воинов, Брайан." Это означало, в коде, что Roz был базовым велосипедом: Chicksands honey-pot был его домом, на полпути вниз по левой стороне Аламейн драйв. Настолько эгоцентричный, что сорвался с сарказмом на адъютанте, и настолько потакающий своим желаниям, что его мысли были далеко от деревенской улицы, когда произошла засада и снаряд из РПГ прошел совсем близко.

Глава пятая

Лихорадочно, Малахи отполирован.

Вернувшись с прогулки, закрыв за собой дверь на засов, он подошел к своей кровати, опустился на колени и достал обувь из черного мешка.

Они были его самым ценным имуществом. Его мать сказала: "Я знаю, что в Басре только песок и ослиный помет, дорогой, но настанут времена, когда тебе нужно будет проявить смекалку". Твой отец обнаружил это в Адене, когда был младшим офицером спрога, а ты был просто звездой в моих глазах. У вас никогда не должно быть недостатка в хорошей паре обуви. Я всегда говорю, что о характере мужчины судят по его обуви.' Роз не поехала с ним в Девон на тот последний ланч перед тем, как он улетел из Лайнхэма в Ирак. Она бы не ушла, если бы ее тащили слоны - не после того, как его отец отказался присутствовать на свадьбе своего сына с девушкой, которая не была "подходящей". За шерри перед обедом его мать достала подарочный сверток, перевязанный лентой. Когда он открыл коробку, туфли сверкнули перед ним, и они идеально подошли по размеру. Он вернулся с ними той ночью на Аламейн Драйв и не показал их Роз, но он носил их во время полета вниз и все дни, что он был в бригаде до его перевода в базирующийся в Шотландии батальон ... и он носил их, когда его уволили самолетом.

Роз нависла над ним в спальне в the quarters. Он собрал рюкзак и чемодан, все, что ему понадобится, за исключением шлема, бронежилета и браунинга калибра 9 мм, который ему выдадут следующим вечером, когда он приземлится. Вечернее солнце освещало кровать. Она стояла над ним, пока он перекладывал аккуратные стопки одежды в рюкзак и чемодан, и не помогла ему. Он почувствовал приближение атаки, но не знал, что ее вызовет. Обувь была. Завязки мешка были завязаны. Ее фотография, которую он любил больше всего - он сделал ее в Колизее в Риме, яркий свет на ее волосах и на стенах позади нее, счастье на ее лице - в серебряной рамке, которую подарили им ее родители, отправилась в чемодан, и он застегнул ее на молнию. Он разложил накрахмаленную форму, которую ему предстояло надеть в самолете, а затем подошел к гардеробу и достал коробку и обувь. Нападение перешло от сарказма к гневу, а затем к насмешке, когда она увидела записку его матери и крестики для поцелуев. "О, это мило. Достаточно хороши только лучшие. Сколько они стоили - двести пятьдесят? Где ты нашел двести пятьдесят, чтобы потратить на пару туфель? Нет ли здесь чего-нибудь, на что нужно потратить двести пятьдесят фунтов? Прости, прости, подарок от мамы. Как трогательно. Не забудь отправить ей открытку из солнечной Басры и сказать, что ты носишь мамины туфли и следишь за тем, чтобы они были красивыми и блестящими.' Ее отец вышел в отставку в качестве уоррент-офицера (инструктора) в Королевской военной академии; его отец вышел в отставку в звании бригадира - он думал, что это не имеет значения, и ошибался.

Он усердно отшлифовывал себя - так же усердно, как работал над бутсами, выданными ему для начальной подготовки, прежде чем его отец потянул за ниточки и открыл для него ворота Сандхерста. Мэлаки вспотел, протирая тряпкой пальцы ног, и был увлечен своей работой.

Когда он ушел из Chicksands, когда он пытался найти работу в качестве гражданского лица, он носил эти ботинки. Его мать никогда не видела их на нем; его мать и отец отказались с ним встречаться. И он носил эти ботинки, когда ехал поездом в Лондон, когда выложил свои деньги на прилавок безлицензионного магазина напротив станции Мэрилебон и купил две упаковки специального напитка по четыре штуки, затем нашел лавочку и впервые начал выпивать, прогоняя демонов. Полночь, некуда идти, и он оказался среди отверженных - без одеяла и без картона - и он видел, как глаза жаждали его ботинок. Он никогда их не снимал. Если бы он снял их в ту ночь или в последующие недели, они бы исчезли. В общежитии он спал с ними под подушкой. Пропали его часы, подарок на двадцать первый день рождения от крестного отца, и его бумажник, и деньги от попрошайничества, которые были в дешевом маленьком кошельке на шнурке у него на шее, с его бирками, но ботинки остались у него на ногах.

Теперь это было так, как будто Мэлаки пытался стереть шрамы на ботинках своей жизни. Со свирепостью он отполировал подушечки пальцев. Они сияли - он мог видеть свое лицо в узорах акцента. Больше полировки. Он схватил левый ботинок и провел по нему тряпкой.

Он услышал стук в свою дверь и голос Дон, зовущий его.

Он повернул замок и опустил засов. Она не смотрела ему в лицо, но уставилась на ботинок. Она сказала отстраненно, не отрывая глаз от туфли: "Я еду в больницу. Я хочу быть там, когда Милли повезут в театр, а потом я останусь, пока она снова не проснется. Когда я вернусь, будет поздно. Мне придется идти пешком от Уолворт-роуд, от автобуса. Не могли бы вы, пожалуйста, встретить меня из автобуса? Мне бы этого хотелось.'

"Конечно, я буду".

"На автобусной остановке есть кафе. Можем мы сказать в одиннадцать часов?'

"Да".

"Неужели я глуп, что боюсь гулять по Амершаму так поздно, даже после того, что случилось с мальчиками?"

"Я так не думаю. Я буду в кафе на автобусной остановке в одиннадцать часов.'

Осада закончилась. Пожарные машины заблокировали Костечну, и по переулку, который был слишком узким, чтобы они могли пройти, тянулась вереница шлангов. К стенам здания были приставлены лестницы, и с них капала вода. Струйки дыма просачивались между плитками, где несколько часов назад было пламя и вздымались черные облака. Больше не было стрельбы из-под крыши, и последний взрыв гранаты был далеким воспоминанием. В этом была какая-то окончательность. Полли Уилкинс трудно вспомнить волнение от пребывания в разных фургонах, которые держали вход на улицу под наблюдением, и разочарование от того, что ее удерживали, пока туда входил штурмовой отряд, и эмоции от вида вытаскиваемых окровавленных жертв.

Она была у входа в переулок, там, где он соединялся с улицей, и оттуда она чувствовала запах обугленных досок крыши, по которым играли шланги. Каждые пять минут, иногда реже, она спрашивала у Людвика, когда ей разрешат подняться по лестнице и увидеть сцену своими глазами; каждый раз ей предлагали только пожать плечами. Конечно, Людвик не знал. То, что было драматичным в своей непредсказуемости, теперь приобрело мрачную определенность. Полли поняла, почему начальник ее участка Брейтуэйт вернулся в свой кабинет и оставался там. Она поежилась, когда на нее опустился вечерний холод - не то чтобы это имело значение, но этой ночью мог быть один из последних заморозков в году. В последний раз, когда она звонила Брейтуэйту, чтобы пожаловаться на медлительность пожарных команд и дальнейшие задержки с ее подъемом по лестнице, чтобы посмотреть, где они обосновались, он сказал ей с раздражающей убедительностью: "Вы можете поставить чайник на плиту, включить газ и зажечь его, но крики на чайник не заставят его закипеть быстрее". Она терпеть не могла такого рода банальную логику.

Повсюду вокруг нее она слышала проклятые протесты жителей, чьи квартиры не пострадали от пожара, но которым все еще не разрешали вернуться в свои дома. Они, казалось, не могли, да и не желали, осознать масштаб угрозы, которая поселилась среди них в квартире на верхнем этаже. Бомбы, убийства, хаос, катастрофы - лицо Аль-Каиды.

Два человека из "Аль-Каиды" были мертвы - не рука, не кисть или кулак Организации, чуть больше кончика ногтя.

Она громко выругалась, и Людвик резко повернулся, чтобы посмотреть на нее.

Полли не стала объяснять. Так мало кто это сделал. Доминик не понял. Он работал в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества, у него было будущее, и он купил ей обручальное кольцо с двойным бриллиантом; о свадьбе говорили неопределенно "где-то в следующем году", и они жили вместе в его квартире в Баттерси, а не в ее квартире в Уондсворте. Его отправили в Буэнос-Айрес. "Тебе там понравится, дорогая, захватывающая культура.

Ты же не хочешь торчать в том месте, где тебя выгнали. " А как насчет того, что он бросил FCO и приехал в Прагу? "Ты это несерьезно, дорогая, не так ли? Что? Бросить мою карьеру?' Была ли работа Секретной разведывательной службы менее важной, чем посещение коктейльных заведений в Аргентине? Через два месяца после того, как она приехала в Прагу, и через месяц после того, как он устроился на ночлег в Буэнос-Айресе, пришло электронное письмо: "Не думай, что это сработает.

Извини за это, но ты застелила кровать, и тебе придется лечь на нее. Пожалуйста, отправьте кольцо, в удобное для вас время, моим родителям, и они подскажут, что с ним делать. Без обид, но лучше сорваться с места и убежать. Я желаю тебе всего наилучшего, Доминик. " Конец великого дела в жизни Полли Уилкинс ... потому что он не понимал.

Только Фредерик Гонт понял. Аль-Каида и то, что она могла сделать - важность координатора - доминировала в ее жизни, не оставляя места для любви ... Черт возьми.

Вместе с Людвиком она ждала, когда ее позовут вперед, и задавалась вопросом, каково было двум мужчинам в квартире на верхнем этаже в последние минуты их жизни.

Вплотную к дороге, яркая, как храм света, была стена тюрьмы. Они ехали по Артиллерийскому переулку.

Рикки Кейпел не знал, сколько сотен мужчин содержалось в HMP Wormwood Scrubs. По правде говоря, он мало что знал о тюрьме. Он знал о HMP Brixton, о Пентонвилле и Уондсворте, потому что - когда он был ребенком, с его сестрами - его мать затащила его к ним и через большие ворота повидала его отца. Что он мог вспомнить, так это то, что он кричал и боролся, а она держала его за руку, как в тисках, и каждый раз, когда он видел, как его отца вносят через дальнюю дверь в зону свиданий, а вокруг него прижимают шурупы, он затихал и утыкался головой в плечо матери. Он никогда не смотрел в лицо своему отцу, никогда не говорил. Каждый раз, выбегая из больших ворот, он бежал как ветер к автобусной остановке и не оглядывался на стены. Но он не знал Вормвуд Скрабс, потому что его отец никогда там не отбывал срок ... Он думал, что его дед отбывал, но это было до его рождения.

- Поворачивай направо, - сказал Рики с заднего сиденья.

Его двоюродный брат Дэйви был за рулем, а его двоюродный брат Бенджи был рядом с ним. Его двоюродный брат Чарли был рядом с Рикки на заднем сиденье. Они свернули на Дьюкейн-роуд. Дэйви был более жестким силовиком, чем Рикки, ему было плевать на кровь, которую он пролил, и на боль, которую он причинил. Бенджи был более проницательным мыслителем, чем Рикки, он обдумывал идею до тех пор, пока не появился план ее выполнения. Чарли лучше разбирался в деньгах и в том, как их перемещать, чем Рикки, в том, как их мыть, полоскать и оттирать дочиста. Но решение принимал Рикки, и он объединил их разные таланты. Когда Рикки, младший из них на целых пять лет, сказал, что произойдет, разногласий не было. Его лидерство было принято.

Тюрьма, блестящая в свете высоких дуговых ламп, очаровала Рикки. Он никогда не был в тюрьме. Между Рикки и кузенами существовало несколько секретов, но его страх перед тюрьмой был одним из них. Это было не то, что он доверил бы им, Джоан, своим родителям или дедушке. Он держал тайну при себе, но она таилась в его сознании, когда он вглядывался в высоту стен.

Был виден только верхний этаж ближайшего крыла, свет за маленькими зарешеченными окнами, в некоторых из которых снаружи было развешано белье. Внутри машины, даже с опущенным стеклом и напрягая слух, он ничего не услышал. Сколько бы сотен мужчин и обслуживающего персонала там ни было, и сколько бы зарешеченных ворот ни захлопнулось, оттуда не доносилось ни звука.

"Еще раз поверни направо".

- На нас нацелены камеры, - пробормотал Бенджи.

"Я сказал, иди еще раз направо".

"Конечно, Рикки". Дэйви отпустил руль, вывез их на Вульфстан-стрит и мимо помещений для тюремного персонала. Презрительная усмешка тронула уголок рта Рикки. По тротуару шли два придурка в анораках поверх форменных рубашек, у каждого в руках был пластиковый пакет из супермаркета с вещами, которые они забрали домой со своей смены.

"Тогда еще раз верно - разве это не то место, Бенджи, о котором ты говорил?"

"Улица Брейбрук, в точку, Рикки".

"Расскажи мне об этом, как ты это делал".

Они выехали за северо-западный угол периметра тюрьмы, и Дэйви замедлился до ползания.

Позади них были стены, огни, проволока и сотни людей - Рикки в последний раз повернулся, чтобы посмотреть, - затем, справа, была огромная открытая масса темноты, футбольные поля, открытая парковая зона и прожекторы бегущего стадиона. Слева, за линией припаркованных машин, были двухквартирные дома, похожие на тот, где Рикки жил с Джоанной и Уэйном.

"Это Брейбрук-стрит, конец шестидесятых, шестьдесят шесть или

- семь. Там трое парней в машине, и у них есть стрелки, и они припаркованы и убивают время, прежде чем работа будет готова. Мимо проезжает полицейская машина с тремя парнями в ней, и ему не нравится, что они там сидят. Они собираются провести проверку транспортного средства.'

"Как это будет, если мы не будем продолжать двигаться. Продолжай, Бенджи." Это было так, как если бы Рикки был наркоманом, которому нужно было снова услышать историю, теперь, когда он был здесь, зевака в тени между уличными фонарями, наполовину скрытый припаркованными машинами.

"Одного из них в машине зовут Робертс, Гарри Робертс. Первый полицейский высовывается из окна и начинает задавать свои вопросы. Робертс стреляет в него, затем выходит, стреляет во второго полицейского на улице. Я думаю, что это история, а третий застрелен в полицейском колесе. Двое из них исчезли, но Робертс все еще внутри, или был там, когда я читал о нем в последний раз. Тридцать с чем-то лет он отсидел.'

"Сумасшедший, не так ли?"

"Это было сразу после того, как они закончили с веревкой. Несколькими месяцами раньше, и их бы всех повесили.

Робертса не повесили, но он отсидел тридцать восемь лет и ...

"Хорошо, хорошо, я тебя услышал". Рикки больше не нуждался в этой истории. "Это было неумно, не так ли?" Кузены в унисон кивнули в знак согласия. "Ладно, давайте вернемся - что за бизнес?"

Они уехали из тюрьмы. ∙

Чарли сказал: "Большая новая зона роста находится за этой стеной и за той проволокой. Первоклассные вещи - это то, чего они хотят, когда их бьют. Они хотят коричневый и они хотят кока-колу, и я думаю, что это тоже Es. Что я слышал, у восьми из десяти потерпевших поражение обнаруживаются следы вещей класса "А", когда они получают чек по прибытии. Это насыщенный рынок, который не используется. Нет организации для регулярных поставок, и это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.

Ключевой момент - это "регулярность", и пока нет никакой эксплуатации рынка. Это полезные деньги, которые можно получить, и это то, где мы должны быть.'

Рикки хихикнул. "То, что вы назвали бы рынком в неволе ..."

Все кузены рассмеялись, как всегда смеялись юмору Рикки.

"Как мы его занесем?"

Бенджи сказал: "Я определил три способа. Сначала, очень просто, вы перебрасываете его через стену. Цена снижается, уличные цены снижены из-за спроса и предложения - предложение потрясающее - и вы получаете какого-нибудь шутника с хорошей рукой, и он перебрасывает пакеты, и вы соглашаетесь, что шурупов будет два из каждых трех, но если вы рассчитаете это на часы тренировок, вероятность того, что вы выиграете, составляет тридцать три с третью процента. Теннисные мячи хороши, их раскалывают, кладут внутрь, затем заклеивают скотчем, и ими можно бросать. Я слышал, что в Манчестере такое делают . Во-вторых, ты используешь посетителей. Проделайте все отверстия, понимаете, что я имею в виду? Если бы при посещениях проводились надлежащие подробные обыски, поднялся бы шум, бунт, и половина людей не попала бы внутрь, чтобы увидеть людей. Но это становится все сложнее, потому что появляется все больше собак и сканеров, которые вынюхивают вещества класса А. Это также распыление усилий. Чтобы получить хорошее количество, вам нужно использовать слишком много мулов, которые глотают и набивают - и засоряют туалеты для посетителей. В-третьих, вы находите придурка с проблемой - долгами, больным ребенком, девушкой, которой нравится хорошая жизнь. Один винт на одну тюрьму, и он попадает туда раз в неделю, и у него есть один дистрибьютор внутри.

Винт не собирается сдаваться, и дистрибьютору не обязательно знать, откуда он поступает - так что есть выход.'

"Как ты получаешь расплату?"

Дэйви сказал: "Это проблема дистрибьютора, куда бы ты ни пошел, Рикки. Это его дело - организовывать.

Каждый покупатель, которому он продает, должен договориться об оплате за пределами магазина, а дистрибьютор отвечает за сбор наличных. Если он морочит тебе голову, Рикки, то он переходит тонкую грань. С ним внутри могут случиться плохие вещи. И плохие вещи могут случиться с его семьей снаружи, и он это знает.'

У него был план предприятия от его двоюродных братьев. Его решение. Никто из них не осмелился бы сказать ему, каким должно быть это решение. Они находились в вечернем потоке машин на Харроу-роуд, направляясь к центральным улицам Лондона.

"Сначала мы приведем в порядок медицинские учреждения, и если это сработает, мы остановимся на Уондсворте - я не собираюсь трогать Пентонвилл или Брикстон. Мы организуем еженедельные гарантированные поставки одному дистрибьютору. Мы находим шурупа или парня из мастерских, который займется этим. Вот как это будет.'

Дэйви проворчал что-то в знак согласия.

"Хорошая мысль, Рикки", - сказал Чарли.

Небольшое раздражающее беспокойство охватило Рикки Кейпела. Скажут ли они ему когда-нибудь, что он был неправ? Затем невеселый смешок вырвался из его горла, и улыбка озарила гладкость его лица. Он никогда не ошибался. Таким был его отец, не Рикки, а его дед совершил достаточно ошибок, чтобы попасть внутрь чаще, чем наружу. Дэйви возил их через весь Лондон, и они забирали старика, у которого было бы набито брюхо, и привозили его домой.

***

В дальнем от бара углу сидел Перси Кейпел со своими дружками. Британский легион, члены которого были бывшими военнослужащими, находился вдали от дома. Он был легендой там, и он купался в славе истории, которая усиливалась его отказом рассказывать подробности.

Внутри здания Легиона, в стороне от бара, куда он редко ходил выпить, но позволял другим наполнять его бокал, было хорошо известно, что он несколько месяцев находился в тылу врага во время Второй мировой войны и должен был получить за это медаль.

На тех ноябрьских церемониях перед залитыми дождем мемориалами - когда отставной командир эскадрильи, их председатель, произносил свое обращение - он и другие присутствующие, стоя по стойке смирно, носили врученные им медали. Перси Кейпел должен был получить военную медаль за службу в Албании: майор Анструтер был награжден Военным крестом. Что все знали в баре "Легион", так это то, что Перси был доставлен самолетом обратно в Александрию, и награждение медалью было передано Богам для утверждения - и что затем Перси был схвачен Красными колпаками за кражу мелких денег из кармана штабного офицера. спальня, пока этот ублюдок спал там. По его рассказу, Перси взял наличные с туалетного столика и собирался уходить, когда ковер в спальне прогнулся под его весом, заскользил по полированному мраморному полу, и он споткнулся задницей о грудь и сломал лодыжку. Он сбежал по водосточной трубе, и его подняли, когда он хромал обратно в казармы. Два года в оранжерее в Шептон-Маллет после репатриации под строгим арестом. Когда он рассказал эту историю и его стакан снова наполнился густо и быстро - "О, не возражайте, если я выпью" - смех разнесся по всей длине и ширине бара. Но он никогда не говорил, ради пинты пива или смеха, об Албании.

Некоторые пытались и потерпели неудачу.

Его ответ всегда был одним и тем же: "Видел, как там делались вещи, друг мой, от которых у тебя волосы встали бы дыбом - не то, о чем стоит говорить в компании".

Мог бы рассказать о майоре, величайшем человеке, которого он когда-либо знал. Майор Хьюго Анструтер, который должен был унаследовать тысячи акров Хайленда и титулованную жену, научил Перси Кейпела - своего денщика, мастера на все руки и погонщика ослов - всему, что мужчине нужно знать в искусстве подрыва сейфов и кражи со взломом, и всему, что мужчине не нужно знать, за исключением Албании, о том, как бесшумно перерезать горло часовому и заложить взрывчатку на мосту, который будет взорван под конвоем, отправляя кричащих людей на смерть. Во время бегства, после капитуляции гуннов, майор Анструтер сказал он: "Я думаю, Перси, с твоей стороны было бы мудро забыть большую часть того, чему ты научился у меня, или в лучшем случае ты проведешь большую часть оставшейся части своей жизни взаперти, а в худшем - отправишься на виселицу". Он видел уведомление о смерти майора девять лет назад в газете. Той ночью он отправился на ночном автобусе в Форт-Уильям, сел на автобус, затем прошел пешком четыре мили и добрался до маленькой каменной церкви, когда они снимали гроб майора с катафалка. Он стоял сзади. У Анструтера было все, что нужно: медали на гробу, волынщик, который его разыгрывал, работники поместья в своих лучших нарядах и достаточно детей и внуков, чтобы заполнить шарабан.

Никто не разговаривал с Перси. Они просто прошли мимо него, как будто он был собачьим дерьмом. Льет сильный дождь, и он в своем единственном костюме, который он наденет следующим на похороны Уинифрид, а затем на свои собственные.

Когда они все ушли, остался только могильщик, чтобы воткнуть лопату в комья размокшей глины и засыпать яму, он подошел совсем близко. Могильщик был молод, и на губе у него висела самокрутка. Перси, промокший насквозь, сказал, что сражался с майором в Албании. "Где это?" Вода стекала по его лицу и проникала сквозь пиджак, Перси сказал, что они с майором были товарищами по оружию. "Когда это было?" - Он прошел четыре мили пешком, два часа ждал автобуса и сел на ночной рейс до Лондона. Он неделю пролежал в постели с дрожью от промокания.

В баре "Легион" им не нужно было знать о майоре Анструтере и банде в пещере, возглавляемой Мехметом Рахманом.

Перси Кейпел не покупал выпивку. Могло бы получиться.

У него была военная пенсия и пенсия по старости, и он жил бесплатно со своим сыном и невесткой и ни в чем не нуждался, и у него была сотня наличными в неделю, которую ему давал Рикки. Рикки знал об Албании и Мехмете Рахмане и сделал ставку на войну своего деда. Перси ненавидел своего внука, но все равно забрал его деньги.

Он был в полном бегстве. "Я делал эту работу, действительно большую собственность в Эшере - это немного не в моем стиле, но я читал в газете, кто были эти люди, - и я наверху, прикарманиваю вещи, а чертова собака, похожая на волка, встала и рычит на закрытую дверь. Я совершаю двойной быстрый забег по водосточной трубе, когда...'

Рикки стоял в дальнем конце бара. Рука поднята, палец манит.

"Извините, ребята. Надо идти. Мой раунд в следующий раз. Не любит, когда его заставляют ждать.'

Он зашаркал к двери, оставив приглушенный смех и недопитый бокал. Разговоры дома на протяжении многих лет о майоре Хьюго Анструтере и Мехмете Рахмане, о маленьком ящичке с сувенирами под его кроватью, запустили маленького паразита. Он был частично ответственен за империю своего внука

... Боже, это тяготило его.

"Иду, Рикки. Хорошо, что ты забрал меня.'

Все танцевали под Рикки, точно так же, как это делал Перси Кейпел.

Гарри, который был братом Шэрон Кейпел, танцевал так, как хотел Рики. Танцуя, он поддерживал мечту живой.

Он был в рулевой рубке и слегка покачивался в кресле шкипера, когда "Аннелизе Ройял" раскачивалась на швартовных канатах. Она была готова к отплытию, за исключением льда. До рассвета они бы ушли. Через час Билли и юный Пол подъедут к причалу, лед будет загружен, они снимут канаты и исчезнут в ночи. Билли следил за прогнозом и сказал ему, что на эту неделю погодные условия были предсказаны как хорошие, а не на следующую неделю.

Он читал и мечтал, и этот сон был его единственным спасением от Рикки Кейпела.

Мечтой было найти траулер, построенный в Бриксхэме, судно из южного Девона восьмидесятилетней давности.

Это может быть ручей на юго-западе, или привязанный и забытый на реке Хэмбл, или оставленный гнить на илистых отмелях за пределами порта в Шотландии или на острове Мэн. Если бы после всех этих лет бездействия - потому что дизельный двигатель заменил парусный к концу 1940-х годов, что привело к списанию старого траулерного флота, - он смог бы найти траулер с прочным корпусом и хорошим килем, мечта Гарри была бы спущена на воду. Выйдя на пенсию, свободный от Рикки Кейпела, он возился с каркасом лодки и надеялся, что перед смертью восстановит ее, установит новую мачту, отскребет палубы и покроет их лаком до блеска и сможет выйти в море, двигаться по воде со скоростью семи или восьми узлов в юго-западном направлении с полными красными парусами цвета Девонской земли - и оказаться на небесах.

У него был час на чтение, прежде чем они доставили лед на борт.

Но за мечты нужно было платить. Без денег Рикки мечта умерла бы.

Книга - воспоминания и анекдоты о жизни на старых моторных траулерах - была выцветшей, потрепанной, на страницах виднелись пятна от пальцев, с которых капала жидкость из рыбьих желудков.

Закончив любимый отрывок, он запер книгу и подождал, пока фары пикапа не осветят набережную. Они ловили рыбу в течение пяти дней

- не нужно плыть к маркерному бую у Куксхафена или скальному выступу Гельголанда, чтобы забрать водонепроницаемую упаковку, затем вернуться и пришвартоваться в гавани на время прогнозируемого шторма и, возможно, отправиться на запад и домой.

Наконец, ей разрешили войти.

Миновала полночь, и Полли поднялась по каменной лестнице, позволив ладони Людвика оставаться на ее руке, когда она переступала через мусор, оставленный пожарными.

Множество прожекторов, используемых полицией и бойцами BIS, освещали интерьер. Дождь лился сквозь потолок там, где огонь уничтожил крышу, и барабанил ей по голове. От дверного проема четыре лестницы были проложены поверх открытых балок пола, потому что доски исчезли. Два были расположены так, что они давали доступ к любой стороне обугленной кучи, которая была оставлена нетронутой пожарной командой.

Она вздрогнула. Запах гари, которую поливали из шлангов, а затем смыл дождь, ударил ей в нос, но его перекрывало более сильное зловоние, сладкое и приторное. Она никогда раньше не была близка к этому, но инстинктивно она знала это.

Совершенно сознательно, не терпя возражений, она оттолкнула Людвика в сторону, затем резко похлопала по плечу стоявшего перед ней мужчину и жестом велела ему отойти с ее пути. Он переместился, и свет ослепил ее сквозь немодные очки в стальной оправе. Она откинула волосы с лица и задрала юбку выше колен; если ее колготки натянулись, это не имело значения. Она натянула на руки пластиковые перчатки. У нее были полномочия, потому что BIS, преемник StB бывшего коммунистического режима, был обучен современным методам контрразведки агентствами Соединенного Королевства. Она опустилась на колени на лестницу слева от кучи, собралась с духом, затем взялась за следующую ступеньку и начала осторожно выбираться по открытым балкам.

Она была хрупкой, но лестница скрипела под ее весом, и холод пробирал по ее обнаженным ногам. Она подошла ближе к источнику зловония и крикнула через плечо: "Здесь что-нибудь трогали или передвигали?"

Людвик ответил ей: "Только у огня, не у нас".

Огни оставались на куче, и зловоние тянуло ее вперед. Она потянулась к растущей четкости форм. Ближайшим к ней был пистолет-пулемет, обгоревший и лежащий среди сгоревших постельных принадлежностей. В форте, над побережьем за пределами Портсмута, она проходила обучение владению оружием с вкрадчивыми инструкторами, которые считали всех новобранцев идиотами. Полли была одной из немногих, кто слушал... Она подняла ствол, направила его на дождевые облака между балками и передала его за спину, осторожно, чтобы спусковой крючок не зацепился. Это было снято. Она нашла пять почерневших магазинов и по их весу поняла, что патроны в них израсходованы. Когда ее руки приблизились к самой большой неузнаваемой фигуре в куче, к ней вернулось острое, ранящее маленькое воспоминание. Она ехала с Домиником в Шотландию на их первую неделю после знакомства. Они были недалеко от границы и остановились на пикник, но из Лонгтауна над ними нависла темная туча, образовавшаяся от погребального костра животных, забитых для сдерживания эпидемии ящура. Они поспешили дальше, но вонь осталась в машине, даже при открытых окнах. Доминик ушел, но не воспоминание о вони.

Она протянула руку.

Позади нее послышался вздох, затем нервное хихиканье.

Свет падал на перчатки, которые она носила, и черные кости руки в ее руке. Одежда исчезла, как и большая часть плоти. Она подумала, что ее может стошнить. Она опустила руку, отделенную от запястья, потому что мышца была обожжена. Она ощутила форму руки, затем туловища, и ее пальцы скользнули к черепу.

Челюстная кость, открытый рот, глазницы. Ей казалось, что она узнала больше от прикосновения, чем от бликов огней на лице. Они звали его Мухаммад Ияд. Она задавалась вопросом, каково ему было в последних спазмах его жизни, с широко раскрытым от боли ртом. Поддерживала ли его вера в Бога или любовь его женщины, или он умер в ужасе, проклиная тех, кому служил? Ее голова качнулась, и она вытряхнула мысли из головы. Ее пальцы разобрали кучу и больше ничего не нашли.

"Правильно", - быстро сказала Полли мужчинам позади нее.

"Это один из них. Где другой?'

Приглушенный гул голосов позади нее, затем ответ Людвика, как у прихлебателя. "Они нашли только один труп".

"Вы опечатали здание, вы сказали мне".

"Было найдено только одно тело".

Это было так, как если бы она была ребенком, и ей предложили подарок в яркой упаковке, а когда она потянулась за ним, подарок был вырван. Приз пропал.

Она повернулась и начала ползти обратно по лестнице. С учетом разницы во времени между Прагой и Лондоном " сейчас было бы 10.35 вечера на пересечении Воксхолл-Бридж, и Гонт ждал бы. С уверенностью ночи, следующей за днем, и весны, следующей за зимой, она знала, что Гонт будет сидеть за своим столом, положив на него ботинки, и ждать ее сигнала.

Полли Уилкинс непристойно выругалась и слезла с лестницы.

Фредерик Гонт прочитал последнее послание от существа с бледным лицом, написавшего отчет, который сейчас широко распространен, о будущем Службы.

Лоток для входящих, оставленный для него Глорией, был пуст, его содержимое либо отправилось в измельчитель, либо свалено на ее столе в приемной для подшивки документов. Он весь вечер разбирался со своими электронными письмами. Ему ничего не оставалось читать, кроме отчета - Секретной разведывательной службы за 2010 год (Конфиденциально), - который заставил его губы раздраженно скривиться.

Это было дерьмо.

Через пять лет Сервис будет "понимать требования клиентов и партнеров". Что это была за услуга? Подразделение чертовой лондонской подземки?

Он был старой закалки и относился к "торговцам жаргоном" с презрением... Может быть, ему следовало уйти, когда нож пронзил команду, ответственную за анализ оружия массового уничтожения. Мог бы уйти тогда на полную пенсию подсластителем и присоединиться к счастливым рядам отбросов Уайтхолла. Мог бы заняться своей великой любовью к римской археологии, обустроить свой прилавок в аккуратном гостевом домике, подобном тому, что в Брэдфорде-на-Эйвоне, и находиться в нескольких минутах ходьбы от раскопок, целыми днями отбивая легким молотком, копая ручной лопаткой, счищая грязь и камень, издавая негромкие возгласы удовольствия, когда вилла раскрывала свои секреты.

Уход, как он давно понял, требовал мужества: возможно, большего мужества, чем текло в венах Фредерика Гонта. Без жены: она уехала с тем нищим с волосатым лицом в небольшое поместье в Херефордшире, чтобы жить как балканский крестьянин. Детей нет: их мать настроила их умы против него, и контакт был потерян. Без друзей: офицер на Службе был искусен избегать обязательств перед людьми за пределами своего рабочего туннеля. Никаких призов, которыми можно было бы насладиться: война продолжалась, разные враги, но та же бесконечная угроза. Когда он уйдет, он станет еще одним старым пердуном, который не смог под давлением Закона о государственной тайне смело заявить с барного стула: "Вы знаете, кем я был раньше?" Он был бы еще одним дряхлым занудой, с римскими артефактами в компании и гостевым домом вместо дома.

Он остался и терпел дерьмо торговцев жаргоном. И он ждал... И он взломал страницы Secret Intelligence Service 2010

(Конфиденциально) в зубы измельчителя... И вокруг него в здании воцарилась тишина. Он не знал, выйдет ли Уилко на связь по защищенной телефонной линии или воспользуется зашифрованным телетайпом. Он не стал бы ее пилить. Полли "Уилко" Уилкинс была лучшей девушкой, за которой он когда-либо присматривал, и самой преданной, и самой невезучей в двойных последствиях - анализа ОМП и любви. Было бы невыразимым преступлением приставать к ней с новостями. Он знал, что штурмовая команда вошла внутрь, была остановлена в своей атаке, что огонь опустошил здание и ничего более.

Все это реально. Он сомневался, что автор книги "Секретная разведывательная служба 2010" (Конфиденциально) - поставщик дерьма - имел хоть малейшее представление о реальной жизни службы. Человеческие жизни на кону, сражение лицом к лицу, смерть в бою во исполнение долга за свою страну или за свою веру: реальная жизнь.

Он допил последнюю порцию кофе и поморщился.

Он мог видеть, как баржа движется с запада на восток, вниз по Темзе и мимо парламента. Он задавался вопросом, был ли его водитель силен в "понимании требований клиентов и партнеров", когда телетайп на стене позади него начал пронзительно стрекотать.

Он прочитал.

Изможденный,

Кровавая катастрофа. Первый, повторяю первый, тело в помещении.

Тело сильно обгорело, но я верю, что криминалисты опознают Мухаммеда Лайада. Ваш партнер досрочно вышел из игры, и MI дал ему старт сроком до 24 часов. Итак, нет идентификации координаты и все внутренние следы ДНК уничтожены огнем (по моей оценке).

Утром буду искать концы с концами. Ублюдок в том, что БИС пообещал мне, что территория была защищена. Ты сказал мне однажды: (цитата) Жизнь несправедлива, всегда была и всегда будет (конец цитаты). Прямо сейчас я тебе верю.

Любовь,

Уилко

Он сказал это ей, когда она выложила ему по телефону, что Доминик в Буэнос-Айресе бросил ее. Кривая, грустная улыбка пересекла лицо Гаунта. Казалось, для нее важнее, чем потеря жениха, то, что потенциальный координатор "Аль-Каиды" потерялся, был на свободе в Европе, и ему был куплен целый день свободного времени. Он подал ей знак.

Уилко,

Если бы жизнь была легкой, все бы этим занимались. Спи крепко.

Изможденный

Он закрыл свой стол, выключил свет и оставил за собой темноту. Фредерик Гонт, подавленный разочарованием, прошел по тихим коридорам, спустился на лифте, пересек холл, где он не заметил приветствий ночной охраны, и вернулся домой, в одиночество своей квартиры. Он чувствовал себя в лабиринте неопределенности и не знал, куда приведет его путь или кто пойдет с ним в таком же неведении. Но Фредерик Гонт не был лодырем, и потеря следа координатора привела бы его к своему столу раньше и вернула бы к делу.

Он насвистывал про себя, когда шел по мосту.

***

13 Января 2004

Брать на себя ответственность: в этом был талант Хэмиша Маккуина.

Будучи старшим сержантом роты, он руководил "Браво".

"Что, черт возьми, произошло, Корп? Что это была за заварушка?'

Капрал отделения сказал ему. Патрулирование, обычная процедура. Засада, не обычная, но организованная. "На самом деле, мы справились хорошо, сержант, действительно хорошо. У нас было три огневые позиции на подходе, и мы хорошо их нейтрализовали, и у нас есть по крайней мере одно подтвержденное убийство. Все было великолепно. Мы хорошо прицелились, сделали это на скорости, не дали противникам ни во что попасть. Они понесли наказание и разошлись. Ты остановил "скорую"?'

"Мы остановили скорую помощь. Один мертв и один, вероятно, станет трупом. Оба самцы. Никаких женщин или детей, что означает наилучший контроль над огнем. Я не критикую ответ, который я бы счел вполне уместным, дело не в беспорядках.

Что за история с ним?'

Перед Маккуином капрал, казалось, отворачивал голову, уклонялся, как будто не хотел отвечать. Маккуин указал, подняв большой палец, направо от себя, где офицер сидел на одном из пластиковых стульев за пределами операционной, где люди из бункера делали перерыв на безалкогольные напитки или курили: он смотрел вперед, и его плечи, казалось, дрожали.

На другом конце двора команды воинов, команды быстрого реагирования, были отстранены, и Маккуин увидел, что люди из патруля были в центре маленьких групп, рассказывая свою историю, и что все взгляды были прикованы к офицеру.

"Я борюсь, сержант..."

"Ну, сопротивляйся немного, черт возьми, посильнее. Что я собираюсь доложить майору? Никто не собирается тебя кусать. Что за история?'

Т был впереди - я пытался справиться с кровавой перестрелкой'

"Говори, что ты должен сказать".

"Мы прошли сложный отрезок на скорости, затем обогнули мечеть сзади и не останавливались, пока не оказались у школы. Тогда мы поняли, что его нет с нами.'

Маккуин давил безжалостно: "Выкладывай. Тогда вы поняли, что мистера Китчена не было с вами. Мы получили ваш радиовызов по этому поводу - он зарегистрирован. Что ты сделал?'

"Удвоенный ответ. Вернулись тем же путем, которым пришли... Ты знаешь, где мы его нашли.'

"Ты забрал его шлем и бронежилет, а не его личное оружие. Я не критикую тебя, потому что для этого нет причин. Я бы сказал, что ты чертовски хорошо справился. Вы должны понимать, что здесь была настоящая паника, то есть серьезная паника.

Я двигаюсь дальше. Кто был к нему ближе всех?'

"Баз был. Баз говорит, что потерял его, когда мы делали материал с жесткой мишенью.'

"Как ты оцениваешь этого мальчика?"

"Хороший парень. Немного болтливый, но хороший парень. Их главный парень, Баз, бросил его, и вместе с ним остальные уволились. Мы были в дерьме, пока Баз не прикончил их главного человека. Он хорошо справился.'

Взгляд Маккуина оторвался от офицера, все еще сидящего в одиночестве, как будто у него была какая-то чумная болезнь, через двор от того места, где рядовой Баз стоял в центре группы и что-то говорил. Хэмиш Маккуин служил в этом шотландском полку восемнадцать лет, и когда открылась вакансия, у него были лучшие шансы из всех сержантов роты получить одобрение и повышение до полкового сержант-майора. Лучше, чем большинство, он распознал минное поле. Как будто он шел среди растяжек и нажимных пластин, он обдумывал, где он сейчас находится, и его последствия.

Для сержанта было достаточно мягких разговоров. "Вы хотите сказать мне, капрал, что мистер Китчен совершил побег?"

"Он был с нами, потом его не было с нами - не могу сказать по-другому", - уклончиво ответил капрал. "Мы нашли его шлем и бронежилет брошенными, но не нашли его оружия. За ним следовали дети и насмехались над ним, но они не представляли угрозы.'

"Ради всего святого, Корп, он сделал пробежку?"

"Что еще? Ты видишь на нем отметину? Я не могу. Что мы считаем - да - он сбежал. Это то, что мы считаем. Желтый ублюдок, бросай нас на хрен.'

"Ты говоришь? Баз разговаривает?'

Он увидел, как капрал отделения сделал глубокий-предельно глубокий вдох.

"Все мы говорим... На нем нет ни царапины, и его шлем пропал, и бронежилет, и пистолет. Куда он направляется? Вернемся к "Браво". Это все мы, черт возьми, говорим.'

"Но ты никогда не видел, как он повернулся и убежал... Расскажи мне.'

"Ради Бога, я был в перестрелке, затем пытался произвести эвакуацию. Скажи мне, сержант, что еще подходит? Насколько я знаю, первый заход, и он ушел, это RPG, и это было высоко.' Капрал выпалил: "Это не моя вина, я не виноват, если он желтый ублюдок, Руперт, который не смог взломать это". "Оставьте это там, корп. Пойди купи себе и своим парням пива. Я возьму это на себя.'

Он отвернулся и зашагал в сторону операционного зала, заваленного мешками с песком. Делая несколько шагов, лязгая ремнями на груди, Хэмиш Маккуин размышлял о том, что его доклад в бункере будет самым трудным из всех, которые он когда-либо делал своему командиру роты. Чертовски верно... Он прошел мимо мужчины, который все еще сидел на стуле и чей взгляд ничего не выражал. Для старшины роты, который мечтал взять на себя роль полкового старшины, было очень рискованно обвинять офицера в бегстве с поля боя. Он играл честно, проводил белую линию посередине дороги и докладывал то, что ему сказали. Другие, выше по звену, могли бы сыграть Бога, но не Хэмиш Маккуин. Он передавал только то, что было сказано ему. Он не посмотрел вниз на человека, когда проходил мимо него - он не мог придумать большего позора для человека, чем быть названным трусом, который сбежал под огнем, - но поспешил внутрь бункера.

Решение о том, какую рубашку, какие брюки надеть и в последний раз начистить ботинки, съело минуты из расписания, которое Мэлаки установил для себя. Рубашка не была выглажена, но это было лучшее, что поступило из благотворительного магазина, и воротник не был потертым. Брюки не были отглажены, но были надеты только один раз после стирки в прачечной самообслуживания. Надень чистые носки и начищенную обувь. Затем Мэлаки встал перед маленьким зеркалом в ванной, пригладил волосы и пальцем сделал прямой пробор. Туфли выделили его; он выглядел лучше, чем когда-либо с тех пор, как Айвенго Мэннерс привел его в Амершем.

Было без двенадцати минут одиннадцать, и за окнами поместье окутала густая тьма.

Ему пришлось бы сбежать вниз по лестнице, пробежать через площади и пробежать трусцой всю длину улиц, выходящих на Уолворт-роуд. Он прекрасно справился бы с этим, но он будет там к одиннадцати часам на автобусной остановке. Он думал, что у него достаточно свободных денег.

Покупка веревки, упаковочной ленты, пластиковой игрушки и перочинного ножа с несколькими лезвиями съела все его двухнедельные благотворительные взносы. Он выдвинул ящик стола и отсчитал, сколько у него осталось: достаточно на портвейн или шерри для Дон и на кока-колу для себя - неподалеку должен был быть паб, открытый допоздна. Он задвинул ящик, сунул фунтовые монеты в карман и направился к двери.

Внезапно он опоздал. Он отстегнул замок и потянулся к засову.

Зазвонил телефон. Он опустил засов и открыл дверь, а звонок оборвался после тройного звонка.

Затем за его спиной воцарилась тишина. Чтобы добраться до автобусной остановки, как он и обещал, Мэлаки Китчену теперь придется толкать себя. Его дыхание стало тяжелым, а палец лег на выключатель у двери. Нарушать обещание или сдерживать его? Ты делаешь то, что считаешь правильным, и, возможно, из этого получится лестница для тебя. Проводить старую леди с автобусной остановки, после посещения больницы, обратно через темные тени поместья? Минута прошла. Телефон зазвонил снова.

Позволить ей бродить в одиночестве, сжимая сумку, по переулкам Амершама и по почерневшей лестнице, где не заменили разбитую лампу? После третьего гудка вокруг него воцарилась тишина.

Глава шестая

"Держу пари, ты умолял о звонке. Молюсь об этом.'

Голос и слова, произнесенные в ночных тенях, были кристально ясны в сознании Мэлаки. Он вышел из подъезда девятого квартала на лестничной клетке и направился к выездной дороге из Амершама.

- Тебе это пришлось по вкусу, не так ли? Все зависит от меня.

Я знал, что ты придешь. Не рассказывай мне эту чушь о том, что "я внес свою лепту". Ты сделал чертовски мало из всего, и без меня все так и останется. Ты меня слышишь?'

Солнце стояло над самой высокой башней в четвертом блоке, и небольшие облачка кружились вокруг его сияния, но внизу, на улице, он был защищен от ветра. В темноте, на парковке, ветер проник между столбами, оторвал машину и ударил его.

Он услышал: "Если ты думаешь, что "внес свою лепту", иди и посмотри на нее. Я говорю вам очень откровенно, потому что я почти доверяю вам, мы раскладываем бумагу по столам, но ничего не меняем. Достаточно, это мы, чтобы попасть в маленькие газетные заголовки и сюжеты "Боже, разве мы не замечательные?" по местному телевидению, но мы не влияем на торговлю - это торговля, которая поставила Милли там, где она есть. Ты знаешь, что произошло на севере несколько месяцев назад? Я расскажу тебе. Большой город, полиция которого обходится в миллионы долларов в год, вынужден был признать, что он настолько наводнен преступлениями класса А, что "потерял контрольнад преступностью" в своем районе. Это прямолинейно, то, что они сказали. "Потерял контроль". Не Богота, не Палермо, не чертов Киев или Чикаго, а город, до которого можно доехать на поезде. Едва всплыло в наших газетах и на телевидении, потому что это была история с плохими новостями. Кому нужны плохие новости? Но это то, где мы находимся. Ты живешь в этой раковине -

Господи, я бы не смог - и ты видишь то, чего нет по телевизору и в газетах.'

Солнце вывело матерей-младенцев на улицу. Никаких тонких золотых колец на пальцах, только детские коляски, которые можно толкать, и малыши, которые могут тащиться к игровым площадкам или качелям и горкам, которые не были сломаны. Дважды с тех пор, как он жил на Амершаме, Мэлаки видел детей, которые едва могли бегать, ничего не понимали, радостно несли шприцы, подобранные из канавы, обратно матерям-младенцам.

Однажды он увидел маленького мальчика, одетого в свой лучший праздничный костюм, стоящего на коленях в грязи со шприцем и запускающего его над головой, как ракету.

В тот раз на севере они нашли время признать то, что мы все знаем. Мы проигрываем. Не то чтобы ты когда-нибудь это сделаешь, но если бы ты зашел на мое место - где я разбрасываю свои жалкие бумажки повсюду - ты бы увидел, что только придурки и карьеристы находят повод для веселья. Когда мы все-таки заводимся и отправляемся творить добрые дела, мы спотыкаемся о Европейский суд по правам человека, черт возьми, и падаем ничком с окровавленными лицами. Я рассказываю тебе это, потому что, полагаю, ты понимаешь, Мэлаки Китчен, что такое проигрыш. Ты большой неудачник - но ты прибежал, когда тебя позвали.'

Он вышел, миновав последний из больших кварталов, и направился по улице к магазину на углу, на который ему указал Айвенго Мэннерс. Произошло - он знал это, потому что Милли Джонсон рассказала ему за чаем - еще два вооруженных ограбления после тех двенадцати, о которых говорил социальный работник. И Southwark News процитировали азиатского владельца магазина, который назвал себя "легкой добычей", и ни одна страховая компания не была готова процитировать его. Он не мог уволиться, потому что не было покупателя, достаточно идиотского, чтобы взяться за это. Пистолеты у него под подбородком, дубинки перед лицом, камеры видеонаблюдения и тревожная кнопка бесполезны.

"Я оцениваю тебя так, что ты болен, тебя тошнит от потери... итак, у меня есть планы на тебя. Ты хорошо справился - трое детей выбыли из игры. Ты сделал то, что мы не можем. Переступил черту, конечно, достаточную, чтобы тебя избили и предъявили обвинительный лист длиной в половину твоей руки. Ты должен смотреть на меня как на ангела-визитера, который приехал, чтобы помочь тебе вернуть твою жизнь, и если у тебя это получится, я буду в стороне, подбадривая тебя. Тебе предстоит долгий, долгий путь. Ты же не придешь ко мне со словами "Я внес свою лепту", не так ли? Ты ведь не разочаруешь меня, правда? Это действительно расстроило бы меня, потому что - как бы вы на это ни смотрели - я помогаю вам.'

Мэлаки пересек рынок на Грин-стрит, бочком миновал прилавки, заваленные фруктами и овощами, тонкой одеждой и безвкусно яркими игрушками; другой пластиковый пистолет лежал там, откуда он его взял, достаточно хорош для десятилетнего ребенка при дневном свете и достаточно хорош, чтобы до смерти напугать трех юнцов из банды ночью. Он взглянул на часы и ускорил шаг. Он увидел впереди движение на Уолворт-роуд и автобусную остановку.

"Думайте об этом как о пирамиде - это то, что делают все умные педерасты из министерства внутренних дел. В самом низу находятся бродяги, наркоманы, которым приходится покупать, воровать и устраивать засаду на Милли Джонсон. Это мусор, не стоящий пота. Следующие после них - pushers, парни высокого полета, и ты разгромил их, что было хорошо сделано и подняло тебя по служебной лестнице. Продолжай карабкаться. Прочтите это имя, запомните этот адрес. Дилер кормит продавцов.

Он на следующем уровне пирамиды. Если бы я захотел поднажать, я мог бы сказать, что у него под маленькими грязными ногтями кровь Милли Джонсон. Это запечатлелось в твоей памяти? Хорошо. Я заберу газету обратно. Береги себя, Мэлаки, потому что никто другой этого не сделает, а дилер дерется грязнее, чем дети.'

Затем он пересек улицу и посмотрел на Уолворт-роуд.

Три автобуса двинулись к нему строем крокодилов. Они остановились, высадили пассажиров и отъехали. Он подождет, пока она не придет. Еще несколько минут и еще больше автобусов. Он бездействовал. Он знал, во сколько она ушла с работы и во сколько ее подвезут из Уайтхолла. Она вышла из автобуса.

Дон, уборщица, которая была его соседкой и которая была подругой Милли Джонсон, прошла прямо мимо него. Она увидела его, узнала, и уголки ее рта скривились от гнева. Она проигнорировала его. У него была кавалькада оправданий, которые он мог ей предложить - пошел спать, задремал - и множество извинений за то, что оставил ее прошлой ночью одну в поместье, но оправдания остались невысказанными. Когда она переходила дорогу, он заметил гордость в ее походке - она не зависела от мужчины, чьи обещания не считались. Он последовал за ней, но не побежал, чтобы поймать ее; он отстал, когда она остановилась на рынке и купила фрукты, которые, как он знал, она позже отвезет в больницу.

У него была хорошая жизнь, хорошо организованная. Джейсон Пенни, через месяц после своего двадцать восьмого дня рождения, жил в квартире на первом этаже. Квартира с одной спальней была выделена компанией Housing пенсионеру и подходила для человека с ограниченными возможностями. Юридически Пенни был инвалидом, и в доказательство этого у него была справка от врача, в которой говорилось о его серьезных повреждениях связок колена, которые стоили ему ?250 наличными от врача из Ганы и дали ему право на пособие. Но деньги на инвалидность были пустяком по сравнению с другими его заработками. Он незаконно проник сам, со своим партнером, своим ребенком и собакой в дом пенсионера. В качестве операционной базы это было идеально.

Он продавал наркотики класса А в Амершаме. То, что хотел клиент, клиент получил - но только класса А: он избегал каннабиса и производных как слишком громоздких в обращении и с недостаточной нормой прибыли. Он торговал героином, порошком кокаина, крэком. Он мог купить все, что требовал рынок: таблетки MDMA, изготовленные на основе амфетамина, кетамина, 2C-B и эфедрина или метиламфетамина. Куда его привел рынок, он последовал за ним. Неудачная неделя принесла ему, понятно, тысячу фунтов; удачная неделя - две тысячи, но в худшую неделю, если его арестуют и предъявят улики, ему грозит семь лет тюрьмы. Деньги, которые он заработал, и риск попасть в тюрьму привели Пенни к жизни, полной исключительной осторожности.

Осторожность диктовала, где он жил.

Его сожительница, Эгги, родила от него ребенка. Эгги нашла пенсионера, и позже, вместе в течение трех недель, они осматривали квартал и дверь пенсионера на предмет пригодности. Это было восемь месяцев назад. Она подружилась со стариком, наполовину исправившимся алкоголиком лет семидесяти с небольшим: сначала встретила его, завязала с ним разговор, позже подбросила шесть банок пива- "Ты мой друг, не так ли? Без проблем"; позже, зайдя внутрь, сижу рядом с ним на диване, обнимаю его, прикасаюсь к нему - увлекаю его; позже, покупаю для него - "Не благодари меня, это даром, я могу чем угодно помочь"; позже, переезжаю с ребенком - "Просто пока я разбираюсь в себе, и я очень благодарен"; позже, Джейсон Пенни в дверях со своей собакой и сумкой - "Он такой милый, ты не узнаешь, что он здесь, и собака прелестная. Мы все составим тебе компанию.'

За месяц Эгги дал Пенни то, чего он больше всего хотел. У него были безопасные помещения среди отделений для пенсионеров, которые находились примерно в нижней части списка приоритетных задач полиции по наблюдению. Пенни, его партнер и ребенок заняли спальню пенсионера, собака занимала прихожую, старик проводил дни на кухне и спал на диване в гостиной, оставляя воспоминания об объятиях и привязанности. И как старый нищий собирался от них избавиться? Ни за что. В квартиру были внесены изменения, незаметные снаружи. Стальная обшивка покрывала внутреннюю часть передней и задней дверей. Были установлены новые замки, засовы и цепи. Решетка из прутьев укрепила окна.

Дом пенсионера, в котором он жил с вечно открытой банкой из шести упаковок, стал крепостью главного дилера Амершама. Последний штрих: Пенни взял напрокат сварочную горелку на двадцать четыре часа, вышел сырой ноябрьской ночью и направил пламя на крышку канализационного люка на улице перед квартирой, куда уходили сточные воды. Если они были серьезны, то первое, что сделали мерзавцы, когда совершили налет, это подняли крышку люка снаружи и натянули пластиковый пакет на выход трубы в основную систему. Первое, что сделал дилер , когда кувалды ударили в дверь, это спустил все, что было в доме, в унитаз. Джейсон Пенни считал себя впереди всех.

Эгги собрала для него у поставщика. Все, вплоть до целого килограмма коричневого или белого, до тысячи таблеток, было возвращено в поместье бледнолицей, ничем не примечательной девушкой со своим ребенком. Эгги перенес коричневое, белое и таблетки в коляску под ребенком, с дерьмом и мочой в подгузнике, который скрывал слабый запах героина, кокаина или МДМА, из дома в тайник, который представлял собой выдолбленную пещеру за расшатанным бетонным блоком в углу игровой площадки, куда не доставал свет. Джейсон Пенни, окруженный идеальной охраной, был королем на "Амершаме".

Мужчины и женщины из жилищного фонда, обремененные рабочей нагрузкой и нехваткой персонала, не были заинтересованы в исследовании областей, из которых не поступало жалоб.

Соседи пенсионера, такие же пожилые и запуганные, которые увидели бы бритую голову Пенни, его мускулистое, покрытое татуировками тело и его ротвейлера, не были глупцами: они не позвонили бы на горячую линию полиции, даже если бы это требовало конфиденциального ответа.

Он был раздражительным в тот день. Он набросился на Эгги и наорал на пенсионера, замахнулся кулаком на собаку, так что та отступила и поползла в свой угол. Легкая дрожь беспокойства пробежала по нему. Он имел дело с Дэнни Моррисом, Лероем Гейтсом и Уилбуром Сэнсомом, имел с тех пор, как открыл бизнес в поместье, нашел их хорошими и надежными. Он знал, что с ними случилось. Ему казалось, что он чувствует биение пульса Амершама, но он не мог бы сказать, кто оставил их подвешенными к плоской крыше на большую часть ночи.

Он держал ее в квартире в Челси-Харбор. В нем был небольшой балкон с видом на реку, небольшая гостиная, маленькая кухня и маленькая ванная комната, большой телевизор с видео и DVD и большая кровать, которая плотно вписывалась в маленькую спальню.

Она тяжело хрюкнула.

Квартира на другом конце Лондона от Бевин-Клоуз, где проживала девушка, была самой большой роскошью в жизни Рикки Кейпела. Дом был арендован на ее имя на два года с возможностью продления, но с девушкой было сложнее: ее купили за наличные, затем деньги вернули, и она стала подарком. Мария, двадцати лет, из Румынии, была умной, сообразительной и длинноногой, и работала в борделе на Кингс-Кросс.

Стринги, подтяжки и маленький кружевной бюстгальтер, которые она всегда надевала, когда он приходил, туфли на высоком каблуке и шелковый халат были разбросаны между входной дверью квартиры и кроватью.

Мария была роскошью для Рикки Кейпела и высоким риском.

Те времена, когда ему удавалось сбежать от кузенов и от Бевина Клоуза, были роскошью, потому что тогда он думал, что дышит свободой. Он пытался приезжать в Челси-Харбор раз в неделю, но, если его жизнь была сложной и бизнес обременял его, это было раз в две недели, что позволяло себе дорогую роскошь - с арендой, ее деньгами на расходы и ее подарками. Это было освобождение, когда он расстался со своей семьей. Свободен от Джоан, которая занималась сексом только тогда, когда считала это необходимым, и всегда блеяла по поводу тонкой стены между их комнатой и комнатой Уэйна, и наотрез отказывалась делать что-либо, кроме элементарного. Девушка, Мария, оседлала его на кровати, и его руки потянулись к ее грудям, и она застонала громче, когда он толкнулся в нее, и ее голова откинулась назад, как будто это был экстаз для нее. Ее ногти, длинные и выкрашенные серебристым в тон блеску для губ, запутались в волосах у него на груди и поцарапали кожу. Он издавал резкие, сдавленные визги, и ее ворчание стало быстрее.

Но высокий риск. То, что Рикки Кейпел приютил свою девушку в Челси Харбор, дало небольшие трещины в защитной стене, возведенной вокруг его богатства и предприятий. Он встретил ее через несколько часов после своей первой встречи с Энвером, который промчался по Кингс-Кросс на сверкающем Ferrari Spider. Чарли определил возможности для бизнеса. Албанцы переправляли девушек в страну, но у них не было прикрытия: таможня и иммиграционная служба следили за албанцами, которые ездили на белых фургонах в Дувр, Фолкстон или Харвич. Они теряли слишком много наличных, и они действовали на чужой территории. Это было предложение Чарли. Рикки должен встать на сторону албанцев и взять на себя трансграничные забеги через Ла-Манш. У него был доступ к водителям и грузовикам, которые они привозили из долгих сухопутных перевозок по Европе.

Албанцы заплатили бы ему вперед за транспорт и взяли бы долю от доходов борделя, где будут работать новые девушки. То, как Чарли рассказал это, было довольно прямолинейно, и Бенджи предложил обратиться к Энверу. Он слышал, что албанцы держали свое слово, были профессионалами, из них получились хорошие партнеры.

Они провели собрание, обменялись рукопожатием по поводу сделки, а затем в клубе была еда. Девушка стояла сзади и не сводила с него глаз.

Господи, он хотел ее, как никогда ничего не хотел. Купил ее, не так ли? Купил ее за наличные, вытащил их из кармана и сказал Энверу, что у нее больше не будет чертовых клиентов, и он заберет ее, когда найдет помещение. В осторожной жизни это был самый дикий поступок, который когда-либо совершал Рикки Кейпел - купил шлюху из борделя у албанца.

То, как она ворчала на него, услышало бы все то здание в Челси-Харбор, через бетонные полы и бетонные стены. Кровавый, кровавый - Боже - чудесный, и он прильнул к ее груди.

На своей третьей или четвертой встрече с Энвером, спустя много времени после того, как он принял роды у нее, Рикки сказал ему, как бы между прочим, что его дед воевал в Албании. Как звали его дедушку и где был его дедушка? Перси Кейпел, на севере, и он с трудом произносил название места

- с главным обвинителем. Когда они встретились в следующий раз, он и Энвер, Рики получил конверт. В нем было то, что он заплатил за девушку. Энвер хихикнул и рассказал ему, почему деньги вернулись. Дядя Энвера жил в Гамбурге, Германия. Отцом дяди был Мехмет Рахман, который сражался вместе с майором Хьюго Анструтером и сержантом авиации Перси Кейпелом против фашистов в горах к северу от Шкодры. Тесен мир, маленький чертов мир.

Она приближалась, склонилась над ним, рыча, как будто он был лучшим трахом, который у нее когда-либо был.

Он не оценил риск, который она представляла. Албанцы, из той отдаленной связи между дедом и отцом дяди, были его партнерами - ну, не настоящими партнерами, потому что он все это контролировал. Он задал тон, это сделал Рикки. Его никогда не загоняли в угол. Он откупился от них и использовал траулер Гарри, чтобы доставить посылки. Он использовал свои знания в транспортных компаниях, чтобы помочь им доставить девушек из Беларуси, Украины, Болгарии и Румынии в страну. Он нанял их - его двоюродный брат Бенджи называл их "мерками", наемниками - для сурового наказания, если человек проявит к нему неуважение.

У него не было причин потеть над этим соглашением: он не потерял контроль, никогда бы не потерял - и деньги сыпались Чарли на мытье, полоскание, чистку.

Она кончила, потом он. Рикки обмяк на кровати, и она скатилась с него. Она сняла презерватив и пошла приготовить ему чай. Всегда чай, никогда алкоголь.

Он лег на спину и ахнул. Она была его лучшим, его самым драгоценным секретом.

Майки Кейпел всегда смотрел, как маленький Уэйн, сын Рикки, играет в футбол за команду младшей школы Сент-Мэри для детей до девяти лет.

Он был на боковой линии в парковой зоне. Не было деревьев, которые могли бы смягчить силу ветра, и он ютился среди молодых мам и других бабушек и дедушек. Днем в середине недели было мало отцов. Он был непринужден, ему нравились сплетни среди мужчин его возраста и тихий флирт с матерями. Он наслаждался теми днями. Малыш Уэйн не был хорош, только полезен, и он был спрятан ответственным учителем на левом фланге полузащиты, где недостатки таланта ребенка меньше всего влияли на усилия команды; маленького Уэйна всегда выбирал учитель, потому что его отец, Рикки, обеспечивал команду футболками, штанишками и носками тех же цветов, что и "Чарльтон Атлетик", который играл в "Вэлли" по дороге. Может быть, "полезный" - это слишком сильно сказано, но Майки было забавно наблюдать за ним... В тот день он знал, где был Рикки и с кем, почему его не было на боковой линии.

На самом деле, игра против Брендона Роуда-младшего была достаточно увлекательной, чтобы он не заметил мужчину мощного телосложения, возможно, на пять лет старше его, с прямой осанкой, склонившегося к его плечу.

Шум вокруг него достиг апогея. Мяч принадлежал маленькому чернокожему парнишке, возможно, самому маленькому на поле, но хитрому, как кровавый угорь, и он пробирался вдоль правой боковой линии своей команды и левого борта "Сент-Мэри" и приближался прямо к выцветшей белой разметке штрафной площадки. Чернокожий парень обладал мастерством.

"Давай, Уэйн, вылечи его!" - крикнул Майки, сложив руки рупором.

Маленький чернокожий ребенок, мяч, казалось, застрял у него в пальце ноги, танцевал вокруг маленького Уэйна.

"Не позволяй ему, Уэйн! Заблокируй его!'

О, Господи! Мяч исчез, и ребенок почти исчез, когда маленький Уэйн вытащил свой правый ботинок - самое дорогое, что Adidas сделал для этой возрастной группы

- зацепил его за заднюю ногу парня и поставил ему подножку. О, Боже! Мамы и дедушки с Брендон-Роуд требовали крови - крови за красную карточку - и раздался пронзительный свисток. О, черт возьми. Но рефери не удалил его. Он просто погрозил пальцем ребенку с кислым лицом.

В ухе Майки зазвучал сильный валлийский акцент: "Полагаю, его отец купил судью. Откололся от старого квартала вон тот, злобный маленький ублюдок - гордишься им, Майки? Я ожидаю, что так и есть.'

Он замахнулся. Пришло узнавание. "Это мистер Марчант, не так ли?"

"И это отпрыск Рикки Кейпела, верно?"

"Это мой внук. Я думал, что он пытался разыграть мяч и - и просто немного опоздал в подкате.'

"Опоздал примерно на полчаса, черт возьми. Как отец, так и сын. Я всегда думаю, что ты можешь сказать им, тем, кто собирается быть отбросами.'

"Нет повода для таких разговоров, мистер Марчант". Но в голосе Майки не было борьбы.

Его разум прогрохотал по арифметике этого.

Прошло бы девятнадцать лет с тех пор, как он в последний раз видел Гетина Марчанта, сержанта-детектива Летучего отряда - честного парня, цивилизованного, никогда не устраивающего шоу. Команда приехала за Майки в половине шестого утра, а днем ранее они составляли эту заводскую ведомость выплат, и все пошло не так, потому что у грузовика доставки заблокировались колеса, и они совершили пробежку ни с чем. Мистер Марчант возглавлял группу по задержанию, ничего особенного, и дверь не была сорвана с петель кувалдой до того, как Шэрон открыла. Эвен дал ему время снять пижаму и одеться. И позволил ему поцеловать Шарон в холле, чтобы соседям не было лишних поводов для пересудов, а Рикки выскочил из своей спальни и спустился по лестнице, как чертов циклон, и бросился на арестовывающих копов. Босиком, но он пинал по голеням и коленям, а затем подпрыгнул выше своего полного роста и ударил констебля головой достаточно сильно, чтобы разбить ему губу, размахивая кулаками. Потребовалось трое из них и его мама, чтобы усмирить тринадцатилетнего Рикки, и девочки наверху лестницы плакали кровавыми глазами от... Это было настоящее расстройство.

"Где Рикки сейчас?" Выполняет свою грязную работу?' Валлийский звучал ритмично, но в жестком голосе отставного детектив-сержанта слышалось презрение. "Боже, мне было бы неприятно думать, что я стал отцом такого рода существа, и что на подходе еще одно, в том же духе. Что меня вдохновляет, так это то, что все закончится слезами, потому что так всегда бывает... Прости, прости. Приятно было снова встретиться с тобой, Майки - мне пора.'

Майки увидел, как Гетин Марчант выбежал на поле, насколько это было возможно в его возрасте. Маленький чернокожий парень лежал, заливаясь слезами, и фол положил конец его дневному футболу. Когда игра возобновилась, в то время как детектив-сержант держал на плече сверток с мальчиком на дальней боковой линии, "Брендон Роуд кидз" забили гол, а затем судья дал свисток на полное время.

Маленький Уэйн подошел к нему. "Нас, черт возьми, ограбили.

Мы-'

"Ты был дерьмом", - огрызнулся в ответ Майки, дедушка. "В следующий раз твой отец сможет присмотреть за тобой. Это буду не я.'

Нет, Рикки не был бы там, чтобы посмотреть на малыша Уэйна, потому что Рикки трахался в те дни, когда в Сент-Мэри проходили матчи. У него был хороший приятель, он сидел с ним в тюрьме и делил камеру с ним, который теперь водил мини-такси для компании в нижнем конце Кингс-роуд. Они выпивали вместе несколько вечеров вторника. Водитель мини-такси ждал плату за проезд в Челси-Харбор, когда увидел Рикки с его блондинистой шлюшкой бутылочного цвета, ее большими сиськами и длинными ногами. Майки никогда не изменял Шарон. Глядя сверху вниз на маленького Уэйна, он вспомнил, что сказал детектив в отставке.

Он схватил надутого ребенка за руку. "Давай, пойдем домой".

То, что было сказано, во что он верил: все закончится слезами, потому что так всегда бывает. Он зашагал прочь по траве и грязи, таща за собой мальчишку.

"Какой приоритет?"

Вопрос поступил от линейного менеджера, который прожил свою трудовую жизнь в комплексе, окруженном тысячами ярдов забора и колючей проволоки, охраняемом вооруженной охраной, построенном на вересковой пустоши в северном Йоркшире, к западу от Скарборо на побережье и к северу от Малтона. На Менвит-Хилл - официально аванпосте британских шпионов-прослушивателей в Челтенхеме - Агентство национальной безопасности, штаб-квартира в Форт-Миде в Мэриленде, назвало американскую мелодию. Большая часть бюджета для баз данных intercept на этой иссеченной ветрами отдаленной территории, заросшей папоротником и вереском, была в долларах.

Тот, кто платит дудочнику, задает тон.

На холме Менвит над вересковой пустошью возвышаются огромные белые очертания мяча для гольфа, иногда сверкающие на солнце, а иногда затуманенные низкими облаками. Шарики защищают сканирующие тарелки, которые ежедневно пропускают миллионы телефонных сообщений. Затем компьютеры, работающие со скоростью в наносекунды, интерпретируют то, что было проглочено в желудок зверя.

Сотни сотрудников АНБ превратили этот уголок Соединенного Королевства в маленький кусочек Среднего Запада Америки. Потребности Америки в войне с террором диктуют, как распределяется компьютерное время. Британские технические специалисты должны принять реальность, какой бы нежелательной она ни была, быть подчиненным партнером.

Итак, линейный менеджер потребовал разъяснений относительно уровня приоритета запроса из Лондона. "Я уверен, вы оцените, мистер Гонт, что вопросы, связанные с Пакистаном, Египтом, Йеменом и Саудовским королевством, занимают большую часть нашего времени - и все это связано, как вы хорошо знаете, с требованиями США. Прага не под кайфом, нет. Если бы вы сказали мне, что, отслеживая все спутниковые и мобильные соединения из Праги в любую точку Европы, я бы достиг уровня приоритета четвертой категории - вы знаете, жизнь и смерть, мистер Гонт, - тогда я мог бы немного поиграть с переключением машины, может... и я должен был бы знать, мистер Гонт, на каком языке мы, скорее всего, будем иметь дело, и каковы триггерные слова. Я думаю, что если бы у меня были ваши гарантии, и мне понадобился бы подтверждающий сигнал авторизации, что это относится как минимум к четвертой категории, тогда я мог бы, возможно, смог бы помочь. Вы здесь, мистер Гонт?... Албанский язык, это нелегко. О, это может быть арабский или чеченский диалект, о... Нет слов-триггеров?... Все, что я могу сказать, мистер Гонт, это то, что я сделаю все, что в моих силах, - скажем, три или четыре дня. Да, мистер Гонт, и с этого конца нас тоже подталкивают... '

На экране Полли увидела черно-белое изображение внутренней части камеры.

Людвик, стоявший у нее за плечом, отстраненно спросил ее: "Ты не одобряешь?"

"Не мне иметь мнение", - пробормотала она. "Я просто должен надеяться, что то, что ты делаешь, эффективно.

Нравится мне это или нет, не имеет значения.'

Да, старые вопросы этики и нравственности отошли на второй план в новой войне. Она увидела, как подняли ведро и плеснули из него воды так, что она попала на лицо и голову мужчине, которого она знала как владельца кафе с востока Старого города, рядом с автобусной станцией Флоренц. Вода стекала по его щекам и груди, и кровь стекала с нанесенных ему ран. На мгновение она подумала, что это возвращение к давно прошедшим дням, когда сталинские чистки заполняли эти же подвальные камеры, а до этого следователи гестапо приступили к работе, чтобы узнать имена убийц рейхсканцлера Гейдриха.

"Это необходимо".

"Ты не слышал, как я говорила, что это не так", - тихо сказала Полли.

Камеры, темные маленькие кабинки с высокими зарешеченными окнами из грязного стекла, которые выходили на уровне ботинок на внутреннюю площадь полицейских казарм, были тем местом, где находились коммунистические и нацистские палачи. Они могли бы аналогичным образом оправдать боль и жестокость того, что они сделали. Теперь настала очередь демократов использовать эту камеру и избивать, шлепать и пинать, лишать человека сна, заставлять его кричать в агонии и прятаться за стеной "Это необходимо". Когда вода закапала на пол, голова мужчины поднялась, и его покрытое синяками лицо снова сфокусировалось на потолке, работа возобновилась. Короткорукий, удары сжатым кулаком в лицо, удары ботинком по почкам, и когда голова владельца кафе снова опустилась, его седые волосы были схвачены и подняты так, чтобы цель оставалась доступной. Не было такого высокого положения, на котором Полли Уилкинс могла бы сидеть и разыгрывать безразличие. За последние два года мужчины и женщины из Службы входили и выходили из комнат для допросов в Баграме в Афганистане, в Гуантанамо и в лагерях временного содержания в Ираке - ее люди, ее коллеги. Тогда никакого блеяния со стороны Сервиса об этике и нравственности. Конечно, ее руки и их руки оставались чистыми, потому что они позволяли суррогатам делать это, а затем могли заявлять о своем невежестве. И другие были отправлены, во имя войны с террором, в тюремные блоки в Дамаске или Каире, и стенограммы были отправлены обратно - без пятен крови на них, - что подтолкнуло расследование.

'Что он сказал на данный момент?'

"Ничего важного".

"Возможно, это потому, что ты так часто бил его по лицу, что он больше не может говорить", - сухо сказала она. "Как ты думаешь, он мог бы говорить лучше, если бы ты реже бил его по лицу?"

"Вам нужна информация или вы хотите, чтобы ваша совесть была спокойна?"

"О, ради всего святого... " Она отвернулась от экрана. Если бы ее мать и отец - оба учителя в незначительном провинциальном городке в Уилтшире, оба в восторге от того, что их дочь работает на защиту Королевства, - знали, что их дочь смотрела по телевизору, их, возможно, вырвало бы. Но вдали от дома то, что она сделала, было реальностью. Она снова посмотрела на экран, затем моргнула и вгляделась в него внимательнее. Если бы они не держали седые волосы владельца кафе, его голова упала бы на промокшую грудь, но они это сделали, и его руки коротко и слабо поднялись, чтобы защитить лицо - пальцы закрыли глаза и рот, - прежде чем их оторвали и нанесли еще один удар.

"Ты можешь увеличить?"

"Нет, это фиксированный объектив".

"Я хочу пойти туда".

"Потому что мы не понимаем навыка допроса? Нам нужен еще один урок от сестренки? - Сарказм поразил ее. "Почему?"

"Просто посвяти меня в это, дорогой друг, потому что, по твоему собственному признанию, ты ничему не научился. Достаточно хорош?'

Ее повели вниз по вымощенным каменными плитами ступеням и по коридору, где мужчины развалились на жестких стульях, без интереса читали газеты, курили и раздевали ее взглядом. Еще вниз по лестнице и в подвал. Она шла смело и целеустремленно, хотела только подтверждения того, что она видела, в черно-белом варианте, на экране. Дверь была открыта для нее. Яркий свет от лампы ударил в лицо владельцу кафе. Мужчины оторвались от своей работы и уставились на нее. Голове было позволено упасть.

Она подошла вплотную к стулу, на котором он сидел, затем опустилась перед ним на колени. Ее тело скрывало то, что она сделала. Она взяла владельца кафе за руки. Пальцы мужчины вцепились в ее руку, как будто он верил, что она была его спасением, его освобождением. Она была там не из-за доброты. Она быстро осмотрела руки, затем уронила их ему на колени, которые были мокрыми от воды и мочи. Она встала, повернулась к нему спиной и вышла из камеры в коридор.

"Для чего это было?"

Никакого ответа от Полли Уилкинс, когда она пронеслась мимо

Людвик. Она вышла на внутреннюю площадь здания, где раньше были коммунисты и фашисты, и почувствовала себя запачканной. Она подумала о душе, который ей предстоит принять, бесконечном и мыльном - и уехала.

Из многих компаний, принадлежащих Тимо Рахману, все они вели законный бизнес, одна поставляла мебель в Гамбург с фабрики в Остраве на крайнем востоке Чешской Республики. Столы и стулья, буфеты, сундуки и гардеробы в Германии были бы недорогими, и Тимо определил хороший рынок сбыта для изделий из буковой древесины. Офисы, склад и выставочный зал компании находились в

Район Хаммербрук.

Сообщение было доставлено из Хаммербрука молодым албанцем - хорошим, чистоплотным, интеллигентным работником, который был сыном троюродного брата Тимо.

Поскольку мальчиком был джак, кровный родственник, ему было поручено передать сообщение менеджером компании, который был из miqs, родственником по браку. Ничего не было записано, и сообщение сохранилось в памяти мальчика - телекс с завода в Остраве теперь превратился в щепки, пройдя через измельчитель компании.

В тот вечер Тимо был гостем в ресторане функционера Rathaus, который занимался предоставлением домов по уходу за престарелыми - область, которую он счел перспективной для расширения. Правительство города, почти обанкротившееся и еле живущее на пустом месте, нуждалось в частном капитале для инвестиций в дома, чтобы выполнить предвыборное обещание. В конце трапезы Медведь подошел к плечу Тимо и что-то прошептал ему на ухо. Были принесены извинения. Тимо выскользнул из-за стола, вышел из ресторана и ступил на тротуар, где его ждал мальчик.

Тимо видел нервозность и замешательство мальчика. Он слышал о нем, но никогда не встречал - его работа в офисе была наградой за лояльность кузена. Он тепло улыбнулся и обнял мальчика, чтобы успокоить его. Затем сообщение было произнесено с запинкой из-за шума проезжающего транспорта и музыки, доносившейся с дискотеки.

"Это то, что я должен сказать, из раздела доставки товаров для дома. "Сожалею, что груз 1824 не был отправлен. Наш местный агент нездоров. Также половина груза повреждена и не может быть отправлена, а остальная часть, которая включает в себя более ценные предметы, отсутствует. Мы ждем дальнейшей информации ". Вот и все. Телекс был подписан директором в Остраве.

Прошу прощения, что беспокою вас по такому незначительному поводу, но это то, что мне было поручено сделать.'

Если Тимо и почувствовал дрожь беспокойства, то никак этого не показал.

Он тихо спросил: "Не могли бы вы повторить сообщение?"

Ему сказали это снова.

Мальчика обняли и отправили прочь, в ночь.

Тимо пробормотал Медведю, что ему понадобится десять минут, чтобы выбраться из-за стола чиновника, после чего они поедут.

Час спустя он стоял на автостоянке далеко к западу от города, за своим домом в Бланкенезе, и смотрел вниз на тихое темное течение устья Эльбы. Он наблюдал за грузовым судном, идущим вниз по реке, и размышлял. Всякий раз, когда ему мешали трудности, Тимо приезжал на эту смотровую площадку, недалеко от деревни Хетлинген, а Медведь оставался в машине. Именно там он ломал голову в поисках решений, когда проблемы достигали критической точки. Это действительно была трудность. Закодированное сообщение дало ему представление о масштабах этого. Местный агент - владелец кафе - был лидером подразделения, крайетаром, клана fis, с которым Тимо был связан, и

"нездоровый" было прикрытием для слова "арестованный". Половина груза была "повреждена" и не могла быть отправлена: меньший из двух был мертв. Вторая половина груза, та часть, которая содержала "более ценные предметы", отсутствовала: человек, которому ему щедро заплатили за переезд из Гамбурга, был в бегах. Он не знал, какие улики были найдены, к чему приведет допрос крайтара, какую связь можно установить между ним и беглецом.

Он, казалось, видел, когда стоял в темноте и наблюдал за движением на реке, стены и крышу крыла строгого режима тюрьмы Фульсбюттель. Сложность ситуации - он никогда бы не признал, что на него обрушился кризис, - заключалась в том, что на этот раз Тимо Рахман не знал, как защитить себя.

Ближе к вечеру начался новый дождь с ветром, который обрушился на остров. Он не стал бы вмешиваться.

Оскар Нетцер смог разглядеть пугающую красоту в форме и линиях кружащего болотного луня, убийцы.

Он знал всех харриеров на Балтруме. Из трех пар, которые гнездились и размножались там, две отправились на юг для зимней миграции и еще не вернулись, но одна осталась. Он наблюдал за охотящимся самцом птицы; час назад он видел курицу, парящую над зарослями тростника с лишайником в когтях для постройки гнезда. На фоне потемневших облаков перья верхней части тела и крылья харриера выделялись почти черным силуэтом. Раньше он издавал свой ки-ю-клич, но теперь он был тихим, опасным и прекрасным.

С подветренной стороны дюны, поросшей низким кустарником, укрытый основанием смотровой площадки из выветрившегося дерева, он наблюдал, как убийца четвертует болотистую местность, и знал, что, когда его терпение иссякнет, он придет через песок, кусты и маленькое стоячее озеро.

Оскар мог распознать красоту луня, который был врагом тех, кого он любил. Сидя там, с мелким дождем, забрызгивающим его спину, с вихрем ветра в волосах и холодом на лице, он мог вспомнить прекрасных птиц, которые пролетали высоко над ним, когда он был ребенком и был в ужасе от того опустошения, которое они принесли. Крепости днем, серебристые точки перед их дымными шлейфами, бомбардировщики "Ланкастеров" и "Галифаксов" ночью, иногда попадавшие в конусы прожекторов, элегантно кружили над городом и совершили под ними Фейерштурм. Они забрали жизни его отца и более сорока тысяч других граждан Гамбурга. Он знал о красоте и о смерти, летящей высоко за целью. Он не имел права вмешиваться в законы природы, но боль была в нем.

У харриера перед ним был размах крыльев в метр. Он знал, что оно придет, чтобы убить и накормить. Сила ветра изменилась. Он качнулся и ослабел.

Камыши за небольшим озером, где собрались гагары, больше не были согнуты и не колыхались. Так быстро...

Судьба утки, одной из них, была решена, но он не стал вмешиваться. Ранее ветер унес харриера с озера вместе с его зеленым покровом из водорослей. Птица, конечно, могла бы справиться со скоростью ветра до штормового уровня, но теперь ей было бы легче кружить, выбирать и пикировать. Это была лотерея, чтобы определить, какая из нежных уток-гагар будет выбрана. Это была та же лотерея, которая убила его отца, когда рухнула стена пылающего здания, а другие люди на шланге выжили.

Он сплюнул, но недостаточно шумно, чтобы нарушить тишину вокруг, нарушаемую стихающим свистом ветра и дождя.

Это был их остров: он был домом как для болотных луней, так и для его гагар. Как и бомбы, когда он был ребенком, птица резко упала. Одно мгновение, покой

- следующий, хаос паники. Он услышал крик самца гагары "кок-кок-кок", и половина его блестящего белого зимнего оперения была погребена под весом убийцы.

Борьба была короткой. Лунь начал рвать перья на груди, там, где белое стало черным. Они всплыли на более легком ветру, и обнажилась красная плоть. Затем, пока лунь пировал, Оскар услышал тихие крики возбуждения.

Он поднял глаза.

Их было шестеро, три пары. Они были увешаны биноклями и камерами с выступающими линзами и носили тяжелую водонепроницаемую одежду. Оскару показалось, что они радовались снимкам, полученным их камерами, и когда они пресытились фотографированием, они заменили камеры у глаз биноклями и увеличили изображение бойни. Потом им стало скучно, и они двинулись дальше.

Вес болотного луня составлял треть от веса его добычи. Он не мог поднять тушку самца гагары и улететь с ней туда, где курица свила гнездо в камышах. Он наполнял свой зоб, затем летел к своей партнерше и отрыгивал ее пищу.

Изнасилованный самец гагары был оставлен в грязи среди снежного поля из перьев.

Он заставил себя подняться. Привычкой Оскара Нетцера было следить за посетителями, которые заходили на территорию заповедника дикой природы Балтрум. Он мог красться так же тихо, как охотящийся лунь. Он обогнул озеро, куда уже вернулись выжившие птицы и с грохотом плюхнулись в воду. Он пошел по пути, который был у фотографов. Он не смотрел вперед, на их удаляющиеся спины, но не отрывал глаз от земли, утоптанной их прогулочными ботинками. Он последовал за мной, чтобы найти ошибку - и излить свой гнев. Мрачное удовлетворение появилось на его губах.

Он наклонился и поднял целлофановую обертку от вареных конфет, которая лежала на самой последней вмятине в грязи от прогулочного ботинка, и клочок блестящей бумаги, которым была обернута плитка шоколада, затем три выброшенные спички. Пройдя дальше по тропинке, он подобрал раздавленный наконечник фильтра. Он ускорил шаг. Когда он добрался до них, они сидели на гребне дюны и смотрели на морской канал между островами Балтрум и Лангеуг. Они открыли термос и пили кофе из пластиковых стаканчиков.

Когда он подошел к ним, они оторвали взгляды от белых гребней волн и приветственно улыбнулись ему сквозь пелену дождя.

Он напал. Оскар раскрыл ладонь и позволил тому, что он подобрал, упасть рядом с их ногами. Обертка от конфет, кусочек шоколадной бумаги, спички и насадка для фильтра.

"Ты приходишь сюда, где тебя не ждут, и ты оскверняешь это место. Уходи и забери свой мусор с собой.'

Они уставились на него с растущим изумлением.

"Иди домой. Разбрасывай свою грязь по своей земле.'

Их лица покраснели. Он подумал, был доволен этим, что лишил их удовольствия фотографировать и наблюдать, как болотный лунь разрывает утку на части. Он повернулся и зашагал прочь.

Позади него раздался хор голосов, который он проигнорировал.

"Что за гребаный идиот... Нет, просто какой-то грустный дурак...

Должно быть, здесь живет. Изоляция вскружила ему голову

... Неправильно. Не изоляция, должно быть что-то большее и более глубокое... Вероятно, вся его жизнь в том, чтобы каждое утро видеть то, что меняется. Сомневаюсь, что блоха проберется сюда без его ведома, дурака.'

Он услышал смех, но продолжал идти. После ссоры он почувствовал себя лучше. Он считал своим самопровозглашенным долгом поддерживать чистоту рая Балтрум. Он вернулся к озеру, где мог наблюдать за гагарами. Харриер, накормленный, не стал бы убивать снова в течение трех или четырех дней, но туша была там, чтобы ее видели и причиняли ей боль.

Из тени огороженной изгороди, окружавшей сараи, где обслуживающий персонал "Амершама" хранил свои инструменты, Мэлаки наблюдал за дверью на первом этаже дома для пенсионеров. Он изучил вечерние и ночные ритмы дилера.

Он был спрятан, спрятан и сгорбился, вжавшись спиной в толщу живой изгороди.

Старые мысли и старые уроки всколыхнулись в нем. В Chicksands он был студентом на курсах наблюдения. Инструкторы, закаленные и вкрадчивые от времени, проведенного в провинции, пытались вдолбить ему и другим членам корпуса то, что они практиковали в течение нескольких месяцев в живых изгородях южной Армы и на западе

Улицы гетто Белфаста. Овец, "потому что они такие чертовски любопытные", и собак, "всегда худших, потому что у них этот чертов ген подозрительности", следовало избегать. Зуд мог подействовать на человека, потому что он заставлял двигаться, а движение в лежачем сангаре было открытием, или - мухой в носу.

Занятия длились месяц, по два часа каждый четверг днем в течение четырех недель, и они казались Мэлаки такими неподходящими, когда он готовился к назначению в офис военного атташе при посольстве в Риме. Он копнул поглубже, чтобы вспомнить больше из того, что ему говорили в те четверги, когда его разум был затуманен статистикой итальянских вооруженных сил и численностью НАТО. "Если это ложь одного человека, а иногда это должно быть, вы будете чувствовать себя изолированным.

Сохраняй ясность в голове. Начни себя чертовски жалеть, и ты покажешь себя. Оставайся сосредоточенным.

Все, что вы видите перед собой, имеет отношение к делу", - сказал главный инструктор в конце прошлого четверга.

Он убирал свой блокнот с заметками, когда молодая сержант с трудом подняла руку. "Извините, у меня только один вопрос", - сказала она.

Что ты делаешь, если собака прямо против тебя, злая собака?'

Главный инструктор ухмыльнулся. "Говорю вам, нет такой собаки, с которой я не мог бы справиться. Достучись до них, и они все мягкие, как кисточки. Веди себя так, как будто у тебя есть право быть там - если ты покажешь страх, собака узнает это, и тебе крышка. Ты хочешь стоять на четвереньках и предлагать любовь, нежную заботу. Любая собака клюнет на это. И никогда не забывай, что собаку, которая живет в доме, всегда выпускают ночью обнюхать и посрать. Последнее, что нужно сделать, это выпустить собаку и она сможет свободно бегать. Когда я базировался в Bessbrook Mill и мы проводили облаву возле фермы в Ньютаун Гамильтон, там была большая собака, массивный педераст, и ... " Мэлаки ускользнул, почувствовав необходимость больше времени поработать над своими итальянскими документами.

На Амершаме не было овец, в даркнес доге не было мух. у него в ноздрях вставало дыбом, но он видел, как час назад это вышло у женщины.

Она толкала коляску одной рукой, а другой держалась за короткий поводок. Он напрягся и потянул ее, и его голова была высоко поднята, когда он нюхал воздух. Ее не было двадцать минут, в направлении детской игровой площадки.

В гостиной дома престарелых был включен телевизор, и яркий свет отражался от штор и освещал решетки.

После того, как она вернулась, мужчина - цель - вынес пластиковый пакет через дверь и бросил его в тележку на тротуаре. Он подумал обо всех тех, кто создал демонов. Они скакали в его сознании: солдаты, офицеры, медики и Роз, бригадир в отставке, который был его отцом, и чопорная высокая женщина, которая была его матерью. Маленький человечек, которому принадлежали агенты по недвижимости, вызвал последнего из демонов... Он гадал, скорчившись в темноте, задумывался ли кто-нибудь из них о том, что с ним случалось - часто, редко или никогда, - и был ли он источником развлечения или был забыт.

С собой у Мэлаки были клейкая лента, веревка, кусок ткани, пластиковая игрушка и полпачки пищеварительного печенья. Мини-автобус подъехал к краю поместья, к дороге рядом с кварталом пенсионеров.

Он наблюдал. Трое молодых людей спрыгнули с боковой двери. Он видел их, на лицах у каждого был написан ужас, когда их подняли, а затем рывком опустили через край плоской крыши. Они бы моргнули, увидев с высоты птичьего полета крутящийся тротуар внизу. Освобожден под залог полиции, предположил Мэлаки.

Между ними произошел раскол, угрюмый спор, когда они остановились недалеко от двери на первый этаж - там, куда они зашли бы раньше. Но это была другая ночь, после непредсказуемых перемен. Дверь открылась. До Мэлаки донесся резкий голос дилера: "Я слышал ваши проклятые голоса. Не приходи сюда больше.

Получи сообщение - ты мертв, история. Отвали.'

Мэлаки ничего не чувствовал, как будто демоны выжгли эмоции, никакого сочувствия к ним и никакого гнева. Он увидел, как они уходят, и один указал пальцем на закрывающуюся дверь. К ним присоединились молодые люди. Их толкнули, и один упал. Затем они побежали. Его не волновало их будущее.

Он одичал, не узнал этого, и никто из тех, кто знал его, не узнал бы. На нем была одежда бродяги, влажная и вонючая, а от обуви не осталось блеска, она была измазана грязью с носка до пятки.

Было за полночь. Мэлаки страдал от скованности, когда съежился в тени живой изгороди. Цепь была ослаблена, засов отодвинут, замок повернут. Свет залил тротуар. Собака, спущенная с поводка, выскочила наружу, пересекла дорогу и подошла к траве перед живой изгородью. Он увидел мужчину, стоящего в дверном проеме, и увидел вспышку зажигалки. Собака подошла к изгороди, задрала лапу. Если ты покажешь страх, собака это поймет, и тебе крышка. Он увидел, как изо рта мужчины, через дорогу, поднимается дым. Он тихо ворковал, так нежно, и в его руке было печенье. Был момент, когда шерсть на его шее встала дыбом, а рычание зазвучало глубоко в горле - затем купированный хвост качнулся, вильнул, и у его руки появилась теплая влажная слюна изо рта. Он дал ему любовь, нежную заботу. Он погладил собаку по подбородку и что-то пробормотал ей на ухо.

Рычащий крик донесся через дорогу и траву. "Давай! Где ты? Просто продолжай в том же духе, ты, маленький засранец. Поторопись! Мне обязательно приходить и забирать тебя?'

Глава седьмая

По всему поместью зазвучали сирены, и раздался одиночный выстрел из низкоскоростного оружия, приглушенный и отдаленный. Затем Мэлаки уснул.

Он свернулся калачиком на полу в гостиной, его дыхание было ровным. Никаких мечтаний о том, чтобы бросить его. На ковре он был упавшей статуей. Если бы ему приснился сон, то это был бы сон о старом Клуги, истории шестикласснике, романтике, который разрушил Тридцатилетнюю войну, или промышленную революцию, или возвышение парламента с помощью несвязной поэзии. Иногда Теннисон, чаще Китс или Шелли. Сгорбленный, словно сломленный усталостью, он лежал без подушки у головы. Если бы старина Клуги был с ним на третьем уровне, в девятом блоке, его суррогатный родитель нашел бы соответствующий проход

Рядом с ними на песке,

Полузатопленный, лежит изуродованный лик, чей хмурый взгляд, сморщенные губы и холодная командирская усмешка Говорят о том, что его скульптор хорошо прочитал те страсти, Которые все еще живы, отпечатанные на этих безжизненных предметах, и продекламировал бы своим фальцетом, визгливым от волнения. Но ему это не приснилось. Образы исчезли, затерялись под зыбучим песком - он спал глубоким сном.

Он был голый.

Одежда бродяги вернулась в корзину для мусора под кроватью в соседней комнате вместе с остатками скотча, веревки и пластиковой игрушки. Когда он вернулся, он съел несколько бисквитов, оставшихся в пакете, и выбросил обертку в мусорное ведро.

Затем он начал чистить ботинки. Как фанатик, борясь с усталостью, он стер грязь, которая скрывала их блеск, размазал по полироли и тер, пока они не засияли в тусклом свете. Только это задание, данное самому себе, не давало ему уснуть.

Ему нужно было услышать сирены: они были доказательством того, что то, что он сделал, не было простым воображением. Они пришли, наконец, перед рассветом. Когда ветер раздвинул занавески и внутрь просочился первый свет, он услышал выстрел, но не знал, из какого оружия он был произведен.

Мэлаки спал. Далеко от него, как будто ненадолго он ускользнул из их досягаемости, звучали голоса, которые обвиняли. Затем...

Может быть, хлопнула дверь на дорожке. Возможно, машина внизу завизжала, когда передачи не сработали.

Может быть, мечта никогда не была достаточно далеко. Он изогнулся и перевернулся на живот.

Он проснулся.

Потер глаза.

Почувствовал холод воздуха на своем теле.

Прижал руки к ушам, как будто это могло заглушить голоса, которые звенели у него в голове.

Его тело тряслось.

"Боже", - воскликнул он. 'Что я должен сделать? Что?'

***

13 Января 2004

"Где сейчас этот несчастный человек?"

"Снаружи, сэр, сидел на стуле".

"Черт возьми, это все, что мне нужно".

"На стуле, сэр, на солнышке".

Майор, командующий ротой "Браво", прошелся по своему оперативному бункеру, оставив небольшую дорожку из голого бетона, где пыль была отброшена в сторону. Его лицо покраснело от разочарования, а не от иракской жары.

"Вы знаете, сержант Маккуин, что у меня на тарелке?"

"Полная куча дерьма - простите за мою вульгарность - сэр".

"Нагроможденный и чертовски высокий с этим... Что он говорит?'

"Ничего, сэр. Насколько я слышал, не сказал ни слова.'

- И потерял свое оружие?'

"Можно сказать, выбросил свое оружие, сэр. Отдел забрал его шлем и куртку, которые он, по-видимому, бросил на улице.'

"Никаких объяснений?"

"Насколько я слышал, нет, сэр".

Вокруг майора были его заместитель, капрал-связист, командир взвода отделения, задействованного в патрулировании, и его денщик, который принес ему готовый к употреблению ужин, к которому он не притронулся; он не знал, когда сможет проглотить хоть кусочек.

Сержант Маккуин стоял у заваленного мешками с песком дверного проема, и, глядя мимо него, майор мог видеть одну из ножек стула и одну из голеней и ботинок негодяя. Никто из людей в бункере не предложил бы помощь, и никто не попросил бы об этом.

"Я не могу выложить это в сеть".

"Нет, сэр. Это было бы неразумно. Лучше изложи на бумаге то, что ты знаешь. Лично полковнику. неразумно транслировать это по радио. Ты к полковнику.'

"Где мне найти время, чтобы сделать это?"

"Со всем уважением, сэр, вы должны найти это".

"Прямо сейчас у меня нет времени".

"Нет, сэр".

Я пытаюсь организовать подвоз, и у меня через час группа "О", и шанс быстро войти на рассвете и еще быстрее выйти уменьшается с каждой чертовой минутой. Я жду ответа от старейшин деревни, которые жалуются на реакцию секции на полномасштабную засаду. Господи, что же нам теперь делать? Бросать в них ириски, когда мы стреляем боевыми патронами? Рентген 12 сообщает, что вокруг рынка возводятся баррикады, и они собираются на похороны, и... И высокоскоростное оружие пропало, и у меня есть офицер, о котором мне сказали, что он трус.'

"Это то, что говорят люди, сэр".

"Трус. Это настолько плохо, насколько это возможно.'

"Люди с ним, сэр, они используют более изысканные выражения".

"Я услышу это снова - бородавки и все такое. Не имеет значения, что он офицер... Неправильно, но это имеет значение, потому что он не восемнадцатилетний спортсмен, впервые оказавшийся вдали от своей мамы с восьминедельным базовым за плечами и никогда раньше не выезжавший из Великобритании. Он чертов офицер, опытный, должен руководить с фронта. Расскажи это мне, и не останавливайся, если меня стошнит.'

Ему рассказали эту историю во второй раз. Он признал хитрость сержанта Маккуина: своего мнения он не высказал. Слушая, майор проклинал то, что помешали его запланированному подъему. Он увидел переводчика - бывшего полицейского, которому не доверяли ни на йоту, - маячившего у двери, и раздраженным жестом приказал своему заместителю выставить его.

Он думал, что его подразделение преуспело: капрал продемонстрировал прекрасное руководство, а Спортсмен, который был метким стрелком, выступил в лучших традициях полка. На войне его деда негодяя на стуле возле бункера привязали бы к столбу, завязали глаза, дали зажженную сигарету и застрелили. Во время войны его отца в досье стоял бы штамп: "LMF" - увольнение и позор из-за отсутствия моральных устоев и работа по рытью полевых отхожих мест. Заместитель командира вручил ему нацарапанную записку: старейшины будут у главных ворот Браво через два часа, после О

Групповой брифинг. Тогда он мог бы съесть немного своего кровавого блюда, готового к употреблению, если мухи оставили что-нибудь.

"... Итак, это все, сэр, согласно тому, что сказали члены секции. Вы хотите, чтобы я привел его сюда, сэр?'

Я этого не делаю.'

"Они все хорошие люди, сэр".

"Думаю, я услышал достаточно". Он нарушил темп. Во время его собственной войны где-то в картотечном шкафу лежала статья, которую он так и не удосужился прочитать: она называлась "Боевой удар".

С таким же успехом это могло быть чушью собачьей. Он не чувствовал вины за то, что газета осталась непрочитанной. Он и представить себе не мог, что один из его людей, его спортсменов, когда-либо будет назван трусом.

"Что должно произойти, сэр?"

"Поместите его куда-нибудь в изолятор, где он не сможет заразить никого другого. Утром его можно отправить в батальон с пленными. Мы потратили на него достаточно времени.

Они могут разобраться с ним там, внизу. - Голос майора смягчился, как будто он был озадачен. "Это будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь, не так ли? Я не знаю, как ты вообще мог стерпеть, когда тебя называли трусом. Не могу представить, что есть какой-то путь назад. - Он сделал паузу. "Верно, мир движется дальше - без него. Я сам займусь группой "О"

"Я найду ему место для ночлега, сэр", - бесстрастно сказал сержант Маккуин. "Это не ваша забота, сэр, какое у него будущее, а какое нет, и что он с этим делает или не делает".

Ее колено толкнуло ведро, расплескав его. Вода вылилась на пол, и пена поплыла по течению. Выложенный плиткой пол первого этажа министерства на мгновение залило водой. Чулки Дон промокли насквозь, как и подол ее юбки и тускло-зеленый форменный фартук.

Ведро, лежащее на боку, бешено и шумно откатилось от нее. Прибежал ее начальник.

На лице Доун должно было появиться выражение смиренного извинения, она должна была опустить голову от стыда за свою неуклюжесть. Этим утром она опоздала на работу, и менее чем через двадцать минут первые из джентльменов и леди, занявших кабинеты министерства, хлынут через главную дверь, чтобы столкнуться с опасной зоной со скользкими плитками. Она засмеялась и увидела, как лоб ее руководителя нахмурился.

Ответ был ледяным. "Возможно, ты не откажешься, Дон, поделиться шуткой со мной".

Она приподнялась, перенеся свой вес на ручку швабры, поморщилась, выровняла ведро, затем начала вытирать воду и направлять пену к себе. Ее не волновал этот хмурый взгляд. Она работала в команде утренней уборки министерства дольше, чем любая другая женщина, имела репутацию надежной. ... но в то утро она опоздала на работу, а затем опрокинула свое ведро. Она снова засмеялась, и эхо разнеслось по коридорам от лестничной площадки.

"Ты в порядке, Дон? Тебе нужно пойти и прилечь?'

Ее смех, заразительный, разгладил хмурое выражение лица и согрел холодность ее руководителя. Молодая женщина присела на корточки рядом с ней. "Ну, тебе лучше рассказать мне".

Она опустилась, смех сотрясал ее тело, и села на верхнюю ступеньку. "Я опоздал, мисс".

"Верно, Дон, ты опоздала".

"Я опоздал, мисс, потому что только что увидел лучшее, что когда-либо было".

Собралась аудитория, остальные уборщицы, привлеченные смехом Дон.

"Тебе лучше рассказать нам, Дон, или это место станет наводкой".

Еще одна судорога, затем она начала: "Амершам крепкий орешек. Амершем - суровое место. Я знаю, я был там двенадцать лет. Амершам самый жесткий. Наркоманы, воры, грабители, они все у нас есть, но чего у нас нет, так это полицейских. Может быть, Амершам для них не подходит. Моя подруга по соседству, она в больнице, и ей прикололи руку, потому что наркоманы ее обокрали. На Амершаме нет закона.

Два дня назад на троих парней из банды, которая занимается распространением наркотиков, напали и подвесили вниз головой с крыши, что было хорошо, но сегодня было лучше.'

"Итак, в чем была главная шутка сегодня, Дон? И поторопись, если нужно закончить этот этаж.'

- Да, мисс. Конечно, мисс. Сегодняшний день заставил бы мертвеца смеяться, я тебе обещаю. В поместье дилер неприкосновенен. Все его боятся. Джейсон Пенни. Мы все знаем его имя. Полиция, которую мы никогда не видим, единственная, кто не знает его имени.

Я не знаю, где он живет, но мы знаем его имя - не произноси его, я боюсь, если я скажу это, но знаю имя. Этим утром я вышел из своего квартала, чтобы пойти на автобус - я не собираюсь опаздывать - и я слышу сирены. Амершем теперь полон полиции. Я следую за сиренами. Я вижу Джейсона Пенни. Это очень забавно, мисс... Джейсон Пенни привязан к фонарному столбу, лодыжки у него связаны скотчем, руки заведены за спину и обхватывают фонарный столб, запястья связаны. У него во рту эта тряпка, и он не может кричать, а на глазах еще больше скотча. Это лучше, мисс, более забавно

... Также к фонарному столбу веревкой привязана его собака.

Собака - скотина. Собака напрягается, чтобы напасть на полицейских, которые хотят подойти поближе, чтобы освободить Джейсона Пенни. Собака не понимает - она не позволит им быть рядом. Никто из полиции не подойдет к собаке. Они разговаривают по своим рациям. Он был там всю ночь со своей собакой, и его женщина не станет звонить в полицию, потому что он торгует героином и кокаином, а соседи, все пожилые люди, не станут звонить, потому что это касается их. Он хочет освободиться, Джейсон Пенни хочет, потому что он был там всю ночь и ему нужно пописать. Но собака не пускает полицию. Ему нужно отлить. Все это стекает по его ноге, дымится. Я обещаю, вы сможете увидеть пар, потому что утро холодное. Все присутствующие, наблюдающие, смеются над Джейсоном Пенни. Никто раньше, никто не смеялся над ним. Мы все смеемся. Полиция приводит офицера с пистолетом. Это Амершам, а не Багдад. Из-за собаки у них есть ружье, и собаку придется пристрелить. Я бы не жаловался, но эта женщина вырвалась вперед. Она работает в собачьем приюте в Баттерси. Я убираю офисы здесь, она чистит загоны там. Она сказала, что собаку нельзя пристрелить, ее нужно усыпить.'

"Успокоенный, Дон, вот подходящее слово "успокоенный".

"Да, мисс, усыпил. Сейчас все кричат полиции, что собаку нельзя убивать. Мы ждем еще немного. Джейсон Пенни, он не может ждать, он снова писает себе в штаны. Подходит другой человек и стреляет в собаку дротиком, но этого недостаточно.

Собака слишком сильна для одного дротика. Используется другой.

Тогда мы должны оставаться на месте, пока собака не уснет.

Только когда он храпит, как человек с пивом, полиция выходит вперед. Что я тогда услышал - потому что Джейсону Пенни пришел конец, он больше не может нагонять страх, и мы смеялись над ним - женщина, которая знает, привела полицию к месту в детской игровой зоне, где хранятся наркотики, и полиция их забрала. Это то, что я слышал. Насколько я знаю, полиция разрезала повязку на запястьях и надела на него наручники. Он никогда не вернется. Как и его женщина и его ребенок. Мы избавились от них.'

"Я должен сказать, Дон, что самосуд может быть уродливым и опасным".

"Нет, мисс, вы живете не в Амершеме. Ты не представляешь, как редко мы смеемся. Уверяю вас, мисс, если бы вы увидели пар на его штанине, вы бы рассмеялись, каким бы неправильным это ни было.

Я счастлив... '

Она выжала остатки воды со швабры, и она стекала обратно в ведро, а из высоких окон над лестничной площадкой солнечный свет поблескивал на плитках.

"Я думаю, мисс, здесь будет сухо, когда придут джентльмены и леди".

Траулер преодолел легкую зыбь, сделал семь узлов и вытащил сеть за собой на дно Северного моря.

Скорости, которую Гарри развил с "Аннелизе Роял", было достаточно, чтобы держать сетку открытой. Радар показал ему, что рыба была там, но он не мог знать, пока сеть не была извлечена, что он найдет в "тресковом конце", сумке, в которой был пойман улов.

Билли был на корме, наблюдая за натяжением снасти, которое могло бы сказать им, что они наткнулись на препятствие. С ним в рулевой рубке был мальчик Пол, и он говорил о том, что ему нравилось.

"Все сделано под парусом людьми, которые знали море и имели навыки, переданные им по наследству. Сто лет назад этим людям повезло получать зарплату в двадцать шиллингов в неделю, фунт наших денег в неделю.

Люди из Бриксхэма были лучшими во всей Англии, могли управляться с глубоким корпусом и длинным килем в любую погоду, блестящие люди - и они сражались. Сражались так жестоко, когда они ворвались в рыбацкий порт Ньюлин, что там начались боевые беспорядки, и Королевский флот отправил эсминец, чтобы заключить мир. В 1896 году, представьте себе, эсминец с четырехдюймовыми орудиями, посланный прекратить боевые действия. Теперь, смотрите, у меня есть все устройства, которые может создать наука, чтобы доставить меня туда, куда я направляюсь, и показать мне, где рыба. Сто лет назад, под парусами на шлюпочной оснастке, они руководствовались только своим опытом. Ни радара, ни GPS. Они ловили рыбу прямо в водах Великобритании - Ла-Манш, Северное море, Атлантика, Ирландское море, западные подходы - и шкиперы знали, где они находятся, по ориентировочной линии, потому что не было карт. Они намазывали сало - это жир из овечьего жира - на поводок на конце лески, и длина лески указывала шкиперу глубину, а когда леску опускали, в сале были застрявшие кусочки морского дна, и они это узнавали.

Они могли "попробовать" дно сала и знали, где они находятся. Они были замечательными людьми - и море было полно рыбы, как будто они были плечом к плечу, брюхом к спине. Они были лучшими.'

Гарри сидел в своем кресле-качалке и потягивал кофе, который принес ему мальчик, а мальчик откинулся на спинку стола с картами. Он подумал, что мальчику интересно. Он услышал топот сапог и увидел Билли в открытой двери рулевой рубки.

В 1837 году люди из Бриксхэма отправились вверх по Ла-Маншу, прямо в Северное море, и они направлялись к Доггер-банке между Тайнмутом и побережьем Дании, и они нашли серебряные рудники, прямо к югу от берега. Не вру, за один улов трала одна лодка выловила две тысячи сорок пар камбалы, камбалы... Они были первопроходцами, замечательными людьми.'

"И мы дерьмо. Верно, пап? - Билли усмехнулся. "Есть шанс, что какая-нибудь работа будет выполнена?"

Мальчик последовал за отцом прочь, обратно на корму.

Скоро траление закончится, и дизели повернут капстаны, чтобы затащить сети внутрь, и улов высыплется в рыбный отсек - ни за что на свете там не было бы 2040 пар камбалы, даже если бы весь флот Лоустофта вышел в море, но Гарри мечтал, что он найдет старую лодку и восстановит ее мореходные качества, и, если ему будет угодно, мальчик поможет ему управлять ею ... если Рикки Кейпел освободит его.

Если бы он когда-нибудь был свободнее улова, боролся и метался на тресковом конце трала.

Утренний солнечный свет пробивался сквозь ветровое стекло. Рикки сидел на переднем пассажирском сиденье, и его повезли по Тауэрскому мосту в Лондонский сити. Он отвел взгляд от своих кузенов и посмотрел вниз, на речные суда, на колонну барж, буксируемых вниз по течению, и прогулочные суда с туристами на открытой палубе. Рики считал, что пришло время, когда кузены перестали быть для него полезными.

Как старые ботинки, старые носки, слишком дырявые и слишком изношенные.

Что тогда? В этом и была его проблема: он не знал. В будущем, на другой день... Прямо сейчас они направлялись к узким улочкам города. Чарли посчитал, что до Сити, возможно, слишком далеко, но признал, что там есть рынок. Бенджи определил дыру, затем, казалось, отступил и отложил свой энтузиазм. У Дэйви не было своего мнения по этому поводу.

Трое парней погибли в Королевском суде на юге Лондона. Двенадцать лет, девять лет и восемь лет. "Тупой", - сказал Рикки. "Чертовски сумасшедший". Чарли пробормотал, что Агентство по возвращению активов теперь ищет прибыль, которую трио получило от торговли семимиллионным оборотом в год, и это был большой доход, и Бенджи заявил очевидное: кокаин в Городе приносил хорошие деньги, и на рынке был вакуум. "Гребаные идиоты", - назвал их Рикки. "Гребаные идиоты, чтобы блеснуть своими деньгами". Работа Дэйви: тем утром машину проверили на наличие жучков, каждую ночь она находилась в охраняемом гараже. Это был обычный салун, который не привлекал никакого внимания. В машине они могли поговорить.

Повернувшись на своем сиденье, улыбаясь детской улыбкой Бенджи, Рики спросил: "Ты собираешься сразиться со мной за это?"

"Ты сделаешь то, что будет лучше, Рикки. Это за пределами нашей территории.

То, что я говорю ... '

"Давай, скажи это".

"У нас здесь нет людей. Это не наше место.'

"Большие деньги. Что ты об этом думаешь, Чарли?'

"Дрочеры хотят кокаина, не могут сидеть перед своими маленькими экранами и нажимать на сиськи без этого. Мы это знаем. Мы также знаем, что они мега-богаты, но не могут потратить их достаточно быстро. Но если их не накачать, они не выступят и их бросят. Вопреки этому, у нас здесь нет организации, мы не знаем людей. Мы не знаем поставщиков, и мы не знаем дилеров - мы не знаем, кому доверять.'

"Это просто посмотреть", - тихо сказал Рикки и все еще улыбался, но в его глазах была угроза, которую они бы распознали. "Просто чтобы почувствовать".

Он редко появлялся в Городе. Ему нужно было, чтобы Чарли сказал ему, сколько миллионов он вложил - после отмывания - в облигации, акции и трасты, которыми управлял за Памятником, в Чипсайде, Лиденхолл-стрит или Корнхилле. Его лицо было прижато к окну. Он наблюдал за теми, кого Чарли называл "дрочерами", молодыми людьми, шагавшими по тротуарам, или слонявшимися на улице, чтобы выкурить сигарету, или таскавшими сэндвичи и стаканчики для кофе с прилавков быстрого питания. Некоторые из них, несколько человек, накачанных нюхательным кокаином, могли бы взять на себя ответственность за то, что эти облигации, акции, трасты растут. Кроме квартиры в Челси-Харбор, ему не нужны были деньги, которые Чарли отмывал для него. Потратить их означало блеснуть ими, блеснуть ими означало быть "гребаным идиотом", быть гребаным идиотом означало попасть в Королевский суд на дюжину лет. Для чего это было?

Это беспокоило его. Поздно ночью Джоанна стоит к нему спиной, смотрит на окровавленный потолок, слышит треклятый бой часов внизу, все перевернулось у него в голове. Для чего это было? Он был умным мальчиком, которого никогда не задирали, который никогда не лезет в рыло криминальному отделу или Службе криминальной разведки, жил как чертов девственник, скрестив ноги в Бевин-Клоуз. Он не ездил на яхтах на юг Франции, не летал на частных самолетах в Средиземное море, не устраивал больших благотворительных вечеринок со знаменитостями и фотовспышками... и не отсидел срок. Каждое его движение было взвешено; каждое место, где он высказывал свое мнение, проверялось на наличие ошибок. Нет друзей, с которыми можно было бы быть, как у его дедушки, или как у Майки, с его друзьями изнутри... У Перси никогда не было власти; у Майки тоже. У Рикки была сила.

Они проезжали мимо банков, старых зданий, используемых торговцами, новых башен для страховых компаний, винных баров, которые они заполняли в обеденный перерыв и для выпивки после работы, закусочных, в которых они перекусывали, переходов метро, из которых они выходили по утрам и ныряли в них по вечерам. Они ехали целый час. Дэйви позволил потоку машин задержать их, не проявил нетерпения, когда они были заблокированы фургонами доставки. Все кузены сохраняли мир. Рики проглотил зрелище, впитал его в себя.

Он думал - и это расстраивало его, но он не разделял этого - что им управлял риск... просто местный парень и счастлив побродить по южному Лондону. Ни таланта, ни смелости. Безопасно и комфортно. Вокруг него был рынок кокаиновой зависимости, больший, чем все, к чему он когда-либо стремился, и рынок опустел, потому что три "гребаных идиота" пошли ко дну. "Не пытайся бегать, пока не научишься ходить", - всегда говорил Чарли.

Они проехали Олдгейт и свернули на Еврейскую улицу. Дэйви взял его с собой на две полные городские трассы.

Рикки сказал: "Я видел достаточно. Боже, какое чертовски ужасное место. Вот как это будет. Начните с самого низа и протестируйте его. Я бы сказал, сэндвич-бар. Поместите нового мужчину - лучше, новую женщину - в сэндвич-бар, просто в одну из этих дыр в стене, и распродайте его. Не трогайте никого из дилеров или поставщиков, которые уже там. Создавался с нуля. Новый мужчина или новая женщина, которые исключительны. Наймите какого-нибудь парня с севера, откуда угодно, кого-нибудь, кто не известен или не знает нас, в качестве курьера - доставьте товар и вывезите наличные. Оберните его вокруг вырезами. Дайте ему постоять год, тогда, может быть, это будет еще один сэндвич-бар. Есть дыра, которую нужно заполнить, и мы собираемся ее заполнить. Вы в порядке, ребята?'

Бенджи тихо сказал: "Одна вещь, Рикки. А как насчет медицинской формы? А как насчет доставки в тюрьму? В трущобах или в городе? Я имею в виду, что ты можешь браться за очень много нового. Что стоит на первом месте?'

"Они оба. Они оба на первом месте.'

Все они с энтузиазмом закивали.

- Ты попал в точку, Рикки, - сказал Бенджи.

Полли наклонила голову к полицейскому. Этот жест, а она была в нем мастером - скромный и требующий помощи, - всегда открывал перед ней двери. Предполагалось, что Людвик позвонил заранее, пообещал, что позвонит, и она сказала ему с неподдельной искренностью, исказившей ее лицо, что все, чего она хотела, это несколько минут побродить по кафе: "Знаешь, Людвик, только для того, чтобы понять, где мы находимся. Я бы не хотел тратить ваше время, и мне лучше одному.'

На мгновение полицейский заколебался. Если телефонный звонок и был сделан - а скорее всего, этого не было, - офицера, охраняющего входную дверь кафе, не предупредили о ее появлении. Ее наклоненной головы, мелькнувшего под юбкой колена, ее улыбки и сверкнувшей дипломатической карточки было достаточно, чтобы он отошел в сторону.

Превосходно... Она боялась задержки, радиопередачи старшему офицеру, старший офицер разговаривал с верховным лордом панджандрумом, и ей оставалось только пнуть каблуками.

Чехи из BIS могли бы поделиться с ней, но она не ответила бы взаимностью. Дверь кафе была расколота в том месте, где замок был взломан. Если бы она задержалась, от нее потребовали бы объяснений, а она не собиралась их давать.

Она вошла внутрь и демонстративно закрыла за собой дверь. Она не хотела свидетелей.

В той подвальной камере, где был избит владелец кафе, где на пленке допроса не было записано ничего ценного, только Полли Уилкинс заметила пятна белой краски на руках мужчины. Если бы не черно-белые снимки его скрюченного тела и разбитых костяшек пальцев, она, возможно, не увидела бы их. В камере, когда она держала руки, пятна были более расплывчатыми, но они были там.

Хаос в кафе-баре. Каждый стол перевернут, большинство стульев сломано, ковер из разбитых чашек, тарелок и стаканов, а хромированные кофемашины расколоты. Она считала это чистым вандализмом - и ненужным, глупым. Если бы команда криминалистов проследила за людьми, которые взломали дверь, они бы ничего не нашли, все было заражено.

Она огляделась вокруг. Картины с изображением гор криво висели на стенах или были сорваны с крючков и валялись разбитыми на полу. Плакаты прошлогодних рок-концертов в Албании были разорваны в клочья. За барной стойкой сохранились фотографии футбольной команды; она отметила их. Это было все о деталях, а не о том, что можно было сломать, разорвать, разбить, измельчить. Ее туфли на плоской подошве хрустели стеклом и фарфором, когда она шла через кафе-бар к задней части. Все дверцы духовок оставлены открытыми, каждая кастрюля и противень уронены, каждый шкаф перерыт, а содержимое разбросано. Когда она телеграфировала Гонту, когда у нее было что ему сообщить, там был один раздражающий абзац о необходимости нового предмета в курсах для BIS: процедуры поиска и хорошее ведение домашнего хозяйства. Стены на кухне были лимонно-зеленого цвета, но из-под раковины была выброшена маленькая банка с белой краской. Она пошла дальше. Она видела с улицы, до того, как использовала свой взгляд маленькой девочки, потерявшей зрение, на полицейском, что рядом со входом в кафе была боковая дверь с двумя звонками. Над кафе было три этажа. Сделать вывод просто. Этаж непосредственно над кафе был частью помещения; два верхних этажа были отдельными.

Она поднялась по лестнице, с трудом, потому что ковер был сорван с гвоздей. Там была гостиная, ванная комната и спальня. Еще больше опустошения.

С лестничной площадки она мельком заглянула в гостиную, но стены были розовыми. Стены в спальне, выкрашенные в желтый цвет, ее не интересуют. В ванной были белые стены. Картинка последовательности проигрывалась в ее голове. Кухонное полотенце вывешено над переулком за Костечной. Подходит мужчина, возможно, сам владелец кафе, и замечает это. Внутри кафе, время мчится, отчаянные попытки скрыть улики. Место для тайника создано, заполнено, спрятано. Она осмотрела унитаз, старый таз с пятнами, душевую кабину со сломанной сеткой, затем увидела разбитое зеркало и мазок свежей краски сбоку от него.

Она взялась пальцами за ослабленные крепления зеркала и потянула. Он оторвался, и штукатурка брызнула из отверстий для винтов.

Краска за зеркалом должна была быть серо-белой, но она была девственно чистой. Не так хорош, не так умен.

Все говорили ей, когда склоняли к ней ухо, что албанские преступные группировки были самыми изощренными в Европе ... но не с помощью кисти. Она провела пальцами по белому пятну, почувствовала его легкую липкость и почувствовала его запах. Она не могла видеть соединение - это, по крайней мере, было умно. Она сжала руку в кулак и сильно ударила пяткой по пятну. Ее рука вернулась, и она взвизгнула от боли.

Внизу, на кухне, она нашла молоток.

Вернувшись в ванную, Полли отвела руку назад и закрепила белесое пятно на том месте, где раньше было зеркало. Бей снова, и еще раз.

Краска потрескалась, деревянная перегородка раскололась, кирпич расшатался.

Когтем молотка она вытащила его. Она ухмыльнулась: она была Карнарвоном в гробнице фараона.

Она достала из сумки через плечо пластиковые перчатки и приготовила связку пластиковых пакетов. Она сунула руку внутрь. Сначала она достала деньги, евро и доллары, может быть, пять тысяч банкнотами всех номиналов и положила их в первую сумку. Затем она достала четыре паспорта, один из Аргентины и один из Ливана, один из Сирии и один из Канады; она перевернула страницы с визами и иммиграционными штампами.

Сирия и Аргентина были парой; Ливан и Канада соответствовали им. Она могла бы пойти по следу двух мужчин.

Штампы Саудовской Аравии, Иордании, Сирии и Турции в двух паспортах; болгарские, румынские и венгерские в аргентинских и канадских документах. Никаких чешских виз.

Она могла бы поспорить на это, что один паспорт был обуглен и неузнаваем среди обломков квартиры на верхнем этаже, а другой находился во внутреннем кармане мужчины, который проскользнул через сеть оцепления. Она перевернула страницы назад. В письмах из Сирии и Аргентины она нашла фотографию - которую легко сопоставить с файлами, отправленными Гонтом, - Мухаммеда Ияда, умершего из-за подарка своей жене. Она уставилась на фотографию в паспортах Аргентины и Канады и взвизгнула от волнения.

Они отправились в другую сумку. Последним был дешевый канцелярский блокнот, перевязанный катушкой проволоки. Надпись, она знала это, но не могла прочесть, была на албанском тоскском, страница за страницей были нацарапаны счета, заметки и телефонные номера, но перед чистыми страницами в рулоне были обрывки бумаги, как будто последний использованный лист был вырван. Блокнот отправился в третий пластиковый пакет. Она положила все сумки на дно своей сумки через плечо, затем накрыла их косметичкой, которой никогда не пользовалась, футляром для очков, мобильным телефоном, платком и, наконец, сумочкой. Она вернула зеркало на место, ногтем большого пальца - выругалась, когда разбила его, - затянула шурупы и закрыла пробитую молотком дыру, затем пинком отбросила обломки на полу в дальний угол ванной.

Она подумала о Гонте. Бедный старый Гонт, у которого была своя доля пращей и стрел, которому пришлось подняться на верхний этаж и сказать хорьку, АДДОНУ, что штурмовой удар не привел к добыче. Она хотела, чтобы он пел. Она спустилась по лестнице, держась за перила, чтобы не поскользнуться на вырванном с корнем ковре, оставила молоток на кухне. Она вышла на свет, но полицейский уклончиво отвел от нее взгляд.

Людвик выскочил из машины, припаркованной на дальней стороне улицы. Он поспешил к ней. "Что у тебя там было за дело?"

Как я уже говорил вам, просто "чтобы получить представление о том, где мы находимся". Вот и все.'

"Ты что-нибудь нашел?"

"Конечно, нет. Ваши люди искали с впечатляющей тщательностью. "Невинность, никакого сарказма.

Она хотела, чтобы ее подвезли? Нет. Она поблагодарила его. Никому не доверяй, сказал ей Гонт, когда она пошла к нему работать. "Не твоя лучшая подружка, Полли, не мужчина, с которым ты спишь, не твоя мать. Доверяй только себе.'

Разгром команды WMD, падение Гонта и ее исчезновение с глаз долой - другие отправились на позорную пенсию - показали ей правду об этом. Она вернулась на метро в свой офис в посольстве, цепляясь за ремешок своей сумки.

Гонт сказал по телефону: "Я не собираюсь трахаться, Деннис, у меня нет на это времени. Я оппозиция, и я пытаюсь навредить нам - кто тот человек, который для меня важнее всего? Кого, прежде всех остальных, я защищаю? Я думаю, что знаю, но мне нужно подтверждение.'

На первом контрольно-пропускном пункте было трое полицейских. Красивая женщина, ее фигура подчеркивалась униформой, светлые волосы выбивались из-под шляпы сзади, посмотрела на предложенное им удостоверение личности, затем проверила наличие его имени в своем списке и поставила яркую галочку. Двое других полицейских были суровы, с винтовками "Хеклер и Кох", висевшими на ремнях поверх их бронежилетов. Гонт не встал в очередь с этим сбродом, а доехал до начала следующей очереди, снова подвергся тщательному осмотру, снова был пропущен. На подъездной дороге было больше оружия, еще больше на ограждении по периметру, а на крыше здания впереди он увидел темную униформу и выступающие очертания стрелковых винтовок. Деннис сказал, что будет в магистратском суде этим утром. Если Гаунту нужен был совет, консультация - может быть, плечо, на котором можно поплакаться, - вот куда он должен был прийти. За зданием суда были высокие стены HMP

Белмарш.

Гонт никогда не был здесь раньше, далеко на востоке Лондона. Поездка заняла у него час, он опаздывал и был раздражен, но ему нужен был ответ.

Тюрьма и магистратский суд располагались на плоской, мелиорированной земле Пламстедских болот. Потребуется нечто большее, чем солнечный свет, подумал он, чтобы осветить это место.

Еще несколько проверок, и в коридоре здания ему пришлось пройти через металлоискатель, выложить содержимое карманов на поднос и пропустить свой портфель через сканер.

Они с Деннисом вместе учились в офицерской школе, затем служили младшими офицерами кавалерии - подразделения улан, - прежде чем достигли звания майора. Оба были выброшены на берег, не сумев добиться повышения, и оба пошли гражданским путем; разница заключалась в том, что Гонт занял должность в Секретной разведывательной службе, в то время как Деннис поступил на службу безопасности. В Gaunt's mob группа Денниса считалась младшей, второй по силе - не то чтобы он хотел показать это в то утро, какой бы ни была провокация.

После того, как он в четвертый раз предъявил свое удостоверение личности, ему выдали карточку-клипсу, а затем служащий повел его в столовую.

Деннис был там. "Рад тебя видеть, Фредди. Прошло так много времени. Сказать по правде, я был весьма удивлен твоим звонком. Знаешь, мы кое-что слышим. Я предположил, что с весенней уборкой на вашей стоянке -

ОМП

люди - что тебе досталась бы отбивная. Итак, вам удалось избежать отбора. Отличная работа.'

"Просто нужна частичка твоей мудрости... Никогда не верь тому, что слышишь, Деннис. Я жив и все еще бушую.'

"Маленькая женщина, с ней все в порядке?"

"Я думаю, да. Последнее, что я слышал, что она была ..." Он мог бы сослаться на очевидное увеличение веса Денниса, мог бы предложить ему обратиться к консультанту по поводу шишки с левой стороны носа, мог бы спросить о недавнем стремительном продвижении младших офицеров по сравнению с мужчиной напротив него.

Он этого не сделал. "Это хорошо, что ты освободил для меня место".

"Ты выглядишь немного потрепанным, Фредди".

"Давление работы". Его улыбка была приветливой. "Ты занят, я занят. У меня к тебе вопрос. Кто такой джуэл? Кто в операции AQ является тем человеком, которого нужно защищать? Вы, конечно, поймете, если я буду скуп на подробности. Кому достанется телохранитель? За кого стоит умереть, чтобы выиграть время для побега?'

"В нашей лесной глуши?"

"Пока нет - извините, не могу подробно рассказать об этом - в Европе, и он в разъездах".

"Давай".

Деннис встал, оставил на столе едва приличные чаевые и повел его к охраняемой двери в дальнем конце коридора. Их пропустили, и на Гаунта посмотрели с подозрением. Больше оружия, больше бронежилетов.

Вниз по лестнице, стены которой выложены белой плиткой, затем в тюремный блок. Перед дверями с шумом подкатили тележку с едой, и тарелки с мясом, застывшим соусом и рисом были расставлены на полках, установленных в каждой двери. В свою очередь, Гаунт увидел, как руки подходят к полкам и убирают тарелки. Затем закрылки опустились.

"У них ранний ланч. Какая-то чертова задержка с оформлением документов, так что они не будут готовы до полудня. Я работал над этим, и именно поэтому тебе пришлось выпороть себя здесь. Восемь из них находятся под стражей. Взгляните сами.'

Гаунт сделал. В двери каждой камеры было отверстие для наблюдения.

Интерьеры были ярко освещены. Кто-то ел придирчиво; кто-то поставил тарелку рядом с собой на покрытый тонким пластиком матрас и тупо уставился на еду, но не притронулся к ней; один тихо плакал; другой громко всхлипывал, и его плечи сотрясались. Гаунт оценил их возраст в пределах от восемнадцати до двадцати пяти лет. Все они были азиатами. Он предположил, что они были пакистанского этнического происхождения. Поверх джинсов один из них носил футболку "Арсенала", а на футболке другого была реклама мотоциклов Suzuki. Тренеры были общими для них всех. Теперь он вспомнил, как в дальнем конце столовой от того места, где сидел Деннис, толпились семьи в одежде Равалпинди, Пешавара или Карачи и юристы вместе с ними. У двери седьмой камеры, когда охранник отступил в сторону, чтобы позволить ему добраться до глазка, он увидел юношу, который отличался - не одеждой, а лицом. Все остальные казались сломленными и склонившимися, плакали ли они или подавляли свое страдание. Это был мальчик, еще не мужчина, чье внимание было приковано к компьютерному журналу, который он читал, у которого была бдительность, которой не хватало другим. Он проверил восьмую дверь.

Пройдя половину квартала, Деннис удобно прислонился к выложенной плиткой стене. "Достаточно насмотрелся?"

"Полагаю, да".

"Они - добыча из операции "Ангурвадель" - кстати, не я придумал прозвище, вплоть до яркой искорки на столе AQ, которая изучала скандинавию в Ланкастере. Это меч в скандинавской мифологии, который ярко горит на войне и тускнеет в мирное время. У антитеррористического подразделения и Филиала была ужасная проблема с этим, и у большинства из нас. В любом случае, Аль-Каида и меч воина, Фритьофа, объединились. Мы притащили их.

Это пехотинцы из восточного Лондона, западного Лондона, Лутона и Бедфорда. Посмотри на них. Они кажутся тебе угрожающими? Конечно, они этого не делают. Некоторые назвали бы их Врагами Внутри. Говорю тебе, Фредди, они все были не в своей тарелке. Мы прослушивали их через мобильные телефоны, мы прослушивали их дома, мы держали их под наблюдением в течение нескольких недель до арестов. На самом деле, они были довольно безобидны.

Среди них была "болтовня", которой было достаточно, чтобы нас заинтересовать. У них не было детонаторов, коммерческой или военной взрывчатки, но "болтовни" было достаточно, чтобы изложить их намерения. У нас есть очереди в большинство мечетей, где кричат "Горячий воздух". Проще говоря, у них никогда не было шанса - и они, вероятно, получат по десять лет каждый за то, что были наивны, легковерны и подверглись идеологической обработке вербовщика.

Все еще со мной?'

"Значит, это не драгоценности?"

"Никто из них не был рядом с тренировочным лагерем AQ в Афганистане или Йемене. Самое близкое, к чему они были готовы, - это смотреть видео о зверствах и перестрелках в Чечне, Саудовской Аравии и Ираке. Это не значит, что они не были бы готовы взорвать бомбу в центре Лондона, или на дамбе Криббса, или в аэропорту Глазго, и взорваться вместе с ней. Не хватает смелости, просто не хватает опыта... это то, что сдерживает их и почему мы все еще, большую часть времени, побеждаем.'

"Чего им не хватает?"

"Пожалуйста, Фредди, потерпи. Что у них общего: все они родились в Великобритании, все они из респектабельных семей, ни у кого из них нет приводов в полицию. Мы подбираем их, потому что, когда они получают большую дозу веры, они направляются в мечеть и к имаму, который говорит о джихаде. Они читают руководство, в котором подробно описывается методология "благословенных ударов". Но этого недостаточно. Что, если есть пехотинцы, которые не ходят в радикальную мечеть, и мы их не подбираем, потому что они не близки к имаму-подстрекателю?

Что, если ими руководит человек, который разбирается в приобретении взрывчатых веществ, детонаторов, который понимает наши возможности электронного наблюдения и то, как мы можем заставить мобильные телефоны плясать под нашу дудку?

Тогда у нас проблемы. Это кошмар, из-за которого я сажусь за свой стол до половины восьмого, и я не покидаю этот стол раньше десяти вечера - группа пехотинцев, о которых мы никогда не слышали, вербовщик, которого мы не идентифицировали, и ими управляет человек, за безопасность которого стоит умереть.'

"Кто этот человек?"

"Разве ты не знаешь, Фредди? Я бы предположил, что ты это сделал.'

Тюремный блок, казалось, сомкнулся вокруг него. Он чувствовал запах еды, туалетов, пота охранников в их защитных жилетах. Коридорный свет тускло освещал лицо Денниса. Внезапно Гаунту стало холодно, и к горлу подступила желчь. Он выдавил это из себя. "Это, должно быть, координатор?"

'Если ты знал, зачем ты потрудился прийти сюда?

Он приходит, организует на высоком уровне, а затем уходит перед "благословенным ударом". Они составляли всю толпу в мадридском поезде, за исключением координатора. Координатор - это твое сокровище, Фредди. Если бы координатор наложил лапу на этих людей... - Деннис размашисто махнул рукой в сторону дверей камер, - ... их бы здесь не было, и нас бы вышибли - как следует.

"Спасибо тебе".

На полпути вверх по лестнице, направляясь к чистому воздуху и чистому свету, он обернулся и поймал Гаунта за рукав. "Если до тебя дойдет слух, что твой мужчина приближается, ты скажешь мне, не так ли? Дайте мне главу об этом и стих - или это время взрыва и гребаной катастрофы.

Ты будешь?'

"Если до меня дойдет шепот. Если...'

Выйдя на улицу, Гаунт просидел в своей машине целых десять минут.

Его руки дрожали, и он подождал, пока они успокоятся.

Ничто в его жизни - воин холодной войны, воин войны в Ираке, воин войны с организованной преступностью - не подготовило его к тому, что он увидел, к молодым людям, которые были жалки после поражения и сидели в камерах, и к тому, что он услышал. Он подумал о Деннисе, напыщенном и набирающем очки, спешащем в Темз-Хаус каждое утро, прежде чем пульсация столицы ударит по массам, и о кошмаре, который поглотил его.

Он уехал через кварталы мимо пушек. Образ координатора, свободного и разгуливающего на свободе, оставался с ним всю дорогу до его стола, и отвратительная проблема: если пражский след остыл, где его, черт возьми, искать.

Полицейский наблюдал за Тимо Рахманом с пристальностью охотящейся лисицы.

Он был Йоханом Кенигом. Это было началом второй недели его прикрепления к отделу по борьбе с организованной преступностью. Он приехал из Берлина, откомандированный в качестве помощника заместителя командира. По поддельным документам он присутствовал на собрании. Вероятно, его присутствие в офисах Специального следственного отдела Налогового управления - и обман, с помощью которого он попал туда, - нарушили права человека Рахмана. Ему было сорок семь, он был невысокого роста, с бочкообразной грудью, и его волосы поредели.

В тесном кругу берлинских мужчин и женщин, с которыми он работал, Кениг приобрел репутацию детектива с упрямой настойчивостью.

То, что привело его из Берлина в Гамбург, было этой целью: настоящий приз.

Рахман не произнес ни слова с начала собрания. С его стороны широкого, блестящего стола албанца окружали три бухгалтера, которые говорили за него. Кениг был в конце очереди из четырех кассиров. Графины с водой и неиспользованные стаканы стояли перед каждой командой со связками папок. Собрание было созвано, как было указано в уведомлении бухгалтерам Рахмана, для обсуждения обычных общих вопросов. Каждый вопрос от отдела доходов был адресован лично Рахману, и каждый ответ был получен от того бухгалтера, который занимался этим конкретным вопросом.

Этот человек очаровал Кенига, который свободно говорил

Албанский. Он был в команде по борьбе с коррупцией Международных полицейских сил, направленных в Приштину в Косово. Там он узнал о безжалостных качествах косовских албанцев, их эндемичной преступности, жестокости, скрытности и власти. Его перевод из Берлина в город, где он был неизвестен, был специально направлен на то, чтобы паштет предстал перед судом и был признан виновным. Кениг был заинтригован поведением своей цели - в течение первых получаса встречи он думал, что поведение Рахмана было почти безразличным.

Безразличие? Несколько человек, когда их инвестиции, портфели недвижимости и проценты по депозитам достигали миллионов евро в год и их проверяла налоговая служба, работающая только по специальным расследованиям, проявили безразличие.

Мастерство этого человека тоже произвело на него впечатление. В файле, который прочитал Кениг, говорилось, что Рахман хорошо говорил по-немецки и хорошо прочитал его. Но каждый раз, когда ему задавали вопрос на этом языке, он не подавал никаких признаков понимания.

Это было умно. Он непонимающе посмотрел на своих бухгалтеров, предоставив им отвечать.

Внушительный.

Рахман, насколько знал Кениг, доминировал в сфере секса, наркотиков и торговли людьми в городе. Он контролировал их. Он был лидером самой богатой fis в Западной Европе. У него была власть убивать, коррумпировать и запугивать, но при этом он казался скромным бизнесменом, у которого не было никаких амбиций, кроме как через своих бухгалтеров выплачивать свои взносы в виде налогов.

Кениг подумал, что это выступление мастера.

Сотрудники отдела доходов с его стороны стола не знали позиции Кенига. Он был представлен им как следователь из налогового управления Берлина; как им сказали, он приехал туда по обмену опытом. Ему не нужно было вмешиваться, он был таким же тихим, как цель, за которой он наблюдал. Всегда, если это было возможно, Кениг хотел увидеть цель - вблизи, - чтобы понаблюдать за движениями своей руки и увидеть, нервничают ли его пальцы, почувствовать, нервничает ли он, и заметить, выступил ли пот у него на шее. Скользил ли язык по его губам, чтобы увлажнить их? Он пошевелился на стуле? Был ли он слишком дружелюбным и сговорчивым, или слишком враждебным? Смотреть в глаза... Встреча скоро закончится. Кениг недолго смотрел в глаза.

Не осмелился.

В Берлине были русские банды, польская мафия, хладнокровные маленькие ублюдки из Вьетнама, которые заправляли торговлей сигаретами, сутенеры со всей Восточной Европы и албанцы. Он бы посмотрел в глаза любому из тех, кто смотрел на него через стол для допросов в блоке для допросов, и его бы это не смутило. Опытный офицер полиции, за плечами у него двадцать девять лет службы, период работы в Висбадене в разведке и время, проведенное в Нью-Йорке по прикомандированию, он никогда раньше не упускал возможности заглянуть в глаза цели.

Что-то в глазах Тимо Рахмана - и он не смог бы объяснить это - выбило его из колеи. Он бы подумал, что у него нет страха. Он обнаружил, что каждый раз, когда Рахман бросал взгляд вдоль стола и на мужчин напротив него, он отводил глаза. Никогда раньше.

Его мысли блуждали. Солнечный свет оставил на столе полосы зебры от жалюзи, резкие линии, образовали узоры на лице Рахмана. Мужчина почесал в затылке, затем посмотрел на свои часы.

Безразличие? Йохан Кениг понял.

Озабоченность. Хочет быть где-то в другом месте, справляться с другой ситуацией.

Экстраординарный... Тимо Рахман со своими бухгалтерами расчленял свое богатство с помощью органа налоговой службы, наделенного санкциями, и его мысли были в другом месте. Что может быть важнее, чем дела за столом? Каждая минута, которую он провел в комнате, теперь казалась Кенигу оправданной. Более серьезная проблема стояла перед паштетом... Из проблем пришли ошибки. Полицейский почувствовал прилив уверенности. Он посмотрел в глаза.

Холодные, яркие глаза встретились с его. Он не отвел взгляда. Он выдержал взгляд албанца. Это была победа. Собрание распалось. Служащие отдела доходов, стоявшие у двери, по очереди пожали руки бухгалтерам и Тимо Рахману. Кениг остался за столом. Проблема, о которой он мог бы узнать, ошибка, которую он мог бы использовать.

Когда дверь за ними закрылась, он откинулся на спинку стула, чтобы посмотреть в потолок и задуматься, что или кто мог бы это объяснить.

***

Когда Мэлаки покончил со своей едой - мясным пирогом, вареным картофелем и фасолью, - а затем вытер тарелку хлебом, он услышал, как они приближаются по дорожке

В тот день в Амершеме стояла гробовая тишина, и звуки отчетливо доносились до него

Скрип колес, тяжелые шаги, шаркающие ботинки приблизились, затем прошли мимо его двери и остановились. Он проглотил остатки хлеба и прислушался. Ключи повернулись, и послышался скрежет открывающихся ворот баррикады.

Громкий голос, знакомый. "Теперь домой, Милли, где ты должна быть. Рассвет уложит тебя в постель, а потом ты отдохнешь.'

Следующая дверь закрылась, и калитка с лязгом закрылась. Мгновение тишины, затем стук в его собственную дверь. "Хех, Мэлаки, ты там? Ты там, чувак?'

Он опустил засов и повернул ключ. Большая часть манер Айвенго заполнила дверной проем.

"Я был здесь. Мне показалось правильным обратиться к тебе. Я езжу в больницу на машине, когда у меня есть время - ну, знаешь, выходной. Привел Милли Джонсон домой и ее подругу. На данный момент она в инвалидном кресле, но она сильна духом. Ее мужество, оно должно быть примером для тех, кто запирается. - Он пристально посмотрел на Мэлаки. "Ты собираешься оставить меня стоять здесь?"

Мэлаки отошел в сторону. "Все, что ты захочешь".

"Я хочу посмотреть, как ты. Ты стоишь на своих собственных ногах, или ты опираешься, или ты на полу?'

"Я справляюсь", - тихо сказал Мэлаки.

"Ты готов двигаться дальше?"

"Я не знаю".

"У тебя есть работа, ты ищешь работу?"

Мэлаки покачал головой, затем повесил ее.

"Там есть работа для тех, кто ее ищет.

С work вы могли бы заплатить надлежащую арендную плату и освободить помещение. Восемь месяцев здесь, верно? У меня есть очередь, которой нужны юниты. Ты скажи мне, Мэлаки, что происходит на Амершеме, что это дает?'

Он увидел, как социальный работник оглядывается вокруг. Он не заметил бы ничего отличного от того дня, когда его привезли сюда - тот же стол, те же стулья, тот же телевизор и диванчик, тот же ковер - не знал бы, что за дверью и под кроватью, в сумке с одеждой бродяги, были остатки скотча, веревки и пластиковой игрушки. Но Айвенго Мэннерс мало что упустил.

"Ты хорошо поработал с обувью. Это хорошая полировка.

Это правильная обувь, которую нужно носить, если вы идете на работу. Они показывают цель, как будто ты взбираешься обратно. Я спросил, что дает Амершам? Полиция не знает, и мы не знаем.'

Мэлаки пожал плечами, как будто избегал событий за своей запертой входной дверью.

"Я спрашиваю, Мэлаки. Трое парней из "Хай Флай" свалились вниз головой с крыши, и их авторитету пришел конец, вот что происходит. Дилер класса "А", привязанный к столбу, это происходит. У меня это гигантское и массовое замешательство, чувак. Помоги мне.'

"Я не думаю, что смогу".

"Ты доставляешь себе удовольствие... Я не поддерживаю то, что случилось с мальчиками или дилером, никакого сочувствия к этому с моей стороны. Жест, но это путь к анархии. Откуда взялась искра для этого?'

"Мне нечего сказать такого, что помогло бы тебе".

Здоровяк вернулся к двери, открыл ее, и его улыбка сверкнула белыми зубами на Мэлаки. "Отправляйся в путь, чувак. Ты отсидел здесь свой срок. Начинай ходить в этих модных ботинках. Тебе нужно вернуть свою жизнь, и, сидя как кошка в клетке, ты этого не сделаешь. Сделай это скорее. Каждый день, который ты здесь - что бы ни было в твоем прошлом - это потраченный впустую день. Я даю совет, и он задуман по-доброму.

Ты должен питаться мужеством этой маленькой женщины. Начни снова жить.'

"Спасибо, что позвонили - я уйду, когда буду готов".

Он закрыл дверь за социальным работником, запер ее и задвинул засов.

Глава восьмая

Поезд с грохотом пересекал страну на медленной остановочной линии.

Через несколько дней стрелки часов перейдут вперед, и вечера станут светлее. Над вагонами и дорогой сгустились сумерки, и слабые проблески света обозначали отдаленные дома, расположенные среди серых полей, живых изгородей и лесов. Это было сложное путешествие для Мэлаки, самое долгое, которое он совершил с момента приезда в Лондон: один отрезок пути от поместья Амершем до Виктории на автобусе, следующий на скоростном поезде на юг до Редхилла и последний на линии, которая останавливалась везде: в Марлпит-Хилл, Пенсхерсте, Пэддок-Вуд, Мардоне и Хедкорне. Его путешествие было почти завершено.

Вагоны были заполнены школьниками, их сумками и шумом, работниками магазинов и покупателями, первыми из офисных пассажиров, вставшими из-за своих столов. На нем была старая одежда, а его ботинки были заляпаны грязью из заваленного мусором сада на игровой площадке. Он стоял в качающемся пространстве между двумя вагонами - он чувствовал запах и знал это. Его шерстяная шляпа была низко надвинута на голову, а воротник пальто поднят, чтобы скрыть лицо. Когда пассажиры проходили мимо него, чтобы сесть в поезд или сойти с него, они спешили мимо, потому что от запаха, который исходил из пластикового пакета, зажатого в его кулаке. Он так и не поставил сумку на землю, но крепко прижимал ее к ноге. Мэлаки знал, что на каждой станции были камеры, и что камеры теперь обычно устанавливались внутри купе поезда. К нему вернулся старый мир: он вспомнил лекции из давних времен. Им управляла осторожность, и он вновь обрел давно утраченную хитрость. Его билет, дорогой, но не потраченные впустую деньги, был в Фолкстон, далеко за пределами пункта назначения; если бы его маршрут проследили, возникла бы путаница. Грохот поезда успокаивал его, а карта, данная ему и заученная наизусть, а затем уничтоженная, свободно всплывала в его памяти. Через несколько минут, когда стемнеет, он достигнет остановки, которую они выбрали.

На карте были деньги. Без этого он не смог бы купить билет и наполнить канистру в сумке, от которой пахло.

Поезд начал замедлять ход, и отдаленный голос объявил о приближении следующей станции, Плакли.

Теперь фонари, установленные среди голых деревьев и за подстриженными живыми изгородями, сияли более яростно.

В его сознании, вместе с картой, был тихий скрипучий голос из затемненного салона автомобиля, от лица, которого он не мог видеть.

"Ты справился лучше, чем я от тебя ожидал, чертовски заметно лучше. От тебя больше ничего не требуется. Все, что я могу сделать, это рассказать вам, что находится на следующей ступени вверх по пирамиде. Вы попали на самый нижний уровень, к толкачам, но они всего лишь отбросы общества. Над ними дилер, и ты вывел его из игры, и он не вернется, но он всего лишь мерзкое маленькое существо. Это твое решение.

Кто кормит дилера, чтобы он мог продавать толкачам? Вы можете сказать, и у вас есть на это право, что зашли достаточно далеко... Проблема в том, о чем я думаю, все, что вы сделали, это временно приостановили торговлю на Амершаме, и этого может оказаться недостаточно, чтобы помочь вам там, где вы хотите быть. Вверх по лестнице, верно? Ты хочешь иметь возможность смотреть в зеркало, видеть свое лицо и не съеживаться от отвращения - я там? Достаточно ли дилера и продавцов, чтобы поднять вас по служебной лестнице так высоко, как вам нужно, если зеркало показывает вам ваше лицо?

Но, как я уже сказал, это твое решение. Ты можешь уйти, или ты можешь задать вопрос, и я отвечу на него.'

Поезд дернулся, еще немного замедлил ход, затрясся, когда были задействованы тормоза, начал ползти. Он натянул шерстяную шапочку пониже и поднял отвороты на воротнике повыше. Дети, покупатели и пассажиры собрались вокруг него, но он отвернулся, когда их губы скривились от отвращения к запаху.

"Я так и думал, что ты согласишься. Вы были правы, задав вопрос - молодец. На этот вопрос легко ответить. Это подняло бы тебя прямо по лестнице, высоко по ней, если это то, где ты хочешь быть. Я, я не могу этого сделать. Я работаю за письменным столом, я огорожен правилами, я выполняю все движения - как люди вокруг меня и люди выше меня. Да, мы выглядим занятыми, у нас это хорошо получается. Мы раздуваем шумиху об успехе того, что мы делаем, помещаем это в глянцевые брошюры, и когда я возвращаюсь вечером домой, я могу честно сказать себе, абсолютно честно, что я достиг меньше, чем ничего.

Они умнее нас, проницательнее и сообразительнее. Когда моя пенсия отлично тикает, растет, почему меня это должно волновать? Я видел Милли, понял меня? Моя тетя, моя кровь, и я видел ее. Ты на пороге ее дома, и ты там, и ты доступен.'

Поезд дернулся к остановке. Другие протиснулись мимо него и поспешили вниз по мрачной платформе. Опустив шерстяную шапку и подняв воротник, Мэлаки последовал за ними. Если камера нашла и отследила его, он мало что предложил для идентификации.

"Дилеру нужен поставщик. Это ступенька пирамиды, поставщик. Намного выше уровня Амершама. Он большой-пребольшой и уродливый. Он живет сытый и обеспеченный. Вы сбиваете поставщика, и это вызывает ударную волну - не землетрясение, но настоящий сильный тремор. Сотрясает комнату, переставляет свет, передвигает мебель, осыпает штукатурку. Это замечают

... Я никогда не встречал тебя здесь. Люди будут клясться на Библии, что я никогда не был поздно ночью на автостоянке в Амершеме. Мы никогда не разговаривали. Ты сам по себе, и я отрекусь от тебя, твое слово против моего. Слово человека, заклейменного как трус, противоречит слову офицера полиции с двадцатишестилетним стажем и без единого пятнышка в послужном списке. Извините за это, но об этом стоит напомнить. Как вы это делаете, это ваше дело.

Он поставщик.'

Мэлаки вышел со станции и пошел по улице, затем миновал светофоры, и воспоминание о карте привело его в темноту, к переулкам, окруженным живой изгородью; его тусклые ботинки шлепали по лужам.

Он вышел. Время от времени мимо него проносились машины, ускоряясь и обрызгивая его, как будто он не имел права там находиться. Пластиковый пакет, придавленный канистрой, стукнулся о его бедро. Он вспомнил все, что было сказано ему, о нем и подслушано - что это с ним сделало, и что у него отняли. Он видел перед собой яснее, чем деревья, изгороди и дома на длинных, извилистых гравийных дорожках, лестницу и ступеньки на ней. Он шел почти час, пока не увидел мерцающие огни отдаленного здания, расположенного в стороне от переулка, сверился с картой и показал ему дом поставщика.

"Давайте, девочки. Поторопись, ради бога. Ты и так достаточно красива. Убери это, пожалуйста.'

Смех разнесся по обшитому панелями холлу и донесся из двух спален вверх по широкой лестнице.

Ему нужен был смех, но в тот день ему его не хватало.

Джорджу Райту нужен был смех и хорошая вечеринка, чтобы преодолеть утреннее раздражение. Подонок Пенни из Амершама на юго-востоке Лондона был сломанной палкой - его вытащили, унизили на его участке, и теперь он в полицейской камере. Этот подонок только что принял доставку и не заплатил. Должен был расплатиться тем утром, пятнадцатью тысячами использованных банкнот.

Все о денежном потоке. Денежные потоки дюжины дилеров, после того как Джордж Райт получил свою долю, были необходимы, чтобы расплатиться с импортером. Все было туго - деньги поступали и уходили - и когда поступающих денег не хватало, возникали проблемы с выводом денег ... и это было то, что было причитается маленькому ублюдку с детским лицом, Рикки Кейпелу.

На нем было хорошее пальто от Армани, наброшенное на плечо, галстук крикетного клуба "Друзья округа Кент" свободно болтался на шее, и он ждал своих "девочек".

Вечеринка была у Фортескью дома. Там были бы люди из всех деревень между Хотфилдом и Бетерсденом. Фортескью всегда устраивал лучшие вечеринки

- живая музыка, поставщики провизии из Royal Tanbridge Wells и отказ от кабаре из Лондона - и сливки прибыли из деревень, торговли и профессий.

Знаком принятия Джорджа Райта в сообщество как уважаемого и вызывающего восхищение бизнесмена было то, что он всегда получал тисненые приглашения на весенний трэш Фортескью и осенний.

У него была репутация успешного человека. Фортескью и другие, кто разослал приглашения семье Райт, верили, что он имеет дело с качественными автомобилями. Хлеб с маслом, как они полагали, был в топовых моделях Mercedes или BMW, а также в Ferrari, Lamborghini и Morgans, где доставка не требовала времени. Консультанты частных клиник, старшие партнеры по юридическим вопросам, фермеры с тысячей акров первоклассной земли, главные исполнительные директора и их жены побагровели бы и нуждались в реанимации, если бы знали, что их сосед, друг, а иногда и гость имеют дело с наркотиками класса А, о которых они ныли на вечеринках. Его ремесло и источник его богатства были хорошо спрятаны, спрятаны под половицами его кабинета рядом с гостиной.

Боже, неужели они никогда не придут? "Поторопитесь, девочки, сделайте мне одолжение, сдвиньте это".

Джордж Райт вспотел. Не о задержке появления его "девочек", а о проблеме с денежным потоком в случае дефолта дилера. Он не занимался физическими упражнениями, был пухлым на грани ожирения. Пот выступил у него на затылке и на лысеющем лбу. Ему нужна была вечеринка, очень нужна. Мысль о Рикки Кейпеле заставила его вспотеть, даже если недостача составляла всего пятнадцать тысяч, за вычетом его собственной доли. В прошлом году дилер в Кройдоне сделал пробежку после получения доставки и не заплатил. Джордж Райт отправился в свой банк в центре Эшфорда, снял необходимые наличные со своего депозитного счета и использовал их, чтобы возместить то, что он задолжал. Он рассказал Рикки Кейпелу о своей проблеме. "Рад, что ты сделал это, Джорджи", - сказал Рикки, ухмыляясь, сверкая змеиными глазами. "Не хотел бы, чтобы ты, по какой бы то ни было причине, видел меня низкорослым, не хотел бы этого. Кто тебя перевербовал?' Неделю спустя он прочитал в вечерней газете - и обнаружил, что ему трудно удерживать страницу ровно, - что тело дилера было найдено в Эшдаунском лесу; по словам полиции, его пытали, а затем обвязали проволокой для сыра . С тех пор он не видел Рикки Кейпела: связь осуществлялась по мобильному телефону, оплата по мере поступления, смена номера каждые две недели, высадка и самовывоз. Не хотел бы, чтобы ты, какой бы ни была причина, видел меня недоучкой... Не забыл об этом.

Они спустились по лестнице. Мелани в маленьком черном платье и Ханна в алом платье с открытыми плечами, обе - фотография.

Мелани знала, что он сделал - знала, но не спрашивала подробностей. Ханна была поглощена своим пони и розетками из гимханы, не знала и думала, что деньги растут на деревьях в саду.

Он был на беговой дорожке, с которой не было точки выхода. Все, чем он владел, было получено от поставок наркотиков класса А. Дом, здание в стиле псевдотюдор с панелями в стиле псевдотюдор, стоимостью по меньшей мере миллион, может быть, одна и две десятых, и без ипотеки на него, был построен из героина и кокаина. Ландшафтные сады, загон и конюшня для пони были построены из героина и кокаина. Дружба соседей и организаторов вечеринок была основана на социальном положении, основанном на героине и кокаине. Без этого у него ничего не было, он вернулся бы к продаже страховых полисов от двери к двери, где он был до того, как коричневый порошок и белый порошок вторглись в его жизнь, и он ухватился за это.

"Вы оба чертовски привлекательны. Фантастика.'

Не было резкого шага с беговой дорожки - он слишком много знал о слишком многих. Если он травился, у него была уверенность, что никакая тюрьма для него не безопасна. И никакой безопасности для Мелани и Ханны... Он помог жене и дочери надеть пальто, натянул пиджак и остановился перед зеркалом, чтобы поправить галстук. Он забрал свои ключи.

Его собственным автомобилем был винтажный "Ягуар" с алым кузовом. Его "девочки" последовали за ним туда и закрыли за собой дверь, имитирующую старое дерево.

Он уехал, оставив позади себя горящие фары. Он спустился по асфальтированной дорожке, миновал ограждение паддока из столбов и жердей, щелкнул датчиком, открывающим внешние железные ворота, и свернул на дорожку.

Их болтовня была живой вокруг него - кто там будет, какая очередь в кабаре, что они будут есть. Дурное предчувствие покинуло его. В своей сопоставимой жизни Джордж Райт обычно мог без усилий проскользнуть из мира поставок героина и кокаина, которые ему продавал Рикки Кейпел, в мир еще одного успешного и законного бизнесмена, проживающего в сельской местности Кента.

Мелани говорила то, что слышала - предполагалось, что это секрет, который стоит унести с собой в могилу, - о личности и выступлении лондонского кабаре.

Ханна взвизгнула: "Осторожно, папочка!"

Не видел этого человека. Он свернул на правую сторону полосы движения, затем исправился. Только мельком. Мужчина, бездельник, бродяга или лудильщик, стоял, ослепленный фарами "Ягуара", вжался в изгородь и отвернул лицо. Он сжимал пластиковый пакет. Они прошли мимо него. Он повернул голову, оглянулся назад, в темноту за пределами света его задних огней, но ничего не увидел. "Черт возьми! Никогда не видел его раньше.

Куда, по его мнению, он направляется? Ты включил сигнализацию?'

"Конечно, я это сделала", - ответила его жена. "Расслабься, Джордж.

Мы собираемся на вечеринку. Забыл об этом?'

До праздничных гирлянд и грохота музыки оставалось еще полмили вниз по дороге.

Они отыграли час в "доме Фортескью", где пили, закусывали и вели разговоры, которые были слышны так громко, что их было слышно сквозь джаз-бэнд из четырех человек в полосатых жилетах и котелках, когда рядом с Джорджем Райтом возник его хозяин. "Ты видишь это?"

"Что видишь?"

"Разве ты их не слышал?"

"Слышал что?"

"Боже, Джордж, ты оглох или взбешен?" Две пожарные машины несутся по дорожке, как летучие мыши из ада. Что там у тебя за прошлое? Только дом Гатериджес, но это в двух милях, затем маркет гарден Блейкса, затем коттеджи, но если бы они направлялись в какой-либо из них, я бы подумал, что, направляясь из Эшфорда, они бы воспользовались Тентерден-роуд

... понимаешь, что я имею в виду?'

Джордж Райт вырвался, взбежал по лестнице и направился в боковую спальню, где спал сын Фортескью, Джайлс, когда возвращался домой из школы. Он проковылял через комнату, заполненную книгами, аппаратурой Hi-fi, хоккейными клюшками и теннисными ракетками, и отдернул занавески. Он прижался лицом к цапфе и стеклу - настоящим, а не муляжом, как окна его дома, - и увидел зарево в небе и искры, взлетающие вверх, как фейерверк, и ему показалось, что он может разглядеть сквозь завесу деревьев то, что казалось лизаньем языков пламени... Он опустился на колени, и пот выступил у него на животе, и ему показалось, что он слышит смех, как у Рикки Кейпела, который разносился по лестнице вместе с музыкой.

"Не обращай внимания на мой вопрос, Рикки - где твое ожерелье?"

"Вокруг моего горла. Где еще это могло быть?'

"Не этот, не твоей мамы. Тот, что я тебе дал.

Почему ты его не носишь?'

Его рука поднялась к горлу. Он нащупал тонкую цепочку - подарок Шарон на его двадцать первый год - и коснулся висевшего на ней распятия. "Не знаю", - сказал он. "На самом деле не знаю. Куда-то.'

Она подстригала ногти, опустив голову, когда сидела в мягком кресле, а телевизор тараторил игровое шоу, усердно работала с пилкой, делала это с такой же интенсивностью, с какой убирала дом.

"Ты сказал, что тебе понравилось. Почему ты его снял? Стоил очень дорого.'

Рики сказал, что ему понравилась тяжелая золотая цепочка из магазина на Бонд-стрит. Он не снял его. Это стоило чуть больше трех тысяч фунтов, и это со скидкой на наличные - его деньги. "Это где-то есть".

"Конечно, это где-то есть..."

Должно быть, она была довольна своими пальцами. Она сбросила тапочки и принялась за ногти на ногах, царапая их, как будто это имело значение. "Ты его потерял?

Не говори мне, что ты потерял это. А ты?'

Он не знал, что на нем его не было. Она купила его ему на прошлое Рождество, и с тех пор он носил его каждый день, каждую ночь.

"Я не знаю, где это".

"Ты его потерял?"

"Может быть, у меня есть, а может быть, и нет".

"Ты должен знать, потерял ты это или нет. Ты должен был понять, понравилось ли тебе это, и снять это.'

- Я не. - В его голосе слышалось рычание, но, склонив голову над ногтями на ногах, она бы этого не заметила. "Ну, ты его искал? Да? Где ты его искал?'

"Я не знал, что он не включен".

"О, это здорово. Я куплю тебе ожерелье, за большие деньги.

Ты говоришь, что тебе это нравится. Ты обещаешь мне, что сделаешь. Ты теряешь это, и ты даже не знаешь.'

В ее голосе был скрежет резца. Это было похоже на стук капающей воды в кране, с таким ритмом и настойчивостью.

"Я поищу это".

"Я надеюсь, что ты будешь ..." Правая нога готова, она начала с пальцев левой. "Я бы сказал, что поиск этого - первое, что вы должны сделать. Это ожерелье, Рики, должно было быть важным.'

"Я сказал, что поищу это, хорошо?"

"Куда? Где ты собираешься это искать?'

"Я не знаю. Если бы я, черт возьми, знал, все было бы еще не потеряно.'

"Тебе не следует ругаться на меня, Рикки. Я просто отдал его тебе, я его не терял.'

Он так устал в тот вечер. Чего он хотел, так это побыть дома в тишине. Она приготовила ему отличные спагетти с мясным соусом и не обременяла разговорами. В тот вечер ему нужно было обдумать последствия инструкций, которые он дал кузенам. Они оба, они оба на первом месте.

Доставить вещи в тюрьмы и в город - два приоритета, которые нужно решать вместе. Может быть, Бенджи должен управлять тюрьмами, а может быть, Чарли должен нацелиться на Город и тамошних придурков. Может быть, ему следует привлечь Энвера Рахмана и поручить его людям передать распределение тюремному служащему - тому, кого Бенджи сможет склонить, чтобы пронести товар внутрь - и, может быть, его люди могли бы посидеть в сэндвич-баре в Городе и обменять товар там. Все должно быть проработано, все должно быть перевернуто в его голове... не потеря ожерелья.

"Я найду это".

Она повернулась к нему. Не часто видел это, но в ее глазах было упрямство. "Тебе следует - разве есть лучшее время для начала, чем сейчас?"

"Я думаю".

"Думаешь о том, где ты его потерял? Менял постельное белье этим утром, его там нет. Ты снял его и положил в карман? Нет, ты бы запомнил. Что насчет машины, машины Дэйви? Позвони ему - скажи, чтобы он поискал это в машине.'

"Нет". Его разум лихорадочно соображал.

"Почему бы и нет?"

"Слишком поздно". Он попытался вспомнить, когда в последний раз замечал ожерелье.

"Слишком поздно? Еще нет десяти часов. Что еще остается делать этой ленивой обезьяне?'

"Он мой двоюродный брат, и я ему не звоню". Он думал, что знает.

"Я позвоню ему".

"Ты, черт возьми, этого не сделаешь". Оно подпрыгнуло у него на груди, когда он приподнялся, входя в нее, на большой кровати в апартаментах в Челси-Харбор, и ее соски зацепились за цепочку.

"Мне дорог этот подарок, даже если тебе это не важно. Смотри на меня.'

Джоанна встала, направляясь в холл к телефону.

Он бросился за ней. Рикки поймал ее в дверях.

На долю секунды он почувствовал угрозу: стальная пилочка для ногтей все еще была у нее в кулаке. Коротким ударом кулака он попал ей в одну сторону лица.

Никогда не делал этого раньше. Он увидел потрясение в ее глазах и пересохших губах, затем румянец, окрасивший ее щеки.

Он не мог говорить.

Если бы она закричала, если бы она боролась с ним и попыталась порезать его собственное лицо заостренным напильником, он бы заключил ее в объятия и поцеловал, сказал бы, что любит ее, придумал оправдания - давление, проблемы, вещи, над которыми он потел. Она этого не сделала. Он увидел презрение.

Тихо, как будто для нее имело значение, что она не разбудила Уэйна, она поднялась по лестнице.

Их семьи думали, что этот брак укрепит союз. Она лежала на спине, одетая, в комнате для гостей и смотрела в потолок, ее щеку покалывало от удара.

Она знала его со школы. Она была выше его тогда, и выше его сейчас. Их бросили вместе в школе, потому что Смит и Кейпел-кормильцы были в отъезде. Казалось естественным, что они были близки, потому что их отцы были. В Брикстоне отцы сидели в одной камере. В Уондсворте отцы находились на одной лестничной площадке. В Пентонвилле отцы находились в соседних камерах. Ее отец был наемным убийцей, он был водителем. Пока отцы вместе прогуливались по прогулочному двору, дети были на школьной игровой площадке.

Лежа в темноте, Джоанна ощупала свою щеку и зубы. Ничего не сломано, но утром будет синяк, большой и насыщенный.

Первым парнем, которого она поцеловала, был Рикки Кейпел, с языками во рту и с более гладкой кожей лица, чем у нее. Первым парнем, с которым у нее был секс, был Рикки Кейпел, она показывала ему, что делать в ее постели, когда их матери уходили в гости. Они вместе закончили школу, между ними не было квалификации, единственные в своем классе, кого учителя не поощряли к тому, чтобы они чего-то добились сами. Она не пошла с ним на свидание, когда он оказался на улице за воровство, но он говорил с ней об этом, и она сказала ему, где он был неправ, а где прав, и он выслушал. Естественно, что они поженились. Они были неразлучны. Родственные души. Его матери и ее матери понравились бы церковь и белое платье. Они провели регистрацию в офисе, а затем устроили прием в Британском легионе. "Я не хочу ничего яркого", - сказал Рикки. "Я не хочу ничего, что привлекает внимание. Только Смиты, Кейпелы и кузены.' Союз, к которому стремился ее отец, не состоялся. Рикки сказал, что ее семья - дерьмо, не умеют держать язык за зубами, что они неудачники. Она переехала в Бевин-Клоуз, по соседству с его мамой, папой и дедушкой. Теперь она отдалилась от своего собственного клана, не доверилась им - не сказала бы им, что он ударил ее по лицу.

Никаких слез, только гнев. Она слышала, как он ходит внизу.

Она не спустилась бы по лестнице и не сказала бы ему, что потеря окровавленного ожерелья ни черта для нее не значит, и она знала, что он не придет за ней.

Шарон рассказала ей о коте, Майки рассказал ей об аресте и избиении детективов. Теперь ее уже ничто не удивляло. Она была женщиной с интуицией и умом. Могла бы проводить свои дни под присмотром свекрови, содержать дом в чистоте, готовить еду и не жаловаться, если они пропали даром из-за того, что Рикки не вернулся, когда обещал, присматривая за ее ребенком, но она знала слабость своего мужа. Ее собственный отец объяснил это много лет назад: "Он уйдет, работа опасная. Его посадят внутрь. Никто не остается в стороне, не навсегда. Ты должна смириться с этим, девочка, как твоя мама, как и его. На самом деле, это будет его создание. Человек, который не закончил птицу, не закруглен. На любого человека оказывается ужасное давление, чем дольше он остается на свободе.

Как только ты это сделал, понял, что можешь с этим справиться - что ж, тогда это походка торта.' Она наблюдала за нарастанием его раздражения, как будто это давление нарастало, потому что он не был внутри... Они больше не говорили о жизни.

Он не подбрасывал ей идей, не рассказывал, о чем думал, планировал. У них ничего не было.

Его дедушка любил бывать по соседству, старина Перси любил. Старина Перси был единственным в семье Кейпел, на кого у Джоанны теперь нашлось время. Заставил ее рассмеяться. Обычно рассказывал свои истории, и в конце концов она была готова лопнуть от боли в боках от смеха: как он облажался, как он взвинтился. Но два года назад старина Перси рассказал другую историю. Без слез, без сантиментов, но рассказано с холодной злобой, которая нелегко легла бы на плечи дедушки. Винни умерла в 93-м, и она пришла на похороны - еще не замужем за Рикки, но считала, что это семья. Чертовски ужасный день, холодный и сырой, и чертовски удачный для нее.

Два года назад, на годовщину, позвонил старина Перси. В то утро Майки отвез бы его на кладбище, он возложил бы цветы и немного помолчал... Майки вернул его, и старина Перси, должно быть, придумал какой-то предлог и пришел повидаться с ней. Сначала он рассказал о девушках, которые сбежали за границу. Возможно, она подтолкнула его к разговору, посчитав это терапией для него. В тот день не было ни улыбок, ни смеха, только история, которая охладила ее. Он снялся в Big bird, участвовал в войне и мог рассказать историю. Она не знала, что история может быть такой тяжелой от горечи, принесенной из могилы. "Ты лучшее, что когда-либо случалось с ним, любимая, не то чтобы у него хватало ума это осознавать. Не знаю, как ты с ним живешь. Моя Винни не могла выносить его вида, считала, что девочки были правы, убравшись отсюда, но она скучала по ним. Ты слышал о коте? Да? Мы все боялись его, того, что он мог сделать... Мой Винни был в больнице и тонул.

Мы с Рикки пошли навестить ее. Рикки был таким вкрадчивым, таким успокаивающим. Вы могли видеть это по ее лицу, она ненавидела его. Он вышел на парковку покурить - или, может быть, заключить сделку по мобильному. У нее осталось не так уж много сил. Она сказала мне: "Мы должны были утопить его при рождении. Это то, что мы должны были сделать, Перси, утопить маленького засранца. Утонул..." Последнее, что она когда-либо говорила. Она отвернулась, она кашлянула, она ушла... Вся эта ненависть в ней, когда она двигалась дальше - неправильно, не так ли? Ненавидеть, когда ты умираешь. Ты следи за ним, любимая."Однажды рассказала эту историю, и она закрыла ее от себя, попыталась стереть ее из памяти... Но Рикки ударил ее.

Он мог бы кричать, он мог бы вопить, но это была бы не ее рука, которая протянулась бы, чтобы спасти его. Лежа одна в темноте, в тишине Бевин-Клоуз, она задавалась вопросом, что, кто, мог его утопить.

"С тобой все в порядке, Полли?"

"Отлично, я в порядке, просто в порядке". Она не подняла глаз. Она склонилась над своим столом, и свет конусом падал от лампы на маленький дешевый блокнот, скрепленный проволочной обмоткой.

Фотографии исчезли, как и ваш предварительный отчет. Хорошо принят. Так, черт возьми, и должно было быть. Разве остальное не может подождать до утра? Если нет, могу я предложить вам сэндвич и немного кофе?'

Девушки в офисе, давно разошедшиеся по домам, достаточно часто говорили ей, что она позволила Джастину Брейтуэйту, начальнику участка (Прага), взваливать на нее работу, как будто она была вьючным мулом. Из-за того, что она не доверяла им, не развлекала их мыльной оперой своей жизни, они знали так мало. После того, как ее выслали по электронной почте из Буэнос-Айреса, работа помогла Полли Уилкинс оставаться в здравом уме... Она осознала свою грубость.

"Прости. Я благодарен, что ты позвонил из ничего, спасибо. Я хочу продолжать бить по нему.'

Просто проверяю. Фредди на другом конце провода, спит в. Ты сможешь с этим справиться?'

"Я справлюсь с этим". Зевок исказил ее лицо, и она хихикнула. "Я соберу вещи, когда все будет готово".

"Спокойной ночи, Полли".

Он ушел, тихо закрыв за собой дверь.

Она взглянула на часы и поморщилась. Не осознавал, что было глубоко за полночь, что посольство опустело и город спал. Она услышала, как он уходит через приемную, и раздался хлопок закрывающейся решетки в помещениях, используемых теми, кого консульские, торговые и политические деятели называли "толпой в грязных плащах". Сначала, отвечая на электронное письмо, она присоединилась ко всему. В течение недели она записалась на курсы повышения квалификации, прогулки по выходным и уроки тенниса на грунтовом корте. В течение двух недель, нянчась с ушибленным мозгом, волдырями и болью в локте, она пришла в офис Джастина Брейтуэйта, выложила историю своих распавшихся отношений, отвергла предложенное им сочувствие и взмолилась о работе. Работа была спасением.

Что она больше всего уважала в своем начальнике участка, так это то, что он не произнес проповеди о влиянии усталости на качество работы; и при этом он не стал бы приписывать себе заслугу за то, чего она достигла в разгромленном, неумело обысканном кафе. Сколько в

Лондон, среди тех, кто разграбил письменный стол, не претендовала бы на медаль и цитирование за то, что она нашла? Чертовски мало. Это был старый рабочий прием. После того, как она положила паспорта с увеличенными фотографиями на стол Джастина Брейтуэйта, и после того, как написала свой отчет для кодирования и отправки и оставила его у него, она обыскала каждый шкаф, выдвижной ящик и ячейку для хранения в их офисах и в охраняемой секции подвала, которую они использовали. Она была среди старой паутины, на территории пауков, и, наконец, извлекла графитовый порошок.

Записную книжку, конечно, следовало отправить в сумке в Лондон. Из Хитроу следовало срочно послать курьера, чтобы он забрал это, упаковал, пристегнул к запястью и доставил обратно, чтобы с этим разобрались специалисты.

Не в стиле Полли Уилкинс.

Фредди Гонт поддержал бы ее и Джастина

Брейтуэйт не отменил ее.

Если бы ей не причинили такую боль, как тогда, когда она была пристегнута ремнем, отскакивала от стен, как тряпичная кукла, у нее не было бы этой черты: кровожадной неуклюжести, ее фирменного стиля. Она снова зевнула и почувствовала боль в плечах. Принцип Сервиса заключался в

"Найди, исправь, нанеси удар, эксплуатируй". Она подумала, что если бы она могла бодрствовать, у нее были бы средства для эксплуатации.

Технике с использованием графитового порошка - мелкого и черного - учили в форте на южном побережье. Новобранцы на вводном курсе, владеющие компьютерной грамотностью, ухмылялись и покровительствовали инструктору, когда он читал лекцию об использовании графитового порошка и рассказывал истории о том, как им пользовались старики, давно вышедшие на пенсию, со службы или у советского врага, или у восточных немцев. У нее на столе была разложена двойная страница "Прага Пост". На нем была первая чистая страница блокнота, верхние листы которого были вырваны. В изнеможении ей было трудно держать руки ровно, но она подняла пакетик с порошком и наклонила его горлышко, затем высыпала крупинки каскадом вниз. Боже, что за кровавое месиво.

Она дрожащими руками подняла открытую тетрадь, встряхнула ее, и порошок рассыпался по странице вверх, вниз и поперек. Затем она пролила кашу на газету.

Она увидела надпись, смогла разобрать слабые очертания цифр.

Она переписала то, что прочитала, дрожащей рукой.

Человек умер, чтобы у другого было время сбежать. Человека пытали, и он молчал, чтобы скрыть побег другого. Она видела их обоих: обугленный череп, избитые и окровавленные черты лица. Она испытывала к ним уважение... Она уничтожила бы их, сделала бы смерть и боль напрасными. Это была ее работа, сделанная лучше из-за уважения.

Полли изучала цифры, затем ее разум остекленел, и перед ней подлетел газетный лист, а порошок попал ей в нос, глаза и рот. Она спала за письменным столом, и графит - оружие давно минувшей войны - испачкал ее щеки.

Чья-то рука потрясла его за плечо.

Гаунт испуганно проснулся. Его рука была выброшена из-под одеяла, и обжигающий чай пролился ему на грудь.

Его глаза открылись.

Над ним, пытаясь удержать кружку, стояла Глория.

"Прошу прощения, если я напугал вас, мистер Гонт".

"Боже... который час?'

"Две минуты седьмого, мистер Гонт".

Она всегда была такой точной, за что ее так ценили.

Он протянул руку, взял у нее чай и сделал большой глоток.

Теперь, когда он проснулся, она включила свет.

Его яркость купала его. Он спал только в майке и штанах. Она смотрела на него с довольно откровенным интересом. Он не мог понять почему. Он был худым, как скелет, черты его лица туго обтягивали кости, а ноги и руки походили на столбы для забора, но плечи были сильными. Возможно, ее интерес к его белому телу, на которое никогда не позволялось светить солнцу, был вызван отсутствием мужчины в ее жизни. Он бы не потрудился перечислить в приоритете три особенности ее существования. У Глории, как он знал, была своя работа, она сама назначила себя заботливой о Фредерике Гонте и спаниеле, кличка С которого висела на пластинке, прикрепленной к ошейнику. Гонт мог прийти первым или последним, и не спрашивал. Чай очистил его разум.

Он вздрогнул. Новые правила требовали экономить деньги - конечно, так и должно быть: без сэкономленных денег не было бы ресурсов для оплаты кровавых брошюр на глянцевой бумаге, проклятой Секретной разведывательной службы в 2010 году - центральное отопление включалось в семь, а не в пять. Он скрестил свои тонкие руки на груди, не из скромности, а для тепла.

"Что внутри?"

Сигнал Уилко и ее паспорта. После этого ничего". Затем строгое напоминание школьной учительницы:

"Всем нужно спать, мистер Гонт, не только вам".

Он допил остатки чая, затем махнул кружкой в сторону своего стола. "Я думаю, я бы хотел, чтобы эти фотографии были размещены так, чтобы мы проникли под кожу этого мерзавца".

Слезай с кровати. Он прошлепал к двери, снял с вешалки брюки от костюма и натянул их.

Из шкафчика на письменном столе он достал чистые носки, выглаженную и сложенную рубашку, полотенце и сумку для стирки.

Глория, благословенная женщина, всегда следила за тем, чтобы у него была смена одежды. Он свернул кровать вместе с одеялом внутри и отнес все это в маленькую пристройку рядом с офисом.

Затем он ушел, повесив жилет, пиджак и галстук на руку, туфли в руку, чтобы умыться, побриться и подготовиться к новому дню, приготовив завтрак в столовой далеко внизу.

Он видел движение на реке из окна, а за водным путем столицы находились большие престижные здания правительства - любое из них могло стать мишенью, если бы координатор пошел этим путем.

От двери Гаунт оглянулся. Она уже приклеила увеличенную фотографию - формата А3 - из аргентинского паспорта скотчем к стене и отрывала полоски, чтобы приклеить фотографию, снятую с канадского паспорта. Строго запрещено покрывать стены офиса плакатами и изображениями - это противоречит генеральному плану дизайнера интерьера по контракту. Лица, одно бородатое и одно чисто выбритое, в очках в тяжелой оправе, смотрели на него в ответ, казалось, угрожая ему. Гаунт снова вздрогнул, но не от холода.

Он побрел по коридору к утешению душа, и в ушах у него зазвучали боевые барабаны.

Свет медленно пробивался сквозь тяжелые тучи, и он ждал.

Мужчина не поехал на автовокзал Флоренц для поездок на дальние расстояния или на главную железнодорожную станцию Мазариково-Надрази, откуда отправлялись международные поезда. Он был на остановке местного автобуса, который довезет его только до окраины Праги. Его намерением было удалиться из города короткими, запинающимися шагами, не пользоваться автобусной станцией или любой из железнодорожных станций, за которыми, как он предполагал, будут наблюдать.

Он плохо спал в парке Малой Страны, после своего бегства не осмеливался найти кровать в хостеле.

Большую часть каждого дня он сидел на затененных скамьях в церкви Святого Фомы, или в церкви Святого Николая, или в церкви Богоматери Под Цепью, но часть каждого из этих дней он бродил по улицам, чтобы учиться.

Полет перенес его через люк над кухней квартиры, и на мгновение он наклонился и схватил руку Ияда, их кулаки сомкнулись. Он заглянул в глаза телохранителю и знал, что для него будет выиграно время - час, полдня, день и ночь. Он не стал бы тратить время впустую. Он медленно переполз через общую стену между зданиями, протиснувшись в небольшое пространство между каменной кладкой и черепицей на крыше, со скоростью улитки пробрался по стропилам и услышал телевизоры, радио и голоса внизу... и через стену другого здания, и через другие стропила.

Последний был самым трудным. Там ему пришлось соскребать многовековой раствор, на котором лежали камни стены, бесшумно убирать их, молясь своему Богу, чтобы он не устроил беспорядка. Он поднял крышку люка, оказался над лестницей, спрыгнул вниз, задвинул крышку люка, спустился по ступенькам и вышел на ночной воздух. Полицейский кричал на него: язык непонятен, жесты понятны. Переулок был эвакуирован. Жители должны были уйти. Почему он так опоздал? Его Бог был с ним. Женщина подошла к нему сзади и держала на руках домашнее животное, комнатную собачку, и полицейский отвлекся. Мужчина подумал, что она проскользнула обратно, чтобы забрать свою собаку. Он погрузился в темноту.

Ремесленник с рабочей сумкой на плече и с головой, защищенной от дождя кепкой, разломил плитку шоколада, съел два квадратика и отдал один мужчине. Они улыбнулись друг другу. Они были единственными, кто ждал первого пригородного автобуса.

Он пошел в кафе рядом с автобусной станцией. Он видел припаркованные фургоны, стоял среди наблюдающей толпы и слышал сокрушительный разгром search. Он видел, как владельца кафе уводили, запуганного и в наручниках. Толпа осталась посмотреть на шоу, но мужчина бочком отошел. Он был один в незнакомом городе, имея при себе только туристическую карту улиц, паспорт и имя контактного лица, с которым он должен связаться.

Он думал, что бдительность, как только квартира будет взята штурмом и оборона Ияда будет снята, будет наибольшей в первые часы. Он не знал, приложили ли они к его груди его лицо или удостоверение личности по паспорту.

От шоколада у него заурчало в животе от голода, но автобус подошел на рассвете, и мужчина поехал дальше по пустым улицам, мимо бетонных многоэтажек и старых фабрик, продолжая свое путешествие на север и побережье.

Когда мучения становились невыносимыми, когда он не мог уснуть, Оскар Нетцер прекращал борьбу. Он сидел на песчаной отмели, подставив спину первым лучам низкого солнца, и наблюдал за берегом через пролив между Балтрумом и большим островом Нордерней.

На заре тех дней, когда его преследовали воспоминания, он одевался в полумраке своего дома, засовывал ноги в ботинки и искал спасения. Мучения, которые обрушились на него, убили ее, его Гертруду, так же верно, как если бы он склонился над ней, пока она спала, и задушил ее подушкой.

Она была мертва, похоронена на кладбище в Остдорфе, из-за него, как будто от его руки.

Вода в канале покрылась рябью и ослепила, солнечные лучи заплясали на волнах. На берегу за ним, незащищенный и широкий, потому что был отлив, лежало старое затонувшее судно, корпус которого был ржаво-темным и погрузился в принесенный ветром песок. Рядом с ним были тюлени, быки и коровы, у которых еще не было детенышей. После своей любви к уткам-гагарам Оскар больше всего почитал тюленей, Phoca vitulina, замечательных нежных созданий.

Остров все еще спал, и посетители еще не прибыли, и наблюдение за тюленями на рассвете дало ему небольшую передышку от агонии прошлого. Слова, написанные на листе бумаги его дядей Рольфом, остались с ним, такие же ясные, как и в тот день, когда он услышал их в офисе адвоката - и боль, от которой он бежал, никуда не делась.

Показания Рольфа Хегнера - история моей вины, за которую я ожидаю гореть в аду. Те, кто подарил мне незаслуженную любовь, должны знать правду обо мне.

В 1941 году присоединился к Schutzstaffel. Из-за проблемы с выпавшими сводами стопы меня не отправили в боевую часть, а отправили в концентрационный лагерь в Нойенгамме. Я работал там водителем. Я брал заключенных, многие из которых были иностранными бойцами сопротивления из Франции, Голландии и Скандинавии, для работы на строительных проектах за пределами лагеря и для выкапывания глиняных карьеров для облицовки каналов. После огневых налетов британцев и американцев на Гамбург я отвез заключенных в город для разминирования и для раскопок братских могил граждан на Ольсдорфском кладбище.

В Нойенгамме проводились медицинские эксперименты над русскими заключенными и еврейскими детьми, которым делали прививку живыми туберкулезными бациллами.

20 апреля 1945 года, когда британские вооруженные силы были недалеко от Нойенгамме, я получил приказ подготовить два грузовика для поездки в Гамбург.

В тот день был день рождения фюрера. Поздно ночью двадцать детей с двумя голландцами, которые ухаживали за ними, и двумя французскими врачами, которые знали об экспериментах, и двадцатью четырьмя русскими вывезли из их квартир и погрузили на грузовики. Педерсен вел грузовик с детьми, Драйманн принес веревки, Спек охранял детей. Я был за рулем грузовика, который перевозил русских. Мы отправились в колонне, с высокопоставленными должностными лицами лагеря в автомобилях, в школу на Булленхузер Дамм в районе Ротенбургсорт. Еврейских детей отвели внутрь, затем спустили в подвалы, где в потолке был вделан крюк.

В то время как русских, голландских и французских врачей держали во дворе, детей повесили по одному в подвале после того, как им сделали инъекции морфия, пока они ждали своей очереди во внешнем коридоре. Тржебинский, начальник медицинской службы лагеря, наблюдал за казнями. Фрам накинул детям на шеи петлю, которая затем натянулась на их ноги.

После того, как все дети были мертвы, их тела погрузили обратно в грузовики, но русских, голландцев и французов завели внутрь и повесили или расстреляли. К утру все тела были кремированы в Нойенгамме.

Мы были единственными свидетелями, которые выжили.

После того, как они провели расследования, британские власти судили Тржебинского и Турмана, которые командовали лагерем для заключенных и

Поли, который был комендантом в

Neuengamme. Они были казнены через повешение в Хамельне. Многие другие, и я в их числе, не подверглись судебному преследованию, но были оставлены на свободе, чтобы следить за нашей жизнью после войны.

Сегодня, когда я пишу, я вижу детей, я вижу их каждый день - я вижу их каждую ночь.

Мы остались не для того, чтобы прибраться в школьном подвале.

Там, где были дети, пока их не позвали вперед, мы оставили одежду, обувь, игрушки. На полу стояла маленькая резная деревянная машинка.

Я признаю, что опозорил свою семью своими действиями в ночь на 20 апреля 1945 года и заразил кровь своих родственников.

Rolf Hegner

Он наблюдал, как тюлени катаются по песчаной косе и всей своей массой устремляются к воде. Они грелись, они ныряли и были невинны.

Он сидел у кровати в клинике, держал своего дядю за руку и утешал его. Он считал его хорошим человеком. Его собственная невиновность исчезла в офисе адвоката. Неделю спустя они с Гертрудой бежали из города, где находилась школа, и он поселился на острове, надеясь дистанцироваться от мучений... Его семья, его кровь, его вина, которая зажгла в нем свирепую ярость.

"Как долго ты здесь?" Резкий голос зазвенел в ухе Алисии.

Это была ее тетя - ее экономка и нянька.

Убежищем для жены Тимо Рахмана был летний домик среди высоких дубов за домом.

Когда чувство собственного достоинства покинуло ее, когда она лежала на спине, а он спал рядом с ней, храпя открытым ртом, когда изоляция ее жизни, казалось, раздавила ее, она пришла в летний домик. Он никогда этого не делал.

Все в главном доме было изменено после того, как он его купил: новая кухня, новая отделка, новые ковры и шторы, новая мебель, все в том стиле, который он считал подходящим. Снаружи цветочные клумбы были выкорчеваны, а затем засыпаны дерном: декоративный сад потребовал бы постоянного внимания, нуждался бы в уходе со стороны незнакомцев или превратился бы в дикую местность. Ей принадлежал только летний домик. Построенный из старых, необработанных досок, почти водонепроницаемый, он был установлен у забора и живой изгороди - и проволочной сетки на стойках, датчиков сигнализации - и был замаскирован деревьями со стороны задних окон дома. Это было ее, потому что он не был заинтересован в этом. Он никогда не сидел, расслабившись. Он никогда не бездельничал, и часы были для него врагом.

Рассветный свет был позади ее тети, очерчивая силуэт ее крепких крестьянских бедер и плеч.

- Я не могла уснуть, - слабым голосом сказала Алисия.

Все сферы ее жизни были устроены. Свадьба в горах Албании была организована ее отцом и его отцом. Сроки зачатия двух ее дочерей были согласованы Тимо и городским гинекологом. Обустройство ее дома в Бланкенезе было организовано Тимо и ее тетей. Школы для девочек были организованы Тимо и адвокатом, который жил в четырех улицах от них. Ее одежду выбирала ее тетя, а еду для семейных обедов... Все устроено, все выбрано. Она была декоративной, от нее ожидали, что она останется привлекательной и сохранит узкую талию, но от нее не требовалось вносить какой-либо вклад в жизнь своего мужа. За изгородью, забором и проволокой были сады немецких женщин - умных, шикарных профессионалов, - чьи имена она едва знала, чьи жизни с трудом могла представить, на чьем языке она не говорила. Только в летнем домике она могла обрести покой. Тетя приехала с ней из Албании, но женщина была прежде всего предана Тимо Рахману.

"Ты мог бы простудиться здесь".

"Мне нужен был воздух", - вяло сказала Алисия.

"Ты ни в чем не нуждаешься".

"Я ничего не хочу".

Тетя продолжала надоедать: "У тебя есть любовь твоего мужа и твоих детей".

"Я верю".

"У тебя есть дом, в котором ты можешь быть, и кровать".

"Да".

"И муж, которому ты должна понравиться". Тетя ухмыльнулась.

Всему, что она знала о сексе, о том, как "доставить удовольствие" и куда должны двигаться ее руки, ее научила тетя, показав, как грубые руки женщины водят ее пальцами по дряблости тела, - но то, чему она научилась, было использовано для зачатия дочерей, а затем для попытки завести сына. Когда мальчик-дитя не пришел

- как будто между ними все было понятно - Тимо больше не тянул ее к себе и не задирал ночную рубашку.

У него не было другой женщины, она знала это. Она думала, что у него больше нет интереса трахать ее, делать то, что делали собаки в деревне высоко в горах, или козы, или овцы. Она ему была не нужна. У нее была своего рода любовь, и дети, и дом, и пустота.

Она поднялась с подушек на скамейке и последовала за своей тетей обратно в дом.

Холод овевал ее кожу, и на нее падал слабый солнечный свет.

Мэлаки сошел с поезда. Он шел всю ночь и верил, что победил камеры. Вместо того, чтобы сесть на поезд из Плакли или Эшфорда, он поехал на север, в Уай, отматывая мили по проселочным дорогам. Он отправился на первую утреннюю службу, все еще в шерстяной шляпе и с поднятым воротником, которая вела в сторону Кентербери. Он вышел со станции, как будто это было его пунктом назначения, направился к автостоянке, сунул шляпу в карман и сложил пальто, затем держал его под мышкой, неузнаваемый, когда вернулся к билетной кассе. Лондонский поезд , шатаясь, въехал в город. Все, что говорило о его ночной работе, - это слабый запах бензина от его свитера и подпалины на брюках там, где первые языки пламени пробились обратно через разбитое окно гостиной.

Он вышел из вагона, и волна лондонской рабочей силы, захлестнувшая платформу, понесла его дальше. Он не чувствовал ни восторга, ни возбуждения, ни гордости - но знал, что поднялся по лестнице. Если бы гараж не был пуст, если бы в доме не было тихо и все окна закрыты, если бы конюшня с неугомонным пони не находилась на большом расстоянии от дома, он бы все равно разбил окно и выплеснул содержимое канистры на занавески, на ковры и поджег рулон бумаги?

"Я не обязан отвечать на этот вопрос", - пробормотал Мэлаки себе под нос. "Я беру то, что нахожу".

Глава девятая

Голоса из темноты парковки, его и тот, что исходил из замаскированного рта внутри машины.

"Ты хорошо справился, тебе не нужно делать больше".

"Ты не знаешь, что я должен сделать".

"Ты зашел так далеко, как только мог зайти".

"Неправильно. Ты не можешь понять.'

"Я знаю о тебе, прочитал это в файлах. У меня есть его фотография.'

"Неправильно. Бумага об этом не рассказывает.'

"Три удара, все хорошо сделано. Этого достаточно.'

"Неправильно. Не очищает это.'

"Следующий шаг слишком далеко, Мэлаки. Это то, что я тебе говорю, зашло слишком далеко, черт возьми.'

"Неправильно. Ничто не заходит слишком далеко, если ты был там, где был я.'

"Уходи. Ты сделал все, что от тебя просили, и еще кое-что. Забудь об этом.'

Темнота автостоянки поглотила его, и вокруг него воцарилась новая тишина Амершама. Днем он слышал тот же голос, теперь приглушенный закрытием лица, затем тонкой прилегающей стеной. Он отпер свою дверь, закрыл ее за собой, быстро спустился по ступенькам и стал ждать внизу лестничного пролета. Он слышал, слабый и далеко над ним,

"Ты береги себя, Милли, береги себя. Увидимся". Он ждал. Тяжелые ботинки зацокали по ступенькам, и когда детектив сошел с последней, Мэлаки встал перед ним. "Позвони мне, пожалуйста, позвони мне", - сказал Мэлаки, и детектив прошел мимо него, на его лице не отразилось никакого ответа, как будто ничего не было сказано. Он пошел к своей машине и не оглянулся, а Мэлаки поднялся по ступенькам, задвинул засов, повернул ключ и стал ждать.

Три звонка поздно ночью, затем тишина, затем еще три звонка, раздающихся в комнате.

"Какой следующий уровень?"

"Следующий уровень, приятель, выведет тебя из себя. Конечно, ты бы утонул.'

"Однажды я утонул".

"На следующем уровне они убивают. Последнего сбросили со скалы, он упал в море, но он не утонул... Был уже мертв, подвергнут пыткам, а затем мертв.

Просрочил платежи - только это не значит, что он просрочил кредитное соглашение на квартиру в гостиной и получил нагоняй от финансовой компании. Приказ об изъятии имущества - это смертный приговор. Каждая кость в его теле была сломана, и это было до того, как он полетел с обрыва.

Выброси это из головы.'

"Когда я тонул, у меня не хватило смелости покончить с этим. Они забрали у меня все. Хоть капля самоуважения, и я бы убрался восвояси. Они ничего мне не оставили.'

"Я помог тебе, Мэлаки. Не ищи большего.'

"Дилер кормит продавцов. Поставщик кормит дилера. Кто следующий на лестнице?'

"Мы знаем, на кого обанкротился труп над обрывом.

Узнай, кто убил его, подвергнув пыткам. Я знаю, мой инспектор знает, мой суперинтендант знает.'

"Кто кормит поставщика?"

"Нам известно название, но мы не знаем, где искать доказательства. То, что я сказал, забудь. Это высшая лига, за пределами вашей досягаемости. Будь доволен.'

"Я поднимаюсь на твою пирамиду. Кто продался Джорджу Райту?'

"Скажи мне, старый друг, что тебе нужно потерять?"

"Отвращение, которое ты не можешь себе представить, стыд. Все они выстраиваются в очередь, чтобы пристегнуть меня ремнем ...'

"Просто жалость к себе, как у придурка".

"Тебя там не было - ты только прочитал это в файле".

"Тогда скажи мне, Мэлаки, что именно тебе нужно достать?"

Способность жить, ходить, смеяться. Что-то в этом роде.

Ты начал меня, поставь лестницу туда. Не забирай это у меня. Пожалуйста, я спрашиваю вас - кто продает поставщику? Это не связано с Милли Джонсон, это для меня... пожалуйста.'

Из глубины машины раздался долгий, шипящий вздох.

Щелкнула шариковая ручка. Он услышал корявый почерк. Из блокнота был вырван листок. Через открытую верхнюю часть окна рука в перчатке передала клочок бумаги. Он взял это. Тонкий луч фонарика упал на металлолом. Он прочитал имя и адрес. Затем рука в перчатке отдернула бумагу, и луч фонарика погас, сменившись вспышкой зажигалки и небольшим колеблющимся пламенем.

"Это лига больших мальчиков. Импортер продает поставщику. Мэлаки, будь осторожен. Не делайте ничего, если вы не просмотрели это хорошо и надлежащим образом.

Нужно время.'

"Спасибо тебе".

"Это было так плохо, то, что с тобой сделали?"

"Это было плохо".

14 Января 2004

Когда солнце взошло, перевалило за восемь, Догси захромал к грузовику.

Фрэн, его подруга, которая собиралась покататься на дробовике, наклонилась сзади, чтобы помочь ему подняться. Догси воспользовался моментом, перенеся весь свой вес на правый ботинок и не перенося его на забинтованную левую ногу, и издал негромкий, но не сдавленный стон, когда поднялся на борт.

Он устроился в конце скамейки, напротив Фрэн.

Внутри грузовика, под брезентом, в пути будет ужасно жарко, но у задней двери будет воздух. Он вытянул левую ногу. Фрэн попытался пнуть его, и Догси показал ему палец. Пыль закружилась, и конвой двинулся от Браво.

Из соображений личной гигиены у Догси было сиденье в грузовике и забинтованная левая нога. Прошлой ночью вонь от его ботинок вызвала такое раздражение, что их вышвырнули из комнаты, где спало 2 отделение взвода Саламанки. Утром, когда они одевались для операции по подъему, он, чертыхаясь, пошел в носках, чтобы забрать их, и наступил на гребаного скорпиона.

У маленького жукера было чертовски большое жало в хвосте. Догси пропустил подъемник: капрал-медик перевязал его, и его отвезли обратно в батальон, где офицер-медик осмотрел его.

У них были доспехи, воины, спереди и сзади для огневой мощи. В наличии нет измельчителя. Грузовик требовал мощности, а бронетранспортер для личного состава позади них давал своего рода комфорт. Это была чертовски ужасная дорога обратно в батальон - аллея снайперов и ракет РПГ, закопанная бомба в конце аллеи проводов управления. Но жара, чертовски ужасная, успокоила его.

Это был запах, хуже, чем был бы от его чертовых ботинок. Он заглянул внутрь грузовика. "Знаешь что, Фрэн?

Один из них обосрался.'

"Который из них?"

Он посмотрел на шеренгу мужчин, их было пятеро, на скамейке напротив, за Фрэн. Лодыжки каждого были привязаны к стойкам скамейки, запястья скованы за спиной наручниками, и у каждого были завязаны глаза липкой лентой. Как бы Догси решил, кто из них сам напакостил? Он наклонился вперед, чтобы посмотреть на людей на своей скамейке. Еще четверо мужчин с веревками, наручниками и скотчем на глазах - и еще один. У переборки грузовика, напротив кабины водителя, без ремней безопасности, был офицер.

"Эй, Фрэн, это он?" - прошептал он.

"Что ты говоришь, Собачка? Ты должен кричать. Что?'

Он сделал. "Это тот самый Руперт?" - завопил он.

"Это он".

"Тот Руперт, о котором Баз говорил, что он чертовски милый?"

"Выдохся. Это он, Собачка.'

"Как парень мог это сделать, Фрэн - офицер?"

"Не смог взломать это. Секция устроила хорошую драку, израсходовала сок, как будто завтрашнего дня не будет, заняла места, но Руперт не остался, чтобы посмотреть на это.'

'Что они с ним сделают?'

"Бог знает... Кого это волнует? Я не хочу, ты не должен.'

Он уставился на раскачивающийся кузов грузовика. Они выкрикивали вопросы, выкрикивали ответы. Голова офицера тряслась о переборку, и он, казалось, не чувствовал боли, как будто он был в глубоком сне, и его тело двигалось вместе с креном грузовика, когда колеса попадали в выбоины... Бедный ублюдок.

Не то чтобы, по мнению Фрэн, Догси выразил сочувствие к человеку, которого назвали трусом. Он отвел взгляд, снова уставившись на нос следующего Воина. ∙к**

Полли готовила обед с Людвиком. Она заказала столик в ресторане над Влтавой в посольстве. Это обойдется недешево, но потребует дополнительных расходов, санкционированных Джастином Брейтуэйтом. "Я хочу пригласить вас на свидание и выразить вам свою благодарность, лично, за сотрудничество и профессионализм в Костечне", - сказала она, когда позвонила ему, и, словно спохватившись, добавила: "О, кстати, кое-что, что уже несколько недель валяется у меня на столе. Я уверен, что это не важно, но у меня есть номер телефона. Мне нужно знать, чей это, что они делают. Есть карандаш?"Она разрешала ему заказать - карпа на гриле и салат, после местного супа и отличного пива. Она ждала, вела светскую беседу, закатывала на него глаза и притворялась очарованной тем, что он говорил.

Во время салата он позволил своему колену подтолкнуть ее бедро.

Когда она пыталась разделать карпа на филе, он перегнулся через стол, приблизив голову и руки к ее рукам, чтобы умело отделить мякоть от кости. Слишком пристально смотрела в глаза, вокруг которых она размазала косметику. Думал, что у него был шанс, не так ли? Думал, что день может закончиться в его квартире или в ее, не так ли? Потом кофе, крепкий. Это было то, что она сделала с Домиником, оказавшись в его квартире, когда у нее был выходной, и Министерство иностранных дел и Содружество не стали бы скучать по нему, и они взяли с собой в постель бутылку ... но все это было давно в прошлом.

Она оставила это на потом, затем вставила вопрос. "Этот номер, есть успехи?"

Во-первых, ей сказали то, что она знала - не было чертовски глупо: номер был в Остраве, недалеко от польской границы.

"О, ты нашел, чье это было?" Офис бросил меня с этим в прошлом месяце.'

Ей дали имя. Она достала из сумки карандаш и нацарапала то, что ей сказали, на обратной стороне разорванного конверта, что, по ее мнению, указывало на минимальную важность дела. Любимая мантра Гонта была о доверии: "не надо". Его второй любимой была тема обмена разведданными с союзником: никогда, если этого можно избежать. Если этого нельзя было избежать, это должно быть в высшей степени экономичным. Он потянулся через стол, почти застенчиво, но достаточно далеко, чтобы кончики его пальцев коснулись ее руки, держащей конверт.

Она улыбнулась, как ей показалось, тепло и заботливо, затем пожала плечами. "Не знаю, зачем офису понадобилось, чтобы я ... Боже, часть работы, которой меня загружают, - это мусор. В любом случае, что он делает в Остраве?'

Человек с этим номером телефона управлял фабрикой по производству мебели для экспорта в Германию и был дочерним предприятием более крупного конгломерата.

"Захватывающая штука. Можно было подумать, что в наши дни и в наш век у моего народа есть дела поважнее, чем проводить свое время. Чей конгломерат?'

Мебельная фабрика была небольшой частью империи, принадлежавшей Тимо Рахману...

"Никогда о нем не слышал".

"Мультимиллионер из Гамбурга, албанец".

"Хорошо, хорошо, нам не нужно подавлять моих людей - для них этого достаточно. Я получу за это благодарность... Скажите, карп лучше запеченный, как у нас, или в духовке, или просто запеченный? Что бы сделала твоя мать?'

Она заплатила, настояла. Законопроект практически уничтожил бы пособие Джастина Брейтуэйта на развлечения за неделю. Короткие пайки, должно быть, были в служебной пристройке.

На тротуаре его рука коснулась ее, затем скользнула на сгиб ее руки.

"Это было действительно здорово, и мы сделаем это снова", - сказала Полли. "Я бы с удовольствием провел день в паре церквей, с тобой, чтобы ты проводил меня, но это на другой день, я должен вернуться. Надеюсь, скоро увидимся.'

"Глория, ты когда-нибудь была в Гамбурге?" - крикнул он.

"Дважды, мистер Гонт, только дважды. Мне понравилось, довольно цивилизованный город.'

Он сложил руки, как в молитве, засунув пальцы под ноздри, а большие прижав ко рту.

Глория подошла бы к двери позади него, прислонилась бы к косяку. Она позволяла его мыслительным процессам, не прерываясь, заикаться, как будто это входило в ее обязанности.

"Возможно, "цивилизованный", да. Качественные проститутки, качественные банкиры, качественные живописные виды. Браво, Гамбург. Но ведь там все началось, не так ли? Пока мы барахтались над Багдадом, подталкиваемые этими кровавыми политиканами, глаз был сбит с толку - наш глаз, немецкий глаз и американский глаз. Наследие Саддама - разве ты не знаешь, Глория? - должен был стать лисом, который уводил след от логова, где была лисица и окровавленные детеныши.'

"Вполне уместно, мистер Гонт", - сухо сказала она, но она никогда не была дерзкой. "Тебе следует использовать этот намек в отчете".

Отводите взгляд от мяча и не видите главную цель.

In Hamburg.'

"Дело было не только в вас, мистер Гонт. Там был письменный стол AQ.'

"Все отводят взгляд от мяча. Пока мы мочились в ожидании следующей загрузки спутниковых снимков с какой-то забытой Богом кучи песка в Ираке, угроза зрела в Гамбурге.

Как называлось это проклятое место?'

"Харбург, за рекой Эльба".

"И как называется эта проклятая улица?"

"Мариенштрассе, мистер Гонт".

"И споры все еще на окровавленных тротуарах вашего "цивилизованного" города. Это то, где они были, где вынашивался тот ужасный заговор, девять / одиннадцать, где была объявлена война, окончательное нападение - и мы ничего не знали. Теперь малышка Уилко посылает свой сигнал... Мужчина сопротивляется пыткам - а его следователи были хорошо обучены - чтобы защитить блокнот, в котором был записан номер телефона. Я добиваюсь своего, Глория. Номер телефона - это номер фабрики, которая экспортирует мебель. Куда? В чертов "цивилизованный" Гамбург.

Снова Гамбург.'

"Не кажется ли вам, мистер Гонт, что вам следует отдохнуть часок-другой?"

"Боже, и разве не было бы легко, если бы у нас было какое-нибудь подходящее оборудование, чтобы выступить против них - эскадрон танков, батарея артиллерии, бригада десантников, которую я мог бы развернуть против них?" Тогда я смеюсь. Но это город, который является "цивилизованным". Гамбург - это место, где они строят планы, а затем начинают. Раз в месяц я хожу на лекцию, где академик говорит мне, что я должен проникнуть в разум врага. Как? Я белокожий, среднего возраста, принадлежу к среднему классу, немного англичанин. У меня нет шансов... '

"Может, мне сварить еще кофе?"

"... ни единого чертова шанса". - Он махнул в сторону фотографий, которые она приклеила скотчем к стене. Вдвое моложе меня, без имущества, с верой, без совести, со способностью оправдывать затягивание окровавленных "поясов мучеников" на животах пехотинцев. Только дурак предполагает, что я могу его понять.'

"Ты копаешь в эти выходные. Это пойдет тебе на пользу.'

"Так мудро, Глория, всегда так мудро. Вы подали это, помните, комментарий из "Московского комсомольца" во время той непристойной школьной осады: "Почему они всегда впереди нас? Почему они побеждают? Потому что они на войне, а мы просто на работе. Пришло время осознать, что мы тоже находимся в состоянии войны". Полагаю, я правильно процитировал.'

"Вам не кажется, мистер Гонт, что вам следует выпить еще кофе?"

- Спасибо, я бы хотел галлон кофе. - нараспев произнес он,

"Они на войне, а мы просто на работе". И я бы хотел, чтобы на улицах Гамбурга было несколько танков.'

На небольшом таможенном посту, к северу от чешского города Либерец и к югу от польского города Згожелец, двое чиновников спали, а один, сонно пошатываясь, вышел из хижины, когда приближался старый автомобиль-седан с яркими фарами.

Из-за телекса из Праги, полученного в хижине два дня назад, одинокий таможенник сделал знак рукой, чтобы машина замедлила ход. Он остановился под высоким светом. Он показал водителю, чтобы тот опустил стекло, и оттуда полилась рок-музыка, которую играли его собственные дети. Внутри было пятеро, две девушки и трое юношей. В телексе говорилось, что арабов следует проверить, но не было указано ни одного имени; также на почту не была отправлена фотография. Он попросил паспорта. Двое мальчиков с льняными волосами лениво предложили ему свои документы - польские. У девочек, у одной рыжеволосой, а у другой с лиловыми прядями, были чешские документы. Пятый паспорт был с заднего сиденья машины. Мужчина лет тридцати с небольшим, может быть, старше, а может быть, и моложе, был зажат между девушками и дал ему немецкий паспорт. Он посветил фонариком внутрь, позволяя лучу осветить более темную кожу. Он держал открытые страницы под высоким светом.

Немецкое гражданство. Дата рождения, 1974. Местом рождения указан Коломбо в Шри - Ланке... Не араб.

Недовольный, он вернул паспорт через окошко. Чьи-то дочери из Либереца,

Яблонец или Ческа Липа, гулять ночью - без скромности, но, несомненно, с презервативами - с польскими мальчиками и азиаткой. Это могли быть его девочки. Это были новые свободы.

Он потопал обратно к хижине. В телексе не говорилось, что араб, возможно, воспользовался автостопом, присоединился к машине, полной молодежи, чтобы пересечь границу. У таможенника не было причин подозревать обладательницу немецкого паспорта, зажатую между девушками на заднем сиденье автомобиля. У него также не было причин подозревать, что, когда машина доберется до Згожелеца и припаркуется в задней части дискотечного зала, мужчина незаметно уйдет в ночь, подальше от грохочущего шума, и направится к железнодорожной станции. Он налил себе немного супа из фляжки и вернулся к своему журналу.

"Ты должен поверить в это, отец, он придет". Медведь сказал ему это.

"Что сказали по телевизору?" Тимо спросил его. "Расскажи мне еще раз".

"Осада в Старом квартале Праги. Человек из русской мафии, наконец, убит полицией. Вранье, конечно.'

"Но не ложь, что один был убит".

"Только один", - сказали по телевизору. Ложь заключалась в том, что он был русским, членом мафии. Отец, они бы солгали на этом.'

'Если бы один был мертв, кто бы из них это был?'

"Не директор. Отец, он придет. Огромная лапа Медведя опустилась на плечо Тимо и ободряюще сжала его.

"Позвони Энверу. Ему следовало бы послать мышонка сюда.'

Сейчас он сидел с Алисией в спортзале школы в Бланкенезе, чувствуя ее нервозность. Он мог признать, что в течение всех часов, прошедших с тех пор, как он встретил молодого человека со склада в районе Хаммербрук - груз сожаления 1824 не был отправлен - он уделял ей мало внимания, его разум был затуманен важностью того, что ему сказали.

Если бы у него не было уверенности Медведя, которая придала ему силы, Тимо не был бы в школе в тот вечер.

За хорошую работу в девятом и седьмом классах лучшим ученикам должны были быть вручены имитационные свитки пергамента. Среди них были его девочки. Они, вместе с остальными любимыми учениками своих классов, были впереди. Они с Алисией сидели с комфортом и богатством элиты сообщества Бланкенезе, Она беспокоилась о том, что ей следует надеть, какие украшения ей следует выставлять напоказ, какая косметика, какая обувь подходит. До того, как Медведь заговорил с ним, он игнорировал ее опасения. После этого он вместе с ней прошелся по шкафам с платьями, открыл сейф с ее украшениями и выбрал для нее туфли, а также указал на губную помаду, которой ей следует пользоваться. Тимо Рахман был паштетом Гамбурга, но ему нужен был человек грубой силы и ограниченного интеллекта, чтобы смягчить ноющее беспокойство.

Их младшая девочка вышла вперед, поднялась по ступенькам на сцену, ей пожали руку, вручили свиток, и Тимо искоса взглянул на Алисию и увидел, как любовь к ее дочери зажглась в глазах Алисии - но женщина, жена паштета города, не знала, должна ли она хлопать, подбадривать.

Они были горными крестьянами. Он сделал то, чего не сделал ни один другой отец, чей сын или дочь пошли вперед. Тимо встал. Его руки были подняты над головой, и ладони хлопнули в ладоши в знак аплодисментов.

Он поднял Алисию на ноги. В тот момент его нихуя не волновало, что думают о них другие родители, лучшие из Бланкенезе.

Прошлым летом с Алисией, девочками, Медведем и тетей Алисии он прилетел в Тирану, а затем они путешествовали в лимузинах Mercedes по изрытым колеями дорогам на север под охраной вооруженных людей его клана. На четвертый день отпуска на вилле, которую он построил над Шкодрой, он отправил женщин и девочек навестить семью Алисии в их деревне. За ним наблюдал только Медведь, он вел переговоры с теми людьми, которые отправились ему навстречу.

Вопросы взаимного сотрудничества. Энергичные мужчины, они с неприкрытым неодобрением смотрели вокруг на роскошные атрибуты виллы, требовали перерывов на молитву, но пришли с предложениями. Они говорили о транспорте и безопасных адресах, перемещении оружия и изготовлении международных проездных документов: областях, где он был силен, а они были слабы, или где он был слаб, а они были сильнее. Они ушли, изгнанные его народом, до возвращения женщин и девочек. Четыре дня спустя, когда его жена, ее тетя и его дочери отправились посмотреть на место строительства его новой виллы, где уже был вырыт фундамент, мужчины вернулись. Разговор шел о деньгах, о том, сколько ему заплатят и что от него потребуют. В конце того второго дня Тимо Рахман пожал им руки и увидел огонь в их глазах. Пожимая руки, он дал свое слово силой Кануна, записанное столетия назад Леком Дукаджени, и их гарантия основывалась на слове их веры. Он вошел в мир, который был для него затянутым облаками небом - правильным или неправильным, со смыслом или идиотизмом - и он заключил сделку. Теперь пришел человек - Медведь пообещал ему. Его старшая девочка поднялась по ступенькам.

Он снова встал, поднял Алисию. Они были крестьянами с гор. Он пришел к

Гамбург с дырявыми ботинками, прорехами на коленях брюк и деньгами, чтобы прокормиться неделю.

Алисия вывернулась из его хватки и села, ее лицо покраснело от смущения. Он увидел насмешки, легкое хихиканье, вызванное его энтузиазмом, и захлопал сильнее.

Бездельник стоял под уличным фонарем на перекрестке Бевин-Клоуз и главной дороги, шерстяная шапочка натянута на лоб, воротник пальто поднят. Дэйви была видна лишь небольшая часть его лица, оранжевого цвета от света, но то, что он мог разглядеть, было небритым. Свет поймал его глаза, блеснул в них.

Доссер пристально смотрел на Бевин-Клоуз, и его внимание, казалось, было далеко внизу, где тупик расширялся и давал место для разворота автомобилям, к двухквартирным домам, где жил Рикки.

Дэйви был осторожен, за что Рики ему и платил. Он был в гараже рядом со своим домом, чтобы проверить сигнализацию на машине, а затем убедиться, что датчики, покрывающие внутреннюю часть гаража, мигают красным и работают. Ему хорошо заплатили, чтобы он заботился о безопасности Рикки. Когда Дэйви вышел из гаража, доссер все еще стоял там.

Затем мужчина пошевелился.

Легкая морщинка удивления пробежала по лбу Дэйви.

Больше не на перекрестке главной дороги и тупика, доссер теперь шел медленным, раскатистым шагом по тротуару на противоположной стороне от своего гаража и подошел к Бевин Клоуз. Не остановился, не оглянулся, пошел дальше, как будто знал, куда идти.

Дэйви услышал крик изнутри: его еда была на столе. Он перезвонил, что будет через минуту, не надолго. Теперь он был на ступеньке, и с кухни доносился запах готовящейся еды, но он колебался.

Голос у него за спиной: "Давай, Дэйви, а то будет холодно".

"Подожди секунду, всего секунду".

Он увидел, как доссер остановился перед дверью и заглянул за калитку и дальше по тропинке, как будто искал номер, затем быстро направился дальше. Он должен был знать обо всем, что происходило с Бевином Клоуз. Это была его работа - постоянно следить за наблюдением криминального отдела и "жучками" Службы криминальной разведки. Он знал каждый фургон доставки, который регулярно звонил, и лица родственников, которые часто приходили в гости. Никогда раньше в тупике не было ночлежки. Если бы не его. кровная связь с Рикки Кейпелом, Дэйви был бы мелким работником - возможно, вором и мечтал бы об одной высокооплачиваемой работе, возможно, водителем мини-такси, работающим по восемьдесят часов в неделю. Однажды, и он понятия не имел, как далеко это было, он сможет купить квартиру или небольшую виллу на испанском побережье, с патио и бассейном. Или, однажды, если бы он не был всегда осторожен, он оказался бы в Центральном уголовном суде, слушая, как судья отчитывает его и отправляет вниз. Бомж притормозил, оказался возле дома номер восемь, где жил Рикки, и, казалось, заглядывал внутрь. Джоанна - Боже, он не знал почему - никогда не задергивала шторы после наступления темноты.

"Ты идешь или нет?"

"Одну минутку".

Он вышел через свои ворота и направился к перекрестку на углу. Он посмотрел в обе стороны, осмотрел то, что было припарковано там, и не увидел ничего, что его встревожило. Затем он развернулся и направился по Бевин-Клоуз. Он узнал все машины, припаркованные на обочине, по обе стороны от тех номеров, у которых не было гаражей. Фигура ночлежника была освещена ярким светом, льющимся из окна. Он был сбит с толку, мог это признать. У Бенджи и Чарли были мозги, они соображали, но все они зависели от нюха Дэйви на опасность. Бездельнику незачем было находиться в тупике. Если бы ночлежник был каким-нибудь крутым дельцом из криминального отдела или Службы криминальной разведки, у него была бы подмога в фургоне или машине поблизости, а на главной дороге или в Бевин-Клоуз не было подходящего транспортного средства. Так какого черта он там делал?

Крик, донесшийся вечером до него. "Ты себе нравишься. Это в духовке, я начинаю.'

Он крикнул не через плечо, а вперед: "Эй, ты! Что за игра? Чего ты хочешь?'

Бездельник не обернулся. Если бы он был из криминального отдела или Разведки, он бы сейчас - с вызовом - поднял руку или склонил голову набок и что-то настойчиво говорил в микрофон на запястье или в тот, что у него на воротнике. Но доссер просто смотрел вперед, на окно, где шторы не были задернуты.

"Эй, я с тобой разговариваю - что ты делаешь?"

Никакого движения, никакого шевеления. Дэйви бросился бежать. Он мог видеть порванную промокшую одежду ночлежника. Он тяжело дышал, почти не бегал. Раньше он боксировал в Пекхэме, в суперсреднем весе, но это было давно. Ему не нужно было баллотироваться, после того как он присоединился к Рикки Кейпелу. Он подошел сзади к ночлежке, и запахи мужчины ударили ему в нос, но он не обернулся - как будто не имело значения, что Дэйви быстро спустился вниз во время закрытия и накричал на него. О том, что он был человеком Рики, его силовиком, знали в Люишеме, Пекхеме, Кэмберуэлле и Кэтфорде: в пабе ему покупали выпивку, в букмекерской конторе его без суеты пропускали к началу очереди, на улице люди расступались с его пути. Дэйви никогда не игнорировался. Он был известен как наставник Рикки Кейпела. Он подошел сзади к ночлежке.

"Ты что, черт возьми, не слушаешь? Я обращался к тебе.

Чем ты занимаешься?'

Плечи, обвисшие, остались на его лице. Дэйви был вспыльчивым человеком. Ближайшим местом, где тусовались ночлежники, где они попрошайничали, спали или пили, был подземный переход на углу Элефант и Касл, но это было за Ротерхитом и по Олд-Кент-роуд, а не здесь. Он схватил меня за плечо. Никакого сопротивления. Вонь, казалось, окутала его. Дэйви вскипел. Он зажал пальто мужчины в кулаке и развернулся всем телом к нему лицом. В этом человеке не было борьбы, но и страха не было. Дэйви привык к страху, причиняя его.

Привык к тому, что мужчины шарахаются от него, съеживаются.

"Кто ты? Что ты делаешь?'

Губы не дрогнули. Дэйви не знал, было ли это тупой наглостью или тупой тупостью. Если бы этот придурок показал страх, он мог бы протащить его по всей длине Бевин-Клоуз, пнуть его задницу обратно на тротуар главной дороги и посмотреть, как он уходит, а затем зайти внутрь, чтобы достать ужин из духовки. Глаза уставились в его глаза.

Был ли этот человек психом? Один из тех неравнодушных к сообществу людей? Дэйви так не казалось.

Никакого безумия в глазах.

Он не был уверен, смеялись ли эти глаза над ним. Они были яркими, большими и близкими. Рука доссера потянулась вверх, не для удара, а чтобы ослабить хватку Дэйви на плече; как будто ее не должно было там быть. Рука попыталась высвободить плечо, и вес тела доссера навалился на него, как будто человек сделал дело, которое привело его к Бевин Клоуз, и теперь был готов уйти... Ни за что, черт возьми.

В его горле снова застрял комок вопросов - пустая трата времени, задавая их. Он сильно ударил коленом в пах. Доссер падал, и Дэйви кричал, сам себя не слышал, когда нанес левше короткий хук в подбородок. Ночлежник был повержен. Дэйви приготовился к удару ногой в голову.

"Что у нас тут, малыш Дэйви?"

Его дыхание участилось, он посмотрел вверх. Рикки небрежно прислонился к закрытым воротам, на нем была хорошая рубашка, как будто он одевался, чтобы выйти, и ему помешали. Форма, похожая на тряпичный сверток и на людей под картоном в подземном переходе мимо

Слон и замок лежали перед ним.

"Какая-то чертова бродячая мразь, Рикки. Возле твоего дома. Смотрю на это. Я спросил его, что он делал, кто он такой, почему... Не получил ответа.

Ничего не получил. Я пристегнул его ремнем, Рикки.'

- А ты? - спросил я.

"Я не думаю, что он из криминального отдела, просто какой-то псих, которого нужно было проучить".

"Ты считаешь".

"Учу уважению".

"Может быть, ты недостаточно хорошо его обучил".

В голосе Рикки была та самая тишина. Это были моменты, когда Дэйви знал, что лучше не говорить дальше.

Он прошел через ворота и посмотрел вниз на ночлежку. Глаза головы на тротуаре были непоколебимыми. Если бы он лежал на земле и ботинки Рикки прошли совсем близко, Дэйви обхватил бы голову руками и свернулся калачиком, чтобы лучше защититься; именно так поступают мужчины, когда их хотят пнуть, он видел это слишком много раз, чтобы запомнить. Голова дернулась назад от удара ботинка Рикки.

Крик был настойчивым: "Не будь чертовым дураком, Рикки".

Майки вышел из своего дома, спотыкаясь, как будто его наполовину перерезали, направляясь к ним, и встал между Рикки и мужчиной на земле, затем повернулся к своему сыну и оттолкнул его.

"Чего ты хочешь - этой чертовой полиции здесь, внизу?"

Рикки сказал: "В полицию никто не звонил, папа.

Разве ты не видел? Он упал. Наверное, разозлился. Он упал и ударился головой. Ты не смотрел, папа.

Ты должен знать, о чем говоришь, когда называешь своего сына чертовым дураком. Не так ли, папа?'

"Если ты так говоришь, Рикки".

"Я так и говорю, папа... Избавься от него, Дэйви. Мы не хотим, чтобы такие люди были рядом с нами. Я удивлен, что ты позволил ему зайти так далеко.'

Дэйви поежился - всегда так делал, когда его критиковал Рикки Кейпел. Со стороны Майки было великодушно, и не совсем обычно, выступить против своего сына и назвать его чертовым дураком.

Дэйви не сделал бы этого, никогда бы. Он поднял бездельника за плечи его пальто, затем потащил и почти понес его по всей длине Бевин-Клоуз. Только когда он добрался до перекрестка с главной дорогой, поднял ночлежника и подтолкнул его к ряду витрин со стальными ставнями, Дэйви понял, что это за запахи.

Сквозь вонь от одежды пробивался запах бензина.

Еще одна вещь, которую он не понял.

Он увидел, как мужчина заковылял прочь, оперся о фонарный столб и ухватился за него для опоры, затем пошел дальше. Дэйви пошел доставать еду из духовки.

Все еще влажный после душа, он был таким же гладким, как Ferrari Spider, к которому он шел.

Как постоянный посетитель, он получил обязательный почтительный поклон от швейцара, который следил за входом и выходом в блоке. Мышонок, как называл его дядя, мог приходить в Челси-Харбор раз в неделю или раз в две недели, но Энвер Рахман приходил три раза в неделю. Они с Марией здорово посмеялись над тем, что одурманенный мышонок понятия не имел, что он обслуживал ее как минимум в три раза чаще. В кармане его куртки ощущалась небольшая тяжесть, а в руке он держал видеокассету. Она не ворчала, не притворялась ради Энвера.

Из его бумажника всегда оставались чаевые в виде двадцатифунтовой банкноты для швейцара, которые принимались с благодарностью. К настоящему времени записка должна была быть засунута во внутренний карман.

Энвер опоздал на встречу. Его это не касалось. Он вышел на вечерний воздух и увидел, как люди отступают от Ferrari. Это всегда привлекало внимание, что ему нравилось.

Конечно, от Энвера, как от племянника Тимо Рахмана, ожидали успеха. Он был. Он владел девятью борделями, разбросанными по северному Харингею, Сохо и району за железнодорожным вокзалом Кингс-Кросс. Они были для обычных девушек с плоской грудью, широкими бедрами или грязным цветом лица; клиенты платили им по сто фунтов в час, а себе оставляли пять.

Специальные девушки, заказанные по телефону у носильщиков в холле, были доставлены людьми Энвера в лучшие отели, и им платили двести фунтов в час, не подлежащие обсуждению, и разрешалось класть пять фунтов в их кошельки. Его девушки из Болгарии, Украины, Польши и Литвы работали семь дней в неделю, и деньги каскадом сыпались к нему на колени. Если девушки нарушали правила, у Энвера были мужчины, которые избивали их - избивали их так, что они не могли работать, в непрезентабельном виде, в течение недели.

Он ехал через весь город. У него была привычка никогда не превышать разрешенную скорость, никогда не проезжать на красный свет, никогда не обгонять по двойной белой линии - никогда не давать полицейскому, изнывающему от зависти, шанса помахать Ferrari Spider.

Больше ради развлечения и меньше ради денег, Энвер контролировал похищения людей - и взял на себя основную долю - от них. Больше всего ему понравилось то, что они называли "взрыв бомбы". Албанец в Бренте, Колиндейле или Грин-Лейнз открыл бы небольшой бизнес - сантехником, плотником, изготовителем рубашек на заказ. Его сажали в машину, у него из кармана вынимали мобильный телефон. "Взрыв бомбы" заключался в том, чтобы обзвонить каждый сохраненный номер и потребовать сто фунтов в течение часа с каждого номера, и позволить им услышать крики человека. "Взрыв бомбы" может принести тысячу фунтов за час... Для Энвера это было весело, развлечение, как и второй способ. Схватить человека, когда он возвращался домой в конце рабочего дня, обратно в Брент, Колиндейл или Грин Лейнс, отвезти его остаток пути и держать в машине, когда в его доме хлопнула дверь. Пусть его семья увидит его в машине и его ужас. За час нужно собрать тысячу фунтов, или две тысячи, или этого человека отвезут в Эппинг Форест и убьют. Они всегда платили. Его забавляло видеть панику на лицах других... Тоже полезно. "Взрывы бомб" и подъемы были для него способом оценить решимость потенциальных новобранцев. Албанцы и косовские албанцы, без денег, отобранные из очередей иммигрантов в Lunar House, отчаянно пытались доказать, что на них можно положиться. Из похищений он мог выбирать их, находить тех, у кого есть навыки. Ему на колени сыпалось все больше денег, и жертвы, такие как девушки в борделях, никогда не говорили с полицией.

Он проехал по набережной, затем свернул на мост через реку.

Деньги с его колен ушли из страны в чемоданах и в тайниках для автомобилей, чтобы быть доставленными домой в Албанию, где у него уже была вилла - прилично меньших размеров - рядом со старой, построенной его дядей. Больше денег ушло в пункты обмена валюты за обмен на купюры евро высокой стоимости. Еще больше денег ушло в казино, в котором у него был интерес, на отмывание денег и в три албанских кафе, совладельцем которых он был; он заплатил налог с казино и кафе и сделал деньги законными. Рикки Кейпелу была выплачена небольшая сумма по грабительским расценкам, чтобы вознаградить его за посредничество в перевозке, доставлявшей новых девушек. Он думал, что мышонок выставил его дураком за то, что он слишком много заплатил

... и с деньгами, в качестве бонуса, было постоянное предложение мускулов для усиления собственных действий Кейпела. Он позволил выставить себя дураком, потому что так приказал его дядя, Тимо Рахман.

В тот вечер он позвонил на свой мобильный, лежа в постели Марии, и попросил о встрече. Видеокассета была заперта в бардачке. Он ухал достаточно долго, чтобы из паба вышел бармен. Он сказал, что за его Ferrari Spider нужно присматривать.

Энвер зашел в паб и переложил небольшую ношу из кармана на ладонь.

Мышонок и жена мышонка сидели за дальним столиком, подальше от выпивох. Ему было забавно видеть ее. Пухленькая, бледная, если бы она была его, она бы работала в борделе, а не была одной из специальных девушек для бизнесменов в отелях.

Мышонок посмотрел на свои часы, и хмурый взгляд прорезал его лоб, затем заметил прибытие Энвера. Он опоздал на час. Мышонок привстал, и женщина повернулась к нему лицом. Энвер увидел синяк на ее щеке и слой косметики поверх него.

Он извинился, как будто он был всего лишь скромным иммигрантом из Албании в присутствии высокопоставленного человека.

"Я благодарен, что ты смог встретиться со мной, Рикки".

"Тебе повезло, что я был свободен - я не часто бываю на свободе".

"И снова я сожалею о своем опоздании, неизбежные дела".

Он подумал, что синяк на ее щеке появился от сильного удара.

"Итак, что же такое, что не могло подождать? Я имею в виду, я гуляю с Джоанн.'

"Мне звонил Тимо, от моего дяди".

"И что?"

"Тимо Рахман просит вашей компании в Гамбурге

- чтобы обсудить вопрос, представляющий взаимный интерес.'

"Когда?"

"В течение двух-трех дней, это то, о чем просит мой дядя".

"Я не думаю, что смогу это сделать. У меня тяжелый дневник.

Может быть, через неделю или две.'

Он наклонился вперед. Жена наблюдала за ним. Она должна была знать, что Энвер Рахман, партнер ее мужа, содержал бордели в северном Харингее, Сохо и за Кингс-Кросс. Она бы поняла, что он заметил синяк у нее на лице. Она наблюдала за ним, и он подумал, что она его ненавидит. Энвер взял руку мальчика-мыши, раскрыл ее и положил на свою ладонь. Рука сомкнулась на золотой цепочке. Это было на кровати - застежка сломалась, пока девушка хрюкала и притворялась.

"Может быть, я смогу переделать свой дневник. Я никогда не был в Германии.'

"Я закажу билеты и буду сопровождать вас.

Послезавтра.'

Кулак Рикки Кейпела был крепко сжат. "Да, я могу это сделать. Будет приятно познакомиться с твоим дядей.'

"Мой дядя будет надеяться, что он не причинил неудобств твоему дневнику, Рикки. Он будет вам очень благодарен. Приношу свои извинения, миссис Кейпел, за то, что нарушил удовольствие от вашего вечера. Я позвоню тебе, Рикки, и сообщу о рейсе.'

Он одарил меня последней подобострастной улыбкой, улыбкой ничтожества, и проложил свой путь к выходу между столиками и мимо выпивох. Выйдя на улицу, он дал бармену на чай еще одну из своих двадцатифунтовых банкнот за то, что тот присмотрел за машиной, и уехал.

Поздно, ближе к полуночи, "Аннелизе Ройял" пришвартовался. Плохой улов. В рыбном погребе, в ящиках со льдом, едва хватает на оплату дизельного топлива для двигателя, и совсем немного для его сына и на зарплату мальчика. Для него самого не было бы денег.

Гарри умело подтолкнул лучевой траулер к освещенному причалу. За гаванью бары портового городка на восточном побережье закрывались. Когда его лодка разгружалась и он шел к выходу, если он встречал других шкиперов, его спрашивали, как прошел его улов. В ответ он пожимал плечами и качал головой. Если бы Anneliese Royal была куплена на банковский кредит или закладную, а не была отдана ему, он пошел бы на попятную с тем, что заплатил ему улов. Он был бы еще одним, заваленным квотами, нехваткой рыбы, стоимостью дизельного топлива и счетами за зарплату. Но Рикки Кейпел подарил ему траулер, и довольно часто там были посылки, которые можно было подцепить к буйкам у берегов Германии и Голландии, и Гарри Роджерс выжил благодаря мошенничеству. Веревки были сделаны быстро, и мальчик начал укладывать несколько коробок на ленту транспортера.

Гарри сказал Билли: "Не вижу смысла торчать на этой свалке, особенно сейчас, когда погода меняется. Нет смысла оставаться здесь. Я мечтаю вернуться домой, уехать на запад, пока не утихнут бури.'

"Ты был на войне, шеф?"

"Я в порядке, спасибо".

"Я не хочу вмешиваться, но вы неважно выглядите, шеф".

"Очень хорошо - лучше не бывает".

"Тебя ограбили?"

В ее голосе было, и Мэлаки узнал это, неподдельное беспокойство. Для него это было усилием, но он повернулся к женщине-водителю, взял сдачу и билет, которые она опустила в лоток. Сквозь стекло, которое защищало ее, он видел, как она, прищурившись, смотрела на него.

Он поморщился, отчего у него заболел подбородок. "Мне нечего красть".

"Тебе следует их промыть, эти порезы". Она включила передачу. "Прямо сейчас, займи себе место. В ночном автобусе мы несемся как ветер.'

Он вцепился в столб, удержался на ногах, когда она отъехала от остановки, затем, пошатываясь, направился к ближайшему сиденью.

Он услышал ее голос позади себя: "Он, что сделал это с тобой, ему было больно?"

"Пока нет".

Она хрипло захихикала, затем прибавила скорость, и Мэлаки резко упал. Автобус мчался по пустым улицам, увозя его домой в Амершам.

Избитый и окровавленный, он впервые за столь долгое время почувствовал прилив уважения к самому себе. Как будто он взобрался по лестнице или взобрался на террасную стену пирамиды. Он был слишком уставшим, слишком потрепанным, чтобы знать, как Рикки Кейпелу будет "больно", но он пообещал это.

Глава десятая

Он сел на пол. Вокруг него были листы бумаги, вырванные из его блокнота, и на листах были карандашные линии, и он делал это так, как его учили. Линии на бумаге были картами, какими он их запомнил: главной дороги и перекрестка, протяженности Бевин-Клоуз и улицы за ней, где сады разделяла общая ограда с садами в тупике, и дома под номером восемь. Он порылся глубоко в своей памяти, пытаясь точно вспомнить все, что видел под уличными фонарями.

Он услышал стук в стену.

Дом удивил его. Он ожидал, что дороги Люишема откроются - без предупреждения - в закрытый пригород с высокими стенами, высокими воротами и расположенными за ними особняками, что эквивалентно месту поставщика за городом. То, что он обнаружил, его заурядность, нарушила его концентрацию: он слишком долго шел по тупику после того, как залез в его пасть. Это было умно - иметь такое непримечательное место, куда можно было попасть, только войдя в рот и спустившись по горлу Бевина Клоуза.

Стук в стену позади него стал громче, и его настойчивость усилилась.

Эта самая обыденность помогла ему. По всему Лондону, по всей стране, были дома с тремя спальнями, все построенные по общему дизайну. Он знал это наизусть - как офицер, у него было такое. Его ранг в Chicksands был присвоен домам с таким статусом на Аламейн Драйв - в холл с прилегающей к нему гостиной, затем другая дверь напротив лестницы в столовую, кухня в конце холла; вверх по лестнице и четыре двери, в две спальни с двуспальными кроватями, одноместную и ванную комнату; сад сзади. На Аламейн драйв Роз оставила вторую спальню с двуспальной кроватью пустой и готовой к раз в год посещению ее родителями, а он использовал спальню с односпальной кроватью в качестве служебного убежища.

Когда его тащили за волосы и за плечо пальто в Бевин-Клоуз, он увидел женщину в окне дома номер восемь - она держалась за ребенка, как будто для того, чтобы помешать ему выйти и присоединиться к избиению.

Постукивание было более твердым, более требовательным.

Мужчина из соседнего дома крикнул: "Не будь чертовым дураком, Рикки". Его называли "папой". Мэлаки считал, что ценой рассеченной губы, рубцов на лице и удара коленом в яички он многому научился. Честный обмен. Он знал дизайн дома, знал, что рядом с ним живет семья, знал, что за входом в клоуз следят. Он привел в порядок страницы своих карт.

Он запер за собой дверь и немного постоял на дорожке, затем услышал искаженный звук постукивания и позвонил в колокольчик рядом с решеткой ворот.

Мэлаки последовал за Милли Джонсон в ее квартиру. Она нетвердой походкой шла впереди него, сильно опираясь на медицинскую палочку, но она отмахнулась от него, когда он подошел, чтобы взять ее за руку. Она была меньше, чем когда он видел ее в последний раз, меньше, чем она была на больничной койке, когда у нее были сильные ушибы и трубки в ней. Она села в свое кресло, и ее маленькие глазки пронзили его. Она была бледной, хрупкой, а рука, в которую была воткнута булавка, была на перевязи. Не хочет ли она чаю?

Да, она бы так и сделала. У нее было печенье? Она сделала: Дон купила для нее. Он пошел на кухню, вскипятил чайник, заварил чай и поставил поднос с чашками и блюдцами, молоком, сахаром и тарелкой дижестивов. Эта женщина изменила его жизнь. Он остановился на кухне с подносом. Вдова водителя автобуса полностью изменила его жизнь, отправившись одна на вечер игры в бинго для пенсионеров. Без нее...

"Поторопись. Терпеть не могу заваренный чай. Это должно быть только что из кастрюли.'

"Конечно, Милли".

Он отнес поднос к ней. Она наблюдала ястребиным взглядом, как он налил молока, положил полторы ложки сахара в ее чашку и налил чай. Он не получит похвалы за свою заботу. Он положил печенье на ее блюдце - и стал ждать. Она отпила чай, откусила бисквит и раздраженно смахнула крошки с коленей. Он нарушил тишину: "Ты хорошо выглядишь, Милли. Очень хорошо.'

Она бросила на него вызов, ее пристальный взгляд бусинами прошелся по нему: "Чем ты занимался с собой?"

"Не очень".

Она передразнила его: "О, "не очень". Что у тебя с лицом?'

"Врезался в фонарный столб".

"Попробуй еще раз".

"Должно быть, спал, не увидел дверь".

"Сделай лучше".

"Споткнулся о брусчатку, упал в канаву".

"Это лучшее, что ты можешь сделать?"

"Что-то вроде этого".

"Ты думаешь, Дон не разговаривает со мной? Говорит рассвет.

Кто это сделал?'

"Сделала что, Милли?"

Он увидел проницательность старых глаз. Если он двигался в кресле, они следовали за ним. Если он наклонял голову, они поднимались. Если он бросал это обратно, они были с ним. Они были в возрасте, но глаза у них были проницательные.

'Благословляю тебя за то, что ты сделал.'

"Милли, я ничего не сделал".

Глаза все еще следили за ним. "Ты лежишь там на кровати, в больнице. Люди приходят, а ты их не хочешь.

Они суетятся вокруг тебя. Все, что ты делаешь, это надеешься, что они уйдут и оставят тебя. Когда они оставят тебя, тогда ты сможешь ненавидеть. Я не силен в словах, Мэлаки... Ты ненавидишь из-за того, что с тобой сделали, но ты беспомощен

... Ты видишь их. Они презирают тебя, потому что ты стар. Ты не можешь бороться с ними. Ты держишься за сумку, все, что тебе осталось. Ты не можешь стоять. Ты повержен. В твоей сумочке ничего нет, но у них твоя сумка. Ты ненавидишь их и тех, кто их послал. Ко мне пришел священник, самодовольный дурак. Что я чувствовал? Я сказал ему, что чувствую ненависть. Я прослушала его лекцию: "Мы все дети Божьи, моя дорогая. Ненависть унижает нас. Мы должны научиться прощать ". Не мог дождаться, чтобы увидеть его со спины. Я ненавидел их. Чего я хотел, в той постели, видя их лица, так это чтобы им было больно ...'

"Тебе не следует разговаривать, потому что это тебя утомит".

"Чушь. Дон рассказала мне, что произошло на Амершаме. Это заставило меня рассмеяться. Я не говорил этого Дон, но я знал это. После смеха, в тишине, я понял это... На меня нападают, и затем происходят эти вещи. Я не придавал себе такого значения.

Спасибо тебе.'

"Не думаю, Милли, что я задержусь здесь надолго",

Сказал Мэлаки, и его голос был шепотом.

"Спасибо тебе за то, что ты сделал". Глаза, затуманившиеся, остановились на нем. "Пожалуйста, поцелуй меня".

Он встал со стула, опустился на колени рядом с ней и поцеловал Милли Джонсон в лоб. Он был так многим ей обязан, больше, чем она могла себе представить. Затем он встал, налил ей вторую чашку чая и ушел.

"Тони, есть минутка?"

У Тони Джонсона, сержанта детективной службы, был момент, был час, был весь день.

"Да, шеф, чем я могу помочь?"

Его старший инспектор был на одиннадцать лет младше Тони, быстро продвигался по карьерной лестнице и был частью нового мира: "Шеф" был старым, там, откуда пришел Тони.

Он увидел, как мужчина вздрогнул.

"Да, мы...... Ты занимаешься Энвером Рахманом? Он один из ваших?'

"Один из моих, например, когда у тебя на пятке дерьмо".

"Расскажи мне".

"Ему двадцать семь, он заправляет "тарталетками", владеет изрядной долей vice в северном Лондоне и в Вест-Энде. Он мерзавец, но умеет это делать. Живет в районе Кингс-Кросс, ничего постоянного. Гордость и радость - Ferrari Spider. Я полагаю, это стоило бы облить средством для снятия краски. ' Он увидел, как рот детектива-инспектора раздраженно скривился; никакого чертова чувства юмора, никогда не было ни у кого из них, кто был на командных курсах. "Он привозит девушек из Восточной Европы, и он получает мускулы от Lunar House.

Его головорезы околачивались в очередях в иммиграционном центре и искали подходящих. Его арестовали? Нет - и, честно говоря, мы никогда не были близки к этому. Девушек учат, что мы все продажны, что если они придут к нам, первое, что мы сделаем, это продадим их их сутенерам и Энверу Рахману. Они боятся нас больше, чем своих собственных... И давайте предположим, что одна из них была готова посадить его по обвинению в коррупции нравов - что с ней будет? Разрабатываем ли мы пакет пожизненной защиты свидетелей? Потому что это то, что ей понадобится. Мы не такие. Если она поедет домой в Украину, она уязвима для удара ножом или чего похуже, как и ее отец и мать. Если она останется здесь, а мы не будем нести круглосуточную / седьмую охрану - чего мы не будем - она не будет знать, где спрятаться. Вот почему мы не близки к тому, чтобы запереть его... И у него есть связи. Насколько мы слышали, его дядя - крестный отец Гамбурга. Воробей не пукнет в Гамбурге без разрешения своего дяди. Могу ли я вам помочь, шеф?'

"Билет на самолет Хитроу-Гамбург в обратном направлении, но с открытой датой, был куплен этим утром для Рикки Кейпела".

Ложь по выбору была формой искусства для Тони Джонсона.

"Не думаю, что мне знакомо это название. Рикки Кейпел? Нет.'

Кейпел работает над компьютерными триггерами для организованной преступности. Его имя всплыло в бронировании авиабилетов.

Занимается сбытом наркотиков на юго-востоке Лондона. Интересно то, что было куплено два билета в одно и то же место, один на Кейпела, а другой на имя Энвера Рахмана.'

- Шеф, Кейпел - это что, отморозок?

"Возомнил бы себя больше, чем он есть, тщеславный маленький поросенок... Но интересно, что он должен отправиться в город, где у Энвера Рахмана есть дядя. Большой человек, дядя, говоришь?'

"Настолько большой, насколько они могут быть, шеф. Это то, что я слышал. Мы собираемся отправлять?'

"Было бы замечательно, не так ли? С нашими ресурсами такими, какие они есть? Шансов нет. Спасибо, что уделил мне время, Тони.'

"Нет проблем, шеф".

Он продолжал толкать бумагу, передвигая страницы на своем экране. Пройдут часы, прежде чем он сможет ускользнуть в сумерках и найти телефонную будку.

"Я слышу, что вы говорите, мистер Китчен, и сделаю все, что в моих силах, чтобы угодить. Перво-наперво, вы не предоставили мне никаких документов, удостоверяющих личность. Я сожалею, что арендной книжки от жилищного департамента лондонского района недостаточно. Не то чтобы я что-то предлагал, но я предполагаю, что их можно купить по цене обычного обеда. Нет, мистер Китчен, боюсь, мне понадобится что-нибудь более надежное.'

Будучи старшим партнером в компании, адвокатом с тридцатилетним опытом, он выбрал несколько коротких путей. В то утро ничего не было. Мужчина был на пороге их офиса, когда он прибыл. Восемь тридцать, а мужчина на самом деле сидел на нижней ступеньке, свесив ноги на тротуар. Все в нем - кроме обуви - было поношенным. Он почувствовал беду и решил сам разобраться с делами этого человека... Также почувствовал интригующий интерес к делу, который редко появлялся в его офисе в Бедфорде.

"Моя проблема, мистер Китчен, в том, что адвокат, который вел ваши дела, сейчас в Южной Африке, а его секретарша, которая вас встретила, теперь замужем и уехала. Итак, пожалуйста, необходимы дополнительные документы, удостоверяющие личность.'

На его экране были копии кратких сообщений.

Он позвонил в архив на цокольном этаже, и там действительно был ящик на имя капитана Малахии Китчена, корпус армейской разведки, с Аламейн драйв в Чиксэндсе. Он предложил позвонить на базу, но сидящий напротив него человек яростно замотал головой. Его фирма оформляла завещания и передачу прав для многих тамошних офицеров: этот человек вряд ли казался одним из них. Старая одежда на его спине, новые шрамы и синяки на лице. Только обувь свидетельствовала о заботе военного.

"Когда ты в последний раз был здесь посетителем?"

Ему сказали, месяц назад, более двух лет назад, но не указали точную дату, чтобы сопоставить с перепиской на экране.

"Извините, мистер Китчен, но это слишком расплывчато.

Что-нибудь еще?'

Мужчина сел прямее, расстегнул молнию на своей куртке с капюшоном, отодвинул воротник пуловера, расстегнул верхние пуговицы рубашки и потянулся вниз. Двойные бирки оказались у него в руке, удерживаемые старым кожаным шнурком для ботинок. Их задержали, чтобы он осмотрел. Он наклонился вперед, прочитал, записал религию, группу крови и номер, и когда бирка с номером была повернута, он смог увидеть имя.

Они были возвращены на место их упокоения на груди мужчины. Запах исчез, как только анорак снова застегнули на молнию.

"Отлично подойдет, мистер Китчен. Я распоряжусь, чтобы коробку отправили наверх.'

Десять минут спустя старший партнер проводил своего клиента до главной двери, пожелал ему всего наилучшего и проводил взглядом уходящего. Для человека, столь явно столкнувшегося с острыми трудностями в своей жизни, в его походке была довольно бодрая раскатистость. Вернувшись к своему столу, он бросил быстрый взгляд на коробку. Завещание все еще существует. Сберегательная книжка строительного общества, все еще там. Свидетельство о браке, все еще там.

Был взят только паспорт. Он задавался вопросом, от чего сбежал клиент и куда он теперь направляется со своим паспортом. Ему не нравилось спрашивать - но если бы он спросил, он сомневался, что ему ответили бы.

Они свернули на подъездную дорожку, мимо сломанных ворот, и Дэйви затормозил. Чарли думал, что ворота с электронным управлением были бы снесены первым же пожарным прибором, который добрался до дома. Чарли понял, что все они в машине - и это было так же верно по отношению к нему, как и к остальным, - были туго натянуты, как натянутая тетива лука. Дэйви посчитал, что они не должны быть там, не так скоро: Рикки отшил его. В машине Бенджи пытался обсудить поездку в Гамбург, куда это приведет и зачем его вызвали: Рикки его остановил. Сам Чарли был обеспокоен последствиями пожара для денежных потоков: Рикки сказал, что он должен ждать и наблюдать. Рики носил на шее большую золотую цепь, которую ему подарила Джоанна, и Чарли знал, что она была потеряна и что Джоанну пристегнули ремнем за то, что она спросила о ней. Рикки одержимо вертел его в руках. Между ними не было ни капли смеха, когда они ехали из Лондона в сельскую местность, даже столько смеха, чтобы завернуть в носовой платок. Они прошли мимо забора, и лошадь, которая паслась, увидела машину и, казалось, закричала и убежала. Затем они свернули за угол на подъездной дорожке, и дом оказался перед ними.

- Черт возьми, - пробормотал Чарли, слегка задыхаясь.

Рикки и Дэйви жили в двухквартирных домах на Бевин-Клоуз. Бенджи был на кирпичной террасе в Лоампит Вейл. Дом Чарли был отдельно стоящим, соединенным гаражами с его соседом, ближе к Ледивелл-роуд.

У них было четыре дома, типичных для Люишема на юго-востоке Лондона. Это была большая куча, была. Деревянный блок для конюшни, но ветер, должно быть, дул из-за него, и он не загорелся. Гараж на две машины с поднятыми дверями был нетронут. Перед зданием была гора мусора, в некоторых из которых Чарли мог разглядеть мебель, некоторые были слишком обугленными, чтобы их можно было узнать. Он мог разглядеть мягкие стулья, где материал сгорел, оставив дерево и пружины, столешницу без ножек, дверцы шкафа, рамки без фотографий, корпус телевизора и входную дверь, но большая часть кучи не имела формы. А рядом со сгоревшим мусором, как будто это было единственное место для парковки, был припаркован алый винтажный "Ягуар".

Сзади, рядом с ним, он услышал, как Рикки зашипел сквозь зубы.

Крыша в центральной части дома была сорвана.

Некоторые балки были на месте, другие отсутствовали, несколько провисли. Все окна были выбиты, как черные дыры от зубов во рту. Это было запустение и тишина.

Все они смотрели вперед через ветровое стекло.

Чарли вроде как содрогнулся, все было спокойно, черт возьми, за исключением разрушенного дома - как будто это была мишень, выбранная заранее. Его отец был строителем, подрабатывал случайными заработками, немного кровельным делом, немного сантехникой, немного чем угодно - когда он не афишировал с книгами пособий для престарелых, - и Чарли помогал ему, прежде чем он присоединился к Рикки. Он мало что знал о строительстве, но он мог видеть, что эта куча не подлежала ремонту. Это была бы работа бульдозера. Участок, который нужно расчистить, а не просто возводить леса и работать в течение года.

Джордж Райт был переделан, сделан должным образом. Он увидел другую машину рядом с тем, что раньше было домом, и там были мужчина в костюме и Джордж. Он толкнул Рикки локтем и указал. Они остались на месте, сидели в своей машине.

У мужчины был планшет и карандаш. На таком расстоянии звук голосов не распространялся, в этом не было необходимости. Человек из страховой компании был с Джорджем, и у него был суровый вид. Он закончил писать в своем планшете и пожал плечами, как будто он всего лишь объяснял реальность ситуации, с которой столкнулся. Джордж дрожал и был оживлен. Он схватил мужчину за рукав, бросил его и схватился руками за голову, как будто это было отчаянием. Все ублюдки, не так ли, страховые агенты? Затем Джордж поднял голову, посмотрел на деревья, а кровавые вороны - черные козлы - сидели там и сигналили на шоу, а мужчина не пожал Джорджу руку и не сказал ничего хорошего, а направился к своей машине. Джордж остался в брюках от костюма и рубашке, которая была белой до того, как ее запачкал дым от костра, наедине с воронами. Машина приближалась к ним, но Дэйви не выключил передачу, и ей пришлось выехать на газон, где только что был сделан первый срез, и линии были хорошими и прямыми, и на нем остались следы шин - не имело значения

... У Джорджа проблемы посерьезнее, чем его трава.

Они пошли вперед.

Рикки сказал: "Мы разберемся с этим, и немедленно. Тогда не будет никаких недоразумений.'

Казалось, он не видел их, когда они выходили из машины, и не слышал их, когда они топали по асфальту мимо горы и открытого дверного проема, кухонных окон, которые были разбиты, и подошли к углу дома. Позади него росли яблони, но порыв ветра, вызванный пожаром, опалил с них цветы. Рикки был впереди, Дэйви отставал от него на пару шагов, а Бенджи и Чарли держались сзади, потому что это было не в их стиле ведения бизнеса.

"Жаль это видеть, Джордж", - оживленно сказал Рики.

"Что ты сделал, оставил измельчитель включенным?"

Господи, подумал Чарли, его человек умел играть хладнокровно.

Джордж Райт развернулся на каблуках. На его лице: конец привязи, край контроля.

"Какого хрена тебе надо?"

"Это нехорошо, Джордж. Я спускаюсь весь вежливый, как друг, весь сочувствующий. Меня посадили не за оскорбление.

Пришел узнать, в чем дело. У тебя с этим какие-то трудности?'

"Ситуация, верно. Ситуация такова, что страховка не была увеличена за последние пять лет, и она сильно занижена. Понял? Моя Мелани, она ушла к своей матери, она сломлена, и Ханна с ней, и еще хуже. У меня в доме была куча вещей, и сейф разгорелся, как печь. Все приготовлено - понял?

Итак, спасибо вам за ваше чертово внимание, но мне пиздец. Так что, пожалуйста, возвращайся туда, откуда ты приехал.

Ты понял это?'

"Это не поможет, Джордж".

"Что, черт возьми, полезно? Я бы хотел это услышать.'

Чарли мог слышать мягкость голоса Рикки и мог слышать нарастающее крещендо гнева Джорджа Райта. Дэйви, стоявший позади Рикки, сцепил руки за спиной - там, где они были всегда, когда он возражал против Рикки, - но его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев.

"Я скажу тебе, что полезно, Джордж. Ты получил от меня кое-что на доверии. Я даю тебе, а ты снабжаешь, а потом ты платишь мне. Теперь вы говорите мне, что материал сгорел, и я спрашиваю себя: "Как Джордж собирается заплатить мне то, что он мне должен?" Около ста штук, да? Чарли - тот, у кого с головой в цифрах.

Может быть, чуть больше ста тысяч, которые мне задолжали.

Что было бы полезно, так это знать, когда вы собираетесь мне заплатить - сегодня, завтра или к концу недели.'

"Свистни за это, Рикки".

"Не помогает".

"У меня ничего не осталось. Свистни себе в задницу за это.'

Голос Рикки звучал все мягче, а его смешок - все более пронзительным. "Ты шутник, Джордж. Ты молодец, Джордж. "У меня ничего не осталось" - это забавно, Джордж. Нет учебника по строительству общества? Нет депозитного счета? Маленькое местечко в Алгарве, на которое можно взять ипотеку? Очень смешно, Джордж. К концу недели, и это действительно щедро. Что скажешь, Джордж?'

"Отвали, вот что я говорю".

Рикки двинулся вбок. Чарли узнал этот маневр. Теперь Дэйви ясно видел Джорджа Райта. Чарли знал, что произойдет, видел это раньше.

Рикки сказал: "Ты знаешь, как это бывает, Джордж, если я слишком щедр, то об этом разносится молва. Люди, которые должны мне деньги, слышали, что я слабак. Я получаю обещания оплаты в следующем месяце или в следующем году, потому что говорят, что Рикки Кейпела легко обмануть. "Не могу заплатить в этом месяце, потому что у жены болит голова". Может быть

"Не могу заплатить в следующем месяце, потому что семья уезжает в отпуск". Может быть "Не могу заплатить в этом году, потому что цены на улице упали". Или, если слух разойдется,

"Никогда не смогу заплатить, потому что загорелся измельчитель".

Джордж, я не хочу, чтобы это слово ходило по кругу, но это твоя проблема.'

"Что я сказал, проваливай, убирайся с моей собственности. У меня ничего нет.'

Чарли знал, к чему это ведет, и не мог спорить с причиной этого. Может быть, это был небольшой жест на его бедре от Рикки, или, может быть, Дэйви просто прочитал его. Если когда-либо авторитету Рикки Кейпела был брошен успешный вызов, то он был мертв в воде. И не только Рикки, все они. Все пропало, если распространился слух, что Рикки был слабаком. Чарли не совершал насилия, как и Бенджи, но Дэйви совершил. Дэйви приблизился к Джорджу Райту. Он потерял из виду маленького толстяка с лысой головой и каплями пота на ней, потерял его из виду за плечами Дэйви.

Джордж Райт был повержен. Дэйви встал над ним, и тяжелый ботинок со стальным носком надавил на вытянутую голень.

Рики сказал: "Проблема с таким местом, как это, Джордж, проблема со всем этим мусором вокруг - досками, мебелью, балками, всем - в том, что ты можешь упасть. Ты можешь упасть и сломать ногу. Будь проще.

Конечно, если бы вы сказали - после того, как сломали ногу, - что вы не споткнулись о грязь, если бы вы сказали иначе, тогда вам пришлось бы задуматься, где бы вы спрятались, и где бы спрятались ваши Мелани и ваша Ханна, если подумать об этом... Я очень щедр, к концу недели.'

"Отвали".

Размытое движение, почти слишком быстрое, чтобы Чарли мог уследить. Ботинок взлетел вверх. Он увидел блеск стали на носке. Он наступил на брюки костюма до середины голени.

Крик вырвался у Чарли, но Рикки не дрогнул.

Ступня и лодыжка ниже голени были согнуты под идиотским углом от колена.

Рикки уходил, и Дэйви последовал за ним.

Прошло два месяца с тех пор, как Чарли ужинал с Джорджем Райтом в маленьком бистро в Блэкхите, и парень был хорошей компанией. Прошла неделя с тех пор, как Бенджи в последний раз заезжал к Джорджу Райту. Он не вступился за него, и Бенджи рядом с ним тоже.

"Не сейчас, ты будешь... ублюдком, Рикки Кейпел... ты будешь... Твоя очередь, посмотри, не приближается ли она... Ты знаешь, что ни хрена не значит, но поймешь, когда придет твоя очередь... Как ты думаешь, что происходит? У тебя есть какие-нибудь идеи? Большой человек, ты знаешь все - подожди, пока придет твоя очередь, и посмотрим, что ты знаешь... Я хочу быть там, наблюдать за этим, когда придет твоя очередь... '

"Давайте, ребята", - сказал Рикки.

Он проходил мимо Чарли, стоя как вкопанный.

Чарли поймал Рикки за руку, удержал его.

Джордж Райт с земли крикнул: "Тогда хочешь это услышать, хочешь? Чертовски смешно, Рикки Кейпел, насчет пожара с чипсами. Я был мишенью! Это был бензин - бензин через окно. Целью был я. Трое детей в поместье Амершем были найдены повешенными вниз головой с крыши - вы слышали это? Ни хрена не сделал, не так ли? Ты ничего не знаешь. Они толкнули. Следующий - дилер. Дилер продал детям в Амершаме. Он был привязан к фонарному столбу, и теперь его нет. Ты не знаешь, где находится Амершам?

Слишком низко для тебя, Рикки Кейпел... Я продал тому дилеру.

Это линия. Я - дилеру, дилер - детям-толкачам. У меня дома был выброшен бензин. Линия идет в другую сторону? Подумай об этом, чертов Рикки Кейпел.

Оглянись через плечо.'

Рикки отстранился от Чарли.

"Сумасшедший, не так ли? Сумасшедший. Он придумает это, он заплатит.' Широкая улыбка озарила его лицо. "Возможно, придется идти в банк на палках, но он заплатит".

Чарли и Бенджи пошутили, что Дэйви был толщиной с доску. Он всегда мог видеть, когда что-то серьезное напрягало мозг Дэйви. Ничего похожего на маховик, медленный набор шестеренок, вращающихся без помощи масла. Всегда хмурился, всегда моргал, всегда, казалось, сильно потирал щеку, прежде чем его вырвало.

Дэйви сказал: "Не мог подумать, Рикки, что это была за вонь. Самая ночная в конце улицы, за пределами вашего дома. Тот придурок, который был там, и его вонь.'

Рикки был у машины. "Что ты пытаешься сказать?"

Дэйви выпалил это: "Вонь, это был бензин. От его пальто воняло бензином.'

"Забудь об этом", - сказал Рикки и прыгнул в машину.

Чарли этого не сделал. И он почти не слушал, пока они ехали через сельскую местность Кента обратно к

Люишем и Рики пересказывали истории о войне, на которой его дедушка сражался бок о бок с отцом Тимо Рахмана, с которым он летел встретиться на следующий день в Гамбурге.

"Я хочу перевезти ее туда. Я действительно настоятельно призываю вас санкционировать поездку Полли Уилкинс в Гамбург, в срочном порядке.'

Помощник заместителя директора сидел, Гаунт мерил шагами комнату. Если бы АДД встал, Гаунт взял бы стул.

Упрямство было надежным оружием. Его шаг по покрытому ковром офису был быстрым, предназначенным для создания атмосферы кризиса. Сбить человека с ног было его целью. Лежащий на спине нищий согнулся бы, он знал это.

"Не могу сказать, что я счастлив..."

"Это то, что необходимо".

"... и Фенвик в Берлине, он не будет счастлив".

"Я в курсе событий, и Полли Уилкинс тоже".

"Это его территория, вот что скажет Фенвик".

Гонт отчеканил свой ответ: "Вместо того, чтобы удовлетворять притязания Фенвика на территорию, было бы лучше поставить на место, под моим контролем, офицера, который чувствует его".

Без имени, но с двумя лицами. Последнее, перед тем как прийти к помощнику заместителя директора по высшему, он сел в свое рабочее кресло, откинул его назад и попросил Глорию описать лица. Она была экспертом в этой задаче, и он верил, что лучше видит душу человека, когда его глаза закрыты и он слушает, как она изображает его, добычу: намного лучше, намного глубже проникает в суть, чем когда он смотрит на двухмерную фотографию. Она сказала: "Волосы густые, темные и отросшие, но они не растрепаны и за ними ухаживают. В центре волосы завиваются назад, и я не верю, что это случайно, скорее стиль. Высокий лоб, чистый и без трещин на коже от беспокойства, который приподнимается с обеих сторон, где волосы редеют. Лоб - это лоб умного человека, а не животного. Глаза большие. Они открыты, они не уклоняются; под ними есть кольца, но это от усталости ... больше, чем кольца, почти мешки. Мне нравятся твои глаза. Они убеждают, но не угрожают.

У них есть уверенность. Да, вы бы поверили своим глазам.

Нос выдающийся, прямой и без пятен. Это не нос бойца, он не был сломан, раздроблен или потерял ориентацию. Я отбрасываю усы и бороду. Они из паспортов, использованных для первого этапа его путешествия, а не со второго этапа. Если они были сбриты, у него не могло отрасти столько волос на лице. Рот, с бородой и усами или без них, является отличительным

- отличительный, потому что это уникально для него. Два аспекта - его улыбка, мы начнем с этого. Немногие мужчины улыбаются фотографии на паспорт. Он делает в каждом конкретном случае. Это хорошая улыбка, искренняя. Мне нравится его улыбка, и я тепло отношусь к нему, открытому и откровенному, не проявляющему коварства. Второй аспект - это зубы. Зубы ужасные, но чистые. Верхний прикус опускается над нижними зубами и является переполненным и выступающим. Большие резцы, которые расположены слишком близко, поэтому они выпирают. Рискну предположить, он никогда не встречался с ортодонтом - извините, мистер Гонт. Его уши не хлопают, а плотно прилегают к волосам, голос моей собаки, когда она слушает, острый и настороженный. Он не ширококостный, и, судя по его внешности, я бы рискнул предположить, что он слабоват... Если бы мне пришлось остановиться на одном моменте, я бы сказал, что большинство наших гостей, учитывая пространство у стены, испытывают глубокое подозрение к камере, но этот человек ее не боится... Другими словами, на лице нет ничего, что свидетельствовало бы о напряжении тревоги. ' Он выслушал Глорию, затем застегнул жилет, поправил галстук, натянул пиджак и поднялся на лифте туда, где отдыхали Боги.

"В прошлый раз ты обещал мне луну. Все закупорено в Праге.'

"И не доставил из-за компетентности чешского".

"Гамбург был бы достаточно другим, чтобы преодолеть раздражение Фен вика?"

"Я думаю, да".

"Думаешь? Это все, что у тебя есть для меня, чтобы укусить?'

"Я верю в это. То, что мы так далеко продвинулись вперед, благодаря усилиям Полли Уилкинс. Она заслуживает шанса...'

Он остановился, безжалостно посмотрел в лицо заместителя директора, затем возобновил расхаживание. "После того, что с ней сделали, она самым решительным образом заслуживает этого шанса".

"Санкционирован".

"Хорошее решение".

Не время слоняться без дела. Гонт получил то, за чем пришел. Он направлялся к двери, стремясь убраться подальше до того, как будут прикреплены всадники. Он услышал блеяние у себя за спиной.

"Он опасен, не так ли? Наш человек, который в бегах - опасен, да?'

"Исключительно так".

"Маленький ублюдок-убийца".

Озорство застало его, когда он выходил в приемную. Гонт сказал: "Возможно, но довольно приятное лицо, разве ты не знаешь?"

Она собрала вещи.

"Разве мне не сказали, куда ты направляешься?"

Ронни наблюдал за происходящим от двери. Это была ее квартира, и Полли была гостьей, навязанной девушке из визового отдела. Полли не сказала бы, что собирается в Гамбург, но могла бы сказать, что собирается в Германию, и оставить это неопределенным. Она не ответила, но продолжала складывать блузки и юбки, укладывая их поверх обуви внизу и своих маленьких брюк - на самом деле не имела представления о том, что ей нужно, наступит ли теплая весна или там будет ужасно холодно. Соглашение о совместном проживании было задумано как временное, пока ремонтировалась квартира с одной спальней для нее самой, но затем бюджет на ремонт иссяк, а время ускользнуло. Офицеру на службе, пусть и младшему, было неприятно жить в одной комнате, но иметь свою собственную комнату было достаточно, и она перестала придираться к человеку в посольстве, который выделил помещение. От нее было очень мало пользы для Ронни, одинокой женщины. Слишком рано на работу и слишком поздно обратно, чтобы составить компанию.

"Ну, и как долго ты собираешься отсутствовать?"

Она не знала, как долго ее не будет, и не ответила, просто продолжила заполнять кейс. Она могла бы делить квартиру, но не свою жизнь.

Сдерживающий голос подхлестнул ее. "Не обращай на меня внимания.

Я не важен. Мне не обязательно знать. Ты хорошо проводишь время, где бы то ни было. Вот что я скажу, ты похож на кота, который нашел сливки. Ты просто возвращайся, когда все закончится, когда угодно.'

Последняя пара джинсов и свитер отправились в магазин. Никаких фотографий в кожаных рамках, ничего личного. "Кот, который нашел сливки"? Возможно. Не очень честно показывать это, потому что в визовом разделе было недостаточно информации о существовании Ронни. Пока она собирала сумку, Полли подумала, что впервые с момента краха подразделения в Лондоне она ходит во весь рост.

Два года работы там, тяжелая и изматывающая учеба.

Изучил спутниковые фотографии каждого уголка иракских пустынь. Заявления перебежчиков распотрошены, проанализированы, каждое слово взвешено. Бизнесменов со всех уголков этого несчастного региона, которые приезжали в Багдад, встречали в барах отелей, совали им деньги и приставали с описаниями фабрик и химических заводов. Телефонные звонки и электронные письма перехвачены и расшифрованы. Все для того, чтобы ответить на главный вопрос: существовали ли в Ираке программы по производству оружия массового уничтожения? Документы написаны. В традиции служения этому учили: Способность + Намерение =

Угроза. Имел ли Ирак возможность или намерение оправдать волчий клич реальной угрозы? Выраженная осторожность, предостережения и колебания. Бумаги вернулись с нацарапанными красными чернилами, стирающими предостережения, которые были заложены в практику работы Службы. Документы отправлены повторно, из них просачивается честность.

Оговорки и колебания устранены. То, что они написали, по традиции сервиса, должно было источать

"происхождение". Но провенанс умер, и команда

- разлетелись по ветру - предположила она, проклиная себя сейчас за то, что преклонили колено, за то, что позволили размазать и раздавить ценные практики - C + I = T - паровым катком.

Она могла вспомнить день, когда политики, выпятив подбородки, говорили о "неопровержимых доказательствах" программ создания оружия массового уничтожения в качестве оправдания танков, катящихся по пескам: она стояла за плечом Фредерика Гонта, смотрела телевизор и слышала его молчание, и знала, что оно лопнет. Так тихо, когда все закончилось, но такой жестокости в его словах она никогда раньше не слышала. "Они хотели этой гребаной войны. Мы устроили им гребаную войну - и нашей наградой будет то, что они нас трахнут". Расследование, затем отбор жертв из-за неспособности найти оружие.

Следователи отнесли Полли Уилкинс к категории NBA - без предъявления обвинений - и отправили в Прагу, но смысл был для нее ясен: этот сбой заразил все подразделение. Она была травмирована следствием, отравлена неудачей. Она проверила свою сумку на предмет паспорта, билета и евро.

Она подняла его с кровати, поморщилась и пошла вызывать такси в аэропорт. Поскольку она была избранной, ее охватил восторг.

***

В городе Дрезден, во время их первого визита в Германию, пожилая американская пара ждала, пока освободится один из телефонных автоматов на площади.

В тот день они совершили экскурсию по оперному театру и Кройцкирхе, затем пересекли Аугустус-брюкке, чтобы осмотреть галереи с работами старых мастеров в домах Цвингера. Затем они должны были посетить Хофкирхе на Театральной площади. Им нужен был телефон, чтобы позвонить в отель и подтвердить бронирование на утро, машина и водитель, чтобы выехать из города во дворец Пильниц, а позже отвезти их в Мейсен, где они купили бы фарфор для отправки в Чикаго.

Они стояли, Дуайт и Джанет, позади молодого человека. Он набрал номер и теперь ждал ответа. В такое время всегда трудно выбрать, на какой телефон нацелиться. Какой звонок занял бы меньше всего времени? Они решили встать позади этого молодого человека, худощавого и с опущенными плечами. Он заговорил.

Они не могли его слышать. Но даже если бы он повысил голос, они были бы слишком вежливы, чтобы слушать

- и, в любом случае, их знание немецкого было скудным.

Она держала путеводитель открытым на странице, посвященной Хофкирхе, большим пальцем, и вместе они сопоставили вид на его высокий шпиль через Театральную площадь с фотографией.

Мужчина перед ними снова повесил трубку, повернулся, вежливо улыбнулся и жестом показал, что кабина теперь свободна. Такой очаровательный молодой человек... Ее муж не сделал бы этого -

Дуайт был застенчив, свойственный возрасту, но Джанет была смелее. Не мог бы он, пожалуйста, показать им, как пользоваться телефоном-автоматом? Она дала ему карточку их гостиничного номера с нужным номером и монеты. Он сделал это за них, подождал, пока вызов соединился с приемом, затем передал трубку ей. И он исчез.

Им обоим было приятно, когда они пересекали Театральную площадь, познакомиться с таким внимательным молодым человеком.

"Как ты думаешь, Дуайт, откуда был этот парень?"

"Не могу сказать, мог быть откуда угодно".

Медведь привел офисного работника к Тимо Рахману.

В жизни паштета ни одна сделка не была слишком мелкой, ни одна не была недостойна его внимания. Он пришел с верфи, где ему принадлежал парк грузовых автомобилей, перевозивших грузы по всей Европе, легальные и контрабандные, и прибыл на участок на Эльбской стороне Санкт-Паули, где старое здание было снесено. Там работали бульдозеры и убирали в сторону месиво из бетона, проволоки и щебня. У него была доля, тридцать три с третью процента, в отеле, который должен был быть построен на том, что сейчас было дырой. Пыль кружилась вокруг него, и он небрежно носил оранжевую каску. Оттуда он отправлялся на рынок фруктов, овощей и цветов на Hauptbahnhof, где ему платили деньги за право установить киоск. Бизнес по перевозке грузов приносил ему десятки тысяч евро в год; по завершении строительства отель приносил ему миллионы; киоски стоили всего несколько сотен. Внимание к деталям, большим или малым, было краеугольным камнем жизни Тимо Рахмана.

Он стоял с архитектором и управляющим стройплощадкой и наблюдал, как ползающие машины поедают обломки, и он увидел, как Медведь принес мальчика. У мальчика, сына двоюродного брата, был бы только один костюм и одна пара ботинок, подходящих для офисного работника, и он шел с большой осторожностью сквозь облака пыли, и, возможно, его ботинки были бы поцарапаны, и, конечно, его брюки от костюма были бы пропитаны плавающей грязью.

Тимо Рахман отделился от менеджера сайта и архитектора.

Мальчик подошел к нему, встал в его присутствии, и нервы показали.

Тимо Рахман уставился на бульдозеры. Не ему было проявлять беспокойство или какой-либо большой интерес к посланнику, который был всего лишь сыном двоюродного брата. Требование новостей о потерянном грузе кричало ему ночью, было с ним в течение нескольких дней. Его небрежность была мастерством, когда он заставил мальчика ждать, затем повернулся к нему.

"Опять это ты. Какой вопрос обустройства дома меня интересует?'

Мальчик заикался, его не было слышно.

"Говори громче, мальчик. Кричи.'

Мальчик втянул пыль и воздух в горло, закашлялся, затем крикнул: "Мой менеджер в отделе доставки приказал мне доложить вам. Он получил телефонное сообщение, касающееся груза из Остравы, в Чешской Республике.'

"Я знаю, где находится моя фабрика. И у тебя нет причин меня бояться.'

"Он поручил мне сообщить вам, что часть груза 1824 находится на пути в Гамбург. Время доставки на склад неизвестно, но это будет в течение двух дней.'

"Спасибо, что привлекли мое внимание к такому незначительному вопросу. Иногда вы находитесь в выставочном зале, а иногда в офисе, и это должно быть заслугой компании, которой вы служите. Я думаю, что твой костюм поврежден из-за посещения этого места. Замените его.'

Он достал из бумажника банкноту, достаточной стоимости, чтобы купить костюм клерка и пару туфель в любом магазине одежды на Штайндамм, аккуратно сложил ее и сунул мальчику. Его щедрость запомнится скорее, чем сообщение, доставленное с запинками. Он твердо сказал мальчику, что тот должен быть осторожен, возвращаясь через участок, и отпустил его. Давным-давно Тимо Рахман, который был паштетом Гамбурга, узнал, что его защищает стена страха, но эта доброта порождает абсолютную лояльность среди его людей. Он повернулся к Медведю.

"Он идет... Он ускользнул от них. Он уже зарекомендовал себя как человек высокого уровня. Если бы стало известно, что я помогал ему, тогда гнев - гнев и ярость - всего мира обратился бы против меня. Почему я делаю все это? Они плюнули бы мне в глаз и переломали бы мне кости, если бы знали, какую помощь я окажу. Почему? Я маленький человечек, я крестьянин с гор Албании. Надо мной насмехаются, но не в лицо. Те, кто знает о моем происхождении, презирают меня... Время придет. Мое время.'

Он думал, что Медведь не понял ни слова из того, что он сказал, но голова человека энергично кивнула в знак согласия.

Он присоединился к архитектору и управляющему стройплощадкой, вытер пыль со лба, выслушал их, изучил их планы и четверть часа спустя был на пути к вокзалу, чтобы поговорить с торговцами у их прилавков. Он мало думал об отеле, который будет располагаться там, где сейчас была дыра. То, что заполнило его разум, было образом морского берега, куда должна была прийти лодка, и грандиозностью того, что за этим последует.

***

Паром доставил Оскара Нетцера обратно в рай. Раз в два месяца он отправлялся на лодке на материк, в Несмерзиль, а оттуда автобус привозил его в Норден. В городе он делал покупки. Будучи пенсионером, он бесплатно путешествовал на пароме, и то, что он покупал в Нордене, было дешевле, чем в супермаркетах острова. Отлив был далеко, и илистые отмели доползли до границ канала, используемого паромом. Он стоял на задней палубе и смотрел, как уменьшается материковый берег, все, что он ненавидел.

С ила налетел сильный ветер, с северо-запада.

Они путешествовали вместе, он и Гертруда, на том же пароме пять лет назад. Она могла бы поехать на машине скорой помощи в больницу в Нордене. Оскар отказался от этого. Он забрал ее. Они стояли вместе, она опиралась на его руку для поддержки и куталась в одеяло, чтобы не замерзнуть, там, где он стоял сейчас - там, где он всегда стоял на лодке. А неделю спустя он привез ее обратно, и когда кран опустил гроб на причал в Балтруме, команда сняла шапки в знак уважения к ней, и он держал за уздечку лошадь, которая тянула повозку, везущую ее на кладбище в Остдорфе.

Иногда, как и в тот день, он плакал, стоя в одиночестве в задней части парома; его челюсть дрожала, а щеки были мокрыми от слез.

Когда паром повернул на правый борт для подхода к гавани острова, он увидел тюленей на песчаной косе недалеко от места крушения. Это доставляло ему удовольствие, рассеивало мрачное настроение, которое наваливалось на него каждый раз, когда он садился на паром. За тюленями и затонувшим кораблем, в Северном море, виднелся темнеющий горизонт, который сливался с горизонтом.

Никаких прощаний, он выключил свет и запер дверь.

Мэлаки бросил ключи от квартиры тринадцать, третий уровень, блок девять, в люк рядом с забаррикадированной дверью в жилую контору.

Его использование для него закончилось, и он ушел из Амершама в ночь.

Глава одиннадцатая

Музыка гремела из мощных динамиков, грохотала в кухне Мэлаки.

Он сошел с поезда, который привез его из Кельна. Главный вокзал Гамбурга отозвался эхом Бетховена. Что-то в этом воодушевило его, и он вышел на платформу, увлекаемый потоком пассажиров, как будто к нему вернулась частичка его цели - он знал, чего он попытается достичь в этом городе, но не почему. Амершам был позади, и после десяти часов пути из международного аэропорта Ватерлоо в Брюссель, из Брюсселя в Кельн, из Кельна в Гамбург поместье уже поблекло в его памяти. Он больше не чувствовал биения его пульса. Он ступил на эскалатор, и его подняли в вестибюль. Он услышал объявления на множестве языков, о прибытии и отправлении поездов из всей Европы и в нее. Его походка была смелее, чем когда-либо с тех пор, как он, измученный и вспотевший, спустился по трапу в хвостовой части самолета Hercules, который совершил штопорное снижение на взлетно-посадочную полосу в Басре. Но дорога была длинной, чертовски длинной, в неизвестность... Это было так, как будто он вцепился в гордость, чтобы не потерять ее. Вестибюль был чисто вымыт, и высоко над ним, подобно сводчатой крыше собора, возвышалась огромная фигура из стекла и железа. Он крепко сжимал в руке черный пластиковый пакет со всей его одеждой, которая не была на нем, и среди запахов киосков быстрого питания был запах бензина, все еще въевшийся в тяжелое пальто. Он увидел полицейских с пистолетами и безоружных мужчин в форме с эмблемой Bahnwacht на рукавах. Он пересек вестибюль и не увидел ничего, что могло бы ему угрожать. Он направился к выходу для такси, и перед ним были прилавки с очищенными овощами, грудами фруктов и яркими цветами; над ними ветер трепал разноцветные навесы. В туристическом киоске Мэлаки спросил на ломаном немецком, которому научился в Chicksands, туристическую карту города, и ему сказали, где он может найти дешевый номер рядом с Hauptbahnhof. Элегантно одетая девушка за прилавком киоска презрительно скривила губы при его появлении и провела линию на карте вдоль улицы - там были недорогие номера.

Из вежливости он сказал: "Это прекрасная станция, и мне понравилась музыка".

"Музыка не для твоего удовольствия", - коротко ответила она.

'Я не понимаю. Почему же тогда в нее играют?'

"Психологи сказали нам, что наркоманы ненавидят громкую классическую музыку. Вот почему их здесь нет. Музыка освобождает станцию от них. У нас в Гамбурге большая проблема с наркотиками, и вы должны быть осторожны в городе, особенно там, где жилье недорогое... Мы прокляты иммигрантами и уровнем преступности, который они приносят, особенно албанцами. Приятного посещения.'

Он вышел на хрупкий полуденный солнечный свет. Ветер запутался в его волосах и обдувал лицо. За киосками, когда он достиг края большой, широкой площади, на которой было оживленное движение, он остановился, открыл карту и сориентировался.

Он пришел, чтобы уничтожить человека, но не знал как, и было бы трудно сформулировать, почему

- за исключением того, что "сломать человека" было единственным дорожным знаком, вывешенным ему как способ вернуть свою гордость.

После того, как он пересек площадь и зашагал по широкой улице, он понял, почему женщина в туристическом киоске скривила губы, когда он настоял на дешевом номере. Ему дали так мало денег, что он должен бережно относиться к ним. Она отправила его туда, где комнаты были недорогими, на Штайндамм.

Он проходил мимо магазинов, где продавались секс-видео и секс-принадлежности, и мимо кафе, где алжирцы, марокканцы, тунисцы или афганцы развалились на пластиковых стульях, и мимо дверных проемов, где проститутки - молодые и старые, с широкими бедрами и худые, как скелеты, - ждали, курили и глазели на него. Он увидел вывеску "Комнаты в аренду". Он остановился.

Женщина, африканка, уставилась на него. Ее грудь выпирала под топом на бретельках, а бедра были обнажены под короткой обтягивающей юбкой. Она затянулась сигаретой, затем выпустила дым в его сторону, но ветер унес его прочь.

Он улыбнулся, но покачал головой. Новобранцы на базовой подготовке говорили о сексе - говорили о сексе, описывали секс, прославлялись сексом. Сидел у телевизора, пока видео показывали секс, хвастался сексом. Первый секс Мэлаки Китчена был с девушкой с фермы, в сарае, на окраине деревни Девон, куда переехали его родители. Второй секс был с женой капрала, и после этого он неделю мылся, оттирал себя и молился, чтобы после этого не появилась сыпь. Третий секс был с девушкой в конце бала в Королевской военной академии: он не знал ее имени, был наполовину обрезан, и это было под деревом через лужайку от Старого здания. Четвертый секс был с Роз. Он жестом, как он надеялся, вежливо показал проститутке из Африки, что хочет пройти мимо нее, и она неохотно отодвинулась в сторону. Он зашел внутрь и увидел за стойкой мужчину, маленького, жилистого, со слипшимися волосами, и он спросил на правильном немецком, как его учили, комнату.

"На один час или на два часа?"

Он покачал головой.

"На полдня?"

Он сказал, что ему нужна комната, чтобы остановиться и поспать в ней - одному.

"На сколько ночей?"

Мэлаки собирался сказать, что он не знает, но это показалось недостаточным. На три ночи. Ему назначили цену. Без торгов, без споров. Ему вручили ключ, а затем, в качестве запоздалой мысли, на стойке была открыта книга учета посетителей и выдвинута ручка.

Он подумал о том, чтобы назвать имя Рикки Кейпела и адрес Бевин Клоуз. Он покачал головой, взвалил черный пластиковый мешок на плечо и начал подниматься по лестнице. На первой лестничной площадке, в одной из комнат, которые можно было снять на час или два, он услышал, как заскрипели пружины кровати. На второй площадке мимо него прошел мужчина, все еще застегивающий молнию. Ему было интересно, сколько времени пройдет, прежде чем африканская девушка отведет клиента на первый или второй этаж. Он пошел дальше.

Комната, выделенная Мэлаки, была пуста, если не считать кровати, умывальника и выцветшей картинки с горным пейзажем. Он прошел по потертому ковру поверх линолеума и уронил свой мешок.

Он был там из-за того, что было сказано ему и сказано о нем - ничто из этого еще не стерто.

14 Января 2004

"Это кризис? Это то, о чем я спрашиваю.'

Это далеко за пределами моего круговорота опыта. Что я могу вам сказать, на нем нет никаких следов.'

"У меня огнестрельное ранение, категория "Частный детектив", пострадавший в дорожно-транспортном происшествии - и спортсмен с укусом скорпиона.

Какое отношение к этому имеет кухня?'

"Ради бога, - сказал Фергал, - я адъютант. Ты главный. Тебе нужно мое суждение - довольно далеко внизу, подпирая кучу, я бы сказал

... Из того, что они сказали в Bravo, может быть, немного ниже, чем поддерживать это.'

Офицер медицинской службы склонился над тележкой. Жертва огнестрельного ранения была накачана морфием. Это была ужасная рана, но для него это был вызов. Ему пришлось стабилизировать состояние мужчины, прежде чем его можно было отправить вертолетом. Больше он ничего не мог сделать. Что поразило его, когда он пытался извлечь из раны самые тяжелые осколки - осколки пули, фрагменты материала камуфляжных брюк, - так это непревзойденная храбрость молодого парня. Ни скулежа, ни визга, ни вопля. Доверься его слезящимся глазам... Чертовски хороший солдат. А рядом с ним, распластавшись на втором троллейбусе и терпеливо ожидая своей очереди, был пострадавший в дорожно-транспортном происшествии. О Боже - и там был капитан I корпуса, который стоял поодаль от них в дверном проеме и не произнес ни слова с тех пор, как Фергал привел его в пункт оказания помощи.

"Какие последние новости об этом чертовом вертолете - или у "синих джобсов" выходной?"

Адъютант заглянул через его плечо. "Вы бы не подумали, что туда может попасть столько всего... Необыкновенный.

В Бригаде была пыльная буря, но королевские ВВС сейчас на ногах. Расчетное время прибытия вертолета чуть меньше тридцати минут.

Этого времени будет достаточно?'

Офицер-медик прорычал: "Должно быть, не так ли? Для них обоих.'

Будучи капитаном, МО имел квалификацию врача общего профиля. Он обучался в медицинской школе в Лондоне, а затем подумал, что любое будущее лучше, чем практика в пригороде, поэтому он вступил в армию и был направлен в шотландский полк. Работа придавала ему развязности и не была требовательной. Вернувшись в Великобританию, в казармы полка, он проводил время, залатывая травмы, полученные на тренировках и в спорте. В Ираке его обязанности варьировались от крайностей: от огнестрельных ранений до сложных проблем с родами у местных женщин. Его приняли: его навыками восхищались все, от Санрея до самого молодого солдата, и он упивался этим.

Крошечными пинцетами он поднял прозрачные нити хлопчатобумажной ткани, перепачканные в крови. Он встал в полный рост. 'Больше я ничего не могу сделать.'

"На вертолете бригада хирургов", - сказал адъютант.

Он попросил своего санитара прикрыть огнестрельную рану, затем снял перчатки и подошел к раковине. Дезинфицирующее мыло и вода. Он сполоснул руки, а когда поднял глаза, то увидел мужчину по имени Май Китчен, все еще стоявшего в дверях и по-прежнему молчавшего. Он повернулся к Фергалу. 'Что за история о нем?'

"Лакированный или без прикрас?"

"Простой кровавой правды будет достаточно".

Адъютант колебался. "Конечно, это все слухи".

"Не трахай меня из-за того, о чем идет речь?" Он энергично вытер руки и перешел ко второй тележке, дорожно-транспортному происшествию. Теперь он волновался - этот пациент мог быть более серьезной жертвой, чем огнестрельное ранение.

Он прогремел: "Выкладывай".

Пока он работал, офицер медицинской службы слушал.

"Это довольно неприятно... Начинается. Вчера он ходил в патруль, знакомился с землей перед подъемом сегодня утром. Он был на месте, чтобы помочь с допросом и проверкой заключенных. Патруль был сбит. Были выпущены две или три стрелковые позиции и РПГ. Он был где-то рядом с задней частью палки, когда это началось. Что я слышу от людей Браво, так это то, что Китчен устроил побег.'

"Ты шутишь? Что - просто взбесился и бросил их?'

"Там, а потом не там. Исчез. Капрал думает, что в него попали. Возвращается назад - подвергает риску весь участок, но спортсмены не бросают человека, который упал, - и возвращается по земле, покрытой местом засады. Его нигде нельзя найти. Нажимает тревожную кнопку. Затем они находят его шлем на улице - и его бронежилет. "Браво" готовится к крупной поисково-спасательной операции, загружает воинов по полной программе. Тогда он найден. Он возвращается в "Браво", но без своего оружия. Два вопроса, вполне естественных.

Что случилось? Где его оружие? Ответа нет. Ни слова из него не вытянуть. В "Браво" говорят, что он желтый.'

"Христос Всемогущий - ты серьезно?"

"Лично я его терпеть не мог. Итак, он классифицируется как медицинский случай?'

"Ну, он не сможет залезть под белые простыни, если ты это имеешь в виду. Я не называю его пациентом. Это пациент.'

Его пальцы с чрезвычайной нежностью прошлись по грудной клетке пострадавшего. Он жаждал услышать стук винтов приближающегося вертолета. Давным-давно, будучи втиснутым в курсы по лечению огнестрельных ранений, осколочных ранений и инфекционных поражений, вызванных волокнами одежды и частицами свинца, был всего час на распознавание того, что лектор назвал "боевым шоком".

Офицер медицинской службы был с командирами и их заместителями, и никто не воспринял всерьез то, что им сказали.

Он поднял глаза. Возможно, его охватил гнев. Возможно, растущая бледность на лице пострадавшего напугала его. Возможно, вертолет задержится слишком надолго. Он крикнул мужчине в дверном проеме: "Не стойте просто так, черт возьми, как запасная часть. Двигайся, сделай что-нибудь. Там есть швабра. Санитар, дайте ему швабру и ведро. Дай ему метлу, чтобы подметал. Приберись в этом месте.'

Когда пришло время, когда двух спортсменов на их тележках выкатили из пункта оказания помощи, мужчина - Кухонный работник - все еще механическими движениями мыл пол шваброй и выжимал жидкость в ведро.

Позже офицер медицинской службы быстро вернулся с адъютантом, его пистолет подпрыгивал у бедра, и сказал,

"Я не беру на себя ответственность за него. Санрей придется с ним увидеться. Он не мой. Желтый - не тот цвет, который мне нравится. Кухня не имеет ко мне никакого отношения.'

Бенджи встретил Чарли, и они вместе пили кофе.

"Итак, он встал и уехал, Рикки".

"Он сказал тебе, Бенджи, зачем?"

"Сказал мне, большой сюрприз, ничего".

"Ты счастлив, Бенджи, ни с чем?"

"Я говорю тебе, почему это ничего не значит - потому что он ничего не знает. Он не сказал мне, зачем едет в Гамбург, потому что не знал. Я откровенен с тобой. Ему позвонили, и он прыгнул - и мне это не нравится. Албанцы - это плохие новости. Слушает ли он? Он ад... Ты слышал меня, я сказал ему. Я говорила ему два года назад, и год назад, и шесть месяцев назад, что он не должен быть в постели с этими людьми. Он слушает?'

"Ты сказал ему, Бенджи, и я слышал".

"Не слушает нас, но прислушивается к ним. Я отвожу его в аэропорт. Я думаю, он собирается обсудить планы. Он рассказывает о футболе своего сопляка. Только когда мы там, проходя через туннель в аэропорт, он начинает болтать о большом парне, с которым он собирается встретиться. Что меня беспокоит, они его съедят.'

"Ты сильно беспокоишься, Бенджи?"

"Они не делятся, албанцы, они не на равных. Любое сотрудничество, пока они не будут готовы. Они проникают внутрь тебя, червь в твоем нутре, и червь, черт возьми, убивает тебя, когда они готовы. Каждый получил свою долю в Soho и King's Cross, пока не был готов. Теперь в Сохо или Кингс-Кроссе никого нет, кроме них. Прямо сейчас он думает, что он - большая шишка, и Тимо Рахман хочет поделиться с ним.'

"Ты думаешь свалить отсюда, Бенджи?"

"Будь великолепен. У меня достаточно припрятано, у тебя есть - у Дэйви есть... Куда? Никто не сваливает. Вроде как на веревке, не так ли? И веревка завязалась кровавым узлом на твоей лодыжке и моей. Этот говнюк, маленький Энвер, он у дверей аэропорта, чтобы встретить нас. Он выходит из машины, и говнюк забирает его сумку, как будто он чертов носильщик Рикки, и они уезжают. Я бы доверял этому говнюку настолько, насколько мог его пнуть, не позволил бы ему нести мою сумку. У тебя просто возникает это чувство, не так ли, когда все заканчивается печалью?'

"Ты слышал, Бенджи, что сказал Дэйви. Бензин.'

"На одежде ночлежника в Бевин-Клоуз воняет бензином. Я слышал, что сказал Дэйви. И бензин на месте Джорджа Райта... Я не знаю, что происходит - раньше знал, но не знаю сейчас. Он ушел, такой доверчивый, как Рикки, с его сумкой, которую несли за него, и о чем я думаю, так это о вонзившихся в него когтях - и я не сказал ему, и я никогда не скажу, и ты не

- и горе.'

"Нет, мистер Кейпел, его нет в отеле. Мне жаль. Я вызвал его на пейджер, но его нет ни в ресторанах, ни в баре. Вы сами слышали объявление о вызове на пейджер мистера Энвера Рахмана, и он не пришел. Его здесь нет.'

Он осел. Он пристально посмотрел на высокую, длинноногую женщину за стойкой, которая была одета в униформу отеля с логотипом, вышитым на небольшой груди. Ничего из того, что произошло, не было тем, чего он ожидал. Никаких ответов, когда он прокачивался в полете относительно того, каким бизнесом он будет заниматься с Тимо Рахманом; вопросы отметались в сторону, как будто он был ребенком и слишком много болтал и выяснит, когда старейшины, те, кто лучше, решат. В аэропорту не было шофера, который встретил бы их, но Энвер поехал в Avis, которая придержала для них машину. Никаких объяснений, поскольку они въехали в город. Отель был башней из стекла и бетона, не в центре города, и они прошли мимо садов, чтобы попасть туда; отель такого типа, в котором проводятся конференции, двадцать шесть этажей. Он зарегистрировался. Энвер сказал, что ему нужно сделать телефонные звонки, и они встретятся позже, нужно было договориться. Никаких апартаментов для него, ни цветов, ни вазы с фруктами: просто обычная комната. Он скинул ботинки и лег на кровать, потому что единственное мягкое кресло было чертовски жестким, и он щелкнул выключателем, и все каналы были немецкими, кроме одного, который показывал американские новости. Кого ебали американские новости?

Не Рикки Кейпел... И он ждал... и подождал еще немного. .. ждал, что зазвонит телефон, но его не было. Может быть, он задремал на кровати. Затем он проснулся, нажал на кнопки телефона и позвонил вниз, попросил соединить его с номером Энвера Рахмана, и тупая корова сказала ему, что в отеле не проживает джентльмен с таким именем, и она проверила, и она повторила это. Это было так, как будто его бросили. Он просто предположил, что Энвер забронировал номер после того, как он пошел к лифту. Это не было уважением. Неуважение было в самолете, в арендованной машине, в дерьмовом отеле, в том, что его бросили, а Энвер свалил. Что сильнее всего заводило Рикки Кейпела, так это неуважение. Он не верил ничему, никому.

Он отошел от стола, подошел к вращающимся дверям, яростно распахнул их, не заботясь о том, что они врезались в спину человека, заносящего свои сумки внутрь, и вышел во внутренний двор. Он мог видеть, где Энвер припарковал зеленый фольксваген

"Пассат", который подвозил его из аэропорта. Там, где раньше был Passat, стоял BMW 5 серии, черный.

Он шагнул обратно внутрь, и гнев заколотился в его голове

... Сплошное неуважение. Теперь за стойкой сидела семья в спортивных костюмах: отель такого типа, короткие перерывы, льготный тариф, для чертовых семей. Он протиснулся мимо них и встал перед ней.

Он потребовал, чтобы она посмотрела на любое оставленное им сообщение. Она встала из-за стола и элегантно удалилась, но медленно - он посчитал это преднамеренным, как будто она считала его дерьмом. Он обернулся и увидел лица семьи, детей и взрослых, все кисло смотрели на него, как будто они думали о нем то же самое, что и она. Она вернулась, зажав в пальцах сложенный лист почтовой бумаги. Он схватил его.

На ее лице не было улыбки, но она помочилась на него. "Вы умеете читать по-немецки, мистер Кейпел?"

Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

"Хотите, я переведу для вас, мистер Кейпел?"

Он кивнул.

"Там написано: "Рикки, тебя заберут позже. Приятного пребывания в Гамбурге, Энвер." Вот и все.'

"Что это значит "позже"?" Это был Рикки Кейпел. Он был большим. Он управлял районом на юго-востоке Лондона. Он Был, Он выпалил: "Что это значит?"

Тощая сука сказала: "Я думаю, мистер Кейпел, это означает, что вас заберут позже".

Он стоял на большой дамбе и смотрел на море. Медведь остался в машине, на дороге, со стороны суши, за барьером, построенным для сдерживания приливов. Тимо Рахман знал о пульсации жизни городов и требованиях мужчин к захватывающим шоу, которые устраивали его клубы, и о потребности молодежи в героине, кокаине и таблетках, которые он продавал, но он ничего не знал о побережье и его дикости.

В нос ударил соленый привкус, а ветер трепал его волосы, туго натягивал пальто на грудь и срывал его с ног, и в нем были капли дождя. Он смотрел на белые гребни волн и наблюдал, как морские птицы летают по ним в укрытии бухт. Он посмотрел на карту в автомобильном справочнике в машине, поискал место на побережье, где было меньше всего дорог, увидел линию островов и принял решение. Именно сюда привезли бы этого человека, затем отправили на остров и взяли на борт траулера. Поскольку он ничего не знал о море, Тимо Рахману это казалось простым делом.

Если бы он приготовился к силе ветра, провел рукой по лбу, чтобы отвести дождь, и прищурился, он мог бы разглядеть слабую линию берега острова напротив него. Это было отдаленно, изолированно.

Тимо Рахман всегда следовал инстинкту, который подсказывала ему интуиция. .. Из своей машины, прежде чем они поехали по дороге за дамбой, он наблюдал за отплытием парома, на котором было меньше пассажиров, чем у него пальцев на руках.

Он увидел то, что ему нужно было увидеть. Он отвернулся. За дорогой и "Мерседесом" одинокий трактор вспахивал поле темной земли, а еще дальше, в тени деревьев, находилась ферма с кирпичными пристройками, а на горизонте, в глубине страны, виднелись высокие ветряные турбины, которые быстро вращались. Грязь забрызгала его брюки до лодыжек и испачкала ботинки, когда он спускался по склону дамбы и добрался до Медведя.

Он спросил, был ли звонок, но Медведь покачал головой.

Тимо Рахман тихо сказал: "Он придет, я в этом не сомневаюсь, и именно отсюда мы отправим его дальше".

Мэлаки оставил им свой ключ и вышел на дневной свет. Время убивать до темноты. Он срезал путь к Хафену, городу современных квартир на мелиорированной земле, затем оставил позади два больших церковных шпиля, которые служили ему ориентирами, и нашел тротуар, который привел его на запад вдоль Эльбы. Он бы прошел весь путь пешком. Прогулка лучше всего подходит для того, чтобы окунуться в атмосферу города, в котором он никогда раньше не бывал: время, потраченное на прогулку, как сказал его наставник в Chicksands, никогда не было потрачено впустую. У него не было плана, только решимость составить его, когда наступит вечер, когда он будет на месте. Он шел хорошо, целеустремленно, и его единственной остановкой был Landungsbrucken, где он скупо достал монеты из кармана и купил себе бургер и мороженое. В его кармане не было оружия для самообороны или нападения, но он был без страха: с ним не могли сделать ничего хуже, чем было.

Он был дома на обед. Однажды ночью каждые три недели в своем списке Тони Джонсон отрабатывал тридцатичасовую смену, работал всю ночь, а затем возвращался домой, чтобы поесть и поспать. Он был смертельно измотан.

"Ты действительно сделал это - Боже, я не могу в это поверить".

У него не было секретов от нее. Пока она готовила, он сидел за столом с кофейной кружкой в руках, которые дрожали, и рассказал ей, что он сделал.

"Ты купил ему билет, ты дал ему денег, ты отправил его в Гамбург? Мне трудно в это поверить.'

Он опустил голову, затем поднял кружку обеими руками и отхлебнул кофе.

"Ты хоть понимаешь, что ты натворил? К нему?'

В своем ответе, измученный и бессвязный, он попытался объяснить, почему он это сделал. Ему было трудно быть рациональным, последовательным. Он рассказал об этом человеке и файлах, которые компьютеры Национальной службы криминальной разведки собрали для него. Он рассказал об опустошении человеческого самоуважения, личной самооценки. Человек на полу, который хотел подтянуться и снова встать.

"Но ты дал ему имя Кейпела. Ты послал его за Кейпелом. Всемогущий Бог - его можно было убить - убить и бросить, убил и исчез. Тони, у тебя совсем нет совести?'

Изо всех сил пытаюсь описать улыбку и свет в глазах, затем со стуком ставлю кружку, забрызгивая скатерть на столе. Вспоминая избиение вопросами. Куда отправиться в Гамбурге? Чтобы встретиться с кем?

Выкладываю ответы, которые добыла разведка - и имя Тимо Рахмана.

"Я знаю это имя. Ты мог бы сгнить в аду, Тони.'

Его объяснение, вопил, что он потерял контроль над человеком. Это было то, в чем мужчина нуждался, чего мужчина требовал. Теперь он был всего лишь средством передвижения в путешествии. Его жена стояла у плиты, а позади нее булькали кастрюли. Ее руки были крепко скрещены на груди, а лицо застыло, суровое. Вопрос был неизбежен.

"Твой человек, Мэлаки Китчен, он бы знал, когда отступить? Там, куда он ушел, хватило бы у него ума признать невозможное и отступить?'

Ответа не требовалось, но он покачал головой.

Она стучала по стене своей палкой, колотила по ней.

Позади Милли Джонсон, в ее маленькой кухне, засвистел чайник, а рядом с плитой стоял заварочный чайник с пакетиками и тарелка, на которую она положила печенье

- то, что, как она думала, ему нравилось.

Ее нетерпение было обуздано только тогда, когда прозвенел ее звонок.

Она с трудом поднялась со стула, использовала палку, чтобы подойти к двери и отпереть ее. По ту сторону зарешеченных ворот был социальный работник, а не он.

Поскольку она это почувствовала, на ее лице, должно быть, было - как шепот об этом - разочарование. Дважды в тот день и дважды за день до этого она стучала в стену в надежде, что он придет.

"Только я, Милли", - сказал Айвенго Мэннерс. Он скорчил гримасу, его зубы блеснули, и он пожал плечами. "Второй лучший, не так ли?"

"Он ушел?"

'Бросил ключи - ни записки, ничего - оставил место чистым, как будто его там никогда и не было. Исчез, как будто он покончил с нами. Что я пришел сказать, с завтрашнего дня у вас по соседству новые люди. Мать и ее дочь из Судана. Я подумал, тебе следует знать...

Разве он не попрощался с тобой?'

Она хрипло сказала: "Тебе лучше пойти и приготовить чай, и ты можешь съесть печенье".

Она откинулась на спинку стула. Она услышала звяканье чашек, затем прорезался свисток чайника и налилась вода.

"Я подожду минутку", - крикнул он ей. "Ты узнал что-нибудь о нем?"

"Он не сказал мне - ничего не сказал мне, - но он был солдатом. Говорю вам, поверьте мне, он был солдатом.'

"Ничего о том, куда он направлялся?"

Она выглянула из своего окна, вниз на площадь и вверх на кварталы и плоские крыши Амершама.

Она чувствовала себя хрупкой, и боль была в ее руке. Она чувствовала себя старой и одинокой, и она вспомнила, что Дон сказала ей о мальчиках-кайфаторах и о торговце у фонарного столба. Его поцелуй был на ее лбу.

Она едко сказала: "У меня есть полторы ложки сахара...

Собираешься делать? Я представляю, что делают солдаты: находят, куда пойти и сражаются.'

Он играл в шахматы. Победа была обеспечена, потому что Фредерик Гонт соревновался сам с собой.

Поезд на скорости мчался на север, и при крене вагона на рельсах его колени ударились о колени мужчины напротив. Другие пассажиры копались в рабочих файлах или вглядывались в экраны своих ноутбуков, но у Гонта были его шахматы, а у человека, который занял место для ног и присоединился к поезду в Рагби, была его газета. После каждого хода Гаунт поворачивал карманный набор. Он не мог взять с собой рабочие файлы или ноутбук: в те времена потеря их в общественном транспорте считалась чуть ли не тяжким преступлением.

За столом раздалось ворчание, но Гаунт не был уверен, было ли это непристойностью или богохульством. Он обдумывал ходы маленьких пластиковых фигурок на своей доске и думал о тщетности, с которой он потратил время в пути: имело ли значение, проиграл синий слон или красный конь?

Возможно...

Возможно, это имело большое значение...

Возможно, это имело большее значение, чем мог выразить его разум.

Он изучал расположение своих королей и ферзей, слонов и коней, пешек. Был ли Уилко пешкой?

Скорее всего, надзиратель, который умер в Праге, сгорел, был пешкой. Был ли Тимо Рахман рыцарем? Был ли координатор, который сбежал от них, епископом? Был ли город, где он жил, работал, королевой, которую нужно было защищать? Он начал передвигать фигуры. Пешки были потеряны, удалены. Рыцарь пал. Слон сделал ход против ферзя... Это не кровавая игра.

Совершенно сознательно он выбросил ногу, и его большой палец зацепил лодыжку человека напротив. Он мило улыбнулся.

Когда он играл против самого себя, он всегда выигрывал - но это была не кровавая игра, когда на доске была пешка Полли Уилкинс, и не кровавая игра, если ферзя нельзя было защитить ходом слона. Он был тихим, сгорбленным, и его глаза не отрывались от доски и пластиковых фигур. Ему стало холодно, как будто он был напуган. Она была не единственной пешкой: они тоже были у слона, и он пожертвовал бы ими, спящими.

Он не знал кодового имени, которое ему дали. Он работал в закусочной быстрого питания Friar в городе Хаунслоу к западу от Лондона. Прошло девятнадцать месяцев с тех пор, как он в последний раз был в мечети. Затем ему сказали, что он должен изучать и что ему не следует возвращаться туда для поклонения.

Он также не знал, что о его настоящем имени и адресе монашеского поста, где он мыл варочные поверхности и вычистил чаны для жарки, говорили в пещерах в горных ландшафтах племенных районов Пакистана и на конспиративных квартирах в городе на востоке Йемена; и что они были в уме человека, который путешествовал все ближе. Ему оставалось несколько дней до своего двадцать первого дня рождения. Он жил со своими родителями и двумя сестрами в поездке на автобусе от Фаст Фрайар, и за девятнадцать месяцев до этого он, в соответствии с инструкциями, снял на стене его спальни плакаты, прославляющие джихад в Ираке, и фотографии боевиков-моджахедов в Чечне. Его не было в списке потенциальных активистов, составленном Службой безопасности, Специальным отделом или антитеррористическим подразделением Скотленд-Ярда, как это было бы, если бы он продолжал посещать мечеть, в отличие от него, за девятнадцать месяцев он не видел имама, который его завербовал, но он хранил в глубине своего разума данное обещание и данные ему инструкции. Его семья, иммигранты во втором поколении из Карачи, не имели доступа к его разуму.

Обещание, данное ему, заключалось в том, что однажды - в неизвестное время - к нему придет человек, будет искать его, будет использовать его. Данные ему инструкции заключались в том, что он должен проводить каждый час бодрствования, когда он не в "Fast Friar", на дороге А4 в аэропорту Хитроу. Благодаря своей самоотверженности он приобрел почти энциклопедические знания о периметрах и их проволочной защите, схемах патрулирования и мертвой зоне на траекториях полета для посадок и взлетов, и его друзья, работавшие внутри, никогда не понимали, что их потрошили ради информации. Он не ходил в мечеть, не совершал поклонения со своей семьей, но в нем ярко горело представление о вере и о том, что он сделает для своего Бога. Однажды мужчина приходил к нему домой или к монаху-постнику и отводил его в сторону, за пределы слышимости его семьи или его работодателя, и цитировал из Книги, 2: 25: "И сообщай благую весть тем, кто верит и совершает добрые дела... И он бы ответил: "... что у них будут сады, в которых текут реки". Это произошло бы, и все, что он знал об аэропорту, было бы рассказано.

Дверь в Вечный рай была бы открыта, чтобы принять его.

Полли слушала - у нее не было выбора, - поднимаясь по лестнице и следуя за женщиной.

"Тебе здесь понравится, конечно, понравится. Такое прекрасное здание, такое впечатляющее. Существует сто шестьдесят лет. Нам так повезло, что мы здесь, но - я откровенен - после всех сокращений мы, пятеро британцев, и я не считаю местный персонал, мы предпочитаем слоняться без дела здесь. Так приятно иметь посетителя и повод открыться немного больше.'

Она была на улице Харвестхудер Вег, 8а, где находится британское консульство в Гамбурге. Такси высадило ее у здания с белым оштукатуренным фасадом, которое действительно было великолепным, роскошным. Женщина проводила ее на верхний этаж, где должна была быть дверь, укрепленная стальной пластиной, а за ней - комната, доступная для обслуживания.

Его построил судоходный магнат, а затем продал чилийской семье, которая занималась торговлей селитрой, но они разорились во время великого биржевого краха в

двадцать девять. В 1930 году все, что находилось внутри, было продано с аукциона - довольно необычно, среди предметов, ушедших с молотка, были триста пар оленьих рогов и, поверите ли?, четыре с половиной тысячи бутылок вина лучшего урожая почти сорокалетней давности.

Тогда это была штаб-квартира группенфюрера СС.

Очень удобно, потому что Кауфман, который был главным нацистом в городе, был всего в нескольких домах отсюда, где сейчас находятся американцы. Он пропустил все бомбардировки - провиденциальный ветер унес сигнальные ракеты Pathfinder из этого района. Пристройка была построена заключенными концентрационного лагеря из Нойенгамме.

В любом случае, мы пришли, спрятали ноги под стол и с тех пор находимся здесь. Нам очень повезло.'

Она знала, что ее сопровождал младший сотрудник, потому что генеральный консул не захотел бы находиться на расстоянии плевка от офицера Службы.

Ее собственный посол в Праге, если они встречались в коридоре, всегда находил бумаги, в которые можно было сунуть голову, или окно, из которого можно было выглянуть, опасаясь заражения.

Они были у двери, и женщина дала ей ключи. Полли открыла ее. Затемненная комната и затхлый запах предстали перед ней, как мавзолей. Она увидела стол, кресло и стул с прямой спинкой, стойку с коммуникационным оборудованием и знакомый красный телефон, который обеспечивал надежную речевую связь с Лондоном, с Гонтом, и раскладушку со сложенными одеялами на ней. В одном углу был душ, рядом с ним - небольшая перегородка с выходом в туалет, а по другую сторону от душа - небольшая плита над холодильником. Она могла бы чувствовать себя как дома, подумала она, может быть, взять отпуск в день сбора урожая.

Надеюсь, с тобой все будет в порядке. Просто пой, если тебе что-нибудь понадобится. Мы обычно собираемся на шерри с CG примерно в пять по пятницам, в салоне, который раньше был бальным залом - если вы все еще здесь, мы были бы вам очень рады.'

Полли сказала, что ей нужно разобраться всего в нескольких "мелочах", и она не знает, сколько времени это займет, закончит ли она к пятнице или нет.

Оставшись одна, закрыв за собой дверь, она набрала номер отдела по борьбе с организованной преступностью полиции Гамбурга, своей отправной точки, и задалась вопросом, здесь ли он еще, в городе, человек, за которым ей было поручено охотиться.

"Это Сами..."

Он услышал тишину, затем вздох, затем шокированное шипение, затем что-то стукнуло ему в ухо, как будто она уронила чашку или тарелку, которую несла, затем тишина. Когда он позвонил в первый раз с вокзала Хауптбанхоф, трубку не взяли. Он шел много часов, сначала делая большие круги по площади перед вокзалом, все увеличиваясь, затем пересел на скоростную железную дорогу через район доков и через реку. Он оставил его на остановке в Вильгельмсбурге.

Ну вот, он позвонил снова, и монетка упала, когда на звонок ответили, и четкий голос ответил: "Да, это Else. Кто это?" - Он назвал имя, которое она знала пять лет назад. Он представил, как она стоит, прижимая телефон к уху, с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом.

"Мы должны встретиться".

Многосекундная пауза, затем судорожный вздох, затем: "Я не знаю, если б... "

Голос - каждая интонация была такой же, какой он ее знал, - затих. Она была в его юности и взрослой жизни единственной женщиной, которую он любил. За все годы, прошедшие с тех пор, как он был в Гамбурге, он запомнил номер телефона квартиры высоко в бетонном блоке. Сначала, когда он ушел, воспоминание о ней было в его голове каждый день и каждую ночь, но годы шли, и воспоминание сократилось до одного раза в неделю, но было всегда. Конечно, если бы новобранец, которому было поручено сформировать состояние благодати, готовый носить пояс мученика, установил такой контакт со старой жизнью и старой любовью, он бы осудил его, отверг и отговорил от того, что он планировал. Но она была другим Борхардтом, и он вернулся в ее город: она была его слабостью.

"Нет - все возможно. Мы должны встретиться.'

"Где ты? Я не думаю...'

"Я близко. Я приду.'

Он положил трубку. Ветер бушевал вокруг него. Сигаретные пачки, пустые и выброшенные, разбросанные перед его отрядом. Он думал, что ветер дул над равнинными землями из Бремерхафена и Букстехуде на западе или из Люнебурга на юге.

Когда он достиг кварталов Вильгельмсбурга, бетонных башен, он закружился в их укрытии или оказался в воронке между ними. У него было много имен. Имя, данное ему при рождении в египетском городе Александрия, было всего лишь первым. Для тех, кому он служил, он был Абу Халед. В паспортах, которыми он пользовался во время своего путешествия, на каждом стояло другое имя. Согласно немецким документам, предъявленным на перекрестке между Либерецем и Згожелцом, с местом его рождения, указанным как Коломбо в Шри-Ланке, его звали Махела Зойса. В Гамбурге, полтора года будучи студентом, он был сами для своих преподавателей, друзей и возлюбленной. Она была остра в его уме: пять лет спустя после того, как он выскользнул из ее постели, ушел на рассвете и оставил ее спящей, все черты ее лица и тела были ему ясны.

Это было место, где они жили. Он миновал ряды магазинов с табличками на арабском или турецком языках, в которых они покупали еду.

Он остановился посмотреть футбольный матч на земляной площадке, огороженной проволочной сеткой, где он играл, а она наблюдала за ним. Он пошел дальше.

Впереди была статуя. Фигурка из потемневшей от непогоды бронзы изображала ныряющего вратаря - что он делал на грязной поверхности за проволокой - горизонтально, но с нащупывающей рукой и мячом, который охватывал кончики пальцев. За пять лет, прошедших с тех пор, как он ушел, в Вильгельмсбурге ничего не изменилось. Она бы не изменилась.

Он подошел к дверному проему.

Кварталы были тем местом, где город размещал иммигрантов, студентов и тех, у кого не было работы, вдали от своего богатства, отделенный от своего процветания рекой Эльба. Она сказала: "Я не знаю, я ..." по телефону, и ответила: "Я не думаю ... " Он не мог поверить, что любовь Борхардт к нему была потеряна, но он колебался перед списком имен и звонков, и он просмотрел список, но не нашел ее имени. Примерно через две минуты мимо него протиснулся ребенок и позвонил в колокольчик, после чего раздался щелчок открываемой запертой двери. Он последовал за ребенком внутрь. Она была на двенадцатом этаже из четырнадцати. Он поднялся по лестнице. При каждой посадке, по мере того как дыхание вырывалось из его легких, уверенности, которая привела его в Вильгельмсбург, становилось все меньше, с каждым полетом уверенности становилось все меньше, но он продолжал настаивать. Когда он подошел к двери на двенадцатом этаже, когда его палец завис над кнопкой звонка, он увидел, что имя, напечатанное на бумаге в прорези рядом с ней, было не Борхардт. Прошло пять лет с тех пор, как он закрыл ту дверь за своей спиной, тихо, чтобы она не проснулась. Он отбросил сомнения, нажал на кнопку, удержал на ней палец и услышал, как прозвенел звонок.

Она стояла перед ним.

Он не увидел приветствия, но страх.

Она была тяжелее, чем тот образ, который он носил в своем воображении, толще в бедрах, а ее талия обвисла на ремне джинсов. У ее рта и глаз появились морщинки там, где их раньше не было, и она пользовалась губной помадой, которую раньше презирала. Ее волосы были распущены, и алая бандана протеста, которую она всегда носила, не туго прилегала к голове.

Поднимаясь по лестнице, он думал, что она ахнет, затем растает, а затем протянет руки, чтобы обнять его, как она делала всегда, но руки были сложены у нее на груди и туго обтягивали блузку, а не футболку с лицом Гевары, которую она носила каждый день. За ее плечом горел электрический камин, а перед ним была вешалка, на которой сушилась детская одежда.

Он посмотрел поверх камина и увидел гравюру с популярным акварельным видом замка в Гейдельберге, и такая же гравюра была в коридоре у входа в колледж, куда он был зачислен и где она училась на преподавателя и к которому все они относились с насмешкой. Пять лет назад в этом месте над костром висел плакат в память о жертвах палестинского народа.

Все, что он видел, он считал предательством.

Рядом с камином стоял сундук.

На комоде была фотография в рамке.

На фотографии она стояла со своим ребенком, а мужчина в форме - белый кавказец - был рядом с ней, обнимая ее за плечи.

Она сказала: "Мы женаты три года. Он из Кракова, но теперь у него есть гражданство. Он хороший человек и хороший отец. Это было давно, Сами.'

"Что он делает?" В вопросе была невинность.

"Он ездит по железной дороге - иногда он работает на Hauptbahnhof, иногда на U-Bahn, иногда на Dammtor. Через два года он надеется поступить на службу в городскую полицию, это его амбиции... Это было слишком давно, Сами. Мы меняемся. Это была старая жизнь, мы были молоды - все изменилось. Ты ушел, я плакала неделю. Я думал, ты вернешься, я пообещал себе, что ты вернешься... Затем самолеты врезались в башни, и все изменилось.'

Его голос был шепотом: "Ты когда-нибудь говорил об этом?"

"О том, кого мы знали? Нет. Кого мы встретили? НЕТ... Но я изменила свою жизнь и скрыла то, что было. - Она посмотрела ему в лицо. 'Ты изменился, Сами, двигаешься дальше? Или ты все еще принадлежишь к борьбе? Ты оставил их или ты часть их?'

Ему не следовало приходить, и он знал это. Это прокручивалось у него в голове. Мужчина из Кракова вернулся вечером со своей рабочей смены, снял галстук, ослабил мундир, подождал, пока перед ним поставят еду, усадил свою малышку к себе на колени и спросил, хорошо ли у нее прошел день. И у него были амбиции стать полицейским. Как лучше достичь амбиций? Она расскажет ему, что мужчина из ее прошлого появился у двери без предупреждения, и кто он такой, и кем были его коллеги в колледже. И он позвонил бы в полицию или BfV - и амбиции иммигранта из Кракова были бы реализованы... и он также знал, что его слабость должна быть прикрыта.

Ребенок начал плакать, и она повернулась, чтобы подойти к нему. Он вошел в комнату и протянул руку.

Она отпрянула, когда его пальцы нашли ее шею. Он вспомнил мягкость кожи, на которой его пальцы воспроизводили узоры. Затем она прижалась к нему теснее, расстегнула ремень своих джинсов и задрала футболку с лицом Гевары. Он сжал пальцы, но из ее горла не вырвался крик, только сдавленный хрип. Он нажал сильнее. Когда она больше не сопротивлялась, когда она обмякла, а он поддерживал ее вес, он потащил ее в спальню. Он оставил ее на кровати, рядом с детской кроваткой, где плакал ребенок.

У двери, прежде чем тихо и осторожно закрыть ее, как он сделал пять лет назад, он остановился и тыльной стороной ладони стер влагу с лица.

Он поднялся на длинный холм Эльбшоссее, оставив реку позади. Мэлаки приехал в Бланкенезе и на вокзале нашел доску с картой улиц. Ничего не записано, все запомнилось. Он поискал название и нашел боковой поворот, который был едва заметен на карте. Но сумерки еще не наступили, и он пошел в противоположном направлении к парковой зоне, подальше от бокового поворота, сел на скамейку и стал ждать темноты.

Глава двенадцатая

Прошло несколько часов. Дождь усилился, затем ослаб, но ветер был свирепым. Дождь проник сквозь материал его тяжелого пальто, а ветер нагнал сырости еще больше. Но в парке, где он сидел на скамейке и дрожал, и холод пробирал его до костей, наступила ночь. Мэлаки встал, затем вышел.

Почему? То, что для предпринятых им действий не было четкой причины, просто более высокая ступенька на лестнице, казалось ему неважным. Он слабо представлял, что это значило бы для его жизни, если бы он балансировал на верхней ступеньке... но он не верил, что сможет избежать этого. В его голове пронесся калейдоскоп образов, лиц тех, кто был добр, щедр к нему: старина Клуги в школе, Адам Барнетт, преподаватель военного дела в военной академии, Брайан Арнольд, его наставник по разведке в "Чиксэндс"... Все бы сейчас болели за него. Затем он услышал насмешки, издевательства, жестокость тех, кто отказал ему...

Лучшая нога вперед, Малахи, и быстро, пока мужество не было потеряно.

Он вышел из парка и направился в деревню Бланкенезе. Подобные сообщества были бы в Суррее, Беркшире и Чешире. Он проходил мимо тускло освещенных витрин магазинов антикварной мебели, импортной одежды и продуктов питания, ресторанов со свечами за столами и смехом, рядов припаркованных высокопроизводительных автомобилей Mercedes и BMW. Он шел по деревне и думал, что от нее веет процветанием и комфортом. Он перегнулся через низкую, недавно выкрашенную в белый цвет калитку и схватил горсть земли с грядки, затем наклонился и намазал ее на свои ботинки. Он надвинул свою шерстяную шляпу пониже на лоб и повыше поднял воротник пальто. Он остановился на перекрестке, сориентировался по указателям, затем направился дальше. Он был голоден, хотел пить, продрог, но это сочетание обострило его чувства.

Насторожившись, он увидел камеру.

Опора для его удержания находилась на высоком уличном фонаре на главной дороге вглубь от деревни. Ветви дерева сплели решетку из препятствий вокруг столба на уровне ниже камеры и света. Его удивило местоположение, неподходящее для наблюдения за движением на дороге, ведущей из центра деревни. В сотне метров за светофором, камерой, была боковая дорога, уводящая направо. Он направился к камере, под нее, и ее объектив поймал бы только темную массу его пальто и шляпы, не зафиксировав его лица.

Напротив боковой дороги был узкий вход в сад. Вокруг дверного проема была подстрижена живая изгородь, утопленная в буковых листьях, которые не ободрала зима. Он был в тени, когда присел на ступеньку и поджал под себя свои заляпанные грязью ботинки; мужчина или женщина с собакой оказались бы рядом с ним, прежде чем его заметили.

Он мог видеть боковую дорогу, и там были далекие огни за деревьями и изгородями, над заборами и стенами. Он успокоился.

Он еще не знал, где находится дом Тимо Рахмана. Он не знал, где Тимо Рахман встретится с Рикки Кейпелом. Где еще быть, что еще делать?

Он не мог зайти в каждый отель в Гамбурге, стоять у стойки регистрации и спрашивать, останавливался ли там Рикки Кейпел, импортер наркотиков в Соединенное Королевство. Это было единственное место, где он мог начать свое бдение.

Машины мчались по главной дороге, но их фары не высвечивали его. Он был защищен изгородью и тенями. Холод мучил его. Он съежился.

Это произошло очень быстро, так как его голова была затуманена мыслями, все бесполезные.

По главной дороге едет машина, перед ней горят большие фары. Машина выезжает на дорогу и резко тормозит, индикаторы мигают для поворота направо. "Мерседес" стоял на месте, и приближающиеся огни пронзали его ветровое стекло.

Он увидел лицо, гладкую кожу, которая была почти детской. Лицо было над ним. Фары встречной машины осветили глаза. "Мерседес" свернул на боковую дорогу.

Мэлаки проследил за дорожкой его огней, затем увидел, как он поворачивает, и потерял его.

Он заставил себя подняться - его бедра и колени болели - затем пошел вперед.

Ворота закрылись за машиной.

Рикки огляделся вокруг. Огни системы безопасности показали ему дом, их лучи падали на лужайки и клумбы с кустарником; это была большая площадка, впечатляющая, но не особняк, не похожий на некоторые из мест, которые они проезжали по дороге сюда. Водитель не произнес ни слова, которое понял бы Рики. За стойкой регистрации тощая сука, которая позвонила в его номер и позвала его вниз, подвела его к вращающимся дверям, указала на парковку и Мерседес и сказала, что его послали за ним. Полдня и полвечера он торчал в своем чертовом гостиничном номере, и в конце концов не было Тимо Рахмана, чтобы встретиться с ним лично и извиниться за то, что его оставили на девять часов, чтобы надрать ему задницу; только водитель, которого он не мог понять, который схватил его за руку, потряс ее и наполовину раздавил кулак.

Он был не из тех, кто слоняется без дела: во-первых, он выяснит, где находится это маленькое говнюческое личико, куда подевался Энвер, который его бросил, и почему; во-вторых, он покончит с делами, какими бы они ни были; в-третьих, он попросит подготовить его утренний рейс домой. Он ждал в машине, пока водитель откроет ему дверь, и ждал

... Ублюдок не сделал этого: он был у входной двери, маня его следовать за собой, как будто он был грязью. Он был в приподнятом настроении, и кровь бурлила в нем, как это было все часы в гостиничном номере - к нему проявили неуважение.

Входная дверь была открыта. Он увидел в холле невысокого, приземистого попрошайку в брюках и рубашке с открытым воротом.

Он никогда не встречал Тимо Рахмана, но инстинктивно узнал его. Всеми сделками с гамбургским концом по отправке посылок занимался Энвер, племянник. Со всеми грузами иммигрантов, доставленными на грузовиках, которые он организовал, Энвер разобрался при посредничестве. Он чувствовал себя неуверенно, что для него редкость, и одиноко - неловко, потому что на нем были костюм и галстук. Мужчина в зале, Тимо Рахман, согнул руки перед своим пахом, затем завел их за спину. Рики понял сообщение, и оно ему не понравилось. Он распахнул дверцу машины, вылез наружу, захлопнул ее, протопал по гравию и подошел к ступеньке. Он посмотрел в глаза Тимо Рахману - Рикки не был высоким, но он был выше мужчины. Рикки ни от кого не отступал. Но он увидел глаза. В них сияли огни зала. Рикки выбросил из головы то, что собирался сказать о говнюке Энвере.

Его схватили за плечи, он почувствовал запах лосьона, его поцеловали в обе щеки, и губы - холодные, как кровавая смерть - коснулись его кожи.

На английском с акцентом. "Всегда пожалуйста, Рикки Кейпел".

"Рад быть здесь, мистер Рахман".

"И ваше путешествие было удовлетворительным?"

"Никаких проблем, мистер Рахман".

"Я благодарен, что ты смог найти время в своей напряженной жизни, чтобы навестить меня".

"Очень приятно, мистер Рахман".

Глаза не отрывались от Рикки. Много лет назад, когда он был ребенком и когда Майки не уезжал, они всей семьей, с девочками, ходили в лондонский зоопарк, и их взяли в дом рептилий, и там были змеи, большинство из них свернулись калачиком и спали, но кобра подняла голову, зашипела и показала свои клыки за стеклом, и ее глаза наблюдали за ними. Он не мог выдержать пристального взгляда Тимо Рахмана, и тот опустил взгляд на ковер и увидел, что его ноги шаркают, как будто у него были нервы. Его руку схватили за локоть.

"Я хочу показать тебе кое-что, что для меня дорого, Рикки".

"Все, что угодно, мистер Рахман".

Его провели через холл и вверх по широкой лестнице.

На лестничной площадке он услышал, как за двумя закрытыми дверями играют телевизоры. Дверь в спальню была открыта для него.

Пройдите через спальню в гардеробную, где вдоль стены стоял шкаф. Он не понял.

"Смотри, Рикки Кейпел".

Пухлый палец указал.

Это была фотография, которая была у его дедушки. Черно-белый, тот самый. Другая рамка, пластиковая и дешевая, но на ней тем же почерком нацарапано. Горный фон, пещера с узким входом, пятеро мужчин, одетых в форму и стоящих в ряд. Костер, на котором стоит олово для приготовления пищи, и трое мужчин, сидящих, скрестив ноги, и дым обдувает их. Там был его дед, и высокий парень, на похоронах которого его дед отправился на север, чтобы присутствовать, и тот, кого его дед звал Мехмет.

"Мы поняли это", - сказал он.

"Мой отец, твой дед и майор Анструзер, товарищи".

"Он мертв, Анструтер мертв. Дедушка отправился на свои похороны. Мы получили ту же картину.'

"Товарищи, Рикки Кейпел. Они сражались вместе, сражались друг за друга. Каждый из них умер бы, чтобы другие жили. Объединенные кровью, все ценные люди. Герои, бойцы, братья. Итак, Рикки Кейпел, твоя семья и моя связаны друг с другом в верности им.'

"Да, мы занимаемся бизнесом".

"В горах, в снегу зимы, они лежали вместе, чтобы согреться, чтобы один из них не замерз. В бою они вели прикрывающий огонь, чтобы один из них не стал мишенью. Твой дед и мой отец, они связали наши семьи в верности. Это больше, чем бизнес - их кровь текла вместе, как и наша.'

Это был тихий, нежный голос, и Рикки пришлось напрячься, чтобы расслышать его. Он смотрел, загипнотизированный, на фотографию.

Шэрон, его мама, сказала, что фотография напугала ее. Майки, его отец, назвал это печальным, но сказал, что старикам нужна память, за которую можно держаться. Перси, его дедушка, никогда не говорил о войне и о том, что он сделал, заблудившись там, в этих чертовых горах.

"Да, я полагаю, что так".

"Они были людьми чести. Чего бы ни попросил один, другой бы дал. Они жили вместе, они убивали вместе.'

"Я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Рахман".

"Есть ли у тебя, Рикки Кейпел, преданность твоего дедушки?"

"Я надеюсь на это. Я... - Он осекся. "Конечно, хочу".

Его провели из гардеробной, из спальни и вниз по лестнице в столовую с тяжелой, мрачной мебелью - ничто из этого не привлекло бы внимания, - где были накрыты два стола. Им не предложили выпить, сказали, что они поест, а затем займутся своим бизнесом.

Ночь сомкнулась над ним, и шторм усилился. Оскар Нетцер подсчитал, что сейчас он достиг восьмой силы и ухудшается. Он трудился в сумерках. Только когда сверло поцарапало палец, удерживающий винт, и потекла кровь, он решил, что больше не может продолжать укреплять смотровую площадку.

Он стремился отремонтировать его не для посетителей, а для себя. Частью рая для этого старого и обеспокоенного человека было находиться на его палубе и смотреть вниз на небольшой водный пейзаж и видеть гагар. В ту ночь было бы плохо, но прогнозы на следующую неделю, опубликованные the harbour, говорили о том, что впереди еще хуже. Когда он брел обратно по песчаной дорожке через дюны и кустарник, он гордился тем, что знал каждый шаг на пути от смотровой площадки до кладбища в Остдорфе, где находились ближайшие уличные фонари.

Когда он добрался до них, он встал в их бассейне, облокотился на закрытую решетку и рассказал Гертруде, что он делал, и как позволил сверлу порезать себе палец. Ему показалось, что он услышал ее голос: "Ты старый дурак, Оскар, всего лишь старый дурак". Потом он пошел домой, и ветер пел в проводах, и он думал о том, что он будет есть на ужин, и о своей книге, которую он прочтет потом... Но еда и книга вскоре улетучились, потому что он больше беспокоился о свирепости шторма, собирающегося в Северном море. Самые сильные штормы всегда были в дни и ночи перед Пасхой.

Он миновал гавань, ярко освещенную, и увидел пришвартованный паром "Балтрум", и все лодки, принадлежащие островитянам, казалось, были загнаны в укрытие гройна, спасаясь от моря, - и его охватило новое беспокойство: не снесет ли ветер черепицу с его крыши? Так много поводов для беспокойства, так мало покоя.

"Вы, люди, ошибаетесь, Фредди, ошибаетесь настолько, насколько это возможно".

Он был не первым и наверняка не будет последним. Гонт сел на поезд на север, в этот провинциальный университет, чтобы послушать ереси и неприятные мнения.

"Вы и Агентство превратили Усаму в икону - это было прискорбной ошибкой, совершенной у ваших дверей",

Мужчина, сидевший за столом с пластиковой столешницей напротив него, был примерно его возраста, но это было единственное сходство между ними. Гонт был ухожен, на нем был костюм-тройка с неброским галстуком, а из нагрудного кармана торчал носовой платок в горошек. Его ботинки были начищены до блеска, и в последние минуты путешествия он отполировал их тряпкой из своего портфеля. На профессоре были поцарапанные сандалии поверх громких носков, бесформенные брюки в клетку, удерживаемые провисшими подтяжками, клетчатая рубашка, обтрепанная на запястьях и воротнике, увенчанная запачканным галстуком-бабочкой, завязанным самостоятельно, его седые волосы торчали по бокам головы и образовывали ореол вокруг головы.

"Сначала вы возвели его на пьедестал и придали ему незаслуженную ценность, затем усугубили вину, не сумев его свергнуть. Вы возвысили Усаму до положения, при котором он стал равным главам правительств вашей коалиции. Я так много раз говорил вашим коллегам об этой ошибке, а их ответом было заламывание рук и нытье, что это требование их хозяев. Ты должен был встать, быть учтенным, отказаться ехать по этой дороге.'

Будучи заведующим кафедрой исламских исследований в университете, профессор занимал достойное место в академических кругах, но для Службы он был более ценным. Живя, работая вне рамок Службы на перекрестке Воксхолл-Бридж и в министерствах Уайтхолла за рекой, он высказывал мнения, которые не соответствовали обычным хорошо смазанным механизмам правительственных механизмов. Во время кризиса было предсказуемо, что Фредерик Гонт потратил бы драгоценные часы и отправился на север.

"Итак, вы верите, что человек прибывает, возможно, с целью в Соединенное Королевство. Ты показываешь мне фотографию. Он выглядит достаточно приятным. Вы оценили его важность по тому факту, что другой был готов отдать свою жизнь и встретить смерть в мучительных обстоятельствах; жизнью пожертвовали, чтобы у более ценного человека, которого вы считаете координатором, было время совершить побег.

Ты просишь меня проникнуть в разум координатора.

Во-первых, забудьте об Усаме бен Ладене, который - рискну предположить - сейчас неуместен, разве что как вырезанный, раскрашенный тотем.'

Они сидели в дальнем углу столовой в здании студенческого союза. Они поели. Гонт поковырял черствый салат из помидоров, зеленого лука и латука-латука и выпил бутылку газированной воды. Профессор съел гору чипсов со сморщенными сосисками, плавающими в озере коричневого соуса, и выпил из банки

Шардоне. Несколькими минутами ранее, когда пара девушек подошли со своими подносами, Гаунт повелительно отмахнулся от них.

"Мы живем в обществе, управляемом сверху вниз. Решения принимаются наверху и передаются вниз, но верхушка требует, чтобы власть охранялась самым ревностным образом... Усама не может подражать этому поступку. Я предполагаю, что он в пещере, на склоне горы, покрытой снегом, и больше беспокоится о своем ревматизме и проблемах с почками, чем о прогрессе вашего координатора. В той пещере, с четырьмя или пятью людьми в качестве компании и охраны, он, вероятно, не знал бы имени координатора, не встретился бы с ним, не знал бы цели в Европе - или в Соединенном Королевстве, - по которой ваш человек нанесет удар. Вряд ли колонна курьеров проложит тропу через горы к пещере. Я не вижу следов, по которым ходят дикие козы, которые были бы затоптаны людьми с посланиями в голове или приклеены скотчем между ягодицами. На каждом спутнике, который может запустить Агентство, есть объективы, нацеленные на этот ничтожный горный хребет. На каждом континенте нашей земли проводятся операции на детальных стадиях планирования. Если бы Усама действовал сверху вниз, ему понадобилось бы шоссе для курьеров, и камеры обнаружили бы их, тяжелые бомбы упали бы на скалу, где бы она ни находилась, и запечатали вход в пещеру, оставив его умирать от удушья. Я сказал, что он был иконой, которую вы создали, не более того. Вдохновитель, пример, но не тот, кто принимает решения. Вы создали это вдохновение и этот пример, и вы платите за это самоотверженностью, которую это создало для новых людей.'

Мелькнувший взгляд. Гонт посмотрел на циферблат своих часов. В его сознании было время последнего вечернего поезда в Лондон.

"Новые люди" хотят только от Усамы вдохновения и примера - не только для себя, но, что более важно, для своих пехотинцев. Им нужны те, кто будет носить пояса мучеников, те, кто жаждет попасть в Рай. Новые люди уже закалены, и они извлекли уроки из глупостей первого поколения сторонников Усамы. Ваш координатор, Фредди, будет пользоваться любым телефоном только с особой осторожностью. Он не будет носить с собой ноутбук с планами, населенными пунктами, биографиями, сохраненными на жестком диске. Уроки были усвоены. Новые люди более осторожны, следовательно, более смертоносны.. . Тебе обязательно уезжать, так скоро?'

Гонт отодвинул свой стул и встал. Он задал свой первый вопрос с тех пор, как профессор начал свой монолог. "Новый человек, в чем его слабость?"

Последняя крошка была проглочена, и отрыжка была подавлена остатками Шардоне. "Он человек.

Как бы он ни пытался подавить слабость, со временем она должна проявиться. Я предлагаю тебе четвертовать поле высокомерия. Человек, который живет такой жизнью, будет обладать высочайшей уверенностью в себе. Если уверенность переходит в высокомерие, у вас есть слабость - распознаете ли вы высокомерие и можете ли им воспользоваться, что ж, это ваша профессия. Я осмеливаюсь предложить вам проконсультироваться с коллегами в Каире - на этом приятном лице, на мой взгляд, есть знак египетской национальности, просто предложение, и оно смиренно дано... Мысль, с которой стоит путешествовать, Фредди.

Вам нравится называть это Войной с террором, но ваш менталитет по-прежнему менталитет полицейского: сбор улик для ареста, осуждения, заключения в тюрьму. Слишком тяжелый, слишком громоздкий, и он будет скакать вокруг вас. Победа в войне приходит от уничтожения вашего врага. Выкинь из своего сознания законный процесс - убей его.'

Гаунт зашагал прочь. У двойных дверей столовой он обернулся, чтобы помахать рукой на прощание, но профессор склонился над своей тарелкой, водя по ней пальцем. Гонт пробежал по коридорам и вышел в ночь, и поспешил на автостоянку, где его ждало такси. За время своего долгого путешествия на север он понял, что у него были причины бояться опустошения, которого мог достичь новый человек, воспитанный на ненависти. Он видел лицо, которое улыбалось с фотографий в паспорте, но не мог проникнуть в глубину этих глаз.

Ничего не изменилось. Все было так, как он помнил, когда был Сами, студентом-механиком, любовником Эльзы Борхардт, другом героев.

Он пересел на скоростную железную дорогу из Вильгельмсбурга, маршрут S31, который заканчивался в Нойграбене, до остановки Harburg Rathaus. Он прошел мимо ратуши, через торговый район и мимо нового здания, в котором разместился социальный клуб для мужчин-мусульман, которые находились далеко от своих этнических домов. Он остановился у полицейского участка, где на плакатах запрашивалась информация о пропавших женщинах и требовалась помощь в расследовании убийств. Он обратил внимание на одну, в которой были фотографии трех незнакомых ему мужчин, которые были идентифицированы как преследуемые террористы. Когда он был здесь

- с Мухаммедом, Саидом и Рамзи - он каждый день проходил мимо полицейского участка, и офицеры, идущие к своим машинам, игнорировали его, ни на кого из них не обращал внимания.

Нужно было пересечь еще одну узкую улочку, и он добрался до Мариенштрассе. И все же он был бы в поле зрения любого офицера или детектива, который стоял бы в полицейском участке и смотрел наружу через его широкие окна с зеркальным стеклом.

Это было так, как если бы он вернулся туда, где - нося имя Сами - он был рожден заново. Кафе находилось на углу. Он пил там кофе с Мухаммедом, который прилетел в северную башню, и с Зиадом, чей самолет потерпел крушение на полях Пенсильвании, и с Марваном, который пилотировал реактивный лайнер, врезавшийся в южную башню, и с Саидом, который отвечал за логистику и снабдил паспортами и деньгами, и с Рамзи. Все были мертвы или находились в руках американцев, за исключением Саида, на которого охотились в горах Пакистана. Когда у него было имя Сами, все они пили с ним кофе в кафе на углу, и там они говорили о ничтожестве футбола, о своих курсах в колледже в Харбурге, а затем они пошли вверх по улице, где женщины готовили для них.

Он шел по этому тротуару. Вокруг него сгустилась тьма, но он резко двигался между лужами света, падающими на него.

Это было так, как если бы он совершил путешествие паломника.

Пребывание там придало ему сил.

На противоположной стороне улицы был дом номер пятьдесят четыре. Шторы не были задернуты, чтобы скрыть комнату на первом этаже. Он увидел в комнате двух молодых людей студенческого возраста, как и он сам, но у них были светлые волосы, а один склонился над экраном компьютера. Другой стоял в центре комнаты, как будто без всякой цели, и курил сигарету.

Кто-то еще был там с ним. Когда она говорила ему о любви и обещала, что примет ислам, когда она ходила на занятия для женщин в мечети аль-Кудс и сменила футболку с изображением Гевары на платок, она была с ним в той комнате. Конечно, план захвата самолета не обсуждался ни в его присутствии, ни в ее, но он был в той комнате, когда были засвидетельствованы завещания, и он видел билеты на рейсы в Соединенные Штаты. Он продолжал подниматься по пологому склону Мариенштрассе. Смех той комнаты зазвенел в нем, и он, казалось, вновь обрел чувство братства.

До того, как он познакомился с Эльзой Борхардт и жил в ее квартире в многоэтажке в Вильгельмсбурге, он спал на этаже под номером пятьдесят четыре, и он знал, что был с великими людьми, с лучшими.

Он думал, что пребывание здесь придало ему смелости.

На кухне в задней части квартиры, стоя спиной к окну, выходящему во двор, Гейдар сказал студенту Сами таким низким голосом, что тот напрягся, чтобы расслышать его, что он должен быть Воином джихада и славиться своей работой. Его выгнали с той кухни, отослали прочь. Пять лет назад, без прощальных объятий, но с билетом до Саны в Йемене, он вышел через эту дверь на тротуар и ушел. Он вернулся в Вильгельмсбург, проспал часть ночи с женщиной, которую любил, и, не разбудив ее, ушел от нее. Он слышал, как говорили, что Гейдар Заммар, в очках-камешках, с нестриженой бородой и ледяным спокойствием в голосе, сейчас находится в сирийской тюрьме и был бы подвергнут пыткам, но не сломался. Если бы он это сделал, имя Сами, спящего в "Аль-Каиде", было бы на интернет-изображениях самых разыскиваемых американцами беглецов.

Он помнил их всех. Он должен быть достоин их.

Он прошел мимо кафе на полпути вверх по Мариенштрассе, которым они не пользовались, затем увидел на улице рядом с собой витрину магазина, где можно было починить обувь - Марван был там со своей самой удобной парой новых каблуков, и комната под номером пятьдесят четыре взорвалась смехом из-за того, что он починил обувь, а не купил новые. Он бы надел эти туфли с новыми каблуками из того магазина, когда направил самолет против южной башни.

Паломничество было совершено. Малейшее сомнение исчезло. Он думал, что готов продолжить свое путешествие к месту назначения, где спали пехотинцы, и ждал его.

Он понятия не имел о кодовом имени, под которым другие, их было так мало, идентифицировали его.

Он жил в студенческом общежитии на востоке столицы, и ему было пять минут ходьбы, чтобы добраться из своей комнаты в общежитии до небольшого колледжа под административным управлением Лондонского университета. Он был зачислен для изучения передовых компьютерных наук, и если бы он закончил свой курс с полу-респектабельной степенью, он был бы квалифицирован для работы в любом из бесчисленных департаментов государственной службы, где анализировалась статистика. Я ж... Ему было двадцать лет, сейчас подходил к концу его второй год. Его родители и большая семья жили в Уэст-Мидлендс, были родом из пакистанского города Равалпинди. Его отец водил такси в Дадли, один из его братьев был безработным, а другой работал официантом в закусочной с карри. Для своего отца, матери и братьев, а также для сети тетей, дядей, племянников, племянниц и двоюродных братьев он был предметом гордости за то, что выиграл место для получения университетской квалификации.

Единственной жалобой его отца на сына было то, что он утратил преданность вере.

Будучи восемнадцатилетним подростком, живущим дома, он регулярно посещал местную мечеть. В Лондоне он этого не сделал. Это было единственным пятном на том, что его отец радовался успеху своего сына. Вместо того, чтобы пойти в мечеть, их сын-студент - когда он не был на обязательных лекциях или не занимался специальной курсовой работой перед своим экраном - бродил по поездам и станциям столичной подземки. Он знал глубины станций, знал развязки, где вагоны, плотно набитые пассажирами, проезжали друг мимо друга, знал расположение кабелей сигнализации, знал, где проложены основные провода питания, знал времена, когда платформы были наиболее плотно заполнены. Он был похож на призрака, невидимый и незамеченный, который получал новые знания из каждого путешествия, которое он совершал. Единственным разочарованием в его жизни был прямой приказ, отданный ему, чтобы он не заполнял жесткий диск или дискету размером три с половиной дюйма тем, что он узнал.

Все это хранилось в его голове. Он не знал, успеет ли закончить свой курс до того, как придет человек и разыщет его, возможно, в общежитии, возможно, когда он шел в колледж, возможно, в библиотеке или коридорах. Приходил человек и говорил: "Те, кто не уверовал и умер в неверии, ни от кого из них не приняли бы землю, полную золота, если бы кто-то предложил это в качестве выкупа". И он смотрел в глаза этому человеку, и тот отвечал, возможно, дрожащим голосом: "Их ждет мучительное наказание, и у них не будет помощников."Слова из книги, 3: 91, были так же четко запечатлены в его памяти - что ему скажут и что он ответит - как любая деталь сети лондонского метро.

Он посвятил себя своей вере и знал, что этот человек придет.

"Никакой связи не было, мисс Уилкинс. Не было никакого контакта между вашей службой и нашей. Из вашего консульства не поступало никаких рекомендаций, мисс Уилкинс... Должен ли я сопроводить вас из помещения?'

"Не думаю, что это помогло бы кому-то из нас".

Она могла играть, когда считала это правильным, женственно и по-детски. "Потерявшаяся маленькая девочка" была номером, в котором Полли была мастером - кроме того, она хорошо справлялась с заданиями.

"Существуют установленные процедуры".

"И времена, когда процедуры следует обходить стороной", - резко сказала она. Она была одета в единственный черный брючный костюм представительского класса, в котором путешествовала. Блузка под жакетом была застегнута у горла.

Она расчесала укладку из своих волос.

"Объясните мне, мисс Уилкинс, почему я должен игнорировать процедуры связи".

"Для взаимной выгоды".

Странно, подумала она, их разговор и перепалка. Она заговорила с ним на беглом немецком, а он ответил ей на беглом английском, как будто оба демонстрировали небольшое превосходство. С того момента, как ее сопроводили в кабинет помощника заместителя командира Йохана Кенига, она знала, что просьбы об одолжении ни к чему не приведут. Она приехала в полицейское управление на такси с уверенностью, что отошлет водителя, а не попросит его подождать ее в случае отказа. Поздно вечером за столом она разговаривала с лаем авторитета и потребовала встречи со старшим должностным лицом, специализирующимся на организованной преступности, имя которого она узнала в телефонном разговоре с Харвестхудером Вег. Он, конечно, давно ушел. Затем, обращаясь к младшему, которого послали вниз, в приемную, она разыграла фокусника и произнесла имя, на которое должна была последовать реакция: Тимо Рахман. Ее умение заключалось в том, чтобы избегать препятствий.

Ее привели на третий этаж крыла "А" здания, где она встретилась с Кенигом.

"В чем заключается "взаимная выгода", которую вы мне предлагаете?"

"Это зависит от оказанной мне помощи. Представьте набор весов.'

"Весы должны быть сбалансированы, мисс Уилкинс, если мы хотим, чтобы они работали удовлетворительно".

"Ты делишься со мной тем, что касается Тимо Рахмана, и я поделюсь с тобой".

"Но, мисс Уилкинс, я офицер полиции, а вы агент разведки. Что касается Тимо Рахмана, я не думаю, что наши пути пересекутся.'

Она попыталась встряхнуть его. "Тогда твое мышление неверно".

Его голова дернулась вверх, и он отвел глаза от стола. Ни одна часть его поверхности не была видна под массой файлов, бумаг, банковских выписок и фотографий, которыми он был завален. Он ей достаточно нравился

...

Он показался ей таким усталым, с мешками под глазами, которые колебались от их внимания, и сутулыми плечами. Она понимала одиночество фанатика. Его акцент подсказал ей, что он берлинец, разбросанные бумаги сказали ей, что он прочел свой путь в жизни мишени. Часы на стене показывали без нескольких минут десять - конец рабочего дня, в здании тихо, но для скелета ночного персонала. Самоотверженность удерживала его - как будто он был в наручниках - за своим столом. Ни одна фотография семьи не была вставлена в рамку на письменном столе, подоконнике или книжном шкафу, или на похожем на пещеру сейфе у стены.

"Мое намерение состоит в том, чтобы отправить Тимо Рахмана, гамбургского паштета, через суд в тюрьму Фюльсбюттель на такой срок, чтобы после освобождения он стал престарелым инвалидом, и наложить арест на его инвестиции в размере, достаточном для того, чтобы превратить его в паупера".

"Я помогу тебе".

"Он считает себя неприкасаемым в этом городе".

"Тогда мы прикоснемся к нему. Я хотел бы прочитать его досье, и я хотел бы увидеть его дом.'

"Что у нас общего?"

"Мы связываем его с торговлей людьми".

"Со шлюхами, да - но он дистанцируется от основной грязи вовлеченности".

Она бросила свою карту, крупную игру, против которой Гонт всегда выступал, за исключением крайних случаев. "Нет, Йохан, не пирожные для тротуаров, а торговля людьми среди политических деятелей. Мы находимся в районе, который не будет разделен с вашими властями, только между нами. Взаимная выгода. Тимо Рахман находится на неизведанной территории. Он продвигает политическую.'

Мрачный, сухой ответ. "За это сотрудничество меня можно было бы повесить на мясной крюк. Мы поедем, мисс Уилкинс, в пригород Бланкенезе - потому что, вопреки всем законам здравого смысла, я вам доверяю.'

Медведица прислуживала своему мужу и его гостю за столом. Алисия приготовила для них и поела на кухне со своими девочками и тетей. Девочки сейчас были наверху, в своих комнатах, и тетя вымыла тарелки, которые принес Медведь. Теперь посуда была неуклюже сложена на полке на сушилке, а тетя сидела на кухне у плиты и читала старый домашний журнал.

В своем доме Алисия чувствовала себя заключенной - с правами заключенной.

По левую сторону от ее дома-тюрьмы жила семья, которая напрямую владела вторым по величине туристическим агентством в городе; по правую сторону семья владела контрольным пакетом акций компании по продаже строительных материалов. Алисия знала жен в лицо, иногда разговаривала с ними на цыпочках через садовую изгородь на заднем дворе и через пешеходную дорожку, которая разделяла владения, а также провода и датчики, иногда встречала их в магазинах Бланкенезе, когда была со своей тетей, видела их у школьных ворот, когда Медведь вез ее , чтобы высадить или забрать девочек. У нее не было связи с женами, которые были ее соседями; она стеснялась и нервничала по отношению к ним. Из того немногого, что она знала о них, они были умными, холеными и небрежно обращались со своим богатством - всем, чем она не была.

Она думала, что ее тетя слишком поглощена старым журналом, чтобы заметить, что она сделала.

Алисии стало душно на кухне, ее задела мысль о женах соседей, которые были частью жизни своих мужей, и она проскользнула к кухонной двери. У двери, на блоке, стоял маленький телевизор

- показывается не шумное игровое шоу, а беззвучное черно-белое изображение подъездной дорожки, где Медведь припарковал "Мерседес". Над прибором, привинченным к стене, находилась консоль с кнопками нажатия, каждая из которых имела по одному красному огоньку, яркому и постоянному. Она нажала две кнопки, чтобы отключить лучи, освещающие задний сад. Она повернула ключ от двери. Она была на полпути к выходу, и ночной холод коснулся ее лица, удушье от кухонного жара и ее чувство отверженности уменьшились, когда позади нее раздался скрипучий голос: "Куда ты идешь?"

"Вон", - сказала она. "Чтобы ходить".

"Ты поймаешь свою смерть".

Кто бы заметил? Если она простудится и отправится в постель, кого это будет волновать? Она кротко сказала: "Я буду через несколько минут".

Она закрыла за собой дверь.

Алисия направилась к своему летнему домику, своему убежищу.

Она никогда не смогла бы уйти, никогда не смогла бы вернуться домой. Ни один мужчина или женщина в ее семье, вернувшиеся в деревню в горах к северу от Шкодры, не приветствовали бы ее и не подвергли бы риску неизбежную кровную месть - хакмаррье

- с кланом Рахман. Она не существовала вдали от дома в Бланкенезе и была там такой же пленницей, как женщины, которые работали на износ в борделях, принадлежащих ее мужу, на Репербане или Штайндамме. Она обогнула полосу света, падавшего на лужайку из окна столовой, увидела своего мужа и его гостя, стоявших, но согнувшихся, как будто они изучали бумаги, и Медведя вместе с ними. Она добралась до летнего домика, своего безопасного места.

Устроившись среди подушек на скамейке, уютно устроившись в темноте, Алисия вздрогнула и обхватила себя руками, чтобы согреться. Крик совы нарушил ночную тишину.

С того места, где она сидела, Алисия могла видеть мужчин в столовой.

Он нашел тропинку. Место въезда в него с боковой дороги находилось примерно в тридцати ярдах вдоль густо растущей изгороди от закрытых ворот со стальными ставнями. Мэлаки нащупал его в темноте и подумал, что это старая тропа с прямым ходом, которой теперь пользуются собачники. Он был зажат между двумя заборами: он протянул руки и почувствовал грубую древесину досок с обеих сторон. Он дошел до конца сада Рахмана. На участке за ним на высокой стене горел охранный фонарь, который заливал лужайку. Он остановился, протянул руку и провел кулаком по верхушке забора Рахмана над своей головой. Его хватка проследовала вдоль верха забора, пока не достигла препятствия в виде бетонного столба, где, по его мнению, забор был самым прочным и способным выдержать его вес.

Он вдохнул глубоко в грудь. У него не было плана, но он чувствовал себя спокойно. Мэлаки взял себя в руки.

Он тяжело поднялся. Забор покачнулся, но устоял на столбе. Он боролся, но в конце концов уперся коленом в острые края досок.

Он увидел свет, который лился из комнаты на первом этаже на траву, и еще больше света, которое проникало через планки жалюзи в торце дома. В комнате на втором этаже ребенок наблюдал за тем, как она раздевалась. В комнате на первом этаже, обзор которой был перекрыт ветками, он увидел силуэты трех мужчин, стоявших к нему спиной. Он балансировал, шатаясь на своем насесте, когда дерево врезалось ему в колени. Он нашел то, что ожидал найти. Они бежали от скрытой стойки в верхней части поста: слои колючей проволоки. Под верхней нитью, с острыми, как иглы, концами, был гладкий отрезок, узкий, но натянутый: проволочный стакан.

Брайан Арнольд рассказывал о них. Тихим днем в Chicksands Брайан Арнольд любил вспоминать старые времена холодной войны. За его спиной большинство молодых офицеров и сержантов притворно зевали, прикрывали рот руками и предлагали любой предлог, чтобы уйти от него. Мэлаки этого не сделал: он впитал в себя анекдоты. Внутригерманская граница, протянувшаяся от Балтийского моря до границы с Чехией на шестьсот миль, была огорожена колючей проволокой и поворотными полосами, которые включали сирены. Если беглец, обычно ребенок, мечтающий о более зеленой траве капитализма, пешком добирался из Лейпцига, Галле или Дрездена и обходил растяжки, минные поля, собак и охрану, он достигал последнего забора с колючей проволокой, чтобы поймать его, а акробаты приводили пограничные войска, которые стреляли на поражение.

Как рассказал Брайан Арнольд - по воспоминаниям молодого офицера разведывательного корпуса, базирующегося в Хельмштедте, - "тумблеры" стоили молодым людям жизни.

Он присел, поставив каблуки своих ботинок на верх забора, свернулся кольцом - покачнулся и молился, чтобы не упасть - уравновесился, пнул и запустил. Когда он падал, его ботинок задел верхнюю часть колючей проволоки, но не зацепился. Его тяжелое пальто развевалось, когда он был в свободном падении, затем он с глухим стуком рухнул вниз, и ветви куста стрелой полетели в него. Из него вышибло дыхание. Он оставался неподвижным целую минуту, пока его дыхание не выровнялось, уткнувшись носом в землю и старые листья. Он двинулся вперед на животе, прокладывая себе путь через кусты.

Далеко слева от него виднелся темный силуэт летнего домика, а перед ним - дом с полуосвещенной лужайкой. Он предполагал, что там будут защитные балки, но сзади был лес, и он предположил также, что там живут лисы, которые будут бродить на охоте, и хищные кошки: защитные балки, можно поспорить, будут установлены так, чтобы захватывать талию идущего человека, чтобы дать лисам и кошкам свободный проход на более низком уровне.

Мэлаки выполз из зарослей кустарника.

Он лег на живот, прижимаясь к теням, низко прижимаясь, как будто он был слизняком.

В качестве точки фокусировки Мэлаки взял середину между окном с жалюзи и окном, из которого лился свет. Лежа на животе, он больше не мог видеть людей, но, подойдя ближе, услышал низкие, неразборчивые голоса. По окну, где были раздвинуты шторы, взбиралась засохшая за зиму лиана, может быть, клематис, и когда он добрался до стены, то пробрался к ней, поднялся с живота на колени, затем встал и прижался к кирпичной кладке. Он услышал голос, который запомнил: "Я так говорю, папа... Избавься от него, Дэйви."Тогда у него звенело в ушах от удара ногой. "Мы не хотим, чтобы такие люди были рядом с нами - и я удивлен, что ты позволил ему зайти так далеко". Голос был для него шепотом.

"Как это называется?"

- Балтрум. - Тихое рычание обозначило отличие второго голоса. "Это называется Балтрум. Я думаю, это подходит.'

- У тебя есть координаты для него, что понадобится шкиперу?

"Да... Тебе холодно, Рикки? Холодно, да?'

Занавески были сорваны и задернуты на окне. Свет на траве погас, и голоса стихли. Но у Мэлаки были лишь слабые очертания плана, не продуманного, а сделанного на скорую руку. Ни веревки, ни скотча, ни пластиковой игрушки, ни канистры. Он ускользнул. За решетчатым окном был сарай для запирания, и он подумал, что там, должно быть, хранится газонокосилка, запертая на зиму, и где для нее найдется топливо. Он добрался до двери сарая, и его пальцы нащупали гладкую задвижку, на ней не было ни ржавчины, ни трещин, и тяжелый висячий замок. Там был летний домик. Масло, тряпки - были бы они в летнем домике? Никакого плана.

Это была всего лишь разведка. Ему нужен был контроль.

Контроль был спокойным. Там была затемненная беседка как место для привала, сангара, из которой можно было наблюдать за зданием. На мгновение, положив руку на висячий замок, он почувствовал прилив разочарования, но теперь оно исчезло. Он прополз на животе по краю травы, затем добрался до настила перед беседкой. Его грудь, живот, пах и колени поднялись на две ступеньки, и его пальцы нащупали открытую дверь.

Он был внутри.

Он мог наблюдать отсюда, узнавать о передвижениях в доме. Дом, дом Тимо Рахмана, который был крестным отцом города Гамбурга, был последним этапом его путешествия. Он ползал по старому высохшему дереву и... Были короткие вздохи ужаса. Его движение по полу вызвало грохочущий скрип досок, и высота дыхания стала более неистовой. Он достаточно долго пробыл в темноте, чтобы видеть во мраке. Штаны произошли от очертаний тела, голова смягчена массой волос. Девушка или женщина... Она что-то шептала ему, но Мэлаки не понимал слов. Если бы она закричала... Да, Мэлаки, да - что? Если бы она закричала, если бы она вывела мужчин из дома, если бы она закричала, и ему пришлось бы ухватиться за провода, натянутые на стойках - что?

Он никогда не прикасался к женщине с применением насилия. Если бы она закричала... Какой ценой было его путешествие, какой ценой его крестовый поход? Голос исчез, сменившись всхлипыванием, полным слез. Чья-то рука схватила Мэлаки за плечо. Он пошел, чтобы разорвать его, и в этот момент понял, что его хватка ему не угрожает. Он ощупал руку, кольцо с драгоценными камнями и гладкое кольцо. Это удерживало его, но не для того, чтобы удержать. Женщина тихо всхлипнула, и он выпустил ее руку.

Он попятился, скользя телом по доскам.

Снаружи, за беседкой, он выбрал маршрут отхода. Он рассчитывал, что сможет спрыгнуть с крыши здания, сможет перерезать провода, которые были соединены со стойками. Другого пути нет. Он пробрался наверх, затем заскользил по наклонной крыше, и вниз каскадом посыпались старые листья. Она не кричала. Женщина плакала, держала его за руку, и мысли Мэлаки затуманились. Он прыгнул слишком рано. Слишком рано, потому что ему следовало дать время восстановить концентрацию. Он рванулся, чтобы получить опору, и его ботинки взметнули воздух, но он не дотянулся до забора, и колючки удержали его.

Его пальцы, сцепившись, ухватились за проволоку тумблера. Его тело качнулось. Брайан Арнольд описал это: беглец на проволоке, вой сигнализации, приближающиеся охранники и скрежет взводимой автоматической винтовки. Проволока держала его за пальто, и он почувствовал панику - столько времени прошло с последнего раза, но так же сильно. Он услышал, как позади него распахнулась дверь и раздался крик.

Тетя подобрала юбку, крикнула через плечо и убежала.

Лампочка на консоли у двери сердито замигала красным.

Она подумала, что ее крик с кухни был достаточно громким, чтобы его услышали в столовой, и Медведь неуклюже, но быстро побежал за ней. Она знала каждую кнопку на консоли и бросилась к участку ограждения, где был оборван провод.

Раскачивающимся шагом, несмотря на свои затекшие старые суставы, она пересекла лужайку и, подойдя к беседке, увидела за ее низкой, покатой крышей фигуру человека, пытающегося освободиться.

Она снова крикнула Медведю.

Она была крепкой женщиной, за шестьдесят, но мускулистой.

Воспитание в горной деревне, где она приносила воду из колодцев, таскала камни, чтобы возвести ограду на полях, ходила пешком к далекой дороге, по которой иногда проезжал автобус, переносила тяжелые условия родов, похоронила мужа, придало ей сил. Годы, проведенные в Бланкенезе, когда она присматривала за своей племянницей, не притупили ее решимости. У нее не было страха. У проволоки туфли болтались на уровне ее головы.

Она протянула руку, поймала туфлю, потеряла ее, затем схватилась за лодыжку. На мгновение она вцепилась в него, затем его оторвали. Она поймала подол длинного пальто.

Каблук туфли ударил ее по лбу, ошеломив ее. Палец ноги попал ей в рот, разбил губу, и она выплюнула сломанную зубную коронку. Она вцепилась в пальто. Она услышала голос Медведя. Ее пальцы вцепились в пальто, и мужчина внутри него скорчился - а затем он исчез.

У нее было пальто, которое обвисло и утонуло в ней. У нее на голове было одеяло. Когда она сбрасывала его, тетя увидела тело - острый момент

- оседлал забор, а затем прыгнул. Она топнула в ярости, разочаровании.

***

Помощник заместителя командира смягчил падение, и из него с визгом вырвалось дыхание.

Полли схватила мужчину за руку и потянула его вверх, ее хватка ослабла из-за вытекшей крови. Она услышала, как Кениг, ругаясь, последовал за ней по тропинке между заборами.

Скользя, спотыкаясь, они добрались до боковой дороги.

Мужчина, которого она держала, начал сопротивляться, как будто его собственное падение на Кенига сначала выбило его из колеи, но теперь он боролся за свою жизнь. Не вовремя. Руку, которую она держала за локоть, отвели назад, и она услышала металлический щелчок защелкивающихся наручников, затем удар ремнем кулака в голову мужчины. Они помчались по боковой улице к огням главной дороги.

Кениг ахнул: "В доме есть огнестрельное оружие, находящееся на законных основаниях. Если нас найдут, нам крышка - без вопросов - мы покойники.'

"Разве ты не носишь оружие?"

"Что? Использовать это для защиты от вора, злоумышленника?

Повзрослей, дитя.'

"Вор?"

"Идиот".

Они миновали ворота, и теперь свет падал на сад и переднюю часть дома, и она услышала смущенные крики за стальными пластинами и густой изгородью. Вдвоем они тащили мужчину, каждый держал его за руку, и он обмяк.

Его ботинки заскрипели по тротуару. То, что произошло, промелькнуло в голове Полли Уилкинс.

Кениг припарковал свою машину без опознавательных знаков на главной дороге. Он указал ей на камеру, наполовину скрытую ветками, которая по его приказу была установлена в течение трех дней, и криво усмехнулся, что это "для статистики анализа дорожного движения и никоим образом не нарушает права человека Тимо Рахмана путем вторжения", объяснил, что обращение к следственному судье за разрешением означало бы риск быть связанным с коррумпированным чиновником. Они были перед домом, быстро прогуливаясь, когда услышали первый пронзительный крик. Они нашли тропинку между заборами, и их потянуло по ней навстречу воплям. Когда борьба была на дальней стороне забора, они остановились. Он подошел, срывая одежду, был на верхушке забора, четко вырисовываясь на фоне ночи, затем спрыгнул на Кенига. Что она отчетливее всего помнила о мужчине, когда поднимала его, так это запах старой, затхлой грязи.

Они добрались до главной дороги, завернули за угол, и позади них раздался скрежет открывающихся ворот.

Хлопнули двери, когда они подбежали к машине. Они швырнули мужчину на пол между сиденьями, и Полли вошла за ним. В свете фонаря на крыше машины она увидела лицо мужчины, затем дверь Кенига захлопнулась, и они ускорились.

Она усмехнулась. "Не такая уж большая отдача за всю эту драму, Йохан. Твоя добыча выглядит и воняет, как чертов бродяга.'

Ошеломленный и оцепеневший - как он был однажды раньше -

Мэлаки лежал ничком, но не в канаве, а на ковре на полу автомобиля.

Напротив его лица, удерживая его голову, была гладкая, теплая, обтянутая чулком лодыжка женщины. Он не знал, какое опустошение он оставил позади себя или какой хаос ждал впереди.

Глава тринадцатая

- Меня зовут Мэлаки Дэвид Китчен, и моя дата рождения ...

"Мы знаем дату твоего рождения".

"... и моя дата рождения - двадцать пятое мая 1973 года".

"И ваша группа крови О положительная, и ваша религия - Англиканская церковь. Я думаю, мы прошли этот путь.'

Они забрали его наручные часы, шнурки от ботинок и ремень.

Немец размахивал жетонами по кругу. Он сидел, сгорбившись, на матрасе, покрытом резиновой пленкой вокруг тонкой пены, на бетонной скамье, которая была кроватью в камере.

Немец был прислонен к бетонной плите, столу, рядом с туалетом, а женщина прислонилась к закрытой двери и держала паспорт, извлеченный из его заднего кармана.

"Меня зовут Мэлаки Дэвид Китчен, и моя дата рождения - двадцать пятое мая 1973 года".

Она сказала: "И в вашем паспорте указана ваша профессия как правительственная служба".

Немец сказал: "Ваш военный номер 525 329.

Уже поздно, я хочу в свою постель, и ты должен рассказать мне, почему ты был в доме Тимо Рахмана.'

Она зевнула. "Какая правительственная служба требует, чтобы человек с британским военным удостоверением находился в доме Тимо Рахмана?"

"Меня зовут Мэлаки Дэвид Китчен, и мой день рождения - двадцать пятое мая 73-го".

Значки замелькали быстрее, их очертания расплылись перед ним. Теперь его паспорт был закрыт, она держала его за спиной. Его царапины от колючей проволоки не были промыты, и они причиняли небольшие уколы боли на ладонях и бедрах.

Он не знал их имен, потому что ему их не сказали, но он мог предположить, что этот человек был старшим. Они быстро вытащили его из машины и потащили вверх по ступенькам чудовищного здания из стекла и бетона. Полиция поспешила покинуть охраняемую зону регистрации и проявила крайнее почтение к мужчине, но была отослана. Его спустили на два лестничных пролета по коридору, затем швырнули вниз головой в камеру. Они последовали за ним внутрь, и мужчина пинком захлопнул за собой дверь. Он наполовину упал на кровать, затем устроился на матрасе. Начался шквал вопросов. Снова и снова повторяющаяся литания. Когда он приехал в Германию? Чем он занимался в Гамбурге?

Почему он вломился на территорию резиденции Тимо Рахмана? Он выбрал в качестве точки фокусировки зарешеченный потолочный светильник.

'Это достаточно простой вопрос, Мэлаки.' Она не смогла подавить еще один зевок. "Да ладно, не связывайся с нами, не в четверть четвертого. Почему ты там был?'

Немец подошел к нему вплотную, опустился перед ним на колени и помахал бирками. "Какая "правительственная служба" приводит британского гражданина в дом главы организованной преступности в Гамбурге, когда у этого гражданина есть военное удостоверение, но он одет как бродяга и от него несет ночлегом на улицах? Что?'

- Меня зовут Мэлаки Китчен, мой...

"О, ради всего святого! Разве ты не знаешь, как помочь себе?' Ее туфли с театральным раздражением застучали по полу камеры.

"- дата рождения двадцать пятого мая 1973 года".

"Ты у нас в долгу", - проскрежетал немец. "Если бы мы не были там, чтобы помочь тебе, они бы убили тебя. Убил тебя и бросил там, где твое тело никогда бы не нашли.'

"Кто тебя послал, Мэлаки?"

"Кто выставил тебя против Тимо Рахмана?"

К лампочке на потолке близко подобралась муха. В течение нескольких минут она кружила вокруг яркости, и он наблюдал за ней. Его наставник в Chicksands, Брайан Арнольд, обычно рассказывал - если удавалось найти аудиторию - о сопротивлении допросу, и рассказы были о времени, проведенном в казармах Гоф, графство Арма, и эксперты, о которых он говорил, были не помощниками допрашивающих из специального отдела, а людьми из

"страна бандитов" из Кроссмаглена, Форкхилла и Ньютауна Гамильтона. Лучшие из заключенных выбирали точку на потолке, стене или выложенном плиткой полу камеры и устремляли на нее свой взгляд. Иногда сотня вопросов и ни одного ответа. Он многому научился за чашечкой кофе в комнате Брайана Арнольда.

"Меня зовут Мэлаки Китчен..."

Она сказала, что едва держится на ногах.

"... и моя дата рождения - двадцать пятое мая 1973 года".

Немец оттолкнулся от пола камеры, подошел к двери, распахнул ее и позволил женщине пройти. Она была поднята и закрыта на замок.

Почему он был там? Почему он взобрался на верхушку забора и спрыгнул вниз, минуя проволоку в доме Тимо Рахмана? Почему он в отчаянии забрался выше по лестнице? Образы нахлынули в его разум, как ночной кошмар. Хуже, чем оскорбления, была приторная доброта, чертов сироп, понимание.

16 Января 2004

"Ты был очень полезен, Мэл, в высшей степени готов к сотрудничеству, и я не хочу, чтобы ты думал, что твое молчание на большинство вопросов, которые я тебе задавал, каким-либо образом ставит под угрозу твое положение в армии. Ваша неспособность ответить вполне предсказуема, и у вас проявляются хорошо известные симптомы посттравматического стрессового расстройства. Мы не в каменном веке, поэтому мы не даем простора таким выражениям, как

"трусость", или к "отсутствию моральных устоев". Мы признаем - нам, психиатрам, потребовалось достаточно много времени, чтобы прийти к этому, и мы прошли трудный путь - что ПТСР - это медицинское состояние.

Теперь, и это очень важно для вашего душевного спокойствия, существует лишь отдаленная вероятность того, что вы можете предстать перед военным трибуналом по обвинению в дезертирстве или невыполнении служебных обязанностей. Небольшая и отдаленная вероятность, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло. В моем отчете будет сказано, что это самый очевидный случай ПТСР, с которым я сталкивался. Есть ли что-нибудь, о чем ты хотел бы меня спросить?'

В гражданской жизни психиатр работал в медицинском фонде на южном побережье Англии, но более тридцати лет он служил в Территориальной армии. Теперь одному Богу известно, как его постоянные пациенты, вернувшиеся домой, переживали его шестимесячное отсутствие. В медицинском подразделении, прикрепленном к штабу дивизии за пределами Басры, он имел звание полковника и возглавлял команду восстановления после боевого удара, маленькую империю лейтенанта, который был вдвое моложе его, и двух санитаров, которые печатали на машинке и выполняли функции медсестер.

В обширной больнице приморского городка его нагрузка была огромной; в Ираке она была минимальной. Когда генерал или бригадир приезжал инспектировать БРТ, он иногда шутил, что ему хочется проехаться по боевым частям и зазывать торговцев, но пациенты приходили нечасто.

"Не о чем меня спросить? Что ж, в этом нет ничего необычного. У вас были трудные времена и, вероятно, вы получили несколько довольно жестоких порезов, но это из-за незнания солдатами психических расстройств.

Все это позади тебя. Я обещаю, что мы исправим вас, вернем в нужное русло. Ты не первый и не будешь последним, но мы собираемся с этим справиться. Ты не ненормальный. Самое главное, Мэл, что ты не неудачник. Я подчеркиваю это. Не изгой и не пария. У вас был ужасный опыт, но со временем, заботой и любовью вашей семьи вы пройдете через это... Я попрошу вас подождать снаружи несколько минут, пока я оформлю кое-какие бумаги, которые требуют вашей подписи, и когда это будет сделано, я перезвоню вам. Я призываю вас очень четко запомнить то, что я сказал - не пария или отверженный, а пациент с синдромом посттравматического стресса, не неудачник.'

Он наблюдал, как капитан встал и неестественным шагом направился к двери... Завораживающий. В прошлом месяце у него был капрал королевских ВВС, которого напугала ночная охрана по периметру взлетно-посадочной полосы, и младший капрал-повар из корпуса общественного питания, которого призвали на службу в патруль и который замерз; за два месяца до него был клерк из отдела снабжения, который сидел на крыше переносной кабины и отказался спускаться, утверждая, что местные уборщики, прошедшие тщательную проверку, намеревались убить его... Этот парень был настоящим существом, таким, как описано в учебниках.

"Ладно, давай запишем кое-что, Дональд".

Его дежурный санитар уселся за компьютер, и психиатр продиктовал скелетный анализ.

"Судя по отчетам с места происшествия, пациент, по-видимому, первоначально страдал от конверсионного коллапса с последующей потерей подвижности конечностей. В скобках, я не верю, что мы имеем дело с симулянтом или имитатором симптомов, закройте скобки.

Это привело к диссоциативному коллапсу, потере контакта со своим окружением и неспособности к общению с ним ". Возьмите абзац.

Дональд, что ты о нем думаешь?'

"Я бы согласился с тем, что они сказали в "Браво", полковник.

Звучит для меня так, будто он только что опрокинул свою бутылку.'

"Вряд ли это медицинское заключение. Нет, он самый интересный, потому что это классический случай. Об этом может быть даже статья, может стать темой лекции - без имен, конечно. Следующий абзац. "Не из семьи полка, в котором он служил, то есть вне сети "приятелей". Вероятно, стоит проверить, плохо обучен для нахождения рядом с подразделением активной службы. На вопрос, были ли его домашние отношения удовлетворительными, пациент покраснел и ничего не ответил - все три делают ПТСР лучшим началом ". На самом деле я очень взволнован. Люди дома убили бы, чтобы добраться до него. Нам довольно повезло.'

'Вышвырнут его вон, не так ли? Не обращайте внимания на мои слова, полковник, но куда он собирается идти? Кто его возьмет, с такой кучей в рюкзаке? Вы слегка намылили его, сэр, но он на свободе, надолго.'

"Вбивать науку в свой череп, Дональд, - это Сизифов труд".

"Прошу прощения?"

"Он должен был катить камень вверх по холму - гомеровская легенда, отец Одиссея - и каждый раз, когда он достигал вершины, камень скатывался вниз, и ему приходилось начинать все сначала. Следующий абзац. "Молчание пациента во время консультации совместимо с текущим состоянием диссоциативной фуги. Скобки. Поддерживается только элементарный уход за собой, но отказ признавать знакомые места и структуры жизни. Закройте скобки." Что ты должен понять, Дональд, так это то, что слова "трусость" больше нет в нашем лексиконе. В современных условиях ПТСР объясняет все.'

"Парни с ним на это не купятся, полковник. При всем уважении, ты это переодеваешь, это ничего не изменит. Для них он просто трус. От этой репутации никуда не деться, когда тебя называют трусом.'

"Ты испытал бы терпение святого, Дональд. Еще больше жаль, что у меня не будет достаточно времени с ним - хотя, черт возьми, постараюсь. Абзац. "Лечению пациента препятствует задержка в его перемещении из передовой зоны в мое подразделение восстановительной группы Battleshock. Было потеряно драгоценное время с последующим возникновением острой реакции на стресс. Принцип -заглавные буквы, КРУГ, закрывать заглавные буквы" был отвергнут. Близость, непосредственность, ожидание сейчас неприменимы. В более идеальном мире, чем тот, который представляют боевые действия в Ираке, пациент должен был обсудить свои действия с квалифицированным экспертом на месте в течение нескольких часов после того, как это произошло, и затем должен был быть уверен, что он быстро оправится от "одноразового" поведенческого инцидента ". Примерно так.'

"Но принцип ПИРОГА не сработал, сэр, не так ли?"

"Этого не произошло".

"Вот почему, полковник, его уволили. На него навесили ярлык труса, и будь что будет, он поверит в то, что написано на этом ярлыке.'

Это был момент, когда он осознал непрочность фанерных стен и легкой двери, которые отделяли его кабинет для консультаций от зоны ожидания за его пределами. Он тихо выругался и почувствовал небольшой укол стыда. "Возможно, Дональд, ты мог бы достать эти формы согласия.

Приготовь кофе, затем верни его обратно.'

Рикки спросил: "Что у тебя есть?" Дюжина пассажиров для лодки?'

Тимо сказал: "Один".

"Нет, не лодка, одна лодка. Я спросил, сколько пассажиров он перевозит? Двенадцать?'

"Один пассажир".

Они сидели за столом, теперь убранным Медведем, и карта была развернута в полный размер и лежала, расстеленная на циновках.

Рикки удивленно рассмеялся. "Что? Один пассажир? Лодка проделала весь этот путь ради одного тела?'

"Я не вижу ничего, над чем стоило бы смеяться. Сейчас приходит лодка за одним пассажиром. Цель путешествия на лодке не в том, чтобы ловить рыбу. Это для того, чтобы перевезти обратно через море одного пассажира.'

Из-за того, что он склонился над столом, из-за того, что его взгляд был устремлен на остров, отмеченный на карте, Рики не видел пронзительного блеска глаз Тимо Рахмана или поджатых губ, которые означали его раздражение. "Вы знаете, сколько стоит, мистер Рахман, спустить эту лодку в море? Чертово состояние. Это стоит... '

Чья-то рука скользнула ему на плечо, и пальцы еще крепче вцепились в плоть и кости, а голос был шелковисто-вкрадчивым: "Сейчас ты подаешь лодку, Рикки, для одного пассажира. Не в следующем месяце или на следующей неделе, а сейчас. Тебе это очень легко понять, да? И ты будешь помнить о многих милостях, которые я тебе оказал, да?'

"Да, мистер Рахман".

И рука ослабла, но оставила после себя боль от давления на нервы, и с кухни донесся первый крик, за которым последовал хаос.

Рикки Кейпел, находясь далеко от дома, почти два часа просидел в столовой. Не говорил, не двигался, не знал, что, черт возьми, произошло.

Он слышал выкрикиваемые команды и вопросы, отрывистые распоряжения, отдаваемые по телефону на языке, в котором он не знал ни слова. Он неподвижно сидел с картой перед собой. Дважды Медведь проходил через столовую, как будто Рикки там не было, с пистолетом "Люгер" в руке. Теперь из кухни, среди дикости голосов, раздавались женские рыдания.

В дверях стоял Тимо Рахман. Он швырнул тяжелое пальто через комнату - пальто коричневого цвета с пятнами на материале. Он ударился о стол и проскользил половину его длины. Пальто лежало перед Рикки. "Ты знаешь это пальто?"

"Не мой". Рикки хихикнул, не от озорства или нахальства, а от страха.

Голос был мягким. "Я спросил, Рикки, тебе знакомо это пальто?"

"Нет - нет, я не хочу". Запах пальто был у него под носом, и страх усилился. "Как я мог?"

Руки Тимо Рахмана были сложены на груди, что, казалось, делало его сильнее, могущественнее. Позади него маячила грубость человека, который довез его до дома, который прислуживал ему за столом, который всегда был рядом, который все еще держал пистолет. Рахман сказал мягким певучим тоном: "Из Англии, Рикки, ты пришел в мой дом в качестве гостя. В моем доме, Рикки, тебе оказано мое гостеприимство. Мы согласны?'

"Да, я согласен".

"Я говорю тебе, Рикки, и ты должен мне поверить, что ни разу вор или злоумышленник не приходил в мой дом с тех пор, как мы с семьей переехали в Бланкенезе. Любой вор или злоумышленник предпочел бы напасть на дом начальника полиции Гамбурга, чем рисковать моим гневом и возмездием. Ты приходишь, и на мой дом нападают, а это пальто оставлено на заборе моего сада.'

"Никогда не видел этого раньше, мистер Рахман, никогда".

От пальто исходил слабый, но узнаваемый запах бензина.

"Моя экономка держала его за пальто, но он выскользнул из него и перемахнул через забор - и вы никогда не видели его раньше?"

"Это то, что я сказал, мистер Рахман".

"И этикетка на пальто из Великобритании. Я думаю, что Harris tweed из Британии, а в подкладке под дыркой в кармане, разделенный на две части, билет на поезд Виктория - Фолкстон, и они в Британии. Рикки, что я должен думать?'

"Не знаю, ничем не могу тебе помочь - я никогда раньше не видел это пальто, честно." Его голос был пронзительным. "Это правда".

"Как сказал бы тебе твой дедушка, Рики, в Албании мы живем по кодексу беса. Это слово чести. Ни один албанец не осмелился бы нарушить его. Это гарантия честности. Можете ли вы представить, что случилось бы с человеком, чьи гарантии честности оказались несостоятельными?'

"Думаю, я смогу", - сказал Рикки с придыханием. "Да".

"И вы не знаете, кто носил это пальто?"

Он, казалось, видел с порога своего дома в Бевин-Клоуз удар короткой руки, который свалил мужчину к ногам Дэйви, казалось, видел, как тело человека на тротуаре стало больше из-за размера и толщины коричневого пальто. Казалось, я слышу Дэйви: Какая-то чертова бродячая мразь, Рикки. Казалось, почувствовал отдачу в ботинке, когда пнул по лицу над поднятым воротником пальто ... Казалось, ясно услышал, Дэйви: от его пальто воняло бензином.

Казалось, я видел сожженный дом Джорджа Райта и слышал, что Джордж Райт со сломанной ногой кричал о детях в поместье Амершем и дилере, и строчку снизу доверху: я хочу быть там, смотри, когда придет твоя очередь. У него не было Дэйви за спиной, и у него не было Бенджи и Чарли за плечом

... Некому было рассказать ему, что за сумасшедший идиот, бешеный пес, преследовал торговцев, поставщиков и импортеров и оказался на месте неприкасаемого, который управлял городом. Если бы он встал, его ноги были бы слабыми, а колени дрожали бы. Кто-нибудь знал, Рикки Кейпел знал, что

Албанцы сделали бы все, чтобы обеспечить выполнение контракта. Сам он нанял наемников у говнюка Энвера с бейсбольными битами, чтобы убить человека, который опоздал с оплатой, видел, как их использовали на человеке, привязанном к стулу.

"Я клянусь в этом. Я никогда не видел этого пальто, ни на ком...

Первым делом я займусь лодкой, как ты сказал. Я принесу это сюда.'

За второй бутылкой словенского вина, их любимого, которое они захватили с парома, пара из Дюссельдорфа обсуждала свое невезение. Оба взяли неделю отпуска с работы, чтобы поехать в свой дом отдыха на острове Балтрум.

Мужчина, химик, сказал: "Прогноз неверный. Вы должны бронировать дни отпуска заранее. Конечно, это случайность, но вы имеете право искать перемены в погоде даже перед Пасхой. Я говорил с Юргеном в магазине, и он говорит, что мы можем ожидать только штормов.

Говорю тебе, в тот день, когда мы вернемся домой, все изменится.'

Она, директор школы для младенцев, сказала: "Вы не можете залезть на крышу, прочистить водостоки и проверить черепицу при таком ветре. Нельзя красить оконные рамы и двери, которые в этом нуждаются, под дождем. Я не могу проветривать постельное белье и коврики. Это безнадежно.'

Химик и его жена-учительница намеревались открыть свой дом и впустить в него свежий воздух после зимнего закрытия; каждую весну необходимо было наносить свежий слой краски на наружную отделку из дерева.

Она выпила, затем поморщилась. "Ты его видел?"

Его лицо, и без того кислое от предсказания погоды, потрескалось от раздражения. "К сожалению, он пережил зиму. Я его не видел, но слышал его. Он вернулся под дождем, когда стемнело.

Хлопнула дверь. Вот откуда я знаю, что он там.'

Они оба изо всех сил старались не обращать внимания на своего соседа, который был одним из немногих двенадцатимесячных жителей острова в году. Прошло четыре года с тех пор, как они купили идеальный дом, чтобы сбежать от городской жизни, напоминающей скороварку. В первое лето, проведенное там, они привезли с собой своих внуков, двух маленьких, подвижных ребятишек, которые играли в футбольный мяч на своем маленьком клочке травы на заднем дворе, и каждый раз, когда мяч пересекал проволочный забор, отделяющий их участок от соседского сада, становилось все грубее, когда аптекарь спрашивал разрешения забрать его. Дети были доведены до слез и не приехали еще на одно лето.

Он сказал: "Интересно, что он делал все те месяцы, когда нас здесь не было, кого он оскорблял".

Она сказала: "Я думаю, мы для него развлечение".

"Он человек страданий, он черпает из этого счастье".

"Смерть, когда она найдет его, будет благословенным облегчением - для нас".

Они мрачно рассмеялись, хохоча вместе.

На второе лето они оставили записку на двери Оскара Нетцера, приглашая его присоединиться к ним и выпить вечером. Он пришел, наполнил их обставленную бижутерией гостиную запахом давно немытого тела, и они показали ему разработанные в Дюссельдорфе планы архитектора по расширению садовой комнаты с третьей спальней и душевой кабиной. Он отказался от напитка, а затем отказался одобрить план - они думали, что это соответствует всем экологическим и эстетическим соображениям. Он уничтожил чертежи архитектора.

До конца того лета, следующей зимой и в течение третьего лета их сосед оспаривал план в комитетах ратуши Baltrum: его размер, его материалы, его концепцию. Прошлым летом они отправили план в мусорное ведро, отказались от проекта. В прошлом году, когда они были у себя дома, если он выходил в свой сад, они заходили внутрь.

Им нечего было ему сказать, и он не скрывал своего мнения, что они были незваными гостями - но его смерть придет, а их освобождение.

Он сказал: "Я не могу представить себе жизнь, настолько оторванную от реальности. Говорят, что даже когда его жена была жива, он ничем не отличался.'

Она сказала: "Эта женщина, она, должно быть, страдала. Не может быть, чтобы она была такой же.'

"Вы никогда не увидите газет вне дома для мусора, вы никогда не услышите радио. Здесь нет телевизора. Он, должно быть, ничего не знает о мире, в котором живет.'

"Не знал бы об экономике, ее спаде? Безработица...'

"Мне было бы все равно, я здесь в изоляции".

"Не знал бы о войне в Ираке?" Не знаю о террористах... '

"Невежество - упрямое, упрямое, наполненное ненавистью невежество. Так трогательно быть на пороге осени жизни и осознавать глубоко в своем сердце, что в свои последние дни ты не сделаешь ничего ценного, ничего, что заслуживало бы уважения.'

Воспоминанием для них обоих, когда они упаковали дом в конце прошлого лета и загрузили тележку, чтобы отвезти ее на паром, было угрюмое лицо Оскара Нетцера за грязным окном. Дома, в Дуйссельдорфе, каждый раз, когда они говорили о своем соседе, гнев нарастал, и им приходилось подавлять его или смиряться с тем, что он причинил боль их любви к острову и их маленькому дому.

Он вылил остатки вина из второй бутылки в бокал своей жены. "Ты права, любовь моя. Он отверг бы любое действие, которое сделало бы его любимым, уважаемым.'

Она выпила, затем захихикала, и напиток брызнул у нее изо рта. "Прости, прости... Его утки будут в восторге от него. Кровавые утки будут оплакивать его, когда он умрет, и никто другой.'

Ветер бил в их окна, и по ним стекал дождь, и занавески развевались, а по соседству с ними - нелюбимый - спал их сосед.

"Ты можешь забрать его. Пожалуйста, уведи его отсюда.'

"Не уверен, что он мне нужен".

"Уберите его, мисс Уилкинс".

"Если ты так говоришь".

Она послала свой сигнал, зашифрованный на ноутбуке.

Кофе не давал ей уснуть, пока она печатала. Она последовала за Йоханом Кенигом из боковой комнаты обратно в его кабинет.

'Выжми из него, почему он был в доме Рахманов.'

"Без твоей помощи?"

"Если я задержу его, мне придется предъявить ему обвинение и передать его в суд. Это не та дорога, по которой я хотел бы следовать.'

"Понятно".

Он передал ей пластиковый пакет, затем повернулся к ней спиной. На мгновение она оглядела пустую комнату, которая, как она решила, демонстрировала одиночество мужчины и жизнь без эмоций. Она остановилась на единственном предмете, который демонстрировал человечность, - фотографии гиппопотама в мутной реке с белой птицей на спине. В своем воображении она погрузилась в прошлое Кенига. Возможно, отпуск в Восточной Африке с женой или партнером, и это была любимая фотография.

Возможно, жена или партнер уже покинули его или умерли. Она считала, что это связано с грустью. Она выдала себя, ее взгляд слишком долго задерживался на нем.

"Это для того, чтобы лучше их понимать", - сказал Кениг.

"Что ты имеешь в виду?"

"Чтобы лучше понять их в Берлине, теперь в Гамбурге".

Она тихо сказала: "Я предположила, что это было что-то личное".

"Боже, нет... Чтобы лучше понять людей, которые контролируют организованную преступность, понять Рахмана. Бегемот - это общество, в котором мы живем, а птица - крестный отец. Белая цапля, птица, не является врагом гиппопотама. Вместо этого он удовлетворяет потребность этого великого существа, удаляя со спины паразитов, которые могут повредить его кожу. Это симбиотические отношения - бегемот обеспечивает птицу пищей, птица отвечает благодарностью, чистя гиппопотаму спину. Они нужны друг другу. Общество хочет наркотиков, проституток и секс-шоу, и крестный отец дает это. Он не пьет кровь общества, он просто предоставляет услугу, которая востребована. Вот почему эта картинка здесь, чтобы напомнить мне о реальности.'

"Какая связь между птицей, крестным отцом и террористическими ячейками?"

Он нажал маленькую кнопку на ножке своего стола.

"Опять симбиоз. Птица летит туда, где есть паразиты. Паразиты - это деньги. У террористических ячеек есть деньги, конспиративные квартиры и каналы поставки оружия. Если сотрудничество принесет пользу, вы найдете там белую цаплю. Не воображайте, мисс Уилкинс, что Тимо Рахман отступает от требований совести или морали, когда есть паразиты, за счет которых можно кормиться. Картина говорит мне о многом.'

Она поморщилась. "Полагаю, да".

"Возьми его".

Она держала пластиковый пакет. "Да, я буду".

Мужчина стоял у наружной двери, моргая от яркого света, и она узнала в нем того, кто приносил порции кофе с тех пор, как они вышли из подвального тюремного блока.

"Могу я дать вам совет? Сила Тимо

Рахман в этом городе простирается далеко, широко. У него есть сеть лидеров кланов, которые контролируют пехотинцев. Все они, к настоящему времени, будут искать англичанина, который осмелился нарушить "священную" территорию, дом Рахмана. Берегите его, мисс Уилкинс, иначе ему будет причинен серьезный вред, и вам тоже, если вы будете с ним. Я предупреждаю тебя, и ты должен меня выслушать.'

"Это бодрое сообщение для начала дня".

Ночной дежурный повел ее прочь по коридору. Они спустились на лифте на три этажа.

Еще несколько лестничных пролетов вниз. Тогда она поняла, что ни один из больших батальонов не маршировал с ней.

У нее не было ни оружия, ни поддержки, к которой можно было бы обратиться. Дверь камеры была не заперта. Он лежал на кровати.

Она бросила пластиковый пакет ему в голову, и он попал ему в лицо. Его глаза распахиваются.

"Давай", - огрызнулась она. "У меня были варианты выселить тебя или узнать больше о гигиенических привычках бегемотов - 1 выбрал тебя. Двигайся сам.'

Он посмотрел на нее остекленевшими от недоумения глазами и встряхнулся.

Он достал из сумки ремень и заправил его в брюки. Он зашнуровал ботинки, надел часы на запястье и повесил бирки на шею. Затем она вывела его в последнюю ночную тьму.

Его поезд был задержан из-за сбоя на пути к югу от Линкольна, а очередь на такси на станции была бесконечной. К тому времени, когда он вернулся в свой офис, колокола за циферблатом Биг-Бена отбивали полночь. Гонт обнаружил сигнал. Поскольку текст был бессвязным и изобиловал машинописными ошибками, он подумал, что его драгоценная Полли страдает от острого истощения.

Большинство ее сверстников, чьи рабочие столы были разбросаны по всему зданию, известному в народе как Башни Чаушеску, - но не Уилко, - отправились бы спать, а затем, после тостов и кофе, составили бы отчет без синтаксических, пунктуационных и орфографических ошибок. Она откликнулась, и он благословил ее, на ее понимание срочности.

Сигнал, и он прочитал его четыре раза, прежде чем развернул раскладушку и встряхнул одеяла, был мастер-классом по запутанности - и все же в нем была ясность.

Он полагал, что теперь существует достаточно четкая связь между беглецом, сбежавшим из Праги, координатором и значительным игроком в гамбургском сообществе организованной преступности, ценной целью.

Свет выключили, его пиджак и жилет, рубашка, галстук и брюки от костюма повесили на вешалку с обратной стороны двери, его ботинки аккуратно положили в изножье, он растянулся на кровати и укрылся одеялом. Боже, разве это не то дело, которое следовало доверить молодежи? В его голове крутилась работа, а в его руке - крепко сжатой - был лист бумаги, на котором описывался человек, спасенный из-за забора безопасности вокруг собственности этого HVT. Имя, дата рождения, шестизначный служебный номер, группа крови, занятие на государственной службе, язык, который оставался безмолвным, и паспорт британского образца.

Замешательство, потому что он не знал, допустила ли Полли Уилкинс ошибку в чем-то важном или ее отвлекла неуместность.

И невозможно сказать наверняка, не до рассвета, не до того, как банки правительственных компьютеров на аванпостах министерств по ту сторону Темзы ожили. Боже, не был ли он слишком стар для всего этого? Он видел их иногда, реже, чем часто, мужчин и женщин, которые брали часы для кареты пенсионеров или набор графинов и стаканов и сдавали свои удостоверения личности по карточкам для входа в главные двери Воксхолл-Бридж-Кросс.

Все вышли в конце пятничного вечера, последнего дня месяца, согнувшись от усталости и сжимая в руках свой благодарственный подарок. Каждый из тех, кого он встречал на тротуаре или случайно в ресторане, казался переродившимся. Они были похожи на тех новоприбывших христиан, источавших уверенность и пышущих здоровьем.

'Ты знаешь, Фредди, какой самый тщательно хранимый секрет находится в этом чертовом месте? Снаружи есть жизнь. Никогда не знал об этом, пока не оказался там - снаружи. Никогда не чувствовал себя лучше. Не обращай на меня внимания, Фредди, но ты выглядишь немного вымытым.

Когда ты собираешься бросить это дело, Фредди? Мое единственное сожаление, следовало сделать это много лет назад ". Это напугало его, одного на кровати, в тишине здания, обнимающего его, что он должен был уйти с этого места, вчерашний человек, с незавершенной работой. "Это чертово место" было домом Фредди Гонта... Он погружался в беспокойный сон ... И враги, на которых он охотился, были его жизнью-кровью - но он не мог догадаться, где они были, не мог идентифицировать их, потому что на них не было чертовой формы.

Он не знал, где было записано его имя, какой псевдоним использовался и у скольких был к нему доступ.

Он каждый день ездил на работу в дядином фургоне Transit с логотипом его дяди на боку, сидя со своими инструментами и сыновьями своего дяди. Он был далек от своих ближайших родственников: его родители, братья и сестры жили в портовом городе Карачи, где его отец и братья разбирали стальные корпуса ненужных судов на металлолом. Он хотел большего, и его амбиции привели его к брату его матери в Лондоне. Амбиции не были реализованы. В возрасте двадцати трех лет он был не лаборантом, не инженером, не ученым, а помощником водопроводчика. Негодование разгорелось настолько, что привело его в мечеть на юге Лондона, где имам на пятничной молитве говорил о несправедливости. Была несправедливость, позволившая белому обществу переступить через чаяния мусульманской молодежи на его новой родине, несправедливость, проявленная к последователям ислама в Саудовской Аравии, Афганистане, Чечне и Палестине. Он больше не таил обиды. Два года назад, меньше месяца назад, его попросили остаться, поскольку верующие ускользнули с молитв, и имам говорил с ним приглушенным тоном. Будет ли он служить?

Стал бы он ждать, пока его позовут? Была ли у него сила его веры? Было ли терпение его достоинством? Теперь он отправился в новую мечеть на западе города, где имам проповедовал религию, но не говорил о зонах боевых действий, где братья-мусульмане сражались за привилегию мученичества.

На работе он был бодрее, не жаловался на то, что приходится вставать и одеваться до того, как над столицей забрезжил рассвет. Каждое утро и каждый вечер он пересекал Лондонский сити по пути на работу и с работы. Несколько дней переполненный транзитный фургон останавливался вооруженными полицейскими на блокпостах, но их маршрут всегда был одним и тем же, и они становились известными. Теперь чаще всего им махали рукой и отгоняли от людей в защитных жилетах и с автоматами, не допрашивая и не досматривая содержимое фургона. То же самое относилось и к его месту работы, где он носил идентификационную бирку, подвешенную к шейной цепочке, и там также охранники были им знакомы.

Пять дней в неделю фургон парковался в специально отведенном месте глубоко в подвале большой башни, которая называлась Кэнэри-Уорф. За эти два года он выучил наизусть скрытые каналы, по которым проходили системы кондиционирования воздуха, водоснабжения и канализации в здании, которое возвышалось над горизонтом и было видно за много миль. Он считал это символом власти, которая лишила его возможности реализовать свои амбиции. Каждый рабочий день он видел приток и отток многих тысяч людей, которые блокировали его, и не знали о нем. Однажды, как ему сказали, его разыщет человек, заговорит с ним: "Бог скажет: "Сколько дней ты пробыл на земле?" - Отвечал он, и слова всегда были у него в голове: "Они скажут: "Мы пробыли день или часть дня". 'Его больше не беспокоило, что его ответ из Книги, 23: 112-113, дал ему ответ неверующих в Судный день.

Ему было обещано, что однажды этот человек придет, и он поверил этому обещанию.

Его основной работой было управлять погрузчиком, который перевозил плоские упаковки мебели для самостоятельной сборки из грузовиков, прибывших с завода в Остраве, Чешская Республика. Его второстепенной работой было первым приходить на склад и открывать боковые ворота двора и главного здания, где находились офисы, заподлицо с улицей, а вечером он уходил последним, запирал и проверял двери, окна и главные ворота.

Водитель погрузчика шел по улице быстрым шагом, потому что опаздывал по своему графику, и увидел человека на ступеньках перед дверью офиса, сгорбленного, низкого и находящегося в тени. Несколько вопросов, касающихся склада, удивили водителя. Он работал в компании, принадлежащей Тимо Рахману, и немного знал о сложностях бизнеса своего работодателя. Он понял, что в делах Тимо Рахмана люди приходили на склад без предупреждения и без представления, и что вопросов не задавали, и объяснений не предлагали. Он прошел мимо мужчины и, поскольку голова была опущена, не увидел лица. Он дошел до угла, свернул на узкую подъездную дорожку, которая отделяла склад и офисы от соседних помещений. Он снял висячий замок с ворот двора.

Он бегло проверил фургоны, затем доверенными ему ключами открыл заднюю дверь офисов.

Поскольку в то утро его задержал полицейский кордон и он отстал от своих обычных занятий, он поспешил в туалеты - мужской и женский. Его первой задачей каждого дня было вымыть их, вымыть тазики для рук и вымыть полы. Тогда, он должен был - раздался звонок в дверь офиса. Он оставил туалеты, швабру и ведро и поспешил мимо неосвещенных офисов администрации, продаж и бухгалтерии и отодвинул засовы - сверху и снизу - на входной двери. Мужчина оглянулся через плечо, осмотрел улицу, затем протиснулся мимо него.

"Я опоздал, прости".

Мужчина, который ждал на пороге, пожал плечами.

Водитель погрузчика пробормотал: "Я задержался сегодня утром ..."

Прошло много месяцев с тех пор, как он опоздал с открытием двора и офисов. Он подумал, что мужчина не спал той ночью - у него были мешки под глазами, а морщины прорезали лицо сбоку от них. Мужчина прислонился к стене коридора, и его плечо упиралось в фотографию обеденного стола и стульев, расставленных после того, как они были собраны из плоского пакета.

"... Я не мог уйти из дома. Я полагаю, ты знаешь Гамбург. Да? Я живу в Вильгельмсбурге. Полиция, там так много полиции. Я должен подтвердить свое место жительства в полиции, прежде чем смогу уехать, показать свои документы, но передо мной длинная очередь. Не в моем квартале, но в соседнем была убита женщина.'

Голова повернулась, и усталые глаза прошлись по его лицу. Как албанцу ему доверяли, и иногда Тимо

Рахман - когда он приходил на склад - опускал руку ему на плечо и сжимал его там. Затем он засиял от гордости. Он думал, что за то, что он делал, ему хорошо платили, но эта зарплата позволяла ему жить только в вильгельмсбургской многоэтажке. Реакция мужчины побудила водителя погрузчика пойти дальше со своим объяснением опоздания.

"Моя жена знает все. Она говорит, что женщина была убита в своей квартире путем удушения. Это не ее муж - он был на работе. Это не вор. Жители башен в Вильгельмсбурге, им нечего красть. Моя жена варила кофе для полиции, когда они пришли вчера. Они сказали то, что думают.

Она была убита, скорее всего, парнем, которого она тайно развлекала. Они вернутся в ее историю, потому что всегда есть след друга, сказали они ей. Они уверены, что очень скоро у них будет личность друга. Это хорошо. Мужчина, который убивает женщину рядом с ее ребенком, он зверь. Он поддается соблазну. ' Он снова извинился за свое опоздание и спросил, что он может сделать.

У него был номер дома Тимо Рахмана?

"У меня есть, но мне приказано вызывать его только по вопросам большой важности".

Он должен позвонить по этому номеру.

"Что я должен сказать?" Он почувствовал нервную дрожь при мысли о том, чтобы позвонить в резиденцию Тимо Рахмана до рассвета. "Вы не могли бы подождать, пока придет управляющий, меньше чем через два часа?"

Он должен позвонить по этому номеру сейчас. Он должен сказать, что пришел Путник.

- Путешественник, да. - Глаза мужчины были прикованы к нему. "Я скажу Тимо Рахману, что пришел путешественник".

"Кто он?"

Его жена Алисия, мать его детей, тупо уставилась на него в ответ.

"Как его зовут?"

Дети, девочки, подошли к двери спальни, столпились там и тряслись от страха, а он отпустил их.

"Он часто приходит?"

Тимо Рахман не верил, что Рикки Кейпел, мышиный мальчик, осмелился бы солгать ему. Никто ему не лгал. Если Рикки Кейпел сказал, что не знает человека, который вломился в их сад, значит, ему поверили. Было немыслимо, чтобы Рикки Кейпел - в его власти - солгал ему.

"Ты был в летнем домике. Ты не даешь мне никаких объяснений, почему в темноте ты был в беседке. Когда его видят, мужчина висит на проволоке за беседкой. Почему он был там?'

Его жена, Алисия, лежала на кровати, свернувшись, съежившись, на подушках. Она подтянула колени к груди, и он мог видеть ее голени и бедра.

Гнев захлестнул его.

"Моя жена, которой я дал все, что она могла пожелать, шлюха?"

Она обхватила голову руками, и ее тело сотрясалось от слез.

"Ходит ли моя жена вечером в летний домик, чтобы ее трахнули?" Ты ложишься на подушки и широко раздвигаешь ноги, чтобы взять его? Это то, чем занимается моя жена?'

Казалось, она ждала, что он ударит ее.

"Ты в летнем домике, и он там. Что еще я должен думать?'

Она вздрогнула, откинулась на подушки, не могла убежать от него дальше.

"Неужели ты не понимаешь, какой позор ты навлек на меня, на моих детей?"

Раздался легкий стук в дверь.

"Я вымою тебя. Грязь с вашей кожи будет удалена там, где его тело касалось вашего тела. Я обещаю это - я вымою тебя.'

Он бросил ее. За дверью Тимо Рахман повернул ключ в замке. Медведь был бесстрастен, как будто он не знал о кризисе, охватившем семью. Он дал свое обещание: он вычистит ее. Ему рассказали о телефонном сообщении, отправленном со склада его компании, которая продавала мебель для самостоятельной сборки, и когда он шагал прочь от двери спальни, он не показал никаких признаков боли, которая ранила его - глубже, чем нож, больнее, чем пуля.

Он считал, что его жена, мать его детей, была шлюхой.

Мэлаки увидел, как взошел рассвет.

Она сказала: "Мне достоверно известно, что ты человек, за твою голову назначена награда. Итак, чтобы сохранить эту симпатичную головку на своих плечах, держи ее пониже. То, что вы уже видели, достаточно хорошо для меня и должно быть для вас.

Поиграйте в тихую тихоню в углу, если хотите, но поймите, что прямо сейчас компьютеры раскрывают историю вашей жизни. Когда я вернусь с твоей биографией, я хочу, чтобы ты был здесь, без глупых педерастов, с объяснениями.'

Первые лучи солнца осветили клумбы с цветами, уложенными в плотно установленные банки, а над ними были навесы из весенних цветов. Она сложила руки вместе, сделала стремя для его ботинка, приняла на себя его вес, затем подняла его так, чтобы он мог оседлать верхушку забора, отделяющего пустую автостоянку конференц-центра от ботанического сада, и она махнула ему в сторону густых кустарников. Ее вопросы в машине по дороге через город остались без ответа. Его разбудила тряска в машине, через несколько минут после того, как он назвал ей название и улицу, на которой находился отель. Затем они медленно пошли по Штайндамм и увидели, как мужчины торопливо выходят из дверей, неся одежду, которую он там оставил, и сумку. Они протиснулись мимо двух девушек, которые искали последнюю сделку за ночь, и одна из них приставила к его лицу мобильный телефон. Он не смог ответить на шквал вопросов, потому что сделать это означало бы заново пережить боль своего позора. Он пока не мог противостоять этому. Низшей точкой, в канаве из слизи и дерьма, была глубоко запрятанная агония - с тех пор как он сел на поезд в Лондон, месяцы назад, он не знал дружбы, достаточно крепкой, чтобы ему можно было довериться. Собака не ушла, после столь сильного пинка, обратно в поисках любви.

Она крикнула ему вслед, когда он скрылся в более глубоких тенях: "Ты слышал меня? Я хочу немного поговорить с тобой, больше не трать мое чертово время.'

Скрытый от главной дорожки кустами, он сидел на скамейке, и ветер осыпал его лепестками цветов. Они задержались на его волосах, лице и плечах. Он сомневался, что сможет еще бороться с ней.

Напоследок, когда он уходил в укрытие, она крикнула,

"Когда я вернусь, я раздену тебя догола, как в день твоего рождения, поверь этому. Я узнаю больше, чем твою группу крови, религию и твой чертов номер.

Попробуй меня.'

Глава четырнадцатая

"Это довольно увлекательное чтение, твоя жизнь, не так ли?" Она уставилась на него, поджав губы. Глаза за очками были большими и, казалось, буравили его взглядом. Мэлаки отвел от нее взгляд.

И это только дайджест, который мне прислали. Я полагаю, когда все это выливается наружу, становится еще хуже.'

"Я не ищу сочувствия", - пробормотал он.

"Никогда бы не подумал, что там, откуда ты родом, было слишком много тачанок с жалостью. Ты можешь рассказать об этом? Я не психиатр, не знаю о диванной терапии.'

Она нашла его в квадратном углублении на краю японского сада. Слабый фонтан выбрасывал струи в бассейн с каменным наклоном, и его капли смешивались с дождем. Цветочный снег покрывал его плечи и булыжники у его ног, и начал покрывать ее волосы. Они были вместе на скамейке, и ветер гулял в деревьях, но они были защищены от него окружавшими их высокими кустарниками. Он почувствовал острый приступ гнева.

"Я не роюсь в поисках плеча, на котором можно поплакать. По простой причине, я не даю объяснений тому, что произошло, за то, что я сделал. Я не знаю, что произошло.'

"Это достаточно хорошая реплика. На твоем месте я бы придерживался этого.'

"Услышь меня снова... Я не знаю, что произошло - все остальные знают, но не я.'

"Они назвали тебя трусом". Казалось, она перекатывает это слово на языке, как будто оно было для нее незнакомым, такого слова она раньше не употребляла. За пределами ее опыта.

Но она сказала это с дерзостью труса, как будто для нее не имело значения, обидело ли его это слово. "Мой босс откопал это. Кажется, были и другие описания тебя, но все они заканчиваются в одном и том же шкафчике, "трус". Были ли они правы в своей оценке?'

"Я не знаю. Это не просто мыло и вода, чтобы смыть это. Это то, чем я отмечен ... но я не знаю. Почему бы вам, мисс Уилкинс, просто не пойти и не поискать себе другое занятие?'

Ее лицо, которое было холодным, похолодело еще больше. В ее голосе звучало раздражение: "Я пытаюсь принять решение, которое касается тебя. Провожу ли я с тобой время? Мне бросить тебя и уйти? В моей работе не хватает возможностей, и я не хочу тратить те немногие возможности, которые мне доступны, на смысловой кровавый спарринг с вами. Я работаю в VBX и...'

Мэлаки сказал: "Я знаю, что находится на перекрестке Воксхолл-Бридж, сам там не был, но люди из этого места приходили к нам".

Она вспыхнула: "Пожалуйста, научись, черт возьми, не перебивать меня. Я промокла насквозь, устала и голодна и... Мне поручено, по причинам, которые не имеют к вам никакого отношения, расследовать дело Тимо Рахмана, крестного отца, владельца борделя и торговца людьми. Что я нахожу? На первом часу я нахожу парня в снаряжении доссера, висящего на заборе охраны Рахмана, а адские псы пытаются стащить его с него, и доссер - бывший британский офицер, за плечами которого, как я потом узнаю, достаточно позора, чтобы похоронить его. Этот парень теперь лис, ему некуда бежать, когда лают гончие и трубят окровавленные рога

... Что необычного в лисе, он просунул голову через стену и отправился на псарню. Это либо глупость, связанная с желанием смерти, либо мужество, основанное на цели. Ты собираешься помочь мне принять решение?'

"Если бы это было легко..."

"Не увиливай, будь честен. Ради Бога, посмотри на меня. Ее рука вытянулась, мокрая ладонь схватила его за подбородок, пальцы вцепились в плоть, а ногти впились в его челюсть. Она повернула его лицо к своему. Он моргнул, но не попытался вырваться из ее хватки.

'Ты стоишь моего времени или нет? Два вида храбрости, которые я могу придумать. Физкультурники выпрыгивают из самолетов, бегают по открытой местности, бросают ручные гранаты в ящики с дот, занимаются мальчишескими играми. Не знаю, но я бы подумал, что это самая легкая часть.

Попробуй следующий. Мораль - стоять против течения, не переходить на другую сторону дороги, чтобы избежать вовлечения, быть самим собой. Зайти в сад Тимо Рахмана - это храбрость, но я не знаю, какая именно.

Мне остаться или бросить тебя? Даю тебе слово, ты не дождешься от меня сочувствия. Расскажи все, как было, не всю чушь про Ирак, и как тебя звали, и как низко ты пал, но что привело тебя сюда. Скажи это прямо.'

Он почувствовал, как хватка на его подбородке и челюстной кости ослабла.

Ее очки запотели, и хлопья цветов заслоняли ее проницательный взгляд. Мэлаки начал, запинаясь, как будто его охватила сильная застенчивость, рассказывать историю о пожилой леди - вдове водителя лондонского транспортного автобуса, - которая пошла в лото одна. "Но это было не для нее, это было для меня. Это означало уметь стоять и не отступать, противостоять и не дрогнуть. Я не гордый.'

"Просто смирись с этим", - сказала она.

Он рассказал ей о пирамиде, у основания которой были бродяги, и о парнях-отличниках, которые были следующим слоем вверх.

Охота на человека развернулась веером по улицам, паркам, отелям, церквям, клубам и уличным кафе в поисках владельца коричневого пальто в крапинку.

Целью был город, где в девятом веке по указанию Людвига Благочестивого, сына Карла Великого, на слиянии рек Альстер, Билле и Эльба была построена крепость.

Была мобилизована армия мужчин, все этнические

Албанского происхождения, и имел общий фактор лояльности к fis, клану, возглавляемому абсолютным авторитетом Тимо Рахманом. Несведущие в истории, движимые повиновением Тимо Рахману, люди были проинструктированы крайтарами, младшими боссами, и их направили к меньшим квадратам на карте города, где они должны были искать добычу. За каждую команду, состоящую не более чем из десяти человек, отвечал шеф-повар. В то утро кодексы и дисциплины отдаленных албанских деревень утвердились на улицах Гамбурга. Самым маленьким группам стало известно, что в дешевом отеле на Штайндамм были найдены остатки одежды беглеца, и им было дано описание, взятое у перепуганного тунисца за его стойкой регистрации.

За главным вокзалом наблюдали, и проверяли пассажиров, отправляющихся на междугородних экспрессах. Мужчины праздно стояли у билетных автоматов на станциях U-Bahn и S-Bahn. Они были у стоек регистрации в аэропорту и на конечной остановке междугородних автобусов. Это было так, как будто чужеродный вирус распространился по венам большого города.

Среди охотничьих стай, разбросанных вдоль и поперек Гамбурга - от Поппенбюттеля на севере и до Машена на юге, от Эйдельштадта на западе и Муммельманнсберга на востоке, - царил отчаянный энтузиазм в стремлении к успеху, заслужить похвалу паштета, Тимо Рахмана, и его благодарность.

Критарь приказал шеф-повару расставить свою команду по всей длине парка "Плантен унд Блюмен". Эта команда, пятеро человек, которые все были из отдаленной деревни недалеко от македонской границы, выстроились в очередь через сады, а их шеф-повар вышел на центральную дорожку. Они были домашними ворами, опытными карманниками и сутенерами, и они медленно, осторожно продвигались от Сент-Паули-Энд парка. Они ничего не знали о наследии или истории города вокруг них. Процветание, богатство, возможности разжигали пламя, привлекавшее мотыльков. Они были из иммигрантских масс, которые хлынули в город. Сначала их приветствовали, потому что они предоставляли черную рабочую силу, позже их стали ненавидеть, когда они изменили природу и культуру Гамбурга.

Только Тимо Рахман, могущественный и неприкасаемый, обладал полномочиями организовать поиск такого масштаба, закинуть сеть такой ширины... Никто не знал, почему человек настолько перешел черту, что за ним охотились сотни. Команда со своим шеф-поваром, все мечтая о награде в виде успеха, прошли через парк, миновали большое здание правосудия, где выносились приговоры ворам, карманникам и сутенерам, и стены тюрьмы предварительного заключения, где они содержались до вынесения приговора - никто не смотрел на суд или тюрьму. Когда на них лил дождь, они охотились на человека.

"Ты шутишь, Рикки? Это что, какой-то розыгрыш?'

Он перекинул ноги через борт и спрыгнул на понтон.

"Я говорю тебе, где я, Рикки... Я нахожусь внутри чертовски большой гавани, защищенной чертовски большой морской стеной, и нас все еще наполовину выносит из чертовой воды. То, что ты говоришь, Рикки, это не начало.'

Он поднес мобильник к лицу, а другой рукой оперся о борт лодки, чтобы не упасть. Понтон содрогнулся под его сапогами. Остальные на лодке находились в старой рулевой рубке, соскабливая семидесятилетнюю древесину, чтобы подготовить ее к нанесению первого слоя лака. Гарри Роджерс, один на понтоне, где мог оказаться только идиот, кричал в трубку:

"Я нахожусь на западе. Нет возможности выйти в море, потому что там установилась депрессия, и она продлится неделю. Я работаю с приятелями над реставрацией. На всю неделю прогнозируются штормы, не только здесь. В Северном море так же плохо, может быть, хуже. Об этом не может быть и речи - извините и все такое.'

Ветер изогнул дугами такелаж, который его друзья уже заменили на траверзном траулере, корпус которого был сложен во дворе по ту сторону гавани - теперь его нет и на его месте расположены апартаменты для отдыха - в 1931 году. Он не купил синдикат, владеющий лодкой, потому что он был полностью подписан, и его амбиции были больше. Однажды у него будет свой собственный.

Пересекаем гавань, брызги перелетают через дамбу.

Прижавшись к понтону, канаты, удерживающие лодку, застонали на волне.

"Я говорю тебе это, Рикки, просто так. Никто не вышел, даже рыба. Не здесь, не на подходах, не в ирландских водах, абсолютно не в Северном море. Попробуйте послушать прогноз. Не верьте мне на слово - послушайте чертов прогноз судоходства. Где ты? У вас там нет радио?... О, ты в Германии, О.

Там не будет по-другому, не на их побережье Северного моря

- могло быть чертовски хуже, честно говоря.'

Дождь брызгал ему в лицо. Она стекала с его прилизанных волос и по щекам. Поскольку он находился в рулевой рубке, когда зазвонил телефон, на нем не было водонепроницаемых очков - но это был Рикки, разговаривающий по телефону, и он прибежал так, чтобы его не могли услышать другие мужчины.

"Я не пытаюсь быть трудным, Рикки - никогда не был и не начну сейчас. Я рассказываю все как есть... Спокойно. Конечно, я знаю, что ты сделал для меня. Держись, Рикки. Послушай, я имею дело с фактами... Ну, то, чего ты хочешь, и то, что указано в прогнозе погоды, просто так получилось, что это две разные вещи... Я не пытаюсь быть трудным. Когда я был таким вообще?'

Он бурно протестовал под ветром и дождем, на понтоне, который поднимался и опускался под ним. Гарри Роджерс знал, что в конце концов, когда дело дойдет до драки, он сдастся. Он изгибался, как такелаж на ветру.

"Ты не говоришь мне, что так важно? Нет, конечно, нет ... Лучшее, что я могу сделать, Рикки, это отправиться туда сегодня вечером, загрузить вещи и отплыть с ночным приливом... Ты дашь мне координаты по УКВ?... Должно быть достаточно хорошо, не так ли?... Я не знаю, как долго это будет продолжаться.

Нет, я не даю тебе дерьма, Рикки. Вы смотрите на двести пятьдесят морских миль, и над нами будут волны. Мы разгонимся настолько быстро, насколько сможем... Нет, я не говорю, что ты кричишь, Рикки... Было приятно поговорить, как всегда... Да, и ты тоже, ты следи за собой.'

Он услышал, как звонок прервался, мурлыканье у него над ухом, и положил телефон в карман. Он проскользнул обратно на палубу старого траулера, зашел в рулевую рубку и солгал о том, что всплыло "кое-что", требующее его внимания дома. На набережной, когда он шел навстречу непогоде, он позвонил своему сыну и нашел его в супермаркете - пережил неверие - затем позвонил своему внуку.

"Если вы будете препятствовать мне и откажете в разрешении на камеры - на что вы имеете право, ссылаясь на нарушение законодательства о правах человека, - тогда я даю вам обещание. Дела вашей компании - туристического агентства, да? - пройдет самую детальную проверку из Выручки. Это был бы тот тип проверки, который вы сочли бы трудоемким и дорогостоящим в оплате услуг вашего бухгалтера, и, исходя из моего опыта, нарушения в ваших финансовых делах будут выявлены неизбежно. Или вы можете не препятствовать мне, а пригласить моих техников к себе домой и позволить им установить камеры.'

Йохан Кениг сидел в бэк-офисе флагманского туристического агентства. Вернувшись в Берлин, он узнал, что кайзеры промышленного и коммерческого мира боялись только чрезмерного внимания со стороны налоговых следователей. Ничто не беспокоило их, кроме кошмара налоговых инспекторов, вмешивающихся в их дела.

"Я уверен, вы знаете, что Налоговая служба часто неумелая в своих отношениях с бизнесменами, для которых важна репутация честности. Выносить компьютеры и файлы, когда прихожая на рабочем месте переполнена клиентами, привлекать неизбежное внимание на тротуаре и причинять при этом ущерб - часто их путь ... Я бы очень сожалел, что мы пошли по этому пути.'

Он посмотрел на человека, сидящего за столом напротив него и играющего с карандашом. Кениг будет спать этой ночью, как и всю предыдущую неделю, в полицейском общежитии для одиноких мужчин. Возможно, через месяц, если бы время позволило, он надеялся бы найти две меблированные комнаты на улице, расположенной далеко от озера в Сент-Георге.

Человек, водящий карандашом по столу, жил в особняке в Бланкенезе и, вероятно, за неделю заработал столько, сколько полицейский ранга Кенига зарабатывает за год. Он презирал таких людей.

"Предупреждение. Втереться в доверие к своему соседу может быть заманчиво, но это было бы неразумно. Если вы были настолько глупы, чтобы предоставить ему информацию о камерах и направленных микрофонах, которые мы установили, то - и это мое второе обещание - вам грозит тюремное заключение, вероятно, на семь лет. Семь лет в тюрьме Фюльсбюттель - это долгий срок, чтобы задуматься о проигнорированном предупреждении. Ты рассказываешь своей семье все, что тебя волнует, но ответственность за секретность лежит на тебе - семь лет.'

Человек, который владел процветающим туристическим агентством, трогательно кивнул в знак согласия. Ему сказали, что фургон доставит оборудование, и было назначено время позже в тот же день. Дело было сделано. Кениг покинул помещение. Он не мог точно определить ошибку, допущенную Тимо Рахманом, но он верил, что она существовала. Когда он был идентифицирован, им можно было манипулировать. Позже, по возвращении в штаб-квартиру, будет составлен запрос о слежке, который направят мировому судье, и в необходимом параграфе обоснования будет описана деятельность мигалки, потенциального растлителя женщин, в жилом переулке в Бланкенезе, и он будет одобрен. Когда он добрался до своего офиса, его удивило, что для него не было сообщения, сообщающего о прогрессе офицера британской разведки в раскрытии истории беглеца - что он услышал, во всех подробностях, так это то, что каждая команда албанских пехотинцев прочесывала улицы города в поисках добычи.

Она не перебивала. Она села рядом с ним, больше не ощущая запаха его одежды или его тела.

"Я оставил его там. Он был весь привязан к фонарному столбу, и у него не было ни малейшего шанса развязать узлы, а лицо его было обмотано скотчем - полдюжины раз -. Он не мог кричать. Я положил игрушечный пистолет обратно в карман, подобрал то, что осталось от веревки и скотча, и пошел домой. Я не чувствовал себя хорошо.

Чувствовал себя каким-то плоским, вроде как пустым... В моем воображении возникла картина лестницы, и я был на двух ступеньках вверх по ней, и это все еще ничего не значило. Не чувствовал, что я что-то сделал. Знал, что этого недостаточно. Там был один парень - даже не думай об этом, потому что я тебе не рассказываю, и ты не узнаешь о нем от меня. Он знал, как была построена пирамида. Над продавцами находится дилер, выше дилера находится поставщик. Дилер не дал мне того, что мне было нужно - думал, что мне нужно.'

Она могла наблюдать за главной дорожкой через сад.

Со скамейки, в углублении, через просвет в окружающих кустах и сквозь легкое облако опадающих цветов, она увидела их.

"Мне сказали, кто снабжал дилера поместья. Я пошел за ним, пошел с канистрой бензина. Я полагаю, что с точки зрения совести, я мог бы это уладить, но не так легко. Я не думал, что я ангел мщения - не мог бы сказать, что то, что я сделал, было дорогой искупления. Поставщик был целью, а мне нужна была цель покрупнее и лучше, чем дилер.'

Пожилой мужчина, смуглый и невысокий, шел по тропинке, а другой шел по скудно засеянному участку травы справа от него, но пожилой мужчина делал жесты слева от себя, как будто он руководил другими людьми, которые были под его командованием. Двое бегунов пробежали мимо пожилого мужчины, но он, казалось, не заметил их. Смуглые, как будто они загорели от долгого пребывания на средиземноморском солнце, и худощавые - тот же цвет лица и телосложение, что и у мужчин, которые несли одежду от дверей отеля на Штайндамм. Она сказала Мэлаки

Кухня, за его голову назначена награда.

"У поставщика был этот дом за городом.

Стоил бы около миллиона. Я не стыжусь того, что я сделал, но я не получил от этого никакого удовольствия.

Семьи там не было. Я разбил окно и пролил бензин внутрь... '

Она увидела, как пожилой мужчина указал рукой и пальцами на заросли кустарника над маленьким мощеным садом с прудом, где они были, где они сидели на скамейке, и она услышала ответный крик, но не знала языка.

"Я испачкал ковер и занавески этой дрянью, затем бросил спичку на ..."

Полли Уилкинс, офицер Секретной разведывательной службы, хорошо воспитанная девушка, чья мать в подростковом возрасте читала ей нотации, что "никогда не надо быть легкой", протянула две руки, взяла его лицо в свои, почувствовала шероховатость небритых щек и сглотнула. "Поцелуй меня".

"... бензин. Боже, он загорелся, наполовину обжег мне лицо и... '

"Сделай это, чертов дурак", - прошипела она. "Поцелуй меня".

Она могла бы рассмеяться. На его лице был шок, затем недоумение, затем что-то вроде неприкрытого ужаса. Он понятия не имел, почему... Она притянула его ближе, ее губы коснулись его лица, но он отвернулся.

"Не для развлечения, идиот. Делай это так, как ты это имеешь в виду.'

Он смягчился. Может быть, сейчас он услышал тяжелое дыхание за своим плечом, может быть, он услышал хруст сухой ветки под ботинком. Она сделала это так, как хотела, губы в губы. Ее глаза были почти закрыты, как будто ее охватила страсть, и она увидела молодого человека, который маячил в кустах и смотрел на нее сверху вниз. Ей показалось, что он приближается. Она просунула язык между зубами.

Она зарычала на него: "Используй свои окровавленные руки".

Он сделал. Как будто она была драгоценной и могла сломаться, его руки поднялись и схватили ее за плечи, и он притянул ее ближе к себе. Два промокших от дождя тела переплелись, и его рот открылся шире, и ее язык мог блуждать более полно. Боже, и вкус у него во рту был отвратительный. И его одежда воняла... Полли Уилкинс не целовала мужчину языком с тех пор, как этот жалкий урод Доминик прилетел в Буэнос-Айрес - она почти забыла, как это делается. Мужчина, стоявший над ней, окруженный кустами высотой по пояс, наблюдал, а затем оттуда, где должна была проходить главная тропа, раздался крик и шорох его ног, когда он двинулся прочь. Он может оглянуться назад. Она придержала язык на месте и позволила рукам обнять себя за плечи.

Когда голоса стали далекими, тихими, она оторвалась и ахнула.

"Не бери в голову никаких чертовых идей".

Краска залила его кожу под щетиной на щеках. "Нет".

"Они бы тебя схватили", - сказала она с ударением, как будто объяснение было важным. Она продолжала тараторить: "Ты знал, как сильно от тебя воняет? Нет, ты бы не стал...

Так, на чем мы остановились?'

"Я поджег дом поставщика, возможно, на миллион фунтов".

"Ты сказал: "Но я не получил от этого никакого удовольствия". Верно?'

"Правильно".

Смех вырвался у Полли. "Мне не показалось, что ты получил большое удовольствие от того, что только что произошло".

"Я благодарен тебе".

"Не надо, пожалуйста, меня благодарить, черт возьми. Этого я не могу вынести.'

Она напряглась, коснулась своих волос, разгладила юбку и отодвинулась от него. "На чем мы остановились? Да, мы подозревались в нападении, возможно, нанесении тяжких телесных повреждений, и мы только что наткнулись на поджог. Что дальше, Мэлаки?'

Она могла бы откусить язык, который был глубоко у него во рту. Он поморщился. Она думала, что ранила человека, который уже ранен и лежит. Нанесен урон. Она не извинилась. Все, что она знала о Мэлаки Китчене, пришло в виде краткого сообщения на одной странице от Гонта, который был лысым и лишенным человечности. Ей было бы легче выступать в качестве судьи и присяжных над ним, если бы он сделал неопытное признание вины или извивался за списком смягчающих обстоятельств. Он сказал: "Я не знаю, что произошло - все остальные знают, но не я". Она думала, что он говорил правду.

Она воспользовалась уязвимостью, и ей стало стыдно за свой смех.

Полли тихо сказала: "Ты сжег дотла дом поставщика, но тебе все еще не хватало удовлетворения. То, что с тобой случилось, все сговорилось, чтобы подтолкнуть тебя вперед - как будто, Мэлаки, ты на беговой дорожке.

Но они всегда бегут быстрее, не так ли, беговые дорожки? Итак, кто выше поставщика?'

"Мне дали имя. Рикки Кейпел из Бевин-Клоуз, это на юго-востоке Лондона. Он был импортером.'

"Идти туда - значит карабкаться выше", - мрачно сказала она. "Выше, чем сделал бы большинство".

"Поход туда дал мне пинка".

Она впервые увидела улыбку - печальную, неуверенную

- тресни его по щекам, а она слушала и верила, что может понять бремя стыда, которое двигало им. Она подумала, что прошло время для смеха и для того, чтобы подзадоривать его. Он рассказывал историю об этом отстраненно, как будто другого человека ударили по лицу - и она почувствовала затхлый запах у него изо рта.

"Я действительно ценю это, мистер Рахман", - пробормотал Рикки Кейпел. "Я дал слово своему дедушке, старому Перси, что приду сюда. Он никогда не был самим собой, но для него было важно, что я пришел. Они были его друзьями - могли бы быть им, если бы они не вывели его из состава эскадрильи и не отправили в Египет. Я благодарен, что вы нашли время.'

Последовало пожатие плечами, и был предъявлен бумажник.

Ему передали деньги, и Рикки склонил голову в знак благодарности. Он выбрал у продавца цветов у ворот два букета красных роз, в каждом по полдюжины бутонов. В машине он сидел на заднем сиденье, и вода стекала со стеблей роз на его штанину.

Он огляделся вокруг и увидел высокие зрелые деревья кладбища и заросли рододендронов.

Не мог сказать, когда это с ним случалось в последний раз, и это было не то настроение, которое ему нравилось, но он был тронут великой тишиной этого места. Он не был на кладбище с тех пор, как похоронили его бабушку Уинифред, и там лил дождь, и его лучший костюм после этого так и не был в порядке - и его не волновала ее смерть, потому что старая женщина ненавидела его. Он думал, что это место прекрасное. Медведь остановил машину. Рикки вылез из машины, но Рахман махнул ему, чтобы он оставил цветы на сиденье, что смутило его, но он последовал за Рахманом.

Они вышли на широкое пространство среди деревьев, где высокая трава образовывала крест, в центре которого находилось квадратное здание с высокими стенами. Здесь не было надгробий на отдельных могилах, не таких, какие он видел по телевизору.

Каждый из заросших травой участков, по его подсчетам, был по меньшей мере в сотню ярдов длиной.

"Тогда что это такое?"

Рахман саркастично сказал: "Это то, что сделали друзья твоего дедушки, Рикки. Это место, где живут немецкие люди. Они погибли от бомб, когда королевские ВВС устроили огненный шторм. Воздух горел. Заключенные концентрационного лагеря вырыли ямы, и здесь похоронено более сорока тысяч душ. За одну неделю - более сорока тысяч.'

"Ну - нацисты, не так ли?"

"Я думаю, некоторые из них, Рикки, были детьми".

Он ухмыльнулся. "Ну, они собирались стать нацистами, не так ли?"

Он огляделся вокруг. Не мог по-настоящему осознать это, не сорок тысяч человек, убитых, сгоревших за одну неделю.

В машине ему передали его розы, и они перешли дорогу к алтарю и пошли по аккуратной дорожке. Тогда это было похоже на то, что он видел по телевизору. Он оказался перед рядами белых камней, уложенных аккуратными линиями. Чертовски красиво, и перед каждым кустиком растут цветы на небольших участках, без сорняков. Он никогда не был в подобном месте, и в такой тишине. Он назвал имена друзей старого Перси, и он взял один сектор, Рахман - другой, а водитель - третью часть - и все камни были такими чистыми, как будто они были там с прошлой недели, а не лучшую часть шестидесяти лет. При мысли об этом его бросило в дрожь - люди в самолете, и все эти удары зенитной артиллерии, и самолет начинает пикировать, неуправляемый, не способный выбраться, и падает с высоты трех с половиной миль. Сколько времени это, черт возьми, займет? Заставил его почувствовать некоторую слабость. Все они были героями, не так ли? Мог ли он взломать его? ДА

... конечно.. - уверен

... Им был Рикки Кейпел. Но дрожь и слабость усилились, и он покачивался на ногах.

Раздался крик. Рахман нашел их, единственных из команды, кто был достаточно цел для идентификации. Два камня рядом. Могила радиста и могила бомбометателя, и они оба были друзьями его дедушки. Он никогда не фотографировал и у него никогда не было фотоаппарата: для Рики фотоаппараты и фотографии были Отделом по борьбе с преступностью и Службой криминальной разведки. Если он шел, а это случалось редко, на свадьбу, он проводил половину приема, чертовски убедившись, что его нет на фотографии, что на него не направлена камера

Хотя было бы неплохо иметь фотографию, чтобы вернуть ее старине Перси. Одному из них было двадцать лет, а другому девятнадцать, и перед двумя камнями росли анютины глазки и нарциссы. Он встал перед ними, втянул живот и выпрямил позвоночник, и на него обрушился дождь -

Рахман разговаривал по телефону, что не умаляло достоинства этого. Верх его ботинок был мокрым от травы, а брюки прилипли к телу. Целую минуту он стоял там, и Рахман отключил один звонок, затем взял другой. Затем, делая это для своего деда, он возложил розы перед каждым камнем в память о радисте и наводчике бомбы, погибших в первую неделю августа 1943 года, отошел в сторону и почувствовал себя хорошо за то, что он сделал.

Когда они возвращались к машине, Рики сказал: "Я полагаю, мистер Рахман, вы гордитесь тем, что вы албанец, а я горжусь тем, что я британец. Вы полюбите свою страну, мистер Рахман, как я люблю свою. Безумие, не так ли? Ты приходишь в такое место, как это, и ты гордишься. Безумно, не правда ли, как подобное место действует на тебя? Не стесняйся говорить это, я люблю свою страну ...'

Никто за двадцать шесть месяцев не пришел, чтобы найти ее.

Она жила на юго-востоке центральной Англии в городе, наиболее известном своим бюджетным аэропортом и автомобильной промышленностью: Лутон с населением 160 000 человек. Она жила со своими родителями, которые два десятилетия назад переехали в Великобританию, спасаясь от жестокого политического гнета в ливийском городе Бенгази. То, что она родилась здоровой, энергичной малышкой, было случайностью, часто говорил ей отец. Ее мать была на втором месяце беременности ею, когда головорезы из тайной полиции режима пришли в их дом и избили каждого из ее родителей по очереди по подозрению в раздаче листовок протеста против безбожного правления Каддафи; удары ботинками и дубинками наносились по животу ее матери. Ее отец, когда-то преподававший философию в Университете Бенгази, работал в Лутоне на производственной линии по производству стеклоочистителей для фургонов и грузовиков.

Все детство и юность она питала ненависть ко всем, кто отвергал истинную веру ислама. Ее выбрали в мечети в городе: ее рвение было признано. В задней комнате нескольким избранным было показано видео о том, что имам назвал заявлением вдовы-мученицы. Чеченская женщина, одетая в черное с вуалью, носила пояс со взрывчаткой, проводками и спусковой кнопкой и сделала заявление на камеру о своей радости от того, что получила шанс нанести удар по русскому врагу , который убил ее молодого мужа. Она заговорила - не на языке, понятном в задней комнате мечети

- голосом, полным спокойствия, любви и решимости. Фильм продолжился съемкой улицы вдалеке. Хрупкая фигурка в черном приблизилась к блокпосту солдат, и когда она добралась до них, там была детонация, огонь, дым и хаос. В тот момент женщина из Лутона встала перед тем, как закончилось видео, и восторженно приветствовала, восхищаясь благословением мученичества.

Теперь она никогда не смотрела такие видео, и ее никогда не приглашали в заднюю комнату мечети. Она работала в яслях с детьми, слишком маленькими для школы, в то время как их матери стояли в очередях и изготавливали

ПВХ

Windows. Она хорошо ладила с детьми, и ее работодатели хвалили ее самоотверженность - и она ждала. Однажды к ней домой или в ясли пришел бы мужчина. Он сказал бы: "И Он ниспосылает град с гор в небе, и Он поражает им, кого пожелает, и отвращает его от того, кого пожелает". Она ответила бы: "Яркая вспышка молнии почти ослепляет зрение", его утверждение и ее были в Книге, 24: 43. Пять дней в неделю она играла с маленькими детьми и забавляла их, и в конце каждого дня матери благодарили ее за доброту и преданность.

Когда он приходил, она выскальзывала из яслей и делала то, что от нее просили.

"С чем мы не можем смириться, Фредди, так это с дальнейшим провалом".

"Конечно, нет".

Встреча Фредерика Гонта и помощника заместителя режиссера проходила в знакомой хореографии.

Он расхаживал по комнате, пока говорил, а помощник, Гилберт, неловко сгорбившись, сидел за своим столом.

'Проще говоря, новая неудача была бы невыносимой.'

"Конечно".

Дождь барабанил по окну, и настольная лампа не могла рассеять мрак.

"Это просто нельзя одобрять, Фредди".

"Я согласен. Тела, набитые в моргах, изувеченные жертвы, уложенные на тележки в коридоре в ожидании врачей, шок и травма, кровь на тротуарах. Безоговорочно я признаю, что крупное злодеяние в наших городах неприемлемо. Не спорю.'

Он увидел всплеск удивления на лице своего начальника, затем раздражение из-за того, что очевидный ход аргументации не был истолкован.

"Нет, нет, Фредди, прими это как прочитанное". Он наклонился вперед и для пущей убедительности ткнул пальцем в движущуюся мишень, Гаунт широко шагал. "Я говорю - ты что, не понимаешь меня? - о влиянии новой неудачи на нас. В трудные времена мы живем. Мы как будто в осаде. На карту поставлена репутация Сервиса. В Уайтхолле есть уголки, в которых наши усилия, первоклассные усилия, высмеиваются. Фредди, враги на свободе, и они ждут еще одной неудачи - прости меня - в масштабах Ирака. Нас постоянно изучают. Конечно, Фредди, ты это видишь? Если бы произошел новый провал, жертвами стали бы мы сами. Я не преувеличиваю, была бы еще одна отсевка, и мы столкнулись бы с отчаянными временами.'

"О, да".

За столом раздался пронзительный смех. "Знаешь, Фредди, на мгновение я подумал, что ты не понимаешь истинной серьезности опасности для целостности, достоинства Службы. Прости меня. У тебя есть все, что тебе нужно?'

Компьютерное время в Menwith слишком низкое в списке приоритетов. Хочу ли я, чтобы вокруг меня суетилась куча молодых турок? Нет. Хочу ли я, чтобы Берлин участвовал в этом действии? Нет. Хочу ли я, чтобы из Лондона прислали полноценный шарабан, чтобы сесть на Полли Уилкинс, в которую я полностью верю? Нет.

Чего я хочу, так это удачи, ее много.'

"Вряд ли это удовлетворительный список покупок. Фредди, откровенно говоря, ты готов к этому?'

Был ли он? Не так ли? Он на мгновение задумался, не эгоизм ли и личная гордость за свои способности заставили его отвергнуть предлагаемые батальоны помощи. Весть об успехе любой секции всегда разносилась по зданию, преодолевая барьеры необходимости знать, возведенные для внутренней безопасности, и мужчины и женщины, ответственные за тайные триумфы, достигали героического статуса и вызывали зависть - будь он проклят, если упустит шанс, будь он проклят, если поделится.

Беззаботно сказал Гонт: "Никогда не был так уверен в себе, Гилберт. Все становится на свои места.'

- Но ты обещал мне, что в связи с делом в Праге, ты говорил о крысином беге, который ты прервешь ...

"Просто вспышка", - сказал Гаунт. Он повернулся к двери, затем остановился. "Я ожидаю, что мы закончим этот в хорошей форме".

В коридоре он обнаружил, что пот выступил у него на коже. Олени были убиты выстрелами из винтовки, лисы - ядом, крысы - газом, хищные птицы - зубьями почтовых капканов. Он вытер лоб носовым платком из нагрудного кармана и задумался: как бы они отбраковали старых воинов, которые не смогли защитить репутацию Службы? Выбросить их на улицу и позволить им уйти по набережной Альберта с часами в карете, графином или подарочной коробкой инструментов, вычеркнуть их из истории аэрографом и отправить на пенсию? Боже, ему нужна была удача, целые мешки.

Он повел меня в офисный корпус и дальше по коридору. В каждой комнате, мимо которой он проходил, дверь в которую была открыта - Администрация, продажи, бухгалтерия - персонал вскакивал на ноги. Он прошел через вращающиеся двери на склад.

По пятам за Тимо Рахманом шел Медведь. Далеко позади Медведя, проигнорированный, был мышонок. Его ноги стучали по бетонному полу, когда он шел по широкому проходу между рядами плоских упаковок в картонной упаковке. В дальнем конце прохода была дверь в кладовку, где хранились швабры, ведра и химикаты для чистки туалетов.

Он потратил час на кладбище Ольсдорф, чтобы ублажить мышонка, и больше минут, чем он ожидал, ушло на поиск имен на камнях. Немного его уверенности ушло, когда он толкнул дверь кладовой - и образ его жены заплясал перед ним, как это было все время на кладбище, и что она с ним сделала.

Мужчина сидел на пластиковом сиденье стула.

Он поднял глаза.

В нем было спокойствие, присутствие. Тимо Рахман увидел это, узнал. Мужчина положил руку на стол, на котором лежали чистая тарелка и наполовину полная пластиковая бутылка с водой, и поднялся на ноги.

Лицо человека, которому не хватает уверенности, Тимо знал, с облегчением треснуло бы, но этого не произошло.

Мужчина серьезно склонил голову - не в знак уважения, а в жесте вежливости к равному. Тимо представился, пробормотал свое имя, но не получил ответа. Вместо этого мужчина сделал полшага вперед и поцеловал его в щеки. Вопросы задавались мягко, без предисловий.

Когда он двинется дальше? Скоро, через день или два.

Был ли транспорт на месте? Прибывает, собирается начать свое путешествие.

Была ли транспортировка безопасной? Настолько безопасный, насколько это было возможно.

Урок, который Тимо Рахман усвоил за многие годы, заключался в том, что разговор, праздный и ненужный, между высокопоставленными людьми был ниже достоинства. Он сказал, что постельные принадлежности будут предоставлены, что местоположение обеспечивает безопасность и секретность. Ничего больше.

Он оставил человека, и Медведь закрыл дверь. Затем он увидел вытаращенные глаза мышонка, и его дернули за рукав.

"Это он?"

Никто не хватал Тимо Рахмана за рукав рубашки. Его жизнь состояла из множества отсеков, каждый из которых был запечатан от другого, каждый хранился в его сознании. За ним закрылась дверь в купе, и на ее место пришла другая. Новое купе было его женой, его домом, незваным гостем, любовницей... На мгновение между отсеками возникла размытая грань.

Он сильно сжал руку Рикки Кейпела, подержал ее в сжатом кулаке, вытащил из рукава, затем позволил ей упасть. Тогда он подумал, что мышонок был слишком глуп, чтобы распознать этот гнев.

"Так и есть".

"Мы пригоняем лодку для этого одного человека?"

"Он, тот человек".

'Кто он такой? Араб?'

"Он пассажир на вашем судне".

"Мы говорим о больших деньгах - он не выглядит большим богатеем".

"Мне платят за то, чтобы я перевез его, как и тебе".

Он начал удаляться по проходу склада, и перед ним были вращающиеся двери в коридор и кабинеты администрации, продаж и бухгалтерии. Снова пальцы, потому что мышонок был глупым, удержали его - на запястье, где был браслет с золотой цепочкой.

"О чем я спрашиваю, мистер Рахман, кто он?"

"Тебе не нужно ничего о нем знать, тебе нужно только перевезти его".

"Для вас, мистер Рахман, я перевезу банду девушек, доставлю их в Энвер, или грузовик, полный китайцев, курдов, кого угодно ... Но один араб, лодка, пришедшая за одним мужчиной, это другое".

- Ты будешь делать то, за что тебе платят. - Тимо смягчил голос, чтобы лучше скрыть свой гнев. "Это не представляет трудности".

"Я скажу тебе, почему это по-другому. Он подонок, а не бизнесмен - ничего нормального в том, что я делаю для тебя, нет. Почему он так важен, что мы не везем его через Дувр или Харвич? Почему он не летит в Хитроу или Манчестер? Почему за ним специально прилетела чертова лодка? Араб, одетый как развалина, я знаю, почему он важен.'

"Тебя это не касается, Рикки".

Как муха, пролетевшая над его ухом, подача была более пронзительной. "Пакет, без проблем. Пакет, и у тебя не будет проблем со мной, деньги на счету. Хорошая сделка между нами. Это, мистер Рахман, не в порядке вещей. Вы видели эти надгробия этим утром, я видел их, возложил к ним цветы. Это моя страна. Араб, который не может пройти через аэропорт или паромную переправу, должен прислать лодку, чтобы доставить его - вы думаете, я полный дурак, мистер Рахман? Этот подонок - террорист. Я не хочу знать, не о перемещении террориста.'

Он распахнул вращающиеся двери в коридор.

Именно мастерство Тимо Рахмана, основа его успеха, как он верил, заключалась в том, что проблемы были предвидены и имелись запасные позиции. Он по-дружески обхватил мышонка рукой за плечи - мог бы пнуть его, вот так, до полусмерти - мог бы сломать ему шею тыльной стороной ладони.

Тихо сказал: "Я не прошу у тебя ничего такого, Рикки, из-за чего тебе было бы не по себе. Я не давлю на тебя, но я слушаю тебя. Мы товарищи, Рикки.'

"До тех пор, пока это понятно".

"Все понятно".

Они вышли под дождь, и все это время рука Тимо Рахмана, как друга, обнимала Рикки Кейпела за плечи.

Он думал, что она терпеливо ждала, пока история пойдет своим чередом. Мэлаки добрался до конца. "У меня не было бензина. У меня не было оружия - не было плана. Меня просто гнали вперед. Я подошел прямо к дому...'

Зевок расколол ее лицо. .. и они говорили о посылке. Наркотики, я полагаю.'

Она подавила это, но последний вздох зевка заглушил ее голос. "Кажется, я на месте... Мне жаль, Мэлаки, за то, что с тобой случилось, но это не мой угол, чтобы стоять на своем.' "Движения за наркотики, они тебя не интересуют?"

"Я не употребляю наркотики - ими занимаются полсотни агентств, но я здесь не для этого".

Они собираются вывезти их с острова - он называется Балтрум, не знаю, где это находится. Я найду карту.

К ним приближается лодка.'

"Ты будь осторожен".

"Для меня это финиш дороги. Я думаю, там я смогу надуть этого человека - импортера - и тогда я почти покончу с этим.'

"Ты достаточно далеко зашел по дороге?"

"Не знаю, честно говоря с тобой, не знаю, так ли это". Он сказал слабым голосом: "Я думаю, это все, что у меня есть".

"Ну, я пойду дальше", - резко сказала она, встала и посмотрела на него сверху вниз. "Если ты считаешь, что украсть одну партию героина или кокаина - собачья чушь, я не буду с тобой спорить. Что это значит в сумме? Десятая часть одного процента запасов столицы на месяц? Насчет этого? Скажи себе, что ты что-то изменил, и возвращайся в реальный мир, Мэлаки. Удачи.'

Она ушла.

Он наблюдал за ней, когда она соскользнула на тропинку, и тяжесть ее промокшего пальто, казалось, согнула ее. Она шла по ковру из опавших цветов и по лужам, и ветер отбрасывал назад ее волосы. Он подумал, что грубость ее последних слов была напускной: она тоже была хрупкой. Он почувствовал, что в конце концов ее захлестнуло разочарование. Она дала ему большую часть дня, вывела его из полицейской камеры, увела его из дома Тимо

Рахман, и ее наградой было невнятное указание места для передачи наркотиков. Глядя ей вслед, встав на ноги, он увидел ее как уменьшающуюся фигуру под тюремной стеной на границе садов. Да, такая же уязвимая, как и он - и он почувствовал ее язык и ее тепло. Я не употребляю наркотики. Ее время с ним было потрачено впустую, и прежде чем он окончательно потерял ее из виду, ее шаг ускорился - и затем она ушла.

Он пошел искать карту, которая показала бы ему, где находится остров.

Глава пятнадцатая

Он шел и мог упасть. Если бы не сила и не поступь его ботинок, он бы давно остановился и опустился на скамейку у тротуара. В нем был сэндвич с сосисками и чили, а из заднего кармана торчала большая карта. Он отправился на восток от города.

Позади остались гордые места города и его позорные уголки - внешние и внутренние озера Альстер, Ратуша, Новый город и Старый город, квартал складов и бывшие доки, откуда краны теперь поднимали строительные материалы для жилых домов, по мостам и вдоль каналов, а также через сообщества-спутники, размещенные в высоких башнях, под автобанами, использующими угрожающие пешеходные туннели.

Но в Кирхштайнбеке, развернув карту и проведя пальцем по маршруту, он повернул на юг - и ему показалось, что опасность, нависшая над городом, отступила. Теперь перед ним были разбросанные деревни, маленькие городки и поля, геометрически пересекающие их дренажные каналы. Карта вела его.

Голые тополя, вершины которых гнулись на ветру, образовали для него проходы вдоль прямых дорог. Он миновал современную тюремную стену, расположенную слева от него, и света стало достаточно, чтобы дуговые фонари ярко горели. Карта подсказала ему, что скоро он повернет на запад. Недалеко от периметра тюрьмы в траве был установлен памятный камень, но его глаза были слишком измучены, а внимание слишком притуплено, чтобы он мог прочитать надпись на нем. В сгущающейся темноте за тюрьмой тропинка вела к низким зданиям, а рядом с дорогой, среди тополей, был знак: KZ -

Государственная площадь Нойенгамме, а под ней была вторая вывеска, направляющая посетителей в музейно-выставочный центр. До тюрьмы на прямой бесконечной дороге было движение, но после нее - никакого.

Здания, то, что осталось от концентрационного лагеря, казались изолированными. Мэлаки пошел быстрее, изо всех сил стараясь удлинить шаг, и его ботинки затопали по асфальту дороги. Он задавался вопросом, кто пришел сюда и зачем. Были ли еще уроки для усвоения?

Галлюцинации копались в его сознании. Наблюдали ли мужчины в пижамных костюмах в вертикальную полоску, которые висели на лишенных плоти телах, за топотом одинокой фигуры на дороге?

Почувствовал ли он запах дыма, который вился из высокой кирпичной трубы? Слышал ли он, как захлопнулась ловушка виселицы и грохот выстрелов? Если бы он мог убежать, он бы это сделал. У него не было сил торопиться, и образы и звуки фантазии играли в нем, пока он не оказался далеко за пределами теней этого места.

Малахи Китчен выжил. Призраки умирали там - умирали от голода, падали от истощения на рабочем месте и умирали, были затянуты в петлю и умирали, или были вынуждены опуститься на колени в могильной яме и умирали. Он не видел жалости к себе и не слышал криков о пощаде.

Он выжил.

Далеко, за его спиной, было вечернее зарево города с оранжевым светом, отражающимся от низких облаков, где его искали люди.

В конце дороги была река Эльба и мост. Напротив была автобусная остановка, где ждали две пожилые дамы. Они смотрели на него с острым подозрением.

На его лице была щетина, мокрая одежда висела на теле, дыхание вырывалось из легких, и он опустился на сиденье рядом с ними. Они отодвинулись от него как можно дальше и крепко сжимали свои сумки в кулаках в перчатках. Он подумал о молодой женщине, которая, чтобы спасти его, поцеловала его в губы, и он подумал о последней молодой женщине, которую он пытался поцеловать: она отвернулась от него, отшатнулась от него.

Он спросил их, куда поехал автобус. Они были в лучшем виде, как будто навестили семью или друзей. Автобус поехал в Сиветал.

Была ли железнодорожная станция в Сиветале? Они не проявили никакого желания вступать в разговор с бродягой, который делил с ними кров. Там была железнодорожная станция.

Куда отправлялись поезда из Сиветала? Они хором принюхались, как будто он внушал им отвращение - к Гамбургу, Ротенбургу и Бремену.

Голова Мэлаки опустилась. Усталость волнами накатывала на него. Он подумал о двух молодых женщинах.

Одна отвернула от него лицо, другая поцеловала его, и ему приснилось... Резкий толчок костлявого локтя разбудил его, и он прошел за ними, чтобы сесть в автобус. В его мыслях была только боль и вид единственной молодой женщины, его жены.

***

25 Января 2004

"Ради бога, ты что, ничего не понимаешь? Я ни за что не собирался тащиться к Брайз Нортон. Что, по-твоему, я собирался делать? Повесить на фартук окровавленный плакат "Добро пожаловать домой к моему герою"? Разве ты не знаешь, что ты со мной сделал?'

Раздался звонок в дверь.

Он мог бы, по крайней мере, показать какую-то борьбу, но он играл, как они его называли, "бесхребетного ублюдка" и ничего не отрицал. Просто говорил, каждый раз, что он не знал, что произошло. Отрицая: это было то, что ее отец сказал по телефону, когда Роз позвонила ему час назад, отрицая это, потому что он не мог смириться с тем, что натворил, - и ее отец сказал, что он был прав в отношении своей девушки за то, что она не встретила самолет из Басры.

Дверной звонок раздался снова, как будто на этот раз палец был на кнопке и оставался там... По календарю корпуса на кухне прошло уже восемь дней с тех пор, как "это" случилось, чем бы оно ни было, и шесть дней с тех пор, как сплетня на Аламейн Драйв породила шепот. Он вернулся домой накануне днем, как загнанная крыса, с ордером на поезд и такси с Бедфордского вокзала. Он пытался поцеловать ее, когда бросил свою сумку на пол - ни единого чертова шанса.

Объяснения были тем, чего она требовала, но все, что она получила, это хныканье, что он не знал, что произошло, как будто этого должно было быть для нее достаточно.

Чертов колокол продолжал звонить.

Ей все объяснили в секретариате, пока он был в поезде и возвращался домой. Отставка была бы лучшим решением, а затем тихий отъезд - без будущего. Документы будут отправлены по кругу. Боже, на Аламейн Драйв было несколько отвратительных сук! Итак, она развлекала пару парней - что в этом такого? Только Джерри и Элджи, и, может быть, они остались допоздна, или было еще рано? Разве половина сучек не развлекала подругу, когда муж был в отъезде? Если бы он сопротивлялся, Роз могла бы ему поверить. Весь тот последний вечер она ходила за ним по дому и требовала узнать, правда ли это: был ли он, ее муж,

"Безвольный ублюдок"? Двери захлопнулись за ним, он отступил, но она последовала за ним. Через кухню, столовую, гостиную, в сад, где весь чертов мир Аламейн драйв услышал бы ее выкрикнутый вопрос, но не ответ. Она спала в своей кровати; он воспользовался диваном в гостиной. В то утро она ходила по магазинам, все занавески на Аламейн драйв задергались, когда она шла к машине, и снова задергались, когда она вернулась и выгрузила пластиковые пакеты - как будто это сделала она.

"Чертовски забавно для меня, что мой муж назвал меня трусом. Не думаю, что ты подумал об этом.'

Может быть, если бы он ударил ее, было бы лучше. Он сидел, ссутулившись, за кухонным столом и вздрагивал каждый раз, когда она нападала. Она развернулась.

Она пересекла холл. Отец Роз, сержант в отставке - человек, который большую часть своей службы провел в ирландских канавах, зная, что если собака фермера обнаружит его, то у нее будет 9-миллиметровый автоматический браунинг, чтобы помешать ему подвергнуться кровавым пыткам, а затем застрелиться, от провокаторов, - ее отец сказал по телефону, что ее комната в отличном состоянии для нее, что она должна избавиться от бесполезного ублюдка.

Падре, который одновременно выполнял обязанности социального работника - и хотел, чтобы все называли его Люком - был у двери.

Она коротко сказала: "Да, Люк, рада тебя видеть. Прежде чем вы спросите, удобно ли это? Нет.'

У старого пердуна в руках были бумаги, он тасовал их в пальцах. 7 принес это, и я хотел узнать, как у него дела.'

Она сделала это наигранно весело, с легкой дрожью в голосе. "С ним все в порядке. С ним все в порядке. Вполне себе - почему бы и нет? Вроде как повседневное дело, не так ли, когда тебя называют беглецом, отмазывающимся, трусом? Он в хорошей форме.'

"Мне очень жаль".

"Сомневаюсь, что тебе и вполовину так жаль, как мне".

"Ему придется уйти. Нет выбора, кроме как подать в отставку.

Это не то, из чего ты можешь вернуться. Я бы хотел, чтобы это было так.'

"Помеченный этим, да".

"Можно сказать, миссис Китчен, что в его отсутствие здесь было слишком много веселья. Честно говоря, это то, что я слышал от майора Арнольда. Он был очень расстроен, но подумал, что должен рассказать мне. Если Мэл слышал о них, твоих посетителях, то это могло бы объяснить плохую игру в боевой ситуации.'

"Он услышал бы такую ложь, Люк, только если бы ее передали чертовы любопытные ублюдки. Это правда?'

Только через ее мертвое тело падре вошел в ее дом. Роз стояла прямо в дверном проеме. Женщина, почти напротив, нашла повод посетить свою мусорную корзину на колесиках.

Другая женщина, дальше по дороге, вышла из своего дома со щеткой и начала подметать дорожку. Будет чертовски обидно, когда их развлечение закончится, но она уйдет до наступления следующего дня. Он покраснел, и у него подергивался подбородок. Он потер родинку там рукой, в которой держал бумаги.

"Я должен сказать, миссис Китчен, что я был невероятно разочарован, услышав об этом. Я считал Май первоклассным офицером, но все мы подвержены ошибочным суждениям при оценке коллег. На самом деле, я ценю ваше беспокойство. Любому из нас нелегко, когда человек не соответствует ожидаемым стандартам. Надев свою шляпу социального обеспечения, я принесла его заявление об отставке, которое уже было переписано полковником, так что ему нужно будет это сделать. Есть AFO 1700, который я официально передаю - он требует, чтобы этот квартал для женатых был освобожден в течение девяноста трех дней, но лучше раньше, чем к крайнему сроку. Это ужасный позор, миссис Китчен - беда в том, что вы не можете вернуться к жизни и исправить ошибки. Само собой разумеется, что для всех заинтересованных сторон было бы лучше, если бы Май держалась подальше от беспорядка.'

Она выхватила у него бумаги. "Я скажу ему".

"Извините меня, миссис Китчен. То, что я сказал тебе, было один на один - не для повторения. Я бы не хотел...'

"Не хотела бы присоединиться к бэк-эс табберз", - яростно выплюнула она в его сторону. "Нет, их и так достаточно. Тебе придется стоять в очереди. Не теряй из-за этого сон, Люк, потому что ты был бы позади меня в очереди.'

Роз отвернулась.

В прощальном кадре падре прозвучал взволнованный скулеж: "Ему понадобится много любви и немного заботы".

- Этого он от меня не получит. - Она пинком захлопнула за собой дверь.

Он стоял в трех шагах от нее в дверном проеме гостиной. Итак, он узнал, что она о нем думала. Итак, он услышал, каким было его будущее. Это не ее вина. Ни в чем из этого не было вины Роз Китчен. Он взял у нее бумаги, не говоря ни слова, и нацарапал свою подпись, и она обмякла, уткнулась в них головой и заплакала. Она услышала топот этих чертовски больших тяжелых ботинок по лестнице, затем звуки его движений в спальне. Она слышала, как он вызывал такси, чтобы быть у главных ворот через час. Она не чувствовала любви и сомневалась, что он где-нибудь ее найдет.

Она записала свой сигнал, бесконечно длинный, но все, что ей было сказано, и передала его. Затем она плюхнулась на раскладушку.

Полли Уилкинс спала без сновидений.

Она свернулась калачиком на верхнем одеяле, и звуки консульства и его работы под ней остались неуслышанными.

Ее разбудил телефон. Она вскочила, не понимая, где находится. В комнате сгустилась темнота, ветер колотил по кафелю, а дождь барабанил в единственное маленькое окно. Она нащупала телефон, ударилась голенью о край стола и выругалась.

"Да, кто это?"

"Полли?" Она услышала резкий голос Гонта у своего уха.

"Да, я".

"Полли, я пою тебе дифирамбы. Этому продажному идиоту наверху я сказал этим утром, что полностью верю в тебя. Он хотел, чтобы Берлин по дороге в Гамбург был в два раза быстрее, черт возьми. Я отклонил это предложение. Ты спал?'

"Да, боялся, что был".

"Ты бы сказала, Полли, что я всегда был честен с тобой?"

Она глубоко вздохнула. "Выкладывайте, мистер Гонт".

Наступила пауза. Она услышала тишину на линии.

Ей стало интересно, откинулся ли он на спинку стула, поправил ли сначала галстук, и она ждала, что его ударят.

"Я бы сказал, Полли, что ты облажалась... Немного грубо? Я так не думаю. Да, это значит быть честным.'

"В чем я облажалась, мистер Гонт?" - спросила она с самообладанием в голосе, которое подавило ее запыхавшуюся ярость.

"Достаточно просто, моя дорогая. Выражаясь более вежливо, есть старая скучная поговорка: "За деревьями не видно леса". Вы услышали историю, экстраординарную историю, а затем отвергли ее актуальность. Вам рассказали об импорте наркотиков, и вы сказали себе: "Это не в моей компетенции", - и отказались от этого. По моему скромному мнению, вы не смогли разглядеть лес за деревьями. Похвальная, но бесполезная одержимость вашего мужчины торговлей наркотиками - это деревья, но вы упустили из виду лес. Услышь меня. Лодка, отдаленная береговая линия, коллекция... Это было положено тебе на колени. Это была информация, в которой я был достаточно уверен, что вы найдете. Вот почему я поддержал тебя.'

Она выпустила воздух из легких и зашипела сквозь зубы. "Да, мистер Гонт, я облажался".

"Доберись туда".

"У меня есть кавалерия?"

"Я скорее думаю, что нет - лучше держать это при себе... О, да. Какой он из себя, Крестоносец?'

"Довольно мило". На мгновение, из-за интимности разговора по телефону, она хихикнула - затем отключилась. "Но поврежденный, довольно сильно поврежденный", - искренне сказала она

"И способный?"

"Должен был быть, не так ли? Иначе он не зашел бы так далеко.'

"Он должен быть для тебя вожаком - овцой, которая ведет, а другие следуют, понимаешь, что я имею в виду? Этот остров, Полли, - это то место, где ты должна быть.'

Телефон мурлыкал ей в ухо.

У фургона, стоявшего на подъездной дорожке, сбоку был логотип в виде антенны, а ниже, напечатанный краской, слоган

"Лучший прием спутникового телевидения по всему Вашему дому". Двое мужчин внесли коробки с оборудованием в дом турагента.

Он сказал своей жене: "Я не знаю, для чего это, но они держат меня за яйца, и если они повернут, это будет больно".

"Рахманы - всего лишь новые богачи, для нас это неважно", - сказала его жена.

Они стояли в холле, отпустив детей в их спальни, и смотрели, как коробки проносят мимо них, поднимают по лестнице и оставляют на площадке. Двое мужчин снова спустились, вышли наружу и вернулись со складной лестницей и инструментами. Люк на чердак в потолке над лестничной площадкой был открыт, и они протащили коробки через щель.

Он сказал: "Они из отдела по борьбе с организованной преступностью - у них были бы плохие враги, наихудшие".

"Рахманы - албанцы. Мы им ничего не должны.'

Позже один из мужчин спустился, снова подошел к фургону и вернулся с двумя оцинкованными ведрами. Турагент спросил его, зачем они нужны. Ему сказали, как ни в чем не бывало, что две черепицы на крыше будут перемещены. Из одного отверстия для объектива камеры открывался бы вид на задний двор соседнего дома, из другого открывался бы вид на подъездную дорожку к соседнему дому и входную дверь под крыльцом. Когда дождь стекал между сдвинутыми плитками, ведра собирали его. Он заметил, и она заметила, что ни один из мужчин не вытер ноги о внутренний коврик и что грязь с их обуви оставила следы на ковре у лестницы. Он не жаловался, как и она. Потому что они держат меня за яйца, и если они выкрутят, это будет больно, ни один из них не осмелился протестовать против беспорядка, наведенного в их доме.

Она держала его за руку. 'Что было бы с нами, если бы Рахман узнал, на что мы согласились?'

"Я думал о нем как о бизнесмене, который преуспел, но он является мишенью подразделения по борьбе с организованной преступностью".

Любой человек в городе, который ежедневно читал Hamburger Abendblatt, был знаком с кровавыми вендеттами и междоусобицами албанцев и жестокостью их реакции, когда им перечили. "Я не знаю, что бы с нами случилось", - солгал он.

Позже мужчины спустились по лестнице со своими пустыми коробками и стремянкой, и один из них сказал, что, если оборудование будет работать удовлетворительно, они вернутся в течение двух недель, чтобы заменить батарейки. Жена турагента теперь нашла в себе мужество остановиться. Что насчет ведер? Если бы шел дождь, а прогноз предсказывал, что он будет идти в течение следующих нескольких дней, кто бы выливал ведра, когда они были полны и переливались через край?

Но мужчины равнодушно пожали плечами. Они вышли вечером и оставили за собой грязный след. На подъездной дорожке послышался хруст шин. Акт предательства соседа был отмечен ревом пылесоса на коврах в холле, на лестнице и на лестничной площадке, а над замененным люком в крыше две линзы освещали дом Рахманов.

Клуб на Репербане - через широкую улицу от сурового кирпичного полицейского участка - был зажат между итальянским рестораном и ныне закрытым магазином, в котором продавались секс-принадлежности. Клуб рекламировал себя неоновой рекламой как предлагающий бар, танцующих девушек и киоски для одного или нескольких посетителей. Тимо Рахман приобрел клуб девять лет назад. Последним сознательным действием его предыдущего владельца, русского из Днепровского региона, было подписание документов в надежде, что передача спасет ему жизнь: чернила на бумаге еще не высохли, его избили дубинкой, затем выволокли и бросили в багажник его собственной машины. Его пригнали на набережную со стороны Рыбного рынка. Когда эффект от удара дубинкой прошел, он отчаянно пнул ногой могилу, в которой находился, когда машину протащило вперед и она опрокинулась в промасленную воду. Теперь клуб обеспечивал около четырех процентов годового оборота Rahman empire.

"Тебе понравится шоу, Рикки", - сказал он.

Он обращался с мышонком как с почетным гостем. Лучший столик, лучший вид на девушек на сцене, лучшее обслуживание. Он был внимательным хозяином. Пока косметическая блондинка танцевала, и ее имплантированная грудь подпрыгивала, он объяснял историю улицы Репербан, квартала, где изготавливали канат для доков и оснастку торговых судов с парусами, но мальчик-мышь был далеко от него, казалось, не слышал его и нервно теребил ножку своего бокала. Когда девушка, теперь обнаженная, закончила свой танец и встала во весь рост, чтобы принять аплодисменты, он тепло улыбнулся.

'Энвер сказал мне, что у тебя дома, Рики, в Лондоне, есть бары. Но я думаю, что они отличаются от тех, что в Гамбурге. Позвольте мне показать вам, что мы предлагаем.'

Он поднял бровь, простой жест. Менеджер завис рядом с ним и передал Медведю конверт с мягкой подкладкой.

"Фирменное блюдо клуба, Рикки, в киосках для просмотра фильмов

- откровенные видеоролики ..." На своем родном языке он пробормотал вопрос своему менеджеру, выслушал ответ и снова повернулся к мышонку. "Многие клиенты удовлетворены настолько, что возвращаются сюда, возможно, каждый год. За тем, что я хотел бы вам показать, наблюдает группа заводских рабочих из Эссена, где производят зубную пасту. Они всегда довольны и приходят каждый март.

Мы должны посмотреть, чем они наслаждаются.'

Он вел. Рикки Кейпел последовал за ним, а на шаг позади был Медведь с конвертом.

Они пересекли барную стойку, и он отодвинул занавеску.

Они находились в коридоре, вдоль которого тянулись дверные проемы, в которых были установлены маленькие стеклянные окна. Он услышал заливистый смех, как и положено его гостю, заводских рабочих из Эссена.

Он повел своего гостя к дальней двери коридора, источнику смеха.

Тимо Рахман заглянул в окошко в двери. Он увидел дюжину мужчин в джинсах и повседневных рубашках, некоторые лысеющие, а некоторые седовласые, некоторые стояли, а некоторые наклонились вперед на стульях, все они, раскачиваясь от смеха, смотрели на широкий экран на дальней стене. Хороший мальчик, его лучший племянник, Энвер сказал, что видео было высокого качества, а звук.

"Вот, Рикки, смотри и наслаждайся".

Поскольку Медведь был у него за спиной, прижатый к нему, его гостя подтолкнули вперед, придвинули достаточно близко, чтобы его нос и глаза оказались напротив стекла.

С того места, где он стоял, Тимо мог видеть экран. Он увидел, как Рикки Кейпел покраснел, его глаза расширились. Вокруг них, в коридоре, была какофония смеха из кабинки и все более громкое хрюканье девушки на экране. Она оседлала своего мужчину. Голова мужчины повернулась, покачнулась, и он, казалось, закричал, но его короткий вопль потонул в ворчании девушки. Он увидел, как проклятие сорвалось с губ Рикки Кейпела, но беззвучно.

Больше заводских рабочих из Эссена встали и теперь хлопали в такт толчкам девушки вниз, а некоторые, согнувшись от смеха, хрюкали вместе с ней, когда она это делала. Вес Медведя был на Рикки Кейпела, и он не смог бы выбраться из смотрового окна, даже если бы попытался. На экране, в крещендо, она толкнула вниз, а он толкнул вверх, и теперь хрюканье перекрывало смех и хлопки - затем они оба обмякли. Она скатилась с него, и из зала раздался долгий коллективный вздох разочарования, похожий на стон. Она исчезла из поля зрения камеры, а мышонок остался на кровати, и за мгновение до того, как его оцепенение покинуло его, он протянул руку - ребенок на футбольном матче, который забил гол - и ударил кулаком по воздуху. Рабочие фабрики взмахнули руками над головой, как будто они находились на террасах стадиона, и экран потемнел.

Тимо повел их обратно по коридору, но остановился у занавеса. Он взял конверт у Медведя и протянул его своему гостю. Он дал ему прочитать адрес. Конверт был достаточно большим, чтобы вместить видеокассету, и на нем было написано: миссис Джоанн Кейпел, Бевин-Клоуз, 9, Лондон, Юго-Восточная Англия. Рядом с ним тяжело дышал Рикки Кейпел, и краска отхлынула от его лица, как будто его вот-вот стошнит.

"Я думаю, Рикки, у нас нет проблем".

"Нет, мистер Рахман, мы не...".

"Я думаю, Рикки, нет необходимости отправлять этот конверт по почте".

"Да, мистер Рахман, я возьму его".

"Я думаю, Рики, что всегда знал, что могу на тебя положиться".

"Это верно, мистер Рахман". Тихий низкий голос с надтреснутым характером.

Они вернулись в бар, где танцевала другая девушка, где Тимо взял конверт у Медведя и использовал силу своих рук, чтобы разорвать его на множество кусочков.

"Ты уверен насчет этого, папа?"

"Не рад, сынок, но уверен в этом".

Он повернул ключ, запустил дизель. Обшивка рулевой рубки "Аннелизы Ройял" задрожала от движения, и рев отдался в ушах Гарри Роджерса. Билли мгновение наблюдал за ним, затем повернулся и вытолкал юного Пола на улицу. Они продвинулись с запада быстрее, чем он ожидал, вырулили на машине по автостраде, и предыдущего прилива было - без всяких на то оснований - достаточно, чтобы выбраться из гавани на восточном побережье.

Он видел внизу, из бокового окна, как его сын и внук возились с канатами: один на причале ослаблял их, а другой сворачивал на палубе.

Энни сказала на ступеньке, когда он выходил из дома, что хотя бы раз - единственный в жизни - он должен был сказать своему племяннику, Рикки Кейпелу, куда спрыгнуть, и она сказала, и это было серьезно, что она сломает ему хребет, если что-нибудь случится с мальчиком, Полом - что было чертовски глупо, потому что если что-нибудь случится с мальчиком в тех морях, в которые они плыли, то маловероятно, что это случится со всеми ними.

Веревки были натянуты, и Гарри отодвинул их от причала, двигаясь задним ходом. Он сбросил мощность, и позади повалил черный дым. Когда они поднялись на борт, помощник начальника порта, несмотря на ветер и дождь, спустился из убежища, которое он делил с береговой охраной и таможенниками. Вероятно, он сошел с ума от скуки, потому что ни одна другая лодка в ту ночь не выходила в море. Гарри бушевал, что выплаты по закладной на "Аннелизе Ройял" не зависят от погоды, и парировал его чушью о том, что был на месте, когда шторм утих. Удачной охоты, сказали ему, и помощник начальника порта побежал в укрытие.

Они двинулись к концу прохода, где вспыхнул свет.

Из рулевой рубки он мог видеть большое окно с зеркальным стеклом и различать маленькие фигурки помощника начальника порта, дежурного береговой охраны и таможенницы, которая работала в ночную смену. Они все подняли бы свои бинокли, но Гарри этого не видел, потому что дождь ручьями заливал рулевую рубку. Рикки Кейпел позвонил ему снова и дал координаты побережья Германии, но звучал как-то отстраненно и сказал: "Это не на сто процентов, Гарри. Этого может и не произойти. С такой же вероятностью ты получишь от меня отмену . Велика вероятность отмены, но ты двигайся. Не рассказывай миру, куда ты направляешься. Если это отмена, я позвоню тебе на мобильный и верну тебя обратно. Вероятно, это будет так, отмена.' Но звонок об отмене не поступил.

У старых парней, восемьдесят лет назад выходивших в море на траверзном траулере под парусами и набиравших силу девять или десять - скорость ветра пятьдесят узлов - была поговорка:

"Ты можешь ворчать, но идти ты должен". Он подумал о них, закаленных непогодой, и о лодке, которая однажды станет его, на которой они вышли в море. Она миновала конец гройна, где одинокий безумец наблюдал за своей удочкой, и покинула безопасную гавань. Волны бились об "Аннелизе Ройял", поднимали и роняли ее.

"Мой шеф ждал вас, мистер Гонт, но сейчас он ушел. Сегодня вечером ужинает с жирными котами из домашнего офиса - я не думаю, что дикие лошади оттащили бы его от этого. Для моего шефа ужин с ними подобен звонку в гробницу. Он попросил меня держаться и увидеться с тобой, посмотреть, как мы можем помочь. Итак, я тот, кем ты стал...

Извини за это.'

"Я благодарен вам, детектив-сержант. Надеюсь, я не испортил тебе вечер.'

"Ты не- И, пожалуйста, зови меня Тони".

"Отлично, Тони. Не могли бы мы установить несколько основных правил?

Закон о государственной тайне, никаких записей, разговора, которого не было - вы знаете игру. Я не хочу придерживаться партийной линии, просто хочу, чтобы все было прямо, как есть, и не спрашивайте меня, почему я попросил об этой встрече. Предмет моего интереса - Рикки Кейпел.'

"Тридцать четыре года, женат на Джоан, один сын, живет на Бевин-Клоуз, девять, это в южном Лондоне, в ист-Сайде".

Они находились в кабинете главного суперинтенданта, обшитом буковыми панелями, с рейчатыми жалюзи пастельных тонов и фотографиями сидящих и стоящих участников курсов; там была фотография сотрудника офиса в униформе, пожимающего руку ухмыляющемуся премьер-министру. Среди фотографий были щиты, подаренные техасской, иорданской и бразильской полицией, а в комнате царил безупречный порядок. Гаунт злобно подумал, не следовало ли ему, как посетителю, снять обувь перед входом. Какое освежающее облегчение принесло то, что детектив -сержант отодвинул в сторону промокашку в кожаном переплете и хрустальную чернильницу и оперся задом о стол.

Как всегда безупречный в своем костюме и жилете, с галстуком поверх пуговицы на воротнике, Гаунт мог бы узнать рабочего муравья. Чертовски уставший... Ему нравились такие мужчины.

"Я предполагаю, что есть сотня мест, где ты предпочел бы быть, чем здесь, и я постараюсь не тратить твое время впустую.

Что самое важное в Рикки Кейпеле?'

"Что его никогда не крали".

"Он большой игрок. Почему его никогда не арестовывали и не предъявляли обвинений?'

"Хитрый, не образованный, умный, но сообразительный.

Не переигрывает себя.'

"Так просто, как это?"

"Парень, которого никогда не крали, с каждым годом становится все осторожнее, снижает фактор риска".

"Но ты нацелился на него?"

Детектив-сержант фыркнул, почти насмешливо.

Гаунту понравилась эта нотка презрения в его вопросе. Это было неподходящее место для него, чтобы расхаживать и запугивать, поэтому он откинулся на спинку стула для посетителей, закинул ноги на стол и положил их рядом с мешковатой курткой полицейского. Он думал, что это продемонстрирует желанное неуважение к высокому и могущественному, чьим офисом это было.

"Как ему удается ходить вокруг тебя?"

"Потому что мы живем в мире быстрых решений. Фокус-группы и аналитические центры управляют нами, и они говорят, что цели должны быть достигнуты, должны быть. Сюда, в криминальную разведку, поступает куча денег, и есть бюджеты для криминального отдела и людей из Скотленд-Ярда, занимающихся организованной преступностью. Лучший способ оправдать деньги - это добиться результатов, достичь этих чертовых целей. Чего ты не делаешь - и это Библия моего шефа - так это думать о долгосрочной перспективе. Ресурсы выделяются на цели, где результаты могут быть гарантированы.

Затем мой шеф может пойти в домашний офис, поужинать и рассказать статистику успеха. Чтобы преследовать умного, коварного ублюдка - Рикки Кейпела - нужны деньги, рабочая сила, обязательства, без обещания надеть на него наручники. У него все очень хорошо получается, вот что он бы вам сказал... В данный момент ведутся всевозможные войны, и я считаю, что мы проигрываем многие из них. Моя война, торговля людьми в целях нравственности и импорт наркотиков, быстро затухает. Не то чтобы мой шеф сказал вам, но мы ошиблись и проигрываем. Это не в порядке вещей?'

"Я бы так не сказал, Тони." - спросил он с непринужденностью, хорошо отработанной, - "Какое дело могло привести Рикки Кейпела в Гамбург?"

Он увидел, как вспыхнули глаза полицейского, и ритм, с которым он стучал каблуками по передней части стола своего начальника, прервался.

"Вы хорошо информированы, мистер Гонт".

"С чего бы ему там быть?"

"Ты знаешь об албанцах?"

Гонт непринужденно сказал: "Время от времени я присматриваюсь к делам Албании".

"Большая связь с Тимо Рахманом, крестным отцом этого города, поставщиком героина, который привозит Кейпел.

Я не знаю используемого маршрута, но Рахман - источник.

Связь уходит корнями в далекое прошлое, прямо к дедушке Кейпела. Я прочитал это в файле. Дедушка, это Перси Кейпел, отсидел срок на войне в Албании и работал с бандой, возглавляемой отцом Рахмана. Вот где вы могли бы найти, в чем заключается связь. Перси - старый вор и живет по соседству с Кейпелом ... Не то чтобы он уделял тебе время суток.'

"Нет, я не думаю, что он стал бы."Он знал больше, и это доставляло ему мало удовольствия, чем полицейский - мог бы рассказать ему о лодке, предположительно пришедшей на остров у фризского побережья Германии, но это означало бы поделиться. У Гонта была привычка пить кровь пиявками, торговля в один конец. Он снял ботинки со стола и бросил взгляд, с некоторой демонстративностью, на свои часы, как будто он отнял у детектива достаточно времени. "Я очень ценю, что ты остаешься и встречаешься со мной".

"Что я хочу вам сказать, мистер Гонт, так это то, что Кейпел ужинает с дьяволом, но для них обоих это ошибка".

"Как это?"

"Мы это выучили. Албанцы высасывают из человека все соки, когда он думает, что они просто партнеры, а потом переезжают и бросают его. С другой стороны, Кейпел не входит в лигу навыков Рахмана, и в чем-нибудь крупном он был бы слабой ногой.'

'Интересное наблюдение. Я отпускаю тебя домой.

Было приятно познакомиться с вами.'

Но мужчина не закончил и выпалил: "Говорю вам, мистер Гонт, меня бесит, что мы проигрываем, а Кейпел и ему подобные выигрывают. У нас есть суды, законодательство и тюрьмы, но мы не заполняем их. Я мог бы отвезти вас в поместье, не более чем в миле отсюда, где есть наркоманы и торговцы, которые им продают, и дилеры, где есть пожилые дамы, которые живут за баррикадами и в страхе. Я не думаю, что это в вашей компетенции, мистер Гонт, пожилым леди ломают руку из-за того, что в сумочке.'

Это запечатлелось в сознании Гаунта. Он вспомнил длинный сигнал, посланный ему Полли Уилкинс, в котором подробно описывались часы, проведенные в саду Planten und Blumen, и то, что сказал ей мужчина. Все встало на свои места. Мужчина пытался вернуть свою жизнь, взобравшись на пирамиду. Он не подал никаких признаков этого и встал.

"Ты мне очень помог, Тони. Последнее задание для тебя. Пожалуйста, посмотрите, есть ли в файле Capel что-нибудь, что может быть приравнено к крысиному забегу - знаете, обходной путь для импорта

- есть какие-нибудь следы, ведущие к б о т... О, если бы я когда-нибудь захотел поехать в это поместье - возможно, очень близко от того места, где я работаю, - и встретить пенсионерку, у которой отобрали сумочку, к кому бы я пошел и где?'

Из настольного блокнота шефа был взят листок бумаги, а прилагающийся к нему карандаш с серебряным покрытием, надписанный "Уважаемому коллеге из Полицейской академии в Торонто", что-то нацарапал. Гаунт сунул его в карман, не читая, что было написано.

Он никогда не проявлял энтузиазма по поводу предоставленной информации.

Спускаясь в лифте и выходя в вечер, он понял, что провел час с полицейским, который был настолько озлоблен поражением, что дергал за ниточки марионетки сломленного человека и дал бедному попрошайке цель - довольно странно, но жизнь всегда была такой. Он размышлял: человеку с целеустремленностью в поступи всегда можно найти полезную работу.

Он лежал во весь рост на скамейке платформы.

Полиция пришла к нему за полчаса до этого и возвышалась над ним. У них на поясах были пистолеты, наручники, газовые баллончики и дубинки, но он показал им свой паспорт и билет на следующий поезд. Мужчина скорчил презрительную гримасу, женщина фыркнула, и они ушли от него. Проехал поезд, влекущий за собой полсотни, по лучшим предположениям Мэлаки, вагонов с химикатами.

Он был в сознании с тех пор, как полиция проверила его. Когда вагоны с грохотом унеслись в ночь, вокруг него воцарилась тишина, и жизнь на станции замерла. Он добрался до Ротенбурга. Он должен ждать, продрогший и промокший, еще час ночной службы, которая доставит его - через Бремен, Ольденбург и Эмден - на побережье.

Недалеко от побережья был остров, но он не знал, что он там найдет, и найдет ли он что-нибудь.

Он сел на свою кровать, и одеяло накрыло его плечи.

Кошмар сработал в сознании Оскара Нетцера. Если бы он лег на свою кровать, то заснул бы из-за своего возраста и усталости. Если он спал, ему снились сны, и кошмары неотступно преследовали его. Он видел, как мужчины ослабили петлю на хрупкой шее, сняли труп ребенка и надели петлю на другого.

Одеяло давало ему скудное тепло. Всегда в конце перед его мысленным взором вставала картина его дяди Рольфа, который помогал вести детей, их опекунов и охранников, их врача и веревки в подвал, где в потолке были установлены крюки. Из-за того, что в нем текла эта кровь, он был частью зла. Он приехал на остров Балтрум со своей женой, чтобы обрести покой, но он ускользнул от него. Кровь в его венах была заражена. Он сбросил одеяло и тяжело поднялся. Суставы его ног - как будто он был проклят - болели от движения, и он пошел в свою гостиную. Передышка, если ее можно было бы найти, заключалась бы в пачках приложений для планирования, которыми был завален его стол, и чертежах предлагаемых новых канализационных сооружений.

Только борясь с каждым изменением, которое происходило в раю Балтрум, Оскар Нетцер мог изгнать чувство вины, которое текло у него в крови. Он внимательно изучил заявки и предложение... С чем угодно и любым человеком, который был новичком на острове и угрожал ему, нужно бороться на корню - как говорили лютеране три столетия назад - без компромиссов. Свет от маломощной лампочки без абажура падал на него, когда он просматривал машинописные тексты и рисунки, и был спасен от сна.

У него было много имен, от которых отказались, и утром у него будет новое. Утром ему выдадут паспорт и документы для социального обеспечения.

У него было имя, данное ему при рождении - Анвар.

У него были имена на неделю или месяц в проездных документах, с которыми он пересекал международные границы.

У него было имя Сами, он изучал машиностроение и был любовником Эльзы Борхардт.

У него было имя Махела Зойса, на чьем

Сингальская идентичность, с которой он приехал в Германию и от которой утром он откажется.

В Организации его звали Абу Халед, но он был далек от компании коллег. Ради Абу Халеда в комнатах верхнего этажа квартиры умер человек - эта жертва была принесена ради него.

Он предпочитал сидеть на линолеуме, прислонившись спиной к стене, а над ним висел календарь с выцветшей картинкой крепости Гирокастра в Албании. Он избегал комфорта, предпочитал пол стулу или матрасу... Один, без присмотра и погруженный в воспоминания, он выбирал пол для отдыха.

Воспоминания танцевали для него, меняли шаг, как будто менялся ритм, казались ему замкнутыми и всегда возвращались к нему как к мальчику, Анвару - ребенку из города Александрия.

Он родился в 1972 году: в тот год, как он теперь знал, палестинцы совершили нападение на фестиваль мюнхенских игр - и не был подготовлен: планирование было неадекватным. Год спустя, 1973, через месяц после его первого дня рождения, как он теперь знал, египетские войска штурмовали сионистские укрепления на Канале, но проиграли и были унижены. Его звали Анвар, назвали в честь президента, которого поддерживал его отец. Ему было девять, когда патриоты, богатые верой, убили Великого фараона Анвара аль-Садата, и позже, будучи подростком, на волнорезе за яхт-клубом и в одиночестве, он научился стыдиться своего имени. Он должен был поступить в университет в 1991 году, но ночью ушел из дома с маленькой сумкой и не оставил записки. Он никогда, с той ночи, когда ушел из дома своего отца, не пытался установить контакт.

Его отцу, если бы он не был мертв, сейчас шел бы семьдесят шестой год. Его матери, если бы она не умерла, было бы уже семьдесят три. Он не знал, живы ли они, знают ли они о жизни своего младшего ребенка. Он также не знал о карьерах, которые выбрали два его брата и сестра, об их стремлениях и амбициях. Он не знал, по-прежнему ли семья занимает дом с верандой спереди и широким балконом за спальнями сзади, есть ли еще яхт-клуб, который они могут посещать, и отель "Семирамида", в котором они могут поесть ... Они все еще покупали книги в магазине "Аль-Ахрам"? Любили ли они, кто-нибудь из них, его? Они прокляли его? Упоминалось ли его имя когда-нибудь в этом доме?

Он смирился с этим, хранить воспоминания было слабостью.

Утром он брал новое имя, а на следующую ночь или послезавтра отправлялся дальше. Затем он находил молодых мужчин и женщин, чьи имена, адреса и зашифрованные приветствия были запечатлены в его памяти.

Он ждал и никогда не оспаривал данное ему обещание, что человек придет.

Он работал в магазине по продаже спортивной одежды и обуви.

Каждый день из своего дома в пригороде Манчестера Уайтеншоу он ездил на трех автобусах, чтобы добраться до торгового комплекса "Траффорд Парк". Ему было двадцать два, и его родители были родом из старого военного города Пешавар, в Северо-Западной пограничной провинции Пакистана, но теперь они перешли на английский, и его отец работал в местном управлении образования клерком, а мать подрабатывала за стойкой местной библиотеки. Оба выразили удивление, когда в возрасте семнадцати лет он начал посещать пятничные молитвы в мечети недалеко от центра города, но они не помешали ему. Полтора года спустя он внезапно бросил религиозное обучение; тогда его родители проявили облегчение. Что доставило им наибольшее удовольствие, так это то, что у их единственного ребенка была работа с корпоративным обучением и шикарная одежда для работы. Ему сказали, что именно там он должен найти работу, и он согласился на ничтожную зарплату и сверхурочные. Он видел, как на прошлое Рождество и на прошлую Пасху толпы людей хлынули в Траффорд Парк до предела - больше людей, чем было в Башнях-близнецах, против которых протестовали мученики. Однажды человек зашел бы в магазин или сел рядом с ним в одном из трех автобусов и сказал: "И пусть ненависть других не заставит тебя избежать правосудия". Он отвечал человеку: "Будь справедлив: это ближе к благочестию". Слова из Книги, 5: 8, были ясны в его уме и всегда с ним.

Он ждал, когда придет этот человек, и днем обслуживал спортивный магазин, а каждую ночь молился в своей комнате, чтобы тот был достоин оказанного ему доверия.

Мэлаки почувствовал, что поезд замедлил ход, и когда перестук колес затих, он услышал крик морских птиц. Он протянул руку, отцепил оконную штору, отпустил ее и стер конденсат со стекла.

Он не знал, достиг ли он, почти достиг, конца путешествия или начала одного из них. Не мог бы сказать, была ли на этом, почти, закончена старая жизнь и начался ли для него новый день. Не смог бы сказать себе, было ли это место, почти, тем местом, с позором было покончено и где он теперь найдет искомое качество уважения.

Его лицо было прижато к очищенному окну.

Под огнями платформы пассажиры, ошеломленные ночным путешествием, кашляли, отплевывались и прочищали горло, затем стаскивали вниз чемоданы, свертки и рюкзаки. Станция была Норденской. Он чувствовал отдаленный запах морского воздуха, но к тому времени, как поезд тронулся и набрал скорость, дождь, падающий из темноты, затуманил стекло. Когда он вытянулся и посмотрел вдоль вагона, он увидел только пустоту. Он был один. Сквозь туман, теперь осевший на окне, он видел случайные огни на крыльце, освещенный двор перед автозаправочной станцией, автосалон. Некоторые из дорог были освещены как днем, а некоторые были темными - и чайки кричали громче, словно приветствуя его.

Последней остановкой на маршруте поезда - из Мюнхена в Кельн, затем в Ротенбург, Бремен, Ольденбург и Эмден - была гавань в Норддайхе. Там было плоско, открыто, и ветер рвал флаги и налетал порывами на борта вагона. Изоляция, как он думал, была для него драгоценна и придавала ему сил. Он вышел из экипажа.

Впереди него, привязанный, был паром. Слева от него за дамбой приютилась пристань с яхтами, а справа, тесно прижавшись друг к другу, - рыболовецкий флот. Он видел, как ветер и дождь били по надстройке парома и раскачивали мачты прогулочных судов и небольших траулеров.

Он направился к парому, и стихия чуть не сбила его с ног. Он приготовился к наступлению. Он нашел мужчину в ненадежно раскачивающейся хижине, который курил старую трубку и держал в руках кофейную кружку, словно для согрева.

Была ли это лодка, паром, на остров Балтрум?

Мужчина, скучающий и холодный, покачал головой.

Где был паром, который ходил на остров?

Мужчина неразборчиво прорычал: "Несмерсиэль", затем затянулся своей трубкой, выпустив клуб дыма.

Как он мог добраться до Несмерсиэля на пароме?

Он должен поехать на автобусе.

Когда и откуда отправился автобус?

Сначала мужчина пожал плечами. Затем он вынул трубку изо рта, отхлебнул из кружки и махнул в ту сторону, откуда пришел поезд.

Мэлаки поблагодарил мужчину за его доброту и пожелал ему хорошего дня. В другом мире, старом, он бы почувствовал приступ гнева из-за медлительности извлечения ответов... но прежняя жизнь Мэлаки Китчена пошла на убыль. Он улыбнулся. Он вышел через дверь, где веревка, удерживающая ее открытой, натянулась до предела. Где он был, что с ним случилось, замедлило его гнев, притупило его.

Ветер хлестал его по спине, когда он шел мимо опустевшего поезда, прочь от привязанного рыболовецкого флота и грохота такелажа на яхтах в марине. Дождь хлестал его по плечам, бедрам и задней части ног. Он хорошо ходил, и боли, ломота и зуд остались позади. Он был один, как и хотел бы быть, и его путешествие было почти закончено, или почти началось.

Глава шестнадцатая

Автобус припаркован у трапа.

Наступил рассвет, и дождь утих, но не шторм.

Автобус, которого он ждал почти два часа, привез Мэлаки и еще троих человек по прямой дороге за дамбой для защиты от моря. Затем, в деревне Несмерзиль, автобус повернул на север, и последний отрезок маршрута пролегал по дороге, окруженной аккуратными затемненными домами. Водитель вырвался из деревни и привез их в гавань, где их ждал приземистый паром.

Она стояла в небольшом шаге в стороне от трапа, а на плечах у нее был набитый рюкзак. У нее в руке были два маленьких корешка, билеты, и она протянула их. "Мы получаем два по цене одного", - сказала она.

"Я не просил тебя приходить", - сказал он категорично.

"Нашим людям всегда нравится, когда оперативники становятся скрягами. Я не говорил, что ты меня спрашивал. На следующей неделе, в связи с подготовкой к сезону, стартует полный тариф.'

"Я не хочу, чтобы ты был со мной".

"Не дуйся - ты и без этого выглядишь достаточно мрачно".

"И мне не нужна твоя забота".

Ее глаза вспыхнули. "Что ж, я здесь, и тебе следует к этому привыкнуть".

Мэлаки взял у нее билет и поднялся по трапу. Он услышал, как ее тяжелые ботинки топают за ним. Другие пассажиры автобуса при посадке выскочили с открытой палубы и вошли в дверной проем с рекламой кафетерия. Измученное упрямство привело его в ту часть открытой палубы, где сильно хлестал дождь и дул ветер. Он плюхнулся на покрытую пластиком скамейку, на которой натекла вода. Она последовала за ним и попыталась стащить рюкзак со спины. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь ей, но затем она разочарованно ахнула, и он потянулся, чтобы принять на себя ее вес.

"Так-то лучше. Молодец. Присоединяйся к человеческой расе.'

"Я прекрасно справлялся сам по себе", - сказал он.

Дождь оставил пленку на ее волосах, но когда она повернула голову к нему лицом и сбросила рюкзак, ветер подхватил и взъерошил их, порвал пленку, и капли заискрились. Она села рядом с ним. На ней были прочные ботинки на шнуровке и длинное вощеное пальто, которое она закутала до колен, но на палубе ее лодыжки попали под дождь.

Она сорвала очки, моргнула, затем порылась в кармане в поисках носового платка и яростно протерла линзы. Она усмехнулась. "Ты демонстрируешь, Мэлаки, совершенно ошеломляющую степень самомнения.

Я бы хотел дать этому пинка. Я не с тобой, чтобы прикрывать твою спину. Получи отлуп и посмотри, волнует ли меня это.

Теперь вчитайтесь в это: параллельные линии проходят рядом друг с другом - не часто, но иногда они перемещаются вместе и сливаются. Затем геометрия или что-то еще снова раздвигает линии, так что они больше не соединены, а параллельны. Довольно просто, да?

Может быть, у каждого есть шанс помахать на прощание, а может быть, и нет, но на несколько часов или, самое большее, на пару дней линии сходятся, а потом ... ничто не вечно. Я принес нам кое-какой набор.'

"Для чего?"

"Не кисни снова, Мэлаки. Это тебя портит.'

Глаза заплясали, а рот задрожал. Он почувствовал нелепость того недовольства, которое она обозначила. Она запустила руки в горловину рюкзака.

Она показала ему сухие носки и чистые боксерские шорты "Юнион Джек", закатанные всесезонные брюки и непромокаемый топ, бритву на батарейках, пластиковый пакет с зубной щеткой и пастой и рубашку, помятую под тяжестью. Она положила их ему на колени. Когда мотор лодки затрясся под ними, вышел мужчина, подождал, пока они найдут корешки билетов, нажал на них и поспешил в укрытие. Она показала ему, а затем положила обратно в рюкзак миниатюрный радиопередатчик с наушниками, Термос и складной примус, большой бинокль и, наконец, спальный мешок, который был туго свернут. Она копнула глубже и энергично выругалась.

Пистолет выпал из спального мешка и звякнул о доски палубы.

Он дернулся вниз, быстрая реакция - как будто усталость прошла - и схватил его, когда он все еще катился мимо его ботинок. "Если ты не знал, это довольно опасные штуки".

"Это не моя область, я не смог бы попасть в входную дверь с трех ярдов".

Удивленный, сбитый с толку, но настороженный. "Это для меня?"

"Возьми это. Думай об этом как о страховке. Ты знаешь, что это такое?'

Он держал его осторожно, держа палец подальше от спускового крючка, затем втянул воздух, оглянулся через плечо и увидел, что на палубе чисто. Лодка отошла от причала. Как его учили, Мэлаки вынул магазин, передернул затвор и нажал на кнопку предохранителя, затем нажал на спусковой крючок, почувствовал его сопротивление и услышал щелчок безвредного механизма. Он уставился на это. В бригаде и батальоне он носил пистолет на ремне. В патруле у него была штурмовая винтовка, которую он потерял. Это нахлынуло на него, воспоминание о том, как он бежал, согнувшись, с шеренгой солдат, подобно удару ножа.

Он сказал: "Это девятимиллиметровый самозарядный пистолет ПММ, переделанный из Макарова, магазин на двенадцать патронов, начальная скорость около четырехсот двадцати метров в секунду. Это...'

"Не размахивай им повсюду, просто положи эту чертову штуковину в карман".

Он сделал. Он подумал, что она весит в его кармане в два или три раза больше, чем пластиковая игрушка, которую он носил в Амершеме. Он пристально посмотрел на нее, и она, казалось, развеселилась. Она высунула кончик языка между зубами, и он подумал, что она несет с собой опасность.

"Зачем нужна страховка?"

"Не то место, чтобы начинать. Ты снимался в фильме "Секреты"? Веришь в это?'

"У меня есть, я думаю, что есть ... несмотря на."

"Забудь о сентиментальном моменте. Это история. Начнем со схождения параллельных прямых. Это не оригинально, делал это в университете. Правые христианские демократы и левые итальянские коммунисты продвигались к созданию коалиционного правительства - это было почти сорок лет назад. Две параллельные линии политических взглядов, но сближающиеся и в конечном счете сливающиеся.

Автором был Альдо Моро, шишка с компакт-диска. Не принесло ему много пользы, потому что экстремисты из бригады Россе похитили и застрелили его. Ты и я, Мэлаки, параллельные линии, но для удобства мы соединились. Что мне в тебе нравится, так это то, что ты не перебиваешь.

Возможно, ты слишком чертовски замерз, чтобы беспокоиться.'

Она рассказала ему, в общих чертах, о мужчине, который послал своей жене золотую цепочку в знак своей любви, о координаторе, которому дали срок в квартире под крышей, о чешской мебельной фабрике и связи с Тимо Рахманом, который руководил организованной преступностью в Гамбурге, и она рассказала ему об идиоте, который проник на территорию дома Тимо Рахмана и подслушал название острова - и она сказала, что они вместе понаблюдают и, возможно, сорвут то, что ее босс назвал "крысиным бегством"... а потом она сказала ему, что только серьезный идиот будет сидеть под дождем в промокшей одежде без защиты от ветра. Он отнес в туалет выданную ему одежду.

Когда он вернулся, согревшийся, обсушившийся и со страховкой, увесистой в кармане, она стояла, прислонившись к поручням в задней части парома, а над ней красиво кружили чайки. Она взяла одежду, которую Айвенго Мэннерс купил для него в благотворительном магазине давным-давно, и не выбросила ее в мусорное ведро рядом с собой, а подбросила ее повыше, так что на мгновение носки, брюки и рубашка взлетели вместе с птицами, а затем упали в кильватер парома.

"По крайней мере, теперь, - сказала она, - ты не будешь вонять. Ты сделал хуже, чем фазан, который слишком долго висел.'

"Благодарю вас за ваше внимание, мисс Уилкинс, - ровным голосом произнес он.

"Полли подойдет... Слишком много формальностей может испортить схождение параллельных линий.'

Когда материк скрылся в тумане, а трясущаяся лодка медленно плыла вверх по каналу, отмеченному валежником, они покинули корму, подошли к борту и высунулись наружу. Ветер трепал их волосы, и он стоял достаточно близко, чтобы она могла почувствовать тяжесть пистолета в его кармане. Они увидели песчаную отмель высоко над линией прибоя с тюленями на ней, затем береговую линию острова.

"Не думай, что ты мне нужен", - сказал он.

"Верь во что хочешь".

Оскар Нетцер зарычал на мужчину, своего соседа,

"Ты возьмешь это с собой. Мы не хотим этого здесь.'

Он открыл входную дверь, толкнул ее достаточно широко, чтобы противостоять силе ветра, и она захлопнулась за ним. За покосившимся проволочным забором, разделявшим их владения, химик с материка раскладывал пластиковые пакеты у маленькой калитки в конце дорожки своего палисадника; из одного выглядывали горлышки бутылок. Едва начался день, как он услышал стук толкаемой косилки по травянистым полосам по бокам дорожки и сбоку от их дома.

Мужчина медленно встал, как будто это придавало ему более вызывающую позу, и посмотрел на него в ответ. У Оскара на плече висела холщовая сумка, набитая инструментами, которые понадобятся ему для дневной работы, но он стоял на своем и позволял ветру хлестать себя по лицу. Из принципа он сжег свой собственный мусор, все, что мог, в жаровне в задней части дома, позволив стихии забрать дым и развеять пепел. В Вестдорфе каждую неделю производился сбор мусора, и его утилизация была постоянным бременем для постоянных жителей и оплачивалась из их налогов, но Оскар Нетцер, самозваный хранитель чистоты Балтрума, считался слишком бедным, чтобы платить взносы совету острова.

Женщина, жена аптекаря, подошла к двери их дома и уставилась на Оскара. Он видел ее раздражение, а также то, что подбородок ее мужа задрожал от усилий подавить свой гнев. Он пошел по своей дорожке, где в промежутках между каменными плитами росли сорняки, и мимо своих собственных клумб, где росло еще больше сорняков: он убирал эти клумбы только тогда, когда летом появлялись цветы. Затем он разрезал бы их и отнес на кладбище в Остдорфе.

Он взглянул на аккуратно сложенные пластиковые пакеты.

"Это все, что ты делаешь, оставляешь мусор, чтобы мы его убирали?" Ты должен забрать это с собой, туда, откуда ты пришел.'

Он ушел, почти весело, вверх по улице.

Он слышал только шипящее дыхание аптекаря.

Стоило либо обругать его, если бы их раздражение прорвалось наружу, это стало бы идеальным началом дня. Но Оскару было достаточно от них, чтобы быть почти счастливым, и он зашагал прочь. Скоро он покинет мерзость тесно расположенных домов и окажется на свободе на западе острова, где водились его утки и смотровая площадка, которую он отремонтирует. Было облегчением, что дождь прекратился, и он ожидал, что сможет работать целый день без перерыва и в одиночестве. К тому времени, когда он был в конце своей улицы, он забыл о них и об их мусоре.

Билли был за рулем. Гарри разложил таблицу на столе за спиной сына. Пол, его внук, вцепился в поручень так, как будто от этого зависела его жизнь. Траулер i беспорядочно продвигался вперед, и курс, заданный Гарри, должен был увести "Аннелизе Ройял" прочь от восточного побережья Англии, мимо морских газовых вышек, к северу от Брейн-Бэнк. Карандашная линия на карте заканчивалась к югу от Немецкой бухты на берегу острова. У нее была максимальная скорость двенадцать узлов, но они развили лишь половину этой скорости. Горизонт колебался между бело-серыми облаками и зелено-серым морем. Это было хуже, потому что курс Гарри диктовал, что волны приходили с юго-запада и разбивались о корму траулера, и вершина каждой волны загоняла их, сначала кормой, в несгибаемую массу волны впереди. Они всегда говорили, шкиперы с опытом, что море, набегающее на лодку с кормы, превращает воду в ад. Мальчика уже тошнило, и часть его рвоты не попала в ведро, прикрепленное ручкой к задней части рулевой рубки.

Гарри узнал курс, пункт назначения в немецких водах, по радио - частота на границе диапазона сверхвысоких частот, которая редко использовалась и, следовательно, вряд ли была прослушиваемой, и Рикки дал ему координаты. "Что мне нужно знать, Гарри, когда ты собираешься быть там?" Он прокричал в ответ, что ни хрена не знает. "Это не сотрудничество, Гарри, это не облегчает мне жизнь - ты собираешься быть там сегодня вечером?" Он услышал искаженный скулеж в голосе, затем сказал, что будет там, когда будет там, и ни за гребаный час до или после. Тогда он мрачно улыбнулся про себя и подумал, что, если такая погода продержится, из гавани не выйдет ни одного немецкого судна, ни таможни, ни береговой охраны, и что морские условия затмят сигналы береговых радаров "Аннелизе Ройял". Маленькое кровавое милосердие, которое он закончил, прервав блеяние Рики, чтобы сказать ему, что он выключает радио и воспользуется им снова, когда будет в часе или двух от точки встречи. Море швыряло, трясло и колотило траулер, в то время как его сын держался за штурвал, внук - за поручни, а Гарри крепко держался за штурманский стол

- и Рикки сказал, что все это было сделано для того, чтобы вернуть в Англию только одного человека.

"Как хорошо, что вы пришли, мистер Кейпел, и так быстро. Мы все в этой команде, мы очень благодарны. Мы искренне ценим ваше сотрудничество. Могу я называть тебя Перси? Я бы хотел.'

Перси Кейпел знал, что он был джентльменом. Не встречал многих, но было достаточно, чтобы он узнал одного. Он бы сказал, что судья в Олд-Бейли был джентльменом, отправившим его в тюрьму на пять лет, когда могло быть десять, с каторжными работами, и на его лице появилось подобие улыбки, когда он услышал показания о том, как Перси провел вступительный этап. И, конечно, лучшим джентльменом был майор Анструзер.

Этот, без сомнения, был настоящим джентльменом.

"Что мы поняли, Перси, так это то, что наши записи об Албании довольно жалкие. Файлы с материалами о Югославии и Греции, но некоторые очень хорошие вещи были сделаны в Албании, и у нас нет адекватной картины о них. Время идет, и если мы не изменим себя, очевидцы, участники, будут вне досягаемости. Мы хотим поговорить с вами об Албании и вашей работе вместе с группой, возглавляемой Мехметом Рахманом. Ты бы согласился на это, Перси?'

Он кивнул, пробормотал, что был бы рад, затем увидел улыбку признательности на лице джентльмена.

Все произошло быстро. Он все еще в постели, с чашкой чая, Шэрон в домашнем халате готовит завтрак, Майки бреется - и тут зазвонил телефон. Шарон кричала с лестницы, что звонят из Имперского военного музея, и хотела, чтобы Перси поделился своими впечатлениями - и извинился, и извинился, и еще извинений больше, чем он мог рассчитывать, за то, что не предупредил, и за то, что позволил себе послать за ним машину в надежде, что он не был слишком занят. Нет, Перси Кейпел не был слишком занят. Уважительный шофер вез его через юго-восточный Лондон, и в музее - рядом с этими чертовски большими морскими пушками - его ждал джентльмен.

"Это то, что мы пытаемся сделать, заполнить пробелы в знаниях, и нигде лучше, чем у людей, которые были на местах. Я думаю, ты не откажешься от кофе, и я думаю, мы можем раздобыть немного печенья.'

Джентльмен, воплощенная старомодная вежливость, был одет в костюм-тройку и пышный галстук с безупречным воротничком. У него был носовой платок, вывалившийся из нагрудного кармана, и туфли, в которых можно было разглядеть свое лицо. Перси был рад, что заставил шофера ждать те дополнительные минуты, пока он рылся в поисках чистой белой рубашки, а Шэрон жесткой щеткой удаляла перхоть с его блейзера со знаком Британского легиона на нагрудном кармане.

Когда перед ним поставили кофе - "Два куска, пожалуйста" - и он съел второе печенье, он начал.

У его локтя включился магнитофон. Он не думал, что они хотели дерьма, поэтому он рассказал все как есть - для истории и их архивов - и нацарапал воспоминания, которые он давно отбросил.

Он рассказал о старой эскадрилье "Ланкастеры" и о том, как его вызвали добровольцем на Ближний Восток, поэтому он пропустил рейд в Гамбург через четыре недели после этого.

Его новое подразделение, летающее на самолетах Halifax Bill MZ971, поднялось над Адриатическим морем со взлетно-посадочной полосы за пределами Александрии, затем повернуло на правый борт и пролетело над Балканами - у него была девушка в купальнике по левому борту носа, с длинными ногами, и она кричала: "Я легкая", белой краской на камуфляже.

Задачей самолетов и экипажей было забросить агентов и оружие на оккупированную территорию.

В ту ночь метеорологи сказали, что над зоной высадки цели будет облачно, чтобы скрыть полную луну, и они привезли майора специальных операций и его сержанта, а также гору снаряжения в жестяных ящиках, и он был на своем обычном месте в задней орудийной башне.

Никогда не доверяй чертовым метеорологам. Ясный лунный свет заливал "Галифакс" на заходе на посадку, а не кровавое облако из-за любви или денег, и разрывы зенитных снарядов, и пожар сначала по левому внешнему борту, затем по правому внутреннему, и пилот приказал им катапультироваться. Он последовал за экипировкой, майором и его сержантом, но он был последним, кто выбрался наружу через люк по левому борту в фюзеляже, а затем "Я изи" закрутился штопором, и он был на полпути вниз на своем парашюте, когда она вошла. Чертовски сильный взрыв и чертовски сильный пожар.

Сержант майора упал как подкошенный, бедняга, потому что его фонарь не открылся.

В последующие дни и недели, майор

Анструтер сделал его бэтменом, вьючным мулом, экспертом по взрывчатым веществам, радистом и убийцей.

Они встретились с Мехметом Рахманом и бандой головорезов и жили в пещерах. Его пальцы все еще болели от первой дозы обморожения, но этого было недостаточно, чтобы помешать ему помочь майору взорвать железнодорожный мост, а позже устроить диверсию в шахте и навесном сооружении хромовой шахты. .. И была засада на конвой 21-го горного корпуса в долине к северу от Шкодры, и его пистолет "Стен" заклинило, а рядом с ним майор израсходовал последние заряженные магазины и бросил последние гранаты, и - если бы не Мехмет Рахман - они оба были бы трупами.

Мехмет Рахман спас ему жизнь, и майор

У Анструтера.

"Это были хорошие войска, Горный корпус, крутые парни. Как только мы врезались, они свернули с дороги и бросились на нас. Мы уложили некоторых из них, все они орали, вопили и визжали. Потом майору больше нечем было в них метнуть, а мой стенгазет заклинило - чертовски бесполезная штука, вечно попадающая в засоры. Они были со всех сторон, приближаясь к нам, достаточно близко, чтобы их можно было увидеть - чертовски скоро, и это было бы достаточно близко, чтобы коснуться их. Пришел Мехмет Рахман. В этом не было необходимости. Он был на ногах и бежал к нам, совершенно незащищенный, и его Бог , должно быть, наблюдал за ним, и вокруг него были пули, но он не получил ни царапины. Его парни прикрывали его огнем, но он расчистил путь к нам, стреляя от бедра.

Немцы отступили. Должно быть, для них это был хаос, засада и все такое, и они спустились к тем грузовикам и бронетехнике, которые еще могли двигаться, и бросили их. Вероятно, их приоритетом было провести конвой. Я думаю, именно поэтому они оставили своих раненых, просто это было неподходящее место для подсчета. Они бы прошли две или три мили, а потом поняли, сколько им осталось. Мы были высоко, хорошо ушли, но мы видели, как они возвращаются. Им не нужно было беспокоиться, потому что раненых не осталось, только мертвые.'

Он рассказывал все так, как было на самом деле, и он никогда не рассказывал этого раньше. Он залпом допил кофе из чашки из костяного фарфора, но на тарелке осталось недоеденное печенье. Джентльмен пристально посмотрел ему в глаза, как будто знал, что должно было произойти, и пленка повернулась.

"Там, наверху, мы не могли брать пленных, уж точно не раненых пленных. Мы не могли - честно, поверь мне

- сделай что-нибудь для раненых. Анструтер крикнул мне, чтобы я уходил. Он попытался затащить меня за камни, но - полагаю, из-за шока - я не двигался.

Мехмет Рахман прошел среди раненых. Тех, кто был плох, без сознания, он застрелил. Но у него был нож. Нож предназначался для тех, кого ранили в ноги или плечи или у кого были дыры в кишках, но их глаза были открыты. Сначала он вырезал глаза, как нож вынимает камень из отвеса, затем он перерезал им глотки. Я все еще слышу крики некоторых из них, тех, до кого он не добрался. Не убивая из милосердия, разделывая их ради удовольствия. Он проделал все это, пока все не стихло. Я схватил майора за колено и указал на то, что сделал Мехмет Рахман, но майор покачал головой. Майор мягко сказал, что это была плохая война и что притворство в обратном не сделает ее лучше. Мехмет Рахман был похож на гребаное - прошу прощения, сэр - животное, потому что он выколол этим людям глаза и отрезал им головы, перепилил их трубки и шейные кости, сделал это так, чтобы следующий в очереди мог видеть, что ему причитается, и делал это ради удовольствия.

Затем он вытер нож о рубашку, и мы отправились в гору, оставив тишину. Говорю вам, я никогда больше не слышал такой тишины, по крайней мере, за шестьдесят лет.'

У него на глазах выступили слезы, и Перси Кейпел ткнул пальцем за линзы своих очков и протер их. Его спросили, голос джентльмена был шелковистым и нежным, говорил ли он когда-нибудь об этом.

"Что? Уничтожить Легион? Вряд ли. Был частью военного преступления, сэр, не так ли? Я никогда не говорил моей Уинифред - мертва и похоронена, благослови ее господь - ни моему мальчику, ни...

Что удивительно, мой внук встретился с семьей Рахман. Он в ... - Он остановился, но уже начал, поэтому нащупал объяснение. "В импорте и экспорте. Покупает и продает. Он встретился, совершенно случайно, с внучатым племянником Мехмета Рахмана, и это свело его с деловым контактом, вы знаете - с сыном Мехмета Рахмана, и они слышали о нашей фамилии. Тесен мир... Мой внук спросил меня, что я знаю о Мехмете Рахмане. Разве я говорил, что он был свиньей-убийцей, кровавым животным? Я этого не делал. В этом есть правда, часть правды, немного правды - вот что я выбрал, немного этого. Я сказал, что моя семья и его семья были связаны кровью, что моя жизнь была спасена Мехметом Рахманом. Это долг, верно? Ты не можешь расплатиться с таким долгом. Это с тобой все твое время на земле и с твоей семьей.'

На лице джентльмена появилось живое выражение непонимания. Перси Кейпел почувствовал себя обязанным объяснить. "Такой долг, как этот, владеет тобой. Ты видишь это? Он владеет мной, и моим сыном, и моим внуком. Это такой же долг моего внука, как и мой. Они занимаются бизнесом, мой внук и сын Мехмета Рахмана, и я полагаю, что это похоже на погашение долга - но я сомневаюсь, что мой внук видит это таким образом... В любом случае, тебе не стоит этого знать.'

Хмурость на лбу джентльмена исчезла, как будто он теперь понял, и Перси подтолкнули к дальнейшим анекдотическим воспоминаниям.

Он говорил о новых разрушениях и саботаже, и о Лайсандре, который приземлился, чтобы забрать майора и его самого и вывезти их, а затем запись была остановлена. Ему сказали, насколько ценными будут его записи о событиях для историков Имперского военного музея.

Шофер отвез его обратно в Бевин-Клоуз, и он был уже почти дома, когда понял, что ему так и не сказали имени джентльмена. Тогда он подумал, не следовало ли ему рассказать о Тимо Рахмане и Рикки и о неоплаченном долге.

"Оно того стоило?" - спросил куратор.

Убирая кассету в карман, Фредерик Гонт тепло улыбнулся. "Я никогда не делал этого сам, но могу себе это представить. Вы открываете инкрустированную устричную раковину с двух сторон и обнаруживаете внутри нее идеально сформированную и блестящую жемчужину. Оно того стоит.'

Мужчина из Кракова, который надеялся стать полицейским, рассказал детективам, что его жена, задушенная до смерти, хранила в начале их отношений цепочку арабских четок в ящике комода в их спальне, и она поклялась ему, что они были подарком друга, студента механического факультета в Харбурге - единственного друга в ее жизни до того, как офицер железной дороги-Вахт.

Преподаватель в университете вспомнил имя бойфренда Эльзы Борхардт как Сами, но не его фамилию.

Ребенок на турецком языке и с помощью переводчика рассказал детективам о мужчине, который ворвался в дом после того, как ребенок нажал на звонок на внешней двери, а его мать активировала замок.

Клерк на складе, где хранились записи о прошлых студентах, покопался прошлым вечером и нашел бумаги - с фотографией - этого студента семилетней давности.

Преподаватель университета, вызванный детективами из-за своего обеденного стола в середине вечера, подтвердил, что показанная ему фотография принадлежала студенту-приятелю Элса Борхардта.

Ребенку, разбуженному ото сна, показали четыре фотографии студентов мужского пола, и он без колебаний выбрал фотографию бойфренда Элса Борхардта и сказал, что это был тот мужчина, который толкнул его, когда его мать впустила его в квартал.

Заместитель редактора, когда первая страница его газеты подходила к закрытию, позвонил в отдел новостей Hamburger Abendblatt и был предупрежден о получении из Отдела убийств фотографии подозреваемого.

Журналист работал за своим компьютером, чтобы ввести фотографию анфас ... и уменьшенную фотографию жертвы.

Техник нажал кнопку, которая запустила тираж измененной первой страницы газеты.

Водитель привез новые издания, перевязанные проволокой для доставки оптовым распространителям, из типографии Hamburger Abendblatt, с фотографией подозреваемого, размещенной на трех столбцах первой полосы, и фотографией жертвы - на одном.

К утру фотография подозреваемого разлетелась по читателям от Фленсбурга на севере до Бремена на юге, от Любека на востоке до Эмдена на западе.

Над ним жирным шрифтом было напечатано "Разыскивается за убийство", а под ним была фотография хорошенькой девушки, которую задушили на глазах у ее ребенка.

***

Медведь вышел из магазина, неся пластиковый пакет с четырьмя запечатанными кофейными чашками, четыре завернутых в пищевую пленку сэндвича с колбасой, плитку молочного шоколада с ореховым вкусом, которая была любимой у Тимо Рахмана, и сложенную газету.

Он неторопливо направился к "мерседесу" и открыл первую страницу газеты.

Это поразило его.

Он увидел фотографию и заголовок, а под ними был снимок девушки с глубокими глазами и улыбкой.

Это поразило его. Но одним из умений Медведя было то, что он мог скрыть Ударную волну, вызванную замешательством, опасностью. На его лице не промелькнуло ни тени опасения, ни намека на беспокойство. Он мог видеть их: Тимо Рахмана на переднем пассажирском сиденье и араба сразу за ним, рядом с мальчиком-мышью. Газету сорвало ветром, и он быстро свернул ее. Был сигнал, давно согласованный, между его хозяином и им самим. В одной руке он держал газету и пластиковый пакет, а кулак другой опустил - явно случайно - к шву своих брюк, ниже кармана. Его большой палец, казалось, лениво щелкнул двумя первыми пальцами. Это был сигнал о том, что опасность окружает их. Только человек, столь же осведомленный о рисках, как Тимо Рахман, наблюдал бы за своим водителем так пристально, что заметил бы прикосновение большого пальца к двум пальцам. Открылась передняя пассажирская дверь.

Внешность Медведя, огромные плечи, неуклюжая походка и вечно хмурый взгляд, выражающий замешательство, принадлежали человеку, чье тело было телом взрослого, но чей мозг был мозгом ребенка. Внешность обманчива. Он увидел, как Тимо Рахман наклонил голову и извинился перед теми, кто сидел на задних сиденьях, затем подошел к нему. Ему доверяли все секреты жизни его хозяина - в отличие от бухгалтеров, юристов и инвестиционных брокеров, которые окружали Тимо

Рахман. Оставшись один, Медведь оказал доверие.

Девятнадцать лет назад, в конце режима Ходжи, он был офицером Сигурими, политической полиции албанского государства. Раньше, чем у кого-либо из тех, с кем он работал, у него хватило ума понять, что смерть старого президента ознаменует начало перемен в мире. На следующее утро после этой смерти он ускользнул из своего офиса в городе Шкодра, сел на автобус высоко в горы, поехал в деревню Рахман фис и со смирением поклялся в своей верности. В течение двух лет он подвергался испытаниям по мере того, как fis расширяла свою власть в вакууме, образовавшемся после смерти Ходжи - путем грабежей, сбора налогов и принуждения к исполнению, Медведь доказал свою ценность. Он отправился с Тимо Рахманом в Гамбург и сражался бок о бок с ним, когда создавалась империя.

Они пошли вместе, мастер и водитель, в заднюю часть магазина.

Вне поля зрения мужчин на заднем сиденье автомобиля, он показал Тимо Рахману первую страницу газеты.

Тимо Рахман просмотрел страницу - заголовок, фотографию, рисунок, отчет.

Медведь не заговорил бы, если бы его не попросили, не дал бы совета, если бы не была сделана соответствующая просьба. Он бы сказал, что для Тимо Рахмана было неразумно, какими бы ни были награды, связываться с боевиками, но его не спросили. Он бы не согласился с тем, что Алисия, жена Тимо Рахмана, встретила любовника в летнем домике в саду - но его не спросили. Он хранил молчание и ждал, а затем газета была смята в руках Тимо Рахмана. Ему сказали, куда он должен ехать, и они вернулись к машине. На лице Тимо Рахмана не было никаких признаков кризиса.

С картой, разложенной на коленях, и тишиной в машине Медведь съехал с главной дороги подальше от деревенского магазина. Они ехали по длинным, узким боковым дорогам и видели тракторы на полях и скот, который был выпущен из зимних сараев. Он не мог видеть моря, потому что его горизонтом на севере была поросшая высокой травой дамба, где паслись овцы. Он шел дальше, пока впереди не показалась густая сосновая роща, а на севере - шпиль церкви. На одном уровне с плантацией указатель указывал направление к гавани Несмерсиэля, расположенной в трех километрах отсюда. Там, за плантацией с одной стороны дороги и указательным столбом с другой, он почувствовал легкое давление пальца Тимо Рахмана на своем бедре. Он затормозил и съехал на траву.

Его хозяин первым вышел из машины и держал в руках свернутую газету.

Он вынул ключи из зажигания и последовал за Тимо Рахманом, встав на полшага позади и возвышаясь над ним.

Медведь не знал языка, на котором говорили, но понимал его значение.

"Это все, на что мы тебя отвезем".

Мышонок, Рикки Кейпел, опустил свое окно и выглянул из него. "Что ты имеешь в виду? Это середина всей этой хуйни.'

"Отсюда вы пойдете одни, вы двое".

У мышонка отвисла челюсть, он не верил.

"Где мы, черт возьми, находимся?"

Я

'Ты идешь пешком до Несмерзиля, садишься на маленькую лодку до острова - ждешь, пока тебя заберут. Это то, что ты делаешь.'

Лицо мальчика-мыши задрожало. "Ты бросаешь нас - меня?" О, это чертовски вкусно.'

"Вы идете отсюда вместе".

Мышелов, Рикки Кейпел, вышел из машины и встал во весь рост. Его грудь была прижата к хозяину Медведя. "Что все это значит?"

"Это про дурака. Дурак "Разыскивается за убийство".

Я не веду дела с дураками.'

Медведь наблюдал, и его кулаки были сжаты. Он был готов втиснуть свое собственное тело между мальчиком-мышью и его хозяином. Развернули газету, показали фотографию. Он увидел, как человек, у которого не было имени, наклонился вперед и посмотрел мимо Рикки Кейпела, изучая свою собственную фотографию. На его лице была печаль, а не удивление.

Мальчик-мышь сказал: "Тогда нам крышка. Я не хочу в этом участвовать.'

"Ты должен знать, Рикки, что глупо наживать врагов среди тех, кто сильнее тебя. Американцам нравится выражение "Ты можешь убежать, но ты не можешь спрятаться". Возьми его, или ты наживешь себе плохих врагов. Не делай из меня плохого врага или из его друзей - потому что я найду тебя, и они найдут.'

На заднем сиденье "Мерседеса" Тимо Рахман открыл багажник. Спор, краткий, был закончен.

Он достал снаряжение, которое было проверено на складе в Гамбурге. Он положил на траву у обочины дороги, под указательным столбом, чехол, в котором находился коротковолновый радиоприемник, тяжелый, защищенный от непогоды фонарик, два комплекта леггинсов и два толстых пальто.

Наконец, он поднял полу багажника и извлек оттуда короткоствольный пистолет-пулемет, магазин и маленький пластиковый мешочек с патронами. Он отдал их человеку без имени, дураку, на которого охотились. Из внутреннего кармана он достал паспорт и пухлый конверт. Паспорт был предложен мужчине, конверт - мальчику-мыши. Поскольку он получил его от людей, которые его напечатали, Медведь знал, что паспорт был словенским и на имя Милана Драшкича - и знал, что в конверте, поскольку он пересчитал банкноты, было семьдесят пять тысяч американских долларов. Затем он вернулся к стойке, достал пластиковый пакет, положил шоколад в карман и оставил их с кофе и бутербродами.

Мышонок затрясся от ярости. "Не этот засранец, который дурак, а я. Я чертов идиот, что вообще подошел к тебе.'

"Ты можешь убежать, Рикки, но ты не сможешь спрятаться.

Запомни это.'

Медведь вернулся к машине, и когда Тимо

Рахман устроился на своем сиденье, он развернулся на повороте к Несмерзиэлю и уехал, туда, откуда они приехали. Долгое время он мог видеть в зеркале двух мужчин, которых они бросили на дороге... Если бы его спросили, он бы не оставил их там из-за опасности, которую это могло навлечь, но его не спросили. Наконец, прежде чем они стали слишком маленькими, чтобы он мог распознать их движения, он увидел, как они уносят то, что им дали, под прикрытие плантации.

"Посмотри на него. Он именно такой человек, который нам нужен.'

"Нам не нужен никакой мужчина - мне никто не нужен".

"Это упрямство, малахия и скука".

Они прошли вдоль морского берега острова. Они сошли с парома в гавани на крайней западной точке Балтрума и прошли мимо желобков и утрамбованной каменной кладки, которая создавала барьер против набегающих волн. Они миновали скопления домов над барьером, затем двинулись вдоль пляжа. Когда отлив был далеко, они оказались в пустыне из золотисто-белого песка, и его крупинки проносились над ними жалящими облаками.

Полли задавалась вопросом, не сыграет ли он самаритянина и не предложит ли взять рюкзак, но он этого не сделал. Он держался на два шага впереди нее, и когда она попыталась сократить расстояние и быть рядом с ним, он ускорил шаг; она подумала, что если она побежала, то и он побежит. Далеко слева от них она услышала рокот прибоя, а справа увидела низкие дюны, где жесткая трава была примята порывами ветра. Пляжный песок простирался до прибоя, и он утончающимся пальцем тянулся к дальней части острова. Выйдя в море, она не увидела силуэта ни одного корабля на фоне горизонта, где облака, казалось, прогоняли ясное небо. И не было другой живой души для дальней компании. На кончике пальца, напротив другого острова через канал, он повернул вглубь материка. Высоко на пляже, где песок был самым мягким, она с трудом преодолевала тяжесть рюкзака, но не отставала от него. У Полли Уилкинс была гордость, и его неприятие ее присутствия ранило ее. Он привел ее на тропинку среди дюн, и там, в оврагах, они нашли защиту. Ветер ослабил трепку рюкзака, который казался легче на ее плечах.

"Я прекрасно обойдусь без нотаций".

"Такой человек, он весь - глаза и уши".

В дюнах зазвонил ее мобильный. Она порылась в карманах в поисках этого, нашла и прижала к уху. Изможденный. Какой она была? Где она была? Она прокричала против ветра, что с ней все в порядке, на Балтруме, и ей сказали, что ей повезло получить чертовски лучшие объявления о местах отдыха - и что все дело в долгах. По поводу чего? она выла, громче, чем кричащая чайка, которая балансировала на ветру над ней.

Половина звонка была потеряна из-за отключения, но она уловила достаточно, чтобы услышать, что Тимо Рахман звонил в счет долга Рикки Кейпела. Звонок был прерван. Они шли через дюны по утоптанной тропинке, и каждые несколько шагов она видела, как его голова поворачивалась вправо, затем влево, как будто он впитывал понимание этого места и запоминал его.

Они спустились в лощину, затем тропинка резко изогнулась, и они увидели его - первую жизнь после гавани и домов рядом с морскими укреплениями. Старик съежился от ветра, и у него не было сил бороться с ним, но он пытался выпрямить опоры для смотровой площадки над мелким, заросшим сорняками застойным прудом. Может быть, подумала она, старик в битве с ветром обладал такой же неуклюжестью, как и она, тем же кровожадным упрямством, что и Мэлаки Китчен. Она поняла, что без помощи он потерпит неудачу, и платформа рухнет.

"Всем нужна помощь. Я делаю, ты делаешь - он делает.'

"Это неправильно, вовлекать других. Вовлекайте людей, и они, скорее всего, пострадают.'

"Полная чушь. Если ты закончил свои поиски Грааля, тогда проваливай. Я не пробовал, и мне нужна помощь.'

Она видела дикость и слышала это. "И тебя не будет рядом после того, как ты вовлек человека, и он пострадает, не будет рядом, чтобы собрать осколки".

"Как ты думаешь, что я с тобой сделал, если это тебя не касается?"

"Я сам соберу свои осколки".

Дух службы, которому они обучали новобранцев, то, что практиковалось в полевых операциях, заключалось в превосходстве офицеров над информаторами - доить и бросать, эксплуатировать и увольняться. Но Мэлаки Китчен сказал ей, что он обучен сбору разведданных и будет знать из первых рук, чему ее учили и как она практиковалась. Старик был прижат плечом к правой передней опоре колонны... Конечно, она бы доила и эксплуатировала, бросала и увольнялась.

"Я не на прогулке, чтобы вернуть себе самоуважение. Моя работа - это жизнь и смерть и... - Она пожалела о напыщенности.

Он тихо сказал: "Может быть, в деревне на другом конце есть магазин, и ты сможешь купить себе медаль".

Если бы у Полли Уилкинс не было рюкзака за плечами, она бы бросилась прочь, но в ней не было той пружинистости. Она потащилась к мужчине по утоптанной дорожке, которая огибала пруд.

Там были утки - тяжелые белые утки, которые, казалось, не знали, что речь идет о жизни и смерти. Ее отец был очарован птицами, и ее мать готовила для них бутерброды, чтобы отнести на водохранилища Чу и Блэгдон, где они сидели и наблюдали за водоплавающими птицами. В детстве Полли тоже тащили за собой, и она смотрела, прищурившись, в отцовский телескоп. На ее шестнадцатилетие они подарили ей карманный бинокль. В рюкзаке были большие, военного образца, но она не захотела их показывать.

Она тихо переместилась в кустарник между дорожкой и прудом, убедившись, что не потревожила уток. Она считала, что любой человек, который не был фанатиком или сумасшедшим, был бы в тот день за своей входной дверью, а не тянулся бы, без надежды на успех, к опорным столбам платформы. Он не услышал бы ее из-за шума ветра, но, должно быть, увидел ее краем глаза... Чертовски хорошие глаза, глаза ястреба. Он остановился, оторвал плечо от шеста.

Когда она подошла ближе, она увидела собирающуюся злобу у его рта и подозрение в глазах. Она добралась до него. Она увидела покрытые шрамами руки, лишенные плоти, лицо, сморщенное возрастом и недоверием, то, как комбинезон сидел на нем, словно надетый на скелет. Нечего сказать. Ее работой была "жизнь и смерть", и ради этого были вовлечены невинные люди. Она холодно улыбнулась ему.

Она сбросила рюкзак с плеч и позволила ему упасть, как будто в нем не было ничего важного.

Она прошла мимо него. Туда, где было его плечо, она положила свое. Она потянула, ахнула и почувствовала, как опора выпрямилась на два или три дюйма по направлению к вертикали.

Она чувствовала его запах, резкий привкус грязи и застарелого пота.

Как долго, черт возьми, он будет оставаться в стороне и наблюдать?

Три дюйма или четыре... Ее ноги соскользнули, но она уперлась ими в грязь. Раздалось ворчание, затем тело старика прижалось к телу Полли. Дюймов пять или шесть.

Они толкались вместе. Дюймов шесть или семь. Он шарил в кармане, затем гвозди заполнили его рот, наполовину проглоченные бескровными губами. Она думала, что может согнуться под тяжестью, которая пронзила ее плечо. Молоток врезался в гвозди, которые он вынимал по одному изо рта.

Когда Мэлаки подошел к ним и навалился всем весом на опорный столб с левой стороны, она узнала его имя. Она знала его возраст. Она знала имя его жены. Она знала о его любви к уточкам-гагарам на пруду.

Наступили сумерки, и платформа была в безопасности. Полли была пиявкой и сосала кровь. Она знала, что раю угрожали незнакомцы - что если он будет потерян, то никогда не сможет быть восстановлен.

'Оскар, тебе следует сейчас пойти домой, согреться и приготовить себе что-нибудь горячее. Мы с Мэлом будем здесь сегодня вечером и будем остерегаться незнакомцев.'

Свет, пробивающийся сквозь деревья плантации, погас.

Над ними пел ветер, и верхние ветви дрожали. Мужчина легко встал, затем наклонился и достал сэндвич из пакета, развернул его, проверил содержимое и проглотил. Рикки прислонился к стволу дерева и наблюдал за движениями мужчины в тени. После того, как сэндвич был съеден, оружие было спрятано во внутреннем кармане, затем ему бросили фонарик без объяснения причин, и он попытался поймать его. Мужчина зажал чехол с рацией подмышкой; его поза говорила о том, что он подождет минуту, но не дольше.

"Итак, что мы делаем?"

Они не разговаривали с тех пор, как "Мерседес" уехал. Они зашли в самую гущу деревьев и каждый нашел ствол, к которому можно было прислониться, спиной друг к другу. Рики ждал, что он заговорит, но он не заговорил. Рики неохотно нарушал молчание между ними, как будто это могло показать слабость. Они сидели, спина к спине, весь день, делили тишину.

У мужчины был непринужденный голос, чистый английский, но с акцентом, и, казалось, он насмехался: "Твой траулер приходит сюда, Рикки, через поля?" Или мы пойдем на твой траулер?'

В мире Рикки Кейпела неуважение было преступлением. Наказание за это преступление было вынесено Дэйви

... но Дэйви здесь не было, и это был не мир Рики. Он видел фотографию в газете, мужчина моложе, но явно узнаваемый, и фотографию женщины. Но в его кармане был конверт, в котором были наличные, и ему угрожали. Он дрожал. Сидя под деревом, он съел два бутерброда, оставленных для них, но все еще был голоден. Что вскружило ему голову: мужчина, казалось, не испытывал страха, казалось, его не волновало, что Мерседес уехал.

Он заставил себя подняться, почувствовав слабость. "У тебя есть имя?"

Мужчина посмотрел на него, ненадолго задумался, затем снова, казалось, посмеялся над ним. "Ты следишь за футболом?"

- Немного. - Рикки моргнул, сбитый с толку. "Почему?"

"В Лондоне, да? Какая команда?'

"Мой мальчик учится в Чарльтоне со своим дедушкой. Это "Чарльтон Атлетик", в долине. Какое это имеет отношение к...'

'Как зовут вратаря?'

"Он из Ирландской Республики и... Дин какой-то.

Господи, я не могу вспомнить его чертово имя.'

"Я вратарь, Рикки. Неплохо, не очень хорошо... Для тебя я буду дином. Для тебя меня зовут Дин.'

"Это просто глупо", - пролепетал Рикки.

Издевательства закончились. Мужчина сказал: "Если вам нужно имя для меня, это будет Дин. Что ты должен понять, Рикки, чем меньше ты знаешь обо мне, тем лучше ты защищен. Я очень серьезен. Чем меньше ты узнаешь, тем лучше. Сейчас мы отправляемся на поиски пути к острову, куда прибудет ваша лодка.'

"Верно..." - Рикки колебался. Он сунул пакет с единственным оставшимся сэндвичем в карман. "Верно, Дин".

Они покинули плантацию. Свет был бледнеющим пятном впереди. Мужчина шел впереди, не свернув на обозначенную указателями дорогу к Несмерзилю, а направился через поля и нашел колею, утоптанную колесами тяжелого трактора.

Грязь прилипла к ботинкам Рикки - легким и первоклассным - и забрызгала подолы его брюк под водонепроницаемыми леггинсами. Чайки с полей с криками рассыпались перед ними. Однажды его ноги соскользнули под ним, и он повалился на спину, но он нащупал себя в вертикальном положении и последовал за ним. Человек впереди ни разу не сбавил шага.

Они обошли ферму, где ярко горели охранные лампы, и увидели скотный двор, но лаяли собаки, и они держались подальше от зданий. Они прошли прямо через массу ветряных турбин, чьи огромные лопасти пропеллера описывали круги над ними, затем пересекли вспаханное и засеянное поле. Рикки потерял свой правый ботинок и должен был нащупывать его в сгущающейся темноте, затем должен был бежать, чтобы поймать своего человека. Он тяжело дышал, его тошнило. Его провели через забор из колючей проволоки, и чертов вратарь не придержал проволоку для него, и когда пришла его очередь, он порезал руки и порвал промежность на леггинсах. Они пересекли асфальтированную дорогу, затем еще один забор, а затем поднялись по крутому склону, поросшему травой. Овцы, едва заметные, в панике бросились прочь от них. Рикки всхлипнул, пытаясь отдышаться. Когда они достигли вершины, когда на них обрушился сильный ветер, мужчина остановился. Он выпрямился и уставился в сторону небольшого скопления огней за черной пустотой, за исключением последнего проблеска света на горизонте. Рики почувствовал, что его сотрясает сила ветра.

"Это остров, куда мы направляемся".

"Блестяще, Дин. Чертовски блестяще, - выдохнул Рики.

"И как нам идти?"

Они спускались по склону, скользили и заскользили, и еще больше овец убегало от них. Они перелезли через другой забор, а затем оказались на береговой линии. Далеко слева, в полутора милях или больше, они увидели яростные, сверкающие огни гавани, и в этой части пустоты были навигационные огни, но не перед ними. Слишком, черт возьми, легко попасть туда, где горел свет, откуда отплывал паром - не самое умное место для человека, чье лицо размазано по всей первой полосе газеты. Пахло морем, и теперь зрение Рики в темноте было лучше, чем при полутьме. Он мог видеть белые шапки перед ними, которые, казалось, скатывались в маленькие овраги.

'Как нам идти? Мы должны найти маленькую лодку.'

"Что, если, Дин, мы не найдем маленькую лодку?"

"Мы ходим и мы плаваем, но я думаю, мы найдем маленькую лодку".

Они сделали.

Это было на траве. Он был таким же маленьким, как лодка двадцатилетней давности, которую Майки мог нанять на час в Фолкстоне или Маргейте - если бы он был за пределами Уондсворта или Пентонвилля в погожее летнее воскресенье - и Шарон ни за что не поехала бы на нем.

Гребная лодка была перевернута на траве, и потертая веревка привязывала ее к сгнившему пню. Рики подумал, что этот человек верил в удачу или в Бога, раз думал, что найдет лодку. Они чертовски близко подошли к этому. Когда они перевернули его, мужчина взял фонарик, включил его на несколько секунд и провел руками по настилу, как будто таким образом он мог найти в нем дыру; там тоже были весла.

Они оттащили лодку от травы и опустили на ил. Мужчина тянул его за веревку, а Рикки толкал. Грязь облепила его. Затем его окровавленные ботинки увязли бы в грязи и, черт возьми, потерялись. Он снял их и свои промокшие носки и засунул их во внешние карманы. На каждом шагу грязь, казалось, тянула его назад, но он прижимался плечом к деревянной обшивке лодки; забавно, но Рикки Кейпел, который мог держаться с важным видом в любой компании, обнаружил, что ему не нужно потерпеть неудачу, должен был показать свою ценность этому человеку, не собирался быть ни в чем нуждающимся. Целых два часа, с одним отдыхом не более пяти минут, они тащили лодку по грязи, а затем достигли воды. Прибой доходил им до колен, затем отступал.

Когда они уплыли, когда мужчина налег на весла, Рикки лежал на дне лодки, и вокруг него плескалась вода. Он нашел у себя за спиной кастрюлю, привязанную бечевкой к борту лодки, и начал черпать ею воду. Как только он это сделал, лодка наполнилась. Уровень воды пополз вверх - кастрюля не могла с ним конкурировать. Вода хлестала его по коленям и бедрам, но он продолжал вырываться, потому что не мог позволить мужчине увидеть его неудачу.

Они приземлились на другой стороне ла-Манша. Взошла луна, и он мог видеть линию пологого холма перед ними. Они вышли, вода доходила им до бедер, спустились в яму и выползли.

"Отличная работа, Рикки. Это было здорово.'

Он покраснел от похвалы, и немного его усталости улетучилось.

Если бы она спросила, Мэлаки сказал бы: "Возможно, Тимо Рахман высадит их на пароме или доставит на быстроходном судне. Они свяжутся с лодкой у берега, используя для этого радио. Размер лодки, которая может переплыть Северное море, был бы слишком велик, чтобы подойти вплотную, поэтому ей придется спустить на воду шлюпку и подойти прямо к пляжу, где-то на участке, который мы прошли. Они могут использовать радио для окончательного контакта с лодкой, но им придется указать точное место для лодки, и я предполагаю, что они будут использовать мигающие огни, чтобы направить ее внутрь. Это будет нелегко - конечно, я не моряк и не обладаю точными знаниями - из-за прибоя, который поднимает шторм. Я надеюсь увидеть их, когда они включат свет. Это будет, когда их план наиболее уязвим, но из-за погоды они будут знать, что ни одна живая душа не выйдет и не будет наблюдать за ними, что придаст им уверенности.

Я не учитываю, где мы находимся, что мы можем пропустить свет, который они будут использовать, может быть, сегодня вечером или, может быть, завтра ночью - может быть, прямо сейчас они лежат.

Мы увидим этот свет. Я хочу ударить их, когда они подумают, что они на последнем этапе - они спускаются с дюн и выходят на пляж без прикрытия...

Я хочу все испортить Рикки Кейпелу. У тебя есть своя цель, и это твое дело - мое касается Рикки Кейпела. Я хочу, чтобы он был там, на песке, и не мог добраться до своей лодки - для него все это провал умопомрачительного масштаба. Это всего лишь жест, но это то, чего я хочу... Я хочу услышать, как он кричит, и тогда я смогу уйти.'

Она была рядом с ним, и ее спальный мешок уже наполовину зарылся в песок, который ветер принес с пляжа. Он мог слышать ровный ритм ее дыхания. Он сидел, сгорбившись, и его глаза шарили по береговой линии и верхним точкам дюн, пока он высматривал огонек. Тот же песок, что покрывал ее, запекся у него на груди и плечах, на губах, щеках и вокруг глаз. Ему хотелось бы услышать свой голос, говорящий ей, что он ударит Рикки Кейпела, а затем уйдет, но она спала и не услышала бы его.

Глава семнадцатая

Он сидел на вершине дюны, и дождь вернулся, и обещание, данное Мэлаки, было нарушено.

Он смотрел, а она свернулась калачиком на боку в спальном мешке, глаза зажмурены, песок покрывал ее волосы. Когда начался мелкий дождь, он осторожно приподнял горловину сумки, чтобы ее рот и нос были прикрыты; сквозь ее запотевшие очки он мог видеть, что ее глаза оставались закрытыми. Нарушенное обещание состояло в том, что он будет дежурить до двух часов ночи, а потом настанет ее очередь, и он уснет. Он не разбудил ее.

Он регулярно поглядывал на нее, несколько секунд каждые две или три минуты, но его внимание было приковано к морю, откуда должна была прийти лодка. Более вероятно, что лодка доберется до них ночью, ориентируясь по огням, но он подумал, что погода - дождь, который нагнал на дюны, туман, низкая облачность, которая сократила горизонт, - давала достаточно укрытия для спуска шлюпки. Казалось, что несколько сгруппированных домов у гавани, где причаливал паром, были отделены от остальной дикой природы острова. Голоса, которые он слышал, принадлежали чайкам, которые ныряли на ветру. Начался прилив, и у них оставалось меньше акров песка для кормления, поэтому их охота за ракушками, которые можно было расколоть, была более тяжелой и неистовой. Другие звуки были от порывов ветра в дюнах и его пения в низких ветвях нескольких деревьев позади него. Он думал, что она скоро проснется, потому что ее дыхание было менее регулярным, чем ночью.

Площадь пляжа неуклонно уменьшалась. Начался прилив. Иногда в темноте он видел свет буя, но мимо него не проплывало ни одной лодки.

Она проснулась. Внезапное движение. Извивающийся в мешке и пытающийся высвободить руку, пытающийся увидеть запястье и часы. Ругательство. Голова поднята. Очки сорваны и грубо вытерты о нижнюю сторону пакета. Очки заменены. Оглядываюсь по сторонам, взгляд прикован к нему.

"Будь ты проклят".

Мэлаки позабавило ее раздражение. "Доброе утро, мисс Уилкинс".

"Ты обещал".

"Землетрясение не разбудило бы тебя".

Ее пальцы были у нее в волосах, и песок разлетелся во все стороны. Она яростно замотала головой. "Будь ты проклят, потому что ты обещал разбудить меня. Если вы этого не знали, это оскорбительно.'

Он снова перевел взгляд на море. Что он видел? Ничего. Что он мог сейчас увидеть? Ничего.

Почему он не разбудил ее?

"Не было ничего, ради чего стоило бы тебя будить".

"Мы должны были разделить вахту. Ты наполовину и я наполовину.'

"Я думал, тебе нужно поспать", - сказал он неопределенно.

"Вот что оскорбительно. Мне нужно поспать, а тебе нет? Это дешевый ход.'

Он вспомнил Роз, вспомнил сфабрикованные аргументы, вспомнил злобные, колючие аргументы, грянувшие как гром среди ясного голубого неба, вспомнил ее способность разжечь спор с помощью наполовину продуманного замечания. Он смотрел на прибой, где танцевали чайки, и увидел огонек буя.

"Правильно... Ты ничего не видел, так что же было для тебя так важно, что ты позволил мне поспать?'

"Возможность подумать".

"Думаешь о сегодняшнем дне или о своем чертовом прошлом?"

Мэлаки почувствовал, как напрягся, как будто у него перехватило горло. Прошлое, его, никогда не покидало его.

Хуже ночью, когда он спал, но он не стал бы использовать это Полли Уилкинс в качестве оправдания за то, что не разбудил ее.

Днем было плохо, потому что это была небольшая боль, которая приходила и приходила снова. Потом он освободился от этого, потом это вернулось.

Она бы увидела, как напрягся его рот. Она была рядом с ним и выбивалась ногами из спального мешка. Она буравила его взглядом. Он не знал, намеренно ли она это сделала, но воспоминания затопили его разум.

Она сказала, сплюнув: "Твоя проблема в том, что ты отрицаешь.

Ты прячешься. Мои люди накормили меня этой дрянью. Я не невежда, я знаю, в чем тебя обвиняют, Мэлаки. Он довольно кровавый... Я не знаю ничего, что могло бы сравниться с этим, с тем, как тебя звали. Итак, каков твой ответ? Это жалко: я не знаю, что произошло. Быть в отрицании недостаточно хорошо, и прятаться от этого означает, что вы никогда не избавитесь от этого. Вся эта ерунда, метание по кругу и попытки поиграть в героя, не избавит от позора. Ты должен смотреть фактам в лицо, пустить пыль в глаза.'

"Ты закончил?"

"Боже, просто отрицание - это не лекарство".

"Мы можем двигаться дальше?"

"Я пытаюсь помочь".

"Пожалуйста, не надо".

Ее голос гремел у него в ухе, перекрывая шум ветра и прибоя. "Ты что, ничего не понимаешь?

Мэлаки, я не собираюсь унижать тебя - я не в той чертовой очереди, которая тебя избивала. Отрицание тебе не поможет. Простое повторение "Я не знаю, что произошло" не поднимет тебя. Это дерьмо.'

Она откинулась назад.

"Спасибо тебе. Я сам буду страдать, - мрачно сказал он.

Поджав губы, опустив голову, она начала рыться в рюкзаке. Она нашла то, что искала. Размером с выглаженный и сложенный носовой платок, это были слои серебристой фольги для выпечки. Она тихо сказала, как будто это было важно, чтобы доказать себе, что она обучена и может держать голову опущенной, когда сидит на корточках, и знает, как закапывать вещи, а запахи маскируются фольгой, и она сказала, что у нее есть еда. Она стояла на четвереньках рядом с ним.

Она коснулась его руки. Ее рука была на его запястье.

"Думаю, я понял это, правду. Ты действительно не знаешь, что произошло. Каждый раз, когда ты это говоришь, это честно. Ты не знаешь, это правда... Я продолжаю - как какой-нибудь чертов психиатр - отрицать, но ты на самом деле не знаешь, что произошло. Теперь я это понимаю. То, что я говорю, Мэлаки, за то, что ты ведешь себя как свинья, я искренне сожалею.'

Он увидел сожаление на ее лице. Он взял ее руку, маленькую и холодную, поднял, коснулся ее губами и отпустил. Он наблюдал, как она уползла, затем исчезла в овраге, подальше от ветра, и продолжил наблюдать за морем, волнами и прибоем.

Она была, как он понял, первым человеком, который ему поверил - и ни один другой ублюдок не поверил. Кроме нее, все они поспешили предстать перед судом, мстительные или невежественные.

27 апреля 2004

Клиент вывел его из коридора в гостиную, а Янг Китчен последовал за ним.

"О, это прекрасная комната, превосходных размеров, подходящая для семьи", - восторгался Гораций Уилд. Он полностью владел своим бизнесом на хай-стрит, у него не было кучи партнеров. Ему нравилось верить, что, будучи агентом по недвижимости, он предоставлял лучший сервис, чем конкурирующие с ним сети. Все это было связано с репутацией и укреплением доверия клиентов, будь то покупатели или продавцы. Это был продавец, и его первая оценка заключалась в запрашиваемой цене в 449 000 фунтов стерлингов и нижнем пределе, если ситуация будет сложной, в 419 000 фунтов стерлингов. "В такой комнате можно многое сделать - устроить вечеринку в бридж, пригласить друзей на футбольный матч по телевизору, детский сеанс, родственников на Рождество... Я уверен, что дом с комнатой такого размера, безусловно, не будет болтаться без дела, и он очень красиво оформлен. Людям это нравится - тратят руку и ногу на дом и хотят наслаждаться этим, а не сразу отдирать обои. Очень со вкусом. .. Подумываем отправиться куда-нибудь поменьше, не так ли?'

Они были. Их сын был в разъездах, но у них была дочь на севере, и они хотели быть ближе. На каминной полке над газовым камином стояла куча фотографий в серебряных рамках

- маленькие дети, дочь и ее муж, и молодой человек, гордо стоящий в профиль, одетый в форму столовой.

"Ковры и занавески выглядят наилучшим образом. Предполагаю ли я, что они останутся доступными для покупателя? Всегда хорошо, если их можно оставить... Мистер Китчен примет это к сведению.'

Что ж, он рискнул, связавшись с этим молодым человеком, а Хорас Уилд построил процветающий, заслуживающий доверия бизнес, следуя инстинкту своего носа. Когда он дал объявление в местной газете о приеме на должность помощника агента-стажера, его атаковали молодые люди с серьгами в ушах и дородные женщины в брючных костюмах с подплечниками, и там был молодой Китчен, который был на десять лет старше, чтобы быть помощником-стажером, но имел осанку и чертовски красивые начищенные ботинки.

В нем было что-то от грусти и что-то далекое, отстраненное, в облике и хорошем голосе, он пришел из армии, хотел гражданской жизни. Гораций Вилд остался без носа, и это была пятница, которая ознаменовала окончание первой недели young Kitchen. Конечно, деньги были ерундой для человека его возраста, но он вбил в него волшебное слово "перспективы"

- в понедельник, когда у него был Ротари, или во вторник, когда у него был гольф, он бы всерьез задумался о том, чтобы предоставить young Kitchen в самостоятельное пользование, если бы недвижимость была в нижней части рынка. По правде говоря, он ему нравился, и он думал, что ему идет немного лоска.

Когда они добрались до кухни, и когда их повели вверх по лестнице, чтобы увидеть три спальни и ванную комнату с душевой кабиной, он обнаружил такое же безупречное убранство гостиной и сада. Дверь из коридора была открыта. Это была другая комната, неопрятное пространство... святилище.

Он пробормотал: "Ах, маленькое местечко, где парень может уединиться. Я полагаю, это что-то вроде убежища. Такая комната должна быть у каждого мужчины. Вы получаете подробности, мистер Китчен?'

Почему святилище? Должно быть, было еще четыре фотографии сына в форме, но не в лучшем платье. В шлеме и бронежилете; небритый и в рабочей форме; обняв коллегу, присел на корточки перед небольшим танком; повернувшись к камере и ухмыляясь, в полном боевом снаряжении с куполом мечети и башней минарета на заднем плане - и на каждом снимке винтовка была явно готова к использованию.

Две картинки были прикреплены булавками к книжным полкам, одна висела на подоконнике, другая была приклеена скотчем сбоку от экрана. Обычно Гораций Уилд не стал бы так подробно говорить на первой встрече с клиентом. Он сделал это на благо young Kitchen, чтобы дать ему почувствовать скороговорку.

"Только не говори мне, что твой парень в Ираке. Это адская дыра.'

Мальчик служил в военной полиции. Выступал в Косово, затем был направлен в Аль-Амару.

Не сочувствую. Вам обоим, должно быть, очень тяжело видеть его в этой ужасной стране.'

Его жена отказалась смотреть на фотографии их сына в Ираке, вот почему они были в его логове.

"Очень храбрые молодые ребята, и вопиющее отсутствие поддержки со стороны слишком многих дома. Мы должны быть прямо за ними. Я думаю, что каждый из них герой - да, герой. Мы все должны быть благодарны им за чувство долга и мужество... В любом случае, это очень полезное место для любого члена семьи и любого возраста - вы так не думаете, мистер Китчен?'

Он огляделся, и дверной проем был пуст. Когда они вышли в холл, Гораций Вилд предположил, что его ассистент-стажер был на кухне и измерял или в столовой, отмечая детали. На его лбу появилась морщинка: на вешалке для одежды лежал планшет, который принес юный Китчен. Холодный сквозняк проник через входную дверь, которая была оставлена приоткрытой.

Гаунт поднялся по лестнице.

В качестве меры предосторожности он вынул из своего кошелька все кредитные карточки и документы, удостоверяющие личность, и оставил денег только на то, чтобы доехать на такси до этого дикого места и на такси обратно, предполагая невозможное - что он сможет его найти.

Водитель, который привез его от ворот Воксхолл-Бридж-Кросс и высадил в центре поместья, злобно посмотрел на него, когда он брал деньги, и сказал: "Вы уверены, что это то место, где вы хотите быть, сэр?" Извините и все такое, но мы здесь не занимаемся ожиданиями.'

"Совершенно уверен, спасибо". Он видел молодых людей, слоняющихся на углу, где граффити было густым слоем. У них были капюшоны на головах и шарфы на лицах, и он видел мужчину с двумя немецкими овчарками в ошейниках с шипами на коротких поводках, которые нетерпеливо стояли, пока они по очереди мочились в грязь у тротуара.

Он поправил узел галстука, вытащил еще немного носового платка из нагрудного кармана, размахнул сложенным зонтиком и направился ко входу в квартал. Он смотрел на плоские крыши и задавался вопросом, с которых были подвешены трое юношей, и на фонарные столбы и задавался вопросом, к которым был привязан мужчина.

Он избегал человеческих выделений на лестнице, а на втором этаже использовал кончик зонтика, чтобы загнать шприц в угол. Он вышел на дорожку. Водитель такси сказал: "Я бы не хотел, чтобы кто-то из моих жил здесь. Им было бы лучше в Боснии... Удачи, сэр, и берегите спину.' Он прошел мимо дверных проемов с запертыми баррикадами, прошел мимо двери, за которой выл ребенок, и увидел номер - где жил мужчина по имени Китчен с крестом на плече. Полчаса назад, перед тем как покинуть безопасный VBX, он разговаривал с Полли и... Еще одна дверь, еще баррикада. Он позвонил в звонок.

"Миссис Джонсон? И вам очень доброго утра, миссис Джонсон. Меня послал Тони.'

%

Он приготовил чай.

Он почувствовал запах возраста и подумал, будет ли он, один в своем старческом маразме на пенсии, пахнуть так же.

Ему сказали, в каком шкафу он найдет жестянку из-под печенья.

Он принес поднос, налил через ситечко и был проинструктирован о том, сколько молока она взяла. Он использовал очарование старого света, чтобы расслабить ее, сделал комплимент по поводу убранства ее дома, выбора картин и достойной простоты ее посуды.

Он сказал, когда она держала свою чашку с блюдцем, что его дело - "Малахи Китчен", и увидел, как на ее лице отразился вызов. Он поспешил заверить ее, что не собирался причинять вреда ее бывшему соседу, но пришел узнать.

Конечно, у него был образ линчевателя: раздутый пивной живот и бритая голова, словарный запас непристойностей и мускулистая рука, швыряющая битые кирпичи в окна дома подозреваемого извращенца.

С пронзительной решимостью в голосе женщина размером с воробья противоречила изображению.

Она сказала: "Никто другой никогда не делал того, что он сделал.

Никто никогда не противостоял им так, как он. Я думал, это из-за меня. На меня напали из-за моей сумки, меня положили в больницу - да, я избавилась от перевязи, но рука не в порядке, пока нет - и то, что он сделал, было после этого. Не то чтобы он сказал мне, что это из-за того, что случилось со мной, одной старой леди, которая забыта и прожила слишком долго. В нем не было хвастовства, разве он не охотился за трофеями... Я знаю, что это был он. Когда живешь слишком долго, понимаешь это - и на "Амершаме" не было никого другого, кто бы сделал это. Я сказала ему в лицо, что не придавала себе такого значения, и я попросила его поцеловать меня, и он поцеловал. Затем он исчез. Я слишком часто бываю один, и одинок, я думаю. Дерзко с моей стороны, на самом деле, поверить, что это было для меня. Здесь произошло то, что произошло, а затем мой друг

- это Дон - увидел что-то в газете о сожжении дома крупного наркобарона. В последний раз, когда Мэлаки приходил, когда он поцеловал меня, на нем были шрамы, как будто его били. Только после того, как он ушел, я поняла, что это не для меня. У меня было это тщеславие, но я отбросил его

... Это было о прошлом. Что-то ужасное случилось с ним в его прошлом, и я понятия не имею, что.

Его прошлое придало ему сил, очень много сил, и больше мужества, чем любому другому мужчине на Амершеме... Ты собираешься рассказать мне, что он натворил сейчас, где он?'

Фредди Гонт серьезно покачал головой. Он не думал, что она ожидала ответа. Ее чашка была так же полна, как и тогда, когда он ее наливал. Детали встали на свои места; подтверждения были даны.

Она сказала: "Каждая вещь, которую он делал, была тяжелее предыдущей. В нашей Ассоциации пенсионеров есть тренажеры для спортзала, и есть такое снаряжение, на котором вы ходите, и вы можете ускорить его. Ты со мной? Как будто каждый раз, когда он что-то делал, он заставлял машину работать быстрее... Ты пришел повидаться со мной, что говорит мне о том, что он не отказался от этого, и поэтому я думаю, что он, должно быть, сейчас бежит ... '

Бежит довольно быстро, подумал Гаунт, но не сказал ей.

"Если ты когда-нибудь увидишь его, передай ему мою любовь. Передай ему привет от Милли Джонсон, пожалуйста. Не позволяй этому работать слишком быстро, этой машине.'

Он услышал шипение страсти в ее голосе, но оно стихло.

"Я устаю. Мне жаль.'

Он отнес чашки, блюдца и тарелки обратно на кухню, вернул печенье в жестянку и вымыл посуду

- как сделала бы ее бывшая соседка - оставив посуду сохнуть на сушильной доске. Когда он уходил, ее глаза были закрыты, и она, возможно, спала.

Он тихо закрыл входную дверь, задвинул засов и услышал щелчок замка.

Мальчик, его внук, закричал.

Не выпуская руля, Гарри Роджерс повел плечами. Тарелка подпрыгнула, и бутерброды взлетели к потолку. Парня отбросило вбок, и его плечо ударилось о поручень под окнами. Он увидел, как юный Пол соскользнул вниз.

Боже... Боже... Он попросил всего лишь сэндвич с кровью, а ведро с бинтами уже было изрядно заполнено его рвотой, и у него подкашивались ноги, когда он спускался на камбуз, чтобы приготовить их. Не мог попросить своего сына, не Билли, приготовить ему бутерброды, потому что Билли был внизу, ухаживал за двигателями.

"Ты в порядке?" Чтобы быть услышанным даже в пределах рулевой рубки, Гарри пришлось кричать. Парень застонал ему в ответ. Оглушительный шум издавали двигатели, когда носовая часть опускалась в желоб, лопасти винта поднимались над водой, а волны с глухим стуком ударялись о корпус. Когда на них обрушились сильные порывы ветра и накренили их, лодка застонала, как будто ее растянули или раздавили. - С тобой все в порядке, юноша?'

"Прости... прости..."

"Тебе не за что извиняться".

Он увидел боль на лице парня. Лицо, такое бледное.

Если бы Энни когда-нибудь узнала, в каких условиях на Северном море он забрал их внука, она могла бы просто поднять на него кухонный нож или собрать вещи и уволиться. Выбора нет. У него должна была быть третья пара рук, и больше никому он не мог бы доверять. В гавани хватало мужчин, которые жаждали хорошей зарплаты, которых не волновала погода, но они не были семьей.

Сквозь окружающий его шум донесся скулеж.

"Прошу прощения за ваши сэндвичи".

"Ты что-нибудь сломал?"

"Я так не думаю".

"Забудь о чертовых бутербродах".

'Сколько это длится? Это долго?'

В глазах парня была мольба. Ему было семнадцать. В былые времена, в дни парусного спорта, траулеры, подобные тому, о котором он мечтал, брали в море детей четырнадцати лет и младше в те же штормы и платили им за месяц меньше, чем им требовалось на покупку пары морских ботинок.

Гарри Роджерс не мог сказать своему внуку, что за это морское путешествие, а также за еще два года и за те, что уже были совершены, накопился сундук с деньгами. Альтернативой сундуку была тюрьма - для кида, для Билли, для него. Гарри подумал, что правда жестока.

- Крикнул он в ответ и попытался изобразить улыбку на лице:

"Я думаю, мы прошли через худшее из этого... Как долго?

Остаток сегодняшнего дня и немного сегодняшней ночи.'

Тогда, и он не сказал парню, было бы возвращение и, возможно, снова то же самое.

Отсылка к Гарри Роджерсу, брату Шарон (урожденной Роджерс) Кейпел, была записка, спрятанная в давно заброшенном файле. В отчете о расширенной семье Майки Кейпела он был описан как внештатный шкипер с капитанским удостоверением для эксплуатации глубоководных траулеров.

Копнув глубже с помощью доступного ему компьютерного банка, Тони Джонсон просмотрел последние номера журнала Fishing Monthly и не смог найти совпадения с Гарри Роджерсом, но добился успеха с еженедельными рыболовными новостями. Там в двух абзацах описывалась покупка Роджерсом на Нормандских островах траулера beam trauler, его переименование в Anneliese Royal и его регистрация в девонском порту Дартмут.

От телефонного звонка начальнику порта в

Дартмут, детектив-сержант узнал, что "Аннелиз Ройял" никогда не видели в водах Западной части Страны. Гарри живет здесь, и я могу дать вам его адрес и номер телефона, но он работает в Северном море на восточном побережье... Он не беспокоится, не так ли? Он очень хороший парень.' О, нет, никаких хлопот - только кровавые призраки обнюхивают его зад.

Он связался с начальниками портов из

Из Иммингема в Харвич. Вернувшись к своей привычной работе, связанной с торговлей людьми (Vice), он наслаждался чрезвычайной секретностью, введенной Фредериком Гонтом, и проводил проверки поздно вечером и рано утром того же дня, прежде чем Национальная служба криминальной разведки возобновила работу. Лаконичный ответ из Лоустофта воодушевил его, это был последний звонок, который он сделал перед тем, как офисная зона открытой планировки заполнилась вокруг него.

"Королевская Аннелиза была здесь, а сейчас ее нет. Подожди секунду, друг, и я дам тебе тайминги из нашего журнала... Довольно отвратительная погода, когда она отплывала, и не так много признаков того, что она изменится. Бог знает, почему они пошли, потому что у них нет ни малейшего шанса раскинуть сети.

Скорее они, чем я... Вот мы и пришли. Я могу быть совершенно точным. Прошло тридцать шесть часов и около пятнадцати минут с тех пор, как она ушла. Не поймите меня неправильно, лучевые траулеры редко тонут, но это не будет какой-либо комфортной прогулкой.'

Он ждал, пока подъедет тележка с кофе, потому что в это время люди выходили на тротуар перед домом покурить.

Он вышел из здания и быстро шел, не пользуясь ближайшими общественными телефонами. Они бы переломали ему ноги, если бы узнали, что без санкции он подрабатывал на шпионов. Зачем он это делал, рисковал собой? Потому что он заманил в ловушку Мэлаки Китчена и потому что Рикки Кейпел был на вершине кучи дерьма и считал себя неприкасаемым. Две причины, каждая достаточно веская.

Закрыв рот носовым платком, что придавало ему приглушенную маскировку, он поговорил с записывающим устройством по указанному ему номеру и рассказал то, что знал, не назвав своего имени, и повесил трубку. Он надеялся, что сделал что-то, чтобы помочь одному человеку и проткнуть другого.

Когда он вышел на платформу в слабом первом свете, он увидел массу разбросанных перьев.

Гнев вскипел в Оскаре Нетцере. Он стоял у вертикальных столбов платформы, выпрямленных и прибитых гвоздями, и в растущем свете он увидел опустошение на месте убийства. Перья были разбросаны по участку грязи рядом с прудом. В момент нападения утки должны были убежать, но теперь они вернулись и остались на дальней стороне воды. Птица улетела, низко пригибаясь к пологим очертаниям дюн, в тот момент, когда он достиг платформы, и она унесла бы в когтях последний кусочек утиной грудки.

Птица-убийца кружила высоко и на расстоянии.

С его острым зрением он бы заметил, что он стоит рядом со столбами. Он хотел насытиться, взять побольше плоти своей жертвы... Оскар увидел оставшихся гадюк, невинных и беззащитных, и, казалось, услышал голос своей матери, когда она читала письмо, оставленное адвокату его дядей, который вел грузовик из лагеря в

Нойенгамме в школу на Булленхузер-Дамм. Он видел, как убийца изо всех сил пытался устойчиво лететь на ветру, и он слушал, как его мать читала историю о детях, которых подняли наверх, чтобы накинуть им на шеи веревки. Это было в крови? Текло ли это в венах Оскара Нетцера, как в венах харриера, - инстинкт варварства? Демоны тянули его. Его дядя Рольф не вмешивался, сидел в кабине грузовика, когда в подвалах школы творилось зверство

... Он нарушил бы правило дикой природы острова.

Он бы повернулся спиной к природному парку "Закон Балтрума". Лунь был петухом: он кормился и терзал за двоих; курица была в гнезде, яйца в ее тепле. Оставшись один, он почувствовал немного безумия прежних времен. Он зашагал прочь.

Гнев и демоны охватили его.

Он знал с точностью до десяти метров расположение гнезда болотных луней.

Его дядя Рольф ничего не сделал, чтобы спасти невинных. Он бы.

Он находил гнездо в камышах на сухопутной стороне острова, и он игнорировал крики луней над ним, и он наступал сапогом на тщательно сплетенную чашу из листьев - и не видел в этом ничего красивого - и разбивал яйца и видел, как из них брызгают желтки. Он сделал бы это, чтобы спастись от демонов и спасти гадюк.

Подгоняемый ветром и оплеванный дождем, он был хрупкой одинокой фигурой, двигавшейся среди кустарника и между низкими деревьями, которые были раздавлены и низкорослы из-за непогоды. Он скользнул в тростниковую подстилку. За его пределами был внутренний канал моря, Штайнплатте, но он не видел материка, который был окутан туманом и облаками. То, что он нашел, было следом, оставленным людьми.

Замешательство охватило его разум.

Дорожка не была чистой, но пересекала маршрут, по которому он шел, чтобы приблизиться к гнезду.

Он остановился. Кто был большим врагом? Харриеры, убившие его уток, или незнакомцы, нарушившие покой рая? Он отвернулся от гнезда, где курица сидела на яйцах, и почувствовал, как его захлестывает облегчение оттого, что правила и законах останутся неприкосновенными. Он пошел по следу из сломанного тростника. Он знал, что никто из жителей острова не прошел бы через заросли тростника и не проложил бы тропу, которая вела к сердцу острова от сухопутного берега Балтрума.

Он шел по дорожке.

Он мог распознавать отпечатки, оставленные кроликами, разными чайками, ловцами устриц, ныряльщиками и утками, и Оскару Нетцеру не составило труда пройти по следу, неуклюже оставленному двумя мужчинами, идущими в темноте. К нему пришла новая цель, и образ демонов - детских болтающихся ног - был убит. Он увидел следы пары ботинок, сохранившихся в грязи, и гладкие формы подошв уличной обуви, и он пошел туда, куда ушли они. Старые, но проницательные глаза определили маршрут, по которому прошли двое мужчин, когда вышли из зарослей тростника на песок нижних дюн, и он увидел примятая трава там, где они сидели, затем два места, где они ночью забрались в колючий кустарник. У одного из них из кармана вытащили носовой платок и повесили в качестве метки на колючки кустарника, а у другого он заметил волокна пальто. Он представил, как они ругаются, пытаясь пробиться, дважды поворачивая назад и ища новый путь. Теперь он двигался с большей осторожностью, как если бы он был лунем, и проверял каждый шаг, как если бы он был охотником. Ветер шумно завывал вокруг него, но движение Оскара было бесшумным. Он замер, когда услышал долгий, сдавленный кашель и человека, отхаркивающего мокроту из горла, затем подошел ближе.

Сначала он увидел туфли.

Это была обувь для городских тротуаров. Они были насквозь мокрыми и заляпанными грязью и были развешаны на ветках кустарника над небольшой, поросшей травой ложбинкой, которая была защищена от большей части проливного дождя. Он подумал, что пытаться высушить их бесполезно, потому что ветер не проникал в лощину.

Там спал мужчина. Он лежал на боку, спиной к Оскару, сгорбленный, колени подтянуты. Он подумал, что мужчина кашлянул во сне. Рядом с ним лежал пластиковый пакет, горловина которого развевалась на легком ветру в лощине.

Он увидел огнестрельное оружие, заряженный пистолет-пулемет и металлическую коробку... По дороге домой он остановился на кладбище на окраине Остдорфа и посидел у могилы. Он рассказал Гертруде о молодой женщине, которая помогла ему восстановить смотровую площадку, о ее доброте, ее интересе к нему и ее милости - такой непохожей на многих, кто оскорблял и глумился. Он увидел одного из двух незнакомцев и пистолет-пулемет, и его глаза показали ему путь, пройденный вторым человеком, у которого была тяжелая поступь крепких ботинок.

Он потерял чувство времени.

Он бы не знал, или ему было бы все равно, следовал ли он по следам ботинок час или два.

Он увидел оружие и двигался с продуманной осторожностью. Ему и в голову не приходило, что он должен развернуться на каблуках, побрести обратно в Вестдорф и зайти в маленькое кирпичное здание, где жил полицейский острова. У него не было друга во власти на острове, не было друга во всем мире - кроме Гертруды. Он пересекал дюны, призрак, и каждые несколько шагов останавливался, прислушивался, а затем шел вперед, низко опустив голову и выискивая глазами следы протекторов.

Если бы он на короткое мгновение не выпрямился, Оскар бы его не увидел.

Мужчина был ненадолго виден на вершине дюн; под ним должен был быть мягкий песок, который спускался к пляжу и морю. Мужчина снова наклонился, словно желая убедиться в этом в последний раз, затем - резко - начал возвращаться по своим следам. Лежа на животе, Оскар Нетцер, за девять дней до своего семидесятилетия, пригнулся и заполз в последний кустарник. В дюжине метров от него, видимый сквозь переплетение ветвей, мужчина остановился, достал из кармана тряпку, оторвал от нее полоску и привязал полоску к ветке, как будто для отметки. Затем он исчез. Оскар увидел его лицо, когда тот проходил мимо, желтоватое и заросшее щетиной: лицо незнакомца, который угрожал раю.

Когда он вышел из укрытия и оглянулся, он увидел второй матерчатый маркер, привязанный к кустарнику.

Он пошел вперед, туда, где был мужчина.

На вершине дюны, откуда открывался вид на песок, пляж и море, была сделана треугольная опора из куска плавника и двух сухих, но прочных веток. Куски дерева были вбиты в землю и связаны вместе бечевкой, образуя колыбель. В нем был самый большой фонарь, который Оскар когда-либо видел, направленный на пляж и прибой. Он верил, что нашел фонарь, который будет использоваться после наступления темноты для подачи сигнала морю. Он верил, что двое мужчин придут во тьме ночи, используя оставленные метки , чтобы направлять их, не обремененные весом света. Почему? У него не было ни идеи, ни интереса.

С клинической свирепостью он разорвал шнурок, удерживающий лампочку на месте, пнул стеклянную поверхность и лампочку, затем использовал свои руки, чтобы выкопать ямку в песке. Он копал и копал, затем закопал разбитый светильник и осколки стекла и почувствовал некоторое небольшое удовольствие от того, что сохранил рай.

После того, как они ушли, профессор вышел на веранду и тяжело опустился, измученный эмоциональной встречей, в свое любимое плетеное кресло из тростника. Ему показали фотографии его сына, увеличенные почти в натуральную величину, и сказали, что они взяты из незаконных проездных документов.

Его спросили, может ли он их опознать. Он полагал, что в поисках информации политическая полиция посетила множество домов - любую семью, где сын рано проявил признаки оппозиции режиму, а затем исчез. Он не смог скрыть своего узнавания и увидел, как скука от многочисленных отрицаний сбежала с лиц двух мужчин; его ноздри учуяли их возбуждение. Он молча кивнул в знак согласия. Любой отец узнал бы фотографию своего сына, даже если он не видел и не слышал о нем десять лет. Был ли он жив? Ему не сказали. Где он был? Второй отказ.

Что он натворил? Повернувшись к нему спиной, они направились к двери. Теперь он сидел в своем кресле и думал о своем сыне Анваре, которого предал собственный отец. Он слышал, как их машина отъехала, и знал, что они быстро направятся в полицейское управление в Александрии по делу Шариа Юсефа. Он плакал и думал, что его собственная плоть и кровь уничтожили его.

Когда он снял пальто и повесил ручку зонтика на крючок, Глория передала ему сигнал, полученный через каирскую станцию из Александрии. Он прочитал название, затем произнес его вслух, как будто это придало ему весомости: "Анвар Магруб...

Что ж, мистер Магруб, мне кажется, я слышу звяканье наручников на вас/

Гонт выслушал, и она прокрутила ему запись с автоответчика, затем передала ему расшифровку, которую она напечатала.

"Все хорошо затягивается. Пожалуйста, что у меня в дневнике сегодня днем?'

"Ты ходишь к медсестре, проходишь ежегодный обзор состояния здоровья, измеряешь кровяное давление и так далее - я же тебе говорил".

"Будь так добр, отмени это".

Она изобразила ужас. "AHR высечен в граните, настолько обязателен, насколько это вообще возможно".

Он ухмыльнулся, изобразив застенчивость. "Отмени это, спасибо, с нижайшими извинениями, и умоляй о встрече с Богом",

Он начал яростно стучать по клавишам своей консоли. В течение пятнадцати минут в документе, который он озаглавил "Крысиный бег" и который был испещрен типографскими ошибками, он писал отчет, некоторые материалы были получены из источников, а некоторые нет. Он просмотрел абзацы: что рассказала ему вдова-пенсионерка; история о неоплаченном долге; ереси эксперта по исламоведению; кошмары коллеги из "Темз Хаус" в магистратском суде Белмарша; подробности, предоставленные начальником порта; где находилась Полли Уилкинс и кого она наняла...

После того, как он закончил, Глория привела его в порядок и распечатала.

Захватив свой отчет, Гаунт поднялся на лифте на небеса, проинформировал помощника заместителя директора и попросил назначить встречу на вторую половину дня.

Вернувшись в свою комнату, он опустил жалюзи и закрыл этот идеальный, привилегированный вид на реку. Он развязал шнурки, скинул ботинки, закинул пятки на стол, откинулся на спинку стула - и подумал, что хаотичное, запутанное расследование теперь близко к удовлетворению, проклял себя за самонадеянность - затем улегся спать.

"Давай, что ты видел?" Она знала, что он сдерживается, но не могла понять почему.

Ей было холодно, ветер пробрал ее до костей, и старик держался от нее на расстоянии. Она была на платформе, когда он вернулся. Он не присоединился к ней, а присел на корточки у столба, который она помогла укрепить. Она спустилась по шаткой лестнице и села рядом с ним, но затем он встал и отошел от нее. Она сократила расстояние между ними, и он снова переместился.

Ходил ли он вдоль береговой линии? Он кивнул, уклончиво.

Видел ли он что-нибудь интересное? Он указал вниз на небольшой участок расправленных перьев, затем указал вверх и вдаль, и она узнала луня над зарослями тростника.

Наблюдал ли он за людьми в дикой местности? Он пожал плечами, как будто движение людей не имело для него значения. Заметил ли он присутствие незнакомцев в этой части острова? Он фыркнул, затем отвел взгляд.

Она вздрогнула, и это движение заставило слова застрять у нее в горле.

"Я думаю, Оскар, что сегодня вечером мои дела в твоем раю будут закончены. После того, как это закончится, я никогда не вернусь... Я здесь, чтобы найти незнакомцев, которые приехали в Балтрум... Оскар, мне нужна твоя помощь в их поисках. - Она говорила мягко, пытаясь придать себе мягкости.

"Пожалуйста, если вы видели незнакомцев, где это было?"

Но он повернулся к ней спиной и посмотрел вниз на уток. Она слышала о мужчинах, которые жили отшельниками, в изоляции, но никогда не встречалась с ними до этой недели. Они нашли убежище, в котором другие не нуждались. Она задумалась. Этот человек, живущий с запахом застарелого пота, застарелой грязи и застарелой сырости, бежал от реальности - как и Мэлаки Китчен. Боже, спаси ее - двух отшельниц, одна из которых оказалась в ловушке на этом острове в никуда, а другая - в поместье раковин в центре города. Просто ей чертовски повезло, что она заполучила двух из них и нуждается в них за одну неделю. Она попыталась придать своему голосу медовый оттенок.

"Оскар, ты убегаешь. Ты можешь сказать мне - от чего?'

Он повернулся к ней лицом и улыбнулся ей, как будто считал себя нормальным, а ее идиоткой, и сказал: "Я убегаю от вида танцующих босых детских ножек".

Уходя, он достал из кармана кусок хлеба, и она увидела на нем зеленую плесень. Он жестом руки показал, что ей не следует следовать за ним, и сам спустился по склону ниже смотровой площадки. Он разламывал хлеб и бросал его вперед, в сторону группы уток. Чертовски сумасшедший - или еще хуже? Танцующие босые ноги детей... К чему это привело? Педофил? Танцующие босые ноги детей. Человек, который слонялся по детским площадкам в городе с пакетом конфет в кармане? Она увидела, чертовски верно, причину для бегства, такую же вескую причину, как прятаться в помойке от трусости.

Ее терпение лопнуло. Она играла нежно, и это привело ее в чертово никуда.

На своем беглом и лучшем немецком она рявкнула против ветра: "Тогда прячься, посмотрим, важно ли это для меня - или, черт возьми, продолжай бежать и посмотри, беспокоит ли меня. Не то, чтобы это заинтересовало вас с вашей проблемой, но я пытаюсь спасти жизни. Это жизни обычных, совершенно невинных людей, но вам было бы все равно, не так ли? Так чертовски поглощен своим собственным грязным мирком, подглядывая за детьми... Наблюдая за танцующими босыми ногами детей и, без сомнения, представляя, что у них под юбками и шортами. Ты своим эгоизмом вызываешь у меня тошноту. Слышишь меня? Болен... '

Он не обернулся. От ее атаки его плечи, казалось, поникли.

Его голос был слабым, неуверенным: "Мой дядя водил грузовик из KZ в Нойенгамме, который отвозил детей в школьный подвал. На них проводились медицинские эксперименты, и их убили, чтобы они не могли свидетельствовать против врачей. Ноги, которые танцевали, принадлежали детям, которые были повешены в подвале школы... Оставь меня в покое. Уходи.'

Она покачнулась, зашаталась.

Ей нечего было сказать.

Холод охватил ее. Она ушла, отвергнутая, и стыд покрыл ее волдырями.

Он слышал плеск воды и крики.

Теперь Тимо Рахман услышал всхлипы своей жены и топот спускающейся по лестнице тети Алисии. Иначе и быть не могло.

Последнюю ночь он спал в комнате для гостей, которой никогда не пользовались, потому что гостей не приглашали оставаться в их доме. Медведь отвез девочек в школу, и они ушли, угрюмые и напуганные, осознавая, но не понимая, в каком кризисе оказались их родители. Они никогда бы не бросили вызов своему отцу, и ни один из них не осмелился спросить, почему их мать была заперта, как пленница, в своей спальне.

Он сидел в гостиной, его голова и тело были неподвижны, как статуя, пальто с твидовой этикеткой Harris он сжимал в кулаках на коленях, и он ждал, когда ее тетя спустится с лестницы и пересечет холл, который он мог видеть.

Медведь, который любил Алисию до преданности, был в саду и его не было видно из окна. Он сгребал листья и, возможно, плакал - но иначе и быть не могло.

В деревне, в горах, где Тимо

Если бы Рахман вырос, она была бы забита до смерти его собственной рукой, а затем похоронена в неглубокой, безымянной могиле, и о ней никогда бы больше не заговорили.

Ее тетя прошла мимо двери. Она не остановилась, чтобы показать свои длинные руки и кожу на них, мокрую после ванны, испачканную кровью. Она не взяла в руки щетку из стальной щетины, которой Медведь в последний раз соскребал ржавчину со старого ведра. Она прошла мимо двери, но он увидел кровь и щетку.

Он знал, что его жена встретила мужчину в беседке в их саду - знал это, потому что Рикки Кейпел не осмелился бы солгать ему и отрицал, что мужчина был в доме из-за него

- и знал, что за свое предательство по отношению к нему она теперь очищена.

Он мог слышать каждый звук, который она издавала через запертую дверь спальни и вниз по лестнице, и через холл, и в гостиную - и знал, что ее тело теперь вымыто щеткой из стальной щетины, грязь соскоблена так, что кожа кровоточит, Иначе и быть не могло.

Мужчина, Дин - или как там он должен был его называть - чистил пистолет.

Рикки сказал: "Я жив... Почему я жив?...

Потому что я солгал. Я солгал Тимо Рахману. Если бы я не солгал, я был бы мертв. Он бы задушил меня или раскроил мне голову молотком, если бы я не солгал. За то, что я сказал ему правду, он бы не застрелил меня, потому что это было бы слишком быстро, и он хотел бы причинить мне боль.'

Его тело сотрясали спазмы, и он наблюдал, как каждая часть оружия была разложена на пальто и тщательно вытерта. Он что-то бормотал.

"Мужчина пришел за мной туда, где я живу - я не знаю, кто он, и я не знаю, в чем его проблема. У парня, с которым я веду бизнес, сгорел бензином его дом. Этот человек пришел туда, где я живу, и его пальто провоняло бензином - пальто было характерным, такое видишь один раз и больше не увидишь, но с первого раза его не забудешь ... И я у Рахмана. Начинается весь этот чертов ад, сигнализация и прочее, и там мужчина перебирается через забор в задней части сада, но его пальто зацепилось за проволоку, и они бы его поймали, если бы он не снял пальто. Пальто появилось в доме, принесенное этой чертовой гориллой, и это было то же самое пальто, и от него так же воняло бензином. Он прямо спросил меня, Рахман, знаю ли я это пальто?

По сути, он спрашивает меня, был ли мужчина в его саду из-за меня? Простой вопрос. Я солгал, сказал, что ничего об этом не знал. Я был бы мертв, если бы не солгал. Я думаю сейчас - человек, чье пальто было потеряно, Рахман поверит, что он пришел встретиться со своей женой. Бедная корова, но это не моя проблема. Ты заботишься о себе, в этом мире, в первую очередь, и во вторую, и в третью.'

От холода болел каждый сустав его тела, но он потерял чувствительность в ногах, как бы сильно он их ни растирал.

Он не слышал собственного голоса.

"Что просто удивительно, он это проглотил. Не успела ложь сорваться с моих губ, как я уже все рассчитал. Никто не лжет ему, даже не смей. Если тебя поймают на лжи ему, ему понадобится неделя, чтобы убить тебя. Своего рода суждение, не так ли? Быть убитым через час или два за то, что сказал правду... тебя убьют через неделю, потому что ты солгал и тебя поймали - вопрос суждения. Я говорю тебе, потому что ты мне нравишься, потому что я доверяю тебе.'

Оружие было собрано заново. Рикки не смог бы разобрать его, почистить, поставить на место детали.

"Мы садимся на эту лодку, переплываем через воду и высаживаем тебя, после чего ты уезжаешь. Как будто тебя никогда не существовало. Моя тайна и твоя тайна, унесенная в твою могилу и мою. Я больше никогда о тебе не услышу, и ты никогда со мной не встретишься. То, что ты делаешь, я думал, это моя забота, думал, это важно для меня.

Нет - не имеет. Я говорю тебе, честно, когда я понял, что ты сделал, я сказал Рахману, что не возьму тебя, и он выкрутил мою окровавленную руку, как будто она была прямо из сустава... Затем он показал тебе фотографию той девушки, накричал на тебя за то, что ты с ней сделал. Что касается меня, то у меня больше нет своего мнения. Видишь ли, Дин, мы друзья - ты мне нравишься - друзья, которым можно доверять. Это хорошо, мы как друзья.'

Оружие было заряжено, взведено и положено.

Руки скользнули к ногам Рикки, сняли носки, выжали из них последнюю влагу и начали массировать его кожу, подошвы и подъемы, и он почувствовал первую вспышку тепла. В его глазах были слезы.

"Блестяще, Дин. Это просто чертовски блестяще.'

"Что я наделал? Что-то жестокое. Каковы последствия этого? Ничего. О чем я говорю, Мэлаки? Я говорю, что это чертовски ужасное место пробудило во мне стерву.'

Он поднял руку, размахнулся и обхватил ее за плечо. Перед ними был пляж, прибой и горизонт, где море встречалось с облаками.

"Не думай, Мэлаки, что кто-нибудь из моей компании когда-нибудь поблагодарит тебя. Они так не делают. Все, кроме одного, они такие же ужасные, как и здесь. Я говорю, что ты должен постоять за себя. Понял меня?'

Она извивалась. Она придвинулась ближе к нему, и он крепче сжал ее плечо. Ее волосы касались его подбородка.

"Это то, чего ты заслуживаешь, быть стойким - что бы это ни было, что бы ни случилось. Наступает время, когда ты заплатил свои взносы, никому ничего не должен.'

Он чувствовал исходящее от нее тепло.

"Я хочу быть там, и я хочу увидеть это - как ты стоишь во весь рост, Мэлаки".

Глава восемнадцатая

Начался отлив, обнажив широкую глубину пляжа, и чайки кружили в поисках выброшенных на берег крабов и ракушек.

И они поели.

Из рюкзака она достала банку курицы в белом соусе, другую - риса и одну - ломтиков персика в сиропе. Они передавали банки друг другу и зачерпывали пальцами мясо, рис и персики, слизывали с себя соус и сироп.

Мэлаки почувствовал, как песчинки застряли у него в горле, когда он сглатывал, и однажды она сильно закашлялась и сплюнула, чтобы прочистить рот. На дне пакета была маленькая свернутая горелка и таблетки в пакетике для розжига под ней, а также подставка размером с ладонь для крепления над ней, но ветер был слишком сильным, а дождь слишком сильным, чтобы они могли попытаться разогреть курицу или рис - и ветер донес бы запах вместе с характерным дымом.

Он придумал ритм для себя. В бинокль он наблюдал за линией горизонта, где белые шапки встречались с облаками, водил линзами по дюнам на запад и на восток, следил за полетом уток, когда они ныряли покормиться, затем снова за горизонтом, за накатом волн и гонкой облаков. Каждый раз, когда он видел ее, задерживался на ней, ему казалось, что ей потребовалось больше времени, чтобы облизать пальцы и ногти, а затем ладонь. Ее лицо и губы были бледными; песок покрыл ее щеки и осел на очках. Вся ее анимация была на ее языке, она собирала с рук мясные обрезки, фрукты, рис, соус и сироп, облизывала и сосала. Она сидела, прижавшись плечом к его плечу. Когда он поднял бинокль, его локоть задел ее руку. Когда он повесил их на шейный ремешок и потянулся, чтобы зачерпнуть из банок, его локоть прижался к ее груди и мягкости под непромокаемым пальто, но он придерживался заданного ритма и наблюдал за морем, пляжем и дюнами.

Банки опустели.

Ее ботинки и брюки лежали в застегнутом на молнию спальном мешке, и он почувствовал локтем дрожь ее тела.

Через линзы он видел далеко разбивающиеся волны и брызги, взлетающие над прибоем, но не более темную тень лодки, приближающейся к берегу. Чайки, в мягком фокусе, были искажены, ближе к нему.

Она затряслась в небольших конвульсиях. У Мэлаки была причина быть там, съежившись в мягком песке и окруженный согнутыми стеблями травы - всем, что уцелело в дюнах. У него была цель, а у нее не было - не должно было быть там. Голод вернул его к банке, в которой было мясо и соус. В поисках последних следов этого, упершись локтем ей в грудь, он опустил указательный палец, грязный и покрытый песком, в жестянку и поскреб ее стенки ногтем по дну. Кожица зацепилась за верхний край, зазубренный крошечными зубчиками от отрывания крышки. Потекла кровь. Боли не было, но кровь из маленькой ранки полилась на дно банки. Она взяла его руку в свою, подняла ее.

Она пристально посмотрела на него. От усталости набухли уголки ее глаз на границах оправ очков, и волосы, влажные, вялые, упали на них, но в глазах была яркость и озарение. Из его пореза потекла кровь и испачкала ее руку. Не отводя от него взгляда, не отводя взгляда, она просунула его палец между своими губами и сомкнулась вокруг него.

Он почувствовал, как она сосет, глотает, и ее язык прошелся по ране.

Сначала была сладость, нежность - затем язык с большей силой коснулся его пальца, а губы сжали его крепче.

Она сказала приглушенно, потому что ее рот держал его палец, а язык слизывал с него кровь и закрывал рану: "Я не могу придумать, о чем говорить".

Тепло от его пальца разлилось по его руке.

"Мы могли бы, если ты хочешь, поговорить о погоде", - сказала она. 'Дождь еще долго будет идти? Я думаю, что на западе становится светлее, не так ли? Ветер не стихает, не так ли? Хочешь поговорить о погоде?'

Ее язык лизнул его палец, и она проглотила его кровь.

"Если ты не хочешь говорить о погоде, ты мог бы поговорить о чертовой гипотермии - или ты мог бы что-нибудь с этим сделать".

Свободной рукой она еще немного расстегнула молнию сумки, но зажала его палец во рту и отпрянула в сторону. Он скользнул в сумку, запихнул туда старые ботинки с перфорацией типа "броги" и почувствовал, как они скользнули по ее ногам, затем по нижней строчке сумки, и навалился на нее всем своим весом.

Она поморщилась. "Я никогда раньше так не делал - засыпь меня песком, и я убью тебя".

Она протянула руку ему за спину и подняла молнию настолько, насколько смогла, и они оказались прижатыми друг к другу.

Он почувствовал, как твердость пистолетного ствола впивается в его кожу, и углы бинокля; он отнял палец от ее рта и поцеловал ее. Он держал ее голову, и ее глаза не закрывались - как будто момент был слишком важен, чтобы остаться незамеченным - и его губы нашли ее, и он почувствовал вкус ее дыхания и своей крови. Он вспомнил, что она сказала ему на скамейке в парке весенних цветов: Делай это так, как ты думаешь... Не бери в голову никаких чертовых идей. Он сделал, как ему сказали. Ему и в голову не приходило, что она поцеловала его под цветком, под наблюдением поисковой группы, из чувства привязанности. Она извивалась в сумке.

"Боже, ты не собираешься помочь? Обязательно ли мне все это делать?'

Там были молнии и проушины, пуговицы, ремни и крючки, и они извивались вместе, чтобы освободиться.

Он думал, что это была не любовь ... а потребность.

"У меня его нет, и не думаю, что у тебя есть - не волнуйся, не в это время месяца. Я чувствую этот чертов песок.'

Потребность была порождена пустотой, Мэлаки признал это. Пустота его жизни и соответствующая пропасть в ее. Каждого из них тяготит невысказанное одиночество. Он почувствовал ее кожу, ее холод, просунул руки под ее непромокаемое пальто, свитер и блузку, и его пальцы двигались с удивлением, как будто ему была дана привилегия, и она поймала руку там, где была рана, и заставила ее опустить. Их одиночество сделало это отчаянным. Он услышал, как расстегнулась молния сумки, когда он наткнулся на нее. Они прижались друг к другу, и она погладила его, и он зарылся в нее, а затем движение успокоилось. Она застонала. Она взбрыкнула под ним. Это было так, как он никогда не знал раньше. Она пронзительно закричала, как чайки над ними, и он почувствовал экстаз от этого... Это было по нужде, ее и его, и они расстались. Она сказала: Делай это так, как ты это имеешь в виду. У него был, и он баюкал ее голову. Он думал, что это ни к чему их не привело.

Он вылез из мешка. Она повернулась на бок и оказалась к нему спиной. Он застегнул молнии и пуговицы, заткнутые за пояс. Он не знал ни о каком будущем, только о том, что пустота должна быть заполнена. Он поднял бинокль, просканировал и проследил.

"Что ты видишь?"

Он сказал: "Только волны, облака и птицы - но они придут, я знаю, что это не... Спасибо тебе.'

"Безумие, не так ли? Ты мой друг, я не твой враг. Безумие, не так ли? Если бы ты увидел меня там, откуда ты родом, из какого бы места это ни было, я был бы твоим врагом - и если бы ты просто перешел в "Бевин Клоуз", я бы не был твоим другом. Но мы здесь.'

Голос капал ему в ухо.

"Твоя фишка - убивать людей... Что принадлежит мне? Я чертовски не горжусь - я употребляю героин из Афганистана и кокаин из Венесуэлы... Дин, ты был в Афганистане? Прости, прости, не мне спрашивать. Забудь об этом. Мы друзья, и мы не спрашиваем, нам не нужно знать. Я часто задаюсь вопросом, на что похож Афганистан. Это показывают по телевизору, но там ничего не показывают, только руины, старые танки, детей без обуви и женщин, которые прикрываются. Я говорю вам прямо, я заработал большие деньги в Афганистане, в пять раз больше, чем я зарабатываю в Венесуэле. Я ненавижу тебя не за то, что ты убиваешь людей, и ты не осуждаешь меня за то, что я делаю.'

Голос бессвязный, бессвязный. Он позволил ему говорить. Он понял большую часть того, что сказал Рикки Кейпел, и он терпел это. Он принимал помощь там, где мог ее найти, а когда польза от помощи заканчивалась, он отказывался от нее. Он приложил носки дурака к коже своей промежности и дал им высохнуть в тепле своего тела, а затем натянул их на ступни, которые массировал, затем надел ботинки обратно на ступни идиота, туго затянул шнурки и завязал их для него. Для него было критически важно заручиться помощью имбецила.

Гудел голос.

Он вспомнил Ияда, настоящего друга, который отдал свою жизнь, чтобы можно было купить время, проверенного бойца, который никогда не хвастался. Во время их путешествия у них были долгие часы ценного молчания.

"Ты, должно быть, думаешь, Дин - естественно, ты бы подумал - может ли Рикки Кейпел держать рот на замке?" У тебя нет забот. Дома у нас полиция, и они даже не пронюхали обо мне. Там, где я нахожусь, и я считаю, что я достаточно большой, у нас есть шпионы, которые должны охотиться за ценными целями - у них есть жучки, датчики слежения и камеры, такие чертовски маленькие, что их не видно. Чего у них нет, так это меня. Почему? Потому что я острее их. У них никогда не было меня... Никогда не был обвинен. Все эти люди выстраиваются в очередь за мной, потому что я ценная мишень, и они никогда не могли выдвинуть против меня обвинение . Я был там однажды, три года назад, и меня продержали сорок восемь часов, и добрая половина из них прошла в комнате для допросов. Я никогда ничего не говорил. Четыре сеанса, может быть, по шесть часов каждый. Я провел линию взгляда по полу и одну по потолку, одну по столу, одну по двери. Я ничего не сказал, никогда не заговаривал, но каждый раз у меня был другой взгляд. Ты бы видел их, Дин, и они собирались, блядь, сэкономить, поверь этому... Ты можешь положиться на это, я не болтаю, и я не думаю, что ты стал бы - именно поэтому мы друзья, можем положиться друг на друга.'

В своем уме, раздраженный голосом, он вспомнил кодовые имена, данные ему, и адреса, слишком конфиденциальные, чтобы их записывать, и слова из Книги, которые он будет использовать, и ответы, которые будут сделаны.

"Ты хочешь что-нибудь узнать, Дин, о датчиках и "жучках", камерах и аудио, или телефонах - я, я ими никогда не пользуюсь - тогда я твой человек, чтобы спросить. У меня есть парень, маленький хитрец, и я хорошо ему плачу, и он опережает их игру - лучше, чем шпионы. Я знаю все, что они выдвигают против меня, и как это блокировать. У меня не было образования, но я не глупый - вы это видели. Я стремлюсь оставаться в безопасности, и любой, кто является моим другом, останется в безопасности. Вот почему к нам направляется лодка. Старый траулер, курсирующий у рыбацких берегов и заходящий в порт достаточно часто, чтобы быть знакомым, умный такой.

Со мной все в порядке.'

Он подумал о местах, где побывал, - пока голос придирался к нему, - и о молодых мужчинах и молодой женщине, всех мучениках, которых он отправил по дороге в рай, и об их жизнерадостности по отношению к нему и их благодарности за то, что они были избраны, и он уже давно уехал из Таба, Каира и Эр-Рияда, когда их фотографии были помещены в газетах с описанием того, что они сделали.

"Что мне в тебе нравится, Дин, так это то, что ты проявляешь уважение ко мне. И я говорю вам, что это двустороннее. Я не имею в виду уважение, потому что я большой человек. Большинство тех, кто уважает меня дома, это потому, что они боятся меня. Мужчины, с которыми я веду дела, большинство из них, они уважают меня из-за страха. Я не боюсь тебя, ты не боишься меня, но есть уважение, потому что мы равные и друзья. Прямо сейчас, когда я вернусь, нужно разобраться с вопросом уважения - это неуважение. Этот старый ублюдок, Рахман, он не дал мне этого, и у него есть племянник, шикарный маленький засранец, и он готов преподать урок уважения. С корабля, и я буду работать над этим... У меня есть мои двоюродные братья, у меня есть люди, которые прикрывают мне спину, и будут следить за этим, когда я разберусь с неуважением ...'

Он мягко и успокаивающе предположил, что, возможно, сейчас самое подходящее время установить радиосвязь с лодкой, и, протянув руку, взял холодную ладонь и ободряюще сжал ее - потому что он был равен Рикки Кейпелу, своему другу, - и не чувствовал вины за обман.

"Если ты этого не знал, погода здесь отвратительная",

Гарри прокричал в микрофон. Траулер тряхнуло, затем он рухнул в желоб. Стены воды поднялись выше окон рулевой рубки, затем обрушились на твердую, неумолимую массу, и "Аннелизе Ройял", казалось, остановилась. "Примерно такой же мерзкий, каким я его знал".

На мгновение судно замерло в море и накренилось на левый борт. Он вцепился руками с побелевшими костяшками в руль, и в течение бесконечных секунд она, казалось, переворачивалась, затем стабилизаторы подняли ее вертикально. Но на границе впадины волна образовала утес, и она столкнулась с ним. Он услышал, как мальчик, его внук, закричал позади него в абсолютном страхе. Теперь Гарри ничего не видел за иллюминаторами, поскольку их покрывали потоки брызг, и реки этого чертова вещества хлестали на палубы, придавливая судно к земле, и он мог слышать рев погоды и вой двигателя, и искаженный голос Рикки Кейпела, и вопросы, которые становились все более безумными... Когда он собирался быть там? Во сколько? Почему так долго? Волна изгоев может прийти как одна из десяти, так и одна из ста. Траулер не смог бы справиться с разбойничьей волной.

Они прошли через это, и рулевая рубка, казалось, погрузилась во тьму, казалось, что наступила ночь, потемневшая от синего и зеленого. Затем они исчезают. Свет там, где раньше была темнота, и "Аннелиза Ройял" выровнялась, и Гарри знал, что его не швырнет на дощатый пол рулевой рубки. Он ослабил хватку на руле, и пот заструился по его затылку и горлу. Он оглянулся назад, и мальчик в отчаянии повис на поручнях по бокам рулевой рубки, а дверь на палубу от удара отвалилась и колотилась взад и вперед. Море пришло и немного избавило мальчика от болезни. Гарри попытался улыбнуться, чтобы придать уверенности мальчику, убрал руку с руля и жестом показал, что его внук должен закрыть дверь. Может быть, это был бы последний раз, когда он вышел из гавани для Рикки Кейпела, может быть...

Он нажал на выключатель.

"Не знаю, где ты, Рикки. Там, где я нахожусь, температура десять градусов, порывы достигают одиннадцати, а иногда это циклонический... Хорошо, когда мы доберемся туда? Я рассчитываю войти в канал захода на Германскую бухту и повернуть на заход Джейд примерно в две тысячи часов по местному времени, и это выведет меня от берега примерно в двадцать два тридцать - если "старушка" все еще держится. Это будет забирание на лодке, которое не будет похоже на пикник. Я не хочу больше радиосвязи до двух тысяч ста, не хочу, чтобы мир узнал, и я хочу, чтобы световой сигнал для шлюпки был подан в двадцать два тридцать... О, Рикки, я приготовлю гостевые апартаменты ... И, Рикки, я не буду слоняться без дела, так что тебе нужно быстро сматываться, чтобы забрать вещи - как я уже сказал, никакого пикника. Конец. Вон.'

"Отдать это немцам? Боже милостивый, нет... абсолютно нет.'

Собрание проходило под председательством помощника заместителя директора Гилберта.

"Впусти немцев в это дело - я могу обещать тебе

- и это будет боль и слезы.'

Он председательствовал в конце стола в комнате, отведенной для конференций на первом этаже.

"Если в этом замешаны чертовы немцы, их адвокаты потребуют доступа к каждому клочку бумаги, материалам разведки, которые у нас есть. Ни в коем случае, не подлежит рассмотрению.'

Бутерброды, кофе, закуски и кувшины с фруктовым соком стояли рядом, а тарелки, чашки и стаканы были поставлены на стол.

"Мы все знаем немецкий стиль. Это бесконечные судебные дела, апелляции, которые будут идти в следующем столетии, и слабохарактерная решимость довести дело до конца. Забудь о них.'

Позади заместителя директора, сидевшего на шести стульях с прямыми спинками, выстроилась очередь стенографисток.

Каждый был там, чтобы записать вклад своего человека, а позже он был бы отшлифован в интересах этого человека.

"Вычистите немцев из этого, и позвольте нам делать свое дело".

Присутствовали четверо с одной стороны стола, лицом к Фредди Гонту, Деннис из Службы безопасности; Тревор из Особого отдела столичной полиции; Джимми, который был старшим в полиции Норфолка и также должен был следить за делом в Суффолке, и Билл, который осуществлял связь между спецподразделениями в Херефорде и Пуле с перекрестком Воксхолл-Бридж. Все они по прибытии подали жалобы на предоставленное им короткое уведомление, и все решительно дали понять, что они ожидают, что неудобства будут смягчены вопросом подлинной важности.

Собрание началось раздраженно. Помощник заместителя директора набросал портрет координатора, который, как считалось, направлялся в Соединенное Королевство, только верил и сейчас, вероятно, только вероятно, находился на немецком острове Балтрум на фризском побережье. Затем ADD спросил: следует ли информировать немецкие агентства?

Следует ли обращаться к ним за помощью?

"Я думаю, что разделяю общее мнение", - сказал Гилберт. "Я думаю, вы все ясно дали понять, что не испытываете энтузиазма по поводу этого курса. Есть какие-нибудь заключительные мысли, прежде чем мы на этом закончим?'

Деннис из Службы безопасности, раздраженный из-за того, что он шел по мосту от Темз-Хаус, попал под ливень и у него промокли щиколотки брюк, сказал: "Они наводнят зону поражения головорезами, схватят этого человека, который, вероятно, там и считается важной персоной, и мы потеряем любой шанс на контроль.

Посмотрите на последние два дела, которые проходили через их суды, в Гамбурге и Майнце - сказано достаточно.'

"Да, да... Я бы хотел, чтобы Фредди сейчас рассказал нам, что он знает. Мяч на твоей стороне, Фредди.'

Это была бы, конечно, война за территорию. Каждый из них, напротив него, будет бороться за угол за первенство. Он начал с рассказа о войне, которая велась в далеких горах в далекие времена. Он увидел, как карандаш крутится в руках Денниса, демонстрируя нетерпение.

"Пожалуйста, не могли бы мы рассказать что-нибудь о сегодняшнем дне, а не о временах до моего рождения?"

Он рассказал о Рикки Кейпеле, импортере наркотиков с юго-востока Лондона, и о союзах, которые способствовали перемещению наркотиков класса А в Британию, и увидел скуку на лице Тревора, который нервно теребил свои запонки.

"Я с трудом думаю, Фредди, что нас притащили сюда для лекции о том, как кокаин и героин оказываются на наших улицах. Предполагается, что мы выгоняем боевиков Аль-Каиды, а не занимаемся проблемами наркотиков.'

Он рассказал о траулере, который в плохую погоду находился где-то в Северном море, и сказал, что, по его мнению, его можно использовать для крысиных забегов по воде обратно к берегам Великобритании, и увидел, как в глазах полицейского из Норфолка впервые загорелся интерес, как будто все сказанное до этого было чепухой.

"Что ж, вот твой ответ. По-моему, все достаточно просто, Фредди. Я превосходно обучил офицеров по огнестрельному оружию, готовых к использованию, как и Саффолк. Мы там не деревенщина. У нас есть опыт, мы выполняли упражнения. Мы следуем за траулером, радаром и всем прочим, обратно через Северное море, и у нас есть мои люди - и люди Саффолка - наготове вдоль побережья. Как только они окажутся на берегу, мы их поймаем. Открытый и закрытый бизнес. Не то чтобы нам это было нужно, но у вас есть что-нибудь еще для нас?'

Он сказал, что у траулера не было постоянного порта приписки, и он не мог обещать, где он войдет в гавань, и представитель спецназа Билл, казалось, был предупрежден о такой возможности. Все остальные за столом были в костюмах, но этот мужчина, очевидно, посчитал, что его особый статус должен быть распознан по выцветшим брюкам в клетку и толстому свитеру крупной вязки.

"При всем моем уважении к нашим деревенским родственникам, я не думаю, что это на улице Норфолка и Саффолка.

Это работа для нас. Я поддерживаю объединенную команду Херефорда и Пула, что делает их обоих счастливыми, и сегодня вечером отправляюсь в море на катере береговой охраны, или на чем угодно, у кого есть ноги на траулере, для перехвата в международных водах. Это операция такого рода, которую следует доверить профессионалам, и это мы. Мы сдержанны и динамичны... Это для спецназа, моих людей. Я действительно не думаю, что здесь есть место для дискуссий.'

Он описал остров. Он говорил о Полли Уилкинс, там, на дюнах, которая предупредит, когда траулер подойдет к берегу. С некоторой гордостью Гонт рассказал о достижениях этой молодой женщины во время ее первого зарубежного назначения и о дверях, которые она распахнула после пожара и смерти в Праге. Он увидел, как на лице Денниса отразилось преувеличенное недоверие.

"Я правильно тебя расслышал, Фредди? Вы хотите сказать нам, что у вас на земле, в ситуации такой важности, новичок? Девчонка, которая только что закончила твой вводный курс? Это все? Я скажу это тебе в лицо, Фредди, если все пойдет наперекосяк, и это из-за неудачи твоей молодой женщины, я бы не мог представить, что - насколько это касается государственной службы - твои ноги коснутся земли. Ты окажешься на заднице, Фредди, и, черт возьми, совершенно справедливо. Это, и мне жаль это говорить, бесцеремонный путь, по которому вы следуете. Не то чтобы я критиковал действия, процедуры и оперативные решения дочерней организации, но я считаю, что трудно поверить, что мы будем зависеть от навыков одной молодой женщины, новичка, неопытного рекрута.'

Он продолжал пахать, повел подбородком. При распаде своего старого подразделения он хорошо усвоил, что, когда вокруг него окружают собаки, он не может ожидать ни помощи от своих, ни защиты от помощника заместителя директора. Он ожидал насмешек и неизбежных издевательств. Но без энтузиазма он описал спутника Полли Уилкинс на острове и его прошлое, информацию, которую он предоставил. Когда он перевел дыхание, вокруг него раздался гомон - после тишины и шока.

"Ты с нами на равных? Ты притащил чертова бродягу для прикрытия?'

'Я правильно понял? Человек, запятнанный пятном трусости на поле боя, был внесен в вашу платежную ведомость?'

"Вам не хватает тел или просто не хватает чувства приоритетов? Что здесь происходит, Фредди?'

Он собрал свои бумаги. Все, кроме фотографии Анвара Магруба, вернулось в его портфель. Это дело было его гордостью и дало ему небольшое чувство принадлежности к Службе, достаточно небольшое. Его купила ему жена на его первый день рождения после их женитьбы. Техник в подвале бывшего здания за наличные поставил золотую марку EIIR на крышку кейса

- теперь потертый и выцветший, края загнулись от использования. Он чувствовал себя старым, усталым и бесполезным, и каждый выпад их презрения причинял боль немного больше, чем предыдущий ... но хуже всего было то, что он не защищал решительно усилия Полли Уилкинс и человека с ней на далеких дюнах. Он сказал с некоторой долей достоинства, что, по его мнению, больше не может быть полезен.

"Ну, тогда это все. Очень благодарен тебе, Фредди, - нараспев произнес помощник заместителя директора. "Я уверен, что комментарии коллег никоим образом не были задуманы как личные, не как размышления о вашем очень удовлетворительном резюме того, где мы находимся... Это в прошлом. Сейчас нас беспокоит то, где мы должны быть в будущем, в ближайшие несколько часов.'

Он почти не слушал. Гонт мог бы написать сценарий.

"Мы - поставщики, а вы, джентльмены, - клиенты, и я думаю, за исключением некоторых небольших недостатков, мы обеспечили все хорошо. Мне кажется, что вопрос в том, перехватывать ли в море...

"Это должно быть в море", - сказал Билл, связной. "В море - это то, где мои люди обладают опытом".

'- или стоит ли нам выбирать вариант с сушей.'

"Намного аккуратнее, если этим занимаемся мы", - сказал Джимми, помощник главного констебля. "На суше и сделано нами или Саффолком".

Денниса спросили, участвовала ли у него собака в этой драке?

Он пожал плечами. "Для нас не имеет значения, нам было бы легко на суше или на море".

Наблюдая за своим Всемогущим, который спустился с небосвода верхнего этажа, Гаунт увидел, как поджались губы и нахмурился лоб помощника заместителя директора. Он мог предсказать суд, словно с трона Соломона. Раздели ребенка, разруби маленького попрошайку пополам, и тогда от трупа осталось бы две части. Специальные силы, чтобы следить за траулером и наблюдать за высадкой недалеко от берега, с постоянной готовностью к вмешательству и кордоном из вооруженных сил Саффолка и Норфолка, которые будут находиться на причале в любом порту материковой части Восточной Англии, к которому пришвартуется траулер. Это был театр, но это был бы компромисс. Всемогущий, или Соломон, сложил руки перед своим ртом и задумался, молитвенный жест, и сделал глубокий вдох. Гонт знал, что он скажет, почти мог процитировать это.

"Я верю, что среднее решение приведет нас туда, где мы все хотим быть. Я предлагаю, чтобы...'

"Прошу прощения".

Гонт бросил взгляд на источник помех, офицера Особого отдела.

Помощник заместителя директора щелкнул языком -

Гаунт подумал, что это удар змеи - по губам. - Да, Тревор? - спросил я.

Не поднимая головы, говоря с мягким валлийским акцентом, Тревор сказал: "Извините, но я думаю, вы упускаете главное".

"Правда, Тревор? Что ж, это поздний, но интересный вклад. Мы все занятые люди, так что, возможно, вы могли бы просветить нас. Как мы можем "упускать главное"?

Тебе предоставляется слово.'

Гаунт подумал, что это тот самый момент, когда люди в болотных сапогах стоят в жалком ручье и определяют награду, форель, и готовятся закинуть на нее муху ... но с чистого голубого неба прилетает чертовски большой баклан и клюет рыбу. Его настроение улучшилось, и он предвкушал развлечение.

Тревор сказал: "Мы упускаем главное. Я расскажу вам, чего мы боимся в Филиале, и тот же страх отразится в доме Темзы. Этот страх и есть "спящие". Каждый раз, когда мы отправляемся на задание по аресту, я испытываю небольшой восторг. Страх порожден не тем, что я знаю, а тем, чего я не знаю. Я в неведении относительно спящих. Сколько? Где они расположены? Каковы их общие факторы? Я отвечу на каждый пункт. Там может быть десять спящих, сто или тысяча, я не знаю. Они расположены в любом месте, где вы решите нанести значок на карту, в любом крупном городе или в любом провинциальном городке. Обычный факторы таковы, что они остаются непризнанными в нашем обществе, нормальны и заурядны во всех внешних проявлениях - и они ненавидят нас и все, что мы в этой комнате пытаемся защитить. Я иду дальше в объяснении того, что нам не хватает самого необходимого, с должным смирением. Нам сообщили, что находчивый и ценный человек, координатор нападений, добивается тайного въезда в Великобританию. Такой человек не тратит впустую свое время и не рискует своей свободой, если люди, с которыми он будет работать, второго или третьего сорта. Он отправится в путешествие, только если поверит, что встретит молодых мужчин или женщин, преданных своему делу и умелых - и цель его путешествия - разбудить их. Кто они? Я не знаю. Как мне их найти? Я не могу. Какова моя оценка их ценности? Команда спящих может нанести нам, направляемая сильной рукой, ущерб, равного которому не было со времен блиц-бомбардировок 1940-х годов. Мы должны их найти.'

Он сделал паузу. Гаунт подумал, что любой из сидящих за столом мог бы произнести подобную речь - возможно, не с таким кельтским размахом - и попасть в ту же точку ... но никто этого не сделал. Ни один стул не скрипнул, ни один карандаш не повернулся, ни один кулак не замаскировал зевок. Человек-Ветка использовал свои руки, как будто говорил о чем-то по-детски простом, протянул их. Сказал это, как будто это было очевидно для идиота.

"Он ведет нас туда. Арестуйте его в море или в порту, и мы мало что выиграем, потому что у него не будет ноутбука, не будет удобной адресной книги без кода.

Он приводит нас к этим разрозненным кадрам. Новые лидеры обучены методам контрразведки, обучены хорошо, и я сомневаюсь, что он стал бы говорить даже без ногтей и с подключенными к сети тестикулами.

Мы идем по его дороге. Поднимите его в море или на причале, и у нас была бы пустая оболочка тела, а не содержимое его разума. Я предлагаю разрешить ему приземлиться, и мы с ним... Под пристальным и квалифицированным наблюдением мы позволяем ему бегать.'

Тишина, в которую вторгся только голос на валлийском, нарушилась.

"Клянусь Богом, это высокооктановая дрянь".

"Захватывающий, завораживающий, бросающий вызов - тюремный блок, наполненный маленькими мошонками".

"Посылает сигнал в любую пещеру, в которой находится этот бородатый ублюдок, что мы на нем сверху, сокрушаем его".

Помощник заместителя директора хлопнул ладонью по столу. "Я поздравляю тебя, Тревор.

Оригинального мышления нам не хватало - мы позволили ему побегать. Первый класс. Что мне нравится, в этом участвуют все.

Тень спецназа в море. Саффолк и Норфолк находятся у выхода на сушу, создавая продезинфицированный периметр. Служба, Деннис, поет тот же гимн, что и Отделение, Тревор, и будет делать умные вещи, наблюдение в сотрудничестве. Я хотел бы предложить, если нет несогласных, чтобы я председательствовал на ежедневном собрании директоров - я думаю, что полдень - самое подходящее время, как и любое другое. Мы большая семья, и тем эффективнее, когда мы вместе. "Мы позволили ему бегать". Блестяще.

Давайте расставим все по местам, джентльмены. Давайте разберемся с деталями.'

Гаунт встал, и, казалось, этого никто не заметил. Фотография Анвара Магруба лежала на столе, и женщины, которые стенографировали, знали подробности жизни Рикки Кейпела, и траулера, который назывался "Аннелиза Роял", и острова. Он думал, что ему больше не нужно играть свою роль. Он повернулся к Глории и, почти незаметно, приподнял бровь, затем бросил взгляд на дверь. Он видел, как она разгладила юбку и положила блокнот в сумку.

Вокруг стола раздался внезапный взрыв голосов. Звонок в Херефорд и оповещение секции о готовности, выполненное отрывисто, затем уведомление Пула. Рявкнувшее требование в штаб-квартиру полиции, чтобы офицеры по огнестрельному оружию были отстранены от всех других обязанностей - нет, не Сандрингем. Полный сбор парней и девушек из Дома Темзы, сотрудников филиала, которые занимались слежкой и прослушиванием, должны быть готовы. Команды специального отделения будут собраны во второй половине дня. Гаунт двинулся к двери, Глория рядом с ним. Краем глаза он заметил выражение подавленной ярости на ее лице, ее мужчину усыпили, а затем вывесили сушиться - нежеланный. Он отступил в сторону, чтобы пропустить ее в дверь перед собой.

Голос, принадлежащий Деннису, пропищал у него за спиной: "Когда ты в следующий раз позвонишь на свою островную внешнюю станцию, Фредди, скажи новичку, что нам нужно время отправления, ничего больше.

Крайне важно, чтобы она не показывалась - никакого вмешательства - просто сидит в замке из песка в миле отсюда.'

Затем Билл, чертов мужик, гремящий так, как будто он участвовал в забеге на выживание в Бреконах: "И скажи ей, чтобы она не втягивала в это старину Белое Перо - не то чтобы он походил на героя - прямо сейчас".

Они поднялись вместе, и лифт был полон. Ни один из них не произнес ни слова, но в коридоре он тихо сказал: "Им не нужен был сомневающийся, не так ли? Не хотел Томаса, скептика. Такое волнение, такая уверенность

... Что произойдет, если они, черт возьми, потеряют его или никогда, черт возьми, не найдут? Что произойдет, если мы позволим ему убежать и облажаемся. Я думаю, что с нашим человеком по ту сторону моря у тебя есть один шанс, и не воспользоваться им - преступное деяние, но они не хотели этого слышать. И они не хотели слышать то, что сказал мне профессор с севера: "Выкинь из головы надлежащую правовую процедуру - убей его". Это сотрет, как всегда бывает, блеск возбуждения, и тогда мы с тобой окажемся за большой высокой стеной из мешков с песком. А, что ж ... пора сказать, что все было в порядке, когда оно покинуло нас. Мы позволяем ему бегать. Я бы не стал, но мое мнение не спрашивали. Что, я думаю, нам нужно, так это чашка хорошего крепкого чая с сахаром.'

В своем кабинете, в своем святилище, он бросил портфель, как будто он ему больше не нужен, набрал номер, услышал звонок, затем ее голос, далекий ветер и крик чаек.

Полли сидела поодаль от него.

Телефон теперь был обратно в ее кармане. Когда прозвенел звонок, она отползла от него и спустилась в овраг, где ветер не мог ее достать. Она слушала слабый голос Фредди Гонта и думала, что слышит его усталость. Она осталась с чувством побежденного человека.

Он стоял к ней спиной. Он отслеживал и сканировал в бинокль дюны и пляж, а также наблюдал за горизонтом; единственным движением, которое он сделал, был поворот головы за окулярами. Она не знала, что секс в спальном мешке значил для нее или что это значило для него. И всегда этот чертов ветер дул на нее, и этот чертов дождь... Она не знала. Она собралась с духом, подошла и опустилась рядом с ним, но его руки оставались на бинокле, и он не обнял ее.

Полли сказала: "Мои люди решили, чего они хотят, Мэлаки. Я не знаю, как тебе это подойдет, но так оно и будет.'

Она увидела, что его глаза следили за колыханием жестких стеблей травы на дюнах.

"Ты - не умаляя своих достижений - вне цикла. Конечно, в Лондоне все благодарны. Мы двинулись дальше - у нас есть план. Это не включает тебя. Прости, Мэлаки, но концепция плана конкретна.'

Его голова была наклонена, и она могла следить за прицелом линз.

Она увидела голый, пустой пляж и подумала, что он проследил за полетом чаек.

"У нас есть название лучевого траулера, когда он ушел и из какого порта он вышел. У нас есть личность шкипера судна и его связь с Рикки Кейпелом, детали долга между семьей Кейпел и кланом Рахман в Бланкенезе... Более того, мы можем представить лицо и биографию крупного игрока в международной игре, терроризме: он - посылка, которую здесь заберет траулер. Мы признаем, что части головоломки были сложены вами, но это история.

Если это звучит жестоко, это не нарочно - я просто рассказываю вам, как обыгрываются факты.'

Бинокль был поднят. Она последовала за ними и увидела дымку тумана среди самых дальних белых всплесков волн и мрачную, серую линию облаков там, где горизонт встречался с водой. До звонка Гонта она думала, что вернется на болото в центре острова и попытается помириться со старым сумасшедшим, отшельником, который потряс ее рассказом о концентрационном лагере и жертвах, и выкачает из него все, что он видел днем, но теперь, после звонка, она не нуждалась ни в нем, ни в Мэлаки.

"Ни при каких обстоятельствах я не должен вмешиваться в процесс захвата, это очень четкий приказ. Я наблюдаю и докладываю.

Я не подхожу к ним близко и не предупреждаю их. Мне сказали, что они должны сесть на траулер, сколько бы их ни было, и не знать, что за ними наблюдают. Я вижу на расстоянии огни и сообщаю об этом в Лондон. План встает на свои места, и моя роль во всем этом завершена - твоя роль, Мэлаки, уже завершена - и я направляюсь домой. Траулер будет отслежен по всему Северному морю, будет находиться под наблюдением, и ему будет разрешено высадиться у нашей цели. Ему должно быть разрешено баллотироваться - в высших интересах национальной безопасности - и руководить соответствующими агентствами, с Божьей помощью, теми, с кем он надеялся бы встретиться и работать... Я не хочу быть жестоким, Мэлаки, но ты должен чувствовать себя свободно, возвращайся на паром, доберись до материка, прими душ и поешь, и начни снова ту жизнь, которую ты хочешь устроить для себя. Таковы мои инструкции.'

Луч солнечного света, низкий, узкий, золотистый, разорвал облако и образовал коридор над морской волной, добежал до взбитого песка и травы и осветил их. Его плечи качнулись, и он посмотрел направо, в сторону от нее, на дюны.

"Будь ты проклят, Мэлаки... Я не забуду тебя, или то, что ты сделал, и кто ты... Ты можешь ничего не говорить? Ему должно быть разрешено бегать, мы не вмешиваемся. Я должен наблюдать и докладывать. Разве тебе недостаточно того, что ты уже сделал? Тебе нечего сказать, нечего для меня?'

Она увидела, как нахмурился его лоб, как он сосредоточился на песках и травах, которые образовали дюны.

Он был погружен в графики отпусков, проклятие жизни старшего офицера, - и его ждали списки сверхурочных, - когда услышал топот ног в коридоре. Йохан Кениг увидел, как его дверь распахнулась без стука, в чем его ранг должен был его уверить.

Детектив, тяжело дыша, сделал шаг в его комнату, и у него не было голоса, но он поманил его.

Он не торопился, закрыл компьютерную страницу, снял куртку с крючка и повернулся спиной к фотографии белой цапли, сидящей на гиппопотаме. Он запер за собой дверь. Он не побежал по коридору. По книге Кенига, младшим не полагалось видеть, как бежит старший офицер, но он чувствовал растущее возбуждение, хотя понятия не имел о его источнике. Детектив привел его в новую комнату связи, которую он потребовал для своего подразделения. Вся его команда, двенадцать мужчин и две женщины, столпились внутри, и все их внимание было приковано к черно-белому экрану монитора.

Никто не видел, как он подошел, и никто не уступил ему дорогу. Он прокладывал себе путь локтями, протискиваясь вперед.

Он увидел ее, маленькую фигурку. Камера, установленная на крыше соседнего дома, плохо фокусировала изображение.

Он видел только фотографии Алисии Рахман, сделанные тайно для досье ее мужа и запечатлевшие ее с детьми у школьных ворот.

Он всмотрелся вперед, моргнул, чтобы лучше видеть. Она была высоко на черепице крыши дома, и ее руки были обвиты по ширине дымовой трубы. Занавески на открытом окне хлопали внизу. На ней был халат, который разорвал ветер, но либо пуговицы и пояс не были застегнуты, когда она вылезала через окно и карабкалась наверх, либо они были разорваны. Он увидел ее обнаженное тело и шрамы, которые были расплывчатыми на фотографии, но узнаваемыми; длинные, потемневшие отметины на ее груди и животе, рядом с массой темных волос и на бедрах. Мужчины и женщины вокруг него - все выбранные в его подразделение из-за закаленного опыта - проклинали то, что они видели.

"Проклятые животные - ублюдки".

"Хуже, чем животные, варвары".

"Они поцарапали ее, содрали с нее кожу".

Он отвернулся - он увидел достаточно. Он похлопал по плечам Бригитту и Генриха, сказал им, что они пойдут с ним, и попросил машину, фургон полицейских в форме, скорую помощь и пожарный прибор с краном и люлькой. Он вспомнил человека на заборе, его руки, кровоточащие от проволоки, и их бегство по боковой дорожке, молчание человека в камере и его освобождение под опеку агента, которому он доверял.

"Рахман, несмотря на все его навыки, позволил спровоцировать себя на ошибку, и ошибка приведет его к падению", - тихо сказал Кениг, затем развернулся на каблуках.

"Прикройся". Тимо Рахман приложил ладони ко рту и крикнул. "Спрячься сам".

Он услышал вдалеке вой сирен на улицах Бланкенезе. Медведь сидел за кухонным столом, обхватив голову руками, и рыдал. Тетя бесполезно высунулась из открытого окна. Он не видел их, но представлял себе за толстой изгородью и высокими воротами

- с дальней стороны улицы - его соседи собрались, чтобы встать и посмотреть. Что он мог видеть, так это ее ноги - длинные, стройные, голые и израненные - и волосы, в которых они с ней произвели на свет двух дочерей

- и ее живот, свежие полосы на коже, где просочилась кровь.

Тимо Рахман снова крикнул: "Спускайся. Ты должен спуститься. Спускайся к окну.'

Сирены приближались к нему на скорости. Не тогда, когда его ударили ножом, не тогда, когда в него стреляли, он испытывал это чувство катастрофы, нахлынувшее на него, развивающееся так же быстро, как приближение сирен.

"Доберись до окна. Заходи внутрь. Это мой приказ.'

Она осталась. Ее ноги царапали плитку, и он мог видеть волосы, ее живот и грудь, выглядывавшие из-под халата, но ее руки держались за дымоход. Ни один мужчина или женщина, с тех пор как он приехал в Гамбург, не отказались выполнить приказ Тимо Рахмана. Масштаб грозящей ему катастрофы пронесся в его сознании: он видел крах империи...

Он услышал треск и скрежет металла, отвернулся от нее и увидел, как передняя часть пожарной машины проломила ворота. Кран на нем обрывал ветви деревьев и небрежно ломал их. Он подумал, что, возвышаясь над ним и показывая миру ее наготу, демонстрируя то, что, по его указанию, следовало с ней сделать - вымыть ее, - что ее губы шевельнулись, но вой сирен заглушил звук.

В последний раз, и в крике было отчаяние: "Возвращайся в дом. Спускайся. Ты хочешь, чтобы мир увидел тебя, увидел жену Рахмана?'

Мир так и сделал. И то, что увидел Тимо Рахман, было подъемным краном пожарной машины с мужчинами и женщинами в люльке. Пистолет полицейского прикрывал его, когда Медведя и тетю выводили из дома под конвоем. Колыбель доставили его жене, и для скромности и тепла ее завернули в одеяло. Мужчина подошел к нему и защелкнул наручники на их цепи. Он узнал его. Кран опустил люльку.

Он увидел блеск наручников, когда они сомкнулись на его запястьях. С добротой его жене помогли сесть в машину скорой помощи, и он смотрел, как она отъезжает между разрушенными воротами... Его мир был разрушен.

Его повели к машине. Он думал, что если этот момент когда-нибудь наступит - чьи-то руки сжимают его руки, а наручники впиваются в запястья, - то главный человек среди них, которого он считал всего лишь налоговым инспектором, наденет на лицо маску злорадного удовлетворения. .. но там была только бесстрастная холодность. Чья-то рука дернула его голову вниз, чтобы скальп не ударился о верхнюю часть дверцы машины, и его втолкнули внутрь. Если бы этот человек продемонстрировал триумф, то немного достоинства Тимо Рахмана сохранилось бы. Он низко присел на заднем сиденье, и унижение захлестнуло его.

Генеральный консул ответил на звонок. "Что я могу для вас сделать, доктор Кениг?... Прошу прощения, повторите это имя, пожалуйста

... Мисс Полли Уилкинс? Я не верю, что знаю ее...

Она была здесь? Ну, я никогда ее не видел и никогда о ней не слышал. В моем консульстве нет никого с таким именем, и я могу решительно заявить об этом... Я понимаю, я понимаю.

Что ж, доктор Кениг, я предлагаю вам связаться с нашим посольством в Берлине... Я не могу представить, откуда возникла путаница, но я искренне сожалею, что не могу быть полезен... Мисс Уилкинс не в моем штате, ее здесь нет, и я понятия не имею, кто или где она... Если она появится на моем пороге, есть ли для нее сообщение?... Тимо Рахман арестован, не так ли? Если я когда-нибудь встречу ее, я обязательно расскажу ей. Добрый день, доктор Кениг.'

Он повесил трубку. Он мрачно посмотрел в окно на озеро. Мысль в его голове была о предательстве, нарушенных обещаниях, брошенных контактах. Он ненавидел присутствие в своих владениях тех, кого он называл "людьми-тенями". Он поблагодарил своего Бога за то, что она ушла, скатертью дорога, из верхней и постоянно запертой комнаты, в которую у него не было доступа, и задался вопросом, где она была

... Ему позвонили и предупредили, что назначена следующая встреча - и он стер ее и ее бизнес из своей памяти.

Его потянуло назад, как будто его тянула веревка.

Оскар обошел их кругом.

Он был на платформе весь день, убрал тушку гагары и наблюдал, как к птицам возвращается уверенность. Когда смерть ушла, они поели и прихорашивались - но он знал, что вернется. Поздно, когда солнечные лучи опустились и упали на птиц, придавая блеск их оперению, он переехал. Он подумал об этом, когда подошел к ним и услышал один капающий голос, небольшое дело, которое он уже сделал. Он чувствовал, что уничтожение света имело минимальное значение. Он искал большего жеста, поступка, который смягчил бы позор на его семье и яд в его крови.

Он увидел оружие и стальной футляр, который был открыт и показал ему циферблаты под выдвинутой антенной.

Двигаясь на животе, очень медленно, через кустарник и ни разу не дернувшись, когда колючка зацепила его, Оскар колебался, украсть ли радио или огнестрельное оружие у незнакомцев, которые вторглись в его рай. Он не знал, что для них важнее, оружие или радио. Они стояли к нему спиной.

Чтобы воспользоваться любым из них, он должен выползти из-под прикрытия кустарника.

Если бы у него было радио или оружие, он бы отправился в сумерках, в темноте, в дом полицейского острова, который считал его недовольным, нарушителем спокойствия - который был бы сбит с толку и выразил бы искреннюю благодарность. Ему пришлось обнажить, по крайней мере, руки, голову и плечи, если он хотел протянуть руку достаточно далеко, чтобы выхватить оружие или рацию.

Один говорил - не на том языке, который знал Оскар Нетцер, - а другой, повыше, лежал рядом с ним на боку, казалось, не отвечал и, возможно, спал. Быстро надвигалась вечерняя тьма.

Он не почувствовал, как задолго до этого штормом снесло хрупкую веточку, которая была сухой под покровом кустарника. Оскар не почувствовал этого у себя на животе и сквозь толщу своей внешней шерсти. Он извивался, чтобы подойти ближе. Он знал, что от напряжения его старые легкие с трудом хватали воздух, который клокотал у него в горле, и он попытался подавить хрип. Его пальцы были, возможно, в десяти сантиметрах от оружия, но более чем в двадцати от рации. С величайшей осторожностью, которую он считал величайшей, он выставил колено вперед и почувствовал скрипучую боль в суставе, затем пополз вперед. Он увидел, как промежуток, его пальцы, сжимающие оружие, укорачиваются. Он услышал, как хрустнула ветка.

Он собирался вернуться.

Его схватили шипы.

Он изо всех сил старался поглубже зарыться в обложку.

Крещендо выстрелов обрушилось на него, и он почувствовал онемение в руке, плече, бедре.

Он углубился в заросли терновника. Он услышал крики. Люди споткнулись в кустарнике, но у них был только маленький луч фонарика, чтобы направлять их.

Влага от его крови была у него на руке.

Он лежал как мертвый.

***

Мэлаки резко выпрямился.

Звук донесся с ветром. Три одиночных выстрела, не на автомате.

Когда он начал двигаться - в темноту - туда, где прозвучали три выстрела, она вцепилась в его пальто.

- Это не имеет к нам никакого отношения, - прошипела она. "Мы не вмешиваемся".

Обеими руками она держала его за пальто, зарывшись в него кулаками.

Он прислушался, услышал шум прибоя и завывание ветра.

Глава девятнадцатая

Он больше не вырывался из ее хватки. Он мог нанести удар, мог вырваться на свободу. Мэлаки не сопротивлялся, и он почувствовал, как ее пальцы сжались в рукаве его пальто. Если бы он счел это необходимым, но он этого не сделал, он мог бы ударить ее по лицу другой рукой.

Он позволил ей обнять себя и контролировал свое дыхание. Он думал, она поверит, что он отказался от неравной борьбы с ней. Прошло три-четыре минуты с тех пор, как они услышали три выстрела. Она бы этого не знала, но вся его демонстративная концентрация была сосредоточена на воспоминании о том, откуда раздался выстрел. Ему было бы трудно составить уравнения направления одним выстрелом, но трех было достаточно. В его сознании, когда он расслабил руку и позволил ей обвиснуть для нее, справа от него была нарисована линия. Он прикинул, что выстрелы были произведены чуть более чем в четверти мили от него и, возможно, в трехстах ярдах назад от того места, где мягкий песок отмечал конец дюн и кустарника, начало спуска шин на пляж. Он считал, что усыпил ее.

"Я не виню тебя", - сказала она тихим голоском, заглушаемым ветром. "Ты должен видеть, Мэлаки, общую картину. Теперь это выше твоих сил. Не думай, что после того, что ты сделал и где ты был, я тебе не сочувствую. Но - и я уже говорил тебе - ты должен забыть об этом. Общая картина превосходна.'

Он знал это. Хватка ее пальцев ослабла. Он думал, что то, что она сказала - никакой вины, ее сочувствие - было совершенно и явно искренним. Мэлаки показалось, что темнота наступила быстро, солнце село, облака сгустились, и он мог видеть только очертания ее лица, но он почувствовал на своей коже легкое резкое дыхание, когда она говорила о превосходстве общей картины.

"Ты должен держать это в себе, проглотить это. Услышь меня...

Ты сделал больше, чем кто-либо мог от тебя требовать. Я знаю только костяк твоей истории, Мэлаки, но я говорю тебе, что никто не смог бы сделать больше, чтобы вернуть то, что ты потерял. Если ты говоришь, что не знаешь, что произошло в том дерьмовом месте, в Ираке, я тебе верю. У тебя уже есть право ходить во весь рост - Боже, звучит дерьмово. Теперь забудьте о личном и посмотрите шире... Ты не дурак, Мэлаки, ты не эгоистичный человек.'

Одна из ее рук теперь покоилась на его рукаве. Пальцы выпрямились и больше не были глубоко в материале. Ему было бы больно ударить ее. Он мог разглядеть верхнюю точку гребня дюны позади себя, но овраг рядом с ним был потерян. Запертая в его памяти, у него была воображаемая линия, которая привела бы его к точке - где оружие произвело три одиночных выстрела - где находился Рикки Кейпел. Он не сомневался в этом: в его сознании Рикки Кейпел был на грани срыва. Она подняла его руку, и он позволил ей, и ее губы коснулись кожи на запястье, затем она опустила его руку. Он не оказал сопротивления.

Она мягко сказала: "Я уехала из Праги. Был парень, но это было давно. Как ты думаешь, Мэлаки, ты смог бы добраться туда, в Прагу - Боже, я совершаю забег. Ты не можешь мне помочь? - и видишь меня там?

Немного погуляй, немного поешь, немного поспи. После сегодняшней ночи я сказал себе, что пойду своим путем, а ты - своим. Не обязательно быть таким. Я говорю, что мне было бы приятно, Мэлаки, если бы ты приехал в Прагу... '

Может быть, за ее очками, в ее глазах была влага. Она их сняла. Он увидел тускло-белый цвет ее носового платка и почувствовал, что она с трудом вытерла глаза, а затем отвернула от него голову, как будто даже в темноте не хотела показывать свои эмоции.

Он ушел, далеко. Ему не нужно было ее бить.

Он перекатился, быстро, подальше от нее, оказался на коленях, затем выпрямился, топнул ботинками для сцепления, и песок брызнул из-под них. Он швырнул пистолет за спину, в ее сторону.

Он был в овраге, который прорезал гребень дюны.

Он услышал ее. "Будь ты проклят, ублюдок! Ради бога, дело не в тебе. Это для сотен людей.

Ты ублюдок, Малахи Китчен. Ты разве не слышал, что я сказал? Общая картина?'

Мэлаки побежал вверх по оврагу, по тропинке, которая была достаточно узкой, чтобы колючка цеплялась за его пальто.

"Я ничего не нашел".

Рикки, спотыкаясь, отступил назад и спустился в защищенную лощину, затем споткнулся о собственные ноги. Падая, вытянув руку, он ухватился за ветку и сжал кулак, а затем завизжал, потому что вцепился в шипы. Карандашный луч маленького фонарика приблизился к нему.

"У тебя есть фонарь, Дин. Не знаю, что я ищу, но я ничего не нашел.'

Он услышал шепот, но не смог разобрать, что ему сказали. В ушах у него все еще звенело от взрыва оружейного разряда - как будто он был чертовски глух. Луч приблизился, затем дрогнул и упал в глубину кустарника. Пятна крови были на земле под навесом из листьев. От спотыкания в колючих кустах лицо и руки Рикки были исцарапаны, его куртка и непромокаемые брюки порваны. Выстрел был произведен рядом с его лицом, в нескольких дюймах от ушей. Это было так быстро. Последнее, что он услышал, был треск сухой ветки, ломающейся, и рядом с ним произошло судорожное движение, затем щелкнул курок пистолета, и его подняли на ноги, схватив рукой за воротник - он был не в состоянии разобрать отданную ему команду. Не знал, что искал, ничего не нашел. Он посмотрел вниз на кровь, затем луч фонарика отклонился в сторону.

"Кем он был? Что ты видел?'

Ему не было дано ответа, который он мог бы понять. То, что было сказано, было для него шепотом.

"Нет смысла сидеть тихо - ты разбудил чертовых мертвецов".

Его схватили за руку. На мгновение он отшатнулся, затем осознал это. Хватка на его руке была железной.

Паника охватила его, и он был готов наброситься, потому что страх порождал ярость, когда он почувствовал гладкую форму рукояти под своими пальцами. Он сжал его, почувствовав вес рации в руке.

"Хорошо, ты скажи мне, где он?"

Снова шепот.

"Разве ты не понял? Я ничего не слышу.'

Он стоял и дрожал, а фигура двигалась вокруг него, как будто он проверял землю на предмет того, что они там оставили. Свет снова приблизился, тусклый, узкий луч, осветил примятую траву, затем засиял на кончике ствола оружия, затем начал удаляться. Рикки пришлось пробежать два-три шага, чтобы догнать мужчину. Корпус рации ударился о его колено, и он выругался, затем поднял свободную руку и взялся за плечо перед собой.

"Это было чертовски неумно - я не занимаюсь болтовней, но стрелять из этого чертового пистолета было неумно. Не поймите меня неправильно, я не напуганный человек, но вы могли бы обрушить на нас весь ад, а это неумно. Кто это подкрадывался к нам? Ты видел его? Я спрашиваю, и у меня есть право спросить, что ...

В шуме у себя в ушах он услышал шипящее дыхание сквозь зубы - как будто на него шикнули, как на ребенка, который заговорил не в свою очередь. Они были на тропинке, и они поднимались, и луч освещал трясущийся участок земли перед каждой ступенькой Дина, и факел был низко опущен. Если бы он не держался за плечо Дина, он бы сошел с тропинки и упал в кустарник. На мгновение луч поднялся и обнаружил полоску оторванной ткани, и там им пришлось прокладывать себе путь, ему первому, а Рикки за ним, между колючками. Ему было больно, но страх был еще сильнее.

Когда Рикки Кейпел в последний раз испытывал страх, который был хуже боли? Ни черта не мог вспомнить. Он увидел лицо.

Лицо лежало на тротуаре, и на него падал свет уличного фонаря. Он думал, что лицо преследовало его, лицо Бевина Клоуза - и теперь оно преследовало его... Прогремело три выстрела. Кровь на земле. Тела нет. Ни крика, ни хныканья. Ему показалось, что лицо смеется над ним. Сильный страх преследовал Рикки Кейпела, как и лицо.

Он вцепился в плечо, повис на нем, как сделал бы слепой. Никогда раньше, не в детстве, он не испытывал сильного страха ... И он подумал, что человек пришел за ним, истекал кровью и последовал за ним. Он напрягся, прислушиваясь к шагам позади себя, но в его ушах был только звон, грохот выстрелов.

"Я облажалась", - сказала Полли. "Я сильно облажалась". Она сидела сгорбившись, уткнувшись подбородком в колени и прижав телефон к лицу. "Я не могу в это поверить, каким жалким я был".

Темнота окутала ее, прильнула к ней. Он ответил на ее зов, и теперь молчание Гонта эхом отозвалось на ней.

"Я изложил ему линию партии. Я назвал это общей картиной.

Я хочу сказать, Фредди, что я думал, он смирился с этим. Вы знаете, его маленькие заботы перевешивали потребности масс. Он не стал спорить. Где-то в этом проклятом месте прозвучали три выстрела -

Бог знает куда - но я дал ему инструкцию.

Никакого вмешательства. Сиди, наблюдай и докладывай. Он выслушал, казалось, проглотил то, что я ему дал, а затем бросил меня.

Я не знаю, где он... Фредди, здесь так чертовски темно, что ты не видишь кончика своего носа, и я не знаю, что он собирается делать. Я дал ему пистолет

- чертовски глупо, ты не обязан мне говорить, - но он швырнул его мне обратно, как будто он ему не понадобится. Что у него на уме? Я просто не знаю.'

Она была дочерью школьных учителей. Полли Уилкинс вбили в голову, что признание неудачи, признание ошибки само по себе приносит награду на небесах. Она думала, что большинство коллег, которые сидели с ней за одним столом на перекрестке Воксхолл-Бридж, скривились бы от признания неудачи. Ответом в ее ушах был долгий, размеренный вздох - она расценила его не как гнев, а как печаль разочарования.

"Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, чтобы должным образом предупредить о любом захвате. Я должен сказать, что подъем с пляжа не будет веселым. Отвратительный вечер, и ничего не меняется...

Что хуже всего, Фредди, я скучаю по нему. Было вроде как хорошо, что он был здесь. Что я понимаю, он не скучает по мне, просто бросил меня, чертову коробку из-под использованных сигарет... Я не знаю, к чему это приведет... Больше сказать особо нечего.'

'Меня самого здесь не будет, но звонки на этот номер будут перенаправлены нужным людям... Спасибо тебе, Уилко.'

Он знал, что она имела в виду. Фредерик Гонт умел сопереживать, знал, каково это - быть окровавленной использованной коробкой из-под сигарет и выброшенной на свалку. Он повесил трубку, нажал кнопку, которая деактивировала шифратор телефона. Он почувствовал, что Глория маячит у него за спиной, и подумал, что у нее от изумления отвиснет челюсть. Он верил, что это был определяющий момент его взрослой жизни: меня самого здесь не будет. Он мог бы поразмышлять о других подобных важных моментах, которые сформировали его карьеру и семейное существование - браке без любви, горьком процессе развода, дети, которых учили отвергать его, первая ночь полного одиночества в квартире старика в бах-элоре - первый случай, когда отчет об ОМУ был ловко возвращен ему на стол для повторной оценки, встреча, на которой ему прочитали лекцию о требовании политиков находить мясо, а не объедки в иракской пустыне, вызов в офис на верхнем этаже, отведенные глаза и лающий голос, говорящий ему, что Албания - его новая сфера интересов, последняя встреча в пабе с его старой командой, прежде чем их развеяло по ветру. Он мог бы поразмышлять над любым из них и мог бы назвать каждое из них определяющим моментом. Самым главным, и он знал это, было сказать хорошенькой маленькой Полли, замерзшей до полусмерти на ужасном пляже, что звонки на этот номер будут перенаправлены нужным людям.

Он услышал, как она прочистила горло, коротким кашлем, требуя его внимания.

"Ты это имел в виду?"

Он раздраженно сказал, поворачиваясь к ней лицом: "Если я сказал это, Глория, я полагаю, что имел это в виду".

На ее лице отразилось недоумение. Она, заикаясь, сказала: "Это подходит к концу... Это последние часы...

Это то, ради чего ты работал.'

"И это, моя дорогая, не в моих руках".

"Ты обязан быть здесь ради Полли".

"Я никому не должен очень мало, даже мелочи на карманные расходы".

Морщины прорезали ее лоб и рот. "Но угроза... А как насчет угрозы?'

Он уставился в замешательство в ее глазах. 'Теперь это проблема кого-то другого. Проблема Полли, проблема кризисного комитета, но, думаю, не моя... Я, Глория, слишком долго носил в себе проблему этой чертовой угрозы - это была целая жизнь, чтобы нести ее. Угроза холодной войны, ирландская угроза, иракская угроза, Аль-Каида. угроза.

Ты называешь меня т... Разве ты не понимаешь, что угроза пристегнула меня? Каждый день, каждую ночь угроза нависает над моими плечами. Ну, больше нет.'

"Никогда не думал, что услышу это, не от тебя".

Он поморщился, затем пожал плечами. Он увидел, как она повернулась на своих низких каблуках и с грохотом вышла. Хлопнула дверь, что было бы неслучайно. Он подошел к шкафу у стены, снял пиджак, расстегнул жилет и ослабил галстук.

Этот человек, Мэлаки Китчен, не имел корпоративного багажа и не был подотчетен кризисному комитету или "линии партии", которую продвигала Полли

"Уилко" Уилкинс. Гонт развязал шнурки и сбросил ботинки, набросил на них жилет, расстегнул подтяжки и позволил брюкам упасть. Он открыл дверцы шкафа и достал вешалку - на которой было название сингапурского отеля, откуда он присвоил ее дюжину лет назад, - и повесил на нее свой костюм. Он взял другую вешалку, из Inter-Continental в Хельсинки, для своей рубашки. Он вспомнил, что сказала пожилая леди, когда он пил с ней чай, о человеке, который не хвастался и не гонялся за трофеями, который сталкивался с испытаниями, каждое из которых было сложнее, чем и последнее, чтобы вернуть ему самоуважение, и она сказала: "Если ты когда-нибудь увидишь его, передай ему мою любовь", и он вспомнил, что Билл, у которого были накачанные мускулы, полученные в спецназе, и который высокомерно носил бесформенный свитер в клетку, потребовал от Уилко: И скажи ей, чтобы она держала старину Белое Перо подальше - не то чтобы он походил на героя - прямо из этого. Он понял, что больше болеет за мужчину, за свободный дух, чем за общую картину - и было лучше, что он ушел, и поскорее. Из старого рюкзака на полу гардероба он достал рубашку, брюки и свитер - все заляпанное засохшей грязью, - ботинки и непромокаемое пальто, поверх которого были сложены брюки, убранные во внутренний карман.

Он оделся, закинул рюкзак на плечо и вышел через затемненный приемный покой, мимо очищенного стола Глории - и мимо телефонов, с которых следующее сообщение Полли Уилкинс должно было быть отправлено в кризисную службу. У Гонта был вид работающего садовника на пути к делянке, когда он направлялся к лифту, и он представлял себе удовольствие, ожидающее его впереди, и не знал или заботился о хаосе, оставшемся позади него.

Оскар оставил у себя уток, своих верных друзей, в безопасности в темноте от хищников.

Он ползал по дорожке. Он поставил перед собой цель, которой должен достичь, и боль, которая преодолела шок от онемения, была жива в трех ранах на его теле, но он приветствовал это. Если бы не было боли, только истощение и слабость, он бы почувствовал непреодолимое желание устроиться в грязи и камышах у пруда и уснуть, а если бы он уснул, то не достиг бы своей цели... Сначала он лежал в кустах и слышал голоса и шумное движение вокруг себя, но слабый свет факела не проникал в глубину колючих кустов, которые были его непосредственным убежищем.

Они ушли. Они отступили, а потом он двинулся дальше. Иногда он лежал на животе, но несколько раз ему удавалось стоять, раскачиваться, шататься, и он знал, что, когда он был на ногах, он терял больше крови, и с каждым шагом боль становилась все острее.

Он думал, что боль была его покаянием. Он думал, что кровь, которую он потерял, была загрязнена в результате давнего злодеяния.

Он думал, что заслужил боль за зло, совершенное человеком, в котором текла его кровь. Он думал, что очистил себя, разбив свет, установленный незнакомцами, которые пришли и угрожали раю.

У Оскара не было ясности мышления, потому что боль разрушала ее.

Он сказал уткам пронзительным, булькающим шепотом, что не вернется.

Теперь у него не было сил стоять, ходить.

Если бы Бог был с ним, у него, возможно, хватило бы сил проползти часть пути к своей цели на коленях и локтях, но сначала он бы полз на животе и подтягивался вперед. Он молился, чтобы сил, которых осталось совсем немного, ему хватило.

Над ним вздыхал ветер, и дождь хлестал вниз, а он корчился на тропинке, медленно, мучительно продвигаясь вперед и оставляя за собой след из отравленной крови.

Впереди был далекий свет, его цель, если хватит сил.

Он сидел на скамейке в камере. Его ремень и шнурки от ботинок были отобраны у Тимо Рахмана. Он сел, потому что, если бы он встал и прошелся по камере, ему пришлось бы придерживать брюки или позволить им сползти до лодыжек. С потолка на него падал свет, защищенный проволочной сеткой.

В камере воняло старыми фекалиями, мочой и рвотой. Было холодно, ужасно холодно, потому что высокое зарешеченное окно было открыто ветру, и дождь капал из его отверстия на заключенного на скамейке-кровати.

Ему не было оказано ни уважения, ни почести.

Его адвокат сидел рядом с ним в комнате для допросов. Ему показали предварительный отчет полицейского врача, в котором на половине листа бумаги перечислялись травмы его жены. Адвокат, немец, грубый и дорогой, первым прочитал отчет, и Тимо увидел, как он поморщился. Тогда он знал, что у человека, которому он платил девять лет, не хватит духу ввязаться в драку в свою защиту, и не оспаривал право Кенига задавать свои вопросы... их всего трое. Неужели Тимо Рахман сам напал на свою жену?

Если бы он сам не напал на нее, санкционировал ли он соскабливание кожи с ее тела? Если он сам не санкционировал нападение, знал ли он, кто несет ответственность за нападение? Ему сказали, что его домработница и шофер находятся под стражей и впоследствии будут допрошены, и что их показания будут совпадать с его показаниями. Он не ответил ни на один из трех вопросов. Если бы они оказали ему должное уважение, он ожидал бы, что Йохан Кениг и женщина-офицер с ним продемонстрируют разочарование, но холодность, которую он видел у себя дома, все еще были живы на их лицах и презрение. Его адвокат сбежал из комнаты для допросов, оставив ему мало надежды на освобождение под залог.

Изоляция поселилась на нем. Тимо Рахман не думал ни об острове, ни о человеке, которому ему заплатили за переправу через океан, ни о Рикки Кейпеле, который, как он теперь понял, солгал ему, ложь, на которую он клюнул, ложь, которая уничтожит его. Он подумал о волках.

В его мыслях были волки, которые давным-давно спустились с гор. Истощенные, со зловонным дыханием, голые до кожи на задних лапах и хвосте из-за чесотки, они кружили вокруг угасающего костра. За оградой были загнаны козы с козлятами и овцы с ягнятами. Он сидел со своим отцом у костра, и темнота скрывала возвышенность над деревней недалеко от Шкодры. У него на колене, крепко прижатый, лежал заряженный одноствольный дробовик, а у его отца была старая немецкая винтовка, и они могли слышать волков и чуять их. Когда волки были ближе всего и запах был ужасный, когда они были самыми смелыми из-за зимних голодных мук, волки подходили прямо к забору, и тогда его отец бросал в них веткой из костра, которая горела ярче всего, и они разбегались, но они возвращались.

Всегда собака волка вела.

Был год, когда сильный снегопад продолжался до весны и после того, как родились детеныши и ягнята, и голод был врагом волчьей стаи. Вожак стаи не был отброшен огнем. Его отец застрелил его, когда он готовился броситься на забор, из своего Gewehr 98

Винтовка Маузера, и он упал замертво с ранением в голову. Козы и овцы, козлята и ягнята бросились врассыпную и завизжали от страха. Его отец схватил его за руку, указал на поверженного вожака стаи, лицо его светилось возбуждением. Отец и сын, за которыми они наблюдали. Сначала волки убежали в темноту, затем осмелели, покружили в тени и бросились вперед - много целей, но его отец не стрелял. Волки разорвали на части тело вожака своей стаи, дрались, чтобы съесть, разорвать, проглотить, растерзать его. Тимо, мальчик, наблюдал, как исчезла сила, и когда на земле за забором ничего не осталось - ни кости, ни кусочка мяса, ни меха, ни клочка шкуры - волки отступили в безопасное место на ночь.

Он никогда не забывал зрелище и звуки уничтожения павшего вожака стаи.

В тот вечер они будут кружить. Волки были бы за границей, подбирались бы к особняку в пригороде Бланкенезе, подбирались бы все ближе к казино, а магазины, бары и бордели на Репербане маршировали бы на большее количество казино и магазинов, на большее количество баров и борделей на Штайндамм. Он сделал это сам. Он, вожак волчьей стаи, хоронил немцев и засовывал русских в багажники автомобилей. Слух бы распространился. Если бы это было уклонение от уплаты налогов или коррумпированность местных чиновников, живущих за счет доходов от порока или торговля людьми в секс-сфере или участие в исламской группе, в отношении которой он проходил расследование, тогда его адвокат боролся бы зубами и когтями, чтобы отвоевать его свободу. Но его допрашивали за содранную живую кожу с тела его жены. Кто поддержал бы его? Кто бы поверил, что он сможет вернуться к верховенству власти? Он увидел волков. Волки были на лестничной площадке тюремного блока, когда он вернулся с тренировки во дворе. Волки проникли в казино и магазины, бары и бордели. Казалось, он чувствовал жар волчьего дыхания и его запах - потому что он поверил лжи. И они придвинулись ближе, и их зубы были оскалены.

Тимо Рахман закричал.

Его не услышали. Стены камеры сомкнулись вокруг него.

Рекомендация Европола легла на стол Тони Джонсона.

Он был в пальто и готовился к вечерней схватке в пригородном поезде, когда служащий принес ему это. На нем уже было с полдюжины наборов инициалов, но - чего еще ожидать в этом чертовом идеальном мире? - это закончилось бы для него, и он должен был выставить это... Его глаза пробежали по единственной странице, и он ахнул, встряхнулся и бросил ее в корзину входящих, чтобы просмотреть на следующее утро. Затем он ударил кулаком по воздуху.

Для сержанта детективной службы с заслуженной репутацией, за то, что он нес одинаково тяжелые фишки на каждом из своих плеч и за то, что распространял заразительный мрачный пораженческий настрой, куда бы он ни шел, его походка по коридору была подчеркнуто жизнерадостной. энергия. В то утро он повторил свой рефрен на еженедельной встрече коллег, чтобы разобраться в текущих проблемах, связанных с тем, что наркотики и организованная преступность и их влияние на большую массу столичных игроков отошли на второй план, их игнорировали, и они стали жертвами раздутых ресурсов, направляемых на войну с террором. В вестибюле первого этажа, взяв свою карточку, он послал воздушный поцелуй даме на стойке регистрации и увидел, как на лице дежурного охранника рядом с ней отразился шок.

Он вышел через вращающиеся двери на улицу, представил, что слышит вопрос охранника: "Боже, что случилось с этим несчастным попрошайкой?" и представил, что слышит ответ дамы: "Должно быть, у него приливы, или он дал чертовски хорошие обещания, или это лотерея."Что он мог бы им сказать, так это то, что к нему на стол пришел советник Европола и заявил, что полиция в Гамбурге арестовала гражданина Албании Тимо Рахмана по обвинению в нанесении тяжких телесных повреждений и ранениях, и что офицеры по этому делу срочно обратились к европейским коллегам с просьбой о сотрудничестве по всем связям между Рахманом и преступными организациями для немедленного расследования, пока Рахман находится под стражей и уязвим

... Что он также мог бы сказать им на стойке регистрации, так это то, что он внес свой вклад - будь он проклят, если знал подробности того, как - в жизнь неприкасаемого, отправляющегося в канаву.

На тротуаре он поворачивал головы, смеясь про себя, как маньяк. "Ты заставил нас гордиться тобой, Мэлаки. Я надеюсь, у тебя в руке выпивка, потому что это то, чего ты заслуживаешь. Мы по праву гордимся тобой - надеюсь, это чертовски отличный напиток, а потом еще один.'

Дождевая вода попала Мэлаки в глаза, уши, нос, она отягощала одежду на спине и ногах.

Он расквартировал землю, находился в глубине страны, вдали от самых высоких дюн. Он двигался, попеременно медленно и быстро. Когда он шел медленно, это было для того, чтобы прислушаться, потому что он мог видеть так мало, а затем он сильно покачал головой. Он засунул пальцы в уши, чтобы выдавить влагу, но слышал только завывание ветра и стук дождя.

Когда он двигался быстро, он придерживался того, что, по его мнению, было линией к источнику стрельбы, и часто он думал, что потерял ее и что инстинкт подвел его.

Когда он быстро шел по дорожке, его ботинки со стоптанным протектором выскользнули из-под него.

Он упал, пошел ко дну. Дыхание вырвалось из его груди, и он замахал руками. Когда они упали в грязь, они обнаружили не липкость, а что-то скользкое, мокрое, но не похожее на грязь. Мэлаки ощутил поверхность дорожки, осознал ее гладкость - как будто грязь была придавлена твердым грузом, а затем осталось пятно. Он не мог видеть больше, чем очертания своих рук, но на его ладонях была темнота. Он верил, что это была кровь и что грязь была разглажена человеческим телом. Он подумал, что там, где он был, отдыхал раненый человек, затем пополз вперед. Но Мэлаки не пошел по следу, и он снова попытался найти свою линию.

Он подошел к пруду. Немного отражения воды отразилось от него сквозь камыши. Он увидел в виде силуэта форму смотровой площадки, где он прислонился плечом к опорному столбу... Раздался грохот, и он замер, утки разбежались - брызгались, били крыльями, кричали - и он почувствовал запах тела старика, как почувствовал на платформе.

Мэлаки предупредил ее, что вовлекать других и рисковать причинить им боль - преступление. Она вовлекла старика, воспользовалась его изоляцией сладкими словами и умоляющими глазами, в результате чего его застрелили, и он пополз к убежищу. Она набросилась на него - что, по его мнению, она с ним сделала, если не вовлекла его? Он сказал: Я сам соберу свои осколки. Он бы. Она - милая девушка, теплая девушка с привкусом печали - не владела им; как и те, кто контролировал ее.

Мысленно он скорректировал линию.

Он подошел к лощине. Он нашел пластиковый пакет, зацепившийся за колючки, а рядом с ним целлофановый пакет, в котором мог бы лежать купленный в магазине сэндвич. Может быть, это было потому, что плотность облака ослабла и сквозь него пробивалась струйка лунного света, но маленькие фигурки мерцали, а затем их яркость угасла. Он подобрал три выброшенные гильзы. На руках, на коленях, ощупывая пальцами, он нашел след, которым они пользовались, и вмятины в грязи.

Позже Мэлаки подошел к первому маркеру: полоске ткани, привязанной к ветке.

Он хотел стоять с обнаженным лицом перед зеркалом, чтобы яркий свет сиял на его коже и исходил из его глаз. Он хотел, чего не делал уже полтора года, изучить это лицо и эти глаза, найти истину и снова познать себя. Он и сам бы не узнал, пока не выследил Рикки Кейпела на пляже впереди, где море разбивало волны... Тогда, не раньше, он узнает, был ли он трусом, и это слово билось у него в голове, пока он шел вперед и искал следующий маркер.

19 мая 2004

Старик, идущий к мешкам с песком у ворот, был затуманен высоким солнцем.

Баз, несущий караульную службу с пулеметом, вызвал сержанта Маккуина, чтобы тот прибыл, чертовски быстро, к воротам Браво.

Старик медленно шел по приподнятой дороге из деревни, ковыляя вперед и опираясь на палку в правой руке, чтобы облегчить свой вес.

Осматривая его в бинокль, Хэмиш Маккуин приказал майору как можно скорее прибыть из оперативного бункера к воротам.

Старик был один, высохший, и штурмовая винтовка SA 80 свисала с его левой руки и прижималась к бедру, наполовину скрытая одеждой.

"Должен ли я убить его, сэр?" - Спросил Баз, и его глаз был прикован к прицелу автомата, а палец лежал на спусковой скобе.

"Я так не думаю, нет".

Для майора, командира роты "Браво", это был момент крайнего неудобства. Его место было в бункере, где у его клерков была для него гора бумаги. Он наблюдал за стариком и винтовкой, которую тот нес, через растущую четкость бинокля. Через два часа он должен был приветствовать в "Браво" передовые силы пехотного подразделения, которые должны были сменить их после шестимесячной службы. Как дыра в его черепе, ему нужно было отвлечься от старика, идущего к их главным воротам... Он заявил, что силы, осуществляющие замену, не найдут оправдания даже для чертовски маленькой жалобы на состояние оставленного им лагеря. Старик носил оружие, которое не использовалось разношерстными боевиками в зоне его ответственности

- у них был AK47 и его варианты, но к его ноге была приставлена винтовка, которая использовалась исключительно британскими солдатами, SA 80. Он проверил, стоит ли его переводчик позади него, и увидел Фейсала, который курил, прислонившись спиной к мешкам с песком.

Майор гордился тем, что был наделен нюхом на опасность. За последнюю неделю он сократил патрулирование роты, сократил его до силовой охраны - гарантируя безопасность периметра "Браво" - и отозвал любые передвижения войск из деревни. Он боялся потерять спортсмена ни за что в последние часы развертывания, хотел, чтобы все они полетели домой, в Бриз Нортон. Он не почувствовал никакой опасности.

На его поясе был служебный пистолет, и он отстегнул клапан кобуры. Он сказал Бэзу, пулеметчику, убить его и попросил, чтобы Хэмиш Маккуин был рядом с ним. Он махнул переводчику следовать за ним. Он прошел по въездной дороге к воротам Браво, затем бодро зашагал по дороге навстречу старику.

Он наклонил голову, улыбнулся и представился через своего переводчика. Старик тяжело переложил винтовку в другую руку, поиграл с ней палкой и назвал свое имя. Он пожал майору кулак крепким, но костлявым пожатием, затем отдал ему винтовку. На его прикладе был указан номер, нанесенный белой краской. Он знал это. Каждый человек в подразделении, черт возьми, знал это. Регистрационный номер потерянного высокоскоростного оружия был вбит в головы каждого спортсмена, сержанта и офицера, которым было поручено провести обыски в домах после вечернего патрулирования 13 января - его восстановление было невыполненным приоритетом. Он отдал его своему сержанту для проверки и сохранности.

Переводчик прошептал ему на ухо: "Джентльмен, Махмуд аль-Аджути, услышал, что британцы возвращаются в свою страну, и счел правильным вернуть это оружие... Это его извинения за то, что этого не было сделано раньше.'

"Пожалуйста, передайте мистеру аль-Аджути, что я благодарен".

Он вспомнил с ясностью вчерашнего дня, а не трехмесячной давности, что он видел в тот день и что ему сказали, и суть того, что он сказал: "Поместите его куда-нибудь в изолятор, где он не сможет заразить кого-либо еще...

Я не знаю, как ты вообще мог стерпеть, когда тебя называли трусом

... Я не могу представить, что есть какой-то путь назад". Мужчина сидел на стуле за пределами командного бункера, повесив голову, ничего не выражающий, молчаливый. Он слышал от вайна, что этого человека отправили домой, но о его неудаче все еще говорили в каждой столовой и казарме, которыми пользовался батальон.

"Не могли бы вы спросить мистера аль-Аджути, при каких обстоятельствах винтовка попала в его распоряжение?"

То, что ему сказали неуверенным голосом переводчика, сначала смутило майора, затем потрясло его.

Солдаты подошли к улице, где живет мистер аль-Аджути, над местом его работы, пекарней. Они знали, все на улице знали, что была подготовлена засада, была готова к появлению на улице следующих солдат, следующего патруля. Его сына, его сына зовут Тарик. Он принес тяжелые камни, размером с футбольный мяч, в дом над магазином и оставил окно достаточно открытым, чтобы бросать их вниз.

Мистер аль-Аджути не знал о камнях, и он был в задней части своего дома со своей женой и младшими детьми.

Тарик - старший из его детей. Он не считает, что следует винить его сына Тарика, потому что все старшие дети в деревне поощряются бойцами армии Мехди, последователями имама, ненавидеть солдат - он сожалеет об этом. Солдат остановился у магазина мистера аль-Аджути. Его сын рассказал ему впоследствии, откуда он это знает, что солдат лежал на земле, а его сын, то есть Тарик, бросил камень, и он попал солдату в шею, которая не была защищена краем его шлема. Камень размером с футбольный мяч оглушил солдата - то есть он был сделан без сознания. Это было сразу после того, как в стену рядом с окном, где находился Тарик, была выпущена граната. Его сын - мистер аль-Аджути, сидящий сзади, в то время не знал этого - спустился по лестнице и открыл дверь магазина. Он взял винтовку и отнес камень обратно в магазин. Винтовка была спрятана под его кроватью, а камни он отнес во двор в задней части дома, откуда они появились, из рухнувшей стены. В течение шестнадцати недель винтовка находилась у него под кроватью, потому что его сын боялся, что взял ее, и боялся отдать ее армии Мехди. Вчера жена мистера аль-Аджути нашла винтовку. Вчера он допрашивал своего сына. Вчера он узнал правду, уверен, что это правда, о том, как винтовка попала в комнату его сына, и о том, как солдат был лишен чувств. Он просит прощения за своего сына. Ему стыдно за то, что сделал его сын. Он умоляет, чтобы об этом не говорили в деревне, о его возвращении винтовки. Если это будет произнесено, его жизнь будет отнята армией Мехди. Он надеется, что достаточно того, что он вернул винтовку, что его сын не будет наказан. Позже пришли дети. Они забрали у солдата каску и куртку для защиты от пуль. Это бронежилет. Мистер аль Аджути приносит извинения за поступок своего сына. Он желает вам всего наилучшего по возвращении в Британию, к вашим семьям.'

Майор коротко сказал: "Я благодарен мистеру аль-Аджути, и я могу заверить его, что его сын не будет наказан и что об изъятии винтовки не будет сказано".

Майор достал из заднего кармана пачку динаровых банкнот, вероятно, эквивалент того, что за неделю выкладывали на прилавок деревенской пекарни, и вложил их в костлявую ладонь. Старик кивнул в знак благодарности, затем повернулся и пошел по дороге, ведущей в гору, чтобы вернуться в деревню, в свою пекарню и домой.

Майор зашагал к мешкам с песком, пулемету и воротам. Его слова сорвались с уголка рта:

"Я думаю, Фейсал, это вопрос, который мертв, похоронен. Если бы вы заговорили об этом, вы бы предали доверие, оказанное вам британской армией, и ваша служба была бы прекращена.

Понял? Хэмиш, об этом деле лучше забыть. Я думаю, что ваша и моя роль в деле, касающемся обвинений, выдвинутых против Мэла Китчена, сейчас не выдержала бы пристального изучения. Да, лучше забыть.'

"Забыто, сэр, уже забыто".

"Найден на пустыре, спрятан там, передан местным жителем, который не смог указать точное местоположение - это соответствует документам... Никаких медалей за раскопки прошлого.'

"Никаких, сэр. Я прослежу, чтобы слово разошлось по кругу, найденное на пустоши.'

Они прошли обратно через ворота. Майор "Браво" вернулся в свой бункер и начал подготовку к отступлению.

У него были имена, но не было личности. Им был Анвар Магруб, родившийся в достатке в пригороде Александрии, но характер ребенка был утрачен.

Голос позади него отдавался в его затылке.

"То, что я говорю тебе, Дин, и правда - я буду чертовски рад покончить с этим. Если бы ты сказал мне, кто-нибудь сказал, месяц назад, что я буду метаться по этому месту, замерзший, как никогда в жизни, и голодный, я бы сказал им, чтобы они прыгали.'

Он также был Сами, студентом инженерного факультета, с девушкой и друзьями, которые понимали суровость самопожертвования, но личность ученика исчезла.

"Месяц назад я бы и подумать не мог, что смогу это сделать, пройти через это и все еще быть на ногах - не смог бы, не будь рядом друга, и это потому, что я сильный. Это то, что делает меня лидером. Другие приходят ко мне и знают, что я поведу их. Все они ленивые ублюдки и питаются за мой счет. Они питаются моими мозгами и моей энергией.'

Он был Абу Халедом, заговорщиком и активистом Организации, который изучал и извлек уроки успеха в нападении и провала в обеспечении безопасности, но разум этого человека устарел и с ним покончено.

"Благодаря тебе, тому, чему я научился у тебя, я говорю тебе, что все будет по-другому, когда я вернусь, встану на ноги и буду работать - чертовски по-другому. В моей команде нет пассажиров и нет кровососов. Стройная и поджарая, вот кто ты есть, и это то, кем я собираюсь стать, и на опережение. В моей компании у них будет один шанс, и если он будет упущен, то они вылетят, уедут на своих чертовых задницах. Лучшее, что когда-либо случалось со мной, - это встреча с тобой, и это

Божья правда. Я окружен пассажирами и лохами, но ненадолго. Они будут кричать, но я не буду слушать.'

Он был Дином, вратарем команды, о которой никогда не слышал, который равнодушно слушал бредни идиота, но характер, индивидуальность, разум этой фантазии никогда не существовали.

"У меня есть мои двоюродные братья, трое из них, которые доставляют мне огорчения.

У меня есть старина Перси, который само неуважение, и что я знаю, так это то, что он меня ненавидит. У меня есть Майки и Шэрон, это мои родители, и они чертовски хорошо живут за мой счет. У меня есть Джоанна и Уэйн, он всего лишь ребенок и не знает, как быть лучше, но у нее есть горб со мной ... И там чертовски большая толпа, похожая на паутину. Они все живут за мой счет

... Говорю тебе, грядут перемены. Мне многое в тебе нравится, но больше всего мне нравится, что ты идешь один. Я думаю, это классно - идти одному. Ты и я, хорошо, что мы вместе.'

Теперь он был Миланом Драшкичем, у которого был словенский паспорт, и он был координатором, и его послали устранить сбои в системе безопасности и добиться успеха в атаке, но он еще не научился жить в мыслях и шкуре этого человека, и ... Они прошли мимо пяти маркерных полос, которые он оставил на ветках. Он остановился как вкопанный и уставился вперед - не на белые волны и прибой, не на горизонт - и идиот врезался в него. Он увидел на вершине дюны перед собой три ножки своего треножника, но не фонарик.

"Что случилось?"

Он сказал тихо, прикрывая голос рукой, что фонарик, в том виде, в каком он его оставил, исчез со штатива.

"Что это значит?"

Он сказал, защищая свои слова от ветра, что соорудил треногу при дневном свете, чтобы она была надежной, прикрепил к ней фонарик и направил его лицевой стороной к морю. Он прикрепил его на место при дневном свете, чтобы его луч был устойчивым, когда им пользовались. Он услышал первые признаки паники идиота.

"Ну, ты недостаточно туго его завязал, не так ли? Тебе, черт возьми, нужно это найти, не так ли? Ты не учел чертов шторм, не так ли?'

Он опустился на мягкий песок и пощупал его руками, и песчинки просочились сквозь его пальцы, но фонарика не было у основания штатива, на котором он стоял.

"Должен быть там, не так ли? Должно быть. Не могло же оно, черт возьми, уйти, не так ли?'

Идиот был рядом с ним, на коленях, и его руки разгребали песок, и идиот визжал.

"Порезался до крови о стекло. Это был не ветер -

Господи, это не было - это все изменило.'

Его пальцы нащупали зарытый фонарик, пробежались по осколкам с его лицевой стороны и коснулись сломанного конца лампочки там, где она входила в гнездо.

Паника становилась все более пронзительной. "Нет света! Как, черт возьми, они собираются нас найти? В этой куче дерьма, как они собираются добраться до нас? Чем они будут руководствоваться? Ты облажался, включив свет и оставив его, облажался по-крупному. Нет света, как они собираются подвести лодку?'

У него был только фонарик-карандаш и луч с дальностью действия всего несколько метров.

"Это повсюду вокруг нас. Не знаю куда. Старый придурок, которого ты застрелил. Парень, который перелез через забор, и я солгал о нем. Вокруг нас, и мы не знаем, насколько близко... Черт возьми, я их не вижу... Наблюдает за нами

...

Как мы собираемся отсюда выбираться? Ты это знаешь, и я это знаю, они наблюдают за нами и вокруг нас... может быть, достаточно близко, чтобы, черт возьми, коснуться нас. Что мы собираемся делать?'

Он подтащил радиоприемник к песку, расстегнул застежку на корпусе, открыл его, щелкнул выключателем, протянул руку и подтащил идиота поближе. Он почувствовал дрожащий страх - и он прислушался. Он слышал только статический вой телевизора и порывы ветра.

"Ты чертовски рискуешь, папа. Шанс со мной в шлюпке, с моим мальчиком, с лодкой, с самим собой. Ты знаешь это, папа. И теперь ты говоришь, что у них нет света. Погружение на этой шлюпке превратится в шесть оттенков ада. Я думаю, это всего лишь один забег, вот и все. Я не могу опускаться там, не в этом прибое.

Они должны быть в воде, достаточно глубоко, чтобы я не зацепил подвесной мотор, и должны быть готовы. Как я собираюсь найти их, если нет света? Деньги настолько хороши? Ты не думал, папа, о том, чтобы просто развернуться и отправиться домой?'

Что Гарри Роджерс знал, слушая придирки своего сына, так это то, что ему требовалась осадка не менее двух морских саженей под килем "Аннелизе Ройял", а двенадцать футов воды отодвинули бы его минимум на четыреста ярдов от берега. Шлюпке потребуется три фута воды, и она не подойдет ближе, чем на сто ярдов от пляжа

... И траулер, и шлюпка будут раскачиваться на волнах. Низкие облака и дождевой туман могли помешать ему разглядеть буй TG15 и аккумуляторный фонарь, а ему нужно было и то, и другое, чтобы подойти поближе. Он подсчитал, что у него было три часа до того, как он доберется до острова достаточно далеко, чтобы спустить шлюпку, и карта в рулевой рубке показала ему затонувшие обломки, затонувшие препятствия и предположительно расчищенные участки от сброшенной взрывчатки. Под ними были газовые трубы и телефонные линии, и если они зацепят одного из этих ублюдков, сбившись с курса, им крышка.

Они находились на северном краю участка, обозначенного как район учений подводных лодок, не то чтобы - в этих морских условиях - перископ был бы направлен вверх. Лодка накренилась, провалилась во впадины и поднялась по волнам, а его внука снова вырвало в ведро.

Гарри сказал: "Я думал об этом, да, бросить их - но это не мой путь. Я включу свой фонарь, буду держать его на вас, пока вы будете поднимать шлюпку, а им придется перестроиться и подойти к вам... Это то, что я им сказал. Лучше не придумаешь... Ты хочешь услышать, как я это скажу? Я скажу это - я бы не посмел бросить Рикки Кейпела, и это важнее, чем тот факт, что я дал свое слово.'

Он был достаточно близко, чтобы услышать их.

Мэлаки подумал, что это идеальное поле битвы.

Он был привлечен в нужное место, один, чтобы встать и сражаться, невидимый ни для кого из свидетелей. Он почувствовал великое спокойствие и умиротворение, и он подумал, что здесь заканчивается дорога и что он находится в пределах видимости вершины пирамиды.

Он положил пальцы на собачьи жетоны у себя на шее.

Глава двадцатая

Он увидел свет. Измученный спазмами в животе, болью в бедрах и коленях, песком в горле, который ему приходилось терпеть и не откашливаться, Мэлаки увидел вспышку света в море. Не яркий свет, а тот, который был затуманен и сбит с толку облаками и дождем, но достаточно ясный маяк для тех, кто следит за ним.

Он не был нацелен на берег, но был направлен вверх и отскочил от облачных берегов и покатился, скакал, раскачивался, как будто его платформа была неустойчивой. Он думал, что траулер, на котором он был установлен, раскачивало от сильной волны. По свету на облачном потолке он понял, что лодка приближается к берегу, где бушевал прибой.

Рядом с ним, отделенный от него тупой песчаной вершиной дюны, он услышал легкий возбужденный крик

- голос Рикки Кейпела. Он почувствовал, лежа в двадцати шагах от него, страх этого человека. Страх был на языке Кейпела, в его жалобном голосе, и он усилился, потому что он почувствовал, что за ним наблюдают. По прошествии нескольких часов Мэлаки почувствовал, как страх этого человека усилился. Он познал свой собственный страх, когда шел без оружия, без шлема или бронежилета по узкой улочке в деревне, когда солнце стояло низко и обжигало глаза. Это был страх перед человеком, который поддерживал его, когда он лежал на песке, среди травы дюны. Теперь он услышал резкое шипение, означающее тишину, и возбуждение улеглось.

Другой мужчина не выказал Мэлаки никаких признаков страха.

Он услышал низкое ворчание, исходящее от них обоих, и почувствовал, что они встали.

Далеко слева от себя, если бы он поднял голову, Мэлаки мог разглядеть рассеянные огни деревни, а в близком море - если бы он напрягся и всмотрелся между склонившимися травами - виднелись два сигнальных буя. За те часы, что он провел на месте, он научился распознавать последовательности их вспышек, одну красную и одну зеленую. Но свет дальше к горизонту, за всплесками прибоя, обладал большей силой. Там были огни деревни, огни буев, свет с траулера, но остальная часть области зрения Мэлаки не показывала ему ничего, кроме черной тьмы. Он думал, что мир опустел, что существовали только он и двое мужчин, и один был вне сферы его интересов.

Наблюдая за огнями, Мэлаки не узнал большую фотографию Полли Уилкинс. Он также больше не слушал презрения к сонму солдат, психиатру, своей жене и человеку, который управлял бизнесом по покупке и продаже домов... Он никого не привлекал, никем не принадлежал. Он напряг мышцы и приготовился. Когда они двигались, он следовал за ними.

Сквозь шум ветра он услышал вой: "Разве мы не начинаем двигаться? Я знал, что он придет. Он хороший мальчик, мой Гарри. Не стоит ли нам переместиться туда?'

Сквозь шум дождя он услышал ответ: "Еще нет, слишком рано".

"Ты же знаешь, они не будут болтаться вокруг нас".

"Еще слишком рано".

Мэлаки осознал власть второго человека. Он был целью Полли Уилкинс. Второй человек управлял общей картиной. Мэлаки услышал голос власти, произнесенный тихо. Он знал это, люди, обладающие властью, редко считали нужным повышать голос, никогда не кричали, не ныли. Он думал, что человек, соединенный в бедре с Рикки Кейпелом, был обременен.

Он наблюдал, как свет, его луч на облаках, приближается к пляжу.

Он молчал, не смел заговорить. Рикки стоял под напором ветра и видел, как свет приближается...

Затем он вздрогнул, затрясся. Это был Рикки Кейпел. Он управлял частью юго-восточного Лондона. Он был большим человеком, и парни отступали от него. Он был выше горя, слишком большой человек, чтобы к нему относились неуважительно. Он не хныкал, не съеживался.

"Да, я слышу тебя, Дин, и я тоже это говорю - еще нет, еще слишком рано двигаться, слишком рано".

Наблюдая за светом, он выбросил из головы источник страха, который терзал его все те часы, что они ждали. Мужчина преследовал его. Мужчина последовал за ним. Вглядываясь в темноту и видя, как луч света поднимается вверх и падает на облако, мысль о человеке была стерта из его головы.

Прищурившись, он увидел свет за тусклым береговым простором и вздымающиеся линии прибоя... Он бы бросился в это, в силу волн - так сказал Гарри - в это чертово море, в чертову тьму ... Но он был Рикки Кейпелом, и он был большим человеком. Ветер обрушился на него и отбросил бы назад, если бы он крепко не держался за руку рядом с собой.

"Следует набраться терпения - я не думаю, что нам следует двигаться слишком быстро, это мое мнение".

Свет сиял впереди нее и был далеко справа от нее, и она произвела свои расчеты относительно точки пляжа, к которой он приближался.

Полли методично скатала спальный мешок и насыпала в него песка, наполнила рюкзак и перекинула его лямки через плечи.

Затем она нажала комбинацию кнопок на своем мобильном телефоне для безопасного вызова и набрала номер. Она услышала, как он прозвучал дважды, прежде чем автоматический голос - не Фредди Гонта - сообщил ей, что ее отвлекают. На это был дан ответ. Четко, без предисловий, ее попросили высказаться.

"Он где-то там, свет. Я не могу быть точным, темно, как в аду, и я не знаю моря, но, по моим оценкам, оно примерно в миле от берега. Черт, черт, они выключили свет

... Это было там, приближалось. Я полагаю, он был включен достаточно долго, чтобы предупредить целевую группу, но ... '

Была критика. Она не должна "оценивать" или

"предположим". От нее требовались факты. Она беззвучно выругалась себе под нос. Она не могла оценить, почему Гонт сделал это с ней, не могла предположить, почему он бросил ее.

"У берега горел свет, в течение восьми минут. В тот момент, когда он был выключен, светофор находился в одной морской миле от линии прилива.'

Они хотели дерьма, они его получат. Она не знала, был ли свет виден в течение шести минут или девяти; она также не знала длину морской мили и не видела линии прилива. Она представила их за столом, заставленным телефонами, консолями и экранами, с картами, занимающими доминирующее положение на стенах их комнаты, и... Ее спросили, где находится кухня.

"Не знаю, и это не оценка и не предположение. Я не имею ни малейшего представления, где он.

Итак, как вы понимаете, здесь кромешная тьма, и льет дождь, и дует шторм. Он может быть в миле от нас или в десяти ярдах, и это факт. Также фактом является то, что мне не выдали приборы ночного видения.'

Холод пробежал по телу Полли, но их бы это не заинтересовало. Ее спросили, каковы были намерения Китчена, когда он ушел от нее.

"Не могу оценить и предположить - ни малейшей зацепки. Я сообщу вам о дальнейших событиях. Вон.'

Карьера пошла насмарку? Возможно. Ее зубы застучали, когда она задрожала. Возможно... Ей было наплевать, если карьера была потеряна? Может быть... Она убрала телефон в карман. Полли задумалась, имеет ли она теперь статус отмеченной булавки на настенной карте. Она спустилась с дюны и скатилась к началу рыхлого песка, до которого море так и не добралось. Она была озадачена тем, что не видела ответного огня справа от себя на возвышенности, не понимала этого, не могла рассчитать, как будет ориентироваться траулер - или люди, которых нужно будет подобрать, будут барахтаться в воде, будут разбиты прибоем - и была сбита с толку. Она медленно и осторожно прошла под дюнами и над пляжем, остановилась, чтобы прислушаться, затем пошла дальше, снова остановилась... Это было так чертовски больно, что Фредди Гонт бросил ее.

"Заставляет задуматься, не так ли? Последний парень здесь - его ноги там, где мы находимся. Выезжает вперед со всем, что есть у него и его семьи, и осматривает все знакомое, затем направляется к двери и собирается заколотить ее за собой, а затем присоединяется к своим соседям в бегстве. И враг за холмом - не совсем буквально, но варвары у ворот ... и это то место, где он стоял в последний раз.'

Дождь больше не лил, и ветер ослаб.

Фредерик Гонт опустился на колени в яму, и в свете высоких ламп грязь заблестела, и он соскреб своим совком край небольшого участка открытой мозаики. Он не знал человека рядом с собой, не копал с ним раньше. Через несколько минут они сделают перерыв, чтобы выпить чаю из урны, и это было бы кстати для тепла и было бы передышкой от монолога ему на ухо

... Мужчина был молод, с худощавым лицом и поджарым телом, и скребся, и говорил с соответствующей интенсивностью.

"Я полагаю, он знал, что это произойдет - да, он бы понял, что его время вышло. Должно быть, его ранила мысль о том, что цивилизация, все удобства такого здания, как это, будут разрушены, и что настал день орд - готов, вестготов, пиктов, называйте их как хотите - и с ними началось Темное время. Он бы этого не знал, но я думаю, что это закон истории, что новые силы неизбежно сокрушат старый порядок.'

Место раскопок находилось в Уилтшире, к югу от Кейсли-Даун и к западу от Бервик-Сент-Леонард. К нему вела изрытая колеями фермерская дорога, и за пятнадцать минут до полуночи он был освещен рядом дуговых ламп, работающих от генератора. Переговоры с землевладельцем дали землекопам семь дней и семь ночей для работы на вилле, после чего выкопанная земля будет покрыта толстым пластиковым покрытием, которое, в свою очередь, будет покрыто перемещенной почвой и дерновыми отложениями с поля. Это была третья ночь

... До того дня, до своей встречи и бойни в VBX, Гонт не думал, что у него есть хоть малейший шанс присоединиться к этим энтузиастам. В основном это были студенты, набранные из университета южного побережья, но его выделили руководителю группы, который говорил.

"Неизбежно, что все это рухнет, как только наступит упадок. Наш парень, который стоял здесь в своих сандалиях, он чувствовал себя слишком комфортно - у него было слишком много богатства и привилегий - и он потерял твердость, чтобы сражаться. Это все, не так ли? Его цивилизация, морально испорченная, не могла соперничать с простой жестокостью варваров - поэтому он сбежал и оставил свой дом на шестнадцать столетий разорения и мародерства, затем камни стен были разобраны, почва промыта дождем над тем, что осталось, затем это было похоронено, и в конце концов мы разбили лагерь. Комфорт и декаданс, они убийцы для любого общества, которому противостоит голодный, безжалостный враг.'

В конце мозаики были каменные плиты, а затем первые признаки префектуры, сток-ноле, и в грязи, которую он поднял своим совком, Гаунт нашел маленький кусочек спрессованного черного материала. Почти с благоговением он положил его в ведро у своего локтя. Когда они пили чай, он показывал это инспектору участка: кусочек древесного угля, который можно было датировать радиоуглеродным методом, который мог сказать им, когда с точностью до года был зажжен костер до прибытия сил оси зла того дня. Он нашел тезис этого человека не раздражающим, а слегка забавным.

"Что я считаю пугающим, так это то, что коррупция у наших ворот сейчас и сегодня вечером... Поверьте мне, я врач общей практики - понимаете, что я имею в виду? Видели бы вы, что происходит в моей операционной пять дней в неделю, девять часов в день... Я обещаю вам, я не торговец судьбами, но мы заняты тем, что сбиваемся с пути. Наркомания, подростковая беременность, жестокое обращение с детьми и педофилия, долговая зависимость, ожирение, алкоголизм, зависимость от пособий, невежество и неграмотность, и все симптомы йоббизма.

Я вижу это и тренируюсь в маленькой заводи, в Девизесе.

Хуже всего культура употребления наркотиков - и, похоже, мало кого это волнует... Что кажется мне таким ужасающе глупым, так это то, что мы проповедуем, чтобы исламские государства переняли наш порочный образ жизни. Какое тщеславие.'

Он напрягся. Лопатка выскользнула у него из руки.

Гаунт, работая на раскопках под голоса - а иногда и смех - окружающих его молодых людей, чувствовал редкое спокойствие. Он больше не искал кусочки древесного угля или обломки костей, которые были выброшены столетия назад на срезанные дрова и уголь в печи для обжига... Он верил, что сбежал, но это было не так. Что сейчас было актуально?

Как будто у него защемило нерв, он увидел себя старым воином, слишком уставшим для битвы, когда варвары толпились у ворот. Человек, который говорил об обществе, декадентском и обреченном, в коридорах Воксхолл-Бридж-Кросс, был бы - думал Гаунт - взят на костер и сожжен заживо как еретик. Сказал ли доктор из Девизеса правду, которую никто не осмелился назвать? В офисах VBX предполагать, что победа не была гарантирована, было преступлением, карающимся обязательным смертным приговором.

"Надеюсь, ты не возражаешь, что я болтаю о... Ты думаешь, наше время вышло, как и у этого парня? Я удивляюсь этому. Является ли все, что мы слышим о новом враге-фундаменталисте, просто современным выражением варваров у ворот?

Неужели мы теперь такие же декаденты, как наш парень, стоящий здесь в последний раз? Довольно странная мысль: через тысячу шестьсот лет люди будут ковыряться в фундаменте моего дома и придут в восторг, когда найдут канализационную трубу и смогут сказать, что я ел, и посмеются и скажут: "Да, он бы понял, что его время вышло". Извини ... извини, слишком много говорю, моя жена говорит, что я всегда так делаю... Что это?'

Голые пальцы стерли пятна грязи с куска кости, и дуговые фонари достаточно глубоко проникли в отверстие, чтобы показать тонкую работу украшения на головке того, что было шпилькой для волос, - скорее преданного огню, чем украшению в волосах женщины варвара. Гаунт со всей теплотой, на которую был способен, поздравил доктора с его важной находкой. Их позвали на чай. Он выбрался из ямы и понес свое ведро к палатке, где стояла урна и бутерброды. Он думал, что на уилтширском поле найдет убежище, но его разум был захвачен мыслями о Полли, о человеке, в которого она верила, и о ярких, но глубоких глазах на фотографии врага... и жертвы войны, тогда и сейчас.

Это было величайшим усилием заставить себя подняться на ноги. Он был так близок к цели, так близок к своему Граалю. Оскар Нетцер подтянулся, отталкиваясь от живота, от коленей и локтей, и ворота качнулись под его весом, а его пальцы вцепились в защелку, удерживающую их закрытыми. Его охватила слабость, но боль давно прошла. Когда ворота распахнулись, еще немного его слабых сил покинуло его, и он потерял контроль над железной конструкцией. Он упал вперед на кладбищенскую дорожку. Он, пошатываясь, побрел по рыхлому гравию к камню и могиле своей жены. Он не видел ничего впереди в темноте, но знал, куда он должен идти ... и он верил, что искупил зло, совершенное его дядей.

Сделав несколько коротких шагов, он рухнул на острые камни - но он надеялся добраться до места ее упокоения, уснуть там и быть с ней, рассказать ей о своих утках и о людях, которые вторглись в его рай, и о том, что он ослабил власть зла над ним... Он сполз с тропинки по мокрой траве, протянул руку и нашел стеклянную банку, стебли цветов, которые были сорваны ветром.

Он сжал камень и не знал, чего он достиг - не знал, кто его похоронит - и им овладел сон.

Пробили часы. Машина с включенными фарами и конвоем спереди и сзади доставила Тимо Рахмана в тюрьму на севере Гамбурга в Фульсбюттеле.

Его провели от этого к столу, где будут обрабатываться подробности его жизни и предъявленные ему обвинения.

Тюремные лэндинги проснулись. Прошел слух. Ложки бьются о металлические кружки. Тарелки застучали по дверям.

Его имя выкрикивали и эхом отдавалось по железным лестницам квартала. Ему приказали раздеться для медицинского осмотра.

Он пребывал в обидном неведении о причине краха своего правления и о том, кто был ответственен.

"Я не могу заходить дальше".

"Там чертовски опасно, папа".

"Я бы сам сделал это, если бы мог", - крикнул Гарри в дверь рулевой рубки, своему сыну. "Я не могу... Что я обещаю, это больше никогда не повторится.'

"Просто надень на нее корму, папа, и держи ее там".

Он должен был спуститься на палубу, чтобы помочь своему мальчику, но не осмелился оставить штурвал и управление дизельным двигателем юному Полу, своему внуку, которого снова вырвало, и теперь он был слишком слаб, чтобы устойчиво держать штурвал, и не знал, как работает двигатель. Дверь за ним захлопнулась, но он закричал и не знал, услышали ли его.

"Не слоняйся без дела. Ты добираешься туда, приземляешься, ты подбираешь их, если они там, но ты не ждешь. Их проблема, если они не на месте в воде - моя совесть чиста, что мое слово было сдержано.'

Гарри протянул руку, нажал на рычаг, который включал свет на крыше рулевой рубки, и нажал на выключатель. В свете луча он мог видеть, как его сын и внук подняли шлюпку с качающейся палубы на планшир, положили ее на борт траулера, затем - когда волна брызг захлестнула их - столкнули ее за борт. На волне шлюпка, удерживаемая натянутой веревкой, поднялась выше планшира, выше них, а затем упала, как будто у корыта не было дна. Он дал слово Рикки Кейпелу, и его слово было единственной честью, оставшейся ему. Его сын, казалось, ударил кулаком по плечу своего внука, как бы желая успокоить ребенка, который был уничтожен болезнью, затем прыгнул за борт. Гарри потерял его из виду в следующей яме, затем увидел, как его подняли в шлюпке, и парень отпустил веревку.

Он держал фонарь на шлюпке. Он наблюдал за его продвижением, трогательно медленным, а из подвесного мотора вырывались клубы дыма. Он поднимался и опускался. Было тяжело одной рукой удерживать фонарь на шлюпке и удерживать рулевое управление на "Аннелизе Ройял" устойчиво, управлять двигателем и снизить скорость с трех узлов до двух. По правому борту от него мерцал огонек буя, скопление на карте, а по левому виднелись тусклые цветные пятна домов на острове.

Молитва сорвалась с губ Гарри.

Он направил фонарь на крыше рулевой рубки на шлюпку и увидел, как она затряслась среди белых волн и направилась к прибою... Чего бы это ему ни стоило, он поклялся, что никогда больше не будет рабом Рикки Кейпела.

Он услышал: "Чертовски вовремя. Ты готов? Мы идем, да?

Мы не болтаемся без дела, не сейчас.'

Мир Malachy Kitchen теперь был крошечным, ограниченным пространством. Весь его мир был дюной с развевающейся травой и мягким песком, пляжем, журчащим прибоем и светом, который колебался при движении лодки. Он чувствовал себя очищенным, как будто сбросили старый багаж, и никто здесь не назвал бы его трусом. Он свернулся всем телом и приготовился бежать.

Они ушли.

Они отправились в скользкую погоню по рыхлым песчаным отмелям. Тихие возгласы восторга от Рикки Кейпела, как у играющего и счастливого ребенка, ничего от человека, который его вел.

Свет на лодке в море, возможно, потому, что ее подбросило вверх, унесло прочь и за пределы шлюпки, а затем понесло по прибою и вынесло на берег, с которого начинался прилив, и Мэлаки увидел их, увидел, что у Кейпела была коробка с рацией, а у второго человека был пистолет-пулемет, который свободно болтался у него в руке. Мэлаки встал, но луч фонаря не достиг его. Он низко опустился, поискал шлюпку и нашел разбивающиеся волны, затем свою цель. Они были на рыхлом песке, на пляже, и они убежали влево от него к точке, к которой направлялась шлюпка.

В руке у него были бирки, и он поднял ремешок над головой: на них было его имя, его служебный номер, его религия и его группа крови, и они были его историей. Мэлаки держал их в яростно сжатом кулаке.

Поскольку он знал, когда ударит, он подождал еще несколько долгих секунд. Он не мог видеть их, только шлюпку.

Он считал себя хозяином самому себе, и все, что было его старым миром, - это обувь на ногах и бирки в руке. Он слетел с дюны, и песок провалился у него под ногами. Он упал и заставил себя подняться на ноги. Ветер дул ему в лицо, дождь бил в глаза, и он побежал.

Скорлупки хрустели, ломались под поступью его ботинок.

Он замедлил шаг.

Когда на шлюпке снова зажегся фонарь, он поймал их - Рикки Кейпела сзади и второго человека перед ним - обнаружил их недалеко от линии прибоя.

Никто не оглядывался назад.

Он протопал по пляжу. Он мчался через лагуну с водой. Это было то, где он хотел быть, идеальное поле битвы.

Они были в воде. Он увидел их на фоне белой полосы прибоя, и на фоне грохота разбивающихся волн голоса кричали, визжали.

"Мы приближаемся... Ты не можешь подойти поближе, черт возьми?'

"Ты должен прийти ко мне. Я, черт возьми, не наказан.'

"Подойди ближе".

"Не рискнет давать ей чаевые. Дай ей чаевых, и мы все пропали, черт возьми.'

"Я, черт возьми, не умею плавать".

"Если двигатель заглохнет, мы потерпим крушение. Давай, переключи его.'

Они врезались в стену прибоя, Рикки Кейпел тащился следом.

Между набегающими волнами вода доходила Рики Кейпелу до лодыжек и голеней, но когда волны набирали полную высоту, вода обволакивала его до пояса и, казалось, отталкивала его назад. Мэлаки услышал вопль Рикки Кейпела о том, что он потерял ботинок. Человек впереди ни разу не обернулся, ни разу не протянул руку назад, чтобы поддержать Рикки Кейпела, ни разу не попытался помочь.

Мэлаки шлепнулся в прибой, и движение его ног было заблокировано. Он поднимал колени, топая для высоты над прибоем, и приближался к Рикки Кейпелу. Он не думал, почему он был там, что он делал, как Рикки Кейпел стал врагом, которого нужно уничтожить. Прошлое исчезло из его головы. Он боролся с силой ветра, с волнами.

Он увидел, что Рикки Кейпел остановился, и подумал, что его одолела усталость. Мэлаки, казалось, слышал прерывистое дыхание Рикки Кейпела. Между двумя мужчинами образовалась пропасть, как будто контакт был потерян, а за ними обоими - катаясь и падая в воду, освещенная светом - была шлюпка. Он сделал глубокий вдох, набрал воздуха в легкие. Он приблизился к Рикки Кейпелу - еще пять шагов, затем три - и вода дошла ему до пояса. Накатила новая волна, которая подбросила шлюпку, ударила в грудь другого человека, врезалась в Рикки Кейпела и атаковала Мэлаки. Собрав силы, он перекинул через плечо две бирки и не повернулся, чтобы увидеть, как они падают. Ему больше не нужны были ни они, ни прошлое, и он не слышал их всплеска. Мэлаки сделал выпад. Его кулаки вцепились в пространство и брызнули, а затем его вес обрушился на Рикки Кейпела.

Он появился без предупреждения, и импульс, вызванный хваткой его ботинок, сбил Рикки Кейпела с ног.

Возможно, Рикки Кейпел в те две или три секунды, пока он не почувствовал удар молотка по спине и не оказался под прибоем, пытался кричать.

Под водой, в темноте, Мэлаки схватил бьющееся тело и пальцами выколол ему глаза, а босой ногой пнул в голень - и высота волны прошла, и ветер обдал их лица.

Свет осветил их.

Он увидел шок в глазах Рикки Кейпела, как будто тот не понимал почему, затем скривился от страха, как будто вспомнил человека на тротуаре Бевин Клоуз. Крик был сдавленным, и изо рта у него брызнула вода. Следующая волна настигла их, и борьба ушла от Рикки Кейпела. Руки, схватившиеся за

Пальто Мэлаки, затем его брюки, затем его ботинки, затем освободились.

Он встал. Он почувствовал вес, придавленный прибоем, на своих лодыжках.

Мужчина был у шлюпки, но повернул.

Мэлаки не слышал выстрела, но видел вспышки от него, и мужчина легко вскарабкался в шлюпку. Он почувствовал слабость в ногах и в бедрах ... и услышал неясные крики со шлюпки, затем рев ее подвесного мотора, набиравший силу, и почувствовал, что тонет. Ему не казалось важным, что море сомкнулось над ним, затем освободило и подняло его, укрыло его, затем понесло его... таким уставшим.

Прибой шумел у него в ушах, и вода ласкала его, как это делала она - и он услышал ее голос.

"Сражайся, черт бы тебя побрал - не сдавайся мне, черт возьми".

Он жаждал сна.

***

"Он может считать себя счастливчиком, что его подстрелили".

"Я бы сам, своими собственными руками, задушил его".

"Это просто полный разгром, и ответственность за это, уголовная ответственность, лежит на тех, кто позволил ему там находиться".

Когда отчет был передан по громкоговорителям, когда ее голос исчез, они выразили свой гнев - Деннис из Службы безопасности, Джимми из полиции Норфолка и Билл, который осуществлял связь с командами, базирующимися в Херефорде и Пуле. и каждый по очереди прикусил губу, чтобы превзойти насмешки, враждебность предыдущего вмешательства, и последним в очереди был офицер Особого отдела Тревор.

"Я думаю, что, опять же, суть проблемы упущена", - тихо сказал он. "Я говорю не о какой-либо благотворительности, причитающейся человеку, который сильно пал, а о деле под рукой. Мы говорили о крысином беге. Что я понял из несколько сбивчивого сообщения офицера на месте, крысиный бег действует. Она сообщила, что он, единственный человек, который меня интересует, сел в шлюпку и был на пути к материнской лодке, когда погас свет. "Аннелиз Ройял" в море, а мы живы, есть человек, которого нужно выследить... Судьба Китчена меня не волнует, это просто отвлекающий маневр, как и причины глупости его действий.'

Прошел рассвет, и последние отголоски шторма отступили в глубь материка. Последний ливень покрыл пляж и пронесся над материковой частью Германии в сторону пустоши Люнебург и Балтийского побережья за ее пределами. Солнце прорвалось, поймало хвост ливня и бросило вниз радугу. Один конец радуги был на бесконечных плоских песках острова и на затихающем прибое, когда шторм стих. Его цвета танцевали на теле утопленника, которое раскачивало взад и вперед уходящей волной. Женщина, выгуливавшая свою собаку, нашла это и издали подумала, что это труп мертвого тюленя, но когда она подошла ближе, то увидела глаза мужчины, широко раскрытые от ужаса, и радуга продолжалась.

Мужчина, долгое время скрывавшийся в городе Норден на материке, привел свою жену и троих детей-подростков на островное кладбище в Остдорфе, чтобы возложить цветы на могилу своих родителей. Для взрослых это были бы торжественные несколько минут созерцания, пока дети бродили среди камней. Он восстанавливал воспоминания о суровом моряке торгового флота, придерживающемся строгой дисциплины, и матери, которая пережила стихию Балтрума до глубокой старости, когда его бдение было прервано криком младшей дочери. Он поспешил к девушке, его уважительное настроение испортилось. Он нашел прислоненное к этому камню тело человека, иссохшего от старости, и солнечный свет падал на потемневшие пятна крови.

Пробормотав так, чтобы ее не услышали ни сын, ни девочки, его жена сказала: "Ты знаешь, кто это? Это старина Нетцер, это Оскар Нетцер. Ни разу не сказал доброго слова ни одной живой душе, у меня не было друга с тех пор, как она умерла, я ни дня не работал... Никогда не делал ничего полезного для других. Конец потраченной впустую жизни. Что с ним могло случиться, чтобы пролилась вся эта кровь?'

Полли присела на корточки перед стиральной машиной. Она высыпала в него все из рюкзака, что можно было намылить, прополоскать, вывалять, и из спального мешка. Засохший песок покрыл линолеум коркой. Она услышала, как открылась дверь квартиры, а затем ее захлопнули пинком.

Она крикнула: "Я вернулась - на кухню".

Она встала и начала раздеваться.

Она знала, что Ронни был в дверях.

Она сняла несколько слоев одежды и наклонилась, чтобы запихнуть их в машину.

Позади нее раздался звонкий голос: "О, великолепно, рад тебя видеть. Хорошо провели время? Господи, это серьезный беспорядок, черт возьми. Ты спал на пляже?

Разве ваша компания не бегает по отелям? Только не говори мне, что ты не успела сделать никаких покупок. Боже, Полли, что это у тебя на руках? Это кровь, старая кровь, на тебе? С тобой все в порядке?'

Она была голой, и ей пришлось навалиться на дверцу стиральной машины, чтобы застегнуть ее, а затем нажать на кнопку.

"Я в порядке. Спасибо, что спросил, но я в порядке... Да, это кровь. Не волнуйся, не мой.'

Она наблюдала за машиной, взбивающей пену, через окно в двери.

- Ты знаешь, о чем я собираюсь спросить. - Она услышала хихиканье. "Что бы ты ни сделал - не обращай на меня внимания - ты выиграл?"

Она почувствовала холод на своей коже, а не тепло от него.

Она почувствовала соль в горле, но не его вкус.

"Некоторые люди выиграли, а некоторые проиграли. Но они уже история, победители и проигравшие.'

Она прошла мимо Ронни, через холл в ванную и затерялась за занавеской для душа.

Под каскадом горячей воды, почти обжигающей, она отмылась дочиста. Песок из ее волос засыпался в сливное отверстие, и она смыла остатки его застарелой крови со своих рук.

Она закричала и не знала, услышали ли ее: "Ты никогда по-настоящему этому не учишься, не так ли? Кто победители, а кто проигравшие?'

Гарри Роджерс привел траулер в гавань - и не знал, что кризисный комитет отслеживал его продвижение через Северное море и что беспилотный беспилотник, летевший из Боскомба Вниз, был над головой и отслеживал "Аннелиз Ройял" с помощью ультрасовременного объектива, и что перископ подводной лодки просканировал его с близкого расстояния, когда он приближался к побережью Восточной Англии.

Они завязали.

Они сообщили начальнику порта, что неисправность заводных снастей помешала им ловить рыбу, когда шторм утих, и у них не было улова на суше.

Его сын, Билли, отвел своего внука Пола на прием к городскому врачу, чтобы тот осмотрел его руку и оценил ущерб от продолжительной морской болезни.

Гарри остался на борту.

Со шлангом, щеткой и шваброй он промыл рулевую рубку и камбуз, и если он поднимал голову, то видел, как остальная часть городского флота выходит в море под ласковым солнцем.

Более трех часов он был один на траулере с воспоминаниями о шторме, дувшем у немецкого острова, которые были живы, и мечтами о владении исторической парусной лодкой, которые были мертвы.

Он запер рулевую рубку, повесил сумку на плечо и прошел по палубе к тому месту, где старая покрытая коркой лестница должна была вывести его на причал. Он перекинул ноги через борт на скользкую ступеньку и увидел над собой двух мужчин.

Никакого дерьма, никаких заверений в невиновности... Слишком измучен для этого, слишком большая часть его жизни вырвана у него.

Они осторожно спустились по трапу в своих городских ботинках и костюмах, и он повел их обратно в рулевую рубку. Он приготовил им кофе, но это не смягчило холодность на их лицах.

У него никого не было на борту. Они могли бы обыскать, если бы захотели. Он не привез обратно ни одного пассажира.

Гарри сказал: "Ты совершаешь ошибку в своей жизни, и с каждым последующим днем тебе все труднее избавиться от этой ошибки. Моей ошибкой был Рикки Кейпел. У меня нет оправданий, и я не ищу сочувствия, и это моя ошибка. Ты хочешь узнать о мужчине с Рикки Кейпелом на пляже, и я расскажу тебе то, что ты хочешь знать. Билли вышел на лодке в адское море, и часть того, что я говорю, исходит от него, но большая часть - от того, что я увидел при свете. Они были в воде, на большой зыби и прибое, и медленно приближались к шлюпке. Я видел, как этот парень уходил с пляжа, и он побежал в прибой, а Рикки Кейпел и его человек никогда его не видели. Рикки был позади. Парень врезался в Рикки Кейпела и тот уложил его. Они ушли вместе, под воду, а потом просто парень вынырнул. Мужчина, человек Рикки, обернулся, увидел бы парня, выстрелил в него. Я увидел вспышки и услышал выстрел, и парень упал, и я выключил свет. Мужчина забрался на борт лодки Билли. Билли вернул его к нам. Я сильно поворачивался. Билли поднялся на борт первым, а затем он взялся за веревку, забрал ее у юного Пола, и мужчина собирался последовать за ним. Я оставил штурвал вращаться, вышел на палубу, снял веревку с Билли и бросил ее. Он поднял пистолет, и я оказался у него на мушке. Он бы выстрелил в меня, но пуля не выстрелила, должно быть, в ней было слишком много воды, а потом между ним и нами образовалась пропасть... Я вернулся в рулевую рубку и включил двигатель на полную мощность. Мы оставили его. У него была шлюпка, у него был подвесной мотор с полным баком, у него был резерв, но у него не было нас. Я никогда его больше не видел, Божья правда, и Билли не видел, и Пола тоже. Мы отвели ее обратно в море. Я не могу сказать, что с ним случилось, но это были отвратительные условия для открытой лодки. Не могу сказать, утонул ли он, добрался ли до берега, выжил ли он и все еще там, не могу.'

Он был призван к небесным высотам на перекрестке Воксхолл-Бридж. Он постучал, и ему ответили на приглашение войти, но затем его заставили стоять в течение тех нескольких секунд, пока помощник заместителя директора изучал бумаги на столе, подтверждающие небесные полномочия.

"Ах, прости, рад тебя видеть, Фредди. Твой отпуск прошел хорошо?'

"Спасибо, Гилберт, да. Это было превосходно". Будь Фредерик Гонт проклят, если он проявит раздражение от случайного оскорбления или заговорит о жестокой простуде, которую он подхватил на поле в Уилтшире. "У нас были первоклассные раскопки".

"Рад это слышать. Я введу тебя в курс дела. Ваша цель, Анвар Магруб, потерян, предположительно утонул, но, к сожалению, нет подтверждения этому и нет тела. Чтобы быть предельно откровенным, Фредди, кое-кто говорил о твоей роли в этом, и о роли мисс Уилкинс, и о "наемнике" как о том, что это привело к хаосу, к провалу операции, которая должна была принести большие награды

- и сделал бы, если бы не вмешалась эта чертова Кухня, и причины его действий остаются загадкой. Я, конечно, и вы имели бы право ожидать этого, энергично отстаивал свой угол, но столкнулся со значительным сопротивлением. Я думаю, что мы живем в то время, когда нам требуются новые метлы и свежие перспективы, это почти чистка авгиевых конюшен. Ты знаешь - мыть конюшни короля Элиды, подвиг Геркулеса.'

"Я знаком с греческой мифологией".

'Хорошо - разные умы привносят разное мышление в текущие проблемы. Мы не хотим потерять тебя, Фредди. Мы бы не хотели, чтобы человек с вашими талантами бросил полотенце и принял поспешное решение о досрочном выходе на пенсию, хотя пакеты на столе щедры до предела и предлагают множество возможностей для занятия ценными хобби. Мы бы не хотели, чтобы ты уходил. Из-за диагноза диабета у Уилсона вакантен Уругвай. Это немного захолустье, но это то, где мы находимся. Что вы скажете по поводу Монтевидео, три года и, возможно, продление до четырех?'

Если он и сглотнул, то не показал этого. Если он и почувствовал вспышку гнева, то скрыл это.

Гонт сказал: "Я бы этого очень хотел".

Они хотели, чтобы его шея оказалась на плахе, хотели, чтобы он исчез. Он бы отказал им в удовлетворении. Он увидел, как лицо напротив стола исказилось от раздражения, вызванного его согласием.

"Я бы сказал, что Уругвай в течение трех или четырех лет будет самым сложным... стоящий.'

Чайки кружили, кричали и пикировали на ярко раскрашенного нарушителя, который застрял у подножия красных каменных утесов.

Орнитолог увидел это и сообщил на станцию береговой охраны на острове Гельголанд в Северном море, что перевернутую шлюпку выбросило на берег. Он смог вовремя вернуться к скалам и наблюдать, как люди приплыли на катере и забрали его, но он был в гостях всего день и у него не было времени узнать, что нашли). На следующее утро он позвонил с материка и услышал, что шлюпка носит название зарегистрированного в Великобритании траулера, а также услышал, что были обысканы скалы и пляжи Гельголанда, но без дальнейшего результата.

"Никаких тел не выброшено на берег?"

Ни один из них не был обнаружен.

"Возможно, его унесло с палубы штормом в прошлом месяце".

Возможно, так оно и было.

Он вышел с лестничной клетки в летнюю жару, которая выжгла бетон квартала. Позади него прогремел голос: "Как поживаете, мистер Джонсон? Как у тебя дела?'

Он обернулся и увидел крупного вест-индуса с плечами тяжелоатлета.

"Отлично, Айвенго, просто отлично".

"Важнее, чем то, как у тебя дела, сохранение - как Милли?"

"Она в порядке, как и следовало ожидать, довольно жизнерадостная

... Она спрашивает о нем.'

Он достал носовой платок и вытер лоб, увидел, что по лицу социального работника ручьями струится пот.

"Она может спросить, но я сомневаюсь, что она его примет. Новый человек, изменившийся мужчина, и без старого багажа. Вы, мистер Джонсон, и я, и она, мы были бы старым багажом, но он вернулся в Амершем.'

"Милли слышала, что он был здесь, не жил в поместье, а работал".

"Я видел его всего один раз, он появился у дверей моего офиса и со всем смирением попросил работу. Я отправил его туда, куда он хотел пойти. Они его исправили - низкий балл из-за отсутствия квалификации. С тех пор я его не видел.'

'Куда они его поместили?'

Рука Айвенго Мэннерса широко взмахнула в обобщенном виде в направлении объектов недвижимости, зданий, которые пережили войну вандализма, где были потрачены деньги "Нового курса для общества", где пенсионеры '

Ассоциация играла в лото, а Ассоциация арендаторов проводила собрания.

"Вон там, где он".

"У тебя есть время показать мне?"

На лбу Айвенго Мэннерса появилась широкая морщинка, как будто вопрос озадачил его, как будто ответ смутил бы его. Затем он почесал за ухом и, казалось, поморщился, как будто просьба причинила ему боль. ..

Тони Джонсон знал основные детали того, что произошло несколько месяцев назад на немецком пляже, но то, что попало к нему на стол, было очищено от разведывательных материалов. Он знал доказательства этого, потому что вместе с полусотней других сотрудников Службы криминальной разведки, Криминального отдела и Подразделения по борьбе с организованной преступностью он отправился в Люишем, чтобы увидеть, как гроб Рикки Кейпела - неприкасаемого умного парня - опускают в землю. Не видно ни одного мокрого глаза; священник, шумящий во время службы, как будто его поддержал другой; низкая явка и почти карнавальное настроение у тех, кто пришел. Он только что вернулся из отпуска, две недели провел в Алгарве, и Милли сказала ему, что Мэлаки вернулся - уши, как чертовы антенны наблюдения, которыми обладала леди. Он уже почти пожалел, что спросил.

"Я возьму тебя, но это не для того, чтобы поговорить - просто посмотреть".

"Этого мне хватит".

Они пересекли площадь, игровую площадку и перешли дорогу. Здание, где находились помещения, подумал Тони Джонсон, было похоже на чертовски большой бункер

... и он считал, что это чертовски необходимо. Мимо мам, катающих малышей в колясках, и детей на углу квартала - может быть, из-за солнечного света, но он оценил количество детей как меньшее, чем обычно, но это было бы солнечно, потому что дети работали ночью.

Он услышал гул множества голосов и - Божья правда - смех в Амершаме.

Они были у стены бункера. В нем установлено одно окно, закрытое толстой проволочной сеткой.

"Вы слышали меня, мистер Джонсон? Просто наблюдаю, кратко, и не разговариваю, никогда. Мы - прошлое, и мы ему не нужны.'

"Я слышал тебя... Ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не знаю, это я.'

Он заглянул сквозь проволоку, и звуки - вопли, визг, смех - оглушили его, а рот Айвенго Мэннерса оказался совсем рядом с его ухом.

"Это дети, которых он привлекает на свою сторону. Сейчас это баскетбол, раньше это мог быть футбол, позже это будут бильярдные столы. Посмотри на него, он прирожденный. Я, я слишком стар для них, и для тебя. Он не намного младше меня или тебя, но такое ощущение, что он потерял годы. Сейчас с ним в баскетбол играет больше детей, чем я когда-либо видел. .. Знаешь что? Как и сейчас, он всегда в шортах, а у его футболки нет рукавов. Почему? Посмотри туда, маленькие морщинки на правом бедре и плече. Они пользуются большим доверием у детей, шрамы от пуль. Два пулевых отверстия, едва зажившие, они вызывают уважение - я не слышал, где он их получил или как...

Они не знают, что он когда-либо был здесь, как будто он появился из ниоткуда. Тебе этого достаточно?'

Они ушли, оставив баскетбольный матч за окном.

Тони Джонсон сказал: "Увидимся где-нибудь, Айвенго...

Как ты сказал, лучше оставить в покое, потому что мы - прошлое и ему бесполезны. Приятно видеть, как он встает, обретает себя. Береги себя.'

Он пошел к своей машине.

Он знал, где был Малахи Китчен, и ад этого места, и заплаченную цену ... И он хотел бы, чтобы те, кто отправил туда этого человека, могли встать рядом с ним на цыпочки и заглянуть сквозь проволочную сетку. и увидел человека, рожденного свыше.

Джеральд Сеймур

Рыжий лис

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вот уже час, как они были на позиции. Машина уютно устроилась в стороне от дороги под одеялом из высоких сосновых веток, поросших грибами. Это было в стороне от основного маршрута и на парковочном месте, которое позже будет использоваться теми, кто пришел поиграть в теннис на кортах позади. Место было тихим и незаметным, как они и хотели.

Не то чтобы машина оказалась здесь случайно, ничто в этих делах не было случайным, незапланированным и спонтанным. В течение двух недель мужчины путешествовали по этой незаметной паутине боковых улиц, наблюдая, присматриваясь и обдумывая местоположение, которое дало бы им наибольшее преимущество, принимая и отвергая альтернативы, взвешивая шансы на нападение и побег. Они не выбирали это место до тех пор, пока все не были удовлетворены, а затем они отчитались, и утром предыдущего дня пришел другой и услышал от них описание того, что произойдет, и кивнул головой, слегка похлопав их по плечам, чтобы подтвердить свое согласие и похвалу.

Итак, засада была устроена, ловушка сработала, провода натянуты, и мужчины могли внимательно разглядывать свои наручные часы, сверкающие хромом и статусом, и гадать, будет ли добыча пунктуальной или запоздает.

Перед их машиной дорога сбегала с пологого холма к главной шестиполосной трассе в город и из города, с которой она соединялась на перекрестке в двухстах пятидесяти ярдах от них. Под соснами дорога была тенистой и серой, выбоины и следы от дождевой воды выделялись темным рельефом. Не было никакого шанса, что, когда он приезжал на своей машине, он превышал скорость. Он проехал бы самое большее тридцать километров, потому что он берег бы дорогой кузов своего Mercedes, пробираясь между колеями, избегая опасностей, и был бы таким же неосведомленным и ничего не подозревающим, как и все они.

Автомобиль, в котором сидели мужчины, был угнан тремя неделями ранее у отеля в центре Анцио, к югу от Рима. К тому времени, когда было заявлено о пропаже, внесенной полицией в бухгалтерскую книгу, на Alfetta уже были установлены новые номерные знаки, также украденные, но с автомобиля, принадлежащего в Ареццо на севере. Номерные знаки первоначально принадлежали автомобилю Mirafiori Fiat. Расчет был на то, что совпадение угнанной машины и украденных номерных знаков было бы слишком сложным для любой случайной проверки со стороны Полиции Страдале. Документы по страховке и налогам были сопоставлены с новыми идентификационными данными автомобиля людьми, которые специализировались на такой работе.

В машине находились трое мужчин, у всех были гладкие, жесткие волосы и загорелые, как красное дерево, лица жителей глубокого юга, мыска Италии.

Мужчины из Калабрии, из суровых и устрашающих гор Аспромонте. Это была их игра, их времяпрепровождение. Их опыт подходил для таких случаев. Мужчины, которые отправились из престижных деревень в большой город, чтобы осуществить захват, а затем бежали обратно в безопасность своих семей, своего сообщества, где они жили неизведанно и. неизвестный компьютерам полиции. В машине пахло грубо упакованными сигаретами MS, которые они курили беспрерывно, поднося ко рту огрубевшими пальцами со шрамами от волдырей от работали в поле, и к табаку примешивался ночной запах пива "Перрони", которое они выпили накануне вечером. Мужчины, близкие к среднему возрасту. У того, кто сидел перед рулем, были редкие волосы на лбу, несмотря на множество разнообразных способов, которыми он их расчесывал, а у того, кто сидел рядом с ним, на висках виднелись следы седины, подчеркнутые жиром, которым он себя намазал, а у единственного, кто сидел сзади, под кожаным ремнем был широкий живот, перетянутый ремнем.

В машине было мало разговоров, поскольку минутные стрелки часов двигались к половине восьмого. Им не о чем было говорить, разговор был бесполезен, и они зря тратили время. Мужчина на заднем сиденье достал из сумки, которая лежала на полу между его ног, маски-чулки, которые они будут носить, купленные накануне днем в супермаркете Standa, и проколол ножом отверстия для глаз и рта. Не говоря ни слова, он передал две штуки своим товарищам, затем снова нырнул в сумку. Короткоствольный пистолет Beretta для водителя, которому, вероятно, вообще не было нужды в оружии, поскольку его работа заключалась в вождении. Для него и переднего пассажира были установлены приземистые пистолеты-пулеметы, выполненные угловатыми, поскольку он приспособил магазинные рукоятки. Тишину в машине нарушил тяжелый металлический лязг взводимого оружия. Последним, что достали из сумки, был молоток, блестящая лакированная рукоятка из нового дерева, утяжеленная выкрашенным в серый цвет железным наконечником.

На этот раз им нужно было поднять человека. Мужчина их возраста, их собственной физической формы, их собственного мастерства. Это было бы сложнее, чем предыдущее, потому что это был ребенок. Просто ребенок, ковыляющий в детский сад на Авентино с эритрейской горничной. Она закричала при виде них, черная шлюха, и рухнула в глубоком обмороке на тротуар и собачье дерьмо к тому времени, как они добрались до ребенка, а сопляк не сопротивлялся, почти добежал с ними до машины. Машина стояла на месте не более пятнадцати секунд, прежде чем они тронулись с места снова с ребенком на полу и вне поля зрения, и только пронзительный вопль горничной дает кому-либо знать, что что-то случилось. Двести пятьдесят миллионов, которые они выплатили, родители. Добрая как золото, смирная как овца, закрыла дверь перед расследованиями полиции и карабинеров, сотрудничала, как им было сказано, продала акции, поехала и прищучила дедушку в Генуе, как и было запланировано. Приятный, чистый и организованный. Хорошая быстрая выплата, использованные банкноты в 50 000 лир, и никакой формы в поле зрения. Так и должно быть всегда. Но как отреагировал бы этот, не было никакого способа узнать, будет ли он сражаться, будет ли он сопротивляться, будет ли он парнем... Мужчина сзади потрогал головку молотка, поглаживая ее гладкость пальцами. И у всех в головах была мысль о приеме, который окажут большие люди, если произойдет сбой, если машина вернется пустой, если денежные вложения не окупятся... нет места для неудач, нет возможности... большой ублюдок спустил бы с них шкуру. Из-за его пышной задницы, приглушенной брюками, донесся визг статических помех, а затем позывной. Он повернулся, поднял свое тело так, чтобы оно больше не душило передатчик / приемник, вытащил устройство и поднес к своему лицу. Они не использовали систему раньше, но это был прогресс, это был прогресс.

∙Да. Да.'

"Номер два?"

∙Да.'

Был код, согласованный, но внезапность передачи, казалось, удивила его, и он знал о разочаровании людей впереди из-за его неловкости. Они достаточно часто практиковали связь на прошлой неделе, убедившись, что приемник будет принимать сигнал из-за первого квартала в ста метрах вверх по холму. Он увидел гнев на лице водителя.

"Да, это номер один.*

"Он к о м и н г... Это "Мерседес", и он один. Только один.'

Каждому мужчине в машине искаженный и далекий голос принес шприц возбуждения. Каждый почувствовал, как напряжение нарастает и скручивается в кишечнике, почувствовал, как оцепенение подступает к ногам, схватившимся за оружие. Никогда не мог избежать этого, сколько бы раз они ни были вовлечены, никогда не был знаком с моментом, когда мост был пересечен и перекинут, когда единственной дорогой было вперед. Он сдерет с них шкуру, если они потерпят неудачу, большой человек это сделает.

"Ты слышал меня, Номер один? Ты получил?*

- Мы слышим тебя, Номер два. - Произнесено серыми губами во встроенный микрофон.

Большой, массивный, жирный и сочный, так это называл большой человек, капо. Иностранец, за спиной которого стоит известная компания, многонациональная, и они будут хорошо платить, платить быстро и щедро. Миллиард лир в этом, что за минимум... может быть два миллиарда. Спирали нулей заполняют умы. Что значили два миллиарда для многонациональной компании? Ничего. Полтора миллиона долларов - ничто.

Человек на заднем сиденье выключил радио, его работа завершена.

Тягостная тишина снова заполнила машину. Все прислушались к реву тяжелого двигателя Mercedes. И когда это произошло, раздался вой пониженной передачи, осторожное преодоление дорожных ловушек. Крадется вперед, сокращая дистанцию. Нарастающий грохот осиных крыльев, когда насекомое закрывается в паутине, которую установил паук.

Водитель, Ванни, полуобернулся, подмигнул и скорчил гримасу, пробормотал что-то невнятное, одарил Марио спереди, Клаудио сзади подобием улыбки.

"Давай". Нервы нарастают сзади.

- Пора идти за посылкой. - Ванни повысил голос. "Пора ощипывать петуха".

Он толкнул рычаг переключения передач вперед, ослабил нажим на акселератор, вытолкнул машину на узкую дорогу, пока все трое смотрели влево и вверх, к повороту.

Черный монстр, похожий на машину. Мерседес, гладкий и вымытый. Машина, которая оправдывала свое существование только на автостраде, но которая теперь была ограничена и искалечена на разбитых поверхностях. Цепляется за них когтями.

Оглушительный в тесноте машины крик Клаудио.

"Иди, Вэнни. Иди".

Альфетта рванулся вперед. Поворачиваю вправо, шины протестующе скрипят по рыхлому гравию на обочине. Резкий поворот тормозов застал Марио и Клаудио врасплох, вдавив их в сиденья. В тридцати метрах перед "Мерседесом" "Альфетта" резко затормозила поперек дороги, блокируя ее, закрывая. Барабанная дробь действия, когда пассажиры натягивали чулки через головы, уменьшая свои черты до неописуемых контуров. Ванни мог насладиться этим моментом - видимым гневом водителя, когда он приближался к ним. Он знал прошлое этого человека, знал, что тот провел в стране девятнадцать месяцев, и увидел в зеркале над головой карикатурное изображение итальянского жеста раздражения в рамке. Движение запястья, кончики пальцев, как будто это было достаточным протестом, как будто это была обычная ссора водителей.

Ванни услышал, как с грохотом открылись двери рядом с ним и та, что позади. Когда он развернулся на своем сиденье, чтобы лучше видеть сцену, раздался звук бьющегося стекла, злобный и вульгарный. Он увидел Клаудио, с молотком в одной руке и автоматом в другой, у водительской двери, и Марио рядом с ним, который рывком открывал ее. Мгновение жалкой борьбы, и Марио схватил его за воротник куртки и непреодолимо оттащил в сторону. Усложнял себе жизнь, извивался, тупой ублюдок, но обычно это делали мужчины.

Ванни почувствовал дрожь на своем сиденье, непроизвольную и нежеланную, когда увидел, как машина поворачивает на повороте холма, начиная спуск. Невидимый Марио и Клаудио, оба борются с идиотом и близки к победе. Он потянулся к пистолету, лежавшему у него на коленях, сердце бешено колотилось, предупреждающий крик рвался из горла.

Просто женщина. Просто синьора с холма в своей маленькой машине, с аккуратно уложенными волосами, которая направлялась в Кондотти за покупками ранним утром, пока не взошло солнце. Он убрал пальцы с пистолета и вернул их на свои места на рычаге переключения передач и руле. Она сидела там, пока все не закончилось. Женщина не причинила бы им вреда. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не знаю.

Мужчина все еще сопротивлялся, как будто визг тормозов позади него давал слабую надежду на спасение, а затем кулак Марио угодил ему прямо в выступающий подбородок, и свет, сопротивление исчезли.

Все закончено.

Мужчина распластался на заднем сиденье и полу Alfetta, Марио и Клаудио возвышались над ним, и раздался крик Ванни, чтобы он убирался восвояси. Важно убраться подальше, пока полиция не перекрыла дороги, не помешала их бегству. Первые пятнадцать минут критичны и жизненно важны. Ванни вывернул руль, мышцы на его предплечьях вздулись, когда он повернул налево на перекрестке, щелкнул пальцами по сигналу светофора, бросил вызов другому, чтобы тот его подрезал, и победил благодаря своей браваде. Со спины донесся сначала пресмыкающийся скулеж, а затем ничего, кроме движения его друзей и дыхания их добычи, когда запах хлороформа распространился вперед.

Кризис для Ванни скоро закончится. Вдали от непосредственного места происшествия основные опасности рассеялись бы. Несколько сотен метров по узкой дороге Тор ди Квинто, затем два километра быстрее по двухполосной дороге Форо Олимпико, затем он сбавил скорость перед светофором на перекрестке Салария, а затем выехал на главную дорогу, ведущую на север, и автостраду, удаляющуюся от города. Он мог бы вести машину с закрытыми глазами. Теперь не было необходимости в скорости, не было необходимости в спешке, просто постоянное расстояние. Он не должен привлекать к себе внимания, ни вызывать внимание, и не было никаких причин, почему он должен, если он не попадет в яму паники. Он почувствовал, как пальцы Клаудио сжали воротник его рубашки и прижались к коже плеча; игнорируя его, он сосредоточил свое внимание на дороге, когда выехал из-за грузовика, обогнал его и снова перестроился на более медленную полосу.

Клаудио не мог уловить его настроения. Он был крупным мужчиной, тяжелым по весу и хватке, с притупленной скоростью мысли, неспособным определить момент, когда ему следует заговорить, когда он должен выждать свой час. Мимо грузовика безопасно, чисто и курсируем. Клаудио не смотрел вниз на распростертое тело, спокойно спящее, голова покоится у него на коленях, туловище и ноги на ковровом полу зажаты между голенями Марио.

"Храбрый мальчик, Ванни. Вы вывели нас на чистую воду и сделали это хорошо. Сколько времени до гаража?'

Он должен был знать ответ сам; за предыдущую неделю они проделали это путешествие четыре раза; они знали с точностью до трех минут, сколько времени потребуется, чтобы преодолеть расстояние. Но Клаудио хотел поговорить, всегда хотел поговорить, человек, для которого молчание было наказанием. Его можно лишить сигарет, пива и женщин, но он умрет, если его оставят на произвол жестокости его собственной компании. Ванни ценил одиночество человека, с которым нужно было поговорить, и говорил с ним постоянно.

- Четыре или пять минут. Мимо склада BMW и спортивного комплекса Bank... только что оттуда.'

"Он сражался с нами, ты знаешь. Когда нам пришлось вытаскивать его из машины.'

"Ты хорошо к нему отнесся, Клаудио. Ты не дал ему ни единого шанса.'

"Если бы он продолжил тогда, я бы ударил его молотком.*

"Ты не знаешь, какой сок у тебя в руке", - усмехнулась Ванни.

"Они бы мало заплатили за труп".

"Как долго, ты сказал, до гаража?"*

"Еще три минуты, немного меньше, чем когда ты спрашивал в последний раз.

Идиот из Калабрии, ты боишься потерять нас? Ты хотел бы поехать с нами на поезде сегодня днем? Бедный Клаудио, тебе придется пережить ночь скуки Рима.

Вы должны быть терпеливы, как сказал капо. Плохая ночка для шлюх, да, Клаудио?'

"Мы могли бы путешествовать все вместе".

- Не то, что сказал капо. Путешествуйте отдельно, разделитесь на группы.

Подари Клаудио свою ночь между бедер. Не смей обижать этих девочек, большой мальчик. - Ванни тихо рассмеялась; это было частью игры, мастерством Клаудио-любовника. Если бы девушка заговорила с шутом, он бы от испуга упал на задницу.

"Я хотел бы вернуться в Пальми", - просто сказал Клаудио.

"Калабрия может подождать тебя еще на один день. Калабрия выживет и без тебя.'

"Это ублюдочный штамм - сам по себе".

"Ты найдешь, с кем поговорить, ты найдешь какую-нибудь жирную корову, которая думает, что ты великий человек. Но не вздумай демонстрировать ее, во всяком случае, не на свои деньги, не на пять миллионов. - И смех стих. "Вот как они тебя достают, Клаудио, вот как полиция тебя достает, когда у тебя на ладони свободно бегают деньги".

- Возможно, Клаудио следует положить свои деньги в банк, - пробормотал Марио.

"И какой-нибудь криминальный ублюдок придет со стрелком и заберет его? Никогда! Не делай этого, Клаудио.'

Они вместе рассмеялись, покачиваясь на сиденьях.

Преувеличенный, детский юмор, потому что благодаря этому удалось снять напряжение, на создание которого ушло три недели с тех пор, как им впервые был представлен план.

За поворотом на Риети они свернули направо и поехали по неровной дороге, огибающей недавно достроенный четырехэтажный жилой дом, к гаражам, расположенным сзади, частично защищенным от окон верхних этажей линией мощных хвойных деревьев. Там ждал фургон, старый, с поцарапанной от частых царапин краской, ржавчиной, проступающей на брызговиках, и дорожной грязью, покрывающей маленькое окошко в задних дверях. Двое мужчин развалились, положив локти на капот, ожидая прибытия Alfetta. Ванни не слышала, что было сказано, пока Марио и Клаудио переносили измятое, накачанное наркотиками тело своего пленника с заднего сиденья к открытым задним дверям фургона. Это было бы неинтересно, мимолетный момент между людьми, доселе неизвестными друг другу, которые больше не встретятся. Когда двери закрылись, конверт прошел между пальцами, и Клаудио похлопал мужчин по спинам и расцеловал их в щеки, и его лицо озарилось счастьем, и Марио передал сумку grip новым владельцам.

Марио повел их обратно к машине, затем остановился у открытой двери, чтобы посмотреть, как мужчины закрывают заднюю часть своего фургона на висячий замок и уезжают. На его лице была определенная тоска, как будто он сожалел, что его собственная роль в этом деле теперь завершена. Когда Клаудио присоединился к нему, он отвернулся от удаляющегося автомобиля и скользнул обратно на свое сиденье. Затем стервятники набросились на конверт, разрывая его, разрывая на части, пока свертки в красивых цветных пластиковых лентах не упали им на колени.

По сто банкнот за каждого. Некоторые из них почти не используются в сделках, другие старые и испорченные течением времени и частотой обращения. Воцарилась тишина, пока каждый подсчитывал свою награду, щелкая верхушками нот в ритме счета.

Ванни сложил деньги в бумажник, достал из кармана маленький ключ, вышел из машины и подошел к одной из гаражных дверей. Он открыл его, затем вернулся к машине и жестом пригласил Марио и Клаудио выйти. Он загнал машину в гараж, убедился, что двери не позволяют случайному взгляду из здания увидеть его работу, и потратил пять минут, медленно протирая пластиковую и деревянную поверхности внутри своим носовым платком, а затем, когда он был удовлетворен, внешние двери. Закончив, он вышел в тепло и захлопнул двери гаража. Гараж был арендован по телефону, депозит и подтверждение были предоставлены в письме с поддельным адресом, в котором содержались наличные. Он швырнул ключ далеко на плоскую крышу, где он на мгновение зазвенел. Срок аренды истекал через шесть недель, этого времени было достаточно, чтобы "Альфетта" оставалась там, и к тому времени, когда разгневанный домовладелец взломал двери, все остальные следы группы были бы заметены.

Вместе трое мужчин вышли мимо жилых домов на главную дорогу, а затем по тротуару к знаку автобусной остановки, выкрашенному в зеленый цвет. Это был самый безопасный путь в город и, в конечном счете, на железнодорожную станцию.

В то утро, в квартире через два римских холма, первым из жильцов проснулся мальчик Джанкарло.

Легко ступая босыми ногами, он прошелся по ковру гостиной, сон все еще был тяжелым и сбивал с толку его глаза, размывая очертания мебели. Он избегал низких столиков и кресел с бархатной обивкой, спотыкаясь о легкий изгиб, когда натягивал рубашку на свои молодые, неразвитые плечи. Он потряс Франку нежно, с заботой, удивлением и трепетом мальчика, который впервые просыпается в женской постели и боится, что суматоха и эмоции ночи к рассвету превратятся в фантазию и сон. Он провел пальцами по ее ключице и тихонько потянул за мочку уха, и прошептал ее имя, и что пришло время. Он посмотрел вниз, на ее лицо, опьяненный взглядом на кожу плеча и контур нарисованной простыни, и оставил ее.

Маленькая квартирка, в которой они жили. Единственная гостиная. Ванная комната, которая представляла собой коробку, в которую втиснулись унитаз, биде и душевая кабина. Кухня с раковиной, погребенной под брошенными тарелками, и плитой, на конфорках которой больше недели не было влажной тряпки. Спальня, где Энрико все еще шумно спал и где стояла неиспользованная кровать, которая до прошлой ночи принадлежала Джанкарло. И там была комната Франки с единственным узким диваном, ее одежда беспорядочно лежала ковром на деревянном полу. Небольшой коридор и дверь с тремя замками и глазком, а также металлический засов с цепочкой, который позволял приоткрывать дверь на дюйм для дополнительной проверки посетителя. Это была хорошая квартира для их нужд.

Требования Франки Тантардини, Энрико Паникуччи и Джанкарло Баттестини не были ни великими, ни сложными. Было решено, что они должны жить среди боргезе, в районе среднего класса, где было богатство, преуспевание, где жизнь была замкнутой, все зависело от самих себя и было закрыто для любопытных. Холм Винья-Клара хорошо подходил им, оставлял их в безопасности и незамеченными в самом сердце вражеской территории. Они были безымянны в стране Феррари, Мерседесов и Ягуаров, среди слуг, избалованных детей и долгих каникул все лето и огромные счета в иностранных банках. В подвале был гараж и лифт, который мог доставить их незаметно к их собственной двери на чердаке здания, предоставляя им возможность скрывать свои передвижения, приходить и уходить незамеченными. Не то чтобы они часто выходили из дома; они не бродили по улицам, потому что это было опасно и подвергало их риску. Лучше, чтобы они проводили свои часы взаперти между стенами, извлекая выгоду из уединения, уменьшая угрозу случайного признания со стороны полиции. Дорого, конечно, там жить. Они платили четыреста семьдесят пять тысяч в месяц, но в движении были деньги. Денег было достаточно для соблюдения элементарных мер предосторожности, необходимых для выживания, и они рассчитались наличными в первый день месяца и не просили регистрировать и засвидетельствовать контракт, а также указать сумму в налоговой декларации их арендодателя. Не было никаких трудностей с поиском помещений, которые были бы частными и сдержанными.

Джанкарло был мальчиком, за плечами у него было два семестра изучения психологии в Римском университете и еще девять месяцев в тюрьме Реджина Коэли, запертый в сырой камере внизу у реки Тибр. Все еще мальчик, чуть больше ребенка, но теперь в постели, в постели с женщиной, которая во всех отношениях старше его. Она была на восемь лет старше его, так что в первом пробивающемся свете спальни он увидел линии от уколов у ее шеи и рта и легкую дрожь от тяжести ее ягодиц, когда она поворачивалась во сне, опираясь на его руку, непокрытая и безразличная, пока он не накрыл ее простыней. Восемь лет стажа в движении, и об этом он тоже знал, потому что ее фотография была в памяти каждого автомобиля Squadra Mobile, и ее имя было на устах капо антитеррористического подразделения Squadra, когда он созывал свои конференции на Виминале. Восемь лет важности для движения; об этом тоже знал Джанкарло, потому что заданием Энрико и им самим было охранять ее, поддерживать ее свободу.

Яркий, распространяющийся жар проникал сквозь решетчатые ставни, окрашивая мебель в оттенки цвета зебры, освещая наполненные пепельницы и пустые бутылки из-под вина из супермаркета, неубранные тарелки с остатками соуса для пасты и развернутые газеты. Свет мерцал на стекле картин, которыми была увешана комната, дорогих и современных, прямоугольных по своим мотивам, не по их выбору, но предоставленных вместе с помещением, и которые ранили их чувствительность, когда они коротали скучные часы в ожидании инструкций и распоряжений о разведке и планировании и, в конечном счете, о нападении. Все это, все окружение раздражало мальчика, беспокоило его, питая его недоверие к квартире, в которой они жили.

Они не должны были находиться в таком месте, как это, не в оперении и атрибутике врага, с удобствами и украшениями тех, против кого они сражались. Но Джанкарло было девятнадцать лет, и он был новичком в движении, и он быстро научился молчать о противоречиях.

Он услышал топот ее ног, направлявшихся к двери спальни, резко обернулся и в спешке заправил фалды рубашки за пояс брюк, застегнул верхнюю пуговицу и потянул за молнию.

Она стояла в открытом дверном проеме, и вокруг ее рта было что-то кошачье, и она медленно, отстраненно улыбалась. Полотенце было бесполезно обернуто вокруг ее талии, и над его линией виднелись обвисшие бронзовые груди, на которых покоились кудри Джанкарло; они тяжело свисали, потому что она отказалась от использования бюстгальтера под своей повседневной униформой - облегающей блузкой. Замечательный для мальчика, образ мечты. Его руки все еще были на застежке-молнии.

"Погладь его, малыш, пока у тебя все не высохло". Она затряслась от смеха.

Джанкарло покраснел. Оторвал взгляд от нее к тихой, неподвижной двери в комнату Энрико.

"Не ревнуй, маленький лисенок". Она прочитала его, и в нем чувствовалась насмешка, подозрение в презрении. "Энрико не заберет моего маленького лисенка, Энрико не вытеснит его".

Она подошла через комнату к Джанкарло, прямолинейно, обвила руками его шею и уткнулась носом в ухо, чмокнула и прикусила его, а он оставался неподвижным, потому что думал, что если он пошевелится, полотенце упадет, и было утро, и в комнате было светло.

"Теперь мы сделали из тебя мужчину, Джанкарло, не веди себя как мужчина. Не будь занудой, собственником и мужчиной средних лет... не после всего лишь одного раза.'

Он почти отрывисто поцеловал ее в лоб, там, где он касался его губ, и она захихикала.

"Я боготворю тебя, Франка".

Она снова рассмеялась. "Тогда приготовь кофе, и разогрей хлеб, если он черствый, и вытащи эту свинью Энрико из постели, и не ходи перед ним хвастаться. Это могут быть первые подвиги вашего поклонения.'

Она высвободилась, и он почувствовал дрожь в ногах и напряжение в руках, а близко к его ноздрям донесся влажный, обжитой аромат ее волос. Он смотрел, как она скользит в ванную, покачивая бедрами, ее волосы колышутся на мускулах плеч. Офицер Пролетарской армии Nuclei Armati, организатор и бесспорный лидер ячейки, символ сопротивления, ее свобода была вбитым гвоздем в крест государства. Она слегка помахала ему маленьким и изящным кулачком, когда полотенце упало с ее талии, и мелькнула побелевшая кожа, на мгновение потемневшие волосы и звон ее смеха, прежде чем за ней закрылась дверь. Милый и нежный маленький кулачок, который он знал своей мягкостью и убедительностью, оторвался от сжатой хватки недельной давности, когда он держал Beretta P38 и всаживал патроны в ноги падающего, кричащего офицера отдела кадров за воротами фабрики.

Джанкарло забарабанил в дверь Энрико. Он продирался сквозь поток непристойностей и протестов, пока не услышал приглушенный голос, очнувшийся ото сна, и неуклюжие шаги к двери.

Появилось лицо Энрико, расплывшееся в ухмылке. "Согревала тебя, парень, не так ли? Готов сейчас вернуться к своей маме? Собираюсь проспать весь день...'

Джанкарло закрыл дверь, покраснел и поспешил на кухню, чтобы наполнить чайник, сполоснуть кружки и проверить руками состояние хлеба двухдневной давности.

Он прошел в соседнюю спальню Франки, ступая осторожно, чтобы не наступить на ее одежду, глядя на измятый матрас и смятые простыни. Он опустился на колени и вытащил из тайника под кроватью дешевый пластиковый чемодан, который всегда лежал там, расстегнул ремни и откинул крышку. Это был арсенал ково - три автомата чешского производства, два пистолета, магазины, россыпь патронов, батарейки, провода красного и синего цвета, маленький пластиковый пакет, в котором находились детонаторы. Он отодвинул в сторону коробку в металлическом корпусе с циферблатами и телескопической антенной, которая открыто продавалась для радиоуправляемых самолетов и лодок и которую они использовали для запуска дистанционных взрывов. На дне был зарыт его собственный Р38. Объединяющий крик молодых людей о гневе и спорах - Пи Трент' Отто

- доступный, надежный, символ борьбы с расползающимися щупальцами фашизма. Стр. 38, я люблю тебя. Знак мужественности, наступления совершеннолетия. Р38, мы сражаемся вместе. И когда Франка прикажет ему, он будет готов. Он скосил глаза в прицел. Р38, друг мой. Энрико мог бы получить свое, ублюдок. Он снова застегнул ремни и задвинул сумку подальше под кровать, проведя рукой по ее штанам, сжимая их в пальцах, поднося к губам. Целый день пришлось ждать, прежде чем он вернулся бы туда, лежа, как собака, на спине в знак капитуляции, чувствуя давление на свое тело.

Время достать розетти из духовки и найти растворимый кофе.

Она стояла в дверном проеме.

"Нетерпеливый, маленький лисенок?"

"Я был при расследовании", - запнулся Джанкарло. "Если мы хотим быть на почте, когда она откроется..

Ее улыбка погасла. - Верно. Мы не должны опаздывать туда. Энрико готов?'

"Он не задержится надолго. У нас есть время выпить кофе.'

Пить изготовленную

"растворимый бренд" но бары, где они могли пить настоящее, особенное, привычное, были слишком опасны. Она обычно шутила, что отсутствие кофе в баре по утрам было главной жертвой в ее жизни.

"Заставь его двигаться. У него достаточно времени, чтобы поспать в оставшуюся часть дня, в любое время суток.' Доброта, материнство покинули ее, власть взяла верх, мягкость, тепло и запах смыло водой из душа.

Они должны пойти на почту, чтобы оплатить квартальный телефонный счет.

Счета всегда должны оплачиваться быстро, сказала она. В случае задержек возникают подозрения, проводятся проверки и возбуждаются расследования. Если бы они пришли пораньше, были там, когда открылась почта, тогда они возглавили бы очередь у стойки Conti Correnti, где счета должны оплачиваться наличными, и они задержались бы там как можно меньше времени, минимизируя уязвимость. Ей не было необходимости идти с Энрико и Джанкарло, но квартира породила свою собственную культуру клаустрофобии, изматывающую и испытывающую ее терпение.

"Поторопи его", - отрезала она, стягивая джинсы по всей длине бедер.

Потянувшись в постели, выгибая тело под шелком розовой ночной рубашки, с раздражением, проступающим на ее побелевшем от крема лице, Вайолет Харрисон попыталась определить источник шума. Она хотела поспать еще хотя бы час, минимум еще один час. Она перевернулась на двуспальной кровати, пытаясь зарыться лицом в глубину подушек, ища спасения от проникновения звука, который обволакивал и разливался каскадом по комнате. Джеффри вышел достаточно тихо, обувался в холле, не потревожил ее. Она едва почувствовала его быстрый поцелуй на своей щеке, прежде чем он ушел в офис, и крошки от тостов, посыпавшиеся с его губ.

Ей еще не нужно было просыпаться, пока не пришла Мария, не убрала на кухне и не вымыла тарелки со вчерашнего вечера, а ленивая корова появилась не раньше девяти. Боже, это было жарко! Еще не было восьми часов, а у нее на лбу, на шее и под мышками уже выступил пот. Чертов Джеффри, слишком подлый, чтобы установить кондиционер в квартире. Она просила об этом достаточно много раз, а он увиливал и откладывал, говорил, что лето слишком короткое, и болтал о расходах и о том, как долго они все равно будут там. Он не проводил свой день в турецкой бане, ему не приходилось разгуливать с пятнами подмышками и зудом в штанах.

Кондиционирование воздуха в офисе, но не дома. Нет, в этом не было необходимости. Кровавый Джеффри...

И шум все еще был там.

... В то утро она пошла бы на пляж. По крайней мере, на пляже был ветер. Не так уж много, совсем немного. Но какая-то прохлада с моря, и мальчик может быть там. Он сказал, что будет. Дерзкий маленький дьяволенок, маленький негодяй. Достаточно взрослый, чтобы быть его... Хватит проблем без клише, Вайолет. Сплошные сухожилия, плоский живот и эти смешные маленькие вьющиеся волоски на голенях и бедрах, болтает комплименты, посягает на ее полотенце.

Достаточно, чтобы получить пощечину на английском летнем пляже.

И пошел покупать мороженое, три кровавых вкуса, моя дорогая, и облизывал свое таким образом. Грязный маленький мальчик. Но теперь она была большой девочкой. Вайолет Харрисон, достаточно большая, чтобы позаботиться о себе и немного развлечься. Нужно было что-то, чтобы оживить обстановку, застрял в этой чертовой квартире. Джеффри отсутствовал весь день, возвращался домой и жаловался, как он устал, и какой у него был скучный день, и итальянцы не знают, как управлять офисом, и почему она не научилась готовить пасту так, как ее готовят в ресторане в обеденное время, и не могла бы она использовать меньше электроэнергии и немного сэкономить на бензине для своей машины. Почему бы ей не попробовать немного веселья, немного покусать?

Все тот же чертов шум на дороге. Я не мог стереть это, не встав с кровати и не закрыв окно.

Ей потребовалась целая минута, чтобы определить источник вторжения, нарушившего ее покой. Сирены кричат о своей непосредственности.

В ответ на экстренный вызов женщины первые полицейские машины прибыли на место похищения Джеффри Харрисона.

ГЛАВА ВТОРАЯ

За машины отвечал Энрико.

На этой неделе это был Fiat 128, за две недели до этого - 500, которого едва хватало на троих, до этого - Mirafiori, до этого - Alfasud. Фирменное блюдо Энрико. Он уходил из квартиры, отсутствовал три или четыре часа, а затем открывал входную дверь, улыбаясь своему успеху, и уговаривал Франку прийти в подвальный гараж, чтобы осмотреть дело его рук. Обычно он переключался ночью, не выбирая между центром города и отдаленными южными пригородами. Хорошо, чисто и быстро, и Франка одобрительно кивнула бы и сжала его руку, и даже горилла, даже Энрико, расслабился бы и позволил себе немного удовольствия.

Он был вполне доволен 128-м, ему повезло, что он нашел машину с заботливым владельцем и отремонтированным двигателем. Быстрый в ускорении, живой от прикосновения ног к управлению.

Спускаясь с Винья-Клара, направляясь к Корсо Франсиа, они казались тремя состоятельными молодыми людьми, подходящим образом одетыми, в правильном камуфляже, сливающимися с окружающей обстановкой. И если Джанкарло, сгорбившийся на заднем сиденье, был небрит, бедно одет, это не бросалось в глаза, потому что немногие из сыновей Боргезе, у которых были квартиры на холме, стали бы утруждать себя бритвой в разгар лета; и если у Франки, сидевшей на переднем пассажирском сиденье, волосы были повязаны мятым шарфом, то и это не имело значения, потому что дочери богачей не требовали своих нарядов так рано в разгар лета. доброе утро. Энрико вел машину быстро, легко и уверенно, понимая механизм автомобиля, радуясь свободе вырваться из тесноты квартиры, Слишком быстрой для Франки. Она хлопнула его ладонью по запястью, крикнула, чтобы он был осторожнее, когда он совершал обгон с внутренней стороны, лавировал в потоке машин, сигналил, проезжая мимо более спокойных водителей.

"Не будь дураком, Энрико. Если мы к чему-нибудь прикоснемся..

"У нас никогда не было, и не будет сейчас.*

Знакомая невозмутимая реакция Энрико на исправление. Как всегда, Джанкарло был озадачен тем, что он относился к Франке с таким небольшим почтением. Не стал бы унижаться, не опустил бы голову в извинениях.

Всегда готов ответить. Задумчивый и в целом необщительный, как будто питающий личную, тайную ненависть, которую он не разделял. Его моменты человечности и юмора были редкими, мимолетными, незаметными. Джанкарло задавался вопросом, что думал Энрико о неубранной постели, о его отсутствии в ночные часы, задавался вопросом, будоражило ли это пульс, возмущало ли безразличие, которое Энрико проявлял ко всему вокруг. Он сомневался, что это сработает. Самодостаточный, самонадеянный, эмоциональный евнух с округлыми плечами, сидящий за рулем. Три недели Джанкарло был в covo, три недели в качестве охранника на конспиративной квартире премии движения, но Энрико был с ней много месяцев. Между ним и Франкой должно быть доверие и понимание, терпимость между ней и этим странным мягким животным, которое отходило от нее, только когда она спала. Разгадать это было выше сил Джанкарло; эти отношения были слишком сложными, слишком эксцентричными для его понимания.

Трое молодых людей в машине с номерным знаком и действующей налоговой накладкой на ветровом стекле без усилий влились в мягкое, вздутое общество, с которым они находились в состоянии войны. Двумя днями ранее Франка торжествующе воскликнула, позвала Джанкарло и Энрико подойти к ее креслу и зачитать им статистику из газеты. В Италии, заявила она, рост политического насилия по сравнению с показателями предыдущего года был больше, чем в любой другой стране мира.

"Даже Аргентину мы возглавляем, даже народ монтенерос.

Итак, мы раним свиней, причиняем им боль. И в этом году мы раним их больше, мы раним их сильнее.'

Она сыграла свою роль в составлении этих цифр, не отставала в продвижении себя и заслужила похвалу, которой ее удостоили журналы и таблоиды

"Враг общества номер один (женщины)", и визжала от смеха, когда прочитала это в первый раз.

"Ублюдки-шовинисты. Типично для них: что бы я ни делала, на меня нельзя навесить ярлык величайшей угрозы, потому что я женщина.

Они скорее подавятся, чем признают, что женщина может нанести им наибольший ущерб. Мой заголовок должен быть дополнен категорией.'

Восемь раз за последние двенадцать месяцев она возглавляла ударные отряды, боевых коммандос. Цель - засады. Пули попали в нижние конечности, потому что наказание в виде нанесения увечий считалось более психологически разрушительным, чем смерть. Восемь раз, и все еще никаких признаков того, что многие за пределами иерархии колосса знали о ее существовании или заботились о ней. Восемь раз, и все еще никаких признаков того, что восстание пролетарских сил было неизбежным. Это было так, как будто ее дразнили, насмехались над ней, чтобы она сделала все самое худшее, погубила себя в той самой дерзости, над которой ее дразнили. Когда она так думала, поздним вечером, когда в квартире было тихо, когда Энрико спал, она пришла за мальчиками, которые были постоянными, но меняющимися компаньонами Энрико. Это было, когда она потребовала ласки, неуклюжего общения с подростком, чтобы ее настроение было испорчено, ее отчаяние разбилось под тяжестью молодого тела.

Это были трудные и опасные времена для движения. В воздухе витал запах риска, постоянный после похищения и казни Альдо Моро, мобилизации сил государства, преследования группировок. Жестом большого масштаба со стороны бригатистов было задержание Моро и Народный суд, чтобы судить его и вынести приговор. Но было много тех, кто оспаривал, что это правильный способ борьбы, кто советовал соблюдать осторожность, выступал против массированной забастовки и вместо этого выступал за процесс изнашивания. Теперь против них объединилось больше людей; было больше осознанности, больше изощренности. Это было время для групп зарыться поглубже, и когда они вышли на улицу, то понимали, что риски были выше, вероятность провала возросла.

Выруливая на встречную полосу, Энрико остановил машину в канаве, наполовину на тротуаре, наполовину на дороге.

Франка носила часы на запястье, но все равно спросила с ноткой раздражения в голосе:

"Сколько времени до открытия?"

Энрико, привыкший к ней, не ответил.

"Две минуты, возможно, три, если они начнут вовремя", - сказал Джанкарло.

"Ну, мы не можем сидеть здесь все утро. Давайте доберемся туда.'

Она открыла дверцу, свесила ноги и растянулась на тротуаре, оставив мальчика возиться с тем, чтобы сдвинуть ее сиденье вперед, чтобы он мог следовать за ней. Когда она начала уходить, Энрико поспешил за ней, потому что его место было рядом с ней, и она не должна была идти без него. Для Джанкарло ее походка была легкой и совершенной, она дрожала в тесных выцветших джинсах. И она должна хорошо ходить, подумал мальчик, потому что она не носит холодную четкую форму P38 на своей плоти, спрятанную под рубашкой и брючным ремнем. Не то чтобы Джанкарло остался бы без своего пистолета. Это было больше, чем тюбик жевательной резинки, больше, чем пачка Marlboro. Это было то, без чего он больше не мог жить, то, что стало продолжением его личности. Этот пистолет принадлежал Джанкарло как божество, P38 с его простым механизмом, его газовыми магистралями и магазинами, его спусковым крючком, его мощностью.

"Нам всем не обязательно быть там", - сказала Франка, когда Джанкарло оказался рядом с ней, а Энрико - на другом фланге, и они приблизились к дверному проему в "Пост". "Перейди дорогу газетам.

И налейте побольше, если нам суждено застрять в квартире до конца дня.'

Он не хотел покидать ее, но это было указание, увольнение.

Джанкарло отвернулся. Он смотрел на широкие и оживленные полосы раннего утреннего движения, искал просвет, который позволил бы ему добраться до приподнятого центрального откоса Корсо Франсия.

На дальней стороне, почти напротив "Пост", был газетный киоск. Ему некуда было спешить, потому что, как бы рано вы ни приходили на почту, там всегда был человек раньше вас; жалкие дураки, которым платили за то, чтобы они принимали счета и деньги за газ, телефон и электричество, потому что стоять и ждать в очереди было ниже достоинства боргезе. Он увидел просвет, замедление движения и рванулся сквозь мешанину капотов и бамперов, энергичных клаксонов и вращающихся колес. Колебание в центре. Еще одна задержка перед тем, как проход был свободен, и он снова ушел , вприпрыжку, молодыми ногами, пересекая оставшуюся проезжую часть к киоску с его безвкусным оформлением в виде журнальных обложек и книг в мягкой обложке. Он не оглянулся на Франку и не увидел медленно едущую машину "Скуадра Мобайл" далеко позади в транспортном потоке на дороге.

Джанкарло не знал о моменте нарастающей опасности, о испуганном взгляде узнавания на лице вице-бригадира, когда он приковал внимание к чертам женщины, наполовину повернутой в профиль у входа на пост и ожидающей, когда поднимут стальной затвор.

Занимая свое место в очереди на обслуживание, Джанкарло не знал, что полицейский жестоко призвал своего водителя поддерживать скорость, не создавая никаких предупреждений, когда тот рылся в папке с фотографиями, постоянно хранящейся в бардачке автомобиля.

Мальчик все еще ковылял вперед, когда первое радиосообщение было передано в Квестуру в центре Рима.

Джанкарло стоял, засунув руки в карманы, думая о женщине, когда радиопередачи вышли в эфир. Пока машины мчались, ускоряясь, а пистолеты были заряжены и взведены курки, Джанкарло рылся в своих воспоминаниях, снова находя грудь и бедра Франки.

Он не протестовал, когда женщина в кремовом пальто без церемоний протиснулась мимо него, упустив возможность насмехаться так, что она должна была смутиться. Он знал, какие газеты ему следует покупать. L'Unita от PCI, коммунисты; La Stampa из Турина, газета Фиата и Аньелли; Repubblica от социалистов; Popolo от правых, il Messaggero от левых. Франка сказала, что всегда необходимо иметь il Messaggero, чтобы они могли просматривать раздел "Cronaca di Roma" и читать об успехах своих коллег в разных и разделенных камерах, узнавать, где ночью приземлились молотовы, какой враг был сбит, какого друга забрали. Пять бумажек, тысяча лир.

Джанкарло порылся в заднем кармане брюк в поисках россыпи монет и мятых банкнот, которые ему понадобятся, пересчитывая деньги, не сдаваясь, несмотря на то, что мужчина толкал его сзади. Он попросил бы Франку заменить его, именно она хранила деньги ячейки в маленьком настенном сейфе в своей комнате с кодовым замком и документы для смены личности, а также файлы о целях будущих атак. Она должна вернуть деньги - тысячу лир, три бутылки пива, если он зайдет вечером в бар. Для него было нормально выходить из дома после наступления темноты, только Франке не следовало. Но он не будет пить пиво в тот вечер, он будет сидеть на коврике у ног женщины и близко к ней, потираясь плечом о ее колено, опираясь локтем на ее бедро, ожидая признаков ее усталости, ее готовности лечь в постель. Он был в баре накануне вечером, после их ужина, и, вернувшись, обнаружил, что она поникла в кресле, а Энрико развалился и спит напротив нее на диване, положив ноги на подушки. Она ничего не сказала, просто взяла его за руку, выключила свет и повела его, как ягненка, в свою комнату, и все еще не произнесла ни слова, когда ее руки скользнули по всей длине его рубашки к талии, агония ожидания ее была бы невыносимой.

Джанкарло заплатил свои деньги, отошел от прилавка со сложенными газетами и просмотрел первую страницу il Messaggero. Карильо из Испании и Берлингуэр из Италии встречались в Риме, на саммите еврокоммунистов среднего класса, людей среднего возраста, что было предательством истинного пролетариата. Бывшего министра судоходства обвинили в том, что он приложил руку к кассе, чего и следовало ожидать от ублюдочной демократии Кристиана. Руководящий комитет социалистов заседал с Вашингтоном, играли в игры, перекидывались словами. Банкир, арестованный за уклонение от уплаты налогов.

Вся болезнь, все зловонное разложение были здесь, вся раковая опухоль мира, которую они изо всех сил пытались узурпировать. И затем он нашел заголовки, которые вызвали бы у Франки улыбку и холодное веселье; успехи и триумфы. Один из их собственных, Антонио де Лаурентис из Неаполя, пропавший без вести в тюрьме строгого режима на острове Фавиньяна, описанный как "самый опасный", лидер NAP, внутри тюрьмы, и они потеряли его. Исполнительный директор Fiat ранен в ноги в Турине, тридцать седьмой в том году, когда был вынесен приговор народу, и год, а не восемь месяцев от роду.

Он сунул бумаги под мышку и посмотрел через дорогу на почту. Франка была бы в ярости, ледяной, если бы он заставил ее ждать. Теперь он был плотно припаркован около их 128. Там две желтые "Альфетты" и серый "Альфасуд", рядом с их собственной машиной. Он задавался вопросом, смогут ли они выбраться. Боже, она бы разозлилась, если бы их упаковали. Поверх потока машин, плотного и непроходимого для него, Джанкарло увидел, как из дверного проема появился Энрико, осторожный и настороженный. В двух шагах позади него Франка, хладнокровная, повелевающая. Его женщина. Господи, она хорошо ходила, размашистым шагом, не отводя глаз ни вправо, ни влево.

И размытое движение. Ошеломляюще быстрый. Слишком быстро для мальчика, чтобы удержать. Франка и Энрико находились в пяти-шести метрах от входа на Пост. Двери трех вторгшихся машин выгнулись и распахнулись. Люди бегут, кричат. Момент ясности для Джанкарло наступил, когда он увидел оружие в их руках. Двое впереди рванулись вперед, затем нырнули в присед, выставив вперед автоматику в вытянутой вперед руке. Энрико вывернул руку назад, чтобы достать свисающий лоскут подола рубашки и спрятанную "Беретту".

Сквозь поток машин и пустоту асфальта Джанкарло услышал крик обреченного Энрико. Крик, призывающий женщину бежать. Крик оленя, который будет противостоять собакам, чтобы дать время самке поспешить в заросли. Но ее глаза были быстрее, чем у него, ее разум быстрее и лучше способен оценивать реальность момента. Когда его пистолет поднялся, чтобы встретить агрессоров лицом к лицу, она приняла молниеносное решение выжить. Мальчик увидел, как ее голова пригнулась и исчезла за крышами проезжающих машин, а затем появилось видение ее, распростертой на животе, руки за головой.

Энрико не увидел бы ее, поверил бы в свои последние мгновения, когда бежал по песку, что его жертва достигла своей цели.

Даже когда он выстрелил, он был срезан градом пуль, направленных в него во время грохота выстрелов, и лежал, корчась на тротуаре, как будто пытаясь избавиться от сильной агонии, перекатываясь со спины на живот. Мужчины побежали вперед, все еще подозревая, что их враг может укусить, может причинить боль. Изо рта Энрико тянулся кровавый след, еще два - из его груди, которые соединялись вместе, а затем разделялись, и еще больше алых дорожек тянулось от его раздробленных ног. Но его жизнь еще теплилась, и рука шарила по грязи в поисках пистолета, который был обронен, который выпал за пределы досягаемости. Мужчины, которые возвышались над ним, были одеты в джинсы, повседневные брюки и толстовки, а некоторые были небриты, бородаты или носили длинные волосы по плечи. Им нечего отличить от Энрико и Джанкарло. Это были люди из Антитеррористической эскадры, работающие под прикрытием, преданные своему делу, такие же жесткие и безжалостные, как те, кому они противостояли. Единственный выстрел разрушил безумие шарящих рук Энрико.

Пуля для казни. Точно так, как было сказано, это было, когда карабинеры бросили Ла Мускио на ступенях церкви возле Колизея. Ублюдки, ублюдочные свиньи.

Мужчина рядом с Джанкарло поспешно перекрестился, частный жест в разгар публичного момента. Дальше по дороге женщина, согнувшаяся от болезни. Священник в длинной рясе бросил свою машину на дороге и побежал вперед. Двое мужчин прикрывали фигуру Франки, их пистолеты были близко к ее голове.

Ужасная боль пронзила мальчика, когда его руки остались зажатыми на сложенных газетах и не дрогнули в направлении пистолета, вонзившегося в плоть его ягодицы. Он наблюдал, будучи частью собирающейся толпы, в ужасе от того, что рискнул вмешаться, на что повлиял Энрико. Он заставил себя выбежать вперед и стрелять, потому что движение выбрало для него такую работу - защитника и телохранителя Франки Тантардини. Но если бы он это сделал, его кровь потекла бы в глубокую канаву, составляя компанию Энрико. У него не было толчка в ноги, не было толчка в руки; он был частью тех, кто остался и ждал окончания шоу.

Они подняли безвольную женщину на ноги и потащили ее к машине, она не сопротивлялась. Двое держали ее за плечи, другой шел впереди, зажав в кулаке длинные светлые пряди ее волос. Последовал удар, который не попал ей в голень. Он мог видеть, что ее глаза были открыты, но сбиты с толку, не узнавая, когда она подошла к открытой дверце машины.

Увидела бы она парня, которому открылась короткой ночью перед этим?

Видела бы она его?

Он хотел помахать рукой, подать знак, прокричать, что он не бросал ее. Как это показать, Джанкарло? Энрико мертв, а Джанкарло жив и дышит, потому что он отступил, диссоциировался. Как это показать, Джанкарло? Машина завела двигатель, и раздался хриплый гудок, когда она выезжала на открытую дорогу, еще одна Alfetta следовала за ней в сопровождении. Машины проехали через центральную резервацию, кренясь и сотрясаясь, и завершили свой поворот перед тем местом, где стоял Джанкарло. Толпа вокруг него подалась вперед, чтобы лучше разглядеть лицо женщины, и мальчик был среди них. А потом они ушли, и один из мужчин приставил автомат к окну машины. Фанфарный вой сирен, взрыв мощности двигателя. Несколько мгновений только он мог следить за движением машин в растущем потоке, прежде чем они пропали для него, и взгляд Энрико был скрыт от него движущимся автобусом.

Испытывая нарастающий стыд из-за масштабов своего провала, Джанкарло начал медленно удаляться по тротуару. Дважды он натыкался на мужчин, которые спешили к нему, опасаясь, что они пропустили волнение и что им больше не на что смотреть. Джанкарло был осторожен, чтобы не убежать, просто ушел, не думая, куда ему следует пойти, где ему следует спрятаться.

Слишком логичны такие мысли для его изломанного разума, чтобы справиться с ними.

Он видел только ошеломленные глубокие золотистые глаза Франки, на которую надели наручники и ради которой мальчик не выступил вперед.

Она называла его своим маленьким лисом и царапала ногтями его тело, целовала его глубоко внизу, на плоском животе, управляла и обучала его, и он поплыл с места, ноги налились свинцом, он ничего не видел из-за влаги на веках.

Посольство Великобритании в Риме занимает отличное место, удаленное от высоких перил и газонов, а также окруженного камнем искусственного озера по адресу 80a Via XX Settembre. Само здание, необычное и оригинальное, поддерживаемое колоннами из серого цемента и с узкими окнами-прорезями в виде стрел, было задумано известным английским архитектором после того, как предыдущий владелец территории был уничтожен гелигнитом еврейских террористов. .. или партизаны... или борцы за свободу, остановка в их поисках родины. Архитектор создавал свои проекты в то время, когда представители королевы в этом городе были многочисленными и влиятельными. Расходы и целесообразность сократили штатное расписание. Многие дипломаты теперь работали на двух разных должностях.

Первый секретарь, который занимался вопросами политической важности в итальянских делах, также взял под свой контроль сферу взаимодействия с Квестурой и Виминале. Политика и безопасность, эстетика и приземленность, странные партнеры в постели. То, что две предыдущие зарубежные командировки Майкла Чарлсворта были во Вьентьяне и Рейкьявике, не вызвало удивления ни у него самого, ни у его коллег. От него ожидали, что он освоит местные тонкости ситуации в течение трех лет, и, достигнув этого, он мог правильно предвидеть, что его отправят в страну, о которой у него были лишь самые поверхностные знания. После Исландии и запутанных споров из-за тресковой войны, когда рыболовные интересы острова расходились с потребностью его соотечественников есть северную водяную рыбу из старых газет, римская политика и полиция обладали определенным шармом. Он. не был недоволен.

Чарльзуорт потребовал и добился повышения арендной платы от своего посла и смог поселиться со своей женой в квартире с высокой крышей в пределах слышимости, но не видимости, площади Пьяцца дель Пополо в историческом центре. Поставить машину в гараж там было практически невозможно, и пока ветеран 500 его жены был припаркован под снисходительными взглядами Vigili Urbani на пьяцца, он сам ездил на велосипеде на работу на машине, которую он впервые использовал двадцать лет назад, будучи студентом Кембриджа. Вид англичанина в темном полосатом костюме, усердно крутящего педали по Корсо д'Италия и Виа Пьяве со складным зонтиком и атташе-кейсом, прикрепленными к держателю над задним колесом, был приятным зрелищем для итальянских автомобилистов, которые из уважения к его усилиям проявляли необычную осмотрительность. Как только склоны садов Боргезе были преодолены, велосипед стал для Чарльсворта быстрым и бесстрашным средством передвижения, и часто он первым из высокопоставленных дипломатических сотрудников добирался до своего стола.

Приветствие привратника, парковка и висячий замок машины, вытряхивание брюк из зажимов, взмах рукой охране в холле первого этажа, прыжок вверх по двум лестничным пролетам, и он уже шагал по заднему коридору второго этажа. Через три двери от себя он услышал, как в его кабинете зазвонил телефон. Быстро вставив ключ в замок, распахнув дверь, чтобы противостоять шуму, бросив портфель и зонтик на пол, он бросился к трубке.

"Срочно". Слегка запыхавшись, не так, как ему хотелось бы.

"Синьор Чарльзуорт Ф.

- Да.'

'La Questura. Dottore Giuseppe C a r b o n i... momento.'

Задержка. Сначала пересеклась черта. Извинения, безудержный щелчок и прерывание, прежде чем Чарльсворт услышал, как коммутатор Questura с гордостью объявляет Карбони, что задача выполнена, соединение успешно. Они не были друзьями, полицейский и Майкл Чарльзуорт, но знали друг друга, были знакомы. Карбони знал бы, что Чарльзуорту было лучше с английским, что языковые курсы не всегда были успешными. Карбони заговорил со слабым американским акцентом.

∙ Чарльзуорт, это ты?'

"Да". Осторожно. Ни один человек не радуется, разговаривая с полицией, и меньше всего с иностранной полицией в четырнадцать минут девятого утра.

"У меня для тебя плохие новости, мой друг. Хочу сообщить тебе плохие новости, за которые я приношу извинения. У вас в городе есть бизнесмен, постоянный житель, человек по имени Харрисон. Он является финансовым контролером ICH в EUR, International Chemical Holdings. Они находятся на выставке Viale Pasteur в Европе, многие транснациональные корпорации предпочитают, чтобы r e a ... '

Что натворил этот глупый пройдоха, думал Чарлсворт, подав в отставку.

Ударил копа? Напился до бесчувствия? Нет, этого не могло быть, не если звонил Карбони, не если это было на таком уровне.'... Я очень сожалею, Чарльзуорт, что вынужден сообщить вам, что Джеффри Харрисон был похищен этим утром. Вооруженные люди силой вытащили его из машины возле его дома.'

"Господи", - тихо, но слышно пробормотал Чарлсворт.

"Я понимаю твои чувства. Он первый из иностранных резидентов, первый из зарубежных рекламных роликов, кто пострадал от этой чумы.'

"Я знаю.*

"Мы делаем все, что в наших силах. На дорогах стоят заграждения...'

Далекий голос дрогнул и затих, как будто Карбони знал, что хвастаться перед этим человеком бесполезно. Он пришел снова. "Но ты знаешь, Чарльзуорт, эти люди очень организованы, очень искушенные. Маловероятно, и вы меня поймете, маловероятно, что того, что мы можем сделать, будет достаточно.'

"Я знаю", - сказал Чарльзуорт. Он разговаривал с честным человеком, и что сказать, чтобы это не было невежливо. "Я уверен, что вы задействуете все свои возможности в этом вопросе, абсолютно уверен".

"Ты можешь помочь мне, Чарльзуорт. Я позвонил тебе рано, не прошло и получаса с момента нападения, а мы еще не были у семьи. Мы не разговаривали с его женой. Возможно, она не говорит по-итальянски, возможно, она говорит только по-английски, мы подумали, что будет лучше, если кто-нибудь из посольства сначала побудет с ней, чтобы сообщить ей новости.'

Доза, прописанная дипломатам, ищущим кошмары, заключалась в распространении дурных вестей среди их собственных граждан вдали от дома. Вонючая, паршивая работа и бессрочное участие. "Это было очень тактично с твоей стороны.'

"Также будет лучше, если ты отправишь к ней врача сегодня утром.

Во многих случаях мы считаем это необходимым в первые часы. Это шок... ты поймешь.'

- Да.'

"Я не хочу читать вам нотации на данном этапе, потому что скоро вы будете заняты, и я сам занят этим вопросом, но вам следует установить контакт с работодателем Харрисона. Насколько я понимаю, это лондонская компания. Если они похитили сотрудника многонациональной компании, они запросят больше, чем может обеспечить банковский баланс бедняги Харрисона. Они будут думать, что они выкупают компанию. Это может стоить дорого, Чарльзуорт.'

"Вы хотели бы, чтобы я предупредил компанию об этой ситуации?"

Чарльзуорт усердно строчил в своем блокноте.

"Они должны четко изложить свое отношение, и быстро. Когда контакт установлен, они должны знать, какую позицию они займут.'

"Что за способ начать этот чертов день. Что ж, они спросят меня вот о чем, и это может повлиять на их суждение: вы предполагаете, что это работа профессионала, опытной банды?'

На телефонной линии послышался слабый смех, прежде чем Карбони ответил. "Как я могу сказать, Чарльзуорт? Ты читаешь наши газеты, ты смотришь Телегиорнале по вечерам. Ты знаешь, с чем мы столкнулись. Вы знаете, сколько раз банды добивались успеха, сколько раз мы побеждали их. Мы не скрываем цифры, вы это тоже знаете. Если вы посмотрите на результаты, то увидите, что несколько банд являются любительскими - вы, англичане, всегда хотите свести все к спорту - и мы ловим таких.

Дает ли это нам выигрышный счет? Я хотел бы так сказать, но не могу. Победить профессионалов очень сложно. И вы должны сообщить фирме Харрисона, когда будете говорить с ними, что чем больше усилий полиция прилагает для его освобождения, тем больше риск для его жизни.

Они не должны забывать, что*

Чарльзуорт посасывал кончик карандаша. "Вы ожидаете, что компания заплатит столько, сколько от нее потребуют?"

"Нам следует поговорить об этом позже. Возможно, в данный момент это преждевременно. " Мягкое исправление, сделанное с добротой, но, тем не менее, исправление. Нехорошо говорить о завещании и бенефициарах, пока труп еще теплый. "Но я не думаю, что мы ожидали бы, что семья или компания иностранца применят процедуру, отличную от той, которой придерживаются наши собственные семьи, когда они сталкиваются с аналогичными проблемами".

Приглашение заплатить. Это не было бы выражено яснее, чем это.

Приглашение не быть упрямым и принципиальным. Прагматизм побеждает, и полицейскому приходится совать свой нос в кроваво-ужасную сцену.

"Могут возникнуть некоторые трудности. У нас в Англии так не делают.'

- Но ты не в Англии, Чарльзуорт. - Нотка нетерпения от Карбони. "И в Англии ты не всегда добивался успеха. Я помню два случая, два неудовлетворенных требования о выкупе, две найденные жертвы, две смерти. Это непростая область принятия решений, и мы не можем обсуждать ее. Возможно, позже, но сейчас, я думаю, есть другие вещи, которые ты хотел бы сделать.'

"Я высоко ценю то, что вы сделали, доктор".

- Это ерунда. - Карбони повесил трубку.

Пять минут спустя Чарльзуорт был в холле первого этажа посольства, ожидая прибытия посла, в ушах которого все еще звучали пронзительные протесты женщины, которой он звонил.

Кто собирался платить?

Разве они не знали, что у них совсем нет денег?

В банке ничего, только несколько сбережений.

Кто собирался взять на себя ответственность?

Не тот разговор, который пришелся бы по вкусу Чарлсворту, и он выкрикивал успокаивающие звуки, пока не сказал, что ему нужно идти, потому что он должен встретиться с послом. После этого больше не бушевал; только глубокие рыдания, боль, эхом отдающаяся по проводам к нему, как будто была прорвана какая-то плотина контроля и запретов.

Где он был, бедняга? Что они с ним делали?

Должно быть, это ужасное одиночество. Сводящий с ума, ужасающий. И будь проклято все ради комфорта. Даже не знал, что такие идиоты, как Майкл Чарльзуорт и Джузеппе Карбони, подрезали себе крылья и бегали кругами. Лучше бы он этого не знал; это могло бы заставить его сдаться. И какова вероятность того, что посол будет на месте до девяти? Какой, к черту, шанс?

Они привязали его умело, как привязали бы живого быка, идущего на бойню. Не случайная работа, не просто кусок веревки вокруг его ног.

Джеффри Харрисон пролежал, наверное, минут двадцать на грубой мешковине на полу фургона, прежде чем попытался пошевелить лодыжками и запястьями. Действие хлороформа рассеивалось, шок от поимки и оцепенение от дезориентации отступали.

Бугристые кости на внутренней стороне его лодыжек, обмотанные веревкой, сильно ударились друг о друга, впиваясь в плоть. Металлические наручники на его запястьях, слишком тугие для него, сдавливали вены и артерии. Клейкая лента, широкая, была переклеена через его рот, заставляя его дышать через нос, сводя любые звуки, которые он мог издавать, к беспорядочному, непонятному стону. Один человек быстро связал его, прежде чем хлороформ ушел, сменившись отчаянной пассивностью ужаса в чужеродном окружении. И они надели на него капюшон, сократив его кругозор до ограниченных вещей, которые он мог потрогать и понюхать. Капюшон был прохладным и влажным, как будто он провел ночь в траве, подвергся легкой росе и был снят до прихода иссушающего тепла раннего солнца. Из-за наручников за спиной он лежал на правом боку, где из-за неровностей дорожного покрытия его плечо ударилось через мешковину о ребристый металлический пол.

Казалось, что они движутся с постоянной скоростью, как будто вдали от светофоров и дорожных развязок, и много раз Харрисон слышал вой двигателей при обгоне, а иногда фургон вздрагивал, как будто от напряжения, и сворачивал влево. Всего один раз они остановились, на короткое время, и он услышал голоса, быстрый обмен репликами, прежде чем фургон снова тронулся с места, включил свои передачи, тронулся с места и вернулся к безмятежному движению. Он подумал и нарисовал маршрут вдоль Кольцевого Раккордо с его белыми и розовыми гирляндами олеандр между центральным барьером для предотвращения столкновений, и предположил, что остановка, должно быть, была у платных ворот для въезда на автостраду. Может быть на север по дороге во Флоренцию, или на запад к Аквиле и побережью Адриатики, или на юг к Неаполю. Это могло быть любое чертово направление, любая дорога, которую животные хотели использовать. Он думал, что был умен и превосходил в своем интеллекте, чтобы произвести расчеты, а затем накатила волна антипатии, подхваченная крылом. Какая разница, в каком направлении они пошли? Это было бесполезное и мелочное занятие, потому что контроль над его судьбой был снят, превратив его в кровавый овощ. Гнев впервые всплыл на поверхность и потратил себя на то, чтобы натянуть веревки на лодыжках, пытаясь прокусить зубами ленту, заклеивающую рот. Это создало силу, которая боролась, даже когда подступали слезы.

В одной судороге, в одной последней попытке завоевать хотя бы минимальную свободу для любой из своих конечностей, он выгнул спину, напряг мышцы.

Не смог перекинуться. Не мог пошевелиться. Ничего не мог изменить.

Соберись, Джеффри, ты ведешь себя чертовски жалко.

Еще раз?

Забудь об этом. Они не приходят с автоматами и хлороформом, а потом с удивлением обнаруживают, что не знают, как завязывать узлы.

Когда он откинулся назад, его голова ударилась об пол за пределами досягаемости и слабой защиты мешковины, и он лежал неподвижно с болью и пульсацией в висках и запахом капюшона в носу. Лежал неподвижно, потому что больше ничего не мог сделать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Непосредственное чувство выживания было сейчас превыше всего в сознании Джанкарло.

Это был инстинкт горностая или ласки, которая потеряла свою пару и должна покинуть свое логово, двигаться дальше, но понятия не имеет, куда идти, только то, что она должна украдкой убираться с места мести своих врагов. Он хотел убежать, обогнать пешеходов, которые загромождали тротуары, но его тренировка победила. Он не торопился. Он прогуливался, потому что он должен смешаться, должен отказаться от индивидуальности, дарованной ему P38.

Шум, смятение и крики, возвещающие о начале нового дня, захлестнули его. Улюлюканье нетерпеливых автомобилистов. Грохочущие ставни в дверных проемах и окнах alimentari поднимаются, чтобы показать сыр и ветчину, банки и бутылки. Споры, которые выливались из баров. Уверенные, безопасные звуки, принадлежащие и имеющие право быть там, окружают Джанкарло. Мальчик пытался замкнуться в себе, сосредоточиться и избежать рака этих людей, которые проносились мимо него. Он не принадлежал ни к одной из них.

С тех пор, как NAP возникла в начале семидесятых годов прошлого века, объединившись из встречи умов и стремлений в организацию, она черпала свою основную безопасность из системы ячеек. Ничего нового, ничего революционного в этом нет; заложено Мао, Хо и Геварой. Стандарт в теоретических трактатах. Разделенные в своих камерах, члены не нуждались в идентификации других имен, в местонахождении других конспиративных квартир.

Это была необходимая процедура, и когда она была проведена, рану на месте движения можно было быстро прижечь. Франка была лидером их ячейки. Она одна знала тайные места, где хранились боеприпасы и материалы, номера телефонов комитета по политике и списки адресов. Она не поделилась с Энрико, тем более с мальчиком, стажером, потому что ни тому, ни другому не требовалась такая информация.

Он не мог вернуться в свой предыдущий fiat, где он жил с девочкой и двумя мальчиками, поскольку тот был закрыт и заброшен.

Он не мог обойти машины и улицы Пьетралаты за станцией Тибуртина и спросить о них поименно; он не знал бы, с чего начать и у кого спросить. Это заставляло его дрожать, когда он шел, от глубины изоляции, в которую движение так успешно окутало его.

Где среди текущей, суетящейся толпы, которая проходила по обе стороны от него, он нашел кивок и рукопожатие узнавания? Мальчику было страшно, потому что без Франки он был по-настоящему одинок. Поднимаются грозовые тучи, паруса полны, руль взмахивает, а скалы высокие, острые и ждут.

Джанкарло Баттестини, девятнадцати лет.

Невысокий и невесомый, физическое ничтожество. Тело, которое выглядело вечно истощенным, лицо, которое казалось вечно голодным, мальчик, которого женщина захотела бы взять к себе и откормить, потому что она боялась бы, что если она не поторопится, он может зачахнуть и увянуть.

Темные волосы выше щек, которые были вьющимися и неопрятными. Желтоватый, бледный цвет лица, как будто солнце не добралось до него, обошло стороной тусклую кожу. Прыщи на подбородке и по бокам рта, которые были красными и сердитыми на фоне окружающей плоти и к которым его пальцы прикасались со смущенной частотой. Бледная морщинистая линия на переносице, которая пересекала верхнюю скулу под правым глазом, была его главной отличительной чертой. За шрам он должен был благодарить полицию Примо Селере, атаковавшую дубинкой мост Гарибальди, когда мальчик поскользнулся в стремительном бегстве и подвернул лодыжку. Тогда он был студентом, проучился два семестра в Римском университете, выбрав изучение психологии только по той причине, что курс был длинным, а его отец мог оплатить четыре года обучения.

А что еще оставалось делать?

Университет с его растущей неэффективностью казался Джанкарло раем освобождения. Лекции слишком забиты, чтобы их посещать, если вы не заняли место за час до прихода профессора. Уроки, которые были запоздалыми или отменены. Экзамены, которые были отложены. Хостел в нескольких минутах ходьбы на улице Реджина Елена, где разговор был долгим, смелым и отважным.

Той зимой они вели ожесточенные бои вокруг Университета. Автономия в фургоне, они отогнали полицию от переднего фасада arches и через улицу к своим грузовикам. Они силой изгнали Лучано Ламу, крупного профсоюзного деятеля PCI, который пришел поговорить с ними об умеренности, конформизме и ответственности; вышвырнули его, переодетого коммуниста в костюме и начищенных ботинках. Шестьсот человек составляли ядро Автономии, сепаратистов, и Джанкарло сначала держался на периферии, затем посещал их собрания и, наконец, бочком подобрался к лидерам и, запинаясь, пообещал поддержку. Последовало теплое принятие. Настоящий рай для мальчика с побережья в Пескаре, где его отец владел магазином и летом продавал прекрасные хлопчатобумажные платья, блузки и юбки, а зимой - шерсть, кожу и замшу.

Сбил и убежал. Нанести удар и отступить. Тактические сражения Автономии происходили во имя репрессий в Аргентине, гибели в Штамхайме товарищей Баадера, Распе и Энселина, изменения учебной программы. Никаких долгих поисков причины и оправдания. Нанесите ущерб полиции и карабинерам, силам нового фашизма. Подстрекайте их к ответным атакам с широких улиц, которые были безопасны, в узкий лабиринт исторического центра, где "Молотовы" и P38 могли забивать и ранить. Выглядели полицейские устрашающе в своих белых пуленепробиваемых туниках, доходящих до колен, и масках для лица в виде печной трубы, за которыми они чувствовали ложную неуязвимость. Но они не могли бегать в своем новом и дорогом снаряжении, могли только жать на газ и бить дубинками по пластиковым щитам. Они не хотели следовать за детьми, "Крысоловами", когда радиус действия пистолетов и бензина уменьшился.

Плотно закрыв лицо шарфом для защиты как от фотографий в прессе, так и от газа, Джанкарло никогда прежде не испытывал такого оргазмического, болезненного возбуждения, как тогда, когда он рванулся вперед по мосту и запустил бутылкой с литром бензина и тлеющей тряпкой в Примо Селере, спрятавшегося за их бронированным джипом. Раздался пронзительный крик, когда бутылка раскололась. Пламя рассеялось. Сзади раздался одобрительный рев, когда мальчик демонстративно стоял на своем, в то время как газовые баллончики свистели вокруг него. Затем возмездие. Двадцать из них бежали, и Джанкарло повернулся, чтобы убежать. Отчаянный, ужасающий момент, когда земля уходила из-под ног, пространство под ногами, контроль был потерян, а в ушах звучал топот преследующих ботинок. Его руки, прикрывавшие голову, были отведены в сторону, когда они вставляли дубинку, и по его лицу текла холодная кровь, а во рту было сладко, и он получал удары по ноге, пинки в живот. Голоса с юга, с крестьянского юга, от слуг Христианской демократии, от рабочих, которые были куплены и были слишком глупы, чтобы знать это.

Два месяца в тюрьме Реджина Коэли в ожидании его явки в суд.

Семь месяцев тюремного заключения за то, что бросил Молотов, которые будут отбыты в Королеве Небесной.

Шлюха из того места, эта тюрьма. Невыносимая жара и вонь в то первое лето, когда он спал в камере с двумя другими. Лишенный сквозняка и уединения, ассимилированный в мире гомосексуализма, воровства, лишений. Еда несъедобна, скука невозможна, компания безграмотна. Ненависть глубоко укоренилась в мальчике, когда он был гостем Царицы Небесной. Ненависть и отвращение к тем, кто отправил его туда, к полицейским, которые били его дубинками и плевали ему в лицо в грузовике и смеялись на своем диалекте над маленьким, униженным интеллигентом.

Джанкарло стремился нанести контрудар и нашел возможность для мести в камерах верхнего этажа крыла "В", где были заключены бойцы Nuclei Armati Proletaria, некоторые из которых находились под стражей, некоторые были приговорены. Они могли прочитать в глазах мальчика и в изгибе его нижней губы, что это было потомство, которое можно было использовать. В этих жарких, пропитанных потом камерах он изучал теорию и практику, опыт и стратегию городского партизанского конфликта. Новый рекрут, новый доброволец. Мужчины дали ему схемы для запоминания о механизме оружия, читал ему лекции по изучению сокрытия и засад, бубнил ему о политике их борьбы, насмехался над ним историями коррупции и злоупотреблений в правительстве и капиталистическом бизнесе. Эти люди не хотели видеть плодов своей работы, но утешались тем, что нашли такого податливого, столь податливого к их воле. Они были довольны тем, что увидели. Весть о его дружбе распространилась по посадочным площадкам его собственного крыла. Гомосексуалисты не подкрадывались вплотную и не тыкали руками в его гениталии, воры не тронули сумку под его койкой, где он хранил свои немногочисленные личные вещи, Агент не запугивал.

За месяцы, проведенные в тюрьме, он прошел путь от студента, участвующего в повседневных и модных акциях протеста, до политического боевика.

Его родители никогда не навещали его в "Королеве Небес". Он не видел их с тех пор, как они стояли в задней части двора, наполовину скрытые от его взгляда плечами охранника. Гнев на лице его отца, слезы, от которых тушь потекла по щекам его матери. Его отец был одет в воскресный костюм, а мать - в черное пальто, как будто это могло произвести впечатление на магистрата. Цепи на его запястьях были длинными и ослабленными, и они дали ему возможность поднять правую руку, сжатую в кулак, в приветствии левой, жестом бойца. Да пошли они к черту. Дайте им пищу для размышлений, когда они возвращались по автостраде через горы в Пескару. И его фотография была бы в газете "Адриатика", и ее увидели бы дамы, которые пришли купить в магазине, и они бы шептались и хихикали, прикрываясь руками. За все время своего пребывания в тюрьме он получил только одно письмо, написанное паучьим почерком его брата Фабрицио, дипломированного юриста и на пять лет его старше. Дома для него нашлась комната, мама сохранила его спальню такой, какой она была до того, как он уехал в Рим. Папа нашел бы для него работу. Можно было бы начать все сначала, он был бы прощен. Джанкарло методично разорвал единственный лист почтовой бумаги на множество кусочков, которые рассыпались по полу камеры.

Когда пришло время освобождать Джанкарло, он четко выполнил инструкции, которые были даны ему людьми из "Б"

Крыло. Он вышел через стальные ворота на Лунготевере и не оглянулся на осыпающуюся штукатурку высоких, окрашенных охрой стен. Машина ждала, как ему и было сказано, и девушка пересела на заднее сиденье, чтобы освободить для него место. Они называли себя по именам, пригласили его выпить кофе, налили порцию шотландского виски в пенящееся молоко для капучино и принесли ему сигареты, импортные и дорогие.

Прошло уже полгода охоты, полгода беготни, осторожности и оглядки, и он задавался вопросом, какова ожидаемая продолжительность жизни на свободе, думал о том, как долго его крылья останутся незакрытыми решетками камеры и запертыми дверями.

Однажды он был в той же квартире, что и тот, кого они называли Шефом, видел его профиль через открытую дверь, густобородый, невысокий, с живыми глазами и ртом - Шеф, который сейчас сидел в островной тюрьме Асинара и которого, по их словам, предали.

Однажды он забрел в спальню преступника, неся сигареты, которые его послали купить, в поисках человека, который его отправил, и узнал спящую фигуру того, кто, по их словам, был экспертом по взрывчатым веществам. Его тоже, по их словам, приговорили к пожизненному заключению на острове.

Однажды его взяли постоять минутку на ступенях церкви, где летним вечером сидели Антонио Ла Мускио и Миа Вианале и ели сливы, и теперь он в могиле с половиной журнала карабинеров, чтобы положить его туда, и недоеденный фрукт, и Ла Вианале, гниющий в тюрьме в Мессине.

Трудные и опасные времена, только недавно ставшие безопаснее благодаря мастерству и спокойствию Франки.

Но по мере того, как сеть становилась все ближе, сжимаясь вокруг группы, Франка отказалась от безопасности бездействия.

Двести пятьдесят левых политических заключенных в тюрьмах, и они верят, что мы близки к моменту нашего уничтожения, это то, что они говорят на RAI, это то, что они говорят на конгрессе в Вашингтоне. Итак, мы должны сражаться, продемонстрировать за пределами их сокрытия, что мы не раздавлены, не кастрированы.'

Франка не говорил лозунгами детей своего первого covo.

Ей не нужны были слова, как у попугая: "враги пролетариата", "силы подавления", "капиталистическая эксплуатация". Это смущало мальчика, потому что они стали частью его жизни, привычкой его языка, закрепились в его словаре. Франка дала выход своему гневу без слов, продемонстрировав свою преданность сжатому арктическому указательному пальцу правой руки. Трое прикованных к постели жертв в поликлинике, еще одна в отдельной палате дома престарелых на Трионфейл, они были ее местью - мужчины, которые, возможно, никогда больше не смогут ходить свободно, не будут бегать со своими детьми, и один среди них, который не будет спать со своей женой и удовлетворять ее.

Неизбежно, что это должно закончиться. Риск был слишком велик, темп слишком головокружителен, борьба неравная.

Джанкарло переходил дорогу, не глядя ни на машины, ни на светящийся зеленым знак "Аванти", не слыша визга тормозов, не обращая внимания на выкрикнутое оскорбление. Возможно, он принес бы ей цветы в тот вечер. Возможно, он пошел бы на площадь и купил у цыганки несколько фиалок или веточку анютиных глазок. Ничего безвкусного, ничего, что могло бы вызвать у нее насмешку. Простые цветы с полей, чтобы заставить ее улыбнуться и смягчить выражение ее лица, стереть суровость ее рта, которую он впервые увидел, когда она шла после расстрела офицера по кадрам.

Но цветы не помогли бы ей сейчас, не от мальчика, который отказался сделать шаг вперед, который ушел.

В его желудке уже ощущался голод, и шансов утолить его было мало. Его бумажник все еще лежал в квартире на маленьком столике рядом с неиспользуемой кроватью. В его заднем кармане было немного мелочи и банкноты мини-ассеньи, которые стоили не более ста пятидесяти лир за штуку. Всего ему хватало на тарелку макарон или сэндвич, и на кофе или пиво, а после этого - ничего. Он должен оставить себе двести лир за вечернюю газету, когда она появится в газетных киосках, - "Паезе Сера" или "Моменто сера". Тем временем его бумажник был в квартире. Его бумажник, к которому он прикасался и прикасался в течение дня, держал кончиками пальцев контурные завитки, которые были только его собственными и которые полиция обнаружила бы с помощью пыли с отпечатками пальцев и передала в файлы. Они сняли его отпечатки пальцев несколько месяцев назад в полицейском участке после его ареста.

К вечеру у них будет твое имя, Джанкарло, и твоя фотография. Все, что они хотят от тебя, они получат.

Время снова начать думать, сбросить с себя груз депрессии и самоанализа. Тупой ублюдок, держись.

Веди себя как человек дневного сна. Спаси себя и выживи.

С чего начать?

Университет.

На каникулах, летом? Когда там никого нет?

Где же еще? Куда еще ты ходишь, Джанкарло? Домой к маме, сказать ей, что все это было ошибкой, что ты встретил плохих людей ...?

Возможно, был бы кто-нибудь в университете.

Университет предоставил ему наилучшие шансы получить койко-место без вопросов среди студентов Автономии, которых он знал много месяцев назад. Он не был там с момента своего освобождения, и ему придется проявлять максимальную осторожность при обращении к факультетам. В кампусе было полно информаторов и полицейских, которые носили книги и общались. Но если бы он мог найти подходящих парней, тогда они спрятали бы его, и они бы уважали его, потому что он перешел от сидячих забастовок, карантинов и Молотова к настоящей войне полноценных мужчин.

Они присмотрят за ним в университете.

Это была бы долгая прогулка по широкому Понте Фламинио, через Париоли, вдоль обсаженной деревьями ленты Виале Реджина Маргарита. Приняв решение и прояснив мысли, он ускорил шаг. Заходить так далеко было рискованно, и его имя, приметы и одежда вскоре были бы переданы по радио полиции, которая патрулировала город и наблюдала за ним, но альтернатив не было.

Поскольку Франческо Веллози работал непосредственно на министра внутренних дел, его кабинет находился на втором этаже невысокого здания из серого камня Виминале. Его подчиненных нашли либо в километре отсюда, в Квестуре, либо далеко на запад, в здании уголовной полиции в EUR. Но капо Антитеррористической скуадры должно было находиться рядом с центром власти, всего в одном коридоре от него, что подчеркивало признание угрозы для страны, исходящей от нашествия городских партизанских групп. В прекрасную комнату, которую он занимал, можно было попасть через высокие двойные двери из полированного дерева, с декоративным потолком, с которого свисали электрические лампочки в дрожащей люстре, на стенах висели картины маслом, широкий письменный стол с инкрустированной кожаной столешницей, мягкие кресла для посетителей, кофейный столик для журналов и пепельниц, а между двумя окнами висела фотография президента с автографом. Франческо Веллози, тридцать лет прослуживший в полиции, терпеть не мог эту комнату и многое бы отдал за то, чтобы сменить великолепие обстановки на рабочее место без пиджаков . Днем в комнату проникало солнце, но этим июльским утром яркость еще не достигла своего пика.

Радиотелефон в его бронированной машине предупредил Веллози, когда он был на полпути между своей холостяцкой квартирой и местом работы, что его люди добились крупного успеха этим утром, и когда он поспешил в офис, его ждал первоначальный отчет об инциденте и фотокопии файлов, хранящихся на Франку Тантардини и Энрико Паникуччи.

Веллози с энтузиазмом распотрошил бумаги. У них были плохие зима и весна, построенные на депрессивном фундаменте потери Альдо Моро в предыдущем году. Были аресты, некоторые значительные, некоторые бесполезные, но эпидемия взрывов и перестрелок не ослабевала, вызывая беспокойство депутатов в палате представителей "Демократической республики Кристиана", насмешки газет и постоянное требование его министра найти решения. Они всегда приезжали в Веллоси, спеша в погоне за новостями о новом безобразии. Он давно устал от попыток найти политика или высокопоставленного государственного служащего, который взял бы на себя ответственность за то, что он называл необходимыми методами, за жесткое и безжалостное подавление, которое он считал необходимым; он все еще искал своего человека.

Наконец-то появились хорошие новости, и он издаст свой собственный приказ, чтобы фотографы хорошенько рассмотрели женщину Тантардини. Национальная привычка к самоуничижению укоренилась слишком глубоко, и было хорошо, когда представилась возможность немного похвастаться успехом.

Высокий, крепко сложенный мужчина, напоминающий кабана, грубость его фигуры смягчалась покроем пиджака и элегантностью шелкового галстука, Веллози прокричал на весь зал, что слышит легкий стук в дверь. Мужчины, которые вошли в зал, были из другой касты. Двое в поношенных замшевых сапогах. Двое в парусиновых тренировочных ботинках. Потертые джинсы. Футболки разных цветов. Отсутствие бритв. Суровые мужчины, чьи лица казались расслабленными, в то время как глаза всегда были настороженными, живыми и сияющими. Львы Веллоси, люди, которые вели войну далеко за пределами городской жизни.

Канализационные крысы, потому что именно там они должны были существовать, если хотели найти грызунов-вредителей.

Четверо осторожно прошли по толстому ковру, и когда он жестом пригласил их, осторожно сели на глубокие, удобные стулья.

Они были офицерами отряда, который похитил женщину, уничтожил животное Паникуччи, и они пришли, чтобы получить похвалы, рассказать из первых уст о подвиге и принести немного утешения в дни Веллози в Виминале.

Он заерзал на стуле от удовольствия, когда ему рассказали о проделанной утром работе. Ничего не пропущено, ничего не пощажено, чтобы он мог насладиться и прожить в своем воображении момент, когда Паникуччи и женщина вышли из Поста. Как и должно быть, и он привозил их, чтобы пожать руку министру и затупить ножи для нанесения ударов в спину, которые всегда затачивались для него. Он ограничился самой короткой паузой, предпочитая позволить непрерывному течению истории окунуть его в триумф своей команды.

Телефонный звонок прервал выступление.

На лице Веллози отразилось раздражение из-за вмешательства - раздражение мужчины, который надеется добиться успеха и находится на диване со своей девушкой, когда раздается звонок в дверь. Он махнул рукой, чтобы остановить поток; он вернется к этому, как только дело с вызовом будет улажено. Это была Квестура.

Были ли люди Веллози уверены, когда забирали женщину, что с ней не было другого мальчика? Они пропустили хоть одну?

Преступник был найден, адрес был взят из телефонного чека, только что оплаченного женщиной Тантардини. Полиция посетила квартиру и нашла там одежду другого мальчика, слишком маленькую, чтобы принадлежать Паникуччи. На первом этаже квартала жила больная женщина, и с того момента, как она одевалась утром, она сидела и смотрела из окна на проезжающую улицу; когда рагацци выводили свою машину из гаража, их всегда было трое, и в то утро их было трое. Начали снимать отпечатки пальцев, был еще один набор, причем свежий, не путать с отпечатками Тантардини и Паничуччи. Полиция проявила осторожность, уточнив у женщины в окне время выезда машины из квартала и сравнив его со временем инцидента на Посту. По их мнению, для существенного отклонения не было времени, чтобы бросить второго самца.

На Веллози выдавили холодную губку.

- У вас есть описание этого второго мужчины?

Женщина говорит, что он не мужчина, на самом деле просто мальчик. В квартире много удостоверений личности, одна из фотографий может быть подлинной, но сейчас мы работаем над подгонкой фотографий. Твои собственные люди сейчас там, без сомнения, они введут тебя в курс дела. Мы думаем, что мальчику восемнадцать, возможно, девятнадцать. Мы подумали, что вы хотели бы знать.'

"Вы очень добры", - тихо сказал Веллози, затем бросил трубку на рычаг.

Он пробежался глазами по мужчинам перед ним, увидел их сидящими прямо и неловко на краешке своих кресел.

"Мы пропустили одного". Произнесено холодно, удовольствие от сеанса испарилось.

"На посту больше никого не было. В машине не было ожидающего водителя, и из нее вышли только двое. Они были достаточно далеко от дверного проема, когда мы двигались.' Оборонительный, сдерживающий аргумент исходил от человека, который часом ранее столкнулся со стволом "Беретты", который перехитрил своего противника и стрелял ради собственного выживания.

"Трое вышли из квартиры. Машина поехала прямо на столб.'

Инквизиция была возмущена. "Его там не было, когда мы пришли.

И после стрельбы некоторые из наших людей наблюдали за толпой, как обычно. Никто не сбежал с места происшествия.'

Веллози пожал плечами, смирившись. Эти люди похожи на угрей. Всегда кто-нибудь из них уворачивался, проскальзывал сквозь тончайшие сети.

Всегда убегал кто-то из группы, так что вы никогда не могли отрезать голову и знать, что тело не подлежит повторному появлению.

"Он очень молод, этот, которого мы потеряли".

Трое мужчин хранили молчание, раздраженные тем, что момент похвалы сменился взаимными обвинениями. Заговорил четвертый, не обескураженный мрачностью своего начальника. "Если родится мальчик, то это, должно быть, был ее посыльный, который должен был приносить для нее и прислуживать в постели шлюхи. У нее всегда есть такой. Паникуччи она не использовала, только молодые, которые ей нравились. Это хорошо известно в NAP.'

"Если ты прав, это не такая уж большая потеря".

"Это раздражение, не более. Толстый кот, который у нас есть, горилла, которую мы убили; то, что блоха вылезла, - всего лишь досадная помеха.'

Еще не было десяти часов, и все улыбались, когда Веллози достал бутылку из нижнего ящика своего стола, а затем снова потянулся за маленькими гранеными стаканами. Для шампанского было еще слишком рано, но скотч был в самый раз. Этот сопляк нарушил образец совершенства, как на летнем пикнике, когда идет дождь и нужно убрать скатерть со стола, но лучшее в тот день уже было позади.

Только досада, только раздражение, исчезновение мальчика.

Он знал, что они ехали много часов, потому что пол фургона, на котором он лежал, был прогрет солнцем снаружи даже через слой мешковины. Воздух вокруг Джеффри Харрисона был густым, с привкусом бензиновых паров, покалывавших кожу, как будто вся прохлада и свежесть утреннего старта были выброшены. Было невыносимо жарко, и под тяжестью капюшона на голове он иногда начинал задыхаться, сопровождаясь галлюцинациями, что его легкие могут не справиться, что он может задохнуться в окружающей его темноте . Время от времени он слышал два негромких голоса в разговоре, но слова, даже если бы он был в состоянии их разобрать, заглушались шумом двигателя.

Два разных тона, это было все, что он мог различить. И они разговаривали нечасто, двое мужчин, сидевших впереди.

Между ними были долгие периоды тишины, а затем короткий шквал болтовни, как будто что-то, мимо чего они проходили, привлекло их внимание, привлекло их взгляды.

Движение фургона было постоянным, его продвижение без происшествий, освобождая его от его мыслей. Это было так, как если бы он был упаковкой товара, которую перевозили в далекое место двое мужчин, которые не проявляли к нему ни интереса, ни озабоченности и думали только о сроках доставки.

В "Дейли Ньюс", "Дейли Американ" и итальянских газетах, с которыми он боролся в офисе, Харрисон много раз читал о методах, применяемых процветающими итальянскими бандами похитителей людей. В баре гольф-клуба Olgiata, маленькая Америка, маленький Средний Запад, где подавали Том Коллинз и смеси бурбона, он присоединился к разговору, когда иностранцы заговорили об итальянской болезни. Другая обстановка, другие ценности; тогда легко связать все болезни с кровавой неэффективностью итальянцев, а чего еще вы могли ожидать, когда были на полпути к Ближнему Востоку. Отсюда недалеко до Дамаска, верно? Разве это не скандал, сказали бы руководители transatlantic, что парня могли схватить на улице и ему пришлось выложить миллион долларов, сколько бы нулей это ни было в лирах, чтобы вернуться к своей жене и детям? И не пора ли было что-то с этим сделать? Конечно, это не могло произойти дома - ни в Лондоне, ни в Лос-Анджелесе... ни в Бирмингеме, ни в Бостоне. И там всегда был бы кто-нибудь, упершийся локтем в стойку и с властным выражением лица, понизивший голос так, чтобы до него не могли дотянуться итальянские участники, и наклонившийся вперед, и прошептавший,

Этого бы не случилось, если бы здесь заправлял старина Муссо. И это то, что им снова нужно. Чертовски сильный удар по заднице, и кто-то вроде Муссо, чтобы доставить им это. Не совсем Муссо, потому что он был идиотом, но кто-то с чертовски отличной дубинкой." Простые ответы, еще выпивка, и ни у кого из них не было идеи. Он задавался вопросом, запомнят ли они его: молодой Харрисон, совсем молодой парень, не так часто придумывал это таким образом, всегда держась на грани разговора, и жена с яркой помадой на губах.

Просто пьющий участник.

Возможно, тебе повезло, Джеффри, возможно, тебе повезло, что ты не сопротивлялся. Ты устроил небольшое шоу, но не слишком. Как раз достаточно для смутного самоуважения. Помните фотографию в газете человека из Милана, человека, который сопротивлялся и смешал это.

Каменный труп в коробке, жена в черном и дети, держащие ее за руки, идут сзади. По крайней мере, ты, черт возьми, жив. Потому что они не издеваются, эти люди; ими не управляет Куинсберри или какой-либо другой свод правил. Жесткие, порочные ублюдки.

Помните черно-белые изображения по телевизору в гостиной; тело маленькой Кристины, восемнадцати лет, вытаскивают из мусорного бака, и выкуп был заплачен. Вспомните короля гоночных трасс; он попал на первые полосы, связанный, как цыпленок, и в капюшоне, совсем как вы сейчас, за исключением того, что у него был кусок цемента, чтобы утяжелить его в озере близ Комо. Помните мальчика в деревне в Калабрии, которому отрезали ухо, чтобы побудить своего отца глубже зарыться в семейные сбережения...

Ужасные ублюдки.

Не похоже ни на что, о чем эти тупицы в баре могли бы знать, когда оторвались от своих девяти лунок. Все это немного пошутили за джином перед обедом, немного посмеялись. Что-нибудь местное, что не подействовало на иностранцев. Они должны были увидеть их своими глазами, эти окровавленные лица под чулками, то, как появились пистолеты, и молоток. Это немного разбавило бы тоник, заглушило бы всю прямоту, банальности. Они бы никогда больше, черт возьми, не смеялись, эти подонки в баре, если бы не увидели, что на них надвигается толпа. Помнишь Телегиорнале, Джеффри, что происходит с итальянским семьи. Задернутые шторы, закрытые ставнями окна, люди, спешащие по тротуару внизу, не желающие заглядывать внутрь, как будто это каким-то образом свяжет их с семьей, на которой поднят желтый флаг карантина. Лицо ребенка или матери в дверном проеме, которая искала поддержки и сочувствия и не нашла их; скромная машина священника, подъезжающая к тротуару и рассеивающая ожидающих фотографов. Джеффри знал фотографии, знал, как история была изложена в первый день и никогда больше не упоминалась впоследствии до момента завершения. Черствеет через двадцать четыре часа.

Моли Бога, чтобы там не оказался какой-нибудь напыщенный дурак.

Что ты имеешь в виду?

Ну, какой-нибудь тупой осел с хорошим обедом внутри и буквами после своего имени, который хочет поговорить о принципе оплаты.

Что ты имеешь в виду?

Ну, если какая-то обезьяна говорит, что платить неправильно, что ты должен противостоять этим людям, что если ты уступишь сейчас, что ты сделаешь в следующий раз.

Они бы так не сказали, не правда ли, на самом деле так не сказали?

Они не там, где ты, Джеффри. Они в зале заседаний, а не в наручниках. Они, может, и порезались, когда брились, но им не врезали чертовски большим кулаком. Некоторые из них чертовски пожилые. Все, что они знают об этой чертовой стране, это то, что они видят в балансовом отчете.

Они не были бы настолько глупы, они не смогли бы. Разве они не знают, что людей режут, если нет пайолы, разве они этого не знают?

Успокойся, малыш. Ни черта не помогает, не так ли? Они будут знать это, а если нет, то найдется кто-нибудь, кто им скажет.

Ты уверен?

Я уверен, я уверен.

Откуда ты можешь знать?

Я уверен, потому что я должен в это верить, иначе мы сойдем с ума, черт возьми, прямо с ума.

Солнце без угрызений совести играло на его крыше, обжигая закрытый салон, фургон двигался на ровной и ничем не примечательной скорости сто десять километров в час на юг по автостраде дель Соль.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Его превосходительство посол Ее Британского Величества, который почувствовал прикосновение ее меча к своему правому плечу, поцеловал ей руку и ценил аудиенцию, был человеком, который восхищался дисциплиной действий и протоколом подхода. Он не скрывал своего отвращения к тому, что он расценил как напыщенное вмешательство молодого Чарльзуорта, когда тот был всего в одной ноге от своего официального блестящего транспорта. Он был резок со своим первым секретарем, позволил себе лишь самые краткие резюме и не поднял брови ни в шоке, ни изумлении. И когда он уходил, улыбаясь швейцару, а Чарльсворт, щелкая зубами, как комнатная собачонка, следовал за ним по пятам, он предположил, что к обеду что-нибудь на бумаге удовлетворит его потребности в информации.

Шагая по подъездной дорожке к домику охраны, Чарлсворт проклинал себя за свой взволнованный рассказ, за то, что не смог заинтересовать своего начальника, сожалея, что позволил принижать себя, как принижают восторженного ребенка перегруженные родители. Он напомнил, что в тот день посол устраивал званый обед; недавно назначенный министр иностранных дел будет находиться по правую руку от него в качестве почетного гостя. Присутствовали бы высокопоставленные члены дипломатического корпуса, небольшое количество высокопоставленных государственных служащих, лучший костяной фарфор и столовое серебро из буфета.

У посла были свои приоритеты, проворчал Чарлсворт про себя. Суп не должен быть пересоленным, тарелки должны быть теплыми, вино охлажденным, беседа разумной. У него было слишком много забот, чтобы беспокоиться о страхах истеричной женщины и связанного и, возможно, полумертвого мужчины, который испытывал величайшую степень ужаса, которую он знал в своей жизни. Он был бы слишком занят для такой низости, и листка бумаги с несколькими удачно подобранными словами, представленного до того, как херес разольется, было бы достаточно.

Чарльсворт нырнул на дорогу за ограждением посольства, изучая движение, которое прорывалось сквозь арки древней городской стены из покрасневшего кирпича. Чтобы поймать такси, понадобилась бы удача старины Юпитера. Но удача была на его стороне, желтый "Фиат" съехал на тротуар, и он, отчаянно помахав рукой, поспешил к месту остановки. Он увидел лицо на обороте, одинаковые оттенки лилового и розового. "Бастер" Хендерсон; Военный крест в Корее Бог знает сколько лет назад и за то, что сделал то, о чем никто в здравом уме не мог бы и мечтать ; военный атташе; наполовину полковник; всегда брал такси, а днем возвращался домой. Чарлсворт не знал, как он мог себе это позволить, не только это, но и джин в придачу.

- Торопитесь, молодой человек? - спросил я. Чарльзуорту не нравилось, что старшие сотрудники относились к нему как к несовершеннолетнему. "Откидной клапан на месте, не так ли? Глазастики объявили нам войну...?" Взрыв смеха. Должно быть, был жизнью и душой какой-то кровавой кавалерийской заварухи к востоку от Рейна.

"Сегодня утром был похищен один из наших людей".

"Один из парней из посольства?" Хендерсон ждал сдачи со своей банкноты в 10 000 лир.

"Нет, это не конец света, не один из наших. Это бизнесмен, парень, который работает здесь. Я должен подняться к его жене.'

"Бедный ублюдок", - тихо сказал Хендерсон. Его бумажник был открыт, банкноты аккуратно разложены в порядке ценности, черт возьми - все чаевые. "Бедняга, скорее он..."

'Для нас это может обернуться довольно плачевно. Это первый случай, когда иностранец был задержан. Ну, всего лишь парень из Гетти, и это было по-другому, я полагаю.'

Хендерсон придержал дверь открытой для Чарльсворта. "Ты займешься нашим концом, да? Что ж, если вы будете немного ошеломлены, дайте нам знать. Черт, все, о чем мне нужно беспокоиться в данный момент, это о том, что дневник пуст, как кладовая, на следующие три дня. Не болтайся без дела, если хочешь помочь, если хочешь все обсудить.'

"Спасибо тебе... большое тебе спасибо. Это очень любезно...

Бастер.'

Чарльзуорт никогда не называл его так раньше, никогда по-настоящему не разговаривал с армейским офицером на более существенную тему, чем то, будет ли дождь в день QBP, придется ли им удалиться в шатер для ежегодного празднования Дня рождения королевы. Глупая мелочь, предложение помощи, но он был благодарен, благодарен, потому что наступал на камни, которых не знал.

"Бедняга, скорее он... Чарльзуорт услышал, как полуполковник

- Бастер, - снова пробормотал Хендерсон, закрывая за собой дверцу такси.

Он шел в той тени, которую мог найти, выискивая места, где солнце не могло видеть тротуаров из-за высотных жилых домов, расположенных по бокам Реджина Маргерита. Теперь он не мог контролировать скорость своих ног, когда они прокладывали путь по неровным плитам, спешил, когда знал, что должен быть спокоен, потому что хладнокровие, которое он сначала пытался навязать себе, исчезало, ускользало из его рук. Джанкарло чувствовал напряжение и свинцовую тяжесть беглеца.

Не то чтобы тень приносила ему утешение. Вонючий, изнуряющий утренний зной проник в воздух, вскрыл его белую кожу и выплеснул потоки пота, которые пропитали его немногочисленную одежду, промокая и раздражая его. На уровне улицы ветра нет.

Только печь и выхлопы автомобиля, ничего, что могло бы испачкать его лицо и конечности. Он зашагал дальше, к святилищу Университета, где лицо могло показаться знакомым, где окрестности были бы известны, где не было бы необходимости постоянно вертеть головой, чтобы впервые увидеть движущиеся по инерции полицейские машины.

Это был новый опыт для Джанкарло. Никогда прежде он не испытывал чувства, когда на него охотятся, когда он свободен и оторван от общения в группе, когда его выбрасывают за пределы защитного лона Дремоты.

Когда Джанкарло шел рядом с Франкой Тантардини, NAP казалась ему великой и могущественной организацией.

Безграничная власть и потенциал били ключом, когда он был рядом с ней, и слова о победе, успехе и торжестве каскадом срывались с ее языка. Теперь у него отняли видимость безопасности, и Энрико был мертв, умываясь собственной кровью, а Франка похищена. Он бежал навстречу уверенности в детской, безопасности яслей, в Университет.

Усталые ноги, ноющие ступни, вздымающаяся грудь - классические симптомы бегства. Он повернул налево, к площади Джорджо Фабрицио, затем направо, к Виале дель Поликлинико. Он спотыкался от усталости, когда проходил мимо огромного, вытянутого в длину комплекса больницы. Знаки PRONTO SOCCER CORSO, которые направляли мчащиеся машины скорой помощи с громкими сиренами туда, куда они должны были доставить свои неотложные дела, были справа от него. Куда они приводили жертв Франки. Где они доставили людей с огнестрельными ранениями для первой немедленной операции по спасению жизней, чтобы противостоять работе P38. Мальчик увидел мужчин, которые ждали в коротких белых халатах, и медсестер в платьях с поясами, которые бездельничали под деревьями, ожидая криков приближающейся скорой помощи, которые заставили бы их спешить, готовясь к приему пострадавших.

Проходя мимо поликлиники, Джанкарло знал с уверенностью первой вспышки молнии во время шторма, почему они возненавидят его, будут выслеживать, проведут всю жизнь, подбираясь к его спине. Никакого прощения, никакой благотворительности, не тогда, когда мужчины лежат от боли на металлических кроватях поликлиники и кричат по ночам о своих женах. Они выставят против него огромную армию и разум с безграничной и непрерывной памятью.

Мальчик, который был никем. Лишенный собственности, важности, статуса. Вооружен пистолетом P38 и магазином на восемь патронов.

Лишенный плана, программы и наметок.

Вооруженный отвращением к жестокой силе против системы, которая сейчас сплотилась, чтобы сокрушить его.

Лишенный дружбы и сообщников и силы лидера, чтобы направлять.

Вооруженный любовью девушки, которая приняла его в себя.

Вооруженный любовью Франки Тантардини. Потому что она, должно быть, любила его, она, должно быть, хотела его, Джанкарло Баттестини, иначе он не узнал бы ее постели, ее тепла, ее шепота и ее пальцев. Если бы это заняло неделю, месяц или год, он бы забрал ее у них. Верни ее свободу, свободу птицы вырваться из клетки. Потому что она любила его.

Огромные белые каменные стены и арка Университета казались мальчику карликом. Создан для бессмертия, создан, чтобы простоять тысячу лет в качестве доказательства благодарному рабочему классу власти, которой обладают черная рубашка и кожаные ботинки. Джанкарло разглядывал размалеванные лозунги из баллончиков с краской, яркие цвета граффити, которые искажали впечатление всемогущества, но только настолько, насколько могла подняться рука студента. Вне досягаемости протестующего был четко ограненный камень отвергнутого режима.

Лозунги Автономии были здесь на уровне плеч. Нарисованный контур сжатого кулака с вытянутыми первым и вторым пальцами - Пент 'отто. Здесь были намалеваны крики ненависти в адрес министров правительства, демократических партий, полиции, карабинеров, боргезе. Он прибыл в то место, где можно было найти помощь.

Перед ним простирался широкий проспект между научным и медицинским факультетами и административными зданиями. Многие двери были закрыты, многие окна закрыты ставнями, потому что учебный год и экзамены закончились шестью неделями ранее. Но здесь были бы некоторые студенты, те, кто встал на путь истинный и отверг назойливую родительскую заботу о семейном празднике, они бы остались. Джанкарло перешел на бег. Он снял усталость с ног, ускорил шаг, пока не побежал вниз по пологому склону.

Такси, водитель которого проявлял осторожность, редкую для его профессии, ползком поднялось на холм и обогнуло три полицейские машины, стоявшие перед "мерседесом". Чарльсворт увидел, что окно со стороны водителя разбито, замерзшее стекло блестит на гравийном покрытии дороги.

Полицейские, в синих и лиловых брюках с тонким бордовым шнуром на бедрах, в расстегнутых синих рубашках и кепках, сдвинутых на лоб, работали вокруг подбитой машины.

Они нанесли пыль для снятия отпечатков пальцев, и рядом с ними стояла жестянка, в которой влажно блестела штукатурка и которую можно было использовать, если потребуется записать оттиск сцепления с шиной. Было слишком жарко, чтобы полиция могла действовать энергично, и их инертность усиливалась из-за очень знакомой сцены. Не было ничего нового, процедуры на месте преступления для похищения. Когда такси объезжало затор, Чарльсворт увидел двух мужчин в гражданских костюмах, и они были единственными, кто имел значение. Только двое. Не молодые парни в их мятой форме, завербованные от Меццо Джорно, который знал о преступлениях меньше, чем неаполитанский карманник или миланский вор-взломщик, и носил форму, потому что это было единственным спасением от региона безработицы. Всего двоих, тренированных, которые воспользовались привилегией носить свою одежду, достаточно, чтобы его вырвало. Милый старина Карбони, с его учтивостью и склонностью к компромиссам, который ничего не обещал, он знал пределы своей силы. И почему они должны были надрывать кишки - потому что у человека, которого похитили, был синий паспорт с вставшим на дыбы львом и английской надписью на переднем клапане? Карбони пометил карту Чарльсворта, сказал, что должна быть выплата, что они должны покончить с мучениями, забыть об играх. Так что в этом толку полицейскому, стоящему на своих больших плоских ногах, когда ему заплатят больше денег, чем он увидит за всю свою жизнь, и это не будет упущено, не будет замечено, и его собственный шеф говорит, что так надо вести бизнес?

Он расплатился с водителем, вышел из такси и огляделся.

Широкая улица на покатом холме. Квартиры, которым принадлежали участки аккуратной лужайки перед домом и цветочные кусты, за которыми носильщики ухаживали, подстригали и поливали в то утро. Пятиэтажные дома с глубокими террасами, брезентовыми навесами и джунглями листвы. Женские машины, припаркованные бампер к бамперу; маленький катер "Сити моторс". Пыль мягко опустилась на куртку Чарльсворта, и горничная в накрахмаленном фартуке уставилась на него, встряхивая шваброй. Здесь не так много бедности, не так много недомоганий из-за экономического кризиса, не здесь, на холме. И была реакция на изобилие, которое он мог увидеть, предоставленное теми, кто подкрадывался вверх по склону под покровом ночи: разбрызганные краской свастики, намалеванная СМЕРТЬ ФАШИСТОВ, которую никогда нельзя было отскрести с облицованных мрамором поверхностей.

Неплохо поработали для своих людей, старых транснациональных корпораций. Если International Chemical Holdings направила сюда своего человека, значит, они были платежеспособны, у них не было проблем с ликвидностью. И эти ублюдки знали бы это, иначе Джеффри Харрисон прямо сейчас сидел бы за своим столом, отчитывая секретаршу за опоздание на почту, поправляя галстук перед следующей встречей.

Деньги здесь, и их много, и эти люди знали, где принюхаться к ним, где нанести удар, где дивиденды были гарантированы.

Чарлсворт вошел в коридор здания, остановился у закутка портье, где сидел мужчина с опечаленным и обеспокоенным лицом, назвал имя, и ему сказали, на каком этаже. Медленный лифт заскрипел и пополз вверх. Двое полицейских привалились к стене рядом с дверью квартиры. Они выпрямились, когда увидели дипломата, не резко, но достаточно, чтобы взмахнуть пистолетами в кобурах, которые висели на поясных ремнях. Чарльзуорт ничего не сказал, просто кивнул и нажал на звонок.

Мягкие ноги в тапочках зашаркали к двери. Прошла целая эпоха, пока были отстегнуты четыре комплекта замков. Дверь приоткрылась на полтора дюйма, насколько позволяла цепочка. Как чертова крепость, подумал он. Но все они так жили на холме, и, черт возьми, это пошло им на пользу, когда стервятники начали кружить. Внутри было темно, и он ничего не мог разглядеть через щель.

"Кто это?" - Тихий голос, невидимый и неживой.

"Это Чарльзуорт, Майкл Чарльзуорт. Из посольства.'

Пауза, а затем дверь закрылась. Он услышал, как кнопка на конце цепочки вынимается из гнезда. Дверь открылась снова, не слишком экстравагантно, но достаточно, чтобы впустить его.

"Я Вайолет Харрисон. Спасибо, что пришли.'

Он почти испуганно обернулся, сделав два шага вглубь зала, как будто не ожидал, что голос материализуется сзади - быстрое движение, которое выдало его беспокойство. Она вышла из тени, взяла его за локоть и повела в гостиную, где были опущены жалюзи и зажжены низкие настольные лампы. Он покорно последовал за развевающимся на ветру хлопковым халатом с крупными цветами, вышитыми по очертаниям ее спины, ягодиц и ног. Он украдкой взглянул на силуэт на фоне света и впился ногтями в ладонь. Можно было подумать, что она уже оделась, в такое утро, как это, с кровавым потоком посетителей, которые вот-вот ввалятся. Можно было подумать, что женщина наденет какую-нибудь одежду.

Он увидел ее в первый раз, когда она подошла к своему стулу и повернула к нему лицо. Может, она и не одевалась, но она сделала свое лицо, работала над ним достаточно долго, чтобы слезы размазались и испортили ее усилия. Она бы плакала с того момента, как он позвонил. Веки были опухшими и выпуклыми, красные над темными широкими тенями для век. Маленький, слегка вздернутый носик, загоревший на солнце, и веснушки на ее гладких и загорелых щеках. Привлекательный, но ничем не примечательный. Хорошей формы, но не красивой. Его глаза скользнули по ней, неохотно, но вынужденно, и она посмотрела на него в ответ без намека на смущение. Чарлсворт отвел взгляд, его лицо залил румянец. Его поймали, как школьника, не так ли? Был замечен подглядывающим в витрины книжного магазина в Сохо во время школьных каникул. Был замечен, как пялился на женщину, которая была одета в прозрачную ночную рубашку и легкую хлопчатобумажную накидку.

"Я очень сожалею о том, что произошло, миссис Харрисон", - сказал он.

"Не хотите ли кофе... есть только растворимый.'

"Вы очень добры, но нет. Благодарю тебя.'

- Вот чай, я могу заварить чашку. - Тихий, далекий голос.

"Нет, спасибо. Еще раз спасибо, но я не буду. Хочешь, я поставлю для тебя чайник? Могу я сделать тебе немного чая?'

"Я не хочу никакого чая. Не хотите сигарету?" Все еще глядя ему в глаза, ощупывая и изучая их.

"Это очень мило с твоей стороны, но я не. Я не курю". Он чувствовал, что должен извиниться, потому что не хотел "Нескафе", не хотел чая в пакетиках, не хотел сигарет.

Она села в кресло, по бокам которого стояли столики, на которых стояли вчерашние бокалы и кофейные чашки, из-под которых мелькали голени и колени. Он последовал за ней к креслу по центральному ковру, почувствовал, что опускается, ускользает, падает на далеко сидящие подушки, из тех, в которых тонешь, а потом навсегда чувствуешь себя неловко, потому что ты слишком низко сидишь и не можешь доминировать в разговоре, а твой нос на полпути к ковру. Она все еще смотрела на него скучающим и проницательным взглядом.

"Миссис Харрисон, сначала я должен сказать вам, кто я такой. Я отвечаю за политические вопросы в посольстве, но я также занимаюсь вопросами, затрагивающими полицию, отношениями между британской общиной в Риме и итальянской полицией. То есть те, которые не покрываются Консульским отделом ... "Брось, Чарльзуорт, ты не даешь собственного свидетельства; не подаешь заявление о приеме на работу и так далее ". ... Итак, сегодня утром мне позвонил парень по имени Карбони, он один из самых влиятельных людей в Квестуре. Тогда было мало что известно, это было всего через несколько минут после того, как был схвачен ваш муж . Доктор Карбони торжественно заверил меня, что делается все возможное для скорейшего освобождения вашего мужа.'

"И это, черт возьми, все", - сказала она медленно и обдуманно.

Чарльзуорт отклонился назад, оседлав его, но удар нанес ущерб, запутал и отклонил то, что строилось в его уме. "Я могу только повторить..." - Он колебался. Они не использовали такого рода выражения, секретари посольства и друзья его жены. Он был первым секретарем в британском посольстве, и она должна была слушать его и благодарить за то, что он нашел время приехать и повидаться с ней. "Доктор Карбони сказал, что все будет сделано..."

"И что такое "все"? Половина ничего, если так много.'

Чарльзуорт обуздан. "Это не очень разумная позиция в данных обстоятельствах, миссис Харрисон. Тебе было бы лучше... '

"Я выплакался, мистер Чарльзуорт. Я покончил с этим до того, как ты пришел. Это больше не повторится. Ты знаешь, что тебе не обязательно приходить сюда с банальностями и бутылкой Либриума. Я рад, что ты пришел, благодарен тебе, но мне не нужно плечо, на котором я мог бы поплакать, и я хочу знать, что произойдет. То, что должно произойти, а не то, что, по словам вшивого итальянского полицейского, он делает.

И я хочу знать, кто заплатит.'

Немного рановато, не так ли? Узлы с трудом затягивались на запястьях старика, и она болтала о деньгах. Боже Всемогущий. "Я могу посоветовать вам процедуры, - продолжал Чарльзуорт с нескрываемой холодностью, - я могу рассказать вам, что происходило в прошлом с итальянцами. Я могу предложить, что, по моему мнению, вам следует сделать, и я могу указать области, где, по моему мнению, посольство может быть полезным.'

"Это то, что я хотел услышать".

Когда в итальянских газетах пишут о похищениях людей, они называют это успешно развивающейся индустрией. Это достаточно точное описание. С 1970 года было зарегистрировано более трехсот случаев. Чего и следовало ожидать, конечно, но ответственные за это люди сильно различаются. Есть большие банды, большие организации, хорошо управляемые, хорошо финансируемые, хорошо проинструктированные, вероятно, происходящие с настоящего юга, вероятно, с тем, что мы бы назвали мафией у их корней. Я никогда толком не знал, что подразумевается под мафией, это избитое слово, нечто упрощенное, чтобы охватить все, что вы хотите. В моей книге мафия означает мастерство, безжалостность, силу и терпение. Если вашего мужа похитили эти люди, то будет первоначальный контакт, за которым последует затяжной торг из-за денег, и все закончится деловой сделкой. Очень хладнокровно и довольно медленно, потому что они захотят убедиться, что их следы хорошо заметены.'

"И если это такая группа, как они будут обращаться с моим мужем?"

Долго ждал этого вопроса, подумал Чарлсворт.

"Наверное, довольно хорошо. Они будут содержать его сытым, в сухости и в относительном комфорте, достаточном для поддержания его здоровья... в подвале, возможно, фермерского дома...'

"И это до тех пор, пока они думают, что мы собираемся платить?"

- Да.'

"А если они не уверены, что мы собираемся платить?"

Чарльзуорт пристально посмотрел на нее, скользнул взглядом по опухшим глазам, покопался за тушью. Он задавался вопросом, как отреагировала бы его собственная жена в этих обстоятельствах, любил ее и знал, что при всем при этом она была бы катастрофой. Беспомощен, как чертов корабль на мели, и мечется в поисках виноватого. Она была другой, эта женщина. Другая, потому что она не взваливала на свои плечи свою заботу. Она даже не надела трусики в этот знаменательный день. Не звучало так, будто это что-то значило для нее, кроме неудобств.

"Тогда они убьют его".

Она не отреагировала, если не считать взмаха бровей, легкой дрожи у рта, но ничего такого, что он заметил бы, если бы не наблюдал за ней, впитывая в себя выражение ее лица.

"А если мы пойдем в полицию и свалим все это на них, отдадим это вашему мистеру Карбони, что тогда?"

"Если они увидят по неосторожности или неуклюжести, что мы предложили полное сотрудничество с полицией, и если они почувствуют, что это угрожает их безопасности, тогда они убьют и его". Он повернул нож, потому что осознание того, насколько сильно ему не нравилась эта женщина, насколько чуждой она была его происхождению, просочилось сквозь него. "Я довожу до вашего сведения, миссис Харрисон, что люди, у которых находится ваш муж, без колебаний убьют его, если это послужит их целям лучше, чем сохранение его жизни".

Он сделал паузу, позволив сообщению утонуть и распространиться, найти свой собственный уровень воды. Он обнаружил, что его преимущество растет. Признаки страха проявлялись в легком вздохе в ее груди, в движении пальцев.

"И даже если мы заплатим, если компания заплатит, у нас все равно нет денег ..."

Он предвосхитил ее. "В таких делах никогда не бывает гарантий". Это было настолько решительно, насколько у него хватило духу выразиться. Он не мог заставить себя рассказать ей о Луизе ди Капуа, муж которой был мертв за два месяца до того, как было найдено тело, и которая получила последнюю записку с требованием выкупа за день до обнаружения. "Никаких гарантий, нам остается только надеяться".

Он удостоился ее пронзительного, короткого смешка.

"Сколько они запросят, мистер Чарльзуорт? Сколько стоит мой Джеффри на итальянском рынке?'

"Они запросят больше, чем будут рады получить в итоге.

Для начала, вероятно, потребуется около пяти миллионов долларов, и они согласятся, возможно, на два. Не менее миллиона.'

"Которого у меня нет". Теперь она была быстрее и громче, и контроль над ней ослабевал. "У меня этого нет, ты это понимаешь?

У Джеффри нет, у его родителей нет, у нас нет таких денег.'

"На самом деле выкуп требуют не за вашего мужа, а за его компанию. Группа будет ожидать, что компания заплатит.'

"И они прижимистые ублюдки", - она плюнула в него. "Прижимистый, подлый и жадный до копейки".

Он вспомнил внешний вид квартала, позволил себе окинуть взглядом внутреннее убранство квартиры.

"Я уверен, что они будут выглядеть благосклонно, когда им объяснят ситуацию. Я намеревался поговорить с ними после того, как увижу тебя. Я подумал, что это может оказаться ценным для них.'

"И что теперь происходит? Что мне делать?'

Вопросы сыпались из нее, как будто Чарльсворт был каким-то всезнающим гуру в вопросе реакции на похищение. "Мы должны дождаться первого контакта, возможно, по телефону. Тогда им может потребоваться довольно много времени, чтобы решить, какие договоренности они хотят осуществить в отношении оплаты.'

"Так что же мне делать, весь день сидеть у чертова телефона? И я даже не говорю на этом чертовом языке, как раз то, что мне нужно для утреннего обхода магазинов. Я не говорю на их чертовом языке. Я ни черта не пойму, о чем они говорят.' Впервые кричит, впадая в истерику. Чарльзуорт ерзал в глубоком кресле, желая, чтобы сеанс поскорее закончился.

"Мы можем опубликовать в газетах, что офис вашего мужа готов принять сообщение".

"Но они все чертовы Я т а л и а н с ... Что, черт возьми, они знают об этом?"

"Чертовски намного больше, чем у нас, потому что они живут с этим каждый день в году. Потому что каждый из старших коллег вашего мужа знает, что это может случиться с ним в любой момент, и довольно многие из них звонят своим женам каждое утро, как только садятся за свои рабочие места, просто чтобы женщина знала, что у них все благополучно получилось. Они знают об этом больше, чем вы или я, или компания вашего мужа в Лондоне. Если ваш муж хочет выйти из этого живым, вам понадобится помощь всех его друзей в этом офисе.

Все эти "чертовы итальянцы", вам понадобится вся их помощь.'

Он встал с кресла, освободив заднюю часть от подушек, пальцы вцепились в мягкие подлокотники, как рычаги. Бедное старое шоу, Чарльзуорт. Может, она и глупая, невежественная корова, но не твоя работа выносить суждения. Потерял свою тряпку, и тебе не следовало этого делать. Он откинулся назад, пристыженный тем, что нарушил остатки спокойствия, разрушил то самое, что он пришел поддерживать. Краска сбежала с ее лица, которое приобрело бледный оттенок после шока от его контратаки. Она не издала ни звука, не подавилась. Только глаза, передающие сообщение, глаза того, кто только что вышел из автомобильной аварии, в которой погибли водитель или пассажир, и кто смутно знает о катастрофе, но не имеет возможности идентифицировать и оценить обломки.

"Миссис Харрисон, вы не должны думать, что вы одиноки. Многие люди теперь будут работать над освобождением вашего мужа. Ты должен в это верить.'

Он встал, слегка пошаркал, направился к двери.

Она смотрела на него со своего стула, ее щеки под глазами-блюдцами были очень бледными, колени разведены в стороны, а платье распахнуто. "Я ненавижу это чертово место", - сказала она. "Я возненавидел это с того самого дня, как мы приехали.

Я ненавидел каждый час этого. Он сказал мне, что нам не обязательно оставаться здесь, не больше, чем еще на год, он пообещал мне, что мы вернемся домой. А теперь вы хотите уйти, мистер Чарльзуорт, что ж, не задерживайтесь из-за меня. Еще раз спасибо, что пришли, спасибо за ваш совет, спасибо за вашу помощь и спасибо, черт возьми, всем.'

"Я позову врача, чтобы он пришел в себя. У него будет кое-что для тебя.

То, что произошло, - это очень большой шок.'

"Не беспокойся, никому не причиняй неудобств".

"Я пришлю за вами врача".

"Не беспокойся, я буду хорошей девочкой. Я буду сидеть у телефона и ждать.'

"Разве у тебя нет друга, который мог бы приехать и остаться с тобой?"

В ответ снова старый смех, высокий, чистый и звенящий. "Друзья в этой чертовой дыре? Ты, конечно, шутишь.'

Чарльзуорт поспешил к двери, пробормотав через плечо,

"Я буду на связи, и не стесняйтесь звонить мне в посольство, номер есть в справочнике".

Попытка справиться с разными замками задержала его полет настолько, что он услышал ее зов из отдаленности гостиной. - Вы придете еще, мистер Чарлсворт? Ты придешь снова и увидишь меня?'

Он грубо захлопнул за собой дверь, стирая из ушей струйки ее смеха.

Около пяти минут колонелло потратил на то, чтобы выстроить движущиеся волны фотографов и репортеров в прямую линию. Он угрожал, умолял, обсуждал вопрос о том, сколько шагов заключенный должен пройти перед объективами и микрофонами, прежде чем он, наконец, был удовлетворен своими распоряжениями в квадратном внутреннем дворе Квестуры.

И запомни, никаких интервью. Интервью категорически запрещены.'

Он выкрикнул последнее наставление к дисциплине, прежде чем махнуть рукой полицейскому, который стоял в тени в дальнем дверном проеме.

Выйдя, Франка Тантардини высоко подняла голову, вздернула подбородок, не отрывая взгляда от солнца. Цепи на ее запястьях болтались у колен, когда она шла. Ее джинсы и блузка были измазаны уличной грязью с тротуара возле "Поста". Справа от нее полицейский взялся за руки, сдерживая напор операторов. Офицер крепко схватил ее за локти; это были не те люди, которые похитили ее, не те люди, которые убили Энрико Паникуччи, потому что они были анонимными и работали под прикрытием и не хотели фотографироваться.

Это были люди в униформе, принаряженные, с расчесанными и смазанными жиром волосами и начищенной обувью, которые прихорашивались и раздувались от важности. Она проигнорировала поток выкрикиваемых вопросов и шла дальше, пока не поравнялась с местом, где толпа была самой плотной, толчки в плечи полицейских были наиболее ощутимыми, камеры находились ближе всего. Она бросила взгляд на потасовку, затем вырвала правую руку из захвата своего сопровождающего, взмахнула ею в воздух, сжала кулак в знак приветствия, казалось, улыбнулась щелчку затворов камеры . Полицейский восстановил хватку, потянул ее за руку вниз, ее втащили в дверной проем, и она пропала из виду. Представление завершено. Полиция хвалится, операторы делают снимки. Удовлетворение всех сторон. Триумфальное шествие победителей и побежденных, и все прошло гладко.

Из окна верхнего этажа, незамеченный журналистами, Франческо Веллози наблюдал за парадом во внутреннем дворе. Рядом с ним стоял заместитель министра внутренних дел.

"Все еще дерзкая, ла леонесса. Великолепен даже в поражении, - пробормотал заместитель министра.

"Год в Мессине, возможно, два, затем она будет приручена", - ответил Веллози.

"Великолепно, просто великолепно. Такая ненависть, такая гордость.'

'Нам следовало застрелить ее на улице.' На губах Веллози было холодное и горькое рычание.

Компьютерная трассировка по третьему набору отпечатков пальцев, обнаруженному полицией в ково, была быстрой и эффективной. Но тогда оборудование было немецким, современным и дорогим, из тех, на которые правительство, преследуемое и защищающееся, было готово щедро потратить свои деньги в борьбе с городским активистом. Распечатка на телетайпе была четкой и лаконичной.

CRIMINALPOL EUR ROMA XXXXXXX 25 7 80 XXXXX ССЫЛКА: A419/B78 БАТТЕСУНИ ДЖАНКАРЛО МАРКО РОДИЛСЯ 12 3 60 8 2 C ВИА ПЕЗАРО ПЕСКАРА БЕСПОРЯДОЧНОЕ СОБРАНИЕ ПРИГОВОРЕН К 7 МЕСЯЦАМ 11 5 79 СФОТОГРАФИРОВАН С ОТПЕЧАТКАМИ ПАЛЬЦЕВ 9 3 79

Дополнительная информация последует позже, но имя и фотография будут ждать Франческо Веллози на столе, когда он вернется из Квестуры. Другая личность, другой набор характеристик, другая история болезни, которая займет место на вершине его горы файлов о разыскиваемых лицах.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Потребовалось много минут, чтобы привыкнуть к новому движению фургона, прежде чем Джеффри Харрисон пришел в себя настолько, чтобы понять, что они больше не едут по гладкой изношенной поверхности автострады.

Резкий запах хлороформа теперь был просто воспоминанием, одним из отступающих аспектов утреннего кошмара. Запах влаги, исходящий от его конечностей и туловища, стал привычным. Дышать через капот стало более возможным с течением времени, резкий запах угарного газа от двигателя можно было игнорировать. Прошло много времени с тех пор, как он пытался бороться со своими путами, и он отказался от стремления ослабить ленты. С большим спокойствием пришло большее утешение. Ни слез, ни борьбы, ни отчаяния. У него больше нет причин соревноваться, просто ему нужно лечь на спину и позволить всему этому плыть по течению, чтобы стереть с лица земли самые порочные фантазии, которые витали в его воображении. Он ничего не мог сделать, чтобы изменить свое положение, и поэтому он лежал там, чувствуя тряску и смещение колес фургона, и получая от ушибающих ударов понимание того, что они переехали на более медленную, обходную дорогу.

Он подумал о Вайолет, бедняжке Вайолет. Она бы уже знала, она бы услышала, и полиция обыскала бы квартиру, а она бы кричала на них и плакала, и если бы не пришел кто-нибудь, говорящий по-английски, она бы понятия не имела, о чем они говорят. Бедная старушка Вайолет, которая выжала из него, что они не останутся дольше следующего лета - тогда она просуществовала бы два с половиной года, и она сказала, что это ее предел, что этого достаточно. Она должна была приспособиться, не так ли? Следовало пойти на компромисс, сделать из этого что-то.

Конечно, в Англии все было по-другому, но люди ездят за границу и справляются. Она должна была найти друзей, с которыми можно было бы выпить утренний кофе, прогуляться по руинам. Однако, похоже, она не прилагала к этому никаких усилий, не так ли? И, казалось, ничем не интересовался, ни своей работой, ни своими коллегами по бизнесу, ни несколькими иностранцами, которые жили в нескольких минутах ходьбы от квартиры. Она никогда не соглашалась жить в квартире и не иметь соседей, с которыми она могла бы перегнуться через забор и посплетничать, никогда не соглашалась с тем, что люди, говорящие на другом языке, все еще люди, умные, добрые и забавные, и что если они не были британцами, это не означало, что они вытирали свои задницы руками.

Это было чертовски нелепо, старая Вайолет, запертая в своем замке на холме и не опускающая подъемный мост. Он достаточно старался, не так ли? Да, Джеффри. Ну, что, черт возьми, еще можно было сделать?

Не мог вышвырнуть ее за дверь с картой улиц и кричать на все террасы, что она не должна возвращаться раньше шести. Он вспомнил, как ее родители приехали навестить его из Сток-он-Трента. Никогда раньше не выезжал за пределы Англии. Не знал, стоит ли им опускать зубы в воду на ночь. Не выдержал большого количества вина за едой. Не справился со спагетти, которые слетали с вилок, когда он брал их всех на ужин. Верни их назад, их двоих, тот визит, они бесконечно спорили об этом после того, как старики ушли; он говорил ей, что она должна прилагать больше усилий и не жить как чертов крот, и какое преимущество и возможность у нее есть; она говорила ему, что ненавидит это, хочет уехать в Англию. Он советует ей заинтересоваться городом, оторваться от своих дел и посетить Ватикан и Итальянский форум; она говорит ему, что была бы обижена, если бы ей приказали бродить по музеям.

Бедная старушка Вайолет. Должно быть, она была не в себе от скуки.

И она даже не приложилась к бутылке, потому что он заглядывал каждый вечер, когда приходил домой, проверял уровень джина, уровень Martini Bianco и уровень Tio Pepe. Она даже не пропила время напролет.

Единственное, что ей, казалось, нравилось, это спускаться на пляж, и это тоже было чертовски нелепо. Чуть дальше по дороге был хороший тихий бассейн, которым она могла пользоваться, и им пользовались несколько очень приличных семей. Но она предпочла пляж и адскую поездку в Остию, и всю эту грязь, и масло, на которых можно сидеть, прижавшись к этим итальянцам, обжигающимся до черноты. Полная кровавая тайна. Песок попал ей в волосы, она ни с кем не разговаривала.

Бедная старая Вайолет, бедная скучающая старая Вайолет. Он не думал о ней долгое время, не так ли? Не так, не анализируя свой день.

Ну, у него не было времени, не так ли? Кто-то должен был положить одежду на ее спину, еду в ее холодильник. У него была чертовски хорошая работа в Риме. Лучшие перспективы, более высокая оплата, чем он мог надеяться в Лондоне. Он хотел, чтобы она это увидела. Он чертовски много работал и мог обходиться без оскорблений, когда вечерами возвращался домой.

Это были неспешные бессвязные мысли, снисходительные и близкие, убаюкивающие его после кризиса, пока не произошло очередное изменение в тоне двигателя, и он не почувствовал движение передач, замедление работы двигателя, нажатие на тормоза. Фургон бешено подпрыгивал на неровностях. Тупик. Голоса, которые звучали четче с выключенным мотором. Самодовольство исчезло, дрожь началась снова, потому что это было страшно для человека, который был связан, с кляпом во рту, в капюшоне и у которого не было горизонтов зрения. Образ существования, который стал устоявшимся, достиг спокойствия, был разрушен.

Фургон съехал с автострады на полпути между Кассино и Капуей, миновал небольшой городок Вайрано Скало, избегая единственной широкой улицы и центральной площади. Они повернули на восток по извилистой дороге, ведущей в холмы, которая в конечном итоге приведет к деревне Пьетрамелара, дому немногим более тысячи человек с закрытыми умами и не любознательными языками, которые не стали бы подвергать сомнению присутствие странного транспортного средства с далекими номерными знаками, которое могло на полчаса остановиться среди деревьев и в стороне от дороги недалеко от их общины.

Харрисон почувствовал, как напрягаются его мышцы, как будто он пытался протолкнуться дальше вглубь фургона, отползти на ягодицах подальше от задней двери. Он услышал хлопанье спереди и резкий скрежет ног по земле, которые шли вдоль боковых стен, а затем звук поворачиваемого замка и дергаемой ручки. Когда дверь открылась, сквозь переплетение капота просочилось небольшое пятно света, и пол фургона прогнулся под новым весом. Он почувствовал, как фигура, чуждая и отвратительная для него, коснулась его коленей и бедер, а затем чьи-то руки взялись за капюшон, царапая его подбородок, заднюю часть шеи, когда ткань натянули на его лицо. Ему хотелось кричать, хотелось блевать, изгнать страх. Напряженный, запуганный. До его носа донесся запах чеснока и запах фермы.

Свет, яркий, ослепляющий, затопил его, причиняя такую боль, что он сморщил лицо и попытался вывернуться. Но он отворачивался не только от назойливого солнца, но и от человека, который согнулся пополам под низкой крышей и теперь нависал над ним.

Ботинки плотно прилегают к голове, твердые, шероховатые, неполированные, потрескавшиеся от износа. Брюки, которые были старыми, залатанными и бесформенными, в пятнах жира. Рубашка из материала в красную клетку, рукава высоко подвернуты на мускулистых предплечьях. И доминирующим, притягивающим его взгляд, был капюшон, черная ткань с прорезями для глаз и грубо вырезанным отверстием, имитирующим положение рта. Харрисону некуда деваться. Ему негде найти убежище. Руки, огрубевшие и покрытые волдырями, потянулись к скотчу, закрывающему его рот. Один сильный рывок сорвал их, оставив на коже обширную единственную ссадину.

Он сильно закашлялся, брызгая слюной, его лицо горело, глаза наполнились слезами от остроты боли.

Ни слова от человека наверху, который испортил и выбросил кучу клейкой ленты. На фоне освещенного дверного проема вырисовывался еще один силуэт, и Харрисон увидел, как он протягивает вперед булочку, набитую листьями салата, помидорами и ветчиной. Большой, жирный и сытный он был бы, если бы он был голоден.

Хлеб был поднесен к его рту. Он откусил и проглотил.

Снова укусил, снова проглотил. Вокруг него росло осознание окружающего. Вкусы были из далекой сельской местности, далекой и оторванной от города, который был его домом. Воздух был закрыт для городских звуков, открыт только для криков птиц, которые были свободны и бродили по своей воле. Харрисон съел половину рулета, больше не смог переварить и покачал головой, а мужчина небрежно бросил его себе за спину, успешно миновав своего друга. Они дали ему отхлебнуть из бутылки воды; минеральной воды, наполненной газом и пузырьками от движения фургона. Один глоток, а затем бутылка была изъята. Он лежал неподвижно, не сопротивляясь, когда его лицо снова было заклеено скотчем. Инстинктивно он умолял глазами, потому что они были единственным средством аргументации, оставшимся у него, но капюшон был возвращен на место. Вернувшись в свое царство тьмы, его желудок перемололся от проглоченной пищи, его кишечник был рыхлым и сбитым с толку содержанием того, что он съел. Он услышал, как закрылась задняя дверь, щелкнул замок, мужчины вернулись к передней части фургона. Двигатель завелся.

Ни угрозы, ни доброты. Никакой жестокости, никакого комфорта.

Мужчины без какой-либо незначительной чувствительности плода. Злобные ублюдки, без эмоций, без милосердия. Снять повязку с глаз человека, которого терроризировали, держа его за мускулы, чтобы не испачкать штаны; вырвать кляп у него изо рта и ничего не предложить ему, ничего в общении, ничего как одно человеческое существо другому. Тот, кто кормил его, носил на безымянном пальце левой руки, той, что держала хлеб, широкую золотую полоску обручального кольца.

У него была жена, которую он прижимал к себе, потел и ворчал от своей страсти, и дети, которые звали его и смеялись. Ублюдок, гребаный ублюдок, который мог погасить сострадание, заглушить его, не говоря ни слова, не подавая знака ближнему, которому было больно, страдающий и одинокий.

Да поможет мне Бог, если когда-нибудь у меня будет шанс, я убью этого ублюдка.

Бей его камнем по голове, круши, колоти и разбей ее. Пока он умоляет, пока он плачет, пока брызжет кровь. Да поможет мне Бог, я хочу убить его, я хочу услышать, как он кричит.

Ты никогда в жизни никого не бил, Джеффри, ты бы не знал как.

Фургон тронулся с места.

Они медленно въехали в деревню Пьетрамелара. Водитель без труда нашел то, что искал. Панель с круглым знаком в виде телефонного диска, который возвещал о наличии автомата для сбора монет. Он оставил своего пассажира на сиденье, уважительно кивнул деревенскому священнику, спешащему домой на обед, принял приветственную улыбку. Беседа в баре не прерывалась. Водитель вытащил из кармана пачку gettoni, жетонов, необходимых для звонка. Он достал из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет и расшифровал номер, написанный на внутренней стороне картонной подкладки. Шесть геттони, которые он требовал для Рима. Он запомнил префикс ноль шесть, затем тщательно повторил семизначный номер из пакета.

Когда пришел ответ, он говорил быстро, назвал только свое имя и название деревни и предположил, что путешествие будет завершено через восемь часов.

Были ли трудности?

Не было ни одного.

Вызов был прерван другой стороной. Водитель не знал, с кем он разговаривает. Он пошел обратно к фургону, желая поскорее тронуться в путь. Ему предстояла долгая поездка, по самые носки итальянского сапога, в горную страну Калабрию.

И сегодня ночью он будет спать в своем собственном коттедже, спать, прижавшись к прохладному животу своей женщины.

Контакт водителя позволил бы организации из группы, похитившей Джеффри Харрисона, установить свой первый контакт с домом англичанина. Теперь они знали, что их товар был далеко за пределами досягаемости полиции для спасения, что кордоны и дорожные заграждения были намного превышены.

Клаудио стоял, засунув руки в карманы, среди маленьких групп машущих римлян. Разнообразная грусть окутала всех тех, кто наблюдал, как поезд, "анаконда", змеей отчаливает от длинной платформы Термини, сгибаясь на первом дальнем повороте, двигатель уже заглох. Марио и Ванни ушли, устроившись на своих местах в сером экипаже, на котором был знак Реджо-Ди-Калабрии, в девятистах километрах к югу. Их уход оставил Клаудио без компаньонки, обреченного ждать всю ночь, сдерживать свое негодование из-за того, что его не было со друзьями. Время быть убитым и растраченным, как это делает человек, оказавшийся в незнакомом городе, в котором нет сердца, нет принадлежности к нему.

Однажды он помахал, просто и без демонстрации, подняв руку и погрозив пальцами поезду, когда тот уменьшился и смешался с мягкостью тепловой дымки, которая искажала и вводила в заблуждение.

Когда Марио и Ванни шли по платформе, у него был соблазн последовать за ними и присоединиться к ним, но страха перед людьми из организации было достаточно, чтобы выбросить яблоко изо рта большого Клаудио. Некоторые ранее пренебрегали инструкциями организации, пренебрегали их приказами. Все были награждены прекрасными похоронами, два или более священников отслужили мессу, много мальчиков пели в хоре, достаточно цветов, чтобы покрыть все камни на кладбище, достаточно слез, чтобы мертвый человек поверил, что его оплакивают. Клаудио остался и помахал рукой; он успеет на завтрашний поезд.

Он отвел взгляд от сходящихся пустых дорожек и направился к бару, чтобы выпить первую из новых порций пива Perroni, которое помогло бы ему следить за часовой и минутной стрелками его часов.

Позже он найдет комнату рядом со станцией.

Иногда торопясь, иногда медленно, когда им овладевала летаргия, вызванная неудачей, Джанкарло осматривал знакомые места, комнаты и коридоры, где он ожидал найти своих друзей. Он поступил на филологический факультет, где стены были окрашены в яркие цвета протеста, и бродил по высоким оштукатуренным коридорам, мимо ободранных досок объявлений, мимо закрытых аудиторий, в тишину библиотеки. К тем, кто был расслаблен и развалился в креслах, он обратился с речью.

Не с уверенностью, а бочком приближаясь к ним. Он упомянул имя и увидел, как кто-то покачал головой; перешел к другому имени, в ответ пожал плечами. С факультета литературы на факультет социальных наук и дальше по гулким и пустынным коридорам, в которых звенели его ботинки на тонкой подошве и в которых отражался смех тех, кто принадлежал к этому классу и знал свое место.

У него нет надежды задать вопрос напрямую.

Где народ Автономии? Где я могу найти любого члена Автономии? Это была не та информация, которую можно было бы сообщить незнакомцу, не в случайном разговоре. Он брел дальше, мокрый и стесненный в своей одежде, промокший и пойманный в ловушку своего несчастья. С факультета социальных наук, направляюсь на факультет физики. Два часа Джанкарло расхаживал по университетскому комплексу. Среди студентов, которых он знал, не было никого, кто сидел бы и разговаривал на солнышке, или гулял со своими связками книг, или склонялся над напечатанными словами своих учебных текстов. Никого, кто мог бы послать его с улыбкой и бормотанием указаний туда, где он мог бы познакомиться с народом Автономии.

Все еще осторожный, все еще настороженный, он помедлил у огромных открытых дверей физического факультета, остановившись в тени, недалеко от ярко освещенных ступеней, которые вели вниз, в центральный двор Университета, обводя его взглядом, как это делает лиса, когда нюхает утренний воздух, прежде чем покинуть свое логово. Джанкарло вздрогнул, напрягся, сфокусировался на сером "Альфасуде" цвета оружейного металла, припаркованном сзади, вне света, далеко в тени деревьев. Автомобиль отличался высокой радиоантенной, установленной над правым задним колесом, и тремя мужчинами, развалившимися на сиденьях. Двое из них бородатые, третий чисто выбрит, но все они слишком стары, чтобы быть студентами. Он много минут наблюдал за машиной, скрытой тенью, наблюдая, как мужчины ерзают в ответ на комфорт своих сидений, впитывая их настроение, их состояние готовности. В присутствии полиции не было ничего исключительного, сказал он себе, это место кишело свиньями и их информаторами, и в этих мужчинах не было никакой срочности, когда они наблюдали, как молодые люди перемещаются в поле их зрения. Тупые ублюдки, потому что, даже если бы у них было его имя и его фотография, они обозначили свое присутствие своим возрастом, своим местоположением.

Они уже узнали его имя?

Не так быстро, конечно, не в течение нескольких часов. Уверенность и депрессия, энтузиазм и страх боролись в сознании мальчика, когда он поспешил к боковому входу и укрытию среди припаркованных автобусов на Тибуртина термини. В его воображении неистовствовал образ трех мужчин, низко сидящих на сиденьях своей машины. Тот, с газетой, тот, у которого в открытом окне свисает рука с сигаретой, тот, у которого едва приоткрыты глаза. Они заставили его бежать, ускорили окончание его бесплодных, напрасных поисков, и так было всегда, пока не настанет время трущоб, пока не настанет время стрельбы, пока ему больше не нужно будет сканировать машины и лица в поисках полиции.

Ублюдочные свиньи. Был бы момент, когда он стоял бы на своем. Момент, когда они узнают о нем. Когда, Джанкарло? Момент, когда он хотел забрать у них Франку Тантардини. Один, Джанкарло? В глазах мальчика была боль, а под веками - агония, потому что это было общественное место среди автобусов и людей, которые ждали, и они не должны были видеть, как он плачет.

Он забрался в автобус. Выбрали его не из-за маршрута, а потому что на нем не было кондуктора, который собирал бы деньги и раздавал билеты, и вместо этого полагались на автомат и честность пассажиров.

Сердце колотилось, кровь быстро бежала, маленький мальчик, который потерял свою защиту и бежал.

Девушка в выцветших джинсах и струящейся блузке с застежкой на запястье быстро поднялась по высоким ступеням у входа на факультет социальных наук. Она остановилась там, разгребая граблями открытую землю перед собой, затем сбежала вниз по ступенькам и через автостоянку к серому Альфасуду. Не было ничего примечательного в том, что она смогла опознать полицейскую машину без опознавательных знаков, это мог бы сделать любой студент. Когда она подошла к машине, она увидела, что интерес пассажиров усилился, сигарета погасла, газета упала, спины выпрямились. У открытого окна со стороны водителя она заколебалась, когда взгляды мужчин впились в нее, потому что это было общественное место для работы информатора.

"Ты ищешь мальчика?"

Холодная улыбка переднего пассажира в ответ, прикуривание очередной сигареты.

"Темные вьющиеся волосы, джинсы и рубашка, невысокий, худощавый".

Мужчина на заднем сиденье небрежно листал блокнот, в котором были нацарапаны слова.

"Такой мальчик заходил в библиотеку, это было всего несколько минут назад. Он нервничал, это было видно по его голосу, по его движениям... '

Тетрадь была передана начальству, изучена в строжайшей тайне, как будто девушке было отказано в знаниях, записанных в ней.

"... он спросил друга, учатся ли в университете два мальчика. Оба парня из Автономии, оба были арестованы после последней драки, более трех месяцев назад.'

Ей ответили. Передний пассажир достал свой пистолет Beretta из бардачка и зарядил его, мужчина на заднем сиденье нащупал на полу короткоствольный автомат. Водитель отрывисто спросил: "Куда он поехал?"

"Я не знаю. Вот комната отдыха для студентов, он пошел в том направлении...'

Девушке пришлось отступить назад, когда двери машины распахнулись.

Засунув пистолеты в карманы, спрятав автомат под светлой курткой, трое полицейских побежали к входу на факультет.

Они методично искали в течение часа в общественных местах университета, в то время как другие люди из антитеррористического отряда прибыли, чтобы усилить их усилия. Раздавались проклятия разочарования из-за провала охоты, но удовлетворение можно было извлечь из знания того, что идентификация, если бы она была подлинной, показала, что у парня не хватало ково. Прошло бы совсем немного времени, прежде чем мальчика забрали, если бы он не рыскал по университету в поисках друзей более двенадцати недель в камере.

В ту ночь за университетом и его общежитиями будет установлено наблюдение.

Мужчинам было бы приказано молча стоять в тени и дверных проемах. Молю Бога, чтобы этот ублюдок вернулся.

По телефону сообщение от Пьетрамелары было передано капо. О том, что первые моменты похищения англичанина увенчались успехом, он знал из радиоприемника, стоявшего рядом с его столом. Коммюнике, в котором рассказывалось о плодах его предприятия, было передано сетями RAI с похвальной скоростью.

Как они помогают нам, подумал он, как они облегчают наш бизнес.

И теперь груз перемещался вне рамок дорожных проверок. Вскоре он санкционирует первоначальные подходы к семье и компании и приведет в действие финансовые процедуры по этому вопросу, установленные его специалистом-бухгалтером. Жирный, отборный улов, а подъем резкий и хирургический.

Человеку с таким положением, как у капо, не пристало задумываться и обременять себя механизмом вымогательства выкупа; этим занималась команда, которой он заплатил; он хорошо заплатил им, чтобы следы были замяты и скрыты. Он вышел из своего офиса, запер дверь на широкую связку ключей и пересек тротуар к своей машине. Для долгого путешествия на юг и в деревню на холмах, где жили его жена и дети, он использовал автомобиль Dino Ferrari, который съедал километры до Гольф-ди-Поликастро, где он прерывал путешествие, возвращаясь к своей семье.

Рядом с морем, на быстрорастущих прибрежных курортах, его бизнес подпитывался новым и процветающим источником дохода. У него была хорошая фигура, когда он атлетически забирался в спортивный автомобиль с низкой посадкой. Для поверхностного наблюдателя в его поведении или одежде не было ничего, что связывало бы его с прибыльным преступлением, тщательно организованным, безжалостно исполняемым. Он был в курортной зоне ранним вечером, как раз вовремя, чтобы пригласить на ужин чиновника из регионального бюро планирования, и когда мужчина был пьян и благодарен за внимание , капо оставлял его и уезжал на своей вилле в Аспромонте.

Он агрессивно вел машину от обочины, привлекая внимание. У тех, кто видел, как он уходил, было ощущение, что это был человек, над которым сияло солнце.

У Вайолет Харрисон не было четкого намерения идти на пляж в Остии в тот день. У нее в голове не было ничего определенного, она не стремилась сбежать от траурных движений своей горничной, но должна была быть альтернатива тому, чтобы сидеть, курить, пить кофе и напрягаться в ожидании первого восторженного звонка телефона. Она достала три новейших бикини из ящика комода в своей спальне, одно желтое, другое черное, третье розовое в белый горошек, и разложила их с аккуратностью, которая обычно ей не свойственна, на покрывале кровати, и посмотрела на их непрочный вызов.

"Немного с маленькой стороны, не так ли?" - засмеялся Джеффри. "Немного рискованно бегать в этом в этих краях". Это было на прошлой неделе, и он шлепнул ее по заднице, поцеловал в щеку и больше никогда об этом не упоминал. Но на его окровавленном лице написано: "Зачем такой старой деве, как ты, нужны подростковые безделушки?" Он устроился в своем кресле с напитком в руке и папкой счетов на коленях. "Укусила за маленькую попку... " И он держал ее самую последнюю покупку, розовую в белый горошек, между пальцами, покачивая. Она нашла это в витрине бутика за рынком, захотела это, убедила себя купить это. Она проигнорировала надменный взгляд продавщицы, высокой, с маникюром и прямой спиной; надменной сучки, которая глазами говорила то же, что и ее муж пять часов спустя.

Вайолет Харрисон надевала розово-белое бикини всего один раз.

Только один раз, днем раньше, когда она лежала на пляже в Остии и слушала злобный поток разговоров вокруг нее.

Не могла понять ни слова из того, что они говорили, для нее это была смесь глупой болтовни, хихиканья и веселья. Но это создало для нее состояние независимости, тайное убежище. Среди людей и мусора, состоящего из оберток от мороженого, пивных бутылок и упаковок из-под пепси, это было ее место, неизвестное крутому и богатому миру обитателей Коллины Флеминг. Чудесно она чувствовала себя там, чертовски чудесно, и солнце обжигало ее кожу, и песок осыпал ее лицо и остался незамеченным. Самая близкая вещь к счастью и невинному удовольствию. И тогда глупый ребенок заговорил с ней. Все это было частью игры, не так ли? Все это часть сценария побега и свободы. Глупый маленький ребенок, пытающийся подцепить английскую матрону, достаточно взрослую, чтобы быть

... во всяком случае, его тетя. Пытаюсь подцепить ее, как будто она помощница по хозяйству на дневной прогулке. И он сказал, что будет там днем.

Это не моя чертова вина, Джеффри.

Что я должен делать? Надеть черные колготки и очки для полароидных снимков, чтобы люди не видели, что я не плакала четыре часа? Расставьте цветы по гостиной и наденьте мягкие туфли, чтобы я не производил шума, когда расхаживаю взад-вперед, и сохраняйте это чертово место похожим на гостиную?

Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сидеть здесь весь день, плакать и просить маму выйти, подержать меня за руку и приготовить кружки с чаем? Я не это имел в виду, Джеффри, не в этом смысле. Я не желаю тебе никакого вреда. Я не могу просто сидеть здесь, ты это понимаешь, я не могу просто терпеть все это. Я недостаточно силен, вот что я имею в виду...

Я не жена публичного человека.

Но я все равно не собираюсь уходить. Я серьезно, я не собираюсь на пляж. Я собираюсь остаться здесь и ждать звонка, это то, что я должен сделать, не так ли? Я должен страдать вместе с тобой, потому что ты где-то там. Ты напуган, Джеффри?

... Ко мне приходил мужчина, какой-то идиот из посольства, и он сказал, что они не причинят тебе вреда. Ну, он не совсем так сказал, но на самом деле они не причинят тебе вреда, если все пройдет хорошо, если ничего не случится. Это то, что он сказал.

Она вытащила бикини из-под покрывала, маленькие хлопковые треугольнички, соединительные шнурки, застегивающиеся бретельки. Раздавила их в кулаке и швырнула осколки в угол, где аккуратно стояли ботинки Джеффри.

Она бросилась бежать из спальни, всегда ускоряясь из-за пронзительного телефонного звонка. Врываюсь в двери, поскальзываюсь на гладкой поверхности пола. Звонивший был терпелив, позволил звонку прозвенеть свой призыв, позволил постоянному шуму затопить квартиру, разрезать стены, проникнуть в щели.

Кондиционер снова не работал.

Майкл Чарльзуорт сидел в своем кабинете, пиджак висел на стуле, галстук ослаблен, три верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Неудивительно, что кондиционер должен был относиться к этому флегматично. Какой шанс найти ремонтника, который не снес бы половину стены, дергая трубы, и который не был бы похож на остальной город, изнывающий от жары или находящийся в отпуске?

Бумага перед ним была покрыта потом, чернила размазались там, где он писал шариковой ручкой, а телефон рядом с его локтем все еще был влажным от отпечатка его ладони. В здании, обычно переполненном шумом, воцарилась абсолютная тишина; посол и его гости во время ланча, атташе и первый и второй секретари исчезли в тенистых ресторанчиках возле Порта Пиа и Виа Номентана. Машинистки закрыли свои машины, клерки заперли свои картотечные шкафы. Чарльсворт яростно продолжал писать.

Он начал со списка своих непосредственных подчиненных. Звонок Карбони в Квестуру, чтобы убедиться, что сообщение о том, что офис Харрисона готов к приему контакта, было незаметно передано в вечерние газеты. Едва он положил трубку, как позвонила Вайолет Харрисон; она казалась отстраненной. Достаточно, чтобы он задумался, не звонил ли врач с успокоительными. Она говорила о сообщении и человеке, который говорил только по-итальянски, и она кричала, и он кричал, каждый заглушал слова другого. В ней чувствовалось невероятное спокойствие, как будто действовал наркотик, и вежливость, с которой она сказала Чарльзуорту, что уходит на несколько часов.

"Я не могу просто сидеть здесь", - сказала она, как ни в чем не бывало, не обеспокоенная кризисом. "Я не могу просто слоняться без дела. Я думаю, ты понимаешь.'

Он пытался связаться с послом, отправил бездушное сообщение через Личного секретаря и получил ответ, которого ожидал.

"Если ничего не изменилось, Старик был бы рад увидеться с тобой около пяти. Он бы не хотел, чтобы его беспокоили до этого, по крайней мере, если только это не вопрос жизни и смерти, ты знаешь.'

Милая девушка, Личный секретарь, длинная и длинноногая, причесанная и милая, выглядывающая из хлопчатобумажных платьев с принтом, но яростная и верная в своем стремлении защитить. И что это был за случай жизни и смерти?

Парень на спине, обделавшийся и связанный, так что он лежит в своей грязи, а вокруг него свирепые ублюдки, которые убили бы, если бы это было им выгодно. Жизнь и смерть? Не в терминах старика, не достаточная причина, чтобы испортить хороший обед. И не было ничего нового, если он был честен в этом. Только то, что женщина предприняла смелую попытку и, вероятно, преуспела в красивом и публичном нервном срыве, а не особенная женщина, которая знала влиятельного члена парламента дома или которая фигурировала бы в списке приглашенных на булочки с чаем в посольстве. Но Майкл Чарлсворт не предоставил Вайолет Харрисон гранитную колонну, на которую она могла бы опереться, ни плечо, ни носовой платок. Ужасная женщина, ужасные манеры, ужасное чувство меры, но достойная небольшой благотворительности - да, Майкл Чарльзуорт? Его зубы заиграли на нижней губе, когда он тяжело опустился на стул и снова потянулся к телефону.

"Прошло десять минут с тех пор, как я попросил позвонить в Лондон, милая. Десять минут, и это слишком долго. ' Он обычно называл ее мисс Форман.

"Я ничего не могу с этим поделать, мистер Чарльзуорт. Оператор на международном не отвечает. Ты знаешь, как это бывает." Приторный голос леди, которая вязала и проводила отпуск в валлийских отелях в межсезонье, считала итальянцев грязнулями и хотела бы быть на двадцать лет моложе, не слишком старой, чтобы ее любили.

"Не мог бы ты просто набрать это для меня, дорогой...?"

"Вы знаете, что это запрещено, мистер Чарльзуорт".

"Ты можешь набрать его для меня". Устал от игры.

"Тебе придется расписаться за это. Одна из девушек должна будет подойти ко второй, когда освободится, и получить твою подпись ...'

"Просто перезвони мне". Характер Чарлсворта иссякает, рваный.

"Как только мы просмотрим приоритетную форму и появится девушка, я пришлю ее наверх".

"Дай мне этот чертов звонок, сделай это сейчас. Набери его, От этого может зависеть человеческая кровавая жизнь... '

"Тебе не обязательно ругаться, нет необходимости в оскорблениях".

"Просто перезвони мне, дорогая. Я подпишу приоритет позже, но важно, чтобы я поговорил с Лондоном и чтобы такие кретины, как вы, больше не тратили мое время впустую.'

Наушник взорвался звуками механики коммутатора.

Заглушки извлечены, заглушки вставлены. Набранные цифры жужжат на своих дугах. Сигнал вызова. Он никогда так не разговаривал с мисс Глэдис Форман, MBE. Сомневался, что кто-нибудь когда-либо видел, по крайней мере, за три десятилетия. Например, помочиться прямо на ковер в гостиной во время фуршета в the Residence.

Два звонка и пластиковый, автоматический голос далекой девушки.

"Международные химические холдинги. Могу ли я вам помочь, пожалуйста?'

"Это британское посольство в Риме. Говорит Майкл Чарльзуорт. Мне нужно поговорить с управляющим директором.'

Задержки, перенаправление, ложный запуск и вызов восстановлен. Чарльз-уорих сидел за своим столом, греясь на солнце, и говорил секретарше, что будь он проклят, если собирается опубликовать свое сообщение, и что ему нужен ее хозяин, и она должна вытащить свой чертов палец и отключиться от линии. Да, он мог подождать мгновение, он мог ждать весь день, почему бы и нет? По-другому, мог ли другой мерзавец, мог ли Джеффри Харрисон.

- Говорит Адамс. Что я могу для вас сделать, мистер Чарлсворт?'

Сэр Дэвид Адамс, капитан промышленности, отрывистый голос, резкость, которая требовала информации и предостерегала от пустой траты времени.

"Как хорошо, что ты заговорил со мной. Я должен сообщить вам, что ваш представитель в Риме, мистер Джеффри Харрисон, был похищен этим утром по пути в ваш офис.' Чарльзуорт сделал паузу, гортанно откашлялся, затем перешел к немногочисленным доступным фактам, пересказав свои беседы с Квестурой.

Сказать особо нечего, и неадекватность причиняет боль.

"Я читал в газетах об этих событиях, но, признаюсь, у меня сложилось впечатление, что это итальянская проблема, внутренняя". Резкий голос, искаженный до высокой тональности помехами связи.

"Ваш человек - первый в иностранном деловом сообществе".

"И это может стоить дорого?"

"Очень дорого, сэр Дэвид". Перешел к сути вопроса, не так ли? Чарльзуорт едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Правильно расставь приоритеты, парень. Приведите в порядок балансовые отчеты, а остальное приложится.

"Чтобы вернуть его, о какой фигуре может идти речь?"

"Запрашиваемая цена может достигать четырех или пяти миллионов долларов". Это заставит его раскачиваться в своем черном кожаном кресле, это заставит его глазеть на городской пейзаж. "Возможно, есть возможность переговоров, но такой компании, как ваша, будет нелегко ссылаться на бедность".

- А если мы не заплатим? - спросил я.

"Тогда тебя ждет долгая вдовья пенсия. Миссис Харрисон - молодая женщина.'

"Ну, это решение Правления. А тем временем, какие действия нам следует предпринять?'

"Единственное, что вам нужно сделать, это принять это решение, и быстро. Мистеру Харрисону может быть очень тяжело, если группа, которая его удерживает, подумает, что вы увиливаете. Как вы, вероятно, понимаете, в этой стране существует традиция платить, они не очень хорошо отреагировали бы на нарушение этого обычая.'

Никогда не говори, что я не болел за тебя, Джеффри Харрисон. Никогда не говори, что я не заходил туда, пиная двумя ногами. Тишина на линии, большой человек пережевывает ее, раздумывая. Медленная улыбка расплывается по лицу Майкла Чарлсворта.

Когда сэр Дэвид Адамс заговорил снова, резец в его голосе затупился. "Это большие деньги, мистер Чарльзуорт. Мое правление было бы совершенно уверено в том, что совершенно необходимо заплатить ту сумму, которую вы упомянули. Им это не понравится. И это тоже вопрос принципа; в этой стране есть традиция, согласно которой мы не поддаемся шантажу.'

"Тогда вам пришлось бы принять решение, что из принципиальных соображений вы были готовы пожертвовать жизнью мистера Харрисона.

Конечно, до этого может и не дойти, но возможность, возможно, вероятность, существует.'

- Вы очень откровенны, мистер Чарлсворт. - В скрипучем, как гравий, тоне слышалось неодобрение. "Если мы предположим, и только предположим, что мы должны были заплатить очень значительную сумму, тогда кто будет контролировать приготовления?"

"Лучше всего это было бы сделать в вашем офисе в Риме. Посольство не могло вмешиваться.'

Чарльсворт услышал низкий смех в ответ. Десять минут они разговаривали, десять минут изучали столбцы прибылей и убытков и вопрос о том, следует ли выплачивать выкуп. Принцип или целесообразность. Мученик ради блага большинства или позорная сделка ради возвращения одного человека. Возможно, подумал Чарльз Уорт, он преуменьшил проблемы, стоящие на кону. Возможно, нужно было подвести черту. Никаких сделок, никаких уговоров, никаких компромиссов, было бы много желающих прокричать этот громкий клич. Если бы ты сдался однажды, если бы ты один раз поскользнулся на тени с чемоданом использованных банкнот и вереницей номеров счетов в цюрихском банке, тогда сколько еще бедолаг собирались пойти по пути Джеффри Харрисона? Впрочем, это не его дело, не его забота, потому что, как он сказал наиболее ясно, посольство не будет вовлечено, будет стоять в стороне в своих стеклянных стенах, наблюдать и время от времени проявлять интерес. Вот почему сэр Дэвид Адамс, управляющий директор International Chemical Holdings в Лондонском сити, мог легко посмеяться над ним, без юмора, без злобы, в момент увольнения.

"Вы были очень добры, мистер Чарльзуорт. Я посажу одного из своих людей на самолет этим вечером. Я бы хотел, чтобы он был на связи с тобой.'

Вызов был прерван.

Майкл Чарлсворт откинулся на спинку небольшого удобного пластикового кресла. Время для размышлений.

Он должен позвонить мисс Форман, он должен извиниться, и завтра утром для ее бункера в подвале будут цветы. А потом снова звонок, чертов телефон.

Квестура была проинформирована из офисов ICH на Виале Пастера о том, что получено требование в размере двух миллионов долларов за возвращение Джеффри Харрисона. Не следует вступать в контакт с полицией, дальнейшие детали соглашения об оплате будут получены через посредников. Доктора Карбони в настоящее время не было в его кабинете, но он попросил передать информацию синьору Чарльзуорту. Были взаимные благодарности и вежливость.

Два миллиона долларов. Более миллиона в фунтах стерлингов, независимо от колебаний курса. Четыре миллиона швейцарских франков. Каскады фигур. И меньше, чем он думал, это будет, как будто те, кто похитил Харрисона, согласились на выгодную цену за подвал и не будут торговаться и бартерничать, но ожидают урегулирования без промедления.

Майкл Чарлсворт передумал. Он бы лично извинился перед Глэдис Форман. Он застегнул пуговицы на рубашке, поправил галстук, надел пиджак и медленно вышел из своего кабинета. Ему было интересно, как выглядел этот человек, Джеффри Харрисон, как звучал его голос, будет ли он хорошей компанией за ужином, рассказал ли он хорошую шутку. Он чувствовал себя неразрывно связанным с человеком, которого он не знал, не мог представить и, возможно, никогда не встретит, если только компания на другом конце континента не откажется от принципиальных вопросов и не выделит больше денег, чем он мог прилично представить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Термини был хорошим местом для Джанкарло, чтобы приехать.

Огромный вытянутый фасад из белого камня, перед которым парковались автобусы, стояли в очереди такси, торговцы предлагали безвкусные игрушки, блестящую обувь и начищенные ремни, и куда каждое утро и днем стекались тысячи людей, направляясь по делам города и обратно. Магазины, бары и рестораны и даже подземный аквариум обслуживали тех, у кого было время пройти мимо.

Огромный, раскидистый динозавр, посвященный дням, предшествовавшим появлению частных автомобилей и росту автострады. Там были бизнесмены, аккуратные и следившие за табло отправления вечерних экспрессов в Турин, Милан и Наполи. Семьи нетерпеливых матерей и капризных детей ждали пересадки на курорты Римини и Риччи и в города к югу от Бари. Солдаты, матросы и летчики искали поезда, которые доставили бы их в отдаленные казармы или обратно по домам, рутина призыва была нарушена на несколько коротких дней. Девушки-цыганки в юбках с запахом по щиколотку и с болезненными лицами, выражающими нужду, протягивали бумажные стаканчики для денег. Шум и движение, размытые черты и смешение акцентов Ломбардии, Пьемонта, Умбрии, Лацио и Тосканы.

Усталый, голодный, с пересохшим от пустыни горлом, он медленно и все так же осторожно и настороженно направился к главному залу.

Это было хорошее место для Джанкарло, потому что здесь их было много.

Слишком много людей, слишком много шаркающих ног, чтобы полиция заметила одного маленького мальчика. Тренировка ВОРСА была хорошо запечатлена в юности, так что места для укрытия были его второй натурой, поскольку он искал камуфляж для своего присутствия. С его усталостью не пришло ни чувства поражения, ни желания съежиться и уступить, только понимание того, как он мог бы наилучшим образом нанести ответный удар тем, кто похитил Франку Тантардини. Покрытое белой коркой лицо, щетина на щеках, свисающие волосы, запавшие глаза. Мимо прилавков с детскими игрушками, мимо прилавков с газетами, журналами и книгами, не обращая внимания на транслируемые новости об изменениях платформы и задержках, он прошел по широкому вестибюлю.

Во второй раз, когда он проходил мимо большого бара, того, что выходил на платформы, он увидел этого человека и вызвал реакцию узнавания.

Джанкарло потребовалось еще много волочащихся шагов, пока он напрягал память, чтобы опознать откормленное лицо, угрожающее тело, опущенные плечи мужчины, который опирался на локти со стаканом в руке и пристально смотрел из бара. Мальчику пришлось проанализировать множество недавних событий, просеять их и отбросить неудачи, прежде чем он получил удовлетворение и подтверждение.

Тот, кого они называли гиганте - огромный, это был мужчина в баре. Он увидел его на железных ступенях, которые вели между площадками, его огромные шаги, которые эхом отдавались в зияющих коридорах, людей, отступающих с его пути и обходящих его стороной.

Все уступили преимущество гиганту, все, кроме ворсистов на крыле "Б". Клаудио - он мог бы даже назвать свое имя. Другого имени у него нет, только первое, данное. К Клаудио в Regina Coeli относились с уважением, потому что его кулак был толщиной с порцию пиццы, у него был вспыльчивый характер и небольшая чувствительность. Мальчику показалось, что у него в желудке что-то не то, похоже, он съел свою еду, и, судя по наклону стакана, его пиво было не самым ранним за день.

Джанкарло развернулся на каблуках, вернулся своим путем, пока не подошел и не встал в дверях бара, которые были открыты, чтобы впустить слабый ветерок в нагретое помещение. Стоял неподвижно, ожидая, когда поднимется голова и пристально посмотрит. Мальчик стоял неподвижно, как статуя, пока сонные, прищуренные глаза большого мужчины не скользнули по дверному проему мимо него, а затем метнулись назад, как будто проснувшись.

Джанкарло улыбнулся и скользнул вперед.

- Чао, Клаудио, - тихо сказал мальчик, стоявший рядом с ним.

Здоровяк напрягся, как уколотый вол, как будто узнавание взъерошило и выбило его из колеи.

"Прошло много времени, Клаудио, но я думаю, ты помнишь меня".

Он прочел неуверенность на лице другого, наблюдал за войной, происходящей между нахмуренными линиями его мелкого лба, за борьбой за то, чтобы назвать имя и место мальчику, который пристал к нему.

Джанкарло подсказал.

"У Царицы Небесной, Клаудио. Ты не помнишь меня, ты не помнишь моих друзей? Мои друзья были в политическом крыле, и я был под их защитой.'

"Я тебя раньше не видел". Что-то в отрицании было слабое и вороватое, и крупный мужчина оглянулся, вглядываясь по сторонам.

"Но я знаю твое имя. И я мог бы назвать тебе номер на двери камеры, возможно, даже я мог бы назвать тебе имена тех, кто спал там с тобой. - На губах Джанкарло заиграла полуулыбка, и он почувствовал прилив расслабленности. Впервые за день, за долгие часы, прошедшие после публикации, он почувствовал интуицию преимущества. "Если бы мы выпили кофе и поговорили, тогда ты, возможно, лучше запомнил бы меня и моих друзей. Мои друзья принадлежали к политическому крылу, они были влиятельными людьми в Королеве Небесной, они все еще сохраняют это влияние. Его голос затих, в нем слышалась угроза, присущая хвастовству его родословной.

Клаудио нервно рассмеялся и посмотрел мимо мальчика, как будто хотел убедиться, что он один, что для него не расставлена ловушка. Он ушел, ничего не объяснив девушке за кассой, протискиваясь плечом мимо других. Джанкарло увидел, как из заднего кармана появилась толстая пачка банкнот, увидел руки, которые дрожали и перебирали банкноты, прежде чем достать банкноту в 1000 лир. Денег, бесконечных рулонов, достаточно, чтобы привлечь внимание мальчика. Как рыба-лоцман цепляется за акулу, чтобы питаться пометом из ее челюстей, так и Джанкарло оставался рядом с сопротивляющимся Клаудио.

"Ты выпьешь со мной пива", - сказал Клаудио, когда вернулся из бара.

Медленно и высокопарно мужчина и мальчик кружили друг вокруг друга в спорадической беседе за первой кружкой пива. Клаудио пытается определить, чего от него хотел другой, Джанкарло работает на закоулках информации и ищет преимущество и область прибыли. Вторая кружка пива, и третья, и голова Клаудио закружилась от выпитого, его слова звучали вяло и с нарастающей долей уверенности в себе вели его вперед. К четвертой бутылке крепкого, отравленного газом "Перрони" рука Клаудио легла на согнутое плечо Джанкарло, и они вместе просмотрели первую полосу дневной газеты. Пухлый, покрытый шрамами палец, покрытый грязью до кончика ногтя, ткнул в сообщение на первой полосе о похищении британского бизнесмена, когда он выходил из своего дома тем утром.

Когда Джанкарло пристально посмотрел в лицо большому мужчине, раздался взрыв хихиканья.

Парень изо всех сил старался оставаться начеку, выливать пиво, которое текло в нем, в поисках информации, которая могла бы привести к власти над его собутыльником. Клаудио был с юга, подсказала ему память Джанкарло, факт подтверждался усиленным акцентом калабрийца, и он ждал поезда из Рима, и была музыка его смеха и его внимание к похищению. Здесь был источник денег, источник защиты, потому что большой человек тоже бежал, тоже был беглецом и выдал себя.

"Но мы не самая важная новость сегодня", - пробормотал Клаудио с оттенком разочарования, актер, которому отказали в освещении. "Потому что они забрали одного из твоих. Они лишили шлюху СНА. Они забрали ее этим утром, и это то, что волнует полицию." Джанкарло сохранял спокойствие, и палец снова задвигался, стирая и пачкая грязью фотографию Франки Тантардини. "Лидер НАП, как они ее называют, и тот, кто охранял ее, мертв. Глупая сука, оказаться на виду. Глупая корова. Ты знал ее, мальчик? Она выглядит так, что с ней стоит познакомиться.'

"Я встретил ее". Джанкарло сохранил небрежность в своих словах.

"Но таких, как она, много, и она будет отомщена. Они не будут держать ее в тюрьме, ее друзья освободят ее. Они не могут удержать наших людей". На снимке голова Франки была высоко поднята, блузка обтягивала, камера запечатлела покалывание в соске и застежку наручников на ее запястьях.

"Это дерьмо, парень. Когда она у них в руках, они держат ее. Симпатичная сучка, - одними губами произнес Клаудио. И тогда к нему как будто пришла ясность, пивной пар рассеялся, и интерес паучьей дорожкой пополз по его лицу. "Вот почему ты убегаешь. Почему ты здесь без еды, без денег, кормишься у старого крестьянина. Это потому, что они забрали ее.'

Джанкарло посмотрел на него в ответ, непоколебимо, глубоко в кровавые потоки его глаз. "Вот почему я обращаюсь за помощью к другу".

- Ты был с той девушкой? - спросил я.

"Мне нужна помощь друга".

"Потому что они забрали ее, у тебя нет места?"

"Мне некуда идти".

"В городе, в Риме, тебе негде укрыться?"

"Я один", - сказал Джанкарло.

"Но есть друзья, есть и другие".

"У нас нет такой структуры. У нас есть группировка ячеек. Мы разделены, потому что таково правило дневного сна.'

До их ушей донеслись шум и хаос, царившие в баре.

К ним прижимаются руки, выкрикиваются приказы мужчинам в белых рубашках за стойкой. Юмор, злоба, нетерпение бьют по их ушам. Но они создали свой остров, были невосприимчивы к беспорядкам.

"Возможно, тебе лучше пойти домой". Что-нибудь более мягкое от большого человека. "Тебе следует вернуться к своей семье. Похороните себя подальше, позвольте этому пройти.'

"За мной охотятся. Я был с ней, когда ее похитили, а другой, который был с ней, был убит свиньями. Они ищут меня."Превосходство над Клаудио было утрачено, растрачено впустую. Джанкарло искал утешения и обратился за ним к закаленному, грубоватому животному. "Я шел весь день. Мне некуда идти.'

"Я помню тебя, мальчик, потому что ты был тем, кто всегда ходил в их камеры. У тебя была их защита.' Рука крепко сжимала плечи Джанкарло, и дыхание чесночного хлеба, сосисок и пива было близко к его ноздрям. "Итак, ты стал человеком в движении, чем-то значимым, а теперь ты обращаешься за помощью к калабрийскому идиоту, человеку с ферм, от которого ты бы отмахнулся как от невежественной и тупой свиньи".

"Я бы не стал отмахиваться от тебя как от невежественного и глупого. У тебя есть деньги в кармане. Ты не жертва эксплуатации и угнетения.'

"Значит, у тебя есть глаза, мой маленький потерянный". Что-то холодное и бычье в лице Клаудио. "Ты наблюдаешь за мужчиной, когда он выпивает слишком много пива".

Джанкарло улыбнулся сочно и тепло и проломил ледяной взгляд. Еще пива, и Клаудио заговорил об гостиничном номере, но сначала о еде. Играя роль великого хозяина, он, по его словам, обеспечит на несколько часов кров и безопасность. Джанкарло поинтересовался почему, объяснил доводы другого мужчины выпитыми им бутылками пива и согласился.

Мафию и ее щупальца ненавидели и презирали политизированные группы, такие как NAP. Для организаций крайне левых организованная преступность представляла собой полный контроль над рабочими классами, ее выживание зависело от страха и репрессий, которым подвергались меньшие и более слабые, а ее помощниками были высокопоставленные и коррумпированные чиновники в администрации. В войне за независимость Джанкарло первыми в списке врагов были бы банды, которые действовали ради денег и движимого имущества. Продажность была отвратительна. Итак, Клаудио был противником Джанкарло, но мальчик был терпелив, потому что ему был нужен другой мужчина и потому что он использовал его в своих целях. Если бы Клаудио был трезв, если бы его ограниченный ум был начеку, он бы не одобрил связь, но сейчас он был хорошо смазан и утратил свою врожденную и наивную хитрость самосохранения.

В голове мальчика зародился первый план. То, что нужно было выращивать и подрезать, чтобы оно зацвело. Способ отвоевать у ублюдков его Франку. Отчаянная, глубокая тоска по ней, по ее телу с впадинами, по яркому смеху и бесстыдной любви. Он хотел этого так, чтобы его фигура дрожала и светилась, а живот болел. Франка, Франка, приглушенный крик. И они вышли во влажный ночной воздух.

Политический активист и горилла-похититель, неодинаково обхватив друг друга руками, раздутые пивом, вместе вышли из "Термини" в поисках тарелки спагетти.

Оказавшись в постоянном потоке машин на Кольцевой автодороге Раккордо, с перекрытыми обеими полосами движения, лишенная возможности продвижения, Вайолет Харрисон ругалась и выкрикивала оскорбления в адрес неслышащей, безразличной аудитории. Сто метров она проползла за последние восемь минут. На заднем сиденье машины лежал пластиковый пакет с полотенцем, сердито брошенным внутрь, чтобы по возвращении оно было мятым и неопрятным, а под ним - розовое бикини в горошек, засаленное и неношеное.

Она заставила себя стоять на своем в квартире, сидеть у телефона, потому что это было правильным поступком для нее, правильным местом для нее, чтобы быть. Но стремление к самосохранению одержало верх. Она повернулась к нему спиной, бросила квартиру и поехала на пляж.

Нелепым зрелищем она, должно быть, казалась, так много она знала.

Женщина, иностранка, вышагивающая по песку, ее ноги скользят и спотыкаются в его ненадежности. Сканируя ее глазами, всматриваясь в парней с золотистыми торсами, голыми ногами и мускулистыми плечами. Пытаясь сохранить свидание и показывая всем, кто хотел посмотреть, мучения и унижение от того, что она не нашла того, с кем решила встретиться. Взрослая женщина с плодородным чревом, с округлившимися бедрами, с уже не тонкой талией и с горлом, на котором виднелись следы разрушительного воздействия времени, и она сдалась и вернулась на пляж, чтобы поговорить с мальчиком, имени которого она не знала. Соленые, злые слезы беспрепятственно текли по ее щекам к тому времени, как она забралась обратно в машину и умчалась в сгущающихся сумерках.

Возможно, если бы она пришла в то время, когда она всегда была на пляже, возможно, он был бы там. Чертов мальчишка, как будто он не знал, чем она пожертвовала, чтобы найти его. Он не мог знать, какую боль причинил, иначе был бы там. Чертово дитя.

Мне жаль, Джеффри. Бог мне свидетель, я ничего не могу с собой поделать.

Я даже погладила бикини.

Майкл Чарльзуорт ехал домой на велосипеде без энтузиазма, не получая удовольствия от легкости, с которой он объезжал скопления медленно движущихся автомобилей и игнорировал нетерпеливые переулки. Обычно он наслаждался свободой велосипеда, но не этим вечером.

Его встреча с послом была предсказуемой. Последствия обеда и нескончаемого гостеприимства оставили Его превосходительству скудный запас внимания к вопросам, выходящим за рамки строгого протокола функций, выполняемых посольством.

"В случае криминального похищения у нас не может быть зоны ответственности", - заметил посол, вертя сигару в пальцах. "Это дело компании этого бедняги. Это их решение, платить ли и как вести свои переговоры. Лично я не думаю, что у них есть какой-либо выбор в этом вопросе, учитывая местные условия. Компания может себе это позволить, и будем надеяться, что они покончат с этим как можно быстрее.

И не забывай о юридических проблемах. Если они не будут осмотрительны, у них могут возникнуть всевозможные внутренние проблемы с законом. Дело не в том, что я несимпатичен, просто это опасная область, и не для нас. Поэтому я не вижу необходимости погружаться в это дело еще глубже, и мы должны оставить это дело в руках тех, кто непосредственно вовлечен.'

Итак, чаша с водой была поднесена к трону, и руки были ополоснуты. Чарльзуорт вернулся к анализу недавно объявленной структуры власти в Центральном комитете PCI. Старик был прав, конечно; он неизменно был прав.

Выплата выкупа может быть расценена как пособничество в уголовном преступлении; тонкий лед, по которому приходится ступать дипломатическим сапогам. Но лед под Джеффри Харрисоном был не толстым, и он был без шерстяных штанов и спасательного жилета. Бедный ублюдок. Джеффри Харрисон мог бы вычеркнуть Майкла Чарлсворта из своего списка ангелов.

Он выбросил левую руку, не смог повернуть голову, выехал на две полосы движения, проигнорировав болезненный визг шин и тормозов. Это их страна, так что делай по-своему. Местные условия, подумал он. Местные условия, коронная фраза дня.

Весь день и ранний вечер Франческо Веллози боролся с искушением, пока в то время, когда он обычно уезжал из Виминале к себе домой, он, наконец, не попросил своего личного секретаря предупредить Квестуру, что он придет в их офис и что он хотел бы присутствовать на допросе Франки Тантардини. В подобном случае человеку в его положении не нашлось места, ничего, чему он мог бы с пользой научиться, присутствуя при этом, чего нельзя было бы столь же удовлетворительно извлечь из транскриптов, которые ждали бы его утром. Но восхищение заместителя госсекретаря, почтение, с которым государственный служащий одел далекую фигуру в цепях, когда ее выставляли напоказ перед фотографами, преследовали и беспокоили его в течение всего дня. Большинство из снятых были униженными фигурами к тому времени, когда их фотографии были сделаны в подвальных камерах, храбрость ушла, борьба и пыл революции иссякли. То же самое было с обеими группировками, с красными фашистами и черными фашистами, маньяками крайне левых и крайне правых. Но для Веллози эта девушка была особенной, уникальной. Надменный и гордый, как будто побежденный всего лишь в стычке, а не в сражении. Как опытный и преданный своему делу полицейский, обучившийся своему ремеслу в суровых школах Милана и Реджо, его расположения добивались, его присутствие было радостью хозяйки званого ужина. Коллеги относились к нему с завистью из-за его компетентности и целеустремленности. И все же вид женщины в теплом дворе Квестуры выбил Веллози из колеи. Два года они охотились на нее, бесчисленное количество человеко-часов было потрачено на сбор обрывочных сведений, наблюдение за зданиями, разочарование. Два года на беговой дорожке, и теперь, когда она у них в руках, не было того удовлетворения, которое должна была принести поимка.

На заднем сиденье своей машины, помня о машине сопровождения позади него, без которой ему было небезопасно путешествовать, Веллози размышлял над уравнением, которое он поставил перед собой. Что заставило женщину Тантардини отвернуться от мира, который большинство с благодарностью приняло? Где порвалась паутина соответствия?

Где возникла гротескная мутация? В тюрьмах их было более пятисот, красных и черных. В основном новички, в основном идиоты, в основном жестокие чудаки жизни, которые видели в насилии и увечьях единственную отдушину, которую они могли бы найти в своем желании быть услышанными, о которых кричали.

Но не эта женщина. Слишком умен, слишком обучен, слишком порочен, чтобы быть причисленным к стаду. Из хорошей семьи в Бергамо.

Из монастырской школы. Из-за денег и возможностей... Настоящий и достойный противник, тот, который измотал Франческо Веллози. Женщина, которая могла заставить мужчину сгибаться, ползать и страдать. Она могла бы растерзать меня, эта, подумал он, могла бы сжать и высосать меня досуха у себя между ног, у себя в мозгу. И было мало с чем ей противостоять, нечем ее напугать, не было инструмента, которым можно ее сломить.

"Мауро, я говорил это раньше сегодня и повторяю это снова. Надо было пристрелить эту суку на тротуаре. - Он тихо обратился к своему водителю, доверенному мусорному ведру для его размышлений. "Во имя Ренато Курчио было убито или искалечено больше людей, чем когда-либо подвергалось нападениям, пока он был на свободе. Имя Ла Вианале мотивирует больше этих ублюдочных детей, чем когда-либо было до того, как мы ее забрали. Мы построим еще один сборный пункт, когда посадим Франку Тантардини. Мы можем высадить ее в Мессине, выбросить ключ, и это ничего не изменит. Если мы отделим ее от других заключенных, то это будет называться бесчеловечным обращением, психическими пытками. Если мы поместим ее в стаю, это будет слишком легко для нее, она окажется за гранью. Каждый месяц, когда она будет в Мессине, радикалы будут выкрикивать ее имя в камеру. Какими бы способами мы ни приближались к этому, мы проигрываем.

А, Мауро?'

Отвечать водителю было не положено. Он согласно кивнул.

Его внимание было приковано к дороге, он всегда следил за машиной, которая слишком быстро приближалась с открытой стороны, и смотрел в зеркало, чтобы сопровождающие не отделились.

"Они призвали к демонстрации сегодня вечером", - продолжил свой монолог Веллози. "Студенты, безработные, мужчины Демократической пролетарии, дети Автономии. Сборище недовольных. Квестура запретила это, ни шествие, ни митинг не разрешены, но крысы выйдут, как только у них будет ночь, чтобы спрятаться. Убийство Энрико Паникуччи - это призыв к сплочению. Они переломают кое-кому конечности, разгромят несколько магазинов, сожгут несколько машин и будут кричать о насилии государства. И имя Тантардини будет звучать в центре событий, и те, кто выкрикивает это, не услышали бы о ней до сегодняшнего утреннего радио. Мора, я чувствую, что должен оплакивать Италию.'

Водитель, почувствовав, что беседа исчерпана, снова кивнул, решительно и с согласием. Возможно, если бы у доктора были жена и дети, тогда он изменился бы, не истекал бы кровью так обильно. Но Веллози был одинок, и его домом был его офис, а его мебелью - его картотечный шкаф, а его семьей были молодые люди, которых он с наступлением темноты отправлял на улицы сражаться в его войне. Машины въехали в задний вход Квестуры, офицер на барьере узнал их и отдал честь.

Франческо Веллози был не из тех, кого можно заставлять ждать. Группа из трех человек склонила головы в знак приветствия, когда он вышел из своей машины. Если бы доктор пошел за ними, они привели бы в комнату для допросов. Тантардини ел в тюремном блоке. Однажды ее допрашивали; пожатие плеч и гримаса, демонстрирующие, как много она узнала. Сеанс должен был вот-вот возобновиться. Веллози последовал за своими проводниками по тускло освещенным коридорам, вниз по ступенькам, мимо охранников. Спускаемся в недра здания. У входа в указанную комнату было еще больше рукопожатий, а затем у Веллози эскорт бросил его. Он остался со своими людьми, готовыми замарать руки, в то время как те, кто завел его так далеко, могли уйти из подземного мира насилия и противодействия насилию и снова вдохнуть настоящий воздух, который не пропускали стареющие генераторы и вентиляторы. В комнате было двое мужчин, обоих Веллози знал, потому что они были его назначенцами; жесткие люди, эффективные и лишенные души. Искусные в допросах, нетерпеливые к увиливаниям - таковы были их верительные грамоты. И какие еще критерии можно было бы использовать при подборе персонала? Каких еще мужчин можно найти, чтобы замарать свои пальцы в защиту грубого и тучного общества? Веллози испытывал волнение от бега, потому что это были его коллеги, и в их компании он чувствовал себя довольным и непринужденным.

Он жестом показал, что готов, и сел на голый деревянный стул в тени двери, где ему предстояло встретиться с допрашивающими. Заключенная не увидела бы его, поскольку огни сияли в ее глазах, где она была бы лицом к лицу со своими допрашивающими; она была бы к нему спиной. Веллози услышал далекий, приближающийся топот тяжелых ботинок, и он обнаружил, что выгнулся дугой и напрягся, когда женщину, затмившую свет, ввели в дверь. Она продемонстрировала свое безразличие, небрежно плюхнувшись на стул перед единственным столом. Это был враг, противник угрозы и риска, и все, что он мог видеть, были угловатые лопатки симпатичной женщины с волосами, повязанными дешевым хлопковым шарфом. Грязные джинсы и нестиранная блузка, отсутствие помады и насмешка в подтверждение угрозы. Где были ее танки и ее АЦП? Где была ее армия, ее полки и взводы? Где ее порядковый номер и звание? Мертвая Веллози осталась, потому что тогда у нее не было причин поворачиваться к нему лицом. Таким образом, он был вуайеристом, незваным гостем на частной вечеринке.

Один из следователей развалился за столом напротив нее. Второй мужчина стоял еще дальше позади него с папкой и блокнотом на коленях. На столе не было разложенных бумаг, потому что мужчина, который будет задавать вопросы и пытаться найти недостатки в ее неповиновении, должен продемонстрировать свои знания, ему не нужны напечатанные отчеты, он должен доминировать, если хочет добиться успеха.

- Ты уже поел, Тантардини? - спросил я. Рыжий Лис. Он говорил непринужденно, без злобы.

Веллози услышал ее фырканье, насмешку, которая выдавала напряжение.

"У тебя нет претензий к еде?"

Ответа нет.

"И тебе не причинили вреда, тебя не пытали?"

Веллози увидел, как она пожала плечами. Уклончивый, как будто вопрос был неважен. Но тогда у женщины не было зрителей; она была бы другим человеком в кабине общественного зала суда.

"Мы не обращались с вами каким-либо образом, который нарушает конституцию? Мы хорошо себя вели, Тантардини, это верно?' Он мягко передразнил ее, нащупывая путь вперед, забавляясь.

Снова пожатие плечами.

'И это не то, чего ты ожидал? Я прав?

Это не то, что будет указано в коммюнике, я прав?'

Ответа нет.

"Но тогда мы играем по правилам, отличным от ваших".

Она наехала на него в ответ, пытаясь уничтожить самодовольство, которое он изобразил на своем лице. "Если ты не делаешь мне больно, то это потому, что ты боишься. В таких лакеях, как ты, нет сострадания. Среди вас, свиней, нет доброты. Тобой управляет страх. Страх перед нашей рукой. Общество, которому вы подневольны, не может защитить вас. Если ты дотронешься до меня хоть пальцем, хоть ногтем, тогда мы сразим тебя. Вот почему ты даешь мне еду. Вот почему ты не прикасаешься ко мне.'

"Мы никого не боимся, Тантардини. Меньше всего на таких маленьких, как ты. Возможно, мы опасаемся силы бригата Россе, только осторожничаем, возможно, мы относимся к ним с осторожностью.

Но ВОРС не соответствует Brigate Rosse, ВОРС - это мелочи] и без мускулов.'

"Ты упорно охотишься на нас. Если у нас нет мускулов, вы тратите на нас много времени.'

Дознаватель улыбнулся, продолжая спарринг, все еще танцуя далеко друг от друга, как будто все еще не желая сталкиваться с перчатками. Затем он наклонился вперед, и ухмылка исчезла.

"Через двадцать пять лет, Тантардини, сколько тебе будет лет?"

Веллози мог видеть очертания шеи женщины, мог видеть гладкую яркую кожу юности.

"У тебя есть файлы, у тебя есть информация", - ответила она.

"Ты будешь старым, Тантардини. Старый, иссохший и бесплодный.

Через двадцать пять лет появятся новые поколения. Молодые мужчины и женщины вырастут и займут свое место в обществе, но они никогда не будут слышать о La Tantardini. Ты будешь для них динозавром. Древнее существо, находящееся на грани исчезновения.'

Возможно, он причинил ей боль, возможно, это путь к ней. Веллози сидел очень тихо, тихо дыша, довольный, что она не подозревает о его присутствии. От нее не было никакого ответа.

"Это будущее, это то, что ты должен учитывать, Тантардини. Двадцать пять лет на размышления о вашей революции.' Следователь продолжал монотонно бубнить. "Ты станешь престарелой ведьмой, вдовой анархии, когда тебя выпустят. Скучный символ этапа в нашей истории, за которым ухаживают несколько социологов, откопанный для документальных фильмов RAI. И все будут восхищаться твоей глупостью. Это будущее, Тантардини.'

"Ты скажешь это, когда пули попадут тебе в ноги?" - прошипела она, загнанная кобра. "Когда товарищи нападают на тебя, когда на их запястьях нет цепей? Тогда ты будешь произносить передо мной речи?'

"Пуль не будет. Потому что ты и тебе подобные будут похоронены за стенами Мессины, Асинары и Фавиньяны.

Удален из досягаемости обычных и порядочных людей... '

"Ты умрешь в собственной крови. Дело будет не в ногах, а в том, чтобы убивать. - Теперь она кричала, и ее голос разносился по комнате. Веллози увидел, как вздулись вены у нее на шее, натягиваясь вниз, к воротнику блузки. Свирепый и неукротимый, великолепный дикарь. Леонесса, как окрестил ее государственный служащий.

"Ла Вианале проклинала своего судью, но я думаю, что сегодня вечером с ним все в порядке и он со своей семьей, и вот уже два года, как ее угрозы были пустыми." Следователь говорил спокойно.

"Будь осторожен, мой друг. Не ищите бумажных побед, побед, которыми вы можете похвастаться. У нас есть рука силы. Мы последуем за тобой, мы найдем тебя.'

"И где ты найдешь свою армию?" Где вы будете набирать своих детей, из какого детского сада?'

"Ты найдешь ответ. Ты поймешь это однажды утром, когда будешь целовать свою жену. Когда вы возвращаетесь из школы после того, как посадили детей. Вы увидите силу пролетарских масс.'

"Это дерьмо, Тантардини. Пролетарские массы, это ничего не значит.

Революционная война - ничто. Борьба рабочих, ничего. Это тарабарщина, скучная и отвергнутая тарабарщина.'

"Ты увидишь". Ее голос был шепотом, и в комнате повеяло холодом, который охватил человека, писавшего заметки за спиной следователя, и который заставил его поблагодарить за то, что он был далеко от линии фронта, не участвовал в боевых действиях, безвестный и непризнанный.

"Это дерьмо, Тантардини, потому что у тебя нет армии. Ты идешь на войну с больными детьми. Что ты можешь противопоставить мне?

Джанкарло Бэт Тестини, это тот герой, который нанесет удар ...

Боль исчезла с ее лица. Она визжала от смеха, оглашая им лица наблюдавших мужчин. 'Giancarlo? Ты думаешь, мы из этого сделаны? Маленький Джанкарло?'

"У нас есть его имя, у нас есть его отпечатки пальцев, его фотография.

Куда он пойдет, Тантардини?'

"Чего ты хочешь от него, маленький Джанкарло? Его поимка не выиграет вам войну.'

Впервые разозлившись, возмущенный игнорированием ситуации, над решением которой он работал с осторожностью и точностью, следователь стукнул кулаком по столу. "Мы хотим bpy. Тантардини, Паничуччи, Баттестини, нам нужна посылка.'

Она насмехалась над ним в ответ. "Он ничто, ни для нас, ни для тебя.

Немного мочится в постель, ищет мать. Метатель патронов Молотова.

Хорош для демонстраций.'

"Достаточно хорош для твоей постели", - рискнул он.

"Даже ты мог бы быть достаточно хорош для моей постели. Даже ты, маленький поросенок, если бы была темнота, если бы ты вымыл рот.'

"Он был с тобой на съемках Чезаре Фульни, на фабрике".

"Сидит в машине, наблюдает, пачкает свои штаны, скорее всего, мастурбирует". Она снова засмеялась, как будто от удовольствия.

Веллози улыбнулся, глубоко и безопасно в своем уединении. Она была достойным врагом. Уникальный, стилизованный, незаменимый в качестве противника.

"Куда он пойдет?" Следователь был взволнован и выбит из колеи.

"Если ты хочешь, чтобы Джанкарло пошел и встал за дверью его матери, подожди, пока не остынет, подожди, пока он проголодается".

Следователь пожал плечами, закрыл глаза и, казалось, пробормотал непристойность. Его пальцы были сжаты вместе, костяшки побелели. - Двадцать пять лет, Франка. Для мужчины или женщины это целая жизнь. Ты знаешь, что можешь помочь нам, а мы можем помочь тебе.'

"Ты начинаешь мне надоедать".

Веллози увидел ненависть, появившуюся на сжатых губах мужчины.

"Я буду приходить однажды в год и стоять на прогулочной площадке, и я буду наблюдать за тобой, а потом ты скажешь мне, наскучил ли я тебе".

"Я буду искать тебя. И в тот день, когда ты сорвешь встречу, тогда я буду смеяться. Ты услышишь меня, свинья, как бы глубоко ты ни был похоронен, как бы далеко ни была твоя могила. Ты услышишь меня.

Ты не пугаешь меня, потому что ты уже бежишь.'

"Ты глупая маленькая шлюха".

Она небрежно махнула на него рукой. "Я устал. Ты меня не интересуешь, и я хотел бы уйти прямо сейчас. Я бы хотел вернуться в свою комнату.'

Она встала, гордая и прямая, и, как показалось Веллози, загипнотизировала своего собеседника, потому что он обошел стол и открыл перед ней дверь. Она ушла, не оглянувшись, оставив комнату покинутой и без присутствия.

Следователь застенчиво посмотрел на своего начальника. "Мальчик., милый маленький Джанкарло, она бы съела его, обкусала его до костей".

"Очень серьезная дама", - ответил Франческо Веллози с таким невозмутимым выражением лица, какое только смог изобразить. "Она устроит своему маленькому мочальнику и метателю Молотова ночь, которую он не скоро забудет".

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В течение четырех нетребовательных лет Арчи Карпентер числился в обширном списке сотрудников International Chemical Holdings. Четыре года, в течение которых его жизнь вращалась вокруг согласованного рабочего времени, предусмотренного перерыва на обед, ежегодного отпуска продолжительностью пять недель и выходных в рабочие праздничные дни. "Старый добрый номер, Арчи", как называли это его бывшие друзья в Специальном отделении столичной полиции, когда старые связи оказывались слишком прочными, и он выслеживал их в пабе за Ярдом, чтобы потолковать и посплетничать. Он остановился на предсказуемой заводи в ничем не примечательном течении. Итак, это был травмирующий вечер. Во-первых, его вызвали в кабинет директора-распорядителя. Он стоял с озадаченным выражением на лице во время брифинга о похищении Джеффри Харрисона и его последствиях для компании.

Директор по персоналу вручил ему обратный билет в Рим с открытой датой на выходе. В смятении его проводили к главному входу, где ждала служебная машина, чтобы отвезти его в Хитроу. Последний в самолете.

Но его не было в Риме. Не прибыл к месту назначения.

Арчи Карпентер стоял перед табло вылета в Линате, международном аэропорту Милана. Забастовка в Риме, как ему сказали.

Экипаж кабины, и ему повезло, что он добрался так далеко. Возможно, позже будет рейс, и ему придется ждать, как ждали все остальные. Он неоднократно спрашивал, будет ли у него билет на первый рейс до Фьюмичино. Ему улыбались, и за двадцать минут он понял, что пожатие плеча человека в форме означает все или ничего, интерпретация была свободной. Все готово для вечеринки, а идти некуда. Он шагал, ругаясь, сквозь снующие, как муравьи, толпы попутчиков, всегда возвращаясь к давке вокруг доски. Четыре года назад он бы не трепыхался, сделал бы свою оценку и либо откинулся на спинку стула, позволив течению унести его, либо спрыгнул со своего места и что-нибудь предпринял по этому поводу, например, взял напрокат машину с автопилотом, или взял такси до Центрального вокзала и на экспрессе до столицы. Но импровизация была на исходе, механика инициативы заржавела, и поэтому он расхаживал по залу и сыпал оскорблениями.

Старший инспектор особого отдела занимал высокий пост в столичной полиции, когда Арчи Карпентер перешел в "индустрию", как любила называть это соседям его жена. Все крупные фирмы в Городе отчаянно нуждались в подготовленном для службы безопасности персонале, который консультировал бы их по вопросам защиты от серии взрывов, совершенных Временной ИРА в Лондоне. Напуганные до полусмерти, они ожидали, что в почтовых сумках будут бомбы, взрывные устройства в коридорах и на подземной автостоянке, искали парней с уверенным жаргоном, которые, казалось, знали, что они были в. У ICH, многонационального колосса с офисами и фабриками на полпути по всему миру, был один небольшой завод за пределами Баллимены, графство Антрим в Северной Ирландии. Совет директоров решил, что это подвергло риску обширную компанию и было достаточной причиной, чтобы уволить Арчи Карпентера с шестнадцатичасовой пятидневной рабочей недели, посвященной работе в Филиале. Они засунули его в хороший, чистый офис с кондиционером, с секретаршей для написания писем, пенсией по старости и девятью тысячами в год на его банковский счет.

Это было похоже на один долгий отпуск. Больше никакой слежки зимними вечерами, никаких собраний политических психов, на которые можно забрести, никаких ирландских пабов, в которых можно потягивать Гиннесс, никаких раздражительных арабов, стоящих рядом со "Смит-и-Вессоном" за поясом. Ему потребовался месяц, чтобы опечатать "Кемикл Хаус", ввести в действие систему, которая свела всегда слабую угрозу к минимуму, и после этого было более чем комфортно, и его мало что беспокоило, кроме случайных краж из шкафчиков машинисток и одной большой драмы - потери набора протоколов заседаний совета директоров. Он не жаловался, не хотел, чтобы это менялось.

Он не был маленьким человеком. У него были крепкие плечи и крепкий желудок, накопленный за четыре года обедов в столовой.

Но они ничем не помогли ему, когда толпа потенциальных пассажиров "отреагировала на объявление по громкоговорителю и устремилась к указанной стойке регистрации. Хрупкие девчонки отталкивают его в сторону, парни с вогнутой грудью сбивают его с ног. Никогда не видел ничего подобного.

"Подожди минутку. Извините меня, не так ли. Ты не должен так давить, ты знаешь." Совсем не помогло ему.

Гнев Арчи Карпентера усилился, усталый румянец залил его щеки, и он наносил удары изо всех сил, почти стыдясь своего прогресса. Промежутки открылись для его острых, приводящих в движение коленных чашечек и взмахов локтей, и на него смотрели с болью. Возможно, немного тяжеловато, но не я это начал, дорогая, не так ли? Так что не криви свою окровавленную губу и не щелкай пальцами. Это была маленькая победа, и ее стоило одержать, если не было ничего другого, за что можно было бы побороться.

С билетом и посадочным талоном в руке, шагая немного легче, Арчи Карпентер направился к воротам безопасности, отделяющим вестибюль от залов вылета. Его лицо исказилось от отвращения при виде полиции, брюк, которые выглядели так, будто в них просидели неделю, безвкусных остроносых туфель и этих чертовски больших автоматов. Что они собирались с ними делать? Что могло произойти в переполненном пространстве, таком как зал ожидания аэропорта, если бы они выпустили одну из этих штуковин? Будет резня, кровавое воскресенье, работа в День Святого Валентина. Нужны были стрелки, не так ли? Парни, которые были бы разборчивы, а не торговцы обоями. Первые впечатления, Арчи, и они самые худшие. Справедливо, солнышко, но если это мафия, которая должна убрать Харрисона, тогда опусти занавес и забудь об этом. За восемь лет работы в The Branch он дюжину раз носил пистолет, всегда под курткой, и ему было больно, профессионально, видеть этих ребят с их оружием, прижатым к груди.

При полном безлунье и в густой темноте вокруг них самолет Alitalia DC9 взлетел. На несколько часов позже они прибудут в Рим, а потом вся эта шутка с очередью на обмен денег и выяснением, встретили ли его и забронирован ли номер в отеле. Прекрати, черт возьми, стонать, Арчи.

Ты в отпуске, не так ли? Вспомни, что сказала жена.

Ее мама привезла из Виареджо несколько красивых кожаных сумочек, которые подойдут для рождественских подарков для семьи, не забудьте захватить что-нибудь подобное. Я иду не ради своего здоровья, не для того, чтобы прогуляться, дорогой. Но у тебя будет немного свободного времени. Не для похода по магазинам. Ну, к чему ты клонишь? У меня нет времени рассказывать тебе сейчас, дорогой, но все это немного запутано, а самолет вылетает пять минут назад. И у него не было никакого чистого нижнего белья.

Он повесил трубку, аккуратно положил телефонную трубку в коридоре Химического дома. Это потрясло бы бедную старую возлюбленную.

На Черчилль-авеню, Мотспур-парк, было не так много парней, которые уезжали за границу, не имея при себе даже зубной щетки.

Все немного запутано, Арчи Карпентер.

Никаких напитков в самолете. Забастовка экипажа кокпита закончилась. Забастовка бортпроводников продолжается.

Директор-распорядитель был достаточно откровенен. Они заплатят, и заплатят быстро. Головной офис не хотел, чтобы это затягивалось. Местные жители организовали бы это, и он был там, чтобы наблюдать за приготовлениями и отчитываться. Собираюсь причинить немного боли, выплачивая такие деньги. Его действительно удивило, что они так быстро приняли решение и не подумали о том, чтобы выставлять это напоказ.

Пятьдесят минут сидения, сжавшись в комочек, и нечего читать, кроме файла с фотокопией Джеффри Харрисона из отдела кадров с шестизначным номером, выбитым снаружи. В папке была увеличенная фотография мужчины на паспорт, датированная восемнадцатью месяцами ранее.

Он выглядел достаточно разумным парнем, приятное невзрачное лицо, с описанием которого у людей всегда возникают проблемы впоследствии. Но тогда, подумал Арчи Карпентер, он, вероятно, такой и есть, приятный и невзрачный. Почему он должен быть кем-то другим?

Они сняли с него капюшон перед тем, как его вытащили из фургона, что принесло огромное облегчение, избавив от мускусного запаха материала, который натягивался и царапал его горло. Пластырь тоже был снят с его рта, точно так же, как они сделали несколькими часами ранее, когда кормили его. Лента вокруг его ног была ослаблена, и кровь потекла, быстрая и покалывающая, к его ступням.

Все, что Джеффри Харрисон увидел в своей новой тюрьме, было видно по лучу фонарика, который держал один из людей в масках, когда они толкали его по проходу между небольшими камнями и по высушенной солнцем земле, пока через несколько метров они не подошли к темным очертаниям фермерского сарая. Луч смутно блеснул на небольшом крепком здании, где строительный раствор осыпался между грубо обтесанными камнями и был заменен свисающей травой сорняков. Без окон, с двумя дверями на каждом конце и неглубокой покатой крышей из гофрированной жести. Они втолкнули его в дверь, и свет обнаружил лестницу, приставленную к сложенным тюкам сена. Ни слова от его похитителей, только указание ткнувшего кулаком, что он должен карабкаться, и сразу же, как он начал двигаться, на ступеньках под ним почувствовался вес и дрожь другого человека, который поддерживал его, потому что его руки все еще были связаны за спиной.

Между крышей и верхним уровнем подстилки для сена было пространство высотой около четырех футов. Человек в темноте позади толкнул Харрисона вперед, и он пополз вперед по шумно перемещающемуся полу из тюков. Затем чья-то рука легла ему на плечо, чтобы остановить его. Его запястье было зажато в тиски. Одно кольцо наручников было разомкнуто. Он посмотрел вверх, когда мужчина торопливо работал при свете факела. Его рука, которую он все еще держал, дернулась вверх, и наручник защелкнулся на стальной цепи, которая свисала с балки, к которой было прибито кровельное железо. Цепь такой ширины и прочности, чтобы усмирить эльзасскую собаку с фермерского двора.

Джеффри Харрисона доставили на конспиративную квартиру. Он был спрятан в отдаленном сарае, который давно не использовался ни для чего, кроме хранения зимнего корма для скота. Амбар находился в сотне метров от грунтовой дороги, которая, в свою очередь, была притоком асфальтированной дороги с высоким уклоном в километре отсюда, которая соединяла город Пальми с деревней Кастелласе в покрытых пупырышками предгорьях Аспромонте. За день и большую часть ночи фургон проехал более девятисот километров.

К северо-востоку от амбара находилась деревня Сан-Мартино, к юго-востоку - деревня Кастелласе. На северо-западе находились Меликукка и Сан-Прокопио, на юго-западе - община Косолето. С крыши сарая можно было бы различить отдельные огни деревень, плотно окутанные темнотой, одинокие и светящиеся места обитания.

Это была страна слегка покатых, поросших камнями холмов, украшенных оливковыми рощами, территория пастухов, которые заботились о небольших овечьих и козлиных стадах, носили дробовики и избегали общества незнакомцев. Это были дикие горные земли Калабрии, которые яростно требовали независимости, самый высокий уровень преступности на душу населения в республике, самый низкий уровень арестов. Примитивное, феодальное, задраенное общество.

Негромкие голоса двух мужчин составляли компанию Харрисону, когда он лежал на тюках, разговор людей, которые хорошо знают друг друга и которые разговаривают просто потому, что у них есть свободное время и предстоит скоротать долгие часы.

В порядке формальности он провел левой рукой по наручнику, затем проверил пальцами, как проходит цепь через перекладину, и без всякой надежды нащупал висячий замок, который удерживал его там. Никакой возможности пошевелиться, никакой перспективы ослабить его запястье или крепление цепи. Но это был поверхностный осмотр, осмотр человека, оцепеневшего от изнеможения, который сгорел глубоко в сердцевине своих эмоций.

На теплом мягком сене он вскоре уснул, свернувшись калачиком на боку и прижав колени к груди. Его разум закрылся от всего окружающего, не допуская ни снов, ни кошмаров, он обрел покой, почти не шевелясь, его дыхание было спокойным и размеренным.

Столкновения распространились далеко по историческому центру столицы. Под покровом темноты банды молодых людей, небольшие и скоординированные, разбили витрины магазинов и сожгли автомобили. Ночной воздух оглашался эхом от ударов "Молотова" по булыжникам, воем полицейских сирен и выстрелами карабинеров, которые бросали газовые баллончики на узкие улочки. Ночь, полная шума уличных боев и криков "Смерть фашистам", "Смерть убийцам Паникуччи" и "Свободу Тантардини".

Двадцать девять арестов, пятеро полицейских ранены, одиннадцать магазинов повреждены и восемнадцать автомобилей. И имя Франки Тантардини было услышано и будет увидено, когда в город придет утро, крупно написанное на стенах потекшей краской.

Его гости ушли, обеденный стол в представительском люксе в ИЧ

Палата представителей очищена, сэр Дэвид Адамс удалился в свой кабинет. В середине недели он часто работал допоздна, оправдывая тем самым запрет на деловое вмешательство в выходные дни в своем загородном доме.

Высшие должностные лица компании научились ожидать его отрывистых звонков по телефону в любое время, прежде чем он уберет со своего стола и отправится в свою квартиру в Барбикане, чтобы немного поспать, в чем он так нуждался.

Его целью этим вечером был директор по персоналу, который ответил на звонок по внутренней линии у кровати. Разговор был, как правило, по существу.

"Человек, которого мы послали в Рим, он сбежал, все в порядке?*

- Да, сэр Дэвид. Я связался с Alitalia, его перенаправили в Милан, но он сумел добраться до Рима.'

- Ты звонил жене Харрисона? - спросил я.

"Не смог дозвониться. Я пытался, прежде чем уйти с работы, но этот парень-Плотник сделает это.'

- Он будет поддерживать с ней связь?'

"Первым делом с утра".

'Как Харрисон собирается противостоять всему этому? Человек из посольства, который позвонил мне, был довольно прямолинеен в своем сценарии.'

"Я просмотрел досье Харрисона, сэр Дэвид. Это мало о чем нам говорит. У него чертовски хороший послужной список в компании, что ж, для него очевидно, что его назначили. Он человек цифр... '

"Я все это знаю. Каким он будет под таким давлением, как он собирается это принять?'

"Он в порядке под давлением бизнеса ..."

Директор по персоналу услышал, как у его уха просвистел вздох раздражения.

"Любит ли он активный отдых, есть ли у него какие-нибудь увлечения на свежем воздухе, указанные в его досье?"

"Не совсем, сэр Дэвид. Он перечислил "чтение"... '

На линии послышалось фырканье. "Ты знаешь, что это значит.

Что он приходит домой, включает телевизор, выпивает три бутылки джина, ложится в постель и засыпает. Человек, который предлагает чтение в качестве хобби, в моей книге - евнух для отдыха.'

"На что ты намекаешь?"

"Что бедняга совершенно не приспособлен к тому, через что ему предстоит пройти. Увидимся утром." Сэр Дэвид Адамс повесил трубку.

В ресторане на северной окраине Рима, в безопасности и вдали от непрекращающейся уличной драки, Джузеппе Карбони кружил свою пышнотелую жену по расчищенному танцполу. Столы и стулья были отодвинуты к стенам, чтобы освободить место для развлечений. Скрипач-цыган, молодой человек с ярким аккордеоном и его отец с гитарой, обеспечили музыкальное сопровождение для множества гостей. Это была встреча друзей, ежегодное мероприятие, которое высоко ценится Carboni. Похищение Джеффри Харрисона не стало для него причиной отказаться от вечера развлечений в маскарадных костюмах.

Он пришел в костюме призрака, его жена и ее швейная машинка состряпали из старой белой простыни и наволочки с прорезями для глаз костюм, который вызвал громкие аплодисменты при его появлении. Она была одета в костюм сардинской крестьянки. Они хорошо поели и выпили много фриульского вина, и ночь послужит кратким избавлением от унылой груды отчетов на его столе в Квестуре. И в такой компании Карбони было преимущество. Заместитель министра внутренних дел в мышином одеянии , со свисающим с зада хвостом, танцевал рядом с его плечом. На другом конце зала депутат от Демократической Республики Кристиана, о котором говорили как об амбициозном человеке с хорошими связями, схватил за бедра девушку, одновременно блондинку и красавицу, одетую исключительно в звездно-полосатую тогу. Хорошая компания для Карбони; и чего хорошего можно было бы добиться, сидя в его квартире, прислушиваясь к телефону? В деле Харрисона было слишком рано вмешиваться. Всегда было легче работать, когда деньги были выплачены, когда не было плачущих жен и юристов с каменными лицами, жалующихся на высоких постах, что жизнь их дорогого человека и их клиента находится под угрозой из-за полицейского расследования.

Он кивнул заместителю госсекретаря, ухмыльнулся заместителю из-под наволочки и подтолкнул свою жену вперед.

Было достаточно мало таких вечеров, когда он был в безопасности от беспокойства и раздражения. Он поклонился владельцу недвижимости, который носил выцветшую театральную форму наполеоновского драгуна и, как говорили, был компаньоном по отдыху на вилле председателя Совета министров. Бриллианты, ярко переливающиеся в мерцающем свете свечей, звонкий хохот, нежный звон скрипичных аккордов. Движение, жизнь и удовольствие, официанты в белых халатах сновали среди гостей, разливая бренди по бокалам и самбукку и амаро.

Владелец собственности был рядом с ним, еще больше улыбок и рука, убранная с талии его жены, чтобы Карбони мог поприветствовать незваного гостя.

"Пожалуйста, простите меня, синьора Карбони, пожалуйста, извините меня. Могу я на минутку забрать вашего мужа...?'

"Он плохо танцует", - звякнула она.

Владелец недвижимости поцеловал ей руку, посмеялся вместе с ней. "Это крест брака с полицейским, всегда есть кто-то, кто отведет его в сторонку и прошепчет на ухо. Приношу свои глубочайшие извинения за вторжение.'

"Мои ноги благодарны тебе".

Призрак и драгун забились в угол, подальше от ушей, добиваясь среди звуков разговоров и музыки определенного уединения.

"Доктор Карбони, сначала приношу свои извинения".

"Ни за что".

"В это время ты занят новой чумой, мором, охватившим всех нас. Вы участвуете в расследовании похищений.'

"Это основной аспект нашей работы, хотя здесь он менее интенсивный, чем на севере".

"И всегда проблема заключается в том, чтобы найти главные фигуры, я прав? Они самые суровые.'

"Они защищают себя, ну, они тщательно скрывают свою деятельность".

"Возможно, это ерунда, возможно, это не мое дело", - Так они все начали, когда хотели подсыпать яд в ухо полицейскому ... "но кое-что привлекло мое внимание.

Это пришло из юридического отдела моей фирмы, у нас там работают несколько ярких молодых людей, и это вызвало у них интерес, и в этом замешан конкурент. "Это тоже было предсказуемо, - подумал Карбони, - но этого человека нужно выслушать, чтобы до главы правительства не дошло, что полицейский не отреагировал на совет друга.

"Год назад я участвовал в конкурсе на участок для строительства шале на Гольфо-ди-Поликастро, недалеко от Сапри, и человека, выступавшего против меня, звали Маццотти, Антонио Маццотти. Для урегулирования вопроса потребовалось около двухсот миллионов, и Маццотти превзошел меня в цене. Он забрал сайт, я забрал свои деньги в другом месте. Но тогда Маццотти не смог выполнить свои обязательства, говорили, что он не смог привлечь капитал, что он переоценил свои возможности, и я уверен, что он продал с убытком. Это сложная игра, проперти, дотторе, многие обжигают пальцы. Мы больше ничего о нем не думали, еще один любитель.

Затем, две недели назад, я участвовал в конкурсе на место к югу от Сапри, в Марина-де-Маратеа. Было еще одно место, где можно было построить несколько шале... но моих денег было недостаточно. Затем вчера мои ребята из юридического отдела сказали мне, что покупателем был Маццотти. Что ж, в бизнесе возможно быстрое восстановление, но большую часть суммы он выплатил банковским чеком. Из внешнего банка, за пределами Италии. Деньги быстро вернулись в руки этого Маццотти. Я поручил своим людям разузнать больше, и сегодня днем они сообщили мне, что он из деревни Косолето в Калабрии. Он из страны бандитов. Я спрашиваю себя, есть ли что-то неправильное в том, что человек с холмов обладает мозгами, усердно работает и продвигается вперед. Ничего, говорю я себе. Ничего. Но он заплатил иностранным переводом, дотторе. Это, согласитесь, необычно.'

"Это необычно", - согласился Карбони. Он надеялся, что мужчина закончил, хотел только вернуться к музыке. "И я бы подумал, что это дело Финансовой гвардии, если были нарушения при переводе".

"Ты не понимаешь меня. Меня не волнует, где этот парень прячет свои деньги, меня интересует, где он их приобретает и как так быстро появляется их источник.'

"Вы очень добры, что взяли на себя столько хлопот".

"Я никому больше не рассказывал о своей детективной работе". Легкий смешок.

"Утром я наведу кое-какие справки, но, как вы понимаете, я очень озабочен похищением англичанина".

"Я бы не хотел, чтобы мое имя упоминалось в этом деле".

- Даю тебе слово, - сказал Карбони и отошел в сторону от своей жены. Что-нибудь или ничего, и утром есть время проверить Антонио Маццотти. Время утром, чтобы выяснить, были ли основания для подозрений или недовольный бизнесмен использовал влияние сети привилегий, чтобы помешать оппоненту, который дважды перехитрил его.

Джузеппе Карбони натянул на голову наволочку, осушил бокал бренди, вытер лицо, снова сбросил маску и возобновил со своей женой кружение по танцполу.

Когда они добрались до номера на втором этаже, пыхтя, потому что поднимались по винтовой лестнице, поскольку в таком пансионе, как этот, лифта не было, Джанкарло отступил назад, наблюдая за пьяными попытками Клаудио вставить ключ от номера в дверной замок. Они сняли комнату в небольшом уединенном месте между Пьяцца Витторио Эмануэле и Пьяцца Данте, с пустым вестибюлем и обшарпанной стойкой администратора, на которой висели таблички с требованием предоплаты и указом о том, что номера не могут сдаваться по часам. Портье не задавал вопросов, объяснил, что комната должна быть освобождена к полудню, положил в карман восемь тысяч лир, врученных ему Клаудио, и предположил, что они принадлежат к растущему клану гомосексуалистов.

На лестничной площадке, ожидая позади неуклюжего Клаудио, Джанкарло посмотрел вниз на свои промокшие джинсы, темные и в пятнах ниже колен, и парусиновые туфли, из-под которых сочилось вино, которое он вылил под стол в пиццерии. Он обильно поел, почти ничего не выпил, теперь был трезв, бдителен и готов к конфронтации, которую сам выбрал. Калабрийцу понадобилась целая минута, перемежаемая ругательствами, чтобы открыть дверь и показать комнату. Он был простым и функциональным. Деревянный стол со стулом. Деревянный однодверный шкаф. Гравюра Старого Рима в тонкой рамке. Две односпальные кровати, разделенные низким столиком, на котором лежали закрытая Библия и маленькая лампа. Клаудио наклонился вперед, как будто для него не имело значения, что дверь все еще была открыта, и начал со свирепой неуклюжестью стаскивать свою одежду, стаскивая ее со спины, рук и ног, прежде чем тяжело опуститься в трусах на серое покрывало кровати. Джанкарло вынул ключ из наружного замка, закрыл за собой дверь, а затем снова запер ее, прежде чем положить ключ в карман.

Холодный и отстраненный, больше не убегающий, больше не в полете, Джанкарло с презрением посмотрел вниз на распростертую фигуру на кровати, пробежался глазами по покрытым волосами ногам, животу, покрытому перекатывающимся жиром, и дальше, к открытому рту, который тяжело втягивал воздух. Он долго стоял, чтобы окончательно убедиться, что в здании царит мир, а другие жильцы спят. Джанкарло он казался животным, неграмотным животным. Свинья назвала его Франку шлюхой, свинья будет страдать. С неторопливостью, которой у него не было раньше, как будто на него внезапно свалились возраст и мужественность, он сунул руку под рубашку и вытащил из-за пояса P38. На цыпочках и соблюдая тишину, он прошел по линолеуму и остановился в двух метрах от кровати. Достаточно близко к Клаудио, и вне досягаемости его рук.

- Клаудио, ты меня слышишь? - Напряженный шепот.

В ответ только судорожное дыхание.

"Клаудио, я хочу с тобой поговорить".

Глухое ворчание в знак протеста против раздражения.

"Клаудио, ты должен проснуться. У меня есть к тебе вопросы, свинья.'

Теперь немного громче. Недостаточно, чтобы изменить лицо Клаудио, достаточно, чтобы разозлить и заставить его гневно передернуть плечами, как будто пытаясь избавиться от присутствия блохи.

"Клаудио, проснись сам".

Глаза открылись и были широко раскрыты, смотрели пристально и смущенно, потому что рядом с ними была вытянутая рука, держащая пистолет, и послание во взгляде мальчика было ясно даже сквозь пелену привокзального пива и вина из пиццерии.

"Клаудио, ты должен знать, что ты очень близок к смерти.

Я близок к тому, чтобы убить тебя, вон там, когда ты лежишь на спине. Ты спасешь себя, только если скажешь мне то, что я хочу знать. Ты понимаешь, Клаудио?'

Голос гудел в затуманенном сознании распростертого мужчины, передавая свое послание, произносимое родителем, у которого есть ультиматум относительно поведения, который нужно донести до ребенка. Пружины кровати заскулили, когда тело мужчины начало смещаться и шевелиться, перемещаясь назад к подголовнику, создавая дистанцию от пистолета. Джанкарло наблюдал, как он пытается сосредоточиться и понять, заменяя реальность P38 и хрупкой фигуры, которая его держала, смутной мечтой. Мальчик продолжал давить, доминируя, чувствуя, что момент настал.

"Тебе некуда идти, никто не спасет тебя. Я убью тебя, Клаудио, если ты не скажешь мне то, о чем я тебя спрашиваю. Убью тебя так, чтобы из тебя потекла кровь.'

Мальчик чувствовал себя оторванным от своих слов, отделенным от звуков, которые могли слышать его уши. От свиньи ни слова.

"Это Р38, Клаудио. Оружие борцов с НАП.

Он заряжен, и мне остается только нажать на спусковой крючок. Только сделай это, и ты умрешь, будешь гнить и кишеть мухами. Я ясно выразился, Клаудио?'

Мальчик не мог узнать себя, не мог осознать силу своей хватки на пистолете.

"Это Р38. Многие погибли от этого пистолета. Не было бы никаких колебаний, не в том, чтобы отправить калабрийскую свинью в его земляную нору.'

- Чего ты хочешь? - спросил я.

"Я хочу получить ответ".

"Не играй со мной, мальчик".

"Если я захочу поиграть с тобой, Клаудио, то я это сделаю. Если я захочу подразнить тебя, то я это сделаю. Если я захочу причинить тебе боль, тогда ты не сможешь защитить себя. У тебя нет ничего, кроме информации, которую я от тебя хочу. Отдай это мне, и ты останешься в живых. Либо это, либо Р38.'

Мальчик наблюдал, как мужчина напрягся в ночной тишине в поисках вибрации жизни от здания, насторожив уши в поисках чего-то, что могло бы дать ему надежду на спасение, и увидел, как онемел от осознания того, что пансион спал, укрытый ночью. Большое тело рухнуло плашмя на кровать, как будто потерпело поражение, и свернутые пружины зазвенели под матрасом.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

Он готов, подумал Джанкарло, настолько готов, насколько он когда-либо будет.

"Я хочу знать, где спрятан человек, которого похитили сегодня утром". Сообщение пришло в спешке, когда на возвышенности Апеннин обрушивается кратковременный снежный дождь, быстрый, укрывающий. "Если ты хочешь жить, Клаудио, ты должен сказать мне, где его найти".

Клаудио теперь легче. Легче, потому что было что-то, на что он мог клюнуть. На его лице появилась полуулыбка, потому что выпивка все еще была с ним, и ему не хватало самообладания, чтобы скрыть первое, слабое веселье.

"Откуда мне это знать?"

"Ты узнаешь это. Потому что, если ты этого не сделаешь, ты умрешь.*

"Мне таких вещей не говорили".

"Тогда ты мертв, Клаудио. Мертв, потому что ты глуп, мертв, потому что ты не знал.'

С кончиков пальцев ног, двигаясь со скоростью змеи, Джанкарло качался вперед, никогда не теряя равновесия, которое было идеальным и симметричным. Его правая рука сделала выпад, размытый в своей агрессии, пока дуло пистолета не уперлось мужчине в ухо.

На мгновение он остановился там, затем снова скользнул по охваченному страхом, дрожащему лицу, и острая игла прицела прочертила полосатый след в джунглях щетины и волос. Клаудио схватился за пистолет, но хватался только за воздух, и опоздал, и потерпел поражение, в то время как кровь хлынула из дорожной ссадины на его щеке.

"Не умирай от глупости и идиотизма, Клаудио. Не умирай из-за того, что ты не смог понять, что я больше не ребенок, которого защищала Царица Небесная. Скажи мне, куда они забрали этого человека. Скажи мне. Требование ответа, резкое и убедительное, побеждающее изнеможение и выпитое, подстрекаемое струйкой крови под рукой мужчины.

"Они не говорят мне таких вещей.'

"Неадекватный, Клаудио... чтобы спасти себя.'

"Я не знаю. Во имя Господа, я не знаю.'

Джанкарло видел борьбу за выживание, две крайности маятника. Если бы он заговорил сейчас, непосредственный риск для жизни свиньи был бы устранен, а со временем заменен угрозой возмездия, которое организация обрушит на его тупую голову, если предательство станет его временным спасением.

Мальчик почувствовал конфликт, чередующиеся судьбы двух армий, ведущих войну в сознании мужчины.

"Тогда в своем невежестве ты умрешь".

Джанкарло с шумом, поскольку это не был усовершенствованный механизм, большим пальцем отвел курок пистолета назад. Это отразилось по комнате, звук был зловещим, непоправимым.

Клаудио приподнялся на кровати, его толкнули на локтях, его рука оторвалась от раны. Глаза размером с блюдца, вглядывающиеся в полумрак, пот яркими реками выступает на лбу. Мрачный, жалкий и избитый, его внимание приковано к жесткому, неподвижному стволу, нацеленному в центр его грудной клетки.

"Они отвезут его в Меццо Джорно", - прошептал Клаудио в ответ, человек, который находится за бархатным занавесом исповедальни, которому нужно многое рассказать отцу и который боится, что кто-то другой услышит его слова.

"Меццо Джорно" - это половина страны. Куда на юге он подевался?'

Джанкарло вонзил копье в плоть мужчины. Властный.

Держит в своей клетке пойманную крысу и не предлагает ей пока сбежать.

"Они, должно быть, ушли в Аспромонте..

Аспромонте тянется на сотню километров по всей Калабрии.

Что ты хочешь, чтобы я сделал? Пройти вдоль них, кричать, звать и искать в каждом фермерском доме, в каждом сарае, в каждой пещере?

Ты меня не удовлетворяешь, Клаудио." Произнесено с холодом и пронизывающим холодом льда на холмах зимой.

"Мы семья в Аспромонте. Нас много.

Некоторые выполняют одну часть этого, другие выполняют другую работу в бизнесе.

Они послали меня в Рим, чтобы забрать его. Там были двоюродный брат и племянник двоюродного брата, которые должны были отвезти его в Аспромонте, где его должны были содержать. Есть другой, кто будет охранять его..

"Где они будут его охранять?" Пистолет, изогнутый "Хаммер", медленно приблизился к голове Клаудио.

"Божья правда, клянусь Душой Пресвятой Девы, я не знаю, где они будут держать его".

Мальчик увидел отчаяние, написанное смело, почувствовал, что он приоткрывает область истины. - Кто тот мужчина, который будет его охранять? - Первые минимальные нотки доброты в голосе мальчика.

"Он брат моей жены. Он Альберто Саммартино.'

- Где он живет? - спросил я.

"На дороге в Акваро и недалеко от Косолето".

"Я не знаю этих имен".

"Это большая дорога, которая ведет в горы из Синопли и которая тянется дальше в сторону Делянуовы. Между Акваро и Косолето один километр. Слева, примерно в четырехстах метрах от Косолето, находится оливковый сад, где дорога начинает подниматься к деревне. Вы увидите дом, расположенный в стороне от дороги, там много собак и несколько овец. Когда-то дом был белым. У него желтая машина, "Альфа". Если ты отправишься туда, ты найдешь его.'

"И он будет охранять англичанина?"

"Так было условлено".

"Возможно, ты пытаешься только обмануть меня".

"Клянусь Пресвятой Девой, я клянусь в этом".

"Ты свинья, Клаудио. Хнычущая трусливая свинья. Ты клянешься Девственницей и предаешь семью своей жены, и ты рассказываешь все мальчишке. Во СНЕ мы скорее умрем, чем оставим наших друзей.'

"Что ты теперь будешь со мной делать?" Побитая собака, которая не знает, завершено ли ее наказание, возможно ли еще вернуть привязанность. На нижнем этаже спустили воду в туалете.

"Я свяжу тебя и оставлю здесь". Автоматический ответ. "Повернись лицом на подушку. Твои руки за спиной.'

Джанкарло наблюдал, как мужчина свернулся калачиком на животе. На мгновение он увидел пристыженную ухмылку самосохранения на лице Клаудио, потому что он победил, отделавшись всего лишь царапиной на щеке. Затем исчез, затерялся в подушке и ее жирной шкуре.

Когда мужчина замер, Джанкарло быстро двинулся вперед.

Взял себя в руки, напряг мышцы. Он изо всех сил опустил рукоятку пистолета на потемневшую от солнца лысину на макушке черепа Клаудио. Одна отчаянная судорога, заставившая мальчика скорректировать прицел. Разбивающиеся яйца, визг пружин кровати и прерывистое дыхание, которое потеряло свой ритм и исчезнет.

Джанкарло отступил назад. Щемящая тишина окутала его, пока он слушал. Не скрип половицы, не давление ноги на ступеньку лестницы. Все в своих постелях и путаются со своими шлюхами и парнями. Кровь на стене за кроватью, разбрызганная, как будто молекулы разделились при взрывном ударе, стекала от капель вниз по окрашенной штукатурке, а над самой дальней их орбитой, незапятнанное, было улыбающееся и умиротворенное лицо Мадонны в пластиковой рамке с младенцем-херувимом. Мальчик больше не смотрел на Клаудио.

Он извлек из заднего кармана разбросанные по полу брюки и на цыпочках подошел к двери. Он повернул ключ, вынес на улицу табличку "Не беспокоить", прикрепил ее к наружной дверной ручке, снова запер дверь и сбежал вниз по лестнице. Портьере он сказал, что его друг будет спать допоздна, что он сам едет в Милан ранним автобусом. Мужчина кивнул, едва очнувшись от дремоты за письменным столом.

Глубокой ночью, с небольшим количеством машин, которые мешали ему переходить улицы, призрак, Джанкарло Баттестини, направился к Терминалу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Что, во имя Христа, я здесь делаю?

Первые мысли об Арчи Карпентере. Он был обнажен под простыней, освещенный светом, который проникал сквозь пластиковые планки жалюзи.

Он замахал руками, разгоняя повисшее облако сигаретного дыма, выплюнул вонь бренди из бокалов, которыми были завалены туалетный столик и подоконник.

Арчи Карпентер сел в кровати, собираясь с мыслями, расставляя улики по местам. Половину чертовой ночи он провел с людьми из ICH. Всю дорогу из аэропорта в лимузине он слушал, и они говорили, он спрашивал, и они инструктировали. Убедить большого человека из Chemical House в их компетентности, вот как он это видел. Они разобрались с его сумками в отеле, щелкнув пальцами, и ворвались в его номер, позвонили вниз за бутылкой коньяка и продолжали обстрел до четвертого. Он проспал меньше четырех часов и он должен был продемонстрировать это головной болью и ясным знанием того, что вмешательство Арчи Карпентера не имело никаких шансов повлиять на проблемы Джеффри Харрисона. Он выбрался из постели и почувствовал слабость в ногах и сводящую с ума боль в висках. Самое позднее, в половине первого ночи, они закончили дела в Мотспур-парке. Им пришлось, не так ли? С нянями за фунт в час после мороженого и фруктового салата оставалось не так уж много времени, чтобы сидеть на заднице и болтать о ставке подоходного налога. И бренди не лилось рекой, не там, в пригороде, не по семь фунтов за бутылку.

Немного выпили после кофе, и мамы с папами отправились в путь. Не то чтобы у Карпентеров были дети ... Это еще одно испытание, Арчи. Не сейчас, солнышко мое.

Ему понадобится душ, чтобы смыть это из него.

Рядом с его кроватью, под наполненной пепельницей, лежал его дневник. Он пролистал страницу в поисках номера, который дал ему управляющий директор. Парень позвонил Чарльзуорту из посольства и сказал, что будет полезен. Он набрал номер, послушал, как зазвонил телефон, подождал, прежде чем ответить. Чего и следовало ожидать в это время утром.

"Немедленно, Чарльзуорт".

"Меня зовут Карпентер. Арчи Карпентер из ICH. Я директор по безопасности компании..." С каких это пор у него такой титул? Но это звучало правильно, просто как-то само собой выскользнуло, как визитная карточка в кармане. "Они попросили меня приехать сюда и посмотреть, что происходит. Я имею в виду, с этим парнем Харрисоном.'

"Мило с твоей стороны позвонить, но я немного не на связи со вчерашнего вечера".

"В Лондоне сказали, что ты проявишь себя в этом бизнесе.

Меня попросили передать благодарность компании.'

"Это очень любезно с вашей стороны, это было пустяком".

"Они думали, что это был. Мне нужно съездить в это европейское заведение, где бы оно ни находилось, и мне нужно навестить жену Харрисона, так что я хотел бы встретиться с тобой перед этим. Первым делом.'

Карпентер почувствовал колебания на линии. Естественная просьба, но она вызвала уклонение от ответа.

"Не думаю, что я могу тебе сказать очень много".

"Я хотел бы услышать мнения, отличные от мнения сотрудников компании.

Они итальянцы, все до единого. Я хотел бы узнать ваше мнение.'

"Я действительно мало что могу тебе рассказать".

- Не при исполнении служебных обязанностей? Карпентер вклинился, холодный, в сознании, бренди вырвалось наружу.

"Я раздваиваюсь между политикой и безопасностью. Служба безопасности не требует много времени, и на данный момент стол довольно загружен политическими материалами. Моя тарелка более чем полна.'

"Как и у Харрисона". Вспышка гнева у Карпентера. В чем был этот чертов дурак? "Он британец, не так ли? Имеет право на небольшую помощь со стороны посольства.'

"Так и есть", - последовал осторожный ответ. "Но в магазине идут споры о том, насколько это поможет".

"Ты меня запутал".

"Тогда мне очень жаль".

Карпентер закрыл глаза, скорчил гримасу. Начни сначала, малыш Арчи.

Начни все сначала.

"Мистер Чарльзуорт, давайте не будем тратить время друг друга. Я не идиот, и после прошлой ночи с местными у меня из ушей вылетело похищение. Я знаю, что это не так просто. Я понимаю, какая угроза существует, что Харрисон на грани. Я знаю, что это не просто вопрос того, чтобы сидеть в гостиной и ждать, пока акционеры раскошелятся, чтобы Харрисон мог вернуться и поздороваться со своей милой женой. Я знаю, чем рискую для Харрисона. Они рассказали мне об Амбросио, которого застрелили, потому что маска соскользнула и он увидел своих похитителей. Я слышал, как они зарубили Микеланджело Амбросио. Они рассказали мне о де Капуа. Теперь перейдем к другой стороне дела. Я восемь лет проработал в Специальном отделении, прежде чем перешел в ICH. Мой ранг в Скотленд-Ярде был старшим инспектором. Сейчас не время для шоу "нужно знать".'

Смех на линии. "Спасибо за речь, мистер Карпентер.'

"Тогда в чем проблема?"

"Я бы не хотел, чтобы то, что я говорю, повторилось".

"Я подписал чертов Закон о государственной тайне, мистер Чарльзуорт, точно так же, как и вы".

"Содержать руки в чистоте - утомительное дело. Теоретически выплата выкупа является уголовным преступлением, и для нас было бы вредно, если бы нас могли связать с таким уголовным преступлением. По мнению посла, это частное дело ICH и банды итальянских преступников. Он не хочет, чтобы было видно, что мы потворствуем вымогательству денег, и он считает, что любое общественное вмешательство может создать впечатление, что мы преклоняем колено перед преступными действиями. Если бы Харрисон работал на Уайтхолл, мы бы не платили, все очень просто.'

- И поболтаем у тебя в кабинете...

"В глазах посла это участие".

"Это чертовски смешно", - рявкнул Карпентер в телефонную трубку.

"Я согласен, особенно в стране, где выплата выкупа является обычным способом освобождения. Если вы настолько хорошо информированы, то наверняка слышали о человеке по имени Поммаричи в Милане. Он прокурор и пытался заморозить активы жертв похищения, чтобы предотвратить выплату. Он л о с т

... семьи сказали, что он подвергал опасности жизни их близких. Все это вернулось в джунгли. Итак, в сумме получается, что посольство не играет никакой роли. Неофициально мы можем помочь, но не тогда, когда это заметно. Ты меня слышишь?'

Карпентер плюхнулся обратно на свою кровать. "Я понял вас, мистер Чарльзуорт".

"Позвони мне сегодня днем. Мы поедим в городе пораньше.'

"Я бы хотел этого", - сказал Карпентер и повесил трубку. Бедный чертов Харрисон, но как невнимательно с его стороны. Чтобы его похитили и поставить в неловкое положение его величество. Не очень хорошее шоу, моя старая любовь.

Деревянные ставни, погнутые и с облупившейся краской, но все еще способные пропускать свет, допоздна закрывали верхнее окно дома с узкой террасой, принадлежащего водителю Ванни. Шум, издаваемый детьми и машинами на мощеной улице за главной дорогой через Косолето, просто убаюкивал мужчину, когда он лежал в дремотном удовольствии в своей постели.

Было около полуночи, когда он вернулся к себе домой, и на его измученном лице было сияние, чтобы сообщить жене, что путешествие было прибыльным. Она не спросила, в чем заключалась работа, в чем опасность, какая ставка, но сначала занялась собой на кухне, а затем, прижимаясь к мышцам его живота, лежала на огромной кровати, которая когда-то принадлежала ее матери. И когда он уснул, она выскользнула из-под простыней и с пылающим волнением посмотрела на твердую пачку банкнот, прежде чем положить их обратно в задний карман брюк, небрежно брошенных на стул. Хорошим человеком он был для нее, и добрым человеком.

Пока Ванни работала на кухне внизу, она была довольна тем, что проводила ранние утренние часы без дела. У него еще не было времени одеться, надеть свежевыглаженную рубашку, начистить ботинки и поехать на машине в Пальми, чтобы выпить кофе и поговорить с Марио, который проделал бы такое же путешествие, если бы когда-нибудь проснулся - она была животным, женщиной Марио, поглощенной грубой страстью сицилийцев.

Кофе с Марио, если бы он удовлетворил свою женщину, если бы у него хватило духу встать со своей постели.

И когда Клаудио вернется утром рапидо, тогда, возможно, их всех соберут на виллу капо, чтобы выпить по бокалу Кампари и поговорить об оливковых деревьях, стадах коз и смерти деревенского старика. Они не говорили ни о чем, что было для них непосредственным и близким, но они улыбались своему взаимному знанию, и каждый по-своему отражал особую славу.

По крайней мере, еще час Ванни мог оставаться в своей постели.

В Криминальполе, где проводится судебно-медицинская экспертиза римской полиции, в отделе научного анализа были собраны первые крупицы улик. С центральной телефонной станции были доставлены записи всех звонков, полученных ICH в евро, и тех, которые были направлены на личный номер Харрисонов. Одним из наиболее далеко идущих достижений в охоте на похитителей была разработка голосового банка, запрограммированного для компьютера с учетом сходства. Тот же человек, решили электронщики, который позвонил МНЕ с требованием выкупа спрос также безуспешно звонил миссис Харрисон. В этом нет ничего особенного. Всплеск интереса среди техников возник, когда они загрузили в мозг десятки записей, сделанных с предыдущих прослушиваний, и искали сходство со своим последним материалом. На экранах считывания высветился файл по делу Маркетти. Восемь с половиной месяцев назад. Четырехлетний мальчик. Похищен у няни-иностранки в римском районе Авентино. Никаких арестов. На месте не осталось никаких улик. Выплачен выкуп в размере 250 миллионов. Помеченные примечания. Никаких признаков выкупа. Сообщение Маркетти и звонки по делу Харрисона были сделаны одним и тем же человеком. В вокальной интерпретации обнаружился акцент с крайнего юга.

Ночная работа машин. Записи были отправлены по почте в Квестуру, чтобы дождаться прибытия Джузеппе Карбони.

Агент по надзору за заключенными поспешил из столовой тюремщиков к главным воротам тюрьмы Асинара. Он не съел завтрак, приготовленный для мужчин, возвращающихся с ночной смены после того, как они проследили за первым кормлением заключенных. Тяжесть сообщения о том, что он должен позвонить по контактному номеру, навалилась на него, вызывая волны страха и тошноты.

Его вербовка в качестве голубя для ведущих членов NAP, проводившаяся на Асинаре, когда они хотели установить связь с внешним миром, была делом длительным. Как барсук вынюхивает и выкапывает отборные коренья, так и члены группы в liberty обнаружили суматоху, в которой жили Агент и его семья, посвятив себя уходу за своим больным ребенком с расщелиной позвоночника. Поступили сообщения о непомерных счетах врачей в городе Сассари на материковой части Сардинии, к югу от тюрьмы Блэнд. Ходили слухи о неспособности отца оплатить поездки в Рим или Милан для консультации со специалистами.

Агенте созрел для ощипывания. Там были деньги для его жены, использованные банкноты в конвертах. Он больше не был в долгу и вместо этого пробормотал без особой убежденности врачам о помощи дальнего родственника. Не то, чтобы ребенок мог исправиться, только то, что совесть родителей могла бы быть легче. Номера, по которым он должен был звонить, часто менялись, и зашифрованные сообщения, которые он должен был передавать, превратились в поток.

На Асинаре находится камера строгого режима итальянских сил правосудия, побег считается невозможным. Это место упокоения самых преданных мужчин городского партизанского сообщества, приют для тех, кого признали виновными в вооруженном восстании против государства. Первоначально это была тюремная колония, затем тюрьма для немногих либералов, которые выступали против фашизма Муссолини, тюрьма пришла в негодность перед ремонтом, который был необходим для заключения нового врага. Реконструкция была проведена по чертежной доске магистрата Риккардо Пальмы; он хорошо выполнил свою работу и умер за это. Но через Агентство слова начальника штаба NAP могли проникнуть за запертые двери камер, по наблюдаемым коридорам с их высокими камерами замкнутого контура, через маленькие прогулочные дворики, пробиваясь сквозь решетку двойных ворот с электрическим управлением и их динамитные решетки. Сообщение было передано Агенту, когда он выстраивал заключенных в очередь за едой, скользнуло ему в руку, утонуло в море пота на его ладони.

Выйдя за ворота и направляясь к своему дому, свободному дому тюремной службы, где его ждали только тревога и боль, он прочитал послание на клочке резко порванной бумаги.

Per La Tantardini. Rappresaglia. Numero quattro.

Для Тантардини. Возмездие. Номер четыре.

Агент, удерживаемый в тисках компромисса, шел в мучительном оцепенении, которое исчезло, когда бледное измученное лицо его жены приветствовало его прибытие у входной двери. Его ребенок умирал, его жена терпела неудачу, и кого это волновало, кто помогал? Он поцеловал ее на-дежурстве, пошел в их комнату, чтобы переодеться, а затем молча посмотрел через полуоткрытую дверь на ребенка, спящего в ее кроватке. В своей одежде и без объяснений он спустился в деревушку, чтобы позвонить по номеру, который ему дали в Порто-Торресе через узкий канал на Сардинии. В течение одного дня, возможно, двух, он увидит на маленьком черно-белом телеэкране в углу гостиной результаты своей курьерской работы.

Раздутый мочевой пузырь, наконец, разбудил Джеффри Харрисона. Он потянулся, дергая наручник, выворачивая запястье, сразу же осознав, что ему мешает одежда, в которой он спал. Все тот же костюм, в который он был одет для поездки в офис, все тот же галстук на шее, и только верхняя пуговица расстегнута в качестве уступки обстоятельствам. Солнце еще не играло на крыше сарая, и ему было холодно, он дрожал. Его носки пахли, заполняя ограниченное пространство между стропилами и тюками; нейлоновые носки, которые он всегда носил летом и которые менял, возвращаясь домой ранним вечером.

Он не говорил на этом языке, не так ли? Никогда не брал "Берлиц".

Он мог только заказать еду и поприветствовать своих коллег по офису в начале дня. Так что крикнуть мужчинам в другой половине сарая? Он хотел помочиться, хотел присесть на корточки и облегчиться, но не знал, как это сказать. Основные человеческие функции, базовый человеческий язык. Он не мог испачкать свои брюки. Это было отвращение, и поэтому по необходимости раздался крик. Не могло быть несчастного случая.

"Привет. Там, внизу. Иди сюда". По-английски, как будто из-за его настойчивости они могли его понять. Они придут, Джеффри, они захотят знать, почему заключенный кричит. "Иди сюда".

Он услышал внезапное движение и голоса двух мужчин, которые были ближе. Скрип от поворота двери сарая, которая была скрыта от него тюками, и верхушка лестницы скользнула в нужное положение и затряслась под весом человека. Сначала пистолет, черный и уродливый, крепко зажатый в руке, а за ним - искривленный капюшон с прорезями для глаз. Жуткий и ужасный в полумраке, прежде чем он уступил место узнаваемой форме плеч и мужского туловища. Движение пистолета было безошибочным. Он подчинился приказу взмахнувшего стволом и отступил назад, насколько позволяла цепь. Он указал вниз на свою молнию, затем свободной рукой на ягодицы. Гротескная пантомима. И голова в капюшоне покачалась и исчезла, затерявшись под кромкой сена.

Снизу раздались шумные смешки, а затем фермерское ведро из невидимой руки выгнулось дугой вверх. Старый и ржавый, когда-то из оцинкованной стали. Затем последовала сложенная пачка газетных страниц. Его оставили в небольшом уединении, когда он подтянул к себе ведро, повернулся спиной к лестнице и потрогал свой пояс. Униженный и обиженный, с поднятой и пристегнутой рукой, он изогнулся всем телом над ведром. Он ускорил свои функции, желая, чтобы его мочевой пузырь и кишечник были опорожнены, прежде чем глаза-щелочки вернутся, чтобы посмеяться над его спущенными штанами и оголенными бедрами и гениталиями. Как это делает половина мира, Джеффри, так что привыкай к этому. Не думай, что я, черт возьми, смогу это терпеть, не каждый день, не так, как сейчас. Боже, какая кровавая вонь. Сэндвич... кругом вонь и ветер. Вспомни сэндвич, когда-то вчерашний, который тебе дали люди в фургоне, проклятие в кишках. Он нащупал бумагу; влажная от утренней росы, должно быть, всю ночь пролежала на улице, и она разорвалась у него в руках. Ему хотелось плакать, хотелось рыдать и чтобы его жалели. Харрисон привел себя в порядок, как мог, смаргивая слезы, натянул нижнее белье и брюки, застегнул молнию и ремень.

"Я закончил. Ты можешь прийти и забрать это.'

Движение и повторение. Лестница сдвинулась, как и прежде, и пистолет и капюшон снова появились. Он указал на ведро.

"Я использовал это. Ты можешь забрать это.'

Просто утробный смех с прикрытого лица и дрыгающиеся в веселье плечи, и опускающийся капюшон, и приглушенный зов веселья и забавы. Чертовски отличная шутка, Джеффри. Ты видишь это, ты понимаешь, почему он раздваивается?

Ты попросил ведро, они отдали его тебе, отдали навсегда. Они преподнесли тебе маленький подарок. Он будет сидеть там, в паре ярдов от нас. Вонючий, гнилой и мерзкий. Собственная моча, собственное дерьмо, собственные отходы. Ты заставил их чертовски хорошо посмеяться.

"Иди сюда. Вернись". Вся команда, которую он смог призвать. Тон приказа, безошибочный, и его достаточно, чтобы арестовать исчезновение капюшона. Смех оборвался.

"Иди сюда".

Голова поднялась вверх, снова обнажив плечи.

Джеффри Харрисон откинулся назад на левой ноге, затем качнулся вперед, насколько позволяла цепь. Он ударил правой ногой по ведру, увидел, как оно поднялось и взорвалось, ударившись о плечо мужчины, пролив свой груз на его маску и выцветшую хлопчатобумажную рубашку. Испачканный, капающий и растекающийся.

"Ты можешь забрать это обратно", - хихикнул Харрисон. "Теперь ты можешь получить это снова".

Ради всего святого, зачем ты это сделал?

Не знаю. Просто так получилось.

Они, черт возьми, убьют тебя, Джеффри Харрисон, они наполовину разорвут тебя на части за это.

Для этого они и существуют, эти ублюдки, чтобы на них гадили и мочились.

Верно, абсолютно верно. Когда у тебя за спиной чертова армия.

Ты идиот, Джеффри Харрисон.

Я не знаю, почему я это сделал.

Ты больше так не сделаешь.

Они собрались вместе ради него. Другой мужчина впереди, тот, у которого пятна на рубашке и капюшоне, на ступеньке лестницы позади. Никаких слов, никаких консультаций, никаких словесных упреков. Ничего, кроме ударов их кулаков и топота их ботинок по его лицу и груди, и мягкости нижней части его живота, бедер и голеней. Они работали над ним, как будто он был подвесным боксерским мешком, подвешенным к балке. Они тратили на него всю свою силу, пока не начали задыхаться от своих усилий, а он был безвольным и беззащитным и больше не способен даже на минимальную самозащиту. Злобные существа, потому что акт неповиновения был им незнаком, и в них проснулся задира, милый и безопасный. Харрисон рухнул на соломенный пол, чувствуя боль, которая эхом отдавалась в его теле, стремясь к освобождению, желая смерти. Хуже всего было с его грудной клеткой, покрытой теперь медленными воронками агонии. Когда ты раньше делал что-нибудь подобное в своей жизни, Джеффри? Никогда раньше, никогда не вставал, не подлежит учету. И сегодня утром здесь не было ублюдка со своим калькулятором. Там нет никого , кто мог бы увидеть его, подбодрить и поаплодировать. Просто несколько мышей у него под ногами, и вонь от его тела, и знание того, что рядом был человек, который ненавидел его и мог лишить его жизни так же без церемоний, как выковыривание грязи из его ноздрей.

Он заставил себя улыбнуться, превозмогая боль в челюсти, и уставился на пустое ведро. Он расскажет Вайолет об этом, расскажет ей все по порядку.

Не то, что они сделали с ним потом, но до тех пор, и его нога все еще болела.

Он с трудом выпрямился, колени дрожали, желудок сводило от боли.

"Вы животные", - крикнул он. "Слюнявая, жалкая свинья.

Пригоден для разгребания дерьма, ты это знаешь. - Крик раскачивался под низким срезом стропил. "Залезайте в свое дерьмо и умойтесь, свиньи. Ткнитесь в него мордами, потому что это то, что делает свиней счастливыми. Свиное дерьмо, толстое свинячье.'

И тогда он прислушался, приготовившись к новому нападению, и услышал приглушенный гул их голосов. Они не обратили на него внимания, проигнорировали его. Он знал, что может кричать, пока не поднимет крышу, и что они этого не боятся. Он был отделен от всех цивилизаций, о которых он знал.

Не испытывая ни голода, ни жажды, ошеломленный уничтожением большого Калабрези, Джанкарло сидел на скамейке в Терминали, ожидая несколько часов. Близкий к изнеможению, близкий к тому, чтобы провалиться в прерывистый сон, закрыв лицо руками, упираясь локтями в ноги, он думал о Франке.

В Пескаре были девочки, дочери друзей отца и матери. Струящиеся юбки, накрахмаленные блузки и сапоги до колен, и одобрительное кудахтанье мамы, когда она доставала пирожные с кремом. Те, кто хихикал и ничего не знал, существовали с опустошенными умами. Золотые распятия на их шеях и гнев во рту, если он тянулся к пуговицам, или молниям, или застежкам для глаз.

В университете были девушки. Более яркие и взрослые звезды, которые считали его подростком. Он был тем, кто мог придумать номера для кино или пляжа, но кого избегали, когда становилось темно, когда начинался клинч.

Пятна, прыщи и хихиканье за спиной. С Autonomia все должно было быть по-другому, но девушки не стали бы пресмыкаться перед новичком, перед новобранцем, и Джанкарло должен был проявить себя и завоевать признание. Далеко впереди толпы, бежит вперед с огнем, пожирающим тряпку на рукоятке бутылки из-под молока, подбрасывая "Молотов" по дуге в воздух. Битва за одобрение, и его лодыжка подвернулась. Вспомнят ли они его сейчас, девушки Автономии? У Джанкарло Баттестини не было другого опыта, кроме как в объятиях, между бедер, тепло укутанных Франкой. Это было горнило его знаний. Долгое время он думал о ней.

Франка с золотистыми грудями, лишенными ободка загара, Франка с вишневыми сосками, с плоским животом, испещренным единственным кратером, Франка с диким лесом, который запутал и поймал его пальцы. Тот, кто выбрал его.

Дорогая, дорогая, милая Франка. В его ушах звучал звук ее дыхания, ритм ее движений на кровати, ее крик, когда она истощала себя.

Я иду, Франка. Я иду, чтобы забрать тебя у них, прошептал он сам себе.

Я иду, Франка. Верь в это, знай это. Думать о Франке, как о станции, которая снова начала жить, двигаться и функционировать, участвовать в новом дне. Думая о Франке, он подошел к кассе и оплатил единый билет на рапидо до Реджо.

Думая о Франке, он поднимался в вагон первого класса.

Подальше от толпы неаполитанцев и сицилийцев с их свертками и салатами, детьми и галлюцинирующими звуками дискуссий и контрдискуссий. Других пассажиров в купе нет. Думал о Франке, когда поезд отъехал от низкой платформы и пополз между боковыми путями, переходами и высокими плошками, задрапированными после первой за день стирки. Парень откинулся назад, уперся пятками в переднее сиденье и почувствовал силу давления P38 на свою спину.

Пересекая равнины к югу от города, пробираясь через заросшие травой поля и плотно заросшие виноградники, огибая небольшие городки Чистерна-ди-Латина и Сеззе на холмах, а также Террачину на побережье, поезд ускорил ход. Размывание телеграфных столбов, наведение и поиск сухих от пыли гор и ярких небес Аспромонте.

"Верь в меня, Франка. Верь в меня, потому что я иду.'

Мальчик говорил вслух, перекрывая грохот колес по сварным рельсам. "Завтра они узнают обо мне. Завтра они узнают мое имя. Завтра ты будешь гордиться своим маленьким лисенком.'

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В Квестуре люди в форме с трудом скрывали улыбки, наблюдая, как дотторе Джузеппе Карбони выходит из своей машины. Свидетельства прошлой ночи были простыми и недвусмысленными. Бульдожьи мешки под глазами, пятнистые щеки, порезанный бритвой подбородок, галстук не поднят. Он неуверенно прошел в дверь, глядя прямо перед собой, как будто опасался препятствий, и воспользовался лифтом вместо того, чтобы рискнуть подняться по лестнице. У Карбони не было приветствий ни для кого из тех, кто отдавал честь и приветствовал его в коридоре второго этажа. Игнорируя их всех, он был благодарен за то, что его рабочий стол стал убежищем без публичного унижения.

Они бы подумали, что он пил всю ночь, разве я не знал бы, поскольку они шептались и неодобрительно кудахтали, что он ушел с вечеринки до двух, а вернувшись в свою квартиру, рухнул в кресло со стаканом виски, чтобы ему лучше было порыться в памяти в поисках шаблонов и процедур в его последнем похищении. бремя.

Никогда не было времени для размышлений, для анализа, когда он был на работе, с телефонным звонком и потоком посетителей, скромный и выдающийся. И стакан превратился в два и слился в половину бутылки, когда он углубился в суть стоявшей перед ним проблемы. Он не ложился спать, пока его жена, великолепная в своей развевающейся ночной рубашке, не затащила его в свою постель, и тогда у него было мало шансов уснуть.

Он тяжело опустился в свое кресло и нажал на соединительный динамик, вызывая своего помощника. Мгновение, и мужчина был там, лощеный и смазанный, готовый с охапкой папок, потрепанных коричневых, в которых лежала гора отпечатанных документов. Что, по замыслу доктора, должно было стать приоритетом дня?

Карбони поморщился, в голове у него зазвенела острая боль. - Дело Харрисона. Больше ничего не остается.'

"У нас есть записи звонков миссис Харрисон и в 1CH. Обращение к жене Харрисона было бесполезным. Она не могла понять, что ей говорят, и повесила трубку." На губах ассистентки Карбони появилась насмешка. "Первые ощутимые шаги к вымогательству были сделаны в сообщении его компании.

Также из Criminalpol есть анализ голоса. Они считают, что здесь есть сходство с сообщением при похищении Маркетти, ребенка.'

"Только одно сообщение для компании?"

"Единственное сообщение, установление линий подхода".

"Оставь меня с записями", - сказал Карбони, закрыв глаза, с кружащейся головой, желая избавления от умных и уверенных в себе молодых людей.

Когда он был один, он прокручивал кассету много раз. Закрывает лицо руками, отгораживаясь от шума уличного движения внизу, доносящегося через открытые окна, концентрируя свои усилия на кратком отрывистом сообщении. Он услышал грубый, скрипучий голос, и полицейскому не понадобилась справка из меморандума, который был приложен к посылке, чтобы понять, что этот голос доносился с окраины страны, из Калабрии, из страны главарей мафиози. Где же еще? Смиренный, невнятный голос, читающий сообщение, которое было написано для него, что было нормально. Затем была запись первого звонка семье Маркетти, который должен был быть услышан. Совпадение; не требовался компьютер, чтобы сказать ему это.

Теперь самое время поработать по телефону. Он вытер шею своим носовым платком. Полчаса в его кабинете, и его рубашка промокла насквозь. Звонки своим подчиненным остались без ответа. Никаких других свидетелей не было представлено с тех пор, как он ушел домой предыдущим вечером. В машины не было ничего, что можно было бы загрузить, кроме самых элементарных описаний, предоставленных одинокой женщиной с сайта Collina Fleming: объем, рост и универсальность одежды. Ни лиц, ни отпечатков пальцев, ни машины для побега пока не обнаружено. Никакой информации не поступало от слабого связи с преступным миром поддерживаются скрытными элементами из отряда по борьбе с похищениями. Ни слова, и никто не ожидал, потому что информировать в этих вопросах было верным и быстрым путем к деревянному ящику. Не в первый раз с тех пор, как он достиг своего высокого положения, Джузеппе Карбони задумался о ценности своей работы. Слуга общества, которое отступило от обязательств и вовлеченности. Слуга, которому не доверяют и которого не ценят, и который борется за стандарты, от которых отказались те, кто занимал даже более высокие посты. Локхид, Фриули, Эссо Итальяна, Беличе, даже Квиринале, даже президентство. Скандалы; отвратительные и лживые, и виновные были из высших эшелонов великой Мамы Италии. Итак, кто хотел закона, кто хотел порядка? Боль в голове вернулась, пульсация человека с похмелья, пропитанная разочарованием. Он мог бы забрать свою пенсию. Он мог бы идти своей дорогой, а президент повесил бы ему на шею медаль, и его расставание было бы незаметным, неважным.

Карбони хлопнул пухлой рукой по столу, почувствовал, как ударные волны пробежали обратно до локтя, наслаждаясь страданием.

Было время для того, чтобы еще несколько великих людей отправились за решетку, время для того, чтобы еще несколько наручников были надеты на запястья тех, кто, наконец, покажет стыд, когда двери Regina Coeli закроются за ними. Он резко нажал кнопку внутренней связи и услышал вкрадчивый голос своего помощника.

"Человек по имени Антонио Маццотти, родом из Косолето в Калабрии." Он ускользнул от первоочередных задач дня, потому что не знал, как использовать энергию, которую он хотел излучать для свободы Харрисона. "У него офис в Риме, и он занимается спекуляцией недвижимостью. Он заключил несколько сделок по развитию гольфа в Поликастро. Мне нужен номер телефона его офиса. Просто назови номер, и я позвоню сам.'

- Об этом позаботятся, доктор.'

"И не этим вечером, не этим днем", - прорычал Карбони.

"Я хочу это сегодня утром".

- Конечно, доктор. И тут позвонили из фирмы Харрисона. Они хотели бы, чтобы тебя увидел Арчибальд Карпентер. Он директор по безопасности головного офиса ICH, из Лондона... '

"Около двенадцати я смог его увидеть".

"Я дам компании знать".

- И номер этого человека, Маццотти, без промедления.

- Конечно, нет, дотторе. - Голос срывался. Карбони ненавидел его, хотел его сместить. "Доктор, поступают новости об очередном похищении. Из Париоли.'

"Я не могу с этим справиться. Кому-то другому придется это сделать.'

"Они похитили племянника крупного промышленника..."

"Я же сказал тебе, у меня и так достаточно забот".

"... промышленник, щедро предоставляющий средства Кристианской демократии".

Карбони вздохнул с досадой и смирением. - Подай мою машину к двери, и когда я вернусь, я хочу, чтобы этот номер был у меня на столе, и чтобы этот Плотник был здесь в двенадцать.

- Конечно, доктор.'

Карбони мстительно перевел кнопку внутренней связи в положение "выключено", запер свой стол и направился в коридор.

Далеко на Номентана Нуова, среди многоэтажек, которые планировщики окрестили "популярными", в тени от них находился простой ряд гаражей из сборного железобетона с качающимися перекошенными дверями. Гаражи были окружены пустырем, бродячими собаками и выброшенным мусором. Использовались немногие из них, поскольку жильцы квартир находили их слишком удаленными от входных дверей и не видимыми из окон, а следовательно, небезопасными для работы воров и вандалов. Гаражи, как правило, были пустынны и удалены от движения и жизни квартир. Одна из них была выбрана в качестве норы для ночлега, арендованной через посредника не для размещения автомобиля, а для обеспечения места для хранения вещей и встреч. Здесь было оружие. Пистолеты и автоматическое оружие с заводов стран с совершенно разными политическими убеждениями. Добывайте взрывчатку, украденную сочувствующими. Коробки, полные автомобильных номерных знаков.

Спальные мешки и походная печка, а также устройство Roneo, на котором печатались коммюнике. Ничего из имущества камеры не было бы видно, если бы двери были небрежно открыты, потому что на гараж было потрачено слишком много времени. Если убрать грязь с пола, то станут видны очертания люка. Они проделали отверстие в цементе и под ним выкопали могилу шириной около двух метров, длиной два с половиной метра и высотой полтора метра. По узкой водопроводной трубе, ведущей на поверхность, к ним поступал воздух. Это было убежище во времена большой опасности, и именно здесь укрывались трое молодых людей, потому что прошел всего день с тех пор, как был схвачен Ла Тантардини, и они покинули свое безопасное место. Хотя она была лидером, кто мог сказать, заговорит ли она со своими следователями? Темная и закрытая, яма служила логовом для людей, которые дышали сырым и затхлым воздухом. Был сын банкира, сын землевладельца, сын профессора экономики в Университете Тренто.

Над ними, приглушенные толщей цемента, раздались четыре резких удара в закрытые деревянные двери гаража.

Это был признак, который они узнали, сигнал о том, что их посетил курьер. Конверт был спрятан далеко от посторонних глаз под прикрытием дверного проема, послание, которое в нем находилось, отправлено четырьмя часами ранее с острова Асинара.

Для Тантардини. Возмездие. Номер четыре.

В яме среди бумаг ячейки должен был быть листок с кодом, который идентифицировал бы номер четыре, цель, к которой должны стремиться молодые люди. Они подождут несколько минут в тишине темноты, прежде чем отодвинут вход и поползут вверх, чтобы найти и прочитать сообщение.

Все утро, пока солнце всходило и в полную силу освещало жестяную крышу над ним, они предоставляли Харрисона самому себе. Ни еды, ни воды, и у него не хватило духу потребовать ни того, ни другого. Предпочитая не рисковать новым избиением, он хранил покой, прикованный цепями к печи, которую они выбрали для него.

Во многих частях его тела были боли, медленные, ползучие и скручивающие поврежденные мышечные слои. И была жара, в сочетании с рубцами и ушибами опустошившая его разум, оставившая его воображение неиспользованной пустотой.

Весь в поту, от жалости к себе, повалившись на сено и солому, ощущая собственные усиливающиеся запахи, он коротал часы без надежды, без предвкушения.

Джанкарло был в полусне, блуждая в полусостоянии между сном и сознанием, расслабленный и успокоенный, план в его голове был оценен и одобрен. Маленький, одинокий и жаждущий действий, на которые он решился, он безразлично растянулся между мягкой спинкой сиденья и твердой поверхностью оконного стекла. Достопримечательности за пределами комфорта мчащегося поезда были проигнорированы.

В тот день в Пескаре было бы жарко, жарко и окутано туманом над морем, шумно и пыльно от автомобильных колес и топота тысяч людей, которые пришли бы поджариться на тонкой песчаной полосе между набережной и водой. Магазин был бы открыт, и его отец обхаживал бы покупательниц. Возможно, его отец уже знал бы об этом, знал бы о своем мальчике.

Возможно, полиция пришла бы, огорченная и извиняющаяся, потому что это был респектабельный гражданин. Его отец проклинал бы его, его мать плакала бы в свой носовой платок. Закрыл бы он лавочку, если бы полиция пришла и с должной торжественностью объявила, что маленький Джанкарло был в NAP и жил в одном доме с внушающей страх террористкой, самой опасной женщиной в стране, и их мальчик сожительствует? Они бы его возненавидели. Ненавижу его за то, что он с ними сделал. И основой их ненависти было бы их величественное, колоссальное отсутствие понимания того, почему он выбрал свой путь.

Глупые, жалкие, ничтожные, маленькие ползающие блохи. Джанкарло вертел слова на языке. Пресмыкающиеся слуги, в вечном почтении к прогнившей и изношенной системе.

Прячущийся за фасадом фальши. Он с яростью вспомнил свадьбу своего старшего брата. Масло для волос и благовония, певучий трясущийся священник, прием в отеле на берегу моря, который ни жених, ни отец невесты не могли себе позволить. Новые костюмы и прически для мужчин, новые платья для дам и драгоценности из настенных сейфов. Демонстрация расточительства и обмана, и Джанкарло ушел рано, прошел через вечерний город, заперся в своей комнате и лежал в темноте, пока его отец, намного позже, не забарабанил в дверь и не закричал об оскорблении, нанесенном тетушкам, кузенам и друзьям. Мальчик презирал своего отца за это, презирал его за пояс верности соответствия.

Управлять ими было необходимостью нормальной жизни; мэр должен приходить в квартиру каждый год, епископ - в магазин, а после апрельской мессы сияющий новый BMW должен быть благословлен священником и выплачен гонорар. У них подгибались колени, они сжимали влажные от нервозности ладони, когда чиновник из мэрии приходил, чтобы защитить свои голоса; гнилой маленький подонок, запустивший руку в кассу, и они обращались с ним как с Христом Всемогущим. Отношения были безнадежны. Прошло штопание и перевязку.

Мальчик произносил свои оскорбления, иногда вслух, иногда беззвучно, отрабатывая, как спортсмен сбрасывает вес при дорожных работах, расслабленный отдых, который поддерживал его в первые часы путешествия. Общество клиентоориентированности; которого его отец знал в бизнесе, с которым он ходил в школу, которому он был обязан услугой, путь к работе для растущего мальчика. Общество бюст-арель; маленькие конвертики со старыми банкнотами, которые разглаживались и мурлыкали вокруг ратуши. Общество уклонения; избегание обязательств перед слабыми, этика эгоизма и самосохранения. Таково было их общество, и он поклялся, что разрыв был окончательным, и связующего свойства семейной крови было недостаточно, чтобы изменить его решимость.

Поезд покатил дальше, Неаполь остался позади.

Мальчик, который убивал и не находил в этом особого опыта, который иногда улыбался, а иногда смеялся и у которого не было компаньона, Джанкарло Баттестини на рапидо в Реджио.

Крики уборщицы доносились далеко вниз по колонне лестничного колодца.

Крики заставили дневного портье пансиона взбежать по ступенькам так быстро, как позволяли его возраст и немощь, и когда он, запыхавшись, добрался до верхней площадки, женщина все еще стояла, наклонившись к дверной замочной скважине, чистые сложенные простыни лежали на полу у нее под ногами, ведро в одной руке, метла в другой.

Он выудил ключ из кармана, открыл дверь, бегло осмотрел, одними губами произнес молитву и оттолкнул женщину от двери. Он снова запер комнату и без объяснений спустился вниз по лестнице, чтобы поднять руководство и полномочия.

С воем сирен прибыли карабинеры, они выбежали из машины, оставив вращаться мигающий синий огонек, прошли через холл с грохотом тяжелых ботинок и застучали по лестнице мимо открытых комнат тех, кто был разбужен и удивлен вторжением.

Одного взгляда на разбитую голову и сопровождающие ее пятна крови было достаточно, чтобы убедить марешиалло в том, что надежда на жизнь давно угасла. Одного человека он отправил к машине, чтобы вызвать по рации необходимую помощь, другому он поручил стоять у двери и не допускать проникновения собравшейся на лестничной площадке толпы - продавцов, военнослужащих в увольнении, ожидающих более поздних поездов днем, и проституток, которые составляли им компанию ночью. К тому времени, когда марешьялло нашел удостоверение личности убитого, в воздухе снова завыли сирены, предупреждая всех, кто слышал о дальнейших страданиях, о времени расплаты для несчастливых.

Внизу, на улице, еще одно сборище, лишь немногие из их лиц выражают сочувствие. Среди них стоял дневной портье, человек, пользующийся большим спросом в это время, с рассказом о том, что он видел.

Синий лимузин Fiat 132 доставил Арчи Карпентера из International Chemical Holdings через старый, потрепанный центр Рима к внушительной парадной арке Квестуры. Похоже на чертовски большой музей, подумал он. На квадратный ярд приходится больше церквей, чем в любом другом месте, которое он знал, с дюжинами куполов. История, рынки, магазины, женщины, чертовски фантастическое место в целом. Он чувствовал, что источает шик, устойчивый класс; грязный и утонченный, мерзкий и умный. Женщины в летних платьях стоимостью в пару сотен фунтов, пробирающиеся между мусорными пакетами, собаки, гадящие на тротуарах Главной улицы; никогда не видел ничего подобного. И теперь это место, полицейское управление города - огромная груда серого камня, покрытая голубиной грязью. Флаг обмяк и отказывается шевелиться на шесте над ним.

Он назвал имя Карбони на стойке регистрации и показал чиновнику имя, написанное на бумаге. Пришлось это сделать, потому что они выглядели непонимающими, когда он открыл рот. Но название, похоже, что-то значило, потому что каблуки щелкнули друг о друга, раздались поклоны и жесты, приглашающие к лифту.

Арчи Карпентер засмеялся, прикрывшись рукой. Такого бы не было, если бы кто-нибудь из их шайки пришел в Ярд. Его заставили посидеть полчаса, пока они разбирались с его аккредитацией, проверяли его назначение, заставили его заполнить форму с тремя копиями. И никаких шансов, что тебя назовут "Дотторе", никаких, черт возьми, шансов. Все это немного странно, но тогда все было странно все утро - от сотрудника посольства, который не захотел разговаривать, до того момента, когда он зашел в пустой офис в ICH и набрал номер, который они дали ему для Вайолет Харрисон.

Да, он мог бы прийти в себя, если бы захотел. Если ему нужно было что-то ей сказать, то он должен был прийти в себя, иначе она бы ушла. Карпентер настаивал на этом. Он должен был увидеть ее, Главный офис был особенно заинтересован в том, чтобы он лично убедился, что для нее делается все возможное.

Что ж, в таком случае, сказала она, ему лучше прийти, а ей никуда не выходить. Она бы осталась дома. Как будто она делала ему одолжение, и было бы правильно около шести часов, и они могли бы выпить.

Ну, не то, что ты ожидал, не так ли, Арчи?

Они пошли по коридорам, Карпентер на шаг отставал от своего сопровождающего, пересекая бесконечный центральный ковер, потертый и выцветший, слыша повсюду вокруг себя медленный стук пишущих машинок, отводя глаза, когда двое мужчин вышли из кабинета напротив и крепко похлопали друг друга по щекам. За углом, по другому коридору, как в благотворительном походе.

И тогда он был там. Молодой человек пожимал ему руку и что-то лепетал на местном, а Карпентер улыбался и кивал, подхватывая манеры. Внутренняя дверь кабинета распахнулась.

Мужчина, вошедший в дверь, был невысок, с чрезмерным весом, но двигался со скоростью крокодила на запах свежего мяса. В левой руке он сжимал бумаги и кассетный магнитофон, другая оставалась свободной, чтобы размахивать ею, как реквизитом для сцены, под водопад слов. Карпентер не понял ни единой фразы, он стоял как вкопанный на ковре. Они оба бьют молотком и работают телом, руки на плечах, головы достаточно близко, чтобы распознать запах зубной пасты. Кое-что прошло хорошо. Он вел себя так, как будто вытащил фаворита в ирландском тотализаторе, маленького человечка с большим животом.

Переключение передач, легкий переход на английский, и, передав диктофон и документы своему подчиненному, Джузеппе Карбони представился.

"Я Карбони. И ты Карпентер? Хорошо. Ты приехал из Лондона, из ИЧ? Превосходно. Ты пришел в нужный момент. Все хорошо. Пойдем в мою комнату.'

Не может быть плохим, подумал Карпентер и последовал за исчезающей фигурой во внутренний кабинет, где он огляделся, слегка покачиваясь. Массивный, со вкусом обставленный, с коврами.

Гравюры на стене старого Рима, бархатные шторы на окнах, портрет президента в рамке на столе, наполовину заваленном целым эверестом папок. Он сел напротив письменного стола.

"Карпентер, этим утром я горжусь. Этим утром я очень счастлив, и я скажу вам, почему... '

Карпентер наклонил голову, выпрямился, как обычно, сверкнул зубами. Продолжайте, позвольте плотине прорваться ... Позвольте мне сказать вам, что со вчерашнего утра, когда я впервые услышал о том, что случилось с вашим мистером Харрисоном, с того момента, как я впервые позвонил в посольство, этот случай беспокоил меня. Честно говоря, не многие из этих похищений сильно влияют на меня. Большинство захваченных людей чрезмерно богаты, и вы, наверное, читали о том, сколько денег они могут заплатить за свое освобождение. И после того, как они были освобождены, многие из них с энтузиазмом расследуются Финансовой гвардией, нашей налоговой полицией. Интересно, как в современном обществе отдельные лица могут легально накапливать такие средства, ведь для завоевания свободы необходимы сотни тысяч долларов.

Они мало помогают нам, эти люди, ни семьям во время заключения, ни жертве после возвращения. Они отгораживаются от нас, так что мы должны работать сбоку, с краю. Когда наш послужной список арестов будет опровергнут, тогда я вспотею, Карпентер, потому что мы работаем, когда свободна только одна рука.'

"Я понимаю", - сказал Карпентер. Он слышал это, и это воняло и шло вразрез со всей его полицейской подготовкой. Невыносимо.

"Когда это дети или девочки-подростки, невинные вечеринки, тогда это причиняет больше боли. Но ваш мистер Харрисон, он обычный бизнесмен, я не стремлюсь очернить его, но обычный парень. Неважный, не сытный, не приготовленный. Шок для него, испытание, может оказаться психологически катастрофическим. Знаешь, Карпентер, я полночи не спал, беспокоясь об этом человеке... '

"Почему?" Карпентер вмешался, отчасти из-за нетерпения скрыть от него новости, которые вызвали ажиотаж, отчасти потому, что сироп был слишком густым. Бенедиктин, когда он хотел виски.

"Ты смеешься надо мной, ты смеешься надо мной, потому что не веришь, что я говорю серьезно. Вы не были полицейским в Италии двадцать восемь лет. Если бы ты был, тогда бы ты знал мои чувства.

Харрисон чист, Харрисон не запятнан, Харрисон соблюдает законность. Он в нашей стране как младенец, младенец без одежды, без злого умысла, и он заслуживает нашей защиты, вот почему я работаю, чтобы вернуть его.'

"Спасибо", - Карпентер говорил просто. Он верил, что понимает и всегда относился с теплотой к едва выбритому, вспотевшему мужчине, сидящему через стол от него.

"Вы прибыли, чтобы проконтролировать выплату чрезвычайной суммы за освобождение Харрисона. Зачем еще тебе это делать?..

Карпентер покраснел.

'... Меня это не смущает, это был мой собственный совет вашему посольству. Что я должен тебе сказать, так это то, что в этом может не быть необходимости.

Возможно, это не требуется.'

От толчка Арчи Карпентер содрогнулся, выпрямив спинку стула и глядя вперед.

"Здесь мы стараемся использовать современные методы. Мы стараемся не оправдывать то представление, которое у вас сложилось о нас. Мы не спим днем, мы не ленивы и не глупы. У нас есть определенный навык, Карпентер.

У нас есть записи телефонных разговоров с миссис Харрисон и ИЧЕМ. Компьютер поглощает их. Затем мы вводим в аппарат другие вызовы из других событий. И мы заключили брак. У нас есть два случая, когда контакт был от одного и того же человека. Ты разбираешься в работе полиции?'

"Я отсидел восемь лет в Специальном отделе в Лондоне, в столичной полиции. То, что вы считаете политическим крылом.'

Карпентер говорил с некоторой гордостью.

"Я знаю, что такое особый отдел".

Карпентер сверкнул коренными зубами, наморщил щеки.

Карбони признал, затем снова бросился в атаку. "Итак, у меня есть совпадение, и это говорит мне о том, что я имею дело не с группой, впервые вышедшей в свет. Я работаю против организации, которая работала на местах. Это мне кое о чем говорит, это говорит мне кое о чем. Только что я разговаривал с человеком из офиса коллеги по бизнесу, которого меня попросили расследовать. Ты знаешь ситуацию. Много раз, когда вы занимаете мою позицию, люди приходят с шепотом на ухо. Посмотри на этого человека, говорят они, посмотри на него и подумай о нем. Все ли верно о нем? И если он калабриец, если он с юга и у него много наличных, тогда присмотритесь повнимательнее.

Сегодня утром я звонил в офис спекулянта недвижимостью в Риме, но он недоступен, он уехал по делам. Я должен поговорить с его младшим.'

Карбони сделал паузу, мастер театра, сделал паузу и ждал, пока Карпентер прикажет ему продолжать. Казалось, легкие наполнились воздухом, как будто десять минут почти непрерывного разговора очистили их пылесосом.

"Карпентер, нам нужна удача в этом бизнесе. Ты знаешь это, нам нужна удача. Этим утром мы были благословлены. Вы видели меня в офисе, когда я обнимал этого маленького педанта - я ненавижу этого человека, высокомерного и насмешливого - и я обнял его, потому что для моего уха голос человека, который говорит, что его хозяин в Калабрии, такой же, как у человека, который звонил в офис Харрисона.'

Карпентер кивнул головой в знак похвалы. "Искренне поздравляю, мистер Карбони, мои поздравления. Тебе пора заканчивать.'

"Это, конечно, не определенно. Я жду подтверждения от машин. - Застенчивый взгляд через стол.

"Но у тебя нет сомнений".

"В моем собственном сознании их нет".

"Я еще раз говорю, поздравляю".

"Но мы должны действовать осторожно и осмотрительно, Карпентер. Вы понимаете, что мы занимаемся наблюдением и прослушиванием. Требуется осторожность, если мы хотим вернуть вашего Харрисона ...'

Резко, нарушая сосредоточенность мужчин, зазвонил телефон. Карбони потянулся за ним, и даже с того места, где сидел Карпентер, он мог слышать резкие разговоры. Карбони что-то нацарапал в своем блокноте, когда возбуждение англичанина рассеялось. Он не хотел, чтобы чары успеха были разрушены, и теперь ему приходилось терпеть прерывание сладостного потока. Карбони написал на двух листах бумаги и закрыл их, прежде чем без всяких любезностей положил трубку.

"Не выгляди обеспокоенным, Карпентер. Осложнения, да. Но те, которые загущают смесь. Мужчина был найден мертвым в небольшом отеле недалеко от железнодорожного вокзала. Его забили дубинкой до смерти.

У нас есть телепринятая часть его истории. Его ненадолго задержали по обвинению в похищении, но главный свидетель отказался давать показания на его суде, обвинение проиграло. Он родом из деревни Косолето, на крайнем юге, в Калабрии. Человек, которому я пытался дозвониться сегодня утром, он тоже из этой деревни. Идет формирование паутины, Плотник. Паутина липкая, и ее трудно извлечь даже тем, кто ее сплел.'

"Я думаю, ты предпочел бы, чтобы пока ни у кого не возникало надежд. Не в Лондоне, не с семьей.'

Карбони пожал плечами, отчего по его телу пробежала дрожь, и запустил пальцы в редкие пряди волос на лбу. "Я многое доверил тебе".

"Я благодарен тебе, потому что ты потратил впустую большую часть своего времени.

Если бы я мог увидеть вас завтра, я был бы более чем рад.' Арчи поднялся со своего стула, хотел бы остаться, потому что атмосфера расследования была заразительной, и слишком долго он был вдали от этого.

"Приходи завтра в это же время", - сказал Карбони и рассмеялся, глубоко и удовлетворенно. Мужчина, который насладился бойкой шлюхой, потратил свои деньги и ни о чем не пожалел. "Приходи завтра, и мне будет что тебе рассказать".

"Мы должны положить немного шампанского на лед". Карпентер пытается соответствовать настроению.

"С этого утра я не пью". Карбони снова рассмеялся и сжал руку Карпентера с влажным теплом дружбы.

В течение двух с половиной лет Франческо Веллози сопровождал нагруженную Alfetta, трое человек из его собственного отделения всегда находились на месте позади него, когда он совершал четыре ежедневных поездки в Виминале и обратно на свою квартиру. Солнце и мороз, лето и зима, они преследовали его по пятам. В тот вечер к нему домой приходили выпить люди, сказал он Мауро своим отрывистым, ровным голосом.

Но он вернется к своему столу позже. Мог бы Мауро исправить передвижения и координацию сопровождения? В ответ на просьбу у него дрогнули глаза.

У Веллози теперь было время для короткого отдыха перед прибытием гостей. Он не позволил бы им задерживаться допоздна, не сейчас, когда на его столе завалены бумаги. Когда он оказался за дверью своего дома и перешел под ответственность охранника, который жил с ним, автомобиль сопровождения удалился. Поскольку позже он возвращался в свой офис, люди, сопровождавшие его, сыпали проклятиями, и у них снова был испорчен вечер.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Тени уже исчезли, вызванные солнцем, которое на ощупь выглянуло из-за апельсинового сада справа от него. Линии удлинились, достигли своего предела и исчезли, оставив после себя дымку первой тьмы. С их уходом холод быстро распространился среди деревьев и кустарников, которые Джанкарло выбрал для наблюдения. Здание перед ним было не более чем почерневшим контуром, нечеткой формы, на котором трудно было сфокусироваться. Вокруг него нарастали ночные звуки, усиливаясь в своем соперничестве. Лай собаки с далекой фермы, жужжание пчел, неистовствующих в поисках последней порции дикой жимолости, жужжание двигателя москитов-скелетов, карканье совы, невидимой на высоком дереве. Мальчик не двигался, как будто любое движение его тела могло насторожить тех, кто, как он знал, оставался в неведении и ничего не подозревал в сарае, который находился менее чем в ста метрах от него. Это был не тот момент, чтобы бросаться вперед. Лучше позволить темноте плотнее окутать землю, окончательно накинуть свое одеяло на поля, оливковые плантации и скальные обнажения, которые погружались в сумерки.

Идеи Джанкарло, запутанные и нерешительные, когда они зарождались в стремительном темпе rapido, теперь были близки к воплощению.

Дикие и непродуманные при рождении, они теперь казались ему обладателями образца и ценности. Стоит улыбнуться, маленький лисенок, стоит усмехнуться.

Никем не оспариваемый, он вышел с маленькой станции с ее широкими платформами на эспланаде Реджо, вдохнул свежий морской воздух и смешался с потоком спускающихся пассажиров.

Если за барьером и наблюдала полиция, Джанкарло их не видел, и не было выкрикнуто команды остановиться. Он шел со станции пешком, среди людей, нагруженных чемоданами и авоськами. Змеи человечества расползались в разные стороны, расщепляясь снова и снова, пока он не остался один. В табачном магазине он купил карту Калабрии. Имена были понятны и хорошо запоминались. Синопли... Delianuova...

Acquaro... Косолето. Он нашел их там, где красные ленты дорог начинали извиваться на возвышенностях Аспромонте, за затененной зеленью прибрежной полосой, далеко в более глубоких песчаных и коричневых холмах.

Ранним вечером, когда на пустынных улицах наступило время сиесты, Джанкарло нашел свою машину. Среди побеленных домов, с бьющим в незащищенные глаза светом, припарковался как попало, как будто владелец опаздывал на важную встречу, а не просто не мог дождаться обеда. Жизнью управлял Меццо Джорно, страна полдня. Белье свисало, отбеленное и застывшее, с балкона дома, под которым был брошен красный Fiat 127. Прямо за входной дверью, ключи в замке зажигания. Жалюзи закрыты, чтобы защитить прохладу внутри, не слышно ни детского плача, ни бабушкиных жалоб, ни радио, настроенного на музыку. Он скользнул на водительское сиденье, отпустил ручной тормоз и медленно поехал вниз по склону, ожидая, пока не выедет из-за поворота, прежде чем завести двигатель.

Он направился на север, к длинному виадуку, где мафиози сколотили состояние на вымогательстве у тех, кому нужно было перевезти материалы и оборудование, и посчитали, что дешевле платить взносы, чем сражаться. Он ехал медленно, потому что таков был стиль калабрийцев после обеда, и его потребность не привлекать к себе внимания была такой же острой, как и всегда. Его лицо представляло собой достаточную проблему, белое от бледности тюрьмы и заключения в ково; не цвет лица юга, не обожженный загар темного дерева тех, кто владел этой страной. Он проехал мимо указателей поворота на Галлико и Карнителло и высоко поднялся по дороге над морским каналом, который отделял остров Сицилия от материка. На мгновение он замедлил шаг и пристально посмотрел влево, его взгляд задержался на Мессине, раскинувшейся далеко за лазурью воды.

Мессина, размытая и нечеткая, белела на солнце среди растекающейся зелени и ржавчины парков и пустырей. Мессина, где они построили тюрьму для девочек. Именно сюда они отвезли Ла Вианале, где Надя Курчио ждала своего суда, где, если он не добьется успеха, его Франка распадется и рассыплется. Он не мог видеть тюрьму, не через восемь километров отражающегося моря, но она была там, стимул.

Машина увеличила скорость. По дороге налево на Шиллу, а справа на Гамбари. Сквозь гулкую длину прорубленных в скале туннелей, и дальше, вглубь. Синопли и Делянуове было подано направо, и он вывел маленький Fiat с двухполосной дороги и начал извилистые переговоры по горной дороге.

Через Санта-Эуфемию д'Аспромонте, бесплодную и скудную общину, где его приход разбудил только кур, пасущихся на дорожном гравии, а его уход вызвал лишь удивление у пожилых людей, которые сидели перед своими домами в черных юбках и костюмах. Через Синопли, где он улюлюкал, требуя права обогнать автобус, который с трудом пробирался в облаке выхлопных газов по главной улице, и где магазины все еще были заперты на висячие замки, и было слишком жарко, слишком приторно липко, чтобы рагацци достали свои пластиковые футбольные мячи.

Теперь горькая страна. Усеянный камнями и пропастями, покрытый жестким кустарником и деревьями, выросшими на малой земле. На пониженной передаче, поднимаясь и опускаясь, Джанкарло ехал дальше, пока не оказался по старому и узкому каменному мосту через Васи в Акваро. Возможно, кто-то видел, как он проезжал через деревню, но он не знал о них, изучая по очереди карту, разложенную на переднем пассажирском сиденье, и опасности извилистого маршрута. Пройдя еще полкилометра, он остановился. Там была стоянка и куча гравия, где рабочие приезжал зимой, когда был гололед, чтобы сделать дорогу безопасной для автомобилистов. Чуть дальше был поворот среди деревьев, где, возможно, охотничьи отряды парковали свои машины по воскресеньям или молодые люди брали девственниц, когда они больше не могли страдать от клаустрофобии семьи в гостиной и смотреть на Мадонну над камином. Джанкарло усмехнулся про себя. Неподходящий день для охотников, слишком ранний вечер для девственниц. Для него это было место для парковки, скрытое от дороги. Он проехал между деревьями так далеко, как позволяла трасса.

По привычке, в тишине своего места, Джанкарло проверил P38, погладил его шелковый ствол по всей длине и вытер о пояс рубашки слабые пятна на рукоятке. Всего восемь пуль, с восемью нужно так много сделать. Он легко выбрался из машины, засунул пистолет обратно за пояс и затерялся в густой листве.

Он обогнул дорогу, оставив ее, по его расчетам, в сотне метров слева от себя, в поисках толщины леса, осторожно наступая на носки своих парусиновых ботинок, благодарный за укрытие. Ему потребовалось всего несколько минут, прежде чем он нашел выгодную точку для когда-то белого дома, с которого облупились краска и штукатурка, к которому вела изрытая колеями дорожка. Лачуга для Джанкарло, место для овец и коров. Средневековье, если бы не машина, припаркованная у единственной двери. Это был дом контадино, крестьянина; его жена ходила рядом со зданием с ведром, а его полуодетые дети играли с поленом. Мальчик удобно устроился на куче опавших листьев поколений и наблюдал и ждал брата жены Клаудио.

Недолго. Недостаточно долго, чтобы судить его.

Крупный мужчина, лысеющий над плоским, обветренным лбом.

Щеки, которые не были выбриты, брюки, которые держались на талии с помощью шнурка, рубашка, которая была порвана подмышкой. Контадино, Джанкарло выплюнул это слово. Но из пролетариата, конечно? Он невесело улыбнулся. Слуга боссов...? Мальчик согласился, удовлетворенный таким уравнением в идеологии. Мужчина нес пластиковый пакет и шел по дорожке от своего дома к дороге, остановился там, и его глаза скользнули по полосе, которая покрывала шкуру мальчика. Мужчина прошел рядом с тем местом, где лежал Джанкарло, прежде чем его звуки стихли. Подобно горностаю, Джанкарло преследовал его, навострив уши и прислушиваясь к отдаленным звукам впереди, не сводя глаз с сухих веток и дубовых листьев, которые он не должен ни ломать, ни сдвигать.

Линия деревьев покрывала край небольшого холма, за ним было неровное поле, изрезанное влажным весенним выпасом скота. На дальней стороне открытой площадки Джанкарло увидел каменный сарай с покрасневшей от дождя жестяной крышей и двумя дверями напротив него.

Человек, за которым он следовал, был встречен тем, кто вышел из правой двери и у кого был одноствольный дробовик, оружие деревенских жителей. Они произнесли короткую речь, прежде чем пакет был передан и взрыв смеха донесся до мальчика. Пока мужчина возвращался по своим следам, Джанкарло растаял среди деревьев и подлеска, невидимый, неслышимый.

Когда это было безопасно, он медленно подошел к сухой каменной стене, которая окаймляла поле, и выбрал место для наблюдения. Безграничная гордость охватила его. Ему хотелось встать и прокричать вызов и ликование. Джанкарло Баттестини, запомните это имя, потому что он нашел англичанина из транснациональных корпораций и будет эксплуатировать его, как иностранные компании эксплуатировали пролетариат.

Позже Джанкарло начнет свое наступление, приближаясь к зданию. Позже. Сейчас для него было время отдохнуть, и расслабиться, если это было возможно. И к д р е а м... И образы бедер, теплых и мускулистых во влаге, и вьющейся поросли, и грудей там, где лежала его голова, взорвались и эхом отозвались в его сознании. Один на земле, мириады земных существ окружили его, он вздрогнул и понял, что не уснет.

Арчи Карпентеру показали квартиру. Он издавал нужные звуки и нерешительно стоял в дверях спальни, бросая быстрый взгляд на широкое розовое покрывало, изучал настенные рисунки, расхаживал по коридорам, сцепив руки за спиной в позе королевских особ мужского пола, посещающих фабрику, и высказывал свое мнение о том, какое это прекрасное место. Она была странной, эта Вайолет Харрисон, заставляла все казаться таким естественным, когда она водила его по мраморным полам, указывая на то и это, рассказывая о небогатой истории мебели. Она налила ему выпить. Джин с едва заметным количеством тоника и добавила несколько кубиков льда.

И он видел, как ее рука дрожала, как у больного, и он знал, что все это было чертовски большим притворством. Вся эта уравновешенность, вся эта глупая болтовня - просто подделка. Вот тогда-то и началось сочувствие, когда я увидел дрожащий кулак и то, как когти на пальце вцепились в бутылку.

Свободная и стройная, в пышном платье, она сидела на диване, ее фигура выделялась без каких-либо угловатых акцентов. Такую женщину ты мог бы прижать к груди, Арчи, как бы уткнуться носом, и это было бы совсем мягко и нигде не причиняло бы боли. Он не смотрел ей в глаза, когда начал говорить, только на ложбинку между грудями, где сбегали веснушки. Его костюм был тесным, жарким и слишком толстым для римского лета. Чертовски странное платье, которое она надела для такого случая, как этот.

"Вы должны знать, миссис Харрисон, что компания делает все возможное, чтобы вернуть Джеффри вам. Как можно быстрее, насколько это в человеческих силах, он снова будет дома.'

"Это очень любезно", - сказала она, и за ее словами было нелегко уследить ; это была не первая выпивка, которую она выпила за этот день. Тебе не нужно выступать как проповедник, Арчи, и говорить людям, как себя вести, не тогда, когда весь их мир рушится.

- Все, что возможно, - продолжал Карпентер. "Совет директоров скрепит печатью решение управляющего директора о выплате. Он хочет, чтобы вы знали, что компания заплатит все, что потребуется, чтобы вернуть вашего мужа. По этому поводу тебе не о чем беспокоиться.'

"Спасибо тебе", - сказала она. Подняла брови, глядя на него, словно пытаясь показать, насколько она впечатлена тем, что Правление взяло на себя такое обязательство.

Чертовски изумительно, подумал он. Что за пара, и ни следа пота на ней там, где вырез срезан, а он весь мокрый, как лошадь на финише дерби. "В данный момент мы мало что можем сделать, но коллеги вашего мужа в ICH в Риме готовы отвечать на звонки и принимать финансовые меры. Вероятно, все это будет за пределами страны, что делает процесс более плавным. ' Он сделал паузу, впитывая все это, наблюдая за движением материала, когда она скрестила ноги. "Но вам придется немного потерпеть, миссис Харрисон, в течение нескольких дней. Подобные вещи требуют времени, мы не можем решить их за считанные часы.'

"Я понимаю это, мистер Карпентер".

"Ты очень хорошо это воспринимаешь".

"Я просто пытаюсь вести себя как обычно, как будто Джеффри уехал в деловую поездку, что-то в этом роде". Она слегка наклонилась вперед в своем кресле.

Что теперь сказать, на какой почве споткнуться? Карпентер сглотнул. - Было ли что-нибудь, чего ты хотел, с чем я мог бы помочь?'

- Сомневаюсь в этом, мистер Карпентер.

Это может занять несколько дней, но мы работаем на двух фронтах. Мы можем заплатить, это не проблема. В то же время полиция сотрудничает и предпринимает серьезные и осторожные усилия по восстановлению, они привлекли к делу своих лучших людей и ...'

"На самом деле мне не обязательно это знать, не так ли?" - тихо спросила она.

Карпентер взнуздан. ' Я подумал, ты захочешь услышать, что происходит.' Успокойся, Арчи, у нее стресс. Храбрый спереди и, черт возьми, под всем этим.

"Итак, вы предлагаете мне то, что через неделю или две я буду знать, войдет ли Джеффри в дверь, или я никогда его больше не увижу".

"Я думаю, мы должны смотреть на вещи с положительной стороны, миссис Харрисон". Не тренировался, Арчи. Чертовы годы с тех пор, как он был битым копом в форме и с серьезным лицом стучал в двери, чтобы сообщить жене, что ее старик слез с мотоцикла и если она не поторопится, то увидит его в больничной часовне.

Она, казалось, осунулась, и навернулись слезы, а затем более глубокие рыдания и протест в сдавленном голосе. "Ты ничего не знаешь. Совсем ничего... Мистер чертов плотник. Ты обращаешься со мной как с чертовым ребенком... Давайте все выпьем, давайте поверим, что это не по-настоящему ... Что ты знаешь об этом месте, милая хуйня из ничего... Вы не знаете, где мой муж, вы не знаете, как вернуть его. Все, о чем вы говорите, это "все возможное" и "серьезные усилия", "лучшие люди в этом деле". Это просто чертов бромид, мистер чертов Плотник...'

"Это нечестно, миссис Харрисон, и не ругайтесь на меня..

"И не смей заявляться сюда, изливая свои банальности, говоря мне, что все будет замечательно ..."

"Чертовски верно, я не буду. Есть люди, которые не знают, когда кто-то пытается им помочь. - Голос Карпентера повысился, его шея покраснела. Он поднялся со стула, допивая остатки своего напитка. "Когда кто-то подходит и пытается протянуть руку помощи, нет нужды в нецензурной брани". Он не мог плавно подняться со своего стула, не мог быстро и достойно уйти с достоинством. К тому времени, как он поднялся на ноги, она была между ним и дверью, и слезы были мокрыми на ее лице, блестя в блеске ее макияжа.

"Я думаю, мне лучше уйти", - сказал он, бормоча слова, сознавая, что ему не удалось выполнить свою задачу.

Она стояла очень близко к нему, преграждая ему путь, хрупкое маленькое создание, несмотря на всю браваду ее речи, и смотрела прямо ему в лицо. Ее голова была повернута к нему, с маленьким аккуратным ртом, а руки безжизненно свисали до бедер.

"Я думаю, мне лучше уйти ... Не так ли? Не думаю, что я могу чем-то еще помочь.'

"Если ты считаешь, что должен". Карие глаза, глубоко посаженные и затуманенные, а вокруг них россыпь веснушек, по рисунку которых он следовал, следовал туда, куда они вели.

- Знаешь, Джеффри чертовски бесполезен. - Она подняла руку, торопливо провела по лицу, размазала косметический жир, и улыбка снова появилась на его лице. Отгородилась от него, точно так же, как она сделала, когда показывала ему квартиру, приняла публичную позу. В его ушах раздался короткий смешок, яркий. "Я вас не шокирую, не так ли, мистер Карпентер? Чертовски бесполезен, по крайней мере, для меня. Я не хочу тебя шокировать, но люди должны понимать друг друга. Ты так не думаешь?'

Одна рука скользнула под его пиджак, пальцы ощупывали влажную ткань его рубашки, другая играла с самыми верхними пуговицами ее платья.

"Не будем валять дурака, мистер Карпентер. Ты знаешь географию этой квартиры, ты знаешь, где моя комната. Разве ты не должен отвести меня туда прямо сейчас, - Ее ногти впились в его поясницу, маленькая костяная пуговица выскользнула из отверстия, спирали возбуждения пробежали по его позвоночнику. "Давайте, мистер Карпентер. Ты ничего не можешь сделать для Джеффри, я ничего не могу сделать для Джеффри, так что давай не будем притворяться. Давай скоротаем время.' На его задние ребра было давление, притягивающее его ближе, рот и накрашенные розовым губы гипнотизировали его. Он чувствовал запах ее дыхания, чувствовал, что она курит, но она, должно быть, воспользовалась зубной пастой непосредственно перед его приходом, мятной зубной пастой.

"Я не могу остаться", - сказал Карпентер с хрипотцой в горле. Не в своей тарелке, барахтается в глубокой воде, а не спасательный плот на протяжении чертовых миль. "Я не могу остаться, я должен идти".

Руки оставили его спину и пуговицы, и она отступила в сторону, чтобы дать ему возможность пройти в холл.

- Никаких колебаний, мистер Карпентер? - пробормотала она у него за спиной.

Он возился с дверными замками, стремясь поскорее отправиться в путь и поэтому торопясь и в процессе замедляя себя; мужчина, который нетерпелив и не может расстегнуть бретельку бюстгальтера. - Не передумал?'

Поддразниваемый, согбенный стыдом, который он не мог признать ни следствием неадекватности, ни моралью, Арчи Карпентер, играющий с девяти до пяти, отказавшийся от мира взрослых, наконец открыл дверь.

"Вы скучный ублюдок, мистер Карпентер", - крикнула она ему вслед.

"Настоящий маленький зануда. Если ты лучший, кого они могут прислать, чтобы вытащить моего мужа, тогда да поможет Бог бедняжке.'

Хлопнула дверь. Он не стал дожидаться лифта, а поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

В довоенном Риме фашистская администрация иногда приказывала не зажигать свет в главных правительственных учреждениях еще долгое время после того, как бюрократия расходилась по своим трамваям и автобусам; благодарное население поверило бы, что государство работает допоздна, и было бы впечатлено. Дух такого обмана давно прошел, и преобладающий диктат строгой экономии предписывал, что ненужные огни должны быть погашены. Джузеппе Карбони был одним из немногих, кто работал до поздней ночи в темном склепе Квестуры. По телефону он на неопределенный срок отложил свой ужин в домой, когда он откладывал и избегал проклятия общения с силой, которую он считал своим главным соперником, - полувоенными карабинерами. Полиция и карабинеры существовали, в лучшем случае, как беспокойные соседи по кровати между общими органами правопорядка. Конкуренция была жестокой и ревнивой; об успехе любой из них трубили ее старшие офицеры, и слабая исполнительная власть была довольна тем, что ни одна из них не стала подавляющей. Рецепт неэффективности и защита от всеобъемлющей полицейской государственной власти, под властью которой Италия трудилась двадцать один год.

Проблема Карбони, и ему потребовалось много часов, чтобы решить ее в уме, заключалась в том, должен ли он передать в руки оппозиции свою информацию о спекулянте Маццотти. Мужчина находился далеко на юге, по-видимому, в деревне Косолето и за пределами административной зоны действия полиции в столице Калабрии Реджо. Косолето перешло бы под юрисдикцию карабинеров в маленьком городке Пальми, его карты показали ему это. Его выбор состоял в том, чтобы позволить человеку Маццотти вернуться из Калабрии в римский округ, где он снова будет отвечать перед полицией расследование. Но если горилла Клаудио был связан с похищением англичанина Харрисона, тогда сообщение о его убийстве в Риме послужило бы только для того, чтобы предупредить тех, кто в этом замешан. Возможно, еще несколько часов имя мертвеца можно было бы скрывать, но не раньше рассвета следующего дня. Было несущественно, от чьей руки сильный человек встретил свою смерть; Карбони было достаточно того, что этого было бы достаточно, чтобы привести в действие запасные планы группы похитителей. Он не мог медлить со своими действиями, но если бы он действовал сейчас, обратился с просьбой о помощи, которая увенчалась успехом, то какая заслуга была бы возложена на дверь Джузеппе Карбони? Банальные аплодисменты, жертвы и преступники в руках карабинеров в черной форме.

Достаточно, чтобы заставить мужчину плакать.

Он нарушил утреннее обещание и налил себе виски из своего шкафчика, бутылку которого приберегал для праздников и черной депрессии, затем позвонил Палми. Только в этот раз он совершит правильный поступок, пообещал он себе, только в этот раз он избавится от профессиональной привычки.

Когда раздался звонок, на линии были сильные помехи, и голос Карбони эхом разнесся по тихим офисам и вышел через открытые двери в пустые коридоры второго этажа Квестуры. Много раз ему приходилось повторяться капитану карабинеров, поскольку его требовали подробных объяснений.

Он подчеркнул важность дела Харрисона, обеспокоенность по этому поводу высших административных кругов Рима. Дважды капитан возражал; предложенное действие было слишком деликатным для его личного вмешательства, семья Маццотти имела местное значение, если не было разрешения от следственного судьи. Карбони кричал громче, ревел, как бык, в телефонную трубку. Дело не могло ждать разрешения, ситуация была слишком нестабильной, чтобы оставлять ее до утреннего появления магистрата в его кабинете. Возможно, сама горячность произвела впечатление на офицера карабинеров, возможно, мечта о славе, которая могла бы стать его. Он согласился. Дом Антонио Маццотти будет взят под наблюдение с трех часов утра. Его должны были арестовать в восемь.

"И будь осторожен. Я не хочу никаких подозрений, я не хочу никаких предупреждений этому ублюдку ", - кричал Карбони. "Небольшая ошибка, и моя голова поникла. Ты понимаешь? Висит у меня на животе. Этот человек, Маццотти, посажен вами в камеру в Палми, а я буду у магистрата к девяти и распоряжусь, чтобы его доставили в Рим. Вы получите полную оценку за свою инициативу, гибкость и сотрудничество; это не будет забыто.'

Капитан выразил свою благодарность доктору.

"Ничего, сын мой, ничего. Желаю удачи.'

Карбони положил трубку. На наконечнике был черный блеск, и он стер влагу со лба манжетом рубашки. Рим в разгар лета - неподходящее место для работы. Он запер свой стол, выключил настольную лампу и направился в коридор. Для мужчины с таким крупным животом и бедрами в его походке было что-то от пружинистости. Запах, острый для носа профессионального полицейского. Старый, тот, кто выше гордости и целесообразности. Пора идти домой, ужинать и укладываться спать.

Джеффри Харрисону было неудобно, его раздражала острота соломенных прядей, ему мешал наручник на запястье, и он не мог вздремнуть. Они не оставили для него света, и наступила темнота, как только косые лучи солнца перестали пробиваться сквозь дыры от старых гвоздей в крыше. Долгая темнота, усугубляемая отсутствием пищи. Наказание, подумал он, наказание за то, что я над ними издевался. Как будто избиения было недостаточно.

Его живот болел и громко стонал от лишений.

Он лежал во весь рост на спине, цепь позволяла его правой руке свободно свисать на сено рядом с телом. Тихий и инертный, иногда дремлющий, влачащий минуты и часы и не знающий и не заботящийся об их течении.

Голоса его охранников доносились время от времени и были слабыми из-за толщины разделяющей стены барака. В лучшем случае неразборчивый, прерываемый смехом, а затем громкой тишиной. Он мало что слышал о них, и с тех пор, как один тяжело вышел за пределы здания и с силой помочился, ничего не было. Его сосредоточенность усилилась из-за шороха бегающих лапок крыс и мышей, которые устроили свои гнезда в промежутках между тюками сена под ним. Маленькие ублюдки, которые едят, гадят, совокупляются и извергают свой помет, выполняя свои функции ограниченной жизни в нескольких футах ниже его задницы. Ему было интересно, что они подумают о запахе и присутствии поблизости от их сердцевины, наберутся ли они смелости или любопытства, чтобы исследовать незваного гостя.

Он слышал каждое движение грызунов; вибрацию маленьких ножек, неистовую, когда они занимались своими делами. Возможно, сегодня ночью будут летучие мыши; возможно, были прошлой ночью, но сон был слишком крепким, слишком плотным, чтобы он заметил.

Все фобии, вся ненависть и страхи летучих мышей пронеслись мимо него, чтобы он мог изучить и проанализировать фольклор - скребущихся, запутывающихся, переносчиков болезней...

И тут раздался новый звук.

Харрисон застыл там, где лежал. Теперь неподвижно лежит на спине.

Пальцы сжаты. Глаза смотрят вверх, в непроницаемую тьму.

Звук шагов за боковой стеной, вдали от того места, где отдыхали его охранники.

Боясь пошевелиться, боясь дышать, Харрисон слушал.

Ботинок на мягкой подошве мягко ступил в грязь и беспорядок за стеной. Шаг сделан медленно, как будто проверялась земля, прежде чем принять на себя вес человека.

Дерево, задевающее грубой веткой грубый гранитный камень, проносящееся по нему легким движением ночного ветра

- то, что Харрисон мог определить, это было не то, что он слышал.

Посторонний человек, незнакомец тихо и незаметно подошел к сараю, без предупреждения, без объявления. Человек пришел перед заходом солнца и позвонил откуда-то издалека, и были приветствия и разговор. Это было не так, как тогда.

Еще один шаг.

На этот раз яснее, как будто нервы и осторожность покидали его, как будто нарастали порывистость и нетерпение. Харрисон подтолкнул его вперед. Любой, кто приходил под бесшумный топот ног по трутовику и скрежещущим камням, любой, кто приходил с такой секретностью, не испытывал ни любви, ни дружбы к мужчинам, которые ждали в дальней комнате сарая.

Жестокая и насмешливая тишина наступила в долгой пустоте, не нарушаемой настороженными ушами Харрисона.

Каждый доступный ему ночной шум он отвергал, потому что звуки, которые он искал, были потеряны. Последние шаги были слышны отчетливо, и, возможно, мужчина испугался и остался бы неподвижен и прислушивался, прежде чем идти дальше. Пот выступил на теле Харрисона, стекая в расщелины его тела. Кто это был, кто пришел? Кто бы поехал в это место?

Резкий шум, предупреждающий крик, оглушительный пистолетный выстрел, эхом прокатился по пространству под низким потолком Харрисона.

В полумраке от штормового фонаря, установленного низко, Джанкарло увидел, как ближайший к нему человек упал вперед, крик в его горле оборвался.

На мгновение он поймал отражение глаз второго человека, кролика в свете фар, а затем к нему в воздух полетел табурет, и его уклоняющегося плетения было достаточно, чтобы принять на себя силу удара по плечу и исказить его прицел. Подобно огромной тени, мужчина нырнул к стене, но его движения были вялыми, испуганными и без надежды. У Джанкарло было время, прежде чем мужчина дотянулся до укороченного дробовика. Он крепко сжимал P38 двумя кулаками, выругавшись, когда ствол дрогнул и боль в предплечье ослабла . Мужчина бросил на него последний взгляд без надежды на спасение и дотянулся до дробовика в последних дюймах. Джанкарло выстрелил, два выстрела для уверенности попали в цель, которая опустилась на земляной пол.

Харрисон услышал ответный всхлип, стон мольбы, возможно, молитву, прежде чем сдавленный всхлип прервал тишину.

Он застыл на месте, не двигаясь, ничего не понимая.

Покосившаяся дверь, старая и протестующая на своих петлях, открылась под ним; цепь была туго натянута между его рукой и крышей, не позволяя ему сбежать. Что, во имя всего святого, происходит сейчас? Это был не тот шум, который подняла бы полиция. Не так, как это было бы, если бы они были здесь. Вокруг были бы голоса, выкрики, команды и организованность. Только дверь под ним, глубоко в темноте, была приоткрыта.

Было названо его имя.

"Аррисон, "Аррисон".

Поначалу ему было трудно это осознать. Медленно и неуверенно, почти с просьбой.

"Где ты, Аррисон?" - спросил я.

Молодой голос, нервный. Молодой итальянец. У них никогда не вертелись языки вокруг его имени, ни в офисе, ни на деловых встречах, ни в магазинах, когда он был с Вайолет.

Страх нарастал внутри него, ребенка, который лежит в темноте и слышит, как приходит незнакомец. Отвечать или нет, идентифицировать себя или хранить молчание. Пульсирующая в нем опасность неизвестности.

"Где ты", Аррисон? Говори, скажи мне, где ты,

"Аррисон".

Его ответ был непроизвольным, вырвался невпопад, прозвучал не потому, что он заранее продумал ответы, а потому, что в нем звучала просьба откликнуться, и у него больше не было сил сопротивляться.

- Сюда, наверх. Я здесь, наверху.'

- Я иду, - сказал Аррисон. - В запинающемся английском чувствовался оттенок гордости. Дверь скрипнула по полу, осторожность шагов была забыта. "Их стало больше,

- Аррисон? Их было двое. Есть ли еще?'

"Только двое, их было только двое".

Он услышал звук лестницы, с глухим стуком устанавливаемой у стены из сена, и шум был яростным, когда ноги натыкались на перекладины.

"Спускайся скорее, нам не следует здесь оставаться".

"Они держат меня на цепи, я не могу пошевелиться". Поймет ли незнакомец, будет ли он грамотен по-английски? - Я здесь пленник. - Харрисон перешел на отрывистый иностранный язык, полагая, что именно так его собственный язык понимают лучше всего.

Две руки вцепились в его ноги, и он смог различить легкий силуэт человека, поднимающегося к нему. Он отпрянул назад.

"Не бойся меня. Не бойся, "Аррисон". Нежный голосок, едва закончивший школу, с грамматикой, только что прочитанной в букварях. Пальцы, путешествуя и исследуя, прошлись по всей длине его тела. По бедру Харрисона, царапая его талию, далее и выше к подмышечной впадине, а затем от локтя к запястью и стальной рукоятке наручника.

Зажигалка щелкнула, дрогнув и едва ли эффективно.

Но в лучах света Джеффри Харрисон мог различить лицо и черты мальчика под короткими тенями. Небритый, бледный, глаза были живыми и ярко горели. Форма, сочетающаяся с чесночным запахом бутербродов с хлебом и салатом.

"Возьми это".

Последовал приказ, и зажигалка была направлена в свободную руку Харрисона.

"Отверни свое лицо".

Харрисон увидел выхваченный пистолет в тени, приземистый и отвратительный, жуткая игрушка. Он откинул голову в сторону, когда пистолет был поднят и удерживался неподвижно. Прищурил глаза, заставил их закрыться.

В его ушах раздавался грохот выстрела, на запястье дергалась натянутая цепь. Боль обожгла мышечную впадину его плеча, но когда его рука качнулась назад, она была свободна.

"Дело сделано", - сказал мальчик, и в пламени зажигалки мелькнул намек на улыбку, слабую и холодную. Он потянул Харрисона за руку и повел его к лестнице. Это был тяжелый спуск, потому что Харрисон ухаживал за его плечом, а руки мальчика были заняты пистолетом и зажигалкой. Под ногами Харрисона был спрессованный земляной пол, а хватка на его руке не ослабевала, пока его вели к матовому лунному мареву дверного проема. Они остановились на этом, и пальцы скользнули к его запястью, и последовал резкий рывок пробитого пулями кольца наручников. Легкий стук о землю.

"Мужчины, те, кто наблюдал за мной...?"

"Я убил их". Лицо невидимо, информация несущественна.

- Они оба? - спросил я.

"Я убил их двоих".

Оказавшись на ночном воздухе, Харрисон вздрогнул, как будто влажное пятно у него на лбу замерзло. Порыв свежего ветра подхватил его волосы и откинул их с глаз. Он споткнулся о камень.

"Кто ты такой

"Тебя это не касается".

Хватка на его запястье была крепкой и решительной. Харрисон вспомнил мимолетный взгляд пистолета. Он позволил утащить себя прочь по неровной, заросшей чертополохом траве поля.

Очевидцы нападения растаяли и умерли прямо на тротуаре при приближении сирен скорой помощи. Немногие остались бы, чтобы предложить свою учетную запись, свои имена и адреса полиции, проводящей расследование. Посреди дороги, развернутая под прямым углом к двум транспортным потокам, стояла попавшая в засаду "Альфа" Франческо Веллози. Мауро, водитель, мертвенно-бледный, лежал поперек руля, его голова была прижата к пробитому и заиндевевшему ветровому стеклу.

Один в задней части, наполовину осев на пол, был Веллози, обеими руками сжимавший пистолет и неспособный подавить дрожь, охватившую его тело. Дверь из усиленной бронированной пластины спасла его. Задние пассажирские окна над его головой, несмотря на все их усиление, представляли собой калейдоскоп отраженных цветов среди осколков разбитого стекла. Таким быстрым, таким ярким, таким ужасающим был момент нападения. После восьми лет в антитеррористическом подразделении Squadro, восьми лет, когда я стоял и смотрел на такие машины, как у Мауро, на такие тела, как у него, все еще не накопилось реального знания о том, как этот момент застанет его. Все, что он мог ранее представить об этом опыте, было неадекватным. Даже во время войны, в песчаных дюнах Сиди-Баррани под обстрелом английской артиллерии, не было ничего более ошеломляющего, чем ощущение пойманной крысы в закрытой машине под струями автоматного огня, бьющими над головой.

Автомобиль сопровождения задел своим капотом задний бампер автомобиля Веллози. Здесь они все выжили, и теперь они были рассеяны со своими автоматами. Один в укрытии за открытой передней пассажирской дверью. Один в дверях магазина. Третий человек из охраны Веллози стоял прямо посреди улицы, освещенной высокими фонарями, его пистолет был наготове и направлен на асфальт, чтобы распростертые фигуры не поднялись и не бросили вызов кровавым следам и зияющим ранам в кишечнике и снова не бросили вызов.

Только когда улица была заполнена полицией, Веллози открыл свою дверь и вышел. Он казался старым, почти маразматиком, его шаги были нетвердыми и тяжелыми.

"Сколько их у нас?" - крикнул он через улицу человеку, который был его тенью и охранником эти три года, чья жена готовила для него, чьим детям он был крестным отцом.

- Их было трое, капо. Все мертвы. Они опередили свое время. Когда им следовало бежать, они остались, чтобы убедиться в тебе.'

Он вышел на освещенный центр улицы, и его люди поспешили сомкнуться вокруг него, желая, чтобы он ушел, но понимая его настроение и не желая противостоять ему. Он уставился вниз, в лица мальчиков, рагацци, гротескные в своих ракурсах, с оружием для убийства, прижатым к их кулакам, в их глазах осталась только мука, ненависть исчезла. Его глаза закрылись, а мышцы щек напряглись, как будто он призвал силу из далекой силы.

"Тот, что там- " - он указал на очертания джинсов и рубашку с пятнами крови. "Я встретил этого мальчика. Я ел в доме его отца. Мальчик пришел до того, как мы сели ужинать.

Его отец - банкир, директор финансового отдела одного из банков на Виа дель Корсо. Я знаю этого парня.'

Он неохотно отвернулся от сцены, медля, и его голос был повышен и разносим над улицей, тротуаром и теми немногими, кто собрался и наблюдал за ним. "Сука Тантардини, выплевывающая свой яд на этих детей. Злая, самодовольная сука.'

Втиснувшись на заднее сиденье своей машины сопровождения, Франческо Веллози отправился к своему столу в Виминале.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Когда лучи фар отражаются от придорожных сосен, отбрасывая испуганные тени, маленький двухдверный Fiat прокладывает себе путь в чернильную ночь, оставляя позади скопление огней Косолето. Джанкарло изо всех сил давил на мотор, невзирая на вой шин, скрежет быстро переключаемых передач и то, как плечи Харрисона прижимались к его собственным. Теперь его целью было избавиться от пустоты темных дорог и полей, силуэтов деревьев и одиноких фермерских домов. Он был городским парнем и воспитывал городской страх перед широкими пространствами страны, где привычность больше не определялась знакомым углом улицы, местным магазином или возвышающейся цементной достопримечательностью.

Он ехал по узкой дороге в Семинару, едва замечая молчаливого мужчину рядом с собой, возможно, размышляя о пистолете, который лежал на полке открытого отделения для перчаток. P38, готовый к бою, несмотря на то, что его магазин был разряжен в сарае, в нем все еще достаточно патронов, чтобы оставаться смертоносным.

Через Меликукку, где город спал, где мужчины и женщины рано легли спать, отяжелевшие от местного вина, обильной еды и осуждения священника за позднее время. Через Меликукку и дальше, прежде чем даже самые чутко спящие могли обернуться и удивиться скорости автомобиля, который нарушил тишину их ночи. Он резко повернул налево у Санта-Анны, потому что это был путь к побережью и главной дороге.

И задание было только начато. Поверь в это, Джанкарло. Начало путешествия. Ямы, болота, все впереди, все собирается, все сгущается. Они ничто, беззвучно сказал мальчик самому себе. Ничего. Он замедлил шаг, когда они подъехали к Семинаре.

Город, где люди все еще могут быть настороже, где он должен проявлять осторожность. Он изучил карту на поле возле сарая, знал, что в городе есть одна улица; офис мэра должен быть там.

Это было внушительное здание, но оно обветшало и нуждалось в деньгах на ремонт. Тяжелые двери плотно закрыты. Зажат между меньшими постройками и недалеко от центральной площади. Освещенный уличными фонарями. Он затормозил, и мужчина рядом с ним выбросил вперед руки, чтобы смягчить удар.

"Вылезай из машины", - сказал Джанкарло. "Вылезай из машины и положи руки на крышу. И стой спокойно, потому что пистолет следит за тобой.'

Харрисон выбрался наружу, его плечо все еще болело, он сделал то, что ему сказали.

Джанкарло наблюдал, как он выпрямился, согнулся и покачал головой, как будто внутренний спор был разрешен. Он задавался вопросом, побежит ли Харрисон, или он был слишком сбит с толку, чтобы действовать. Он держал пистолет в руке не с агрессией, а с подразумеваемым предупреждением. Он увидел бы P38 и не стал бы строить из себя идиота. Движения англичанина на асфальте были вялыми, как у пойманного в сеть карпа после затяжной борьбы.

У него было бы мало проблем с этим человеком. С полки он взял карандаш и клочок бумаги, на одной стороне которого были записаны расходы на бензин и дополнения владельца автомобиля.

"Мы не задержимся надолго", Аррисон. Стой спокойно, потому что неразумно, что ты двигаешься. Позже все это будет объяснено.'

От обвисших брюк, которые он мог видеть на фоне открытой двери, не последовало никакого ответа. Он начал писать жирным размашистым почерком, которому научила его учительница в средней школе Пескары, которая гордилась аккуратностью медного почерка. Слова быстро появились на бумаге. В поезде было достаточно времени, чтобы сформулировать требование, которое он выдвинет.

Коммюнике 1 от Nuclei Armati Proletaria, мы держим в плену английского многонационального преступника Джеффри Харрисона. Все те, кто работает на многонациональный заговор, будь то итальянцы или иностранцы, являются эксплуататорами пролетарской революции и противниками чаяний трудящихся. Враг Харрисон сейчас содержится в Народной тюрьме. Он будет казнен в 09.00 по Центральноевропейскому времени, 27-го числа этого месяца, послезавтра, если военнопленная, содержащаяся в концентрационном лагере режима, Франка Тантардини, не будет освобождена и вывезена самолетом из Италии. Больше не будет никаких коммюнике, никаких предупреждений. Если Тантардини не освободят от пыток, приговор будет приведен в исполнение безжалостно.

В память о Паникуччи.

Победа пролетариату. Победа рабочим. Смерть и поражение боргезе, капиталистам и мультинационалистам.

Nuclei Armati Proletaria.

Джанкарло перечитал его слова, щуря глаза на бумагу в тусклом свете. Как этого хотела бы Франка. Она была бы довольна им, вполне удовлетворена.

"Аррисон, у тебя есть какая-нибудь бумага, что-нибудь, что идентифицирует тебя? Конверт, водительские права?' Он выставил пистолет вперед, чтобы придать вес своему сообщению, и принял взамен тонкий набедренный бумажник. Деньги были там, но он проигнорировал это и вытащил пластиковую папку с кредитными карточками. Евро-карта, American Express, Diners Club. American Express был тем, кого он жаждал.

"Возможно, когда-нибудь ты получишь его обратно", Аррисон. Вместе с этой бумагой просунь ее под дверь. Для вас важно, чтобы его нашли ранним утром. Осторожно нажимайте на нее и на карточку вместе с ней, это тоже важно.'

Джанкарло сложил лист бумаги и написал на внешней стороне большими заглавными буквами символ напписти. Он передал бумагу и кредитную карточку своему пленнику и наблюдал, как тот наклонился, чтобы просунуть их под главную дверь в офис мэра Семинары.

"Теперь ты поведешь машину", Аррисон, и ты будешь осторожен, потому что я наблюдаю за тобой, и потому что у меня есть пистолет. Я убил трех человек, чтобы зайти так далеко, ты должен это знать.'

Джанкарло Баттестини пересел на пассажирское сиденье, освободив место водителя для Джеффри Харрисона. Их остановка в центре Семинары задержала их чуть более чем на три минуты.

В ритме вождения оцепенелый шок прошел, изгладившись из сознания Джеффри Харрисона.

Никто из них не пытался завязать разговор, предоставив Харрисону возможность полностью погрузиться в вождение, в то время как в темноте рядом с ним мальчик боролся со сгибами карты и прокладывал их маршрут и повороты. Шли минуты, и депрессия покинула мысли Харрисона. От мальчика пока никаких объяснений, все осталось недосказанным, нераскрытым. Но он чувствовал, что все понял, ему были даны знаки, которые он теперь использовал в качестве учебника для своей оценки. То, как рука сжала его запястье, сказало ему многое, сказало ему, что он заключен в тюрьму и находится под охраной. Пистолет сказал ему больше, свидетельство молниеносной атаки, свирепой целеустремленности. Там тоже было предупреждение, предупреждение в Семинаре, произнесенное так, как будто это было сделано с добрыми намерениями. "Я убил трех человек, чтобы зайти так далеко". Трое мертвых мужчин, которых Харрисон должен был вести теплой ночью мимо указателей в города, о которых он не слышал, по освещенным видениям дороги, по которой он никогда раньше не ездил. Пленник во второй раз. Заложник с оброненной запиской, в которой излагаются условия освобождения.

И все же он не испытывал страха перед пистолетом и юношей со склоненной головой рядом с ним, потому что способность к ужасу была исчерпана. Лишенный нетерпения, он подождал бы обещанного объяснения. За Лореаной, мчась вдоль высохшего русла реки, Харрисон заставил Fiat 127 отвлечься от воспоминаний о сарае в Косолето и мужчинах в капюшонах, стоптанных ботинках и грязных рубашках. По его подсчетам, до рассвета оставалось еще несколько часов. У него не было жалоб, только затуманенный мозг, который напрягался из-за необходимости удерживать машину на дороге, ближнего света на обочине. Его внимание лишь изредка отвлекалось, и когда он обернулся, то увидел, что мальчик сидит, скрестив руки на груди, пистолет зажат в локте, а дуло направлено в пространство под его подмышкой.

В часе езды от Семинарыпо указателю на Пиццо тишина нарушилась. "У тебя нет сигареты, не так ли?" - спросил Харрисон.

"У меня их совсем немного".

Достаточно откровенно, подумал Харрисон, отмечая кровавую карточку.

"Ты же знаешь, у меня уже пару дней ничего не было. Я бы действительно хотел такую.'

- У меня их совсем немного, - повторил мальчик.

Харрисон не отрывал глаз от дороги. "Я не спрашиваю, что, черт возьми, происходит, я не закатываю истерику. Я жду, когда ты сам расскажешь мне все об этом в свое удобное время. Все, что я делаю, это прошу сигарету... '

"Ты говоришь слишком быстро для меня, я не понимаю".

Прячется, маленький ублюдок, за языком.

"Я просто сказал, что, возможно, мы могли бы выкурить по одной сигарете".

- Что ты имеешь в виду? - спросил я.

"Я имею в виду, что я мог бы это выкурить, и ты мог бы это выкурить, и пока мы это делали, ты мог бы поговорить со мной".

- Мы могли бы оба выкурить по сигарете?

"У меня нет никакой известной болезни".

Мальчик полез в нагрудный карман своей рубашки, неохотно, как окровавленный Фейган, и краем глаза Харрисон увидел, как оттуда вылез красный пакет. Крутой, не так ли? Не то, что вы бы назвали щедрым типом, не то, что вы попали в одного из крупных транжир, какой бы жуткой сценой ни владел этот парень. Внутри машины была вспышка зажигалки, затем медленное тлеющее пламя сигареты, дразнящее и близкое к нему.

"Спасибо". Харрисон четко выговорил.

Мальчик передал сигарету. Первый контакт, первая человечность.

Харрисон прикоснулся губами к фильтру, с силой втянул воздух в легкие и ослабил нажим на акселератор.

"Спасибо". Харрисон говорил с чувством, и в салоне автомобиля клубился никотиновый дым. "Теперь твоя очередь. Ничего смешного не будет, я продолжу, но говорить будешь ты.

Верно?'

Харрисон быстро отвел взгляд от светящихся дорожных указателей и линий направления движения, давая себе время осознать нахмуренность и сосредоточенность на лице мальчика.

"Ты должен просто вести машину", - и в нем впервые закипела враждебность.

- Дай мне сигарету еще раз, пожалуйста. - Она была передана ему; один отчаянный глоток, как в те минуты, когда в пабе в Англии пиво стоит на стойке, а хозяин требует пустые стаканы. - Как тебя зовут? - спросил я.

'Giancarlo.'

- А твое второе имя, что это такое, Джанкарло Т. Харрисон говорил так, как будто вопрос был обычным разговором, как будто ответ имел лишь тривиальное значение.

"Тебе не обязательно это знать".

"Пожалуйста, сделай это сам. Я буду звать тебя Джанкарло. Я Джеффри..

"Я знаю, как тебя зовут. Это случай. Я знаю твое имя.'

Жестокий поступок. Словно взбегаешь по чертову песчаному склону. Помни о стрелке, если не хочешь, чтобы кетчуп потек у тебя подмышкой.

"Как далеко ты хочешь, чтобы я поехал, Джанкарло?"

- Ты должен поехать в Рим. - Неуверенность в голосе мальчика.

Не желающий, чтобы его план вытаскивали из машины для отжима мокрой одежды.

- Как далеко до Рима? - спросил я.

- Наверное, километров восемьсот.

"Господи..."

"Ты все время будешь за рулем. Мы остановимся, только когда настанет день.'

"Это чертовски трудный путь. Разве у тебя не очередь?'

"Я наблюдаю за тобой, и пистолет следит за тобой. Эх, "Аррисон". Мальчик передразнил его.

"Я не забыл про пистолет, Джанкарло. Поверь мне, я этого не забуду. "Начни сначала, попробуй другой маршрут, Джеффри. "Но тебе придется поговорить со мной, иначе я усну. Если это случится, это конец для всех нас. Харрисон, Джанкарло и его пистолет, все будут окружены канавой. Нам нужно найти, о чем поговорить.'

"Ты устал?" - Вопрос. Беспокойство. Кое-что не учтено.

"Не совсем свежий". Харрисон позволил себе проблеск сарказма. "Нам нужно поговорить, для начала о тебе".

Машина подпрыгнула и вильнула на неровном дорожном покрытии. Даже автострада, гордость автомобильного сообщества, находилась в ползучем упадке. В последний раз, когда секция была обновлена, подрядчик внес крупные взносы в пользу людей в элегантных костюмах, которые заинтересовались подобными проектами. Ради привилегии перевозить машины и людей в район он сильно урезал размер своей прибыли. Экономия была достигнута за счет глубины недавно уложенного асфальта, который размыло зимними дождями.

Харрисон вцепился в руль.

"Я сказал тебе, что меня зовут Джанкарло".

- Верно. - Харрисон не отворачивался от ветрового стекла и дороги впереди. Запахи этих двоих тесно смешались, пока не стали неразделимыми, объединив их.

"Мне девятнадцать лет".

- Верно.'

"Я не из этих мест, и не из Рима".

Харрисону больше не нужно отвечать. Шлюзы начали ломаться, и атмосфера в маленькой машине этому способствовала.

"Я боец", Аррисон. Я борец за права и чаяния пролетарской революции. В нашей группе мы боремся против коррупции и прогнившего общества. Ты живешь здесь и знаешь, что видишь своими глазами, ты часть отбросов, - сказал Аррисон. Вы пришли из многонациональной компании, вы контролируете здешних рабочих, но у вас нет никаких обязательств перед итальянскими рабочими. Ты для них как пиявка.'

Постарайся понять его, Джеффри, потому что сейчас не время для споров.

"Мы видели притеснения гангстеров из Демократической республики Кристиана, и мы боремся, чтобы уничтожить их. Коммунисты, которые должны быть голосом рабочих, находятся в карманах Вашингтона.'

Мальчик дрожал, когда говорил, как будто сами слова причиняли ему боль.

"Я понимаю, что ты говоришь, Джанкарло".

"В тот день, когда тебя схватили в Риме эти свиньи Калабрези, я был с лидером нашей ячейки. Полиция устроила нам засаду. Они схватили нашего лидера, увезли ее в своих цепях и с оружием вокруг нее. С нами был еще один мужчина -

Panicucci. Поначалу не придерживался нашей идеологии, но завербован и лоялен, предан, как боевой лев. Они застрелили Паникуччи, как собаку.'

"Где ты был, Джанкарло?"

- Далеко на другой стороне улицы. Она сказала мне принести газеты.

Я был слишком далеко от нее. Я не мог помочь...'

"Я понимаю". Харрисон говорил мягко, настроенный на неудачу мальчика. Он не должен унижать его.

"Я не мог помочь, я ничего не мог сделать".

И скоро маленький ублюдок заплачет, подумал Харрисон.

Если бы пистолет не был приставлен к его грудной клетке, Джеффри Харрисон покатился бы со смеху. Сага о кровавом героизме. Покупаешь газеты через дорогу, какую медаль ты получаешь за это? Я мчусь по дороге, ведущей в Вибо Валентия, с грохотом проезжая по мосту и отражающимся в низинах водам измученной засухой реки Месима.

"Та, кого ты называешь лидером, расскажи мне о ней".

"Она Франка. Она прекрасная женщина, - сказал Аррисон. Она настоящая леди.

Франка Тантардини. Она наш лидер. Она ненавидит их и борется с ними. Они будут пытать ее во имя своего дерьмового демократического государства. Они ублюдки, и они причинят ей боль.'

"И ты любишь эту девушку, Джанкарло?"

Это выбило из колеи мальчика, казалось, укололо его туда, где газ был наиболее плотным.

"Я люблю ее", - прошептал Джанкарло. "Я люблю ее, и она тоже любит меня. Мы были вместе в постели.'

"Я знаю, что ты чувствуешь, Джанкарло. Я понимаю тебя.'

Чертов лжец, Джеффри. Когда ты в последний раз любил женщину? Как долго? Не так давно, не на прошлой неделе. Чертов лжец. В первые дни с Вайолет это было что-то вроде любви, не так ли? Что-то вроде этого. ..

"Она прекрасна. Она настоящая женщина. Очень красивый, очень сильный.'

"Я понимаю, Джанкарло".

"Я освобожу ее от них".

Машина вильнула на дороге, выехала на скоростную полосу, чтобы избежать столкновения с барьерами. Руки Харрисона крепче сжали руль, его предплечья одеревенели и были невосприимчивыми, неуклюжими.

"Ты собираешься освободить ее?"

"Вместе мы собираемся освободить ее", Аррисон.'

Харрисон уставился ясными, как буравчики, глазами на постоянно уменьшающуюся дорогу в свете его фар. Ущипни себя, надери себе задницу. Сбрасывай постельное белье и одевайся. Просто кровавый кошмар. Так и должно быть.

Он знал ответ, но он задал вопрос.

"Как мы собираемся это сделать, Джанкарло?"

"Ты сядешь со мной", Аррисон. Мы сидим вместе. Они вернут мне мою Франку, а я верну им тебя.'

"Это так не работает. Ни в коем случае... не после Моро

... '

"Ты должен надеяться, что это так". Холод в его голосе, ледяной холод, который мальчик мог вызвать с высоты.

- Только не после дела Моро. Они показали это, когда ... они не сгибаются. Никаких переговоров.'

"Тогда это плохо для тебя", Аррисон.'

"Где ты был, когда Моро закончил?"

- В Римском университете.'

"... и там не было никаких чертовых газет?"

- Я знаю, что произошло.'

Харрисон почувствовал, что теряет контроль, и боролся с этим. Его глаза больше не были устремлены на дорогу, его голова повернулась к мальчику.

Носы, лица, небритые щеки, дыхание изо рта, все едва различимо.

"Если таков твой план, то это безумие".

"Таков мой план".

"Они не сдадутся, это и ребенку видно".

"Они сдадутся, потому что они слабые и податливые, разжиревшие от своих излишеств. Они не могут победить мощь пролетариата. Они не могут противостоять революции рабочих.

Когда мы уничтожим систему, они будут говорить об этом дне.'

Боже, как ты скажешь ему? Харрисон сказал тихо, с ударением выговаривая слова. "Они не сдадутся..."

Мальчик закричал: "Если они не вернут ее мне, я убью тебя". Вопль загнанного в угол горного кота и брызги слюны на подбородке Джанкарло.

"Тогда, пожалуйста, сам".

Это было неправдой, не было реальностью, не происходило с Джеффри Харрисоном.

Он должен был убежать от этого, должен был обрести свободу от рычащей ненависти.

Харрисон резко развернул машину вправо, нажал ногой на тормоз, присвистнул про себя в такт визгу шин и резко остановил машину. Пистолет был у его шеи, прижатый к вене, которая бежала за мочкой уха.

"Начни сначала", - прошипел Джанкарло.

"Веди машину сам", - пробормотал Харрисон, откидываясь на спинку сиденья и складывая руки на груди.

"Веди машину, или я тебя пристрелю..

"Это твой выбор".

"Послушай", Аррисон. Послушай, что я говорю. Губы были близко к его уху, соперничая за близость со стволом пистолета, а дыхание было горячим и порывистым от гнева мальчика. "На семинаре, в ратуше, я оставил сообщение. Это было коммюнике от имени Nuclei Armati Proletaria. Это будет внимательно прочитано, когда оно будет найдено, когда утром придут первые люди. Вместе с сообщением прилагается ваша визитка. Они узнают, что ты у меня, и позже утром сарай будет найден. Это также подтвердит, что я забрал вас, когда они найдут тела. Ты мне больше не нужен, Аррисон. Ты мне больше не нужен, пока они думают, что я держу тебя. Я ясно выразился?'

Так почему же он этого не делает, задавался вопросом Харрисон. Ни угрызений совести, ни сострадания. Не знал и не спрашивал. Пистолет сильнее прижался к его коже, и "непокорный" поник. Ты же не собираешься блефовать, Джеффри? Харрисон включил передачу, щелкнул ключом зажигания и укатил прочь.

Позже они снова поговорят, но не сейчас, не в течение многих минут. Джанкарло закурил еще одну сигарету и не стал ею делиться.

Там, где карабинеры находились рядом с двухэтажной виллой Антонио Маццотти, они без труда могли услышать сбивчивый рассказ женщины, близкой к истерике, у входной двери дома. На ней было хлопчатобумажное платье-сорочка, кардиган на плечах и резиновые сапоги на ногах, как будто она одевалась в спешке, а мужчина, с которым она разговаривала, демонстрировал свои пижамные брюки под халатом. Наступила короткая пауза, когда Маццотти исчез внутри, оставив женщину наедине с освещенным лицом, чтобы карабинеры, которые знали район и его жителей, могли ее узнать. Когда Маццотти снова подошел к двери, он был одет и держал двуствольное ружье.

Когда они спешили по дороге к лесной тропинке, женщина вцепилась в руку Маццотти, и громкость ее рассказа в его ушах заглушила шаги мужчин в камуфляжной форме, следовавших за ними. Она слышала выстрелы из сарая и знала, что ее муж был там на работе в ту ночь, она знала, что он остался в сарае ради синьора Маццотти. О том, что она там увидела, она не могла говорить, и ее вой разбудил деревенских собак.

Маццотти не сделал попытки заставить ее замолчать, как будто чудовищность того, что она описала, ошеломила и потрясла его.

Когда карабинеры вошли в сарай, женщина была распростерта на теле своего мужа, ее руки баюкали смертельно раненую голову, ее лицо было прижато к выходной ране размером с монету на его виске. Маццотти, изолированный светом фонариков, уронил свой дробовик на земляной пол. Больше света хлынуло в затхлую комнату и осветило второе тело, лицо которого было искажено удивлением и ужасом. Людей оставили охранять здание до рассвета, пока капитан со своими пленниками спешил к их джипам.

Через несколько минут после прибытия в казармы Пальми офицер позвонил в Рим, узнал домашний номер Джузеппе Карбони у назойливого ночного клерка и разговаривал с полицейским в его пригородной квартире.

Дважды Карбони задавал один и тот же вопрос, дважды он получал один и тот же убийственный ответ.

"От балки крыши была прикреплена цепь с частью наручника. Это то место, где англичанина могли держать, но его там не было, когда мы пришли.'

Одинокая машина, одинокая на дороге, быстрая и свободная на Auto del Sol. Закрываясь на лодыжке из Италии, пятка и носок оставляют за собой след. Приближается на большой скорости. Джеффри Харрисон и Джанкарло Баттестини направились в Рим. Джеффри и Джанкарло и пистолет P38.

Арчи Карпентер наконец-то уснул. В его гостиничном номере было невыносимо жарко, но у него не хватило духу пожаловаться администрации на работающий кондиционер. Он выпил больше, чем намеревался, в ресторане.

Майкл Чарлсворт искупал свою вину за позицию посольства, поддерживая высокий уровень в стакане Карпентера.

Сначала джин, затем вино, а после него кислинка местного бренди. Разговор шел о ниточках, за которые нельзя дергать, об ограничениях на действия и инициативу. И они допоздна говорили о необыкновенной миссис Харрисон. Вайолет, известная им обоим, которая вела себя так, как никто другой не мог бы себе представить в тех захваченных обстоятельствах.

"Она невозможна, совершенно невозможна. Я просто не мог с ней поговорить.

Все, что я получил за труд подняться туда, был полный рот оскорблений.'

"Ты справился не так хорошо, как я", - ухмыльнулся Карпентер. "Она, черт возьми, чуть не изнасиловала меня".

"Это было бы отвлекающим маневром. Она сошла с ума.'

"Я не вернусь туда, пока мы не втолкнем старину Харрисона в дверь, не толкнем его к ней и не убежим".

"Интересно, почему я ей не понравился", - сказал Чарльзуорт и снова принялся за бутылку бренди.

Вайолет Харрисон тоже крепко спала. Тихая и безмятежная в постели, которую она делила со своим мужем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Она рано легла спать, сняв с себя одежду после бегства мужчины из Головного офиса. Была одета в новую ночную рубашку, шелковую, отделанную кружевами, которая высоко облегала ее бедра. Она хотела спать, хотела отдохнуть, чтобы утром на ее лице не было морщин усталости, чтобы у глаз не было гусиных лапок.

Джеффри понял бы, Джеффри не осудил бы ее.

Джеффри, где бы он ни был, не стал бы винить ее, не поднял бы и не бросил камень. Она больше не будет опаздывать на пляж.

Широко раскинув ноги, она спала ясной, яркой звездной ночью.

С маленьким фонариком, чтобы направлять их, их тела вздымались, ноги спотыкались, Ванни и Марио побежали по лесной тропе к скале над линией деревьев.

Весть о том, что произошло в амбаре и на вилле капо, быстро распространилась по такому маленькому поселку, как Косолето, распространилась по паутине из тихих постукиваний в двери, звонков из окон верхних этажей через улицу, по телефону среди тех домов, в которых был прибор. Ванни набросил свою одежду на спину, рявкнул жене, куда идет, и побежал от задней двери к дому Марио.

Это был путь, известный им с детства, но скорость полета гарантировала ушибы голеней, оторванные руки и гортанные ругательства. За деревьями тропа сужалась до козьей тропы, что требовало, чтобы они использовали свои руки, чтобы подтягиваться выше.

- Кто мог там быть? - спросил я.

Ванни продолжала бороться, не в форме, не видя причин отвечать.

- Кто знал о сарае? - спросил я. Марио постоянно испытывает шок и удивление. "Это точно не карабинеры...?"

Ванни набрал воздуха в легкие, сделал паузу. "Уверен".

- Кто мог там быть? - Марио выжал преимущество из остальных, забросав их вопросами. 'Никто из здешних деревень не осмелился бы. Они столкнулись бы с вендеттой...'

"Никто из здешних мест, никто, кто знал капо...*

- Кто бы это мог быть? - спросил я.

"Кретино, откуда я знаю?"

Подъем возобновился, более медленный и сдержанный, к пещере под откосом, убежищу Ванни.

После пяти утра осторожный стук в его дверь разбудил Франческо Веллози. На чердаках Виминале были шкафы под углом к потолку, где могли спать спешащие мужчины, которые жаждали иметь часы. После нападения он работал допоздна, успокаивая себя своими бумагами, и ни он, ни его охранники не были рады, что ему пришлось возвращаться домой. И смерть его водителя, убийство Мауро, избавили его от стремления к комфорту своей квартиры. После второго настойчивого стука он попросил мужчину войти. Сидя на своей кровати, голый, если не считать бледно-голубой жилетки, с растрепанными волосами, с подбородком, ожившим из-за раннего утра, он сосредоточился на посыльном, который принес в комнату ослепительный свет и коричневую папку с бумагами. Мужчина извинился, рассыпался в извинениях за то, что побеспокоил доктора. Досье было передано ему оперативниками в подвалах здания. Он ничего не знал о содержимом, его просто отпустили по поручению. Веллози поднялся со своей кровати, взял папку и махнул, чтобы посыльный уходил. Когда дверь закрылась, он начал читать.

Там была записка с объяснениями, написанная от руки и прикрепленная степлером к длинному тексту телекса, подписанная ночным дежурным офицером, человеком, известным Веллози, не из тех, кто стал бы тратить время капо. Рабочие пришли в четыре часа утра в офис мэра города Семинара в Калабрии. Сообщение, воспроизведенное в телексе, было текстом того, что они нашли, вместе с кредитной картой American Express на имя Джеффри Харрисона.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы усвоить содержание коммюнике. Боже, сколько еще таких тварей?

Сколько еще продлится агония из-за этих несоответствий в жизни бедной, пошатывающейся Италии со сломанным носом? После боли и разделения последнего, после дела Моро, должно ли было быть причинено все это снова? Одеваясь одной рукой, бреясь бритвой на батарейках, предусмотрительно поставленной рядом с раковиной, Веллози поспешил навстречу преждевременному дню.

Дураки должны знать, что никаких уступок быть не может. Если бы они не ослабли из-за старейшего государственного деятеля Республики, как они могли бы рухнуть сейчас из-за бизнесмена, иностранца, из-за жизни, уход которой не будет иметь продолжительной кульминации? Идиоты, придурки, сумасшедшие, эти люди.

Почему?

Потому что они должны знать, что капитуляции быть не может.

Что, если они рассудили правильно? Что, если бы их анализ недомогания Италии был более проницательным, чем у Франческо Веллози? Что, если бы они поняли, что страна больше не сможет выносить напряженную озабоченность, связанную с соблюдением ультиматумов, крайних сроков и фотографий потенциальных вдов?

Был ли он уверен в прочности государства?

Через его тело они освободили бы Франку Тантардини. Отпусти эту сучку во Фьюмичино, наруши конституцию ради нее ... Не до тех пор, пока он занимал свою должность, не до тех пор, пока он возглавлял антитеррористический отряд. Плохо выбритый, раздраженный, он направился к лестнице, которая должна была привести его в кабинет. Его помощники были бы дома, в своих постелях. Встречи на рассвете с министром, с прокурором, с генералами карабинеров, с людьми, занимающимися делом Харрисона в Квестуре, пришлось бы планировать ему самому.

Путь к коронарному шоку, сказал себе Веллози, верный и устойчивый путь. Он споткнулся на узких ступеньках и громко выругался от отчаяния.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Первые лучи света пробились через внутренние предгорья, окрашивая дорогу перед Харрисоном и Джанкарло в серый цвет. Акварельная кисть провела по земле, смягчая пастелью темноту.

Мрачный час дня, когда люди, которые не спали, боятся часов угасающего сияния, которые последуют. Они спускались с холмов, бежали с гор, как будто запах моря возбудил их, к пляжам Салерно.

Больше часа они не разговаривали, каждый погруженный в свое подчеркнуто враждебное молчание. Пугающая тишина, которую убаюкивает только гул маленького двигателя.

Харрисон задавался вопросом, спал ли мальчик, но дыхание никогда не было регулярным, и рядом с ним происходили резкие движения, которые означали отсутствие комфорта, отсутствие спокойствия. Возможно, подумал он, разоружить его было бы просто. Возможно. Солдат, человек действия, рискнул бы всем ради внезапного поворота, быстрого торможения и стремительного захвата P38. Но ты ни то, ни другое, Джеффри. Самым жестоким поступком, который он когда-либо совершал в своей взрослой жизни, было швырнуть ведро в партизан в сарае.

И сразу же шлепаю Вайолет. Только один раз, не сильно. Вот и все, Джеффри, весь твой опыт в нападении. Не то, что свойственно героям, но это не в твоей химии, и за героев почитай кровавых идиотов.

Джеффри Харрисон никогда в своей жизни не встречал преданного активиста, орудие политической атаки. Это было что-то новое для него, о чем он имел лишь ограниченное представление. Фотографии из газет, да, их много. Разыскиваемые мужчины, схваченные и закованные в цепи мужчины, мертвецы на тротуаре. Но все эти образы неадекватны и неудачны, когда дело касается этого мальчика.

Они не глупы, по крайней мере, не этот. Он разработал план и привел его в исполнение. Нашел тебя, когда половина полиции страны была на той же работе и опоздала на пост. Это не мальчишка из трущоб на Тевер-Бэнкс. Парень из трущоб не стал бы спорить, он убил бы за то, чтобы остановить машину.

"Джанкарло, я очень устал. Нам нужно кое о чем поговорить.

Если я не заговорю, мы сойдем с дороги.'

Не было никакого внезапного вздрагивания, никакого шевеления, нарушившего тишину. Мальчик не спал. Тогда не было возможности действовать. Харрисон почувствовал себя лучше от этого.

"Ты очень хорошо ведешь машину, мы уже проехали больше половины дистанции. Гораздо больше половины. - Голос мальчика звучал настороженно и он был готов к разговору.

Харрисон ввалился в комнату. "Ты студент, Джанкарло?"

"Я был. Несколько лет назад я был студентом.' Достаточно в качестве ответа, ничего не давая.

"Что ты изучал?" Ублажай маленького поросенка, ублажай и забавляй его.

"Я изучал психологию в Римском университете. Я не закончил свой первый год. Когда ученики моего класса сдавали экзамены за первый курс, меня держали политическим заключенным в тюрьме Реджина Коэли. Я был частью группы борьбы. Я боролся против администрации Боргезе, когда фашистская полиция заключила меня в тюрьму.'

Неужели они не могут говорить на другом языке, подумал Харрисон. Они сводятся только к подборке лозунгов и манифестов?

"Откуда ты родом, Джанкарло?" Где твой дом?'

"Мы с Франкой жили в ково. До этого мой дом находился в крыле "B" отеля Regina Coeli, где жили мои друзья.'

Харрисон сказал, не подумав. Он слишком устал, чтобы подбирать слова, и его горло было хриплым и болело даже от этого небольшого усилия. "Там, где были твои родители, где ты провел свое детство, вот что я подразумевал под домом".

"Мы используем разные слова", Аррисон. Я не называю это своим домом.

Я был в цепях... " Снова теплая слюна брызнула на лицо Харрисона.

"Я очень устал, Джанкарло. Я хочу поговорить, чтобы мы не разбились, и я хочу понять тебя. Но тебе не обязательно использовать этот жаргон. Харрисон зевнул, не для эффекта, не в качестве жеста.

Джанкарло громко рассмеялся, и Харрисон впервые услышал этот насыщенный перезвон высоких частот. "Ты притворяешься дураком", Аррисон. Я задаю тебе вопрос. Ответь мне правду, и я узнаю тебя.

Ответь мне, если бы ты был мальчиком, который жил в Италии - если бы ты был из привилегии округа Колумбия, если бы ты видел детей в

"популярный" квартал в своих лохмотьях, если бы вы видели больницы, если бы вы видели, как богачи играют на виллах и на своих яхтах, если бы вы видели все это, вы бы не боролись? Вот мой вопрос: "Аррисон, ты бы не стал драться?"

Рассвет наступал быстрее, солнечные лучи пронзали дорогу, и на автостраде были другие машины, проезжающие мимо или их обгоняют.

"Я бы не стал драться, Джанкарло", - медленно произнес Харрисон, чувствуя, как снова наваливается сокрушительная усталость, а в глазах рябит от света фар. "У меня не хватило бы смелости сказать, что я прав, что мое слово - закон. Мне понадобился бы авторитет посерьезнее, чем чертов пистолет.'

"Езжай дальше и будь осторожен на дороге". Атака разъяренной осы. Как будто палка проникла в гнездо и металась вокруг, пробуждая свирепость роя. "Ты научишься моей храбрости", Аррисон. Ты узнаешь это в девять часов, если свиньи, на которых ты работаешь, не встретились ...

- Завтра в девять утра. - Харрисон говорил отстраненно, его внимание было приковано к задним фонарям спереди и ослепительному центральному зеркалу над ним. "Ты даешь им мало времени".

"Время только для них, чтобы выразить свою ценность".

Далеко слева виднелись огни, размазанные по Неаполитанскому заливу.

Харрисон повернул направо и поехал по белым стрелкам по дороге на север и в Рим.

Еще один рассвет, еще одно яркое свежее утро, и Джузеппе Карбони, оживленный, с лимонным соком во рту, прибыл в Виминале на такси.

Прошло много времени с тех пор, как он был в Министерстве. В течение многих месяцев у него не было причин покидать непривлекательную квестуру ради возвышения "верхнего стола", здания, в котором размещался министр внутренних дел и обслуживающий его аппарат. Его подбородок был опущен на галстук, глаза смотрели на его ботинки, когда он расплачивался с водителем. Это было место, где только идиот чувствовал себя в безопасности, где ножи были острыми, а критика режущей. Здесь социологи, криминологи и пенологи вершили суд и правили благодаря университетскому диплому и квалификации, воспитанию и связям, потому что это было близко к власти, настоящей власти, о которой Квестура не знала.

Карбони повели вверх по лестнице, как дебютантку, представленную на танцах. Его настроение оставляло желать лучшего, а разум был лишь слегка восприимчив, когда он подошел к двери Франческо Веллози, который его вызвал.

Он знал о Веллози по титулу и репутации. Хорошо известное имя в Sicurezza Паблика с историей чистой твердости, чтобы украсить его, тот, кто начал с очистки сточных канав от преступности в Реджо-Ди-Калабрии, отдал приказ о значительных арестах и не поддался запугиванию. Но в коридоре ходили слухи, что он наслаждался одобрением публики и разыскивал камеры, микрофоны и блокноты журналистов. Сам Карбони избегал публичности и с подозрением относился к быстро завоеванным похвалам.

Но мужчина напротив за столом обратился к нему.

Веллози был в рубашке с короткими рукавами, очки съехали на нос, сигарета безвольно торчала у него во рту жестом уставшего любовника, галстук ослаблен, а пиджак брошен на стул в другом конце комнаты. Ни запаха лосьона после бритья, ни запаха лосьона для подмышек, а перед ним уже доверху наполненная пепельница. Веллози изучал бумаги, которые скопились на столе. Карбони подождал, затем кашлянул, что было обязательным признаком его присутствия.

Глаза Веллози остановились на нем. "Доктор Карбони, спасибо, что пришли, и так скоро. Я не ожидал тебя раньше, чем через час.'

"Я пришел сразу, как только оделся".

- Как ты знаешь, Карбони, из этого кабинета я веду дела антитеррористического подразделения. - Началась быстрая скороговорка. "Если можно провести такое различие, я занимаюсь делами политическими, а не уголовными".

Следовало ожидать, что пройдет немало времени, прежде чем они дойдут до причины встречи. Карбони не был потревожен. "Очевидно, я знаю, какая работа выполняется в этом офисе".

"И теперь, похоже, наши пути пересекаются, что случается редко. Преступная деятельность редко связана с терроризмом.'

"Это случилось", - ответил Карбони. Уклончивый, настороженный, птица высоко на своем насесте.

"Был похищен англичанин. Это случилось два утра назад. Я прав? ' Подбородок Веллози был уткнут в руки, когда он пристально смотрел через стол. "Англичанин из одной из крупных транснациональных компаний, которые ведут операции в Италии. Скажи мне, пожалуйста, Карбони, каково твое мнение об этом деле?'

Было кое-чего, чего следовало опасаться. Карбони сделал паузу, прежде чем заговорить. "У меня нет оснований полагать, что похищение не было делом рук преступников. Стиль атаки был похож на тот, что использовался ранее. Ограниченные описания мужчин, которые принимали участие, указывали на возраст, который обычно не встречается среди политических деятелей; им было за тридцать или больше. Было выдвинуто требование выкупа, которое мы связываем с предыдущим похищением, еще одна связь была обнаружена с офисом спекулянта в Калабрии. Ничто не заставляет меня сомневаться в том, что это было преступное дело.'

"Тебе повезло, ты далеко продвинулся".

Карбони расслабился. Мужчина напротив него говорил как человеческое существо, преуменьшая превосходство своего ранга. Человек из Квестуры почувствовал свободу самовыражения. "Прошлой ночью я смог попросить карабинеров Пальми близ Реджо понаблюдать за этим спекулянтом. Его зовут Маццотти, он из деревни Косолето, у него есть связи в местной политике. Я действовал без ордера магистрата, но время не позволяло. Если я могу отвлечься, вчера в римском пансионе был найден мужчина, избитый до смерти... он был судим за похищение, его семья из Косолето. Я возвращаюсь к сути. Карабинеры вели себя безупречно. Карбони позволил себе медленно улыбнуться, один полицейский другому, истории соперничества с паравоенными силами, взаимопонимание в масштабах комплимента. Карабинеры последовали за Маццотти в сарай, его отвела туда женщина, которая слышала звуки ночью. Муж женщины был убит там, застрелен с близкого расстояния, еще один мужчина также был убит. Там были признаки временного содержания, расплющенные тюки сена и цепь с наручниками.

Для того, чтобы сломать замок наручника, был использован пистолет Веллози.

Он был разбит выстрелом. Мы не нашли Харрисона, ни каких-либо его следов.'

Веллози кивнул головой, картина открылась, занавеска откинулась. "Какой вывод, Карбони, ты сделал из этой информации?"

"Кто-то пришел в сарай и убил двух мужчин, чтобы забрать Харрисона себе. Это не было спасением, поскольку с юга не поступало сообщений о прибытии Харрисона в полицейский участок или казарму карабинеров. Я проверил, прежде чем покинуть свой дом. Я не могу сделать окончательный вывод.'

Глава антитеррористического подразделения наклонился вперед, заговорщически понизив голос, как будто в такой комнате, как его, были места для прослушивания. Прошлой ночью на меня напали. Попал в засаду, когда я выходил из дома, и мой водитель убит.' По ошеломленным морщинам, появившимся на лбу Карбони, Веллози понял, что тот ничего не знал об ужасе этого вечера. "Я выжил невредимым. Мы установили личность свиньи, которая убила моего водителя. Это Напписти, Карбони. Они были молоды, они были неэффективны, и они умерли за это.'

- Я поздравляю тебя со спасением, - прошептал Карбони.

"Я скорблю о своем водителе, он был другом многих лет. Я полагаю, что на меня напали в отместку за поимку женщины Франки Тантардини, захваченной моим отрядом на Корсо Франсия. Она злая сука, Карбони, отравленная, злая женщина.'

К Карбони вернулось самообладание. "Это была прекрасная попытка ваших людей".

"Я тебе еще ничего не сказал. Выслушай меня, прежде чем хвалить.

В Калабрии есть город Семинара. У меня нет карты, но мы найдем, я уверен, что это недалеко от вашего Косолето. Под дверью мэра час назад было найдено нацарапанное заявление, не напечатанное на машинке, не аккуратное, сделанное со СНА. В газете была кредитная карточка Харрисона. Они убьют его завтра утром в девять часов, если Тантардини не освободят.'

Карбони присвистнул, выдыхая воздух из легких. Его ручка вертелась между пальцами двух рук, его блокнот был девственно чист.

"Я делаю предположение, Карбони. Напписты добрались до твоего человека Клаудио. Они добывали информацию. Они забрали Харрисона из-под опеки Маццотти. Опасность, с которой сейчас сталкивается англичанин, бесконечно больше.'

Карбони, опустив голову, сидел в своем кресле очень неподвижно, как будто его поразил тяжелый удар. "Что было сделано этим утром, чтобы предотвратить побег..."

"Ничего не было сделано". Рычание изо рта Веллози, а над ним прижженные щеки, побелевшая кожа на висках.

"Ничего не было сделано, потому что, пока мы не сели вместе, не было диалога по этому вопросу. У меня нет армии, у меня нет власти над полицией и карабинерами. У меня недостаточно сил, чтобы помешать побегу. Я дал тебе Напписти, а ты указал мне местоположение, и теперь мы можем начать.'

Карбони говорил печально, не желая растоптать энергию своего начальника. "Они на пять часов опережают нас, и они были недалеко от автострады, а ночью дорога свободна". Он покачал головой, умножая километры и минуты в уме. "Они могли проехать сотни километров на быстрой машине. Весь Меццо Джорно открыт для него... - Он замолчал, пораженный безнадежностью того, что сказал.

"Взбесьте местных карабинеров, полицию, подожгите им задницы. Сейчас же возвращайся в свой офис и поищи факты.' - Теперь уже крича, поглощенный своей миссией, Веллози стучал кулаком по столу, чтобы подчеркнуть каждый пункт.

"Это вне моей юрисдикции..."

"Чего ты хочешь? Свод правил и Харрисон, мертвый в канаве завтра в пять минут десятого? Поднимайся на пятый этаж в Квестуру. Все компьютеры, все машины Honeywell там, приведите их в движение, позвольте им зарабатывать на жизнь.'

Сопротивление ослабло, Карбони сдался. - Могу я сделать телефонный звонок, доктор? - спросил я.

Сделай это и отправляйся своей дорогой. Ты не единственный, кто занят этим утром. Министр будет здесь через сорок минут...'

Карбони вскочил на ноги, воодушевленный активностью. Быстрыми, вспотевшими пальцами он пролистал в своем ежедневнике телефонные номера Майкла Чарлсворта из британского посольства.

Раннему солнцу не разрешалось проникать в приемную виллы Волконски из-за задернутых штор. Коллекция редкого фарфора, которая больше всего понравилась в зале, была убрана накануне вечером, потому что был небольшой прием, и жена посла всегда опасалась легкомысленных взглядов своих гостей. Оставалось достаточно, чтобы удовлетворить любопытство Чарльсворта и Карпентера, когда они стояли близко друг к другу в полумраке. Они пришли без предупреждения в резиденцию посла, подстегнутые звонком Джузеппе Карбони в Чарльсворт с описанием событий ночи. Дипломат забрал Карпентера из его отеля. Слуга в белом халате, не скрывающий своего неодобрения поздним часом, впустил их. Если мы передадим, что мы в пути, сказал Чарльсворт в машине, тогда поднимутся баррикады, он будет тянуть время до рабочего дня.

Раздражение посла было нескрываемым, когда он вошел в комнату. Наморщенный лоб и выступающий подбородок, запорошенные песком ястребиные глаза, выражали раздражение. На нем были его знакомые брюки в темную полоску, но без пиджака, который можно было бы накинуть поверх подтяжек, которые их крепко держали. Его ошейник был расстегнут. Начало было неожиданным.

"Доброе утро, Чарльзуорт. Из послания, отправленного наверх, я понял, что вы хотели видеть меня по прямому и неотложному делу. Давай не будем тратить время друг друга.'

Перед лицом этого залпа Чарльзуорт не дрогнул. "Я привел с собой Арчи Карпентера. Он офицер службы безопасности International Chemical Holdings в Лондоне... '

Глаза его превосходительства сверкнули - простое приветствие. .. Мне только что позвонил дотторе Карбони из Квестуры. В Харрисонском университете произошли тревожные и неприятные события... '

Карпентер тихо сказал: "Мы решили, что вы должны знать об этом, несмотря на неудобства часа".

Посол бросил на него быстрый взгляд, затем снова повернулся к Чарльзуорту. "Тогда давай сделаем это".

Полиция всегда считала, что Харрисон был похищен преступной организацией. Ночью, похоже, эта организация была освобождена от Харрисона, который сейчас находится в руках пролетариата Nuclei Armati.'

- Что ты имеешь в виду - "почувствовал облегчение"?

"Похоже, что NAP насильно забрали Харрисона у его первоначальных похитителей", - терпеливо сказал Чарльзуорт.

"Полиция предлагает это в качестве теории? Мы должны в это поверить?'

Сказано с убийственной долей сарказма.

"Да, сэр", - снова вмешался Карпентер, - "мы верим в это, потому что в морге трое мужчин лежат на спине, чтобы убедить нас.

Двое умерли от огнестрельных ранений, третий - от вмятины в черепе.'

Посол отступил, кашлянул, вытер голову носовым платком и жестом пригласил своих посетителей сесть. "Каков мотив?" - просто спросил он.

Чарльзуорт понял намек. "НПД требует, чтобы к девяти утра завтрашнего дня по центральноевропейскому времени итальянское правительство освободило захваченного террориста Франку Т а н т а р д и н и..."

Посол, сидевший далеко впереди в кресле с замысловатой резьбой, качнулся вперед. "Боже мой... Продолжай, Чарльзуорт. Не жалей удочки.'

"... итальянское правительство должно освободить Франку Тантардини, или Джеффри Харрисон будет убит. Через несколько минут министр внутренних дел проведет свой первый брифинг. Я полагаю, что в течение двадцати лет тебя позовут на Виминал.'

Не двигаясь с места, подперев голову усталыми, старческими руками, посол размышлял. Ни Чарльзуорт, ни Карпентер не перебили.

Ответственность была возложена на него. На целую минуту воцарилось молчание, заставившее Чарльсворта пощупать узел своего галстука, а Карпентера взглянуть на свои нечищеные ботинки и развязавшийся шнурок.

Посол встряхнулся, словно желая сбросить с себя груз.

"Это решение должно принимать итальянское правительство. Любое вмешательство, любое давление с нашей стороны было бы совершенно необоснованным.

Действительно, любое предложение о действиях было бы совершенно неуместным.'

- Значит, ты умываешь руки в отношении Харрисона? - Карпентер покраснел, когда говорил, его охватил гнев.

"Я не думаю, что посол хотел именно этого... " - с несчастным видом перебил Чарлсворт.

"Спасибо, Чарльзуорт, но я могу оправдать свои собственные заявления", - сказал посол. "Мы не умываем рук от судьбы мистера Харрисона, как вы выразились, мистер Карпентер. Мы сталкиваемся с реальностью местных условий.'

"Когда это было уголовное дело, когда речь шла только о деньгах, мы были готовы к сделке..

"Ваша компания была готова к переговорам, мистер Карпентер. Министерство иностранных дел Великобритании оставалось непричастным.'

"Какая, черт возьми, разница между парой миллионов долларов и свободой для одной женщины?" Из-за всего этого чертова бренди, которым его напичкал Чарльзуорт, он не мог выстраивать фразы, не мог ударить самодовольного маленького трезвого ублюдка напротив него. Разочарование захлестнуло его разум.

"Не кричите на меня, мистер Карпентер". Посол был холоден, отчужден на своем пьедестале. "Ситуация действительно иная. Раньше, как вы справедливо заметили, речь шла только о деньгах. Теперь мы добавим принцип, а вместе с ним и суверенное достоинство Итальянской Республики. Непостижимо, что здешнее правительство может поддаться столь грубой угрозе и освободить врага общества такого масштаба, как женщина Тантардини. В равной степени немыслимо, чтобы правительство Великобритании настаивало на таком курсе.'

"Я повторяю, ты умываешь руки в отношении Джеффри Харрисона. Вы готовы увидеть, как его принесут в жертву "достоинству Италии", какой бы кровавой чушью это ни было... Карпентер посмотрел на Чарльза Уорта в поисках союзника, но его ожидали, и взгляд был отведен.

"Что ж, благодарю вас, джентльмены, спасибо, что уделили мне время. Мне жаль, что тебя побеспокоили, что день начался плохо и рано.'

Карпентер встал, в уголках его рта выступили капельки пены. "Ты опускаешь нашего человека в чертову трясину, и ты тянешь за ним чертову цепь, и я думаю, что это чертовски чудесно".

На лице посла была бесстрастная маска, и он сидел, откинувшись на спинку стула. "Мы просто смотрим в лицо реальности, мистер Карпентер, и реальность будет диктовать, что если проигравшими в этом вопросе окажутся либо Джеффри Харрисон, либо Итальянская Республика, то проиграет именно Харрисон. Если это вывод, то жизнь одного человека имеет меньшее значение, чем длительный ущерб социальной и политической структуре великой и демократической страны. Вот как я это вижу, мистер Карпентер.'

"Это куча б у л ь с к и т..."

"Твоя грубость не оскорбляет меня и не помогает Харрисону.╝

"Я думаю, нам пора идти, Арчи". Чарльзуорт тоже встал. "Увидимся позже в офисе, сэр".

Когда они вышли на солнце и направились к машине, Чарльсворт увидел, что по лицу Арчи Карпентера текут слезы.

В течение нескольких минут Харрисон наблюдал за прыгающей стрелкой на шкале расхода топлива, которая подпрыгивала в левом углу дуги дисплея, давая ему понять, что бак высыхает, опорожняется. Он гадал, как мальчик отреагирует на мысль о том, что машина скоро станет неподвижной и бесполезной, размышлял, должен ли он предупредить его о надвигающейся остановке их продвижения, или ему следует просто ехать дальше, пока двигатель не кашлянет и не заглохнет, оставшись без бензина. Это зависело от того, чего он хотел от этого, была ли это драка, или это был легкий путь и безопасность, пусть и временная. Скажи ему сейчас, что они собирались остановиться на твердой обочине, и, возможно, мальчик не запаниковал бы, а воспользовался бы своими возможностями. Позволь этому случиться, и мальчик мог бы сломаться в критической ситуации, и это было опасно из-за наличия P38 наготове.

Тот же старый вопрос, Джеффри, та же старая ситуация. Противостоять или прогибаться, и середины нет.

Тот же старый ответ, Джеффри. Не тряси его, не раскачивай.

Не выплескивай ведро с навозом ему в лицо, потому что это короткий путь к боли, а пистолет близко и взведен.

"Мы не будем заходить намного дальше, Джанкарло".

Тихо произнесенные слова Харрисона прогремели в тишине автомобиля.

Рядом с ним мальчик выпрямился из своей низко сидящей позы. Ствол пистолета уперся в ребра Харрисона, словно требуя объяснений.

"У нас почти кончился бензин".

Голова мальчика с завитыми и спутанными волосами метнулась к груди Харрисона, чтобы изучить циферблат. Харрисон откинулся на спинку сиденья, уступив ему больше места, и услышал, как его дыхание участилось.

"В прежней девочке мало что осталось, Джанкарло. Возможно, еще несколько километров.'

Мальчик поднял голову, и рука, которая не держала пистолет, потерла подбородок, как будто это был способ призвать вдохновение и ясность решения.

"Это не моя вина, Джанкарло".

"Молчать", - огрызнулся мальчик в ответ.

Достаточно дыхания, чтобы смешаться с ровным урчанием маленького двигателя, и у Харрисона тоже есть время подумать. За разными стенами мужчина и мальчик думали об одном и том же. Что остановка будет означать для безопасности путешествия? Какой риск это поставило бы Джанкарло перед идентификацией и последующим преследованием? Какую возможность побега это предоставило бы его пленнику? И это не только мальчик, который должен принимать решения, Джеффри, это и ты тоже. Он не мог быть таким бдительным, не так ли, если бы их остановили на обочине дороги, въехали на платный въезд в поисках заправочной станции ? Замаячили возможности, возможности для бегства, для борьбы.

Тогда он выстрелит.

Уверен?

Не могу быть уверен, но вероятно.

Стоит попробовать, выстрелит он или нет?

Возможно, если представится такая возможность.

Это ползучий выход, это бесстрашный путь.

Ради Бога, это не чертово состязание в мужественности. Это моя чертова жизнь, это мой чертов живот с воткнутым в него P38. Это моя шея с висящим над ней топором. Сейчас не время для жестов. Я сказал, что, возможно, этого, черт возьми, должно быть достаточно.

Ты не сделаешь этого, ты не сразишься с ним, ты не будешь сражаться.

Возможно, но только если это проявится само собой.

"Мы сворачиваем с Монте-Кассино". Джанкарло вышел из своего сна, прервав дебаты Харрисона.

Высоко над ними, справа от автострады, возвышался триумфальный монастырь. Он возвышался на вершине горы, вдовий храм для женщин многих далеких стран, чьи мужчины много лет назад пошатнулись и пали под дождем осколков, взрывчатки и следов от пуль. Машина пронеслась мимо указателей поворота.

Джанкарло приподнялся на своем сиденье и вытащил из заднего кармана пачку банкнот и талон на проезд по автостраде, снятый в автомате за сотни километров до этого.

"Я не подумал о бензине", - он нервно рассмеялся. Капелька слабости перед тем, как кран закрутили сильнее. "Аррисон, ты не будешь вести себя глупо. Ты заплатишь за билет.

Пистолет все время будет направлен на тебя. Тебя беспокоит не то, что случится со мной, тебя беспокоит то, что случится с тобой самим. Если ты глуп, тогда ты мертв; таков ли я тоже, тебе не поможет. Ты понял, "Аррисон"?

"Да, Джанкарло".

Харрисон резко крутанул руль вправо, почувствовал, как шины прокусываются под ним, услышал их визг, и скорость автострады уменьшилась в зеркале на ветровом стекле. Он сбавил скорость, когда они проезжали крутой поворот к платному въезду. Джанкарло потянулся к заднему сиденью, схватил свою легкую куртку, накинул ее на предплечье, кулак и пистолет и снова вдавил дуло в мягкость на талии Харрисона.

"Ты не говоришь".

"Что, если он заговорит со мной?" Харрисон запнулся, напряжение, исходившее от мальчика, распространилось заразительно.

- Я поговорю с ним, если это будет необходимо... Если я выстрелю из пистолета отсюда, я убью тебя, Аррисон.'

"Я знаю, Джанкарло".

Возможно, но только если это проявится само собой. Ты знаешь ответ, Джеффри. Он нажал на тормоз, когда перед ним замаячили будки у платных ворот. Он остановил машину, когда капот поравнялся с узким барьером, осторожно опустил стекло и, не глядя, протянул билет и банкноту прохладному рассветному воздуху.

'Grazie.'

Голос напугал Харрисона. Снова соприкоснись с реальной и постоянной жизнью, соприкоснись с чистым и знакомым. Его глаза проследили за его рукой, но лица в поле зрения не было, только рука, темная, покрытая волосами, с потертой жирной ладонью, которая взяла его деньги и исчезла, прежде чем вернуться с кулаком, полным монет. Это не представилось само собой. Пистолет вонзился в его плоть, и мужчина даже не увидел бы их лиц. Голос рядом с ним был пронзительным.

'Una stazione de servizio, per benzina?'

'Cinquen cento metri..'

'Grazie.'

"Прего".

Барьер был поднят, Харрисон включил передачу.

Разве он не должен был переключить передачи, заглушить двигатель, уронить мелочь на проезжую часть? Разве он не должен был что-то сделать?

Но пистолет был там, круглый и пронзающий кожу. Хорошо для тех, кто не знает, хорошо для тех, у кого нет опыта. Пусть они придут и сядут здесь, пусть они сами найдут ответы на вопрос о трусости. Через несколько мгновений огни заправочной станции осветили их в полумраке, рассеянном восходящим солнцем.

"Ты в точности следуешь моим инструкциям/

"Да, Джанкарло".

"Иди к дальним насосам".

Там, где было темнее всего, где свет был скрыт зданием, Харрисон остановился. Джанкарло подождал, пока включится ручной тормоз, переключив передачу на нейтральную передачу, прежде чем его рука на скорости потянулась, чтобы вырвать ключи из замка зажигания. Он рывком открыл свою дверь, захлопнул ее за собой и пробежал вокруг задней части машины, пока не оказался у двери Харрисона. Он перекинул куртку через талию с невинностью, которая была вне подозрений.

Харрисон увидел, как мужчина в синем комбинезоне Agip без спешки направился к машине.

'Venti mila lire di benzina, per fa vore '

Это я. '

Заглянет ли он в машину, заставит ли его любопытство, вызванное долгими ночными часами, отвернуться от мальчика, стоявшего у водительской двери, и захотеть осмотреть пассажира? Почему это должно быть? Почему его должно волновать, кто водит машину? Это должен быть подходящий момент, Джеффри. Сейчас, прямо сейчас, не в следующий раз, не на следующей неделе.

Как?

Распахни дверь и врежься ею в тело Джанкарло. Ты бы ударил его этим в ответ, он бы упал, он бы поскользнулся. Как долго?

Достаточно долго, чтобы убежать. Уверен? Ну, не уверен... Но это шанс.

И как далеко ты пробегаешь, прежде чем он встанет на ноги, пять метров ... ?

Это возможность. Затем он стреляет, и он не промахивается, не этот парень, и кто еще здесь, кроме полусонного идиота с закрытыми глазами, которому придется играть героя?

Джанкарло передал мужчине записки и подождал, пока тот отойдет, затем прошипел в окно: "Я собираюсь обойти машину. Если ты пошевелишься, я выстрелю, через стекло это не проблема. Не двигайся, Аррисон.'

Только если это проявит себя. Джеффри Харрисон почувствовал, как огромная слабость расползается по коленям и голеням, отдается в животе.

Его язык размазал влагу по губам. Ты был бы мертв, Джеффри, если бы попытался что-нибудь предпринять, ты знаешь это, не так ли? Он предполагал, что да, предполагал, что был благоразумен, вел себя разумным, ответственным образом, который проистекал из образования и опыта. Джеффри, долго бы не продержался на том склоне горы в 1944 году; не продержался бы и пяти чертовых минут.

Под триумфальным монастырем на Монте-Кассино Джанкарло приказал Харрисону свернуть с автострады.

Он держал пистолет, спрятанный между ног, пока Харрисон расплачивался с сонным служащим на шлагбауме деньгами, которые дал ему мальчик. Они быстро проехали через маленький городок, заново отстроенный после разрушительных бомбардировок в безликий лабиринт плоских кварталов и фабрик, и направились на север по узкой дороге среди скалистых ущелий, за которыми всегда наблюдал огромный глаз из белого камня на вершине горы. Они миновали мрачное военное кладбище для немецких павших в битве, которая произошла до рождения Джанкарло и Харрисона, а затем повороты дороги стали более порочными, а высокие берега - более навязчивыми.

В трех километрах от неровной надписи в виде креста на кладбище Джанкарло указал на открытые ворота, через которые им следовало повернуть. Машина покатилась по голой траве, покрывавшей затвердевшую землю, и скрылась из виду за живой изгороди из ярко-желтых цветов. Сюда могли прийти пастухи или люди, которые присматривали за козьими стадами, но Джанкарло считал, что вероятность этого была разумной. Среди травы, сорняков, вьющегося чертополоха и кустарников на склоне холма они отдыхали. Рим находился всего в ста двадцати пяти километрах отсюда. Они хорошо поработали, они хорошо провели время.

Когда машина остановилась, Джанкарло быстро тронулся с места. Зажав в одной руке "флекс", который он нашел в бардачке, а в другой пистолет, он последовал за Харрисоном между зарослями дрока. Он приказал ему лечь, безжалостно толкнул его на живот, а затем, встав на колени с пистолетом между бедер, связал руки Харрисона поперек поясницы.

Затем ноги, работаем над лодыжками, оборачиваем вокруг них жгут, туго сплетаем, завязываем узел. Он отошел на несколько шагов и шумно помочился в траву, наблюдая за ручейками, когда понял, что не предоставил англичанину такого же шанса. Он пожал плечами и выбросил это из головы. У него не было никаких чувств к своему пленнику; этот человек был просто средством, просто машиной, которая приближала его к его Франке.

Глаза Харрисона уже были закрыты, дыхание глубокое и ровное, сон быстро возвращался к нему. Джанкарло наблюдал, как медленно поднимаются и опускаются его плечи и разинутый рот, который не раздражала назойливая муха. Он положил пистолет на траву и принялся теребить пальцами пряжку ремня и эластичный пояс трусов.

Франка. Дорогая, милая, прелестная Франка. Я иду, Франка.

И мы будем вместе, всегда вместе, Франка, и ты будешь любить меня за то, что я сделал для тебя. Люби меня тоже, моя красавица.

Люби меня.

Джанкарло улегся на траву, и солнце играло на его лице, дул легкий ветерок и доносились звуки летающих существ.

Пистолет Р38 был рядом с его рукой, а мальчик лежал неподвижно.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Джанкарло во сне казался чуть больше ребенка, пострадавшего от усталости и натянутых нервов, аккуратно свернувшегося кольцом. Его настоящий возраст выдавала преждевременная изможденность его лица, свидетельствующая о его участии в делах человеческих. Его левое предплечье служило щитом от восходящего солнца, а правая рука была зарыта в траву, пальцы среди листьев и стеблей лежали на рукоятке P38.

Ему снился сон.

Фантазия была успешной, образы были достижениями.

В его лихорадочном сознании метались картины момента триумфа, который он выиграет. Снисходительная мастурбация возбуждения. Изображения четкие и живые. Мужчины в синих салонах Fiat, спешащие с эскортом сопровождающих к общественным зданиям столицы, мужчины, которые со злостью проталкивались мимо лавин камер и микрофонов у рта. Комнаты, в которых было полно дыма и споров, где разговор шел о Джанкарло Баттестини и Франке Тантардини и the NAP. Кризис витает в воздухе. Кризис, который был зародышем хаоса. Кризис, который был порожден и зачат из спермы маленького лисенка.

Бумаги будут разложены перед мужчинами, а ручки приготовлены помощниками за их плечами. Официальные печати, увесистые и украшенные орлами, сгладили бы каракули подписей. Приказ был бы отдан, Франка была бы освобождена, вырвана из рук врага руками ее мальчика и ее любовника. Заказ будет сделан, в мечтательном и беспокойном уме Джанкарло не было сомнений. Потому что он сделал так много

... он зашел так далеко.

Он сделал так много, и они не могли отказать ему в удовольствии получить приз. Среди изображений мальчика, спящего в поле, был еще один элемент. Там были тюремные ворота, возвышающиеся над горизонтом и затеняющие улицу внизу, и двери, которые медленно открывались, раздвигаемые против их воли руками Джанкарло. Июльским утром появилась колонна полицейских машин с яркими сиренами и мигалками, освобождая его Франку; она сидела среди них, как королева, с презрением в глазах к дубинкам, пистолетам "Беретта" и автоматам.

Франка выходит на свободу.

Это была бы величайшая победа, когда-либо достигнутая NAP.

Любя себя, любя свою мечту, Джанкарло провел правой рукой вниз, призывая свои мысли к угасающему воспоминанию о его Франке, снова вызывая в воображении ее тело и загорелую кожу.

И чары были разрушены. Зеркало треснуло. Мечта исчезла со скоростью потревоженного тигра у водопоя; пятно света, воспоминание и рябь. Потерянный и потерпевший крушение, исчезнувший и уничтоженный. Дрожа от гнева, Джанкарло сел.

"Джанкарло, Джанкарло", - звал Джеффри Харрисон. "Я хочу пописать, но я не могу, так как я связан".

Харрисон увидел ярость на лице мальчика, рельефные вены на шее.

Напористость маленькой свиньи напугала его, отвращение, которое передавалось через несколько метров камня и сожженных полевых цветов.

Он отвернулся от конфронтации. "Мне нужно в туалет, Джанкарло.

Я не о многом прошу.'

Мальчик встал, мгновение неуверенно держась на ногах, затем взял себя в руки. Он осмотрел все окрестности, как будто они были ему незнакомы и нуждались в дальнейших проверках для обеспечения его безопасности. Он исследовал обширную территорию до горизонта, разбивая поля, низкие каменные стены и отдаленные фермерские постройки на сектора, чтобы осмотреть их более тщательно. Харрисон видел, что мальчик отдохнул, что сон насторожил и привел его в чувство. Он использовал куст утесника с цветами с желтыми лепестками, чтобы укрыться от дороги, когда оглядывался по сторонам. В его спокойствии было что-то неторопливое, рабочее и чрезвычайно зловещее. Лучше завязать на нем узел или намочить брюки, подумал Харрисон, чем будить его.

Джанкарло направился к нему, легко ступая по упругой траве, избегая камней, глубоко вросших в землю, рука с пистолетом была вытянута, нацелена Харрисону в грудь.

"Не волнуйся, не наводи на цель, я не играю в героев, Джанкарло".

Мальчик подошел к Харрисону сзади, и тот услышал шарканье его ног.

"Джанкарло - хороший парень, ты знаешь, как это бывает. Знаешь, я готов лопнуть к чертям собачьим...'

Удар был жестоким, мучительным и без предупреждения. Брезентовый носок правой туфли Джанкарло со всей силы врезался в мякоть, которая образовывала защитную стенку для почек.

Боль была мгновенной, смешавшись со следующим ударом, в то время как следующий удар был быстрым и резким. Всего трое, и Харрисон перекатился на его сторону.

"Ты маленький поросенок. Злобный... издевательства... маленький поросенок.. Слова вырывались с трудом, натужно и хрипло, и дыхание давалось с трудом. Еще боль, еще обида, потому что раны мужчин в сарае снова пробудились и смешались с новыми синяками. Харрисон посмотрел в глаза мальчика, и в их ответном взгляде появилось что-то животное, что-то примитивное. Где их делают, этих кровавых тварей? Где производственная линия? Где находится фабрика? Омертвевший, невосприимчивый и жестокий. Где чертов камень, под которым они выросли?

Медленно и обдуманно мальчик наклонился за Харрисоном, ствол пистолета сделал надрез на коже там, где она была гладкой и безволосой, за ухом. Свободной рукой Джанкарло развязал шнур. Это заняло несколько мгновений, а затем Харрисон почувствовал, как к его запястьям и лодыжкам снова возвращается свобода, шокирующая волна крови хлынула наружу. Он не стал дожидаться, пока ему скажут, а неуверенно поднялся на ноги. Он прошел полдюжины шагов пьяной походкой и щелкнул застежкой-молнией. Бьющее ключом, истощающее облегчение. Вот к чему все свелось: десять минут переговоров, пинки, пистолет у его затылка - и все это потому, что он хотел пописать, потратить пенни, как сказала бы Вайолет. Быть спущенным в выгребную яму, превращенным в животное. Он посмотрел вниз, в чистый, отражающий воду пруд у своих ног, и в момент колебания между всплесками увидел следы своего собственного озабоченного и перекошенного лица.

Джеффри, мы хотим домой. Мы не бойцы, старина, мы не похожи на тех, кто может просто сидеть в подвешенном состоянии и поддаваться порывам ветра. Мы просто бедный маленький чертов бизнесмен, которому наплевать на эксплуатацию, революцию и права пролетариата; бедный маленький чертов бизнесмен, который хочет бороться с объемом производства и сырьем, с тем, что оплачивает летние каникулы и одежду для Вайолет, и с несколькими фунтами сверх пенсии овдовевшей матери. Это не наша война, Джеффри, не наша кровавая битва. Харрисон встряхнулся, покачнулся на ногах, подтянул молнию и повернул бедра так, чтобы видеть, что происходит у него за спиной.

Его движения были осторожными, рассчитанными на то, чтобы не вызвать тревоги. Мальчик наблюдал за ним, бесстрастно и с таким же количеством эмоций, как побеленная стена. Эти двое, лишенные отношений, без взаимной симпатии, уставились друг на друга. Он убил бы тебя, как давят стрекозу, Джеффри, и это не тронуло бы его, не помешало бы ему спать потом. Вот почему он не общается, потому что ублюдку это не нужно.

'Что мы собираемся делать теперь?' Спросил Харрисон тихим голосом.

Мальчик стоял на расстоянии вытянутой руки, но близко. Еще один жест рукой, в которой был пистолет, и они прошли несколько метров по направлению к машине.

- Куда мы направляемся? - спросил я. Сказал Харрисон.

Джанкарло рассмеялся, открыв рот так, что Харрисон увидел пломбы на его зубах и почувствовал зловоние изо рта. Вот так евреи шли к грузовикам для перевозки скота на железнодорожных путях, без борьбы, выражая почтение своим охранникам, подумал Харрисон. Понимаешь, Джеффри, как они отказались от сопротивления?

Ты труслив, парень. И ты это знаешь, вот что причиняет боль.

Он открыл дверцу машины, забрался внутрь и наблюдал, как Джанкарло обходил двигатель спереди. Ключи были заменены, P38 занял позицию у его грудной клетки, тормоз был отпущен, передачи включены.

Харрисон направил машину обратно к дороге.

Белая "Альфетта", тускло светившая фарами в утреннем сиянии, пронеслась по наклонному полумесяцу подъездной дорожки перед отелем "Виминале". Идентичный автомобиль с закопченными стеклами толщиной в полдюйма и усиленным кузовом пристроился вплотную сзади, как тревожный терьер, который не должен покидать свою добычу. Единственный из членов итальянского правительства министр внутренних дел отказался от парка Fiat 132 темно-синего цвета после похищения председателя его партии. Для него и его телохранителей был предусмотрен пуленепробиваемый транспорт. Министр публично заявил, что ненавидел герметически закрытую капсулу, в которой его перевозили в разгар лета из одного квартала города в другой, но после хора взаимных обвинений между службами, последовавших за нападением на уязвимую машину Моро и убийством его сопровождения из пяти человек, предпочтения министра мало что значили.

С ревом сирены, лениво расталкивающей автомобилистов на Quattro Fontane, Alfetta пробивалась сквозь растущий поток машин. Водитель сгорбился в своей концентрации, левая рука твердо лежала на руле, правая свободно покоилась на рычаге переключения передач.

Рядом с водителем старший охранник министра держал на коленях короткоствольный автомат с одним магазином, еще два лежали на полу между его ног.

Для министра и его гостя, посла Великобритании, разговор был трудным, каждый цеплялся за ремешки над затемненными боковыми окнами. Посол путешествовал по приглашению министра, его присутствие было запрошено в срочном порядке. Не желает ли он получить информацию о ситуации, касающейся бизнесмена Харрисона, пока министр находится в пути между своими офисами и офисами премьер-министра? Где-то позади, затерянный в суматохе римских улиц, находился посольский "Роллс-ройс", который должен был забрать посла из Палаццо Киджи.

Они оба были общественными деятелями, и поэтому на них были куртки. Итальянец щеголял красным шелковым галстуком поверх синей рубашки. Посол отдавал предпочтение широким цветным нашивкам своего кавалерийского подразделения военного времени. Двое мужчин чуть не задохнулись от жары в закрытом автомобиле, и министр показал свое раздражение тем, что он должен быть причиной дискомфорта своего гостя. От его извинений отмахнулись, и последовало легкое прищелкивание языком, означавшее, что проблема была несущественной.

В отличие от многих своих коллег, министр свободно говорил по-английски с небольшим средиземноморским акцентом. Образованный и здравомыслящий человек, профессор права, автор книг, он объяснил послу события ночи.

"Итак, сэр, у наших дверей еще один кошмар. Нам предстоит еще одно путешествие в бездну отчаяния, которую после убийства нашего друга Альдо Моро мы надеялись никогда больше не увидеть. Для всех нас тогда, в Совете министров и в Директорате Христианской демократии, решение отвернуться от нашего друга спровоцировало горький и ужасный момент. Тогда мы все усердно молились о наставлении. Все мы, сэр. После обсуждений на площади Гезии мы направились в церковь, и все как один опустились на колени и помолились о Божьем руководстве. Если Он дал это нам, Он проявил Себя по-своему и своеобразно. Его вестником был Берлингуэр, генеральный секретарь нашей коммунистической партии, который сообщил нам, что младенческое взаимопонимание между его партией и нашей не выдержит колебаний.

PCI продиктовал, что не может быть никаких уступок бригате Россе. Требование освободить тринадцать их кандидатов из тюрьмы было отклонено. Шанс спасти одного из великих людей нашей страны был упущен. Кто может разделить победу и поражение между нами и бригатистами?'

Министр вытер капельки пота со своей шеи носовым платком, пахнущим одеколоном настолько сильно, что у посла заболели ноздри. Монолог, рассказывающий о делах дня, продолжался.

"Теперь мы должны принять больше решений, и сначала мы должны решить, следуем ли мы тем же правилам, что и раньше, или предлагаем другой ответ. Заложник в данном случае не итальянец и не общественный деятель, которого кто-то мог бы привлечь к ответственности за общество, в котором мы живем. Заложник теперь гость и совершенно не несет ответственности за условия, которые, к несчастью, преобладают в нашей стране... Я не буду вдаваться в подробности. Я перехожу к сути требуемого выкупа. Один заключенный, только один.

Тринадцать мы не могли допустить, но одного мы могли проглотить, хотя кость и прилипла бы. Но проглотить это мы могли бы, если бы пришлось.'

Посол задумчиво покачался в своем кресле. Они срезали изогнутый холм с Квиринале и с шумом и мощью пронеслись через Пьяцца Венеция, разгоняя, как саранчу, полчища туристов в джинсах и футболках. Не ему отвечать на данном этапе, пока не потребуется его особое мнение.

Министр вздохнул, как будто надеялся, что бремя будет разделено, и с сожалением осознал, что должен продолжать.

"Нам бы очень не хотелось терять вашего мистера Харрисона, и очень не хотелось бы терять женщину Тантардини. Мы считаем, что должны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти мистера Харрисона. Дилемма заключается в том, является ли "все, что в наших силах" вмешательством в судебный процесс против Тантардини.'

Посол опустил взгляд на руки, лежащие у него на коленях. "При всем уважении, министр, это решение должно принять итальянское правительство".

"Ты бы передал все это нам?"

Посол процитировал: "Все остальное было бы грубейшим вмешательством во внутренние дела давнего и уважаемого друга".

Министр улыбнулся, мрачно, без удовольствия. "У нас очень мало времени, посол. Итак, мои вопросы к вам будут краткими.

Не должно быть никаких недоразумений.'

"Я согласен".

Министр обдумал свой вопрос, прежде чем заговорить. Самый важный, причина, по которой он пригласил посла путешествовать с ним. "Вероятно ли, что правительство Ее Величества обратится к нам с просьбой обменять женщину Тантардини с намерением спасти жизнь Харрисона?"

"Крайне маловероятно". Посол был уверен и решителен.

"Мы не хотели бы действовать по плану, а затем получить запрос из Уайтхолла о другом подходе".

"Я повторяю, министр, крайне маловероятно, что мы стали бы просить об освобождении Тантардини".

Министр посмотрел своими пресыщенными голубыми глазами на посла, на его губах появилась тень удивления. "Ты жесткий человек ... Ты высоко ценишь принципы. В нашем обществе это не имеет большой ценности.'

"Мое правительство не верит в то, что нужно склоняться перед принуждением терроризма".

"Я предлагаю вам другую гипотезу. Если мы откажемся вести переговоры с напписти о свободе Тантардини и, как следствие, Харрисон умрет, будут ли нас сильно критиковать в Британии за жесткую линию, la linea dura, как мы бы сказали?'

"Крайне маловероятно". Посол выдержал вопросительный взгляд министра, непоколебимый и без отклонений, ответ был четким, как пистолетный выстрел.

"Мы не сильная страна, посол, мы предпочитаем обходить препятствия, которые встают на нашем пути. У нас нет менталитета вашей кавалерии, мы не поднимаем сабли и не атакуем нашего врага. Мы стараемся избегать его... '

Машина быстро остановилась, и водитель с телохранителем откинулись назад, чтобы открыть замки на задних дверях. Выйдя на мощеный двор Палаццо Киджи, посол вдохнул чистый, посвежевший воздух и вытер руки о складки брюк.

Министр не закончил, он деловито повел посла в центр двора, где ярко светило солнце и где не было никого, кто мог бы подслушать их слова.

Министр крепко держал посла за локоть. "Без запроса вашего правительства у нашего кабинета нет причин даже рассматривать варианты с Тантардини. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?'

"Конечно".

- Ты ценишь принципиальную точку зрения?

"Мы ценим это соображение", - тихо и без всякого удовольствия сказал посол.

Министр настаивал. Принцип... даже когда единственным бенефициаром могла бы стать Республика Ит а л ы... '

"И все же это было бы важно для нас". Посол потянул за галстук, желая освободиться от его хватки. "Сегодня утром ко мне приходил мужчина, представитель фирмы Харрисона, и я рассказал ему то, что рассказал вам. Он назвал меня Пилатом, он сказал, что я умываю руки от его человека. Возможно, он прав. Я могу только высказать свое мнение, но я думаю, что оно будет ратифицировано Лондоном.'

Министр, все еще мрачный, все еще цепляющийся за руку посла, как будто не желая отрываться ради своих коллег по кабинету, ожидающих наверху, сказал: "Если мы откажемся освободить Тантардини, я не думаю, что мы снова увидим Харрисона".

Посол согласился с его мнением, серьезно кивнув.

"Я передам ваше мнение в Уайтхолл".

Двое мужчин стояли рядом, посол был непропорционально выше. Высокие фрески, покрытые многовековой краской, смотрели на них сверху вниз, насмехаясь над их преходящими планами относительно истории. Оба вспотели, оба были слишком заняты, чтобы смыть капли влаги.

"Мы понимаем друг друга, мой друг. Я скажу своим коллегам, что британцы не требуют никаких сделок, никакого бартера, никаких переговоров ... И что бы ни случилось, мы одерживаем принципиальную победу ...'

Посол прервал свой короткий сдавленный смешок. "Я уверен, что Министерство обороны направило бы специальную воздушную службу, группу ближней атаки, как они сделали для Моро. Они могли бы быть здесь сегодня днем, если бы это было полезно.'

Министр, казалось, фыркнул, высказал свое суждение по поводу неуместности и ушел в сторону широкой лестницы Палаццо.

Те, кто поздно пришел в то утро к своим рабочим столам в Виминале на втором этаже, обнаружили, что коридоры и офисы уже превратились в гнезда суровой и тотальной активности. Веллози ходил по комнатам, задаваясь вопросом о необходимости бюрократов и полицейских занимать их помещения и их драгоценные телефоны, и там, где он не находил удовлетворения, он реквизировал и устанавливал на их место своих собственных подчиненных. К десяти он снял еще пять комнат, все на расстоянии окрика от своей собственной. Техники из подвалов были заняты тем, что поднимали путаницу кабелей и проводков, прикрепляя передатчики и приемники, которые должны были обеспечить ему мгновенный доступ к центру управления Квестуры и офису Карбони. Некоторые из обездоленных слонялись по коридорам, прилизанные в своих костюмах и чистых рубашках, и мило улыбались темпу и моменту работы людей вокруг них, и клялись, что им подадут голову Веллози на подносе, если он не доставит Джеффри Харрисона, свободного и невредимого, к следующему утру. Это было не так, как все было сделано на Виминале. Шум, повышающиеся голоса, телефонные звонки, мольбы о радиопомехах - все смешалось и слилось воедино в коридоре. Веллози метался между источниками неразберихи. Он сказал следственному судье, что является помехой, генералу карабинеров, что если он не отправит подкрепление в район Косолето, ему грозит скорая отставка, настойчивому редактору крупнейшей социалистической газеты в городе, что его голову следует опустить в унитаз, и не мог бы он освободить очередь, и послал за еще сигаретами, еще кофе, еще бутербродами.

В лихорадочном темпе, приводившем в замешательство всех тех, кто не был в центре расследования, операция и расследование были начаты. Те, кто участвовал, и те, кто бездействовал и ухмылялся, прикрыв рот руками, могли согласиться с одним общим моментом. Атмосфера на втором этаже Виминале была уникальной.

Однако очень немногие были посвящены в телефонный разговор между Веллози и министром, который велся из приемной за пределами кабинета министров в Палаццо Киджи; только внутренний двор, суровые люди, на которых Веллози опирался за помощью и советом.

Он швырнул трубку, едва пробормотав слова благодарности министру, и признался тем, кто был в комнате рядом с ним.

"Они твердо стоят на ногах, наши хозяева. Люди отклонения и компромисса держат оборону. Сучка остается с нами. Тантардини остается в своей камере и гниет там.'

Четверо, которые его слушали, поняли важность политического решения, и они улыбнулись друг другу с мрачным удовлетворением, опустили плечи, подняли брови и вернулись к своим блокнотам и внутренним телефонным справочникам.

Информация начала поступать по мере того, как команда суетилась, умоляла и кричала в телефоны; формы и узоры возникали из калейдоскопа тайн и глухих переулков, с которых начался день. Фотографии известного Напписти, находящегося на свободе, были разложены на столе у портьеры пансиона, где было найдено тело Клаудио. Он не хотел быть вовлеченным, этот пожилой человек, чья работа требовала короткого языка и короткой памяти. Он перелистал множество фотографий, не проявляя особого интереса, постоянно бормоча о провале своих воспоминаний. Одна вспышка любопытства свела на нет его нежелание, и детектив увидел предательство узнавания, которое пыталась скрыть портьера. Это была работа полицейского фотографа, и в напечатанном сообщении на обратной стороне снимка было указано имя Джанкарло Баттестини.

Какое имя он использовал? Какое удостоверение личности он показал?

Во что он был одет? Во сколько он прибыл? Во сколько он ушел? Вопросы сыпались на старика в его выцветшей униформе, пока он не преодолел сдержанность, порожденную чувством выживания, и не рассказал историю, которую хотела услышать полиция. Эта информация вдохнула новую жизнь в отряд людей в окрестностях Веллози, подняла их ослабевающий боевой дух и погнала их вперед.

"Это рядом со станцией", - Веллози набросился по телефону на главного редактора Sicurezza Пабблика. Этот пансион находится прямо рядом со станцией, так что отнесите фотографию Баттестини к кассам, раздайте ее работникам платформы. Проверь его по всем поездам в Реджо вчера утром. Найдите контролеров по продаже билетов в этих поездах, узнайте их имена, где они сейчас находятся, и суньте эту фотографию им под нос.'

Было так много обязательств, так много уговоров и оскорблений, что целую минуту Джузеппе Карбони стоял, игнорируемый, в дверях кабинета Веллози. Он выжидал своего часа; у него был свой момент. И это был бы выбор, подумал он, выбор достаточный, чтобы стоило потратить время на то, чтобы оставить свой стол в Квестуре и прийти без предупреждения на Виминале. Веллози собирался еще раз пройтись по коридору, чтобы догнать своих людей, когда врезался в стену из плоти полицейского.

- Карбони, приношу свои извинения. - Веллози рассмеялся. "Мы были здесь очень заняты, мы старались изо всех сил..."

- Превосходно, Веллози, превосходно. - Взвешенный ответ, терпимый и спокойный.

"... вы простите мою спешку, но мы обнаружили важную связь..

"Превосходно".

"Парень из СНА, Баттестини ... Которого мы упустили, когда взяли Тантардини, вот суть этого дела, именно он убил гориллу в отеле. Мы установили это, и этот Клаудио был одним из тех, кто похитил твою руку ... Мы не бездействовали.'

"Превосходно".

Веллози увидел улыбку на лице Карбони, как будто мужчина взял в руки книгу и нашел ее уже знакомой. Его откровение не получило признания за достижения.

- И ты тоже преуспеваешь, Карбони? - Уже успокоенный, Веллози собрался с духом. - Расскажи мне.

Карбони повел главу антитеррористического подразделения обратно к его столу. Своими толстыми округлыми пальцами он извлек из аккуратного портфеля два факсимильных документа. Он положил их на стол, небрежно отодвинув в сторону стопки рукописных заметок, которые скопились там за утро. Карбони ткнул указательным пальцем в верхний лист.

"Это заявление, взятое у Баттестини полицией более восемнадцати месяцев назад ... после его ареста за какую-то студенческую драку. Внизу было написано его рукой.'

"Я видел это", - коротко сказал Веллози.

Карбони откинул нижнюю простыню. "Это заявление Напписти, найденное в Семинаре вместе с карточкой Харрисона.

Вглядись в надпись, Веллози, вглядись в нее повнимательнее.'

Нос Веллози был в нескольких дюймах от бумаг, когда он подносил их к свету.

"Это было проверено. В Криминальполе они пропустили это через машины для меня. Ученые не сомневаются, что они совпадают.'

Карбони наслаждался моментом. Возможно, это был лучший момент в его профессиональной жизни. Он стоял среди богов, принцев элитных сил, сливок борцов с подрывной деятельностью, и он рассказал им то, чего они не видели сами. "Джанкарло Баттестини, девятнадцати лет, родился в Пескаре, бросил университет, стажер NAP, он тот, кто забрал Джеффри Харрисона. Харрисон в руках Баттестини, и я осмеливаюсь предположить, что это предел и масштабы заговора.'

Веллози откинулся на спинку стула. Тишина распространилась по комнате и распространилась на коридор и другие кабинеты. Мужчины в рубашках с короткими рукавами, держащие сигареты и пластиковые стаканы для кофе, столпились в дверном проеме. "Возможно ли, чтобы один человек - простой мальчик - достиг всего этого?"

"Веллози, это случилось". На лице Карбони засияло удовольствие. "Я не буду вас задерживать, но вы должны знать, что мы просматриваем сообщения об угнанных автомобилях из района города Реджо - их не так много, не в то подходящее время. Два чинквенсенто, но они были бы слишком малы для этой цели. Там был BMW, но это машина, бросающаяся в глаза. Недалеко от центрального вокзала в Реджо, в нескольких минутах ходьбы от отеля, поступило сообщение о пропаже в течение девяноста минут после прибытия rapido из Рима один-два-семь. Он красный, и регистрация сейчас заканчивается.

С дорожными заграждениями та же проблема, что и всегда, потому что мы не знаем, где их устанавливать, но если это по радио и телевидению в обеденный перерыв, то, возможно ...'

- Заткнись, Карбони. - тихо проговорил Веллози. Он протянул обе руки, обхватил ими шею Карбони и притянул к себе плохо выбритое лицо. Их щеки соприкоснулись, поцелуй друзей и равных. "Ты гений, Карбони, ничего, кроме гения".

Карбони покраснел, развернулся на каблуках и ушел, слегка помахав пальцами на прощание. Он расшевелил муравейник Веллози, изменил его направление, сместил всю основу расследования.

"Ну, не стойте без дела", - рявкнул Веллози на свою аудиторию.

"Мы позволили любителю показать нам, что происходит, указать на то, что смотрело на нас часами. У нас за день получается больше, чем у нас было за месяц с Моро. Используй это.'

Но для Моро у него было время. Что касается Харрисона, то у него оставалось менее двадцати четырех часов до истечения срока ультиматума.

Веллози порылся в своих бумагах, пока не нашел фотографию Баттестини. Он изучал рот, линию челюсти и разрез глаз в поисках информации, пытаясь наверстать упущенное, царапаясь, чтобы справиться с сокращающимися часами, инструментами профессии полицейского.

"Маленький ублюдок может быть где угодно". Веллози выругался и потянулся за своим остывшим кофе.

Он должен вернуться к основам, вернуться к глубоким и спокойным размышлениям посреди окружающего его шума, вернуться к анализу минимальных доступных фактических данных.

Начни сначала, начни с самого начала. Вернитесь к лицу Баттестини, выделите из этих черт тот ответ, который должен быть сделан.

Джанкарло Баттестини, заключенный в тюрьму в Риме после учебы в столичном университете, и член ячейки NAP в этом городе.

Мог ли мальчик быть связан с далекой сельской местностью? Вероятно или маловероятно? Веллози пошевелил пальцами. Ответ был очевиден. Мальчик ничего не знал бы о Калабрии. Городской парень, городской парнишка, иностранец в Меццо Джорно.

Он повернулся и позвал коллегу, который затушил сигарету, допил кофе и подошел к нему.

Баттестини не поверил бы, что сможет выжить в сельской местности, это за пределами его опыта. Верно?'

"Правильно".

- Он попытался бы вернуться в город?*

"Возможно".

'В файлах он связан только с Римом: попытался бы он вернуться сюда?'

"Возможно".

"Он разведен с Пескарой. У него там ничего нет. И если он возвращается в Рим, он должен приехать на машине, потому что он не может увезти заключенного поездом.'

"Вероятно".

Инерция увлекла Веллози вперед. "Если он едет по дороге, он должен решить для себя, будет ли он пытаться увеличить скорость на автостраде или выберет более безопасные и медленные старые дороги".

"Я думаю, он выбрал бы автостраду".

Веллози ударил кулаком по ладони другой руки. "И он должен остановиться..."

"За бензином".

"Он должен остановиться".

"Уверен".

"Либо на станции на автостраде, либо он должен сойти и воспользоваться платными воротами и станцией в стороне от основного маршрута".

"Если он едет в Рим, если он едет на машине, если он едет по автостраде, тогда это правильно".

Веллози отодвинул стул, выпрямился во весь рост и крикнул: "Поработайте над заправочными станциями и сборами с автострады.

Каждая сторона Неаполя. Позвони Карбони, скажи ему это тоже.'

Его коллеги больше не было рядом с ним.

Веллози откинулся на спинку стула. Некому было похвалить его, некому улыбнуться, похлопать по спине и поздравить.

Он снова и снова бормотал про себя: "Мальчик вернется в город, мальчик вернется в Рим".

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В то время как разнородные подразделения и команды сил безопасности пытались втянуть себя в ситуацию вмешательства, маленький красный Fiat незамеченным проскользнул через платные ворота, обозначающие терминал автострады в Рома-Сюд, и направился в сторону кольцевой автодороги Раккордо, огибающей столицу. С прохождением серийного автомобиля common car через платную проверку шансы его обнаружения, всегда удаленные, были сведены к минимуму.

Двое мужчин обменялись лишь отрывочными разговорами, предпочитая размышлять в одиночестве в замкнутом пространстве. Джеффри Харрисон, боль в спине которого прошла, вел машину небрежно и отстраненно, как будто с ним больше не было беспокойства.

Его разум оцепенел, мозг омертвел, он выполнял автоматические задачи по удержанию автомобиля на центральной полосе движения с постоянной скоростью. В двух местах, на заправочной станции и у платных ворот, он сказал себе, что существовала вероятность побега из машины. Но желание добиваться своей свободы было ослаблено. Он смиренно сидел на водительском сиденье, не глядя и не избегая человека, который закрывал крышку топливного бака и промокал ветровое стекло. Он хранил молчание, пока молодой человек на платной станции протягивал сдачу через открытое окошко.

Управляемый и сломленный, слишком разрушенный, чтобы плакать, слишком избитый, чтобы драться, Харрисон вел машину по восточной части города.

Настроение Вайолет Харрисон в то утро колебалось между раскаянием и вызовом.

Она лежала в постели, медленно поворачиваясь, меняя образы мужа-заключенного на образы темнокожего мальчика с плоским животом и жилистыми, покрытыми волосами ногами. Оба причинили ей боль.

Если бы она могла снова найти парня на пляже и наладить с ним связь, то это было бы не в первый раз, ни во второй, ни в третий. Это был обычный способ, которым она находила облегчение, когда напряжение становилось для нее непосильным. Это не имело ничего общего с любовью к Джеффри, что бы это ни значило, ничего общего с тем, чтобы быть его женой, разделять его жизнь. Все это не имело значения. Но где-то должен был быть клапан, когда накапливался пар, и это было ее освобождением: извиваться под незнакомцем, без обязательств, без привязанности.

Был бармен-ирландец из Ившема в графстве Вустер, графство графство, которого разыскали на следующий день после того, как Джеффри, молодой стажер на производстве, сказал ей, что в бухгалтерских книгах есть несоответствие и что главный бухгалтер филиала считает его ответственным. С него сняли подозрения, но только после того, как Вайолет провела день в осеннем поле с мужчиной, имени которого она никогда не знала.

Был водитель автобуса из Вест-Индии из Далстона в Восточном Лондоне после пятничного вечера, когда Джеффри пришел домой, чтобы сообщить, что он слишком много выпил в тот обеденный перерыв, и сказал главе своего отдела засунуть свою работу туда, где будет больно и вонять. Джеффри извинился утром в понедельник, был принят в ответ с рукопожатиями и улыбками и никогда не знал о том, что Вайолет провела два часа воскресным утром в железнодорожном отеле недалеко от Кингс-Кросс, где ее жестко оседлал мускулистый парень, который называл ее "дорогая" и кусал за плечи.

Наступили другие кризисы, некоторые большие, некоторые меньшие. Тот же партнер, тот же побег; и Джеффри оставался в неведении о них, в этом она была уверена и благодарна. Она вспомнила, как однажды смотрела по телевизору, как жена британского губернатора островной колонии, только что овдовевшая после того, как ее муж был зверски убит, совершала позднюю вечернюю прогулку в садах резиденции. Женщина была одета в белое, сидела на диване со своими дочерьми и говорила в камеры со спокойствием и достоинством. Будь это Вайолет, подумала она, она была бы в постели шофера. Она знала это, ненавидела это и говорила себе, что у нее не хватит сил сопротивляться. И если Джеффри не знал, если Джеффри не был ранен, тогда какое это имело значение? Кого еще это касалось?

В Риме не было никакого мальчика. Бог свидетель, были времена, когда она желала бы этого, надеялась на освобождение от выгнутой спины и стремительного толчка. Но там ничего не было.

Пока она не была на пляже, она не давала себе даже такой возможности. Изолированная и заключенная в кокон в квартире, где никогда не звонил телефон, не раздавался звонок в дверь, она была защищена от хищников.

Она одевалась с нарочитой тщательностью, как будто старалась не помять бикини и прикрывающее его платье, как будто забыв, что ей предстоит часовая поездка в Остию, или Фрегене, или Санта-Маринеллу, в машине. Пава, завидующая ее скудному оперению. Бикини было новым, а платье месячной давности никто не надевал.

Украшение на осень. Она небрежно расчесала волосы, сидя перед зеркалом на туалетном столике и ощущая возбуждение и дрожь, которые приходили вместе с наркотиком, при созерцании того, о чем нельзя говорить. Это был единственный жест независимости, на который Вайолет Харрисон была способна, - сесть в свою маленькую машину, уехать по дороге и тратить и наказывать себя по собственной воле, в свое время, по своему собственному сценарию, на который она была способна. Заботился бы Джеффри, если бы знал...? Возможно. Возможно, нет.

Но это не имело значения, потому что Джеффри не знал, Джеффри был далеко, связанный, как цыпленок, со щетиной на лице и пистолетом у виска. Джеффри думал бы о ней, ее лицо было бы в его воображении таким же четким, как в зеркале перед ней. Джеффри опирался бы на нее, представляя в своем воображении только хорошие времена. Это было, когда угрызения совести всегда побеждали неповиновение. Это было, когда было больно, когда желание было самым сильным, когда она была самой слабой, меньше всего способной сопротивляться.

Под аккуратно уложенными светлыми волосами выступили капельки слез.

Она услышала телефонный звонок. Долгие, умные звонки, вызывающие ее на кухню. Возможно, это была мама из Лондона, сообщавшая, каким рейсом она летит, и все ли в порядке с ее маленькой куколкой, и знала ли она, что это было во всех газетах. Возможно, это были те жалкие ублюдки, которые звонили раньше и бубнили на чужом языке. Звон не покидал ее, не хотел покидать ее, он стащил ее с низкого стула и потащил через дверной проем к нему. Каждый шаг, и она молилась, чтобы этот зов сирены прекратился. Ее заявления были проигнорированы, зазвонил телефон.

- Вайолет Харрисон. Кто это?'

Это был Карпентер. Арчи Карпентер из ICH.

- Доброе утро, мистер Карпентер. - Холодный голос, уверенность быстро приходит, потому что это был тот самый маленький человечек, который сбежал от нее, маленький житель пригорода.

Слышала ли она последнюю информацию о своем муже?

"Я ничего не слышал со вчерашнего вечера. Я не читаю итальянских газет. Из посольства мне не звонили.'

Она должна знать, что ее муж, как теперь считалось, находится в руках экстремистской политической группировки. Она должна знать, что правительству были предъявлены требования об освобождении заключенного до девяти утра следующего дня. Она должна знать, что если условие не будет выполнено, то прозвучит угроза, что ее муж будет убит.

Вайолет покачалась на носках. Глаза закрыты, обе руки сжимают телефонную трубку. Боль, казалось, собралась у нее в висках, затем пронзила глубоко сзади.

Была ли она все еще там?

Слабый, тихий голос. "Я здесь, мистер Карпентер. Я слушаю.'

И это был чертов скандал, все это. Посольство и пальцем бы не пошевелило. Знала ли она это, могла ли она поверить в это?

Джеффри был понижен в значимости, уволен и оставлен на откуп некомпетентности расследования итальянской полиции.

Теперь страх, и ее голос стал пронзительнее. "Но ведь все было согласовано. Было решено, не так ли, что компания заплатит. Все это было не в руках итальянцев.'

Теперь все по-другому. Деньги - это одно. Легко, вдоволь, без проблем. Теперь все по-другому, потому что было сказано, что это принципиальный момент. Говорят, что он поддается терроризму, если заключенный будет освобожден.

"Ну, какое отношение гребаный принцип имеет к Джеффри? Они хотят его смерти или что? - завизжала она в телефон, голос ее стал хриплым и повышающимся.

Они сказали бы, что это было то же самое, что и в деле Шлейера в Германии, то же самое, что и в деле Моро на местном уровне. Они бы сказали, что не могут сдаться. Они использовали бы такие слова, как шантаж, и фразы, как

"достоинство государства". Это были бы те вещи, которые они сказали бы, и посольство поддержало бы их, каждый чертов дюйм.

"Но это будет означать, что Джеффри убит..." Истерика была безудержной, а вместе с ней смех и нарушение хрупкого самоконтроля. "... Они не могут просто принести его в жертву. В этом чертовом месте годами не было принципов, этого слова нет в чертовом языке. Они даже не смогли произнести это здесь по буквам.'

Карпентер собирался позвонить в головной офис в Лондоне. Они не стали бы мириться с этим. Она могла на это положиться. Он перезвонит в течение часа, она должна оставаться у телефона.

Ее голос поднялся до пика, до самой высокой ноты, и теперь был результатом согнутых и униженных плеч.

"Не могли бы вы приехать и повидаться со мной, мистер Карпентер?"

Она хотела, чтобы он пришел в квартиру?

"Не могли бы вы подойти и рассказать мне, что происходит? Да, в квартиру.'

Карпентер был огорчен, действительно, очень огорчен. Но у него была назначена встреча, срочная встреча. Она бы поняла, но у него и так было изрядно забот, не так ли? Но Карпентер позвонит ей, как только ему будет что сказать, а это произойдет, как он думал, в течение часа.

Цикл смены ее настроения продолжался. Крики прошли, хныканье прекратилось. Снова холодно, с налетом уверенности. "Не звоните больше, мистер Карпентер, потому что меня здесь не будет.

Возможно, я вернусь этим вечером. Спасибо, что рассказал мне, что происходит. Спасибо, что рассказал мне, что будет с Джеффри.'

Прежде чем он смог заговорить снова, она отключила Карпентера от линии.

Вайолет Харрисон вошла в свою спальню, смахнула купальное полотенце со стула у кровати и нижнее белье, которое она сбросила накануне вечером на пол. Она бросила их в свою сумку для покупок Via Condotti и направилась к лифту и подземному гаражу.

Через сорок минут после того, как red Flat переехали в Раккордо с его центральной резервацией розовых и белых олеандров, Джанкарло жестом показал Харрисону свернуть направо. Это была развязка на Виа Кассия, в пяти милях от его дома. Харрисону было странно находиться в окружении испытанных людей, которым доверяют.

Но дезориентация победила, и он беспрекословно подчинился инструкции. Тишина, которая для них обоих теперь была безопасной и утратила свою неловкость, оставалась нерушимой.

Они хорошо провели время. Джанкарло смог отразить, что выносливость гонщика была замечательной.

Они отказались от скорости Raccordo в пользу медленной, извилистой дороги, запруженной грузовиками и нетерпеливыми легковушками, по бокам от многоэтажек, которые перегружали инфраструктуру. Несколько раз они останавливались в пробках бампер к бамперу. Харрисон пассивно сидел, не понимая, куда его ведут, и отказываясь спрашивать.

На всем протяжении автострады от Реджо-Ди-Калабрия до Рима патрульные машины полиции Страдале и карабинеров начали игру в "булавки и стога сена" в поисках красного автомобиля Fiat самой популярной модели. Десятки автомобилистов оказались высаженными из 127-х, под прицелом пулеметов, когда их обыскивали, приказывали предъявить документы, удостоверяющие личность, в то время как их лица сравнивали с фотоподобиями Баттестини и Харрисона. Дорожные заграждения были большими и впечатляющими, в каждом участвовало не менее дюжины вооруженных мужчин, и были достаточно обширными, чтобы гарантировать освещение их командами электронных камер RAI.

Концентрация усилий и рабочей силы была благословенной. У платных ворот в Монте-Кассино запомнился Fiat нужного размера и цвета. Молодой человек попросил бензин. Небольшой успех, но достаточный, чтобы разжечь аппетит, поскольку в сообществе Монте-Кассино усилилась концентрация полиции. Владельца гаража допрашивали в его офисе.

Да, он мог бы сказать им, кто обслуживал насосы в то время. Да, он мог бы сообщить им адрес дома этого человека.

Да, и также он мог бы сказать им, что этот человек сказал предыдущим вечером, когда он пришел на дежурство, что после окончания ночной смены он намеревался свозить своих внуков в центральные горы. Нет, он не знал, куда они направятся, и он широко махнул рукой в сторону большого затуманенного горизонта и пожал плечами.

Вертолеты были заказаны в Риме. Военные двухмоторные бронетранспортеры были загружены вооруженными людьми, которые потели в ограниченном пространстве на обожженной импровизированной посадочной площадке за городом. Четырехместные корректировочные машины были отправлены для полетов на низкой высоте над высокими хребтами и долинами, вырисовывая контуры.

Грузовикам полиции медленно передавали координаты на крупномасштабных картах, чтобы вся пересеченная местность могла быть перекрыта.

Белые стены горного монастыря смотрели сверху вниз на безнадежную задачу, в то время как крики и раздражение взволнованных штабных офицеров в реквизированной школе отражали ощущение, что пересеченная и обширная местность будет насмехаться над их усилиями найти мальчика, его пленницу и его машину.

Но элемент случайности, рожденный из рутины, продвинул погоню вперед, придал ей новый импульс, новую срочность. Шанс, без которого полиция не может надеяться на успех в розыске человека, и который покинул их, когда центр страны прочесывали в поисках злополучного президента Демократической Республики Кристиана.

Молодой человек ушел с дежурства со своей работы у выхода на платную дорогу Рома-Сюд. Он поехал на автобусе домой после шестичасовой смены, принял душ, оделся и сел за кухонный стол, чтобы съесть сыр и фрукты, прежде чем лечь на кровать отдыхать. Его дочь, совсем крошка, плакала, и поэтому он не мог быть уверен, что правильно расслышал описание двух мужчин, которое передавали по радио. Деталь, которой он неукоснительно придерживался, от которой он бы не отступил, заставила людей в форме и костюмах они в отчаянии хватают лапой воздух, но Джузеппе Карбони был хозяином своего кабинета и изо всех сил старался поблагодарить молодого человека за его жест, позволивший позвонить в ближайший полицейский участок. Перевалило за одиннадцать утра, время мчалось своим чередом, и Карбони требовал от окружающих терпения. Была представлена фотография Джеффри Харрисона, и молодой человек кивнул, улыбнулся и стал искать похвалы. Странно, сказал он Карбони, что человек, который носит дорогую рубашку, должен быть небритым, с грязью на шее и неухоженными волосами.

Комната Карбони пришла в движение, заставив свидетеля долго и пристально вглядываться в картину.

Телефоны, телексы, радиоприемники - все это сейчас в игре, чтобы запечатать город Рим. Закрыть его, был приказ, перекрыть пути в Аквилу на востоке, во Флоренцию на севере. Затяните сетку на автострадах и к черту очереди. Отзовите людей, которые начинают поиски на холмах Монте-Кассино, верните их в столицу.

Карбони привел все это в действие, затем вернулся к молодому человеку.

"И с этим мужчиной был мальчик, просто рагаццо?"

"Я думаю, да..

- Это тот мужчина постарше, с которым ты разобрался?

Это был тот, кто дал мне деньги. Трудно разглядеть салон автомобиля с того места, где мы сидим в кабинах.'

Хороший свидетель, не признался бы в том, в чем не был уверен. Карбони заменил фотографию Харрисона фотографией Джанкарло Баттестини. "Может быть, это тот мальчик? Может ли это быть пассажир?'

"Прошу прощения, доктор, но я действительно не видел лица пассажира".

Карбони упорствовал. - Ты можешь вспомнить что-нибудь о пассажире? - спросил я.

"Он носил джинсы ... И они были узкими, насколько я помню. И ноги у него были тонкие. Он был бы молод...' Дежурный по пошлине остановился, низко опустив голову, сосредоточенно нахмурившись. Он устал, и его мысли приходили медленно. Незаметно для него Карбони поднял руку, чтобы предотвратить любое вмешательство со стороны тех, кто теперь просачивался обратно в зал. '... Он заплатил, то есть водитель, и он расплатился крупной купюрой, и когда я дал ему сдачу, он передал ее пассажиру, но руки другого были под светлым пальто, которое было между ними, я мог видеть это из своего салона, водитель бросил сдачу поверх пальто. Они ничего не сказали, а потом он уехал.'

Боль на лице Карбони. Обращаясь к широкой аудитории, он объявил,

"Вот где был пистолет, вот почему Харрисон водит машину, потому что мальчишка Баттестини приставил пистолет к своему телу".

Молодого человека из Рома Суд отправили домой.

Топливо для компьютера, для системы распространения информации, и с каждым листом отпечатанной бумаги, который ускользал из его кабинета, Карбони суетился и составлял планы. "И скажи им, чтобы были осторожны, ради Бога, чтобы были осторожны. Скажи им, что мальчик убил три раза за сорок восемь часов и убьет снова.'

На лице Джузеппе Карбони не было ни ухмылки, ни выражения эйфории. Географически они загнали свою добычу на территорию, занимающую ничтожное количество квадратных километров, но местность, с сожалением подумал он, была неблагоприятной. Один человек и заключенный для охоты в мегаполисе, в котором проживало четыре миллиона граждан.

Случай вывел печального, измотанного полицейского на дорогу надежд и оставил его на большом перекрестке, на котором не было никаких указателей.

Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Франческо Веллози.

В полдень мужчин, содержащихся в условиях строгого режима на острове Асинара, отперли из камер, и им разрешили под строгим надзором встать в очередь в общей столовой за макаронами и мясным обедом. Разговор не был запрещен.

У заключенных с длительным сроком заключения, отбывающих наказание от двадцати лет до высшей меры эргастоло, естественного конца жизни, у всех в камерах были радиоприемники. За тяжелыми дверями и зарешеченными окнами передавали новости о похищении Джеффри Харрисона, ультиматуме о свободе Франки Тантардини, неудавшейся расправе с Франческо Веллози.

Несколько человек бочком подобрались к лидеру NAP. Кто был этот мальчик Баттестини, спросили они, имя, которое мелькало в каждом выпуске новостей за предыдущий час? Насколько велика была инфраструктурная организация, в которой он работал? Капо, духовный лидер движения в области интеллекта и насилия, пожал плечами, развел руками и тихо сказал, что он никогда не слышал об этом мальчике и не санкционировал эту акцию.

Некоторым показалось, что он был навязчиво скрытен, но были и те, кто ждал и продвигался вперед со своими стальными подносами, кто понимал замешательство человека, который утверждал абсолютное господство над NAP из своей островной камеры.

Одно дело отдавать приказы, другое - выполнять их. Многие люди в Квестуре и Виминале предоставили свои имена и полномочия для получения инструкций по запечатыванию города. Планы на случай непредвиденных обстоятельств для таких мер были под рукой, но было нелегко организовать усилия полиции и паравоенных сил в требуемом масштабе. Какие были жизненно важные маршруты, в каких районах была наибольшая концентрация живой силы, где на улицах города следует соблюдать максимальную бдительность? Это были вопросы, ответы на которые требовали времени, а время было потерянным товаром.

"Фиат" свернул с главной дороги Кассия у деревни Ла-Сторта, проехал еще пятнадцать километров, а затем снова повернул, выбрав более узкий маршрут, который огибал горный городок Браччано и вел к глубокому, окрашенному в голубой цвет вулканическому озеру под скоплением разбросанных серых каменных домов. Теперь машина находилась в сорока километрах от центра столицы, и здесь в стране царил мир, а о бомбах, убийствах и похищениях людей сообщали только газеты и телевизионные выпуски. Это было место мелких фермеров, мелких лавочников, мелких бизнесменов, людей, которые ценили свое спокойствие, пили вино и задергивали занавески, защищаясь от ветра жестокости, хаоса и взяточничества, который дул с полей и главной дороги.

Внезапно Джанкарло указал на открытые ворота, которые находились в стене из камня и терновника слева от дороги и примерно в четырехстах метрах от кромки воды. Поле, по которому они ехали, подергиваясь по густой траве, было с двух сторон окружено лесом из дубов и платанов с густой листвой. Высокие, тенистые деревья. Джанкарло пошел на большой риск, путешествуя так далеко при дневном свете, но он был достаточно уверен в себе, достаточно жизнерадостен после того, как зашел так далеко, чтобы поверить, что он опередил аппарат нации. Далеко на краю поля, где оно было отгорожено от дороги, он махнул Харрисону, чтобы тот остановился, огляделся вокруг, а затем указал на место неподалеку, где пастбища сливались с деревьями, место, куда зимой приходил скот, спасаясь от свирепых ливней.

В салоне автомобиля царили темнота и полумрак, когда Харрисон, наконец, нажал на ручку тормоза и выключил зажигание. Место было выбрано удачно. Скрытый с воздуха, скрытый от дороги, идеальный в своей безопасности и одиночестве. Джанкарло решительно схватился за ключи, презрительно улыбнулся своему водителю и, все время наблюдая за ним с поднятым пистолетом, выбрался наружу. Он потянулся, размял свою едва развитую грудную клетку, наслаждаясь солнцем, которое просачивалось сквозь потолок из листьев.

"Ты собираешься убить меня здесь?" - Спросил Харрисон.

"Только если к девяти часам завтрашнего утра они не отдадут мне Франку".

Это был первый раз, когда Джанкарло заговорил с тех пор, как они покинули автостраду.

International Chemical Holdings, имеющая представительства в тридцати двух странах Первого и Третьего миров, поддерживала тесные связи с Министерством иностранных дел и по делам Содружества и Министерством заморского развития. Члены совета директоров и главные исполнительные директора компании были частыми гостями на торжественных обедах, которые правительство устраивало для приезжих делегаций, они осторожно фигурировали в списках почетных гостей на Новый год и День рождения, и для некоторых деятельность компании рассматривалась как продолжение британской внешней политики. Пакет помощи новому независимому члену Содружества часто содержал ссуду, необходимую для запуска завода ICH.

Сэр Дэвид Адамс был хорошо известен министру и как бизнесмен, чуждый партийной политики, и как светский гость, которого ценили за непринужденность и юмор в трудной компании. На телефонной панели на столе сэра Дэвида в городской многоэтажке был прямой номер министра иностранных дел. Он потратил несколько коротких мгновений, обдумывая звонок Арчи Карпентера из Рима, прежде чем просмотреть блокнот в поисках номера. Его соединили с личным секретарем, он попросил, и ему предоставили, несколько минут времени министра иностранных дел перед обедом.

Сэру Дэвиду рабочий кабинет министра показался какой-то заброшенной комнатой. Не то помещение, которое он когда-либо потерпел бы для себя. Жалкие бархатные портьеры, мебель из музея и стол, достаточно большой, чтобы играть в снукер. Он бы пригласил одного из тех молодых парней-декораторов с ведром белой краски, несколькими новыми картинами и чем-нибудь на полу, что символизировало восьмидесятые годы, а не дни заброски тигров в Амритсар. Ему не пришлось долго ждать завершения его планов по реконструкции офиса.

Они сидели друг напротив друга в роскошных креслах с высокими спинками.

Министру подали содовую "Кампари", директору-распорядителю - джин с французским. Ни помощников, ни стенографисток.

"Не будем ходить вокруг да около, министр, сообщение от моего парня там стало для меня чем-то вроде шока. Мой парень, а он не дурак, твердо стоит на ногах, говорит, что ваш посол почти сказал итальянцам, что, по мнению Уайтхолла, они должны провести эту новую фазу в бизнесе Харрисона так, как если бы наш человек был любым итальянским бизнесменом. Я нахожу, что это немного тяжеловато. Сэр Дэвид отпил из своего бокала, достаточно, чтобы смочить язык, еще немного.

"Немного упрощаешь, Дэвид. Не совсем полная история.'

Министр иностранных дел улыбнулся сквозь бульдожьи складки на своих щеках. "Реальная ситуация такова, что высокопоставленный член итальянского кабинета министров, и это, конечно, конфиденциально, спросил Ее Правительство через посла и в то время, когда итальянцам приходилось принимать ранние, но очень важные решения относительно подхода в этом вопросе, будет ли ее правительство просить освободить террориста для защиты вашего товарища. Это не совсем одно и то же, не так ли?'

"При всем уважении, это зародыш одного и того же. Я сформулирую это по-другому и спрошу вас, какую инициативу предпринимает британское правительство, чтобы обеспечить освобождение Джеффри Харрисона целым и невредимым?" Еще один глоток, еще одна слабая дрожь жидкости в стакане.

"Ты должен знать, что может быть только один ответ. Нет никакой инициативы, которую я мог бы предпринять в отношении внутренней политики Ит а л ы... '

"Вы можете предположить, что желательно вернуть моего мужчину, независимо от того, требует это отпирания двери для этой женщины, которую они удерживают, или нет".

"Дэвид, у меня полная программа встреч". В упреке была суровость. "Сейчас я должен был выступать в одном из них, но я передал его младшему. Когда я сделаю этот жест, пожалуйста, окажите мне любезность и выслушайте меня.'

"Принято. Приношу извинения и искренне хотел сказать. ' Склоненная голова подтвердила министерский стук.

"Италия - это не конкурент в бизнесе, Дэвид. Это не конкурирующая компания. Если она рухнет, если она обанкротится морально или финансово, если она будет сильно ослаблена, члены Палаты общин не встанут, не будут подбадривать вас и размахивать своими документами с распоряжениями, как это сделали бы ваши акционеры. Дэвид, это не просто место забавных иностранцев, спагетти, альфонсов и щипачей за попу. Это крупная держава на Западе, это союзник по НАТО, это седьмая промышленная держава в мире. Ты знаешь все это лучше, чем я. Когда там что-то сложно, мы не получаем от этого никакого удовольствия . Мы делаем все возможное, чтобы поддержать их, а другу нужна поддержка, когда она на коленях. Дело Моро едва не подкосило их. Государство требовало выкупа, сама система демократии была под угрозой, но они держались стойко, и при этом они потеряли - они пожертвовали - лидера с большим авторитетом.'

"Это прекрасная речь, министр, и она сделает вам честь в Палате представителей в тот день, когда моя компания похоронит Джеффри Харрисона. Надеюсь, ты пришлешь венок?' Двое мужчин посмотрели друг на друга. Из-за контрударов у них были разбиты носы и опухли глаза, а впереди было еще много раундов.

"Не достоин тебя, Дэвид, и ты знаешь, что лучше не насмехаться надо мной. Когда в Северной Ирландии пропал немец, которого мы так и не нашли, тогдашний министр не заставил Бонна огрызаться на него. Когда голландец Херрема был похищен в Эйре, Гаага поспешила выразить поддержку всем мерам, которые предпринимал Дублин.'

"Вы все еще прячетесь, министр". Сэр Дэвид Адамс был не из тех, кого легко сбить с толку. Он подтолкнул своего противника к канатам, повел подбородком - привычка всей жизни. "Ты прячешься за ширмой бессмысленного протокола. Я хочу вернуть молодого и невинного мужчину, я хочу, чтобы он вернулся к своей жене. Мне наплевать на итальянский терроризм, и мне наплевать на итальянскую демократию.

Я вел там дела и знаю это место. Я знаю, сколько наших платежей поступает в банк в Милане, сколько - в Цюрих. Я знаю о яхтах, взятках и виллах. Я понимаю, почему у них на пороге проблема городских партизан. Это отвратительное клановое общество, которое не может о себе позаботиться, и не тебе бросать англичанина в канализации, чтобы начать преподавать этим людям принципиальные уроки или что-то в этом роде.'

"Ты меня не слушал, Дэвид". Министр иностранных дел был холоден как лед, но за ледяной улыбкой скрывался гнев. "Они пожертвовали одним из своих главных послевоенных лидеров, списали его со счетов, причем по принципиальным соображениям".

"Мы ходим кругами".

"Действительно, но я полагаю, что ты ведешь".

Сэр Дэвид залпом допил свой бокал, нетерпение взяло верх, он осушил его наполовину. "Я довожу до вашего сведения, министр, что есть кое-что, что вы можете сделать, что не ущемляет вопрос "принципа" ..."

Он перевернул это слово, лишив его всех чувств. "Ты можешь узнать у своих друзей в Риме, насколько важна эта женщина. Вы можете узнать о ее важности для партизанского движения. И давайте не будем возводить себя на слишком высокий пьедестал. Я знаю свою недавнюю историю. Северная Ирландия, верно?... Мы опустошили Лонг Кеш, когда преследовали политическую инициативу, выгнали провизионалов на улицы, чтобы они снова занялись своими бомбардировками и нанесением увечий. Что же тогда случилось с принципом? Мы предоставили их лидерам гарантии безопасности. Мы отправили палестинскую девочку Лейлу Халед домой из Илинга на самолете королевских ВВС благодаря нашей любезности. Мы не лилейно-белые. Мы можем прогибаться, когда нам это удобно ...'

"Кто произносит речи, Дэвид?"

"Не будьте легкомысленны, министр. Жить моему товарищу осталось немногим более двадцати часов. " Сверлящий взгляд сэра Дэвида Адамса не предлагал никаких уступок. "Италия может прожить без этой женщины в тюрьме, Италия может позволить себе ..."

Он замолчал в ответ на легкий стук в дверь позади него. Раздражение от того, что его прервали, отразилось на лицах обоих мужчин.

Министр иностранных дел взглянул на свои часы. Молодой человек в рубашке с короткими рукавами и клубном галстуке скользнул через комнату с тонким телексом в руке. Он без объяснений передал это министру и удалился так же тихо, как и пришел. Во время чтения послания в зале царила тишина, лоб министра нахмурился, губы поджались.

"Это дело Харрисона, вот почему они прервали.* В голосе никаких эмоций, только старение и печаль. "Его удерживает молодой психопат, ответственный за три убийства за два дня.

Оценка итальянцев такова, что он убьет вашего человека без колебаний или сострадания, если истечет срок. Замешанную в этом женщину зовут Франка Тантардини. В Риме она классифицируется как крупная активистка, и ей предъявят обвинения в убийстве, покушении на убийство, вооруженном мятеже, на нее завели дело. Наше посольство фиксирует наблюдение о том, что несколько старших и наиболее уважаемых офицеров итальянских сил общественной безопасности подали бы в отставку, если бы она была освобождена. Кроме того, Итальянская коммунистическая партия поддержала в своем заявлении подход правительства "никаких сделок".'

Министр иностранных дел посмотрел через комнату на скрытое тенью лицо промышленника.

"Это не в наших руках, Дэвид. Британское правительство не в силах предложить вмешательство. Мне очень жаль.'

Сэр Дэвид Адамс поднялся со своего стула. Ростом чуть больше шести футов, властный и красивый мужчина, не привыкший к неудачам.

- Вы не забудете про венок, министр? - спросил я.

И он ушел, оставив свой стакан наполовину наполненным на маленьком столике рядом со стулом.

Майкл Чарльзуорт из своего офиса и Арчи Карпентер из своего гостиничного номера разговаривали по телефону. Эти двое мужчин разного происхождения, из разных социальных групп, казалось, хотели поговорить друг с другом, потому что их переполняло чувство беспомощности. Оба были евнухами, которым почти ничего не оставалось делать, кроме как слушать радио, как это делал Чарльзуорт, просматривать газеты и разглядывать фотографии Баттестини, расклеенные в дневных выпусках, как это делал Карпентер.

- Разве ты не должен быть с Вайолет Харрисон? - спросил я. Чарлсворт спросил.

"Я звонил ей сегодня утром, сказал, что перезвоню ей - она сказала не беспокоить ..."

"Слава Богу, это не моя работа - держать ее за руку".

"И не мой тоже", - огрызнулся Карпентер.

"Возможно". Чарлсворт пропустил это мимо ушей, позволил мысли утонуть.

Он почувствовал отчаяние человека, которого послали принимать решения, сворачивать горы, и который терпел неудачу. "Тебе лучше зайти ко мне сегодня вечером и перекусить с нами".

"Мне бы этого хотелось".

Чарльзуорт вернулся к своему радио, угрюмо переключаясь между тремя передачами RAI. Они изображали активность, спешку и усилие, и ничего существенного.

Джанкарло потребовалось целых тридцать минут, чтобы найти место, которое его устраивало. Он ткнул Джеффри Харрисона в самую глубокую чащу леса, используя его как плуг, чтобы расчищать путь между молодыми побегами, которые отрастали на глазах, ушах и предплечьях. Но место, которое ему понравилось, находилось недалеко от узкой тропинки, где когда-то рос гигантский дуб, прежде чем ветер повалил его, проделав огромную борозду в земле под его торчащими корнями. Была оставлена неглубокая яма, которую можно было найти, только если ищущий доберется до самого ее края.

Джанкарло методично повторил упражнение, проделанное ранее утром. Он связал лодыжки Харрисона гибким ремнем, а затем снова связал его запястья за спиной. Запасные отрезки, которые он использовал, чтобы обмотать вокруг более сильных корней, обнаженных под земляной крышей.

Если бы Харрисон лежал спокойно, он мог бы лечь на бок в каком-нибудь удобном положении. Если бы он пошевелился, если бы он боролся, тогда проволока впилась бы в его плоть и резала бы ее. Мальчик подумал об этом, вводя узлы, которые диктовали, что наградой за движение будет боль. С утра было одно уточнение: носовой платок из кармана брюк Харрисона, скрученный наподобие веревки, был вставлен между зубами и завязан узлом за ушами. Джанкарло был осторожен, завязывая платок, как будто у него не было желания задушить своего пленника.

Когда работа была закончена, он отступил назад и полюбовался ею.

Он собирался раздобыть немного еды. Харрисону не стоит беспокоиться, он не будет отсутствовать долго.

Через несколько мгновений он затерялся среди линий деревьев, теней и косых столбов света.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Поле зрения Джеффри Харрисона было минимальным. Она представляла собой лишь небольшую дугу, охватывающую множество вздымающихся стволов деревьев, отяжелевших от извести и отслаивающейся коры, которые возвышались над краем небольшого кратера, в котором он лежал. Над ним и вокруг него было движение изолированного леса; пара дятлов в погоне за сойкой, кудахчущих в знак протеста против вторжения птицы, охотящейся за гнездами; крошечный петтироссо, его покрасневшая грудка гордо выпячивалась вперед, когда он рыл землю в поисках личинок и насекомых; молодой кролик, который в ужасе метался среди деревьев после короткой встречи с умелым горностаем; ветер в верхних ветвях, которые сталкивались друг с другом высоко и за пределами его поля зрения. Действие и деятельный характер.

Те, кто был свободен и раскрепощен, занимались своими повседневными делами, в то время как он лежал беспомощный и в страхе под ними.

Но его мозг больше не был подавлен. Само уединение леса разбудило его, заставило прислушиваться к каждому маленькому шагу, обострило его чувства. Наркотический эффект от бесконечных миль езды по автостраде постепенно покидал его организм, и с отходом от приближающихся фар и бесконечных полос движения пришло растущее осознание его ситуации. То, что в нем что-то зашевелилось, какое-то желание еще раз повлиять на свое будущее, было ясно из того, как он проверял умение, с которым был связан. Он попытался развести руки в стороны, проверяя, насколько туго завязаны узлы, не растянулся ли покрытый пластиком изгиб. Пот снова выступил у него на груди. Усилия длились несколько минут, прежде чем пришло осознание, что привязка была сделана хорошо, что ослабить провода было за пределами его возможностей.

Так что ты собираешься делать, Джеффри? Собираешься сидеть там, как окровавленная индейка в курятнике, ожидая Сочельника и разогрева духовки? Ты собираешься лечь на бок и ждать этого, и надеяться, что это быстро и не больно? Нужно было что-то предпринять в машине, или на заправочных станциях, или у платных ворот, или когда движение остановило их на Кассии. Когда у тебя был шанс, когда вы были телом к телу, прижмись друг к другу на сиденьях автомобиля.

И что бы он сделал по этому поводу, драгоценный Джанкарло?

Мог выстрелить, мог и нет, не могу быть уверен.

Но это было бы лучше, чем это, лучше, чем сидеть часами без дела.

Неужели это было бы так просто в машине? Он держал дверь запертой, потому что тогда требовалось еще одно движение, прежде чем ее можно было открыть, и еще больше задержки, еще больше замешательства, больше шансов для него выстрелить.

Идиот, Джеффри Харрисон, чертов идиот. Не имело бы значения, сколько времени потребовалось, чтобы открыть дверь, потому что к тому времени он был бы расплющен, наполовину уничтожен, ты, черт возьми, почти вдвое тяжелее его, маленькая голодная пугалка.

Но ты этого не делал, Джеффри, и нет никакой благодарности в мечтах, нет никакой благодарности в том, чтобы разыгрывать кровавого героя в уме. Время было, и ты упустил его, предпочел сидеть в машине и ждать, чтобы посмотреть, что произойдет.

Теперь ты понимаешь это, парень, не так ли? Уже наполовину напуган до чертовой смерти, и у тебя болят яйца, и ноет в груди, и тебе хочется плакать из-за себя. Напуган до смерти.

Чертовски верно, а кто бы не был? Потому что это занавески, не так ли? Занавески и отделка, и они приготовят для вас чертову коробку, срежут цветы и выберут сюжет, а парни из головного офиса отправят свои черные галстуки в химчистку. Его разум подпитывал страдание. Ни единого шанса за сотню чертовых световых лет, что Франка получит приказ о походе. Все в воображении маленького педанта. Не мог выпустить ее, не такую упрямую девушку, на которую ушли месяцы, чтобы надеть наручники. Но это не оставляет места, Джеффри. Оставляет вас с молитвой и надеждой. .. И что сделал Джеффри чертов Харрисон, как получилось, что его номер вращался с лотерейными шариками?

Боже, он снова собирался заплакать, чувствовал, как подступают слезы, тридцатишестилетний, готовый обмочиться, и никакой ставки на месте, никаких обязательств.

Снова ошибаешься, Джеффри, ты обескровливаешь массы, распинаешь рабочих.

Это безумие, кровавое безумие.

Не этому парню, не маленькому мистеру Джанкарло Баттестини, и он собирается снести твою чертову башку сбоку, просто чтобы доказать, что это реально.

Харрисон лежал с плотно закрытыми глазами, борясь с подступающей влагой. Отвратительный вкус хлопчатобумажного платка вызвал нагноение вокруг его задних зубов. Нарастающая тошнота, а вместе с ней и ужас от того, что его не сможет вырвать и он захлебнется собственной рвотой.

Что за кровавый путь - захлебываться в собственной грязи. Глаза так плотно закрыты, веки сжаты так, что им больно, так, что на них остались синяки.

Вайолет, дорогая, чертова Вайолет, моя чертова жена, я хочу быть с тобой, дорогая, я хочу, чтобы ты забрала меня отсюда. Вайолет, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня здесь с ними.

Рядом с его головой треснула небольшая ветка.

Харрисон резко открыл глаза, приподнялся всем телом и сморгнул слезы.

В десяти футах от него стояла пара детских сапожек до колен, их блеск был испорчен пятнами засохшей грязи и царапинами от ежевики, миниатюрные копии взрослой фермерской одежды, а из-под них торчали маленькие мешковатые штанишки с продырявленными коленями, материал которых выцвел от использования и стирки. Он медленно повернул голову выше и сглотнул от спасительной клетчатой спортивной рубашки с небрежно застегнутыми пуговицами и небрежно закатанными рукавами. У него была тонкая бронзовая шея и молодое чистое лицо, которое было деревенским и обветренным. Харрисон откинулся назад, тяжело опустившись на землю. Слава Богу. Чертов ангел-попечитель. Белые простыни, крылья и нимб.

Слава Богу. Он почувствовал дрожь, спазм облегчения, тяжело пробежавший по нему ... Но не для того, чтобы слоняться без дела, не тогда, когда Джанкарло ушел только за едой. Давай, парень. Боже, я люблю тебя. Давай, но не слоняйся без дела. Ты чертовски милая, ты это знаешь. Но это не на весь день. Он снова посмотрел в лицо ребенка и удивился, почему малыш просто стоит, неподвижный и безмолвный. Как статуя Пана, в трех шагах от него, молчит, демонстрируя серьезность на щеках, осторожность в глазах. Давай, малыш, не бойся. Он попытался изогнуться так, чтобы были видны связанные запястья - пустая трата времени, ребенок мог видеть кляп и связанные ноги. Маленькие ножки попятились, как будто это движение смутило его. Что, черт возьми, случилось с ребенком? Ну, а чего ты ожидал, Джеффри? Что говорила тебе твоя мама, когда ты был маленьким и выходил играть в поля и леса, а также на улицу, подальше от ряда домов, которые стояли на их дороге? Не разговаривай с незнакомцами, вокруг есть забавные люди, не бери у них сладости.

Харрисон уставился на мальчика, уставился и попытался понять.

Шесть, возможно, семь лет, глубокие и серьезные глаза, озадаченный и озабоченный рот, руки, которые теребили ткань его брюк. Не идиот, не безрассудный, этот ребенок, но не решается подойти ближе, как будто человек, который лежит в такой скрюченной позе, был запретным яблоком. Джеффри Харрисон, насколько мог, несмотря на препятствие в виде кляпа, попытался улыбнуться ребенку и кивком головы поманил мальчика подойти поближе, но ответа не добился. Был бы одиночкой, не так ли, самодостаточным крошечным существом?

Не возьмет жевательную резинку у человека, которого не знает. Это, черт возьми, не может случиться со мной. Пожалуйста, не сейчас, Боже. Пожалуйста, Боже, не устраивай со мной такой фокус. Это должно было занять время. Но времени не было, Джанкарло ушел только за едой. Что бы этот подлый ублюдок сделал с ребенком? Подумай об этом, Джеффри, думай об этом, когда пытаешься продвинуть его вперед, постарайся приблизить его. Что Джанкарло сделает с ребенком, если найдет его здесь, с горящими глазами и свидетелем? Это непристойность, это отвратительно.

Но это правда, Джеффри... Поторопись, малыш, быстро подойди поближе.

Не только моя жизнь, твоя жизнь висит на хлопчатобумажной нити.

Джеффри Харрисон знал, что у него не было никаких претензий к ребенку, что это было личное дело между ним и мальчиком Джанкарло.

Но он снова поманил меня головой, и над салфеткой у рта его щеки сморщились в том, что он считал приветствием.

Ребенок наблюдал за ним без улыбки или страха, а маленькие сапожки стояли как вкопанные, не соскальзывая ни вперед, ни назад. Это займет много времени, и Джанкарло может вернуться до того, как работа будет закончена.

На лесистых холмах и у озера в Браччано было много молодых отдыхающих, а парень с заросшими щетиной щеками в кафе alimentari на набережной не вызвал никаких комментариев. Разгар летнего сезона отпусков, и для многих прохладные, тенистые склоны и глубокое озеро в его вулканическом кратере представляли собой более желанное место отдыха, чем скудные пляжи. Для тех, кто покинул город, пусть и временно, сводки новостей остались неуслышанными, газеты - непрочитанными. В alimentari Джанкарло не привлек к себе внимания, так как купил пластиковую бритву, аэрозоль с мылом для бритья и шесть розетти с начинкой из ломтиков сыра и помидоров.

Выйдя из ресторана, он направился в уборную на задворках одной из маленьких тратторий, которые тянулись на ненадежных сваях над серой пляжной пылью. Из-за холодной воды, густого нароста на щеках и остроты нового лезвия ему пришлось проявлять осторожность, чтобы не поранить лицо. Это не было бы чистым бритьем, но этого было бы достаточно, чтобы изменить его внешность и привести его в порядок в умах любого, кто смотрел на него и исследовал. Он когда-то читал, что искусство успешного уклонения - это темный костюм и галстук; он верил в это. Кто ищет фанатика среди тщательно ухоженных? Он усмехнулся про себя, как будто наслаждаясь присвоенным ему титулом. Фанатик. Многие ярлыки, которые они раздавали бы с верхнего стола Директората Democrazia Cristiana и Центрального комитета PCI, и они еще ничего не видели.

Стирка еще больше улучшила его настроение, и появилось больше магазинов, которые можно было посетить. Он купил носки и светлую футболку с дешевым изображением замка Браччано пятнадцатого века, который доминировал над деревней, выполненным по трафарету. Свою бывшую одежду он выбросил в мусорное ведро. Пройдя дальше по тротуару, он остановился и купил на монеты в газетном киоске дневной выпуск il Messaggero. Он посмотрел на фотографию Джеффри Харрисона, крепко держа страницу перед его лицом. Портрет компании, безмятежный и прилизанный, безобидный и самодовольный, сияющий успехом. На внутренней странице была информация, которая заставила его обратиться к газете, полная история охоты с фактами, доступными до двух часов ночи, и имя полицейского, который контролировал обыск. Доктор Джузеппе Карбони, работает в Квестуре. Рот Джанкарло скривился от врожденного презрения к своему противнику. Среди россыпи мелочи в его кармане были четыре геттони, которых хватило для его задачи. Теперь он искал бар или тратторию с закрытой телефонной будкой, не желая находиться над головой, когда он делает свой телефонный звонок. В баре, мимо которого он проходил, было два телефона-автомата для посетителей, но оба были открыты и прикреплены к стене, где не было возможности уединиться.

Он шел дальше, пока не дошел до ресторана, пристроенного к парусному клубу в конце полукилометровой эспланады. В коридоре, ведущем от входной двери во внутреннее святилище для приема пищи, была закрытая телефонная будка. Ему пришлось подождать несколько минут, пока две хихикающие девчонки закончат. Ни один из них не потрудился взглянуть на хрупкого парня, когда они выскочили наружу, громко в общем шуме.

Так близко к столице телефонные будки были оборудованы римскими справочниками. Он пролистал первые страницы потрепанного издания "Желтых страниц", пробегая вычищенным ногтем по адресам и номерам, указанным в разделе "Комиссариаты ПС". Внизу страницы он нашел ответ.

Questura Centrale - v. di S Vitale 15 (46 86).

Это раззадорило бы ублюдков.

Он передаст им битву, как того хотела бы Франка, передаст ее прямо к дверям Квестуры, где они сидели со своими файлами, своими приспешниками и своими компьютерами. Они услышат о Джанкарло, писаки и лакеи услышат его имя.

Он дрожал, напряженный, как хлыст в тот момент, когда он ударяет по спине лошади. От тряски его ладони содрогнулись, и геттони глухо задребезжали в кулаке.

Ребенок сел не ближе, не дальше от Харрисона. Он сидел, скрестив ноги, его локти покоились на коленях, а руки поддерживали подбородок, в позе детского сада, слушающего рассказ учителя.

Как будто ты чертово животное, Джеффри, как будто он нашел полумертвую лису в ловушке для джина, и у него хватает терпения подождать и посмотреть, что произойдет. Все часы в мире ребенок должен был быть терпеливым, слишком маленьким для часов, для ощущения быстротечности времени.

Попытки Харрисона притянуть его ближе, запутать эти маленькие острые пальчики в переплетных узлах провалились. Все кивания и жестикуляции его головой были проигнорированы, за исключением нескольких раз, когда его самые сильные искривления вызывали вспышку страха на его лице, а тонкие мышцы ребенка напрягались и готовились к побегу. Не горячись, Харрисон усвоил это, и, ради Бога, даже глазами не угрожай ему. Ребенка нужно держать там, его уверенность должна быть сохранена, за ним нужно ухаживать.

Ты хочешь оставить его там, Джеффри, с возвращением Джанкарло? Джанкарло и P38 возвращаются с едой, и ты пытаешься удержать ребенка там?

Боже, я не знаю, а мгновения шли, стрелки скользили по циферблату на его запястье.

На лице ребенка была почти печаль, когда Харрисон заглянул в его неглубокие глубины. Он был бы ребенком с фермерского дома, самодостаточным, полагающимся на себя в своих развлечениях, лесным созданием, обязанным верностью и мягкостью только своим родителям.

Приятный ребенок. Вам бы понравилась такая на Йоркширском нагорье, или на Девонских вересковых пустошах, или на дальнем западном побережье ирландского Донегола. Бог знает, как общаться с негодяем. Не могу напугать его, не могу доставить ему удовольствие. Если бы у него был собственный ребенок, но Вайолет сказала, что ее фигура... Не могу винить чертову Вайолет, не ее вина, что ты не знаешь, как разговаривать с ребенком.

Хоуп убегала от Харрисона. Движения его головы стали реже, и он заметил, что, когда он впадал в инерцию, глаза ребенка остекленевали от скуки. Таким образом, он ушел бы, оторвался от земли и продолжил свой путь.

Вот что он должен был сделать: лежать спокойно, выносить ребенка и надеяться, что он уйдет до того, как вернется Джанкарло; это было спасение ребенка.

Это был правильный способ, это было ныряние одетым в ледяной бассейн, чтобы вытащить ребенка.

Боже, я не хочу, чтобы он уходил. Страх пришел снова, ужас быть покинутым этим детским разумом, и он снова кивнул головой и в своей настойчивости изобразил лицо клоуна из пантомимы.

Ненавидя себя, с лихорадкой в глазах, когда он безмолвно звал ребенка выйти вперед, Харрисон напрягся, чтобы услышать шаги возвращающегося Джанкарло.

'Pronto, Questura.'

Джанкарло ткнул пальцем в кнопку, которая запускала gettone, чтобы попасть в пещеры машины.

'Questura..

- Пожалуйста, кабинет доктора Джузеппе Карбони? - спросил я.

"А м о м е н т..."

Благодарю тебя.'

"Ни за что, сэр..."

Колебание, звуки соединения. По груди Джанкарло струился пот.

- Да..

- Могу я поговорить с дотторе Джузеппе Карбони?

"В данный момент он очень занят. В какой связи...?"

"В связи с тем англичанином", Аррисон.'

"Могу ли я помочь себе сам? Я работаю в офисе дотторе Карбони.'

"Я должен поговорить с ним напрямую. Это важно.'

Все входящие звонки для Карбони будут записываться на пленку.

Джанкарло предполагал это, но если не возникнут подозрения, процедуры отслеживания не будут автоматическими. Он старался, чтобы его голос звучал спокойно, размеренно.

"А м о м е н т... Кого это зовет?"

Джанкарло покраснел. "Это не имеет значения..."

"Минутку".

Еще одна задержка, и он скормил еще один gettone. Он невесело улыбнулся. Не время терять вызов из-за нехватки монет. Два последних лежали у него в руке. Более чем достаточно... Он вздрогнул, стиснув трубку.

- Карбони слушает. Что я могу для тебя сделать?'

Голос, казалось, доносился с большого расстояния, шепот на линии, как будто была огромная усталость, и смирение было тяжелым.

"Слушай внимательно, Карбони. Не перебивай. Это человек-представитель Nuclei Armati Proletaria...'

Не болтай ерунды, Джанкарло. Помни, что ты их пинаешь. Помни, что ты причиняешь им такой же вред, как пистолет Р38 в руке Франки.

"... Мы задерживаем англичанина", Аррисон. Если Франка Тантардини не будет освобожден и вывезен из Италии на территорию дружественной социалистической страны к девяти часам завтрашнего утра, то многонациональный деятель Аррисон будет казнен за свои преступления против пролетариата. Это еще не все, Карбони. Мы снова позвоним сегодня вечером, и когда спросят ваше имя, звонок должен быть передан вам немедленно, и в вашем номере должна быть Франка Тантардини. Мы поговорим с ней сами.

Если связь не будет установлена, если товарища Тантардини не будет там, чтобы поговорить с нами, тогда Аррисон будет убит. Звонок сегодня вечером поступит в двадцать часов...'

Сорок секунд на вращающейся стрелке его часов с тех пор, как он объявил источник сообщения. И система отслеживания была бы в действии. Сумасшедший, Джанкарло, сумасшедший. Это поведение дурака. .. Это понятно?'

Спасибо тебе, Джанкарло.'

Голова мальчика дернулась вперед, пальцы на пластиковом телефоне побелели и обескровились. Хриплый шепот. - Как ты узнал? - спросил я.

"Мы так много знаем, Джанкарло. Giancarlo Battestini. Родился в Пескаре. Отец, там магазин одежды. Рост один метр шестьдесят восемь.

Вес при выпуске от Реджины Коэли - шестьдесят один килограмм. Позвони еще раз, Джанкарло... '

По его часам прошло еще двадцать секунд, потерянных. Джанкарло огрызнулся: "Ты получишь ее там. Вы будете говорить с товарищем Тантардини по этому телефону?'

- Если тебе так угодно.

"Не сомневайся в нас. Когда мы говорим, что убьем человека по имени Аррисон, не сомневайся в нас.'

"Я верю, что ты убьешь его, Джанкарло. Это было бы неумно, но я верю, что ты способен...'

Указательным пальцем Джанкарло нажал на крючок рядом с телефонной будкой, почувствовав момент скользящего нажатия, прежде чем раздался звук, сообщивший ему, что вызов завершен. Франка сказала ему, что им нужно две минуты, чтобы напасть на след. Он не подвергал себя опасности их досягаемости. Время в руках. Он вышел из ресторана на яркое послеполуденное солнце, колени подкашивались, дыхание участилось, в голове путаница разрозненных образов. Они должны были пресмыкаться, но они этого не сделали. Они должны были наклониться, а они удерживали мачту вертикально. Возможно, где-то в глубине его живота поселилось чуждое и нечестивое предчувствие неминуемой неудачи.

Но настроение вскоре испортилось. Подбородок выпятился, глаза загорелись, и он поспешил обратно по покрытой пылью дороге, возвращаясь к лесу.

Прошло уже больше часа с тех пор, как ребенок появился на свет, а морщинки интереса все еще пролегали на его лице.

Харрисон больше не двигался, больше не пытался подманить маленького мальчика ближе. Пытался, бедный ублюдок, перепробовал все, что знал.

Муравьи набросились на него. Свирепые свиньи, монстры с размашистым укусом, нападающие, отступающие и возвращающиеся, зовущие своих друзей, потому что гора еды была беззащитной и забавной. И парень не произнес ни единого чертова слова.

Убирайся, ты, маленький негодяй, проваливай, возвращайся к своей маме и своему чаю. Ты мне ни к черту не нужен. Хорошенькое личико было у ребенка, а морщинки на лбу были как у младенца-мученика, раскрашенного в цвета церковного окна. Вайолет заметила бы личико, похожее на лицо этого ребенка, и пришла бы в восторг от этого, захотела бы взъерошить ему волосы и ворковать с ним. Почему ребенок не отреагировал? Бог знает, и его это не волнует. Он будет в церкви, этот сопляк, воскресным утром, с причесанными волосами и умытым лицом, в красной сутане вплоть до начищенных сандалий и белых носков, вероятно, будет петь от всего сердца в хоровой кабинке, и он даже не вспомнит странную фигуру человека в лесу с диким взглядом и скрюченным от страха телом. Он будет в церкви... если Джанкарло скоро не вернется.

Ребенок встрепенулся, кролик насторожился, быстро вскочил на ноги, легко и с гибкостью юности.

Для Харрисона не существовало ничего, кроме вялого движения дерева.

Ребенок начал удаляться, и Харрисон зачарованно наблюдал за тем, как под сапогами, которые скользили по сухому минному полю из листьев и палок, воцарилась тишина. Его место, подумал Харрисон, здесь, среди животных, птиц и всего знакомого; он, вероятно, не знал, как выглядит классная комната изнутри, потому что это была его игровая площадка. Он смотрел, как уходит ребенок, его хрупкое тело сливалось с бледно-серыми линиями стволов деревьев. Когда он был на краю поля зрения, Харрисон увидел, как он опустился на колени и провел ветвями молодого дерева по лицу и плечам. Ребенок преодолел меньше двадцати ярдов, но когда он уселся, Харрисону пришлось напрячься и поискать глазами, где он спрятался.

В поле зрения, стараясь двигаться осторожно, но не в состоянии найти тихое место для своих ног, появился Джанкарло, источник беспорядков.

Он быстро закрылся, с пистолетом в руке и коричневым бумажным пакетом, зажатым между сгибом руки и телом. Он был настороже, искал глазами между деревьями, но не нашел ничего, что могло бы насторожить его. Он опустился на колено и сунул пистолет за пояс брюк. Вымытое лицо и яркая футболка придавали ему молодость и невинность, которых Харрисон раньше не видел.

- Еда, и я тоже своего не пробовал. Мы оба одинаково проголодались." Раздался короткий смешок, и Джанкарло наклонился вперед, заложил руки за голову Харрисона, развязал носовой платок, стянул его и бросил рядом с собой. - Лучше, да? - спросил я.

Харрисон сплюнул из уголка рта, стер слюну.

По-прежнему низко согнувшись, Джанкарло на цыпочках спустился в земляной кратер и быстро и умело отработал сгибание запястья.

- Все равно лучше, да? Еще лучше?'

Харрисон пристально вгляделся в его лицо и изо всех сил попытался осознать непостоянные изменения атмосферы. После нескольких часов молчания в машине, после того, как раннее утро взбодрило его, новое направление ветра было слишком сложным для его понимания.

- Что ты приготовил нам поесть? - запинаясь, спросил он, потирая запястья и восстанавливая кровообращение. И какое, черт возьми, это имело значение? Какое значение это имело?

- Не так уж много. Немного хлеба с сыром и салатом. Это наполнит нас.*

"Очень хорошо".

"И я говорил с человеком, который пытается тебя найти. Дурак в Квестуре, я позвонил ему по телефону. Я сказал ему, что произойдет, если Франку не освободят к завтрашнему утру. Джанкарло достал из пакета раздутую булочку, не обращая внимания на просыпавшийся сыр, и передал ее Харрисону. Он говорил с гордостью. "Он пытался разговорить меня, чтобы дать им время напасть на след, но это старый трюк, сегодня ночью вы не услышите сирен ", Аррисон. Я также сказал ему, что этим вечером поговорю напрямую с Франкой и что они должны привести ее в его офис.'

Болтливый, банальный разговор. О двух мужчинах, которые были похоронены слишком долго и для которых тишина оказалась гнетущей.

"Что, ты сказал, произойдет, если Франку не освободят?"

Слова Харрисона были слышны сквозь море хлеба и салата.

"Я сказал им, что тебя казнят".

Это то, что ты им сказал?'

"Я сказал, что убью тебя".

- И что они сказали? - спросил я. Харрисон продолжал есть, слова их обоих были слишком нереальными, чтобы иметь ценность.

"Карбони - это имя человека, который охотится за тобой. Он был единственным, с кем я разговаривал. Он ничего не сказал.'

' Он сказал, будет ли Франка освобождена?'

"Он не ответил на это". Джанкарло улыбнулся. В гладко выбритых чертах лица была определенная теплота, определенный шарм.

"Он не ответил ни на один из моих вопросов. Ты знаешь, он знал мое имя, он знал, с кем это он разговаривал. Он был доволен этим, человек Карбони. Я серьезно, я говорю это очень серьезно, 'Аррисон, мне было бы жаль убивать тебя. Это было бы не то, чего я хочу.'

Джеффри Харрисону было слишком сложно это усвоить. Однажды во дворе за домом его отца они наблюдали за цыплятами, копошащимися у забора, и решали, из какой курицы получится блюдо, а какая выживет, и он попытался донести до выбранной птицы, что в выборе не было ничего личного, никакой злобы.

"Тебе не поможет, если ты меня застрелишь". Харрисон пытается быть спокойным, пытается смягчить ситуацию с помощью диалога.

- Только то, что каждый раз, когда ты угрожаешь, ты должен выполнять это, если хочешь, чтобы тебе поверили. Ты понимаешь это, Аррисон. Если я говорю, что убью тебя, если мне что-то не дадут, значит, я должен это сделать, если мне откажут. Это доверие. Ты понимаешь это, Аррисон?'

"Зачем ты мне это рассказываешь?"

"Потому что ты имеешь право знать".

Харрисон повернул голову, медленным, небрежным движением пересек линию деревьев и, словно вспышка, которая была там и тут же исчезла, уловил бело-голубую клетчатую рубашку ребенка-идиота, который сидел там, где сейчас присел на корточки Джанкарло.

"Они вернут тебе твоего Франку, Джанкарло?"

"Нет..." - просто сказал он, и его рука снова нырнула в пакет, и он передал Харрисону еще одну булочку. Запоздалая мысль:

"Ну, я так не думаю. Но я должен попытаться, верно, Аррисон? Ты согласен, что я должен попытаться?'

С прибытием Франческо Веллози из Виминале может начаться встреча на высшем уровне в офисе Карбони. Непосредственно перед главой антитеррористического подразделения был министр внутренних дел, а до него следственный судья, который успешно совмещал свою профессию с номинальной ролью руководителя расследования.

Усталые люди, все они. Измученный и без светской беседы. Вначале разгорелся спор о приоритетах вокруг согбенной фигуры министра, который знал, что наказанием за неспособность пресечь террористические акты является отставка, и не мог найти в поведении окружающих его людей стимула для новой инициативы.

Было много спорных моментов.

Следует ли Совету министров представить какие-либо новые рекомендации относительно решения отказаться от рассмотрения вопроса об освобождении Франки Тандардини?

Следует ли разрешить Франке Тантардини поговорить по телефону с мальчиком Баттестини?

По меньшей мере два геттони были использованы для телефонной связи, звонок поступил из-за пределов Рима, а в сельской местности главными блюстителями закона были карабинеры; должны ли они теперь контролировать любую дальнейшую поисковую операцию, или общее руководство должно оставаться за полицией?

Было ли полезно связаться с Секретариатом Ватикана, чтобы изучить возможность обращения Его Святейшества, аналогичного отклоненному призыву папы Павла VI спасти жизнь Альдо Моро?

Должен ли председатель Совета министров выступать с обращением к нации?

Почему не было возможности извлечь больше информации из местоположения телефонного сообщения?

Многое из этого было ненужным, большая часть из этого была пустой тратой времени, подрывающей концентрацию мужчин в комнате. Но тогда многим пришлось оправдываться, если был шанс, что провал будет обнаружен в tomorrow's dawn. Репутации может быть нанесен ущерб, возможно, уничтожен. Спины должны быть защищены. Джузеппе Карбони, как один из самых младших сотрудников в нынешней иерархии, наконец-то получил то, что можно было назвать свободой действий. Ему будет предоставлена группа связи, которая свяжет его с уголовной полицией, силами карабинеров и вооруженными силами. Если бы ему это удалось, то те, кто привел в движение поисковую операцию, вышли бы на первый план. Если бы он потерпел неудачу, то плечи опустились бы, головы отвернулись, и Карбони остался бы один. Когда они поднялись с собрания, зал быстро опустел. Это было так, как будто следы катастрофы уже расползлись по стенам. Стоя у своего стола и слабо улыбаясь вслед удаляющемуся министру, Карбони размышлял о том, что мало что удалось сделать, только растратить время впустую.

"Посмотри на это с другой стороны", - сказал Веллози, обнимая Карбони за короткое плечо. Вероятность того, что мы спасем Харрисона, невелика, и, возможно, это даже не является первоочередной задачей. Важно то, что мы найдем эту мразь...'

- Ты говоришь так, как будто мы дошли до состояния войны, - пробормотал Карбони.

Важно то, что мы найдем этого подонка, будь то завтра, или через месяц, или через год, и выбьем из него все дерьмо... Он никогда не доберется до Асинары.'

Они тянут нас ко дну, Веллози.'

"Это место, где мы встречаемся с ними, где мы сражаемся с ними и где мы побеждаем".

"Если в такие времена победа доступна... Я менее уверен.'

"Думай о настоящем, Карбони. Найди мне мальчика Баттестини. Веллози сжал его руку и вышел за дверь.

На парковке перед небольшой тратторией Вайолет Харрисон припарковала свою машину. Не аккуратно, не тихо, а со всплеском движения, поднимающейся пылью и протестом перегруженного двигателя.

Парковка предназначалась для постоянных посетителей, но она взяла бы чашку кофе и, возможно, половину графина белого вина, и это убедило бы официантов в белых рубашках в ее праве на столик. Веранда траттории находилась в задней части, и она прошла через небольшое сооружение из дерева с кровлей из гофрированного железа и мимо кухни, где разжигали огонь для приготовления баранины и телятины. Она сидела под сеткой из переплетенных бам-бу, и оттуда она могла наблюдать за мальчиками, которые гуляли по пляжу, через небольшую траву и неглубокие зыбучие холмики песка.

Она казалась расслабленной, умиротворенной, но полароидные снимки на ее лице скрывали покрасневшие глаза. Она продемонстрировала миру спокойную позу, стерла свое внутреннее "я", села за стол и стала ждать. Время от времени она поворачивала голову и смотрела вдаль, на пляж, словно блуждающий прожектор, все время охотящийся, преследующий и наказывающий.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Ранний полдень в великой дремлющей столице.

Ужасная жара, сковывающая тела немногих римлян, которые вяло двигались по дымящимся, заваленным бумагами улицам. Слабая защита для пешеходов, даже от высоких зданий девятнадцатого века, украшающих Корсо. Тротуары, покинутые собственными гражданами, были предоставлены потным, ворчливым туристам. Любители карт, сканеров путеводителей, любителей мороженого ощупью переходили от руин к руинам, выражая свое восхищение увиденным на пронзительном японском, ревущем американском и доминирующем немецком.

Словно чужак в своем собственном сообществе, Джузеппе Карбони нетерпеливо лавировал между праздношатающимися. Он пересек небольшую площадь перед церковью с колоннадой и поспешил вверх по шести невысоким ступеням к центральному входу в церковь Сан-Пьетро-ин-Винколи. Посетители были плотными, плечом к плечу, тесно прижавшись к своим гидам, с серьезными и торжественными лицами, когда они вытирали культуру и влажные подмышки. Карбони сказали, что здесь он найдет Франческо Веллози. Церковь Святого Петра в цепях - это место, где благоговейно хранятся узы святого, блестящие и покрытые темной краской внутри шкафа с позолотой и стеклянной облицовкой. Центральный неф был занят группами, впитывающими необходимую информацию: возраст постройки, даты реконструкции, историю гробницы Юлия II, гладкую скульптуру бородатого и мускулистого Моисея работы Микеланджело. Но в проходах, в более узких нефах, где туристы уступали место продавцам, Карбони нашел бы своего человека. Где тени были гуще, где высокие свечи горели в мерцающей неуверенности, где женщины в черном приходили с улиц, чтобы помолиться.

В правом нефе он увидел Веллози, в трех рядах от переднего ряда, стоявшего на коленях, сгорбившись, на красной подушке. Суровый человек из антитеррористического отряда сейчас склонился в молитве, потому что его водитель был убит и утром его должны были похоронить. Неудивительно, что Веллози выбрал эту церковь. На тех же ступенях, по которым поднимался Карбони, карабинеры застрелили Антонио Ла Мускио и захватили девочек Ла Вианале и Салерно. Это место стало символом для тех, кто боролся с подпольем подрывной деятельности и анархии, это было их место триумфа и ответного удара.

Карбони не вмешивался. Он подошел к маленькому боковому алтарю и стал ждать, сложив руки на животе. Голоса проводников казались далекими, топот десятков ног почти стих. Место, ценящее спокойствие. Место, где можно на драгоценные мгновения сбросить с себя страшный и отчаянный груз, который несли двое мужчин. Наблюдая и выжидая, поджав пальцы на ногах, не обращая внимания на то, что прошло время, которое нельзя было отыграть, Карбони обуздал себя. Он мог быть благодарен хотя бы за то, что сбежал от своего стола, своих помощников, своего телефона и бесконечных компьютерных распечаток.

Внезапно Веллози вскочил с колен, как джек-нож, и вернулся на свой стул. Карбони метнулся вперед и опустился рядом с ним. Когда их взгляды встретились, Карбони увидел, что мужчина отдохнул, что слабительное в виде молитвы освежило его.

"Ты прощаешь меня, капо, за то, что я пришел сюда, чтобы найти тебя?"

- Ничего, Карбони. Я пришел сказать несколько слов в защиту моей мамы..

"Хорошее место, чтобы прийти". Карбони говорил мягко, с одобрением.

"Здесь мы убили крысу, уничтожили Ла Мускио... Это хорошее место, чтобы прийти и поговорить с моим другом.'

"Правильно помнить об успехе. Катастрофа отягощает, омертвляет.'

На губах Веллози появилась кривая улыбка. "Катастрофа, с которой мы знакомы, успех - это звезда, к которой мы стремимся".

"И слишком часто облако заслоняет звезду... его редко можно увидеть.'

Двое мужчин говорили церковным шепотом, Веллози довольствовался тем, что бездельничал, пока Карбони не был готов раскрыть цель своего визита.

Карбони глубоко вздыхает. Человек, который прыгнет в зимнее море с волнореза и должен будет снять халат и выбросить полотенце.

- Мы достаточно долго говорили на собрании, - вмешался Карбони.

"Достаточно долго, чтобы решить все нерешенные вопросы, но в конце мы ничего не решили, ничего, кроме того факта, что Джузеппе Карбони должен взять на себя ответственность ..."

- Ты ожидал чего-то другого?'

'Возможно, да, возможно, нет.' Карбони смотрел перед собой, пока говорил, поверх плеча высохшей женщины-воробья с угловатыми костями под черной блузкой, которая тихими губами произносила слова, обращенные к алтарю. "Собрание, подобное этому, - фарс, болтовня людей, стремящихся в один голос снять с себя высшую ответственность, готовых только для того, чтобы взвалить ее на мои плечи".

"Они достаточно широкие", - усмехнулся Веллози. "Тебе следовало бы поработать на Виминале, ты бы быстро научился тогда, что нормально, что приемлемо".

- Позволим ли мы женщине Тантардини поговорить с мальчиком? - Спросил Карбони резче, разыгрывая спектакль.

Веллози тоже ответил, улыбка погасла, в его голосе появилась дикость. "Я ненавижу эту суку. Поверь мне, дорогой друг, я ненавижу ее. Я желаю дорогому Иисусу, чтобы мы убили ее на улице'

"Понятно и бесполезно".

Веллози набросился на него в ответ. "В чем ты нуждаешься больше всего?"

"Теперь у меня ничего нет. Я знаю только, что Баттестини был сегодня рано утром в окрестностях Рима. Я знаю, что он путешествовал дальше. У меня есть номер машины, но его можно было изменить. У меня нет надежды на вмешательство раньше завтрашнего утра.' Бравада на исходе.

"Итак, у вас должен быть след, у вас должно быть местоположение. Если эта сучка там и заговорит с ним, тогда ты дашь своим инженерам возможность ... '

"Она должна с ним поговорить?"

"Ты должен заставить ее". В голосе Веллози послышалось рычание, как будто дискуссия дошла до непристойности. "Если бы я попросил ее, она бы плюнула мне в лицо".

Карбони огляделся вокруг в ответ на протестующее покашливание тех, кто возражал против вмешательства повышенных голосов в их богослужение. Он встал, Веллози последовал за ним, и они вместе пошли по проходу между колоннадой и стульями. "Что бы ты ей сказал?"

"Это ты должен решить для себя".

"Я пришел за помощью, Веллози".

"Я не могу помочь тебе. Ты должен прочитать ее, когда увидишь. Когда ты встретишься с ней, ты поймешь, почему я не могу тебе помочь". Запреты церковной тишины были забыты на Веллози. "Она - яд, и ты должен подумать о последствиях для себя, если втянешь ее в это".

Карбони уставился на Веллози, когда они остановились у огромных открытых дверей. Маленькая и пухленькая фигурка, затмеваемая его коллегой с открытым и волевым лицом. Он на мгновение взвесил свои слова.

"Ты нервничаешь из-за нее. Даже из своей камеры в Ребиббии она пугает тебя.'

Никаких опровержений, никаких заикающихся протестов. Веллози просто сказал: "Будь осторожен, Карбони, помни, что я говорю. Будь осторожен с этой сукой.'

В течение дня между Джеффри Харрисоном и Джанкарло Баттестини почти не было разговоров. Руки Харрисона больше не были связаны после еды, и он лежал на боку на земле бункера, его единственными движениями были прихлопывание мух с лица и отряхивание муравьев и насекомых с тела и ног. Возможно, он спал, определенно задремал в сумеречной зоне. Все это время Джанкарло наблюдал за ним небрежным и прерывистым взглядом, а пистолет лежал на листьях рядом с его рукой.

Летнее солнце стояло высоко, даже сейчас пробиваясь сквозь толщу листвы, этого было достаточно, чтобы утихомирить любой ветер, который мог проникнуть раньше. Липкий, разгоряченный и побежденный, Харрисон погрузился в растительную лень, его разум был лишен идей и ожиданий. Присутствие клетчатой рубашки в подлеске в нескольких ярдах позади Джанкарло больше не давало никакой надежды на спасение. Просто еще один свидетель его беспомощности, еще один вуайерист.

Функции организма заставили Харрисона снова заговорить.

"Это зов природы, Джанкарло". Смешно, что он был смущен. Не мог использовать язык раздевалки, мужского клуба. Не могу сказать... Я хочу посрать, Джанкарло... Я хочу посрать, Джанкарло. Не хотел говорить это по-другому и боялся испачкать штаны. "Это было так давно".

Джанкарло посмотрел на него с любопытством, как будто испытывал какое-то новое подкрепление его силы. Великий человек многонациональной компании должен снова спросить разрешения у Джанкарло, потому что в противном случае он будет вонять и потеряет свое достоинство, и больше не будет человеком высокого роста и значимости. Кошка с мышкой. Мальчик и бабочка со сломанным крылом. Джанкарло поддразнил с притворным недоверием. "Возможно, ты пытаешься обмануть меня", Аррисон.'

"Действительно, Джанкарло, я должен идти. Я не обманываю тебя.'

Мальчик потеплел до намека на отчаяние. "Возможно, ты попытался бы сбежать от меня".

"Я обещаю, что здесь нет никакого подвоха ... Но быстро".

"Что ты тогда скажешь", Аррисон? Что тебя учили говорить, когда ты чего-то хочешь?'

"Пожалуйста, Джанкарло..."

Мальчик ухмыльнулся, на его губах заиграла усмешка. "И ты хочешь спрятаться за деревьями, где тебя не будет видно. Ты думаешь, многие наблюдают за тобой?'

"Пожалуйста, Джанкарло".

Мальчик был доволен. Еще одна победа, еще одна демонстрация силы. Хватит, и удовольствие было насыщенным. Он оставил P38 на земле и медленно, не торопясь, переместился за спину Харрисону. Потребовалось несколько секунд, чтобы отсоединить шнур, которым лодыжки были прикреплены к корням дерева. - Всего четыре или пять метров, Аррисон, не больше.'

"Ты не собираешься развязать мне ноги?"

Джанкарло был еще больше удивлен. "Ползи", Аррисон, и смотри, куда движутся твои руки, чтобы они не приблизились к моим узлам.'

Харрисон еще раз посмотрел мимо Джанкарло в сторону места, где прятался ребенок. Между листьями и ветками все еще были видны пятна от рубашки. Гнев поднимался из разочарования. Маленький ублюдок. Как чертов щенок, который слишком мал, чтобы его дрессировали, который остается, издевается и не придет. Харрисон, исполняющий роль домашнего любимца, на четвереньках пополз к скоплению березовых стволов.

"Не слишком справедливо", Аррисон. "Издевательский призыв к высмеиванию.

Его колени оставили след в листьях и на поверхности земли, прежде чем он был частично скрыт деревьями. Он приспустил брюки, присел на корточки, опираясь на руки, и почувствовал, как напряжение и боль отступают. Боже, какое, черт возьми, облегчение от этого.

Чертова свобода. И кровавый запах тоже.

"Пожалуйста, Джанкарло, у тебя есть какая-нибудь бумага?"

Из-за деревьев донесся взрыв смеха. "У меня нет для тебя биде, у меня нет аэрозоля, которым ты могла бы побрызгать под мышками. Но у меня есть бумага для тебя.'

Подавленный, Харрисон поблагодарил его, а затем повторил свои действия, когда сумка, в которой были роллсы, приземлилась рядом с его ногами, брошенная с точностью. Он привел себя в порядок, натянул брюки, размазал немного грязи по испачканной бумаге и потащился обратно к своему похитителю и его тюрьме. Он дополз до примятой земли в углублении и лег, приняв свое знакомое положение, гибкое и не сопротивляющееся, и заложил руки за спину.

"Закрой глаза". Команда, и со связанными ногами, какие шансы? Ничего, только боль, ничего. Он крепко зажмурился и слышал только негромкий топот ног Джанкарло, а затем чьи-то руки безжалостно сжали его запястья, и шлейка была туго и жестоко обмотана поперек его плоти, и было давление колена на поясницу.

Тяжесть соскользнула с него, и с ее уходом снова раздался насмешливый голос. "Ты можешь открыть глаза".

Над горизонтом края кратера Харрисон увидел Джанкарло, который стоял, наблюдая, уперев руки в бедра. Что-то бездумное, что-то пустое в улыбке, во рту и тусклом блеске глаз.

"Ты наслаждаешься собой, Джанкарло. Это отвратительно - быть таким.

Это значит, что ты я, я... '

"Теперь у нас будет грандиозная речь". Насмешка со стороны мальчика, пустота, которую не преодолел контакт.

Так обращаться с кем-либо, значит, ты ненормальный. Ты чертов псих. Ты знаешь, что это значит... ты сумасшедший, Джанкарло, ты перевернул свой чертов Kd. ' Зачем это говоришь? Зачем беспокоиться? Какая, черт возьми, разница?

"Я понимаю, что ты говоришь". Но мальчик не пришел в себя.

"Ты превратился в животное, Джанкарло. Злобный, зараженный, маленький - '

Джанкарло с нарочитой осторожностью повернулся спиной. "Я не слушаю речей. Я не обязан тебя слушать.'

"Почему бы тебе не сделать это сейчас?" Шепот, без пыла, без страсти. Слова секунданта на ринге боксера, когда он увидел достаточно крови, когда он готов выбросить полотенце.

"Потому что еще не время. Потому что я не готов.'

"Я повторяю это снова, Джанкарло, тебе это нравится. Ты, должно быть, чувствовал себя как ребенок, дергающий себя за запястья, когда убивал мужчин там, в сарае, дергая себя. Что ты собираешься делать, когда убьешь меня, заберешь свои окровавленные штаны с собой...?'

Джанкарло прищурил глаза, и морщины на его узком лбу углубились. Его голос донесся, как порыв ветра среди деревьев. "Ты ничего о нас не знаешь. Ничего. Ты не можешь знать, почему человек уходит в небытие, почему человек сбрасывает все атрибуты, к которым так стремится ваша вонючая порода, почему человек борется за разрушение прогнившей системы. Ты был самодовольным, надежным и толстым, и ты был слеп. Ты ничего не знаешь о борьбе пролетариата.'

Наполовину оказавшись в грязи, Харрисон прокричал в ответ: "Чертовы клише.

Говору попугаев ты научился в канализации.'

"Ты не облегчаешь себе задачу".

Пытаясь придать голосу приказ и суровость, Харрисон крикнул: "Покончи с этим".

"Я сказал им, что это будет в девять часов, если у меня не будет моей Франки. Я буду ждать до девяти. Это было мое слово. Задержание тебя до тех пор мне не грозит.'

Джанкарло отошел на несколько шагов, прекратил разговор, ушел в свои внутренние тайники, ушел из досягаемости Харрисона.

И он прав, Джеффри, ты ничего о них не знаешь, совсем ничего о новых и зародышевых видах. Ничего от ненависти, раздавленной в этом разуме. И никакой помощи, никакой подмоги, кавалерия на этот раз не придет. Просто уже окровавленная туша, вот и все, Джеффри. Харрисон посмотрел в зелено-серый туман решетки из молодых ветвей и листьев и почувствовал, как наваливается еще большее одиночество. Он не мог видеть ребенка. Возможно, это были его глаза, возможно, он искал не в том месте, но он не мог найти клетчатую рубашку, хотя он всматривался, пока у него не заболели глаза, и ему стало больно.

На столе теперь стоял опорожненный второй графин.

Акт Бо-Пип и мальчик, которого нельзя найти. Официанты подали обеды, отмахнулись от посетителей и сняли скатерти со столов из ДСП. Вайолет Харрисон, казалось, ничего не замечала, и со своей нарочитой вежливостью они прислуживали ей, пока она забавлялась и потягивала последний бокал вина. На большом цирковом колесе она колебалась между надеждой и отчаянием, когда мимо прогуливались молодые люди с пляжа. Прямая спина, загорелая от ветра и солнца, а также от ударов мелких зерен, дерзкие уверенные глаза, зачесанные вниз волосы. Любой послужил бы ее цели. Она увидела мальчика далеко на пляже, он шел между двумя товарищами.

Узнал его мгновенно.

- Не могли бы вы принести мне мой счет, пожалуйста. - Она порылась в сумке в поисках банкнот, жестом показала официанту, что сдачи не требует, и поднялась на ноги, мило улыбаясь.

Она вышла с веранды для ужина, предприняв, как она надеялась, небрежную прогулку и следуя линии, которая преградит путь мальчику. Она не смотрела направо, в ту сторону, откуда он приближался, но держала голову высоко и прямо и сосредоточилась на глубинах синего моря и разбивающихся о него клочьях пены. Она зашагала дальше, ожидая приветствия, охваченная растущей, подкрадывающейся нервозностью.

Английская леди, добрый день.'

Она развернулась, взрыхляя теплый песок под своими сандалиями. Не то чтобы она могла похвастаться удивлением, но когда его голос раздался почти позади нее, он резанул и обжег ее сознание.

"А, это ты". Как еще ты это сделал? Как придумать умный ответ, когда все, с чем вы столкнулись, - это жеребец, необходимый для получасовой быстрой анонимной работы?

"Я не ожидал увидеть тебя здесь снова".

"Это общественный пляж". Не отпугивай его. Слишком банально, Вайолет.

Боже, ты бы пинал и проклинал себя. "Я прихожу сюда довольно часто".

Она увидела, как мальчик слегка взмахнул руками, как он прижал указательный палец к большому, давая понять двум другим, что директор желает, чтобы его оставили на усмотрение возможностей. Близко друг к другу, но не касаясь друг друга, без соприкосновения пальцев, без соприкосновения бедер, они вместе двинулись к морю.

- Вы хотели бы поплавать, синьора? - спросил я.

Как бы он поговорил с другом своей чертовой матери, подумала Вайолет. - Пока нет. Я подумал, что просто немного полежу на пляже.'

"Дай мне свое полотенце".

Она нырнула в свою сумку и достала это для него. Он расстелил его на песке, жестом предложил ей сесть и последовал за ней вниз. Там было мало места для них обоих, если бы им пришлось делить его. Его купальный костюм был коротким и гротескно оттопыривался. Ты понимаешь, Джеффри. Их бедра соприкоснулись. Ты не бросишь камень, Джеффри.

"Меня зовут Марко".

И Джеффри бы не узнал. Таково было правило. Никаких ударов ниже пояса для Джеффри. Нет знаний и, следовательно, нет боли.

"Я Вайолет".

'Это название цветка по-английски, да? По-моему, очень красивый цветок.'

Я знаю, что ты одинок, Джеффри. Я тоже одинок. Ты не можешь сдвинуться с места, ты не можешь помочь себе. Я тоже, Джеффри.

"Я сказал это, когда мы виделись в последний раз, и я был прав. Ты очень дерзкий мальчик, Марко.'

Он улыбнулся ей через сантиметры полотенца. Реклама зубной пасты, улыбка ребенка, которого привели в магазин, который знает, что у него день рождения, знает, что если он будет терпелив, то получит свой подарок.

- Который час, Джанкарло? - спросил я.

- Уже пятый час.'

Мальчик вернулся в свою собственную бездну молчания.

Ему нужно было о многом подумать, о многом позаботиться самому. Менее чем за три часа до расписания, которое он сам себе установил, он настоял на своем. Меньше трех часов до того, как он еще раз поговорит со своей Франкой. Проблемы и варианты бомбардировали его ограниченный интеллект.

Если они удовлетворят его требование, если они согласятся на обмен, куда он должен лететь? Алжир, Ливия, Ирак, Народная Республика Южный Йемен. В какое-нибудь из этих мест их примут? И как выбрать, мальчик, который никогда не выезжал за пределы Италии. Как бы он гарантировал их безопасность, если бы была разрешена встреча в аэропорту?

Каковы были возможности антитеррористических свиней? Стали бы они искать тир, невзирая на заключенного? Для него это было слишком, чтобы переварить. Слишком велики трудности, слишком всеобъемлющи. Отличная команда была у бригатистов для операции Моро, и теперь они сидели в Асинаре, запертые в своих камерах, несостоявшиеся люди.

По мере того, как он взвешивал каждую взятку в колоде карт, росло осознание того, что ему предстоит взобраться на отвесную вершину горы. Начни с убежища, начни оттуда, потому что им некуда было идти, они заблудились. Страна, которая примет их и приютит, начните с этого. Арабская страна? Что еще? Но даже их собственный народ теперь избегали и игнорировали; он видел фотографии грузовиков, блокирующих взлетно-посадочные полосы в Алжире, Бенгази и Триполи. Если бы они сделали это, когда брат-араб искал спасения...

Опоздал с ответами на вопросы. Время для ответов пришло еще до того, как Клаудио вошел в свою комнату в пансионе, до того, как рапидо помчался в сторону Реджио, до того, как калабрези заскулили от ужаса.

Возможно, все это было неуместно.

Знал ли он в глубине души, что обмена не будет? И если бы обмена не было, чего бы тогда руководство хотело от него? Он боролся в растущем чистилище дилеммы. В чем заключалась победа в этой стычке? Тело его

Труп в канаве, голова разнесена снарядом P38, этого или его пленника выпустили, чтобы он ушел по дороге с коммюнике в кармане, которое будет напечатано на следующее утро в Paese Sera и il Messaggero? Где победа пролетарской революции? Как продвинулись бригатисты, когда они лишили жизни Альдо Моро на покрытом слизью пляже в Фосене?

Он был достаточно взрослым только для вопросов, слишком маленьким для их ответов. Если он не сможет вызвать в воображении ответы, то он больше не увидит свою Франку. Не двадцать лет, а это было навсегда.

Три дня с тех пор, как его руки прошлись по ее коже, с тех пор, как ее золотистая головка коснулась мягкости его живота. Быть лишенным этого всю жизнь. Мальчик почувствовал приступ боли. Не было ничего простого, поверхностного, и именно поэтому в товарищах, которые сражались, во Франке Тантардини и мужчинах в островной тюрьме была сталь. А что представляло собой сухожилие Джанкарло Баттестини на двадцатом году жизни, любовника Тантардини, сына боргезе, члена NAP? Дюжина часов, медленных и запоздалых часов, и он получил бы ответ.

Сжав руки так, что побелели костяшки пальцев, Джанкарло ждал момента, когда ему следует оставить Харрисона и снова отправиться на озеро Браччано.

В своем гостиничном номере Арчи Карпентер выслушал краткое и точное резюме Майкла Чарльсворта.

Голос где-то далеко на плохой связи. Ситуация, если вообще что-либо произошло, ухудшилась. Агентство Рейтер и UPI передали по своим каналам, что мальчик, Джанкарло Баттестини, классифицируемый как не более чем испытательный срок NAP, позвонил в Квестуру, чтобы подчеркнуть условия своего ультиматума.

"Я не знаю, как получается, что итальянцы допускают распространение такого рода информации, но здесь ничто не остается в безопасности. Кажется, Баттестини был полон своих угроз. В том, как все идет, чувствуется изрядная депрессия", - сказал Чарльзуорт.

Держа себя в руках, как ныряльщик, экономящий кислород, Карпентер выслушал его. Затем взрыв.

"Так что вы все по этому поводу делаете?"

"То, что мы делали по этому поводу ранее, Арчи. Это не изменилось.'

"Чертовски мило со стороны".

"Можно сказать и так", - успокоил Чарлсворт. Так будет, если ты захочешь.'

- А какой еще, черт возьми, есть способ?

"Жестокое обращение не поможет, Арчи. Вы сами говорили с послом, он объяснил нашу ситуацию. С тех пор я слышал, что Лондон звонил ему. Они поддерживают его.'

"Он списал моего человека".

Театральность тоже не помогает. Мне жаль, тебе жаль, мы все такие.... Но ты придешь и поужинаешь сегодня вечером.'

"Если ты этого хочешь".

"Поднимайся и помоги нам распить бутылку. Ты связался с женой?'

"Я позвонил снова, потребовалось чертовски много усилий, чтобы, но я попытался. Ответа нет.'

"Это грязный бизнес, Арчи, но не думай, что ты один такой власяница. Знаешь, об этом немного рассказывают.'

Чарльзуорт повесил трубку.

Арчи Карпентер поправил постель, причесался, поправил узел галстука и одернул пиджак. Он спустился на лифте вниз и вышел через фойе отеля, раздраженно переступая через сложенные чемоданы прибывающего туриста. Он вызвал такси и попросил вызвать Квестуру. Ранний летний вечер, поток машин, спешащих домой и гарантирующих ему захватывающее и оживленное путешествие среди пешеходов и по полосам движения. Карпентер едва заметил. Телефонный звонок из справочной службы быстро привел к тому, что его проводили вверх по лестнице в офис Джузеппе Карбони, теперь преобразованный в тактический кризисный центр.

Рубашки с короткими рукавами, табачный дым, мензурки для кофе, на три четверти опорожненная бутылка скотча, усталые лица, вой электрических вентиляторов, стрекотание телетайпов и, излучающий энергию, Карбони в центре, полный и активный.

Карпентер замешкался у двери, был замечен, махнул рукой вперед.

"Входи, Карпентер. Приходите и посмотрите на наши скромные усилия,'

Карбони накричал на него.

Это был старый мир, известные ароматы. В отделении неотложной помощи под давлением. Карпентеру было что прочувствовать и впитать. Он чувствовал себя незваным гостем, но чувствовал себя как дома, среди людей, к которым он мог найти сочувствие. Часы повернули вспять, когда он неуверенно проходил мимо столов, на которых были разложены бумаги, мимо фотографий, приклеенных скотчем к стенам, на которых были изображены потрясенные и вытаращенные лица, мимо телефонов, требовавших ответа.

"Я не хочу путаться под ногами..."

"Но ты больше не можешь сидеть в гостиничном номере? 5

"Что-то вроде этого, мистер Карбони".

"И ты приходишь сюда, потому что все, с кем ты разговариваешь, сообщают тебе плохие новости или вообще ничего не сообщают, а от меня ты надеешься на перемены?"

В нем есть что-то привлекательное, подумал Карпентер. Избыточный вес, уродлив, как грех, грязные ногти, рубашка, которую следовало бы постирать, и чертовски хороший человек.

"Это меня достало, просто сидеть сложа руки ... Ты знаешь, как это бывает?"

"Я научу тебя, Карпентер". Карбони натягивал пальто, затем отвернулся, чтобы прореветь то, что Карпентеру показалось множеством различных инструкций разным адресатам и одновременно. "Я покажу тебе нашего врага. Ты станешь свидетелем того, с чем мы боремся. Я знаю вас, полицейских из Англии, внимательных и организованных людей, которые верили, что вы лучшие в мире ... '

"Я больше не полицейский.*

"Ты сохраняешь менталитет. Это осталось с тобой. ' Карбони рассмеялся без улыбки, нервным тиком. "Весь остальной мир - идиоты, люди второго сорта. Я понимаю. Что ж, пойдем со мной, мой друг. Мы идем через весь город к тюрьме Ребиббия. Там мы держим женщину Тантардини, и я должен сыграть таксиста и привезти ее сюда, потому что этого хочет маленький Джанкарло, и мы должны доставить ему удовольствие ... '

Карпентер почувствовал нарастающий гнев в этом человеке, задаваясь вопросом, где он мог бы найти выход. Смех раздался снова, приподнимая и приостанавливая складки челюсти.

"... Я должен доставить ему удовольствие, потому что, если он не поговорит с Тантардини, тогда твой Харрисон мертв. Я здесь, чтобы спасти его, я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти его.'

"Я действительно не сомневался в этом, сэр." Карпентер позволил уважению прозвучать в его голосе, потому что это был профессионал, это был заботливый человек.

"Итак, приходи и посмотри на нее. Знай своего врага. Это то, что вы говорите в Англии? Чем лучше ты его знаешь, тем лучше сражаешься с ним. Карбони схватил Карпентера за руку и подтолкнул его обратно к двери. "Вы увидите, что мы многим рискуем на данном этапе.

Но не говори мне, что в Лондоне никогда не было такого. Не говори мне, что ты всегда был непревзойденным.'

"У нас были черные времена".

"У нас есть опыт, мы знаем черные времена. Сегодня все так же, только темнее.'

Его рука все еще была зажата в кулаке Карбони, Карпентер ринулся по коридору.

На капоте маленького красного "фиата" ребенок нарисовал гибким пальчиком буквы своего имени в грязи, покрывавшей лакокрасочное покрытие. Поначалу он был озадачен, обнаружив машину, въехавшую с поля в укрытие деревьев, и он дважды обогнул ее, прежде чем набрался смелости подойти к ней. Он заглянул внутрь, восхитился новизной блестящей кожи сидений и позволил своей руке скользнуть к яркой хромированной дверной ручке и почувствовал, как она скользит вниз под давлением. Но он не осмелился забраться в машину, сесть на водительское сиденье и держать руль, как ему бы очень хотелось сделать. Его компенсацией было написание своего имени большими, жирными и дрожащими буквами.

Это задание было выполнено, его интерес переместился дальше, и он ушел, когда зашло солнце, отложив свое путешествие домой на ферму только на то время, которое потребовалось, чтобы сорвать несколько цветов живой изгороди для его матери. Он плохо представлял, который час, но холода, поднимавшегося от травы, приносимого освежающим ветром, было достаточно, чтобы заставить его уйти. Он неторопливо пробирался между жующими коровами, крепко держась за стебли цветов, восхищаясь их окраской.

То, что его мать и отец могли жестоко беспокоиться за него, было за пределами понимания его юного ума.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вместе Арчи Карпентер и Джузеппе Карбони стояли во внутреннем дворе тюрьмы, далеко от высоких вращающихся ворот, окруженные стенами, сторожевыми вышками и людьми, которые патрулировали проходы с оружием наготове в руках. Тюрьма Ребиббия, по словам Карбони, была центром содержания под стражей строгого режима в столице. Карпентеру показалось это страшным и отвратительным местом, где даже на открытом воздухе, где мог дуть ветер, стоял запах кухонь и туалетов, а общество находилось в заключении.

"Она пробудет здесь еще один день", - нараспев произнес Карбони. Затем мы переводим ее в Мессину, чтобы она ожидала суда. Даст Бог, пройдут месяцы, прежде чем они снова вытащат ее на свет божий.'

Это не твоя работа, это не те люди, с которыми ты обычно?" - вежливый вопрос Карпентера.

"Я криминальный полицейский, у меня нет политического прошлого. Это банка с червями для полицейского. Но все очень хотят, чтобы я был тем человеком, который возьмет на себя ответственность за это действие. Есть другие, более приспособленные, чем я, но они не подняли руки." На лице Карбони была напряженная, покорная печаль. "Но так мы здесь живем, таково наше общество. Мы не падаем духом, не виляем хвостами и не требуем, чтобы нам давали самое сложное задание, потому что именно там лежит путь к почестям и продвижению по службе, когда риск неудачи наиболее велик. Мы выжившие, Карпентер. Ты этому научишься.'

Он замолчал, его внимание было приковано к боковой двери небольшого здания, которое выходило на возвышающийся пятиэтажный тюремный блок. Впереди шли карабинеры с ручными пулеметами, за ними следовали офицеры с орденскими лентами, а затем заключенный. Это был звук цепей, навязчивый и странный для Карпентера, который предупредил его о присутствии Франки Тантардини, миниатюрной в окружении стольких высоких мужчин. Цветок, задушенный сорняками. Карпентер пожал плечами. Прекрати эту чертову политизированность, Арчи. Она тоже неплохо выглядит. У нее хорошая пара бедер.

На лице женщины не было страха. Боевой корабль под парами, гордый, разрушительный и устрашающий. Лицо, которое запустило Джанкарло, выбросило его далеко в море.

"Впечатляющая женщина, мистер Карбони".

"Если вы находите психопата впечатляющим, Карпентер, то этот человек соответствует вашему определению".

Ты переступил черту, Арчи. Принимая экскурсию с гидом как должное, как должное. Ты здесь мальчик из работного дома, отправившийся на благотворительную прогулку и получающий одолжения. И помни, ради чего они привели тебя сюда. Кровавый враг, Арчи, враг государства. Они смотрели, как Франку Тантардини вместе с ее тюремщиками вели в серый фургон без окон, а вокруг них была беготня, движение и рев двигателей машин сопровождения; их было четыре, задние стекла опущены, пулеметы выставлены вперед.

Задняя часть фургона была открыта, и Карбони быстро вошел внутрь, Карпентер последовал за ним и был наказан.

"Мы чувствительны в этом вопросе ... к этим людям".

Приношу свои извинения, это было замечание идиота.'

Спасибо. Полуулыбка, быстрая, а затем исчезнувшая, сменившаяся застывшими, жесткими чертами лица человека, увлеченного своей работой. Карбони протянул руку, чтобы помочь Карпентеру забраться внутрь. Внутри были два ряда скамеек, расположенных вдоль стен, и женщина отдыхала в дальнем от двери углу. Освещение обеспечивалось единственной лампочкой, защищенной стальной сеткой. Карбони пошарил у себя за поясом, достал короткоствольный пистолет и без комментариев передал его конвоиру, который должен был сидеть на некотором расстоянии от заключенного.

- Ты вооружен, Карпентер? - спросил я.

"Нет". Румянец, как будто он проявил неадекватность.

Фургон отъехал, сначала медленно, затем ускорился, и эхо сирен спереди и сзади наполнило неглубокий салон.

"Иди и присоединяйся ко мне".

Карбони, держась рукой за потолок, чтобы сохранить равновесие, с трудом преодолел вздымающийся пол и опустился на скамью рядом с женщиной. Карпентер занял место напротив нее.

Тантардини равнодушно посмотрел на них.

- Франка. - Полицейский говорил так, как будто ему было больно называть ее по имени, как будто после этого он должен был прополоскать рот с мылом. "Я Карбони из Квестуры. Я отвечаю за расследование похищения английского бизнесмена Джеффри Харрисона..

"Меня тоже должны обвинить в этом?" Она звонко рассмеялась. "Неужели каждое преступление в Риме должно быть направлено против ужасного, наводящего ужас Тантардини?"

"Послушай меня, Франка. Слушай и не перебивай.. Разговор был быстрым и на итальянском, Карпентер ничего не понимал, его внимание было приковано только к спокойному, светлому лицу женщины.

"... Выслушай меня. Он был схвачен, этот англичанин, группой калабрези. Теперь его у них забрали, и он в руках твоего мальчика, твоего Джанкарло.'

Снова смех и богатая, бриллиантовая улыбка. "Баттестини не смог доставить письмо..."

"Он убил трех человек, он перевез Харрисона через половину страны". Карбони пронзил ее своими маленькими свиными глазками. Жара в фургоне была невыносимой, и он вытер лицо испачканным носовым платком. "Баттестини удерживает англичанина в Риме и требует вашей свободы в обмен на жизнь своего пленника".

В голосе прозвучала нотка удивления. "Баттестини сделал все это?"

"Сам по себе, вот во что мы верим".

Это был почти смешок. "Так почему ты пришел ко мне?*

"Сейчас ты пойдешь в мой кабинет. Чуть больше чем через час, через восемьдесят минут, Баттестини позвонит в этот офис. Он потребовал поговорить с тобой. Мы договорились... '

Карпентер, очевидец, наблюдал, как напряглось тело женщины, видел, как перекатываются мышцы под тканью ее джинсов.

"... Он очень молод, этот мальчик. Слишком молод. Я скажу тебе кое-что очень честно, Франка: если Харрисону причинят какой-либо вред, то Джанкарло умрет там, где мы его найдем.'

"Зачем рассказывать это мне?"

- Ты переспала с ним, Франка. - Слова с отвращением срывались с губ Карбони. "Ты вылила парафин на его икру - любовь. Он делает это для тебя.'

Фургон сбросил скорость, сообщив пассажирам, что застроенный район на северо-востоке Рима достигнут, и сирены завыли, требуя проезда, с еще большей яростью. Карпентер наблюдал за женщиной, пока она погружалась в молчание, как будто обдумывая то, что ей сказали. Одеяло теплого воздуха окутало их всех, и с линии ее волос на точеном носике выступила капелька пота.

- Что ты мне предлагаешь? - спросил я.

"Я предлагаю тебе шанс спасти жизнь мальчика. Он не в твоем вкусе, Франка. Он не мужчина из племени наппистов, он мальчик. Ты отправишься в тюрьму на много лет, не меньше двадцати. Помоги нам сейчас, и это было бы учтено на твоем суде, было бы помилование.'

Словно инстинктивно, ее рот презрительно скривился, прежде чем вновь появилась мягкость женских губ. - Вы просите меня добиться освобождения англичанина?

Это то, о чем мы просим тебя.'

"И я поговорю с Джанкарло?"

- Ты поговоришь с ним.'

Карбони пристально посмотрел на нее, ожидая ответа, сознавая, что за несколько минут разговора он определил большую часть своего будущего. Побелевшая кожа, бледная, как плоть подземного существа, волосы, которые не были смазаны жиром и упорядочены, уставший до изнеможения.

"Он очень молод", - пробормотала женщина. "Просто мальчик, просто пара маленьких неуклюжих рук..."

Спасибо тебе, Франка. Твои действия будут вознаграждены.'

Что было решено, Карпентер не мог знать. Карбони прислонился спиной к неудобной металлической стене, а Тантардини сидела совершенно неподвижно, за исключением того, что ее пальцы играли на звеньях цепей, которыми были скованы ее запястья. И лифчика на ней тоже не было. Чертовски изумительное зрелище, и блузка, должно быть, села при последней стирке. Заканчивай, Арчи. Карбони казался достаточно счастливым, что-нибудь бы уладилось.

Фургон на постоянной скорости двигался по направлению к центру города.

Только когда последний из них с шумом скрылся за невысокими зарослями желтого дрока под соснами, Вайолет Харрисон снова открыла глаза. Под деревьями было слишком темно, чтобы она могла разглядеть его убегающую спину, но еще долго были слышны звуки его неуклюжих шагов и его крики, зовущие его друзей. Боль в ее теле была сильной, горькой и живой, и по ее коже пробежал холодок. Но холод был ничем по сравнению с агонией от ран, нанесенных мальчиком Марко и его друзьями. Хуже всего было на нежной вершине ее бедер, на линии, где загорелость разделялась с белизной, где должны были образоваться синяки.

Она не кричала, была за пределами слез и раскаяния, ее горизонт был направлен только на то, чтобы контролировать жестокость боли. Царапины на ее лице были живыми, там, где ногти впились в ее щеки, когда она корчилась и пыталась освободиться от них, а жесткость земли глубоко врезалась в слабую дряблость ее ягодиц, которые были вдавлены в поверхность земли.

Поначалу все было правильно, как она и готовила, как диктовали ее фантазии.

Она и мальчик Марко вместе ушли с жаркого пляжа в тень соснового полога. Узкая тропинка, по которой утесник касался ее обнаженных ног ниже подола свободного пляжного платья, привела их в укромное место, где кустарник образовывал крепостную стену уединения. Подплывая к земле, она стянула платье через голову - отсутствие слов и приглашения, потому что все было подразумеваемым и невысказанным. Сначала верх бикини, который она сама расстегнула, потому что его руки прыгали от нервозности, а затем обхватила ее груди, пока парень не начал тяжело дышать, неистовый. Пальцы прыгают по ней, а Вайолет Харрисон лежит на спине, желая его, обнаженная. Пальцы на гладкости ее живота, и тянутся вниз, и ощупывают ее, и охотятся за ней, и она вцепляется в темные вьющиеся волосы на его голове. Это было, когда она услышала хихиканье наблюдателей, и она встрепенулась, скрестив руки на груди, и они набросились, как гиены на добычу. По одной на каждой руке, и Марко разводит ее колени в стороны, царапая ее острыми ногтями и дергая за тонкую хлопчатобумажную ткань нижней части бикини. Милая улыбка уважения исчезла с лица Марко, сменившись оскаленными зубами взбесившейся крысы. Сначала Марко, проникающий глубоко и жестко и причиняющий ей боль, потому что она не была готова. И когда он выдохся, тогда пришла первая подруга, и ее рот был зажат рукой, а руки раскинуты для распятия. После первого друга, второй, а затем снова Марко, и между ними ничего не было сказано. Просто движение бедер и поток их возбуждения от запретного. Слишком хорош, чтобы упустить, Marco's fortune. Правильно, что этим следует поделиться с его друзьями. Последнему это даже не удалось, и когда она плюнула ему в лицо, а его друзья насмехались, подбадривая его, он расцарапал ей щеку, и она почувствовала, как теплая кровь брызнула на ее кожу. Он откатился в сторону, оставив только свои глаза и глаза двух других мальчиков, чтобы увековечить нарушение.

Слезы придут позже, там, в квартире, в их доме, когда она снова подумает о Джеффри.

Она встала на ослабевшие ноги, произнеся вслух: "Боже, помоги мне, чтобы он когда-нибудь узнал".

Что, если это было время, когда он готовился умереть, что, если это был момент, когда он ухватился за образ Вайолет?

Что, если бы это было сейчас, когда он искал ее, когда она шла по тропинке в незнакомом лесу, ее одежда была разорвана, ее скромность разрушена, над ней смеялись и она раскололась?

"Никогда не позволяй ему узнать, пожалуйста, Боже. Никогда.*

Она даже не заговорила с ним, когда он выходил из дома тем утром. Она лежала в постели, плотно облегая ночную рубашку, осознавая его передвижения по квартире, но она не позвонила ему, потому что она никогда этого не делала, потому что они могли говорить только о банальностях.

"Прости меня, Джеффри. Пожалуйста, пожалуйста.*

Только если Джеффри умрет, он никогда не узнает. Только тогда она была бы в безопасности со своим секретом. И он должен жить, потому что она предала его и не годилась для сорняков вдовы, для лицемерия соболезнования. Она должна заставить его жить. Смертельно больной с катастрофическим внутренним заболеванием иногда возвращается; всегда есть надежда, всегда есть шанс. И тогда он узнает, если чудо совершится, он узнает.

Вайолет Харрисон бежала по ковру из сосновых иголок. Боль от ран была вспомогательной по отношению к большей боли от стыда и унижения. Она обогнула тратторию, затемненную и закрытую ставнями, и побежала к автостоянке. Ее рука нырнула в сумку, нащупала косметику в поисках ключей от машины. Когда она села за руль и включила зажигание, она дрожала от сдерживаемых слез.

"Возвращайся домой, Джеффри. Даже если там никого нет. Возвращайся домой, моя храбрая дорогая, возвращайся домой.'

"Прощай", Аррисон.'

Джанкарло едва мог разглядеть своего пленника на фоне черной грязи земляной ямы.

- Прощай, Джанкарло. - Слабый голос, лишенный надежды.

"Я скоро вернусь". Как будто Харрисона нужно было успокоить, как будто все его испытания были страхом остаться наедине с темнотой. Легкое волнение теплоты и подталкивание к общению. Уверенность мальчика ослабевала, уверенность ускользала?

Джанкарло скользнул прочь по тропинке, нащупывая вытянутыми перед собой руками низкие ветви. Времени было предостаточно.

Он зашел так далеко, и все же, где была мера его достижений? Стебель ежевики зацепился своими шипами за материал его брюк. Он вырвался из плена. Выдвинул ли он свои претензии на свободу Франки? Его лодыжка подвернулась под выступающий корень. Пистолет P38 впился в кожу его талии, признавая, что это была его единственная сила убеждения, его единственное право быть услышанным и известным в большом городе, греющемся летним вечером на юге.

Дыхание тьмы вихрем ворвалось в огромный двор Квестуры. Фары и фонари на крыше автоколонны из Rebibbia подчеркивали их срочность, когда они въезжали под арку с внешней улицы на парковку. Больше криков, больше бегущих людей, больше оружия, когда фургон отъезжал к открытой двери, которая вела прямо в коридор камеры.

Среди тех, кто допоздна работал в городском полицейском управлении, было много тех, кто спешил вниз по внутренней лестнице и высовывался из верхних окон, чтобы хоть мельком увидеть "Ла Тантардини". Они были вознаграждены скудно: вспышка цвета ее блузки, когда ее грубо протащили несколько футов от ступенек фургона до входа в здание, и исчезновение.

Карбони не последовал за ней, а встал в центре двора среди автомобилей, которые двигались задним ходом, выпрямляясь, чтобы занять последние парковочные места. Арчи Карпентер стоял в нескольких футах от него, чувствуя, что полицейский предпочитает компанию собственным мыслям.

Она уже давно скрылась из виду, когда Карбони сбросил заклинание и повернулся, чтобы поискать Карпентера. - Ты бы не понял, что произошло между нами.'

"Ни слова, мне очень жаль".

"Я должен быть краток ..." Карбони направился к главному входу в здание, игнорируя многих, кто смотрел на него как на сопутствующий вторичный объект интереса теперь, когда женщина ушла. Мальчик позвонит в восемь. Я должен отследить этот звонок. Я должен знать местоположение, откуда он звонит. Чтобы отследить звонок, у меня должно быть время. Только когда он разговаривает с Тантардини, он продолжает болтать. Он поговорит с ней." На лице Карбони отразилось беспокойство. "Я сказал ей также, что если Харрисону причинят вред, то мы убьем Баттестини, где бы мы его ни нашли, но что если она будет сотрудничать, то в суде к ней проявят милосердие".

'Который ты не в силах гарантировать.*

"Верно, Карпентер, совсем нет энергии. Но теперь им есть о чем поговорить, и они быстро используют время, необходимое инженерам. У меня нет другого выбора, кроме как полагаться на процедуру отслеживания.'

Карпентер тихо сказал: "У вас есть еще один вариант. Освободить Тантардини ради жизни Харрисона.'

"Не шути со мной, Карпентер, не сейчас. Позже, когда все будет закончено.'

Они остановились у внешней двери кабинета Карбони. В горле Карпентера вертелся комок возражения, но он подавил его и впервые подумал, насколько нелепым для этих людей было предложение, которое казалось прямым, ясным и отвечающим здравому смыслу.

"Желаю вам удачи, мистер Карбони".

"Только удача... ты скуп со своими милостями, англичанин.'

Они вошли в офис, и Карпентер быстро оценил настроение, чувствительный к атмосфере опущенных голов, раздавленных ног, уныния и разочарования. Это была собственная команда Карбони, и если они не верили в успех, то кто он такой, чтобы воображать в своем воображении невероятное. Карпентер наблюдал, как Карбони ходил между импровизированными столами и телетайпами во внешней комнате, тихо разговаривая со своими людьми. Он увидел очередь качающих голов, скорбное отрицательное бормотание.

Как будто он ходит по онкологическому отделению, и никто не приносит хороших новостей, никто не перестал болеть, никто не думает, что он выздоравливает. Бедный ублюдок, подумал Карпентер.

Карбони испустил долгий, напряженный вздох и тяжело опустился на стул за своим столом. С чувством театра, трагедии он хлопнул ладонью по кремовой телефонной трубке, лежащей перед ним.

"Позови Веллози. Заставь его прийти сюда. Не в той же комнате, что эта ... Но попроси его быть поближе. - Он потер усталые глаза. "Приведи ее сейчас же, приведи Тантардини".

Ребенок убежал от грубой, раскрытой ладони своей матери.

Аккуратно и проворно держась на ногах, он увернулся от размашистого удара, разбросал букеты живых изгородей по каменным плитам кухонного пола и бросился в коридор, который вел в его спальню.

"Весь день я звонил тебе из дома..."

- Я был всего лишь в лесу, мама. - В испуге он пронзительно крикнул из убежища своей комнаты.

"Я даже пошел и побеспокоил твоего отца в поле... он тоже звонил... он впустую тратил свое время, когда был занят... '

Она не последовала за ним, он был в безопасности.

"Мама, в лесу я увидел..."

Голос его матери прогремел в ответ, приближаясь к нему, так как фальцетом она подражала его тихому голоску. "Я видел лису... Я видел р а б б и т...

Я следил за полетом ястреба. Сегодня ты останешься без ужина.

Надевай свою ночную рубашку... я болен от беспокойства, что ты заставил меня.'

Он подождал, пытаясь оценить масштаб ее гнева, чудовищность своей вины, затем принялся оправдываться. "Мама, в лесу я видел..."

Она огрызнулась на него за то, что он ее прервал.

"Замолчи свою болтовню, замолчи и отправляйся в постель. И ты не будешь сидеть со своим отцом после ужина. Больше ни звука от тебя, или я буду внутри и после тебя.'

"Но мама..."

"Я буду внутри и после тебя".

"Спокойной ночи, мама, пусть Пресвятая Дева хранит тебя и папу сегодня вечером".

Голос был тихим, плавность нарушалась первыми слезами на гладких щеках ребенка. Его мать прикусила нижнюю губу.

Нехорошо было кричать на маленького ребенка, а ему было так мало с кем играть, и куда еще ему было идти, как не в лес или в поля со своим отцом? Было бы лучше, если бы он пошел в школу осенью. Но она была напугана его отсутствием и утешала себя тем, что наказала своего единственного малыша для его же блага. Она вернулась к приготовлению ужина для своего мужчины.

По всему городу и его пригородам была натянута сеть безопасности.

На улицах было более пятисот легковых и грузовых автомобилей и фургонов для спецназа. Они носили цвета Primo Celere, Squadra Volante и Squadra Mobile; другие были украшены королевским синим цветом карабинеров. Там были машины без опознавательных знаков людей под прикрытием и SISDE, секретной службы. Правительственные учреждения были готовы к нападению, если инженеры из подвала Квестуры предоставят справочную карту, с которой звонил Джанкарло Баттестини. Двигатели тикают вхолостую, часы многократно проверены, пулеметы на задних сиденьях автомобилей, на металлических полах фургонов. Великая армия, но такая, которая отдыхала до поступления приказов и инструкций, без которых она была беспомощной, бесполезной силой.

На пятом этаже Квестуры, в центре управления, техники исчерпали все имеющиеся на их настенной карте источники света для обозначения местоположения своих машин перехвата. Часы, подползавшие к двадцати часам, заглушили разговоры и движение, оставив только бессмысленный гул системы кондиционирования воздуха.

С мрачным лицом, в летах, Франческо Веллози прошел от центральных дверей Виминале к своей машине, которая ждала в конце хаф-мун драйв. Люди, которые должны были сопровождать его в Квестуру, ерзали на сиденьях машины, которая должна была следовать за ним.

Устраиваясь на заднем сиденье, он услышал грохот взводимого оружия. Из верхней комнаты министр проводил его взглядом, затем возобновил свое тигриное хождение по ковру. Он узнал бы по телефону о событиях этой ночи.

Ничто не препятствовало Джанкарло, яркий лунный свет освещал его путь.

На дороге был поток машин, но, конечно, там должны были быть машины, потому что это был курорт римского лета, и ни один водитель не увидел бы ничего необычного в юноше с длинными волосами студента, в футболке и джинсовой форме безработного. На дороге он не вздрагивал от слепящих лучей фар. Он спускался с холма, пока не смог увидеть неподвижное отражение огней траттории и баров, играющих на глади воды. Спускается с холма, лишь изредка украдкой поглядывая на медленно движущиеся стрелки своих часов. Дураки со своими женами и девочками, они бы знали о Джанкарло Баттестини. Те, кто нетерпеливо пронесся мимо него на своих машинах, узнают о нем завтра. Завтра они узнают его имя, будут катать его на своих языках и смаковать, и попытаются спросить как, и попытаются спросить почему.

Тротуары у озера были заполнены теми, кто плыл бесцельной процессией. Они даже не взглянули на мальчика. Уверенные в своей собственной жизни, в своем бизнесе, они игнорировали его.

В ресторане киоск с телефоном был пуст. Он снова бросил взгляд на часы. Терпение, Джанкарло, еще всего несколько минут. Он достал геттони из узелка в своем носовом платке, где они были разделены. Шум и купленное за деньги счастье выползали из нутра. С того места, где он стоял, окруженный стеклянными стенами кабинки, он мог видеть рты, которые лопались от макарон, руки, хватающиеся за винные бутылки, животы, которые вздымались над столешницами. Завтра они не будут визжать в приступах смеха. Завтра они будут говорить о Джанкарло Баттестини, пока это не поглотит их, пока это не сожжет их, само повторение имени. Его имя.

Отец ребенка пришел в фермерский дом с каменными стенами и жестяной крышей, когда для него больше не было света, чтобы работать на своих полях. Усталый, сонный человек, ищущий свою еду, свое кресло, свой телевизор и свой отдых.

Его жена пожурила его за поздний час, разыгрывала из себя нагоняя, пока не поцеловала его легким поцелуем в поросшую волосами щеку; для нее он был хорошим человеком, полным работы, тяжелой ответственности, верным своей семье, который зависел от силы своих мускулов, чтобы зарабатывать на жизнь, работая на полях на склонах холмов. Его еда скоро будет готова, и она принесет ее на подносе в их гостиную, где на грубом деревянном столе гордо восседал старый телевизор с черно-белыми картинками.

Возможно, позже мальчик смог бы посидеть с ним, потому что ее гнев испарился вместе с уходом страха из-за его отсутствия, но только в том случае, если он еще не погрузился в сон.

Он не ответил, когда она рассказала своему мужчине о возвращении их ребенка и наложенном наказании, просто пожал плечами и повернулся к раковине, чтобы смыть дневную грязь. Она властвовала над домашней рутиной, и не ему было оспаривать ее авторитет. Услышав, что он благополучно устроился, она поспешила к плите, сняла большую серую металлическую кастрюлю и слила из макарон воду, от которой шел пар, в то время как через открытую дверь доносилась музыка начала вечерней программы новостей. Она не пошла смотреть вместе со своим мужем; весь день радиоканалы были поглощены каким-то событием из города.

Городские люди, городские проблемы. Не имеет отношения к женщине, у которой каменные полы, которые нужно мыть ежедневно, кошелек никогда не наполняется, и далекий, трудный в воспитании ребенок. Она выложила макароны на тарелку, полила их ярко-красным томатным соусом, посыпала тертым сыром и отнесла своему мужчине, плюхнувшемуся в кресло. Она могла черпать удовлетворение в счастливой и довольной улыбке на лице своего мужа, и в том, как он стряхнул с себя усталость, выпрямился, и в скорости, с которой его вилка погружалась в блестящие спагетти, покрытые сливочным маслом, в виде угря.

На экране были фотографии мужчины с причесанными волосами, завязанным галстуком и улыбкой, в которой читались ответственность и успех, сменившиеся фотографиями мальчика, на лице которого читались конфронтация и борьба, а также загнанный взгляд заключенного. Там была фотография автомобиля и карта Меццо-Джорно... Она больше не оставалась.

"Животные", - сказала она и вернулась к своей кухне и работе.

На скорости сто сорок километров в час Вайолет Харрисон неслась по двухполосной дороге Raccordo.

Ее сумочка лежала на сиденье рядом с ней, но она не потрудилась достать квадратный кружевной платочек, которым могла бы промокнуть свои опухшие, отяжелевшие от слез глаза. В ее мыслях был только Джеффри, только мужчина, с которым она прожила гнилую, кастрированную жизнь, и которого теперь, в своем страхе, она любила больше, чем когда-либо прежде была способна. Обязательства перед Джеффри, скучным маленьким человеком, который делил с ней дом и постель в течение дюжины лет.

Джеффри, который начищал каблуки своих ботинок, приносил домой работу из офиса, думал, что брак - это девушка с джином, ожидающая у входной двери возвращения мужа-пограничника. Джеффри, который не умел смеяться. Бедный маленький Джеффри. В руках свиней, когда она согрелась и прижалась к незнакомцу на многолюдном пляже, смотрела на его костюм спереди и верила, что молитвы были услышаны.

За травой и аварийными ограждениями центральной резервации машины проносились мимо нее, поглощенные ночью, сверкающие фары исчезали так же быстро, как и вставали на дыбы перед ней. Огни играли в ее глазах, вспыхивали и отражались во влаге ее слез, прыгали в ее видении в виде падающих каскадов и аэрозолей огней и звезд.

Вот почему за поворотом на Аурелию с Раккордо она не увидела дорожных знаков, предупреждающих о приближении конца двухполосной дороги, не прочитала большие нарисованные стрелки на асфальте. Вот почему она не обратила внимания на закрывающиеся фары грузовика с фруктами, направлявшегося в Неаполь.

Удар был огромным, обжигающим по шуму и скорости, агонизирующему вою разрываемого металла кузова автомобиля. Мгновение столкновения, а затем машину отбросило в сторону, как будто ее вес был незначительным. Машина поднялась высоко в воздух, прежде чем рухнуть, разрушенная и неузнаваемая, посреди дороги.

Лицо Джеффри Харрисона, его линии и контуры застыли в сознании его жены в последние разбитые секунды ее жизни.

Звук того, как она произнесла его имя, словно приклеился к ее языку.

В то время было много машин, возвращавшихся с побережья.

Многие, сидя за рулем, проклинали бы невидимый источник очередей, образовавшихся по обе стороны от места аварии, а затем вздрагивали и отворачивали лица, видя в свете фар причину задержки.

Перед столом Карбони на жестком, непривлекательном стуле сидела Франка Тантардини. Она сидела прямо, почти не обращая внимания на мужчин, которые суетились вокруг нее, глядя только в окно с его темной бездной и незадернутыми занавесками. Пальцы ее рук были переплетены на коленях, цепи сняты. Больше похожа на ожидающую невесту, чем на пленницу. Она не ответила, когда впервые вошла в палату, и Карбони отвел ее в угол и заговорил своим лучшим прикроватным шепотом, чтобы его не услышали подчиненные.

Арчи Карпентер не сводил с нее глаз. Не с теми существами, с которыми он имел дело, когда служил в Специальном отделе в Лондоне.

Его карьера охватывала годы, предшествовавшие The Irish Watch, до того, как "бомберы" появились всерьез. В те дни Карпентеру было не до красок, он был озабочен махинациями дальнобойщиков, марксистских активистов и старого источника вдохновения - Советской торговой делегации из Хайгейта. Он был старой ветвью, археологическим образцом, который засох и умер в ледниковый период, прежде чем освоил новые методы войны с городским терроризмом. Партизанский боец был новым явлением для Арчи Карпентера, о чем можно было узнать только из газет и с экранов телевизоров. Но, казалось, в этой женщине не было ничего особенного, ничего, что возводило бы ее на пьедестал. Ну, чего ты ожидал, Арчи? Футболка с изображением Че Гевары, серп и молот вытатуированы у нее на лбу?

На столе Карбони зазвонил телефон.

На самом деле трудно знать, чего ожидать. Преступники по всему миру, все одинаковые. Будь то политическое или материальное.

Большие, толстые, прыгучие дети, когда они могут дышать воздухом свободы.

Жалкие маленькие ублюдки, когда за ними закрывается дверь, когда они двадцать лет сидят на одеяле.

Карбони схватился за трубку, вырывая ее из рычага.

Думал, в ней будет больше драчливости, судя по тому, как они ее раскололи. Заткнись, Арчи, ради Бога.

'Carboni.'

Звонок, которого вы так долго ждали, доктор.'

"Соедини это".

Из телефонной будки была вынута лампочка. В полутьме Джанкарло наблюдал, как секундная стрелка его часов медленно движется по своему пути. Он знал, что у него есть время, осознавал предельную опасность. Одной рукой он крепко прижимал телефон к правому уху, заглушая шум ресторана.

- Быстро, Карбони. - Голос слился с металлическими помехами.

"Баттестини". Он использовал свое собственное имя, отбросив притворство.

"Добрый вечер, Джанкарло".

"У меня мало времени..."

"У тебя есть столько времени, сколько ты захочешь, Джанкарло".

Пот ручьями тек по лицу мальчика. "Пойдете ли вы навстречу требованиям пролетариата Nuclei Armati...?"

Голос оборвался на нем, заглушая его слова. "Требования Джанкарло Баттестини, а не Напписти".

"Мы стоим вместе как движение, мы..." - Он замолчал, поглощенный движением своих часов, тикающих на своем пути, приближаясь к фиаско.

- Ты здесь, Джанкарло? - спросил я.

Мальчик колебался. Прошло сорок секунд, сорок секунд из двух минут, которые потребовались для поиска.

"Я потребовал свободы Ф р а н к а ... Это то, что должно произойти, если Аррисон хочет жить ..."

Это очень сложный вопрос, Джанкарло. Есть много вещей, которые следует учитывать ". В ответах было ужасающее, мертвящее спокойствие. Губка, по которой он ударил, но не смог загнать в угол и зацепить.

Прошла почти минута.

Есть только один вопрос, Карбони. Да или нет?'

Первый намек на беспокойство прорвался в искаженном голосе, шум дыхания смешался с атмосферой. "У нас здесь Франка, тебе нужно поговорить с ней, Джанкарло".

"Да или нет, это был мой вопрос".

Прошло больше минуты, стрелка на второй дуге.

"Франка поговорит с тобой".

Все взгляды в комнате прикованы к лицу Франки Тантардини.

Карбони прижал телефонную трубку к рубашке, посмотрел глубоко в глаза женщине, увидел только пустые, гордые, невозмутимые глаза и понял, что это был последний момент риска. По ее губам и рукам, которые не ерзали, не выказывали нетерпения, ничего нельзя было прочесть. Полная тишина и свинцовая атмосфера, которую почувствовал даже Карпентер, не знающий итальянского языка, и которой испугался.

"Я доверяю тебе, Франка". Едва слышные слова, когда рука Карбони с телефоном потянулась к ответной руке Ла Тантардини.

Теперь в ее улыбке была беспечность. Почти человек.

Длинные тонкие пальцы сменились жирной, коренастой хваткой кулака Карбони. Когда она заговорила, это был чистый и образованный голос, без грубостей, без сленга трущоб. Дочь состоятельной семьи из Бергамо.

"Это Франка, моя маленькая подружка ... Не перебивай меня. Выслушай меня до конца ... И лисенок, делай, как я тебе говорю, в точности так, как я тебе говорю. Они попросили меня передать тебе, чтобы ты сдался. Они просили меня передать вам, что вы должны освободить англичанина...'

Карбони позволил своим глазам, в тайне, переместиться на часы.

Одна минута и двадцать секунд с момента начала вызова. Он увидел картину активности в подвале Квестуры. Изоляция связи, оценка процесса цифрового набора, маршрутизация соединения обратно к его источнику.

Он подался вперед, чтобы лучше расслышать ее слова.

"Ты просил меня освободить, маленький лисенок. Послушай меня. Свободы не будет. Итак, я говорю это тебе, Джанкарло. Это тот самый л а с т - '

Это было мгновенное действие. Франка Тантардини встает на ноги.

Правая рука высоко над головой, сжатый кулак в приветствии. Лицо, искаженное ненавистью. Мышцы шеи вздулись, как канализационные трубы.

' - убей его, Джанкарло. Убей свинью. Forza la proletaria. Forza la rivoluzione. Giancarlo, la lotta continua...'

Даже когда они поднимались на ноги, мужчины вокруг нее, изо всех сил пытаясь добраться до нее, она с бешеной скоростью двинулась к трубке на столе Карбони. Когда она дернула телефон, отрывая его от настенного крепления, они повалили ее на пол. Маленькие человечки в комнате пинали и колотили кулаками по безвольному телу женщины, в то время как Карбони и Карпентер, разделенные mel6e и находящиеся в разных концах офиса, сидели неподвижно и оценивали масштабы катастрофы.

Отведи ее обратно в Ребиббию, и я не хочу, чтобы на ней были какие-либо отметины

... ничего, что можно было бы увидеть. - Ужасный ледяной холод в его голосе, как будто ударная волна предательства сломила Джузеппе Карбони.

Снова звонит телефон. Он поднял его, приложил к уху и перенес свой вес на локоть. Слушая, он наблюдал, как Франку Тантардини наполовину несли, наполовину волокли, прощаясь с ним. Карбони кивнул, когда ему передали информацию, и не выразил никакой благодарности за услугу.

"Они говорят из подвала, что я сказал им, что у них будет минимум две минуты, чтобы найти след. Они говорят, что я дал им одну минуту и сорок секунд. Они говорят, что этого было недостаточно. Я подвел твоего человека, Карпентер. Я подвел твоего человека.'

Карпентер плюнул в него в ответ. Они тебе ничего не дали?'

"Только то, что это было с севера к и т ы..."

Карпентер встал и направился к двери. Он хотел сказать что-нибудь злобное, хотел избавиться от разочарования, но не мог найти этого в себе. Вы не могли пнуть собаку, не ту, которая уже хромает, у которой чесотка на ошейнике. Он ничего не мог сказать. Взрослые мужчины, не так ли? Не дети, которые могли бы запугивать. Все взрослые, все пытающиеся, все столкнулись с одним и тем же раком, который пожирал глубоко и ненасытно.

"Я собираюсь заехать к Чарльзуорту домой. Сотрудник посольства.

Ты можешь связаться со мной там ... до поздна.'

"Я буду здесь".

Конечно, он был бы. Где еще ему быть? Никакого беспошлинного скотча Джузеппе Карбони в посольстве, никакого решения проблемы с семидесятипроцентной проверкой. Карпентер вышел, не оглянувшись на Карбони, и пошел по коридору к лестнице.

Через смежную дверь во внутреннее святилище прошествовал Франческо Веллози. На его лице была неприкрытая ненависть, жестокая и опустошающая, сообщающая Карбони, что он слышал слова Тантардини.

"Я говорил тебе быть осторожным, Карбони, я говорил тебе.!

"Ты сказал мне..."

В его глазах засияла нить сочувствия. - Что-нибудь? - спросил я.

"При имеющемся времени ничего существенного, ничего, что имело бы значение".

Обняв друг друга за талию, во взаимном утешении, двое мужчин вышли из комнаты к кабелепроводному лифту на пятый этаж.

Они займут территорию площадью чуть более трех тысяч пятисот квадратных километров, от Витербо на севере до Ла-Сторты на юге, в то время как западной границей будет прибрежный город Чивитавеккья, а восточной линией станет автострада Рома-Флоренция. Формальность, задание предоставлено техниками подвала. Слишком большая территория для охоты на человека, слишком большая территория, чтобы поднять опущенные плечи мужчин.

Когда они вышли из лифта, Веллози тихо сказал: "Они распнут тебя, они скажут, что ей не следовало разговаривать с мальчиком".

"Это был лучший шанс заставить его говорить подольше".

"Кто это скажет? Тебя разорвут на части, Карбони, на потеху диким собакам.'

Руки все еще обнимают друг друга, лица близко, Карбони смотрит вверх, а Веллози вниз, взгляды встречаются. "Но ты будешь со мной, Веллози".

Только улыбка, только сжатие в кулаке ткани рубашки Карбони, когда они пришли в оперативный центр.

Головка ребенка с обаятельной улыбкой появилась в дверях кухни.

"М а м а..." - жалобный зов. "Можно мне посидеть с папой?"

"Ты был плохим мальчиком сегодня".

"Прости меня, мама.,

У нее не хватило духу ввязываться в драку, она была довольна, что ребенок вышел из своей комнаты, изгоняя стыд за то, что она вышла из себя и попыталась его ударить. Видит Бог, они оба боготворили своего единственного сына.

"Папа устал". Она услышала отдаленный ровный храп из горла своего мужчины, он наслаждался теплой едой, израсходованная за день энергия искала замену. "Ты можешь посидеть с ним, но не приставай к нему, не буди его..."

Ребенок больше не ждал колебаний от своей матери. Он промчался на своих легких босых ногах, в развевающейся просторной пижаме, через кухню в гостиную.

Его мать слушала.

"Папа, ты спишь?" Папа, можно я расскажу тебе, что я видел в лесу? Пожалуйста, папа...*

Она хлопнула полотенцем по рукам, вызвала себя через комнату в плаще раздражения и зашипела через дверной проем на диван, где ребенок прижимался к своему спящему отцу.

'Что я тебе сказал? Что ты не должен был его будить.

Еще одно твое слово, и ты отправишься в свою постель. Оставь папу в покое. Поговори с папой утром.'

"Да, мама, можно мне посмотреть программу?"

На старом экране мерцал концерт, гармония нот страдала от искажения декораций. Она кивнула головой. Это было разрешено, и мальчику было полезно посидеть со своим отцом.

"Но не вздумай разбудить пи а пи а... и не вздумай спорить, когда я позову тебя спать".

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Звуки возвращающегося Джанкарло издалека донеслись до Джеффри Харрисона. Прибытие было грубым и неуклюжим, как будто тишина и скрытность больше не имели значения. Шум разнесся по тишине леса, где не было ничего, что могло бы сравниться с хрустом ветвей, шуршанием опавших листьев. Он не смог бы увидеть лицо мальчика, когда тот кончит, не смог бы распознать настроение и опасность. Благословение или дополнительная рана? Лучше знать, когда мальчик все еще был далеко от него, лучше сообщать ему новости, пока существо все еще было далеко.

Говорят, некоторые люди умирают хорошо, а другие - плохо. Харрисон вспомнил, как в детстве он читал в журнале истории о казнях по закону в тюрьме. Они сказали, что некоторые кричали, а некоторые шли с высоко поднятой головой, и некоторых несли, а некоторые шли без посторонней помощи и благодарили мужчин вокруг них за их вежливость. Какая, черт возьми, разница, что это имело?

Кто смотрит на освежеванную свинью, подвешенную к мясницкому крюку, и говорит: "Эта свинья умерла бы достойно, ты можешь видеть это по его лицу, храбрый ублюдок, молодец"; кто смотрит на тушу и думает о том, как она пойдет?

Ты будешь ползать, Джеффри, пресмыкаться на коленях, потому что ты такой, какой есть. Пьянчуга и соглашатель. Так и должно быть, не так ли? Потому что именно так ты ведешь бизнес, а ты хорош в бизнесе, Джеффри. Вот почему International Chemical Holdings отправила тебя сюда, отправила тебя лежать на боку с волосами, растущими у тебя на лице, и запахом от твоих носков и штанов, и голодом в животе, и болью в запястьях, и ребенком, который придет тебя убить. Ползи, Джеффри, изображай ящерицу на животе, продираясь сквозь сухостой. Таков путь коммерции. Знай, когда ты можешь бороться, а когда можешь проиграть, и если это поражение, то подставь щеку, произнеси ласковые слова и прибереги что-нибудь для акционеров. Чертовы акционеры.

Толстые женщины в Хэмпстеде, пудели и драгоценности, квартиры с лифтами и покойные мужья. Ради вас, сучки, ради вас я лежу здесь, слушая, как он кончает.

Были моменты побега, Джеффри. В машине их много, каждый раз, когда ты останавливался... Боже, неужели мы снова проходим через все это? Это большой мир взрослых, Джеффри. Няни здесь больше нет. Никто не спасет тебя, кроме тебя самого. Почему маленький Джанкарло не пачкает свои трусики, почему он не боится, что его время приближается? Потому что он во что-то верит, идиот. Это вера, она имеет для него значение.

А у Джеффри Харрисона нет убеждений.

За кого сражается Джеффри Харрисон? Какой принцип?

Где его армия товарищей, которые будут плакать, если один из них падет?

Еще одна кровавая жертва, Джеффри, и в Главном офисе будет всеобщая скорбь, и кое-кто почешет затылки и попытается вспомнить парня, который уехал за границу, потому что там платили больше.

Но не ожидайте, что на промокательной бумаге останется влага, на бухгалтерских книгах не будет пятен, флажки не будут опущены.

Помните бар в гольф-клубе Olgiata. Красные лица и длинные джины. Мужчины, которые всегда были правы, всегда знали. Уверенность во мнении. Вспомните бар "Золотого клуба", когда Альдо Моро пресмыкался перед всем миром и в письмах к своим друзьям обвинял правительство в слабости, призывая сохранить его жизнь от Красных бригад.

Отвратительное поведение. У этого человека нет достоинства.

Чего и следовало ожидать от этих людей.

Стоит только вернуться на войну, в Северную Африку, показать им штык, и у вас на руках окажется больше пленных, чем вы сможете прокормить.

Какая замечательная безопасность, членство в гольф-клубе. Они сделают из тебя дурь, Джеффри. Человек, который вернулся на девять лунок после того, как стоял на коленях со слезами на щеках и рыданиями в горле, умолял и держал за ноги мальчика вдвое моложе его.

Нужно сразиться с ними, показать им, что здесь не будет никакой ерунды.

Это способ победить подонков.

Джанкарло был очень близко, и его голос пронзил темноту.

Они хотят твоей смерти, Аррисон.'

Харрисон извивался и дергал за провода, пытаясь повернуться лицом к мальчику. Продвинулся на несколько дюймов.

- Что ты имеешь в виду? - спросил я.

Они ничего не делают, чтобы спасти тебя.'

- Что они сказали? - спросил я.

"Они пытались использовать время только для того, чтобы отследить звонок.'

- Что сказала Франка? - спросил я. Вопросы от Харрисона сыпались из центра тени над ним.

"Франка сказала мне убить тебя. Она сказала, что они не освободят ее.

Она сказала мне убить тебя... '

Шепот от Харрисона. Разорванный мешок с кукурузой, из которого теряется эссенция. "Это Франка сказала?"

Это чертов сон, Джеффри. Здесь нет реальности. Это фантазия.

"Я не твой враг, Джанкарло. Я не сделал ничего, что могло бы причинить тебе боль.'

И где было лицо ублюдка, вылепленное в темноте?

Как ты мог пресмыкаться перед мальчиком без лица, как ты завоевал его своим страхом и своим страданием? "Я никогда не пытался причинить тебе вред..

"Франка сказала, что я должен был убить тебя.*

"Ради Бога, Джанкарло. Я не враг итальянского пролетариата, я не стою на пути вашей революции.'

"Ты - символ угнетения и эксплуатации".

"Ты как будто читаешь из телефонной книги, они ничего не значат, эти слова. Нельзя отдать жизнь за лозунг.'

Тот же сочащийся голос, та же жестокость в невидящих глазах.

Не может быть революции без крови. Не только твоя кровь,

- Вопрос. Мы умираем на улицах за то, что, по нашему мнению, является справедливой борьбой. Мы сталкиваемся с живой смертью в концентрационных лагерях режима. Двадцать лет она будет существовать в Мессине... '

"Не говори со мной о других людях". Сон проясняется, кошмар исчезает. 'Тебе совсем не поможет, если ты убьешь меня. Ты должен это видеть, Джанкарло, пожалуйста, скажи, что ты можешь это видеть...'

"Ты жалок", Аррисон. Вы принадлежите к среднему классу, вы многонациональны, у вас есть квартира на х и л л ... Разве вы не должны защищаться таким образом? Разве вы не должны защищать эту эксплуатацию?

Я презираю тебя.'

Тишина наступила быстро, потому что убийственные слова мальчика задели далеко. Харрисон оставил свои попытки, лежал неподвижно и услышал звуки, с которыми Джанкарло опустился на землю в дюжине футов от бункера. Мужчина и мальчик, они погрузились в свои собственные мысли.

Ползи к нему, Джеффри. Это не жизнь гольф-клуба, забудь унижение, к черту нарушение достоинства. То, что он не мог пресмыкаться, что за дело для человека умирать.

Короткие пронзительные слова и голос, который он не узнал как свой собственный.

"Что я должен сделать, Джанкарло? Что я должен сделать, чтобы ты не убил меня?'

Момент Иуды, Джеффри. Предательство своего общества. Мальчик прочел его, что он ни к чему не принадлежал, был частью ничего. "Ответь мне, пожалуйста".

мальчик бесконечно ждал. Волна откатилась от пляжа, затем собралась в скопление с белыми гребнями, снова лопнула, с силой разбиваясь о песок. Ответ Джанкарло.

"Ты ничего не можешь сделать".

"Потом я скажу то, что ты велел мне сказать".

"Франка приказала это, ты ничего не можешь сделать".

"Я пойду в газеты, на радио и телевидение, я скажу то, что вы от меня хотите..."

Мальчик казался скучающим, как будто желая прекратить разговор. Мог ли этот человек не понять, что ему сказали? "Ты выбрал путь для своей жизни, я выбрал свой. Я буду бороться с тем, что прогнило, ты будешь поддерживать это. Я не признаю белый флаг, это не способ нашего боя.'

Харрисон плакал, бился в конвульсиях, крупные слезы навернулись на его глаза, стекали по щекам, увлажняя рот. "Ты получаешь удовольствие от этого...?"

В мальчике была суровость. "Мы на войне, и ты должен вести себя как солдат. Потому что ты этого не делаешь, я презираю тебя.

Это будет в девять часов утра. До тех пор ты должен стать солдатом.'

"Ты ужасный, омерзительный маленький ублюдок... они не дадут тебе пощады... ты сдохнешь в гребаной канаве.'

"Мы не просим пощады", Аррисон. Мы ничего не предлагаем.'

В лесу снова тихо. Джанкарло распластался на листьях. Он оттолкнулся руками, чтобы сделать поверхность более ровной, повернулся на бок так, чтобы оказаться спиной к Джеффри Харрисону, и устроился под потолком из лунного света, пробивающегося сквозь высокие ветви. В течение нескольких минут он слышал посторонние звуки сдавленных рыданий своего пленника. Затем он нашел сон, и они были потеряны для него.

Дневное солнце и вечерняя еда обеспечивали фермеру сон, а коматозный отдых был избавлением от забот, которые отягощали его жизнь. Цены на фураж, на удобрения, на дизельное топливо для трактора можно было игнорировать только тогда, когда его разум был спокоен. Его ребенок молчал, прижимаясь к вздымающейся и опускающейся груди отца, и ждал с сосредоточенным терпением, борясь с собственной усталостью. За дверью ребенок слышал звуки движений своей матери, и они поощряли его неподвижность, пока он лежал, опасаясь, что любое шевеление поврежденных пружин дивана насторожит ее и напомнит, что он еще не в своей маленькой узкой кровати.

К музыке примешивались мысленные картинки, которые ребенок рисовал для себя. Фотографии, которые были чужими и враждебными.

"Заходи, Арчи.*

Спасибо тебе, Майкл. * Не так-то легко сорвалось с языка, не из-за христианского имени, не после жестких слов. Чарльзуорт стоял в дверях в свободной рубашке, без галстука, в слаксах и сандалиях. Карпентер ерзал у двери в своем костюме.

"Пойдем в логово".

Карпентера провели через холл. Изящная мебель, шкаф с книгами в твердом переплете, картины маслом на стене, ваза с высокими ирисами.

Сделай все правильно, эти люди... Прекрати ныть, Арчи, сбрось напряжение с плеч. Нельзя винить людей за то, что они не живут в Мотспур-парке, если у них есть выбор.

"Дорогая, это Арчи Карпентер, из головного офиса Харрисона.

Моя жена Кэролайн.'

Карпентер пожал руку представленной ему высокой загорелой девушке. Тот сорт, который разводили в Челтенхеме, вместе с охотниками на лис и на ячменных полях. На ней было прямое платье, удерживаемое на плечах расплывчатыми бретельками. У жены, вернувшейся в полуфинал, случился бы припадок, она покраснела бы, как августовская роза, без лифчика и занимательная.

"Извините, что я опоздал, миссис Чарлсворт. Я был в Квестуре.'

"Бедняжка, тебе бы хотелось помыться".

Ну, он бы сам об этом не просил, но он весь день носил куртку и одни и те же носки, и от него воняло, как от подвешенной утки.

"Я заберу его, дорогая".

Пожилой мужчина тяжело поднимался с дивана. Мытье может подождать, сначала знакомство. Чарльзуорт возобновил формальности.

Это полковник Хендерсон, наш военный атташе.'

"Рад познакомиться с вами, полковник".

Они называют меня "Бастер", Арчи. Я слышал о тебе. Я слышал, у тебя острый язык, и это чертовски хорошо к тому же.'

Карпентера провели в покой внешней ванной комнаты. Пока он стоял перед сковородой, у него было время рассмотреть ряд спреев с дезодорантом "Часовой" на подоконнике, которого хватило бы, чтобы в посольстве благоухало целый месяц. И книги тоже. Кто собирался читать классическую историю Греции и современную американскую политику, сидя на корточках? Необыкновенные люди. Вонь государственной школы и частных средств. Он вымыл руки, смыл дневную грязь, обернул фланель вокруг шеи сзади. Да здравствует земное утешение. Мыло, вода и ожидающий джин.

Они сидели вчетвером в гостиной, разделенные коврами, мраморным полом и журнальными столиками. Карпентер не сопротивлялся требованию снять пиджак и ослабить галстук.

"Ну, расскажи нам, Арчи, что происходит в Квестуре?"

Чарльзуорт приводит мяч в движение.

"Я думаю, они облажались, я т..."

"Для этого бедного мистера Харрисона...?"

Карпентер проигнорировал Кэролайн Чарлсворт. Чего они хотели, утренней беседы за кофе с соседями или чего-нибудь из "чертовых лошадиных уст"?

Тантардини слишком рано взялась за телефон в игре для людей из trace. Сказала своему парню зарубить Харрисона, затем отключила связь. Звонок все еще был на коммутаторе, но мальчик получил сообщение. Он повесил трубку, и на этом все.'

Чарльзуорт наклонился вперед на своем сиденье, держа стакан в руках. Честный, серьезный молодой человек, он казался Карпентеру. "Она дала мальчику конкретное указание убить Харрисона?"

"Именно так Карбони и выразился. "Я подвел твоего мужчину", - это были его слова. Самое кровавое преуменьшение за день.'

"Он хороший человек, Джузеппе Карбони". Чарльзуорт говорил с достаточным сочувствием, чтобы Карпентер на мгновение скривился.

"Это нелегко, не в такой стране, как эта. Верно, Бастер?'

Полковник взболтал виски в стакане. "У нас была полная власть во многих местах, то, что вы бы назвали сегодня тоталитарной властью, в Палестине и Малайе, Кении и на Кипре. Здесь наследие довоенного фашизма заключается в том, что силы безопасности остаются слабыми. Но, несмотря на все, что у нас было, это не принесло нам большой пользы.'

"Но это было далеко от великой Матери Британии", - нетерпеливо перебил Карпентер. Это другое дело, их бьют на пороге их собственного дома. За исключением Карбони, они бродят, как чертовы зомби ... '

"Они пытаются, Арчи", - мягко вмешался Чарльзуорт.

"Я бы не стал судить об их эффективности, если бы пробыл здесь всего несколько часов". Полковник рассек воздух взмахом старой кавалерийской сабли.

Карпентер поднял руки над головой, на мгновение ухмыльнулся, теряя самообладание. "Я в меньшинстве, обойден с флангов, неважно

... Итак, что я хочу знать, так это вот что: когда они говорят, что порубят его, когда это говорит Баттестини, принимаем ли мы это на веру, это Евангелие?'

Кэролайн Чарлсворт встала со своего стула. Просьба извинить меня за грубые оценки. Ужин займет не больше нескольких минут.'

"Ты отвечай на это, Бастер", - сказал Чарльзуорт. - Это актуальный вопрос сегодняшнего вечера.'

Твердые, чистые глаза ветерана уставились на Карпентера. Ответ утвердительный. Когда они говорят, что будут убивать, они сдерживают свое слово.'

"Работа в черном галстуке?"

"Я повторяю, мистер Карпентер, они сдержали свое слово".

Кэролайн Чарлсворт появилась в дверях кухни.

Еда была готова. Она вела, мужчины следовали за ней. В столовой Карпентер увидел вино на столе, портвейн и бренди на буфете. Здесь можно было найти утешение, спасение от отвратительного и калечащего беспорядка.

Поздно вечером мать ребенка, наконец, пришла за ним.

Взмахом руки она пресекла его протест и подняла его так, что он сел к ней на бедро, когда она взяла его со стороны его отца. Все было сделано быстро и умело, и фермер, казалось, так же не подозревал об уходе ребенка, как и о его присутствии.

Она уткнулась носом в шею сына, увидела, как он борется с тем, чтобы не закрывать глаза, и упрекнула себя за то, что оставила его так надолго. Она отнесла его в его комнату.

"Мама".

- Да, мой милый. - Она опустила его на кровать.

"Мама, если папа скоро проснется, он придет навестить меня?"

- Ты будешь спать, а утром ты увидишь его. - Она натянула грубую простыню ему до подбородка.

"Я должен рассказать ему, что я видел ..."

"Что это было, дикая свинья, большая собака для х ...?" Она увидела, как на лице ребенка появилась зевота.

"Мама, я видел..."

Ее поцелуй заглушил его слова, и она на цыпочках вышла из комнаты.

В обязанности Агента входила окончательная проверка дверей камер после того, как заключенные, содержавшиеся в условиях максимальной безопасности, закончили общий отдых и были отправлены на ночь в свои индивидуальные камеры. Его практикой было бросать быстрый взгляд в глазок, а затем отодвигать смазанный болт. Другие придут за ним, когда погаснет свет, чтобы произвести последний сбор этой ночью.

Агент нашел бумагу, сложенную один раз, на коврике у входной двери его дома. Маленький кусочек, неровный по краю, там, где он был вырван из блокнота. На внешнем клапане был написанный карандашом номер, который сразу же имел отношение к Агентству. Три цифры - номер ячейки начальника штаба Напписти.

Когда он добрался до этой двери, Агент приоткрыл ее на несколько дюймов, бросил бумагу внутрь, задвинул засов и был в пути. Любой коллега, который мог видеть его, не был бы осведомлен о передаче сообщения.

Капо забросил свое еженедельное письмо своей матери в горный город Сиена, увидел газету и соскользнул со стула, чтобы собрать ее.

Uamministrazione dice non per Tantardini.

Никакой свободы для Тантардини. Все было так, как он сказал. Чего он ожидал, потому что англичанин был недостаточно важен. Неизбежно, но так будет лучше, лучше, если срок ультиматума истечет, пистолет должен был выстрелить. В римских газетах это называли стратегией нагнетания напряженности, созданием невыносимого страха. Смерть врага породила страх, чего не достичь путем переговоров и заключения сделок. Лучше, если бы англичанин был убит.

Но кем был этот мальчик, Баттестини? Почему он не слышал о юноше, который мог бы так много реализовать? Радио в его камере сообщило ему, что полиция придерживается мнения, что мальчик работал в одиночку

... замечательный, выдающийся... И комментатор назвал его любовником Франки Тантардини и объяснил, что это стало причиной поступка мальчика. Кто в движении не был любовником Франки Тантардини? Сколько напписти в этом же тюремном блоке не получили утешения от часов, проведенных задушенными руками и ногами Тантардини, не получили удовольствия от плоти и пальцев женщины? Его настольная лампа осветила невеселую улыбку.

Возможно, для мальчика это был первый раз, и он верил, что совершил завоевание. Если бы это был первый раз, когда мальчик взобрался на гору ради этой женщины, возможно, он бы умер за Тантардини. Конечно, он убил бы ради нее. Когда ультиматум будет удовлетворен, он опубликует коммюнике от своего имени из стен Асинары.

Мужайся, дитя мое. Мы любим тебя, мы с тобой. Но почему ему не сказали об этом мальчике?

Подобно акулам, охотящимся за потрохами, комары проскользнули через открытое окно гостиной фермерского дома и обратили свое пристальное внимание на руки и шею отдыхающего мужчины.

Инстинктивно он в раздражении хлопнул себя по лицу, и в его растущем сознании послышался гул их крыльев, нарастающая волна их атак. Он встрепенулся, заморгал от мерцающего света телевизора и услышал звуки кухни через закрытую дверь: льющуюся воду, тихий стук посуды и жестянок. Он яростно почесал укушенную кожу, где след от укуса вырос настолько, что из него потекла тонкая струйка крови, он потер глаза тыльной стороной ладони, затем направился на кухню. Ему пора отправляться в свою постель, ему пора призвать ее последовать за ним.

Его жена приложила палец ко рту, призывая к тишине, и указала на полуоткрытую дверь, которая вела в комнату их сына. Высокая, широкоплечая женщина, с красным лицом, темные волосы стянуты сзади резинкой, толстые голые руки и выцветший фартук. Она была его женщиной с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, и он робко ухаживал за ней при поддержке ее родителей, которые знали о ферме, которую он унаследует.

"Малыш спит?" - спросил я. Рыжий Лис.

Она работала над заключительным этапом дневной работы на мойке. "Это заняло у него достаточно много времени, но он почти у цели".

- Он сказал тебе, где он был? - спросил я.

Она плеснула теплой воды из чайника в светлую пластиковую чашу раковины. "В лесу, где же еще?"

- Что его там держало? - спросил я. Он устал, ему хотелось в постель, а утром трейлеру предстояло перевезти много сена. Неофициальный разговор, завязанный только потому, что она не была готова последовать за ним на их громоздкую, тяжелую дубовую свадебную кровать.

- Он сказал, что что-то видел.'

- Что он видел? - спросил я.

"Я не знаю... что-то. Он хотел рассказать тебе об этом. Я сказал, что это продлится до утра. Возможно, это была свинья, Т

- Не так далеко вниз по склону, - тихо сказал он.

Она сполоснула сковороду, в которой готовила соус для макарон.

"Тебе еще много чего нужно сделать?" - спросил он.

"Мне нужно постирать несколько носков, потом все будет готово". Она улыбнулась ему доброй темноглазой улыбкой.

"Я пожелаю спокойной ночи мальчику".

Хмурое выражение пересекло ее лицо. "Не буди его, не сейчас. Он мертв для всего мира, не буди его сейчас.'

"Я прослежу, чтобы его постельное белье не валялось на полу".

Когда он ушел, она могла размышлять, макая носки в воду, о том, что ее мужчина любит своего ребенка как самое дорогое, что есть в его жизни. Слава Богу, подумала она, что, если у нас должен был быть только один ребенок, это должен был быть мальчик. Кто-то, на кого он мог бы работать, кто-то, о ком он мог бы мечтать, однажды взял бы на себя управление фермой. Она работала быстро, мыло вспенилось морем пузырьков среди шерсти, некоторые были целыми, а некоторые заштопанными.

Рубашки, которые она делала утром, после того, как цыплята были накормлены.

"Мама".

Она резко обернулась в ответ на напряженный голос своего мужчины. Он стоял в дверях кухни, его лицо было ошеломленным и в шоке, его рука свободно покоилась на плече его сына.

- Ты разбудил его. - Раздражение усилилось в ее голосе.

- Ты никогда не спрашивал его, что он видел? Фермер говорил хрипло.

"Лиса, кролик, возможно, цапля, какая разница, какая разница в его возрасте?" - Она обуздала себя, прежде чем ее чувства отреагировали на настроение, созданное ее мужчиной. - Что он видел? - спросил я.

"Он нашел красную машину, спрятанную в кустах рядом с небольшим полем и лесом. У него есть игрушка, игрушечная машинка, которую твоя мама подарила ему на прошлую Пасху, с которой он играет в своей постели. Он сказал мне, что игрушка была такой же, как машина, которую он нашел. Его игрушка - красный Fiat Uno Vente Sette. По телевизору показывали машину, машину похищенного иностранца. Fiat Uno Vente Sette, и красный... '

"Ред 127", там было бы полмиллиона... " Она вытащила руки из воды и нервно вытерла о фартук. Не должно быть никакого вовлечения, во всяком случае, во что-то враждебное.

"Он нашел человека, который был связан".

Мальчик мечтает. Это его собственный мир.!

"Он видел, как подошел юноша с ружьем".

Она пробормотала: "Это не наше дело".

"Одень его".

Ее глаза расширились, губы шевелились от страха, она атаковала, защищая своего ребенка. "Ты не можешь отвести его туда, не в темноте, не если ты веришь, что он видел все это".

"Возьми его одежду и одень его". Это была инструкция, приказ. Она не сопротивлялась и поспешила в комнату ребенка за его повседневной одеждой.

Фермер взял из прихожей толстый свитер и мелкоствольное ружье, из которого он охотился на голубей и кроликов, когда ходил со своими соседями на охоту воскресным утром. С гвоздя высоко в задней двери, ведущей во двор, он снял фонарик в резиновой оболочке.

Вместе они одевали своего сына.

"Ты помнишь, мама, что сказал отец Альберти на мессе после Моро. Он сказал, что эти люди были антихристом. Они отвергли даже Паоло Сесто, даже его призыв к тому, чтобы Моро был пощажен. Они враги Церкви, эти люди, они враги всех нас. Ты помнишь, что сказал отец Альберти? По телевизору сказали, что они убьют иностранца завтра утром. Мы должны идти, мама, мы должны знать, что видел мальчик.'

Они надели на ребенка рубашку, пальто и брюки поверх пижамы, натянули ботинки на босу ногу. Руки матери двигались медленнее, чем у ее мужчины.

"Будь осторожен, папа, будь с ним осторожен".

Отец и его сын вышли за дверь в ночь. Она проследила за движением фонарика, пока его свет не скрылся за поворотом переулка, а затем села за кухонный стол, очень неподвижная, очень тихая.

Вино исчезло, а за ним и портвейн, и Кэролайн Чарлсворт сбежала со сцены в свою постель. Трое мужчин сели за стол, и пепел и окурки превратились в кротовьи норы на кофейных блюдцах. Они прошли по всей земле, по всем старым и утоптанным тропинкам. Принципиальные вопросы и прагматизм были переварены и выплюнуты обратно. Дебаты о переговорах велись с гневом и назойливостью. А потом бренди взяло свое, пропитало и разрушило атаку Карпентера и защиту Чарльсворта и атташе. Сейчас они отдыхали, и разговор был спорадическим. Джеффри Харрисон больше не был главной темой, его заменили ставки подоходного налога, Церковная помощь Патриотическому фронту Родезии, упадок на улицах Лондона. Привычный корм для британцев за границей.

Майкл Чарлсворт встал из-за стола, пробормотал что-то о проверке в посольстве и с несчастным видом отошел от безопасных стульев.

"Он чертовски хороший человек". У Карпентера были проблемы со словами.

"Чертовски хорошо", - прорычал Бастер Хендерсон. "Знаешь, ты прав, чертовски хороший человек".

"Я дал ему немного палки с тех пор, как я здесь".

"Мне было бы наплевать. Знает, что у тебя есть работа, с которой нужно продолжать. Чертовски хороший человек.'

"Я никогда не чувствовал себя таким чертовски бесполезным, ни в чем раньше".

"Однажды я работал в G2 Ops. Заперся в чертовом офисе, в Адене. У нас была пара бригад в Радфане, избивающих соплеменников. Они были чертовски хорошими стрелками, устроили нашим парням адскую гонку за свои деньги. Я не мог оторваться от своего стола, а мой зять был там с батальоном. Привык втирать это в свои сигналы, злобный дьявол. Раньше я чертовски злился, просто говоря, а не делая. Я понимаю, что ты чувствуешь, Карпентер.' Обветренная рука снова потянулась к бутылочному горлышку.

Ни один из мужчин не поднял глаз, когда Майкл Чарлсворт вернулся в комнату. Он сделал паузу и наблюдал, как Хендерсон снова наполняет бокалы, проливая бренди на полированную деревянную поверхность.

"Тебе это понадобится, Бастер, я только что услышал кое-что о тебе..."

Его голос, как мотылек, притягивал взгляды его гостей.

"... это жена Харрисона. Вайолет Харрисон, она только что врезалась в грузовик на Раккордо. Она мертва. Врезался в грузовик. Убит справа, при лобовом столкновении.'

Основание бутылки упало на стол и задрожало там вместе с рукой, которая его держала. Кулак Карпентера метнулся к его стакану и разбил блюдце в сторону, рассыпав пепел по белым вязаным коврикам.

- Чертовски несправедливо. - Полковник говорил в руку, которая закрывала его лицо.

"Я заставил их повторить это дважды, я не мог в это поверить". Чарльзуорт все еще стоял.

Карпентер, пошатываясь, поднялся на ноги. "Не мог бы ты вызвать мне такси, Майкл? Я подожду его внизу. - Он, не оглядываясь, направился к входной двери. Ни прощаний, ни благодарностей за гостеприимство.

Собирается, выбирается и убегает.

Он не вызвал лифт, держался за лестницу, держась рукой за поручень, свежий воздух замораживал алкоголь.

Боже, Арчи, ты все испортил. Обливаешь дерьмом всех остальных, но не себя. Устанавливающий закон о том, как должны вести себя все остальные. Сбежал от бедной сучки, Арчи, спрятался за чопорной ситцевой занавеской, прищелкнул языком и выразил неодобрение. Чертов маленький фарисей с таким же количеством милосердия, как у ласки в кроличьей норе. Весь день проповедовал о возвращении Джеффри Харрисона к его семье, но он не закрыл дверь и не увидел, что есть семья, к которой этот ублюдок может вернуться домой.

Что сказал Карбони? "Я подвел твоего парня". Вступай в клуб, Джузеппе, познакомься с другим членом-основателем.

Он упал на заднее сиденье такси. Назвал название своего отеля и шумно высморкался.

Пес-лис подкрался вплотную к двум спящим мужчинам. Передней лапой он почесал P38 чуть дальше от Джанкарло, а его нос с интересом прошелся по стволу и рукоятке, прежде чем очарование пропало.

Четыре раза лис проходил над землей между Джанкарло и ямой, как будто не желая верить, что там нет остатков пищи, которые можно было бы добыть. Разочарованное животное продолжило свой путь по тропинке, которая вела к полям и живым изгородям, где водились мыши, кролики, куры и кошки. Внезапно лис остановился. Уши прямые, ноздри расширены. Шум, который он слышал, был слабым и отдаленным, его не почувствовали бы спящие люди, но для существа скрытного и скрытничающего это было достаточным предупреждением.

Темной тенью, уютно скользящей по тропинке, лис вернулся по своим следам.

Фермер положил дробовик на землю и опустился на колени перед машиной. В руках мальчика был фонарик, и фермер обхватил его ладонями, чтобы уменьшить яркость света, изучая и запоминая номерной знак. Не то чтобы это было необходимо после того, как он увидел буквы-префиксы перед пятью цифрами.

RC, и по телевидению сказали, что машина была украдена из Реджо-Ди-Калабрии. К тому же хитро спрятанный, хорошее место, хорошо защищенное берегом, кустами и деревьями. Он поднялся на ноги, пытаясь контролировать свое дыхание, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он выключил фонарик в руке мальчика и забрал его пистолет. Лучше с этим в руках, когда дерево испускает свой смертельный шорох. Фермер потянулся к руке своего сына, крепко сжимая ее, как будто хотел защитить от великого и неминуемого зла.

Кто из мужчин был в лесу?'

Он почувствовал ответный кивок.

'Где была тропинка к их дому?'

Мальчик указал поверх капота машины на черную пустоту деревьев. На ощупь фермер собрал пальцами три короткие упавшие ветки и сделал из них стрелу, которая тянулась вдоль руки его сына. Он положил руку на плечо мальчика, и они вместе поспешили прочь от этого места, обратно через поля, обратно в безопасность своего дома.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Джузеппе Карбони дремал за своим столом, положив голову набок на сложенные руки.

"Доктор..." - Во внешнем коридоре раздались возбужденные крики и топот ног.

Карбони вскинул голову, привлекая внимание совы, его глаза расширились в ожидании. Подчиненный ворвался в открытую дверь, и на его лице были блеск и возбуждение.

- У нас есть машина, Черт возьми... - запинаясь, выдавил он, потому что волнение было велико.

Стулья были отодвинуты, папки выброшены, телефоны отброшены, люди, спешащие вслед за посыльным, собрались у стола Карбони.

"Где?" - резко спросил Карбони, сон быстро прошел.

"На холме под Браччано, между городом и озером".

"Превосходно", - вздохнул Карбони, как будто бремя Atlas было перенесено.

"Лучше, чем превосходно, доктор. Фермер нашел машину... его сын, маленький мальчик, отвез его на место, и он думает, что мальчик наблюдал за Баттестини и Харрисоном в лесу ночью ... '

"Превосходно, превосходно..." Карбони глотнул зловонный воздух комнаты, который приобрел новую свежесть, новое качество. Он почувствовал слабость в руках, дрожь в пальцах. - А где Веллози? - спросил я.

"В центре связи. Он сказал, что не вернется на Виминале сегодня вечером.'

"Схвати его".

В комнате было затемнено, и теперь Карбони подошел к двери и нажал на выключатель на стене. Ответом был ослепительный свет в комнате, зажглись все лампочки на люстре, сметая тени и углубления.

Офицеры связи карабинеров и SISDE, приведите их тоже сюда

... в течение десяти минут.'

Вернувшись к своему столу, он с необычайной скоростью вытащил из ящика крупномасштабную карту региона Лацио. Карандаш его помощника скользнул по зеленому участку леса, отделяющему застроенные серые оттенки города Браччано от голубого оттенка озера Браччано. Карбони без церемоний забрал у него карандаш и нацарапал крестики на желтых дорожных лентах по периметру, которым он обнесет мальчика и его пленника. Перекрыть дорогу на Тревиньяно, дорогу на Ангильяру, дорогу на Ла-Сторту, дорогу на Кастель Джулиано, на Черветери, на Сассо, на Манциано. Плотно закрой их, блокируй все движения.

"Фермер предупредил их в какой-то момент ... Существует ли такой риск?"

"Его спросили об этом, доктор. Он говорит, что нет. Он пошел со своим сыном к машине, опознал ее, а затем вернулся домой. Он оставил ребенка там, а затем пошел к дому соседа, у которого есть телефон. Он шел осторожно, потому что боялся, что шум машины напугает людей в лесу, хотя его ферма находится по меньшей мере в километре отсюда. Из дома своего соседа он позвонил карабинерам в Браччано...'

"Карабинеры... они не допустят промаха..." - взорвался Карбони, как будто успех был таким хрупким, что его можно было вырвать у него.

"Успокойтесь, доктор. Карабинеры не сдвинулись с места.' Помощник стремился успокоить.

- Они у тебя, Карбони? - спросил я.

Прямой окрик, Веллози входит в офис, хлопая в ладоши в предвкушении. Последовало еще больше. Полковник карабинеров в отглаженной форме бисквитно-коричневого цвета, человек из секретной службы в сером костюме с пятнами пота подмышками, другой в рубашке без рукавов, который был представителем следственного судьи.

"Это подтверждено, с и г х т и н г ...?"

"Что уже было сделано...?"

"Где они у тебя...?"

Голоса гудели вокруг его стола, бормотание противоречий и просьб.

- Заткнись! - заорал Карбони. Его голос разнесся над ними и заставил замолчать прессу вокруг его стола. Ему пришлось сказать это всего один раз, и он никогда раньше не повышал голос на равных и вышестоящих. Он вкратце изложил свои знания и приглушенным и торопливым тоном обрисовал места, которые ему требовались для сил блока, расположение внутреннего кордона и свое требование, чтобы не было продвижения к деревьям без его личной санкции.

Лучшие люди, обученные прочесывать леса, - мои...'

Решительно сказал Веллози.

"Хвастовство, но не подкрепленное фактами. Карабинеры - это люди для нападения". Вызывающий ответ офицера карабинеров.

"У моих людей есть навыки для ближнего боя".

"Мы можем перебросить в этот район в пять раз больше людей за половину времени..

Карбони огляделся вокруг, не веря своим глазам, как будто он не видел всего этого раньше, не слышал этого много раз за годы работы в полиции. Он в гневе покачал головой.

"Это, конечно, тебе решать, Джузеппе". Веллози уверенно улыбнулся. - Но мои люди ...

"Не обладают качествами карабинеров", - резко парировал полковник.

"Джентльмены, вы позорите нас всех, мы дискредитируем себя". В голосе Карбони было что-то такое, что заставило их замолчать, и мужчины в комнате отвели глаза, не встречаясь с ним взглядом. "Мне нужна помощь от всех вас. Я не распределяю призы, а пытаюсь спасти жизнь Джеффри Харрисона.'

И тогда началась работа. Разделение труда. Планирование и тактика наступления. Не должно быть ни вертолетов, ни сирен, минимум открытого радиообмена. Должно быть сосредоточение, прежде чем люди пешком двинутся через поля к внутренней линии. Наступайте с трех направлений; одна группа собирается в Тревиньяно и приближается с северо-востока, вторая направляется по дороге на юг от Ангильяры, ведущей к озеру, третья - из города Браччано на запад, чтобы спуститься по склону холма.

"Это как если бы ты думал, что армия расположилась бивуаком на деревьях",

Тихо сказал Веллози, когда собрание закончилось.

"Это война, о которой я мало что знаю", - ответил Карбони, набрасывая пальто со стула на свои широкие плечи. Они вместе направились к двери, оставив комнату в беспорядке, выкрикивая приказы и звоня по телефонам. Снова активность и радушный прием после долгих ночных часов безделья. Карбони поколебался и отступил в дверной проем. - Англичанин, который был здесь днем. Я возьму его с собой, позвоню ему в отель.'

Он поспешил поймать Веллози. Он должен был почувствовать, что наконец-то отлив переменился, ветер ослаб, но сомнение все еще грызло его. Как подобраться незаметно, через деревья, через подлесок, и какова опасность, если им не удалось добиться внезапности. Эту штуку еще можно у него отнять, даже в последний, даже в самый близкий момент.

"Мы все еще можем потерять все", - сказал Карбони Веллози.

"Не все, у нас будет мальчик".

"И это важно?"

"Это трофей для моей стены".

Они уничтожают нас, эти ублюдки. Они оставляют мозоли в наших умах, они огрубляют нашу чувствительность, пока хороший человек, человек такого качества, как Франческо Веллози, не поверит только в месть и не будет ослеплен ценностью жизни невинного.

"Когда ты был в церкви, Франческо, прошлой ночью..."

"Я молился, чтобы у меня самого, моей собственной рукой, был шанс застрелить мальчика".

Карбони держал его за руку. Они вместе вышли на теплый ночной воздух. Конвой стоял наготове, двери машин были открыты, двигатели пульсировали.

Сырость земли, пробиваясь сквозь подстилку из листьев, пробирала до костей Джанкарло, пока он не забился в раздражении и убежище сна не покинуло его. Голод укусил, и холод глубоко проник в его тело. Он нащупал на земле свой пистолет, и его рука коснулась металла ствола. Р38, я люблю тебя, мой Р38, подарок маленькому лисенку от Франки. Иногда, когда он внезапно просыпался в незнакомом месте, ему требовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к окружающей атмосфере. Не при таком пробуждении. Его ум мгновенно стал острым.

Он взглянул на светящийся циферблат своих часов. Почти три.

Шесть часов до того времени, когда Франка отдала приказ о возмездии Джеффри Харрисону. Еще шесть часов, и солнце поднялось бы высоко, и раскаленные узоры жары прогнали бы холод темноты, и дерево начало бы умирать и жаждать влаги. В эту ночь их было бы двое или трое с Альдо Моро. Двое или трое из них разделили отчаянную изоляцию палача, когда он готовил свое снаряжение. Двое или трое из них, чтобы всадить пули в цель, чтобы вина была распространена... Винить, Джанкарло? Вина лежит на средних классах, вина лежит на виновных. Нет никакой вины за дело революции, за борьбу пролетариата.

Двое или трое из них, чтобы отвезти его на пляж у ограждения аэропорта Фьюмичино. И у них был свой путь к отступлению.

Какой путь к отступлению для Джанкарло?

Никакого планирования, никакой подготовки, ни конспиративной квартиры, ни подмены машины, ни сообщника.

Франка подумала об этом?

Это не важно для движения. Важным фактором является атака, а не отступление.

Они будут охотиться на тебя, Джанкарло, охотиться за твоей жизнью. Умы их самых способных людей, охотящихся за вами до самой вечности, охотящихся за вами до тех пор, пока вы не сможете бежать дальше. У врага есть машины, которые неуязвимы и вечны, которые вызывают память, которая не устает.

Это был приказ. Приказы никогда не могут быть подогнаны под обстоятельства. В движении были большие жертвы.

И есть ли преимущество в убийстве Аррисона...?

Не твоему уму оценивать. Солдат не подвергает сомнению свой приказ. Он действует, он повинуется.

Насекомые играли у его лица, покусывая и покалывая щеки, находя впадинки в ноздрях, мягкость мочек ушей. Он отмахнулся от них.

Почему этот ублюдок Аррисон должен спать? Когда он был при смерти, как он мог? Человек, не верящий ни во что, кроме собственного эгоистичного выживания, как он мог найти сон?

Впервые за много часов Джанкарло вызвал в памяти образ своей комнаты в fiat в приморской Пескаре. Яркие плакаты Alitalia на стенах, висящая фигура деревянного Христа, портрет Павла VI в тонкой рамке из цветного журнала, письменный стол для его школьных учебников, за которым он работал днем после уроков, шкаф для его одежды, где висели отглаженные белые рубашки для воскресенья. Коварный и неотразимый, мир, который был освещен, условен и нормален. Джанкарло, бывший стереотип, который сидел рядом со своей матерью за едой и хотел, чтобы по вечерам ему разрешали помогать отцу в магазине. Давным-давно, целую вечность назад, когда Джанкарло был на конвейере, его выплавляли в той же точной форме, что и других уличных мальчишек.

Аррисон был таким.

Пути разошлись, разные указатели, разные направления. Боже... и это был одинокий путь ... ужасающий и враждебный. Твой выбор, Джанкарло.

Он снова хлопнул себя по лицу, чтобы избавиться от насекомых, и сон рухнул. Исчезло ощущение дома, на смену ему пришел мальчик, чья фотография была приклеена клейкой лентой к приборным панелям тысячи полицейских машин, чьи черты появятся в миллионах газет, чье имя внушало страх, в чьей руке был пистолет. Он никогда больше не увидит Франку. Он знал это, и эта мысль терзала его. Больше никогда в своей жизни.

Никогда больше он не прикоснется к ее волосам и не возьмет ее за пальцы. Просто воспоминание, которое будет установлено рядом с комнатой в Пескаре.

Джанкарло снова лег на землю и закрыл глаза.

Вверх по Кассии к северу от города возглавлял конвои.

Фургоны для спецназа Primo Celere, грузовики Fiat карабинеров, бело-голубые и красиво раскрашенные автомобили полиции, транспортные средства без опознавательных знаков специальных отрядов. Многие выходили в ночной рубашке на балконы многоэтажек, наблюдали за потоком участников и испытывали трепет от цирковой кавалькады. Более тысячи человек в движении.

Все вооружены, все напряжены, все накачаны наркотиками в надежде, что наконец-то они смогут унять свое разочарование и избить раздражитель, который их мучил. В деревне Ла-Сторта, где дорога сузилась и была забита машинами, водители улюлюкали и богохульствовали в адрес дорожной полиции и требовали устранить беспорядок, потому что всем не терпелось оказаться в Браччано на рассвете.

За Ла-Стортой, на более узкой Виа Клаудиа с ее крутыми изгибами между рядами деревьев, автомобиль Джузеппе Карбони врезался в колонну грузовиков. Это был более спокойный, размеренный прогресс, потому что теперь сирены были запрещены, вращающиеся огни погашены, клаксоны не использовались. Арчи Карпентер делил переднее сиденье с водителем. Веллози и Карбони остались позади, среди пуленепробиваемых жилетов и пистолетов-пулеметов, которые заботливая девственница достала из багажника перед уходом из Квестуры.

Вода стекала с волос Карпентера на воротник рубашки и по спине пиджака - остатки душа, который он принял после того, как телефонный звонок нарушил полный, вызванный выпивкой сон, в который он провалился. Теперь, когда он проснулся, боль между висками была невыносимой.

Скучный ублюдок, как она его назвала. Настоящий маленький зануда. Вайолет Харрисон в роли Арчи Карпентера.

Ну, и что он должен был делать? Уложи ее на матрас в интересах МЕНЯ, отведи ее в гостиную с а р п е т...?

Не о том это было, Арчи. Не нарезанный и не высушенный таким образом.

Просто нужно было с кем-нибудь поговорить.

Есть с кем поговорить? Носить такое платье, тусоваться так, будто оно выходит из моды?

Ошибаешься, Арчи. Девушка, разбитая и падающая духом, которой нужен был кто-то, с кем можно это разделить. И ты был не в своей тарелке, Арчи, потерял свой спасательный круг и плескался как идиот. Ты сбежал, ты сбежал от нее, и пошутил с Чарльзуортом, посмеялся над тобой. Ты сбежал, потому что тебя не учат о людях, находящихся в состоянии сильного стресса в безопасном старом парке Мотспур. Там, в заложенных полуфабрикатах, все уютно и аккуратно, где никто не кричит, потому что соседи услышат, ни у кого нет ничего лишнего, потому что соседи будут знать, где никто ничего не делает , кроме как сидеть на задницах и ждать того дня, когда они начнут собирать маргаритки, но будет слишком поздно, и они уйдут, молчаливые дураки, которых никто не помнит.

Ей нужна была помощь, Арчи. Ты ускакал из той квартиры так быстро, как только позволяли твои чертовы ноги.

Настоящий маленький зануда, и никто никогда не называл его так раньше, по крайней мере, в лицо.

"Вы слышали о жене Харрисона, мистер Карбони?" - Сказано небрежно, как будто его это не касалось, он не был вовлечен.

- А что насчет нее? - спросил я.

"Она погибла в автокатастрофе прошлой ночью".

- Где она была? - спросил я. Озадаченность сквозила в озабоченности Карбони процедурами ближайших часов.

"Вышел на то, что называется Раккордо".

"Это за много километров от того места, где она живет".

"Она ехала домой, она была одна". Карпентер выплевывает это.

"С ней никого нет, с ней нет друзей...?"

"Итак, если мы вытащим этого человека, вот с чем нам придется ему столкнуться". Легкий, ледяной смешок Веллози. "Невероятно, Карбони, когда чаша мужчины переполнена"

"Преступно, что в такое время женщина должна быть одна". В словах Карбони чувствовалось отвращение.

"Я полагаю, никто не думал об этом", - тупо сказал Карпентер.

На перекрестке с лейк-роуд они увидели неподвижные ряды грузовиков и фургонов, припаркованных на травянистой обочине. Они миновали очереди идущих людей в форме, свет фар поблескивал на металле огнестрельного оружия, и были видны проблески кордонов, формирующихся на полях.

Машина понеслась вниз по крутому склону холма, прежде чем резко повернуть направо по заросшей сорняками подъездной дороге с военным заграждением и скоплением ожидающих их старых кирпичных зданий. Карпентер попытался избавиться от груза жалости к себе и огляделся вокруг, когда машина остановилась.

Двери распахнулись, Карбони быстро вышел, вытерся и повернулся к Карпентеру. "Раньше, задолго до войны, это была станция для летающих лодок, с видом на озеро. Теперь это место предназначено только для захоронения призывников. Они содержат музей, но ничего не летает. Но мы здесь недалеко от леса, и у нас есть коммуникации. - Он взял Карпентера за руку. "Оставайся рядом со мной, сейчас самое время тебе пожелать мне добра".

Их провели через плохо освещенную дверь административного блока, Карпентер отталкивался локтем, чтобы поддерживать контакт с суетящимся Карбони, и провели в комнату для брифингов. Протягивает руки, чтобы поприветствовать Карбони, обнимает и треплет по щекам, вокруг него куча тел, и Карпентера отводят на стул сзади, в то время как полицейский находит достаточно, хотя и неохотно, тишины, чтобы произнести короткую речь о своем плане. Еще одна волна мужчин в костюмах, униформах и боевой форме, и Карбони, император момента, устремился к дверному проему. Они не остановятся ради тебя, Арчи.

Они не будут слоняться без дела из-за этого чертового англичанина. Карпентер пихался, морщился, когда кобура "Беретты" впилась ему в живот, и прокладывал себе путь к Карбони. В "клине у двери" Карбони улыбнулся ему, подняв глаза, весь в поту.

"Я принял отличное решение. Антитеррористическое подразделение потребовало права руководить, то же самое сделали карабинеры. Оба думали, что они лучше всего подходят друг другу. Я удовлетворил всех. Карабинеры придут с севера, люди Веллози - с юга. Я итальянский Соломон. Я разрезал Баттестини пополам.'

Карпентер холодно посмотрел на него.

"Позволь мне одно легкомыслие, мне больше не над чем смеяться. В любой момент Баттестини может убить вашего человека, возможно, он уже сделал это. Мы идем вперед в темноте, мы собираемся спотыкаться в темноте по лесу.'

- Ты не собираешься дожидаться рассвета?

Ждать - значит идти на слишком большой риск. Если ты молишься, Карпентер, сейчас самый подходящий момент.'

Они вышли из здания.

Приглушенные, приглушенные приказы. Мужчины в сером полумраке натягивают на головы тяжелую защитную одежду, которая остановит все выстрелы, кроме высокоскоростных. Взведение курка и приведение оружия в боевую готовность. Взрывы смеха. Топочущие ноги удаляются в последние остатки ночи. Арчи, у тебя должна быть окровавленная чашка для стремени, и красный плащ, и человек, который будет кричать "Тэлли Хо".

Группа, в основе которой был Карбони, направилась к дороге, а рядом с ним шел невысокий, крепкого телосложения мужчина, одетый в рваные брюки, ботинки и толстый свитер, а на внутренней стороне локтя у него висел старый дробовик, сломанный и кривой на фермерский манер.

Лежа на жестком голом матрасе своей тюремной койки, Франка Тантардини услышала шаги на мягкой подошве во внешнем коридоре. Засов был отодвинут, ключ вставлен и повернут, и мужчина, который был ее допрашивающим, вошел сам.

Он улыбнулся женщине, когда она лежала, подперев голову сцепленными руками, а золотистые волосы рассыпались по единственной подушке.

"У меня есть для тебя кое-какие новости, Франка. Кое-что, что ты хотел бы знать.'

Ее глаза сначала загорелись, затем потускнели, как будто интерес предал ее до того, как дисциплина восторжествовала.

"Я не должен был говорить тебе, Франка, но я подумал, что ты захочешь услышать о нашем успехе".

Непроизвольно она приподнялась на кровати, ее руки оставили шею, теперь поддерживая ее.

"Мы знаем, где он. Твой маленький лисенок, Франка. Мы знаем, где он прячется, в каком лесу, недалеко от какой деревни. Сейчас они окружают это место. С первыми лучами солнца они нападут на твоего маленького лисенка.'

Свет от единственной лампочки за кожухом из проволочной сетки подчеркивал возрастные морщины на ее лице. Мышцы у ее рта дрогнули.

"Сначала он убьет свинью".

Следователь тихо рассмеялся. "Если у него хватит смелости, когда вокруг него оружие".

"Он убьет его".

"Потому что Франка ему так сказала. Потому что Франка из безопасности своей камеры приказала это. Его штаны будут мокрыми, руки будут дрожать, вокруг него будут пистолеты, направленные на него, и он умрет, если сделает то, что сказала ему его Франка.'

"Он сделает так, как ему было приказано".

"Ты уверена, что можешь сделать солдата из того, кто мочится в постель, так ты его назвала, Франка".

- Убирайся. - Она выплюнула свою ненависть.

Следователь снова улыбнулся. "Пусть мечтой будет неудача, Франка. Спокойной ночи, и когда ты останешься один, подумай о мальчике, и подумай о том, как ты его уничтожил...'

Она наклонилась к своей кровати за парусиновыми туфлями, схватила одну и швырнула в мужчину в открытом дверном проеме. Широкий и высокий, и отскакивающий от стены. Он усмехнулся ей и широко улыбнулся.

Она услышала, как ключ вставлен на место, задвинут засов.

Шум, с которым Джанкарло переворачивался с боку на спину, был тем агентом, который разбудил Джеффри Харрисона ото сна. Как только он проснулся, проволока больно впилась в его запястья и лодыжки. Первое, инстинктивное вытягивание его конечностей усилило изгиб, узлы врезались в нижнюю часть его запястий и лодыжек. Человек, который пробуждается в аду, который приобрел великую месть. Ничего, кроме кровавой боли, первого ощущения, первой мысли, первого воспоминания.

Боже, утро, когда я умру.

Ментальный процесс, который превратился в физическое событие, и его тело сжалось до позы эмбриона страха. Никакой защиты, не за чем спрятаться, не перед чем извиваться. Утро, когда я умру. Он почувствовал, как его охватывает дрожь, и осознание этого было ошеломляющим. Боже, утро, когда я умру.

Первые драгоценные зачатки дня просачивались в лес. Не солнечный свет, а его спутники в серой пастели, которые позволили ему различить очертания ближайших стволов деревьев. Этим утром, под пение птиц, в девять часов. Другая фигура, расплывчатая, к которой трудно было прислушаться, когда Джанкарло поднялся, встал над ним и посмотрел вниз. Джанкарло, вызванный движениями Харрисона и осматривающий откормленного гуся на пиру.

- Который час, Джанкарло? - спросил я. Он слышал, как тикают часы у него на запястье, но не мог их видеть

"Чуть больше четырех..."

Маленький ублюдок освоил роль тюремщика, подумал Харрисон, принял на себя любезность дежурного по камере смертников.

Приглушенный тон и "Не волнуйся, парень, это не больно и это быстро". Теплые глаза, полные сочувствия. Что ж, это никогда не помогало бедному парню, который собирался качаться в девять. Что ты знаешь об этом, Джеффри? Я прочитал это. Это были другие люди, Джеффри, и половина гребаного населения, которые говорили "И чертовски хорошая вещь тоже". Это для преступника. "Никакого сочувствия" и "Заслуживает всего, что он получает". Это для мужчин, которые стреляли в полицейских и насиловали детей.

Это не для чертова Джеффри Харрисона.

"Ты спал?" - спросил я.

- Совсем немного. - Джанкарло говорил просто. "На земле было очень холодно".

"Я спал очень хорошо. Мне это не приснилось.'

Джанкарло посмотрел на него сверху вниз, четкость его лица увеличивалась с медленно приближающимся светом.

Это хорошо.'

"Ты собираешься раздобыть немного еды?" Он мог бы ударить себя, когда сказал это, мог бы плюнуть на себя.

"Я не собираюсь ни за что на свете ... Ни за что на свете... Позже, позже я поем".

Дешевле кормить одного. Более экономичный для поддержания семьи из одного человека. Глупый человек, Джеффри. Если бы у вас был калькулятор, тот, что стоит рядом со столом в офисе, тот, которым вы пользуетесь для всех арифметических операций, тогда вы бы знали, что мальчик будет покупать только одну, и сколько лир он сэкономит таким образом. Только для одного, потому что рот будет только один. Не в списке чертовых блюд, Джеффри, потому что ты останешься без еды, без заботы о боли в своих кишках.

Голос Джеффри Харрисона нарастал крещендо, по тропинкам леса, высоко в ветвях, порхали дрозды и дроздки.

"Не делай мне больно, Джанкарло. Пожалуйста, пожалуйста, не делай мне больно..

Ему ответил издалека, из тени между деревьями, издалека, за пределами видимости, неистовый собачий лай.

И вслед за лаем послышался топот бегущих ног и треск сметаемых в сторону веток.

Лавина, кружащаяся и приближающаяся.

Джанкарло присел, согнувшись пополам, услышав лай собаки.

Услышав шум приближающихся людей, он бросился к Харрисону, подтянул его к краю проволоки и бросился в щель между своим пленником и земляной крышей, где корни подняли землю высоко из ямы. Он задыхался, извивался, чтобы опуститься ниже, держал пистолет у нижних волос на голове Харрисона.

"Если ты сейчас закричишь, ты мертв".

Прижимая пистолет к его шее, Харрисон играл свою роль, ту, с которой он был знаком. "Беги, ты, маленькая дурочка. Беги сейчас же.'

Он мог чувствовать шок мальчика от ужаса, передаваемый через их одежду, тело к телу, тепло плоти, через дрожь и пульсацию кровеносных вен. Он не знал, почему позвонил, знал только, что это то, что он бы сделал. Это был его путь.

Избегать контакта, избегать воздействия, оттягивать момент - стиль жизни Джеффри Харрисона.

"Если ты уйдешь сейчас, у тебя есть шанс".

Он почувствовал, как мальчик все глубже въезжает в яму, а затем голос, тихий и тростниковый.

"Ты нужен мне", Аррисон.'

"Ну, теперь вам нужно идти". Отец и мать, неужели маленький засранец не понял? Время убегать, время пригибаться, время петлять.

"Если я сейчас уйду, они убьют меня".

Что он должен был делать? Тебе жалко маленького поросенка?

Подтереть ему задницу, почистить штаны?

"Мы остаемся вместе", Аррисон. Это то, что сделала бы Франка.'

Мужчина и мальчик, навострив уши, лежат в неглубокой норе и прислушиваются.

Вокруг них, невидимая, среди деревьев продвигалась армия, неуклюжая и устрашающая в своем приближении, ломая лес, который препятствовал ее продвижению. Приближаюсь к ним, запечатываю их, сеть затягивается. Сломанные и расщепленные ветви впереди и позади них, растоптанные листья и проклятия дискомфорта справа и слева. И собачий лай.

Харрисон тяжелым движением повернул свое тело на бок, затем еще сильнее повернул шею, пока не смог увидеть лицо мальчика. "Слишком поздно, Джанкарло". Он говорил с некоторым удивлением, пораженный тем, что ситуация изменилась и страхи поменялись местами. "Ты должен был уйти, когда я сказал".

"Заткнись", - выплюнул мальчик в ответ, но в его голосе слышалась дрожь. И затем более медленно, как будто контроль был завоеван с большим трудом: "Это не наш путь".

Карбони с пистолетом наготове, Веллози, волочивший в одной руке пистолет-пулемет, Карпентер, державшийся рядом с ними, все бежали по-своему по узкой тропинке, подстегиваемые криками наступающих и рычанием, свирепым и агрессивным, полным и глубокогубым, полицейских собак-нападающих. Они бежали по затененной поверхности, утопая в сюрреализме рассветного тумана, который струился между древесными башнями.

Карпентер увидел, как из листвы на обочине дороги материализовалась фигура бригадира полиции нравов, вставшего, чтобы преградить Карбони и Веллози путь. Паническое бегство прекратилось, люди присели вокруг них на корточки и изо всех сил пытались контролировать вздутие легких, чтобы вести себя тише. Деревья были заражены, подлесок ожил. Помехи от портативных радиостанций, шепчущие голоса, искаженные ответы. Военный совет. Взрослые и немолодые мужчины на коленях, сгрудившиеся, чтобы послушать, с оружием в руках.

"Карпентер, подойди ближе", - позвал Карбони, его голос был окутан покровом. "Собаки услышали голоса и залаяли. Они примерно в ста метрах от нас. Мы все окружены ими, но я не хочу двигаться дальше, пока не станет светло. Мы ждем здесь солнца.'

"Баттестини, он согласится, он сдастся?"

Большие печальные глаза уставились на Карпентера, плечи вздымались в ответ на жест. "Мы должны попытаться. Если заклинание Тантардини все еще действует, он...

... '

Осталось недосказанным, потому что Карпентер произнес свою непристойность одними губами и понял.

"Но он может убить его сейчас, пока мы здесь".

"Мы ждем солнца". Карбони отвернулся, возобновив тишину совещания.

На этом все и закончилось. Во влажном лесу, с грязью на ботинках и на коленях брюк. Верно, Арчи.

Где могли бы быть семейные пикники, или парни с палатками, или парень со своим презервативом и его девушкой. Нужно определиться только с методом и стилем. Предстоит определить только, было ли это шампанское или коробка из красного дерева. Ты на расстоянии броска камня от него, Арчи. Ты мог бы встать и крикнуть, и он бы тебя услышал. Несколько секунд кряду, и ты так близко. Боже, этот ублюдок не может застрелить его сейчас. Не сейчас, не после всего этого. Не после Вайолет.

Рассвет наступал неуклонно, незаметно, рассеиваясь за деревьями и по листьям, скрывая людей, которые смотрели вперед и трогали пальцами механизмы своего огнестрельного оружия. Затянувшийся, вялый, насмехающийся над их нетерпением, свет проникал в дерево.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Горизонтальный и пронзающий своим блеском, как острие копья, первый солнечный луч пронзил стену деревьев. Стрела вонзилась в землю перед упавшим стволом, исчезла в вихре ветвей, затем вернулась. Резкость преобладала над серым затененным светом.

Это был момент окончательного решения для Джанкарло Баттеса Тини. Двигайся сейчас или будешь проклят и прикончен, уязвим для прицела снайпера, беззащитен перед газовыми и тошнотворными патронами, открыт для дробящих кости пуль стрелков. Его руки украдкой потянулись к сгибателю на лодыжках Джеффри Харрисона, он выругался мастерству своего собственного узла и с трудом ослабил его. За воротник рубашки он притянул своего пленника поближе к себе и спустил обратно в яму, чтобы проволоке, привязанной к запястьям и корням, было удобнее играть. Чтобы было легче отстегиваться, работа нескольких секунд.

"Что мы делаем, Джанкарло?"

Мрачная, застывшая улыбка. "Мы отправляемся в другое путешествие", Аррисон, '

- Куда мы направляемся? - спросил я.

Занятый своей работой, соскребая воедино проволочные нити, Джанкарло пробормотал: "Ты узнаешь".

Мальчик соединил кусок проволоки, который он использовал на ногах Харрисона, с куском, который теперь свисал с его запястий.

"Встань на колени прямо".

Харрисон вытянулся во всю длину ямы, поерзал и повернул лодыжки, чтобы восстановить кровообращение, и медленно поднял голову над краем. Он расправил плечи, напряг позвоночник и поморщился от скованности, вызванной его пойманным в ловушку ночным сном.

Джанкарло обмотал проволоку петлей вокруг передней части груди, затем закрепил ее у себя за спиной, провел под мышками, а затем снова к запястьям Харрисона. Крепко прижавшись к своему мужчине, мальчик сплел узел, который соединил их вместе, соединил их как одно целое. Одной рукой он вытащил рубашку Харрисона из-за пояса брюк, и металлический пистолетный ствол ощутимо уперся в кожу на пояснице Харрисона. Передний прицел оставил царапину на коже, когда Джанкарло взводил оружие.

"Это легкий спусковой крючок", Аррисон. Когда мы начинаем, ты не должен говорить, ты не должен оступаться. Мне едва придется пошевелить пальцем, ты понимаешь?'

Харрисон кивнул, вопросы застряли у него в горле, застряли на языке. Больше никакого принуждения задавать вопросы. Просто новый хоррор, и что толку объяснять? Просто новая пропасть, и он погружался.

"Мы встаем, и осторожно".

Они выпрямились как один, вибрации смешались, и Джанкарло прижался головой к ключице Харрисона.

Но твои ноги не слушаются, Джеффри, слишком долго были связаны. Ты поскользнешься, ты окровавишь с т у м б л е ... И тогда сработает чертов спусковой крючок.

Как далеко перемещается палец, как далеко... четверть дюйма, восьмая часть дюйма? Сосредоточься, чертов дурак. Одну ногу выдвиньте вперед, медленно опустите ее, перенесите на нее вес, остановитесь, выставьте другую ногу вперед, проверьте равновесие, снова остановитесь, поставьте следующую ногу вперед.

...

Харрисон огляделся вокруг, моргнул, вдыхая воздух, упиваясь его свежестью, почувствовав, как разрушается несвежее дыхание Джанкарло. Это была определенная свобода, определенный вид освобождения. Вдыхать что-то другое, кроме запаха земли. На фронте ничего не двигалось, но там, должно быть, была армия, скрытая, близко и ожидающая. Голос проревел у него за ухом.

- Карбони здесь? - спросил я.

Перед ними была тропа, по которой они шли предыдущим утром, давным-давно, разделенные бесконечным временем. Маршрут, которым Джанкарло пользовался, чтобы добыть себе еду и уплыть вниз, когда он шел к телефону в темноте, и это был путь, которым пришел ребенок.

Солнечный луч осветил троих мужчин, когда они вышли вперед по тропинке. Они носили свои значки национальности, свои флаги для признания. Невысокий, подвижный мужчина спереди, лысеющий, землистого цвета. Тот, кто стоял позади него, держал пистолет-пулемет наискосок поперек пояса, волосы причесаны, над верхней губой подстрижены усы, галстук темный и шелковый. Последний был незнакомцем, в одежде другого покроя, с другой стрижкой волос, округлыми плечами и бледностью, не свойственной Средиземноморью. Двое итальянцев и англичанин. Харрисон почувствовал непреодолимую слабость в коленях, дрожь в бедрах и голенях. Эти ублюдки пришли. Достаточно долго об этом.

Харрисон и Джанкарло были слиты воедино, отзывчивые на толчки друг друга, податливые движениям друг друга. Трое мужчин, стоящих перед ними.

"Я Карбони.*

Слова эхом отдавались в деревьях, отражались от покрытых мхом стволов.

Харрисон почувствовал, как мальчик напрягся, готовясь. Последняя великая битва, борьба за силу и стальную выносливость.

"Послушай, Карбони. Это твоя вина, это твоя внешняя грязь. Я привязал его к себе, и у него за спиной, за сердцем, у меня есть Р38. Это серьезный повод, Карбони, скажи своим преступникам, скажи своим бандитам это. Если они выстрелят, мой палец переместится на спусковой крючок... ты меня слушаешь, Карбони? Если ты ударишь меня,

Аррисон мертв. Я собираюсь спуститься по тропинке, я собираюсь дойти до своей машины. Если ты хочешь, чтобы Аррисон был жив, ты не должен мне препятствовать.'

Харрисон осознавал, что давление ствола в его спине усилилось, а импульс к движению усилился.

"Я собираюсь двигаться вперед. Если хочешь услышать "Аррисон, держись подальше".

- Что он говорит? - спросил я.

Карбони не повернулся к Карпентеру и его острой тревоге. Он посмотрел на тропинку, ведущую к Харрисону и Джанкарло.

" Мальчишка приставил пистолет к спине Харрисона. Он говорит, что это из-за волос. Он хочет уехать отсюда... '

Веллози, по-английски, потому что это был язык того времени.

"Джузеппе, он не выйдет отсюда пешком".

Харрисон умирает.'

Мальчик не может уйти отсюда". Шипящий шепот кобры.

"Я здесь, чтобы спасти Харрисона". Смятение, катастрофа, разоряющая Карбони.

"Если Баттестини выйдет отсюда, если он покинет лес, он высмеял нас. Один мальчик, и он победил нас... '

"Я должен спасти Харрисона". Карбони колеблется, его рвут, тянут и швыряют.

"Мы должны спасти его... Подумай, Карбони, о последствиях, если мальчик выйдет сухим из воды. Один против стольких, и он побеждает, потому что у нас не хватает смелости.'

Вайолет Харрисон, мертвая и искалеченная, лежит на спине в пластиковом мешке на плите морга, вскрыта для вскрытия, осмотрена патологоанатомами. И Джеффри Харрисон, чтобы лежать рядом с ней с дыркой от карандаша в спине и углублением, достаточно большим, чтобы в него поместился лимон на груди. Оторви свою задницу, Арчи Карпентер. Попасть в лигу больших мальчиков. Там твой человек, Арчи, так что поднимай свою чертову задницу и уходи.

Короткий удар локтем, и Арчи Карпентер оказался мимо Карбони и Веллози. Три быстрых шага, и он был свободен от них ... И кто собирался бежать вперед, чтобы оттащить его назад?

"Следи за мальчиком, Карбони, следи за мальчиком и будь готов".

Джанкарло смотрел, как он приближается. Увидел, как целеустремленные чистые шаги сокращают разделяющее расстояние. По лицу этого человека ничего нельзя было прочесть, ничего, что говорило бы об опасности и риске, ничего, по чему можно было бы распознать его эмоции. Команда остановиться, крик, были за пределами понимания мальчика. Очарованный, зачарованный. И свет упал на лицо мужчины, когда он проходил между двумя деревьями, и там не было витрины магазина страха. Человек, у которого есть работа, с которой нужно покончить, и который носит мятый костюм.

Джанкарло почувствовал, как его рука на рукояти пистолета дернулась вместе с оружием. Он не мог держать его неподвижно.

Франческо Веллози развернулся на каблуках, прочесывая деревья и кусты позади себя, пока не увидел сержанта карабинеров с винтовкой, стоящего на коленях в укрытии. Его пальцы щелкнули, привлекая внимание мужчины, и он бросил ему пистолет-пулемет, жестом показал на винтовку и поймал ее, когда она была брошена ему. Винтовка скользнула к его плечу. Скала была твердой, непоколебимой, и стрелка мушки упиралась в центр V заднего крепления у его правого глаза. Линия проходила по той небольшой части головы Джанкарло Баттестини, которая была ему видна.

Пустота сократилась, разрыв сократился вдвое, заговорил Арчи Карпентер. Почти удивился, услышав свой собственный голос. Энергичный и деловитый.

Джеффри Харрисон. Я Арчи Карпентер... Этот Баттестини говорит по-английски?'

Без предисловий, доминируйте с самого начала, так, как их учили давным-давно, столичная полиция тренируется при приближении к вооруженному человеку.

Он увидел половину головы на плече Харрисона, незаконченный манекен чревовещателя, брошенный на насест, без тела.

Губы Харрисона шевельнулись, а затем его язык коснулся их, влага заблестела. Бедняга на пределе.

"Он знает".

Все еще двигаясь, все еще рубя и расшвыривая пространство между ними, Карпентер позвал: "Джанкарло... твое имя, верно?..'. Я пришел за пистолетом.'

Продвигался вперед, замедляя шаги по мере увеличения расстояния, а пятна и поросль бороды на лице Джанкарло были четкими и заметными, а цвет его глаз был темным и затравленным. Не хватило десяти ярдов, и раздался крик мальчика.

"Остановись, не приближайся".

"Только пистолет, Джанкарло, просто отдай его мне". Но Карпентер подчинился и теперь стоял на своем, честно переступив через дорогу. Увидел пот на лбу мальчика, спутанные пряди его волос и пожелтевшие зубы.

"Ты отодвигаешься в сторону, ты даешь нам право ..."

"Я не собираюсь двигаться. Я здесь, и я хочу забрать у тебя пистолет.'

Откуда ты это взял, Арчи, какую шелковую шляпу? Из коридора квартиры, с лестницы высотного здания, от женщины, достигшей предела. Сбежал один раз, больше не повторится. Одного раза было достаточно, чтобы подставить плечо, больше никогда.

"Если ты не сдвинешься с места, я умру..

"Пустая угроза. Я не двигаюсь, ты не стреляешь.'

Кто бы мог тебя знать, Арчи? Девушки в офисе, в пуле машинисток? Мужчины в пабе, сошедшие с вечернего поезда из города?

Сосед, который позаимствовал газонокосилку по утрам в субботу? Кто мог знать Арчи Карпентера в лесу в Браччано?

"Я держу пистолет у его плеча ..."

"Мне все равно, куда ты засунул эту чертову штуковину. Я не двигаюсь, ты не стреляешь. Это просто, десятилетний ребенок это знает.'

Растягивает мальчика. Выходим в зону риска, выходим в шторм.

Следи за глазами, Арчи, следи за морганием и неуверенностью, за беспокойством, пробегающим по телу, за колебаниями, за нарастающим страхом.

Хулиган, когда его превосходят числом, когда другие дети возвращаются на игровую площадку. Осторожнее, Арчи... Прошел мимо этого места, с маминых колен, играя по-взрослому.

"Ты не веришь, что я с о о т..."

"Верно, Джанкарло. Я не могу в это поверить. Я скажу тебе, почему. Ты думаешь, что произойдет, если ты это сделаешь. Я помогу тебе, я расскажу тебе. Я задушу тебя, мальчик. Своими руками я задушу тебя. За моей спиной сотни людей, которые хотят это сделать. Они не приблизятся к тебе. Ты закончишь к тому времени, как они доберутся до тебя.'

Карпентер держал его непоколебимо. Не спускал глаз с мальчика. Всегда был там, когда он возвращался, всегда присутствовал. Нависающий над ним, тяжелый, как снежная туча, поглощающий ненависть.

"У меня нет оружия, но если ты выстрелишь в Харрисона, я прикончу тебя. Ты связал себя, глупый мальчишка, вот почему я доберусь до тебя. Раньше я был полицейским, я видел людей, которых душили. У них глаза наполовину вылезают из орбит, они обделываются, они мочат ноги. Это для тебя, так что отдай мне пистолет.'

Ты никогда в своей чертовой жизни никого не видел задушенным, никогда.

Успокойся, Арчи. Переверни это, возможно, что физическое тело - это не мягкий живот мальчика. Не заставляй его разыгрывать мученика, не подливай угля в этот огонь. Что еще достает психопата?

"Я собираюсь начать ходить, ты не можешь забрать его у меня..."

Джанкарло удерживает свою линию обороны. Разгром не завершен.

"Убирайся с нашего пути".

Харрисон пристально смотрит на Карпентера, как будто он не понимает, что происходит, как будто он не в себе. Лучший кровавый способ. Кто расскажет Джеффри Харрисону? К кому это относится?

Арчи Карпентер собирается это сделать? Молодец, Джеффри, мы 1 очень рады, что ты выбрался из этой передряги ... отлично справился ... но было немного хлопот, пока ты был ш а й ... ну, миссис с т у а л ь й ... но ты понимаешь это, Джеффри, хороший парень, думал, ты бы...

Брось самую большую, Арчи. Идти ва-банк. Все фишки на зеленое сукно, в центр стола.

"Я видел твою женщину прошлой ночью, Джанкарло. Старая стерва, которой насолили.

Немного старовата для мальчика, не так ли?'

Он увидел, как недолгое самообладание исчезло с лица мальчика, увидел, как на его лбу появились морщинки от гнева, а затем сошлись.

"Я бы никогда не подумал, что мальчика может заинтересовать такая рабочая лошадка".

Кровь быстро прилила к щекам мальчика, румянец разлился по его коже, глаза сузились от отвращения.

"Ты знаешь, как она назвала тебя, когда ее допрашивали?"

Ты хочешь знать? Чуть более влажный в постели. Мнение Франки Тантардини о любовнике ... '

- Убирайся с моего пути. - Слова вылетели быстро и были отягощены яростью мальчика.

Карпентер мог видеть, как на лице Джеффри Харрисона появляется тошнота, как он теряет самообладание. Долго бы не продержался, не выдержал бы величайших усилий. Давай, Арчи, врежь маленькому ублюдку.

Звук голосов легко разносился среди деревьев. Карбони вытащил свой пистолет из кармана куртки, и он свисал с его пальцев в знак участия. Рядом с ним все еще стоял Франческо Веллози, не отрывая глаз от прицела, напряженный в ожидании, не обращая внимания на муху, которая играла у его носа.

"Почему он говорит такие вещи?"

Веллози никогда не отступал от своей цели. "Тише, Джузеппе, тише".

"Сколько еще таких было, мальчик, ты знаешь? Я имею в виду, ты ведь не был первым, не так ли?'

"Убирайся с моего пути..."

Осталось недолго, Арчи. Не сдавайся, пришло время распада, бесповоротного краха. Забыв, где он находится и для чего он здесь, как мы хотим, чтобы он был. Не убегай сейчас, Арчи, прямо за углом находится Шангри-Ла, за которой ты пришел.

Почти на кончиках пальцев, почти на ощупь.

Они все были там, парень, каждый грязный палец, каждая потная подмышка в движении, ты знал, что это не ...?'

Он поднимается, Арчи. Покрытое слизью существо, вытесненное из глубокой воды. Иду за тобой, Арчи. Держи оборону, солнышко. Давай, Арчи проклятый Карпентер из Мотспур-кровавого парка, не подводи старину Харрисона сейчас, не тогда, когда он совсем расклеился, не тогда, когда Вайолет лежит на спине и ей холодно. Следи за ним, следи за борьбой в футболке. Следующим будет пистолет. Вы увидите ствол, вы увидите сжатый кулак на нем и палец, который теряется за спусковой скобой. Держи чертову линию, Арчи.

"Я бы не сделал того, что ты сделал, только не ради такой коровы. Знаешь, Джанкарло, возможно, ты даже заразился от нее струпьями... '

Карпентер громко рассмеялся, дрожа от веселья, борясь со своим страхом. Смеялся, когда увидел, как пистолет появился из-за спины Харрисона и был направлен на него так быстро, как нападает змея.

Он посмотрел на искаженное мукой лицо Джанкарло, затаив дыхание от агонии. Молодец, Арчи, у тебя получилось, солнышко. Впервые в твоей чертовой жизни пересек финишную черту и оказался впереди. Смехотворное выражение лица у парня.

Приближалось ружье, что-то яркое и угрожающее из глубины зимнего моря. Показываю пистолет, острый, с инструментами, и прицеливаюсь.

Один выстрел, хлесткий щелчок.

Карпентер оказался на земле, отброшенный назад, непроизвольный рефлекс. На его лице была застывшая и отпечатавшаяся высоко над головой ослепительная улыбка.

Харрисон пошатнулся, ноги ослабли и сопротивлялись его попыткам выдержать вес сраженного Джанкарло, тянущего вниз проволоку, которая обматывала их талии. Кровь на лице Харрисона, рыхлая и капающая, и месиво из мозгового вещества, и нет свободных рук, чтобы убрать блеск разрушения с его глаз.

Карбони отпрянул от взрыва рядом с его ухом. Он повернулся к Веллози, пристально посмотрел на него и увидел, как мрачное удовольствие распускается, подобно распускающемуся цветку, на лице его спутника.

А потом этот бег.

Люди поднимаются из своих укрытий, перепрыгивают через упавшие ветки, продираются сквозь подлесок. Карбони присоединился к стаду, как будто настало наконец особенное время. Франческо Веллози неторопливо опустил ствол винтовки, наклонился, поднял единственную латунную гильзу и положил ее в карман. Он повернулся и легким движением бросил пистолет обратно его владельцу, сержанту карабинеров. Месть свершилась. Он шел, высокий и прямой, к толпе, которая собиралась вокруг Джеффри Харрисона.

Полицейский перерезал ножом веревку, которая удерживала Харрисона перед Джанкарло Баттестини. Тело мальчика, лишенное опоры, рухнуло на землю. Одна половина его лица была неповрежденной, безупречной и восковой; другая была стерта, словно отдавая дань меткости и зверской силе высокоскоростной пули. Освобожденный, сильно потирая запястья, Харрисон нырнул прочь от своих помощников, повернулся к ним спиной, и его вырвало на сухую траву на краю поляны.

Они дали ему место, уважали его.

Арчи Карпентер заставил себя опуститься на колени, неуверенно поднялся на ноги и сцепил пальцы, чтобы скрыть охватившее их смятение и дрожь. Он стоял в стороне, незнакомец на вечеринке.

Когда Харрисон вернулся в группу, он говорил просто, без идиотизма. "Что случилось... Я не знаю, что случилось?'

Веллози указал через поляну на Карпентера. Этот человек был готов пожертвовать своей жизнью за твою. - Он говорил хрипло, а затем его рука скользнула в поддержку подмышки Харрисона. "Он отдал себя Баттестини, чтобы ты был спасен".

Их взгляды встретились на мгновение, затем Карпентер отвернулся от глубокого замешательства во взгляде Харрисона и, как показалось тем, кто наблюдал за ним, пожал плечами, как будто эпизод закончился, человек сделал свою работу и не нуждается ни в похвале, ни в благодарности. Карпентер старательно принялся оттирать прилипшие листья и палки со спины и брюк.

Они двинулись с поляны. Веллози и Харрисон устанавливают медленный темп впереди, Карбони занят и суетится позади них, Карпентер плетется следом. Харрисон не оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на тело Джанкарло, а, спотыкаясь, пошел прочь, полагаясь на помощь руки, которая помогла ему. Они двигались со скоростью кортежа, и по пути вдоль дорожки были видны неулыбчивые лица мужчин в форме, которые держали винтовки и автоматы и не дрогнули от боли, написанной на лице Харрисона. Они скрывали свои чувства, те, кто смотрел, потому что смерть недавно пришла среди деревьев, и разрушительная скорость насилия лишила их восторга победы.

"Я не понимал, что он делал, этот Карпентер".

Из-за плеча Харрисона заговорил Карбони. "Он должен был вытащить пистолет у тебя из-за спины, он должен был направить пистолет на себя, если хотел, чтобы ты избежал опасности. Вот почему он дразнил мальчика. Он дал возможность Франческо.

Франческо пришлось снимать половину лица. То, что был шанс, было благодаря Карпентеру.'

Карбони, продолжая идти, повернул голову в сторону Карпентера, но увидел лишь затененную полуулыбку с оттенком грусти.

"Боже мой... Да поможет нам Бог." Харрисон шел с закрытыми глазами, ведомый, как слепой, по тротуару. Он с трудом подбирал слова, преодолевая шок и истощение. "Почему была другая жизнь... почему жизнь другого человека была менее важна, чем моя?'

"Я не знаю", - сказал Карбони.!

"Отвези меня домой, пожалуйста, отвези меня к моей жене".

Между полицейским и главой антитеррористического отряда быстро вспыхнул предупредительный огонек. Карбони остановился, уверенно схватил Карпентера за рукав и потащил его вперед.

Процессия остановилась. Четверо мужчин сбились в группу, сбились в кучу плечами, и те, кто был в форме, отступили назад, оставив их.

"Ты должен что-то сказать своему человеку, Арчи", - шепотом заговорил Карбони.

"Чарльзуорт может..."

"Нет, Арчи, для тебя это твоя работа.*

"Не здесь..."

Арчи извивается, скользя в грязевом потоке, пытаясь выпутаться, и Харрисон вглядывается в него, небри лицо близко, изо рта воняет. Брось, Арчи, это то, для чего ты его спас, это тот момент, ради которого ты его сохранил. Не могу переложить ответственность на Чарльзуорта, не могу отодвинуть это еще дальше. Именно сейчас это должно быть сказано, и именно ты должен это сказать.

"Это насчет Вайолет, Джеффри..." Карбони и Веллози увидели, как на лице Карпентера появляется стыд, и осознали, какое замешательство снова закрадывается в человека, чьи руки они держали.

- А что насчет нее? - спросил я.

'Фиолетовый... Мне очень жаль.'

- Где она? - спросил я. Вопль, исходящий от Харрисона, смущение, вливающееся в Веллози и Карбони.

Внезапная холодность Карпентера, как будто от этого исходила его защита, как будто его лицо можно было скрыть ледяными словами. "Она мертва, Харрисон. Прошлой ночью она погрузилась в грузовик. Она была одна.'

Веллози и Карбони поспешили вперед, наполовину неся, наполовину волоча за собой Харрисона. Карпентер отстранился и отступил назад. Больше нечего сказать, больше ничего не нужно делать. Группа ускорила шаг, пронеслась мимо мужчины, который стоял со сломанным дробовиком, и маленького мальчика, мимо полевых изгородей, вниз к дороге. Они усадили Харрисона на заднее сиденье машины Карбони, Карбони последовал за ним, хлопнул в ладоши, и водитель уехал.

Свесив руку с плеча Карпентера, Веллози наблюдал, как машина поворачивает на первом повороте.

"Ты хорошо поработал, мой друг".

Спасибо, - сказал Карпентер.

Зимородок

Джеральд Сеймур

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Новость об аресте распространилась быстро.

Конечно, ничего об этом не было ни в партийных газетах, ни на радио, ни в телевизионных новостных программах, но тогда они не были проверенными источниками. Новости распространялись другим, более окольным путем, постоянным процессом распространения. В очередях они услышали об этом, когда солнце поднималось высоко над памятниками, парками и высокими зданиями, которые были достижением режима. Очереди в ожидании автобусов, очереди в продовольственном магазине, где была задержка с прибытием свежеиспеченных буханок дня, очереди в банке перед его открытием.

Разговор об аресте не был ни громким, ни скрытным - просто темой разговора среди скучающих и уставших людей, - так что это на мгновение изменило их жизни, немного смягчая дневную скуку, облегчая личную нагрузку из-за знания, что где-то в городе есть существо, попавшее в большую беду, у кого-то проблема более реальная и острая, чем любая из тех, с которыми масса столкнется этим утром, или этим днем, или этой ночью. И мысль об этом послала вихрь дурных предчувствий среди тех, кто знал.

Они были немногими, кто видел, как его схватили, видели, как черная машина милиции внезапно остановилась посреди движения, задние двери распахнулись, и люди в светло-коричневой форме проложили путь через другие машины, пока не достигли тротуара и не помчались к своей добыче. Он шел небрежно и не подозревал о риске, пока они не оказались рядом с ним.

Один из них был у его ног, швырнув его вперед, другой раскинул его руки на асфальте, так что, если бы у него при себе был пистолет, который невозможно было спрятать под брюками или легкой летней рубашкой, он не смог бы воспользоваться этим преимуществом. Третий стоял над ним, грозный и огромный, вытянув правую руку со взведенным пистолетом, направленным в поясницу мальчика. А потом они ушли, даже когда толпа, неуверенная и колеблющаяся, окружила их, чтобы посмотреть. Они затащили его в машину с открытой задней дверцей, перекинули через канаву и потащили так, что туловище оказалось далеко перед ногами. Не было ни сирены, ни мигалки, и любопытствующие ждали, пока разгоняющийся автомобиль снова не исчезнет в потоке машин.

Другие наблюдали, как автомобиль резко развернулся, шины боролись за сцепление, и исчез в затемненном входе в полицейский участок. Шум привлек их внимание, и из-за снижения скорости автомобиля у них была возможность на долю секунды заметить лицо, наполовину скрытое среди униформы. Лицо, которое было белым, с вытаращенными глазами и с уже растрепанными волосами. То, что в мальчике был страх, было ясно для всех, какой бы короткой ни была возможность.

Глубокий животный страх, и весть об этом прошла по городу той ночью, а на следующее утро распространилась еще больше.

Были некоторые, кто высказывал предположения и говорил, что они знают, почему его задержали. Те, кто знал о стрельбе, слышали о ранении полицейского далеко в промышленном пригороде к западу от реки.

Главная штаб-квартира полиции безопасности в Киеве, столице Украины, представляет собой внушительное сооружение. Построенный недалеко от центра власти, он примыкает к офисам партии и находится в нескольких минутах ходьбы от административного центра. Главный фасад украшен декором в виде свадебного торта, а также колоннами, пологими ступенями и статуями, выполненными из камня ярких и мягких тонов с помощью регулярных струй воды. Наследие сталинской послевоенной перестройки: но при всем этом интерьер не соответствует изысканности фасада. За стенами не учитывалась эстетика: функциональное переплетение комнат и коридоров и узкая лестница, в то время как глубоко в подвалах расположены камеры заключенных.

В дальнем конце погребенного прохода, лишенного естественного освещения, за дверью с номером "38", теперь лежал Мозес Албьев. Он отдыхал на соломенном матрасе, скрепленном грубой фермерской мешковиной, которая шуршала при каждом перемещении его веса. У него была хрупкая фигура, осунувшееся и озабоченное лицо и темные прямые волосы, которые были беспорядочно растрепаны во все стороны и нуждались в расчесывании или расческе. Они забрали его ботинки и ремень, а его руки держали пояс брюк - не то чтобы он собирался встать и двинуться, но просто из-за какой-то смутной фантазии о защите. Его очки тоже исчезли - остались на тротуаре, где они слетели с его лица в тот момент, когда они его схватили, вероятно, сломанные в короткой потасовке, несомненно брошенные. Без них его зрение ухудшалось, смешивая жесткие линии стен камеры, делая их более мягкими, менее жестокими. Не то чтобы ему было на чем сосредоточиться. Входная дверь, облицованная сталью и поцарапанная там, где другие пытались достичь жалкого бессмертия, вырезая свои имена и дату; возможно, боясь входить в камеру и выходить из нее в полной анонимности. Только отверстие для наблюдения, маленькое, круглое и отражающий свет комнаты, прерывал гладкую поверхность двери. В камеру не допускался естественный свет: освещение обеспечивала маломощная лампочка, вмонтированная в потолок и закрытая, как предположил Мозес, закаленным стеклом с проволочной сеткой. Пол был из шероховатого цемента, как будто рабочие хотели избавиться от своих. иов и хэд торопили свою работу, оставляя ее изрытой и выровненной, как вспаханное поле, когда наступают зимние морозы. Ничего, что можно было бы назвать мебелью, ни стола, ни стула, ни шкафа, ни полок. Только матрас и ведро, которые он отодвинул подальше от себя из-за их запаха, запаха рвоты, мочи и фекалий. В углу, за дверью: это было недалеко, возможно, в семи футах - недостаточно далеко, чтобы отделить его от присутствия, недостаточно далеко, чтобы заглушить вкус, который нарастал у него во рту.

За компанию там были тараканы. Они пришли бесстрашными и любознательными, и из-за тишины в камере ему показалось, что он мог слышать их ноги, мягко ступающие по полу к нему. Он думал, что свет, который горел всю ночь, напугал бы их, и не мог поверить, что существа, столь лишенные разума, могли осознать его беспомощность, но какой-то инстинкт подсказал им, что им нечего бояться. Однажды он смахнул две штуки рукой, и все его тело задрожало после контакта. Он не мог снова прикоснуться к ним, и они приходили, иногда поодиночке, иногда целыми группами, чтобы осмотреть его, поразмыслить над своим посетителем. И, как будто скучая и не проявляя интереса, они продолжили свой путь. Это потому, что здесь нет еды, подумал он.

Его правое плечо все еще болело, ныло там, где кровоподтек теперь прорвался и превратил бледную кожу в калейдоскоп голубых, лиловых и желтых тонов. На последнем лестничном пролете, и он не был готов к этому. Уже спустился на два пролета, пока они держали его руки выше локтей, сжимая и крепко, а затем на последнем отрезке, без предупреждения, кисти исчезли, и колено уперлось ему в поясницу, и он был далеко, размахивая руками в вакууме, пытаясь смягчить падение на цементные ступени, которые устремились ему навстречу. Пальцы ног в его ребра, кулак в волосы, и он встал, чтобы пройти остаток коридора, оставался на ногах, пока они доставали ключи от двери камеры, беспрепятственно проник внутрь и неподвижно стоял посреди комнаты, когда дверь за ним закрылась. Это было все насилие, которое они ему продемонстрировали. Только один раз, посчитав в своих тренированных умах, что было достаточным для того, чтобы донести сообщение, недостаточным, чтобы усилить его сопротивление. Шаги и непринужденный разговор охранников затихли, погрузившись в тишину вокруг него, и с тех пор ничего. Ни хлопнувшей двери, ни повышенного голоса. Как будто он был замурован, зацементирован, забыт.

Он мог понять, что они делали. Простой, если вы изучили его, применили логику. Процесс вегетации, вот о чем все это было. Они пока не стали бы с ним разговаривать; они подождали бы, пока не соберут досье, не укрепят доказательства. Когда они будут готовы, но не раньше, вот тогда и начнется допрос. Глупо, если они поторопились, Чтобы он знал, на что они идут, почему они не торопятся. И он знал, о чем они попросят его, когда, наконец, подготовятся.

В группе было решено, что он будет первым, потому что именно он вытянул короткую соломинку.

Все четверо знали о своей роли в нападении. Ребекка спереди, спрашивает у полицейского дорогу и роется в сумке в поисках карты, привлекая его внимание. Дэвид сзади, его сжатый кулак приземляется на ткань туники на правом плече мужчины, достаточно, чтобы он упал. Айзек выпрыгивает из тени, хватается за клапан кобуры, чтобы выхватить драгоценный пистолет, вытаскивает его и резко бросает туда, где стоял Мозес. Когда пистолет был у него в руке, остальные убежали, покинув сцену.

Рука Мозеса дрожала, и ствол качался, танцуя в воздухе. И все это время слоновья фигура полицейского содрогалась в конвульсиях, когда он, полуоглушенный, пытался подняться с колен и убежать. Недоумение и боль отразились на лице полицейского, когда он изо всех сил пытался разобраться в предыдущих моментах замешательства. И когда Мозес смотрел вниз на ствол, очарованный его движениями, защищающая личность балаклава соскользнула и закрыла ему обзор. Он потянул за нее, сорвал с лица, через голову, подальше от волос. Отдаленный крик Дэвида, призывающий его поторопиться, в сочетании с более резким рычанием Айзека.

Когда он стрелял, полицейский пристально смотрел на него, тренированный бычий ум впитывал описание, которое он пытался запомнить, вызывая в воображении черты лица, даже когда пуля попала ему в грудь. По тому, как упал полицейский, Мозес понял, что это был не смертельный выстрел. Это был момент, когда ему нужно было твердо стоять на тротуаре и закончить то, что он начал. Но он бежал, задыхаясь и всхлипывая, чтобы набрать воздуха в легкие, отчаянно пытаясь создать дистанцию между собой и человеком, которого ему не удалось убить. Остальные были на углу, и когда он появился, они все побежали вместе, пока у них не осталось сил бежать дальше. Только после того, как его вырвало ранним ужином, который приготовила для него мать, и он выплюнул его за автобусной остановкой, он ощупал свои карманы, один за другим, и понял, что у него больше нет балаклавы.

Важность потери была продемонстрирована ему с жестокой ясностью в течение нескольких минут после входа в штаб-квартиру ополчения. Они усадили его в кресло в комнате в задней части здания на первом этаже, и мужчина в белом халате вышел вперед с начищенной стальной расческой, провел ею по волосам и с удовольствием посмотрел на волоски, которые он вырвал. Был бы матч: у них было мастерство, чтобы сделать это. Для них не составило бы труда соединить то, что они нашли в шерсти балаклавы, с волосками, которые находились между зубьями расчески. Мужчина в белом халате ничего не сказал, просто положил расческу в пластиковый пакет. Слишком простое и изобличающее подтверждение того, что они уже получили бы от раненого полицейского.

Он бы сидел в своей постели, а вокруг него были бы люди, которые создают фотографические имитации людей, на которых они охотятся. "Лицо" Мозеса было бы распространено, и ополченцы, которые подошли к нему сзади, когда он шел, должно быть, увидели черты, которые воссоздали эксперты, и усвоили их в достаточной степени, чтобы действовать. Когда они вошли с ним в штаб-квартиру, они показали свое удовольствие от осознания того, что ошибки не было, что у них был тот, кого они хотели. Раньше они были в сфере веры; теперь у них были доказательства, чтобы придать своему мнению определенность. Два волосяных фолликула - вот и все, что им было нужно. Такой глупый. Две нити, ничего, пока не появился микроскоп. Но у них был бы микроскоп, и ученые, чтобы им пользоваться, и лаборатория для их работы.

И все же, Мозес, не было ли все еще слишком легко полагаться только на их удачу? Копайте глубже, ищите источник идентификации, фактор, который выделил его из массы молодежи, вышагивающей по улицам города... Помните балаклаву, помните магазин в кампусе, в северной части университета, помните этикетку продажи. Они бы сохранили информацию, заботились и злорадствовали над ней, пока прикованный к постели поросенок составлял описание человека, который в него стрелял. Тогда ценил и желал этих двоих. Милиция увидела бы наплечную сумку, которую носили небрежно и беззаботно; на ее клапане красовалась эмблема университета. Ты сделал это для них, Мозес.

Выполнил свою работу. Студент с соответствующими чертами лица - чего еще они могли от вас требовать? Так что забудьте о фотосессиях, лабораториях и увеличении корней волос. Не было ничего, что могло бы преуменьшить его глупость. Он дал им это - все, что им было нужно для подозрения.

Он оставил их только для того, чтобы предоставить доказательства. И их технология была бы массивной, равной этой, чрезвычайно избыточной для выполнения задачи.

Итак, сколько еще часов, как долго до того, как отчет будет напечатан и узел завязан, пока они не будут готовы для него?

В камере было холодно, и воспоминание о тепле, когда он шел по улице, погруженный в свои собственные мысли, таяло. Там было прохладно и какая-то сырость, которую он не мог определить, потому что на стенах не было никаких ручейков влаги. Как будто вода когда-то была здесь и странным образом не нашла пути к отступлению.

Спасения не было. Он резко сел, потревожив солому под собой. Что бы они с ним сделали? Ему было бы легче, если бы он знал - тогда он знал бы, сможет ли он противостоять этому или нет. Но у него не было ответов; все это было за пределами его опыта. Наркотики - возможно, они бы употребляли наркотики?

Это было бы безболезненно и, по крайней мере, сняло бы клеймо признания. Но что, если бы это была боль? Что, если бы это был инструмент, который они должны использовать? Они сломали бы его не потому, что он был особенным или непохожим: они сломали бы любого болью... Дэвид и Айзек тоже, и Ребекка быстрее всех. У каждого есть предел, и они подталкивали тебя прямо к нему, пока ты не начинал кричать, визжать, пока имена не сыпались так быстро, что они не могли их записать, а также адреса и место встречи. Все, что они хотели, и гораздо больше, только остановись, остановись и не более того! Пожалуйста, только не снова, пожалуйста! Он шевелился на матрасе, его тело извивалось, сжимая плоть вместе. Его пугала боль, боль от побоев дубинками, от электродов, которые они подсоединят к его конечностям. И у них было бы место для этого, где-нибудь в здании, это тоже было несомненно. Если бы это были наркотики, тогда вы были бы беспомощны, неспособны вызвать сопротивление. Но что было противоядием от боли? Мозес теперь метался и вздымался, его разум взял управление на себя и повел его по курсу, с которого он не мог свернуть.

Возможно, это была смелость? На самом деле не важно, как долго. На несколько часов, возможно, на день. Чтобы дать остальным время - пришлось дать им время уйти. А что, если они не знали, что его похитили? Он задумался, как долго он был в камере, но понял, что потерял всякое чувство времени после того, как у него забрали часы. Они бы уже услышали, не так ли? Должно быть, так и было. И они должны были бежать, рассеиваться, потому что он не был сильным, не был готов к боли, не мог дать им много времени. Он откинулся назад, расплющивая более твердые комки соломы, и повернулся так, что теперь лежал на животе, уткнувшись лицом в мешковину и обхватив голову руками, чтобы закрыть свет. Были слезы, которые он не мог контролировать, которые текли бесшумно, и которые немного стекали по верхней части его щеки, прежде чем упасть на мешковину, на мгновение оставаясь пятнами, а затем исчезая.

Была возможность подумать: именно то, что они хотели, чтобы он сделал. Он должен был собрать все воедино в своем уме, разобраться, с чего это началось и почему, и каковы были их цели и намеренья.

Так для них будет быстрее - они быстрее получат свои ответы. И ему тоже будь проще - он бы меньше страдал. Приготовь все это, когда они придут за тобой, тогда им не нужно будет причинять тебе столько боли. Ужасный страх ожидания - но это было бы только началом всего. Сначала ожидание того времени, когда они были готовы принять признание. Затем ожидание суда. И после этого снова ожидание.

Ожидание приговора, ожидание казни. Будь ты из такой камеры, как эта, они бы тебя вывели. Все еще темно перед наступлением рассвета, и прожектора играют на высоких стенах, и где-нибудь во дворе они споткнутся о тебя, Мозес, затем рывком поставят тебя на колени, и найдется рука, которая удержит твою голову ровно, а затем хватка ослабнет из-за волос, и раздастся звук взводимого курка. Это то, чего тебе придется ждать, Моисей, это будущее, это вечность.

Они выросли вместе, вчетвером. Война давно закончилась, когда они родились, и боевые действия закончились, но в судьбе украинского еврея ничего не изменилось. Люди второго сорта, со стороны, без выгоды или признания. Они не жили в гетто - жилье распределялось по-другому, - но они научились держаться вместе, потому что это было выживание в чужом мире. Учили быть тихим, учили не отвечать в ответ, учили не рисковать провокацией, не поддаваться на насмешку или оскорбление, и быть лучше, подтянутее, сильнее и способнее, потому что это было необходимым для равенства.

В детстве Дэвид был их лидером, тем, кто знал ответы и понимал борьбу. Именно Дэвид рассказал им о Бабьем Яру, и никому из них не было больше одиннадцати лет. Это было не то место, о котором говорили их родители, о котором не говорил раввин, но Дэвид привел их к ущелью на окраине пригорода города и рассказал им, что там произошло, о расстреле евреев из пулеметов, сказал им, что на этом месте нет памятника, потому что те, кто там погиб, были евреями. Дэвид указал туда, где немцы установили свои пулеметные треноги, отметил место для них, объяснил, как колонны осужденных шли, не думая о бегстве или сопротивлении, рассказал о кротком и бледном принятии приказов терпеливо ждать, идти гуськом вперед, опуститься на колени, не двигаться, не мешать солдатам прицеливаться. Затем он показал им мусор из пригорода, который был выброшен на это место, и прошел с ними к разбитым банкам, в которые храбрецы клали цветы ночью, когда их не было видно, и которые были разбиты утром сапогами тех, кто направлялся к трамваям и автобусам. Трио слушало, как Дэвид объяснял их жизненную позицию, их наследие. Для мальчика его лет он так много знал, у него хватало терпения говорить им, когда они хотели поиграть в детские игры, о том, чем им следует заняться самим.

Группа стала неразлучной. В школе они сидели вместе, дома они работали вместе - потому что Дэвид сказал, что они должны быть умнее, с лучшими оценками, лучшими дипломами, чем те, кому они стремились подражать. Но их готовили к жизни в согласии и бездействии, неизбежной в своем роде, до того дня, когда Дэвид пришел в дом Ребекки с радиоприемником.

Сейчас они были подростками, но были изолированы от внешнего мира, пока радио не ворвалось в их жизнь. "Голос Америки", Всемирная служба Би-би-си, Радио "Свобода", транслируемое сотрудниками-эмигрантами в Мюнхене и транслируемое с мощного передатчика по всей Центральной Европе. Занавеска была отдернута, внутрь проник луч солнечного света. Был контакт с запретным, возбуждение и стимуляция от незаконности всего этого. Дэвид сказал, что купил радио, и улыбнулся. Они знали, что это было ему не по средствам, и он также сказал, что им не нужно было узнавать больше о его приобретении, только слушать и понимать.

Это стало секретной вещью, особенной и драгоценной благодаря расширенному диапазону коротких волн и двери, через которую они следили за Июньской войной 1967 года и Войной искупления 1973 года. Они слышали о невзгодах, перенесенных теми из их веры, кто пытался эмигрировать из России в Государство Израиль, им рассказывали об испытаниях тех, кому не разрешалось покидать Родину, которую они хотели оставить. Они знали о международном протесте против участи советского еврейства, они питались тем, что, по их мнению, было силой мирового общественного мнения. Пьянящий напиток для четверых подростков...

И Дэвид был их лидером.

Формально никогда ничего не решалось. Это никогда не обсуждалось, но пришло время, когда он принимал все решения за группу. Сначала были дискуссии, за которыми неизменно следовало согласие с точкой зрения Дэвида, пока в течение последних двух лет аргументы "за" и "против" больше не обсуждались. Дэвид объявил, что они будут делать, и последовало немедленное согласие. И по мере того, как он принимал командование, личность Дэвида, казалось, росла, и он приобрел в умах трех других новую силу, новое влияние. И все же, когда Мозес подчинился людям в хаки с их инструментами и лекарствами, когда он назвал имена, тогда Дэвид последовал бы в идентичную камеру, выполненную в геометрической форме имитацию той, в которой сейчас лежит Мозес, и его будущее было бы так же четко запечатлено, как и будущее Моисея. Пытка была бы такой же, какую перенес бы он, и кульминация тоже - возможно, тот же рассвет, возможно, тот же тюремный двор. Все это принадлежало бы Дэвиду, если бы Мозес заговорил, когда за ним пришли следователи, все это и приравнивание к предательству. Был ли он более приспособлен, лучше экипирован, чтобы противостоять им в подвалах для допросов? Дэвид с его улыбающимся лицом, который мог вложить страсть в свои слова, передать жизнь в его глазах. Обладал ли он порогом, который защитил бы его от страха и ужас боли? И Мозес осознал, что он никогда не видел, чтобы Дэвид испытывал беспомощный и неконтролируемый стресс, никогда не видел, как от боли морщатся его щеки, или не знал, чтобы он сменил свою уверенность на растерянность и боль. Это вызвало у него леденящую дрожь; что, если бы Дэвид был не лучше, не сильнее, не решительнее, чем он, Моисей, последователь? Он скрестил руки на груди, впиваясь нестрижеными ногтями в ткань рубашки. Что, если бы лидер был не лучше способен противостоять свиньям, не проявлял никакого неповиновения, никакой высокомерной непристойности? Это тоже было бы предательством: выставить его перед ними, оставить его слабым, уязвимым и кричащим.

Сколько месяцев назад Дэвид нашел хижину дровосека в березовом лесу недалеко от "дач" к северу от города, Мозес не мог вспомнить. С тех пор время пролетело быстро, многое было сжато в дни, пока они, казалось, не слились воедино без формы или шаблона из-за нового стимула того, что они назвали "программой". Мозес позволил своей работе на новом химическом заводе рядом с его домом стать подчиненной собраниям, которые группа проводила в темной и сырой лачуге, куда они добирались по отдельности, следуя указаниям Дэвида. Голые стены, только грубо обтесанные бревна, защищающие их от весеннего дождя, который последовал за снегом и предшествовал летней жаре и мухам. Именно здесь Дэвид говорил, а остальные слушали. Ирония заключалась в том - и это не ускользнуло от них, - что доктрина, которую он проповедовал, была доступна для всех на Украине; там были исторические книги, целые тома о партизанской войне против немцев, оккупировавших этот район, и трактаты о тактике Геверы, а также для тех, кто хранил их и кто не выбросил их не было, когда они были подавлены, были работы Мао, и были мысли Гиап, который покорил непобедимых американцев. Это было то, о чем Дэвид говорил с ними. Только в одном фундаментальном отношении он отошел от текста и библии партизанского бойца. Не было бы никакого

на "первом этапе" не было бы никакого "периода инфраструктуры", никакого создания "индоктринированной базы населения". Они заняли слишком много времени, забрали слишком много людей, и обстоятельства, в которых они оказались, нельзя сравнить с рисовыми полями Азии. Евреи России говорили о бедах так часто, что им не нужно было больше слов, только действия. И если бы действие было успешным, то его движения развивались бы подобно тому, как развивается молодое деревце под весенним солнцем, но сначала должен быть корень, глубоко зарытый в плодородную почву. Он рассказал им о революционной войне, которая нанесет ответный удар по угнетателям еврейского народа. "Сначала как блошиный укус", - сказал он. "Но блоха, которую нельзя найти, на которую нельзя выследить, которая возвращается и хочет большего. Это превращает то, что поначалу было раздражением, в гнев. Когда их гнев пробуждается, тогда мы знаем, что причиняем им боль, тогда мы знаем, что у нас есть месть. Здесь произошла большая ошибка, слишком большая ошибка, чтобы мы одни могли ее исправить. Но это жест, который необходим. Сколько ходило в подчинении к немецким душевым камерам? Сколько человек сейчас идут в подчинении в лагеря в Потьме и Перми?'

Дэвид был убедителен, но в этом не было необходимости. Все в группе знали поле боя. Айзек сказал, что он встретил юношу, который однажды встречался с Юрием Вудкой, у которого было семь лет в Потме, чтобы подумать над своим заявлением о разрешении эмигрировать в Израиль. Дэвид вмешался, не дав ему закончить - но тогда он редко это делал, и это не вызвало возмущения - "Вудка из нашего родного Киева, и семь лет думать о своем городе, и о своем преступлении, что он хотел уехать, и все записал, что у него были книги с Запада и на иврите." Дэвид говорил о новых евреях Израиля, закаленных и вылепленных под собственным солнцем суровостью их собственной земли и их собственной свободы. Он называл их "сабрами", людьми, которые смыли безмятежность прежнего поколения, которое маршировало к грузовикам для перевозки скота, не подняв руки.

Итак, насколько безмятежными, послушными, не задававшими вопросов были их люди? Было достаточно доказательств, чтобы заставить его поверить в это, достаточно того, что он слышал, чтобы подтвердить убеждение, что они были бездеятельными, неспособными к самопомощи. Но часто они задавались вопросом, были ли другие группы, которые встречались в голых и затененных комнатах, которые приходили в темные и непроходимые леса, которые искали убежища в такой же безымянной анонимности и которые говорили о борьбе, надежде и мести, какими бы тривиальными они ни были. Дэвид услышал по радио о бомбе, взорванной во Внутреннем метро Москвы, и рассказал им о протестах и неповиновении среди их людей в Новосибирске - и притом на главной площади - и о человеке, который был казнен в тюрьме в Тбилиси и который привел в действие шесть взрывных устройств. Он услышал это по радио, где слово имело библейскую значимость. Не все евреи, сказал он и улыбнулся, но, по крайней мере, другие, другой веры и устремлений, которые рылись в зданиях, откалывая и взламывая. Другие, кто отклонил требуемое представление так же категорично, как и они, и кто отступил перед жестким сопротивлением на пресс-конференции, и контрабандным письмом на Запад, и жалобой иностранной державе. "Слова, слова, глупые и неэффективные",

Дэвид сказал. "Так же ценно, как лежать в песке на пути парового катка. Это действие, которое изменит их, которое чего-то достигнет.' Они задавались вопросом, сколько других племен делят с ними джунгли и едят те же фрукты, но у них не было возможности узнать. По мере того, как группа становилась более смелой и сплоченной, их страх нарушить драгоценную систему безопасности усиливался.

Не рассматривалось увеличение размера ячейки - слишком опасно. Укрепляйте стены, укрепляйте замки, отбивайте рекрутов, даже если они будут найдены. Остров, затерянный в море сражений, вот как они решили, что должны оставаться.

Они следовали за Дэвидом на каждом этапе, пока он готовил почву для движения, которое подняло их курс с уровня заговора на уровень действия, принимая каждый этап его логики, не оспаривая его доводы. Мозес подумал о длинных выходных днях и летних вечерах в середине недели, которые они проводили вчетвером в хижине. Как они говорили о том, что они будут делать, иногда все вместе кричали и смеялись, держась друг за друга за плечи и представляя, как благодарные люди преклонятся перед их мужеством, признают знаменосцев, почувствуют гордость за их храбрость. Дэвид принял решение, когда они были готовы, и никто не задавал ему вопросов, только притихли в восторге от осознания того, что момент настал. В тот вечер они разговаривали шепотом, не обращая внимания на назойливое жужжание москитов, и прижались друг к другу, прежде чем пришло время расходиться по домам, и запомнили маршрут к месту встречи на следующий вечер. Мозесу было чудесно, когда они крепко обнимали друг друга, мужские запахи не могли противостоять более мягкому, нежному следу аромата девушки. Так много силы, так много могущества, ничего, что они не могли бы сделать, потому что они были вместе. Позже для мальчика наступило леденящее одиночество, когда он покинул тепло группы, чтобы самостоятельно вернуться по лесной тропинке к дороге. Дэвид сказал, что убьет первым, Айзек спорил, пока Ребекка не нашла компромисс. Никто не должен претендовать на привилегию по праву, в камере они были как одно целое, сказала она и, казалось, насмехалась над Дэвидом. Лидер отверг ее, потребовал этого для себя, прерогатива лидера, но Айзек не уступил. Ребекка снова заговорила, упрекнула Дэвида. Разве не все они были способны? Это была простая вещь, не так ли? Она открыла дверь, исчезла на минуту, не больше, а когда вернулась, в ее кулаке было четыре веточки, их кончики располагались в линию, а длина скрывалась в ее сомкнутой ладони. Дэвид нарисовал первым, ничего не выражающий, наблюдающий и выжидающий, затем Айзек с улыбкой, осветившей его черты, потому что он был ниже ростом, третьим был Мозес, и вздох разочарования от двух других мужчин, когда они увидели, что у того, кого он выбрал, короткая стрижка. Протест от Айзека, насмешка от Ребекки, что они уже разделились - офицеры и рядовые, комиссары и пролетариат - пожатие плечами от Дэвида. Никаких замечаний от самого мальчика. Мозес снова и снова мысленно прорабатывал план, переваривая роль, которую ему предстояло сыграть, вспоминая детали.

Они должны были нанести первый удар, и был выбран Мозес Албьев; не Дэвид, который был их лидером, не Айзек, который воображал и верил в свою пригодность, но Мозес, последний из новобранцев, прибывший до того, как камера была запечатана. Проклинать

Ребекка или любить ее за шанс, которого она пожелала ему - он не знал ответа, когда, спотыкаясь, вышел из тени леса на обочину дороги.

Но его рука дрожала, и шерсть упала ему на глаза. Ошибки Мозеса Албьова. Ошибки, которые другие бы не допустили. И если он сейчас рухнет, если он прогнется, тогда все заплатят штрафы за ошибки, которые были только его.

Если бы только было с кем поговорить, или просто звук человеческого голоса, каким бы далеким он ни был...

Еды нет, и его живот болит от лишения, а кишечник перемалывает остатки последнего ужина. Бог знает, за сколько часов до этого.

Молю Бога, пусть это закончится.

Таковы были мысли Мозеса Албьова. И они оставались с ним до того момента, пока его не разбудили звуки поворачивающихся в замке ключей и вынимаемого из гнезда засова.

Четыре человека для сопровождения. Не нежный, но и не жестокий. Неловко ведя его по темному коридору. Его руки были связаны, и пальцы мужчин сильно впились в его мышцы, а кандалы, которые они надели на его запястья, были натянуты так туго, что охватывающая сталь впилась в его плоть. Он был классифицирован как "политический террорист", "враг народа", тот, кто пытался убить защитника государства; и Мозес знал, что сочувствие невозможно.

Они двигались без слов, а их ноги были обуты в резину, так что группа - больше похожая на кортеж, подумал он - молча продолжила свой путь. Вот почему он их не слышал, но они, должно быть, приходили каждые несколько минут, должно быть, подходили к двери, чтобы подглядывать за ним, только он не осознавал этого.

Теперь бойся. Ужасный, цепенящий ужас, что-то новое, чего он раньше не испытывал, сжимающее мышцы живота и оставляющее пересохшим горло.

Больше дверей, больше охранников и больше ключей. Вышел в более светлый коридор, где за низким деревянным столом сидели мужчины, по радио играла легкая музыка, мужчины, которые прервали свою карточную игру, чтобы посмотреть на него, взгляд, который мужчины бросают на ближнего, который не является их частью, оскверненный, осужденный. Подтянутые и сильные мужчины, которые вели его, не терпели его слабости в походке, когда они торопливо поднимались по лестничным пролетам вниз по длинным коридорам. Еще одна дверь, еще один замок, еще одна лестница, и они наполовину тащили его за собой. Его отставание не было сознательным решением; если уж на то пошло, он хотел угодить, как собака, которую собираются побить, которая прижимается к ногам своего хозяина. Но он не мог следовать за ними с такой скоростью, поэтому они тащили и подталкивали его, чтобы сохранить свой импульс.

Холод камеры исчез, сменившись полуденным теплом, жарким летним днем.

На лицах людей, которые его схватили, выступил пот, они растянулись по углам лестничных площадок, затем прижались вместе со своим пленником к стене, чтобы дать свободный проход старшему офицеру в отглаженных брюках и сшитой на заказ тунике, с орденскими лентами за службу на груди. Они поднялись на семь пролетов, затем впереди закрытая полированная дверь, уважительный стук старшины с нашивками на рукаве и команда, далекая, но нетерпеливая, чтобы они вошли.

По одному на каждой руке, один сзади и сержант впереди. Через внешнюю дверь и через внешний офис, затем во внутреннюю комнату, и дверь открывается. Мозес мог видеть троих мужчин за столом лицом к нему, когда его подтолкнули вперед. Его брюки обвисли, все еще поддерживаемые руками, ноги в носках были в синяках и ссадинах от бетонной и каменной поверхности лестницы. Холодные глаза, смотрящие на него, сверлящие его, изучающие и раздевающие его. Святилище врага. Теперь его лицо обдувал ветерок, мягкий и обвевающий его щеки, играя с его волосами, охлаждая грудь. Источник сквозняка слева - открытое окно с двойным остеклением на зиму, но сейчас оно отодвинуто, чтобы обеспечить свободный приток воздуха.

Нет барьера, нет препятствий.

Если бы они видели, как он смотрел на это ... Если бы они оценили его намерения.. . Это были те, кто сломал бы его, кто заставил бы его рассказать им о Дэвиде и Исааке, и Ребекке с черными волосами и темными глазами, с грудями, которых он боялся, и талией, которую он жаждал обхватить... Взгляд Мозеса был прикован к экрану, прикованный к мужчине, который сидел в центральном кресле стола.

Охранники, занятые доставкой своего подопечного в такую почетную компанию - полного полковника милиции, майора КГБ и майора полиции - не заметили, как напряглись мышцы его рук, как натянулись тетивы его ног.

Мозес Албьев закрыл глаза, закрыл свой разум в тот момент, когда он катапультировался на семь футов от того места, где он стоял, к подоконнику. Произошла задержка, когда он попытался, сдерживаемый наручниками, перенести вес своего туловища в пустоту, и на короткую секунду одному из охранников удалось вцепиться в его брюки, которые теперь болтались на коленях. Если бы кто-нибудь держал его за лодыжку, возможно, им удалось бы остановить его падение, но пальцы охранника были зажаты только за хлопчатобумажную ткань брюк; ему было недостаточно ухватиться за нее, когда он принял на себя весь вес ныряющего еврея.

Когда он падал, в его сознании внезапно прояснилось, и он увидел группу молодых лиц, которые смеялись вместе и улыбались, и их руки обнимали его, а затем - голоса зазвенели для него, как колокола...

Все закончилось ударом кувалды об асфальт автостоянки штаб-квартиры.

Горячая вода в муравьиное гнездо. Люди бегают, кричат и реагируют на приказы, образуя возбужденные, меняющиеся фигуры вокруг сломленной фигуры в их среде. С высоты полковник милиции, деливший с майором полиции наблюдательный пункт у окна на седьмом этаже, обозревал хаос внизу. Единственный среди них человек из КГБ остался за столом для допросов.

Именно он нарушил потрясенную тишину в комнате.

"Мертв?" - спросил он.

Из окна донесся ответ, приглушенный, потому что голова все еще вытягивалась наружу. Нет никакой возможности выжить, не с такой высоты.'

- И никакого предварительного допроса, никакого первоначального допроса?

"Их не было, как вы и просили. Как ты и просил. Только экспертиза волос и фотографии. Вы были конкретны: не должно было быть никаких вопросов, пока он не остынет. Даже не его имя и адрес, даже не то, почему у него не было карточки. Ты был конкретен.'

Кивок головой, хватит игр, хватит набирать очки. Не вернул бы его, теперь это не имело значения. Сотрудник КГБ жестом отпустил четырех охранников.

"Итак, у нас есть только фотография. Ни адреса, ни даже имени..

"Вы сказали, что не должно быть никаких расспросов". "Я осознаю, что я сказал. Итак, мы снова берем нашу отправную точку. У нас есть фотография. Он, - и сухая улыбка, намек на юмор, - он был евреем. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что текстуры волос совпадали. Это становится работой для полицейских. Идентифицировать его будет нетрудно - есть много способов, - и как только мы этого добьемся, найти партнеров будет легко. Они будут у нас через несколько дней. Это займет это время, несколько дней, но меньше недели, и тогда у нас будут маленькие ублюдки. И мы сэкономили себе пулю. Возможно, именно так нам и следует смотреть на это: мы спасли матушку Россию ценой пули.'

ГЛАВА ВТОРАЯ

Рано утром, за много часов до смерти Мозеса, его мать поехала на велосипеде туда, где жил Дэвид. Это было долгое путешествие по быстро нарастающей жаре для женщины, страдающей от первых приступов артрита, и тот факт, что она предприняла эту попытку, свидетельствовал о том, что она испытывала беспокойство из-за ночного отсутствия своего единственного сына. Когда она приехала, на ее стук ответил Дэвид, и они разговаривали у входной двери, Дэвид преградил ей путь внутрь, решив, как только он услышал зародыш новостей, которые она принесла, что ей не следует встречаться с его собственными родителями.

"Он говорил о том, чтобы перекусить в городе, затем пойти в библиотеку, затем он сказал, что будет с тобой и с остальными - с Айзеком и Ребеккой. Он сказал, что не опоздает домой.

Его постель не была потревожена, и он никогда раньше не выходил из дома всю ночь.'

Дэвид вполуха слушал и наполовину задавался вопросом, что вызвало задержку. Он знал, что только Ребекка и Исаак присоединились к нему предыдущим вечером, и вспомнил разговор, который состоялся между ними тремя, когда они обсуждали, где может быть Моисей.

"Он всегда оставался дома на ночь. И когда он выходил вчера, он не взял свою полицейскую книжку - его карточка была дома. Это неправильно - не разрешается. А без этого, если у него проблемы, если он в больнице, ранен и не может говорить, тогда как они ...?'

Итак, Моисей действовал в соответствии с инструкциями - действовал так, как сказал им Давид, что они все должны. Он мог представить, как мать Мозеса роется в его ящиках в поисках ключа к его местонахождению и не находит никакого удовлетворения, только открытку в целлофановой обертке с фотографией головы и плеч и официальной печатью поперек нее. Дэвид так и не объяснил мотив своего приказа, предоставив остальным думать самим: что если бы их схватили - случайно, без установления связи между их деятельностью и проводимым полицейским расследованием, - тогда было бы легче объяснить отсутствие удостоверения личности расценивается как небрежный промах. Для полиции было обычным делом забирать еврейских мальчиков с улиц, если они обнаруживали их поздно, если они были в группе - даже если они просто хотели существовать. Не то чтобы между этой четверкой когда-либо были разговоры о допросе, аресте, тюремном заключении. Это была не та тема, которую Дэвид потерпел бы: слишком пугающая, слишком личная. И поэтому это не было рассмотрено другими.

Это было невозможно, если бы они были осторожны, и они были осторожны - за исключением балаклавы и полицейского, который не погиб. Исаак заметил, резко и невосприимчиво к чувствам, как только они собрались снова, когда их дыхание все еще вырывалось потоком, и когда Моисей опустил голову, и когда Дэвид успокоил его. И это было не в характере Мозеса - отсутствовать всю ночь. Уравновешенный парень, не склонный к панике, не из тех, кто спит в парке, не из тех, кто любит девочек, и Дэвид знал всех их друзей за пределами камеры.

"... без его карточки, если он ранен, никто не узнает, чтобы сообщить нам..

"Я увижу Исаака и Ребекку и спрошу их, что им известно", - сказал Дэвид. Он был добрым и обнадеживающим, достаточным, чтобы скрыть от пожилой леди барабанную лихорадку, которую он чувствовал. Не страх, ничего подобного защите, и не такая сильная эмоция, как возбуждение, просто ощущение, что наконец-то началась настоящая битва. Перестрелка закончилась. Патрульные машины были бы на выезде. Выпущены полуавтоматические пистолеты в дополнение к легко переносимому боковому оружию. Диспетчерские потеют от усилий преследования. Зверь был разгневан и стремился отомстить. Раны затянулись быстро, как и было задумано. Но это было не то время, которое выбрал бы Дэвид, и его челюсть напряглась, а губы задрожали, и он попытался скрыть это и снова сыграть роль командира и компетентности. Немного, чтобы попрактиковаться в своем настроении. Только пожилая женщина, которая выказывала страх и растерянность и которая пришла к нему за помощью; чьи заштопанные чулки были скручены и обвисли, и которая пропустила свое место в очереди, чтобы найти его, и которая не знала, где лежит ее сын. Руководствуясь собственным инстинктом, Дэвид уже решил , что Мозеса схватили, арестовали, даже когда женщина говорила.

Он отправил ее восвояси, закрыл за ней дверь и сказал своей собственной матери, что звонил просто друг, и что он собирался прогуляться, и что ему не обязательно быть на заводе в дневную смену. Ему нужно было побыть одному, подумать, составить план, который он мог бы предложить остальным. Теперь от него ожидали, что он сможет мгновенно найти решение, но инициатива отсутствовала. Возможно, это они, свиньи, удерживали высоту? Это не было тем аспектом битвы, который он когда-либо рассматривал. Но что, если они были навечно отправлены в долины? Это было несущественно. Там будет битва, и он должен найти решение.

Там не было тротуара; он шел по неубранной дороге, изрытой зимним льдом, заброшенной рабочими летом и так и не достроенной должным образом, когда они строили квартиры.

Дальше за городом были выставочные кварталы хрущевских времен, когда жилье росло, чтобы произвести впечатление на людей, что о них наконец-то вспомнили. Но евреи жили не там.

Жалкие маленькие помещения, мимо которых он проходил, где рэкет арендаторов был более жестоким, чем на капиталистическом Западе, о котором он знал из своего радио. Когда ты был евреем, как ты мог добиться, чтобы твое имя было на первом месте в списке жилья? В этом и заключалась проблема, и когда вы не смогли, вы оказались в руках арендодателей. Жизнь состояла из общей ванной, общей кухни и общего туалета.

За тем, что считалось уединением входной двери, находились три комнаты, и его мать, его отец и три сестры делили их с ним. Ближе к городу перед маленькими домиками были цветы, но здесь никто не беспокоился. Казалось, в этом нет смысла; они задохнутся, когда автобус съедет с дороги, их покроет пылью, а давление воды будет слишком низким, чтобы использовать шланг ... и вообще, для чего? Потребовалось бы нечто большее, чем цвет и аромат пыльцы, чтобы украсить эти дома.

Так что, возможно, у ублюдков был Моисей. Внизу, в городе, вот где он должен быть. У него не было с собой визитки, что означало, что ему придется заговорить, чтобы они узнали, кто он такой. И когда он сказал им, что тогда начнутся короткие пути - имена партнеров, адреса, места встреч, даты. Идентификация? Несложная задача, не для такой эффективной организации, как милиция. Как скоро он заговорит? Это был единственный вопрос, на который ему нужно было ответить сейчас. Как скоро? Из чего был сделан мальчик? Сколько мужества, сколько яиц? Такое же мужество, какое было у Израиля, когда сирийцы пересекали Голаны? Обладал ли Моисей храбростью израильских танковых командиров?

Но одно дело сражаться, когда вокруг тебя друзья, на твоей собственной стороне. Но что было у Мозеса сейчас, в полицейской камере с электрическими проводами, дубинками и нетерпением допрашивающих? Дэвид поежился от солнечного света. Не так уж много того, что могло бы ему понравиться. Просто верность - и что бы это значило, когда боль была сильной?

Айзек шел к нему по дороге, разгоряченный и с красным лицом. Он бегал, и у него были пятна под мышками. Он был ниже Дэвида и не такой мускулистый, его лицо было напряженным, а сухожилия на шее выступали.

Он что-то бессвязно бормотал, так что Дэвид обнял его, успокоил мальчика и сказал ему перевести дыхание и начать сначала.

"Это повсюду вокруг университета. Я услышал это сначала в столовой перед занятиями, затем снова в лекционном зале перед приходом профессора. Все говорят об этом, они говорят, что было нападение на полицейского, и что прошлой ночью милиция схватила человека прямо в центре города, и они говорят, что он еврей. Один из студентов-химиков начал это - его дядя работает там, в отделе файлов - и он рассказал матери мальчика прошлой ночью, и прошлой ночью в штаб-квартире были празднования - водка во всех офисах. И вы помните, что Мозес не смог встретиться с нами прошлой ночью.'

"Он вообще не пришел домой прошлой ночью. Его мать заходила к нам повидаться и просила информацию.'

"Неужели по радио ничего не сказали?"

- Ничего. Как бы они поступили? Это не в их стиле".

- Что делать, Дэвид? - спросил я.

"Быть спокойным и подумать, а затем сражаться с ними..

"С чем? Как мы можем бороться с ними? Они будут что-то делать с Моисеем, что-то такое, чтобы он заговорил, а затем они придут за нами. Как долго он продержится, если вообще сможет им противостоять? Не дольше, чем сегодня вечером - а это целый день, целых двадцать четыре часа - и они придут.'

Айзеку больше нечего было сказать. Все то время, пока он убегал от автобуса, который увозил его из Университета, мысль о четырехчасовом пробуждении, о времени, когда всегда приезжает милиция, не давала ему покоя и била кулаками. Сапоги, пистолеты, удары молотком, топоры в дверных досках, сорванное постельное белье. Теперь он мог вымыть это из своего организма. Он продемонстрировал свой страх, показал его Дэвиду на улице.

- Где Ребекка? - спросил Дэвид.

"Все еще в университете. Ботаника - это более раннее начало, чем химия. Она не выйдет до одиннадцати, возможно, позже, если у нее есть работа в библиотеке...'

- Возьми ее, - сказал Дэвид. "Встреться с ней и отведи в лес. В хижину. Мы встретимся там, в два... ты сможешь добраться туда к тому времени ... и не опаздывай". И затем улыбка, которой так жаждали остальные. "И не волнуйся: они нас не тронут. Мозес ничего не сказал, иначе они были бы здесь к этому моменту. У нас еще есть немного времени.'

Он хлопнул Айзека по спине и повернулся к своему дому. На его лбу пролегли морщины сосредоточенности и беспокойства, а глаза смотрели вниз, на камни и обломки дороги. Загадка и замешательство для него - если Мозеса похитили, почему их не было здесь? Сколько еще времени мог бы выиграть для них мальчик ...?

Была только одна уверенность. Они не собирались лежать в своих кроватях в ожидании приезда полиции, протирая глаза ото сна и натягивая на себя самое необходимое из одежды под дулом пистолета. Что угодно, только не это.

Но если бы они убежали, как далеко они могли бы зайти, и было ли где-нибудь безопасно? И если они прятались, то как долго и с каким будущим?

Ребекка и Айзек приходили в хижину днем и ожидали, что он поведет их, предполагали, что он знает решение. Как объяснить, что их не было, что он был неспособен дать вдохновенный ответ? Ребекка не заметила бы слабости, последовала бы за тем, куда ее повели, но

Айзек увидел бы, снял бы камуфляж. И в Мао, или Гиапе, или Гевере не было ничего, что предлагало бы утешение, ничего значимого. Дэвид наблюдал за длинной походкой Айзека, покачивающегося и сутулого, удаляющегося по улице. Одинокая фигура, которая огибает несколько припаркованных машин, один раз жест проезжающему велосипедисту. Дэвид сожалел о своем уходе, возмущался тем, что у Айзека не было возможности остаться подольше, поговорить, обсудить, поделиться.

Но ты знал, что все произойдет именно так, Дэвид.

Не так скоро, не в это время.

Если уж на то пошло, это происходило медленно, Дэвид'

Но мы не готовы...

Если ты будешь стрелять в полицейских, Дэвид...

Мы в замешательстве, у нас нет никакой инициативы.

Ты ожидал, что они будут ждать твоей готовности, Дэвид?

Широкими шагами, подстегиваемый адреналином, он побежал к дому.

Сначала дорога шла вдоль западного берега Днестра. Это был маршрут из города. Затем поворот налево, и широкая асфальтированная дорога тянулась далеко и прямо через сельскохозяйственную равнину, проходя мимо редких групп домов для коллективных работников, пока обработанная земля не уступила место лесам. Через дюжину миль была автобусная остановка, к которой каждый направился своим путем. От обочины они пошли по грунтовой тропинке через лес к месту, куда Дэвид впервые привел их много месяцев назад.

Тропинка привела к комплексу "дач" - аккуратным бревенчатым домикам, построенным после войны для партийной буржуазии. дома выходили фасадами на небольшое озеро, идиллическое и красивое, непохожее ни на что, что группа видела раньше; после вычурности нового здания в Киеве перед ними открылся другой мир.

Хижина находилась недалеко от комплекса, добраться до нее можно было только пешком, свернув с главной тропы и пройдя пятьсот ярдов по заросшей тропе. Слишком далеко от летних резиденций, чтобы дети привилегированных могли забрести на него, и слишком густой подлесок, чтобы взрослые могли пробраться к нему в поисках уединенного места для пикника. Из-за густоты деревьев, саженцев и кустарников было бы легко пройти прямо мимо одноэтажного здания и не заметить его.

Ключа от двери не было, просто кусок дерева, который они прислонили к ней и вкопали в землю в качестве подпорки, чтобы предотвратить проникновение непогоды. Дэвид пнул его ногой, когда тот появился, жестом диким и нетерпеливым. Первый на месте, как он и хотел, а остальных не будет в течение девяноста минут, возможно, больше.

Именно здесь они хранили пистолет полицейского, на полке, в жестянке из-под печенья, но плотно завернутый от сырости в пластиковый пакет с овощного рынка. Дэвид прошелся по одинокой комнате, достал пакет из коробки, пистолет из пакета и проверил механизм, чтобы убедиться, что в отверстии нет пули. Убедившись, что пистолет в безопасности, он извлек магазин из приклада. Всего шесть раундов. Был также другой магазин, помещенный отдельно в бумажный пакет - предусмотрительно со стороны Айзека он тоже прихватил его: еще семь выстрелов. Всего это означало 13 выстрелов и пистолет с эффективной дальностью стрельбы в двадцать метров. Он не должен был позволять выдвигать кандидатуру Моисея - ни себе, ни Исааку, только они были бы способны. Девушка пожелала этого, и он послушался ее, сам не зная почему. Следовало проигнорировать ее, последовать своему инстинкту. Он задавался вопросом, почему она призвала к азартной игре, чтобы определить, кто пойдет первым, чтобы дать себе такую возможность? Ты, Ребекка, ты хотела этого, добивалась медали? А теперь катастрофа. Плана пока нет, только незнакомое чувство беспомощности, близкое к отчаянию, что у них нет власти и что такая устрашающая сила собирает оружие, чтобы нанести им удар. Он подумал о Мозесе - веселом, честном мальчике, последователе, не имеющем собственного разума, который жаждал общения и силы других, которого попросили сделать что-то самому, и который не преуспел. Слабое звено в цепи, которую он решил сам сковать, и когда цепь оборвалась, как долго оставалось до того, как собаки залаяли, сирены завыли в погоне?

Следующим был Айзек. Он ехал в одном автобусе с Ребеккой, он впереди, она сзади, не узнавая друг друга. Он торопился по тропинке, обсаженной высокими деревьями, она медлила. Айзеку было двадцать два года, он изучал химию. Быстрый, логичный в своем подходе к проблемам - "хороший ученик", как говорили его профессора, когда предлагали ему место с перспективой в правительственной лаборатории, если он сможет получить правильные оценки на осенних экзаменах. Он был рад быть впереди, потому что это давало ему право торопиться, и ему не терпелось добраться до хижины, потому что он полагал, что знает решение их проблемы. Он вырезал его вопреки своим собственным самозваным возражениям, пока пробегал по белым каменным плитам центрального университетского квартала. Приближаясь к хижине, используя привычные правила осторожности, он думал о реакции, которой добьется от Дэвида. Редко, чтобы его слушали. Не то чтобы это была вина Дэвида, просто он редко высказывал свое мнение. Он наступил на сухую ветку, и когда в ушах у него раздался треск, он проклял свою минутную беспечность. Это был хороший план, и он нес в себе возможность успеха. Но он не был бы первым, кто заговорил, он услышал бы, что должен был сказать Дэвид. Он оценивал это, а затем, если его собственное уравнение казалось лучше, он предлагал его. Он был доволен собой и надеялся, что другие будут такими же. Не то чтобы он возражал против существования в тени Дэвида, не то чтобы он чувствовал потребность самоутвердиться, просто в этом случае и после его уличной встречи с Дэвидом он обдумал варианты, взвесил их и был удовлетворен.

Ребекка двигалась медленнее. Ее туфли на плоской мягкой подошве не подходили для ловушек на тропинке, а платье с принтом запуталось в кустах ежевики, которые тянулись через дорогу. Она не обращала на них особого внимания; она тоже думала о Мозесе, и ей стоило больших усилий идти по тропинке, так живо она представляла обстановку, в которой содержался ее друг. И он был нервным человеком, который хотел бы стрелять последним, и который исполнил бы его желание, если бы она промолчала.

Ее темные волосы были зачесаны назад по бокам от лица с высокими чертами и стянуты сзади эластичной лентой, а затем спадали в стиле "пони" ниже шеи. Привлекательные линии на ее теле, маленькая, но упругая грудь, развитая за пределами подросткового возраста, узкая талия, бедра, которые покачивались при ходьбе, но все это скрывалось за кроем платья из магазина GUM. Но это было дешево, и деньги значили больше, чем внешность; и с тех пор, как она встретила Дэвида, а также Исаака и Моисея, важна была не внешность. Когда Дэвид нашел ей "Голос Израиля" на радио, она слушала программы из кибуца и подумала про себя: "Зачем кому-то нужна такая глупость? Глупость платьев с поднятыми и опущенными подолами и цветастыми принтами, с облегающей талией и расклешенными линиями на бедрах: нужно ли им это, чтобы тянуть плуг по новой земле?" Тихим и уединенным человеком, которым она была до того, как ее окутали чары Дэвида. Она верила, что он многому научил ее о Национальном государстве евреев, оставив ее в неведении о вакууме ее знаний. Ни слова о тех, кто приехал из России на вокзалы Вены, Амстердама и Рима, кто завоевал свою свободу, пообещав, что они отправятся на юг, в Тель-Авив, а вместо этого направятся на запад, к новым границам Соединенных Штатов. То, что были евреи, которые покинули Россию и которые затем отказались совершить последнее путешествие в Израиль, ошеломило бы ее. То, что эмиграция из Израиля была предметом строгих законов о цензуре, принятых кнессетом в Иерусалиме, привело бы ее в замешательство.

Защищенный и подавленный, лишенный атрибутов утонченности. Продукт не очерченных, но реальных границ киевского гетто. В двадцать лет она была, как и другие, еврейкой без веры в иудаизм, принявшей только ту часть наследия, которая пропитывала обособленность расы, гордость кочующего народа и упрямство, чтобы не дрогнуть снова, как в прошлом. Она не посещала синагогу ни на праздник Кущей, ни в ночь Кол Нидрей. Она думала, что слишком большое бремя выпало на долю ее народа, чтобы была вера, которой она могла следовать.

Дэвид забрал ее из класса ботаники, перенес на поле битвы, где она сама могла сражаться бок о бок со своими родственниками из кибуцев, и это казалось смелым и стоящим того, а опасность казалась отдаленной. Ей было больно раздавить паука на кухонном полу, прихлопнуть муху на оштукатуренной стене над кроватью. Она не смогла бы вынести страданий при виде пойманного кролика. И все же он повернул ее, сформировал ее и направил ее руку, заставил ее подняться, напряженную и зажатую на рукоятке пистолета, и повлиял на сжатие палец на спусковом крючке, когда он читал ей лекцию о механизме и технике оружия "Один, взятый" на следующий день после того, как они овладели им. Ужасный, прекрасный и отчаянный секрет, который он ей открыл; секрет, которым могли поделиться только трое других. И он лелеял ее силу, поливая и подпитывая ее на протяжении многих лет, пока она не стала способна к участию. Ни один парень, ни с любовью, ни с вожделением, не смог бы обнять ее так, как трое других в хижине, прежде чем они отправились на поиски полицейского. Невозможно сопоставить и измерить какое-либо ощущение с высшим общим оргазмом клетки в момент срабатывания. И никогда не было разговора, ни мгновения, ни увещевания, когда она верила, что сделала высший шаг над пропастью. Просто логическое продолжение. Затем Айзек, стоящий за дверью ее класса, задерживающий ее, когда она спешила на следующую лекцию, ожидающий ее, ждущий с невысказанными новостями. Но в его глазах сообщение о том, что произошла катастрофа.

Теперь они втроем были вместе, сидели, скрестив ноги, или растянувшись на голых досках пола. Дэвид говорил.

"Мы должны продолжать борьбу, мы не должны уступать им. Что бы они с нами ни сделали, мы не должны позволить им уничтожить группу. Если нам придется уйти в подполье, то так тому и быть. Если мы должны попытаться уехать за границу, то мы должны попытаться это сделать, через Чехословакию или Румынию. Мы не должны ложиться ..." Ребекка не слышала, чтобы он говорил таким образом раньше, понимая, что у него нет плана, нечего предложить. В его голосе чувствовалось напряжение, и он говорил громче, чем она привыкла, его слова звучали отрывисто, как будто только с помощью речи он мог поверить в себя. И Айзек был суетливым и беспокойным, неспособным скрыть свое разочарование.

"У нас нет средств для борьбы - нет снаряжения", - сказал Айзек. Они будут охотиться на нас, пока мы не будем сбиты. Они всегда будут преследовать нас. Мы не могли нанести ответный удар.'

"Это точно, что Моисей у них?" - спросила Ребекка, ища утешения, которое могло бы прийти, если бы в ответе были какие-то колебания, и зная по тому, как Дэвид проигнорировал ее, что его не могло быть.

"Мы не можем просто сдаться", - сказал Дэвид. "Не только потому, что они забрали Моисея..."

"Забудь Моисея, уничтожь Моисея. Сейчас он в камере, кричит им, и это он потерял свою одежду, ту, в которой не мог держать пистолет ..." - кричал Айзек. И Дэвид кричит громче.

"Ты не можешь так говорить. Как ты можешь так говорить?'

"Потому что это правда. Потому что ему больше нечего играть с нами. Потому что это так, как будто он никогда не был частью нас. ' Айзек успокоился, вернул контроль над собой. У него не было желания выдвигать свою идею в полемике; он хотел, чтобы их умы были восприимчивыми. "Мы могли бы улететь", - он говорил с большой обдуманностью. "Мы могли бы полететь самолетом. У нас есть пистолет. Это случалось и раньше.. '

"Невозможно, мы никогда не смогли бы..."

"Куда бы мы пошли...?"

"... и это было успешным, и..."

'Как попасть на борт? Вы не можете просто носить оружие..

"У нас нет времени планировать..."

"... мы могли бы это сделать. Разве ты не видишь возможности, разве ты не видишь возможности?'

Они все кричали вместе, каждый стремился опровергнуть слова другого, в их головах метались возражения, пояснения. И затем тишина. Айзек, его рот закрыт, но он улыбается и знает, что по чистой случайности он удачно выбрал момент. Дэвид моргает и пытается разобраться в суматохе в своей голове. Ребекка шаркает на досках, желая снова заговорить, не зная, что сказать.

Когда Айзек заговорил снова, он все еще говорил медленно, не требуя прерывания, оценивая свое право быть выслушанным. "Мы можем сесть на самолет. Выпусти его. На Запад. Затем в Израиль. Мы все вместе можем поехать в Израиль. У нас не так много времени, и нам многое нужно было бы сделать в процессе подготовки, но это можно было бы сделать. И ни у кого из нас нет другой мысли, какой-либо другой перспективы.'

Дэвиду показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он выслушал идеи другого члена группы.

Он был напряжен, его душили слова, которые было трудно выговорить, и он склонил голову в жесте почтения.

"Мы слушаем. Мы хотим знать, о чем вы подумали. Расскажи нам.'

Последовало колебание, затем Айзек начал говорить.

"Мы должны сесть на самолет. Перенесите это с внутреннего рейса, потому что нам проще купить билеты на рейс внутри России. Мы должны найти ту, у которой радиус действия достаточен, чтобы вести нас на Запад. В BDR, или в Грецию, или в Италию - не важно. Есть много мест. Как только мы приземлимся и окажемся вне их досягаемости, это не имеет значения. Оттуда мы можем отправиться в Израиль. Мы не должны лететь прямо туда. Две причины. Было бы трудно найти самолет с необходимым топливом, и слишком долго мы провели бы над нашим воздушным пространством и воздушным пространством наших друзей и товарищей.'

Сарказм и уверенность, Айзек расцветает от возможности заполучить кольцо. "Сначала на Запад, к ближайшей границе, ближайшему выходу на сушу, добраться до нее, пока они все еще в замешательстве, и там мы найдем бензин и дружбу. У нас уже есть пистолет, и одного пистолета достаточно, если он находится в кабине, рядом с пилотом. Они не могут ничем рисковать, не тогда, когда нужно думать о пассажирах. Они должны следовать нашим инструкциям. И мы должны отправиться завтра. В этом будут участвовать другие люди. У всех наших родителей есть сбережения, и они нам понадобятся. Нам нужны эти деньги на билеты. Они все хорошие люди - Дэвида, Ребекки, мои... если мы спросим, они не будут задавать вопросов, они будут знать, что есть необходимость, им не нужно знать причину. Дэвид, это ты сказал, что мы не можем просто оставаться здесь, ожидая, когда они придут за нами. Мы согласны с этим. Мы должны идти, и это правильный путь ".

"Я никогда не летала на самолете", - сказала Ребекка. И двое мужчин рассмеялись над невинностью замечания, снимая напряжение.

"У нас должны быть билеты. Другого пути нет, - продолжал Айзек. Я дважды был в аэропорту Киева, чтобы улететь, когда у нас были каникулы, студенческие каникулы на южном побережье. Было бы невозможно просто добежать до самолета и подняться на борт. Слишком много охраны, и все вооружены, и нет доступа к месту стоянки самолетов. Нам пришлось бы подняться на борт как обычным пассажирам. Другого выбора нет. Но проблем не возникнет, если пункт назначения самолета находится далеко от границ. И если возникнут подозрения, то взятка поможет нам довести дело до конца.

"Мы даем самолету подняться в воздух, даем пилоту начать свое путешествие, затем спешим в кабину пилотов. После этого все просто. ' Он сделал паузу, переводя взгляд с Дэвида на Ребекку, пристально посмотрел им в глаза, выжигая из них сомнения. "Таков мой план. И чего еще мы можем достичь? Несомненно, это жест большого масштаба, выходящий за рамки жизни простого полицейского. За пределами жизней сотни полицейских.

Люди во многих странах узнают, что евреи России - не мертвые и безжизненные люди, что нам еще есть что предложить.'

"Нам понадобилось бы больше оружия", - сказал Дэвид, теперь задумчивый и далекий. Основное решение было принято, и он искал ответы на вопросы, касающиеся деталей.

"У нас есть одно ружье..." - возмущение от Айзека.

"Мы не нападаем на тебя, Айзек". Дэвид поспешил успокоить его. "Думаю, я знаю, где, и без риска. Но у нас должно быть больше. Кажется, я знаю, где это возможно.'

"На Западе проводятся проверки и обыски - мы слышали это по радио. Из-за палестинцев они принимают меры предосторожности, чтобы люди не проносили оружие в самолеты. И здесь то же самое". Ее первое вмешательство, и Ребекка, взламывающая артерию плана, где Айзек был расплывчатым, потому что у него не было ответа.

"У них есть чеки", - признал Айзек.

"Как нам пройти мимо них?"

Айзек сделал паузу, его челюсть агрессивно выдвинулась, она напряглась: "Я не знаю. У меня не было времени подумать о мелких моментах.'

Дэвид улыбнулся, как будто он был старшим среди них, и решения были для него более простыми, чем для других. Не то чтобы у них была какая-то существенная разница в возрасте, просто он привык брать все под свой контроль, и неуверенность последних нескольких минут исчезла. "Много месяцев назад на Би-би-си был репортаж. Один из самолетов, британский, был захвачен арабскими террористами.

В аэропорту были усилены меры безопасности, всех пассажиров тщательно обыскали, и все же у них было оружие, когда дело дошло до посадки в самолет. Способ, которым они это сделали, был прост. У них был друг, приятель, который работал в аэропорту, и поэтому был вне подозрений. Именно он поместил оружие на борт и спрятал его, и все это задолго до того, как пассажиры поднялись на борт. Что оставалось делать арабам? Только для того, чтобы занять заранее отведенное место и найти сумки. Все это было на Би-би-си. И есть человек, который нам известен, не так ли? Евсей Аллон, разве это не имя мальчика, Ребекка? В твоем классе на девятом и десятом курсах. Он в аэропорту Киева...'

"Но он в грузе и в карго. У него не было бы доступа в кабины самолетов". Прерывание, как будто она хотела, чтобы проект не сработал. Потому что теперь это вышло из стадии фантазий и стало чем-то более острым, проницательным, опасным.

"Ему придется найти способ, Ребекка, и это ты должна убедить его. Ты тот, кто знал его лучше всех. Ты тот, к кому он будет прислушиваться.'

"Мы полагаемся на тебя". Айзек был рядом с ней, положив руку ей на плечо там, где раньше ее не было. "И мы должны положиться на твоего друга. В противном случае мы не сядем в самолет, а если мы этого не сделаем, то нас заберут. Это несомненно.'

Дэвид поднялся с пола, отряхивая грязь с брюк и отбрасывая прядь волос, упавшую ему на лоб. "Ребекка, ты увидишь Евсея. Не торопи себя и не торопи его, но сделай так, чтобы он был у тебя в долгу. Окажи ему услугу, за которую он должен отплатить, а затем договорись о встрече завтра утром. К тому времени у меня будет оружие. Айзек, ты должен пойти в центр бронирования билетов Аэрофлота, большой на Крещатике, где будет больше всего народу. Завтра днем вылетаем далеко вглубь страны. Нам понадобится четырехчасовой перелет, не меньше, поэтому у нас достаточно топлива. Вам решать, куда мы отправимся, и каким образом вы будете приобретать билеты. Но это должно быть во второй половине дня - если это не слишком поздно.'

- Где мы будем спать сегодня вечером? - спросила Ребекка.

"Ты, я не знаю", и Дэвид рассмеялся, скривив губы. "Айзек и я, мы спим здесь, и именно сюда тебе следует прийти, когда ты закончишь с Евсеем. Если они сломили Моисея, то они придут за нами утром... в наши дома. Ребекка, ты понимаешь, что нам противостоит? Ты знаешь, что ждет нас в будущем, если они заберут нас? Подвальные камеры и допросы, а потом они застрелят нас или повесят, как им заблагорассудится. Нет милосердия к тем, кто пытается убить свиней, не тогда, когда один из них лежит на спине в больнице и, возможно, при смерти. Евсей важен для нас, не забывай об этом. Если ты хочешь состариться, родить детей, если ты хочешь познать широту Израиля - тогда Евсей должен помочь тебе.'

Все они были на ногах и направлялись к двери. Он протянул руки и взял ее, слегка придерживая за плечи, и привлек к себе, так что ее лоб оказался напротив его рта, и он нежно поцеловал ее, чуть ниже линии волос, в первый раз. "Завтра ночью мы будем спать на Западе. Не забывай об этом. Завтра мы уезжаем.'

Двое мужчин наблюдали за ней, когда она вырвалась и пошла по тропинке в сторону трассы, которая выведет ее на главную дорогу. Она не оглядывалась, и ее плечи были сгорблены, за исключением тех случаев, когда они выпрямлялись и поднимались в небольших конвульсиях, как у того, кто плачет. Затем она исчезла, затерявшись среди деревьев. Ни один из мальчиков не смотрел на другого, избегая встречи их глаз и чувств. Они оба выбрали более легкий путь. Ставили перед собой задачи, которые были несопоставимы с ее задачами, и чувствовали чувство вины, общей и невысказанной. Цепляющая тишина леса накрыла их, когда ее шаги стихли. Храбрая маленькая девочка, подумал Исаак, если она сделает это для нас, храбрая маленькая девочка, не то чтобы ему было легко, старина Евсей, не то чтобы победа и ухаживание были простыми или безболезненными.

- Это сработает, Айзек? - спросил Дэвид, глядя мимо него в подлесок.

"Альтернативы нет. Этот способ дает нам шанс. Не лучший шанс, но хоть что-то.

Без этого мы обречены.'

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло два года с тех пор, как Чарли Вебстеру предоставили отдельную комнату.

Он действительно не знал, быть ли ему польщенным, или благодарным, или что. Для него было очень важно иметь возможность поворачивать ключ в двери, когда он уходил на Ланч, оставляя за собой пустой стол, когда направлялся к лифту и спускался на пятнадцатый этаж в многоэтажке, выходящей окнами на Темзу. Не так уж много секретарей "Фирмы" пользовались привилегией общаться только с самими собой. Проблема заключалась в том, что он никогда не мог до конца убедиться, была ли эта комната признанием работы, которую он сейчас выполнял, или просто наградой за оказанные услуги.

"Министерство иностранных дел", - Чарли называл себя тем, кто спрашивал, но кто его не знал. "Ну, не совсем министерство иностранных дел, - говорила его жена, - но что-то вроде этого, по крайней мере, связанное с иностранными делами". Факт был в том, что он и близко не подходил к Уайтхоллу. Слишком публичный. Вы не могли быть уверены, что там не будет нескольких фотографов из этих чертовых агентств, слоняющихся в ожидании посла или чего-то в этом роде, и он не хотел, чтобы его фотография была расклеена по всем первым полосам только потому, что он случайно последовал за венесуэльским или замбийским дипломатом в заведение. Но поскольку они перешли под крыло Министерства иностранных дел, а именно там заместитель госсекретаря, который сейчас возглавляет Департамент, работал до своего перевода, сотрудникам Сикрет Интеллидженс Сервис было удобнее всего примыкать к стаду дипломатов и государственных служащих, которые обеспечивали публичную сторону отношений Британии с зарубежными правительствами.

Чарли работал на советском столе. Всего их девять, они подотчетны Сесилу Паркеру Смиту, obe, МС, и большинство из них связаны с военными вопросами. Это поместило четверых в одну комнату, где они возились в волосах друг друга и почти ничего не делали, и думали, что они - крем для кошки.

Еще двое о политике, тяжелые парни, которые тратили свое время на чтение речей кремлевских людей, бедолаги. Первое по экономике: у него была отдельная комната, и он нуждался в ней, что заставляло его выкладываться на полную, продираясь сквозь учебники, брошюры и отчеты о проделанной работе. Затем был тот, кого называли Специалистом по недвижимости; он был спекулянтом, и его работа заключалась в прогнозировании долгосрочных изменений в советских взглядах и позициях; работал в соответствии с буквой своего резюме и придерживался правильности своих мыслей в долгосрочной перспективе, вплоть до того, что большую часть дня сидел с трубкой во рту, наблюдая за прогулочными катерами, проходящими по Ламбетскому мосту.

И там был Чарли, девятый.

На прошлой рождественской вечеринке, когда все были немного пьяны, они окрестили его "Дабл Даймонд" - посчитали это чертовски смешным, - и он выглядел озадаченным, и они объяснили. "DD" - это были инициалы для его работы. Он все еще выглядел рассеянным и удивлялся, почему взрослые мужчины всегда тратят последние два дня перед каникулами, сбрасывая все, чтобы склеить бумажные ленты, чтобы повесить их на потолок, и они кричали: "Диссиденты за кафедрой". Они все думали, что это весело - падать через себя. Но это были его подопечные - диссиденты из подполья.

Нужно было кое-что выяснить: в этом я не сомневался. Были группы, ячейки, секции - называйте их как хотите, - которые были живы, здоровы и слабо шевелились "внутри утробы большого красного монолита. Не так много, как было десять лет назад, но, безусловно, некоторые все еще есть. Проблема заключалась в том, что работа Чарли заключалась в том, чтобы рассматривать их в перспективе, извлекать из них какую-либо значимость. Большая часть его материала поступила от эмигрантских групп либо в Лондоне, либо разбросанных по городам Западной Европы, безнадежно ненадежных людей, которые заставили бы вас поверить, что все это чертово место было на грани массового восстание, если бы вы только могли сбросить геркулесову кучу "Стирлингов", ФНС и гранат на Народную площадь в Новосибирске. Тебе пришлось пропалывать и подрезать. Используйте косметику, чтобы украсить фасад, а затем выполните поиск по перекрестным ссылкам и файлам. Медленно, терпеливо - вот как вы затронули тонкие признаки, которые указали путь к тенденциям, столь любимым его мастерами. Украина обычно была плодородной. Там были обрывки с Балтики; довольно небольшая проверка, которую они провели в Департаменте по поводу русского военного корабля, который пытался прорваться к Швеция и та получила удар от своих собственных военно-воздушных сил и повернула вспять выстрелом; подчиненные военные сказали, что это их дело, Чарли тоже на это претендовал. Паркер Смит полдня просидел над этим, пока никто не разговаривал во внешних офисах, затем сделал свой Соломон и передал его подчиненным военным. Затем, успокоив Чарли, сказал ему, что он выполняет слишком много ценной работы, чтобы он возился с работой над чем-то, что было общеизвестно для всех европейских структур НАТО. Из-за этого у них был настоящий скандал. Небольшая активность в прошлом году в Джорджии; Чарли это понравилось, потому что это произошло как гром среди ясного неба. Не ожидал ничего такого масштаба, не дюжину бомб, что его очень взволновало. Ему было интересно, какого рода устройства они использовали, где научились этому ремеслу.

Он понял, что его поглотила техника, веревка и скотч, таймеры и детонаторы. На самом деле ему должно было быть стыдно - а он должен был быть аналитиком.

Это была по-своему интересная работа, но Чарли приходилось время от времени ущипывать себя, чтобы убедиться, что это действительно важно. Он сделал в своей жизни достаточно того, что было классифицировано как жизненно важное, в

"национальный интерес". Кипр был особенным, потому что тогда отношение было другим, и он был моложе, и общественное мнение соглашалось с тем, что молодые люди поедут за границу и умрут на солнце ради сохранения того или иного. Аден тоже, хотя там более противно, и он последний в своем роде, и людям начинает надоедать концепция "наших парней за океаном", но это серьезное место, где для выживания требуется умение, если ты выполняешь работу Чарли. И Ирландия была не из приятных, не в Дублине, и вы должны были знать, в чем дело, и вы проводили свои ночи в машинах возле пабов, наблюдая, кто заходит и кто выходит, и кто с кем разговаривает, и делал ли он это раньше. Это было важно, конечно, если вы хотели, чтобы мужчина мог повести свою жену на пятничный вечерний банкет в the local в Бирмингеме, или Манчестере, или Глазго, или Гилфорде. Имел

кампания 74-го и кампания 75-го, и бомбы, отрывающие руки и ноги, и осколки стекла, рассекающие лица, чтобы показать оправдание того, что он проводит вечера, наблюдая за "Пэдди" за их выпивкой. Но трудно убедить себя, что то, что он сделал сейчас, имело ценность. Конечно, приятно знать, что у Старшего брата были трудности, когда он безмятежно сидел за своими сторожевыми вышками, минными полями и заборами из колючей проволоки. Приятно знать, что комары выбрались наружу и покусывают, что он немного почесывается, что он будет ворочаться в своей постели и ругаться.

И вот материал, который пришел в тот день. Я еще не просматривал файлы, чтобы выяснить, что это за шаблон, был ли он новым, постоянно действующим. Но он немного печатал после обеда, собирал все это воедино для Parker Smith's In Tray. Такого рода материалы нравились министру, когда у него были трудные времена на этих конференциях; это заставляло человека чувствовать, что, по крайней мере, у него что-то припасено в рукаве. Придал ему уверенности, предположил Чарли, когда его ждал хороший пинок под зад от этих лишенных чувства юмора ублюдков. Не хотел бы ничего слишком длинного, служители никогда этого не делали, около полудюжины строк. Но выстрел полицейского и ничего в киевской прессе, это было необычно. Преступники-натуралы, тогда не было бы недостатка в новостях. Но на этот раз ничего, ни слухов на публике - вот почему все было по-другому. И кто-то еще счел это интересным, иначе SIS (Внешние службы) не обратила бы на это внимания, и документ не был бы продублирован и классифицирован так, чтобы он мог попасть на стол Чарли. Показал, что в старой системе, в конце концов, было немного жизни , если они могли вот так делать булавочные уколы. Так что, возможно, там что-то происходило, что-то, о чем ему стоило подумать, действительно довольно интересное, если бы у вас было время разобраться в этом. И у Чарли Вебстера было время.

Источник полуавтоматического оружия был известен Дэвиду в течение нескольких месяцев, но он не раскрыл его остальным членам группы. Это было особое знание, которым он дорожил, которое он хотел сохранить при себе. Решение не распространять информацию пришло задолго до этого, когда он решил, что если когда-нибудь будет возможность, что его загонят в угол, то он продаст свою жизнь, и хорошо. Быть схваченным живым и предстать перед судом и надлежащей правовой процедурой было для него навязчивой идеей, с чем, как он сказал себе, никогда не смирится, каковы бы ни были чувства других, что бы они ни сделали, если бы вокруг них плотно сомкнулся кордон. Он никогда бы не вышел с высоко поднятыми руками, никогда.

Он наткнулся на старика случайно - забрел к нему в лес и затем заметил испуганные, первобытные глаза, которые смотрели на него сквозь деревья. Светлые и редкие волосы, которые были взъерошены. Одежда, которая была порвана, залатана и снова порвана и была слишком тяжелой для летней погоды, но была необходима для зимнего лесного холода. Руки, которые дрожали и были похожи на клешни и которые поднялись, чтобы защитить его голову, чтобы незваный гость не ударил его. Поведение лесного отшельника, который отказался от компании, полагая, что это несет только опасность. Дэвид разговаривал с ним, улыбался, произносил ласковые слова и сломил нежелание старика разговаривать. Во время своих визитов в их собственную хижину, находившуюся примерно в трех милях отсюда, Дэвид приходил раньше остальных, чтобы успеть принести старику еду и, поначалу, свежую одежду; еда была съедена, на брюки, куртки и шерстяные вещи не обращали внимания. Дэвид узнал об истории этого человека и о том, что держало его в изоляции и прятался. И чем больше он узнавал, тем больше старик ценил планы, которые он разрабатывал для ячейки из четырех человек.

Это было долгое путешествие, которое проделал Тимофей. Он был родом с сельскохозяйственных угодий к югу от Москвы, которые лежали за немецкой зимней линией 1942 года, протянувшейся от Жиздры через Орел и далее к Курску. Его городом был Севск, и той весной человек по фамилии Камински приехал с письмом в бумажнике, на котором стояла подпись генерал-полковника Шмидта, командующего Второй танковой армией. Камински стал местным губернатором всех городов вокруг Севска. Его авторитет распространился на общины Навля, Дмитровск, Дмитриев и Локоть; у него были власть назначать гражданских чиновников, и, что важнее всего, он был подотчетен только генерал-полковнику Шмидту. Коллектив Тимофея был одним из первых, кого Камински "раскрепостил". Земля была разделена, животные распределены вместе с сельскохозяйственным оборудованием и инвентарем, а взамен рабочие завербовались в местное ополчение, чтобы сражаться с коммунистическими партизанами, обладая опытом, превосходящим опыт чужих немецких войск. Гениальность генералаоберста Шмидта заключалась в том, что он обладал дальновидностью, позволяющей реализовать потенциал таких людей, как Камински, и используя кнут индивидуального владения землей, он извлек выгоду из этого неожиданного источника рабочей силы. До прихода Камински фермеры, такие как Тимофей, с апатией наблюдали, как партизаны приходили ночью, чтобы пополнить их запасы продовольствия со дворов колхозов; теперь они пострадали напрямую; они теряли то, что принадлежало им самим. Жизнь партизана становилась все тяжелее, его приняли в затемненном фермерском доме более враждебно. Следующий шаг был достаточно логичным. Новое ополчение было сформировано в подразделения для патрулирования своей собственности и, в конечном счете, для выслеживания партизан. Как тактика это был большой успех для немцев; их союзники были самодостаточны в брошенном советском оружии, противотанковых пушках, пулеметах и минометах; они превратились в военные формирования и охраняли подъездные пути. Тимофей занимал высокое положение, командовал группой размером со взвод, был заметным человеком. А затем линия на севере просела, и появились выпуклости и выступы, прежде чем немцы ушли, отброшенные к далекой польской границе. Красная Армия вновь оккупировала города, где господствовало слово Камински. Теперь многие могли бы назвать имена тех, кто сотрудничал. Фотография Тимофея была выставлена на площади в Севске. За его поимку была назначена награда.

Три автомата и винтовку он взял с собой, когда пешком пробирался на юг, двигаясь ночью, держась подальше от дорог, городов и деревень все то долгое лето 1943 года. Он питал смутную надежду, что сможет принять новую личность в Киеве, что неразбериха войны позволит ему появиться снова, не нуждаясь в объяснениях. Было много раз, когда он думал, что для него настало время прекратить свое одинокое изгнание в лесах и порвать с прошлым, но это был бы великий шаг, а он так и не смог заставить себя на это. Пять, шесть, возможно, семь раз он стоял на краю полосы деревьев у большой дороги, которая вела к Киеву, и готовился выйти из своего убежища ... но он так и не смог этого сделать. И с годами задача самореабилитации становилась все труднее, пока он не устроил себе постоянную тюрьму в лесах.

Тридцать пять лет он был там с тех пор. Через смущение от язв и ушибов и расползающихся струпьев, боль от его гниющих зубов, разочарование от его угасающего зрения. Владельцы дачи заплатили ему несколько копеек, которые не просили ничего, кроме того, чтобы он присматривал за их участком зимой, и еще несколько монет за дрова, которые он приносил им для костров весной и осенью. Не то чтобы ему были нужны деньги. И они оставили его наедине с самим собой, его воспоминаниями и его ненавистью, видя в нем только безобидную, жалкую, иногда смешную фигуру, с предельной полезностью, которая защищала его от осуждения.

Дэвид свистнул, предупреждая о своем приближении, когда был еще в сотне ярдов от хижины старика. Затем он замер неподвижно и прислушался после резких нот, которым научил его Тимофей, и услышал ответный зов; это началось как своего рода игра, но это было до того, как разговор в группе перешел в действие. После этого произошла разница. Новые обоснования и серьезность мер предосторожности. Дэвид не рассказывал ему о программе, просто потревожил его память, смутную и угасающую, приведя старика к тем дням в лесах вокруг Севска, когда он выслеживал партизан. Техника, процедура, маневр, тактика - всему этому Тимофей мог его научить. "Будь осторожен. Всегда будьте начеку. Они берут тебя, когда ты расслабляешься. Нож в спине, у горла, единственный выстрел. ' Всегда одна и та же эпитафия: что он расслабился, что он не был осторожен.

Глупо хоронить человека из-за того, что он был случайным, сказал Тимофей.

Хижина была не такой большой, как та, которую нашла группа, но достаточно большой для того, чтобы лесник мог провести ночь, когда в поисках сухих и упавших веток, необходимых для разведения костра, он забрел далеко от своего дома. Стол внутри, стулья и матрас на полу - все было выброшено с дачи и исчезло за ночь с мусорной кучи. Ловушки для кроликов на стене, аккуратно выстроенные в ряд, мотки стальной проволоки, подвешенные к гвоздям, источник пищи.

Когда они были внутри, Дэвид сказал: "Тимофей, у меня не так много времени, и я пришел кое о чем попросить тебя. Для меня чрезвычайно важно, чтобы ты дал мне то, о чем я прошу. Ты сильно пострадал от их рук. Если ты дашь мне то, что мне нужно, у тебя будет шанс нанести им удар так, как это было невозможно для тебя. Я хочу оружие, Тимофей. Не винтовку - мне это не нужно, - а пулеметы. Два из них, безусловно, у меня должны быть.'

В полумраке комнаты Дэвид увидел, как глаза напротив него вспыхнули, закрывшись с интересом, поскольку внимание старика было захвачено просьбой. Отчаянно желающий узнать, для чего они мне нужны, старый лис, подумал Дэвид.

"Тимофей, это не преступное деяние, не ограбление банка, не ради денег. Это против них, система - это причинит им вред независимо от того, добьемся мы успеха или потерпим неудачу. Это накажет их за то, что они сделали с тобой и с нами.'

"Что они с тобой сделали?" Его голос был хриплым от непривычности речи.

Они охотились на нас так же, как и на вас, изменилось только оружие. Они такие же наши враги, как и ваши.'

"У тебя есть дом, одежда, работа, деньги - как они могут быть твоими врагами, если они мои?"

"У нас нет таких же возможностей, мы граждане второго сорта. Нам не разрешено быть частью их мира. Они отвергают нас, потому что мы евреи.'

"Мы видели, как евреи шли на войну. Мы были на стороне тех, кто уничтожил твоих родителей и твоих родственников. Возможно, мы даже одобрили

... это сложно... это было долгое время... Мы ничего не делали. Сколько миллионов ваших людей погибло тогда? И теперь вы хотите оружие, и вы хотите убивать людей, чтобы получить лучшее место под солнцем. Этого достаточно для объяснения? В то время мы убили так много друг друга; то, о чем вы сейчас говорите, кажется незначительным. Возможно, потому что я стар, но то, что ты ищешь для себя, кажется ничем..

"У меня нет времени, старина".

Тимофей поднялся со своего табурета. "Когда у вас будет оружие, тогда вы отправитесь на войну. Это время, когда вы должны научиться мудрости терпения и спокойствия, иначе вы закончите ничем. С силой пистолета рядом с тобой твоя поспешность должна быть умеренной, даже твоя поспешность держаться подальше от старика, который ничего от тебя не требует, ничего, кроме нескольких слов, которые могут быть ложью или правдой, несущественными. Он двигался скованно, потому что колени у него давно промокли, и двигаться ему было тяжело, к висячей мешковине, которая отделяла место, где он спал. Когда он появился снова, на нем был старый рюкзак, окрашенный в серо-стальной цвет немецких войск военного времени. Он неторопливо поставил его на стол и расстегнул ремни, удерживающие верхний клапан. На них была бледно-зеленая плесень, а пряжки потемнели от ржавчины. Он видел, как молодой человек смотрел на него. "Не беспокойся. Внутри у него сухо. Оружие не стареет, если за ним ухаживали, если его чистили. Они были."Затем сверток из непромокаемой клеенки, горчично-коричневая маскировочная простыня, и все это было положено на стол, и еще нужно было развязать бечевку, и, наконец, были обнаружены пистолеты. Такой маленький, подумал Дэвид. Трубчатый стальной заплечик опирается на сложенный приклад, магазины отделяются друг от друга, в основном, только длина ствола, незначительные мелочи, с которыми играют дети, имитируя телевизионные изображения Красной Армии на ее маневрах. Но чистый, и сияющий, и обработанный так же, как любое украшение на каминной полке его матери.

"Я позаботился и об боеприпасах. Было бы неразумно запускать тест, но я говорю тебе, мой мальчик, что они будут функционировать. Их достаточно, чтобы убить любого, кто удерживает тебя в качестве второго гражданина. - Он рассмеялся, его хрипота уступила место карканью ворона, его лицо потрескалось от юмора его замечания, на бревенчато-коричневом лице появились новые морщины.

"Мне нужно два, Тимофей".

"Значит, вас больше, чем один. У тебя есть сторонник, возможно, целая армия, и ты будешь генералом?'

"Генералов не существует. Мы вместе.'

"Мы все так говорим, когда молоды. Но не слушай себя. Когда есть опасность, должен быть лидер. Вы не можете сражаться комитетом, даже они это поняли. А ты лидер, Дэвид? Можешь ли ты повести своих друзей вперед? Знаешь, когда у тебя есть оружие, все меняется.

Вы должны понять это до того, как начнете курс, каким бы он ни был, который вы выбрали.

Позже - это слишком поздно, времени нет.'

Дэвид не ответил, и Тимофей взял в руки пистолеты.

В течение получаса он показывал Дэвиду устройство оружия, пока урок не был усвоен.

Он показал ему предохранительный механизм, показал, как их заряжать, как заряжать магазин, прикреплять его, объяснил смещение автоматического огня вверх и вправо, если за один раз было произведено более пяти выстрелов, показал ему, что делать, если у него произошла заминка.

У двери, с грузом, за которым он пришел, в пластиковом пакете, Дэвид спросил: "Что это за звонок, которому ты меня научил, сказал мне использовать, когда я приближаюсь?"

"У зимородка".

"Почему ты выбрал именно его?"

Тимофей указал мимо своей хижины в заросли деревьев. "Отсюда этого не видно, но там есть ручей, куда никто не заходит, где я сижу. Там есть гнездо зимородка, и я слышу ее зов или зов ее самца, когда она ему нужна. Людям редко удается увидеть эту птицу. Большинство этих свиней, которые живут здесь летом, никогда бы ее не увидели, не говоря уже о том, чтобы услышать. Итак, я говорю, что если я услышу этот зов, и я услышу его с пути, которым вы пользуетесь, тогда это будете вы. Другая птица, и я могу ошибаться, или я могу слышать это слишком часто. Но зимородок - это редкость, среди них принцесса.'

"Я никогда не видел ни одного".

"Потому что ты из города. Она быстра и пронырлива, и ей принадлежит инициатива в ее мире.

Никто не может поймать ее, немногие даже видят ее, она сокрушительна в своей атаке. Она - урок для партизана. Она - это то, к чему ты должен стремиться.'

"Это хорошее имя, старина".

Теперь они шли, тесно прижавшись друг к другу из-за узости дорожки, и старик был ниже Дэвида, сутулый и сморщенный.

"Ты придешь снова?" - Спросил Тимофей, подняв глаза.

"Я больше не приду. Что бы ни случилось, возврата не будет.'

Не было прощаний, рукопожатий, слов утешения или ободрения, только резкий момент расставания, когда старик повернул обратно к своей хижине. Дэвид поспешил вниз по дорожке, правой рукой держа утяжеленный пакет, левой прикрывая лицо от низких острых веток орешника.

Вспомни, что сказал Дэвид, снова и снова прокручивалась в голове Айзека эта фраза, когда он стоял в центре огромного, облицованного мраморным шпоном пола главного офиса Аэрофлота. Суета людей, приходящих и уходящих вокруг него, и очереди у билетных касс. Именно так, как они этого хотели. И когда дело дойдет до бронирования, выбирайте измученную девушку, находящуюся под давлением, с вспыльчивым характером и готовностью покончить с делами. Ты не хотел девушку, у которой было бы время тратить впустую и задавать вопросы. Действительно, невероятно, что в обществе, подобном нашему, у людей было так много времени, чтобы задавать вопросы; страх, подумал он, страх - вот к чему это приводит, страх быть привлеченным к ответственности в случае ошибки. Целое общество, настолько поглощенное любопытством по поводу законности жизни своих сограждан.

Он уже взял расписание государственной авиакомпании и листал его, пока не наткнулся на карту, на которой были отмечены протяженность международных, а также внутренних маршрутов. Возьмите Северное море в качестве внешней границы, двигаясь строго на запад. Должны находиться где-то внутри этой орбиты, чтобы их можно было посадить, и при этом в баках все еще оставалось достаточное количество топлива. Нужно взглянуть на это аналитически, так его учили в школе, и так его учили в университете.

Возьмите проблему и найдите решение. Так куда же? Куда купить билет на?

Ленинград - никуда не годится. Эквивалентное расстояние до центра DDR, и он не должен был знать, сколько запасного топлива они возьмут с собой. Доставил бы их в Турцию, но это было небезопасно, не при фашистском военном режиме, люди того же сорта, что и здешняя партия, трудно отличить; и они рисковали бы быть отправленными обратно. Нуждался в "либеральных демократиях", как назвал их Дэвид, где они с беспокойством следили за судьбами Израиля, не преклоняли колени перед арабами и их нефтью. Северная Европа - ответ на остановку дозаправки. В его мыслях было чувство разочарования от того, что эти решения принимаются сейчас, планы, которые должны были сформироваться несколькими днями ранее, а теперь будут осуществляться в спешке и под давлением.

Ялта - слишком короткое, одинаковое для всех черноморских курортов. Много рейсов, но не хватает авиационного топлива.

Тбилиси - ближе, но кто ездил в Грузию? И им, должно быть, не нужно объяснять причину своего путешествия. Там, внизу, жалкие, прижимистые ублюдки, и все в Киеве это знали. Должен объяснить, хотел ли он билеты в Тбилиси.

Он снова повертел карту в раскрытых ладонях, ведя пальцем дальше на север. Томск и Новосибирск.

Новосибирск - возможности есть. Бог знает, зачем кто-то ездит туда, но это была интеллектуальная база, Наукоград. Возможно, студент-химик мог бы пойти, а Ребекка - со своей ботаникой, а Дэвид - со своей рабочей химией. На табло, занимавшем целую стену, отображались ежедневные прилеты и отлеты, рейсы недели. В среду в этих двух городах ничего нет. Нет в Томск, нет в Новосибирск, пусто, ничего. Разочарование и возвращение к карте.

Ташкент - вылет в Ташкент завтра. Вылет в среду. 1600 часов, столько времени, сколько они хотели, могли бы завершить свои планы к тому времени ... но если бы у них было три часа, чтобы поиграть, если бы Моисей дал им столько времени, и он клялся и проклинал Моисея, когда он должен был молиться за него, молиться о силе для него. Более двух тысяч миль до Ташкента, намного больше расстояния, которое им было нужно. Запаситесь топливом более чем на пять часов, доставьте их в Европу, на Запад. Но вниз, в Ташкент, где был зарегистрирован рейс, какие документы вам понадобятся для этого? Не знал. Это был его план, его идея, все это, и другие приняли это, а он не знал ответов, и у него не было способа найти их, только у стойки, только в кассе.

Нельзя применять логику к правилам, либо вы знаете ответ, либо вы невежественны.

Он встал в очередь к одному из центральных прилавков, интенсивное движение, больше, чем на крайних правых и левых. Забавно, как люди искали центр, где задержки были бы больше.

Соответствие. Проходит пять, десять минут, и ему пора подвести итог девушке в безвкусной синей униформе за прилавком. Клиенты перед ним довольны, очередь за ним удлиняется. Вскоре впереди остался только один мужчина в строгом костюме партийного работника. Возможно, это было не так, но Айзек считал, что любой, кто носил плотный костюм, когда было жарко, был партийным работником, статус которого показывал, что у него есть одежда. Пот стекал по шее мужчины на воротник: вот и весь жест превосходства.

Спор. Мужчина хотел в Москву. Она сказала, что он был полон два дня. Он показал ей свои бумаги, документацию и карточки, но она в ответ сказала, что это ни черта не меняет, что все заполнено, хотя он мог бы поехать в аэропорт и попытать счастья там.

Айзек понял, что этот человек не мог быть настолько важным, это означало, что он не соответствовал своему рангу для билетов, зарезервированных для высокопоставленных партийных чиновников на все рейсы. Все знали об этом.

Щеки девушки раскраснелись, и она оглядывалась вокруг в поисках поддержки, когда поймала взгляд Айзека, и его подмигивание, опущенное веко, было принято в ответ. Айзек увидел, как она подавила смешок и перевела взгляд на мужчину, чей голос теперь был повышен.

У нее были бы неприятности, жалоба ответственному лицу. Его департамент подаст протест на самом высоком уровне. Как ее звали? Вопиющее препятствование должностному лицу. И он покинул свое место за прилавком.

Айзек сказал: "Я хотел бы заказать на завтра три билета до Ташкента по студенческому тарифу, возвращаясь через четырнадцать дней с завтрашнего дня. Я хотел бы вылететь завтра днем, вернуться в среду через две недели. Если это возможно?" - и он улыбнулся, по-мальчишески интимно... "глупый старый дурак. Ты хорошо с ним обошелся - ты больше о нем не услышишь. ' Его правая рука переместилась из заднего кармана, сгребая банкноты по пятьдесят рублей, и кулак раскрылся среди бумаг перед ней, билетов, расписаний, ценовых графиков, и, не отрывая от него глаз, она накрыла заметки, выцветшие и потертые, своим блокнотом для бронирования.

Она не ответила, просто сняла трубку со своего настольного телефона - компьютер снова не работал - и говорила в него; Айзек ждал вердикта.

Все еще держа трубку, она попросила назвать имена, и когда они были ей названы, она повторила их в трубку, произнося по буквам. Казалось, это заняло целую жизнь. Она сказала "приоритет" и улыбнулась ему; неплохо выглядит, подумал Айзек, но кто-то должен что-то сделать с ее зубами. Он улыбнулся в ответ.

"Подтверждаю", - сказала она и начала самостоятельно оформлять билеты. Заполнять особо нечего, не то что международный билет. Закончив, она принялась за свой калькулятор. "Учитывая сокращение числа студентов, и сокращение срока пребывания на четырнадцать дней, и концессию на балетный фестиваль в Ташкенте - вам повезло с этим ... пятьсот двадцать два рубля ... за троих. Вы платите вон там, справа на кассе, если у вас нет ордера, то есть.'

"У наших родителей есть деньги", - сказал Айзек. "Оставь билеты здесь, рядом с собой, и я вернусь с деньгами ..."

"Я не должен этого делать, выписывать билеты, за которые не сразу платят".

"Я вернусь. Я знаю, когда ты закрываешься. Держи их с одной стороны. Я вернусь.'

Итак, рейс был забронирован, и ему было трудно идти, когда он снова оказался на улице.

"Как легко 1 Это должно было сработать. Все должно было сработать. Ему хотелось кричать, выкрикивать сообщение. Дэвид, Ребекка и Айзек, они бы показали ублюдкам. Покажи им всем.

Мать Айзека ждала, как он и сказал ей, возле ближайшего к их дому сберегательного банка.

Она была маленькой, размером с воробья, и морщины на ее лице были лишены рельефа. Мальчик не объяснил, не назвал ей никакой причины ее присутствия там, просто сказал ей принести платежную книжку. У нее было тяжелое и страдальческое время, когда деньги доставались нелегко; они были привиты, обработаны и собраны рукой скряги. И он сказал, что ему понадобится большая часть депозита, который увеличивался с такой жалкой скоростью в течение предыдущих тридцати лет. Он сказал ей, что матери Дэвида и Ребекки частично отплатят ей, и она подумала, что едва знает этих других людей, которые были семьями друзей ее сына. Но что-то во взгляде мальчика остановило ее от возражений, и теперь она стояла и ждала его.

Они платили два процента годовых - не способ разбогатеть, не способ, с помощью которого люди могли бы выбраться из трясины своей жизни. Но какая была альтернатива? Что еще можно сделать со своими деньгами? Когда он подошел, Айзек взял ее за руку, поцеловал в щеку, и они вместе заняли свое место в очереди. Светлый, воздушный интерьер. Кружевные занавески и цветы на столе, где клиенты могли сидеть и готовить свои документы. Даже Ленин на своем настенном портрете казался довольным, когда он посмотрел через всю банку на фотографию украинского генерального секретаря партии. За прилавком, словно кукла чревовещателя, говорила его мать, в то время как Айзек в шаге позади нее наставлял ухо пожилой леди относительно того, сколько ей следует снять. Это отняло много времени, но без затруднений, и они сохраняли безупречную вежливость по отношению к девушке, потому что она могла легко помешать им, если они выводили ее из себя. И они были евреями, поэтому их было легко обидеть.

Когда деньги были переданы его матери и Айзеку, он сказал: "Я не могу сказать тебе почему, но ты узнаешь к завтрашнему вечеру, и ты должен иметь мужество, мужество нашего народа.

Что бы ни случилось, ты должен быть храбрым. Не кланяйся им. Меня сегодня не будет дома. Не спрашивай почему; будь храбрым.'

Пожилая леди не проявила никаких эмоций, когда она снова вышла на улицу. Она ушла быстрым и уверенным шагом.

И у него были деньги в кармане. Плотная пачка свернутых хрустящих банкнот, и он спешил к автобусу, который отвезет его обратно в центр Киева, в офисы Аэрофлота. Итак, он выполнил свою часть работы; они могли сесть на самолет, который должен был взлететь через двадцать три часа. Но было ли у Дэвида оружие? Сможет ли Ребекка обеспечить им доступ? И когда бы Моисей сломался, когда бы Моисей заговорил?

Евсей Аллон едва мог поверить в свою удачу.

Сначала звонок по телефону в грузовую контору, и заместитель менеджера сказал ему, что для него есть личное сообщение, и что это не займет много времени, потому что линия по официальному делу. Голос девочки, которую он помнил по школе, и которая тогда была слишком надменной, чтобы признать его, предложение встретиться и поговорить о старых временах в классе, тихий смех, который смешивался с помехами из-за плохой связи, и его мысли о своих ночных занятиях, но он не осмеливался упомянуть о них. Они должны были встретиться у входа в метро, который был рядом с маленькой церковью Святой Софии.

Перед тем, как покинуть аэропорт в конце дневной смены, Евсей провел целых десять минут в туалете, оттирая руки и намыливая лицо твердым коммунальным мылом. Он намочил, а затем расчесал короткие волосы на голове, пока пробор не стал прямым и аккуратным, и он посмотрел на себя в зеркало, и мужчина, который ждал позади него, чтобы воспользоваться тазом, язвительно заметил: "Тебе понадобится нечто большее, чем мыло и расческа, чтобы доставить ей удовольствие". Он покраснел, пунцовый цвет залил его побелевшее лицо, и пробормотал ответ, прежде чем побежать к автобусу.

После знакомства они пили кофе, сидя за столиком подальше от бара, где голоса других посетителей были сведены к фоновому гулу. Девушка слушала его по мере того, как он становился все увереннее в себе, и она спрашивала его о его работе, о том, что он делал в аэропорту, и они говорили о своих учителях тихими голосами заговорщиков и о своих друзьях, и уничтожали их всех.

Ее белые зубы сверкнули, когда он отпускал свои шуточки, и она запрокинула голову, так что длинные черные волосы рассыпались по изящной шее. Он мог видеть форму ее груди и очертания талии, пока не почувствовал, что плохо сидящие брюки стали ему тесныи вспотели, и он проклинал себя за то, что решил надеть их в то утро. Слишком много всего, во что действительно нельзя верить. По пути в туалет он споткнулся, ударившись ногой о ножку стола, отчего задребезжали чашки. Затем он порылся в кармане в поисках копеек, которые ему были нужны для автомата, и пакетика, который он хотел бы получить, когда погаснет свет.

Ранним вечером она отвела его на песчаную отмель Днестра, и они поплавали в великой реке, которая течет с севера на юг через город. Она была подготовлена и надела цельный купальник, который был скрыт у нее под платьем, он - в синих трусах, которые выпирали и вздымались, несмотря на холодную воду, стекавшую по нижней части его живота. Когда он прикоснулся к ней в воде, пытаясь притвориться, что это был несчастный случай, она не отодвинулась, как другие девочки, и когда она смеялась, это было с ним, а не над ним. Естественно, там были и другие, потому что вечер был теплый, и власти гордились чистотой реки, тем, как им удалось предотвратить загрязнение водной артерии промышленно развитого города с населением более двух миллионов человек. Но она, казалось, не обращала на них внимания, не допуская посторонних в частный оазис, который она создавала для человека, работавшего в киевском аэропорту и имевшего доступ к взлетно-посадочной полосе и самолетам.

В городе множество парков, которые ставят в позор парки Лондона, Парижа, Франкфурта и Рима. Некоторые из них декоративные, с разбитыми цветочными клумбами, куда ходят пожилые люди, другие представляют собой нечто большее, чем огороженные пространства кустарников и деревьев, где разрешено расти траве, и есть дорожки, которые могут увести далеко от шума голосов. Именно к такому месту они шли после реки. На его брюках на сиденье виднелось темное и влажное пятно от промокших штанов, и она, все еще одетая в свой костюм, скрывала дрожь, которую испытывала. Но ее дрожь была вызвана не резким ветром, а тем, что должно произойти, чтобы оружие попало на борт самолета; и он ошибочно принял пожатие ее руки за волнение, за которое, как он считал, он был ответственен.

Место, которое они нашли, было в некотором отдалении от городской жизни, скрытое и окруженное подлеском, и она сказала ему: "Не смотри, но я не могу надеть этот костюм. Я заболею насмерть, если буду прижимать эти влажные вещи к своей коже. ' Она отодвинулась от того места, где он сидел, повернулась к нему спиной и потянулась за спину, чтобы расстегнуть молнию платья, пока оно не оказалось у нее на плечах. Еще несколько движений, и платье повисло на ее талии без бретелек. Руки теперь под юбкой ее платья, и извивание перед этим было свободным, и она снова потянулась, чтобы вернуть платье на место. Но молния оставалась расстегнутой, и он мог видеть загорелый от непогоды узловатый контур ее позвоночника.

"Почему бы тебе не снять свой?" - спросила она, как ни в чем не бывало, как будто это было повседневно, ничего особенного.

Хотя он мог чувствовать липкость штанов к коже, он сказал: "Со мной все в порядке. Я думаю, они уже почти высохли.' В его голосе была хрипотца. О чем-то подобном говорили мужчины на работе в столовой во время обеденного перерыва, и это происходило с ним, с Евсеем Аллоном.

Она аккуратно и бережно разложила свой костюм на траве, как будто боялась, что он помнется, затем снова легла на землю и вытянула руки над головой: "Мне здесь нравится. Так мирно, так красиво, так тихо, Что забываешь обо всем остальном". Это была ложь; ее мысли были далеко от листьев и прохладной травы. Что бы они сделали с мальчиком, если бы он сделал так, как она должна была попросить? Каким будет его наказание?

Возможно, они подумали бы, что он был одним из группы, и если бы они это сделали, это означало бы расстрел или помещение для казни. Ему пришлось бы усердно потрудиться, чтобы доказать, что это не так. Если ему повезет, это будут грузовики для перевозки скота в Молдавию и лагерь в Потме. Евреям там пришлось нелегко, особенно от фашистов - там все еще были фашисты, со времен войны, но они были

"попечители" и теперь управляли лагерями и отомстили новому источнику заключенных, евреям. Возможно, он не был бы связан с ними, но это маловероятно. Они были дотошными людьми, эти свиньи, и как можно было предупредить бедного Евсея, чтобы он заметал следы?.. бедный Евсей. Боже, он хочет поцеловать меня, и в уголке его рта слюна, и сколько часов прошло с тех пор, как он брился?... Повезло, если он просто отправился в трудовой лагерь. Он стал бы жертвой прорыва, но жертвы были и раньше. Шесть миллионов жертв на войне, и сколько с тех пор?

И какая война когда-либо была выиграна без невежественных и невинных, встававших под перекрестным огнем и умирающих с неверием на лицах? Билеты были у Айзека, только теперь Дэвиду нужно было достать оружие.

Они дадут мне одну. Один из моих собственных, чтобы подержать.

"Я не думаю, что тебе следует этого делать", - прошептала она и храбро улыбнулась. Его рука была на ее коленной чашечке, и его пальцы, холодные и костлявые, выводили узоры на нижней части ее бедра.

"Я не знаю", - сказал он. Он тяжело дышал, и его рот был очень близко к ее.

"Я тоже на самом деле не знаю", - сказала она и посмотрела ему в глаза. Был ли косоглазие или нет? Она не могла быть уверена. Видит Бог, он был тяжелым.

Никогда не делал этого раньше, бедный мальчик, подумала она. У меня не было идеи. Но и она не имела - не могла претендовать на достоинство опыта. Мог бы с Дарвидом, но... Одна рука взбирается по ее бедру, другая просовывается между грудей, ища сосок, который можно сжать и удержать, и находит его, не зная своей силы, пока она не вскрикнула, и он поверил, что она поощряет его. Рука выше, ищущая и нежно поглаживающая ее и пытающаяся раздвинуть ее ноги, и та, что была у ее груди, исчезла, и движение перекатывания, когда он изо всех сил пытался вытащить что-то из уменьшенного кармана на ягодицах.

"О, боже мой", - выдохнула она. "Время, уже так поздно. И я не говорил, что задержусь сегодня допоздна, Евсей, мне нужно идти... Я действительно должен.' Но не было ли это слишком быстро, слишком поспешно? Неужели она просто намотала резинку и, отпустив ее, взорвала в нем гнев, поддразниваемую ярость? Вне ее орбиты, вне ее опыта. Теперь, когда ее жизнь была связана с группой, ей не нужны были случайные вечера с незнакомыми парнями с несколькими копейками в карманах. Тревога отразилась в ее глазах, страх, что она испортила работу вечера. Она протянула руку к его запястью, убирая ее, но утешая. Как далеко по этому пути она должна пройти? Какая глубина подачи требовалась, чтобы гарантировать прохождение орудий? Отвратительна мысль, что она подвела их, Дэвида и Айзека, что она не могла раздвинуть свои бедра из любви к своим друзьям. И Евсей, нависающий над ней, всем весом опираясь на колени.

В его замешательстве она могла сесть, отстраниться, распутаться. "Еще десять минут, всего десять минут". Умоляющий, но понимающий, что проиграл, когда она разглаживала платье на бедрах.

"Я хочу, я отчаянно хочу, Евсей. Но я не могу сегодня вечером. Ты заставил время бежать.

Завтра я мог бы вернуться. Я мог бы прийти завтра вечером. Если ты этого хочешь.'

Евсей Аллон кивнул, сбитый с толку всем, что с ним произошло. Но это было обещание, и он не сделал ничего плохого, не расстроил ее. Только стеснение и мучительное разочарование говорили ему, как близок он был к самому триумфальному успеху за двадцать один год своей жизни, и сжигание в заднем кармане пакетика, который он взял из автомата в кафе.

Когда они возвращались по тропинке к дороге и автобусной остановке, где им предстояло расстаться, она быстро сказала: "Евсей, ты из отдела грузовых перевозок, это верно?"

"Да". Он не гордился этим. Он рассказал ей ранее, что он сделал - она позвонила ему туда. Зачем ей нужно было спрашивать?

- И вы отправляетесь к самолетам, чтобы загрузить их?

"Это делают носильщики. Ребекка, во сколько завтра, во сколько я увижу тебя?'

- Но вы могли бы сами отправиться к самолету, если бы это было необходимо?

"Конечно. Завтра в то же время, и я принесу свои плавки ".

"В то же время, Евсей. Но я хочу кое о чем попросить тебя. Есть мой друг, который завтра уезжает в Ташкент. Он нашей веры, из нашего народа, и он должен взять с собой посылку. Есть несколько книг, которые он не может положить в свои сумки, чтобы их не увидели. Я хочу, чтобы ты посадил их для него в самолет, Евсей. - Она взяла его под руку и подошла к нему вплотную, прижимаясь бедром к его бедру. Я хочу, чтобы вы сказали мне, где они размещены, чтобы он мог забрать их во время полета. Когда он сойдет в Ташкенте, обысков не будет, и он сможет их провести ".

Все еще подавленная, расплющенная боль борется с холодом его штанов, но завтра будет только освобождение. Это было обещание. Она обещала. Он спросил: "Это опасно?" - и тут же устыдился своей реакции, когда она улыбнулась и покачала головой.

"Мы бы не стали просить ничего опасного от школьной подруги, тем более от человека нашей веры, того, кто поклоняется вместе с нами". Он не мог вспомнить, видел ли он ее в синагоге, которую посещал со своей семьей каждую неделю. Он почувствовал, как его рука, обнимающая ее талию, подтягивается выше, так что его ладонь смогла обхватить ее грудь. - Каким рейсом? - спросил я.

"Перелет в Ташкент. Тот, который улетает в четыре часа дня.'

"Принесите посылку мне в середине дня, когда у меня обеденный перерыв, у внешней двери грузового отделения. Тогда вам нужно будет позвонить мне в три, по тому же номеру, который вы использовали сегодня. К тому времени я смогу сказать вам, на какое место должен сесть ваш друг, чтобы забрать свои книги. Я могу сделать это для тебя.'

Она поцеловала его в щеку и не сопротивлялась, когда он приблизил ее рот к своему и исследовал языком ее десны и зубы. Он увидел, что она все еще улыбается, лучезарной, всепоглощающей улыбкой.

Паркер Смит никогда не появлялся за своим столом раньше десяти утра, утверждая, пожимая плечами, что ему никогда не пережить давку в час пик, но он задерживался допоздна, чтобы очистить свой лоток для входящих и загрузить исходящие.

Он дал понять людям, которые на него работали, что он наиболее восприимчив к дискуссиям и обмену мнениями после окончания обычных рабочих часов, когда телефоны перестали звонить, когда в помещении не осталось секретарей, которые могли бы ему помешать.

Около семи вечера он высовывал голову из двери своего офиса и смотрел, не ждет ли кто-нибудь во внешнем отсеке. Это было домашнее правило, по которому после пяти часов ничто, кроме смерти Сталина, казни Хрущева или объявления войны между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Народной Республикой, не должно было заставлять его прерываться, прежде чем он выкажет свою готовность принять посетителей. Паркер Смит был увлечен правилами, усвоил их в дни службы в армии и не забыл их , когда перевелся из Разведывательного корпуса Министерства обороны в гражданское крыло правительственной службы шпионажа, SIS.

Чарли Вебстер, оставивший пиджак в своем кабинете, с ослабленным галстуком и расстегнутой пуговицей на воротнике, ждал, откинувшись в кресле и просматривая вчерашний выпуск Financial Times. Не совсем тот тип, к которому мы привыкли, и это еще больше печалит, подумал Паркер Смит. Полностью преданный делу человек, и у него больше опыта, чем у остальных членов Секции, вместе взятых. Он заметил, как другие держались на расстоянии от Чарли Вебстера, не общались с пожилым человеком из другого окружения, выставляли его на всеобщее обозрение. Не читали его личное дело, не так ли? Обращались бы с ним как с королем, если бы имели.

"Заходи, Чарли". Ему понравилось, как мужчина выпрямился в кресле, оставил сложенную газету на кофейном столике, поправил галстук, прежде чем войти в святая святых. Садись на стул, и что я могу для тебя сделать?' Это был хороший офис для разговоров. У Паркера Смита был ранг и аттестат гражданской службы, позволяющий в рамках оговоренного бюджета выбирать цветовую гамму - мягкую, небесно-голубую и насыщенно-кремовую, сетчатые шторы в полный рост, две спокойные абстрактные картины и разросшийся филодендрон в углу; ни одной из ваших гравюр Аннигони с ее величеством в мантии с подвязками, ни одной фотографии "Я встречаюсь с Уинстоном Черчиллем".

"Дело вот в чем, сэр. Что-то или ничего, я пока не уверен, но это может быть забавно. Сегодня днем я поместил вас в категорию "В" по поводу Киева. Возможно, мне не следовало тебя беспокоить... Просто был застрелен полицейский, а в местных газетах и по радио царит тишина. Внешний поднял его и подтолкнул в мою сторону. Если бы Советы трубили об этом, я бы не беспокоился. Но они этого не сделали, и именно это сделало это немного необычным для меня. Казалось, это может означать, что там есть что-то политическое.'

"Я читал это", - сказал Паркер Смит. 'Какова оценка источника?'

"Неплохо. Один из приобретенных бизнесменами у долгосрочного клиента, переданный обработчиками.

У нас уже были материалы этого парня, и у нас не было причин сомневаться в этом.'

Паркер Смит слегка склонил голову в знак признательности. Один из испытаний, который пришлось вынести Департаменту, заключался в том, что источником неприятных новостей чаще всего было активное крыло SIS, занимавшее нижние этажи.

Добавить к отчету, который я передал, особо нечего, за исключением того, что немного больше поступило с московской стороны. Это немного замысловато, но зато быстрее. Кажется, британский студент, обучающийся по обмену в аспирантуре университета, немного запаниковал, оставил свой паспорт в автобусе в Киеве и позвонил в посольство в Москве за советом. Кажется, он сказал им, что ходили разговоры о том, что сегодня вечером в город въезжают грузовики с милицией, и что было совершено нападение на полицейского. Это совсем свежее сообщение: он разговаривал с посольством всего пару часов назад. Он сказал, что все это было примешано к слуху, ходящему по университету, и только слуху, о том, что еврейский юноша был взят под стражу. Парень сказал, что студенты говорили, что все эти три фактора взаимосвязаны. Он просто обычный студент, ничего особенного, не один из наших. Но все это приходит в нужное время, чтобы сочетаться с другими вещами.'

" Интересно, Чарли. Но все еще не дотягивает до категории "А".'

"Что бы ни делали кровавые диссиденты, добиться качества "А" будет довольно сложно, сэр".

"Но это приятно знать. Приятно знать, что у ублюдков есть свой маленький кусочек Белфаста. Я не завидую маленьким вредителям с острым концом, если они попадут к ним в руки.'

На самом деле я не поэтому хочу увидеть тебя этим вечером. Просто, если то, что у нас уже есть, подлинное, тогда мы могли бы заняться чем-то гораздо более глубоким ". Паркер Смит слушал. Это было то, что он хотел услышать, для чего существовал Департамент, на открытие которого были выделены казначейские средства. "С тех пор, как я пришел сюда работать, меня поразило, что однажды советские евреи оживятся.

Мы прошли все начальные стадии - пресс-конференции, голодовки, попытки расшевелить ситуацию, чтобы их отправили в Израиль, неудачная работа ленинградского хай-джека, когда у них не было оружия, и они были изрешечены информаторами, и даже не успели сесть в самолет, прежде чем их подобрали. У нас было все подобное, но за работой работало старшее поколение. То же самое происходит во всем мире. Все это начинается с мыслителей, а не с крутых парней, заправляющих шоу, и они слишком разрозненны, чтобы иметь какое-либо единство, и это приводит к провалу.

Но когда в дело вступают крутые парни, наступает перемена. Мне, черт возьми, совершенно не на чем это основывать, но если у вас есть - и это только предположение, - но если у вас есть конкретная стрельба по мишеням, и к вам прибывают войска - в любом случае, военизированные - и вы забираете еврейского мальчика, тогда у вас есть схема. Во всей сцене есть куча "если", но если будет связь, которую я рисую, тогда все может стать очень интересным.'

"Я думаю, Чарли, ты хочешь сказать, что на самом деле не имеет значения, как украинцы, грузины и та толпа в Прибалтике проводят свои вечера, но если бы это было еврейское блюдо, тогда вкус был бы богаче, специи были бы в горшочке. У нас была бы международная сцена.'

- Что-то вроде этого, сэр. И я подумал, что ты захочешь знать.'

Разговор был окончен. Любой другой, в том числе и Паркер Смит, подбодрил бы его больше, но с Чарли Вебстером так не получилось. Всегда был на высоте, когда ему приходилось убеждать людей, и, казалось, терял интерес, как только ему это удавалось. Странный парень, на самом деле не из них, но с ним приятно иметь дело.

Чарли вышел и вернулся в свой офис, чтобы забрать пальто и портфель. В сумке не было ничего, кроме утренней газеты, и он давно разгадывал кроссворд, но его жене нравилось, когда он носил ее с собой, на ней была ИХ монограмма, и ей нравилось, чтобы это было видно. Не мог взять домой ни одной офисной бумаги - все засекречено и ограничено, - но ему нравилось ублажать ее. Он успеет к 8.52 из Ватерлоо,

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Банка тушеного мяса, разрезанная на куски, и содержимое, съеденное холодным и беспорядочно, капающее на их рубашки, и буханка хлеба были их едой, пока двое мужчин пережидали ночные часы в лесной хижине. У них также был литр пива, чтобы запить его, чтобы приглушить вкус, но это они оставили недопитым. Утром им нужна была ясная голова, сказал Дэвид, и Айзек наблюдал, как на бутылке была заменена завинчивающаяся крышка. Но пиво было хорошим, охладило их тела и смягчило горло, воспаленное от непрекращающихся разговоров. Словно талисманы, они разложили там, где оба могли их видеть, свои достижения за день. Рядом с правым бедром Дэвида лежал сверток, в котором он принес пистолеты, защитная упаковка искусно отодвинута, чтобы можно было должным образом полюбоваться металлическими формами. У скрещенных лодыжек Айзека лежал тонкий бумажный конверт с эмблемой Аэрофлота, в который были вложены распечатанные и нацарапанные шариковой ручкой полоски бумаги - их билеты до Ташкента. Оба пакета были достойны изучения, поскольку содержали в себе силу и тонкость, необходимые для их побега. И то, что ожидало их сейчас, не было таким осязаемым, как то, чего они достигли, просто обещание: обещание Евсея.

К концу трапезы у них не осталось ничего, что могло бы помочь им, кроме вида лиц друг друга, звука слов друг друга. Айзек часто поглядывал на дверь, как будто ожидая, что она может открыться без предупреждения, что девушка вернется, рассказывая о своем успехе. Это раздражало Дэвида, который предпочитал оставаться в одиночестве и сидел совершенно неподвижно, нарушив настроение только один раз, чтобы швырнуть пустую банку из-под мяса в темный угол, далеко в тень, создаваемую единственной мерцающей свечой.

"Как ты думаешь, как скоро, как скоро она придет?"

Дэвид равнодушно пожал плечами.

"Может ли она приходить ночью?"

"Ты знаешь расписание автобусов так же хорошо, как и я. У нее нет другого способа связаться с нами.'

"Это просто такое ожидание. Все, что мы сделали сегодня, и до сих пор не знаем, бессмысленно ли это..

"Мы ничего не можем сделать, кроме как ждать.'

"От этого ничуть не легче". Айзек нервно, скованно рассмеялся.

"Почему это должно быть легко?"

"Я не говорил, что это должно быть легко. Я просто имел в виду..?

"В таком полете, как наш, нет ничего, что могло бы быть легким. Если бы это было так, тогда было бы много таких, как мы. Мы бы не были одни.'

Дэвид говорил, почти растягивая слова, с закрытыми глазами, казалось, игнорируя Айзека.

' Ты поэтому начал? Ты поэтому начал, потому что это было бы нелегко?'

"Кто-то должен был, после всего, через что прошел наш народ

'

"Но это всего лишь жаргон, Дэвид".

"Полет должен был начаться..

- Опять жаргон.*

' Если ты не верил в это, зачем ты пришел? Почему ты часть нас?*

"Отличается от слов, которые ты используешь, другая причина. Возможно, месть - месть за то, что произошло.'

"Мы ничем не отличаемся. У нас схожие мысли, одно тело. Мы ненавидим с одинаковой глубиной.'

Айзек сменил позу, помня о гвоздях в доске пола, плохо забитых и чьи головки впивались ему в ягодицы.

"Каким было твое видение победы, Дэвид?" Он увидел, как другой мужчина вздрогнул, глаза вспыхнули, предупреждающий изгиб гнева искривил его рот.

"Что ты имеешь в виду?"

"У кампании должна быть цель, должна быть возможность победы. Если мы собираемся сражаться с ними...'

"Мы причинили им вред - разве этого недостаточно?"

" Этого никогда не бывает достаточно, просто причинить боль. Мы могли бы продолжать причинять им боль неделями и месяцами, и результат был бы нулевым.'

"Ты думаешь, что мы ничего не достигли? Полицейский застрелен, создана организация, обязательства, и вы называете это ничем?' Дэвид пристально смотрел на Айзека, напряженно, выпятив подбородок, выплевывая слова.

"Это было началом чего-то". Айзек пытался уловить тон разума и рациональности. "Но это не могло быть концом. Вы, должно быть, думали о том, как то, что мы сделали, будет развиваться, вести дальше. Я не могу найти слов, чтобы выразить то, что я хочу сказать... Только это - на что ты надеялся, чего ты ожидал?'

"Ты говоришь, что причинить им боль недостаточно. Ну, кто еще причинил им вред? Скажи мне это. Кто еще наполнял их гробы? Ранил, разозлил и оскорбил их? И что бы вы хотели, чтобы мы сделали? Отправить еще одну телеграмму президенту Соединенных Штатов? Созвать пресс-конференцию для иностранцев и рассказать им о наших проблемах? Сидеть на улице и ждать, пока тебя заберет милиция? Им от этого больно? Изменилось ли что-нибудь за годы существования пассивных людей, умных людей, тех, кто пользуется лозунгом "ненасилия"? Выиграли ли они какие-нибудь сражения? Выдаются ли визы потому, что их имена передают по внешнему радио? Делает это, черт. Они ничего не выигрывают, только бессмысленный и бесполезный момент внимания, прежде чем о них забудут и отправят гнить в лагеря.'

Пораженный и притихший, испуганный страстью, которая выпала на его долю, Айзек сказал: "Но ты знал, Дэвид, ты знал, что это не могло просто продолжаться. Они организовались, они почувствуют, что у них есть цель. Вы сами сказали, что, по всей вероятности, они забрали Моисея. Если мы не сможем убежать, тогда они сомкнутся вокруг нас...'

"Они бы никогда не взяли меня".

"Но это то, что ты предвидел? Дэвид, это то, что ты думал, произойдет, что однажды утром они окружат нас...?'

"Они бы никогда не взяли меня.*

Теперь Айзек кричал, изменив голос, полагая, что добился правды. Это чертово желание умереть, не так ли? Ты хочешь разыграть мученика. Раскройся, как герой, и твое имя на листе песни. Это то, что ты хочешь, дерево на холме за пределами Иерусалима...'

"Я не хочу умирать".

"... и толпа людей, которые приходят каждый Шабат и стоят в тишине...?"

"Я не хочу умирать".

"... сорняки вырастут над тобой. Ты будешь никем, просто кровавым символом. Так вот для чего все это было, чтобы удовлетворить твою чертову жажду смерти?'

"Дверь, Айзек. Это позади тебя. Ты можешь открыть это, ты можешь пройти сквозь это, ты можешь уйти, проложить свой собственный путь.'

Айзек посмотрел ему в лицо, моргнул от неподвижных глаз друга, которого знал с тех пор, как играл теннисным мячом в пыли на своей улице. Увидел, что самообладание снова пустило корни, и не дрогнет, какую бы провокацию он ни предлагал.

Мне жаль, Дэвид. Я серьезно, мне жаль."

Просто шепот, соперничающий с легким ветром в высоких деревьях. "Если ты думаешь, что это было легко, Айзек, то это потому, что ты не слушал, ты не наблюдал".

В течение многих минут никто не произносил ни слова, их лица были в тени, так что ни один из них не мог почувствовать охватившее их задумчивое настроение. Когда придет девушка? подумал Айзек. Сколько еще?

Придет ли она в темноте и в тайне или при свете рассвета на людях? Они смогли бы прочитать это, написанное над ней, независимо от того, добилась она успеха или подвела их. Им не понадобились бы слова или объяснения: они увидели бы это по ее лицу. Дэвид выиграл свою битву, нашел оружие, и Айзек выполнил свою долю. Была ли она способна, эта девушка, выполнить свое обязательство? Часы, которые Айзек провел с ней за последние годы, и все же он едва знал ее, мало что понимал в ней.

Только фасад, не то, почему она была частью их, не то, почему она сжимала пистолет полицейского в те краткие моменты, когда держала его в руках, или почему она заявила о своем намерении казнить человека, который был ей незнаком, или почему этим вечером она будет льстить своей сексуальности глупому, туповатому юнцу. Чем она была им обязана, что рисковала своей жизнью, чтобы стать частью странного и безумного крестового похода, свидетельницей желания Дэвида умереть, пособницей мести Айзека? Он заметил, что она хранила молчание во время монологов Дэвида, редко присоединялась к другим в вопросах, казалось, парила вместе с ними, частичкой из плавника. Все было бы иначе и прямолинейно, если бы она была девушкой Дэвида, но моментов, скрытых или открытых, нежной привязанности не было - во всяком случае, он их не видел; никогда не переплетались пальцы, никогда не было скрытых шуток и интимности влюбленных, ничего, что могло бы их выдать. Но она не была низведена до роли сопровождающего, чтобы предоставлять мальчикам из группы услуги, в которых они нуждались; она была равной, такой же частью "программы", как и он, Айзек. И теперь они зависели от нее: без нее не было ни полета, ни спасения. Если бы она подвела их, это были бы полицейские камеры и начало тоски Дэвида по известковой яме мученика, и конец мести Айзека. Он представил ее в своем воображении.

Неуклюжий рубящий шаг, который был слишком длинным для девушки, которая хотела привлечь к себе внимание, зубы, которые были слишком выдающимися, почти как у кролика, волосы, за которыми не ухаживали, одежда, которую берегли. Было трудно представить ее на передовой Дэвида, сражающейся в его битвах, отправляющейся в бой там, где интеллектуалы их народа сбились с пути.

Что бы они делали, если бы не победили Евсея, если бы не было спасения?

Ночь была жаркой, насквозь промозглой, но Айзек вздрогнул и наклонился всем телом вперед, как будто хотел привлечь к себе хрупкое тепло угасающего пламени.

Ребекка была измождена к тому времени, как добралась до хижины. Это был первый свет утра, утро среды, день, который они выбрали для побега. Предыдущую ночь она провела без сна. К тому времени, когда она бросила Евсея Аллона, было слишком поздно, чтобы сесть на автобус, который отправлялся далеко за город, в леса, слишком опасно возвращаться домой на случай, если приедут полиция и ополченцы. Итак, ей ничего не оставалось, как бродить по улицам, боясь проезжающих машин, тревожась из-за шума шагов позади, вжимаясь в тень и, наконец, рухнув, ошеломленная и нервничающая, на скамейку в парке. Она села на первый автобус за день, а затем, спотыкаясь, долго шла сквозь деревья к хижине, которая была тихой и казалась покинутой, пока она тихо не постучала, не назвала свое имя и не услышала движение внутри, которое подсказало ей, что Айзек и Дэвид были там.

Облегчение отразилось на их лицах, когда она решительно сказала: "Все в порядке, черт возьми, сделай это. Кто-то

- лучше бы это был я - должен отнести ему посылку в полдень. Он думает, что это книги, с которыми он имеет дело.

Но он сделает это". Затем она добавила: "И у вас есть оружие?"

Дэвид развернул их и разложил на полу, и она увидела орудия убийства, и кожа на ее лице сжалась.

- Мы с Айзеком возьмем это, - сказал Дэвид, берясь за пистолеты-пулеметы. "Мы их понимаем.

Ты можешь забрать пистолет полицейского. Для тебя этого достаточно.'

"Где ты их взял?" - спросила Ребекка с удивлением в голосе, вызванным неуверенностью, которую она чувствовала весь вечер и всю ночь, что даже если Евсей согласится взять посылку, ему, возможно, будет нечего передать.

Есть человек, которого я знаю. По-своему он сражался со свиньями, но много лет назад, а сейчас он стар и не нуждается в этих вещах. Он хотел бы, чтобы они использовались для той цели, для которой они у него когда-то были. Он дал их нам.'

"И у меня есть билеты", - сказал Айзек с гордостью на лице, игнорируя, что он рассказал ей о своем триумфе прошлым вечером. "Я думал, что возникнут трудности, но их не было, и места подтверждены. Сегодня вечером мы отправляемся на Запад, Ребекка. Сегодня ночью мы спим спокойно.'

И они стояли вместе в центре маленькой комнаты, крепко обнимая друг друга, целуя лица друг друга, и по их щекам текли слезы, и они крепко прижимались телами друг к другу, желая, чтобы у них была сила, в которой они нуждались.

"Но нас было четверо, мы не должны забывать об этом", - наконец сказала Ребекка. "Мы не должны забывать Моисея.

Где бы он ни был, что бы они с ним ни сделали. Если мы сейчас ослабеем, мы предадим его.'

Она изменила их настроение, принеся мрачность им всем. Как бросить раненого в бою, подумал Айзек, бросить своего друга. Но какая была альтернатива? Они отворачивались, однако, как бы они это ни скрывали. Дэвид сказал: "Ребекка, ты должна сейчас поспать. Если ты этого не сделаешь, ты будешь бесполезен для нас, наполовину проснувшийся. У тебя есть время - три часа, четыре часа - до того, как мы отправимся в аэропорт.'

На полу она ворочалась с боку на бок, пытаясь найти комфорт на неровных досках, и ее мечтами были пистолеты, и пули, и кровь, которую они могли пролить. Она была одна, пока спала, не подозревая, что остальные тайно и осторожно разошлись по своим домам и к ней, и что они забрали личные удостоверения личности, которые, по указанию Дэвида, не должны были иметь при себе, но которые им понадобятся в аэропорту. Работа, школа и утренние походы по магазинам привели к тому, что дома опустели, и они приходили и уходили незаметно для своих семей.

Именно Айзек вспомнил, что они должны предъявить карточки у барьеров в аэропорту, когда Луиджи Франкони потерял свой чемодан. Или, скорее, стойка портье в отеле "Киев" потеряла его. Все чемоданы делегации были вынесены за двери номера, как и было запрошено, и были доставлены вниз на служебных лифтах; все они снова появились у главных распашных дверей, чтобы их погрузили в автобус аэропорта - все, то есть, за исключением чемодана Луиджи Франкони.

Снаружи, на улице, автобус завел двигатель, и водитель нетерпеливо посигналил. Представитель партии, который выступал в качестве гида, переводчика и проводника делегации, попытался заверить несчастного Франкони, что, если он отправится в Ташкент без своей сумки, ее обязательно найдут и отправят ему следующим рейсом. Совершенно безуспешная попытка, поскольку помощника Итальянской коммунистической партии в Комитете по внешней политике нельзя было сдвинуть с места одними обещаниями. Только после того, как остальные восемь членов делегации PCI, совершающей поездку по Советскому Союзу, присоединились к гневному хору, из дальнего конца похожего на пещеру вестибюля раздался внезапный ликующий крик: потерянная часть багажа была обнаружена среди чемоданов румынской футбольной команды, которая только что прибыла.

Были новые задержки для последней повторной проверки багажа, и к тому времени, когда груженый автобус был на пути в аэропорт, он опаздывал. Делегация была не в духе, а Луиджи Франкони, сидевший в одиночестве у окна, был не из тех, кто выражает благодарность за то, что его проблема была решена.

Эдвард Р. Джонс-младший и его жена Фелисити Энн были более осмотрительны в организации поездки и покинули отель "Киев" по расписанию на целых двадцать минут раньше итальянцев.

Но потом, когда ты был в бесплатной поездке - а они всегда ездили в бесплатных поездках - ты поехал, когда за тобой приехала машина. Его русские хозяева из Отдела культуры городской партийной администрации были озадачены использованием слова "Младший" в его имени и сочли странным, что человек, представленный им как выдающийся американский поэт с более чем сорокалетним писательским стажем, должен беспокоиться о таком дополнении. Этот Эдвард Р. Им было известно, что Джонс-старший умер в 1937 году, потому что об этом говорилось в заявках на визу, которые заполнила пара, но почему этот стареющий сын настаивал на использовании того, что они считали детским титулом, было непонятно.

Эдвард и Фелисити Энн много лет назад поняли, что лучший способ путешествовать по миру и наслаждаться летними каникулами - это провести зиму, рассылая письма, в которых в ответ просили прислать приглашение, и они сочли свою уловку удивительно успешной. Ленинград, Киев и Ташкент в этом году. Будапешт по приглашению Международной писательской конференции венгерских социалистов годом ранее. Два года назад мне прислали оплаченную повестку на поэтический семинар в Варшаве. Не то чтобы отели были такими уж хорошими, а рестораны ленивыми и безжизненными, но, по крайней мере, это был билет на самолет через Атлантику и месяц вдали от удушья Нью-Йорка в разгар лета.

Пока такси проезжало по окраинам города, Фелисити Энн промокнула лоб надушенным кусочком ваты. Я надеюсь, что самолет прибудет вовремя, моя дорогая,'

"Если это так, то это будет первое, что у нас было".

Он не искал разговора со своей женой. Разговор был всего лишь отвлечением от насущной задачи - набросать пятистопный ямбик оды на обороте открытки. Когда работа была завершена, он печатал ее на портативном Оливетти, который всегда носил с собой, и отправлял Валерию Гизову, который возглавлял департамент культурологии в Украине. Во время предыдущих поездок он обнаружил, что его хозяева были весьма тронуты таким жестом и иногда печатали работу в партийном периодическом издании.

Сейчас на последнем отрезке пути до аэропорта. Пятиклассники, которые набивали автобус, были ошарашены шумом и спорами, и они растаяли во время 225-мильной поездки из Львова на польской границе. Молчаливые и ссутулившиеся на своих местах, за что их учителя были благодарны. Шесть часов с тридцатью восемью детьми они выдерживали всю обычную гамму угроз и уговоров, и, наконец, малыши уступили резкому движению кареты и солнцу, пробивавшемуся сквозь занавешенные окна. Впереди у них полтора часа беспокойного шатания по терминалу, а затем утомительный перелет в Ташкент. Там неизбежны новые задержки, прежде чем появится другой автобус, который отвезет их в город Казахстан.

"Если у кого-нибудь из них хватит сил ценить балет, это будет чудом", - пробормотал своему соседу с художественного факультета лысеющий, потеющий в своем темном костюме, с высоко завязанным ярким галстуком директор школы.

"Что ж, если они проспят все это, по крайней мере, маленькие такие-то не будут ерзать на сиденьях с середины первого акта. Помнишь прошлогодние?... Но подожди и увидишь, они проспят в самолете и к завтрашнему утру будут такими же ужасными, как всегда.'

Директор поморщился, затем снова уткнулся в свою "Правду".

Другие пассажиры, отправляющиеся рейсом Аэрофлота в Ташкент в 16.00, уже стояли у стоек регистрации, проталкивая свой багаж вперед, продвигаясь вперед с обернутыми тканью свертками, авоськами и пристегнутыми веревкой чемоданами, несмотря на неразбериху, протесты и злобу.

Дэвид и Айзек были среди них.

Они оба нервничают и вспотели. В этом нет ничего странного, никто в очереди не смог сохранить спокойствие и избежать потоотделения, с которым мало что могла поделать минимальная система кондиционирования.

Любуясь окружающей обстановкой, с наполовину отстраненным интересом наблюдая за пассажирами, которым предстояло лететь с ними в самолете, наблюдая за их напряжением, их напором и их кровожадностью, когда они изо всех сил пытались подобраться поближе к стойке, еще на одну ступень ближе к самолету. На лице Айзека появилась кривая улыбка, когда он прошептал на ухо Дэвиду: "Не стал бы так сильно давить, если бы они знали, куда идут".

В ответ последовало лишь приглушенное: "Заткнись, дурак", - которое телеграфировало Айзеку, что Дэвид напуган и борется, чтобы сохранить контроль. Действительно удивительно, подумал Айзек; не ожидал такого от Дэвида - нервы, да, но не страх. Можно было бы ожидать, что он успокоится, не будет давить. Прошлой ночью он думал, что сейчас будет чувствовать себя именно так - испуганным; но это было не так. Немного напряжен, пальцы негнущиеся, голос хриплый, внутри все сжалось, но ничего больше, почти отстранен от всего этого. Не то чтобы он беспокоился о Дэвиде; с ним все будет в порядке, как только они начнут, как только они заработают.

Айзеку было интересно, как это будет там, каким будет Израиль. Просто место, о котором люди говорили, мечтали, но он никогда не встречал никого, кто был там, и никого, кто получил выездную визу. Судя по тому, как они говорили по иностранному радио, можно было представить, что любой, кто подал заявление, мог получить визу, просто заполнив анкету, собрав вещи и уехав. Как будто они не знали, скольким было отказано, как они отсеивали тех, с кем хотели остаться, и как, если они откажут вам, давление и преследования лягут на ваши плечи. На Западе не знали, на что это похоже, реальность советского еврейства. И почему это было важно, это место, Израиль?

Разные вещи для разных людей; это очевидно, Айзек. Что ж, для древних, для них была вера, просто шанс постоять у стены в Иерусалиме, постоять там и помолиться своему Богу. Для других это было место, где человек мог работать, зарабатывать свои деньги, жить своей жизнью и не бояться партийного комиссара и партийного шпиона. Но для тебя, Айзек? Своего рода свобода, вот чего он искал, свобода выбора, не то чтобы он хотел общество анархистов, просто свобода присоединиться к системе, если он захочет - конец принуждению. Так что он на самом деле не знал. Он должен был бы узнать, не так ли?

- Доставай билеты. - Дэвид приблизился к нему, прошипел инструкцию, его лицо застыло, он контролировал мышцы рта. "Билеты - давай!"

- Где Ребекка? - спросил я. Сказал Айзек, вытаскивая их из внутреннего кармана своей легкой куртки.

"Доносится с дальней стороны, от телефона. Отдай девушке билеты.'

Айзек мог слышать позади себя резкий голос с американским акцентом, который резал другие языки. Не то, чтобы он мог понять слова - в конце концов, он изучал естественные науки в школе, а не языки - и помимо этого, едва уловимый американский акцент был еще одним лепетом, европейским - возможно, испанским, французским или итальянским, - но он не мог определить, каким именно.

Девушка за стойкой спросила: "Где ваш багаж?"

Это было то, о чем они не подумали; так мало времени и так много нужно обдумать, но они не учли необходимость в багаже. Кто летит на самолете без багажа? С билетом на экскурсию на 14 дней? Они отправились домой за удостоверениями личности и не подумали о том, чтобы очистить шкаф, разложить одежду по полкам. Люди толкались позади них, американский голос был полон жалоб, в то время как впереди девушка ждала объяснений.

"Это взял наш друг", - сказал Айзек, а Дэвид все еще был растерян и не мог придумать объяснения,

"Когда он ушел в начале недели." Первое, что пришло ему в голову, первое, что он мог сказать.

"Для вас троих? Надеюсь, он заплатил лишнее." Она оторвала верхний лист билетов, один за другим, и дала им посадочные талоны. Маленькие и редкие клочки плотной бумаги, нацарапанный на них номер рейса. "Тебе нужны четвертые врата. Проходите через дверь вылета, затем через охрану, и вы ждете в зале ожидания, пока вас не позовут.'

Вылет вовремя?' - Спросил Дэвид.

Но ее внимание отвлеклось от него, переключившись на следующего пассажира в очереди. Она пожала плечами и сказала, что не знает.

Американская пара заняла свои места за стойкой. Красные брюки - ну, красные в белую клетку и выцветший кремовый пиджак. Женщина в лиловом, ее волосы нежно-голубого оттенка, которые привлекли внимание Айзека своей непривычностью. Почему они носят эту одежду? Прямо из мультфильмов в "Крокодиле".

Теперь только охрана, и им нечего искать. Чистый. Среди них нет ни одного микроба. Вычищенный, сияющий и отполированный, это был способ пройти через систему безопасности. Дэвид разговаривал с Ребеккой, обняв ее за плечи, их головы почти соприкасались, и она показывала ему листок бумаги. Должно быть, сработало, должно быть, там, где были пистолеты.

Еще есть время выпить кофе. По крайней мере, десять минут до того, как нам нужно будет закончить." Дэвид повел, и они последовали за ним к бару - не то чтобы кто-то из них испытывал жажду, но процесс заказа и оплаты, ожидание, когда на стол принесут кофе, а затем питье, все это отняло бы время, время, которым они не пользовались, которое должно было быть исчерпано. Следовало рассказать родителям, подумал Айзек, следовало сказать им что-нибудь, они должны были знать, что произошло, и почему это произошло, до того, как приедет полиция. Он извинился, встал из-за стола и пошел в маленький магазинчик, где продавались журналы и газеты, открытки, сигареты и сувениры из Киева. Он попросил немного бумаги для заметок и конверт, но мужчина настоял на том, чтобы продать ему целый блокнот и две дюжины конвертов, потому что именно так они были упакованы. Выбора не было, поэтому он заплатил за все и отнес их обратно к столу.

"Я думаю, мы должны написать что-нибудь нашим людям. К тому времени, как это дойдет до них, все будет давно кончено". Было достигнуто соглашение, и в течение пяти минут за столом не было разговоров, пока они записывали свои прощания и оправдания.

"Уважаемые отец и мать и дорогие сестры, к тому времени, когда вы прочтете это, вы будете наслышаны о наших действиях. Вы должны простить нам опасность и боль, которые они могут причинить вам. Мы выбрали этот курс из-за того, что мы считали преследованием нашего народа на этой земле. Если бы мы остались, полиция забрала бы нас, и за то, что мы сделали, есть только один приговор, и не было бы никакой возможности для пощады. Наши авиабилеты были куплены на деньги матери Айзека, которая заплатила за нас троих, не зная, по какой причине понадобились ее деньги. Из семейных сбережений, пожалуйста, отправьте ей 174 рубля. Ребекка попросит свою семью сделать то же самое. Мы надеемся быть в Израиле очень скоро. Мы надеемся, что у вас будет возможность присоединиться к нам там.

Нужно многое сказать, а времени мало. Все так сложно объяснить. Мы начали, потому что верили в свои действия, но мы не знали, к чему они нас приведут - мы до сих пор не знаем.

Будь храбрым,

Твой любящий сын, который не забудет тебя, Дэвид.'

Ребекка отнесла три конверта на почтовый прилавок за марками, в то время как Дэвид и Айзек остались за столом, ожидая ее. Когда она вернулась, они втроем направились к выходу, оставив почти заполненный блокнот и двадцать один конверт рядом с кофейными чашками, которые оставались нетронутыми, пока они писали.

Внезапно Ребека потянула Дэвида за руку, притянув его ближе к себе, когда они пересекали вестибюль. - Что они с ними сделают, когда мы уйдем? - Он не смотрел на нее, устремив взгляд на входную дверь. "Я не знаю". Ложь, и он не мог встретиться с ней. "Будут ли они наказаны за то, что мы сделали?" "Мы не можем думать об этом сейчас". "Они наказали других ..."

"То, что они сделают с ними, будет ничто по сравнению с тем, что случится с нами, если мы останемся". "Тебя волнует, что с ними случится, Дэвид?" "Меня больше волнует, что случится с моими родителями, чем тебя будет волновать судьба Евсея Аллона. Подумай об этом".

Ее рука вылетела из его рукава, предоставив ему возможность беспрепятственно идти дальше. Если Айзек и услышал, он не подал виду - суровое лицо, размеренный шаг. Все трое продолжили свой путь по выложенному плиткой полу.

За дверями был представитель авиакомпании, скучающий и незаинтересованный, который проверил их билеты и посадочные талоны и сравнил их имена, написанные там, с удостоверениями личности в пластиковой оболочке, не потрудившись совместить фотографии "Полароид" с реальными сходствами. Далее - высокая арка, через которую должны были проходить пассажиры и которая показывала, носили ли они в карманах металлические предметы. Это было царство пограничников с пистолетами, висящими у них на бедрах, и чистой униформой с широкополыми фуражками. Мужчина перед ними был остановлен, когда маленький зеленый огонек, на который смотрел гвардеец, внезапно сменился на мигающий красный, и его тело обыскивали до тех пор, пока из его брюк не была извлечена пачка сигарет, и ему показали серебристую бумажную обертку, из-за которой сработал детектор. Слава Богу, мы ничего не взяли с собой, сказал себе Айзек. Затем настала их очередь, и светофор остался зеленым, и они прошли мимо охранника и дальше.

Все они приготовились, плечи напряглись, как будто для отражения удара, как будто они ожидали крика сзади. Но там ничего не было, только залитая солнцем гостиная, переполненные пепельницы и бумага на полу, пыль и копоть, дети, кричащие и бегающие между деревянными скамейками, и команда учителя. Через комнату от них были окна, через которые все они могли видеть аккуратный, раскрашенный профиль турбовинтового авиалайнера "Ильюшин-18", который должен был вылететь в Ташкент через тридцать пять минут.

Плотной группой небольшая группа приблизилась к передним ступенькам самолета. Все они вспотели от небольшого напряжения, вызванного прогулкой по перрону. Капитан впереди, прямая спина, седые волосы редеют, форма отутюжена, звание обозначено золотыми кольцами, пришитыми к рукаву мундира, фуражку он легко держит в руке. В шаге позади него штурман с портфелем, набитым картами, на которых были нанесены воздушные маршруты южной части Советского Союза, по которым они должны были лететь в Ташкент. В одиночестве, не проявляя, по-видимому, желания вступать в разговор со своими спутниками-мужчинами по летной палубе, была второй пилот. Юбка Анны Тасновой задралась до колен, когда она поддерживала их темп. Однажды она потрогала узел своего тонкого черного галстука, она считала его ненужным и неженственным, но если было решено, что его следует носить, то ее обязанностью было убедиться, что он точно разделяет ее воротник пополам. Две стюардессы, признав, что они не являются членами клуба "кокпит", пришли последними с сумочками на плечах, разговаривая о мужчинах, ценах, отелях и о том, как все это скучно.

У подножия передней лестницы капитан с застывшей улыбкой на лице ждал, пока молодой техник в комбинезоне поспешит вниз по лестнице. Мальчик должен был дождаться их, не должен был препятствовать и откладывать их посадку. Он, казалось, спешил и ударился о плечо капитана. Никаких извинений, просто что-то невнятное пробормотал сквозь зубы.

"Грязный маленький ублюдок", - сказал капитан. "Мыло и вода, но, возможно, он никогда о них не слышал".

Штурман весело рассмеялся, особенно из-за презрительной усмешки на маленьком рту второго пилота, как будто удаляющийся бегущий мальчик оставил после себя запах, который заразит их всех.

"Сегодня мы отправимся вовремя, сэр".

"Ну, не вини меня за это. Несчастные случаи случаются даже с лучшими из нас.'

Еще больше улыбок и момент галантности со стороны мужчин - они отступают в сторону, чтобы Анна Ташова и стюардессы первыми поднялись по трапу.

Майор Комитета государственной безопасности - КГБ - работал в меньшем по размеру и менее внушительном здании, чем его коллега из милиции безопасности. Адрес не был указан в телефонном справочнике и был известен только тем гражданским лицам, которые нуждались в этом знании.

Майор был бережливым человеком, который редко тратил на обед больше тридцати минут, но с момента ареста Мозеса Албьова и его последующего самоубийства он не покидал свой кабинет, две предыдущие ночи проспав на армейской кровати, которая занимала один из углов комнаты.

В половине четвертого зазвонил серый телефон на его столе, прямая линия, которая проходила мимо коммутатора. Короткое сообщение из штаба ополчения.

Еврей был опознан.

На самом деле довольно умный. На фотографии, которую они сделали, были видны вмятины по бокам его лица от дужек очков, достаточно свежие, но не надетые, когда его привезли. Один из патрульных из машины сказал, что, возможно, они были на нем, когда его похитили; и описание раненого полицейского, на основании которого был произведен арест, включало очки. Они нашли их в канаве, куда их выбросил дворник, и, к счастью, линзы были все еще целы. Майор был достаточно любезен, чтобы сказать, что идентифицировать мальчика будет полицейская работа, и так оно и было. Фотография очков, анализ линз, фотография мальчика и двадцать пять детективов, совершающих поездку по глазным клиникам города. Это было быстрее, чем делать это с зубами мальчика: меньше тех, кто носит очки, чем тех, кто требует удаления и пломбирования.

И теперь у них было имя, и они сверялись с официальным досье гражданских властей.

Мозес Албьев, проживающий по адресу: проспект Первого мая, 428Б; рабочий квартал в северном пригороде, ему сообщили, а также о том, что ранее не было зафиксировано случаев насилия, и что по указанному адресу выехали две машины, которые будут там в течение четверти часа. Бейте маленьких ублюдков, подумал он, бейте их, пока они не завизжат, как крысы, которыми они и были. Осталось совсем немного до того, как они доберутся до них; родители Альбиов расскажут о сообщниках, и к рассвету их всех посадят в камеры.

Вылет рейса 927 Аэрофлота в Ташкент без задержек. Вовремя, по расписанию. Пассажиры прошли сотню ярдов до самолета, неряшливой гусеничной вереницей пересекая взлетно-посадочную полосу, жар струился на них с огромной открытой поверхности, прожигая подошвы обуви, сводя глаза с ума, и все, что находилось за пределами среднего расстояния, растворялось в дымке.

"Сиденья расположены вдоль A-B-C по одну сторону прохода, а D-E-F - по другую", - сказал Дэвид Айзеку.

Теперь они были рядом с самолетом и направлялись к заднему выходу, где были подняты трапы, и был угол тени, отбрасываемой единственной конструкцией с высоким хвостом. Евсей сказал Ребекке, что посылка будет с правой стороны, на уровне девятнадцатого ряда, и будет под одеялами, которые они хранят на багажной полке наверху. Мы должны сесть в самолет быстро, до того, как соберется стадо, чтобы один из нас мог сидеть в этом ряду, а остальные рядом. Я постараюсь убедиться, что это я. Когда я заберу посылку, я пойду в туалет сзади, чтобы собрать оружие. Дай мне две минуты, затем подойди и постучи в дверь. Довольно скоро мы отправимся, через десять минут, когда знак "пристегнись" будет выключен.'

Дэвид первым из троих поднялся по трапу, Айзек шел следом, Ребекку разделяла дюжина пассажиров. Дэвид уверенно поднимался, его скорость диктовалась темпом тех, кто был впереди. У любого пассажира, который случайно взглянул бы на своих попутчиков, Дэвид не вызвал бы особого интереса, его внутреннее напряжение было успешно замаскировано. Он казался уверенным и расслабленным, когда просунул голову в низкий дверной проем. Он на мгновение заколебался, оценивая длинный сигарообразный интерьер самолета с декором в стиле утиных яиц и сиденьями с зелеными спинками , простиравшимися от него до выкрашенной в кремовый цвет двери, которая была приоткрыта, так что он мог видеть силуэты плеч пилота и второго пилота. Айзек толкнул его локтем, и он пошел по проходу, отмечая номера рядов. Ряд 19, место у прохода C. Айзек напротив него, ряд 19, место у прохода D. Посылка должна была быть над Айзеком, и мальчик, не глядя на нее, устраивался на своем сиденье, пристегивая ремень безопасности.

Ребекка опустилась на свое место в четырех рядах впереди, но не повернулась, чтобы посмотреть на них, а затем Дэвид потерял ее из виду, поскольку другие пассажиры заполнили салон в постоянном шуме. Это было то, что он слышал, что люди всегда испытывают стресс перед взлетом и перед посадкой; это заставляет их повышать голос и агрессивно отталкиваться так, как они бы и не помышляли, если бы их ноги были прикованы к земле. Дэвид пристегнул ремень безопасности и посмотрел на Айзека.

"Мужайся, друг мой", - сказал он.

- Не храбрость. Сейчас самое время для удачи. ' Айзек закрыл глаза, ожидая, что движение самолета сообщит ему, что они выруливают.

Они пробыли в доме пять минут, этого времени им хватило, чтобы разглядеть неподдельный ужас на лицах отца и матери Мозеса Албьова, прежде чем дубинка в нижней части ее живота и пистолет, направленный ему в лицо, выдали имена Дэвида, Исаака и Ребекки.

Один полицейский остался в гостиной, прикрывая своим пистолетом женщину, которая съежилась в кресле, обхватив себя руками и постанывая, и мужчину, неподвижно лежащего на полу, с кровью, стекающей из раны на голове на линолеумную поверхность. Другой пошел к своей машине, чтобы сообщить по радио в штаб-квартиру о результатах визита. Еще шестеро, тесно прижавшись друг к другу, мчались к дому того, кого звали Дэвид, того, кого, по словам женщины, она навещала предыдущим утром, чтобы спросить о местонахождении своего сына.

За несколько сотен ярдов до адреса Дэвида водитель полицейской машины выключил сирену, которую он использовал, чтобы расчистить дорогу в потоке машин, и когда они, пошатываясь, остановились, его нога сильно нажала на педаль тормоза, для них последовал быстрый и часто отрепетированный ритуал. Двое убегают назад, перепрыгивают проволочное заграждение, затем низко пригибаются, их пистолеты нацелены на заднюю дверь. Еще двое спереди и позади машины, чтобы обеспечить себе прикрытие. Оставшиеся двое, офицер и тот, кто был храбрым, рисковали своей удачей у двери. "Пристрели его, если у него есть пистолет. Без колебаний. Помни, что сделал Альбьев, и помни, что это один из них.'

Мать Дэвида, одна в доме, открыла на стук в дверь. Ее младшие дети все еще были в школе, муж на работе, поэтому она была без защиты, когда офицер прижал ее к старому деревянному буфету, сильно упершись коленом в ее бедро, так что резной угол впился ей в кожу. Не было причин бить: она говорила, не прибегая к насилию. Слишком много для нее, после года в Треблинке, когда она ни разу не сходила в душ, сопротивления не осталось, не перед человеком в форме, который носил пистолет, и который кричал, и который носил ботинки, доходившие ему до колена. Она уже подавала заявку раньше и сделает это снова. Она рассказала им о друзьях своего сына, указала на него на семейной фотографии, сказала, что прошлой ночью его не было дома.

В штабе ополчения верили в силу рутины. Три имени, фотографии, которые проиллюстрируют их, когда машины подъедут из домов, и когда Центральный архив откроет файлы. Все стандартно и рутинно. Точно так же, как было обычным делом звонить в аэропорт с названиями и в основные кассы Аэрофлота, а также отправлять описания на железнодорожный вокзал и автобусную остановку у площади гранитного военного мемориала. Все маршруты выезда из города были уведомлены "приоритетными" сообщениями. И поскольку компьютер центральных офисов Аэрофлота был отремонтирован и функционировал, это стало источником первой достоверной информации. Сообщение с грохотом вернулось на телетайп - три имени, три билета, номер рейса, время взлета, пункт назначения. Все это контролировалось из оперативного центра на втором этаже штаба ополчения - быстро, тихо, эффективно, обученной командой, которая была хороша в своей работе, которая учуяла запах и считала, что убийство близко.

Звонок в аэропорт, направленный через офисы контрольного пункта пограничной охраны командиру подразделения, который отвечал за все вопросы, касающиеся безопасности. Второй звонок на диспетчерскую вышку.

"Рейс 927 Аэрофлота в Ташкент находится в воздухе девять минут, почти десять", - доложил командир пограничной службы в диспетчерскую. Подтверждено вышкой.

"Тогда скажите диспетчерской вышке, чтобы связались по радио с пилотом, прикажите ему возвращаться. Скажите ему, что пассажиры должны быть проинформированы о технической неисправности. Когда самолет приземлится, я хочу, чтобы все ваши люди были рядом с ним. Никто не выйдет, пока мы не прибудем.'

"Вы хотите, чтобы пилоту сказали, что это вопрос безопасности?"

"Почему бы и нет?"

Внизу, во дворе, черный автомобиль "Москва" был предупрежден; он ждал с работающим на холостом ходу двигателем, когда появится бегущая фигура полковника милиции.

Они поднимались в легкой облачности, когда Юрий Зибов, 18 лет пилот Аэрофлота и большинство из них на неуклюжих самолетах Илюшин 11-18В, а до этого на бомбардировщиках Як в ВВС, получил приказ об отзыве. Он указал на своего второго пилота - молодого, женственного, миниатюрного, с легким оттенком губной помады и таким же количеством летных качеств, как и у ее коллег-мужчин. Поняла ли она сообщение? Кивок.

Зибов повернулся к штурману, сидящему сзади. Он тоже понял. В микрофон, который торчал из его наушников и который находился в трех четвертях дюйма от его рта, он сказал: "Заприте дверь кабины. Просто мера предосторожности, но закрепите его, тогда мы раскачаемся.'

Навигатор начал озвучивать статистику, которая будет определять изменение их курса.

Дэвид шарил руками в углублении полки, где он не мог видеть. Даже когда он потянулся вверх, он полагался на прикосновение своих пальцев, чтобы определить, на месте ли посылка.

Шарит среди мягких одеял и подушек, царапает пальцами и ищет твердую форму. Не там, не выше 19-го ряда, и в стремительном и неистовом движении его руки раскинулись вправо и влево, и он приподнялся на цыпочки, а пассажир, сидевший рядом с ним, смотрел и был заинтересован. Почти в момент паники руки Дэвида вцепились в неподатливую форму посылки. Должно быть, при взлете соскользнул назад, подумал он.

Прямо над 20-м рядом. Он тихим голосом извинился перед своим соседом, который откинулся на спинку своего сиденья, согнув ноги в стороны, чтобы дать Дэвиду место. Он снял упаковку, точно так, как они ее завернули, вплоть до узлов на бечевке: ничего не тронуто. Зажав его под мышкой, он, пошатываясь, прошел в тыл, к запертым на засовы туалетам, и полуобернулся, чтобы убедиться, что Айзек наблюдает за ним; проблеск узнавания, который сказал ему, что Айзек готов, напряжен, предвкушает. Пришлось проталкиваться мимо двух стюардесс, в синей униформе, мятых рубашках, с волосами, торчащими из булочек, минимум косметики, готовя тележку с едой и напитками. На борту нет алкоголя, минеральная вода, апельсиновый сок и кофе, неохотно отходили в сторону и давали ему пройти, мешали, когда они пытались работать, казалось, говорили, почему он не мог зайти в туалеты терминала.

Он захлопнул за собой дверь и защелкнул задвижку. Затем он начал рвать бумагу и бечевочный переплет, дергая за картон, который придавал посылке прямоугольную форму, что заставило Евсея поверить, что это действительно была куча книг, с которыми он имел дело. Посылка раскрылась, пистолет упал на пол рядом с кастрюлей, где он и оставил его лежать, пока разбирал дополнительную защиту вокруг двух пистолетов-пулеметов. Милые детки. Милые, острые, симпатичные штуковины, но уже приобретающие уродливость своего ремесла, поскольку симметрия ствола была нарушена, когда он прикрепил магазины под прямым углом к корпусам. По очереди и делайте это медленно, помните упражнение со стариком, с Тимофеем. Никогда не спеши при приготовлении оружия, сказал он. Громкий скрежет механизма взведения - ужасающий звук, отражающийся в замкнутом пространстве - затем проверьте, что предохранитель включен. То же самое для пистолета. Никаких аварий, ни в переполненном авиалайнере, ни когда давление в салоне скоро окажется под угрозой.

Внезапно он рванулся в сторону, врезавшись в вмонтированный в стену бассейн, ударившись коленом о край откидного сиденья, потеряв равновесие из-за внезапного изменения направления самолета, когда пилот накренился, чтобы начать длинный разворот, который вернет самолет обратно в Киев. Ум Дэвида был острым, как бритва, отточенным подозрительностью... Он все еще восстанавливал равновесие, когда раздался голос Айзека, приглушенный закрытой дверью, спор со стюардессами, и они сердито ответили, что знаки пристегивания снова загорелись, что он должен вернуться на свое место. Через громкоговоритель, у которого был собственный усилитель в туалете... "Это капитан Зибов, ваш пилот. Извините, но, похоже, у нас возникла небольшая техническая проблема, но это означает, что мы должны вернуться в Киев. Это не должно вас беспокоить, но мы должны снова приземлиться и устранить неисправность. Пожалуйста, снова пристегните ремни и больше не курите. Я надеюсь, что задержка будет короткой. Спасибо. "Предупредительные звоночки, громкий звук тарелок.

Недостаточно хороши, свиньи. Должно быть, это неправильно; слишком контролируемо, слишком много совпадений. Не должен садиться, ни за что.

Дэвид открыл дверь. По автомату в каждой руке, пистолеты за поясом брюк, он врезался прямо в отделанный серым металлом столик с напитками, отчаянно пытаясь избавиться от препятствия, увидел, как поворачиваются лица, как изгибаются шеи. Затем он был чист и бежал быстро. Айзек, стоявший перед ним в ожидании, разделяя его тревогу, прочитал то же самое сообщение из объявления пилота и крена самолета, готовый с протянутой рукой принять оружие, которое будет принадлежать ему. Теперь не подозревающий ни о чем, ни о пассажирах, ни о бортпроводниках, ни о чем, кроме двери кабины пилотов. Правое плечо Дэвида врезалось в него, ожидая, что оно поддастся, лицо исказилось от изумления, когда его отбросило назад. Прежний Дэвид, человек решительный и дерзкий, который собрал их вместе, вооружил и нацелил. Старый Дэвид, который должен был сказать Ребекке пойти и поцарапаться своими окровавленными ветками, который должен был наложить вето на использование Мозеса в нападении. Прежний Давид, что Исаак пойдет так далеко, как его поведут. Пистолет-пулемет, который он держал низко и подальше от своего тела, и вспышка и взрыв, которые ударили в их барабанные перепонки, когда он выстрелил в центр двери.

"Открывайте, или это будет пулеметный огонь. Открывайте, или я убью всех вас нахуй". Голос на пределе слышимости. "Открой эту чертову штуку". Последовало колебание, казавшееся бесконечным, но на самом деле немногим более трех секунд, затем засов был отодвинут, дверь открылась.

В кокпите так тесно, крошечное пространство, вроде туалета, кладовки, а три человека уже пристегнуты ремнями безопасности на своих сиденьях. Видел пилота, видел второго пилота. Женщина: Дэвид заметил, что, поскольку именно она повернула к ним голову, его взгляд был прикован к лабиринту циферблатов и кнопок, приборных досок. Найти высотомер, это было первым делом, нужно было убедиться, что они не теряют высоту, нужно было набирать высоту, нужно было вставать ... После этого время прокладывать курс.

"Поднимай эту чертову штуковину", - заорал он и оттолкнул в сторону стволом пистолета плечо пилота, понимая, что ответа не последовало, все еще глядя на лабиринт рычагов управления, ища магию высотомера.

Айзек сказал очень тихим голосом: "Ты напрасно тратишь свое время, Дэвид. Нет смысла кричать на него.

Ты убил его.'

Дэвид отступил назад, вглядываясь в пилота, удерживаемого в вертикальном положении ремнями кабины, затем внимательно осмотрел просверленное отверстие в задней части черепа, где по окружности четко выделялись коротко остриженные седеющие волосы, и дорожку крови, которая сбегала к воротнику форменной одежды и белой рубашке. Дэвид выгнулся дугой к отверстию в двери, где деревянная обшивка была выбита его пулей. Затем его глаза снова закатились назад, через приборные панели ко второму пилоту. Шум и яд исчезли, сменившись неопределенной отчужденностью, как у школьного учителя в лаборатории, разговаривающего со студентами.

- Как тебя зовут? - спросил он почти непринужденно.

"Анна Ташова, офицер-пилот".

"Ты будешь игнорировать все инструкции. Поднимите самолет в воздух, наберите высоту и возьмите курс на запад.

Нам нужен курс к ближайшей границе Запада. И знай это. Я ничего не смыслю в полетах.

Я никогда не пилотировал самолет, но, думаю, я бы понял, если бы вы меня обманули. Если вы пытаетесь обмануть нас, мисс Ташова, тогда я убью вас, и если вы умрете, то умрут и все, кто находится на борту самолета. Мы евреи, мисс Ташова, и времена, когда нам могли сказать, что мы идем под теплый душ, чтобы избавиться от вшей, давно прошли. Не испытывайте нас, мисс Ташова; сегодня мы более суровые люди.'

Она не сопротивлялась ему, осознавая свою ответственность. "Башня разговаривает с нами. Они направляют нас возвращаться в Киев. Что ты хочешь, чтобы я им сказала? - Спокойно, с резкостью в голосе, как на заседании комитета.

"Ты ничего не говоришь, игнорируй их. Пусть они кричат. Они ничего не могут сделать ".

Он наблюдал за ее руками, ловко перемещающимися по множеству кнопок и переключателей впереди и рядом с ней, ни разу не позволив себе взглянуть на мертвого капитана. Наблюдал за приготовлениями, пока она не была готова положить руки, обе вместе, на рычаг управления, который разделял ее колени пополам, слышал, как навигатор рядом с ним называет свои списки цифр, которые обозначали путь через дыхательные пути. И вот это ощущение у его ног - ощущение, что они поднимаются.

Теперь у него была возможность посмотреть. У него была возможность разинуть рот на время от времени свисающую, дрейфующую голову первого человека, которого он убил. В тот первый вечер он поругался с Айзеком, накинулся на него за то, что тот употребил слово "легко". Что было проще, чем это? Не требовалось ни минуты раздумий, ни намерения, ни программы, ни сюжета, достаточно было просто потянуть за костяшку пальца.

Человек умер, чтобы Дэвид мог выйти на свободу. Офицер-пилот, вовлеченный в работу, которую он ей поручил, штурман, озабоченный своей задачей. Только Дэвид и капитан, у которых не было никаких непосредственных обязанностей.

Но это не было предназначено, не для того, чтобы убить его. И все же он отстранен от твоих извинений, Дэвид. Теперь ты должен жить с этим.

Тем временем, взмывая ввысь, птица Зимородок спасалась от своих врагов. Четыре двигателя Ivchenko A1-20 работают на полную мощность, достигая рабочей высоты двадцать семь тысяч футов, полные баки загружены до емкости пять тысяч двести имперских галлонов, обеспечивая дальность полета как минимум менее двух тысяч миль с запасом хода в один час.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В диспетчерской вышке, которая затмевает побелевшие здания аэровокзала, диспетчеры быстро заметили изменение курса. Целую минуту командир пограничной службы требовал от человека, на котором были наушники и который разговаривал с экипажем 927-го самолета "Аэрофлота", чтобы он продолжал повторять инструкцию о том, что самолет должен выполнить приказ и вернуться в Киев.

Диспетчер не повернулся к своему начальнику, нависнув над его плечом, а просто повторил: "Ничего нет, сэр". Ответа нет. Они игнорируют нас. Ничего с тех пор, как второй пилот сообщил о стрельбе, о том, что капитан был ранен и выведен из строя.'

"Но самолет все еще исправен, он не летает на автоматическом управлении?"

Для человека менее важного, чем командир пограничной охраны, контролер отнесся бы пренебрежительно к такому недостатку знаний, но он вежливо ответил: "Об этом не может быть и речи, сэр. Маневры, которые он совершил, не похожи на маневры самолета, летящего на расстоянии. Самолетом, должно быть, управляет второй пилот, и сейчас она выполняет приказы - это, должно быть, "предположение". Самолеты двухместные; у нее не возникнет трудностей с самостоятельным пилотированием ... только если ей придется садиться одной, и если она устала и находится в состоянии стресса.'

"Какой курс?" - спросил я. Командир пограничной охраны чувствовал, как инициатива ускользает от него, теряя тот слабый контроль, который он когда-то имел над самолетом.

"В сторону южной Польши и поднимается. В конечном счете, такая линия, которую они сейчас удерживают, приведет их в воздушное пространство BDR. Возможно, два часа летного времени." Он был невовлеченным, в коконе ответственности, и сидел на трибуне, наблюдая, что сделают с этим те, кто лучше его.

"И еще раз, каким было последнее сообщение?"

"Как я уже говорил вам, сэр. Они сообщили о запирании двери на засов. Они сообщили, что реагировали на инструкции о возвращении. Они сообщили о выстреле в дверь, о том, что пуля пробила дверь и поразила капитана, то есть капитана Зибова. Они сообщили о впечатлении, что он был убит мгновенно. Они сообщили, что им угрожали пулеметным огнем, если они не откроют дверь, и они отреагировали на эту угрозу. Выбора нет, вы должны это понимать, сэр.'

Как будто опасаясь, что военные не будут знать о реальности кабины самолета и тяжести бремени жизней в салоне, полном пассажиров, он продолжил: "Не тогда, когда у вас такое ограниченное пространство, как кабина пилота; ущерб мог быть очень большим. С момента открытия двери до нас доносились неясные крики, которые я не мог различить. Это будет на пленках, но нам они были непонятны - возможно, вы сможете их расшифровать. Офицер-пилот Ташова назвала себя угонщикам, если это те, кто они есть, и сказала им, что мы разговариваем с ней и просим ее вернуться. С тех пор ничего не было.'

Начальник охраны закончил нацарапанную записку, потянулся к настольному телефону и набрал номер штаба ополчения. Оперативный отдел подключил звонок к телефону на заднем сиденье автомобиля, который вез полковника милиции в аэропорт. Ситуация была передана, был передан номер ближайшей прямой линии к командиру охраны, вызов был прерван.

Средства связи российских служб внутренней безопасности долгое время были предметом оправданной гордости, вызывая восхищение у их коллег на Западе; полковник смог за считанные секунды связаться с высокопоставленным чиновником Министерства внутренних дел в центре Москвы. Он был напрямую связан с министром, одним из четырех самых важных лиц в Советском Союзе, и тем, кто в тот момент обладал властью и всеми полномочиями принимать решения о будущих полетах самолета Аэрофлот 927. Роль полковника в непосредственном ходе инцидента была выполнена. В течение последующих двух минут были активированы радио- и телефонные переговоры из резиденции правительства с военно-воздушной базой, которая находится недалеко от небольшого городка Чернигов, к северу от Киева. Приказ на данный момент был коротким и предельно ясным. Самолет ИЛ-11-18В должен быть вынужден приземлиться на территории России.

В ходе полета из четырех Миг-23 поднялись в воздух. Две пары, которые летели наперегонки друг с другом по взлетно-посадочной полосе, пока не достигли взлетной скорости, затем поднялись в воздух во взрыве паров авиационного топлива и со столбами пламени, вырывающимися из задних вентиляционных отверстий двигателя. Это были не низкоуровневые самолеты наземной поддержки с камуфляжным мотивом североевропейского театра военных действий, а высотные перехватчики с серебристым фюзеляжем, которые находились далеко в тылу фронта холодной войны.

По мере набора высоты выстраиваясь в ромбовидный строй, способные развивать в полете восемнадцать сотен миль в час и получившие кодовое название от планировщиков НАТО "Foxbat", они составили немилосердно равную конкуренцию неуклюжему, колеблющемуся авиалайнеру, который те же планировщики назвали "Coot". Четыре акулы прокладывают себе путь в верхние слои атмосферы, где они будут сохранять равновесие, выжидая, пока наземный контроль не даст им драгоценные радиолокационные ориентиры, которые им понадобятся, чтобы выйти на цель. За штурвалом были молодые люди немногим старше Дэвида или Айзек, но элита общества, которому они служили, на которых были потрачены деньги, опыт и время, чтобы гарантировать их эффективность. Солнце блестело, отражаясь от обрезанных, заостренных дельтовидных крыльев, когда они закладывали вираж, чтобы перейти в горизонтальный полет, что означало, что они достигли необходимой высоты, превышающей сорок пять тысяч футов, и когда они подойдут к авиалайнеру, они будут пикировать. Пушечный пояс установлен в крыльях и подвешен под защелкивающимися ракетами. Смертоносные и порочные, без собственной морали, без мнения о своих приказах, а теперь реагируют на инструкции, загружая информацию в свои транзисторные компьютерные устройства. Начинаем поиски существа, которое по сравнению с ними было недостойно их силы, хромой и прихрамывающей добычи.

Дэвид все еще был в кабине.

Айзек прогнал стюардесс обратно в главный пассажирский салон, указывая им своим автоматом на свободные места, приказывая им сесть и пристегнуть ремни. Пришло время посмотреть, кто был у них на борту, оценить пассажиров. Они казались ошеломленными, большинство из них; все смотрели на него, пока он не поймал отдельные пары глаз, которые затем отвели взгляд, как будто испуганные тем, что они увидели.

Он прокричал на всю каюту, чтобы те, кто был сзади, в семидесяти пяти футах от него, могли услышать, понять и не сомневаться в его намерениях. "Все ваши руки за головы. Если вы будете делать так, как вас проинструктировали, вам не причинят вреда, но вы должны выполнять наши приказы, и без колебаний. Все руки за головы. " Он почувствовал странный трепет от глубины своего голоса, когда тот отозвался эхом, заглушая монотонный рев двигателя. Некоторые реагировали немедленно, некоторые были настолько сбиты с толку, что те, кто сидел рядом с ними, должны были повторить инструкцию. Старые руки, обветренные, с рубцами вен, на которых были тяжелые золотые кольца, руки, привыкшие к ручной работе, на которых при поднятии были видны мозоли и потертая кожа. Руки, у которых был маникюр и не было синяков, руки, которые были молодыми, розовыми и неразвитыми. Маленькие ручки детей тянутся к хорошо вымытым волосам на их головах. Так он впервые узнал о школьной вечеринке. Он не видел их раньше, не для того, чтобы заметить, они прятались за своими сиденьями, пока не поднимались их руки, с вытаращенными глазами и широко раскрытыми ртами.

Он был удивлен тем, что на лицах больше не было враждебности - но ни разу он не задумывался об этом - они боялись не его, не маленького Айзека, не студента с дыркой в ботинке, меняющего трусы раз в неделю и рубашку с оторванной пуговицей на воротнике. Именно пистолет в его руках принес покорность и уважение к его приказам. Не для себя - надери свои яйца на полпути к Хабаровску, если ты дал им шанс. Пистолет, это была его защита.

Айзек осторожно двинулся по проходу, Ребекка пятилась за ним, прикрывая пассажиров, которые могли повернуться лицом к его удаляющейся спине. Всего, по его подсчетам, их было около шестидесяти, не точное количество, но достаточно хорошее для его нужд. Все они смотрели на него, ожидая объяснения, которое прояснило бы выстрел, и покачивания в направлении самолета, и вид молодого человека с вьющимися волосами и в поношенной одежде, который держал пистолет-пулемет у бедра, чей большой палец был на предохранителе, а указательный находился на уровне спусковой скобы. Он прошел по всей длине самолета, иногда вытягивая свободную руку, чтобы удержаться, когда самолет накренился и начал падать. Затем его рука приблизилась к головам, которые съежились от него. Он проверил туалеты, оба пустые, за исключением одного, заваленного оберточной бумагой, в которой было разложено огнестрельное оружие. Хорошая предосторожность, необходимая для того, чтобы убедиться, что там не прятался герой Советского Союза в поисках Красной Звезды, которую можно было бы посмертно приколоть к его гробу. Уберите в хвостовой части самолета. Все на своих местах и там, где они должны быть, опрятные и упакованные. Он позвал Ребекку вперед, чтобы она могла встать в зоне ответственности стюардесс, подальше от пассажиров и поближе к задней выходной двери. Он протащил тележку с безалкогольными напитками через проход, где заканчивался задний ряд кресел и начинался камбуз. Это давало свободное пространство, на котором Ребекка могла стоять, и определенную степень защиты, если он оставлял ее там. Он соорудил для нее баррикаду, за которой она могла укрыться, бутылки звякнули друг о друга в знак протеста, когда он передвинул препятствие на нужное место.

"Ты будешь на этом конце, Ребекка, и на протяжении большей части полета. Я буду впереди с Дэвидом, он в кабине, а я в основном наблюдаю за пассажирами. Если они оборачиваются, чтобы посмотреть на вас, прикажите им отойти, чтобы они смотрели спереди. Не разговаривай с ними; не начинай с ними разговаривать - ничего, по крайней мере, пока мы не окажемся над Западом.'

"Что впереди... Дэвид кричал?'

"Сейчас ничего. Выстрел, который он сделал, чтобы открыть дверь, убил пилота. Второй пилот уже летит.'

"О, Боже мой, о, Боже..

- Он не хотел, это был несчастный случай. - Ее голова была опущена на грудь. Истощенный, ва-банк, избитый. А Дэвид, наполовину выживший из ума, кричал там, впереди. Сам по себе, Айзек, и куда обратиться за подкреплением? "Возьми себя в руки, Ребекка", - зарычал он на нее. "Помни, зачем мы здесь, зачем мы пришли, и если еще одна из свиней встанет у тебя на пути, попытается что-нибудь предпринять, попытается повторить то, что сделал пилот, тогда ты пристрелишь его. Ты понимаешь?" Увидел свою неудачу и необоснованное неприятие того, что он сказал. А затем более нежно, и с улыбкой. "Осталось совсем немного, всего несколько часов, два или три, и тогда мы приземлимся. Затем бензин, дозаправка и дальше в Израиль." Он взял ее левую руку, сжал ее в своей, маленькой, погруженной в себя, холодной и без ответа, пытаясь передать свою собственную силу, пытаясь скрыть свой собственный страх, затем снова пошел по проходу к кабине пилотов. Сорок восемь шагов - такова была длина их замка, задраенного досками и с запертыми люками, и я снова задалась вопросом, как там Дэвид. Он повернулся лицом к пассажирам.

"Дамы и господа, вам нечего бояться с нашей стороны. Мы направляемся на этом самолете на Запад. Мы скоро будем там, и тогда вы избавитесь от нас, сможете свободно возвращаться, куда пожелаете. Я должен сказать вам, что у меня и моих друзей не осталось жизни в Советском Союзе - нам не к чему возвращаться, кроме смертного приговора. Я должен сказать вам это, потому что вы должны знать, что мы скорее умрем в этом самолете, чем вернемся в Киев. Если будет какое-либо сопротивление, любая попытка разоружить нас, мы будем стрелять, и это поставит под угрозу безопасность самолета - и вас, всех вас. Позже, во время полета, мы расскажем вам больше. Сейчас вы должны оставаться на месте, ваши руки за головами, и вы не должны разговаривать. Вот и все. "Еще одна речь, Айзек, еще одна аудитория. Казался таким неадекватным, таким далеким от деревянной хижины и слабого вечернего света, когда они встретились там, и планов покорить систему, которую они ненавидели. Но тогда было так много вещей, которые не были подготовлены; действительно, свободный ход, с выключенным двигателем, но холм был крутым, и торможения теперь не было.

Его слова не были встречены ропотом - ни признательности, ни осуждения; пассажиры просто впитывали их, оставаясь на своих местах, положив руки на головы. Ничто не могло ему понравиться, ничто не могло его разозлить. Ничего.

Какое у нее было оживленное личико. Бледная и гладкокожая, с небольшим количеством косметики, с короткой стрижкой волос и глазами, которые скользили по ее инструментам, которые были острыми и глубокого медово-коричневого цвета. Когда Анна Ташова улыбалась, линии у ее рта были четко очерчены, это была не улыбка удовольствия или удовлетворенности, а улыбка триумфа. Дэвид увидел это, увидел, как она полуобернулась, и отвлекся от своего сосредоточения на затянутом дымкой горизонте спереди, вместо этого повернулся, чтобы проследить за ее взглядом к окну кабины по правому борту. Они летели очень близко, Миги. Ближайший находился примерно в пятидесяти футах от крыла "Ильюшина", пробрался вперед с хитростью, которая ввела его в заблуждение, а за ближайшим из истребителей лежал другой, так близко, что казалось, они прижимаются друг к другу. Они были достаточно близко, чтобы Дэвид мог видеть пилотов, различать номера их машин, нарисованные на тонком носу, видеть угрозу ракет, подвешенных под их крыльями.

Офицер-пилот отодвинула мундштук микрофона от своего HPS. "Они также находятся на другой стороне. Они прилетели, чтобы забрать нас домой.'

Дэвид мог видеть жесты ближайшего пилота по левому борту, движения его руки в перчатке, что они должны снова повернуть, повторить свой путь к Киеву.

"У них будут приказы", - сказала Анна Ташова. "Они уничтожат нас, если мы не подчинимся.

Чего ты хочешь? Самолет, полный мертвых пассажиров? Служит ли это твоему делу?'

Ведущий самолет по левому борту, тот, чей пилот сделал движение рукой, медленно продвигался вперед. Действительно, странно, и эффект на Дэвида был гипнотическим, навязчивым, то, как он мог двигаться так изящно, зверь такой силы, но удерживаемый на пульте управления кончиками пальцев, что позволяло ему продвигаться, нога за ногой, в воздушное пространство почти непосредственно перед "Ильюшиным".

"Сейчас он замедлится, заставит меня сбросить тягу и высоту, если я хочу избежать столкновения с ним. Это общепринятая процедура. ' Реактивный перехватчик и авиалайнер, разрыв между ними сокращается. Неизбежный курс, которому они следовали, курс столкновения, в воздухе, фрагментация, распад. За ним интересно наблюдать, он ползет к месту столкновения. Отдаленный крик, затем Айзек бьет его по плечу.

"Дэвид, что мы делаем? Что ты говоришь пилоту? Прилетели миги.'

Более глубокий, более общий шум сзади, который ему потребовалось мгновение, чтобы понять, а затем был ясен как истерика пассажиров. Предсказуемый, и он знал, какой курс изберет.

"Вы летите дальше", - ровно и без эмоций, обращаясь к офицеру-пилоту, игнорируя Айзека.

Тогда у вас столкновение, ты этого хочешь?" Напряжение в ее голосе - в первый раз. Нерешительно поворачивается от окна кабины и огромной фигуры, которая закрывала ей обзор, к бледным, замкнутым чертам молодого человека за ее спиной, с пистолетом в руках.

Столкновения не будет. Лети дальше. Помните о своих обязанностях, и они есть перед вашими пассажирами. - Он повернулся к Айзеку. "Они пытаются сбить нас с ног, а мы не будем отвечать. Я верю, что они больше не будут рисковать, и скоро мы увидим". Они были так близко, что теперь оба мужчины могли видеть огромную дыру заднего выхлопа перехватчика, почерневшую и обуглившуюся от пламени. И расстояние все время сокращается, секунда за секундой, фут за футом, и руки офицера-пилота начинают дрожать над рычагами управления. "Не прикасайся к ним. Тронь их, и я выстрелю.'

Если у них есть приказ уничтожить нас, этого будет достаточно. У них есть ракеты, вы можете сами в этом убедиться. Они могут уничтожить нас, если

'

"Кто слушает наше радио? Кто нас слышит?' В его голос вернулся блеск; он тоже радовался накопленной силе, как это сделал Айзек несколько мгновений назад, глубоко упиваясь новым ощущением нахождения в центре событий.

Она сделала паузу. "Половина мира может слушать тебя, когда ты говоришь из кабины самолета". Момент триумфа утерян, рассеян ее оценкой человека с пистолетом, его фанатизма, его решимости. На брифингах в Москве, посвященных борьбе с угонами, они говорили о двух типах людей: о тех, кто ищет спасения, и о тех, кто стремится к более широкой аудитории. Вторая группировка, о которой они говорили, была той, которой следовало опасаться. "На этой скорости мы столкнемся; еще десять секунд, и все. Я должен снизить скорость. Я должен '

"Это они будут увеличивать скорость. Я хочу воспользоваться радио. Я хочу поговорить. ' Пока радиомолчание, он это заметил, даже не разговаривая со штурманом. Никаких разговоров с авиалайнером из the jets - послужит тому, чтобы все это стало достоянием общественности, не так ли? Подтвердил то, что она сказала, что половина мира могла слышать его сейчас, половина мира слушала и задавалась вопросом, почему самолет отклонился от маршрута, сошел с воздушных трасс. В ста пятидесяти футах впереди и чуть выше был хвост ведущего Мига, а сопровождающие ближе к крыльям, тесня их, загоняя друг в друга, и со скоростью триста тридцать миль в час они пролетели четыре чистые мили над русскими равнинами.

Наушники спрятаны в его волосах, микрофон у рта, он приказал ей включить его, все это время ствол пистолета был рядом с ее боком, а его палец на спусковом крючке.

"Этим самолетом теперь командует коммандос еврейского Сопротивления. Мы сели на рейс 927 Аэрофлота, Киев-Ташкент, и направляемся на Запад. Наш конечный пункт назначения - Израиль. Пилот самолета мертв, а его коллега, офицер-пилот Анна Ташова, летает. Я приставляю пистолет-пулемет к ее телу. У нас эскорт из истребителей Миг-23, которые пытаются заставить нас приземлиться.

Мы сказали мисс Ташовой, что если она будет следовать их инструкциям, то мы ее застрелим. Мы готовы умереть, и если мы застрелим ее, то самолет наверняка разобьется. На борту много пассажиров. Мы называем этот рейс "Зимородок" - таково наше название для него. С самолета больше не будет трансляций, пока мы не окажемся за пределами границ Советского Союза и его социалистических союзников.' Короткие отрывистые предложения, но в целом произносимые медленно, помня о том, что во многих странах радисты склоняются над своими аппаратами, чтобы сообщение было ясным и понято.

Миг, находящийся непосредственно перед ними, резко ушел с их пути, поднявшись за пределы видимости Дэвида, и эскорт с кончиком крыла отклонился в сторону.

Они не закончили, - сказала Анна Ташова, - они маневрируют, чтобы стрелять в нас".

Крики в салоне позади Дэвида и Айзека длились недолго, заглушенные той самой беспомощностью, которую чувствовали пассажиры. Какой был смысл умолять, когда некому было ответить? Девушка была далеко позади, в хвостовой части самолета, и никто не осмеливался обернуться, чтобы увидеть ее. Мужчина, невысокий, тот, кто обратился к ним, наполовину высунулся из кабины.

Другой мужчина уже давно скрылся из виду и занимался направлением полета самолета.

У тех, кто стоял у иллюминаторов, был лучший вид на сверкающие Миги, и по жестам пилотов они поняли, что наступило кризисное время.

Луиджи Франкони набрался смелости проигнорировать инструкцию о том, что его руки должны быть на голове. Они прикрыли ему глаза, когда он низко присел на сиденье, отгораживаясь от фантастического кошмара о машинах-убийцах, которые так спокойно курсировали и которые так демонстративно демонстрировали свои ракеты. Он знал, для чего они нужны, и видел также решимость на лице молодого человека, того, кто прикрывал их пистолетом, всегда наблюдающего с пистолетом, всегда готового, как будто возможно какое-то нелепое вмешательство. Испытание воли, вот что было задействовано, и хотя молодой человек мог бы в какой-то момент подчиниться, сейчас был не тот час; простого присутствия бойцов было недостаточно. Так рассуждал итальянец, вот почему он спрятал голову от всего этого и подумал о своей жене, своих детях и квартире на Виа Аурелия. У себя дома, размышлял он, правительство не заполнило камеры "Реджина Каэли" террористами, которых они содержали во Фьюмичино; они вывезли их военным самолетом, не обращая внимания на то, прошел ли приличный промежуток времени между арестом и освобождением, но относительно они были уверены в безопасности флота Alitalia и избежании репрессий; западный мир назвал их за это трусами. Глядя сквозь сжатые пальцы на свою голову, Франкони мог только предполагать, что российский подход будет иным, и что его жизнь так же не имеет значения, как безопасность деревянной шахматной фигуры - скромной пешки - для генералов и высокопоставленных политиков, которые будут принимать свои решения в глубоко укромных операционных залах и светлых офисных апартаментах.

Эдвард Р. Джонс-младший и Фелисити Энн представляли свое будущее менее драматично. Она тоже убрала руки от своих тонко завитых волос, и они взялись за фотоаппарат Agfamatic 3000, который они брали с собой во все свои путешествия и который помогал ему составлять заметки для лекционных туров по Среднему Западу, последовавших за летними путешествиями. Его собственные руки, все еще погруженные в его зимне-белые волосы, он призвал прекратить изменения своей жене, когда она чередовала интерьеры и съемки боевиков через иллюминатор. Можно сколотить состояние, и какой аукцион! Associated Press против United Press International за эксклюзивные права на мир. Его оптимизм по поводу немедленного результата не был основан на каком-либо специализированном знании русского мышления, скорее на его отсутствии. Американец и привыкший читать, что пилотам его собственной страны был отдан приказ выполнять требования хай-джекеров, он не мог представить, что на перехватчиках были какие-либо r61e, кроме одного из bluff.

Школьники, возраст которых охватывал их одиннадцатый и двенадцатый дни рождения, воспитывались в слишком замкнутом кругу, чтобы осознавать опасности, которым теперь подвергались их юные жизни.

Большинство неукоснительно выполняли инструкцию держать руки поднятыми, лишь немногие ворчали на тех, кто сидел рядом с ними, из-за замешательства. Не может быть и речи, подумал директор, о том, чтобы оспорить приказ, не сейчас, когда девушка и двое мужчин так заняты. Необходимо поддерживать спокойствие среди этих людей, и любое вмешательство, каким бы тривиальным, каким бы обоснованным оно ни было, приведет только к гневу, только навредит положению детей. Он промолчал.

Двадцать пять других. Некоторые молятся с закрытыми глазами и сжатыми руками, некоторые бесстрастны и дерзки и смотрят прямо перед собой, некоторые очарованы тем, что они видят за укрепленными окнами, некоторые тихо плачут. Даже малыш, на полпути назад, закутанный в материнскую шаль, сидел притихший.

Блуждающий, беспокойный взгляд Айзека остановился на двух стюардессах, которые сидели вместе, держась за руки, наблюдая за ним, следуя за его движениями. Симпатичная девушка с рыжими волосами, сидящая в центре, расправила юбку на бедрах. Айзек подмигнул ей, всего лишь на мгновение, и увидел, как она покраснела и отвернула голову. Все они сидят там, безжизненные, тянут минуты.

Откроют ли реактивные самолеты огонь? Неплохой путь, если они это сделают, подумал Айзек.

Из Москвы приказы были переданы в ВВС

Штаб-квартира, Западная Украина, и оттуда передали майору, который командовал пилотами Мигов. Он возглавлял строй, четыре самолета в линию, разделенные полумилей, пересекали траекторию "Ильюшина", выплевывая длинные очереди из пушек в двухстах ярдах перед авиалайнером. Для таких высококвалифицированных пилотов, как они, это был простой маневр. Снова набрав высоту и откинувшись назад в своей тесной кабине, он передал по радио, что видимого отклонения "Ильюшина" не было.

Ему сказали, что он должен выстрелить еще раз по носу, снова из пушки, но ближе. Если это не увенчалось успехом, он должен вернуться на станцию и ждать дальнейших инструкций.

Внутри кабины пилотов и пассажирского салона, окруженного герметичным фюзеляжем, шум от пушечной стрельбы был значительным. Айзек присоединился к Дэвиду в кабине, и они стояли вместе, прижавшись друг к другу в ограниченном пространстве, наблюдая за изгибами истребителей. Ныряй, выравнивайся, вытаскивай. Яростный поток огня с крыльев - так близко, что это заставило их отпрянуть и вздрогнуть, инстинктивно и непроизвольно, ища спасения от угрозы. Скользящий поток реактивных двигателей тряхнул и перевернул "Ильюшин", и оба мужчины вцепились в спинку сиденья Анны Ташовой.

А потом они улетели, а авиалайнер все еще был на курсе, и все было так, как будто ничего не было, за исключением того, что костяшки пальцев Дэвида побелели, когда он держался прямо, а его лицо осунулось и постарело не по годам, и Айзек увидел, что в глазах офицера-пилота стояли слезы, которые она изо всех сил пыталась подавить. Она думала, что они собираются убить нас, ее саму, а также всех ее пассажиров, это было то, что она предпочла бы, такова была глубина ее ненависти к нам.

Штурман, сидевший на своем месте позади них, нарушил молчание. Забытый человек, который оставался тихим и ненавязчивым с тех пор, как они ввалились в кабину, довольствуясь прокладыванием курса, определяя их местоположение на своих картах. "У нас есть, возможно, полминуты, чтобы развернуться. В следующий раз это будут ракеты. Они знают, что не могут нанести нам урон, достаточный, чтобы заставить нас приземлиться, но так, чтобы мы могли приземлиться успешно. Если они повредят нас, мы разобьемся, и поэтому они сделают это быстро для нас, они уничтожат нас в воздухе. Пилот, который пытался посадить ливийский самолет, по которому стреляли израильтяне, француз, он пытался, и у него ничего не вышло. Пассажирский лайнер не может выдержать никаких повреждений, не на такой высоте.'

"Мы летим дальше", - сказал Дэвид. "Птица Зимородок идет своим курсом.

Они больше не придут.'

"Ты что, слеп к этому, ты, сумасшедший дурак? Разве ты не видишь знаки своими глазами? Это было предупреждение, последнее предупреждение. В следующий раз все закончится". Слова Анны Ташовой окутали Дэвида, окутав его рябью и водоворотом, но без той убежденности, которая могла бы поразить его, оставив равнодушным. Айзек обнял за талию более высокого мужчину, обнял и притянул их тела друг к другу. "Я не знал, что это будет так", - сказал Дэвид. "Я понятия не имел..."

"Но ты нашел в себе силы бороться с ними", - подбодрил Айзек.

"Никогда больше, не так... никогда больше", - прошептал Дэвид, и он задрожал, все его тело сотрясали конвульсии, когда Айзек держал его. И он больше не смотрел наружу через маленькие окна кабины, но снова был намагничен медленно двигающейся головой капитана, ее движением перевернутого маятника.

"Он все еще борется со мной..

"Не будь таким глупым. Ты не должен был знать. Это была всего одна пуля. Тебе не следовало знать.'

"Он все еще борется со мной..."

- Держи этот чертов самолет на курсе, - устало сказал Айзек.

Радиопереговоры среди Мигов.

"Орел-4" вызывает Sunray. Что они хотят, чтобы мы теперь делали?"

"Орел-3" вызывает Sunray. Мы пересекаем польскую границу меньше чем за минуту.'

"Орел-2" вызывает Sunray. Мы стреляем, чтобы сбить их, или нет?'

"Солнечный луч к полету орла. Ты слышишь приказы так же, как и я. Приказ - ждать - они что-то проверяют. Сохраняйте курс.'

"Орел-4" вызывает Sunray. На что здесь стоит обратить внимание?'

"Орел-3" вызывает Sunray. Ты видел детей в окнах? Их можно довольно отчетливо разглядеть.'

"Орел-2" вызывает Sunray. Вот человек в кокпите. Я видел его... с пистолетом.'

"Солнечный луч к полету орла. Прекрати этот чертов треп. Я знаю, где мы находимся, так же как и Земля. У меня тоже есть глаза - я видел детей - Я видел мужчину. Они будут проверять список пассажиров. Они хотят знать, кто находится на борту.'

"Орел-4" вызывает Sunray. Если нет никого важного, кого мы застрелим, поэтому они хотят знать, кто находится на борту?'

'Солнечный луч - Орлу 4. Следите, чтобы воздушная волна была чистой. Держи свое мнение при себе. Соблюдайте порядок.'

Миги пролетели над польским воздушным пространством в течение двух минут, затем оторвались.

Тремя годами ранее подбитый самолет таинственным образом исчез с экранов радаров западных вооруженных сил, дислоцированных в Германии, и предположительно был сбит. То, что Аэрофлоту 927 было разрешено продолжить полет, было определено составом пассажирского манифеста. Ситуация с детьми, направлявшимися на фестиваль балета в Ташкенте, не повлияла на исход дела, равно как и вопрос о выживании взрослых пассажиров из России и российского экипажа ни в какой степени не учитывался при принятии окончательного решения. Это было знание того, что среди пассажиров был делегация Итальянской коммунистической партии, все высокопоставленные лица, принадлежащие к Партии, с которой Советский Союз пытался залечить идеологические разногласия. Луиджи Франкони и его товарищи обеспечили безопасность всех находившихся на борту. Если бы единственными иностранцами, вылетевшими рейсом в Ташкент, были Эдвард Р. Джонс-младший и Фелисити Энн, то "Ильюшин" превратился бы в груду обломков, горящих и разложившихся, разбросанных на площади в полмили, выжигающих летнюю стерню на коллективном поле. Возможно, итальянцы были бы польщены, если бы они знали, что их жизни были в таком почете, но их невежество было полным, как у Давида и Исаака. Оба стояли в кабине над Анной Ташовой, когда самолет включил двигатель, довольные верой в то, что их решимость, их сила принесли им великую победу, что их величайшее испытание позади.

Определение проблемы и принятие решения не сбивать "Ильюшин" вовлекли двух самых высокопоставленных чиновников Советского Союза в ожесточенный и длительный спор из-за телефонных штрафов между зданиями их соответствующих министерств. Защита выступала за решительное физическое предотвращение выхода самолета из российского воздушного пространства. Министерство иностранных дел предложило более спокойный вариант и пообещало провести массированную дипломатическую кампанию по телефону "горячей линии" и телетайпу, чтобы отговорить все правительства, на территории которых высадка может быть предпринята попытка предложить террористам убежище или помощь для их дальнейшего путешествия в Израиль. С того момента, как Дэвид передал по бортовому радио, что группа была еврейской, он сыграл на руку тем, кто видел, с предельной ясностью, потому что у них были всего несколько минут, чтобы прийти к своему заключению, что за задержание была предложена большая дипломатическая помощь, если эти трое будут возвращены в Россию, чтобы предстать перед судом. Дискуссия, в конечном счете, велась по трем направлениям - оборона, иностранные дела и всемогущий генеральный секретарь партии, который в конечном итоге будет влиять на события, - и аргумент Министерства иностранных дел был наиболее убедительным для ушей правителя страны.

"Если мы уничтожим самолет в воздухе, мы достигнем цели еврейских террористов. Мы выделим то, что они называют своим делом *. Весь мир будет говорить о нашей жестокости. Мы превратим этих троих в мучеников, и никто не вспомнит о преступлениях, от которых они убегают.

Проблемы из Италии, проблемы из

ЧКВ. Всего этого можно избежать. Это предложение этого министерства, чтобы мы позволили им улететь в

Запад и что мы предваряем их высадку сообщениями главам правительств во всех странах, в которых они могут остановиться, о том, что мы ожидаем, что эти люди будут немедленно разоружены и возвращены для предъявления обвинений, которые могут быть выдвинуты против них.'

Он мог бы сказать еще что-то, но не хватило времени. "Миги" были в воздухе, руки пилота были близко к спусковым крючкам, которые выпустили бы конусы пушечного огня и снаряды, которые нашли бы тепло выхлопных газов двигателя Ивченко. Пока они разговаривали, воздушное пространство разрушалось.

"А кто у нас есть среди пассажиров?" - спрашивает Генеральный секретарь, пытаясь выиграть время перед принятием решения.

"У нас есть дети. У нас делегация товарищей из Италии, из Центрального аппарата партии, и последствия там могут быть катастрофическими. Также следует учитывать тот факт, что они вели трансляцию с самолета. На Западе теперь известно, что произошло.

Инцидент больше не ограничивается нашими собственными границами.'

"Мы все согласны с тем, что самолет мог быть сбит только над нашей собственной территорией. У вас очень мало секунд, чтобы принять решение". Последнее выступление министра обороны, уверенного на данном этапе, что он проиграл день, уверенного также в том, что время суровых людей, которые мобилизовали великую оборону страны в военное время, чего бы это ни стоило, теперь ушло в прошлое.

"Пусть самолет летит дальше". Приказ Генерального секретаря. "И я хочу, чтобы послание, которое будет направлено иностранным правительствам, было прочитано мне до того, как оно будет опубликовано. Он будет носить мое имя.'

Три часа дня в Лондоне. Чарли Вебстер за своим столом, и ему совершенно нечем себя развлечь. Обычно так после обеда; работал утром достаточно быстро, чтобы убрать со своего стола, не расставлял его по местам, как другие, которым, казалось, было чем заняться, чтобы занять себя, все восемь часов, которые Бог дал для работы. Слишком жарко, и чертов кондиционер все еще работает из носика. На самом деле типично: поместить их всех в чертовски большую многоэтажку со всеми этими стеклами, чтобы пропускать солнце, и ни одного окна, которое можно было бы открыть во всем доме. Должно быть, на такой высоте летает какой-то ветерок, если бы только можно было открыть окно и заманить маленького птичку внутрь.

Проблема в том, Чарли, что ты на самом деле не человек изнутри. Никогда не были и никогда не будут. Не тот темперамент, не то терпение, не те вещи, чтобы верить, что перетасовка бумаги того стоит.

Заканчивай, Чарли, превращаться в сварливого старого козла. Перестань беспокоиться о себе, беспокоиться о том, что случается со старыми солдатами, слишком древними для чего-либо полезного и слишком молодыми, чтобы исчезнуть.

Он изменился из кипрского мальчика и аденского мальчика, когда ему было все равно, когда он был в военной разведке, ему не было тридцати, он не был женат, и, несомненно, это его не беспокоило. Ирландия была концом, серой, непрозрачной борьбой, скучными процедурами и сводами правил. Опасность тоже.

То, о чем он раньше не думал, чем не интересовался.

Не стоит того, чтобы тебе отстреливали задницу, Чарли, сказал он себе. Не стоит того, чтобы его сбросили в канаву в Монагане, Клонах или Баллишанноне. Не стоит носиться по кладбищу с Юнион Джеком, чтобы не попадало солнце на коробку, и восемью холостыми патронами, чтобы напугать грачей. И вот он сказал, что хотел бы зайти внутрь, и все, казалось, были очень довольны, и сказали, что он был бы большим подспорьем для команды. Он сказал им, что не хочу ничего, что связано с его предыдущей работой, хотел перемен, и указал на его курсы русского квалификации, приняло лет назад на государственную службу, прежде чем он решил перейти на обычный. Итак, он уволился из военной разведки, демобилизовался, купил серый костюм - ничего особенного и без прикрас, и они отправили его в SIS, советское бюро. Наверное, чертовски рад тебя видеть, Чарли.

Один из парней из вспомогательного военного отдела входит без стука. Обычно я этого не делал, соблюдал протокол. У него в руке был листок бумаги, и он не мог держать его при себе, пока не добрался до стола Чарли.

Чарли, это хай-джек. Над Россией. Разразился настоящий ад, зажигалки и все такое.'

Мечты наяву исчезли. Время жалости к себе закончилось. Весь внимание. Чарли сказал: "Из Киева, не так ли?"

"Откуда ты знаешь? Откуда ты это знаешь?" Посмотрел непонимающе, остановился как вкопанный, озадаченный.

"Ты хочешь сказать, что это действительно так?" - спросил Чарли. "Действительно Киев? Просто предположение и то, о чем мы говорили вчера. Давайте посмотрим.'

Восемь телетайпных строк, и я рассказал ему все, что ему нужно было знать. Внутренняя служба Аэрофлота, пилот мертв, еврейская группа, трансляция с борта самолета, неудачная попытка ВВС развернуть его, выстрелы по носу, теперь над Польшей, все еще сопровождаемые на расстоянии. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумал Чарли. Они запишут меня гадалкой на следующей рождественской вечеринке.

"Есть еще что-нибудь?"

'Ну, для начала это неплохо. Там что-то проходит. Русские прокладывают длинную стяжку. По сути, это требует, чтобы самолет, пассажиры и хай-джекеры были возвращены им немедленно после приземления. Это довольно сложная штука. Они говорят, что это было только из гуманитарных соображений и в интересах пассажиров, что они не сбивали самолет.

Но они хотят их вернуть. Говорят, что они гангстеры и пытались убить полицейского.'

Чертовски потрясающе, Чарли, "Но они увеличили это, не так ли?" - сказал он. "Не следовало сбрасывать пилота. Это не тот способ заслужить приятный и веселый прием, не тогда, когда на джойстике плещется кровь. У кого-то будут большие неприятности, когда эта маленькая птичка...'

"Топливо - это не его проблема. Это дальнобойный ИЛ 11-18, и у него хорошие танковые характеристики. Он направлялся в Ташкент и был поднят сразу после взлета. Здесь достаточно сока, чтобы пойти в любую точку Европы, в том числе и сюда. У них есть вся Европа, чтобы выбрать rom. Куда угодно, кроме Израиля - это запрещено для этого самолета, вне пределов запаса топлива. Но они могут выбирать в этих краях.'

"Все необходимое для очень веселой сцены". Чарли поблагодарил его и остался один в своем кабинете. Это немного сбивало с толку, когда он начал думать об этом. Террористический хай-джек или побег борцов за свободу.

Квадратные колышки в круглых отверстиях. Чем вы встретили их в аэропорту - букетом и приветственной речью или сарацином и парой наручников? Они, наши политические хозяева, достаточно долго разглагольствовали о состоянии советского еврейства, не так ли, так что же они собирались делать с этим?

Остается только одно, подумал он. Моли Бога, чтобы он не прилетел сюда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В то время как большой "Ильюшин", мурлыкая, прокладывал свой путь через воздушное пространство Польши и Германской Демократической Республики - в сопровождении теперь более сдержанного эскорта из Мигов, переброшенных с более передовых аэродромов Варшавского договора, - по всей Западной Европе проводились лихорадочные совещания.

Все страны континента теперь могут воспользоваться услугами "кризисных комитетов", состоящих из политиков, государственных служащих и старших офицеров полиции и армии, которые по вызову консультируют глав правительств о том, какой курс им следует избрать, если они столкнутся с крупными партизанскими действиями. Задача этих комитетов - оценить угрозу и последствия участия в войне нового типа, которая с начала десятилетия оказалась столь дорогостоящей с точки зрения денег и престижа для старого света. Урок подготовки был усвоен нелегким путем, когда кабинеты министров были плохо проинструктированы, а силы безопасности плохо обучены сражаться с новым ополчением, играющим по своим собственным новым правилам ведения войны, которое появляется в своих столицах и аэропортах с автоматами AK47 и РПГ и сеет хаос, позор и уродство с минимальной дискриминацией.

Встречи в Бонне, Копенгагене, Стокгольме, Осло и Хельсинки. Министры и официальные лица спешат к своим автомобилям с шоферами в Брюсселе, Париже и Гааге. Полицейских вызывают по телефону в кабинеты министров в Мадриде и Риме, Лиссабоне и Берне. Во всех этих столицах, как и в Лондоне, было признано, что скорость имеет существенное значение, что политика должна быть сформулирована и согласована до того, как "Ильюшин" совершит свою неизбежную посадку. В обсуждениях доминировала русская нота, которая сейчас изучается на дюжине языков, ни один из что могло бы смягчить жесткое послание, которое намеревался передать Генеральный секретарь Российской коммунистической партии. У них есть кое-что общее, у европейских политиков, которые подотчетны электорату; неизменным фактором является решимость не подставлять спину под удар, который может нанести им увечья. Разрешить самолету приземлиться, когда у него было топливо для полета, означало лишь напрашиваться на трудности, на дипломатический фурор и опасности в высших эшелонах международных отношений. Эти страны, наиболее сильно пострадавшие, поскольку их аэропорты находятся в пределах досягаемости от нынешней траектории полета авиалайнера Аэрофлота, имели наименьшее время для обсуждения в своих комитетах и первыми приняли решение.

В Бонне совет канцлеру был однозначным. Ни при каких обстоятельствах самолету нельзя разрешать посадку. Любой аэропорт, к которому приближается "Ильюшин", должен быть немедленно закрыт; при необходимости грузовики следует перегнать через взлетно-посадочные полосы, чтобы предотвратить их использование. Радикальное решение, с ним согласились все, кто принимал участие в оценке, но альтернативы были ужасающими. Дайте самолету приземлиться и предоставьте себя прихоти и риску полномасштабной осады хай-джека; не могло быть и речи о том, чтобы позволить авиалайнеру заправиться и лететь дальше перед лицом требований России, и никакой возможности, когда пилот еще не остыл в своем кресле, предложить безопасное поведение. Гораздо лучше обойти проблему стороной и вынести ее за пределы федеральных границ. Посольствам Западной Германии было поручено передать правительственное решение другим заинтересованным сторонам. Включая Советский Союз.

Именно Айзек оставался рядом со штурманом, наблюдая за карандашными линиями, которые он проводил по зеленой, сильно заштрихованной поверхности карты на маленьком выдвижном столике, служившем ему рабочим столом.

Медленно и кропотливо прокладываю курс. Еще несколько минут, и они пересекли бы темную и заштрихованную линию, которая отмечала баррикаду между культурами Востока и Запада. Просто линия на карте на такой высоте, а под ними размытые квадраты коричневого и желтого цветов. Ничего, что могло бы продемонстрировать проволоку, и мины, и сторожевые вышки, и страх, и цепляющуюся беспомощность, которые означала граница на глубине двадцати семи тысяч футов. Скоро начнется спуск, и оттенки земли станут резче, а затем все закончится, и они достигнут невозможного. Побег, то, о чем нельзя было подумать два коротких дня назад. И вот это было достигнуто, за исключением нескольких миль и нескольких минут полета.

"Мы почти на месте", - тихо позвал он Дэвида. Почему мужчина все еще так напряжен, почему необходимо держать пистолет так близко к девушке? Миги ушли, потерпели поражение, их проводили. Теперь все кончено, друг. Мы били свиней, забивали их молотками, уничтожали их. Расслабься, Дэвид. На лице Дэвида по-прежнему отразилось напряжение, на нем по-прежнему читалась подозрительность, ничто не показывало, что он был убежден в их победе. Теперь нетерпение от Айзека. "Разве ты не видишь, Дэвид, что мы на месте?" Он вытащил карту со штурманского столика и сунул ее Дэвиду под нос. "Все кончено, мы на месте.

Как ты это назвал? Полет зимородка? Полет Зимородка окончен. Прорыв the Kingfisher, и мы сделали это ".

Дэвид не заговорил с ним, но тихо, с напряжением в голосе, обратился к офицеру-пилоту,

"В каком аэропорту мы должны приземлиться?"

На ее лице было безразличие, не беспокойство, она дернула головой назад в направлении навигатора. "Тебе следует спросить его. Он тот, кто скажет вам это.'

"В какой аэропорт мы летим?" Дэвид задал свой вопрос навигатору, и человек в синей униформе с двумя кольцами золотой тесьмы на запястьях отмахнулся от вопроса. "Я обращаюсь к земле. Они связались с нами. Они говорят, что у них есть сообщение для нас и они ожидают ответственного человека, который его прочтет. Ближайшим аэропортом должен быть Ганновер, то есть гражданский аэропорт, также в этом районе находятся многие военные базы британских сил НАТО

... Маловероятно, что они разрешат нам использовать лагерь ВВС. Есть много вариантов, которые открыты, если они дадут нам разрешение на посадку. Но вы должны вести себя тихо, потому что я не очень хорошо говорю по-английски, и они будут обращаться ко мне именно на этом языке - офицер-пилот владеет им очень мало, недостаточно для общения с диспетчерами. Человек, которого ты убил, был тем, кто говорил по-английски.'

"Как далеко мы от границы?"

Мгновенный расчет штурмана, отклонение от его основной задачи - ожидания сообщения с земли, карандаша и линейки на карте. "Мы на месте".

Айзек отвернулся от кокпита, прошел мимо передней выходной двери, туалетов и шкафа для зимних пальто, подошел ко входу в пассажирский салон, все еще держа автомат наготове, низко прижатым к бедрам.

Посмотрел на лица, увидел только опустошенные взгляды, которые неуверенно смотрели на него в ответ. Он осознал, какому испытанию они подвергли это пассивное, безмолвное сборище незнакомцев - их всех объединяло только одно: они хотели переночевать сегодня в Ташкенте. Время облегчить их страдания, а также продемонстрировать силу трех молодых евреев и то, что вера может победить.

"Дамы и господа, у меня есть для вас новости, которые, я надеюсь, окажутся желанными. Сейчас мы пересекаем границу между двумя Германиями. Мы ожидаем указаний правительства БДР относительно того, какой аэропорт они хотят, чтобы мы использовали для посадки. Вы должны быть осведомлены о нашем спуске очень скоро. В наши намерения не входило причинять вам какой-либо вред, но вы должны оставаться на своих местах и соблюдать наши приказы. Это все.' И как запоздалая мысль - и он засмеялся как ребенок, когда сказал это: 'Возможно, кто-нибудь из вас потрудится покинуть самолет вместе с нами?"Его юмор был встречен грустными, усталыми глазами , в которых не было и проблеска реакции. Отделенная от него во всю длину салона, наполовину скрытая тележкой с напитками, которая служила ей защитой от задних пассажиров, Ребекка, ослабевшая в своих силах, для облегчения оперлась на крышку тележки и показала пистолет; он улыбнулся ей, увидел, как она ответила на приветствие. Забавная девочка, подумал он, но она хорошо их выполнила. Не было ни времени, ни возможности поговорить с ней о Евсее. Маленький засранец, должно быть, надеялся и молился, чтобы погрузить оружие на борт, но он не смог бы сделать это с ней, не так ли? Нет, если бы Дэвид не понимал этого... У Евсея нет шансов. Если бы она не была так часто рядом с Дэвидом, тогда могла бы быть возможность, барабанная дробь для Айзека. Дэвид просто не понимал - слишком занят своими военными играми, чтобы видеть, что было на тарелке. Но она не могла всю ночь сидеть, скрестив ноги, должно быть, позволила старому Евсею где-то вмешаться

- само собой разумеется, если он собирался пойти на такой риск. Возьмите девушку, чтобы убедить мужчину наставить оружие на Аэрофлот, только девушку...

Дэвид дергал его за плечо, тянул на себя, выворачивая его назад и выводя из равновесия, когда его швырнуло в сторону кабины: "Заткнись, дурак. Заткнись и иди сюда". Мгновение, чтобы увидеть облегчение на лицах ближайших к нему пассажиров, и Дэвид затянул его слишком глубоко, чтобы они могли расслышать его слова, сказанные шепотом. Немцы говорят, что мы не можем приземлиться. Они запрещают нам использовать их аэродромы.'

"Это блеф... как Миги." Даже когда Айзек говорил, холодный пот, который появляется из-за хронической неуверенности, появляется, когда ломается мачта, когда соскальзывает лестница, пробивался по его животу, в пах, ужасным холодом. "Они не это имели в виду..."

"Откуда ты знаешь, что они не это имеют в виду? Они говорят, что не позволят нам приземлиться.'

"Возможно, это просто сотрудник аэропорта, кто-то, кого не уведомили о нас. Они знают, кто мы такие? Знают ли они, что мы евреи?'

Они знают о нас все. Они знают, что мы евреи. Они знают наши имена. Они знают, что у нас на борту пассажиры. Они говорят, что знают, что у нас есть топливо, и они говорят, что мы должны лететь дальше.'

"Какой аэропорт ближайший к нашему нынешнему местоположению?" Айзек огрызнулся на навигатора, пытаясь вернуть инициативу.

∙ Все еще Ганновер.'

Скажи им, что мы отправляемся в Ганновер. Скажи им, что мы собираемся приземлиться в Ганновере." - кричал Исаак; они направлялись на Запад, они направлялись к свободе, они направлялись к демократии. "Скажи им это и держи курс на Ганновер".

"Только один человек может отдавать приказы в кабине, Айзек, и это я". Дэвид, оживленный, сморщился от гнева.

"Что ж, тогда отдай несколько приказов. Садись на самолет до Ганновера.'

Садись на самолет до Ганновера", - сказал Дэвид Анне Ташовой. Прилив энергии от его ярости был недолгим, и он, казалось, снова сдался, вера в исход ускользала. Руки девушки потянулись к приборам, чтобы внести изменения и отклонения, которые требовал штурман. Уточняла высоту, скорость полета, просила его поговорить в воздушном пространстве, и с ее напряженным лицом он пожал плечами и сказал, что они не будут сотрудничать, что они могут только повторить сообщение, уже переданное на авиалайнер, что они сожалеют.

- Как долго? - спросил Дэвид у штурмана.

Десять минут, и мы увидим аэродром. Я еще раз скажу им, что мы приближаемся. Но вы должны знать, что они были очень определенными. Они сказали, что не позволят нам приземлиться.'

Эдвард Р. Джонс-младший, будучи крупным мужчиной и высоко сидя в своем кресле, видел, как Дэвид тащил Айзека обратно к входу в кабину пилотов. Все пассажиры, взрослые и дети, были восприимчивы к изменениям настроения своих похитителей, изучали и анализировали их, потому что им больше нечего было делать, и потому что это были единственные подсказки, которыми они располагали относительно будущего полета. Каждая улыбка, каждая морщинка на лбу были замечены и оценены, когда пассажиры искали информацию. Это было так, как будто действие было инсценировано, потому что голоса Дэвида и Айзека были далеко и приглушены, а вопли этого окровавленного младенца уничтожали любую возможность даже для самых чутких ушей подслушать. Но Эдвард Р. Джонс-младший не был полностью разочарован своей неспособностью расслышать произнесенные слова; его глаза не выдали его. Они сообщили о новом настроении, новой срочности, новом напряжении в передней части самолета. Он и его жена сидели в задней части самолета, в последних рядах салона, в то время как толпа потянулась вперед, потому что они не прочитали, как американец, что единственная возможность выжить в воздушной катастрофе - это сидеть сзади. Он и Фелисити Энн всегда сидели сзади, и это позволяло ему легко общаться с Ребеккой, когда она стояла с пистолетом, все еще незнакомым ей, в руке, наблюдая за своими подопечными и так же плохо информированная о том, что происходит в кабине, как и они.

"Мисс, - сказал он, все еще держа руки за головой, - мисс, вы говорите по-английски?"

- Вы слышали приказ, говорить запрещено. - Отрывисто, враждебно, избегая контакта; но ответ на том языке, который он искал.

"Забудь об этом дерьме, мисс, с твоего позволения. Вопрос был: "Вы говорите по-английски?", и ответ был "да".

Тебе не разрешается говорить. "Запинаясь и в стиле школьных классов, но она могла понять, что он сказал, и ответить соответствующим образом.

"Мне кажется, мисс, и я здесь всего лишь пассажир, но мне кажется, у ваших друзей впереди проблема. У тебя такое впечатление?' Она проигнорировала его, задаваясь вопросом, что еще она могла сделать.

Она не могла ударить его, не выйдя из-за своей баррикады, и она не могла позвать Дэвида или Айзека, потому что они были в кабине пилота, и она видела, что было у американца, и двое мужчин выглядели встревоженными. "Возможно, проблема в том, мисс, что никто не стремится заполучить вас. Ты думал об этом, не так ли? Что внизу тебя не будет ждать красная ковровая дорожка.'

"Мы евреи, нас преследуют. Мы бежим от системы нетерпимости, и поэтому мы едем в Израиль. На Западе они враги Советов - вы говорите мне, что они не помогут нам?'

Эдвард Р. Джонс-младший полностью повернулся к ней, глаза в глаза, лицом к лицу. На самом деле довольно симпатичная девушка, если бы она что-нибудь сделала со своими волосами, немного накрасилась, немного подкрасила глаза - не красавица, а презентабельное, ужасное платье, но там все носили такие вещи.

"А вы не думали, мисс, что все могло бы быть немного сложнее, чем это, что люди по эту сторону черты могут оказаться не такими уютными, не такими дружелюбными, как вы думали?" Ритм в его голосе, монотонный, как журчание воды из крана, который нужно промыть, по-своему гипнотизирующий, притупляющий и истощающий. "Когда палестинцы направляют самолеты в арабские страны, их теперь запирают, вы знаете. Больше никаких гирлянд и большой виллы, где можно валяться, пока не остынет жара. Они запихивают их в камеры. Времена меняются, мисс.'

"Мы не палестинцы, мы не террористы. Мы евреи, и нас угнетали, нас преследовали, а теперь мы дали отпор..." Теперь она тоже повысила голос, последняя из группы, кто сделал это, но по-своему реагируя на напряжение, которое становилось невыносимым, все время искалеченная изоляцией своего положения, оторванная от других, нуждающаяся в утешении, заверении.

Они все так говорят, мисс. Все считают, что их Бог на их стороне, что он дружелюбно смотрит на их дело.

Вы не первая, кто присоединился к этой карусели, мисс; до вас их еще много. Они самые разные - метеорологи, пуэрториканцы, тупамаро, Зипа, провос, Баадер-Майнхоф, ETA 5, НФОП. Все они относятся к вашей сфере деятельности. И все они сталкиваются с одной проблемой - им нужно куда-то пойти, где-то переночевать, где-то, где на них не будут охотиться. На земле не хватает домиков для отдыха, мисс. Если ты не сможешь посадить эту птицу в Тель-Авиве, ты пропал, ты будешь таким же, как все остальные прокаженные и парии. Ты никому не будешь нужен.'

"Мы собираемся приземлиться, Исаак сказал тебе об этом. Айзек сказал тебе, что мы собираемся приземлиться. И самолет сейчас снижается.'

Близкий к крику, и слов было достаточно, чтобы разбудить Айзека издалека, так что он пробежал расстояние по проходу, и когда она указала на Эдварда Р. Джонса-младшего, она не могла говорить, потому что слезы застряли у нее в горле. Казалось, он бросал вызов мальчику, дразнил и злил его самим вызовом в своих спокойных, постаревших глазах. Даже руки, поднятые в целях самозащиты, не прикрывали его лицо, ни его тело не отворачивалось, чтобы отразить удар. Айзек взмахнул стволом своего пистолета по короткой, рубящей дуге, целясь в верхушку черепа американца, одним ударом отправив его под защиту рук Фелисити Энн, и на его платье появилась кровь, а из горла донесся страдальческий возглас старика в знак протеста.

"Ребекка, это очень скоро закончится. Мы почти на месте. Мы теряем высоту. Наберись смелости еще на несколько мгновений. Мужество."

Голос Айзека был единственным в огромном приглушенном сигарном воздухе каюты. Но он не сказал ей о сообщении с земли, не подумал об этом. Закрылки движутся и останавливают движение самолета, заставляя его рыскать из стороны в сторону, звук тяги изменился на более высокую высоту, а грохот при извлечении шасси.

Из-за движения самолета Дэвиду было трудно стоять в кабине пилотов, но больше ему некуда было идти. Офицер-пилот на своем месте, штурман на своем, и только место капитана с пристегнутым телом доступно для него. Не мог заставить себя прикоснуться к этому человеку, другое дело, если бы они хотели его убить, если бы он был врагом и его смерть была достигнута решением. Но это был просто несчастный случай, пустой и никчемный несчастный случай с человеком, чей статус не представлял для них угрозы. Не то что убить полицейского. И вот капитан зарезервировал свое место, его голова моталась в такт движению самолета, а кровавый след застывал и темнел.

Мы снова говорим о башне в Ганновере. Они повторяют, что нам не разрешено приземляться там. Они называют это общим приказом для всей Федеративной Республики. Они настаивают на том, что нам не разрешат там приземлиться ". Штурман казался спокойным, на него не действовало напряжение тетивы лука вокруг него, и он повторял свои сообщения, как будто безразличный к тому, кто их слышал, все время прерывая свое изложение инструкций с земли мелочами корректировки курса, которые требовал от него офицер-пилот.

"Еще несколько секунд, и мы пройдем сквозь дымку, тогда мы увидим взлетно-посадочную полосу, тогда мы увидим, намерены ли они остановить нас, или, как говорит ваш друг, это просто блеф." У нее было пять лет полетов, еще три до этого в тренировочной школе, достаточный опыт в одиночку, чтобы она могла самостоятельно управлять "Ильюшиным". На самом деле она слишком взрослая для того, чтобы быть вторым пилотом, особенно для такого существа, как это, но списки не были составлены логически и не всегда отражали ее налетные часы. Они научили вас пилотировать самолет и прочитали вам лекции о чрезвычайных ситуациях, но они касались технических проблем, с которыми можно столкнуться - возгорание в двигателе, шасси, которое не убирается, нарушение герметичности, потеря управления закрылками. Они не знали, как бы вы отреагировали, если бы у ваших ребер был пистолет-пулемет с прикрепленным магазином на тридцать патронов и класс школьников, которых вы должны отвести в безопасное место. Они никак не могли знать этого, когда давали тебе командование самолетом. Лекции и курсы, но это...

Вот и взлетно-посадочная полоса, - отрезала она, глядя высоко над нижним краем ветрового стекла на серовато-коричневую полосу бетона в тысячах футов под ней. Город был расположен как игрушечный городок дальше. Аккуратные сады, высокие трубы фабрик, растущие офисные здания. Но ближе

- и это привлекло ее внимание - форма летного поля, взлетно-посадочная полоса, проложенная прямо перед ней благодаря мастерству штурмана.

Через нее проезжают грузовики. Видишь их? Грузовики с бензином, бронированные автомобили, самоубийство, самоубийство, если мы спустимся туда ". Без приказа Дэвида, который предшествовал каждому ее предыдущему шагу, она потянула за приборную доску и пыталась завершить работу, которую она разделила бы со своим капитаном, переустановить массу циферблатов и переключателей, которые были необходимы, если самолет снова должен был подняться. Дэвид видел все это, видел так же, как и она. И он тоже осознал невозможность успешной посадки. Каждые триста метров разница между желтыми и белыми бензовозами и зелеными и оливковыми бронированными автомобилями, четко вырисовывающимися на фоне асфальта.

"Не отвечайте ни на какие вызовы для нас с земли и облетите аэропорт достаточно низко, чтобы они могли нас видеть". Дэвид вышел из кабины пилотов, впервые покинув ее более чем за два часа, выйдя в коридор, проход между летной палубой и пассажирским салоном. Он потянулся вперед, чтобы задернуть занавеску, чтобы наблюдатели не могли видеть его, когда он говорил с Айзеком. Он говорил тихим и мрачным голосом, и в нем чувствовалась покорность, которая нервировала Айзека, и его плечи, казалось, ссутулились от грандиозности проблемы.

'Что нам теперь делать? Во имя Бога, Айзек, что нам теперь делать?'

"Мы можем сказать им, что заходим на посадку, и посмотреть, что..."

И если они не уберут грузовики, и если мы совершим посадку и не сможем снова подняться - тогда мы мертвы.'

"Возможно, это потому, что они знают, что у нас есть топливо".

"И сколько стран последуют примеру немцев?"

"Если мы разобьем самолет, это наших рук дело. Они знают, какое у нас есть топливо, они знают, когда мы не можем двигаться дальше. Это будет не в нашей власти, Дэвид. - Исаак говорил лихорадочно, пытаясь снова придать себе импульс, который привел их к бегству. "Когда топливо будет израсходовано, какое правительство откажет нам в разрешении на посадку, когда они узнают, что у нас на борту дети?

Это не кризис, пока нет. Время для "Масады", время для самоубийства позже. Когда мы приземлимся, тогда все будет по-другому", - снова Айзек обнял его за плечи в знак дружбы и поддержки. "Дэвид, ты проиграл, и именно этого они бы тебе желали. Они хотят, чтобы мы спорили друг с другом, они хотят твоей депрессии, потому что это помогает им. Мы всегда знали, что это будет нелегко, что это будет непросто. Есть другие страны, в которые мы можем попасть, многие другие.

Не все такие, как немцы. У нас тоже есть друзья, Дэвид.'

"Осталось меньше двух часов, таково положение с топливом. После этого все будет улажено для нас.'

Возвращаясь в кокпит, Дэвид размышлял о новом повороте в их судьбе. Он понял, что был озадачен тем, что они должны встретиться с оппозицией в это время, и после того, как они так много выиграли. Как предательство, как чувствует себя мальчик, когда знает, что его отец сказал ему "он". Он не знал, что Айзек обладал такими внутренними запасами выносливости; они придут, чтобы опереться на него, они оба, Ребекка в той же степени, что и он сам. Сейчас он чувствовал такую огромную усталость, просто страстное желание избавиться от нее, снова ходить по земле, вырваться из этого ящика неразберихи, которую он не понимал. Радость снова ходить по траве, а не бежать, и не прислушиваться ночью к шагам, которые могут последовать за нами.

Он повторил это про себя. Обопрись на Айзека, обопрись на него, пока к нему не вернутся силы.

Мог ли кто-нибудь из них понять ужасный изматывающий, бесконечный конфликт в кокпите? Пилот мертв, форма, которая не ответила бы, не простила бы. Бойцы, современные, технологичные солдаты-убийцы, против которых он выстоял и которых победил. Классное мастерство девушки-пилота. Он противостоял им, противостоял им и провожал их. Но это истощило и ослабило его, и теперь он должен положиться на Айзека, позволить мальчику нести ношу, пока он снова не будет готов.

И мальчик был хорошим, лучше, чем ты ожидал, Дэвид, и в нем было утешение. Единственное утешение, которое у него было.

"Дайте мне курс на Голландию", - сказал Дэвид. "Ильюшин" снова накренился и начал разворачиваться, воодушевленный новым напором мощности, в поисках места посадки "Кингфишера".

Аэропорт в Ганновере классифицируется как "международный", но объем торговли, который он обслуживает, невелик и, безусловно, незначителен по сравнению с Франкфуртом, Мюнхеном или Кельном, Бонном. Таким образом, группы задержавшихся пассажиров, членов экипажа и праздношатающегося персонала аэропорта были разбросаны по бетонной крыше терминала. Группы многонациональных бизнесменов, группа британских ветеранов войны, которые снова приехали, чтобы пережить триумф и страдания 1945 года, несколько скандинавов в поисках свежих туристических пастбищ, смешались с мужчинами и девушками Lufthansa.

Все могли видеть "Ильюшин", одинокий в лазурном предвечернем небе. Они наблюдали за его полетом по дальнему периметру аэродрома, время от времени украдкой бросая взгляд на неподвижные бронированные машины и гусеницы, которые загораживали взлетно-посадочную полосу. Транзисторный радиоприемник передавал репортаж местного телеведущего, который описывал сцену и мог рассказать не больше, чем могли воспринять их собственные глаза. Это был единственный звук, способный соперничать с низким, непрекращающимся гулом двигателей, установленных далеко вперед на крыльях, с которых опознавательные знаки рейса Аэрофлота могли быть прочитаны теми, кто обладал ясным зрением.

И наблюдатели поняли, что самолет не прилетит, что конфронтации никто не добивался, они увидели, как был проложен новый курс, и наблюдали за уменьшающимся силуэтом, и остались с чувством пустоты и неадекватности, потому что они были частью чего-то, что не будет завершено. Только когда самолет оказался в поле их зрения в телескоп, маленький и плохо различимый, а шум его двигателя был слабым, раздался новый звук, мощный и доминирующий, когда броневики и танкеры завели свои двигатели и начали съезжать с летного поля.

Была женщина из Стокгольма, которая плакала и повторяла снова и снова: "Я не знаю почему.

Я не знаю почему". И ее муж смутился, дал ей свой носовой платок и попытался заслонить ее от посторонних глаз, когда она вытирала глаза.

Терпимость мужчин в темных костюмах, с атташе-кейсами и расписанием, которое нужно поддерживать, пошла на убыль. Было много сверок с часами и громких дискуссий о том, сколько времени потребуется, чтобы все снова сдвинулось с мертвой точки, чтобы доставить их по домам или на запоздалые встречи.

Наземный персонал первым покинул крышу, привлеченный работой и организованностью, которые теперь их ожидали, бизнесмены неотступно следовали за ними по пятам, путешественникам нужно было наверстать упущенное, если они хотели добраться до своих шале до наступления темноты.

Старые армейцы остались. Они не торопились; было известно, где они находятся, и они были уверены, что их вызовут, когда их рейс будет готов. Мужчины шестидесяти-семидесяти лет, на закате жизни, которые в течение недели вспоминали "пулеметный взвод", и "минометный взвод", и

"Монти" и "выбиваю у гунна шесть очков". За последние несколько дней они выпили много вина, пива, сосисок и предались воспоминаниям, и они не стремились покончить с этим, вернувшись быстрее, чем необходимо, в безупречную чистоту зала вылета.

"Они должны были вмешаться, не так ли?" Сирил из механизированной пехоты.

Тогда был бы риск подшутить над ней." Берти, сотрудник штаб-квартиры.

"Если ты хочешь победить в такой игре, тебе нужно немного рискнуть, как это было, когда мы пересекли ..." Джим, Pioneer Assault.

Они не зашли бы так далеко, если бы не пошли на некоторый риск. Нельзя сбить самолет и залететь так далеко, не рискуя немного своей рукой. Я бы не хотел делать то, что они сделали.'

Херби, техобслуживание бронетанкового корпуса.

"Однако Сирил прав. Что бы они ни делали до сих пор, на этот раз они струсили. Надо было зайти, как сказал Сирил. Гунн всегда уступает. Надавите на него достаточно сильно, и он прогнется.'

Дэйв, Генеральный штаб, Бэтмен.

"Что ты, черт возьми, знаешь об этом, Дэйв? Ты был так далеко в прошлом, что они даже не потрудились дать тебе винтовку. Ты даже никогда не видел окровавленного гунна с пистолетом в руке, ты не видел". Гарри, пулеметчик воздушного десанта.

И они все засмеялись, а Дэйв выглядел огорченным, и они похлопали его по спине. - Пора выпить еще пива, - сказал кто-то.

Гарри Смит был сержантом, когда все они носили форму целую жизнь назад. Пара тоже, и они восхищались этим. Дал ему своего рода лидерство над остальными, это и его военная медаль, и тот факт, что теперь у него была кондитерская в Килберне и он был "самозанятым". "Я слышал немного из того, что сказал парень по радио, немного усвоил язык, когда был здесь. Там, наверху, еврейские мальчики. Я не знаю, меняет ли это все дело. Но не нам называть их трусами. У нас за спиной была чертовски отличная резервная сцена. Магазины, расходные материалы и заказы, какой-то другой мудак, указывающий нам, что делать. Итак, что у них есть? Милая Фанни Адамс, не более того. Если они евреи, то к тому времени, как они добрались сюда, они уже думали, что все кончено. Думал, что они дома и сухие. Подумай об этом так, как они увидят это сейчас, подумай об этом, и ты поймешь, почему вон та птица плакала.'

"Они все еще чертовы террористы, сержант", - сказал Дэйв.

"Если ты так говоришь", - сказал Гарри Смит. Он пристально вглядывался в тускнеющий свет, пытаясь сквозь очки разглядеть самолет. Но дымка расстояния окутала полет Зимородка, подняв его за пределы его досягаемости.

Если бы Дэвид только знал об этом, западногерманский "Кризисный комитет" предвидел, что может быть предпринята попытка посадить самолет, несмотря на принятые меры предосторожности. За рулем бензовозов и бронированных автомобилей находились члены бундесгреншутца в зеленой форме. Если бы с вышки поступил сигнал о том, что самолет Аэрофлота идет на необратимый заход на посадку, то в кабины транспортных средств был бы передан приказ о том, чтобы они выехали на заросшие травой края взлетно-посадочной полосы и позволили самолету приземлиться без дальнейших помех. В офисах на первом этаже Федерального министерства внутренних дел в Бонне было много поздравлений и похлопываний по спине среди команды политиков и государственных служащих, которые руководили операцией, когда им сообщили, что самолет набирает высоту и взял курс на юг от Гамбурга и на север от Бонна, Кельна и Дюссельдорфа. Была открыта бутылка скотча. По мнению авиационных экспертов, курс был на аэропорт Схипол в Амстердаме.

"Я не думал, - сказал министр, - что мы так легко осуществим этот план".

"Это была новая тактика для этих людей. Их протесты и раньше носили устный характер; они не предпринимали ничего такого интенсивного. Но удивительно, как вы говорите, что их можно было так легко отклонить. Я думаю, когда дело будет завершено, мы обнаружим, что они были очень молоды ". Это был вклад присутствующего старшего офицера полиции, который был на месте в хаосе мюнхенской полицейской засады "Черного сентября" на авиабазе Фюрстенфельдбрюк, который выложил тела девяти израильских спортсменов и тренеров и который никогда не хотел снова участвовать в подобном противостоянии. "Но из-за того, что они молоды, и из-за того, что мы обратили их, это не означает, что проблема для кого-то другого каким-либо образом уменьшилась. Что мы сделали, так это временно подавили их. Мой прогноз заключается в том, что эта неудача в долгосрочной перспективе только укрепит их решимость.'

Полицейский говорил с отвращением, не впечатленный энтузиазмом, с которым нерешенная проблема была перенесена в другое место.

Паркер Смит уехал в спешке, его отъезду предшествовали беспорядочные телефонные звонки, вызванные посыльные с документами и крики через открытые двери офиса. У него было время только просунуть голову в дверь Чарли. Он был взволнован, и его не волновало, кто это видел. Звонок от Больших парней из Уайтхолла, приглашающих присутствовать на Экстренном собрании группы. Возможно, он пошлет за Чарли позже, и будут ли у него под рукой его документы, и будет ли он готов принести их, если потребуется, чтобы он пришел? Чарли заметил, что он не позаботился о том, чтобы причесаться, волосы были в беспорядке, без прямого пробора по линейке, и это было необычно для него; это означало, что завиток нарастал.

"Они немного нервничают, не так ли, сэр?" Наши хозяева?'

"Определенно так, Чарли. Вы видели русскую ноту, и она очень жесткая. Вы видели, какова реакция гуннов. Игры с передачей посылок, и следующая игра с голландцами, и мы пытаемся определить, какую позицию они займут. Если они не сядут в Голландии и продолжат движение, мы следующие на очереди, и у нас не так много топлива, чтобы играть. Если мы пошлем за тобой, будь подтянутым.'

"Я не эксперт по контр-хай-джеку, сэр. Этим занимается министерство внутренних дел... " Предостережение от Чарли. Прошло много времени с тех пор, как он занимался чем-то более свежим, чем складывание бумаги.

Конечно, ты не такой. Но ты должен знать этих ублюдков, это то, что мы будем требовать от тебя, каждую чертову мелочь о них. Так что не выключай этот телефон.'

Паркер Смит ушел, не найдя времени закрыть дверь Чарли, потерявшись в суматохе выкриков на прощание. И весть о том, что в этом замешана секция, распространилась по офисам, как пожар на траве.

Толпы в коридорах, и голоса, повышенные в ожидании, и радость, что за "стариком" послали. Чарли подошел к своему стально-серому шкафу, порылся в кармане в поисках ключей, выбросив ключи от входной двери, машины, офиса, гаража. Он открыл кодовую застежку и начал рыться в папках желто-коричневого цвета. Придерживался хорошей системы, сделал Чарли, чему он научился в былые армейские времена. Извлек семь - два из них были помечены красной клейкой лентой "X" по диагонали, что означало гриф "Секретно", пять - крестиками на синей ленте, которые были просто обозначены как "Запрещено".

Время для быстрого чтения, Чарли.

Вертолет, на борту которого находился премьер-министр Израиля, покинул Голанские высоты в вихре удушливой, шуршащей грязи, пропитав ею всех тех, кто собрался на расчищенной от камней посадочной площадке, чтобы проводить его.

Его экскурсия по передовым позициям на сирийском фронте, откуда открывался вид на разрушенный войной город Кунейтра, должна была продлиться еще три часа, но радиопередача из Иерусалима заставила ее прерваться. И у него было достаточно причин для беспокойства, чтобы не обременять себя новомодными кризисами; в своем сознании он пытался стереть с лица земли проблемы вечных споров между оборонными ведомствами, которые требовали больше самолетов, больше ракет, больше противотанкового оружия и больше цемента для укреплений, и на финансы другой стороны, которые блеяли на каждом заседании кабинета министров о цене всего этого и влиянии на гражданский моральный дух ползучего налогообложения, которое было следствием изощренной и современной огневой мощи. Отключите это, заблокируйте, когда вертолет оторвался от земли и завис, прежде чем продолжить поиск маршрута. Премьер-министр был военным, прежде чем заняться политикой, и гордился тем, что преодолел пропасть, что он понимал обе точки зрения, но это само по себе не делало задачу проще для него. Три девальвации, и это за последние девять месяцев, и никаких изменений в нестабильность национального бюджета, и все еще армия требует больше оборудования и не проявляет интереса к тому, откуда должны поступать деньги. Визит на Голаны и их опорные пункты был давно запланирован и должен был стать приятным подарком для его генералов. Он должен был ходить за мешками с песком и колючей проволокой, смеяться и шутить с ними на сленге, который они использовали, когда были вместе лейтенантами и капитанами, и выглядеть серьезным и понимающим, когда от него это требовалось, и сочувствовать их жалобам и недостаткам, и давать обещания, которые были бы расплывчатыми и не выдерживали бы анализа, но которые смягчали бы и умиротворяли.

И теперь эффект дня был потрачен впустую.

Из его офиса на холме в Иерусалиме пришел призыв немедленно вернуться, и у него не было времени на объяснения и оправдания, только возможность пожать руки людям, которые выразили свое разочарование, и у которых был взгляд солдат, которые не доверяют приверженности своих политических лидеров.

Час и двадцать минут он сидел в вертолете. Они пригнали "Алуэтт" из Рош-Пина, чтобы переправить его обратно, из-за проблем с обслуживанием, из-за перелома нефтепровода, что лишило его возможности воспользоваться более быстрым и комфортабельным "Сикорски", совершившим утренний рейс из столицы. Место только для трех пассажиров, как только армейские летчики заняли свои места - адъютанта и телохранителя. Поговорить не с кем, и он оставил большую часть своей группы на голой, лишенной земли Высотах, чтобы следовать дальше на машине. В вертолете была рация, но она должна быть отключена для оперативных сообщений, чтобы он фактически не выходил на связь во время полета. Достаточно мало информации для рассмотрения на данном этапе. Российский самолет совершил аварийную посадку, выполнял внутренний рейс, направлялся на Запад, что в этом замешаны евреи, что Советы займут жесткую позицию. В этом не так много того, что нужно пережевывать.

Никаких контурных полетов, только не с премьер-министром на борту. На высоте до трех тысяч футов, где резкие ветры, собиравшиеся на холмах за Тверией, налетали на вертолет, заставляя его сохранять равновесие в своем брезентовом кресле и нащупывать ремни безопасности, которые он носил. Не время для размышлений, для взвешивания альтернатив. Мертвое время, потерянное время, которое должным образом будет суммироваться, пока неизбежно не возрастет давление на лиц, принимающих решения. Не так, как это должно быть, но так, как это всегда было: наказание за жизнь в стране, постоянно находящейся в состоянии войны.

Полет к югу от холмов, городов и деревень, где палестинцы любили работать, поселений, расположенных недалеко от забора на ливанской границе. Цели, которые искали палестинцы, - жесткие, фанатичные команды убийц, которые приехали в Израиль, чтобы испытать свои силы против мощи современного и изощренного общества, и которые были сломлены на наковальне огнестрельного оружия и взрывов гранат, и которые продолжали прибывать. Это была земля, на которую они пришли, яркая в резком солнечном свете под ним, в маленькие сообщества, которые приютились рядом с возделанными полями и апельсиновыми рощами, которые выгорели и высохли из-за жары. Мужчины, которые пришли группами по четыре человека, пролив свою кровь вместе во время символического прощания в Стране Фатх на Юге Ливана, и которые погибли ужасной и жестокой смертью от рук отряда 101, элиты израильской армии, контртеррористического штурмового отряда. "Террористы", как называли их в его стране, не могли найти для них другого названия, избегая употребления таких слов, как "партизаны" и "коммандос", потому что это придало бы их действиям определенную долю законности. Он размышлял про себя, не думая со скоростью и ясностью, на которые был способен, просто доносил идеи в его голове, когда вертолет, подпрыгивая, направлялся к Иерусалиму. И что там сказал Каддафи? Муаммар Каддафи, президент Ливии, казначей убийц, организатор их планов, укрыватель их побегов. Каддафи сказал, что там были террористы? и борцы за свободу, что если причина правильная, то и действие оправдано. Любое действие против государства Израиль оправдано, любое нападение можно было бы поддержать, если бы оно носило название Палестины, таково было послание ливийца. И реакция правительства премьер-министра была жесткой и последовательной; что международное сообщество не должно проявлять сочувствия к бандам и ячейкам вооруженных людей, что не должно быть никакого попустительства террористу, что с ним следует бороться и привлечь к ответственности. Не должно быть никакого ослабления. -

Вертолет снизился по шкале высотомера, резко и без церемоний снижаясь над городом, плоские лучи солнца проливали свет на серебристый купол Аль-Аксы.

Был ли еврей с пистолетом, приставленным к голове пилота, другим цветком, который нужно "поливать и " выращивать из палестинского сорняка, который они срезали и пропололи, когда он пронес свои гранаты и взрывчатку в кабину самолета "Эль Аль"? Еврей боролся за свободу или за террор? Принцип или личный интерес? Был прецедент, на котором можно было бы успокоиться. Решение в Энтеббе было легким по сравнению с этим, решение отпустить отряды убийц в Европу, чтобы они разыскали своих палестинских партнеров, было простым. Но это было сопряжено с опасностями. Принцип и целесообразность, принципиальность и эмоции; все это всколыхнулось в нем, когда машина, накренившись, сделала последние шаги к земле.

Он поспешил к серо-зеленому "Понтиаку" с занавешенными задними окнами и шасси, которое прогибалось под весом бронированного кузова. Люди вокруг него с неэкранированными "Узи" и рациями с громкой связью, и полицейские, которые отдавали ему честь и которые носили пистолеты на поясах в кобурах, верхний клапан которых был отстегнут. И почему они все были там? Одна причина, только одна причина: из-за угрозы со стороны небольших групп, мужчин, которые стояли в стороне от кричащих, скандирующих оскорбления толп протеста. Четыреста ярдов от вертолетной площадки до его офисов и лифт на третий этаж. Больше мужчин в брюках и легких летних рубашках, которые они носили за поясом брюк, чтобы их пистолеты были спрятаны и не пугали поток иностранных гостей, которые пришли засвидетельствовать свое почтение и рассказать ему, как его правительство должно вести свои дела.

Комитет по безопасности ждал его, собравшись вокруг стола у окна, напротив его письменного стола с широкой столешницей. Перед креслом, которое он собирался использовать, была сложена стопка бумаг, которые расскажут ему историю угона, что было известно об участниках, заявлениях русских и решениях, которые были приняты западноевропейскими правительствами, на территории которых самолет мог попытаться совершить посадку. Мрачное чтение, никакого света в темноте, никакой трещины, через которую оптимизм мог бы проложить тропинку.

Он сложил бумаги вместе, жестом пригласил своих коллег сесть, понимая боль на их лицах и зная, что они прочитали все, что он видел. Дураки, подумал он, три идиота, погрязшие в собственной глупости.

"По крайней мере, одно решение может быть принято", - сказал премьер-министр. "Мы не можем осуждать и не можем потворствовать. Мир будет следить за нашей реакцией, за нашими друзьями и нашими врагами. Мы не можем поддержать этих троих, не публично, и в то же время нельзя, чтобы было видно, что мы их бросаем. Наше движение должно быть через пассивные каналы, через внушение ".

"Но это не решает проблему". Это был старший государственный служащий Министерства иностранных дел, все еще тридцатилетний, с агрессивностью молодости и высоким интеллектом. Русские просят вернуть этих людей, как только они приземлятся; они говорят европейцам, что эти трое являются преступниками и должны быть отправлены обратно, чтобы предстать перед судом за убийство. Их обвиняют в стрельбе в полицейского в Киеве, и теперь мы слышим, что пилот самолета был убит. Наказание за эти преступления в Советском Союзе - смерть. В нашей стране есть много людей, которые поверили бы в такое предложение, если бы поменялись ролями. Для любого западного правительства разрешить самолету приземлиться, заправиться и облегчить его дальнейший полет немыслимо. Вот почему немцы отказались участвовать. Страна, в которую прибывает самолет, должна разоружить этих троих, а затем должна будет рассмотреть свои варианты, должна будет решить, отправлять ли их обратно, на казнь. Делаем ли мы это частным образом или публично, это вопрос, по которому мы должны прояснить нашу позицию,'

"Вы меня опередили", - сказал премьер-министр. "Я тоже вижу проблему. Вы не одиноки в определении сложности. Все мы можем это видеть.'

"В прошлом мы много говорили о необходимости солидарности в борьбе с воздушной войной арабских группировок..."

"Вы говорите очевидное", - устало перебил премьер-министр, в ушах которого все еще звенел грохот лопастей несущего винта. "Мы знаем это, мы знаем, что мы говорили. Так что ты просишь меня сделать? Вы просите меня рассказать британцам, или голландцам, или датчанам, или французам... вы просите меня сказать им, чтобы они разоружили этих людей и посадили их на рейс до Москвы?'

Тишину нарушил скрежет ножек стула по кафельному полу. Все, кроме премьер-министра, принялись расхаживать в поисках четкого пути вперед, в то время как дым поднимался серо-голубыми столбами, а кофе разливался... Вечер на Ближнем Востоке наступает быстро, пробегая по домам из песчаника, цементным башням и серым дорогам, но прошло много минут после того, как тени проникли в комнату, прежде чем включили свет; это, казалось, изменило настроение и нарушило тишину, в которой присутствующие закутали себя, и подчеркнуло течение времени. Премьер-министр постучал ручкой по столешнице.

"Когда самолет приземлится, мы должны предложить наши услуги соответствующему правительству. Мы должны предложить свою помощь всеми возможными способами, чтобы гарантировать, что больше не будет кровопролития, осады.

Возможно, мы могли бы послать одного из наших людей поговорить с этими тремя молодыми людьми, чтобы убедить их сдаться. Мы хотели бы потребовать одну вещь взамен, и потребовать торжественного обещания по этому поводу, что эти трое должны предстать перед судом, в какой бы стране они ни находились, за какие бы преступления они ни совершили.

Ни за что, связанное с политикой, в Западной Европе не выносится смертный приговор. Мы бы согласились на срок тюремного заключения...'

"А в Западной Европе у кого наибольшее влияние?" Скептицизм министра обороны. 'Это мы или Советский Союз? Что, если наша апелляция будет отклонена?'

"Тогда каково ваше решение?" - спросил премьер-министр, разозленный тем, что его рассуждения, к которым он так тщательно подходил, так скоро подвергаются сомнению.

"У меня нет "решения", как вы это называете. Возможно, их вообще нет. Но мы должны четко представлять себе, что мы ищем. Когда французы схватили Абу Дауда, мы потребовали его экстрадиции.

Мы издавали звуки и напрягали те мышцы, которые у нас были. Не имеет значения, что этого было недостаточно. На том же основании Советы захотят возвращения этих детей, но это то, чего мы не можем допустить, это немыслимо. Нам самим и нашему народу было бы глубочайшим позором, если бы мы не смогли использовать все доступные нам уловки, чтобы предотвратить отправку молодых людей обратно на казнь. Я, конечно, согласен, что мы не можем связывать наше правительство с их действиями, но в то же время я говорю, что мы не можем отмежеваться до такой степени, чтобы позволить им отправиться на смерть в советскую тюрьму...'

"Что бы ты хотел, чтобы я сделал? Снова летать с десантниками, воссоздавать Энтеббе? Поднять их с любого аэродрома, на который они приземлятся?"

"Я говорю, что мы не сможем высоко держать головы как представители народа Еврейского государства, если будем мириться с отправкой обратно ..."

"Что ты хочешь мне сказать?"

"На протяжении многих лет мы боролись за то, чтобы избавить наш народ в России от преследований. Мы не можем позволить - не должны позволить - отправить их обратно. Унижение было бы неприемлемым.'

"Как ты думаешь, что тогда я предлагаю? Ты веришь, что я рассчитываю на трусливое отступление? Вот почему я предлагаю послать человека.'

Он замолчал, благодарный за смягченный стук в дверь, который исключил дальнейший спор и только еще больше запутал бы их. Ему передали единственный лист бумаги, и пока он читал его, до него донесся звук закрывающейся за File Messenger двери. Глубокий вздох, вырвавшийся из глубины его груди, затем премьер-министр раздраженно пожал плечами, как будто хотел сбросить с себя давящее бремя.

"Джентльмены, времени осталось мало. Правительство Нидерландов проинформировало наше посольство в Гааге, что они решили - и они говорят это с сожалением, - что они выдвинули определенные условия, которые должны быть выполнены, если самолету разрешат приземлиться. У них должно быть слово троих, что они разоружатся и сдадутся. Я отмечаю, что наш посол не упоминает о том, что случилось бы с этими тремя, если бы они выполнили инструкции. Но, казалось бы, вопрос неуместен. Запрос отклонен, самолет продолжает полет.

Они будут над Соединенным Королевством менее чем через три четверти часа, у них достаточно топлива, чтобы добраться туда, но не для дальнейшего отвлечения. Похоже, нам придется иметь дело именно с британцами.'

Министр обороны перегнулся через стол, протягивая руку и дотягиваясь до руки премьер-министра. Я согласен с тем, что вы предлагаете. Это подходит для первого шага. Мы должны выиграть больше времени, чтобы обсудить альтернативы. Я тебя поддерживаю. Даю тебе слово.'

На губах премьер-министра была бледная луна удовлетворения. Он сказал: "Ты должен найти человека, о котором ты хорошего мнения, который мог бы поговорить с тремя, кого-то молодого, кем они будут восхищаться и примут, кто сможет убедить их. Человек нашей силы, силы нашего народа.'

И затем он добавил, как бы запоздало, наполовину для себя, и все же не заботясь о том, кто услышит: "Я бы предпочел, чтобы это были не британцы".

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Закрытие аэропорта Схипол стало огромной задачей для дюжины авиадиспетчеров, дежуривших на вышке. Все рейсы на земле должны были быть отложены на неопределенный срок - достаточно просто, чтобы справиться только с яростью пассажиров и разочарованием перевозчиков, - но управлять пятнадцатью самолетами на разных стадиях окончательного захода на посадку было сложнее. Для тех, кто был ближе всего, были сделаны пересадки на Брюссель, для тех, кто прибыл с Севера, на Роттердам, а для тех, кто находился дальше, поступали запросы на информацию о грузах топлива и предложения совершить посадку в Лилле или Шарль де Голль и Орли на окраине Парижа. Рейсам малой дальности, следующим из Северной Германии и Хитроу, было рекомендовано отложить вылет до прояснения ситуации.

В течение нескольких минут после отдачи приказа сложный процесс планирования контролируемых полетов нескольких десятков самолетов по всей Северной Европе превратился в явный хаос. В терминалах царила неразбериха, пассажиры с трудом выстраивались в очереди у стоек регистрации, где оскорбленный персонал не мог ни принять их багаж, ни выдать им посадочные талоны.

На взлетно-посадочных полосах аэропорта Схипол голландские войска сели в свои неуклюжие бронетранспортеры. Одетые в синюю форму сотрудники полицейского отряда аэропорта со стальными шлемами и карабинами Ml ехали на своих джипах рядом с ними, чтобы усилить эффект бронетранспортеров. Программа блокирования, успешно применявшаяся немцами, была доведена до того, что взлетно-посадочные полосы не давали возможности для посадки, а только для катастрофы. Но правительство Нидерландов столкнулось с более серьезными эмоциональными проблемами, чем немцы. С тех пор, как в 1973 году был Йом Киппур, когда поддержка Нидерландов Израилю была безоговорочной из-за облаков горькой оскорбление со стороны арабских производителей нефти, маленькая нация приобрела репутацию надежного персонала, на который могло опереться сионистское государство. По этой причине голландский кабинет счел необходимым предоставить разрешение на посадку самолету "Ильюшин", но прикрепил к нему таких пассажиров, которые были уверены, что отклонят маршрут "Аэрофлота" от своего воздушного пространства. К настоящему времени было чисто академическим вопросом, какую линию занял бы кабинет министров в ответ на требование Советского Союза о возвращении этих трех островов под их юрисдикцию. Самолет дважды облетел аэропорт, за ним наблюдали огромные толпы пассажиров с транзисторами, механиков и наземного персонала, прежде чем направиться к дамбам, морской стене и холодным вечерним водам Северного моря.

Хотя Дэвид и Айзек, совершая облет аэропорта Схипол, смогли различить слабые и нечеткие очертания блокирующих транспортных средств, их чувства сильно отличались от тех, что были над Ганновером, когда они впервые поняли, что Запад неохотно принимает у себя их странную миграцию с Востока.

Штурман снабдил их листом бумаги, на котором его аккуратным почерком было написано краткое сообщение от голландских властей, в котором перечислялись условия посадки. Они изучили его, прочитали, возможно, по три раза каждый, пытаясь уловить нюансы тщательно подготовленного правительственного заявления о политике, и оба знали, что будут продолжать.

"Куда мы можем направиться?" - спросил Дэвид штурмана тихо и с уважением, как будто признавая, что, несмотря на их оружие и доказанную готовность убивать, они все еще нуждались в опыте этого человека.

"Мы можем отправиться на юг. Попробуйте Бельгию, возможно, или Францию.

Мы можем отправиться на север, в сторону Дании, или обратно в Федеративную Республику. Если мы продолжим, то доберемся до Британии. Но если они заставят нас кружить, если придется еще ждать, тогда у нас больше не будет альтернатив. Мы не смогли бы вернуть себе европейский континент. Если мы направляемся в Британию, то именно там мы должны приземлиться.' Офицер-пилот поддержал его, безмолвно указывая на дрожащие счетчики топлива, которые теперь перешли вертикаль к крылу измерительной дуги и приблизились к красной предупреждающей линии.

Штурман ждал их. Он не вмешивался, возможно, чувствуя, что в этот момент они во многом полагаются на него и что в их зависимости от его навыков он мог бы оказать, тонко и незаметно, по крайней мере, некоторое влияние. Если он настроит их против себя или будет спорить с ними, то отношения могут быть разрушены. Он знал, что в этот момент не было никакой возможности смиренно сдаться, что для него было не время начинать мягкий и тайный процесс ослабления решимости двух мужчин, которые делили с ним кокпит и офицер-пилот знал, что это время наступит позже, когда жизни пассажиров не будут подвергаться такому прямому риску. Ему только что исполнилось двадцать семь лет, он загорел после отпуска на болгарском побережье, собирался жениться и был полон уверенности, которая исходила от осознания того, что он хорошо выполняет свою работу, что он продвинется. Люди, которые стояли у него за спиной и смотрели через его плечо на воздушные трассы и пытались расшифровать значение его линий и траекторий, оценить расстояния, о которых он говорил, и сопоставить их их скудные знания о различных последствиях приема на севере, юге или западе были лишь немногим моложе его самого. Они были похожи на людей, которых он видел на улицах Москвы, Ленинграда и Киева, когда он был на остановке. Они очень заурядны, подумал он, ничто не отличает их от барахтающегося, покорного стада, ничего в их лицах, руках, одежде, ничего, что выделяло бы их из толпы... только оружие. Он подавил медленную улыбку, их единственное требование к нему, к его интересу, его вниманию, его любопытству... оружие и тот факт , что если бы им выстрелили, то погибла бы группа людей на самолете. Но такая обыденность удивила его, и он задался вопросом, как они могли выбрать этот курс, и почему, почему они были там, почему они начали, просто почему.

"Мы отправимся в Британию". Дэвид говорит ровным своим голосом, теперь успокоившись. 'я хочу, чтобы было ясно, что на этот раз мы приземлимся. Вы должны сообщить им о нашем положении с топливом, но не раньше, чем мы окажемся рядом с их аэродромами, пока они не смогут переместить нас дальше, рассортировать, отправить куда-нибудь еще." Он собирался сказать больше, но прикусил язык. Он должен был больше разговаривать с Айзеком, должен был прийти к согласию, должен был снова обратиться к силе своего друга.

Снова нос самолета поднялся, снова набирая высоту.

Двое мужчин прижались друг к другу в проходе между кокпитом и пассажирским салоном, где было место для хранения вещей, шкафы и туалет в носовой части, где можно было уединиться.

Дэвид стоял лицом к экипажу летной палубы, Айзек - к пассажирам, оба изучали своих подопечных и говорили уголком рта, тела были близко, и оружие по-прежнему было нацелено на их подопечных.

"Я думал, что это уже будет закончено", - сказал Дэвид.

"Они усложнили нам задачу. Теперь они не изменятся.'

" Я не думал, что это возможно...*

"И мы не облегчаем им задачу. Не они одни могут причинить вред'

"Вы слышали истории об арабах по радио.,. l

"Это будет трудно, но их можно смягчить".

Они уступают угрозам.'

"Мы должны принять философию арабов, Дэвид,"

"И у нас есть заложники, и мы должны их использовать.'

"Если мы хотим увидеть Израиль, Дэвид."

"Если мы собираемся заставить их, если они должны склониться перед нами", но тогда это будет долгий путь ...'

"Это и так был долгий путь".

"Ты знаешь, что это значит, Айзек? Если мы хотим идти дальше, если мы хотим добиться успеха?'

"Я знаю, что это значит. Я понимаю, 8

"Мы должны использовать пассажиров..."

"Я понимаю это".

Как послушно они сидят, как тихо, и они не знают, о чем я говорил, что Дэвид принял, что я знаю. Как евреи в старину. Не знают, что они больше не просто люди, что их судьба оставила их, что они стали жертвами, которые падут, если наша воля не вознесется над волей людей, с которыми мы столкнемся. Можно расширить... и сколько их? Сколько нужно принять, прежде чем мы убедим людей на местах, что мы едем в Израиль? Один? Возможно, итальянец, мужчина, который сидит в середине первого ряда группы, который не может смотреть на меня, у которого зубы с коронками и шелковый галстук; будет ли его достаточно, чтобы убедить их? Возможно, школьный учитель - возможно, нам понадобятся двое? В его очках, которые не скрывают того, как он смотрит на меня в ответ, не потому, что он храбрый и у него есть мужество, а потому, что он боится потерять лицо в присутствии детей. Если мы убьем и его тоже, согнет ли это их?

Возьмите третью, а почему бы и нет? Американец с окровавленной головой и носовым платком, которым обернула ее его жена, который сейчас похож на фермера в поле со своим сеном, который должен остановить пот, стекающий с головы на глаза. Почему бы и не ему, если они колеблются, если они хотят испытать нас? А дети, что с детьми, Айзек? Волна тошноты поднялась из его желудка. Ужасный позор, унижение, что такая мысль вообще пришла ему в голову. Он заставил Дэвида сказать это первым, привел его на утес, осквернил его, придирался к нему, давил на него, пока они не пришли вместе к конечному - к детям. А что, если их воля сильнее нашей, если они не подчинятся? Скольких мы убьем, чтобы узнать степень их решимости? Казалось, он пожал плечами, отстраняясь от Дэвида. Этого не будет, у нас будет топливо. Они дадут нам топливо.

Прошел размеренный, замедленный, свинцовый час с тех пор, как они в последний раз подходили к задней части самолета, чтобы увидеть ее. Смотреть можно было только на крышки сидений, и руки на головах людей, и время от времени украдкой оглядываться через плечо, чтобы увидеть, что она все еще там - что пистолет у нее в руке. На некоторых лицах была ненависть, когда они оглядывались, на что они не осмелились бы, когда Айзек наблюдал за ними, не с тех пор, как он ударил американца. Но это было час назад, и они по-другому смотрели на Ребекку, потому что она была девушкой, просто девушкой, и не имела права, чтобы ее боялись. Но они не приходят и не разговаривают со мной, оставляя меня здесь, изолированного, игнорируемого, обыскивающего весь самолет, чтобы прочитать по губам их далекий шепот, когда они встречаются в коридоре за пределами кабины пилотов. Из-за того, что я закричал, вот почему мне нельзя доверять? она подумала. Неужели у меня меньше силы, чем у других, и это единственная валюта, которую они ценят, сила, какой бы она ни была, мужская сила, их глупая, невежественная ребяческая мужественность? Дэвид тоже кричал, и я слышал это, слышал это по всему самолету, слышал это вместе со всеми пассажирами и видел, как их головы вскидывались, как у дернувшихся марионеток, и снова осторожно опускались, когда в кабину пилотов возвращалось спокойствие. Они ненавидят меня, эти люди, они хотели бы топтать, пинать и колотить меня до смерти, бить и колотить, пока не будет сломана каждая кость; это месть, которую они ищут, и только пистолет предотвращает это. Только приземистая и отполированная защита пистолета сдерживает их, потому что это то, чего они боятся.

Рука директора школы поднялась.

Как и все учителя, которых она когда-либо знала. В своей лучшей одежде, потому что он куда-то вел детей, начистил бы свои ботинки, выбрал бы свою лучшую рубашку. Сборник советских добродетелей, проповедующий Любовь к Родине, трудолюбие и бережливость, Дружбу и товарищество, любовь к учебе и сознательность. Учитель поднял руку. Смешно, стол в классе перевернулся.

Дети хотят облегчиться, мисс.'

Конечно, они это делают. Разве не все мы?

Дети были очень терпеливы, мисс. Они долго ждали.'

Совсем как американец. Называл ее "Мисс", потому что у нее был пистолет, упирался своим острым костлявым коленом в ее костыль, если у нее его не было, и пинал ее, и пинал, и пинал. Она поискала Айзека, но он снова пропал из виду. Потерянный в окровавленной кабине, где с Дэвидом он проводил все свое время, время, когда он должен был прийти и рассказать ей, что происходит, что означали спуски, почему они не приземлились, почему они летели дальше. Было ли это так, как сказал американец - что не было красной ковровой дорожки, что они никому не понадобятся? Какое слово он использовал? "Пария", вот и все. Зверь, который питался объедками, который воротил нос людям, изгой, нечто отложенное в сторону. Мог бы назвать ее еврейкой, не так ли? То же самое, что он имел в виду, но никто не сказал, что они имели в виду, не тогда, когда она держала пистолет.

"Мисс, дети были очень терпеливы, очень терпеливы. Не может быть ничего плохого в том, что они сходят в туалет.'

Никаких признаков Айзека, и в любом случае, какой от этого может быть вред? Именно для этого они и оставили ее там, потому что у них были проблемы, с которыми приходилось бороться в кокпите. Они оставили ее там не по своей воле, а по какой-то причине. У Дэвида, должно быть, была причина, у Айзека тоже. Она вела себя глупо, изображала идиотку, а они оставили ее за главного и возложили на нее ответственность. Перекрывая гудящую мощь двигателей, наполнявших изолированную кабину, она прокричала свой ответ школьному учителю.

"Они могут приходить по трое. Для начала просто дети. Они должны выходить из каждого блока мест по очереди, а следующий последует только после завершения предыдущих трех'

Она подтолкнула тележку с безалкогольными напитками торцом к проходу, чтобы был просвет, через который могли пройти дети, и первые трое поднялись и поспешили к ней, на их лицах было написано облегчение.

Спасибо вам, мисс, - крикнул ей со своего места директор, вытягивая шею, наблюдая за процедурой, наблюдая за ней.

Дисциплинированные дети. Продукт системы и Пионеров, которых в школе учили подчиняться и проявлять уважение, кивая головами в знак признательности, когда они проходили мимо нее по пути к трем туалетам в задней части салона, и еще одно выражение благодарности, когда они возвращались в салон и рассаживались по своим местам. Яркие лица, вымытые с мылом, и короткие волосы у мальчиков, аккуратные косички, завязанные ленточками, у девочек. Несколько лет назад, и именно такой она была, не другой, не отделенной - пока она не встретила Дэвида, до того, как она познакомилась с Айзеком и узнала силу пистолета от полиомиелита, пистолета, который был у нее в руке. Они рассматривали пистолет, когда она проходила мимо, но были слишком хорошо воспитаны, чтобы пялиться на него, слишком вышколены, чтобы бросить на него больше одного взгляда.

Большинству из них одиннадцать лет, немногим - двенадцать, и теперь они дисциплинированы и способны скрывать свой страх перед оружием под прикрытием детского любопытства. Делали то, что им было сказано делать.

Старший учитель встал со своего места и направился к ней, свободно держа за руку ребенка, ведя его и уговаривая подойти к промежутку между тележкой и стеной камбуза.

Сказал он тихо, голосом, который не смутил бы и не привлек внимания. У этого, мисс, у него проблемы с почками. У него под одеждой оборудование, и я должен ему помочь.'

Она пропустила его, почувствовав запах влажного от пота тела под костюмом, когда он протискивался через узкий вход, который был доступен. Она повернулась, чтобы посмотреть, как они исчезают за дверью туалета, увидела, что загорелась табличка "Занято", и снова повернулась назад, легко и расслабленно, так что она смотрела вперед, доминируя над своими пассажирами.

Она не заметила его, когда он подошел вплотную к ее спине, не почувствовала его близости, была озабочена только женщиной и мяукающим ребенком, который поднимался со своего места далеко впереди. Она ничего не понимала о его плане, пока его руки не оказались на ней.

Детский плач, всегда этот чертов детский плач ... А затем внезапный, охваченный паникой страх, оживающий в одно мгновение. Одной рукой зажимает ей рот и прижимает пальцы к губам, чтобы она не могла закричать, засовывая концы обрезанных ногтей со вкусом грязи между зубами, чтобы она не могла укусить, а другой рукой цепляется за ее правое запястье и пытается разжать хватку, в которой был пистолет. Пришлось убрать руку ото рта, пришлось закричать, пришлось предупредить, прокручивая в голове необходимость разбудить других, которые были впереди, и все время пальцы у нее во рту, она задыхалась, не давая ей глотнуть воздуха, а хватка на ее запястье была крепкой, как тиски, и сжималась так, что кровь не могла пройти, ее мышцы не реагировали. Другие перед ней поднимались со своих мест, гигантские, грозные ... и она падала ... еще один школьный учитель, тот, которого она приняла за фермера, и ботинок зацепил ее за голень, заставив подогнуться и рухнуть на ковер в проходе.

Это было падение, которое ослабило хватку директора на ее руке, рывок, с которым ее тело рухнуло, не был ожидаемым, внезапное изменение ее равновесия и веса было слишком большим для гибких пальцев, не привыкших к физическим действиям. Когда она упала на пол, пистолет взорвался взрывом шума и паров кордита, и она вздрогнула от вспышки, обожгшей ее грудь, которая, казалось, прожгла путь сквозь ткань ее платья. Теперь руки обхватывают ее со всех сторон, колотят и толкают, пытаясь проникнуть под ее тело, туда, где был пистолет, теребят ее бедра, легкую мягкость ее груди, безумные в своей спешке теперь, когда звук выпущенной пули забил тревогу.

А потом не было никого. Освобождение. Руки убраны. Она убрала волосы с лица спереди и посмотрела вверх. Она увидела ноги, которые отодвигались от нее, отдалялись, и еще больше наклонила голову. Мальчики обнаружили, что их руки снова были за головами, на лицах вина и страх, и на полпути по проходу стоял Айзек с автоматом на плече, а далеко за ним, прикрывая его спину, был Дэвид. Просто гудящая тяга двигателей и дробное покачивание в воздушных потоках самолета на постоянном курсе: слов нет. Мужчины, которые покинули свои места, пробираясь обратно, пристыженные, застигнутые врасплох, девушка, которую нужно было разоружить, и они потерпели неудачу, и теперь они столкнулись с гневом молодого человека с холодом в глазах. Он бы не совершил тех ошибок, которые совершила она, и на их лицах читалась озабоченность тем возмездием, которое он совершит, той данью, которую он понесет.

Сильная пульсирующая боль в ноге, куда мужчина ударил ее ногой, и ломота в плечах, где колено придавило ее позвоночник, и место на лбу, где должен был остаться синяк от удара о металлическую стойку опоры сиденья.

Вопрос голосом Айзека, вопрошание. "Как они оказались не на своих местах?"

Поначалу ей было трудно говорить, ей нужно было набрать воздуха обратно в сжатые легкие.

"Они сказали, что детям нужно сходить в туалет, они сказали, что их один из них нуждался в помощи, который был болен, вот как они пришли за мной".

"Никто не должен был двигаться".

"Но они сказали, что дети хотели пойти..,*

"Тебе были даны инструкции. Ты не подчинился ему. Ты поставил под угрозу всю нашу миссию.'

"Но детям нужно пописать, Айзек. Этого не было.,, Откуда мне было знать?'

Если бы они хотели пописать, они могли бы использовать свои трусики. Ты чуть не разрушил все, весь план, и ты один мог бы разрушить это. ' Не гнев, не горение в его глазах, а что-то другое. Она никогда раньше не видела его таким, не с презрением, искривившим линии его рта, и не с отдельными красными пятнами на выступающих точках его щек, и не с руками, которые были белыми и бескровными в их хватке пулемета.

'Который из них был это? Который из них напал на тебя?'

Как будто находясь в подвешенном состоянии лояльности, она колебалась, внутри нее шла борьба за то, должна ли она назвать директора. Что бы сделал Айзек? Убил бы он его? Имела ли она право вынести приговор этому человеку, вызвать его казнь?

Он был ближе к ней, чем к Айзеку, со склоненной головой, и она могла видеть лысую макушку его черепа, и места, где все еще росли седые волосы, и места, где обнаженная кожа была покрыта пятнами и обесцвечена, и ... и он пытался убить ее, этот мужчина, вот почему он боролся с ней, чтобы убить ее и убить Дэвида и Айзека.

"Это был тот, кто сидел у прохода, в четырех рядах от тебя, слева".

"Громче", - сказал Айзек, но его голос был приглушенным и низким, соперничая с мощностью самолета.

"Не бойся. Не верьте, что эти люди спасут вас. Они перережут тебе горло, Ребекка, пустят тебе кровь, как животному. Если бы они могли, они забили бы тебя до смерти, если бы пистолет не выстрелил, и я не пришел. Который из них это был?'

"Это был тот, кто сидел в проходе, в четырех рядах от тебя, слева". Она отвела взгляд, когда Айзек двинулся по проходу между рядами пассажиров, ни одна голова не повернулась, чтобы посмотреть на него, только шарканье его парусиновых туфель по ковру.

"Послушай, что я скажу", - сказал Исаак директору. Его голос, как в разговоре, тон видоизмененной дружбы, странный для нее, непристойный. "Немцы помешали нам высадиться, и голландцы тоже. Они перегнали грузовики и армейские фуры через взлетно-посадочные полосы своих аэропортов, чтобы мы не смогли приземлиться. А теперь мы отправляемся в Англию. У нас есть топливо, чтобы добраться туда и не дальше, и по этой причине они позволят нам приземлиться. Но мы зашли так далеко не для того, чтобы финишировать в Англии: мы отправляемся в Израиль. Возможно, нам придется показать англичанам, что у нас есть желание улететь в Израиль, что мы не такие, какими были евреи, что мы новое поколение, как "сабры". Если будет необходимо, мы застрелим вас, одного за другим, чтобы доказать англичанам, что у нас есть решимость. Если это случится, тогда я даю тебе обещание, обещание, которое я сдержу. Если кто-нибудь погибнет на этом самолете, чтобы убедить англичан в нашей воле, то это будете вы, вы будете первым, вы будете тем, к кому мы обращаемся.'

Айзек шел дальше, пока не дошел до Ребекки. Протянул руку, чтобы она отдала ему пистолет, проверил механизм, убедился, что в отверстии есть пуля, что пистолет заряжен. "Ошибка не должна повториться, Ребекка." Он повернулся на каблуках и зашагал обратно по каюте. И "Ильюшин" продолжил свой курс через гладкие, невозмутимые воды Северного моря к побережью Англии, к месту выхода "Кингфишера" на сушу.

Известия о том, что голландские условия высадки не были приняты, было достаточно для вызова Чарли Вебстера на заседание Комитета по чрезвычайным ситуациям в офис министра внутренних дел в Уайтхолле.

Министр внутренних дел сидел в кресле, по бокам от него находился один из его младших министров, двое гражданских служащих Министерства, оба с рангом главных заместителей секретаря, скромный министр Министерства иностранных дел, чтобы можно было согласовать работу двух гигантских бюрократических структур посредством связи, и комиссар столичной полиции из Скотленд-Ярда. В дальнем конце стола из полированного красного дерева сидел Паркер Смит, предложивший позвать человека из его отдела, который специализировался на изучении российских диссидентских групп. Окна были открыты, потому что вечер был теплый и безветренный, и со двора до них доносился шум лондонского транспорта в час пик. Кофейные чашки на столе и наполненные пепельницы, а также принадлежности встречи - разорванные клочки бумаги, другие скомканы и выброшены, некоторые с художественными и замысловатыми каракулями сотрудника Министерства иностранных дел, портфели и карты, и телефон на протянутом проводе у локтя министра внутренних дел.

Посыльный в синей ливрее министерства внутренних дел ожидал прибытия Чарли в широком вестибюле с высоким потолком. Они не потрудились соблюдать формальности, зарегистрировав его, и вместе поднялись по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не оказались на втором этаже и быстро зашагали по центральному коридору, по бокам которого висели неочищенные масляные портреты предшественников министра на этом посту. Короткий стук, и посыльный открыл дверь. Чарли непроизвольно зашипел, когда стена дыма ударила в него, забивая ноздри и глаза.

"Мистер Чарльз Уэбстер, джентльмены. 8

Министр внутренних дел махнул ему в сторону единственного свободного места в середине стола с правой стороны. Интерес на лицах у всех, кроме Паркера Смита. Парень другого типа, чем те, с которыми политики и государственные служащие высокого ранга привыкли вести дела, костюм выглажен не так тщательно, а рубашка выглядит так, как будто она сослужила службу накануне в качестве бонуса, бритье было гладким, потому что он не проскользнул в мужской туалет во время ланча, как привыкли делать эти более публичные люди.

Паркер Смит, непринужденно сидящий в компании, стремящийся успокоить Чарли и переусердствовавший в этом, звучащий покровительственно, вроде мальчика-на-ты-не-кусайся. "Чарли, я рассказал министру и его коллегам о твоем прошлом. Рассказал им о вашем опыте за границей и в Дублине, и я в общих чертах описал работу, которой вы больше не занимаетесь, с акцентом на ваши предсказания прошлой ночью.'

Министр внутренних дел оборвал его

"Мистер Вебстер, рейс Аэрофлота находится примерно в четверти часа от нашей береговой линии. Мы можем немного покружить над ним, но у нас не будет особых возможностей для увиливания. Нам сообщили, что топлива у него достаточно, возможно, еще на сорок минут полета, максимум на три четверти часа. Мы намерены посадить его в Станстеде в Эссексе. Наши европейские коллеги не могут позволить себе роскошь перекладывать ответственность на других. На этом расходы заканчиваются; это зависит от загрузки самолета топливом. Мы, очевидно, попытаемся убедить хай-джекеров сдаться, не прибегая в дальнейшем к ненужному и глупому кровопролитию, но с того момента, как колеса коснулись земли, мы должны знать, с какого рода людьми мы имеем дело. Мы хотим, чтобы вы набросили на них немного мяса, мистер Вебстер. Я не возражаю против предположений, при условии, что они основаны на очень достоверных данных, но то, что вы нам скажете, возможно, придется очень быстро учитывать, поэтому я бы предпочел осторожность в вашем анализе.'

Государственные служащие и младшие министры со своими заточенными карандашами и ручками с золотым покрытием наготове, только министр внутренних дел и Паркер Смит смотрят на него. И что они хотят услышать? Что ты можешь им дать, Чарли? Расскажите им о детях, которые узнали, что вы больше не ходите по Гайд-парку с криками; вы покупаете себе красивый блестящий Armalite и стреляете в полицейского в Белфасте, вам раздают АК и вырубаете британского бойца в kingdom come в Кратере, вы получаете RPG и прижимаетесь к забору аэропорта, чтобы купить El Al jumbo. Они ждут тебя, Чарли, так что действуй медленно и не используй длинных слов.

"За последние несколько лет было две подтвержденные попытки продажи хай-джека из Советского Союза.

Семья вылетела на легкомоторном самолете в Турцию. Незначительный и единичный инцидент.

Затем был Ленинградский план, который сорвался и так и не был осуществлен, группа евреев, которые хотели захватить самолет, безоружные, и улететь на нем в Финляндию. Это был короткий перелет, и все это обернулось катастрофой, в группу безнадежно внедрился КГБ. Все арестованы в аэропорту, а некоторые все еще внутри. Есть третий инцидент, но он менее сложный, и у нас меньше подробностей, даже по каналам "I" - израильское объявление о том, что планировался срочный внутренний рейс, но он так и не состоялся, я думаю, в 74-м или 75-м году. Из Восточного блока была серия парней, прыгающих с самолета и приближаются, но не русские. Раньше в России не проводилось крупных мероприятий, так что это первый шаг на новом пути. Теперь второе: эти люди там, наверху, очевидно, евреи. В прошлом еврейские диссиденты по большей части довольствовались протестами в средствах массовой информации, тайными интервью, пресс-конференциями, гражданским неповиновением, когда их заметят иностранцы и об этом сообщат, пытаясь оказать давление на местные власти, и большая часть их усилий направлена против Соединенных Штатов. Главным разногласием была эмиграция либо в Израиль, либо на Запад в целом, за которой последовали жалобы на расовую дискриминацию. Это очень широко и очень кратко, но, вероятно, достаточно.'

Раздался щелчок зажигалки, звук царапающих бумагу кусочков.

"Эти люди, однако, другие. В Киеве застрелили полицейского, ранен, по-видимому, серьезно, и ничего в СМИ. Это указывает на то, что это не было ни преступлением, ни случайностью.

Единственное, что действительно обеспокоило бы людей там, это если бы они сочли это стрельбой по мишеням, попыткой жеста, хотя и неудачной при всем при этом. Жест, который они приравняют к заговору и организации. Это могло бы их обеспокоить. Имели место террористические нападения, приписываемые группам националистического меньшинства, но ничего такого, что мы смогли бы идентифицировать как внутренне агрессивное и специфически еврейское. Как я уже говорил, у нас была стрельба в полицейского. Мы также слышали о слухах на сайте университета о том, что несколько дней назад был арестован еврейский студент и что было замечено, как в город движется подкрепление милиции. Возможно, он проговорился, тот, кого они поймали, и предположение должно заключаться в том, что люди из службы безопасности собирались провести крупномасштабную проверку по задержанию. А потом у нас будет хай-джек.'

Чарли сделал паузу. Не для эффекта, просто чтобы снова прочистить ему мозги.

Он не произносил речей - не в его профессии. Однако сейчас начинается самое сложное, подумал он, когда мы теряем факты, когда начинаем трусцой следовать теории.

"Существует два типа операций по похищению людей или захвату заложников. Когда палестинцы делают это вместе с людьми, связанными с ними, это обычно то, что мы называем "операцией давления", направленной на то, чтобы вызволить некоторых товарищей из тюрьмы, и обычно из израильской тюрьмы. К этому добавляется фактор публичности, связанный с привлечением внимания к их деятельности со всеми сопутствующими объяснениями относительно того, кто они такие и в чем заключается их недовольство. Это было месторождение Доусона в Иордании, ОПЕК в Вене, Air France в Энтеббе. Все хорошо задокументировано. Это один вид, затем есть другой сорт - то, что мы называем "работой на отрыв", и я думаю, что это именно то, что есть. Дети, которые чувствовали, что время уходит, вернулись домой и искали самый быстрый и удачный болт, с которым они могли справиться. Советский Союз - трудное место для того, чтобы уйти в подполье, особенно если все это быстро начинает облетать вас стороной. Вам понадобятся месяцы, чтобы организовать подпольную ситуацию, просто для оформления документов о смене личности. Они не думали, что способны на это, поэтому они попробовали койку. Я сомневаюсь, что это планировалось более чем за несколько часов до взлета, и их главным успехом было очень простое размещение оружия на самолете. Они, вероятно, молоды, самое большее, чуть за двадцать, политически наивны по стандартам, с которыми мы знакомы, и на этом этапе они будут напуганы и опасны.'

Ждал, что кто-нибудь перебьет, снимет его с крючка, но никто этого не сделал.

"Продолжайте, мистер Вебстер" - мягкий упрек министра внутренних дел - "Пожалуйста, помните, что если у нас и есть какие-то преимущества на данном этапе, то время не входит в их число".

"Я говорю "опасный", потому что они поверили, что им будет разрешено садиться где угодно на Западе. Они уже дважды пытались, и, как вы объяснили, это их последний шанс.

Они будут знать, что если они все еще хотят попасть в Израиль, то сначала им придется изрядно покричать. Вы должны быть готовы к тому, что они перейдут от побега к рычагам воздействия, если и когда они обнаружат, что цистерны с топливом не будут находиться рядом с самолетом и заправлять его.'

Нет никакой возможности, что самолету будет разрешено вылететь в Израиль. Как с дипломатической стороны, так и с точки зрения принципиального вопроса, эта возможность не рассматривалась. Основной подход был согласован задолго до приезда Чарли, передан премьер-министру во время его отпуска на юге Англии и одобрен им без каких-либо споров. Такова политика, Чарли, занимать жесткую позицию. С этим легко быть жестким, подумал он; одноразовая работенка.

"Я не могу сказать определенно, - сказал Чарли, - но я бы ожидал, что эти люди будут действовать жестко, как только обнаружат, что все не так радужно. Они будут знать истории предыдущих hi-jacks, они могут подключить BBC, VOA, множество радиостанций, которые могут принимать подобные вещи в Украине, сейчас нет проблем с глушением, прием не сложный. Я бы не подумал, что у них будет запасной вариант на выносливость, они не смогут поддерживать давление долго, сорок восемь часов или около того, но в то же время ожидайте, что они будут действовать жестко.'

"Будут ли они разумны?" Заместитель секретаря, ответственный за координацию и выполнение решений Комитета по чрезвычайной ситуации. Высокий тон между государственной школой и частными средствами, которые Чарли ненавидел, но это был хороший и важный вопрос.

"В учебе они будут блестящими. У них в любом случае будет идеология, которая не будет политической, но будет вытекать из их воспитания, их положения в советском обществе. Преданные люди. Вероятно, они поверят, что готовы умереть за все это, при условии, что момент не слишком близок.

Они будут достаточно похожи на все остальные группы. Когда вы приступите к делу - то есть начнете торговать - вы обнаружите, что они той же породы, что и все другие группы, той же породы, что палестинцы, баадер Майнхоф, тупамарос, монтенерос, прови. Они будут говорить на другом языке , это все, что вы заметите.'

"Вы называете провосов интеллектуалами, мистер Вебстер?" - поинтересовался заместитель госсекретаря.

"Ты задал мне другой вопрос. Вы спросили меня, были ли эти люди разумны. Вам не нужно высшее образование, чтобы быть хорошим в этой игре, но вы должны быть сообразительными, знать свой путь и не терять своего мышления. Я повторяю, эти люди чертовски хорошо поработали, чтобы зайти так далеко; знаете, для этого требуется нечто большее, чем просто везение.'

- Ты хотел бы что-нибудь сказать в заключение, Чарли? - спросил я. Паркер Смит набивал свой портфель разнообразными бумагами, сигареты были потушены, ручки убраны во внутренние карманы, галстуки расправлены.

"Только это. Они прошли долгий путь, эти трое. Но они думают, что у них еще впереди немалый пробег. Не стоит их недооценивать. Для начала отнеситесь к ним очень осторожно.'

Чарли откинулся на спинку сиденья, чувствуя усталость, в нем не было прежней жизнестойкости. Мужчина рядом с ним - их никто не представлял, и Чарли не знал его имени - подтолкнул три фотографии через стол так, чтобы Чарли мог их видеть. Снимки, и они не очень хорошо дошли на машине фотофакса из Москвы в Министерство иностранных дел. Размытый и помятый из-за печатающего устройства, но сохранивший узнаваемые черты. Имена, напечатанные на русском и английском языках в нижней части каждой картинки. Прямо из чертовой Библии.

"Мистер Вебстер, я сейчас еду в Станстед на машине. Я бы хотел, чтобы ты составил мне компанию.'

Министр внутренних дел встал, жестом показал Чарли, чтобы тот проходил через дверь, и последовал за ним в коридор и к задней лестнице, которая вела на автостоянку. Там ждал черный "Хамбер" министра с шофером и его личным детективом, а за ними ехал трехлитровый "Ровер" с работающим на холостом ходу двигателем. Трое сзади, с которыми они справились, министр, заместитель госсекретаря и Чарли.

Выезжаю на проезжую часть, поворачиваю на восток от Уайтхолла в сторону Сити. Конец обычного торгового дня, и на тротуарах толпятся последние смены пассажиров, которые не спешат брать вечерние газеты, поддавшись пропаганде рекламных щитов - НАШЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ХАЙ-ДЖЕКЕ - БРИТАНИЯ ГОТОВИТСЯ К КРИЗИСУ КРАСНОГО ХАЙ-ДЖЕКА. "Ильюшин" должен был быть в Станстеде, когда они прибудут, и Чарли снова представил себе три лица, которые они ему показали. Глупые маленькие ублюдки, и не знают, что они откусили, и которые пожалеют, когда все закончится, что остались дома и играли в детские игры. И теперь ты глубоко в яме, Чарли, и это после того, как ты сказал, что больше не хочешь видеть лестницу и хочешь кабинетную работу. Следовало быть откровеннее несколько месяцев назад, сказать им, что тебя тошнит от убийств, от того, что ты стоишь на страже права людей среднего возраста, среднего класса, средних бровей спать по ночам в своих кроватях. Следовало заговорить тогда, но ты этого не сделал. Отложил свою речь до вечера, пока ты не впечатлил больших людей, и они не захотели тебя как часть команды, хотели, чтобы ты помог надуть этих троих, помог надуть их - помог убить их. Маленькие тупые ублюдки.

Слишком медленно! Слишком медленно! Как ты думаешь, что они будут делать, сидя вокруг и жуя beetle? Они будут готовы для вас. Они знают, во сколько мы приходим, и могут установить по нему свои часы. Мы всегда приходим на рассвете. Они знают и готовы к тебе, и ты должен быть быстрее их. Если нет, то это вы мертвы, а не они.'

Он стоял, наблюдая за солдатами, пока они робкой толпой возвращались на исходную линию, на вершину цементной лестницы. Восемь солдат, все они были подавлены его критикой, и в воздухе стоял тяжелый запах дыма от брошенных ими светошумовых гранат и холостых патронов, которыми они стреляли.

"Вы должны помнить, что для нас это отрепетированное упражнение, простое и прямолинейное. Вы, должно быть, испытывали это много раз, так что это не покажется вам странным. Но для них это будет впервые. Сколько бы они ни были готовы, если вы будете действовать достаточно быстро, у вас будет время. Когда вы услышите пулеметную очередь снаружи, вы должны взорваться. Ты должен быть быстрее, иначе ты станешь пищей для червей. Сейчас мы сделаем это снова.'

Ари Беницу тридцать один год, на плече у него джинсовая форма, черная на оливково-зеленом фоне, знаки различия подполковника. Он командовал наиболее специализированным подразделением израильских вооруженных сил - антитеррористическим штурмовым отрядом. Похожий на обоих своих предшественников, которые погибли, руководя своими людьми в операциях, он был призывником из Парашютно-десантной бригады. Один из тех, кто имел это звание, погиб при нападении на прибрежный отель Savoy в Тель-Авиве после того, как палестинцы бросились со своими заложниками в номера верхнего этажа, другой - от случайного снайпера во время зачистки на этапах спасательной операции в Энтеббе. Любой новый командир будет настаивать на том, чтобы подготовка его людей носила его собственную отличительную черту, его собственный отпечаток, особенно когда требуется умение вытаскивать преданных своему делу и решительных бойцов из тесных комнат, где они предпочли умереть, и умереть, по возможности, в компании своих заложников.

Здание, которое Бениц и его подразделение на передовой использовали для тренировок, представляло собой трехэтажный блок заброшенных спальных помещений в больших армейских казармах на Беэр-Шевской дороге из Ашдода. Они работали на верхнем этаже, потому что именно там враг обычно укрывался со своей добычей - перепуганными и притихшими гражданскими лицами, где пространство для передвижения атакующей силы было ограничено, а возможность изменения направления атаки минимальной.

Положив руку на секундомер, он дунул в свисток, зажатый между зубами. Продолжительный грохот пулеметов снаружи, которые будут нацелены на окна последнего бункера, к которому подползут палестинцы. Сильный огонь был нацелен на то, чтобы проникнуть в комнаты и затем ударить по потолкам, огонь, чтобы заставить человека колебаться в его желании набраться храбрости, заставить его лечь на пол, где он съежился бы, чтобы выиграть драгоценные секунды, которые атакующие должны сохранить.

При первом отголоске выстрела он закричал во весь голос. "Уходите, ублюдки, уходите!" Первый мужчина дергает дверь, прижимаясь к стене рядом с ее петлями. Номер два врезается в него своим весом, через долю секунды после прекращения стрельбы, Номер три с уже выдернутыми чек-ами гранаты и швыряет их в открытое пространство. Четвертый, пятый, шестой, седьмой и восьмой, пробивающиеся сквозь дым через мгновения после взрывов и стреляющие по углам, когда они входили в каждую комнату, где человек, который уже знает, что он обречен, будет прятаться для иллюзии защиты. Когда следующая группа прибудет из Фатхленда, Ари Бениц будет четвертым в очереди, четвертым человеком, но первым войдет в дверь. Традиционно командир руководил с фронта, не на практике, когда люди работали на учениях, а когда это было по-настоящему.

- Лучше, - сказал он, когда они вышли. Улыбки сейчас от гордых мужчин, которые оценили его почести.

"Лучше. Три с половиной секунды от пулеметной очереди до взрывов гранат. Семь секунд, пока последний из вас не оказался внутри. На такой скорости у тебя есть шанс, возможно, только две волосатые задницы оторвутся". Приглушенный смех команды. Все они - крепкие, испытанные в боях молодые люди, родившиеся и выросшие в государстве Израиль. Шлемы, покрытые камуфляжной тканью и сеткой, джинсы, которые не были затянуты какой-либо паутиной, которая могла бы затруднить движение вперед, а на спине у них была странная и непонятная серия флуоресцентных полос, все с различными узорами, одна отличается от другой, но которые говорили тренированному солдату, какой человек перед ним, в чем его работа, необходимая при слабом освещении, при котором им предстояло сражаться

"Мы делаем это еще раз".

Он вошел в комнаты за хлопающей и поврежденной дверью, переставил манекены-мишени из мятой соломы, обмотанные мешковиной и украшенные гротескными масками, которые смастерили его люди, перенес их с того места, где они были в прошлый раз - поместил их под кроватями, за стульями, глубоко в тени - и зажег свечу во внутреннем коридоре, который должен был служить единственным освещением для солдат. Так этому и учились, игре на убийство. Ни один из тех дерьмовых стрелков с дальнего расстояния, которых немцы пробовали в Мюнхене; но ближний бой работает, тело к телу, в упор , достаточно близко, чтобы нос мог их обнаружить, глаза - увидеть, уши - уловить мольбу о пощаде, когда ты стреляешь.

Когда он вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь, он увидел незнакомца среди солдат. Не один из небритых, измазанных грязью солдат, неуклюжих и развалившихся в явном полусне, а высокопоставленный офицер в офисной форме. Мог бы проклинать людей, но ни один из них не напрягся, ни один не выпрямился, ни один из них не отдал честь. Заместителя командира казармы не узнать. Потому что они были десантниками и теперь были переведены в режим антитеррористической готовности, а посторонний был всего лишь администратором.

"Полковник, приношу свои извинения за то, что прерываю. Там люди из Министерства обороны, из Тель-Авива. Они в моем офисе, чтобы повидаться с тобой.'

"У нас есть еще один заход, затем мы закончили. Мое почтение и я буду у них через десять минут.'

"Я не думаю, полковник, что они оценили бы такую задержку".

Удовольствие на лицах его людей. Осознание того, что крики и издевательства закончились еще на один день. Время принять душ и что-нибудь поесть, время снять пропитанную потом униформу, в которой они просидели весь день и половину ночи.

"Не выглядите такими чертовски оживленными", - рявкнул на них полковник, следуя за своим эскортом к лестнице. "Завтра мы снова здесь, и на весь день, пока не потеряем хотя бы секунду из времени входа".

Но бойцов штурмового отряда, расквартированного в Центральной военной зоне Израиля, ждал долгий сон, никакого раннего звонка утром, никакого немедленного повторения приемов нападения. Из брифинга двух офицеров военной разведки и высокопоставленного чиновника Министерства иностранных дел полковник Ари Бениц был доставлен на базу ВВС Израиля. Под покровом темноты его пристегнули ремнями к креслу штурмана истребителя-бомбардировщика "Фантом" и доставили со скоростью многих сотен миль в час на базу королевских ВВС в Акротири, Кипр. На аэродроме, отстраненный от деятельности последовательными Официальными документами Министерства обороны, он был без формальностей переведен в VC10 командования поддержки. Он сидел далеко в хвостовой части самолета и отделился от небольших групп обслуживающего персонала и их семей. Во время пяти с половиной часового перелета в Брайз Нортон, транспортную базу в Уилтшире, у него будет возможность обдумать, оценить направление, которое ему было дано, заняться ролью, которую премьер-министр его страны попросил его сыграть. Паспорта у него нет, только удостоверение личности ЦАХАЛА, и форма все еще великолепна, с двумя флуоресцентными боевыми знаками на спине. В Акротири его заверили, что у него будет пять минут в прачечной в Брайз Нортон перед вылетом на вертолете в Станстед, чтобы переодеться в позаимствованную и менее бросающуюся в глаза одежду.

В то время, когда полковник вылетал из Израиля, рейс 927 авиакомпании "Аэрофлот", следующий по расписанию в Ташкент, начинал свой последний заход на посадку на аэродром Эссекс в Станстеде.

Первоначальный курс, проложенный ее штурманом, вел пилота офицера Ташову в Хитроу, главный аэропорт Лондона и один из самых загруженных в мире. Пэрис, благодарная за то, что конечная ответственность лежала не на ней, направила самолет на английском языке с акцентом вдоль Грин-Один, приведя ее к указателям вентилятора, радиомаякам, которые издавали высокий, пронзительный свист в ее наушниках и ярко вспыхивали на панели управления. Пэрис с благодарностью подписала контракт, предложив в качестве последнего утешения частоту лондонских авиалиний 128,45. "Ильюшин" должен начать запрашивать дальнейшие инструкции. То, что штурман повел самолет на юг, прежде чем начать короткое снижение над Ла-Маншем, было не ошибкой, а преднамеренным. Было решено, что какие бы власти ни обладали юрисдикцией в отношении самолета, у них не должно быть сомнений в том, исходя из их расчетов, что топливные баки высыхают, что время полета истекло.

Из кабины пилота на восточном подлете к Лондону они увидели далекие размытые огни освещенного города, которые сливались с чернильно-черным горизонтом, а затем пришло указание отклониться на Станстед, аэродром, о котором ни Ташова, ни ее штурман не слышали. У них не было причин для этого - это не была международная полоса, но она занималась торговлей чартерными рейсами для отдыха и предоставляла удобства пилотам и экипажу Virgin British Airways во время взлетов и посадок.

Инструкции по эшелонированию полета, идентификатору squawk, номерам степени курса, местоположению VOR были непонятны Дэвиду - иностранный язык, иностранная наука. Он не мог знать, что Станстед был выбран в качестве аэродрома в Британии, наиболее подходящего для приема авиалайнера повышенной проходимости, - что исследования были проведены Службой безопасности и Министерством торговли целых три года назад.

Он был удален, его можно было легко опечатать, и если бы его пришлось закрыть из-за присутствия инопланетян на взлетно-посадочных полосах, то нарушение массового движения, использующего воздушное пространство Великобритании, было бы минимальным.

Когда "Ильюшин" направился прочь от Лондона, его красные контрольные огни высвечивали сообщение о прохождении над сельской местностью Эссекса, три роты Третьего королевского полка стрелков прокладывали путь по проселочным дорогам из Колчестера, казарменного городка, в который они вернулись тридцать шесть часов назад после четырехмесячного дежурства в Лондондерри. Отпуск внезапно отменяется, и командиру приказано выставить военное оцепление. "Стрелки" путешествовали на мощных, скулящих броневиках "Сарацин" и в неуклюжих трехтонных "Бедфордах"; люди, разочарованные отменой воссоединения со своими семьями, но, несмотря на все это, выплескивающие адреналин в свои тела от перспективы увидеть своими глазами, наблюдать, охранять самолет, прилетевший из России, самолет, который доминировал на телевидении...

Еще дальше, но приближаясь с большей скоростью к Станстеду, была группа вертолетов с десантом Puma, доставлявших специальное подразделение воздушной службы из их отдаленного лагеря на границе с Уэльсом. Это были люди, специально обученные операциям по борьбе с угонами самолетов, и отсутствие разговоров среди восемнадцати человек, которых переправляли через Южную Англию, отражало их разочарование тем, что их вызвали с опозданием, поскольку они должны были прибыть всего за несколько минут до прибытия авиалайнера, и у них было мало времени на разведку, подготовку, прежде чем они проскользнули на свои запланированные и отработанные позиции. I Из районных полицейских участков округа винтовки FN и пистолеты "Смит и Вессон" были розданы сотрудникам регионального отдела по борьбе с преступностью. Была направлена полиция в форме, чтобы установить дорожные заграждения на подходах, на дорогах из Саффрон-Уолден и Такстед, Грейт-Данмоу и Бишопс-Стортфорда. Не пускайте резиножекеров, ускорьте прибытие различных агентств, гражданских и военных, которые сейчас спешат в Стэнсайтед, чтобы поприветствовать прибытие "Ильюшина".

Дэвид ничего этого не знал, просто наблюдал за холодным, невыразительным мастерством Анны Ташовой, когда она попеременно била дубинкой и ласкала рычаги управления, следуя инструкциям, которые поступали из-за ее плеча. Он ничего не знал об оружии, броне и напряжении, которое накапливалось и которое ожидало его.

Закрылки снова пришли в движение, изменилась высота звука двигателя, глухой рокот опускающейся ходовой части, и пассажиры вытянули шеи в салоне, высматривая в иллюминаторах огни на земле.

Потребовалось бы нечто большее, чем удар стволом пистолета, чтобы подавить присущую Эдварду Р. Джонсу-младшему жизнерадостность, и, кроме того, его жене удалось сфотографировать его голову и окровавленный носовой платок сразу после того, как она прикрепила его, когда кровь была действительно красной, до того, как рана засохла.

"Эй, мисс," - сказал он, снова поворачиваясь на своем сиденье и оглядываясь на Ребекку, " и на этот раз вам не нужно заставлять эту гориллу пристегивать меня ремнем, но так ли это? Мы действительно собираемся в этот раз?'

Она не понимала американца с его одеждой с ярким оперением и его бравадой, не могла договориться с этим человеком и поэтому ничего не сказала.

"Будь по-вашему, мисс. Но я надеюсь, ты знаешь, куда дальше пойдет игра с мячом. Это может быть ужасно разочаровывающим, мисс, ужасно грязным.'

По-прежнему никакого ответа, и он улыбнулся ей, обнажив зубы с коронками стоимостью в две с половиной тысячи долларов, и снова отвернулся к окну.

Итальянцы, быстро и возбужденно переговариваясь между собой, затягивают ремни безопасности, наклоняясь то вперед, то назад, чтобы донести свой разговор до всей группы.

Дети смиренно сидели на своих местах. Они устали и проголодались, и их не научили, какой должна быть их реакция на эту ситуацию. Они искали зацепку, но не получили ее, и были не в состоянии переварить новые звуки двигателя и приближающиеся огни фермерских домов и деревень внизу.

Директор был один в самолете, погруженный в собственное глубокое и интровертное настроение. Никто не разговаривал с ним с тех пор, как он попытался разоружить девушку. Его избегали те, кто не соответствовал его единому мгновению беспричинной храбрости.

И по мере того, как самолет снижался, и уровни давления менялись, и двигатели снижали свою мощность, также усиливался лихорадочный крик ребенка, незамеченный, не имеющий отношения ко всем на борту, поскольку земля скользила и кренилась в их сторону.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Помните, что она будет близка к изнеможению, нервы истрепаны ножовкой, что она не понимает английского, что все должно проходить через навигатор. Ухаживай за ней, не снисходительно, не покровительственно, но относись к этому очень нежно. Это были инструкции, данные по телефону из Лондона авиадиспетчеру в башне Станстед, который должен был проводить Анну Ташову на взлетно-посадочную полосу. Поощряйте их задавать вопросы о чем угодно, будьте уверены в этом на сто процентов, на сто один. Никаких рисков, не на данном этапе. Полицейские, армейские офицеры, менеджер аэропорта, старший диспетчер воздушного движения - все столпились в тускло освещенном пространстве позади молодого человека, который теперь находился в прямом контакте с "Ильюшиным". Огни полной взлетно-посадочной полосы вспыхивали в полумраке вечера, отмечая взлетно-посадочную полосу, которая простиралась на три тысячи ярдов за батареей красных габаритных огней, по которым она должна была выровнять посадку, произвести окончательные расчеты.

"Мы бы хотели, чтобы вы передали ей, что все здесь с ней, что все думают, что она справилась очень хорошо, что все почти закончилось".

"Понял, я объясню ей, что ты говоришь". Голос штурмана гремит внутри стеклянной башни.

"Примерно на сотню выше нормы. Она должна сбросить скорость 20 узлов. В остальном с ней все в порядке. Мы хотели бы увидеть ее посадочные огни.'

"Вас понял. Она вносит необходимые вам коррективы.' Пауза.

"Офицер-пилот приносит извинения за огни".

Точно такие же, как в книгах, которые вы читаете, подумал Контролер. Ни на йоту не отличается. Формально, корректно, как будто это тренировочный забег, как будто в шести дюймах от нее нет пистолета-пулемета.

Приносит извинения за то, что не включил ее фары. Пилот мертв рядом с ней или где-то на полу, в самолете полно людей, о которых нужно подумать, трое сумасшедших ублюдков с пистолетами, и она просит прощения.

"Просто скажи ей, чтобы не волновалась. У нее все хорошо. Мы все с ней.' Снова пауза. Тишина в башне, все глаза вглядываются в небо в поисках огней. "Проблем с ветром нет, поверхность западная, пятнадцать узлов, вы приземлитесь прямо в них. Другого трафика нет, вам не о чем больше беспокоиться. Все еще немного высоко, сбрось скорость на десять. Заходите к внешнему маркеру.'

"Вас понял, благодарю вас, внешний маркер 927, приближается. Ваши инструкции предельно ясны. Мы ценим вашу помощь.'

"Они вам не понадобятся, но есть аварийные службы, готовые. Все готово.'

Диспетчер поинтересовался, на что это должно быть похоже в кабине пилотов, проверил план полета, который они ему дали, увидел взлет и мысленно сравнил его с британской разницей во времени. Уже пять часов девушка летала на этой чертовой штуковине. Он знал о Мигах, знал о Ганновере и Схиполе. Бедная маленькая сучка; должно быть, это все равно, что иметь ангела-хранителя, наряженного в нимбы, крылья и белые простыни, парящего рядом, и слышать сочувственный голос, разговаривающий с ней с диспетчерской вышки. Не то чтобы она поняла, о чем он говорил, просто почувствовала, что это единение... Теперь он мог видеть огни, люди позади него указывали направо. Он отвел взгляд от окрашенного в зеленый цвет экрана радара, с которым он работал, на мгновение отвернулся от яркой травянисто-зеленой точки, которая была "Ильюшиным". Два огромных и мощных луча, пронзающих ночь с повышенного угла захода самолета на посадку.

'927, мы тебя видим, и у тебя все очень хорошо получается. Отнесись к этому спокойно. Никаких проблем. Скорость правильная, высота правильная, линия правильная. Дела идут очень хорошо.'

Больше нечего сказать сейчас. Время просто наблюдать и молиться, чтобы усталость девушки не вынудила ее совершить ошибку. Никаких причин, почему это должно быть, только мужской шовинизм, который заставил его волноваться, подумал он. Вероятность того, что женщина управляла самолетом на Западе, была близка к минус нулю. Одна или две из них, конечно, но настолько необычные, что их фотографии появлялись в газетах каждую неделю - ничего похожего на российскую систему, где у девушек были те же возможности, что и у мужчин.

Интересно, как бы она выглядела. Забавно, что я не мог с ней поговорить, только далекий голос мужчины, который сидел позади нее и который выключал свое радио каждый раз, когда передавал инструкции своему пилоту, как будто они не хотели, чтобы кто-то еще слышал перекличку в кабине пилотов. Это означало, что вы не могли оценить ее душевное состояние, не знали, в каком она состоянии.

"Трим прав. Рост правильный. Скорость правильная,'

"Вас понял".

"Никаких проблем, держи ровно.*

"Вас понял".

Не выдавайте ничего, жукеры.

Очертания самолета заслонили огни на дальнем конце взлетно-посадочной полосы, и в башне они услышали рев прилагаемой обратной тяги: это означало, что она снижалась, большая птица совершила посадку. Вращающийся башенный прожектор поймал "Ильюшин" на полпути по взлетно-посадочной полосе, заливая белым, красным и серебристым фюзеляж, когда он начал замедляться для выруливания, и через мгновение, когда луч переместился на самолет, он пропал, и остался только шум и впереди огни, с помощью которых люди в диспетчерской могли следить за его продвижением.

Все взгляды прикованы к самолету.

Как мужчины, которые впервые увидели пловчиху топлесс и бесстыдно пялятся на нее - вуайеристы, вот кто мы такие, подумал контролер. Очарован им, и он внешне ничем не отличается от любого другого самолета, а не от оценок, которые он записывал каждую неделю. Но они уставились на него, как будто надеялись самим своим упорством увидеть людей с оружием или пассажиров, не желающих мириться с пеленой ночи и с тем, что "Ильюшин" все еще был в добрых шестистах ярдах от них. Они нанесли на карту аэродрома то место, куда они хотели, чтобы он направил самолет, чтобы занять позицию; позиция была тщательно проработана , не для этого полета, но много лет назад, когда впервые был отрепетирован план "хай-джек" для Станстеда.

"Разверни ее на 180 градусов и возвращайся тем путем, которым ты пришел. В двухстах ярдах по правому борту вы увидите фургон с надписью "Следуй за мной" с желтыми огнями. Он отведет тебя в суд. И отличная работа для офицера-пилота. Передайте это ей, пожалуйста, от всех нас, присутствующих здесь.'

"Вас понял".

Диспетчер увидел, как самолет вдалеке развернулся и начал неторопливо продвигаться обратно по взлетно-посадочной полосе к тому месту, где ждал грузовик с мигающими желтыми огнями. Прожектор при заходе высветил двух сарацин, которые ползли в погоне - невидимые для всех на борту.

"Я останусь с ними, пока они не заглушат двигатели, тогда это ваши проблемы, джентльмены". Еще полминуты, и, обливаясь потом, зная, что нарушил половину правил процедуры, но чувствуя, что впервые в жизни чего-то добился, диспетчер поднялся со своего кресла.

Помощник комиссара полиции округа занял свое место рядом с ним, настороженно глядя на оборудование. Чертовски верно, подумал он, теперь это наша проблема. Пока не приедут тяжеловесы из Лондона.

Три зелено-белых бензовоза припаркованы близко друг к другу, образуя баррикаду в виде полумесяца. Немного правее от них приземистое одноуровневое здание. Недалеко отсюда "Ильюшин" должен вырулить и остановиться. Простой, логичный, каким и должны быть все военные планы, прикрытие войск вблизи самолета без риска обнаружения. Десять человек из команды SAS здесь, с их контрольным радиоприемником, их грудь слегка вздымалась от напряжения, вызванного бегством в укрытие со своим оборудованием, когда самолет готовился к заходу на посадку. В сотне ярдов от него, возможно, меньше, но уж точно не больше. На них не было знаков различия, они были одеты в темно-синие комбинезоны и намазали лица недавно разработанным лосьоном, который превращал яркость их кожи в невнятное месиво. "Стирлинги", винтовки, пулеметы, противотанковая ракетная установка, по ящику с выводящим из строя газовым баллончиком CS и дымовыми гранатами. Через свою сложную радиосеть майор Джордж Дэвис, 22-й полк специальной воздушной службы, узнал, что первый этап плана планирования сработал так, как надеялись. Но он не был человеком, страдающим самообманом, и он мог признать, что это был маленький бонус, тривиальный. За ними, тихие, скрытые и безмолвные, лежал кордон из бронированных машин и распростертых на земле солдат фузилеров.

Реакцией пассажиров на успешное приземление был большой и спонтанный взрыв аплодисментов. Крики на русском и итальянском, и один на английском языке, и все они несут одно и то же послание восхищения Анной Ташовой, отчаянной благодарности за ее мастерство и выносливость.

Когда самолет замедлил ход, у некоторых потекли слезы, шумно, тихо, публично и со сжатыми пальцами. Другие обнимали тех, кто сидел рядом с ними, совершенно незнакомые люди обнимались и прижимались щеками друг к другу, и на лицах детей были улыбки, которые взяли пример со старших и поняли, что это был момент празднования. Эксперты, которые изучали тему хай-джекинга, и которые сидят в офисах секретных служб или министерств обороны тех стран, которые относятся к проблеме с осторожностью, сказали бы, что это была полностью предсказуемая эмоция для пассажиры, которые будут показаны. Они хотели бы указать, что моральный дух мужчин, женщин и детей, которые много часов путешествовали под дулом пистолета и с риском для жизни, очень непостоянен, что они постоянно ищут признак того, что их испытание закончилось. В Аэрофлоте 927 было общее ощущение, что их проблемы теперь позади. Они забыли, потому что хотели забыть, слова, сказанные Айзеком в пассажирском проходе всего час назад.

Глупый, беспомощный, со слезами смеха на лице Луиджи Франкони, во что они никогда бы не поверили в его офисе на Виа Боттеге Оскуре; не маленький Луиджи, не молчаливый. Он обнаружил, что едва может говорить, не связно, и почувствовал, как мышцы его живота расслабились, а ноги безнадежно сплелись вместе. Рука его друга обнимала его, утешал Альдо Дженти, который курировал в штаб-квартире партии мир экономических вопросов и который был человеком, который предпочел не показывать своих эмоций.

"Я не верил, что это возможно".

"Это еще не закончено, Луиджи".

"Хуже, чем было, быть не может. Теперь они поймут причину. Худшее, должно быть, позади.'

Отодвинувшись еще дальше в тыл, Эдвард Р. Джонс-младший снова повернулся задом на своем сиденье лицом к Ребекке.

"Что теперь, мисс? Куда мы пойдем отсюда?'

"Мы заправляемся. Затем мы отправляемся в Израиль.'

Это был непроизвольный ответ, и она знала, что ей не полагалось говорить, и ненавидела себя за слабость и отвращение к моменту, потому что не было никого, с кем она могла бы разделить радость приземления, которая была повсюду вокруг нее. Изгой, ее связь с общим удовольствием разорвана.

"Это может оказаться нелегко, мисс. Как я уже говорил ранее.'

Она прикусила язык, подавляя желание поспорить. Кто он такой, чтобы говорить ей, что произойдет?

Насмехающийся над ней, презирающий ее.

"Что произойдет, если они не дадут вам топливо? Что происходит потом?'

Она не ответила, только смотрела на него в ответ, пытаясь выдержать его ясный и непоколебимый взгляд, пока не смирилась с поражением и снова не сосредоточилась вдоль линии салона, не в силах оглянуться на то место, где он сидел. Она слышала, как он сказал своей жене громким и нераскаявшимся голосом: "У них ни черта не получается, у этих детей. Это то, что делает их такими чертовски опасными. Если бы они относились ко всему этому чуть более прагматично, вы могли бы оценить, что они собирались делать. Но они не от мира сего, не знают, о чем идет речь, и одному Христу известно, что они будут делать, когда до них дойдет правда.'

Учитель рисования наклонился со своего места у окна к директору, зажав мальчика, который сидел между ними. Это был первый раз, когда кто-то заговорил с ним, впервые за всю его жизнь, и его лицо было изможденным от напряжения молчания, морщинки у глаз, возраст у рта.

"Директор, мы поддержим вас. Мы верим в то, что ты сделал. То, что ты попытался, было правильно". Что бы они все сказали. Но кто присоединился к нему, когда ему понадобилась их сила, кто пришел к нему с чем-то большим, чем череда беспорядочных ударов по маленькой сучке? Они удержали свои позиции, не так ли? Ожидающие результата, боящиеся взять на себя обязательства, пока не узнают, кто победит, а кто будет осужден.

Впереди в кабине Анна Ташова неподвижно сидела в своих летных ремнях безопасности, голова упала на грудь, глаза закрыты, как будто она спала. Она чувствовала очень сильную усталость и единственное желание - запереться за любой баррикадой, которая защитила бы ее от разговоров двух мужчин, которые диктовали ей маршрут, и от глаз и пальцев циферблатов и переключателей, которые смотрели на нее с панелей управления. Для нее тоже полет казался бесконечным кошмаром с затемненными, надоедливыми поворотами, преследуемой и изматываемой бесконечным приближающимся преследованием с единственным успокоительным средством, которое могло заглушить образы, связанные с механикой самолета, занятием управлением бесчувственными приборами. Как и американский пассажир, о существовании которого она не знала, она тоже задавалась вопросом, что будет дальше. Но, в отличие от него, теперь, когда она заглушила четыре двигателя Ивченко, ей было наплевать.

Штурман - капитан кратко представил ее ему перед взлетом, потому что раньше они не летали вместе, и она забыла его имя - перебирал свои бумаги и карты. Методичный, аккуратный человек, и спокойно складывает их в свой портфель, как будто они могут пригодиться в дальнейшем. Тем не менее, объем карт уже давно был исчерпан. До границы BDR, и все, что после этого, на приборах и от хора наземных диспетчеров, которые передавали их дальше, подобно кораблю, который поднимает желтый флаг и не может найти гостеприимный порт.

Оба они по-разному игнорировали присутствие Дэвида. Офицер-пилот, который не произнес ни слова с момента посадки, и штурман, который не встречался с ним взглядом и который был занят пустяками. И капитан тоже. Ни единого движения с его стороны. Мертв уже пять часов, и его поза не дрогнула; высший акт неповиновения - сидеть там, в ловушке, опустив голову.

Лицо побелело, рот крепко сжат, как будто в решимости не показывать боль, которая пришла бы слишком быстро, чтобы он мог ее заметить.

Айзек стоял позади него в конце коридора, у входа в салон, изучая пассажиров, безжалостно и с полной концентрацией после попытки одолеть Ребекку.

Подозрительный, враждебный и настороженный, кажется, что он пригибается всем телом, как будто среди стоящей перед ним массы людей есть ракета или оружие, которое может повредить ему, если он будет представлять более широкую цель. Он стоял в центре прохода, где все могли видеть его, если бы поднялись со своих мест и обратили внимание на то, как крепко он сжимает рукоятку пистолета-пулемета. Пассажиры будут знать, что ограничения, связанные с повышением давления в салоне, теперь покинули его. Самолет был на земле: теперь он без колебаний выстрелил бы.

"Я собираюсь поговорить с вышкой по радио. Я хочу, чтобы все люди оставались на своих местах. Никто не должен двигаться, ни по какой причине.'

Айзек не отвел взгляда. Его глаза прошлись по пассажирам, как прожектор тюремной башни, и он кивнул в знак согласия.

Казалось естественным, что Дэвид должен возобновить инициативу, снова взять на себя руководство. Дэвид помахал - запоздало - девушке в дальнем конце салона, привлек ее внимание, помахал еще раз и оставался достаточно долго, чтобы увидеть благодарность на ее лице.

"Когда будешь готов, Айзек, займи ее место. Она слишком долго была вдали от нас.'

Внутри кабины штурман уступил ему место, но Дэвид отказался от маленького, низко посаженного сиденья, не желая загонять себя в угол, стремясь к свободе движений, благодаря которой он мог доминировать.

Теперь он держал пистолет в левой руке, подальше от офицера-пилота и штурмана, а правой начал снимать наушники, которые были прикреплены к потолку летной палубы.

"Вы зря тратите время", - сказал штурман. "Если вы не говорите по-английски, там нет никого, кто мог бы с вами поговорить".

Штурман увидел, как разочарование омрачило лицо молодого человека. Пока что для него так много поставлено на карту, и никто не говорит на его чертовом языке. Полуулыбка, чуть больше, чем подозрение, и скрытая, когда Дэвид попятился из кабины, в нем нарастал раздраженный гнев.

Он зашагал по коридору с почти марширующей скоростью, когда достиг прохода в пассажирском салоне. Для многих из них это был первый ясный взгляд на человека, которого они приняли за лидера группы, человека, непосредственно ответственного за их положение. Симпатичный, те, кто мог быть хотя бы отдаленно объективен, признали бы это, но их было мало, и от большинства исходило только отвращение, скрытое на их отвернутых лицах. Эдвард Р. Джонс-младший сделал тайный снимок, но сомневался, что он будет хорошо виден при тусклом внутреннем освещении. Всю дорогу к Ребекке, проталкиваясь мимо тележки с напитками, пока он не подошел к ней и не взял ее медленно и нежно в свои объятия, приветствие брата, друга. Одна рука обняла ее за плечи, а другая прижала ее голову к его груди, та, в которой был его автомат, и жест был неловким, пока он не почувствовал силу ее реакции.

Дэвид почувствовал рябь ее дыхания, играющего на коже его шеи, услышал, как она сказала: "Теперь мы свободны, Дэвид? Все кончено, это закончено?'

"Член экипажа говорит, что там нет никого, кто мог бы говорить на нашем языке. Ты можешь немного говорить на их английском; через мгновение ты должен поговорить с ними.'

"Чем они будут для нас после немцев и голландцев?" Как отнесутся к этому британцы?'

Он обнаружил, что все, чего он хотел, это обнять девушку, держать ее рядом, продолжать контакт. Ее слова теперь отвлекают. Он ощутил мягкость ее тела, податливое притяжение ее веса.

"Было ли это большим преступлением - застрелить одного полицейского, а он остался жив?" - продолжила она. "Они знают, почему мы сражаемся, они сказали нам по радио о своем сочувствии. Перевешивает ли ранение одного полицейского все их заявления?'

Крепче, ближе, прижимая ее хрупкость к нему. Глупая, бестолковая девчонка. Милая девушка. Сжимаю, прижимаю ее к себе.

"Ты забываешь, Ребекка, ты забываешь капитана в его кабине. Ты выбросил его из головы.

Но они знают об этом. В Ганновере у них были знания, и в Амстердаме, и эти люди здесь будут знать об этом. Я убил капитана, и для этих людей он будет мучеником, а мы будем животными. Я сделал только один выстрел. Один выстрел. Это я стрелял из него, а не Айзек. Дверь не открывалась, и я выстрелил. Я не направлял пистолет под углом, Ребекка, я стрелял не в пол. Я убил его, Ребекка, и для них это будет убийством.,,'

"Ты ошибаешься, Дэвид. Слишком устал, чтобы думать,'

"Где теперь может быть покой?"

"Ты должен успокоиться".

"Я должен был быть спокоен, когда стрелял в дверь".

Девушке показалось, что он прогнулся, заставив ее схватиться за его талию, чтобы удержать его. Ужасная боль в его глазах, сильная боль. Он держался за нее целую минуту, затем резко проснулся.

"Ты единственная, кто говорит по-английски, ты должна подойти и поговорить с ними". Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы освободить ее, просто стоял, медленно раскачиваясь, чувствуя ее тело рядом со своим.

Слова штурмана пролаяли по системе громкоговорителей башни. Громкость была установлена на максимум, и по звуку его дыхания слушатели поняли, что русский говорит шепотом.

"Сейчас они все вышли из кабины. Их целых три. У двух мужчин есть пистолеты-пулеметы. Там также есть девушка, но она всегда с пассажирами, и мы ее не видели. Я думаю, они запали на нее, потому что они не говорят по-английски, эти мужчины. Я уже говорил, что здесь нет русскоговорящих. Иногда они спокойны, иногда они кричат. Они верят, что получат топливо для Израиля, и... они возвращаются.'

Из динамиков больше ничего не доносилось. Появилась возможность включить второй магнитофон, в то время как катушку с первым сняли и поспешили записать. Записка была сделана от руки, но каждое слово, произнесенное с диспетчерской вышки, как обычно, будет записано.

"Этот парень был очень возбужденным", - сказал помощник главного констебля. "Будь звездой, которая будет висеть у него на груди, когда все это закончится". Он посещал курсы и семинары, организованные на дому, и посещал Специальные учебные группы, потому что Станстед был в его "поместье", и если вымысел становился реальностью, то ему отводилась определенная роль. Он воображал, что знает свой предмет, и ему нравилось, что факт известен. Это поставило его на голову выше руководства CID и региональным отделом по борьбе с преступностью, а также расследованием обвинений в коррупции.

"Тот факт, что их всего трое, и одна из них девушка, к чему это все приводит?" Вопрос был от полковника стрелков, достаточно знакомого с городскими партизанскими боями по ту сторону Ирландского моря, но неопытного в этой конкретной области.

Помощник главного констебля потеплел, наслаждаясь уважением, оказанным ему армейским офицером. "Я думаю, этот парень знал, что мы хотели услышать. Хорошо воспользовался случаем и выложил нам все по крупицам. Не упоминал взрывчатку. На заданиях на Ближнем Востоке они пытаются заминировать двери-ловушки, но он ничего об этом не говорил. Может быть, он просто не знает, но если у них их нет, то нам должно быть легче, если мы будем действовать жестко. Тот факт, что их три, означает, что это вряд ли продлится долго. Но мне не понравилось то, что он сказал о криках: бесконечно более опасно для всех, если они становятся нестабильными. Тогда может случиться все, что угодно.'

Полицейский мог бы сказать гораздо больше, дать более длинную и детальную оценку. Но голоса позади него прервали его, и суматошная деятельность позади него, и смещение внимания, которое он удерживал, повернули к двери. Знакомые телевизионные черты министра внутренних дел, который слегка усмехнулся в ответ на жесткое приветствие. За его правым плечом сидел мужчина, которого он раньше не видел, не присутствовал на курсах выходного дня - изможденное, бледное, осеннее лицо и мешки под глазами. Последовали рукопожатия, и он уловил имя: "Вебстер, Чарли Вебстер", без объяснения ранга или отдела. Они уже начали разговаривать с самолета? И едва он начал отвечать, как вновь прибывший оказался в кресле, где он сидел, рядом с выдвинутым микрофоном, собрал грубую бумагу и вытащил из кармана авторучку. Не сказал бы, что он был недоволен тем, что кто-то другой пришел вести чат, но он хотел бы, чтобы его спросили, чтобы он знал родословную.

Чарли снял с плеч пиджак, перекинул его через спинку сиденья, ослабил галстук и приготовился ждать контакта. Вроде как был втянут в это, не так ли? Никогда по-настоящему не спрашивали. От него просто ожидали, принимали как должное. Чарли Вебстер, охотник за террористами, вернулся к работе, охраняя людей в их постелях, позволяя великим немытым прелюбодействовать в мире, и мало-помалу прирезал нескольких ребят, которым продали какую-то дерьмовую идеологию и думали, что они могут изменить мир силой этого.

Перед ним была выложена расшифровка; он бегло прочитал ее - на этот раз три к одному. Это не должно быть слишком сложно, Чарли. Нет, если только они не прикидывались дураками.

Личный секретарь парламента был в кабинете, раскладывал кубики льда и разливал джин.

"Побольше этого и не слишком много тоника". Министр иностранных дел всегда говорил это, и это не влияло на ту же слабую смесь, которую ему всегда подавали. Он ненавидел обратную дорогу из Дорнейвуда, ненавидел скорость. Одной из привилегий его ранга должно было быть то, что ему не приходилось участвовать в этих кровавых гонках по трассе М4 в ритме сирен. Обычно он мог проинструктировать водителя, что хочет ехать ровно, сорок пять миль в час, но в тот вечер события не ждали его. Русский ждал бы снаружи, в приемной, но сначала пришло время выпить чего-нибудь крепкого - не плоского, это было бы. Некоторые из негодяев, с которыми вы не могли поговорить, русские, ни искры контакта, мертвы, как Саргассово море. Но, по крайней мере, этот парень был необычным, вполне человечным и достаточно хорошо говорил по-английски, чтобы отказаться от переводчика, который, казалось, всегда сглаживал ситуацию. Он осушил свой напиток одним глотком, оставив лед и ломтик лимона нетронутыми, затем вернул стакан своему PPS; мужчина знал правила, убрал его с глаз долой в шкаф и закрыл дверцы ряда бутылок.

"Давайте возьмем его", - сказал министр иностранных дел.

По-своему приличный парень, с хорошо подстриженными волосами и неплохим костюмом. Первые впечатления министра иностранных дел от входа в дальнем конце сорокафутового кабинета российского посла при Сент-Джеймсском дворе. Он предложил ему сесть на диван, а сам занял свое место в кресле сбоку. PPS стоит позади них обоих с блокнотом для записей и карандашом. Не совсем в форме, с ними здесь нет человека FO, но русский тоже никого не привел.

Были времена, когда требовалась официальная, скрупулезная запись, времена, когда это было неподходящим; и ни один из них не стремился сохранить этот конкретный разговор для потомков.

"Сначала я хотел бы сказать, - начал посол на безупречном английском, с незначительным акцентом, - что мое правительство направляет послание благодарности британскому правительству за разрешение на посадку рейса "Аэрофлота". Жестом руки министр иностранных дел признал соблюдение формальностей.

"Но я думаю, министр, что мы оба понимаем, что достигли наиболее трудной и запутанной стадии в расследовании этого уголовного инцидента. Мое правительство проинформировало меня о том, что перед убийственным захватом самолета эта банда головорезов пыталась убить полицейского в городе Киеве. За это их разыскивали в то самое время, когда они захватили рейс Аэрофлота из этого города в Ташкент, и тем самым поставили под угрозу жизни многих невинных пассажиров. Во время захвата самолета, на борту которого не было вооруженных людей из службы безопасности, они убили капитана на его месте в кабине пилотов - нам рассказал молодой офицер-пилот, который успешно доставил самолет в Великобританию, что ее капитан был казнен, когда убийцы захватили полетную палубу. Вы все это знаете, министр иностранных дел. Кроме того, к настоящему времени вы должны получить сообщение моего правительства, лично подписанное товарищем Генеральным секретарем партии и разосланное всем главам правительств в странах, в которых, по нашему мнению, возможно приземление самолета.'

Он вызывал восхищение британского политика. Многим из них потребовалось бы полчаса, чтобы добраться до сути, но они уже были там, и первая сигарета в руке русского не была выкурена и наполовину.

"Мое правительство рассматривает этих троих не как политических беженцев, а как убийц и преступников.

Мы относимся к ним так же, как вы относитесь к террористам Ирландской республиканской армии, которые бомбят ваши города.

Когда вы арестовали мужчин и женщин из Бирмингема и Гилфорда, террористов вашей кампании в центральном Лондоне, вы передали их в суд и приговорили, как позволяет ваш закон. Осмелюсь сказать, что если бы эти люди нашли убежище в любой европейской стране, вы бы добивались их ареста и экстрадиции. Мы не можем поверить, что британское правительство рассматривало бы возможность дозаправки самолета, чтобы облегчить его перелет в Израиль". Министр иностранных дел кивнул в знак согласия. "И после того, как ваши власти разоружат этих людей, мы потребуем, чтобы их немедленно отправили обратно на Украину, чтобы они предстали перед правосудием в Киеве. Я также проинформирован - и это может помочь вам принять окончательное решение, - что положение самолета в момент, когда был застрелен капитан, подпадает под юрисдикцию судов этого города.

"Это то, что меня попросили высокопоставленные лица советского министерства иностранных дел передать вашему превосходительству в дополнение к сообщению товарища Генерального секретаря. Меня также попросили представить некоторые указания на позицию, которую британское правительство займет в этом вопросе.'

Прямо между глаз, и там, где он этого ожидал. Я имел с ними дело достаточно долго, чтобы знать, что жало всегда было в хвосте. Использовал жесткое слово на языке дипломатии, которым было: "требовать", что было ближе всего к ультиматуму, который вы могли получить, а не дружеское слово, не оставляющее много места для маневра. И хочу получить какой-то ответ без обиняков. Он знал о проблемах так же, как и все остальные, но с самого начала усиливал давление, просовывая ногу в дверь.

Он сделал это хорошо.

"Я могу заверить вас - и вы можете передать это вашему правительству и товарищу Генеральному секретарю, - что британские силы безопасности и официальные лица, которые в настоящее время находятся в Станстеде, не намерены, чтобы самолет вылетал оттуда иначе, как в режиме свободного полета, без того, чтобы пассажиров и экипаж удерживали под дулом пистолета. Пока самолетом командуют вооруженные люди, нет сомнений в том, что он будет заправлен для дальнейшего полета в Израиль. Это торжественная гарантия.' Легкий раздел, очевидный и никого бы не удовлетворил. Следующий этап был сложнее: "Сотрудники юридической службы британского правительства сообщили мне, что хай-джекеры уже нарушили различные разделы британского уголовного кодекса, безусловно, незаконное владение огнестрельным оружием, возможно похищение людей, и вполне вероятно, что в случае их сдачи они будут обязаны предстать перед надлежащей правовой процедурой Соединенного Королевства ..."

"Я не желаю докладывать своему правительству, что, по моему мнению, британцы использовали бы незначительные обвинения, чтобы защитить этих трех преступников от советских судов. Возможно, я недостаточно ясно выразился, ваше превосходительство: мы хотим вернуть этих людей. Они нужны нам быстро. Мы бы отнеслись к промедлению в этом вопросе как к самой серьезной проблеме.'

"Угрозы не будут способствовать решению наших проблем". Это было тихо произнесено министром иностранных дел, но в комнате с мягким освещением актерство и вежливость исчезли.

"Это не угроза".

"Тогда я неправильно понял твой выбор слов. Мы должны быть максимально осторожны в выборе слов, которые мы используем, иначе у нас возникнут недоразумения, которые были бы прискорбны.'

"Что же тогда я должен сообщить своему правительству относительно экстрадиции этих людей?" Небольшое отступление, но только тактическое, и министр иностранных дел знал, что в конечном итоге это будет значить так же мало, как и его ответ.

"Вам следует сообщить вашему правительству, что министр иностранных дел Великобритании обязался передать подробности этого разговора лично премьер-министру. Вы также должны сказать, что первоочередной задачей британского правительства является обеспечение безопасного освобождения всех пассажиров и экипажа самолета. В краткосрочной перспективе мы считаем это более важным вопросом.'

Советский посол поднялся, улыбка вернулась на его лицо, крепкое рукопожатие, несколько слов о будущих встречах, и он прошел через дверь в приемную. Пока он шел по исфаханскому ковру, у него было время распознать невысокого роста, погруженного в мягкое кресло израильского посла, который сейчас ожидал своего назначения.

Не было ни приветствия, ни подтверждения ни от того, ни от другого.

С того места, где он сидел, у Чарли Вебстера был такой же хороший обзор, как и у любого "Ильюшина".

Статичный и неподвижный, он был залит светом переносных прожекторов, которые военные установили в радиусе ста ярдов от его возвышающейся, похожей на краба формы.

За спиной Чарли стоял Комитет по чрезвычайным ситуациям, который должен был диктовать его ответы, как только хай-джекеры решат начать передачу. Министр внутренних дел, прибывший по просьбе премьер-министра, чтобы взять на себя общий политический контроль над делом, с конвоем гражданских служащих, слоняющихся рядом с ним, чтобы давать советы и предостерегать. Помощник главного констебля, прилизанный и аккуратный, с тонкими разноцветными ленточками военной службы и полицейской работы на груди. Два армейских офицера, которые совершили отдельную поездку из Лондона, прибыли из Министерства обороны.

Один штатский, такой же по-своему непохожий на остальных, каким был Чарли; клетчатая рубашка и ребра жесткости воротника погнулись от слишком частых стирок, так что они задрались на лацканы спортивного пиджака, галстук с потертыми и изуродованными из-за того, что его много раз завязывали узлом, длинные волосы, которые не знали пользы от расчески и воды и свободно свисали с головы, округлые коричневые вельветовые брюки и поношенные коричневые ботинки: не человек, которого содержали, не человек, который был обязан соблюдать конформизм , жесткие смелые скулы и нос хорька, который тыкался в разговоры вокруг него. Не тот, кого принимали, но к кому относились терпимо, потому что он был психиатром в команде, которому отводилась особая роль: человек с опытом общения с психопатами, с ненормальными, который консультировал во время осады на Балкомб-стрит и слежки за спагетти-хаусом в лондонском Вест-Энде. Голландцы с их знаниями операций по захвату заложников в тюрьмах и поездах доказали ценность медицинского работника в команде, и Министерство внутренних дел включило Энтони Клитеро в свои планы, разместив его по вызову, чтобы его можно было вызвать из его практики на Уимпол-стрит всякий раз, когда возникала необходимость.

Позже группа должна была разойтись по офисам руководства аэропорта, но в тот момент все они хотели стать свидетелями первоначального контакта, стремились услышать тембр голосов оппозиции, все еще скрытых от них гладкими, продуваемыми ветром стенами фюзеляжа "Дюшина".

Чарли положил перед собой три фотографии, которые ему подарили в Лондоне: он мог видеть лица, изучать их, учиться у них. Далее справа от себя, как бы обозначая его меньшую важность, он поместил схему внутреннего убранства 11-18. Он чувствовал нервозность, напряжение в животе, ожидая, когда они начнут, страстно желая, чтобы они это сделали. Но пришлось позволить им проявить инициативу, такова была процедура; молодых людей не следует торопить, все привилегии невесты.

Первой заговорила девушка.

"Властям, вы слышите нас ... вы слышите нас?"

"Мы слышим тебя очень отчетливо".

"Ты слышишь нас ..." Девушка забыла или никогда не знала, что ей нужно было убрать палец с кнопки нажатия, когда она закончила говорить, иначе она не смогла бы услышать ответы. Глупая корова.

"Мы слышим вас очень отчетливо".

Ее память о технических деталях дрогнула, или кто-то сказал ей, но теперь она освоила оборудование. "Мы называем себя Kingfisher group. Мы хотим поговорить с ответственными лицами. Они уже прилетели?'

Неплохой английский, вне класса - как твой русский, Чарли. Она говорила слишком близко к микрофону, так что ее речь искажалась, и он не мог оценить силу ее духа, ее моральный дух.

"Привет, группа Кингфишер". Где они откопали это? Необычно - Черный сентябрь, Черный июнь, движение первого апреля, группа борьбы за любой дождливый ноябрьский четверг, это было то, чего они ожидали. "Меня зовут Вебстер, Чарли Вебстер. Мы можем говорить на русском или английском, в зависимости от того, что вы предпочитаете. Если вы хотите говорить по-русски, вы должны смириться с тем, что будут паузы, пока я буду переводить людям, которые находятся рядом со мной, то, что вы говорите.'

Тишина, пока они с этим разбирались. Решите, хочет ли крупный мужчина в группе говорить сам, что означает по-русски, или они делегируют это девушке. Перед ним была передана записка, написанная от руки. Чарли не должен допустить, чтобы стало известно, что Комитет по чрезвычайным ситуациям уже собрался в аэропорту. Переходим к игре в стойло и отсрочке; совет Клитеро был ясен по этому поводу, непреклонен.

По-русски, и мужчина говорит. Звучал на расстоянии века, более отдаленный, чем девушка, приглушенный, неуверенный; возможно, просто из-за угла наклона микрофона.

"Меня зовут Дэвид. Я хотел бы поговорить с ответственными лицами.'

Чарли тоже по-русски. Не мог сравниться с его диалектом, более мягким, менее жестоким для слуха, чем более резкая речь севера, Москвы. Не стал бы подражать ему, просто говорил бы так, как его учили, как их всех учили в корпусе Т, где предполагалось, что любой русский, которого им нужно будет допросить, закончил среднюю школу в тени Кремля. Нелегко, поначалу нет. Казалось, прошло много времени с тех пор, как он говорил на этом языке в режиме разговора. Одно дело читать газеты и официальные отчеты, даже писать их, но совсем другое болтать языком и призывать на помощь убедительность, чтобы завоевать доверие.

Вебстер, это Чарли Вебстер. Я говорю по-русски, но, как я объяснил вашему коллеге, будут задержки, пока я передам своим коллегам то, что говорите вы, и то, что я говорю вам. " В таком темпе занимайте всю ночь. Он щелкнул кнопкой передачи в положение "выкл" на консоли перед собой, рассказал людям, которые стояли позади, о том, что он сказал. Вернемся к "включено". Живи снова.

"Мы должны сказать, кто мы такие. Группа Kingfisher - еврейская. Мы принадлежим к народу, который долгое время был угнетен и гоним. Мы - политические деятели. Мы вылетели из Советского Союза, потому что хотим прибыть в Израиль, и теперь нам нужно топливо, чтобы продолжить наше путешествие. Мы никому не желаем зла, но мы требуем топливо. Ты понял это?'

"Я понял это, Дэвид. Я собираюсь передать своим коллегам то, что вы сказали.' Чарли повторил упражнение на консоли, повернулся в кресле-качалке и объяснил сообщение.

Министр внутренних дел сказал: "Вы знаете, мистер Вебстер, что нет никакой возможности, чтобы у них было топливо. Вопрос в том, узнают ли они об этом сейчас или позже?'

Энтони Клитеро был выдающимся человеком в своей области, привыкшим выступать с подробными и пространными речами перед своими коллегами, с внушительным списком крупных исследований на свое имя и четвертью колонки "Кто есть кто" в подтверждение своих заявлений о том, что его хотят выслушать. Но из двух предыдущих встреч с силами безопасности он понял, что в подобных ситуациях они требуют от него самого короткого реагирования.

"Найди предлог, отстрани его, скажи ему, что людей, необходимых для принятия такого решения, здесь нет и не будет до утра".

Палец возвращается к пульту, Чарли снова обращается к кабине пилотов.

"Дэвид, это очень важная просьба, с которой ты обращаешься, и которая должна быть очень тщательно рассмотрена британским правительством. Проблема в том, что у нас здесь в разгаре сезон отпусков. Многие из самых высокопоставленных мужчин уехали в отпуск. Здесь нет никого, кто мог бы дать такого рода разрешение. Вероятно, мы не сможем принять решение до утра.'

"Не делай из меня дурака". Неодушевленный, отстраненный голос донесся из громкоговорителя высоко на задней стене диспетчерской вышки. Подача повышается, и враждебность передается.

"Я не собираюсь делать из тебя дурака, Дэвид".

"Не принимай меня за идиота. Немцы смогли принять решение, что нам не следует высаживаться, голландцы смогли предложить нам невозможные условия, зная, что мы их не примем. Мы не крестьяне. Ваши люди способствовали этой посадке; это не было санкционировано младшим должностным лицом. Не говорите мне, что с ответственными людьми сейчас невозможно связаться. Не играй со мной в игры. Мы очень устали, сейчас мы нетерпеливы. Ты знаешь, почему я это говорю ...?'

"Конечно, вы устали, и это еще одна причина, по которой вам следует поспать, и у пилота тоже должна быть возможность поспать, а потом мы сможем поговорить утром".

- Только не утром. Нам нужно топливо сегодня вечером. Утром мы вылетаем.'

"Это невозможно..

"Это должно быть возможно. Скажите это своим людям, кем бы они ни были. Скажи им.'

Тиканье часов, приглушенный кашель, шарканье ног. Чарли вздохнул, еще сильнее расстегнул воротник и снова повернулся к своей аудитории; но они в нем не нуждались - во всяком случае, не для того, чтобы отдать им кости. Они уловили это по голосам - гнев Дэвида, подхалимаж Чарли.

Но он прошел через драму и объяснение.

Помощник главного констебля маневрировал, пока не оказался за плечом министра внутренних дел.

"При всем уважении, сэр - и я признаю, что есть другие, более квалифицированные в этих вопросах, чем я, - но это опасно таким образом, нянчиться с ними. Я предлагаю с самого начала прояснить, что они не полетят дальше, что это не подлежит обсуждению.'

"Я хочу постепенно привести их к осознанию". Клитеро стоял на своем, не стремясь к близости к их политическому хозяину, держась отчужденно и засунув руки в карманы. "Вы слышали голос мужчины; не нужно было перевода мистера Вебстера, чтобы сказать вам, что он на грани истерики. Он истощен и может стать совершенно иррациональным. Если вы столкнете его, то может произойти самоубийство, в лучшем случае обвал, в худшем - погром среди пассажиров.'

Первый конфликт, подумал Чарли про себя. Не пробыл здесь и сорока пяти минут, а они уже обмениваются ударами. Всегда одно и то же, когда ты пытаешься действовать по принципу комитета.

"Ты должен придерживаться твердой линии... Сопли ради них самих, только если это помогает конечному результату".

Министр внутренних дел смотрел дальше своих главных героев. Затем он отправился к человеку, который произвел на него впечатление в Лондоне, который, казалось, знал и у которого была скромная осторожность в оценках.

"Мистер Вебстер. Задержать их или выложить все начистоту?'

Чарли закрыл глаза, попытался подумать, увидеть свой путь в умы трех молодых русских; фотографии вожделения и отдаленные голоса. Как, во имя всего Святого, ты ответил на этот вопрос? "Я думаю, я бы пошел с доктором", - сказал он, отметив, что предвкушение помощника главного констебля сливается с его строгим, одетым в форму лицом с подстриженными усами. "При всем уважении ко всем, кто может со мной не согласиться, мы не должны недооценивать то, через что они прошли, грубо говоря. Стресс, которому они подвергались, напряжение... " Что ты знаешь о напряжении, Чарли? Ну, больше, чем любой из этих педерастов. "Они могут сойти с ума, если мы завернем их прямо сейчас.'

Клитеро не поблагодарил Чарли за поддержку, просто отошел, позвякивая монетами в кармане. Полицейский смотрел в окна.

"Задержите их, мистер Вебстер", - сказал министр внутренних дел. Он пристально посмотрел на Чарли, ища взаимопонимания, пытаясь разделить одиночество от принятия решений по противоречивым советам. Извините, ничем не могу вам помочь, сэр.

Ты говоришь, что происходит, я просто расхаживаю взад-вперед и делаю, как мне говорят.

"Дэвид, это Чарли, это я. Теперь ты должен меня выслушать." Пытаюсь перейти на разговорный язык, пытаюсь найти фразы, которые создают понимание. "Дэвид, послушай. Мы говорили с Лондоном по телефону, и нам сказали, что министры британского правительства встретятся позже сегодня вечером или рано утром. Они должны поговорить об этом, Дэвид.. Вы должны мне поверить, им нужно дать какое-то время. Мы получим ответ к рассвету. Это лучшее, что я могу тебе предложить, Дэвид. Это очень важный вопрос, это. У них должно быть время, чтобы поговорить об этом. Они обещают дать ответ к утру.' У них будет ответ к тому времени, когда ты хорошенько выспишься ночью, к тому времени, когда ты успокоишься, к тому времени, когда парни из SAS все это проработают.

"Ты пытаешься сбить нас с толку, Чарли. Ты не думаешь, что мы серьезные люди.' Но сомнение проявлялось - это было ясно по интонации. Не знаю, что делать, что сказать. Была подготовлена заранее подготовленная речь для ответа "да" или "нет", и они сбиты с толку "поживем-увидим".

"Я не пытаюсь сбить тебя с толку, Дэвид. Просто объясняю вещи такими, какие они есть.'

"Ты не обманываешь меня?"

"Я не обманываю тебя, Дэвид. Ответ вы получите утром, добрым и ранним. "Это все равно что выкрасть карманные деньги из школы для слепых. Новички - без инструктажа, без плана, просто пришли и надеялись на лучшее.

"Спокойной ночи, Чарли. И вы как можно скорее сообщите нам ответ вашего правительства. Расскажите нам о топливе и о дальнейшем перелете в Израиль.'

"Спокойной ночи, Дэвид. Мы поговорим утром.'

Верьте в это, и вы поверите во что угодно. Чарли вернул кнопку на консоли в положение "выкл.", поднялся со стула и вытянул затекшие от долгого сидения за столом ноги.

Ни к кому конкретно он не обращался, он сказал: "Я думал, они будут лучше этого".

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Министру иностранных дел очень хотелось бы получить еще одну смесь от своего личного помощника из кабинета министров, но вряд ли для этого было подходящее время - не сейчас, когда впереди тянулась ночь, а угроза возрастала.

Для этого высокопоставленного политика, всю жизнь занимавшегося маневрированием и ведением переговоров в чреватом опасностями и обманчивом мире дипломатии, проблема была абсолютно прямой - настолько четкой, что область для компромисса была минимальной. Он имел четкое представление о том, с каким призывом к нему обратится израильтянин, знал, что это будет страстно и эмоционально, и его будет трудно отклонить. Таким образом, его роль была бы нелегкой. Он все еще нес бремя бывшей сверхдержавы, бывшего члена "Большой пятерки", но мир двигался дальше, и вес в делах за рубежом правительства, которое он теперь представлял, поразительно снизился за предыдущие два десятилетия.

И если ткань уменьшилась, то уменьшились и мышцы владельца. Требовалась осмотрительность, если он хотел избежать ненужных ловушек, связанных с завоеванием враждебности тех, кто узурпировал влияние, которое когда-то принадлежало Британии. Забудьте о принципе, найдите практический выход. А почему бы и нет, с этими глупыми детьми, чтобы самому было о чем беспокоиться? Русские захотели бы их вернуть, израильтяне согласились бы практически на все, кроме этого курса. Трое детей-идиотов, и из-за них он боролся с дилеммой, которой не должно было существовать, кого оскорбить, кому навредить - монолиту Советского Союза или громкому голосу еврейского лобби по всему свободному миру.

Чертовски нелепо. И оба они, как русские, так и израильтяне, хотели бы в тот вечер от него одной общей вещи - обязательного обязательства относительно курса действий. Единственная карта, которая у него была, и он видел, что оба ушли домой без нее.

Он остался в своем кресле после ухода русского, размышляя, медленно прокручивая проблему в уме. Когда он поднялся, чтобы поприветствовать израильского посла, это было с некоторой неловкостью, наследием осколков шрапнели военного времени, застрявших у него в бедре. Для самого министра иностранных дел было необычно приветствовать послов, не тогда, когда на кону стояло будущее трех несовершеннолетних убийц, но тогда ситуация была необычной; в такой вечер, как этот, нет смысла придерживаться протокола. Еще одно осмотрительное погружение в комфорт мягких подушек дивана, мгновение любезностей, а затем стартовый пистолет.

"Наше положение деликатно, министр иностранных дел, поскольку у нас нет никакой прямой связи с этими людьми, мы ничего не знали о них до того, как их действия стали достоянием общественности. Я начну с этого, но мое правительство считает, что оно несет ответственность перед всеми еврейскими народами, а не только перед теми, кто проживает в Государстве Израиль, ответственность, которую мы должны выполнять в рамках приемлемого международного поведения.' Посол наклонился вперед, и ему было трудно выразить свою мысль с тем акцентом, к которому он стремился, поскольку его маленькое тело достаточно вдавило подушки что он не смог набрать высоту и облик, подходящие для его обращения. "Мы принимаем то, что эти молодые люди совершили преступления - серьезные преступления, мы принимаем и это. В нашей стране не было казней с тех пор, как был казнен массовый убийца Эйхман, в Великобритании их не было почти пятнадцать лет. Мы оба отменили смертную казнь по гуманитарным соображениям. Никто из нас не верит в судебные расправы.' Министр иностранных дел поднял бровь; искусство, которым он владел, - только правая бровь, и ее намерением было выразить скептицизм. Он сделал это очень хорошо. Он думал, что всенародное голосование в Британии или Израиле с энтузиазмом поддержало бы возвращение смертной казни, если бы она была направлена против бойцов ИРА, которые бомбили британские города, или банд "Черного сентября", которые нападали на северные израильские поселения. Но посла было не остановить движением линии волос. "В Советском Союзе этим троим грозит высшая мера наказания..." и это было бы так несправедливо? ... " Я бы предположил, что вы могли бы предположить с почти уверенностью, что эти трое будут приговорены к смерти, если их вернут в Россию. ..' и стал бы мир беднее в их отсутствие?... "Мое правительство не могло одобрить отправку этих трех молодых людей на смерть, с которой они бы не столкнулись, если бы их преступления были совершены на вашей территории или на нашей

... "подавайте маленьких негодяев на стол ... " Мой премьер-министр поручил мне попросить у вас немедленных гарантий, что эти люди не будут возвращены в Киев".

"Что, по-вашему, с ними происходит?"

"Мое правительство проинструктировало меня, что мы согласимся на их явку в британские суды, и что в случае их осуждения они будут отбывать сроки тюремного заключения на территории Соединенного Королевства".

"И какие обвинения им предъявят в Британии?"

"Они столкнулись бы с обвинениями, которые были бы выдвинуты против них в Киеве".

Министр иностранных дел глубоко вздохнул. Смелый подход, но с этим пришлось смириться. То же, что и проклятые русские, стремящиеся к пропагандистскому перевороту - это было ясно ему, даже несмотря на боль, которая означала усталость, и то, что осколки металла все еще впивались в хрящи глубоко в его теле. Забота о преимуществе равносильна; забота о жизнях, поставленных на карту, минимальна. Мне напомнили, хотя у меня нет под рукой точного текста, о красноречивом заявлении, с которым недавно выступил ваш посол на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Насколько я помню, это был призыв к верховенству закона для борьбы с воздушным пиратством, требование, чтобы страны объединились, чтобы искоренить это современное зло. Должны ли мы предположить, что религиозная вера этих трех молодых людей исключает их из того типа правосудия, которое вы хотели бы видеть применяемым к людям других вероисповеданий?'

Посол не ответил ему. Для министра иностранных дел это не стало неожиданностью: дипломаты редко отвечали на спорные вопросы друг друга. Это ни к чему их не привело, даже если бы и привело.

"Как вы знаете, при содействии вашего правительства мы направляем личного представителя правительства Израиля в Великобританию. Этот человек - боец, он имеет существенное звание в тех подразделениях наших вооруженных сил, которые занимаются исключительно террористической угрозой. Если бы вы сочли возможным обязать ваше правительство не возвращать молодых людей на верную смерть, мы бы приказали офицеру использовать все свое влияние, чтобы убедить их сдаться без дальнейшего кровопролития. Мы тщательно выбирали этого человека. Не случайно, что именно он был послан. В нашем обществе, если бы его имя и его достижения могли быть опубликованы, он был бы героем среди нас. Мы считаем, что он тот человек, который понравится этим молодым людям, который многого от них добьется, больше, чем вы можете достичь.'

Больше не дерзкий, теперь чертовски высокомерный,

"Что заставляет вас думать, что нам нужна помощь..,? 2

"У нас есть опыт". - И больше ни у кого нет?"

"Не до такой же степени, нет. Спросите немцев, которые несли ответственность в Мюнхене, спросите своего друга президента Уганды.'

"Вы, конечно, знаете, что у правительства Соединенного Королевства нет договора об экстрадиции с Советским Союзом".

"Я знаю, что военные самолеты могут взлетать под покровом темноты, и что политики могут оправдать свои действия в будущем".

"Посол Советского Союза только что отбыл, сообщив мне, что его правительство требует немедленного ответа на тот же вопрос, который задаете вы. Я сказал ему, что мы обдумываем ситуацию.'

"Из чего он мог бы заключить, - сказал посол, - что британцам требуется время".

"Если бы это было его предположением, то оно было бы правильным. Ваш офицер действительно будет доставлен в Станстед, но будет ли ему отведена какая-либо роль, пока существуют условия для его присутствия, остается предметом обсуждения.'

Окончание разговора. Гораздо более насущной необходимостью было поговорить с премьер-министром. Это бесполезно и предсказуемо, просто обмен словами теперь, когда линия фронта была очерчена.

В одиночестве, пока PPS вел посла через приемные и пустые коридоры, министр иностранных дел неподвижно сидел в своем кресле. Что, если бы они не были его заботой, что, если бы министерство другой страны было в смятении из-за проблемы, что, если бы он был освобожден от беспокойства? Были бы тогда его чувства к судьбе трех молодых людей иными? Сколько речей он произнес в избирательном округе... российская угроза - необходимость бдительности - не ослаблять бдительность - преследование - танки Варшавского договора - сколько боевых самолетов, сколько ракет, дивизионов, химико-газовых батарей артиллерии... Эти речи всегда воспринимались чертовски хорошо, особенно на празднике в саду в середине июля. Трое детей сразились с Системой, бросили в нее потрепанную перчатку без подкладки и стали искать чемпиона, который примчался бы им на помощь. Ну, им пришлось бы поискать в другом месте, не так ли? Маленькие глупые негодяи.

Не стал бы беспокоить коммутатор, набрал бы его сам, номер, который был личным и ограниченным, в доме отдыха премьер-министра.

В переднем коридоре самолета, где они могли уединиться, расположившись между кабиной пилотов и пассажирским салоном, Дэвид, Айзек и Ребекка рассказали о разговоре по радио с человеком, который называл себя Чарли. Никто из них никогда раньше не встречал англичанина, что делало их попытки оценить то, что им было сказано, трудными, почти невозможными.

В кампусе были студенты-англичане, которых Айзек и Ребекка видели с тех пор, как начали свое обучение в Киевском университете, но они не были на их занятиях. Не было точки соприкосновения.

Дэвид сказал, что лучше подождать до утра, прежде чем снова разговаривать. Айзек не бросил ему вызов, осознал глубину изнеможения, которому поддался его друг, увидел его потребность во сне и утешении. Не добивайся от Дэвида ничего вразумительного, пока он не отдохнет. Хотел бы он быть там, в кабине пилота, чтобы услышать из первых рук сообщение с земли, но его постоянное, цепляющее беспокойство об их безопасности со стороны пассажиров после инцидента с Ребеккой помешало этому. Пока Дэвид разговаривал у него за спиной в кабине пилотов, он завис в дверях кабины, приковав внимание к своим подопечным, наблюдая за ними, как курица за выводком, когда лиса приближается к курятнику. Рассказанный позже об этом разговоре, он посмеялся про себя, позабавленный верой Дэвида, убежденный в своих собственных подозрениях.

Прошло много часов с тех пор, как они оба лежали в постели; последний сон свелся к нескольким метаниям и беспокойным минутам на полу лесной хижины. Оба были небриты, новая поросль на их воротничках щекотала и раздражала, глаза большие и покрасневшие, движения медленные и вялотекущие. Девушка была одета хуже, чем они оба, с трудом удерживала веки от смыкания и невнятно говорила, когда они с ней заговаривали. Им всем нужно было поспать, пришлось составить график отдыха. И теперь кружит, бесцельно и без направления, вокруг разговора, который Дэвид завел с тауэром, и он оправдывается по поводу того, что сказал, а девушка ничего не понимает и повторяет только то, что мужчину, с которым они разговаривали, звали Чарли, и что он обещал. Нужно было уложить их спать, их обоих, и собрать для себя силы, чтобы пережить и превзойти собственную огромную усталость. Еще несколько минут, и они могли бы уйти, могли бы получить извинения, могли бы искать избавления, в котором они нуждались. Но сначала пассажиры, валюта, ценная, не имеющая цены, сначала он должен позаботиться о пассажирах. Голос теперь немного хриплый, но ясный, и для тех, кто слушал, это были слова человека, узурпировавшего командование, заполнившего вакуум лидерства.

"Мы попросили англичан предоставить нам топливо. Нам сообщили, что их правительство собирается сегодня вечером в Лондоне, чтобы обсудить нашу просьбу. Они дадут нам свой ответ к раннему утру. Тем временем мы все будем спать в самолете. ' Он сделал паузу, и на его лице появилась едва заметная улыбка, подозрение, и он исправился. "Тем временем вы все будете спать в самолете, для вас нет еды, и не будет напитков. Вы не должны разговаривать, и никто ни под каким предлогом не должен покидать свое место. Свет будет гореть всю ночь, и все вы, кто сидит у окон, должны опустить жалюзи. Мы будем стрелять, если кто-нибудь пошевелится. Это нужно понять.

Когда я говорю, что мы будем стрелять, вы не должны воспринимать это просто как угрозу. Ты не должен пытаться что-то мне доказывать.'

Айзек прошел половину прохода туда, где было больше места для ног, к сиденьям у прохода к аварийным дверям с выходом за кулисы. Луиджи Франкони и Альдо Дженти были справа от него, трое школьников из Львова - слева. Он поманил их стволом пистолета, этим жестом заставляя их подняться со своих мест, как будто он отбросил возможность того, что они поймут его речь. Дети были простыми, их сразу же приняли среди своих друзей, но итальянцы были сложнее, и он пришлось вести их по проходу туда, где были свободные места, и заглушать протесты тех, кому было удобно и кто устроился. Обоим пришлось перелезать через колени, сумки и пассажиров, которые уже устроились, были непреклонны и враждебно настроены из-за беспорядков, Франкони на два ряда впереди Дженти, оторванный от своего товарищества, нервничающий и вертящий в руках очки. Айзек проверил двери, пока не убедился, что они не были взломаны, были такими же надежными, как и в воздухе. Он шел дальше по проходу, пистолет-пулемет легко покачивался в его руке, не поворачиваясь ни направо, ни налево, как будто не обращая внимания на тех, кто сидел по обе стороны от него. Он подошел к тому месту, где тележка с напитками все еще загораживала задний проход к дальнему выходу, и наклонился, чтобы пошарить под последним рядом сидений, пока его руки не вытащили два спасательных жилета, ярко-оранжевых, с обвисшими ремнями. Несколько минут работы, и он привязал тележку к ближайшим ножкам сиденья, затягивая узлы, которые он сделал с помощью ремней, пока не убедился, что они выдержат. Небольшая и примитивная баррикада, препятствие между корпусом самолета и запасным выходом. Он вернулся по проходу, теперь разглядывая пассажиров, как будто его прихоть изменилась, и он стремился навязать им свою индивидуальность, но не было желающих, не было героев, жаждущих опасно посмеяться над ним. Даже американец не разговаривал. И директор смотрел прямо перед собой, даже когда Айзек задел бедром плечо сидящего мужчины.

Айзек прошел мимо Дэвида и Ребекки, не останавливаясь, и направился к кокпиту. Снова жест пистолетом, и офицер-пилот и штурман отстегнули ремни безопасности, поднялись со своих мест и двинулись обратно к главной каюте. Проходя через проходную, Анна Ташова сбросила маску компетентности и серьезности и улыбнулась, встречаясь с глазами перед собой, узнавая головы и лица, видя на них широкие линии благодарности. Она слышала хлопки, когда приземляла "Ильюшин", и это согрело ее, подсластив и поддержав жест, и теперь она снова увидела со стороны этих людей доверие и заботу, с которыми они относились к ней. Все они были слишком напуганы, чтобы заговорить с ней - но кто она такая, чтобы называть их трусами? Ей рассказывали, на что это было похоже в "прежние времена", как называли их пожилые люди, когда правил Иосиф Сталин, который теперь был "не-личностью", когда тайная полиция свирепствовала, когда тюрьмы были переполнены, а расстрельные команды были заняты. Она знала, почему они вели себя тихо, и задавалась вопросом, что еще она могла бы сделать, чтобы защитить их. Она нашла место в передней части самолета, штурману - чуть дальше.

Айзек задержался возле нее, на мгновение прервав свое непрерывное движение. Он хотел, чтобы она поговорила с ним, как будто он верил, что она была частью их плана каким-то запутанным и абстрактным образом.

Дважды он собирался приступить к выполнению своей миссии по укладыванию пассажиров в постель, но колебался, оставаясь рядом, приглашая к разговору, к которому она не была готова.

"Вам удобно, мисс Ташова?" - Это почти просьба о ее молчаливом согласии.

"Так же удобно, как и любому из пассажиров".

"Я надеюсь, что ты сможешь там поспать, что ты отдохнешь".

Мягкое насмешливое фырканье в ответ. "Трудно заснуть, когда за тобой следит ружье".

"Это не нашего рук дело, мисс Ташова. Мы не верили, что все еще будем в самолете сегодня вечером. Мы думали спать в кроватях...'

"А Юрий, ты думал, что он будет спать в гробу?"

"Все было не так, как мы предполагали".

"Иди и скажи ему это". Жестоко и причиняющее боль, произнесенное тихо, так что окружающие едва могли слышать.

"Иди и прошепчи это ему на ухо".

- Говорю тебе, это не было намеренно. - Жесткость, его уважение остывают. "Вы должны выспаться, мисс Ташова, чтобы утром вы могли летать".

Отсюда не будет рейса. Твой друг знает это, Ты видел его, ты смотрел на него? Он знает. Он знает наказание за убийство Юрия. Только когда джетс были с нами, когда ему было о чем подумать, только тогда он мог забыть нашего капитана. И теперь он помнит его. Разве вы не наблюдали за своим лидером? Возможно, тебе следует... возможно, тебе следует изучить его и усвоить то, что ты видишь.'

Она говорила медленно, уверенная в своих словах, успокоенная сознанием того, что он слушает.

"У вас банальная, жалкая маленькая армия. Банальный, незначительный за пределами своего оружия. Лидер, который напуган, потому что он убивает, девушка, которая не уверена в своей роли и которую ты прячешь за спиной, чтобы она не участвовала в этом и не подвела тебя ...'

"Но у нас есть оружие, мисс Ташова. У нас есть оружие, и мы воспользуемся им. И в его голосе было достаточно, чтобы она успокоилась, как будто наконец-то она ему поверила. Больше сказать было нечего, и теперь его интерес к ней пропал, и она больше ничего не ответила.

Айзек отодвинулся. Он проверил передние двери, затем проскользнул обратно в кабину. Он закрыл за собой дверь, создавая темноту, в которой он нуждался, чтобы видеть за круто наклоненными окнами. Ему потребовалось бы время, чтобы разглядеть что-то сквозь яркий свет прожекторов, которые играли на фоне корпуса самолета. Сам он сел сзади, где раньше был штурман, за пределами светового поля, которое они могли отбрасывать на полетную палубу. Он держался очень тихо, голова не двигалась, тело расслаблено и даже ему было удобно в кресле члена экипажа, он все время заставлял себя сопротивляться дергающей и царапающей сонливости. Не хотел оставаться, не более чем на несколько минут, должен был вернуться в коридор и сменить Дэвида и Ребекку; не мог так долго, не такими они были, и он должен был взять на себя бремя ночного дежурства. Их было недостаточно - вот в чем была ошибка, недостаточно для сменной системы наблюдения и охраны. Но нигде вы не нашли бы большего,

Айзек. Не член группы, организации, в которой разрастается гидра клеток, с приводящимся в движение рекрутинговым поясом, доставляющим корм, который мог встать и занять свои позиции, пока другие спали. Он даже не знал, последовали бы ли другие, если бы они распространили свое послание, кому они могли бы доверять, кому доверились.

Там какое-то движение. В пространстве между прожекторами слева от кабины. Игра теней, порхающих, ныряющих и исчезающих, но он видел, как двигались люди. И приближающиеся фары с приглушенным светом, и задние фонари, которые были покрасневшими и удаляющимися. Они приблизились к самолету на расстояние двухсот метров, и он подумал, были ли мужчины ближе. Он смотрел, как поворачиваются огни, словно не желая испытывать силу, которой он обладал, при слишком близком контакте, и мгновенно он осознал присутствие двух солдат, увидел треногу пулемета и отражение от ленты с боеприпасами. Один человек за оружием, другой присел сбоку от ствола, увидел это и потерял из виду, когда машина продолжила движение. Конечно, там были бы солдаты, но сколько и как близко? Другой с силуэтом винтовки на тропе, бегущий по передней части движущихся огней, спешащий и низко пригнувшийся, чтобы его было минимально видно. Он подумал о мерах предосторожности, которые он принял внутри самолета; неадекватные, безнадежно неадекватные, если они были приняты. И Дэвид поверил, когда тот человек велел ему спать, сказал ему, что послание придет утром... какими будут их приказы? Взять их живыми или убить? Дэвид, глупый ублюдок, тот, за кем они следили, и он напился сиропа, впитал его прямо в кишки, поверил тому, что ему сказали, потому что устал и хотел спать, и не понимал, какая ловушка была приготовлена для них.

Теперь он не расслаблялся, сгорбившись на сиденье, с напряженными мышцами спины и болью в глазах, когда он вглядывался в темноту, ища больше доказательств периметра, который они установили вокруг самолета. На этот раз огни дальше назад, включаются и выключаются, возможно, на пару секунд, но этого времени достаточно, чтобы различить смутные очертания двух припаркованных бронированных автомобилей. его слегка позабавили все меры предосторожности, которые они должны были предпринять, чтобы наблюдатели с самолета ничего не увидели об их приготовлениях, и он перехитрил их. Видел пулемет, и солдата, который бежал, а теперь и бронированные машины. Для чего им понадобился аппарат для убийства? Зачем им это было нужно, если они будут поставлять бензин утром? Невеселая улыбка, что-то тайное и личное для него самого.

Пока он сидел наедине со своими мыслями в затемненной кабине, решимость Айзека окрепла. Он сражался бы с ними со всеми, сражался бы с тяжелыми орудиями и танками, которые они пошлют, и его рука твердо лежала на прикладе пистолета, который лежал у него на коленях. Лучше здесь, подумал он, чем в подвалах с окружающими его ополченцами. Что они сделали с тобой, Мозес? И как ты хранил молчание, как ты выиграл для нас время, чтобы улететь? Свиньи тоже здесь, Мозес, отличаются только одеждой и голосами, но они здесь, где мы не ожидали, что у них будут друзья.

"Если бы они сказали мне, что все будет так, Мозес, я бы им не поверил". Не было никого, кто мог бы услышать его слова, никого из компании, кроме капитана. Это был несчастный случай, это не было преднамеренным, старина. Присоединяйтесь к рядам пострадавших - их много. И их будет больше, перекрестный огонь станет яростнее, непричастные, которые встанут между пушками, будут очень...

Айзек вышел из кабины, тихо подошел к тому месту, где Дэвид стоял, прислонившись к стене в дальнем конце коридора за дверцами шкафа.

"Спи, Дэвид. Не ты, Ребекка. Я буду смотреть первую часть ночи, потом Ребекка сможет поспать, когда пассажиры успокоятся.'

Дэвид кивнул, оцепенев, бездумно, и поплелся к открытой двери кабины. Они слышали, как он опустился на сиденье, все еще теплое, где сидел Айзек, и они слышали, как он извивался и поворачивался, пока не нашел нужную позу. Потом ничего. Дальше в коридоре рядом с главным выходом в самолет находились кресла, которые бортпроводники использовали при взлете и посадке, а также когда самолет попадал в турбулентность. Айзек и Ребекка сидели там, девушка внутри, ближе к двери, он наклонился наружу, так что его обзор охватывал всю каюту.

Она тихо сказала, и она была близко к его плечу: "Некоторые из стариков и детей, они хотят в туалет, Айзек".

"Они не могут".

"Но здесь есть пожилые люди, Айзек, они должны..

"Евреи стареют. Они тоже хотели таких вещей,

Ребекка. Есть ли в Потьме и Перми ватерклозеты и тазы, в которых можно мыть руки, чтобы привести себя в порядок, когда их запирают в хижинах на ночь? Они утопают в своей грязи.'

"Дэвид сказал, что это тебе решать. Они спросили его, и он не сказал сам, он сказал, что это тебе решать.'

"А ты, Ребекка, что бы ты сделала, насколько они ослабили тебя?"

"Я бы позволил им сходить в туалет, потому что у них должно быть достоинство. Если вы мешаете им идти, если они сами себя портят, тогда у них нет достоинства. Мы не должны отнимать это у них, что бы они ни сделали с нашим народом. Мы должны показать, что мы отличаемся от них. Если мы одинаковые, животные одинаковые, тогда для нас нет спасения.'

Айзек резко встал, без дальнейших комментариев, и направился ко входу в хижину.

Здесь есть туалет. Возможно, вы подходили к этому по очереди. Ты должен действовать быстро, и ты должен знать, что произойдет, если ты воспользуешься добротой, которую мы проявляем к тебе. - Он говорил жестоко, раздраженный и обиженный на уступку, которую у него вырвали. "И пока вы сидите на корточках, подумайте о евреях в ваших лагерях, о тех, кого вы называете "диссидентами", чье преступление в ваших глазах заключается в том, что они хотят новой жизни. Подумай о них, интересно, как они сегодня гадят. Подумайте об их испорченных одеялах. Подходите по одному и не забывайте, что ружье заряжено и взведено.'

Целый час процессия пассажиров двигалась от своих мест к туалету и обратно.

Айзек настаивал, чтобы только один человек одновременно покидал свое место, и процесс был болезненным и медленным. Некоторые благодарили его за внимание, другие игнорировали его, и он видел тех, кто не продержался долго и уже запачкал свои брюки и платья, и кто стыдился и ненавидел его. Они будут танцевать на моем теле, если убьют меня, подумал он. Танцуй и пой, как будто это праздник. Из самого дальнего ряда в конце самолета вышел тот, кто казался фермером, он должен был быть последним. Проходя мимо Айзека, он громко и с редкой силой плюнул на ковер. Наконец-то у одного из них есть яйца для него! Айзек громко рассмеялся и хлопнул старика по спине, и увидел, как его лицо исказилось от удивления, что жест, на обдумывание которого он потратил много минут и который был единственным протестом, на который он был способен, был воспринят так легкомысленно.

Когда мужчина вернулся, с опущенными плечами, в поношенном летнем пальто и ботинках, которые были тяжелыми и непривычными для ковра Айлэнд, Айзек вернулся на свое место. Он мог слышать, как Дэвид спит. Какой чудесный был сон. Время безопасности, когда все забыто, когда страхи отодвинуты на задний план. Везучий ублюдок. Тот, кто привел нас сюда, и кто не знает холода и смерти, которые его окружают. Везучий ублюдок, Дэвид. Погрузитесь в мечты, представьте широкие улицы Израиля, солнечный свет, зеленые деревья, на которых растут апельсины, людей, которые смеются и были бы вам рады. Везучий Дэвид, всегда везучий. И побег принадлежит вам, а не нам. Ты спишь, довольный своим теплом; а мы остаемся позади с вонью наших собственных тел и еще шестидесяти человек и запахом туалета.

"Что произойдет завтра?" Она была сонной, глаза полузакрыты, плечо прижато к его груди, голова прижата к его щеке.

"Мы попросим топливо для самолета".

"И они отдадут это нам". Слабый голос, и он не мог понять, задала ли она вопрос или сделала заявление.

'Нет.' Он увидел, как она вздрогнула и напряглась, ее разум вращался, безнадежно соревнуясь с потребностью во сне.

"Топливо, они дадут его нам?" - Теперь вопрос, не оставляющий места для сомнений.

"Нет".

"Но нам нужно топливо, чтобы добраться до Израиля".

"Они не дадут нам топлива. Они не отдадут его нам только потому, что мы просим.'

"Но ты..."

"Но ничего, Ребекка. Они повсюду вокруг нашего самолета. У них есть пулеметы, которые я видел, и есть солдаты и легкие танки. Они не ждут там, чтобы увидеть загрузку топлива на рассвете. Они ждут, когда мы разобьемся, Ребекка. Они ждут, когда наша воля сломается, чтобы они могли захватить нас.'

'Что мы можем сделать?' Пытаясь проснуться, пытаясь сбросить с себя сон, который почти поглотил ее, блестящие широко раскрытые глаза. "Что мы можем сделать?"

"Мы должны удивить их, убедить их, что мы суровы, что мы серьезны, что нас нелегко переубедить". Ему наскучил звук его собственных слов, он пытается общаться на другом уровне. Не то, что ты можешь выразить, только то, что ты можешь почувствовать. Она ничего не понимала, слова ничего для нее не значили. Они и раньше сдавались. Они отправили арабскую девушку обратно. Лейла, Лейла какая-то... Я не помню ее имени. Они отправили ее обратно к ее народу. Если угроза будет достаточно велика, они прогнутся. Хватит ли у нас сил, чтобы сделать угрозу достаточно серьезной?

Слишком много вопросов, Ребекка, и последнее время ты спала.'

Нетерпение пробивалось через край, и было слишком много вопросов. Слишком много вопросов, на которые сам Айзек пока не мог найти ответы.

Из-за баррикады из бензовозов Дэвис наблюдал за разгрузкой оборудования, которое ему привезли из Научно-криминалистического Скотленд-Ярда. Четыре металлических ящика с надписями по трафарету "Хрупкий" и "Сюда, наверх" на крышках и боках, коробки, с которыми обращались осторожно и с уважением, когда их выносили из задних дверей фургона. Подразделение SAS столпилось вокруг груза, заметив грубо нарисованный глаз с гротескными ресницами, который был нарисован на самой маленькой коробке с названием "Циклоп". Видел это все на тренировках, никогда в баффе, в целом. Был в "Спагетти-хаусе" и на Балкомб-стрит, но SAS не вызвали - в обоих случаях это было предоставлено полиции. Но они видели результаты и посчитали, что это значительно облегчит их работу, если поступит приказ о шторме.

Ярд прислал своих собственных операторов, мужчин старшего ранга из профсоюза гражданской службы, бригады серых фланелевых брюк, с воротничками на пуговицах и галстуками, на которых красовалась эмблема единственного пронзительного глаза, неуместная среди солдат в джинсах. Отсутствие контактов, точек соприкосновения и взаимная подозрительность между теми, кто будет эксплуатировать оборудование, и теми, кто пойдет на риск, размещая его в месте, где его можно было бы наилучшим образом использовать. Некоторые из вновь прибывших отыскали Дэвиса и совещались с ним наедине над схемами интерьера "Ильюшина", тыча пальцами в область кабины, в секции иллюминаторов по бокам, в окна, установленные в задней части самолета.

Они привезли из Лондона три единицы оборудования.

Основным среди них был "циклоп", объектив "рыбий глаз" с возможностью обзора на 180 градусов. Те, кто теперь извлекал компоненты из своих мягких ячеек, отодвинули на второй план аудиоустройства с адгезивом для всасывания. Эксперты клялись, что это был "циклоп"; объектив размером не больше ногтя мужского мизинца, который подключался к камере по гибкому оптоволоконному кабелю. Внедрил его в запечатанный подвал Spaghetti House, вниз по вентиляционной шахте, тайно и бесшумно, чтобы обеспечить кристально яркие изображения осадной комнаты, удалил непрекращающаяся тревога, потому что ты знал, что происходит за запертыми дверями. Но здесь возникает более серьезная проблема - корень дискуссии между Дэвисом и людьми из Лондона - где его разместить, где получить максимальное преимущество, где его можно спрятать за наружным стеклом окна с минимальной вероятностью обнаружения? Нельзя было просто приклеить его по центру иллюминатора. И должен был скоро уйти, пока не рассвело.

"Мы не знаем, что происходит внутри", - сказал Дэвис. "Они опустили все жалюзи... что бы я сделал в их лодке, но я бы рискнул предположить, что их центральная зона находится спереди, рядом с кокпитом.'

"Вы можете использовать это для кокпита или передней каюты, одного или другого", - раздраженно сказал верфьмен. "У нас их нет и дюжины".

Дэвис проигнорировал резкость в голосе другого мужчины. "Каков коэффициент освещенности, если она находится впереди, за углом окна?"

Более удачная почва для техника. "Довольно справедливо с видео. Вы будете видеть лица достаточно ясно.

Не в кабину пилота, только к пассажирам и проходу. Большая часть этого.'

Они пошли на компромисс. "Циклоп" и одна аудиосистема в передней части пассажирского салона, вторая аудиосистема для кокпита. Дальнейшие инструктажи для солдат, напоминания о том, как закреплять присоски, какой угол требуется для камеры, как следует прокладывать кабели. Как будто солдаты раньше не обращались с этим снаряжением.

"Звук будет довольно бесполезным", - сказал тот, кому не нравилось видеть аппарат, вышедший из-под его личного контроля. 'При закрытых дверях ты услышишь всякую хуйню. И фотографии не намного лучше, не собираются просвечивать для вас. Это не чертова магия." И сержант, с которым он говорил, был терпелив и объяснил, что, хотя жалюзи сейчас опущены, они, вероятно, будут подняты в дневное время. Что люди внутри не были дураками, что жалюзи были опущены, потому что им нужно было включить свет в салоне, и при дневном свете все было бы по-другому, не так ли?

Было два часа ночи, когда Дэвис и четверо сержантов начали свое медленное и отнимающее много времени выползание в виде леопарда по гладкой поверхности асфальта. Дэвис впереди, его сержант - рабочий ослик с холщовой сумкой, в которой были "рыбий глаз", аудиозаписи и легкая девятифутовая алюминиевая лестница, трое других при непосредственной огневой поддержке. Скоординированное продвижение с прожекторами, направляющими свои лучи на новые высоты, играя на окнах, чтобы ослепить любого, кто мог выглянуть.

Они не почувствовали никакого волнения, когда поднялись на ноги в. брюхо фюзеляжа под различными неразборчивыми словами кириллического алфавита, которые были напечатаны на люках.

Профессиональные солдаты, эмоции и пыл их молодости давно рассеялись. Спокойные и эффективные, мастера своего дела, работающие по отработанным процедурам. Трап на месте, верхняя защита из вспененной резины, исключающая звук царапания по металлу фюзеляжа. Сержант взбирается и на ходу сгибает волоконную насадку, придавая ей форму изгиба экстерьера самолета, устанавливая саму линзу, верхний правый угол, третий иллюминатор по правому борту, присоску, а за ней неглубокий выступ головы кобры, линза на месте, выходящий за пределы крепления иллюминатора, нужно поискать, беглого взгляда недостаточно для обнаружения. Аудио близко к следующему окну вперед, но там есть оговорки, пустая трата чертова времени, пока двери не были открыты. Второй звук у окон кабины, низко опущенных и завернутых между рычагами дождевых стеклоочистителей.

Они быстро и осмотрительно протянули кабели по фюзеляжу, соединив их там, где располагалось правое колесо, а чехол для камеры закрепили внутри откидной створки шасси.

Начал протягивать кабели подальше от самолета, пропуская их в трещины, которые разделяли бетонные сегменты зоны такси. Им потребовалось тридцать пять минут, чтобы вернуться под прикрытие теней танкистов. Дэвид проспал весь их визит, Ребекка тоже, и Айзек, который еле держался на ногах, чтобы не уснуть, не слышал никаких звуков, которые могли бы оторвать его от бдения с пассажирами.

"Жуки на месте, готовые укусить", - сказал Дэвис the scientist. - Не повод для хвастовства, просто передача необходимой информации.

Приемники были перенесены в цементный сарай за автоцистернами. Трое мужчин возились с отвертками и схемами транзисторов. "Пошевеливайтесь, парни. Я хочу, чтобы вы убрались отсюда с воробьиным пердежом и к утру были заправлены в свои постели, - сказал майор. Штатские работали быстро, знали, что он пошутил, знали, что им предстоит провести следующий день, или два, или три, в хижине. Закончив со своими настройками, они вернулись в фургон, выгрузили раскладушки, и один принес термос, а другой говорил о сверхурочной работе или "пузыре в полтора раза", как он это называл. "Это не чертов лагерь отдыха", - был прощальный выпад Дэвиса. Он снова вышел в ночь. Теперь все зависело от профессионалов в приведении комплекта в форму, но он встречался с ними раньше, верил в них и их оборудование. Главным была секретность "рыбьего глаза": жукеры внутри не знали бы о нем, не стали бы его искать.

Дэвис протиснулся в небольшой промежуток между кабиной и хвостом двух заправщиков, где самолет находился вплотную к нему. Это не должно быть сложно, если их всего трое, и все молодые. Будь там в мгновение ока, если так распорядились высшие боги. Однако всегда проблема, всегда есть шанс, что один из жукеров не поймет причины этого, не захочет жить, потратит свои последние пять секунд на земле, уничтожая всех подряд вокруг себя. Множество аплодисментов спасательной команде, если он этого не сделает, если гражданские выйдут из этого одним штука, но скудная на благодарности и не хватает на медали для парней, которые вытащили двадцать трупов и еще пятнадцать в машинах скорой помощи с включенными на полную мощность сиренами. Все зависит от удачи, будет ли один человек стоять на своем и захочет ли забрать людей с собой до того, как он закашляется. Та же операция, та же тактика, те же упражнения, и ты либо становишься героем, либо жалким неудачником. Израильтяне понимали это - иначе они не отправили бы тридцать врачей в Энтеббе, - но мастера Дэвиса, поняли бы они это? Ни единого чертова шанса.

Позади него голос сказал: "Пока смотреть нечего, и никто не разговаривает внутри достаточно громко для микрофонов,

Но, кажется, все работает. Должен быть в состоянии начать пип-шоу, как только они поднимут занавес.'

Гордый и отважный, линкор у причала, самолет Аэрофлот 927 вышел в ночные часы. Армия наблюдателей не заметила никакого движения внутри нее, ни звука, который можно было бы уловить. Великолепная и безмятежная, скрывающая свои секреты, бросающая вызов зрителям, чтобы проникнуть в ее сокровенные мысли. С наступлением темноты выпала роса, которая заставила солдат, растянувшихся на траве, ругаться, ерзать и завидовать тем, у кого было хотя бы тепло и сухость кресел в самолете, где можно было отдохнуть. Сквозь всю эту пульсирующую пульсацию генераторов освещения, отбивающих свой собственный нестройный ритм, посылающих сообщения далеко за пределы круга людей, которые сжимали свои винтовки и ждали.

Чарли хотел бы спуститься с вышки, подняться в воздух и подойти поближе к самолету, вдохнуть атмосферу, которая его окружала. Но его место было у радио, и ему нужно было поспать. Нет смысла быть измотанным утром, не тогда, когда начнется тяжелая работа.

Интересно, как они это воспримут, как они отреагируют, когда поймут, что время вышло, заходите в 927, шоу окончено. Кривляться или принять это спокойно? Никогда не мог сказать с этими детьми.

Прошло два, когда он смирился со своей походной кроватью. До рассвета осталось недолго, до того времени, когда можно будет снова поговорить с самолетом. Бесконечное повторение одной и той же мысли. Насколько хороши они были бы? Какого калибра?

Храбрый? И если бы они были, как бы они это использовали?

Он вспомнил парнишку из "Шейха Отмана", маленького ублюдка, с развевающимся подолом рубашки, и его фута ослабла от удара коленями, когда он пытался прорваться через оцепление солдат, и как они повалили его, и смеялись, и сидели на нем, и вы слышали, как он кричал, Чарли, звал своего отца, и пришел капитан, и кулак запутался в волосах претендента, и они отвели его в угол. Один выстрел, который ты услышал, ты и все остальные в кафе, ты с мазью на лице, которая сделала тебя местным, сделала тебя одним из них. И ты хотел бросить якорь и огляделся вокруг в поисках руководства и зацепки. Ни одна бровь не дрогнула, ни один рот не приоткрылся, ни один вздох не был сделан. Назвал его гренадером в коммюнике, и маленький засранец должен был быть в школе. Защита империи, Чарли, защита закона и порядка. Потряс тебя, Чарли, а ты должен был быть жестким человеком.

Никогда не мог спать без подушки. Помнишь ту ночь в офицерской столовой пехотного батальона в Плимуте, и какой-то шустрый тип предложил тебе спуститься и поговорить с несколькими парнями, прежде чем ты отправишься в Дублин в первый раз? Не то чтобы они что-то сказали, что-то, что могло бы быть полезным, но кукарекали, как гребаные петушки. Как мы убили молодого Пэдди, молодого Шона, молодого Микки. Все они террористы, семнадцати, восемнадцати, девятнадцати лет от роду. Чертовы дети.

Преследовал их по переулкам, через задние проходы, закрыл сеть. Один выстрел, чтобы замедлиться, один выстрел, чтобы упасть, один выстрел, чтобы закончить, и быстро поднять сарацина над телом, чтобы папа не вышел и не отхлестал Армалайтом следующего тупого невежественного парня с дырками в ботинках до носков и одной парой джинсов на свое имя, который хочет похорон и думает, что он гребаный борец за свободу.

Заканчивай, Чарли, пора, черт возьми, спать. Время убить еще троих детишек, маленькие блестящие глазки, все ждут тебя, ждут тебя утром, Чарли, и, если немного повезет, будет светить солнце.

Долгое ожидание, сон. Не то чтобы подушка помогла бы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Группа собиралась уже много часов. За закрытием кафе и пабов, за финальным гимном телевизионных станций, за постепенным стиханием барабанного шума уличного движения на улицах Бэйсуотер. В любое тревожное время они всегда собирались здесь, не потому, что тесная квартирка хоть как-то подходила для их дискуссий, а потому, что ее жилец был генеральным секретарем их движения - ответственным за их гордую стопку почтовой бумаги с заголовками и мелкие наличные.

Иногда присутствовало до двадцати человек, но размер группы менялся, некоторые спешили уйти, другие приходили, недовольные тем, что они слишком долго задерживались. Впрочем, их было достаточно, чтобы заполнить все стулья в комнате, а также табуретки, принесенные с кухни, и подушки, принесенные на службу из спальни. Они пили кофе, острый и с примесью песка, разбавленный водой из-под крана и подслащенный ложками сахара, грызли печенье из супермаркета и брели, чтобы не уснуть, чтобы кто-нибудь не пропустил ежечасные выпуски новостей, которые можно было найти на Всемирной службе Би-би-си и более атмосферном "Голосе Америки".

У членов группы было много общего. Все они родились в пределах Советского Союза. На всех были навешаны одинаковые ярлыки - "беженец", "изгнанник". Все они были евреями, делали пожертвования и были активными членами базирующегося в Лондоне "Комитета за свободу советского еврейства".

Все были обеспокоены, все встревожены, все разочарованы тем, что нить вовлеченности была натянута так свободно.

Все пытались сосредоточить свои умы и помыслы на одиноком самолете, находящемся далеко и в аэропорту, который никто не посещал. И все желали, чтобы их интеллект перенес их через мили городского пейзажа и сельской местности рядом с корпусом авиалайнера "Ильюшин".

Общая усталость уже давно притупила ясность их разговора, так что в маленькой комнате надолго повисла тягостная тишина. У некоторых это вызвало чувство несоответствия моменту, у других - гнев от беспомощности, а у очень немногих - дремоту, утешенную знанием того, что они проснутся под звуки фирменной музыки, которая возвестит о следующем выпуске новостей.

Это были люди, избитые ногами. Они испытали головокружительный подъем духа, который приходит с первым глотком свободы, когда они покидают пределы своей отвергнутой родины, и теперь поняли, что жизнь была более жестокой, более изуверской, и что их видения освобождения привели в страну сидячих кроватей, где они жили, и на гостиничные кухни, где, как они считали, им повезло найти работу. Маленькие люди, чей побег был тихим и без фанфар, и которые теперь теребили свои ожерелья и цепочки со Звездой Давида, и которые заглядывали друг другу в лица, чтобы ускорить следующую программу новостей, и нерешительно кашляли, затягиваясь сигаретами и выпуская дым в насыщенный воздух.

Большинство воскресений они собирались тесной кучкой на траве Гайд-парка. Они по очереди произносили и слушали знакомые речи, хлопали и приветствовали, и удивлялись, почему огромное стадо было таким безразличным, что прошло мимо них, даже не остановившись, чтобы услышать суровое послание об угнетении и унижении. Почти каждую среду они приходили на квартиру Генерального секретаря и обсуждали, спорили и договаривались о своей следующей публичной встрече. Кульминацией собрания всегда было то, что жена генерального секретаря вытаскивала из папки один-единственный лист почтовой бумаги с заголовком и с гордостью писала требуемое официальное письмо в Скотленд-Ярд с просьбой о необходимом разрешении.

Все просто, все чисто - отсутствие размывающих препятствий. И если они еще не пробудили дремлющие остатки британского общественного мнения, то всегда есть завтра, и следующий год, и целая жизнь. Но сейчас на них обрушился холодный порыв, который был чужим и нес в своем ветре страх и замешательство.

И все же вечер начался хорошо - похлопывания по спине, шутки и широкие возбужденные лица. Те, кто пришел первыми, принесли последние выпуски вечерних газет с их кричащими заголовками, и они, как завороженные, стояли у телевизора и радио. Их люди выходили, самолет из Египта! Побег в самом грандиозном и красноречивом масштабе! Изначально они обсуждали заявление для прессы, которое нужно было разослать по телефонам в агентства в знак солидарности с отважными молодыми людьми и их верой... Разве их следующее публичное собрание не было бы многолюдным, разве массы, наконец, не пробудились бы к их делу и борьбе? Позже появилась плоть, которая покрыла скелет истории. Девушка, управляющая самолетом под дулом пистолета. Ее капитан, у которого не было оружия, мертв рядом с ней. Вечеринка школьников, чьи жизни были в опасности. Проклятие и умерщвление.

Когда генеральный секретарь позвонил члену парламента от лейбористской партии, который отстаивал интересы своего народа в Палате общин, на звонок ответила его жена. Да, она подводила его к телефону, и раздавался скребущий звук ладони, положенной на трубку, и замаскированные и неразборчивые слова. Его не было дома, сказала она. Ей было жаль.

Возможно, позже. Был ли номер, который она должна была записать? Другой член парламента, не еврей, но давний сочувствующий, был смелее и меньше стремился смягчить их чувства.

"Это воздушное пиратство и это убийство", - сказал он с грубостью, которая поразила Генерального секретаря. "Ты не можешь нарядить это никаким другим способом. Они убили беззащитного человека, подвергли опасности самолет с людьми. Мне жаль, но я так это вижу. Мне чертовски жаль. Конечно, я сочувствую тебе и борьбе, но это другое. Послушай моего совета: сиди тихо и не вмешивайся.'

Они последовали совету. Подготовленное заявление для прессы теперь представляло собой разорванный клочок бумаги в корзине для мусора.

Уже четвертый час утра. Грузовикам пора отправляться в город с ежедневным грузом рыночных фруктов и овощей, а машинам для уборки улиц - отправляться по своим делам. Никто из группы не может сейчас уйти, удерживаемый и притягиваемый сообщениями по радио. Снова возится с циферблатами, вдали от всемирной службы снова ищет "Голос Америки". Репортажи "За новостями".

Зачитано из студии, взято из сообщений Бюро Associated Press в Москве. Голос надтреснутый, отрывистый, так что всем в комнате приходилось напрягаться, чтобы разобрать слова. Бюро проверяло реакцию тех советских евреев, которые находились на свободе в российской столице, но чья оппозиция режиму была известна. Отрицание всех знаний и связей с теми, кто вывел самолет из Киева, осуждение насилия из любого источника. В тишине они выслушали сообщение, услышали, как хлопнула дверь при любом намеке, каким бы осторожным он ни был, на соучастие. Далее, короткая озвучка от корреспондента телеканала в Иерусалиме.

Правительство Израиля никак не прокомментировало, официально или не для протокола, задержание рейса Аэрофлота. Ни один правительственный чиновник не был готов высказаться по этому вопросу. Позиция кабинета министров была хорошо известна как в отношении терроризма, так и в отношении тяжелого положения советских евреев, нараспев произнес репортер, и, по мнению наблюдателей в столице, они были серьезно смущены тем, что произошло. Из Вашингтона, также, никаких официальных комментариев, место только для журналистских домыслов и выраженная уверенность в том, что администрация Соединенных Штатов не будет пытаться повлиять на Британию в отношении последующего курса действий. Этот инцидент был расценен как противоречащий часто повторяемой позиции президента в отношении прав человека внутри

...

Один из слушателей, взбешенный недосыпанием, в ярости выключил телевизор, погрузив комнату на мгновение в бездну тишины. Затем он закричал: "Трусы, чертовы трусы. Кровавые вонючие политиканы., /

На него обрушилась лавина противоречий.

"И что это за люди, которые сели на самолет, кто они?"

"В течение многих лет мы с достоинством страдали, чтобы заручиться поддержкой, и теперь, когда мы добились успеха _

'

"Они предали самых храбрых, эти дети..

"В Кремле они будут пить шампанское, произнося тосты друг за друга".

Сейчас они могут оправдать что угодно. Погромы, показательные процессы, облавы, аресты. Теперь они могут делать все, что пожелают. Дети отдали им все это.'

Девушка плакала, размазывая по глазам носовой платок, ее голос был надломленным и хрупким. 'Почему они убили этого человека? Почему они застрелили пилота? В этом не могло быть необходимости. Если бы они не убили п и л о т...'

"Кто мы такие, чтобы говорить о том, что они сделали, и каковы их мотивы?" - медленно и обдуманно произнес Генеральный секретарь. "Кто мы такие? Мы даже не совершили поездку в Израиль. Мы не являемся частью этого места. Мы - евреи, которые остались вне семьи, и сейчас мы потрясены, потому что жизнь была прервана во имя Израиля, возможно, в пылу, возможно, хладнокровно. Мы ничего не знаем об этих людях...'

Прерывание сверху. Избитый протест от удара ручкой зонта по потолку - единственное средство жильца верхнего этажа подавить всплеск шума и споров. с... были ли они глупы или мудры, храбры или трусливы, они из нашего народа. Они заставили нас напрячься, испытали нас. Возможно, они уже опозорили нас, и, возможно, также они уничтожат нас. Но они из нашего народа, и они одни, и они имеют право на наши молитвы.'

Отбросив усталость, те, кто сидел на стульях и табуретках, опустились на колени, те, кто сидел на ковре и подушках, неуклюже поднялись, чтобы разделить этот момент. Переставляя свои старые ноги и чувствуя боль в сведенных суставах, Генеральный секретарь пробормотал: "Для нас было бы лучше, если бы они не приезжали. Но они здесь, и их немного, и это не мы должны бросать камни. Для выполнения этой задачи будет много других.'

Каждый в своей собственной форме и в тишине, члены группы молились.

Сила тела ослабевала, мышцы болели, голова пульсировала, конечности скрючились в ограничениях места ее отдыха, Ребекка искала сна.

Хотя и неуловимый, к нему трудно прикоснуться. Слишком много вращающихся образов, лишающих ее комфорта забвения. То, о чем говорил Айзек. Танки. Пулеметы. Солдаты. Холодные, металлические, функциональные машины для убийства, которые появились с определенной целью, которые не ждали дальше дуговых ламп, если только их ценность не была оценена и определена по мере необходимости.

Это из-за тебя, Ребекка. Там, чтобы наблюдать за тобой, подглядывать за тобой, исследовать тебя, и там, чтобы устранить тебя, Ребекка. Устраните, если такова должна быть переданная им инструкция.

Покорившаяся серая тень в фюзеляже и беспокойная тишина пассажиров. Единственное движение, спорадическая крадущаяся охрана, которую поддерживал Айзек.

Любишь, Ребекка?

Было ли это тем ощущением и зависимостью, которые завели ее так далеко с мальчиками, с Дэвидом и Айзеком? Любовь к одному или любовь к обоим? Так вот где был ответ?

А что такое любовь? Не что-то физическое, не тело к телу, не плоть к плоти, не с напрягающимися мышцами и мягким и влажным теплом. Не чувствовала, как их руки изучают ее, желают ее, ищут тайную близость, которую она считала любовью.

Если не любовь, то почему ты здесь, Ребека? Какова ваша цель?

Откуда я могу знать? Кому теперь я могу задать вопрос и узнать ответ?

Обычная девушка, Ребекка. Обычный, как сыр и мыши, автобусы и очереди, рабочие смены и рубли... Обычный, предсказуемый. Но нет танков, пулеметов и солдат, развернутых в течение долгих ночных часов, наблюдающих и ожидающих обычную девушку, чтобы увидеть, какими будут ее мысли и действия, когда наступит рассвет и когда она отдохнет.

Так легко в хижине, когда битва была просто словесной. Несомненно, причина была правильной, никаких сомнений. Это не обсуждается, Ребекка. Но если дело правое, то кто-то должен встать и защитить его

... но почему ты, Ребекка? Преследования, унижения, грабежи - все это постигло наш народ, а он не выступил вперед, не вооружился для своей защиты. Так почему ты, Ребека? Что было необычным, уникальным, что заставило вас встать, составить план и устроить заговор?

Сейчас недостаточно, слишком поздно, чтобы кричать солдатам, что ты был просто последователем, что это было не по твоей воле, не по твоему выбору. Слишком много вопросов, сказал Айзек, и Айзек был прав. Всегда прав.

И разговоры об убийстве. Все приготовления к смерти другого. Все эти интриги, вся разведка. Все часы, проведенные в хижине, использовались для подготовки к борьбе, которая должна была начаться против угнетения, охватившего их народ. Все это время, и ни одной мысли об этом моменте, о запертом заключении. Это был смелый разговор, и Ребекка была в гуще событий. Помнишь?

Помните призыв к выбору, случайному, а не по заслугам, который определил, что Моисей должен идти первым?

Почему, Ребекка?

Боже, откуда я знаю?

Полюбил бы тебя Дэвид тогда, если бы ты вытянула короткую соломинку?

Возможно.

Если бы вы убили человека, это бы его возбудило, придало жесткости, силы?

Возможно.

Тебе пришлось убить человека, чтобы завоевать любовь Дэвида?

Но он никогда не приходил ко мне, никогда не приходил ко мне как женщина. Только как друг, коллега... придатком, но не женщиной.

Его вина или твоя, Ребекка?

Я не знаю. Бог знает, что это правда, но я не знаю.

Дело в том, что он не может, Ребекка? Это из-за того, что он недостаточно мужчина ...?

Дай мне поспать, пожалуйста, пожалуйста.

Обязательно ли было нам приходить в это место за твоим ответом, Ребекка, и нашли ли мы его сейчас?

Мне нужно поспать. Я должен поспать.

Это твой ответ, Ребекка?

Если это правда, то лучше никогда не знать, лучше никогда не приходить. Лучше бы я осталась обычной девушкой. Храбрый, невежественный и счастливый.

Когда Чарли проснулся, в диспетчерской было холодно, и он вздрогнул, вспомнив, где он находится и почему. Полицейский ухмыльнулся ему со стула перед консолью, который он занимал, охраняя радио, пока Чарли спал. Давно Чарли не спал так грубо, со времен семейного отдыха в кемпинге под Аберистуитом, когда они собрали вещи за четыре дня, уступив погоде второе место, и он поклялся никогда больше, никаких праздников для мафии без подтвержденных бронирований отелей. Нужно быть готовым к тому, что они разомкнут радиосхему.

Правда, сначала ему следовало бы постирать носки, не то чтобы это сделал кто-то другой, но неизменной привилегией кабинетной работы было то, что мужчина имел право чистить носки. Прекрати нести чушь, Чарли, встань и сосредоточься.

Чарли быстро оделся, остались только брюки и рубашка, и на мгновение почувствовал отвращение при виде потемневшего края своего воротника.

"Есть возможность выпить чашечку чая и полминуты посидеть с бритвой на батарейках?"

Полицейский был рад освободить кресло, сказал, что пойдет и посмотрит, и что Комитет занимается этим внизу, в кабинете управляющего аэропортом, все, кроме министра внутренних дел, конечно: нашли ему помещение в доме начальника пожарной охраны, немного поодаль, но внутри периметра.

"Передайте им, что я на месте, мои наилучшие пожелания и напомните им, что самолет должен прибыть с минуты на минуту".

С этим надо быть поосторожнее. Это был решающий разговор: так много было решено прошлой ночью. Не должно быть сомнений, что они останутся без бензина и больше никуда не полетят.

Клитеро дал на это свое разрешение, хорошо, как только они отдохнули, чтобы дать им таблетку. Но на самом деле не имело значения, насколько они освежились, насколько они могли все продумать, поработать с логикой; всегда непредсказуемо, когда они впервые врезаются в кирпичную стену, понимают, что на них нет ремня безопасности... Заткнись, Чарли, заткнись и жди, когда принесут чай.

Но вызов по радио поступил перед чаем.

"Зимородок здесь, Зимородок здесь. Человек, с которым мы говорили прошлой ночью, он там?'

Чарли помахал рукой у себя за спиной, фантазии рассеялись, он был настороже, контролировал ситуацию. Раздался крик, который эхом прокатился вниз по лестнице, а затем топот ног, поднимающихся по ступенькам, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

"Чарли для Зимородка" - ублажить глупых обезьян - "Чарли слушает. Пожалуйста, укажите, кто звонит. Это Дэвид?" Пусть это будет просто для начала, пока вы настраиваетесь на язык.

Что за время по утрам свободно говорить по-русски! "Ты хорошо выспался в самолете?" Вы пригнули головы?'

"Это несущественно. Мы ждем ответа. Нам нужно топливо. У тебя есть разрешение на это?" Он хорошо выспался, ублюдок. Не похоже, что он снова был в ударе, как прошлой ночью - посвежевший, проницательный, более решительный и отклонивший запрос на идентификацию. Кто-то похлопал Чарли по плечу. Там помощник главного констебля, выглядящий так, как будто его протащили задом через живую изгородь, и все еще причесывающийся, а Клитеро в подтяжках, без пиджака и галстука, все еще запыхавшийся после бега по лестнице.

"Не беспокойтесь сейчас о переводе, мистер Вебстер. Давай им жестко и прямолинейно.'

Дотронься пальцем до консоли, переключись на передачу. Глубокий вдох, собравшись с духом.

"Дэвид, это Чарли. У меня есть для вас очень важное заявление от британского правительства.

Я хочу, чтобы вы выслушали это до конца, и я не думаю, что вам следует прерывать меня, по крайней мере, пока я не закончу.

Это понятно?'

"Мы выслушаем то, что ты хочешь сказать". Уступка и частичка раболепия.

"Дэвид, это ответ британского правительства. Вы готовы слушать? Дозаправки самолета не будет. Какой бы ни была ваша реакция, нет никакой возможности, что самолет будет заправлен, чтобы вы могли улететь в Израиль ..." Из громкоговорителя раздался быстрый и сердитый взрыв криков, поясняющих, агрессивных, но Чарли было трудно разобрать детали. "Ты сказал, что выслушаешь меня. Заткнись и слушай. Топлива не будет, не будет никаких переговоров о полете этим или любым другим самолетом в Израиль. Путешествие окончено, Дэвид. Ваш самолет окружен вооруженными силами, в состав которых входят специалисты самого высокого уровня. Есть два способа, которыми вы можете покинуть самолет. Вы можете выйти мертвым, или вы можете выйти живым с поднятыми над головами руками, без оружия и после того, как вы освободите пассажиров. Других вариантов нет. Мы будем сидеть здесь столько, сколько вам нужно, чтобы принять решение, но мы думаем, что вы все умные люди, мы думаем, вы поймете, что нет смысла продолжать, что вы поймете свою ситуацию. Выгляни из любого окна, и ты увидишь бронированные машины.

Тебе некуда бежать, Дэвид. Так говорит британское правительство.'

Чарли откинулся на спинку стула, облегченно вздымая грудь, затем полуобернулся в кресле и вкратце рассказал людям, которые ждали позади него, о том, что произошло. Затем он повернулся назад и стал усердно писать в своем блокноте.

Новый голос, другой акцент, лишенный подобострастия.

- Это все, что ты можешь нам сказать? - спросил я. Как будто впервые встречаешь друга по переписке. Должно быть, это Айзек, и Чарли без комментариев указал на фотографию в интересах тех, кто смотрел.

"Да, Айзек, это все. Здесь нет места для переговоров, нет возможностей для этого. Ваше положение безнадежно с любой военной или физической точки зрения, и вы должны безоговорочно сдаться. Если вы сделаете это и сначала освободите пассажиров и команду, тогда я гарантирую, что вам не причинят вреда, когда вы сдадитесь.'

"Ты знаешь, какие будут последствия?" Слишком быстрый ответ для него, чтобы передать английский перевод того, что он сказал, пришлось повиснуть, сохранить инерцию, безнадежно, если он разрушит чары сейчас.

"Нет никаких "последствий", как ты выразился, Айзек, которые изменили бы решение британского правительства".

"Ты в это веришь?"

"Я знаю это, Айзек. Они не изменят своей позиции.'

"Подожди до десяти часов, до десяти утра. Тогда расскажи мне еще раз.'

"Айзек, в угрозах нет смысла. От них ничего не добьешься, только ухудшишь свое положение..." Никто не слушает, пустое, безразличное эхо выброшенных наушников где-то далеко. Чарли взглянул на цифровые часы прямо над головой, увидел, как перевернулась цифра - четыре пятьдесят две. Пять часов до того, как Айзек воплотил свои слова в действие. Дополнительные объяснения мужчинам позади и серьезность на их лицах, когда они услышали заключительные этапы обмена.

Помощник главного констебля изложил это с необходимой прямотой. "Они угрожают начать стрелять в пассажиров, казнить заложников, убивать..."

"Примерно так", - сказал Чарли как ни в чем не бывало. "И это Айзек, который производит впечатление крутого парня. Перешел от того, кого мы называем Дэвидом.'

- Военные не захотят валять дурака, - продолжал помощник главного констебля, словно не замечая, что его прервали, - только не при свете, и это то, что у нас будет через двадцать минут.

Час назад это не имело бы значения, когда у них было хоть какое-то прикрытие. Но у них должно быть укрытие, укрытие, или это чертовски сложно для них и опасно для пассажиров. Если бы мы сыграли честно прошлой ночью, сказали то, что имели в виду, и они отреагировали бы таким образом, тогда мы могли бы ввести военных в

..."В полном разгаре, штабной офицер Агинского двора, при Ватерлоо или Пашендале, и вернулся с фронта с пороховыми ожогами.

"Решение было принято всеми". Клитеро встал на собственную защиту. "Мы согласились, что они были бы более восприимчивы к логической проработке своей ситуации и положения, если бы они немного поспали. Первый, кто заговорил, Дэвид, он явно отдохнул. Но за его сон нужно было платить. Предположительно, человек по имени Айзек не спал, поэтому он истощен и временно ведет себя иррационально, но у других есть много времени, чтобы поработать над ним, а у него - обдумать меры, которые он нам озвучил.'

Для Клитеро это не было новой проблемой. В начале своей трудовой деятельности он пришел к пониманию того, что наука психиатрия не является точной, что плохо информированные люди скептически относятся к его опыту.

"Мы не должны воспринимать угрозу слишком серьезно, у нас еще много времени".

Чарли, отвлекшись от врача и сосредоточив внимание на старшем полицейском, сказал: "Если это не вульгарно - спрашивать, сэр, что будет с этими людьми?" Предположим, мы их переубедим или возьмем штурмом и возьмем живыми, что с ними произойдет?'

Грубые нервы. На нем выбит штамп. Ущипнул его. Неожиданный вопрос, и он не продумал его заранее. Гражданские из Лондона отвели глаза. Краска заливает щеки помощника главного констебля.

"Я не думаю, что это еще не решено".

"Они могли бы отправить их обратно, это должен быть один из вариантов?"

"Это только ваше предположение, мистер Вебстер".

"Плохие новости, если они пронюхают об этом. Я не собираюсь спускаться, пританцовывая, по окровавленным ступеням в наши собственные объятия. Само собой разумеется, что сначала они попытаются немного подтолкнуть нас.'

"За пределами вашей провинции, мистер Вебстер". Опускаю зажимы, прячусь за орденскими лентами, взбираюсь на серебро его эполет.

"Если я не смогу выбросить это из их головы, то мало шансов, что все это закончится сладостью и светом".

"Не распространяйтесь, мистер Вебстер. Вы отлично справляетесь с работой посредника. Совершенно превосходно, и будьте так добры, ограничьте себя этими рамками.' Чертов солдафон, подумал Чарли, почему он не может признаться, принять дозу честного Джонни, признать, что он вне конфиденциального круга.

Солнце теперь играло на самолете, полируя его бока, отражаясь от асфальта.

Заставил Чарли прищурить глаза, просто чтобы посмотреть на него. Сейчас выглядит одиноким, вроде как потерянным и сбившимся со своего пути, и не знает, как снова подняться в воздух. Дневной свет тоже не подходил, не то что ночь с ее увеличением и прожекторами. Казалось, что он съежился, когда солнце подкралось к нему. Не выглядел чем-то смертоносным, лишенным мелодрамы, просто еще один окровавленный самолет, стоящий на своих колесах и ожидающий приказов. Жалюзи были подняты, и у некоторых из тех, кто стоял позади него, были бинокли, и они пристально смотрели в иллюминаторы, наводили и передавали бинокли из рук в руки, но Чарли ничего не мог разглядеть за затемненными очертаниями окон - ничего живого, ничего движущегося.

Больше движения в задней части зоны управления. Мужчины с кабелями и портативным телевизором, используемым промышленностью, с зияющими внутренностями и без крышки, как у домашнего телевизора. Он был установлен на скамейке достаточно близко, чтобы Чарли мог видеть экран, и достаточно далеко, чтобы другие могли смотреть, не мешая ему общаться по радио. Дальше вдоль рабочего стола диспетчера они установили магнитофоны с соответствующими гарнитурами, а пол был покрыт сетью причудливо переплетенных проводов и распределительных коробок.

Около двадцати секунд мороза и снежной бури, пока они настраивали съемочную площадку, прежде чем появилось четкое изображение. Неплохо, совсем неплохо, и Чарли присоединился к остальным, которые прижались плечом к плечу, чтобы разглядеть серые, мягко затененные очертания голов мужчин, женщин и детей, некоторые раскинулись, как будто все еще спят, другие настороженно шныряли глазами по сторонам. Он мог видеть некоторых детей, а через проход к ним сидел мужчина в однотонном костюме, чье лицо было решительным и невозмутимым и не дрогнуло.

Кто-то за спиной Чарли спросил: "Каково качество звука?"

"Нехорошо, очень мутный. Мы услышали бы что-то громкое, крик или выстрел, но обычный уровень голоса не будет удовлетворительным. Возможно, было бы лучше, когда мы пропускаем пленки через очистители, немного промыть задний план. Но не рассчитывайте на это. "Они позволили звукооператору продолжать - звук был на втором месте. То, что фотография была сенсационной, было общим мнением; новая игрушка, и они наслаждались ее универсальностью.

- Это Айзек, - вмешался Чарли. - Тот, что впереди. Девушка за его спиной - Ребекка.'

Теперь все внимание приковано к экрану, а Хейзи на среднем расстоянии разглядел фигуру Айзека: его подбородок низко опущен на грудь, волосы растрепаны и спутаны, рубашка мятая и обвисшая, а из брюк торчит хвост. Бдительный и подозрительный, присматривающий за своими подопечными. Две руки на пистолете - Вторая мировая война, и Чарли удивился, откуда они откопали это оружие. Он на самом деле не смотрел на девушку, ничего не знал о ней, чтобы убедить себя, что она была здесь не только для того, чтобы прокатиться; увидел, что она держалась рядом, не более чем на полшага позади мужчины, и что ее платье было порвано, а на скуле виднелись следы кровоподтеков. Рыбий глаз долго шел за ними по проходу, пока они не потерялись, отрезанные толстым выступом оконной рамы.

"Это тот, о ком вам следует позаботиться", - сказал Чарли всем, кто захотел слушать. "Если ты сможешь убедить его выйти с поднятыми руками, когда есть хоть малейший шанс, что его отправят обратно в Киев, тогда шампанское будет повсюду, и за мой счет".

Испытываешь свою удачу, Чарли, всего лишь винтик, и притом маленький, а ты работаешь в большом колесе. Успокойся, солнышко. В любом случае, не то чтобы кто-то тебя слушал.

Министр иностранных дел плохо спал. Никогда не делал этого в клубных кроватях. Но партия находилась у власти всего четыре месяца, и премьер-министр так часто говорил о невозможности продолжения с таким незначительным большинством голосов и о своем желании провести досрочные выборы, что казалось бессмысленным делать дорогостоящие инвестиции в дом в центре Лондона. Лучше подождать и посмотреть, было ли будущее за лимузинами Министерства иностранных дел, управляемыми шоферами, или за мини-автомобилями оппозиции, управляемыми женой. Клуб был адекватным и полезным после череды официальных обедов, которые министр иностранных дел был вынужден устраивать, и, по крайней мере, там было тихо, с кодексом этики в зале для курящих, который не допускал, чтобы к нему приставали другие члены клуба и задавали вопросы о намерениях правительства.

В пижаме он съел омлет, который почтенный слуга принес ему в пять.

Он судорожно пробежал взглядом кричащие заголовки утренних газет. Доила досуха, потянув вымя вниз, но вряд ли могла их винить. Это был разгар сезона глупостей, парламент не заседал, черт знает что творилось, а теперь еще и хай-джек в их саду за домом. Команды репортеров и фотографов, все с титрами над историями и под фотографиями. Даже фотография, на которой он выходит из Министерства иностранных дел через боковой вход, который он предпочитал; не следовало улыбаться, не подходило к случаю, но маленькие дьяволы были повсюду, и вы никогда не видели их в темноте, только почувствовали вспышку на своем лице. За полночь, когда он покинул свой рабочий стол. Три долгих телефонных разговора с премьер-министром, в результате которых не о чем было подумать. Обычная история. "Вы тот человек, который знает последствия всего этого, насколько это возможно для иностранцев. Вы ответственный человек, домашний офис будет работать на вас. Ты действуешь, и мы будем позади тебя. " Насколько далеко позади? В пределах досягаемости ножа или за ее пределами? Сколько лет назад этот парень-социалист назвал свое министерство "ложем из гвоздей"? Ему нужно было беспокоиться только о трудовых отношениях на производстве - следовало обратиться в Министерство иностранных дел на неделю.

Едва слышный стук, и входит PPS. Побритый, в костюме, чистый и приносящий еще кофе. Вдумчивый парень: хороший выбор.

"До ваших приставаний я чертовски плохо спал, чувствую себя вымотанным и отдал бы почти все, чтобы обменять свой рабочий стол сегодня на приличную утреннюю рыбалку". Все вокруг улыбаются. - Что ты мне принес? - спросил я.

'Стенограммы ночных выступлений на радио и телевидении в Москве. Все идет очень тяжело. Вчера вечером у вас была встреча с послом, в ходе которой они изложили свои требования; материал для внутреннего потребления, но все еще очень жесткая позиция.'

- А израильтяне? - спросил я. Кусочек тоста и намазанный на него мармеладом. Кровати могли быть неровными, но в клубе, по крайней мере, поддерживался хороший стандарт завтраков.

"Ничего прямого от них, и никаких комментариев в конце их бюллетеней. Они ведут себя очень прямолинейно.'

"Государственный департамент и Белый дом, есть что-нибудь?"

"Звонили из офиса государственного секретаря. Сказали, что не хотели тебя будить - я сказал, что ты будешь в офисе к шести пятнадцати. Тот

Секретарь перезвонит вам через пятнадцать минут. Они попросили меня сказать, что он выйдет с мероприятия, чтобы сделать это. Они описывают это как конфиденциальный вопрос, требующий разъяснений.'

Лобби приступает к работе, вся его мощь и все его щупальца начинают вплетаться в сцену.

Этого следовало ожидать.

"Вчера поздно вечером по их времени, пару часов назад, у британского посольства в Вашингтоне состоялась демонстрация. Несколько камней через забор, и полиция разломала его. Довольно Рента-моб, но закон был немного жестковат, так что будут фотографии, которые не будут дружелюбными. Плакаты о том, чтобы не отправлять их обратно на верную смерть, что-то в этомроде.'

"Немного преждевременно, но они не теряют времени даром". Он потянулся за новой порцией кофе, налил себе, и полицейский заметил, что рука у него нетвердая, отхлебнул в блюдце. По утрам он никогда не бывает в лучшей форме, пока не возьмет себя в руки. "Что ты об этом думаешь, мой юный друг?

Выскажи мне свое мнение.'

"Вы можете посмотреть на вопрос с трех точек зрения. От эмоций. Из принципа. Из прагматизма. Возьмите первый и последний. Если эмоции победят, тогда мы найдем причину не отвечать им взаимностью. Если мы стремимся к прагматизму, тогда мы отправляем их домой, потому что, каким бы значительным ни был еврейский штрих в израильской сцене, это не идет ни в какое сравнение с важностью того, что мы по-прежнему пользуемся доброй волей Советского Союза. Оставляет только принципиальную суть вопроса. Мы подписали Гаагскую конвенцию о воздушном пиратстве, она устарела и собирает пыль, но в то время мы и все остальные говорили, что хотим занять твердую позицию в борьбе с пиратством. Самая твердая позиция, которую вы можете занять, - это отправить этих людей обратно.'

Это делает все очень простым.'

Министр иностранных дел направился в ванную. Оказавшись там, он включил бьющие струей краны, предоставив PPS конкурировать с полузакрытой дверью и текущей водой.

"Как говаривал наш школьный капеллан, там, где замешан принцип, не может быть никакой свободы действий".

"И пределом его беспокойства были вы, маленькие негодяи, курящие за лабораторией физики и пытающиеся лишить девственности дочь мастера искусств".

"Если вы наберете эти три очка, то должны поставить два к одному в пользу их доставки. Только эмоции заставили бы вас оставить их здесь.'

"И голоса" - далекий ответ, эхом отражающийся от кафельных стен ванной, "и твое место в Палате представителей и мое".

"Все, к чему это сводится, - это вопрос продажи. Отдел новостей может с этим справиться. Это то, за что им платят.'

"И если бы я добился публичного обещания от советских властей, что ввиду молодости этих трех человек смертный приговор не будет приведен в исполнение, если их признают виновными, как бы это повлияло на ситуацию?"

"Если вы вытащили это, сэр, я бы сказал, что вы все очень аккуратно завернули".

Снова льется вода, доливается из крана с горячей водой. "Вызови русского парня к половине седьмого, а мою машину сюда к шести". Было бы очень аккуратно, если бы это сработало, решило бы множество проблем - и не слишком мучило совесть. Израильтянам бы это не понравилось, но тогда им вообще ничего не нравилось, настолько чертовски колючее, но это было бы справедливым решением, и таким, которым он был доволен.

Штабная машина королевских ВВС привезла подполковника. Ари Бениц из Брайз Нортон. Была нехватка обслуживаемых вертолетов, что послужило ему оправданием при посадке для смены транспорта.

То, что они не были готовы принять его в Станстеде, было сразу очевидно по первоначальным незначительным задержкам. Они настояли, чтобы он что-нибудь съел после долгого ночного перелета, не просто бутерброд, а что-нибудь горячее, и столовая скоро откроется, повара на дежурстве.

Возникла проблема с гражданской одеждой, которую нужно было раздобыть, что стало неожиданностью для Беница, потому что он был среднего роста с обычными очертаниями. Было высказано предположение, что он, возможно, пожелает позвонить в свое посольство, и больше времени ушло на то, пока они нашли ключи от частного кабинета, а затем еще раз, пока звонок был перенаправлен на дом посла.

"У британцев дилемма, полковник", - сказал посол. "Если они уступят советскому давлению, тогда ваше путешествие будет потрачено впустую. Но если они постоят за себя, и это может быть впервые за много лет - тогда для тебя найдется роль. Но не рассчитывайте на это: вспомните запасные части для Centurions во времена Судного дня. На данный момент их решение не принято. Я предлагаю вам позволить военно-воздушным силам доставить вас в Лондон, в посольство.

Нет той большой срочности, которой мы опасались ранее, и британцы показывают, что они не спешат бросать свое яблоко по обе стороны забора.'

Ему потребовалось два с половиной часа, чтобы сначала петлять и поворачивать по проселочным дорогам, затем мчаться по пустому М3, пока, наконец, они не оказались в катакомбах среди полуосвещенных улиц столицы. Первый визит в Лондон, первая поездка в Англию, и нечего делать, кроме как глазеть на убегающие виды из окна, и компанию им составляет только молчаливый водитель. Когда он добрался до посольства, он не был удивлен его защитой, подобной крепости. Частная дорога и сообщение, отправленное заранее по телефону от ворот Кенсингтон-энда, чтобы предупредить о его прибытии. Прожекторы на фасаде здания, дистанционная камера на кронштейне, выступающем над ним, дверь со стальной облицовкой, эпоха идентификации и объяснений, прежде чем засовы были сняты, замок повернулся.

Его отвели в кабинет посла, чтобы он ознакомился с последними расшифрованными сообщениями из Иерусалима, услышал самые свежие отчеты Станстеда, изучил фотографии и биографии, которые русские предоставили Министерству иностранных дел и которые были конфиденциально переданы израильтянам. Он говорил мало, пока мерил шагами папку с документами, просматривая напечатанные слова только один раз, человек, который без труда усваивал информацию. Когда Бениц закрыл папку, показывая, что содержимое было переварено, посол заговорил, тихо и с беспокойством.

"У вас отвратительная работа, полковник - не та, которую следует поручать офицеру с вашим опытом и способностями. Если и есть ваша роль в этом вопросе, то она будет заключаться в том, чтобы убедить этих людей сдаться, и это будет одновременно ранимо и обидно для многих евреев мира. Позиция, как мы ее видим, такова - и вы должны простить любое повторение того, что вам, возможно, говорили перед тем, как вы покинули Израиль, но я понимаю, что времени на брифинг было мало. Практически нет шансов, что британцы предоставят топливо для самолета. Побег трех студентов в Станстед закончился, и нас беспокоит их будущее там. Если они проигнорируют британские призывы к капитуляции, если будет больше кровопролития, больше убийств, тогда - и я не обязан это вам подчеркивать - наше правительство окажется в тяжелом положении. Мы хотим, чтобы они убрались с этого самолета, прежде чем они нанесут еще больший ущерб, прежде чем у них будет больше возможностей подпитывать пропагандистскую машину Советов.

Но как, полковник Бениц, мы можем умыть от них руки? Еврейские дети, борющиеся с угнетением, которое мы громко и часто осуждаем. Мы не можем бросить их. Мы не можем позволить, чтобы они были возвращены в Советский Союз. Вчера вечером наш министр обороны говорил в Кабинете министров о позоре нашей страны, если их отправят обратно на верную смерть.

Это ужасная дилемма, с которой мы сталкиваемся. Это моя речь, полковник, но было необходимо, чтобы мы все поняли, в каком положении мы оказались. Мы предложили ваши услуги британцам, потому что верим, что дети услышат вас, потому что вы боец, и именно такими они себя видят. Но мы выдвигаем одно фундаментальное предварительное условие для использования ваших добрых услуг. Если вы поможете добиться этой капитуляции, то британцы должны гарантировать, что не будет вопроса об экстрадиции.'

"Есть ли вероятность, что британцы удовлетворят нашу просьбу?"

"Нет. На мой взгляд, это маловероятно.'

"А если они этого не сделают?"

"Я думаю, мы еще не достигли этой точки".

"Большинство людей, с которыми мы боремся в антитеррористическом подразделении, те, кто приезжает в нашу страну, смирились с ценой своей борьбы... поймите, что возврата быть не может... Знайте, что мы убьем их.'

Не может сформулировать, пытается подобрать нужные слова и разочарован в себе из-за того, что не смог сравниться с беглостью дипломата.

"Они будут другими, без тренировок, без дисциплины... к этому времени их страх и замешательство будут велики. И все же в их собственном масштабе они будут верить, что многого достигли". На его лице медленно формируется улыбка. "Возможно, для них они завоевали свою собственную Энтеббе..."

"Я сказал вам, полковник Бениц, что это была отвратительная работа, для выполнения которой вас выбрали".

"И нет никакого шанса, никакой надежды вообще, что им разрешат приехать в Израиль?"

'Как это может быть? С мертвым пилотом это невозможно. И даже если британцы разрешат это, сможем ли мы их принять? Когда вы непопулярны, одиноки, как мы, и вы хотите дать отпор, тогда ваши руки должны быть вымыты дочиста. Если мы дрогнем сейчас, потому что в этом замешаны наши родственники, тогда мы навсегда утратим право выступать против терроризма, который вы знаете лучше меня. Если мы признаем, что эти дети могут стать героями сионизма, тогда мы позаимствовали язык палестинцев.'

Пожав плечами, Бениц сказал: "Убийство пилота уничтожило их".

"Это критически повлияло на дело".

"И это было бы действием мгновения"

"Вы милосердны, полковник".

"Не милосердный, просто реалистичный". Казалось, он ушел далеко, за горизонты комнаты, потерял интерес к разговору. Все происходит так быстро, в такой спешке, что нет времени на раздумья, ни в момент нападения, ни в секунды, которые считаются, если вы хотите добиться успеха ...'

Это было незадолго до того, как они расстались. Уходя, полковник записал серию телефонных номеров, некоторые из которых проходили через коммутатор, другие были подключены к прямым внешним линиям.

"Мы попросили, - сказал посол с приятной улыбкой на лице, которую редко показывали, - мы попросили, чтобы мы могли отправить нашу собственную систему связи в Станстед, чтобы вы могли отчитываться перед нами напрямую. Британцы указали, что будет так много радиотрафика, что они не смогут нас разместить, они сказали, что сожалеют об этом. Это помешало бы их работе. Мы привыкли к таким делам, британцы - нет, и поэтому они напряжены и обеспокоены тем, что они благополучно завершатся.'

Они пожали друг другу руки, и Бениц вернулся к ожидавшей служебной машине. Большую часть пути из Лондона он дремал - не то чтобы он особенно устал, просто он привык отдыхать там, где мог его найти. Через некоторое время он проснулся, осознав, что слышит голоса и машина больше не движется. В полутьме на дорожном заграждении по внешнему периметру он мог видеть, как полицейский просматривает разрешение на проезд своим фонариком. Тремя милями дальше была еще одна вынужденная остановка, и снова предъявление волшебной бумаги и приветствия людей в форме скорчившейся фигуре, распростертой на заднем сиденье автомобиля.

Они отвезли его в здание диспетчерской вышки, мужчины указывали его водителю направление, в котором он должен следовать, к какому входу он должен явиться. Он почувствовал присутствие военных, когда вышел из машины, готовясь к утренней свежести - реву бронированной машины, разгоняющейся на пониженной передаче, мешанине разговоров и помех в солдатской рации, шинам, оставившим следы на высохшей летней лужайке. Знакомые звуки и зрелища, к которым он привык.

Две косточки на плече офицера, но Беница не впечатлило почтение лейтенанта, когда его проводили в коридор на первом этаже башни; возможно, усмешливая усмешка тронула его губы при виде яркой кокарды фузилера с красно-белыми нашивками спереди на берете. Ему сказали, что они выделили для него комнату. Но сначала, возможно, он хотел бы зайти в диспетчерскую, где у Комитета по чрезвычайным ситуациям был свой оперативный центр? Этот молодой человек казался очень гордым, что у них все так уладилось. Но для этого нужно нечто большее, чем приливы и отливы и ярлыки, вот чему научился Бениц.

В диспетчерской было неспокойно, их тревоги не были вознаграждены с тех пор, как в начале дня состоялся разговор с "Ильюшиным", и Чарли чувствовал себя свободно, покидая свое кресло за пультом управления и расхаживая вокруг. Он никогда не отходил от микрофона дальше, чем на несколько футов, но для него это была своего рода возможность размять вечно затекшие ноги, размять потрескавшиеся мышцы. Он был близко к двери, когда армейский офицер ввел посетителя.

Что-то в цвете лица, средиземноморском загаре и пристальном, спокойном доверии в его глазах; Чарли инстинктивно определил происхождение и родину незнакомца.

Он задержался, когда началось представление. Помощник главного констебля протянул руку, Клитеро осматривал и наблюдал с интересом, новые виды, команда министерства внутренних дел в очереди, ожидающая обмена именами и званиями.

"Кто-нибудь, кто хочет посмотреть, как идут дела. Полковник Ари Бениц из... - лейтенант замолчал, помня об операторах радио- и телевизионного оборудования, стремясь избежать нескромности.

"Я думаю, мы называем это Дикси, не так ли? При таких обстоятельствах, - сказал Чарли. "Полковник Бениц из Дикси". Обычный способ скрыть смущение. Однако Клитеро смутил - он понятия не имел, о чем идет речь, - но полицейский понял сообщение. Взаимная осторожность в приветствиях, пока не подошла очередь Чарли. В некотором роде люди своего рода. Чарли все еще не умылся и не причесался, щетина на подбородке и усталый, отсутствующий взгляд, и брюки, которые забыли о своих складках, и ботинки, потерявшие свой блеск. Бениц насторожен, выпяченная челюсть показывает, что он не готов к тому, чтобы им помыкали, агрессивен, потому что он знал, что одежда, которую он сменил на свой боевой мундир, плохо сидит, а человек в чужой одежде редко чувствует себя непринужденно.

Ночью было тихо, но прямо сейчас там немного посвежело. Сегодня утром им сказали, что нет бензина для дальнейшего полета, что они не увидят Дикси сегодня днем.

Им это не нравится, и тот из них, кто выделяется из толпы, сегодня утром угрожает ужасными вещами за десять сотен. Вы видели фотографии, которые прислали нам русские?'

Чарли указал на равнодушные снимки, делая их по одному за раз. "Этого мы знаем как Дэвида; похоже, в нем мало что осталось, боевой дух повсюду. Мы можем поговорить с ним и поработать над ним. Этого зовут Айзек, и он - головная боль; мы думаем, что он стоял на страже всю ночь и поэтому устал, но он сильный мальчик, тот, кто использует свой вес. Остается девушка, Ребекка; количество неизвестно, качество также. Мы пока не можем сказать, в какую сторону она упадет, если двое парней начнут спорить. Мы не ожидаем, что они продержатся вместе так долго - их слишком мало, они слишком измотаны, и ясно, что у них нет будущего. Дэвид мог бы увидеть причину. Айзек выглядит так, как будто собирается ударить нас локтем.'

Чарли направил Беница к телевизионному экрану, прочитав на лицах других враждебность к незваному гостю в загоне. Да пошли они к черту. Он продолжил: "Я не знаю, видели ли вы эти штуки раньше, но они снимают боль при осадах, избавляют от пота. Это объектив "рыбий глаз" с углом обзора в сто восемьдесят градусов. Означает, что вы можете наблюдать за ними, а они находятся в блаженном неведении об этом.

Позволяет вам знать, когда ситуация накаляется, и дает вам представление о том, где все находятся. Мы не видели Айзека около тридцати минут, отсюда предположение, что он спит. И Дэвид, и Ребекка в данный момент вне поля зрения, по одному в каждом конце пассажирского салона, откуда они наблюдают, наблюдают за нами и пассажирами.'

"Я слышал, что для нас готовится аналогичное оборудование; у нас его пока нет".

Чарли обозначил намек на зависть, дробный и замаскированный.

"В эти времена мы полагаемся на мастерство рабочей силы, а не на оборудование". Что вы ожидаете от него сказать: человек, который был настоящим солдатом, знал, что такое линия фронта, и враг, который бил вместе с вами; не собирается производить впечатление на публику, не из-за гаджетов. Он вспомнил, как был молод, и его родители водили его на рождественскую утреннюю выпивку, и его собственным подарком в тот день был подержанный велосипед, который работал, но был без краски и весь в ржавчине, и дети из дома, куда они ходили, хвастались своими новыми, катая их по кругу, яркие, блестящие и дорогие, а он не говорил о своем собственном подарке. Знал, что чувствовал израильтянин.

Чарли сказал: "Мы знаем, что это не конец света, но это полезно".

Израильтянин не слушал, во всяком случае, не подавал виду, и Чарли увидел, что его щеки втянулись, а плечи низко ссутулились, и повернулся к экрану. На фотографии был тот, кого звали Дэвидом; девушки с ним не было, и его голова была опущена, и он баюкал курносое ружье, как мать новорожденного ребенка, пытаясь набраться сил для себя у ребенка. В те короткие моменты, когда камера показывала молодого еврея, ловила выражение его лица, он производил на своих зрителей впечатление глубокой страдалицы, крысы в клетке, пойманной в ловушку в сарае, которая знает, что когда наступит утро и придет фермер, она утонет под дождем.

Все еще наблюдая за съемочной площадкой, Ари Бениц тихо спросил: "Вы ожидаете, что они скоро сдадутся?"

"Они все еще говорят жестко, давая нам приблизительную оценку. В десять выдвигается ультиматум, и они намекают пассажирам на плохие вещи. Они еще не закипели, но далеко не остыли" - Чарли у его плеча.

"А тот, кто крепкий орешек, боец, тот, кто угрожает: вы говорите, он отдыхает?"

"Мы так думаем".

Ари Бениц выпрямился, оглядел комнату, сказал вслух, чтобы все могли слышать и никто не мог неправильно истолковать, хирург, который осмотрел и теперь поставит диагноз. "Почему бы тебе не пойти туда и не забрать их, избавить их от позора?"

- Что вы имеете в виду? - помощник главного констебля повернулся к нему, делая пируэты в своих начищенных ботинках, задетый тем, что никто не проинформировал его о прибытии израильтянина и его роли.

"Я имею в виду, почему бы тебе не пойти и не закончить это дело?"

"И если половину пассажиров застрелят, устроим кровавую баню на наших руках?"

"Если это что-то значит, то все закончится через десять секунд, и вы решите свою проблему".

"Ты не можешь нападать при дневном свете..."

- Чушь. В Тель-Авиве было светло, когда мы освобождали пассажиров самолета Sabena. Даже египтяне могут это сделать - Луксор два года назад, когда они разгромили ливийцев. В Тель-Авиве нам приходилось справляться с четырьмя, взрослыми по сравнению с этими детьми, и самое трудное, по вашему собственному признанию, - это спать. Конечно, это можно сделать.'

Помощник главного констебля набросился на незадачливого лейтенанта, который сопровождал Ари Беница. Борясь за самоконтроль, Чарли с ненавистью увидел устремленные на него взгляды. "Я думаю, нам следует узнать, выделили ли полковнику Беницу комнату в этом здании. Конечно, он не хотел бы мешать нашей работе в этом и без того переполненном пространстве." Смущение, и его предостаточно, руки, закрывающие лица, сдержанное покашливание, когда израильтянин уходил. Он улыбался, не так ли? С половиной подмигиваю Чарли.

"За кого он нас принимает, за кучку мясников, что мы получаем удовольствие, направляя пулеметы на людей?" Полицейский подождал, пока дверь плотно закроется, чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство.

"Сокращает агонию, если все, что мы собираемся сделать, это в конце отправить их туда, откуда они пришли", - сказал Клитеро, разыгрывая марионетку, раздражая и зная это, - "Если все, для чего мы здесь, - это уговорить их предстать перед расстрельной командой русских ..."

"То, что с ними происходит, - это решение политиков, а не наше". Помощник главного констебля прервал спор, предотвратив дальнейшее распространение инфекции.

Чарли скользнул обратно на свое место. В самолете ничего не движется. Никаких признаков жизни, солнце поднимается, тень от самолета уменьшается, и скоро асфальт будет дрожать и покрываться глазурью от жары.

Затем сзади, и это верный признак того, что они не привыкли ждать. "Есть ли какой-нибудь способ, чтобы мы могли снова начать разговаривать с ними по радио?"

Чарли покачал головой. "Ни в коем случае. Это их привилегия, и мы должны быть терпеливы.'

Из своего номера в московском отеле Фредди Смит кричал во весь голос в телефонную трубку, которая была соединена с офисом коммерческого атташе посольства Великобритании.

Четыре дня он ошивался поблизости, чтобы подписать контракт на три с половиной миллиона фунтов, разве они не знали? От этого зависит работа пятисот человек. За его плечами был чертовски хороший послужной список эксперта и медаль CBE, подтверждающая это. Итак, что происходит этим утром, когда он полностью одет и готов отправиться в Министерство по продажам и техническому обслуживанию? Ему звонили по телефону, не так ли?

Все закончилось, не так ли? Не используя эти слова, "конечно, нет", "необходим дальнейший анализ проекта".

Смог бы прорваться через это множество, не так ли? Быть облажавшимся, и они зашли так далеко, что объяснили ему почему. Из-за какого-то самолета, набитого чертовымихай-джекерами. Атташе должен оторвать свою задницу от земли, связаться с послом и сказать ему, чтобы он поговорил с тем, кто несет ответственность в Лондоне.

Скажи ему, что Фредди Смит, управляющий директор Coventry Cables, зря потратил четыре чертовых дня в Москве, и если фабрика разорится, а полторы тысячи парней будут получать пособие по безработице, то Фредди Смит позаботится о том, чтобы каждая чертова газета в Британии узнала причину.

Коммерческий атташе избегал кабинета посла, но вместо этого направился в комнату Первого секретаря на том же этаже. Вспышка гнева Фредди Смита в то утро не была уникальной, лишь самой яркой. Трое других относительно известных британских бизнесменов позвонили, чтобы сообщить об отмене утренних встреч с российскими официальными лицами.

"Это только начало", - сказал Первый секретарь, сверкнув печальной улыбкой дипломата, который уже отсидел два долгих года в российской столице и хорошо знал ее обычаи, и ему предстояло отбыть еще двенадцать месяцев своего срока, чтобы лучше их усвоить. "Их тоже будет еще несколько.

Достаточно широкие намеки, оброненные их людьми на кубинском приеме прошлой ночью, раскусили нас и надавали по ушам, и разыгрывали из себя скромницу по поводу визита канцлера - и на нем даже нет точной даты. Но завод должен знать об этом, и мы протянем им трос.'

Прошло много времени с тех пор, как Кремль публично демонстрировал свое недовольство Великобританией, размышлял он. Вернемся к дезертирству Лялина и высылке из Британии всех парней из КГБ, всех торговцев и шоферов, и это было несколько лет назад. Не торопились с размораживанием этого. Здесь достаточно сложно работать, даже когда отношения были относительно нормальными, но чертовски почти невозможно, когда ты их злишь. Он бы поставил "приоритет" на телеграмму в Уайтхолл.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Четким, уверенным шагом российский посол вышел на солнечный свет из темноты коридоров Министерства иностранных дел. Его огромный черный лимузин стоял у тротуара, дверцу держал открытой шофер в форме. Полицейский и детектив из SB Protection Group стояли на заднем плане, наблюдая, расслабленные и чувствующие себя комфортно в нежаркой жаре. Будь свиньей на день позже. Посол огляделся и увидел, что телевизионная команда и репортер изо всех сил пытаются выбраться из машины с камерой, в которой они ожидали его выхода. Оператор и звукооператор трусцой перебежали улицу, на ходу подсоединяя кабели, репортер ускорил шаг и все больше беспокоился о том, чтобы добыча не ускользнула от него и не скрылась в недрах автомобиля. Посол замедлил шаг, затем остановился и увидел благодарность на лице репортера. Объектив сфокусирован, и звукооператор спрашивает уровень звука, а репортер объясняет необходимость этого, как будто посол никогда раньше не видел камеру, никогда ранее не брал интервью. Дипломат улыбнулся, почувствовав свою возможность. Оператор крикнул: "Бежим. Заходите через пять."

Вопрос: Как бы вы описали свою встречу с министром иностранных дел?

Ответ: Очень плодотворно, и я думаю, что у нас есть большая степень согласия по взаимной политике относительно того, какой должна быть наша реакция на этих кровожадных преступников.

В. Российское правительство потребовало, чтобы угонщики были возвращены в Россию, если они будут схвачены. Что говорят британцы?

A. Британское правительство и советское правительство оба полны решимости положить конец злу воздушного пиратства. У меня сложилось впечатление, что британцы хотели бы вернуть этих троих в суды Украины, где они предстали бы перед судом за свои преступления, совершенные до и после захвата рейса Аэрофлота.

Вопрос: Если бы их вернули в Россию, грозила бы им смертная казнь?

А. В вашей стране нет смертной казни, и мы с пониманием относимся к эмоциям, которые вызывает этот вопрос. В Советском Союзе у нас есть смертная казнь, но она применяется редко и то только к закоренелым преступникам. Я смог заверить министра иностранных дел, что такие молодые люди, как те, кто замешан в краже, вряд ли столкнутся с высшей мерой наказания по закону.

В. Вы хотите сказать, что вы дали гарантию, что в случае возвращения этих людей они не будут казнены?

A. Мы довольно подробно обсуждали этот вопрос. Я не давал никаких гарантий, потому что приговор - это дело судов. Но я смог указать, что мое правительство отнеслось бы к этому вопросу с большим сочувствием. А теперь прошу меня извинить. Спасибо.

Репортер был поражен своей удачей и из-за своей неопытности не смог оценить, до какой степени его микрофон использовался в качестве дубинки для министра иностранных дел, который сейчас сидит в своем кабинете на первом этаже и взвешивает результаты своего последнего разговора рядом со стенограммой его беседы с американским госсекретарем и последними сводками мирового мнения по этому вопросу, поступающими в Министерство иностранных дел из британских посольств за рубежом.

Хотя съемочная группа получила, по их мнению, небольшую сенсацию, у них не было возможности транслировать ее до выпуска новостей в середине дня, но рядом с интервьюером стоял молодой журналист из Ассоциации прессы. Недавно приехавший в столицу из вечерней газеты Мидлендса, он был слишком застенчив, чтобы вмешаться и задать свои вопросы. Вместо этого он ограничился тем, что дословно записал вопросы и ответы, и через несколько минут нашел телефонную будку без рекламы и передал копию своему редактору новостей на Флит-стрит. Подредакторы быстро придали истории форму и контекст и подготовили ее для телетайпов. Все самые продаваемые газеты Британии, теле- и радиостудии, иностранные агентства - Reuters, Associated Press и United Press International - все получили его до того, как молодой человек вышел из такси у дверей своего офиса. Цитаты, которые он записал, были записаны как имеющие большое значение, что указывает на британскую политику.

Содержание интервью было передано по телефону из Министерства иностранных дел в Иерусалиме в канцелярию премьер-министра. И с помощью курьера фотокопия текста длиной девять дюймов была передана из Отдела новостей министру иностранных дел.

Казалось, это ошеломило его, тонкий лист бумаги, грубость сжатого кулака. Тем, кто его окружал, приходилось ждать, не желая изводить его из-за содержимого. В свое время он бы им рассказал.

Ближайший заместитель госсекретаря слышал, как он бормотал, словно записанный на пленку: "Свинья... свинья

... свинья... свинья. - Он швырнул наполовину скомканную бумагу через стол, доступную любому, кто пожелает ее расправить. "Они устроили нам грандиозную прогулку, эти проклятые люди. У тебя есть личный разговор. Оставь это в деликатном месте, нюансы и недосказанности, ничего подписанного и запечатанного, и он выйдет и расскажет об этом всему проклятому миру. Прочтите это, и вы подумаете, что британцы рука об руку с ними. То, что я сказал Государственному секретарю, превращает в бессмыслицу.'

"Разве мы не рука об руку с ними, министр?" - поинтересовался заместитель госсекретаря, в настоящее время владеющий текстом.

"Нет, пока они не оказались в безопасности в воздухе. После этого мы могли бы быть рука об руку, обниматься, как угодно, но не до тех пор. Такова была сделка, и они отказались ...'

"И ограничил вашу свободу действий, министр. Сейчас трудно сменить курс. Это показалось бы очень странным.'

Он понял, что его перехитрили, перехитрили мысли. И что все вокруг него это знали.

"Свобода действий", столь любимая как министром иностранных дел, так и заместителем министра, должна была быть еще более подорвана в течение следующего часа. Пресс-служба Министерства внутренних дел звонит по своим противоположным номерам в отдел новостей: Подумал, тебе будет интересно узнать, старина, что к нам обратились парни из прессы с улицы. Похоже, у них есть стенограммы разговоров с вышки в кабину пилотов, они перевели русский и просят нас отреагировать на ультиматум хайджекеров, срок действия которого истекает в десять утра. Не требовалось большого ума, чтобы разобраться в этом: угрозы означали, что правительство должно было ответить жесткой линией, жесткая линия означала отправить их обратно, как того хотели Советы. Нельзя проявлять снисходительность к мелким негодяям, которые бросают все на ветер.

Разве вы не можете привлечь их к ответственности за беспроводную телеграфную связь, уголовное преступление, связанное с прослушиванием разрешенных радиоканалов? спросили в отделе новостей. Пробовал, старина, ответил пресс-служба. Сказал нам, чтобы мы набили чучела - более вежливо, конечно, но в этом и была суть.

Были даны четкие инструкции: загнать журналистов и фотографов в такое место, где они ничего не увидят и не услышат, дать им возможность увидеть самолет и ничего больше. Приказ был выполнен в точности. Была предоставлена ручка, но в таком положении, что "Ильюшин" закрывал любой обзор командного пункта SAS, и там был плохо проинструктированный сотрудник пресс-службы, который, по правде говоря, не мог сообщить ничего существенного голодным наблюдателям. Но ферма примыкала к тому участку периметра, где собиралась пресса, и на рассвете жена владельца из чувства милосердия и жалости послала своего старшего сына с тремя полными термосами кофе и пластиковым пакетом сэндвичей для репортеров. Мальчик принес с собой свой радиоприемник, усовершенствованную японскую модель, с помощью которого он имел привычку настраиваться на разговоры между вышкой и прибывающим самолетом; хобби, которым он делился с сотнями других молодых людей, живших недалеко от шума главных аэропортов страны.

Когда сын фермера вернулся домой с пустыми фляжками и пластиковым пакетом, он был без радиоприемника, но в его заднем кармане были пять свежеотпечатанных пятифунтовых банкнот и обещание получать столько же за каждый день, когда измученные, недосыпающие мужчины одалживали приемник. Семья сама прослушала обсуждение "Ильюшина" прошлой ночью, и настройка не была изменена. Поначалу было разочарование, когда выяснилось, что ранним утром обмен должен был вестись на русском, но этим людям платили ежемесячную зарплату за их предприятие. Разговор был записан на кассетный магнитофон, и катушка была отправлена обратно в Лондон с помощью диспетчера для ожидания перевода.

Это было мрачное собрание в кабинете министра иностранных дел. Кто-то стоит, кто-то сидит, кто-то смотрит в окно и на переполненные тротуары, кто-то ждет следующего телефонного звонка. И старик среди них, с бледным лицом в костяных руках. Бедняга, подумал PPS. Слишком стар для изучения новых трюков. Надо было много лет назад отправиться на травку, натянуть болотные сапоги и бросить в какую-нибудь реку со шляпой, полной мух, чтобы согреться. Дни, которые начались плохо, лучше не стали, и этот день обещал быть долгим и горьким, а тщательно составленная репутация могла быть разрушена поздними летними сумерками. И все из-за трех маленьких ублюдков с другого конца Европы. Заставил его хотеть плакать, но слез было бы достаточно, чтобы их можно было вытереть, достаточно и без того, чтобы он добавлял еще больше.

Свет, заливавший кабину, не потревожил Айзека. Он втиснул свое худощавое тело в кресло, которое раньше принадлежало Анне Ташовой, и осторожно расположил ноги так, чтобы они не касались педалей на полу или переключателей приборов в кабине пилотов. Его сон был без сновидений, истощение не позволяло ни наслаждаться фантазиями, ни испытывать ужас кошмара. Он проверил предохранитель своего пистолета, убедился, что оружие не сможет выстрелить, если он дернется или потянется судорожным движением, и теперь крепко прижимал его к груди. Линии напряжения вокруг его рта и на лбу разгладились, как будто он обрел мир и взаимопонимание с самим собой. Он подтянул колени к животу, и его дыхание было спокойным и размеренным, нарушаемым только следами катара после летней простуды, которая преследовала его всю последнюю неделю в Киеве. Не опасное на вид существо, не психопат или маниакально-депрессивный; просто юноша, который очень устал, и который сейчас пытался восстановить свои силы, перезарядить батарейки, которые его питали. Если бы рыбий глаз мог найти его, он казался бы незначительным и неэффективным, далеко не достойным всего, что его действия принесли Станстеду. Его желудок заурчал от желания поесть, но даже ноющей боли далеко внизу, за стенкой желудка, было недостаточно, чтобы разрушить оковы сна. Сквозь него проступили первые следы бороды, темное месиво на белизне его кожи. Его рубашка теперь была грязной и помятой от его собственного пота, рукава небрежно закатаны; руки грязные от масла пистолета, который он не выпускал из рук, ногти слишком короткие и подстриженные, чтобы сохранить грязь, которая в противном случае была бы их.

Трудно воспринимать как фигуру, сеющую страх, даже террор, трудно воспринимать всерьез этого мальчика, который выплюнул свою угрозу в микрофон, а теперь бездействует, откинувшись на спинку своего сиденья. Он пообещал себе два часа, затем Дэвид должен разбудить его. Он был в ужасе от того, что не спал, не отдыхал и его сочли неадекватным, когда он старался изо всех сил; прямо со дней экзаменов в средней школе, а также тестов и собеседований на поступление в университет. Пришлось поспать, чтобы он не ходил бледный и зевающий перед преподавателями. Дэвид обещал разбудить его. Будил его в восемь, задолго до крайнего срока. Он мог положиться на Дэвида,

Ребекку разбудила вонь.

Тяжелая, всепроникающая вонь переднего туалета. Стена туалета находилась за креслами экипажа, на которых она спала, достаточно маленькая, чтобы из нее можно было сделать кровать, а подлокотник превратился в самодельную подушку. Очередь в туалет снова образовалась, но не такая, как та, которую контролировал Айзек: люди встали со своих мест и выстроились в очередь в центре салона, что-то другое и менее пугающее, чем это было прошлой ночью. Она лежала неподвижно, ее голова не двигалась, один глаз был полуоткрыт, она акклиматизировалась. Ей снились, она могла это вспомнить, образы ее дома, ее матери и семьи, ничего порочного в тех образах, которые она вызвала в воображении, мягкие и согревающие. Но затем резкий запах прогнал из нее сон. Сначала было трудно осознать, где она находится и почему, но потом она вспомнила самолет, его похожую на ловушку компактность, его сводчатые тюремные стены.

Пассажиры направились к туалету, подняв головы, как будто их доставили тумбочки, а позади нее доносились постоянные рутинные звуки, перемежаемые спуском воды в поддон и плеском воды в раковину. Один за другим они подходили, протискиваясь мимо Дэвида, который стоял у входа в хижину, примерно в пяти футах перед ней, выказывая ему почтение. Он легко держал свой пистолет в правой руке, и это было окончанием ее отдыха, это была реальность, пистолет и асимметрия его магазина, с которого стерлась старая краска и на котором все еще были видны масляные пятна от его консервации.

Дэвид не видел, что она не спит, сосредоточившись на пассажирах и примерно каждую минуту отрываясь, чтобы подойти к иллюминаторам и выглянуть наружу в поисках знака, как человек, смотрящий в окна своего дома, когда ожидается гость, но он опаздывает.

Дэвид, поддерживающий и утешающий, дающий силу и помощь, удерживающий волков подальше от лагеря. С тех пор, как она узнала его, старшего мальчика из высшего класса, это была их точка соприкосновения и единения. С тех пор, как он был в коротких брюках, а она в платьице с белыми гольфами, и они отправились в пионерские лагеря, и он разыскал ее, он был защитником и всезнающим. Со зрелостью пришло цементирование дружбы, брата и сестры, коллеги и товарища. В отличие от Моисея и Исаака, присоединившихся аутсайдеров: они были ядром, зародышем. Всегда есть плечо, на которое можно опереться, грудь, к которой можно прислониться, ухо для доверительных разговоров. Должна была любить его, теперь, когда он был мужчиной, а она Женщиной. Не отрицал возможности, частые случаи, не понимал, почему этого никогда не случалось. Казалось, ее пронизывает тошнота от ужасных примитивных ласк дурака Евсея. Тридцать шесть часов, всего полтора дня, ничего не успела, и на спине в траве с этим тупым, туповатым идиотом. Мог бы быть Дэвидом.

Собранные ее фантазиями, округлые стены каюты навалились на нее, ограничивая и вызывая клаустрофобию. Ребекка была не из тех, кто плачет, разве что от внезапной боли, но глубокая депрессия захлестнула ее, когда она лежала на боку на жестких сиденьях. Всегда была лесная тропинка или боковой переулок, которые были хороши для побега, а теперь ничего, кроме забаррикадированных дверей с герметичными замками и крошечных окон с усиленным стеклом.

Она позвала Дэвида. "Ты говорил с ними? Вы говорили с британцами?'

"Ты спал, и мы не хотели тебя будить. Мы поговорили с ними.' Видела только его спину с тех пор, как она проснулась, и теперь он повернулся к ней лицом. Ночь не освежила его.

Изможденный и небритый, глаза тусклые и потухшие. Только сочувственная складка у его рта свидетельствовала о том, что ему трудно сообщить новость.

"Что они сказали о топливе?"

"Они сказали, что ничего не будет. Что мы должны сдаться. Они сказали, что мы дальше не полетим.'

"Что нам делать, Дэвид?" Просто, чуть громче шепота, не обращая внимания на пассажира сзади, который направился в туалет.

"Айзек говорит, что мы сражаемся с ними".

"Он сказал то же самое прошлой ночью, перед тем как я уснул, пока ты отдыхал. Что это значит?'

Айзек говорит, что мы должны заставить их прислушаться к нам, что мы должны показать нашу силу.'

"Какой силой мы располагаем?"

- Только пассажиры. Оружие - ничто, против нас у них целая армия. Здесь только пассажиры.'

"Айзек сказал прошлой ночью, что если мы будем жестки с пассажирами, то британцы прогнутся. Он сказал, что они делали это в прошлом.

"Это то, во что верит Айзек". Дэвид, отстраненный и потерянный для нее, слушал ее вопросы, но его ответы были механическими.

"Во что ты веришь, Дэвид? Не то, что говорит Айзек, а то, что ты думаешь?' Те, кто попал в зимние снега, туристы и альпинисты, и те, чьи машины подводят их, и теряют волю к продолжению, и не могут продолжать борьбу, хотят только спать, верный путь к смерти.

Дэвид, безразличный, непричастный. Пришлось поднять его - поднять его снова, пока он не потерялся. "Ты должен знать, чего ты хочешь, Дэвид. У тебя есть свой собственный разум.'

"Я не знаю. Поверь мне, я не знаю. Именно Айзек подумал о самолете как о способе побега. Мы все согласились, и теперь мы должны быть с ним.'

"И они убьют нас здесь, убьют в самолете?"

"Айзек думает, что мы можем заставить их сдаться нам. Он сказал им, что у них есть время до десяти часов. Это сейчас на ваших часах, но вы не учли разницу во времени. У них есть еще два часа.'

"Если они не сдадутся к назначенному вами сроку?"

"Тогда мы застрелим пассажира там, где они смогут это увидеть, где они поймут". Он жестом предложил другому пройти вперед в очереди. Они обсуждали пассажиров, как коллективный менеджер и ответственное лицо со скотобойни. Ребекка села, потянувшись вперед так, что ее пальцы оказались на руке Дэвида.

"А если мы застрелим одного, а они все равно не сдадутся?"

"Мы стреляем в другого. Айзек не верит, что это будет легко. Он изменился, наш Исаак, стал стальным. Он и есть боец. В последнюю ночь, когда мы были в хижине, я был зол, разбужен им, потому что он думал, что это было легко. Теперь он знает, с чем мы сталкиваемся. Несколько дней назад, если бы вы спросили меня о

Айзек, я бы сказал, что он не был способен на такую силу

"А ты, Дэвид, где твоя сила?"

"Возможно, этого никогда не было, возможно, это был просто вымысел, нечто, что мы создали. Помнишь, когда мы были в лесу, когда мы разговаривали, когда мы планировали. Здесь все по-другому, Ребекка.

Когда мы разговаривали, ты знал, что это так закончится? Ты веришь, что я знал, что это может закончиться вот так? Подумай, Ребекка, подумай и скажи мне, знал ли я дорогу, по которой вел тебя.'

"Ты сказал нам, что мы должны сражаться с ними..."

"Ничего, кроме слов, лозунгов, фраз. Там не было реальности, ничего о солдатах, оружии или о том, что случилось с Мозесом.'

"Почему ты говоришь это мне сейчас?"

"Потому что сейчас не время для обмана. Прошло и ушло, это мгновение. Я уговорил нас приехать сюда, Ребекка. Я говорил, а ты слушал. Ты, Исаак и Моисей, вы все слушали меня. Вот почему мы здесь.'

"И теперь, когда мы здесь, ты будешь сражаться?"

Он не ответил, как будто усталость вернулась, но просто посмотрел на нее, как будто она была для него новой и незнакомкой. Затем пожатие плечами, улыбка и запуск пальцев в волосы.

"Возьми свой пистолет, приготовь его и иди в подсобку. Проверьте, пристегнуты ли ремни безопасности, пристегнуты ли пассажиры, не стоящие в очереди.'

Она пошла вперед, покачивая бедрами, что, как она говорила себе, было признаком командования, выражение лица твердое, размеренный шаг, пистолет в руке. Найди себе занятие, займись собой, займись делом, ускорь стрелки часов, чтобы это могло покончить с ужасом, который они так небрежно обсуждали. Прямо в хвостовую часть самолета. Проверьте крепления, которые Айзек сделал прошлой ночью и которые удерживали тележку поперек прохода, проверяйте их и перепроверяйте, тратьте время, используйте его и тратьте впустую, похороните его и уничтожьте. Что делает мужчина или женщина ...? Зачем думать о мужчине, думать о женщине или девушке, которые еще не стали взрослыми, еще не раскрылись, не прониклись, не познали... что она делает в подвальных камерах за несколько часов до того, как ее выводят, ставят на колени во дворе и приставляют пистолет полицейского к ее затылку? Измученный, агонизирующий, вращающийся разум и то, как его занять, должны найти что-то, на что время будет потеряно. Ремни надежно закреплены. Начнем с пассажиров.

Некоторые все еще с поднятыми руками, потому что заказ так и не был отменен. Другие игнорируют это изречение теперь, когда оно не было востребовано, и сидят, скрестив руки и сжав кулаки на коленях. Кто-то ищет утешения в этом жесте, кто-то бросает вызов, кто-то просто чтобы скрыть пятна на своих брюках и юбках, те, для кого черепаший темп очереди в туалет был невыносим.

Как немногих из них она знала, как немногих она узнала бы, если бы завтра прошла мимо них по тротуару. Американец? Да, она бы его запомнила. Итальянцы? Возможно, но не из-за того, кем они были, или что они символизировали; только украшения, покрой одежды, заговорщический шепот их болтовни. Школьные учителя и директор? Они не поблекнут, потому что у нее был опыт общения с такими людьми. Узнает ли она пилота, сидящего впереди и не разговаривающего с тех пор, как ей приказали вернуться с летной палубы, знаете ли вы ее, если они сталкивались друг с другом на улице на автобусной остановке, оспаривали право на покупку чулок в магазине, сталкивались, нагруженные сумками, на переходе улицы? Она не знала. И все же выбор должен быть сделан между ними, это было то, что Исаак сказал Дэвиду, и он не стал возражать. Академическая проблема, следовало бы рассказать об этом профессору, возможно, он бы им помог, обсудил это на семинаре. Высокий или худой, толстый или непоседа, иностранец или ... Она плотно закрыла веки, закрывая вид куполообразной головы, возвышающейся над спинкой сиденья. Это был тот, кого выбрали.

Это был американец, чей голос она услышала.

"Там ничего особенного не происходит, мисс, только танки и солдаты. Никаких активных действий со стороны бензовозов. Не похоже, что они собираются тебя заправлять.'

Никогда не могла пронзить его взглядом, подумала она, ни с первого раза, ни сейчас.

Не могла стерпеть презрения или безразличия, не с того момента, как впервые почувствовала его присутствие и нездешнюю яркость и пафосность его одежды. Носовой платок все еще у него на голове - сейчас он не нужен, но носится с гордостью, как трофей, пятно видно, и немного криво, так что рана, которую он должен был скрывать, была частично видна. Рука жены на его руке, предупреждающая об осторожности, и проигнорированная.

"Прошло почти двенадцать часов с тех пор, как мы приземлились. Они бы уже наполнили тебя, если бы собирались. Вы так не думаете, мисс?'

Застывшая, похожая на осколки льда улыбка, и даже несмотря на странность языка и трудности, с которыми она сталкивалась, подбирая слова, она могла уловить меняющееся настроение, дух агрессии и нападения. "Они надули вас, мисс, надули как следует. Я приму пари с тобой и любыми деньгами, которые у тебя есть, и дам тебе шансы, если ты понимаешь, что это значит - они говорят, что слава закончилась, верно? Время выходить с высоко поднятыми руками. Я правильно понял, мисс?'

Не могла отстраниться от него, не могла оторваться от щупалец гидры, которые заставляли ее слушать.

"Вы все облажались, мисс, если вы и Фелисити Энн меня извините. На плоскодонке и без весла. Послушай меня сейчас: мне наплевать на то, что ты натворил дома, на то, что ты думаешь о своих обидах, если они у тебя есть. У тебя приятное лицо, и ты симпатичная девушка, и в моем возрасте ты замечаешь такие вещи. Я хотел бы дать вам несколько советов, мисс.' Пистолет в ее руке, глупый маленький придаток, который некуда положить, негде спрятать, она чувствовала себя как мужчина с сумочкой своей жены, который не хочет, чтобы его видели с ней, глупая неуклюжая маленькая машинка, но которая была ее спасательным кругом и веревкой для выживания. "Мой совет таков, мисс. Узнайте, что британцы собираются с вами сделать. Я старик, а Фелисити Энн не цыпленок, и никому нет дела до нас в Штатах - не читайте ни слова из того, что я пишу, нанимайте меня только для чтения лекций, потому что я в межсезонье и дешевка - так что нам не очень интересно, как мы из всего этого выйдем. Я говорю вам - и я серьезно, это в ваших интересах - выясните, что они собираются с вами сделать, и если это не кажется слишком плохим, тогда бросьте это, выбросьте полотенце. Не разыгрывай из себя мученика, потому что, если ты дашь им хоть полшанса, они тебя порубят, и это не будет весело, это не будет великолепно, и тебя не будет рядом, чтобы увидеть, плачет ли кто-нибудь над твоей коробкой. Это то, что я хочу сказать вам, мисс, и это из добрых побуждений, и пока вы спрашиваете их, посмотрите, сможете ли вы уговорить британцев прислать немного еды наверх. Люди здесь голодны.'

Отправил ее по своему поручению. Ребекка не проверила, пристегнуты ли ремни ни у кого из других пассажиров, просто пробежала по всей длине самолета, натыкаясь на подлокотники кресел, не подозревая о препятствиях, нуждаясь в том, чтобы оказаться там, где стоял Дэвид, спиной к ней в переднем коридоре и выглядывая наружу через плексиглас кабины пилотов.

"Айзек все еще спит?"

Очевидно, когда она увидела его, ссутулившегося перед ней в кресле пилота, но она искала подтверждения и заверения. Дэвид кивнул, наблюдая за неподвижными бронированными машинами и солдатами, которые развалились рядом с установками для тяжелых пулеметов. Двести ярдов открытой местности, отделяющие ее от мужчин, которые, по словам американца, убили бы ее.

"Мы должны поговорить с ними, Дэвид, ты и я. Мы должны знать, необходимо ли это, чего хочет Айзек. Не когда он бодрствует, а сейчас, когда он спит.'

Сводящий с ума, доводящий ее до бешенства, Дэвид не реагирует. "Мы сможем поговорить с ними снова, когда Айзек проснется. Мы можем подождать до тех пор.'

Это только подстегивало ее вперед, загоняя все глубже в болото, которое она намеревалась пересечь. "Мы должны знать, что с нами случится, что они с нами сделают".

"Достаточно времени, когда Айзек с нами".

"Разве ты не видишь, Дэвид, что ты отменил свое право на него? Нас всего трое. Он один не обладает монополией на переговоры. Если мы будем вместе, то любой из нас сможет поговорить ...'

"Но не за его спиной, не тогда, когда он спит". Но сомнение отразилось на его высоком морщинистом лбу, нахмурившемся от нерешительности, когда он шипел свои ответы, ∙ рассчитанные на то, чтобы не потревожить сон их коллеги.

"Спроси их, Дэвид. Спроси их, что бы они с нами сделали.'

Он поколебался, поколебался, затем потянулся вперед, перенеся вес на носки ног, и снял наушники со спинки кресла пилота. Он втянул его обратно в коридор, пока крепление кабеля не стало упругим и туго натянутым. Ребекка могла слышать только вопросы, которые задавал Дэвид.

"Зимородок. Зимородок. Ты нас слышишь? Тот, кого зовут Чарли, ты нас слышишь?'

Ребекка слушает Дэвида, и ее переполняет изнуряющее, пропитанное потом облегчение. Контакт с внешним миром, поднятие горизонта, разрушение стенки капсулы.

"Это Дэвид, который здесь... Айзек спит... у нас есть к тебе вопросы.' Пауза и молчание, оба наблюдают за Айзеком, украдкой и тревожно, чтобы он не открыл глаза.

"Вопрос заключается в следующем. Если бы мы сдались, что бы вы с нами сделали? Что бы с нами случилось?'

Слова были сказаны, знак Иуды был вылеплен, их лица отвернулись друг от друга, стыд не был разделен.

Чарли напрягся, насторожив карандаш с первого момента, как был дан позывной.

Разговор в диспетчерской был прерван отрывистым опознавательным знаком из громкоговорителя.

Говорят, Айзек спит... они хотят разъяснений по некоторым пунктам. - Он сосредоточен и смотрит вниз на свои бумаги. Затем невеселая улыбка. "Они хотят знать, что с ними будет, если они сдадутся". Чарли нажал кнопку микрофона в положение выкл. "Что ты хочешь, чтобы я сказал?"

Министр внутренних дел находился в четырех шагах за консолью, его поздно подняли с постели, на которой он спал. У него было время помыться и провести поверхностное влажное бритье, но пользы от этого не было. Был достаточно опытен, чтобы знать, что это был первый кризис морального духа, и беспокоился, как бы его инструкции Чарли не повлияли на это. - Сначала повторите условия капитуляции. - Он отступил, за его плечом выстроились помощники "рыбы-лоцманы".

Чарли обратился к микрофону. "Британское правительство не готово вступать в переговоры о капитуляции. Это было разъяснено вам ранее. Ситуация остается прежней - сначала вы должны освободить всех пассажиров, а когда это будет сделано, вы должны покинуть самолет безоружными и с руками за головами. Я повторяю гарантию, которая была дана вам ранее. Британские силы безопасности не причинят вам вреда.'

Дети гуляют после наступления темноты, подумал он, малыши в проклятом лесу. Трое перепуганных сопляков - по крайней мере, двое - не в своей лиге и хотят покончить со всем этим, вернуться на сушу. Он развернулся в своем кресле и сказал, обращаясь к кучке политиков: "Они говорят, что знают условия капитуляции. Они хотят знать, что с ними происходит после этого.'

Клитеро в стороне от основной группы, за плечом министра внутренних дел, мгновение разговора шепотом, политик кивнул в знак согласия, и он поспешил к Чарли. "Скажи им, что ты хочешь поговорить с ними напрямую ... что это сложно по радио. Больше ты можешь сказать, если подойдешь к самолету. Скажите им, что это очень деликатный вопрос для многих людей в башне, насколько лучше будет, если вы поговорите в самолете, лицом к лицу.'

Все как в старые добрые времена, Чарли. Набираем добровольцев. Он повторил сообщение по-русски.

Не то чтобы они это купили, никогда за месяц воскресений. Первый элемент библии угонщика.

Книга первая, глава первая, стих первый: никогда не подпускай противника к себе; держи его на расстоянии вытянутой руки.

"Продолжайте давить на них", - отрезал Клитеро. "Скажи им, что ты собираешься выйти из диспетчерской вышки и что ты пойдешь к самолету пешком. Они будут видеть тебя всю дорогу. Они поймут, что здесь нет никакого подвоха. Но я хочу познакомить вас с ними лицом к лицу, чтобы мы могли начать фазу доверия.'

Казался взволнованным такой перспективой. И, черт возьми, он должен быть слишком прав. Это не его задница выставлялась напоказ. "Посмотри на это так: они позвонили нам, потому что они обеспокоены, они хотят кое о чем поговорить. Все дело в этом ответе, в этом вопросе, решающем для них. Они хотят уйти, и им приходится кому-то доверять, следовать чьему-то руководству. Это должен быть ты, из-за языка, Чарли. Они не причинят тебе вреда, если только ты не сообщишь им плохие новости, а ты не собираешься этого делать.'

Прервался, позволив Чарли снова поговорить с самолетом. "Не обсуждай это с ними, не спорь. Просто скажи, что ты придешь.' Чарли говорит, пытаясь казаться спокойным, организованным, небрежным, эффективным, и половина зала тараторит ему в правое ухо. Закончил, отбил у него кнопку передачи.

"Итак, что ты хочешь, чтобы я им сказал, когда доберусь туда? Каков ответ?'

"Ответа нет", - сказал Клитеро. "Расплывчато и обобщенно, вот как ты это играешь. Ты маленький человек, у тебя нет такой власти. Ты пойдешь туда не для того, чтобы поговорить с ними, ты собираешься показать себя, вот и все. Скорее всего, вы будете первым англичанином, с которым они когда-либо заговорят.

Ты покажешь им, что не представляешь угрозы, что им нечего тебя бояться.'

"Но если они хотят ответа?" - Вполне справедливо для этих ублюдков, сидящих за стеклом с биноклями. "Если они хотят получить ответ, что мне тогда сказать?"

"Прикройте это, мистер Вебстер", - министр внутренних дел, авторитетный на своей территории, имел обыкновение разбираться с аргументами комитета. "Вы слышали сводки новостей, и вы знаете, что говорят русские. Дает вам представление о том, что говорят в Лондоне. Для вас невозможно быть каким-либо образом конкретным, но ваш собственный разум может быть в покое. Советы говорят, что не может быть и речи о смертной казни для этих людей, и в любом случае я бы не придавал слишком большого значения дипломатическому оптимизму " Москвы на данном этапе. Более вероятно, что эти люди проведут некоторое время в британских тюрьмах, если больше не будет нанесено ущерба.'

Чарли повернулся к нему лицом, но не смог разглядеть черты лица политика - отошел в сторону, к окнам, блуждая, по-видимому, без цели. Министр внутренних дел знал свои ограничения.

- Вам понадобится кое-какое оборудование, - вмешался помощник главного констебля. Чарли, с кротостью, которая обычно не бросалась в глаза, последовал за ним через дверь.

Дэвид повесил наушники обратно на сиденье пилота. Он чувствовал, как свинцовая тяжесть давит на него, лишая сил, а Ребекка пристает, дергает его за рукав и шепотом требует их окончательного ответа, людей в башне. Айзек все еще спит, невиновный в том, что они сделали.

"Он подходит к самолету, который называется Чарли. Он говорит, что дело деликатное, что он хочет поговорить с нами с глазу на глаз по вопросу о том, что они сделают с нами, если мы... сдадимся.

Капитуляция. Не мог сказать этого, не мог произнести нужных слов.

"Когда он прилетит?"

"Через несколько минут, очень скоро, он один пойдет к самолету".

"Есть ли опасность от этого?"

"Если придет один человек, опасности быть не может". И какое это имело значение, как это могло касаться их?

Какая еще опасность может возникнуть в момент поражения? Но он не знал, не продумал возможности, не приспособился к тем техническим приемам защиты, которые так захватили Айзека.

- Ты не разбудишь его? - спросил я.

Дэвид, казалось, покачал головой - не определенное движение, просто незаметный взмах бровей, легкое движение волос на лбу. Они долго прижимались друг к другу, обнимая друг друга, щека к щеке, Ребекка вытягивалась вверх, чтобы соответствовать своему росту с его. Много раз Дэвид говорил со слезами, текущими по его лицу: "Мне жаль.

Мне жаль." И Ребекка тоже плачет, у нее перехватывает горло, она не в состоянии ответить.

Это была довольно приятная комната, которая была отведена для полковника Ари Беница.

Календари на стенах - подарки авиационных компаний, на которых были изображены легкие самолеты и девушки в бикини, висящие на их крыльях. Также фотографии первых авиалайнеров, на которых использовался Stansted, окрашенные в сепический цвет и выглядящие хрупкими и историческими. Цветы на подоконнике. Мягкие кресла и письменный стол с телефоном.

Когда раздался звонок, он подождал несколько секунд, прежде чем ответить, - время проявить осторожность и подготовиться. Он не идентифицировал себя ни с рангом, ни с именем, был настороже, пока не услышал используемый иврит.

Посольство в Лондоне. Он должен знать, что советский посол был принят в Министерстве иностранных дел тем утром, что он сделал заявление для прессы, говорил о соглашении с британцами о том, что эти трое должны быть возвращены в Россию. Он также должен знать, что были сообщения журналистов о том, что самолету был предъявлен ультиматум, срок действия которого истекает через десять часов, и что, по мнению совета, доступного послу, дальнейшее насилие со стороны троих только укрепит решимость британцев выполнить свое соглашение с Советами.

Он должен найти телефонную будку общего пользования и немедленно связаться с теми, кому поручено поддерживать с ним связь в Лондоне. Номер, по которому он должен позвонить, был бы первым, который ему дали бы с рассветом.

Министерство иностранных дел в Иерусалиме пожелало уточнить свои инструкции с учетом новых обстоятельств.

Ари Бениц сам вышел из офиса. Там было много гражданских, полицейских и солдат, которые целенаправленно спешили по своим делам и проходили мимо него в коридорах, и ни у кого не было причин обращать на него внимание. Уборщица, у которой было мало времени, потому что многие комнаты, которые она обычно убирала в это время, были заняты, направила его к телефону в столовой для персонала в подвале здания. Она даже поменяла для него пятидесятипенсовиковую монету на то количество монет, которое ему потребуется для установления связи.

Спускаясь по лестнице, Бениц чувствовал, как в нем поднимается раздражение, подпитываемое неподходящей одеждой, подогретой проблемами миссии, которую ему поручили. Не в своей тарелке, нежеланный, чужой среди суеты тех, у кого была задача и работа, которые не могли ждать.

Не привык быть наблюдателем, да еще и на боковой линии.

Ари Бениц был глубоко погружен в историю государства Израиль. Он был привержен защите своего народа, переживал моменты, когда защита зависела только от стука его "Узи" и криков боли его врагов. В его собственной стране к нему относились с уважением, называли по имени, когда его начальник штаба обращался к нему на конференции. И эти люди отказались от его помощи, проигнорировали его.

Когда он шел в столовую, он думал о трех молодых людях, испуганных и одиноких, в "Ильюшине". И они сказали ему по телефону, что их вернут, что британцы не потребуют от него помощи в капитуляции. Ари Беницу пришлось бороться с мыслью, которая пришла ему в голову. Желая их, желая детей, нанести ответный удар, напасть, показать свое неповиновение. Пришлось подавить это, потому что это противоречило интересам его страны, а он был слугой своей страны.

Тот, кого они звали Айзек, тот, кто вел их сейчас, он был материалом для отряда 101, он был создан для антитеррористического подразделения. Не теряйте мужества, дети, подумал Ари Бениц. Помощи быть не может, спасения быть не может, но не теряй мужества.

Оставшись без присмотра, никем не замеченный, он набрал лондонский код.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Солдат наклонил винтовку и отступил назад, пропуская Чарли. Выхожу через дверь из матового стекла диспетчерской вышки на взлетно-посадочную полосу. Жара пропитала его с того момента, как он освободился от защитного одеяла с кондиционером, достаточно теплого, чтобы почувствовать, как оно обволакивает его, вызывая мгновенный холод в груди и ногах. Лестница была затемнена венецианскими жалюзи, и яркий свет, отражающийся от открытого бетона, ранил его глаза. Он оставил свой пиджак на спинке сиденья и отказался от галстука; Клитеро хотел этого. "Пусть они с самого начала увидят, что ты ничего не скрываешь" - таковы были инструкции психиатра. Только радиопередатчик и приемник, которые болтались у него на бедре на ремне, который он перекинул через плечо. Его ботинки хлюпали при движении, страдая от того, что он их долго носил, а пальцы на ногах были неудобными, раздраженными, так что это напоминало ему о запахе и бритье, которые он хотел. Они очень прямолинейно объяснили ему, прежде чем уволить его - просто следуйте линии, которую мы изложили, не разыгрывайте из себя героев, не обещайте того, что не было разрешено или санкционировано.

Не торопись, сказали они. Они захотят хорошенько рассмотреть вас, оценить, знать, что вы не представляете угрозы. Мы не хотим, чтобы они нервничали, не сейчас, не с десятичасовым закрытием. На полпути, приближаемся, Чарли. Дышите быстрее, к моменту прибытия вы будете тяжело дышать. Замедли это. Помни о жене, что она говорит, не нужно спешить, Чарли, у нас впереди вся ночь, не спеши, не ускоряй.

Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть очертания некоторых лиц в окнах - не выражения, просто основные элементы - глаза, уши и рты. И сколько позади них было тех, кто был скрыт от него, и сколько в траве и дождевых канавах рядом со взлетно-посадочной полосой? Там половина чертовой армии, и все, что видно, это несколько бронированных машин и люди, сидящие в них.

Руки немного ближе к основному вооружению, чем когда ты видел их с башни, Чарли. Все смотрят и гадают, что, черт возьми, должно произойти. Для поддержки вас будет сконцентрирована огневая мощь, вот что они сказали, и он поверил им, и он также считал, что это не имело бы ни малейшего значения, если бы Айзек или Дэвид не прониклись к нему симпатией. Плохое место, чтобы не заводить друзей, сынок.

Пора начать собирать все воедино. Обойдите нос и подойдите с дальней стороны, оставив позади себя бензовозы, где находятся тяжеловесы, бойцы SAS. Я все еще мог видеть его с вышки, с внешней видеокамеры, и кнопка микрофона была постоянно включена, чтобы он мог говорить, если найдет, что сказать. Самолет выглядел колоссально, чертовски большой хищник, тридцать тонн, и дураки назвали его "Kingfisher". Как огромная ворона, питающаяся падалью. Ближе к крылу теперь, когда он должен обогнуть, следует начать заход под таким углом, чтобы он двигался перед корпусом и на пустую площадку за ним. Чарли не поднимал глаз, сопротивляясь импульсу осмотреть окна: это могло быть воспринято как беспокойство. Должен гулять, как будто гуляешь с собакой воскресным утром, спускаясь в паб.

Он вытер капли пота со лба и пальцами инстинктивно пригладил волосы.

В тридцати ярдах от самолета, на одном уровне с передней дверью по правому борту, он остановился. Кокпит справа, пассажирский салон слева. Высоко над ним, доминирующий и безличный, стоял Илюшин, выражение лица которого было неизвестным, настроение неопределенным. Трудно видеть это таким образом, но так оно и было, с собственным разумом и пульсом.

Он переминался с ноги на ногу, ожидая реакции на свое присутствие. Нет смысла кричать, никто внутри не услышит его через герметичные окна и двери. Чарли Вебстер помахал правой рукой высоко над головой; как будто его жена делала покупки на другой стороне Уокинг-Хай-стрит, и он хотел привлечь ее внимание.

Ребекка заметила его первой и позвала Дэвида с его излюбленного места между кокпитом и пассажирским салоном. Он поспешил туда, где она вытянулась вперед через колени пассажира, не протестующего, ее голова ударилась о стекло. С рассчитанной грубостью он оттащил ее назад, чтобы расчистить пространство и обзор для себя. Один человек идет к ним, неясная и далекая фигура, маленькая на фоне здания, из которого он вышел, идет прямо и целеустремленно, его тень предшествует ему, бежит к фасаду. Мужчина держался подальше от бронированных машин и выбрал путь, на котором не было никаких препятствий.

'Ты не разбудишь Айзека сейчас? Сказать ему, что этот человек придет?' Ребекка заговорила из-за его головы.

"Я не думал, что он прилетит так быстро. Я хотел, чтобы Айзек продолжал спать.' Он не отвернулся от окна.

"Ты боишься разбудить его. Это из-за страха...'

"Страха нет". Он прошипел эти слова, подойдя к окну. - Когда мне понадобится разбудить его, тогда я...

"Но этот человек сейчас придет".

"У меня есть глаза, я могу видеть".

'Но ты собираешься оставить Айзека спящим? Вы дадите ему поспать, пока будете разговаривать с этим человеком?'

Это был момент, когда и Дэвида, и Ребекку можно было одолеть без труда, поскольку оба были настолько поглощены подходом Чарли Вебстера, что не думали о пассажирах. Ребекка была близко к спине Дэвида, прижимаясь к мускулам под его рубашкой, пытаясь разделить с ним окно, завороженная приближением одинокой фигуры. Некоторые из тех, кто сидел позади них, знали о такой возможности, но ни у кого не хватило духу собраться с силами и подняться со своего места. Долгие часы притупили их инициативу, и угроза оружия, которое теперь казалось таким небрежным, было слишком велика, чтобы побудить тех, кто был ближе всего, к действию. Луиджи Франкони был в пределах досягаемости, но его мужество иссякло с тех пор, как он был в горах с партизанами. У Альдо Дженти было преимущество в виде места у прохода, но он находился дальше назад.

Штурман несколько секунд обдумывал вопрос, а затем отклонил его. Директор был слишком далеко сзади, чтобы иметь возможность предложить эффективное вмешательство, и мысль об этом вылетела у него из головы, когда он увидел взъерошенный, неуклюжий, сонный силуэт Айзека в дверном проеме кабины.

Ребекка повторила, с большей настойчивостью: "Тебе придется сказать ему, ты должна разбудить его, теперь, когда их человек приближается".

"Но ведь это вы просили установить контакт. Это ты задал вопрос, на который нужно было ответить. Это ты хотел знать, что они будут делать, если мы сдадимся...'

В диспетчерской никто не произнес ни слова; все уставились на телевизионный монитор, мерцающий двенадцатидюймовый серо-голубой экран.

В центре снимка торсы сзади тех, кого они знали как Дэвида и Ребекку - достаточно предсказуемо, что они должны быть у окна, чтобы наблюдать за появлением Чарли Вебстера. Именно глаза заложников привлекли внимание к крайнему правому углу снимка, когда они переключились с двух своих сосредоточенных охранников на нервозность и нерешительность людей, испытывающих страх и неуверенность, глядя только на вход из коридора в пассажирский салон.

Тем, кто был в диспетчерской, Айзек показался маленькой фигуркой, и когда они впервые увидели его, его лицо показалось им омраченным печалью, но перемена была резкой, подбородок выдвинулся вперед, а мышцы лица напряглись, когда автомат поднялся к его плечу. Когда оружие было на месте, он на мгновение остановился, как будто для того, чтобы привыкнуть к удобству и стабильности трубчатого удлиненного плечевого упора, затем поднял ствол к низкому потолку. Он, казалось, слегка и странно отшатнулся назад, потому что все это происходило в полной тишине, и пассажиры распластались на своих сиденьях, в то время как Дэвид и Ребекка катапультировались обратно в проход.

"Мы должны вытащить Вебстера", - крикнул Клитеро.

"Оставьте его там" - резкий ответ помощника главного констебля.

Звук одиночного выстрела оглушил всех в каюте. Это ворвалось в мысли Ребекки и Дэвида, оторвав их от видения одинокого мужчины, который приближался к ним по летному полю; крики пассажиров с грохотом проникли в их сознание, и когда они повернулись лицом к центральному проходу, им потребовалось время, чтобы привыкнуть.

Пистолет все еще был у плеча Айзека, его голова неподвижно находилась за прицелом, левый кулак крепко сжимал верхнюю часть ствола, указательный палец правой руки вплетен в спусковую скобу. И в его глазах была глубина, доходящая до пылающей расплавленной ярости. Ребекка искала объяснение, которое оправдало бы происходящее, и, не найдя его, скользнула обратно через колени пассажира, пока не встала наполовину испуганно, наполовину вызывающе прямо в проходе. Дэвид был медленнее, ему потребовалось больше усилий, чтобы выпутаться из неподвижных и не слушающихся движений ног, которые удерживали его. Айзек с унизительным терпением ждал, пока Дэвид освободится.

Взгляды пассажиров метались между прожженной дырой в крыше салона, недалеко от того места, где хранится передний спасательный плот, и человеком в проходе. Все осознавали кризис и боялись позволить себе даже прочистить горло или пошевелить ногами. Малыш, тоже близкий к удушью, так крепко он был прижат к материнской груди, тоже молчал. Бесконечная, бездонная тишина, пока все они ждали развязки. Когда Айзек заговорил, его голос звучал сдержанно, и им приходилось напрягаться, чтобы расслышать его слова - даже Дэвиду и Ребекке, которым они были адресованы.

"Ты не разбудил меня. Ты сказал, что разбудишь меня в восемь, и это уже в прошлом. Ты обещал, и все же мне пришлось проснуться самому.'

Дэвид испустил глубокий вздох, воздух из его легких вырвался огромным и шумным порывом. "Мы собирались прилететь, через несколько минут мы бы прилетели, поверь мне, Айзек".

Но Айзек продолжал, как будто не обращая внимания на слова Дэвида. "И я просыпаюсь, и я вижу из окна кабины, что человек приближается к самолету, и я подхожу к дверному проему и слышу слова капитуляции". Насмешка и презрение, пробивающиеся сквозь хрупкую и неподготовленную защиту. "Разговоры о капитуляции, пока я спал, после того, как я остался на ночную вахту, чтобы ты мог отдохнуть, потому что ты умолял об этом, больше не могли продолжаться. И когда ты отдохнешь, а я в свою очередь лягу спать, о чем вы будете говорить? Что это такое, что ты планируешь? Речь идет о капитуляции 1 '

"Все было не так, Айзек, ты должен нам поверить!"

Дэвиду стало интересно, собирался ли Айзек застрелить его. Почти естественно, почти логично, если бы он захотел. Он не боялся, надеясь только, что это придет быстро, что он будет избавлен от игр и забавы.

"Тогда скажи мне. Если это было не так, то как это было? Скажи мне.'

Они посылают человека поговорить с нами. Они говорят, что хотят объяснить вещи, которые нельзя говорить по радио, но в башне слишком много людей, и они хотят более приватных переговоров с нами. Мы задали им вопрос, Айзек, вопрос, на который мы имеем право знать ответ." - Бормотал он, полагая, что с каждым произнесенным им словом шансы на его немедленную казнь от рук его друга и товарища уменьшаются.

"Что это был за вопрос, который можно было задать и на который можно было ответить, только если бы я спал, если бы я не был участником этого?"

"Мы должны знать, что они сделают с нами, если мы хотим освободить пассажиров и выполнить их требования. Мы должны знать, что они планируют для нас, куда они пошлют нас...'

"И это не разговор о капитуляции? Унизительная, пресмыкающаяся капитуляция? Не делайте нам больно, не пинайте нас, не бейте, и пожалуйста, пожалуйста, не отсылайте нас туда, откуда мы пришли. В этом суть ваших переговоров? И все это, пока я спал?'

"Все кончено, Айзек". Ребекка протиснулась перед Дэвидом, как будто хотела защитить его, обеспечить щит, за которым он мог бы укрыться. "Ты это знаешь. Ты знаешь, что дальше мы не пойдем. Вы сами сказали мне прошлой ночью, что топлива для двигателей не будет, и сегодня утром они доказали, что вы были правы, Они не позволят нам улететь. Будут только убийства, убийства, которые ни к чему не приведут. Еще крови, Айзек. Это то, о чем мы говорим, и продвинут ли нас вперед новые смерти.'

Айзек решительно шагнул вперед, все, что ему было необходимо, чтобы оказаться в футе от девушки. Свободной левой рукой он сильно и резко замахнулся. Удар был коротким и настиг ее без предупреждения, прижав ее полуоглушенную к полу. Если бы он не носил бабушкино кольцо, он, вероятно, не порвал бы нежную кожу, но металл зацепился за ее щеку, и к тому времени, когда она пришла в себя и снова смогла выпрямиться, к ее шее потек алый ручеек.

Tt еще не закончен. Не раньше, чем через много часов, не раньше, чем мы испытаем нашу волю против их воли. Ты понимаешь? Это должно быть просто и ясно: больше не должно быть разговоров о подчинении. Наш пункт назначения - Израиль. Вот куда мы идем, и мы не допускаем отклонений. Если бы мы были глупыми, невежественными и бесполезными тогда, нам разрешили бы уехать, бросили на поезд до Вены, посадили на рейс до Тель-Авива, никакие трудности не помешали бы нам. Но мы те люди, которых они хотят видеть в России-матушке, потому что мы технические специалисты , за счет которых гигант должен получать топливо. Кому с высшим образованием разрешено уехать? Мы - люди, которым они препятствуют, которых они сажают в тюрьму, которые томятся по сфабрикованным обвинениям в Потьме и Перми. Мы отвергли их систему, отвергли ее с кровью, потому что мы не хотели быть частью их пути. Сейчас не время говорить о капитуляции. Мы прошли долгий путь. Но если бы это был конец, то было бы лучше, если бы мы вообще никогда не начинали.'

Айзек увидел натянутую, лишенную смеха улыбку Анны Ташовой, сидевшей тремя рядами впереди него, и проигнорировал ее. Он также был свидетелем замешательства итальянца, который был ближе всех к нему, и который не понимал, о чем говорилось, и который смутно искал указания среди их жестов, и который должен был оставаться неосведомленным и озадаченным. Он увидел директора, который отвернулся, чтобы посмотреть в окно, как только их взгляды встретились. Айзеку предстоит увидеть множество лиц. Старые и молодые, опрятные и нечистые, образованные и глупые, храбрые и боязливые. Пассажиры были всем, чем он обладал, чтобы сражаться. Их жизни - его боеприпасы. Но эффективный, это он знал, лучше, чем танки, пулеметы и пехота, которые ждали в засаде за стенами самолета. Это были снаряды, которые будут нести вес, когда начнется сражение, будут оттеснять солдат и их орудия. Жизни мужчин, женщин и детей. Они бы прогнулись, британцы, после десяти часов они бы прогнулись. Они потеряли волю к борьбе, это было то, что он читал, это было то, во что он верил.

Словно признавая, что эпизод закончен, Айзек сказал: "Человек сейчас близко к самолету.

Кто он такой? Что ты устроил?'

"Это тот, что с башни. Говорящий по-русски. Они хотят, чтобы он поговорил с нами.'

"У меня есть твое слово, Ребекка, и твое тоже, Дэвид, что больше не будет разговоров о капитуляции? Клятва, что мы будем сражаться вместе?'

Он не слышал их ответов; они что-то бормотали себе под нос, но движения губ было достаточно. Он переместился в кабину пилота, выгодную позицию, с которой он мог наблюдать за человеком, который разорвал невидимую нить, проложенную через взлетно-посадочную полосу, и который проник на их территорию, пренебрегая безопасностью вооружения своего собственного народа. Айзек посмотрел на него сверху вниз, заметил, что тот ни разу не взглянул на окна, как будто придерживался собственного мнения, тянул время, пока не наступил подходящий момент для контакта. Айзек мог распознать следы пережитого на его лице. Глубокий человек, подумал Айзек, не бюрократ; кто-то из службы безопасности, с кем нужно обращаться бережно; кто-то, кто пришел, потому что люди, облеченные властью, верили, что из этого можно извлечь выгоду, а дураки, стоящие за ним, доверяли данным обещаниям, верили в слова, сказанные по радиосвязи. Безоружный - но тогда у него не было причин носить оружие, и это ничего не дало. Его оружием были бы его слова, призванные усыпить бдительность и завоевать доверие, и его глаза, которые донесли бы до его хозяев, укрывающихся в башне. Он проявил слабость, позволив этому человеку приблизиться, Айзек знал это, а слабость была опасной, потому что многим приходилось жертвовать, чтобы вернуть инициативу. Айзек не изучал историю и тактику угона, но его чувства подсказывали ему, что мужчина в рубашке с короткими рукавами и мешковатых брюках с закругленными углами представлял угрозу. И все же он знал, что хочет услышать, что скажет этот человек, хотел найти предлог, чтобы прервать восемнадцатичасовую изоляцию, нуждался в некотором освобождении от ограничений стен самолета.

Самолет наполнился гулом разговоров, приглушенным гулом, когда пассажиры, сидевшие у окон, рассказали своим соседям, что к "Ильюшину" подошел мужчина. Новости заглушили мысли о вздутых мочевых пузырях и пустых желудках, пересилили осознание запаха пота. Это было событие, и, будучи первым за день, которое предоставило возможность внешнего вмешательства в их положение, мы приветствовали это. Дети говорили громче старших, указывали на мужчину и оттесняли тех, с кого был лучший обзор, в сторону. Мастера пытались утихомирить их, но признали, что у них ничего не получится.

Огромные объективы, установленные на камерах и штативах, отличающихся весом и безопасностью, следили за походкой Чарли Вебстера. Полицейские в форме присутствовали, чтобы предотвратить любое движение вперед операторов, а журналисты услужливо присели на корточки, чтобы не загораживать обзор - одинокая фигура, едва видимая невооруженным глазом с такого расстояния, но сильно увеличенная пленкой. Неподвижные бронетранспортеры и отдыхающие солдаты давно исчерпали себя как источник изображений, и это было признано чем-то другим. Было много предложений относительно роли человека, который направился к самолету. Он был "SAS", он был "врачом, потому что некоторые пассажиры были больны", он был "ведущим правительственным переговорщиком", "высокопоставленным начальником полиции". Казалось, что здесь бесконечный простор для спекуляций.

"Этот ублюдок заходит с другой стороны".

"То же самое в Тунисе с BOAC VC10, ни черта не видел".

"Заткнись. Ты испортил чертову звуковую дорожку.'

"Слишком много звука ты слышишь на расстоянии тысячи ярдов".

"Он ушел, ублюдок. Потерял его из виду.'

Продвижение Чарли Вебстера много сулило операторам, и они были обмануты, злились и препирались между собой, когда снятую ими пленку упаковывали, маркировали и раздавали ожидающим мотоциклистам.

"Всегда одно и то же, никогда не позволяю тебе ни черта увидеть".

Когда полковник Ари Бениц набрал номер, который ему дали прошлой ночью, ответ в Лондоне последовал почти немедленно: два звонка и соединение. Ему не сказали, с кем он разговаривает, и он не представился. Разговор был коротким.

"Мы пытались организовать встречу этим утром в Министерстве иностранных дел, но нас отложили", - сказали ему. "Говорят, министр иностранных дел Великобритании постоянно совещается со своими советниками.

Нас закрывают, и нам нужно идти своим собственным курсом ".

Солдат другой армии в этот момент иронично рассмеялся бы, сразу же задаваясь вопросом, какая инициатива была возможна. Но другие армии не пролетали две тысячи миль через враждебное воздушное пространство, чтобы приземлиться в Энтеббе, или не выводили свои отряды коммандос на такую враждебную территорию, как Бейрут, для уничтожения людей, которые сражались против них, не сбивали иностранные авиалайнеры на регулярных маршрутах, потому что считалось, что на их борту находятся люди, которые направляли и контролировали войну против Израиля. Если бы было сделано предложение, то не было бы насмешек над его осуществимостью со стороны полковника Ари Беница. Он выслушал бы, оценил и принял решение о наилучшем из доступных планов, чтобы обеспечить возможность успеха, какой бы отдаленной она ни была.

"Есть ли шанс, что вы сможете добраться до самолета и поговорить с теми, кто его удерживает?"

"Это было бы трудно. Они с подозрением относятся ко мне, британцы, как мне и говорили, что так и будет.'

"Мы хотели бы, чтобы сообщение передали самолету, молодым людям. Но это сложно, если мы работаем через британцев. Они одержимы этим вопросом

'

"Они собственники, потому что нервничают. Этого следовало ожидать. В чем заключается послание?'

"Я использовал неправильное слово. Это не столько сообщение, сколько предложение. Возможно... если бы они предложили сдаться сейчас, больше не убивать, но при условии, что их не отправят обратно?... В Иерусалиме попросили, чтобы я сказал это вам, но это не может быть сделано с ведома британцев. Я спрашиваю снова, возможно ли для вас добраться до самолета?'

Терпеливо и без злобы Бениц сказал в трубку,

"У них целая армия вокруг самолета. Я не могу просто дойти до этого. .. ты понимаешь. И сейчас у нас мало времени. Дети выдвинули ультиматум, ты сам мне об этом сказал. И вы должны видеть, что британцам трудно пойти на уступки в этот момент, когда пилот мертв, и когда они находятся под давлением угроз. Если у нас здесь не будет сотрудничества со службой безопасности, то мне будет трудно добраться до самолета."Не из тех, кто использует слово "невозможно", но в его голосе было достаточно, чтобы предположить это. "Я попытаюсь, но вы должны отправить ответ в Кризисный комитет, что я не могу дать большой надежды на то, что смогу поговорить с нашими людьми".

"Понятно, полковник, понятно, в каких обстоятельствах вы оказались. Пожалуйста, позвоните нам, если положение изменится, но я боюсь, что этого не произойдет. Из Лондона мы все еще пытаемся договориться о встрече с министром иностранных дел, но, как я уже говорил вам, они не отвечают.'

Ари Бениц повесил телефон обратно на крючок и проклял шум из музыкального автомата и невнятные разговоры сотрудников аэропорта, наслаждающихся вынужденным бездельем, которые собрались за завтраком, чашками чая и болтовней о ценах в магазинах и кошельках домашних хозяйственников.

Он жаждал вернуться к своим, вернуться в команду, вернуться в тренировочную школу, вернуться недалеко от Ашдода. Обходя столы и стулья, он медленно направился к двери, не заботясь о том, чтобы взглянуть на массу веселого, смеющегося, безразличного человечества вокруг него. Скучные, жалкие людишки, которые ничего не понимали и пугались, когда у них отказывала печень или почки и они были близки к смерти. Они ничего не понимали, иначе были бы притихшими и пассивными, думая о трех детях, самолете, полном людей, и о том, какой могла бы быть их судьба.

Выходит за дверь и быстрым шагом направляется к отведенной ему комнате; куда еще идти? Что могло их спровоцировать, подумал он? Инцидент, единичный эпизод? Маловероятно. Это никогда не было прямолинейно, не с этими людьми, никогда не было так просто, как полагал посторонний. Не потребовалось пинков, изнасилования или несправедливости, чтобы создать партизана, просто стечение обстоятельств, конструкция отчаяния, фабрикация ненависти. Не внезапный поступок, не сиюминутное решение, а медленно разгорающееся, разжигаемое отвращение. И храбрость. Нет ничего без мужества. Даже палестинцы...

Он плюхнулся за стол. Если бы кто-нибудь из тех, кто проходил мимо его двери, остановился, чтобы посмотреть на сгорбленную фигуру, они бы увидели грустного и обиженного человека.

В семидесяти ярдах позади Чарли стояли бензовозы, их большие передние и задние шины повышенной прочности обеспечивали прикрытие для стрелков SAS. Двое из них держали в руках старую винтовку Ли Энфилда с затвором, установленную с трубчатым оптическим прицелом, который теперь был направлен на дверь "Ильюшина". Еще одна пара лежала рядом со стандартным пулеметом общего назначения НАТО с ленточным питанием. Винтовки должны были обеспечивать защиту от точного выстрела, GPMG, нацеленный на ту же цель, был запасной мерой предосторожности, концентрацией огня. За центральной цистерной стояли люди с дымовыми шашками, прикрепленными к наконечнику ствола FNs. Он не знал обо всем этом и стоял, чувствуя особенное одиночество, когда махал окнам и двери. Чертовски глупый способ вести себя, Чарли.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дверь начала двигаться. Сначала легкое содрогание, как будто кто-то управлял механизмом, который раньше с ним не обращался. Послышалось заикание, затем резкое движение, когда дверь на своих кронштейнах отделилась от фюзеляжа и распахнулась, прежде чем остановиться. Чарли потребовалось время, чтобы привыкнуть к серому искусственному освещению салона, а затем девушка стояла там и смотрела на него сверху вниз, больше с любопытством, чем с чем-либо еще, ее левая рука лежала на краю двери. Наименьшая из ее проблем, подумал Чарли, выпадая из этой чертовой штуковины. Пистолет в ее правой руке; он гордился тем, что знает большинство марок, но этот был ему незнаком, почти спрятанный в складках ее платья. Он улыбнулся ей, широко, открыто и дружелюбно, улыбкой, которая, по словам Паркера Смита, продаст песок саудовцам, лед эскимосам, улыбкой, над которой его жена всегда хихикала.

"Привет, это Чарли Вебстер. Ты Ребекка? "На самом деле, глупо, как подцепить девушку на вечеринке YWCA. Должна была быть какая-то формальность. "Я пришел поговорить с Дэвидом и Айзеком ... и с тобой." Не сбрасывай ее со счетов, по крайней мере, пока не присмотришься к месту происшествия поближе.

"Ты можешь говорить со мной, они слушают. Они предпочли бы, чтобы мы говорили по-русски. Если ты будешь говорить громко, они услышат, что ты говоришь, и подскажут мне, что ответить.'

Хорошая мысль, и Чарли всегда восхищался этим, будь то в товарищеских матчах или в противостоянии. Если они хорошо думали, то их следует уважать. Держались вне поля зрения, там, где на них не было оружия. Особенно Айзек: бросьте его, и все дело может быть закрыто, и со всем этим железом, лежащим о том, что он никак не покажет, есть ли у него хоть капля здравого смысла. Казалось, у мальчика это получалось.

"Что я пришел сюда сделать, так это объяснить ситуацию в ее нынешнем виде на данный момент". Время для большой речи, время успокоить их, потому что это становится серьезным прямо сейчас, если вы их возбуждаете. Позиция действительно очень ясна, и, поскольку вы все умные люди, мы думаем, вы увидите единственный вариант, который открыт для вас. У вашего самолета нет топлива, и мы сказали, что пока самолет и пассажиры находятся под вашим контролем, он его не получит. Пока вы находитесь на борту, самолет дальше не полетит. Это решение британского правительства, и оно необратимо."Работая над каждым предложением , прежде чем произнести его, выбирая наиболее подходящие русские слова из своего обширного, но изношенного словаря. Делал его медлительным, но производил впечатление обдуманности и авторитета. "Самолет окружен войсками, у которых есть приказ стрелять на поражение, если будет предпринята какая-либо попытка прорваться через наш периметр, используя заложников в качестве щита. Из самолета не выбраться. Вы покинете его только тогда, когда разоружитесь, когда все пассажиры будут освобождены. Мне поручено повторить торжественную гарантию британского правительства, что наши силы безопасности не причинят вам вреда ".

К вырезу его рубашки был прикреплен, хорошо видимый, маленький черный микрофон. От него был протянут тонкий бесцветный провод, поднимающийся по его рубашке к воротнику, где он сливался с волосами, прежде чем превратиться в пластиковый наушник.

"Продолжай в том же духе, Чарли", - Клитеро, слегка искаженный, но направляющий и контролирующий его, - "Сначала жесткие вещи, затем послание, которое они донесли до мира, а затем освобождение заложников". Голос заставил его на мгновение потерять концентрацию, слегка сбив с толку, и он почувствовал, как лицо заливается краской, когда увидел, что девушка смотрит на него в ответ, не отвечая, просто ожидая, когда он закончит.

"Мы хотим, чтобы вы знали, что ваш вылет из России широко освещался международными средствами массовой информации. Если это был протест, которого вы добивались против любых претензий, которые, по вашему мнению, у вас могут быть, то вы были широко услышаны.

Если вашей целью была реклама, то вы ее достигли. Мы думаем, что любое агрессивное действие, которое вы, возможно, рассматриваете, только оттолкнет многие миллионы людей по всему миру, которые в настоящее время симпатизируют вам. " Дерьмо, Чарли, но что еще сказать? Как завязать разговор на расстоянии тридцати ярдов? Неизвестный способ. Обреченный стоять там и обмениваться речами. Но ты несешь чушь, и ты это знаешь. Он задавался вопросом, как они узнали, о чем он говорил в башне; должно быть, привели кого-то из девушек из FO вниз, или кто-то из Отдела говорил по-русски лучше, чем он по -английски. Дамы с обутыми в сапоги лицами, с тяжелыми кольцами на пальцах, с золотом в зубах, которые добились успеха в 30-х и начали работать на британцев во время войны, а сейчас им было за шестьдесят, и им приходилось продолжать до пенсии, если они хотели позволить себе сиделок на пенсии. Ненавидел Советы как дерьмо, что дало им высокий уровень допуска.

"У вас на борту много женщин и детей. Мы понимаем, что там вечеринка школьников. Вам нет необходимости хранить их; все они могут быть выпущены сейчас, и это произвело бы большое впечатление на всех тех людей, которые следят за этой акцией.' Девушка все еще смотрела на него сверху вниз. Он мог видеть ее лодыжки, немного полноватые, и крепкие мускулистые голени, прежде чем подол ее платья скрыл его. Лицо, лишенное выражения, и Чарли стало интересно, кто из них ее трахает - не так уж много получит за свои усилия. "Это то, что я пришел сказать. Нет смысла говорить об ультиматумах. Это чушь, и это не сработает.'

- И это все? - У нее был тонкий, пронзительный голос, и ему пришлось напрячься, чтобы расслышать ее.

"Если есть что-то, на что ты хочешь, чтобы я ответил, тогда я постараюсь тебе помочь".

Она нырнула обратно в самолет, потерянная для него, и дверной проем опустел. У него как раз было время увидеть лица пассажиров в иллюминаторах - бедняги, проходящие через знакомый круг, и с их надеждами, которые теперь возродились, потому что был контакт.

Чарли тихо сказал в микрофон по-английски: "На этом первый разговор окончен.

Они сейчас говорят об этом.'

"Они все на мониторе", - сказали ему. Открытая дверь загоняет их в пассажирский салон, вот где они втроем, но девушка, похоже, не в себе. В этом замешаны два парня. Кажись достаточно спокойным, никаких размахивающих руками. Теперь, когда дверь открыта, мы слышим какой-то звук, но мы не можем прочитать его прямо сейчас, только девушку, когда она говорила с вами. Они, вероятно, понизили голоса, чтобы их не услышали пассажиры.'

- Верно, - сказал Чарли. Девушка вернулась в дверной проем.

"Когда вы сказали, что придете, это было потому, что вы хотели поговорить с нами о нашем запросе на информацию. Вопрос, который мы задали, заключался в том, что случилось бы с нами, если бы мы следовали вашим инструкциям. Каков ответ?'

"Я сказал, что тебе не причинят вреда".

Это не ответ. Я повторяю, что с нами будет?"

Если вы совершили правонарушения, вам будет предъявлено обвинение, и вы предстанете перед справедливым и беспристрастным судом.'

Это не ответ. Где будет проходить суд?'

"Если вы совершили преступления на территории Соединенного Королевства, вы предстанете перед судом в Соединенном Королевстве". "Недолго, - подумал Чарли, - недолго может продолжаться этот чертов бред.

"Вы не помогаете, вы пытаетесь обмануть нас. Отправят ли нас обратно в Россию? Это твой план?'

"Я не знаю ни о каком плане отправить тебя обратно в Россию". Лживый ублюдок, Чарли, но что еще сказать? И в любом случае, помните прощальный выстрел большого политического неудачника, на данном этапе ничего не зашито. И какое право имеют эти трое знать правду? Они лишились этого, не так ли, когда взяли оружие на борт? 'Я не слышал о таком плане.' Никогда не умел хорошо лгать, не так много людей, которые могут.

Их всего несколько, и они являются исключением. Девушка не поверила ему, взволнованная и откинувшаяся назад, ожидая, что ей скажут, что сказать.

"Мои друзья говорят, что это уловка, что вы отправите нас обратно в Киев. Мы вам не доверяем. Если бы вы могли пообещать, если бы был документ, тогда мы бы вам поверили, но ничего не было. Только ты, и ты маленький человечек без авторитета.'

"Теперь она рассказывает мне", - подумал Чарли. Дул легкий ветерок, который впитывал влагу в его кожу и охлаждал ее, даря комфорт от жары. Огромное чистое небо, безоблачное, населенное только кружащими чайками, далеко сбившимися с курса...

"Чарли, Чарли, держи свое чертово остроумие при себе" - сообщение билось в его наушнике -

"Двое мужчин прошли половину салона .,, вытаскивают одного из пассажиров ... дальше по коридору ... Из числа детей, должно быть, кто-то из персонала, путешествующего с ними... чьи-то руки пытаются остановить это ... ни чертовой надежды, и сам парень не борется с этим ... с монитора

...'

Девушка исчезла, ее грубо и без объяснений потянули за руку, ее заменил мужчина в тонком сером костюме, скрывающем очертания другого, чья левая рука была зажата вокруг горла первого мужчины, а правая приставляла курносый ствол пистолета-пулемета к челюсти пленника. Лицо мужчины в костюме было пепельного цвета, а в его глазах были мольба, беспомощность и отсутствие борьбы.

Колени дрожали, отчего по нижней части его брюк текли струйки. Чарли мог видеть верхушку черных вьющихся волос над плечом мужчины. Айзека не было, Айзек был у двери. Нужно было разрядить напряжение, успокоить его, он не мог кричать, не с дулом в дюйме от лица мужчины, не с пальцем внутри спусковой скобы.

"Айзек, это Чарли Вебстер. Мы выступали по радио. Вы должны понимать, что мы здесь, чтобы помочь вам. Мы понимаем ваши проблемы, и во всем мире очень сочувствуют судьбе вашего народа. Ничего, ничего нельзя получить от дальнейшего кровопролития, только потерю сочувствия, которое вы уже завоевали.'

Все мужчины, на которых охотился Чарли, когда он был активен, были молоды: это было общим фактором, характерной чертой. Ни один террорист, городской партизан или борец за свободу не доживает до среднего возраста. К тому времени либо мертв, либо заперт, либо влюблен в жизнь. Молодежь была решающим элементом, позволяющим видеть вещи с ясностью, необходимой для свержения ветряных мельниц, борьбы с губкой общества.

"Мои друзья звали тебя, когда я спал. Они хотели сдаться. Они бы так и сделали, если бы вы сказали им, что их не отправили бы обратно. Но ты не мог так сказать.

Возможно, ты не смог бы сказать им ложь, которая сделала бы тебя победителем. Но ту часть из них ты уничтожил сейчас - ты сделал их бойцами, ты потерял их, Чарли Вебстер.

Возможно, вы не знаете евреев. Возможно, вы не знаете, что нас много раз отводили в сторону, подталкивали, манипулировали, обманывали и сгибали. Мы знаем, что значит быть растоптанным, быть человеком второго сорта. Однажды поезжай в Украину, Чарли Вебстер, сходи в большую синагогу в Киеве. Посмотрите на людей там, людей, которые были обмануты. Посмотри на их страдания, на агонию их жизней, на их страх. Иди и посмотри сам, затем возвращайся и скажи мне, что ты ожидаешь, что еврей поверит тебе, когда ты говоришь: "Я не слышал о таком плане".'

Не осталось дыхания, легкие опустошены. Айзек сделал паузу.

"Айзек, мы должны поговорить об этом разумно..

Разговоры о капитуляции окончены. Мы сказали вам, что хотим, чтобы бензин доставлялся в Израиль самолетами. Это то, ради чего мы пришли сюда, с чем мы уйдем. Этот человек - директор, который путешествует со школьниками. Это тот, кто умрет в десять часов, если топливо не будет загружено. Он останется в этом дверном проеме, откуда вы сможете наблюдать за ним. У тебя есть рация, так что ты можешь сообщить своим людям, что мы решили. Вы можете оставаться там, где вы есть, вы можете наблюдать и вы можете сами подумать, у кого есть воля, у ваших людей или у нас самих.Директор обмяк в своих объятиях, как будто ему нужен был Айзек, чтобы поддержать его, и все это время его глаза были устремлены на лицо Чарли, ища знака, заверения, которое Чарли не мог дать.

"Айзек, ты должен понять..

"Я все понимаю. Мне нужно топливо. В данный момент ты не хочешь, чтобы это было у меня. Вы играете жизнями многих людей на борту самолета - скажите об этом своим властям.'

Клитеро в наушнике Чарли: "Не отходи, Чарли. Оставайся на месте и молчи. Подождите несколько минут, затем попробуйте возобновить диалог. Мы должны поддерживать разговор, если хотим спасти жизнь этого парня. Судя по тому, что вы видели об Айзеке, по его голосу - наш звук здесь не очень хорош - это реальная угроза или он смягчится ближе к моменту?'

Чарли подумал о лице, которое он видел, более четком и реалистичном, потому что теперь оно было освобождено от одномерной плоскостности фотографий и телевизионной трубки. И он подумал о силе и свирепости хватки директора. Он наклонил голову так, что его рот оказался прямо над микрофоном. "Он имеет в виду это так, как он есть сейчас, он будет стрелять в других потом, если ничего не случится, чтобы удовлетворить его. Он пойдет прямо через весь этот кровавый участок". Так что это будет убийственная работа, тяжелая, грязная, убойная, и трупы нужно будет подбирать и перекладывать на носилки.

Он опустился на асфальт и сел, скрестив ноги, горячая поверхность проникла сквозь ткань его брюк. Они отвели мужчину от дверного проема, и теперь он стоял, размытый и нечеткий, у дальней стены самолета. Чарли полагал, что девушка будет наблюдать за ним, но он не был уверен. У него была головная боль, не безудержная, но ноющая, грызущая его, так было всегда, когда он уставал. Он посмотрел на часы: время убывало. Он не почувствовал этого, когда они разговаривали, но осознал это сейчас. Осталось полчаса, минимум, потому что его часы обычно бежали быстро. Тридцать минут, чтобы увидеть, из чего был сделан Айзек; только ты уже знаешь, Чарли, можешь почувствовать это, понюхать,

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В диспетчерской на таблички "Не курить" долгое время не обращали внимания, и густая завеса дыма осталась незамеченной, поскольку окурки горели на краях столов и в блюдцах среди обломков картонных коробок из-под кофе и обертки от сэндвичей. Голоса звучали приглушенно, как будто присутствующие находились внутри огромного и знаменитого собора, где шум считался бы непочтительным. Министр внутренних дел все утро переходил из своей комнаты внизу в оперативный центр, но с тех пор, как Чарли Вебстер вышел на летное поле, он оставался наверху. Теперь он разговаривал по телефону с премьер-министром. Он искал разъяснений, предложенных его помощниками, потому что они были наняты для защиты репутации своего хозяина.

Может ли быть какая-то гибкость в официальной позиции, которую заняло правительство, теперь, когда жизнь была в непосредственной опасности? Невозможно, особенно в этот момент, не после советского заявления, не после утечки в прессе информации о том, что срок ультиматума истекает: не должно было быть никаких намеков на компромисс или слабость под угрозой. Пока он слушал, он теребил воротник, как будто у него перехватывало дыхание, и те, кто смотрел на него в поисках каких-либо признаков тяжести разговора, видели только беспокойство и вялость вокруг его рта, что говорило о дилемме и нерешительности. Он попрощался с премьер-министром и осторожно положил трубку на место, прежде чем повернуться к окружающим.

"Премьер-министр сказал то, что, я думаю, мы все ожидали от него услышать. Изменений в нашей позиции не будет. Судьба этого несчастного никак не влияет на решение, которое мы приняли. Он хочет, чтобы я передал вам все, что он очень верит в наше суждение, Он оставляет нам решать, следует ли штурмовать самолет до истечения срока ультиматума. У нас не так много времени, джентльмены, и нам нужно знать варианты.' Его голос затих, отражая настроение, которое не стало неожиданностью для тех, кто его хорошо знал. Его правление в Министерстве внутренних дел характеризовалось человечностью и сочувствием, которые не всегда были традиционными. Газетные обозреватели отзывались о нем как о человеке сострадания. Теперь его заботил пассажир, которого они знали только как "директора", которого, как он видел, подвели к дверям самолета, установленного внутри квадратной телевизионной рамки. Мужчина в сером костюме, о котором больше ничего не было известно, кроме того, что у него дрожал подбородок и постоянно сжимались и выпрямлялись руки.

"Какие есть варианты, джентльмены?"

Клитеро поднялся с табурета, на котором сидел, и медленно прошелся по башне, всего в нескольких футах, но это пространство давало ему возможность поразмыслить. В нем была какая-то неуверенность, которой они раньше не замечали.

"Это мнение Вебстера - только его мнение по поводу убийства этого человека - это просто его оценка того, что они доведут это до конца, пойдут на предел своей угрозы. Вебстер находится в очень уязвимом положении, вероятно, нервничает, возможно, не самый лучший судья. Я не хочу покровительствовать этому человеку, ни в коем случае, но мы должны помнить, где он находится. Он безоружен, он в пределах досягаемости их оружия, он был близко к намеченной жертве. По его мнению, они будут стрелять, но он может и не...'

"Кто в лучшем положении?" - спросил министр внутренних дел.

"Я не знаю - никто из нас, я думаю. Все, что я пытаюсь сделать, это напомнить вам об обстоятельствах, в которых оказался Вебстер: мы не должны слепо следовать его суждениям.' Но он тоже видел фотографии "рыбий глаз", человека поднимали со своего места, руки, которые поднимались, чтобы помочь ему, отводили в сторону. "Я просто не знаю. Возможно, они будут убивать, возможно, нет. Невозможно быть уверенным. И если они убьют один раз, из этого не следует, что Вебстер прав и что они начнут массовую резню. Эффект от одного убийства может заключаться в том, чтобы разрушить эти три, что необходимо учитывать. Мы имеем дело с неосязаемым. Мы не можем составить план и сказать, что, поскольку произошло что-то одно, последует логический процесс. Есть еще один аспект: эти люди евреи, но не израильтяне, и это может повлиять на волю, о которой они так много говорят.' Клитеро снова сел, осознавая собственную ограниченность.

"Если мистер Вебстер прав, и они намереваются убить человека, возможно ли предпринять физические действия, чтобы предотвратить это? Какова возможность нападения на самолет?' Министр внутренних дел без энтузиазма задал вопрос помощнику главного констебля.

"Военным это не понравилось бы. Есть очевидные трудности - открытая площадка, необходимость доставать трапы к самолету. По оценкам SAS, им потребуется минимум пятнадцать секунд с момента выхода из танкера до входа в кабину. Даже при отклонениях от курса на дальнем борту это опасно, представляет риск для военнослужащих и пассажиров. Ночью они могли бы справиться с этим, но при дневном свете... К чему это сводится, сэр, вот к чему - подвергаем ли мы опасности много жизней на данном этапе в надежде спасти одну?'

"Было бы трудно сидеть здесь и смотреть, как умирает человек, и знать, что у нас так много силы, и не использовать ее".

Политик выразил страх, который охватил их всех. Это был вызов их мужественности, их профессиям, то, что они должны были остаться в стороне, признать свою неадекватность.

- Голландцы сделали это, - нараспев произнес полицейский, - во время осады поезда в Бейлене, когда моллюканская группировка захватила заложников. Был казнен пассажир, и они приняли решение не штурмовать, потому что условия были неблагоприятными. Они отступили и положились на переговоры; и больше пассажиров не было...

"Мы не голландцы", - прохрипел министр внутренних дел. "То, что они выбрали определенный курс действий, не означает, что мы следуем ему. Мы не можем прятаться от ответственности за прецедентами.'

Он сделал паузу, казалось, запинаясь в своих словах, теряя нить темы, и на его лице были возраст и несчастье. Он не смог бы занять этот высокий пост двадцатью годами ранее, когда все еще применялась смертная казнь; у него не хватило бы сил или решимости подписать окончательные санкции, он не преодолел бы гору совести и отказался рекомендовать монарху воспользоваться ее прерогативой отсрочки приговора.

"Должно быть что-то, что можно сделать. Мы не можем просто сидеть здесь и тратить время впустую.'

"Временами, сэр, нам не дают свободы действий. У нас не всегда есть выбор. - Полицейский говорил с уважением, понимая ощущение неудачи, которое царило в комнате. "Мы просто должны надеяться, что Вебстер ошибается".

Работа по охране директора была возложена на Ребекку.

Он оставался прямым и высоким, дышал часто и с легкими придыханиями, но голову держал неподвижно, а взгляд его был устремлен за пределы среднего расстояния на поля и деревья, и дальний забор по периметру, и ферму с выкрашенными в белый цвет стенами и рельефными балками в темных пятнах, следуя за пикирующими движениями птицы, которая охотилась в поисках пищи среди мигрирующих роев летних насекомых. Когда он смотрел прямо перед собой, он не мог видеть девушку и осознавал ее присутствие только по случайным шаркающим движениям когда она приняла менее искривленное положение, все время прислоняясь к шкафу для одежды рядом с ним. Его мысли были о классных комнатах, чистых и упорядоченных, где царило его правление. Об управлении своими учениками. Его работа для партии. Партия требовала от него дисциплины, которую он приветствовал, давала выход энтузиазму, который он питал с тех пор, как его уволили из армии в конце войны. Товарищество партии, чувство достижения и завершенности в его работе. Разочарования, да, но ничто по сравнению с успехами, которых можно было бы достичь. Мог гордиться тем, как вели себя дети после захвата самолета, отдавая дань его ответственности, и он не был предан малышами. Спокойные, собранные, без паники, дети вели себя безупречно, даже несмотря на голод в животах и страх перед оружием. Следует признать и доложить тем, кто находится у власти, что бы с ним ни случилось; не следует забывать, что они были детьми под его опекой и они не опозорили себя. Он знал, в какое время за ним придут мужчины, когда он перейдет из-под опеки девушки в их руки, но не смотрел на часы. Он слышал, как двое мужчин разговаривали между собой, но очень слабо, и он не мог разобрать их слов. Они были позади него и слева, располагаясь так, чтобы видеть мимо него и дальше по пассажирскому салону. Оставляя его наедине с тем покоем, который он мог бы обрести.

Он увидел, как человек на асфальте переместил свое тело и встал на цыпочки, вытянув согнутые ноги перед собой, присев на корточки, как будто стоял на сплющенном унитазе. Мужчина был его ровесником, тем, кого послали поговорить, и которого отвергли, и который теперь проявил полную безынициативность. Он пытался - это было заметно по его голосу - умолять со всей разумностью, на которую был способен, пытался спасти его, и за это директор был благодарен; но он имел дело не с разумными людьми. Незнакомец больше не смотрел по сторонам, расхаживая по самолету, и директор постепенно осознал, что сосредоточенный взгляд человека на земле направлен на него. Сначала глаза мужчины напряглись в поисках понимания, но затем губы зашевелились, как будто передавая сообщение. Казалось, что он произносит одно слово, только одно слово, снова и снова, судя по ритму движения рта. Директор снова почувствовал слабость в ногах, дрожь в руках.

Одно слово, только одно слово, выкрикнутое так оглушительно, что оно раскололось в его сознании, приказ, требование. Он изо всех сил старался следовать за ним, изо всех сил пытался соотнести пронзительный голос со своими движениями,

"Прыгай".

Шум нарастал внутри Чарли в течение нескольких минут, прежде чем он смог заставить себя выкрикнуть команду. В тот момент он боялся, что голос покинет его, что это будет слабое карканье без надреза, в котором он нуждался. Из глубины его легких, далеко внизу, достигая глубины и громкости, которые заставили бы ублюдка там, наверху, реагировать инстинктивно.

Чарли увидел, как директор накренился в сторону открытого дверного проема "Ильюшина", увидел, как он вошел в качку, падая со всем мастерством парашютиста-стажера, который впервые покидает корзину воздушного шара. Услышал одиночный выстрел с опозданием на целую вечность. Чарли вскочил на ноги и бросился бежать. Туман замешательства, когда человек приземлился. Неуклюже, с годами утраченной ловкостью, Чарли увидел, как его лицо поднимается над бетоном, глаза измученные и безумные, отчаянно требующие новых инструкций.

"Беги, ублюдок, беги!"

Сумасшедшая, замедленная съемка, прерывистая рысь, и Чарли приближался к нему, а затем первое крещендо стрельбы. Рикошеты, ударяющиеся о асфальт, и взрывающиеся очаги пыли, оставляющие след от пуль. Чарли обернулся и увидел Айзека, стоящего в нерешительности, затем снова приставил ружье к плечу, прицеливаясь. Тупой ублюдок, он, должно быть, выстрелил с бедра в первый раз.

Чарли бросился вперед, почувствовал, как его грудь врезается в другого человека и увлекает его вправо, к укрытию в виде конструкции крыла. Пришлось толкнуть его, когда они вместе лежали на земле, как окровавленный мешок, и он все время скулил, как будто он не может в это поверить, как будто он думает, что они все еще придут за ним. Вместе они покатились по земле, взбрыкивая и сбитые с толку.

- Все в порядке, - прошептал Чарли. "Все кончено". Он осекся, удивленный тем, что снова заговорил по-русски. Распластавшись над телом мужчины, он мог видеть только его голову, бледную, с туго натянутой кожей, и отражение, по которому текли слезы.

"Ты идешь с моей скоростью", - сказал Чарли громче и поднял мужчину, обхватив руками его дряблую талию. Он не знал, достигли ли они мертвой точки крыла или нет. Этот мерзавец был чертовски тяжел, мне действительно приходилось его нести, заставлял его использовать мышцы, о которых он забыл. В такт, измученный танцевальный номер... еще несколько секунд, и они были бы в стороне, вне зоны досягаемости. Чарли не оглядывался, его взгляд был прикован к столбу в ограждении по периметру, который он выбрал.

"Осталось недолго", - сказал он. "Еще несколько ярдов. Тогда все кончено.'

И бесконечно прокручивая в голове воспоминание о сгорбленной фигуре в дверном проеме, с пистолетом, прижатым к плечу, с глазами-блюдцами, расширенными за прицелом. Теперь это будет кровавая работа по убийству. Придется тебя прикончить, Айзек, придется, не так ли? Потому что ты не предлагаешь никакого другого пути.

Айзек и пальцем не пошевелил в дверном проеме.

Одна яростная и неконтролируемая очередь из пистолета, ствол которого дернулся вверх и влево, и он понял, что возможность прикончить беглеца упущена. Возможно, он мог бы достать британца прицельным выстрелом, но это был бы удачливый выстрел, а крыло приближалось к его орбите. Он осознал, что его реакции были замедленными, притупленными недостатком сна, но все еще медленными и достаточными, чтобы подвергнуть опасности их всех. И девушка снова потерпела неудачу. Жаль, на самом деле, потому что она была частью их, одной крови, но она потерпела неудачу, когда они нуждались в ней. Не только ее вина, отчасти и его собственная, заключалась в том, что он недооценил человека, который пришел, был обманут и будет страдать за это. Это была спокойная оценка, которую он сделал, исходя из того же спокойствия, которое немедленно увело его с открытого пространства, где винтовки, направленные на него, могли бы взять реванш.

Я больше не мог полагаться на девушку. Очевидный, и его следовало заметить раньше, но доказанный сейчас.

Итак, на кого из них можно положиться? Ребекка лежала, обмякнув, на ковре, пистолет все еще был в ее руках, как будто шок от выстрела свалил ее с ног. Дэвид, тихий и без комментариев, отдельно от них, нашел убежище в дальнем конце самолета, где он мог притвориться, что его работа заключается в наблюдении за пассажирами. Они потеряли свою веру, они двое; они больше не верят в спасение.

Он крикнул Дэвиду: "До десяти часов еще есть время, и тогда мы сделаем то, что обещали".

Ответа не последовало, и он его не ожидал. Он даже не потрудился взглянуть в проход, чтобы увидеть реакцию Дэвида. Как овцы, они последуют за ним, и как овцы разбегутся, если он дрогнет.

Джордж Дэвис лежал на животе рядом со снайпером за передним колесом центральной цистерны.

"Ты мог бы его схватить?"

"Тот, с вьющимися волосами, с пистолетом-пулеметом?" Нет проблем.'

"Не было никаких инструкций, вы были правы, что не открыли огонь".

"Три-четыре секунды я держал его в руках".

"Они еще ничего не прояснили по этому поводу. До сих пор мы не собирались стрелять, пока не сможем поймать двух мужчин, их обоих вместе. И я должен позвонить и спросить.'

"Возьмите чертов световой год, который; они не будут болтаться вокруг нас".

"Всегда одно и то же, когда ты приезжаешь на автобусе из

Лондон, чтобы разобраться с этим.'

"Есть разговоры о том, чтобы мы вошли и взломали его?"

"В данный момент нет. Можно сделать, если они этого захотят, но это не идеально.'

"Есть какая-нибудь разница, что сделал полицейский, вытаскивая этого парня?" Стрелок говорил уголком рта, непринужденно и без уважения к рангу. Голова не двигается, неподвижно держится на линии, спускающейся по стволу винтовки, изучая серость дверного проема.

"Не стоит так думать, сначала в сети об этом ничего не было. Думаю, он действовал экспромтом, не продумал последствия, просто не мог сидеть и наблюдать за всем этим в великолепной технике.,

"В этом был смысл".

"Мы должны посмотреть".

Все эти годы они готовились к этому, проводили упражнения и репетиции, иногда думая, что это по-настоящему, обычно зная, что это не так. Все предупреждения, все ложные тревоги. Жил и спал с проблемой в течение четырех лет, с тех пор как был сформирован отряд, и он не знал ответов. Он должен был быть "экспертом", но он не знал. Никто не делал, если на то пошло, но пилюля от этого не стала слаще.

Телевизионная камера с длинным объективом показала комитету в башне, что Чарли Вебстер достиг безопасного места на подстриженной траве сбоку от взлетно-посадочной полосы. Он стоял на коленях рядом с человеком, которого он спас. Эпизод был завершен. Они ждали, когда он свяжется с ними по радио, и когда передачи не было, предположили, что аппарат сломан.

Помощник главного констебля отдавал быстрые приказы, довольный тем, что он снова в состоянии выполнять свои функции и отделен от утомительного мира догадок и интерпретаций. К паре следует направить гражданскую машину скорой помощи. Ни при каких обстоятельствах нельзя позволять им укрываться за бензовозами примерно в пятидесяти ярдах слева от них: у тех, кто находится в самолете, не должно быть шанса даже мельком увидеть войска, и они должны продолжать верить, что транспортные средства были брошены, без обслуживания. Клитеро упомянул любому, кто захотел послушать что был достигнут крупный прорыв: теперь в их распоряжении был свидетель с борта самолета, который сможет предоставить самое точное описание душевного состояния как похитителя, так и заложника. Министр внутренних дел остался у монитора, который показывал внутреннее убранство самолета, зафиксированное "рыбьим глазом". Айзек время от времени оказывал услугу, появляясь в поле зрения, но Дэвид оставался в дальнем конце самолета и его не было видно. Девушка прошла вдоль всего прохода, как будто передавая сообщения. По-прежнему нет звука из микрофонов, которые обслуживались застенчивыми и разочарованными техниками.

"Помогли или помешали нам действия мистера Вебстера?"

Он обращался ко всей комнате в целом, не отворачиваясь от съемочной площадки, его руки были прижаты к щекам, локти твердо стояли на столе, чувствуя усталость, которая была общей для всех, кто провел последние пять с половиной часов в башне; усталость, которая происходила не от недостатка сна, а от разочарования от того, что он постоянно играл роль вуайериста, неспособного существенно изменить ход событий.

Помощник главного констебля закончил давать инструкции.

"Осталось еще не десять, семь минут или около того, а есть еще семьдесят, из которых они могут выбрать. То, что сделал мистер Вебстер, возможно, имело эффект, противоположный тому, на который мы надеялись. По сути, он, возможно, разогрел их." Полицейский знал, что его слова не приветствуются, но пришло время, когда его выслушали и осознали его опыт и знания. "Это не то, что может их ослабить - скорее наоборот. Для них это пощечина. Я бы ожидал, что они попытаются нанести ответный удар.'

"Я думаю, вы ошибаетесь", - тихо сказал министр внутренних дел. "Я надеюсь на это. Мы все были готовы сидеть здесь и смотреть, как умирает этот бедняга. Мы примирились с этим, оправдали наше невмешательство так, как мы бы это сделали с помощью межведомственного меморандума. Мы переложили ответственность. Этот человек теперь жив, потому что был сделан решающий шаг. Теперь у нас есть немного достоинства. Немного, потому что не мы санкционировали действия мистера Вебстера. Но у нас есть немного, и достоинство важно...'

"Министр, к концу дня у нас, возможно, будет хоть какое-то достоинство, и у нас может быть три или шесть погибших пассажиров. На моих весах эти два понятия не равны.' Задняя часть его шеи, подстриженная и гладкая, покраснела там, где она соприкасалась с белой выстиранной рубашкой над отглаженным воротником туники.

"Мне наплевать на достоинство. Мне наплевать, даже если всему британскому кабинету министров придется ползти на коленях к этому самолету. Мне наплевать, является ли мистер Вебстер героем дня. Я хочу, чтобы эти пассажиры выбрались, и я хочу, чтобы они выбрались в целости и сохранности. Когда мы это сделаем, тогда, возможно, сможем говорить о достоинстве/

Министр внутренних дел неуклюже поднялся на ноги, повернулся прямо к полицейскому. "Я стою у тебя на пути, и тебе нужно работать. Я буду внизу, если понадоблюсь. - Он остановился, как будто сомневаясь в разумности своего жеста, затем сказал спокойно и без спешки. "Прошу прощения, что отнял у вас время, джентльмены. Для меня это чуждый мир, который мне не нравится и который я не очень хорошо понимаю. Если вы считаете, что мое присутствие необходимо, пожалуйста, не стесняйтесь позвать меня.'

"Я действительно не думаю, министр", - помощники окружили его, бочком продвигаясь вперед, обеспокоенные.

"Министр, в этом нет необходимости..

Это было бы неразумно...'

Он улыбнулся им всем и направился к двери, вошел и после этого осторожно закрыл ее, чтобы она не хлопнула.

"Достоинство, Боже мой", - свирепо пробормотал полицейский. "Что, по его мнению, мы делаем, выигрывая эти чертовы выборы?"

Он пересек комнату в поисках поддержки и обнаружил, что ее не хватает, отворачивая лица, изучая мониторы, доставая из кофейника, не разделяя еду. Совершил ошибку, не так ли? Но чего они хотели? Простые ответы, все радужно, фунт чувствует себя хорошо, платежный баланс сенсационный, экспорт рекордный? Хотели ли они этого? Или правда? Что мы в новой ситуации, и до чертовых десяти часов осталось четыре минуты?

И они бы запомнили это, умные маленькие лизоблюды, которые порылись в файлах и сказали, кто подходит для повышения до главного констебля. Они бы запомнили это и немного похихикали, прикрыв рот ладошкой, прежде чем отправиться на ланч, и чертовски вкусно поели, прежде чем вернуться и записать карандашом его имя.

Луиджи Франкони долгое время был мечтателем.

Вернувшись в штаб-квартиру партии, унылое, разрисованное плакатами здание из красного кирпича за Пьяцца Венеция, где он занимал комнату на третьем этаже, секретари и его коллеги привыкли видеть, как он отвлекается от своих экспозиций и брифингов. Для тех, кто его хорошо знал, это было почти шуткой - то, как он присутствовал, а затем отсутствовал, просто покачивая головой в знак согласия или несогласия, в зависимости от того, к чему вел спор. Когда его поправили, разоблачили, вызвав много смеха и раздражения со стороны тех, кто не был его друзьями, тогда он изображал огорченное извинение, встряхивался и указывал, что, несомненно, пришло время пообедать в траттории, которая украшала небольшую площадь неподалеку. По правде говоря, Франкони был скрытным человеком, редко желавшим делиться своими мечтами наяву и не убежденным, что слова других людей имеют какое-то большое значение. Он работал с бумагой, с кипы за стопкой набираемой и распечатанной бумаги. Только когда он сталкивался с написанным словом или цифрой, он приводил доказательства способностей, в которых были убеждены его начальники в партии. Они осознали ценность этого человека, а не человека, на которого можно повлиять учтивостью, бойкостью или беглостью речи. Слово и статистика должны были существовать сами по себе, без посторонней поддержки. В офисе над ним смеялись, но только в лицо, никогда за его спиной, и говорили ему, что в его жилах, должно быть, течет кровь немцев, потому что ни один итальянец не может так полагаться на молчание. Франкони улыбался вместе с ними, и старался угодить, и считал их дураками, и наслаждался их товариществом, пока не наступал момент ускользнуть.

Сейчас нет газет для чтения. Он не привез с собой ни книги, ни классику Гарзанти, ни даже черновик брошюры, который нужно было привести в порядок, ни записную книжку, в которой можно было бы записать свои более обыденные впечатления о Советском Союзе для отчета, который они будут ожидать по возвращении в Рим. В сумке перед ним ничего не было, кроме сумки для больных и папки, в которой описывались процедуры безопасности "Ильюшина" и которая не была написана ни на одном языке, который он понимал.

Выбор директора произвел на него мало впечатления, краткий всплеск возбуждения и дурных предчувствий, поскольку мужчина исчез из дверного проема за мгновение до стрельбы из пулемета. Он не подражал другим пассажирам, которые сначала смотрели в окна, а затем затихли на своих местах, ища анонимности, когда взгляд Айзека окинул их; настроение момента быстро улеглось для него. Он не обидел, он был отстранен от их борьбы, они с ним не ссорились. Раньше он нервничал - он признавался в этом самому себе, - когда они разлучили его с другом, с Альдо.

Тот же страх перед неизвестным и непривычным, который он испытал в горах тридцать пять лет назад, и сейчас он прошел, как и тогда. Он едва взглянул в иллюминатор самолета, чтобы узнать о судьбе директора.

Он постепенно избавился от внешнего мира мечтами о своем доме. Когда все это закончится, а это не займет много времени - молодость и отчаяние его похитителей подсказали ему об этом, - когда они спустятся по лестнице, которую принесут, он обойдет телевизионщиков и журналистов. В делегации было достаточно людей, которые стояли бы в очереди, более того, рвались вперед, чтобы удовлетворить потребности интервьюеров RAI или кого-то еще, кто хотел бы услышать их мнение. Он стоял один в стороне, с полуулыбкой на лице, пожимал плечами, был вежлив и качал головой. Просто подождите, пока его коллеги не выскажутся досыта. Они отправили бы их домой самолетом Alitalia; право путешествовать национальной авиакомпанией, и итальянец должен это делать, жест, позволяющий сэкономить бесконечно малый процент от годового дефицита. Чрезмерная укомплектованность персоналом, центральная проблема, всегда была... Не лучше обстояло дело и в штаб-квартире партии, где они проповедовали организацию и контроль над рабочей силой и распределение труда, но все еще страдали той же болезнью, что и капиталисты.

Адриана, Мария, Кристина, все в машинописном отделе, у всех есть время для вязания и сплетен; любая из них могла бы позаботиться о нуждах секции, но как уволить одну? - об этом невыносимо было думать, ссориться, спорить, оспаривать пенсионные права. Он отправился бы домой на "Алиталии". Жена была бы там, чтобы встретить его. Руки вокруг его шеи, помада на воротнике, тушь на щеке, рыдания в ухо. Ему пришлось бы все это вынести. Они выезжали из Фьюмичино и садились на кольцевую автостраду, и он виделся с девушками рядом с кустами и притворись, что он не смотрит, а его жена будет уверенно справляться с дорожным движением. Будьте в состоянии впитать их, девочки. Мини-юбки и блузки с расстегнутыми пуговицами, бедра и груди, приглашения, и он был бы предоставлен самому себе, чтобы поразмыслить над этим, кивая и соглашаясь со всем, что говорила его жена. Часто машины резко тормозили, предупреждающе мигали стоп-сигналы, и мужчина выпрыгивал с водительского сиденья, а девушки уже спешили в укрытие подлеска. Луиджи всегда интересовало, на что это будет похоже, что именно было сказано перед снятием редких полосок необходимой одежды.

Когда вы заплатили, до или после? И что было бы потом - благодарность, подтверждение, безмолвный взмах рукой или просто усмешка? Он провел взрослую жизнь, путешествуя по Reccordo, видел их, хотел их, страстно желал их, его нога была рядом с педалью тормоза, и он никогда не осмеливался. Его жена отвозила его домой, широко парковала машину на дороге, и он комментировал это, а она отмахивалась от этого вопроса и вела его, как экспонат, знаменитость, привезенную с ярмарки, на четвертый этаж их дома, где ждали собравшиеся. Теперь поцелуи, объятия и шлепки по спине, множество голосов, глоток охлажденного вина, миска пасты в знак приветствия. Все просили бы его рассказать о своих переживаниях, но согласованно, так что, даже если бы он захотел говорить, никто бы не слушал, и все говорили, тараторили, требовали, плакали. Они были бы там часами, заполняя его дом, отнимая его время, производя впечатление на их дружбу, когда все, чего он хотел бы, - это утешения в объятиях своей жены. Задернутые шторы и погашенный свет, косметика, которая не делает ее непохожей на девушек, все еще занимающихся своим ремеслом у обочины дороги. Двигаться, выступать, функционировать - вот что будет его обязанностью в спальне в ночь его возвращения; этой ночью он будет полностью распоряжаться своими владениями: позже придут отрицания, усталость и оправдания. Впрочем, не в первую ночь.

Рука погрузилась в верхний край воротника его куртки, ухватилась за хорошо сотканный материал и рывком выпрямила его, прервав его размышления. Это была необратимая сила, которая подняла его с сиденья, потащив его без объяснения причин из безопасности его попутчиков. На мгновение он увидел лица вокруг себя, увидел, как они корчатся, осознавая свой позор и деградацию.

Тот, с вьющимися волосами, невысокий, который держал его, вытолкнул в проход, и теперь сталь уперлась ему в позвоночник. Мечты теряли почву под ногами, тепло плоти отступало, размякшие руки на нем больше не давали надежды. Раздался крик, хриплый и разрывающий его сознание, его имя выкрикивали на грани истерики, и голос принадлежал Альдо. Только его имя и агония в голосе, и звук этого бил по нему молотом, пока у него не подогнулись колени и не ослабел кишечник, пока его глаза не затуманились, и он был ослеплен потоком и не мог сказать, куда он идет, реагируя только на давление на затылке, которое гнало его вперед.

Это произошло поздно, но был момент полной ясности, прежде чем яркий солнечный свет, проникший через открытую дверь самолета, уничтожил все изображения перед ним. И в памяти всплыло лицо директора школы, который прошел по похожему пути несколько минут назад, когда его вели по маршруту, который отделял его от остальных, от принимающего стадо крупного рогатого скота. Выглядел ли Луиджи Франкони так же? Показывал ли он сломленный страх, опущенный подбородок, безвольно обвисшие щеки, неуверенную походку? Кричал ли он внутри беззвучно, как, должно быть, кричал другой?

Мощь ствола пистолета больше не была направлена ему в спину. Исчез, потерялся на мгновение, подарив крошечную надежду на спасение, прежде чем он нашел его снова, нашел там, где, как он знал, должен был, обнаружил его холод и симметрию на нежной коже, которая скользнула от мочки уха к основанию шеи.

Все они услышали единственный, отдающийся эхом припев выстрела.

Внутри самолета были сильные вибрации, заглушавшие бешеные крики оставшихся членов делегации PCI; глухой глухой удар там, где Чарли Вебстер лежал на подстриженной траве, который заставил человека, которого он все еще защищал, вздрогнуть под ним и извиваться, как будто пытаясь зарыться в затвердевшую почву; слабый хлопающий звук, отдаленный хлопок дверцы машины для тех, кто был замурован в зеркальном стекле окон диспетчерской вышки.

Внутри загона для прессы, где журналисты были защищены от открытой двери "Ильюшина", был замечен единственный репортаж. Насмешливые взгляды, легкое возбуждение, включение камер, чтобы их синхронизированные звуковые системы записали любую дальнейшую стрельбу, записи в блокнотах.

"Во сколько ты его готовишь?" Человек из Агентства спросил репортера, который стоял рядом с ним; от него требовалось точно записать события дня.

Другой не сводил глаз с той стороны самолета, которая была видна. "Ровно в десять часов".

"Тогда мы мало что можем сказать. В десять часов с дальнего борта самолета Аэрофлот 927 был слышен одиночный выстрел. Вот и все. Больше мы ничего не можем сказать.'

С более мощными биноклями, чем у них были, журналисты и операторы, возможно, смогли бы различить безжизненное тело Луиджи Франкони, лежащее рядом с колесами шасси правого борта. Но на расстоянии между тем местом, где они стояли, и "Ильюшиным" колеса только сливались, мерцая в своей неподвижности, с незамеченным трупом.

Звукооператор, крупный мужчина, который в равной степени гордился своим остроумием и безупречностью своей подстриженной бороды, отпустил шутку, слабую для тех, кто ее слышал, но его собственный хор смеха был подхвачен всеми в загоне; смягчающее средство от подавленного напряжения, вызванного необъяснимым выстрелом.

Взрыв смеха прокатился по выжженному бетону, пробираясь рябью к самолету и диспетчерской вышке, пока не достиг далеких ушей тех, кто лежал в траве со своими винтовками и пулеметами.

Было множество бессильных ругательств от солдат, которые наблюдали за смертью маленького итальянца.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Чарли не оглянулся на взлетную полосу. Он знал, что увидит, если повернет голову, мог представить точное положение, в котором будет лежать тело. Не нужно смотреть, не тогда, когда смерть больше не привлекала. Он видел многих раньше: трупы людей, которые

"умер хорошо", кто "умер плохо", что бы это ни значило - о людях, которые были убиты по суду, и о тех, кто ушел без утешения в виде законности, о людях, Которые кричали и о людях, которые молились. Это не имело большого значения для бедных ублюдков, не сейчас, не тогда, когда все закончилось.

А этот, безымянный, у колес, зачем он отправился в путешествие? Довольно просто, если подумать об этом, Чарли. Один собирался уйти. Таковы были правила, по которым они играли: возьми мышь у кошки, и она пойдет искать другую. Заставило задуматься, стоило ли оно того, всего всплеска адреналина, криков и стрельбы. Нельзя изображать героизм семьдесят раз, Чарли.

Он мог слышать приближение машины скорой помощи, осторожно ползущей вперед на пониженной передаче по дороге внешнего периметра. Он остановился в полной сотне ярдов от него, как будто никто не сказал водителю дальность действия SMG. Не мог винить его, не мог винить никого, кто не хотел, чтобы ему разнесли голову. Это не ссора водителя скорой помощи. Евреи, израильтяне и русские, так как же водитель из Бишопс-Стортфорда, получающий сорок пять фунтов в неделю и изо всех сил старающийся вписаться в эту схему? Чарли поднял правую руку и показал поднятый вверх большой палец - избавь беднягу от страданий и дай ему понять, что ему не нужно подходить ближе.

Чарли осторожно поднял русского на ноги и уложил его в положение, в котором его собственное тело все еще обеспечивало защиту от самолета. Вместе они зашаркали вперед, медленно и без точности, потому что ноги директора все еще были слабыми и не слушались.

"Мы далеко за пределами досягаемости. Мы просто доберемся до грузовика, а потом ты можешь забыть об этом ".

Не поворачиваясь, русский сказал сквозь дрожь в голосе: "Последний выстрел. Они убили еще одного?'

"Думаю, да". Чарли знал неадекватность своего ответа. Бесцеремонно, с оттенком авторитета, он сказал: "Мы ничего не можем сделать. Это больше не наша проблема.'

"Они убили его, потому что ты забрал меня у них".

"Возможно".

"Я не думал, что все будет именно так".

Теперь уже близко к машине скорой помощи, еще несколько шагов, и Чарли сможет скрыть свое нетерпение. Но он руководил своим языком, хлестким и агрессивным.

"Ну, и что ты хочешь, черт возьми, сделать? Хочешь пойти, встать у двери и крикнуть: "Эй, там, прости, что я сбежал. Я вернулся, чтобы попросить тебя простить меня. Я не хотел, чтобы убили другого ублюдка. Все это было большой ошибкой, и если ты застрелишь меня, сможем ли мы вернуть другого парня, вернуть ему его жизнь снова, потому что я хочу сыграть кровавого героя "? Прекратите нести чушь, встаньте на колени и поблагодарите любого Бога, который есть у вас в пригороде Киева, за то, что такой идиот, как Чарли Вебстер, сидел задницей на асфальте, и солнечным утром ему нечем было заняться, кроме как прислониться шеей к брусчатке, чтобы, если кому-то и пришлось попасть в штрафную, то не тебе. Конечно, ты не знал, что это произойдет вот так, ни один мудак не знал. Все они могут отправиться на этом самолете, все до единого. Возможно, ты единственный, кто выйдет из этого, и если это случится, не забивайся в угол и не рыдай, что хотел разделить это с ними.'

Чарли ослабил хватку на талии русского, когда они подошли к двойным задним дверям машины скорой помощи, и другой мужчина повернулся к нему лицом.

"Мне жаль, искренне жаль. Я должен поблагодарить вас за то, что вы сделали для меня. Но человеку страшно знать, что он жил, а потом еще... На войне..

"Залезай и заткнись", - сказал Чарли.

"На войне были бесконечные колонны людей, которые шли на смерть, без надежды на спасение, ничто не могло им помочь, кроме товарищества умереть вместе".

Чарли открыл двери, втолкнул его внутрь, так что он споткнулся и полетел вперед, через покрытую красным одеялом кровать-каталку.

"Заткнись, забудь об этом".

Машина скорой помощи развернулась на сто восемьдесят градусов, заставив Чарли схватиться за прикрепленный к стене кислородный баллон, затем он высунулся, чтобы сдвинуть вместе две хлопающие дверцы. Прежде чем пристегнуть их, он снова увидел яркие и незапятнанные линии "Ильюшина", аккуратность его планера нарушалась только открытым люком. В полумраке салона машины скорой помощи, затемненный дымчатым стеклом, он протянул руку.

"Я Чарли Вебстер".

"Довробин, Никита Довробин, и я благодарны". Их руки переплелись, и Чарли почувствовал костлявое, сжимающее давление пожатия.

"Как я уже сказал, забудь об этом. Никогда больше не будет так плохо". Они больше не разговаривали во время краткого путешествия к диспетчерской вышке.

Когда машина скорой помощи остановилась, он открыл двери и помог русскому спуститься обратно на солнечный свет. Теперь были другие руки, чтобы помочь, и руки в форме, которые соединились под мышками Довробина, и одна, которая несла коврик, чтобы накинуть его на спину. Чертовски глупо, подумал Чарли, учитывая температуру, при которой это было. Все участвуют в представлении, суетятся вокруг звездного поворота дня. Кот со сливочным удовлетворением на лице водителя, человек, который подъехал к самолету, который ничего не сделал и который будет наслаждаться своим путем через очередь с пинтами пива в буфете во время обеда, благодаря этому.

В ухе Чарли раздался тихий голос.

"В каком он состоянии, мистер Вебстер?" Прояви немного чертова почтительности, и не раньше времени.

"С ним все в порядке", - сказал Чарли, глядя на розовощекого, чисто выбритого полицейского инспектора в униформе и аккуратно завязанном черном галстуке в стиле "Полувиндор".

"Сможет ли он выдержать снятие с должности? Они встревожены..

"Ради бога, откуда я знаю? Он ведь не умер, не так ли? Не был застрелен?'

Прекрати, Чарли, ты кричишь, а они на тебя пялятся. Не соответствует надлежащему образу, не героя. Предполагается, что он спокоен, собран и организован, и, прежде всего, скромен. Не кричу, потому что серьезный маленький педант задает разумный вопрос.

"С ним все будет в порядке, просто найди ему чаю и капельку бренди".

"Я очень восхищен тем, что вы сделали, мистер Вебстер".

Чарли кивнул. Может, они просто оставят его в покое, перестанут его унижать? Они что, думали, это было сознательное решение? Разве они не знали, кто-нибудь из этих людей, что не было оценок рисков? Ты просто спрыгнул со своего места и убежал. Если бы тебе повезло, ты был героем, если бы тебе не повезло, они бы обирали тебя и удивлялись, как ты мог быть таким чертовски глупым.

Они образовали небольшую кавалькаду, поднимающуюся по лестнице: русский в своем нелепом одеяле впереди, вокруг него свита, Чарли в хвосте. Когда они поднимались, он наклонился вперед, похлопал инспектора по плечу и сказал: "Извините, я не хотел кричать".

Все в порядке, мистер Вебстер, - сказал полицейский. "Я знаю, что ты, должно быть, чувствуешь".

Серый транзитный фургон доставил Джорджа Дэвиса на диспетчерскую вышку. Он медленно проехал по внешней дороге на виду у самолета, поддерживая обычную скорость, чтобы те, кто наблюдал за ним из кабины пилотов и пассажирского салона, не были обеспокоены его продвижением. На несколько секунд он исчез за баррикадой из автоцистерн, и именно в эти мгновения распахнулись задние двери и на борт поднялся командир SAS. Когда фургон появился снова, ничто не указывало тем, кто был в самолете, что к его грузу добавился пассажир, ничто не говорило им о присутствии армии, все еще скрытой возле "Ильюшина".

Сидя на металлическом полу фургона, Дэвис размышлял о том, что могла быть только одна причина, по которой его вызвали на совещание. Решение, должно быть, было принято: политики готовились к военному варианту.

Внутри диспетчерской вышки выстроилась очередь из мужчин с серьезными лицами, которым Никита Довробин пожал руку.

Министр внутренних дел вышел из своего кабинета на нижнем этаже, чтобы поприветствовать русского широкой улыбкой и словами поздравления, которые не были услышаны выжившим, потому что Чарли все еще был зажат толпой в дверях и не мог перевести замечание. Крепкая хватка помощника главного констебля, непоколебимый взгляд в его глаза, впечатление от орденских лент - все это заставило Довробина отпрянуть, его инстинктивная реакция на авторитет сил безопасности.

В отличие от этого, Клитеро вяло взял протянутую руку и подвел русского к стулу, который был функциональным, но неудобным, и за который он извинился. Другие называли русского "сэр", некоторые слегка хлопали его по спине, и он удивлялся, почему они предположили, что он по собственной воле достиг чего-то, что сделало его столь достойным внимания. Затем, в своем нетерпении, они все заговорили с ним, целая башня голосов, которые были странными и незнакомыми, и он посмотрел поверх их голов в поисках того, кого звали Чарли Вебстер, и напрягся, пытаясь разглядеть его за вымытыми лицами, застегнутыми воротничками, униформой и городскими костюмами. Он просто хотел спать, сбежать от этих людей. Голос Чарли Вебстера прорвался сквозь его замешательство, тот же властный голос, который требовал, чтобы он прыгнул, когда его ноги налились свинцом, и которому он подчинился.

"Оставь человека в покое. Он не понимает ни слова из того, что ты говоришь. Собери его и дай ему немного пространства для дыхания.'

Волны вокруг кресла расступились, и Довробин нашел единственное лицо, знакомое лицо, которое он искал.

Чарли говорил по-русски, мягко и без спешки, как будто внезапно появилось время, как будто паника из-за скорости была забыта. "Мы собираемся принести тебе кофе, а потом нам нужно с тобой поговорить.

Вы должны понимать, что мы должны знать как можно больше, что вы можете рассказать нам об интерьере самолета. Мы должны знать все, что вы можете вспомнить, каждую деталь. Если мы хотим спасти жизни других людей, тогда вы должны рассказать нам все, что можете. Мы придержим вопросы, пока не выпьем кофе, дадим вам время подумать и вспомнить.. Чарли замолчал и снова заговорил по-английски. "Мы должны принести ему немного кофе. Он смертельно устал, напуган до смерти и полностью дезориентирован. Это стоит того, чтобы подождать.'

Они стояли в кругу вокруг русского, пялясь, вглядываясь, раздевая мужчину, так что он избегал их и сосредоточился на своих руках, которые он держал вместе, чтобы они не увидели дрожь его пальцев. Однажды, когда он поднял глаза, он увидел солдата в камуфляжных джинсах с ремнем на талии и пристегнутой к нему пистолетной кобурой, которого не было, когда он впервые пришел, и он понял по шепоту их голосов и по тому, как они смягчались, пока он не повернул голову, что он был предметом их разговора.

Принесли кофе. Одна чашка на белом блюдце с отколотым краем, ложечка из сплава и бумажный пакетик с сахаром. Принесла ему женщина, одетая в черное, с маленькой белой тряпочкой, закрепленной в волосах, и в белом фартуке, на котором виднелись пятна. Паника охватила его, когда она потянулась вперед с чашкой и блюдцем - не выдаст ли его дрожание рук, не расплескает ли он напиток? Затем Чарли Вебстер заговорил с ней и забрал у нее чашку, сам держа блюдце и заслоняя его от взглядов толпы, чтобы он мог обхватить чашку обеими руками, чтобы они не увидели , сколько капель пролилось на пол и попало на его рубашку. Когда он закончил, Вебстер взял чашку, а другой рукой порылся в кармане брюк в поисках носового платка и аккуратно вытер подбородок русского и пальто.

"Нам нужно начать сейчас, Никита. Я переведу вопросы для вас. Если вы не знаете ответов, то так и скажите. Ничего не выдумывай, просто чтобы доставить нам удовольствие. Вы должны быть очень точны. Это важно, ужасно важно.'

В течение девяноста минут Довробин отвечал на их вопросы. Каждые несколько секунд делал паузу, чтобы Чарли мог заговорить, в то время как в нем все время росла уверенность. Сначала рассказ об ограблении, затем о его собственном поступке, вплоть до его оценки личности евреев.

Перейдем к расположению внутри самолета. Где находились различные группы пассажиров? Где стоял Айзек, когда его не было в главной каюте, вне досягаемости "рыбьего глаза", который они ему показали? Где Дэвид стоял сзади? Где стояла девушка? Кто спал прошлой ночью и как долго? Где они спали? Какое оружие он видел? У них были гранаты? Была ли там взрывчатка? Как они защитили двери самолета? Как был закреплен шлагбаум для тележки? Каков был моральный дух троих? Кто был лидером сейчас?

Школьный учитель не был дураком. Он не был человеком, привыкшим к миру страйка и контр-страйка, правительственных министров и высокопоставленных полицейских и военнослужащих, но он ценил свое предназначение в этой комнате. Подготавливалось место для убийства, устанавливались маркеры, колышки и ленты. Он увидел это по лицу солдата, того, с пистолетом на поясе, который ничего не сказал, ничего не написал, только слушал. Было бы больше таких людей, с жесткими и холодными лицами, которые не улыбались, чье внимание было приковано к стоящей перед ними задаче. И он подумал о своих детях, которые сидели неподвижно и пристегнутые в своих обитых сиденьях, у которых не было никакой защиты, и они удерживали территорию посередине между войсками и Дэвидом, Исааком и Ребеккой. Приемлемо, что он должен умереть, и человек, который последовал за ним, но дети...

"Ты не можешь... ты не можешь... что будет с детьми? Ты убьешь детей. В самолете эти люди не причинят вреда детям, они корректны по отношению к ним. Но если ты пойдешь туда и тебе придется стрелять, что будет с моими детьми?'

Не то чтобы кто-то, кроме Чарли, понял, что он сказал, просто признаки острого беспокойства, и они отошли от него. Неприятно смотреть на человека, который сломлен, который больше ничего не может выносить, который бьется в конвульсиях от рыданий, который вышел за пределы своих собственных неизведанных ограничений.

"Никто не причинит вреда детям", - сказал Чарли.

"Если вы атакуете самолет, а они сопротивляются, если Айзек и Дэвид сопротивляются, тогда должна быть стрельба. .. тогда детям будет больно. Они в моей власти, а меня там нет.'

"Никто не причинит вреда детям. Все они будут спасены. В этих вещах есть наука, и если мы знаем, где они находятся, то нет никакого риска.'

"Ты подтверждаешь мои опасения. Ты будешь атаковать. Нет другой причины для вопросов, которые вы мне задали.'

Чарли не ответил. Сказать было нечего. Он видел детей на экране телевизора, их кротость и покорность, и он знал, насколько безнадежно давать гарантии, которые он только что дал. Подержанный Форд, и тебе не нужно обслуживать его двадцать лет, чушь собачья. Наука в этих вопросах, дерьмо, и ты это знаешь, Чарли. Он знал, что когда войска вступают в бой, единственное, что имеет значение, - это удача, чертовски большая доля удачи. Одна хорошая очередь, и это все, что им остается сделать, и что у вас есть? Фиаско, катастрофа, бедствие.

Вводите армию, и что становится приоритетом? Убейте убийц, или спасите заложников, или вы вообще можете отличать? Все зависит от того, будут ли они драться. Айзек, маленький засранец, он будет драться, возможно, Дэвид тоже, если он в клетке, и девочка, она может выстрелить, если мальчики-герои все еще на ногах. Итак, сколько удачных пуль тебе нужно, чтобы поразить этих троих и больше никого? И сколько людей из оппозиции, чтобы облажаться со всем этим проклятым делом?

Чарли выпрямился и положил руку на плечо русского.

" Я думаю, с него хватит. Ты должен найти ему кровать и держать его на льду.'

"Пожалуйста, мистер Вебстер, передайте ему нашу благодарность", - сказал министр внутренних дел. Удрученный, подавленный осознанием того, что решение о действии было за ним и не могло быть передано ни старшему, ни подчиненному. Круг разорвался и образовал проход, по которому Чарли повел Довробина. "Держите его в тепле, - сказал он инспектору, - и не позволяйте шарлатанам давать ему шанс. Он должен быть у нас на разлив.'

Он вернулся к пульту и посмотрел через стекло на "Ильюшин". Та же старая история, ничего не движется, ничто не шевелится, ни черта, как всегда. Но все это должно было начаться.

Он слышал, как министр внутренних дел сказал солдатам: "Ну, майор Дэвис, можно ли это сделать и с разумными шансами на успех?"

- Да, сэр, есть разумные шансы на успех. Это не должно быть слишком сложно. Мы знаем, на что идем.'

"Когда бы ты попытался это сделать?"

"Первые лучи солнца идеальны. Но если будет ухудшение, мы могли бы попробовать сегодня вечером в сумерках. Мы могли бы проникнуть туда днем, но риск повсюду больше.'

Мгновение размышления, как будто министр внутренних дел репетировал предложение, затем он сказал: "Сделайте приготовления, которые вы сочтете необходимыми, майор".

Благодарю вас, сэр. На дальней стороне есть DC6. Высота до дверей правильная, ширина фюзеляжа примерно такая же, покрытие крыльев при заходе на посадку совпадает. Мы немного поработаем с этим, и с вами свяжутся, как только мы будем довольны. " "Спасибо, майор".

Сессия была завершена. Дэвис суетится в пути. Разговор нарастает. Атмосфера разрядилась теперь, когда было принято решающее решение. Чарли разыскал Клитеро, дернул его за рукав рубашки и отвел в дальний угол, подальше от толпы, которая теперь чувствовала кровь и ждала погони.

"Немного рановато, не так ли?" Чарли настаивал. "Мы еще почти не поговорили с ними, а теперь готовы окунуться". "Это был не мой совет".

"Но тактика заключается в том, чтобы измотать их. Пилите их, морите голодом, Вот как это делается. Что делают американцы, голландцы, что мы пробовали в прошлом.'

"Правильно. Это традиционный способ ведения подобных дел. Как я уже говорил вам, нынешний курс действий не тот, который я рекомендовал. " "Что вы собираетесь с этим делать?" "Мистер Вебстер, я здесь не для того, чтобы что-то делать. Я здесь для того, чтобы высказывать мнения, когда их запрашивают. Мое резюме не идет дальше.' "Итак, что изменилось, что вложило в них силы?" 'У вас есть, мистер Вебстер. Твои маленькие игры на асфальте все изменили. Не останавливай меня, не смотри агрессивно. Ты задал мне вопрос, и я дам тебе ответ. Они сидели здесь и смотрели на мистера Довробина, полагая, что он вот-вот умрет. Им это не понравилось, им не понравились беспомощность и бессилие

- это слово довольно часто облетало эту комнату - и они увидели, что ты сделал. Вероятно, ты пристыдил их, заставил показать то, что они теперь считают мужеством. Им дали понять, что они не могли вмешаться, и вы продемонстрировали, что бывают случаи, когда физические действия могут быть как оправданными, так и успешными. Теперь они хотят последовать вашему примеру. Я полагаю, в этом сказывается мужественность, они хотят соответствовать вашей мужественности. Не выглядите огорченным, мистер Вебстер, не считайте меня идиотом. Мы прошли через все это, пока ты приносил твоя спасенная принцесса вернулась из замка дракона, мы ах сказали свое слово. Я, полицейский, армейский связной, государственные служащие. Мой голос был одиноким, потому что я не могу предложить точных решений. Я могу только предполагать, каким будет состояние ума, учитывая определенные факторы лишения. Я немного понимаю по-русски, мистер Вебстер, со времен учебы в колледже. Я так понимаю, вы сказали мистеру Довробину, что существует "наука по этим вопросам", относящаяся к. вопрос о штурме самолета. "Наука" подразумевает решение при соблюдении правильной процедуры. Я не могу изложить "науку", только мнение, и именно поэтому меня не слушают. И вы должны учесть смерть второго заложника: это глубоко потрясло наших хозяев. Они не были готовы к этому, и поэтому их гнев еще больше. И теперь они боятся показаться слабыми.'

"Это чертова чушь", - тихо сказал Чарли.

"Не столько глупость, сколько трусость, мистер Вебстер. Они не желают повторять опыт.

У них не хватает смелости. В предыдущих двух случаях, когда они сталкивались с подобными ситуациями, убийства заложников не было. Ни в Найтсбридже, ни на Балкомб-стрит. Тогда они могли позволить себе быть терпеливыми; не было трупов, которые мир мог бы увидеть, чтобы засвидетельствовать их неспособность вмешаться сильной рукой. Вы должны понять и, возможно, вы уже понимаете, что основой уважения, которое западные демократии питают к городским партизанам, является то, что так мало людей могут высмеивать власть установленного и избранного правительства. По вашей собственной оценке, только один из пассажиров самолета, как мы бы сказали, сторонник жесткой линии, а двое других - его последователи. И все же оглянитесь вокруг и подсчитайте усилия, изобретательность, технологию, ударную мощь, которые были приложены для устранения этой угрозы. Вся эта концентрация сидела на своей коллективной заднице, задаваясь вопросом, что делать.

Теперь они думают, что безоружный, неподготовленный, ты показал им курс действий.'

"Если они пойдут туда стрелять, то это должно быть опасно для детей, как сказал директор, и он прав. Чего они хотят? Еще один чертов маалот?'

"Возможно, они считают риск для детей менее существенным, чем риск того, что они увидят, как другого человека подводят к двери самолета, а за ним еще одного, и еще после этого ..."

"Но это не твое мнение. Ты знаешь, и я знаю, что, возможно, они убьют еще одного, но они там, внутри, человеческие существа. Они не животные, они не смогут продолжать рубить, как бригадир на бойне. Они не смогли этого выдержать.'

"Это не то, что вы сказали с летного поля, мистер Вебстер.

Они приняли к сведению то, что вы им сказали. Они помнят каждое твое слово", - теперь Клитеро говорит усталым, наполовину насмешливым тоном, растягивая слова. "Как я уже говорил вам, я предложил свой совет, но он не был принят".

Он передал Чарли сигарету, дорогую, с фильтром, обернутым золотой бумагой. Чарли инстинктивно взял ее, наклонил голову к свету и выпустил дым в полумрак комнаты.

Не придавая этому особого значения, Чарли сказал: "Так как же нам их спасти?"

' Это зависит от того, кого ты хочешь спасти. Если это дети, я полагаю, у них равные шансы, и они хорошие, независимо от того, поведет ли майор Дэвис героическую атаку или мы будем отсиживаться, а люди вроде меня будут давать советы по поводу затянувшегося противостояния. Дети будут в безопасности. Или это другие, друг мой? Если солдаты нападут на самолет, тогда мы можем гарантировать - я использую ваши слова, - что они вряд ли отпросятся для тонкостей захвата здоровых заключенных. Сначала стреляй, вопросы потом - такова доктрина этого типа операций. Это то, что тебя беспокоит? Возможно, это это должно касаться всех нас, троих молодых людей, которые по цепочке обстоятельств обречены на смерть, если армия захватит самолет. Злые ли это люди, или заблудшие, или те, кого в другом контексте мы сочли бы отважными, они не переживут визита майора Дэвиса. И я бы не стал это критиковать: у его людей есть жены и дети, они тоже хотят выжить, и они этого заслуживают. Если вы хотите, чтобы эти трое остались в живых, тогда вы должны убедить их сдаться, и безоговорочно, потому что тогда они предстанут перед судом ", возможно, здесь, вероятно, в Советском Союзе, и вы должны верить словам посла, которые были переданы по радио, что им вряд ли грозит смертная казнь, если их действительно вернут. Счастливого исхода быть не может, но с того момента, как самолет приземлился, не было причин ожидать чего-либо другого. Вы были очень терпеливы со мной, мистер Вебстер. Я не привык к такому вниманию.'

Чарли улыбнулся, поблагодарил его и без дальнейших комментариев вернулся к консоли.

Бесполезная трата времени, пытаясь включить радио, если только кто-то не сидел в кабине с наушниками и не ждал. Казалось, он знал, что его место было далеко отсюда, далеко от пола, покрытого зеленым ковром, и гудения кондиционера, и вежливого смеха, и уважения к старшинству. Знал, что ему следовало бы снова быть на асфальте, сидеть на заднице на солнышке, отгонять мух от носа и хотеть выпить, ожидая, когда что-нибудь произойдет. Фотографии все еще были перед ним, там, где он прикрепил их ранним утром , когда проблемы были острее, а серый туман не размывал очертания его веры. Три молодых лица, заурядные до скуки, а теперь пойманные в ловушку и злобные, их разбивает на наковальне сила, с которой они не могли бороться, только наносить удары, кроваво и неуместно.

Слишком долго был на воле, Чарли, слишком долго жил и побеждал без поддержки имени, ранга и номера, без законности и авторитета. Такой же террорист, как и эти маленькие ублюдки. Конечно, у него был базовый лагерь, куда он мог добраться с разведданными, полученными обманом и скрытностью, но в остальном он был человеком своих прихотей, без генерала, который руководил бы им и проводил линии на его карте. Некоторым легко ненавидеть этих троих, верно, Чарли? Их легко маркировать и вносить в каталог. Еще проще, если бы у тебя был шофер, и вымпел, и грудь с орденскими лентами, и щегольская трость. Но сложнее, если бы ты знал об изоляции, и одиночестве, и страхе, от которых скручивается желудок, как ты знал, Чарли. Отрекись, если тебя поймают, вот что они сказали, когда он ездил в Дублин; не жди, что Полиция тебя вытащит, если тебя поднимет полиция Сиочана, - и когда тебя поймают, не кашляй, так ты сохранишь пенсию и мы позаботимся о том, чтобы твоей жене не приходилось выходить на работу, а дети получали новую обувь, когда она им понадобится. Все ради работы, все ради того, чтобы выплачивать ипотеку. Мотивации меньше, чем у этих троих. "Мотивация", модное слово, которое означало "ни черта", означало , что ты был тупым и не продумал это, или слишком молод, чтобы понимать, что происходит. "Мотивация", отличный трюк с уверенностью, цель по связям с общественностью, что они сказали всем мужчинам, которые выстроились в ряды в накрахмаленной форме цвета хаки и выстроились в очередь, чтобы Она приколола им на грудь крест из тусклого металла, и вернулись в казармы, чтобы дрожать в углу и удивляться, как они могли быть такими чертовски глупыми.

Прошло много лет с тех пор, как Чарли носил форму, презирал ее, глумился над одинаковостью, индивидуальностью и инстинктом толпы мужчин, которым нужны были начищенные ботинки и короткие стрижки. Что эти люди знали о троих в самолете? Как они могли их понять? Назвал их террористами, убийцами, фанатиками... обычная болтовня. Но им все равно, даже Клитеро.

Брось это, Чарли, ты старый бредящий зануда. Тебе платят не за то, чтобы ты думал, быть судьей. Возвращайся к подсчету окурков. Сделай что-нибудь полезное.

Чарли встал со своего стула и огляделся вокруг.

Он не привлекал к себе внимания, момент его славы прошел. Помощник главного констебля дремал, как кошка. Клитеро читает, министр внутренних дел ушел вниз. На экране ничего не изменилось - Дэвид вне поля зрения, Айзек и Ребекка у переднего входа в пассажирский салон. Я мог прочесть вызов, все еще написанный на лице Айзека.

Он вышел через дверь и начал спускаться по лестнице, медленно, осторожно, осознавая усталость, которую он чувствовал. Он подсчитал, что у него будет около двух часов в самолете, прежде чем военные удовлетворятся DC6. Он осознал, что его рука была вытянута и опиралась на стену, чтобы не упасть, когда он падал.

Сначала не узнал его, мужчину, которого увидел через открытую дверь на второй лестничной площадке.

Казалось, он утратил свою прежнюю уверенность и уравновешенность, которые демонстрировал на диспетчерской вышке.

Чарли остановился у входа, колеблясь.

"Это израильтянин, не так ли?... Бениц, полковник Бениц? Тот, кто думал, что наши друзья вот-вот сдадутся.'

"Это был я. Я тоже тебя помню. Вы были очень добры...'

"Они бросили тебя сюда?" Чарли обвел взглядом комнату. "Похоже, у тебя чума или что-то в этом роде. Не совсем в центре событий, не так ли?'

"Люди здесь не хотят, чтобы я был в центре внимания ..."

"За чем тебя послали?" - спросил Чарли, прекращая светскую беседу.

"Меня послали помочь вам убедить этих людей сдаться.'

"Почему ты?"

"Считалось, что армейский человек мог бы им понравиться".

"И они просто оставили тебя сидеть здесь и пинать себя по пяткам, я имею в виду нашу компанию?" Они не разговаривали с тобой с тех пор, как ты первым делом оказался в башне? Невероятно.'

"Я сижу здесь и жду, когда меня пригласят".

"Ну, ты здесь долго не просидишь. Они только что сбросили заложника..." Он услышал ругательство на иврите, увидел, как Бениц сжал кулак. "Разве они тебе не сказали? Тебе никто даже этого не сказал? Они сбросили одного сегодня утром, и сегодня днем будет еще один, а затем они планируют устроить тир, по одному в час. Мы готовим тяжеловесов, чтобы пойти и поколотить их.'

"Тебе следовало уйти этим утром, когда тот, кого ты называешь Айзеком, спал".

"Тогда я мог бы съесть их всех. Оглядываясь назад на это, то есть. Оглядываясь назад, мы могли бы покончить со всем этим. И спас заложника и всех, кто еще встанет на пути, когда военные нападут.' Чарли исчерпал свою вежливость, хотел убраться восвояси. Подумав, он добавил: "Ты думаешь, ты все еще мог бы их утихомирить?"

Бенитц подался вперед на своем месте, напряженный и пытающийся скрыть свой восторг. Повседневная обувь. "Я думаю, это было бы возможно. Если бы я был в самолете и мог поговорить с ними.'

"И что бы ты им сказал?"

"Сдавайся, безоговорочная капитуляция".

"До следующего крайнего срока, до того, как войдут военные".

"Сдавайся, безоговорочная капитуляция,╝

Это могло бы сэкономить время на зачистке.╝

"Мог бы спасти жизни, Чарли".

Чарли оглянулся, убедился, что лестницей не пользовались, большой палец во рту, ноготь обгрызен зубами. "Я сейчас иду к самолету. Возможно... если бы ты хотел, ты мог бы пойти со мной... Послание вашего правительства заключается в том, что должна быть немедленная и безоговорочная капитуляция?'

"Да, это послание", - сказал Бениц, пристально глядя в глаза Чарли.

"Но если они сдадутся, тогда, возможно, они вернутся в Россию".

Если они сдадутся, убийств больше не будет. Никто из пассажиров больше не пострадает, и сами они будут жить. Я понимаю, что то, что произойдет с ними позже, еще не решено ".

У Беница не было возможности позвонить, дать объяснения Лондону, попросить новых указаний. Он гордился собой за то, что хорошо скрыл ошеломляющее разочарование от новостей о том, что заложник уже мертв, что его последние инструкции теперь недействительны, неуместны. Чарли взял его за руку и торопливо повел вниз по ступенькам, и, казалось, пошатывался и спотыкался - признак человека, узнал Бениц, близкого к изнеможению.

Слишком поздно, слишком далеко зашла возможность для молодых людей обменять свою свободу на жизни пассажиров. Возможно, до смерти капитана, возможно, до того, как они взяли заложника. Но момент теперь упущен. Бениц перебирал в уме среди брифингов и сообщений, которые он получал в Тель-Авиве и из Лондона, какое решение он мог бы выработать, которое больше всего понравилось бы тем, кому он служил.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Дэвид остался в тускло освещенном отсеке в задней части самолета, его тело было сильно прижато к прикрепленной тележке с напитками. Ничего не ожидая, коротая минуты. Он не пошевелился с тех пор, как итальянца подняли с его места и перенесли в дверной проем. После грохота выстрела, от которого его пробрала дрожь, непроизвольная и непрошенная, едва ли функционировал хоть один мускул или нерв. Просто стоял там, слушая ритмичный звон своих наручных часов, желая следить за ходом их стрелок. Пистолет свободно висел у него на поясе, очевидно, готовый выстрелить в критический момент, быстро и умело, и производил впечатление человека, который обрел уверенность и был своим хозяином.

Только Дэвид осознал обман.

Точный момент, когда он понял, что все кончено, что борьба безнадежна, не был ясен даже ему. Возможно, это было на тротуаре в Киеве, когда Мозес спотыкался и шарил по карманам в поисках балаклавы. Возможно, это было в хижине дровосека, когда Айзек впервые выдвинул план побега и при этом узурпировал свое собственное место новатора и инициатора. Возможно, это было из-за слов, плоских и бесстрастных, наземного управления над Ганновером, когда им было приказано лететь дальше. Возможно, это произошло, когда рассвет поднялся, освещая хижину, и он стал свидетелем страха и ненависти, которые чередовались на лицах тех, кого охраняли пистолеты. Возможно, настал момент, путешествие было завершено, когда он увидел, как удивление, ужас и понимание слились воедино на лице безобидного маленького итальянца. В какой именно момент он не знал, но в один из них пришло осознание того, что игра завершена, что он был готов к тому, что Айзек призвал

"сдача и капитуляция".

Это были громкие и смелые слова, достойные более важного события. Армии капитулировали, правительства капитулировали. Они означали знаменательные времена, ничего более грубого или грязного, чем падение морального духа трех молодых евреев вдали от дома. Бабий Яр... это было большой ошибкой, тысячи людей были расстреляны из пулеметов, потому что они были евреями, ни по какой другой причине. В ущелье Бабьего Яра погибло в сто раз больше тысячи человек. Евреи, о которых и не вспоминали, и в дешевом запоздалом памятнике о них ничего не упоминалось. И те, кто пришел с цветами на годовщину, в тот день в конце сентября, их побивали камнями, бичевали и сажали в тюрьму - или

"задержан", как назвали это власти. Бабий Яр был тем кремнем, который сковал их четверых вместе, желанием отомстить, изменить баланс несправедливости... и теперь вода хлынула своим потоком и уничтожила мерцание этого маленького пламени.

Ему нравился Моисей, он знал его лучше, чем Исаака, потому что он был моложе, менее способный и более зависимый, и потому что он больше смеялся. Вспомнил его сейчас, неопрятного, сбитого с толку, желающего попробовать, желающего стать жертвой, статистикой. А Моисей уже был схвачен и выиграл им время - какой ценой, Дэвид не мог знать. И для чего?

Итальянец не должен был умирать за Бабий Яр, и даже школьный учитель, который прыгнул. Это была не их ссора. Они не носили форму властей, не носили служебный значок, подаренный хулиганами, которые не разрешали читать молитвы у канавы, в которую упали евреи, ставшей местом сбора мусора. И не они отправляли евреев в лагеря, арестовывали тех, кто пытался переправиться в Израиль. Они не чувствовали вины, но один из них умер, и предполагалось, что другой должен был занять его место.

Если такова была цена за отмщение за Бабий Яр и за все, что накопилось в результате позора, то цена была слишком высока, таково было чувство Дэвида, когда он стоял вдали от остальных в задней части прохода салона. Как сдаться? Как завершить свою роль, не разрушив то, к чему стремился Айзек, не предав своих друзей? Он долго и упорно думал за неподвижным взглядом, борясь со своей усталостью, пока решение не пришло к нему неохотно. Жестокое, отчаянное решение, от которого по его телу пробежал холодок. И тогда решение было принято, и за ним последовали спокойствие и ясность мысли , которых ему было отказано в течение многих часов.

Американец часто смотрел на него, вглядываясь и поворачиваясь на своем стуле, приглашая к разговору, все еще увенчанный завязанным узлом носовым платком, который он носил на голове. Пока Дэвид боролся со своей проблемой, мужчина хранил молчание, выжидал своего часа. Теперь Эдвард Р. Джонс-младший распознал легкость в выражении лица, оценил, что он может говорить.

'Как долго ты будешь продолжать в том же духе? Вы стреляете в одного, вы теряете одного, но британцы молчат, они не двигаются ни на дюйм.' Тот же ворчливый, скрипучий голос, пропитанный агрессией. Дэвид не понял ни слова, знал только, что за почтением к оружию и его молодости пожилой человек насмехался над ним. Он пожал плечами и посмотрел дальше по проходу.

"Я спросил, сколько еще нам придется сидеть здесь на задницах, ожидая, пока ты прекратишь это?" Дэвид повернулся с терпимостью человека, которого раздражает оса, но который не может собраться с силами, чтобы прихлопнуть ее, с полуулыбкой на губах.

"Ты что, не говоришь по-английски? Ты что, не понимаешь меня? Это была только девочка, которая ходила в школу?'

Дэвид больше не хотел слушать, снова замкнулся в себе, чувствуя, как слабеет американец перед лицом его неспособности общаться. Слышала, как он бормотал своей жене с ее кричащей одеждой, вымытыми волосами и руками, что пытался заставить ее мужчину замолчать, предотвратить провокацию. Что этот дурак знал о Бабьем Яру или трудовых лагерях? Что он знал о штабе милиции, о допросах, об унижениях?

Его взгляд блуждал поверх голов пассажиров. За эти часы он научился узнавать некоторых, знать, которые жаждали его одобрения и пресмыкались перед ним, которые пытались скрыть свою сдерживаемую ненависть. Он начал признавать в них индивидуальности, вырезал лица и индивидуальности из первоначальной массы, которую они взяли с собой в путешествие. Дети все еще молчали, он не мог сказать, как или почему. Старик в фермерских ботинках демонстрировал независимость, насколько это было возможно из-за пристегнутого ремня безопасности. Пилот Ташова с ее аккуратные и коротко подстриженные волосы, которая держала себя выше них, превосходя их борьбу. Штурман, осторожно интересующийся тем, что произошло рядом с ним, но никогда не разговаривающий. Итальянцы, которые кричали, некоторые из которых все еще плачут и держат друг друга за руки. Женщина на полпути вперед, во вдовьей одежде, с ребенком на коленях, вокруг нее витает смоляной запах, и лицо деревенское, покрасневшее от непогоды, и она каждый раз, когда он проходил мимо, просила молока для ребенка. Мужчина рядом с ней, который казался незнакомцем, и прошептал, чтобы она не говорила, чтобы не привлекать к себе внимания.

Те, кто был напуган, те, кто был смел, те, кто был равнодушен, те, кто полагался на свои нервы, и те, чьи глаза метались, чтобы уловить каждый нюанс настроения своих похитителей. Он начал узнавать их всех. Но фамильярность не принесла ему дружбы. Ни тепла, ни любви, ни привязанности, только отвращение тех, кто наблюдал за ним сейчас.

Внезапно Дэвид начал двигаться вдоль прохода. Его руки крепче сжали ствол пистолета, пальцы сомкнулись вокруг спусковой скобы. Перед ним, их лица были скрыты тенью, стояли Айзек и Ребекка. Без победы, подумал он, даже не там, где она лежала в ожидании.

Следовало завоевать ее завоеванием, следовало забрать ее, часы, недели, месяцы назад. Айзек ударил ее там, на глазах у пассажиров, и теперь она заискивала перед ним и играла с ним, и была так близко, что их тела соприкасались, а голоса звучали мягко, с интимностью равноправной беседы. Возможно, это поражение ранило его больше всего. Можно было гордиться и сдаться армии, капитулировать перед правительством, но когда поражение пришло от рук твоего друга, когда на кону был не приз, а путь между бедер девушки, тогда была возможность наносить раны. Он ударил ее, и она вернулась к нему; сука, которая хнычет у лодыжки, когда ее отхлестали. И Айзек не лучше, не на более высоком пьедестале. Она предала его, но сейчас он прижался своим плечом к ее плечу, словно защищая. Но сейчас это не имеет значения, решение принято. Она казалась ему просто ребенком, последовательницей, которая не стоила внимания привязанности или любви, и теперь, когда ее забрал его друг, сожаление овладело им, и он с трудом сдерживал слезы, которые навернулись на глаза.

Когда он проходил мимо, женщина с ребенком схватила его за руку.

"Сэр, там может быть молоко для ребенка. Это не может причинить тебе вреда.'

Он увидел мольбу и перекошенное, истерзанное лицо младенца, и нервозность человека, который советовал вести себя тихо.

"Я не знаю", - глухо сказал он.

"Но ты лидер", - настаивала она. "Если ты скажешь другим разрешить это, они не будут этому препятствовать. Молоко можно отправить в самолет.'

" Это нелегко...*

"Это только для ребенка. Много часов его не кормили. Ребенок не может причинить вам вреда.'

Дэвид сердито вырвался из цепких рук и продолжил идти по проходу.

Если бы он забрал девушку тогда, все было бы не так, как сейчас. Мог бы быть в хижине, на сухих и пыльных досках или на мешковине оконного переплета, если бы они сначала стряхнули пауков и паутину, или в лесу среди листьев, под наблюдением птиц. Он пристально посмотрел на нее, изучая ее одежду, его мысли переместились к белизне ее кожи, мягкости, которой могла бы стать ее грудь, упругости бедер, на которые он потратил бы все свое время. Почему этого не произошло? Почему никогда не наступал момент? И когда он уйдет, либо поймет, что это было потому, что он любил их обоих, как своих сестру и брата?

Айзек и Ребекка перестали разговаривать и с любопытством наблюдали, как он неуклюже приближался к ним, чувствуя по-разному, что контроль, который он так явно стремился сохранить, был напрасным, ничтожным занятием.

Было много контрастов между двумя мужчинами, которые шли вместе через автостоянку, предназначенную только для оперативного движения.

Оба были подготовленными и опытными операторами по борьбе с повстанцами - ИТ-директорами, описанными в ограниченных учебных пособиях, - но методы, которые они научились использовать и которые соответствовали их разным темпераментам, были чрезвычайно разнообразными. Чарли Вебстер, 49 лет, женат, двое детей, с трудом оплачивает счета, следит за садом, все это делал и видел, и отказался, попытался закрыть файл. Ари Бениц, 32 года, холост, лишен связей и личных отношений, комната в казарме, студент семь дней в неделю, вершина дерева и в поисках более высокой вершины. Чарли, который дожил до старости и располнел благодаря хитрости и скрытности, а также способности сливаться с окружением. Бениц, прямой, гедонистический боец, быстрее и грязнее тех, с кем они снова его стравили. Чарли, который видел все аргументы с любой стороны спектра. Бениц не испытывал такого недостатка, его мир четко разделен на отсеки правильного и неправильного. Чарли, с лишней плотью под подбородком и затравленно мерцающими глазами человека, на которого охотились и изводили, не имея возможности обратиться к силе товарищества военного подразделения. Бениц, мускулистый, энергичный, его сила, не скрываемая висящей, плохо сидящей одеждой, в которую его облачили Королевские военно-воздушные силы, вынужден был сокращать шаг, чтобы не отставать от другого.

Чарли никогда не был частью команды "острие атаки". Бениц никогда не брался за роль глубоко спящего агента по проникновению. В самом разнообразии мужчины обнаружили уважение друг к другу.

Чарли действовал без приказа, но в его карьере было много подобных прецедентов, и ему было наплевать на расследования, которые могли обрушиться на него по его инициативе. Он принял решение, что только Бениц может помочь ему избежать разгрома, который, по его мнению, был единственным возможным результатом штурмовой атаки SAS на "Ильюшин". В своем тщеславии - а Чарли был не лишен этого, как и подобало человеку, который провел оперативную жизнь за стенами казармы, - он сказал себе, что он один из кризисного комитета, Чарли Вебстер, понимал возможности и душевным состоянием троих молодых людей и сердцем ft была его убежденность в том, что Айзек, маленький ублюдок, встанет и выстрелит в него, и будет готов умереть. Пересекая автостоянку, он увидел все это - перекрестный огонь, дым, крики, детей, поднимающихся со своих мест, чтобы спастись от автоматных очередей, тела, изрезанные закаленной сталью снарядов, а когда все закончилось, остались только кровь и стоны, шок и боль. Детям нравится его, нравится тем, кто у него на дороге, нравится тем, кто на автобусной остановке утром, тем, кто гонял футбольный мяч через улицу. И все потому, что они потеряли хладнокровие в облаках диспетчерской вышки, совсем как Клитеро. сказал. Большие люди из Лондона, которые видели единственного трупа и не могли снова столкнуться с таким унижением, и прятались за своим кровавым гневом, и находили легкий выход.

Итак, он пошел с Ари Беницем к фургону Transit, где водитель бездельничал со своей утренней газетой, и поигрывал сигаретой, которую он зажал в ладони.

Чарли сказал: "То же упражнение, что и раньше. Рядом с самолетом находятся несколько бензовозов, в которых укрылся специальный отряд воздушной службы. Я хочу сначала поговорить с ними, услышать их мнение об этом, а затем мы отправимся к самолету. Когда фургон оказывается позади автоцистерн, он останавливается, и мы прыгаем за ним, открываем двери, и он трогается с места. Это то, что они делают, чтобы перевозить военных туда и обратно.'

Бениц слушал, вполне удовлетворенный.

Израильтянин забрался внутрь, Чарли последовал за ним, оба присели на корточки на полу фургона, закрытие двери послужило сигналом для водителя.

"У вас есть разрешение взять меня?" - спросил Бениц.

"Мы можем обойтись без дополнительной бумажной волокиты по этому делу".

Дома все было бы не так.'

Чарли сказал тихо, так что его слова почти затерялись в гулком реве двигателя,

"Иногда приходится убивать людей вот так, но не ради этого, и не тогда, когда ты рискуешь невинными".

"Это роскошь, которая редко нам предоставляется, - иметь возможность принимать решения. Прилив бывает у нас нечасто. Я редко получаю приказ, который мне был дан, что я должен помочь вашим усилиям по капитуляции.'

"Не поймут, что с ними случилось", - подумал Чарли. Сияющий кровавый ангел взбирается по лестнице, и тогда они обнаруживают, что он покрыт чешуей, хвостом и рогами, и приносит новости, которые уничтожают их, пинает их под зад с интересом, а затем снова пинает, как раз когда они к этому привыкают. Не та работа, которую ты бы хотел, Чарли, не будь это твои собственные люди, не говоря им, что все кончено, все коту под хвост, что им следовало остаться дома.

"Мы почти на месте", - крикнул в ответ водитель. "Открой дверь и уходи, как только я остановлюсь.

Не забудьте закрыть его снова, и не останавливайтесь, не слоняйтесь без дела.'

Он пополз вперед, задевая тело израильтянина, нащупал дверную ручку, передвинул ее и стал ждать. Остановка была внезапной, их сбило вместе, и Чарли открыл дверцу и неуклюже сполз, демонстрируя свою скованность, на землю. Бениц выскакивает прямо за ним, и оба моргают от солнечного света. Чарли запер дверь, легонько постучал в нее и наблюдал, как фургон отъезжает.

"Садись за руль", - команда, не подлежащая сомнению, и они вдвоем устроились на прогретой резине шин, которая впитывала тепло. Чарли заметил слева от себя размытое пятно в камуфляжной форме, которое подбежало к нему. Дневной нарост на лице, темный, смешанный с мазками лосьона, используемого для устранения белизны кожи. - Капитан Говард. Они не сказали мне, что кто-то выходил, по радио о вас ничего не передавали. " Никаких подозрений, только недоумение, что протокол не был соблюден.

"Это из-за него, - быстро сказал Чарли, - они не хотели, чтобы все это попало в сеть. Это полковник Ари Бениц, Силы обороны Израиля, доставлен королевскими ВВС. Его линия дома - это такая ситуация. Его присутствие чувствительно.'

Говард принял объяснение. В любом случае, это не его дело.

"На данный момент здесь не так уж много. Майор и еще десять человек работают над DC6 на дальней стороне. Нас здесь остается семеро, с основной ролью огневого прикрытия. Тело все еще там, у колес, и, как мы понимаем, нет никаких контактов по поводу его перемещения. Камера фиксирует не так много, но высокий мальчик только что спустился к передней части, так что теперь они все вместе, где их фиксирует "рыбий глаз".'

Больше никаких объяснений не требовалось, и они стояли вместе, солдат и израильтянин, ожидая, что скажет Чарли. Но он был тих, ничего не говорил, пытаясь работать над проблемой, которая зудела где-то в глубине его сознания. Это не вписывалось в шаблон, это было неуместно и, следовательно, раздражало, и он должен это прояснить. Что Бениц должен хотеть, чтобы они сдались, и ничего конкретного и категоричного об их будущем. Не хотел бы, чтобы их вывозили, не мог, но тут должно быть что-то большее, русский, должно быть, болтал без умолку, должно быть, где-то была сделка, о которой им не сказали на диспетчерской вышке. Должно было быть что-то тайное, что скрывалось от них. Но все это немного окутано кровавой тайной. В этом нет ничего нового. Когда кто-нибудь когда-нибудь дарил тебе грандиозную картину? Просто отшил тебя и сказал, чтобы ты справлялся с этим. Но когда-нибудь ему пришлось бы это прояснить, во всем разобраться. Люди должны знать, на чем они остановились

...

Из цементной будки появилась верхняя половина гражданского лица, он завертел головой в поисках армейского офицера.

Волнение в его голосе, настойчивость. "Капитан, подойдите и посмотрите сюда. На "рыбьем глазу" они цепляются друг за друга, как на прощание - обнимаются, целуются, жмут руки, все работает.'

Все остальное стерлось из мыслей Чарли. Господи, помоги нам, не кровавый побег, не раскол из-за этого, не гребаная бойня внутри? Капитан повторял его действия, выкрикивая имена, и пока солдаты, пригибаясь, выходили из хижины на назначенные огневые позиции, молодой офицер взводил курок своего пистолета-пулемета "Ингрэм" одним бесшумным движением

Ребекка изо всех сил старается не расплакаться, Айзек отстраненно молчит и отказывается спорить, а Дэвид все время запинается в своих объяснениях. Все держались и цеплялись друг за друга, как за последнее звено, выкованное из прошлого, которое они знали.

"Это предательство, это трусость по отношению к вам обоим, но я больше не могу. Я не могу оставаться, не здесь, запертый здесь, в ожидании того, что произойдет. Для меня это длилось слишком долго, и это сломало меня... больше нет, я не заперт здесь, не буду смотреть и ждать еще несколько часов и дней, возможно. Должен быть жест для меня, единственный жест, на который я способен, но я не могу больше. Я никогда не думал, что это займет так много времени, что время будет тянуться так медленно, что не будет ничего, кроме существования здесь и ожидания. И, возможно, тогда мы умрем, или почувствуем на себе кандалы. Я не могу дождаться этого. Мы обречены, Айзек, прокляты и с нами покончено, и я боюсь. Боюсь, потому что я не знаю, что произойдет. Я больше не могу ждать ответа.'

Он почувствовал, как пальцы девушки сжались у него на затылке, удерживая воротник рубашки, а ниже, на его руках, почувствовал давление Айзека, оба прижимали его к двери туалета, как будто желая укрепить его в его цели. Ни один из них не пытался повернуть его, так что не было никакого отступления, никакого отступления с его курса. Айзек, это было смело, и это могло бы увенчаться успехом. Но то время прошло, и я больше не могу тебе помочь. Я хочу уйти от тебя по-своему и не хочу оглядываться назад. Теперь я для тебя всего лишь слабость . Помоги мне, Айзек. Уходи, забирай Ребекку и уходи далеко, чтобы я не смотрел на тебя.'

Обняв Ребекку за талию, Айзек оттащил их обоих в сторону. Он увидел глубокие орехово-карие глаза, почувствовал, как рука соединилась с его собственной, сжал ее. "Мы показали ублюдкам, Дэвид. Мы показали им, на что мы способны. Всего четверо, и теперь они знают о нас. Моше, и ты, и я, и Ребекка. Они будут помнить нас. Мы еще не побеждены, я обещаю тебе, Дэвид. Мы еще не побеждены...'

"Они придут с оружием сегодня вечером... они ждут темноты... только темнота, когда ты спишь...'

"Иди своей дорогой, Дэвид.*

Дэвид улыбнулся, и в его улыбке была свежесть его юности, очарование его рта и победный привкус, который тронул его ноздри. Он сунул руку в карман, достал оттуда магазин "Стрейт-стик" и легко бросил его Айзеку, который поймал его свободной рукой.

"Мне понадобится только один. Мне не нужен другой.*

"Мы поговорим о тебе в Израиле..."

Дэвид исчез из поля их зрения, к двери самолета, Зимородок улетел от них. Они услышали звук, с которым его тело ударилось о бетон внизу.

- Один выбыл, сэр. На земле и вооружен.*

Отрывистый, бессвязный голос Чарли, который присел у штурвала рядом с обутыми в сапоги ногами стрелка. Солдаты ползали и шаркали по земле, чтобы получить лучшее зрение, лучшую точку прицеливания, а капитан пребывал в замешательстве.

"Только один, никаких заложников?"

"Только один. Вооружен. Пистолет-пулемет."

Пауза во времени, Чарли, Бениц и военные застыли неподвижно.

Не похоже, что это работа с белым флагом. Теперь пистолет поднят.'

"Мы бы предпочли, чтобы он был жив, если мы можем заполучить его таким образом. Не бросай его пока.'

"С такого расстояния я могу снести ему коленную чашечку. Уверенность.'

"Погоди, погоди". На ухо Чарли капитан прошептал: "Как ты думаешь, во имя Христа, чем он занимается?"

"Я не знаю", - ответил Чарли. "Я просто не знаю".

Не отводя взгляда, говоря уголком рта и спокойно, как человек, находящийся в церкви, Ари Бениц сказал: "Все предельно ясно, Чарли. Он попрощался, и теперь он хочет умереть. Лучше, чтобы они сделали это быстро и любезно.'

Чарли повернулся, чтобы посмотреть на израильтянина. Слишком поздно. Лицо отвернуто, глаза спрятаны*

Потушенный, потрясенный, с царапинами на голенях, где дешевая ткань его брюк была порвана при падении, Дэвид поднялся сначала на одно колено, затем более медленно поднялся на ноги. Пришлось бороться за дыхание, возвращать выдуваемый из легких воздух и бороться с палящим в лицо солнцем после разбавленной серости салона "Ильюшина". Шаг вперед, и еще один, проверяя непривычность своего окружения, но чувствуя тепло на своем лице, ветер за спиной, ликование от свободы. Справа от него бронированный автомобиль, и большая пушка, следующая за ним, фиксируется на его теле прицелом, повторение слева с экипажем, карабкающимся по поверхности, и впереди неподвижные, драгоценные танкисты. Танкеры, на которых находилось их спасение, перевозили топливо, необходимое для того, чтобы они могли увидеть побережье, апельсиновые рощи и горы Израиля; яркая, безвкусная, абразивная окраска. И торжество в его глазах, когда он мельком увидел короткий ствол винтовки глубоко в темноте рядом с передним колесом центральной цистерны. Вот где они были, спрятанные, сокрытые, и он обнаружил их.

Вспомни птицу, о которой говорил Тимофей. Вспомните птицу Зимородок, быструю и стремительную, уверенную в атаке, блестящую при отступлении, с цветами принца и победителя. Вспомните мечту зимородка - улететь в безопасное место вдалеке на разноцветных крыльях скорости и колорита. Но сети были доставлены, и загонщики, и люди с ружьями, и больше не было берегов реки и кустов, в которых можно было спрятаться. Они подрезали тебя, моя птичка Зимородок, выманили тебя из твоего убежища, сломали, надругались, растоптали тебя.

Сон не продлился бы долго. Сон скоро был бы потерян. Остались бы только четкость пулеметов и торчащий, любопытствующий ствол винтовки.

Пять выстрелов первой очередью, палец, сжимающий спусковой крючок, чувствующий пульсирующую отдачу в плече, наблюдающий за ползущими и неэффективными клубами пыли, которые говорили ему, что он невысокого роста, что он не дотянется до человека за рулем.

Тишина.

"Выходите, свиньи. Выходи и сражайся. Выходи и стреляй. Я здесь для того, чтобы ты убил..

Стреляй еще раз, прошептал инструкцию самому себе. Опустился на одно колено. Прицеливайся уверенно, не спеши, сейчас есть время, время контролировать дрожание запястья, время удерживать полет ствола, пока он не выровняется. Почему они не стреляют? Почему они не покончат с этим? Неужели они не знают, неужели они не могут понять? Они должны скоро пристрелиться, жалкие, зараженные свиньи, они должны скоро пристрелиться. Как долго, по их мнению, можно держать оружие, как долго, прежде чем оно упадет, прежде чем руки поднимутся в знак признания их собственной юрисдикции?

Прицелься еще раз и стреляй так, чтобы им пришлось отстреливаться.

"Ты не можешь заставить меня пресмыкаться перед тобой, ни в последний момент, ни сейчас. Ты не можешь хотеть этого, заставить меня сдаться, ползти в знак капитуляции перед тобой.'

Стреляй, стреляй, рани свиней, рани их, разозли их. Палец, прижатый к спусковому крючку, расплавленный к нему, удары по мышцам его плеча. Грязный след, медленно продвигающийся вперед, подбирающийся к покрышке, охотящийся на свинью в ее хлеву, ищущий его, принюхивающийся к нему, длинная волнистая линия рикошетов и летящих пуль, приближающихся к цели.

"Найди его, найди его!" - закричал Дэвид.

В отместку был произведен один выстрел. Для стрелка это был легкий выстрел, семьдесят ярдов и неподвижная мишень, лучшие шансы, чем на ярмарочном стрельбище, и все время в мире, чтобы выровнять перекрещенные провода оптического прицела на верхней части груди. Время подумать, прежде чем капитан похлопает его по плечу, время взглянуть на лицо с его искаженными чертами, время увидеть, как вздымается грудь. Казалось, разговаривал сам с собой, маленький засранец, казалось, что-то говорил, все время, пока он стрелял. На самом деле слишком просто, даже не стоит об этом думать, никогда так просто не поймаешь голубя, даже чертовой ладьи.

Дэвида оторвало от земли, отбросило на дюжину футов назад, и он остановился, распластавшись, раскинув руки и ноги, с зияющей входной раной, свидетельствующей о мастерстве стрелка. Не было ни конвульсий, ни дрожи, ни бесполезного угасания жизни.

Стоя на четвереньках, низко под корпусом танкера, Чарли Вебстер увидел, как он падает, казалось, почувствовал на себе мощь и ударную силу одного ответного удара, закрыл глаза, крепко зажмурил их, пробормотал беззвучную непристойность.

Он почувствовал, как рука израильтянина перекинута через его спину, а узел кулака зажат в рубашке над его плечом. Услышал, как мужчина вздохнул, тихий шепот боли. Значит, даже он это чувствует, подумал Чарли, даже он, закаленный и убивший многих. Глава отряда "Кровавый шторм", даже он.

"Но Айзек не продаст себя так дешево", - сказал Чарли.

Они прошли пять километров назад от полицейского участка.

Прошло более двух часов с тех пор, как их вызвали из камер, ожидая всего лишь очередного сеанса допроса, но вместо этого их повели вверх по лестнице, а затем вывели в коридор здания. Им вернули их документы, и человек в форме развернулся на каблуках, оставив пару на произвол судьбы под тяжестью тяжелых распашных дверей и самостоятельно находить дорогу домой.

Родители Дэвида едва ли обменялись парой слов, пока они тащились по длинным улицам и по изрытым тротуарам. Нечего сказать, нечего сообщить. Достаточно стар и мудр, чтобы знать достоинство тишины. Были часы допроса, сначала мать была одна, затем позже, когда отца привезли с работы, они стояли бок о бок. Ночь, проведенная в камере, а затем еще больше вопросов до утра, флегматично терпящих повторения офицера за столом. Всегда об одном и том же, никаких отклонений от вечного вопроса. Кто были его друзья? С кем он встречался? Снова и снова. Им никогда не нужно прибегать к угрозам. Они были пожилыми, беззащитными, неспособными к сопротивлению, и они ответили. Моше. .. Исаак... Ребекка... других не было. Им показали полицейские фотографии мертвого полицейского, им рассказали о захвате авиалайнера, об убийстве пилота, о том, что самолет приземлился в Британии, которая была страной слишком далекой и недоступной для них, чтобы вызвать в воображении необходимые образы. Офицер сказал, что их сын умрет там, в чужой стране, или, если он сдастся, его вернут, чтобы он предстал перед судом и казнью в своем родном городе; он, казалось, не возражал ни против того, ни против другого варианта.

Затем им разрешили уйти.

Возле дома была группа соседей - некоторые евреи, некоторые нет, но все разъехались, когда пара приблизилась к своему дому. Слух о чуме распространяется быстро, и они были заражены, эта пара, к ним опасно прикасаться. Они не разговаривали с теми, кто отступал при их приближении; для этого не было причин.

Отец Дэвида открыл входную дверь и обнял за плечи свою жену. Это был гордый дом, образцовый в опрятности трех комнат на первом этаже, в которых они жили. Им потребовалось бы много часов, чтобы убрать мусор с пола, чтобы перенести сумятицу поисков с потертого ковра. Они были тщательны в своей работе, каждый ящик был опустошен, каждый шкаф выворочен, каждый сундук перевернут, каждое украшение расколото.

Брошенный в камин стакан с разбитым стеклом оказался большой портретной фотографией их сына, сделанной много лет назад в день его Бар-мицвы - молодой, сияющий, с коротко подстриженными распущенными волосами, обещающий и надеющийся. Мать Дэвида нарисовала его с места отдыха на газете, которой летом прикрывали уголь и колотые дрова. Его не должно было быть там, когда девочки вернулись.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Единственная из пассажиров, кто мог видеть из окон правого борта, Анна Ташова стояла на своем, не дрогнув во время съемки, оставаясь вплотную к стеклу иллюминатора. Она все видела, слышала и наслаждалась всем этим. Ее руки поднялись с колен, как будто она собиралась хлопнуть ими вместе, когда Дэвид дернулся, а затем повалился назад, но она удержалась так же, как подавила ликование внутри себя. Она не испытывала ни жалости, ни ужаса, ни печали из-за того, что оборвалась чья-то жизнь, вместо этого она ликовала от того, что о ее капитане наконец вспомнили и он отомстил.

Она давно заметила, как некоторые пассажиры жаждали дружбы своих похитителей, подражая коллаборационистам старых военных времен, и это ее не удивило.

Презренный, но ожидаемый; конечно, были бы те, у кого не хватило смелости сражаться, кто стал бы льстить и улыбаться в поисках одолжений, надеясь получить преимущество, и о них вспомнили бы, когда дело было закончено, назвали, осудили.

Можно было ожидать, что некоторые предпочтут брататься. На семинаре по теории хай-джека, на который она ходила прошлым летом в Москве, она слышала, как лектор говорил о распространенной практике пассажиров, стремящихся идентифицировать себя с мужчинами, которые держат оружие. По залу прокатился смешок, но человек на помосте поставил на этом точку, сказав им, что этого не просто следовало ожидать: это можно гарантировать. Она рассказала об этом экипажу кабины пилотов, с которым она летела следующим рейсом, и все согласились, что столкнувшись с захватом самолета силой, они никогда не пойдут на соглашение с террористами, а только будут подыгрывать им ради наибольшей выгоды своих пассажиров. Это были смелые слова, сказанные в безопасности. Позже она задавалась вопросом, какой тип человека мог бы противостоять ей, образованный или неграмотный, молодой или старый, нервный или контролируемый. Но она не нашла ответа, не подготовилась к встрече с двумя молодыми людьми, которые проломили дверь ее кабины.

Часами, бесконечно, она сидела прямо, глядя вперед, пытаясь отгородиться от событий, разыгрывающихся вокруг нее. Она видела, как директора повели на смерть, не видела и не знала, каким образом он сбежал, снова наблюдала, как итальянца тащили на казнь. Теперь ее голова двигалась, прыгая от окна к окну, поворачиваясь так, чтобы она могла видеть позади себя, живая и энергичная, потому что она видела, как упал мужчина, и наблюдала за продвижением ленты крови, которая тянулась примерно в ярде от него, выделяясь на бледном бетоне.

Так что они не всегда побеждали, эти люди. Но тот, кто называл себя Айзеком, был тем, кого она хотела видеть уничтоженным. Она могла бы подождать с этим, даже если бы это заняло еще день, еще неделю.

Слышать, как он кричит, умоляет и падает от боли. Она обнаружила, что ее бедра сжаты вместе, плечи сгорблены, руки напряжены, и все из-за ненависти к молодому человеку с его вьющимися волосами и его уверенностью, который стоял сейчас в хвостовой части самолета, где когда-то был его друг. Она была голодна, ее мучила жажда, ей хотелось курить, хотелось встать в очередь в туалет; но она не наклонялась, не просила. Не из этих людей.

Они не разговаривали с тех пор, как ушел Дэвид.

Айзек сзади, отделенный длинной кабиной от Ребекки, покинув ее, хранил свой собственный темный совет. Ни один из них не наблюдал за смертью Дэвида, не желая ослаблять свои силы, наблюдая за действиями товарища, посвятившего себя самоубийству, потому что его воля сломалась. Но они были не в состоянии заглушить шум стрельбы, короткие отрывистые очереди из пистолета, один выстрел из более тяжелой, смертоносной винтовки.

Куда теперь бежать, Айзек, где спрятаться теперь, когда они знают, что по крайней мере один из вас был обычным человеком из плоти и крови? Куда пойти? Дэвид умер, бесполезно, веря в ценность жеста. И для тебя тоже, Айзек? Следовать за лидером? Следить за вечеринкой? Нет. Мы сражаемся с ними, и мы поражаем их.

Не обращая внимания на пассажиров, он зашагал по проходу, жестом показывая Ребекке, чтобы она не выходила ему навстречу, оставалась на месте, не двигалась со своего места в открытом дверном проеме. Он ни разу не оглянулся, никогда не веря, что кто-то осмелится восстать против него.

"Я даю им еще один час. Тогда будет еще один, еще один для них, чтобы посмотреть. На следующий час и по одному через каждый час после этого. Мы выстроим их в ряд, чтобы все могли их видеть, все, кто стоит там, они увидят их и смогут следить по своим часам за точностью, с которой упадет следующий.'

"Почему, Айзек? Чего здесь нужно достичь? В честь Дэвида? Что нам остается?'

"Потому что Дэвид был трусом... с

"Как ты можешь так говорить? Это был он, кто вышел им навстречу.'

"Потому что это был побег дурака, кратчайший путь. Он был трусом, и его побили, и он не встал бы нам на плечо. Мы должны им показать. По одному в час - это покажет, что мы не побеждены.'

"Тогда они нападут на нас, они возьмут штурмом самолет". - В ее словах слышалось придыхание, и она вцепилась в его руку, снова маленькая девочка, маленькая, женственная и цепляющаяся, которая нашла своего мужчину и последует за ним. Они убьют нас, Айзек.'

Когда он смеялся, она увидела то, что приняла за безумие - фанатичное желание самосожжения, жажду мученичества - и она почувствовала огромную силу, которая притягивала ее к нему, как если бы головокружение тянуло ее к обрыву. У нее не было сил бороться с этим, не было желания делать это.

"Если мы не можем поехать в Израиль, нам ничего не остается, кроме как умереть здесь", - сказала она.

Айзек оторвался от нее и осторожно направился к открытой двери. Острый и стремительный взгляд за угол и наружу. Пришло время увидеть Чарли Вебстера там, впереди танкистов, со сложенными на груди руками, как будто он готов был ждать всю жизнь, оставаться столько, сколько потребуется. Другой мужчина позади него, который носил куртку и который был моложе, здоровее, носил отличительные черты своего народа. Всего секунду Айзек был на виду, и Чарли Вебстер отреагировал на движение.

"Мы должны поговорить с тобой, Айзек". Ровный голос, лишенный эмоций, лишенный интонации, терпеливый и доносящийся через ничейную полосу асфальта. "Нам нужно еще раз поговорить, Айзек".

Спрятанный от них и близко к стенам самолета, Айзек прошептал через плечо: "Прикройся позади меня. И на этот раз действительно без ошибок.' Он продолжал наблюдать, пока не увидел, как она встала, прошла в центр прохода и заняла свою позицию, встав так, чтобы она могла видеть всех пассажиров. Он будет скучать по Дэвиду. Испуганный, униженный, жалкий Дэвид, по крайней мере, встал бы и представил надежный фасад, но девушка...

"Мне нечего сказать", - крикнул он. Я должен держаться подальше от двери, сказал он себе, нет цели, ничего не давай ублюдкам. "Я говорил тебе, что нам нужно топливо для самолета к десяти часам, иначе мы накажем тебя за это. Этот человек здесь, чтобы вы могли его увидеть. В час дня будет еще один, если у нас не хватит топлива, в два будет еще один, в три будет еще один. Каждый час, начиная с часу дня. Во сколько у вас будет желаемая темнота, мистер Вебстер? Через восемь часов после старта?

Может быть, девять? Прежде чем стемнеет и ваши войска смогут прийти за нами, скольких вы сможете сосчитать там, кроме нынешнего? У вас нет причин стоять там; вы ничего от этого не выиграете. Мы не позволим вам повторить то, что вы делали ранее.'

Ответ был слабым, и ему было трудно расслышать. "Айзек, нам о многом нужно поговорить. Для вас это была долгая борьба, и ваше дело было услышано. Но больше вам ничего не добиться.'

"Для самолета есть топливо, которое еще предстоит приобрести. Если ты не принесешь это, тогда ты должен стоять там и смотреть, и выяснить, нравится ли тебе то, что ты видишь. Поймите это, мистер Вебстер: мы ничего не имеем против вас, нам от вас мало что нужно, нам нужен только бензин. Для тебя это мелочь, это не будет стоить тебе многого, не в ущерб жизням, которыми ты играешь ".

Айзек отполз от двери, а затем встал, отряхнул грязь со своих брюк и, как показалось Ребекке, смеялся.

"Если они снова закричат, ты поговори с ними, позволь им услышать тебя, позволь им увидеть тебя. Возможно, Дэвид ушел слишком рано. ' Он прошел мимо нее, не торопясь, а небрежно, поигрывая своим пистолетом. Прежде чем он подошел к тележке с напитками, где ему предстояло снова занять свою позицию, он насвистывал: песню с Украины, о его народе, веселую мелодию.

За спиной Чарли Ари сказал: "Ты говорил мне, что он был жестким парнем, этот Айзек. Ты знал своего мужчину.'

"Повсюду одно и то же, в каждой группе вы найдете по одному..."

"Мы можем поговорить с ним, Чарли, ты можешь вернуть его?"

Никогда не оглядываясь назад, все время наблюдая за окнами и дверью, Чарли сказал: "Маленький ублюдок думает, что может победить. Он не верит в нас, не верит, что у нас хватит воли победить его.

Вот тут-то его и нужно убедить...'

"Ты должен сказать ему, что я здесь, Чарли. Это то, за чем меня послали. Это было ради этого момента.'

"Ты что-то чувствуешь к парню, верно?" Медленная улыбка на губах Чарли.

"Как и ты, Чарли".

"И чего ты хочешь от него сейчас. а

Что ему не должно быть стыдно.'

- И больше ничего? - спросил я.

Если он сделает то, о чем я его прошу, то он не будет опозорен, и пассажирам больше не причинят вреда. Твои хозяева будут довольны тобой, Чарли, и будут говорить о великой победе. Для нас не может быть победы, только поражение, и если я не смогу поговорить с Айзеком, тогда для нас будет поражение, но ты разделишь его.'

"Это старая длинная речь, Бениц. Давайте прекратим нести чушь и займемся этим*

Чарли сделал три или четыре шага вперед, отделяя себя от израильтянина. Затем он снова повысил голос.

"Айзек, ты должен выслушать нас. Мужчина приехал из Тель-Авива

Авив. Он является представителем израильского правительства. Он полковник израильских сил обороны. Ты должен выслушать, Исаак, ты должен услышать, что говорит тебе израильское правительство. Ты должен оставить прошлое позади, забыть весь этот вздор о победе, силе воли и непреклонности.

Ты должен поговорить с этим человеком, ради Бога.'

Он мог представить их в диспетчерской вышке. Столпились у телевизора, подбирая его слова и ища на внешнем мониторе израильтянина: "будь бедламом". Кто разрешил это? С чьей санкции? Глубоко в настоящем, Чарли, взорвал себя, рискнул многим, поставил под угрозу пенсию, работу, все те же вещи, о которых будет думать мафия. Нет смысла говорить, что ты не предполагал, что все получится именно так. Сам отвез его туда, и ты сделал это достоянием общественности, транслировал это на весь мир.

В его ушах непрерывно звучали племенные барабаны гнева и несогласия. "Заходи, Вебстер. Заходите немедленно. Вебстер, ответь на свой позывной. Что, черт возьми, там происходит? Вы доставили израильтянина на место? Ему было категорически запрещено подходить к самолету.

Ответы должны быть даны.' Казалось, они передавали микрофон от одного к другому. Все карабкаются на тебя, Чарли, наваливаются тебе на спину, избивают тебя. Скажи им, чтобы они наелись.

"У меня есть для тебя одно сообщение. Они снова начнут расстреливать заложников примерно через сорок минут. Я повторяю, убийство начнется снова через сорок минут. Вот почему я здесь. Мне больше нечего сообщить. Больше ничего". Последовали дальнейшие блеющие требования разъяснений, усиления, обоснования. Он потянулся к пульту управления, нащупал пальцами кнопку регулировки громкости и медленно повернул ее против часовой стрелки.

Еще один шаг вперед. "Айзек, ты должен выслушать этого человека. Он прибывает по прямому указанию израильского правительства. Он не обманщик, он не марионетка. Ты должен выслушать его. Ты должен выслушать его, прежде чем будут новые убийства.'

Ответ долго не приходил. Для их ушей он казался слабее, а в голосе слышались замешательство и неуверенность.

"Это Ребекка, которая слышит тебя. Айзек сказал, что у нас должен быть бензин. Скоро он выберет, какой мужчина будет стоять у двери в час. У вас не так много времени на бензин. После часу дня, тогда, возможно, нам стоит послушать, что скажет твой друг."

Чарли снова крикнул, но его не услышали. Он провел рукой по рту, чтобы очистить скопившуюся там слюну. Они тебе за это шею свернут, Чарли, они тебя высоко вздернут. Кто-то должен был оживить сцену, не так ли? Но есть способы сделать это, Чарли.

Их путь и твой путь. Твой путь - неудачный.

Джордж Дэвис был очень доволен тренировкой, доволен так, как он никогда не был бы доволен. Восемь человек приближаются к самолету со стороны мертвой зоны сзади. Четыре для задней двери, и им нужно больше времени, потому что ее нужно взломать снаружи, и они были бы незнакомы с запирающими устройствами, используемыми на "Ильюшине". Еще четыре к передней части, где люк был свободен, и остановился для согласования плана, синхронизации тройного движения, которое поступит с его направления по радио. Три этапа и все одновременно - открытие задней двери, атака на спереди и детонация светошумовых гранат в сочетании с продолжительным пулеметным огнем по левому борту самолета. Он сказал, что хочет как можно больше шума, создать отвлекающий маневр, направить их головы не к тем окнам и положиться на инстинктивную реакцию на стрельбу, укрыться. Он посчитал, что если бы он мог провести своих людей внутрь самолета, пока пара все еще сидела на корточках или смотрела по левому борту, ориентируясь в новой ситуации, то у него был бы хороший шанс. Но было и непостижимое. Если бы отвлекающий маневр не привел к падению Айзека и Ребекки, если бы их внимание не было привлечено к самолету. Если бы они стояли и стреляли. Если заложники запаниковали и побежали со своих мест. Было много вещей, которые могли все испортить. Но вы могли бы зайти так далеко только в подготовке. Они должны были осознать это там, в диспетчерской вышке, должны были знать, что если военные войдут, пикнику конец. Он не дал гражданским воспользоваться своими сомнениями, думая, что по большей части они не имели ни малейшего представления о последствиях того, что они сейчас планировали.

Время работало хорошо, и движение вверх по лестницам нельзя было улучшить. У них были разумные схемы дверного механизма для работы, и хорошие фотографии мальчика и девочки, чтобы запечатлеться в памяти каждого мужчины. Солдат, который будет носить мегафон, сможет справиться с

Команды на русском языке, приказывающие пассажирам оставаться на местах - ужасный акцент, но они бы его поняли. Жизненно важно, что - это было единственное постоянное тревожное беспокойство, которое его преследовало: что пассажиры начнут двигаться.

Они отработали маневр пять раз - более того, возникла опасность застоя.

Приходилось держать их голодными, предотвращать риск появления каких-либо грубых фамильярностей в процессе операции.

Когда они собрались вокруг него, вернувшись на летное поле после последнего заезда, они обсуждали снаряжение.

Они отказались от шлемов, а также от бронированных "бронежилетов"; они слишком громоздкие, слишком велика вероятность зацепиться за лестницу, дверной проем, между сиденьями. Они сократили свои лямки до минимума, ремень и ничего больше. Теннисные туфли вместо ботинок, короткоствольный "Ингрэм" в предпочтении всему, что было тяжелее, крупнее, независимо от потери силы удара. Не брать ничего, что могло бы помешать одному отчаянному рывку по проходу.

"Помните, - сказал Дэвис небольшой группе, - помните, малейший признак сопротивления, и вы их побьете. Очередь из трех патронов, и под углом, потому что мы берем оба конца. Они должны чертовски быстро поднять руки, если хотят выжить на этой маленькой стоянке. При малейшем шансе, что они начнут стрелять, разнеси их в пух и прах. Если вам мешают или вы не можете их видеть, снимите потолок... им достаточно сделать всего один хороший залп, и мы все испортим.'

"Когда заканчивается срок следующего ультиматума?" Одному из участников группы не терпелось узнать, как скоро их могут призвать продемонстрировать перед живой аудиторией то, что они освоили на репетиции.

- Чуть больше получаса. Парень в штатском, ведьмак, в данный момент пытается напасть на них еще раз. Если у него не получится, и старики подумают, что они вот-вот снова начнут рубить, тогда мы уходим. Мы не будем ждать темноты.'

С израильским премьер-министром были трое мужчин: его министр иностранных дел, глава военной разведки и личный советник его управления по борьбе с терроризмом. На всех четверых были рубашки с открытым воротом и легкие брюки.

Это была безрезультатная встреча, на которой мало что можно было сообщить. Премьер-министра заверили, что британцы, по-видимому, непреклонны в том, что в случае успешного завершения осады ИЛ-18 все выжившие "хай-джекеры" будут доставлены самолетом прямо в Советский Союз. Ему сказали, что маловероятно, чтобы британцы даже потрудились выдвинуть обвинения за преступления, совершенные в пределах юрисдикции местных судов. Министр иностранных дел отметил, что это был бы скорее иранский прецедент, чем мюнхенский, к которому обратились бы британцы. Когда премьер-министр слегка приподнял брови в знак того, что он желает разъяснений, было объяснено, что иранцы выслали обратно пилота советских ВВС, который дезертировал на легком самолете в поисках политического убежища. Мюнхенский вариант касался отказа Западной Германии выдать двадцатишестилетнего беглеца, который под дулом пистолета захватил внутренний рейс Прага-Братислава и доставил его в Мюнхен.

"Я надеялся на большее от американцев", - сказал премьер-министр, обращаясь к генералу запаса армии, старому другу, которому можно было доверять и которого он привел из отставки, чтобы он сидел рядом с его кабинетом. "Я надеялся, что их влияние на британцев будет больше".

"Вкус этого бизнеса им не понравился. Они будут рядом с нами, когда опасность будет наибольшей, когда они поверят, что у нас нет защиты. Но им не нравится думать о нас или нашем народе как о людях, обладающих собственной волей. Дети показали свои когти, они убивали ими. Это не соответствует тому представлению, которое сложилось о нас у наших друзей.'

"Когда заложник мертв, а американцы не желают действовать, тогда мы проиграли. Они вернутся, эти двое, и мы ничего не сможем... - Он замолчал, как будто вспомнил о чем-то далеком. Хватаюсь за соломинку. "Человек, которого мы послали, Бениц. Было ли от него сообщение?'

"Сегодня утром он разговаривал по телефону с соответствующими людьми. Но его возможности ограничены.

Британцы ничего ему не предлагают".

"Они использовали его не потому, что хотят отправить этих людей обратно?"

"Но он находчивый человек".

"Лев, один из. лучшее, что у нас есть". Премьер-министр согласился. "Но, я полагаю, есть невозможное даже для такого человека, как этот".

"Он не выходил на связь в течение некоторого времени, Лондон не сообщал об этом. Возможно...'

"Это ничего не значит. В этих обстоятельствах - ничего.'

Так часто бывает вот так, плохо информированные сидят на заднем сиденье, в то время как проведение политики остается в руках солдат. Много раз разыгрывалась эта сцена: отдавались указания, делались ясными приказы, а затем ожидание шифротелеграммы, телекса, радиосообщения, всегда одни и те же люди в комнате, одно и то же разочарование.

Премьер-министр внезапно свернул встречу. Ничего не добьешься от дальнейшего безделья, обсуждая ситуацию, на которую они больше не влияли напрямую. Делегация Гистрадута ждала более двадцати минут в приемной перед его кабинетом. Он не должен задерживать их дольше. Проблемы профсоюзов будут с ним еще долго после того, как история с отправкой "Ильюшина" в Станстед будет забыта.

То, что он должен был закрыть и снова запереть дверь, Айзек знал. Он должен был снова запереть их, забаррикадировать ворота, подготовить свою защиту. Но он не мог заставить себя вернуться к яркому отверстию, сквозь которое пробивался ослепляющий солнечный свет, нервничая из-за таящейся там опасности. И все же это была слабость - не подойти к большому рычагу, опустить его вниз по полукругу запирающего механизма, это было ослаблением его воли, которое он осознавал, но чувствовал, что не может исправить. Прошло не так много часов с тех пор, как он спал, возможно, четыре и не намного больше, но прошедшее время было сосредоточенным и истощило как его силы, так и способность мыслить - побег учителя, убийство итальянца, смерть его друга. Великие и катастрофические события, все далеко выходящие за рамки любого предыдущего опыта, который у него был, каждое из которых уменьшало важность другого, пока они не привели к таким потерям, которые он не считал возможными.

Тебе следовало запереть дверь, Айзек, если ты собираешься сражаться дальше. Дверь должна быть заперта на засов, Айзек. Их точка входа. Через это они пройдут с пулеметами и винтовками.

Они будут смеяться, не в силах поверить в свою удачу, дверь на самом деле оставили открытой... Но усталость захлестнула его, подавляющая, непреодолимая. Если бы он только мог закрыть глаза... Сон без сновидений, без отчаянного страха наблюдать, ждать и надеяться...

Но дверь должна быть открыта до часу дня. Верно, Айзек? Это было, когда вы сказали человеку Чарли, чтобы он наблюдал и ждал, если не будет бензина. Он позволил себе медленно улыбнуться, вспомнив жар в голосе англичанина, тревогу, которую тот пытался подавить. Это вызвало тихую усмешку в уголках рта Айзека. Вот почему дверь следовало оставить открытой: чтобы они могли видеть это и считать минуты, которые проходили на их часах.

Странно не видеть Дэвида Эйта в дальнем конце прохода, не следить за его изогнутым силуэтом по всей длине самолета, когда он парил в кабине. Сделал абсцесс в их группе, его уход. И для чего? Зачем, хоть что-нибудь из этого? Полицейский в Киеве, капитан в своем кресле в кабине, пассажир (бесформенный на асфальте - даже не знал их имен. Так для чего же? Путь, на который привел их Дэвид, дорога, которую он им показал. Дорога, которая была безопасной с темными тенями эсоапе, без блоков, без вооруженных люди, не часовые в форме, Дэвид рассказал им о Бабьем Яру, о Потьме и Перми, прочитал им лекцию о диете в семьдесят пять граммов черного хлеба в день и капустном супе, которым следует запивать все это, разглагольствовал перед ними о молодых людях их веры, которые томились в камерах, о несправедливости, жестокости, допросах. Удар во имя свободы, пообещал Дэвид. И где была свобода? Не здесь, не в этой вонючей камере, с этими животными, за которыми нужно присматривать, охранять и пасти. Ты хорошо пробежал, Дэвид, пробежал рано, и ты оставил нас, оставил лицом к лицу с гневом, который сам же и навлек. Но что, если для бойца не может быть выживания, что, если он создан для мученичества? Айзек, казалось, смеялся про себя, и было медленное, нежное, улыбающееся покачивание его головы. Не за этим ты пришел, Айзек. Вы купили билеты не для того, чтобы просто купить участок для захоронения. Достаточно хорош для Дэвида, но не для Айзека. Болтаешь, дурак, погрязший в жалости к себе. Интересно, что они говорили тем утром в лекционном зале, когда собрались на первое занятие дня, те, с кем он учился. Узнают ли они теперь, где был тот, кто всегда сидел на пятом ряд, через три места от двери, тот, что с размашистым почерком, хорош в практическом, но плох в теории, который не задавал вопросов и получал оценки "Б", и который был тихим, и ему нечего было сказать в очереди в столовую на утреннем перерыве? Узнали бы они? И если бы они это сделали, что бы они сказали? Те, кому он нравился, что бы они сказали, если бы стояли рядом с ним в десять лет и смотрели, как напрягается его палец на спусковом крючке, видели, как разрушается человеческий череп, как он вытирает разбрызганные кости и мозговую ткань со своей руки? Обняли бы они его или съежились бы за пределами его досягаемости?

Его руки сжали узкий ствол пистолета. Причиняешь себе боль, Айзек, причиняешь себе боль.

Но вы должны решить сейчас, больше нельзя тянуть время и передавать посылку. Придется закрыть дверь, если ты собираешься сражаться с ними, Айзек. Это твои внутренности покидают тебя, вытекают через открытую дверь, выливаются наружу, разбрызгиваясь по асфальту, назревая момент для капитуляции.

Пора выдвигаться. Айзек поднялся с пола, держась за тележку как за рычаг. Его ноги так чертовски устали. И ребенок все еще плачет. Никто не пытается остановить ярость маленького засранца, позволяя ему кричать и выть, как будто хочет ударить его лично. И все они наблюдали за его реакцией на шум, ожидая, что он разразится гневом ... или капитулирует и попросит прислать молока. Они не стали бы ждать намного дольше, но сейчас ублюдки могли подождать. Даже американец теперь притих, тот, с проповедями Ребекке и высокомерием; следовало выбрать его, а не маленького испуганного человечка, которого он притащил к дверному проему: должен был быть американцем. Не то чтобы это что-то изменило, только принесло большее удовлетворение.

Снова под венец, Айзек. Кот в клетке, с очерченной дорожкой внутри прутьев. Вниз по ковру, глаза направо, глаза налево, и смотри, как они все извиваются, отводят взгляд, пытаются спрятаться. Он подошел к Ребекке, и его рука легла ей на плечо, не от эмоций, скорее для того, чтобы предложить слабую степень утешения.

Они не должны были приводить ее. Его бросало в дрожь при мысли о том, что случится с Ребеккой.

Возможно, он был достаточно силен, чтобы противостоять пулям - возможно. Но девушка, никогда. Без мускулов, без разума. Они не должны были позволять ей приходить. Впрочем, для этой мысли уже поздно. В их глазах она будет столь же виновна, как и мужчины, ее будут судить одинаково, ее постигнет та же участь. Какой провал! И откуда это взялось, и для чего это началось?

Куча кретинов, сидящих в своих экскрементах, о том, что Бабий Яр следует помнить. Баби где? Бабий кровавый яр. Айзек рассмеялся про себя, на этот раз вслух.

Ребекка сказала: "То, что ты сказал мужчине, Айзеку, ты это имел в виду? Уже близко к часу дня, тогда мы убьем еще одного? Нам обязательно это делать?'

"Если мы верим, что направляемся в Израиль, тогда мы должны убивать еще и еще, пока у нас не будет топлива". Его голос был ровным и без тревоги.

"Мы едем в Израиль, Айзек?"

"Вопросы, всегда вопросы!"

"Но теперь должны быть ответы, Айзек. Дэвид мертв, итальянец, капитан тоже. Должны быть ответы.'

"Что ты хочешь от меня услышать?"

"Я должен знать, что ты думаешь. Я имею право знать, что ты будешь делать. Мы едем в Израиль?'

- А ты? Что ты думаешь? Ты веришь, что мы улетим отсюда?'

"Не играй со мной, Айзек. Не сейчас. Мы пробыли здесь слишком долго для игр. Сейчас мы должны быть честны.'

"Итак, что я должен сказать в твое оправдание? Мне приползти к тебе и молить о прощении?' Он выплюнул в нее эти слова, и ненависть снова была там, ненависть не к ней, а к огромной губке, которая окружала их, о которую они могли ударяться, но не причинять боль. Не причинять. "Ты хочешь, чтобы я умолял тебя простить меня и забыть, куда я тебя привел?" Конечно, мы не увидим Израиль

... Вот, это первый раз, когда я это сказал... Я повторю это для тебя, только громче, чтобы все эти свиньи могли меня услышать

... мы не увидим Израиль. Мы никогда не увидим Израиль, Мы подобны стаду нашего народа, массам лагерей и тюремных камер. Не лучше их, не хуже, чем они. Мы так же неэффективны, как и они. Мы никогда не увидим Израиль. Ты хотел, чтобы я это сказал, и я удовлетворил тебя. Это было напрасно, Ребекка. Ничего.'

- Значит, убийств больше не будет?' Тихий голос, почти шепот, приглушенный чудовищностью того, что она вытянула из него. Она откинула волосы с его лба быстрым движением руки, так что он едва ощутил прикосновение ее пальцев к своей коже.

'Никто из пассажиров больше не умрет.' Улыбка вернулась, обещая девушке подарок, то, что ей понравится и что она с радостью примет.

"Кто еще, кто еще, кроме пассажиров? Солдаты, если они придут... кто еще?'

"Они отправят нас обратно, Ребекка. Вспомни, когда вы с Дэвидом говорили с ними, когда он потерпел поражение, когда он хотел покончить с этим, а они не смогли тебе ответить. Запомните это: они не смогли ответить на вопрос, который вы им задали. Они хотят отправить нас обратно. Ты понимаешь это, ты знаешь, что это значит. Это не тот путь, который я могу принять, Ребекка, и ты не могла пойти одна.

Мы не вернемся, ни вместе, ни поодиночке. Они нас не возьмут.'

- Так вот почему Дэвид ушел?' Она не могла произнести слово, которое вертелось у нее на языке, это было бы таким же предательством по отношению к Дэвиду, как если бы она подошла к окну и уставилась на его изуродованное тело. "Вот почему Дэвид ушел. Потому что он знал. Вот почему ты назвал его трусом

'

"Потому что он не мог сделать это своими руками. Ему нужны были другие. Мы не будем просить о помощи.

Мы сами, вместе, сделаем это.'

Он почувствовал, как она напряглась, прижимаясь к нему всем телом, прижимаясь с такой яростью, словно хотела превратить их двоих в одно целое. "Я буду напуган, Айзек. Ты будешь нужна мне. - Он нежно поцеловал ее, прямо в бледные и посеревшие щеки, заглушая ее слова.

"Мы должны услышать, что хочет сказать нам человек из Тель-Авива. Сначала мы должны это услышать.'

Он подошел к дверному проему, на мгновение показался наблюдателям снаружи, прежде чем инстинктивная осторожность взяла верх, и он снова попятился в сторону и укрытие.

"Чарли", - крикнул он. "Ты можешь кончить прямо сейчас. Привезите мужчину из Израиля.'

Сильный, чистый и пронзительный, его голос разносится над пустотой бетона. Бремя сброшено, отброшено. Было много винтовок, направленных в общем направлении его тела, пока руки, которые держали их, не расслабились и стволы не опустились. Чарли Вебстер и Ари Бениц направились к "Ильюшину" медленным и осторожным шагом, и все это время англичанин говорил в микрофон, прижатый к его подбородку.

Казалось, им предстояло пройти огромное расстояние, через пропасть нужно было перекинуть мост.

Вновь вызванный из своего изгнания на нижнем этаже министр внутренних дел зачитал расшифровку радиообращения Чарли Вебстера.

"Произошло существенное изменение настроения как со стороны Айзека, так и со стороны Ребекки. После угрозы, что казни возобновятся в тринадцать ноль-ноль по местному времени, если им откажут в топливе для дальнейшего перелета в Израиль, они теперь пригласили меня подвести к самолету полковника Ари Беница из ЦАХАЛа. Они хотят услышать, какое послание он приносит им от израильского правительства.

Послание будет заключаться в том, что они должны сдаться. По моей оценке, это представляет собой значительное ослабление позиций Айзека. Для личного ознакомления, есть ли вероятность, что после сдачи они будут возвращены в советский суд? Конец. Вебстер.'

Министр внутренних дел сдвинул очки еще ниже на переносицу. "Кто-нибудь ответил на запрос мистера Вебстера?"

- Да, - осторожно ответил помощник главного констебля.

"Каков был ответ?"

"Ему были даны указания, а не конкретная информация".

"В какую сторону ты его повел?"

"Мы сказали, что позиция не была ясной, но...'

"Во имя небес, чувак, что ты ему сказал?"

"Похоже, ему нужен был какой-то ответ, что-то, что помогло бы на трудном этапе переговоров, к которому он приступает".

"Не морочь мне голову".

"Мы сказали мистеру Вебстеру, что Министерство иностранных дел изменило подход - мы сказали ему, что они вряд ли будут возвращены в Советский Союз".

"Кто ему это сказал?"

"Я сделал". Помощник главного констебля стоял на своем, понимая, что худшее позади, что теперь ему оставалось только противостоять замешательству политика. "Исходя из моих собственных полномочий. Я рассудил, что его вера в то, что это так, в данный момент только поможет мистеру Вебстеру.'

" Это неправда, просто неправда.'

"За ними стоит человек, застреленный в Киеве. Пилот самолета мертв в кабине, пассажир мертв на летном поле. По мере того, как день продолжается, все больше людей готовы умереть. Правда того, что Вебстер говорит этим людям, откровенно говоря, неважна. Они утратили право на правду". Он видел отступление, смену курса, министр внутренних дел отступает от конфронтации. Тупой, кровожадный человек, и что он вообще знал об этой сцене? Лучше спустись вниз и не путайся под ногами.

"Я не думал, что все так обернется". Он должен был как-то самоутвердиться, должен был что-то сказать, ну, позволить чертову Клитеро ответить ему.

"Они заканчиваются хныканьем, эти вещи, это мой опыт" - психиатр присоединился к группе. "В других случаях мы отмечали усиление требований в последние часы перед капитуляцией. Эти два человека испытывают сильное нервное перенапряжение, недосыпают, не едят. Они находятся во враждебной среде, изолированы от общения. Когда они выдвинули свои требования, это было потому, что они признали, что их предыдущие угрозы не оправдались. Мистер Вебстер теперь столкнул их с израильтянином. В данный момент они сбиты с толку и захотят узнать, что он хочет сказать. Сочетание убеждения мистера Вебстера и Беница должно быть для них непосильным испытанием. Я бы предсказал, что сегодня все закончится. Сократите это фактически до сегодняшнего дня.'

"Необычное поведение этого парня, Вебстера". Политик все еще был встревожен, понимая, что его рука далека от руля. Должен взлететь, без инструкций, без разрешения, взяв израильский ...'

" Это довольно просто. В последний раз, когда мистер Вебстер присутствовал, мы были заняты разбором дела русского. Мы готовились к нападению. Мистер Уэбстер стремился избежать подобного нападения.'

"Как и все мы", - возмутился министр внутренних дел. "Это последнее, чего кто-либо из нас хочет".

" "Если военные нападут на самолет, мистер Вебстер считает, что это будет сопряжено с неизбежным риском для детей, которые находятся среди пассажиров, причинит вред значительной части из них. Если я позволю себе нескромность, я думаю, он также считает, что нет необходимости убивать двух молодых людей. Он хотел бы, чтобы они выжили. Если он хочет спасти их, он будет лучше подготовлен для этого, зная, что они отсидят несколько лет в британской тюрьме до освобождения. Он сложный человек, мистер Вебстер, его опыт выходит за рамки нашего собственного, и я думаю, ему скучно вести молодых людей к их создателю. Единственное облегчение, которое я испытываю в данный момент, - это то, что не я буду разубеждать его в том, куда направляются двое русских, если он добьется успеха.'

Оба без пиджаков, Чарли обременен только радиоприемником, Бениц - легкой алюминиевой лестницей, которая доставала до нижней части дверного проема. Вокруг них ужасная, оглушающая тишина. Бениц закрепил трап на фюзеляже самолета, обратил внимание на его возраст, вмятины от неизвестных механиков, проблески ржавчины из вентиляционных отверстий в кузове, облупившуюся от непогоды краску его ливреи. Он поставил ногу на нижнюю ступеньку, чтобы унять ее вибрацию.

Чарли начал подниматься к дверному проему.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Айзек снова вернулся в свое логово, обнимая тележку с напитками, не обращая внимания на достопримечательности, с которыми он жил, на пальто и пожитки, набитые на вешалках, на цветочные узоры на стенах, на лаконичную материальную обивку сидений, на покачивающиеся головы. Ребекка сидела, съежившись, в дверном проеме кабины, избегая смотреть на неподвижное тело капитана, покрытое смертельной бледностью. Оба с разных позиций могли видеть верх лестницы, видели, как она прогибалась и тряслась, прежде чем они смогли закрепиться на плече Чарли, и его растущий рост по мере того, как он поднимался в поле зрения. Казалось, он на мгновение остановился, колеблясь, и огляделся по сторонам, раздувая ноздри от запаха внутри. Его глаза блуждали по сторонам, и на его лице появилась улыбка узнавания, поспешная, но все еще очевидная, когда он увидел девушку, за которой последовал легкий наклон головы, а затем на его губах появился слабый изгиб протеста, невысказанный, при виде пистолета, направленного ему в грудь. Он повернул голову обратно к миру за люком и позвал по-английски так, что только Ребекка поняла его. "Все в порядке, Ари. Поднимайся, вечеринка готова.'

Айзек, прищурившись, смотрит вдоль всего прохода, пытаясь разглядеть лицо, оценить мужчину: враг или союзник? Айзеку нужен ответ. Не соответствовал образу врага. Слишком старый, слишком поношенный, слишком грубый в талии. Обычный человек, которого он увидел бы в Киеве, который мог бы работать на железнодорожной станции или занимать должность в Бюро государственных пенсий. В его движениях не было ни подозрительности, ни агрессии человека, который мог бы причинить им вред. Но это был тот, кто нарушил их, кто был представителем великой силы на снаружи, который не уступил их требованию топлива. И его оружием была спокойная, непреклонная рассудительность, кран, который капал снова и снова, выбивая сообщения логики и убеждения в бесконечном повторении. Ребекка терпела поражение с того момента, как они впервые услышали его голос, Дэвид последовал за ней, и теперь он, Айзек, присоединился к своим коллегам в поражении. Сколько раз он говорил, что топлива не будет, прежде чем сообщение медленно и неумолимо дошло до нас? Не враг, но и не союзник, не этот мужчина в заляпанной грязью рубашке и мятых, закругленных брюках. Ничто из того, что он сказал, не несло в себе дружбы, сочувствия или понимания. Он не мог быть союзником. Чарли был функционером, вот кем он был. Тот, кого послали выполнить работу.

Человек, который следовал за ним, был другим, более четким на ногах, быстрым в движениях, с жестким взглядом. Уравновешенный, напряженный. Он был противником, за которым нужно было следить. Но это был человек, посланный его собственными людьми, тот, кого им пришлось выслушать, прежде чем он повел Ребекку мимо баррикады из тележек в уединенное место в дальнем конце коридора, рядом с задними туалетами, рядом с задней дверью. Не сейчас, Айзек, прекрати: время приходит достаточно быстро.

Чарли начал спускаться по проходу самолета, медленно, осторожно, чтобы не могло быть сомнений в его намерениях. Затем он остановился там, где все могли его видеть, дотянуться до него, его рука расслабленно покоилась на спинке сиденья. Уверенный, дружелюбный, самоуверенный.

Знаменитая улыбка, завоевание друзей, избавление от страхов, человек, который контролировал ситуацию, заботился о пассажирах как о своем приоритете, избегал Айзека с его зажатой и напускной интенсивностью и его пистолета-пулемета. Не оглядываясь на унылую девушку с пистолетом.

"Привет, меня зовут Чарли Вебстер. Обычно они называют меня просто "Чарли". Я из Министерства иностранных дел Великобритании, и я пришел, чтобы снять вас с самолета. Это произойдет не сразу, но это будет очень скоро. Тебе просто нужно потерпеть еще какое-то время. Я знаю, что ты уже был таким - фантастическим, - но еще немного, пока мы разберемся кое с чем с джентльменом и леди. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, вообще не двигайтесь и помните, что ждать осталось недолго.'

Некоторым было трудно понять его русский, поэтому последовал хор объяснений, когда слово передавалось обратно по рядам сидений, пока все не поняли. Аплодисменты раздались внезапно и спонтанно, шестьдесят мужчин, женщин и детей хлопали в ладоши и выкрикивали слова поддержки. Чарли покраснел, снова улыбнулся и поднял руку, но безуспешно, чтобы остановить поток благодарности, захлестнувший каюту. Он поискал глазами, с кем бы поговорить, и был благодарен за присутствие девушки-пилота, которая все еще смотрела вперед, ее руки двигались в такт с остальными, по ее щекам текли слезы, она проигрывала борьбу со своими эмоциями.

Чарли сказал: "Вы мисс Ташова. Я хочу, чтобы вы знали, что все в диспетчерской вышке, все представители власти, которые собрались там, выразили свое огромное восхищение вашим достижением прошлой ночью. Посадка была блестящей, абсолютно чертовски блестящей, если вы меня извините.

Они с нетерпением ждут возможности поздравить вас лично". Всего один раз она бросила на него быстрый взгляд, без обязательств, не теряя своей сдержанности, затем снова уставилась на суровый материал спинки сиденья перед ней.

Продолжай в том же духе, Чарли, продолжай двигаться, нежно и естественно. Заставь их двоих поверить, что все кончено, что это вышло из-под их контроля. Никаких переговоров, никаких уступок, просто игра проиграна, раздался свисток. "Брать инициативу в свои руки", как назвали бы это профессионалы, и удерживать ее так, чтобы Айзек не смог вырвать ее обратно. Маленький глупый засранец, должен был знать свою Библию, правило первое,

"Никогда не пускай ублюдков с открытыми лицами и пустыми руками на борт". После этого занавеси, Айзек, солнышко мое.

Он продвинулся вперед еще на два ряда. Ближе к Айзеку, ближе, чем он когда-либо был, где он мог видеть смущенное и затененное лицо с блестящим потом. Способен сосредоточиться на оружии, понять его систему охлаждения, мушку, возраст и облупившуюся краску. Однако не следует зацикливаться на этом, не следует выказывать опасения, подобно полицейскому, который крадется вдоль подоконника к человеку, решившемуся на самоубийство, и который должен говорить спокойно и быть обыденным, по сути. Когда он повернулся к кормящей матери, стиль пистолета отпечатался в его сознании, знание того, что щелчок спускового крючка, случайный и непроизвольный или предопределенный, и магазин разрядится каскадом снарядов, проносящихся в ограниченном пространстве между ним и приземистым, напряженным, кудрявым мальчиком. Он постучал левой рукой по голове ребенка, пытаясь не отстраняться от вони неизмененной одежды, пытаясь сплести паутину нормальности.

Просто продолжай в том же духе, Чарли, очень медленно, очень постепенно. Перед ним дети, школьники, все еще тихие, и ждут тебя, Чарли. Должен был обойти их, должен был встать между мальчиком с пистолетом и их мягкой плотью, которая будет разорвана и изрезана одним залпом. Подмигнул парочке маленьких сорванцов. Еще восемь или девять рядов, этого было бы достаточно, тогда он был бы щитом для детей, тогда он мог бы рассказать о том, кто покинул самолет первым, тогда он мог бы поверить, что все закончилось.

Все время двигается, подбираясь ближе к мальчику с пистолетом, тихие голоса, сдержанная улыбка, подкрадывается все ближе, коварно, и глубоко внутри его сердце колотится, мышцы напрягаются, а взгляд устремлен на пистолет. Не спускай глаз с этого пистолета, Чарли, не спускай с него своих чертовых глаз.

Дженди Чарли заговорил с Айзеком, его слова простирались на несколько футов ковра, устанавливая контакт. "Я привел к тебе полковника Беница, Айзек. Он из Сил обороны Израиля, и он боец, он такой же, как вы. Послушай его, Айзек. Послушай, что он тебе скажет.'

Чарли потребовалось время, чтобы осознать, что Бениц начал говорить у него за спиной. Другой голос и слова, которые он не мог понять, язык, который был для него странным и непонятным.

Бениц повернулся обратно к открытой двери и входу в кокпит. Пристально посмотрел вдоль всего прохода в сторону девушки.

"Иди сюда, Ребекка. Подойди к нам поближе, чтобы ты мог слышать, что я говорю". Прохладный, весенний голос, инструкция на идише: "Подойди ближе, чтобы я не кричал". Смотрю ей в глаза, впитываю морщинки ее усталости и ее неуверенный шаг. Девушка, которая хотела приехать в Израиль, которая хотела занять свое место среди его народа, родить там своих детей. "Продолжай приближаться, Ребекка, продолжай приближаться, тебе нечего меня бояться".

Он видел, как она смотрела на него, как будто шлюзы ее страданий могли теперь быть разрушены, видел облегчение, появившееся в уголках ее рта, что теперь, после всего ужаса и боли, она наконец нашла своего друга. И они сказали ему по телефону, что этих молодых людей отправят обратно, вернут в страну угнетения, в камеры, на смерть и в ямы для негашеной извести. Когда она шла к нему, он задавался вопросом, с чего она начинала, где она начала путешествие, которое привело ее сюда. В объятиях одного из парней? Или что-то более редкое - была ли движущая внутренняя приверженность, сила, которая закаляла людей, которыми он руководил, людей из штурмового отряда? И он бы не узнал, никогда бы не узнал, потому что сейчас не было времени.

Когда она подошла к нему, Бениц обнял ее за плечи, свободно и небрежно, бросил взгляд на пистолет, который она держала в руке и который смешался со складками ее платья, провел пальцами по мышцам ее плеча, жестом подбадривания, и увидел, как Айзек выпрямился, как будто его страх тоже уменьшился.

"Мы знаем, к чему вы стремились, мы знаем, чего вы достигли". Ари Бениц говорил с простотой, со смирением надгробной речи у могилы солдата 101-го отделения. "Мы знаем об этом, восхищаемся и гордимся. Мы понимаем глубину отчаяния, боли и агонии, которые постигли вас, когда вас приветствовали оружием, вооруженными людьми и танками. Мы понимаем, почему вы почувствовали побуждение лишить жизни человека, который сейчас лежит снаружи мертвым. Мы понимаем. Они оба смотрели на него, оба наблюдали, и ствол пистолета Айзека опустился так, что дуло было нацелено на небольшое пространство между его ногами. "Мы можем бороться с нашими оппонентами многими способами. Битва может быть наступательной, она может быть пассивной. Есть те, кто сражается на передовой, и те, кто далеко в тылу. Есть внезапные победы, которые можно одержать, а есть те, которые тайные, тихие и без гирлянд.

Также бывают времена, когда победу нужно купить, времена, когда требуются большие жертвы. Это печальные времена, времена, когда наши люди плачут над гробами.. Командиры танков, которые удерживали Голаны в Йом Кипур, когда пришли сирийцы, для них не могло быть ни помощи, ни подкрепления, ни снабжения. Их было жалко мало, и они сражались, пока не истратили патроны, и тогда они сражались со своими пулеметами, а когда магазины опустели, они бросили свои гранаты. И они погибли из-за своих разбитых танков. Они умерли потому что от них это требовалось. И не было ни страха, ни ужаса, ни паники. Они погибли, потому что Израилю нужны были их жизни, они были нужны как валюта, чтобы заплатить за окончательную победу. Они выиграли для нас время, и когда мы вернулись, мы стояли в благоговейном страхе и понимали, чего эти немногие достигли для нас, и мы похоронили их на военном кладбище на холме за пределами Иерусалима, и там есть цветы, и мужчины приходят со своими женщинами и детьми, чтобы молча постоять у камней.'

Только Айзек и Ребекка поняли его слова, но в самолете воцарилась тишина, как будто все были внимательны к моменту.

"Мы не разделяем нашу борьбу, Мы не полагаемся на союзников. Мы сами по себе и ни от кого не ждем одолжений. Это враждебный, лишенный друзей мир, - Ари Бениц улыбнулся, не из чувства юмора, а с глубоким сочувствием. - Вы нашли это, вы знаете это так же, как знаю это я. Когда вы были в воздухе над Ганновером, вот тогда вы бы это поняли, и когда вы проснулись на рассвете этим утром и обнаружили орудия, которые окружали вас. Это суровое и дикое место, в которое вы попали. Его рука соскользнула с плеча девушки, и теперь его пальцы играли с высушенной солнцем кожей ее предплечья, там, где оно обнажалось под рукавом, потянули дженди и сжали его, а также выводили узоры ногтями. Завоевывал ее, утешал и все время приближался к безвольно удерживаемому пистолету. "Британцы сказали вам, что вы не полетите дальше отсюда. Если они говорят, что я верю им, и у меня нет власти изменить их решение. И если вы сдадитесь, британцы отправят вас обратно... Обратно в Киев, обратно под суд..

Он почувствовал, как девушка напряглась рядом с ним, и теперь его рука крепко сжала ее руку, сковывая, прижимая к ее телу, не давая ей двигаться.

"Чего ты хочешь от нас?" Умиротворение покидает лицо Айзека, возвращается усталость. "Что за послание ты нам принес?"

"Для тебя есть только один путь, только один, который ты можешь обдумать, и я пришел, чтобы помочь тебе". Сказал твердо, но с решимостью человек, который любил свою собаку, которая сейчас страдает и должна быть убита. "Я помогу тебе. Это будет от рук друга. ' Рука Беница глубоко опустилась на руку Ребекки, ниже костлявого локтя, и его пальцы скользнули по ее талии, почти к рукоятке пистолета.

"Это то, что вы пришли нам сказать?" Айзек рассмеялся, запрокинув голову. "Это и было сообщение, которое они доставили тебя сюда, чтобы передать? Будьте хорошими маленькими мальчиками, убейте себя красиво, и мы пошлем человека, который сделает это с вами, подержит руку, убедится, что это хороший чистый выстрел, что он не испачкан ...?'

"Ты не можешь вернуться, Айзек. Никто из вас не может вернуться/

Теперь Айзек присел на корточки, подняв пистолет стволом вверх. Пассажиры заерзали на своих сиденьях.

"Другого пути нет, Айзек", - кричит Бениц из прохода.

"От этих людей, да, от британцев мы могли ожидать этого. От русских, да, мы могли ожидать, что они пришлют к нам убийцу. Но что это должен быть ты, из нашего собственного народа, который ничего не может нам предложить

...'

"Больше ничего нет". Спокойствие исчезло, солдат в форме. Хрупкое терпение Беница на исходе.

Медленно и с ударением, выделяя каждое слово, Айзек сказал: "Но это должен быть ты".

"Я сказал, что это было суровое и дикое место, в которое ты попал. Я предлагаю вам лучший, единственный способ.'

И в его голосе был стыд, унижение. И в его ушах звучат слова посла. Отвратительная работа. Мне не приказывали передавать вам это сообщение, не мое правительство. Они хотели спасти вас, но вы сами себя уничтожили. Когда ты отнес мужчину к дверному проему, это было, когда ты умер, Айзек. Будь то от моей руки, твоей руки или руки русского, это было, когда ты умер. Я пришел только для того, чтобы сделать это проще. Я больше ничего не могу дать. Когда ты проводил мужчину до двери, ты вышел за пределы нашей досягаемости.'

Одна рука на пистолете, выдергивающем его из запястья девушки, другая заламывает ей руку за спину, так что она вздрагивает от боли при движении. Он потянул ее перед собой, защищая от пистолета-пулемета Айзека, который теперь был у его плеча и был направлен четко и прямо по всей длине прохода.

Настойчивость его голоса пронеслась над головами пассажиров, Чарли прокричал: "Что ты говоришь, Бениц? Что ты им говоришь?'

"Что я должен сказать. Что очевидно для дурака/

"Что это? Скажи мне" - редкая злость, к которой Чарли не привык.

"Держись подальше, Чарли. Это не ваша ссора. Вернись сюда, встань у меня за спиной/

Команда, произнесенная с неоспоримой властностью, и Чарли послушно двинулся по проходу, все время наблюдая за лицом Айзека, следя за сталью в глазах, которая "означала бы, что он готовится стрелять. Попятился мимо детей, мимо женщины с ребенком, прочь от американца, прочь от офицера-пилота. Рука Беница метнулась ему навстречу, схватила его за воротник и наполовину направила, наполовину швырнула его вбок, между ног пассажиров. Когда он споткнулся, пытаясь восстановить равновесие, прижимаясь к коленям для поддержки, Бениц прошел мимо него, используя девушку в качестве защиты, медленно и со странной осмотрительностью приближаясь к Айзеку.

Ари Бениц прижал свои бедра и колени к задней части ног девушки, сливая их движения в одно целое, прижимаясь своим телом к ее телу и все время разговаривая на языке, которого Чарли не знал. Теперь мягче, и используя тактику убеждения, все время повторяя одно и то же сообщение, пока у Чарли не осталось сомнений. Он хотел пистолет-пулемет, хотел, чтобы его бросили, хотел, чтобы он был заброшенным и безвредным. Пистолет, который должен был стать орудием казни, был поднят, взведен и готов.

Теперь в десяти шагах от Исаака израильтянин и хрупкая еврейская девушка. Десять шагов и приближается. Чарли мог предвидеть, как будет работать мозг Беница. Подойди достаточно близко, чтобы столкнуть девочку с мальчиком, и в суматохе надейся на шанс схватиться за пистолет-пулемет или просто выстрелить в хаос, который он бы создал. Все еще приближается к Айзеку и все время смотрит на него. Наступление хищника на кролика, и нет убежища для Айзека.

Ребекка выкрикнула одно предложение.

"Пристрели его, Айзек, пристрели его!"

Банальные, глупые, слова... не те, которые она выбрала бы для своей эпиляции, не последние слова, которые она хотела бы сказать Айзеку, последние, которые она сказала бы в своей жизни мальчику, который целовал ее в губы.

Прорываясь сквозь мысли Чарли - бесконечное блеяние пулемета, выплевывающего пули, единая барабанная какофония шума, снова и снова, непрерывный ритм вспышек. Это было низкоскоростное оружие, и первые выстрелы остались у девушки, били по ее телу, задевая, ломая ее, пока она не упала вперед. Пистолет все еще стрелял, когда Бениц сделал последний и безнадежный жест, чтобы спасти свою жизнь. Теперь один, без человеческой стены безопасности, он, казалось, пытался направить пистолет девушки на источник своей боли. Чарли мог видеть только половину лица, ошеломленного и раздраженного тем, что его застали в такой банальной компании. Человек из Энтеббе, и отеля "Савой", и Маалота, и Кирьят-Шмона; человек, который сражался с отрядом "Шторм" против лучших палестинцев, а теперь погиб из-за мальчика и девочки, которые не знали ничего, кроме мечты о стране, которую они никогда не увидят.

Бениц долго падал. Даже когда пули попали в него, он попытался удержаться на ногах, мрачно держась за сиденье. Поднятие правой руки, кулака, в котором был зажат пистолет, когда каждый последующий снаряд отбрасывал его решимость, заставлял его начать снова, человека, который борется с течением и не может победить.

Когда он замер на смятом ковре в проходе, по которому ступали его ноги и который скоро будет испачкан струящейся его кровью, Айзек убрал палец со спускового крючка и опустил ствол пистолета.

Пробираясь по проходу, Чарли добрался до Беница, опустился на колени у его головы, забыв об Айзеке, приподнял его за затылок, как его учили делать. Меры предосторожности против человека, тонущего в собственной крови, стандартная и автоматическая реакция, какими бы серьезными ни были раны, какими бы малыми ни были шансы на спасение.

" Это была чушь, которую ты нес, Чарли, глупая лживая чушь. Они возвращаются, и ты это знаешь.'

Булькающее, задыхающееся пение. Руки Чарли под головой, наклоняя ее. "Маленькие дурачки не знали, не ведали, какой путь самый легкий. Мертвые, что бы они ни делали, лучше от моей руки ... лучше от руки друга.' Смерть Ари Беница наступила в последнем сотрясающем спазме, от которого он резко поднял голову; кашель едва закончился, как жизнь покинула его. Чарли перенес вес обратно на ковер и посмотрел на Айзека, все еще неподвижного, с пистолетом на коленях.

Ребенок плакал.

"Я предпочитаю верить ему, Чарли. Это не ваше новообретенное обещание для нас. И мы собирались сделать так, как он хотел, нам не нужно было говорить. Не человеком, которого вы привели к нам, никем. Мы знали. Но это должно было произойти в наше время - не с этими ублюдками, сидящими вокруг нас и считающими нас невиновными. Ты можешь понять, Чарли, Ребекка и я, мы собирались это сделать? Мы доверяли тебе, а ты привел это животное, чтобы убить нас и подвесить за лодыжки. Ты привел его, и поскольку он был с тобой, из-за того, что ты сказал, мы хотели его услышать. Он пришел казнить нас, здесь, среди толпы. Даже в Киеве расстрельная команда не является публичной, Чарли.'

Айзек начал выходить вперед. Легкий, почти изящный, небольшого телосложения и на носках ног. Он вяло взмахнул рукой, так что, когда он выпустил пистолет, он описал дугу в воздухе, почти задев крышу, прежде чем Чарли поймал его.

"Сделай это для меня, Чарли. Делай это быстро.'

Тремя быстрыми, натренированными движениями Чарли извлек магазин, выбросив гильзу в отверстие так, что она вылетела из оружия вбок и упала на брюки пассажира. Затем он нажал на спусковой крючок, направив ствол в потолок. Безвреден.

"Нет, Чарли, нет!" Айзек, удивленный тем, что его просьба не была выполнена. "Ты должен это сделать. Ты в долгу передо мной, Чарли.'

Он остановился в семи-восьми футах от меня, разделенный мешаниной тел Ребекки и Ари Бениц. Он не смотрел вниз, а вместо этого пристально посмотрел на Чарли.

"Чарли, ты должен это сделать". Слабый, едва слышный, первый намек на беспокойство, пробивающийся сквозь транс, в котором он пребывал с тех пор, как убил Ребекку и израильтянина. "Чарли, ты не можешь оставить меня им. Я недостаточно силен, чтобы меня не отправили обратно, не для того, чтобы сделать это здесь ... не без Ребекки. Чарли...'

"Животные", как называли их в пабе, куда он ходил на ланч из департамента.

Свинья. Убийцы. Коммунисты. Фанатики. Все обычные лозунги, пока они жевали пироги со свининой, проглатывали жирные бутерброды с говяжьей начинкой и запивали пинтами подогретого пива.

Если подойти и посмотреть в лицо одному из их животных, увидьте его в трех шагах.

"Просто продолжай приближаться, Айзек. Все кончено. Тебе нужно немного поесть, немного поспать. Тебе нужно отдохнуть.

Ты не вернешься, они сказали мне об этом. Просто продолжай идти. "Больше нечего сказать, - подумал Чарли, - подальше от того, что он знал, подальше от бумаг, которые будут навалены на его стол высоко в многоэтажке, в половине дня езды отсюда.

Теперь крик.

"Чарли, ты лжешь мне. Ты должен стрелять, ты должен. Ты не можешь отправить меня обратно туда.

Чарли, мы верили в тебя. Ты был единственным, кому мы доверяли...'

Позади него послышался шаркающий звук, и Чарли, обернувшись, увидел, как первый из солдат SAS выходит из дверного проема внутрь самолета. Быстрый, тренированный человек, чья скорость была электрической и внушала страх; линия маленького пистолета "Ингрэм", направленного ему в лицо, пересекала его тело. Еще шум, громче и ближе, и Чарли, обернувшись, увидел, как за спиной Айзека открывается дверь и врывается поток людей, карабкающихся на борт в своей камуфляжной форме.

Ведущий группы, который подошел с задней части "Ильюшина", был наполовину над закрепленной тележкой с напитками, когда смысл происходящего вихрем пронесся через притупленное сознание Айзека. Казалось, он бросился вперед, но не на Чарли, а на пространство рядом с телом израильтянина, на несколько свободных дюймов ковра, где лежал пистолет Ребекки, Чарли знал значение этого последнего жеста неповиновения, мог бы махнуть ногой в сторону пистолета, выбросить его или зажать ботинком, но он ничего не сделал. Все альтернативы были там, доступные для него, но он остался в стороне, укоренившийся и отстраненный.

Эдвард Р. Джонс-младший не понял ни слова из вопиющего призыва, с которым Айзек обратился к англичанину. В его ушах все еще звенело от разрывов пуль, и он видел, как входили войска из передней двери, не подозревая о тех, кто двигался позади него. По его собственному мнению, ситуация была предельно ясной. Сильно толкнув жену локтем в живот, он оторвал свое внушительное тело от сиденья, встав на пути Айзека. Большая часть его веса пришлась на спину молодого еврея, достаточная, чтобы сдержать его инерцию, заставить его отпрянуть от своей цели, на долю жизненно важной секунды потерять из виду пистолет, за которым он потянулся.

Оставшись наедине, американец и еврей боролись на полу, а затем, как будто был подан сигнал, пассажиры, стоявшие по бокам от них, поднялись со своих мест и бросились в рукопашную схватку.

Чарли потерял Айзека из виду. Однажды он увидел это лицо, на котором были написаны ужас, шок и удивление, а затем не смог его найти. Кулаки от учителей; темный, летящий ботинок фермера; удары прямой руки, на которой был костюм с пуговицами на манжетах. Его оттолкнули в сторону быстрым, стремительным толчком, и его обзор извивающейся толпы был закрыт аккуратной синей униформой, которую, как он знал, носила Анна Ташова. Ее туфля на плоской подошве в руке, бьющая без цели, без направления в ближнем бою. Он предпринял слабую попытку вытащить несколько тел, но это не произвело никакого впечатления, и вскоре он откинулся на подлокотник кресла.

Бойцы SAS очистили проход. Один орет в мегафон, что всем следует оставаться на своих местах, отрепетированная муштра, другие тащат и разрывают пассажиров - русских, итальянцев и, наконец, американца.

Эдвард Р. Джонс-младший, расплывшись в ослепительной улыбке, протянул Чарли свой огромный кулак. В нем был завернут пистолет.

"Думаю, я как раз подоспел к тебе как раз вовремя. Может быть, ты позаботишься о том, чтобы присмотреть за ним.'

Чарли без ответа взял пистолет и посмотрел мимо американца, уже занятый тем, что перебирался обратно через ноги своей жены, в то время как она потянулась и вцепилась сцепленными руками ему в горло. Айзек был там, теперь раскрытый, видимый и оскверненный. Пятна от гнева на висках, рубцы Там, где скоро на щеках должна была появиться кровь, его рубашка разорвана, обнажая покрасневшие пятна на ребрах, брюки на коленях, чтобы показать особую месть одного из них. Но он был жив и в сознании, и его грудь вздымалась, когда он изо всех сил пытался восполнить потерю воздуха в легких.

К горлу подступала тошнота, выплескиваясь из желудка, Чарли обнаружил, что не может отвести глаз от мальчика. Он напрягся, чтобы расслышать, что пытался сказать Айзек.

"Чарли, в последний раз говорю, ты должен это сделать. Не позволяй им отправить меня обратно. Пожалуйста, Чарли.'

"Все не так, Айзек. Ты не вернешься, вот что они мне сказали.*

Мальчик попытался рассмеяться - горько и пронзительно, пока звуки не слились с его слезами.

"Не вешай мне лапшу на уши, Чарли. Пристрели меня, ради всего святого, сделай это '

Последний крик, последняя мольба, последний момент веры для незнакомца. Чарли почувствовал давление рукоятки пистолета там, где она упиралась в мягкость его ладони, его пальцы обхватили спусковую скобу. Он попытался вспомнить то, что ему сказали с диспетчерской вышки, то, как был сформулирован ответ, слова полицейского, были ли они конкретными, было ли место для интерпретации. Он не мог вспомнить точные слова, формулировку, но впечатление было такое: что они не отправят их обратно. Или это было только то, что ты хотел услышать, Чарли? И маленький ублюдок все равно ему не поверил. И что теперь? Он увидел, что Айзек закрыл глаза, сомкнул веки. Это то, чего он хочет, умоляя тебя, пресмыкаясь перед тобой, потому что он думает, что ты один среди всей армии врагов можешь спасти его. Он верит в тебя, Чарли, верит, что ты сможешь это сделать. Не прячься, не за тем, что тебе сказал диспетчерский пункт, не укрывайся там. Ты убьешь его или нет? Больше не могу перекладывать ответственность, больше некому его поймать Ты убьешь его, Чарли? Он , казалось, видел мальчика в наручниках, которого солдаты тащили к тюремному фургону и камере смертников в центре Никосии, такого же роста, такой же молодости, такой же безнадежности, и ты показал на него пальцем, Чарли. И еще один в Адене, который был мертв в канаве с мусором, ранен в висок и дрожал, и ты указал на него, Чарли, сказал патрульным, где искать.

И есть другие, которые выпалывают сорняки, чтобы вы могли зарабатывать на жизнь, зарабатывать свой шиллинг. Разве этого было недостаточно, Чарли, разве ты не закончил отправлять ясноглазых детей в путь? Но если это не Чарли Вебстер, то это будет кто-то другой, чертов русский, и только после всего, через что он пройдет первым. Не знаешь, не так ли, Чарли? И у вас не было времени выяснить, что пистолет был у него на боку, в свободной руке, неподвижный.

SAS подняли Айзека на ноги, по одной на каждую руку, не грубо и с той силой, которая потребовалась, чтобы переместить его, не протестующего, в заднюю часть самолета. Он оглянулся один раз на Чарли, прежде чем лицо в клетке повернулось, сменившись спутанными черными волосами, подчеркнутыми приливом крови.

К передней двери "Ильюшина" были подведены моторизованные ступеньки. К тому времени, когда первый из пассажиров с трудом выбрался на залитый нефтью бетон, поддерживаемый шеренгой солдат, их винтовки были испачканы, трупы Дэвида и Луиджи Франкони были накрыты алыми одеялами с носилок скорой помощи.

Анна Ташова, правая туфля которой все еще болталась по течению, сделала первые несколько шагов по асфальту, опираясь на руку своего навигатора, прежде чем, казалось, взяла себя в руки, высвободилась и пошла без посторонней помощи.

Учителя, как встревоженные овчарки, загнали детей в единую сплоченную группу, которая стояла и зачарованно смотрела на выпуклые кучи, которыми было покрыто все, кроме обуви; одна из полированной кожи все еще сияла и была безупречной, другая - испорченный, порванный от грязи холст.

Итальянская делегация партии отказалась от своей традиционной идеологии и сделала крестный жест на груди, когда они вновь признали то, что скрывали одеяла.

Эдвард Р. Джонс-младший обнимал Фелисити Энн одной рукой и поправил повязку из носового платка так, чтобы была отчетливо видна коагуляция крови на коже головы. Он не забыл настроить свою камеру, чтобы компенсировать солнечный свет снаружи.

Человек, который мог бы быть фермером, торжествовал.

Как могли, они вскарабкались в автобус на перроне аэропорта, и один из переводчиков Министерства иностранных дел сказал им, что в соседнем отеле их ждет горячее питание, кровати и ванны и что там их ждет сотрудник российского посольства в Лондоне, чтобы поприветствовать. Когда автобус тронулся, не было ни криков, ни приветствий, никто не верил, что есть основания для самовосхваления, и сам запах и грязь их тел унижали их.

Автобус заменил сарацинский бронированный автомобиль, но подъехал ближе к ступеням. Тела Ари Беница и Ребекки неуклюже спустили по ступенькам на носилках мужчины, которые вспотели, но молча несли груз, и затолкали их далеко в нишу машины, так что они лежали среди беспорядочной массы коробок из-под бензобаков, мотков пулеметных патронов, инструментов для рытья траншей, опустошенных сигаретных пачек и картонных коробок из-под кофе. Поверх израильтянина и девушки солдаты уложили Дэвида и итальянца, на котором для тех, кто его обслуживал, не было никаких опознавательных знаков, за исключением царапины на лице от падения с самолета; никто не обратил внимания на глубокую впадину в гладких и потемневших волосах.

Затем настала очередь Айзека. Теперь на нем наручники, его руки сцеплены поперек туловища. Военнослужащим, которые проводили его из самолета к трапу на верхней площадке трапа, он показался недостойным противником. Но он заинтриговал их, мальчик, который сражался без формы, в отсутствие командира, и не получал за это жалованья, и они позволили ему сделать паузу там, как бы для того, чтобы вдохнуть воздух свободы, принимая и ассимилируя обстановку, в которую он привел "Ильюшин". Затем он увидел глубоко в сарацине тело Дэвида, непокрытое, с гротескным углом наклона упавшей головы, и, казалось, поник. Он не поехал с Дэвидом; для его перевозки была выделена другая бронированная машина, и солдаты втолкнули Исаака в нее, просунув руки под его плечевые впадины так, что его почти подняли на заднее сиденье, а затем вместе со своим эскортом усадили на прохладное железное сиденье. Огромные, утолщенные, высокоскоростные двери закрылись за ним, сменив для мальчика одну тюрьму на другую.

Из кабинета министра иностранных дел, откуда открывается вид на толпы, собравшиеся в обеденный перерыв на Конногвардейском параде, новость о завершении операции в Станстеде распространилась быстро. Постоянные секретари прекратили свои встречи, заместители секретарей отменили назначенные обеды. В Отделе новостей они подготовились к выпуску заявления, в котором будет объяснен курс действий, которого придерживается правительство Ее Величества.

Больше не было обсуждения того, следует ли возвращать выжившего в Киев. Это решение было принято; Отдел новостей занимался только подготовкой обоснования.

Было получено и разнесено множество стенограмм прений в Организации Объединенных Наций, в Совете Безопасности и Генеральной Ассамблее, которые касались воздушного пиратства. С заседания Совета Безопасности, которое последовало за израильской военной интервенцией в Энтеббе в июле

1976

было много такого, что могло понравиться тем, кто в конечном итоге оформит релиз Министерства иностранных дел. Красные карандаши были заняты подчеркиванием отрывков из речи Хаима Херцога, посла Израиля в Организации Объединенных Наций. .. Те страны, которые не смогут занять четкую и недвусмысленную позицию в отношении международного терроризма по соображениям целесообразности или трусости, будут прокляты всеми порядочными людьми в этом мире и презираемы в истории. В делах человеческих наступает время, когда даже правительствам приходится принимать трудные решения, руководствуясь не соображениями целесообразности, а соображениями морали... Сейчас для народов этого мира, независимо от политических различий, которые могут их разделять, настало время объединиться против этого общего врага, который не признает никакой власти, не знает границ, не уважает суверенитет, игнорирует все основные человеческие приличия и не ставит ограничений человеческому скотоложству.'

Также с полок были сняты стенограммы Гаагской конвенции 1970 года, призванной обсудить "Пресечение незаконного захвата воздушных судов". Статья 6 была той, которая больше всего беспокоила составителей.

Убедившись, что этого требуют обстоятельства, любое договаривающееся государство, на территории которого находится преступник или предполагаемый преступник, заключает его под стражу, и другие меры принимаются в соответствии с законодательством этого государства, но могут продолжаться только в течение того времени, которое необходимо для возбуждения любого уголовного производства или процедуры выдачи.'

Было решено, что можно было бы привести веский довод. Было бы сложнее объяснить отсутствие явки в магистратский суд Эссекса и скорость, с которой предполагалось, что выживший хай-джекер должен быть вывезен с британской земли и отправиться в обратный путь в Советский Союз, но пресс-конференции в Станстеде должны были немедленно отвлечь внимание от одного спорного пункта. Избавиться от него первым было приоритетом, до того, как были мобилизованы протесты, до того, как отношения между правительствами были напряженными.

В лабиринте Уайтхолла были один или двое, которые выражали беспокойство по поводу запланированной кульминации дела, но они не слишком громко выражали свои тревоги и вскоре замолчали. Сплоченные ряды и единодушное мнение. Так более достойно.

Чарли последним покинул самолет. Они пропустили фотографов вперед, и он увидел, как они сломанными рядами бегут к "Ильюшину" от дальнего забора по периметру, суетясь со своими штативами, камерами и кабелями. Те, кто был наименее обременен оборудованием и помнил его как человека, который ранним утром попал в их объективы, получили возможность сфотографировать Чарли. Когда он понял, что у них появилась возможность, он поднял руку, чтобы закрыть лицо, рефлекторный жест. Он был бы в ужасе, узнав, что предоставил авторам заголовков с Флит-стрит одну из многочисленных премий дня. "Застенчивый герой" - так они назвали фотографию неуклюжей фигуры, удаляющейся по асфальту с поднятыми рукавами рубашки и обвисшими на бедрах брюками.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Был поздний летний день, когда они вывезли Айзека из Станстеда.

Ему нужно было всего лишь пройти от полуночно-черного полицейского фургона до низкорослых ступенек реактивного самолета "Хоукер-Сиддли". Группа мужчин, некоторые в форме, большинство предпочитающих поношенные гражданские костюмы, были там, чтобы проводить его в путь. Никаких прощаний, только серия коротких рукопожатий между теми, кто остался, и теми, чья работа еще не была закончена. Они разговаривали вокруг Айзека, притворяясь, что игнорируют его, не разговаривая с ним, как бы демонстрируя свое облегчение от того, что груз будет сброшен, бремя передано другим. Больше никакого неповиновения со стороны мальчика, оставленного в маленькой камере в подвале полицейского участка аэропорта, где он сидел и размышлял о том, что его ожидало, коротая часы за тем, чтобы согласовать детали перелета. Снова ребенок, и его нельзя приравнять к дикой враждебности, отраженной в рыбьем глазу. Он споткнулся на нижней ступеньке лестницы, но чьи-то руки удержали его от падения назад, а лица вокруг него были суровыми и замкнутыми, как будто не желая показывать свои эмоции или обнажать перед ним свои мысли.

Всего на борту было пять пассажиров. Сотрудник российского посольства, который первым поднялся на борт; они сверили его имя после того, как он назвал его по списку советских дипломатов, имеющемуся в распоряжении Министерства иностранных дел, и обнаружили, что он описан как шофер. Вслед за ним вышел капрал полиции Королевских военно-воздушных сил в форме, безупречный в своей накрахмаленной и отглаженной боевой форме, на нем была фуражка с красной лентой вокруг нее и пояс с ремнем, на котором висела белая кобура с кобурой для автоматического пистолета Браунинг. Следующий Айзек, с трудом поднимающийся, волоча за собой правую руку, которая была прикована наручниками к запястью второго полицейского службы. Двое сотрудников Министерства иностранных дел, оба из службы безопасности, хотя ни один из них не признался бы в этом, поспешили внутрь самолета до того, как закрылась дверь и заработали два задних двигателя.

Это был последний раз, когда Чарли Вебстер видел Айзека, вид сзади темноволосого мальчика с бледным лицом, случайно освещенный вращающимся синим фонарем полицейского фургона. Чарли сидел, ссутулившись, в кресле в диспетчерской, с которой он наблюдал за отлетом. Некоторым он показался грубым в своем отказе от многочисленных поздравлений, которыми его осыпали, когда его приветствовали политики и их помощники по политическим вопросам, старшие полицейские, армейские офицеры и гражданские служащие.

Но Клитеро оказался среди обиженных, и Чарли услышал слова, приглушенные и сдержанные, о "шоке" и "ужасном напряжении", и "было необходимо обмануть его, фактически помогло ему", и "чего можно было ожидать в данных обстоятельствах", и "истощении", и "все будет в порядке, как только он хорошенько выспится". С того места, где сидел Чарли, он мог видеть такси Hawker-Siddley, которое затем рванулось вперед в сгущающихся сумерках для взлета, мигающие красные огни отмечали его продвижение по взлетно-посадочной полосе. Он наблюдал за ним на протяжении всего старта, оставался с ним, пока не осталась только движущаяся звезда света, которая исчезла вместе с ревом работающих двигателей.

Он потянулся к телефону и набрал свой домашний номер. Сказал своей жене, что будет дома, но поздно, был раздражен, когда она спросила его, где он был и где пропадал, и разве он не знал, что она волновалась, не ответил и услышал, как она сказала, что ключ будет под ковриком у входной двери, если он забыл взять свой вчера утром, и на кухонном столе будет немного еды, и, пожалуйста, вести себя тихо, когда он войдет, потому что у детей завтра экзамены в школе.

Он долго оставался в диспетчерской, намного позже того, как остальные собрали свои бумаги и шумно и ликующе попрощались, после того, как уборщики закончили с жесткими щетками для ковра и жалобами на затушенные сигареты и большие пластиковые пакеты для скопившегося мусора; они работали вокруг него, подавленные в своем обычном изобилии, болтовне и сплетнях сгорбленной фигурой, которая закрыла глаза руками и которая не двигалась, которая даже не кивнула им в знак признания.

Попытался выкинуть это из головы, мысль о маленьком реактивном самолете, приземлившемся в Темплхофе, Западный Берлин.

Ожидающий автомобиль и несколько любезностей, которыми можно было бы обменяться. Запиханный на заднее сиденье одного из участников конвоя, который не должен был находиться ни спереди, ни сзади, но был бы защищен от любого вмешательства - не то чтобы в этом городе были мужчины и женщины, которые могли бы даже начать организовывать попытку спасения. Действуй по правилам, не так ли? Потому что это был самый простой и испытанный способ, и это означало пять машин для максимальной безопасности. По неопределенным каналам, которые существовали для связи, будет отправлено сообщение о том, что заключенный находится в пути, и будет указано время прибытия. Полчаса, не больше, с такой скоростью, с какой будут ехать машины, и колонна будет на контрольно-пропускном пункте. Будут подняты барьеры, и две группы встретятся в центре пустынной, освещенной прожекторами дороги. Короткие рукопожатия и посылка передана. Не будет твоим контрольно-пропускным пунктом, Чарли, слишком людным; один из удаленных, на случай, если кто-нибудь станет свидетелем обмена, спросит почему, и там не будет ни одного мудака, способного ответить. Интересно, будет ли он бороться, мальчик Айзек, будет ли он умолять? Я так не думал, это было бы не в его стиле. Он бы думал о тебе, Чарли, само собой разумеется. Размышляя, когда он шагнул вперед и сменил похитителей, размышляя, почему Чарли не выстрелил, размышляя об этом, когда новые руки держали его. Они развернулись бы на каблуках, и появился бы новый парк автомобилей и новый аэропорт, отделенный от первого ущельем идеологии, стеной, минами и проволокой. Должен был знать, не так ли, Чарли, должен был видеть сквозь то дерьмо, которым они тебя окружили? Сошло бы, если бы ты не был таким чертовски глупым. А если бы ты знал, было бы все по-другому? Был бы мальчик обязан?

Ты не можешь стереть это, не так ли, Чарли?

Авиадиспетчеры были менее восприимчивы к его чувствам, чем уборщицы. Пришлось перестроиться, аэропорт снова открылся, понадобилось кресло, все праздничные рейсы выстроились в очередь, Фаро, Малага, Неаполь, Валлетта, Крит. И это выходило за рамки правил для неуполномоченного лица оставаться в диспетчерской вышке. Не следует заставлять отдыхающих больше ждать, сэр, и без того доставлять им достаточно неудобств. Достаточно вежливо по этому поводу, но они хотели, чтобы он убрался, и не оставили у него сомнений относительно своих приоритетов. Никто не знал, кто он такой, начиналась другая смена, и некоторые, увидев его в дверях, решили, что он был пьян.

Внизу демонтировался полицейский контрольный пост. Чарли просунул голову в дверь, останавливая разговор, с любопытством склонив головы набок, и спросил, есть ли какой-нибудь транспорт, идущий в Лондон.

"Я был здесь с людьми из Министерства иностранных дел", - сказал он.

Минут через пятнадцать будет машина, Специальное отделение, он мог бы поехать с ними. Он должен подождать в столовой, и они приведут его, когда будут готовы уходить. Так он коротал время с чашкой остывающего кофе перед ним, пока не пришел вызов.

Первый час они ехали быстро и без разговоров по Олл, через Бишопс-Стортфорд, с грохотом мчась по пустынной дороге. Долгое молчание нарушил водитель.

"Ты видел маленького засранца?" - спросил он непринужденно, желая начать диалог.

"Да", - сказал Чарли.

"Он не очень-то выглядел, не так ли? Как будто мы могли съесть его на завтрак'

Обычно так и есть, - сказал Чарли. Встречные фары осветили лица водителя и его спутницы рядом с ним, расслабленные, довольные собой.

"Я видел его в камере", - сказал водитель. "Кроткие, как они появляются. Думаю, я бы на его месте сорвался с катушек, возвращаясь домой, чтобы встретиться лицом к лицу с музыкой и все такое. Ему окажут старый добрый прием, когда он попадет к ним в руки.'

"Да", - сказал Чарли.

"Не хотел бы я оказаться у него в штанах. Я бы обосрался, если бы.*

Слишком верно, - отозвался передний пассажир.

Я не знаю, почему мы не прикончили его в самолете. Было бы проще всего. Его приятель купился на это, девушка мертва, он мог бы закончить все это кровавое дело прямо там. Избавьте старые королевские ВВС от множества неприятностей. Ты видел, во что он вошел? Только чертов представительский самолет, как у старины Онассиса, настоящий выход на красную дорожку. Нет, они должны были застрелить его на борту.'

"Вы не можете просто так это сделать", - сказал передний пассажир. "Все не так просто, как кажется. Мы должны показать, что готовы противостоять этому бизнесу. И лучший способ покончить с этим - снова упаковать негодяев по домам, пусть они там разбираются. Мы ничего не должны маленькой крысе, абсолютно ничего. Этот бизнес стоит целое состояние. Стоил жизни итальянцу, и он, черт возьми, имел отношение к тому, о чем кричит эта толпа. Итальянский, верно? Так как же он просовывает свой клюв в государство евреев в России? Не так ли, не так ли? Все, что он сделал, это купил билет на самолет. Ты должен сидеть на этих людях. Садись на них жестко, вот как ты заканчиваешь, чтобы русские устроили ему взбучку? Что ж, это его проблема, а не всего остального мира. Следовало подумать об этом в первую очередь.'

"Ты жесткий человек", - сказал водитель, и они оба рассмеялись. "Что ты тогда подумал о том, чтобы отправить его обратно, сквайр?"

"Я не знаю", - сказал Чарли. "Я просто не знаю".

"Держите себя в руках, люди из Министерства иностранных дел, не так ли?"

"Я не это имел в виду. Я не избегаю тебя. Я просто не знаю.'

"Так ему и надо", - сказал передний пассажир. "Если ему это не нравится, ему следовало остаться дома.

Надо было посмотреть его телик.'

"Вы правы", - сказал водитель. "Конечно, ты прав. Но приятнее от этого не становится. Не отправлять его обратно туда. Другое дело, если бы он был янки или кем-то в этом роде, но куда он направляется, тогда это другое, это что-то другое.'

Машина помчалась дальше, увозя Чарли обратно к тому, что он знал. Его дом. Его семья. Его офис и его работа. Возвращаясь ко всему, что было знакомо, где его отношение не было бы ущемлено мальчиком вдвое моложе его. Возвращаюсь ко всему, что было безопасным. Ему было интересно, что бы сказал Паркер Смит.

Возможно, это был бы шерри за счет заведения, и пощечина в ответ, и слух о том, что он сделал название секции силой добра, и разве мы не знали всегда, что у тебя все еще есть яйца в нужном месте, и были чертовски уверены, что тебя снова не ущипнут "оперативники" после всего этого.

- Я не спрашивал тебя, сквайр, но где ты его видел - в камере? - водитель, которому наскучила тишина, решил возобновить разговор.

"Я видел его в самолете", - сказал Чарли.

"Я думал, это парни из SAS его сняли".

"Я был на поле до них", - Чарли говорил деревянным голосом, без гордости, не претендуя на победу.

"Значит, ты был тем парнем из FO?" Передний пассажир нетерпеливо повернулся на своем сиденье, взволнованный, чтобы что-то сказать парням в пабе за Ярдом, если они доберутся до Лондона до закрытия.

"Это вы вытащили заложника, затем поднялись на борт и все уладили?"

"Я был на борту, когда все закончилось".

"Господи, это, должно быть, было что-то, совершенно что-то, когда он взорвался и все такое, когда вокруг летали все тяжелые предметы. Он сам застрелил девушку, не так ли?'

"Да", - сказал Чарли. Он посмотрел на часы, по крайней мере, еще час. Почувствовал, как затягивается петля.

"А израильтянин, он был убит тогда, не так ли? Когда еврей выстрелил в девушку?'

Где бы он был сейчас? Высоко над северогерманскими равнинами, или, возможно, начинаете слышать шум двигателей, опускание шасси, ощущать порывистую турбулентность при включении воздушных тормозов. Интересно, с ним ли они разговаривают, или он просто чертов груз.

"Заткнись, Билл", - сказал водитель, и, как запоздалая мысль, проигнорировал присутствие Чарли. "Собери это в кучу. У бедняги и так было достаточно забот на сегодня, чтобы не проходить через все это снова с нами.'

Остаток пути они разговаривали между собой. Только однажды они проникли в личный мир Чарли, когда спросили его, где он хотел бы, чтобы его высадили. Он сказал им, что станция Ватерлоо подойдет очень хорошо, и на этом они его оставили. Они остались в машине, пока он шел через вестибюль, нащупывая в кармане корешок обратного билета, который он купил предыдущим утром. Когда он миновал барьер и исчез за дверью первого вагона поезда в Уокинг, они продолжили свой путь.

"Забавных парней можно встретить в "призраках", - сказал передний пассажир, когда они пересекали Вестминстерский мост. "Ты молодец. Если мы сможем найти место, где припарковать мотор, мы сможем быстро его спустить.'

Доклад посла в Лондоне лежал на столе израильского премьер-министра. Это был клинический и хорошо представленный документ, лишенный эмоций и пытающийся просто изложить обстоятельства, при которых закончился угон рейса 927 Аэрофлота. Там было краткое описание смерти подполковника, насколько были известны факты. Ари Бениц и столько информации, сколько смог собрать дипломат о британском мышлении, которое побудило их переправить единственного выжившего члена террористической группы обратно в Россию. Премьер-министра скорее позабавило , чем удивило, что его представитель выбрал слово "террорист". Он мог бы подумать, что было время, менее трех десятилетий назад, когда это слово обладало респектабельностью, от которой теперь давно отказались. Во времена Хаганы и Пальмаха, в дни еврейской борьбы против британцев, тогда на ярлыке не было клейма позора.

Но что было в слове? Террорист, борец за свободу или городской партизан - это были всего лишь ярлыки, выражавшие недовольство международного сообщества или одобрение людей, которые вели скрытые войны, которые принадлежали к одиноким и непризнанным армиям, которые избегали безопасности больших батальонов. Но это была опасная мысль, невозможная за пределами уединения его офиса. Он не мог позволить себе высказать такое мнение за прочной деревянной дверью, потому что это означало бы признание палестинцев, которые в своих ничтожных группах также пытались свергнуть признанную власть.

Его последней обязанностью в тот вечер было позвонить своему министру информации. Не должно быть никакой реакции правительства, ни приписываемой, ни не приписываемой кем-либо из представителей Министерства по поводу событий того дня в Станстеде. Это должно было рассматриваться как дело между Великобританией и Советским Союзом, такой должна была быть выбранная линия, и к любым другим предложениям следует относиться с уклончивыми ответами.

Это был трудный и изматывающий день для всех них, подумал он, и его планы, которые казались в лучшем случае трудными, а в худшем - неосуществимыми, закончились безуспешно. И для них потерян был мужчина, без которого они с трудом могли позволить себе жить. Трудно снова найти другого такого, как молодой Бениц. Его секретари давно ушли, и он выключил свет в своей комнате и в приемной, прежде чем выйти туда, где в коридоре бездельничали телохранители.

Выигрываешь немного, теряешь много - вот чему он научился с тех пор, как переехал в офис в конце северного коридора на третьем этаже.

На утренней встрече министру иностранных дел рассказали о событиях, произошедших ночью.

Он был проинформирован об обмене Айзека на наименее используемом и наименее наблюдаемом контрольно-пропускном пункте между Западным и Восточным Берлином. Зашифрованные сообщения с телетайпа от сотрудников Министерства иностранных дел о том, что сделка осуществляется без каких-либо невидимых трудностей и в строгом соответствии с взаимно согласованным планированием. Ему сообщили, что российский посол направил поздравительное послание британскому правительству, поблагодарив его от имени Верховного Совета за твердую позицию, которая была занята в поддержании верховенства закона. В тексте не было ничего, что могло бы заставить его предположить, что заключенному грозит какое-либо наказание, кроме смертной казни. Это его не расстроило: он достаточно хорошо знал привычки Советов, чтобы поверить, что судьба мальчика будет решена и казнена быстро и без применения барабанного боя. Он прочитал две утренние газеты за день в своей машине по дороге в Уайтхолл и спросил своего личного секретаря, была ли враждебная реакция на заявление Министерства иностранных дел в тех, которые он еще не видел.

"Не совсем, сэр. Небольшая оговорка по поводу скорости происходящего. Но ничего откровенно враждебного на страницах лидеров. У всех у них была очень хорошая фотография, сделанная итальянским агентством ANSA, на которой жена Франкони, итальянца, который был убит, в слезах, а ее дети окружили ее. Флит-стрит сложно вызвать в воображении большой скандал, когда у них есть такой sriap, который можно использовать рядом. Мне кажется, все прошло довольно хорошо.'

"Я думаю, что мы иногда слишком заботимся о реакции общественности", - сказал министр иностранных дел. "Время от времени они хотят хорошего, твердого решения, и это то, что мы им дали".

"Я сомневаюсь, что израильтяне настолько довольны".

"Не наша забота, молодой человек. Мы забрались в эти высокие края не для того, чтобы угождать жителям Иерусалима и Тель-Авива. Они кричали достаточно долго и достаточно громко о необходимости преподать этим людям урок - и совершенно справедливо - они жаловались на мягкость и отсутствие решимости на Западе по отношению к хай-джекингу. Что ж, мы показали им, на что мы способны...'

"Но это не так просто, не так ли, сэр?"

"Конечно, это не так. Процитируй меня, и я тебя уволю, чертовски верно сделаю. Конечно, это не так просто. Единственное, что меня поражает, это то, что больше людей так не говорили.'

Что также удивило его, так это степень того, что теперь, когда все было завершено, ему нравилось справляться с кризисом. Правда, это не было серьезным, но кризисы и даже небольшие проблемы приветствовались, когда ты занимал высокий пост. Он будет скучать по брифингам, по спешке в коридорах и по послам, нетерпеливо стучащим каблуками за дверью. Если опросы общественного мнения были верны в оценке популярности его партии, то его пребывание в Министерстве иностранных дел было крайне ограниченным.

Он запомнит эти последние два дня. С любовью.

Вот уже целый час птица была неподвижна, как статуя, сидя на корне темного дуба, который изгибался у берега реки над прозрачной, быстро текущей водой.

Такое маленькое тело, с непропорциональной головой и опущенным коричневым клювом, который с мягкой агрессией выделялся из блестящей массы сине-зеленого оперения на голове и спине, которое, в свою очередь, смягчалось до красновато-коричневого цвета груди. Терпеливый и не принимающий ограничений по времени, которое он должен потратить, прежде чем какая-нибудь неосторожная гольян или колюшка, которых держат в иллюзии безопасности, могут заблудиться под наблюдающими глазами.

Когда он нырнул, это было молниеносное, внезапное движение, которое было слишком быстрым, чтобы старик мог за ним уследить, оставив ему только голый корень и морщинистые круги на воде, которые вскоре потерялись бы в постоянном водовороте. Исчез на секунду, возможно, две, пока маленькие легкие, должно быть, не были готовы взорваться, а затем наступил высший момент триумфа, когда он всплыл на поверхность, казалось, на мгновение всплыв, прежде чем сердито оттолкнуться от хрупких брызг и выгнуться дугой к дыре, которую старик нашел много месяцев назад. Это было причиной, по которой он пришел в это место. К цветам птицы примешивалась крошечная, трепещущая серебристая рыбка, обезумевшая в предсмертных судорогах; и они исчезли, хищник и жертва, исчезнув из виду под кромкой берега, который был ее домом и где, как он знал, его будут ждать птенцы. Большую часть дней он приходил на это место, заползая на четвереньках в чащу, которая скрывала его от взгляда зимородка; только сильный дождь заставлял его прятаться в своей хижине, или голод и охотничья экспедиция далеко в лес удерживали его, не позволяя ему присоединиться к удовольствию птицы, когда она кормила своих малышей. Он не увидит ее в течение нескольких минут, так как она будет разделывать еду, прежде чем отправить ее в голодные глотки. Возможно, самец посетил бы

- это было бы хорошей причиной для дальнейшего ожидания - более тяжелая, крупная птица, ее окраска более насыщенная и с глубокими акцентами, которая при его приближении низко пронеслась бы над ручьем и издала бы один пронзительный крик, который был знаком его приближения. Тот же звук, которому он научил молодого человека, Дэвида, который был глубоким, серьезным и страстным в своих убеждениях во что-то, чего Тимофей не понимал, и которому оружие было нужно для его самореализации.

Прошло пять дней с тех пор, как Дэвид приехал. Каждый день Тимофей вспоминал его и чувствовал приступ одиночества, когда думал об их прощании.

Его слух был чуток к звуку приближающихся шагов, и когда он впервые услышал хруст веток и опавших листьев под сапогами полицейского, он надеялся, что это возвестило о возвращении Дэвида. Он ждал звонка - тихий, скрытый, встревоженный. Он хорошо обучил мальчика, пока его имитация зимородка не стала совершенной, Но лай собак, обезумевших от возбуждения, запах, донесшийся из хижины, навели его на мысль об опасности. Тимофей был стар, и хотя его чувства все еще были обострены, ловкость движений давно утрачена. Ему потребовалась целая вечность, чтобы подняться на ноги, больше времени, чтобы распознать источник и направление угрозы, больше времени, чтобы определить, в какую сторону ему следует бежать. Теперь послышались голоса, оживленные погоней, и все ближе тявканье гончих.

Его руки все еще шарили по дальнему берегу ручья, когда они добрались до места, где он был спрятан. Две собаки, крупные, упитанные, приученные к нападению и рвущиеся с поводков. Четверо мужчин, двое из них кинологи, остальные вооружены ручными пулеметами. Все одеты в коричневую форму киевской милиции. По глупости, поскольку шансов на спасение больше не существовало, Тимофей попытался подтянуться по скользкому и осыпающемуся берегу, что было инстинктивно для такого старого беглеца. Борясь вверх, он упал, снова поднялся, а затем затих. Уничтожен мальчиком, который пришел, сведен на нет , когда он завоевал дружбу Тимофея, когда он забрал оружие. Старику все стало ясно, когда мох и земля заполнили его неухоженные ногти, а движения стали более вялыми, более усталыми.

Он не знал об Айзеке. Он никак не мог вызвать в своем воображении маленькую сгорбленную фигурку в углу камеры со свежими и живыми синяками вокруг лица, которая донесла на Тимофея.

Информация, которую он выменял, позволила бы Айзеку получить еще несколько часов, прежде чем его заберут из камеры в последний раз. Еще несколько часов: такова была ценность жизни старика.

Они выпустили в него четыре пули. Трое, чтобы пристегнуть его в воде, четвертый, чтобы убедиться, что работа завершена.

Глубоко в своей норе на берегу реки зимородок и ее семья ждали, когда стихнут крики.

Она оставалась там полдня, прежде чем голод взял верх над ее страхом, и она снова вышла в косом свете позднего вечера и забралась на свой насест, чтобы ждать и наблюдать. Вода под ней была испачкана там, где основное течение не очистило ее, и хотя она оставалась там до сумерек, рыба больше не появлялась.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Сеймур Джеральд сборник 1

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/sejmurdzheralxdsbornik1.shtml

Создан: 19/06/2023, изменен: 19/06/2023, 13246k

Роман: Детектив, Приключения